Поэма


     ---------------------------------------------------------------------
     Книга: С.Н.Сергеев-Ценский. Собр.соч. в 12-ти томах. Том 1
     Издательство "Правда", Библиотека "Огонек", Москва, 1967
     OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 12 октября 2002 года
     ---------------------------------------------------------------------







     Силач  Никита  Дехтянский,  который на  ярмарках на  потеху  мясникам и
краснорядцам  плясал  весь  обвешанный  пудовыми  гирями,  носил  лошадей  и
железные полосы вязал в узлы, ехал ночью весенними полями и пел песню.
     Не знал никаких подходящих и легких слов Никита и пел:

                И-и-э-э-эх да-да-а...
                А-а-а-э-эхх да-а...

     Кузов телеги качался,  как люлька,  колеса внизу бормотали,  и  фыркала
лошадь -  степенная, старая хозяйственная коняга; умела она глядеть только в
землю и на земле видела только дороги; шла коротконогим шагом и слушала, как
пел Никита, поскрипывали колеса, вздыхали поля.
     Чуть зеленоватая луна вверху глядела сквозь облака,  точно чье-то голое
тело  сквозь  дырявое одеяло,  и  большое разметавшееся кругом  неясное тело
полей медленно двигалось куда-то рядом с телегой.
     Никита был приземистый и широкий во всю телегу. Лежал на свежей соломе,
и видно было ему небо и поля,  оснеженные луной: все те же поля, - лет сорок
он видел их такими, - и небо то же.
     Немного пьян был Никита от выпитой водки,  запаха полей и своей силы, и
простыми казались ему поля и небо. "Зеленя тянут, - думал Никита. - Дожжички
идут,  -  вот поэтому тянут... правильно! Ишь болока ладнаются... правильная
весна,  май месяц.  Гляди,  опять утречком дожжик прыснет... А то нет нешто?
О-бязательно прыснет..." И пел:

                Э-э-эх да эх ты-ы-ы!
                И-и-и-эх да дда-а...

     Перепела били  с  разных  сторон,  точно  спеша  щелкали крепкие орехи.
Дальние,  самые дальние казались ласковей и  нежнее,  а  у ближних был такой
сочный, росистый задор, будто они и выросли из земли вместе с зеленями и вот
именно ими что-то торопилась сказать земля.
     Никита делал  голос  нарочно жалобным,  когда тянул концы:  нельзя было
иначе петь ту песню, которую он придумал.
     Густым,  бездонным черноземом пахло с  полей:  сырой -  он  был слышнее
ночью. Никита вдыхал его широченной грудью и представлял сытую черную корову
с  двухведерным выменем  парного  молока:  будто  паслась в  зеленях корова,
смотрела на него боком и взматывала хвостом.
     Пар навис над полями, низенький, синеватый и теплый: это земля надышала
за ночь.
     По лугам,  по низинам,  ближе к земной глубине, пар стоял гуще и мягче:
на луне далеко было видно,  -  сколько глазом захватишь, - все ровные поля в
пару.
     Жаворонки вскрикивали вдруг по-дневному торопливо:  кто-то беспокоил их
на кочках - сычи, или суслики, или зайцы.
     Телега дрожала во  всех суставах,  проваливалась в  выбоины,  бормотала
по-стариковски.  От луны к земле протянулись лучи,  как дождь при солнце,  -
сквозные и мягкие.
     Показалось Никите, что плохо идет лошадь, и он прикрикнул:
     - Н-но,  идет она!  - и чуть потянул за вожжи. Лошадь фыркнула, мотнула
головою; хотела было побежать трусцой, - раздумала, пошла шагом.

                А-а-а-ах ты да ну-у...
                А-на-а на да э-э-э... -

полусонно промычал Никита: спать хотелось.
     У облаков,  ближе к луне, чуть пожелтели щеки, а дальше они растянулись
мягкие,  темно-серые,  чуть  зеленые,  точно июньское сено с  поемных лугов,
разбросанное в рядах для сушки.
     Жирные были облака и ленивые,  но умные какие-то,  и Никита думал о них
уверенно: "Ладнаются... Утречком дожжик будет".
     Старую извечную работу чувствовал кругом Никита и  понимал нутром,  что
облакам и  не нужно было спешить,  как не нужно спешить и его старой коняге.
Все  было сочное,  здоровое кругом -  и  земля и  небо -  и  все  работало и
отдыхало,  работало и отдыхало. Почему-то думалось еще, что земле, с натугой
засеянной во  всех  бороздах,  как  человеку,  приятно  будет  летом,  когда
поставят копны почаще.
     От привязанной сзади мазницы пахло крепким березовым дегтем: только что
купил в городе. Верст десять еще оставалось до Дехтянки.
     Разомлели поля от сна. "Родимые!" - ласково думал о них Никита.
     Потихоньку тянул:

                И-и-э-э-э-э-ы-ы-ы... -

и закрывал уже глаза: спать хотелось.
     Из перепелиного боя сплелась какая-то длинная сеть с  тонкими ячейками.
В эту сеть попали клочья облаков - зеленых, как речная тина, несколько звезд
и  кусок месяца.  Сеть потянул кто-то следом за телегой,  а  потом уже стало
видно, что тянут невод. Тянули дехтянские мужики, и узнал их всех Никита.
     Вода в  реке была теплая;  на том берегу гоготали гуси...  Долго тянули
невод.  У берегов шли голые,  кричали, нагибаясь, хлопали палками по воде, -
желтели спины.
     Потом опять,  точно в  просветы,  стало слышно,  как  бьют  перепела и,
качаясь, скрипит телега, а Никите очень хотелось узнать, много ли вытянут, и
хотелось, чтобы больше...


     Больно ударил кто-то кнутом Никиту,  и он вскочил.  Темно было.  Протер
глаза.  Рубашка была чуть мокрая: сеялся дождь. Кричал около кто-то длинный,
за ним еще трое-четверо-пятеро.  Солома в телеге намокла;  посвежело. Собака
лаяла около колес.  Сопела рядом чья-то чужая лошадь.  Дальше еще лошади - в
темноте и дожде чуть видно. Сосновым тесом пахло.
     - Черт!  -  ругался длинный.  -  Что  стал поперек дороги,  -  проехать
нельзя! Леший!.. Видишь, канава сбоку, культяпый черт?
     Оглянулся Никита на свою лошадь,  -  в зеленях:  подняла голову и жует.
Телега поперек дороги; дорога узкая.
     - Но-о, плохой! - дернул за вожжу и повернул на дорогу.
     - Видишь,  с кладью едем,  -  не унялся длинный, - лес везем?.. Мы тебе
сворачивать в зеленя будем, ахряб?
     - Ну что ж?.. Ехал да уснул - такое дело, - во весь рот зевнул Никита.
     Почесался. Вспомнил, что думал о дожде, и сказал:
     - Так и знал,  что дожжик пойдет:  болока ладнались... В Сухотинку, што
ль?
     Знал,  что  в  селе  Сухотинке строят винокуренный завод  и  часто туда
тянулись обозы то с кирпичом, то с лесом, знал, что и эти в Сухотинку.
     - Трогай знай!..  В  Сухотинку не  в  Сухотинку -  ты  себе  трогай,  -
отозвался длинный.
     - Строгой какой!  -  Никита разглядел,  что от дождя он накрыл картуз и
плечи рядниной и что еще откуда-то с задних возов подошли двое, и тронул:
     - Н-но, милой!
     Лошадь дернула, прошла шагов пять и стала: вожжа засекла ногу.
     - Дурачей, черт! Кнута хочешь?.. Чего опять стал? - закричал длинный.
     - Я-то дурачей, а ты, должно, дураче меня, - сказал Никита, слезая.
     - Обротник, дьявол!
     - Еще  дураче меня,  -  опять так же  сказал Никита и  качнул не  спеша
головой.
     - Снохач! - хрипнул длинный.
     Не было снохи у Никиты.
     - Эх ты,  жулик нескладный!  Что свой купорос выливаешь?  -  засмеялся,
чуть-чуть удивляясь, Никита.
     Он  выпрастывал вожжу из-под  ноги лошади,  нагнувшись к  самой бабке и
вдыхая,  точно высасывая,  вкусно сырую навозную землю,  когда сзади ударили
его кнутом вдоль спины.
     - Вот тебе, черту!
     Никита осерчал не  сразу.  Он  повернулся,  взметнул глазами на  черную
толпу гогочущих подводчиков,  провел тыльной частью руки по  сутулой спине и
спросил всех тихо:
     - Это к чему же?
     Потому и спросил, что не понял, зачем его ударил длинный.
     Но  подводчикам  надоел  Никита,  и  дождь,  и  ночь.  Подводчики  были
городские -  в пиджаках и сапогах. Окружив Никиту, заорали все сразу. Двое с
двух  сторон начали хлестать старую лошаденку.  Лошаденка испуганно рванула,
загремела по дороге, а Никита остался.
     - Идолы! - плюнул он наземь.
     Побежал было  догонять лошадь,  да  кто-то  сзади  толкнул его  и  сшиб
картуз.
     Тогда и  случилось то,  о  чем после долго говорили и в Сухотинке,  и в
Дехтянке Большой, и в Дехтянке Малой, и в городе на лесных пристанях.
     Никита бросился на  длинного,  сбил его с  ног,  примял по-медвежьи,  и
когда остальные семеро кинулись его выручать, разогнал их далеко по зеленям.
Потом подошел к  подводам (подвод было  четырнадцать) и,  хватаясь руками за
колеса, смаху одну за другой опрокинул их все в канаву вместе с лошадьми.
     Потом  нашел  недалеко впереди свою  конягу,  уселся  и  закричал назад
ядовитое и простое:
     - Вот тебе и завод Сухотинский!
     Подождал немного,  послушал,  как ругались, грозились и кричали, пробуя
поднять крайний воз, и добавил:
     - А теперь,  должно,  простоите должее. Н-но, идет!.. - дернул лошадь и
затрусил рысцой.
     Когда,  кое-как оправившись, поздно утром приехал обоз и узнали об этом
в  Сухотинке,  -  недавно почувствовавшая себя в седьмой раз беременной Анна
Ознобишина, жена сухотинского помещика, почему-то сочла это дурным знаком.
     Она ушла в  дальнюю аллею сада,  где никто не мог бы ее видеть,  и  там
долго плакала от каких-то темных предчувствий, которых не поняли бы ни ясный
день вблизи, ни близкие люди, занятые суетой постройки.




