---------------------------------------------------------------------
     Книга: Л.Соболев. "Морская душа". Рассказы
     Издательство "Высшая школа", Москва, 1983
     OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 20 февраля 2002 года
     ---------------------------------------------------------------------




     "Мощный"  нес  незаметную  службу:  вечно  заваленный  до  самой  трубы
бочками,  тюками,  ящиками,  он ходил с разными поручениями в Ленинград,  на
форты,   в  Ораниенбаум,  перетаскивал  баржи  и  шаланды,  глубокой  осенью
настойчиво пробивался во льду,  задорно наскакивая на льдины своим высоким и
острым форштевнем.  Порой он  пыхтел на рейде,  разворачивая огромную махину
линкора,  для чего,  однако, ему требовалась помощь "Могучего" и "Сильного",
ибо мощность "Мощного" заключалась главным образом в  его названии:  это был
обыкновенный   портовый   буксир   полуледокольного   типа,   невзрачный   и
трудолюбивый работяга на все руки.
     Тем  не  менее  Григорий  Прохорыч,  бессменный  его  капитан,  всерьез
обиделся,  когда  портовые маляры  к  началу  кампании замазали гордое слово
"Мощный" и  вывели  на  бортах невыразительные знаки  "КП-16",  что  значило
"буксир No  16  Кронштадтского порта".  В  виде  протеста Григорий Прохорыч,
выпросив у маляров той же краски,  собственноручно подновил надпись "Мощный"
на всех четырех спасательных кругах и на пожарных ведрах.
     - Капе,  капе...  что за капе,  да еще шестнадцатый? Корабль имя должен
иметь,  а не номер, - жаловался он за вечерним чаем дружку своему, машинисту
Дроздову,  которого величал "старшим механиком".  Оба они, старые балтийские
моряки,  служили на "Мощном" по вольному найму,  служили плотно и  устойчиво
добрый десяток лет,  оба были приземисты,  суровы и в свободное время гоняли
чаи в количестве непостижимом.
     - Так разве ж это корабль? - отвечал тот, с хрустом надкусывая сахар. -
На кораблях мы с тобой,  Григорий Прохорыч, свое отплавали... Бандура это, а
не корабль...
     Здесь  опять  начинался  горячий  спор,  имевший  многолетнюю давность.
Дроздов,  человек склада трезвого и иронического, любил подразнить капитана,
который  считал  свой  буксир  кораблем,  наводил на  нем  военный порядок и
воспитывал в почтении к чистой палубе молодежь, в особенности Ваську Жилина,
занозистого  кронштадтского  паренька,   а  от  своего  "старшего  механика"
беспощадно требовал, чтобы "Мощный" не дымил, как паровоз, а ходил без дыма,
как и полагается военному кораблю.
     Перемена названия огорчила Григория Прохорыча гораздо больше,  чем  мог
предполагать   это   Дроздов.    Если   "Могучий",    "Сильный"   и   прочие
буксиры-близнецы,  волей порта превращенные в  номерные КП,  были для других
капитанов только местом довольно беспокойной службы,  то  для  него "Мощный"
был кораблем.  А  в понятие "корабль" Григорий Прохорыч за тридцать с лишним
лет своей флотской службы привык вкладывать огромное содержание.
     Но  добиваться,  что именно означает для него корабль,  было бы  так же
бесполезно и  жестоко,  как  требовать от  матери  точных  разъяснений,  что
представляет для  нее  ее  ребенок и  на  основании каких  именно данных она
страстно верит в то, что сын ее - лучше, красивее, виднее других.
     Корабль был для него смыслом и содержанием жизни.  Пожалуй,  этой общей
фразой вернее всего  будет передать все  то,  что  заставляло его  рисковать
порой здоровьем,  отдавать кораблю все силы и  чувства,  двадцать лет подряд
вскакивать  задолго  до  побудки  и  осматривать палубу,  шлюпки  и  краску,
соображая,  с чего начать дневные работы, чтобы корабль был всегда нарядным,
подтянутым,  чистым  и  великолепным,  -  ибо  двадцать лет  подряд Григорий
Прохорыч был боцманом:  на крейсерах,  потом на учебных кораблях и, наконец,
на линкоре.
     При этих переходах с  корабля на корабль он испытывал всегда одну и  ту
же смену чувств.
     Сперва это  была  острая горечь расставания с  командой,  с  которой он
сжился и  вместе с  которой терял друзей и  учеников,  оставляя в  них часть
самого себя;  со знакомой палубой,  где каждый уголок был для него историей;
со  шлюпками,  в  быстрый ход и  в  ослепительную белизну весел которых было
вложено так  много  его  боцманского труда.  Эту  горечь расставания сменяло
неодобрительное  недоверие  к  новому  кораблю  и  его  команде:   все  было
непривычно,  все выглядело иначе,  люди все незнакомые,  ни  на  кого нельзя
положиться,  и  везде  требовался свой  глаз  -  и  стопора  якорного каната
захватывали  звенья  не  по-человечески,  и  шпиль  заедал,  и  шлюпки  были
какими-то неуклюжимы, как рыбачьи лодки.
     Но   силой   великого  понятия  "свой   корабль"  все   вскоре  чудесно
преображалось:  и  стопора оказывались самыми  надежными,  и  шлюпки  самыми
изящными и  быстрыми на  всем флоте,  и  в  команде обнаруживался какой-либо
самый лучший на  все корабли плотник или маляр,  и  опять знакомой гордостью
билось сердце при взгляде со стенки или с катера на этот новый,  недавно еще
чужой,  корабль.  А  прежний -  смутным и дорогим видением отходил в глубины
чувства и  памяти,  жил  там  непререкаемым примером всего  самого  лучшего,
быстрого и  толкового:  "А  вот у  нас на  "Богатыре" выстрела* в  полминуты
заваливали, и какие выстрела!" И боцманская дудка давала тяге талей и брасов
богатырский темп,  и  огромные бревна,  взмахнув одновременно,  как  длинные
узкие  крылья,  за  полминуты плотно  прижимались к  высоким бортам "Океана"
совершенно так же, как и на "Богатыре". И только при встрече в море или стоя
рядом  в  гавани  с  прежним  своим  кораблем,   Григорий  Прохорыч  ревниво
всматривался в  него,  ища  знакомые и  милые  сердцу черты  и  по  привычке
вглядываясь,  плотно ли  занайтовлены шлюпки и  не  висят ли  из-под  чехлов
концы.
     ______________
     * Выстрел - горизонтальное бревно, отваливаемое перпендикулярно к борту
корабля для привязи шлюпок.

     Привязанность  Григория   Прохорыча   к   военному   кораблю,   к   его
налаженности, порядку, силе и чистоте легче всего было бы объяснить чувством
местного патриотизма.  Но  удивительно было то,  что за  годы службы все эти
корабли,  каждому из которых он отдавал частичку своего сердца,  неразличимо
смешивались в одно общее понятие - корабль.
     Именно  это  понятие заставило его  вместе с  шестью такими же  старыми
балтийскими матросами  бросить  в  Гельсингфорсе надежную  и  родную  палубу
крейсера и  с малым чемоданом,  в котором лежали хлеб,  консервы и кой-какой
инструмент,  кинуться на  миноносец "Пронзительный";  на  том почти не  было
команды,  а к городу подходили немецкие войска, и флот должен был немедленно
уходить сквозь тяжелые льды в  Кронштадт,  чтобы не оставить военные корабли
под сомнительной защитой бумажных пунктов мирного договора.  "Пронзительный"
стоял в самом городе, в Южной гавани. Он прижался к стенке, и все четыре его
орудия встали на  нем дыбом,  как шерсть на  маленьком,  но  отважном щенке,
готовом ринуться в  схватку,  не  обещающую ему  ничего доброго,  -  горячие
головы оставшихся на  нем матросов не задумались бы дать залп по белофинским
или  немецким отрядам,  если  только  они  посмеют коснуться красного флага,
трепетавшего на кормовом флагштоке беспомощного корабля.
     Матросы  с  крейсера,   среди  которых  один  был  членом  Центробалта,
разъяснили  морякам  "Пронзительного",   что  стрелять  нельзя,  потому  что
все-таки мир,  а  вот уходить надо во  что бы  то ни стало.  А  стало это во
многое:  людей на  миноносце было  раз-два  -  и  обчелся,  машины устали от
трехлетних дозоров и штормов,  из командного состава не покинул корабля один
только бывший минный офицер.  Тем  не  менее "Пронзительный" принял за  ночь
уголь,  подправил неполадки в  машине и котлах и в тот самый день,  когда на
эспланаде,  упиравшейся в  гавань,  защелкали  уже  выстрелы  немцев,  отдал
швартовы и ушел в лед.
