Оцените этот текст:


---------------------------------------------------------------
     Редактор-составитель Ю.Г.Фельштинский
     Email: Yuri.Felshtinsky@verizon.net
     Date: 29 Sep 2005
---------------------------------------------------------------




     Редактор-составитель Ю.Г.Фельштинский

     Предисловие, примечания, указатели Ю.Г.Фельштинского и Г.И.Чернявского












     Восьмой том "Архива Л.Д.Троцкого" охватывает 1935-1937 гг.
     В жизни  и  деятельности  Троцкого  это  был  весьма динамичный период,
связанный,  в частности, с постоянными его перемещениями в пределах Франции,
затем - с переездом в Норвегию и, наконец, - в Западное полушарие, в далекую
Мексику. По  существу дела, именно в эти  годы началась  сталинская охота на
Троцкого,  которая вначале привела  к его  изгнанию из  Франции,  а затем из
Норвегии и завершилась убийством в августе 1940 г.
     Хотя  в этот  период  политичекая  и литературная  активность  Троцкого
продолжала оставаться  весьма  высокой,  ее  характер стал  изменяться, а  в
течение последних месяцев 1936  г., когда  Троцкий  находился под  арестом в
Норвегии,  он  фактически был отрезан  от  своих сторонников, и документация
этих месяцев незначительна.
     С одной стороны, Троцкий  окончательно и решительно взял курс на полный
организационный разрыв с официальным коммунистическим движением, на создание
Четвертого    Интернационала   как   четко    оформленного    международного
коммунистического объединения. С другой  стороны, он фактически  все  больше
отходил от организационных усилий в этой области, которые легли на плечи его
последователей,    учеников,    истолкователей   его    воли,    естественно
транслировавших "троцкистские"  установки в своей собственной интерпретации,
вступавших в острые конфликты друг с  другом по  вопросам, которые им  самим
казались принципиальными, но зачастую по существу дела были лишь проявлением
борьбы за личное влияние, первенство и превосходство.
     В отличие от предыдущих лет, когда Троцкий мог  распределять свое время
более или менее равномерно между работой над историко-политическими книгами,
мемуарами и другими объемистыми произведениями,  с одной стороны, и  текущей
организационно-политической  перепиской  и публицистичекими выступлениями, с
другой  стороны, теперь переписка отошла  на  задний план.  Что  же касается
документации 1937  г.,  то она в  основном была сосредоточена на  самозащите
Троцкого в связи с фальшивыми обвинениями по его адресу, которые выдвигались
на московских судебных фарсах в августе 1936 и январе 1937 гг.,  в советской
прессе и в заявлениях прихвостней Москвы из различных политических лагерей -
как  левых, так и  правых -  в  западноевропейских  странах. Разумеется, эта
самозащита   строилась  на  сравнительно  широком   историко-социологическом
базисе,  свидетельствовавшем  о  дальнейшей  эволюции взглядов  Троцкого  на
советскую действительность.
     Продолжая отстаивать  взгляд,  что в  СССР  сохраняются  основы  власти
рабочего  класса и что все еще существует  социалистическая перспектива, ибо
государственная собственность на средства производства  не отменена, Троцкий
фактически своими оценками конкретной ситуации в СССР далеко отошел от этого
общего положения.
     Основное его внимание  в анализе  внутренней ситуации в СССР привлекали
теперь  не социально-экономические, а  сугубо политические явления, события,
факты. Он приходил к выводу о полном изменении характера власти. "Бюрократии
удалось  фактически  ликвидировать  большевистскую  партию,  как  и  советы,
сохранившиеся лишь по имени, - писал он в начале 1935 г. - Власть перешла от
масс, от советов,  от  партии  к  централизованной бюрократии,  от  нее  - к
замкнутой   верхушке,   и,  наконец,  -  к  одному   лицу,  как   воплощению
бесконтрольной бюрократии".
     Лишь   формально  оговариваясь,  да  и  то   далеко  не   всегда,   что
капиталистическая  контрреволюция  в  СССР  все  еще  не  победила,  Троцкий
подчеркивал глубокое  перерождение партии и  государства за  последние 10-12
лет, то есть с  того времени,  когда умер Ленин, а  сам он  был отстранен от
властных позиций.
     Вновь  и  вновь Троцкий  пытался  провести  решающий  водораздел  между
характером  власти  в первые пять-шесть  лет после  Октябрьской переворота и
современной ситуацией. При этом он  полностью игнорировал сходные или  общие
черты  обоих  периодов  и  всячески  раздувал  или  даже  измышлял  отличия.
Советским  Союзом  правит теперь  привилегированная каста,  подчеркивал  он,
полагая,   что  было   бы  весьма   поучительно   подсчитать,  какую   часть
национального дохода поглощает  этот слой. "Но эта  статистика принадлежит к
числу величайших государственых тайн".
     Троцкий  все   более  утверждался  в  выводе,   что  в   СССР  возникла
тоталитарная  система   власти.  Использовав   термин,  впервые  примененный
публицистами  к  положению  в  Италии  после  установления  там  в  1922  г.
фашистского   режима   Муссолини,   лидер  оппозиционного  коммунистического
движения  воспринимал   и  пропагандировал  эту  дефиницию  не  как  научную
категорию, а как хлесткое выражение и, главное, понимал ее крайне  зауженно.
Он    не    видел,    что    тоталитаризм    представляет    собой    единую
социально-экономическую, политическую и  культурно-идеологическую систему, в
которой все ее составные  элементы и  функции  неотделимы друг от друга, что
только  в неразрывной связи  друг  с другом  они обеспечивают  относительную
эффективность и стойкость режима.
     Троцкий понимал тоталитаризм в СССР применительно к сталинскому террору
1936-1937  гг.  лишь  как  "отсутствие  малейшей  свободы  критики,  военное
подчинение подсудимых, следователей, прокуроров, судей одному и тому же лицу
и   полную  монолитность  прессы,  которая  своим  монотонным  волчьим  воем
устрашает и деморализует обвиняемых и все общественное мнение". Как видим, в
таком  подходе доминировала  красноречивая публицистика,  а  не  объективный
анализ.
     На  Троцкого все большее впечатление производило сходство между режимом
Сталина  в СССР и  национал-социалистическим  режимом  Гитлера  в  Германии.
Пытаясь,  правда, отбиться от критиков  указанием на отличия социальной базы
обоих режимов  (в  это он был  прав, ибо сохранение  частной собственности в
Германии при власти нацистов  предопределило ее "правототалитарный вариант",
обусловивший, в свою очередь, целый ряд конкретных особенностей1), Троцкий в
то же время показал многие общие черты власти Сталина и Гитлера.
     Особое внимание  он обращал на "религию вождя", которая, как  он писал,
"так  унизительно сближает  нынешний  советский  режим  с режимом  Гитлера".
Разумеется,  при этом ни словом  не говорилось о "вождизме" как  общей черте
коммунистической власти, о том, что эта самая "религия вождя" зародилась еще
в годы гражданской войны и адресовалась  не только Ленину, но  и ему самому,
хотя, конечно, без  тех зловеще-карикатурных  черт,  которые она  постепенно
приобрела в сталинское время.
     Несколько позже, в связи с  московскими шоу-процессами  1936-1937  гг.,
была подмечена  еще одна весьма важная общая черта сталинизма  и гитлеризма,
которая   определялась   как   "психотехника   фашизма"   -   непрерывность,
монолитность и массивность лжи. В этом Троцкий верно уловил одну из базисных
черт   пропаганды  тоталитарных  режимов,  которая   позже  применительно  к
Германии, но в то же время с  явной экстраполяцией на СССР, была рассмотрена
А.А.Галкиным2.
     Л.Д.Троцкий был  одним из тех,  кто, разумеется, со  своих субъективных
позиций,  в  качестве защитника своей чести  и достоинства, своего пршлого и
настоящего, но полностью опираясь на факты и документы, начал разностороннее
разоблачение "кухни"  сталинского террора, который  в 1936-1937 гг. приобрел
глобальные черты.
     Находясь под  арестом в Норвегии  во  второй  половине  1936  г., лидер
оппозиционного    коммунистического    движения    не    имел    возможности
непосредственно  откликнуться  на  первый  крупный  судебный  фарс  в Москве
периода  "большого  террора" -  процесс  над Зиновьевым, Каменевым и другими
видными  коммунистическими  деятелями в августе 1936  г. (составители смогли
включить  в данный том  документы 1936 г., завершающиеся июнем этого  года).
Но, прибыв в Мексику, Троцкий все свои усилия с января 1937 г.  сосредоточил
на подготовке статей,  заявлений, интервью, вскрывавших  существенные  черты
сталинского террора.
     Советский суд определялся им как "инквизиционный", и в этом Троцкий был
прав лишь частично, ибо никогда Святая Инквизиция не достигала таких "высот"
в  сознательной  лжи, фабрикации  вымыслов,  нахождении  способов превратить
обвиняемых в соучастников террора, как советский суд - "самый гуманный суд в
мире",  по ироническому определению одного из послевоенных киногероев (фильм
"Берегись автомобиля").
     Троцкий, однако,  смог выявить  целый  ряд  характерных  черт  судебных
фарсов.  Он с полным  основанием  писал, что на  скамью подсудимых  попадают
очень немногие -  лишь те деморализованные  жертвы, которые пытаются  спасти
свои   жизни  ценой  моральной  гибели.  А  все  те  арестованные,   которые
отказывается  каяться   под  диктовку  палачей,  расстреливаются  во   время
следствия.  Не  менее четко определялся  и характер  "открытых" политических
процессов. Они,  писал Троцкий, не имеют  ничего общего с судом:  "это чисто
театральные  инсценировки  с  заранее  распределенными  ролями и  абсолютным
`фюрером' в качестве режиссера".  Эта  оценка полностью подтверждалась уже в
то время зарубежными наблюдателями, имевшими возможность посещать московские
процессы,   и  была  разносторонне  обоснована  зарубежными   и  российскими
аналитиками через много лет3.
     Будучи  твердо  убежденым  в  своей  правоте  и  стремясь  внушить  это
убеждение  мировому общественному  мнению,  Троцкий  настаивал  на  создании
авторитетной  международной  следственной   комиссии,   которая  изучила  бы
выдвигавшиеся  по его адресу (а, стало быть, и по адресу всех  подсудимых на
московских судебных процессах) обвинения. В случае признания этой  комиссией
хотя бы  косвенной его вины, хотя  бы в  небольшой части того,  что было ему
инкриминировано, он  изъявлял готовность добровольно отдаться в руки палачей
из советских спецслужб.
     В связи с этим он обращал внимание, что требует не доверия, а проверки.
"Слепого  доверия  требуют тоталитарные режимы с  непогрешимым  `вождем'  во
главе: все  равно, идет  ли дело  о фашисте Гитлере  или о бывшем большевике
Сталине".
     С  акцентом   на   московские  шоу-процессы   не   только   расширялось
сопоставление сталинского  режима с  национал-социалистическими порядками  в
Германии, но  и  углублялась типология  тоталитаризма в  целом. Каким  путем
Сталин достигает  своих целей? - ставил  вопрос Троцкий и давал  ответ: "При
помощи   тоталитарного   режима,   монолитной  прессы,  монолитной   партии,
герметически  закрытых  ящиков  для подсудимых,  монолитности  следователей,
судей и адвокатов и постоянной возможности расстреливать без огласки любого,
кто попытается отстоять правду и свою честь".
     Комиссия,  образования  которой  требовал  Троцкий,  была  создана  под
председательством  известного  американского  ученого, философа и психолога,
профессора  Колубийского  университета  (Нью-Йорк)  Джона  Дьюи. Она провела
несколько выездных заседаний  в Койоакане, в  доме, где проживал Троцкий,  и
после  тщательного  и  всестороннего рассмотрения  обвинений,  предъявленных
Троцкому  и  его  сыну  Л.Л.Седову,  пришла  к  единодушному  заключению: не
виновны. Опубликованные тогда же и  переизданные через  много  лет протоколы
заседаний  комиссии  Дьюи  являются  важным  источником  изучения  "большого
террора" в СССР  и  многих других проблем, но, к сожалению,  все  еще  слабо
используются исследователями4.
     Поразительно,  но в  условиях неуклонного  укрепления становившейся все
более  неограниченной кровавой диктатуры Сталина в  СССР Троцкий  не  только
сохранял  политический оптимизм, но даже резко усилил позитивные прогнозы  в
отношении  перспектив  развития  СССР.   По-видимому,  они  не  были  вполне
искренними, ибо в наличии был огромный комплекс фактов, свидетельствовавших,
что  в  реально обозримых условиях ни  о каком  изменении режима говорить не
приходится,  по крайней мере при жизни Сталина, который только приближался к
своему  60-летию и  не только сохранял  отведенные ему не очень внушительные
физические силы, но и свойственную ему весьма мощную дьявольскую хитрость.
     Троцкий  же  неодкратно  повторял, что  Сталину не  удалось, мол, убить
оппозицию,  раздавить  критическую  мысль,  что он  грубо  просчитался,  что
последствия этого просчета будут фатальными для его диктатуры.
     Московские  процессы  без каких-либо к  тому оснований оценивались  как
"агония сталинизма". "Политический режим, который вынужден прибегать к таким
методам, обречен. В зависимости от внешних и внутренних обстоятельств агония
может длиться дольше или  меньше.  Но никакая сила  в  мире  уже  не  спасет
Сталина и его систему. Советский режим либо  освободится от бюрократического
спрута,  либо  будет  увлечен  им  в  бездну".  Разумеется,  можно  было  бы
возразить, учитывая оговорку по поводу "внешних и внутренних обстоятельств",
что  Троцкий  применял   термин   "агония"  фигурально,  имея  в  виду  лишь
неопределенную  историческую  перспективу.  Но весь  комплекс его  статей  и
заявлений 1937 года, включеных в этот том, свидетельствует, что он навязывал
своим  сторонникам представление о  неизбежности  краха сталинизма  в  самом
близком времени.  Об этом  он, например, заявил на весь мир в своем интервью
корреспонденту газеты "Чикаго Дейли Ньюз" О'Брайену 3 марта 1937 г.
     Собственньо говоря,  в условиях, когда международное  влияние  СССР  и,
следовательно,   личное   влияние  Сталина   в  международном  истеблишменте
усиливались, когда советский диктатор согласился, наконец, на сотрудничество
компартий  с другими политическими  силами в рамках народного фронта,  когда
появились на свет союзные договоры СССР с Францией и Чехословакией (1935), а
политические  силы, шедшие за  Троцким, продолжали оставаться незначительной
горсткой, иная  трактовка  событий  была бы  самоубийственной  для  движения
сторонников Троцкого.
     Он вновь и вновь выражал  уверенность, что "немногие десятки тысяч" его
сторонников, которые существовали в то время (их он преувеличивал по крайней
мере  на  порядок), вскоре  превратятся в  могучую  армию.  Однажды  статью,
посвященную  "Манифесту   Коммунистичекой  партии"  К.Маркса  и  Ф.Энгельса,
написанную осенью 1937  г. ("Манифест" появился на свет  в феврале 1848 г.),
Троцкий даже завершил совершенно нелепой, анекдотической фразой о том, что к
сотой  годовщине  этого  труда  (то  есть  через  четыре  месяца)  Четвертый
Интернационал  (который, добавим,  организационно  в  это  время  еще  и  не
существовал)  "станет  решающей   революционной  силой  на  нашей  планете"!
Впрочем,  почувствовав,  скорее  всего,   всю  нелепость,  одиозность  этого
высказывания,   он  через  два  месяца  в  ответах  на  вопросы   парижского
еженедельника заменил  пресловутые четыре месяца на "ближайшее десятилетие",
в  течение   которого   Четвертый  Интернационал   станет,   мол,  "решающей
исторической силой".
     Часть документации, включенной в данный том, посвящена анализу ситуации
в  международном  масштабе  и в отдельных  странах,  взаимоотношениям  групп
последователей   Троцкого   с   другими    социалистическими   политическими
организациями.
     Его  внимание,  в  отличие  от  предыдущих  лет,  почти  не  привлекала
Германия,  ибо  автор,   очевидно,  понимал  факт  стабилизации   нацистской
диктатуры, нереальность ее свержения в  ближайшее время, да  и информация  о
положении в  Германии поступала к нему почти  исключительно  только в  форме
газетных корреспонденций.
     Некоторые  материалы  посвящены  событиям  в  Испании, где в 1936  г. к
власти пришел народный фронт  и вскоре началась гражданская война. Документы
свидетельствуют,   что  Троцкий  поддерживал  в  Испании  связь   только   с
незначительными   группами  своих   сторонников,  которые   не  пользовались
сколько-нибудь  заметным  политическим влиянием,  несмотря  на  традиционное
предрасположение  испанцев  к  левым  силам (единственная  более  или  менее
оформленная группа была в Барселоне).
     Что  же  касается  Рабочей  партии  марксистского  объединения  (ПОУМ),
которую в политических целях сталинисты в  то время именовали "троцкистской"
(эта оценка довольно прочно вошла в историческую литературу то ли в силу той
же  политической   предвзятости,   то  ли,   скорее   всего,  в   результате
недостаточного  знания  авторами  существа дела), то  Троцкий не  только  не
рассматривал  эту  партию в  числе организаций Четвертого Интернационала, но
подвергал  сокрушительной  критике ее  политические установки,  в  частности
сотрудничество с народным фронтом.
     Пристальное  внимание  уделялось в рассматриваемый  период  событиям во
Франции. Причины  этого состояли  не только в том, что  именно в этой стране
впервые  зародилось,   а   затем  приняло   наиболее  жизнеспособные   формы
народнофронтовское   движение   (к  последнему   Троцкий  относился   крайне
отрицательно  как  к  проявлению "оппортунизма"  компартий,  продиктованного
интересами сталинской клики),  но также в широком движении  низов населения,
которое особенно рельефно проявилось в массовых забастовках  в июне 1936  г.
Значение  этих  забастовок и их результатов Троцкий переоценивал. Он писал о
"великой  июньской волне".  Полагая, что  народный  фронт представляет собой
"коалицию пролетариата с  империалистической буржуазией", что программа  его
является  "шарлатанской",  он   в  то  же  время  выступил  инициатором  так
называемого "французского поворота".
     Под этим термином понималось вступление "большевиков-ленинцев", то есть
последователей  Троцкого,  во  французскую  Социалистическую партию  (СФИО),
которое  им оценивалось  как "смелый  организационный шаг".  Представляется,
что, какие бы доводы ни выдвигал  Троцкий в обоснование  этой акции, которая
по существу дела  являлась его собственной инициативой, подчеркивая, что его
сторонники  во  Франции  сохраняют   свои  лозунги,  внутреннее  единство  и
дисциплину,  обеспечивают  себе  таким  способом выдвижение  в самый  "центр
пролетарского  авангарда", "французский  поворот"  был  явным свидетельством
того,  что Троцкий все больше  осознавал крушение  надежд на создание  своей
мощной самостоятельной организации  даже  во  Франции,  где был  европейский
центр его движения.
     Лозунг  Четвертого  Интернационала  все  более   приобретал  ритуальный
характер,  несмотря  или  даже  в результате  тех утопическо-оптимистических
прогнозов Троцкого, о которых мы упоминали выше.
     "Французский поворот",  как  и  многие  другие политические  инициативы
Троцкого, завершился  провалом. Через непродолжительное время его сторонники
были изгнаны из  СФИО  или  сами  покинули  ее  ряды  и  продолжали  влачить
достаточно жалкое существование. В условиях назревания второй мировой войны,
ловкого обращения советского руководства и руководимого им Коммунистического
Интернационала к антифашистским,  антивоенным, общедемократическим  лозунгам
революционное "вспышкопускательство" малых групп  "троцкистов"  ситановилось
все  более чуждым массам  населения  европейских  стран,  США,  да и  других
регионов мира.
     Будучи  весьма  внимательным  аналитиком,  Троцкий  просто  не  мог  не
понимать этих политических сдвигов. В одном из его писем, публикуемом в этот
томе, отмечалось, что "буржуазные круги, даже и `либеральные', ненавидят нас
гораздо  больше,  чем  сталинцев".  Это  было  совершенно   справедливо,  но
относилось не только к буржуазным  кругам.  "Троцкистов"  начинали  если  не
ненавидеть, то, по крайней мере, чуждаться  их, и массы рабочих, в том числе
те их части, которые находились под влиянием СФИО, то есть партии, к которой
они  недавно  весьма ненадолго присоединились,  и других  социалистических и
социал-демократических партий.
     В томе публикуется небольшая группа документов, связанных с перипериями
личной жизни  Л.Д.Троцкого  в  Мексике  в 1937 г. Привлекают внимание письма
жене Н.И.Седовой во второй половине июля этого года, когда на почве ревности
между  супругами произошла  размолвка,  и  Троцкий уехал  из  Койоакана  "на
отдых".  Испытывая чувство раскаяния перед женой (или пытаясь убедить самого
себя, что он раскаивается), которая в полном смысле  слова в  течение многих
лет являлась  жертвой  его  политических  пристрастий  и  амбиций,  сама  не
осознавая  этого, Лев пытался оправдяться, в том числе и с помощью того, что
он сам именовал в письме от 19 июля "гусарским стилем", включая  нецензурную
лексику.
     Троцкий открещивался от своей недогой  пассии - известной  мексиканской
художницы Фриды  Кало - жены его  покровителя в  этой  стране Диего  Риверы.
Впрочем, порой он переходил в наступление на  супругу, пытаясь даже найти ее
вину  в  собственном  "рецидиве"  -  то  есть  возобновлении  тяги к  особам
прекрасного пола молодого возраста.
     Троцкий был  уже  пожилым  человеком.  Он  приближался  к  60-летию.  В
условиях,  когда  он  становился  все  более  очевидной  мишенью  не  только
политических,  но  и  физических актов  насилия  со  стороны  Сталина и  его
агентуры, он все чаще проявлял склонность подвести общие итоги своей  жизни.
Такого  рода  высказывания   несколько  раз  встречаются   в  данном   томе.
По-видимому,  вполне  искренний  фанатизм звучал в его словах: "...Через все
превратности  и потрясения  я пронес,  к  счастью, склонность  и  готовность
спокойно посмеяться над злоключениями своей личной жизни".
     Имея  в виду  кликушество Кагановича, кричавшего на каком-то московском
собрании "Смерть  Троцкому!",  Лев  Давидович писал: "Если московская  клика
думает запугать  меня такими  угрозами  и заставить  меня  замолчать, то она
ошибается.  Не  потому  что  я  недооценивал  силы и средства  ГПУ  (Троцкий
продолжал употреблять термин ГПУ, хотя еще в  1934  г. на его месте появился
НКВД - Ю.Ф. и  Г.Ч.): нет, я очень хорошо понимаю, что убить меня из-за угла
гораздо легче,  чем доказать мою `связь'  с Гитлером.  Но  есть обязанности,
которые неизмеримо выше соображений о личной  безопасности. Это знает каждый
хороший солдат".
     Все это было действительно так.
     Некоторые   фрагменты,   которые   встретит  в   этом   томе  читатель,
свидетельствют, насколько ложны всякого  рода  слухи и сплетни  о богатстве,
роскошном  образе  жизни  Троцкого  и т.  п., которые начали  распространять
сталинисты еще в 30-е годы и продолжают повторять безответственные авторы по
наши дни. В  письме жене (июль  1937 г.) он рассказывал,  что  очень  боится
поломать заимствовавнную  им удочку, Ибо: "Удочка на  форель стоит не дешево
(кажется, около 5 долларов)". Комментарии здесь вряд ли необходимы.

     *
     Как и  в  предыдущие  тома,  в данный том включены  статьи,  заявления,
интервью, письма и некоторые  другие  документы Троцкого.  Публикуются также
отдельные письма Л.Л.Седова.
     Почти все документы заимствованы из  Архива Л.Д.Троцкого  в  Хогтонской
библиотеке  Гарвардского  университета (США). Несколько  документов взяты из
Коллекции Б.И.Николаевского в Архиве Гуверовского Института войны, революции
и мира  (Пало-Алто,  Калифорния, США).  Поисковые  данные  указаны  только в
отношении материалов Гуверовского института.
     На русском языке публикуемые  материалы  ранее не  издавались. Часть из
них  была опубликована на  английском, французском и немецком  языках. Но во
всех этих случаях названные документы в данном издании переданы по  архивным
первоисточникам.
     Том  завершается  примечаниями  и  указателями  имен  и  географических
названий.
     Как  и в  предыдущих  томах, документы  отобраны  для издания  доктором
исторических  наук  Ю.Г.Фельштинским.  Вся археографичкская работа проведена
Ю.Г.Фельштинским  и  доктором  исторических  наук  Г.И.Чернявским.   Ими  же
написаны предисловие, примечания, составлены указатели имен и географических
названий. В подготовке примечаний, связанных  с  событиями в Китае, принимал
участие доктор исторических наук А.В.Панцов.
     Нам  приятно вновь  выразить  сердеченую признательность администрациям
архивных учреждений,  давшим любезное разрешение на публикацию документов из
их фондов.

     1 Подробно  об  этом  идет  речь в  книге  одного из авторов  настоящей
работы:   Чернявский    Г.И.    Тень   Люциферова   крыла:    Большевизм   и
национал-социализм. Сравнительно-исторический анализ. - Харьков: Око, 2003.
     2 Галкин А.А. Германсий фашизм. - М.: Наука ,1989. - С. 342 и др.
     3 См.,  например:  Duranty  W. Th  Kremlin  and the  People.  - London:
Hamilton, 1942. - P. 84; Сonquest R. The Great Terror: A Reassessment. - New
York:  Oxford University  Press,  1990;  Антонов-Овсеенко  А.  Театр  Иосифа
Сталина. - М.: Грегори-Пейдж, 1995 и мн. др.
     4 The  Case of  Leon Trotsky: Report  of Hearings on the  Charges  Made
against Him in the Moscow Trials. - New York, 1969.















     Эта книга  написана  в 1920 году в  вагоне военного  поезда2, в  разгар
гражданской войны. Читатель должен иметь перед глазами  эту обстановку, если
хочет верно понять не только основное содержание книги, но и ее злободневные
намеки, особенно же ее тон.
     Книга направлена полемически против Карла Каутского. Молодому поколению
это имя говорит немногое, хотя  сам  Каутский остается  нашим современником:
недавно он праздновал свою 80-ую годовщину. Каутский  пользовался некогда  в
рядах Второго Интернационала  огромным авторитетом  как теоретик  марксизма.
Война очень быстро обнаружила, что его марксизм был  лишь методом пассивного
истолкования исторического процесса,  но не методом революционного действия.
Пока классовая борьба  протекала в мирных берегах парламентаризма, Каутский,
как  и тысячи других, позволял  себе роскошь революционной  критики и смелых
перспектив:  практически это  ни  к  чему  не  обязывало. Но когда  война  и
послевоенная   эпоха   поставили   проблемы   революции   ребром,   Каутский
окончательно  занял   позицию  по   ту  сторону  баррикады.  Не   порывая  с
фразеологией марксизма, он стал прокурором пролетарской революции, адвокатом
пассивности, пресмыкательства и капитуляций перед империализмом.
     В довоенную  эпоху  Карл Каутский  и  вожди Британской рабочей  партии3
стояли, казалось, на разных  полюсах Второго Интернационала. Наше поколение,
которое было тогда молодым, в борьбе с оппортунизмом Макдональда, Гендерсона
и братии не раз  пользовалось оружием из арсеналов Каутского. Правда, мы и в
те времена шли гораздо дальше, чем того хотел  нерешительный и двусмысленный
учитель.  Роза  Люксембург, ближе  других  знавшая Каутского, уже  до  войны
беспощадно разоблачала маргариновый характер его радикализма. Новейшая эпоха
внесла  в  положение во всяком случае  полную  ясность: политически Каутский
принадлежит к одному лагерю с Гендерсоном;  если первый продолжает прибегать
к цитатам из Маркса, а второй предпочитает псалмы царя Давида4, это различие
индивидуальных привычек нисколько не нарушает их солидарности. Все основное,
что в этой книге сказано против  Каутского, можно, таким образом, почти  без
ограничений перенести на вождей британских трэд-юнионов и Рабочей партии.
     Одна из глав книги посвящена так называемой австрийской школе марксизма
(Отто  Бауэр, Карл Реннер5 и  др.).  По сути дела, эта школа выполняла ту же
функцию,  что и  Каутский:  при помощи стерилизованных  формул марксизма она
прикрывала политику оппортунистической  прострации и трусливо отгораживалась
от  смелых  решений,  которых  неотвратимо требовал  ход  классовой  борьбы.
События принесли беспощадную проверку каутскианству, как и австро-марксизму.
Могущественные  некогда социал-демократические  партии Германии  и  Австрии,
вознесенные против их собственной воли революционным движением 1918 года  на
вершину власти,  добровольно сдавали  по частям свои позиции буржуазии, пока
не  оказались ею беспощадно  раздавлены. История этих двух  партий  является
неоценимой    иллюстрацией    к    вопросу   о   роли    революционного    и
контрреволюционного насилия в истории.
     В  интересах  преемственности я  сохраняю за книгой  то  заглавие,  под
которым вышло  первое английское издание: "В защиту терроризма". Необходимо,
однако,  сразу  оговорить, что  заглавие это, принадлежавшее издателю, а  не
автору,  слишком широко и способно даже подать повод к  недоразумениям. Дело
вовсе не  идет  о  защите  "терроризма"  как  такового.  Меры  принуждения и
устрашения,  вплоть  до  физического  истребления противников,  в неизмеримо
большей степени служили до сих пор и продолжают служить  делу реакции в лице
переживших себя эксплуататорских классов, чем делу исторического прогресса в
лице  пролетариата.  Присяжные  моралисты,  осуждающие  "терроризм"  вообще,
имеют,  в сущности, в виду  революционные действия угнетенных, стремящихся к
освобождению.  Лучший  пример  тому  -  г. Рамзей  Макдональд.  Он неутомимо
осуждал насилие во  имя  вечных заветов  морали  и религии. Но  когда распад
капиталистической системы  и обострение классовой  борьбы  поставили  и  для
Англии в порядок дня революционную борьбу пролетариата за власть, Макдональд
перешел  из лагеря  рабочих  в лагерь  консервативной буржуазии  с  такой же
простотой,  с какой  пассажир  переходит  из  купе  для курящих  в купе  для
некурящих. Сейчас благочестивый противник терроризма поддерживает при помощи
аппарата насилия "мирный" режим безработицы, колониального гнета, вооружений
и подготовки новых войн.
     Настоящая  работа далека, следовательно,  от  мысли защищать  терроризм
вообще.  Она защищает  историческую  правомерность  пролетарской  революции.
Основная мысль  книги: история не выдумала до сих пор другого способа  вести
человечество вперед, как противопоставляя каждый раз консервативному насилию
переживших себя классов революционное насилие прогрессивного класса.
     Неизлечимые фабианцы6 повторят,  конечно, что,  если доводы  этой книги
верны  для  отсталой  России, то  они  совершенно  неприменимы  к  передовым
странам, особенно к старым демократиям, как Великобритания. Эта утешительная
иллюзия могла  бы,  пожалуй, иметь подобие убедительности лет 15 или 10 тому
назад.  Но с того времени волна фашистских или  военно-полицейских  диктатур
затопила бльшую часть европейских государств. На другой день после  высылки
из Советского Союза, 25 февраля 1929 г., я писал - не в первый, впрочем, раз
- по поводу положения в Европе: "Демократические учреждения показали, что не
выдерживают   напора  современных   противоречий,   то   международных,   то
внутренних, чаще - тех  и других  вместе...  По  аналогии с  электротехникой
демократия может быть определена как система выключателей  и предохранителей
против слишком  сильных  токов национальной  или социальной борьбы. Ни  одна
эпоха человеческой  истории  не  была  и  в  отдаленной степени так насыщена
антагонизмами, как  наша. Перегрузка  тока все чаще обнаруживается в  разных
пунктах  европейской  сети.  Под  слишком высоким  напряжением  классовых  и
международных  противоречий выключатели демократии  плавятся или взрываются.
Такова  суть  короткого  замыкания  диктатуры.  Первыми  поддаются, конечно,
наиболее слабые выключатели. Но ведь сила внутренних  и мировых противоречий
не  ослабевает, а растет. Вряд  ли  есть  основания  утешать  себя  тем, что
процесс   захватил   только  периферию  капиталистического   мира.   Подагра
начинается с большого пальца ноги, но начавшись, доходит до сердца"7.
     За истекшие после  написания этих  строк шесть лет "короткие замыкания"
диктатуры произошли в Германии, Австрии и Испании; в этой последней стране -
после   недолгого   революционного   расцвета   демократии.    Все   те   же
демократические  иллюзионисты,   которые  пытались  истолковать  итальянский
фашизм как эпизодическое явление, возникшее в сравнительно отсталой стране в
результате послевоенного психоза, встретили самое немилосердное опровержение
со  стороны  фактов.  Из  больших  европейских  стран  парламентарный  режим
сохраняется ныне еще только  во  Франции и  в Англии.  Но после проделанного
Европой  опыта нужна совершенно исключительная  доза слепоты,  чтобы считать
Францию и Англию огражденными  от  гражданской войны и диктатуры.  6 февраля
1934 г. французский парламентаризм получил первое предостережение.
     Чрезвычайно   поверхностна  мысль,   будто  относительная  устойчивость
британского   политического  режима  определяется  давностью   парламентских
традиций  и   в   возрастании   этой  давности  автоматически  черпает  силу
сопротивления. Нигде не доказано, что старые вещи при прочих равных условиях
прочнее новых. На самом деле британский парламентаризм держится лучше других
в  условиях кризиса  капиталистической  системы  только  потому,  что  былое
господство  над  миром позволило  правящим  классам  Великобритании  скопить
несметные богатства, которые ныне продолжают скрашивать их черные дни. Иначе
сказать: британская парламентская демократия держится  не  мистической силой
традиции,  а  жировыми  отложениями,  оставшимися  в   наследство  от  эпохи
преуспеяния.
     Дальнейшая судьба  британской  демократии  зависит не от  ее внутренних
свойств,  а  от судьбы британского  и вообще мирового  капитализма.  Если бы
правящие  знахари  и  чудотворцы  действительно  открыли  секрет  омоложения
капитализма,   вместе   с  ним  омолодилась  бы,  несомненно,  и  буржуазная
демократия. Но мы  не  видим  основания  верить знахарям и чудотворцам.  Уже
последняя  империалистическая  война  явилась  выражением  и  вместе  с  тем
доказательством  того  исторического факта, что  мировой капитализм исчерпал
свою прогрессивную миссию до конца.  Развитие производительных сил упирается
в  два реакционных барьера: частную собственность на средства производства и
границы  национального  государства. Без устранения  этих двух  барьеров, то
есть  без  сосредоточения  средств  производства  в  руках  общества  и  без
организации планового  хозяйства,  способного постепенно охватить  весь мир,
экономический  и  культурный  упадок человечества предопределен.  Дальнейшие
короткие замыкания реакционных диктатур  распространились  бы  в этом случае
неизбежно и  на Великобританию:  успехи фашизма  являются лишь  политическим
выражением распада капиталистической системы. Другими словами: и для  Англии
не  исключена такая политическая  обстановка, когда  какой-нибудь фат, вроде
Мосли,  сможет  по  примеру своих  наставников  Муссолини и Гитлера  сыграть
историческую роль.
     Со стороны  фабианцев может  последовать возражение в том смысле, что у
английского   пролетариата   есть   полная   возможность   овладеть  властью
парламентским путем, произвести легально, мирно и постепенно все необходимые
изменения в капиталистической системе и тем самым не только сделать ненужным
революционный  терроризм, но и вырвать почву из-под ног  контрреволюционного
авантюризма.  Такого  рода  перспектива приобретает на  первый взгляд особую
убедительность  в свете  крупнейших избирательных успехов Рабочей партии. Но
только на первый и притом очень поверхностный взгляд. Фабианскую перспективу
надо считать,  к сожалению, заранее  исключенной. Я  говорю  "к  сожалению",
потому  что  мирный,  парламентский  переход  к  новому общественному  строю
представлял бы,  несомненно,  очень серьезные  преимущества  с  точки зрения
интересов  культуры, а следовательно,  и  социализма. Но  нет  ничего  более
пагубного в  политике,  как  принимать  желательное  за возможное.  С  одной
стороны,  избирательная победа  Рабочей  партии  вовсе еще  не  означала  бы
сосредоточения  в ее руках  действительной власти. С другой стороны, рабочая
партия и  не стремится к  полноте  власти, ибо  в лице своих верхов не хочет
экспроприации буржуазии.  Гендерсоны,  Ленсбери и пр[очие] не имеют  в  себе
ничего   от   великих  реформаторов  общества:  они  просто  мелкобуржуазные
консерваторы, и только. Мы  видели  социал-демократию у власти в  Австрии  и
Германии.  В  Англии  мы  также  дважды  наблюдали  так  называемое  рабочее
правительство.  Социал-демократические  правительства стоят сейчас во  главе
Дании  и Швеции.  Во  всех этих  случаях ни  один  волос  не упал  с  головы
капитализма.  Правительство  Гендерсона-Ленсбери ничем  не  отличалось бы от
правительства Германа Мюллера в Германии. Оно не посмело бы наложить руку на
собственность  буржуазии и  было  бы  обречено  на  попытки  мелких  реформ,
которые,  разочаровывая рабочих, раздражали бы буржуазию: крупные социальные
реформы  неосуществимы  в  условиях  падающего  капитализма.   Рабочие   все
настойчивее  требовали  бы  от   правительства  более  решительных  мер.   В
парламентской  фракции  рабочей  партии  выделилось бы революционное  крыло;
правое  крыло  все  более  открыто тяготело  бы  к  капитуляции  по  примеру
Макдональда.  Для противовеса рабочему правительству  и  для  предупреждения
революционных действий  со  стороны  масс крупный капитал  стал бы  усиленно
поддерживать  фашистскую  организацию  (что он  начал  делать  уже  сейчас).
Корона, палата лордов, буржуазное меньшинство палаты  депутатов, бюрократия,
военный  и  морской штабы,  банки,  тресты,  большая печать сплотились  бы в
контрреволюционный  блок,  всегда  готовый  привлечь  на  помощь  регулярным
вооруженным  силам банды  Мосли или  другого  более пригодного  авантюриста.
Иными словами,  "парламентская перспектива" роковым образом вела бы  на путь
гражданской войны, которая грозила бы принять тем более затяжной, жестокий и
невыгодный  для пролетариата характер, чем  менее руководство рабочей партии
было бы к ней подготовлено.
     Вывод отсюда тот, что британский пролетариат не  должен рассчитывать ни
на   какие   исторические  привилегии.  Ему   придется  бороться  за  власть
революционным  путем  и  удерживать   ее  в   руках,  подавляя  ожесточенное
сопротивление  эксплуататоров.  Другого  пути  к  социализму  нет.  Проблемы
революционного   насилия,   или   "терроризма",   сохраняют,  следовательно,
практический интерес и  для Англии. Такова причина, по которой  я согласился
на новое английское издание этой книги.

     *
     На Генуэзской  конференции (1922 г.)8 французский  представитель Кольра
заявил: "Советская Россия, которая привела  страну к  границе экономического
краха, не имеет права учить  другие народы  социализму". Сейчас он, конечно,
затруднился  бы  повторить эти  слова. Советский  Союз успел с  того времени
практически показать, насколько велики экономические возможности, заложенные
в   национализации   средств   производства.  Эта   демонстрация  тем  более
убедительна,  что   дело  идет  об   отсталой  стране  без  резервной  армии
квалифицированных рабочих и техников.
     В период гражданской войны, когда писалась эта книга, советы стояли еще
под  знаком  "военного  коммунизма"9. Этот  режим  был  не  "иллюзией",  как
утверждали впоследствии  не раз филистеры, а  железной  необходимостью. Дело
шло  о распределении  нищих  запасов,  главным  образом  для нужд войны, и о
поддержании для тех же целей  хоть минимального производства без возможности
оплачивать  труд. Военный коммунизм  выполнил свою миссию,  поскольку сделал
возможной  победу  в гражданской  войне. "Иллюзиями", насколько здесь вообще
уместно это  слово, можно скорее  назвать те хозяйственные  расчеты, которые
связывались с  развитием мировой революции. Общее и  безраздельное убеждение
всей партии в тот период состояло  в том, что  скорая победа пролетариата на
Западе, начиная с Германии,  откроет  грандиозные  технические и  культурные
возможности и тем позволит от военного  коммунизма непосредственно перейти к
социалистическому производству. Идея пятилетних планов была в этот период не
только сформулирована, но  для некоторых  областей  хозяйства  и  технически
разработана.
     Задержка  в  развитии революции  на Западе внесла глубокое изменение  в
хозяйственные методы  советов. Открылся период новой экономической политики.
Он привел, с  одной  стороны,  к  общему оживлению  хозяйства,  с другой - к
возрождению  мелкой  буржуазии, особенно  кулачества.  Советская  бюрократия
впервые  почувствовала  себя  менее зависимой  от  пролетариата. Она  стояла
теперь  "между  классами",  регулируя их взаимоотношения. Вместе с  тем  она
утрачивала  постепенно  доверие и интерес к западному пролетариату.  С осени
1924 г. Сталин  в полном противоречии с традицией партии и с тем, что он сам
писал еще  весною  того  же года,  выдвигает впервые  теорию  "социализма  в
отдельной стране".  Бухарин  дополняет  ее теорией  "постепенного  врастания
кулака в социализм". Сталин и Бухарин идут рука об руку.
     Трудности революции,  лишения, жертвы, гибель лучших  рабочих во  время
гражданской  войны, медленность хозяйственных успехов  вызвали тем  временем
неизбежную реакцию в массах населения. Упадок надежды на европейских рабочих
повысил  зависимость  русских рабочих  от собственной  бюрократии.  С другой
стороны,  реакция  усталости   в  массах  способствовала  дальнейшему  росту
независимости государственного  аппарата.  Опираясь на  консервативные  силы
мелкой буржуазии и эксплуатируя  поражения мирового пролетариата и упадочные
настроения  советских  масс,  сталинская  фракция,  этот   штаб  бюрократии,
производит разгром так называемой левой оппозиции ("троцкисты"). Октябрьская
революция вступает в стадию бюрократического перерождения.
     Однако кулак  вовсе не прельщается  перспективой "мирного  врастания  в
социализм". Он  хочет восстановления свободы торговли. Он  сосредоточивает в
своих руках запасы хлеба и отказывает в них государству. Он требует расплаты
по векселям, выданным ему бюрократией во время борьбы с левой оппозицией. Из
союзника он становится врагом.
     Бюрократия вынуждена  обороняться. Она открывает  поход против  кулака,
которого она вчера отрицала, и против правого  крыла партии, своего союзника
по  борьбе  с левой оппозицией. Новый политический курс, открывшийся в  1928
году,  ярко  обнаружил  зависимость  советской  бюрократии от  экономических
основ,  заложенных октябрьским  переворотом.  Упираясь и сопротивляясь,  она
вынуждена  была  встать  на  путь  индустриализации  и коллективизации.  Она
впервые  открывает  при  этом  те неизмеримые  производственные возможности,
которые обеспечены сосредоточением средств производства в руках государства.
     Крупные,   хотя  крайне  несогласованные  успехи   пятилетнего   плана,
естественно,  подняли  самоуверенность бюрократии. Коллективизация миллионов
мелких  крестьян  создала  для  нее  одновременно   новую  социальную  базу.
Поражения мирового пролетариата, рост  фашистских и бонапартистских диктатур
в Европе  содействовали успеху  доктрины  "социализма  в отдельной  стране".
Бюрократии  удалось фактически ликвидировать  большевистскую партию,  как  и
советы, сохранившиеся лишь по имени. Власть  перешла от масс, от советов, от
партии  к  централизованной  бюрократии,  от нее -  к замкнутой  верхушке, и
наконец - к одному лицу, как воплощению бесконтрольной бюрократии.
     Многих наблюдателей поражает и отталкивает "религия вождя", которая так
унизительно сближает  нынешний советский режим  с  режимом Гитлера. "Партия"
здесь,  как  и там,  имеет  одно-единственное право:  соглашаться с  вождем.
Партийные  съезды являются лишь парадами  заранее обеспеченного единогласия.
Чем  же  советский  порядок   лучше  фашистского?  -  спрашивают  демократы,
пацифисты,  идеалисты, неспособные глядеть  глубже политической  надстройки.
Нимало  не  защищая  бюрократической  карикатуры  на  советский  режим,   мы
отвечаем, однако,  на  такую  одностороннюю его  критику  указанием  на  его
социальную базу. Режим Гитлера является последней, поистине отчаянной формой
самообороны  гниющего и  распадающегося капитализма. Режим Сталина  является
уродливой бюрократической формой самообороны строящегося социализма.  Это не
одно и то же.
     Поскольку  советская   бюрократия  вынуждена  собственными   интересами
охранять  границы  и учреждения  СССР  от  внешних  и  внутренних  врагов  и
заботиться о  развитии национализированных  производительных  сил, постольку
она имеет право на поддержку мирового рабочего класса. Но  суть  в  том, что
задачи  экономического  и культурного строительства чем  дальше, тем  меньше
могут разрешаться бюрократическими методами.  Распределение производительных
сил и  средств  совершается ныне на глаз  начальства, по команде сверху, без
участия трудящихся в решении  вопросов,  от  которых  зависят их труд  и  их
жизнь.  Диспропорции и  несоответствия в хозяйстве  накапливаются. Повышение
жизненного уровня  масс  происходит крайне  медленно,  неравномерно,  далеко
отставая   от  технических  достижений   и  затрат  трудовой  энергии.  Так,
экономические  успехи,  временно  укрепившие   самодержавие  бюрократии,   в
дальнейшем своем развитии все больше направляются против нее.
     Социалистическое   хозяйство   должно   служить    для    всестороннего
удовлетворения  человеческих  потребностей. Разрешить такую  проблему нельзя
путем  голого  командования. Чем  выше  производительные силы,  чем  сложнее
техника,  чем  сложнее  потребности,  тем  необходимее широкая  и  свободная
творческая   инициатива  организованных   производителей   и   потребителей.
Социалистическая   культура  предполагает   высшее   развитие   человеческой
личности.  Продвигаться  на  этом  пути  можно  не  путем стандартизованного
пресмыкательства  перед  безответственными  "вождями",  а  лишь  посредством
сознательного  и критического  участия всех  в социалистическом  творчестве.
Молодые поколения нуждаются в самостоятельности, которая вполне совместима с
твердым   руководством,   но   исключает   полицейское   командование.   Так
бюрократический режим, подавивший  советы и  партию, приходит во  все  более
явное противоречие с основными потребностями развития хозяйства и культуры.
     Рабочее  государство существует впервые в истории. Ни формы,  ни методы
его,  ни этапы,  через которые оно должно пройти, не  могли и не  могут быть
предопределены заранее. Буржуазное общество развивалось в течение столетий и
пришло   к  господству,   сменяя   десятки  политических  режимов.  Можно  с
достаточным основанием рассчитывать, что социалистическое общество достигнет
полного развития  несравненно более  коротким и экономным путем. Но было  бы
все же жалкой иллюзией  воображать, будто "просвещенная бюрократия" способна
довести  на  уздечке  человечество до социализма  по  прямой  линии. Рабочее
государство  еще не  раз  обновит  свои  методы,  прежде чем раствориться  в
коммунистическом  обществе.  Та  большая историческая реформа, которая стоит
ныне   на   очереди,   требует  освобождения   советского   государства   от
бюрократического абсолютизма, иными словами:  восстановления творческой роли
советов на  новой,  более  высокой  хозяйственной  и культурной  основе. Эта
задача неразрешима без борьбы рабочих масс против узурпаторской бюрократии.
     Историческая роль государственного насилия естественно  меняется вместе
с  изменением  характера  рабочего  государства.  Поскольку  бюрократическое
насилие, как  бы  жестоко  оно  подчас ни  было, ограждает социальные основы
нового  режима,  постольку  оно  исторически оправдано. Но защита советского
государства и защита позиций бюрократии в советском государстве - не одно  и
то же. Чем дальше, тем циничнее бюрократия прибегает к террору против партии
и  рабочего  класса  для  ограждения  своих  экономических  и   политических
привилегий.  Она  заинтересована,  разумеется, в  том,  чтобы  свою кастовую
самооборону  выдавать  за ограждение  высших  интересов  социализма.  Отсюда
возрастающая  фальшь официальной идеологии, отвратительный  культ  вождей  и
прямой обман рабочих масс посредством политических и судебных подлогов.
     Особенно  преступный  характер имеет  политика советской  бюрократии  в
отношении международного пролетариата. Отказавшись по существу давно уже  от
надежд  на  мировую революцию, бюрократия  держит  секции  Коммунистического
Интернационала в чисто  военном подчинении, превращая  их во вспомогательные
органы для своей дипломатии. Революционная защита Советского Союза давно уже
подменена адвокатской защитой всех  действий  правящей  советской  верхушки.
Вожди Коминтерна все  больше обнажаются перед рабочими,  как независимые  от
масс чиновники.
     Казавшаяся столь внушительной германская  коммунистическая  партия  при
столкновении  с серьезной  опасностью оказалась  политическим  нулем. Слепое
подчинение  не есть  доблесть революционера. Коминтерн опустошен, обезличен,
обездушен. Если в Англии, несмотря  на исключительно благоприятные  условия,
коммунистическая  партия  остается незначительной организацией без  влияния,
без авторитета, без будущего, то ответственность за это ложится прежде всего
на советскую бюрократию.
     Вся обстановка в  Англии готовит  революционную развязку. Благоприятный
перелом экономической конъюнктуры, сам по себе возможный и даже  неизбежный,
имел бы  по необходимости  лишь  эпизодический характер и скоро  уступил  бы
место новому жестокому кризису.  На  капиталистическом  пути  спасения  нет.
Приход  к власти  Рабочей партии будет иметь лишь то прогрессивное значение,
что   снова   обнаружит,   притом  несравненно   ярче,  чем  до   сих   пор,
несостоятельность  методов  и  иллюзий парламентаризма  в  условиях  распада
капиталистической   системы.   Тем  самым  необходимость   новой,   подлинно
революционной   партии  раскроется   во   всей  своей  остроте.   Британский
пролетариат войдет в  эпоху политического кризиса  и  теоретической критики.
Проблемы революционного насилия  встанут перед  ним во  весь  рост. Доктрина
Маркса и Ленина впервые  найдет массовую  аудиторию. В этих условиях,  может
быть, и настоящая книга не окажется лишней.
     Л.Троцкий
     10 января 1935 г.





     Соглашаясь голосовать за империалистическую армию, если она "очистится"
от фашистов,  французские сталинцы показывают этим,  что  дело идет для них,
как и для Блюма, не о защите Советского Союза, а о французской "демократии".
Они  поставили  себе  отныне  высокую  цель:  насадить  чистую  демократию в
офицерском  корпусе версальской  армии  (версальской в  смысле Коммуны  и  в
смысле Версальского мира).  Каким путем? Посредством правительства  Даладье.
"Sovjets partout!", "Daladier au pouvoir!"10. Но  почему же великий демократ
Даладье, который два года был  военным министром (1932-1934), не позаботился
очистить армию от фашистов, бонапартистов и роялистов? Не потому ли, что сам
Даладье еще не очистился тогда  в живительном источнике "народного  фронта"?
Пусть "Юманите" со  свойственной  ей глубиной и честностью  объяснит нам эту
загадку.  Пусть  заодно ответит на вопрос: почему Даладье капитулировал  при
первом  натиске  вооруженной реакции  в феврале  1934  года?  Мы ответим  за
"Юманите"!  Потому  что  партия  радикалов  есть  самая  жалкая,  трусливая,
лакейская из  всех партий  финансового  капитала.  Стоит  гг. де  Венделю11,
Шнейдеру12, Ротшильду13, Мерсье14  и  К°  топнуть  ногой, - радикалы  всегда
станут на колени: сперва Эррио, а немного спустя и Даладье.
     Допустим  однако, что  на  этот  раз  правительству  "народного фронта"
удастся  для демонстрации, т. е. для обмана масс, уволить из армии несколько
второстепенных  реакционеров и распустить (на бумаге)  несколько  бандитских
лиг. Что изменится в  природе? Армия останется по-прежнему важнейшим орудием
империализма. Генеральный  штаб  армии останется по-прежнему штабом военного
заговора против трудящихся. Во время войны наиболее реакционные, решительные
и беспощадные  элементы  получают  в  офицерском  корпусе решающий  перевес.
Пример Италии и Германии показывает, что  империалистическая война  есть для
офицерства высшая школа фашизма.

     *
     Как  быть  далее в тех  странах, относительно которых неизвестно, какую
позицию займут они в войне: за или против СССР? Так, британские лейбористы и
трэд-юнионисты   уже   сегодня   парализуют   борьбу   против   собственного
империализма,  ссылаясь  на  то,  что Великобритании,  может  быть, придется
защищать  СССР. Эти политические мошенники ссылаются, конечно, на Сталина не
только  с  успехом,  но  и с полным основанием.  Если  французские  сталинцы
обещают хвастливо "контролировать" внешнюю политику своего империализма,  то
британские лейбористы могут  предъявить тот же довод. А что делать польскому
пролетариату, буржуазия  которого  связана союзом с  Францией  и  дружбой  с
Гитлером?
     Гражданский мир (Union sacree15)  означает  низкопробное  прислуживание
социалистов  перед  империализмом,  совершающим  наиболее подлую  и кровавую
работу. Какие  политические  последствия  имеет  ползание на  патриотическом
брюхе, показала последняя война. Социал-патриотические вожди вышли из  школы
"гражданского мира" совершенно раздавленными, политически опустошенными, без
веры,  без  мужества,  без чести и  совести.  Об  этом  свидетельствует  вся
послевоенная история рабочего движения. Рабочие Германии и Австрии завладели
после  войны властью,  но  социал-демократические вожди вернули  эту  власть
генералам и капиталистам.  Если бы вожди французского пролетариата не  вышли
из войны  жалкими политическими инвалидами, Франция была бы сегодня  страной
социализма. Гражданский  мир 1914-1918 гг. спас гниющий капитализма на целые
десятилетия и обрек народы на  неслыханные жертвы  и  страдания. Гражданский
мир  1914-1918   гг.  в   интересах  собственной  "нации"  подготовил  новую
империалистическую войну, грозящую полным истреблением  нации. Под  каким бы
предлогом социал-патриоты ни готовили новый "гражданский мир" ("национальная
оборона", "защита  демократии", "защита  СССР"),  результатом  новой  измены
явилось бы крушение всей современной культуры.

     *
     Деморализованная    бюрократия   Коминтерна    органически   неспособна
противостоять  патриотическому напору  буржуазии во  время войны. Вот почему
все  эти трусы: Кашены, Жанмоты,  Шмерали... рады  уцепиться за любой повод,
который может прикрыть их капитуляцию перед бешеным разгулом патриотического
"общественного мнения".  Таким поводом  - не причиной,  а  только  поводом -
является для них "защита СССР". По своей политической физиономии Дорио ничем
не отличается от Кашена или  Дюкло: он  продукт той же школы. Но мы  видели,
как  легко Дорио порывает с  идеей защиты  СССР,  чтобы  прийти  к программе
"соглашения с Гитлером", хотя для каждого младенца в St. Denis16 должно быть
ясно, что соглашение французской буржуазии с Гитлером может быть  направлено
только против СССР. Мы видим: стит этим господам поссориться со  сталинской
бюрократией, и  они  сразу поворачиваются  спиною  к советскому государству.
Этим политикам  не хватает мелочи: позвоночника.  Ползание  на  брюхе  перед
сталинской кликой было для них только тренировкой для пресмыкательства перед
собственным империализмом.
     С  отличающим  этих  людей  бесстыдством  они  немедленно  переходят  в
наступление  против   революционных  интернационалистов,  обвиняя   их  в...
поддержке  Гитлера.  Они  забывают,  что  опрокинуть  Гитлера  может  только
немецкий  пролетариат. Сейчас  он,  правда, ослаблен,  раздроблен, придавлен
всей тяжестью преступлений социал-демократии и Коминтерна. Но он поднимется.
Ободрить   его  и  помочь  ему  подняться  можно  только  одним:   развитием
революционной  борьбы  в международном масштабе, прежде  всего  во  Франции.
Каждое патриотическое заявление  Блюма, Жиромского, Тореза и пр. дает  новое
питание  теории  расизма  (национализма)  и,  в  последнем  счете, укрепляет
Гитлера.  Наоборот,   марксистская,  большевистская  непримиримая   политика
мирового  пролетариата  - во  время мира,  как  и  во время войны -  нанесет
смертельный  удар  фашизму,  ибо покажет на  деле, что  судьбу  человечества
решает борьба классов, а  не борьба  наций. Нужно  ли еще  это доказывать? С
того  времени, как  Третий  Интернационал,  вслед  за  Вторым,  окончательно
подменили международную  классовую  борьбу  мнимой "всеобщее" борьбой против
Гитлера, он фактически  только помогал Гитлеру. Об этом свидетельствуют ныне
неопровержимые факты и цифры: рост национал-социализма  в Австрии, плебисцит
в  Саарской области,  последние  выборы  в Богемии.  Борьба  против  фашизма
посредством  национализма будет лишь подливать  масла в огонь!  И  наоборот,
первые  серьезные  успехи  пролетарской  революции во Франции, в Бельгии,  в
Чехословакии - в любой стране - прозвучат для Гитлера, как похоронный  звон.
Кто не  понимает этой азбуки, тот пусть занимается чем угодно, но только  не
проблемами социализма!
     Знать  заранее,  каков  будет  ход  войны,  если слабость  пролетариата
позволит  ей разразиться,  мы не можем.  Фронты будут передвигаться. Границы
государств будут нарушаться: в этом и состоит война. При нынешнем могуществе
авиации все  границы  будут  нарушаться и все  национальные территории будут
попираться и опустошаться. Только прямые реакционеры (называющие себя иногда
социалистами  и  даже   коммунистами)   могут  в  этих   условиях  призывать
пролетариат   к   защите  "собственных"  национальных   границ   в  союзе  с
"собственной"  буржуазией.  Действительная  задача пролетариата  состоит  на
самом деле в том,  чтобы  воспользоваться  военными затруднениями буржуазии,
низвергнуть ее  в  пропасть  и  ликвидировать заодно  национальные  границы,
которые душат хозяйство и культуру.
     В первый период войны буржуазия сильнее всего. Но она  неизменно слабее
с  каждым новым месяцем  бойни.  И наоборот,  пролетариат, если его авангард
сохранит  с  самого начала полную  независимость от патриотических  шакалов,
будет крепнуть  и  усиливаться  не  по  дням, а по часам. Не военные  фронты
решат, в  конечном  счете, судьбу  войны, а  тот  социальный фронт,  который
проходит между буржуазией и  пролетариатом. Те  насилия,  обиды и  бедствия,
которые  причинит  народам  война,  сможет   поправить  только  победоносная
революция. Она покончит не только  с Гитлером, но и с империализмом, который
неизбежно порождает фашизм. Она спасет СССР не только от внешних опасностей,
но и от тех внутренних противоречий, которые  порождают варварскую диктатуру
сталинской  клики.  Пролетарская  революция  объединит  наш  разрозненный  и
обескровленный континент, спасет гибнущую культуру, создаст Социалистические
Соединенные  Штаты  Европы. Она перекинется  на  почву Америки и поднимет на
ноги   угнетенные  народы   Востока.   Она  объединит   все  человечество  в
социалистическом хозяйстве и гармонической культуре.
     Л.Троцкий
     (Январь 1935 г.)



     Перевести для "La Verit"
     Чтобы хотя  отчасти перекрыть отталкивающее  впечетление, произведенной
расправой   Сталина  над  политическими  противниками  под  видом  борьбы  с
террористами,  возвещена  великая  демократическая  реформа:   колхозники  в
качестве членов социального общества  уравниваются в  правах с промышленными
рабочими.  Лакеи  кричат по  этому  поводу  о наступлении  царства  истинной
демократии (а что же было до вчерашнего дня?).
     Неравенство избирательных прав  рабочих  и  крестьян  имело  социальные
причины. Диктатура пролетариата в крестьянской стране нашла свое необходимое
и открытое выражение  в  избирательных привилегиях рабочих. Неравенство прав
предполагало, во всяком случае, наличие прав. Советский строй дал трудящимся
действительную  возможность  определять судьбы  страны.  Политическая власть
сосредоточилась в руках авангарда - партии.  Через Советы и профессиональные
союзы  партия всегда  стояла  под  давлением  масс.  Этим  давлением  партия
подчиняла себе советскую демократию.
     Чистейший вздор, будто крестьянство  успело  социально переовоспитаться
за два-три года коллективизации.  Антагонизм города и  деревни сохраняет еще
всю свою остроту.  Диктатура  и сейчас немыслима без  гегемонии пролетариата
над  крестьянством.  Но  неравенство  политических прав рабочих  и  крестьян
потеряло свое реальное  содержание, поскольку бюрократия окончательно отняла
политические   права  и   у  тех,  и  у  других.  С  точки  зрения  механики
бонапартистского  режима распределение  избирательных округов не имеет ровно
никакого значения. Бюрократия могла бы дать крестьянству в десять раз больше
голосов, чем рабочему  - результат получился  бы  тот  же, ибо все  вместе и
каждый в отдельности имеют в конце концов одно  единственное право: подавать
голос за Сталина.
     Тайное голосование может на первый взгляд  представиться действительной
уступкой. Но  кто решится выставлять  свою кандидатуру  против  официального
списка?  Ведь выбранный "тайным голосованием" оппозиционер будет  немедленно
после выборов объявлен классовым врагом. Тайное голосование, таким  образом,
ничего существенного изменить не может.
     Вся реформа  представляет  собою бюрократическую  маскировку, не более.
Сама   необходимость   такой   маскироки   безошибочно   свидетельствует   о
возрастающем обострении отношений  между  бюрократией и трудящимися массами.
Ни  рабочим,  ни крестьянам  не  нужны демократические фикции.  Пока  Сталин
держит  обе руки  на  горле  пролетарского  авангарда,  все  конституционные
реформы останутся бонапартистским шарлатанством.
     Л.Т[роцкий]
     10 февраля 1935 г.



     Мною ли написан этот документ?
     Память  моя  ничего  мне  на этот  счет не  говорит.  Анализ текста  не
позволяет прийти к окончательному выводу.
     Кое-что  общее с  моими воззрениями (отчасти и со  стилем)  в документе
есть;  хотя как  раз наиболее для моих тогдашних  писаний  характерные мысли
выражены крайне угловаты, хуже, чем я должен был бы их выразить.
     Еще  важнее  то  обстоятельство,  что  в тексте встречаются мысли,  мне
безусловно  чуждые и даже плохо  вяжущиеся с  остальным текстом.  Достаточно
прочесть мою полемику против Череванина, относящуюся, по-видимому, к тому же
периоду, чтобы убедиться в этом.
     Вывод (гипотетический).
     Либо  документ был  написан лицом, стоящим между  мною  и  меньшевиками
(например,  Стрельским18),  либо  мой первоначальный  текст  был  подвергнут
меньшевистской правке (в ЦК?).
     Л. Троцкий
     21 февраля 1935 г.





     Тезисы  написаны  несомненно  на   основании  серьезного  изучения  как
экономических  и  политических  условий  Южной   Африки,  так  и  литературы
марксизма и ленинизма, в частности - большевиков-ленинцев. Серьезный научный
подход  ко  всем вопросам  является  одним из  важнейших условий  успеха для
революционной  организации.   Пример  наших  южноафриканских  друзей   снова
подтверждает,   что  в  нынешнюю  эпоху  только  большевики-ленинцы,  т.  е.
последовательные  пролетарские  революционеры, серьезно относятся  к теории,
анализируют   действительность,  учатся  сами  прежде  чем   учить   других.
Сталинская  бюрократия давно  подменила  марксизм  сочетанием  невежества  и
наглости.
     На нижеследующих  строках я хочу сделать  некоторые замечания по поводу
проекта тезисов, которые должны служить программой для Коммунистической Лиги
Южной Африки. Я  ни в каком случае не  противопоставляю эти замечания тексту
тезисов. Мое знакомство с условиями Южной Африки слишком недостаточно, чтобы
я  мог  претендовать  на  вполне  законченное  мнение  по  ряду практических
вопросов.  Только  в  некоторых  случаях  мне  приходится  высказывать  свое
несогласие с  отдельными положениями  проекта. Но и  тут,  насколько я  могу
судить издалека, у  нас нет  принципиальных разногласий  с авторами тезисов;
дело идет  скорее о  некоторых  преувеличенных полемических  формулировках в
борьбе с пагубной  национальной политикой сталинизма. Но в интересах дела не
замазывать даже  и  неточности  формулировок,  а  наоборот,  подвергнуть  их
открытому обсуждению, чтоб достигнуть наиболее ясного и безупречного текста.
Такова   цель   дальнейших   строк,   продиктованных   стремлением   оказать
южноафриканским большевикам-ленинцам хоть некоторое содействие в той большой
и ответственной работе, к которой они приступили.

     *
     Южноафриканские  владения  Великобритании  представляют "доминион" лишь
под  углом  зрения белого  меньшинства.  С точки  зрения черного большинства
Южная Африка есть рабская колония.
     Никакой  социальный  переворот  (в  первую очередь  аграрная революция)
немыслим   при   сохранении    владычества   британского    империализма   в
южноафриканском  доминионе.  Низвержение британского  владычества  в Ю[жной]
Африке является одинаково необходимым для торжества социализма как в Ю[жной]
Африке, так и в самой Великобритании.
     Если,   как   можно   предполагать,    революция   начнется   ранее   в
Великобритании,   английская  буржуазия  потерпит  поражение  тем  скорее  в
метрополии, чем меньшую опору она сможет  найти в колониях  и доминионах,  в
том  числе в  таком  важном для нее владении,  как  Южная  Африка. Борьба за
изгнание  британского  империализма,  его  орудий  и  агентов,  входит таким
образом необходимой частью в программу южноафриканской пролетарской партии.
     Низвержение владычества британского империализма в Ю[жной] Африке может
явиться результатом военного  поражения  Великобритании и распада империи: в
этом  случае южноафриканские белые могут  еще в течение  некоторого, вряд ли
продолжительного  времени  сохранять  свое господство  над  черными.  Другой
вариант,  который  на  деле может оказаться связан с первым вариантом, - это
революция  в Великобритании и  в ее  владениях. Три четверти населения Южной
Африки  (почти  6  миллионов  из  почти  8)  составляют черные. Победоносная
революция, немыслимая без пробуждения туземных масс, даст им  в свою очередь
то,  чего им так не хватает  теперь: веру в свои силы,  повышенное  сознание
личности, рост культуры. При этих условиях Южноафриканская республика станет
прежде всего "черной" республикой: это не исключает, разумеется, ни  полного
равноправия  белых, ни братских отношений  между  двумя  расами (что зависит
главным   образом  от  поведения   белых);   но  совершенно  очевидно,   что
определяющую печать  на  государство  наложит  подавляющее  большинство  его
населения, освобожденное от рабской зависимости.
     Поскольку победоносная революция радикально изменит отношения не только
между классами, но и между расами и обеспечит черным то место в государстве,
какое отвечает их численности, постольку социальная революция в Южной Африке
будет иметь также и национальный характер. У нас  нет ни малейшего основания
закрывать  глаза  на эту  сторону  вопроса  или  преуменьшать  ее  значение.
Наоборот, пролетарская партия должна и  на  словах и на деле открыто и смело
взять  разрешение  национальной  (расовой)  проблемы  в  свои  руки.  Однако
разрешать национальную  проблему  пролетарская партия может и  должна своими
методами.
     Историческим  оружием  национального  освобождения  может  быть  только
классовая  борьба.  Коминтерн,  начиная  с  1924   г.,  превратил  программу
"национального освобождения" колониальных народов  в  пустую демократическую
абстракцию, возвышающуюся над реальностью классовых  отношений. Для борьбы с
национальным гнетом разные классы освобождаются  (на время!) от материальных
интересов и становятся простыми  "антиимпериалистическими" силами. Для того,
чтобы  эти  бесплотные  "силы"  дружно  выполнили порученную им  Коминтерном
задачу,  им  обещается  в  награду  бесплотное "национально-демократическое"
государство (с  неизбежной  ссылкой  на ленинскую  формулу  "демократической
диктатуры пролетариата и крестьянства").
     Тезисы  указывают на то,  что  в 1917  г. Ленин открыто и  раз навсегда
ликвидировал формулу "демократической диктатуры пролетариата и крестьянства"
в качестве  необходимого будто бы  условия для разрешения аграрного вопроса.
Это совершенно верно. Но во избежание недоразумений надо прибавить: а) Ленин
всегда говорил о революционной буржуазно-демократической  диктатуре,  а не о
бесплотном     "народном"      государстве;     б)     для     борьбы     за
буржуазно-демократическую   диктатуру    он   предлагал    не    блок   всех
"антицаристских   сил",   а  проводил  самостоятельную  классовую   политику
пролетариата.  "Антицаристский"  блок  был  идеей  русских  эсеров  и  левых
кадетов,  т. е.  партий мелкой и средней буржуазии.  С  ними  большевизм вел
всегда непримиримую борьбу.