     Завод в Сухотинке начали строить рано,  чуть стаял снег.  По полям, еще
сырым от недавнего половодья, стягивали сюда камень, лес и рабочих.
     Поля  здесь  были  терпеливые и  мирные,  как  стада овец.  Недалеко от
Сухотинки чистенький,  беленький стоял монастырь - Ольгина пустынь, и как-то
шло  это  к  полям,  что  теперь,  в  великий пост,  длинно-длинно звонили в
одинокий колокол.
     Ничего не было высокого в полях,  и как-то хорошо было видеть, что выше
всего золотели в небе кресты церквей.
     И  посреди будущего завода на  мачтовом бревне тоже  водрузили саженный
крест и зачем-то обмотали его камчатным полотенцем.
     На закладке завода отслужили молебен, целый день потом угощали гостей и
священника с  причтом,  и подрядчик Фома Иваныч поставил своим рабочим ведро
водки.
     Барский дом в Сухотинке был большой,  старый,  каменный,  со множеством
низких и пустых комнат.  Из окон его,  теперь кое-где открытых,  весело было
слушать,   как  сочно  стучали  топоры,  обтесывая  пахучие  бревна.  Иногда
каменщики пели.
     Завод строили на выгоне за липовой аллеей, и видны были только верхушки
лесов да  крест,  но  представлялось ясно,  как  подымется там  трехэтажное,
деловитое с  виду  здание и  будет глядеть на  поля,  как  хозяин.  И  этому
будущему хозяину полей служило теперь все,  что было в усадьбе: лошади, люди
и сам Ознобишин -  высокий,  тонкий,  лет сорока, с розовой круглой головой,
остриженной до самой кожи.
     Всегда со складным аршином,  в  нахлобученном синем картузе,  сутулый и
сухой,  с прямой и узкой красной бородою,  сновал по постройкам Фома Иваныч,
отмерял, рассчитывал, кричал на рабочих:
     - Борзей, ребята, а ну, борзей!
     Ознобишин говорил с ним шутливо:
     - Ну, признавайся, разбойник, сколько тяпнешь?
     - Что вы,  барин,  - возмущался Фома Иваныч, - мы по чести! Дешево и то
взяли...  Не то тяпнуть,  -  дай бог концы с концами свести...  Как своих не
доложу, то и слава богу!
     - Пой, пой, брат! Тяни Лазаря! - хлопал его по сухой спине Ознобишин. -
Какие вы все петь мастера! И где учились!
     - Как же  пой?..  Цены-то,  цены-то на все как взбодрили!  Тут запоешь,
чесаркой запоешь...  Только и славы будет, что завод построил... да что дома
зря не болтался... Потому - дела теперь тупые!..
     - А зачем я этот завод строю, ты не знаешь? - перебивал Ознобишин.
     - Зачем?.. Известно зачем! - с суровым лицом говорил Фома Иваныч.
     - Будто знаешь? - вглядывался в него Ознобишин.
     - Известно,  -  доходы будете получать...  Маленькое дело -  завод! Тут
обернуться можно... завод!
     И не глядел на Ознобишина, утопивши глаза в полях.
     - Знаешь, значит... Вот поди ж ты какой! А я так нет, - говорил, уже не
смеясь, Ознобишин.
     Иногда на  постройке появлялась сестра Анны -  девочка лет  двенадцати,
Маша.   С  серьезным,   озабоченным  видом,   привыкшая  только  хохотать  и
куролесить,  она  ходила  между  грудами  красного кирпича и  желтых  досок,
натыкалась на известковые ямы и спрашивала Фому Иваныча, показывая пальцем:
     - Зачем это?
     - Известка, барышня, - отвечал Фома Иваныч.
     - Зачем известка?
     - Известка?  А  как  же  без  известки?  Без  известки  кирпичи  бы  не
держались; без известки нельзя, - изумлялся, улыбаясь, Фома Иваныч.
     - А-а! - тянула Маша и потом спрашивала опять: - А бревна зачем?
     - Балочки?..  Это - балочки... Потолки утверждать... А до крыши дойдем,
- опор чтобы был, - стропила ставить.
     - А-а! - соглашалась Маша и кивала головою.
     Все время напряженно слушающей была Анна, - от этого лицо ее было как у
глухих. Лицо было все из округлых вечерних линий; они не ослепляют глаза, но
в них покой: это усталый день протянул руку ночи.
     Шестеро детей могло бы  быть у  Анны -  четыре девочки и  два мальчика;
могло бы,  но не было их, - умирали нерожденными. Выделялся из тела какой-то
яд,  убивавший их  то на шестом,  то на седьмом месяце утробной жизни,  и  с
каждыми новыми неудавшимися родами у Анны рос испуг перед тем, невидным.
     В комнатах дома,  широкого и низкого,  казалось, были заперты эти немые
поля кругом -  пусто было и глухо, и не наполнял их ни молодой звонкий голос
Маши, ни рассыпчатый упругий голос Ознобишина.
     Комнаты были жуткие,  и для Анны каждая жила своей особой жизнью:  жива
была тем,  кто в ней умер когда-то,  давно,  - все равно, сколько лет назад;
ясно  чудилось,  что  в  каждой  умер  кто-то.  Представлялись  отравленные,
повешенные, засеченные кнутом.
     Жив  еще  был  восьмидесятилетний  дед  Ознобишина,   посадивший  внука
хозяйничать в Сухотинке,  а сам разъезжавший где-то по большим ярмаркам,  по
городам,  там, где сильнее билась жила жизни, и пропадавший целыми месяцами.
До Сухотинки редко доходили о нем слухи.
     В  одной  из  дальних комнат  дома  был  еще  столетний старик,  прадед
Ознобишина лежал в постели, позабытый и жизнью и смертью, сухой, скорченный,
с обтянутым голым черепом,  огромным над маленьким темным лицом.  Смотрел на
всех  тусклыми,  как  две  свечи  в  ночной церкви,  глазами,  жевал губами,
кроткими и тонкими, и не говорил уже ни слова: все забыл.