     Четырнадцать суток  он  пробивался в  ледяных полях,  ловчась попасть в
извилистую щель, оставленную во льду прошедшими перед ним кораблями. Два дня
удалось отдохнуть:  его  подобрал на  буксир  транспорт.  Но  на  третий они
обогнали  застрявшего  во  льду  "Внимательного",  у  которого  начисто  был
сворочен на сторону его длинный таран и обломаны оба винта.  "Пронзительный"
уступил ему  свое  место на  буксире и  пошел опять пробиваться сам.  Льдины
порой  сжимались,  и  тогда  слабенький  корпус  миноносца  трещал,  зажатый
огромным ледяным  полем,  которому раздавить корабль представляло столько же
трудности,  сколько  створке  ворот  хрустнуть  костями  цыпленка.  Прохорыч
кидался в трюм,  клал там ладонь на вздрагивающую сталь обшивки -  и под ней
явственно ощущался холодный и тяжкий напор льда. Разбили шлюпки - все дерево
на корабле ушло на подкрепы шпангоутов,  в  отчаянии выбирались задним ходом
из  предательской холодной  щели,  неумолимо  зажимавшей  борта,  и  однажды
обломали себе на этом правый винт.  Пошли под одним, хромая, - но все же шли
и  шли,  шли  вперед,  в  родимый Кронштадт.  Возле  Гогланда острая  льдина
все-таки пропорола борт в правой машине,  и четверо суток Прохорыч провел по
колени в ледяной воде,  откачивая на смену с другими воду, все прибывающую в
зазорах спешно сооруженного им  пластыря.  С  тех  пор и  въелся в  него тот
отчаянный ревматизм,  от которого он криком кричал перед непогодой и который
не  давал с  прежней живостью носиться по  палубе того корабля,  где он  был
боцманом.
     Все это было сделано во  имя маленького чужого ему корабля,  на котором
он даже не плавал, и поэтому вернее было бы говорить не о любви к кораблю, а
о любви к флоту.  Но Григорий Прохорыч никогда не вдавался в глубокий анализ
своих чувств и служил флоту попросту - так, как умел и как чувствовал.
     Ревматизм и  привел его  на  "Мощный".  Лет  десять тому  назад,  после
торжественного подъема  флага  в  день  Октябрьской  годовщины,  командир  и
комиссар   линкора   перед   фронтом   всей   команды   поздравили   его   с
двадцатипятилетием службы  на  Балтийском флоте  и  вручили  золотые часы  с
надписью. Потом комиссар в каюте повел речь о том, что если ему понатужиться
и  едать кое-какие экзамены,  то его переведут в средний комсостав и сделают
на линкоре вторым помощником командира. Перспектива эта не на шутку испугала
Григория Прохорыча,  да и  годы давали себя знать вместе с  ревматизмом.  Он
признался комиссару,  что последнее время думает не о повышении,  а об уходе
на  покой (потому что служить по-настоящему ему уже трудновато),  но  что не
одну  ночь  он  проворочался без  сна  перед  страшным призраком безделья на
берегу.  Набравшись духу,  он  попросил себе  спокойного места на  маленьком
корабле,  где полегче, но только не на берегу, где с непривычки ему долго не
протянуть.
     Так  он  стал  капитаном "Мощного" и  с  первого же  дня  завел на  нем
настоящие флотские порядки: нормальную приборочку с драйкой палубы и чисткой
железа и медяшки, форму одежды, воинскую дисциплину, которой не очень охотно
подчинялся вольнонаемный экипаж,  и  даже  добился  того,  что  по  утрам  с
подъемом флага весь его  "комсостав",  то  есть "старший механик" и  боцман,
ходивший у  него в чине "старшего помощника",  рапортовал ему о том,  что на
вспомогательном корабле "Мощный" особых происшествий не случилось.
     В порту подсмеивались над чудачествами старика,  не сумев разобраться в
их  истинной высокой  природе,  но  вскоре  с  удивлением заметили,  что  на
"Мощном" и старенькие машины реже ломаются,  и на палубу приятно ступить,  и
все  поручения выполняются точно  и  быстро,  и  что  в  любое  время  суток
"Мощного" можно выслать куда угодно, потому что капитан всегда на корабле, а
команда уволена в  город  с  таким расчетом,  чтобы с  остальными можно было
немедленно развести пары и  выйти из  гавани.  Правда,  на  "Мощном" не  раз
сменялся весь личный состав,  набираемый из кронштадтской вольницы,  пока не
подобрались на нем люди, в той или иной степени разделяющие взгляды Григория
Прохорыча на  флотскую службу,  под каким бы  флагом она ни протекала -  под
синим портовым или под военным.
     И хотя он все же нашел для самолюбия лазейку,  разъяснив Дроздову,  что
подводные лодки тоже называются номерами -  С-1,  Щ-315,  и  поэтому в конце
концов в  наименовании КП-16  особой обиды  нет,  но  буквы и  цифры эти  он
употреблял только в  документах,  а  на  палубе и  в  порту упорно продолжал
называть КП-16 "Мощным".
     Через  полтора  месяца  после  этого  события  "Мощный"  возвращался  в
Кронштадт,  сдав далекой батарее провизию,  газеты, снаряды, новый патефон и
приняв пустую тару.  Осенний день  выдался тихий  и  солнечный,  и  Прохорыч
позволил себе спуститься в  каюту -  погонять чаек.  Но  на шестом стакане в
светлый люк просунулась с верхней палубы голова Дроздова:
     - Эй, капитан, живыми ногами наверх! Полюбуйся-ка!
     В голосе его было такое ехидство,  что Прохорыч встревоженно вылетел на
палубу - и ахнул.
     Контркурсом с  "Мощным"  расходился  невиданный,  великолепный корабль.
Стремительный, низкий, гудящий сильными вентиляторами, ладный и стройный, он
мчал на себе по морю длинные стволы орудий, широкогорлые торпедные аппараты,
точные разлапистые дальномеры,  хитрые радиоприборы -  всю эту военную мощь,
экономно и  умно расположенную над сильными машинами и котлами.  Безупречные
обводы его корпуса разрезали сверкающую воду, а за кормой, словно прилипнув,
стоял пенистый бурун, доказывающий ту огромную быстроту, с которой летела по
воде эта отлитая в металл воля к победе.
     И  Григорий Прохорыч,  любуясь  новым  красавцем,  вступившим в  строй,
наставительно подмигнул Дроздову:
     - Учись, механик: идет, что торпеда, а дым где?
     И  точно,  над низкими трубами миноносца чуть дрожал прозрачный горячий
воздух:  вся  горючесть нефти была  поглощена его  котлами без  остатка.  Но
Дроздов ядовито кивнул на него.
     - Ты не на трубы смотри... Грамотный?
     Григорий  Прохорыч взглянул и  насупился:  острым  морским  взглядом он
отчетливо разобрал на  корме  надпись  "Мощный".  Васька  Жилин,  дождавшись
этого,  откровенно захохотал,  но  тут  же  осекся,  ибо  Григорий  Прохорыч
повернулся к нему грознее тучи:
     - Вахтенный! Почему не салютуешь? Устава не знаешь?..
     Васька тотчас прыгнул к  мачте и  поспешно приспустил флаг,  а Прохорыч
скомандовал "смирно",  приложив ладонь к старой своей боцманской фуражке,  и
замер так недвижной статуей: невысокий, плотный, седеющий балтийский моряк с
обветренным коричневым лицом.
     И было в этой его неподвижности что-то такое торжественное,  что притих
и  смешливый Васька,  перестал улыбаться и Дроздов,  подтянулись и остальные
"вольнонаемные", вылезшие на палубу глянуть из-за ящиков и бочек на чудесное
видение  свежей,  юной  силы  Балтийского  флота.  В  тишине  слышался  лишь
торопливый и трудолюбивый стукоток поршней одного "Мощного" и ровный могучий
гул турбин и вентиляторов другого. На гафеле миноносца дрогнул распластанный
ходом новенький флаг -  белый с синей полосой, с красной звездой и советским
гербом. Он приспустился на миг, отвечая поклону старенького синего портового
флага, и вновь взлетел на гафель.
     Миноносец промчал  мимо,  и  тогда  пологая бесшумная волна,  рожденная
бешеным вращением его  винтов,  добежала до  буксира и  легко,  без  усилия,
повалила  его  на  борт.   По  палубе  загремели  ящики,  Васька  кинулся  к
покатившейся к  фальшборту бочке,  а  к ногам Григория Прохорыча,  громыхая,
подлетело сбитое ящиком пожарное ведро.
     Этим внезапным авралом смыло всю торжественность,  и Григорий Прохорыч,
поймав ведро,  дал  волю своему языку,  забыв сам  свои требования соблюдать
военно-морской устав.  И  только когда бочки и ящики были словлены и надежно
принайтовлены к  палубе,  он заметил в  руках ведро,  которым,  оказывается,
размахивал.  Он повесил ведро на место,  взглянул на надпись на нем и  пошел
вниз, коротко кивнув Ваське:
     - Перекрасить!
     Так  бывший  "Мощный"  окончательно стал  скромным  КП-16.  Но  теперь,
распекая  за  опоздание с  берега  или  за  неполадки на  корабле,  Григорий
Прохорыч неизменно заканчивал свой громовый фитиль словами:
     - Нет в  тебе гордости настоящей за  корабль...  Какой из  тебя балтиец
выйдет? Ты припомни, облом, кому мы свое имя передали?..