     *
     Когда тезисы говорят,  что лозунг  "черная республика" одинаково вреден
(equally harmful) для дела революции, как и лозунг "Южная Африка для белых",
то с этой формулировкой мы не можем согласиться:  на стороне белых дело идет
о  поддержании полного угнетения; на  стороне  черных  -  о первых  шагах  к
освобождению.  Полное и  безусловное  право  черных  на самостоятельность мы
должны признать со  всей решительностью и  без всяких  оговорок.  Только  на
основе  совместной  борьбы  против  господства  белых  эксплуататоров  можно
воспитывать  и  укреплять солидарность черных и белых тружеников.  Возможно,
что  черные  признают  после победы  ненужным  создание  отдельного  черного
государства  в   Южной   Африке;   конечно,  мы  не  станем   им  навязывать
государственный сепаратизм;  но пусть они сделают это признание свободно, на
основе собственного опыта, а не из-под палки белых насильников. Пролетарские
революционеры не должны никогда забывать о праве угнетенных  национальностей
на  самоопределение,  включая  и   полное  отделение,   и   об   обязанности
пролетариата угнетательской нации  защищать это право, если нужно, с оружием
в руках!
     Тезисы  совершенно  правильно подчеркивают  тот  факт,  что  разрешение
национального   вопроса   в   России    принесла   Октябрьская    революция.
Национально-демократические движения  сами по себе были бессильны справиться
с  национальным  гнетом  царизма.   Только   благодаря  тому,  что  движения
угнетенных  национальностей,  как и  аграрное  движение  крестьянства,  дали
возможность  пролетариату  овладеть  властью и  установить  свою  диктатуру,
национальный  вопрос, как и аграрный, нашел смелое и решительное разрешение.
Но само сочетание  национальных  движений с  борьбой  пролетариата за власть
оказалось политически возможным  только  благодаря тому, что  большевистская
партия  на  протяжении  всей  своей   истории  вела  непримиримую  борьбу  с
великорусскими  угнетателями,  поддерживая  всегда   и  без  оговорок  право
угнетенных наций на самоопределение вплоть до отделения от России.

     *
     Политика  Ленина в отношении  угнетенных наций не имела, однако, ничего
общего   с  политикой   эпигонов.   Большевистская   партия  защищала  право
самоопределения угнетенных наций  методами  классовой  пролетарской  борьбы,
отвергая    начисто   шарлатанские    "антиимпериалистические"    блоки    с
многочисленными  мелкобуржуазными  "национальными" партиями  царской  России
(P.P.S.20,  партия  Пилсудского в  царской  Польше;  дашнаки21 - в  Армении;
украинские националисты22; сионисты  - у евреев  и пр.,  и  пр.). Большевизм
всегда    беспощадно     разоблачал    эти    партии,    как    и    русских
"социалистов-революционеров",  их половинчатость  и авантюризм, особенно  же
ложь  их   надклассовой   идеологии.  Своей  непримиримой  критики   он   не
приостанавливал  даже тогда,  когда  условия навязывали  ему  те  или другие
эпизодические,  строго   практические  соглашения  с  ними.   О   каком-либо
перманентном союзе под знаменем "антицаризма" не могло  быть и  речи. Только
благодаря  непримиримой классовой политике большевизму  удалось  в  условиях
революции отбросить в сторону
     меньшевиков,  эсеров, национальные  мелкобуржуазные  партии  и сплотить
вокруг пролетариата массы крестьянства и угнетенных национальностей.

     *
     "Мы  не  должны,  -  говорят  тезисы,  -  конкурировать  с  Африканским
Национальным  Конгрессом23  в  области националистических  лозунгов с  целью
завоевать  туземные  массы".  Мысль  сама  по  себе  верна,  но она  требует
конкретизации.   Не  будучи  ближе  знаком   с  деятельностью  Национального
Конгресса,  я  могу лишь по аналогии  наметить нашу политику  в отношении  к
нему, причем отмечаю заранее свою готовность  внести в свои  предложения все
необходимые поправки.
     1) Большевики-ленинцы становятся на защиту Конгресса, каков он есть, во
всех тех случаях, когда  он подвергается ударам со стороны белых насильников
и их шовинистических агентов в рядах рабочих организаций.
     2) Большевики противопоставляют прогрессивные и реакционные тенденции в
программе Конгресса.
     3)  Большевики  разоблачают  перед   туземными  массами   неспособность
Конгресса   добиться  осуществления   даже   своих  собственных   требований
вследствие  его  поверхностной,  соглашательской  политики   и  развивают  в
противовес Конгрессу программу классовой революционной борьбы.
     4)  Отдельные,   эпизодические  соглашения   с  Конгрессом,  если   они
навязываются  обстановкой,  допустимы  лишь  в  рамках  строго  определенных
практических  задач,  при   сохранении  полной   независимости   собственной
организации и свободы политической критики.

     *
     Тезисы  выдвигают   в  качестве  главного   политического  лозунга   не
"национально-демократическое государство", а южноафриканский  "Октябрь". Они
доказывают, притом  с полной убедительностью: а) что национальный и аграрный
вопрос в  Ю[жной] Африке в  основе своей  совпадают; б) что оба эти  вопроса
могут  быть  разрешены только  революционным  путем;  в)  что  революционное
разрешение  этих  вопросов  ведет  неотвратимо  к  диктатуре   пролетариата,
руководящего туземными крестьянскими массами; г) что диктатура  пролетариата
откроет эру советского режима и социалистического  строительства. Этот вывод
есть  краеугольный  камень  всего  здания  программы.  Здесь  у  нас  полная
солидарность.
     Но  к  этой общей "стратегической"  формуле  надо подвести  массы через
посредство ряда "тактических" лозунгов. Выработать их на каждом данном этапе
можно  только  на  основании  анализа  конкретных  условий  жизни  и  борьбы
пролетариата и крестьянства и всей внутренней и международной обстановки. Не
вдаваясь  в  эту  область,  я  хотел   бы  лишь   вкратце  остановиться   на
взаимоотношении национальных и аграрных лозунгов.
     Тезисы  несколько  раз  подчеркивают,  что  на  первое  место   следует
выдвигать  не национальные, а аграрные требования. Это  очень важный вопрос,
заслуживающий серьезного  внимания.  Отодвигать или  ослаблять  национальные
лозунги с той целью, чтобы не отталкивать белых шовинистов в среде  рабочего
класса, было  бы,  разумеется,  преступным  оппортунизмом,  абсолютно чуждым
авторам и сторонникам тезисов: это совершенно ясно вытекает из самого текста
тезисов,   проникнутых  духом  революционного   интернационализма.   О   тех
социалистах, которые борются  за привилегии белых, тезисы прекрасно говорят:
"Этих "социалистов"... мы  должны признать  величайшими врагами  революции".
Остается другое  объяснение, которое мимоходом указывается в  самом  тексте:
отсталые  туземные  крестьянские  массы   гораздо  непосредственнее  ощущают
аграрный гнет, чем национальный. Это  вполне возможно (большинство черных  -
крестьяне; главная масса  земель  -  в руках  белого  меньшинства). В  своей
борьбе  за  землю  русские  крестьяне  долго  надеялись  на  царя  и  упорно
уклонялись от  политических  выводов. Из традиционного лозунга революционной
интеллигенции  "Земля и  воля"  мужик долго принимал только первую половину.
Понадобились десятки лет аграрных волнений и воздействия городских  рабочих,
чтобы крестьянин связал оба лозунга вместе.
     Вряд ли паупер24  и раб банту25  питает  большие надежды на британского
короля или на Макдональда. Но его крайняя политическая отсталость выражается
также и в отсутствии  у  него  национального  самосознания. В то же время он
очень  остро  ощущает  земельную  и   фискальную  кабалу.  В  этих  условиях
пропаганда  может  и  должна  исходить  прежде всего  из  лозунгов  аграрной
революции, чтобы шаг за шагом на основе  опыта борьбы  приводить крестьян  к
необходимым  политическим  и  национальным выводам. Если эти  гипотетические
соображения верны, то дело идет не о  самой программе, а лишь о том,  какими
путями провести эту программу в сознание туземных масс.
     При   малочисленности  революционных   сил   и  крайней  разбросанности
крестьянства  воздействовать на  него, по  крайней мере  в ближайший период,
можно будет главным образом, если не исключительно, через передовых рабочих.
Тем  важнее воспитать  этих  последних  в  духе  ясного  понимания  значения
аграрной революции для исторической судьбы Южной Африки.
     Пролетариат   страны   состоит   из   отсталых  черных  париев   и   из
привилегированной  высокомерной касты  белых.  В  этом  величайшая трудность
всего положения.  Экономические потрясения  эпохи  загнивающего капитализма,
как правильно указывают тезисы, должны сильно расшатать старые перегородки и
облегчить   работу  революционного   сплочения.  Во  всяком   случае  худшим
преступлением со стороны  революционеров было бы идти  на  малейшие  уступки
привилегиям  и предрассудкам  белых.  Кто дал мизинец черту  шовинизма,  тот
пропал. Революционная  партия  должна  перед каждым  белым  рабочим  ставить
альтернативу:  или  с британским империализмом  и с  белой буржуазией  Южной
Африки  -  или с черными  рабочими  и  крестьянами против  белых феодалов  и
рабовладельцев и их агентов в среде самого рабочего класса.
     Низвержение британского господства над черным  населением  Южной Африки
не будет, разумеется, означать экономического и культурного разрыва с бывшей
метрополией,   если   последняя   сама    освободится   от   угнетающих   ее
империалистических хищников. Через посредство тех  белых, которые на деле, в
общей борьбе,  свяжут свою  судьбу с судьбой  нынешних  колониальных  рабов,
Советская Англия сможет оказывать  могущественное экономическое и культурное
влияние  на  Южную  Африку,  уже  не  на основе  господства,  а  на  началах
пролетарской взаимопомощи.
     Но может быть, еще важнее будет то воздействие, которое Советская Южная
Африка окажет на весь черный материк. Помочь неграм догнать белую расу, чтоб
рука об руку с нею подниматься на новые высоты культуры, - такова будет одна
из грандиознейших и благороднейших задач победоносного социализма.

     *
     В  заключение  я хочу сказать  несколько  слов по вопросу о легальной и
нелегальной организации (Concerning the Constitution of the Party)26.
     Тезисы  правильно  подчеркивают неразрывную связь  между  организацией,
программой  и тактикой  партии. Организация  должна  обеспечивать выполнение
всех  революционных  задач, дополняя легальный  аппарат нелегальным.  Никто,
разумеется, не предлагает создавать  нелегальный аппарат  для таких функций,
которые  в  данных  условиях могут  быть выполнены  легальными органами.  Но
каждый раз в условиях надвигающегося  политического кризиса  надо  создавать
резервные   нелегальные  ячейки,   которые  смогут  развернуться  в   случае
надобности. Некоторая, притом очень  важная часть работы  не  может  ни  при
каких условиях быть выполнена открыто, т. е. на глазах классовых врагов.
     Однако  важнейшей  -  для данного  периода  -  формой  нелегальной  или
полулегальной работы революционеров является работа в массовых организациях,
прежде   всего   трэд-юнионах.   Вожди   трэд-юнионов   представляют   собою
неофициальную  полицию  капитала;   они  ведут  безжалостную  борьбу  против
революционеров. Надо уметь  работать в массовых организациях, не попадая под
удары реакционного  аппарата.  Это  очень  важная,  для  данного  периода  -
важнейшая часть  нелегальной  работы.  Революционная группа  в  трэд-юнионе,
научившаяся на опыте всем необходимым правилам конспирации, сумеет перевести
свою работу на нелегальное положение, когда этого потребуют обстоятельства.
     Л.Троцкий
     20 апреля 1935 г.






     Внутренние группировки в Германии и международные вопросы
     Политическая жизнь  Германии  настолько сдавлена, последствия поражения
так остро чувствуются массами,  что различные  группировки в  рабочем классе
лишены  пока еще  возможности  развернуться  вширь  и  вглубь  и  обнаружить
заложенные в них тенденции. Тем  большее значение для  воспитания  передовых
рабочих   получают  в  такие  периоды:  во-первых,  политическая  эмиграция;
во-вторых, международные проблемы. Сказанное отнюдь не  имеет  целью умалить
значение  внутренних  организаций и  внутренних проблем  немецкого  рабочего
движения.   Преемственность   и   непрерывность   революционной   мысли    и
революционного воспитания,  даже  в  самые глухие периоды  - великое  благо,
которое  приносит  затем  плоды сторицей  в периоды  революционного подъема.
Именно теперь, в тисках  диктатуры наци, воспитаются кадры  стальных борцов,
которые наложат  свою печать на  судьбу Германии.  Мы хотели бы лишь со всей
силой  подчеркнуть  ту  мысль,  что  немецкие  товарищи  сейчас  более,  чем
когда-либо, должны рассматривать свои  внутренние отношения и группировки не
изолированно, а в связи с жизнью тех стран, где революционные проблемы стоят
в более развернутом и ясном виде. Совершенно очевидно, например, что крупный
успех  большевиков-ленинцев в одной из  нефашистских стран Европы  сейчас же
отразился  бы живительно на судьбе нашей секции в Германии.  Нельзя забывать
также и  то, что  политические вопросы нефашистских стран для  Германии - не
только прошлое, но  в  значительной  мере и будущее: немецкому  пролетариату
многое  придется начинать сначала и повторять  снова,  только в  несравненно
более короткие сроки.
     С соответственными изменениями сказанное относится, конечно, и к другим
организациям.  Без  перспективы,   без  ясных  лозунгов  КПГ  ведет  все  же
значительную   нелегальную   работу:    этот   факт   свидетельствует,   как
многочисленен несмотря на все слой  революционных рабочих, которые не  хотят
сдаваться. Не зная  другого знамени, они группируются под знаменем КПГ. Сюда
надо  прибавить  и  классовый   "фактор".  Деньги  сами  по  себе   еще   не
обеспечивают, конечно, победы. Но в  течение достаточно долгого  времени они
могут поддерживать существование организации, даже обреченной на слом.
     С другой стороны, общая придавленность политической жизни в Германии  и
крайне узкие пределы рабочего движения не позволяют КПГ обнаружить и довести
до  конца  свои  ложные тенденции.  Организация,  агитация,  как  и  ошибки,
остаются  пока  еще  в  неразвернутом виде. Но КПГ  не стоит  особняком. Все
фигуры связаны сейчас на  европейской  доске теснее,  чем когда-либо. Многое
заставляет думать, что гибельная и преступная политика французской компартии
нанесет жестокий удар  КПГ, прежде  чем  эта последняя сама успеет подкопать
свои нелегальные  организации.  Верить в  возрождение Коминтерна  сейчас еще
меньше основания, чем год или два назад.
     Из  этого вовсе не вытекает, однако, будто  нужно повернуться  спиною к
нелегальным  организациям КПГ.  Наоборот,  скорее  можно  сказать,  что наши
немецкие друзья  уделяли этим организациям слишком мало внимания, неизмеримо
меньше, во всяком случае, чем маленькой S.A.P. Правильно ли это?
     Ответ на этот вопрос  немыслим без точных критериев. Чего наши товарищи
искали у S.A.P.? Арены для  своей деятельности?  Очевидно, нет:  в  качестве
арены  S.A.P.,  насчитывающая пару  тысяч членов,  слишком тесна. КПГ скорее
может  служить  "ареной",  не  говоря  уж о  том молодом поколении  рабочих,
которое  впервые пробуждается  к  политической  жизни  под  кнутом  Гитлера.
Остается  другая  возможность: S.A.P.  как  союзница,  как  единомышленница.
Разумеется, слияние обеих организаций  представляло  бы совершенно очевидные
выгоды для дальнейшей революционной работы. Но для слияния нужно единомыслие
- не в частных и второстепенных, а в основных вопросах. Есть ли оно?
     Вожди S.A.P. часто говорят, что "в сущности" у них те же взгляды, что и
у  нас, но  только  они  умеют лучше,  реалистичнее,  "умнее" защищать  наши
взгляды. Если бы  дело  обстояло так, то раскол был бы чистейшим безумием: в
рамках единой организации  вожди S.A.P. научили бы нас более умело и успешно
развивать наши общие  взгляды. Но, к  несчастью, это  не  так. Вожди  S.A.P.
клевещут на  самих  себя.  Если они после  долгих  колебаний  уклонились  от
объединения   в  национальных   рамках;  если  они  затем  порвали  с   нами
интернациональную  связь, то для  этого должны быть очень серьезные причины.
Они есть.  Нас разделяют  не оттенки тактики,  а основные  вопросы.  Было бы
смешно и  недостойно  после  проделанного  опыта  закрывать  на  это  глаза.
Разногласия между  нами  и S.A.P. целиком  укладываются в рамки противоречия
между марксизмом и центризмом.
     На следующих ниже строках я не собираюсь сказать  ничего нового. Я хочу
лишь подвести итоги опыту целого  политического периода, особенно  последних
полутора  лет.  Нет  ничего  полезнее  для   политического  воспитания,  как
проверять принципы в свете  фактов,  своевременно оцененных или даже заранее
предсказанных. Если я прошу у читателей этой  статьи  внимания  к подробному
анализу политической природы  S.A.P.,  то отнюдь не для того,  чтобы открыть
период новых переговоров, а скорее  для того, чтоб  попытаться  закрыть его.
Вожди  S.A.P. нам  не  единомышленники  и не  союзники,  а противники.  Опыт
сближения  с  ними  исчерпан,  по  крайней  мере,  для  ближайшего  периода.
Разумеется, нельзя, особенно со  стороны, категорически  высказаться  против
тех  или  других  совместных действий  в  самой Германии.  Но  наши немецкие
единомышленники должны,  думается мне, устанавливать  свои взаимоотношения с
S.A.P. не только в зависимости  от большего или меньшего совпадения взглядов
в области неразвернутых  внутренних немецких вопросов гитлеровского подполья
(в сумерках фашизма все кошки подчас кажутся серыми), но и в  зависимости от
той роли, которую S.A.P. играет или пытается играть на международной арене.

     *
     Может,  пожалуй,  показаться  странным,   что  мы  посвящаем  маленькой
организации сравнительно большую работу. Но суть в  том, что вопрос о S.A.P.
гораздо  больше  самой  S.A.P. Дело  идет  в  последнем  счете  о правильной
политике по отношению к центристским тенденциям, которые сейчас играют всеми
цветами  радуги  и   на   всем   поле  рабочего  движения.   Надо   помешать
консервативным центристским аппаратам, унаследованным от прошлого, задержать
революционное развитие пролетарского авангарда: в этом задача!

     Баланс конференции I.A.G.27
     В  Париже состоялась,  после  полуторалетнего  промежутка,  конференция
I.A.G.    (международного    сотрудничества    революционно-социалистических
организаций). Что  дала  эта  конференция? Этого нам  до  сих пор  никто  по
существу не  сказал. В  отчете  S.A.P. ("Neue Front"28, март 1935 г.) можно,
правда,  найти  недурные  профили  некоторых   участников   конференции;  но
совершенно нельзя найти ответа на вопрос:  для чего созывалась конференция и
что она принесла?  Отчет о конференции составлен не по-марксистски, т. е. не
с  целью вскрыть все наличные тенденции и  противоречия, а по-центристски, -
замазать разногласия и представить, что все обстоит благополучно.
     Академические тезисы  о мировом положении  были  приняты "единогласно".
Почему, в самом деле, не  повторить  еще  раз общие  формулы насчет  распада
капитализма и  пр.? Это звучит радикально, но ни к чему  не обязывает. Такие
формулы  за годы мирового кризиса стали дешевым товаром. Попыталась, однако,
ли резолюция  о  "мировом  положении" высказать  ту  маленькую  истину,  что
N.A.P.29, собравшая 45% голосов, следовательно, имеющая за собой несомненное
большинство в населении, могла бы, если  бы  хотела, превратить  Норвегию  в
рабочую крепость, вдохнуть своим  примером  революционное  мужество  в массы
Скандинавии и стать важным фактором в развитии Европы? Ведь N.A.P. - все еще
член I.A.G.! Несмотря  на  это, -  нет, именно потому, - конференция  обошла
вопрос  о  N.A.P.,  а  занялась  другими, более  "высокими" вопросами. Разве
будущий   "государственный  человек"   Кильбум   мог  допустить  бестактную,
сектантскую критику  своих  соседей? Никогда! А Шваб, разве он мог  огорчить
Кильбума?  Нет! Лучше поговорить о распаде капитализма  "вообще".  Таков дух
этой конференции. И таков дух отчета S.A.P.
     Резолюция конференции о войне, по  докладу  старого  центриста  Феннера
Броквея,  вождя I.L.P., звучит  очень радикально. Но давно  известно, что  в
вопросе   о  войне  самые  крайние  оппортунисты,  особенно   из   маленьких
организаций  или  из "нейтральных" и  малых, не воюющих государств,  склонны
бывают к чрезвычайному радикализму. Разумеется,  и в маленьких организациях,
и  в "нейтральных" странах могут  быть  подлинные  революционеры;  но  чтобы
отличить  их от  оппортунистов, надо взять  их повседневную политику,  а  не
праздничную резолюцию  о  (чужой)  войне.  Голосование Кильбума  за всеобщую
стачку   и    за   восстание    против   войны   совершенно   обесценивается
оппортунистической  политикой   того  же   Кильбума  в  Швеции.  И  если  бы
обстоятельства  втянули  Швецию  в  войну,  то  Кильбум наверняка  сделал бы
практические выводы  не  из академической резолюции I.A.G., а из собственной
оппортунистической политики. Разве не видали мы сотни  таких примеров? Между
тем   об   оппортунистической  политике  шведской  партии,   самой   большой
организации в составе I.A.G. после  N.A.P., ни одна из резолюций не говорит,
конечно, ни слова.
     Какой  вес  имеет подпись Дорио30 под радикальной резолюцией  о  войне,
если Дорио  "в интересах мира" рекомендует своей дипломатии: "разговаривайте
с Гитлером"! Не союз с  СССР,  а соглашение  с Гитлером  -  такова программа
Дорио.  Мы,  впрочем, не знаем  даже, как  голосовали Кильбум  и  Дорио:  по
вопросу о войне было три воздержавшихся, а покрытый лаком отчет "Neue Front"
умалчивает  о  том,  кто  воздержался  и  почему.   Зачем  давать   читателю
возможность  разбираться в фактах и приходить к  выводу, что не  все обстоит
благополучно?  Мы   увидим  дальше,   что  когда  сама  S.A.P.  перешла   от
академической резолюции о войне  "вообще"  к  вопросу  о "борьбе  за мир"  в
нынешних условиях, все  высокие  слова полетели  к черту: S.A.P.  предложила
конференции  вторую  резолюцию,  "практическую", насквозь проникнутую  духом
пацифистского филистерства.
     Нельзя  поэтому  без возмущения читать слова "Neue  Front" о  том,  что
"ленинская  теория  и  практика   (!)  нашла  и  в  вопросе  о  войне  своих
единственных  (!)  и  истинных  (!!) защитников  в партиях  I.A.G.".  Задачу
всякого рода резолюций Ленин видел в  том, чтобы экзаменовать оппортунистов,
не  оставлять  им  лазеек,  выводить  их  на  чистую  воду,   ловить  их  на
противоречии  между  словом и делом.  "Революционную"  резолюцию, за которую
могли  голосовать  оппортунисты,  Ленин  считал  не  успехом,  а  обманом  и
преступлением. Задачу  всяких  конференций он видел не в  том, чтоб  вынести
"приличную" резолюцию, а в том, чтоб произвести отбор борцов  и организаций,
которые не  предадут  пролетариат в трудные часы. Методы руководства  S.A.P.
прямо противоположны методам Ленина.
     Делегация S.A.P. внесла на конференцию проект принципиальной резолюции.
Как  все документы S.A.P., проект представляет  собрание общих "радикальных"
мест  с тщательным обходом наиболее острых  вопросов.  Все же этот  документ
затрагивает  несравненно  ближе  текущую  работу партии,  чем  академические
тезисы о мировом положении.
     Какая   судьба   постигла   проект   S.A.P.?   Читаем:  "Представленный
конференции  проект  принципиальной  резолюции  не  мог  быть  поставлен  на
голосование  из-за отсутствия  времени (!!) и  (?)  потому что некоторые (?)
партии не имели ранее  возможности (!!) им заняться". Для марксиста одна эта
фраза  стоит  целых  томов. Конференция  откладывалась с  месяца  на  месяц,
собралась после  полуторагодового промежутка,  в течение  которого произошли
грандиозные события; дезориентированный  авангард пролетариата требует ясных
ответов...  И что же?  У конференции не  нашлось времени  (!!)  для принятия
принципиальной резолюции.
     Второй аргумент  ("и") ничуть не  лучше: некоторые  партии  (какие?) не
имели  возможности (почему?)  подумать над теми  принципами,  какими  должно
руководиться рабочее движение в нашу эпоху. Чем  же  вообще  занимаются  эти
"некоторые партии"? Никто не  знает.  "Некоторые" партии не  находят  нужным
тратить время на принципиальные вопросы. У конференции тоже нет времени этим
заняться. Можно ли придумать  более  удручающее,  более убийственное,  более
унизительное свидетельство о бедности?
     На самом деле плачевный баланс  конференции  объясняется не недостатком
времени,  а  разнородностью  ее  состава с  преобладанием право-центристских
комбинаторов. Такою же разнородностью отличаются "некоторые" из  примыкающих
к  I.A.G.  партий.  Отсюда  внутренняя  необходимость:  не  трогать наиболее
острых, т. е. наиболее важных и  неотложных  вопросов. Молчать о принципах -
единственный принцип I.A.G.

     *
     Напомним, что Интернациональный Пленум большевиков-ленинцев в резолюции
13 сентября 1933  г. дал следующую  оценку предпоследней конференции I.A.G.,
состоявшейся  в августе 1933 г.: "Не может быть, разумеется,  и речи  о том,
чтобы  новый Интернационал  строился  организациями,  исходящими  из глубоко
различных и даже противоположных основ... Что  касается  решений, вынесенных
разношерстным большинством конференции  и насквозь проникнутых печатью  этой
разношерстности, то  Пленум  большевиков-ленинцев не считает возможным брать
на себя за  эти решения  политическую ответственность"31. Кто не делает себе
никаких иллюзий, тому не приходится впоследствии терять их!

     "Глубокая проблематика" центризма
     Конференция  отклонила  резолюцию   голландских   делегатов,  товарищей
Снивлита и Шмидта32, в пользу  Четвертого Интернационала. Среди  отклонивших
была, конечно, и  делегация S.A.P. Присмотримся ближе  к путаным объяснениям
"Neue Front".
     Оказывается:  делегаты   S.A.P.  согласны   были   подписать  резолюцию
голландцев, если она  не будет поставлена  на голоса,  а  останется лишь как
"пожелание подписавшихся организаций". Но пожелание предполагает  волю.  Кто
изъявляет  пожелание, тот хочет осуществить  свою волю.  На конференции  это
достигается  голосованием.  Казалось бы,  делегаты  S.A.P.  должны  были  бы
предоставить [право] голосовать против  резолюции тем,  которые по  существу
против  Четвертого Интернационала. Но нет,  Шваб голосует  против не потому,
что он против, а потому, что другие против. Впрочем, большинство не голосует
против,  а...  трусливо  воздерживается.  Это  не  мешает Дорио  писать, что
конференция "осудила троцкистскую идею Четвертого Интернационала". Можно  во
всем этом что-нибудь понять? Но подождите: это только начало.
     Резолюция  голландцев, оказывается,  отличается "полным  отвлечением от
нынешней  реальной ситуации" и "непониманием  глубокой проблематики задачи".
Допустим.  Тогда  почему  же делегация  S.A.P. соглашалась  подписать  такую
жалкую резолюцию? Шваб, видимо, не очень ценит свою подпись  (он уже доказал
это, впрочем, в 1933 году!).
     В  чем  же  все-таки  состоит позиция S.A.P.  по  существу? "Возвещение
нового  Интернационала,  -  читаем  мы,   -  несмотря  на  свою  объективную
необходимость, - покамест по субъективным причинам невозможно". Прежде всего
здесь  сознательно,   т.  е.   недобросовестно  смешаны  "возвещение  нового
Интернационала"   и   возвещение    необходимости   борьбы   за    Четвертый
Интернационал. Мы требуем не первого, а второго.
     В  чем  состоит, однако, "глубокая  проблематика"  вопроса?  Объективно
новый Интернационал необходим; но  субъективно он невозможен. Проще  говоря:
без  нового Интернационала пролетариат  будет раздавлен;  но  массы  еще  не
понимают этого. В чем  же другом состоит задача  марксистов,  как не  в том,
чтобы  поднимать субъективный  фактор на  уровень  объективного,  приближать
сознание  масс   к  пониманию  исторической  необходимости;  проще  сказать:
разъяснять массам  их  собственный интерес, которого  они еще  не  понимают?
"Глубокая проблематика" центристов  есть глубокая трусость перед  великой  и
неотложной  задачей.   Вожди  S.A.P.  не  понимают  значения   сознательного
революционного действия в истории.
     "Neue  Front"  приводит  нам  в  поучение   довод   Дорио:   невозможно
"игнорировать  настоящего  состояния  масс".  Зачем  же  сам  Дорио порвал с
компартией, за которой во всяком  случае стоят неизмеримо бльшие массы, чем
за  Дорио? Абстрактный,  пустой  аргумент от неизвестных "масс" есть  жалкий
софизм, за которым скрывается несостоятельность вождей.  Беспартийные, т. е.
самые многочисленные  "массы" стоят  вне всяких  Интернационалов.  Партийные
"массы" в преобладающем числе состоят во Втором и Третьем Интернационале,  а
вовсе  не  в  I.A.G.; недаром Жиромский  требует,  чтобы  организации I.A.G.
вернулись на старые квартиры, к "массам". За I.A.G. никаких масс нет. Вопрос
состоит  не в  том,  что  думают  сегодня массы,  а в  том, в  каком духе  и
направлении господа вожди собираются воспитывать массы.
     В партиях  I.A.G. против  Четвертого Интернационала  сопротивляются  на
самом деле  не массы, а вожди. Почему? По той  самой причине, по которой они
сопротивляются   принципиальной  резолюции.   Они  не   хотят   ничего,  что
ограничивало бы их центристскую  свободу колебаться. Они хотят независимости
от  марксизма.  По  вполне  понятным  соображениям,  они   именуют  марксизм
"троцкистской идеей Четвертого Интернационала".
     Вожди  S.A.P.  нашли общий язык со  всеми, кроме  голландцев. В  отчете
полемика  ведется только  против  Снивлита и Шмидта. Ни слова критики против
оппортунистов, составлявших большинство конференции! Разве  из  одного этого
не  очевидно,  что Шваб и К°  представляют  собою  центристов, повернувшихся
спиною - к марксистам, лицом - к оппортунистам?

     "Разоружение" или... кастрация?
     Помимо  всех  прочих достижений, конференция  открыла "борьбу" за  мир.
Какими  методами?  Старонемецкими:  она  создала...  новый  ферейн33, ферейн
друзей  мира. Этот  "ферейн" состоит пока что из представителей  трех (целых
трех!)  партий  и  называется  Инициативным  Комитетом   (каких  партий,  по
обыкновению,  не  сказано).  Этот  инициативный комитет  имеет своей задачей
создать новый  "ферейн", который будет называться  -  внимание! -  Всемирным
комитетом   по   борьбе  за  мир.  Уже  одно  это  имя   приведет  в  трепет
империалистов. Задачей  всемирного  комитета по борьбе за  мир является, как
сообщает  "Neue  Front",  "введение  и  выполнение  весь  мир  охватывающего
массового  движения  за истинное  (а-а!) разоружение и  мир".  Как  водится,
S.A.P. внесла особую резолюцию "для распространения интернациональной борьбы
за мир".  Как  водится, конференция оказалась не в  состоянии  принять и эту
резолюцию (очевидно, за недостатком времени). Но раз создан комитет из целых
трех  человек, то  самое главное сделано.  Шваб прав: конференция "дала все,
что  в данной ситуации было возможно". К этому меланхолическому замечанию мы
готовы присоединиться.
     Не   принятая  конференцией  резолюция  S.A.P.  "для  борьбы   за  мир"
представляет  -  надо  ей  отдать  справедливость -  самый  жалкий  документ
оппортунистической  мысли, какой  нам  приходилось  встречать  за  последнее
время. Для его авторов не существует ни истории марксизма, ни вековой борьбы
направлений  в  рабочем  классе,  ни  свежего  опыта войн и  революций.  Эти
алхимики открывают заново свой философский камень.
     Мы уже знаем из "Neue  Front", что центральным лозунгом  будущей  "весь
мир охватывающей"  борьбы  является "истинное разоружение". Лозунг Литвинова
"правилен", вина Литвинова лишь в  том, что он обращается со своим  лозунгом
"только   к  правительствам".  Так   наши  алхимики,  не   подозревая  того,
опрокидывают  мимоходом  все завоевания  революционного опыта и марксистской
теории. Кто сказал, что лозунг разоружения правилен?  Каутский эпохи упадка,
Леон Блюм, Литвинов,  Отто Бауэр, "сам" Бeла  Кун. Но  как смотрели на  этот
вопрос Маркс,  Энгельс, Ленин, Третий Интернационал в эпоху подъема? Об этом
ни  слова.  Между  тем,   Энгельс  противопоставлял  программе   разоружения
программу народной милиции и требовал - о ужас! - военного обучения учащейся
молодежи.  Ленин непримиримо клеймил  малейшую уступку идее "разоружения". В
1916  г.  в специальной  статье  для  юношества  Ленин разъяснял,  что, пока
существуют  гнет и  эксплуатация, оружие останется  необходимым  фактором  в
отношениях между классами, как и между государствами. Буржуазия милитаризует
сегодня  молодежь.  "Завтра,  -  писал  он,  -  она  приступит,  пожалуй,  к
милитаризации женщин. Мы должны  сказать по этому поводу:  тем  лучше... тем
ближе   к  вооруженному  восстанию  против  капитала".  Проклинать  войну  и
требовать разоружения? Женщины революционного класса никогда "не помирятся с
такой позорной ролью. Они  будут  говорить своим сыновьям:  "...  Тебе дадут
ружье. Бери его и учись хорошенько  военному  делу. Эта наука необходима для
пролетариев..." Ленин поясняет:  "Угнетенный класс,  который  не стремится к
тому, чтобы  научиться владеть оружием,  иметь оружие,  -  такой  угнетенный
класс заслуживал бы лишь того, чтобы с ним обращались,  как с рабами"34 . (К
сведению рабов Коминтерна!) В те же  дни Ленин  записывал у себя  в  тетради
по-немецки:   "Разоружение   -    это   кастрация.   Разоружение    -    это
реакционно-христианская  иеремиада.   Разоружение   -   не   борьба   против
империалистической   реальности,   а  бегство  из  нее   в  следующую  после
победоносной социалистической революции заманчивую будущность".
     Не  в  том беда,  следовательно, что  советская  дипломатия  предложила
капиталистическим правительствам разоружение; беда и преступление в том, что
Коминтерн,  а  ныне  -  S.A.P.  превратили  это  предложение  в  лозунг  для
пролетариата.  На самом деле  надо  было использовать эксперимент  советской
дипломатии  для раскрытия  и разъяснения нереальности,  фальши, иллюзорности
как буржуазного, так и социалистического пацифизма.
     Если   бы   даже,   в   силу   определенного   исторического  сочетания
обстоятельств,  те  или  другие  капиталистические  правительства  оказались
вынуждены   произвести  в   той   или  другой   форме   "разоружение",   эта
военно-дипломатическая "реформа" ни в какой мере  не обеспечивала  бы  мира.
Тезисы  большевиков-ленинцев "Четвертый Интернационал и война"35 говорят,  в
числе прочего: "Разоружение не есть средство против войны, ибо, как мы видим
на опыте той же Германии, эпизодическое разоружение есть только этап на пути
к новому вооружению. Возможность нового, притом очень  быстрого,  вооружения
заложена  в современной промышленной технике.  "Всеобщее"  разоружение, даже
если бы оно  было осуществимо, означало бы только усиление военного перевеса
наиболее  могущественных  промышленных  стран...  Выдвигать  разоружение как
"единственное   действительное   средство   предотвращения   войны"   значит
обманывать рабочих  во  имя общего  фронта с  мелкобуржуазными пацифистами".
Этот  пункт  направлен  непосредственно  против  сталинцев.  Но  он  целиком
относится и к S.A.P.36
     Допустим, что Маркс, Энгельс,  Ленин  и их ученики, большевики-ленинцы,
ошибались. Но почему теоретики S.A.P.  не  потрудились даже объяснить нам, в
чем именно состоит ошибка учителей? Наши новаторы просто  переступили молча,
без  комментариев,  через  революционную  традицию  марксизма   в  одном  из
важнейших  вопросов.  Как  объяснить этот поразительный факт?  Очень просто.
Наши  алхимики  не  интересуются ни  теорией,  ни  историческим  опытом,  ни
традицией. Они руководствуются глазомером, нюхом, здравым смыслом. В  каждом
отдельном случае они хотят открыть философский камень37.
     Остается  еще  прибавить, что  требование разоружения капиталистических
государств для избежания  войны стоит в той же самой политической плоскости,
что  и  требование  разоружения  фашистских  лиг  для  избежания  физической
классовой борьбы.  Оба "требования" вытекают из  мелкобуржуазной трусости  и
служат не для разоружения буржуазии, а для деморализации пролетариата.

     "Борьба за мир"
     Итак,  в  центре   резолюции   S.A.P.  стоят,  говоря  словами  Ленина,
"добренькие, гуманные  и почти левые фразы о  мире, разоружении и т. п." Тот
самый комитет, который будет  создан при помощи комитета, уже  созданного на
конференции  I.A.G.,  должен  будет  развернуть  "большую  борьбу  за  мир".
Большую!..
     Переступая  через  сектантское  понятие  классовой   борьбы,  резолюция
обращается  к  "противникам  (!)  войны  всего  мира".  Политическое понятие
"противника  войны"   не  значилось  до  сих  пор  в  марксистском  словаре.
Профессиональные  "противники  войны"  -  квакеры,  толстовцы38, гандисты39;
затем:  салонные  пацифисты,  демократические болтуны, жонглеры и шарлатаны.
Марксисты  -  классовые враги  буржуазии и  империалистических войн; но  они
сторонники национально-освободительных  и  революционных войн, в том числе и
наступательных.  Неужели  вожди  S.A.P. ничего не  слышали об этом?  Или они
успели опровергнуть эти устарелые воззрения? Где, в каких книгах и статьях?
     Та часть резолюции,  которая посвящена  описанию  будущей  деятельности
будущего  "весь мир  охватывающего" Комитета  представляет  собой совершенно
непревзойденный  клубок  фразерства. Для  противодействия военной подготовке
Комитет  должен будет  "привлечь  специалистов (!) и  собрать все в этом (!)
смысле, хотя сегодня еще  (!) вне организованной связи действующие  силы (?)
для совместной и плановой работы".  "Специалисты" и не  названные  по  имени
"силы" должны будут употребить "тягу к миру, живущую в миллионах и миллионах
людей, как рычаг для проведения весь  мир охватывающего и носимого народными
массами всех стран антивоенного движения..." И т. д. и т. п.
     Правительства, которые захотят подавить весь мир, охватывающее движение
за  мир,  должны  будут   быть  "морально  осуждены  и  заклеймены".  Крайне
действенное   средство   против  Гитлера,   Муссолини   и   пр.  Либеральные
правительства  будут, вероятно, получать похвальные  аттестаты. В  запасе  у
S.A.P.  есть  еще   "всеобщий  экономический  бойкот"  против  особо  плохих
правительств. Чтобы бойкот был действительно "всеобщим", Всемирному комитету
мира придется вступить, однако, в  союз  с пацифистскими банками и трестами,
и,  наоборот, "осудить"  тех капиталистов, которые наживаются на войне. Но и
это еще  не  весь арсенал S.A.P. Резолюция  рекомендует,  по примеру "опыта,
сделанного  в  Англии с  пацифистской стороны",  устраивать  демонстративные
"народные  голосования".  Следовало бы еще  прибавить петиции,  обращенные в
генеральные штабы. Тогда мир окажется действительно охвачен со всех сторон!

     "Демократический контроль"
     "Комитет"  S.A.P. будет бороться за "интернациональный  демократический
контроль над военными приготовлениями" и для этой цели - слушайте, слушайте!
- он создаст  в каждой стране  "специальные  комиссии".  После этого Гитлеру
ничего не останется, как утопиться в ведре воды, которую он без труда сможет
выжать из резолюции S.A.P.
     "Демократический (!)  контроль (!) над приготовлениями  к войне".  Даже
Гендерсон  не мог бы сказать  лучше! Особенно хорошо  это звучит в настоящее
время под пером немецкого социалиста. Где вы, прекрасные дни Веймара40? Ваша
тень ожила в правлении S.A.P.
     Во время последней войны в Англии существовал "Ферейн  демократического
контроля"  (так  именно и  назывался:  Union  of  Democratic Control41), под
руководством известного  левого  либерала  Мореля42.  Ленин  писал по  этому
поводу в 1916  г.: "Только неразвитость политических  отношений и отсутствие
политической свободы в Германии мешает тому, чтобы в ней  так скоро и легко,
как в Англии, образовалась буржуазная Лига  мира  и разоружения с программой
Каутского"43.  S.A.P.  считает, очевидно, что ныне  политические отношения в
Германии достаточно  "развились"  для создания  демократического Verein а  с
программой Мореля-Каутского-Шваба.
     - Но ведь мы же стоим за демократические лозунги, - попробует, пожалуй,
возразить автор резолюции, который кое-что  схватил  у большевиков-ленинцев,
но  плохо понял. - Да,  революционеры  защищают даже  самые  жалкие  остатки
демократических  свобод, пока  не  могут  перейти в  наступление для захвата
власти. Но  революционеры вовсе не обещают превратить  эти жалкие  остатки в
весь  мир охватывающее царство демократического контроля при  помощи "особых
комиссий", состоящих неизвестно из  кого. Защищать реальные  демократические
траншеи пролетариата  в  революционной борьбе - это одно.  Строить воздушные
демократические замки после утраты всех демократических траншей - это совсем
другое.  Именно  по  этой  линии  проходит  водораздел  между  революционным
реализмом и иллюзорным пацифизмом.

     *
     Резолюция  S.A.P.  -  нимало не оригинальна:  это простая подделка  под
Коминтерн.  К  чему,  в  самом деле, создавать этот  весь  мир  охватывающий
комитет, когда он уже  создан? Его  имя - Амстердам-Плейель!  Он  объединяет
всех специалистов и все "силы": Барбюса, весь мир охватывающего Мюнценберга,
индусских либералов, мелких демагогов, крупных болтунов, английских лордов и
американских  вдов, -  словом,  "все  силы",  страдающие  болезнью,  которая
называется   "тягой  к  миру"...   Этот  комитет  фабрикует   гораздо  более
красноречивые  документы,  чем  S.A.P.,  так как в  распоряжении Мюнценберга
находятся  самые  лучшие  специалисты...   Великий  план  Шваба  и  К°  есть
провинциальная, ремесленная подделка под бюрократическую авантюру сталинцев.
При  помощи  звонкой  монеты сталинцы  устраивают,  по крайней мере,  пышные
парады (устраивали вчера; завтра вряд ли устроят), I.A.G. и этого не сможет.
Из ее комитета не выйдет никакого нового комитета. Мир, пожалуй, совсем и не
заметит, что он охвачен.

     *
     В политике Коминтерна, как и реформистов, не случайно господствуют ныне
чисто   отрицательные   формулировки,   как   антиимпериализм,   антифашизм,
антивоенная борьба,  без классовых определений, без  революционной программы
действий. Такие формулировки совершенно  необходимы для политики маскарадных
блоков (Антиимпериалистическая лига,  антифашистский  и антивоенный комитет,
Амстердам-Плейель и пр.). Все эти блоки, конгрессы и комитеты  имеют задачей
прикрыть  пассивность, трусость, несостоятельность в  разрешении  тех задач,
которые  составляют  самую суть  классовой  борьбы  пролетариата.  Вслед  за
сталинцами и реформистами на тот же путь стала и  I.A.G. Те же вожди садятся
на другие стулья в  надежде  на то, что массы не узнают их и  побегут к ним.
Этот отказ от себя есть добровольное признание своей негодности.

     Новый "Циммервальд"?
     Некоторые товарищи рассуждают так: вожди S.A.P., конечно, не марксисты;
но  ведь  Третий  Интернационал тоже  возник не  сразу;  ему  предшествовали
конференции в  Циммервальде и  Кинтале, причем Ленин принимал в них участие,
бок о бок с центристами.  Не  есть ли I.A.G.  - новый "Циммервальд"? В  этом
рассуждении не менее четырех фундаментальных ошибок.
     Во-первых.   Циммервальд   происходил   во  время   войны.  Подавляющее
большинство центристов, которые в мирное время говорили о борьбе за мир  и о
разоружении,  перешли  в  первый  день  войны  в лагерь  национализма.  Лишь
ничтожное  меньшинство довоенных  центристов,  отдельные  единицы,  проявили
готовность  к  совещанию  с "врагами"  своей страны.  Таким  образом, состав
Циммервальда подвергся жестокому отбору условий войны.
     Во-вторых. Кроме России  и отчасти  Германии (Р.Люксембург, К.Либкнехт)
ни  в  одной из стран не было в то время настоящих революционеров,  понявших
задачи борьбы  до конца.  Социал-демократы,  втягивавшиеся в  борьбу  против
войны  (не будущей  войны, не войны  вообще,  а  данной, сегодняшней войны),
проходили тогда почти  поголовно через центристскую стадию. Для первого шага
не было других политических партнеров.
     В   третьих.  В  условиях  войны,  когда  вступление  в  связь  рабочих
организаций воюющих стран каралось как  преступление,  сам  факт  нелегально
собравшейся  интернациональной конференции, даже  независимо от ее  решений,
становился политическим событием и революционным сигналом.
     В  четвертых.  Ленин  участвовал в  конференции  не  для  примирения  с
центристами, не  для вынесения пустопорожних  "резолюций", а для  борьбы  за
принципы большевизма. Как только сложилась  "циммервальдская левая",  Ленин,
несмотря  на  ее  крайнюю  слабость  (она  была  неизмеримо  слабее нынешней
интернациональной   организации  большевиков-ленинцев),  поставил  вопрос  о
разрыве  с  Циммервальдом. Разрыв оттянулся  вопреки воле  Ленина,  который,
однако,  не  ошибся  в  своей  оценке:  большинство участников  Циммервальда
оказалось вскоре в рядах Второго Интернационала.
     Наше нынешнее положение в корне  отлично от тогдашнего. Войны  еще нет.
99%  реформистов и центристов, источающих ныне  пацифистские  фразы ("против
войны",   "за  разоружение"),  окажутся  в  новой  войне  на  стороне  своих
правительств. Революционный отбор  нужен  сейчас, в  мирное  время,  вдвойне
более  строгий. Критерии отбора: ясность теории и соответствие между теорией
и  практикой.  Вожди,  которые,  отправляясь на "международную" конференцию,
забывают захватить  с  собою свои "принципы" (ведь  это же не портсигар и не
спички!),  не дают  ни  малейших  гарантий революционного поведения во время
войны.
     К тому же 1935-ый  год  -  не 1915-ый. Мы  имеем  за собою опыт войны и
Циммервальда.  Швабы, Кильбумы, Дорио  и пр. - не дети и даже  не юноши. Они
были руководящими деятелями Коминтерна. Если из опыта последних двадцати лет
они сделали не  революционные, а центристские и пацифистские выводы, то надо
искать других союзников.
     Наконец, не надо  забывать и того, что  мы уже побывали  однажды в этом
"Циммервальде"  мирного  времени: в августе  1933  г.  мы приняли  участие в
конференции  I.A.G.,  которая отказалась  даже поставить на голосование нашу
резолюцию  о  Четвертом  Интернационале.  Предлог:  "Участники  недостаточно
знакомы с  ней". Прошло полтора года.  Попытка  Снивлита-Шмидта дала  тот же
результат. Не пора ли, наконец, сделать выводы?
     Во  всех странах имеются сейчас действительно революционные организации
и группы, сложившиеся в борьбе с реформизмом и сталинизмом.  Число и сила их
растут. Бешеная травля  и  клевета  врагов  закаляет  их. Их  идейный  багаж
проверен  на грандиозных исторических событиях. Этого  совершенно не было во
время  последней войны.  Большевикам  незачем  объединяться  с центристскими
верхами   ("объединяться"...   раз   в   полтора   года   на  конференции!).
Бессодержательные  интернациональные  парады  нам  не  нужны.  Революционеры
должны  не кокетничать на конференциях  с  центристами, а  вести  против них
неутомимую повседневную работу в своих  собственных странах и съезжаться  на
свои  собственные,  революционные  интернациональные  конференции,   где  не
пускают мыльных пузырей, а обсуждают и решают вопросы классовой борьбы.

     Из истории формирования руководства S.A.P.
     Чтобы  правильно оценить политическую  физиономию  данной  группы, надо
знать  ее  прошлое.  Руководство  S.A.P.  вышло из состава правой  оппозиции
Германской компартии  (Брандлер, Тальгеймер, Вальхер и др.). В  1923  г. эта
группа руководила партией  и в условиях величайшего революционного  кризиса,
связанного с оккупацией Рура, обнаружила свою полную несостоятельность. Вина
за  упущение  революционной  ситуации  лежит  не  на "массах",  как  уверяли
оппортунистические вожди, а на фракции Брандлера-Вальхера, которая  в  самые
критические месяцы  колебалась  и упускала время, перекладывая революционные
обязанности  на  "исторический   процесс".  После  того,  как  революционная
ситуация  превратилась  в  контрреволюционную,  руководство  проявляло,  как
водится,  фальшивый  оптимизм ("революция  близится!")  и  вообще всей своей
дальнейшей политикой показало, что  совершенно не поняло своей "ошибки" 1923
г., вошедшей огромной вехой в историю победы германского фашизма.
     Вся  оппортунистическая   политика   Коминтерна  (стратегия   китайской
революции, "рабоче-крестьянские  партии" на Востоке, Англо-русский  комитет,
"Крестинтерн", курс на кулака в СССР, борьба с марксизмом под видом борьбы с
"троцкизмом")  проходила   при   участии  или   прямой   поддержке   фракции
Брандлера-Вальхера. Дело шло не о мелких тактических эпизодах, а о стратегии
пролетариата в событиях грандиозного исторического масштаба.
     Мы  вовсе  не хотим сказать, что группа, несущая на себе такой  тяжелый
груз   оппортунистических  преступлений   против  революции,  осуждена   раз
навсегда:  история  знает  немало  примеров, когда революционеры становились
оппортунистами,  а  оппортунисты  революционерами.  Но,  во  всяком  случае,
переход  на путь революционной политики должен был для представителей  школы
Брандлера-Тальгеймера   означать  глубокий  внутренний   кризис,  переоценку
ценностей, разрыв с собственным  прошлым. Откол группы Вальхера в связи с ее
вступлением в S.A.P.44 , от группы Брандлера,  которая продолжала смиренно и
тщетно   надеяться  на   милость   сталинской   бюрократии,   создал   более
благоприятные  условия  для  пересмотра  Вальхером  и  другими  собственного
прошлого.   Трагический   разгром   германского  пролетариата  сделал  такой
пересмотр  необходимым  и  неотложным.  И  действительно,  группа  Вальхера,
занявшая руководящее положение в S.A.P. накануне эмиграции, качнулась влево.
     Именно к этому периоду относятся попытки большевиков-ленинцев  побудить
руководство S.A.P.  пересмотреть  в  свете  новых  событий  опыт 1923 года в
Германии,  опыт  китайской революции,  англо-русского комитета  и  пр. Вожди
S.A.P.   проявили   ко   всем   этим  вопросам  минимальный  интерес.   Наша
теоретическая  настойчивость казалась им сектантским  "расщеплением  волос".
Коминтерну   они   вменяли   в  вину,   по   крайней  мере,  до   последнего
ультра-оппортунистического поворота, один-единственный грех: ультра-левизну.
Они никак не могли  переварить определение бюрократического центризма. Слово
центризм вообще  плохо действует на их  нервы. И  тем не  менее, под  свежим
впечатлением банкротства  Второго  и  Третьего  Интернационалов в  Германии,
группа  Вальхера дошла до признания необходимости приступить к строительству
Четвертого Интернационала.
     В августе 1933 г. руководство S.A.P. подписало вместе  с нами известную
"резолюцию  четырех".  "В  полном  сознании  ложащейся  на  них исторической
ответственности"  вожди  S.A.P. заявили  вместе  с нами:  "Нижеподписавшиеся
обязуются  приложить все силы  к тому,  чтобы этот (четвертый) Интернационал
сложился в  возможно короткий срок на незыблемом  фундаменте теоретических и
стратегических принципов, заложенных Марксом и Лениным".
     Эта резолюция  была крайней левой точкой, до которой под ударом событий
докатилось   руководство   S.A.P.   После   этого   маятник  центризма  стал
откатываться  вправо. Не снимая открыто  своей подписи под резолюцией, вожди
S.A.P.  открыли подспудную, двусмысленную,  нелояльную  борьбу  против  идеи
Четвертого  Интернационала.  Причина? "Троцкисты хотят  немедленно  объявить
новый  Интернационал". Заранее предвидя возможность  подобных  инсинуаций со
стороны  центристских  тихоходов, особая  Декларация большевиков-ленинцев на
конференции I.A.G. в августе 1933 заявила:
     "Курс  на  новый Интернационал диктуется  всем ходом развития.  Это  не
значит,   однако,  что  мы  предлагаем  провозгласить   новый  Интернационал
немедленно... Никто не может предсказать сейчас, сколько времени пройдет  до
создания нового Интернационала. Это зависит не только  от объективного  хода
событий, но и от наших усилий".
     Кажется, ясно? Отчетливое письменное заявление не оставляло, как будто,
никакого места для  глупеньких  инсинуаций и  клевет.  Да, наконец, если  бы
кто-нибудь другой  предложил  неправильный,  поспешный, авантюристский путь,
разве это может изменить содержание моей собственной задачи?
     На  самом  деле  руководство  S.A.P.  отнеслось к  Декларации  в пользу
Четвертого  Интернационала так  же поверхностно,  несерьезно,  словесно, как
центристы  вообще относятся к  теоретическим принципам. Мысль у них была при
этом  такая:  "Мы  подпишем  этот  очень   приятный  документ,  чтобы  иметь
дружественное прикрытие левого фланга; а  продолжать будем  то же, что делал
Зейдевиц и что  делали мы сами до сих  пор, т.  е. искать союзников справа".
План был, что и говорить, замечательный. Но он сорвался  на том, что ленинцы
не   согласились  играть   роль   почетного   революционного   караула   при
оппортунистических сделках. Отсюда разрыв.

     Опыт с N.A.P.
     Положение  ярче  всего  осветилось  на  вопросе  об N.A.P.  (Норвежская
Рабочая партия). Нисколько не  преувеличивая международной  роли S.A.P., мы,
однако, устойчиво  указывали на  то, что  ее блок  с N.A.P. через посредство
I.A.G.  помогает оппортунистическому руководству N.A.P. усмирять собственную
левую  оппозицию.  Именно   для  этого  и  только  для  этого  вожди  N.A.P.
поддерживали "компрометирующие" связи слева. Мы  предсказывали, что Транмель
бесцеремонно порвет с I.A.G., как  только достигнет пристани: "Der  Mohr hat
seine  Schuldigheit  getan..."45. Мы рекомендовали вождям S.A.P. вдуматься в
опыт Англо-русского комитета,  который  в  течение  1925-1927 гг.  буквально
свернул шею многообещавшему  оппозиционному движению (minority movement46) в
британских  трэд-юнионах. С  каким  самодовольством  отмахивались  от  наших
доводов  вожди  S.A.P.: "Массы... Массы... Массы... Исторический процесс..."
Мы не удивлялись: если бы центристы понимали взаимоотношение между "массами"
и  авангардом,   между  авангардом  и  руководством,   между   "историческим
процессом" и инициативой меньшинства, они не были бы центристами.
     События сложились еще более ярко и убедительно,  чем  мы предсказывали.
Прямо  и непосредственно  из рядов I.A.G.  вожди N.A.P.  пересели на  скамьи
правительства   и   первым  делом   обеспечили   цивильный  лист   короля47.
"Исторический  процесс"  умеет  шутить  злые  шутки!  А между  тем  остается
неоспоримым,   что   вожди   S.A.P.   порвали   с   группировкой  Четвертого
Интернационала именно для того, чтобы беспрепятственно поддерживать дружбу с
вождями N.A.P. и им подобными.
     Заметьте,  что  мы,  злые  "сектанты", не ставили никаких  ультиматумов
Швабу  и  К°. Мы говорили  нашим  временным центристским полусоюзникам: "Вам
мало опыта Англо-русского комитета? Хорошо, проделайте ваш опыт с Транмелем;
мы будем терпеливо ждать результатов,  сохраняя за собой лишь полную свободу
критики".   Но  именно  этого  вожди  S.A.P.   не  могли  терпеть.  Политика
центристских  комбинаций требует дипломатических кулис; додумать собственные
мысли до конца и открыто высказать то, что есть, значит  убить  центристские
иллюзии  в  самом  зародыше.  Правда,  чтобы  "обезоружить"  нас,  они  тоже
"критиковали"  Транмеля;  но  ровно настолько,  чтобы  не  обнаружить  перед
читателями гниль  и  фальшь своего союза с Транмелем; они гневно рычали, как
влюбленные  голуби. Гораздо  важнее, однако, то, что  для норвежских рабочих
существовал  только  факт  союза   N.A.P.   с  целым  рядом  "революционных"
иностранных партий,  стоящих вне  Второго Интернационала:  под  флагом этого
союза  "вожди" N.A.P.  отлично обделывали свои дела. А так как вождям S.A.P.
было слишком неудобно  признать  перед собственными  сторонниками,  что  они
порвали  полусоюз с  революционерами ради  союза с  оппортунистами,  то  они
пустили в  оборот глупенькую  сплетню:  "Троцкисты хотят в ближайший четверг
провозгласить  Четвертый  Интернационал";   тогда  как   S.A.P.  в  качестве
разумной,  осторожной,  чуждой  авантюр  особы хочет...  Чего  она, впрочем,
хочет?..  Выйти  замуж  за  "исторический процесс". Адрес  этого  знатного и
богатого жениха хорошо известен старым опытным центристским свахам.
     Сейчас вожди S.A.P. больше всего озабочены тем, чтобы заставить рабочих
забыть всю историю  с  N.A.P. К чему поднимать старые вопросы? Транмель  все
равно  уходит от  нас... к счастью,  без шума. У нас много  немецких  дел...
Гитлер... Опасность войны... И  пр. и пр. Нет, мы  не позволим этим хитрецам
спрятать под стол позорный провал их позорной политики в отношении N.A.P. Мы
их заставим  отдать рабочим отчет. Мы призовем передовых рабочих разобраться
до конца в вопросе: кто оказался прав, мы или S.A.P.?
     Большевики-ленинцы в  Германии  тем более  обязаны  провести энергичную
кампанию  по этому вопросу, что  новый скандальный  опыт  ничему  не  научил
самодовольных  стратегов  из  S.A.P.  Наоборот,  они  сдвинулись еще  дальше
вправо, в путаницу, в болото. В глубине души они считают, что они оттолкнули
Транмеля    своей   неумеренной   левизной    (под   злокозненным   влиянием
"троцкистов"). О,  теперь  они  поведут  себя иначе.  Кильбума  они  уже  не
выпустят из объятий, что бы он ни совершал. Что же мешает этим людям учиться
на   собственных  ошибках?   Прочно  сложившаяся,   насквозь  консервативная
центристская политическая психология.

     Пагубная роль S.A.P. в стокгольмском бюро молодежи
     В области юношеского движения группировка сложилась -  по крайней мере,
до  сегодняшнего дня -  несколько иначе, чем  в I.A.G.; но  политика  вождей
S.A.P. и  здесь  имеет  тот  же  самый, т. е. беспринципный,  комбинаторский
характер,  особенно вредный в среде  революционной  молодежи.  Стокгольмское
бюро  в  нынешнем его составе  создано  было при  помощи фиктивных  величин:
великого призрака N.A.P. и маленькой клики де Кадта48, которая "представляла
O.S.P.  (Голландия).  S.A.P. объединилась с тенью N.A.P. и с вполне реальным
мелкобуржуазным филистером де Кадтом (против большевиков все союзы хороши!),
чтобы захватить руководство  стокгольмским  бюро в  свои руки. Надо  сказать
правду: молодые ленинцы  проявили на конференции недопустимую  уступчивость.
Они  недостаточно  прониклись  пониманием  важнейшей  черты  центризма:  его
постоянной готовности подставить ножку  революционерам или нанести им удар в
спину, чтоб сохранить милость оппортунистов.
     На  последней  конференции  I.A.G.  представитель  стокгольмского  бюро
молодежи обличал т.  Снивлита и  Шмидта в сектантстве, и  чтобы дать им урок
"реализма",  этот  молодой  комбинатор  голосовал  за две  резолюции  сразу:
голландскую,   за   4-ый   Интернационал,  и  S.A.P.  -   против  Четвертого
Интернационала. Терпеть  такое  издевательство  над  принципами,  значило бы
топтать ногами элементарные требования революционной гигиены!
     Французский  "Бюллетень"  Стокгольмского  бюро (No 1,  апрель  1935 г.)
представляет  собой  новый политический  скандал.  Передовая статья  как  бы
специально  написана  для  того, чтоб  запутать, сбить с  толку  и  обмануть
читателей.   Перечень  примыкающих   организаций   в  статье   построен   на
двусмысленностях и фикциях: чудовищно преувеличено оппортунистическое крыло,
сознательно  замолчаны,  кроме  американского  "Спартака",  все  организации
молодежи   большевиков-ленинцев.   Господа   центристы   всегда   стесняются
показываться  в  "приличном"  (т.  е. оппортунистическом) обществе  рядом  с
революционными союзниками!
     Задача Стокгольмского бюро определена  чисто отрицательно: "Его  задача
не  в  том, чтобы  приготовить новый  раскол". На это Жиромский  справедливо
отвечает:  но  сам  факт  существования  Бюро есть  раскол, ибо  группировка
молодежи идет отныне не по  двум,  а по  трем осям. Предлагать  новую  "ось"
можно и  должно  лишь в том случае, если старые оси не  годятся,  а новая  -
надежна, солидна, отвечает  своему историческому назначению. Беда, однако, в
том, что никакой своей оси у центризма нет и быть не может.
     "С социалистической молодежью Испании, - говорит  передовица  с  полной
неожиданностью, -  Стокгольмское бюро требует (!) нового Интернационала". Не
спешите, однако, радоваться. Послав воздушный поцелуй испанцам, наш дипломат
вспоминает  о  Дорио,  о пюпистах, о  Жиромском,  о  всех пророках  "полного
единства" и  немедленно  прибавляет:  "Его  (Стокгольмское  бюро)  задача  -
добиться одного-единственного и истинного Интернационала". Значит, не  новый
Интернационал,  а  объединение  двух  старых. Значит,  S.A.P.  принципиально
высказывается за единство с  реформистами и патриотами,  совершенно  в  духе
своего учителя Милеса49.
     А вот  Ленин, на которого  "Neue Front" так неуместно  ссылается, учил,
что  "единство  с оппортунистами  есть  союз рабочих со `своей' национальной
буржуазией и раскол интернационального рабочего  класса". Что скажут  насчет
этого   вожди  S.A.P.?   Разумеется,  временная   организационная   связь  с
оппортунистами  в  определенных,  конкретных  условиях  может  быть навязана
обстоятельствами. Но  делать из нее принцип есть  измена, есть прежде  всего
отказ  от  интернационального  единства  пролетариата,  ибо во  время  войны
оппортунисты снова разрушат ту фикцию, которую  они зовут  Интернационалом и
которую   они  в  мирное  время  поддерживают  для   утешения   центристских
простачков.  "Всеобщее", "полное"  единство  означает худший раскол в  самых
трудных условиях.
     Несколькими строками ниже читаем: "Этот Интернационал будет результатом
исторического  процесса и сможет формироваться лишь  действиями масс". Очень
хорошо! Но зачем же вы мешаетесь не в  свое дело: вы ведь не уполномочены на
это ни  "историческим процессом",  ни  "массами"?..  Автор  статьи  является
законченным  учеником  русских  меньшевиков,  которые  были  в  старое время
виртуозами по части сочетания "революционных" формул с практикой фатализма и
прострации.  Но насколько  же ученики из S.A.P. грубее, слабее и беспомощнее
таких классиков левого центризма, как покойный Мартов!
     Задача задач сейчас - подготовить кадры  ленинской молодежи, поднять их
на  уровень задач  нашей эпохи. В  этой области нужна  особая  теоретическая
ясность,  идейная  честность, непримиримость  к оппортунизму  и  дипломатии.
Политика  S.A.P.  в  Стокгольмском  бюро  есть  прямое  издевательство   над
основными  требованиями  революционного воспитания наших  преемников!  Этого
терпеть нельзя.