     Ознобишин охотился и  потому держал красногонов.  Были два  волкодава -
мудрый старик Целуй и молодой Приемыш, и смычка желтомордых заячьих гончих.
     Целуй был ширококостый,  весь черный,  одноглазый пес.  От  старости он
взмылил кое-где сединою, отяжелел, но все еще был непобедимо крепок. Стаю, и
всю усадьбу,  и  деревню вокруг усадьбы держал в порядке -  к каком-то своем
собачьем порядке, не всегда понятном для людей.
     На  охоте он  вел весь гон и  трубил низкими нотами,  и  если случалось
кому-нибудь из молодых обогнать его и зарваться вперед, то Целуй догонял его
злыми бросками,  хватал за холку, учительски трепал и отбрасывал вбок. Когда
же в  холодные зимы подходил близко бродячий волк и  выл и лопоухая молодежь
от   страха   забивалась  в   подполье,   когда   собаки  постарше  начинали
вопросительно толпиться около крыльца, на котором дремал Целуй, и тоже выли,
- Целуй медленно просыпался,  ежился,  оглядывался кругом и слушал:  чесался
толстой  лапой,  зевал  и  деловито  тянулся,  выправляя  члены  сначала  на
передних,  потом на  задних ногах.  Когда же  он начинал трубить отрывисто и
глухо (он никогда не выл и не лаял - только трубил), - это значило, что стая
должна была сходиться в  круг.  Если долго не являлись люди,  Целуй вел свою
свору  сам,  и  смутно слышалась потом  со  стороны снежных полей перекличка
собачьего гона:  труба  Целуя,  визгливые подголоски гончих сук,  неокрепший
переходный голос  Приемыша.  А  когда  стая  возвращалась назад  с  красными
фыркающими мордами, - в усадьбе знали, что волк затравлен.
     Летом  Целуй  сам  обходил утиные  болота  и  распугивал,  как  хозяин,
сельских  ребятишек,  гоняющих  палками  бескрылых  утят;  заходившим в  сад
свиньям начисто отгрызал хвосты  и  уши,  а  когда  шел  по  усадьбе или  по
сельской улице,  опустив голову и  холодно прищурив глаз,  все  уступали ему
дорогу.
     Кроме  гончих,  были  еще  собаки  -  простые,  бесхитростные дворняги,
неуклюжие,  с  пухлой  шерстью.  Красногоны смотрели на  них  презрительно и
держались от них в стороне.
     Для охоты Ознобишин вырастил верхового кабардинца с тонкой запрокинутой
головой и зобатой шеей.  Хорошо он ходил под седлом,  золотистый, сухоногий,
никогда не  устававший и  не  знавший некрасивых движений,  и  за зайцами по
осенним полям скакал, как большущий заяц.
     Звали его Дядей,  и по-человечески точно различал он все оттенки, какие
вкладывали в  это  имя.  Любил,  когда  звали его  протяжно:  "Дя-я-дюшка...
Дя-я-дюшка...  Дя-я-денька..." - тогда он ласково кивал головой и протягивал
мягкие губы, точно для поцелуя. Скажут коротко: "Дядя" - вздрогнет, вздернет
голову, поставит уши торчком и чем-то фиолетовым, пугливым озарит глаза.
     Кончики ушей у него были черные,  бабки - белые. Четырехлетний карапуз,
сынишка  приказчика Витька,  когда  обходил по  утрам  конюшню,  обязательно
взбирался по Дядиным ногам вверх,  как по деревянным столбам,  и Дядя только
добродушно отмахивался от него холеным хвостом и  подрагивал теплой кожей от
щекотки.
     Конюшня была просторная,  как  и  все  в  Сухотинке.  Целый день звучно
жевали  лошади,  а  сколько их  -  точно  не  знал  Ознобишин.  Только кучер
Серапион,  которого для упрощения звали Скорпионом, иногда от скуки брал мел
и на деревянных дощечках над стойлами выводил медленными квадратными буквами
их   имена:   "Кабыла  Сартиха,   кабыла  смелая,   жирибец  змей..."   Были
восьмивершковые орловцы, красиво скованные полукровки, зубатые киргизы, даже
червонные тонкие эстонцы и шведки с дюжими шеями.
     По  темным  стойлам  бродили  козлы,  поблескивали загадочными глазами,
мекали,  и  вид  у  них  был  забывчиво  занятой,  туго-озабоченный,  как  у
рачительных домовых. На перекладинах, клювами вниз, висели убитые сороки.
     Отец  Витьки,  Прокофий,  долго  служивший  в  Сухотинке,  одержим  был
страстью к голубям всяких пород, и рядом с его флигелем, распыжившись во все
стороны от  добавочных ящиков  и  пристроек,  неуклюже расселась на  столбах
голубятня с хитрыми дверцами и проволочными сетками от кошек.
     В тихие вечера,  когда свободен был Прокофий,  начиналась эта странная,
увлекавшая всю усадьбу забава.  Точно на  парад или на  бал,  выпускались на
крышу голубятни все  эти  трубачи и  щиграши,  чистые ленточные и  ленточные
тульские,  монахи и галочки,  скакуны и винтовые - охорашивались, выправляли
крылья,  переминались на невидных лапках,  может быть, чуть волновались, как
артисты перед  выходом.  Потом  Прокофий тихо  начинал ссовывать их  шестом,
точно заигрывал с ними,  как деревенский парень с девками-подростками, и они
жеманились,   переглядывались,   сползали  с   крыши  и  опять  подлетывали,
карабкались на конек и усаживались,  как резьба, раскрашенная в самые чистые
и в то же время нежные тона.
     Опять  доставал  их   ползучий  шест.   Перелетали  на  крышу  флигеля,
вглядывались в  розовые облака на  западе,  нанизанные на последние лучи,  в
верхушки лип и  ласковое небо над собою;  самцы начинали гуркотать и  кивать
зобами.
     Но Прокофий -  этот головастый человек с мягкими усами,  заползающими в
рот,  -  не давал им покоя:  ухал,  свистал, хлопал шестом по крыше; Витька,
пыжась, горячо ругал их и бросал в них комьями земли.
     Наконец воротникастый винтовой,  за  мешок  овса  купленный Прокофием в
городе,  красивый старик  с  голубым  воротником на  белой  шее,  размашисто
снимался,  делал  в  воздухе пять-шесть  ленивых остановок,  точно купался и
нырял,  потом садился на крышу дома.  За ним срывался другой,  коричневый до
красноты, белоголовый турман-трубач, подымался невысоко и мягко падал оттуда
кубарем через голову оборотами,  точно веревку вил. За этим скромная галочка
вспархивала  и   кружилась  томно  и  нежно,   будто  чья-то  невидная  рука
обмахивалась шелковым черным платочком.
     И  вдруг,  звучно  крича  крыльями,  отрывалась от  крыш  вся  стая,  и
начиналось то удивительное представление, которое так любил Прокофий. Голуби
то  неподвижно плавали,  как ястреба,  то шарахались кверху и  оттуда летели
комом, потом распускали парашюты и танцевали на кончиках крыльев, то кругами
подымались страшно высоко,  почти пропадали из глаз, реяли мушиными точками,
и радостен был их взлет Прокофию.
     В стороне от стаи маячили два скакуна;  эти не летали со стаей:  искали
поблизости других голубей.
     - Скакуны-то какие! - восторженно хвалил их внизу Прокофий. - Просто им
и цены нет...  Не то какого-нибудь чужака, - всю бы охоту отбили, - истинный
крест... Так бы и была здесь вся охота, только что охот здесь нет...
     Голос у Прокофия был лучезарный какой-то,  или это казалось так оттого,
что глаза у  него лучились:  на  загорелом морщинистом,  жестком лице совсем
мальчишеские большие глаза, такие же, как у Витьки.
     Так много было у  него любви к голубям,  что заразил он ею всю усадьбу.
Даже сам Ознобишин умел отличить длинноногого скакуна от  пестрого щиграша и
трубача от винтового.
     Небо  после  захода солнца бывает всегда испуганно легким,  и  тяжелеет
земля, и в этом небе так тревожно было следить, как возвращалась бог знает с
каких свежих высот стая.
     Суживали и суживали круги,  выявлялись яснее и четче, и вот уже заметно
было,  как  вперебой один перед другим падали и  отталкивались на  резиновых
крыльях,  перевертывались и снова падали, и долго красовались усталые, дрожа
и трепеща извивами мягких, заволоченных сумерками тонов.
     Два сада было - верхний и нижний, а между ними кругом дома цветник.
     С  закрученных клумб сползали на  усыпанные песком дорожки густые ковры
из портулаков,  и  над ними сочными,  хоть выжми,  грудами теснились левкои,
ирисы,  маки,  ночная красавица,  девица в зелени,  резеда -  и все это било
вверх пестрым фонтаном роз.
     Приходили на  поливку желтые,  красные,  синие девки из  села,  и  их с
лейками,  как петух кур,  водил по  клумбам садовник Илья,  сухой старичок в
белом фартуке.
     Колдовал он  по  целым  зимам  в  теплых до  истомы подземельях большой
оранжереи,  где пушистые персики вылеживались в  печурках и цвели лимоны,  а
летом на  высокой средней клумбе заводил цветочный календарь и  рано  утром,
когда все спали, как гном, приходил и менял числа.
     Просыпаясь,  Маша, всегда ярко одетая, сновала, как большая бабочка, по
цветам и кричала Илье:
     - Ну,  смотри! Вчера было седьмое - теперь восьмое. Как ты это делаешь?
Илья, ну, как?
     - Секрет!  -  расставлял руки  Илья  и  улыбался добрым  детским лицом,
насквозь пропитанным цветами.
     А  осенью он  дарил ей большие яблоки,  титовки,  на которых по красной
стороне проступали зеленые слова:  "Барышне Маше",  и уверял, что так яблоки
выросли сами.
     Неусыпно  баловал  и   холил  деревья  в   садах,   за  каждым  смотрел
по-стариковски зорко,  как нянька, и на поливке говорил о них, как говорят о
людях:
     - Эти получили почти что по десять ведер вчера,  а  эти тоже свою долю,
что им полагается,  сегодня, и аминь... Больше уж проси не проси - не дам до
дождей.
     И если Анна, обходя с ним сад, останавливалась перед какой-нибудь тощей
грушей и спрашивала:
     - А отчего-то у этой крона слабая, а?
     Илья отвечал тихо, точно боялся, чтобы не услышала груша:
     - Прихварывает...  Будет  ли  жива,  неизвестно...  Нужно  будет корень
посмотреть... Да вот еще что: золы дать...
     От возможности поправить грушу золою он сам ободрялся и повышал голос:
     - Ну да -  и скорей всего отойдет...  Вернее всего,  поправится... Золы
дать, и только...
     И  тут  же  мимоходом срезал у  нее  две-три  лишние ветки и  замазывал
пластырем раны.  И когда Анна всматривалась в деревья, то видела, что каждое
действительно имело свое лицо. Подтянутые благовоспитанные груши были похожи
на  светских барышень или  чопорных старых  дев,  яблони  -  на  рассыпчатых
сдобных поповен,  сливы -  на  кудрявых ребят,  которые забегались на  жаре,
устали и теперь присели отдохнуть у дорожек и покопаться в земле.
     Весной в  кустах жимолости и  жасмина,  своенравно густых до того,  что
брошены были Ильей без призора, целые ночи гремели соловьи... О чем? Каждому
в усадьбе о том, что ему было надо, - Анне о ребенке.
     Все,  что видела и  слышала Анна,  все,  чего касалась она в  темноте и
беззвучии,  говорило ей только о нем.  Звезды светили,  левкои пахли,  пекли
хлебы,  кормили породистых поросят -  все это было,  -  это знала Анна, - но
было,  как сон,  как туман,  в котором только он мог, просто и весело шутя и
смеясь, найти концы и начала.
     Привез ли  воды  краснощекий кучеренок Федька,  убрали ль  пышную рожь,
начались ли осенние заморозки,  пролетели ли ночью, ближе к утру, когда небо
лиловое, дикие утки - не было во всем этом ни красоты, ни смысла, потому что
не было его.
     И жизнь Анны была не жизнь, а борьба, упорная и хитрая, почти заячья, -
как бы не опрокинулось на нее слепое и не смяло.
     Чтобы  обмануть  слепое,  она  размеренно и  спокойно  вела  хозяйство,
вышивала,  вязала,  шила и с женою Ильи,  суровою бабой, кухаркой Катериной,
подолгу говорила по вечерам о завтрашнем обеде.
     Земную силу,  сырую и  бездонную,  не  уставая,  отовсюду черпала Анна,
чтобы опереться на  что-то  огромное и  опрочнеть,  и  туго связывала одну с
другою неугасимые мелкие заботы.
     Как сквозные колокола, спускались на усадьбу дни, и Анна вела им чуткий
непропускающий счет.  Каждый день  был  отмечен чем-нибудь своим,  большим и
важным, о чем не говорила Анна.
     Рядом с  тою  жизнью,  которую видели все,  шла  в  ней,  волнуясь,  то
подымаясь,  то падая,  своя -  густейший отстой жизни,  где все было неясно,
сказочно и тревожно.
     Но, для того чтобы выразить кому-нибудь эту жизнь, не было слов.




