---------------------------------------------------------------
     © Copyright Сергей Кузнецов
     Email: kuznet (а) russ.ru
     Автор будет рад увидеть впечатления о романе в своем
     LJ: http://www.livejournal.com/users/skuzn/
     Date: 07 Apr 2004
---------------------------------------------------------------



---------------------------------------------------------------
   Date: 7 Apr 2004 09:07:36

     Романы "Семь  лепестков" и "Гроб  хрустальный"  представляют  собой два
первых тома трилогии "Девяностые:  сказка". Они  объединены общим  героем  и
некоторыми общими  мотивами.  Их лучше читать по порядку, но  те,  кому 1996
год,  русский Интернет  и  матшколы интересней чем 1994 год,  рейв  и легкие
наркотики могут сразу перейти к "Гробу хрустальному".
     Фрагменты  из  моего  романа  "Семь лепестков" появились  в  Библиотеке
Мошкова  еще до бумажной публикации. Со  временем  я планировал опубликовать
весь роман  - также как и его продолжение "Гроб  хрустальный". Более того, я
собирался  подготовиться  Special  Edition  для  Интернета  -  с  элементами
гипертекста,  примечаниями и  прочими вещами, затруднительными на бумаге.  Я
никак не мог выбраться сделать  это - а потом потерял  интерес  к  этим двум
романам.  Точнее, мне перестало  нравится как они  написаны,  а герои  стали
казаться  совсем уж плоскими.  Теперь я лелеял мечту переписать обе  книги и
потому, опять-таки, не спешил выкладывать их в Сеть. Вот, думал я, опубликую
третий роман, "Серенький волчок", перепишу первые два, и тогда уж положу всю
трилогию.  Все  это  время  я  не  возражал против  того, чтобы  мои  романы
появились  в Сети - но просто ничего не делал для этого сам. В конце концов,
и без моих книг здесь есть чего почитать: мои романы подождут.
     Ждать,  действительно,  можно  долго,  однако  перед  лицом невиданного
давления,  с которым сегодня столкнулась Библиотека Мошкова, мне бы хотелось
поддержать идею свободного  распространения художественной литературы в Сети
всем, чем  могу. Потому я  не  откладывая дальше отдаю Библиотеке первые два
романа  трилогии  "Девяностые:  сказка"  -   с  неизбежными  извинениями  за
граматические  ошибки   и   незначительные  расхождения   с   опубликованным
вариантом.

     Настоящим я разрешаю свободное некоммерческое распространение моих книг
"Семь лепестков" и "Гроб хрустальный" в сети Интернет при условии сохранения
целостности текста, включая заглавие, указание имени автора, благодарностей,
даты написания и прочее.


---------------------------------------------------------------


     Посвящается Саше, Диме, Сереже и всем остальным моим одноклассникам


               Перед ним, во мгле печальной,
               Гроб качается хрустальный,
               И в хрустальном гробе том
               Спит царевна вечным сном.


     Описанные  в  романе  события  вымышлены,   хоть   я  и  воспользовался
известными мне историями, в разное время  происходившими со мной, а также  с
людьми знакомыми и незнакомыми. Тем не менее, сходство или  совпадение имен,
фамилий и  фактов биографий случайно и не должно считаться указанием на того
или  иного  реального  человека.  Я  также  несколько   отошел  от  реальной
хронологии  и  датировал  летом 1996 года ряд событий,  случившихся  немного
раньше или позже. Надеюсь, заинтересованные  лица не  будут в обиде за эти и
некоторые другие  мои вольности в  обращении с реальными фактами. Пусть  все
эти люди не забывают, что я их очень люблю.
     Для удобства читателя я привожу всю переписку и он-лайновые разговоры в
нормальном виде, а не латиницей, kak ono chasto byvalo v 1996 godu.
     В  двадцать второй главе цитируется песня "Память котят  и утят" группы
"Соломенные еноты".
     Я  считаю  своим радостным  долгом  поблагодарить  мою жену,  Екатерину
Кадиеву -- моего первого  читателя и редактора. Без нее эта книга никогда не
была бы написана. Также я рад выразить свою благодарность Настику Грызуновой
за блестящую  редактуру, которая сделала этот  текст намного лучше. Я  также
благодарен  Ирине  Бирюковой, Мише  Вербицкому, Александру  Гаврилову, Линор
Горалик,  Кириллу   Готовцеву,   Кате   Гофман,  Елене  Джагиновой,  Дмитрию
Коваленину, Юрию  Кузнецову, Максиму  Кузнецову,  Свете  Мартынчик,  Георгию
Мхеидзе,  Антону Носику, Юре  Сюганову,  Борису Усову (Белокурову),  Максиму
Чайко, Ольге Чумичевой, Михаилу  Якубову и всем тем, кто  поддерживал меня в
девяностые и другие годы.




     На стене  между  третьим  и четвертым  этажом кто-то  написал  крупными
печатными   буквами:   БУДУ   ПАГИБАТЬ  МАЛОДЫМ   --   и   поставил   жирный
восклицательный знак.
     "Хоть  бы писать без ошибок  научились", --  думала  Ольга  Васильевна,
тяжело поднимаясь  в квартиру по лестнице. Лифт  не  работал. Впрочем,  грех
жаловаться  -- за последние  месяцы это впервые. Вот у Маши  в доме,  каждую
неделю поломка, а  Маша ведь на три года старше, этой зимой юбилей отмечали,
все  восемьдесят. Кто  бы мог  подумать, когда  они, молоденькие  медсестры,
познакомились  осенью сорок  первого, что обе доживут до таких лет. А  ведь,
почитай, больше полувека прошло,  пятьдесят пять  уже оттрубили. Впрочем,  и
осталось немного, что и говорить.
     Погибать  молодым  --  что  за дурацкая  идея!  Молодой  хорошо жить, а
умирать лучше старой, когда все уже видела и ничего нового не ждешь. Точнее,
ничего хорошего. Новое -- оно  всегда случается. Взять хотя бы перестройку с
гласностью.  Кто б о таком  мог подумать  еще  лет пятнадцать  назад! А ведь
когда-то мечтала,  что в старости, если до нее доживешь, не будет ни бедных,
ни богатых,  сплошной  коммунизм  --  а  получилось,  что ни  коммунизма, ни
коммунистов, ни пенсии, зато богатых -- сколько угодно.
     Вот Илья,  например. Три года назад  всем жильцам  коммуналки купил  по
двушке  где-то в Митино, а сам въехал в 24-ую, прямо над Ольгой Васильевной.
Что  у  него  там творится  -- уму непостижимо!  Вечно люди  шастают, музыка
играет, а дверь и не заперта. В этом Ольга Васильевна сама  убедилась как-то
раз. Сил уже не было шум терпеть, поднялась, хотела позвонить, а звонка-то и
нет,  одни  провода  торчат.  Она  постучала,  но  никто  не услышал  --  не
удивительно, при  такой-то музыке. Ручку дернула, а дверь и открылась. Ольге
Васильевне даже любопытно стало, что внутри -- как там  все обставлено. Люди
говорят, у этих новых русских золотые даже унитазы.
     Ничего золотого, правда, Ольга Васильевна не увидела. Обычная прихожая,
на вешалке  -- несколько дюжин курток и пальто. Обои вроде бы те, что  были,
когда она заходила к Марье Николаевне за солью, а пол, пожалуй, грязнее, чем
раньше.
     В прихожую выходили три двери. Две закрыты, а из третьей бухала музыка,
и доносились голоса. Ольга Васильевна замешкалась, не зная, как быть -- идти
дальше  не  хотелось. Мало  ли что там у них,  дело молодое, а она уж, слава
богу, навидалась по  телевизору, как  они развлекаются.  Водка,  наркотики и
этот  самый,  который теперь вместо  любви.  И в  комнату  не войдешь,  и  в
передней стоять глупо.
     По счастью,  дверь открылась и на Ольгу  Васильевну  глянул  из комнаты
светловолосый  парень.  Он  вынул  изо рта  беломорину,  сунул  ее  в чью-то
протянутую руку и, широко улыбнувшись, спросил:
     -- Вы к кому, бабушка?
     Ольге  Васильевне он понравился -- говорил уважительно, папиросу убрал.
Курил опять же не какое-нибудь "Мальборо", а свой, советский "Беломор",  как
и сама Ольга Васильевна, что бы врачи ей ни говорили.
     -- Я соседка ваша,  из  20 квартиры, -- сказала она.  -- Ночь уже, а вы
шумите.
     --  А,  --  протянул  парень  и  повернувшись  крикнул  куда-то  вглубь
квартиры:
     -- Шаневич! Тут соседка пришла, иди разбирайся!
     Шаневич оказался огромным мужчиной с рыжей бородой, из-под расстегнутой
на  груди  рубашки выбивались волосы.  Он-то  и  был  хозяином  квартиры  и,
конечно, Ольга Васильевна не раз  встречалась с ним  в лифте.  В жизни бы не
подумала, что Шаневич -- тот самый новый русский. Больно уж простецки всегда
выглядит  --  обычный еврейский мальчик,  на  Розиного  внука  похож, только
больно уж крупный. Впрочем, можно было догадаться: рожа  разбойничья, взгляд
пытливый,  походка быстрая, энергия так и прет. Чего-чего, а этого евреям не
занимать,  всегда вперед лезут. Взять  хотя бы Яшку  Шварцмана -- тоже рыжий
был, упокой господь его душу.
     В тот раз все  хорошо вышло: Илья музыку велел выключить,  перед Ольгой
Васильевной извинился,  пригласил заходить, если что,  и  даже  до  площадки
проводил. С  тех пор так и повелось: иногда сам звонил, предупреждал -- мол,
завтра вечером будет шумно, день рождения или еще  какой  праздник. Но после
одиннадцати звук приглушали, вели себя тише. Все равно слышно, но ведь важно
внимание. Ольга Васильевна всегда так считала.
     Вот и сегодня -- Илья сам зашел, еще утром, извинился, предупредил, что
вечером опять гости, мол,  у девушки  одной день рождения. Ольга  Васильевна
удивлялась сначала, почему у них столько дней рождения, но Шаневич объяснил,
что квартиру купил не  для себя,  а  для  бизнеса, что  у  него там  человек
пятнадцать работают и живут, как в коммуналке буквально.
     -- В тесноте, -- сказал  он, -- да не в обиде. И на работу, -- пошутил,
-- ходить недалеко.
     Ольга  Васильевна еще спросила,  что  за  бизнес такой,  и  Илья  начал
рассказывать, но она  поняла только, что про компьютеры, но не про торговлю,
а про какую-то печать, вроде типографии.
     Ну,  типография   так  типография,  ей-то  что?  Но   сегодня  молодежь
припозднилась, время уж к двенадцати, а музыка все бухает, и ноги по потолку
стучат.  Выключила  телевизор,  который  весь вечер  призывал голосовать  за
Ельцина (не  пойдет  она голосовать  за Ельцина, и  за Зюганова не  пойдет),
ткнула окурок в пепельницу, глянула  на себя в зеркало и  пошла  в прихожую.
Как в воду  глядела  --  не  раздевалась, спать не ложилась, знала: допоздна
гулять будут.  Отперла дверь  и услышала  чьи-то быстрые  шаги  на лестнице:
цок-цок, словно кто наверх побежал. Видать, парочку спугнула. В старых домах
хорошо целоваться на лестнице  -- места много, подоконники  широкие.  Еще до
войны,  когда  только школу  окончила, провожал ее  домой Вадик  Орлов, так,
бывало,  полчаса  пройдет, пока  до  квартиры доберешься.  А теперь даже где
могила -- неизвестно. Сгинул под Сталинградом в 43-ем...
     Она открыла дверь и замерла. Потом  мелкими  шажками начала подниматься
по лестнице,  туда, где на  площадке лежала в луже крови  белокурая девушка.
Алый ручеек  сбегал по  ступенькам к самой двери  Ольги  Васильевны. Девушка
лежала лицом  вниз, волосы уже намокли от крови, одна  нога вытянута, другая
согнута  в колене,  так что  задралась юбка, и  без того  короткая,  и видна
резинка от чулка.  Ольга  Васильевна  еще  успела вспомнить, какие чулки  --
фильдеперсовые, на  подвязках -- носила когда-то сама, а потом  нагнулась  и
перевернула тело. Опыта ей не занимать  --  скольких в свое время  вытянула.
Чай, не все позабыла за полвека.
     Помнила она достаточно, чтобы понять: девушка мертва. Горло перерезано,
кровь  хлещет из раны.  Вот  так  же  умер Яшка  Шварцман,  когда его задело
осколком в сорок втором. Как она плакала тогда, как убивалась. Кряхтя, Ольга
Васильевна выпрямилась и начала спускаться. Немало убитых повидала  в жизни,
а вот, поди ж ты, не думала, что еще доведется. Чуть в  стороне валялся нож,
рукоятка  обмотана изолентой. А  на стене - какие-то странные  знаки, словно
убийца руки вытирал.
     Надо бы позвонить в милицию, но  Ольга Васильевна милицию не любила. Ни
ту, старую, советскую, ни эту, демократическую. Всегда им начхать  на людей,
те  за план и отчетность волновались, эти  только  о  своем  кармане думают.
Впрочем,  не оставлять  же  тело  на лестнице -- и,  вымыв  руки,  она сняла
телефонную трубку.
     -- Хрустальный проезд, дом 5, -- сказала Ольга Васильевна дежурному. --
Женский труп между четвертым и пятым этажом.
     И удовлетворенно заметила,  что  ее  рука, набиравшая  "02",  дрожит не
больше обычного.




     "Хрустальный  пр., д. 5, кв. 24",  -- прочитал Глеб на бумажке. Домофон
на двери не работал, так что Глеб просто толкнул дверь. Скрип  ржавых петель
резанул  по  ушам,  и Глеб подумал,  что  год назад он  бы  этого просто  не
услышал:  все  звуки доносились  будто  сквозь  вату, воздух был  плотным  и
мутным, точно вода  на мелководье у общественного пляжа. И вдруг месяц назад
Глеб  посмотрел в  окно  и удивился солнцу. Оказалось, в мире есть  и другие
цвета, не только привычные оттенки серого и коричневого.
     Возможно, все  дело  в том, что деньги,  оставшиеся после  размена их с
Таней  квартиры, в конце концов кончились. Таня,  как  всегда,  все устроила
сама: купила Глебу однокомнатную на "Соколе", выдала  две тысячи наличными и
свалила в свою Францию. Глеб помнил, как впервые вошел в квартиру, куда Таня
уже  перевезла  его пожитки. Книги  на полках, вырезанный сто  лет назад  из
"Литературки" портрет Кортасара --  под стеклом на столе. Единственное,  что
он в свое время оставил от богатой коллекции картинок и бумажек с выписками,
засунутых под  плексиглаз в  десятом классе. Глеб помнил, что  поперек всего
стола  на длинной бумажной  полосе была зачем-то выписана цитата из Бодлера:
"Сатана, помоги мне в безмерной  беде!". Сейчас эта полоса  вместе с другими
фрагментами из Акутагавы и Кортасара лежала  в ящике стола,  как и  все годы
брака.  Глеб не сомневался, что найдет в шкафу аккуратно  сложенные майки  и
джинсы.  Пара  зимних  ботинок  в  прихожей  нежно прижались  друг к  другу.
Почему-то при  взгляде на них  Глеб ощутил внутри сосущую пустоту. Он лег на
диван и не вставал целый год.
     Сейчас  не дожидаясь лифта, Глеб  начал подниматься по лестнице. Чистые
стены, еще не  появилась  надпись "Буду пагибать  малодым!",  квартира Ольги
Васильевны, площадка  перед пятым этажом, где через пару недель будет лежать
труп белокурой  девушки... Об этом Глеб еще не  знал. Преодолевая усталость,
он поднялся  на пятый этаж. Надо было на  лифте ехать, подумал он.  Впрочем,
вот она, вот она, дверь -- белой краской  по  старому дерматину цифры  "24".
Андрей так ему и сказал, что номер запомнить легко -- четыре факториал.
     Глеб познакомился с Андреем на дне  рождения  у Емели, Миши Емельянова.
Это случилось  как раз  вечером того  дня, когда Глеб впервые за год  увидел
солнце. Ни  Миши, ни Вити  Абрамова, ни других  ребят Глеб не  встречал  уже
много лет:  сразу  после выпускного  вечера он перестал с  ними  общаться --
слишком  неприятные остались воспоминания.  К тому  же  летом поехал  в Крым
отмечать  поступление  в институт и познакомился  с Таней:  началась  другая
жизнь, где  не было  места  ни старым  матшкольным  друзьям,  ни  факториалу
четверки, ни даже воспоминаниям о том, как еще в третьем классе Глеб прочел,
что в древнем  Вавилоне была двенадцатиричная система  счисления. Двенадцать
-- красивое число, куда лучше десяти, принятого в качестве основания системы
счисления у нас.  Вроде  бы потому, что древние  люди считали на пальцах. Но
идея  основывать  систему  счисления  на  количестве  пальцев  в  те времена
казалась  Глебу изменой чистоте математической абстракции, чтобы не  сказать
просто - глупостью.  Последние  десять лет,  впрочем, ему казалось глупостью
всерьез обо всем этом думать.
     Услышав про четыре факториал Глеб как-то сразу вспомнил то время, когда
учился в пятой  матшколе. В Москве было три пятых школы: обыкновенная  и две
"спец" -- языковая и математическая. Никогда не думал, сказал себе Глеб, что
придется это вспоминать.
     Звонок  у двери отсутствовал, как Андрей и  предупреждал, так что  Глеб
толкнул дверь. В  прихожей стояла невысокая  шатенка  в яркой полупрозрачной
юбке и черной маечке. Девушка чем-то напоминала Таниных подруг, которых Глеб
не видел  со дня  развода --  и только сейчас он понял,  что немного по  ним
скучает.  Еще он увидел  невысокого  парня в немного мятом темном костюме, с
небольшой  шапочкой,  прикрывающей  затылок. Глеб  смутно  помнил,  что  это
какой-то ритуальный еврейский головной убор -- талес? Цимес?
     --  Привет,  -- сказал парень Глебу и, протянув руку, представился:  --
Арсен.
     -- Снежана, --  сказала  девушка, и Глеб сразу  подумал,  что даже  его
собственное имя прозвучит теперь как-то заурядно.
     --  Глеб,  -- представился он  и тут  же  спросил, -- а где  мне Андрея
найти?
     -- Во второй боковой, -- сказал Арсен, -- как всегда.
     Снежана засмеялась и чуть толкнула Арсена в грудь:
     -- Он тут раньше не был, как же он найдет?
     Глеб кивнул. Арсен, направляясь к двери, сказал:
     -- Твоя очередь быть Ариадной, мать. -- Девушка на секунду замешкалась,
а Арсен, чмокнув ее в щеку, добавил: -- Бывай.
     Он  пожал  Глебу руку, крикнул в приоткрытую дверь: "До  встречи,  Нюра
Степановна", -- и тут же покинул квартиру.
     -- Пойдем, -- сказала Снежана. Глеб вошел за ней в большую комнату, где
на  столе  стояли тарелки  с остатками еды, были разбросаны  компакт-диски и
лежала   стопка  одинаковых  книг.   По   привычке  Глеб   прочел  название:
"Семиотический  подход к  изучению наследия московско-тартусской  школы", но
легче  не стало: лучше б какая-нибудь математика,  там хоть слова  знакомые.
Аудиосистема в углу тихо пела песню на несуществующем языке -- гзи-гзи-гзэо,
--    а    на    стене    висел   плакат   международной   конференции    по
объектно-ориентированному программированию. Глеб подумал, что там  наверняка
можно было бы встретить кого-нибудь из его уехавших одноклассников.  Чувство
дежа вю, возникшее, когда Андрей объяснял  про 24, усилилось. Глеб простился
с этим миром много лет назад и никогда не предполагал вернуться.
     Вслед  за  Снежаной  он вышел в  коридор.  Высокий улыбающийся  блондин
сосредоточенно курил у окна, стряхивая пепел в консервную банку. На нем были
клешеные джинсы и рубашка с большим  воротником. Эта одежда напомнила  Глебу
школьные дискотеки в седьмом классе: так одевался главный пижон и стиляга их
класса Феликс Ляхов.
     -- Бен, Андрей у себя? -- спросила Снежана.
     Блондин  пожал  плечами и,  широко  улыбнувшись,  кивнул головой вглубь
коридора:  мол,  проверь сама,  я не знаю.  Еще  раз  глянув  на  Бена, Глеб
удивился,  как  такой реликт мог дожить  до 96-го года. Впрочем, подумал он,
может, просто мода возвращается?
     Коридор -- как в любой старой коммуналке, Глеб в таких бывал пару раз в
жизни. На  первой  двери Глеб заметил  стикер с пятипалым листком и надписью
"Legalize it  -- NOW!"  На второй -- приклеенная скотчем  распечатка: собака
сидит  перед  экраном компьютера, а внизу  стандартным  Courier  написано "В
Интернете никто не узнает, что ты @". Что это значит, Глеб не понял.
     Комната оказалась  крошечной,  в углу стоял  рюкзак,  полный  книг,  --
кажется, разных;  на стуле валялась скомканная рубашка, два непарных носка и
несколько  старых пятидюймовых  дискет.  На  полу  -- сумка с эмблемой  MIT,
россыпь трехдюймовок и матрас,  рядом с  матрасом -- недопитая бутылка пива.
Поверх  не  застланной постели в джинсах и  майке с  книжкой в  руках  лежал
Андрей.
     Глеб  сразу вспомнил, как  выглядела когда-то его  собственная комната.
Бардак  в  доме,  объяснял  он  отцу,  --  признак  человека,  для  которого
математические   абстракции   выше   реальности   материального   мира.  Вот
Свидригайлов говорил, что  бесконечность -- это банька с  паутиной по углам.
Не  знаю, пижонил Глеб, счетную  или континуальную бесконечность  он  имел в
виду,  но  в  любом случае именно  бесконечность  -- символ  математического
совершенства.  Чем больше видимый  хаос, тем ближе  ты к  совершенству. Отец
считал Глебовы рассуждения демагогией, а  Таня в  самом начале их совместной
жизни просто заявила:  если дома  будет твориться такое, она соберет вещи  и
уйдет,  потому  что ее как взрослую женщину  бесконечность не  интересует, а
интересует лишь конечный срок собственной жизни, которую глупо тратить на...
     Когда она излагала  это,  Глеб  довольно быстро перестал слушать -- как
отец переставал слушать  его самого, -- но  слова  про конечность жизни  ему
запомнились. Больше  они  об этом не спорили. Впрочем, через восемь лет Таня
все равно ушла, но привычка поддерживать минимальный порядок осталась.
     При виде Снежаны и Глеба Андрей поднялся.
     -- Привет, -- буркнул он. -- Типа, извини, что я не того еще.
     Он надел носки, поискал глазами кроссовки  -- те обнаружились в дальнем
углу.  Потом  поднял сумку,  и,  порывшись, достал контейнер  для контактных
линз.
     -- Ну ладно, Андрей -- сказала Снежана. -- Я пошла.
     -- Угу, -- сказал Андрей, а Глеб с улыбкой кивнул:
     -- Было очень приятно познакомиться.
     Снежана на секунду задержалась в дверях и ответила:
     -- Мне тоже.
     Обернулась, еще раз взглянула через плечо с полуулыбкой, и ушла. В этот
момент она чем-то напомнила ему Таню.
     -- Вот,  -- сказал Андрей, выливая в  рот остатки пива, -- теперь можно
как бы жить. Привет, -- и он протянул Глебу руку, -- я хоть вижу, с кем типа
говорю, а то без линз я слеп как крот.
     Глеб пожал руку и кивнул на матрас:
     -- А как же ты книжку читал?
     -- Я не читал, -- ответил Андрей, -- я вроде раздумывал, не почитать ли
мне книжку. Видеть ее для этого ни к чему.
     Глеб наконец рассмотрел обложку: что-то на английском, судя по картинке
-- фантастический роман. Названия он не понял.
     --  Я звонил  вчера,  -- сказал  Глеб. --  Мы  на  дне  рождения  Емели
познакомились.
     -- Да, я  помню, -- кивнул Андрей. -- А  Емеля -- это  Миша  Емельянов,
который нам бухгалтерию помогает делать, да?
     -- Да,  типа того, -- ответил Глеб. Ему и в голову никогда не приходило
узнавать, чем  заняты Абрамов и Емеля: бизнес --  он и  есть бизнес. Сегодня
бухучет, завтра -- ночной ларек. Во всяком случае, Глеб представлял это себе
именно так.
     -- Я тебе свои работы принес,  -- сказал он, доставая из рюкзака папку.
-- Посмотришь?
     -- Да, и типа кофе заодно.
     Кухня  была под стать  квартире  --  расшатанный стол, полная  раковина
грязной посуды и марш голодных  тараканов  по углам. Плита загажена так, что
проще купить новую, чем  отмыть эту. За столом сидели  двое. Бена Глеб узнал
по воротнику рубашки.  Со своей отвратительной памятью на лица  Глеб приучил
себя  запоминать  одежду.  Но беда  в  том, что  он и  одежду  запоминал  не
визуально,  а  формульно: высокий  воротник  плюс  блестящие  пуговицы  плюс
клешеные  джинсы. И при  этом мог забыть, что надо  бы  запомнить еще и цвет
рубашки.  Таню  это  раздражало  --  особенно когда выяснялось, что  Глеб не
замечает ни новой юбки, ни новых туфель.
     На   собеседнике  Бена   была   серая   футболка,   видневшаяся  сквозь
расстегнутый  ворот  клетчатой  фланелевой  рубашки. Возможно, из-за черной,
неровно  стриженной  бороды  он  напоминал  одновременно  еврея-талмудиста и
шестидесятника,  который  непонятно  как сохранился  молодым.  (Несмотря  на
огромное количество знакомых евреев, живых талмудистов Глеб никогда не видел
и представлял их по  какой-то комедии  с Луи де  Фюнесом, популярной в  годы
первых, еще полуподпольных видеопросмотров). А может, шестидесятники  и были
тайными талмудистами, просто тридцать  лет  назад никто не  мог  понять, что
борьба против длинных волос,  о которой столько рассказывали Глебу родители,
была формой религиозных войн.
     Давно  я  не  видел  столько  евреев  одновременно,  подумал  Глеб.  Он
чувствовал, что  вроде отпустившая  его апатия начинает возвращатся. Слишком
много  людей,  хотелось  вернуться  домой,  лечь  на  диван  и  смотреть  по
телевизору "Твин Пикс", "Санта-Барбару", или просто новости.
     Даже выключенный телевизор лучше необходимости общаться со всеми  этими
людьми.
     -- Ты зря тянешь, Ося. Локалка под энтями -- это рулез,  -- сказал Бен,
отрезая кусок сыра  длинным  ножом.  Липкую от  жира изоленту  на  рукоятке,
похоже, не отмыть уже никогда.
     -- Это  идеологический  вопрос,  --  ответил  клетчатый.  --  Тех,  кто
использует мастдай, я бы просто стерилизовал на месте.
     Андрей взял грязную тряпку и вытер стол.
     -- Я понимаю, -- сказал он, -- типа  феминизм, но что девушки вообще не
убирают -- это нормально, да?
     Бен, улыбнулся Глебу, как старому знакомому, и вернулся к разговору:
     --  Хорошо,  --  сказал  он, -- монополия,  нечестная  конкуренция, все
круто.  У меня самого Нетоскоп всюду стоит. Но ты, Ося, как сатанист, должен
оценить Гейтса. Три шестерки, все дела.
     Ося отхлебнул из чашки и пояснил:
     -- Я анархо-сатанист. И  к тому же, надо различать  подлинную и  мнимую
конспирологию. Можно найти "число зверя" в  словах "Уильям Гейтс третий" или
в названии Мелкософта, но любому понятно, чем Кроули отличается от Гейтса.
     Бен  сразу понравился  Глебу.  На него приятно было смотреть --  может,
потому что Бен все время улыбался. Эту способность Глеб занес в ту же ячейку
памяти, куда  чуть  раньше отправил  Бенову манеру одеваться.  Теперь он был
уверен, что легко Бена узнает. Глеб спросил его, чтобы запомнить голос:
     -- А как найти 666 в имени Гейтса?
     -- Проще простого, -- сказал Бен и радостно  улыбнулся Глебу. -- Каждой
букве поставить в соответствие цифру и просуммировать.
     -- Какую цифру?
     -- Да любую, -- сказал Ося, -- не в этом дело.
     И при этом отмахнулся от Глеба, точно от мухи.
     Андрей залил кипятком две ложки "нескафе" и раскрыл Глебову папку.
     -- Не  будем, типа, отвлекаться,  -- сказал он Глебу,  -- давай глянем,
что у тебя тут.
     -- Ты прав, Ося.  -- согласился Бен  (улыбка не сходила с его лица). --
Тут  дело в другом.  Виндоуз --  рулит  точно  также, как  рулит поп-музыка.
Воплощение софтверной попсни.
     -- Вырубить нахуй, -- отрезал Ося
     -- А вот и нет, -- воскликнул  Бен. --  Помнишь, ты мне объяснял: ЛаВей
говорил, что настоящий сатанизм -- не среди  блэк-металла или там сибирского
панка...
     -- ЛаВей не знал про сибирский панк, -- возразил Ося.
     -- И это не случайно! Потому что сибирский панк  --  это  уже не круто.
Это, собственно,  вообще не круто. Потому что  -- я  продолжаю  -- настоящий
сатанизм -- среди наиболее бездарных записей попсни. А ты не будешь спорить,
что Виндоуз -- прекрасный пример бездарной попсни.
     --  На  хуй,  --  сказал  Ося,  взмахом  руки  словно  отсекая от  себя
собеседника. --  ЛаВей  понимал  сатанизм довольно  примитивно. По  большому
счету,    это    несколько    вульгаризированное,    чтобы    не     сказать
христианизированное, кроулианство.
     -- Неплохо, -- сказал Андрей. -- А с чем ты работаешь?
     -- Ну, как  всегда. Когда-то  Вентура, Пэйдж Мэйкер,  а  теперь  Кварк,
конечно.  Плюс Фотошоп, если очень  надо картинку почистить,  Корел  еще. --
сказал Глеб,  соображая, что последний раз сидел за компьютером года полтора
назад, и надеясь, что ничего нового с тех пор не придумали.
     -- Нормально, -- сказал Андрей, и в  этот  момент в кухню вошел крупный
рыжебородый мужчина.
     -- Привет всем, -- буркнул он. -- Почему ни одна свинья не убрала после
вчерашнего? У меня здесь что, притон?
     --  Я вообще только пришел, -- сказал Бен, продолжая  улыбаться.  -- И,
по-моему, тут все круто.
     --  Понятно,  --  сказал  Шаневич.  --  Опять  придется Нюру Степановну
просить.
     Он почесал заросшую рыжим волосом грудь и только тут заметил Глеба
     -- Привет, -- и посмотрел вопросительно
     -- Это Глеб Аникеев, будет верстать журнал, --  пояснил Андрей.  -- Мне
его Миша Емельянов рекомендовал.
     -- Емельянов -- незаменимый  кладезь  ценных кадров, -- сказал Шаневич.
-- Жить он тоже тут будет?
     -- Нет, почему? -- удивился Глеб. -- У меня своя квартира есть.
     -- Тебе везет, --  зевнул  Илья. -- Я вот не  уверен, что могу про себя
это сказать.
     -- А ты свежие "Русы" читал? -- спросил Шаневича Бен.
     -- А что, опять Тимофею досталось?
     -- А то как же! У них там, похоже, газават.
     На пороге  появилась немолодая женщина с тусклым  лицом.  На  голове  -
пучок, в углу  рта  дымится  сигарета. Среди богемно-программистcкой тусовки
она  казалась  эпизодической  героиней фильмов  Эльдара  Рязанова,  случайно
попавшей в иное пространство и время.
     -- Илья, -- сказала она Шаневичу, -- к тебе Влад.
     -- Ага,  -- сказал Шаневич, -- иду. Нюра Степановна, сделайте нам кофе,
пожалуйста.
     Влад показался Глебу смутно знакомым -- плотный мужчина лет сорока. Его
золотые очки и дорогой костюм резко контрастировали с окружающим интерьером.
Влад с Ильей пожали друг другу руки и удалились в дверь слева от входа.
     --  Вот,  --  сказал Андрей, -- теперь, небось, надо тебе  экскурсию по
Хрустальному устроить?
     -- По кому?
     -- По Хрустальному -- ну, по квартире. Потому что -- проезд.
     В   прихожей  появилась   Нюра  Степановна  с  облупившимся  хохломским
подносом, где  стояли  две  разномастные  чашки кофе, треснувшая сахарница и
пепельница, в которой догорал окурок, чуть тронутый лиловатой помадой.
     -- Как видишь, -- продолжал Андрей, --  тут все как бы делится на жилую
и офисную  части.  Конечно, условно,  и все-таки. Вот мы  сейчас  уходим  из
жилой, а за прихожей начнется офисная.
     -- А кто живет в жилой? -- спросил Глеб
     -- Типа  кто угодно.  Сейчас  -- я, Снежана,  сам  Шаневич,  иногда  --
Муфаса,  иногда Ося, но  редко -- он  человек  семейный. Ты тоже можешь  тут
ночевать, если захочешь.
     -- А почему вы тут живете, а не дома?
     -- Потому что у нас нет дома, -- ответил Андрей. -- Я из Екатеринбурга,
Муфаса типа из Африки. Снежана как бы из Болгарии.
     -- Что значит -- как бы из Болгарии?
     -- Ну, типа, она болгарка. А приехала вроде из Калифорнии.
     -- А, -- кивнул  Глеб. Происходящее требовало чересчур  много сил и без
выяснения деталей.
     -- Офисная часть, -- продолжал Андрей, -- состоит из, собственно, офиса
и  кабинета  Шаневича. В предбаннике сидит Нюра  Степановна. На  ней деловая
корреспонденция,  звонки,  факсы,  ну  и типа  того. И еще она  смотрит, кто
входит, кто выходит -- дверь-то у нас не запирается.
     -- Может, проще замок вставить?
     Андрей махнул рукой.
     -- Кто  его будет  вставлять? К тому  же у нас как бы политика открытых
дверей. Шаневич говорит, это  себя окупает.  Вот, помню, Муфаса впервые  тут
появился,  вошел,  спросил Илью.  Ему сказали,  что Ильи нет, и  он  остался
ждать. Посидели, покурили,  через три часа пришел Шаневич, и выяснилось, что
Муфаса ошибся адресом, и ему был нужен другой Илья. Зато он потом нас свел с
"Мароккастами". Это такая московская команда негров-пидоров.
     --  В  каком смысле  --  пидоров? --  немного  обиженно  спросил  Глеб,
гордившийся отсутствием гомофобии.
     -- В  смысле  -- голубые, -- ответил  Андрей. -- Черные  голубые. Через
неделю играют в "Пропаганде". Это  такой  клуб  для  продвинутой молодежи. А
Шаневич,   кстати,  хочет  "Мароккастам"  и  "АукцЫону"  сделать  совместный
концерт.
     -- А Шаневич и концертами занимается?
     -- Мы тут типа всем занимаемся. Сейчас вот собираемся делать журнал про
Интернет.
     Офис  --  большая  комната, на  длинном  столе  вдоль  окон  --  четыре
компьютера. На экране одного Глеб рассмотрел картинку: миловидная блондинка,
невысокая, но полненькая, нерешительно улыбается на фоне башен Старой Праги.
В  отличие от всей квартиры в офисе царила  почти стерильная чистота -- если
не считать горы журналов у противоположной стены.
     -- Вот это будет твой, -- Андрей кивнул на один комп.
     -- Честно говоря, -- сознался  Глеб, -- я с Интернетом  не  очень... на
старой работе у меня только почта была.
     На самом деле,  Глеб не  работал уже полтора года, а почтой пользовался
пять раз в жизни, когда приходил  к Феликсу в институт послать  е-мэйл Тане,
когда  она первый раз уехала во Францию. Глеб тогда  еще не  подозревал, чем
все  кончится --  но уже  чувствовал приближение апатии.  Глеб хорошо помнил
первую  ночь без Тани: он вдруг понял, что последние восемь лет не спал один
ни разу. Ему было неуютно на большой пустой кровати, полночи он проворочался
и уснул только под утро.
     --  Ничего, обучишься, -- сказал Андрей, -- дело типа  нехитрое. Поверь
мне, через пять лет каждая домохозяйка будет серфить. Все просто: для  почты
есть Пегаска, там все понятно, а про Нетскейп я сейчас все объясню. Вот сюда
пишешь урел, вот  на  линк кликаешь мышкой и переходишь по  ссылке на другую
страницу. Гипертекст, знаешь?
     Глеб кивнул.
     -- А вот тут букмарки. Вносишь адреса,  куда часто ходишь,  чтоб руками
не набирать. Я винды  переустанавливал два дня назад, так что тут все чисто.
А, нет. Смотри, уже кто-то  типа попользовал, вот тебе и две  закладки есть:
"Марусины  русы" и Snowball Home Page. Хоум пэйдж,  хомяк по-нашему, --  это
такая страница, которую каждый себе может сам завести. Нормально?
     -- А что такое Snowball?
     -- Это  типа ник Снежаны. А  "Марусины  русы" --  это  такие заметки  о
русском Интернете. А Марусина -- это  как бы Маша Русина, хотя на самом деле
она не Маша, и не Русина.
     -- А кто?
     Андрей пожал плечами.
     -- Не знаю. И типа никто не знает. Шварцер удавился бы, чтоб ее найти.




     Удивительное  все-таки дело эти  старые песни. Вот раньше, когда слышал
Визбора,  всегда  думал  про Ирку,  а  недавно  поймал  себя на  мысли,  что
воображает Марину.  Хотя  какое  же  она лесное  солнышко, они же вдвоем и в
лесу-то ни разу не были.
     Михаил Емельянов, Глебов одноклассник, убавил громкость стереосистемы и
снова набрал телефон Виктора  Абрамова. Сотовый его бывшего одноклассника  и
нынешнего босса молчал уже три дня. А именно сейчас Абрамов нужен позарез.
     Дело  даже  не в  том, что сотрудники глухо  роптали, намекая,  что уже
неделю  назад  пора было  выплатить зарплату.  Все  знали,  что бизнес  есть
бизнес,  сегодня денег нет,  завтра есть, да  и задержки с выплатами  обычно
вполне переносимы: неделя, две -- не то, что  у бюджетников. Вот и в газетах
пишут: в провинции по полгода денег не платят. Как же там люди живут?  Емеля
готов был терпеливо разъяснять ситуацию всем вместе и каждому в отдельности,
но раз  от разу  сам он  злился все  больше: Абрамов приноровился уезжать  в
срочные деловые поездки,  едва наступало время платить. Всякий  раз  заверял
Емелю, что деньги придут  в банк буквально завтра, а потом проходила неделя,
и Абрамов как бы случайно возвращался как раз в тот день, когда нужная сумма
оказывалась на счету.  Емеля  был почти  уверен:  шеф с самого начала знает,
когда  можно  вернуться,  и  просто   перекладывает  на  Емелю  малоприятную
обязанность успокаивать недовольных сотрудников.
     Емеля открыл холодильник:  повеяло ледяной  пустотой.  Зима,  пустынная
зима. Белое  безмолвие. Все  стремится к теплу от  морозов  и вьюг. Одинокий
пакет  молока стоял,  как напоминание о Ирке.  Емеля вспомнил  звук льющейся
жидкости,  шуршание мюслей, белое море  в глубокой  тарелке, звяканье ложки,
женский голос. И вдруг вспомнил ту пятницу, и это ударило, словно впервые.
     Все сидели  и,  как всегда,  смотрели  "Белое  солнце пустыни". И вдруг
Емеля  перехватил  взгляд  карих  Ириных  глаз  из-под  длинных  ресниц,  не
предназначенный  ему взгляд через стол, туда, где  сидел  Абрамов. Оба сразу
поднялись, точно уже  давно  умели  двигаться  синхронно,  точно тела их так
притерлись  друг  к  другу,  что  несколько  метров  пространства  не  могли
разрушить эту связь. Продолжая глядеть на экран, где  Абдулла готовил первый
штурм, они направились  к двери и  словно бы лишь тогда заметили друг друга.
Абрамов  открыл дверь,  и Ирка  вышла,  пьяновато  покачивая  бедрами.  Юбка
колыхалась  чуть ниже круглых  коленок, цокот  каблуков по  кафельному  полу
заглушал  треск  суховского  пулемета и шепот  голосов,  повторявших  каждую
реплику.  Емеля механически  поднес стакан  к  губам, продолжая  смотреть на
закрытую дверь. Водка обожгла пищевод,  и Емеля почувствовал, что взгляд его
будто  отделился  от тела,  проник  сквозь  дверь  и поднялся по лестнице  к
курилке  возле единственного окна их полуподвального офиса.  Абрамов  и Ирка
стояли  рядом, и Емеля  внезапно почувствовал  на  губах  сухой,  обжигающий
поцелуй  и,  словно  он был  одновременно  мужчиной и  женщиной, ощутил  как
набухают  соски  под  купленным  в Вене  бюстгальтером.  Слышал  прерывистое
дыхание, Иркин  шепот  "Прекрати,  не сейчас". Вот  она  отстраняется, и еще
прерывающимся  голосом говорит: "Зажигалка есть?". Щелчок Zippo,  ментоловый
вкус  во рту, мужские пальцы сжимают грудь,  рука скользит по бедру. Оставь,
сумасшедший, что ты делаешь. Недокуренная  сигарета падает  на пол, тяжелый,
глубокий вздох  -- такой  знакомый,  столь громкий,  что Емеля  не понимает,
почему  его  слышит  он один. Не  сейчас. Цокот  каблуков, лязг двери.  Ирка
оборачивается,  словно продолжает начатый разговор.  Емеля уже  не разбирает
слов.  О чем они  могут теперь говорить?  Оставь,  сумасшедший.  Не думай об
этом. Не сейчас.
     "Федор, Петруха с тобой?", -- сказала Светка Лунева совсем рядом. Емеля
механически повторил: "Убили Петруху, Павел Артемьевич, Абдулла зарезал", --
и поднялся. Длинная  сигарета с  чуть тронутым помадой фильтром еще дымилась
на полу.  Он  раздавил ее  ногой, а потом долго смотрел в окно, выходившее в
маленький бетонный колодец с решеткой наверху. Сквозь решетку виднелся остов
черного дерева,  едва  освещенный  желтым фонарем.  Звуки выстрелов сюда  не
доносились.
     Он вернулся в комнату, когда Луспекаев, побросав басмачей в воду, начал
заводить  мотор.  В груди  заныло, как  в  первый раз,  когда  он понял, что
Верещагин  вот-вот  взорвется.  Ирка  сидела  рядом со Светкой,  но,  словно
почувствовав его взгляд, подняла голову и быстро глянула.
     Он так и не узнал, когда Ирка поняла, что он понимает, -- в этот момент
или  уже  вечером,  когда  раздевалась  в  спальне,  и  ее  руки на  секунду
задержались на застежке  бюстгальтера. Ирка поймала его взгляд и ответила --
полувопросительно, полупризывно, а  Емеля, не говоря  ни слова, отвернулся к
стене.
     Слова так и не были сказаны. Каждую пятницу Настасья брела в прибрежных
волнах под  девять  граммов в сердце постой  не зови, и  кто-то пьяно  ронял
слезы, приговаривая: "Какой фильм, бля, какой фильм". Все шло по-прежнему, а
через две недели Абрамов сказал, что  едет  на важный  банковский семинар  и
хочет, чтобы Ирка, как главный бухгалтер, поехала с ним. Емеля только кивнул
и пожал плечами,  словно  его это не касалось.  Что поделать,  разлуки, увы,
суждены всем нашим встречам, подумал он. И только вечером,  когда Ирка снова
заговорила о командировке, Емеля сказал:  "Пускай Костя эту  неделю  у  моих
родителей поживет", -- а Ирка сказала: "Ну, если хочешь...", --  хотя раньше
всеми правдами и неправдами не подпускала Емелину маму к ребенку.
     Не гляди назад,  не  гляди.  До  поворота, а  дальше  -- как получится.
Завтра будет новый день, чужой,  как супермаркет, что открылся по  соседству
полгода назад. Он всегда казался  Емеле  неуместным,  будто летающая тарелка
приземлилась  среди  коммерческих   ларьков  и  кооперативных  палаток,  где
продавцы и среди ночи рады любому покупателю, бедному и богатому, пенсионеру
и бизнесмену -- любому, кто берет свою бутылку сомнительного алкоголя. Двери
супермаркета распахивались сами, словно  заманивая ни о чем не подозревающих
прохожих  в  подпольный  храм неведомой секты.  Новый  магазин  торговал  не
продуктами и напитками -- вакуумной нарезкой  и водкой "Абсолют" он причащал
новой  жизни, где уже нет места всеобщему  алкогольному братству, зато очень
много денег, силы и славы.
     Двери  бесшумно сомкнулись за  Емелей, и он вошел  в кондиционированную
прохладу магазина. Одинокий холостяцкий ужин, подумал он.
     Вероятно, Ирка думала, что они не разводятся из-за Кости. Или -- потому
что  Емеля готов  терпеть измену,  чтобы  его мать  раз в  два  месяца могла
воспитывать  внука  по  своему  усмотрению.  Вероятно,  Ирка  Емелю  немного
презирала за это  -- но, скорее  всего, не  знала, что без Марины их брак не
продержался бы эти полгода.
     Интересно, помнит ли она Марину Цареву? Они не были  подругами, но пяти
девочкам  в классе волей-неволей приходилось общаться. Узнала  бы она Марину
при встрече, спустя  столько лет? Он --  не  узнал, как  чуть позже  Глеб не
узнал его  самого. Ну, Глеб первого сентября ближайших  друзей не узнавал --
но  Емеля-то  был  уверен,  что узнает  Марину  с первого взгляда.  Он часто
вспоминал  ее  все эти  годы --  единственную из их компании, кто  бесследно
исчез после выпускного. Полгода не решался  звонить, а позвонив,  узнал, что
ее родители переехали и не оставили нового телефона. Почему-то он думал, что
она давно в  Америке, заодно с Оксаной и многими другими, кто с ним учился в
Керосинке, а может  -- где-то в бизнесе,  как Ирка, Абрамов и он сам. Меньше
всего ожидал он увидеть ее в окошке банка, куда протянул карточку и паспорт.
В ожидании авторизации в сотый раз  рассматривал знакомый плакат про степени
защиты  долларовой  купюры,  и  только услышав  неуверенное  "Емеля?" поднял
глаза.
     Даже тогда он ее не узнал. Лицо, волосы, голос -- все изменилось, разве
что глаза те же -- но раньше он никогда не видел ее так близко.
     -- Ты меня не помнишь? -- спросила она. -- Я -- Марина Царева.
     Конечно, он помнил. Ирка уехала с Абрамовым на очередной важный семинар
в какой-то  подмосковный пансионат. Емеля  посадил Марину в свою  "тойоту" и
повез к супермаркету,  что отбрасывал  в этот поздний час разноцветные блики
неоновой рекламы на фасады соседних домов. Они взяли "Бифитер" и две бутылки
швепсовского тоника --  вся Москва  пила джин-тоник, который еще  не  начали
продавать в мерзких пластиковых бутылках.
     Открывая дверь, он почувствовал  предательскую  дрожь  где-то в животе:
впервые он приводит домой женщину, когда Ирки нет. Они  сидели на кухне,  он
разлил джин  по  стаканам. Марина  почти не  пила,  почти ничего о  себе  не
рассказывала, и Михаилу приходилось трудиться за двоих, повествуя о том, что
произошло  за  эти  годы,  об  институте,  о романе  с  Иркой, о  бизнесе  с
Абрамовым. Он пил  стакан за стаканом, почти не пьянея,  пытаясь понять, что
же  случилось  --  как могла Марина  так  измениться,  куда делась  та  юная
девушка, первая красавицей всех  трех  параллелей,  та, из-за  которой Лешка
Чаковский и  Валерка  Вольфсон дрались у гаражей позади школы.  Емеля всегда
знал,  что эта девушка -- не для  него, и, странным образом, чувство  это не
исчезало  даже теперь. Бутылка была почти  пуста, когда  Марина  поднялась и
сказала, что ей пора. Он помог ей  поймать машину, но остаться не  предложил
-- побоялся, что откажет.
     Впрочем, ни Ирке, ни Абрамову он не рассказал ни об этой  встрече, ни о
тех, что последовали  за ней.  Лишь Оксане,  на  две  недели  приехавшей  из
Штатов,  сказал, что встретил Марину, но Оксана даже не спросила, как  у нее
дела.
     Сейчас  он стоял, разглядывая замороженные овощи, и  думал, как  тяжело
ему после каждого возвращения Ирки заходить  с  ней  вместе  в  супермаркет,
который,  казалось, должен  еще  помнить его  с Мариной. Он  кинул  в  сетку
мексиканскую смесь  и пошел  к полкам с бутылками. Взял джин и тоник, словно
еще надеялся, что дозвонится до Марины.
     В  этот  раз  она  будто  сквозь землю  провалилась. Емеля  думал  даже
позвонить ей на работу,  но  когда набрал  номер, в  комнату вошла  Светка с
какой-то  платежкой, и  он трусливо повесил  трубку.  Вечером перезвонил  из
дома, но ему сказали, что Марина уже ушла.
     Все шло наперекосяк. Он отлично помнил,  что за день до отъезда Виктора
на счету  было  десять тысяч  баксов  -- хватило бы  заплатить хотя бы части
сотрудников.  Но  когда Светка поехала  в банк, выяснилось, что Виктор прямо
накануне отъезда  все деньги  снял.  Это уже ни в  какие ворота  не лезло, и
Емеля  три дня названивал Абрамову на  сотовый, желая объяснений. Рожа, мол,
не треснет, Виктор Николаевич, развлекаться с моей женой на деньги фирмы, за
которые  мне  же и отдуваться?  Впрочем,  злость  мало-помалу проходила. Тем
более,  не  сегодня-завтра  должен прийти  первый  транш  по  одному хитрому
договору, который Абрамов последние два месяца сочинял с Крутицким.
     Он  поставил  овощи  размораживаться  и  тут  заметил  мигающий  огонек
автоответчика. Звонила Светка Лунева, и с первых ее слов Емеля понял: что-то
не так. Было плохо слышно, и он с трудом  разбирал слова. Ясно только, что с
договором возникли какие-то  проблемы, и надо  срочно связаться  с кем-то из
партнеров. Сделать  это  мог только  Абрамов, и  Емеля  еще  раз набрал  его
сотовый и,  в который  раз  выслушивая механический голос,  сообщавший,  что
абонент временно недоступен, почувствовал,  как в самой глубине его существа
зарождается  новое,  почти  незнакомое  чувство.  Глубоко спрятанное, оно  с
каждой минутой поднималось выше, как  пузырь гнилого  воздуха со дна темного
подмосковного болота.  Такое  непривычное --  Емеля не  сразу понял, что  за
судорога сводит его внутренности.
     Под  раздражением,  ревностью  и  злостью  огромным  шуршащим   цветком
распускался страх.




     Они  с трудом влезли в  "мазду" Шаневича. Илья сел за руль, на переднее
сидение -- Снежана, а Бен, Глеб, Андрей и Нюра вчетвером втиснулись назад.
     -- А менты не повяжут? -- спросил Глеб голосом человека, раз и навсегда
напуганного властью - еще в школе.
     -- Разве что внутренние, -- ответила Снежана.
     "Зачем я  с ними еду?" --  подумал Глеб.  Впрочем, он знал ответ: иначе
пришлось  бы вернуться домой и лечь на диван. Последнее  время  Глеб избегал
этого, как мог. Вероятно, объяснял  он сам себе, належался за  последний год
на всю оставшуюся жизнь.
     -- А ты знаешь, -- сказал Бен, счастливо улыбаясь, -- охуенную историю,
как Гоша Штейн едва не сел?
     -- Нет, -- сказала Снежана.
     -- Ехал  в говно  пьяный на  своем  "саабе", его  тормознули,  -- начал
рассказывать Бен. -- Ну  он, как обычно, сразу  стольник баксов менту, почти
не  глядя. А  это был  спецотряд по  борьбе  с коррупцией в  ГАИ.  Его сразу
вытаскивают из машины, руки на капот, наручники, потом в отделение,  берут в
коробочку, протокол, ну, и типа того...
     -- И он подписал? -- спросил Шаневич.
     -- Ну да. А куда  бы  он  делся? Пять здоровых мужиков,  руки заломали,
собрались пиздить... Любой бы подписал.
     -- Я бы нет,  -- уверенно  сказал Шаневич. -- Но я бы и денег не  давал
кому не надо.
     Глеб  почему-то  вспомнил, как  в школе  они  обсуждали с  Абрамовым  и
Вольфсоном, сломаются  ли, если КГБ  будет пытать. "Главное, -- сказал тогда
Вольфсон, -- не попадаться". Кажется, Чака с  ними в тот раз не  было. Точно
-- не было.
     -- Потом все было очень круто. Пять кусков грина -- и все дела. Уж я не
знаю, сколько адвокат взял себе, а сколько до судьи донес, но Штейн  под его
диктовку написал прекрасную объяснительную: "Подавая документы,  я достал из
паспорта какие-то бумажки, и, не обратив внимания, что среди них была купюра
в сто долларов США,  дал ее  подержать  стоящему  рядом сотруднику  милиции.
Прежде  чем  я успел сообразить, что происходит,  меня вытащили из машины  и
предъявили мне обвинение в даче взятки". Круто, правда?
     -- Ну, знаешь, -- сказала Снежана. -- Может, для Штейна пять штук -- не
очень большие деньги.
     -- Кто его знает, --  сказал Шаневич. -- У него понтов типа больше, чем
денег.
     -- Кто такой этот Штейн? -- спросил Глеб Нюру.
     -- Ну, человек такой, -- ответила она, -- к Илье ходит. Не то  выборами
занимается, не то -- риал эстейтом.
     Голос  тихий и  бесцветный  голос,  не то  --  усталый,  не  то  просто
безразличный.
     -- А ты  давно здесь? -- спросил Глеб.  Он работал в издательстве "ШАН"
уже вторую неделю, если можно было назвать работой его нынешний образ жизни.
Работа перетекала в  досуг, и, наверное, даже сам Илья не мог объяснить, чем
они  заняты:  валяют  дурака  или  делают  важное  дело.  Например,  сейчас,
вшестером  набившись в  одну машину, они  ехали  в "Пропаганду"  на  концерт
"Мароккастов".  Не то, как  выразилась Снежана, поколбаситься, не то  -- еще
раз  посмотреть группу, которую  Илья продюсировал, но никак не  мог понять,
насколько серьезно стоит ее раскручивать.
     В Хрустальном Глеб словно вернулся в мир, покинутый много лет назад, --
мир мальчиков  и  девочек,  которых  провода  и цифры интересуют больше, чем
живые люди. Поразительно,  как этот мир  изменился. Теперь  здесь танцевали,
пили и даже иногда  курили траву. А  может, сходство  было обманчивым -- и в
Хрустальном был новый, не известный Глебу  мир: не матшкольный мир пятой или
тридцать  седьмой  школы, и не богемный  мир Тани и ее подруг, а  именно мир
Ильи Шаневича.
     Снежана сунула кассету  в магнитолу, и теперь приходилось перекрикивать
музыку.
     -- Ты давно здесь работаешь? -- повторил Глеб.
     -- Несколько месяцев,  -- ответила Нюра. За  эту  неделю Глебу  впервые
удалось переброситься с ней парой слов, и он задал вопрос, давно не дававший
ему покоя:
     -- А почему они называют тебя по имени-отчеству?
     --  Да  в  шутку. Как-то  на  пьянке  все  начали  звать друг  друга по
имени-отчеству. Илья Генрихович, Андрей Сергеевич, Иосиф  Абрамович  -- а ко
мне привязалось.
     -- Я все оставил на потом, я говорил себе, -- кричала Снежана.
     -- Кто такой Иосиф Абрамович? -- спросил Глеб.
     -- Ося, -- пояснила Нюра.
     Глеб все пытался  понять: сколько же ей лет? Тридцать?  Сорок? Лицо  --
усталое  и  бесцветное, как и  голос. Даже платье  --  вроде  бы нормальное,
модное  платье,  --  выглядело  так,  словно  она достала  его  из  пыльного
чемодана, где вещи хранились еще со времен советской власти.
     -- И крыши видели закат, и стены помнили войну, -- подпевала Снежана.
     -- Типа приехали, -- сказал Андрей.
     "Мазда" остановилась. Они вывалили на улицу и следом за Шаневичем пошли
к зарешеченному входу, где толпились люди  в  разноцветных  джинсах. Проходя
через толпу Глеб заметил у нескольких девушек проколотые брови.
     --  Я  Шаневич, со  мной  пять человек,  -- сказал  Илья,  и  охрана их
пропустила. Лязгнула дверь,  и  Глеб вспомнил  старую  шутку:  когда площадь
лагерей  и  тюрем превысит пятьдесят  процентов площади  страны, можно будет
считать, что  лояльные граждане сидят  за решеткой.  А продвинутая молодежь,
подумал он, сама за решетку лезет --  отгораживаясь от того, что творится на
улице. Сам Глеб не ощущал себя на месте ни с той, ни с другой стороны.
     В переполненном зале -- два десятка столиков,  справа и слева от барной
стойки -- лестницы, уводившие на второй этаж.
     -- Я тут никогда не был, -- сказал Глеб Андрею.
     -- Это типа новое место, -- ответил тот. -- Его те же люди сделали, что
держат "Кризис Жанра".
     Глеб кивнул --  как обычно, когда не понимал, о чем говорит собеседник.
Вероятно, привычка осталась с ВМиК, где сильно помогала сдавать экзамены.
     -- Очень крутое место, -- пояснил Бен.
     Сцены толком не  было. Столики сдвинули к стенам, трое здоровых  негров
встали  рядом  с  микшерским пультом.  Один  с  гитарой, двое  на  барабанах
разнообразных форм и размеров?
     Во время первой песни к Андрею с Глебом подошел невысокий рыхлый парень
в круглых, как у Джона Леннона, очках.
     -- А, Тим, привет, -- сказал Андрей,  -- знакомься, это Глеб,  типа наш
новый верстальщик. А это Тимофей, ты о нем слышал, конечно.
     Скорее читал:  редкий  выпуск  "Марусиных рус" обходился без упоминания
знаменитого  дизайнера  Тима Шварцера,  заклятого  врага  таинственной  Маши
Русиной.
     К  удивлению Глеба,  негры для начала  спели старую  песню про то,  как
двадцать второго июня, ровно в четыре часа  Киев  бомбили  и  объявили,  что
началася  война.  На знакомый  с  детства  мотив  были  положены африканские
барабаны,  но пели негры, что называется, душевно, как и положено петь такие
песни. Никакого, как Таня выражалась, "стеба" Глеб не услышал. Просто черные
братья поют старые советские песни. Русские тоже иногда играют джаз.
     -- Ты скажи,  когда  будем  журнал делать?  --  спросил  Тим. -- Может,
сегодня?
     -- Сегодня Илья вроде еще собирается в "Экипаж" заскочить, так что вряд
ли. Скорее завтра.
     --  Многие считают, -- заговорил в микрофон один из музыкантов,  -- что
раз мы негры, значит, должны играть регги. Надо сказать,  в Марокко отродясь
не играли  регги,  да и негров  в Марокко не так уж много, но идя  навстречу
просьбам  наших московских  друзей, мы включили в свой репертуар  одну песню
Боба Марли.
     Вступили барабаны. Несколько секунд казалось, что это  и  в самом  деле
будет регги,  но  потом  ритм  стал жестче,  и солист, перехватив  поудобней
стойку микрофона, быстрым речитативом заорал:
     -- Я хочу быть железякой, словно сионисткий лев
     Я хочу быть железякой, словно сионисткий лев
     Я хочу быть железякой, словно сионисткий лев
     И двое других подхватили:
     Ай-энд-ай, ай-ай-ай
     Ай-энд-ай, ай-ай-ай
     Ай-энд-ай, ай-ай-ай
     Публика  заржала. Барабаны смолкли,  и  музыканты выкрикнули  "Айон  --
Лайон --  Зайон".  Каждый -- только одно  слово,  но все  быстрее и быстрее:
айон--лайон--зайон-айон-лайон-зайон-айонлайонзайон.
     Снова забили  барабаны, и  музыканты в три глотки завопили  первую -- и
единственную   осмысленную   --  строчку.  Народ  уже  вовсю   танцевал   на
импровизированном танцполе. Глеб не видел ни Тима, ни Андрея, зато откуда-то
сбоку  вдруг  выскочила Снежана,  зачем-то  скинула  туфли и,  махнув Глебу,
рванула в  самую гущу  танцующих. Решив,  что  так  и  надо,  Глеб  вылез из
ботинок, задвинул их под стол и последовал за ней.
     Ритм  все  убыстрялся,  и  плясала  уже  вся  "Пропаганда".   Казалось,
"Мароккасты"  испытывали  на  прочность,  повторяя  строчку  про железяку  и
сионисткого льва словно  мантру,  но все  быстрее и быстрее. Глеб неожиданно
увидел Нюру. Она не танцевала: потягивала коктейль у барной стойки.  Рядом с
ней облокотился  на  стойку  высокий крепкий  мужчина  в неуместном  дорогом
костюме, по которому Глеб и узнал Влада.
     Снежана скакала вокруг  Глеба,  чуть придерживая короткую юбку, которая
то и дело  взлетала вверх. Лицо раскраснелось, волосы растрепались. Вместе с
Муфасой и его друзьями Снежана орала:
     -- Я хочу быть железякой словно сионисткий лев!!!
     Внезапно барабаны смолкли,  публика взорвалась  восторженно завопила, а
Снежана буквально рухнула на Глеба.
     -- Во-первых, пойдем искать мои туфли, -- сказала она, -- во-вторых,  я
хочу водки.