     Интернационал No 2 1/2?
     Те  оптимисты, которые надеются на "эволюцию"  I.A.G., должны  ответить
себе на  вопрос: как  и почему эта эволюция должна идти влево, а не  вправо?
Исходные  позиции  участников  I.A.G.  далеки от марксизма.  Кильбум, Дорио,
пюписты, Маурин (мелкобуржуазный каталонский националист) являются открытыми
противниками  ленинизма. В  текущей  работе эти  партии не оказывают друг на
друга ни малейшего влияния. Раз в полтора  года их делегаты съезжаются, чтоб
обнаружить "недостаток времени" для обсуждения принципиальных вопросов.  Как
же  должно,  в  конце концов,  произойти "возрождение  рабочего  движения" и
прежде всего  возрождение самих  членов  I.A.G.? Единственный ответ  гласит:
"милостью исторического процесса".
     Но исторический процесс  "создает"  все:  и большевизм,  и  центризм, и
реформизм, и фашизм.  "Массовые  акции" тоже бывают разные:  пилигримство  в
Лурд50,  плебисцит   наци,   голосование   за   реформистов,  патриотические
манифестации, стачки  под  руководством предателей,  наконец,  революционные
бои, обреченные на  поражение вследствие центристского руководства (Австрия,
Испания).  Вопрос перед  нами стоит пока  что совсем другой,  именно:  какое
содержание собирается вносить в "исторический процесс" и в будущие "действия
масс"  маленькая  пропагандистская  организация,  именуемая  S.A.P.?  Смешно
приделывать  себе пышный  павлиний хвост  из будущих (!) массовых  действий,
чтобы  отвлечь  внимание  от  отсутствия  ясных  мыслей  в  голове.  Прошлое
руководящей группы S.A.P. (1923 г.!) совсем не таково, чтобы мы могли верить
на  слово в  ее  способность  руководить  революционными массами. Во  всяком
случае, на данной, подготовительной стадии вожди S.A.P. должны доказать свое
право   на  руководство   правильной  теоретической   позицией,  ясностью  и
последовательностью революционной линии.  Увы,  этих  качеств  у  них  нет и
следа!
     Не имея собственной оси, они пытаются "комбинировать" чужие оси, идущие
в  разных, даже противоположных  направлениях.  N.A.P.  есть,  по  существу,
партия  Второго  Интернационала. I.L.P. нерешительно  тяготеет  к  Третьему.
Голландская партия  твердо стоит за Четвертый. Дорио и пюписты -  за "полное
единство".  А  алхимики  из  S.A.P.  уверяют немецких рабочих, что  из столь
разнообразных элементов получится как раз то, что надо.
     Теоретически говоря,  вторичное возникновение Интернационала No 2  1/2,
конечно, не исключено. Но ввиду наличия печального первого опыта такого рода
и особенно ввиду крайнего обострения классовой борьбы, второй  опыт окажется
гораздо  слабее и  ничтожнее  первого. Этот прогноз  находит уже достаточное
подтверждение   в   короткой   истории  I.A.G.,  центробежные  силы  которой
оказывались до сих  пор сильнее всяких центристских формул. Напомним еще раз
свежие факты.
     N.A.P. - серьезная оппортунистическая партия: буржуазия  даже  доверяет
ей  управление  своим  государством.  Вот  почему  N.A.P. порвала  с  S.A.P.
Большевики-ленинцы  -  серьезная  революционная   организация:  у  них  своя
традиция и свои принципы. Вот почему S.A.P. порвала с большевиками. Клика де
Кадта  (O.S.P.),  на  которую  опирался  Шваб, при  первой  серьезной  пробе
покинула  революционные  ряды. С  руководящей группой Шмидта,  действительно
стоящей  за   Четвертый  Интернационал,  Шваб   не   находит  общего  языка.
Американскую  Рабочую Партию (Muste) Шваб и его друзья считали почти "своей"
организацией; между тем  Рабочая партия объединилась с  нашей секцией.  Шваб
почти вовлек бельгийца Спаака в I.A.G.  Но  Спаак неожиданно стал  министром
своего  короля.  Так же  будет  и впредь.  Центристские дипломаты I.E.P.  не
спасут  своей  партии  от  дальнейшего  распада.  Внутренняя  дифференциация
неизбежна и в шведской партии  (Кильбум). Чтобы  утвердиться ныне в  рабочем
движении, нужны  более, чем  когда-либо, ясные принципы  и отчетливое знамя,
различимое издалека.

     Негодные лоцманы в бурную погоду
     Вожди S.A.P. поддерживают во Франции центристов типа Жиромского и Дорио
против  большевиков-ленинцев.   При   этом  они  нашептывают  им   о   нашем
"сектантстве",  нетерпимости, склонности раскалывать волос на четыре части и
пр. и  пр.  ("Не думайте,  ради бога,  что мы  похожи  на  этих фанатиков, о
нет...").  Они  закрывают  глаза  только на одно:  что  большевики-ленинцы -
единственная группа,  которая дала своевременно правильный анализ обстановки
и тенденций  ее развития; которая сделала из своего анализа все  необходимые
практические  выводы  и  которая  действительно  непримиримо борется  против
повального легкомыслия  "вождей",  их безответственности,  надежд  на  чудо.
Разница  вовсе не в  том, что Жиромские и  Дорио, отчасти и Пивер, "добрее",
"шире", "реалистичнее" большевиков.  Нет, разница, вернее, беда,  в том, что
они  не  понимают  характера  обстановки,  не смеют по-марксистски  раскрыть
глаза, не имеют решимости сделать необходимые  революционные выводы. Другими
словами, Жиромский, Дорио, отчасти и Пивер  переживают то самое политическое
состояние, какое  Брандлер,  Вальхер и К°  переживали в 1923  году.  Влияние
вождей  S.A.P.  в  этих  условиях тем  более  опасно,  что для борьбы против
революционной  политики  они  не  без  ловкости  эксплуатируют  марксистский
словарь и даже пользуются готовыми формулами большевиков-ленинцев.
     Эту    новую,   важнейшую   стадию   борьбы    вождей   S.A.P.   против
большевиков-ленинцев надо внимательно и серьезно продумать  до конца: ставка
на этот раз слишком велика.
     Во всех тех странах, где фашизм еще только наступает, главная опасность
состоит вовсе не в "пассивности" масс, а в том,  что реформисты и  центристы
разных оттенков продолжают тормозить мобилизацию пролетариата. "Объективно",
говоря  языком "Neue Front", революционный отбор необходим. "Субъективно" он
невозможен... поскольку центристы,  боясь разрыва с реформистами и с  самими
собою, не смеют стать на революционный путь и в свое оправдание ссылаются на
"массы". При этом центристы ведут борьбу против  ленинцев. Мы имеем здесь те
же самые  группировки, те  же соотношения и даже  те  же  аргументы, что и в
вопросе о  Четвертом Интернационале.  Не  случайно: это  только  две стороны
одного  и того же вопроса. Когда дело идет о  строительстве  Интернационала,
центристы из S.A.P. - именно они, а не мы - мыслят абстрактно, отвлекаясь от
исторической  действительности:  как-нибудь,  когда-нибудь  дело  сделается,
рабочее  движение "обновится". Им кажется,  что у них имеется неограниченный
кредит времени. Но когда вопрос стоит о фашизме или войне, обманывать себя и
других труднее, ибо перспектива из далекой и расплывчатой становится близкой
и отчетливой. Фашизм наступает теперь, и наступает своим собственным темпом,
независимым  от  центристских  расчетов. Надо  давать  отпор  революционными
средствами теперь же,  немедленно.  Надо не приспособляться к  субъективному
состоянию  соседей справа, ссылающихся  на  "массы",  а  открыто  разъяснять
массам  объективную  остроту  опасности.  Кто  действительно  выполняет  эту
работу, тот тем самым готовит Четвертый Интернационал; у того нет и не может
быть оснований прятать свое знамя. Это две стороны одного и того же дела.
     Что касается вождей S.A.P., то они, поскольку имеют влияние, скажем, во
Франции,  направляют  его везде  и  всюду на  поддержку  центристов, которые
топчутся на месте,  и против большевиков, которые высказывают  то, что есть,
т.   е.  вскрывают  требования  объективного  положения  вещей.  Реакционный
характер  работы вождей  S.A.P. в этом  случае  выступает особенно ясно, ибо
дело идет  об объективной опасности, которая  надвигается  железными шагами.
Вожди  S.A.P. повторяют  в новых  условиях  ту  же  роковую ошибку,  которой
поражена  была  их  злосчастная политика  в  Германии в 1923  г.: у  них нет
решимости сделать практические  революционные выводы,  когда этого неотложно
требует объективная обстановка.
     Цель настоящей статьи  и состоит  прежде всего в  том,  чтобы  рассеять
какие бы то ни было иллюзии насчет пригодности вождей S.A.P. для руководства
революционным движением  масс.  Не потому, чтобы они были лично неспособными
людьми.  Нет, в этой  группе  есть умные,  серьезные и  заслуженные деятели,
искренне преданные интересам пролетариата.  Они могут дать неплохой совет по
поводу профессионального движения  или избирательной агитации в сравнительно
спокойную  эпоху.  Но по  складу  своей мысли  они  остаются  на поверхности
явлений.  Они  ищут линию наименьшего сопротивления. Они  закрывают глаза на
реальные  препятствия.  Они  абсолютно  неспособны  уловить логику  борьбы в
период  революционного  -  или  контрреволюционного прибоя.  Они  трагически
доказали это  в 1923 г.; с тех пор они, как свидетельствует все их поведение
в  годы эмиграции,  ничему не  научились.  Закоренелые  центристы,  политики
золотой  середины, комбинаторы,  они  в  трудных  и  ответственных  условиях
безнадежно  теряются,  утрачивают   свои  положительные   черты   и   играют
отрицательную  роль. Наше  предупреждение  сводится к короткой формуле:  при
всех своих несомненных достоинствах вожди S.A.P.  - никуда не годные лоцманы
в бурную погоду. А Европа стоит под знаком бурь.

     Большевики-ленинцы и Четвертый Интернационал
     Единственная организация, которая планомерно развивалась  за  последние
годы  -   наша,  большевиков-ленинцев.   Оба  Интернационала   знают  только
поражения, упадок, развал; в области теории они пали ниже нуля. Рядом с ними
стояла  несколько  лет  тому  назад  очень внушительная  организация  правой
коммунистической  оппозиции  (Брандлер  -  Тальгеймер  -  Вальхер). От  этой
организации остались сегодня лишь осколки:  кадры  S.A.P. представляют собой
один из этих осколков.
     Интернациональная   организация  большевиков-ленинцев  возникла  только
весною 1930  г. на  очень  еще  слабом и  неустойчивом фундаменте.  Короткая
история  работы ленинцев была  в то  же  время  историей внутренней  идейной
борьбы.  Целый ряд лиц  и групп, искавших у нас приюта от жизненных невзгод,
успели, к  счастью,  покинуть  наши  ряды. Бельгийская  секция и  сейчас еще
проходит через острый кризис. Будут, несомненно, кризисы и впредь. Филистеры
и  снобы, не знающие,  как складывается революционная организация,  пожимали
иронически плечами по поводу наших "расколов" и "отколов". Между тем в итоге
наша  организация  выросла  численно, создала  секции  в большинстве  стран,
закалилась идеологически, возмужала политически. В наши ряды за  этот период
вступила   голландская   революционно-социалистическая   партия   (Снивлит).
Голландская O.S.P., очистившись от  клики де Кадта (неизменный союзник Шваба
против нас),  объединилась  затем с  R.S.P.  на  марксистской  платформе.  В
Америке Рабочая партия (организация Mustе) объединилась с нашей  секцией  на
строго принципиальных основах. Французские  большевики-ленинцы,  совершившие
очень смелый  организационный шаг (вступление в  социалистическую партию51),
стоят сейчас со  своими лозунгами  в центре пролетарского авангарда Франции.
Нельзя  не указать также  на новую бешеную кампанию  против  "троцкистов"  в
СССР, где  подпольная  работа  большевиков неизмеримо  труднее,  чем  даже в
Италии или  Германии.  Десятки,  если не сотни тысяч исключений  из  партии,
массовые аресты и высылки свидетельствуют, что сталинская бюрократия живет в
постоянном  страхе  перед  неискоренимыми  симпатиями к  нашему знамени. При
первых революционных успехах на  Западе  мы сразу  соберем  в  СССР  богатую
жатву.
     Большевики-ленинцы   далеки  от  самодовольства:  об  этом   достаточно
свидетельствуют наши внутренние  дискуссии. Мы готовы учиться у всех, у кого
можно чему-нибудь  поучиться. Наши  многочисленные  издания  во всех  частях
света  свидетельствуют,  что  наши  секции  учатся  прилежно  и  с  успехом.
Жизненность нашей  интернациональной организации, ее способность к развитию,
ее   готовность  преодолевать   собственные  слабости   и  болезни  доказана
полностью.
     Наши  голландские  друзья  (большинство  партии)  считают  еще, видимо,
нужным  оставаться в  I.A.G. Пусть проделают этот опыт! Мы не сомневаемся  в
том выводе, который они сделают завтра. Но было бы ошибочно откладывать даже
на   один   лишний  день  работу  по  дальнейшему  строительству  Четвертого
Интернационала. Если революционные марксисты всех стран,  конечно,  вместе с
нашими   голландскими   друзьями   теперь  же   создадут   интернациональное
объединение  под  своим собственным знаменем, они ускорят неизбежный  распад
I.A.G.,  как и двух старых Интернационалов, и станут центром притяжения  для
всех действительно революционных группировок пролетариата.

     "Личные влияния" и личные... инсинуации
     Бывает  часто,  что  личной   борьбе  пытаются  придать  принципиальный
характер. Но бывает и  наоборот: когда неудобно вести принципиальную борьбу,
то  ее прикрывают личные соображения. У Шваба есть  десяток объяснений того,
почему он и его друзья могут работать с оппортунистами, но не могут работать
с  большевиками: у  нас, видите ли, слишком сильно "личное влияние"; слишком
мал "противовес" и пр. и пр. Сделаем над собой насилие и остановимся на этом
доводе.
     Чрезмерное личное влияние Х  или У, если оно действительно  существует,
можно (длжно) ослабить одним-единственным способом: противопоставляя ложным
и  недостаточно  продуманным  взглядам  Х  или  У  другие   взгляды,   более
правильные,  лучше сформулированные. Этот путь открыт  всякому: у нас нет ни
цензуры, ни  бюрократии,  ни  ГПУ, ни  кассы для коррупции. Вопрос о "личных
влияниях" может,  таким образом,  разрешаться  лишь  попутно,  в  результате
политического сотрудничества, столкновения мнений,  проверки их опытом и пр.
Кто  ставит  вопрос  о "личных влияниях" как самостоятельный вопрос, который
должен  быть  разрешен какими-то особыми  средствами, в  стороне  от идейной
борьбы  и  политической проверки,  тот  не найдет в своем  арсенале  никаких
других средств, кроме... сплетни и интриги.
     Нетрудно  поэтому  понять,  что стращание  "личным  влиянием"  является
результатом центристской  неспособности дать  бой в  плоскости  принципов  и
методов.  Чье-либо "личное влияние" ненавистно и  враждебно нам,  когда  оно
стоит   на   службе  враждебных   нам  идей.   Всех  революционных  учителей
пролетариата, больших  и малых, обвиняли в чрезмерном личном влиянии те, кто
не  разглядел их взглядов.  Все центристы, все  путаники, избегающие  ясной,
открытой,  смелой,   честной,   идейной  борьбы,   всегда   ищут  побочного,
случайного, личного, психологического оправдания тому  отнюдь  не случайному
факту,   что  сами  они   оказываются   в  союзе   с  оппортунистами  против
революционеров.
     В действительности ни одна организация не  обсуждает вопрос так открыто
и демократически, на глазах  у  друзей и врагов, как наша. Мы можем себе это
позволить   только  потому,  что   не   заменяем   анализа  фактов  и   идей
комбинаторством и дипломатией. Проще сказать: мы не  обманываем  рабочих. Но
как раз наш  принцип:  высказывать  то, что  есть, больше  всего  ненавистен
вождям  S.A.P.,  ибо политика центризма немыслима  без замалчиваний,  уловок
и... личных инсинуаций.

     Выводы
     В  течение длительного периода  мы проделали  - лояльно и терпеливо, но
вполне   безрезультатно  -  опыт  сближения  с  руководством  S.A.P.  Именно
благодаря  методическому характеру  нашего  опыта  мы  получили  возможность
измерить  всю  глубину  центристского  консерватизма  этой  группы. В  нашей
критике  мы  захватили  только  часть  спорных  вопросов.  Но  и сказанного,
надеемся, достаточно, чтобы опровергнуть до основания наивные или лицемерные
утверждения, будто между  нами  и S.A.P. разногласия касаются только частных
тактических  или  "личных" вопросов.  Нет,  разногласия охватывают  основные
вопросы  теории,  стратегии,  тактики и  организации,  причем  за  последний
период, после временных левых колебаний  Шваба и его друзей, эти разногласия
чрезвычайно возросли и вышли наружу.
     Руководство  S.A.P.  представляет   классический  тип   консервативного
центризма.
     1.  Оно не умеет  ни  понять революционную ситуацию, ни использовать ее
(1923 г. в Германии; нынешняя политика в Западной Европе).
     2.  Оно не  усвоило  себе  азбуку ленинской  революционной стратегии на
Востоке (события в Китае в 1925-[19]27 гг.).
     3.  Вместо борьбы  за  массы оно  гоняется  за  их  оппортунистическими
вождями,    поддерживая   последних   против    революционной   части   масс
(англо-русский комитет, N.A.P.).
     4. Оно подменяет революционную  диалектику безжизненным автоматизмом  и
фатализмом (упования на "исторический процесс").
     5.  Оно  относится  с  презрением  закоренелых  эмпириков  к  теории  и
принципам, ставя на первое место дипломатию и комбинирование.
     6.  Понимание роли партии и революционного руководства оно заимствовало
не у большевиков, а у "левых" социал-демократов, меньшевиков.
     7. Оно выносит академические "левые" резолюции, чтобы развязать  себе и
другим  руки для  оппортунистической  работы:  противоречие  между мыслью  и
словом,  между словом  и  делом  -  главная язва  центризма  - разъедает всю
политику S.A.P.
     8.  Несмотря   на  огромный  разлив  центристских  течений  в  нынешнюю
критическую эпоху, руководство  S.A.P. игнорирует  самое понятие  центризма,
прикрывая таким путем от марксистской критики своих союзников и прежде всего
себя самого.
     9. Оно заискивает перед правыми и ведет нелояльную борьбу против левых,
тормозя процесс освобождения пролетарского авангарда от влияний реформизма и
сталинизма.
     10. В странах,  где фашизм надвигается семимильными шагами, руководство
S.A.P.  своей  борьбой  против  единственно  последовательной  революционной
организации помогает центристам усыплять пролетариат.
     11.  В  жгучем  вопросе  войны  оно   окончательно  подменило  ленинизм
пацифизмом ("разоружение",  "мирная офензива", "демократический  контроль" и
пр.).
     12.  Оно подписало  программную резолюцию  за Четвертый  Интернационал,
чтобы вести против него борьбу на деле.
     13. В руководимой им I.A.G. оно держит курс на Интернационал 2 1/2.
     Ясно:  работу  сплочения  революционных  сил  под  знаменем  Четвертого
Интернационала надо вести помимо S.A.P. и против S.A.P.
     Л.Троцкий
     24 апреля 1935 г.

     [Заметка о взаимоотношениях правительства СССР и Коминтерна]
     Во время муниципальной избирательной кампании во Франции в конце апреля
у   министра   иностранных   дел   Лаваля   вышла   своеобразная  стычка   с
коммунистической  партией  в  избирательном округе  той коммуны,  где Лаваль
состоит мэром. Коммунисты обвиняли Лаваля в нежелании подписать соглашение с
Советским  Союзом  и  тем обеспечить  мир.  В особой  афише Лаваль,  с одной
стороны,  упрекал  "les  reprsentants  qualifies  ou non, de  la  trosieme
internationale"52 в том, что они свирепо нападают  на  него как раз во время
переговоров с Советами, в  то же время  отказывая  своим противникам в праве
говорить  от  имени   советского  правительства.  Эта  избирательная  стычка
интересует нас лишь постольку,  поскольку она вынесла на минуту  на  площадь
тот  деликатный вопрос,  который, по  всей видимости,  занимал и занимает не
последнее  место в дипломатических переговорах западноевропейских государств
с  Москвой:  вопрос о взаимоотношении  советского  правительства и  Третьего
Интернационала.
     За последние 16 лет, т. е.  со  дня  основания Коминтерна, в  Европе  и
Америке  установилась   прочная  традиция   отождествлять  его  с  советским
правительством.  Это  отождествление,  разумеется,  не случайное,  имело две
версии:  русская  белая эмиграция  объявила  "антинациональное"  кремлевское
правительство  агентурой Интернационала; наоборот, иностранные правительства
и  особенно пресса  объявляли  Интернационал просто  агентурой  национальной
советской дипломатии. Как  бы  логичны  ни были те чисто юридические доводы,
при  помощи  которых Кремль опровергал обе эти  версии, противники нимало не
чувствовали  себя убежденными:  они знали,  что основателем  и вдохновителем
Интернационала был Ленин, глава советского правительства; что решающую  роль
в жизни Интернационала, как и советского государства, играла  большевистская
партия  в  лице своего Центрального  Комитета, который формировал  не только
Совет  Народных Комиссаров,  но и Президиум Коминтерна. В  сравнении с этими
фактами  вопрос  о  денежных  субсидиях   иностранным  секциям  со   стороны
большевистской партии отступает на второй план.
     Известно, с  какой чувствительностью и раздражительностью  относилось к
этому вопросу правительство Великобритании. Внимательное чтение официального
сообщения по  поводу результатов визита  Идена  в  Москву53 позволяет  и без
помощи   британской  печати  догадаться,  что  вопрос  о  дальнейшей  судьбе
Коминтерна, настойчиво  выдвигавшийся лордом [в]  частной  печати,  и вызвал
достаточно    успокоительные    разъяснения     советского    правительства.
Избирательная  афиша  французского  министра  внутренних  дел,  отказывающая
французским коммунистам в праве  говорить от имени советского правительства,
ставит как  бы новую  веху в вопросе, немало волновавшем также и официальное
общественное мнение  Франции.  Изрядная доля иронии,  сквозящая в афише мэра
Aubervilliers54,  не  ослабляет   того   факта,  что   французский   министр
иностранных  дел  выступает  в  самом  процессе переговоров  с  политическим
заявлением,  смысл  которого   можно  выразить  примерно  так:  нет  никаких
оснований   опасаться  того,  что   французские   коммунисты  могут  оказать
какое-нибудь влияние на будущие взаимоотношения между Парижем и Москвой.
     Скажем  сразу:  мы  думаем,  что французский  министр  иностранных  дел
совершенно прав в своем утверждении. Мы имеем при этом в виду не юридическую
сторону дела, которая осталась, пожалуй, неизменною; а политическую, которая
за последние 10-12 лет изменилась в корне.
     [Л.Д.Троцкий]
     [Не ранее мая 1935 г.]



     Письмо Марсо Пивера по  поводу исключения вождей революционной  сенской
молодежи,  несмотря  на похвальную  цель этого  письма, заключает в себе ряд
неправильных идей,  которые  в  своем  развитии могут  привести к  серьезным
ошибкам.  Предупредить  молодых товарищей  против  этих ошибок - прямой долг
марксиста.
     Сам  Пивер  обвиняет наших друзей в  большой  "психологической ошибке",
которую они  совершают, присваивая себе имя "большевиков-ленинцев". Так  как
"первоначальный большевизм",  по Пиверу,  отрицает демократическую структуру
партии,   равенство  для  всех  тенденций  и  пр.,  то  самим  своим  именем
большевики-ленинцы дают  партийной бюрократии  орудие против  себя.  Другими
словами: "психологическая ошибка" состоит  в недостаточном приспособлении  к
психологии... партийной бюрократии.
     Это  рассуждение Пивера  представляет собою  серьезнейшую  политическую
ошибку, даже ряд ошибок. Неверно, будто "первоначальный большевизм" отвергал
демократическую   структуру   партии.  Я   выставлю   прямо  противоположное
утверждение: не было и нет более демократической партии,  чем партия Ленина.
Эта партия строилась снизу. Она зависела только от передовых рабочих. Она не
знала скрытой, замаскированной, но тем  более гибельной диктатуры буржуазных
"друзей" пролетариата, карьеристов-парламентариев, аферистов-мэров, салонных
журналистов, - всей  этой  паразитической  братии,  которая  позволяет низам
партии "свободно", "демократически" разговаривать, но сама держится цепко за
аппарат и в конечном счете делает всегда то, что хочет. Этого рода партийная
бюрократия  есть  не  что  иное,  как  слепок  буржуазного  демократического
государства,  которое  тоже  позволяет народу "свободно"  разговаривать,  но
реальную власть предоставляет горсти капиталистов.  Пивер  делает величайшую
политическую  ошибку,  идеализируя  и приукрашивая  лицемерную и  вероломную
"демократию" SFIO55, которая  на  деле  тормозит и  парализует революционное
воспитание  рабочих,   подавляя   их  голоса   дружным  хором  муниципальных
советников, парламентариев и пр., которые насквозь пропитаны  эгоистическими
мелкобуржуазными   интересами    и   реакционными   предрассудками.   Задача
революционера, даже  если  ход  развития  вынуждает  его  работать  в  одной
организации   с   оппортунистами,    этими   политическими   эксплуататорами
пролетариата, состоит не  в том, чтобы принимать покровительственную окраску
и усваивать  по отношению  к агентам буржуазии тон ложного дружелюбия,  а  в
том,  чтобы как можно ярче, резче, непримиримее противопоставлять себя перед
лицом масс всем оппортунистам, патриотам, насквозь буржуазным "социалистам".
Выбирать и решать будут, в последнем счете, не Блюмы  и  Жиромские, а массы,
миллионы  эксплуатируемых. По  ним надо равняться,  для них  строить партию.
Беда  Пивера  в  том, что  он до сих  пор  не  оборвал  моральной  пуповины,
связывающей  его с  мирком Блюмов и  Жиромских.  При всякой новой оказии  он
оглядывается  на  этих своих "друзей"  и тревожно щупает их пульс.  Такой же
политики  -  ложной,  иллюзорной,  не  реалистической  -  он  требует  и  от
большевиков-ленинцев.  Они  должны, видите  ли, отказаться  от  собственного
имени.  Почему?  Разве  это  имя  отпугивает  рабочих?  Наоборот,  если  так
называемые  "коммунисты",   несмотря   на  все   совершенные  ими  измены  и
преступления, удерживают под своим знаменем значительную часть пролетариата,
то только  потому, что они все еще представляются массам носителями традиций
Октябрьской революции. Рабочие не боятся  ни большевизма, ни  ленинизма. Они
лишь спрашивают себя  (и  хорошо делают!): подлинные  ли это  большевики или
поддельные?   Долг   последовательных   пролетарских   революционеров  -  не
отказываться  от  имени  большевиков,  а  доказать   массам  на   деле  свой
большевизм, т. е. революционную последовательность и беззаветную преданность
делу угнетенных.
     Но зачем же, -  настаивает Пивер,  - наклеивать себе на пупок  этикетку
вместо того, чтобы "suivre les  enseignements qu il comporte"56? Но ведь сам
Пивер тоже носит "этикетку"  социалиста. В области политики, как и в  других
областях человеческой деятельности, нельзя обходиться без "этикеток", т.  е.
возможно  точных  названий  и  определений.   Имя  "социалиста"  не   только
недостаточно, но  прямо обманчиво, ибо социалистами называют себя во Франции
все, кому не лень. Своим именем большевики-ленинцы говорят  всем и  каждому,
что   теорию   их  составляет  марксизм;  что   это   -  не   извращенный  и
проституированный "марксизм" реформистов (a  la  Поль Фор, Ж.Лонге и пр.), а
подлинный  марксизм, восстановленный  Лениным  и применяемый  им  к основным
вопросам  эпохи  империализма;  что   они  опираются  на   опыт  Октябрьской
революции, развитый в решениях первых четырех конгрессов Коминтерна; что они
солидарны  с той теоретической и  политической  работой,  которую  проделала
"левая  оппозиция"  Коминтерна  (1923-1932),  наконец,  что  они  стоят  под
знаменем борьбы за Четвертый Интернационал. В  политике имя  есть знамя. Кто
откажется  сегодня от революционного  имени  в  угоду Леону Блюму и К°,  тот
столь же легко откажется завтра от красного знамени в пользу трехцветного57.
Совершенно аналогичную политическую ошибку делает Пивер  и в вопросе о новом
Интернационале, когда он провозглашает право каждого социалиста надеяться на
лучший Интернационал - "avec ou sans changement de numraux"58. Эта не очень
уместная  ирония насчет "номера" (вполне,  увы, в  духе  филистеров из  SAP)
представляет   политическую  ошибку  того  же  типа,  что  и  ирония  насчет
"этикетки". Политически вопрос стоит так: может ли мировой пролетариат вести
с  успехом  борьбу  против  войны,  фашизма,  капитализма  под  руководством
реформистов или  сталинцев  (т.  е. советской дипломатии)? Мы  отвечаем:  не
может. Второй  и  Третий  Интернационалы исчерпали себя и  стали помехами на
пути революционной борьбы. "Реформировать" их  нельзя, так  как  весь состав
руководства в корне враждебен задачам и  методам пролетарской революции. Кто
понял до конца крушение двух старых Интернационалов, тот не может не поднять
знамя  нового  Интернационала.  "Avec ou sans  changement de  numraux"? Эта
фраза  лишена  смысла.  Не  случайно  три  старых  интернационала  оказались
"перенумерованы". Каждый "номер" означает определенную  эпоху,  программу  и
методы действия.  Новый интернационал должен явиться не  суммой двух трупов,
как  мечтает  старый  социалист  Жиромский,  обнаруживший в себе неожиданное
призвание "защищать СССР", а  живым  отрицанием этих  трупов и в то же время
продолжением совершенной ими исторической работы. Другими словами: дело идет
о Четвертом Интернационале. "Номер"  означает здесь определенную перспективу
и  программу,  т. е.  знамя.  Пусть филистеры  иронизируют по этому  поводу.
Подражать им не следует.
     Неприязнь  к "этикеткам"  и  "номерам"  в политике так  же  вредна, как
неприязнь к  точным терминам в науке.  В том и другом случае  мы имеем перед
собою безошибочный симптом недостаточной  ясности  в самих мыслях. Ссылки на
"массы"  служат  в таких  случаях  только прикрытием  собственных колебаний.
Рабочий,  который еще верит  Вандервельде или Сталину, конечно, будет врагом
Четвертого  Интернационала.  Рабочий, который  понял,  что  Второй  и Третий
Интернационалы мертвы для дела революции, немедленно  станет под наше знамя.
Именно поэтому было бы преступлением прятать это знамя под стол.

     *
     Пивер   ошибается,   когда   думает,   будто  большевизм  непримирим  с
существованием    фракций.   Принцип    большевистской    организации   есть
демократический   централизм,  обеспечивающий   полную   свободу  критики  и
группировок, как  и  железную  дисциплину  действия. История  большевистской
партии есть в то  же время история  внутренней  борьбы  идей, группировок  и
фракций.  Правда, весною 1920  г.59,  в  момент страшного  кризиса,  голода,
холода,  острого   недовольства   масс,  Х  съезд   большевистской   партии,
насчитывавшей к тому времени уже 17 лет существования, запретил фракции.  Но
мера  эта  считалась  самими   инициаторами  исключительной,   временной,  и
применялась  ЦК  в  высшей  степени  осторожно  и эластично.  Действительное
подавление  фракций  началось  лишь с победой  бюрократии  над  пролетарским
авангардом   и  скоро  привело   к  фактической  смерти   партии.  Четвертый
Интернационал,  разумеется,   не   потерпит  в   своих   рядах  механической
"монолитности". Наоборот,  он имеет одной из важнейших своих задач возродить
на более высоком  историческом уровне революционную демократию пролетарского
авангарда.  Большевики-ленинцы  рассматривают  себя  как   одну  из  фракций
строящегося  Интернационала.  Они вполне  готовы  работать  рука  об руку  с
другими   действительно  революционными   фракциями.  Но  они  категорически
отказываются приспосабливать свою политику  к  психологии оппортунистических
клик и отрекаться от собственного знамени.
     Л.Троцкий
     7 августа 1935 г.



     Дорогой тов. Феннер Броквей,
     Я  очень   рад   тому,  что  товарищ  Айзекс  удовлетворил  Вас  своими
сообщениями о Китае. Он действительно хорошо осведомлен о положении в стране
и  очень   добросовестно   относится  к   собиранию  материалов,  что,  увы,
встречается не часто.
     Большое  спасибо за  присылку  "Нью  Лидер". Я  получал и  раньше  Вашу
газету,  но  неправильно,  через Париж,  с  большими запозданиями. Во всяком
случае,  я внимательно следил за  "Нью  Лидер", особенно в течение последних
месяцев.
     Не так давно я получил брошюрку "What the ILP stands for"60, в  которой
собраны  важнейшие  документы  Вашей  партии.  Плодом  моего  изучения  этих
документов   явилась   статья   для   нашего   американского   органа   "Нью
Интернэйшенал"61. Я надеюсь, что Вы получаете это издание. Во всяком случае,
я  попрошу немедленно выслать Вам несколько оттисков  статьи, как только она
будет переведена и напечатана.
     Статьи  "Нью Лидер"  по вопросу  о нападении Муссолини на Эфиопию и,  в
частности, по вопросу о  политике британского  правительства  в  этом  деле,
прекрасны. Если развивать основную идею этих статей  до конца, то  получится
политика  Ленина  и  Либкнехта во время войны. Лучших образцов  мы  найти не
можем. Но... эта политика совершенно несовместима, на мой взгляд, с нынешним
отношением  НРП к  Коминтерну  и  его  британской  секции.  Резолюции  17-го
конгресса      представляют     наиболее     злокачественную     из     всех
социал-патриотических   отрав.  Думать,   что  можно  создать  Интернационал
совместно    с    этими   отравителями,   значит    фактически    прикрывать
социал-патриотизм  новейшего  и опаснейшего  образца.  Не  случайно  Ленин и
Либкнехт   уже  в   начале   войны   провозгласили  необходимость   Третьего
Интернационала: Ленин  -  в  1914  году, Либкнехт  - в 1915 г. Борьба против
войны может быть только  интернациональной. В  вопросе об Интернационале нет
места ни иллюзиям, ни дипломатии.
     Простите, что я  позволил  себе высказаться по вопросу, по которому  Вы
вовсе  не спрашивали  моего  мнения. Моя критика НРП продиктована  отнюдь не
какой-либо предвзятой враждебностью,  а наоборот,  сочувственным вниманием к
ее эволюции и искренним желанием ее успеха на пути революционного марксизма.
Надвигающаяся  война может временно изолировать интернационалистов и создать
для них  тягчайшие  условия  политического существования. Выдержать  бешеный
напор буржуазного  общественного  мнения (не  говорю уж  о  репрессиях)  они
смогут  лишь  при наличии двух  условий: а) полной ясности своих позиций, б)
тесной интернациональной связи между собою.
     С братским приветом
     Л.Троцкий
     17 сентября 1935 [г.]


        Британская   независимая   рабочая   партия   и  борьба   за  Четвертый
Интернационал

     На полдороге
     Если   исключить  голландскую   Революционно-социалистическую   партию,
стоящую под знаменем IV Интернационала, то можно с уверенностью сказать, что
среди партий,  примыкающих к  Амстердамско-Лондонскому бюро,  британская НРП
стоит  на  левом  фланге. В отличие  от  САП,  которая  за последний  период
сдвинулась  вправо, в сторону вульгарнейшего мелкобуржуазного пацифизма, НРП
проделала, несомненно, серьезное развитие влево. Разбойничий поход Муссолини
на Эфиопию обнаружил это с несомненностью. По вопросу о Лиге Наций, о роли в
ней британского империализма и о "мирной" политике  Лейбор Парти "Нью Лидер"
опубликовал,  пожалуй, лучшие  статьи во  всей  рабочей печати. Но если одна
ласточка  не делает весны, то  и несколько хороших  статей еще не определяют
политику   партии.   По   вопросу   о   войне  сравнительно   легко   занять
"революционную"  позицию;  но  крайне  трудно  сделать из этой  позиции  все
необходимые теоретические и  практические выводы. Между тем  к  этому именно
сводится задача.
     Скомпрометированный  опытом 1914-1918  годов,  социал-патриотизм  нашел
сейчас  новый  источник  питания  в  виде  сталинизма.  Буржуазный  шовинизм
получает   благодаря  этому   возможность  развить   бешеную   атаку  против
революционных  интернационалистов.  Колеблющиеся  элементы,  так  называемые
центристы,  неизбежно  капитулируют перед натиском шовинизма  накануне войны
или в  начале ее. Разумеется, они будут  прикрываться  при этом  ссылкой  на
"единство", на  необходимость не отрываться от  массовых организаций и проч.
Формулы лицемерия, которые служат центристам для прикрытия их трусости перед
буржуазным общественным мнением, очень разнообразны,  но назначение их одно:
прикрыть  капитуляцию.   "Единство"  с  социал-патриотами  -  не   временное
сосуществование с ними в общей организации в целях борьбы с ними, а единство
как принцип  есть  единство  с собственным  империализмом и,  следовательно,
открытый разрыв с пролетариатом других национальностей. Центристский принцип
единства  во  что бы  то  ни  стало есть  подготовка самого злокачественного
раскола по линиям  империалистических  противоречий. Мы видим уже сегодня во
Франции,  как  группа "Спартак", переводящая идеи САП  на французский  язык,
проповедует  во  имя  "единства" с  массами политическую  капитуляцию  перед
Блюмом,  который был и остается главным агентом французского  империализма в
среде рабочего класса.
     После разрыва с Лейбор Парти  НРП вступила в близкую связь с британской
компартией  и  через нее с Коминтерном. Острые денежные затруднения, которые
испытывает "Нью Лидер" и  сейчас, показывают,  что НРП сумела сохранить свою
полную  материальную  независимость  от советской  бюрократии  и  ее методов
коррупции. Этому можно только радоваться. Тем не менее связь с компартией не
прошла  бесследно:  наперекор  своему  имени  НРП  не  стала   действительно
независимой, а превратилась  как  бы в довесок к Коминтерну. Она  не уделяла
необходимого   внимания   массовой    работе,    которая   невозможна    вне
профессиональных  союзов  и  Лейбор  Парти;  взамен  этого  она   увлекалась
Амстердам-Плейельским маскарадом,  Антиимпериалистической  лигой  и  другими
суррогатами революционной работы. В  результате она  представлялась  рабочим
коммунистической  партией второго сорта.  Столь невыгодное  положение НРП не
было  случайным: оно  определялось отсутствием у нее  твердой принципиальной
базы  под ногами. Ни для кого  не  секрет,  что сталинизм долго  импонировал
вождям НРП  своими  штампованными  формулами,  которые  представляют  жалкий
бюрократический фальсификат ленинизма.
     Попытка,  которую сделал  свыше  двух  лет тому назад автор  этих строк
объясниться с  вождями НРП в  нескольких  статьях и  письмах,  не  привела к
результату:  наша  критика  Коминтерна  казалась, несомненно,  в тот  период
вождям  НРП  "предвзятой" и  продиктованной  "фракционными",  пожалуй,  даже
"личными"  мотивами.  Не  оставалось ничего другого, как предоставить  слово
времени.  Последние два года были для НРП бедны успехами, но богаты  опытом.
Социал-патриотическое вырождение  Коминтерна,  прямое  последствие  теории и
практики  "социализма  в  отдельной  стране", стало  из предвидения  живым и
неоспоримым фактом. Поняли  ли вожди НРП  смысл этого  факта?  Готовы  ли  и
способны ли они сделать  из него все необходимые выводы? От  ответа  на этот
вопрос зависит дальнейшая судьба НРП.
     От  пацифизма  к  пролетарской  революции  - такова, несомненно,  общая
тенденция развития  НРП.  Но это  развитие далеко  еще не нашло  законченной
программы. Хуже того,  не  без влияния старых  и опытных  оппортунистических
комбинаторов из  немецкой САП, вожди НРП как бы остановились на  полдороге и
топчутся на месте.
     В   следующих   ныне   критических  строках   мы   хотим   остановиться
преимущественно  на  двух  вопросах:  на отношении  НРП ко всеобщей стачке в
связи с борьбой против войны и на позиции НРП в вопросе об Интернационале. И
там, и здесь мы найдем элементы половинчатости: в вопросе  о всеобщей стачке
половинчатость принимает форму безответственной радикальной фразы; в вопросе
об  Интернационале  -  половинчатость   останавливается   перед  радикальным
решением.  Между  тем  марксизм  и  ленинизм,  как  его  прямое продолжение,
совершенно не  мирятся  ни со склонностью к радикальной фразе, ни с  боязнью
радикальных решений.

     Различные категории всеобщей стачки
     Вопрос  о  всеобщей  стачке  имеет  длинную  и  богатую  историю,   как
теоретическую, так и практическую.  Между тем вожди  НРП действуют  так, как
если  бы им первым  пришла  в  голову  мысль  о всеобщей  стачке в  качестве
средства предотвратить войну. В  этом их величайшая ошибка. Именно в вопросе
о всеобщей стачке нельзя импровизировать. Мировой опыт  борьбы за  последние
40 лет в самом основном подтвердил то, что говорил о всеобщей стачке Энгельс
в конце прошлого века, главным образом на основании опыта чартистов, отчасти
бельгийцев.   Предупреждая  австрийских   социал-демократов  против  слишком
легкого отношения ко всеобщей стачке, Энгельс писал Каутскому 3  ноября 1893
г.: "Ты сам говоришь, что баррикады устарели (они могут, однако, снова стать
полезными, когда  армия на  1/2 или на  2/5 станет социалистической, и  дело
будет идти о том, чтоб дать ей возможность повернуть штыки), но политическая
стачка должна либо  сейчас же победить, одной только угрозой (как в Бельгии,
где армия была очень шаткой), или же должна закончиться колоссальным фиаско,
или наконец  прямо вести  на баррикады"62.  Эти  сжатые строки  дают, кстати
сказать,  замечательное выражение взглядам Энгельса на ряд вопросов. Сколько
было   споров  по  поводу  знаменитого  предисловия  Энгельса   к  марксовой
"Классовой борьбе  во Франции"  (1895  г.)63  -  предисловия,  смягченного и
урезанного в свое время в Германии по цензурным соображениям. Сотни и тысячи
раз  филистеры  разных мастей утверждали  за  последние 40 лет,  будто  "сам
Энгельс" раз навсегда отверг старые, "романтические" методы уличного боя. Но
незачем    обращаться   к   прошлому:   достаточно   прочитать   сегодняшние
необыкновенно невежественные  и плоские писания  на  этот  счет  Поля  Фора,
Леба64 и проч.,  для которых уже самый вопрос  о вооруженном  восстании есть
"бланкизм". Между тем, если Энгельс что отвергал, так это, во-первых, путчи,
т.  е.  несвоевременные  вспышки   небольшого  меньшинства,   и,  во-вторых,
устарелые, т.  е.  несоответствующие новым  техническим  условиям,  формы  и
методы уличного боя. В цитируемом письме Энгельс  мимоходом, как бы говоря о
чем-то само собой разумеющемся, поправляет  Каутского: баррикады  "устарели"
лишь  в  том  смысле,  что буржуазная  революция  отошла в  прошлое,  а  для
социалистических баррикад время еще  не  настало. Нужно,  чтобы армия на 1/3
или,  еще  лучше,  на  2/5  (конечно,  эти цифры даны лишь для  иллюстрации)
прониклась симпатиями к социализму, тогда восстание не будет "путчем", тогда
баррикада  снова  получит права гражданства, -  конечно,  не баррикада  1848
года,  а новая  "баррикада", но служащая той же  цели: задержать наступление
армии  на  рабочих, дать  солдатам  возможность  и время  почувствовать силу
восстания и тем самым создать наиболее  выгодные условия для  перехода армии
на  сторону  восставших. Как  далеки  эти  строки  Энгельса  -  не юноши,  а
73-летнего старика! - от тупоумного и реакционного отношения к баррикаде как
к  "романтике". Каутский удосужился  опубликовать  это замечательное  письмо
только теперь,  в 1935  г.!  Без прямой полемики с Энгельсом, которого он до
конца  никогда  не  понимал,  Каутский  в  особом  примечании   самодовольно
поясняет,  что  сам  он  в  конце  1893  года  опубликовал статью, в которой
"развивал    выгоды    демократически-пролетарского    метода    борьбы    в
демократических  странах  по сравнению с  политикой  насилия".  Эти слова  о
"выгодах" (будто пролетариат имеет свободу выбора!) звучат особенно хорошо в
наши  дни, когда политика Веймарской демократии, не  без участия  Каутского,
раскрыла до  конца все свои...  невыгоды. Чтобы  не оставлять никакого места
для   сомнений   о   своем   отношении  ко   взглядам   Энгельса,   Каутский
присовокупляет:  "Я  выступал  за  ту  самую политику,  которую  я отстаиваю
сегодня."  Чтобы отстаивать "ту  самую  политику", Каутскому пришлось только
перейти в чехословацкое подданство65: кроме паспорта, ничто не изменилось.
     Но вернемся к  Энгельсу. В отношении политической стачки  он различает,
как мы видели, три случая:
     1)  Правительство пугается  всеобщей  стачки  и уже  в самом начале, не
доводя дела до открытого столкновения, идет на уступки. Энгельс указывает на
"шаткое"  состояние  армии  в  Бельгии  как  на   основное   условие  успеха
бельгийской  всеобщей  стачки   (1893   г.).  Нечто  подобное,  но  в  более
грандиозном  масштабе,  произошло  в  России  в  октябре  1905  года.  После
несчастного исхода  русско-японской войны царская армия была или, по крайней
мере,   казалась   крайне   ненадежной.   Смертельно   напуганное    стачкой
петербургское  правительство   пошло   на  первые  конституционные   уступки
(манифест 17 октября 1905 г.)66.
     Совершенно очевидно однако, что,  не прибегая к решающим боям, правящий
класс  может  пойти лишь на такие уступки, которые на  затрагивают основ его
господства. Так  именно и обстояло  дело в  Бельгии и в  России. Возможны ли
такие случаи в будущем? Они неизбежны в странах Востока. Они менее вероятны,
вообще говоря, в  странах  Запада, хотя вполне возможны  и здесь как частные
эпизоды развертывающейся революции.
     2)  Если  армия  достаточно  надежна  и  правительство  чувствует  себя
уверенно;  если политическая  стачка  провозглашена  сверху и в то же  время
рассчитана  не на  решающие бои,  а  на  "испуг" врага,  то она  легко может
оказаться  простой авантюрой и обнаружить  свою несостоятельность.  К  этому
надо  прибавить: после первых опытов всеобщей стачки, которые самой новизной
своей действовали  на воображение  как народных масс,  так  и  правительств,
прошло  -   если  оставить  в  стороне  полузабытых  чартистов  -  несколько
десятилетий, в течение которых стратеги капитала накопили огромный опыт. Вот
почему всеобщая стачка, особенно в старых капиталистических странах, требует
тщательного марксистского учета всех конкретных обстоятельств.
     3)  Остается,  наконец,  та  всеобщая  стачка,  которая,  по  выражению
Энгельса, "прямо ведет  на баррикады".  Такого рода  стачка  может дать  как
полную победу, так  и поражение. Но уклонение от боя, когда бой навязывается
объективной   обстановкой,   ведет   неизбежно   к   самому   гибельному   и
деморализующему   из   всех   возможных   поражений.  Исход   революционной,
инсуррекционной  всеобщей  стачки67 зависит, конечно, от соотношения  сил, в
состав  которого входит очень большое число факторов: классовое  расчленение
общества,  удельный  вес пролетариата,  настроение  низов мелкой  буржуазии,
социальный состав и политические настроения армии и проч. Не последнее место
в числе  условий занимает,  однако,  правильное  революционное  руководство,
ясное понимание условий  и методов всеобщей  стачки и ее перехода в открытую
революционную борьбу.
     Классификацию Энгельса  не  надо,  разумеется,  брать  догматически.  В
нынешней Франции вопрос,  несомненно,  идет не  о  частичных  уступках,  а о
власти: революционный пролетариат или фашизм? Рабочие массы хотят борьбы. Но
руководство  тормозит,  обманывает и  деморализует  рабочих. Всеобщая стачка
может  вспыхнуть  так же,  как вспыхнули движения в Тулоне  и Бресте. В этих
условиях, независимо от своего непосредственного результата, всеобщая стачка
будет, конечно, не "путчем", а необходимым этапом в борьбе масс, необходимым
средством  освободиться  от предательского руководства  и  создать  в  самом
рабочем  классе  предварительные  условия  победоносного  восстания. В  этом
смысле   вполне   правильна   политика   французских   большевиков-ленинцев,
выдвинувших лозунг всеобщей стачки и  выясняющих  условия  ее победы. Против
этого лозунга  выступают спартакисты, французские кузены  САП,  которые  уже
теперь, в начале борьбы, начинают играть роль штрейкбрехеров.
     Следует прибавить, что Энгельс не указал еще одной "категории" всеобщей
стачки,  образец которой дали нам Англия, Бельгия, Франция,  как и некоторые
другие  страны: дело  идет о таких случаях, где руководители стачки заранее,
т.  е.  до боя, сговариваются  о  ее  ходе  и  исходе  с  классовым  врагом.
Парламентарии и тре-юнионисты  видят в  известный момент необходимость  дать
выход  накопившемуся  возмущению  масс  или  попросту  вынуждены  вприпрыжку
примкнуть  к движению, которое  вспыхнуло  помимо них. В  таких случаях  они
забегают с черного крыльца  к правительству и берут  у  него  разрешение  на
руководство всеобщей стачкой, причем обязуются закончить ее как можно скорее
и без  повреждения  государственной посуды.  Иногда,  далеко  не  всегда, им
удается  при этом  выторговать  заранее ничтожные  уступки,  которые  должны
служить  для  них  самих  фиговым листком. Так действовал Генеральный  совет
британских тред-юнионов (T.U.C.)68 в  1926  г. Так действовал в 1934 г. Жуо.
Так они  будут действовать и  впредь. Разоблачение этих бесчестных махинаций
за  спиной борющегося пролетариата входит  необходимой  частью в  подготовку
всеобщей стачки.

     Всеобщая стачка как средство задержать войну ("to stop war")69
     К какому же из типов относится та всеобщая стачка, которую НРП намечает
специально на случай мобилизации, как средство  приостановить войну  в самом
начале?70 Скажем заранее:  к самому  непродуманному и  самому несчастному из
всех возможных  типов.  Мы не хотим этим  сказать,  что революция ни в каком
случае не может совпасть с мобилизацией или с началом войны.  Если в  стране
развивается  широкое  революционное  движение;  если   во  главе  его  стоит
революционная партия,  пользующаяся доверием масс и способная идти до конца;
если потерявшее  голову правительство, несмотря на революционный кризис  или
именно  вследствие   такого  кризиса,  бросается  очертя  голову  в  военную
авантюру, то  мобилизация может  послужить могущественным  толчком для масс,
привести ко  всеобщей  стачке железных  дорог, к  братанию мобилизованных  с
рабочими,  к  захвату  важных узловых пунктов, к  столкновению восставших  с
полицией и реакционными частями войска, к учреждению местных советов рабочих
и солдат, наконец, к  полному  низвержению правительства и, следовательно, к
предотвращению войны. Такой  случай теоретически возможен. Если "война, - по
словам  Клаузевица,  - есть продолжение  политики другими средствами", то  и
борьба   против  войны   есть  продолжение   всей   предшествующей  политики
революционного класса и его партии. Отсюда вытекает: всеобщая  стачка  может
встать в порядок дня как средство борьбы против мобилизации и войны только в
том случае, если  все предшествующее  развитие  страны поставило революцию и
вооруженное восстание в порядок  дня. Взятая  же как "специальное"  средство
борьбы  против мобилизации,  всеобщая стачка  явится  чистой авантюрой. Если
оставить  в  стороне возможный,  но  все  же  исключительный  случай,  когда
правительство   бросается  в  войну,  чтобы   спастись   от  непосредственно
угрожающей  революции, то  останется  как общее  правило, что как раз до, во
время  и после мобилизации  правительство чувствует себя наиболее сильным и,
следовательно, наименее склонным  позволить запугать  себя всеобщей стачкой.
Патриотические настроения, сопровождающие мобилизацию, в сочетании с военным
террором  делают  само  проведение  всеобщей  стачки,  по   общему  правилу,
безнадежным.  Наиболее  отважные  элементы,  которые,  не  учтя  обстановки,
рванутся в борьбу, окажутся раздавленными. Поражение и частичное истребление
авангарда надолго затруднит революционную работу в  атмосфере  недовольства,
порождаемого   войною.  Вызванная   искусственно  стачка  должна   неизбежно
оказаться путчем и помехой на пути революции.
     В своих тезисах, принятых в апреле 1935 г., НРП пишет: "Политика партии
имеет в виду всеобщую стачку, чтобы остановить войну, и социальную революцию
на  случай,  если  война  произойдет."  Поразительно  точное,  но  -  увы  -
совершенно  фиктивное  обязательство!  Всеобщая  стачка   здесь   не  только
отделяется   от  социальной  революции,  но  и  противопоставляется  ей  как
специфическое средство "остановить войну".  Это старая концепция анархистов,
давно  разбитая жизнью. Всеобщая стачка без победоносного восстания не может
"задержать войну". Если  в  условиях мобилизации  невозможно  восстание,  то
невозможна и стачка.
     В  одном из следующих параграфов  читаем: "НРП вызовет  всеобщую стачку
против британского  правительства,  если эта страна  окажется каким бы то ни
было путем вовлечена в нападение на Советский Союз..." Если всеобщей стачкой
можно предупредить всякую  войну, то тем более, конечно, нужно приостановить
войну против СССР.  Но мы здесь входим  в царство  иллюзий: вписать в тезисы
всеобщую стачку в качестве наказания  за определенное уголовное преступление
правительства  значит  впасть в грех радикальной  фразы.  Если  бы  всеобщую
стачку можно  было  вызвать  по  желанию, то лучше всего было бы вызвать  ее
сегодня,   чтобы   помешать  британскому  правительству   душить   Индию   и
сотрудничать с Японией в удушении Китая. Вожди НРП ответят нам, конечно, что
они не в силах  это  сделать. Но  ничто  не дает им права обещать, будто они
окажутся в силах вызвать всеобщую стачку в день  мобилизации. А если смогут,
то почему  ограничиваться стачкой? На  самом  деле поведение партии во время
мобилизации  вытечет из ее предшествующих успехов  и изо всей  обстановки  в
стране.  Целью  же  революционной  партии  должна явиться  не  изолированная
всеобщая стачка как специальное средство "остановить войну", а  пролетарская
революция, в которую  всеобщая стачка войдет неизбежным или весьма вероятным
составным элементом.

     Н.Р.П. и Интернационал
     НРП порвала  с  Лейбор парти  главным образом ради независимости  своей
парламентской фракции. Мы не входим здесь в обсуждение вопроса, правилен  ли
был разрыв в данный момент и извлекла ли из него НРП ожидавшиеся  ею выгоды.
Мы  думаем,  что  нет.  Но  остается  фактом,  что для всякой  революционной
организации  в  Англии  отношение  к  массам,  к  классу  почти  совпадает с
отношением  к  Лейбор  парти,  опирающейся  на  трэд-юнионы. Вопрос  о  том,
действовать  ли  в данное  время  внутри  Лейбор парти или  вне  ее, не есть
принципиальный вопрос, а вопрос реальных возможностей. Во всяком случае, без
сильной фракции внутри трэд-юнионов, а следовательно, и внутри Лейбор парти,
НРП и сегодня обречена на бессилие. Между тем НРП в  течение долгого времени
придавала гораздо большее  значение "единому фронту" с ничтожной компартией,
чем  работе в массовых организациях. Политику оппозиционного  крыла в Лейбор
парти вожди НРП считают неправильной по совершенно неожиданным соображениям:
хотя "они (оппозиционеры) критикуют руководство и политику партии, но, ввиду
сплошных голосований (коллективных мандатов) и формы организации  партии они
не могут изменить ни личного состава, ни политики Исполнительного комитета и
парламентской  фракции в  течение  такого срока, чтобы оказать сопротивление
реакции, фашизму и  войне" (стр. 8). Политика оппозиции Лейбор  парти из рук
вон плоха. Но это значит лишь,  что нужно противопоставить  ей внутри Лейбор
парти  другую,  правильную, марксистскую политику. Это нелегко?  Конечно! Но
надо уметь до поры до времени скрывать свою работу от полицейских глаз лорда
Ситрина и его агентов. Марксистской фракции не удастся  изменить структуру и
политику Лейбор парти? С этим мы совершенно согласны: бюрократия не сдастся.
Но  революционерам  может  и  должно  удаться,  действуя  извне  и  изнутри,
завоевать  десятки и  сотни тысяч рабочих.  Критика, которую  НРП направляет
против левой фракции  в Лейбор парти, имеет явно  искусственный  характер. С
гораздо большим основанием  можно сказать, что  маленькая НРП, связавшись со
скомпрометированной компартией и тем отдалившись от массовых организаций, не
имеет никаких шансов превратиться в массовую партию "в течение такого срока,
чтобы оказать сопротивление капиталистической реакции, фашизму и войне".
     В   национальных  рамках   НРП  считает,  таким   образом,  необходимым
независимое существование  революционной  организации  уже  в данную минуту.
Марксистская  логика требует, казалось бы, перенести это рассуждение также и
на интернациональную арену. Борьба против войны и за революцию немыслима вне
Интернационала. Если  НРП считает необходимым свое собственное существование
рядом  с  компартией  и, следовательно,  против компартии, то тем  самым она
признает необходимость создания - против Коминтерна - нового Интернационала.
Но этого вывода НРП не смеет сделать. Почему?
     Если бы НРП считала, что Коминтерн возможно  реформировать, она обязана
была бы вступить в его ряды, чтобы работать  над этой  реформой. Если же НРП
убедилась,  что  Коминтерн  неисправим,  тогда  она  обязана  вместе  с нами
приступить  к борьбе  за Четвертый Интернационал. НРП не делает ни того,  ни
другого.   Она  останавливается  на  полдороге.  Она  намерена  поддерживать
"дружеское  сотрудничество"  с  Коминтерном.  Если  она будет приглашена  на
ближайший конгресс Коминтерна - так буквально гласят апрельские тезисы этого
года!   -  она  будет  там  защищать  свою  позицию   и  интересы  "единства
революционного  социализма".  НРП  ждала,  следовательно,  "приглашения"   в
Интернационал.  Это  значит,  что   по  отношению  к  Интернационалу  у  нее
психология гостя, а не хозяина. Но Коминтерн не пригласил НРП. Что же делать
после этого?
     Надо прежде всего понять, что действительно независимые рабочие  партии
-  независимые  не  только  от  буржуазии,  но  и  от  обоих обанкротившихся
Интернационалов - могут строиться не иначе, как в тесной международной связи
друг с другом, на основе одних и тех же принципов, при условии живого обмена
опытом и  бдительного  взаимного  контроля.  Мысль  о том, что раньше должны
сложиться  национальные партии  (Какие? На  каких  основах?)  и  лишь  затем
сплотиться в  новый  интернационал  (как  же  обеспечить  при этом их  общую
принципиальную  базу?),  представляет  собою карикатурный отголосок  истории
Второго Интернационала: и Первый, и  Третий Интернационалы  строились иначе.
Ныне же, в  условиях империалистической эпохи, после  того, как пролетарский
авангард всех стран мира проделал гигантский  общий опыт многих десятилетий,
в том  числе  и  опыт  крушения двух  Интернационалов,  абсолютно  немыслимо
строить новые, марксистские, революционные  партии вне прямой связи  с таким
же строительством  в  других странах. А это и есть строительство  Четвертого
Интернационала.
     "Интернациональное  бюро  рев[олюционно]-соц[иалистического]  единства"
(I.A.G.)
     Правда,  НРП  имеет  в  резерве  некое  интернациональное  объединение:
Лондонское бюро (I.A.G.). Есть ли это начало нового  Интернационала? Нет, ни
в каком случае. НРП решительнее  всех других участников высказывается против
"раскола":  недаром  же  бюро  отколовшихся организаций  написало  на  своем
знамени...  "единство".  С  кем?  Сама   НРП  очень  желала  бы,  чтобы  все
революционно-социалистические   организации    и   все   секции   Коминтерна
объединились в  один  общий  Интернационал и  чтобы этот  Интернационал имел
хорошую программу.  Добрыми пожеланиями вымощен ад.  Позиция НРП  тем  более
безнадежна, что внутри самого лондонского объединения никто ее не разделяет.
С другой стороны,  Коминтерн, сделав из теории социализма в отдельной стране
социал-патриотические выводы,  ищет  ныне  союза с  сильными  реформистскими
организациями, а  вовсе не со  слабыми революционными  группами.  Апрельские
тезисы НРП утешают  нас: "Зато  они (т. е.  другие  организации  лондонского
объединения)  согласны,  что  вопрос  о новом  интернационале является  ныне
теоретическим   (!)  и  что  форма  (!),   которую   примет  восстановленный
интернационал, будет зависеть  от событий (!)  и  от развития действительной
борьбы рабочего класса" (стр. 20). Замечательное рассуждение! НРП предлагает
объединить    "революционно-социалистические    организации"   с    секциями
Коминтерна;  но  ни  те,  ни  другие  не желают  и  не  могут  желать  этого
объединения.   "Зато",  утешает   себя  НРП,   революционно-социалистические
организации  согласны...  с чем? С  тем, что сейчас еще  нельзя  предвидеть,
какую  "форму"  примет  восстановленный Интернационал.  По этому поводу  сам
вопрос   об  Интернационале  ("Пролетарии   всех   стран,   объединяйтесь!")
объявляется  "теоретическим". С таким же правом можно объявить теоретическим
вопрос  о  социализме, ибо  неизвестно,  какую форму  он примет;  к тому  же
социалистическую революцию  нельзя  совершить  при  помощи  "теоретического"
Интернационала.
     Вопрос о национальной партии и вопрос об Интернационале стоят для НРП в
двух  разных плоскостях. Опасность фашизма и войны требует,  как мы слышали,
немедленной  работы  над  созданием  национальной  партии. Что  же  касается
Интернационала,  то  это   вопрос...   "теоретический".  Ни  в  чем   другом
оппортунизм   не   обнаруживается   так  явно   и  неоспоримо,  как  в  этом
принципиальном  противопоставлении  национальной  партии  и  Интернационала.
Знамя "революционно-социалистического единства" должно лишь прикрыть зияющий
пробел в политике НРП. Не  вправе ли мы сказать, что Лондонское  объединение
есть временный приют для колеблющихся, для беспризорных, или  для  тех,  кто
надеется быть "приглашенными" в один из существующих Интернационалов?

     Н.Р.П. и Коминтерн
     Признавая  за компартией  "революционный  и  теоретический  базис", НРП
отмечает  в ее  поведении "сектантство".  Эта  характеристика  поверхностна,
одностороння, в основе своей прямо не верна. О каком "теоретическом  базисе"
говорит НРП? О "Капитале"  Маркса, о сочинениях Ленина, о  резолюциях первых
конгрессов Коминтерна или же об эклектической программе Коминтерна, принятой
в  1928 г.,  о  злосчастной  теории "третьего  периода"  и "социал-фашизма",
наконец, о последних социал-патриотических откровениях?
     Вожди НРП  делают вид (по крайней мере,  так  было  до вчерашнего дня),
будто  Коминтерн  сохранил  теоретическую  базу,  заложенную  Лениным.   Они
отождествляют,  другими  словами,  ленинизм  и  сталинизм.  Правда,  они  не
решаются сказать это прямо. Но, обходя  молчком огромную критическую борьбу,
которая развернулась  сперва  внутри  Коминтерна,  а затем за его пределами;
отказываясь  изучить   борьбу  "левой  оппозиции"  (большевиков-ленинцев)  и
определить к  ней свое отношение,  вожди НРП оказываются в  области вопросов
мирового движения отсталыми  провинциалами. Этим они отдают  дань худшей  из
традиций островного рабочего  движения. На самом деле  никакой теоретической
базы  у  Коминтерна  нет. Да  и какая  может быть  теоретическая база, когда
вчерашние  вожди, как Бухарин, объявляются  "буржуазными либералами",  вожди
третьего дня, как Зиновьев, заключаются в тюрьму,  как "контрреволюционеры",
а Мануильские, Лозовские,  Димитровы,  как  и  сам Сталин, никогда вообще не
отягощали себя теоретическими вопросами.
     Не менее ошибочна фраза насчет "сектантства". Бюрократический центризм,
который  пытается  командовать  рабочим  классом,  не  есть  сектантство,  а
специфическое преломление  самодержавия  советской бюрократии. Обжегши  себе
пальцы,  эти  господа  сегодня  униженно пресмыкаются  перед  реформизмом  и
патриотизмом. Вожди НРП  поверили  на слово  вождям  САП (плохие советники!)
насчет того, что если бы не "ультра-левое сектантство", то  Коминтерн  стоял
бы вполне на высоте.  Тем временем Седьмой конгресс71 отказался от последних
остатков "ультра-левизны"; но в результате этого Коминтерн не поднялся выше,
а  опустился еще  ниже, потеряв всякие права на самостоятельное политическое
существование.  Ибо  для  политики  блоков  с буржуазией  и  патриотического
развращения  рабочих  партии Второго Интернационала  во  всяком случае более
пригодны: у них  серьезный оппортунистический стаж,  и они меньше возбуждают
подозрительность буржуазных союзников.
     Не думают ли вожди  НРП,  что им после  Седьмого  конгресса  необходимо
радикально  пересмотреть   свое   отношение   к  Коминтерну?   Если   нельзя
реформировать Лейбор парти,  то еще неизмеримо  меньше шансов  реформировать
Коминтерн.   Тогда   не   остается   ничего  другого,   как   строить  новый
Интернационал. Правда, в составе  коммунистических партий  имеется  и по сей
день немало  честных революционных  рабочих.  Но  их-то  и  надо вывести  из
трясины Коминтерна на революционную дорогу.