     Село  Сухотинка тянулось вдоль дороги двумя порядками изб.  Крыльями от
него  отмахнули к  прудам огороды,  к  полям  -  гумна  и  риги.  Село  было
пушисто-зеленое весною,  тощее,  пыльное летом, ослепительно желтое от новой
соломы осенью и нахлобученное, сизое зимой.
     Слишком просторно было в полях,  - оттого так тесно жались друг к другу
избы.  И  от старой,  засиженной мухами люльки до новенького соснового гроба
проходила на миру,  на виду у всех каждая жизнь:  на миру работала и любила,
плясала и пела, грешила и каялась, плакала и пила.
     Широкие завалинки слышали из  года в  год все одни и  те же посконные и
ржаные мужицкие мысли,  плотно вбитые,  как колодка в  сапог,  в поговорки и
присказки, в "а то нешто" и в "то-то и оно".
     Жили,  точно  совершали старинный обряд  сухотинцы,  поклоняясь земле и
небу.  Часто горели и  строили новые избы,  как алтари.  О,  как шли к  этим
сутулым полям эти избы - срубы из бревен, крытые соломой!
     Когда хочет подняться из земли молодой боровик,  вспухает и  трескается
земля.
     Это  земля и  вспухла тут,  в  том месте,  где села потом Сухотинка,  -
потрескалась и  рассыпалась комьями,  выпустив из своих недр на волю порядки
изб.  Давно  это  было:  спокон  веку.  Так  стали  жить  коричнево-зипунные
сухотинцы,  волосатые,  медленные и тугие,  -  на земле,  из земли, земля, и
тысяча случаев,  то злых, то добрых, чередуясь, правили ими, как они комьями
чернозема.
     Небольшую  деревянную  церковку  построил  для   них  столетний  прадед
Ознобишина, и степенный священник, о.Леонид, которого сухотинцы упорно звали
Нелидой,  чинно служил в ней для них обедни и вечерни, свадьбы и отпевания и
ссорился с ними за то, что все норовили помолиться богу бесплатно.
     Двое сборщиков на построение нового храма,  неглупые и непьющие мужики,
отправились в разные концы с кружками и листками.  По дорогам, изморщинившим
лицо полей, они разносили миллионы раз повторенные слова:
     "Милостивые  радетели,   православные  христиане!  Не  оскорбите  нашей
просьбы!  Храм строим в  селе Сухотинке...  Есть храм деревянный,  но  очень
ветхий,  так что не только зимою служению невозможность, по причине морозов,
но  и  летом  от  дождей  промокает.  Православные христиане,  радетели,  не
оскорбите!  Строим храм  каменный,  во  имя  рождества пресвятые богородицы.
Дайте,  что  милость ваша,  от  щедрот ваших,  и  царь  небесный не  оставит
подающих без награждения".
     Одного прихода с  Сухотинкой и  рядом с  нею вкраплены были в  поля две
деревни: Сухой Карай и Лешая Поляна.
     Сухотинские бабы носили платки на головах просто в обвяз, сухокарайские
делали на голове два рога,  а  лешеполянские оставляли с  двух сторон концы,
как висячие уши;  и сухотинцы тягуче якали -  говорили: "тялушка на бярягу",
сухокарайцы поджимисто икали:  "тилушка на биригу",  а  лешеполянцы тяжело и
густо ыкали: "тылушка на бырыгу".