     Через час  они  выбрались  наружу.  Нюра  и Влад  как  раз  садились  в
роскошный "джип-чироки", дожидавшийся  в  арке  напротив.  Заметив Глеба  со
Снежаной, Нюра махнула рукой: мы поехали, пока.
     Глеб и Снежана пошли вниз по переулку.
     -- Ты где живешь? -- спросила она.
     -- На Соколе.
     -- Понятно.
     На углу Маросейки и Архипова они остановились.
     --  Вон  там, -- сказал  Глеб, -- находится синагога. Мои одноклассники
туда ходили иногда, но в советское время за это можно было вполне огрести.
     -- Я знаю, -- кивнула Снежана, --  я же здесь  в  школе училась. У меня
родители жили в Москве, по сэвовской линии.
     Так, разговаривая, они дошли до Покровских  ворот,  и  Глеб решил,  что
пора  ловить  машину. На  заднем сидении  раздолбанной  и  воняющей бензином
"волги"  Снежана,  переплетя  длинные  ноги  в   темных  чулках,   задумчиво
рассматривала подол.  Глеб  нерешительно  обнял ее за  плечи. Она  глянула с
любопытством и зашептала на ухо:
     -- А ты знаешь, что у меня под  юбкой? -- и  тут же отстранилась,  даже
чуть оттолкнула его, чтобы  насладиться  произведенным эффектом. Потом, чуть
раздвинув ноги, довольно громко сказала:
     -- Ни-че-го.
     И схлопнула колени.
     -- Как символ пустоты, понимаешь? Пелевина читал? У меня вообще,  Глеб,
не пизда, а совокупность пустотных по своей природе элементов восприятия.
     И взглянула победоносно. Глебу  стало неуютно. Дело даже не в том,  что
немногие знакомые женщины  использовали это слово не в качестве фигуры речи,
а для описания собственного полового органа. Скорее, он был напуган тем, что
этим вечером все происходит словно помимо его воли: хотел остаться в офисе и
еще поработать -- и поехал на концерт, да еще оказался в  такси  с девушкой,
которая, похоже, имела на него какие-то виды.
     --  Так что красивых трусов  на мне ты  не найдешь,  -- как ни в чем не
бывало продолжала  Снежана, --  но  иногда это еще и практично, понимаешь? К
тому же  у меня  очень красивые чулки, -- и она приподняла подол,  показывая
кружевную резинку.
     Глеб потянулся было, но девушка довольно больно ударила его по пальцам:
     -- Я так не люблю.  Я вообще не люблю, когда мне  туда что-нибудь кроме
хуя суют, --  внезапно  она  снова скрестила ноги и привалилась к Глебу.  --
Знаешь,  почему?  У  меня  мачеха  была  лесбиянка,  и она  попыталась  меня
изнасиловать.
     Она  говорила на  удивление  спокойно -- уже без  вызова, без насмешки.
Глеб слушал ее, в который раз за последние недели испытывая дежа вю. На этот
раз он вспомнил Таню:  она тоже прекрасно умела рассказывать  самые страшные
истории из своей жизни так  спокойно, словно попытка изнасилования -- вполне
светская  тема  для   беседы.  Когда   они  только  познакомились,  это  его
очаровывало.   Теперь,   спустя  десять  лет,  казалось  немного  смешным  и
наигранным.
     -- Когда моя мать умерла, мне было пятнадцать, -- рассказывала Снежана.
-- Это здесь случилось, в Москве. Мы вернулись в Болгарию,  а через два года
отец  женился на  американке,  которая работала  не  то в  "Сане", не  то  в
"Хьюлетт-Паккарде".  Ну, и  мы  втроем  уехали в Силиконку,  в Калифорнию то
есть. Тетка вообще была милая,  я даже не сразу поняла, в чем дело, пока она
подкатывать не начала, когда отца отправили в командировку.
     -- Сколько тебе было лет? -- спросил Глеб.
     --  Двадцать один, -- ответила Снежана, -- но я,  конечно, уже не  была
девушкой. Кстати,  дефлорировал меня русский  бойфренд, еще в  89-ом. Он был
очень крутой,  --  и мечтательно  добавила:  -- Представляешь, я первый  раз
трахалась под "Все идет по плану".
     При воспоминании об этом Снежана оживилась и  нежно запела на  какой-то
собственный внутренний мотив:
     -- Границы ключ переломлен пополам
     А наш дедушка Ленин совсем усох
     "Волга"  остановилась. Глеб  расплатился и  помог  выйти Снежане. Стало
заметно,  что  она сильно пьяна.  В  лифте  она прислонилась  к  его  плечу,
продолжая напевать "... все идет  по плану,  все идет по плану". Почему-то в
голове аукнулось: "... но немного наспех" -- и тут же пропало.
     В квартире Снежана с интересом огляделась:
     -- Ниче так, -- сказала она. -- Ты чай приготовишь?

     После  чая  Снежана взбодрилась.  Положив ноги  на  колени  Глебу,  она
попросила:
     -- Сделай мне массаж стоп?
     --  Да  я  не  умею,  --  сказал  он,  осторожно трогая  ее  щиколотки.
Заполнявшая  мир  вата  уплотнилась, когда они приехали  к нему домой.  Глеб
понял, что последний год у него вообще ни разу не было гостей.
     --  Ага, Тони  тоже не умел,  -- кивнула Снежана. --  За  это,  видать,
Марселус его и выкинул из окна.
     Глеб кивнул, но, подумав, все-таки спросил:
     -- Какой Тони?
     -- Рокки  Хоррор,  --  пояснила Снежана.  --  Или  ты только  в  плохом
переводе смотрел?
     Глеб кивнул.
     --  Это  пиздец, а  не перевод, -- продолжала Снежана.  -- Особенно мне
нравится анекдот про помидоры. Помнишь?
     Глеб покачал головой, неуклюже разминая пальцы Снежаны. Сквозь паутинку
чулка просвечивал черный лак ногтей.
     -- Ну, на  самом деле, это шутка про семью помидоров и то, что catch up
звучит  как "кетчуп". Но первый переводчик не понял и перевел его совершенно
гениально. Типа семья, мама, папа и дочка уже с коляской. А папа ей говорит:
"Ну что, залетела?". И Ума Турман грустно так повторяет "залетела".
     Только  тут  Глеб понял,  что речь идет о гангстерском  фильме, который
приносила  посмотреть  Таня,  только  приехав  из  Франции.  Тогда  ему  еще
казалось, что все  у них пойдет как раньше: вечера перед телевизором, редкие
ночи любви, разговоры и молчание вдвоем.
     --  Да,  крутое кино, --  сказал он, радуясь,  что слово "крутой" может
означать что угодно -- от восторга до полного презрения. Честно говоря, он с
трудом  вспоминал,  что происходило  в фильме.  Да  и  фильм  запомнил  лишь
поскольку  через несколько дней  Таня сказала, что хочет  развестись и выйти
замуж за человека, которого встретила в Париже. Тогда Глеб понял, что боевик
с  Брюсом Уиллисом  --  последний  фильм, который они  посмотрели вдвоем,  и
сейчас удивлялся, что это старое -- по московским меркам -- кино еще помнят.
На секунду  ему показалось, что полтора  года, которые прошли после  Таниной
поездки в Париж, в спячку пребывал  весь мир, -- и сегодня все смотрят те же
фильмы и читают те же книги, что он смотрел и читал два года назад.
     -- Я сразу  поняла, что ты от  него прешься, когда ты обувь на танцполе
снял.
     Снежана выдернула ноги из рук Глеба и встала. Раскачиваясь, она запела,
подняв руки над головой:

     They had a hi-fi phono, boy, did they let it blast
     Seven hundred little records, all rock, rhythm and jazz
     But when the sun went down, the rapid tempo of the music fell
     "C'est la vie", say the old folks, it goes to show you never can tell

     --  А  Тарантино  считал,  что мужчина не  должен поднимать  руки  выше
головы, когда танцует, -- я в  Интернете  читала. Это, мол, выглядит слишком
женственно. И каждый раз смотрю, как Траволта с Умой танцуют, и представляю,
как Тарантино кричит: "Джон, опусти руки! Ты похож на пидора!"
     Она засмеялась и пошла в комнату.
     --  Представляешь,  в  Америке  в меня  однажды  влюбился пидор.  Такой
американский пидор,  твердых  пидорских правил, ни  одной женщины  у него не
было  никогда. И вдруг -- опа!  На какой-то большой  тусовке.  Потом звонил,
приезжал из Сан-Франциско, цветы дарил. Очень был трогательный. Когда узнал,
что я хочу пупок проколоть, подарил мне колечко с камушком.
     Она приподняла тонкую вязаную  кофточку и показала Глебу проколотый пуп
-- на маленьком золотом колечке в самом деле сверкал крохотный алмаз.
     -- Помогает при минете, сечешь?
     Глеб кивнул.
     Расстегивая   кофточку,   Снежана   продолжала   ходить   по   комнате,
рассматривая мебель и  книжки на  полках -- учебники по математике и некогда
запретные  книги,  купленные  Глебом в  первые годы перестройки. Поселившись
здесь, он ни одной даже не раскрыл.
     -- У нас в Болгарии тоже были диссиденты, -- сообщила она, рассматривая
черно-белые  корешки Солженицына, --  но я про них ничего не знаю. Маленькая
страна, слабый пиар. Ни одной Нобелевской премии, не то что у вас.
     Она скинула кофточку и осталась в одном кружевном лифчике.
     -- Послушай, у тебя есть зеркало?
     Немного  смущаясь, Глеб открыл шкаф. На пол вывалились рубашки и старые
свитера. Хаос в моем багаже. Снежана некоторое время постояла, раскачиваясь,
перед дверцей и, видимо, оставшись довольна, села на пол.
     --  Гантели,  --  сказала  она,  заглядывая  в  шкаф.  --  Ты   спортом
занимаешься?
     --  Ну,  не  так чтобы очень, -- ответил Глеб. Гантелями он пользовался
еще реже, чем книгами: последний раз пытался делать зарядку лет пять назад.
     -- У меня был прекрасный проект инсталляции "ОМ и  гири". Номер журнала
ОМ, придавленный гирей. Посвящается Пелевину, понимаешь?
     Глеб кивнул  и сел рядом со Снежаной. Чтобы не чувствовать себя  полным
идиотом, приобнял  ее и поцеловал в шею. Впрочем, от этого ощущение, будто в
происходящем он вовсе не участвует, лишь усилилось.
     -- А это обязательно? -- строго спросила Снежана.
     -- Нет, -- честно ответил Глеб.
     Тогда  Снежана  опрокинулась  к нему  на  колени,  подставив  губы  для
поцелуя.  Почти сразу засунула язык ему в рот,  но  и целовалась она так  же
отстраненно  как рассказывала о  своей мачехе.  Она  все  равно  была где-то
далеко, может -- в  своем Сан-Франциско, своей Софии или Москве десятилетней
давности, где девушки теряли девственность под песни про Ленина. Внезапно он
подумал, что, может быть, не только его, но и Снежану время от времени мучит
чувство своей ненужности  этому миру и все, что она делает -- лишь неуклюжая
попытка  это  чувство  побороть. Возможно, Снежана надеется,  что  пока  они
целуются, она существует.
     Кончив целоваться, она поднялась и расстегнула юбку.
     -- Можешь пододвинуть к зеркалу диван? -- спросила она.
     -- Наверное, -- пожал плечами Глеб и, не удержавшись, добавил: -- А это
обязательно?
     Снежана повесила юбку и лифчик на спинку стула  и, глядя  на компьютер,
спросила:
     -- А у тебя есть CD-ROM?
     -- Да, -- недоуменно ответил Глеб.
     -- А музыку на нем можно слушать?
     -- Вполне. Вот колонки.
     -- Тогда давай поставим,-- как была в одних чулках, она ушла в прихожую
и вернулась с диском. -- А потом ты доставишь мне оральное удовольствие.
     Это тоже из Тарантино, догадался Глеб. Или из Пелевина.

     Занимаясь любовью со Снежаной Глеб все время думал, что Таня назвала бы
этот секс  "интересным".  У  нее имелось  несколько  градаций для секса -- и
поскольку до Глеба у нее  было пара  десятков любовников,  он выслушал  пару
десятков  историй  с выставленной  оценкой.  Секс  мог  быть  "феерическим",
"жестким", "скучным", "плохим"  или "интересным". Так вот, секс  со Снежаной
был именно интересным: она все время придумывала что-то новое --  не столько
в  области  акробатики  или любовной  топологии,  сколько  в  том, что и как
делала. В отличие от всех женщин, которых знал Глеб, -- их, впрочем, было не
так уж много -- она все время болтала, какую-то ерунду, не  то Глебу, не  то
себе самой. Он  хорошо запомнил,  как лежал на спине,  а она подпрыгивала на
нем,  глядя  в  зеркало на  свое  отражение  и  повторяя  в  такт  движениям
колышащейся груди "Zed's  dead,  baby,  Zed's dead". Когда он  кончил первый
раз, она прошептала  ему  на  ухо все так же спокойно:  "I  love  you, Honey
Bunny",  --  и  он  подумал, что несколько  лет  в Америке не  прошли даром:
английский навсегда остался для Снежаны языком секса.
     Он лежал на спине, а  Снежана, лениво перебирала пальцами теребила  его
член.
     -- Ты знаешь, --  сказала она, -- Я думаю, глиняный пулемет -- это хуй.
Потому  что когда  его  направляешь... ну, все исчезает.  Особенно  когда он
стреляет.
     Она засмеялась, а Глеб не стал спрашивать, что такое глиняный пулемет.
     --  Смешно,  что  по-болгарски "хуй"  так  и  будет  "хуй",  -- сказала
Снежана. -- А оргазм так и будет "оргазм".  У меня в Калифорнии, -- добавила
она, -- был приятель-вьетнамец. Так он говорил, что во вьетнамском нет слова
для  женского оргазма. Потому что  это не тема для беседы. Впрочем,  мужской
оргазм, кажется, тоже.
     Внезапно Снежана вскочила и сделала музыку погромче:
     -- О! Вот  оно, -- крикнула она. Став на четвереньки, лицом к  зеркалу,
она приказала Глебу: -- А теперь трахни меня в жопу.
     Он несколько смутился, не припоминая, чтобы его когда-нибудь просили об
анальном сексе в такой форме.
     -- Давай быстрей, --  в  нетерпении  крикнула Снежана,  --  а  то  трек
кончится, а мы не успеем.
     Глеб пристроился сзади и начал медленно и сосредоточенно раскачиваться,
стараясь попасть в такт музыке, совершенно не пригодной, с его точки зрения,
для занятий любовью.
     -- По-моему, --  тяжело дыша  говорила Снежана, --  сейчас вообще можно
слушать  только  саундтреки.  Вся  остальная  музыка просто  сосет. --  Глеб
задвигался сильней и,  обернувшись через плечо, она спросила: -- А мог ли ты
подумать,  когда встретил меня  в прихожей на Хрустальном,  что через неделю
будешь ебать в задницу, как Марселуса Уоллеса?
     --   Мне  нравится   твоя   задница,  --  ответил   Глеб,  и   Снежана,
удовлетворенно глядя в зеркало, кивнула:
     -- Мне тоже.

     Рассветало, когда Снежана его разбудила.  Уже одета, даже накрашена  --
точно так же, как накануне вечером.
     -- Вызови мне такси, -- сказала она.
     Глеб  поплелся к  телефону, пытаясь вспомнить,  как вызывают такси,  но
Снежана,  взяв ручку, написала ему  номер на полях вчерашней газеты. А рядом
-- несколько букв и цифр.
     -- Это пароль, -- пояснила она.
     -- Для чего? -- спросил Глеб.
     -- Хрусталь,  -- сказала она, -- экс-пи-уай-си-ти-эй-эл. IRCшный канал.
А пароль -- чтобы я тебя узнала, когда придешь.
     И рядом с паролем написала: #xpyctal.
     Глеб сонно кивнул, не задавая вопросов. Глядя в окно, сказал:
     -- Ночь же еще, ты куда?
     -- Сила  ночи,  сила дня  --  одинакова  хуйня,  -- загадочно  ответила
Снежана  и, не поцеловав  его, ушла, сказав на  прощанье:  -- Я, может,  еще
зайду.
     Заперев дверь,  Глеб подвинул кровать  на  привычное  место и задумчиво
уставился в зеркало. Что-то было не так этой ночью. Он, собственно, так и не
понял, чем  же они занимались. Что ни  говори, это не было похоже ни на один
сексуальный  акт в его жизни. Может, он что-то  сделал не  так?  Может,  она
просто не кончила  или чем-то осталась недовольна? Да нет, прощалась  вполне
нормально, даже обещала снова зайти. Наверное, надо будет позвонить, узнать,
как добралась.
     Он  улегся и  понюхал подушку,  где лежала  Снежанина  голова.  Глеб не
ощутил  никакого запаха,  да и  тепла  простыни не сохранили, словно Снежаны
здесь и не было. Глеб уже начал засыпать, когда зазвонил телефон.
     "Сама позвонила", -- подумал Глеб, снимая трубку. Но ошибся.
     -- Ты  один? --  спросил хорошо  знакомый голос, который Глеб  никак не
ожидал услышать в шесть утра. -- Тогда я к тебе сейчас приеду.
     Это был Абрамов.
     -- Конечно, -- ответил Глеб. -- А что случилось?
     Последний раз они  виделись на дне рождения  Емели, а до того -- вообще
года два назад.
     -- У  меня чудовищные неприятности, -- ответил Абрамов. -- Кто-то кинул
меня на бабки и подставил  на большие деньги. --  И после паузы прибавил: --
Прости, что вламываюсь. Но у тебя меня точно не будут искать.




     В офисе  Глеб  первым делом пробежался по любимым  ссылкам. Это  быстро
вошло в привычку: оказалось, бродить по Интернету так же приятно, как лежать
на диване. Если б домашний компьютер  был подключен к Сети, эти полтора года
Глеб провел бы  перед  экраном.  Все  лучше телевизора: хотя бы  потому, что
можно часами серфить, не находя ни единого упоминания о выборах и о том, что
Ельцин  -- наш президент.  Но  все равно на  выходе  --  впустую потраченное
время, презрение к себе, желание не двигаться с места и никуда не выходить.
     Арсен еще  не выложил  новый выпуск  "Вечерних  нетей", зато неожиданно
обновились "Марусины русы". Как обычно, речь шла о Тиме Шварцере:
     "Тим Шварцер,  ныне великий русский  веб-дизайнер, когда-то сделал себе
карьеру  на  том, что  совсем не походил  на  русского.  Когда  в пуловере с
эмблемой Гарварда он  приходил к своим первым заказчикам и с легким акцентом
представлялся как "репрезентатив Tim Shwartzer Group", даже самые прожженные
бизнесмены видели в нем экспата, нанятого на работу крутой западной студией.
Надо отдать ему должное -- он никогда не врал прямо.  Например,  не говорил,
что окончил Гарвард,  а  просто мельком  упоминал, что "вернулся из Гарварда
всего полгода назад и еще не очень освоился в Москве". Обычно не  прибавляя,
что в Гарварде пробыл всего месяц, да и то в гостях у одноклассника."
     Похоже, Глеб  знал  этого одноклассника -- по крайней  мере, мог знать.
Тим закончил девяносто седьмую школу и, несмотря на разницу в пять лет, Глеб
неплохо представлял себе его класс. Кто же из них теперь в Гарварде?
     Похоже,  сегодняшний  выпуск  посвящен  одному  Шварцеру.  Маша  Русина
вспомнила   и  фальшивые  портфолио   с  заказами  от  вымышленных  фирм,  и
наполеоновские   планы   покорения  офф-лайнового   мира.  Завершалась  руса
следующим пассажем:
     "И это будут  те же яйца, только в профиль: липовое портфолио, обучение
профессии на коммерческих заказах,  понты и дилетантство в параллели. И надо
вам  сказать,  дорогой  читатель,  практика  показывает,  что   это  напрочь
правильный способ действий.
     Через  2-3  года  студия будет делать вполне  приличный книжный дизайн,
зарабатывать на этом бабки. А что по  ходу дела они  кинут десяток клиентов,
впарив им неведомо что, -- так об этом клиенты никогда и не догадаются.
     Такая эпоха. Рулит не качество, рулят понты.
     Конечно, за это мы нашу  эпоху  и любим. За то, что любой  может  стать
крутым на 15 минут. Но тут имеются свои побочные эффекты. Например, я до сих
пор  сплю  голая  под  льняным  одеялом  производства  1896 года.  Почти без
серьезных  потертостей. Летом  под ним  прохладно,  зимой  --  тепло.  Любой
человек застрелился  бы сейчас за такое качество ткани (ну,  и за то,  чтобы
спать со мной, -- но об этом в другой раз).
     Однако такого качества уже не бывает. Качество падает, понты растут.
     И Тим Шварцер добьется успеха на  рынке книжного дизайна, помяните  мое
слово.
     Пипл в последнее время не просто хавает -- жрет."
     --  Да,  серьезный наезд,  --  сказал Бен,  прочитав финал из-за  плеча
Глеба, -- очень круто.
     -- За что она его так?
     -- Не знаю, -- улыбнулся Бен. -- Я, прежде всего, думаю, это не она,  а
он. Спит голая под льняным  одеялом, и все мечтают  под него залезть -- ясно
же,  что мужик писал, развлекался. Вообще, в Сети есть твердое правило:  чем
сексуальней девушка, тем больше шансов, что она -- мужик.
     --  По-моему,  -- откликнулся  от своего компьютера Андрей,  -- это все
неважно.  Я  бы ввел  правило "презумпции виртуальности": мы  должны  верить
тому, что виртуальный персонаж  о себе  говорит, до тех пор,  пока не узнаем
иного.  Тогда  Маша Русина  -- типа девушка 25  лет,  Май  Иванович Мухин --
русский пенсионер,  живущий в Эстонии, а Леня Делицын -- русский  сейсмолог,
работающий в Массачусетсе.
     -- В Висконсине, -- поправил Бен.
     -- Да, в Висконсине. И лишь когда  к нам в  офис заявится типа здоровый
амбал с  бородой  до  пупа и скажет,  что Маруся -- это он, мы как бы сможем
подвергнуть сомнению ее существование.
     В дверном  проеме появилась бритая голова Шварцера. Судя по всему, он и
побрился только для того, чтобы придать себе дизайнерскую завершенность.
     -- Ты мне скажи, -- обратился он к Андрею, -- мы будем сегодня работать
или нет? У меня просто встреча в министерстве через два часа.
     Взгляд  Тима упал на  экран Глебова компьютера,  и лицо его исказилось,
словно по монитору прошла рябь, как от перепада напряжения.
     -- Ты посмотри,  а, -- сказал он. --  Опять  эта барышня. Видимо, я  не
заметил ее заигрываний.
     -- А она заигрывала? -- спросил Бен. -- Круто.
     -- Прикинь сам, -- ответил Шварцер, -- я думаю, это работа конкурентов.
Подумай,  кому еще  такое  может быть выгодно?  Я, наверное,  попрошу  крышу
какого-нибудь заказчика с ней разобраться. Мешает работать.
     Чтобы не смущать Шварцера, Глеб нажал Alt-Tab и  вызвал окно Фотошопа с
заготовкой  для  дизайна  сайта.  Брезгливое  выражение   не  покинуло  лица
знаменитого дизайнера. Глянув на работу Глеба, он буркнул:
     -- Это еще что за говно? -- и вышел.
     --  Не  бери  в  голову, -- сказал  Бен, -- это он  всегда так говорит.
Присказка у него такая.
     Все  перешли в большую комнату.  В  честь совещания  стол освободили от
бумажек и мусора. Шаневич  сидел  в большом кресле и разговаривал с Арсеном.
Увидев Андрея, сказал:
     -- Ты нам чаю не принесешь?
     -- Сейчас, -- ответил Андрей, но Тим перебил:
     -- Ты  чего?  Смотри, ты же  главный редактор. Ты не  должен бегать  за
чаем. Попроси Нюру.
     -- Она приболела сегодня, -- ответил Андрей. -- И я типа не вижу ничего
зазорного в том, чтобы самому сходить за чаем.
     -- Пойми, мы  все --  свои ребята.  Но  едва мы  начинаем это дело,  ты
должен построить между нами стену. Они все,  -- Тим кивнул на Бена и  Глеба,
-- будут работать, только если почувствуют в тебе настоящую силу. Это как на
выборах: победить может только настоящий харизматик.
     -- Короче, я схожу, -- сказал Глеб.
     На кухне он застал Осю, Муфасу  и Снежану. Муфаса только  забил косяк и
как раз прикуривал.
     -- Наркотики,  -- говорил Ося, по обыкновению размахивая руками, -- это
не  наш  путь. У  нас,  русских, есть традиционные  славянские  психоделики.
Например,  брага  и пиво. Наркотики же сегодня  есть агент  влияния  Запада,
диверсия общества спектакля в сакральное тело России.
     Сегодня  его  борода  растрепалась  больше  обычного.  Из  расстегнутой
фланелевую  рубашки  выглядывал  портрет  какого-то  человека  на  футболке,
бородатого и нечесаного, как сам Ося.
     -- А трава? -- спросил Глеб, затягиваясь.
     -- Даже трава, --  убежденно сказал Ося. -- Я  верю, что где-нибудь  на
Ямайке  или, не знаю,  в Азии трава по-настоящему чистое, благое деяние.  Но
скажи -- ты ее сам вырастил?
     -- Нет, -- ответил Муфаса. -- У барыги взял.
     --  О  том я  и  говорю, -- кивнул Ося.  --  Первое  поколение  русской
психоделической   не   понимало,   какую   вызовет   волну  коммерциализации
наркотиков. Поэтому следует добиваться полной легализации, чтобы каждый  мог
сам себе вырастить траву, не опасаясь ментов. А пока идеологически вообще не
следует  их  употреблять.  --  С  этими  словами он  взял у  Глеба  косяк  и
продолжал: -- Но, с  другой стороны, поскольку я  осознал механизм, я могу и
потреблять.  Скажем,  как  дзен-буддист может  есть  рыбу. Или как  блицкриг
финансировался еврейским золотом.
     И Ося с удовольствием затянулся.
     --  Я поняла, --  сказала Снежана. --  В "Палп  фикшн"  Траволта потому
жахается герычем, что у него тоже осознание.
     -- Герыч, -- переводя дыхание сказал Ося,  -- это же для дебилов.  Тех,
кто  употребляет героин, надо лишить гражданских прав,  как рабов и женщин в
старой Америке. При этом  герыч тоже надо  легализовать  -- чтобы вся  мразь
сама себя потравила. Евразийский вариант старой доброй нацистской евгеники.
     Они добили  косяк,  и Глеб попросил Осю  помочь отнести чай  в  большую
комнату. Взяв две чашки, Ося сказал "запретить надо только алкоголь и табак"
и пошел в комнату, где обсуждение уже было в самом разгаре:
     --  Поймите,  -- говорил Тим,  --  для раскрутки есть  прекрасный  ход:
премия.  Надо выдумать  премию,  которую  наш  журнал  будет  вручать лучшим
сайтам. На самом деле, это будет означать, что лучшие сайты бесплатно вешают
наш логотип, который ведет прямо на нашу морду.
     Глеб поставил чашки на стол и увидел, что свободных стульев больше нет.
Пришлось оседлать  большой резиновый шар, неясно откуда взявшийся в комнате.
Некоторое  время   рассматривал  кавер   от  аукцыоновского   "Как   я  стал
предателем", но потом сосредоточился.
     -- Меня, -- говорил  Андрей,  -- больше волнуют идеологические моменты.
Ведь  что такое  Интернет?  Это, по  своей  сути, как  бы  новое  сакральное
пространство, в противовес обычному, профанному,  офф-лайновому.  Неслучайно
умершие  вечно живы в  Интернете... или  типа  того. И, мне кажется, одна из
задач  журнала   --  типа  способствовать  осознанию   этого   факта,  факта
сакральности. Нормально?
     --  Он прав, -- сказал Ося, почесывая  бороду. -- Я на днях то же самое
читал у Дугина. Сакрализация вообще должна быть нашей евразийской целью -- в
данном случае сакрализация Интернета.
     -- Сакрализация -- это круто, --  сказал Бен, -- а вот если бы ты делал
журнал про свиноводство, ты бы и свиноводство сакрализировал?
     --  Конечно,  --  кивнул  Ося,  --  я  бы вне  сомнения  сакрализировал
свиноводство. Хомский писал по схожему поводу...
     -- Я бы, отец, тогда вышел из редколлегии, -- перебил его Арсен.  -- По
религиозным соображениям.
     -- Ты, кстати, скоро возвращаешься в Обетованную? -- спросил Шаневич.
     -- Недели через  две, наверное,  -- пожал  плечами  Арсен.  --  Я  вот,
кстати,  давно хотел спросить тебя, Илья, как мы это будем?.. -- И он сделал
пальцами  жест, словно пересчитывал купюры, отсутствие которых так волновало
его сейчас.
     "Масонский  знак",  -- подумал Глеб,  чувствуя,  что трава зацепила. Он
курил  всего третий  раз  в жизни, и потому забытое ощущение снова напомнило
ему о Тане.
     -- Реально, -- ответил Шаневич, -- у меня есть начальные деньги.
     -- А потом подключим  Крутицкого, -- сказал  Бен, --  он как раз сильно
Интернетом  увлекся.  Илья  говорил,   Крутицкий   собирается  инвестировать
полсотню  штук  примерно в  Тимову студию. Часть  денег  можно перекинуть на
журнал. И будет нам наш русский Wired.
     -- Ну, Wired мы уже типа переросли, -- сказал Андрей.
     -- Давай ты будешь поменьше трепать, -- сказал Тим Бену. -- Я  понимаю,
мы все вместе работаем,  но... мы пока с Владом ничего не подписали, так что
все еще может накрыться.
     Глеб  понял, что потерял нить беседы. Больше всего его занимало, как бы
не свалиться  с шара. За спиной словно раскрывалась неприятная пропасть. "Из
Африки он, что ли, эту траву привез?" подумал Глеб.
     -- Послушайте,  -- сказал  Андрей,  --  мы типа должны решить еще  один
вопрос: как мы назовем наш журнал?
     -- Главное, чтоб  не  было  слова "Интернет", -- сказал Шаневич, -- все
эти  "Мир Интернет", "Планета  Интернет", "Галактика Интернет"  надоели хуже
горькой редьки.
     --  Давайте назовем  просто "Интернет", -- предложил Глеб,  решив,  что
надо хоть что-то сказать.
     На него посмотрели  так, что  он  сразу  понял: все догадались, что  он
обкурился.
     --  Я  предлагаю "Хрусталь",  -- сказал  Бен,  -- во-первых, потому что
Хрустальный -- он и есть Хрустальный, во-вторых,  потому что название вообще
неважно, оно просто должно стать крутым брэндом.
     --  И  в-третьих,  --  подхватил  Андрей,  --  в   этом   есть  как  бы
эзотерические коннотации:  хрустальный шар, предсказания будущего, весь этот
нью-эйдж.
     При слове "будущее" Глеб внезапно понял, отчего кружится голова. У него
на глазах начиналась новая эпоха. Будто он слышал, как Галич пишет "Леночку"
или Высоцкий - "Татуировку".  Или, скажем, смотрит  через плечо Галуа, когда
тот  набрасывает  основы  теории  групп.  Никто из собравшихся  об  этом  не
говорил, но  все  понимали:  все,  что случится в  русском  Интернете, будет
теперь делиться на "до "Хрусталя"" и "после "Хрусталя"".
     --  А писать  его,  отец,  надо  вот так, -- сказал  Арсен  и  написал:
KHRUSTAL.  -- Тут  есть Ru, даже  RUS есть,  странное сочетание KH,  и домен
сразу ясен.
     -- И еще есть Сталин, -- сказал  Ося. -- И это очень правильно для нас,
евразийцев.
     -- А  чтобы  было ясно,  о чем  речь, -- сказал Шаневич, -- назвать его
надо KHRUSTAL.Ru.
     Дальше  Глеб  помнил   смутно:  Андрей  рисовал  на  бумажке  схемы  со
стрелочками -- структуру будущего журнала. По обкурке понять это было просто
невозможно, и Глеб  прикидывал, как  будет  выглядеть логотип. Написал слово
"хрусталь" по-русски и  в  английской  транскрипции, а вспомнив, что сказала
утром Снежана, приписал к словам khrustal и "хрусталь" их смесь -- xpyctal.
     -- Смотри, -- объяснял он после совещания Андрею,  -- вот можно сделать
буквы такими  округлыми, будто из  шаров. А еще можно использовать эффекты в
CorelDraw и сделать их такими... ну, я сейчас покажу.
     Глеб уже пошел к компьютеру, но Андрей его удержал.
     -- Подожди, -- сказал он, -- ты мне скажи, а это что такое?
     Его палец указывал на последнее слово.
     --  А, это...  -- протянул Глеб.  -- Это просто так, я думал, как можно
латиницей...
     Шаневич, который тихо беседовал с Арсеном, неожиданно  хлопнул Глеба по
плечу:
     -- Не стесняйся, парень, со всеми бывает!
     -- С тобой тоже? -- изумился Андрей.
     --  Ну  уж  нет.  Мне  как-то и без Снежаны есть  чем  себя развлечь. И
вообще, должны же быть  в Интернете места, куда  я не хожу. Что  я, в каждой
бочке затычка?
     -- Ты сказал, отец, -- засмеялся Арсен.
     -- Ребята, вы объясните... -- начал было Глеб,  но внезапно смех как по
команде смолк. Глеб обернулся: в дверях стояла Снежана с телефонной  трубкой
в руке. Глядя на Арсена, Снежана сказала:
     -- Это тебя, Глеб.
     Глеб извинился и взял трубку.
     -- Алло.
     -- Привет, это Оксана, -- услышал он. -- Не узнаешь?
     -- Узнаю, конечно, -- ответил Глеб. Сегодня прямо какой-то день встречи
выпускников. -- Ты что, в Москве?
     -- Я завтра улетаю. Извини, что в последний момент.
     -- А откуда у тебя номер? -- сообразил Глеб.
     --  Мне Емеля дал, -- сказала Оксана. -- Я с ним виделась неделю назад.
Он процветает.




     Дела обстояли хуже некуда. Это  Емеля  понял  уже на следующее утро, но
два дня прошло в попытках убедить себя, что можно отыграть назад или хотя бы
оттянуть  неизбежное.   Он  пытался  связаться  с  Крутицким  или  уговорить
заказчика подождать еще  пару  дней -- тщетно. Надежды  не было;  не  только
Емеле,  но и всем в офисе было ясно, что это конец. Деньги  исчезли. В одном
из  звеньев  хитроумной  цепочки,  выстроенной Абрамовым,  случился сбой  --
неважно, случайный или намеренный. И теперь, вместо комиссионных, на которые
они рассчитывали, на фирме повисал долг в полмиллиона долларов -- сумма, для
небольшой компании  вроде "Лямбды плюс" невообразимая. Будь Абрамов в офисе,
он бы добрался  до Крутицкого  и понял,  что  происходит  на самом  деле. Но
сотовый Абрамова  молчал,  и липкий страх постепенно затоплял  Емелин живот,
точно фантастичееская капля из старого фильма, что росла  и  росла, пока  не
поглотила весь мир.
     К  вечеру третьего  дня пришло  спокойствие.  Емеля  знал,  что  скрыть
случившееся  не удалось. Когда вернется  Абрамов,  надо будет разбираться  с
долгом  -- а  пока можно  только радоваться, что ни Ирки, ни Кости  с Емелей
нет: он слишком хорошо помнил истории о людях, спешащих выбить долг быстро и
бессмысленно, не давая должникам возможность его отработать.
     На всякий случай  он  вчера достал  из сейфа пистолет, купленный ими  с
Абрамовым еще  в кооперативные годы. Патроны валялись  дома  на  антресолях,
вечером он их  достал  и  зарядил оружие,  которым  толком и пользоваться не
умел. Когда рукоятка пистолета легла в ладонь, Емеля неожиданно обрадовался.
По крайней мере, если они придут, он  их встретит с оружием в руках. Смешная
мальчишеская радость  тридцатилетнего мужчины, в  детстве  посмотревшего все
гэдээровские фильмы с Гойко Митичем  и все  французские -- с Аленом Делоном.
Как они пели в школе, "и тяжелый АКМ наперевес". А еще: "я и верный мой друг
карабин". Емеля взвел  курок и  прицелился  в зеркало, сказав себе:  "Еще не
вечер, друг, еще не вечер".
     Вместе с патронами он  нашел  на антресолях альбом выпускного класса --
кожаный,  с  эмблемой  пятой школы на обложке. Валерка  Вольфсон  тогда  еще
пошутил, что лучше бы золотом написали "КУРЯНЬ -- ДРЯНЬ", негласный девиз их
школы,  проклятие Курянникову, директору, которого  прислали из  РОНО  после
чудовищного погрома  1972 года.  Ни  Вольфсон,  ни  Емеля никогда не  видели
вышедшего на  пенсию Куряня, но твердо  знали: когда  Высоцкий  поет, что  в
общественном парижском туалете  есть надписи  на русском  языке, он  имеет в
виду  именно  эту  надпись.  Во  всяком  случае,  так  говорили  выпускники,
побывавшие в Париже.
     Альма матер, альма матер. Вот они все, по алфавиту.  В лыжных курточках
щенята и всего одна смерть. Все 35, точнее 36 человек. Виктор Абрамов -- еще
в  очках,  не  в  линзах,  с  лицом  типичного  умника,  отличника-хулигана,
классического персонажа матшкольного фольклора. Глеб Аникеев, уже полнеющий,
с   полуулыбкой,  тогда   казавшейся   нагловатой,  а  сегодня   --  скорее,
нерешительной. Валера  Вольфсон, напротив, улыбается  широко, словно  знает,
что  через десять лет  окажется в Америке, где  положено  улыбаться.  Феликс
Ляхов, единственный из  всей  компании,  кто уже  тогда  выглядел  мужчиной,
мужиком,  с прищуром  и  вполне заметными  усиками.  Светка Лунева,  еще  не
растолстевшая после двух детей, но с тем же видом -- не то погружена в себя,
не  то просто дурочка.  Ирка  -- довольная, улыбчивая,  та,  какой  он  ее и
полюбил через  три  года,  встретив  первого  сентября  в школе.  Оксана  --
сосредоточенная,  задумчивая  брюнетка, в  которую он  был влюблен в седьмом
классе,  когда они все  только собрались.  Она  казалась  ему  романтической
героиней, но к  десятому классу это прошло:  Марина вытеснила из его  сердца
всех женщин  -- и надолго.  А вот  и  он сам,  Миша  Емельянов,  простодушно
радостный,  явно не подозревающий, что через дюжину  лет будет рассматривать
этот  альбом, чтобы не думать о долге в  полмиллиона долларов. Да скажи  кто
тогда -- он бы только рассмеялся.  Откуда полмиллиона,  когда и 20 копеек на
мороженое  не найти. Марина  Царева, первая красавица. Кто бы мог  подумать,
что все так обернется... через столько-то лет.
     В конце концов, они оказались  в одной постели. Это был не второй раз и
даже не пятый.  Случилось  как-то  само:  Емеля  обнял  ее  в  прихожей, она
подставила губы, а через три минуты, когда его руки уже нащупывали у нее под
кофточкой застежку лифчика, сказала: "Я только сначала в душ схожу".
     Эта  деловитость его удивила,  но он  тут  же  подумал:  наверняка  она
опытнее его:  вышла замуж, развелась,  десять лет  сама воспитывала  сына...
вряд ли  жила монашкой.  Михаил  вспомнил  рассказы о том, на что приходится
идти безработным девушкам.  Надо  надеяться, для должности операционистки ей
не  пришлось  ложиться  под  линейного  менеджера  банка,  тем  более, она и
проработала там  всего ничего:  отделение закрыли, и  Емеле самому  пришлось
заново  устраивать Марину на  работу.  Но  все  равно,  сейчас  он  стоит  в
прихожей,  с бьющимся  сердцем  и напрягшимся  членом, и чувствует, как  его
потряхивает, словно это -- первый раз,  словно он еще мальчик, а не мужчина,
у которого сыну -- шесть лет.
     Марина вышла, закутанная в большое Костино  полотенце, и сразу пошла  в
спальню, кивнув Емеле  на  ванную:  мол, теперь  твоя  очередь. Емеле  стало
стыдно, что он даже постель не сменил. Как же они будут заниматься сексом на
простынях, где всего два дня назад спала Ирка?
     Потом, снова и  снова  вспоминая эту ночь, он говорил себе, что это был
не секс, это был -- впервые  за много лет -- акт любви. Никого он не  любил,
как  Марину  той ночью -- потому что сквозь морщины на  лице, сквозь жировые
складки на теле,  сквозь  увядшую  кожу пробивалась та  девочка,  которую он
вдруг  увидел на большой перемене  в девятом  классе и задохнулся,  как  ему
казалось,  раз и навсегда. В  этом акте любви тринадцать лет аннигилировали,
да и они двое исчезли, словно две элементарные частицы.
     Эта ночь оказалась для  Емели самой важной  в его жизни. Несколько дней
спустя он в  машине  ткнул в магнитолу старую каэспэшную кассету, и покойный
Визбор запел про тот ручей у янтарной сосны, и Емеля  сразу  все понял.  Для
него  эта ночь стала  тем  самым кусочком  огня, тем местом, где Марина, его
лесное  солнышко, всегда будет его  ждать, что бы ни случилось. Местом,  где
они оба настоящие, и нет ни прожитых лет, ни прошлого, ни будущего.
     Зазвонил телефон. Это должна быть Марина, Емеля был уверен, потому что,
глядя  на  ее фотографию, словно  пытался  ее вызвать. Все эти  дни  Маринин
домашний телефон молчал, а вчера, когда он застал ее на работе, она сказала,
что сейчас не может говорить и перезвонит позднее. Сегодня же Марины в офисе
просто не было.
     Емеля снял трубку. Незнакомый мужской голос сказал:
     -- Михаил Емельянов?
     -- Да, -- ответил Михаил. Голос не предвещал ничего хорошего.
     -- Не  надо держать нас за лохов. Думаешь, отправил сына к бабке и всех
кинул?
     -- Я не понимаю...
     -- Все ты, блядь, понимаешь. Поллимона  грина за  тобой, понял?  У тебя
есть сутки. Подписался -- отвечай за базар.
     Короткие гудки. Емеля  уронил трубку на рычаг. Только сейчас он  понял:
то, что он принял за спокойствие, на самом  деле  -- безразличие,  холодное,
гнилое отчаяние  человека,  который  больше ни  на что не  надеется. Марина,
почему  ты  мне не позвонила, подумал он. Надо бежать, спасать  сына, что-то
делать,  но нет ни решимости,  ни сил. Он  взвел курок, положил  пистолет на
стол и перевернул две чистые  страницы. Марина,  как всегда, шла последней и
лишь потом, отдельно ото всех, -- любительская фотография Леши Чаковского. В
узорной тени деревьев он прикрывал ладонью глаза, словно хотел спрятаться от
близкого и неизбежного будущего.
     Емеля вдруг понял, что делать. И не было судьбы у нас другой, почему-то
вспомнил он и набрал номер ВэЭн.
     -- Владлен Николаевич, -- сказал он, -- это Михаил Емельянов из "Лямбды
плюс".
     -- Я вас слушаю.
     -- Мне тут несколько минут  назад звонили ваши люди. Они угрожали моему
ребенку и моим родным...
     -- Я вас не понимаю, --  очень спокойно сказал  ВэЭн.  --  Я думаю,  вы
что-то путаете.
     -- Дослушайте  меня! -- закричал  Емеля. -- Дело даже  не  в том, что у
меня нет  таких денег,  хотя их у меня действительно  нет. Но  я  просто  не
позволю угрожать моим близким!
     -- Это, вероятно, какое-то недоразумение, Михаил. Я никому не  угрожаю,
-- сказал  ВН. -- И вы, конечно, не должны позволять угрожать Вашим близким.
И поэтому вы собираетесь отдать деньги, так?
     --  Я не  могу  отдать  деньги, но  я могу  сделать кое-что  другое, --
прошептал Емеля.
     --  И  что  же?  --  В  голосе ВэЭн звучала легкая  усталость человека,
который много раз вел подобные беседы и знал их бесплодность.
     -- А  вот что, -- быстро, стараясь не думать,  Емеля сунул дуло в рот и
нажал на спуск.
     Сгустки крови полетели Чаку в черно-белое лицо.




     --  Очень  трогательно,  что в  Москве  еще  встречаются на кухнях,  --
сказала Оксана,  устраиваясь поудобней. Странно, подумал  Глеб, полтора года
никто не  заходил, а вчера на этом  же  стуле  сидела  Снежана и  просила  о
массаже стоп.
     -- А где встречаются в Нью-Йорке? -- спросил Глеб.
     За пять лет, что они не виделись, Оксана почти не изменилась. Разве что
слегка  повзрослела,  движения  менее  порывисты,  а между бровями  пролегла
вертикальная морщина. Последний месяц прошлое накатывало приливной волной, и
Глеб уже  готов был завтра получить мыло  от  Вольфсона. Или, хуже того,  от
Чака.
     -- В  Нью-Йорке? --  переспросила Оксана. --  Там же,  где  в Берлине и
вообще везде -- в городе. В кафе, в ресторанах, в клубах... кто как любит.
     Она уехала еще в девяностом, вместе с мужем Аликом Шапиро. В Израиле, к
собственному  удивлению,  стремительно  развелась, на одно лето  вернулась в
Москву,  а потом  перебралась в Германию.  Там  поступила  в какую-то  школу
фотографии,  получив в результате  если  не диплом, то знакомство  со вторым
мужем,  американским фотографом Гэри  Эфроном,  который  и  увез ее к себе в
Бруклин.
     -- Не жалеешь, что уехала? -- спросил Глеб.
     Оксана пожала плечами.
     -- Все спрашивают, -- сказала она. -- Можно подумать, вы остались.
     Глеб кивнул. Сам  он уехал сразу после школы, встретив Таню.  Студентка
выпускного курса  МАРХИ  быстро заставила  его забыть комфортный  заповедник
московских  матшкол.  Ее  подруги прилюдно  мерились, у  кого  больше грудь,
радостно обсуждали,  кто с кем спал, различали  оттенки цветов,  а не  языки
программирования.  Ему тогда  казалось -- это  настоящая жизнь. Сейчас и она
закончилась; оказалось, Танин  мир  и мир пятой  школы -- равно ненастоящие:
оба  исчезли, словно  их  и  не бывало  никогда.  Разве что  Снежана немного
напоминала  Таниных подруг,  но  для  Глеба она --  словно  тень  на стекле:
смутная и прозрачная.
     -- Мы все изменились, -- сказал он.
     --  Да, -- согласилась Оксана.  -- И, знаешь, я  счастлива, что уехала.
Познакомилась с Гэри, кучей других людей... ты знаешь, я поняла, что никогда
не любила матшкольных мальчиков.
     -- Для меня всегда было загадкой, как ты к нам вообще попала, -- сказал
Глеб. -- Ты ведь и математику никогда не любила.
     -- Родители  считали, что  это хорошая школа, -- пожала плечами Оксана.
-- Ну, в  общем, они  оказались правы. Но в математике я, конечно, ничего не
смыслила.  Я,  наверное,  единственная  выпускница  пятой  школы, которая  с
треском  пролетела  на  мехмате  не  по пятой  графе, а  по  причине полного
невежества.
     Совпадение номера школы  и  графы "национальность" в советском паспорте
всегда было темой шуток. Вспоминали, что одной из официальных причин погрома
1972 года  называли "однородный национальный  и классовый состав учителей  и
учащихся".  Можно  сказать,  объект  гордости  пятишкольников:  они  свысока
смотрели на выпускников 97-ой, называвших себя, кстати, "девяностосемитами".
Говорили, что известный анекдот  ("Как ваша фамилия?"  -- "Рабинович." -- "Я
вижу,  что  вы рабинович,  я спрашиваю вашу фамилию."), -- реальный разговор
одного учителя с новой ученицей.
     Впрочем, когда в пятой школе учился Глеб, это уже было скорее легендой:
евреев в классе было, конечно, много, но никак не  больше трети -- даже если
учитывать дробные доли.  Одноклассники любили считать  -- и потому каждый из
выпускников  отлично  помнил,  сколько у каждого  из них еврейской крови:  в
Вольфсона --  четверть, у Абрамова  --  половина. Глеб всегда говорил, что у
него --  четверть, но уже после школы  выяснил, что в действительности -- ни
капли, и его бабушка, Наталья Исааковна, на самом деле, была из староверов.
     --  Я  только  в  Германии   поняла,  до  чего  устала  от  бесконечных
программистов, -- продолжала Оксана. -- Знаешь  историю, как Алик, еще когда
за мной ухаживал, позвал меня в гости к Якимовичу?
     Глеб покачал головой.  Алик  учился вместе с Оксаной в Керосинке,  куда
поступали те, кто пролетал в МГУ.  Узнав о переезде Оксаны  в Нью-Йорк, Глеб
сразу подумал  о симметрии  ее судьбы: из каждого  института  она выходила с
новым мужем,  и  тот увозил ее на родину предков. Следуя этой логике, Оксана
должна  развестись со  своим Гэри -- но, похоже,  дальше Нью-Йорка двигаться
уже некуда.
     -- Я  сразу сказала, что  не  пойду, потому  что они там будут только о
компьютерах говорить. Алик  поклялся,  что возьмет со всех слово: при мне --
ни звука о программировании и обо всем таком прочем. И вот вхожу я в комнату
-- и повисает тяжелая пауза. Видимо, они и впрямь Алику пообещали,  а теперь
всем  неловко, потому что я посреди разговора  вошла. И тут Якимович,  чтобы
спасти ситуацию,  неуверенно начинает: "У нас  тут в отделе новая лаборантка
появилась.  Молоденькая совсем.  И  как-то вечером, все  уже  ушли, достаю я
бутылочку красненького, разливаю, мы с ней начинаем выпивать, а потом, когда
она уже встает и  собирается уходить, я так аккуратно прислоняю ее  к стойке
винчестера..." И тут вскакивает Гена: "Постой! Какая там у вас стойка?"
     Глеб рассмеялся.
     --  На  самом  деле,  это  тестовая  история, --  пояснила  Оксана.  --
Настоящие программисты обычно оживляются и  начинают мне объяснять,  что это
должна быть не стойка винчестера, а стойка процессора.  Или наоборот, потому
что я всегда путаю.
     -- Да  я  никакой  не  программист, -- вздохнул Глеб. -- Даже диплом по
солитонам писал.
     Интересно, подумал он,  помню я сейчас, что такое эти солитоны? Как там
было у Бродского: чтобы забыть одну жизнь,  нужна как минимум другая. Другая
жизнь -- это с Таней, и ее он прожил. Вероятно, лишь когда закончится другая
жизнь, можно вспомнить первую. Так теперь и случилось.
     -- А ты думаешь, Зюганов может победить на выборах? -- спросила Оксана
     -- Шутишь? -- ответил Глеб. -- Посмотри, что по телику творится. С этим
покончено. Ты скажи лучше, кого из ребят видела?
     -- Да почти никого, -- ответила Оксана. -- Я все больше  с ребенком  на
даче сидела. Вот Мишку, Ирку,  Абрамова и Светку  Луневу видела,  благо, они
вместе работают... Феликса еще -- а так почти никого.
     -- И как они?
     Оксана пожала плечами.
     -- Нормально. Мало изменились. Приятно, что они как-то нашли  себе нишу
в совке.
     Слово  "совок" никто не говорил уже лет пять,  и Глеб про себя отметил,
что  Оксана  тоже мало  изменилась.  Живя в  Москве  Глеб,  наверное,  видел
одноклассников реже,  чем  наезжавшая  сюда Оксана. По большому  счету,  это
неслучайно:  он уже  десять  лет  назад знал, что им  не о  чем говорить. Он
слишком  старался  походить  на  Таниных  друзей и  не  мог  позволить  себе
возвращаться  к  тому,  что осталось  далеко позади. Впрочем, теперь следует
признать, что  силы потрачены зря:  встречая старых приятелей  или  даже  не
знакомых раньше  матшкольников, вроде Оси,  Глеб чувствовал, будто  вернулся
домой.  Немного грустное  возвращение  человека,  который  понял,  что  мало
приспособлен для жизни в других  местах.  Нечто подобное, вероятно, испытала
бы Оксана, репатриируйся она в Москву.
     -- Было приятно их повидать, -- продолжала  она.  -- Особенно Емелю. Он
был какой-то очень светлый. Вспоминал, как мы вместе учились.
     -- Было дело, -- кивнул Глеб. Ему тоже было что вспомнить.
     -- Он, кстати, недавно Маринку Цареву встретил. Он тебе не рассказывал?
     -- Нет.
     Глеб напрягся. Суток не прошло, как Витя сказал: "Это все из-за Маринки
Царевой",  -- и снова  это  изрядно позабытое имя. Первая красавица  класса,
исчезнувшая, по словам Феликса, сразу после выпуска, -- почти как Глеб.
     -- У меня было ощущение, что между ними что-то есть...  мне показалось,
неслучайно он мне рассказал, когда все из комнаты вышли.
     -- Думаешь?
     Вот странно.  Никогда бы не подумал, что  одноклассники могут  заводить
любовниц и друг другу изменять.  Почему-то всегда казалось, что для них секс
до сих пор --  скорее тема для шуток, чем реальное действие. Глеб  вспомнил,
как  много они  шутили в школе о  сексе... почти  всегда о сексе.  Так могут
шутить только  подростки, видевшие голых женщин лишь на  репродукциях картин
из Эрмитажа.
     -- Я не знаю. Вы же все в нее были тогда влюблены.
     -- Ну,  только  не я,  -- покачал  головой Глеб. --  Ну,  Чак, Абрамов,
Вольфсон... как, кстати, он поживает?
     -- Не знаю, --  как-то раздраженно  ответила Оксана. --  Почему вы  все
думаете, что если  мы оба живем в Америке, то общаемся друг с другом больше,
чем  вы с нами?  Между нами  четыре часа лета  и три часа разницы.  Впрочем,
сейчас я специально взяла билет через Сан-Франциско, чтобы с ним повидаться.
     -- Привет  ему  передавай,  --  сказал Глеб,  и  тут зазвонил  телефон.
Феликс, еще один их одноклассник, которого Глеб видел раз в год.
     -- Привет, Железный, -- сказал Глеб. -- У меня Оксана как раз сидит.
     -- Она уже знает? -- спросил Феликс мрачно.
     -- О чем?
     Что-то сразу навалилось, что-то было в голосе Феликса, отчего позабытое
ощущение ваты  в воздухе  на  секунду опять вернулось. Серой,  вязкой  ваты,
заполнявшей кухню -- даже лица Оксаны не разглядеть.
     -- Что Мишка Емельянов вчера вечером застрелился.
     Сквозь  вату  Глеб вышел из кухни, волоча за  собой длинный  телефонный
шнур.
     -- Ты что?
     -- Никто не знает, в чем дело, -- продолжал Феликс. -- Ирка в истерике,
Абрамова никто не может найти. Похоже, у них там неприятности в конторе.
     -- Боже мой,  боже  мой,  --  механически повторял  Глеб. Перед глазами
возникла женщина, что цеплялась  руками  за гроб  и  кричала:  "Деточка мой,
деточка!" -- а поверх этой картины, точно в авангардном фильме,  -- утреннее
лицо Абрамова, какое-то посеревшее от страха.
     -- Короче, похороны послезавтра, в два.
     -- Да, я приду.
     Он  хотел спросить,  звонил  ли  Феликс Маринке,  но не успел: тот  уже
повесил трубку. Глеб вернулся на кухню. Лучше всего сейчас выгнать бы Оксану
и лечь спать.
     -- Что случилось? -- спросила Оксана.
     -- Ты когда уезжаешь? -- спросил он.
     -- Завтра.
     Да, подумал Глеб,  я тогда не скажу. Напишу утром Вольфсону, пускай  он
ей в Сан-Франциско  скажет.  Пусть Оксана улетит из России с легким сердцем.
Может, это малодушие, но Глеб не мог сказать сейчас о Емелиной смерти.
     -- Жалко,  что так ненадолго. -- Он вздохнул и сказал то, на что не мог
решиться весь вечер: -- А помнишь, как мы танцевали после выпускного?
     --  Помню, -- Оксана улыбнулась. --  Хотя довольно смутно уже. Я была в
тебя немножко влюблена.
     Глеб  посмотрел в  окно.  В  сгустившихся  летних сумерках  раздавались
пьяные голоса подростков: они бухали на детской площадке.
     --  Я был в тебя  очень влюблен, -- сказал он. -- Может, сильнее, чем в
кого-либо. Кроме, наверное, моей жены.
     -- Ну, прости тогда, -- ответила Оксана.
     -- За что?
     -- Что все так вышло. Если  б мне было не шестнадцать, а двадцать, я бы
тебе хоть дала.
     Она посмотрела ему прямо  в глаза, и Глеб вдруг понял, что сейчас этого
не  хочет. Дети, когда-то  любившие друг друга, умерли так  же бесповоротно,
как  Леша  Чаковский  или Миша  Емельянов.  Никакой сексуальный  акт  их  не
воскресит.
     -- Матшкольные мальчики  и девочки, -- продолжила Оксана, -- в школе не
трахаются.
     --  Почему?  --  спросил  Глеб. Грусть,  почти  непереносимая  в  своей
материальности, сгустилась в кухне. -- Марина с Чаком трахались.
     -- Да ну?
     -- Он мне сам рассказывал. Они переспали, когда мы ездили в Питер.


     1983 год. Ноябрь.

