Папашу моего в нашем округе кажный козел знает: лабаз у него на выгоне,
супротив больницы, - первеющий  на селе. Крыша с накатцем, гремучего железа.
В  бочке  кот сибирский на пшене преет - чистая  попадья. Чуть  праздник,  в
хороводе  королевича вертят -  беспременно все у  нас  рожки  да  подсолнухи
берут.
     По делам прилучится  куда  папаше  смотаться,  не то чтобы  в телеге об
грядку зад  бил, мыша пузастого кнутовищем настегивал, - выезжал пофорсистее
нашего  батальонного. Таратаечка лаковая, передок расписной, дуга в елочках,
серый  конек   -  вдоль  спины  желобок,  хвост  двухаршинный,  селезенка  с
пружиной...  Сиди да держись, чтоб  армяк из-под  облучка не  ушел...  Кати,
поерзывай   да  вожжи  подергивай.  Колокольчик  под   дугой,  будто  голубь
пьяненький, так и зайдется. С амбицией папаша ездил, не то чтобы как...
     Покатил он как-то в  уездный  город  соль-сахар  закупать.  Пыль пылит,
колесо шипит, колокольчик захлебывается. Только в  городок  вплыл, ан тут на
первом повороте  у ис-правникова  дома и  заколодило. Ставни  настежь, новый
исправник  -  бобровые  подусники,  глаза  пупками  -  до  половины  в  окно
высунулся, гремит-кричит:
     - Стой! Язви твою душу... Аль ты, мужицкое  твое, гузно, не слышал, что
я  простого  звания  людям форменно  воспретил  по  городу с  колокольчиками
раскатывать? Подвернуть ему струмент!.. На первый раз  прощаю,  на  второй -
самого в оглобли запрягу...
     Выскочил  тут  стражник,  холуйская косточка, колокольчик  за  язычок к
кольцу привертел - смолкла пташка. Обидно  стало родителю, аж коня на задние
ноги  посадил.  Да что  тут  скажешь: поев  крапивки, поскреби в загривке...
Маленький начальник страшней  сатаны. Повернул он с досады таратайку, ну ее,
соль-сахар, к темной матери, - взгрел  коня, вынесся  за околицу... Скажи на
милость! Что ж,  папаша мой, Губарев патенту за лабаз не платит,  пар у него
свинячий заместо  души, зад у  него  липовый,  что ли, чтобы  он не смел  по
городу с легким колокольчиком проехать? Чай, и в Питере закону такого нету -
хочь соборный колокол к дуге подвяжи, ежели капитал тебе дозволяет...
     Летит папаша по столбовой дороге, коня шпандорит, направление к станции
держит. Про село свое и думать забыл, до того его амбиция распирает. Докатил
до водокачки, вожжи работнику бросил.
     -  Вертайсь,  Сема, домой! Лабаз на три дня замкнешь, пока  я в  Питер,
туда-сюда, смахаю. Удавлюсь, а не поддамся.
     *
     Навернула машина на колеса,  сколько ей верст до Питера полагается, - и
стоп. Вышел родитель  из  вагона,  бороду рукой обмел, да так,  не  пивши не
евши,  к военному министру  и  попер. Дорогу  не  по вехам искать:  прямо от
вокзалу  разворот до Главного  Штабу идет,  пьяный  не собьется. Взошел он в
прихожую,  старший  городовой - медали  от плеча  к плечу  так  и  прыщут  -
спрашивает:
     - Эй, любезный, чего надоть? С черного хода бы пер, а сюда одни господа
достигают. Фамилия твоя как?
     -  Губарев,  братец.  К военному  министру  по личному делу. Доложи-ка,
почтенный.
     -  Гу-ба-рев? Не  сынок ли ваш в пятой  роте  Галицкого  полка  изволит
служить? Знак за отличную стрельбу имеет?
     - Он самый. Стало быть, о нем и в Питере известно?
     - Как же-с, помилуйте. Ах ты, господи...