     В конце сада,  где когда-то копали очень глубокий пруд и насыпали бугор
земли,  дед  Ознобишина устроил деревянный флигель.  Молния  сожгла его.  На
другой год  дед  построил на  том  же  высоком месте  другой такой же  точно
флигель;  и  опять  его  сожгло  молнией.  Упрямый старик приказал поставить
каменный  дом  и  на  железной крыше  укрепить громоотводы.  Дом  возвели  и
бросили, даже не вставляли оконных рам.
     Теперь  в   нем  поместили  артели  рабочих:   плотников,   каменщиков,
штукатуров, - и рядом с жизнью усадьбы зароилась другая жизнь.
     Артели были пришлые,  но те же поля,  уползающие за горизонт, вспоили и
их бескрайностью и пустотой.
     В холщовых фартуках и рубахах, плотные, приземистые, с тяжелой поступью
не спеша работающих людей,  они заняли пустые комнаты прочно и так вплотную,
что  через несколько дней казалось уж,  что  они  жили тут  целые года;  все
уголки насквозь пропитались ими:  их сапогами,  онучами, чайниками, ложками,
инструментом, ковригами черного хлеба и едким рабочим потом.
     Было  много  артельного ладу,  и  весело было.  По  праздникам играли в
козанки и лапту; мячики шили из кожаных опорков; все просили Прокофия купить
им в городе большой резиновый,  какой-то особый,  литой и обязательно черный
мяч, но Прокофий забывал об этом.
     Ходили по ночам в село к бабам.  В селе устраивали на них облавы и били
чем попадя.  Артельные в  отместку ловили сухотинцев,  кого попало,  и  тоже
били. И как-то так неучетно и неуемно, днями и ночами разбрасывалась повсюду
кругом их упругая сила, немногодумная, но всегда знающая ясно, что и зачем.
     Клали ли, легко подбрасывая снизу, кирпич на кирпич - знали, что выйдут
стены;  стругали ли  лутки и  фрамуги -  знали,  что  выйдут в  этих  стенах
просветы; тесали ли кроквы и мурлаты - знали, что накроют ими дом.
     Отсылали деньги домой,  свято  копя  их  в  тряпице,  а  когда  получал
кто-нибудь  письмо из  дому,  читали его  скопом и  понимали все  одинаково,
потому что  дома у  каждого была корова,  которая могла или  отелиться,  или
пасть от сибирской язвы, десятина земли, взятая в аренду, и сорок душ родных
и соседей, из которых каждый мог прислать по поклону.
     Старшего в  артели плотников звали  Лобизной за  большой и  лысый  лоб,
старшего у  каменщиков Иван Митрич "С дуриной" -  за простоватость и сугубую
честность.  Но приметнее их был стекольщик и плотник Иголкин,  самый большой
говорун,  шутник и песенник, низенький, совсем без шеи, косой на один глаз и
рябой.  Хорошо  боролся по-башкирски,  как-то  сразу  приседая на  колени  и
перешвыривая противника через голову,  вверх ногами.  Он  же  носил с  собою
закрома загадок,  побасенок,  шуток,  набранных в разных концах земли, и ими
заваливал всех  и  на  работе и  на  отдыхе.  Остановится перед каким-нибудь
тяжелым парнем и скажет вдруг, прищурясь:
     - Шел Тень,  сел Тень на  пень,  проплакал весь день...  А  в  траве-то
шебуршит...  Что к чему?  Не знаешь?  Ишь ты...  Ну,  этак: летели две птахи
рядом; одна-то села на дом, а другая-то на Дон... Что к чему?
     Парень  думает,  а  Иголкин  смеется.  Лобизна  вел  расходы,  и  когда
случалось на ужин купить на селе парного молока и баранок,  таких сухих, что
и разломить их было нельзя,  -  он разгрызал их зубами, накладывал в чашку и
крестил.  Артель  вынимала  из  мешков  ложки  и  садилась  есть.  Было  это
по-евангельски просто, размеренно и нежно.
     Лобизна без конца курил трубку.  Табак у него был такой,  что от него у
молодых першило в горле и они кашляли и чихали.
     - Табак у тебя, Лобизна, тяжелый, - крутили они головами.
     - Табак ничего... Хороший табак... Корни, - отвечал Лобизна.
     - И грех ведь... Ты бы не курил... Старый ты человек, а грешишь...
     - "Грех"  нельзя сказать,  -  затягиваясь,  говорил Лобизна (говорил он
рассудительно,  не  спеша,  любовно выплавляя каждое слово),  -  греха нет в
табаку...  Греха нет,  а ошибка есть... Ошибка - это так... Что в чаю, что в
кофею, что в табаку - три ошибки - три естества.
     Затягивался снова и потом лил спорые,  тугие слова,  все одинакие,  как
восковые свечи.
     - Спрашивал я у свящельника свово,  отца Василия,  так тот говорит: "Не
могу тебе истинно сказать.  И мы курим и нюхаем,  да ведь где - в алтаре, за
престолом,  в  отдушины дым пускаем,  а что нюхаем,  так это всегда:  дьячок
апостола читает,  а мы за обе ноздри: вот оно!.. А что от табаку - от табаку
вред  такой:  из  церкви выгоняет.  Больше ничего...  Иной стоит молится,  а
курить захотелось -  вон!  -  вот и ошибка.  Ведь вот, например, насчет чаю:
святые чай пили, не то что мы - и спасались..." У меня вот дома книга есть -
житие Тихона Задонского,  -  пил  ведь чай-то!  После ранней обедни завсегда
пил.
     - А  вот сталоверы не  курят,  -  сам видал!  Ни  в  жисть не курят,  -
пробовал кто-нибудь укорить старика.
     - Ну, сталоверы... - Лобизна знающе мотал головой. - В священных книгах
насчет их прямо сказано:  с кем хочешь водись, а сталоверов обходи кругом...
Вот они какие, сталоверы.
     Лобизна умел говорить так уверенно,  точно вколачивал гвоздь с  широкой
шляпкой, и переспорить его было нельзя.
     "С  дуриной" по  природе своей был мечтателем,  из  тех,  что бродят по
святым местам и ждут чуда. Этот не любил говорить о том, что видел, но жадно
ловил всякие странные слухи,  даже самые нелепые, один другого сказочней. То
расскажет о  том,  что где-то  на большом тракту какой-то ревнитель построил
для прохожего народа огромный дом,  в котором можно прожить сколько угодно и
не платить денег.
     - А ты видал? - спросят его.
     - Кого? Дом-то?
     - Дом-то.
     - Обязательно все  видать  надо,  -  отстаивает  себя  "С  дуриной".  -
Сказывали люди.  Сказывали -  кругом это  степь;  сколько тебе  ни  идтить -
степь... Ни-че-во... Деревца - ни боже ты мой! В зубах поковырять нечем... И
вдруг дом стоит:  огромадный... Тыща комнат. Вошел ты, - народ везде чистый,
убрано все это...  "Проходящий?" -  спрашивают.  -  "Проходящий".  - "В баню
его..."  Тут и  начинается.  В  бане во всю чистую одежу оденут,  из бани за
стол:  ешь чего хочешь, сколько хочешь... Наелся, значит, горницу тебе дадут
- отдыхай.  Отдохнул,  встал,  - опять за тобой уход... Садик есть, крылечки
везде... Хочешь сядь, хочешь ляжь, - чего хочешь...
     - Да где это? - сомневалась артель.
     - А на тракту на большом...
     - Все  тракты нам эти хорошо известны,  а  дома такого нет,  -  говорил
Иголкин.
     - Ан вот есть,  -  слабо защищался "С дуриной".  -  И  ничего с тебя не
берут, и уход, и живи сколько хочешь.
     - Этак бы в этом доме все как есть и жили,  голова дурья,  - возмущался
Иголкин.
     - Ну что ж...  Люди ложь, и я то ж, - кротко соглашался "С дуриной", но
потом вспоминал или  мост длиною верст в  двести,  или  богача,  каждую ночь
спускавшего в карты по миллиону, или быка с лошадиной головой.
     Иголкин был самый бывалый изо всей артели,  но  родные поля,  его поля,
где он вырос,  крепко держали его в плену,  и все,  что он видел, кроме них,
казалось ему смешным и глупым, просто каким-то неосновательным и ненужным.
     - А вот там,  чуть подальше, - говорил, например, он, - там хохлы идут.
Ну,  смешные,  ну,  чудные, - не приведи, прямо, бог! "Хиба ж це" да "хиба ж
як" -  все у них "хиба"...  Шибку за гривенник вставишь, - по-нашему стекло,
по-ихнему "шибка"...  -  ведь вот  чудно:  как  говорить зачнут -  ничего не
понятно.  Вставишь эту самую шибку,  -  пустяки,  гривенник цена, - нет, она
тебе,  хохлушка эта,  хозяйка - "маты" по-ихнему - тащит это самое тебе сала
кусок...  Ну,  огромадный, на себе волокет: "На, ридный"... Возьмешь это, аж
досада.  "Расточительница ты,  скажешь,  дома свово".  А она-то не понимает,
думает, спасибо сказал: "Кушай, ридненький, кушай".
     - Вот дура! - искренне вставляет артель.
     У Лобизны голос был корявый, землистый, у "С дуриной" мягкий и слащавый
- девичий, у Иголкина крепкий и какой-то глаженый, без зацеп.
     - А  хохлы сами тоже...  Петро там какой-нибудь...  (У  них все на  "о"
ударяют:  Петро,  Ивано.) Возьмет кнут,  - а они "батиг" зовут, - батиг этот
самый возьмет да денег семь целковых,  и -  идет на ярманку коня покупать...
Краюшку хлеба жует -  ходит...  "Скики цей кинь стоит?"  -  "Сто рублей".  -
"Оттож хиба  сказилси!"  Подался дальше и  все  краюшку жует.  "А  цей  кинь
скики?" -  "Двести рублей". - "Сказилси!.." А у него-то всего их и есть семь
целковых.  Цельный день ходит.  Тот сто,  тот двести,  а он все ходит:  хиба
сказились...  Без цыгана в жисть ничего не купит -  вот народ простой. Цыган
их в день человек двадцать обдурит:  побожится,  покрестится:  "Эх, птица не
лошица,  -  море перескочит -  хвоста не замочит,  -  бери,  -  готово дело,
вынимай  гроши"...  Простой народ,  страсть!..  Наши  спротив его  куда-а!..
Поговори ему об  чем хорошем,  он  тебе не  только...  Он тебе четверть овса
насыпит, не то что сала... Вот народ!
     Так же высмеивались все,  кого ни приходилось видеть Иголкину, и больше
всего это  смешное и  было понятно всем.  Верблюды вместо лошадей -  смешно,
соленая вода в море -  смешно, горы, на которых и летом снег, - тоже смешно.
Все  было смешно,  что  не  было этими тихими,  как стада,  рабочими полями,
такими же  вальковатыми,  сутулыми,  как они сами,  не  спеша уползающими за
горизонт.
     Но  смеялись и  над Ознобишиным,  и,  строя ему завод,  смеялись и  над
заводом.
     По  ночам  делали  бредень из  рубах  и  вылавливали карасей из  пруда,
обходили как-то и  караульщика и  собак и воровали огурцы из парников,  а по
субботам выпрашивали на чай, лукаво снимая шапки, и пили.