     "Советы рабочих депутатов" и новый Интернационал
     НРП включает  в свою  программу и  революционное завоевание  власти,  и
диктатуру пролетариата.  После событий  в  Германии, Австрии и  Испании  эти
лозунги навязываются сами собою. Но это вовсе не значит, что за ними во всех
случаях скрывается подлинно революционное содержание.  Жиромские  всех стран
не  стесняются  сочетать  "диктатуру  пролетариата"   с  самым  низкопробным
патриотизмом,  причем подобное шарлатанство все больше  входит в моду. Вожди
НРП  -  не социал-патриоты.  Но до тех пор,  пока они не  взорвут  мостов  к
сталинизму, их интернационализм сохранит полуплатонический характер.
     Апрельские тезисы НРП позволяют нам подойти к тому же вопросу под новым
углом  зрения. Два  особых  параграфа  тезисов (27  и  28) посвящены будущим
британским  советам  рабочих депутатов.  Ничего ошибочного  они  в  себе  не
заключают.  Но  необходимо  отметить, что советы как  таковые  являются лишь
организационной  формой, отнюдь не каким-либо незыблемым принципом. Маркс  и
Энгельс дали теорию пролетарской революции, в частности на анализе Парижской
Коммуны, но ни  слова не сказали при этом о советах.  В России  существовали
эсеровские и  меньшевистские, т.  е. антиреволюционные советы. В Германии  и
Австрии советы стояли  в 1918 г. под руководством  реформистов и патриотов и
сыграли контрреволюционную роль.  Осенью 1923 года в  Германии  роль советов
фактически выполняли заводские комитеты, которые могли бы  вполне обеспечить
победу революции, если  бы  не трусливая политика компартии под руководством
Брандлера и К°. Таким образом,  лозунг советов как организационной формы  не
имеет сам по себе  принципиального характера. Мы не  возражаем,  разумеется,
против  включения  советов, как "всеохватывающих организаций" (all-inclusive
organizations)72 (стр. 11) в программу НРП. Нужно  только, чтоб этот  лозунг
не стал фетишем, или еще хуже  - пустой фразой, как у  французских сталинцев
("власть Даладье!" - "советы повсюду!").
     Но нас интересует другая сторона вопроса.  28 тезисов гласит: "Рабочие
советы возникнут в  своей окончательной форме в действительном революционном
кризисе, но  партия  должна последовательно подготавливать  их  организацию"
(подчеркнуто  нами). Приняв это к сведению, сравним отношение НРП к  будущим
советам и ее же отношение к будущему Интернационалу: ошибочность позиции НРП
предстанет   перед  нами  с  особой  яркостью.  В  самом  деле:  по   поводу
Интернационала мы слышали  общие места в духе  САП:  "Форма,  которую примет
восстановленный  интернационал,  будет зависеть от  исторических  событий  и
развития  действительной  борьбы  рабочего  класса".  На  этом основании НРП
делает вывод, что вопрос  об Интернационале является  чисто "теоретическим",
т. е., на языке эмпириков,  нереальным. В то  же время нам говорят: "Рабочие
советы возникнут в  своей окончательной форме в действительном революционном
кризисе, но партия  должна  последовательно подготавливать  их организацию".
Трудно запутаться  более  безнадежно!  В вопросе о  советах  и  в вопросе об
Интернационале  НРП применяет прямо  противоположные  методы рассуждения.  В
каком  же случае она ошибается? В обоих. Тезисы опрокидывают реальные задачи
партии с ног на голову. Советы  представляют организационную форму, и только
форму.  "Подготавливать"  советы  нельзя  иначе  как посредством  правильной
революционной политики во всех  областях рабочего движения:  никакой особой,
специфической  "подготовки" советов не существует. Совсем иначе обстоит дело
с   Интернационалом.  Если  советы  могут   возникнуть  только  в   условиях
революционного кипения миллионных масс, то Интернационал необходим всегда: и
в праздники, и  в будни,  во  время наступления, как и отступления, во время
мира,  как и  войны. Интернационал  вовсе  не есть  "форма", как вытекает из
ошибочной насквозь формулы НРП. Интернационал есть прежде всего  программа и
вытекающая из  нее  система  стратегических,  тактических  и организационных
методов.  Вопрос  о  британских  советах  волею  исторических  обстоятельств
отодвинут на неопределенное время. Вопрос же об Интернационале, как и вопрос
о национальных партиях, не может быть отложен ни на один час: это в сущности
две  разные  стороны   одного   и   того   же   вопроса.  Без  марксистского
интернационала национальные  организации, даже самые передовые,  обречены на
ограниченность, на шатания, на  беспомощность;  передовые  рабочие вынуждены
питаться суррогатами интернационализма.  Объявлять  строительство Четвертого
Интернационала  "чисто  теоретическим",  т.  е.  ненужным  делом,  -  значит
трусливо отрекаться  от основной задачи нашей эпохи. В этом  случае  лозунги
революции, диктатуры, советов и пр. теряют 9/10 своего значения.

     Преимущества предвидения над "изумлением"
     В "Нью Лидер" от 30 августа напечатана прекрасная статья: "Не доверяйте
правительству!"   (Don  t  trust  government!73).  Статья   показывает,  как
опасность "национального единства"  надвигается вместе с опасностью войны. В
то время как злополучные вожди САП призывают подражать британским пацифистам
(буквально!),   "Нью   Лидер"   пишет:   "Оно   (британское   правительство)
эксплуатирует в действительности  энтузиазм в пользу мира, чтобы подготовить
британский  народ для  империалистической  войны".  Эти напечатанные  жирным
шрифтом   строки  с   полной   точностью   выражают   политическую   функцию
мелкобуржуазного  пацифизма:  давая  платонический  выход  страху масс перед
войной,  пацифизм  позволяет империализму тем легче  превратить  эти массы в
пушечное  мясо. "Нью Лидер" клеймит патриотическую позицию Ситрина и  других
социал-империалистов, которые (со ссылками  на  Сталина)  садятся верхом  на
спину Ленсбери74  и  других  пацифистов.  Но  та  же  статья  выражает  свое
"изумление" по поводу  того, что британские коммунисты поддерживают политику
Ситрина в вопросе о  Лиге Наций и  ее  "санкциях" против Италии (astonishing
support of labour line75). "Изумление" статьи  представляет  ахиллесову пяту
всей позиции НРП.  Когда какое-нибудь отдельное  лицо  "изумляет" нас своими
неожиданными  поступками,   то  это   значит   лишь,  что  мы   плохо  знаем
действительный характер этого лица. Неизмеримо  хуже, когда политик вынужден
признать свое  "изумление" перед действиями политической партии, более того,
целого   Интернационала:   ибо   британские   коммунисты   выполняют    лишь
постановления  Седьмого конгресса  Коминтерна.  Вожди НРП  "изумлены" только
потому, что  они не сумели понять до сих пор подлинный характер Коминтерна и
его  секций.  Между  тем,  марксистская  критика  Коминтерна имеет за  собой
12-летнюю  историю. С того времени,  как советская  бюрократия сделала своим
символом  веры   теорию   "социализма  в   отдельной   стране"  (1924   г.),
большевики-ленинцы    предсказали   неизбежность    националистического    и
патриотического   перерождения   секций   Коминтерна   и  затем   критически
прослеживали этот  процесс на всех его этапах. Только потому,  что вожди НРП
игнорировали  критику  нашего  направления,  они   и   оказались  застигнуты
событиями  врасплох.  Право "изумляться"  перед лицом  крупных  событий есть
прерогатива  пацифистского   и  реформистского  мелкого  буржуа.   Марксист,
особенно  претендующий  на  руководящую  роль,   должен   не  изумляться,  а
предвидеть.  Не  в  первый  раз  в истории,  отметим мимоходом, марксистская
подозрительность оказалась проницательнее, чем центристская доверчивость.
     НРП  покинула  могущественную  Лейбор   парти  из-за  ее  реформизма  и
патриотизма.  И  сейчас,  возрождая   Вилкинсон,  "Нью   Лидер"  пишет,  что
независимость  НРП полностью  оправдывается патриотической  позицией  Лейбор
парти. Но  что  же  сказать тогда  о  длительном  романе  НРП  с  британской
компартией,  которая  идет  сейчас  в  хвосте  Лейбор  парти? Что сказать  о
стремлении  НРП  слиться  с  Коминтерном,  который  в  социал-патриотическом
оркестре играет сейчас первую скрипку?  Вы "изумляетесь",  товарищи Макстон,
Феннер Броквей и др.?  Этого мало  для руководства партией. Чтобы  перестать
изумляться,  надо  критически  оценить  пройденный путь и сделать  выводы на
будущее.
     Еще  в  августе  1933  года  делегация  большевиков-ленинцев  в  особой
Декларации официально предложила  всем участникам Лондонского объединения, в
том числе  и НРП, обсудить совместно с нами основные стратегические проблемы
нашей  эпохи и определить, в частности, свое  отношение  к нашим программным
документам.  Но  вожди НРП  сочли  ниже  своего  достоинства заниматься этим
делом. К тому же они боялись скомпрометировать себя общением с организацией,
которая  является  предметом особенно  бешеной и  подлой травли  со  стороны
московской  бюрократии:   не  забудем,  что  вожди   НРП   все  время  ждали
"приглашения" от Коминтерна. Ждали и не дождались...
     Неужели  же вожди НРП отважатся и после  Седьмого конгресса представить
дело так, будто британские сталинцы только по  недоразумению, только на  миг
оказались  оруженосцами малопочтенного лорда Ситрина? Такие увертки были  бы
недостойны  революционной  партии. Мы хотели  бы надеяться,  что  вожди  НРП
поймут, наконец, закономерность полного и безвозвратного крушения Коминтерна
как революционной  организации  и  сделают из  этого  факта  все необходимые
выводы. Они очень просты:
     Выработать марксистскую программу.
     Повернуться спиной к вождям компартии, лицом - к массовым организациям.
     Стать под знамя Четвертого Интернационала.
     На этих путях мы пошли бы с НРП рука об руку.
     Л.Троцкий
     18 сентября 1935 г.



     Эти  строки  пишутся в Норвегии,  или,  чтобы быть более  точным,  -  в
муниципальной больнице  Осло77. Неожиданная  глава! Можно  предвидеть иногда
большие  исторические  события,  но  трудно  предсказать  этапы  собственной
судьбы.  Помню, когда французское правительство  выслало меня во время войны
из Франции в Испанию за недостаточно горячий патриотизм  по отношению к царю
и к Антанте,  а правительство Альфонса  XIII арестовало меня без  объяснения
причин, я  со смехом спрашивал себя, лежа  на  койке "образцовой" мадридской
тюрьмы: как и  почему я попал сюда?  Неожиданная  глава! Но более  серьезный
ответ  гласил:  как   ни  причудлива  орбита  моей  личной  жизни,  но   она
складывается в последнем счете под действием таких тяжеловесных исторических
факторов, как войны,  революции и  контрреволюции.  Надо  уметь  брать  свою
судьбу   такой,   какою   ее   выковывает  молот   событий...   И  не  будет
преувеличением, если я скажу, что в мадридской тюрьме за книгой я чувствовал
себя, право же, не хуже, чем через год-два в Смольном или в Кремле.
     С  тех  пор  прошло  почти  двадцать  лет:  немаленький  срок  в  жизни
отдельного  человека,  тем более, что  в жизни  всего  человечества эти  два
десятилетия  были  туго  набиты   грандиозными   событиями.  Но   через  все
превратности  и потрясения я  пронес,  к  счастью, склонность  и  готовность
спокойно  посмеяться над злоключениями  своей личной жизни. И тот факт,  что
приближающаяся  18-ая  годовщина  Октябрьской  революции  застигает  меня на
больничной  койке в норвежской столице, меньше всего способен побудить  меня
"обижаться"  на исторический процесс или  жаловаться на собственную  участь.
Правда, переход от нынешнего, вконец исчерпавшего себя общественного строя к
новому,   более  гармоническому,  совершается  несравненно  медленнее,   чем
ожидалось и чем  хотелось  бы; консерватизм  и  легковерие  масс,  тупость и
измены  вождей  отбрасывают человечество назад,  причиняя  ему  неисчислимые
дополнительные жертвы, - но победа нового строя и новой культуры обеспечена,
а это главное. Fais ce que tu dois, advienne que pourra...78

     *
     Моя первая  эмиграция была настолько краткой (октябрь 1903 г. - февраль
1905 г.), что не  может быть, в сущности, названа эмиграцией: просто молодой
русский революционер между двумя периодами подпольной  работы,  между  двумя
тюрьмами  и двумя ссылками в царской России провел полтора года в Зап[адной]
Европе, где в кругу старших эмигрантов двух поколений (Плеханов и Аксельрод,
Ленин и Мартов...) учился марксизму и революционной политике.
     Моя  вторая  эмиграция  длилась  десять  лет.   Она  совпала  с  черным
реакционным провалом между двумя русскими революциями (1905 г. и 1917 г.). В
последней   своей  части  эта  вторая  эмиграция  пришлась  на  годы  войны,
разъединившей, отравившей  шовинизмом и  отбросившей  далеко  назад  мировой
рабочий класс.
     Третья эмиграция,  после года ссылки  в  Центральной  Азии,  началась в
январе  1929 г.  и  длится уже  почти  семь  лет. Эти  годы  характеризуются
страшным  обострением капиталистических противоречий во всем мире, ростом  и
наступлением  фашизма,  величайшими  поражениями  европейского  пролетариата
(Германия, Австрия, Испания...). В этом параллелизме периодов личной жизни и
периодов   исторического  развития  нет  ничего  случайного.  Судьба  многих
революционных  поколений, не только в России,  но во  всех странах,  знавших
глубокие социальные  потрясения, по  этой кривой:  от тюрьмы и  изгнания  до
власти и от власти до тюрьмы и изгнания.
     Одно возражение напрашивается тут, однако, само собою: ведь в Советском
Союзе контрреволюция не победила; там общественное развитие  идет и  сегодня
на  основах, заложенных  Октябрьской  революцией; между тем,  в третью  свою
эмиграцию автор этой  книги  вынужден был  отправиться именно  из Советского
Союза,  в  создании  которого  он  сам принимал  участие. Как объяснить  это
противоречие?
     В  нем  нет  ничего  загадочного.  Капиталистическая  контрреволюция  в
Советском Союзе не победила, это верно. Но только очень близорукие или прямо
заинтересованные люди  могут  не видеть того глубокого перерождения, которое
претерпели за последние 10-12 лет партия, совершившая Октябрьскую революцию,
и  государство, созданное победоносным  рабочим  классом.  Советским  Союзом
правит сейчас бюрократия.  Она сосредоточила в  своих  руках  неограниченную
власть и  неисчислимые  материальные привилегии. Было бы, отметим мимоходом,
очень поучительно подсчитать,  какую  часть национального  дохода  поглощает
правящая  привилегированная  каста; но  эта  статистика  принадлежит к числу
величайших государственных тайн. Освободившись окончательно от контроля масс
и  поднявшись высоко над бесправным обществом  трудящихся, бюрократия должна
была неизбежно выделить из своей среды  третейского  судью, вершителя судеб,
абсолютного и непогрешимого "вождя". В  этой насквозь византийской идеологии
находит свое высшее (вернее,  низшее) выражение претензия бюрократии на роль
вечной,  несменной  и   хорошо  оплачиваемой   опекунши   народа.  Но  режим
просвещенного абсолютизма не имеет и не может  иметь ничего общего с режимом
рабочего государства, тем более "бесклассового, социалистического общества".
     Технические,   экономические  и  культурные   успехи  Советского  Союза
грандиозны.  Этот  факт стоит  для нас  вне  спора.  Успехи были  обеспечены
национализацией  средств производства  и  героическим напряжением трудящихся
масс. Но  только так называемые "Друзья СССР"79 (на самом деле друзья верхов
советской бюрократии)  способны  думать, будто режим единоличной диктатуры и
бюрократической безнравственности, режим беспощадного подавления критической
мысли  передовых  рабочих  может вызываться потребностями  социалистического
строительства. На самом  деле  бонапартистский произвол,  вызываемый борьбой
бюрократии  за  свое  самосохранение,  приходит  во  все большее  и  большее
противоречие  с  потребностями   строящегося   нового   общества.   Чувствуя
неустойчивость своих  позиций перед лицом экономически  и культурно растущих
народных  масс,  бюрократия устанавливает в  своей  среде  систему  круговой
поруки и  беспощадно  расправляется со  всяким, кто осмелится  усомниться  в
божественном...  то бишь  в  "революционном" происхождении узурпированных ею
привилегий.  Отсюда  жесточайшие  репрессии против десятков  тысяч старых  и
молодых революционеров, остающихся верными знамени  Октябрьской революции. В
этом смысле  я могу сказать,  что моя  третья эмиграция совпадает с периодом
глубокой бюрократической реакции в Советском Союзе.
     Выход этой книги в издательстве Норвежской рабочей партии  не означает,
разумеется,  ни того,  что партия берет  на себя ответственность за  взгляды
автора,  ни того, что автор отказался от взглядов,  которые  он  выработал в
течение  почти  сорокалетней  политической деятельности.  Читатель понимает,
разумеется, что ни о  том, ни о другом не может быть  и речи!  Вместе  с тем
автор   считает  своим  долгом  выразить  свою  благодарность  издательству,
которое, несмотря на глубокие разногласия, сочло возможным довести эту книгу
до сведения норвежского читателя.
     Дописывая настоящее предисловие, я не могу не отметить,  что пребывание
мое в больнице Осло дало мне неожиданную  и исключительную возможность ближе
соприкоснуться  с  определенной  категорией   норвежских  граждан:  врачами,
сестрами, больничными служителями и  служительницами.  Со стороны всех  этих
людей  я не встречал  ничего,  кроме внимания,  участия, простой и искренней
человечности.   О   своем  пребывании  в  больнице  Осло  я  сохраню  теплое
воспоминание до конца своих дней.
     На столике, за которым я пишу эти строки, лежит больничное Евангелие на
норвежском  языке. 37  лет  тому  назад на  столике моей  одиночной камеры в
одесской тюрьме  -  мне было  тогда  еще  20  лет -  лежала та  же книга  на
нескольких европейских языках. Сравнивая параллельные тексты, я упражнялся в
лингвистике:  стиль  Евангелия   и  тщательность  перевода  очень  облегчают
изучение  иностранных языков.  Я  не могу, к сожалению, никому обещать,  что
новая встреча со  старой и  хорошо знакомой книгой может  оказать содействие
спасению моей души. Но зато чтение норвежского текста Евангелия может помочь
мне овладеть языком  страны, которая оказала мне гостеприимство и литературу
которой я научился ценить и любить с молодых лет.
     Л.Троцкий
     Oslo,
     Kommunale Sykehus80,
     1 октября 1935 г.



     Karl Kautsky. Aus der Fruhzeit des  Marxismus. Engels Briefwechsel  mit
Kautsky. 1935. Obbis - Verlag. Prag. 416 s.81
     Переписка Энгельса - Каутского
     В этом  году  исполнилось сорок лет со дня  смерти  Фридриха  Энгельса,
одного из двух  авторов  "Коммунистического  Манифеста".  Другой  из авторов
назывался Карл  Маркс.  Годовщина  отмечена,  в  частности,  тем,  что  Карл
Каутский, перевалив за  81 год жизни, опубликовал, наконец, свою переписку с
Энгельсом.  Письма  самого  Каутского  сохранились,  правда,   лишь  в  виде
исключения; зато  письма Энгельса дошли до  нас почти все.  Новые  письма не
открывают  нам,  разумеется,  нового  Энгельса.  Его  огромная международная
переписка,  поскольку она  сохранилась, уже вся или  почти вся опубликована;
его жизнь достаточно исследована.  И тем  не менее для всякого, кто серьезно
интересуется  политической  историей  последних десятилетий  прошлого  века,
ходом  развития  марксистских идей,  судьбами  рабочего  движения,  наконец,
личностью Энгельса, книга представляет исключительно ценный подарок.
     При  жизни  Маркса  Энгельс,  по  собственному  выражению, играл вторую
скрипку. Но со времени последней болезни своего соратника и  особенно  после
его смерти  он  в течение  12-ти лет непосредственно  и неоспоримо руководил
концертом мирового социализма. К этому времени Энгельс давно уже освободился
от  своих коммерческих дел, был в материальном смысле вполне независим и все
свое время отдавал  приведению в порядок и изданию  литературного наследства
Маркса,  собственным  научным  исследованиям и  огромной  переписке с левыми
вождями  рабочего  движения  всех  стран.  На этот  последний  период  жизни
Энгельса (1881-1895) и падает переписка его с Каутским.
     Единственная  в  своем  роде  по  цельности и ясности  фигура  Энгельса
подвергалась   в   дальнейшем  -  такова   логика  борьбы  -  многочисленным
толкованиям:  достаточно  напомнить,  что  во  время  последней войны Эберт,
Шейдеман и пр. изображали Энгельса добрым  немецким патриотом,  а публицисты
Антанты -  пангерманистом. В этом отношении, как и в других, письма помогают
очистить образ Энгельса от тенденциозных наслоений. Но не в  этом  их  суть.
Письма  замечательны главным  образом для характеристики  человека. Не будет
преувеличением, если  мы скажем,  что  каждый  новый человеческий  документ,
касающийся Энгельса, дорисовывает его лучше, выше, обаятельнее, чем мы знали
его до того.
     Второй  из двух  корреспондентов также имеет права  на наш  интерес.  С
первой  половины  80-х  годов  Каутский  выдвигается  на  роль  официального
теоретика германской социал-демократии, которая, в свою очередь,  становится
руководящей партией Второго Интернационала. Как Энгельс - при  жизни Маркса,
Каутский  при  жизни Энгельса играет  в  лучшем  случае  вторую  скрипку, на
большой дистанции от первой. После смерти Энгельса авторитет  ученика быстро
возрастает, и в эпоху первой русской революции (1905 г.) достигает апогея...
В своих комментариях к переписке Каутский рассказывает, с каким волнением он
появился  впервые  в домах  Маркса и Энгельса. Такое же волнение  испытывали
четверть века спустя многие молодые марксисты - в частности, автор настоящей
статьи  - поднимаясь по лестнице скромного чистенького  дома во Фриденау под
Берлином,  где много  лет проживал Каутский.  Он считался тогда,  по крайней
мере  в теоретических  вопросах,  самым  крупным  и  бесспорным  авторитетом
Интернационала. Противники величали его "папой" марксизма.
     Но  высокий  авторитет  Каутского  держался  недолго.  Большие  события
последней  четверти века  нанесли ему сокрушительный удар. Во время  войны и
после   нее   Каутский   олицетворял   собою   раздраженную   растерянность.
Окончательно подтвердилось  то, о чем немногие догадывались и ранее, именно,
что его  марксизм имел по существу академический,  созерцательный  характер.
Когда в апреле 1889 года Каутский  пишет Энгельсу из Вены, во  время стачки:
"Мои мысли больше на улице,  чем за письменным столом"  (стр.  242), то  эта
фраза,  даже  под  пером молодого  Каутского,  кажется неожиданной  и  почти
фальшивой.  Его операционным  полем  оставался  всю  жизнь  письменный стол.
Уличные   события   он  воспринимал  как   помеху.  Популяризатор  доктрины,
истолкователь прошлого, защитник  метода - да; но не  человек  действия,  не
революционер, не наследник духа Маркса и Энгельса.
     Переписка не только полностью вскрывает коренное  различие двух  фигур,
но  и  обнаруживает совершенно неожиданно, по  крайней мере, для позднейшего
поколения, тот антагонизм, который существовал между Энгельсом  и Каутским и
привел в конце концов к разрыву личных отношений.

     "Генерал"
     Военная  проницательность  Энгельса,  опиравшаяся не только на обширные
специальные  познания,  но  и  на  общую  способность  синтетической  оценки
обстоятельств и сил,  дала  ему  возможность во время франко-прусской  войны
опубликовать  в  лондонском  "Пель-Мель"82 замечательные военные  обозрения,
которые молва приписывала одному  из высших военных авторитетов того времени
(господа  "авторитеты", вероятно, не  без удивления  поглядывали  на  себя в
зеркало).  В  кругу друзей  Энгельс  получил шутливую кличку  Генерала. Этим
именем подписан ряд его писем к Каутскому.
     Энгельс не  был оратором, или, может быть, не имел случая стать  им. Он
даже  относился  к  "ораторам"  с  оттенком  пренебрежения,  считая  не  без
основания,  что  они  склонны  банализировать мысль.  Но Каутский вспоминает
Энгельса как замечательного собеседника с неистощимой памятью, замечательной
находчивостью и меткостью слова. К сожалению,  сам Каутский - посредственный
наблюдатель  и  совсем  не  художник:  из  своих  писем   Энгельс  выступает
неизмеримо ярче, чем из комментариев и воспоминаний Каутского.
     Отношения Энгельса к людям, чуждые сентиментальности или иллюзий,  были
проникнуты  насквозь проницательной простотой и поэтому глубоко человечны. В
его присутствии за вечерним столом, где сходились представители разных стран
и   континентов,  как  бы  сам  собою  исчезал  контраст   между  изысканной
радикальной графиней Шак83 и совсем неизысканной русской нигилисткой84 Верой
Засулич. Щедрость личности хозяина дома выражалась также и в этой счастливой
способности  подняться самому  и поднять других  над  всем второстепенным  и
внешним, нисколько не  поступаясь при  этом  ни  своими взглядами,  ни  даже
своими привычками.
     Напрасно  было  бы  у  этого революционера  искать  черт богемы,  столь
нередких в среде радикальной интеллигенции. Энгельс не терпел неряшливости и
небрежности ни в крупном, ни  в малом. Он любил точность мысли и точность  в
расчетах, точность выражения  и точность печатания.  Когда немецкий издатель
пытался  изменить его  правописание,  Энгельс  потребовал  выправить  заново
несколько печатных листов. "Я так же мало, - писал он, - позволю  навязывать
мне орфографию, как  и  жену" (стр. 147). В этой сердитой  и в  то  же время
шутливой фразе Энгельс встает перед нами, как живой!
     Помимо  родного языка, которым он владел как  виртуоз, Энгельс свободно
писал по-английски,  по-французски, по-итальянски, читал по-испански и почти
на  всех славянских  и скандинавских языках. Его философских, экономических,
исторических,  естественно-исторических,  филологических  и  военных  знаний
хватило бы на добрый десяток ординарных и экстраординарных профессоров. Но и
за вычетом всего  этого  у него осталось его  главное сокровище:  окрыленная
мысль.
     В  июне 1884 года,  когда  Бернштейн и Каутский, поддаваясь симпатиям и
антипатиям самого Энгельса, жаловались ему на  начинающееся засилие в партии
всякого рода "образованных" филистеров, Энгельс отвечал им:  "Главное дело -
ни в  чем не уступать, но сохранять при этом полное спокойствие духа"  (стр.
119). Если  сам Генерал не  всегда сохранял  "спокойствие духа" в буквальном
смысле слова,  - наоборот,  он  умел  великолепно  вскипать, -  то он всегда
быстро поднимался  над временными злоключениями, возвращая  себе необходимое
равновесие  мыслей  и  чувств.  Стихия этой  личности  - оптимизм  с  доброй
приправой  юмора по отношению к  себе и своим  и -  иронии  по  отношению  к
врагам.  В оптимизме Энгельса нет  и крупицы самодовольства: само слово  это
отскакивает от его образа. Подпочвенные источники жизнерадостности  крылись,
конечно,  в  счастливом,  гармоническом  темпераменте:  но  этот темперамент
насквозь  пронизан мыслью, которая несла в  себе высшую из радостей: радость
творческого познания.
     Оптимизм Энгельса одинаково распространялся и  на политические вопросы,
и   на  личные  дела.  После   любого  поражения   он   сейчас  же   находил
обстоятельства,  которые  подготавливают  новый  подъем,  и   после  каждого
жизненного удара он умел встряхнуться  и глядеть вперед. Таким он сохранился
до конца. Ему приходилось иногда неделями лежать, чтобы избавиться от грыжи,
которую причинило ему  падение с лошади  во время  "джентльменской" охоты на
лисиц. Старые глаза подчас отказывались служить при искусственном свете, без
которого  и  днем  не  обойтись  при  лондонских  туманах.  Только  вскользь
упоминает Энгельс о своих недомоганиях в объяснение каких-нибудь задержек  и
тут же  обещает,  что  на  днях  все "пойдет лучше", и тогда работа  закипит
вовсю.
     В одном  из писем Маркса упоминается,  что  Энгельс  имел привычку  при
разговоре игриво подмигивать глазом. Это ободряющее "подмигивание"  проходит
через всю переписку Энгельса. Человек долга и глубоких привязанностей меньше
всего  похож на  аскета.  Он любит природу,  искусство  во  всех его  видах,
общество  умных и  веселых  людей с участием женщин, шутку  и  смех, хороший
ужин,  хорошее  вино, хороший табак. Ему не претит подчас даже утробный юмор
Рабле,  который охотно ищет своих  вдохновений  ниже  грудобрюшной преграды.
Вообще  ничто  человеческое ему  не  чуждо.  Нередки  в его  корреспонденции
упоминания  о  том,  что  новый  год,  счастливые  выборы  в  Германии,  его
собственный  день  рождения,  а  иногда  и  события  меньшего  масштаба были
вспрыснуты в  его доме  несколькими  бутылками  хорошего  вина.  Изредка  мы
наталкиваемся  на жалобу Генерала по поводу того, что  он вынужден лежать на
софе "вместо  того,  чтобы  выпивать  с вами...,  ну, что  отсрочено, то  не
потеряно"  (стр.  335).  Автору  этих строк  перевалило  за  72  года. Через
несколько месяцев в прессу проник ложный слух о тяжком заболевании Энгельса.
73-летний  Генерал  пишет:  "Ну-с,  по  поводу  чрезвычайного  упадка сил  и
ежечасно ожидаемой кончины мы опорожнили разные бутылки" (стр. 352).
     Эпикуреец85? Но второстепенные "дары  жизни"  никогда не имели над этим
человеком  власти.  Зато его  подлинно захватывали  за живое семейные  нравы
дикарей,  или  загадки ирландской филологии,  всегда в неразрывной  связи  с
грядущими судьбами  человечества.  Он мог  позволить себе  тривиальную шутку
только  в   обществе   нетривиальных   людей.   Под  его  юмором,   иронией,
жизнерадостностью всегда чувствовался нравственный пафос - без малейших фраз
и поз, глубоко скрытый, но тем более подлинный  и всегда готовый на  жертву.
Коммерсант, владелец фабрики,  охотничьей лошади и домашнего винного погреба
был революционным коммунистом до мозга костей.

     Душеприказчик Маркса
     Каутский   нисколько   не   преувеличивает,  когда  говорит   в   своих
комментариях к переписке, что во всей мировой истории нельзя  найти примера,
когда  бы два человека с такими  могучими темпераментами  и  с такой идейной
независимостью, как Маркс  и Энгельс, оставались в течение  всей своей жизни
столь  неразрывно связанными  развитием  своих  мыслей,  своей  общественной
деятельностью  и  личной  дружбой. Энгельс  был легче на  подъем, подвижнее,
предприимчивее, разнообразнее; Маркс - тяжеловеснее, упорнее, суровее к себе
и другим. Сам звезда первой величины, Энгельс признавал умственный авторитет
Маркса с такой же простотой, с какой он  устанавливал все вообще свои личные
и политические отношения.
     Совместная работа двух друзей - вот где это слово звучит полным звуком!
- заходила  так глубоко, что провести  окончательную линию водораздела между
их  произведениями  никогда  не  удается.  Однако  неизмеримо  важнее  чисто
литературного сотрудничества то духовное общение между ними, которое никогда
не прекращалось:  они либо переписывались изо  дня  в день эпиграмматически,
понимая друг друга с полуслова, либо вели столь  же эпиграмматические беседы
в дыму  сигар. В течение  четырех  десятков лет Маркс и Энгельс в постоянной
борьбе с официальной наукой и традиционными предрассудками заменяли друг для
друга общественное мнение.
     Материальную  помощь   Марксу  Энгельс   рассматривал   как   важнейший
политический долг; ради этого, главным образом, он и закабалил себя на много
лет "проклятой коммерцией", в сфере которой он действовал  столь же успешно,
как  и  во  всех  других: его  состояние  росло,  а  вместе  с тем  росло  и
благосостояние  семьи  Маркса. После его  смерти  Энгельс  перенес все  свои
заботы на его дочерей. Старая прислуга Марксов, неразрывно сросшаяся со всей
семьей, Елена Демут86 перешла к  этому  времени хозяйкой  в дом Энгельса. Он
относился к ней с нежной преданностью, делился всеми  интересами, какие были
ей доступны, и после ее смерти жаловался, что ему не хватает ныне ее советов
не только в  личных,  но  и  в партийных  делах. Почти  все свое  состояние,
составлявшее, кроме библиотеки, обстановки и проч., сумму в  30.000 фунт[ов]
стерлингов, Энгельс завещал дочерям Маркса.
     Если в  молодые  годы  Энгельс ушел в  тень текстильной  промышленности
Манчестера,  чтоб  дать  Марксу  возможность  работать над  "Капиталом",  то
теперь,  стариком,  он без  жалоб и,  можно уверенно  сказать, без сожаления
отодвинул  в  сторону  собственные  исследования,  чтобы проводить  годы над
разборкой  иероглифических  рукописей  Маркса,   над  тщательным  просмотром
переводов  и не менее тщательной корректурой его  произведений почти на всех
европейских  языках. Нет,  в этом "эпикурейце"  сидел  совсем необыкновенный
стоик!
     Сообщения  о ходе работ над литературным наследством Маркса  составляют
один из наиболее постоянных мотивов в переписке Энгельса с Каутским, как и с
другими  единомышленниками.  В  письме   к  матери  Каутского87  (1885  г.),
небезызвестной  в  то  время  писательнице  тенденциозных  романов,  Энгельс
выражает надежду на то, что старая Европа снова придет, наконец, в движение:
"Я хочу  лишь надеяться, - прибавляет  он, - что она оставит  мне еще  время
закончить 3-ий том "Капитала", а после этого пусть действует!" (стр. 206) Из
этой полушутливой фразы ясно  видно, какое значение  придавал он "Капиталу";
но видно и другое: революционное действие стоит для него  над всякой книгой,
даже и над "Капиталом". 3 декабря  1891 г., т. е. через шесть  лет,  Энгельс
объясняет  Каутскому свое  длительное молчание: "Виною в том третий том, над
которым я снова  потею".  Он не  только  разбирает по  убийственной рукописи
главы  о  денежном  капитале,  банках  и  кредите,  но  и  штудирует попутно
соответственную литературу.  Правда, он знает заранее, что  сможет  оставить
рукописи в большинстве случаев  такими, как они вышли из-под пера Маркса; но
своими вспомогательными исследованиями он хочет обеспечить  себя от промахов
при  редактировании. Ко  всему этому  еще  бездна мелких технических  забот!
Энгельс  переписывается  по поводу того, нужна или не нужна в таком-то месте
текста  запятая,  и особо благодарит  Каутского за  открытую им  в  рукописи
буквенную описку. Это  не педантизм, это - добросовестность, для которой нет
ничего безразличного, когда речь идет о научных итогах жизни Маркса.
     От слепого преклонения перед текстом Энгельс,  однако, дальше, чем  кто
бы то ни было. Просматривая изложение экономической теории Маркса, сделанное
французским социалистом  Девилем88,  Энгельс  часто впадал,  по  собственным
словам, в  искушение вычеркивать или  исправлять отдельные фразы, которые на
поверку  оказывались...  фразами  самого Маркса.  Но  суть  в  том,  что  "в
оригинале   они,  благодаря  всему  предшествующему,   подвергались   ясному
ограничению.  У  Девиля   же  принимали   абсолютно  всеобщее  и  тем  самым
неправильное значение" (стр. 95).  В немногих словах здесь дана классическая
характеристика  столь  обычных злоупотреблений  с готовыми формулами учителя
("magister dixit"89).
     Но  и это еще не  все. Энгельс  не только расшифровывает, обрабатывает,
переписывает, корректирует и комментирует второй и третий тома "Капитала", -
он  зорко охраняет память  Маркса от  враждебных  покушений.  Консервативный
прусский  социалист  Робертус90  и  его  почитатели  утверждали,  что  Маркс
использовал научное открытие  Робертуса без ссылок на него,  т. е. совершил,
другими  словами,  плагиат. "Какое  чудовищное  невежество  нужно,  -  пишет
Энгельс Каутскому в 1884 г., - чтобы  утверждать нечто подобное" (стр. 140).
И  Энгельс  заново  штудирует ненужного  ему  Робертуса, чтобы  во всеоружии
опровергнуть обвинение.
     В письмах  к  Каутскому находит  не менее  яркое отражение и  эпизод  с
известным  немецким  экономистом  Брентано91,  обвинившим  Маркса  в  ложном
цитировании Гладстона92. Кто, как  не  Энгельс, знал научную  скрупулезность
Маркса, который к каждой, даже и абсурдной идее противника относился с таким
же вниманием, с каким бактериолог  относится к болезнетворной бацилле. Упрек
в избытке  добросовестности  десятки  раз встречается в  письмах Энгельса  к
Марксу и  к общим друзьям. Немудрено, если  все другие  работы  отодвигаются
ради гневного опровержения Брентано.
     Энгельс носился с  мыслью  написать биографию Маркса.  Никто не мог  бы
написать ее так, как он, ибо она, по необходимости, должна была бы явиться в
значительной степени автобиографией самого Энгельса. "К этой работе, - пишет
он Каутскому, - о  которой я давно уже думаю  с радостью, я приступлю сейчас
же, как только смогу" (стр. 382). Энгельс обещает  себе не отвлекаться: "Мне
74 года - я должен торопиться". И сейчас еще нельзя без горечи думать о том,
что Энгельсу не удалось "поторопиться" и выполнить свой замысел.
     Для готовившегося  в  Швейцарии  народного олеографического  портрета93
Маркса Энгельс дал через Каутского описание своего умершего друга в красках:
"Настолько  смуглый, насколько это вообще возможно для южного европейца, без
большой румяности на  щеках... Усы черные как смоль,  с белыми волосками,  а
волосы  на  голове и борода снежно-белые"  (стр.  149).  Из  этого  описания
становится яснее, почему Маркса в семье и в кругу друзей называли Мавром.

     Учитель вождей
     В  первые  два  года  переписки  Энгельс пишет  в  обращении:  "Дорогой
господин Каутский" (слово "товарищ"  еще  не пользовалось признанием); после
первого сближения  в  Лондоне  обращение  сокращается до двух слов: "Дорогой
Каутский"; с марта 1884  года  Энгельс переходит с Бернштейном  и  Каутским,
каждый из которых был моложе его на 25 лет, на "ты". "С 1883  года,  - пишет
не  без основания Каутский,  - Энгельс рассматривал  Бернштейна  и меня  как
наиболее надежных представителей Марксовой теории" (стр.  93). В переходе на
ты  скрывалось  несомненное расположение  учителя  к  молодым  ученикам.  Но
действительной близости внешняя фамильярность не означала: мешало ей главным
образом   то,   что  и  Каутский,  и  Бернштейн   были   изрядно   пропитаны
филистерством. Во  время  их  долгого  пребывания в Лондоне Энгельс помог им
усвоить  марксистский метод. Но он не мог привить  им ни революционной воли,
ни смелой мысли. Ученики были и остались детьми другого духа.
     Маркс и  Энгельс пробудились в бурную  эпоху и  прошли  через революцию
1848 года  уже как  сложившиеся бойцы. Каутский и Бернштейн сформировались в
течение сравнительно мирного  промежутка между той эпохой  войн и революций,
которая тянулась от  1848 до  1871 года, и той, которая, открывшись  русской
революцией 1905 года и мировой войной 1914 года, далеко еще не закончилась и
сейчас.  Всю свою долгую жизнь Каутский умел уклоняться от  выводов, которые
грозили   нарушить   его  умственный   или  физический  покой.   Он  не  был
революционером, и это безнадежно отдаляло его от красного Генерала.
     Да  и помимо  этого они были  слишком  различны.  При  непосредственном
общении Энгельс, несомненно,  только выигрывал: его  личность  была богаче и
привлекательнее всего того, что он  писал и делал. Ни в каком случае  нельзя
сказать того же о Каутском. Лучшие из его книг гораздо умнее его самого. При
личном общении  он сильно  терял. Может  быть, этим  объясняется отчасти тот
факт, что Роза Люксембург, которая жила бок о бок с Каутским, разглядела его
филистерство  раньше  Ленина,  несмотря   на  то,  что   уступала  Ленину  в
политической  проницательности.  Но  это  относится  уже  к  более  позднему
времени.
     Из переписки  совершенно очевидно, что не только в политической, но и в
теоретической  области между  учителем и учеником всегда оставалась незримая
перегородка. О работах Франца  Меринга или Георгия Плеханова Энгельс, вообще
скупой  на  похвалы,  отзывался  иногда  с  восторгом  ("Ausgereichnet!"94).
Каутского  он одобряет всегда  сдержанно,  а  под критикой  его  чувствуется
оттенок раздражения. Как и Маркса при первом появлении Каутского в его доме,
Энгельса отталкивали  всезнайство и пассивное самодовольство молодого венца.
Как легко находил он ответы  на  самые сложные вопросы! Правда,  Энгельс сам
склонен бывал  к поспешным обобщениям;  но у него зато были орлиные крылья и
орлиный взор, а с годами он все больше перенимал у Маркса беспощадную к себе
научную  добросовестность.  Каутский  же при  всех  своих  способностях  был
человеком золотой середины.
     "Девять десятых  нынешних немецких писаний, - так предостерегал учитель
ученика, - составляют писания о других писаниях" (стр. 139). Это значит: нет
исследования  живой действительности,  нет движения мысли вперед.  По поводу
работ  Каутского  по вопросам первобытной истории  Энгельс пытается  внушить
ему, что  в этой  большой и  темной области сказать что-нибудь действительно
новое можно не иначе, как  изучив вопрос до конца.  "Иначе, - прибавляет  он
довольно безжалостно,  - книги,  подобные `Капиталу', были  бы гораздо чаще"
(стр. 85).
     Через год (20 сентября  1884 г.) Энгельс снова ставит Каутскому в упрек
"аподиктические  утверждения95 в  таких областях, где  ты  сам не чувствуешь
себя  твердым"  (стр. 144).  Эта нота проходит через всю  переписку. Упрекая
Каутского в  вульгарном осуждении "абстракции", - без  абстрактного мышления
нет  мышления вообще, - Энгельс дает  классическое определение животворной и
мертвящей  абстракции.  "Маркс сводит имеющееся в  вещах и отношениях  общее
содержание к  его  наиболее всеобщему  мысленному  выражению; его абстракция
воспроизводит,  следовательно,  лишь  в   мысленной  форме  содержание,  уже
заложенное  в  самих  вещах.  Робертус  же  создает  себе  более  или  менее
несовершенное  мысленное выражение  и мерит  вещи этим понятием, по которому
они  должны  равняться"  (стр.  144).  Девять  десятых ошибок  человеческого
мышления укладывается в эту формулу. Через одиннадцать лет в последнем своем
письме Каутскому Энгельс, отдавая  должное  его  исследованию  о  "предтечах
социализма", снова делает автору упрек в склонности к "общим местам там, где
имелся  пробел  в   изучении".  "В   отношении  стиля  ты,  чтоб  оставаться
популярным, впадаешь  то в тон передовой статьи, то в тон школьного учителя"
(стр. 388). Нельзя выразиться более метко о литературной манере Каутского!
     В то  же  время умственная  щедрость  учителя по  отношению  к  ученику
поистине неистощима. Важнейшие  статьи плодовитого автора он  прочитывает  в
рукописи,  и каждое из его критических писем  содержит  неоценимые указания,
плод серьезных размышлений, а иногда и изысканий. Известная работа Каутского
"Классовые противоречия во французской революции", переведенная почти на все
языки  цивилизованного  человечества, тоже  прошла, как  оказывается,  через
умственную лабораторию Энгельса. Большое  письмо его, посвященное социальным
группировкам в эпоху Великой  революции XVIII века  и, заодно,  - применению
материалистического метода к  историческим событиям, представляет собой один
из  самых великолепных документов  человеческой мысли. Оно слишком  сжато  и
каждой  своей формулой предполагает слишком значительный багаж знаний, чтобы
войти  в  обиход  массового чтения;  но  кто  серьезно  продумывал  динамику
классовых  отношений   в   революционную  эпоху,   как   и   общие  проблемы
материалистического  истолкования  событий,  -  для  того  этот  столь долго
лежавший  под  спудом  документ  останется  навсегда  источником  не  только
теоретического поучения, но и эстетического наслаждения.

     Развод Каутского и конфликт с Энгельсом
     Каутский утверждает  - не  без задней мысли, как увидим, - что  Энгельс
плохо разбирался  в людях.  Несомненно, Маркс  был  в  гораздо  большей мере
"ловцом человеков".  Он лучше умел играть  на их сильных и слабых сторонах и
доказал  это,  например,  своей  нелегкой  работой  в  крайне  разношерстном
Генеральном совете Первого  Интернационала. Однако именно переписка Энгельса
как  нельзя  лучше  свидетельствует,  что,  если  он  не   всегда  счастливо
маневрировал  в   личных  отношениях,   то   это  вытекало  из   его  бурной
непосредственности,  но  никак  не   из  неумения  распознавать  людей.  Сам
Каутский,  очень  близорукий в  вопросах  психологии,  приводит  в  качестве
примера  упрямую защиту Энгельсом друга  дочери Маркса - Эвелинга96, который
оказался  при  несомненных способностях мало достойной личностью. Осторожно,
но очень настойчиво Каутский стремится внушить ту  мысль, что в  отношении к
нему лично  Энгельс не проявил  психологической  чуткости. С  этой  целью  и
поднят, собственно, вопрос о способности Энгельса разбираться в людях.
     Всю  свою  жизнь  Энгельс  особенно  бережно  относился  к женщине, как
угнетенной  вдвойне.  Этот энциклопедически образованный  гражданин мира был
женат на  простой текстильной работнице, ирландке, а после ее смерти сошелся
с  ее   сестрой.  Его   нежность   к  обеим   была  поистине  замечательной.
Недостаточный  отклик  Маркса на смерть  Мэри Бернс,  первой  жены Энгельса,
вызвал  облачко в их отношениях,  видимо, первое  и последнее  за  40 лет их
дружбы. К дочерям Маркса Энгельс относился так,  как  если  бы они  были его
собственными детьми;  но в то время как сам Маркс,  видимо,  не без  влияния
своей жены,  пытался  вмешиваться в  сердечные дела своих  дочерей,  Энгельс
осторожно  давал ему понять, что  эти дела  не  касаются никого, кроме самих
участников. Особенной  любовью  Энгельса  пользовалась  младшая дочь  Маркса
Элеонора97.  Ее другом стал  Эвелинг,  женатый человек, порвавший  со  своей
первой  семьей:   это  обстоятельство  создавало  вокруг  "незаконной"  четы
атмосферу  удушливого,  истинно  британского  лицемерия.  Мудрено  ли,  если
Энгельс взял под свою крепкую защиту Элеонору и ее друга, даже независимо от
его моральных качеств?  Элеонора боролась  за свою любовь к  Эвелингу,  пока
хватало сил.  Энгельс  не  был слеп,  но  он считал,  что  вопрос о личности
Эвелинга  касается прежде всего  Элеоноры.  За собою  он  оставлял лишь долг
защищать  ее  от лицемерия  и злословия.  "Руки прочь!" - упрямо говорил  он
благочестивым филистерам. В конце концов Элеонора не выдержала ударов личной
жизни и покончила с собою.
     Каутский  ссылается на то,  что Энгельс  поддерживал Эвелинга также и в
политике.  Но  это  объясняется попросту тем, что Элеонора,  как  и Эвелинг,
действовали   политически   под   прямым   руководством   Энгельса.  Правда,
деятельность их далеко не дала ожидавшихся результатов. Но и деятельность их
антагониста  Гайндмана98,  за которого продолжает держаться  Каутский, также
закончилась  крушением. Причину  неудачи  первых  марксистских попыток  надо
искать в объективных условиях  Англии, прекрасно вскрытых тем же  Энгельсом.
Его личная неприязнь к Гайндману питалась, в частности,  тем, что тот упорно
замалчивал  имя  Маркса,  оправдываясь  нелюбовью   англичан  к  иностранным
авторитетам. Энгельс, однако, подозревал, что в самом Гайндмане сидит "самый
шовинистический  Джон  Буль99,  какой  только  есть"  (стр.  140).  Каутский
пытается  отвести подозрения  Энгельса на  этот  счет,  как  будто  позорное
поведение Гайндмана в войне - об этом у Каутского ни слова!  - не обнаружило
его злокачественный шовинизм до  конца. Насколько  же Энгельс и тут оказался
проницательнее!
     Однако главный пример "неумения" Энгельса разбираться в людях относится
к жизни самого  Каутского. В опубликованной ныне переписке большое,  если не
центральное, место занимает  развод Каутского со своей первой  женой100. Это
щекотливое  обстоятельство и удерживало,  видимо,  Каутского  так  долго  от
выпуска старых писем в свет. Весь  эпизод ныне впервые становится достоянием
печати...  Молодая  чета  Каутских  прожила  свыше  трех  лет  в  Лондоне  в
постоянном  и безоблачном общении с  Энгельсом  и его  домочадцами. Весть  о
разводе  Карла и  Луизы  Каутских, происшедшем  почти  сейчас  же  после  их
переезда на  континент, буквально потрясла  Генерала.  Все  ближайшие друзья
оказались  помимо своей воли как бы моральными арбитрами  в этом  конфликте.
Энгельс  сразу  и  безоговорочно  встал  на сторону жены и  не изменил  этой
позиции до конца.
     В письме  от  17 октября  1888 года Энгельс отвечает Каутскому: "Прежде
всего следовало взвесить различие в положении женщины и мужчины при нынешних
условиях...  Мужчина  только в  самом  крайнем случае, только  после зрелого
размышления, только при полной ясности относительно необходимости этого дела
может предпринять этот наиболее  крайний шаг, но и то  в  самой осторожной и
мягкой  форме"  (стр.  227).  В  устах  Энгельса, который хорошо  знал,  что
сердечные  дела  касаются  лишь  самих заинтересованных,  эти  фразы  звучат
несколько  неожиданной  нравоучительностью.   Но  не  случайно,  однако,  он
направлял  их по адресу Каутского... У нас нет ни  возможности, ни основания
пытаться  разобраться  в  брачном  конфликте,  все  элементы  которого   нам
недоступны. Сам Каутский почти  воздерживается от комментариев к своей давно
ушедшей  в  прошлое  семейной истории. Из его  осторожных  замечаний должно,
однако,  вытекать,  что Энгельс  определил  свою  позицию под  односторонним
влиянием Луизы. Но откуда взялось это влияние? Во время развода обе  стороны
оставались в Австрии. Как и в случае с Элеонорой, Каутский явно обходит суть
дела. По всей своей натуре Энгельс был склонен - по крайней мере, при прочих
равных  условиях -  встать на защиту слабейшей стороны. Но,  очевидно, в его
глазах и "прочие"  условия не были равны. Сама возможность "влияния" на него
Луизы говорит в ее пользу.  Наоборот, в фигуре Каутского были черты, которые
явно   отталкивали   Энгельса.   Он  мог  молчать  об  этом,  пока  сношения
ограничивались вопросами  теории  и  политики.  Но оказавшись по  инициативе
самого  Каутского  вовлеченным  в  его семейный  конфликт,  он  без  особого
снисхождения  высказал  то, что думал. Взгляды  человека  и его  нравы,  как
известно,  совсем  не  одно  и  то  же.  В марксисте Каутском  Энгельс  явно
чувствовал венского мелкого буржуа,  самодовольного, эгоистичного и  изрядно
консервативного.  Отношение  к  женщине -  одно из  важнейших мерил  мужской
личности. Энгельс считал,  очевидно,  что в этой  области марксист  Каутский
нуждается еще  в некоторых прописях буржуазного гуманизма.  Прав был Энгельс
или нет, но именно так объясняется его поведение.
     В сентябре 1889  года, когда  развод стал уже фактом, Каутский,  желая,
очевидно, показать,  что  он совсем не так черств и эгоистичен,  неосторожно
писал Энгельсу  о своем "сострадании" к Луизе. Но  именно  это слово вызвало
новый взрыв возмущения  в ответ: "Луиза во  всем этом деле держалась с таким
героизмом и с такой женственностью... -  гремел  разгневанный Генерал, - что
если вообще кого-либо следовало бы  пожалеть, то  конечно,  не  Луизу" (стр.
248).  Эти беспощадные слова, следующие  сейчас же за  более  примирительной
фразой: "Вы двое только одни компетентны, и что вы одобряете, то мы - другие
-  должны принять" (стр. 248), дают безошибочный ключ  к позиции  Энгельса в
конфликте и очень неплохо освещают всю его фигуру.
     Дело с разводом сильно  затянулось, так что Каутский  оказался вынужден
провести в Вене  целый год. Вернувшись в Лондон (осенью 1889 г.), он  уже не
нашел  у Энгельса того теплого приема, к которому привык. Мало того, Энгельс
как бы демонстративно пригласил Луизу  хозяйкой  в свой дом,  осиротевший со
смертью  старой Елены Демут. Луиза вышла вскоре вторично замуж и жила в доме
Энгельса вместе со своим мужем. Наконец, Луизу Энгельс сделал одной из своих
наследниц. В своих привязанностях Генерал был  не  только  великодушен, но и
упорен.
     21 мая 1895 г. за десять недель до смерти больной Энгельс по случайному
в  сущности  поводу написал  Каутскому  крайне раздраженное  письмо,  полное
желчных  упреков.   Каутский   категорически   заверяет,  что  упреки   были
неосновательны.  Возможно. Но на  свою  попытку рассеять подозрения  старика
ответа  он  не  получил.  6  августа Энгельса не  стало.  Каутский  пытается
объяснить   трагический    для    него    разрыв    состоянием   болезненной
раздражительности  учителя. Объяснение явно недостаточное.  Письмо Энгельса,
наряду с гневными упреками, заключает в себе суждения о сложных исторических
проблемах, дает доброжелательную оценку последней научной работы Каутского и
вообще свидетельствует о высокой ясности  духа. К тому же мы знаем от самого
Каутского, что перемена в отношениях  наступила  лет за 7 до разрыва и сразу
приняла недвусмысленный характер.
     В январе 1889  года Энгельс еще твердо рассчитывал  сделать Каутского и
Бернштейна  литературными  душеприказчиками  Маркса и своими собственными. В
отношении Каутского он, однако,  скоро отказался от этой мысли. Уже отданные
ему  для  разборки  и  переписки рукописи  ("Теории прибавочной  стоимости")
Энгельс под явно искусственным предлогом вытребовал обратно. Это произошло в
том же  1889 г., когда о болезненной раздражительности не было еще и речи. О
причинах   того,   почему  Энгельс   вычеркнул  Каутского  из   числа  своих
литературных  душеприказчиков, мы можем  высказать  только  догадку; но  она
властно  вытекает  из всех  обстоятельств дела. Сам Энгельс,  как мы  знаем,
относился к  изданию  литературного наследства Маркса  как к  главному  делу
своей жизни.  У  Каутского  этого  отношения  не  было  и в помине.  Молодой
плодовитый писатель был  слишком занят самим собою, чтобы отдавать рукописям
Маркса  то  внимание,  какого требовал для них  Энгельс.  Может быть, старик
опасался  даже, что много  пишущий  Каутский вольно  или невольно использует
отдельные  мысли  Маркса  для  собственных  "открытий".  Только  так   можно
объяснить  замену  Каутского Бебелем, теоретически гораздо менее подходящим,
но зато  пользовавшимся полным доверием Энгельса. К  Каутскому этого доверия
не было.
     Если мы  до сих  пор  слышали  от Каутского, что Энгельс,  в отличие от
Маркса, был плохим психологом, то в другом месте своих комментариев Каутский
берет уже обоих своих учителей за общие скобки: "Большими знатоками людей, -
пишет он,  -  видимо,  они  не  были  оба"  (стр.  44).  Эта  фраза  кажется
невероятной,  если  вспомнить  богатство   и  несравненную  меткость  личных
характеристик, рассеянных не только в письмах и памфлетах Маркса, но и в его
Капитале. Можно  сказать,  что  Маркс по  отдельным  признакам  устанавливал
человеческий тип, как Кювье101 по челюсти - животное. Если Маркс не разгадал
в   1852   году  венгерско-прусского   провокатора   Бангия  (Bangya)102,  -
единственный  пример,  на  который  ссылается  Каутский!   -  то   это  лишь
доказывает,  что Маркс не  был  ни ясновидящим,  ни  хиромантом и мог делать
ошибки в оценке людей, особенно  случайно подвернувшихся. Своим утверждением
Каутский  явно стремится ослабить  впечатление  от  неблагоприятного отзыва,
который Маркс дал о нем после первого и последнего с  ним свидания. В полном
противоречии с собою Каутский пишет  двумя страницами ниже, "что Маркс очень
хорошо владел искусством  обращения  с  людьми,  это  он  наиболее блестящим
образом показал, несомненно, в Генеральном Совете Интернационала." (стр. 46)
Остается  спросить:  как можно  руководить людьми, тем более  "блестяще", не
умея распознавать их характер? Нельзя не прийти к выводу, что Каутский плохо
подвел итоги своим отношениям с учителями!

     Оценки и прогнозы
     В  письмах  Энгельса   рассыпаны   характеристики   отдельных   лиц   и
афористические суждения о событиях  мировой политики.  Ограничимся немногими
примерами.  "Парадоксальный  беллетрист  Шоу103,  -  как  беллетрист,  очень
талантливый  и остроумный,  как экономист и политик  -  абсолютно  негодный"
(стр.  338). Отзыв  1892 года  и сейчас  сохраняет  всю свою силу. Известный
журналист В.Т.Стэд104 характеризуется как "совершенно взбалмошный парень, но
блестящий делец" (стр. 298). О Сиднее Веббе  Энгельс отзывается кратко: "ein
echter  britisсher  politician"105 (истинно британский  политикан). Из  всех
отзывов Энгельса это, может быть, самый неприязненный.
     В январе 1889 года, в разгар буланжистской кампании во Франции, Энгельс
писал:  "Избрание  Буланже106  приводит  положение  во  Франции  к  кризису.
Радикалы... превратили себя в слуг оппортунизма и коррупции и этим буквально
вскормили  буланжизм" (стр. 231). Эти  строчки  поражают  своей  свежестью -
стоит только сегодня буланжизм заменить фашизмом.
     Теорию  об "эволюционном" превращении  капитализма  в социализм Энгельс
бичует,  как "благочестиво-жизнерадостное  `врастание'  старого  свинства  в
социалистическое общество". Эта эпиграмматическая формула предвосхищает итог
прений, которые заняли впоследствии долгие годы.
     В том  же письме  Энгельс обрушивается на речь  социал-демократического
депутата  Фольмара107  "с  ее...  излишними  и  сверх   того  неправомочными
заверениями,  что социал-демократы не  останутся  в  стороне, если отечество
подвергнется нападению, - будут,  следовательно, помогать защищать  аннексию
Эльзаса-Лотарингии..."  Энгельс  требовал,  чтоб  руководящие органы  партии
публично дезавуировали Фольмара. Во время великой  войны108, когда  немецкие
социал-патриоты трепали имя Энгельса на  все  лады,  Каутский  не  догадался
опубликовать  эти строки. К  чему? Война и без  того доставила  ему  слишком
много беспокойств.
     1 апреля  1895 г. Энгельс протестует против того употребления,  которое
сделал  из  его  предисловия  к  марксовой  "Классовой  борьбе  во  Франции"
центральный  орган  партии  "Форвертс".  При  помощи  пропусков  статья  так
искажена, - возмущается Энгельс, - "что я оказываюсь миролюбивым поклонником
законности во что  бы  то ни стало".  Он требует  устранить во что бы  то ни
стало "это постыдное впечатление" (стр.  383).  Энгельс, которому  шел в это
время  75-ый год,  явно  не  успел  отрешиться  от  революционных  увлечений
молодости!

     *
     Если уж говорить  об  ошибках Энгельса в людях,  то в качестве  примера
следовало бы  привести не неопрятного в личных  делах Эвелинга и  не  шпиона
Бангия, а виднейших  вождей  социализма: Виктора Адлера,  Геда,  Бернштейна,
самого  Каутского  и многих  других. Все  они, без  исключения, обманули его
ожидания, правда, уже после  его смерти.  Но именно этот повальный  характер
"ошибки" свидетельствует, что дело шло  совсем не о проблемах индивидуальной
психологии.
     О германской  социал-демократии, которая делала быстрые успехи, Энгельс
писал в 1884 г.,  как о партии,  "свободной от всякого шовинизма  в наиболее
опьяненной  победой  стране  Европы"  (стр. 154).  Позднейший  ход  развития
показал,  что   Энгельс  слишком  прямолинейно  рисовал  себе  будущий   ход
революционного  развития.  Он  не   предвидел  прежде  всего  того   мощного
капиталистического расцвета,  который  начался  как раз  после его  смерти и
длился до кануна империалистической войны: именно в течение этих  пятнадцати
лет   экономического   полнокровия   произошло   полное   оппортунистическое
перерождение руководящих кругов рабочего  класса. Оно полностью раскрылось в
войне   и   привело   в  конце   концов   к  постыдной   капитуляции   перед
национал-социализмом.
     По словам  Каутского, Энгельс  еще в 80-ые годы считал, будто  бы,  что
германская революция "сперва приведет к власти буржуазную демократию, и лишь
затем  -  социал-демократию",  в  противовес чему  он,  Каутский,  уже тогда
предвидел, что "ближайшая немецкая революция может быть только пролетарской"
(стр.  190). Но замечательно,  что в связи с этим старым, вряд  ли правильно
воспроизводимым разногласием Каутский  совсем не ставит вопроса о том, какою
же была  в действительности немецкая революция 1918 года? Иначе ему пришлось
бы  сказать:  революция эта  была  пролетарской;  она сразу  вручила  власть
социал-демократии;  но  эта последняя при участии  самого  Каутского вернула
власть буржуазии,  которая оказавшись  неспособной удержать власть, призвала
на помощь Гитлера.
     Историческая   действительность  неизмеримо   богаче   возможностями  и
переходными этапами, чем самое гениальное воображение. Политические прогнозы
ценны не тем, что они совпадают с каждым этапом действительности, а тем, что
они  помогают  разбираться  в ее  подлинном развитии. Под этим углом  зрения
Фридрих Энгельс выдержал экзамен истории.
     Л.Троцкий
     Oslo, Kommunale Sykehus
     15 октября 1935 г.



     Смешно было бы отрицать  наличие сектантских тенденций  в  нашей среде.
Они обнаружены целым рядом дискуссий  и отколов. Да и как не быть  элементам
сектантства  в  идейном  течении,  которое  непримиримо  противостоит   всем
господствующим  в  рабочем классе организациям и  подвергается  во всем мире
чудовищным,  совершенно небывалым  преследованиям? На наше "сектантство"  по
каждому  поводу охотно  указывают  реформисты и центристы, причем чаще всего
они имеют в виду не наши слабые, а наши сильные стороны: серьезное отношение
к теории;  стремление продумать каждую политическую  обстановку  до конца  и
дать  ясные лозунги; нашу ненависть  к  тем "легким" и  "удобным"  решениям,
которые сегодня избавляют от  забот,  но зато на завтра  готовят катастрофу.
Обвинение в сектантстве со стороны оппортунистов есть чаще всего похвала.
     Курьез, однако, в том, что в сектантстве нас обвиняют нередко не только
реформисты и центристы, но и противники "слева", заведомые сектанты, которых
можно было  бы в этом качестве демонстрировать  в любом  музее.  Причиной их
недовольства нами является наша непримиримость  к ним самим, наше стремление
очиститься  от сектантских  болезней  детства и  подняться на  более высокую
ступень.
     Человеку поверхностному может казаться, что слова:  сектант, центрист и
пр. являются просто полемическими кличками, которыми противники обмениваются
за  недостатком  других,  более подходящих  ругательств.  Между  тем понятие
сектантства, как и понятие центризма, имеет  в  марксистском  словаре вполне
определенный  смысл.  На  открытых  им  законах движения  капиталистического
общества  марксизм построил научную  программу. Огромное  завоевание! Однако
мало  создать правильную программу.  Надо, чтобы ее  принял  рабочий  класс.
Сектант же останавливается по сути дела  на первой половине задачи. Активное
вмешательство  в  реальную   борьбу   рабочих  масс   подменяется  для  него
отвлеченной пропагандой марксистской программы.
     Каждая  рабочая партия, каждая фракция проходит  на первых порах период
чистой  пропаганды,  т.  е. воспитания  кадров. Кружковый  период  марксизма
неизбежно  прививает  навыки  абстрактного  подхода  к   проблемам  рабочего
движения.  Кто  не  умеет   своевременно  перешагнуть   через   рамки   этой
ограниченности,  тот превращается в консервативного сектанта. Жизнь общества
представляется ему  большой школой, а сам он в ней -  учителем.  Он считает,
что  рабочий  класс  должен, оставив все  свои менее важные дела, сплотиться
вокруг его кафедры: тогда задача будет решена.
     Хотя бы сектант в каждой фразе клялся  марксизмом,  он  является прямым
отрицанием  диалектического материализма, который исходит  из опыта и к нему
возвращается.  Сектант  не  понимает диалектического  взаимодействия готовой
программы и живой, т. е. несовершенной, незаконченной борьбы масс.По методам
своего мышления сектант является рационалистом,  формалистом, просветителем.
На известной  стадии  развития  рационализм  прогрессивен:  он  направляется
критически  против  слепого   предания,  против   суеверий   (XVIII   век!).
Прогрессивная    стадия   рационализма   повторяется   в    каждом   большом
освободительном движении. Но с того момента,  когда рационализм (абстрактный
пропагандизм)  направляется против  диалектики,  он  становится  реакционным
фактором.  Сектантство враждебно  диалектике (не на словах, а на деле) в том
смысле,  что  оно становится  спиною  к  действительному  развитию  рабочего
класса.
     Сектант живет в сфере  готовых формул. Жизнь проходит  мимо  него, чаще
всего  не замечая его; но  иногда она попутно дает ему такой щелчок, что  он
поворачивается на 180° вокруг  своей оси и продолжает нередко идти по прямой
линии, только... в противоположном  направлении. Разлад  с действительностью
вызывает   у  сектанта  потребность  в  постоянном  уточнении  формул.   Это
называется  дискуссией.  Для  марксиста  дискуссия  - важное,  но  служебное
средство классовой  борьбы.  Для сектанта  дискуссия - самоцель. Чем больше,
однако, он  дискутирует, тем больше реальные задачи ускользают  от него.  Он
похож на человека, который удовлетворяет жажду соленой  водой: чем больше он
пьет,  тем сильнее  жажда.  Отсюда  постоянное раздражение сектанта. Кто ему
подсыпал  соли?  Наверное, "капитулянты" из Интернационального Секретариата.
Сектант видит врага  во  всяком,  кто пытается разъяснить  ему, что активное
участие в рабочем движении требует постоянного изучения объективных условий,
а   не   высокомерного   командования   с   сектантской    кафедры.   Анализ
действительности сектант заменяет кляузой, сплетней, истерией.
     Центризм  является  в  известном смысле  антиподом  сектантства: он  не
выносит  точных  формул,  ищет  путей  к  действительности помимо теории. Но
вопреки   известной   формуле  Сталина,  "антиподы"   часто   оказываются...
"близнецами". Отрешенная от жизни формула пуста.  Живая действительность вне
теории неуловима. Так оба они - сектант и центрист - уходят в конце концов с
пустыми  руками  и  объединяются...  на  чувстве враждебности  к  подлинному
марксисту.
     Сколько раз встречался нам самодовольный центрист, который считает себя
"реалистом" только  потому,  что  пускается в плавание без  всякого идейного
багажа и отдается  каждому встречному  течению! Он не понимает, что принципы
для революционного пловца -  не  мертвый  груз, а спасательный круг. Сектант
же,  по  общему  правилу,  вообще  не  хочет пускаться в  плавание, дабы  не
замочить  свои  принципы.  Он сидит  на берегу  и читает нравоучения  потоку
классовой борьбы.  Но нередко отчаявшийся сектант бросается  очертя голову в
воду, хватается за центриста и помогает ему утонуть. Так было, так будет.