     И медяшка на КП-16 сияла не хуже,  чем на самом "Мощном", на палубе и в
машине  держалась  совершенно военная  чистота,  и  даже  Дроздов  ухитрялся
сводить пышный султан дыма,  обычно колыхавшийся над  трубой,  до  тоненькой
серой струйки.




     В  холодный ноябрьский вечер КП-16 входил в  Кронштадтскую гавань.  Она
была погружена во мрак,  как и весь город,  и темные силуэты насторожившихся
кораблей едва угадывались у стенки.  Пронзительный штормовой ветер свистел в
древних деревьях Петровского парка,  и  порой сеть голых их ветвей отчетливо
проступала  на  бледном  голубом  фоне:   это  прожектор  с  далекого  форта
просматривал небо и  море.  Все эти дни корабль не  знал отдыха,  время было
тревожное,  и  Григорий Прохорыч даже не нажимал на чистоту -  команда и так
недосыпала и забыла о береге.
     Едва подошли к стенке, из темноты долетел голос нарядчика:
     - Григорий Прохорыч, вас командир порта экстренно требует!
     И  Прохорыч,  как был в рабочей робе,  спрыгнул на стенку.  Он вернулся
часа  через  два,  торжественный и  серьезный,  собрал  команду в  кубрике и
сообщил, что КП-16 получает боевое задание и что он сам и "старший механик",
как младшие командиры запаса,  остаются на корабле,  прочей же вольнонаемной
команде  надлежит утром  получить в  управлении порта  расчет,  поскольку их
заменят краснофлотцами.
     Тогда встал взволнованный Васька Жилин и  объявил,  что  он  с  корабля
никак не уйдет,  пусть уводят силой,  и что Григорий Прохорыч, видно, за это
время совсем замотался, потому что не догадался сказать командиру порта, что
они никакие не "вольнонаемные",  а советские люди и балтийские моряки, и что
довольно стыдно в  первый день  войны сдавать боевой корабль дяде,  а  самим
припухать в Кронштадте,  развозя капусту,  которую,  слава богу,  достаточно
повозили.  За ним то же говорили и  другие,  даже кочегар Максутов,  который
прежде  ловчился от  всякой работы по  старой малярии,  и  Григорий Прохорыч
тотчас же пошел опять к командиру порта,  забежав на этот раз домой и сменив
китель на тот,  который он не надевал уже десять лет,  -  с  тремя узенькими
золотыми нашивками на рукавах.
     Так  началась  боевая  служба  КП-16.  Трех  человек,  в  том  числе  и
Максутова,  командир порта все-таки списал,  и на их место пришли запасники.
На  баке  появился пулемет,  в  рубке -  крохотная радиостанция,  и  вечером
следующего дня КП-16  был уже в  далекой бухте,  где сосредоточились корабли
десантного отряда, а ночью он стоял в охранении, и Васька Жилин первым встал
на вахту к пулемету и ракетам.
     Два  дня  КП-16  мотался  там,   перевозя  на  корабли  людей,  оружие,
продовольствие,  воду в  анкерках,  снаряды,  бегая по  рейду с  поручениями
командира отряда, который держал флаг на миноносце "Мощный".
     На третий день с утра у Григория Прохорыча заныли ноги,  а к полудню, и
точно,  повалил густой снег. Он падал мокрыми крупными хлопьями на корабли и
в  черную  воду,  совершенно уничтожив  видимость.  КП-16  застрял  у  борта
"Мощного".
     Григорий Прохорыч оставался на  мостике,  любуясь кораблем,  на горячих
трубах  которого  хлопья  снега  мгновенно  превращались  в  воду,  медленно
стекавшую струйками по  безупречной серо-голубой краске.  Тут его окликнул с
борта  молодой капитан второго ранга.  Это  был  командир всего  отряда,  но
Григорий Прохорыч узнал в  нем веселого курсанта Колю Курковского,  которого
двенадцать лет назад он  посвящал в  тайны морской практики и  который никак
почему-то не мог осилить топового узла, пока Григорий Прохорыч, осердясь, не
заставил его вязать этот узел при себе сорок раз подряд и  не  добился того,
что  пальцы  Курковского  сами  находили  переплетения этого  нехитрого,  на
боцманский взгляд,  сооружения.  Курковский позвал Григория Прохорыча попить
чайку, и тот, стараясь казаться по-прежнему молодцеватым, с трудом перекинул
больные ноги через поручни и  тотчас же  почувствовал ими глухую непрерывную
дрожь всего корпуса "Мощного":  вполне готовый к  походу и к бою,  прогретый
корабль,  сотрясаемый работой  сотен  механизмов,  дрожал  всем  телом,  как
сильная и быстрая гончая, почуявшая след.
     В  коридоре под полубаком пахло живым теплом чистого корабля -  немного
паром,  чуть краской,  свежим духом смоленого мата, разостланного у горловин
погребов,   и   горьким  боевым   запахом  артиллерийского  масла,   которым
поблескивали  на  диво  надраенные  медные  лотки  элеваторов,   уходящие  в
подволок.  В  кают-компании ярко горел свет,  было уютно и  мирно,  негромко
играло радио,  как будто отряд и  не собирался ночью выходить в операцию,  и
только карта, лежавшая на боковом столике у дивана, напоминала об этом. Лишь
за четвертым стаканом Курковский отвлекся от воспоминаний о  курсантстве,  о
линкоре,  о топовом узле,  которого ему в жизни не забыть, и, как будто ни к
чему,  спросил,  какая у Григория Прохорыча команда -  не сдрейфит ли,  если
что? Тот ответил, что команда хотя вольнонаемная, но подходящая и положиться
на нее вполне можно.  Тогда Курковский подвел его к  карте,  указал на узкий
проход,  именуемый в  просторечье "собачьей дырой",  через  который придется
пройти отряду (так как второй проход к  месту высадки лежит между вражескими
островами),  и сказал, что ввиду такой погоды КП-16 получает боевое задание.
Надо  засветло подойти к  потушенному по  случаю  войны  бакану у  "собачьей
дыры",  стать на  якорь у  камней и  по  радио с  "Мощного" включить на баке
огонь,  направив его в сторону приближающегося отряда. По этому огню пройдут
"собачью дыру" все корабли и  транспорты с войсками,  после чего КП-16 -  не
позднее трех  ноль-ноль -  должен будет следовать за  отрядом для  перевозки
десанта на берег, что произойдет в десять ноль-ноль.
     Тут же он приказал одному из лейтенантов взять с собой карту и радиокод
и  перебраться на КП-16 в  помощь его капитану (он так и  сказал "в помощь",
что очень польстило Григорию Прохорычу).  Курковский еще раз подтвердил, что
радио можно пользоваться только для приема и  что у транспорта надо быть без
запоздания.
     Григорий Прохорыч поспешно вышел,  чтобы распорядиться,  и  к  сумеркам
маленький буксир  один-одинешенек подошел к  "собачьей дыре"  и  стал  возле
бакана на  якорь.  К  ночи  снег  повалил невозможно:  сплошная белая  стена
заволокла все вокруг. Григорий Прохорыч выразил опасение, что условного огня
с  кораблей не  увидят,  но помочь было нечем.  Ждали радио.  Скоро из рубки
принесли листок,  лейтенант поколдовал над ним с  кодом,  бормоча:  "Петя...
Ваня...  Леша...",  и  потом сообщил,  что  отряд все-таки  снялся с  якоря.
Томительно проходило ожидание второго радио - о включении огня.
     Снег все плотнее валил сверху, мостик дважды пришлось пролопатить - так
хлюпала  на  нем  вода.  К  полночи  Григорий Прохорыч решил,  что  операция
отложена из-за невозможности пробиться через этот снег и что отряд вернулся.
На  это  лейтенант удивленно повернул к  нему  голову,  вытирая мокрый снег,
надоедно набивавшийся за  воротник,  и  спросил  его,  неужели  он  серьезно
думает,  что приказ может быть не выполнен.  Он спросил его таким тоном, что
Прохорыч  почувствовал  уважение  к   этому  мальчику  и  тотчас  пошел  сам
проверить, хорошо ли включается огонь.
     Но  радио все  же  не  было,  и  лейтенант начал нервничать.  Ему стало
казаться,  что  радист этого маленького буксира проморгал,  что  вернее было
взять  с  собой  краснофлотца,  потому что  отряд  наверняка уже  идет  мимо
где-нибудь в этой мокрой неразберихе снега, так как "собачью дыру" он должен
был пройти не  позднее двух часов.  Операция никак не  могла быть отложена -
это  было  не  в  характере Курковского,  и  не  этому учил своих командиров
капитан второго ранга;  следовательно,  оставалось только думать,  что радио
проморгали.  Он нагнулся с мостика и крикнул Григорию Прохорычу, чтобы огонь
на  всякий случай включили.  Яркий  луч  света  ударил в  темноту и  осветил
медленное  и  непрерывное  падение  кружащихся  хлопьев.   Вероятно,  уже  с
пятидесяти метров  этот  луч  можно  было  только угадать по  слабому сиянью
белесого снега;  и,  значит, отряд проходил где-то в снегу, мимо камней, без
всякой помощи ориентира.