     Когда сказала Анна Ознобишину,  что забеременела в седьмой раз,  то так
это было.
     Было утро,  хорошее строгое утро, какое бывает только в середине мая, и
от деревьев у крыльца на песчаные дорожки как упали,  так и не сходили тени.
Твердое было все и  на земле и в небе,  готовилось жить долго -  тысячу лет.
Анна стояла на крыльце, Ознобишин внизу бросал куски белого хлеба красногону
Целую. Собака не спеша ловила их яркой пастью и жевала сыто, и сытый вид был
у лип и цветочных клумб,  у стеклянных шаров,  сверкавших на солнце, у новых
деревянных сараев и вдали у синих полей.
     - А ты знаешь... - сказала вдруг Анна и замолчала.
     - Что знаю? - повернул к ней лицо Ознобишин.
     - Нет... Потом.
     - Скажи, что?
     - Нет... После скажу.
     Ознобишин пригляделся к ней -  к этому пробору в темных волосах, к лицу
прозрачному  и  чистому,  собранному  в  тонкий  овал,  и  к  карим  глазам,
золотистым от  проглоченного ими солнца.  Как любил он ее,  как молился ей и
как боялся!
     - Важное? - спросил он снова.
     Анна вспыхнула, ничего не ответила и отвернулась.
     И в обед,  когда тени от лип сбежались ближе к стволам и в их кругах то
здесь,  то  там  жарко спали собаки,  а  у  вьюнка,  начавшего уже опутывать
крыльцо,  свернулись нежные атласные воронки цветов,  Анна долго смотрела на
мужа, молча старалась угадать в нем что-то, и когда он спросил ее:
     - Ну скажи же,  что?  -  она улыбнулась тихо и  влево и вправо покачала
головой.
     Только вечером,  когда ушло солнце и тени разлеглись сплошь,  Ознобишин
услышал:
     - Я... у меня... ребенок.
     - Анна!.. Опять?
     - Да.
     Анна знала,  что окрасит лицо мужа:  испуг и радость,  не знала только,
что радости будет больше, поэтому и выбрала вечер, когда неясно видно.
     Гудели майские жуки,  от них домовитой и хлопотливой была земля. О, она
не  засыпала -  она  только  копила  силы.  Дышала кистями вязов,  сережками
лещины,  яблонями и  грушами в  цвету...  И  с полей низами ползли к усадьбе
вздохи,  и  первые  звезды начинали,  неуверенно дрожа,  прокалывать кое-где
небо.
     Ознобишин притянулся к  Анне близко,  насколько мог.  Бережно ощупал ее
тонкие руки,  милые ямочки в сгибе локтей,  девически нежную шею.  Все,  что
знал о ней,  -  вспомнил,  все,  что знал о ней, - было страдание: красивое,
глубокое,  радостное,  больное,  тихое,  оплаканное бессонными ночами.  Тени
шестерых нерожденных видел в ней Ознобишин, и теперь к шестерым откуда-то из
глубин шел седьмой...  Тени шестерых отодвинулись,  чтобы дать ему место. Из
каких-то  гуманных,  запутанных,  как  мокрые сети,  дней  жизни  выплывал и
становился все отчетливей призрак,  почему-то  белый,  как дети в  пеленках.
Призрак этот круглился все больше,  и придвигался ближе, и делался, наконец,
томительно страшным,  как всякий смысл. И когда Ознобишин представил это, он
не спросил, а только подумал вслух:
     - Опять?
     И Анна не ответила,  или ответила, но не ему, а каким-то своим, большим
и сложным мыслям:
     - Опять.
     Ровно  на  голову выше  Анны  был  Ознобишин,  но  в  этот  вечер  себя
представлял он  маленьким,  ее  -  огромной.  Он охватывал ее руками,  чтобы
почувствовать,  что вот она вся здесь, рядом с ним, что нигде ее нет больше,
только здесь, - но она росла. Из аллеи сада она как-то непонятно, но ощутимо
расплывалась по всей усадьбе, потом дорогами по всем полям. И свою родную, -
как будто никогда не знал он ее,  только подумал, что знает, и когда захотел
вдруг по-дневному ясно представить ее лицо, - не мог представить; хотел и не
мог собрать его точно, черту к черте: не его она была, эта Анна.
     Теперь,  когда вечерние тени сгущались в  ночь,  это было и непонятно и
понятно,  как детская молитва. Ничего не говорила больше Анна, и кругом было
тихо, но то, что совершалось в ней, знал Ознобишин.
     От  тяжелой росистой травы кругом и  от цветов,  ночных цветов,  только
теперь раскрывших свои головки, пахло так же, как от волос Анны.
     Внизу под ногами и дальше и шире кругом,  в тех черных дымящихся земных
пластах, где живут, и ветвятся, и сосут влагу всеми мочками корни, теплело и
струилось что-то  так же заботливо и  бесшумно,  как в  нежном теле Анны.  И
где-нибудь на межах, в полях гнезда пышной ромашки и шалфея тихо и загадочно
белели теперь так же, как в жидкой темноте белело странное лицо Анны.
     И горячо било что-то вдруг в голову Ознобишина,  как в забытый колокол:
в седьмой раз!  И число это,  и наступавшая ночь,  и звезды,  задрожавшие во
всех углах сада, - все было страшно.
     Чуть виден был дом:  блестела недавно крашенная крыша.  Чуть видна была
красная полоска окна столетнего: спал столетний, и горела лампада.
     Маша набегалась за день и легла в этот вечер рано. В саду где-то начала
летать маленькая сплюшка и плакала.  Замелькали летучие мыши,  и жуки гудели
ровно и безостановочно, точно закипала вода в котле.
     А в Ознобишине тяжелела мысль: "В седьмой раз". Как-то неприкрыто грубо
стало между ним и  Анной это число;  почему-то показалось оно живым и  самым
безжалостным  из  всех  чисел.  А  потом,  постепенно,  надо  всеми  числами
проступило сурово то,  чему нет числа,  и надо всеми смыслами земными то,  в
чем нет смысла.
     Тоска это была или радость,  -  не  знал Ознобишин.  Широкой ладонью он
захватил узкую руку Анны и сжал.
     - Больно так! - откачнулась от него Анна.
     - Мне тоже больно, - кротко сказал Ознобишин.
     Тянуло тягучей сыростью с  полей.  Жуки гудели гулко.  И  от всего дома
осталась видна  в  темноте только  узенькая,  жалко-грустная полоса красного
света над окном столетнего.


     Рано утром на  дрожках выехал из  усадьбы Ознобишин и  приехал только к
обеду. Приехал веселый, сильный, опаленный солнцем.
     - Где ты был? - спросила Анна.
     - Там! - махнул рукой в поля и широко улыбнулся Ознобишин.
     И  радостно догадалась Анна,  что  там  он  думал  о  седьмом ребенке и
поверил в то, что он родится живым.




     К Фоме Иванычу пришел молодой, хрупкий малый. Назвался Игнатом. Пыльный
был, усталый, бесщекий, - только глаза сияли. Просился на работу.
     - А  ты  что же  это...  по какой части?  -  расстановисто спросил Фома
Иваныч.
     - Резчик я... по дереву резчик, - сказал Игнат.
     - Таких нам не надо,  -  отозвался Фома Иваныч, запустил руку в красную
бородку и прищурил глаз. - Резчиков нам не требуется... - Подумал и добавил:
- Не церковь строим.
     - Всякий дом - церковь господу, - весело сказал Игнат.
     - Ну,  ты тоже...  -  покосился Фома Иваныч.  - А кабак если?.. Молодой
кобелек - брехать не можешь.
     - Кабак?  Что ж!  И в храме торжище сделали, а Христос пришел с бичом и
изгнал... Кабак человек с собою носит, а место невинно.
     - А  мы  вот  как  раз  винокуренный завод строим,  -  ухмыльнулся Фома
Иваныч.
     - И вино невинно, укоризненно пьянство.
     - Поговорить любишь, - крякнул Фома Иваныч, - нам таких не надо.
     - Я  проходящий.  Дорога мне дальняя.  Добился так,  что ничего нет,  -
подошло так, понимаешь, - потому и прошу.
     - Что прилип? Сказал: не надо, и махай с богом.
     - Брат!  А  ты  что же все "не надо" да "не надо"?  -  улыбнулся одними
бровями Игнат. - "Не надо" - легко сказать, а мне теперь куда же? К зверю не
пойдешь,  - все к человеку... Резчика не надо, - рабочим возьми. Что ни что,
например, носить буду.
     Говорил он,  плотно  чеканя слова,  и  подкачивал как-то  вслед  словам
головою, отчего слова выходили еще круглее.
     Но Фома Иваныч чмыхнул в руку:
     - Но-сить!..  Сам на щучьем меху,  а  тоже но-сить!  Тебя самого носить
надо.
     - Всех нас господь носит,  все им живы,  -  это ты правильно сказал. Ни
единый волос не упадет без его на то воли. О нем-бо живем и движемся и есмы.
     - Говоришь ты...  говоришь ты все-таки складно, - покрутил головой Фома
Иваныч. - Как отец дьякон говоришь... и где только учился?..
     - Учился у  простого человека,  у  сына  плотника,  а  звали его  Иисус
Назарей, - у него и учился, - четко ответил Игнат.
     Фома Иваныч посмотрел на него, осерьезил лицо, подумал и принял таскать
кирпичи на стены за тридцать копеек в день.


     А  стены с каждым днем вкрадчиво ползли выше:  кончали уже второй этаж.
Лохматые леса пеленали завод,  как младенца,  и  неясно было пока,  каким он
выйдет.  Но  весь выгон за  липовой аллеей и  все просторное и  чистое место
между усадьбой и  Сухотинкой было сплошь занято им  и  тем,  что сделали для
него:  известковыми ямами,  сараем для  плотников,  кучами бревен,  досок  и
кирпича, стружек и щебня.
     На  постройке хорошо было  по  утрам,  когда только что  принимались за
работу.  Тогда было и  сытно и вольно кругом от отдохнувшей за ночь силы,  а
отдохнувшая сила - всегда веселая сила. Тогда весело шутили друг над другом,
весело смеялись и шаловливо пробовали петь.
     Ознобишин любил  выходить сюда,  проснувшись с  солнцем,  и  прямой,  в
высоких орошенных сапогах,  в  белой шляпе,  с  толстой корявой палкой ходил
среди  стукотни и  веселой бестолочи работы.  Кланялись ему  рабочие,  -  он
говорил  им  "бог  на  помочь",  прислушивался к  сочному  чмокающему  визгу
фуганков,  рубанков и шершебков, к звонким молоткам плотников и к осторожным
сухим  молоточкам каменщиков,  вглядывался в  эти  красные,  синие  и  белые
рубахи,  темные на спине от пота,  вдыхал крепкий сосновый запах,  все хотел
поверить в то,  что он здесь хозяин,  что это он задумал сделать завод,  - и
вот строят ему завод,  все хотел поверить,  и не было где-то в самой глубине
его веры в  то,  что хозяин здесь он.  И  поднимавшееся важно старое полевое
солнце было свое, - завод же - чужой.