     *
     В нашу  эпоху разложения и  разброда можно  в разных странах  встретить
немало  кружков,  которые усвоили себе марксистскую  программу,  чаще  всего
путем заимствования у большевиков, но превратили затем свой  идейный багаж в
большую или меньшую окаменелость.
     Возьмем  для примера лучший  образец  этого типа,  именно,  бельгийскую
группу,  руководимую  товарищем  Вареекеном.  10  августа орган этой  группы
"Спартакус"109, заявил о ее присоединении к IV Интернационалу. Это заявление
следует  приветствовать. Но  нужно  в  то  же  время  сказать  заранее,  что
Четвертый  Интернационал  обрек бы себя на  гибель, если  бы сделал  уступки
сектантским тенденциям.
     Вареекен  был   в  свое  время  непримиримым   противником   вступления
французской Коммунистической лиги в  Социалистическую  партию.  Греха в этом
нет: вопрос был  новый,  шаг  рискованный,  разногласия вполне  допустимы. В
известном смысле допустимы, по крайней  мере, неизбежны, и  преувеличения  в
идейной борьбе. Так, Вареекен  предсказывал неизбежную  гибель международной
организации  большевиков-ленинцев в результате  ее  "растворения"  во Втором
интернационале.  Мы   бы  предложили   Вареекену  перепечатать  сегодня  его
прошлогодние пророческие документы в "Спартакус". Но не в этом главная беда.
Хуже  то,  что  в  своей  нынешней  декларации  "Спартакус"  лишь  уклончиво
отмечает,  что французская  секция  "в  значительной  мере,  скажем  даже, в
большой мере" оставалась верна  своим принципам. Если бы Вареекен действовал
как  марксистский  политик,  он сказал бы ясно и  точно,  в чем  именно наша
французская секция отошла  от своих принципов, и  дал  бы прямой и  открытый
ответ  на  вопрос  о том,  кто  же оказался прав: сторонники  вхождения  или
противники?
     Еще  неправильнее  отношение  Вареекена  к  нашей  бельгийской  секции,
вступившей в реформистскую Рабочую  партию. Вместо того, чтобы  изучать опыт
работы  в  новых  условиях и критиковать реальные шаги, если они заслуживают
критики, Вереекен  продолжает жаловаться на условия той дискуссии, в которой
он потерпел  поражение. Дискуссия была, видите ли, неполной,  недостаточной,
нелояльной:  Вареекен не удовлетворил  своей  жажды  соленой  водой. В  Лиге
вообще  нет  "настоящего"  демократического  централизма!  Лига проявила  по
отношению к противникам вступления... "сектантство". Разве не ясно, что у т.
Вареекена  не марксистское, а  либеральное  понимание  сектантства:  в  этом
пункте  он явно  сближается  с центристами? Неправда, будто  дискуссия  была
недостаточна: она велась в течение  ряда месяцев,  устно и печатно, притом в
интернациональном  масштабе.  После того,  как  Вареекену не удалось убедить
других в том,  что лучшая революционная политика  есть топтание на месте, он
отказался подчиниться решениям национальной и интернациональной организаций.
Представители большинства не раз говорили  Вареекену: если опыт покажет, что
мы сделали неправильный шаг,  мы общими силами  исправим ошибку.  Неужели же
после 12-ти лет  борьбы большевиков-ленинцев у вас нет  настолько  доверия к
собственной организации, чтобы сохранить дисциплину действия даже и в случае
тактических  разногласий?  Вареекен  не  внял   дружественным  и  терпеливым
доводам.  После вступления большинства бельгийской секции  в  Рабочую партию
группа  Варекена естественно очутилась вне наших  рядов. Вина  в этом на ней
самой, и только на ней.
     Если  вернуться  к  вопросу  по  существу,  сектантство  т.   Вареекена
выступает  во  всей  своей  догматической  неприглядности.  Как  же  так,  -
возмущался Вареекен, - Ленин говорил о разрыве с реформистами, а бельгийские
большевики-ленинцы вступают  в реформистскую  партию!  Но  Ленин имел в виду
разрыв  с  реформистами как неизбежный  результат  борьбы  с ними, а не  как
спасительный  акт независимо  от места и времени. Раскол с социал-патриотами
ему  нужен  был  не  для спасения собственной души,  а для  отрыва  масс  от
социал-патриотизма.  В  Бельгии  профессиональные  союзы  слиты  с  партией,
бельгийская   партия   есть  по  существу   организованный  рабочий   класс.
Разумеется, вхождение революционеров в  БРП не только открывало возможности,
но  и налагало  ограничения.  При  пропаганде  марксистских  идей приходится
считаться не только  с  легальностью партии  (обе эти легальности,  к  слову
сказать,   в   значительной  мере   совпадают).   Приспособление   к   чужой
"легальности" заключает в себе, вообще говоря, несомненную опасность; но это
не останавливало  большевиков даже от  использования  царской легальности: в
течение  ряда  лет большевики  вынуждены  были называть  себя  на  собраниях
профессиональных  союзов  и  в  легальной  печати  не  социал-демократами, а
"последовательными  демократами".  Правда,   это   не  обошлось   даром:   к
большевизму примкнуло изрядное число элементов, которые были лишь более  или
менее   последовательными   демократами,  но  никак  не   интернациональными
социалистами; однако,  дополняя  легальную  работу  нелегальной,  большевизм
справился  с  затруднениями. Конечно, "легальность" Вандервельде,  де  Мана,
Спаака  и  других  лакеев  бельгийской банкократии  налагает  очень  тяжелые
ограничения  на  марксистов  и  тем порождает  опасности. Но  для  борьбы  с
опасностями  реформистского пленения  у марксистов, еще недостаточно сильных
для  создания  собственной  партии,  есть  свои  методы:  точная  программа,
постоянная  фракционная  связь, интернациональная критика  и проч. Правильно
судить  о  деятельности революционного  крыла  в реформистской  партии можно
лишь,  если  оценивать  динамику  развития.  Вареекен  не  делает  этого  по
отношению  к  фракции  "Action  socialiste   revolutionaire"110,  как  и  по
отношению  к "Verit". Иначе он  не мог бы не признать, что ASR проделала за
последний период очень серьезное движение вперед. Каковы будут окончательные
итоги,  сейчас  еще предсказать нельзя. Но  вхождение в  БРП  уже  оправдано
опытом.

     *
     Расширяя и обобщая свою ошибку, Вареекен утверждает,  что существование
отдельных   мелких   групп,   отколовшихся  на   разных   этапах   от  нашей
интернациональной  организации,   есть  доказательство   наших   сектантских
методов. Так  реальные отношения опрокидываются вниз  головой. На самом деле
на  первых   порах  к   большевикам-ленинцам  примкнуло  немалое  количество
элементов анархического и индивидуалистического склада, вообще неспособных к
организационной  дисциплине,  а иногда и просто  неудачников,  не  сделавших
карьеры в  Коминтерне. Борьбу  против "бюрократизма"  эти  элементы понимали
примерно так: никаких решений никогда не  выносить, а вместо этого  учредить
"дискуссию"  как  перманентное занятие. Можно сказать  с полным  правом, что
большевики-ленинцы проявили очень много, может быть,  слишком много терпения
к  такого рода одиночкам  и группам. Только с того  времени,  как  сложилось
международное ядро, которое стало помогать национальным секциям очищать свои
ряды от внутреннего саботажа, начался  действительный и систематический рост
нашей международной организации.
     Возьмем несколько примеров групп, отколовшихся  от  нашей международной
организации на разных этапах ее развития.
     Французский  журнал  "Que  faire"111  является  поучительным   образцом
сочетания  сектантства  с эклектикой.  В важнейших вопросах журнал  излагает
взгляды  большевиков-ленинцев,  переставляя  запятые  и  делая  нам  строгие
критические замечания. В то же время в журнале  ведется безнаказанная защита
социал-патриотических пошлостей под видом дискуссии и под прикрытием "защиты
СССР". Как и почему интернационалисты из "Que faire", порвав с большевиками,
уживаются мирно с  социал-патриотами, этого они  и  сами не могут объяснить.
Ясно, однако, что при  таком эклектизме  "Que  faire" меньше всего  способен
ответить  на  вопрос,  что  делать (que  faire).  В  одном лишь  согласны  и
интернационалисты,   и   социал-патриоты:   ни   в   каком  случае  в   4-ый
Интернационал! Почему? Нельзя "отрываться" от  коммунистических рабочих. Тот
же  довод мы слышим от САП: не отрываться от социал-демократических рабочих.
И здесь  антиподы оказываются близнецами.  Курьез, однако,  в том, что ни  с
какими рабочими  "Que faire" не  связан, и по самой своей сущности связаться
не может.
     О  группах "Internationale"112  или "Proletaire"113  можно  сказать еще
меньше.  Они  тоже составляют  свои  взгляды на основании  последних номеров
"Verit"   с   приправой  критических   импровизаций.   Никаких   перспектив
революционного  роста  у  них нет; но они  обходятся без перспектив.  Вместо
того, чтобы учиться в рамках  более серьезной организации (учиться  трудно),
эти не любящие дисциплины и очень претенциозные  "вожди" хотят учить рабочий
класс (это им кажется легче).  В минуты трезвого размышления они должны сами
видеть,  что  само  существование  их  как  "независимых"  организаций  есть
чистейшее недоразумение.
     В Соединенных Штатах  можно назвать  группы Филда  и Вейсборда. Филд по
всему  своему  политическому  складу  - буржуазный  радикал,  усвоивший себе
марксистские экономические воззрения. Чтобы стать революционером, Филду надо
было  бы  ряд  лет  поработать  в революционной пролетарской  организации  в
качестве дисциплинированного  солдата; между тем он начал с того,  что решил
создать "свое собственное"  рабочее движение. Заняв позицию  "влево"  от нас
(как  же  иначе?),  Филд вскоре  вступил в дружественные  отношения  с  САП.
Анекдотическое  приключение  с   Бауэром,  как  видим,  вовсе   не  является
случайным.  Стремление   встать  влево  от  марксизма  фатально   заводит  в
центристское болото.
     Вейсборд,  несомненно, ближе к революционному типу, чем Филд. Но вместе
с  тем он  представляет  наиболее  чистый  образец  сектанта.  Он  абсолютно
неспособен  соблюдать пропорции  ни  в  идеях,  ни  в действиях. Из  каждого
принципа  он  делает  сектантскую  карикатуру. Поэтому даже  правильные идеи
становятся в его руках орудием дезорганизации собственных рядов.
     Незачем  останавливаться на подобных же  группах  в других странах. Они
откололись  от  нас  не  потому, что  мы были  нетерпимы или нетерпеливы,  а
потому, что они сами не хотели и не умели идти вперед. Со времени откола они
успели лишь обнаружить свою несостоятельность. Попытки  их объединиться друг
с другом в  национальном или интернациональном масштабе ни разу не привели к
результату:  сектантству  свойственна только сила отталкивания,  но  не сила
притягивания.
     Какой-то чудак подсчитал,  сколько  у  нас было "расколов", и насчитал,
кажется,  несколько  десятков. В  этом  он  видел убийственную  улику против
нашего  плохого режима. Курьез состоит в том,  что в самой САП, торжественно
опубликовавшей  эти исчисления, произошло за немногие  годы ее существования
больше  расколов и отколов, чем во всех наших секциях  вместе взятых. Сам по
себе этот факт, однако, ни о чем не говорит. Нужно брать не голую статистику
расколов,  а  диалектику развития. После всех  своих  расколов САП  осталась
крайне разнородной организацией, которая не выдержит первого напора  больших
событий. Еще в большей мере это относится к лондонскому "Бюро революционного
социалистического единства",  раздираемому непримиримыми противоречиями: его
завтрашний день будет состоять не из "единства",  а из одних расколов. Между
тем,   организация   большевиков-ленинцев,   очищаясь   от   сектантских   и
центристских тенденций, не  только  сплачивалась  общими  идеями,  не только
росла  численно,  не  только укрепляла свою международную связь, но  и нашла
путь  к  слиянию  с  родственными  ее  по  духу организациями  (Голландия  и
С.Ш.С.А.114).  Попытки  САП  взорвать  голландскую  партию  (справа,   через
Молинаара115!)  и  американскую  (слева,  через  Бауэра!)  привели  лишь  ко
внутреннему сплочению  обеих  партий. Можно с уверенностью предсказать,  что
параллельно с распадом  лондонского бюро будет идти  все  более быстрый рост
организаций Четвертого Интернационала.

     *
     Как сложится  новый Интернационал, через какие этапы он пройдет,  какую
окончательную форму он примет, - этого сейчас никто не может предсказать; да
в  этом  нет  и надобности:  события  укажут. Но начать  надо с предъявления
программы, которая отвечает  задачам нашей эпохи. На основе  этой  программы
надо группировать единомышленников, пионеров нового Интернационала.  Другого
пути не может быть.
     "Коммунистический     Манифест"      Маркса-Энгельса,      направленный
непосредственно  против  всех видов  утопически-сектантского социализма,  со
всей силой  указывает,  что коммунисты  не противопоставляют  себя реальному
рабочему  движению,  а  участвуют  в  нем,  как авангард. В то же  время сам
"Манифест" был  программой новой  партии,  национальной и интернациональной.
Сектант   удовлетворяется  программой   как   рецептом  спасения.   Центрист
руководится  знаменитой  (по   существу,  бессмысленной)   формулой  Эдуарда
Бернштейна:  "Движение  -  все, конечная цель  -  ничто".  Марксист  выводит
научную программу  из движения, взятого в  целом, чтобы затем  применить эту
программу к каждому конкретному этапу движения.
     Первые шаги  нового Интернационала, с одной стороны, затруднены старыми
организациями  и  их  обломками,  с другой  - облегчены  грандиозным  опытом
прошлого.  Процесс  кристаллизации, очень трудный  и  мучительный на  первых
порах,  будет в  дальнейшем  иметь порывистый и быстрый  характер.  Нынешние
международные   события  имеют   неизмеримое   значение   для   формирования
революционного  авангарда.  На  свой  манер Муссолини - надо  это признать -
"помог" делу  Четвертого Интернационала116.  Большие конфликты  сметают  все
половинчатое и  искусственное, и, наоборот, укрепляют все  жизнеспособное. В
рядах  рабочего движения  война  оставляет  место только  для двух  течений:
социал-патриотизма,  не останавливающегося  ни перед каким предательством, и
смелого, идущего до конца  революционного  интернационализма. Именно поэтому
центристы,  боящиеся  надвигающихся  событий,  ведут  бешеную  борьбу против
Четвертого  Интернационала.  Они  по-своему правы: выжить и  развернуться  в
грохоте великих потрясений сможет  только та организация, которая  не только
очищала свои ряды от сектантства, но  и систематически воспитывала их в духе
презрения ко всякой идейной половинчатости и трусости.
     Л.Троцкий
     22 октября 1935 г.



     От редакции117
     Настоящая статья написана для французской газеты "Революция"118, органа
парижской  организации  революционной  молодежи.  Как  читатели  убедятся из
содержания статьи, главная цель ее - показать на опыте Октябрьской революции
гибельный характер политики "народного  фронта" во  Франции, как  и в других
странах. Нетрудно,  разумеется, возразить, что в России 1917 года дело шло о
революционной  ситуации,  которой нет  еще в  сегодняшней Франции. Но  такой
довод  бьет  мимо  цели не  только потому,  что все  элементы  революционной
ситуации во Франции налицо, но и  потому, что  партия большевиков и в глухие
годы реакции решительно и непримиримо выступала против тенденции меньшевиков
к блоку с кадетами. Политика большевиков и меньшевиков в 1917 году полностью
выросла из их предреволюционной тенденции.
     Уроки Октября
     Предложение  Фреда Зеллера119 дать статью  для  "Революции"  по  поводу
18-ой годовщины Октябрьского переворота я не мог принять иначе, как с полной
готовностью. Конечно, "Революция"  - не "большая" ежедневная газета, а всего
лишь  стремится  стать еженедельной. Высокопоставленные  бюрократы могут  по
этому поводу  делать  презрительные  гримасы. Но  мне приходилось много  раз
наблюдать,  как  "могущественные"  организации  с  "могущественной"  прессой
рассыпались  в   пыль   под  напором  событий  и  как,  наоборот,  маленькие
организации с технически  слабой прессой  в  короткое  время превращались  в
решающую историческую силу. Будем твердо надеяться,  что именно такая судьба
ждет вашу газету и вашу организацию.
     В 1917 году  Россия переживала  острейший социальный кризис.  Но  можно
сказать с  уверенностью на основании всех  уроков истории, что,  если бы  не
было  налицо  партии большевиков,  неизмеримая  революционная  энергия  масс
израсходовалась  бы  бесплодно  в  отдельных  взрывах  и великие  потрясения
закончились бы злейшей контрреволюционной диктатурой. Движущей силой истории
является борьба  классов. Однако  слепой силы возмущения угнетенному  классу
недостаточно.  Ему  нужна  правильная программа,  крепкая партия, надежное и
мужественное  руководство, -  не  героев салонной и  парламентской фразы,  а
революционеров, готовых идти до конца. Таков важнейший из уроков Октябрьской
революции.
     Не забудем, однако, что  в начале  1917 года большевистская партия вела
за собою лишь незначительное меньшинство трудящихся. Не только в солдатских,
а и в рабочих советах большевистские фракции составляли обычно лишь  1-2%, в
лучшем   случае  -  5%.  Господствующие  партии  мелкобуржуазной  демократии
(меньшевики и так называемые  "социалисты-революционеры") вели  за собой, по
меньшей  мере,  95%  рабочих, солдат  и  крестьян,  участвовавших  в борьбе.
Большевиков  вожди  этих  партий  называли  то  сектантами,  то...  агентами
германского кайзера. Но нет, большевики не были сектантами! Все  их внимание
было  направлено  на  массы, причем не на верхний только  слой,  а на  самые
глубокие,  самые  угнетенные   миллионы  и  десятки  миллионов,   о  которых
парламентские  болтуны обычно забывают. Именно для  того,  чтобы  повести за
собой  пролетариев  и  полупролетариев города и деревни, большевики  считали
необходимым  резко отделиться  от  всех  фракций  и  группировок  буржуазии,
начиная с тех фальшивых "социалистов", которые по сути дела состоят агентами
буржуазии.
     Патриотизм является важнейшей частью  той идеологии, при помощи которой
буржуазия   отравляет   классовое   сознание  угнетенных  и  парализует   их
революционную волю, ибо патриотизм означает подчинение пролетариата "нации",
на которой верхом  сидит  буржуазия. Меньшевики и соц[иалисты]-революционеры
были патриотами:  до Февральского переворота -  наполовину замаскированными,
после Февраля - открытыми и явными.  Они говорили: "У нас теперь республика,
притом самая свободная в мире: даже солдаты у нас организованы в советы; эту
республику  мы  должны  защищать  от  германского  милитаризма".  Большевики
отвечали:   "Бесспорно,   российская   республика   является   сейчас  самой
демократической; но эта поверхностная  политическая демократия может  завтра
же рассыпаться прахом, ибо  она держится на капиталистическом фундаменте. До
тех   пор,   пока   трудящийся   народ  под  руководством  пролетариата   не
экспроприирует   собственных   помещиков   и   капиталистов  и   не   порвет
грабительские  договоры  с  Антантой,  мы  не  можем  считать  Россию  нашим
"отечеством" и  не можем брать  на себя  ее  защиту". Противники негодовали:
"Тогда вы  не  просто  сектанты,  а  агенты Гогенцоллерна! Вы  предаете  ему
российскую,  французскую,  английскую и  американскую  демократии!" Но  сила
большевиков состояла в том,  что они умели  презирать патриотические софизмы
трусливых "демократов", которые  называли себя социалистами, а на самом деле
стояли на коленях перед капиталистической собственностью.
     Судьей в споре являлись трудящиеся массы, и их приговор чем дальше, тем
больше склонялся в пользу большевиков. И немудрено. Советы объединяли  тогда
вокруг себя  все те  пролетарские, солдатские и крестьянские массы,  которые
пробудились для борьбы, и от которых  зависела судьба страны. "Единый фронт"
меньшевиков  и  соц[иалистов]-революционеров   господствовал  в  советах   и
фактически имел в своих руках власть. Буржуазия  была политически совершенно
парализована,  потому  что 10 миллионов солдат, измученных войною, стояли во
всеоружии на  стороне  рабочих и крестьян.  Но вожди "единого фронта" больше
всего  боялись  "испугать" буржуазию и  "оттолкнуть"  ее в  лагерь  реакции.
Единый фронт не  решался прикоснуться  ни к империалистической войне,  ни  к
банкам, ни к помещичьему землевладению, ни к заводам и фабрикам. Он топтался
на месте, источал из себя общие фразы,  а массы  теряли терпение. Мало того:
меньшевики  и  эсеры  прямо  передали  власть  партии  кадетов,  отвергнутой
трудящимися и ненавистной им. Кадеты представляли  собою  империалистическую
буржуазную  партию,  опирающуюся на  верхи  "средних  классов",  но  во всех
основных вопросах остававшуюся верной интересам "либеральных" собственников.
Кадетов можно сравнить, пожалуй, с французскими радикалами: та же социальная
опора, т. е. "средние классы"; та же "левая" программа;  те же виляния между
"народом" и финансовым капиталом; то же убаюкивание народа пустыми фразами и
та же  верная служба интересам империализма. Как  и  у  радикалов, у кадетов
были свое правое и свое  левое крыло:  левое - чтобы морочить народу голову;
правое - чтобы  делать "серьезную" политику. Меньшевики и эсеры думали найти
поддержку   средних   классов  посредством  союза  с  кадетами,   т.  е.   с
эксплуататорами  и обманщиками средних  классов;  этим самым социал-патриоты
подписали себе смертный приговор.
     Привязав себя добровольно к  колеснице буржуазии,  вожди меньшевиков  и
соц[иалистов]-революционеров  уговаривали трудящихся  отложить экспроприацию
собственников на будущее,  а  пока что... умирать на фронте за "демократию",
т. е. за интересы  той же  буржуазии. "Нельзя  отталкивать кадетов  в лагерь
реакции", - повторяли  оппортунисты,  как попугаи, на бесчисленных митингах.
Но  массы  не хотели и не  могли этого  понять. Ведь  они же отдали все свое
доверие  единому  фронту меньшевиков и  "соц[иалистов]-революционеров";  они
готовы были в любой момент поддержать  единый фронт с оружием в руках против
буржуазии.  Между  тем  партии единого фронта, заручившись доверием  народа,
призвали к власти буржуазную партию,  а сами прятались за ее спину. Трусости
и  вероломства пробужденная  революционная масса  никогда не прощает. Сперва
петербургские рабочие, за ними - пролетариат всей страны, за пролетариатом -
солдаты, а за  солдатами - крестьяне в течение  нескольких месяцев убедились
на опыте, что большевики были  правы. Так  в течение немногих  месяцев кучка
"сектантов", "авантюристов", "заговорщиков", "агентов Гогенцоллерна" и проч.
и проч.  превратилась  в руководящую партию миллионов пробужденного  народа.
Верность  революционной   программе,   непримиримая   вражда  к   буржуазии,
решительный разрыв с  социал-патриотами,  глубокое  доверие к  революционной
силе масс - таковы важнейшие уроки Октября.
     Вся     большая     пресса,     включая    газеты     меньшевиков     и
"соц[иалистов]-революционеров"120,   вела   бешеную,  поистине  небывалую  в
истории  травлю против большевиков.  Тысячи и  тысячи  тонн газетной  бумаги
покрывались  сообщениями о том, что  большевики находятся в связи с  царской
полицией, что они получают из Германии золото вагонами, что Ленин скрылся на
немецком аэроплане  и проч.  и  проч. В первые  месяцы  после  Февраля  этот
водопад клеветы оглушил массы. Матросы и солдаты не раз грозили взять Ленина
и  других вождей  большевизма на  штыки. В июле  1917 года кампания  клеветы
достигла  высшего  напряжения.  Многие   сочувствующие  левые  и  полулевые,
особенно из среды интеллигенции, испугались напора буржуазного общественного
мнения.  Они говорили: "Большевики, конечно, не агенты Гогенцоллерна, но они
сектанты;  они  бестактны; они  провоцируют демократические  партии; с  ними
невозможно  работать".  Такова  была,  например,  господствующая  мелодия  в
большой ежедневной газете Максима Горького121,  вокруг которого объединялись
всякого  рода центристы, полубольшевики-полуменьшевики,  теоретически  очень
левые, но страшно боящиеся разрыва с меньшевиками и эсерами. А  закон таков:
кто боится разрыва с социал-патриотами, тот неизбежно становится их агентом.
     Тем  временем в  массах  происходил  прямо противоположный процесс. Чем
больше  они  разочаровывались  в  социал-патриотах,  которые  ради дружбы  с
кадетами предавали  интересы народа,  тем  внимательнее они прислушивались к
речам  большевиков и  тем более убеждались в их правоте. Рабочему на заводе,
солдату в  окопе,  голодающему  крестьянину  становилось  теперь  ясно,  что
капиталисты  и  их  прислужники  так  бешено клевещут  на большевиков именно
потому, что большевики непоколебимо преданы интересам угнетенных.  Вчерашнее
негодование солдата или матроса против большевиков переплавлялось сегодня  в
горячую преданность им и беззаветную готовность следовать за ними до  конца.
И  наоборот: ненависть масс к  кадетской партии неизбежно переносилась на ее
союзников:    меньшевиков    и    "соц[иалистов]-революционеров".    Кадетов
социал-патриоты не спасли, но себя погубили. Окончательный перелом в массах,
происшедший в течение 2-3 месяцев  (август-сентябрь), подготовил возможность
Октябрьской победы. Большевики овладели советами, а советы - властью.

     *
     Господа скептики могут сказать: но ведь Октябрьская революция привела в
конце концов к торжеству бюрократии:  стоило ли ее совершать?  Этому вопросу
следовало бы посвятить  особую  статью, а, может  быть, и две. Здесь  скажем
кратко:  история идет вперед не  по прямой линии, а по кривой; за гигантским
скачком  вперед следует,  как  после  артиллерийского  выстрела,  откат.  Но
история  все  же  идет   вперед.  Советский  бюрократизм  есть,  несомненно,
злокачественная язва,  угрожающая и  завоеваниям  Октябрьской  революции,  и
мировому пролетариату. Но кроме бюрократического абсолютизма в  СССР есть  и
кое-что  другое:  национализация  средств производства, плановое  хозяйство,
коллективизация   земледелия,   которые,   несмотря   на   чудовищный   вред
бюрократизма, ведут  страну экономически и культурно вперед, в то  время как
капиталистические   страны   откатываются   назад.  Освободить   Октябрьскую
революцию  из  тисков  бюрократизма  может   только  развитие  международной
революции,    победа     которой    действительно    обеспечит    построение
социалистического общества.
     Наконец, - и это немаловажно,  - Октябрьская революция важна и тем, что
дала  ряд  неоценимых уроков  мировому  рабочему  классу. Если  пролетарские
революционеры Франции твердо усвоят эти уроки, они будут непобедимы.
     Л.Троцкий
     4 ноября 1935 г.



     Эдуард  Эррио,  мэр  Лиона, министр без  портфеля, представляет  сейчас
центральную фигуру французской политической жизни. Это место он  занимает не
столько, может быть, по размерам своей личности, сколько по той политической
функции, которую он  выполняет в своей партии, а партия - в  стране.  Выводя
свою  родословную от  якобинцев  (одно  из многих недоразумений!),  радикалы
представляют средние классы  Франции,  т. е. основную  массу  ее  населения.
Социальный кризис,  наступивший  во  Франции  позже, чем  в других  странах,
означает  прежде  всего  кризис  средних  классов,  а  следовательно,  и  их
политического  представительства: в  этом  и  состоит, собственно,  реальная
основа  кризиса парламентской демократии. Средние классы  недовольны  и даже
ожесточены.  Верхи  их  тянут  к  фашизму,  низы  -  к революции.  Положение
радикалов становится все более неустойчивым. Но костер, как  известно,  ярче
всего вспыхивает перед тем, как потухнуть. Радикалы сейчас больше, чем когда
бы то  ни было, стоят в фокусе политики. За ними  настойчиво, даже назойливо
ухаживают справа  и слева. Вожди радикалов заседают в правительстве Лаваля и
ставят свои имена под драконовскими  финансовыми  декретами. В то  же  время
радикальная партия в  целом  участвует в "Народном  фронте",  который  мечет
риторические   молнии   против   правительства   Лаваля  и   его   декретов.
Консервативный официоз "Le Temps" ежедневно апеллирует к патриотизму Эррио и
к его испытанной рассудительности. "L Humanit",  орган  коммунистов  (очень
благоразумных, очень умеренных, очень патриотических  коммунистов), с  такой
же   правильностью   слагает  гимны   в   честь   демократизма   Эррио,  его
республиканской верности и его дружбы к Советскому Союзу. Эррио, несомненно,
очень  чувствителен  к  похвалам  "Le  Temps"  и  не может  не  морщиться от
неуклюжих  похвал "Юманите". Но у него  в партии два крыла. Одно восходит  к
банкам,  другое спускается к крестьянам.  Эдуарду  Эррио приходится  "делать
хорошую  мину при плохой игре". Долго  ли, однако,  протянется двусмысленная
игра? Долго  ли  еще  мэр Лиона останется центральной  политической  фигурой
Франции?

     *
     Ораторское  искусство  Франции  так  богато   классическими  образцами,
готовыми  формулами  и  привычными  ассоциациями,  что  чрезвычайно  трудно,
особенно   по   выправленным  и  наполовину  мертвым   протоколам,  выделить
ораторскую индивидуальность на  плотном фоне  национальной  традиции.  После
смерти Жореса, атлетического и страстного мастера, который хотел свести идеи
с  философских  небес  на  покрытую  преступлениями  землю, лучшим  оратором
Франции  считался  "очарователь"  Бриан, который,  оправдывая  себя,  льстил
порокам и слабостям других. Что касается Эррио, которому многие после смерти
Бриана  отводят первое  место,  то  у  него  нет ни  сокрушительной патетики
Жореса,   ни  ласкающей   вкрадчивости   Бриана.   Оратор   честно  отражает
радикального политика:  он прозаичен. Его красноречие ходит скорее в туфлях,
- правда, прочных, - чем на котурнах122. Удовлетворяя свои высшие  запросы в
области литературы и музыки, Эррио высвобождает здравый смысл для политики и
даже для трибуны. Если у этого оратора есть  поза, то это поза простоты, без
доверчивости, но и без активного вероломства.
     Здравый  смысл  был бы, однако, слишком  тесен,  если бы не был сдобрен
сентиментальностью. Эррио охотно придает своим доводам вид личной исповеди и
никогда не  забывает  напомнить о  своей  искренности. Если  он прибегает  к
иронии,  то  настолько смягченной  оговорками, что  она кажется другим видом
добродушия. Свидетели отмечают, что в случае надобности Эррио умеет вызывать
слезы,  в  том числе и свои собственные. Но это те слезы,  которые, облегчая
душу,  своевременно высыхают.  На всем его стиле  лежит неизгладимый оттенок
внушительной,  но  не очень  уверенной  в  себе  золотой  середины.  Крупный
парламентский оратор, без сомнения, но не великий.
     На почву  здравого смысла Эррио становится сознательно и настойчиво. Он
не без основания видит - по крайней мере, видел до вчерашнего дня - источник
своей силы в том, что мыслит  и чувствует как "все" - не считая, разумеется,
тех,  которые  мыслят  иначе.  Это  "средний  француз",  но  более  крупного
масштаба,  так  сказать,  первый среди равных:  он наделен даром отчетливого
изложения,   разносторонним,   преимущественно  гуманитарным   образованием,
сильным  голосом  и обнадеживающей фигурой.  Этого немало.  Но этого,  может
быть, все же недостаточно.
     Лучший  педагог  не тот,  который  сходит  к ученикам с  высот, а  тот,
который поднимается вместе с ними  на новую ступень.  Сила Эррио как оратора
заключается  в  такого  рода  педагогической непосредственности  общения  со
слушателями. Секрет ее, однако, в том, что у Эррио нет какой-либо социальной
концепции  или политической перспективы.  Вместе с  аудиторией  он  пытается
выбраться из затруднений при  помощи ресурсов здравого смысла, и  слушателям
часто должно казаться, что их вождь вслух думает за них.
     Эррио, несомненно, искренне убежден, что логика цивилизованного мелкого
буржуа есть не  только  общефранцузская,  но  и  общечеловеческая логика. Он
рассуждает так, как если бы посредством доводов можно было привести к одному
знаменателю  все  противоречия.  Он  проповедует  и  поучает.  "Мы  покинули
школьные  скамьи!"  - бросил  ему однажды  Тардье.  И эта  неучтивая реплика
вызывает  гул  одобрения в правом секторе, где  гораздо  лучше  знают,  чего
хотят.  Политика была бы очень простым делом, если бы ее можно было свести к
системе логических аргументов. В действительности она состоит в столкновении
социальных  и национальных  интересов.  Но здесь  кончаются  права  здравого
смысла и убедительность Эррио как оратора.
     В  борьбе  за доверие среднего  француза Эррио  больше всего  озабочен,
чтобы  его, ввиду его "левой"  репутации, не принимали  за импровизатора, за
дилетанта, или, хуже того, за мечтателя. "Что касается меня, - говорит он, -
то у меня мало вкуса к синтезу... истинный метод перед лицом всех усложнений
-   это  применять  столь  свойственный  французам  метод  анализа,  который
расчленяет..."  Философская  тирада  звучала в свое  время как недружелюбный
намек на Бриана, который изучение вопроса заменял чутьем. Эррио, несомненно,
подражает Пуанкаре в прилежном  подборе цитат и  в классификации документов.
Но нумерованные доводы нотариуса -  излюбленный  прием Пуанкаре - имеют мало
общего со школой  Паскаля123 и Декарта:  это еще  не  анализ.  А кроме того,
политика,  в  отличие  от  упражнений в  семинариях,  вовсе не исчерпывается
анализом и  синтезом: политика есть  искусство  больших  решений.  Анализ  и
синтез лишь ориентируют волю. Но ясно,  что оратор не может  дать того, чего
нет у политика: воли к действию.
     Часто  апеллируя  то к своей политической,  то  к своей личной совести,
Эррио при случае прибавляет: "Впрочем, это одно и  то же".  Так ли? Политика
радикализма  есть  на самом деле  политика постоянных внутренних конфликтов:
слово  у  него  расходится   с  делом,   намерение  с  результатом.  Причина
двойственности лежит,  однако, не в "личной  совести" вождей,  а в характере
социальной опоры.
     Поднимаясь на одном  фланге до крупной буржуазии  и спускаясь на другом
до пролетариата, мелкобуржуазный радикализм  обречен  на роль  неустойчивого
центра.  Те  объективные  противоречия,   которые  он  пытается  преодолеть,
раздирают  рикошетом его собственные  ряды. Внутри радикальной партии  место
центра пытается по-прежнему удержать за собой Эррио. Он становится благодаря
этому  точкой  приложения  всех   центробежных  сил  современного  общества.
Опасаясь скатиться  влево, он недвусмысленно  тянет вправо. Но там все места
уже заняты партиями и политиками, которым крупная буржуазия доверяет больше,
чем Эррио. Слева  же  стоят социалисты в  тесном содружестве  с  вылинявшими
коммунистами.
     Несколько  лет  тому  назад Эррио  пришлось  отложить  в  сторону  свое
благодушие и вступить в  ожесточенную драку с  социалистическими "друзьями",
чтобы  обеспечить  себе  в  качестве  мэра маленькое большинство в  лионском
муниципалитете. В  парламенте социалисты  оказывали радикалам  двусмысленную
поддержку  с расчетом  вытеснить  их  из  деревень,  как  уже  вытеснили  из
городских центров. С правого крыла не переставали приглашать Эррио примкнуть
к  буржуазной концентрации. Но  Эррио  пытался  сперва  устоять:  ведь  цель
"национальных" зазываний, на которых специализировался Temps, состоит в том,
чтоб "окружить радикалов и задушить их".
     "Я  вам  говорю  без озлобления,  - обращался Эррио  к  правому сектору
палаты, прежде чем дал "окружить"  себя, - что вы ошибаетесь". Оратор тут же
поворачивается  к левому  крылу: "Я вам говорю дружески: и  вы  ошибаетесь".
Такова симметрия золотой середины.  Но она неустойчива в нашу эпоху, которая
не  выносит  симметрии.  Стоит  Эррио  оказаться  на  заседании  собственной
фракции.  как он  опять  вынужден  поочередно поворачиваться  лицом  к обоим
флангам,  главным образом,  впрочем,  к левому, со словами: "Вы ошибаетесь".
Политик  средней  линии,  он не  находил  бы  самого  себя, если  бы не  мог
отталкиваться от флангов.
     По разным поводам, не  всегда счастливым, Эррио  приглашает противников
признать,  что  у  него и  его  партии нет, по крайней  мере,  недостатка  в
"мужестве". Опять иллюзия! Если под мужеством понимать не личную смелость, а
политическую  решимость  на  большие  действия,  то  французский  радикализм
представляет прямое отрицание мужества. Причина  и здесь лежит вне отдельных
лиц:  характеры  вождей  подбираются  и воспитываются в  соответствии с  тем
историческим делом, которому они служат.
     Социальные  отношения Франции,  особенно  рядом  с  Германией, казались
очень  устойчивыми.  При  всей  своей калейдоскопичности,  политика  третьей
республики  долго оставалась равна самой себе. Причина устойчивости в слабом
движении  хозяйства  и  населения.  Франция сберегает, накапливает,  пускает
деньги в оборот, но не меняет своих производственных основ. В хорошие месяцы
и  годы  она далеко выдвигает свои золотые  щупальца,  чтобы,  однако, сразу
втянуть  их,  как  только в  мировой  атмосфере почувствуется  тревога.  Это
мудрость негативная, оборонительная и к тому же  вступающая во  все  большее
противоречие с европейской гегемонией  страны. Мировая политика Франции есть
прежде всего политика ее финансов. Средний француз, который отдает радикалам
свои голоса, а банкам - свои сбережения, чувствует себя беспомощным в океане
мировой  политики,  с  его  приливами  и  отливами,  встречными  течениями и
водоворотами.  Решающее  слово здесь  принадлежит  банкирам  и  промышленным
магнатам.  В  столкновении   с  ними  радикализм  теряет  последние  остатки
мужества.
     Придя к  власти в 1924 году и подвергшись  жестокому обстрелу со скамей
парламентской правой,  особенно со стороны тяжелой индустрии и банков, Эррио
успокаивал и оправдывался: "Выше всякой теории я ставлю интересы страны".  С
научной точки зрения эта формула поражает своей наивностью.  "Теория", т. е.
программа партии, по назначению своему должна быть не чем иным, как до конца
продуманным   выражением   "интересов   страны".   Противопоставляя   теорию
"интересам", Эррио признавал уже десять лет назад, что радикальная программа
при  всей   своей  умеренности   не  находит  себе  места   в   послевоенной
действительности.
     Кризис  франка и государственных  финансов  в  1924 г.  сразу  поставил
радикальное  правительство  лицом  к  лицу  со  всей   системой  финансового
капитала. Биржа  делала  вид, что страшно  боится радикалов. На  самом  деле
Эррио  смертельно  испугался биржи:  поэтому  он  и заклинал  не  брать  его
программу всерьез.  В конце концов Эррио уступил свое место Пуанкаре. Вместе
со   своим  антагонистом  Тардье   Эррио  провел  два  года  в  министерстве
концентрации,  которое  покинул  затем  лишь  по категорическому  требованию
партии, против собственной воли, "со смертью в душе". По всему своему складу
Эррио предпочел  бы иметь  авторитетных  представителей крупного  капитала в
своем правительстве, а  не  в оппозиции.  Но затруднение в том, что политики
биржи предпочитают  иметь свое правительство с  Эррио в качестве  заложника,
как  в  1926-[19]28 гг., и снова  сегодня,  а  не в  качестве  колеблющегося
суперарбитра между интересами крупной буржуазии  и  иллюзиями  мелкой, как в
1924 и в 1932 году.
     Тот факт, что Пуанкаре оказался в критическую минуту столь авторитетным
для банков,  укрепил навсегда его авторитет в душе Эррио. Вождь радикалов не
упускал впоследствии  ни одного случая,  чтобы не повторить, иногда два  или
три раза в одной речи, о своем глубоком преклонении перед Пуанкаре. Можно ли
себе   представить   якобинца,   который    почтительно   склоняется   перед
авторитетом...   Неккера124?   Между  тем  Эррио  продолжает   считать  себя
якобинцем.
     Призывая в  декабре 1932 г.  к  уплате по  американскому векселю, Эррио
напоминал, что  он  вынужден лишь нести последствия  чужой  политики.  Когда
парламент  проявил намерение  не платить, Эррио  воскликнул: "Другой,  может
быть, сможет  завтра  связать нить. Я буду  помогать ему извне".  "Связывать
нить" пришлось, однако, самому Эррио.  Шло ли дело  о внешней политике или о
внутренней, Эррио в качестве кратковременного министра-председателя  начинал
с   неизменной  ссылки  на   обстановку,   которую   он   застал  и  которая
предопределяет его путь. Точно кто-то другой  решает за него каждый раз, что
именно  ему нужно  делать. Разгадка проста: логика французского империализма
могущественнее  симпатий  "среднего  француза".  Когда радикалы  приходят  к
власти, они вынуждены защищать те же интересы, которым служит и национальный
блок. Им остается лишь свобода выбора информации.
     Высший довод Эррио против  тех, которые противились очередному  взносу,
гласил: "Вы  собираетесь  из-за  480  миллионов  франков разбить  соглашение
свобод против диктатур". Это звучит неплохо в политической акустике Франции.
Но   соглашение  "трех  великих   демократий"  остается  лишь  благочестивым
пожеланием  радикалов.  Фактом же являлся  в те дни  -  остается с некоторой
трещиной и сейчас - союз  Франции с тремя реакционными диктатурами: Польшей,
Румынией и Югославией. Пацифистский адвокат или педагог в качестве  министра
обречен  проводить  политику,  которая  ему  не по душе.  Естественно,  если
радикальные депутаты  недовольны своими министрами, а радикальные избиратели
-  своими  депутатами. Столь же  естественно, если недовольство тех и других
обречено на  бессилие. Сводя сложную механику к простейшей формуле, придется
сказать: в больших вопросах мелкий буржуа фатально вынужден склоняться перед
крупным.
     Вскоре  после  падения  своего  второго   министерства   Эррио  раскрыл
афинскому телеграфному  агентству высший  смысл своей политики: "То,  что  я
защищаю  в  моих последних речах,  - это  мораль  Платона".  В  лице "горячо
любимой"  Греции  Эррио приветствовал родину своей доктрины: "Я  пожертвовал
собою, чтобы остаться верным идеалу". Пожертвование собою имело, в сущности,
не столь трагический характер: теснимый социалистами  и собственной фракцией
Эррио предпочел почетно свалиться на  международном вопросе в  ожидании того
неизбежного момента, когда  палата остынет от последних выборов и передвинет
свой центр тяжести вправо. Может показаться на первый взгляд парадоксальным,
что евангелие философского идеализма адресовано было  Греции Венизелоса125 и
Цалдариса126,  которая вряд ли может  служить образцом  в  вопросе об уплате
долгов. Но нельзя  не признать, что добрые намерения Эррио в отношении  Уолл
стрит действительно сохранили на этот раз... платонический характер.
     Было  бы   ошибкой  думать,   что  чрезмерно   возвышенная  мотивировка
парламентского  поражения  есть  просто  неудачный  оборот.  Нет,  философия
абсолютных  ценностей  входит необходимым  элементом  в  душевное  хозяйство
Эррио. Подчиняясь вчерашнему  дню  с чисто консервативной покорностью, Эррио
примиряет противоречие между своей "теорией" и навязываемой ему политикой  в
надзвездных  пустотах  философии:  этот  метод имеет то преимущество, что не
повышает накладных расходов. Как самому Платону, "божественному" идеалисту с
широкими плечами, культ чистой идеи не мешал вести торговлю оливковым маслом
и  третировать  рабов подобно рабочему скоту,  так  преклонение перед вечной
моралью не препятствует Эррио поддерживать  систему  Версаля.  Тем  и  хорош
платонизм, что позволяет вести два независимых текущих счета: один для духа,
другой для материи.  Если бы  мы  не боялись  оскорбить в г. Эррио  человека
добрых нравов и вольтерьянца127, мы сказали бы, что им руководят в последнем
счете,  те  же  психологические  мотивы,  которые  побуждают  великосветскую
католичку раздваиваться между адюльтером и церковью.
     С  историей  Эррио  обращается  примерно так  же, как  с философией: он
черпает в ней скорее нравственные утешения, чем уроки действия. Такой  метод
позволяет   ему,  как   это   ни  невероятно,  вести   свою   генеалогию  от
революционеров  1793 года! Радикалы  считают, что из традиций якобинизма они
полнее всего ассимилировали антиклерикализм и патриотизм. Но антиклерикализм
давно перестал быть боевой доктриной: дело  сводится  к  мирному  разделению
труда  между  светской  республикой  и католической  церковью.  Что касается
патриотизма,  то  у  якобинцев  он был неразрывно связан  с  провозглашением
революционного принципа и с его защитой против феодальной Европы. Патриотизм
Эррио  не возвещает  никакой  новой идеи  и  тесно  примыкает к  патриотизму
Тардье. Тени  Робеспьера и  Сен-Жюста128  потревожены напрасно. Недаром  сам
Пуанкаре покровительственно отзывался об Эррио:  "Этому человеку свойственны
национальные реакции".
     Ссылки на якобинцев имеют у Эррио всегда беспредметный  характер. Когда
же ему нужны исторические  образцы, он цитирует охотнее  "великого либерала"
Ламартина129  и даже  герцога  де Брольи130. В одной  из парламентских речей
Эррио  ссылался  на  банальную  фразу  Людовика  XV131  в  доказательство...
миролюбия "французского духа"! Идеалисты вообще обращаются с историей, как с
оптовым складом моральных прописей. Обращение к Ламартину, впрочем, наименее
случайно.  Напыщенный поэт был не только фальшивым историком жирондистов, но
и  их  эпигоном  в политике.  Радикализм  Эррио  не  имеет ничего  общего  с
Горой132; это тот же жирондизм, но прошедший через огонь 1848 и 1871 годов и
сжегший в нем остатки иллюзий.

     *
     Эррио  был  бы, несомненно, идеальным  мэром  Франции,  если  бы ему не
мешали  мировые противоречия,  войны и  опасности  войн, репарации и  долги,
немецкий  и итальянский  фашизм, - словом, все то, что составляет физиономию
нашей эпохи, не говоря уже о кризисе и безработице, недовольстве чиновников,
диктаторских претензиях Тардье, вооруженных отрядах полковника де ла Рокка и
вероломной дружбе Блюма.
     Положительная программа Эррио, от  которой сам он так легко отрекается,
состоит  из  блеклых  принципов либерализма в  жидком растворе "социализма":
индивидуальная инициатива  и  индивидуальная свобода прежде всего;  но -  "в
социальной  среде,   гармонизированной   государством";   "производитель   и
потребитель должны понять, что их интересы солидарны"; "крестьянин и рабочий
-  братья". Если прибавить бесплатность  обучения и светский характер школы,
то  программа внутренней политики  будет  почти исчерпана.  Над ее фронтоном
возвышенная лучезарная идея "прогресса" и образ Франции со светочем в руке.
     Во внешней политике формулы Эррио, если возможно, еще менее определены.
"Соглашение  трех великих  демократий";  "мир  создают,  веря  в  него"; "из
дискуссии  рождается  всегда  примирение";  "нужны  не  общие идеи  -  нужно
изучение  фактов".  За  подобными  афоризмами  средний француз  предполагает
программу  действий;  на  самом  деле  за  ними  не  кроется  ничего,  кроме
растерянности перед сложностью мировой обстановки.
     Творческой мысли было  бы  тщетно искать у радикального вождя, религией
которого является  выжидательная  осторожность.  Бриан отлично обходился без
категорического  императива  и   вообще  без  философских  идей;  зато   его
беззаботная  находчивость  подсказывала  ему   в  нужных  случаях  если   не
творческие идеи, то  широкие  и эластичные формулы.  Достаточно вспомнить, -
сейчас это уже звучит как исторический анекдот,  - что 15 сентября 1929 года
за дипломатическим  завтраком,  где собрались представители  27  государств,
Бриан предложил приступить к  созданию Соединенных  Штатов Европы. Вот жест,
на который Эррио  не  способен!  Не  потому,  чтобы  он  был враждебен  идее
Соединенных  Штатов Европы,  если  угодно, -  всего  мира. Прекрасная  идея,
высокая  идея!  Но  слишком  высокая,  чтобы  ее  можно  было   вмешивать  в
практическую политику.
     Послевоенная   театральная  дипломатия  непрерывных  личных  контактов,
ускоряемых  самолетами,   и   женевских  дискуссий:   без  выводов,   но   с
аплодисментами,  как бы специально  создана для отвлечения  внимания от  все
туже  затягивающихся  узлов.  Своим  личным  встречам  с  бывшим  британским
премьером  Макдональдом Эррио  придавал  чрезвычайное политическое значение:
так  создается  и  обновляется  "взаимное  понимание".  Чем  меньше  высокие
собеседники  доводят свои  мысли  до конца, чем чаще ссылаются со вздохом на
свои парламенты и  общественное мнение,  чем больше вопросов  откладывают до
следующего  раза,  тем  теснее  становится  обоим в пределах трех  измерений
эмпирической политики: Макдональд искал утешений в Старом и Новом Завете133,
Эррио - в светском богословии идеализма.
     Внимательного  иностранца  не  может не поражать то  чрезмерное  место,
какое в  речах французских политиков  всех направлений занимают  заверения в
любви к Франции. И при самом большом словесном мастерстве трудно для одной и
той  же  мысли  находить каждый  раз новое  выражение:  неудивительно,  если
повторные патриотические  признания  утомляют своим однообразием. Эррио счел
однажды  нужным присовокупить, что его  любовь  к Франции является "чувством
глубоким,  но скрытым и целомудренным".  Протокол отмечает:  "смех  справа".
Действительно:   трудно  считать   чувство   скрытым,  если  его  целомудрие
удостоверяется с парламентской трибуны.
     Патриотическая декламация,  не делающая чести столь изощренному  вообще
французскому  вкусу,  вытекает не столько  из законной  гордости грандиозной
ролью,  какую Франция играла в истории  человечества,  - такого рода чувство
могло  бы  быть  действительно  более сдержанным,  -  сколько  из тревоги за
нынешнее  мировое положение Франции, явно не  отвечающее ее реальным  силам.
Исторические  воспоминания  служат   лишь   материалом  для   патриотической
риторики; жизненным нервом ее является  неумолчная и острая тревога, которой
неспособны скрыть взаимные призывы к хладнокровию и самообладанию.
     Эррио,  конечно,  всегда   стоял  за   разоружение.  Но   материальному
разоружению должно предшествовать  моральное. Кроме того: действительный мир
может  быть  основан только  на  безопасности.  А безопасность  нуждается  в
крепкой французской армии. Впредь  до разумного сокращения вооружений народы
должны видеть гарантию мира в оружии Франции. Кто не соглашается с этим, тот
обнаруживает злую волю.
     Чрезвычайно  вообще  сдержанный  оратор, Эррио  не  находит  достаточно
резких слов по адресу нечестивцев, которые сомневаются в миролюбии Франции и
ее  правительства. Мы,  со своей  стороны,  ни на  минуту  не  сомневаемся в
неподдельности  пацифизма  Эррио.   Нужно  только  прибавить:  это  пацифизм
победителя.  Если не  считать  воинственных  кочевников,  победитель  всегда
склонен к  пацифизму,  притом тем решительнее, чем больше  его победа и  чем
большими  жертвами  она  оплачена.  Формула  насыщенного  пацифизма  проста:
побежденный  должен  примириться со  своей  участью  и не  мешать победителю
пользоваться плодами победы. Наполеон  после каждой новой успешной  кампании
хотел,  чтобы его оставили в покое. И если ему приходилось снова воевать, то
только потому, что раздавленные им не хотели мириться с тиранией победителя.
Если бы маленький капрал не относился столь презрительно к идеологии, он мог
бы без труда свою заботу о мире поставить под знак Платона.
     На конференции по разоружению (в каком столетии это происходило?) Эррио
торжественно  заявил:   "Мы  находимся   здесь,   чтобы  провозгласить  наше
отвращение ко всякому империализму, открытому и замаскированному". Эти слова
звучали бы  убедительнее,  если  бы оратор дал себе  труд  пояснить,  что он
понимает под империализмом. Не  будем пускаться в теоретические определения:
простого напоминания о  наиболее бесспорных признаках  империализма для  нас
достаточно.   Принудительное   удержание   отсталых   стран   на   положении
эксплуатируемых колоний есть самая явная, хотя далеко не единственная  форма
империализма. Насколько мы знаем, Эррио никогда не собирался отказываться от
колониальных  владений  Франции. Насильственное противодействие  объединению
какой-либо нации в границах национального государства (вопрос об аншлюссе134
и  коридоре135);  укрепление  собственной  гегемонии посредством  военной  и
финансовой  поддержки  явно   антинародных  правительств  в  других  странах
(Польша,  Румыния, Сербия)  - если все  это не империализм, то  империализма
вообще не существует на свете.
     Захваты  и насилия  перестают для Эррио быть захватами и насилиями, раз
они  санкционированы  давностью  или,  еще лучше, международными трактатами.
Решают  не  моральные,  не  философские соображения;  решает  патриотический
интерес:  империализмом  называется  все  то,  что  противоречит   интересам
Франции. Империалистов следует поэтому искать всегда за ее границами.
     Чем меньше Эррио склонен к  практическим уступкам в  пользу побежденных
противников, тем щедрее  он оказывался в области философских репараций. Так,
на  той же конференции по разоружению он  ссылался  на  Иммануила  Канта136,
который  в  своем  проекте   вечного  мира  предвидел...   Лигу   Наций.   О
кенигсбергском мыслителе пришлось бы очень пожалеть, если бы он не предвидел
ничего  лучшего.  Но  сам факт апелляции  к  Канту очень характерен:  вопрос
переносится,  по обычаю, из реальной  области  в трансцендентальную, а сверх
того ссылка на немецкого классика должна была побудить немцев к миролюбию. К
сожалению, осталось неразъясненным, предвидел ли Кант в системе вечного мира
также и Версальский договор.
     Философская цитата, однако, не помогла. Гитлер утвердился на развалинах
веймарской  демократии.  Вооружение  Германии  вошло  грозной  реальностью в
искусственный   режим  Версальской  Европы.  Британская  дипломатия  подняла
голову,  снова  почувствовав  себя в  излюбленной роли  арбитра.  Муссолини,
опираясь на вооружения Гитлера, предъявил Франции ультиматум: свободные руки
в   Африке  как   залог  дружбы.   Лаваль  уступил.  Прежде,   однако,   чем
итало-эфиопский  конфликт  успел покончить  с  независимостью Эфиопии,  или,
наоборот,  подпилить  клыки  итальянскому  фашизму, он  нанес жестокий  удар
международному  положению  Франции. Ее  континентальная  гегемония оказалась
сразу под знаком вопроса. Метания  между Италией и Англией  вскрыли  тяжелую
международную  зависимость  французского империализма  с  его слишком  узкой
демографической  и  экономической  базой.  Кризис  международного  положения
Франции  осложняет ее  и без того глубокий  внутренний кризис, вырывая почву
из-под ног империалистического пацифизма Эррио. Нельзя ли,  однако,  прочнее
опереться на Москву?
     После того, как большевики отбили  все попытки интервенции и справились
с  внутренними  противниками,  интерес  Эррио  к  Советам окрасился  в  цвет
воспоминаний об  эпохе  якобинского  террора.  Во  время посещения Советской
республики  в  1922  году  Эррио  беседовал   с   большевиками  -   не   как
единомышленник, конечно, но почти как доброжелатель, как наследник Горио137,
который  умеет  "понять"  большевиков.  Он  интересовался  хозяйственными  и
культурными  мероприятиями  революции, но  более  всего  - успехами  Красной
армии.  В  советском календаре стоял  еще очень тяжелый год, но  гражданская
война была  закончена, и  потрясенная страна уже  начала подниматься. Сильно
сокращенная в численности армия почистилась, приоделась и выглядела так, что
по  крайней мере в Москве ее можно  было показать  иностранному гостю. Эррио
посещал,  насколько помню, военные школы и казармы.  Политика немыслима  без
коварства: были отданы заранее распоряжения, чтобы во время пребывания Эррио
в военном комиссариате караульный батальон прошел с песней под самыми окнами
кабинета, в котором проходил прием. Надо сказать,  что  батальон, состоявший
под особым попечением  тогдашнего  главнокомандующего  Каменева138, большого
любителя   солдатского  пения,  числился   образцовой   частью.   Расчет  на
"национальные реакции"  демократического политика не обманул  нас. Когда  от
первого залпа солдатских голосов зазвенели стекла, Эррио приподнял  в кресле
свою тяжелую фигуру и сразу же обнаружил, что ему знакомы не только мелодия,
но и текст.
     В   беседе  гость   умело  обходил  острые  вопросы,   опасаясь  задеть
предрассудки большевистских варваров. Его собеседнику не чуждо было опасение
разойтись  с "вечными законами" демократической мифологии. Темы Версальского
мира или еще свежей  тогда  интервенции  Антанты  были  явно  непригодны для
безобидного обмена мнений.  Оставалась  область признаний,  впрочем,  вполне
добросовестных, в  симпатиях  к  французской  культуре.  В заключение беседы
Эррио  с шутливой любезностью справился, когда я думаю снова посетить Париж.
Я напомнил, что осенью 1916 года был "навсегда" выслан из Франции.
     В   течение  дельнейших  лет  отношение  Эррио  к   Советам  постепенно
ухудшалось.  В  годы сотрудничества с  Пуанкаре  он  сурово  осуждал  режим,
который  так долго не хочет  отказаться от методов диктатуры. Однако по мере
того, как в Германии  креп воинственный национализм, Эррио снова обнаруживал
более  благожелательный  подход к  Советскому  Союзу. "Как демократ, правнук
революции,  которая подчас  обагряла  кровью руки, я  отказываюсь  покрывать
проклятиями и  сарказмами эту Россию, которая  работает над созданием нового
режима". Да  будет,  впрочем,  известно: он, Эррио,  ныне  так  же далек  от
коммунизма,   как  раньше  -  от  царизма;  но  он   не   сомневается,   что
большевистский   режим   создаст   в   конце  концов   мелких   крестьянских
собственников: на них и на  их армию сможет опереться Франция. А к этому,  в
конце концов, и сводится ведь задача мировой истории.
     Так Эррио стал осторожным, но  настойчивым проповедником военной дружбы
с  Советским  Союзом.  Он  делал это,  надо  сказать прямо, без  энтузиазма,
скорее, понукаемый горькой необходимостью. В конце концов крупная  буржуазия
допустила франко-советское соглашение139 в тех рамках,  в  каких оно терпимо
для  Англии и не противоречит  дружбе  с Италией. Будущее  покажет, что  это
значит на деле. Во всяком случае, лионский мэр не без лукавства носит звание
"друга   СССР".  Правда,   коллективизация   нанесла  некоторый   удар   его
консервативным   упованиям  на  крепкого  крестьянина;  но   зато  советская
дипломатия  стала  гораздо мудрее,  осторожнее, солиднее. Вслед за советской
дипломатией - и французская коммунистическая партия. На последнем  конгрессе
радикалов Эррио демонстративно говорил  о своем  друге  Литвинове  ("Да, мой
друг Литвинов"). Это не препятствует ему, конечно, оставаться в министерстве
Лаваля, который с  гораздо большей уверенностью и с большим правом  говорит:
"Мой друг  Муссолини". Не исключено и то, что Эррио станет преемником Лаваля
и переведет дружбу с Муссолини на свой собственный счет. Надолго ли?
     Здесь  не место  заниматься  политическими  гаданиями,  тем более,  что
личный вопрос Эррио неотделим от вопроса о будущности Франции и всей Европы.
Однако  можно  сказать с  уверенностью: политические  фланги  будут  и далее
поглощать центр. Радикалы обеспечивали равновесие парламентских качелей лишь
до  тех пор, пока в стране сохранялось относительное  социальное равновесие.
Эти счастливые дни прошли безвозвратно. Избирательная победа Эррио (май 1932
г.)   послужила  как   бы   только   для   того,  чтобы  обнаружить   полную
несостоятельность его партии перед лицом надвигающихся  внутренних и внешних
катастроф.  Радикальные  вожди  сменяли  друг  друга во главе правительства,
чтобы тем  ярче обнаружить жалкую растерянность  всех  группировок партии. 6
февраля 1934 г. самый "левый" из радикалов, Даладье, бесславно капитулировал
перед уличной манифестацией  фашистов и роялистов.  Он  не хотел, видите ли,
гражданской войны. На  самом деле он  широко раскрыл  перед ней ворота. Язык
фактов  неоспорим. Медленнее, чем другие  европейские страны,  Франция  идет
навстречу великим  потрясениям. Первой их  жертвой станет радикализм. Как бы
ни выглядела грядущая эпоха, она не будет эпохой золотой середины.
     Л.Троцкий
     Вексал140,
     7 ноября 1935 г.