     Все эти тревоги и  сомнения лейтенант переваривал в  себе,  а  Григорий
Прохорыч спокойно выжидал.  Впрочем, тон, которым лейтенант сообщил ему свое
мнение о приказе,  вселил в него непоколебимую уверенность,  что операция не
отложена и  что  отряд  нашел  какой-то  непонятный способ  пробраться через
"собачью дыру" и без условного огня.  Поэтому,  прождав до трех часов, когда
по приказу КП-16 должен был сняться с якоря и идти к месту высадки, Григорий
Прохорыч скомандовал:  "Пошел  брашпиль!",  и  тягучий перезвон якорной цепи
завел на баке песню похода.
     Лейтенант  сказал  было,   что  следовало  бы   остаться  до  получения
распоряжения,  но Григорий Прохорыч мягко,  но настойчиво напомнил ему,  что
его прислали на корабль "в помощь" и что решение он выносит сам как командир
корабля:   отмены  приказа  не   было,   новых  распоряжений  не  поступало,
назначенный срок истек - следовательно, надо действовать по плану, ничего не
дожидаясь,  потому что командир отряда запретил пользоваться радио и вряд ли
будет  сам  загружать  эфир  подтверждением уже  данного  приказа.  Корабли,
конечно,  уже каким-то  чудом прошли "собачью дыру",  и  опаздывать к  месту
высадки не  годится.  Если  же  от  операции вообще отказались из-за  погоды
(какой мысли он лично не может допустить),  то, не увидев на плесе кораблей,
он вернется на рейд.
     События показали,  что уверенность в  том,  что отряд,  несмотря на эту
совершенно непроходимую погоду,  все-таки  выполнил приказ,  -  уверенность,
которую  лейтенант сам  же  вселил  в  Григория Прохорыча и  в  которой  под
давлением обстоятельств поколебался,  -  оказалась правильной. Когда впереди
под низкими,  набухшим" снегом облаками выросли из  серой воды могучие горбы
острова,  справа в  неясной мгле  декабрьского утра Григорий Прохорыч увидел
корабли и транспорты.  Они шли из того прохода, который лежал мимо вражеских
островов:  видимо, Курковский решил воспользоваться плотной снеговой завесой
и  провел весь  отряд там,  избежав необходимости рисковать узким и  опасным
путем мимо "собачьей дыры", и привел отряд к месту в точно назначенный срок.
     - Учись,  штурман,  -  сказал Григорий Прохорыч Жилину, которого он уже
год приспосабливал к штурманскому делу.  - Учись, как военные корабли ходят.
Молиться на них надо!.. Клади курс на отряд!
     Миноносцы рванулись вперед.  Зеленые вспышки залпов блеснули в утренней
дымке.  Транспорты остановились,  и  целый рой маленьких катеров,  буксиров,
баркасов облепил их высокие важные борта,  а вокруг них закружили сторожевые
суда,  высматривая,  нет ли  где подлодки.  КП-16  с  полного хода подошел к
назначенному ему транспорту,  и тотчас же на палубу,  как горох,  посыпались
оттуда  краснофлотцы с  винтовками,  гранатами  и  пулеметами.  Лейтенант  с
"Мощного" выскочил на  транспорт,  отыскивая свою группу десантников,  а  на
мостик КП-16  взбежал другой лейтенант,  еще моложе,  и,  поправляя на поясе
гранату, сказал счастливым и задорным тоном:
     - Отваливайте, товарищ командир отделения, курс к пристани!
     Григорий Прохорыч удивленно оглянулся,  ища,  кому он так говорит,  но,
вспомнив про свои нашивки, улыбнулся:
     - Есть, товарищ лейтенант!
     КП-16  полным ходом пошел к  берегу.  Мимо,  накренившись на  повороте,
промчался "Мощный",  и  за  кормой его,  рыча,  встал из воды черный могучий
столб взрыва,  потом другой и третий.  Очевидно,  заметили подлодку.  Взрывы
глубинных бомб сотрясали воду так,  что вздрагивал весь корпус КП-16, острые
тараны  миноносцев  и  сторожевиков,  носившихся вокруг  транспорта широкими
кругами,  утюжили воду,  целая стая катеров шла с десантом к берегу, и сотни
глаз смотрели,  не  появится ли  из  воды тычок перископа.  Но больше его не
видели.
     Берег   приближался.    КП-16   обгонял   катера,   баркасы,   буксиры,
переполненные  десантниками.   Лейтенант  всматривался  в  берег,   поднимая
бинокль,  и,  когда он опускал его и  оглядывался на обгоняемые суда,  такое
нетерпение  горело  в   его   глазах,   что  Григорий  Прохорыч  нагнулся  к
переговорной трубе и крикнул в машину:
     - Дроздов, самый полный! Не капусту везешь!
     КП-16 еще прибавил ход и с такой легкостью стал нажимать ушедшие вперед
КП-12 и КП-14,  что Григорий Прохорыч изумился: оба были ходоками неплохими,
в особенности "двенадцатый", бывший "Сильный". Но, нагнав его, он понял, что
тот  шел  малым ходом.  С  мостика отчаянно махал фуражкой капитан и  что-то
кричал.  Уменьшив ход и вслушавшись, Григорий Прохорыч понял, что у пристани
накиданы мины и что идти к ней опасно.
     - Взорвался кто,  что  ли?  Никого ж  там еще нет!  -  крикнул Григорий
Прохорыч.
     - Пущай вперед катера идут, обождем тут, Григорий Прохорыч, опасно!..
     К задержавшимся буксирам подошел еще один и тоже уменьшил ход. Григорий
Прохорыч неодобрительно покосился на него и повернулся к лейтенанту:
     - Как, товарищ лейтенант, ночевать тут будем или на риск пойдем?
     В  голосе  его  была  откровенная  насмешка,   но  лейтенант  огорченно
подтвердил, что в приказе, и точно, говорилось о возможных минах, наваленных
у  пристани,  и  что  именно поэтому в  первый бросок назначены мелкосидящие
катера,   а  буксиры  должны  подойти  к  ней  во  вторую  очередь.   Однако
рассудительность,   с  какой  он  это  говорил,  никак  не  вязалась  с  тем
нетерпеливым взглядом,  которым он  впился в  далекую пристань,  и  Григорий
Прохорыч отлично понял его состояние.
     Он внимательно его выслушал, вежливо кивая головой и одновременно зорко
оглядывая бухту, потом наклонился к переговорной трубе и скомандовал:
     - Самый полный вперед!
     Лейтенант изумленно взглянул  на  него,  но  Григорий  Прохорыч,  хитро
подмигнув ему,  указал  вправо от  пристани.  Там,  в  глубине бухты,  серел
песчаный пляж,  и  вряд  ли  на  острове было  такое  количество мин,  чтобы
засыпать ими всю бухту.
     - Как,  товарищ лейтенант,  - так же хитро спросил Григорий Прохорыч, -
годится такое местечко? В приказе ничего о нем не упомянуто, а к пристани мы
и не сунемся... Только придется морякам малость покупаться.
     Лейтенант одобрительно кивнул головой и перегнулся через поручни:
     - Приготовиться в воду! Гранаты и винтовки беречь!
     Описав крутую дугу и  поливая берег пулеметами,  КП-16 влетел в бухту и
направился  к   пляжу.   Ровной  мирной  гладью  стояла  там  вода,   и  под
тускло-серебряной ее  поверхностью ничего  нельзя  было  угадать.  Лейтенант
подумал было о том, что надо бы убрать с бака людей, - если буксир стукнется
о мину,  так,  конечно,  носом,  - но, поняв, что и на корме не будет легче,
приготовился к прыжку,  высоко подняв гранату и пистолет.  Григорий Прохорыч
отстранил от  штурвала  рулевого  и  стал  к  рулю  сам,  зорко  и  спокойно
всматриваясь в  бухточку,  как  будто подходил к  угольной стенке в  Средней
гавани.  И  только сжатые челюсти да  ставшие серьезными глаза  указывали на
некоторую необычность этого подхода к берегу.
     Мягкий толчок шатнул всех на палубе. Зашуршал под носом песок, забурлил
винт  на  заднем ходу -  и  всплеск за  всплеском подняли брызги на  палубу:
краснофлотцы вслед за лейтенантом прыгали в  холодную воду и  по грудь в ней
бежали на берег.
     Григорий Прохорыч легко  снял  с  мели  освобожденный от  людей буксир,
развернулся и пошел за новым отрядом. Навстречу ему к пляжу летел осмелевший
"Сильный",  за ним еще два буксира,  и краснофлотцы на них уже поднимали над
головами винтовки, готовясь последовать примеру первого броска.