     На стрелке Васильевского Лешка Чаковский растопырил руки и проорал:
     -- Вот сюда я приду умирать!
     Вольфсон и Абрамов посмотрели на него осуждающе, а Емеля спросил:
     -- А почему сюда?
     Не знать таких очевидных вещей, возмутился про себя Глеб. Одно слово --
Емеля. Он  обернулся на  Оксану, слышала ли  она.  Похоже  -- нет. Ежась  на
осеннем  питерском ветру, в синей курточке из "Детского мира", она о  чем-то
говорила  со Светой Луневой. Зинаида  Сергеевна прокричала: "Все в автобус!"
-- и школьники один за другим полезли в дверь туристического "Икаруса".
     Глеб сел рядом с Чаком:
     -- Чак, ты -- придурок. Засыплешься по мелочи, на хуй надо?
     --  Да ладно,  -- ответил  тот. --  Я, может, имел  в виду, что, увидев
Васильевский  остров, и  умереть не жалко. А стихов  этих ваших  я знать  не
знаю.
     Те четыре года, что Глеб знал Чака, тот всем своим видом показывал, что
закон ему не писан.  Родители в  секретном ящике, дедушка -- член-корр, если
что -- отмажут.  У Чака всегда все  было хорошо  -- дружба,  учеба, отметки.
Даже по физкультуре "пятерка". Вдобавок за  лето он вытянулся, стал крепче в
кости  и   выглядел  совсем   плакатным   красавцем.   Монтажники-высотники.
Шестидесятнические геологи. Джин  Грин Неприкасаемый.  Чак  широко улыбнулся
Глебу и сказал:
     -- Не бэ.
     Впереди сидели Мишка Емельянов  с Витей Абрамовым. Сквозь шум мотора не
было  слышно, о  чем  они шепчутся, но когда Емеля перегнулся через проход к
Оксане,  Глеб   напряг  слух  и  расслышал:  "...к  нам   в  комнату,  когда
расселимся...". Оксана сосредоточенно кивнула.
     Проезжали  Обводный. Глеб  вспомнил  "Караганду" и  злобно скосился  на
Чака: мол,  сдержись хоть на этот  раз. Тот  нагнулся  к  его  уху и  громко
зашептал:
     -- А экскурсовода  можно спросить  про ленинградскую сельдь?  Или опять
антисоветчину шить будешь?
     Все-таки Глеб  не любил этот  выпендреж.  История  генеральской дочери,
живущей  в Караганде  и  вспоминающей Обводный  канал  и  родной  Ленинград,
представлялась ему слишком трагичной, чтобы делать из нее фигу  в кармане. И
потому все время казалось, что для Чака  эти песни и стихи, которые Глеб так
любил, -- просто способ показать себе и другим, какой  он классный. Мол,  мы
тоже не хуже Горация,  "Эрика" берет четыре копии, и одна  из них как  раз у
меня в сумке.
     Вспоминая   эту  знаменитую   фразу  Галича,   Глеб   представлял  себе
бесконечную геометрическую прогрессию, четверку -- а на самом деле шестерку,
если  брать  тонкую  бумагу  и  импортную  копирку,  --  возведенную в энную
степень. Словно огромная сеть покрывала весь Союз  и каждый  раз, садясь  за
машинку, Глеб радовался, что он тоже часть сети. И еще ему казалось, что эти
стихи и рассказы открывают какую-то сокровенную правду о мире, правду, никак
не связанную  с  политикой  или  даже с  литературой,  правду о  бесконечном
одиночестве   человека   и   его  беззащитности   перед   лицом   ужаса   --
всепроникающего, как государство.
     Глеб часто думал, что будет, если вдруг -- обыск. Мысли эти становились
особо  навязчивы, когда  он  двумя пальцами выстукивал  на  "Москве"  (не на
"Эрике", увы) какое-нибудь "Шествие". Родителей,  как правило, дома не было.
Не то, чтобы они были против Самиздата -- у отца  до сих пор лежали  в столе
три  толстенные  папки,  даже  Нобелевская  речь  Солженицына, завернутая  в
"Литературку" со статьей о литературном власовце. Просто  родители  считали,
что Глебу еще рано,  что  надо учиться, окончить школу, а потом уже... Как с
сексом  -- о  нем  не  говорят, оно только для  взрослых.  Иногда, глядя  на
прохожих, Глеб спрашивал себя: кто из них, подобно ему, вовлечен в эту сеть.
Представить того или иного прохожего  с ксероксом Оруэлла  было и поверить в
это было так же невозможно, как допустить, что мужчины и женщины, целующиеся
на улице, раздеваются дома догола и делают то, что описано в "Камасутре".
     Но топот  на лестнице... стук сердца... канонада клавиш. Не  спрашивай,
по ком звонит дверной звонок: он всегда звонит по тебе.


     На четверых было  только два стакана, и пришлось пить вдвоем из одного.
Глеб вспомнил старую примету и сказал Оксане:
     -- Теперь я буду знать все твои мысли. -- А она в ответ  чуть наморщила
лоб, будто припоминая, есть ли у нее мысли, которые хотелось бы скрыть.
     Они сидели  в  номере  Абрамова и Емели. Миша  извлек из  сумки бутылку
"Алигате", они разлили и, чокнувшись,  выпили: Емеля с Абрамовым --  вырывая
стакан  друг у друга, а Глеб с Оксаной  -- сдержанно,  стараясь не  касаться
друг друга щеками.
     -- Послушайте,  -- спросил Глеб,  -- а  что мы  скажем  остальным, куда
делась бутылка?
     -- Скажем -- разбилась, -- предложил Миша.
     -- А кому  надо что-то говорить? --  спросила Оксана, и Глеб  объяснил,
что выпивка была куплена в складчину для церемонии вручения МНП.
     -- Что такое МНП?
     --  Малая  Нобелевская премия,  --  объяснил  Миша. -- Мы все  входим в
Малыую Нобелевскую Академию и сегодня как раз должны огласить вердикт.
     -- За это надо выпить! -- сказал Абрамов и снова налил.
     Бутылка опустела на две трети, и довольно улыбающийся Миша сказал:
     -- Вы знаете классный анекдот, почему евреев никто не любит?
     -- Почему никто не любит? -- удивилась Оксана. -- Я вот люблю, -- и тут
же,  смутившись,  прибавила: --  Ну, в  смысле,  мне  все  равно,  еврей, не
еврей...
     Емеля уже рассказывал:
     -- ... и встает тут старый еврей и говорит: "А не любят нас, потому что
мы мало пьем!"
     Все засмеялись,  но  анекдот, оказывается, не  закончился.  Пока  Емеля
рассказывал,   как  евреи  решили  напиться   в  складчину,  а  хитрая  Сара
посоветовала Абраму (Емеля говорил "Аб'гаму", нарочито картавя, что, при его
дикции,  в  общем-то, не  требовалось) взять бутылку  воды  и вылить в общий
котел: все равно никто не заметит.
     "Можно ли считать это признанием в любви? --  думал Глеб. -- Ведь она в
этот момент сидела рядом со мной и смотрела на меня. Или, раз я четвертинка,
мне достается только четверть ее любви?"
     -- И  вот, -- досказывал  Емеля,  --  самый  старый  раввин зачерпывает
расписным  узорным ковшом из  чана, делает глоток и,  словно прислушиваясь к
себе, говорит "Вот за это нас и не любят!"
     Все засмеялись снова, и Абрамов разлил остатки вина по стаканам..
     В самом деле, жаль, что примета не работала. Глядя на покрасневшее лицо
Оксаны,  Глеб думал,  что никогда не узнает, о  чем она думает. Разве что --
спросить напрямую: "Что ты имела в виду, когда..." Но нет, невозможно.
     -- Эврика! -- вдруг сказал Абрамов. -- Есть классная  идея. Я знаю, что
делать с бутылкой!

     Церемонию вручения МНП решили проводить в номере Глеба и Чака. Девочек,
учитывая  матерность  церемонии,  не звали, да и  комната  была маловата для
шестерых. Четыре бутылки стояли между кроватями, а Глеб, как глава Академии,
вышел  на  середину и  зачитал  длинный текст, им же  и сочиненный в  поезде
накануне.  Идея создать Малую Нобелевскую Академию пришла им в  голову месяц
назад  и показалась очень  удачной. Тем более, что  в глубине души  половина
класса  не  сомневалась,  что  и  большая  Нобелевская премия их не  минует.
Вольфсон даже как-то пробовал занимать деньги "до премии"  и успешно  набрал
двадцать копеек на мороженое.
     После  перечисления имен членов  Малой  Нобелевской Академии  и краткой
декларации о целях и задачах премии, Глеб провозгласил:
     --  Малую  Нобелевскую  премию  за  литературу  получает  автор истинно
народного  произведения,  великого  стихотворного  эпоса  "Железяка  хуева",
Алексей Чаковский!
     Все заорали "Ура!" и открыли первую бутылку.  Передавая из рук в  руки,
пили из горлышка --  негигиенично и неудобно, слюни  попадали внутрь, и Глеб
все время боялся поперхнуться.
     -- Ты не умеешь, дай покажу, -- сказал Феликс, отбирая у  него бутылку.
-- Надо вливать в себя, а не присасываться. Это не минет.
     -- О,  наш Железный, оказывается, специалист по  минетам!  --  оживился
Абрамов. -- Может, переименовать его в Голубого?
     Феликс  поставил бутылку  на тумбочку,  и только  потом, развернувшись,
двинул Витю кулаком в грудь. Тот рухнул на кровать, радостно гогоча.
     -- А  чего, -- сказал он, --  тебе  пойдет. Голубые -- они же модники и
мажоры.
     Феликс в самом деле одевался слишком хорошо  для матшкольного мальчика.
Родители,  выездные  физики,  привозили  ему  шмотки из-за границы.  Он  был
единственным  в  классе  обладателем   фирменных   "ливайсов"  и  владельцем
единственного в  школе  карманного  магнитофона под названием  "плейер".  По
мнению  Глеба, все это искупалось только тем, что родители Феликса привозили
из-за  бугра Тамиздат, включая книгу  стихов  Бродского  на  вызывающе белой
бумаге. Стихи, в отличие от давно знакомых, были красивые, но непонятные.
     -- Помнишь,  --  медовым голосом говорил Чак  Феликсу, -- в "Волшебнике
Изумрудного Города" был Железный Дровосек.  А  у нас в классе будет Железный
Гомосек.
     Феликс притворился, что не слышит.  Оптимальная стратегия, но и она  не
спасала.  Почти  каждый в  их  компании  в  конце  концов обзавелся даже  не
кличкой,  а мифологией. Миша Емельянов был Емелей, который  сидит  на печи и
онанирует. Кроме  того,  на  физкультуре  кто-то  заметил,  что у него очень
волосатые подмышки, и он стал "Мишка -- пизда  подмышкой". Валеру  Вольфсона
дразнили  его  младшей  сестрой, которая  училась на два класса  младше,  --
намекали, что он  с ней спит или, напротив, безрезультатно  домогается. Глеб
был  в половой связи  с  таинственным инопланетным Гл'ом, которого  он,  как
следовало  из  имени, регулярно  еб. Феликс  был Железным  и  только  к Вите
Абрамову  ничего  не  липло.  Сейчас прямо на глазах  Железный превращался в
Железного Гомосека, и процесса уже не остановить.
     -- Голубая ржавчина железо разъедает, -- продекламировал первую строчку
еще не сочиненного  стихотворения Глеб и на всякий случай отскочил, опасаясь
нокаута.
     Почти все  они писали стихи --  короткие эпиграммы, переделки классики,
самостоятельные  поэмы, наполненные тонкими аллюзиями и шутками, непонятными
тем,  кто не знал почему строчки  "засунул градусник  подмышку, сначала раз,
потом другой" чудовищно  неприличны. Начал  это, кажется, Витя,  написав  на
пару с Глебом подражание "Завещанию" Франсуа Вийона, где один за другим были
прописаны одноклассники и учителя, включая легендарного Кураня. Потом Феликс
был  воспет в поэме "Железный фарцует" -- о том, как внезапно  оставшись без
средств к  существованию, Феликс  пытается  продать  джинсы и  плейер, но не
может найти покупателя по причине их  запредельной  дороговизны, и  в  конце
концов сдается в металлолом. Дальше про каждого из компании сочинили не одно
и  не два стихотворения,  и  дело медленно, но верно шло к  изданию толстого
тома, который предполагалось вручить всем в ночь выпуска.
     Один Чак не особо преуспел в рифмоплетстве, и даже немного из-за  этого
переживал  --  насколько  Чак  мог  переживать.  Он писал  довольно  смешные
прозаические диалоги -- но это не совсем то. И вот два месяца назад он напал
на золотую жилу. Все началось с известной  нескладушки "По реке плывет топор
/ железяка хуева / ну и пусть себе плывет / уши во все стороны", -- и вскоре
Чак изъяснялся уже только такими стихами.
     Вот и сейчас, поднявшись, он сказал:

     -- Я хочу вам тост сказать,
     чтоб все было заебись,
     чтоб для всех была пизда,
     и не для кого -- пиздец!

     Все заорали "Ура!" и выпили в честь Чака. Тут же открыли вторую бутылку
и продолжили, уже без тостов. Глеб, чувствуя, что в голове шумит, поднялся и
объявил следующего победителя:
     -- Я рад объявить, что премию по лингвистике получает Михаил Емельянов,
автор блестящего термина "математический онанизм".
     Емеля достал третью бутылку: он единственный знал правильный порядок --
Абрамов и Глеб наблюдали за  открыванием каждой бутылки с замиранием сердца.
Ошибись Емеля -- было бы им всем "вот за это нас и не любят!"
     На этот раз никто не читал стихов, благо они были давно написаны: когда
Емеля описал какую-то особо сложную задачу этим термином, быстро сокращенным
по аналогии  с "матаном"  до "матона",  Глеб  написал  большой  акростих,  в
котором зашифровал имя "Михаил  Емельянов"  (разумеется, без мягкого знака).
Среди  прочих Мишиных  достижений фигурировал и  матон  -- "Я бы сказал  ему
"пардон"  /   навеки  славен  будь  матон".   Стихотворение  получило  особо
скандальную славу, потому что его чуть не перехватила учительница истории по
прозвищу  Белуга,  председательша школьного парткома и, по общему убеждению,
скрытая сталинистка. В последний  момент  Абрамов  успел  запихнуть поэму  в
сумку,  но  все  еще долго обсуждали, хватило бы у  Белуги  ума расшифровать
акростих и вычислить Емелю.
     Символом  математического онанизма была  горизонтальная восьмерка, знак
бесконечности и одновременно отсылка к анекдоту про онаниста,  которому врач
велел досчитать до восьми, а  потом  прекратить  мастурбировать. Разумеется,
сказав  "шесть, семь, восемь" онанист остервенело повторял: "восемь, восемь,
восемь",  тем самым превращая восьмерку в бесконечность путем  своеобразного
поворота на  пи на четыре. Эта  восьмерка и значилась на Емелином дипломе --
остальным  дипломов  не  досталось,  потому  что  было  неясно, что  на  них
рисовать.
     Все  были  уже изрядно  пьяны, когда  Вольфсон  вспомнил еще  про  одну
бутылку.
     -- Хватит пить! -- крикнул, как  и было условленно, Емеля, -- довольно!
Мы -- не алкоголики, мы -- математики!
     Эту фразу ему еще долго поминали, как и последовавшую за ней чудовищную
выходку: схватив  последнюю  бутылку,  он  мгновенно ее  открыл  и, к  ужасу
собравшихся, ринулся в ванную.
     -- Стой,  --  закричал  Абрамов,  падая  поперек  прохода и  тем  самым
преграждая путь Вольфсону и Феликсу.
     Из ванной донеслось буль-буль-буль жидкости в унитазе.  Глеб вздохнул с
облегчением  -- пронесло. Теперь никто  не догадается,  что  в  бутылке была
вода.
     И только тут он заметил, что в комнате нет Чака.


     Чака не было и через два часа, когда все разошлись по номерам, надеясь,
что в коридоре гостиницы им не  встретится Лажа -- классная руководительница
Зинаида  Сергеевна Лажечникова. В  конце  концов,  устав  ждать  Чака,  Глеб
разделся и лег. Голова кружилась, и последнее, о чем Глеб подумал: алкоголь,
похоже, меняет топологию пространства.
     Проснулся он оттого, что кто-то включил свет. С трудом открыв глаза, он
увидел Чака: тот со счастливой улыбкой стоял между кроватями.
     -- Где ты был? -- сонно спросил Глеб.
     -- У Маринки Царевой, -- ответил Чак, продолжая улыбаться.
     -- И что ты там делал?
     -- А ты как думаешь? -- Улыбка стала совсем уж победоносной.
     Сон как рукой сняло. Глеб похолодел.
     -- Пиздишь! -- прошептал он.
     -- Ни хуя, -- ответил довольный Чак.
     -- А Ирку вы куда дели?
     -- Маринка  ей что-то наплела, и она свалила к Светке с Оксанкой. У них
там третья кровать свободная.
     -- Все равно --  не верю,  --  Глеб сел на постели.  У  него колотилось
сердце.  Похожее чувство было, когда он слышал шаги на лестнице и думал, что
идут с обыском. Отпускало, когда шаги  затихали на верхнем или нижнем этаже.
Но сейчас освобождения от накатившего ужаса не предвиделось.
     -- Сам  смотри,  --  Чак расстегнул ширинку и спустил джинсы. Трусов на
нем не было, а сморщенный член и лобковые волосы были измазаны чем-то темным
и липким.
     -- Что это? -- в недоумении спросил Глеб.
     -- Кровь.
     -- Ты ей... целку сломал?
     -- Ага, -- сказал Чак, -- теперь веришь?
     Глеб по-прежнему не верил,  но все  равно  знал: да, это  правда. Слово
потянуло за  собой  маленькую книжку  "Континента"  с редкими  для Бродского
антисоветскими  стихами про молодежь, знакомую с  кровью понаслышке  или  по
ломке целок. Вот и он теперь познакомился.
     Чак бухнулся на кровать.
     --  Я тоже так  подумал. Но  она  не девочка,  это же все знают. У  нее
сегодня просто месячные были.
     -- Месячные  --  это что?  -- спросил Глеб и, спросив, понял, насколько
потрясен: обычно он делал вид, что давно знает, о чем речь, и лениво говорил
"а, понятно" или кивал.
     -- Ну, это,  -- сказал Чак, -- это как у  собак течка, только наоборот.
Когда женщина не беременная, у нее раз в месяц кровь из матки выливается.
     -- А, понятно, -- кивнул  Глеб. Он уже немного пришел себя.  -- Я спать
хочу.
     -- Ну так спи, -- сказал Чак. -- А я в душ схожу.
     "С чего это я так  разволновался?" -- думал Глеб. Ему  не  было дела до
Маринки, он просто завидовал Чаку и страшился, что подобное  может случиться
с ним. Странно подумать, что его сверстники уже занимаются сексом.
     Накрыться одеялом, повернуться на  бок, подтянуть  колени к подбородку.
Вырой ухом ямку в трухе матраса, заляг и слушай "уу" сирены.
     Пиздец. И это они называют жизнью?

     Рассаживались в автобус. Лажа  была сонная  и злая.  Последний  день  в
Ленинграде,  вечером  --  в  поезд  и  в   Москву.  Возле   автобуса  нервно
приплясывала,  разгоняя  утреннюю  промерзь,  Ирка.  В  дубленке  и  меховых
сапожках -- дефицитные желанные вещи, которые делали желанной и ее саму.
     -- Привет, -- сказал Глеб, -- как спала?
     -- Нормально, -- ответила Ирка,  и ему  захотелось показать, что у  них
есть общий секрет.
     --  В следующий  раз,  когда тебя Маринка прогонит, приходи  ко мне  на
освободившуюся кровать, -- подмигнул он, чувствуя, что  причастность к тайне
как-то поднимает его в собственных глазах.
     --  А  кто  тебе кровать освобождает?  --  спросила Ирка и  вся  как-то
напряглась.
     -- Как кто? Чак, конечно.
     Тут он увидел  Оксану. В  своей  холодной куртке и  битых  ботинках она
бежала  к  автобусу,  на плечах -- холщовый рюкзак. Я  бы  предпочел,  чтобы
Маринка жила в комнате с ней, подумал Глеб.
     В  автобусе  было  тепло,  и он снова  задремал. Проснувшись от  голоса
экскурсовода,  Глеб  сочинил  стишок:   "Чак  с  Маринкою  поутру  применяют
камасутру", -- и утешился.
     Впервые в жизни Глеб понял: то,  о чем он только читал в книгах, иногда
случается в реальности.




     Сначала  долго ехали в автобусе на какое-то далекое новое кладбище, где
Глеб   никогда   не  бывал.  Катафалк   застрял  в  пробке,  долго  ждали  у
кладбищенской   конторы,  потом  шли  до   восьмого  квадрата,   где   будет
захоронение.  Глеб высматривал в толпе знакомых  и  никого не находил, кроме
Ирки, Светки и Феликса. Это, впрочем, ничего  не значит: Глеб  понимал,  что
его  поразительная  способность  никого не  узнавать  --  чересчур даже  для
матшкольного мальчика, которого формулы интересуют больше живых людей.
     Когда Глебу  было  шесть лет,  он однажды играл во дворе и услышал, как
его  кто-то  зовет.  Маленький  Глеб  подошел  к высокому  седому  мужчине и
серьезно  сказал:   "Вы  знаете,  родители  не  велят  мне  разговаривать  с
незнакомыми", --  и  пошел играть  дальше.  Мужчина  оказался его дедом,  он
приходил в гости пару раз в месяц  и не думал, что вне привычной  обстановки
мальчик  его   не  узнает.  Уверенный,  что  Глеба  подучили  родители,  дед
развернулся и ушел.  Отцу стоило больших усилий его убедить, что тут не было
ничьей злой воли.
     Дед  умер, когда Глеб  был  в  десятом  классе.  Его сожгли  в  том  же
крематории, где месяцем  раньше сгорел  Чак. Глеб  помнил, как  с  гордостью
кинулся отвечать  на  технический вопрос кого-то  из взрослых  --когда можно
говорить речи, играет ли сейчас в крематории музыка, что-то такое. Вспоминая
это, он понял, что просто гордился: у него есть свой собственный мертвый, не
общий, семейный,  а лично  его. Это было  признаком взросления, чем-то вроде
выпускного экзамена или  первого полового акта, до  которого Глебу оставался
еще год. Чак и тут всех опередил.
     Теперь, слушая, как  комья земли  падают на  гроб  Миши Емельнова, Глеб
размышлял о том, что пережитые смерти не делают тебя ни взрослее, ни старше,
потому что происходят не с  тобой. Могила Емели --  в восьмом ряду  восьмого
участка, и Глеб подумал, что Емеля остался до конца верен любимому анекдоту.
Череда восьмерок проводила его в  бесконечность, словно  еще  раз прощальным
приветом повернувшись вокруг своей оси.
     Хочется  верить, ему  бы  это  понравилось. Матшкольные мальчики  любят
цифры больше, чем живых и мертвых.

     По пути к автобусу  кто-то тронул Глеба за плечо. Он обернулся: высокий
мужчина в дорогом пальто.
     -- Вы тоже знали покойного? -- спросил он.
     -- Мы в одном классе учились, -- ответил Глеб, -- а Вы, простите?..
     -- Извините, -- мужчина чуть  заметно улыбнулся. -- Я вижу, вы  меня не
узнали.  Я  Влад Крутицкий,  мы  виделись в офисе у Шаневича и потом  еще  в
"Пропаганде".
     -- Простите,  -- сказал Глеб и соврал, как обычно в таких случаях: -- Я
близорук и поэтому...
     -- Ничего страшного, -- кивнул Крутицкий.
     Он замолчал и, не желая быть невежливым, Глеб спросил:
     -- Вы, вроде, еще и с Тимом Шварцером работаете?
     -- Я думал об этом, --  сказал Крутицкий, -- но сейчас, видимо,  сверну
отношения. Какой-то детский сад.
     -- Детский сад? -- не понял Глеб.
     --  Ну  да. Эти люди не умеют  заниматься бизнесом.  Вот взять хотя  бы
вашего одноклассника Витю Абрамова. Я ему полгода назад говорил, что как раз
сейчас выясняется, может  ли он заниматься бизнесом. Потому что время халявы
прошло. По уму надо было Вите уволить половину сотрудников:  всяких  девочек
из бухгалтерии, Мишу Емельянова, царство ему небесное. Вот тогда бы я в Витю
поверил.
     -- Теперь это, наверное, уже неважно, -- сказал Глеб.
     --  Да,  -- сказал  Крутицкий, -- это надо было  делать  полгода назад.
Теперь  уже  бессмысленно, да  и невозможно. Просто я  уже  тогда понял, что
контора до конца года не доживет.
     "Какой умный", -- с неприязнью подумал Глеб.
     -- И Емельянов, кстати, был бы жив, -- добавил Крутицкий.
     Кивнув на прощание, он  сел в джип -- похоже, тот самый, что Глеб видел
два дня назад у "Пропаганды". Посчитав  про себя, Глеб сообразил: тот вечер,
когда они со  Снежаной ночевали у него  дома,  был в  жизни Емели последним.
Если думать  о том,  что когда  ты кончаешь, кто-то из твоих друзей вышибает
себе мозги, то и трахаться не захочется, решил он.
     В автобусе Глеб сел рядом с Феликсом. Феликс,  похоже, как-то постарел.
Прошедшие десять лет были такими необычными,  подумал Глеб, что время должно
было  течь по-разному для разных людей  -- и потому реальный и биологический
возраст бывших одноклассников может различаться лет на десять.
     -- Ты как? -- спросил он Феликса, сам не зная, что имеет в виду.
     -- Нормально, -- ответил Феликс, -- работаю в ФизХимии, как всегда.
     -- А деньги? -- спросил Глеб.
     --  Мы  кооператив  сделали,  --  сказал  Феликс.  --   Занимаемся  там
программизмом понемногу.
     Он порылся  в  кармане и  протянул Глебу  визитку. "ЗАО "Ветер-ОК",  --
прочел Глеб, -- Феликс Ляхов, менеджер". Внизу -- телефон и мэйл.
     -- Запиши, кстати, мой мэйл, -- сказал Глеб. -- Glebanik@glas.apc.org.
     -- Можно  просто glasnet.ru, -- заметил Феликс. -- А ты  почему на лист
не подписался?
     -- На какой лист?
     -- На наш.  Вольфсон у  себя на сервере год назад открыл. Давай  я тебе
запишу.
     Он достал из сумки ручку и вписал адрес сразу после слова "менеджер".
     -- Ты в самом деле менеджер? -- спросил Глеб.
     -- Не. Это  чтобы  на переговоры  ходить, --  пояснил Феликс. --  Ты же
понимаешь: назови хоть горшком, только в печку не ставь.
     Почему-то при этих словах Глеб снова подумал про крематорий, где сожгли
Чака.

     -- Наверное, это  такое проклятье над  нами тяготеет, -- всхлипывала на
кухне  Светка Лунева,  не переставая при этом быстро --  вжик-вжик -- резать
поминальные салаты.
     -- Статистически неубедительно, -- стараясь казаться  спокойным, сказал
Феликс. -- Два  самоубийства за столько лет -- не  результат. Вот если бы мы
все...
     Глеб  вспомнил,  как они ехали на метро с  похорон  Чака. На Ждановской
ветке есть место,  где  поезд  выскакивает  наружу,  смолкает  шум, и  можно
говорить, а не кричать.
     -- Интересно, кто  будет следующим? -- спросил тогда Емеля, и Глебу эта
шутка  показалась  бестактной  и глупой,  особенно если учесть, что все  они
знали, почему  покончил  с  собой  Чак. Он отвернулся и увидел  в окне возле
путей большой прямоугольник плаката. На нем белым по красному было написано:
"Партия -- ум, честь и совесть нашей эпохи".
     -- Надо жребий кинуть, --  предложил Абрамов,  и грохот снова опустился
на поезд, а за окнами покатилась черно-серая темень.
     Каждый раз,  проезжая этим  перегоном, Глеб  видел все тот  же плакат и
вспоминал  тот день.  Но потом воспоминание  поблекло,  потеряло  смысл, как
слова лозунга -- и однажды, едучи с  "Выхино", Глеб понял, что плаката давно
нет, и даже рекламу какого-нибудь банка вместо него не выставили.
     Он вышел на балкон,  где одиноко курила Ира. Весь день  кто-то старался
быть с ней рядом, а вот сейчас все увлеклись передвижением столов и стульев,
расстановкой  тарелок, подсчетом  мест  --  и она на  минуту осталась  одна.
Сигарета  с длинным фильтром дрожала в ее пальцах, слезы набухали за оградой
искусственных ресниц. Обманчиво спокойным голосом она сказала Глебу:
     -- Ты знаешь, меня больше всего удивляет, что Витя не пришел.
     --  А где  он?  --  спросил после  паузы  Глеб: не потому, что  не знал
ответа, а чтобы хоть что-то спросить.
     -- Не  знаю, -- устало  пожала плечами Ира,  --  мы вместе были в  доме
отдыха под Москвой.  На  семинаре. А потом  он позвонил,  утром,  уже  перед
отъездом, и Светка сказала, что  платежки не прошли, а Мишка застрелился, --
и Витя сразу сел в машину и уехал, со мной даже не попрощался.
     Ирка достала еще сигарету из белой пачки, Глеб щелкнул зажигалкой.
     -- У  меня такое чувство,  будто все рухнуло.  Миша умер,  Витя  исчез,
контора  закрылась. Будто дернули за веревочку  --  и  раз... и  все. -- Она
посмотрела на  неловко молчащего  Глеба. -- Ты  знаешь, что мы с Витей  были
любовниками?
     "Ни   хуя  себе",   --   подумал  Глеб.  Он  и  впрямь  не  знал  своих
одноклассников и,  похоже, не так уж сильно они отличались от Таниных друзей
и  подруг.  Может, когда-то  Светка и  Ирка тоже  сравнивали, у  кого больше
грудь, и обсуждали, коррелирует  ли  длина мужского носа с длиной  члена. Он
покачал головой.
     --  Уже год где-то, --  продолжила Ирка.  --  Мишка знал,  но ничего не
говорил.  Я  думала сегодня  ночью, что  он  из-за  этого... хотя  знаю, что
из-за... из-за денег.
     Голос  ее прервался, и  впервые  за  день  она заплакала.  Глеб неловко
положил руку ей  на плечо, не зная,  что  сказать.  Он  удивился собственной
черствости:  даже в такой момент он обратил внимание:  будто  Ирка плачет не
из-за смерти мужа, а потому, что он застрелился не из-за нее.
     Ирка  вытащила  из   рукава  бумажный  платок,  вытерла   лицо,  кинула
почерневший клинекс на бетонный пол.
     -- И еще я думала, что Витя уехал не  из-за  денег,  а потому что после
Емелиной  смерти ему  уже нечего со  мной  делить. Ну, знаешь,  любовники не
могут без мужа  или там без жены. Должен  быть третий, как  точка приложения
сил.
     Она  снова  говорила спокойно, почти без выражения. Так  Абрамов  читал
когда-то  стихи  Самойлова  про  "Сороковые,  роковые" на школьном  конкурсе
чтецов. Никому тогда  и  в  голову не приходило, что роковым может оказаться
любое десятилетие. Для Чака -- восьмидесятые, для Емели -- девяностые.
     -- Мишка  так жалел,  что  мы не собрались  на десятилетие  выпуска, --
сказала Ирка.  -- Для  него это все  было очень важно.  Ты  знаешь, он перед
смертью школьный альбом смотрел.
     Она погасила окурок о перила и бросила вниз.
     -- Я думаю, он был бы доволен, что вы пришли.
     -- А ты не знаешь, Маринке кто-нибудь звонил? -- спросил Глеб.
     Ира  посмотрела  на  него.  На  секунду  в  потухших  глазах  мелькнуло
изумление.
     -- А она еще жива? -- И тут же запнулась и добавила: -- Я имею  в виду,
кто-нибудь знает о ней хоть что-то?
     -- Оксана говорила, Мишка ее недавно видел.
     -- Странно,  -- Ира  пожала  плечами. -- Я об этом  ничего не  слышала.
Жалко, я бы с ней сейчас повидалась. Глупо, что я много лет ей Чака простить
не могла.
     -- Чака? Почему?
     -- Я была в него влюблена в десятом классе. И когда мы ездили в  Питер,
Марина  попросила меня переночевать в комнате  у Светки и Оксаны. Сказала, к
ней  должен  Вольфсон прийти. То есть она сказала, что  Вольфсон. А на самом
деле -- Чак.
     --  Я  помню, --  сказал Глеб.  И  вспомнил,  как  дернулось  тогда,  у
автобуса, Ирино  лицо,  вспомнил  дубленку  и импортные  сапоги.  -- Но ведь
сейчас это уже не важно.
     --  Не важно,  -- эхом  отозвалась Ира. --  Чак умер. Мишка  умер. Да и
Марина все равно что умерла.




     Абрамов сидел на незастланной постели и смотрел на  свои  ноги. Надо бы
ногти постричь, думал он, но хрен знает, где тут ножницы. Он вспомнил, как в
начале их с Иркой романа он перед свиданиями старался  заранее привести себя
в порядок и даже -- смешно вспомнить! -- раздумывал, не сделать  ли педикюр.
Но со временем все становится проще. Последний раз он подумал, что их  жизнь
в подмосковных домах  отдыха, отдающих  пожулой роскошью  времен застоя, все
больше напоминает  семейную. Еще  немного --  и Ирка  начала бы  стирать его
носки.
     Теперь, впрочем, все кончено. Он даже не знал, когда ее снова увидит. В
первый момент, когда Светка сказала, что деньги  не прошли, он еще надеялся,
что все можно  уладить. Но одного звонка  с сотового  хватило, чтобы понять:
все, пиздец. Не отмыться, не исправить.
     В квартире,  куда  отвел его  Глеб, Абрамов провел три  дня: не  выходя
наружу,  стараясь  не приближаться  к  окну, зажигая  свет только при плотно
закрытых  шторах. Абрамов знал, что  это -- паранойя, что ни одна живая душа
не будет его искать в квартире умершей бабушки одноклассника, с которым он и
виделся-то раз в  несколько лет.  Никому  и  в  голову не могло прийти,  что
позвонит он именно Глебу:  Глебова нынешнего телефона даже в записной книжке
не было. Правда, Абрамов помнил со школьных времен старый телефон -- по нему
и  позвонил. Незнакомый  мужской голос два  раза переспросил фамилию, потому
сказал "Аааа! Сын Анны Михайловны!"  и  через пять минут  продиктовал номер.
Вот ведь, подумал Абрамов, сколько всего с тех  пор случилось -- а телефонов
новых я ни одного со школы  не выучил. Он помнил номер Феликса, номер Глеба,
да еще  телефон уехавшего Вольфсона, ненужный, как телефон Чака,  а теперь и
Емели. Еще он помнил старый Маринкин номер, который  давно сменился. Абрамов
запомнил его на первом курсе, когда звонил ей почти каждую  неделю:  сначала
никто  не  подходил, а  после Нового года стали  говорить,  что  такая здесь
больше не живет.
     Впрочем, в глубине  души Абрамов  знал,  что была  еще одна причина, по
которой он позвонил именно Глебу. Глеб, единственный в Москве, кроме Феликса
Ляхова,  знал о событиях, что привели к Емелиной смерти, а самого Абрамова в
итоге  заперли в  однокомнатной квартире в  Ясенево. Зарядное устройство  от
сотового он забыл в доме отдыха и включал телефон на несколько минут в день,
чтобы сделать  пару важных звонков.  Понять,  что творится,  в таком  режиме
невозможно, и вчера Абрамов дал Глебу свою СБСовскую карточку Visa, попросил
снять денег в банкомате и объяснил, где продаются зарядки к "мотороле".
     Понятно,  что надо делать ноги.  Оставаться в  Москве, имея  за  спиной
историю на полмиллиона долларов, -- по меньшей мере, неосмотрительно. Нельзя
отсиживаться вечно: слава Богу,  есть люди, которые  помогут если  не решить
проблему,  то, во  всяком  случае,  беспрепятственно  пересечь  границу.  Но
связаться с ними не удавалось уже несколько дней.Абрамов, устав бессмысленно
пялиться в одну точку и бесплодно размышлять о том, почему все вышло так,  а
не  иначе, на второй день решил осмотреть  квартиру. Почему-то  он посчитал,
что Глеб  не  обидится. В  кухонных  шкафах нашлось  два  старых сервиза,  в
прихожей висело  пахнущее прошлым демисезонное пальто,  в туалете  скопились
прошлогодние газеты. В ящиках большого стола,  оставшегося от деда,  который
умер  несколькими  годами  раньше,  Абрамов   обнаружил  несколько  папок  с
Самиздатом, напомнивших о  его юности.  Переснятый  на фотобумагу  "1984"  и
хорошо  знакомые  Абрамову  стихи  Бродского.  Вероятно,  в  свое  время  их
перепечатывал Глеб: Абрамов смутно вспомнил, что в его экземпляре были те же
опечатки. Он  умер в январе  в  начале  гола  -- и черной  ручкой  буква "л"
превращена в "д".

     Бродский  тоже  умер  в  январе, полгода  назад.  Прочитав  некролог  в
"Коммерсанте", Абрамов внезапно понял, что не читал стихов уже лет десять --
примерно с  тех пор,  как Бродский получил Нобеля и опубликовался  в  Союзе.
Получилось,  что  со  стихами покойного  лауреата  Абрамов знаком  только  в
Глебовой  машинописи.  Он  вспомнил,  как  в  школе лазил  в словарь,  чтобы
перевести  эпиграф  к "Остановке в пустыне":  Men  must endure.  Как это оно
получается  --  "Люди  должны   терпеть"  или  "должны  выдержать  испытание
временем"?  А он  свое  испытание  выдержал?  И потом еще: Ripeness is  all.
"Готовность -- это все". Был ли он готов к тому, что случилось?
     Только  сейчас, просматривая уже пожелтевшие страницы, Абрамов заметил,
как много среди стихов посмертных посвящений. Гроб  на  лафете, лошади круп.
Впервые прочитав  это  стихотворение, он  еще  удивился,  что  Бродский  так
неплохо относился  к маршалу Жукову.  Для самого  Абрамова все, связанное  с
прошедшей войной,  было пропагандой; особенно --  если исходило от  русских.
Однажды  Вольфсон  сказал,  что Хаусхоффер,  по его мнению,  куда интереснее
маршала Жукова. Абрамов склонен был согласиться, хотя ни тогда, ни сейчас не
знал,  кто  такой  Хаусхоффер. Видимо,  какой-то нацистский  генерал,  не то
благополучно сбежавший в Латинскую Америку, не то двинувший лыжи в сибирских
снегах.
     Абрамов  отложил машинопись.  Сгусток пустоты, который он ощущал внутри
последние дни, был непереносим. Трудно поверить, что Миши больше нет. Как же
так получилось? Где он ошибся?
     Абрамов  включил  сотовый и набрал номер,  который который  месяц назад
дала ему Марина. На этот раз она сняла трубку.
     Открыв дверь, Глеб услышал, как Абрамов говорит кому-то:
     -- Если б я знал, кто меня подставил, я бы мог еще отыграть назад...
     Абрамов стоял  босиком  на  коврике у окна,  прижимая к  уху  массивную
трубку сотового телефона.
     -- Привет,  -- махнул он  Глебу и сказал в  трубку: -- Вот Глеб Аникеев
тебе привет передает. Да, хорошо, я ему тоже. -- И рассоединился.
     -- Ты это с кем? -- удивился Глеб.
     Абрамов на секунду замялся.
     -- Неважно.
     Глеб пожал плечами и прошел с сумками на кухню.
     -- Как поминки? -- спросил Абрамов.
     --  Тебя вспоминали,  --  ответил Глеб и запнулся.  -- То  есть я хотел
сказать...
     -- Нормально, нормально, -- Абрамов открыл принесенную Глебом водку. --
Кругом столько мертвых, я уже сам не уверен, что жив.
     -- В каком смысле -- много?
     --  Ну, -- Абрамов разлил водку по хрустальным рюмкам, -- бабушка твоя,
Мишка, Чак опять-таки.
     --  Чак слишком давно умер. -- Глеб прикрыл куском черного хлеба третью
рюмку. -- Ты еще дедушку моего вспомни.
     -- О нет, -- ответил Абрамов. -- Чак теперь живее всех живых. Просто за
ноги хватает.
     -- В смысле?
     -- Неважно, -- Абрамов поднял рюмку. -- Лучше давай их всех помянем.
     Они  выпили не чокаясь. Рюмка  водки мягко легла на  выпитое днем. Глеб
выпивал не часто, но сегодня  был  как раз такой день: у Ирки его отпустило,
наконец, после третьей  рюмки и, когда Светка говорила тост,  он  понял, что
слезы так и текут у него по лицу.
     -- Я тут  поесть  принес, --  сказал он. -- Хлеб, колбаса, "Виолу"  вот
купил.
     --  Это хорошо,  -- Абрамов  намазал хлеб "Виолой"  и  откусил  большой
кусок. -- Ностальгическая  вещь, мажорская  закуска моей молодости.  Чак это
все  любил. Финский сервелат, сыр "Виола",  что там еще было?  Красная икра,
балык, язык. -- Он налил  еще и не дожидаясь Глеба выпил. -- Знаешь,  как  я
себя чувствую? Как Банионис в "Солярисе", буквально.
     Они  посмотрели "Солярис"  едва ли ни  на  самом  последнем  московском
сеансе.  Было  уже  ясно,  что Тарковский  остался на  Западе, и  фильмы  не
сегодня-завтра исчезнут из проката. "Солярис" показывали в каком-то клубе на
окраине, Вольфсон  заранее  ездил  покупать билеты,  и пошли всей компанией:
Абрамов, Чак, Вольфсон, Глеб, Маринка и Оксана. Так получилось, что места им
достались в  разных концах зала: два и  четыре. Глеб сел  рядом с Оксаной  и
весь сеанс пытался набраться смелости и  взять  ее за руку.  Возможно, от ее
близости,  от  смутного   профиля  в  полутьме  у  него  осталось   какое-то
удивительно нежное воспоминание о фильме. Но  сюжет он почти забыл, в память
врезался только  эпизод, когда Наталья Бондарчук корчится в судорогах, выпив
жидкого кислорода, и  ее грудь выступает под платьем.  Он тогда почувствовал
возбуждение и одновременно  стыд, что испытывает  возбуждение, сидя  рядом с
Оксаной.  Отдернул  руку  с  общего подлокотника  и больше  не  отрывался от
экрана.
     -- Знаешь, -- продолжал Абрамов, снова наполняя рюмки, --  почему я  не
подхожу к телефону?
     -- Он же не работает, -- сказал Глеб.
     -- К  сотовому телефону, -- с интонацией "повторяю для дубовых" пояснил
Абрамов.
     -- Я тебе, кстати, зарядку принес, -- сказал Глеб.
     Они снова выпили.
     -- Я не знал, что ты знаком с Крутицким, -- сказал Глеб.
     -- Ну! -- ответил Абрамов, -- а ты Влада откуда?
     --  В  Хрустальном встречал. Он  собирался,  кажется, не  то  в  студию
Шварцера, не то в журнал Шаневича инвестировать, но, похоже, передумал.
     -- Экспансия, всегда экспансия, -- Абрамов посмотрел, много ли осталось
в бутылке. -- Я  бы с этой мелочью и возиться не стал. Смешные же деньги!  Я
бы их полгода назад просто купил на корню.
     -- Полгода назад их еще не было, -- заметил Глеб.
     -- А сейчас денег нет, -- пьяно засмеялся Абрамов, -- но это хуйня, что
их нет. Думаешь,  я  из-за денег не подхожу к телефону? Боюсь, что меня люди
ВэЭна  будут  искать? Хуй-то, пусть ищут.  Я  не  поэтому. Я боюсь, что Ирка
позвонит.  Что я  ей  скажу? Что ее  Мишка  умер, потому что  мне  до зарезу
понадобилось  десять  штук грина,  а на  личном  счету  было  с гулькин хуй,
пятьсот зеленых от силы?
     -- Там же не десятка, ты говорил -- поллимона?
     -- А,  это потом поллимона, а  началось -- с десятки. Точка бифуркации,
знаешь?  Малое возмущение,  большой эффект. Я десятку выдернул как раз перед
зарплатой, так  получилось. Мне перед ребятами было неудобно, и  я свинтил с
Иркой в дом отдыха этот ебаный. Сотовый отключил, чтоб не  дергали  -- когда
деньги, когда деньги. Ну, вот все и просрал.
     -- А был бы ты в Москве, что бы изменилось?
     -- Я бы просек. Ты не  понимаешь, я бы просек, что дело нечисто. Светка
мне все рассказала. Дура, конечно, набитая, сама же видела -- что-то не так.
Я  бы  все  остановил, а  Емеля --  не  решился.  Я бы и сейчас, может,  все
переиграл,  если бы только знал  -- кто. Понимаешь, в чем  дело? Мне  теперь
никто не поможет, потому что я всегда был не  такой, как они, сечешь? Не был
в их нетворке, понимаешь?
     -- В каком нетворке?
     --  Ну,  в одной  тусовке,  в  этой  сети  неформальной.  Я  же  не  из
комсомольских активистов, не из этих юных ленинцев. Не ебал их комсомольских
блядей по школам комсомольского актива,  не ебал их платных блядей по баням.
Я  и сейчас денег на выборах не делаю -- в  отличие от остальных. Впрочем, я
сейчас уже вообще денег не делаю.
     Абрамов разлил последние капли водки.
     -- Но я тебе все равно скажу: я получил по заслугам. Расплатился сполна
за свои грехи. Жалко, Мишку зацепило.
     -- За какие грехи? -- не понял Глеб.
     -- За старые грехи, Глебушка, за очень старые.
     И Абрамов  посмотрел  так,  будто Глеб тоже  знает, о чем речь,  но  по
какому-то капризу притворяется, что не в курсе.


     -- Слушай, Андрей, -- спросил  Глеб, -- а правда, что Крутицкий  уже не
хочет в Тимову студию инвестировать?
     -- А  с чего ты... --  Андрей смотрел в  экран,  двигая мышкой и лениво
тыча в клавиатуру.
     -- Он мне сам  сказал. Я вчера его встретил --  ну, на похоронах общего
знакомого, и он сказал, что это все детский сад.
     -- Детский сад, -- повторил Андрей.  -- Тим еще доживет до собственного
дома в Лондоне, поверь мне. И карлики начинали с малого.
     Глеб кивнул  и вернулся  к  "Вечерним  нетям". Арсен писал  эти выпуски
еженедельно,  сначала из Израиля, где жил, теперь -- из Москвы, куда приехал
на месяц.  Чайникам вроде Глеба Арсен объяснял, что такое IRC или  FTP,  чем
плохи Windows,  и  почему надо повесить на  хомяк голубую  ленточку  в  знак
протеста против решения Клинтона принять закон, ограничивающий свободу слова
в Интернете.  Интернет  -- это американская форма Самиздата, подумал Глеб, и
совершенно непонятно, как можно в  нем что-то ограничить. Без сомнения, будь
у американцев наш опыт борьбы за свободу, они бы никаких ленточек не вешали,
а  просто придумывали технические решения. Скажем, чтобы не было серверов, а
файлы  друг другу  пересылать напрямую. И не  по  почте, а по  какому-нибудь
специальному протоколу. Фиг бы тогда кого поймали.
     Когда  Глеб  оторвался от  экрана, Андрея уже не  было  в  офисе,  зато
появился Бен и миловидная невысокая блондинка. Глеб узнал ее по фотографии с
Бенова десктопа: это была жена Бена Катя Гусева. Она была дизайнером,  как и
Глеб, и  он  недоумевал,  почему  на работу взяли его, а  не Катю. Он быстро
нажал Alt-Tab, вызвав на экран CorelDraw с эскизами логотипа журнала.
     -- Вот, глянь, -- сказал он Бену, надеясь,  что Катя тоже  посмотрит и,
может быть, скажет что-нибудь ценное.
     --  Круто, --  оценил  Бен  и пошел  к  своему  столу,  а  Катя  начала
расспрашивать, какими эффектами Глеб пользовался.
     Они еще обсуждали дизайнерские дела, и тут в  комнату ворвался Шаневич,
за ним, бормоча  что-то утешительное,  вбежал  Андрей. Илья просто кипел  от
ярости.
     -- Ну, сознавайтесь! -- заревел он, -- Кто такая эта блядь Марусина?
     Разгневанный   Шаневич   походил   на  комического   Зевса-громовержца;
всклокоченная  борода  выглядела  сполохами рыжего  огня. Снежана хихикнула.
Шаневич развернулся к ней:
     -- Ты, что ли?
     -- Нет, Илья, ты что? -- испугалась девушка.  -- Я же ничего в  этом не
понимаю. Я... ты же знаешь, я по другой части.
     --  Да не баба это, -- сказал Бен. -- Я всегда говорил.  Мужик как пить
дать.
     -- Я из него бабу сделаю, если найду, -- рявкнул Шаневич и вышел.
     -- А что случилось-то? -- спросил Глеб.
     Шаневич позвонил  Крутицкому,  пояснил  Андрей, и Влад подтвердил,  что
пока замораживает все отношения с Шварцером, да  и с самим Шаневичем, потому
что ни того,  ни другого не считает серьезными партнерами. На вопрос,  в чем
дело, Влад  ответил, что нашел в Интернете статьи  какой-то девушки, которая
писала, что  Шварцер  фальсифицировал  свое портфолио.  Совершенно  неважно,
правда  ли это,  сказал Крутицкий,  но  серьезные  люди не  позволяют  таких
сливов.
     -- То есть эта девочка  кинула нас на пятьдесят  штук грина? --  сказал
Бен. -- Круто. Сила слова.
     -- Может, еще обойдется, -- сказала Катя, но Бен цыкнул на нее: "Хуй-то
обойдется", -- и она обиженно замолчала.
     С горя все пошли пить кофе. Глеб задержался, чтобы просмотреть почту, и
нашел письмо  от Снежаны. Он удивился  - к чему писать  письма, сидя в  двух
метрах от  адресата.  Снежана  спрашивала,  свободен  ли  Глеб  вечером.  Он
написал, что свободен, и пошел на кухню: ясное дело, пока Снежана пьет кофе,
ответ не придет.
     На кухне обсуждали Крутицкого.
     -- Странный чувак, -- говорил Бен. -- Такой весь из себя новый русский,
а запал на Нюру Степановну.
     -- Правда запал? -- спросил Глеб. Андрей сообщил, что несколько месяцев
назад,  когда  Нюра только  пришла в офис, была какая-то  пьянка.  Крутицкий
зашел  случайно, тоже  выпил  и потом весь вечер  просидел с Нюрой в уголке.
Ушли они вместе и с тех пор регулярно встречаются.
     -- Может, у него эдипов комплекс? -- предположила Катя.
     --  Какой эдипов комплекс? -- возмутился Бен. --  Выучила умных слов  и
туда же.
     --  Не, --  сказал Андрей, -- скорее, ему нравится, что  она такая. Все
бабы,  которых он по  работе знает,  небось, отрастили себе клыки и когти, а
тут что-то тихое, безопасное...
     --  Я  бы  с  Крутицким не могла,  --  сказала  Снежана,  --  он  такой
сладкий-сладкий... Я слышала, как он с Нюрой разговаривает. Называет ее "моя
мышка".
     -- Мышка -- это круто, -- сказал Бен.
     -- Ужас, -- сказала Снежана. -- По-моему, настоящая женщина должна быть
немного la famme fatale.
     Катя спросила, что  это такое, и  Снежана  объяснила, а заодно сообщила
всем,  что завтра у  нее день рожденья, и она собирается радикально изменить
имидж, но,  кстати, приглашает всех, часиков в  семь,  будет крутая тусовка,
она уже позвала интересных ребят, всем очень понравится. Тут выяснилось, что
все,  включая Шаневича, впервые  об этом слышат, Снежана  заныла,  что  Илья
обещал аж  полгода назад,  Шаневич, буркнул, чтоб они хотя бы сами за  собой
убирали, и все вернулись в офис.
     Через минуту Глеб получил от Снежаны письмо. Она предлагала поужинать в
"Рози О'Грэдис",  ирландском пабе неподалеку от редакции.  Это,  писала она,
самое  модное  в  Москве  место.  Там  собирается  вся  богема  и ирландские
дальнобойщики.  По пятницам  не  протолкнуться, но сегодня наверняка удастся
найти столик.


     "Рози   О'Грэдис"   оказался   небольшим   людным   баром.  Блуждая   в
хитросплетении  московских переулков,  Глеб вдруг  наткнулся  на  московскую
матшколу, где училось множество его шапочных  приятелей и несколько уехавших
друзей.  Примыкавшая к школьному двору стена была сплошь покрыта дифирамбами
музыкальным   группам   и  цитатами  из  песен.  Некоторое   время  Глеб  их
рассматривал,  но среди  восхвалений "Гражданской  Обороны" так  и  не нашел
старого  лозунга  "Курянь  -- дрянь",  древнего символа  солидарности с  его
собственной школой.
     В "Рози О'Грэдис" было душно и накурено; под плакатом с кружкой темного
пива и надписью "Guinness as usual" двое седых мужчин говорили по-английски,
прихлебывая из кружек тот самый "гиннес"  с  постера. Снежана ждала Глеба за
маленьким столиком,  где  стояла  бутылка  "эвиана" и  два стакана: один  --
полный льда, другой пустой.
     --  Возьми мне белого вина, -- сказала Снежана вместо приветствия. Глеб
долго проталкивался к стойке, пытаясь докричаться до бармена. С бокалом вина
и маленькой кружкой "гиннеса" вернулся к Снежане.
     -- Зачем тебе лед? -- спросил он.
     --  Я в Америке привыкла пить воду со льдом.  Знаешь, как смешно: когда
приезжаешь,  полгода  просишь,  чтобы  дали  just  water,  no ice,  а  потом
возвращаешься в Европу  и все время  просишь  со льдом. Ну, и вообще, я  лед
люблю. И снег.
     -- Поэтому и сюда приехала? -- спросил Глеб.
     --  Нет, я  просто люблю здесь. --  Оглядев переполненную  комнату, она
добавила: -- Это самая анархистская страна в мире.
     Сегодня Снежана была совсем иной: тихая, спокойная, даже рассудительная
какая-то.
     -- А ты любишь анархию? -- спросил он.
     -- Я  не  верю в анархию,  -- ответила Снежана.  --  Просто все, что не
анархия -- то фашизм.
     И глянула заговорщицки. Глеб улыбнулся и кивнул.
     -- Я какая-то грустная сегодня, -- сказала Снежана. -- Старого приятеля
встретила.... Днем, в  метро. Рассказал, что мой парень -- ну,  помнишь, про
которого  я  рассказывала,  совсем  уже...  --  она  вздохнула.  --  Ну,  ты
понимаешь... герыч, все такое.
     -- Грустно, -- сказал Глеб.
     -- Я люблю своих любовников, -- сказала  Снежана. --  По-моему, они все
были клевые. Я бы хотела, чтобы они все друг с другом познакомились и знали,
что их связывает.
     Глеб  накрыл  ее руку  своей. Она не отдернула ладони,  но и не  подала
виду, что заметила его жест.
     -- Знаешь, есть  такая игра, -- оживилась  она. --  Посчитать,  сколько
рукопожатий  отделяет тебя  от какого-нибудь  великого человека.  Скажем,  я
знала парня,  который  однажды  на  парти познакомился  с  Ричардом  Эйвори.
Значит, от Тарантино меня отделяют  три рукопожатия, ну, а от Умы  Турман --
четыре.
     -- А меня -- пять, -- сказал  Глеб. Он подумал,  что эту игру наверняка
можно описать математической  моделью теории  графов, но,  по счастью, забыл
все,  что  когда-то  о  теории  графов  знал:   даже   школьную  задачу  про
кенигсбергские мосты вряд ли припомнит точно.
     -- Или меньше. Может, кто-то из  твоих друзей сам знает Тарантино. Но я
вот  думаю, что можно играть в такую же игру про  кто  с кем спит.  И  тогда
получится любовная сеть, которая весь мир окутывает, представляешь? Я думаю,
наверняка были исследования. Ну, из-за СПИДа и всего прочего.
     --  Ага,  --  сказал  Глеб,   отхлебывая  "гиннес".  --  Сложная  такая
структура. У любовников же могут быть общие любовницы.
     --  Более  того, --  прибавила Снежана,  -- любовницы  тоже  могут быть
любовницами между собой. О бисексуалах почему-то всегда забывают.
     -- А ты спишь с девушками? -- спросил Глеб.
     Снежана надула губки.
     --  Мне кажется, -- сказала она, --  вопрос имеет  смысл,  если  за ним
стоит реальное предложение.
     -- В смысле? -- не понял Глеб.
     -- Ну, если бы ты  был  девушкой. А поскольку ты не девушка  -- замнем.
Важно другое: эта сеть любовников, она как арапнет.
     -- Что?
     -- Ну, эта фигня, которую военные сделали. С которой Интернет начался.
     Пиво было  непривычным  на вкус,  но Глебу нравилось. Ему вообще  здесь
нравилось:  люди  больше не  раздражали. Никому  до  него дела нет,  но  все
доброжелательны и улыбаются.  Так,  вероятно, и должно быть в западном баре,
подумал Глеб.
     -- У них была такая  идея, -- объясняла  Снежана. --  Сделать сеть так,
что  если бомба попадет  в  один  узел,  вся сеть  не  вырубится.  Ну,  типа
компьютерная сеть  без  единого  центра. А потом это рассекретили и  сделали
Интернет. И я задумала "хрусталь" как такую же  сеть,  понимаешь? Как место,
где компьютерная сеть встречается с любовной.
     -- Я все хотел спросить, -- сказал Глеб. -- Что такое #xpyctal?
     -- Ну,  я же  говорю. Это канал на IRC, туда ходят только  те, с кем  я
спала. Ну, и я сама. А остальные вроде как о нем не знают. То есть знают, но
не ходят.
     Глеб  улыбнулся.  С  некоторым  запозданием  он  понял  шутки  Андрея и
Шаневича.
     -- И много там народу?
     --  Пока  не  очень. Я  хочу, чтоб  хотя  бы семь было.  Тогда  я  буду
Snowball, а вы -- seven dwarfs, как у Диснея.
     Она засмеялась. Вина в бокале становилось  меньше, и она превращалась в
прежнюю  Снежану. Глеб  пошел  за  следующим  бокалом,  на  этот раз уже  не
смущаясь. Когда у них с Таней  был роман, бары были такие, что заходить туда
не хотелось. А может, он просто был на десять лет моложе.
     -- А ты почему на канал не  приходишь?  -- спросила Снежана,  когда  он
вернулся.
     -- Ну, я как-то никогда не пользовался IRC.
     --  Все просто,  --  начала объяснять  Снежана,  -- ставишь  себе mIRC,
просишь кого-нибудь помочь ввести данные --  EFnet, канал я сказала. Короче,
разберешься -- и вперед. Главное, выбрать себе ник.
     -- А под своим именем нельзя?
     --  Нет, -- сказала  Снежана,  --  это у  меня правило.  Я хотела  всех
назвать, как гномов, но  они отказались. Я  и подумала -- а вдруг их  больше
семи будет? Так что теперь каждый сам себе выбирает. Я тебе сейчас расскажу,
кто там  есть.  --  Она  полезла  в  сумочку, порылась там,  потом  вывалила
содержимое  на стол. -- Смотри, сейчас  узнаешь  мою душу.  Слыхал же?  Душа
женщины -- то, что у нее в сумочке?
     Глеб кивнул и отпил "гиннес".
     --  Смотри,  -- сказала  Снежана,  --  вот  теперь  сумочка  пуста. Это
означает,  что душа по сути есть совокупность пустотных элементов. Пелевин у
китайцев вычитал, я знаю. -- Она засмеялась.  -- А раньше  моя душа  была...
Вот  --  еженедельником  с Golden Gate  Bridge, еще брелком  в  виде  статуи
Свободы, тушью для ресниц, губной помадой, ароматическими шариками для ванны
из  "Артиколи"  и безымянными  презервативами, числом два.  Важнее  всего --
презервативы. Знаешь, почему? Потому что в душе  девушки  всегда есть  место
любви! А ручки, ручки в душе девушки как раз и нет.
     -- У меня есть.
     -- О,  прекрасно. Тогда  смотри, -- она раскрыла блокнот  и  написала в
столбик пять имен:

     Snowball
     SupeR
     BoneyM
     het
     Undi

     -- Сноубол -- это ты, -- сказал Глеб.
     --  Точно, --  кивнула Снежана. -- А  кто такие  Суп-эР, Бони-эМ, Хет и
Унди,  тебе  и  не  нужно  знать.  Просто  выбираешь  себе  ник  и начинаешь
тусоваться он-лайн.
     -- Может, Gleb?
     --  Нет,  это  моветон.  Надо что-то  оригинальное.  Как  тебя в  школе
называли?
     --  У нас  были  не  прозвища,  а  мифология,  -- смутился Глеб. --  Я,
например, трахался с маленьким зеленым человечком по имени  Гл. Мой приятель
Феликс  был  Железным, как  Дзержинский, основатель  КГБ, и  еще  гомосеком,
потому  что  есть  Железный  Дровосек...  ну, который Tin Man  у  Баума.  --
Почему-то Глеб решил, что так Снежане будет понятнее.
     -- Вы, смотрю, были чудовищные похабники, -- хихикнула она.
     -- Не знаю,  -- Глеб на  секунду вспомнил Емелю и пизду под мышкой.  --
Нет,  мы  просто  были   матшкольные  мальчики  из  хороших  семей.  А   тут
подростковый возраст, гормональный всплеск. Но мы же только говорить об этом
могли. Мы девочек наших даже поцеловать стеснялись.
     -- Глупые вы были.
     -- Да, -- убежденно сказал Глеб. -- Мы были глупые.
     -- Ну,  раз школьного прозвища  у  тебя  не было,  придумай  что-нибудь
другое.
     --  Мне ничего в голову  как-то не приходит, --  сказал Глеб. -- Я типа
совсем пионер в этих делах.
     "Пионерами"  в хипповской Системе называли неофитов. Таня, по молодости
пару раз ездившая стопом, иногда любила щегольнуть системным словечком.
     --  Ну, мы тут все пионеры русского Интернета,  --  сказала Снежана. --
Впрочем, хочешь -- будешь "pioneer". Или даже Старый Пионэр.
     -- Не, не хочу, -- сказал Глеб. -- Школу напоминает, до сих пор тошнит.
     --  Ну,  как  хочешь,  --  Снежана  на  мгновение задумалась,  а  потом
решительно написала на  бумажке еще слово.  -- Вот. Будешь kadet. Не пионер,
но похоже.
     -- А я вообще знаю этих людей? -- спросил Глеб.
     -- Ну,  процентов на 70. Кое-кого даже ближе,  чем  предполагаешь, -- и
Снежана опять хихикнула.
     -- И чем вы там занимаетесь? -- спросил Глеб.
     -- Ничем, просто беседуем, --  ответила Снежана, -- шутим.  Вот,  вчера
придумали,  что  если  делать  Азбуку  Русского Интернета, то  Шварцеру, как
главному вруну, надо дать букву "в", чтобы его домен назывался "в.ру".
     Вино в ее бокале кончилось. Снежана встала:
     -- Пойду отолью.  -- Глеб улыбнулся, а она прибавила: -- Ты  должен был
сказать: that's a little bit more information than I need.
     Глеб  кивнул. Он  вдруг как-то  устал. Ирландский  паб  почему-то  стал
раздражать. По сути, такой же нереальный, как Снежанин айэрсишный канал: все
здесь  будто надели маски  --  спрятались  за ними, точно за никнеймами.  За
соседним столиком беседовали бородатый мужчина и печальноглазая девушка. Что
их связывает? Они  друзья?  Коллеги? Любовники? Или --  все вместе и ничего,
как он и Снежана. На листке из Снежаниного блокнота  он машинально нарисовал
японский  иероглиф  --  0x01  graphic
     и понял, что снова думает о Тане.
     В  то лето, когда они познакомились,  Таня училась рисовать  иероглифы.
Она даже знала их значение и объясняла ему  магический смысл. На самом деле,
думал Глеб, Таня просто любит рисовать -- все равно, что:  она же художница.
Всех иероглифов он не запомнил,  но  этот ему понравился и, чтобы произвести
на  Таню  впечатление, Глеб научился рисовать  его  машинально, без  мыслей,
почти единым росчерком.
     Сейчас Снежане, должно быть, столько  лет, сколько было Тане, когда они
познакомились. Таня старше его, а Снежана -- моложе.  Разница в их  возрасте
почти равнялась числу  лет, которые Глеб прожил в браке. При знакомстве Таня
показалась ему взрослой, зрелой женщиной. Внезапно Глеб понял, что  не хочет
возвращаться домой один.
     -- Что ты нарисовал? -- Снежана заглянула ему через плечо.
     -- Неважно, -- Глеб закрыл блокнот.
     -- А это имеет ко мне отношение?
     -- Да, -- ответил Глеб, потому что ответить "нет" было бы невежливо. --
Самое непосредственное.
     Снежана сгребла вещи в сумку и щелкнула замочком.
     -- Поймаешь мне такси? -- сказала она.
     Машина остановилась почти сразу, Снежана села  на переднее сидение,  на
прощание чмокнув Глеба в щеку.
     -- Мы разве не ко мне? -- опешил он.
     -- Нет, я у подруги ночую. Спасибо за прекрасный вечер.
     Машина уехала, а Глеб побрел к метро. Он  чувствовал себя обманутым. Не
сомневался, что они поедут к нему, и теперь даже растерялся.
     Вероятно, он что-то сделал не  так. Может,  она  обиделась, что  он  не
объяснил  про  иероглиф? Или  вовремя не дал  ей понять,  что ее хочет? Или,
может, Снежане просто  не понравилось с ним  в прошлый раз?  Зачем же  тогда
весь вечер рассказывать о своих любовниках?
     Не  хотелось сидеть  дома  в одиночестве,  и  Глеб поехал в  Ясенево --
отдать Абрамову кредитку и  перекинуться парой  слов. Снежана оставалась для
него загадкой --  и именно теперь, когда  она укатила к подруге (никогда  не
слышал раньше о ее подругах), Глеб понял, что никак не может выбросить ее из
головы.
     Глеб  позвонил в  дверь, но Абрамов, видимо, уже  спал.  Решив оставить
карточку на  столе, Глеб полез за ключом, долго искал в темноте скважину, и,
когда попытался  вставить ключ, дверь сама распахнулась.  В  квартире  горел
свет, и на секунду Глеб испугался.
     -- Абрамов! -- позвал он.
     Ответа не было. В комнате Глеб увидел разбросанные по полу машинописные
листы и незастланную постель.
     Никого.  Только к холодильнику  магнитом пришпилена  небрежная записка:
"Спасибо за гостеприимство. Выйду на связь. Твой ВА."
     Абрамов исчез.