     Надо горячо приветствовать появление этой небольшой  работы.  Секретарь
Сенской организации  молодежи,  активный член  социалистической партии  тов.
Зеллер, вместе с широкими кругами  молодежи  проделал  за последний период в
высшей степени важный путь: от центризма к марксизму. Изображать этот путь в
предисловии  нет надобности:  пусть  читатель обратится к самой брошюре; он,
может  быть,  сделает лучше  всего, если раньше прочитает изложение Зеллера,
дающее ценный фактический и политический материал, а  затем уже обратится  к
этому предисловию, которое  ставит своей задачей сделать наиболее неотложные
выводы.
     Исключение  вождей  парижской  молодежи  и руководящей  группы "Веритэ"
(большевиков-ленинцев)  из Социалистической  партии представляет собою  факт
крупного  значения. Во всех  странах Европы происходит  сейчас  политическая
перегруппировка  ввиду  надвигающейся  опасности.  По  этой  линии  началось
размежевание в пролетариате.  Как самые  левые  вожди  буржуазии отбрасывают
прочь   демократический   парламентаризм,   когда   дело   идет   о   защите
собственности, так оппортунисты попирают ногами партийную демократию,  когда
их  социал-патриотизм  оказывается  под  угрозой  со  стороны  революционных
интернационалистов.  Здесь гвоздь вопроса! Что партийные  верхи нарушили все
"статуты" и все  "нормы" демократии, это неопровержимо  доказал Марсо Пивер,
который  сам  продолжает,  как известно,  верить  в  статуты, как  некоторые
наивные "республиканцы" верят в незыблемость буржуазной демократии.
     Традиционные социал-патриоты (Леон Блюм, Леба, Жиромский и проч.) после
опыта  великой  войны  "за  демократию"  попали   в  крайне  затруднительное
положение. Они боялись пораженческой критики коммунистов  и недоверия  масс.
Отсюда их стремление  обойти  вопрос  о национальной обороне,  отложить  его
подальше: когда разразится война, застигнув снова трудящихся врасплох, тогда
гораздо  легче будет  под  прикрытием  военной  цензуры приковать  партию  и
пролетариат к колеснице национальной обороны. И вдруг - о счастье! Советская
дипломатия приходит окончательно к выводу, что реформистская бюрократия рука
об  руку  с  радикальными  буржуа гораздо  полезнее  и  надежнее в  качестве
союзника,  чем  революционный  пролетариат.  Из  Москвы  раздается  команда:
равняться  по  социал-патриотам и, вместе  с  ними,  по радикалам, по  левой
партии  французского  империализма. Какой  приятный сюрприз:  Сталин  обеими
руками подсадил  Блюма в  седло национальной обороны. Правда, он  сделал при
этом слишком  энергичное  движение, так что Блюм испугался  даже, как  бы не
свалиться  по  другую сторону  лошади.  Отсюда  укоризненные  статьи  Блюма:
"Нельзя  же так  грубо,  надо  действовать более  осторожно, не  надо пугать
левых..."  VII-ой  Конгресс  Коминтерна внял увещеваниям Блюма и напустил  в
социал-патриотическую резолюцию максимум тумана. Чего же желать еще? "Единый
фронт"  почти  бесшумно  скользил  к  национальному единению. И вдруг  слева
раздался резкий, даже угрожающий голос протеста, притом не только со стороны
большевиков-ленинцев  (ведь  это   "чужеродное  тело"!),  но  и  со  стороны
большинства  парижской  молодежи.  Спорить  с ней  по существу?  Увы  -  это
нелегко. Где найти доводы в защиту нового патриотического предательства? Что
противопоставить   революционному  интернационализму?  Жиромский   попытался
выдвинуть  на первое  место необходимость  защиты СССР.  Еще Гед, видите ли,
поучал,  что  нужно  оборонять русскую  революцию...  Но  над этим  доводом,
особенно в устах Жиромского, смеется не только молодежь, начинают смеяться и
пионеры. Мы знаем, как Гед защищал французскую демократию: он стал министром
империалистического  правительства  во  время  войны.  Эти  же  методы  - по
существу,  если не по  форме  -  имеют  в виду и Жиромские, когда  говорят о
защите СССР. На это революционная  молодежь, вместе с большевиками-ленинцами
отвечает:  СССР  мы  будем  защищать  так  же,  как  и  себя  самих,  т.  е.
непримиримой революционной борьбой против собственной буржуазии.
     Так   как   доводы   самого   левого,   самого   крайнего  из   фаланги
социал-патриотов  не   произвели  ни  малейшего   действия,  -  молодежь  за
К.Либкнехта,  а  не  за  Жиромского,  -  то  что  же  оставалось?  Задушить,
исключить,  раздавить!  Если отбросить в  сторону мишуру фраз, то исключение
революционных  интернационалистов  представляет   собою  акт  патриотической
полиции в целях подготовки национального единения на случай войны.
     Наивные люди  возражают:  тут есть  какое-то  недоразумение!  Ведь  сам
Шошуа,  новый  национальный секретарь  молодежи,  - "тоже" интернационалист,
ведь  он  "тоже"  против  национальной  обороны,  а  между  тем  он стоял за
исключение Фреда Зеллера  и его товарищей. Очевидно,  виноват... Зеллер.  На
самом деле "интернационалисты" типа Шошуа для того  и  существуют в природе,
чтобы помогать  Леону  Блюму  вводить в заблуждение  доверчивых  людей.  Тот
"интернационалист", который  свою дружбу с социал-патриотической бюрократией
ставит выше обязанностей революционного действия, есть на деле только  левое
звено империалистической  цепи.  Финансовый  капитал  нуждается  в известные
моменты  в  Даладье,  в Гендерсоне,  даже  в Ленсбери,  чтоб  прикрыть  свои
намерения  и успокоить массы.  Когда обстановка меняется, финансовый капитал
прогоняет   Даладье,   заменяя    его   Думергом   или   Лавалем.    Так   и
социал-патриотическая бюрократия для  известных операций в известные периоды
нуждается  в  Шошуа,  чтобы затем на  следующем  этапе,  если  он  попробует
раскрыть рот, сместить его  и  даже  исключить.  Кто  не  понял этой  хитрой
механики, тот -  будь у него даже седая борода - остается в политике  слепым
котенком.
     Центристы из так называемой "Революционной левой" поучительно заявляют:
но ведь и мы тоже ведем борьбу против идей социал-патриотизма, однако нас не
исключают; ошибка  в  том,  что  большевики-ленинцы  и  Фред  Зеллер  с  его
товарищами не ограничились идейной борьбой, а перешли  на личности, позволив
себе  нападки  на  "обожаемых  вождей"  партии.  Этот  довод не нов,  но  он
заслуживает внимания.  В то время, как  социал-патриоты  своими  аппаратными
репрессиями  готовят  и   облегчают  будущие  полицейские  репрессии  против
пораженцев, центристские резонеры, желая или  не желая того, дают бюрократии
аргументы для оправдания исключений. Заметим себе это твердо!
     "Надо бороться  с идеями, а  не с  вождями!"  Да ведь это  классический
довод "левых" меньшевиков против Ленина в эпоху войны. Немцы говорят на этот
счет: нельзя  вымыть шубу,  не замочив шерсти. Ведь идеи не висят в воздухе;
носителями идей  являются живые люди, которые  объединяются в  организации и
выдвигают своих  вождей.  Как же можно  бороться  против буржуазных идей, не
борясь  против тех  вождей, которые защищают эти  идеи внутри пролетариата и
собираются снова заклать его на алтаре патриотизма? Кто  не хочет, как Шошуа
и  ему   подобные,   удовлетворяться  по  воскресеньям   игрой   на   флейте
интернационализма в  запертой  комнате  для утешения  собственной  души, кто
серьезно  относится  к  лозунгу  Маркса-Энгельса:  "Пролетарии  всех  стран,
объединяйтесь!",  -  тот  обязан открыто и  мужественно  сказать французским
рабочим:  Леон  Блюм,  Марсель Кашен, Леон  Жуо,  Монмуссо и К° ведут вас по
гибельной дороге! Пусть Марсо  Пивер разъяснит  молодежи: имеет ли социалист
право - с  точки зрения статутов и принципов партийной демократии  - сказать
своей партии правду, т. е. что  ее "обожаемые  вожди" готовят  новую измену?
Как  будто   бы  имеет...  Что  касается  нас,   то  мы  думаем,   что  долг
революционного интернационализма стоит выше всех обязательств по отношению к
партийной бюрократии и ее "дисциплине".
     Леон  Блюм, Жиромский и прочие отнюдь не удовлетворились борьбой против
идей Маркса  и Ленина, а  открыли  бешеную  кампанию против молодых  вождей,
защищающих эти идеи.  Такова неизбежная  логика борьбы. Но  этого  не  хотят
понять  центристы.  Левые   меньшевики   потому   только  восставали  против
"сектантских" методов Ленина, что, будучи на словах интернационалистами, они
на деле чувствовали свою неразрывную связь с социал-патриотическими  вождями
Второго Интернационала. Так и  резонеры из  "Революционной  левой", наблюдая
исключения  интернационалистов,  мечутся между  обоими флангами,  но кончают
неизменно  тем,  что  отмежевываются от...  исключаемых.  Почему? Потому что
исключающие им ближе политически.
     При ваших "сектантских" методах (т.  е. при  методах Маркса и Ленина) -
поучают они - мы никогда не пришли бы к организационному единству. Между тем
"массы  стремятся  к единству",  а мы не должны "отрываться  от масс". Здесь
перед нами  вся  аргументация злополучных вождей САП141,  которые,  к  слову
сказать, никогда не имели за  собой масс, не имеют их теперь  и  никогда  не
будут   иметь  в   будущем.  Массам,   отвечаем  мы,   нередко   свойственно
инстинктивное стремление  к единству; но авангарду  пролетариата свойственно
сознательное стремление к единству на революционной основе. Какую же из этих
тенденций  должны поддержать  революционные марксисты? В  Англии,  например,
организационное единство рабочего класса уже давно налицо. Но оно означает в
то же  время его  политическое  единство  с  империалистической  буржуазией.
Изменник   Макдональд  сидит   в   консервативном  правительстве   Болдуина;
патриот-пацифист  Гендерсон до конца дней  своих представлял  консервативное
правительство в Лиге Наций; майор Эттли142,  новый вождь Лейбор парти, стоит
за  империалистические   санкции,   назначаемые  Лигой  Наций  под  диктовку
лондонской  биржи.  "Организационное  единство"  является  в  этих  условиях
заговором рабочей бюрократии против основных интересов пролетариата. А разве
в Бельгии  дело  обстоит хоть на  волос лучше? В дни Бреста и Тулона  четыре
бюрократических    аппарата     (Соц[иалистической]    партии,    Компартии,
Генер[альной]  конфедерации  труда143 и  Унитарн[ой]  конфедерации144)  были
совершенно "едины" в удушении восстания и в его оклеветании - ради дружеской
улыбки радикалов. Единый фронт во Франции с самого начала превращен в орудие
сотрудничества  с  буржуазией. Организационное слияние  двух партий, если бы
оно  осуществилось, означало  бы  при нынешних  условиях  только  подготовку
национального единения. Жуо с Монмуссо уже осуществили профсоюзное единство,
обеспечив  интересы  своих аппаратов,  но  запретив фракции,  т.  е.  приняв
заранее меры к удушению революционного социализма. Когда  центристы вслед за
правыми  начинают слишком  много  декламировать о единстве, марксист  обязан
насторожиться:  единство  кого с  кем? Во имя чего?  Против кого? Без ясного
определения  целей и  задач лозунг  единства  может  стать худшей  западней.
Марксисты  выступают  за  единство  подлинных  революционеров,  за сплочение
воинствующих  интернационалистов,  которые  одни  только   способны  повести
пролетариат на путь социалистической революции.
     Это  не  сектантство.  Марксисты  лучше других  умеют находить  путь  к
массам, а те, которые  еще не умеют, научатся завтра. Именно в этой  области
школа   Ленина   есть  великая  школа.   Если   социал-патриоты   придут   к
организационному   соглашению   между   собою  (а   это  не  так   просто!),
революционеры - и вне единой партии, и внутри ее,  смотря по обстоятельствам
-  поведут  непримиримую  борьбу  за  освобождение рабочих от идей и  вождей
реформизма, сталинизма, социал-патриотизма,  т. е. против Второго и Третьего
Интернационалов, которые  стали агентурой Лиги  Наций. Борьба за независимую
политику пролетариата, за сплочение его авангарда на марксистской программе,
за интернациональную связь рабочих против  империализма - это  и есть борьба
за Четвертый Интернационал.
     В  приливах   и   отливах   нашей   эпохи,   в  больших  поражениях   и
разочарованиях,  в   росте   консервативной  советской   бюрократии  старшее
поколение  обоих   Интернационалов  в   большинстве  своем  израсходовалось,
опустошилось,   впало  в  прострацию.  Строительство  нового  Интернационала
главной  своей тяжестью  ложится на  молодое  поколение. Препятствия велики,
задачи грандиозны. Но именно в борьбе с великими препятствиями формируются и
закаляются боевые кадры. Сенская федерация  молодежи, а за нею  и провинция,
могут и должны занять в этой работе почетное место. Побольше веры  в себя, в
свои  силы  и  будущее!  Пусть  филистеры скулят  по  поводу  бестактностей,
резкостей и  преувеличений молодежи!  Кадры революционной партии еще никогда
не  воспитывались  ни в балетной  школе,  ни  в дипломатической  канцелярии.
Революция  не только "бестактна",  но  и  беспощадна,  когда нужно.  Поэтому
господа буржуа и ненавидят ленинизм (со сталинизмом они уживаются  неплохо).
Социал-патриоты переводят  страх  буржуазии  на язык  "санкций", исключая из
партии  молодых большевиков,  а центристские  филистеры проклинают  по этому
поводу... Четвертый  Интернационал. Не надо этим смущаться. Все эти процессы
происходят в  тонком  слое бюрократии и  рабочей аристократии.  Надо глядеть
глубже  в  массы,  которые   томятся  в   цепях  кризиса,   ненавидят  своих
рабовладельцев,  хотят  борьбы, способны на  борьбу,  и  в  Тулоне и  Бресте
сделали уже  свою  первую вылазку. Этим массам  нужны не пустые причитания о
единстве,  не фальшивый  "такт"  салонов,  а  ясные лозунги  и  мужественное
руководство. Пожелаем  же, чтоб брошюра  Зеллера послужила  делу  воспитания
молодых кадров нового Интернационала!
     Л.Троцкий
     Вексал,
     7 ноября 1935 г.,
     18 годовщина Октябрьской Революции



     "Народный  фронт"  есть  коалиция  пролетариата   с  империалистической
буржуазией в лице радикальной партии  и  более  мелкой  гнили  того же рода.
Коалиция распространяется как на парламентскую,  так  и  на внепарламентскую
область.  В  обоих областях радикальная  партия, сохраняя  за  собой  полную
свободу действий, грубо ограничивает свободу действий пролетариата.
     Сама  радикальная  партия  находится в  процессе упадка.  Каждые  новые
выборы  показывают  уход  от  нее  избирателей  вправо  и  влево.  Наоборот,
социалистическая  и  коммунистическая  партии  -   за  отсутствием  подлинно
революционной партии  - усиливаются. Общая тенденция трудящихся масс,  в том
числе и мелкобуржуазных, совершенно ясна: влево. Ориентировка вождей рабочих
партий не менее очевидна: вправо. В то время, как массы своими голосованиями
и своей  борьбой хотят опрокинуть  партию  радикалов,  вожди единого фронта,
наоборот,  стремятся спасти  ее.  Собрав доверие  рабочих масс на  основании
"социалистической"  программы,  вожди  рабочих  партий добровольно  уступают
затем  львиную долю  этого  доверия  радикалам,  которым сами  рабочие массы
совершенно не доверяют.
     "Народный фронт" в нынешнем  своем  виде представляет вопиющее попрание
не  только   рабочей,  но   и  формальной,  т.  е.  буржуазной,  демократии.
Большинство радикальных  избирателей не  участвуют в  борьбе  трудящихся, и,
следовательно, в  Народном фронте. Между тем, радикальная партия  занимает в
этом  Фронте  не только  равноправное,  но  и  привилегированное  положение;
рабочие  партии  вынуждены   ограничивать   свою   деятельность   программой
радикальной партии: с наибольшей  откровенностью проводят эту идею циники из
"Юманите"!    Последние   выборы   в    сенат   особенно   ярко   обнаружили
привилегированное положение радикалов  в Народном  фронте.  Вожди  компартии
открыто хвастались тем, что они отказались в пользу непролетарских партий от
нескольких мест, принадлежавших  по праву рабочим.  Это значит попросту, что
Единый фронт восстановил частично имущественный избирательный ценз в  пользу
буржуазии.
     "Фронт" есть, по замыслу, организация прямой и непосредственной борьбы.
Где дело идет о борьбе, там  каждый рабочий стоит  десятка буржуа, хотя бы и
примкнувших  к  Единому фронту. С точки зрения революционной  боеспособности
фронта  избирательные  привилегии  должны  были  бы  быть  предоставлены  не
радикальным буржуа, а рабочим. Но в привилегиях, в сущности, нет надобности.
Народный фронт защищает  "демократию"? Пусть же он начнет  с ее применения в
своих  собственных рядах.  Это  значит: руководство народным  фронтом должно
прямо и непосредственно отражать волю борющихся масс.
     Как?  Очень просто:  через  посредство выборов.  Пролетариат никому  не
запрещает   бороться   рядом   с   ним  против   фашизма,   бонапартистского
правительства  Лаваля,  военного заговора  империалистов и всех других видов
угнетения и  подлости. Единственное, чего  сознательные  рабочие требуют  от
своих действительных или возможных союзников,  - это  чтобы они боролись  на
деле. Всякая группа населения, действительно участвующая в  борьбе на данном
ее этапе  и  готовая  подчиняться общей дисциплине, должна на равных  правах
влиять на руководство Народным фронтом.
     Каждые двести, пятьсот или тысяча граждан, примыкающих в данном городе,
квартале, заводе, в казарме, в деревне к Народному фронту, должны  во  время
боевых действий выбрать своего представителя в местный Комитет действия. Все
участники борьбы обязуются признавать его дисциплину.
     Последний  конгресс  Коминтерна  в   резолюции  по  докладу   Димитрова
высказался  за желательность образования  выборных  Комитетов  действия  как
массовой  опоры Народного  фронта. Это,  пожалуй,  единственно прогрессивная
мысль  во всей резолюции. Но именно поэтому сталинцы ничего не делают для ее
осуществления.  Они  не  могут  на  это  решиться,  не  разрывая  классового
сотрудничества с буржуазией.
     Правда,  принять  участие в выборах Комитетов действия могут не  только
рабочие, но и  служащие,  чиновники, бывшие  участники  войны, ремесленники,
мелкие торговцы  и мелкие  крестьяне. Таким  образом, Комитеты  действия как
нельзя  лучше  отвечают  задачам  борьбы пролетариата за  влияние  на мелкую
буржуазию.  Но  зато  они   чрезвычайно  затрудняют  сотрудничество  рабочей
бюрократии с буржуазией. Между тем Народный фронт в нынешнем  его виде  есть
не что иное,  как организация классового сотрудничества  между политическими
эксплуататорами   пролетариата  (реформисты  и   сталинцы)  и  политическими
эксплуататорами мелкой буржуазии (радикалы). Действительно,  массовые выборы
Комитетов  действия  должны   автоматически  вытеснить   буржуазных  дельцов
(радикалов)  из  рядов  Народного  фронта и  тем  самым  взорвать на  воздух
преступную политику, продиктованную Москвой.
     Было бы, однако,  ошибкой  думать, что можно просто в известный  день и
час  призвать  пролетарские  и  мелкобуржуазные  массы  к  выбору  Комитетов
действия  на  основе   определенного  устава.  Такой  подход  был  бы  чисто
бюрократическим и потому  бесплодным. Выбрать Комитет действия рабочие могут
только  в  том  случае,  если  они  сами участвуют в  каком-либо  действии и
испытывают   потребность  в   революционном  руководстве.  Дело  идет  не  о
формально-демократическом  представительстве   всех  и  всяких   масс,  а  о
революционном   представительстве  борющихся  масс.  Комитет  действия  есть
аппарат  борьбы.  Незачем  гадать  заранее,  какие  именно  слои  трудящихся
окажутся привлечены  к созданию  Комитетов действия: границы борющихся  масс
определятся в самой борьбе.
     Величайшая  опасность  во  Франции  состоит  в  том, что  революционная
энергия масс израсходуется по частям, в отдельных взрывах, как Тулон, Брест,
Лимож, и уступит место апатии. Только сознательные изменники или безнадежные
тупицы способны думать, что при нынешнем положении можно  удерживать массы в
неподвижности до тех пор, пока их не облагодетельствует сверху правительство
Народного фронта. Стачки, протесты,  уличные столкновения,  прямые восстания
совершенно  неизбежны  в нынешней  обстановке.  Задача  пролетарской  партии
состоит  не в том,  чтобы  тормозить и  парализовать эти  движения, а в том,
чтобы объединять их и придать им наивысшую силу.
     Реформисты и  сталинцы  больше всего боятся испугать радикалов. Аппарат
Единого фронта вполне сознательно играет роль дезорганизатора по отношению к
самочинным  движениям масс. А левые типа  Марсо Пивера лишь  прикрывают этот
аппарат от возмущения  масс. Спасти положение можно лишь в  том случае, если
помочь  борющимся массам в  процессе  самой  борьбы создать  новый  аппарат,
отвечающий  потребностям  момента. В  этом и  состоит  назначение  Комитетов
действия. Во время борьбы в Тулоне и Бресте рабочие без колебаний создали бы
местную боевую  организацию,  если бы их  к этому  призвали. На  другой день
после  кровавой  расправы в  Лиможе  рабочие  и  значительная  часть  мелкой
буржуазии, несомненно, обнаружили бы готовность создать выборный Комитет для
расследования  кровавых событий и для их предупреждения в  будущем. Во время
движения  в  казармах  летом  этого  года,  против  "рабио" (продления срока
службы), солдаты,  не задумываясь, выбрали бы ротные, полковые и гарнизонные
Комитеты   Действия,  если   бы  им  подсказали  этот   путь.  Такие  случаи
представляются и  будут  представляться на  каждом шагу. Чаще в местном,  но
нередко и в национальном масштабе. Задача состоит в том, чтоб не упустить ни
одного такого случая. Первое условие для этого: ясно понимать самим значение
Комитетов действия,  как  единственного средства  сломить  антиреволюционное
сопротивление партийных и синдикальных аппаратов.
     Значит ли  это, что Комитеты действия заменяют партийные и синдикальные
организации? Было  бы  нелепо  так ставить вопрос. Массы  входят в борьбу со
всеми  своими идеями,  группировками,  традициями  и  организациями.  Партии
продолжают  жить и бороться. При  выборах в Комитеты действия каждая  партия
будет естественно  стремиться  провести  своих сторонников.  Решать Комитеты
действия будут по большинству голосов  (при наличии полной свободы партийных
и  фракционных группировок). В отношении  к  партиям Комитеты действия могут
быть названы революционным парламентом: партии не исключаются, наоборот, они
необходимо предполагаются; в то же время они проверяются в действии, и массы
учатся освобождаться от влияния гнилых партий.
     Значит, Комитеты действия - это  просто  Советы? При известных условиях
Комитеты действия могут превратиться  в Советы. Было бы, однако, неправильно
называть Комитеты  действия этим именем.  Ныне,  в  1935  г., народные массы
привыкли  со  словом "Советы"  соединять представление  об  уже  завоеванной
власти; но до  этого во Франции пока еще не близко. Русские Советы на первых
своих шагах были совсем не тем, чем стали впоследствии,  и даже назывались в
те времена нередко скромным именем Рабочих или Стачечных комитетов. Комитеты
действия на нынешней своей стадии имеют  задачей  объединить  оборонительную
борьбу трудящихся  масс  Франции и тем дать этим массам сознание собственной
силы для  будущего наступления. Дойдет ли дело до подлинных Советов, зависит
от  того,  развернется  ли  нынешняя  критическая  ситуация  во  Франции  до
последних  революционных выводов. Это зависит не только, разумеется, от воли
революционного  авангарда,  но  и  от  ряда объективных условий;  во  всяком
случае,  массовое движение,  упершееся  ныне в барьер Народного  фронта,  не
двинется вперед без Комитетов действия.
     Такие   задачи,  как  создание  рабочей  милиции,  вооружение  рабочих,
подготовка  всеобщей  стачки, останутся  на бумаге, если  этими  задачами не
займется сама  борющаяся  масса в лице  своих  ответственных органов. Только
выросшие   из  борьбы  Комитеты  действия  могут  обеспечить  действительную
милицию, насчитывающую не тысячи, а десятки  тысяч бойцов.  Только  Комитеты
действия,  охватившие важнейшие  центры  страны, смогут  выбрать  момент для
перехода  к более  решительным  методам  борьбы,  руководство которой  будет
принадлежать им по праву.

     *
     Из  намеченных  выше положений вытекает  ряд выводов  для  политической
деятельности пролетарских революционеров во Франции. Первый из  этих выводов
касается  так  называемой  "Революционной   (?)   левой".   Эта  группировка
характеризуется  полным непониманием  законов движения  революционных  масс.
Сколько бы  центристы ни болтали  о "массах",  они  всегда  ориентируются на
реформистский аппарат. Повторяя те или  другие революционные  лозунги, Марсо
Пивер подчиняет их абстрактному принципу "организованного единства", которое
на  деле  оказывается  единством  с патриотами против  революционеров. В  то
время, как для революционных масс вопросом  жизни  и смерти является разбить
противодействие   объединенных   социал-патриотических    аппаратов,   левые
центристы  "единство"  этих  аппаратов  рассматривают как абсолютное  благо,
стоящее над интересами революционной борьбы.
     Строить  Комитеты  действия  может  лишь   тот,  кто  до   конца  понял
необходимость    освободить     массы    от    предательского    руководства
социал-патриотов. Между тем Пивер цепляется за Жиромского, который цепляется
за Блюма,  который, вместе с Торезом,  цепляется за Эррио, который цепляется
за Лаваля.  Пивер входит в  систему Народного  фронта (недаром на  последнем
Национальном Совете партии он  голосовал за  постыдную  резолюцию Блюма!), а
Народный  фронт входит, как крыло, в бонапартистский режим Лаваля.  Крушение
бонапартистского  режима неизбежно. Если руководству Народного фронта (Эррио
-Блюм-Кашен-Торез-Жиромский-Пивер) удастся устоять на  ногах в течение всего
ближайшего решающего  периода, то  бонапартистский режим  неизбежно  уступит
свое   место  фашизму.  Условием  победы  пролетариата  является  ликвидация
нынешнего руководства.  Лозунг  "единства"  становится при этих  условиях не
только  глупостью,  но  и  преступлением.   Никакого  единства  с   агентами
французского империализма  и Лиги  Наций! Их  вероломному  руководству  надо
противопоставить  революционные  Комитеты  действия.  Строить  эти  комитеты
можно,   только   беспощадно  разоблачая   антиреволюционную   политику  так
называемой  "Революционной  левой" во  главе  с  Марсо  Пивером. Иллюзиям  и
сомнениям на этот счет не может быть, разумеется, места в наших рядах.
     Л.Троцкий
     26 ноября 1935 г.



     3 дек[абря 19]35 [г.]
     Дорогие товарищи,
     1) Разногласия, которые отделяют  вас от группы "Коммуна"146, являются,
как показывает письмо тов. Франка, совершенно непримиримыми. Отвечать Франку
нет  надобности. Он  не  привел ни  одного  нового  аргумента,  все, что  он
говорит, сказано давно сапистами и  пиверистами. Это есть  капитуляция перед
социал-демократической волной.  Кто  этого  не  понимает,  тот не  марксист.
Приближение  войны  дало (временно)  социал-патриотам мощное  оружие  против
интернационалистов.  Отсюда  -  исключение   ленинцев.  Отсюда  -  трусливая
капитуляция  Пивера  (голосование  за  резолюцию  Блюма  по  вопросам  общей
политики;  молчание на  Национальном  совете по поводу  исключений  и  пр.).
Наконец,  отсюда же страх неустойчивых  элементов  в нашей собственной среде
перед "изоляцией" и стремление  во  что бы то  ни  стало удержаться рядом  с
центристами  и  как  можно  меньше  отличаться  от   них.  Никакого  другого
политического содержания в поведении Молинье и  Франка нет. Они капитулируют
перед социал-патриотической волной. Все остальное - пустые фразы, не имеющие
никакой цены в глазах серьезного марксиста.
     2) Я думаю, что большинство ЦК французской секции проявило недопустимую
снисходительность  к оппортунистическим тенденциям Молинье и Франка (я уж не
останавливаюсь  на   преступно  авантюристском   образе  действий  Молинье).
Снисходительность  можно  психологически  объяснить  стремлением   сохранить
единство и проч. В этом отношении роль центральной группы тов.  Руса147 была
вполне  положительной,  -  поскольку  дело касалось борьбы  клик и  лиц.  Но
примиренчество стало серьезной ошибкой с того момента,  как капитулянтские и
центристские  тенденции группы  Молинье  обнаружились  полностью. В сто  раз
лучше прямой,  открытый  и честный  разрыв, чем  двусмысленные уступки  тем,
которые капитулируют перед социал-патриотической волной.
     3) О постыдном воззвании "Коммуны" я сказал уже все, что мог. Из  новых
писем трудно разобрать, будет ли выходить "Коммуна" или же "Революция" будет
превращена в  "массовый  орган". Но не этот  вопрос получает сейчас решающее
значение. Если даже фирма "Коммуны" будет похоронена, то остается вопрос,  в
чьих  руках  будет  "Революция"  и  на  основе  какой  программы  она  будет
издаваться?
     4) Недопустимая  уступчивость  по  отношению к  центристам-капитулянтам
(Молинье,  Франк) явно  запутала молодежь.  Зеллер  уезжал отсюда с  добрыми
намерениями  провести  энергичную  кампанию  а)  за  слияние  его  группы  с
большевиками-ленинцами,  б) за присоединение  Сенской организации молодежи к
Открытому  письму.  Теперь  Зеллер  сбит окончаительно, как  я  сужу по  его
письму.  С одной стороны, ему  говорят: "В Сенской антанте  мы все согласны,
теперь фракции больше не нужны". С другой стороны, его убеждают, что сливать
надо  сразу  всех:  б[ольшевиков]-л[енинцев], группу  Зеллера, оппозиционных
сталинцев,  оппозиционных членов Социального фронта148 и  проч. И проч. Даже
отсюда   совершенно   ясно   видно,  что   возможности  очень   велики,   но
оппортунистические   стратеги    вместо    серьезной    и    систематической
организаицонной  работы   успокаивают  себя   пустыми   фразами,   радужными
перспективами и проч.
     а) Что значит: "Мы, сенская  молодежь,  теперь во всем согласны"? В чем
согласны?  Разве Сенская организация приняла платформу большевиков-ленинцев?
Разве  она  примкнунула  к   Откр[ытому]  письму149?   Разве   этот   вопрос
дискутировался   и   разве   можно   придавать  серьезное   значение   самым
революционным лозунгам,  если  люди не поняли необходимости новой  партии, а
следовательно,  и нового  Интернационала?  Между тем,  на недавнем конгрессе
Зеллера заставили  отказаться  от  лозунга  Четверт[ого] Интернационала. Кто
заставил? Уж не большевики ли ленинцы? С такими лучше рвать,  ибо они только
компрометируют  это  имя. В  то  время  как  голландская  партия подавляющим
большинством выбрасывает сапистов во имя IV Интернац[ионала], в то время как
американская  партия объявляет разрыв дружественных отношений с САП, обвиняя
ее в измене IV Интернационалу,  в то время как в британской  НРП открывается
решительная кампания за  IV Интернационал,  в  то время  как Вальтер  Дож150
внутри партии Вандервельде выдвигает впервые перспективу  IV Интернационала,
во   Франции   после    исключения   находятся,   с   позволения    сказать,
большевики-ленинцы,  которые  "стесняются"  этого  лозунга и мешают  Зеллеру
поднять кампанию за IV Интернационал в Сенской антанте. Надо сказать прямо и
открыто: кто  сейчас  не  ведет открытой  борьбы  за  революционную  партию,
национальную   и   интернациональную,   тот   капитулирует   или   готовится
капитулировать  перед  социал-патриотизмом.  С  такими   людьми  надо  рвать
беспощадно.
     б)  Когда  придет час, надо  будет произвести слияние с  оппозиционными
сталинцами и  со  всеми  другими  революционными  группировками,  но  не  на
основе... равного представительства в  редакции - без принципов, без знамени
(метод  Молинье) -  а  на основе определенной  программы. Такой  минимальной
программой является  Открытое письмо.  Прежде чем  присоединять  сталинцев и
проч.,  надо   завоевать   Сенскую   антанту  для  IV  Интернационала.   Кто
противодействует  этому  или  тормозит  эту  работу,  тот  капитулирует  или
собирается капитулировать перед волной социал-патриотизма.
     в)  Лакмусовой  бумажкой  для  испытания   революционного   направления
является сейчас  отношение  к  так называемой  "революционной  левой". В  ее
рядах,  вероятно,  есть потенциальные  революционеры.  Но каждое направление
определяется своей  программой  и своим  руководством.  Марсо Пивер является
левым прикрытием  Блюма и всего народного фронта.  Кто не  разоблачает Марсо
Пивера, тот капитулирует или подготавливает капитуляцию перед Леоном Блюмом.
"Революционная политика" в рамках дисциплины Леона  Блюма  есть  в настоящий
момент, после исключения б[ольшевиков]-л[енинцев], -  шарлатанство  и обман.
Верно ли,  что Марсо Пивер, голосовавший  за политическую  резолюцию  Блюма,
приглашен  к  сотрудничеству  в "Революции"?  Если верно,  то это  знаменует
стремление прикрыться центризмом, т. е. прятать свое знамя.
     Колебания,  опыты,  попытки,  прощупывания  были   в  известный  период
неизбежны. Но после того, как направления определились в результате свирепой
борьбы  по основным вопросам нашего  времени (война  и IV  Интернационал), -
теперь тащить  революционеров к  блоку с Марсо  Пивером  -  значит совершать
реакционную работу, значит включаться в социал-патриотический фронт.
     г) Всякая критическпая эпоха порождает во множестве временные течения и
контртечения, в которых оппортунисты  и авантюристы плавают, захлебываются и
тонут. Нужна выдержка,  серьезная революционная кристаллизация пойдет только
по правильной  маркситской  оси. Шумиха  "Коммуны"  через  несколько  недель
будет, вероятно, позабыта или же пойдет прямо  на пользу социал-патриотам. А
систематическая борьба под знаменем  IV Интернационала пойдет своим чередом.
Именно сейчас  проверяются  убеждения  и  закрепляются характеры. Надо уметь
перешагнуть  через   политический   труп  бывш[его]   противника,  если   он
капитулирует  перед социал-патриотизмом или лакеями  социал-патриотизма, что
нисколько не лучше. Если мы перешагнули  в свое время, когда были неизмеримо
слабее, через Зиновьева, Каменева, Раковского и др[угих] старых и выдающихся
революционеров, то тем легче мы сейчас  перешагнем через клику капитулянтов,
постыдно отрекающиъся от собственного знамени.
     Л.Троцкий
     3 декабря 1935 г.
     P.S. Только что получил  циркулярное письмо от 24 ноября 1935 года  без
всякой подписи,  но  зато  с  возгласом "Да  здравствует `Коммуна'!"  Мы уже
знаем, что это за  "Коммуна",  под знаменем которой собирается группа, члены
которой  почему-то не  сочли  нужным  подписать  свои  имена.  Весь документ
состоит из  организационных дрязг и кляуз, которых  не члену  Центр[ального]
Комитета невозможно даже и проверить. Но в такой проверке нет, в сущности, и
надобности.  Своим  беспринципным  кляузным характером  документ  достаточно
говорит сам за себя. Меняя в корне позицию, отказываясь от основных лозунгов
ленинизма, попирая  ногами его методы, соединяясь за спиною организации и ее
руководящих  учреждений   (национальных   и   интернациональных)  с  прямыми
противниками  ленинизма,  выпуская  в  свет  постыдное  воззвание  в  пользу
"Коммуны", достойное самого Мориса Паза, - центристские капитулянты не могут
и не пытаются привести ни одного принципиального соображения в  защиту своей
измены.  "Выступим  на арену",  -  заканчивают они свое изложение. На  какую
арену? На арену оппортунизма.
     Каждый  серьезный  марксист  отбросит кляузный  документ  и  рассмотрит
существо вопроса, т. е. отношение к центризму, с одной стороны, ленинизму, с
другой.
     Оппортунистические тенденции Молинье возникли не вчера и не  составляли
тайны ни для кого из нас. Участие Молинье в руководяшей работе оправдывалось
до тех  пор, пока его  контролировали и  поправляли  другие товарищи,  более
прочно стоящие  на базе  принципов  марксизма.  С того момента, как  Молинье
вырвался из-под национального и интернационального контроля и попытался свои
авантюристические  импульсы превратить  в  "направление",  он немедленно  же
попал  обеими  ногами  в  болото  оппортунизма.  Это  болото он  высокопарно
называет ареной.
     Л.Т[роцикй]



     24.12.1935 г.
     Дорогой товарищ Цилига,
     Посылаю это  письмо  через  Париж,  чтобы  одновременно  инфоромировать
тамошних  друзей  (у меня  сейчас  нет русского переписчика).  Знаете  ли Вы
иностранные языки? Какие именно?
     1. Выделить  вопрос  о товарищах Дедиче152, Драгиче153 и  Хеберлинге154
можно лишь в том случае,  если  у Вас есть  для этого особые пути  (сербская
дипломпатия, влиятельные родственники названных лиц и  пр.). На  этот счет я
ничего не  знаю.  Во всяком случае,  даже если у Вас  имеются особые "ходы",
задерживать  из-за  этого общую  кампанию  нет  смысла:  она  только поможет
частичным требованиям.
     2. Инициатиный комитет следовало бы немедленно создать в Праге хотя  бы
из 3-5 лиц.  Нельзя ли в качестве председателя привлечь немецкого журналиста
Вилли Шламма155,  редактора "Еуропеише Хефте"156?  Через  него,  может быть,
найдете кого-либо из  чехов? Вы также должны, конечно, войти. Может быть, т.
Зейпольд, бывший депутат прусского ландтага.
     3. Этот комимтет должен разослать меморандум (типа Вашего письма157, но
для более широкой и менее  осведомленной публики) на трех языках ряду лиц по
заранее  составленному списку. Этот  список помогут составить наши друзья во
всех странах,  прежде  всего в  Праге и  в  Париже.  Я отсюда  окажу  всякое
содействие.
     4.  Основным  "аппаратом"   по   распространению  меморандума,   поиску
подходящих  лиц,   сочувствующих  изданию,  и  пр.,  являются,  естественно,
большевики-ленинцы в  разных странах. Их надо  прежде всего  заинтересовать.
Для них достаточно Вашего первого письма: оно уже переписано  и переводится.
Если  Вы  хотите произвести в  нем какие-либо изменения  или  подписать  его
псевдонимом (есть ли, однако, в этом смысл?), напишите об этом немедленно  в
Париж  (о  том,  что  надо   вычеркнуть   указание  на  вашу  педагогическую
деятельность, уже написано мню отсюда).
     5. Начинать с книжки об СССР158 непрактично: уйдет много времени,  да и
не   так   просто   без   подготовки  найти  издателя.   Если  же   провести
предварительную кампанию  с минимумом успеха и популяризовать  при этом Ваше
имя,  то издатель, наверное, найдется. Книжку надо писать немедля, чтобы она
была готова в надлежащий момент.
     6.Возвращаюсь  к  меморандуму. Он должен быть составлен в спокойных, но
твердых тонах.  "Мы" (составители)  не  враги Советского  Союза. Но правящая
бюрократия, пользуясь безнаказанностью, совершает тягчайшие  преступления. -
Дать  картину пресоледований  (аресты, изолятор, ссылки и пр.),  представить
выпукло  дело сербских и  вообще иностранных товарищей. - Обрисовать  кратко
дело Зиновьева,  Каменева, как осужденных по явно подложному обвинению159. -
Другие примеры.  -  Требования: создать международную  комиссию для проверки
актов террора по отношению к революционерам.
     Один  проект меморандума будет  составлен в Париже.  Другой  попробуйте
составить в Праге (при участии  Шламма, если он согласится). Письмо для него
при  сем прилагаю. Если в ход будут пущены два меморандума, беды не будет, н
а о б- о р о т.
     7.  В Париже может  (должен!)  возникнуть  одновременно самостоятельный
иниацитивный комитет, с которым Пражский комитет войдет немедленно в связь.
     8.  Очень  серьезный  вопрос:  как  быть  с  меньшевиками?  Разумеется,
Интернациональная комиссия расследования (когда  она  будет создана)  должна
была бы заняться и  ими. Но до этого еще далеко.  Пока  дело  идет только об
агитации. В этой стадии участие меньшевиков было бы только вредным. Несмотря
на  нынешнюю  меньшевистскую  международную  политику сталинизма,  репутация
русских  меньшевиков в сознании мирового пролетариата остается безнадежной с
1917 г. Их участие только оттолкнуло бы ценных союзников.
     9.  От  вас впервые  я узнаю,  что анархисты  в тюрьмах и ссылке  столь
многочисленны.  Теоретически  это  вполне  объяснимо.  Как  быть, однако,  с
анархистами  при постройке комитетов  защиты  пленников  Сталина?  В  Европе
анархизм в упадке (хотя может возродиться).  Вряд ли найдутся сколько-нибудь
"представительные"   фигуры   для   комитетов.  Скорее   уже   полуанархисты
(синдикалисты) во Франции. Во всяком случае, это не принципиальныый вопрос.
     10. Вопрос  об общей  оценке СССР надо  вовсе  выделить (устранить)  из
кампании.  Иначе  она может  оказаться взорванной с самого начала.  Позволяю
себе дать Вам личный совет: не ангажироваться сразу публично в этом вопросе,
как  потому,  что вам придется играть в кампании видную  роль, так  и потому
(это  уж  чисто личное мнение), что только отойдя  от гнусностей  сталинской
бюрократии,  Вы  сможете  -  на  необходимом расстоянии  - выработать  более
"социологическую"  (объективную),  менее  "моралистическую"   (субъективную)
оценку всего противоречивого режима СССР в целом.
     11. Ваш  приезд  в  Норвегию  вряд  ли  мог бы повредить  мне,  и  мы с
Н.И.[Седовой]  были  бы  очень рады  повидать Вас. С  точки зрения интересов
кампании,  было бы, однако, неизмеримо выгоднее, если бы Вы приехали п о с л
е первых  шагов,  прощупывания  разных  лиц,  создания  первых  инициативных
комитетов и  выработки  меморандумов.  Иначе  при  моей  изолированности (не
говоря  уже о вашей)  наши  беседы  и планы могли  бы  повиснуть  в воздухе.
Необходима хоть первая подготовительная работа.
     Н.И.[Седова] горячо благодарит Вас за письмо.
     Жму крепко руку, желаю бодрости и здоровья.
     Ваш
     Л.Т[роцкий]



     Работа по построению  Четвертого Интернационала развивается уже  сейчас
на  значительно  более  широкой  основе,  чем  работа  по  созданию  фракции
большевиков-ленинцев.  Весьма возможно и даже вероятно, что некоторые из тех
элементов, перевоспитание  которых  оказалось  не  под силу тесной  фракции,
будут  ассимилированы  более  широкой  международной группировкой.  Не  все,
конечно, а те,  которые способны учиться, т. е.  прежде всего проверять свои
взгляды на опыте классовой борьбы. С этой точки зрения вполне правильно дать
место  под  знаменем  Четвертого Интернационала  также  и тем  организациям,
которые порвали с нами на одном из предшествующих этапов. Мы вступили лишь в
подготовительный период истории Четвертого Интернационала.
     Толкаемые  разложением  реформизма и сталинизма, обострением  классовой
борьбы  и приближением военной опасности, группы разного происхождения будут
стучаться в двери Четвертого Интернационала. Необходима будет по отношению к
ним  очень  убедительная,  дальновидная  и гибкая политика. На  первых порах
необходимо  будет  открыть  известный  кредит  группам  с  сектантскими  или
левоцентристскими  тенденциями и пережитками. Но этот кредит  не может быть,
разумеется,  ни  неограниченным,   ни  вечным.  Четвертый  Интернационал  не
позволит  никому - в этом  мы не сомневаемся - играть ни с  принципами, ни с
дисциплиной.  Но  эту  дисциплину  нельзя  декретировать  заранее:  ее  надо
выковать  в  совместной  борьбе,  она  должна  опираться  на  продуманный  и
критически   проверенный   коллективный   опыт   подавляющего    большинства
участников.  В  этом  смысле  следует  признать,  что  присоединение  группы
"Спартакус"  к  Четвертому   Интернационалу  есть  положительный   факт.  Он
открывает  этой группе серьезные шансы  освободиться от грехов сектантства и
тем самым обещает вернуть в наши ряды бескорыстных и преданных работников.
     Вопрос  о  фракциях внутри революционной  партии  получает сейчас,  при
формировании нового Интернационала,  огромное значение. Между тем как раз  в
этом   вопросе  годы   господства  Коминтерна  внесли  ужасающую   смуту   и
деморализацию.  В  Коминтерне  фракции  запрещены,  причем  это  полицейское
запрещение опирается будто бы на традицию большевизма. Правда, в марте  1920
г.160 особым постановлением Х съезда  партии фракции были запрещены. Но сама
необходимость этого постановления  показывает, что в  предшествующий период,
т.  е.  в  течение тех 17-ти лет,  когда большевизм  возник,  рос, крепнул и
пришел к власти, фракции составляли часть легальной жизни  партии. Так оно и
было  на  деле.  На  Стокгольмском  съезде  партии  (1906  г.), где  фракция
большевиков снова объединилась с фракцией меньшевиков, внутри большевиков по
важнейшему  вопросу  об   аграрной  программе  были   две  фракции,  открыто
боровшиеся  на  съезде:  большинство  большевиков  под  руководством  Ленина
выступало  за  национализацию  земли,  считая,  что  эта  мера,  не  стесняя
капиталистического  развития,  облегчит  на  дальнейшем  историческом  этапе
социалистическую  работу  пролетариата.  Сталин, выступавший  на  съезде под
именем   Ивановича,   принадлежал   к   небольшой   группе   так  называемых
"разделистов",   отстаивающих   немедленный  раздел  земли   между   мелкими
собственниками    и   ограничивавших   таким   образом   революцию   заранее
фермерско-капиталистической  перспективой.  Об   этом  интересном   эпизоде,
бросающем яркий свет на многие позднейшие события, официальная историография
тщательно молчит. В 1907 году в большевизме идет острая  фракционная  борьба
по  вопросу  о бойкоте Третьей Государственной  Думы. Из сторонников бойкота
выросла затем фракция "ультиматистов". Сторонники бойкота разбились затем на
две  фракции,  которые  в  ближайшие годы  вели ожесточенную  борьбу  против
фракции  Ленина  не только в  рамках  "объединенной партии", но  и в  рамках
большевистской фракции. Обостренная борьба большевизма против ликвидаторства
порождает  затем   внутри  большевизма  примиренческую  фракцию,  к  которой
принадлежали видные практики того  времени: Рыков, Дубровинский161, Сталин и
др.  Борьба  с примиренцами  дотягивается до  самой войны. Август 1914  года
открывает период группировок в большевизме  по линии  отношения к войне и ко
Второму   Интернационалу.    Одновременно   слагается   фракционная   группа
противников  национального  самоопределения (Бухарин, Пятаков и др.). Острая
фракционная борьба внутри  большевизма в  первый  период  после  февральской
революции и накануне Октябрьского переворота сейчас уже  достаточно известна
(см., напр[имер], Л.Троцкий  "История русской революции"). После  завоевания
власти   острая   фракционная  борьба   разыгрывается   вокруг   вопроса   о
Брест-Литовском  мире.  Создается  фракция левых коммунистов  с  собственным
фракционным органом (Бухарин, Ярославский и проч.). В дальнейшем формируются
фракции  "демократического  централизма"  и  "рабочей  оппозиции",   которые
переплетаются с группировками по  вопросу о  профессиональных союзах. Только
Десятый съезд, собравшийся  в  условиях  блокады  и  голода, страшной нужды,
растущего крестьянского недовольства и первых шагов  к НЭПу,  развязывавшему
мелкобуржуазные политические и экономические тенденции, только этот  Десятый
съезд  в  столь  исключительных условиях, когда  дело  шло о  жизни и смерти
революции,  счел  возможным  прибегнуть  к такой  исключительной  мере,  как
запрещение фракций. Можно относиться к решению Десятого съезда как к  тяжкой
необходимости; но  в свете позднейших  событий совершенно  ясно:  запрещение
фракций  завершает  особую героическую  историю  большевизма  и  готовит его
бюрократическое  вырождение.  С  1923  года  эпигоны переносят  запрещение и
удушение фракционной  борьбы с  правительственной партии в СССР  на  молодые
секции Коминтерна и тем  обрекают их  на вырождение, прежде чем  они  успели
вырасти и сформироваться.
     Значит ли это, однако, что революционная партия пролетариата должна или
может представлять собою простую сумму фракций? Чтобы лучше ответить на этот
вопрос, возьмем для  сравнения французскую  социалистическую партию, которая
узаконила  фракции в своем составе, введя для всех партийных выборов принцип
пропорционального  представительства.  В  этом  смысле   французская  секция
Второго  Интернационала долгое  время  и  не  без  успеха  выдавала  себя за
наиболее чистое выражение "партийной демократии". Формально это  так и есть,
вернее, так и было, но как чистая демократия буржуазного общества прикрывает
собою   фактическое  господство   верхушки  собственников,  так  и  наиболее
идеальная  демократия  Второго  Интернационала  прикрывает  собою господство
неофициальной,  но  могущественной  фракции:  парламентских  и муниципальных
карьеристов. Эта фракция,  прочно держащая  в своих руках аппарат, позволяет
левым  фракциям  говорить  очень  революционные речи, но при одном  условии:
чтобы  они   сами  не  брали  себя  всерьез.  Но  как  только  действительно
марксистская фракция, у которой слово и дело идут заодно, начинает вскрывать
фальшь  партийной бюрократии, аппаратная фракция немедленно же становится на
путь исключений.
     Кстати  сказать,  некоторые   сектантские  пороки,   предвещавшие,  что
вхождение в СФИО  приведет  к деморализации нашей секции, к  ее  капитуляции
перед  реформизмом,  теперь обнаруживают  силу  своего  пророческого дара  в
противоположном   направлении:   вот,  видите,  -  вас  исключают.  Так  как
большевики вошли в реформистскую партию не для приспособления, а для борьбы,
то столкновение с правящей фракцией было предопределено заранее. Приближение
военной  опасности  и  социал-патриотический  поворот  Коминтерна   ускорили
конфликт  и сразу придали ему  исключительную остроту.  Если социал-патриоты
исключают революционеров, а не революционеры  социал-патриотов, то тут виною
соотношение сил,  насчет которого  никто себе не делал ни малейших  иллюзий.
Вступлением  в  социалистическую партию  можно было достигнуть кое-чего,  но
отнюдь не всего. Достигнут  серьезный рост влияния нашей французской секции,
вокруг  ее  лозунгов и  идей идет  фактическая борьба  фракций  внутри обеих
рабочих партий.  Борьба интернационализма и социал-патриотизма  поставлена с
замечательной  ясностью.  Что  касается  организационных  итогов,  то их еще
подводить рано: борьба внутри французской социалистической партии еще далеко
не закончилась.
     Находятся мудрецы (нередко  это  прежние противники вхождения), которые
говорят: большевики-ленинцы  держали  себя  внутри  социалистической  партии
слишком неосторожно, выдвигая, напр[имер],  лозунг Четвертого Интернационала
и проч., и привели, таким образом, к преждевременным исключениям. Эта ошибка
политического зрения  встречается в политике очень часто; успехи - настолько
привлекательная вещь, что хотелось  бы, чтобы  они развивались без перерыва.
При  этом легко  упускать из  виду, что существует  на  свете  противник,  у
которого есть глаза и уши. Только совсем безнадежные простаки могут  думать,
что Блюма и К° испугал лозунг Четвертого Интернационала. Наша  секция стояла
под   этим   лозунгом   еще  до   вступления  в   социалистическую   партию,
распространяла  тезисы  "Война  и  Четвертый   Интернационал"  и  проч.  Для
оппортунистов  и   социал-патриотов   это   всегда  остается  второстепенным
вопросом, из-за  которого  они  совсем  не склонны  проливать кровь.  Вздор!
Только  приближение  военной  опасности   и  открытая   измена   Коминтерна,
чрезвычайно  укрепившая  позиции  социал-патриотизма,  по  крайней  мере  на
ближайшее  время, заставили Леона Блюма  и  К° перейти в наступление. Уже на
конгрессе в Мизюле Блюм откровенно  сказал: единство со сталинцами,  но  без
вас.  Правда,  он взял  позже  назад  свои слова, но извинение  имело  чисто
дипломатический характер,  а вырвавшаяся из уст угроза выражала существо его
политики. Думать,  что те или  другие  "неосторожные" выражения,  к тому  же
неизбежные в острой борьбе, могли играть в вопросе об  исключениях серьезную
роль, значит слишком поверхностно и  легкомысленно оценивать противника. Как
раз Леону Блюму  и К°  нелегко  дается исключение ввиду  традиционного  мифа
партийной демократии. Если руководящая клика решилась на исключение, понимая
традиционный  миф  демократии,  значит,  у нее есть для  этого  серьезные  и
неотложные причины. Повод же найти  нетрудно: не  только у Муссолини, но и у
Блюма  всегда есть  про запас  свой Уал-уал162. Когда САПисты  и  их ученики
спартакисты  ссылаются   по   поводу   исключения   на   лозунг   Четвертого
Интернационала, то они играют роль мелких адвокатов Блюма и только.
     Именно свежий  опыт французской социалистической партии доказывает, что
партия  не  может  быть  простой суммой фракций.  Партия  может  терпеть  те
фракции, которые не преследуют  целей, прямо  противоположных ее собственным
целям. Традиционная левая во  французской  социалистической партии безобидно
топталась на  месте. Ее  терпели.  Более того:  ее  поощряли.  Маргаринового
революционера Жиромского Блюм никогда не величал иначе, как "мой друг". Этот
титул,  дававшийся  одновременно  и  Фроссару  (до  его   открытой  измены),
означает:  человек,  необходимый  для прикрытия  правящей  клики, слева  или
справа.  Но  ленинцев,  у которых слово  не расходится с  делом,  демократия
социал-патриотической партии вынести не может.
     Революционная партия предполагает определенную программу и тактику. Это
заранее  ставит определенные  и  очень отчетливые пределы  внутренней борьбе
тенденций   и  группировок.  Сейчас,  после  крушения   Второго  и  Третьего
Интернационалов,  межевые   знаки  получают  особенно  яркий   и  отчетливый
характер.  Сама принадлежность к Четвертому Интернационалу не может не  быть
ограничена определенным количеством условий, в которых должен резюмироваться
весь предшествующий опыт рабочего движения. Но если рамки внутренней идейной
борьбы этим заранее ограничиваются, то сама борьба в рамках  общих принципов
вовсе не отрицается. Она неизбежна. В определенных пределах она плодотворна.
Не дискуссия,  конечно,  дает  основное  содержание  партии, а  борьба.  Где
непрерывная  дискуссия  питается сама собой, там  возможны  только гниение и
распад. Но где дискуссия опирается на совместную борьбу, критически освещает
ее и готовит ее новые этапы, там она необходимый элемент развития. Дискуссия
по серьезным  вопросам немыслима без группировок; но при нормальных условиях
они рассасываются затем  организмом партии, особенно благодаря новому опыту,
который   всегда   дает   наилучшую   проверку  политическим   разногласиям.
Превращение  группировок  в устойчивые фракции есть само  по  себе тревожный
синдром, который знаменует  либо полную  непримиримость борющихся тенденций,
либо  показывает,  что  партия  в целом  зашла в тупик. Предотвратить  такое
положение нельзя,  конечно, голым запрещением  фракций: бить по симптомам не
значит  лечить болезнь.  Только  правильная  политика и  здоровый внутренний
режим  могут  предотвратить превращение временных группировок в окостеневшие
фракции.
     Здоровый режим в огромной степени зависит от руководства партии, от его
способности своевременно прислушиваться к  голосу критики. Упрямая  политика
бюрократического    "престижа"   губительна    для   развития   пролетарской
организации, а вместе с тем  и для  авторитета руководства. Но  доброй  воли
одного  руководства  недостаточно.  Оппозиционная  группировка  также  несет
ответственность за характер внутрипартийных отношений. Во фракционной борьбе
с реформистами революционеры прибегают нередко к крайним средствам, хотя, по
общему правилу, реформисты  во  фракционной  борьбе действуют гораздо  более
непримиримо  и  решительно.  Но  тут дело идет с  обеих сторон  о подготовке
разрыва  в  наиболее выгодных условиях. Кто переносит подобные методы внутрь
революционной организации, тот  обнаруживает либо политическую  незрелость и
отсутствие  чувства ответственности,  либо свой  анархический индивидуализм,
чаще  всего прикрытый сектантскими принципами,  либо, наконец, свою чуждость
революционной организации.
     Чувство меры во фракционной борьбе  растет вместе с повышением зрелости
организации и авторитета ее руководства. Когда Вереекен изображает дело так,
что "сектанты"  исключили его за  верность принципам марксизма, то  мы можем
только пожать плечами.  На самом деле группа Вереекена проявила политическую
незрелость, отколовшись от организации, которая в течение ряда  лет доказала
свою  верность принципам  марксизма.  Если Вереекен имеет сейчас возможность
примкнуть к  работе по строительству Четвертого Интернационала, то он обязан
этой возможности прежде всего  той интернациональной организации, от которой
он, в силу сектантской запальчивости, откололся.
     [Л.Д.Троцкий]
     [Декабрь 1935 г.]




     10 января 1936 г.
     Дорогой товарищ Цилига,
     Я  и  сам  опасался,  что  чрезвычайная  краткость  моего  письма может
породить   некоторые  недоразумения.  Спешу   по   возможности  рассеять  их
настоящим, более детальным письмом.
     Разумеется,  наиболее  острая  и  неотложная   цель   кампании:  помочь
революционным жертвам бонапартистской бюрократии. Но вы должны иметь в виду,
что эта цель  стоит перед нами по крайней мере уже в течение 7 лет, т. е. со
времени  нашей  высылки  в  Турцию.  Мы  делали  целый   ряд  попыток  и  по
разоблачению  преступных  жестокостей  по отношению к  революционерам,  и по
собиранию средств. Результаты были  всегда очень  скромные. Этот  опыт  надо
учесть.  Причины  наших  поражений?  Они  ясны:  буржуазные  круги,  даже  и
"либеральные", ненавидят нас гораздо больше, чем сталинцев (возьмите хотя бы
русскую белую печать); социал-демократия раньше, до поворота  Коминтерна, не
прочь  была  использовать отдельные разоблачения, но никогда не оказывала ни
малейшей  помощи,  ибо мы  ей  чужды и  враждебны; радикальные  интеллигенты
втянуты  в  "Общество  Друзей  России"  и  в  значительной  мере  подкуплены
бюрократией (даровые поездки,  княжеские приемы  на юбилеях, соответственные
гонорары, несмотря на отсутствие литературной конвенции, и  проч. и  проч.).
Прибавьте к этому бешеную контрагитацию сталинской печати, богатой  деньгами
и всякими  видами отравы.  К рабочим массам мимо реформистских  и сталинских
аппаратов  пробираться  нам  было  очень трудно.  Причина  наших  неуспехов,
следовательно,  не техническая, не  организационная, не  неясность  цели,  и
проч., а чисто политическая. Если мы хотим иметь практические успехи, то нам
необходимо сломить или хотя бы ослабить политические препятствия.
     Сейчас    обстановка   стала   несколько    более   благоприятной   для
предпринимаемой кампании. В глазах известной части радикальной интеллигенции
Коминтерн     скомпрометировал     себя    своими     поворотами.     Внутри
соц[иал]-демократических партий разных стран возникли левые фракции. Мы сами
как международная организация стали сильнее. Но все же отдельных радикальных
интеллигентов,      левых      соц[иал]-демократов       (центристов)      и
б[ольшевиков]-л[енинцев]   слишком   недостаточно   в   качестве   базы  для
практической помощи. Надо попытаться через новых союзников  и  полусоюзников
захватить  более  широкие круги, прежде всего  рабочих.  Каким  путем?  Надо
заронить в них сомнение в сталинской "юстиции". Надо  сказать им: перед вами
серия  подлогов.  Вас  обманывают. Мы  беремся вам  это  доказать.  Создайте
комиссию, которая  потребует  у Москвы объяснения по  всем тем  пунктам,  на
которые мы вам укажем. Такая  постановка вопроса понятна и доступна среднему
мыслящему   рабочему.  На   эту  почву   могут   встать  честные   чиновники
профессиональных союзов. Прецедент был: в  1921 г. мы допустили Вандервельде
и  К°  к  участию  в  процессе  эсеров-террористов163. Как ответит на  такие
требования   Москва,  покажет  будущее.   Ответ  Москвы  будет  зависеть  от
количества  требующих.  Во всяком  случае, политическая кампания такого рода
есть  необходимая предпосылка,  а  в  дальнейшем - необходимый аккомпанемент
всех и всяких практических шагов по конкретной помощи.
     В числе "практических" лозунгов вы лично выдвигаете требование свиданий
с  заключенными.  Это  совершенно  правильно.  Можно было бы даже  выдвинуть
требование   списка   всех   заключенных   иностранцев   (революционеров)  и
потребовать свидания прежде всего с ними.  Но ведь это  же и есть требование
"контроля":  ибо  Сталин  и  Ягода  отлично  понимают,  какова   может  быть
политическая  цель  таких  свиданий.  Но приблизиться  к осуществлению  этой
частной,  конкретной задачи нельзя иначе, как на пути политической агитации,
дискредитации  сталинской бюрократии, привлечения политического сочувствия к
заключенным. Другого  пути нет. Ваша  аналогия с  комитетами  помощи жертвам
германского  фашизма  и  политически и  практически может  только повредить.
Против Гитлера  все рабочие организации, и реформистские,  и сталинские, вся
радикальная интеллигенция, еврейская буржуазия, франкмасонство и проч. Здесь
политические посылки для  практических комитетов  уже налицо. А в нашем деле
их  надо только создать, притом в той самой среде, которая, сочувствуя СССР,
переносит это сочувствие и на бюрократию. Вы сами очень  хорошо анализируете
положение  в отношении Чехословакии. Вам необходимо перенести ваш анализ - с
теми  или другими изменениями  -  на  весь остальной  "демократический" мир.
Тогда  станет  ясно,  что  без   серьезной  политической  кампании   никакие
практические задачи (кроме  совсем мелких или  случайных, индивидуальных) не
будут  разрешены.  "Реформы"  и  тут  могут  явиться   только  в  результате
"революционной борьбы".
     Стремление к  блоку с  меньшевиками  и  эсерами  я  считаю  практически
вредным.  И те,  и  другие  представляют  бессильные эмигрантские  группы  с
позорным прошлым и без какого бы то ни было будущего, а потому и без всякого
влияния на рабочее движение  Европы или  Америки. Дело, таким образом, могло
бы идти о  блоке с  изолированными  и скомпрометированными  кликами, которые
только скомпрометировали бы  вас в  глазах тех  кругов, к которым вы  хотите
обращаться.    Меньшевики    получают,   видимо,    известные    суммы    от
c[оциал]-д[емократических]  партий и никакой  кампании не  ведут: реформисты
как бы платят им за молчание, ибо сейчас все партии Второго Интерн[ационала]
ищут  дружбы  с  СССР. Блок с меньшевиками был  бы сочетанием оппортунизма с
донкихотством, т. е. самым худшим из сочетаний: политический урон и ни гроша
прибыли. Вы ссылаетесь на  мою оценку  сталинского  режима как бонапартизма.
Ведь      по      отношению      к      бонапартизму,      говорите      вы,
мелкобуржуазно-демократическая оппозиция  меньшевиков и эсеров прогрессивна.
Почему   бы   не    прибавить   кадетов,   которые   тоже   называют    себя
"республиканско-демократическим объединением" и с которыми эсеры находятся в
союзе? Очевидно, я очень плохо сформулировал свои мысли о бонапартизме, если
они  поддаются  такому истолкованию.  Бонапартизм  есть специфическая  форма
власти,  как  и  демократия.  Но   для   марксиста   форма   власти,  взятая
изолированно, без социального базиса, ничего не говорит и ничего  не решает.
Демократия? Мы сейчас же спрашиваем: демократия - для кого и против кого? Мы
отличаем античную демократию от буржуазной, и эту последнюю  от  рабочей. То
же и  с бонапартизмом.  Цезаризм  был  (если  не  бояться  анахронистических
выражений)  бонапартизмом  античного  мира. Историческое  развитие  показало
(этого еще не  знали  ни  Маркс,  ни  Ленин),  что бонапартизм возможен и на
социальных  основах пролетарской  революции.  Мелкобуржуазно-демократическая
оппозиция   тянет  не  вперед,   к  пролетарской  демократии   и   отмиранию
государства,   ибо   это   немыслимо   без   развития   мировой   революции;
мелкобуржуазная оппозиция тянет назад от социального фундамента  октябрьской
революции  - к  капиталистическому фундаменту.  Ожидание новой "февральской"
революции к лицу Керенскому, но  не нам. Все говорит за то, что пролетариату
придется в конце концов сбрасывать сталинскую бюрократию путем революции. Но
это будет политическая революция пролетариата на основах национализированных
средств  производства, а  не  социальная  контрреволюция  мелкой  буржуазии,
которая способна только  расчистить  почву для  крупного капитала. Именно  в
этом  смысле я и предостерегал против субъективистских,  не классовых оценок
советского  режима. То,  что  вы  пишете  о  бонапартизме, подтверждает  мои
опасения, и я считаю долгом вам это сказать со всей откровенностью.
     Эти  разногласия  я  предлагал  выделить  из  предстоящей  политической
кампании. Вы с этим согласны. Прекрасно! Остается проверить  на практике,  в
какой  мере  эти  разногласия,  хотя  бы  и  невысказанные,  могут  помешать
совместной  работе.  Я думаю,  что  мешать  не  должны.  Если  бы  вы  сочли
необходимым  - на собственный страх и  риск - сделать попытку  соглашения  с
меньшевиками  и  эсерами,  то  вы   очень  скоро  сами  вынуждены   были  бы
остановиться, чтобы не  оказаться переброшенными в лагерь  белой  эмиграции,
которая не имеет никакого доступа к  рабочему движению, и  следовательно, не
способна развернуть какую бы  то  ни  было  кампанию  и  добиться нужных нам
практических результатов.
     Кстати, из ваших же слов вытекает, что даже и в изоляторах большевики и
меньшевики не соприкасаются друг с другом.  Разве это  случайно, что  ли? Во
всяком  случае,  я могу  только  горячо  присоединиться к  вашему  намерению
систематически ориентироваться  в европейском положении и  в здешних оценках
СССР,   прежде  чем   занимать   по  этому  вопросу  позицию  открыто  и  во
всеуслышание. Что касается нас, то мы будем очень терпеливы (это я во всяком
случае  обещаю  вам)   ко  всем  вашим  самостоятельным  поискам  в   разных
направлениях: вы сами потом подведете необходимые итоги и встретите  с нашей
стороны полную готовность к дружному сотрудничеству.
     [Л.Д.Троцкий]



     Испанская  организация "левых коммунистов", которая всегда была путаной
организацией,  объединилась после  бесчисленных  шатаний вправо  и влево  на
центристской   программе   с  Каталонской   Федерацией   Маурина   в  партию
"марксистского (?) единства". Введенные этим именем в заблуждение, некоторые
наши  издания  писали  об  этой  новой  партии,  как о  приближающейся  к IV
Интернационалу.  Нет ничего опаснее, как преувеличивать собственные силы при
помощи... доверчивого  воображения. Действительность  все  равно не замедлит
принести жестокое разочарование!
     Газеты  сообщают,  что в  Испании все "левые" партии: и  буржуазные,  и
рабочие,  составили избирательный блок на  основе  общей программы, которая,
разумеется, ничем не отличается от программы французского "Народного фронта"
и всех других шарлатанских программ того же типа. Мы находим тут и  "реформу
трибунала  конституционных   гарантий",   и  строгую   поддержку   "принципа
авторитета" (!),  и "освобождение  юстиции от  всех влияний политического  и
экономического порядка" (освобождение капиталистической  юстиции от  влияния
капитала!),  и  прочее  в  том же  роде. Программа  констатирует  отклонение
национализации земли  буржуазными  республиканцами,  участниками  блока,  но
"зато",  наряду  с  обычными  дешевыми обещаниями в пользу крестьян (кредит,
повышение  цен  на  сельскохозяйственные  продукты  и  проч.)  провозглашает
"оздоровление"  (!) промышленности и покровительство мелкой промышленности и
мелкой торговле. Дальше следует неизбежный "контроль над  банками",  причем,
так  как  буржуазные республиканцы,  согласно  тексту  программы,  отвергают
рабочий контроль,  то дело  идет  о контроле над банками...  самих  банкиров
через  посредство  их парламентских  агентов, вроде Асанья  и  ему подобных.
Наконец, внешняя политика Испании будет следовать "принципам и  методам Лиги
Наций". Чего же больше?
     Под  этим  постыдным  документом  подписаны  представители  двух  левых
буржуазных партий,  Социалистической  партии,  социалистической Конфедерации
труда,  Коммунистической  партии  (ну  конечно!), социалистической  молодежи
(увы!),  "синдикалистской  партии" (Пестания), и  наконец,  "Рабочей  партии
марксистского единства" (Хуан Андраде165). Большинство этих партий стояло во
главе испанской  революции в годы ее подъема и сделало все от них зависящее,
чтобы  предать   и   растоптать  ее.   Новостью   является   подпись  партии
Маурина-Нина-Андраде.  Бывшие  испанские  "левые  коммунисты"   превратились
попросту  в  охвостье  "левой"  буржуазии.  Трудно  представить  себе  более
унизительное падение!
     Несколько месяцев  тому назад вышла  в Мадриде  из печати  книга  Хуана
Андраде "Реформистская бюрократия и  рабочее  движение", где  с  цитатами из
Маркса, Энгельса, Ленина  и  других авторов разбираются причины  развращения
рабочих бюрократов. Хуан  Андраде дважды присылал мне свою книгу, оба раза с
очень  теплыми  посвящениями,  в которых  он называет меня своим  "вождем  и
учителем". Этот  факт, который  в  других  условиях мог бы, конечно,  только
порадовать меня, заставляет меня теперь с тем большей решительностью заявить
публично, что я  никогда и никого не учил политической  измене. А  поведение
Андраде есть не  что иное, как  измена  пролетариату  в  интересах  союза  с
буржуазией.
     Нелишне упомянуть  по  этому поводу, что испанские "левые  коммунисты",
как указывает само их название, корчили из себя при каждом подходящем случае
непримиримых революционеров. Они, в  частности, грозно  осуждали французских
большевиков-ленинцев за их вступление в  Социалистическую партию. Никогда  и
ни  в  каком  случае!   Вступить  одновременно   в   массовую   политическую
организацию, чтобы непримиримо  бороться  в  ее рядах  против  реформистских
вождей  за  знамя  пролетарской  революции  -  это  оппортунизм; а заключить
политический  союз  с  вождями  реформистской  партии   на  основе  заведомо
бесчестной программы, служащей  для обмана масс и прикрытия буржуазии, - это
доблесть! Можно ли больше унизить и проституировать марксизм?
     "Партия марксистского  единства" принадлежит к пресловутому лондонскому
объединению   "революционно-социалистических   партий"   (бывшее    I.A.G.).
Руководство  этим  объединением  находится сейчас в  руках Феннера  Броквея,
секретаря  Независимой  рабочей партии.  Мы  уже  писали, что,  несмотря  на
застарелые и, по-видимому,  неизлечимые пацифистские предрассудки Макстона и
др., НРП  заняла в  вопросе о  Лиге и ее  санкциях166 честную  революционную
позицию, и  всякий из  нас с удовлетворением читал прекрасные статьи  в "Нью
Лидер".  На  последних  парламентских  выборах  Независимая  рабочая  партия
отказала даже в  избирательной поддержке лейбористам,  именно по причине  их
поддержки Лиги Наций.  Сам по  себе этот  отказ был тактической ошибкой. Где
Независимая партия  не могла выставить собственных  кандидатов,  она  должна
была поддержать лейбориста против консерватора. Но  это все же частность. Во
всяком  случае,  не  могло  быть и  речи о каких-либо "общих  программах"  с
лейбористами. Интернационалисты  должны были избирательную поддержку связать
с  разоблачением пресмыкательства  британских  социал-патриотов  перед Лигой
Наций и ее "санкциями".
     Мы позволяем себе поставить Феннера Броквею вопрос: что же, собственно,
означает  тот   "Интернационал",  секретарем  которого   он  сам   является?
Британская секция  этого "Интернационала" отказывает в простой избирательной
поддержке рабочим кандидатам, если они стоят за Лигу Наций. Испанская секция
заключает блок с буржуазными  партиями  на общей  программе  поддержки  Лиги
Наций.   Можно   ли  дальше  зайти  в  области  противоречий,   путаницы   и
несостоятельности? Войны еще нет,  а секции лондонского "Интернационала" уже
сейчас тянут в прямо противоположные стороны. Что же с ними  станется, когда
наступят грозные события?
     Но вернемся к испанской партии "марксистского единства". Какая ирония в
названии:  "марксистское   единство"...  с  буржуазией.   Испанские   "левые
коммунисты"  (Андрей Нин,  Хуан Андраде и  др.)  не раз отбивались от  нашей
критики  их  соглашательской  политики ссылкой на  наше  непонимание "особых
условий" Испании.  Обычный довод всех оппортунистов, ибо  первая обязанность
действительного  пролетарского  революционера  состоит в  том,  чтоб  особые
условия своей страны перевести на интернациональный язык  марксизма, который
доступен  и  за пределами собственной страны167. Но  сейчас нет надобности в
этих теоретических доводах. Испанский  блок верхушек рабочего класса с левой
буржуазией  не  заключает  в себе  ничего  "национального",  ибо  ничуть  не
отличается  от  "народного фронта"  во  Франции,  Чехословакии, Бразилии или
Китае.  "Партия марксистского единства"  лишь рабски проводит  ту  политику,
которую  VII  конгресс Коминтерна навязал  всем  своим  секциям,  совершенно
независимо  от  их  "национальных   особенностей".   Действительное  отличие
испанской политики состоит на этот раз  лишь в том, что к блоку с буржуазией
официально примкнула и секция лондонского  Интернационала. Тем хуже для нее.
Что  касается   нас,  то  мы  предпочитаем  ясность.   В  Испании  найдутся,
несомненно,  подлинные  революционеры, которые  беспощадно разоблачат измену
Маурина, Нина, Андраде  и К°  и  положат начало испанской  секции Четвертого
Интернационала!
     Л.Троцкий
     22 января 1936 г.