     - Эх ты,  балтиец!  -  крикнул капитану "Сильного" Григорий Прохорыч, а
Васька Жилин у штурманского столика немедленно прибавил обидное, но хлесткое
словечко. Прохорыч неодобрительно повернулся к нему.
     - Товарищ Жилин, в бою ведите себя спокойно, - сказал он, в первый раз,
пожалуй, называя Ваську на "вы".




     Остров стал своим.  КП-16 приходил теперь сюда в прежней своей роли - с
бочками,  с  ящиками,  с  патефонами и  снарядами,  как будто и не было того
декабрьского утра, когда он показал здесь дорогу десанту. Так как на острове
появлялся  только  он,  то  бойцы  гарнизона,  радостно  встречавшие  его  у
пристани,  на третьем же рейсе от избытка чувств переделали КП-16 в ласковое
словечко "Капеша", иногда распространяя его в "Капитошу" или в почтительного
"Капитона Ивановича". Как это ни странно, новое имя, в котором сказалась вся
привязанность вооруженных островитян к  верному им  кораблю,  опять  вызвало
протест Григория Прохорыча.  Услышав это фамильярное наименование от Жилина,
он строго его оборвал,  впрочем,  обращаясь на "вы",  так как,  почувствовав
себя  на  военной службе,  он  четко  разделял теперь  отношения служебные и
внеслужебные:
     - Бросьте вы  это  слово,  товарищ штурман (Жилин  уже  плотно ходил  в
штурманах).  У корабля есть свое имя,  установленное приказом,  и нечего его
перековеркивать, тем более что оно уже вошло в историю.
     Под историей Григорий Прохорыч подразумевал вырезку из  газеты "Красный
Балтийский флот",  где  в  корреспонденции с  десантного отряда  был  описан
первый  бросок  и  отмечена боевая  инициатива командира КП-16.  Жилин  тоже
хранил эту  вырезку,  впрочем,  с  другими,  более  практическими целями:  в
короткие часы пребывания в  Кронштадте,  забегая к некоей Зиночке,  он гордо
вытаскивал  эту   вырезку  и   снова  начинал  рассказывать  свой  первый  и
единственный пока  боевой эпизод,  добавляя с  таинственным видом,  что  она
вновь кой-чего услышит о "Капеше" через газету, и тогда уж обязательно будет
упомянуто и его имя.
     Но  рейсы на  остров шли обычным порядком,  случая показать свои боевые
качества "Капеше" больше не  представлялось,  и  Жилин  беспрерывно вздыхал,
нагнувшись над картой в своем штурманском столе:
     - Эх,  и жизнь наша капешная!..  Люди воюют,  а нам все капуста...  Нет
тебе счастья,  Василий Жилин!  С  такими темпами до  Героя Советского Союза,
пожалуй, не дойдешь!..
     Григория Прохорыча речи эти сильно возмущали, Облокотившись о поручни и
пошевеливая в  валенках пальцами (ибо  с  каждым рейсом на  остров дело  все
ближе  подходило  к  настоящей  зиме),  Григорий  Прохорыч  длительно поучал
Жилина,  доказывая ему,  что на флоте,  как и  на корабле,  каждому предмету
определено свое  место  и  что  пресловутая капуста есть  тоже  вид  боевого
снаряжения и  доставлять ее на далекий остров -  занятие совершенно боевое и
самое подходящее для КП-16. И тут же с гордостью и не без ехидства добавлял,
что небось КП четырнадцатого или двенадцатого на остров не шлют,  потому что
доверить боевую  капусту кораблям,  которые шарахаются в  сторону от  каждой
льдины, никто себе не позволит.
     А  льдины действительно встречались им в заливе все чаще и крупнее.  По
берегам уже  образовался легкий  припай,  и  каждый шторм  откусывал от  его
ровной зеленовато-голубой пелены порядочные куски  и  пускал их  в  залив на
разводку,  а у берега мороз и спокойная вода безостановочно пополняли убыль.
Одинокие же льдины,  попав в залив, не растворялись в его воде, а, наоборот,
неся  достаточный  запас  холода,  сами  при  случае  примораживали  к  себе
обливающую их воду и  тоже безостановочно росли,  превращаясь в ровные поля.
Иногда шторм,  не разобравшись в задании природы,  разламывал и эти плавучие
поля,  но мороз методически исправлял его ошибку -  и новое поле, смерзшееся
из  льдин,   снова  медлительно  плыло  по  заливу,  отыскивая,  к  чему  бы
приткнуться и слиться в еще большее.
     КП-16  действительно не  шарахался от  льдин:  оценив  опытным взглядом
возраст и толщину льда, Григорий Прохорыч в большинстве случаев шел прямо на
поле.  Корабль  вздрагивал  от  удара,  вползал  на  лед  своим  подрезанным
ледокольным тараном,  с  каждым  сантиметром втаскивая все  большую  тяжесть
корпуса,   -  и  лед,  не  выдержав,  подламывался,  разбивался  в  медленно
переворачивающиеся куски,  показывая  в  их  изломе  ослепительное сверкание
кристаллов, и, увлекаемый работой винта, тянулся к корме. Порой по льдине от
первого же удара тарана пробегала извилистой судорогой трещина, и тогда поле
распадалось на две части,  между которыми,  раздвигая их бортами, свободно и
без шума проходил КП-16.  Впрочем,  иногда -  а  с каждым походом все чаще и
чаще  -  Григорий Прохорыч,  всмотревшись в  лед,  молча  показывал рулевому
направление и  уступал льдине дорогу,  предпочитая разумный обход противника
ненужной лобовой атаке.
     Но вскоре этот маневр стал просто правилом плавания: лед явно закреплял
позиции.  Уже  заняты были  им  Невская дельта,  Маркизова лужа,  почти  все
кронштадтское горло  залива,  и  с  флангов его  передовые части тянулись по
южному и  северному берегам,  занимая бухты  и  заливчики,  чтобы  оттуда со
штормом высылать ледяные поля в самый залив,  на широкие его плесы. Только в
Кронштадтской гавани и  на  входном фарватере по  створу маяков воде кое-как
удавалось  сохранять  полужидкое  состояние:   там   стояла   холодная  каша
перековерканных,  бесформенных  обломков,  смерзнуться  которым  в  сплошной
покров никак  не  давали беспрестанно проходившие здесь корабли и  ледоколы.
Под их ударами лед звенел,  рычал и  терся о  борта,  но дробился -  и мстил
только  тем,  что,  когда  его  оставляли в  покое,  смерзался самым  подлым
способом:   хаотическими  комками,  напоминающими  вспаханное  поле,  ломать
которые было  порой труднее,  чем  ровный покров.  Но  его  все-таки ломали,
потому что война продолжалась,  и корабли прорывались по фарватеру до кромки
льда,  чтобы выскочить на не замерзшие еще плесы. И вслед за ними, пользуясь
свежим проходом, проскакивал до кромки и КП-16, чтобы, обходя встречные поля
или врезаясь в них, упрямо пробираться к своему острову.
     Так  же  пошел  однажды КП-16  и  в  начале января вслед  за  эскадрой,
выходившей в  операцию.  Он  пробился на  рейд,  выждал там,  когда  линкор,
пошевелившись своим огромным телом, легко разломал смерзшийся лед фарватера,
и  тогда пристроился у  него за кормой,  свободно пробираясь по его широкому
следу.
     Синяя прозрачность позднего январского рассвета отступала на запад, как
бы теснимая туда линкором,  а  за кормой все выше и шире вставало просторное
розовое зарево зимней зари, непрестанно усиливаясь, и огни створных маяков с
какой-то  особой,  праздничной яркостью  вспыхивали  в  морозном  воздухе  -
беззвучно и  остро.  Григорий Прохорыч стоял на мостике,  забыв о холоде,  и
неотрывно  смотрел  на  медленно  расширяющееся по  небу  полымя,  на  давно
знакомый контур города -  водокачку,  краны,  трубу Морского завода, могучий
купол собора,  на  тонкие иглы  мачт  в  гавани,  -  и  удивительное чувство
легкости,  бодрости  и  в  то  же  время  неизъяснимой  грусти  все  сильнее
овладевало им.
     Он любил этот тихий предутренний час,  к  которому привык,  долгие годы
вставая до побудки,  -  час,  когда корабль еще спит и в открытые люки видны
еще синие ночные лампы; когда на светлеющем небе все резче проступают тонкие
черты такелажа и  мачт  и  краска надстроек приобретает свой суровый военный
цвет; когда не хочется громко говорить, потому что даже шлюпки на выстрелах,
беспокойно бившиеся всю ночь,  присмирели и чуть тянут иногда шкентеля,  как
бы  проверяя,  все ли  они еще на привязи.  Но зимние рассветы были для него
зрелищем непривычным -  они заставали его в суете флотского дня, начавшегося
в темноте, и тишины не получалось.