     Бросил  тут городовой и пост свой, веничком  папашу почистил да галопом
за адъютантом,  адъютант - за флигель-адъютантом. Повели моего  родителя под
локти,  будто сдобного архиерея,  к самому  министру.  Генералы,  которые  в
очереди дожидалися, только с досады отворачиваются.
     Министр,  жидкий  старичок  в  густых  эполетах,  сам  навстречу  двери
распахивает:
     -  Губарев?!  С легким  вас приездом...  Как же, как же, слыхали. Сынок
ваш,  можно сказать, по параллельным брусьям первый,  по словесности первый,
запевало знаменитый, знак за отличную стрельбу имеет... В креслице не угодно
ли... Да,  может, вы с  дороги,  с устатку не перекусите ли  чего,  пока  до
разговора дойдем?
     Отчего же  моему папаше и не перекусить. Харч генеральский, да в дороге
он с амбицией, не пивши не евши, аппетит-то нагулял...
     Затрезвонил тут генерал во  все  кнопки  - денщику самовар  заказал,  -
поворачивайся! Генеральша с закусками вкатывается.
     - Ах, ах! Какого бог гостя послал! Супруга ваша в добром ли здоровьице?
Ножки  у  нее все  затекают,  слыхала. Бычок  ваш черненький, поди, совсем в
возраст вошел?! Сынок-то ваш все  отличается... Скоро, поди, в ефрейтора его
произведут, отделенным назначат...
     Известно, женщина интересуется.
     Дочка генеральская тут, про сынка услыхавши, про  меня  то есть,  из-за
портьерки хрящики высунула - сухопарая, питерская жилка.
     - Ах, мамаша! Не прихватили  ли они солдатика энтова фотографию? Очинно
интересно.   Сказывали   -   чистый  шантрет,   рост   гвардейский,   взгляд
злодейский... Петрушей зовут...
     Ну, генерал  тут на  них  зыкнул,  бабий  ихний  департамент  за  дверь
выставил.
     Выпил  он с  родителем  чашек  по  пяти  с  кизиловым  вареньем,  чашки
перевернули, генерал и говорит:
     - Вали, Губарев! В чем твоя до меня надобность? Кому же и услужить, как
не тебе, голубю. По сыну и отцу честь.
     Папаша  ему  доподлинно про  исправника  да про колокольчик и  доложил.
Разбульонился тут генерал, не знает, в какую кнопку и звонить...
     - Ах он, воевода дырявый! Да что ж он  - о двух  годах? Тебе, Губареву,
да  колокольчики  воспрещать?..  Который  сына  такого  произвел, пятой роты
Галицкого  полка, Петра Губарева?  По  всей империи  из всех  солдат первый.
Обдумай сам, гордый старик, -  как исправника  порешишь, так и будет. Хочь с
места его долой, хочь в женский монастырь на покаяние. Воля твоя.
     Папаша, конечно, бороду надвое распустил, солидным голосом выражает:
     - Мы, ваше превосходительство, не черкесы, какие. Без молитвы и  комара
не убьем. Пусть он, ерыкала, на своем месте сидит. Только желаю  я бумагу от
вас  получить  форменную насчет колокольчика. Чтобы права свои определить. А
то он мне завтра, серого звания человеку, и чихать воспретит, как я мимо его
дома проезжаю.
     - Ладно,  не  воспретит.  Как  бы  сам не  расчихался.  Кликнул генерал
старшого  писаря, настрочил папаше  орленую  бумагу: хочь по всей империи  с
бубенцами раскатывай, не то что по своему уезду.
     Папаша полой усы обтер, крест-накрест с генералом почмокался да  на ухо
ему кой-чего и сказал:  "Приписку, мол, на обороте, такую и такую  нельзя ли
сделать по энтому самому делу?"
     Усмехнулся военный министр, однако перечить не стал -  приписал. Выдали
тут родителю обратный билет по первому классу, генеральша холодных каклет на
дорогу выслала да мне шелковый платочек.