     Снежана  объявила  на  весь  офис,  что  идет  в  парикмахерскую.  Если
опоздает, гостей  пусть  встречают  без нее.  Андрея  с  Глебом отправили  в
ближайший супермаркет  --  круглосуточный,  маленький, вполне домашний и  не
слишком дорогой. В любом  случае,  других  магазинов  поблизости  не было. К
подъезду гонцы вернулись, нагруженные едой и выпивкой.
     -- Что значит -- "наименее фальшивая водка"? -- недоумевал Глеб. Андрей
уже  полчаса разглагольствовал о  том, какие водки  надо было  покупать  год
назад, зимой и теперь.
     -- Я  исхожу  из  того, что  нефальшивых водок не  бывает.  Различаются
только градации подделки. Качество спирта, который разводят. Ну и так далее.
     Названий  Глеб  не  запоминал,  тем  более, что этим  летом  пили  один
джин-тоник: непривередливые  -- из зеленых банок, а кто побогаче -- Gordon's
или Beefeater со "швепсом" из  больших  пластиковых бутылок. Пару лет назад,
когда Глеб  жил с Таней,  в  моде были  цветные ликеры с запахом  альдегида,
поддельный  спирт  "Рояль"  и "Амаретто"  (его рекомендовалось  добавлять  в
шампанское).
     Лифт не работал, и пришлось подниматься пешком. На стене между третим и
четвертым этажом  кто-то  написал  "Буду  пагибать  малодым", и  Глеб  вслух
удивился безграмотности.
     --  Это же цитата, --  объяснил Андрей, --  "Мистер Малой", не  слышал,
разве? Типа концепт: если рэп в Америке поют негры, то у нас его надо петь с
кавказским акцентом.  Оттуда и  "буду пагибать  малодым, буду пагибать, буду
пагибать". Нормально.
     -- Live fast, die young, -- переводя дыхание, сказал Глеб.
     -- Молодыми  мы уже  не успели,  --  ответил  Андрей, открывая  дверь в
квартиру.
     Продукты сгрузили на кухню, и в ожидании гостей Глеб сел за  компьютер.
Арсен  обновится  только  на  следующей неделе,  на  странице  Мая Ивановича
Мухина, виртуального пенсионера из Тарту, всего две новые ссылки: одна -- на
какого-то  московского  кинокритика,  сделавшего себе  хомяк  на израильском
сервере, другая -- на очередной корпоративный проект Тима Шварцера. Вспомнив
о  Марусиной,  Глеб  заглянул  на  ее страницу  на Geocities.  Новый  выпуск
начинался так:
     "Я решила  сегодня подумать  о  лучшем, что у  нас есть: о наших детях.
Во-первых, их приятно делать, во-вторых, мы любим их, когда они маленькие, и
стараемся не потерять это чувство, когда они  подрастут.  И потому  для всех
малышей я предлагаю сегодня Азбуку русского Интернета.
     Пусть Андрей будет А,  потому что  с него начался и алфавит, и  русский
Интернет.
     Пусть Бен будет Б, потому что без его программ ничего бы не работало.
     Пусть Тим будет В, потому что он и так в каждой бочке затычка. И потому
что тогда его домен будет называться не Тим.ру, а просто В.ру.
     На Г у  нас слишком  много претендентов, поэтому  оставим на время нашу
Азбуку."
     Глеб  еще  раз  перечитал  предпоследнюю строчку.  Где-то он уже слышал
шутку  про домен  в.ру.  В  глубокой задумчивости  он  встал  и пошел искать
Шаневича.
     Илья  обнаружился на кухне, где  уже  начали  распивать  водку.  В двух
словах Глеб пересказал новую русу.
     -- И что? -- спросил Шаневич. -- Ты хочешь сказать, это смешно?
     -- Нет, -- ответил  Глеб. -- Я  хочу сказать, что эту  шутку мне только
вчера пересказала Снежана. У нее на канале кто-то так пошутил.
     -- Ну и что? -- спросил Андрей.
     -- Нет, я просто так, -- смешался Глеб.
     --  Понял, --  кивнул  Шаневич.  --  Так  называемая Русина  ебла  нашу
Снежаночку. Еще очко в твою пользу, Бен. Это  и в самом деле мужик. А теперь
-- где именинница?
     --  В  парикмахерской, --  ответил Андрей,  и Шаневич удалился,  забрав
полстакана водки и велев отправить к нему Снежану, как только появится.-- Ты
в Америке никогда не жил? -- спросил Ося Глеба.
     -- Нет, а что?
     --  Ну, это американцы обычно стучат, --  сказал Ося. -- Русские как-то
знают, что это не по-арийски.
     Глеб смутился. Слова "стучать" он не слышал уже лет десять. И признался
себе, что после  падения коммунизма слишком быстро позабыл  все  навыки:  не
упоминать по телефону запретных фамилий,  никогда  не называть  тех,  у кого
брал Самиздат, и вообще -- никаких имен.
     -- Я как-то не подумал, -- пробормотал он и пошел назад, размышляя, что
означает слово "арийский" в устах еврея.
     Из глубин квартиры доносился бас Шаневича:
     -- Я сейчас занят, но как только гости уйдут -- ты мне  расскажешь, кто
есть кто на твоем хрустале!Что отвечала Снежана, Глеб не разобрал.
     Глеб проскользнул к своему компьютеру и решил было дочитать русу, когда
в комнату, рыдая, вбежала Снежана.
     -- Я не буду раскрывать никнеймы! -- всхлипывала она.
     Глеб  обернулся. После парикмахерской  Снежана  чудесно  преобразилась:
волосы, еще недавно  темные, почти  черные, белокурыми  прядями  сбегали  по
плечам.
     Заметив его удивление, она улыбнулась сквозь слезы:
     --  Я решила  сменить имидж.  Фам фаталь должна быть блондинкой, ты как
думаешь?

     Из прихожей уже доносились  голоса -- пришли  первые  гости.  Невысокая
рыжая  девушка  лет  двадцати  в  короткой  юбке,  черных колготках,  грубых
ботинках  и  короткой майке с психоделическим узором  целовала в щеку Бена и
Осю.
     -- Как я рада вас видеть, мальчики, -- сказала она  и тут же кинулась к
Снежане с криком: -- А вот кого я в самом деле рада видеть! С днем рождения!
--  Девушки поцеловались.  --  Меня  зовут Настя, -- сообщила рыжая,  сунула
Глебу маленькую ладошку и прошла в большую комнату, где накрыли стол. Андрей
уже разливал водку, Бен вызвался смешать джин с тоником.
     Снова открылась дверь, появился худощавый парень в футболке и джинсах.
     -- Антон,  привет, -- Снежана кинулась к нему на шею.  -- Как  здорово,
что ты пришел! Это Антон, --  пояснила она Глебу. -- Я его в метро встретила
на днях, помнишь, я рассказывала?
     Глеб кивнул.
     Антон сдержанно  улыбнулся и  следом  за Снежаной  вошел в комнату. Там
Настя втолковывала Бену:
     --  Понимаешь, вся  эта музыка,  которую вы  здесь слушаете -- все  это
вчерашний день. Сегодня можно слушать только техно.
     -- О боже, -- буркнул себе под нос Антон и быстро налил водки.
     -- Вчерашний день, -- отвечал Бен, -- это лучшее, что у нас есть. Я вот
за свои тридцать лет не слышал ничего лучше диско.
     -- Послушай, -- Настя  взяла его за руку, -- ты сходи в "Птюч" на рэйв,
поколбасься немного -- и тебя пропрет. Ты во все въедешь.
     -- Вы в вашем "Птюче" еще будете танцевать под диско, помяни мое слово,
-- пообещал Бен.
     Только  сейчас Глеб  понял, почему  одежда  Бена  показалась  ему такой
знакомой:  все  эти  клешеные  джинсы, широкие воротники, рубашки немыслимых
расцветок. Так выглядели поп-идолы времен их общей юности. Видимо, когда-то,
лет пятнадцать назад, Бен понял, как должны выглядеть модные люди -- и с тех
пор не переменил своего мнения.
     Его  жена  стояла  чуть в  стороне  и  молча пила свой джин-тоник. Глеб
спросил, как  дела, и Катя рассказала,  что дизайнерская  контора,  где  она
работала последний год, вот-вот закроется.
     -- А почему ты сюда не пойдешь работать? -- спросил Глеб.
     -- О, Вене это не  понравится,  -- с  легкой обидой сказала она.  -- Он
невысокого мнения о моих дизайнерских талантах. Он Тимофея любит.
     Шварцер негромко беседовал с Арсеном, который то и дело теребил шапочку
на затылке. Наверное, Тим уже  знает о том, что Маша Русина  -- это кто-то с
канала #xpyctal, подумал Глеб. Злится, небось, чудовищно.

     Люди все прибывали. Глеб запомнил сероглазого блондина в черной рубашке
и  черных  джинсах  в обтяжку. Его звали Борис Луганский; он с  порога начал
рассказывать Шаневичу, как на телевидении готовят победу Ельцина:
     -- Тут самое главное -- правильно сделанный новостной ролик.
     -- Двадцать пятый  кадр? -- спросил Ося, -- Не удивлюсь -- ельциноиды и
на такое пойдут.
     -- Нет,  все  проще.  Мне  на "Видео-Интернэшнл" на днях объясняли, что
надо,  скажем,  показать  речь Зюганова -- а фоном тихо, но отчетливо,  дать
такой мерзкий звук, чтобы вызвать у зрителя раздражение. И дело в шляпе.
     --  А газетку  "Не дай Бог" тоже с твой помощью  изготавливают? --  Ося
взмахнул рукой.
     -- А что за газета? -- вступил Шаневич, на лету поймав опрокинутый Осей
стакан.
     --  О,  прекрасный   ход,  прекрасный,  --  откликнулся  Луганский.  --
Антикоммунистическая газета, которую делают журналисты "Коммерсанта". Очень,
очень смешная.
     -- Там была подборка писем, -- сказал  Ося, почесывая бороду. --  Якобы
от тех, кто за коммунистов. Пишут, что после победы с дерьмократами сделают.
Типа кишки вырежут, яйца оторвут, на улицах развесят, ну и так далее.
     Глеб поморщился.  Как-то  о возможной победе коммунистов он всерьез  не
задумывался. И уж тем более -- о возможных казнях.  Даже  при Брежневе этого
не было, куда уж Зюганову.
     -- Понятно, -- продолжал Ося, -- что эта коммерсантовская  шушера  сама
все придумала.  Но я  подумал: а ведь правда,  когда победим, мы с  авторами
этой газеты так и поступим.
     -- Мы -- это кто? -- спросил Луганский.
     -- Мы -- это НБП, -- ответил Ося. -- Нацболы.
     -- Я знал Курехина, -- сказал Луганский, -- встречался с ним  пару раз.
Очень был клевый. Жалко, что умер.
     -- Курехин -- это который про грибы? -- спросила подошедшая Настя.
     -- Он самый, -- сказала Снежана. -- А, кстати, ты грибов не принесла?
     -- Нет, не  достала, -- девушка виновато  улыбнулась. --  В другой раз,
ладно?
     -- Хуйня, -- Снежана царственно кивнула. -- И так всем по кайфу.
     Она явно наслаждалась положением королевы бала. Комната  уже была полна
людей --  большинство  Глеб  видел  впервые  --  по  крайней  мере,  не  мог
вспомнить, видел ли раньше.
     -- Не  знаю,  --  Настя надула губы. -- Мне противно  смотреть, как все
пьют.  Водка -- это так не  позитивно. Только посмотри, -- и она кивнула  на
Антона, который, жестикулируя, что-то излагал Бену.
     Внезапно Снежана глянула на часы и рванула в офис с криком:
     -- Меня должны поздравить из Америки, скоро буду!
     Глеб вернулся к столу. Нюра Степановна молча рассматривала рюмку водки,
словно впервые  ее видела. Кто-то  предложил включить музыку и  потанцевать.
Стол сдвинули к стене, начались танцы под "Жильца вершин"  и Murder Ballads.
Глеб некоторое время подпрыгивал, вспоминая свои первые дискотеки,  но потом
решил, что с него хватит, и  направился в офис. В коридоре он встретил Бена.
В офисе Луганский, сидя на столе, впаривал Снежане и Насте:
     --  Я  решил, хватит заниматься  рекламной  мелочовкой.  Хочу  написать
серьезный сценарий. Начинается с того, что  двое  братков,  чечен и русский,
едут  на  машине. Русский  только  что  вернулся  из  Америки,  и чечен  его
расспрашивает. Вот, слушайте.
     Откуда-то  Луганский извлек  сложенный  вчетверо лист  бумаги  и  начал
читать:

     -- Правда ли, что там это дело совершенно законно?
     -- Да. Совершенно законно. То есть,  конечно, нельзя подойти на улице к
мальчику и трахнуть его в жопу, это  да.  Но  если живешь с  кем-то --  твое
дело. Или если мужик одевает женское платье и идет в  кабак -- его оттуда не
выгоняют.
     -- Постой. Я не понял -- то есть если я сижу в  кабаке, и входит пидор,
я не могу его вырубить?
     -- Ага. Ты не можешь его вырубить. Потому что менты тогда вырубят тебя.
Потому что мусор тоже может оказаться пидором.

     -- Круто, -- сказал Глебу Бен. -- Это пародия на "Палп Фикшн", я понял.
Там в начале Сэмюэл Л. Джексон с Траволтой беседуют об Амстердаме.
     -- Мой  любимый  фильм, --  сообщила Настя. -- А вы знаете, что  было в
чемоданчике? Душа Марселуса Уоллеса, вот!
     --  А  я  думал, -- сказал Бен,  -- бриллианты,  украденные  в "Бешеных
псах".
     Луганский  глянул на него возмущенно, Бен пожал  плечами  и  вернулся в
большую комнату.  В офис зашли Андрей с Антоном и остановились на пороге. Не
смущаясь, Луганский продолжал читать:

     -- А бабы? Как бабы это терпят?
     -- Бабы в Штатах совсем обнаглели. Вот если ты ущипнешь ее за жопу, она
волокет тебя в суд, и судья отправляет тебя на зону.
     -- Блядь.
     -- Бабы в Америке даже говорят на другом языке.
     -- Что? Не по-американски?
     --  Ну,  не  совсем. Самое  забавное -- это такие  маааленькие отличия.
Например, история будет по-английски  history,  а бабы говорят --  herstory,
потому что...
     -- Я не понял, как?
     -- Ну,  это звучит у меня похоже, а пишется по-разному.  То Ха  -- И --
Зэ, а то Ха -- Е -- эР. То есть "его" и "ее".

     --  У меня была  подруга, --  сказал  Антон,  -- так  она год прожила в
Англии.  Много мне про феминизм  рассказывала.  Про феминизм  и  этот... как
его... джендер.
     -- Интернет,  -- заметил  Андрей, --  отменил гендер. Потому что в Сети
никто не знает -- собака ты, мальчик или девочка.
     Они  вернулись  в  большую комнату, оставив Настю дослушивать  дурацкую
пародию на самый модный фильм  года. Пьянка достигла  апогея.  Кто-то, чьего
имени Глеб не  знал,  лежал  на  трех  стульях,  протягивая длинные  руки  к
танцующим и слабо взывал:
     -- Седьмой,  седьмой, поговори со  мной! Почему  не  отвечаешь,  почему
молчишь, а?
     В углу Муфаса раскуривал  большой косяк и объяснял, что на самом деле у
него  другое имя, а Муфаса -- это прозвище, в честь Льва-отца. Глеб подумал,
что,  вероятно,  двое  других  участников группы  "Мароккасты"  должны  быть
Львом-сыном и Львом-святым духом. Глядя на танцующих, Глеб тяжело  вздохнул.
Может, стоило  уйти, но мысль о поездке через весь город была ему неприятна.
Налив себе воды, он пошел на кухню.
     Осе стало жарко, и он снял  рубашку, оставшись в майке с надписью "Punk
is not dead".
     -- А ты панк? -- спросил Глеб.
     -- Я  анархо-сатанист,  -- холодно  ответил  Ося, и  Глебу  расхотелось
уточнять, что это такое.
     -- А чего тогда майку надел? -- спросил Шаневич.
     -- Формально, -- ответил Ося, -- майка с надписью "Punk is not dead" не
значит, что тот, кто  в ней -- панк. Он просто доносит до всех информацию  о
том, что панк не мертв.
     -- А он не мертв? -- ехидно улыбнулся вошедший Арсен.
     --  Конечно,  нет, -- ответил  Шаневич. --  Скажем, Ельцин -- настоящий
панк. Кстати, когда он уйдет  -- тогда будет пиздец.  И мы еще  вспомним эти
времена как самое свободное время нашей жизни.
     -- Самое свободное время нашей жизни было при  Брежневе, -- сказал Ося.
-- У нас был наш Галич и наш Самиздат. Лучшее время за всю историю России ХХ
века.
     Вероятно,  мы  жили в  разных  Россиях,  подумал  Глеб, вспомнив  Чака.
Неприятное  воспоминание:  может,  потому  что  вместе  с Чаком он  вспомнил
Абрамова, который говорил, что Чак хватает его за ноги. Абрамов теперь  тоже
исчез, и Глеб нервничал.
     -- Да нет, -- сказал Андрей, -- Ельцин не панк. Или даже если он как бы
панк, так  выберут его  не потому,  что он типа  устроил революцию  пять лет
назад, просто он сейчас обещает, что революций больше не будет.
     -- Я обещаю, что революция еще будет, -- продирижировал Ося, -- и когда
мы  победим,  уничтожим всю эту мразь,  которая осуществила геноцид русского
народа.
     Глеба подмывало спросить Осю, верит ли он сам в то, что говорит,  но он
сдержался.
     -- Нет, будет не революция, а новый порядок, -- сказал Шаневич. -- Хаос
в  стране может  быть снаружи и не заметен. Улицы даже можно убирать.  Но  в
любом доме, куда  ни зайдешь, творится полный разор, как  у меня на кухне, и
это  никак не  связано  ни  с деньгами, ни с  политикой. Это  -- хаос. И как
только людям надоест, что у них в доме нет чистого стула, они проголосуют за
сильную руку и новый порядок.
     --  Тогда  по мне лучше  пусть грязные  стулья,  -- неожиданно для себя
сказал Глеб.
     -- Правильно, -- воскликнул Ося. -- Панки грязи не боятся.
     -- Но панки, отец, и не голосуют, -- заметил Арсен.
     -- А правда, что на выборах панки будут поддержать Зюганова? -- спросил
Андрей. -- Я даже типа лозунг читал -- "Папа Зю, гаси козлов!"
     -- Я думаю, его в штабе Ельцина придумали, -- сказал Ося.
     Глеб  внезапно понял,  что  на  его глазах  та  Россия,  которую любила
Снежана, Россия анархии и безграничной свободы, перестает  существовать. Что
выборы, кто бы ни победил, будут  каким-то рубежом, разделяющим десятилетие.
Почему-то ему стало жалко Снежану.
     Он вышел в  коридор, где  Шварцер,  собиравшийся с Муфасой  на какой-то
концерт, прощался с именинницей. Сквозь приоткрытую дверь кабинета  Шаневича
Глеб увидел Нюру Степановну, снова сидевшую за своим столом.
     Вскоре в большой комнате остались только Бен, Катя, Ося и  Андрей. Катя
лениво дотанцовывала  под  "Death Is Not the End", а Андрей  убирал со стола
грязные  тарелки.  Собрав  рюмки,  Глеб  вернулся  на  кухню. Арсен как  раз
досказывал анекдот, знакомый Глебу с незапамятных времен:
     -- И вот он пробует ковшом водку и говорит: "За это нас и не любят!"
     -- Ну да, -- без улыбки сказал Шаневич. -- Он должен был прибавить: "но
поэтому мы и выжили".
     Глеб вернулся в комнату и присоединился к Андрею. Ося курил в коридоре,
Бен и Катя куда-то исчезли, Снежаны тоже не было.
     -- Хорошая вечеринка, -- сказал Глеб, хотя сам не был в этом уверен.
     -- Обычная, -- кивнул Андрей, -- у нас такие каждый месяц бывают.

     В  несколько заходов они  перетаскали посуду  на кухню,  где Шаневич  c
Арсеном  обсуждали  общих  иерусалимских знакомых.  По  пути в комнату  Глеб
услышал из ванной сдавленный звук.  Открыв дверь, он увидел Нюру: та блевала
над раковиной.
     -- Плохо? -- спросил Глеб.
     Она кивнула.
     -- Сейчас лучше будет, ты еще  попробуй, -- напутствовал Глеб,  но  тут
появился Андрей и взял дело в свои руки.
     -- Открой рот пошире, -- командовал он, -- сейчас я тебе помогу.
     "Сразу видно -- опытный человек", -- с уважением подумал Глеб.
     Минут через десять они вывели ослабевшую Нюру в коридор.
     -- Как она домой-то поедет? -- спросил Глеб.
     -- Может, здесь ее оставить? -- предложил Андрей.
     Они  вышли в прихожую  и с удивлением наткнулись на двух милиционеров в
форме, застывших у самой двери.
     -- Кто хозяин? -- спросил один.
     -- Илья, -- крикнул Андрей, -- к тебе пришли.
     Милиционеры  неприязненно  осматривали  прихожую,  заглянули  в кабинет
Шаневича  и в большую  комнату.  Дверь  офиса была закрыта,  к  тому  же  ее
загородили Андрей, Глеб и Нюра.
     -- Все, уже закончили, --  добродушно  сказал Шаневич,  -- простите, не
заметили, что  уже одиннадцать,  но вы  видите,  гости  разошлись, так  что,
может, вы присядете...
     -- Присядем потом,  -- сумрачно  ответил один  милиционер, -- а  вас мы
попросим на минутку выйти с нами.
     На секунду у Глеба мелькнула  безумная мысль, что Шаневича арестовывают
и, оставив Андрея поддерживать Нюру, он выскочил за Ильей на лестницу.
     На  площадке между  этажами,  в луже крови, лежала  Снежана.  На стене,
прямо  над  неподвижным  телом,  кто-то неумело и  поспешно нарисовал кровью
несколько черточек.
     Это был Танин иероглиф.




     Все  высыпали  из квартиры  и  столпились  на  лестнице.  Юбка  Снежаны
задралась выше резинки чулка. Глеб  вспомнил, как Снежана говорила  в такси,
что никогда не носит трусов, и захотел поправить юбку,  но  понял, что менты
не подпустят  его  к трупу. Нож -- рукоятка замотана изолентой, -- валялся в
луже крови.
     Внутри все  будто онемело. Глеб оперся  на перила и  посмотрел  вниз, в
лестничный проем. Отчетливо, до головокружения, он почувствовал, что Снежана
умерла -- и  почему-то снова подумал о Тане. Они не  переписывались, даже ее
е-мэйл он  давно забыл, так что, может,  она тоже  мертва -- никого из общих
знакомых он не видел, и вполне мог об этом и не узнать. Внизу один из ментов
спрашивал женщину из нижней квартиры, зачем она перевернула труп. Сухонькая,
седая старуха громко, на весь подъезд, отвечала милиционеру:
     -- Молодой человек!  Если бы каждый раз, когда я видела раненого,  я бы
ждала появления милиции, вас бы тут вовсе не было!
     -- Что вы имеете в виду? -- чуть слышно спросил мент.
     -- В каком  году родился? -- парировала  старушка. --  Отец  или дед на
фронте были?
     -- Дед был, -- ответил мент и добавил: -- Под Сталинградом погиб. Тебя,
видать, на него не нашлось.
     Где-то на периферии сознания Глеба пронеслась мысль  о том, что его дед
тоже  погиб под Сталинградом и это странным образом  связывает его, Глеба, с
ментом.   Возможно,  их  деды  знали   друг  друга,  а,  может,  их  останки
перемешались в одной братской могиле.
     Глеб вернулся в квартиру. В прихожей стояли  Настя и Луганский. Бледная
Нюра  Степановна, держась  за  косяк,  замерла  в  дверном  проеме  кабинета
Шаневича. Следом за Глебом с лестницы вернулись Ося и Бен с Катей.
     -- Какой  кошмар, какой  кошмар, -- повторял Бен, на время утратив свою
улыбку  и бодрый голос. Катя держала его  за руку  и чуть заметно гладила по
плечу.  Ося неприязненно покосился на Луганского  и отвернулся, а вошедший в
прихожую Антон спросил:
     -- Водка еще осталась? -- и, пройдя в комнату, быстро налил себе рюмку.
     Все  остальные последовали за Антоном.  Двое ментов  замыкали  шествие:
разложив на столе бумаги, они проверили  документы и переписали собравшихся.
Остальные  молчали и лишь когда за милиционерами закрылась дверь, заговорили
все сразу, перебивая друг друга: зачем она выходила?.. кто же это  сделал?..
в  собственный  день  рождения... какой  ужас...  видимо, время ей пришло...
какая  глупая смерть... Слова казались  Глебу лишенными смысла, стертыми: он
столько раз слышал  их в  кино или читал в  книгах. Снова навалилась  черная
тоска, захотелось немедленно уйти, но остаться одному будет невыносимо.
     -- Да, отец,  -- тихо сказал Арсен Шаневичу, -- хуй ты  теперь узнаешь,
кто такая Марусина.
     Глеб  вздрогнул.  И тут  же  вспомнил  валявшийся  на  ступенях нож  --
изолента  на рукоятке, Глеб его столько  раз видел на кухне у Шаневича. Этим
ножом убили Снежану. Но раз было убийство -- значит,  был и убийца. Человек,
который  взял нож  здесь, в  квартире,  вышел следом за Снежаной и  ее убил.
Железные  законы логики подсказывали, что  сделал  это кто-то из  людей, еще
несколько часов назад  поздравлявших Снежану с  днем рождения.  Еще раз Глеб
осмотрел собравшихся в комнате.
     Настя  плакала, прижимаясь к Луганскому, а тот опирался на стол, словно
пытаясь  от нее отстраниться. Теперь  его  черный  наряд  казался  траурным.
Луганский встревоженно переводил взгляд с лица на лицо. Антон стоял рядом, в
руке  -- недопитая  рюмка водки.  Нюра  Степановна сидела  в  кресле -- лицо
бледное, почти зеленое. Чуть  в стороне ото всех беседовали Шаневич и Арсен.
Возле стола Катя, Бен, Ося и Андрей говорили все вместе.
     Все выглядели  потрясенными  и  потерянными.  Но  Глеб с математической
ясностью осознал, что один из них полчаса назад убил Снежану.
     -- Она так и не  набрала своих семи  гномов, -- сказал Андрей, и  Антон
тут же повернулся и спросил:
     -- Каких гномов?
     --  Ну,  --  сказал  Бен,  --  у  нее игра  была.  Она же была Сноубол,
Белоснежка.
     -- Я всегда говорил, что Дисней убивает, -- заметил Ося. -- Как табак.
     -- Очень смешно, -- буркнул Андрей.
     Один  из них  -- убийца, думал Глеб. Когда я  видел Снежану в последний
раз живой, все остальные уже ушли.  Последними -- Шварцер с Муфасой. Мог  ли
кто-то спрятаться на  лестнице? Нет, исключено -- лифт  не  работает, его бы
заметили. Да и уходили толпой, трудно отстать. Значит -- один из нас.
     В школе Глеб любил разгадывать  в "Науке  и жизни" детективные истории:
приводятся показания всех подозреваемых и говорится, например, что каждый из
них  дважды  говорит  правду,  а  один  раз врет. Путем  нехитрых логических
операций выяснялось, что возможен только один  ответ. Вспомнив об этом, Глеб
с удивлением  почувствовал,  что его  апатия куда-то пропала.  Он неожиданно
взбодрился.  Так  он  когда-то собирался  на экзамен, каждой  клеткой  мозга
ощущая свою готовность.
     Итак, Арсен и  Шаневич все  время были на кухне.  Антон, кажется,  тоже
ушел на  кухню вместе со мной. В квартире оставались Ося, Андрей, Бен, Катя,
Настя, Луганский и  Нюра. Или Нюра уже блевала в ванной? Не  помню.  Так или
иначе -- от шести до десяти человек. Думай, Глеб, думай.
     И чем  больше он думал об  окружающих, как  о  возможных  убийцах,  тем
слабее  становился  образ Снежаны,  лежащей  вниз  головой в луже  крови,  с
задранной юбкой, с иероглифом, написанным кровью на грязной стене подъезда.
     Глеб  прошел на  кухню и стал рыться в мойке, пытаясь проверить, не мог
ли он перепутать нож. Ножа нигде не было. Значит, и сомнений не оставалось.
     -- Чего ты ищешь? -- спросил за его спиной Антон.
     -- Так, -- уклончиво ответил Глеб. -- Ищу нож.
     -- А это был ваш нож? -- спросил Антон
     --  Вроде, да, --  ответил Глеб, хотя минутой раньше вовсе не собирался
об этом рассказывать.
     --  И ты думаешь, -- сказал Антон, закуривая, --  что ее убил кто-то из
здешних?
     Глеб кивнул.
     --  А ты так не думай,  -- сказал Антон. -- Я понимаю, ты меня о совете
не просишь,  но  тем  не  менее.  У меня  просто  был на эту  тему  довольно
неприятный опыт.
     -- В смысле? -- не понял Глеб.
     -- Когда-то  я тоже  оказался свидетелем  убийства и зачем-то полез его
расследовать.
     -- И что?
     -- В результате еще три трупа. При том, что я до сих пор не уверен, что
все угадал правильно.
     -- Трупы-то откуда?
     -- Поубивали  они там  все друг друга... года два назад дело  было, как
раз самый разгар всего этого дурного галлюциноза.
     Глеб кивнул, на этот раз -- привычно.
     -- Ну, -- сказал он, -- раз есть убийство, значит, есть убийца. Было бы
несправедливо, если бы Снежана так и осталась...
     -- Она так и останется, -- ответил Антон. -- Поверь мне, она не оживет.
     -- Я не это имел в виду...
     --  Я  понимаю.  Ты  имел в  виду  воздаяние. По  мне,  лучше на  карму
положиться.
     --  Понимаешь, -- вдруг горячо заговорил Глеб,  -- есть  еще одна вещь.
Этот иероглиф на стене. Я накануне его нарисовал, когда мы  со Снежаной были
в  "Рози О'Грэдис" -- и  теперь  чувствую, будто  накликал.  Ты  не  знаешь,
кстати, что он означает? -- Глеб быстро чиркнул испачканной  в салате вилкой
по  грязной  поверхности  стола,  --  примерно  вот такой: 

     --  Неа, -- протянул Антон, -- но у меня есть приятель, который в таких
делах спец. Я тебе дам телефон, скажешь, что от меня.
     -- Спасибо, -- растерялся Глеб.
     -- Ты  только  с ним поосторожней...  он иногда  --  того... странноват
бывает,  -- пояснил Антон и после недолгого колебания добавил: -- И вот еще.
Раз уж  ты решил лезть в  это дело,  я  тебе дам один мэйл. Моего друга.  Он
сейчас  в  Америке,  но, наверное,  все равно сможет  помочь. Его зовут Юлик
Горский.


     1984 год. Февраль

     Чак настроил гитару и запел на мотив "Птицы счастья завтрашнего дня".
     Где-то где-то где-то вдалеке
     Едет Ленин на броневике
     На броневике, на броневике
     Едет Ленин на броневике
     Сбросим, сбросим буржуазный гнет
     В руки власть пускай народ возьмет
     Пусть народ возьмет, в рот народ возьмет
     То-то жизнь тогда у нас пойдет

     Как  всегда,  не удержался, хотя на словах "в рот народ возьмет" ударил
по струнам сильнее, чтобы не смущать девушек. Глеб, впрочем, подозревал, что
девушки  запросто  могли  и  не  понять: неслучайно  весь  класс рассказывал
историю о том, как Светка Лунева сказала по какому-то поводу: "зубов бояться
-- в рот не ходить", явно не понимая, о чем идет речь.
     Они пришли к Феликсу на  день рождения: две девушки -- Ирка и Марина --
и пять  ребят: Абрамов, Чак,  Емеля,  Глеб  и  сам  Феликс. Должны  были еще
подойти Оксана  и Вольфсон. Вероятно, вместе, потому что они  --  уникальный
для их класса случай! -- жили в соседних домах, а их родители дружили  много
лет. Три к шести -- удачный расклад для матшкол, потому что обычно  в классе
девочек в три-четыре раза меньше, чем мальчиков. Неудивительно, что любовные
треугольники  мутировали в куда более сложные фигуры: весь  класс знал,  что
Чак, Абрамов и Вольфсон влюблены в Маринку, а Глеб подозревал, что и Емеля с
ними заодно. Впрочем, после поездки в Питер конкуренты  Чака были посрамлены
--  Чак  демонстративно  провожал Маринку до дома,  неся на плече ее тяжелую
школьную  сумку.  Если кто-то  увязывался  за компанию, Маринка  невозмутимо
предлагала Чаку подняться  и  попить чай, прощаясь  с остальными  у  дверей.
Первый  раз, услышав это, Глеб почувствовал, что краснеет, -- и с его легкой
руки у них в классе выражение "попить чай" стало означать совсем не то,  что
обычно.  Вольфсон даже начал писать поэму "Безумное чаепитие" -- порнографию
с аллюзиями на Кэрролла и теорию относительности -- но пока не закончил.
     Сегодня, впрочем, пили не чай, а "каберне". Родители Феликса обещали не
возвращаться до одиннадцати, так что времени полно: в программе, помимо вина
и песен,  значились танцы,  а возможно -- поцелуи в полутемной комнате. Отец
Феликса  даже сказал,  что  свалившие  предки  --  лучший  подарок  на  день
рождения. Родителей уже  никто не называл "предками", это жаргон предыдущего
поколения, вместе  с бесконечными "чуваками", "чувихами"  и  Бродом в смысле
улицы Горького,  но  представления о том,  как  должна  выглядеть молодежная
вечеринка, за четверть века не  изменились: разве что квартиры стали больше,
да магнитофоны лучше.
     На отцовском письменном столе  громоздились феликсовы  подарки:  плакат
"На страже  мира" с  ракетами, напоминающими затянутые в  презервативы члены
(от  Чака);  распечатка Бродского (от Глеба), масленка, подаренная с намеком
на  вечно  ржавеющего Железного  Дровосека (от  Емели);  чистая гэдээровская
кассета  ORWO  (от  Ирки)  и  книжка  математических  задач  (от  Абрамова).
Последний подарок был самым заковыристым:  одним  из составителей книжки был
бывший учитель их  школы, лет пять  назад уехавший в Израиль.  Разумеется, в
библиотеке  книжки  уже  не было  --  но  Витя как-то  высмотрел  сборник  в
"Букинисте" на Ленинском и купил Феликсу в подарок.
     Уехавшие  писатели или  музыканты были  излюбленной  темой  разговоров.
Поскольку их книги  --  даже самые невинные  --  изымались  из  библиотек  и
магазинов, иметь  дома вполне  верноподданные издания Аксенова или Гладилина
из серии "Пламенные революционеры"  было почти так  же круто, как  настоящий
Самиздат. Глеб немного гордился тем, что знал почти всех крупных отъезжантов
по именам --  даже если никогда  не читал их  книг.  Их имена  были столь же
волнующи  и  неприличны,  как  матерные  слова  или  термины  из медицинской
энциклопедии.
     Вот и теперь Чак запел:

     Ветерок с востока, ветерок красивый
     Перешел в пассаты
     Вся интеллигенция матушки-России
     Драпает на Запад
     Едет Рабинович, следом Ростропович
     После Шостакович
     Только поприжали, сразу побежали
     Галич и Войнович

     Уехавшие казались  умершими: тем более, что зачастую и переписываться с
ними было нельзя. Когда Лажа на уроке рассказывала о том, что, написав "Иных
уж нет,  а те  далече  /  Как  Саади  некогда  сказал", Пушкин  имел в  виду
казненных и сосланных в Сибирь декабристов, Чак прошептал "сосланных в Париж
диссидентов" так громко, что класс заржал, а Лажа предпочла сделать вид, что
не расслышала.

     Прямо из столицы выслан Солженицын
     И в местах неблизких
     Счас живет Коржавин, да и Бродский пишет
     Нынче по-английски
     Разбрелись по свету, Эткинда уж нету
     Нет и Белинкова
     Лишь там очутились, подданства лишились
     Копелев с Орловой.

     -- Кончал бы ты про политику, -- сказал Емеля и потянулся за гитарой.
     Чак  вскочил,  и  бросился бежать  в соседнюю комнату,  прижимая к себе
гитару.
     --  Ату  его,  --  закричал  Абрамов,  и  Емеля припустил за Чаком. Они
сцепились  в  коридоре  и  вскоре  к  ним  с   криком  "гитару   пожалейте!"
присоединился Феликс.  Кто-то схватил за ногу возвращавшуюся из ванной Ирку,
она чуть не рухнула и завизжала "пустите!".  Абрамов  кинулся ее спасать, но
свалился вместе с ней на пол. Глеб уже собрался присоединиться  к куче-мале,
когда внезапно поймал взгляд Марины.
     Она  оставалась  там  же, где сидела,  когда пел Чак.  Она  по-прежнему
улыбалась,  но сейчас эта улыбка показалась  Глебу  не восторженной  улыбкой
влюбленной  дурочки, которой  он, честно  говоря,  считал Марину, а грустной
улыбкой матери, наблюдающей  детские игры.  Внезапно он  понял,  что Марина,
единственная  здесь, действительно  взрослая  --  и  тут  же  смутился,  как
смутился бы, если бы за этой возней его застали учителя или чьи-то родители.
     Победителем  вышел  Емеля.  Он  опустился  на  стул  и  заголосил:  "О,
Марианна, сладко спишь ты, Марианна,  мне жаль будить тебя, я стану  ждать!"
-- и  все  засмеялись, потому что  полное имя  Марины  --  Марианна. Глеб  с
Феликсом вышли на балкон покурить.  Дымок уплывал  в холодное зимнее небо, и
Феликс сказал:
     --  Представляешь, шестнадцать  лет --  это  же настоящая  жизнь должна
начаться.
     -- Классно, -- сказал  Глеб и вспомнил, как мальчишкой мечтал, что  ему
будет шестнадцать, и  он сможет ходить на любые фильмы.  Уже год  контролеры
пропускали его без  вопросов,  -- а Феликса так все три, -- но ощущение, что
настоящая жизнь начинается после шестнадцати, не проходило. Возможно, потому
что 16 --  уникальное число: 24  и  одновременно 42, единственные решения  в
целых числах симметричного уравнения XY=YX
     -- Послушай,  я вот хотел  спросить: если бы мы жили до революции  и ты
был бы из богатой семьи, ты бы пошел в публичный  дом,  чтобы... ну, впервые
переспать с женщиной?
     Глеб задумался.
     -- Наверное, нет, -- ответил он.
     -- Почему? --  спросил  Феликс. Глеб не ответил:  внезапно  его охватил
чудовищный страх. Он и подумать не мог о том, что можно переспать с женщиной
за  деньги. Более  того: ужасна была мысль, что существуют  женщины, которые
ежедневно за деньги спят с разными мужчинами -- и не один раз. Этот ужас его
потряс:  он ведь прекрасно знал, что не где-то вдалеке, там, до революции, а
тут, в Москве, в  "Интуристе", есть девушки, которые отдаются иностранцам за
валюту. Глеб  замялся, но тут  приоткрылась дверь, и  Чак  сказал, что  пора
выпить и хватит курить.
     Они вернулись в комнату  и  после  первого тоста -- за прекрасных  дам,
гусары пьют стоя! -- Чак стал  долго и детально рассказывать, как на прошлой
неделе  его  таскали  к  директору  за отобранные на  уроке  истории  стихи.
Рассказывали  про  Сталинградскую битву,  и  Чак  расписал  отработанным  до
автоматизма  размером, как "фрицам  всем  пришел капут / съел их  триппер на
яйце".  Кажется,  это  были  единственные  строчки без  мата,  но  даже  они
выглядели  не  слишком прилично. Похоже,  на  этот раз  Чаку  так  легко  не
отделаться: налицо кощунство, издевательство над  самым святым, и  шить  ему
станут  не  матерщину,  а именно антисоветчину. Чак, однако,  не сомневался:
родители что-нибудь придумают и его отмажут, как делали уже не раз.
     --  В крайнем случае, получу  выговор с занесением, -- объяснял он,  --
который все  равно через полгода снимут. Мне же главное к поступлению чистую
анкету иметь.
     Когда допили бутылку, Феликс поставил кассету с песнями "Битлз". Начали
танцевать и чуть опьяневший Глеб радовался, что понимает хоть припев: Джордж
Харрисон бесконечно повторял I Me Mine I Me Mine I  Me Mine, и Глеб кружился
по  комнате,   радуясь,  что  современные  танцы  не  требуют  партнерши,  и
одновременно огорчаясь, что Оксана, видимо, не придет.
     На  середине  песни раздался звонок  в  дверь:  полдесятого,  родителям
возвращаться рано, и Феликс рванул в прихожую с радостным кличем:
     -- Вольфсон, ты сестру привел с собой или как?
     Глеб бросился  за ним  следом  и увидел  за  дверью Оксану. У нее  было
какое-то  совсем незнакомое лицо, таких  лиц  Глеб  никогда раньше не видел.
Остановившиеся глаза, дрожащие губы, рука судорожно сжимает ремешок сумки.
     -- Вольфсона арестовали, -- сказала она.




     На  следующий  день в Хрустальном все  вели  себя  так, будто ничего не
случилось. Было видно, что  все  подавлены,  но  как  ни  в  чем  ни  бывало
обсуждали  концепцию  первого  номера  и   решали,   надо   ли  организовать
распределенную виртуальную  редакцию -- Шаневич, Андрей и  Шварцер в Москве,
Фарбер в Германии, Арсен в Израиле, Манин и Делицын в Америке и так далее --
или можно ограничиться обычной. Милиция выдвинула  версию, что в подъезде на
Снежану  напал  какой-то  наркоман,  который искал  денег  на  дозу,  пьяный
подросток или просто маньяк-убийца. Никто, похоже, не обратил внимания ни на
исчезновение кухонного ножа, ни на странный иероглиф над трупом.
     Глеб делал вид,  что  работает, а  на  самом  деле  читал  присланную в
редакцию статью,  объяснявшую  читателям  --  а заодно и Глебу -- что  такое
"сетература", и почему будущее  принадлежит именно  ей. Глебу  нравились эти
новые русские  слова -- "сетяне" вместо "netizens",  "мыло" вместо "e-mail",
"гляделка"  вместо "browser" и  Повсеместно Протянутая Паутина  вместо World
Wide  Web, -- и  в другой  раз он оценил бы  этот неологизм,  но сегодня его
мысли были  далеко. Связано ли  убийство  Снежаны  с  историей Маши Русиной?
Погибла ли Снежана только потому, что могла  выдать человека, который  лишил
Шварцера денег Крутицкого?
     -- Мы решили  некролог в Сети  повесить, -- В комнату вошел Андрей.  --
Давай я текст напишу, а ты прикинешь,  как это  должно на  экране выглядеть.
Вот, даже фотография есть.
     Он протянул Глебу  глянцевый  прямоугольник: живая  Снежана улыбалась и
поднимала  к объективу  бокал  вина, красного,  как  ее  глаза,  высвеченные
вспышкой.
     -- Хорошая фотка, -- сказал Глеб.
     -- Да, -- кивнул Андрей, -- глаза только убрать. А так нормально.
     Глеб пошел к сканеру в дальнем углу. Под крышкой оказался листок бумаги
-- видимо, кто-то забыл.  Глеб  положил листок на стол, пристроил фотографию
Снежаны,  закрыл  крышку и нажал кнопку.  Взгляд скользнул к листку. На этот
раз  он его узнал:  страничка из блокнотика Снежаны  с тем самым иероглифом,
который, наверно, уже смыли со стены подъезда.
     Глеб вертел листок  в  руках  и  вспоминал, как  Снежана спросила: "Это
имеет ко  мне отношение?" -- и он ответил:  "Самое непосредственное",  -- не
подозревая,  что эти слова окажутся пророческими. Что он тогда имел в  виду?
Что рисуя иероглиф, вспоминал Таню, о которой напоминала ему Снежана? Но как
же  так вышло, что иероглиф  оказался на стене?  Глебом овладевало странное,
неразумное и неодолимое чувство вины? Может, не нарисуй он тогда иероглиф на
бумажке, Снежана была бы жива?
     Он снял трубку и набрал номер, который дал ему вчера Антон.
     -- Олег слушает, -- ответил бодрый голос. Глебу  он сразу не понравился
-- как раз потому что бодрый.
     Поначалу  Олег  никак  не  мог вспомнить  Антона,  но  в  конце  концов
вспомнил,  и  назначил Глебу встречу  завтра на  закрытии сезона в  "Птюче".
Решив, что у него  еще есть время узнать, где находится "Птюч", Глеб повесил
трубку  и  вернулся  к  компьютеру. Выставил  свет  на  фотографии  Снежаны,
подчистил  фон.  Знакомые,  привычные действия,  и  они  успокаивали. Словно
фотография  -  не портрет умершей  девушки,  а  обычный фотоимидж, требующий
доработки.
     -- Посмотри,  нормально? -- спросил он  Андрея, и  тот кивнул, почти не
глядя.
     Глеб  вернулся  в  Сеть и  подумал, что  надо бы  написать  этому Юлику
Горскому, но вместо этого  зашел  на  страницу, про которую  несколько  дней
назад говорил Феликс. Крошечный  сайт, посвященный их выпуску пятой школы. В
качестве  заставки  --  граффити  "Курянь  --  дрянь"  и  несколько слов  на
французском. И мелким шрифтом примечание: снимок сделан в парижском туалете.
Древняя матшкольная легенда все-таки оказалась правдой, и Глеб удивился, что
еще способен  этому  радоваться. Еще несколько фотографий, неполный список с
адресами  и е-мэйлами, форма для  подписки на лист  рассылки. Глеб вбил свой
гласнетовский адрес и нажал кнопку "Add". Через минуту в new mail folder его
Pegasus'а свалилось сообщение: Глеб включен  в число подписчиков листа 5-84.
Он  написал несколько  приветственных слов и  кинул письмо  на  лист. Писать
длинно не хотелось: не было настроения, да и транслит он не любил. Андрей же
объяснил  ему,  что за  границу лучше не  писать  в КОИ8,  не говоря уже про
виндовую   кодировку:   тамошние   университетские   компьютеры   могут   не
поддерживать русских шрифтов.
     --  Я тебе текст послал, -- сказал Андрей, и  Глеб прочитал три  абзаца
обычных  поминальных  слов, за  которыми  -- как  Андрей ни старался, --  не
чувствовалось  ни живой, ни мертвой Снежаны. Слова, подумал неожиданно Глеб,
еще хуже цифр, потому что притворяются, будто могут передавать эмоции.
     --  Отлично, -- сказал  он  Андрею  и  принялся  мастерить  поминальную
страничку.
     Когда он закончил, в его ящике уже лежало письмо от Вольфсона.
     "Привет Гл, -- писал Вольфсон транслитом, -- уже собирался спать, а тут
твое письмо. Классно. Как там у вас в Москве? Голубой aka Железный писал тут
на днях,  что Абрамов куда-то испарился  -- ты  не видал его часом?  Я с ним
последний  раз говорил  два года назад, когда он у меня  пять тысяч занимал.
Глупая   получилась  история:  занял   под   большой  процент,  сильно  выше
банковского, обещал  вернуть  через три  месяца -- а потом как испарился.  Я
сестру  попросил  с ним  связаться,  так  он  полгода голову  морочил -- все
говорил "на  той неделе". Но, врать не буду, все отдал,  даже  с процентами.
Сестра написала, что  последнюю  сумму  доносил  просто  совсем  уж  мелкими
купюрами  --  видимо,  последнее отдавал. Я  ему еще  написал  тогда, что он
дурак,  если последнее:  мы ж друзья, сказал бы, я бы подождал и процента не
взял.  Мне  эти пять тысяч  все равно погоды не  делают -- у нас в Силиконке
такие цены, что закачаешься. Думал купить домик -- но, пожалуй, подожду пару
лет: цены  на недвижимость  должны пойти вниз, потому что не может  фанерная
халупа стоить полмиллиона..."
     "Понты кидает", -- подумал Глеб, дочитывая письмо Вольфсона. Странно: в
нескольких тысячах километров от Москвы человек с помощью опто-волоконного и
медного  кабеля  пытался  воссоздать то,  что давным-давно умерло.  Все  эти
прозвища  могли существовать только в  мире, где  секс был  фигурой речи,  а
Бродский и Солженицын -- запретными именами, в мире, что давно исчез по ту и
по  эту  сторону  океана. Может,  впрочем,  именно в виртуальной  реальности
подписного  листа  этот мир и мог  воскреснуть:  там тоже  были одни слова и
никаких тел.
     Ниже Вольфсоновской подписи Глеб обнаружил постскриптум: "Про Емелю уже
знаю. Грустная история".
     Глеб  нажал  на Reply  и ответил  на  лист, что  Абрамова  не видел уже
несколько дней и, если кто увидит, пусть скажет, чтобы  связался с Глебом, у
него остались кое-какие  Витькины вещи. Глеб  имел в виду карточку  Visa, но
решил ее не упоминать -- мало ли что, все-таки деньги, пусть и виртуальные.




     Однако  назавтра  от  Абрамова  не  было  вестей  --  как сквозь  землю
провалился. В метро, по дороге  из Хрустального  в "Птюч", Глеб думал о том,
что  Витю  могли просто убить.  Выследить,  выкрасть  из квартиры  и  убить.
Впрочем,  подумал  он, надо  бы Ирке позвонить: если Абрамов к кому и  зашел
попрощаться, то именно к ней.
     Глеб мысленно поставил галочку "позвонить Ирке" и вспомнил, как в школе
Феликс  размечал  поля дневника  разнокалиберными  звездочками  с  неровными
лучами, что свисали во все стороны, точно оплывшие часы на известной картине
Дали. Лажа как-то подозвала Феликса к себе  после  уроков и зловеще сказала:
"Чтобы я этого больше не видела", -- а на недоуменный вопрос: "А что не так,
Зинаида Сергеевна?"  --  молча потыкала  кончиком  шариковой  ручки  в  лучи
звездочки. Их  было шесть, и  Феликс  уже  открыл  рот, чтобы сказать,  мол,
случайность, но Лажа перелистнула страницу и проделала  ту же операцию еще с
несколькими звездами. Хотя рисунки Феликса на магендовид походили не больше,
чем   звездное  небо  --  на  американский  флаг,  он  ушел  пристыженный  и
потрясенный.
     -- Вот  что  значит -- гены, --  говорил он с гордостью. --  А был бы я
узбеком -- небось, полумесяц рисовал бы.
     Эти невесть откуда выплывшие воспоминания показались Глебу неуместными.
В настоящий момент его окружали молодые люди, которые, вероятно, поступали в
школу,  когда  магендовид  уже  перестал быть криминалом. И сейчас эти  люди
равномерно раскачивались,  иногда подпрыгивая  на большом,  слабо освещенном
танцполе.  От музыки Глеб  тоже почувствовал себя старым: он  живо вспоминал
фельетоны школьных времен, в которых родители говорили, что ABBA или Boney M
-- вовсе не  музыка. Вот  и сейчас так  же: звуки, под  которые  танцевали в
клубе "Птюч" подростки в обтягивающих  майках и тяжелых ботинках, напоминали
скорее писк модема, чем мелодию, под которую возможно танцевать.
     Кто-то тронул его за рукав: он обернулся. Перед ним стояла Настя.
     -- Ты тоже сюда ходишь?! -- она с трудом перекрикивала музыку
     -- Нет, -- ответил Глеб, -- я по делу.
     Она сказала что-то еще, но Глеб не расслышал.
     -- Что? -- переспросил он.
     -- Купи мне воды! -- крикнула она.
     Глеб попросил  маленькую  бутылку "Святого источника" (ну и цены у  них
здесь). Настя выпила бутылку залпом и направилась в сторону танцпола. Музыка
неожиданно  смолкла (раздались негодующие крики), и объявили, что  сейчас  в
честь закрытия сезона пройдет фэшн-шоу. Фамилию  модельера Глеб не расслышал
-- в любом случае, она ничего бы ему не сказала.
     Недовольная Настя вернулась к стойке.
     -- А  какое  у  тебя дело? -- спросила она. Она пританцовывала,  дергая
плечами и постукивая грубым ботинком по полу -- не иначе,  в такт внутренней
музыке.
     -- Я ищу Олега, -- сказал Глеб.
     Настя огляделась:
     -- Его сейчас нет, хотя я его недавно видела. А ты давно знал Снежану?
     -- Нет, -- сказал Глеб, -- пару недель.
     -- Классная была, -- ответила Настя. -- Мы с ней как-то на рейв ходили.
Закинулись "экстази" и всю ночь колбасились. У тебя нет таблов, кстати?
     -- Нет, -- ответил Глеб, не очень понимая, про что его спрашивают.
     -- Сам-то пробовал?  Очень  круто. Понимаешь, такая вещь... рейв  людей
объединяет.  Наши сознания  образуют такую единую сеть, и мы  все,  как одно
существо... во всяком случае, пока диджей винилы крутит.
     Слово "сеть" теперь  вызывало  у  Глеба только  одну  ассоциацию,  и на
всякий случай он кивнул.
     -- Это лучшее,  что есть в жизни, въезжаешь?  -- продолжала  Настя.  --
Космические энергии -- прямо через тебя. Вот  Луганский говорил, что рэйв...
это...  отменил разделение на того,  кто создает искусство  и  того, кто его
потребляет.  Мы теперь  едины  --  диджеи,  клубные  люди,  просто  случайно
зашедшие -- как ты.
     -- А Луганский, -- спросил Глеб, -- он тоже тут бывает?
     -- О,  -- Настя все пританцовывала, -- о, Луганский всюду бывает. Он...
это... everyman...нет, everywhereman.
     Вряд ли можно так сказать по-английски, решил Глеб, но только кивнул.
     -- А что вы  делали тогда, на Снежанином дне рождения? -- продолжил он,
радуясь,  что  Настя  в  таком  приподнятом  состоянии, что  явно не  сможет
соврать, -- вы все время вместе были?
     --  Ну,  --  Настя  наморщила носик,  --  ну,  это такой  вопрос...  я,
наверное, в ванну выходила... или в туалет.
     -- А вы не видели, чтобы кто-нибудь выходил из квартиры?
     --  Да  все выходили.  Как  менты  пришли -- так  все  и ломанулись  на
лестницу.
     --  Я имею в виду -- до того, как менты  пришли, -- терпеливо разъяснил
Глеб.
     --  До  того... -- Настя задумалась,  --  до того мы даже из комнаты не
выходили. Ну, из компьютерной.
     --  А  может...  --  начал  Глеб, но  тут  Настя показала  пальчиком на
человека, подошедшего к барной стойке:
     -- Вот Олег, который тебе нужен!
     И тут же  заиграла  музыка. На  этот  раз -- в  самом деле музыка, даже
слова  были. Молодежь на танцполе радостно зашумела  -- но это всего-навсего
начался фэшн-показ.
     Глеб с Олегом пожали друг  другу руки, и Глеб вынул из кармана листок с
иероглифом.
     -- Не скажешь, что это такое? -- спросил он.
     -- Иероглиф "синобу", -- объяснил Олег. -- Зачем тебе?
     -- Ну, так... -- Глеб замялся. -- Интересно.
     -- Он значит  "терпение",  -- сказал Олег. -- Как видишь, он состоит из
двух частей -- "китана" и "кокоро", то есть "меч" и "сердце".
     -- А мы можем понимать "меч" как  просто некое лезвие? -- спросил Глеб,
холодея.
     --  При  некотором  желании, -- сказал Олег. --  А "кокоро" означает не
столько "сердце", сколько "суть". Собственно, есть эзотерическое объяснение:
"терпение -- это сердце меча, ждущего в ножнах". Мне кажется, тут "терпение"
имеет оттенок "готовности", но не поручусь.
     -- Красиво, -- сказал Глеб.
     --  Тут  как  в  магии,  --  продолжал Олег. -- Каждая  черточка  имеет
значение. Вот если сделать так, -- и он ногтем зачеркнул часть иероглифа, --
то  мы  получим  здесь  составную  часть   "неизбежность".   Когда  терпение
истощилось, меч неизбежно вырывается из ножен.
     -- А ты специалист по Японии? -- спросил Глеб.
     -- Я много по чему специалист, -- усмехнулся  Олег.  -- Японией немного
занимался, когда интересовался японской эзотерикой, времен  Второй  мировой.
Был один человек, объяснил.
     Глеб кивнул.
     -- Правда, я  сейчас ко всем этим делам довольно сдержанно отношусь, --
продолжал Олег. -- Опасное  дело, если  без опыта.  Навалять можно, и  будет
такой расколбас, что мало не покажется.
     -- Да я  ничего такого не собираюсь,  я просто узнать... у меня подруга
погибла, ну, я и пытаюсь понять -- отчего.
     -- Понять  --  гиблое дело, -- сказал Олег. -- Понять ничего нельзя. Но
за этим тебе, конечно, надо к Юлику Горскому... если  денег на билет хватит,
ясное дело.
     -- У меня его мыло есть, -- сказал Глеб.
     -- Мыло -- это неплохо, -- кивнул Олег. -- Но я все-таки не уверен, что
сработает. Даже если там волоски остались -- этого еще недостаточно.
     -- Я имею в виду -- электронная  почта, -- пояснил Глеб. До него дошло,
что  за музыка  играет сейчас  в  клубе.  Измененная до неузнаваемости песня
Битлз. Певец голосом, в котором не осталось ничего  человеческого, повторял:
"I Me Mine I Me Mine I Me Mine".
     --  Люблю "Лайбахов", -- сказал Олег, заметив, что Глеб прислушивается.
-- Хотя  они немного аутфэшн уже, но все  равно  люблю. Тоталитаризм как  он
есть. Настоящая нацистская музыка. Правильно Вероничка их зарядила.
     -- А кто такой  этот Горский? --  спросил Глеб  и подумал: в  последнее
время все почему-то употребляют слова "арийский" и "нацистский" как похвалу.
     -- Юлик? -- удивился Олег, -- такой человек. Гуру по жизни.
     Глеб кивнул.