     Теперь он  смотрел на  алое  морозное небо  как  будто впервые и  вдруг
подумал,  что прожил все-таки очень много лет и  что видеть эти плавные,  но
неудержимые начала дня  ему  остается недолго.  Мысль эта  со  всей ясностью
встала в его голове,  и он даже хотел рассердиться на нее -  с чего это?  Но
непонятная свежая грусть все  еще  владела им,  и  он  продолжал смотреть на
уходящий в  алый  горизонт черный контур Кронштадта,  пока  удар  о  лед  не
заставил его обернуться. Оказалось, линкор уже далеко ушел вперед, и ледяная
каша  опять упрямо набилась в  проход.  Он  взглянул на  Кронштадт,  как  бы
прощаясь с ним, и повернулся по курсу - к западу.
     Но и  там уже небо посветлело,  полегчало и  поднялось -  и скоро стало
прозрачно-голубым.  День, по всем признакам, обещал быть морозным, но тихим,
хотя знакомая ноющая боль в ногах говорила другое: будет шторм.
     И точно: у кромки лед уже дышал.
     Это  было  поразительное  зрелище:   ровное  ледяное  поле  медленно  и
беззвучно выгибалось, силясь в точности повторить очертания пришедшей с моря
волны,  приподымающей снизу его упругий покров.  Лед не  ломался и  не давал
трещин -  здесь он был еще мягок и гибок,  как кости маленького ребенка.  Он
только прогибался,  и  странная пологая волна колыхала его,  затухая по мере
приближения к более плотному льду.
     И снова Григорий Прохорыч,  вместо того чтобы озабоченно думать,  какая
ждет его за  кромкой волна,  смотрел на  это мерное дыхание льда,  и  та  же
неизъяснимая и легкая грусть опять заставила его притихнуть. Так дышащий лед
он видел за всю свою жизнь три-четыре раза - и неизвестно, увидит ли еще. И,
опять поймав себя на этой мысли,  он уже и в самом деле рассердился, обозвал
себя старым дураком и пошел присмотреть за тем, что делается на корабле.
     Он  спустился  с  мостика,  сам  проверил,  как  закреплен груз,  особо
тщательно осмотрел крепления ящиков со снарядами,  предупредил в машине, что
в море шторм, и приказал загодя прикрыть люки - и потом поднялся на мостик.
     Там в  его отсутствие Жилин,  пользуясь правами "штурмана",  со  вкусом
покрикивал рулевому:  "Точнее на румбе!",  "Вправо не ходить!"  -  и  прочие
команды,  безопасные для дела, но показывающие командирскую власть. Взглянув
на это сияющее лицо, Григорий Прохорыч наконец понял, с чего это нынче лезут
в голову всякие загробные рыданья.
     Причиной  всему  был  проклятый  ревматизм.  Вернувшись  из  последнего
похода,  когда КП-16  обливало со  всех сторон и  на  мостике не было сухого
места даже в рубке,  где волна, бесцеремонно распахивая двери, прокатывалась
выше  колен,  Григорий  Прохорыч слег.  Впервые  за  всю  службу  по  вызову
командира порта он пошел не сам, а послал Жилина как помощника. Тот был этим
больше перепуган,  чем польщен,  и,  вернувшись,  трижды вспотел, прежде чем
убедился, что передал все приказания в точности. Но Григорию Прохорычу вдруг
померещилось,  что  там,  в  знакомом кабинете,  где  важно  тикают какие-то
немыслимые часы времен парусного флота, с десятком стрелок, показывающих что
угодно - от числа месяца до цены на пеньку и смолу, - неминуемо шел разговор
о нем,  о его болезни,  о том, что старику пора бы на покой, раз уж не может
приходить сам,  а  посылает  помощника.  Григорий Прохорыч,  проклиная ноги,
встал  через  силу  и   все-таки  явился  к   командиру  порта  (как  бы  за
дополнительными приказаниями),  и  хотя тот ни слова не сказал о  том,  чего
боялся Прохорыч,  но тревожный осадок все-таки остался, и отсюда и пошли эти
мысли о старости.
     Кромка льда, вздымаясь все выше и колышась все чаще, постепенно перешла
в битый лед.  Здесь гуляла уже настоящая волна, только одетая гибкой ледяной
кольчугой,  не  дающей гребню вставать пеной и  брызгами.  А  впереди темное
утреннее море уже белело барашками,  и  скоро первая волна подняла КП-16  на
дыбы, обдала его холодными брызгами - и веселое плаванье началось.
     Мокрый до клотика мачты,  КП-16 упорно лез на волну. Сперва она била по
курсу,  с веста,  потом к вечеру шторм зашел на юг, и маленький буксир стало
валять  бортовой  качкой  нестерпимо.   Но  шторм  мало  беспокоил  Григория
Прохорыча:  корабль держался отлично и был к тому привычен,  команда тоже не
первый раз видела такое - шторм был как шторм. Он думал о другом, с тревогой
посматривая на  юг,  то  и  дело протирая стекла бинокля:  оттуда как  будто
двигалось большое ледяное поле наперерез курсу.  Вероятно, шторм оборвал его
связи с  берегом и  теперь гнал на  север.  Это,  несомненно,  был серьезный
береговой лед, вступить в борьбу с которым Григорий Прохорыч не имел никакой
охоты:  застрять в  такой шторм в ледяном поле -  означало носиться с ним по
воле ветра, а ветер как раз дул на север, к вражеским берегам.
     Пораздумав,  он приказал Жилину взять бинокль,  лезть на мачту и,  пока
светло, посмотреть оттуда, где виднеется южный край этого поля. Жилин охотно
скинул полушубок и в одном ватнике цепко полез на мачту, раскачиваясь вместе
с  нею.  Вися под клотиком и  лихо держась одной рукой,  он  поднял другой к
глазам бинокль,  всмотрелся и потом биноклем же указал направление. Григорий
Прохорыч сверился с  картой.  Догадка его  оказалась правильной:  пока КП-16
дойдет до поля, оно, вероятно, отойдет от отмели, мешающей обойти его с юга.
Он изменил курс,  вошел в битый лед, тащившийся за льдиной, как растрепанный
хвост,  и подмигнул Жилину,  который к тому времени,  распаренный,  вылез из
кочегарки,  куда опрометью кинулся прямо с  мачты,  ибо там его препорядочно
стегануло ветром и брызгами.
     - Маневр,  штурман!  Обштопаем льдину,  как миленькую, а то неизвестно,
куда она затащит...  Ишь прет на норд -  к ночи, пожалуй, в гости к щюцкорам
придет! Факт!
     Жилин  весело отозвался -  в  битом  льду  корабль меньше качало,  поле
обманули,  на мачте он показал класс,  и  было о чем порассказать на берегу.
Григорий Прохорыч оставил его  на  мостике за  себя,  приказав идти только в
битом  льду  и  никак не  приближаться к  коварному полю,  и  спустился вниз
обогреться чаем.  Однако не успел Васька всласть накомандоваться рулем - ибо
теперь командовать приходилось уже всерьез, - как Григорий Прохорыч появился
на  мостике взволнованный и  тревожный,  и  первый его вопрос был совершенно
неожиданный:
     - Что, Мальков - коммунист?
     Мальков был  тот  самый рулевой,  что стоял сейчас на  вахте.  Григорий
Прохорыч не  очень  интересовался партийной принадлежностью своей  команды и
то,  что  Жилин -  комсомолец,  знал главным образом потому,  что тот иногда
отпрашивался  на  комсомольское собрание,  Жилин  недоумевающе посмотрел  на
командира.
     - Коммунист.
     Он решил,  что Мальков сделал какую-то оплошность,  потому что одним из
самых сильных доводов Григория Прохорыча при  внушении был упрек:  "И  еще в
партии состоишь!.." Но Григорий Прохорыч озабоченно сказал, обращаясь к нему
по-прежнему на "ты":
     - Пройди, сынок, по кораблю, подсмени беспартийными, а всех коммунистов
и комсомольцев зови сюда. И живо давай!
     Когда весь партийно-комсомольский состав маленького корабля в лице трех
кочегаров,  радиста Клепикова,  двух машинистов, Дроздова, Жилина и Малькова
собрался в рубке,  Григорий Прохорыч, оторвавшись от карты, коротко объявил,
что он  принял боевое решение и  просит коммунистов и  комсомольцев показать
образцы самоотверженной работы  и  увлечь  этим  команду,  потому  что  дело
нешуточное.
     Оглянув всех,  он  прочел радиограмму,  принятую Клепиковым по  флоту в
числе прочих. В ней сообщалось по коду, что эсминец "Мощный" сорван с якорей
льдом,  выбраться не  может  и  просит  помощи ледокола.  К  этому  Григорий
Прохорыч добавил,  что,  судя по координатам, "Мощный" как раз в том ледяном
поле,  которое они  обходят по  южной кромке,  и  что поле это с  порядочной
скоростью несет к  северному берегу,  под  обстрел батарей,  и  что время не
терпит.