     Доехал  папаша благополучно.  Из  первого  класса  на  своей  станции с
узелком вышел - борода вперед, живот  гоголем, - начальник в красной фуражке
так глаза и  вылупил.  Не иначе как  Губарев подряд  в  Питере взял: на  всю
аглицкую  нацию мятные  пряники  поставлять.  Однако  ж  экипажа  на  мягких
рессорах ему не подано...
     Зашкандыблял  старый  хрен  в  свое  село.  Пташки   поют,  телеграфная
проволока  гудет,  а  папаше наплевать. Отмахал пять  верст, достиг до своей
резиденции. Мамаша колобком с крыльца скатывается: "Ах да ох! Да куда же ты,
орел,  запропастился?  Да чайку,  соколик,  не  соизволишь  ли?  Да  баньку,
голубчик, не истопить ли?"
     Отстранил он  мамашу категорически  -  какая  тут баня... Одно у него в
думке: как бы ему скорей исправника выпарить, а сам-то успеет.
     Приказал работнику  в  тую  же минуту Серого  запрягать.  Сам  в  лабаз
взошел, выбрал два бубенца-глухаря, которые  побасистее,  да  к  дуге  их по
бокам  колокольчика  и   прикрутил.  Для  перебойного   рокота,  для  густой
политуры...
     Покатил в уезд. Работник рядом на облучке кишки подобрал, удивляется: в
игумны, что  ли,  хозяина  произвели,  экое дело он затеял.  Однако  молчит.
Потому мой папаша поведения кроткого - чуть на него не потрафишь, такую тебе
выволочку задаст, что и фельдфебеля родной матерью назовешь.
     Подъезжает он  к городку, бубенцы  скворчат,  колокольчик  подзыкивает.
Серый  наш  так  пухом  и  стелется.  Влетел  с  перезвоном в  улочку, перед
исправничьим домом чуть попридержался. Трах - ставни настежь,- его ско-родие
в архалуке  весь  фасад на  улицу выставил,  баки по  ветру, глаза пьявками,
клюквой весь так и залился.
     - Стой!  Трах-тах-тарарах... ты,  что  ж,  шило тебе в глаза, гвоздь  в
душу,  нож в  печень,  -  с тройным звоном  ездишь? Над  начальником каланчу
строишь? Приказаний не исполняешь? Эй, стражник!
     Не  успел  служивый  холуек штанцы подтянуть, из  сарая  выскочить,  аи
родитель мой к самой оконнице подкатил да исправнику в баки орленую бумагу и
сунул:
     - Не  шуми, роща,  дубраву разбудишь... Теперь захочу, хочь Серому весь
хвост бубенцами изукрашу. Читай, ваше скородие!
     Глянул исправник в бумагу, архалук запахнул да кота любимого, который с
подоконника лапкой  его  теребил, так  об пол и шваркнул. На ком боле злость
сорвать... А папаша, умильный старик, тут пару и поддал:
     -  Переверни,  господин,  бумагу-то.  Там  для  тебя  самый  смак-то  и
обозначен.
     Обернул  исправник  папашин  патент, а  там и  прописано, -  хвост Фоме
залупили да репей прицепили:
     "Исправнику, имя рек, за  то,  что папашу  рядового Губарева пятой роты
Галицкого полка напрасно изобидел, - форменно воспрещается с колокольцами по
своему городу-уезду раскатывать. Езжай, сукин кот, вглухую".
     Съел  он блин,  даже и  в маслице  не  омакнувши.  Как у  нас,  братцы,
говорится: приданое на грядке, а увечье на спине...
     Засвистал   папаша,   покатил  с  громом-звоном  соль-сахар   закупать.
Население из окон смотрит, рты настежь, собачки  из подворотен уши торчком -
удивляются,  городовые,  стражники в затылках  скребут.  А папаше с высокого
облучка наплевать. Ишь, как колокольчик наяривает:
     "Трень-брень, теле-пень, на нос валенку надень..."


Популярность: 1, Last-modified: Wed, 26 Oct 2005 16:22:28 GMT