     Всю неделю  после смерти Снежаны  Глеб  был непривычно  бодр. Ему  было
немного стыдно, но потребность разгадать загадку ее смерти словно  выдернула
его из апатии последних лет. Возможно, потому  что Снежана чем-то напоминала
ему Таню -- и смерть Снежаны словно помогла ему забыть уехавшую жену. Точнее
-- освободила воспоминания  о ней от  привкуса горечи и  тоски. Или,  может,
просто  мозг  снова заработал в  полную силу. Глеб непрерывно анализировал и
прикидывал: кто? зачем? как?
     Ответ на второй вопрос был очевиден: причина -- Маша Русина, та -- или,
точнее,  тот,  --  кто  был Машей  Русиной.  Именно он,  чтобы  скрыть  свое
настоящее   лицо,  убил  Снежану.  Похоже,   кто-то  из   постоянных  гостей
Хрустального: человек,  по  уши увязший в интригах русского Интернета. Была,
впрочем, еще одна версия: Снежана сама была Машей Русиной, а убил ее Шварцер
-- вычислил и отомстил.
     Схема,  по-своему  убедительная,  рушилась там  же, где все  остальные:
трудно себе представить, как Шварцер рассекает горло Снежане и рисует кровью
на стене иероглиф, обозначающий "терпение", -- если, конечно, это тот  самый
иероглиф. Мог ли убийца зачеркнуть знак, показывая, что терпение истощилось,
и нож неминуемо поразит Снежану?
     Шутка  в  Осином стиле, но невозможно  вообразить  его убийцей --  как,
впрочем, и любого из гостей  Шаневича.  Убийство, подумал Глеб, тем страшнее
самоубийства,  что   выбивает  минимум  двух   людей:   убитого   и  убийцу.
Самоубийство же уносит только одного.
     Помимо главного  вопроса "кто?" имелось  еще  несколько, и без  ответов
расследование пробуксовывало.  Например,  зачем Снежана вышла  из  квартиры?
Люди иногда выходят на лестницу покурить, но в Хрустальном все  курили прямо
в помещении -- за исключением  офиса. И еще: зачем убийца нарисовал иероглиф
на стене? Как этот иероглиф связан с убийством? И откуда убийце известно его
значение?
     И еще Глеб хотел бы выяснить, кто на самом деле те пять гномов, которых
Снежана успела собрать у себя  на канале. Он хотел знать это даже независимо
от  версии про  Марусину:  он помнил  слова  Снежаны про сеть  любовников  и
чувствовал, что как-то связан с этими людьми.
     Каждый день он исправно  заходил на #xpyctal,  надеясь  кого-нибудь там
найти.  Однако целую неделю правое окошко, где должны  столбиком выстроиться
ники  тех, кто пришел на  канал, пустовало.  Глеб  уже  решил, что программа
глючит, или  он делает что-то не так, но сегодня наконец увидел сразу двоих.
Пришли BoneyM и het -- Глеб сразу впомнил, как Снежана написала в блокнотике
их имена.
     "kadet: ты кто такой?" -- нелюбезно спросил BoneyM.
     "Меня зовут  Глеб,  --  напечатал  Глеб, --  Снежана  дала  мне  пароль
незадолго до своей смерти".
     "Здесь не принято называть реальные имена", -- ответил BoneyM.
     "Теперь уже не важно, не так ли?" -- напечатал Глеб. Он впервые общался
через IRC -- непривычно как-то.  Впрочем, ясно, что освоить IRC будет легко:
под большим  окном  --  что-то  вроде  командной  строки, куда  впечатываешь
реплики, а после нажатия Enter'a они появляются  в большом  окне -- вместе с
репликами  остальных.  Глеб  уже  знал,  что всю  беседу  можно  записать  в
отдельный  файл,  который  назывался логом. Слова самого  Глеба показывались
после угловой скобки, у остальных перед репликами появлялся ник.
     Выглядело это так:
     <het> Vse ravno. Davajte sohranim tradiciju.
     <BoneyM> kadet:  My  vspominaem Snowball segodnja.  Rasskazyvaem,
kak my s nej made sex pervyj raz. Ja uzhe rasskazal.
     <het> Teper' moja ochered'. Esli kadet ne protiv.
     > Net
     <het> My byli  oba  molody  togda. Pochti  shkol'niki ili  sovsem
shkol'niki.
     Печатал het быстро, посылая на экран одну-две фразы, так что пауз почти
не возникало. Вскоре Глеб освоился и просто  читал -- будто книгу или статью
в  Сети. Тем  более, het писал законченными книжными предложениями -- словно
уже много  раз эту  историю  рассказывал  и  сейчас  только  повторял.  Даже
транслит  перестал  Глеба  раздражать.  Мешало  только, что het, как многие,
пишущие транслитом,  иногда вставлял английские слова -- когда они были явно
короче или звучали, как русские.
     "Мы  оказались в  одной гостинице,  в  другом  городе,  не  в  том, где
познакомились.  Нас  было  несколько  человек,  но  Snowball уговорила  свою
подругу пойти на вечерний сеанс в видеосалон. Даже, кажется, на два вечерних
сеанса. Я  улизнул из номера, где пили  мои друзья, и пришел к ней.  Оба  мы
понимали, для чего встретились, и немного волновались. Надо вам сказать, это
был  мой первый  sex. Сначала мы поцеловались несколько раз. Потом она сняла
кофточку и осталась  в  одном bra. Я долго возился с застежкой,  и  Snowball
даже начала смеяться немного, хотя  и не обидно.  Потом она сама расстегнула
мне ремень и запустила руку в ширинку".
     Глебу стало неловко. Точнее, он почувствовал возбуждение и одновременно
--  неловкость,  что  чувствует  возбуждение, читая о  том,  как  занималась
когда-то любовью девушка, умершая несколько  дней назад.  Было в этом что-то
от вуайеризма и одновременно -- от некрофилии.
     "Мы разделись, -- продолжал het, --  и легли  в  постель.  Несмотря  на
волнение,  у меня стоял как никогда. По молодости, я обошелся  без начальных
ласк, сразу перевернул ее  на спину и лег сверху. Помню, когда я входил, она
kissed меня за шею, засос был еще несколько дней".
     Возбуждение  нарастало.   Он   ясно  представил  Снежану,   с   улыбкой
впивающуюся  поцелуем  в  шею.  Непроизвольно  поправил   член  в  штанах  и
порадовался, что в комнате никого нет.
     "Мы трахались  недолго, я почти сразу кончил, от неопытности.  Snowball
рассмеялась и  сказала, что  можно повторить, через  некоторое время.  Я  не
слезал с нее, а она начала  пощипывать мои соски -- я никогда не  знал,  что
это так возбуждает. Я целовал ее грудь и постепенно my cock снова встал".
     Глеб  не сводил глаз с монитора. Правая рука лежала на ширинке и слегка
двигалась  вверх-вниз. "Вот  уж  не  предполагал,  --  подумал Глеб, --  что
придется стыдиться онанизма. Досчитать что ли до восьми и бросить?"
     "Когда я кончил второй раз, --  продолжал  het, -- Snowball встала, и я
увидел,   что   вся  простыня  в  крови.  Я  сначала  решил,  что  она  была
девственница, хотя все ребята в классе знали, что это  не  так. Весь член  и
pubic  hairs у меня тоже были  в  крови. Я  как-то нерешительно ее  спросил,
стесняясь слова "целка". Она рассмеялась и сказала, что у нее periods".
     Глеб оторвал руку от члена и быстро написал:
     "het: прости, а когда это было?"
     "kadet: очень давно, -- ответил het, -- а что?"
     "просто так", -- ответил Глеб и положил руку назад.
     В  этот момент Глеб  увидел,  что последние  несколько  минут на канале
находится еще один человек
     "Это что еще за XXXpyctal у нас тут образовался?" -- спросил SupeR.
     "SupeR: поминаем Snowball" -- ответил BoneyM.
     "???" -- ответил SupeR.
     "Она умерла", -- объяснил BoneyM.
     И тут дверь в офис открылась.
     -- Порнушку смотришь? -- раздался голос Нюры.
     Глеб смутился. Правая  рука еще  лежала  на ширинке, хотя  эрекция  уже
почти пропала. Он быстро убрал руку и, нажав Alt-Tab, спрятал окно mIRC'a.
     -- Нет, просто серфлю, -- ответил он.
     --  Да  ладно,  -- Нюра  села на соседний стул лицом  к Глебу. -- Любой
человек должен провести сутки за скачиванием порнухи из юзнета, чтобы больше
к этому не возвращаться.
     -- Я действительно не  ... -- начал Глеб и, опустив  глаза, увидел, что
ширинка до половины расстегнута. "Проклятые джинсы", -- подумал он и  быстро
подтянул язычок молнии.
     Нюра засмеялась.
     -- Да не дергайся, -- сказала она, -- а то  крайняя плоть застрянет. Ты
ведь, наверное, не обрезанный?
     И она подвинулась еще ближе.
     -- Нет,  не обрезанный,  --  ответил  Глеб,  --  я  как-то вообще  мало
религиозен... и уж скорее христианин, чем иудей.
     -- Врешь, небось, -- сказала Нюра и потянулась к застежке.
     Он смутился. Дело даже не в том, что второй раз за последние две недели
он оказывался объектом пристального женского внимания. Снежана в самом  деле
ему  нравилась -- но Нюру Степановну он как  женщину не воспринимал. Точнее,
воспринимал ее именно  как женщину --  ну, тетю, двоюродную,  сильно старшую
сестру, но никак не девушку, с которой можно заниматься сексом.  Глядя,  как
рука с уже проступающими синими венами  расстегивает молнию, и вдыхая идущий
от Нюры запах  "кэмела", он поймал себя  на  том, что  помимо воли  в  мозгу
всплывает  слово   "геронтофилия".  От  этого  и  было  стыдно:  только  что
возбуждался,  вспоминая о мертвой  женщине, а  теперь вряд ли  возбудится от
прикосновения живой. Он подозревал, что у  него не встанет  -- и ему заранее
было неловко.
     Но у него встал.

     Они прошли в боковую комнату по соседству с кухней. Как выяснилось, это
была не спальня,  а склад: коробки с книгами и какая-то старая мебель. Через
оконце из  кухни лился тусклый свет, и Нюра не стала включать электричество.
Не говоря ни слова, она  начала раздеваться. У нее  оказалось вовсе не такое
старое тело:  измочаленный  живот,  обвисшая  грудь,  но  красивые  бедра  и
довольно стройные ноги. Он стянул футболку, а Нюра, став на колени, вытащила
его член из штанов.
     Глеб закрыл глаза и тут же услышал, как в метре от них по коридору идет
Шаневич и громко зовет Нюру. Судя по  движениям ее головы, отзываться она не
собиралась.
     --  Вот коза,  -- сказал Шаневич на кухне. --  Небось, в магазин вышла.
Придется нам самим чай кипятить.
     -- Ничего  страшного,  -- ответил  мужской голос,  и  Глеб узнал  Влада
Крутицкого.
     Узнала его и Нюра -- и тут же замерла.
     -- Так что у вас со Шварцером вышло? -- спросил Шаневич.
     Нюра  поднялась с колен и нервно  огляделась. Она явно раздумывала,  не
одеться ли. Глеб, осторожно переступая  в спущенных джинсах, шагнул к ней  и
обнял.
     -- Глупость  это  все, -- говорил  за стеной  Крутицкий. --  Понимаешь,
Илья,  все эти игры в  открытость,  в  демократизм  -- все  это  несерьезно.
Детский сад.
     -- Information wants to be free, -- ответил Шаневич.
     -- Не смеши меня. Мало ли, чего она wants. Мне не важно, правда ли, что
у Шварцера липовое портфолио, но  нельзя же допускать такого  слива. Ну, что
это такое? Фактически, анонимка -- но публичная. Вот если бы Шварцер надавил
на владельцев сервера, чтобы  они раскрыли, кто такая эта Маруся -- тогда бы
я его зауважал.
     Некоторое время Нюра старалась освободиться от объятий Глеба, но он был
сильнее, и  к тому же она не хотела шуметь. Постепенно он прижал ее к стене,
и ее  губы уткнулись ему в ямку между ключицами. Глеб начал медленно гладить
ей груди.
     -- У  Сети  такая  идеология,  --  ответил  Шаневич. -- Уважение  чужой
прайвеси. К тому же сервер в Америке, как на них надавишь?
     --  То  есть ты  хочешь сказать,  -- продолжал  Крутицкий, -- что любой
человек может завести в Сети страницу и печатать там все, что угодно?
     -- Конечно, -- даже по тону было  слышно, как Шаневич  недоуменно пожал
плечами.
     "Да,  смешного инвестора  чуть  было  не получил Тим", -- подумал Глеб,
осторожно  разворачивая  Нюру  спиной  к  себе. Правую руку  он  старался не
снимать с ее груди.
     -- И никто его не сможет взять за жопу,  да?  -- голос Крутицкого  тоже
изменился: он явно о чем-то задумался.
     В  тусклом  свете  смутно  белели  нюрины  ягодицы. Глеб нагнул  ее,  и
почувствовал, что она сама направляет рукой его член.
     -- Это же и хорошо, Влад, -- сказал Шаневич, -- потому что...
     -- Да, с этим  можно работать, -- голос Крутицкого зазвучал  уверенней.
-- То есть  можно  сделать  такой  сайт, и сливать туда компромат... жаль, к
выборам уже не поспеем.
     Нюра  глубоко  выдохнула,  и  Глеб  поспешно  прикрыл ей  рот  ладонью.
Раскачиваясь, он продолжал слушать как Крутицкий говорит на кухне:
     -- Я,  пожалуй, создам  свою  структуру. Наберу  молодых ребят, пусть с
нуля всему учатся, никакого тебе  wants to  be free. Никакого сора  из избы.
Все серьезно, без бирюлек.
     -- Ну, не знаю, -- ответил  Шаневич. -- Не уверен, что это в Сети будет
работать.
     --  Будет, конечно  будет,  -- сказал  Крутицкий,  --  это только  тебе
кажется,  что  есть  разница между  Сетью  и  обычной жизнью.  Люди-то всюду
одинаковые, так что и разницы нет.
     Засвистел чайник.  Глеб слышал,  как  Шаневич  разлил воду  по чашкам и
сказал:
     -- Ладно, пойдем в офис, там и договорим.
     Когда шаги затихли в коридоре,  Глеб опустил руку и тут  же Нюра издала
протяжный стон и, содрогнувшись, кончила.

     Одевшись, они некоторое время стояли молча.
     -- Как дети малые, честное слово, -- сказал Глеб.
     --  У меня  с  Владом серьезные отношения, -- ответила Нюра.  -- Еще не
хватало, чтобы он меня здесь нашел.
     -- У вас в самом деле роман? -- спросил Глеб.
     Он снова вспомнил как Снежана рассказывала про сеть людей, спавших друг
с другом, и понял, что теперь Нюра и Влад Крутицкий тоже связаны со Снежаной
-- уже после ее смерти.
     --  Да, --  Нюра  была очень  серьезна. -- И я  бы  хотела,  чтобы  все
осталось между нами.
     -- Конечно, -- кивнул Глеб.
     -- Не думаю, чтобы это  повторилось, так что можешь не беспокоиться, --
сказала она, открывая дверь.
     "А мне казалось, -- подумал Глеб, -- у меня нормально стоял."




     Вернувшись в офис, Глеб некоторое время  молча  сидел перед  монитором.
Нюра  Степановна  отвлекла  его  от  чего-то  важного,  от  какой-то  мысли,
напугавшей его и удивившей. Он нажал Alt-Tab и обнаружил,  что полчаса, пока
он отсутствовал, общение  на канале продолжалось без него. Het  ушел,  потом
появился  Undi,  потом  ушел и он,  и  SupeR остался один.  Глеб  пролистнул
несколько экранов назад и вдруг  увидел, что SupeR закинул туда лог какой-то
старой сессии. Похоже, разговор происходит  вечером того дня, когда  погибла
Снежана.
     В тот  раз их было трое: Snowball, SupeR и het. Они поздравляли Снежану
с днем  рождения,  она  рассказывала,  сколько  пришло гостей  (между  делом
упомянула, что скоро  на канале  появится новый  человек), а потом сообщила,
что хотела бы показать им одну штуку. Дальше шла ссылка, но Глеб не пошел --
и так понял, что увидит.
     "Иероглиф", -- сказал SupeR.
     "Могу объяснить, что такое, но лень писать", -- сказал het.
     "het: ну?" -- ответила Снежана
     "Snowball: Проще на бумаге. --  ответил het,  -- Давай через полчаса на
лестнице".
     "het: Забились", -- ответила Снежана.
     Это  была  ее последняя реплика.  Глеб  пролистнул страницу оживленного
обсуждения и убедился,  что не он один, но и двое других  любовников Снежаны
тоже  поняли,  что именно  het выманил  Снежану на  лестницу. Выманил, чтобы
убить.
     Глеб  встал  и вышел  в  большую комнату. Там сидели Муфаса,  Андрей  и
Арсен.  Муфаса  смотрел  телевизор,  а  Андрей с  Арсеном  обсуждали будущий
журнал.
     --  На обложке надо изобразить  ширинку, --  говорил  Андрей. -- Просто
взять и отсканировать. Будет очень оригинально и, как сказал бы Бен, круто.
     -- Лучше жопу, отец,  --  предложил  Арсен. -- На кооперативных пакетах
обычно жопу изображали.
     --  Начать  с  того,  что кооперативных  пакетов давно нет,  --  сказал
Андрей.
     -- Простите, ребята, -- перебил  их Глеб.  --  Я тут только  что  узнал
важную вещь. Про Снежану.
     Они прошли в офис, и Арсен углубился  в лог. Андрей только раз взглянул
и сказал:
     -- Я знаю уже. Это же я там был, -- и он ткнул пальцем в ник Undi.
     -- А я -- kadet, -- признался Глеб.
     -- А то я не догадался, -- ответил  Арсен, показывая на колонку справа.
Сейчас там оставался только "kadet", все остальные участники покинули канал.

     Через полчаса обескураженный Глеб  сидел перед монитором. Его прозрение
оставило всех обитателей Хрустального совершенно равнодушными.
     -- Какая тебе разница, кто вызвал ее на лестницу, -- сказал Шварцер. --
Известно ведь, что ее убили  какие-то  посторонние. Жалко девку, конечно, но
давайте к делу вернемся.
     -- Дело, -- сказал Арсен, -- это где мы деньги возьмем.
     -- Крутицкий  нам  отказал окончательно, -- сказал Шаневич. -- Он будет
свой бизнес делать.
     --  Ты  скажи, -- начал Шварцер,  --  может,  удастся все-таки... -- но
Арсен его прервал:
     -- Поздно пить воду, святой отец, когда печень отвалилась.
     Этим людям не было дела до жизни  и  смерти Снежаны.  Для них  она была
лишь  одной  из  жительниц  Хрустального. Пришла -- и ушла, была  -- и  нет.
Ничего  не поделать, и  Глеб  понял,  что  остается одно  --  написать Юлику
Горскому.
     Выйдя на кухню заварить чай, он спросил Муфасу:
     -- Послушай, а вы со Шварцером до концерта доехали?
     -- Когда?
     -- Ну, после Снежаниного дня рождения.
     -- Да, конечно, -- сказал Муфаса. -- Сразу у дома поймали тачку. А что?
     --  Нет,  ничего,  --  ответил  Глеб  и  вычеркнул  Шварцера  из  числа
подозреваемых.
     В  Калифорнии было раннее утро, но Горский откликнулся почти мгновенно,
и через четверть часа они уже беседовали на IRC. По счастью, у Горского были
установлены русские шрифты, так  что общение шло кириллицей.  Глеб,  передав
приветы  от  Антона и Олега, коротко рассказал  о  смерти Снежаны и о  логе,
который прочитал сегодня.
     -- То есть это het попросил ее выйти? -- уточнил Горский.
     -- Да, -- ответил Глеб, -- но я не знаю, кто это такой.
     -- Формально то, что он попросил ее выйти, ничего не значит, -- написал
Юлик. -- Попросить мог один, а убить другой. Но все равно, хорошо бы понять,
кто это.
     -- В квартире было восемь мужиков, -- ответил Глеб. -- Антон, Шаневич и
Арсен  были на кухне; остаются  Луганский, Ося,  Бен и Андрей. И я, конечно.
Четверо подозреваемых, одним словом.
     -- Я все равно не возьмусь, -- написал Горский. -- Я не особо люблю все
эти детективные расследования.
     -- Я тебя понимаю, -- быстро  печатал  Глеб, -- но, знаешь, мне обидно:
всем просто дела нет. Менты сказали -- какой-то пьяный  или  наркоман, все и
поверили. С одной стороны, понятно: убийца же -- один из них.
     -- Дело не в этом, -- ответил Горский, -- просто  эти ребята  не  особо
подозрительны. Вот  однажды мне уже пришлось столкнуться с убийством,  и там
участвовали  с   одной  стороны  новые  русские,  а  с  другой  --  любители
психоделии.
     Строчки вылезали на экран порциями  и, прочитав реплику Горского,  Глеб
собрался  уже было спросить, что из  этого  следует, как появился  следующий
кусок:
     --  У тех и других паранойя очень высокая -- одни все время с бандитами
имеют  дело, другие -- чуть что,  на измену садятся.  Ну, и в  результате --
гора трупов, как в "Гамлете".
     --   Но  у  меня  не  паранойя,  --   ответил  Глеб.   --   Это  просто
справедливость. Ведь не все равно -- кто убил.
     -- Не знаю. Мне кажется, справедливость обеспечивается законом кармы. И
он  не нуждается в моей помощи. И в твоей тоже. Да и какие мотивы могли быть
у убийцы?
     -- Деньги, -- ответил Глеб, -- какие же еще?
     Как   мог  коротко,  он  рассказал  историю  несостоявшихся  инвестиций
Крутицкого в веб-студию Шварцера и журнал Шаневича.
     --  Снежана  могла знать,  кто такая эта Марусина. А  тот, кто придумал
Марусину, мог иметь  свои  виды на  деньги  Крутицкого. И не говори мне, что
из-за пятидесяти тысяч нельзя убить. В России из-за бутылки убивают.
     -- Нет разницы,  из-за чего  убивать, -- ответил Горский, -- потому что
убивают всегда не из-за материальных причин. Даже если сам преступник уверен
в обратном.




     На  следующий день  не  надо  было  идти в  Хрустальный,  и  Глеб решил
прибраться. Давно этого  не делал -- под диванами скопились клочья  пыли,  и
летние сквозняки выдували  их  на середину комнаты. Чтобы все, связанное  со
смертью Снежаны, выстроилось в  голове, надо привести  в  порядок  квартиру,
решил Глеб. Странным образом поучения отца,  ругавшегося  на хаос в Глебовой
комнате, через полтора десятилетия сработали.
     Даже после урока, который преподала ему Таня, убирать Глеб все равно не
любил  -- и чтобы хоть  как-то развлечься, включил музыку. Открыв  коробку с
кассетами, запечатанную еще Таней, он некоторое  время  смотрел на аккуратно
надписанные им Sony и BASF,  и  в конце концов выбрал составленный много лет
назад сборник Высоцкого.  Набрал воды  в  ведро, включил  магнитофон и начал
мыть пол, подпевая давно не слушанным, но не стершимся из памяти словам.
     Когда-то эти песни много для  него значили.  Высоцкий умер,  когда Глеб
перешел  в седьмой  класс --  и  пик посмертной  популярности "шансонье всея
Руси" пришелся на три последних школьных года. Глеб елозил тряпкой и думал о
том,  что  для  него и его  друзей  Высоцкий был  символом  индивидуализма и
свободы. Настоящей мужской дружбы,  которая вдвоем против  восьмерых. Кто бы
раньше  с нею ни был, и даже если расклад перед  боем  не наш. Высоцкий  был
сакральным автором, его даже под гитару петь было не принято, но сейчас Глеб
не смущаясь  подпевал: мы Бога попросим, впишите нас с другом в какой-нибудь
ангельский  полк.  Ангельский  полк,  куда Высоцкий теперь зачислен вместе с
Джимом Моррисоном  и другими умершими гениями саморазрушения, летавшими  под
Богом, возле самого  рая. Как  ни крути, его смерть  была  первой смертью  в
истории Глебова поколения -- помнится, Емеля приносил  в школу толстые  тома
любительских стихов  о том, что на  Ваганьково,  что ни одного  официального
некролога, что  почти в один  день с Джо Дассеном. Всего  лишь  час  дают на
артобстрел, всего лишь час пехоте передышки.
     Глеб  перебрался  на кухню, притащив с собой магнитофон. Вы  лучше  лес
рубите на гробы -- в  прорыв идут штрафные батальоны.  Песня давно перестала
быть крамольной, но драйв остался. Леса, вырубленные на  гробы. А перед нами
все цветет, за нами все горит. Хорошо.
     Абрамов в свое время даже написал  сочинение о  том, что  военные песни
Высоцкого --  лучшее,  что было написано  о Великой  Отечественной.  Мол, не
страшно, что Высоцкий не воевал -- Лермонтов тоже не участвовал в  Бородине.
Лажа  поставила Абрамову  тройку:  сказала,  нельзя  даже  сравнивать  песни
Высоцкого  с  книгами  Василя Быкова  или Григория Бакланова. И Глеб не стал
возмущаться самоуправством, потому  что, казалось ему, не стоит протаскивать
нашего  неофициального Высоцкого  в их официальный  военный  контекст.  Он и
предположить  не мог, что через  десять  лет  Высоцкий  станет  мелькать  на
телевидении не реже  Олимпийского Мишки в год смерти полуопального барда. Но
все  равно  Глеб  смутно чувствовал,  что у него самого  есть какая-то  своя
собственная война, отличная и от  Быкова, и от Высоцкого.  Война эта  жила в
сердце  и пережила перестройку с  ее  новым каноном  (два людоеда,  Гитлер и
Сталин, делят  Польшу  и  уничтожают свои  народы).  Подпевая  и крики "ура"
застревали во рту, когда мы пули  глотали, Глеб думал о том, что его все еще
коробит, когда  Ося говорит  "арийский" с интонацией, словно это  -- медаль,
которую он вешает на грудь.
     Сделав звук  громче,  Глеб пошел  в  ванную. Кассета  перевернулась,  и
Высоцкий запел:

     Земной перрон, не унывай
     И не кричи, для наших воплей он оглох
     Один из нас уехал в рай
     Он встретит Бога, если есть какой-то Бог

     Это были песни  из  "Бегства  мистера МакКинли". Погода славная, и  это
главное.  Огромные,  десятиминутные баллады  про  американский  футбол,  про
насилие  и оружие,  про неназванных  по  имени  хиппи. И  финальный  аккорд,
почему-то записанный на этой кассете в самом начале:

     Вот и сбывается все, что пророчится,
     Уходит поезд в небеса, счастливый путь
     Ах, как нам хочется, как всем нам хочется
     Не умереть, а именно уснуть

     Будущее оказалось не похожим на рай, и напророченное не сбылось. В этом
наставшем будущем Высоцкий был странным и неуместным -- динозавром, реликтом
ушедшей  эпохи. Пятнадцать  лет назад думали, что он именно уснул; оказалось
-- все-таки умер.

     Хотя Горский  фактически  отказался помогать  в расследовании, беседа с
ним все как-то упорядочила в Глебовой голове. Вылив грязную воду  и выключив
магнитофон, Глеб достал лист бумаги и написал  на нем  имена всех участников
событий. Потом соединил стрелочками Снежану  и  Андрея, Нюру  и  Крутицкого.
Себя  соединил  со  Снежаной  и Нюрой.  В самом  деле,  получалась сеть, где
Снежана и Крутицкий связаны  через  двух  человек. Был еще таинственный het,
который спал со  Снежаной и, вероятно, имел виды на деньги  Крутицкого. Была
Марусина, которая  тоже  как-то в эту  сеть включена.  Воспользовавшись, как
учили в школе, бритвой Оккама, Глеб  предположил, что het и Марусина -- один
человек. Стало  легче, хоть  и ненамного. Четыре  кандидатуры, но  Андрей не
может  одновременно  быть  Undi  и  het,  а  значит, исключается  из  списка
подозреваемых.
     Оставались  Луганский,  Ося  и  Бен.  Приятно,  что  Шаневич   и  Арсен
исключаются  по двум  причинам сразу:  они  сидели на кухне и еще задолго до
убийства  говорили,  что  не ходят на  #xpyctal.  То же касается  Антона  --
Снежана  встретила его всего  за несколько  дней  до смерти и,  даже  если и
переспала с ним, вряд ли успела ввести его в круг виртуальных поклонников.
     Нарисованная   Глебом   сеть   до  ARAPNETа  все-таки  не   дотягивала:
исчезновение Снежаны явно нарушало связность. Какая все-таки глупость эти ее
идеи  про  IRC-канал,  сеть  любовников, виртуальные  личности  и  Интернет,
подумал Глеб. Какой-то детский сад. Точнее -- школа.
     Он вспомнил, что однажды уже рисовал похожую схему -- больше десяти лет
назад, когда пытался  разобраться в отношениях внутри класса. В центре  была
Марина,  к  ней  тянулись  стрелочки  нежных  привязанностей  от  Вольфсона,
Абрамова и Чака. Линия между Мариной и Иркой была перечеркнута,  как и линии
между Чаком и Вольфсоном с  Абрамовым, что означало -- конец дружбе.  Самого
себя Глеб тогда  изобразил чуть в  стороне, соединенного одинокой стрелкой с
Оксаной.  Тогда ему  казалось, что он совсем  не участвует  в  потрясших его
класс событиях. А сейчас он в самом центре.
     Он снова  посмотрел  на схему. Луганский, Ося и  Бен. Начать следует  с
Луганского -- хотя бы потому, что Глеб знает его хуже всех.




     Телефона  Луганского никто не знал, но Андрей продиктовал е-мэйл. Борис
ответил   неожиданно  быстро,  словно,   подобно  Глебу,  сутками  сидел  за
компьютером.  "Впрочем, почему  нет? --  подумал  Глеб, открывая  письмо. --
Человек богатый, может  себе позволить. Для  него, небось, полтора доллара в
час -- не такие уж большие деньги".
     Луганский  пригласил Глеба  к  себе  домой. Живет  он  в центре,  минут
пятнадцать ходу от Хрустального, во дворе большого дома  на Тверской. Звонок
не  работает,  надо  дернуть  за длинный  шнур, который свешивается  из окна
третьего этажа.
     Задрав голову, Глеб долго смотрел, как волна идет по шнуру вверх. Потом
слабый  звон  --  и  снова  тишина.  Только Глеб собрался  уйти,  решив, что
Луганского нет, окно открылось, Борис высунулся и махнул рукой:
     -- Обойди слева, -- крикнул он.
     Глеб обогнул дом и уперся в железные ворота, запертые на висячий замок.
Через минуту в глубине двора появился Луганский с ключами.
     -- Рад видеть, -- сказал он. -- Проходи.
     Они поднялись на третий этаж, Луганский толкнул дверь и мощная звуковая
волна чуть не сбила Глеба с ног.
     --  Извини,  не  сразу услышал, -- сказал Луганский. --  Видишь,  какой
расколбас.
     Квартира  у Луганского была странная, чем-то похожая  на Хрустальный --
не то квартира, не  то офис.  Там толклась куча народу: в коридоре оживленно
беседовали  две девушки, а в  комнате, где  громыхала музыка, сидели на полу
трое молодых людей, едва различимые в клубах сигаретного дыма.
     -- Сделайте потише, говорить невозможно, -- крикнул в приоткрытую дверь
Луганский.
     Звук чуть приглушили, и Луганский сказал:
     -- Пиздец,  музыку через  стены просто невозможно слушать.  Все высокие
частоты режет.
     Они  прошли  дальше,  мимо  кухни,  в европейском  стиле совмещенной  с
какой-то комнатой. Кухней,  впрочем,  ее можно было назвать  только условно:
холодильник,  раковина и электроплитка  с  двумя  комфорками.  За  небольшим
столом сидел  молодой  парень  с двуцветной  головой: сложный  узор из белых
полос  на черных волосах,  подстриженных  коротко,  точно английский  газон.
Парень пил чай из большой чашки и смотрел в крошечный телевизор. Изображение
на экране скакало.
     -- Привет, -- сказал парень.
     -- Это Глеб, -- представил Луганский, -- а это Денис.
     -- Мы на закрытии "Птюча" виделись, -- сказал Денис. Глеб его, конечно,
совсем не помнил.
     -- Глеб в Хрустальном работает, --  пояснил Луганский, -- дизайнером. А
Денис делает собственный психоделический сайт. Через месяц запустит.
     -- Ты, наверное, Антона  знаешь? -- спросил  Глеб, чтобы спросить  хоть
что-нибудь.
     -- Знаю, -- без энтузиазма ответил Денис. -- Тусовщик такой.
     Глеб подумал, что еще пять лет назад это слово звучало  комплиментом, а
сейчас звучит совсем пренебрежительно.
     -- Ладно, -- сказал Луганский. -- Пошли ко мне.
     Они прошли в следующую комнату, где на столе стоял компьютер и колонки.
В углу, прямо на полу, матрас -- как у Андрея.
     -- Это твоя квартира? -- спросил Глеб.
     -- Наша, -- ответил Луганский, -- это же сквот.
     -- Как  на это...  на  Трехпрудном?  --  спросил  Глеб.  Таня  когда-то
рассказывала ему про коммуну художников.
     --  Ну,  типа  того,  --  Луганский  вздохнул,  --  только  теперь  все
цивилизованно. Раз в  месяц  приходят владельцы, мы  платим  им две  сотни и
живем  дальше. А как надумают сделать в здании ремонт и устроить офис -- нас
и  выселят. Хорошо,  за электричество платить  не надо -- мы  его у  конторы
этажом ниже воруем.
     -- А Интернет? -- спросил Глеб.
     --  Ну, кто же за сеть платит? -- удивился Луганский. -- Чернозатонский
всем давно объяснил, как надо бесплатно "Америкой-он-лайн" пользоваться. Они
месяц проверяют номер карточки, а ты все это время юзаешь на халяву. А потом
генеришь новый номер -- и опять.
     -- Понятно.
     Внешность обманчива, подумал  Глеб: после первой встречи он был уверен,
что Луганский --  богатый  телевизионный человек, а не артистическая богема,
живущая по чужим углам и подворовывающая Интернет и электричество.
     Сегодня, как и при первой встрече, Луганский был одет в  черное: черные
джинсы и майка с чьим-то красно-белым портретом и надписью "Kill the Pigs!".
Глеб знал, что московская богема вот уже пять  лет ходит только  в черном, и
вспомнил   историю   какого-то   Таниного   приятеля,   модного   художника,
встретившего  на  вечеринке  женщину-психолога.  Та  посмотрела  на  него  и
сказала: "У вас,  видимо, депрессия:  вы  всегда в  черном", а  он  ответил:
"Никакой  депрессии. Я бы с радостью  носил другие  цвета, если бы  их можно
было  хотя  бы  надеть". Рассказав  эту  историю,  Таня  заметила, что  оба,
очевидно, остались при своем мнении.
     -- Майку рассматриваешь? --  спросил Луганский -- Круто, правда? Мэнсон
как он есть.
     Глеб кивнул.
     --  У нас был  проект, -- продолжал Луганский, --  выдвинуть Мэнсона  в
Президенты  РФ. Собрать  голоса,  все  по серьезу.  Но, кажется, надо, чтобы
кандидат  был гражданином России,  иначе  не  канает.  Так что  придется  за
Ельцина голосовать.
     -- Когда выборы-то? -- спросил Глеб.
     -- Да  ты что? -- поразился Луганский. -- Послезавтра.  Прощай, халява.
Столько бабок можно  было заработать! Даже  мне перепало: я варианты роликов
для Лебедя писал. Ни один не  приняли,  правда, но  каких-то денег все равно
заплатили.
     -- Так ты за Лебедя голосовать будешь? -- спросил Глеб. Ближе к выборам
всеобщая истерика, видимо, коснулась и его.
     -- А какая разница? -- сказал Луганский. -- Его потом с Ельциным сольют
все равно. Это ж как два пальца обоссать.
     Глеб кивнул.
     -- Я вообще-то не особо политикой интересуюсь, -- пояснил Луганский. --
По-моему, после 1991 уже все равно, кто у власти. Все одно воровать будут.
     -- Но ворюга мне милей, чем кровопийца, -- улыбнулся Глеб.
     Луганский кивнул.
     -- Послушай, -- сказал Глеб, -- я хотел тебя спросить про Снежану.
     -- Какую? -- удивился Луганский. -- А, которая Death in June?
     -- Почему? -- не понял Глеб.
     --  Ну, смерть в июне,  -- пояснил Луганский. -- Она  же в июне умерла,
так?
     -- Да, про это, -- сказал Глеб. -- Ты ее давно знаешь?
     -- Ну, как-то тусили  вместе пару раз, -- пожал плечами Луганский. -- Я
все трахнуть ее хотел, но не сложилось.  Хотя  вроде и она  была  не против.
Зато вот Настю оприходовал на Снежанином дне рождения.
     -- Когда это ты успел?
     -- А, долго ли умеючи!  Сам знаешь, слово  за слово, хуем по  столу.  В
комнате,  где компьютеры  у вас стоят.  Сначала  про  Тарантино,  потом  про
клаббинг, потом  про MTV -- оглянуться не успела, как уже ноги раздвинула. Я
люблю, чтобы все быстро. Хорошо,  кстати, что поторопился -- только кончили,
как все и началось.
     -- Что началось?
     -- Ну, менты, допросы, труп на лестнице. Еле застегнуться успел.
     -- То  есть вы весь  вечер так и не выходили из офиса? В  смысле,  пока
Снежану не убили?
     --  Ну да. Ты  же  сам  видел -- я  сначала  читал свою шутку. Ну,  про
братков.
     И  Луганский  ткнул в  листочек,  прикнопленный к  доске на стене. Глеб
подошел и автоматически прочитал финал:

     -- Ну,  это звучит  у меня похоже, а пишется по-разному. То Ха --  И --
Зэ, а то Ха -- Е -- эР. То есть "его" и "ее".
     -- "Хиз" и "Хер"?
     -- Ну да.
     -- То есть из-за того, что там все мужики -- пидоры, баб, что ли, никто
в натуре не ебет? И у них на уме один хер?
     -- Постой,  ты не  понял. По-английски  "her"  не  значит  "хер", "хер"
по-английски будет "фак".
     -- Надо же. "Фак", еб тыть. А как будет "пошел на хуй"?
     -- "Пошел на хуй" по-английски будет "фак офф".
     -- А как будет по-английски "пизда"?
     -- Не знаю, наверное так и будет -- "the pizda".

     -- Это  такой намек для своих,  -- пояснил  Луганский.  -- В  Сети есть
страничка,  где  приведены результаты  поиска Альтавистой по маске  "pizd*".
Там, в  частности,  есть человек по имени Джонатан Пиздец. Реальный человек,
не виртуал. Американец какой-то.
     -- Круто, -- сказал Глеб.
     Они  вышли  обратно  на  кухню.  Дениса  уже  не  было,  изображение  в
телевизоре стабилизировалось, и Глеб на секунду замер -- картинка показалась
знакомой.
     -- Выключи ты эту хуйню, -- сказал  Луганский. -- Я ВГИК кончал, меня с
тех пор от Тарковского тошнит.
     -- Что так? -- спросил Глеб.
     -- Профессора заебали, -- ответил Луганский, выключая телевизор.  --  И
вообще, людей, которые любят Тарковского, надо резать, как Шэрон Тейт.




     Дома Глеба ждало письмо от Вити Абрамова.
     "Привет, ребята, -- писал Абрамов транслитом на лист. -- Классно, что я
нашел это место, а  то я все  равно ничьих мэйлов  не  помню. Вольфсон,  как
всегда, на высоте. Узнаю брата  Васю. Пишу  я, чтобы вы знали мой новый мэйл
-- тот, который был в России, накрылся тем же, что и вся моя тамошняя жизнь.
Говоря в двух словах,  я влетел  на приличные деньги, причем такие, что даже
скинься  вы  все  вместе,  вряд  ли  меня  выкупите.   Но,  к  счастью,  все
образовалось: я вовремя подорвал и теперь на свободе. Прощай, как говорится,
немытая Россия."
     Вместо  подписи стояло ВА, а  ниже постскриптум: "Только  что нашел  на
странице все ваши адреса. Кое-кому скоро напишу лично. Ждите."
     Глеб вздохнул с облегчением. Нажав Reply, ответил:
     "Привет, Витька. Рад, что ты цел.  А то свалил --  ни слуха, ни духа. У
меня осталась твоя карточка Visa. И еще -- я хотел тебя  спросить, но как-то
забыл  тогда: что ты имел в виду, когда говорил,  что  Чак  хватает тебя  за
ноги? И где ты сейчас? Может, соберусь в отпуск за границу, повидаемся. Твой
Гл."
     Вот уже несколько дней Глеб был подписан на лист. Разбросанные по всему
миру  одноклассники,  лениво переругиваясь,  обсуждали  грядущие  выборы ("Я
коммуняк  как  не  любил,  так и не люблю" -- "При  коммунистах  хоть  наука
была"), калифорнийцы собирались  встретиться на 4 июля и обсуждали "Mission:
Impossible" и "Twister" с теми  из москвичей, кто успел посмотреть пиратское
видео  ("Тупое кино, как  вы только  такое  смотрите?"  -- "Его  просто надо
видеть на большом экране"). Никто ни единым словом -- даже на девять дней --
не поминал Мишу Емельянова, словно его и не было никогда.
     Интересно, думал Глеб, когда Чак покончил с собой, все только об этом и
говорили. Шутили, кто  будет  следующим,  обсуждали, кто  виноват. А тут  --
словно отрезало. Или  в молодости нам  казалось, что смерть  так далеко, что
никогда с нами не случится.  А сегодня мы все понимаем, что не  так уж много
осталось. Может, меньше половины жизни.  Когда-то они с Таней придумали, что
хорошо бы иметь  встроенный  предсказатель,  чтоб  подавал  сигнал,  как  на
пейджер: сегодня  вы  прожили полжизни. Или еще, подумал он, хорошо бы вести
учет  живых и мертвых знакомых, чтобы заметить, когда количество сравняется.
Впрочем,  еще  не скоро. Сейчас, не считая  старших  родственников, едва  ли
наберется полдюжины. Конечно, если  дальше будет  прибывать  такими темпами,
как сейчас...
     Глеб снова подумал о Снежане. Обитатели Хрустального вели  себя так же,
как  одноклассники:  о  мертвых  не  говорили.  Может, он  неправ: именно  в
молодости смерть кажется так близко, что о ней все время думаешь и говоришь,
а с возрастом приучаешься загонять ее на кромку сознания, в тот первый  круг
персонального ада, где живут все твои мертвецы.
     Глеб снял трубку и набрал домашний номер Бена.
     -- Привет, -- сказал Бен, -- как дела?
     -- Нормально, -- ответил Глеб, -- а у тебя?
     -- Круто, только у меня мама  умерла, -- сказал  Бен --  радостно,  как
обычно.
     Глеб запнулся, испугавшись, что его мысли о смерти пугающе отзываются в
окружающем мире.
     -- Боже мой. А что случилось?
     -- Боюсь, процессор сдох. Вентилятор последнее время плохо работал.
     -- Блядь, -- выдохнул Глеб. -- Я-то уж подумал...
     Неловко: старую шутку про чайника, который звонит программисту, когда у
того  перегорела  материнская  плата, и  приносит  соболезнования  по поводу
смерти мамы, Глеб знал лет пять, не меньше.  Никогда  не предполагал что сам
попадется.
     Бен расхохотался.
     -- Нет, это ты меня извини, я как-то не сообразил, как оно звучит...
     -- Слушай, -- сказал Глеб, -- мне бы  с  тобой поговорить.  Подъехать к
тебе можно?
     -- Давай, конечно. Я раньше двух не ложусь. Я тебе картинку отмылю, как
ехать.

     Через час Глеб уже  поднимался по широкой лестнице. Старый  дом в стиле
модерн располагался в одном из посольских переулков  Замоскворечья. Огромная
металлическая дверь утопала  в лепной  нише, словно  вход  в  бункер посреди
гипсового сада. Открыл мальчик лет десяти.
     -- Вы к папе? -- спросил он.
     Вот уж не знал, что у Бена с Катей  есть дети, подумал  Глеб  и кивнул,
осматривая чистенькую прихожую.
     -- Проходите. Папы сейчас нет, но вы можете его подождать.
     -- Но я же с ним говорил час назад, -- удивился Глеб.
     --  Папа ушел еще утром, --  спокойно сказал мальчик и прибавил: -- Вы,
наверное, с дядей Беном говорили.
     Из глубины квартиры доносились  звуки, будто кто-то открыл крышку рояля
и пустил туда побегать мышь.
     -- Я думал, Бен и есть твой папа.
     -- Дядя Бен -- муж тети  Кати, -- внес ясность мальчик. -- Мой папа  --
Саша Казанцев. Я -- Миша.
     --  Ааа,  --  протянул Глеб, окончательно  запутавшись.  Кругом слишком
много людей.  Каждый  новый  знакомый обрастал таким  количеством близких  и
соседей, что достижение  точки  равновесия между мертвыми  и живыми, видимо,
возможно только в случае глобальной катастрофы.
     -- Тогда вам в его офис, -- и малолетний Миша показал рукой в уходивший
направо коридор. -- Там дверь открыта, увидите.
     Глеб пошел по коридору, дивясь необъятным размерам московских  квартир.
Похоже, никто из  знакомых не живет как люди --  все  делят  дом с  другими,
зачастую чужими. Оно и понятно, решил Глеб, московская недвижимость дорога.
     Впрочем, после Хрустального и сквота Луганского  квартира Бена поражала
чистотой  и строгостью. Однотонный палас приглушал шаги, двери, выходящие  в
коридор, закрыты, и в одну Глеб успел разглядеть большую гостиную и  девочку
лет  шести  --  она   пыталась  извлечь  звуки  из  стоявшей  на  возвышении
позолоченной арфы. Наконец, Глеб достиг офиса.
     Небольшая  комната  была   до  самого  потолка  уставлена  самодельными
фанерными  шкафами,  набитыми,  как догадался  Глеб,  радиодеталями. Провода
вываливались из  раскрытых  ящиков  не  то  щупальцами,  не  то  выпущенными
кишками.  В центре на большом столе -- несколько распотрошенных компьютеров,
вдоль  стен  -- штуки  четыре  работающих.  За  одним  сидела Катя  Гусева и
работала в Фотошопе.
     -- Привет, -- сказал Глеб.
     -- О, Глеб, -- ответила Катя, разворачиваясь. -- Рада тебя видеть.
     Над  ее  монитором Глеб увидел  распечатанную  на  принтере  фотографию
Шварцера с крупной надписью внизу: "А это что за говно?"
     -- А где Бен? -- спросил Глеб.
     -- На кухне, -- ответила Катя, -- он сейчас занят. У него мама сгорела,
и он страдает.
     -- Ни фига я не страдаю, -- ответил Бен, входя в комнату. -- Все круто.
Маму завтра  новую  привезут.  Просто, как  два байта переслать.  Я  немного
перебздел, когда все гикнулось. Потому что мой компьютер --мое второе я.
     Он плюхнулся  на стул и, сияя, поведал:  Андрей,  еще  в Екатеринбурге,
заработался до  глубокой ночи,  и  вдруг у  него перед  глазами прошла рябь,
картинка на экране свернулась, оплыла, стекла куда-то вниз -- и исчезла.
     --  Я  думаю,  --  сказал Бен, --  такое  ощущение  и  называют  словом
"психоделический".  Когда  реальность  --  хоп!  --  и исчезает,  даром  что
виртуальная.
     --  Ну, -- сказал  Глеб, --  по-моему, психоделия -- это  про наркотики
что-то.
     -- Нахуй, -- сказал Бен, -- наркотики -- не круто. Я их не юзаю, потому
что виртуалка круче наркотиков. И креативней.
     --  А  помнишь, Веня,  -- сказала  Катя, не переставая что-то двигать в
Фотошопе,  -- эту  игрушку, которая  изображение  переворачивает?  Как мы ее
поставили Никитичу на пи-си?
     Шутку Глеб  знал: простенькая програмка под DOS переворачивала картинку
на  мониторе.  Если  вставить программку  в  autoexec.bat,  человек  включал
компьютер  и получал перевернутое изображение. В те далекие  времена,  когда
персоналки только появились в Москве, подобные шутки были очень популярны.
     -- Ага, -- заулыбался Бен. --  А Никитич  пришел, посмотрел на монитор,
матернулся  и просто  его перевернул.  Я  спрашиваю: "Ты что делаешь?", а он
отвечает:  "Да  вирус  завелся  какой-то,  потом  разберусь,  сейчас  работа
срочная". Вот выдержка у человека, да?
     Катя засмеялась. Глядя на них Глеб неожиданно для себя понял, что давно
не видел  такой слаженной пары. Ясно, что  они прожили вместе  много лет, но
так и не потеряли способности смеяться шуткам  друг друга -- пусть и слышали
их множество раз.
     -- А что это за мальчик мне открыл? -- спросил Глеб.
     -- О, это сын Саши Казанского, -- сказала Катя. -- Они с Веней со школы
дружили, да?
     -- Да, было круто, --  согласился Бен. --  Мы типа дружили всегда и лет
пять назад расселили отсюда коммуналку и въехали --  он со своей семьей, я с
Катькой.  Правда,  мы  через  год разосрались и  теперь  сами  живем, как  в
коммуналке.
     И он радостно  засмеялся,  будто  на  свете  нет  ничего  смешнее,  чем
расплеваться с лучшим другом.
     -- Я, -- сказал  Глеб,  -- вот о чем поговорить пришел. Ты  не помнишь,
как оно происходило, в тот вечер, когда Снежану убили?
     -- Конечно, помню, -- ответил Бен и улыбка почти сбежала с его лица. --
Мы все напились, потом танцевали, потом снова пили, а потом Снежану убили, и
все кончилось.
     -- А ты не помнишь, выходил  ли кто-нибудь из комнаты... ну, перед тем,
как нашли труп.
     -- Нет, конечно, -- ответил Бен. -- Я же круто напился. А что?
     --  Ну, такое дело, -- Глеб запнулся. -- Я просто думаю, что это кто-то
из наших.
     -- Ты гонишь! -- восхитился Бен.
     Глеб рассказал про нож, про иероглиф, написанный на стене и найденный в
сканере,  про  канал  #xpyctal,  где  таинственный  het  вызвал  Снежану  на
лестницу.
     -- Круто, --  сказал Бен, --  это же  детектив, да?  Как "The Colonel's
Bequest".
     -- Как что? -- не понял Глеб
     -- Как квест сьеровский старый,  -- пояснил Бен. -- Там  тоже убийство,
расследование... такая Агата Кристи. Ты что, не играл?
     Из всех старых квестов Глеб играл только в четвертый "King Quest", и то
даже  до ночи  не  добрался.  Зато хорошо  помнил,  как  много лет назад  на
семейной  вечеринке   мамин   двоюродный  брат,   впервые  показавший  Глебу
персональный компьютер, рассказывал ему "и тут я  захожу на кладбище, а  там
пусто,  младенец  только плачет. И  я  понимаю, что надо взять погремушку из
могилы его матери. Я разрываю могилу..." -- и тут Глеб увидел окаменевшую от
ужаса  бабушку,  которая  тоже  слушала.   Тогда  он  впервые  понял,  какое
впечатление  производит  на  людей  реального   мира  столкновение  с  миром
виртуальным.
     --  У меня  где-то  на сидюке была  копия, -- сказал  Бен. -- Надо тебе
обязательно поиграть. Лучше поймешь, как преступников ищут.
     Он  развернулся к  заваленному дисками  и бумагами столу и начал рыться
там, пока  не обрушил  на пол  груду  радужных  кругляшей. Глеб поднял один:
компакт Алены Апиной.
     -- Ты это слушаешь? -- поразился он.
     --  Я решил завязать со старой музыкой, --  разъяснил Бен.  -- Я думаю,
надо полюбить современную попсу.
     --  Современная попса  -- это что, техно? -- Глеб  подумал про  Настю с
Олегом.
     -- Нет, нет, техно -- это музыка для интеллектуалов. Настоящая попса --
это вот Апина, Салтыкова, Ветлицкая. В крайнем случае -- Алена Свиридова.
     -- Мне нравится "Бедная овечка", -- сказала Катя.
     -- Да, это очень круто, -- согласился  Бен. -- Я решил, надо быть ближе
к  народу.  Там,  где  он, к несчастью, есть. А  то что  это я -- застрял на
семидесятых. Старье.
     Глеб с радостью  узнавания понял, что  Бену,  на самом деле, все равно,
что  слушать и как одеваться. Как и Глебу, Бену требовался только свой угол,
компьютер   и,  может,   несколько   книг.   Но   стремление   не  выглядеть
хрестоматийным  матшкольным  мальчиком   заставляло  его  придумывать   себе
увлечения одно необычней другого. Глеб вспомнил, как Таня воспитывала у него
музыкальный  вкус. За годы совместной  жизни ей даже  удалось привить  Глебу
любовь к Тому Уэйтсу, Нику Кейву и Леонарду Коэну -- хотя Глеб иногда думал,
что прекрасно прожил бы на старых запасах Галича и Высоцкого.
     -- А кто у нас подозреваемые? -- спросил Бен. -- Нас с тобой исключаем,
как  инициаторов  расследования.  Это только  в  "Убийстве Роджера  Экройда"
рассказчик оказывается убийцей. В нормальном квесте так быть не может. Кто в
остатке?
     --  Надо для начала понять, кто такой het,  -- сказал  Глеб.  --  Ты не
знаешь, с кем спала Снежана?
     -- Она, царство ей небесное, вообще была слаба  на передок, --  сказала
Катя. -- А при чем тут?
     --  Потому что на канале  #xpyctal собирались ее  любовники, -- пояснил
Глеб и понял, что сказал лишнее.
     Катя повернулась на стуле и уставилась на Бена с Глебом.
     -- Веня, -- спросила она, -- это правда? Почему ты мне не говорил?
     --  Собственно,  Глеб  имел в виду  виртуальных любовников,  --  как-то
неуверенно сказал Бен.
     -- Хули виртуальных, -- вдруг разозлилась Катя. -- Самых что ни на есть
настоящих. Ебся  бы  себе  потихоньку, зачем  мне-то про  этот  канал сраный
рассказывать!
     -- Бен, ты что, тоже на канале был? -- спросил Глеб.
     -- Разумеется, был! -- раздраженно сказала Катя. -- Под идиотским ником
BoneyM. Очень гордился, даже мне хвастался. Пересказывал шутки,  которые там
отпускали, резвился!
     -- Прости, -- начал Бен, но Глеб перебил:
     -- Какие шутки?
     -- Да все. Вот эту, последнюю, из-за которой весь сыр-бор. Про Тима.ру.
     Глеб  перевел  глаза  на  фотографию  Шварцера над монитором и медленно
сказал:
     -- Так Марусина -- это ты?
     --  Так  Марусина --  это  я, -- с напором сказала Катя,  --  а что?  К
сожалению, я не убивала Снежану,  потому что все время  была с этим мудаком.
Мы, видишь  ли, танцевали,  а потом он почти трахнул меня в какой-то боковой
комнате.
     -- Почему ты это делала?
     -- Потому что я люблю танцевать, вот почему!
     -- Я имею в виду -- Марусину?
     -- Ой, ты  глупые вопросы  задаешь, -- Катя  встала. -- Потому  что Тим
всех  заебал.  Потому  что  он  звезда  русского  Интернета,  а  дизайн  его
примитивен  и бестолков. Потому что понтов у него  в  сотню  раз больше, чем
таланта.  Потому  что Вене, видишь ли, нравится  то,  что делает Тим,  и  не
нравится то, что делаю я. Продолжать?
     -- Но ты не хотела, чтобы они с Шаневичем мимо денег пролетели?
     -- Мне на  это  было  насрать,  -- сказала  Катя,  --  Меня  деньги  не
интересуют. У нас в семье деньгами Веня занимается.
     --  Послушай,  -- оживился Бен, --  пока  меня  не было, эфэсбэшники не
звонили?
     -- Нет, не звонили, -- Катя повернулась к ним спиной.
     -- А что  у тебя с ФСБ? --  спросил Глеб. Десять лет назад при  мысли о
звонке  из КГБ  он покрылся бы  холодным потом. А сейчас -- ничего, спокойно
беседует. Демократия, одно слово. Теперь их можно не бояться.
     -- А,  вроде  был  разговор,  чтобы я  им  коды подобрал, чтоб  сотовые
переговоры ломать,  -- сказал  Бен.  -- Я, правда,  откажусь,  скорее всего.
Платят больно мало.
     -- А как с Марусиной теперь? -- спросил Глеб Катю.
     --  Не знаю, -- ответила  Катя,  -- надоела она мне. Убью ее, наверное.
Подстрою ей виртуальную аварию.
     -- Пусть ее, например, машина собьет, -- предложил Бен.
     -- Да, -- кивнула Катя, -- поисковая. Альтависта или Ликос.