     Таскал кирпичи на  стены  Игнат  вместе с  двумя  сухотинскими парнями:
привешивали на спину козулю из доски и дерюги и клали кирпичи, как на полку,
один на другой по три в ряд.  Клали ему бабью ношу -  двадцать штук;  парням
больше.  От тяжести у слабого Игната к обеду начинала болеть шея, к вечеру -
спина и  ноги,  но другая сила,  жившая в  его серых глазах,  сухих скулах и
складках рта,  не  сдавалась.  Это  он,  один изо всех,  пришедший бог знает
откуда и неизвестно куда идущий,  доподлинно знал,  что и зачем творится под
солнцем.
     Когда садовник Илья с целым отрядом девок обирал гусениц в саду,  Игнат
говорил ему:
     - Зачем  ты  это?  Ведь  бог  их  зачем-нибудь  создал на  свет,  а  ты
истребляешь... Зачем?
     - Кого это истребляю?
     - Червей.
     - Червей?
     Илья смотрел на него долго и  с  огромным изумлением:  никто не задавал
ему такого вопроса,  и никогда не думал он сам,  что такой вопрос мог прийти
кому-нибудь в голову.
     - А как же? Отдать им на съедение все: ешьте, сударики!
     - Все не съедят;  съедят сколько им положено, а сколько тебе положено -
это оставят. Каждый червь, он не без ума делает: в каждом черве - бог... Как
что живое - значит, в нем бог.
     - А в волке тоже бог?
     - Бог.
     - А если волк, например, съесть меня захотел, - может он?
     - Как бог захочет,  так и  будет.  Бог не допустит -  и  волк не съест.
Волку что бог прикажет,  то он и ест...  А ты и вовсе - червей не ешь, а зря
их душишь...  Когда сотника италийского,  Корнилия,  Петр-апостол в истинную
веру обращал,  было ему видение:  все нечистые животные,  -  и голос с неба:
"Петр,  заколи и яждь!" Вот как промышляет.  Только глас его слушать надо, -
он и скажет... Вот что, брат.
     Илья махал на него руками, пятился и уходил, как от чумного.
     Старику Лобизне,  курившему свою  крепчайшую трубку  и  часто  и  сочно
плевавшему наземь, Игнат говорил почти в детском испуге:
     - Нельзя это - плевать на землю, что ты!
     - Куды же мне плевать? - спрашивал старик.
     - Сырая земля, она - мать наша! На нее плюешь - на мать плюешь.
     - Чудило -  мученик!  -  ласково сплевывал Лобизна.  -  Было у  нас два
чудака - баран да ты: баран сдох, один ты остался.
     Собаки как-то  странно сразу  полюбили Игната.  В  огромные крепкозубые
пасти он клал голые руки,  и собаки только виляли хвостами, преданно глядели
ему в глаза и ждали, когда он вынет.
     - Хорошо с тобой воровать ходить,  - искренне восхищался им в это время
Иголкин.  -  Где собака на цепи,  -  ты ей счас руку:  милая,  жуй! Она и не
пикнет. А товарищ твой - работу работай.
     - Как это? - спрашивал Игнат.
     - Так. На денежку - рак, на копеечку - два. Понял? - смеялся Иголкин.
     - Без ума это ты говоришь, брат! - укорял его Игнат. - Как можно?
     - Нельзя только на небо влезть, и то влезают.
     - Правду найти нельзя,  а не это!  Вон чего нельзя-то:  правду!  Больно
далеко спрятали,  по-хозяйски,  -  спрятали да заперли,  а ключ -  в море...
Клубок-то  разматывать надо  всем  сообща,  а  ты  его  больше путаешь...  -
подступал Игнат.
     - Мо-ло-дой!  -  смеялся над ним Иголкин. - Ну-ка: нос на меле, плес на
руле, хвост в корабле, - что к чему?.. То-то что не знаешь, говорок... Чижик
ты! - хлопал его по худой спине, и над Игнатом весело смеялись.
     - Что ж,  смеяться легко,  - говорил Игнат. - Легче всего на свете надо
всем смеяться,  только ни к чему это.  Ною вон за сто двадцать лет до потопа
повелено было  ковчег строить.  Смеялись все:  зачем  строит,  а  потоп  как
настал,  только он один и  спасся из всех,  -  а  их сколько было!..  А  кто
смеялся - погибли позорной смертью; вон он к чему, смех, ведет!
     Ознобишин заметил Игната,  и Анна тоже. Анна пришла как-то на постройку
одна,  стала издали и смотрела.  И видала,  что Игнат и Иголкин ближе всех к
ней стояли рядом,  а когда повернулась она и пошла к дому, то слышала чутким
ухом, как насмешливо о ней, тонкой, чуть понуро, сказал Иголкин:
     - Кругла-а на все четыре угла!
     И как остановил его Игнат шепотом:
     - Брат! Что ты? Разве можно?
     Анна не обернулась и  пошла дальше,  но потом почему-то долго думала об
Иголкине,  боясь его, и об Игнате грустно и нежно. И потом долго росли они в
ней оба и,  выросши,  ушли каждый в  свою череду:  в черную ушел Иголкин,  в
белую - Игнат.
     Не сливаясь,  слоились в Анне эти две череды: добрая и злая. В доброй -
белой -  роились,  странно сочетаясь одна с другой,  набранные отовсюду, как
пчелиные соты с разных цветов, надежды.
     Надежды эти были бескрылые,  мягкие,  робкие, надломленные, но безумно,
безвыходно дорогие,  и  чем меньше их было,  тем они были важнее и заметней.
Как-то  все они были на счету,  как-то всех их видно было со всех сторон,  и
Анна часто задумчиво перебирала их,  точно монахиня четки,  и  в  этом много
было для  нее  тихой,  ото всех на  свете таящейся радости.  А  черного была
сплошная туча,  и глядеть в глаза этой туче боялась Анна. Но носила в себе и
ее,  всю  из  конца в  конец цельно скованную из  одной спокойной власти.  И
только когда прибавлялось к ней, как теперь, новое звено, на Анну спускалась
жуткая сосущая тоска.  Объяснить,  почему это,  не могла Анна; она металась,
чего-то ища по комнатам,  по аллеям и  узеньким глухим дорожкам в  саду,  на
дворе,  между цветочными клумбами,  и с трудом понимала то,  что ей говорили
муж или Маша.