     Эта книжка  состоит  из нескольких статей, написанных в  разное время в
течение  последних  двух  с  половиной  лет.  Точнее  сказать: с выступления
фашистско-бонапартистско-роялистской  коалиции  6   февраля   1934  года  до
грандиозной  массовой  стачки  в  конце мая  -  начале июня  1936  г.  Какая
грандиозная политическая амплитуда! Вожди Народного фронта склонны, конечно,
приписывать   заслугу  происшедшего  сдвига  влево  предусмотрительности   и
мудрости своей  политики.  Но  это не  так. Трехпартийный  картель  оказался
третьестепенным   фактором  в   ходе   политического   кризиса.  Коммунисты,
социалисты и радикалы ничего не предвидели и не направляли: они претерпевали
события. Неожиданный для  них удар 6 февраля 1934  года заставил их, вопреки
вчерашним лозунгам и доктринам, искать спасения в союзе друг с другом. Столь
же   неожиданная   майско-июньская   стачка   1936   г.169   наносит   этому
парламентскому  сплочению неисцелимый  удар. То, что на поверхностный взгляд
может казаться апогеем  Народного  фронта, является  в действительности  его
агонией.
     Ввиду  того,  что  отдельные  части  брошюры  появлялись врозь, отражая
разные  этапы  переживаемого  Францией  кризиса,  читатель  найдет  на  этих
страницах неизбежные повторения. Устранить их  значило бы полностью нарушить
конструкцию каждой из частей и, что гораздо важнее, вытравить из всей работы
ее  динамику,  отражающую динамику самих событий. Автор  предпочел сохранить
повторения. Они могут оказаться даже не бесполезными для читателя.  Мы живем
в  эпоху  повальной  ликвидации  марксизма на  официальных  верхах  рабочего
движения. Самые вульгарные предрассудки  служат теперь официальной доктриной
политическим   и   профессиональным  вождям  французского  рабочего  класса.
Наоборот,  голос   революционного  реализма  звучит  в   этой  искусственной
акустике,  как  голос  "сектантства".  Тем  настойчивее   надо  повторять  и
повторять основные  истины  марксистской политики перед аудиторией передовых
рабочих.
     В  тех или  других частных  утверждениях автора читатель,  может  быть,
найдет отдельные противоречия. Мы их не  устраняем. На самом деле эти мнимые
"противоречия" представляют только подчеркивание разных сторон одного и того
же явления на  разных  этапах процесса. В  общем брошюра, как  нам  кажется,
выдержала  испытание событий и,  может быть, окажется способна  облегчить их
понимание.
     Дни великой стачки будут, несомненно, иметь и ту заслугу, что проветрят
затхлую, застоявшуюся  атмосферу рабочих организаций, очистив  ее от миазмов
реформизма   и   патриотизма   "социалистического",  "коммунистического"   и
"синдикалистского" образцов. Разумеется, это  произойдет  не сразу и не само
собою. Предстоит  упорная  идеологическая  борьба  на основе суровой  борьбы
классов. Но  дальнейший ход кризиса  покажет, что только марксизм  позволяет
своевременно разбираться  в  переплете  событий и  предвидеть  их дальнейшее
развитие.
     Февральские   дни   1934  г.   отметили  первое  серьезное  наступление
объединенной  контрреволюции.  Майско-июньские  дни 1936 г. знаменуют первую
могучую  волну  пролетарской  революции.  Эти две  вехи  предопределяют  два
возможных  пути:  итальянский  и  русский. Парламентская  демократия, именем
которой  действует  правительство Блюма,  будет  стерта в  порошок меж  двух
великих жерновов. Каковы бы ни были предстоящие отдельные  этапы, переходные
комбинации  и  группировки, частичные наступления и отступления, тактические
эпизоды, -  выбирать  отныне придется только  между фашизмом и  пролетарской
революцией. Таков смысл настоящей работы.
     Л.Троцкий
     10 июня 1936 г.




     Первоначальный вариант
     Эта книжка состоит из трех частей,  написанных в разное время в течение
последних  двух  лет.  Две  первые части  появились  в  свое  время  в  виде
специальных выпусков французской газеты "Веритэ"; последняя часть написана в
самые последние дни как предисловие к новому французскому изданию "Терроризм
и  коммунизм".  Но  это  относится лишь  к  форме.  По  существу  же  работа
представляет одно целое, выраженное заглавием книжки.
     Ввиду того, однако, что  отдельные  части появлялись  врозь и  отражали
разные этапы  кризиса,  переживаемого  Францией,  читатель  найдет  на  этих
страницах нередкие повторения. Устранить их, значило бы нарушить конструкцию
каждой  из  частей  и,  что  еще  важнее,  вытравить из работы  ее динамику,
отражавшую динамику самих событий. Автор предпочел сохранить повторения. Они
могут оказаться  даже не бесполезны сами по себе. Мы живем в эпоху повальной
ликвидации  марксизма   на  официальных  верхах   рабочего  движения.  Самые
чудовищные предрассудки, самые вульгарные суеверия служат теперь официальной
доктриной  политическим   и   профессиональным   организациям   пролетариев.
Наоборот, азбука марксизма  звучит сейчас как парадокс,  как фантастика, как
голос  сектантства.  Давно сказано, что повторение есть  мать учения.  Может
быть,  повторения  этой  книжки  позволят читателю усвоить  кое-какие истины
классовой борьбы, заглушаемые базарной музыкой "народных фронтов".
     Против   реакции  ревизионизма,   который  ничего  не   может  принести
пролетариату,  кроме  поражений  и  унижений,  мы выступаем с  революционной
ортодоксией. Пусть Сталины  и Димитровы  борются  с  Вандервельде, Блюмами и
Отто Бауэрами. Мы остаемся с Марксом и Лениным.
     Л.Троцкий
     31 марта 1936 г.
     P.S. Я не  имел, к сожалению, возможности  просмотреть перевод.  Твердо
верю, что он со [...]171



     6 апреля 1936 г.
     Дорогой товарищ Босович,
     Я  получил  ваше  первое письмо  в свое  время, а  теперь  и  второе  с
приложением "Открытого письма товарищей Подолиньского, Терена и Гармаша". То
обстоятельство,  что я  Вам не  ответил своевременно на ваше  первое письмо,
лежит у меня на совести тяжелым  укором. В  оправдание свое должен сослаться
на то, что за  последние месяцы я много хворал и  даже два раза вынужден был
ложиться в клинику.  Вследствие больших перерывов в работе  из-за  болезни у
меня накопились залежи всяких невыполненных обязательств. Так, я задержал на
несколько месяцев новое  издание "Истории [русской] революции" в Америке, не
написав своевременно  новое предисловие. Сейчас  я очень  напряженно работаю
над этим предисловием, которое  составляет, в  сущности, небольшую книгу под
заглавием "Что  такое СССР и  куда  он идет?"173 Я считаю эту  работу  очень
важной, так как без правильного понимания тех процессов, которые  происходят
в СССР, нельзя ответить ни на один из вопросов мирового рабочего движения, в
частности и  на национальный вопрос.  В своей  недавней  статье  об интервью
Сталина с  Роем Говардом174  я попытался мимоходом хотя бы  указать на связь
между  украинским вопросом и  международной политикой советской  бюрократии.
Такая  связь  существует  и  во   всех   других  плоскостях:  экономической,
политической,  культурной  и  проч.  Вот почему  я считаю необходимым прежде
всего  закончить  свою работу  об  СССР. Она  отнимет  у меня еще  несколько
недель. Только после  этого  я  смогу  подойти к вашим письмам  по существу.
Должен вас, однако, предупредить, что от  развития украинского национального
вопроса,  как  в  советской,  так и в западной Украине, я за  последние годы
чрезвычайно  отстал. За все время  моей третьей эмиграции мне не пришлось, к
сожалению, ни разу  встретиться с каким-либо  украинским  товарищем, который
мог бы  в  живой  беседе  ввести в курс  наиболее  жгучих вопросов  нынешней
украинской политики. Библиотеки под рукою здесь нет, украинских изданий я не
получаю. Все это  вместе  создает  для  меня большие затруднения. Во  всяком
случае,  через  несколько недель я постараюсь сделать  все,  что смогу, чтоб
ответить по существу на ваши письма, как и на открытое письмо трех названных
выше товарищей.
     Горячо желаю вам успеха в вашей работе.
     С революционным приветом
     [Л.Д.Троцкий]



     16.IV [19]36 [г.]
     Милая мамочка,
     Получил твое письмо от 12.IV. Ты уже  несколько раз поднимала  вопрос о
том,  что П[апа] был по существу  прав (в том числе и в своем  резком письме
Д.176 и  пр.).  Я отмалчивался,  хотя и хотелось тебе написать, что не хотел
тебя, мамочка, огорчать. Но я, мамочка,  с тобой, к сожалению совсем, совсем
не согласен. Наоборот, мне кажется, что все Папины недостатки с возрастом не
смягчаются,  а, видимо, в связи с изоляцией, болезнью, трудными условиями  -
трудными беспримерно - углубляются. Его  нетерпимость, горячность, дергание,
даже грубость и желание оскорбить, задеть, уничтожить  - усиливаются. Причем
это не только "личное", а прямо какой-то  "метод", и вряд ли хороший метод в
организационной работе. Что делать? Ничего, терпеть, если можно так сказать.
Ибо основное не в  этом, это пустяки  по сравнению  с основным, с  тем,  чем
является Папа  не только  для меня, конечно.  И  если  я все-таки решил тебе
написать, то  потому только,  повторяю, что  чувтвую себя  к  этому  как  бы
"вынужденным". Неверно, что Папа был прав в деле с "Коммун[ой]"177. Неверно.
Если  Папа через несколько недель после разрыва пришел  к  выводу, что нужно
примирение  -  значит  раскол был неправилен,  значит  нужно было  вести  не
непримиримую линию  в отношении  Р.М[олинье]  и  К°  до  разрыва, а  идти на
компромисс. Разрыв же с Р.М[олинье] - пусть не так, как это считал наилучшим
Папа,  был  проделан  с  его согласия, больше, при  его нажиме.  Ты  пишешь:
"Переоценили свои силы". Да. Но разве мы только переоценнили? Если бы П[апа]
правильно оценил эти силы, мог ли он  толкать на разрыв? Нет, отвественность
и вина общая.  Наша  больше тем,  что мы  сидим здесь "конкретно"  на месте.
П[апина] больше тем, что с него больше спрашивается.
     Ты  пишешь  насчет П[апиного]  предложения  "арбитража", "сколько  было
указаний" и пр.  Мамочка, но  дело  ведь  совсем  не  в  этом. Ты пишешь так
потому,  что  ты  вне нашей  жизни.  Организация состоит  из живых  людей  -
избитая,  но  верная  фраза. Нельзя  живую  организацию в течение нескольких
недель   бешено   настроить   на  разрыв,  разжечь  в  ней  чувство  борьбы,
непримиримости с  тем,  чтобы перестроить ее  предложением об арбитраже  или
другим "указанием". Нет, борьба, особенно острая, сопровождающаяся разрывом,
имеет свою логику. Остановиться сразу и резко  изменить курс не легко, почти
невозможно. Это требует времени,  терпения, спокойствия. И это должен был бы
понимать  и Папа, организация не  машина; ей  можно в любой  момент дать ход
назад.  Конечно, досадно  терять  время  и силы -  но  друг[их] путей  нет -
остальное горячность, дергание и пр. Т.  е.  то,  что  делал Папа  (и делает
слишком часто) и что, в частности, отражало его недопустимо резкое письмо ко
мне178. Недопустимое в особенности потому, что  письмо  не равное равному, а
написано, когда знаешь,  что тебе так или  даже 1/10 от "так" не ответят.  И
это все также  связано  с  друг[им]  недостатком,  серьезным  недостатком  в
политике. П[апа]  никогда не признает  свою  неправоту, даже свое  участие в
общей неправоте. Поэтому  он не терпит  критики. Когда ему говорят или пишут
то,  с  чем он  не  согласен,  он  это  либо  игнорирует,  либо  отвечает179
резкостями. Все привыкли к тому, что Папе лучше  не писать или не говорить о
том, с чем он не согласен. Нет, мамочка, это не  метод. (Я не говорю  о том,
когда Папа "ухаживает" за кем-нибудь, - это совсем другое дело).
     Но возвращаюсь к франц[узскому] делу. Как политик, П[апа] должен был бы
конкретно оценить и наши  силы, и наши возможности.  Знать, что ему  идти на
разрыв с Р.М[олинье] и К°, то,  что этот разрыв будет иметь свою логику, что
дело имеешь  пусть с плохими (какие есть, лучших пока нет, поэтому нельзя их
топтать), но с живыми людьми; раз направив их на  резкую  борьбу, остановить
их по команде, "по указанию" нельзя и пр.  И пр. Отсюда, если разрыв  не был
все  же  ошибкой  и лишь  новый  авантюристический  поворот "Коммуны" сделал
слияние неизбежным, то надо все же понимать,  что освоение этого требует для
организации времени и требует со стороны П[апы] спокойного, терпеливого и180
дружеского отношения  к  товарищам.  Необходимо, чтобы  вопрос  был  решен в
Папиной голове,  надо, чтобы он прошел через  головы остальных. Бешенство же
дает  кажущееся  ускорение  дела, кажущееся,  но не понятое,  не завоеванное
проводится плохо  и  противоречиво, но  "зато"  нарушает всякую  возможность
нормальных организационных,  товарищеских  и личных  отношений.  Вообще же в
организац[ионных]  вопросах  Папа склонен к крайностям и  переменам.  Сперва
рубит, потом клеит.
     После нескольких  бешеных  писем  о  R.Well'е и  Well'ю  (Berlin)  Папа
написал ему вдруг  примирительное письмо, которое я, к счастью,  не передал,
ибо на след[ующий] день  Well перешел к сталинцам. Таких  и подобных  фактов
больше чем много,  и  в каждом случае, к несчастью,  Папа немедленно же ищет
виновников   -   действительныхз  или  мнимых,  ибо   он  об  этом  даже  не
задумывается, они ему нужны для собственной разрядки...
     Людей же  надо беречь.  Скучно  это, я знаю, но что делать.  Ругать  их
надо, и крепко, но  не  переходя известной черты, но  и беречь - они ведь на
каждом углу не стоят, их мало, они нужны.
     Возьмем вопрос о Секретариате. Плох он, работает плохо и пр.  И пр. Все
это верно. Но  разве это позиция? Если плохи люди, надо их заменить лучшими,
если  эти плохие  все же лучше других  еще более плохих  или  если  друг[ие]
обстоятельства  мешают  заменить  этих  -   нельзя  их   ругать  и   ругать,
презрительно игнорировать или оскорблять  или раздавать им пинки... Я  писал
Папе год тому назад, что этот С[екретариа]т к настоящей работе  не способен,
что надо  искать  другие выходы.  Если этих выходов нет - надо терпеть, а не
давать затрещины  при  всяком  случае.  Что  это  дает? Делу,  работе,  этим
товарищам   -  ничего.  Известное  удовлетворение   самому  Папе?  Нет,  это
неправильно.
     Взять вопрос о  Р.М[олинье]. Надо честно сказать,  что  П[апа] (и не он
один) ошиблись,  что  поддержка систематическая  Р.М[олинье] в прошлом  была
неправильна. Папа этого никогда не  сделает, а будет искать очень остроумных
и тонких доводов, чтобы доказать, что все было правильно.
     Перо.  Он  скрыл от меня,  что получил телеграмму [...]181 и поехал182.
Это, конечно, возмутительно. Тем не  менее  Папино поведение по  отношению к
нему тоже было неправильно. Перо, как член общей организации,  имел право на
другое отношение, несмотря на свои недостатки, "невыносимость" и пр.
     Не стоит больше писать. Организационные и личные отношения (последние в
нашей среде являются лишь частью первых) не являются Папиной  личной сильной
стороной, и в этой области - и только в этой области - нет у него "правоты",
хотя хотелось бы, чтобы и здесь он был прав - да нет этого. Лично я хотел бы
как можно скорее развязаться с редактором183. Я несколько лет жизни потерял,
зарывшись в бумаги, письма, переводы, пересылку. Мало чему научился, не было
времени ни читать, ни "развиваться", а  пользы  для дела  вышло ой как мало,
пинков же много184.
     Вот сегодня  в письме  Теодору  Папа  целит два камня  на "богемистых и
умников"  и  на  "безответственных".  Анонимно.  Тягостно как-то  письма эти
читаются - "кто" имеется в виду: Дилаиль, Гего или  кто другой. Или когда по
французским делам Папа демонстративно - чтобы унизить других - пишет Фишеру,
который  во  франц[узких]  делах   ушами  хлопает  и  активного  участия  не
принимает.  Или  когда  по  русским делам  Папа  писал  Адольфу  - всем было
неприятно,  и  тем, кому пишет  Папа,  и тем,  кому  не  пишет. Это какие-то
будавочные уколы. Зачем?185
     Не  огорчайся из-за этого  письма, мамочка, я уже очень давно  пришел к
этим  выводам,  - но ведь  не это  основное, что делает  Папу  единственным,
незаменимым - для нас сегодня, для многих и многих других позже.
     Всегда твой
     [Л.Л.Седов]



     Вопрос о судьбе Советского Союза близок каждому мыслящему рабочему. 170
миллионов душ совершают величайший в истории опыт социального  освобождения.
Крушение  нового   режима   означало  бы   страшный   удар   развитию  всего
человечества.  Но  именно  отсюда  вытекает  обязанность  честного,   т.  е.
критического,  отношения  ко  всем тем  сложным процессам  и  противоречивым
явлениям, которые наблюдаются в жизни Советского Союза.
     Самым  тревожным признаком внутренней жизни СССР  являются, несомненно,
продолжающиеся жестокие  расправы -  в большинстве своем не над сторонниками
капиталистической реставрации, а над революционерами, которые вступили в тот
или  другой  конфликт  с  руководящим слоем.  За  последние месяцы в мировую
печать проникли многочисленные сообщения об исключительно тяжелых репрессиях
против  оппозиционных  членов  самой правящей  партии,  а  также иностранных
коммунистов, если те не  могут рассчитывать на защиту посольства собственной
страны. Тюрем оказывается уже недостаточно. Концентрационные лагеря получили
такое  развитие,  какого они  никогда не  имели  в  годы  гражданской войны.
Ответом  заключенных на невыносимые преследования  являются все  учащающиеся
коллективные  и  индивидуальные  голодовки  и  самоубийства.  Многочисленные
трагические факты засвидетельствованы лицами, заслуживающими полного доверия
и  готовыми  предстать  перед  любой  инстанцией   для  подтверждения  своих
показаний. Критическая мысль отказывается совместить эти факты с официальным
утверждением, что социалистическое общество установлено в СССР "окончательно
и бесповоротно".
     5  июня  "Правда",  руководящая  газета  СССР,  возвестила  о  принятии
Центральным Комитетом  правящей  партии  проекта  новой конституции,  "самой
демократической в мире"187. Передовая  статья,  комментирующая это  в высшей
степени  важное  решение, возвещает в то же  время новые еще более  страшные
репрессии против  оппозиционеров.  Вопрос  настолько важен,  что  мы считаем
необходимым  привести  дословно  заявление  "Правды"  как  непосредственного
рупора правящих  кругов. Указав на "грандиозные победы социализма", нашедшие
свое  выражение  в  новой  конституции,  газета тут  же  требует  "повышения
бдительности" против "классово враждебных социализму сил".  Было бы, однако,
ошибкой  думать,  что  речь  идет  о  сторонниках  восстановления  монархии,
дворянства   или  буржуазии.   Наоборот,   рядом   декретов,   а   затем   и
соответственными  параграфами  новой   конституции  окончательно   устранено
неравенство  граждан  по  признаку  их  социального происхождения.  Согласно
официальным разъяснениям, социалистическое общество настолько  окрепло,  что
может уже  не бояться  выходцев  из  дворянской и буржуазной  среды.  Что же
касается  "классово  враждебных  социализму  сил", против  которых требуются
повышенные кары, то "Правда" говорит на этот счет следующее:
     "Борьба  продолжается.  Бессильные   для  прямого  нападения,   остатки
контрреволюционных    групп,    белогвардейцев    всех   мастей,    особенно
троцкистско-зиновьевской,   не  отказались   от  своей   подлой   шпионской,
диверсантской и  террористической работы. Твердой рукой  мы будем  и  впредь
бить и уничтожать врагов народа, троцкистских гадов  и фурий, как бы искусно
они ни маскировались".
     Эти слова говорят сами за себя. Публикуя "самую демократическую в мире"
конституцию,  правящая  группа  Советского  Союза  обещает  в  то  же  время
"уничтожать"  сторонников   определенного  течения  социалистической  мысли,
обвиняя  их  в  таких преступлениях,  как  "шпионская,  диверсантская  (?) и
террористическая работа". Обвинение имеет  заведомо  бредовый  характер. Оно
ничуть не  лучше  обвинения средневековых  еретиков  в  вызывании  засухи  и
эпидемий или обвинения евреев в  употреблении христианской  крови. Но угроза
истребления не теряет от этого своей страшной реальности.
     Так называемое "троцкистское" течение  носит интернациональный характер
и издает книги и газеты не менее чем на 15 языках. Можно различно относиться
к этому течению,  сочувствовать ему  или, наоборот, осуждать его,  но всякий
мыслящий рабочий, всякий серьезный человек способен из бесспорных документов
убедиться в том,  что дело идет о революционной группировке,  ставящей своей
задачей освобождение трудящихся. Так,  во  время июньских событий  в  Париже
французская буржуазная пресса  единодушно травила "троцкистов" за разжигание
стачек, а  печать Коминтерна обвиняла  их в  стремлении искусственно вызвать
революцию.  Можно ли хоть  на  минуту поверить,  что одно и  то  же течение,
руководимое   одними  и   теми  же  идеями  и  лицами,  стремится  во   всех
капиталистических   странах   опрокинуть  власть  буржуазии,  а  в   СССР  -
восстановить   капитализм    при    помощи   "шпионской,   диверсантской   и
террористической работы"?
     Каждый бескорыстный друг СССР, т.  е. друг советских  трудящихся  масс,
должен  сказать себе:  в официальных объяснениях заключена явная и очевидная
неправда. Открыто готовя  физическое истребление  своих идейных противников,
правящая группа не находит ни одного серьезного и веского слова в объяснение
или в оправдание этой  расправы. Можно ли пассивно и молчаливо терпеть такое
положение?
     Мы,  нижеподписавшиеся, заявляем перед лицом общественного мнения всего
мира:  неправда,  будто  "троцкисты"  и  "зиновьевцы"  стремятся  или  могут
стремиться к восстановлению капитализма; неправда, будто они имеют или могут
иметь   какое-либо  отношение  к  шпионским  проискам  или  террористическим
покушениям  контрреволюции;  неправда, будто их деятельность  направлена или
может  быть  направлена  против  социализма.  Но  зато  безусловная  правда,
вытекающая из всей литературы вопроса, что "троцкисты" являются противниками
политики  правящей  советской  группы,   противниками  все  более  растущего
социального неравенства в СССР, противниками восстановления офицерской касты
и  прежде  всего   противниками  неограниченной   власти   и  неограниченных
привилегий  бюрократии.  Не  советский пролетариат карает  своих  "классовых
врагов", а советская  бюрократия  в борьбе за  свою власть и свои привилегии
истребляет  ту  группу,  которая  пытается выразить  протест  и недовольство
трудящихся масс.
     Мы,  нижеподписавшиеся, берем  на себя полную  ответственность  за наши
слова,  которые могут в  любой момент и  без  труда  быть  проверены:  нужно
только,  чтоб  советское   правительство  дало  возможность  беспристрастной
международной  комиссии свободно ознакомиться на месте с действительными или
мнимыми преступлениями троцкистов, зиновьевцев и других оппозиционных групп.
Ничего иного мы не хотим.
     Всякая рабочая организация, всякая прогрессивная  общественная  группа,
всякая  честная газета,  всякий  друг трудящихся  заинтересованы  в полном и
бесспорном  выяснении  этого  жгучего  вопроса.  Надо   поднять  завесу  над
непрерывной  серией  трагедий. Надо  добиться  расследования.  Надо раскрыть
правду, всю правду до конца. В рабочих организациях, на собраниях,  в печати
надо  поднять  и  поддержать  требование  посылки  в  СССР  беспристрастной,
авторитетной для всех комиссии с целью расследования  действительных  причин
ужасающих  репрессий  бюрократии  над  революционерами,  как  троцкистами  и
зиновьевцами,  так  и  представителями   других  течений.   Если   советской
бюрократии нечего скрывать в этом деле перед лицом мирового рабочего класса,
то она должна пойти навстречу такому требованию.
     [Л.Д.Троцкий]
     [После 5 июня 1936 г.]



     1)  Заявление т. Цилиги, будто я  ставлю "ультиматум",  требуя от  него
"капитуляции",  "отказа от  своей  линии"  и проч., совершенно неправильно и
представляет   собой   чистейшее   недоразумение.   Я   являюсь   редактором
определенного издания188,  за которое несу политическую ответственность. При
печатании  статей  я  руководствуюсь  и  содержанием   статьи,  и  личностью
сотрудника, и его политическими связями. Это мое право  и моя обязанность. Я
считаю абсолютно  вредным и принципиально недопустимым для "Бюллетеня" иметь
общих сотрудников с  "Социалистическим Вестником".  Может быть,  моя позиция
ложна.  Но при чем же  тут  требование капитуляции?  Или  "отказа  от  своих
мнений"?
     2) Из первых  же моих писем т. Цилига должен был уяснить себе, что я ни
в малейшей степени не  разделял и не разделяю его иллюзий насчет  способов и
методов  борьбы  в  интересах   ссыльных   и  заключенных.   Чтобы  добиться
результата, надо найти путь к массовым организациям. Но именно для  этого не
надо  связывать  себя  с  такими  группами,  которые  всей  своей прошлой  и
настоящей  деятельностью  отрезали  себя  навсегда  от  масс  и могут  своим
участием только скомпрометировать кампанию. Сумма будет меньше, если в число
слагаемых  включить  отрицательные  величины.  Между  тем,  внимание  Цилиги
направляется преимущественно на отрицательные величины.
     3)  По  мнению  Цилиги,  для Сталина  было  бы  "страшным  ударом"  мое
совместное  выступление  с  меньшевиками  "перед  европейским  пролетариатом
против сталинских преследований  за свободу слова,  печати, организаций  для
русского пролетариата". На самом деле  нельзя было бы сделать Сталину и, что
не менее важно, мировой реакции  лучшего  подарка. Цилига  великодушно готов
оставить без рассмотрения вопрос о том, правильны ли были репрессии Ленина и
Троцкого  против  меньшевиков.  При этом он столь же  великодушно забывает о
репрессиях  эсеро-меньшевистского  правительства против  Ленина  и  Троцкого
(обвинение  в  службе  Гогенцоллернам).  Мыслящие  рабочие  не  разделят  ни
великодушия Цилиги, ни его забывчивости. Репрессии меньшевиков против нас не
были  случайностью,  как  и наши репрессии против  меньшевиков.  Завтра Блюм
будет сажать в тюрьму наших единомышленников во Франции. Выступать совместно
с меньшевиками  значит  путать все карты, оплевывать и прошлое,  и будущее и
вносить  деморализацию  в  авангард  авангарда. Разоблачения  самого Цилиги,
которые,  кстати сказать, только благодаря б[ольшевикам]-л[енинцам] получили
известную  огласку,  в  том числе  и в буржуазной печати,  на  три  четверти
лишатся  своего  морального   веса   после   появления   статьи   Цилиги   в
"Соц[иалистическом] в[естнике]". Сталинцы на любом  рабочем собрании скажут:
вот  вам  ваш  ультра-левый  Цилига  -  как  только  оказался  за  границей,
немедленно побратался с меньшевиками.
     4)   Нужно   ли  защищать  меньшевиков,  анархистов  и  проч.,  которых
преследует  Сталин? Нужно.  Вести  политику  народного  фронта  во  Франции,
готовить объединение двух Интернационалов на  платформе социал-патриотизма и
в  то  же время  держать  в СССР  меньшевиков в тюрьме значит вести  подлую,
бесчестную игру, которая служит для  прикрытия бонапартистов перед рабочими.
Но защищать меньшевиков и анархистов нужно собственными методами, не якшаясь
со  скомпрометированными  и безнадежно изолированными группами. В тысячу раз
лучше напечатать статью  в буржуазной газете, которую  читают рабочие, чем в
"Соц[иалистическом] в[естнике]".
     5) Тот факт,  что  Сталин  держит  в  тюрьме безобидных меньшевиков для
собственной  маскировки,  т.  е.  для  прикрытия  своих  репрессий   налево,
показывает,  насколько   скомпрометированы  меньшевики  в  сознании  русских
рабочих.  Мало  того.  К  ним  немногим  лучше  относятся   партии   Второго
Интернационала.  Ни   Блюм,  ни  Вандервельде   не   вступаются   теперь  за
арестованных   меньшевиков.   Это   показывает,  в  какой   мере  меньшевики
скомпрометированы перед мировым пролетариатом. Какой же смысл  имеет блок  с
этой отрицательной величиной? Цилига видит в этом недопустимый "национальный
подход": с  другими  партиями  Второго Интернационала  соглашения  возможны,
дескать, а  с меньшевиками - нет. Этот аргумент, как, впрочем, и все другие,
показывает,  насколько  формалистически подходит  Цилига ко  всем  вопросам.
Принципиальной разницы  между меньшевиками и другими социал-демократами нет,
но  русские меньшевики политически  ликвидированы Октябрьской  революцией, а
французских еще только надо ликвидировать. Пока меньшевики были силой, т. е.
имели опору  в  рабочих,  мы вступали  с ними в соглашение против Корнилова,
несмотря на то, что  сами еще сидели в  меньшевистской  тюрьме. Соглашение с
меньшевиками имело чисто практический характер, и если  бы во время борьбы с
Корниловым любой  большевик напечатал в меньшевистском органе статью, он был
бы немедленно исключен из партии.  Но после  того, как  русские  меньшевики,
благодаря  такому  "национальному"  эпизоду,   как  Октябрьская   революция,
оказались политически ликвидированы  в международном масштабе,  поддерживать
их  прямо  или  косвенно  своим  политическим авторитетом  значит  совершать
реакционный акт, т. е. преступление по отношению к международному и русскому
пролетариату. Сказанное вовсе не исключает совместной борьбы с  французскими
меньшевиками против французского  Корнилова -  до  тех пор, пока французские
меньшевики представляют собою организацию.
     6)  Тов.  Цилига рассуждает  так, как  если бы политическая жизнь нашей
международной организации началась  только со дня  его  приезда  за границу.
Нет, это не так. У нас есть свои взгляды, методы и традиции. И раз т. Цилига
обратился со  своими статьями  в наш орган,  то он  должен  был считаться  с
нашими  взглядами,  нашими  методами  и  нашими  традициями.   Тов.   Цилига
предлагает "дискуссию".  О чем? Для дискуссии нужен и серьезный политический
повод. Нужен, по крайней мере, документ,  излагающий в систематической форме
новую  точку  зрения. Цилига  ссылается на Сапронова, Смирнова189 и др. Этих
старых и серьезных революционеров мы знаем давно. Мы работали с ними вместе.
Мы порвали с  ними на известных вопросах. Все это сопровождалось дискуссией.
Аналогичные взгляды  в новых условиях формулировались за границей бельгийцем
Енно,  немцем Урбансом  и целым  рядом других лиц.  У нас с ними была в свое
время очень серьезная и обширная дискуссия. Во Франции есть  группы, которые
откололись от нас, в значительной  мере  по тем  же самым вопросам,  которые
теперь выдвигает т. Цилига.  Знаком ли он  со всей  этой литературой? Боюсь,
что  нет.  Иначе  он не требовал  бы дискуссии по вопросам,  с  которыми  мы
покончили давно.
     Разумеется,  старые  вопросы могут в новой обстановке встать по-новому.
Но тогда нужно  показать, в чем это новое состоит. Между  тем т. Цилига лишь
повторяет  старое, повторяет гораздо менее систематически и убедительно, чем
делали  его  предшественники  и,  не  ознакомившись  даже  с  нашей  идейной
историей, требует, чтобы мы начали сначала.
     Резюмирую: наши разногласия с т. Цилигой гораздо глубже и непримиримее,
чем ему кажется. У  нас сами методы  мышления различны. Откровенно говоря, я
думаю, что по методу мышления Цилига гораздо ближе к меньшевикам, чем к нам,
и что его тяга к ним не  случайна. Разумеется, если, проделав известный опыт
в новых условиях, т. Цилига убедится в ошибочности  своей коалиции с Даном и
заявит об этом открыто, я буду рад убедиться в ошибочности своей собственной
оценки политической физиономии Цилиги, и нашему  сотрудничеству на страницах
"Бюллетеня" не будет препятствий, несмотря на разногласия по важным вопросам
и несмотря  на  то, что "Бюллетень" - не дискуссионный  орган. Но это вопрос
будущего.  Что  касается  настоящего,  то  я  считаю  совершенно исключенным
одновременное сотрудничество  в "Соц[иалистическом] вестнике" и в "Бюллетене
оппозиции". Я уверен, что по этому вопросу в рядах  б[ольшевиков]-л[енинцев]
не может быть и нет никаких разногласий.
     Л.Троцкий
     3 июня 1936 г.



     Письмо  настолько   противоречит  марксистскому  методу  политики,  что
нелегко  даже  найти наиболее важные опровержения.  Цилига говорит:  если  с
Блюмом  против фашистов,  то  почему не с Даном против сталинской "реакции"?
Одну  сторону этого "довода" я  уже кратко рассмотрел, а вот другая сторона.
Блюм по сравнению с фашистами представляет меньшее зло. Но можно ли сказать,
что  меньшевики  представляют меньшее  зло по сравнению со сталинцами? Ни  в
коем  случае. Если  бы  мы  имели  в  СССР выбор  только между сталинцами  и
меньшевиками, мы должны были бы,  конечно, выбрать сталинцев, ибо меньшевики
способны  лишь  послужить ступенькой  для  буржуазии, которая  разрушила  бы
плановое хозяйство и установила бы в стране режим,  представляющий сочетание
истинно русского фашизма с  китайским экономическим хаосом. Страна оказалась
бы  экономически  отброшена  на  полстолетия  назад.  Плановое  начало  есть
единственное  спасение независимости  СССР  и  ее  будущего.  Сталинцы  тоже
готовят  взрыв  планового  хозяйства,  но  у  них  другие  сроки:  мы  можем
надеяться, что пролетариату удастся справиться с бюрократией, прежде чем она
сама  взорвет  и  обобществленные  формы собственности.  Кому угодно,  пусть
называет советский режим "государственным  капитализмом", но как  показывают
все  пять  частей   света,   только   этот  режим  способен  еще   развивать
производительные  силы.  Не видеть этого факта из-за  подлостей  бюрократии,
значит быть либеральчиком, а не марксистским революционером.



     1.  Июньская  стачка  открывает  новый  период во  внутреннем  развитии
Франции  и   Бельгии190.  Она  вызовет,  несомненно,  не  только  дальнейшее
обострение классвой  борьбы  в  этих  странах, но  также, с  тем  или другим
запозданием, массовые  движения  на протяжении значительной части Европы,  в
том  числе и в Великобритании,  возможно - и за океаном. Испанская революция
выходит таким образом из изолированности.
     2. Июньская стачка показала,  сколько возмущения и готовности к брорьбе
скопилось  под обманчивой корой пассивности  в пролетарских массах города  и
деревни за годы кризиса и реакции. Она раскрыла сочувствие  к борьбе рабочих
со  стороны широких  масс  городской  мелкой  буржуазии и  крестьянства. Она
обнаружила,  наконец, крайнюю неустойчивость всего  режима,  неуверенность в
себе господствующих классов,  их метания между Леоном Блюмом и де ла Рокком.
Эти  три   условия:  готовность   к   борьбе  всего  пролетараиата;   острое
недовольство  низов мелкой буржуазии; разброд в лагере финансового капитала,
- представляют основные предпосылки пролетарской революции.
     3.  Боевое выступление  масс приняло  и  на этот раз характер  всеобщей
стачки. Частные, корпоративные требования, важные сами по себе, явились  для
передовых  рабочих  необходимым  средтвом,  чтобы   после   долгого  периода
неподвижности поднять и сплотить против буржуазии и ее государства как можно
более широкие массы. Всеобщая стачка, открывающая период революционных боев,
не может не  сочетать в  себе корпоративные и  частные требования  с общими,
хотя бы еще не ясно выраженными задачами всего класса. В этом сочетании - ее
сила, залог спайки между авангардом и глубокими резервами класса.
     4. Наша французская секция за последние годы поставила всеобщую стачаку
в центре своей пропаганды. В отличие от всех остальных партий и группировок,
говорящих   от   имени  рабочего   класса,  французские   большевики-ленинцы
своевременно  оцекили  положение  как  предреволюционное,  правильно  поняли
симптоматрическое  значение  стачечных  взрывов  в Бресте  и  Тулоне  и  под
непрерывными ударами оппортунистов и социал-патриотов (Соцпартии, Компартии,
С.Ж.Т.) при противодействии центристов Марсо  Пивера и  пр.) готовили  своей
агитацией всеобщую  стачку. На  плодородной почве  горсть семян дает большие
всходы.  Так в  условиях  социального  кризиса и  возмущения масс  небольшая
организация,  бедная материальными  средствами,  но вооруженная  правильными
лозунгами, оказала неоспоримое влияние на ход революционных событий. Бешеная
травля    большевиков-ленинцев    со    стороны    всей   капиталистической,
социал-демократической,  сталинской  и синдикальной печати, как и  репрессии
полиции и судей Леона Блюма, служат внешним полдтверждением этой истины.
     5. Ни одна  из  официальных рабочих организаций  во  Франции,  как и  в
Бельгии,  не хотела борьбы. Стачки возникали против воли синдикатов и  обеих
партий.  Только  поставленные перед  свершившимся фактом,  официальные вожди
"признавали" стачку, чтобы тем скорее задушить  ее. Между тем, дело шло пока
о  сравнительно "мирном"  движении под частичными лозунгами. Можно  лишь  на
минуту сомневаться  в том, что во время открытой борьбы  за  власть аппараты
Второго  и  Третьего  Интернационалов,  подобно  партиям  русских  эсеров  и
меньшевиков  в 1917 г.,  окажутся  целиком  в распоряжении буржуазии  против
пролетариата?   Необходимость  нового   Интернационала  как  мировой  партии
пролетарской  революции  снова и  неоспоримо доказана событиями во Франции и
Бельгии.
     6. Тем не менее прямым и непосредственным последствием великой июньской
волны является  исключительно  быстрый  рост старых организаций.  Факт  этот
исторически вполне закономерен.  Так,  меньшевики и эсеры лихорадочно  росли
после февральской революции  1917  г., которой они,  как социал-патриоты, не
хотели  во  время  войны;  германская  демократия   быстро  разбухала  после
революции 1918 г., которая пришла против ее воли. Прежде чем обнаружить свою
несостоятельность перед всем  классом, оппортунистические партии  становятся
на   короткое   время   прибежищем   самых   широких  масс.   Быстрый   рост
социалистической  и  особенно "коммунистической" партий  во Франции является
верным симптомом  революционного кризиса в стране  и  готовит в  то же время
смертельный кризис партий Второго и Третьего Интернационалов.
     Не меньшее  значение имеет  неслыханно  быстрый  рост  профессиональных
союзов во  Франции.  Увеличивая  по  видимости  вес и значение объединенного
реформистско-сталинского синдикального штаба (Жуо, Ракамон191 и пр.), прилив
новых миллионов рабочих и служащих  подкапывает на самом деле  сам фундамент
консервативного синдикального аппарата.
     7. Большие массовые движения - лучшая проверка  для теорий и  программ.
Июньская стачка показывает, насколько ложны ультра-левые, сектантские теории
насчет того,  будто  профсоюзы  вообще  "отжили" свое  время  и  должны быть
заменены  другими   организациями   или   же  будто   наряду   со   старыми,
консервативными  профсоюзами нужно строить новые, "настоящие". На самом деле
в  революционную  эпоху  борьба  за  экономические  требования и  социальное
законодательство  не  прекращается,  наоборот,  получает  небывалый  размах.
Свежие сотни тысяч и  миллионы рабочих, вливающиесмя  в профсоюзы, разрушают
рутину,  расшатывают консервативный аппарат, позволяют революционным партиям
строить в  союзах свои фракции, завоевывать влияние  и  успешно бороться  за
руководящую роль в  профессиональном движении. Революционная партия, которая
неспособна вести в массовых организациях  систематическую и успешную работу,
окажется  еще менее  способна  создавать  свои  собственные  профсоюзы.  Все
попытки такого рода обречены на крушение.
     8.  Вопреки  заверениям  вождей  Второго  и  Третьего  Интернационалов,
нынешний капитализм уже неспособен ни дать  работу всем рабочим, ни повысить
жизненный уровень работающих. Издержки социальных реформ  финансовый капитал
перелагает на самих же  рабочих и на  мелкую  буржуазию путем повышения цен,
открытой или  замаскированной  инфляции,  налогов и  пр.  Сущность нынешнего
"этатизма", государтвенного вмешательства  - в  "демократических", как  и  в
фашистских  странах -  состоит в том,  чтобы спасти  загнивающий  капитализм
ценою снижения жизненного  и  культурного  уровня народа.  Другого  пути  на
основе  частной  собственности  нет.  Программы  народных  фронтов  Франции,
Испании,  как  и программа бельгийской коалиции192,  представляют  заведомый
мираж и обман, подготовку нового разочарования рабочих масс.
     9.   Полная  безнадежность  положения   мелкой   буржуазии  в  условиях
загнивающего капитализма приводит к  тому,  что - вопреки постыдным  теориям
"социальной  гармонии" Леона  Блюма, Вандервельде, Димитрова,  Кашена и К° -
социальные реформы  в пользу пролетариата, неустойчивые и обманчивые сами по
себе, ускоряют разорение мелких собственников города и деревни,  толкая их в
объятия  фашизма.  Серьезный,  глубокий  и  длительный  союз пролетариата  с
мелкобуржазными   массами   в   противовес   парламентским   комбинациям   с
радикальными  эксплуататорами мелкой  буржуазии возможен  только  на основах
революционной программы, т. е. захвата  власти  пролетариатом и переворота в
отношениях собственности в  интересах всех трудящихся. "Народный фронт", как
коалиция  с  буржуазией, есть  тормоз революции  и  предохранительный клапан
империализма.
     10.  Первый шаг  к  союзу  с  мелкой  буржуазией  есть  разрыв блока  с
буржуазными  радикалами во Франции  и Испании, с католиками и либералами - в
Бельгии и  пр. Эту истину необходимо  на основании  опыта разъяснить каждому
социалистическому и коммунистическому  рабочему. Такова  центральная  задача
момента. Борьба против  реформизма и сталинизма есть на данный момент борьба
прежде  всего против  блока  с  буржуазией. За честное единство  трудящихся,
против бесчестного единства  с  эксплуататорами! Долой  буржуа из  народного
фронта! "Долой министров-капиталистов!"
     11. О дальнейших сроках революционного развития  сейчас возможны только
предположения.  Благодаря  исключительным   условиям  (поражения  в   войне,
крестьянская проблема,  большевистская партия),  русская революция совершила
свое  восхождение  -  от  низвержения   абсолютизма  до  завоевания   власти
пролетариатом - в течение  8 месяцев. Но и  за этот короткий  срок она знала
апрельскую  вооруженную  манифестацию,  июльское  поражение  в Петрограде  и
попытку   Корнилова  произвести  контрреволюционный  переворот  в   августе.
Испанская  революция длится с приливаими  и отливами уже пять  лет.  За этот
период  рабочие  и  бедные крестьяне  Испании  обнаружили такой великолепный
политический  инстинкт,   развернули  столько  энергии,   самоотверженности,
героизма, что  государственная власть давно уже была бы в их руках,  если бы
руководство  хоть  сколько-нибудь соответствовало политической  обстановке и
боевым  качествам пролетариата. Истинными спасителями испанского капитализма
явились и остаются  не Замора, не  Асанья193,  не  Хиль  Роблес194, а  вожди
социалистических, коммунистических и анархо-синдикалистских организаций.
     12. То же самое  относится ныне к  Франции  и  Бельгии. Если бы  партия
Леона  Блюма была действительно социалистической, она  могла бы, опираясь на
массовую стачку, низвергнуть в июне буржуазию почти без гражданской войны, с
минимальными  потрясениями  и  жертвами.  Но  партия  Блюма  есть буржуазная
партия,  младшая  сестра   гнилого  радикализма.  Если  бы  в  свою  очередь
"коммунистическая" партия  имела что-либо общее с коммунизмом, она с первого
дня стачки исправила бы свою преступную ошибку, разорвала бы своей гибельный
блок с  радикалами, призвала  бы  рабочих  к созданию  заводских комитетов и
советов и установила бы тем самым в стране режим двоевластия, как кратчайший
и   наиболее   надежный   мост  к   диктатуре   пролетариата.   Но   аппарат
коммунистической партии есть на самом деле лишь одно из  орудий французского
империализма. Ключем к  дальнейшей судьбе Испании, Франции, Бельгии является
проблема революционного руководства.
     13. Тот же вывод вытекает полностью из уроков международной политики, в
частности,  из  так  называемой  "борьбы  против  войны".  Социал-патриоты и
центристы,  особенно французские, в оправдание своего  прислужничeства  Лиге
Наций ссылались на пассиность масс, в частности на их неготовность применять
бойкот к Италии во время ее разбойничьего нападения на  Абиссинию195. Тем же
доводом пользуются для прикрытия своей прострации пацифисты типа Макстона. В
свете июньских событий становится особенно ясно, что массы не реагировали на
международнеые  провокации империализма  только  потому, что  их обманывали,
усыпляли, тормозили, парализовали, деморализовали их собственные руководящие
организации. Если бы  советские  профессиональные  союзы подали в свое время
пример бойкота Италии, движение,  как степной пожар, неминуемо  охватило  бы
всю Европу, весь мир и сразу  стало бы грозным для империалистов всех стран.
Но  советская  бюрократия  запретила   и  подавила   какую  бы  то  ни  было
революционную  инициативу,  заменив  ее  пресмыкательством Коминтерна  перед
Эррио,  Леоном  Блюмом  и  Лигой  Наций.   Проблема  междунарлдной  политики
пролетариата, как и внутренней, есть проблема революционного руководства.
     14. Всякое подлинно массовое движение освежает атмосферу,  как гроза, и
попутно разрушает всякого рода политические фикции и двусмысленности. Жалким
и ничтожным оказыввется в свете  июньских событий лозунг  "объединения" двух
Иентернационалов, которые и  так уже  достаточно  объединены в предательстве
интересов пролетариата, или домашние рецепты Лондонского бюро (2 ), которое
колеблется между всеми возможными направлениями и всегда выбирает худшее.
     Июньские события обнаружили заодно полную несостоятельность анархизма и
так называемого "революционного синдикализма". Ни тот, ни другой,  поскольку
они вообще существуют на земле,  не  предвидели  событий и ничего не сделали
для их подготовки. Пропаганда всеобщей стачки, заводских комитетов, рабочего
контроля велась  политической организацией, т. е. партией.  Иначе и не может
быть. Массовые организации рабочего класса остаются бессильны, нерешительны,
растеряны,  если  их не  вдохновляет  и не  ведет  вперед  тесно  сплоченный
сознательнывй  авангард. Необходимость революционной партии доказана с новой
силой.
     15.  Так  все  задачи  революционной  борьбы неуклонно  ведут к  одной:
созданию нового,  подлинно  революционного руководства,  стоящего на  уровне
задач и возможностей нашей эпохи. Прямое участие в движении масс, смелые, до
конца  доведенные  классовые  лозунги,  ясная  перспектива,  самостоятельное
знамя, непримиримость к  соглашателям, беспощадность к предателям  -  это  и
есть путь IV Интернационала. Смешно и  нелепо рассуждать о том, своевременно
ли  его  "основывать".  Интернационал  не  "основывают", как  кооператив,  а
создают  в борьбе. На вопрос педантов о "своевременности"  ответили июньские
дни. Дальнейшим спорам места нет.
     16.  Буржуазия  ищет  реванша.  Новый социальный  конфликт, сознательно
готовящийся в штаб-квартирах крупного капитала,  примет несомненно на первых
шагах  своих  характер  крупной  провокации  или серии  провокаций по адресу
рабочих. Одновременно  идет  усиленная подготовка  "распущенных"  фашистских
организаций.  Столкновение  двух  лагерей во Франции, в  Бельгии, в  Испании
безусловно  неизбежно.   Чем  больше  вожди  народнонго  фронта  "примиряют"
классовые противоречия и тушат революционную борьбу,  тем более взрывчатый и
конвульсивный характер она получит в ближайший  период, чем больше жертв она
причинит, тем менее защищенным окажется пролетариат перед лицом фашизма.
     17.  Секции  Четвертого  Интернационала  ясно  и  отчетливо  видят  эту
опасность. Они открыто  предупреждают  о ней пролетариат. Они учат  авангард
организовываться  и готовиться. Вместе  с  тем  они с презрением отбрасывают
политику умывания собственных рук; они  отождествляют  свою судьбу с судьбой
борющейся массы,  какие  бы тяжкие удары ни пали на нее в ближайшие месяцы и
годы.  Они  участвуют в кадждом акте борьбы,  чтобы внести в него как  можно
больше  ясности  и  организованности.  Они  неутомимо призывают  к  созданию
заводских   комитетов  и  советов.   Они  связываются  с  лучшими  рабочими,
выдвинутыми  движением   наверх,   и  рука  об  руку  с  ними  строят  новое
революционное руководство.  Своим  примером и своей  критикой  они  ускоряют
формирование  революционного крыла  в  старых  партиях, сближаются  с ним  в
процессе   совместной   борьбы   и   увлекают   его   на   путь   Четвертого
Интеренационала.
     Участие  в  живой борьбе всегда  на  передовой  линии  огня,  работа  в
профессиональных союзах  и строительство  партии идут одновременно,  взаимно
оплодотворяя друг  друга. Все  боевые  лозунги:  рабочий  контроль,  рабочая
милиция, вооружение рабочих, правительтво рабочих и  крестьян,  социализация
средств  производства,  -   неразрывно  связываются  с   созданием  рабочих,
крестьянских и солдатских советов.
     18.   Тот    факт,   что   в   момент   массовой   борьбы   французские
большевики-ленинцы  сразу  оказались   в  центре  политического  внимания  и
ненависти  классовых  врагов,  отнюдь  не   является   случайным,  наоборот,
безошибочно  предсказывает будущее. Большевизм, который кажется сектантством
филистерам  всех мастей, сочетает  на  самом деле  идейную непримиримость  с
величайшей чуткостью в отношении движения  масс. Сама идейная непримиримость
есть  не  что  иное, как  очищение сознания  передовых  рабочих  от  рутины,
косности,  нерешительности, т.  е. воспитание  авангарда в духе самых смелых
решений,  подготовка его  к участию  в  массовой  борьбе не  на  жизнь, а на
смерть.
     19. Ни одна революционная группировка  в мировой истории  не стояла еще
перед  таким   страшным   давлением,  как   группировка  IV  Интернационала.
"Коммунистический манифест" Маркса-Энгельса говорил об объединившихся против
коммунизма  силах  "папы   и  царя...  французских   радикалов   и  немецких
полицейских". Из этого списка  выпал  только царь. Но сталинская  бюрократия
представляет ныне неизмеримо более грозное и  вероломное препятствие на пути
мировой революции,  чем  некогда самодержавный царь. Авторитетом Октябрьской
революции и знаменем Ленина Коминтерн прикрывает политику социал-патриотизма
и меньшевизма.  Мировая  агентура  ГПУ уже сейчас, рука  об руку  с полицией
"дружественных"  империалистических  стран,  ведет   систематическую  работу
против  Четвертого  Интернационала. В случае наступления  войны объединенные
силы империализма и  сталинизма  обрушат на революционных интернационалистов
неизмеримо   более   свирепые   преследования,   чем   те,  какие   генералы
Гогенцоллерна совместно с  социал-демократическми  палачами  обрушили в свою
время на Люксембург, Либкнехта и их сторонников.
     20.  Секции  Четвертого  Интернационала  не пугаются  ни  грандиозности
задач,  ни   ожесточенной  ненависти  врагов,   ни  даже  своей  собственной
сегодняшней  малочисленности.  Уже сейчас борющиеся  массы, еще  не сознавая
того, стоят гораздо ближе к нам, чем к своим официальным вождям. Под ударами
надвигающихся событий  в рабочем движении  будет идти все  более  быстрая  и
глубокая перегруппировка. Во Франции социалистическая партия  окажется скоро
вытеснена  из   рядов  пролетариата.   В  коммунистической  партии  надо   с
уверенностью ждать  расколов.  В  профсоюзах создастся  могущественное левое
течение, восприимчивое к лозунгам большевизма. В  иной форме,  но одинаковые
же  по  существу  процессы  произойдут  и в  других странах,  вовлеченных  в
революционный  кризис.   Организации  революционного  авангарда   выйдут  из
изолированности. Лозунги большевизма станут лозунгами масс. Ближайшая  эпоха
будет эпохой Четвертого Интернационала.
     [Л.Д.Троцкий]
     [Не ранее июня 1936 г.]



     Европа превратилась в огромную  и очень суровую школу для пролетариата.
В одной  стране за  другой разыгрываются события, которые требуют от рабочих
великих  жертв  кровью,  но  которые  до сих пор  приводили к победе  врагов
пролетариата (Италия, Германия, Австрия...). Политика  старых рабочих партий
показывает,  как  нельзя руководить пролетариатом,  как  нельзя  подготовить
победу.
     Гражданская война в  Испании сейчас, когда  пишутся эти  строки, еще не
закончилась. Рабочие  всего мира  страстно  ждут  вести  о победе испанского
пролетариата. Если  эта  победа, как мы  твердо  надеемся,  будет  одержана,
придется сказать: рабочие  победили  на этот  раз,  несмотря  на то,  что их
руководство сделало  все  для  того, чтоб  подготовить поражение. Тем больше
чести и славы испанским рабочим!
     Социалисты  и  коммунисты  принадлежат  в Испании к  Народному  фронту,
который  однажды уже  предал  революцию, но благодаря  рабочим и  крестьянам
одержал снова победу и  создал в феврале "республиканское" правительство196.
Через шесть месяцев  после этого  "республиканская" армия выступает  в поход
против народа197. Выходит  так, что правительство Народного фронта содержало
на народные  деньги  офицерскую  касту,  снабжало  ее авторитетом,  властью,
оружием, отдавало ей под команду молодых рабочих и крестьян, - и все это для
того, чтобы облегчить ей подготовку разгрома рабочих и крестьян.
     Мало   того:  и  сейчас,  во  время  гражданской  войны,  правительство
Народного фронта делает все, что может, чтобы затруднить победу. Гражданская
война ведется, как известно, не только военными, но и  политическими мерами.
В чисто военном смысле испанская революция  пока еще слабее врага. Ее сила в
том, что она  может поднять на ноги большие массы. Она  может  даже отнять у
реакционного  офицерства его армию:  для этого надо  только серьезно и смело
выдвинуть программу  социальной революции. Нужно  провозгласить,  что земля,
заводы, фабрики  переходят отныне от капиталистов  к народу.  Нужно  на деле
приступить к осуществлению этой программы в тех районах, где власть  в руках
рабочих. Фашистская армия не выдержала бы действия такой программы в течение
24  часов: солдаты связали бы своих офицеров по рукам и ногам и доставили бы
их  в  ближайшие  штабы рабочей  милиции.  Но  буржуазные  министры не могут
допустить  такой  программы.  Тормозя  социальную революцию,  они заставляют
рабочих и крестьян проливать в десять раз больше крови в гражданской  войне.
В  довершение  всего  эти господа  надеются после  победы  снова  разоружить
рабочих  и  потребовать   от  них   уважения  к  священным  законам  частной
собственности.   Такова  подлинная  суть  политики  Народного   фронта.  Все
остальное - фразы и ложь!
     Сейчас   многие  сторонники  Народного  фронта  укоризненно  покачивают
головами  по  адресу  мадридских правителей:  "Как же это они не досмотрели?
Почему они не  произвели вовремя чистку армии? Почему не приняли необходимых
мер?" Особенно много таких критиков во Франции, где, однако, политика вождей
Народного  фронта  ничем решительно не  отличается  от политики их испанских
коллег. Несмотря  на  суровый испанский  урок, можно  сказать  заранее,  что
правительство  Леона  Блюма  никакой серьезной чистки  армии  не произведет.
Почему? Потому  что рабочие  организации находятся  в коалиции с радикалами,
следовательно, в плену у буржуазии.
     Наивно  плакаться  по поводу  того, что  испанские  республиканцы,  или
социалисты,  или  коммунисты  чего-то  недоглядели,  что-то  прозевали. Дело
совсем  не в дальнозоркости того или другого  министра или вождя, а в  общем
направлении политики. Рабочая партия, которая вступает в политический союз с
радикальной буржуазией, тем самым отказывается от борьбы с капиталистическим
милитаризмом. Буржуазное господство,  т. е. сохранение частной собственности
на  средства производства,  немыслимо  без  поддержки эксплуататоров военной
силой. Офицерский  корпус представляет  собой  гвардию  капитала.  Без  этой
гвардии буржуазия не продержалась бы и одного дня. Подбор людей, их обучение
и  воспитание  делают офицерство  в целом  непримиримым  врагом  социализма.
Отдельные исключения не в счет. Так обстоит дело во всех буржуазных странах.
Опасность не в военных крикунах и демагогах,  которые выступают открыто, как
фашисты;  неизмеримо  грознее  тот  факт, что  весь  офицерский  корпус  при
приближении  пролетарской революции окажется палачом пролетариата. Выбросить
100 или  500  реакционных  агитаторов из армии значит  оставить, по существу
дела, все по-старому.  Офицерский корпус,  в котором  сосредоточены  вековые
традиции  порабощения  народа,  надо распустить, раскассировать,  разгромить
целиком  и  без  остатка.  Казарменную армию,  которой  командует офицерская
каста, надо заменить народной милицией, т. е.  демократической  организацией
рабочих и  крестьян. Другого  решения  нет.  Но такая  армия несовместима  с
господством   эксплуататоров,   больших  и   малых.   Могут  ли   буржуазные
республиканцы согласиться на подобную меру? Ни в каком случае. Правительство
Народного фронта, т. е. правительство коалиции рабочих с буржуазией, есть по
самой своей сути правительство капитуляции перед бюрократией и  офицерством.
Таков   величайший  урок  испанских  событий,  оплачиваемый   ныне  тысячами
человеческих жизней.
     Политический  союз  рабочих  вождей  с буржуазией  прикрывается защитой
"республики". Испанский опыт показывает,  как  выглядит эта  защита на деле.
Слово   "республиканец",  как   и   слово   "демократ",  есть   сознательное
шарлатанство, служащее для  прикрытия классовых противоречий. Буржуа  бывает
республиканцем до  тех пор, пока республика охраняет частную  собственность.
Рабочие  же  пользуются республикой  для  того,  чтобы  низвергнуть  частную
собственность. Другими словами: республика теряет  всякую цену  для буржуа в
тот момент, когда  она начинает приобретать цену в глазах рабочего. Радикалы
не могут вступать в блок с рабочими партиями, не обеспечив себе опору в лице
офицерского корпуса. Недаром во главе военного министерства во Франции встал
Даладье.  Французская  буржуазия уже  не раз  доверяла ему  этот пост,  и он
никогда  не обманывал ее. Поверить, что  Даладье  способен очистить армию от
фашистов и реакционеров, другими словами, разогнать офицерский корпус, могут
только люди типа Мориса Паза или Марсо Пивера. Но их никто не берет всерьез.
     Но тут нас перебивает возглас: "Как можно распустить офицерский корпус?
Ведь это значит разрушить армию  и оставить страну  безоружной  перед  лицом
фашизма.  Гитлер или  Муссолини только  этого и ждут!" Все эти доводы хорошо
известны. Так рассуждали русские кадеты, эсеры и меньшевики в 1917 году. Так
рассуждали вожди испанского Народного фронта.  Испанские рабочие  наполовину
верили  этим  рассуждениям,  пока  не  убедились  на  опыте,  что  ближайший
фашистский враг  сидит  в испанской  армии.  Недаром наш  старый  друг  Карл
Либкнехт учил: "Главный враг - в собственной стране!"
     "Юманите" слезно молит  очистить  армию от фашистов. Но какая цена этим
мольбам?  Вотировать  деньги  на содержание офицерского корпуса, состоять  в
союзе с Даладье  и через него с финансовым капиталом, поручать Даладье армию
и в то же время требовать, чтоб эта насквозь капиталистическая армия служила
"народу",  а не  капиталу,  - значит  либо впасть  в  полный  идиотизм, либо
сознательно обманывать трудящиеся массы.
     "Но не можем же мы остаться без  армии, - повторяют  социалистические и
коммунистические вожди, -  ведь  мы  же  должны  защищать нашу демократию  и
вместе  с нею Советский Союз  от Гитлера!"  После испанского  урока нетрудно
предвидеть  последствия  этой  политики  как   для  демократии,  так  и  для
Советского  Союза.  Выбрав благоприятный  момент, офицерский корпус рука  об
руку  с  распущенными  фашистскими  лигами  перейдет  в  наступление  против
трудящихся  масс и, если одержит над  ними победу,  разгромит жалкие остатки
буржуазной демократии и протянет руку Гитлеру  для  совместной борьбы против
СССР.
     Нельзя  без  возмущения и прямого отвращения читать статьи "Попюлера" и
"Юманите" по  поводу испанских  событий. Эти люди ничему не учатся.  Они  не
хотят  учиться. Они  сознательно закрывают глаза на  факты. Для  них главный
урок состоит  в том,  что нужно  во что бы то ни  стало сохранить "единство"
народного фронта, т. е. единство с буржуазией, дружбу с Даладье.
     Конечно,  Даладье - великий "демократ". Но можно ли сомневаться хотя на
минуту,  что,  помимо официальной  работы  в  министерстве  Блюма,  он ведет
большую неофициальную  работу  -  в генеральном штабе, в офицерском корпусе?
Там  сидят люди серьезные,  которые  умеют  глядеть  в  глаза фактам,  а  не
упиваться  пустой  риторикой  в  духе   Блюма.   Там   готовятся  ко  всяким
неожиданностям.  Даладье, несомненно,  сговаривается с  военными  вождями  о
необходимых  мерах   на  тот  случай,  если  рабочие  проявят  революционную
активность. Генералы, конечно, охотно идут навстречу Даладье. А между  собою
генералы говорят: "Потерпим  Даладье, пока не  справимся  с рабочими,  а там
поставим  более   крепкого   хозяина".   Тем  временем  социалистические   и
коммунистические вожди повторяют изо дня в день: "Наш друг Даладье." Рабочий
должен  ответить  им:  "Скажи мне,  кто твой друг,  и я скажу тебе, кто ты!"
Люди, которые доверяют  армию  старому  агенту капитала  Даладье, недостойны
доверия рабочих.
     Конечно,  пролетариат  Испании,  как  и  Франции,  не хочет  оставаться
безоружным перед лицом Муссолини или Гитлера. Но чтобы отстоять себя от них,
нужно разгромить врага в собственной стране. Нельзя опрокинуть буржуазию, не
сломив  офицерский  корпус. Нельзя сломить офицерский  корпус, не  опрокинув
буржуазию. В  каждой победоносной  контрреволюции офицерство играло решающую
роль.  Каждая  победоносная  революция, если  она имела глубокий  социальный
характер,  разрушала  старое офицерство.  Так поступила  Великая французская
революция в конце  18 века.  Так поступила Октябрьская революция  1917 года.
Чтобы решиться на  такую  меру,  нужно перестать  ползать на  коленях  перед
радикальной буржуазией. Нужно создать  подлинный союз рабочих  и крестьян  -
против  буржуазии,  в  том  числе  и  радикальной.  Нужно  довериться  силе,
инициативе,  мужеству  пролетариата. Он  сумеет  завоевать  на свою  сторону
солдат.  Это будет  настоящий,  а  не  поддельный союз  рабочих, крестьян  и
солдат.  Такой союз создается и закаляется сейчас в огне гражданской войны в
Испании. Победа  народа  будет  означать конец  Народному  фронту  и  начало
Советской  Испании. Победоносная социальная революция  в  Испании  неизбежно
перебросится на остальную Европу. Для фашистских палачей в Италии и Германии
она неизмеримо страшнее, чем все дипломатические и все военные союзы.
     Л.Троцкий
     30 июля 1936 г.