     -- Я тебе говорил. Твоя версия  с Марусиной не  выдерживает критики, --
написал Горский. -- Видишь, у Кати и Бена есть алиби.
     -- К тому же, Бен технически не может  быть одновременно BoneyM и  этим
het, -- сказал Глеб.
     -- Технически он как раз может, -- ответил Горский. -- Технически можно
быть  двумя  людьми на IRC сразу, не проблема.  Но  Снежана-то  должна  была
знать,  кто есть кто.  Хотя  теоретически  возможно,  что  в  тот  день  Бен
законнектился как het.
     -- Вне  подозрений  только SupeR,  -- ответил  Глеб.  -- Но  он и так в
Америке.
     -- Да, -- согласился Горский, -- так что это мог быть и Бен, и Андрей.
     Андрей сидел за  соседним столом,  и  Глебу стало неловко.  Получалось,
будто они с Горским сейчас обсуждают  Андрея за его спиной --  но  в  прямой
видимости. Андрей  как  раз  обернулся,  в  пол-оборота  посмотрел,  и  Глеб
устыдился своих подозрений.
     --  Я  тут  думал  на  днях,  --  продолжал   Горский,  --  почему  все
индифферентны к  смерти  Снежаны, как ты говоришь. Наверное, то, что кажется
драмой, когда  тебе 15 лет,  к 30 больше  не  драма. Вот  смерть  -- сначала
кажется,  что  это  the  issue,  важная  тема  для  общей  беседы.  А  потом
выясняется, что это очень личное дело,  о котором и говорить как-то неловко.
А  чужая  смерть -- чужое дело.  Потому  что  использовать  чужую смерть для
размышлений о своей собственной как-то нескромно. Снежана ведь умерла не для
того, чтобы преподать нам, скажем, урок нашей смертности.
     -- То есть она умерла напрасно? -- спросил Глеб.
     -- Не в этом дело. Просто однажды становится неловко,  неудобно  как-то
вкладывать свои смыслы в  чужие  смерти. А  если нельзя вложить смысл, проще
забыть. Я не говорю, что этот способ лучше того, что в пятнадцать лет.
     -- А что в пятнадцать? -- спросил Глеб, вспомнив Чака.
     -- В пятнадцать  кажется, что говорить о  чужой  смерти -- самое  милое
дело. Единственная стоящая тема для разговора.
     -- У  меня  одноклассник в 15 лет покончил с  собой, -- написал Глеб  и
снова, уже не впервые  за  последние  дни,  у  него возникло  чувство, будто
совсем недавно что-то напомнило ему о Чаке, что-то не связанное с классом --
но не мог вспомнить, что именно.

     В комнату  сунулась  Нюра  Степановна  --  сказала,  что  Шаневич хочет
поговорить с Глебом.  Быстрый секс, случившийся у них несколько  дней назад,
как она  и обещала,  не повлиял  на их отношения. При встрече  они  столь же
вежливо здоровались  и  смотрели друг сквозь  друга. Нюра  мышкой  старалась
проскочить мимо него, а Глеб пытался не вспоминать как твердели ее соски под
его пальцами.
     Сейчас он быстро написал "/ME сейчас вернется" (Горский  это увидел как
"*Gleb  сейчас вернется"), и вышел. По пути  от Шаневича  Глеб встретил Осю.
Для  завершения  картины надо  бы  и с ним  поговорить.  Ося уже  убегал, но
предложил   встретиться  завтра   вечером  в  городе,  на  каком-то  сборном
панк-концерте, куда он все равно собирался. Пообещал кинуть Глебу координаты
клуба и сказал,  что,  посетив концерт, они морально  поддержат  лучшие силы
сопротивления антинародному режиму.
     Глеб вернулся в комнату и спросил Андрея, давно ли тот знает Осю.
     -- Со времен scs/scr, -- ответил Андрей, не отрываясь от клавиатуры.
     -- Что это такое? -- спросил Глеб, и Андрей со вздохом бросил работу.
     -- Это то, чем был русский интернет до появления WWW, -- ответил он. --
Юзнет. Ньюсгруппы.
     -- Что это такое? -- повторил Глеб, решив на этот раз не кивать.
     Андрей снова вздохнул.
     -- Что-то вроде больших  подписных листов, разбитые по темам. Но иногда
все  забывали про  темы  и просто общались.  Короче, там заводились  романы,
писались стихи и  проза, создавались и гибли репутации. Фактически все, кого
ты видишь здесь, в Хрустальном, два-три года назад были там. Интернет больше
таким не будет.
     Андрей, видимо, впал в элегическое настроение.
     --  В юзнете был мгновенный фидбэк. В Паутине я могу писать что угодно,
а в  юзнете нельзя соврать. Там тебя  ценили по  тому,  что и как ты пишешь.
Настоящий гамбургский счет. Те, кто через это  прошли, типа приобрели  такой
опыт -- они как братья на всю жизнь.
     -- И кто там был?
     -- Все. Из тех, кого ты знаешь -- Ося, Бен, Арсен, Сережа Романов.
     -- Я не знаю Сережи Романова.
     -- Это  который  SupeR, --  пояснил Андрей. -- Где-то в Америке  живет,
Снежана через него к нам попала.
     -- А почему это кончилось?
     -- Потому  что  WWW удобней.  То,  что делается на  Вебе, типа остается
навсегда,  и проще  по  IRC  общаться, чем  писать друг другу письма.  Люди,
знаешь, ленивы и нелюбопытны.
     Глеб на  секунду  представил: все, что  он видит сегодня, исчезает, как
юзнет. Через  пять  лет  буквы WWW или  IRC  будут  казаться  бессмысленными
аббревиатурами.  Никому  не  нужными,  как  "Эрика" во  времена персональных
компьютеров и принтеров.
     -- А как туда попадали? -- спросил Глеб.
     --  Просто   подписывались.   Были  разные  конфы.   Scs/scr   означает
soc.culture.soviet  и soc.culture.russian. Были и всякие другие. На binaries
порнуху сливали в основном. Да и сейчас сливают.
     -- И что, -- спросил Глеб, -- этим никто теперь не пользуется?
     -- Пользуется,  конечно,  --  сказал  Андрей. --  Кто же  даст  порнухе
простаивать.  А русского  юзнета больше нет, -- Андрей снова вздохнул. -- И,
значит, что толку об этом говорить.
     Он снова повернулся к  экрану. Людей, собравшихся здесь, связывает куда
больше, чем можно предположить, подумал Глеб. Узы виртуального братства куда
крепче той сети, что пыталась сплести Снежана.
     -- А подписные листы тогда были? -- спросил Глеб.
     -- Да, -- ответил Андрей. -- Я был подписан на полдюжины. Самый смешной
назывался  magic. Я на него подписался, потому что  думал, что он как бы про
магию.  Правда,  при  регистрации меня спросили,  были  ли  у меня публичные
выступления.  Я  вроде  решил, что  это  шутка и  типа  ответил да.  А потом
оказалось,  что  это лист не для  магов, а для  фокусников. Потому  что типа
слово по-английски одно и тоже.
     Горский уже исчез, но его последние реплики дожидались Глеба.
     "Прости, я ухожу спать, -- писал Горский, -- но не могу не сказать, что
меня  удивляет  твой метод  расследования. Ты приходишь к человеку и  словно
говоришь ему: "Докажи, что ты не убийца, предъяви свое алиби". И он говорит:
"Я не убийца, потому что убийца -- это het". Ты  говоришь: "Хорошо", -- и на
этом все кончается.  Между  тем,  ты  знаешь, что  het -- убийца. И  надо не
спрашивать этих людей, какие  у них никнэймы, а попросить их рассказать  про
het, условно говоря,  надеясь, что убийца себя выдаст. Если, конечно, убийца
в самом деле het.  Пойми: убийца реальной Снежаны  --  виртуальный  персонаж
het.  Возможно, и ловить его надо в Сети --  но для начала хорошо бы понять,
что он из себя представляет".
     Дальше стояла звездочка и было написано: "Gorsky ушел спать".
     Глеб  задумчиво  посмотрел  на  экран.  Что  он  знает  о het?  И вдруг
вспомнил, что занозой сидело у него в  мозгу последние дни: история, которую
het  рассказал  при  их  единственной  виртуальной  встрече,  слишком  давно
знакома. Неопытный мальчик, спутавший менструацию и  лишение  девственности.
Липкий ужас, цитата из Бродского, гостиничный номер в Питере. Марина и Чак.
     Вероятно, это совпадение. Просто не может не быть совпадением.

     В почтовом ящике Глеб обнаружил письмо от Вити Абрамова.
     "Привет, Гл! -- писал транслитом Абрамов. -- Спасибо за помощь, извини,
что я так  быстро подорвал: времени терять было нельзя, и звонить  тебе тоже
было небезопасно. Карточка пусть побудет у тебя, все равно на счете долларов
двести от силы. В моем положении это почти что ничего.
     Ты спросил, почему я вспомнил Чака, и я  сейчас  подумал -- почему бы и
впрямь не рассказать, тем более, что сейчас уже неважно. Можно сказать, всех
нас  сгубила случайность.  Будь  это  чей-то коварный  план,  было б не  так
обидно.
     Все началось с того, что я встретил Маринку Цареву. Я,  как ты помнишь,
был в  нее  влюблен в школе -- и потому очень  обрадовался, когда  она  меня
окликнула. Маринка сильно изменилась,  я бы  сказал  --  постарела.  Видимо,
жизнь ее не  щадила  -- одной воспитывать  ребенка,  конечно, не легко,  тем
более -- в такое время. И еще она говорила, что мальчик болел, и все деньги,
которые не съела инфляция, ушли на врачей.
     Мне странно все это писать -- и  странно было, когда она рассказывала о
своей  жизни.  Знаешь, словно попал в мексиканский сериал. Такой, где старые
друзья встречаются через много лет, одинокие матери растят детей от погибших
возлюбленных,  а  богатые  тоже плачут.  Плакать пришлось мне  -- фигурально
выражаясь, конечно.  Мне было  ее очень  жаль -- и вдобавок, в этом  сериале
было одно вакантное место: раскаявшегося злодея. Оно отошло ко мне.
     Ты знаешь, у  меня после школы все было хорошо. Но все эти годы я винил
себя в том, что случилось с Чаком, то забывал  эту вину, то снова вспоминал,
но  она  всегда была со мной. Встретив Марину,  я понял, что судьба дала мне
шанс исправить содеянное.
     Ты веришь в судьбу,  Гл? Я никогда не верил. То есть, став взрослым, --
никогда. Я  старался  все  делать  сам --  деньги,  которые  я  зарабатывал,
женщины,  которых я добивался, все, что мне  досталось, --я всем был  обязан
только себе. В  мире, который я построил, не  было места судьбе. И вот она о
себе напомнила, появившись в облике Маринки Царевой.
     Вероятно, я бы  не поверил ни в какую судьбу, если бы  не это  ощущение
мексиканского сериала. В сериале должна быть судьба, как же без нее?
     Я сразу предложил  Маринке денег. Она, конечно, отказалась, но я взял с
нее слово, что если ей понадобятся деньги, она обязательно со мной свяжется.
     Она  позвонила в  начале  июня, за  несколько дней до  выдачи зарплат в
конторе.  И   сказала,  что  Алеше  надо  срочно  ложиться  на  операцию,  и
послезавтра надо внести всю сумму. Что  такой случай бывает  раз  в жизни, и
если она его упустит,  придется  ждать  еще  год. Она, конечно, сказала, что
если у меня нет денег, то ничего не попишешь.
     У меня в самом деле не было денег, зато они были на счету "Лямды плюс".
Через неделю должна была пройти та самая проклятая сделка, и деньги, так или
иначе,  появились  бы -- так что  я  не дергался, что  ребята останутся  без
зарплаты.  Всего-то навсего перетерпеть неделю. Я снял деньги со  счета -- и
отдал ей.
     И тут я  смалодушничал и уехал с Иркой в дом  отдыха.  Мне  уже было  с
Иркой неинтересно, но уезжать  одному  как-то глупо. Как  я представил себе,
что захочу  потрахаться и пойду на дискотеку  баб  снимать --  самому смешно
стало.  Не тот возраст уже, сам понимаешь. Пора бы остепениться. А с Иркой у
нас  был брак в своем роде,  без страстей,  дружеский, как  дружеский  секс.
Думаю, Емеля знал и не имел ничего против.
     Короче, я смалодушничал. Меня не было в Москве, когда все началось, и я
профукал момент, когда  пришел пиздец. Можно сказать, не  услышал звонка (ты
еще помнишь, в школе была загадка: "звенит звонок, настал...". Я в последнее
время часто школу вспоминаю -- вероятно, свободного времени много).
     Ведь я ни в чем не виноват, правда? Я  хотел помочь Маринке, но погубил
Емелю. Когда мы  учились в школе, Вольфсон как-то втравил меня в  бесплодную
дискуссию   о  том,   могут  ли  благие  помыслы  породить  катастрофические
результаты. Вольфсон тогда говорил, что на некотором уровне  -- он почему-то
называл его  уровнем  магии  -- в основе  каждой  катастрофы  лежит какая-то
червоточина. Нарушение запрета, сбой программы, что-то в этом роде. И сейчас
я пытаюсь понять, где эта ошибка.
     Вероятно, в истории с Чаком. Потому что если бы я тогда не сделал того,
что сделал, -- ничего  бы не было. Чак был  бы жив, Маринка вышла бы за него
замуж, и все бы у нее было хорошо.
     А может, виной всему Вольфсон  с  его дурацкими книжками и идеями.  Мне
это все никогда не нравилось -- ты, небось, знаешь.
     Вижу, я что-то разошелся. Пора и честь знать.
     Пока.
     Твой ВА
     PS. Ты спрашивал, как меня найти. Очень просто: сначала надо доехать на
автобусе от "Речного" до "Шереметьево-2", потом немного самолетом, а там еще
немного на машине. Даст бог, так когда-нибудь и случится.

     Глеб перечитал письмо  дважды, ругаясь на транслит.  Ему  было приятно,
что Витя ответил так подробно, хотя, скорее всего,  Абрамов писал для самого
себя. Странно, подумал Глеб, почему он считает себя виноватым в смерти Чака?
Глеб вспомнил тело Снежаны и иероглиф, и, нажав "Reply", написал ответ:

     Привет, Абрамов!
     Спасибо за письмо, просто не ожидал такого. Не казнись, мало ли  что  в
жизни выходит не так. Думаю,  никто не виноват -- кроме  разве  что тех сук,
которые  кинули вас  на деньги. Боюсь,  как раз они  не  испытывают  никаких
угрызений совести.
     Забавно,  но  как  раз  сегодня я  вспоминал Марину  и  Чака  по одному
странному поводу. Я, кстати, так и не знаю, что там у вас случилось.  Что за
книги читал Вольфсон?  Чем  ты так  виноват перед  Чаком?  Я, честно говоря,
думал, это наша общая вина, или, на худой конец, вина одной Маринки.
     Впрочем,  все это сейчас  неважно. Важно, что ты в безопасности -- там,
за автобусом, кордоном, самолетом.
     Пиши.
     Твой
     Гл.

     Перед  тем, как  отправить,  Глеб перечитал  свое  письмо и порадовался
последней фразе. За автобусом, кордоном, самолетом. Красиво, что  ни говори,
подумал он.

     1984 год. Март

     Оксана первая ей сказала:
     -- А ты знаешь, что это Чак заложил Вольфсона?
     Только она одна в классе называла его Лешей, для всех остальных он  был
Чак, и потому каждый  раз, услышав прозвище, Марине приходилось про себя его
переводить.
     Большая  перемена. Ребята, ошалев, гоняли  по  коридору  как маленькие,
играя в футбол пластмассовой  заглушкой от парты.  С легкой  руки химички их
называли "штучками":  она как-то сказала:  "Перестаньте  отбивать штучки  от
парт", -- так и повелось.
     Марина сбежала покурить на улицу -- и учителя, и  ученики ходили курить
к  гаражам.  Иногда  Белуга  или  Лажа  вдруг устраивали  рейд, все  прятали
сигареты, словно  вышли  свежим  воздухом  подышать, да посмотреть на тающий
весенний снег. Марина знала, что они  в  своем праве: что им скажут учителя?
Что нельзя курить на территории школы? Так они уйдут за  ворота, только хуже
будет.
     Марина  накинула  куртку,  взяла  сумку  и  вышла. Уборщица  недовольно
крикнула вслед что-то про сменную обувь, но Марина ее окрик проигнорировала.
Оксана и Света уже стояли  на задворках школы у  гаражей, прямо за яблонями,
на которых осенью вырастали маленькие, с конфету, яблочки -- ребята их рвали
на  переменах. Белуга как-то увидела и  разоралась: "Прекратите  немедленно,
что вы  здесь делаете?",  а Леша ответил: "Собираем  плоды продовольственной
программы",   --   и   яблочки  с  тех  пор   так   и   называли  --  "плоды
продовольственной программы".
     Обычно Леша  тоже приходил  курить к гаражам,  но  сегодня  не  пришел.
Марина волновалась: в последнее время что-то явно было не так, он нервничал,
злился, она  даже думала -- не разлюбил ли?  На днях они шли вчетвером после
школы с Глебом и Феликсом, решили купить мороженого -- ягодное  за 7 копеек,
уникальный случай.  А  Леша,  как всегда,  решил  выпендриться и  купить  ей
"Бородино" за 23. Сказал в окошечко:
     -- Мне, пожалуйста, "Бородино", -- а Феликс тут же подхватил:
     -- И коньячку еще двести грамм!
     Леша почему-то рассердился, развернулся и на Феликса рявкнул: мол,  это
не шутки, так можно залететь по пустякам, надо понимать, где находишься.
     Марина не  поняла,  с чего сыр-бор, но Глеб тихим шепотом  пояснил, что
про коньячок -- цитата из какой-то запрещенной песни. Ребята вечно играли  в
эти  дурацкие  игры,  притворялись   подпольщиками,  передавали  друг  другу
машинопись и кассеты. Марина как-то пробовала слушать Галича, но запись была
плохая,  слова разбирались с трудом,  и вообще странно, как можно относиться
ко всему этому всерьез. Марина куда  больше любила "Машину  времени",  а  из
всего Самиздата прочитала только "Лебединый  стан" Цветаевой  --  потому что
вообще любила Цветаеву, особенно любовные стихи. Иногда она говорила, что ее
назвали Мариной  в честь Цветаевой, но это,  конечно,  неправда: ее  назвали
Марианной в  честь  матери отца, которую Марина в сознательном возрасте и не
видела.
     Света  по всегдашней своей  глупости вышла  без пальто  и уже замерзла.
Докурив,  она бросила окурок в  снег  и побежала назад. Марина проводила  ее
взглядом, выдохнула голубоватый дым и вдохнула теплый весенний воздух. И тут
Оксана сказала:
     -- А ты знаешь, что это Чак заложил Вольфсона?
     Вольфсона  арестовали   месяц  назад,  на   Феликсов   день   рождения.
Арестовали, впрочем, -- громко сказано:  к  нему пришли, отвезли куда-то (он
говорил "на Лубянку", но скорее всего -- в РОНО или в милицию), поговорили и
выпустили.  Несколько  дней Вольфсон ходил  напуганный и гордый,  по секрету
рассказывал,  что его приехали брать на двух машинах: знали, что он когда-то
занимался  каратэ и  может  оказать сопротивление. За что  забрали, не  знал
никто, но потом начались вызовы к  директору  прямо  с уроков,  шушуканье по
углам, классный  час об усилении  идеологической бдительности. Даже  Марина,
думавшая в основном о  Чаке,  заметила,  что  творится  неладное. Как-то раз
спросила Лешу,  не знает ли  он, в  чем дело, -- но Леша отвечать отказался,
даже огрызнулся, что случалось теперь все чаще.
     -- Что значит -- заложил? -- спросила Марина.
     --  Все говорят, что когда его Белуга  поймала, ну, за стихи, он, чтобы
от него отстали, рассказал все про Вольфсона.
     -- Все -- это что? -- спросила Марина.
     -- Я не  знаю, -- ответила Оксана. -- Все  --  это  все.  Наверное, про
Самиздат или еще что-нибудь.
     -- Ну, правильно, -- сказала  Марина. -- Я  всегда  говорила Вольфсону,
что он доиграется.
     Она докурила сигарету и спросила:
     -- А кто так говорит?
     --  Да  все, -- ответила Оксана.  Прозвенел звонок,  и они  побежали  к
школе.  Следующим уроком  была  математика, а математичка  не  любила, когда
опаздывают.

     Обычно они начинали целоваться  еще в  лифте, но сегодня что-то было не
так. Леша нервничал,  злился: казалось, тронь --  искры посыплются. Но когда
они прошли к ней в комнату, сам стянул с  Марины свитер. Никто уже  давно не
ходил в школу в форме: обычно ссылались на НВП, даже когда его не было.  Она
сняла джинсы, и  Леша как-то оживился, быстро разделся, лег рядом. Они стали
целоваться.
     Леша очень хорошо целовался. Еще  в прошлом  году Марина перецеловалась
на  днях   рождения  и  школьных  дискотеках  со  всеми  влюбленными  в  нее
мальчиками: с Вольфсоном, Абрамовым,  перешедшим в другую школу Кудряшовым и
Лешей, который тогда ей совсем не нравился. Честно говоря, с восьмого класса
она  смотрела  на  Глеба  Аникеева  --  он  был  не  очень   красивый,  зато
романтично-задумчивый. К сожалению,  он не обращал на нее внимания:  похоже,
втюрился  в  Оксану.  Впрочем,  Марина   легко   его  забыла,  когда  осенью
выяснилось,  что она, неожиданно для всех, стала первой красавицей в десятом
классе.  Чак и Вольфсон подрались из-за нее у гаражей,  как раз там, где она
сегодня  курила; Абрамов  каждый день провожал  до  дома.  На вечеринках она
по-прежнему целовалась то  с одним, то с другим, не без удовольствия слушая,
как  на кухне возбужденно болтают  те, кому на сей  раз  не повезло. Она  не
чувствовала себя счастливой -- хотелось настоящей любви,  а не  обжиманцев в
полутемной комнате под Boney M и КСП из соседней комнаты.
     Перед поездкой в Питер  Вольфсон признался ей в любви. Она сказала, что
должна  подумать, и  в самом деле думала: может, да,  именно Вольфсон, самый
умный в  классе, начитанный и серьезный.  Впрочем, Леша нашел способ вернее:
подошел к  ней  в  поезде и спросил, с кем она живет в номере.  Наверное,  с
Иркой, сказала она, и тогда он не терпящим возражений тоном потребовал:
     -- Ушли ее куда-нибудь, я к тебе вечером приду.
     И не дожидаясь ответа, зашагал по проходу в свое купе.
     Теперь  Марина считала,  что Леша понимает ее лучше других, чуть  ли не
волшебным образом проникая в ее мысли. Еще он был очень красив: ей нравилась
его кожа,  его запах.  Она не сразу это поняла, потребовалось  время,  чтобы
рассмотреть  и  привыкнуть.  Поначалу  Марину  пугал  его член;  он  казался
большим, и непонятно  было, как его  совать внутрь. Но потом она привыкла, и
теперь даже легонько гладила его перед  началом и  называла "моей эбонитовой
палочкой".  Это  они  придумали  вместе,  потому  что было  неясно, как  его
называть: все  слова  казались  слишком  грубыми.  Подвернулся  анекдот  про
эбонитовую палочку ("Профессор, а она не ээээбонет?" -- "Не э... должна"), и
выражение  "нефритовый жезл",  вычитанное в  Камасутре.  Отксерокопированные
листки машинописи  принес  Леша, но ей так и не  удалось добраться до конца:
бесконечные  описания объятий и ударов утомили, и, кроме того, понятно,  что
надо  лет  десять заниматься спортивной гимнастикой, чтобы такое выделывать.
Впрочем, какие-то позы они попробовали:  Марина и сверху, и на  боку, и даже
со спины. Честно говоря, Марина гордилась, что  ей  попался такой опытный  и
готовый к экспериментам любовник. Интересно,  думала она, то недолгое время,
пока мама еще жила с папой,  они занимались этим в  каких-то особых позах --
или только женщина снизу, мужчина сверху?
     Впрочем,  эта поза как  раз была  самой  приятной. Вот и  сейчас Марина
лежала,  обхватив  Лешу ногами, и  старалась  не  шуметь.  Стенки  тонкие  и
соседка-пенсионерка не  откажет  себе в  удовольствии наябедничать Марининой
маме.  Говорили, что секс  -- кайфовое заняние,  но особого кайфа Марина  не
испытывала. Иногда в такие  минуты ее  переполняла любовь, ей казалось,  что
они одни на всем свете, обнялись, как два маленьких зверька, отгородились от
враждебного мира  взрослых и  сверстников. Это важнее  всего:  ощущение, что
рядом  с  тобой  человек,  которому  полностью  доверяешь  --  он один  тебя
понимает, и нет нужды ему врать.
     Правда,  однажды Марина  соврала: самой первой  ночью,  когда  лишилась
девственности  в номере ленинградской  гостиницы, и Леша с ужасом смотрел на
окровавленные простыни и  собственные перепачканные волосы, она сказала, что
это  месячные. Ей было неловко,  что она в десятом  классе еще девственница.
Пусть не слишком  задается. Единственная ложь за весь их роман. Больше лгать
не требовалось: они понимали друг друга без слов.
     Но в тот день что-то не задалось. Леша никак не мог найти верный  ритм,
а потом застонал и кончил. Марина  рассердилась.  Она не  любила, когда Леша
кончал внутрь: сперма вытекает на кровать, и неясно, как замывать пятна. Они
пробовали подстилать Лешину майку, но она сбивалась, и все равно приходилось
тайком относить постельное белье в  сумку  для отправки в химчистку. Страшно
представить последствия, догадайся мама, что Марина уже занимается  любовью.
Обычно Леша вынимал свою палочку, и сперма выливалась Марине на живот или на
грудь. Отмывать ее муторно и противно, зато не остается следов.
     Марина попыталась поднять ноги, чтобы Леша что-нибудь под нее подложил,
но он даже не пошевелился.
     -- Леша, -- сказала Марина раздраженно, -- дай майку.
     Он  вскочил, потянулся к майке, стал  вытирать  сперму, но было поздно:
пятно уже растеклось по простыне. Марина разозлилась:
     -- Я же тебя просила!
     -- Отстань! -- огрызнулся Леша и начал одеваться.
     -- Что значит -- "отстань!". Ирке будешь так говорить!
     Ирка была влюблена в Лешу  и даже рассорилась с Мариной,  когда  кто-то
стукнул, что они в Ленинграде переспали.
     -- При чем тут Ирка?
     -- Потому что нечего со мной так говорить!
     -- Ты первая  начала,  --  сказал  Леша.  -- Надо  было  по-нормальному
сказать.
     -- Я сказала.
     --  Что ты сказала? "Я же тебя просила!"  --  передразнил он.  -- Когда
просила? Вчера? Неделю назад?
     -- Мы же говорили... -- начала оправдываться  Марина.  Она уже злилась:
почему, почему он так с ней говорит?
     -- "Мы же говорили..." Много ты  умеешь  говорить! Только "Лешенька" да
"Лешенька", больше ничего от тебя не услышишь!
     -- Лешенька! -- взмолилась Марина, -- зачем ты так!
     -- Затем, что мне это надоело! Так не делай, сяк  не  делай! Если бы ты
меня по-настоящему любила, все было бы иначе!
     -- Я тебя люблю, -- прошептала Марина, и слезы навернулись ей на глаза.
     -- Ничего ты  меня не любишь!  Тебе просто  нравится это дело!  -- И он
кивнул на кровать.
     Тогда Марина заплакала. Попыталась прислониться к Лешиному плечу, но он
оттолкнул ее и выбежал из комнаты.
     Грохнула входная дверь, и  Марина осталась одна.  Почему так,  подумала
она, почему он  предал  нашу  любовь? Это же  лучшее, самое  чистое в  нашей
жизни. "Это дело!" Как он мог такое сказать?
     Зазвенел звонок,  и  Марина  бросилась  к двери. Вернулся! обрадовалась
она, все-таки вернулся!
     Леша стоял на пороге, с независимым видом раскачивая сумку на плече.
     -- Ну, извини, -- сказал он небрежно.
     Обида снова захлестнула Марину, высохшие было слезы  полились из  глаз.
Ты  предал нашу любовь, прошептала  она одними губами,  и уже во весь  голос
закричала:
     -- Убирайся! Предатель!
     Леша дернулся. Хотел что-то сказать, но Марина уже захлопнула дверь.
     --  Предатель!   --  крикнула  она   снова  и  только  услышав  скрежет
отъезжающего лифта, вспомнила слова Оксаны:
     -- А ты знаешь, что это Чак заложил Вольфсона?




     Клуб прятался  в  полуподвале,  как  и  все  московские клубы. У  входа
толпилась  орава молодых ребят  в шинелях,  пальто не по  росту и  майках  с
портретом  бородача в обрамлении колючей проволоки и надписями  "Гражданская
оборона"  и "Все  идет по плану". Ни за что бы сюда не пошел, подумал  Глеб,
если б знал, что здесь такие уроды. Лучшие  силы сопротивления антинародному
режиму -- так, кажется, Ося сказал. Ну-ну. По мне -- так просто пэтэушники.
     К  началу  концерта  он   опоздал.  Оси  не  видать,   на  сцене  худой
интеллигентного вида очкарик кричал, отбивая ритм  правой ладонью и с трудом
перекрывая грохот музыки.  Глеб  расслышал  "все  мы  тепличные  выродки  из
московского  гетто"  и вздрогнул.  Он чувствовал это много лет.  Пусть  Таня
говорила,  что  Глеб не похож на ее мархишных друзей --  он знал, что это не
так.  Они  жили  в  своем  особом мире,  словно  в теплице.  Мир  московских
художников или  мир математических  символов,  цифр и  байтов в Интернете --
лишь разные облики одного и того же гетто.
     Глеб снова прислушался.

     Все листья станут зелеными
     Ресницы все станут пушистыми
     И все котята, и все утята
     Запомнят войну с фашистами
     Спокойной ночи, спокойной ночи,
     Спокойной ночи малыши!

     Слова  приходилось  разбирать  сквозь  барабанный  перестук  и невпопад
играющую гитару.  Интересно, подумал  Глеб, а "Спокойной  ночи,  малыши" еще
живы? Как там Филя и Степашка? Он понял, что не может представить персонажей
детства в  новой  реальности. Филе  и Степашке  нет здесь места, как машинке
"Эрика",  продуктовым заказам, Самиздату и  песням Высоцкого. Все  эти вещи,
такие  далекие  друг от друга, вместе  ушли на  дно. И нельзя сказать, чтобы
Глеб о них жалел.

     Малыши уснули спокойно
     И ничего не хотят
     Ведь их охраняет память
     Память котят и утят
     Память грязного снега
     Память осенней листвы
     И память русских колоний
     Украины и Литвы

     Под рев набитого пьяными подростками зала Глеб понял, что именно сейчас
его  война  обрела  слова.  Его  война  --  воспоминание   детства,  немного
сентиментальное, в одном  ряду с Филей и Степашкой,  с котятами и утятами, с
невозможностью помыслить Украину  и Литву русскими колониями, а не братскими
республиками. Детская  трогательность  котят  и утят  не  исключала  военной
жестокости. В конце концов, котята и утята тоже не дожили до 1996 года.

     С Осей Глеб встретился только после концерта. Бешено жестикулируя,  Ося
восторгался "Красными  звездами"  и "Бандой четырех". Глеб, разумеется, их и
не распознал. Он спросил о песне про котят и утят, но Ося опоздал еще больше
и  не знал, что  была за группа. Они распили  по бутылке пива,  купленной  в
ближайшем  ларьке.  Становилось  прохладно, и  Ося предложил поехать к  нему
домой. Глеб с раздражением подумал, что можно было так сразу и договориться,
не ходить на дурацкий концерт, где и слушать-то почти нечего.
     -- Кто это у тебя на майке? -- спросил он Осю.
     -- Летов, -- удивился Ося. -- Видишь: "Все идет по плану"
     Глеб  подумал о  Снежане,  и ему стало  грустно. Ни Таня, ни ее подруги
Летова не слушали, но имя все-таки Глебу знакомо.
     -- Пожалуй, -- сознался он, -- я ни одной его песни не слышал.
     --  Ух ты! --  оживился  Ося.  --  Я тебе  тогда даже завидую. Я помню,
первый раз  мне его дал послушать приятель из параллельного  класса. Я тогда
любил  "Аквариум"  и  к "Обороне" заранее  относился  с  предубеждением,  но
кассету взял. По дороге к метро вставил кассету в плейер -- и... сейчас я бы
сказал,  что тогда и стал  евразийцем.  Это была "Поганая  молодежь", вторая
версия, и меня ударило, как пиздец. Помню, я спускался на эскалаторе и вдруг
подумал, что если  бы мог сделать  так,  чтобы все эти люди услышали  Летова
прямо сейчас -- мир перестал бы существовать. Сразу бы разрушился, взорвался
изнутри. Такая в этом была сила. Я, наверное, уже не  могу объяснить,  но  у
меня было такое чувство, словно я совершил прорыв к настоящей реальности.
     Глеб кивнул.
     -- Я что-то похожее чувствовал,  когда Галича в школе слушал, -- сказал
он.  Несколько лет разницы сильно сказались на вкусах матшкольных мальчиков.
На секунду  Глеб  вспомнил ту сопричастность тайне, то поднимающееся изнутри
волнение,  какого больше не будет никогда. Падение коммунизма лишило его мир
тайн  -- Глебу теперь нечего скрывать. Для внешнего мира  он  уже не бомба с
тикающим  в  глубине  ритмом чужих стихов, что открывают  путь к  настоящей,
невиртуальной, реальности.

     Поднимаясь  в исписанном граффити лифте  в Осину  квартиру на Рязанском
проспекте,  Глеб подумал,  что  за  последнее  время  ни разу  ни попадал  в
нормальное жилье: Хрустальный -- смесь офиса и  коммуналки, Беновы роскошные
хоромы в самом деле превратились в коммуналку, а у Луганского -- сквот. Глеб
не удивился  бы, если б выяснилось, что Ося живет  в коммуне или еще в какой
временной автономной зоне.
     Между  тем Осина "двушка" оказалась самой обычной квартирой, похожей на
ту, где  прошло детство Глеба. Все стены большой  комнаты  занимали  книжные
полки, с книгами  на английском и русском, и  стелажи с кассетами.  На полу,
среди  детских  игрушек,  сидел трехлетний  малыш.  Галя,  жена  Оси, что-то
готовила на кухне. Разве что музыка сменилась, да картинки на стенах: вместо
Хэмингуэя  был  Летов,  вместо открыток с  видами Парижа -- распечатанный на
принтере плакат: "Большой Брат все еще видит тебя".
     -- Я тоже люблю Оруэлла, -- сказал Глеб.
     -- Культовый автор для хакеров, -- ответил Ося. -- Он был коммунист, ты
в курсе?
     -- Хакеры -- это кто вирусы пишет? -- спросил Глеб.
     --  Хакеры -- это очень хорошие  программисты, -- сказал Ося. -- Иногда
ломают защиты чужих программ, потому что information wants to be free. А вот
вирусы,  -- махнул  рукой  Ося,  --  пишут те же  люди,  что  и антивирусные
программы. Это как с наркотиками: менты их продают и сами же с ними борются.
Собирают, так сказать, двойной урожай.
     Осина жена Галя оказалась  невысокой  худощавой женщиной, с  подвижным,
остроносым лицом. Слово "девушка" к ней как-то не подходило -- хотя она была
одноклассницей  Оси, от нее исходило какое-то чувство  покоя, словно ей было
уже за тридцать. Годовалая  девочка не слезала у нее с рук и громко кричала,
словно  подпевая  магнитофону.  Глеб с трудом разобрал слова --  непрерывный
суицид  для меня  -- и  подумал, что  не стал  бы ставить своим детям  таких
песен. Во всяком случае  -- в младенчестве. Снова мелькнула мысль о Чаке, но
Глеб ее прогнал.
     На обоях черным фломастером нарисована большая буква А в круге, а рядом
с  ней  прикреплены разные  значки --  со свастикой, с такой  же буквой А, с
перевернутой  пятиконечной  звездой (тоже в круге), с  тем  же Летовым и еще
куча других, которых Глеб не запомнил.
     -- Что это? -- спросил он, показывая на А.
     -- Анархия, -- ответил  Ося. --  Мы хотели сделать такую композицию, по
принципу дополнительности,  со  свастикой. Типа "все, что не  анархия --  то
фашизм". Никак не можем придумать, как изобразить.
     --  Послушай, -- спросил Глеб,  пытаясь вспомнить, где он раньше слышал
эту фразу, -- я все хотел спросить. Ты  же еврей, а вот у тебя свастика, сам
говоришь, фашизм... как это все сочетается?
     --  А  что?  --  сказал  Ося. --  Нормально  сочетается.  Нужно  просто
подходить ко всему с  точки зрения геополитики. Евразийские силы можно найти
и  внутри иудаизма, и внутри  нацизма.  Вот,  скажем, Эвола.  Его  же нельзя
путать с Геббельсом или даже с Хаусхоффером.
     Глеб рефлекторно кивнул, как делал всегда, слыша больше двух незнакомых
имен подряд. Правда, имя Хаусхоффер показалось ему смутно знакомым, но он не
мог вспомнить, где и когда оно ему встречалось.
     --  Как  бы мы не относились  к нацизму,  -- продолжал  Ося,  почесывая
взлохмаченную  бороду,   --  тоталитаризм   остается  сильной  альтернативой
всеобщей либерализации.  А мы должны поддерживать все, что ей  препятствует:
нацизм, сатанизм, педофилию, анархизм. Скинов, левых экстремистов, исламских
фундаменталистов,  неоконсерваторов  --  всех. Потому  что  иначе  весь  мир
окажется одной сплошной Америкой.
     -- А чем плохо быть Америкой?
     -- Посмотри на него, -- сказала Галя. -- Похоже, он настоящий либерал.
     -- В каком смысле? -- спросил Глеб.
     -- Ну, права человека, -- сказал Ося, -- Сергей Ковалев, Алла Гербер.
     -- Ну да, -- смутился Глеб. -- Права человека, да.
     Пожалуй, последние  пять лет он  о  правах  человека не задумывался. Но
когда-то --  да,  это было серьезно.  Сейчас он  удивился, что Ося знает имя
одного  из  участников "Хроники  текущих  событий" -- а  Глебу  казалось,  о
диссидентах все забыли.
     "Права человека" Галя произносила с той же интонацией, с какой приятель
Луганского говорил "тусовщик". Даже сохраняя старый смысл, слова со временем
меняли  свой  окрас,  хорошее становилось  плохим,  а важное  -  не  стоящим
внимания.
     -- А разве либерализм -- это плохо? - спросил Глеб.
     --  Конечно, -- ответил Ося, --  в либерализме же нет вертикали, нет ни
Бога, ни красоты.  На его основе не построишь  ни науку, ни искусство.  А  в
мире  должна быть иерархия. Потому что каждый отдельный человек ни на что не
годен и только идея способна поднять его над самим собой.
     -- Ты понимаешь, --  пояснила Галя, -- что этот тезис не отменяет того,
что every man and woman is a star.
     -- А при чем тут Америка? Там, судя по кино, все в порядке и с Богом, и
с иерархией.
     -- Это фальшивая иерархия, -- сказала Галя. -- Если американцы -- самая
передовая нация, то истории пора остановиться.
     -- Если Америка -- это будущее,  то нам не надо будущего, --  отчеканил
Ося. --  Лучше  быть  мертвым, чем  американским. Потому  что Америка -- это
засасывающее болото  комфорта. Вот Вербицкий мне рассказывал,  что когда  он
там жил, даже машину покупать не стал: мол, будь у него машина, ему стало бы
там слишком комфортно, и он бы не смог вернутся.
     -- А он вернулся? -- спросил Глеб, смутно помнивший,  что  Вербицкий --
один из заграничных членов редколлегии журнала.
     --  Обязательно вернется,  -- сказал  Ося.  --  Настоящему евразийцу не
выжить в сердце атлантической цивилизации.
     Глеб  кивнул,  решив не спрашивать, имеет  ли атлантическая цивилизация
отношение  к Атлантиде  или Атлантическому  океану, но  не  выдержал и задал
второй вопрос:
     -- А евразиец -- это житель Евразии?
     --  Нет,   конечно,  --  ответил  Ося.  --  Евразиец  --  это  человек,
принимающий  идеи  и   принципы  евразийства.   То  есть  примат   идеи  над
экономической  стимуляцией,  отказ   от  либерал-демократической  идеологии,
ориентацию  на  некапиталистический путь развития, консервативную революцию,
национал-большевизм. Собственно, антитеза атлантизму,  который ориентируется
на торговый  строй  и либерал-демократическую  идеологию. Примитивно говоря,
можно  считать русских  евразийцами,  а американцев -- атлантистами, но  это
очень  примитивный  подход.  Среди  любой   нации  можно  выделить  здоровое
евразийское ядро  -- и больное атлантическое. И то, что я еврей,  ничему  не
мешает. Вот, смотри, что у меня есть.
     И он показал еще один  значок, с  изображением  шестиконечной  звезды в
круге.
     -- Наш, еврейский сатанизм, -- сказал он. -- Ты знаешь, что Антон ЛаВей
многому научился  у Бен Гуриона? Они  дружили  в юности. Учитывая,  что  Бен
Гурион  привел евреев в  Израиль, то есть  по  определению мессия,  нетрудно
додумать остальное.
     Пока  Ося  говорил,  Галя, прижимая  младенца к  себе,  села на пол под
изображением  буквы А. Галя  кивала головой  в такт  Осиным словам,  и Глеб,
заглядевшись  на нее,  почти перестал слушать Осю. На минуту Галя показалась
ему какой-то анархистской мадонной.
     -- То есть сатанизм, сионизм и еврейское  мессианство --  это одно и то
же,  -- досказал Ося,  а Галя  встала и пошла  в соседнюю комнату укладывать
младенца. Глеб, наконец, спросил то, ради чего пришел.
     -- Ты знаешь, я подозреваю, что Снежану убил кто-то из ее гостей. Ее же
зарезали ножом из Хрустального, ты заметил?
     -- Да нет, --  с сомнением сказал Ося. -- Это было ритуальное убийство,
понятно же. Иероглиф на стене видел? Что он означает, как ты думаешь?
     -- Я выяснил уже. -- И Глеб рассказал про терпение, сердце и меч.
     -- Меч в  сердце, -- присвистнул  Ося, -- нож в спину. Я в  этом городе
жил. Явно сатанисткие дела.
     -- Ты хочешь сказать,  она сама взяла нож, вышла на лестницу,  и там ее
ритуально убили? -- спросил Глеб
     -- Да, это давно известно, -- кивнул Ося. -- Жертвы культов обычно идут
на это добровольно. Опытный маг  вводит их в транс -- можно, причем,  делать
это через стену даже, неважно, -- и этот зомби сам берет нож или там топор и
идет к жертвеннику. Кроули что-то  об  этом  писал, да  и вообще -- довольно
распространенная практика.
     --  Понимаешь,  --  сказал  Глеб, -- иероглиф я ей  накануне написал на
бумажке  по другому поводу.  -- И  он рассказал про  #xpyctal и человека  по
имени het.
     -- Убедительно, -- согласился Ося. -- Но кто тогда убийца?
     Глеб перечислил.
     -- Бен  и Катя, но у  них, вроде,  алиби  -- они были вместе. Луганский
тоже  говорит, что все время был с Настей. Шаневич  и Арсен сидели на кухне.
Остаются Андрей, ты и Нюра Степановна.
     -- Тут важно проработать все версии, -- сказал Ося. -- Кто и почему мог
убить. Скажем, Андрей мог принести ее в жертву, чтобы журнал  лучше пошел. А
спланировал это  Шаневич. Разумеется, позаботился об алиби. О том, что алиби
Луганского и Бена не выдерживают критики, я вообще молчу.
     -- Ну да, -- кивнул Глеб. -- У тебя получается, что каждый мог убить.
     Странным образом, стоило Глебу это сказать, как он сразу понял: ни один
из  них  убийцей не был. Логика, на которую он так уповал,  не  имела к этой
уверенности никакого отношения.
     -- И  не удивительно, -- подтвердил Ося.  -- Знаешь, чего  Дугин писал?
Чем  бессмысленнее  на  первый  взгляд конспирологическая теория, тем больше
шансов,  что именно она и будет  подтверждаться фактами.  Отсюда,  очевидно,
следует, что несколько конспирологических теорий верны одновременно. Скажем,
Кеннеди убили  ЦРУ,  КГБ и инопланетяне. Просто  инопланетяне контролируют и
КГБ, и ЦРУ.
     -- Понимаешь, -- сказал Глеб, --  я еще могу поверить, что ЦРУ и КГБ не
заметили друг  друга, убивая Кеннеди, но  что все мы резали Снежану в восемь
рук, держась за один нож -- это уволь. Лучше  скажи, что ты делал полчаса до
ее смерти.
     -- У меня идеальное алиби, --  сказал Ося. -- Знаешь, как в книжках: "я
спал". Вот и у меня: "я пил и танцевал". Делал то же, что и все, и при этом,
конечно, ничего не помню.
     Вернулась Галя, и все пошли на кухню.
     -- Мне кажется, у маленькой небольшая температура, -- сказала она.
     -- Если не пройдет, попробуем обтирание.
     -- Может, лучше анальгину дать? -- спросил Глеб
     -- Ты  что? --  возмутился Ося,  неистово  замахав  руками, --  это  же
медикаментозное  лечение.  Оно лечит  симптом, а  не  болезнь.  А  обтирание
мобилизует ресурсы организма.
     Галя кивнула и добавила:
     -- Мы наших с детства закаливаем. Потому они и здоровые.
     Глеб подумал, что странно называть здоровым ребенка, у которого как раз
сейчас поднимается температура, но промолчал. Тем  временем, Галя налила чай
и поставила на стол банку варенья.
     -- Сами сварили, -- сказал Ося.
     --  Потому  что когда сам  растишь ягоды  и варишь варенье, -- пояснила
Галя, -- приучаешь себя не пользоваться плодами чужого труда.
     -- Выключаешь себя  из экономики  капитализма, -- прибавил Ося, хлопнув
рукой по столу. При этом он задел чашку и разлил чай. Галя  усадила мальчика
в стульчик и вытерла стол.
     Вопреки,  а  может,   благодаря  идеологическому  обоснованию,  варенье
оказалось превосходным.  Глеб положил  себе полную розетку и с удовольствием
пил чай. Мальчик пил из  блюдечка,  а Ося беспокоился, как бы он не обжегся.
Трудно было поверить, что этот человек меньше часа назад призывал поддержать
педофилию и сатанизм как врагов тотальной американизации.
     -- Мне всегда было интересно, -- спросил Глеб  Галю, -- как такие люди,
как  вы,  воспитывают  детей? Мои родители старались, чтобы  я был советским
мальчиком,  --  тогда я думал, чтобы я их не выдал,  а  сейчас уже просто не
знаю, зачем. А как теперь?
     -- Мы от них ничего не скрываем, -- ответила Галя. -- Мы вообще  ничего
ни от кого не скрываем. Ося  каждый раз, когда пишет аппликацию или посылает
резюме,  честно  указывает  в  графе  "увлечения"  и  Телему,  и  Кроули,  и
коммунизм.
     -- Это кого-нибудь смущает?
     --  Иногда,  -- ответил Ося.  -- Но, значит, они  не получают  хорошего
специалиста, вот и все.
     -- А  насчет  детей,  --  продолжила  Галя,  -- мы  их  воспитываем  на
классических образцах
     "Неужто на Кроули?" -- подумал Глеб, но Галя пояснила:
     --  Вот я сегодня с  Васюткой читала "Сказку  о мертвой царевне и  семи
богатырях".
     -- Вполне арийская сказка, -- заметил Ося, не  прекращая дуть на чай  в
блюдечке. -- Про то, что смерть -- это родина.
     --  На самом  деле  -- про другое,  -- сказала  Галя.  -- Про  общество
тотального контроля. Вот "свет мой зеркальце" -- это же явный  искусственный
интеллект с базой данных. Что  оно  умеет?  Оно  собирает информацию о  всех
красавицах,  систематизирует и по запросу  выдает параметр,  соответствующий
максимальному значению -- "кто на свете всех милее, всех румяней и белее". С
другой  стороны,  можно описать  его  как  псевдодивайс,  цель  которого  --
манипулирование. Вроде телевизора --  нам  внушают, что  необходимо покупать
западные прокладки с крылышками, а  зеркальце внушает Царице, что ее красота
недостаточна. И Пушкин  верно показывает, что люди, идущие на  поводу у  ТВ,
становятся преступниками и нарушают традиционные законы. В  данном случае --
законы родства.
     -- Для меня, -- сказал Ося, -- важнее история про смерть и воскрешение.
Царевна  умирает, лежит в хрустальном  гробу  на шести столбах, на  чугунных
цепях, как-то так -- и потом восстает из гроба. Как Лазарь -- и это, кстати,
вводит еврейскую тему.
     --  Мне  другое  интересно, --  неожиданно  сказал  Глеб. --  Когда она
воскреснет, она будет прежней? Или в чудовище превратится?
     -- Она и есть  чудовище, -- мило улыбнулась Галя. -- Священное чудовище
нашей культуры. Сказка Пушкина. И, что характерно, охраняют ее семь братков.
     -- Почему братков? -- удивился Глеб.
     -- Там же четко сказано,  что  занимались они "молодецким разбоем". Ну,
как братки.
     --  И  это верно,  -- сказал Ося, снимая мальчика с высокого  стула, --
потому   что   братки   --   выражение   пассионарности   русского   народа.
Положительное,  по   сути   своей,  явление.   Нерыночный   механизм  внутри
капитализма. К  тому  же они  явно борются  против  атлантического геноцида:
"сарацина в поле спешить, иль башку  с  широких плеч у татарина отсечь". Ну,
то же самое, что теперь с чеченами.
     --  Столкновение двух цивилизаций, -- подхватила Галя,  беря ребенка на
руки. -- Пойдем, умоемся.
     --  Читал  Гейдара Джамаля? --  спросил  Ося. -- Там  все  очень  четко
сказано. Они же с Дугиным были друзьями когда-то, знаешь?
     Глеб машинально кивнул и вдруг подумал, что сказка про Белоснежку и про
Мертвую Царевну -- это  одна  и та же сказка.  Компьютерный монитор похож на
хрустальный  гроб,  цепи  --  на переплетения проводов.  Снежана  -- Мертвая
Царевна   --  лежала  в   этом  гробу,  на   канале  #xpyctal,  на   сервере
www.khrustal.ru, на  залитой кровью лестнице  в Хрустальном переулке. Сейчас
Глеб всего лишь  пытался, найдя убийц Снежаны, дотянуться до нее, поцеловать
прощальным поцелуем и оживить, хотя бы на миг.




     Чем больше  Глеб погружался в  расследование,  тем  больше запутывался.
Пока  подозреваемые  --  кружочки  на бумаге  или  виртуальные  персонажи  в
компьютере, легко  поверить, что каждый способен на убийство. Легко обвинить
в убийстве три латинских  буквы  на экране: все участники виртуальной беседы
кажутся не совсем настоящими, как Снежана -- Snowball --  кажется  не  столь
безнадежно  мертвой. Можно вообразить,  что  она  просто в  отъезде и в один
прекрасный день снова законнектится и появится в Сети.
     Но едва  подозреваемые превращались в  людей из  плоти  и  крови, сразу
становилось безумно жалко Снежану. Глеб старался  гнать от себя  ее образ --
нелепое колечко  в пупке,  глупые чулки на резинке, пустое лицо и кокетливая
улыбка.   Стоило   увидеть  кандидатов  в   убийцы  живьем,  как  подозрения
рассеивались сами собой. Бен  улыбается,  как не может улыбаться преступник;
Ося  слишком любит жену и детей; Луганский -- трепло, неспособное не то, что
на  убийство  --  вообще на  любое  решительное действие. Хорошо  бы убийцей
оказался Шварцер  -- но он ушел вместе с Муфасой, и тот подтвердил,  что они
оба  сразу уехали. Вообще,  чем  больше  Глеб  размышлял, тем более  зыбкими
казались  возможные  причины:  Катя  слишком  легко  созналась, что  она  --
Марусина, и не стала бы кого-то убивать ради сохранения этого факта в тайне.
     Логический тупик: Снежана убита -- неизвестно кем, неизвестно зачем.
     Радовало  одно: все эти  дни мир вокруг  был четким как никогда, словно
вернулись школьные  годы, когда казалось,  будто вселенная распахнута  перед
тобой книгой, что ждет своего читателя.

     С утра законнектиться с  Гласнетом не удалось, и придя на работу,  Глеб
сразу бросился к компьютеру: проверить почту.
     -- Ты  знаешь, -- сказал он Андрею, -- я  понемногу начинаю верить, что
Интернет -- как наркотик.
     -- Не верь, -- ответил Андрей.  -- Это один из  двух главных  мифов про
Сеть.
     -- А какой второй?
     -- Что в Сети -- одна порнография. Вот ты часто смотришь порно?
     -- Честно -- ни разу. Как-то люди вокруг, неудобно.
     --  Это сейчас неудобно, -- сказал Андрей, не отрываясь от монитора. --
А когда все начиналось, все стояли толпой вокруг  единственного компьютера и
качали порнуху из юзнета. И нормально...
     Глеб  вспомнил Нюру:  иногда реальная  жизнь  смыкается  с  виртуальной
самыми причудливыми способами.
     Сегодня  почтовый  ящик  буквально забит  новыми  сообщениями.  Все  со
школьного листа: проглядывая последнее, Глеб не понял, о чем речь ("если это
шутка, то неумная и неуместная"), и открутил к началу. Тред начался с письма
Вольфсона с сабджектом "a bad taste joke". Вольфсон писал:
     "Несколько  дней назад я  просматривал  список  подписавшихся.  Вы  уже
знаете, что Глеб и  Абрамов опять с нами,  но я обнаружил,  что среди  новых
подписчиков        есть        человек,       зарегистрировавший       адрес
chuck_is_not_dead@pobox.com. Я  написал  ему  письмо и спросил, что  это  за
дурацкие шутки. Вот какой ответ я получил сегодня утром:
     > Привет, Вольфсон
     > Рад, что ты меня заметил. Много лет я ждал возможности
     > проявиться. Как вы живете, ребята? Говорят, теперь
     > все то, за что ты получил по пизде мешалкой, стало очень
     > модно? Жалко, что так получилось тогда, в самом деле.
     > Хорошо бы как-нибудь увидеться, да вряд ли возможно.
     > Разве что с тобой чего случится :)). Но это я не советую.
     > Хорошо, что есть Интернет, и мы можем хотя бы поговорить.
     > Привет ребятам.
     > Твой Чак
     Я  написал,  что, мне кажется, шутка несколько дурного  тона, и в ответ
получил довольно длинное рассуждение о том, что "как сакральное пространство
Интернет является моим естественным местом обитания -- и  не ясно, по какому
праву ты ссылаешься на законы реального мира". Я страшно разозлился  и хотел
было  его просто отписать, но потом вспомнил про демократию и решил спросить
вас всех. По-моему, надо гнать такого поганой метлой. Есть возражения?"
     Первым на это письмо откликнулся "Чак". Он писал:
     "Не понимаю, с чего такая истерика. Конечно, вы можете меня отписать --
хотя мне странно  слышать про демократические институты от Вольфсона. Черт с
ними,  с институтами: важно то,  что если сегодня отпишут меня, то завтра за
мной последует любой из вас. Я утверждаю, что я -- Алексей Чаковский, хотя и
не могу это никак доказать. Но за последние дни тут появились Абрамов и Глеб
-- как они  докажут, что  они -- это они?  Есть известное правило презумпции
виртуальности,  которое  гласит,  что каждый  из нас должен  считать другого
виртуальным персонажем, пока  не доказано обратное. Это лист  не  для  живых
людей, это лист для виртуалов. Живые люди не оказываются в Интернете; они, в
лучшем случае, сидят у компьютеров. Вы говорите, что меня на самом деле нет;
я вам отвечу: ВCEX HAC HET.  Я понимаю, что эта мысль непереносима, как секс
с человеком, которого любил полжизни назад, но придется ее принять."
     Глеб  подумал, что для него секс  вообще мало связан с любовью. Смешно,
но секс с  полузнакомой  Нюрой показался  ему  куда более увлекательным, чем
ночь  со Снежаной,  в  которую Глеб  был немного влюблен.  Он  понимал,  что
мертвый Чак  не  может  в самом  деле появиться в  Интернете, но  на секунду
показалось, что это неважно. Было бы так  приятно,  если бы  он в самом деле
мог  с ними говорить,  --  как  если  бы  в  один прекрасный день на  канале
#xpyctal снова появилась Снежана.
     Глеб бегло просмотрел остальные  письма (его одноклассники, как всегда,
не могли договориться) и вернулся к письму "Чака". Что-то в нем было не так,
и Глеб даже  знал, что: живой или  мертвый, Чак писал так, словно  последний
месяц пил водку  в Хрустальном и беседовал с Осей и Андреем о  независимости
киберпространства. Самой  подходящей кандидатурой  на  роль "Чака"  был  сам
Глеб.

     Глеб  ткнулся  в  IRC,  нашел там  Горского  и  рассказал  о  вчерашнем
посещении Оси:
     --  Он совсем  не похож на радикала.  Такой  тихий семейный человек. То
есть он говорит все эти слова, про сатанизм или там про геополитику,  но это
все существует как-то отдельно от его жизни.
     --  Слова всегда существуют отдельно от жизни,  -- ответил  Горский, --
просто некоторые об этом забывают и стараются их объединить.
     -- Впрочем, не знаю, какими вырастут его дети, если  их детство пройдет
под портретом Егора Летова, -- напечатал Глеб, а Горский ответил:
     -- Слушать Летова  в 1996 году  так же глупо, как БГ -- в 1990-м.  Но в
одном он прав: ни у кого нет алиби. То есть нет виртуального алиби.
     -- Почему?
     -- Потому что любой из тех, кто ходил  на канал, мог  прийти и объявить
себя het.
     -- Любой, кроме SupeR.
     -- Технически даже SupeR  мог, но он, похоже, все-таки  в Америке и  не
мог прийти к вам в Хрустальный. А Undi или BoneyM мы не можем исключить.
     -- Знаешь, может  быть, -- быстро набивал  Глеб. --  Я спрашивал у Бена
про  этого   het,  и  Бен  ответил,  что  про  него  нельзя  сказать  ничего
вразумительного.  Het  все  больше  молчал.  А  в  этот   раз  был  довольно
разговорчив.
     -- Человек без свойств, -- ответил  Горский и добавил смайлик ":-)"  --
мол, шучу.
     Глеб повернулся к Андрею.
     --  Послушай,  -- спросил  он,  --  я  вот все думаю про  этого  самого
het'а... который  на  #xpyctal.  Ты с  ним  часто разговаривал  раньше...  в
смысле, когда Снежана была жива?
     -- Не, -- ответил Андрей,  -- он типа не особо разговорчивый был. Вроде
как присутствовал и в то же время -- нет.
     --  Понятно, --  ответил Глеб  и  уже  собрался  вернуться к прерванной
беседе с Горским, когда Андрей прибавил:
     -- Потому, наверное, он себе такой никнэйм и выбрал.
     -- А что значит het?
     --  Ничего.  Просто  русское "нет", записанное латинскими буквами. Если
типа в верхнем регистре написать "het", то как раз "НЕТ" и получится.
     Глеб невольно  вспомнил сегодняшнее письмо Чака: транслит, и только три
слова  выглядели  по-русски: BCEX  HAC  HET.  bcex  hac het,  если в  нижнем
регистре.
     "Если он  человек без свойств,  -- подумал Глеб, --  то  почему был так
разговорчив в тот  единственный  раз, когда я встретил его на канале? Может,
потому что Снежана уже умерла. Или была другая причина?"
     На секунду  Глеб  замер.  Нет,  невозможно.  Бессмыслица.  Het  не  мог
рассказать эту историю специально, чтобы напомнить  Глебу  о Маринке и Чаке.
Het вообще не мог ее знать: ее знали только трое - Глеб, Маринка  и Чак. Это
давняя история, никак не связанная с сегодняшним днем. Просто совпадение.
     Но опыт  человека,  много  лет  занимавшегося  решением  математических
задач, подсказывал Глебу, что случайных совпадений не бывает. Что  в хорошей
задаче  все  данные  подобраны  преднамеренно. И вдохновение  -- это  момент
интуитивного прозрения, когда понимаешь, что все -- неслучайно.
     --  Горский,  --  написал Глеб, -- я должен тебе рассказать одну  вещь.
Есть полчаса?