     Решение же его такое:  войти в лед, пробиться к "Мощному" и вывести его
изо  льда.  Дело  рисковое,  потому что  можно застрять и  самим,  но  ждать
ледокола тоже  нечего,  так  как  неизвестно,  где  очутится "Мощный" к  его
приходу,  а КП-16 довольно близко от него,  корабль сам по себе крепкий и со
льдом управиться может,  если поработать на совесть и не дрейфить.  Затем он
сделал  ряд  распоряжений и  закончил  приказом  немедленно  перегрузить все
снаряды на  бак  с  целью утяжелить нос,  чтобы лучше ломать лед  и  чтобы в
случае затора иметь возможность перенести их на корму и этим поднять нос.
     Уже темнело,  когда КП-16,  разбежавшись в  битом льду,  с силой сделал
первый удар в  ледяное поле.  Оно уступило неожиданно охотно,  и  добрый час
корабль  пробивался почти  легко.  Но  потом  началось мученье с  переноской
балласта.  Тяжелые ящики со снарядами переносили на корму, нос облегчался, и
КП-16  сползал с  упрямой льдины задним ходом.  Ящики снова перетаскивали на
бак.  Люди садились на них, устало опустив руки, буксир разбегался, ударялся
в льдину и либо отламывал ее,  либо люди вставали с ящиков и снова тащили их
на корму.
     Это была очень тяжелая,  утомительная, но благодарная работа: КП-16 все
глубже вгрызался в  ледяное поле.  Клепиков уже передал на "Мощный" с грехом
пополам набранную по коду радиограмму: "Идем на помощь с зюйд-оста, включите
огонь",  и Григорий Прохорыч,  остававшийся на мостике один на штурвале (так
как и Жилин и Мальков помогали таскать "балласт"),  вглядывался на север, но
ночь все была темна,  и ветер выл в снастях,  и ему было одиноко, тревожно и
тоскливо.
     Огня он  так и  не увидал:  его увидал с  ящиков Жилин и  диким голосом
заорал:
     - Вижу!
     Он взбежал на мостик,  задыхающийся, измученный, но ликующий, и показал
на  слабый  синий  огонек.  Григорий Прохорыч медленно и  глубоко  вздохнул,
нагнулся в  темноте к  переговорной трубе и  сказал в нее хриплым и дрожащим
голосом:
     - В машине... Видим... Голубчики, навались...
     То  ли  навалились в  машине,  то  ли лед стал слабее,  но синий огонек
быстро приближался,  и перетащить ящики пришлось только еще один раз.  Через
час  Григорий  Прохорыч,   моргая  от   яркого  света,   стоял  в   знакомой
кают-компании, и Курковский крепко обнимал его. Быстро посоветовались.
     Капитан второго ранга предложил Григорию Прохорычу обколоть "Мощного" с
бортов,  чтобы  тог  мог  развернуться длинным своим телом по  направлению к
каналу,  после  чего  КП-16  поведет  миноносец за  собой  на  юг.  Григорий
Прохорыч, смотря на карту, покачал головой.
     - Не годится это,  -  сказал он в раздумье,  - я вас только задерживать
буду.  Сами хорошо пойдете, канал сжимать не должно, он по ветру вышел. Коли
б я поперек шел, тогда точно, обязательно бы зажало. А тут - войдете в канал
и  верных  двенадцать  узлов  дадите,  только  следите,  чтоб  в  целину  не
врезаться. Уходить вам надо, эвон куда занесло...
     И  он показал на кружочек,  отмеченный на карте последним определением.
Берег с батареями был действительно угрожающе близко.
     - Да  вы о  нас не беспокойтесь,  -  добавил он,  видя,  что Курковский
колеблется. - Выкарабкаемся. Да и вряд ли они на нас будут снаряды тратить.
     Он помялся и потом негромко сказал:
     - Человечка у  нас  одного возьмите...  Ногу повредил ящиком...  Так  в
случае чего...
     Он  не договорил,  и  капитан второго ранга внимательно посмотрел ему в
глаза.  Военным своим сердцем он гадал недосказанное и,  молча наклонившись,
крепко поцеловал Григория Прохорыча в седые колючие усы.
     - Так,  -  сказал он строгим тоном, вдруг застыдившись своего порыва. -
Значит,  в случае чего,  добирайтесь сюда, - он показал на карте выступающий
мыс там,  где кронштадтское горло расширялось к северному берегу. - Тут наше
расположение, понятно?
     - Понятно, - так же строго сказал Григорий Прохорыч.
     - Буду вас все время слушать на  вашей волне.  В  случае чего дадите...
ну, какое-нибудь условное слово, чтоб легче запомнить...
     - Топовый узел, - сказал Григорий Прохорыч, улыбаясь. - Помните, вы все
его вязать не могли?.. Ну, счастливо...
     Они еще раз обнялись, и Григорий Прохорыч вышел. В теплой кают-компании
он забыл о том,  что делается на палубе, и ледяной плотный порыв ветра, едва
не  сбивший с  ног,  очень его удивил.  Но  тотчас же  он перелез к  себе на
мостик, и КП-16 двинулся вдоль борта эсминца, Курковский, дождавшись, когда,
обколов лед вокруг эсминца, КП-16 поравнялся с мостиком уже с другого борта,
дал ход.  "Мощный" зашевелился во льду и пошел вслед за КП-16.  Тот описывал
медленную широкую дугу,  но и  в  нее "Мощный" с  трудом вмещал свое длинное
узкое тело.  Наконец он  попал в  сделанный ранее канал.  КП-16  сбавил ход,
пропустил  мимо  себя  "Мощного",   и  тот,  легко  раздвигая  острым  своим
форштевнем разбитые буксиром льдины,  быстро пошел к югу.  Григорий Прохорыч
оказался прав:  только в  трех-четырех местах ледяное поле сжало края рваной
раны,  прорезанной крепким корпусом КП-16,  но и  здесь "Мощный",  как игла,
протискивался своим узким телом между краями цельного льда.
     Через четыре часа он  вышел на  чистую воду.  Но  Курковский без всяких
признаков радости смотрел на  нее:  ледокол,  в  ответ на  его радиограмму с
просьбой немедленно идти на помощь к КП-16,  ответил, что занят выводом двух
эсминцев,  также дрейфующих в ледяном поле,  и что из Кронштадта давно вышел
второй ледокол,  но и  его послали к другим миноносцам...  Очевидно,  в море
творилось что-то небывалое и ледоколам было работы по горло.
     Действительно,  шторм  достиг  предельной силы.  Огромные ледяные поля,
целые равнины,  казалось бы намертво прикованные к берегу, теперь быстро шли
поперек  залива  на  север,  натыкаясь  друг  на  друга,  налезая  краями  и
нагромождая ими торосы,  прижимая другие поля в узкостях с чудовищной силой,
срывая их и увлекая за собой или перед собой. И вся эта огромная масса льда,
ринувшаяся с юга,  давила на то поле, где пробивался КП-16, далеко отставший
от более сильного машинами миноносца.
     Но и  тому приходилось очень трудно.  Встречный шторм окатывал палубу и
мостик,   обмерз  весь  такелаж,   мачты,  орудия,  надстройки,  то  и  дело
краснофлотцы в  ледяной  воде  обкалывали корабль.  Тяжело  зарываясь носом,
"Мощный" шел  на  юг,  но  внезапно резко  менял  курс  и,  опасно ложась на
стремительной бортовой качке,  обходил надвигающееся ледяное поле, грозившее
снова зажать его  холодным крепким объятием.  В  этой борьбе с  взбесившимся
заливом Курковский не  замечал,  как проходило время.  Было около семнадцати
часов, когда на мостик принесли радиограмму с позывными командира дивизиона.
     С  трудом шевеля закоченевшими пальцами,  Курковский взял ее и  пошел в
рубку.  Там он положил ее на стол,  неловко расправив,  прочел -  и командир
"Мощного" с  изумлением увидел,  как  он  внезапно  опустился на  диван.  Он
заглянул в бланк.
     Там стоял короткий открытый текст:
     "Шестнадцать пятнадцать топовый узел курс Стирсудден КП-16".




     Когда к  рассвету КП-16 уже подходил к краю ледяного поля и ему удалось
определиться,  оказалось,  что, несмотря на беспрерывное продвижение вперед,
он был сейчас даже севернее того места,  где вызволял "Мощного":  поле несло
на север с большей скоростью,  чем он пробирался по нему на юг. Теперь КП-16
был в глубине большой бухты, глубоко вдававшейся в северный берег.
     Но  все же  с  огромными усилиями корабль выскочил изо льда,  и  Жилин,
закоченевший,  черный и мокрый, опять закричал тем же диким голосом, которым
он оповестил о "Мощном":
     - Вода!!
     КП-16  весело завертел винтом,  но  уже через час ему пришлось изменить
курс:  с юга ползло новое поле. Он повернул на восток, изо всех сил торопясь
проскочить это  поле,  пока  оно  еще  не  сомкнулось с  береговым  припаем,
входившим в  бухту от ее восточного берега.  Десятки глаз смотрели с  палубы
крохотного  корабля  на  полосу  черной  воды,   неуклонно  уменьшавшуюся  в
размерах. Скоро стало ясно, что в этом страшном состязании верх возьмет лед:
его несло штормом к северу скорее, чем продвигался к востоку корабль.