     19 октября [193]6 [г.]
     Уважаемый товарищ,
     Как  мы  вам  уже  сообщили  при устной  беседе,  мы лишены возможности
напечатать  ваше письмо в  "Бюллетене", ибо оно затрагивает  вопрос, который
непосредственно и близко интересовал Редактора199, лишенного, как вы знаете,
возможности, высказаться по затрагиваемому вами вопросу.
     Чтобы попытаться по крайней мере довести до  его сведения  ваше письмо,
вы должны были бы дать  нам перевод его  на немецкий или франц[узский] язык,
ибо письма и документы к нему на русском языке не допустаются200.
     Что  касается подтверждения в "Бюллетене"  получения вашего письма, как
мы о том  вам  обещали, - это  не удалось  в нынешнем номере  по техническим
причинам. Мы это следаем в след[ующем] номере, если вы будете настаивать201.
С ком[мунистическим] приветом. Редакция.



     Вооружение Германии202 и  итальянское  нападение на Абиссинию  положили
конец  послевоенной  эпохе  и официально открыли  новую  предвоенную  эпоху.
Июньское  стачечное  движение  во Франции  и Бельгии  открывает новую  эпоху
революционного  прибоя.  Все  оппортунистические,  социал-патроиотические  и
центристско-пацифистские  партии  рабочего  класса  попадают в  тиски  между
надвигающейся войной  и надвигающейся революцией. Первыми будут раздавлены в
этих  тисках промежуточно-центристские организации,объединяющиеся вокруг так
называемого Лондонского бюро.
     События  последних  двух  лет  полностью   и  исчерпывающе  подтвердили
марксистскую  оценку  партий,  объединенных  вокруг  Лондонского  бюро,  как
консервативных центристских  организаций,  неспособных противостоять  напору
реакции  и шовинизма и обреченных  в нашу эпоху  сдвигаться вправо.  Простой
перечень фактов не оставляет на этот счет места никаким сомнениям.
     1.  SAP,  вдохновительница  лондонского объединения,  вызвала раскол  в
голландской  Революционной  социалистической  партии  с  единственной  целью
повернуть  ее  на  путь центризма,  вступила  в  "народный  фронт"  немецкой
эмиграции, самый бесчестный и обманчивый из всех  народных фронтов, взяла на
себя  вероломную защиту сталинской  бюрократии против большевиков-ленинцев и
фактически   ведет  борьбу   только   и   исключительно   против  Четвертого
Интернационала.
     2.   ILP   сделала   попытку   занять   в  итало-абиссинском  конфликте
принципиально  правильную  позицию.  Однако пацифистско-парламентския  клика
Макстона,  видящая в  партии  лишь свой  технический  аппарат, путем грубого
ультиматума повернула партию  на  путь  пацифистской  прострации  и  приняла
одновременно  исключительнй закон против фракций,  т. е.  фактически  против
революционного  марксистского   крыла.   В   вопросе  об   СССР  ILP   ведет
отождествление   Октябрьской   революции   и   бонапартистской   бюрократии,
рекламирует,  в  частности,   сикофантскую  компиляцию203  Веббов,   которая
способна толкьо обмануть рабочих относительно действительных путей и методов
пролетарской революции.
     3.  Испанская   партия   марксистского  единства  выдвинула   платформу
"демократической  социалистической  революции"  и  тем начисто отреклась  от
теории   Маркса,  Ленина  и  от  опыта  Октябрьской   революции,   одинаково
показавших,  что  пролетарская  революция  не  может  развиваться  в  рамках
буржуазной демократии, что "синтез"  буржуазной демократии и социализма есть
не  что  иное как  социал-демократия,  т.  е.  организованное  предательство
исторических  интересов  пролетариата.   В   полном  соответствии  со  своей
платформой  испанская  партия   оказалась  во   время  последних  выборов  в
антимарксистском единстве с партией Асаньи: в составе  народного фронта,  т.
е. в хвосте партий  левой  буржуазии. Последняя критика народного  фронта со
стороны  вождей  партии  не  ослабляет  их  преступлений  ни  на  волос, ибо
революционные партии  познаются  по  тому, как  они  действуют в критические
моменты,  а не по  тому, что они сами про  себя говорят на другой день после
событий. За все годы  испанской  революции позиция  Маурина-Нина  обнаружила
полную  неспособность  перейти  от  мелкобуржуазной  фразы  к  пролетарскому
действию.
     Во  Франции  блок   с   Дорио   и   Марсо  Пивером  против   Четвертого
Интернационала очень  скоро раскрыл  свой реакционный характер:  Дорио,  под
покровительством которого собиралась последняя конференция Лондонского бюро,
перешел  вскоре со  своей организацией в лагерь реакции. Марсо Пивер состоит
теперь агентом для левых поручений при Леоне Блюме, который через буржуазную
полицию  конфискует  революционную рабочую  газету  и через  буржуазный  суд
преследует сторонников Четвертого Интернационала.
     На  последнем  конгрессе  NAP  (май  1936  г.),  единственной  массовой
организации, примыкавшей к  Лондонскому бюро, не разделось ни одного  голоса
против  разрыва  этой партии  с  Лондонским бюро.  Этот  красноречивый  факт
является   неопровержимым   свидетельством   того,  что   принадлежность   к
Лондонскому бюро имеет чисто внешнее, показное значение, никого ни к чему не
обязывает,  никак не отражается на  внутренней жизни отдельных организаций и
потому не способна даже формировать в нем подобие левого крыла.
     Партии  Лондонского  бюро  не  имеют  ни  самостоятельной  доктрины, ни
самостоятельной политики. Они  размещаются  и колеблются  между левым крылом
Второго  Иентернационала и  Третим Интернационалом в  его последнем новейшем
фазисе  (народный   фронт,   блок   буржуазии   для  защиты   СССР,   защита
демократического  отечества  и  пр.). В  этом смысле он  представляет  новое
издание Интернационала 2  в уменьшенном формате.
     За  последние два  года лондонское  бюро не заняло  ясной революционной
позиции ни по одному вопросу,  ничем  не оплодотворило рабочее движение и не
только не вызвало враждебного внимания Второго и Третьего Интернационалов, -
наоборот, сблизилось с ними в травле Четвертого Интернационала.
     Сейчас,  когда  два старых Интернационала так близко  сходятся  друг  с
другом, существование  промежуточнонго  Интернационала становится совершенно
бессмысленным.
     Когда призрак новой войны  стал наполняться плотью и кровью, Лондонское
бюро, руководимое SAP, вместо вопроса о программе,  большевистской политике,
об отборе революционных кадров, выбросило ничего не говорящий лозунг  "Новый
Циммервальд!" Все те, которые пугаются революционных трудностей, связанных с
опасностями  войны, поспешили  уъватиться  за  исторический призрак.  Прошло
нсколько  месяцев, и сами  инициаторы забыли о  своем изобретении. Между тем
опасность  войны  и задача строительства  нового Интернационала на гранитном
фундаменте принципов остается во всей своей силе.
     Можно  спокойно оставить  без  особого  рассмотрения  шведскую  партию,
которая не выходит за  пределы провинциального пацифизма, и тем более группы
в Польше, Румынии, Болгарии, лишенные какого бы то ни было качественного или
количественного значения.  Примыкающее к Лондонскому бюро Стокгольмское бюро
молодежи ведет  политику  SAP, то  есть двойственности  и  фальши,  особенно
деморализующую  и губительную в отношении нового  революционного  поколения.
Физиономия Стокгольмского бюро  лучше  всего  характеризуется тем,  что  для
беспрепятственного  продолжения  своей дружественной политики по отношению к
худшим   оппортунистическим,   патриотическим   группировкам,   оно    сочло
необходимым  ислючить  из своих  рядов  представителя  большевиков-ленинцев,
который  был  в  меньшинстве  и  не  требовал для  себя  ничего, кроме права
свободной  критики.  Этим актом вожди  Лондонского  и  Столкгольмского  бюро
доказали наглядно  даже для слепых,  что революционерам нет и не  может быть
места в рядах этих организаций.
     Интересы  Четвертого  Интернационала,  т.  е.  пролетарской  революции,
исключают   какое   бы  то  ни  было  сближение,   какую  бы   то  ни   было
снисходительность  и терпимость  по  отношению к  партиям, группам  и лицам,
которые  на  каждом шагу злоупотребляют именами  Маркса,  Энгельса,  Ленина,
Люксембург,  Либкнехта для целей, прямо противоположных идеям и примеру этих
учителей и борцов.
     Вожди важнейших организаций Лондонского бюро  не юноши и не новички.  У
всех у них долгое прошлое оппортунизма, пацифизма и центристских шатаний. Ни
война,  ни Октябрьская  революция,  ни  разгром  германского  и австрийского
пролетариата  или предательский  поворот Коминтерна,  ни  приближение  новой
войны ничему не  научили их, наоборот, деморализовали. Возлагать  надежды на
их революционное перевоспитание нет ни малейшего основания.
     Прямой    обязанностью     пролетарских     революционеров     является
систематическое и непримиримое  разоблачение половинчатости и двойственности
Лондонского   бюро,  как   ближайшей  и  непосредственной  помехи  на   пути
дальнейшего строительтва Четвертого Интернационала.
     [Л.Д.Троцкий]
     [Июль 1936 г.]








     1)  С Литвиновым я встретился впервые осенью 1902 года в Цюрихе, где он
временно  заведовал  экспедицией  "Искры".  Он  показался  мне  тогда больше
дельцом, т.  к. вел конторские книги (не бог весть какие), надписывал адреса
и пр. Но и помимо  этого в нем было  нечто деляческое. Мне показалось также,
что он  был  недоволен своей работой, как  слишком технической и  маленькой.
Может быть, это было ошибочное впечатление.  Помню, встретил он нас, молодых
посетителей экспедиции, не очень  дружелюбно.  Надо прибавить, что  киевские
беглецы составляли тогда среди эмиграции своего рода аристократию.
     О тогдашних отношениях Литвинова с Лениным ничего сказать вам не могу.
     Вы, конечно, знаете, что в "Пролетарской революции" напечатана обширная
переписка  Ленина и Крупской с Литвиновым, относящаяся, правда, к  несколько
более позднему времени.
     2) Блюменфельда205 я знал  довольно хорошо. Это  был  живой, горячий  и
упрямый человек,  весьма преданный делу. С Засулич  он был очень дружен, а у
Веры  Ивановны [Засулич] было хорошее  чутье  на людей.  Рассказывал ли  мне
Блюменфельд о поведении Литвинова в киевской тюрьме? Не помню. Что сталось с
Блюменфельдом - не знаю.
     3)  О поведении Литвинова на съезде заграничной лиги206 вскоре  после 2
съезда  партии - совершенно  не помню. Литвинов был в  то время малозаметной
фигурой и вряд ли мог особенно выделиться на съезде лиги. Во всяком  случае,
протоколы   лиги  были   в  свое  время  напечатаны,  а  в   последние  годы
перепечатаны, кажется,  в  той же "Пролетарской  революции". К сожалению,  у
меня этих изданий нет.
     4) Что импонировало Литвинову в Ленине? Думаю, что характер, решимость,
твердость. Сам Литвинов, несомненно, отличается  крепким  характером. Помню,
Ленин как-то шутя  сказал о нем: "Самый  крокодилистый из наших дипломатов".
Правда,  Ленин  сказал  это с укором по  поводу  какой-то  излишней  уступки
Литвинова: смотрите, мол, самый крокодилистый, а все-таки сдал...
     5)  Крохмаль207  был  типичнейшим  представителем  той  мелкобуржуазной
интеллигенции,   которая  органически  тяготела  к   меньшевикам.  Если  вас
интересуют внешние черты, то могу сообщить следующее: Крохмаль  был высокого
роста,  сильно заикался,  и это  мешало ему как оратору. По профессии он был
адвокатом. В обывательском смысле неглупый  человек, более образованный, чем
Литвинов, но несомненно уступающий ему в характере.  Что с ним стало? В 1917
году  он  был,  кажется,  правым  меньшевиком.  Оставался ли  в  России  при
советской власти, жив ли сейчас или нет, - не знаю.
     Марьяна Гурского208 я знал сравнительно мало. Он производил впечатление
хорошего и честного, но малосамостоятельного человека.
     6) Землячку209 я знал очень хорошо, даже прозвище ее "Землячка" дано ей
было мною. Я жил в  Верхоленске210 во время приезда  туда Землячки и ее мужа
Александра Берлина211.  О том, что он собирается покончить самоубийством, мы
знали и по очереди дежурили в его комнате, когда он переселился  отдельно от
Землячки. Помню, на столе у него я увидел настроганные пластинки свинца: это
он сам изготовил пулю для своего охотничьего ружья, из которого и убил себя.
Под видом двоюродного брата я отвозил после этого Землячку в Иркутск. О том,
что   самоубийство  Берлина  имело  какое-либо   отношение  к  его  тюремным
переживаниям,  - я  не знал.  Наша  верхоленская колония ссыльных  объясняла
самоубийство чисто личными причинами.
     7)  Брошюру  Соломона212  я  прочитал  по  обязанности,  когда  собирал
материал  для биографии Ленина. В этой брошюре нет  ни одного верного факта,
ни  одного честного сообщения: грубая и глупая  ложь, которая иногда кажется
истерической.  Соломон  приписывает  Ленину  свои  собственные  филистерские
пошлые, в частности, антисемитские взгляды и настроения. В суждениях о людях
Ленин был очень осторожен,  хорошо зная, как оценки переходят из уст в уста.
Не  может  быть и речи о  том,  чтобы  Ленин сообщал Соломону свой взгляд на
Литвинова: этого последнего Ленин, во всяком случае, ценил гораздо выше, чем
болтливого, лживого и хвастливого дурачка Соломона.
     8) Участвовал ли Литвинов  на  лондонском  съезде?  Не помню.  Это,  во
всяком случае,  очень  легко установить  по  протоколам  съезда,  которые  в
советский  период  перепечатаны с расшифровкой  всех  псевдонимов. Насколько
помню,  никакой открытой роли Литвинов на съезде  не играл.  Не  знаю также,
имел ли  он  отношение  к переговорам с  Фелсом213.  Сомневаюсь.  Переговоры
велись  Плехановым,  Лениным,  вообще   именитыми  людьми.  Вообще,   насчет
отношения Литвинова  к лондонскому  съезду  решительно ничего  вспомнить  не
могу: если он и был там, то сколько-нибудь заметной роли не играл.
     9)  В той  идейной борьбе, которая развернулась во  время мировой войны
среди русской  эмиграции, Литвинов никакой роли  не  играл. Живя в Париже, я
совершенно  не знал, что  Литвинов  работал  в  царском  военно-промышленном
комитете214.  О  Литвинове  вспомнили  (в  частности,  и  я),  когда  он  на
конференции  в  Лондоне выступил  с  заявлением  от  большевистской  партии:
очевидно,  к этому  времени Ленин снова завоевал его. Чичерин в начале войны
был  социал-патриотом  и  писал во все концы,  в том числе  и мне, множество
писем.  В отличие  от Литвинова, он  принимал активнейшее  участие в идейной
борьбе  среди  русской  эмиграции.   В   1915   году   Чичерин  перешел   на
интернационалистическую  позицию  и  активно  сотрудничал в  "Нашем  слове".
Литвинов,  насколько помню,  никогда никаких статей не  писал и в  публичных
прениях не участвовал. Своеобразным и в своем роде недурным оратором (хотя с
ужасной дикцией) он стал уже в процессе своей дипломатической карьеры. Пишет
ли он свои речи сам? У меня нет оснований сомневаться в этом.
     10)  Какое влияние имел  Радек в Наркоминделе?  Влияния  в  собственном
смысле  он  не имел никогда. По самому складу  своему Радек  не может  иметь
влияния.  Он  только  журналист,  очень  умелый,   очень  начитанный,  очень
хлесткий, но не более того. Он может быть очень полезен партии,  фракции или
отдельному лицу. Но всерьез его никогда не брали. В Наркоминделе он мог быть
полезен, с одной стороны, как информатор, с другой стороны, как рупор.
     11) Мог ли Чичерин совместно с  ГПУ вести  интригу  против Литвинова? К
сожалению,  я  не  могу   отрицать   такой   возможности.   Чичерин   сильно
деморализовался в  последние годы. Его отношения  с  Литвиновым  были  остро
враждебны. Письма,  которые  они  писали  друг  о  друге в  Политбюро, имели
исключительно резкий и оскорбительный характер. В то же время Чичерин, уже в
силу  своих  дипломатических   обязанностей,  был   тесно  связан   с   ГПУ.
Категорически, однако, ответить на ваш вопрос я не могу.
     12) Литвинов  не принимал  участия  во внутрипартийной  борьбе, как  по
отсутствию  идейных интересов,  так и по осторожности. В воздвигнутой против
меня  травле  он активной роли не играл, но  неизменно шел  с  большинством,
стараясь при  этом  компрометировать  себя  как  можно  меньше. К Сталину он
относился  с  острой  враждебностью,  как  к  выскочке  и  пр. Сталин больше
опирался на  Чичерина и  Карахана  -  противников  Литвинова. Как  произошло
окончательное примирение  -  не знаю.  Оно, несомненно, совпало  с  моментом
замены Чичерина Литвиновым на посту Наркоминдела.
     13) Мне  не ясно,  о  какой  книге Александрова  Вы говорите. Кто  этот
Александров? Ольминский215? Если  так,  то  могу лишь сказать, что всеми его
работами надо пользоваться с осторожностью: марксизмом он не  овладел  и был
всегда склонен к парадоксам.
     Л.Троцкий
     Мексика,
     16 января 1937 г.



     Вы ставите ряд  вопросов,  касающихся  Советского Союза.  Ответ на  них
потребовал бы целой книги. Такую книгу я написал во время моего пребывания в
Норвегии. Она называется "Преданная революция" и вышла два месяца тому назад
во Франции.  Сегодня я получил телеграмму из Нью-Йорка о том, что корректура
закончена и что книга выйдет в  ближайшие дни  на английском языке. Тех, кто
интересуется моим мнением о нынешнем экономическом, социальном, политическом
и культурном  положении Советского Союза,  я  могу только  отослать  к  этой
книге. Одна из ее глав посвящена интересующему вас вопросу о новой советской
конституции. Вывод мой  таков:  все, что есть в этой конституции исторически
прогрессивного,  заключалось  полностью  и  целиком  в  старой  конституции,
выработанной под руководством Ленина.  То, что отличает новую конституцию от
старой, -  это стремление  закрепить и  увековечить  огромные  экономические
привилегии и неограниченную диктатуру советской бюрократии.
     Вы спрашиваете меня  о суде  над  16-ю217. Об этом вопросе я заканчиваю
сейчас небольшую книгу218, в которой надеюсь доказать всякому критическому и
честному   человеку,  что  московский  суд  представляет   собой  величайшую
фальсификацию в политической истории всего мира. Такие исторически известные
процессы, как знаменитое дело Бейлиса в  царской России, дело Дрейфуса219 во
Франции,  дело о поджоге  рейхстага в Германии  представляют  собой  детскую
забаву  по сравнению с процессом 16-ти. А впереди еще  новые процессы... Чем
больше растут  привилегии правящей  советской касты, тем  более свирепо  она
вынуждена  подавлять каждый голос критики и оппозиции. Она не может, однако,
открыто карать перед лицом  народа своих противников за то, что они  требуют
большего  равенства  и  большей  свободы.  Она  вынуждена  выдвигать  против
оппозиционеров  фальшивые обвинения. Для меня было ясно уже с 1927 года, что
бюрократия будет в дальнейшем подбрасывать оппозиции всякого рода чудовищные
преступления,  а  для  того, чтобы  правда не  прорвалась наружу,  будет все
больше и больше душить  самостоятельность народных масс. Развивая эти мысли,
я писал  4 марта 1929 г.: "Сталину остается одно:  попытаться провести между
официальной партией и оппозицией  кровавую  черту.  Ему необходимо до зарезу
связать  оппозицию  с  покушениями,  подготовкой  вооруженного  восстания  и
пр."220 Эти строчки были напечатаны ("Бюллетень оппозиции", номер 1-2) почти
за  шесть лет  до  убийства Кирова221.  За эти годы я в десятках статей и  в
сотнях  писем   призывал  своих  друзей  и  единомышленников   к  величайшей
осторожности в отношении  провокаторов ГПУ. В этом смысле московский процесс
не явился  для меня  неожиданностью.  О том,  как  он готовился  и  как были
исторгнуты так называемые "признания" у несчастных подсудимых,  рассказано в
ряде брошюр, вышедших за последние месяцы. Назову следующие: Леон Седов (мой
сын): "Le  Livre  Rouge sur  le  proces  de  Moscou"222  ("Красная  книга  о
московском  процессе").  Виктор   Серж  "16  Fusilles"223.  (Виктор  Серж  -
выдающийся революционер и замечательный французский писатель). На английском
языке вышла в Нью-Йорке книжка М.Шахтмана "The Moscow Trial  -  the Greatest
Frame-up  in  History",  Pioneer  Publishers,  N[ew]  Y[ork]224. Эта  книжка
пользуется большим успехом,  и  я могу ее  рекомендовать всякому,  кто хочет
серьезно  и  честно  ознакомиться  с  московским  процессом. Фридрих  Адлер,
секретарь   Второго  Интернационала   и,  следовательно,   мой  политический
противник,  сравнил  московский процесс со  средневековыми процессами ведьм.
Адлер  очень  метко  напоминает  о  том,  что  святейшей  инквизиции  всегда
удавалось  вызывать  "чистосердечные  покаяния"  у  всех,  заподозренных   в
колдовстве.  Побывав  в  руках  инквизиторов,  каждая "ведьма"  рассказывала
подробно, как она провела последнюю  ночь с дьяволом на  ближайшей горе. ГПУ
применяет  более  утонченные  методы,  отвечающие  эпохе  воздухоплавания  и
радиовещания, но  по  существу  покаяния  исторгнуты  методами  нравственных
пыток,  длившихся в  течение нескольких лет. Подробнее об  этом я  говорю  в
своей новой книжке.
     Вы  спрашиваете,  не  связан  ли  московский процесс  с антисемитизмом.
Несомненно,  связан!  На  это очень  проницательно  указал  в  печати  Франц
Пфемферт, немецкий писатель и издатель,  ныне эмигрант. Кто близко следит за
внутренней жизнью Советского Союза, кто читает советские газеты от строки до
строки и  между строк, для того  давно уже ясно, что советская бюрократия  в
еврейском вопросе,  как  и во всех других  вопросах, ведет двойную  игру. На
словах она,  разумеется, выступает против антисемитизма. Темных  погромщиков
она не только предает суду,  но иногда  и расстреливает. В  то же время  она
систематически  эксплуатирует  антисемитские  предрассудки  для  того,  чтоб
компрометировать  каждую  оппозиционную   группу.  В  искусственном  подборе
подсудимых,  в  характеристике их  социального положения,  в комментариях  к
политическим судебным процессам  всегда и неизменно сквозит  та  мысль,  что
оппозиция  есть  измышление еврейской  интеллигенции.  Надо прямо сказать: в
этой области сталинская бюрократия  в более тонкой  форме возродила традицию
царской  бюрократии.  Экономическое   и   культурное  развитие  всех  других
национальностей  Советского  Союза  столь  же тяжко  страдает  от  диктатуры
бонапартистской бюрократии.
     Попытки  представить  меня  и  моих   друзей  врагами  СССР  вздорны  и
бесчестны.  Я  не отождествляю Советский Союз с выродившейся бюрократической
кастой. Я верю в будущее Советского Союза, который справится с бюрократией и
довершит дело, начатое Октябрьской революцией.
     [Л.Д.Троцкий]
     19 января 1937 [г.]



     1. Извещение  о  том,  что 23  января откроется судебная  расправа  над
новыми 17  жертвами  ГПУ, было сделано только  19 января,  за четыре  дня до
суда. Обвинительный  акт неизвестен до сих пор.  Цель  этого образа действий
состоит в том, чтобы  снова застигнуть общественное мнение врасплох, не дать
возможности  прибыть  нежелательным  иностранцам и  особенно  помешать  мне,
главному обвиняемому, своевременно опровергнуть новую фальсификацию.
     2. Четыре названных по  имени обвиняемых - старые революционеры,  члены
центрального комитета  эпохи  Ленина.  Пятаков  в  течение не менее  12  лет
являлся фактическим руководителем промышленности. Он  объявлен организатором
промышленного саботажа.  Радек  был наиболее аутентичным  глашатаем  внешней
политики СССР. Он объявлен организатором военной интервенции. Сокольников226
командовал  армией  в  эпоху  гражданской  войны,  восстанавливал  советские
финансы в период  НЭПа и был  послом в Лондоне. Он объявлен агентом Гитлера.
Серебряков227  был одним из строителей партии и секретарем ЦК, руководителем
южного фронта гражданской войны вместе со Сталиным.  Он объявлен изменником.
Все Политбюро и  почти весь Центральный Комитет героической эпохи  революции
(за вычетом Сталина) объявлены сторонниками  восстановления капитализма. Кто
этому поверит?
     3.  Пятаков и Серебряков  в 1923-[19]27 гг.  действительно  были  моими
ближайшими единомышленниками. Радек - в течение  1926-[19]27 гг. Сокольников
был  короткое время связан  с  оппозиционной  группой Зиновьева,  Каменева и
вдовы  Ленина  Крупской.  Все  четверо  отреклись  от  оппозиции  в  течение
1927-[19]128 гг. Их разрыв со мной был полным и окончательным. Я клеймил  их
открыто как политических перебежчиков. Они повторяли все официальные клеветы
против меня. В  1932  году мой сын, тогда  берлинский  студент, встретил  на
Унтер-ден-Линден  Пятакова, который немедленно отвернул  голову.  Сын бросил
ему вдогонку: предатель.  Этот  мелкий эпизод  характеризует  действительные
отношения между капитулянтами и троцкистами. Даже в тюрьмах ГПУ они остаются
двумя   непримиримыми  лагерями.  ГПУ   оперировало  до  сих  пор  только  с
капитулянтами, которых оно с 1928 года месит, как тесто, вырывая у них какие
угодно признания.
     15  ноября  я писал норвежскому правительству: "Советское правительство
не  считает  возможным  требовать моей  выдачи. Заговор с моим участием ведь
`доказан'...  Почему   же  не  предъявить  эти   доказательства   норвежской
юстиции?..  Недоверие  всего  цивилизованного  человечества  к   московскому
процессу  было бы устранено  одним  ударом. Этого, однако,  они не  сделали.
Почему?  Потому  что  все  это дело есть  хладнокровно  подстроенный подлог,
неспособный выдержать и легкого прикосновения свободной критики".
     В том же письме,  конфискованном  норвежским правительством, говорилось
далее: "Московский  процесс в  зеркале  мирового  общественного мнения  есть
страшное  фиаско...  Правящая  клика не  может перенести  этого.  Как  после
крушения  первого  кировского  процесса  (январь  1935), она вынуждена  была
подготовить второй, так теперь, для поддержания своих обвинений против меня,
она  не может не открывать новые  покушения, заговоры и пр."228  Предстоящий
процесс  необходим  прежде  всего   для  того,  чтобы  попытаться  исправить
скандальные противоречия, анахронизмы и прямые бессмыслицы процесса 16-ти.
     Чтобы   лучше   вооружиться   для   подготовки  нового   процесса,  ГПУ
организовало  ночной набег на мой архив в  Париже229. Факт  этот, отраженный
своевременно  всей французской печатью,  заслуживает серьезнейшего внимания.
10  октября   я   письмом  через  норвежскую  полицию   рекомендовал   сыну,
проживающему в Париже, сдать мои бумаги в научный институт на сохранение, т.
к. мои архивы представляют мою главную защиту против фальсификаций и клевет.
Едва сын  успел сдать первую часть архива в парижское отделение голландского
исторического  института,  как агенты ГПУ произвели 7 ноября ночью  набег на
институт, выжгли  дверь и похитили  85 килограммов моих  бумаг, не тронув ни
денег,  ни каких-либо  других вещей и  бумаг.  Можно ждать,  что  похищенные
документы послужат  опорой  для подлогов и фальсификаций  в новом  процессе.
Считаю необходимым предупредить,  что  у  меня имеются копии всех похищенных
писем и документов.
     В том же письме  норвежскому  правительству я заранее указывал еще одну
цель  будущего процесса. В тюрьмах  и  ссылке находятся с  1928  года  сотни
действительных троцкистов,  оставшихся открытыми противниками бюрократии. Их
нельзя привлечь по делу Кирова, убитого  в 1934 году. Их  нельзя привлечь за
саботаж промышленности,  ибо они живут вне хозяйства, без работы и без куска
хлеба. Процесс 16-ти устанавливает эпоху террора лишь с 1932  года. Остается
предполагать,  что  ГПУ  исторгнет   у  обвиняемых  признания  в  каких-либо
преступных  замыслах, относящихся к  периоду  1923-[19]27 гг.:  тогда  можно
будет истребить действительные кадры оппозиции.
     "Человека с улицы" больше всего поражают  признания подсудимых, которые
выступают  ревностными  помощниками   ГПУ.  Немногие  представляют  себе  те
ужасающие формы нравственной и полуфизической пытки230, которым подвергаются
обвиняемые в течение многих месяцев, а иногда и лет.
     Фридрих  Адлер,  секретарь  Второго  Интернационала,  мой  политический
противник, метко сравнивает московские процессы со средневековыми процессами
ведьм. В руках инквизиции каждая заподозренная в колдовстве женщина  кончала
чистосердечным покаянием  в своих греховных сношениях с дьяволом. Методы ГПУ
- пытка  неизвестностью  и страхом. Разрушив нервную  систему,  сломив волю,
растоптав достоинство,  ГПУ  исторгает в  конце  концов у  обвиняемых  любые
признания,   продиктованные   заранее   самими  организаторами   подлога.  В
заканчиваемой   мною   книжке231   я  надеюсь   до  конца  раскрыть  технику
"добровольных признаний", которая  составляет ныне  самую основу  сталинской
юстиции. Я покажу вместе с тем, что  каждое из этих признаний рассыпается  в
прах при  малейшем соприкосновении с  фактами,  документами,  свидетельскими
показаниями и логикой.
     Часть  этой   критической  работы   уже  проделана.  Кто  хочет  понять
предстоящий  новый  процесс, тот должен  познакомиться,  по  крайней мере, с
одной  из  следующих двух работ: Леон Седов (мой  сын) - Ле  ливр руж сюр ле
просе де Моску,  Пари (на французском языке), или Макс Шахтман  - Ды  Москоу
Траел - ды грейтест фрейм оп ин истори (на английском языке).
     Обвинения  против  меня лично,  сохраняя  неизменно характер  подлогов,
варьируются   в   зависимости  от   дипломатических  комбинаций   советского
правительства.  В моих руках номер московской "Правды" от 8 марта 1929 года,
где я изображаюсь как агент  британского  империализма. Та  же "Правда" от 2
июля 1931  года  на  основании грубо подделанных  "факсимиле" объявляла меня
союзником  Пилсудского.  Когда я 24 июля 1933 года  переселился  во Францию,
московская  печать  и  вся  пресса  Коминтерна  утверждали, что целью  моего
приезда   является    помочь   Даладье,   тогдашнему    министру-президенту,
организовать военную интервенцию против Советского Союза. Наконец, в течение
последнего периода я оказываюсь союзником Гитлера и сотрудником Гестапо. ГПУ
рассчитывает  на  легковерие,  на  невежество,  на  короткую  память. Ложный
расчет!  Я  вышел,  наконец,  из  норвежского  заточения.  Я принимаю  вызов
фальсификаторов.  Не   сомневаюсь,  что  мексиканское  правительство,  столь
великодушно оказавшее мне гостеприимство, не  помешает мне  прояснить  перед
мировым общественным  мнением  всю  правду  о величайших  подлогах ГПУ и его
вдохновителей.
     В течение всего  предстоящего процесса я остаюсь в распоряжении честной
и беспристрастной печати.
     Л.Троцкий.
     Койоакан,
     Д.Ф.232
     20 января 1937 г. 18 час.



     Еще  только   несколько  дней  тому  назад  я  говорил   представителям
мексиканской прессы, что моим горячим желанием является жить как можно более
уединенно, как можно меньше занимать собою общественное внимание и посвятить
все свое  время  книге о  Ленине. Но новый  московский процесс вынудил  меня
снова  обратиться  к печати,  прежде  всего  к  мексиканской.  Я  глубоко  и
непосредственно  заинтересован  в  том, чтобы  общественное  мнение  страны,
оказавшей   мне   гостеприимство,   не   было  восстановлено   против   меня
систематической  кампанией  лжи  и  клеветы.  Между тем,  для  меня  нет  ни
малейшего  сомнения  в том, что  новый процесс, который  начинается завтра в
Москве,  главной  своей  целью  имеет  опорочить  меня  в   глазах  мирового
общественного мнения. Я вынужден прибегнуть к содействию "Эль Насиональ"233,
чтобы прояснить действительное  положение вещей. Я революционер. Я марксист.
В  марте  этого  года  исполняется  40  лет,  как  я непрерывно  участвую  в
революционном рабочем  движении. Правящая советская верхушка, видящая во мне
своего "врага  номер  первый",  хочет убедить весь  мир, что я по  неведомым
причинам   изменил   идеалам  всей  своей  жизни,  стал  врагом  социализма,
сторонником капиталистической  реставрации,  вступил  в  союз  с германскими
фашистами   и  применяю  методы  террора.  Согласно  последним  телеграммам,
обвинительный   акт   обвиняет   моих   сторонников  в   СССР   в   саботаже
промышленности, в  военном  шпионаже  в пользу  Германии и даже  в  попытках
массового  истребления  рабочих,  работающих на оборону.  Когда читаешь  эти
строки, кажется, что попал в дом буйно помешанных.
     На самом деле я остаюсь по-прежнему горячим сторонником всех социальных
завоеваний Октябрьской Революции. Но я являюсь  в  то  же время непримиримым
противником  стремления  новой  правящей  касты монополизировать  завоевания
революции в  своих  собственных  эгоистических  целях. Правящая ныне  группа
говорит: "Государство  - это я!"234 Но оппозиция не отождествляет советского
государства  со Сталиным. Если бы я считал,  что при помощи  индивидуального
террора  или саботажа промышленности  можно  ускорить  социальный прогресс и
улучшить положение народных масс,  я  бы  не  побоялся  открыто выступить  с
пропагандой этих идей. В течение всей своей жизни я привык говорить то,  что
думаю, и делать то,  что говорю. Но я всегда  считал и  считаю  теперь,  что
индивидуальный  террор  содействует скорее  реакции,  чем  революции, и  что
саботаж хозяйства подрывает основы всякого прогресса. ГПУ и его вдохновитель
Сталин  побрасывает  мне  бессмысленные  идеи  и чудовищные методы борьбы  с
единственной  целью: скомпрометировать  меня  в глазах рабочих масс  СССР  и
всего мира.
     В  начале 1921  года, когда Зиновьев  выдвинул  кандидатуру  Сталина  в
генеральные  секретари  партии235,  Ленин говорил:  "Не советую: этот  повар
будет готовить только острые блюда". Ленин, конечно, тогда не предвидел, что
блюда сталинской  кухни достигнут такой  неслыханной остроты. Почему и зачем
Сталин  ставит  эти отвратительные процессы, которые  только  компрометируют
Советский Союз  в глазах всего мира? С  одной  стороны,  правящая  советская
верхушка говорит, что социализм  в  СССР  уже построен и  что  началась  эра
счастливой  жизни;  а с  другой стороны,  те  же люди  утверждают,  что  все
сотрудники Ленина, старые большевики, вынесшие  на  своих  плечах революцию,
все члены старого большевистского Центрального Комитета, все, за исключением
одного Сталина,  стали  врагами социализма и сторонниками Гитлера. Разве это
не  вопиющая бессмыслица?  Разве  можно выдумать более  злостную клевету  не
только на несчастных обвиняемых, но и на большевистскую партию в  целом и на
Октябрьскую  революцию?  Такими  методами  правящая  клика  хочет  заставить
каждого рабочего и крестьянина думать, что критиковать деспотизм бюрократии,
ее  произвол, ее привилегии, ее злоупотребления значит быть агентом фашизма.
Сталин вынужден готовить все более острые и отравленные блюда  по мере того,
как  в  народных массах  нарастает недовольство новым абсолютизмом  и  новой
аристократией. Новый  московский  процесс есть безошибочный симптом  острого
политического кризиса, который нарастает в СССР.
     Из числа подсудимых, имена которых названы в сегодняшних телеграммах, я
хорошо  и   близко  знаю  семь  человек:   Радека,  Пятакова,  Сокольникова,
Серебрякова,  Муралова,  Богуславского236  и  Дробниса237.  Все  они  играли
крупнейшую роль в большевистской партии и в революции,  все они принадлежали
в  течение  известного  периода к  оппозиции,  все  они,  может  быть, кроме
Муралова, который просто  отошел  от политики,  капитулировали в 1928-[19]29
гг.  перед  бюрократией. Между оппозиционерами и  капитулянтами в СССР царит
самая непримиримая вражда. Ни  с  одним из обвиняемых я после  1928  года не
имел  ни  прямых,  ни  косвенных сношений.  Я  рассматривал  и  рассматриваю
капитулянтов  как  непримиримых  политических противников. Я не  сомневаюсь,
однако, ни на минуту, что ни одно из названных мною лиц не могло  заниматься
ни  терроризмом, ни саботажем, ни шпионажем. Если  сами подсудимые  признают
свои  мнимые  преступления,  то только потому,  что  следственные методы ГПУ
имеют инквизиторский характер:  всякий обвиняемый, который отказывается дать
те показания, которых  от  него  требуют, расстреливается ГПУ  без суда.  На
скамью  подсудимых попадают только  те обвиняемые, воля которых окончательно
сломлена и которые согласились заранее дать показания, продиктованные суду.
     Можно  ли спасти  17 новых жертв ГПУ? Я не знаю этого.  Это  в огромной
степени зависит  от  мирового общественного  мнения.  Если трудящиеся массы,
демократическая  печать,  все  вообще  прогрессивные  партии  и  группировки
поднимут  своевременно голос протеста, то  им удастся, может быть, спасти на
этот раз 17 новых подсудимых.
     Что  касается  меня  лично,   то  я  готов  перед  любым  свободным   и
беспристрастным  судом,  перед   любой  независимой  следственной  комиссией
доказать при помощи  неоспоримых  фактов, писем,  документов,  свидетельских
показаний,  что  московские процессы против  "троцкистов" представляют собой
самую  ужасающую фальсификацию  и  что подлинными преступниками  являются не
обвиняемые, а обвинители.
     Л.Троцкий
     Койоакан,
     Д.Ф. 22 января 1937 года



     Сообщение,  будто  обвиняемый  Муралов -  муж  Коллонтай,  неправильно.
Муралов  - ветеран революции 1905 года, участник  гражданской  войны, бывший
командующий войсками Московского  Военного Округа.  Уже  много  лет,  как он
совершенно отошел от политики.

     *
     Разоблачающий характер имеет одна деталь  обвинения.  Согласно процессу
16-и, покушение готовилось на  всех "вождей", кроме Молотова. Почему? Потому
что у Молотова,  как можно было видеть сквозь  строки печати, были трения со
Сталиным. Недавно, как видно из речей и статей, произошло примирение. Сталин
согласился  поэтому предоставить  ореол мученика также и Молотову238. Список
будущих  "жертв"  террора  составлялся  не  в  вымышленном  террористическом
центре, а в тайниках ГПУ.

     *
     Обращает на себя внимание тот факт, что, несмотря на участие в заговоре
многих  десятков старых опытных революционеров  и  несмотря  на  их  союз  с
Германией и Японией, все террористические покушения организовывались в стиле
водевиля  и заканчивались неизбежной неудачей. Один Киров  был действительно
убит в декабре 1934 года. Но  я тогда же, основываясь на официальных данных,
доказал  в  печати, что  убийство  Кирова  было  организовано при содействии
агентов-провокаторов с ведома начальника ленинградского ГПУ Медведя239.
     Л.Троцкий.
     23 января 1937 г.



     Новый процесс, как  гласит  первая  телеграмма,  основывается снова  на
"добровольных"  признаниях  подсудимых. Где  во всей мировой  истории  можно
найти  пример, чтобы террористы, изменники, шпионы в течение многих лет вели
свою  преступную  работу, а  затем все,  как по  команде, каялись бы в своих
преступлениях?   Только   инквизиционный   суд  способен   достигать   таких
результатов.  Все подсудимые,  которые  отказываются каяться  под  диктовку,
расстреливаются еще  во время следствия. На  скамью подсудимых попадают лишь
те деморализованные  жертвы, которые  пытаются  спасти жизнь ценою моральной
смерти. Главным свидетелем против меня выступает на этот раз, видимо, Радек.
В декабре  1935 года я написал ему, будто бы, письмо о необходимости союза с
японцами и немцами. Заявляю:  1. Всякие сношения  с Радеком я прервал в 1928
г.  Переписка, приведшая  к  окончательному  разрыву, у  меня  на руках.  За
последние 8 лет я писал о Радеке не иначе, как в тоне презрения.
     2. Радек - талантливый журналист, не  политик. Никто  из  руководителей
партии не брал никогда Радека всерьез. На съезде партии 1918 г. Ленин дважды
повторил: "Сегодня Радек нечаянно сказал серьезную мысль".  Таково было наше
общее отношение к  Радеку даже в  годы хороших  личных  отношений. Почему  я
выбрал  Радека  в  качестве  доверенного  лица? Почему Зиновьев,  Каменев  и
Смирнов,  люди  несравненно более ответственные  и серьезные, ни  словом  не
упоминали об этом письме и моих планах расчленения СССР?
     3.  Радек сносился со  мной будто бы  через  корреспондента  "Известий"
Владимира Ромма240.  Я первый  раз слышу  это  имя.  С этим лицом  я не имел
никаких  связей: ни  прямых,  ни  косвенных.  Телеграмма  гласит,  что  Ромм
арестован.  Пусть Ромм немедленно покажет на суде, когда и где он встречался
со мной или с  моими уполномоченными.  Пусть опишет  квартиру, обстановку  и
внешность, мою или  моих уполномоченных. Пусть при этом  не повторит  ошибки
подсудимого  Гольцмана241,  который  встретился  будто бы  с  моим  сыном  в
Копенгагене, где сын никогда не был, в отеле  Бристоль, разрушенном  в  1917
году.
     Все эти "детали"  отступают,  однако,  на  второй  план  перед основной
бессмыслицей  обвинения. Никто не посмеет отрицать, что в моих  практических
действиях,  в  литературных  работах  и  обширной  переписке наблюдается  на
протяжении сорока  лет единство  революционной  мысли на  основе  марксизма.
Может  ли взрослый и не слабоумный человек допустить хоть на  минуту, что  я
способен вступить в союз  с Гитлером против СССР  и придунайских стран или в
союз с  японским  милитаризмом  против Китая и  СССР? Бессмыслица  обвинения
превышает даже его подлость! Но именно поэтому оно потерпит крушение. Пресса
Коминтерна, т. е. пресса ГПУ, будет извергать клевету. Независимая и честная
пресса поможет  мне прояснить правду. Доводами, свидетельскими  показаниями,
документами,  наконец,  делом всей своей жизни я вооружен неизмеримо  лучше,
чем все  прокуроры ГПУ.  Правительство Мексики, оказавшее  мне  великодушное
гостеприимство, не  помешает мне,  я твердо  надеюсь,  довести  разоблачение
грандиозных московских преступлений до конца.
     Л.Троцкий
     Койоакан, Д.Ф.
     23 января 1937 года



     Новый  московский   процесс  вызывает  в  широких  общественных  кругах
изумление. Между тем  уже первый процесс готовил  второй. Главные обвиняемые
по  нынешнему процессу  были  названы  обвиняемыми по  процессу  16-ти.  Это
значит: ГПУ готовило себе резерв. Если бы первый процесс убедил весь мир, не
понадобилось  бы второго.  Но в политическом смысле первый процесс, несмотря
на 16 трупов,  потерпел  жестокое  фиаско.  Тем  самым  сделался необходимым
второй   процесс.   Необходимо  понять,  что  недоверие,   вызванное  первым
процессом, распространяется  все шире и шире  и проникает неизбежно в  СССР.
Политическая  судьба  правящей  верхушки и,  в  частности,  личная диктатура
Сталина,  находятся  в  прямой зависимости от  того вывода,  который сделает
мировое общественное мнение:  верно ли, что  Троцкий,  Зиновьев,  Каменев  и
другие  являются союзниками  Гестапо,  агентами  иностранного империализма и
прочее? Или  же Сталин, в  борьбе за личное  господство,  прибег  к методам,
которые набросили бы тень даже на Цезаря Борджиа242? Так, и только так стоит
сейчас вопрос. Сталин ведет большую и крайне рискованную  игру. Но он уже не
свободен  в  своих  действиях. Борьба  против  оппозиции  (всякой оппозиции)
основывалась  в  течение 14  лет на  лжи, клевете,  травле,  подлогах.  Этот
процесс  представлял геометрическую прогрессию. Предпоследним ее  членом был
процесс Зиновьева.  Он скомпрометировал Сталина. Тем самым понадобился новый
процесс, чтоб перекрыть фиаско.
     Процесс 16-ти был сосредоточен на терроризме.  Новый процесс, насколько
видно  по  первым  телеграммам,  отводит первое  место уже не терроризму,  а
соглашению  троцкистов  с  Германией  и  Японией  о  дележе  СССР,  саботаже
промышленности и даже попыткам истребления рабочих  (!). Нам  говорили,  что
показания Зиновьева, Каменева и др. были добровольны,  искренни  и  отвечали
фактам. Зиновьев  и Каменев  требовали для себя смерти.  Зиновьев  и Каменев
взваливали  на  меня главное руководство террором. Почему же  они  ничего не
сказали о планах расчленения  СССР или разрушения военных  заводов? Могли ли
они, вожди так называемого  троцкистско-зиновьевского центра, не знать того,
что знают  будто бы нынешние подсудимые, люди второй категории? Здесь  перед
нами уже из первых телеграмм обнажается ахиллесова пята нового процесса. Для
мыслящего человека ясно, что новая амальгама243 построена в промежутке между
первыми откликами мировой печати на расстрел 16-и и 23 января.
     По существу, в новом обвинении,  как и в старом, нет ни  единого  слова
правды. Гигантский  подлог построен по тому же типу,  как строятся шахматные
задачи. Считаю необходимым еще раз напомнить, что, начиная с 1927 года, я не
переставал  предупреждать оппозицию о  том, что в борьбе деспотической касты
над народом неизбежно  приведет Сталина  к  кровавым амальгамам244. 4  марта
1929  года  я писал в  органе  русской  оппозиции:  "Сталину  остается одно:
попытаться  провести между официальной партией и оппозицией  кровавую черту.
Ему  необходимо  до  зарезу  связать  оппозицию  с покушениями,  подготовкой
вооруженного  восстания  и  пр."245  В  этом смысле  московские процессы  не
застигли меня врасплох.
     Я  сохраняю  за  собой право  ответить  на  все  "разоблачения"  нового
процесса детальными опровержениями. В настоящий момент я еще раз требую - не
во  имя собственных интересов, а во имя элементарной политической гигиены  -
создания    международной   следственной    комиссии    из   безупречных   и
незаинтересованных  общественных  деятелей разных стран.  Такой  комиссии  я
предоставляю всю свою переписку с 1928 года. В ней  нет пробелов. В связи  с
моими книгами и статьями моя переписка дает полную картину моей политической
мысли  и  деятельности.  7  ноября  прошлого года  ГПУ  попыталось,  правда,
ограбить мои архивы. Но ему удалось захватить лишь незначительную  часть.  У
меня имеются копии. Я снова повторяю свой вызов организаторам фальсификации:
если у них есть доказательства, пусть они не боятся света, пусть  примут бой
перед лицом  международной следственной  комиссии и  свободной печати. Я  со
своей  стороны берусь  доказать перед этой комиссией,  что  Сталин  является
организатором величайших политических преступлений в мировой истории.
     Л.Троцкий.
     Койоакан, Д.Ф.
     23 января 1937 г.



     Пятаков  ложно утверждает, что посетил меня в Осло. Список  пассажиров,
прилетевших в Осло на аэроплане  из Берлина в декабре 1935  года, установить
не  трудно.  Если  Пятаков  приезжал под  собственной фамилией,  то об  этом
оповестила бы  вся  норвежская  пресса. Следовательно,  он приехал под чужим
именем?  Под  каким?  Все  советские  сановники  за   границей  находятся  в
постоянной   телеграфной   и  телефонной  связи   со  своими   посольствами,
полпредствами и ни на час  не  выходят из-под  наблюдения ГПУ. Каким образом
Пятаков мог совершить свою поездку неведомо для советских представительств в
Германии в Норвегию? Пусть опишет внутреннюю обстановку моей квартиры. Видел
ли он  мою жену?  Носил ли  я  бороду или  нет? Как я был  одет? Вход в  мою
рабочую комнату  шел  через квартиру Кнутсена246, и все  наши посетители без
исключения знакомились с семьей наших хозяев. Видел ли их Пятаков? Видели ли
они  Пятакова?  Вот  часть  тех  точных  вопросов,  при  помощи  которых  на
сколько-нибудь  честном суде  было бы легко доказать,  что Пятаков повторяет
вымысел ГПУ.

     *
     Тот же Пятаков  показывает, что в 1932 году встречался с моим  сыном  в
Берлине.  Доказать,  что  встречи  не  было,  вообще  гораздо  труднее,  чем
доказать,  что  она  была (если  она действительно  была). Однако счастливое
обстоятельство  пезволило  мне  еще раз в  Норвегии во время  новосибирского
процесса247 доказать, что  и это показание Пятакова ложно. Сын действительно
встретил Пятакова на Унтер-ден-Линден и бросил на него такой взгляд молодого
негодования,  что  Пятаков   отвел   взгляд;   сын   вдогонку  крикнул  ему:
"Предатель!"  Условия интернирования позволили жене и мне письменно сообщить
этот факт нашему норвежскому адвокату через полицейскую цензуру. Сын сообщил
тот же факт алдкокату  независимо от нас. Ясно, что при  такой "встрече"  не
могло быть и речи о каких-либо политических сношениях.

     *
     Пятаков  и  Радек  показывают,  что  они  образовали  параллельный  или
резервный, "чисто троцкистский" центр ввиду недоверия Троцкого к Зиновьеву и
Каменеву. Трудно  выдумать худшее  объяснение.  Я  действительно не  доверял
Зиновьеву и Каменеву после их  капитуляции. Но я еще меньше доверял Радеку и
Пятакову. Радека никто не брал всерьез как политическую фигуру. О Пятакове я
еще задолго до  его покаяния  (конец 1927 г.) не  раз говорил: "Если  придет
Бонапарт, Пятаков  возьмет  портфель и  спокойно отправится  в  канцелярию".
"Параллельный центр" выдуман  потому, что понадобился новый процесс с новыми
обвиняемыми и новыми преступлениями.

     *
     Пятаков  и  другие  обвиняемые  берут  на  себя  обвинение в  саботаже:
расстройстве заводов,  взрыве мин248, разрушении поездов, отравлении рабочих
и  пр.  и  пр.  Бесконтрольное  бюрократическое  хозяйство  в  сочетании  со
стаъановской системой249 приводит к многочисленным авариям, взрывам и другим
катастрофам в  промыгшенности. Сталин  хочет  использовать процесс для того,
чтобы  ответственность за  преступления  бюрократии возложить на троцкистов,
которые  играют ныне в СССР  ту же роль, что марксисты и евреи в фашистсакой
Германии.
     Л.Троцкий
     Койоакан, Д.Ф.,
     24 января 1937 г.



     Я заявляю:
     1. Я  никогда  никому  не  давал и  по  своим  взглядам  не мог  давать
террористических поручений и вообще рекомендовать этот метод борьбы.
     2.  Я оставался  и  остаюсь непримиримым  противником  фашизма,  как  и
японского милитаризма.
     3. С  германскими  или  японскими официальными лицами  мне  приходилось
встречаться, лишь когда я был членом советского правительства. С 1928 года я
не встречался ни с одним представителем Германии или Японии и не имел с ними
ни прямых, ни косвенных связей или сношений.
     4. Я никому не рекомендовал  и не мог рекомендовать союз с фашизмом или
с японским  милитаризмом  против  СССР,  против Соединенных  Штатов,  против
придунайских или балканских стран.
     5.  Я никому не рекомендовал и не мог рекомендовать  таких чудовищных и
бессмысленных преступлений, как саботаж промышленности, разрушение  железных
дорог  или  истребление  рабочих.  Сама   необходимость  опровергать   такие
обвинения после 40 лет работы в рядах рабочего класса вызывает во мне только
физическое отвращение.
     6.  С 1928 года  я  не имел никаких сношений с  Радеком,  не  писал ему
никаких писем и не давал никаких инструкций.
     7. Я не имел никогда никаких связей с Владимиром Роммом, который служил
будто  бы посредником между мной и Радеком. Только  из последних телеграмм я
узнал, что Ромм был корреспондентом "Известий" в Вашингтоне.
     8. Я не пересылал никаких  писем через Шестова250 Пятакову, никогда  не
видел Шестова и ничего о нем не знаю.
     9. Пятаков никогда не приезжал ко мне в Норвегию и потому не  мог иметь
со мной никаких разговоров.
     10.  Пятаков не  имел и не  мог иметь  никаких политических или  личных
сношений со мной или с моим сыном после 1928 г.
     11.  Из  17  обвиняемых я знал  в  прошлом  и  помню  теперь  только 7:
Пятакова,    Радека,   Сокольникова,    Серебрякова,   Муралова,   Дробниса,
Богуславского.  Ни с  одним из них я  не  имел за  годы  последней эмиграции
(1929-1937) никаких сношений:  ни  политических,  ни личных;  ни  прямых, ни
косвенных.
     12. Имена остальных десяти обвиняемых не говорят мне решительно ничего.
Ни с одним из них я не имел никаких сношений.

     *
     Благодаря особым условиям своего существования  за границей и характеру
своей работы я имею полную возможность при помощи многочисленных свидетелей,
документов,  писем  и  пр.   неопровержимо  доказать  перед  беспристрастной
международной комиссией полную ложность и абсурдность всех выдвинутых против
меня  обвинений  и всех относящихся ко мне  показаний московских обвиняемых,
несчастных жертв инквизиционного  суда. Я имею право  требовать, и я требую,
чтобы  рабочие и демократические организации всех стран создали следственную
комиссию,  авторитет которой стоял бы выше  всяких  подозрений. Дело идет не
только  обо мне  и  моем  сыне, не  только  о сотнях  других жертв,  но и  о
достоинстве мирового рабочего движения и о судьбе Советского Союза.

     *
     Я прошу все независимые и честные органы  печати перепечатать настоящее
заявление.
     Л.Троцкий
     24 января 1937 г.


     Московские процессы имеют характер адского конвейера. На процессе 16-ти
были  мимоходом  названы  Пятаков,  Радек  и др. Этого  было  достаточно для
постройки новой амальгамы. На процессе  Пятакова и Радека в таком же порядке
названы  Мдивани  и  Раковский.   Впереди  предстоят,  следовательно,  новые
процессы  и новые  "параллельные" центры.  Неужели грубость этой механики не
откроет глаза всему миру?
     Начиная с  1922 года Мдивани,  старый большевик, руководил  влиятельной
фракцией грузинских большевиков,  которая  вела  борьбу против  бюрократизма
Орджоникидзе,  агента Сталина,  и требовала  большей свободы для  культурной
самодеятельности грузинского народа. Больной Ленин стоял полностью и целиком
на стороне Мдивани и  его  группы.  У меня есть  по  этому поводу ряд  писем
Ленина. Так, 6 марта  1923 г., т. е.  накануне последнего удара, Ленин писал
Мдивани и его друзьям: "Уважаемые товарищи! Всей душой слежу за вашим делом.
Возмущен грубостью Орджоникидзе и потачками Сталина и Дезержинского. Готовлю
для вас записки и речь. С уважением. Ленин"251. После смерти Ленина началась
кампания против меня  и  вместе с  тем  против грузинских большевиков. Место
старых  революционеров  заняли   выскочки  и  ничтожные   сателлиты.  Сталин
пользуется  московскими процессами для истребления своих противников  и даже
своих  бывших  противников в Грузии  и на Кавказе  вообще. Заявление,  будто
Мдивани  и  его  друзья хотели отделения Грузии от СССР, так же ложно, как и
обвинение  "троцкистов"  в  союзе с Германией и  Японией.  Знамя патриотизма
эксплуатируется и в данном случае для истребления врагов личной диктатуры.
     Л.Троцкий
     Койоакан, Д.Ф.,
     25 января 1937 г.




     1. Какова цель "заговора"?
     Преступление  может  быть  ужасным,   чудовищным,  грандиозным.  Таковы
преступления  Макбета252.   Таковы  преступления   Цезаря  Борджиа.   Таковы
преступления  Сталина  в  московских  процессах.  Но если  преступник  -  не
сумасшедший,  то преступления  должны иметь  личную  или  политическую цель.
Радек и Пятаков  каются  в ужасающих преступлениях. Но  беда  в том,  что их
преступления не имеют никакого смысла. При помощи террора, саботажа  и союза
с империалистами, они хотели будто бы восстановить в СССР капитализм. Зачем?
В течение всей своей жизни они боролись с капитализмом. В бесчисленных речах
и  статьях  они   доказывали  до  последнего  дня  неизмеримые  преимущества
советского  режима над  капитализмом.  Наконец,  их  мнимая  заговорщическая
деятельность  (1932-1936)  совпала  с  годами  страшного  мирового  кризиса,
безработицы, роста фашизма и пр. Убедились ли  Радек и Пятаков именно в этот
период в преимуществах капитализма?  Об этом  телеграммы не сообщают ничего.
Подсудимые,  видимо,  ни  слова  не  говорят  о том  грандиозном  внутреннем
перевороте, который в них будто бы произошел.  Немудрено: им нечего сказать.
Такого переворота не было и по всем условиям быть не могло.
     Может быть, ими руководили  личные причины: жажда власти, жажда наживы?
Но оба они занимали до последнего дня крайне высокие  советские посты и вели
соответственный образ жизни: прекрасные квартиры, дачи,  автомобили и пр. Ни
при каком  другом  режиме  Пятаков и Радек не могли  надеяться  занять более
высокое положение.
     Но, может быть, они жертвовали  собою из дружбы  ко мне, иначе сказать,
хотели   отомстить  Сталину   за  мое  изгнание?  Нелепая  гипотеза!  Своими
действиями,  речами,  статьями за последние 9 лет Радек и  Пятаков показали,
что  из  бывших  друзей  они  стали  моими   отъявленными  врагами.  Все  те
иностранные журналисты в Москве, которые прославляли Сталина и чернили меня,
имели своими  вдохновителями Дюранти253  и Радека. Можно ли  в  таком случае
поверить, чтобы эти люди отказались от социализма, т. е. от всего дела своей
жизни,  и поставили  впридачу на  карту свои головы только  для  того, чтобы
отомстить за меня?
     Наконец,   в   качестве  акта   мести   можно   было   бы  еще   понять
террористические акты против правящей  верхушки (хотя  для всякого разумного
политика было  ясно, что террористические  акты будут означать  прежде всего
истребление  оппозиции).  Но  нет,  обвиняемые  не  удовлетворялись   личным
террором, они хотели...  восстановления  капитализма, причем так страстно  к
этому стремились,  что вступили в  связь  с  германским фашизмом  и японским
милитаризмом!  Думали ли  они, что я могу  вместе с ними  занять руководящее
положение   при  капиталистическом  режиме?  Подобный   вопрос  даже  трудно
сформулировать  в  членораздельном   виде,  до  такой  степени  бессмысленна
политическая основа процесса.
     "Покаяния"  Радека,  Пятакова и  других сразу получают,  однако, смысл,
если забыть  о личности подсудимых, об их психологии, об их целях и задачах,
а  помнить  только  об интересах бюрократической  верхушки,  о  личных целях
Сталина,   который  пользуется  подсудимыми,  как   механическими  орудиями.
Нынешняя советская система  построена на  принципе: "Государство - это  я!";
"Социализм -  это  я!" Кто  борется  против Сталина, тот тем  самым  борется
против  социализма.  Эта мысль  внушается непрерывно народным  массам  СССР.
Критика  деспотизма  и  привилегий бюрократии равносильна  союзу  с  врагами
социализма.  Сталин  стоит над  критикой,  над  партией,  над  государством:
значит,  сменить   его   можно   только   убийством.   Всякий   оппозиционер
приравнивается   тем   самым   к   террористу.   Такова   внутренняя  логика
бонапартизма.    Показания   подсудимых,    несостоятельные   фактически   и
бессмысленные  с  точки  зрения  психологии  самих  обвиняемых,  становятся,
однако,  вполне разумными  с  точки  зрения интересов и  психологии правящей
клики. Свои  интересы и свою  психологию  Сталин  навязывает  подсудимым при
помощи террора. Такова простая разгадка механики московских процессов.

     2. Показания Радека
     Показания  подсудимых рассыпаются  в прах  при сопоставлении с фактами,
документами,  хронологией,  логикой.  По  словам  Радека,  я  писал   ему  о
необходимости убийства Сталина, Кирова, Ворошилова и расчленении СССР. Такие
письма предполагают, во всяком случае, полную солидарность и доверие друг  к
другу. Но ни того, ни другого не было. Радек  импонировал только иностранным
журналистам.  Никто из  вождей большевистской партии никогда  не брал Радека
всерьез как революционера. Ленин относился к нему с нескрываемой иронией.  В
ссылке  в  1928  году  все  мои  друзья  писали  о  Радеке  в  тоне  полного
недоверия254. Все эти письма имеются у меня. После его капитуляции недоверие
превратилось в презрение.  Я могу документально  доказать,  что  относился к
Радеку не только как  к  капитулянту, но и  как к предателю. Летом 1929 года
меня  посетил  в  Константинополе бывший  член  моего военного  секретариата
Блюмкин, находившийся  в то  время  в  Турции. По  приезде в  Москву Блюмкин
рассказал о свидании Радеку. Радек немедленно выдал его. В то  время ГПУ еще
не дошло до обвинений в терроризме. Тем не менее  Блюмкин был расстрелян без
суда и без огласки. Вот что я опубликовал тогда же в издающемся за  границей
"Бюллетене"  русской оппозиции на  основании  писем  из Москвы от 25 декабря
1929  г.: "Нервная болтливость Радека хорошо  известна. Сейчас он совершенно
деморализован, как и  большинство капитулянтов... Потеряв последние  остатки
нравственного  равновесия,   Радек   не   останавливается   ни  перед  какой
гнусностью."   Дальше    Радек    называется    "опустошенным    истериком".
Корреспонденция подробно  рассказывает, как  "после беседы с Радеком Блюмкин
увидел себя преданным"255. Разве так пишут о союзнике, о доверенном лице?
     Борясь за  свою  жизнь,  Радек  заявляет ныне  на суде,  что сам он  не
разделял  моих  преступных предложений. Мог ли я писать о терроре и пр[очем]
человеку, в  солидарности  которого я  не был заранее  глубоко убежден; хуже
того, лицу, которое запятнало себя в  моих глазах не только капитуляцией, но
и  выдачей  Блюмкина256, не говоря о сотнях отравленных  статей против меня,
моих взглядов и моих единомышленников?
     Радек заявил на суде, что  "покаялся"  лишь после того, как "покаялись"
все остальные. Здесь ключ к инквизиционной механике покаяний: кто не каялся,
того расстреливали в процессе следствия. Куда девались обвиняемые: Аркус257,
Гавен258, Карев259, Куклин260,  Медведев261, Путна262, Федотов263, Шаров264,
Гаевский265, Рютин, Шацкин266 и десятки других? Большинство их расстреляны в
порядке следствия за отказ выполнять на  суде роль по тексту Сталина. Другие
подвергаются  лабораторной  обработке.  Таковы причины,  почему  Радек после
попыток моральной самообороны счел себя в декабре вынужденным  взять на себя
недостойную роль лжесвидетеля против себя самого и особенно против меня. Его
поведение  на  суде свидетельствует, что он вовсе не ищет смерти; нет, он не
утратил надежды спастись. Невероятно после  процесса  Зиновьева?  Невероятно
лишь для тех, кто в столовой спокойно ест бифштекс.
     Радек пересылал мне будто бы письма, заделанные в переплет книг. Радек,
насколько  знаю, сам не переплетчик. Значит,  в Москве должен быть  искусный
переплетчик,  который  выполнял столь секретные  поручения Радека. Почему же
этот переплетчик не фигурирует на суде? Почему Радек не назвал его по имени?
Почему  ни  прокурор,   ни   председатель   не   спросили  Радека  об   этом
обстоятельстве,   которое  в  глазах  всякого   юриста  получает  крупнейшее
значение? Очень  просто: потому что  председатель суда  и прокурор  помогают
Радеку прикрывать  фактическую несостоятельность его  "покаяний". Без такого
содействия весь процесс был бы невозможен!

     3. Владимир Ромм
     Я совершенно не  знаю Владимира Ромма и не имел с ним никаких сношений.
Не  знаю,  каким именем он подписывает свои корреспонденции.  За годы  моего
последнего изгнания  (1929-1937) я,  кстати  сказать, никогда  не  выписывал
"Известий" и видел отдельные номера лишь случайно. За жизнью СССР я слежу по
"Правде". Этот факт легко доказать по почтовым регистрам. Между тем, если бы
Владимир Ромм был моим  доверенным лицом, я должен был бы интересоваться его
корреспонденциями из Вашингтона.
     В качестве  свидетеля меж  двух штыков,  Ромм показал о  своей роли как
посредника  между Радеком и мной; так, он передавал мне будто бы  от  Радека
пять писем в переплете книг. Неясно, о чем  была в этих письмах  речь? Столь
же неясно,  как  Ромм,  проживая  в  Соединенных  Штатах,  выполнял  функцию
посредника.   Может   быть,    мистические    книги    шли    по    маршруту
Москва-Вашингтон-Осло? В таком случае заговор  должен был  отличаться  очень
спокойным темпом.  Возможно, впрочем,  что неясность в  этой части создается
сжатостью телеграмм.
     Тот  же  Ромм,  фигурирующий  почему-то  в  качестве  свидетеля,  а  не
обвиняемого, показал, что имел со  мной свидание в "темной аллее парка возле
Парижа". Что за неопределенный адрес! Путем нескольких вопросов на суде было
бы  нетрудно доказать, что Ромм  лжет под  осторожную и неуверенную диктовку
ГПУ. Я не жил в Париже. В течение немногих  месяцев я жил в 55 километрах от
Парижа267; мое действительное имя было известно только 2-3 высшим чиновникам
полиции,  которые   хотели  посредством  строгого   инкогнито  предотвратить
фашистские  или  сталинистские  манифестации  и  покушения.  Адрес  мой  был
известен только  ближайшим  друзьям, которые составляли  в  то же  время мою
охрану.  Спрашивается: каким образом, т. е. через кого именно, Ромм вошел со
мной в связь? Пусть назовет