     Времени у  Горского было полно, только уже хотелось  спать.  Он  встал,
прошел на  кухоньку, включил кофе-машин, мерзко плюющуюся американским кофе,
и вернулся к  компьютеру. Поверх крышки ноутбука посмотрел  на догорающее  в
камине синтетическое полено,  смесь воска и прессованных опилок. На упаковке
была указана продолжительность горения -- хватит  еще на  полчаса,  прикинул
Горский.
     Зачем я встреваю в  эту историю? Незнакомый  человек, шапочный приятель
Антона и, кажется, Олега, которые еще с московских  времен считают меня если
не Шерлоком  Холмсом, то Ниро Вульфом точно. Что мне за  дело  до  умершей в
Москве болгарской девушки,  до очередного  матшкольного мальчика,  логически
вычисляющего,  кто  и  зачем  убил   его  подругу?  Нет,  надо   отказаться.
Достаточно, поиграл уже по молодости.
     Впрочем, без особого удовольствия  вспоминая давнюю  московскую историю
семи  лепестков, Горский не мог не признать: не случись она, он  остался  бы
полупарализованным инвалидом. И даже disabled person его бы никто не назвал.
     Он перевел глаза с камина  на экран и начал читать  историю о  том, как
двенадцать   лет  назад   шестнадцатилетние  мальчики  играли  в  прятки   с
государством,  которое  изо  всех  сил пыталось быть серьезным и не  прощало
таких игр. Горский открыл "Ворд" и быстро записал:
     "Вольфсон -- жертва  доноса;  Чак --  доносчик и самоубийца; Марина  --
возлюбленная  Чака,  объект страсти  Вольфсона и Абрамова.  Абрамов  -- друг
Глеба,  разорившийся и исчезнувший в июне 1996  года, после того,  как снова
встретил Марину."
     Он снова вернулся к mIRC'у. Глеб уже досказал, как het воспроизвел  ему
историю дефлорации  Чака,  и  перешел  к  утреннему  появлению  виртуального
Чаковского на листе выпускников пятой школы.
     -- То есть этот виртуал утверждает, что он -- Чак? -- спросил Горский.
     -- Да, -- ответил Глеб. -- И я подозреваю, что он и het -- одно и то же
лицо.
     Похоже  на  то,  подумал  Горский. Потому что  если  где  и  появляться
призракам  матшкольных  мальчиков  --  то  именно в  Сети.  Скольких  таких,
счастливо  выживших  и  сваливших с  родины  за  океан,  Горский  повидал за
последний год! Плохо стриженые, в мятых рубашках, с отсутствующим выражением
лица  --  они  и  впрямь  казались только  приложением  к  своим виртуальным
ипостасям.  Трудно поверить, что  у большинства -- вполне сложившаяся личная
жизнь, семьи, дети,  досуг и прочие интересы -- впрочем, достаточно  скучные
для Горского, предпочитавшего трансовую  сцену Сан-Франциско концертам КСП в
Джуике.
     -- Мы как будто жили в Интернете,  -- писал  тем временем Глеб, -- наши
прозвища были как никнэймы  и потому мне теперь кажется, что Интернет -- это
и  есть царство мертвых.  Чак уже  появился, еще немного -- и появится  Миша
Емельянов, или выяснится, что Витю Абрамова  еще в Москве убили. Я понял.  В
Интернете никто не знает, собака ты или умер.
     Горский рассмеялся. Переводится ли этот каламбур обратно на английский?
Nobody knows you are  a  dog or  a dead? Что-то вроде. Он отправил Глебу еще
один смайлик и написал:
     -- У вас слишком много метафор для загробного мира.
     Да, подумал он,  для  всех нас в свое время Америка была как  загробный
мир.  Оттуда  не  возвращались.  Теперь загробный мир --  это  Интернет... А
Горский еще помнил,  как несколько  лет назад вся  Москва была  уверена, что
можно умереть понарошку, если жахнутся калипсолом. Боюсь, когда придет время
умирать, подумал  Горский,  мы и не  поймем,  что  происходит. Слишком часто
заигрываем с мыслью о смерти и загробном существовании.
     Горскому  это было неприятно.  Какой-то противный привкус  в  истории с
виртуальным  Чаком,  с  человеком,  который  спустя   дюжину  лет  явился  к
одноклассникам, напоминая им о старых грехах, всеми уже позабытых.
     -- Так почему ты так уверен, что  het  и этот  виртуальный Чак  -- одно
лицо? -- спросил Горский
     -- Я думаю, het специально рассказал мне историю  Чака и Маринки, чтобы
меня подразнить. И зашифровал свое имя во фразе ВСЕХ НАС НЕТ.
     Странное дело эти имена, подумал Горский. Почему никто не задумывается,
как много  имя говорит о  том, кто  его  выбрал.  У  Горского был  знакомый,
которые называл себя "долбоебом", был другой, называвший  себя "эмигрантом",
была  девушка, которая звалась "марамойкой", и еще одна -- "мурена". Почему,
например, Снежана назвала себя Snowball? Потому что и там, и там -- снег? Но
ведь был  и  другой выбор, она могла стать Снежной  Королевой или, напротив,
Жанной. Что-то, значит, нравилось ей в сказке  про девочку, бежавшую от злой
мачехи к семи гномам.
     Горский снова посмотрел на экран. Глеб продолжал:
     -- Виртуальный Чак явно знаком с  жизнью Хрустального -- посмотри,  как
он рассуждает про кибернезависимость и прочие дела.
     --  Только  ленивый  сейчас  не рассуждает  про кибернезависимость,  --
ответил  Горский. - Доступа в Интернет  хватит, чтоб стать докой примерно за
двое суток.
     -- Ну, и кроме того, -- бритва Оккама, -- не сдавался Глеб.
     Может и так,  подумал Горский, а  может, разум снова играет с нами свои
шутки. Не всегда верное  решение --  отсекать лишние сущности, как советовал
Оккам. Горский  вспомнил историю семи лепестков и семи королей  и улыбнулся.
Так или иначе, подумал он, этот псевдо-Чак действительно неприятный тип.
     --  В бритве Оккама  я не особо уверен,  --  ответил он Глебу. --  Но я
помогу тебе поймать твоего Чака. Не люблю, когда шутят с покойниками.
     --  Здорово!  --  ответил  Глеб. --  Ты можешь,  например, повидаться с
Вольфсоном  или с этим Сергеем Романовым, SupeR'ом. Они живут где-то в ваших
краях.
     --  Я  бы предпочел избегать личных встреч,  --  напечатал Горский.  --
Пусть мое участие будет чисто виртуальным.
     Полено догорало, и в комнате почти совсем стемнело. Дверь на улицу была
открыта, сквозь  проволочную  сетку  приятно тянуло  вечерней  прохладой.  С
заднего двора доносился приглушенный шум -- то ли белки, то ли еноты.
     -- Знаешь, -- написал  Горский, -- я подумал, теперь  вся ваша школьная
история кажется дурацкой. Как можно было себя убить из-за такого?
     -- Тогда все было иначе, -- ответил Глеб.
     Я  знаю,  подумал Горский, но  кто поручится,  что через десять лет все
наши сегодняшние дела не покажутся мышиной возней?

     Дома  Глеб достал листок, где недавно рисовал обитателей  Хрустального.
Сбоку пририсовал  одноклассников, живых и  мертвых. Получилось  две сети, до
сегодняшнего   дня  не  связанных.   Сейчас  появилось  звено,   соединившее
Хрустальный  и класс:  странная связь  Марины, Чака и  het'a. Скорее  всего,
подумал Глеб, этот het  --  ее  любовник  или просто конфидент, которому она
рассказала  про  Чака.  Конфигурация  прояснилась,  но  вопросов  все  равно
оставалось слишком много.
     Глеб записал их на втором листке:
     Кто  убил Снежану? И зачем? Как смерть Снежаны связана  с Чаком  и моим
классом?
     Кто  подставил  Абрамова? Как  связана  с  этим Марина  Ц.?  Где сейчас
Марина?
     Кто такой het? Связан ли он с моим классом -- и как?
     Подумав, Глеб добавил еще одну строку:
     Почему  был арестован  Вольфсон? Что он  делал?  Почему Абрамов считает
себя виновным в смерти Чака?
     Отдельно  Глеб  выписал  два   предположения,  которые   принял,  чтобы
облегчить себе  решение задачи. Конечно, они  могли оказаться ложными -- как
предположение о связи Марусиной и смерти Снежаны. Глеб надеялся, что будущее
покажет:
     Убийца Снежаны -- это het
     Het на листе нашего класса выдает себя за Чака.
     Глеб  еще раз  посмотрел  на  рисунок. Марина  была  воротами,  гейтом,
соединявшим две сети. Он  еще  раз обвел ее имя в кружок. Ключевая фигура во
всей истории.
     Сбоку Глеб написал рабочую гипотезу:
     Снежана  что-то  знала  о  связи  Марины  и  het.  Возможно --  что-то,
связанное с моим классом, мной или Витей Абрамовым. Поэтому het ее и убил, а
убив, явился теперь на лист класса -- выяснить, что мы знаем на самом деле.
     Гипотеза  была хороша, но имела один  недостаток  --  не объясняла, кто
такой het, и где его искать.
     Зазвонил телефон. Глеб снял трубку. Это мог быть кто угодно  -- Таня из
Франции, Вольфсон из Америки, Витя Абрамов из ниоткуда, Снежана с того света
или Чак  из Сети. Но  звонила всего лишь  Глебова мама -- из Стокгольма, где
она жила последние три года.
     -- Привет, мам, -- сказал Глеб.
     -- Я тебя поздравляю, -- выпалила она.
     -- Спасибо, -- растерялся Глеб. -- С чем?
     -- Ельцин победил, уже известны предварительные итоги! Он набрал больше
всех,  затем идет Зюганов, а потом Лебедь. Это  значит  -- Ельцин победит во
втором туре. Коммунизм не пройдет!
     Боже мой, подумал Глеб, какое ей-то в  ее Швеции дело до коммунизма. Но
спросил про другое:
     -- Слушай, ты помнишь Маринку Цареву из нашего класса?
     -- Такую смазливую и кокетливую?  Еще  Витя Абрамов был  в нее влюблен.
Помню, конечно.
     --  Ты  не помнишь, где  работали  ее родители? Может,  каких-то  общих
знакомых?
     -- Нет, вроде... А что?
     Удивительно как хорошо слышно, подумал Глеб. А когда-то мы думали,  что
заграница -- это как другая планета. Жалко, что в  Интернете нельзя услышать
голосов. Интересно, насколько переменился голос Чака.
     -- Так просто. Решил разыскать.
     -- Это правильно, -- сказала мама. -- Школьная дружба -- самая крепкая.
Ты знаешь, Глебушка, что я тебе посоветую? Есть  такая штука  -- твой Феликс
наверняка знает, -- Интернет. Через него все можно найти.
     Даже больше, чем потерял когда-то, подумал Глеб, но сказал только:
     -- Спасибо.




     Максим,  Светин  муж,  ушел  на работу, детей тоже  дома не  было.  Она
приготовила  кофе,  включила  телевизор  и  тут же  выключила: все только  и
говорили, что  о вчерашних выборах. Она взяла Хмелевскую и стала в сотый раз
перечитывать "Что сказал покойник". До прихода Глеба еще полчаса.
     После того, как "Лямбда плюс" закрылась, и Света  оказалась без работы,
Максим старался быть с ней нежней, но по вечерам допоздна пропадал на службе
--  вероятно, боялся  тоже потерять  место. Володя  и  Ксюша, наверное, даже
радовались, что мама постоянно дома,  только Света немного отвыкла все время
сидеть с детьми. Сейчас, правда,  Володя  ушел в  школу на практику, сказав,
что потом зайдет к приятелю поиграть на компьютере, а Ксюша была у свекрови.
     Света пила кофе,  листала книжку и думала, где  сейчас может  быть шеф.
Например, в Южной Америке, или еще в каких экзотических местах -- о них  так
приятно читать по утрам в книжке, но перебраться туда насовсем совершенно не
тянет.
     После смерти Миши Емельянова  и исчезновения шефа она чувствовала  себя
какой-то потерянной.  Словно это не Абрамов,  а она сама куда-то подевалась.
Деньги ни  при чем: Максим всегда зарабатывал в  три-четыре раза больше нее,
проживут и сейчас. Дело в чем-то другом. Сплошная линия ее жизни прервалась,
будто из  знакомой книги вырвали  страницу или на кассету с  любимым фильмом
вдруг записали телепередачу.
     Накануне  позвонил Глеб,  сказал, что  хочет встретиться. Договорились,
что зайдет утром, и Светка терялась  в догадках -- что ему нужно? Она видела
его  мельком на похоронах, почти не обратила внимания. Все суетились  вокруг
Ирки -- еще бы, в один день потерять  мужа, любовника и работу!  Хорошо еще,
бандиты, наехавшие на  Емелю, после его смерти  к ней не приставали: поняли,
видно, что с вдовы нечего взять или же -- кто знает? -- шеф как-то решил эту
ситуацию за кадром.
     Позвонили в дверь.
     -- Рад тебя видеть, -- сказал Глеб и поцеловал ее в щеку.
     Светка предложила ему кофе и рассматривала, пока Глеб размешивал сахар.
За последние три года он как-то изменился: то ли потолстел, то ли, наоборот,
осунулся.  Емеля  говорил,  что  после  ухода  жены  Глеб,  похоже,  впал  в
депрессию. От такого и вправду постареешь.  Впрочем, сегодня непохоже, что у
него депрессия.
     -- Как у Ирки дела? -- спросил Глеб.
     -- Ну, как у нее могут быть дела? Нормально.
     Как же звали его жену? Галя? Тася? Впрочем, какая разница.
     -- Она держится молодцом.
     Глеб кивнул и потянулся через весь стол за печеньем,  попутно роняя все
вокруг. А Глеб  тоже  держится  молодцом, подумала Светка, мы  все стараемся
держаться.
     -- Говорят, ты развелся?
     -- Да, --  ответил  Глеб,  помешивая  сахар.  -- Два года назад. Таня в
Европу уехала жить.
     Таня! Точно, ее звали Таня!
     -- А дети? -- спросила Светка.
     -- К счастью, не было, -- ответил Глеб. -- Таня не хотела.
     К  счастью!  Как  странно.  Что бы ни случилось, она бы  не  могла  так
сказать про Ксюшу с Володей.
     --  Из  наших  почти  никто  не  разводился,  --   сказала   Света.  --
Удивительно, правда?
     Что  ж  удивительного,  подумал Глеб. Все  переженились на своих  -- на
одноклассницах,  на  девочках  из  других  матшкол,  в худшем случае  --  на
однокурсницах,  с  того  же ВМиК,  из  Керосинки или физтеха. Он один выбрал
другую жизнь, выбрал Таню.
     -- Она  что,  получила там  работу? --  спросила  Света.  --  Прости, я
забыла: она у тебя программист или физик?
     -- Художница, -- ответил Глеб и в который раз за последние дни подумал,
что много лет себе врал:  Танин мир не так уж отличался от матшкольного. Как
там было  в этой песне? Тепличные выродки  из московского  гетто. Из  одного
большого  гетто. Никакого выбора. Он, Глеб, и не  мог ничего получить, кроме
того,  что  ему  досталось: интеллигентная  девочка  из хорошей  семьи.  Без
разницы --  художница  или  программистка.  Впрочем,  вряд  ли  имеет  смысл
жаловаться.
     -- Художница -- это здорово, -- без энтузиазма сказала Света.
     Глеб  подумал, что он  и сидит здесь, потому что все еще думает о Тане:
даже Снежану он представлял  себе ее  новым воплощением, Таней,  любимой  им
когда-то   и  чудесным  образом  возвращенной  в   тот  возраст,  когда  они
встретились.
     Но ведь Снежана -- не Таня. Она отдельный человек -- и пока я  этого не
пойму, все расследование останется безнадежной затеей.
     -- Что-то  я  еще хотел  тебя спросить... -- Глеб  замолчал на секунду,
чтобы  главный вопрос не прозвучал слишком в лоб. -- Ах, вот что: ты Маринку
Цареву давно видела?
     --  Да  с выпускного, считай, не  встречались... Точно:  я  ей  звонить
пробовала,  когда  на пятилетие  выпуска собирались  у меня,  --  так у  нее
телефон изменился, и я ее не нашла. А что?
     -- Да так... вспомнил  просто. Помнишь, история была  в десятом классе?
Тогда еще Вольфсона забрали, и Маринка порвала с Чаком?
     -- Да, было дело, -- Света  вздохнула. -- Ты знаешь, я все чаще  думаю,
что наша пятая школа -- лучшее, что у меня было в жизни. А у тебя?
     Глеб невольно  передернул плечами.  На мгновение он отчетливо  вспомнил
Оксану,  их  бесконечные   телефонные  разговоры,   холодный,   липкий  пот,
неприятный  страх.  Тогда ему  казалось,  что это любовь. Слишком много  лет
прошло:  теперь  Глеб  понимал, что Оксану не любил -- в том смысле, в каком
любил потом  Таню или готов  был полюбить  Снежану.  Оксана была воротами  в
большой мир, в настоящую жизнь,  что  пугала его до  дрожи. Как в  известной
притче, ворота эти были открыты только ему  одному -- и в тот раз он  ими не
воспользовался.  Если бы не Таня, так и остался  бы в  уютном  мирке цифр  и
абстрактных понятий и считал бы лучшим временем своей жизни пятую школу.
     -- Да, хорошее было время, -- сказал он.
     Когда Глеб  сказал "было",  Света вдруг  поняла,  что  с ней  творилось
последние  недели.  Пятая  школа  всегда  казалась  ей  настоящим  временем,
бесконечными  годами  дружбы и взаимной  поддержки, компанией хороших ребят,
совместно  строящих свой  дом  внутри злого хаотического мира. Смерть Емели,
бегство  шефа, Иркина депрессия  -- все это  вдруг доказало, что пятой школы
больше нет. Что их школьные годы -- были да спыли, за двенадцать лет утекли,
будто песок в часах.
     Они допили кофе и пошли в  комнату. Света достала альбом с фотографиями
детей, Глеб кивал, но думал о своем.
     -- Послушай, -- сказал он, --  а  ты не знала тогда, за что  арестовали
Вольфсона?
     --  Нет, -- покачала головой Светка,  -- мне кто-то из девочек говорил,
что за порнуху. Смешно сейчас вспомнить, правда?
     Глеб кивнул. Он вдруг  ясно понял, что Света не просто не  знала ничего
об этой истории -- те четыре года, что они учились вместе, она жила в совсем
другом мире. Там не было Галича и Оруэлла, Самиздата и политзаключенных -- и
вряд ли Глеб сейчас узнает, что же в этом мире было. Может, подумал  он, она
и права: то были лучшие годы ее жизни.
     -- Вольфсона посадили за политику, -- сказал он. --  Говорили,  Чак  на
него стукнул.
     --  Да, было  что-то такое,  -- ответила Светка. -- Я так  и не поняла,
чего все на него тогда взъелись. Ну, пошла его  мама к директрисе, так  ведь
-- родной сын. Ты бы разве не пошел?
     -- У меня нет детей, -- напомнил Глеб.
     -- А, -- протянула Светка, -- тогда другое дело.
     И  она  пожалела Глеба  -- она всегда жалела  людей,  доживших почти до
тридцати лет и еще бездетных. На что они жизнь потратили?
     Глеб взял у нее из рук фотоальбом и стал рассматривать обложку, где два
котенка играли  с клубком, а трое утят шли  к  пруду следом  за мамой-уткой.
Спокойной ночи,  спокойной  ночи  малыши. Глеб  подумал  о  трупе Снежаны на
лестнице и вспомнил доносившийся откуда-то снизу голос старухи, напоминавшей
менту про фронт, и резкий ответ мента.
     Значит,  есть свидетель. Что бы ни  говорил Горский о поисках убийцы  в
Сети, надо поговорить с этой женщиной, которая живет этажом ниже Шаневича.
     -- Хочешь посмотреть? -- Света открыла альбом. Альбом,  куда вперемежку
были сложены фотографии детей, друзей дома и многочисленных пьянок в подвале
у Абрамова.  Глеб  механически  перелистывал  страницы.  Изредка  попадались
знакомые лица -- Ирка, Емеля, Абрамов.
     На одной  фотографии Глеб  узнал  Влада Крутицкого.  Крутицкий стоял  с
модельного вида  блондинкой, нежно  обнимая  ее  за талию. Во всей  его позе
читалась забота и нежность.
     -- Кто это с ним? -- удивился Глеб.
     -- Машка, его  жена, -- ответила Света. -- У них какая-то романтическая
история... типа она была в конкурсе  красоты, а он был  спонсором.  Что-то в
этом духе.
     Глеб долистал альбом. Знакомых почти не попалось.
     --  Похоже,  --  сказал  он, -- наш класс  почти  весь разъехался.  Как
говорится, иных уж нет, а те далече.
     -- Как Саади некогда сказал, -- кивнула Светка.
     Она всегда была  отличницей и все  цитаты  знала  с точностью до знаков
препинания. Жаль,  подумала она, что от этого никакого  толку в жизни  после
школы.  Впрочем,  пушкинская  цитата  напомнила ей, что о  судьбе  друзей ее
предупредили заранее. Все сбылось -- даже то, что порой трудно отличить, кто
далеко, а кто и вовсе умер.


     1984 год. Апрель

     Стоя у доски, Света Лунева читала с выражением:

     Из тучки месяц вылез
     Молоденький такой
     Маруська отравилась
     Везут в прием-покой

     Шел очередной урок по  Маяковскому  --  Лажа его любила, и  поэтому они
проходили  агитатора, горлана, главаря чуть  ли не  полгода. Каждый в классе
получил по стихотворению, про которое надо было сделать доклад. Вольфсон, на
правах любимчика и  лучшего ученика, выбрал себе  "Нате!" -- отчасти потому,
что оно  ему  действительно нравилось, а  отчасти --  чтобы сказать на уроке
вслух  слово  "блядям".  Он  тогда  еще  не  знал,  что  Лажа  сама  устроит
двадцатиминутную дискуссию о словах "дерьмо" и "говно" в первых строчках "Во
весь голос" -- какое слово более приличное. После  такого "блядями"  ее явно
не удивить.
     Луневой   досталось   ничем   не   примечательное   стихотворение   про
отравившуюся от несчастной любви  Маруську. Два года  назад Оля Кунина из  9
"В"  наглоталась  снотворного и месяц провалялась в  больнице. Почему-то  об
этом  знала  вся  школа, и,  опасаясь рецидивов, учителя при каждом  удобном
случае капали всем на мозги о ценности собственной жизни.

     На туфли денег надо
     А денег нет и так
     И вот Маруся яду
     Купила на пятак

     Вольфсон   считал,   что   человеческая  жизнь   особой   ценности   не
представляет.  Его  Учитель  объяснял,  что  это  всего   лишь   новомодная,
гуманистическая идея,  возникшая, когда закончились  Средние Века  и  вера в
магию. С математической неопровержимостью это означало, что если ты все-таки
веришь  в магию,  в вертикальную иерархию,  в Высшие  Силы,  то человеческая
жизнь  для тебя больше не ценна -- как не была  она  ценна для викингов, для
воинов Валгаллы, для гитлеровцев.
     Обычное,  профанное  мышление не объясняло, чем был фашизм для  Европы.
Школьная программа и советские книги ничего толком не говорили о том, почему
эмблемой  СС  была мертвая голова,  почему эсэсовцы ходили в черном, и зачем
вообще вызвали к жизни это тайное общество. Вольфсону повезло:  он  встретил
Учителя,  и  тот  рассказал,  что  Черный Орден был  создан  Гитлером,  дабы
вырастить  племя  людей-богов.  В  тайных Бургах  ковались  воины внутренней
партии,  проходившие  через ритуалы  "густого воздуха".  Конечно,  создатели
"Семнадцати  мгновений  весны"  ничего  об  этом  не  знали: пройди  Штирлиц
подобные ритуалы, вряд ли он остался бы советским разведчиком.
     Иногда пятая  школа казалась Вольфсону таким Бургом. Точнее, отборочным
семинаром  Напола, где отбраковываются недостойные и выбираются  лучшие, кто
станет заниматься магической и научной  деятельностью в институтах Аненербе.
Те,  кто прошли через  пятую  школу, Университет или физтех, в  конце концов
попадали в секретные ящики, где занимались наукой. Сравнение матшкольников с
эсэсовцами  парадоксально  лишь  на  первый  взгляд: и те, и другие  намного
превосходят обычных  людей -- быдло, гуляющее по улицам и увлеченное мелкими
делишками. Все эти люди ни на что  не годны. Только идея способна поднять их
над самими собой.
     Удивительно, что Советский Союз все-таки победил в той  войне. Хотелось
бы  верить,  что у Сталина была  своя, красная  магия.  Однако  единственное
столкновение  Вольфсона с КГБ показало, что  нынешнее ЧК -- очень  заурядная
бюрократическая  организация.  Ему  скучным  тоном  задавали  вопросы, потом
записывали ответы. Ни  пытать, ни бить никто  не собирался. Правда,  и он не
выпендривался: отвечал как есть, тем более,  что следователь и так все знал.
Где, когда и с кем Вольфсон встречался, какие книги брал читать и так далее.
Единственное,  в чем Вольфсон  не сознался -- в том, что читал "Майн Кампф".
Можно было сказать, что это он изучал идеологию врага, но было ясно,  что за
такое по  головке не  погладят.  А так  --  что можно  было  ему предъявить?
Ксерокс  частично переведенной в "Вопросах философии"  книжки? Скандинавские
саги?   "Преступник  номер  один",   выменянный   на  макулатурного  Дюма  в
"Букинисте" на Ленинском?
     Следователь дал понять, что Вольфсона заложил Чаковский  -- и Вольфсон,
конечно,  растрепал об этом на всю школу. Это было классно  -- стать жертвой
политического доноса. Потом кто-то сказал Чаку "стукач" -- и понеслось! "Чак
--  стукач"  стало  таким же мифом  класса, как легенда о пизде  подмышкой у
Емели, или что Феликс -- гомосек.
     Две недели назад Чак пришел к Вольфсону домой и рассказал, как все было
на  самом деле. Когда Белуга  взяла  его за  шкирку и повела  к директрисе с
матерными  антисоветскими  стихами,  он  даже  не  испугался.  Дома родители
ругались, а он в какой-то момент  потерял терпение и брякнул,  что  это  все
ерунда, вот Вольфсон ходит куда-то читать фашистские книги -- и ничего!
     -- Я  же не знал, -- оправдывался  Чак,  -- что мама на  следующий день
побежит к директрисе и буквально моими словами  ей скажет: не трогайте, мол,
моего сына, его одноклассники и не такое выделывают!
     --  То  есть ты настучал, но только маме,  -- сказал  Вольфсон и  начал
тихонько постукивать по столу.
     -- Я не стучал, я проболтался, -- сказал Чак.
     Он был какой-то пришибленный -- особенно после того, как они поругались
с Маринкой. Теперь  Вольфсон  провожал  ее до дома и даже заходил  пить чай.
Весь класс был уверен, что они занимаются там этим самым, но дальше поцелуев
дело  не  шло. Может, Чак все врал, и  Маринка была  еще девочкой,  а может,
Вольфсон был недостаточно настойчив. Так или иначе, он был  вполне  счастлив
--  на уроках Маринка сидела через проход, и он часто смотрел на ее красивый
профиль, сам не  веря, что  теперь она -- его девушка.  Его  любовь не  была
плотской страстью  Чака  -- это было настоящее космическое  чувство. Иногда,
мечтая о том дне, когда они с Маринкой, наконец, займутся любовью,  Вольфсон
думал,  что  это  будет   настоящий  момент  магии,  алхимическая   свадьба,
инициация, которую они пройдут вместе.
     Вот и  сейчас,  не  слушая  Лажу,  он  разглядывал  завитки  волос  над
Марининым левым ухом и вдруг понял: что-то случилось. Смысл слов до него еще
не  дошел,  но  он  услышал, как  изменилась интонация Лажи,  и увидел,  как
дернулась Марина. Потом включили звук:
     --  Ребята!  Вчера трагически  погиб  наш товарищ, Алеша Чаковский.  Он
выпал  из  окна  своей квартиры и умер, не приходя в  сознание.  Сейчас идет
следствие, выясняются причины этой трагедии...
     И  Глеб  вспомнил, как  на  прошлой  неделе Чак  вошел  в  класс  после
перемены, а они все начали стучать карандашами по партам  -- типа, ты стучи,
стучи, тебе  Бог  простит, а начальнички, Лех, тебе срок скостят,  --  и Чак
выбежал из класса, хлопнув дверью.
     Марина  думала, что должна  бы сейчас заплакать, но не может, и  только
чувствовала,  что  кружится  голова,  и  сейчас  она  грохнется  в  обморок.
Вцепившись изо всех сил в парту, она думала, что  до скончания времен больше
никто не назовет член эбонитовой палочкой.
     Вольфсон старался вытряхнуть из  головы стихи  Маяковского и  почему-то
думал лишь о том, как же оно так случайно совпало, когда стихи раздавали две
недели назад, да и Чак ничего не  знал, кто когда  какое стихотворение будет
анализировать, и значит, это тоже -- магия.
     Витя Абрамов сидел, не поднимая глаз. В голове только  одна мысль: знай
одноклассники правду, они бы назвали его убийцей.




     С порога Глеб услышал как Арсен говорит:
     -- Мой народ в очередной раз сделал свой выбор. Он отверг коммунизм.
     -- То  есть ты тоже  голосовал за Елкина и геноцид русских? --  спросил
Ося.
     -- Я вообще не  голосовал, --  ответил Арсен. -- У  меня же израильское
гражданство.
     Сегодня все собрались, чтобы  сделать групповую  фотографию для первого
номера. Пожалуй, со дня смерти Снежаны Глеб не видел всех вместе: пришли Бен
с Катей, Шварцер, самодовольный как никогда,  Ося в парадной  майке с Егором
Летовым,   Муфаса  и  еще  полдюжины  постоянных   участников  посиделок   в
Хрустальном.
     -- Что, второго тура не будет? -- спросил Глеб  Бена, и тот углубился в
детали выборной  системы и  закончил  тираду историей о  том,  как собирался
голосовать против всех, но в последний момент пожалел Явлинского, потому что
он стоял последним по алфавиту.
     -- Вроде, человек неплохой, образование  высшее, в КПСС не состоял. Ну,
я и проголосовал за него, тем более, что ему и не светило.
     -- Явлинский  -- это отдельное говно, -- сказал Арсен. -- Помню, в 1993
году,  когда  макашовцы  стволы  собирали,  чтобы  идти  мэрию  и  Останкино
штурмовать,  Явлинский писал  в  "Независьке", что  Ельцын,  сука,  попирает
демократию.
     -- На  самом деле, демократия так и выглядит: отключение воды и света в
осажденном  Белом Доме, -- вставил  Ося. -- И потому  я -- за тоталитаризм и
консервативную революцию.
     -- Противно было  читать, --  продолжал Арсен. -- К тому же  он взял  к
себе проходимца Паульмана копирайтером.
     -- Круто, --  сказал Бен, -- но ты  погоди. Вчера вечером мы к  Катиным
родителям  ходили,  и  ее  мама спрашивает,  за  кого  я  голосовал.  Ну,  я
рассказываю,  как  сейчас: хотел  против  всех, но голосовал за  Явлинского,
потому что он стоял  последним. Рассказал  и  вышел в  туалет, а Катина мама
говорит:  "Какой он у тебя все  же аполитичный! Ведь во втором туре  Зюганов
будет на последнем месте, так он за него и проголосует!". Круто, правда?
     В ответ  Арсен начал длинно рассказывать, как ему противно, что выбирая
Елкина сегодня, мы обрекаем себя на то, чтобы выбрать Лебедя в 2000 году, но
за  Зюганова он  голосовать тоже не пошел  бы, ибо  не  хочет  быть рядом  с
Витюшей Анпиловым, и будет слишком противно, если они победят.
     --  А  если  мы  победим,  --  сказал  Андрей,  --  будет  стыдно,  что
голосовали, потому что и без нас бы обошлись.
     Глеб подумал, что ему, пожалуй, решительно все  равно,  кто победит,  и
вышел в большую  комнату.  Там играл Ник Кэйв, а Катя танцевала в компании с
Шаневичем и Муфасой. И довольно громко подпевала:

     On the last day I took her where the wild roses grow
     And she lay on the bank, the wind light as a thief
     As I kissed her goodbye, I said, 'All beauty must die'
     And lent down and planted a rose between her teeth

     Почему-то  на предпоследней  строчке  Глеб  опять  вспомнил  Снежану  и
подумал,  что ее призрак мог бы  присоединиться к  этому  танцу и еле слышно
подпеть голосом Кайли Миноуг.
     Он  налил себе водки  и выпил. Интересно, подумал он, сопьюсь я, если и
дальше  буду здесь работать?  Глядя  на танцующую Катю -- Машу  Русину -- он
ощутил  приближение  знакомой  апатии.  Чем  он занят последние дни? Пробует
вычислить убийцу Снежаны, узнать, кто выдал себя за покойного Чака или найти
Маринку Цареву, надеясь, что в конце концов, как в плохом детективе, все три
линии сойдутся:  псевдоЧак окажется Маринкиным любовником и убийцей Снежаны.
Эта  версия нравилась Глебу прежде всего потому,  что  позволяла не думать о
собравшихся  здесь как  о  потенциальных убийцах.  Теперь он  лучше  понимал
Горского, который призывал искать убийцу только в виртуальном мире.
     Глеб пошел на кухню и  в коридоре у окна увидел Бена и Осю. С политикой
они, слава богу, разделались.
     --  Взять  хотя  бы  Визбора,  --  говорил  Ося.  --  Это  же настоящий
евразийский поэт, его тексты наполнены эзотерикой.
     -- Где? -- возмутился Бен,  -- где у него эзотерика? Только не надо про
его  одноклассника, погибшего за единую Евразию  под  городом Герат. Возьмем
что-нибудь классическое -- скажем, про солнышко лесное.
     -- Пожалуйста, -- ответил Ося, -- будет  тебе солнышко лесное. Я раньше
никак не мог  понять: кто  ж ему мешает вернуться к этой,  с  которой  он  у
янтарной сосны? Жена, что ли? Алла, если не ошибаюсь, Якушева?
     --  Ада, -- сказал  Глеб.  Емеля  любил  петь старое КСП, бывшее еще до
Мирзаяна и Лореса.
     -- Вот  оно!  --  порадовался  Ося. --  Жена из ада. Такое случайно  не
бывает!
     -- Так почему он  вернуться не мог? -- спросил Глеб. Сейчас, больше чем
когда-либо, он был уверен, что вернуться нельзя никуда и никогда.
     -- Потому что это  песня  про  солярную магию! Она  же солнышко лесное,
потому  что он ее вызывает  солярным  ритуалом!  Она  типа  суккуба  и может
появляться только в одном месте. И мы знаем, в каком: ручей у янтарной сосны
плюс кусочек огня. И, вероятно, только в какой-нибудь правильный день.
     -- В какой? -- машинально спросил Глеб.
     -- Мы знаем, в какой, -- радостно провозгласил Ося -- ответ явно пришел
ему в голову только что: --  В  летнее солнцестояние. Двадцать  второго июня
ровно в четыре часа.
     -- Круто, --  потрясенно  сказал  Бен, а Глеб  пошел  дальше  на кухню,
недослушав  до   Осину  речь:  вот  именно  поэтому  его,  Осю,  и  огорчает
переориентация Бена на современную попсу.
     На кухне никого не было, и Глеб вернулся в комнату. Диск кончался, Катя
и Бен обнявшись топтались под "Death is Not the End", и Глеб вспомнил письмо
Чака с того света. Потом все, в ожидании опаздывающего фотографа, пили водку
и обсуждали, где  взять денег  на журнал. Насколько  понял Глеб,  идей  было
несколько:   размещать   в  журнале  рекламу,  делать  новости  для  внешних
заказчиков, наподобие  новостного агентства,  и  продавать статьи  в  другие
журналы.
     --   А   еще,  --  сказал   Андрей,   --   можно   устраивать   он-лайн
пресс-конференции.
     -- Это будет круто, -- кивнул Бен. -- Алену Апину позовем или даже Аллу
Пугачеву.
     --  Проще все-таки начать  с Пригова,  --  сказал Шаневич, --  а потом,
скажем, "АукцЫон".
     -- Или Пелевина, --  добавил Андрей,  и  Глеб  остро  почувствовал, что
некому добавить: "и Тарантино".




     Ему стало грустно, и он вернулся в офис. В ящике лежал ответ Вольфсона:
Валерка проснулся и писал, что может сейчас встретиться на IRC. Глеб  быстро
создал канал и отмылил название Вольфсону.
     -- Ты ничего не слышал про Маринку Цареву? -- спросил Глеб.
     -- Нет. А что, она в наших краях?
     -- Да нет, судя по всему -- в Москве.
     -- А ее что,  кто-то видел после школы? Я думаю, она давно уже свинтила
куда-нибудь, как все нормальные люди.
     Глеб подумал,  что  Вольфсон никогда  не  считал  нужным  скрывать, как
относится к собеседникам.
     --  Оксана говорила,  что  Емеля встретил ее  незадолго  до смерти,  --
ответил он.
     -- Это не довод. Мало ли, где он ее видел. Может,  она ему  приснилась.
Теперь же не спросишь.
     -- Ты прав, -- ответил Глеб и подумал, что список вопросов, которые уже
некому  задать,  все  растет.  Впрочем,  кое  в  чем  Вольфсон   мог  помочь
разобраться.
     --  Я  тут вспоминал наш десятый класс, -- написал Глеб. -- И вот решил
тебя спросить.  Что это  за история была, когда тебя  забрали? Вы тогда  так
конспирировались, что я ни хуя не понял, о чем речь.
     -- Да так, хуйня какая-то детская, -- ответил Вольфсон. --  Мамаша Чака
наябедничала директрисе, а та с перепугу позвонила в гебуху. Я уж  не помню,
чего мне шили.
     Глеб разозлился и выстучал на клавиатуре:
     -- Кончай выебываться. Теперь об этом можно рассказать.
     Последняя фраза -- название книжки, написанной  американскими физиками,
которые  конструировали,  кажется,  атомную бомбу  или  что-то в  этом духе.
Вышедшая еще в советское время,  она  все время  вспоминалась Глебу во время
гласности. Название почему-то казалось грустным: как правило, если о  чем-то
можно рассказывать, уже не имеет смысла это делать.
     -- Ну,  если  тебе так надо, -- ответил Вольфсон, -- пожалуйста. Хотя я
уже плохо помню. Одним словом, я изучал  нацисткую мифологию. Был человек, я
называл его Учителем, и у него дома было что-то вроде кружка. Началось все с
какого-то ксерокса из "Вопросов философии", с  фрагментом из книжки каких-то
французов... что-то вроде "Заря магии", не помню уже сейчас. А потом Учитель
принес полный Самиздатовский перевод.
     Глеб  быстро перешел в Нетскейп  и в Рамблере набрал в поисковой строке
"заря магии". Вылезло девять ссылок --  все в меру бессмысленные. По крайней
мере, к нацистской мифологии отношения не имели.
     --  Короче,  мы  изучали  тайную  историю  нацизма.  Секретные  ордера,
настоящий смысл СС и так далее. Оказалось, что фашисты во многом были правы.
Взять  хотя  бы  евгенику:  если   не  заботиться  об  улучшении  генофонда,
человечество  вымрет.  Я,  конечно, не имею в виду их  методы, только  общую
идею.  Короче,  для  меня,  как для еврея  было очень важно, что не  все так
линейно, как мне в школе говорили.
     -- Вероятно, -- пошутил Глеб, -- это были наши, евразийские, фашисты.
     -- В  каком  смысле  --  евразийские? --  удивился Вольфсон. -- А разве
африканские бывают? Не считая, конечно, черных пантер.
     Глеб изобразил из скобки  и двоеточия  смайлик -- мол, я  пошутил, -- а
Вольфсон продолжал:
     -- Честно говоря,  я все забыл  уже. Были какие-то штуки,  которые  мне
очень нравились. Скажем, что война  началась  22 июня: не  потому, что самая
короткая ночь, и удобнее напасть, как нас учили. Наоборот: это самый длинный
день в году,  и астрологи предсказали Гитлеру удачу. Мол, немцы -- солнечная
нация, а славяне -- холодная, потому в этот день и надо начать.
     Глеб вспомнил,  что сегодня уже был разговор про 22 июня, и хмыкнул про
себя. Было бы забавно познакомить Осю с Вольфсоном.
     -- Вот они обломались, когда зима 1941-го оказалась такой холодной. Они
ж думали, что это война солнца против снега. Ну, и просрали в конце концов.
     Глеб  ответил еще  одним  смайликом. Теперь ясно,  чем занимался  тогда
Вольфсон. Как писал Чак_из_нот_дэд -- нынче это стало модно.  Глеба охватила
тоска.  Еврейские мальчики,  увлекающиеся  нацизмом, казались  ему  каким-то
оксюмороном.
     --  Я вот сообразил, что работаю  сейчас  в  фирме Sun.  Двенадцать лет
назад  я  бы точно  решил,  что  ее  основали  сбежавшие в  Америку нацисты.
Впрочем, если так рассуждать, то "Белоснежку и семь гномов" Дисней сделал по
заказу Сталина.
     Глеб  замер.  Все  сложилось. Солярная магия, жертвоприношение, близкое
равноденствие... У меня идеальное  алиби: я пил и танцевал. Ося в самом деле
мог  знать  Марину  и,  конечно  же,  вполне  способен изображать  мертвеца:
пошутить,  как минимум.  Chuck_is_not_dead не  случайно выглядело парафразом
надписи на майке: Ося так уверен  в своей  безнаказности, что даже ключ дал.
Что  до убийства -- почему  бы нет? К  тому же,  Ося  мог знать иероглиф  --
недаром он так  оживился, когда Глеб стал его толковать.  И вообще, человек,
открыто  называющий  себя сатанистом,  очевидно,  нездоров. С него  станется
принести ни в чем не повинную девушку в жертву.
     На экране появилась очередная Вольфсоновская реплика:
     -- Я  думал тут на днях про  нашу  школу.  Мы  же были дико  умные. Мы,
выпускники  оруэлловского года, были  первым  поколением, которое  вышло  из
советской школы абсолютно  без иллюзий.  Более  того: мы  были единственноым
поколением,  которое считало,  что живет  при тоталитаризме  -- при том, что
тоталитаризма как раз уже  не  было. Думаю, у меня все так хорошо сложилось,
потому что я был заранее ко всему готов.
     Честно  говоря,  подумал Глеб, наш  тоталитаризм  был просто  еще одной
иллюзией.
     За спиной Глеба открылась дверь:
     -- Эй, -- позвал Андрей, -- пошли типа фотографироваться!
     Напечатав "/me уходит"  Глеб вышел в большую комнату, где расположилась
вся редакция. Он встал  сбоку, прямо перед Муфасой,  и рядом с ним, с самого
края, встала Нюра Степановна. Глеб почувствовал запах "кэмела" и вспомнил их
торопливый секс.
     Все улыбнулись  и посмотрели в  объектив,  и тут  за  спиной  фотографа
запищал факс. Нюра крикнула:
     --  Ой,  бумага  кончилась!  --  и  собралась  бежать,  но  Шаневич  ее
остановил:
     -- Ну и черт с ней, с бумагой!
     Вспышка, еще и еще. Как маленькое солнце, подумал Глеб. Позади него Ося
втолковывал Шварцеру, что никаких хакеров не существует:
     --  Просто  те же люди, что должны охранять большие системы, их ломают,
чтобы поднять  зарплату.  А  банки  списывают  на  хакеров  те  деньги,  что
разворовали сами.  Левин  вот клялся, что взял всего тысяч сто,  а  помнишь,
сколько на него повесили?
     -- Тихо! -- прикрикнул Шаневич. Еще раз клацнул затвор.
     -- Готово, -- сказал фотограф.
     -- Круто, -- сказал Бен. -- Теперь навсегда так останемся.
     Все  заговорили  одновременно,  словно  были пьяны  или  просто  сильно
возбуждены. Они по  правде думают, что сейчас работают для вечности, подумал
Глеб. А может и нет, может,  их прет, потому что это новое дело, и они здесь
первые. И они чувствуют такой драйв, что воспоминания о нем  хватит  если не
на вечность, то на всю их жизнь.
     Ему стало грустно.  На этом празднике он был случайным гостем.  Он  был
зван, но  не  мог  принять приглашения. В квартиру  на Хрустальном,  которая
наверняка останется в истории  русского Интернета, он зашел  лишь  для того,
чтобы  сверстать несколько десятков страниц. По большому счету,  Повсеместно
Протянутая  Паутина  и  глобальная  сеть оставляли  его равнодушным.  Может,
потому что у  Оксаны и у Тани не было мэйлов.  Да и Снежане теперь мэйл ни к
чему.




     Феликс работал  в ФизХимии на Ленинском,  неподалеку от пятой  школы. К
1996  году  институт опустел,  библиотека открывалась  через день, и научная
работа  почти  прекратилась. Говорили,  что  в других  корпусах  не работали
туалеты и лифты, здесь же поддерживалось какая-то видимость цивилизации. Тем
не менее,  каждый спасался  в одиночку. Последние три месяца Феликс писал на
заказ  модуль для бухгалтерской программы и  сегодня вот  уже два часа искал
ошибку. Краем глаза он посматривал на часы, отдельным окошком висящие в углу
доисторического  EGA-монитора,   закупленного  лабораторией   еще   в  конце
восьмидесятых:  полпервого  должен  прийти  Глеб.  Вот  странно:  толком  не
виделись уже много лет, а тут встретились на Емелиных похоронах, и месяца не
прошло, как  Глеб перезвонил, сказал, что  хочет повидаться. Собирался зайти
вечером, но  Никита  что-то  приболел, и  Нинка  вряд ли  гостю  обрадуется.
Договорились встретиться прямо в институте.
     Глеб позвонил  с  проходной,  Феликс взял  бланк  пропуска, подписанный
вечно отсутствующим завлабом, вписал "Глеб Аникеев" и пошел вниз. Столовая в
Институте давно не работала и  потому они пили чай  прямо у Феликса, где все
равно больше не было ни души. Воду кипятили на газовой горелке под тягой  --
только остатки оборудования и напоминали теперь о химии.
     -- Ты все эти годы так здесь и проработал? -- спросил Глеб.
     -- Числюсь, -- ответил Феликс и подумал,  что,  наверное, кажется Глебу
неудачником: такое,  мол, было  интересное время, а он его просидел здесь, в
лаборатории.
     --  Так это странно,  -- сказал  Глеб. -- Я помню, в  школе  ты был для
меня...  ну,  чем-то особенным. Мы тебя, конечно, дразнили  то Железным,  то
Голубым, но я тебе завидовал. Помнишь, мы с тобой как-то весной гуляли?
     Феликс попытался вспомнить.  Что-то такое  было: всем классом  ходили в
Музей Маяковского  на экскурсию,  потом вместе  с  Глебом пошли  бродить  по
городу. Феликс  помнил  прогулку смутно, потому  что  тогда  думал  только о
Карине  Гилеевой --  студентке, с  которой  познакомился на каникулах, когда
родители взяли его с собой в Карпаты кататься на горных лыжах. На лыжах он с
тех пор  не стоял ни разу, но накануне возвращения  в Москву Карина пришла к
нему  в комнату и сама расстегнула молнию на его спортивной куртке. Первый в
жизни половой  акт  продлился  меньше  сорока  минут  -- как  раз столько  и
понадобилось его родителям, чтобы пообедать в местном гостиничном  ресторане
и вернуться  в номер, где Феликс и Карина сидели в разных углах и беседовали
о кино  и литературе,  как  и  положено  детям из приличных семей.  В Москве
Феликс  вспоминал об  этом  с гордостью, но  повторять Карина не  рвалась, и
приходилось  долго  ей звонить, встречаться  урывками, водить по ресторанам,
поить дорогим вермутом и ворованным у родителей коньяком.
     -- Для меня это был такой урок  свободы, -- продолжал Глеб. -- Помнишь,
я  спросил: "А куда мы идем?", -- а ты ответил: "А какая  разница? Идем -- и
все. Просто гуляем. Разве надо всегда знать, куда идешь?"
     -- Я так говорил? -- изумился Феликс.
     -- Ну, или почти так, -- смутился Глеб. -- Я так запомнил.
     Теперь Феликс вспомнил: тем вечером он уверенно вел  Глеба  московскими
переулками прямо к Карининому дому. Они постояли во дворе, Феликс  посмотрел
на темные окна и,  ничего  не объяснив, грустно пошел к метро. Через полгода
Карина  заявила,  что больше  не  желает  его видеть, оставив  в  наследство
неплохие технические навыки в сексе и чудовищную  неуверенность в себе -- во
всем остальном. Навыков,  впрочем, хватало, чтобы на физфаке слыть донжуаном
и грозой слабого пола -- по крайней  мере, до  третьего курса,  когда Феликс
женился на  малознакомой девице  с биофака, которую  как-то  снял  на пьяной
вечеринке.
     --  Это был  для меня урок свободы,  -- повторил  Глеб. --  Я потом это
часто вспоминал, когда уже с Таней жил. Неважно куда идти. Просто гуляем.
     -- Про Таню слышно чего? -- спросил Феликс.
     Глеб познакомил его с женой, и Феликс нашел ее совсем не похожей на тот
образ,  что создался  у  него по  рассказам  Глеба. Она  была сильно старше,
слишком много пила и  смотрела сквозь собеседника. Честно говоря, тут Феликс
никогда Глеба не понимал.
     -- Нет, -- ответил Глеб. -- А что мне до нее? Она в Европе где-то.
     В прошлом  году Феликс  тоже побывал  в Европе, и в  Германии  случайно
встретил  Карину. Она уехала  вместе с родителями  в  конце  восьмидесятых и
сейчас  работала  официанткой  в  какой-то   берлинской  забегаловке.  Узнав
Феликса, первая его окликнула.
     -- Скажи, -- спросил Глеб, -- ты про Маринку Цареву ничего не знаешь? А
то мне Абрамов что-то рассказывал. Ну, до того, как исчез окончательно.
     -- Про Маринку? -- переспросил Феликс. -- Я встречал ее недавно, месяца
два назад. Постарела сильно, с трудом узнал, осунулась вся как-то.
     -- И где она?
     -- В какой-то компьютерной конторе, кажется. Я ее на  Комтеке видел,  в
апреле.
     -- Телефон не взял?
     -- Да нет, -- Феликс  пожал плечами. -- Она как-то не рвалась общаться.
Она  с  каким-то  мужиком  была.  Да и  я  к ней, честно говоря, всегда  был
равнодушен. И история эта...  как-то  после смерти Чака  совсем  уж противно
стало.
     -- А при чем тут Чак? -- спросил Глеб.
     Феликс на секунду замялся. Столько лет прошло, а  все боится рассказать
то, что  сказал  ему  когда-то  Абрамов.  Впрочем,  по  справедливости,  для
школьных грехов должен быть  срок давности  -- и для  этой истории  он давно
прошел.
     --  Абрамов  мне рассказывал,  что  это  он  подбил  Чака  стукнуть  на
Вольфсона, -- сказал Феликс, -- чтобы Маринка ему досталась.
     --  Постой, --  сказал  Глеб. -- Вольфсон говорил, что это реально мама
Чака бегала к директрисе.
     --  Ну  да,  --  кивнул  Феликс.  --  Но  ведь  это Чак  ее,  наверное,
подговорил, так ведь?
     -- Может быть ... -- протянул Глеб. -- Теперь я понял, что Абрамов имел
в виду...
     Феликс  подошел к окну, откуда был виден  кусок Ленинского проспекта, и
задумчиво сказал:
     --  Я  тут  на  днях  решил  мимо  школы  проехать.  Так  там  на  углу
Университетского,  где всю жизнь стоял  плакат "Вся влась в СССР принадлежит
народу",  теперь  реклама какого-то банка.  И  я подумал:  нет разницы,  что
написано, важно место. То есть реклама -- она как лозунг.
     Он хотел объяснить, что за прошедшие годы все изменилось не так сильно,
как  когда-то  казалось,  и в целом система  работает по-прежнему:  на месте
лозунга -- реклама банка,  на месте КГБ -- бандиты,  а все остальное  -- без
изменений: предательство  на месте предательства, дружба  на месте дружбы. С
той  лишь   разницей,   что,  судя  по   рассказам  его  ушедших   в  бизнес
однокурсников,   с  каждым  годом   места  для  дружбы  все  меньше,  а  для
предательства -- все больше.
     -- Да, -- кивнул Глеб, -- реклама такая же  ложь. Но я вот думаю: а что
было бы, если бы мы проснулись -- и там снова лозунг? Причем тот же.
     -- Заснули бы обратно, -- пошутил Феликс.
     -- Нет, я серьезно,  --  не унимался Глеб. --  Если бы мы  проснулись в
1984 году, такие, как мы есть, со всем знанием о том, что будет в 1987-м или
там в 1991-м. Что бы мы делали?
     Я  бы  не стал так  переживать  из-за Карины,  подумал Феликс.  Учил бы
английский в универе и вообще пошел бы на ВМиК. И надел бы гондон, перед тем
как десять лет назад трахнуть Нинку по пьяни. Но вслух сказал совсем другое:
     -- Когда у меня бабушка умерла в 1989-м, я бы  не стал на оставшиеся от
нее деньги покупать себе "икстишку",  уговорил бы  родителей продать видак и
телевизор и купил бы на все деньги квартиру в центре.
     Если бы я тогда не был так  пьян, продолжал Феликс про себя, не было бы
Оленьки, а был бы  только Никита. Нет,  что  я? Никиты тоже не было бы, да и
меня бы здесь  не  было, а был бы  я где-нибудь в Силиконовой Долине или, на
худой конец, в каком-нибудь "1С". Странно подумать, надетый десять лет назад
гондон лишил бы меня двух детей сразу. Словно  одним актом зачатия  я сделал
сразу двух, с разницей в восемь лет.
     -- А я  бы купил акций МММ, -- сказал Глеб, -- и продал бы их за неделю
до краха. Если бы точную дату не забыл.
     Внезапно Феликс вспомнил, как Никита бесконечно долго повторял с утра в
прихожей: "Пока папа! Пока папа! Пока папа!" --  до тех пор, пока Нинка  ему
не наподдала. Он отошел от окна и сказал:
     -- На самом деле, я бы оставил все как было.
     -- Ты не понял, -- сказал Глеб,  -- я  имею в виду, что ты в 1984  году
был бы сегодняшний ты. Это  не о том,  как  прожить жизнь заново, это о том,
как прожить  последние  12 лет другим человеком. Другого возраста, с другими
знаниями.
     -- Я бы пришел к себе и дал пару советов, -- ответил Феликс.
     Я  бы пошел и познакомился  с Таней,  подумал  Глеб,  но я был бы тогда
старше ее на  восемь лет, и все было бы по-другому.  И две недели назад я не
пустил бы Снежану на лестницу.




     -- Я вот  на днях типа задумался, --  сказал Андрей, наливая водку.  --
Чем  бы  я хотел заниматься  всю жизнь? Если как  бы  выбрать  какое-то одно
занятие.
     -- Может, секс? -- задумался Бен. -- Нет, все-таки я бы предпочел еду.
     -- Я бы читал и слушал музыку, -- сказал Ося. -- А если что-то одно, то
все-таки секс. В стиле какой-нибудь евразийской тантры, еще не открытой.
     -- Ты бы и открыл, -- вставил Бен. -- А ты, Глеб?
     -- Я бы спал, -- мрачно ответил Глеб. -- Или просто лежал бы на диване.
     -- А я бы типа  разговаривал, -- сознался Андрей, -- что, собственно, я
и так делаю.
     -- Как и все мы, -- сказал Бен.
     -- Собственно, мы делаем то, что выбрали бы, -- поправил Ося.
     Все засмеялись, а молчавший до того Шаневич вдруг сказал:
     -- Пять лет назад я бы ответил -- смотреть.
     Глеб встал  из-за стола.  На этой  неделе решили, что  проще приглашать
специальную  женщину готовить,  чем  ходить в ближайшую  шашлычную, и теперь
обед длился полтора часа, сопровождался питьем водки и обсуждением планов на
будущее.
     Глеб направился в прихожую.  Теперь он был почти уверен, что  убийца --
Ося, но хотел  напоследок поговорить с соседкой  снизу. Перед тем, как выйти
на лестницу, он заглянул к Нюре Степановне. При виде  Глеба она улыбнулась и
быстро убрала фирменный  кодаковский пакет с  фотографиями. И словно сжалась
-- Глеб подумал, что она и впрямь похожа на мышку. Кивнул ей  и открыл дверь
на лестницу. Забавно, подумал он, что мы с Нюрой оба тут немножко на отшибе.
Она -- потому что  старше всех, а я -- потому что появился позже. Или просто
не хочу оказаться внутри.
     Глеб  спустился этажом ниже и остановился перед дверью. Разговаривать с
соседкой не хотелось. Он представил себе полоумную бабку, для которой лишено
смысла  все,  что важно  для  него. Женщину,  застрявшую в  давно  прошедшем
времени. Вздохнув, он  позвонил. Раздались шаркающие шаги, и  знакомый голос
сказал из-за двери:
     -- Кто там?
     -- Я от Ильи Шаневича, вашего соседа сверху, -- представился Глеб.
     Дверь открылась, и на него подозрительно уставилась сухонькая женщина.
     -- Меня зовут Глеб, -- сказал он. -- Простите, я не знаю как вас зовут.
     -- Ольга Васильевна. Что вас интересует, молодой человек?
     -- Извините, Ольга Васильевна, я могу войти? -- спросил Глеб, опасаясь,
что их услышат сверху.
     -- Пожалуйста.
     Они  прошли  на  кухню.  Когда-то  это была  опрятная кухня,  но  следы
старения заметил  даже Глеб.  Плита в разводах,  по углам  --  остатки плохо
сметенной паутины. Стол аккуратно  покрыт  застиранными салфетками,  пятна с
которых, видимо, не смогла бы вывести даже тетя Ася.
     -- Я хотел вас спросить про ту девушку... -- начал Глеб, -- ну, которую
вы нашли на лестнице.
     --  Да, убитую, -- сказала Ольга Васильевна. -- Я никогда раньше ее  не
встречала, так что мне нечего о ней сказать.
     -- Я  понимаю,  что вас  уже  спрашивала  милиция,  --  продолжал Глеб,
понимая,  что  впустую  тратит  время,  --  но,  может  быть,  вы  вспомните
какую-нибудь деталь...
     -- Милиция! --  фыркнула женщина. -- Они ни о чем толком не спрашивали.
Им бы лишь дело закрыть,  я знаю. Наркоманы с улицы! Ерунда! При драке никто
не режет горло  так, как  это  сделал  убийца.  Ножом ударяют в живот или  в
грудь. Чтобы так ударить, надо подойти сзади и ударить из-за спины.
     -- Значит, это был кто-то знакомый? -- спросил Глеб.
     --   Почему?  --   удивилась  Ольга  Васильевна.  --  Это  просто  была
профессионалка. Женщина, знающая, как снимать часовых.
     Боже  мой,  подумал  Глеб,  она слишком  много  смотрит  телевизор. Как
назывался тот фильм, который так нравился Тане -- про девушку, завербованную
спецслужбами?
     -- Почему вы решили, что это именно женщина? -- спросил он.
     Ольга Васильевна посмотрела на него удивленными, ясными глазами:
     -- Потому что я слышала, как она убегала. Я, слава богу, еще не оглохла
и вполне способна узнать стук каблуков.
     Когда Глеб вернулся в квартиру, Нюры в предбаннике не было. Не в  силах
противиться  искушению,  Глеб  достал  из-под  стопки факсов пакет и  быстро
просмотрел снимки. На всех фотографиях  Влад Крутицкий обнимал Нюру с тем же
заботливым и  нежным  выражением  лица,  что Глеб заметил  на  фотографии  в
Светином альбоме. "Наш пострел везде поспел", -- наприязненно подумал Глеб и
вернул снимки на место.