     Поняв это, Григорий Прохорыч резко скомандовал "лево на борт" и ринулся
на запад, рассчитывая, что не может же поле быть такой ширины, чтобы закрыть
собой  весь  выход  из  бухты,  и  что  между  западным береговым припаем  и
надвигающимся полем обязательно окажется проход -  пусть в  секторе обстрела
батарей.  Дроздов, оценив положение, спустился в машину, и никогда еще КП-16
не развивал такого хода.
     Но черная полоса воды между западным берегом и полем все уменьшалась. И
вновь стало ясно, что и здесь обе ледяные равнины сомкнулись. Но было ясно и
то,  что,  закрыв собой выход из  бухты,  это поле,  обламывая края себе или
береговому льду и  выпирая на него торосами,  продолжало вдвигаться в бухту,
как  ящик письменного стола.  А  это  означало,  что его вдавливает в  бухту
чудовищная сила подвижки всего наличного в заливе льда.
     Тогда  Григорий Прохорыч,  еще  раз  определив место и  поняв,  что  до
предела дальности батарей осталось не  больше трех миль,  повернул на  юг  и
врезался в поле.
     Первая же  попытка доказала,  что  пробиться через него было совершенно
невозможно:   судя  по  толщине  и  крепости,  это  был  самый  ранний  лед,
вынесенный,  может быть,  из самых глубин Копорской губы. Это был лед родной
страны,  лед,  по  которому недавно еще  ходили  советские буера,  бегали на
коньках колхозные мальчишки,  шуршали лыжами пограничники в ночном дозоре...
Здесь,  оторванный от родных берегов, он был враждебен. Вжимаясь в бухту, он
оттеснял КП-16  на  север,  и  новый пеленг на мыс показал,  что до снарядов
осталось меньше двух миль.
     Григорий Прохорыч поднял  голову от  карты,  и  Жилин  испугался:  лицо
старика осунулось и  похудело,  оно было багрово-красным от мороза и  ветра,
седые  усы  спутаны,  глаза  ввалились  и  блестели  беспокойным  огнем.  Он
оглядывался кругом,  как затравленный зверь,  но слева, впереди и справа был
лед,  а  за кормой -  батарея.  Он наклонился к  переговорной трубе и хрипло
скомандовал:
     - Самый полный вперед!
     КП-16 разбежался в  чистой воде,  ударил в лед,  всполз на него носом и
долго стоял так,  бешено работая винтом,  пока  Григорий Прохорыч не  сказал
неожиданно спокойным голосом:
     - Стоп все. Дроздов, на мостик!
     Он  снял свою старенькую меховую шапку,  вытер лоб и  сел на диванчик в
рубке,  как  будто окончил трудную работу и  собрался как следует отдохнуть.
Так его и застал Дроздов.
     Приказания его были точны и кратки.
     Жилину:  изготовить пулемет на  случай,  если шюцкоры полезут по  льду.
Дроздову:  приготовиться открыть кингстоны, не забыв в горячке стравить пар,
чтоб  котел не  взорвался,  потому что  после войны ЭПРОН все  равно корабль
поднимет. Обоим: разъяснить команде, что в случае чего сойдем на лед и будем
пробиваться к  Стирсуддену.  Пока  есть  время,  всем просушить в  кочегарке
одежду и  валенки,  собрать продукты и  все  ручное оружие.  Разбить на  две
партии,  одну поведет Жилин, вторую - Дроздов. Не забыть компасы, их как раз
два.  Пулемет тащить с собой, сочинить салазки - может, придется отбиваться.
Передать эту  телеграмму радисту,  время  пусть  проставит сам  в  последний
момент. Все.
     И пока на корабле молча и без суеты готовили все это, Григорий Прохорыч
сидел в рубке,  растирая колени.  Коснуться их было очень больно, а ходить -
еще больнее.  Хотелось лечь и  закрыть их  потеплее.  Но надо было вставать,
ковылять к  компасу,  брать пеленг на мыс и  потом поторапливать со сборами:
поле  неуклонно несло  к  батареям.  Дроздов  принес  чьи-то  высушенные уже
валенки  и  полушубок,  заставил Григория Прохорыча снять  свои  и  унес  их
сушиться.  На  момент ногам  стало  легче,  но,  когда он  встал и  прошел к
компасу,  боль стала невыносимой. Новый пеленг показал, что КП-16 уже снесло
до предела огня батарей.
     Он  записал в  вахтенный журнал  пеленг,  посмотрел на  северный берег,
низко и хищно притаившийся в синей дымке леса, и негромко сказал:
     - Ну, чего чикаетесь? Наверняка хотите бить?
     И как будто в ответ на это далеко на берегу сверкнул желтый огонь, небо
раскололось с  противным треском,  и  метрах в  двухстах от  КП-16  по  воде
запрыгали белые невысокие фонтанчики.
     - Шрапнель,  -  сказал сам  себе  Григорий Прохорыч и  крикнул вниз:  -
Команде покинуть корабль, рассыпаться по льду до конца обстрела!
     Второй воющий треск заглушил его слова, и снова шрапнель легла в том же
месте.  Третьего залпа долго не было -  очевидно, на батарее сообразили, что
незачем тратить снаряды,  когда  цель  приближается.  Григорий Прохорыч снял
компас,  взял его под мышку,  постоял в рубке, обводя глазами ее и мостик, и
после,  тяжело ступая,  пошел к  трапу и,  с трудом двигая ногами,  ступил с
корабля на лед.
     - Ну, товарищ Дроздов, действуй, - сказал он и отвернулся.
     Небо  за  кораблем пламенело огромным заревом штормового заката,  но  в
тревожном  и   ярком  его  полыме  он  не  отыскал  той  легкой,   спокойной
прозрачности, которая вчера утром наполнила его сердце удивительной тишиной.
Он повернулся совсем спиной к  кораблю и стал смотреть в сторону Кронштадта.
Там небо синело глубоко и спокойно.
     Один за другим поднялись из снега моряки КП-16 лицом к своему командиру
и  своему кораблю.  Штормовой ветер  распластывал на  гафеле синий  портовый
флаг,  на  фоне  заката он  казался почти черным.  На  дымовой трубе хлопнул
клапан,  и  с  сильным,  почти гудящим звуком пар  белым султаном поднялся в
небо. Все молчали. Пар, постепенно слабея, снижал свой пышный султан и потом
прекратился с каким-то жалобным стоном, и по трубе крупными горячими слезами
потекли сто оседающие струйки.
     В тишине,  сквозь свист ветра,  донесся металлический стук открываемого
люка.  Из машины поспешно вышел Дроздов, зачем-то аккуратно задраил за собой
люк,  опять  лязгнув металлом,  постоял возле него,  потом,  отчаянно махнув
рукой, молча перепрыгнул через фальшборт и отошел к безмолвной группе людей.
     Они долго ждали.  Но КП-16 продолжал выситься надо льдом,  только корма
села ниже обычного. Похоже было, что он отказывается тонуть.
     Мальков не выдержал.
     - Что же он? - сказал он негромко, как у постели умирающего. - Дроздов,
ты все кингстоны открыл?
     - Видишь, лед держит, - так же негромко ответил Дроздов.
     Снова молчали.  Потом раздался резкий треск льда,  и льдина под бортами
КП-16  откололась,  давая ему  дорогу.  Он  быстро и  прямо пошел под  воду,
держась на  ровном киле.  Люди не  то ахнули,  не то вздохнули,  и  Григорий
Прохорыч резко  обернулся.  Он  сорвал с  себя  шапку и  сделал два  шага  к
кораблю. Дроздов придержал его за локоть.
     - Ну, ну... Прохорыч... - сказал он ласково.
     Жилин всхлипнул и,  тоже  сорвав шапку,  крикнул высоким неестественным
голосом:
     - Боевому кораблю Краснознаменного Балтийского КП-16 - ура, товарищи!
     Крик его как бы вывел всех из оцепенения.  Громкое "ура" раскатилось по
льду  и  замолкло только тогда,  когда  холодная тревожная вода,  отливающая
багровым отблеском заката, сомкнулась над стареньким синим портовым флагом.
     - Шрапнель,  ложись!  -  крикнул  вдруг  Григорий Прохорыч,  заметив на
берегу знакомую желтую вспышку. Все упали. Опять треснуло над головой небо и
завизжало вокруг. И Григорий Прохорыч тоже повалился боком в снег.
     Батарея дала четыре залпа.  Ранило троих. Надо было немедленно уходить.
Жилин впрягся в салазки,  на которые успели поставить пулемет,  и повез их к
Григорию Прохорычу.
     - Мальков,  помогай, - сказал он по пути. - Старик наш вовсе обезножел,
не дойдет... Повезем все по очереди.
     Они подтащили пулемет к  Григорию Прохорычу,  но тот не отозвался.  Его
повернули:  он был убит шрапнельной пулей в лоб, пережив свой корабль на две
с половиной минуты.



Популярность: 16, Last-modified: Thu, 21 Feb 2002 08:17:16 GMT