     -- Значит,  я  был неправ, --  писал Глеб Горскому вечером,  -- это  не
может быть Ося.
     -- Значит, ты был неправ с самого начала, -- ответил Горский. -- Это не
het. Это  либо  Катя,  либо  Настя,  либо Н.С. Ни одна из них не может  быть
любовником твоей Марины и, значит, все  совпадения, про которые  ты говорил,
случайны. Что я и подозревал. Твоя бритва Оккама затупилась.
     -- Это не может быть ни одна из девушек, у всех алиби. Н.С. была пьяна,
Настя трахалась, а Катя была с мужем.
     --  Ты  мало читал  детективов,  -- ответил Горский. --  Все  это -- не
алиби.  Бен никогда не  выдаст жену, Луганский мог наврать,  что  трахался с
Настей, а Н.С. могла притвориться, будто напилась.
     Есть  вещи,  которые  не  сымитируешь,  подумал Глеб.  Например, нельзя
притвориться,  будто  блюешь.  Он  собирался  так  и написать, но  выскочили
следующие реплики Горского.
     --  Это просто логическое  рассуждение. Я не  собираюсь  помогать  тебе
искать убийцу Снежаны. Зато я знаю, как поймать псевдоЧака.
     Глеб раздраженно стукнул по вопросительному знаку.  Какого хуя, подумал
он, что он мне голову морочит. Очень нужны его логические умозаключения.
     -- Мне, видимо, придется все-таки связаться с твоим Вольфсоном. Дай мне
его  адрес -- и  если  он  согласится, мы отловим  Чака.  Я сейчас тебе  все
объясню.
     План Горского был прост. Вольфсон должен послать Чаку письмо: вроде  бы
письмо на лист,  но получит  его один Чак. В  этом письме  надо дать ссылку,
которая Чака заинтересует -- и когда он пойдет по ссылке, сервер зафиксирует
его  IP-адрес: уникальную последовательность цифр, позволяющую понять, через
какого провайдера человек заходит в Сеть.
     -- Иными  словами, -- объяснял Горский, -- мы  будем  хотя бы знать,  в
Москве он или нет, и, таким образом, сузим круг подозреваемых.
     -- А почему нельзя просто написать ему письмо с этой ссылкой?
     --  Потому  что  если он параноик, то  пойдет  через  анонимайзер, и мы
ничего  не  узнаем.  А так  он  ничего  не  заподозрит.  И  к  тому же, если
понадобится,  мы  можем  похожим  образом   определить  IP-адреса  остальных
подписчиков  и  узнать, не  повторится ли этот адрес еще один раз. Скажем, у
Абрамова или у тебя.
     -- У меня не повторится, -- ответил Глеб.
     -- Помнишь,  ты  объяснял принцип  виртуальности? Если добавить  к нему
обычный принцип детективного жанра, то становится ясно, что подозревать надо
всех. Даже меня можно подозревать в том, что я не существую. Например, давно
умер. У Гибсона есть герой, который умер, а мозг его в компьютере, -- может,
это про меня как раз?
     -- Кто такой Гибсон? -- спросил Глеб.
     -- Писатель. Киберпанк.
     Что  такое киберпанк, подумал Глеб. Панк за  компьютером? Программист в
майке с Егором Летовым? Гибрид Оси и Бена?
     --  В  привычном  смысле слова  тебя и  не  существует, -- ответил  он,
почему-то вспомнив Оруэлла. -- Есть какой-то человек, с которым я говорю. Он
и  есть  "ты".  Больше мне  про тебя ничего не известно. Если тебя зовут  не
Горский, а, скажем, Речной -- что от этого изменится?
     -- Если Речной  -- ничего.  А если Абрамов  или  Вольфсон -- многое. --
Горский отправил Глебу очередной  смайлик и  спросил: -- Знаешь  ведь старую
шутку про то, что трудно поймать черную кошку в темной комнате?
     -- Да, -- ответил Глеб. -- Особенно если ее там нет.
     -- Вот это в виртуальных делах самое интересное.  Мы можем поймать Чака
--  человека, которого давно  нет,  --  только  потому,  что ловим  в  мире,
которого нет. Ловим виртуала на виртуальную наживку в виртуальном мире.
     Глеб ответил смайликом, а Горский написал:
     --  В этом есть своя логика. Преступление было совершено в Интернете --
там и надо ловить преступника.
     -- Какое преступление? -- не понял Глеб.
     --  Кто-то  выдал себя  за  мертвого, --  объяснил Горский.  --  Смерть
требует более серьезного отношения.


     1984 год. Июнь

     В  ночь после выпускного  всем  классом  завалились к  Емеле,  которому
родители до утра освободили большую квартиру. Все были уже немножко  пьяные,
взбудораженные после  дискотеки. Для большинства из них это была первая ночь
свободы, первая ночь, когда можно не спать до рассвета.
     Все пришли разодетые; многие мальчики -- впервые в костюмах и пиджаках,
немногочисленные девочки -- в  специально  сшитых по такому  случаю платьях.
Еще до начала официальной церемонии Вольфсон и Феликс запалили возле гаражей
костер  из учебника литературы  и сборника задач  Сканави. Прибежала Белуга,
поорала,  но  убралась,  не придумав,  как  это  прекратить.  Они  уже  были
выпускники --ходили, правда, слухи, что дипломы им выдадут только наутро, но
все понимали, что подписанный диплом фактически невозможно не выдать.
     На  самом деле, дипломы выдали  на торжественной церемонии --  и тут же
отобрали:  якобы для  того,  чтобы  все вели  себя  прилично,  но  Феликсовы
родители сказали, что  просто бывали случаи,  когда  выпускники,  напившись,
теряли дипломы.
     Сам Феликс  последний  год провел большей частью вне школы -- даже если
приходил  на урок,  думал  про Карину и  вообще чувствовал себя взрослым, по
ошибке  попавшим   в  детский   сад.  У  него  была  уже  взрослая  девушка,
девятнадцатилетняя студентка -- он не очень понимал, о чем говорить с Емелей
или  Глебом,  все еще занятых своими играми в прозвища  и писанием  дурацких
стихов.
     Вот и  сейчас на  кухне Емеля  и Вольфсон вдохновенно заливают водку  в
сифон, чтоб ее газировать. Кто-то сказал, что так она лучше  действует  -- и
хотя у них  всего одна бутылка, хватит на всех. В комнате  Глеб пересказывал
Абрамову статью из "Комсомолки" про питерский "эфир": такой номер, туда люди
звонят и  говорят все вместе. Обычно звонили и  выкрикивали  свой телефон --
мол, позвони мне. Почему-то именно это нравилось Глебу больше всего: в эфире
от  людей  остаются одни цифры, говорил он. Красуясь перед Оксаной, делающей
вид,  что  не  обращает  на  него  внимания,  многозначительно  прочитал  из
Бродского:

     В будущем цифры развеют мрак
     Цифры не умира.
     Только меняют порядок как
     Телефонные номера

     Появился Вольфсон  с  сифоном,  всем  налили газированной  водки,  даже
девочкам.
     -- За нашу школу!
     -- Намбер файв форевер! -- откликнулся нестройный хор.
     Света подумала,  что  весь  десятый класс  мечтала, чтобы  все поскорей
закончилось, а вот сегодня, надо же, стало жаль что четыре года, которые она
провела в пятой школе, уже прошли.
     -- Форевер! -- крикнула она.
     На вкус газированная водка  оказалась легкой и  совсем не  жгучей,  как
обычно.  Правда, и  эффекта  никто  сразу  не  почувствовал,  только  Марину
затошнило, как  последнее время часто  бывало. Она сидела  в углу бледная  и
молчаливая. После смерти Чака она почти ни с кем не разговаривала, Вольфсону
дала отставку на следующий день после похорон.  Экзамены сдала кое-как, хотя
учителя, жалея ее, вытягивали, как могли.
     Сегодня утром она думала одеться в черное  платье, вдовье, как  в песне
"Битлз" про бэби ин  блэк. Tell me,  oh, what can I do?  По-русски похоже на
"водки найду", хотя означает  "скажи мне, что я могу сделать?" В самом деле,
ничего  не  поделаешь.  Никто, кроме нее, не  виноват  в том, что  она сидит
теперь  в углу одна, а Леша давно сгорел в огне крематория.  Если бы я тогда
его не выгнала, думала  она, все  было бы хорошо. Зачем я сказала, что он --
предатель?
     Вольфсон взял  гитару  и  запел и вот по  тундре,  по железной  дороге.
Сегодня  уже можно  было ничего  не бояться,  школа окончена,  и вдруг стало
ясно,  что все одноклассники -- отличные ребята,  никто не побежит стучать в
КГБ и можно петь даже такие, в  общем-то, небезопасные песни. Водка все-таки
давала о себе знать, и Вольфсон изо всех сил кричал:

     Дождик капал на рыло и на дуло нагана
     Нас менты окружили, РУКИ ВВЕРХ нам кричат
     Но они просчитались ГАДЫ! мы порвали их цепи
     И теперь нам не страшен пистолета заряд

     Старая   лагерная   песня  пелась  интеллигентными  мальчиками  столько
поколений,  что слова изменились до неузнаваемости.  Никогда  больше Ирка не
слышала, чтобы кто-то исполнял ее так, как пели у них в классе:

     Долго плакал Гаврила, что убили Степана
     Долго плакал Гаврила, что убили его
     Дождик капал и капал, а Гаврила все плакал
     А Гаврила все плакал, что убили его

     Вдруг она увидела мелкий дождик, круг вохровцев, два трупа  в луже воды
-- и плачущий дух Гаврилы носится  над этой водой. Мертвый, навсегда мертвый
Гаврила оплакивал собственную смерть. Она  поняла, про  что это песня -- про
нескончаемый траур, вечную скорбь души, покинувшей тело.
     Она подумала о Чаке,  с которым даже не поцеловалась ни разу, вспомнила
его плачущую мать, цепляющуюся за гроб и кричащую:  "Деточка мой, деточка!",
-- слезы на  щеках Лажи, растерянную Светку  у  доски. А Гаврила все плакал,
что  убили  его.  Ирке  тоже  захотелось зарыдать, и, чтобы  сдержаться, она
повернулась к Емеле и спросила, не споет ли он что-нибудь более лирическое.
     -- Если Вольфсон гитару отдаст, -- сказал Емеля. -- И тогда я тебе спою
чего-нибудь из Визбора.
     На кухне Абрамов и Феликс пили шампанское из чайных чашек.
     -- Блядь, -- сказал  Феликс, -- я даже  не верю, что это все кончилось.
Больше -- никакой школы.
     -- Ну, -- сказал Абрамов, -- ты за этот год не перетрудился.
     -- Ты  думаешь, это было легко?  -- ответил  Феликс. -- Встаешь с утра,
собираешься,  выходишь  из дома и едешь  в центр смотреть кино. Или  идешь в
соседний подъезд и ждешь, пока родители уйдут.
     -- Страдалец ты наш, -- рассмеялся Абрамов. -- Ходил бы тогда в школу.
     -- Я, честно говоря, даже звонок не мог слышать.
     -- Ну, самым  приятным  был  последний, -- ответил  Абрамов. --  Звенит
звонок, настал конец.
     Это  была старая  шутка, тестовый  вопрос. Надо было продолжить  фразу:
"Звенит  звонок,  настал...".  Все  девочки  говорили  "урок",  а  мальчики,
разумеется,   "пиздец".  Одна  Светка   почему-то  ответила  "шнурок",   чем
подтвердила свою репутацию непроходимой дуры.
     Спустя  много  лет,  вспоминая  выпускную  ночь,  Глеб   с   изумлением
обнаружил, что  помнит, какие пели песни -- но не  может вспомнить  ни одной
реплики. Слова живых людей отпечатались в  мозгу хуже, чем стихи под гитару.
Он  не помнил,  о  чем говорили  сидевшие  рядом  Светка с Иркой,  но хорошо
запомнил, как Вольфсон перешел на Галича и запел "Левый марш":

     И не пуля, не штык, не камень
     Нас терзала иная боль
     Мы бессрочными штрафниками
     Начинали свой малый бой
     По детдомам как по штрафбатам
     Что не сделаешь -- все вина
     Под запрятанным шла штандартом
     Необъявленная война

     Опьяневший Глеб слушал и понимал, что это песня про  них.  Малая война,
которую они все вели против Советской власти, под запрятанным штандартом, на
котором была нарисована эмблема  их  школы и написано "Курянь --  дрянь",  с
машинкой "Эрика" вместо ящика  патронов, с  листами папиросной бумаги вместо
перевязочного материала.

     Левою, левою, левою
     Левою, шагом арш!

     Чака  можно считать  первой жертвой  этой необъявленной войны. Сволочи,
пьяно думал Глеб, чекисткие выродки, доконали  человека! Я вам этого никогда
не  прощу. Он был готов к  пятидесяти годам необъявленных  войн,  потому что
знал, что эта власть -- навсегда. На дворе был  1984 год, казавшийся Оруэллу
столь  далеким  и  оказавшийся  таким  близким   для   них  всех.  Амальрик,
предсказывавший, что Советский Союз до него не доживет, не дожил сам, убитый
КГБ в  Италии. Впереди была  жизнь, полная безнадежной  борьбы,  --  и  сама
безнадежность предавала особый смысл и борьбе, и жизни.

     И ничто нам не мило, кроме, -- пошел Вольфсон на последний куплет, --
     Поля боя при лунном свете
     Говорили -- до первой тройки
     А казалось -- до самой смерти.

     Глеб  как-то  спросил  Вольфсона,  что  значат  эти  слова, и  Вольфсон
объяснил, что  в  сталинские  времена за  двойки по общественно-политическим
можно было  загреметь в исправительную спецшколу.  И  там держали  до первой
тройки, а если только двойки  получал -- то прямиком в лагерь,  а потом -- в
штрафбат и на фронт. В эту версию Глеб, честно говоря, мало  верил, но образ
школы,  которая  длится до первой тройки так долго, что кажется --  до самой
смерти, часто приходил на ум в десятом классе.
     Вольфсон отложил гитару и попробовал почитать Галича стихами -- все шло
по  плану, но немножко  наспех, а впрочем, все герои  были в яслях -- но его
быстро заткнули. Ирка, которая давно хотела танцевать, затребовала музыку и,
взяв Емелю  за руку, пошла с ним в полутемный угол, где уже топталась Светка
со своим кавалером. Глеб поднялся и пригласил Оксану.
     Они танцевали  обнявшись  и,  осмелев  от  выпитого,  Глеб  нагнулся  и
тихонько поцеловал Оксану в  шею. Оксана засмеялась и покачала головой. Глеб
чуть отстранился, и они продолжили неторопливый танец.
     Марина встала  и, тяжело  вздохнув, вышла  в  коридор. Ей  не  хотелось
танцевать --  да, собственно,  и не с  кем.  Тошнило все  сильнее -- видимо,
сказалась водка. Марина вошла в туалет, заперлась и нагнулась  над унитазом.
Через тонкую стенку слышались пьяные голоса Феликса и Абрамова.
     -- Я чувствую себя полным говном,  -- говорил Абрамов. -- И, главное, я
думаю, что все должны знать, а все делают вид, будто ничего не случилось.
     --  Почему ты  говно?  -- спросил Феликс.  --  Если из-за  той  бутылки
"Алигате",  которую вы  в Питере заначили  с  Глебом и Емелей, то  мы как-то
простили тебе уже.
     -- Хуй с ней, с бутылкой,  -- послышались звуки наливаемой жидкости, --
хотя и там я повел себя как говно.
     -- Крысятничать не  хорошо,  --  сказал  Феликс.  Было слышно, как  они
выпили, а потом Абрамов сказал:
     -- Дело не в том, что крысятничать. Я же тогда Емелю подговорил на этот
трюк с винищем. И всех собак на Емелю навешали.
     Боже  мой,  подумала  Марина,  какие дети.  Полчаса  обсуждать  бутылку
"Алигате".  Тошнота чуть  отступила,  она вытерла  рот  туалетной бумагой  и
поднялась с колен. И тут Абрамов сказал:
     -- С Чаком ведь получилась та же история. Он пришел ко мне -- ну, когда
Белуга его поймала, спрашивает: "Что делать?". А я подумал -- надо уговорить
его  заложить Вольфсона.  Потому что  тогда Вольфсона посадят, Чак  окажется
весь в говне, а Царева мне достанется.
     --  Дааа,  --  протянул  Феликс.  --  Хуеватенько  выглядит, ничего  не
скажешь.
     --  Я же не  думал, что так  все будет! -- почти закричал  Абрамов.  По
голосу было  слышно, как сильно он пьян. --  Кто  же  знал, что Чак  из окна
прыгнет! Я же думал -- все как-нибудь обойдется!
     -- Ты бы хоть потом сказал, когда все Чака травить стали.
     Марина стояла, прижавшись лбом к холодной стене, и слезы текли у нее по
щекам.  Она вспомнила,  как стучали карандаши  по партам, как  она  крикнула
Леше: "Предатель!", как он лежал потом в  гробу,  совсем чужой, непохожий на
себя.
     -- Я  боялся! Мне было стыдно! -- кричал за  стеной Абрамов. -- Ты ведь
теперь тоже будешь  считать меня говном? Я же всего-навсего дал совет! Он же
мог его не слушать!
     --  Я,  пожалуй,  пойду, -- сказал  Феликс,  и Марина услышала,  как он
прошел мимо  по  коридору.  Следом  за  ним бежал  Абрамов,  крича: "Постой,
постой, выслушай  меня!".  Их голоса вскоре  стихли. Марина вытерла  слезы и
почувствовала, как скорбь сменяется холодной, как кафель, ненавистью. Теперь
она знала, кто виновен в смерти Леши. Это не она. Это Абрамов.
     Ее  снова затошнило, и  она  нагнулась над  унитазом. На  этот  раз  ее
вырвало  по-настоящему,  словно  тело хотело  извергнуть  из себя все  следы
прошлого. Льющаяся вода подхватила желто-красные сгустки. Марина чувствовала
себя очищенной и опустошенной.
     Но  глубоко  внутри оставалось что-то. Какая-то искра  прошлого, слабый
зародыш будущего.




     Вольфсон  послал  письмо на  следующий день. В Калифорнии  было утро, в
Москве --  вечер. Глеб ушел из Хрустального за полчаса до назначенного часа,
попрощавшись  с Нюрой  Степановной и  Шаневичем,  которые остались  готовить
какой-то договор, сетевых дел не касающийся. Вместе с Андреем Глеб дошел  до
метро,  они выпили пива и  разошлись. Пока Глеб добирался  до дома, Вольфсон
уже   отправил  на   вид  невинно  письмо,  которое   должно  было  раскрыть
местоположение того, кто выдавал себя за реинкарнацию Чака.
     Наживкой стали фотографии выпускного вечера. Вольфсон привез их с собой
в Америку  и, потратив  полчаса, разыскал  в  одной из  коробок в  пустующем
гараже.  Пять  лучших  отсканировал: Вольфсон и Феликс жгут  Сканави, Феликс
демонстрирует новые  джинсы,  Вольфсон поет  под  гитару,  Вольфсон и Феликс
наутро  после выпуска пишут  краской на стене школы "1984 г", где  "г" -- не
сокращение от слова "год", а буква их класса. И, наконец, привет из будущего
-- танцуют Ирка и Емеля. Кем бы ни был псевдоЧак, он должен клюнуть.
     Он клюнул. Когда Глеб законнектился из дома, его ждало письмо Вольфсона
(копия --  Горскому).  Лаконично:  четыре  числа, разделенные  точками.  Они
ничего  не говорили  Глебу,  но, глядя  на них,  он подумал, что матшкольные
мальчики  любят цифры  больше,  чем мертвых  и  живых, потому  что  цифры не
умирают и способны лишь менять порядок.
     Он написал письмо  Горскому, но едва  отправил, в ящик  свалилось новое
письмо: Горский уже определил IP-адрес. Это была Москва.
     -- Всего каких-то одиннадцать миллионов жителей, -- написал Глеб в IRC.
     -- Меньше, -- ответил Горский. -- Более того, я определил точно, откуда
Чак заходил на Вольфсоновский сервер. Помнишь, вчера ночью -- вашим утром --
я тестировал  счетчик и попросил тебя зайти ко мне на тестовую страницу. Так
вот, у Чака IP такой же, как у тебя.
     -- Это не мог быть я, -- ответил Глеб. -- Я был в метро.
     --  Это не  ты, -- ответил Горский. -- Это человек, зашедший с  того же
компьютера. Ты ведь из офиса на тестовую страницу заходил?
     -- Да.
     --  Значит, Чак  сейчас  в  Хрустальном. Или,  по крайней мере, был там
десять минут назад.
     Значит, я прав, подумал Глеб. Значит,  Чак -- тот,  кто выдает  себя за
Чака, -- в самом деле был все время где-то рядом. Я не ошибся, бритва Оккама
не подвела. Het, Чак и убийца Снежаны -- одно лицо.
     -- Подожди пять минут, я сейчас туда позвоню, --  написал Глеб Горскому
и расконнектился.
     К телефону подошел Шаневич.
     -- Привет, Илья, -- сказал Глеб, -- ты не посмотришь,  у компьютера моя
книжка Кортасара не  лежит? А то не могу понять, я ее  в метро потерял или в
офисе забыл.
     -- Нет, ничего нет вроде, -- сказал через минуту Шаневич.
     -- А никто ее взять не мог?
     -- Разве что Нюра Степановна,  --  сказал Шаневич. -- Но она только что
ушла.
     -- А после моего ухода больше никто не появлялся?
     -- Нет, только мы вдвоем и были, -- ответил Шаневич.
     -- Значит, в метро посеял, -- притворно вздохнул  Глеб и, попрощавшись,
повесил трубку.
     Гласнет был занят минут пять, но когда Глеб снова вышел в Сеть, Горский
еще был он-лайн.
     -- Значит, две кандидатуры, -- подытожил он. -- Шаневич и Н.С.
     -- Но зачем Шаневичу изображать Чака? -- спросил Глеб. --  Это  же бред
какой-то.
     -- Ну, у Н.С. совсем нет резона.
     -- Постой, -- ответил Глеб, -- дай подумать.
     Неожиданно   мозг  заработал   четко,   будто  при   решении   школьных
математических  задач.  Он  потянулся  к  ящику,  достал  листок   бумаги  и
перечитал:
     Убийца Снежаны -- это het
     Het выдает себя за Чака на листе нашего класса.
     Старушка из квартиры внизу сказала, что убийца -- девушка. Значит, если
по-прежнему иметь в виду обе гипотезы,  убийцей оказывается Нюра Степановна.
По  крайней мере,  алиби у нее слабее, чем у Шаневича.  Эта версия выглядела
непротиворечивой:  все  предположения  сходились  к  одной  фигуре,  решение
существовало и притом -- единственное.
     Глеб почувствовал  гордость.  Задача  решилась -- и не только благодаря
ловушке, поставленной в нематериальном мире Интернета,  но и потому, что он,
Глеб,  все-таки  поговорил  с  единственным  реальным  свидетелем.  Реальный
свидетель, понял он, был нужен так же, как  самой красивой физической теории
требуется экспериментальная проверка.
     Реальное  и  виртуальное  наконец  встретились:  и  в  точке их встречи
оказались две девушки, с которыми  Глеб спал. Одна уже мертва; другая выдает
себя за мертвого.
     Задача решена. Не хватает мелочи: мотива.  В задачах из "Науки и жизни"
мотивов никогда не было. Были подозреваемые,  были показания, говорилось про
ложь и  правду --  и  логические  выкладки приводили к виновному.  Зачем  он
убивал -- не было сказано. Составители задач, вероятно, полагали, что был бы
человек -- мотив найдется.
     --  Ничего удивительного, что  мы  не  знаем причину  преступления,  --
написал  ему Горский. --  Мы решали эту  ситуацию  как логическую задачу. Но
логика не может раскрыть подлинный мотив, потому что сбой в логике как раз и
приводит к преступлению.

     Утром  Глеб проснулся  поразительно бодрым. Казалось,  мир чисто вымыт,
краски приобрели яркость,  а звуки  - четкость  и  простоту: шум чайника  на
плите, булькающая музыка по радио, крик одинокой птицы за окном. Вчера они с
Горским  вычислили убийцу Снежаны. Нюра  Степановна, неприметная  секретарша
Шаневича. Ай да Аникеев,  ай да  сукин  сын! думал  Глеб победоносно. Он был
счастлив.
     Уже  часов  в  одиннадцать  он  был в  офисе.  Никто  еще не  пришел, и
заспанный Шаневич один пил кофе на кухне.
     -- Что так рано? -- зевнул он.
     -- Не спалось,  --  ответил Глеб.  -- Все про книжку  переживал. А Нюра
сегодня когда прийдет?
     -- Вообще  не  придет,  --  сказал  Шаневич.  --  На  неделю  в  отпуск
отпросилась.
     -- Ой, блядь, -- выдохнул Глеб. -- А телефон ее домашний у тебя есть?
     -- Думаю, она уехала уже, -- ответил Шаневич, -- но посмотреть можно.
     Отставив  пустую  чашку  он,  почесывая  заросшую  рыжим  мехом  грудь,
направился в кабинет и вернулся с большим коричневым гросбухом.
     -- Отдел кадров, -- сказал он, похлопывая рукой по корешку. -- Все вы у
меня здесь.
     Он зашуршал страницами.
     -- А куда она собиралась в отпуск? -- спросил Глеб.
     -- За  границу куда-то, --  ответил Шаневич. -- Я  ей  печать ставил на
анкету для загранпаспорта. А что?
     -- Нет, просто так.
     Илья  вдруг пристально посмотрел  на Глеба, и  в его  глазах  мелькнуло
что-то вроде уважения.
     -- А может, она  и не вернется, -- сказал он. -- Может,  ей и  не нужно
уже возвращаться. Так что лучше купи себе новую книжку.
     Он снова посмотрел  на  него  и  Глебу показалось,  что  Шаневич  хочет
сказать еще что-то.
     -- А почему ты думаешь, Илья, что она не вернется? -- спросил он
     Шаневич промолчал, будто и  не  слышал  вопроса.  Наконец  нашел нужную
страницу и перевернул книгу так, чтобы Глеб мог читать.
     -- Вот, -- сказал он, -- записывай.
     На  разграфленном  клетчатом  листе  крупными  округлыми  буквами  были
сведены  в таблицу имена, фамилии, адреса и  прочие данные сотрудников. Глеб
не  сразу  понял,  куда  смотреть, но Шаневич  ткнул пальцем в третью строку
снизу. Не веря своим глазам, Глеб прочитал:
     "Царева, Марианна Степановна, секретарь-референт, д/р 5 июля 1967"
     -- Почему -- Марианна? -- только и смог спросить он.
     --  Мама  с папой, видать, так назвали, -- сказал  Шаневич. --  Но  она
просила  звать  ее Аней,  ну,  а  Нюра потом  как-то прижилось.  Теперь  уже
неважно.
     Я все-таки был неправ, потрясенно подумал Глеб. Мир матшкольников и мир
Таниных друзей  действительно различаются. Для них важны  образы и лица, для
нас  --  цифры и слова.  Если бы я учился в МАРХИ, а не  на  ВМиК, узнал  бы
Марину Цареву и через двадцать лет.

     Горского удалось застать только поздно ночью.
     -- Судя по тому, что ты рассказываешь, Шаневич тоже обо всем догадался,
-- сказал Горский.  -- Я уже думал,  было бы  странно,  если б  он не провел
собственное расследование. Человек, занимающийся бизнесом в России, не может
быть так беспечен.
     -- Но почему она это сделала?
     -- Я не  знаю  деталей,  но  сдается  мне, что  Н.С.  и  Влад Крутицкий
подставили  твоего друга Абрамова. Не знаю как, но  Снежана  про это знала и
хотела сказать тебе -- за это Марина ее и зарезала.
     -- Это невозможно, -- ответил Глеб, -- я до сих пор  не  могу поверить,
что  Нюра --  это  Марина. Как я мог ее  не узнать?  Да,  все  говорили, что
постарела,  изменилась, но все-таки...  мы  же  месяц  работали  в  соседних
комнатах. Я даже спал с ней один раз.
     -- Вы,  молодые,  --  ответил  Горский,  --  слишком  большое  значение
придаете сексу. На самом деле, это очень поверхностная вещь. Только кажется,
что она помогает узнать  человека лучше. Беседа по IRC в этом смысле -- и то
полезней.
     -- С женщинами вообще ничего не поймешь, -- ответил Глеб. -- Ты знаешь,
я  любил в своей жизни  трех женщин  и все они куда-то  исчезли. Таня уехала
навсегда, я даже адреса не знаю, Снежана умерла.
     -- А третья кто?
     --  Она была первая.  Моя одноклассница, Оксана. Я  тебе  писал про нее
как-то раз. Впрочем, мы были такие молодые, что ее, можно сказать, и не было
никогда. Я же ее не видел,  только профиль  в  полутьме кинозала, только то,
что сам придумал.
     -- Почему ты думаешь, -- ответил Горский, --  что видел Снежану? Потому
что спал с ней?
     Глеб вспомнил вечер, что они провели, цитаты из Тарантино и Пелевина, и
потом почему-то представил, как Снежана стоит на лестнице  и ждет чего-то, а
Нюра  --  Марина  --  подходит  к  ней  сзади  с  ножом в руке. Убийца  была
одновременно  Мариной -- девочкой-подростком, первой красавицей  класса -- и
Нюрой,  тихой  мышкой  Нюрой Степановной  и  обнаженной  Нюрой, занимающейся
любовью в сумеречной комнате.
     --  Я должен написать  Марине,  --  сказал он.  --  Ну,  например,  она
встретится с нами на IRC, и мы сможем поговорить. Просто понять.
     -- ОК, -- ответил Горский.
     "Дорогая Марина,  -- написал Глеб на  адрес Чака, --  прости,  что я не
узнал тебя сразу  при встрече. Я немного близорук  и  плохо запоминаю людей.
Жалко, что ты не захотела сказать, кто ты, ни мне, ни ребятам. Этот маскарад
с Чаком -- и правда, шутка немного  дурного тона.  На самом деле он мертв, и
мы  все  это знаем. Впрочем,  неважно. Я догадываюсь, что ты теперь далеко и
вряд ли  вернешься  -- но  если у  тебя будет время  и желание,  я  бы хотел
поговорить  с  тобой,  на  IRC,  как  когда-то  мы общались  все  вместе  на
Снежанином канале. У нас с тобой очень  много общего прошлого -- и,  похоже,
нам есть что друг другу рассказать. Неизменно помнящий -- хотя и не узнавший
тебя -- Глеб".
     Он отправил  письмо уже глубокой  ночью.  Часы  показывали  3-55  утра.
Двадцать  второе июня 1996  года. Глеб подумал, что пятьдесят пять лет назад
началась война  -- и погибшим тогда было совсем не важно, выбрали этот  день
за самую короткую ночь или потому, что солнце должно было победить снег.




     Марина появилась только через  две недели. Это был первый рабочий  день
после  выборов, и все обсуждали историю с  коробкой из-под ксерокса, которую
кто-то хотел  откуда-то вынести. Около полудня  Глеб увидел у  себя в  ящике
письмо,  одна строчка:  "Я на #xpyctal.  М." -- и тут же  на  всякий  случай
форварднул его  Горскому.  Решил, что  тот имеет  право  присутствовать  при
развязке.
     -- Как ты меня вычислил? -- спросила Марина.
     Посреди  Глебова  рассказа  появился  Горский,  которого  Глеб  тут  же
представил.
     -- Я буду тебя звать "мистер Холмс", -- напечатала Марина.
     -- На  правах  Холмса я  спрошу  Вас --  как  оно все  было? -- написал
Горский. --  Что такого знала  Снежана про Вашу с Крутицким  аферу,  что  ее
понадобилось убивать?
     -- Если бы для  этого был специальный смайлик, я  бы поаплодировала, --
пошутила Марина. -- Ты очень умный,  Холмс. Как положено, я все расскажу, --
тем более, это уже  не поможет тебе меня  поймать.  Я имею в  виду -- в real
life.
     -- Мы не собираемся, -- заверил Глеб.
     -- Зимой  я встретила  Емелю, и он рассказал, что работает с Абрамовым.
Честно  говоря, у меня  вначале не было никаких идей.  Он просто рассказывал
про свою работу, и тут я поняла, что он не знает, как я ненавижу Абрамова.
     -- Почему ты его ненавидишь? -- спросил Глеб.
     --  На выпускном  я  слышала, как он рассказал Феликсу,  что специально
подговорил Лешу заложить Вольфсона. Если бы  он этого не сделал --  или хоть
сознался бы раньше -- Леша был бы жив, и все было бы по-другому.
     --  Я тогда  об этом  не знал,  --  сказал Глеб.  -- Мне Феликс  только
недавно рассказал.
     --  Емеля  сам устроил  меня работать в Хрустальный, и  там я встретила
Влада, --  продолжала Марина. --  Он был  не чета Емеле, сразу чувствовалось
что-то  такое... Я  думаю, если бы Чак не  погиб, он бы сейчас таким и  был:
жестким и вместе с тем очень ранимым.
     "Это Крутицкий-то ранимый?" -- подумал Глеб. Видимо, никогда мне ничего
не понять  в людях. По-моему, Крутицкий  из  тех граждан, из которых,  как в
школе учили, получаются прекрасные гвозди.
     --  Я случайно проговорилась, что в свое время из-за Абрамова погиб мой
первый муж, -- писала Марина. -- Может, из-за этого он  намекнул: мол, можно
сделать  так, чтобы  деньги, которые  переводил  для него Абрамов,  ушли  на
сторону. Впрочем, сказал он, Абрамов просечет, так что это просто шутка. При
следующей  встрече  я  сказала,  что  знаю, как на несколько дней  устранить
Абрамова -- и тогда мы начали всерьез готовиться.
     Интересно,  подумал Глеб, Крутицкий, заводя  с ней роман, знал, что она
может быть полезна, или действовал по  наитию? Впрочем, судя по фотографиям,
Влад просто все равно, кого обнимать: главное изобразить заботу и нежность.
     -- Я встретила Абрамова  как бы случайно, наврала про болезнь ребенка и
заняла денег как раз накануне выдачи зарплаты. Деньги могли оказаться у него
самого, но, на мое счастье, он снял  их со счета фирмы  -- и  потому три дня
отсиживался  под  Москвой с этой дурой  Иркой.  Влад спокойно его подставил,
воспользовался  тем, что  Светка  не знала некоторых деталей, и  уговорил ее
чуть изменить схему. В итоге полмиллиона ушли Владу на латвийский счет, и он
успел их снять, прежде чем банк обанкротился.
     -- Красиво, -- сказал Горский. -- И сколько досталось тебе?
     -- Он обещал, что мы поделим деньги. То есть, это будут наши деньги  --
он уйдет от жены, и мы заживем втроем с Алешей где-нибудь на Кипре.
     -- С каким Алешей? -- спросил Горский.
     -- С моим сыном, -- ответила Марина. -- Я его в честь отца назвала.
     -- Это что, сын Чака? -- напечатал Глеб.
     -- Да. Я родила в ноябре 1984-го.
     Глеб  потрясенно смотрел  на экран.  Понятно,  куда  она исчезла  после
школы. На  мгновение он представил долгую череду лет, Марину с  ребенком  на
руках,  беспросветность жизни,  километровые  очереди  конца  восьмидесятых,
заоблачные  цены постреформенной России, нищету и одиночество. И понял,  как
Марина превратилась в Нюру Степановну, немолодую женщину с угасшим лицом.
     -- Мама уговорила меня оставить  ребенка и ничего не  говорить  Лешиным
родителям. Я его матери так и не простила, что она пошла тогда к директрисе.
     Двенадцать лет, подумал Глеб, двенадцать  лет она ждала, словно  спящая
царевна в хрустальном гробу стыда и ненависти, спала, ожидая момента,  чтобы
проснуться и  отомстить.  Терпеливо, как меч в  ножнах. Каждый год  из такой
дюжины засчитывается за три, как в штрафном  батальоне. Вряд ли полумиллиона
долларов хватит, чтобы их забыть.
     --  Все  получилось  бы отлично,  --  продолжала Марина.  -- Абрамов бы
разорился,  мы  бы забрали  деньги, Леша  мог бы радоваться --  там, где  он
сейчас. Нас подвел Емеля. Никто не ждал, что он  так поступит. Мне вообще не
везет на мужчин, с которыми я сплю: они либо кончают с собой, либо сбегают.
     -- А ты спала с Емелей? -- спросил Глеб.
     --  Да.  Если тебя  интересует,  была  ли  у него пизда подмышкой, могу
сказать, что не было.
     -- Пизда подмышкой? -- переспросил Горский.
     -- Школьная шутка, -- пояснил Глеб. -- А ты разве ее знала?
     -- Все все знали, -- ответила Марина. -- Даже как Светка сказала "зубов
бояться -- в рот не ходить", хотя в восьмом классе сама  объясняла девочкам,
что такое  минет. Все все  знали, кроме того,  что Леша  не  был стукачом, а
заложил всех Абрамов.
     Удивительныые вещи творит время,  подумал Глеб. Искажает перспективу до
неузнаваемости.   Маринка   же  прекрасно  знает,   что  Абрамов  никого  не
закладывал. Он всего-навсего дал глупый совет.
     -- Когда  Емеля умер, мне стало противно. Нет. Мне стало тоскливо. Куда
тоскливее, чем когда умер  Леша. Тогда мне было страшно, я  чувствовала себя
покинутой,  не знала, оставлять ли  ребенка,  потом ненавидела Абрамова -- а
сейчас только тоска. Это  было так неприятно, что я делала одну глупость  за
другой,  просто чтобы развлечься. От лица  het  рассказала  историю,  как мы
первый  раз спали  с  Лешей, и тут  же пришла в комнату и трахнула тебя. Это
было на редкость противно,  ты  уж  прости. В девятом  классе я  была в тебя
немножко влюблена -- но сейчас это было чудовищно мерзко.
     Глеб попытался вспомнить,  как оно было -- но буквы, бегущие по экрану,
не могли вызвать в памяти напряженные Нюрины соски  и ее долго  сдерживаемый
стон. Сейчас он говорил с Мариной Царевой, своей одноклассницей. Он не видел
ее много лет, и даже лица не помнил.
     --  И поэтому ты убила  Снежану? --  спросил  Горский. -- Чтобы сделать
что-нибудь еще более мерзкое?
     -- Нет, -- ответила Марина. -- Потому, что Снежана все время знала, что
я -- одноклассница Глеба. То есть  реально это  знали почти все, потому  что
Емеля  сказал,  что я -- его одноклассница,  а ты сам  говорил,  что  ты  --
одноклассник Емели. Но только Снежана обратила на это внимание. Она  же была
одержима идеей, что все со всем  связано, и ее прикалывало, что ее любовница
и ее любовник вместе учились. Она бы порадовалась, если б узнала, что я тебя
трахнула.
     -- А ты была ее любовницей? -- спросил Глеб.
     -- Всего один раз, -- ответила Марина. -- Все напились где-то в городе,
и мы вместе поймали  такси. Она стала  ко мне приставать,  показывать, что у
нее  нет  трусов, рассказывать  про свою  мачеху-лесбиянку  и говорить,  что
никогда  не спала с женщиной.  В Хрустальном никого не было, и мы трахнулись
прямо в прихожей. На рабочем месте, как она выразилась.  А больше ничего  не
было,  если не считать, что  накануне своей смерти она приехала ко мне домой
-- про тебя посплетничать. Я тогда окончательно решилась.
     -- Что  было бы  страшного,  если  бы  Глеб узнал, что ты -- это ты? --
спросил Горский.
     --  Абрамов в последний  наш разговор  передал мне от него  привет,  --
сказала Марина. --  Я знала, что они на связи. А если  бы Абрамов сообразил,
что  у  меня  роман  с Владом,  он бы  просек. И мог  бы  сорвать все дело в
последний момент.
     -- Да, он мне говорил, --  подтвердил Глеб, -- что если б знал, кто его
кинул, то, может, смог бы все спасти.
     --  Теперь уже не сможет, -- сказала Марина. -- Влад  перевел сто тысяч
на  Алешин  счет. Правда, я бы  предпочла, чтобы он остался  со  мной, а  не
возвращался к жене.
     -- А он вернулся?
     --  Да. Сказал, что говорил  с батюшкой, и тот ему объяснил, какой грех
прелюбодеяние, и  теперь Влад видит во мне воплощение  Вавилонской блудницы,
которая ввела его в соблазн воровства и убийства. И потому  больше не желает
меня видеть.
     -- I'm sorry, -- почему-то по-английски написал Горский.
     -- Fuck you, -- ответила Марина, -- any questions?
     -- Ты собираешься жить на эти деньги в Америке?
     -- Нет,  конечно, -- ответила Марина. --  Это Алеше  на колледж. Себе я
заранее работу подыскала.
     Глеб  смотрел в  монитор,  словно  не видя букв. Охота  окончена. Цифры
текли по медным проводам и оптоволокну, превращались в буквы и слова.  И все
это было Мариной Царевой, самой красивой девочкой их класса.
     -- А что твоя мама? -- спросил Горский.
     -- Она умерла  в 88-ом, -- ответила Марина. --  У меня в России  никого
нет.
     -- Почему ты назвалась Чаком на листе?
     -- А  кем мне было назваться? Мне же надо было знать, что там творится:
а называться собой я не  хотела. Для вас  всех Марина Царева умерла давно --
это Chuck is not dead.
     --  Почему ты написала этот иероглиф на  стене, когда убила Снежану? --
спросил Глеб.
     -- Она  спросила нас с  SupeR,  что это  значит. Я понятия не имела, но
попросила  ее выйти  на лестницу  через  полчаса, взяла в  ванной  резиновые
перчатки и нож на кухне. Потом вышла за ней, велела стать ко мне спиной и не
шевелиться. Эта  дура решила, что будет какая-то очередная сексуальная игра.
Тогда я закрыла ей рот рукой и перерезала горло. Я не ожидала, что будет так
страшно: полилась  кровь,  Снежана повалилась вниз лицом и  чудом  не залила
меня.  По  счастью,  я  успела  отскочить, и испачкала  только  руку. Начала
вытирать  о стену и вспомнила что-то из Шерлока Холмса, где убийца полицию с
толку  сбивает, что-то  написав  на  стене.  Тогда  я  попыталась нарисовать
иероглиф, который видела полчаса назад. Кажется, похоже вышло.
     Если бы даже и непохоже,  подумал Глеб,  все  равно его заметил один я.
Терпение  истощилось,  меч  вынут  из ножен.  Ненависть,  жившая  в  глубине
Марининого существа, вышла наружу и стала мертвой плотью Снежаны.
     --  Мне стало  плохо, --  рассказывала Марина, -- когда я  увидела, как
стекает  по ступенькам кровь, меня затошнило. Я  больше  всего боялась,  что
если меня вырвет, то убийцу вычислят по генетическому анализу. Я бросила нож
и,  сдерживаясь изо всех сил, побежала назад. В прихожей, по счастью, никого
не было. В комнате  громыхала музыка, в офисе, кажется, кто-то трахался, так
что я добралась до ванной без помех. Я начала блевать, потом вымыла перчатки
и кинула под  ванну. Я все  боялась, что  кровь попала на  одежду, но  вроде
обошлось. Стоило мне  подумать  про мертвую Снежану, как я начинала  блевать
снова. Там ты меня и нашел.
     Я  там  нашел не тебя,  подумал  Глеб, я нашел  Нюру Степановну, пьяную
серую мышку,  которая нажралась так, что с трудом держалась  на  ногах. Я не
находил  там  первую  красавицу  10  "Г"  класса,  мать-одиночку,  терпеливо
пронесшую через всю жизнь бессмысленную ненависть к Вите Абрамову.  Я до сих
пор не  верю, что ты существуешь  --  странный гибрид трех человек,  Марины,
Нюры и убийцы, которую я так долго искал.
     -- Вот и все, -- сказала Марина, -- расходиться будем, что ли?
     -- Пока, -- написал Горский
     -- Прощай, -- откликнулся Глеб.

     -- Я ее рассказу не верю, -- написал  Горский, когда Марина ушла. -- Не
в смысле действий, а в смысле мотивов.
     --  Ты  имеешь в виду,  она просто  хотела денег, а вовсе не собиралась
мстить Абрамову?  -- спросил Глеб. Ему было  уже  неинтересно,  но невежливо
уходить, не поговорив с Горским.
     -- Это тоже, но  больше всего я не верю, что она боялась, как бы все не
сорвалось,  если ты  ее  узнаешь. Ты  мог  узнать,  кто она,  сотней  других
способов. Надо было убивать не Снежану, а тебя.
     -- Думаешь, она ревновала к Снежане? -- написал Глеб и подумал про злую
мачеху, что глядится в зеркальце и спрашивает: "кто на свете всех милее?"
     -- Может быть. Снежана была молодая и глупая. Марине такой побыть почти
и не удалось. Не думаю, что можно было вернуть  деньги  --  никакой разницы,
знал Абрамов, что Влад его кинул, или  не знал. Важно, чтобы никто  не знал,
из-за кого погиб Емеля, человек который ей верил и был ни в чем не виновен.
     -- Наверное, ты прав, -- написал Глеб. Какое это теперь имеет значение?
Горский  был прав  с самого начала: не следовало искать  виновных. Надо было
поверить, что убийца -- случайный пьяница или наркоман.
     -- Если бы  я писал роман, -- продолжал Горский,  -- она бы у меня была
окончательно  безумна. Например, и  ребенка бы у нее  не было, а нам она  бы
наврала. Но для реальной жизни это как-то чересчур.
     -- Я верю в ребенка, -- ответил Глеб. -- Она в самом деле исчезла после
школы, и если она была беременна, то в этом есть логика.
     --  Логика --  плохой советчик.  Если полагаться на логику -- и принцип
презумпции виртуальности, -- мы  не можем даже быть уверены, что  беседовали
сегодня с ней. Например, это мог быть Влад Крутицкий.
     -- Не похоже на Влада, -- сказал Глеб. -- Впрочем, я его плохо понимаю.
Например, не очень представляю его на исповеди.
     -- О, это  как раз  легко, --  ответил Горский. -- Я таких знаю. Обычно
религиозное сознание  у  них  просыпается,  когда они  уже совершили столько
грехов,  что даже для атеиста  перебор.  Причем  после  пробуждения  они,  в
восторге от  обретенной веры,  делают еще пару-тройку заурядных мерзостей...
например,   говорят  любовнице,   что   она  --   Вавилонская   блудница,  и
недоплачивают ей денег, которые они вместе украли.
     В комнату зашел Андрей, посмотрел на Глеба:
     -- Чего делаешь?
     --  Так, --  ответил  Глеб. --  Одноклассницу нашел  в Сети,  вспоминаю
прошлое. Сейчас закончу уже.
     Ему не  хотелось рассказывать, что теперь он знает, кто убил Снежану. В
задачках  "Науки и жизни" ничего не говорилось о том, что убийца должен быть
наказан. Его просто следовало найти.  Это будет моя  личная тайна, решил он.
Она будет  распирать меня изнутри, и мне будет  казаться, что мир взорвется,
если узнает. Как было когда-то у меня с Галичем, как было у Оси с Летовым.
     На всякий случай Глеб спросил Горского:
     -- Ты не собираешь рассказать всю эту историю Вольфсону?
     --  Зачем?  --  удивился  Горский.  --  Я  не  думаю,  что  Марина  еще
кого-нибудь убьет. Судя  по всему, она где-то в  Америке, а  здесь  все-таки
другие  способы  решения проблем.  Убийство  выглядит слишком искусственным.
Голливудским, что  ли.  А у каждого, кто жил  в России, в последние пять лет
убили  кого-то  из  знакомых...  в крайнем случае --  знакомых  знакомых.  В
Америке с проблемами идут в суд -- даже такие психопаты, как твоя Марина.
     Горский отсоединился, и Глеб повернулся к Андрею:
     -- Закончил, -- доложил он.
     -- Странное это дело,  -- сказал Андрей, -- находить  старых знакомых в
Сети. Я тоже как-то одноклассника нашел,  где-то в Австралии. Скучал по нему
много  лет, а  вот как нашел и стал переписываться, -- понял,  что мы  стали
совсем чужие.
     -- Вероятно,  было  бы тоже самое, если  б он  остался  дома, -- сказал
Глеб, вспомнив Феликса.
     --  Да, наверное, но я не об этом. Понимаешь, Интернет дает возможность
получить  ответы почти на  все вопросы, в какой-то момент  кажется  даже  --
вообще на все.  Где сейчас тот или этот, что еще снял какой-нибудь режиссер,
кому  принадлежит та или иная фраза...  ну, ты знаешь. И тут выясняется, что
вопрос, оставшийся без ответа, зачастую куда ценнее. Чистая потенциальность,
сеть возможностей.
     --  Я  понимаю,  --  сказал   Глеб,  вспомнив,  как  он  рисовал  схему
подозреваемых. Он и  предположить  не мог, что  убийцей  окажется девочка, с
которой он четыре года учился в одном классе.
     -- И тогда задача -- найти такой вопрос,  на который Интернет ответа не
дает,  -- продолжал Андрей. -- Чтобы это,  конечно, был не вопрос типа "Есть
ли  Бог?" или "Когда я умру?", а что-то  вроде "Что я делал, скажем, 22 июня
1984 года?"
     Хорошо, что я никому ничего не сказал, подумал Глеб. Даже  если Шаневич
знает,  что Марина  убийца, он  тоже  будет молчать. Для всех смерть Снежаны
останется несчастным  случаем. В  истории  русского Интернета  не  будет  ни
одного убийства.

     Как странно,  думал вечером Глеб, сеть  любовников, о которой  говорила
Снежана, оказалась куда больше, чем  можно было предположить. Она запуталась
в  ней словно муха --  и погибла. Марина спала с ней, спала со мной и Владом
Крутицким.  И  еще -- с Емелей. Может, даже с Абрамовым, хотя об  этом  я не
знаю. И спала с Чаком, даже родила от него ребенка. Абрамов и Емеля спали  с
Иркой,  а Снежана спала с Беном, Андреем  и мной.  Он вспомнил, как в  школе
вычерчивал схему отношений  в классе;  тогда казалось, что она закончена, но
потребовалось двенадцать  лет,  чтобы завязать на ней еще три-четыре узелка.
Когда-то  под  плексиглазовым  стеклом  на столе у  него лежала  карточка  с
цитатой из  Кортасара: "мы были как бы сплетены  в гирлянду". А на  обороте,
невидимое  никому, --  продолжение:  "позже  я понял,  что гирлянды бывают и
траурные". Сеть, которую Снежана пыталась соткать,  оказалась именно  такой,
траурной гирляндой на гроб Снежаны, на хрустальный гроб.
     Вольфсон прав: жизнь немногое может добавить  к тому, что мы поняли еще
в  школе.  Мы были  ранние циники, богатые  отцовскими  ошибками  и  крепкие
поздним  умом. Мы смеялись над  родителями  с их наивной верой в оттепель, в
возможность перемен к лучшему, в наступление коммунизма к  олимпийскому году
--  верой  не  просто  наивной, но и давнопрошедшей. Мы узнали  сладкий вкус
государственной  лжи и кислый, отдающий кровью, вкус частного предательства.
Почти  все мы увидели  смерть друга  раньше оргазма подруги.  Мы думали, что
лишены иллюзий и потому -- неуязвимы.
     Прошло  десятилетие.  Время  оказалось  не  застывшим,  но  подвижным и
ядовитым, как ртуть. Все, во что мы  не могли поверить, сбылось. Наша тайная
любовь стала телевизионной  пропагандой. Мы верили, что живем в несокрушимом
тоталитарном государстве,  и наша  вера  оказалась смешной  и  наивной,  как
вывернутая наизнанку родительская вера в грядущую жизнь при коммунизме.
     Теперь Глеб понимал, что история, случившаяся в десятом  классе, --  не
про  несовершеннолетних  диссидентов,  попавших  в  жернова системы,  а  про
юношескую ревность и подростковый суицид. История простая и скучная, хотя от
этого  --  не менее страшная.  Не было  никакого предательства, совершенного
Чаком,  никакого хитрого плана,  придуманного  Абрамовым. Были  перепуганные
родители, пытавшиеся спасти сына, и возомнивший себя богом шестнадцатилетний
мальчишка, принимавший ответственность за то, в чем  вовсе  не был  виновен.
Удивительно, как много лет Феликс и Абрамов прожили, уверенные, что все было
именно так, как примерещилось им на выпускном.
     Глеб  взял сумку и  вышел в  прихожую.  Краем глаза он  видел  стол, за
которым  сидела  Марина. Он вспомнил, как она  говорила, что  после Емелиной
смерти испытывала только  тоску. Ни ненависти, ни злобы, ни  страха. Все эти
чувства, неизменные атрибуты трагедии, остались в прошлом. Вместе с  верой в
коварство  Абрамова и  подростковым чувством  справедливости,  Марина долгие
годы  хранила  в себе эту  трагедию,  словно  застряв  в том возрасте, когда
впервые почувствовала внутри  себя движение другого живого существа. Слишком
поздно она поняла, что время трагедий кончилось.
     Теперь Глеб знал,  почему не стал  мстить за Снежану.  Как бы он ее  ни
любил, у  него  тоже  оставалась одна тоска.  Он  закрыл  за  собой дверь и,
спускаясь  вниз по  лестнице,  на минутку задержался  около того места,  где
месяц назад лежало Снежанино тело. Это место ничем не отличалось от других.
     На стене по-прежнему было написано БУДУ ПАГИБАТЬ МАЛОДЫМ. Глеб вспомнил
первую часть формулы и  подумал, что  жить быстро не получилось: жизнь снова
замедляется. Когда  за  его  спиной  с  ржавым  скрипом  захлопнулась  дверь
подъезда,  звук донесся,  точно  сквозь  вату.  Уличный воздух был плотным и
мутным, как вода на мелководье у общественного пляжа.




     После  выхода первого номера  журнала со странным названием Khrustal.ru
Глеб  покинул издательство "ШАН" и ушел верстать  один из глянцевых журналов
для   среднего  класса,  которых   развелось  видимо-невидимо.   Khrustal.ru
просуществовал  недолго  --  на бумаге  вышло  всего  три  номера,  которые,
впрочем, стали классикой. Первый, сверстанный Глебом, был продан в 2002 году
за  100  долларов  с он-лайн  аукциона "Молоток", -- впрочем,  все участники
проекта уже занимались другими делами.
     Шаневич,  устав совмещать  квартиру  с офисом, продал многокомнатную  в
Хрустальном  и купил  две квартиры  поменьше: в  одной  располагался офис, в
другой жил сам Шаневич. Вероятно, он скучал  по  прежним  безумным тусовкам,
потому  что  вскоре создал сеть  клубов и  ресторанов  в  хаотическом стиле,
который уже стал легендарным.
     Арсен,  переехав из  Иерусалима  в  Москву, создал  несколько проектов,
которые сделали  его  чуть ли не символом  русского Интернета. Деньги на них
выделил известный  политтехнолог Паульман, а дизайн разработал Тим  Шварцер.
Его студия процветала еще несколько лет, но дом  в Лондоне, который пророчил
Андрей, Шварцер так и не купил.
     Влад   Крутицкий   выполнил   свои   обещания  и   основал  собственную
Интернет-империю, которую  успешно использовал  в предвыборной компании 2000
года.  Пробудившаяся  в нем религиозность не помешала ему создать  несколько
анонимных сайтов, куда сливали компромат.
     Обо  всех  этих  людях  Глеб  читал  иногда  в  газетах  --  точнее,  в
он-лайновых  новостных лентах, со временем полностью заменивших ему бумажную
прессу и  телевизор. Иногда, сидя  у компьютера,  он загружал старый  mIRC и
заходил на канал #xpyctal,  будто надеясь найти там Снежану. Порой беседовал
с Горским,  последний раз --  уже по ICQ, убившему  старые  способы сетевого
общения.  Как-то  раз  Горский  сказал  ему,  что  недавно  понял: время  не
проходит,   как  принято  думать,  а  скапливается  где-то,  и  лежит   там,
аккумулируясь в разных предметах.
     Например,  в  групповой  фотографии, некогда сделанной  в  Хрустальном.
Иногда Глеб доставал ее и  подолгу всматривался в лицо Марины.  Она стояла у
самого края,  и лицо ее исказила рыбья оптика фотоаппарата.  Ни Вольфсон, ни
Феликс,  которым   он  показывал  снимок,  Марину   не  узнали.   Глядя   на
деформированные черты, Глеб тоже  не узнавал ни девочку, в которую  когда-то
было влюблено полкласса, ни женщину, с которой он однажды занимался любовью.
Лицо было искажено -- и потому  легко вычитать в нем ненависть, коварство  и
злобу, которые так хочется видеть в лице  убийцы. Но  Глеб хорошо помнил тот
день  и  твердо  знал: когда  фотограф нажимал  на  спуск,  Нюра всего  лишь
беспокоилась из-за отсутствия бумаги в факс-машине. Ничего более.
     Ни от нее,  ни от Абрамова больше не было вестей. Порой Глеб воображал,
как  она  со своим  Алешей живет где-то  за границей на  деньги,  украденные
Крутицким. Может, и самого  Абрамова давно  уже  нет в  живых.  Иногда  Глеб
думал, что Влад вполне мог убить Марину, чтобы замести следы. Может, она и в
последний  раз не сказала  всей правды.  Может, она все наврала. Может, там,
где она теперь, они встретились с Абрамовым, и его поцелуй,  в конце концов,
растопил ледяной кристалл ее сердца.
     Сервер,  где располагался подписной  лист  их класса,  однажды упал,  и
Вольфсон  не  стал его поднимать.  Выяснилось,  что им, в принципе, не о чем
говорить. Глеб снова растерял  одноклассников, и порой думал, что  не так уж
важно,  живы ли Абрамов и Марина, потому что  еще со  школьных  времен знал:
быть в  Америке  и  быть  мертвым -- почти  одно  и  то  же.  Интернетовские
bookmarks --  всего  лишь  закладки в Книге Мертвых, бесполезные, как старые
номера в телефонной книжке. Глеб больше никогда не звонил ни Свете, ни Ирке,
да и Оксану видел только один раз.
     Она снова прилетела в Москву через два года и почему-то сразу позвонила
Глебу.  Они  встретились  в  недавно  открывшемся кафе  у  Покровских ворот.
Рассматривая  стену, расписанную, вероятно, кем-то из старых Таниных друзей,
Глеб  меланхолически заметил,  что сегодня вторая годовщина Емелиной смерти.
По тому, как изменилось  лицо Оксаны, он понял, что Вольфсон так ей ничего и
не  передал.  Лишь  потом Глеб выяснил, что перед поездкой в аэропорт Валера
забыл посмотреть почту,  и сам узнал, когда Оксана уже  улетела на Восточное
побережье.
     Новость  о  смерти  Емели  два  года  лежала  замороженной  в  каких-то
неведомых пространствах -- то  ли в коллективной памяти  их класса, то  ли в
компьютерных  сетях,  размышлял Глеб,  сидя  в  кафе. Как  тысяча  девятьсот
восемьдесят четвертый год мертвым сном терпеливо спал в памяти Марины, чтобы
напомнить о себе через двенадцать лет.















Популярность: 20, Last-modified: Wed, 07 Apr 2004 05:49:35 GMT