     Обедали в кругу около постройки. День был яркий, весь насквозь ломкий и
звонкий,  как  весенние льдинки,  -  или  так только казалось Игнату,  когда
говорил он никому и всем:
     - Господи,  день-то какой!  Если бы не человек землю гадил, - хороша бы
земля-то как была,  ведь ты подумай!..  И что это так люди,  и зачем? Почему
это им все мало?..  Один другого грабит, один от другого хоронится, на двери
замки вешает,  а?  Где бы жить - радоваться, а ты смотри по сторонам, как бы
тебя дубинкой не огрели...  Господи! Помолиться если, - обязательно чтоб тут
возле тебя липовый бог был:  то Никола-угодник,  то Варвара-мученица, а нет,
чтобы поглядел округ себя,  шапку снял:  "Хорошо у  тебя,  господи,  так  ли
хорошо,  -  сказать нельзя!" Вот и помолился. А что у тебя рубаха худа, - об
этом чего просить?  Об этом в земь лбом нечего тыкать:  он и сам видит,  что
худа.
     - А попы тогда как же?  Выходит,  они без занятиев будут?  - спросил "С
дуриной".
     - Попы?  Это для ихнего обихода, это, чтобы порядок у них был... Вон ее
как жизнь возвели горбом; на горбу и попу место. А ты не горбись если, - вот
дыханию и свобода; горбушку сними - прямо и станешь.
     - Без горбушек хлеба не  пекут,  -  подхватил Лобизна,  -  без горбушек
нельзя... Скажи-ка так бабам, - в отделку засмеют.
     Игнат ел из котла кулеш вместе со всеми;  но теперь бросил есть, прилип
к Лобизне серыми ясными глазами:
     - Брат!  Ведь лжа все, на лже основа! Если бы на правде!.. Правда - она
гласит,  только гласит она вон как:  "И бысть у  них как бы одно тело и одна
душа,  и  все было общее..."  Это у христиан первых...  Вон какое устройство
было, а теперь, а теперь что?
     - Ты молокан? - хитро спросил Иголкин.
     - Какой молокан?
     - Куда же ты идешь? К ним идешь?
     - Я иду ищу, где без злобы люди живут. Найду и сяду.
     - В монастырь тебе надо, - сказал кто-то.
     - Зачем в  монастырь!  -  махнул рукой Игнат.  -  Монастыри эти тоже на
каиновом пути стоят. Пойду я в братство. Есть, говорили мне. Дойти только.
     - Небось, женатый?
     - Нет, я холостой... Зачем мне?
     - Небось, отца-мать кормить надо, а ты зря ходишь.
     - Нет, отец у меня богатый, - сказал Игнат. - Отец у меня чужими руками
сколько, - бог с ним, - награбил!..
     - А тебе не дал!
     - А  я и не взял ничего...  Опричь посошка да сумочки,  ничего не взял.
Только сказал,  что уйду,  и ушел. Эх, братики! Ведь оно где ни где, а есть.
Это говорится только:  я да ты,  а нас,  может, и нет совсем. Одна она, воля
божия  всеми командует!  Любовь-то  божия,  ведь  она  одна?  Ведь  вон  что
сделать-то можно,  если подумать головой:  горы ворочать можно,  если бы без
злобы все.  Царство-то  небесное,  -  это уж  Христос ясно сказал -  зовется
только небесное,  а  его на земле устроить надо.  Это все равно как человеку
загадка такая дана:  "Вот тебе земля, - устрой на ней царство небесное". Как
Адаму-Еве  господь сказал:  "Вот вам земля,  -  плодитесь,  и  множитесь,  и
наполняйте землю и господствуйте над нею", - вон как сказано было. А у нас к
чему свело?  Кто кого на земле душит?  Ты над землей-то господствуй, а брата
Авеля не убивай! Все люди - люди, все - ровни, а от кого на земле тесно? Все
от человека и тесно... Почему тесно?
     И хорошее,  такое же яркое,  и ломкое,  и легкое,  как этот день, стало
лицо у Игната.  Широких скул не было заметно,  перестали как-то видеть, есть
ли  у  него щеки,  или нет;  есть ли узелки на его тонких пальцах,  или нет;
обедает он, стоя на коленях у котелка, или молится.
     Но Иголкин, бесшеий, рябой и красный, как спелая садовая клубника, весь
хитро светящийся изнутри, прищурился и сказал, кротко хлебая кулеш:
     - А вот сорока кирпичей ты не донесешь.
     - Я-то? - спросил Игнат, не понявши.
     - Ты-то.
     И как-то это вышло неожиданно круто, что все вдруг засмеялись.
     Иголкин прочно сидел  на  своем  месте,  точно всосавшись в  землю,  но
показалось,  что  он  подкатился к  Игнату  совсем  близко и  вровень с  его
широкими глазами засветил свои - узенькие, хитрые и смешливые.
     - Сорок кирпичей?
     - А  то...  Как вообще все люди носят...  А я,  например,  и шестьдесят
носил.
     Игнат  посмотрел смаху на  красные тяжелые кладки кирпича и  на  легкое
чуть-чуть синее небо над ними;  потом скользнул глазами по лесам, по которым
столько  уж  раз  подымался он  привычно...  С  детства  его,  слабого,  все
дразнили: не осилишь, не подымешь, не донесешь.
     - А может, и донесу? - на задор задором ответил он Иголкину.
     Иголкин фыркнул:
     - Подтопчешься.
     - Небось-небось.
     - На все ноги.
     - Небось, брат.
     - На бутылку водки, может, поспорить?
     - Зачем мне водка? Я не пью.
     - Что ж ты все о себе? Ты о людях подумай: пить-то ведь я буду.
     И заговорили кругом:
     - Он жадный: на водку его не разоришь.
     - Святые, они завсегда так: только бы им.
     Посмотрел на всех Игнат, и потускнело в нем что-то.
     Протянул Иголкину потную руку.
     - Давай поспорим, что же.
     - Только чтоб к ужину.
     - К ужину.
     На  повисшую на худой спине Игната деревянную козулю Иголкин накладывал
кирпичи не спеша, выбирая все цельные и считая вслух. Игнат молчал, все ниже
сутуля спину. А когда положен был сороковой кирпич и Игнат тронулся с места,
покачнувшись так тяжело, точно держали его за ноги, - Иголкин свистнул:
     - Эге-ге, брат!
     И  всем стало ясно,  и яснее всех самому Игнату,  что он проспорил.  Но
что-то сверкнуло в нем хмельное, и, обернувшись к Иголкину, Игнат сказал:
     - Думаешь, бог допустит надо мной посмеяться? Нет, брат! Не допустит!
     Скрипели и  гнулись под каждым медленным шагом доски лесов,  поперечины
цеплялись за носки и каблуки опорков.  В сорок шагов длиною вытянулся каждый
неровный,  тряский шаг.  Шею сразу точно налило чугуном, и свело спину. И от
ног  к  глазам через все тело протиснулись темные волны,  сначала редкие,  а
потом все чаще-чаще, и мутно стало.
     На  первой площадке,  там,  где начинался второй этаж,  он  остановился
перевести дух и  глянул вниз:  прыгали и  не  хотели стать пятна лиц,  ярких
рубах и рук.
     - Что, что, брат, взопрел? - кричал снизу Иголкин.
     И засмеялись гулко.
     Игнату стало вдруг страшно, и он начал беззвучно шептать: "Господи, как
же это?" Уж не пошел -  пополз дальше, согнувшись. Пригнулся лицом чуть не к
самым доскам лесов,  а  ноги ставил близко одну к другой и упирался иногда в
переборки руками.
     Снизу видно было,  как медленно полз Игнат.  Завод,  закутанный в леса,
был огромный,  ни о чем не думающий,  стоял так,  как будто век уже стоял на
этом месте и до скончания века будет стоять, а на четвероногом Игнате, почти
затерянном среди досок и балок,  тяжело ехали кирпичи. Бросили есть кулеш. С
ломтями черного хлеба в руках обернулись все,  как один,  добродушно оскалив
зубы; смеялись над ним:
     - Ого-го-го! Пополоз! Глянь!
     И говорили об Иголкине:
     - Ну, Иголкин! И что выдумает, рябой шут!
     А Иголкин,  отойдя от лесов так,  что видны были все их повороты, зорко
следил маленькими веселыми глазками за  каждым движением Игната и,  искренне
огорчаясь им, кричал:
     - Зубами зачаливай!  Слышь, зубами! Эй!.. Вот неспособный!.. Нужен тебе
поп от чертей да гроб от червей - только всего!
     А когда не кричал он и не говорили в кругу рабочие,  было так тихо, что
вместе со скрипом досок слышно было,  как дышал Игнат -  часто и хрипло, как
запаленная лошадь.
     И вдруг упал он.
     На  подъеме,  там,  где  леса делали крутой поворот,  хотел он,  -  так
показалось снизу,  -  скинуть с  себя  козулю,  но  оступился зыбкой  ногой,
неловко зацепился за  широкую щель  носком  опорка и  в  незабранный досками
боковой пролет,  глухо ахнув,  упал головою вниз. И сорок кирпичей погнались
за  ним,  проводили его до  самой земли,  и  здесь уже,  раздавив его ребра,
раскатились в стороны с довольным гулом.
     Сбежались и повернули Игната лицом кверху.  Он был жив, но изо рта его,
тяжело дышавшего,  узко сочилась кровь,  икал, вздергивал левой ногой, мелко
дрожал синим земляным лицом и  не  глядел ни  на людей,  ни на небо,  прочно
стиснув веки.
     И сказал Фома Иваныч, горячо хлопнув себя по сухим бедрам:
     - Оглашенный!  И  куда  тебя,  холеру,  перла нечистая сила!  На  водку
польстился!
     "С дуриной" сказал, побелев и онемело уронив руки:
     - Страсти, страсти господние!.. Вот грех!
     И Лобизна толкнул локтем Иголкина, прибавив ядовито:
     - Пропала твоя водка, Иголкин! Вот и выспорить выспорил, а не выпьешь.


     В  это  время Анна с  Ильей,  срезавши с  крупной чайной розы маленькую
яркую почку,  бережно прививала ее  на колючую ветку шиповника.  Шиповник не
давался сделать надрез,  как не дается в ковку молодая лошадь, - он колол ей
тонкие пальцы,  и  Илья крепким ногтем сковыривал шипы,  а маленькая почка в
руке Анны ждала, и рука чуть дрожала от какого-то сладострастия материнства:
привьется почка,  и этой же осенью,  быть может,  зацветет шиповник большими
розово-желтыми цветами.
     Но  от  внезапного шума с  постройки вздрогнула Анна и  уронила розовую
почку.  Шум был не веселый рабочий шум, а другой - тревожный, и от него, еще
ничего не зная,  начала уже привычно холодеть и  сжиматься,  уходить куда-то
внутрь Анна: кто хочет спрятаться, становится вдруг ниже ростом.
     Но  когда сказали,  прибежавши,  что  упал с  лесов Игнат,  нельзя было
удержать Анну.  Чуткая,  точно  за  сто  верст слышала каждый шорох,  широко
открыла  глаза  и  пошла  к  заводу,  подошла тем  летучим шагом,  когда  не
чувствуют уже в теле ничего, кроме сердца: сердце идет.
     Дня уже не было! Солнце осталось только затем, чтобы можно было увидеть
и вобрать завод и на земле под ним того, кто упал.
     Ярко  сверкнули,   не   сливаясь,   красная  рубаха  какого-то   парня,
светло-синяя борода Лобизны, выгнутый над затылком слинявший и мягкий картуз
Фомы Иваныча,  потом еще пятна -  мельче, тусклее - и леса - высокие, все до
последнего бревна с необрубленной корой,  все до последней доски, выбеленной
известью, выпуклые, четкие и тихие.
     - Где?  Где?  - шевелила губами Анна, но слова не вылетали. Охватил уже
глубокий  и  победный испуг,  еще  неясный,  еще  неизвестно,  почему  такой
глубокий и сплошной, но уже качал он ее в себе всю с головы до ног, как дитя
в люльке.
     - Где же? Где? - шевелила губами и шла ближе, ближе...
     Игнат не открывал глаз,  и в Анну, когда она наклонилась над ним, так и
вошло  вплотную  слепое,  бесщекое,  скуластое лицо  с  живою,  притаившейся
полоской крови у  губ:  так ящерица в поле вдруг притаится у камня,  дышит и
хитро  смотрит,  а  камень  слеп.  На  кустиках белесой лебеды тяжело горели
разбрызганные капли. Валялись неприбранные кирпичи, свалившие Игната.
     Спокойно было лицо его с гладким девичьим лбом, а руки дрожали, и левая
нога,  обутая в опорок,  вздергивалась вдруг,  сгибая колено,  и потом тихо,
недоумевающе водила носком.
     - Отходит, - сказал "С дуриной".
     - Обмер...  а  не  отходит!  -  злобно,  но  тихо поправил Фома Иваныч;
вытащил грязный красный платок и концом его вытер губы Игната.
     Солнце стояло прямо над головой, - от этого, что ли, пожелтело в глазах
Анны:  желтые стены, желтая земля, желтый Игнат, желтые руки у Фомы Иваныча,
желтые тяжелые сапоги кругом,  то  в  желтой извести,  то в  опилках.  Потом
двинулось все щербатыми кругами:  хочется удержать одно -  нельзя, ушло уже,
движется другое, и завод - не завод уже, и Игнат - не Игнат, и дня нет.
     Это  слышала  когда-то  Анна  и  раньше;   земля  расступалась,   точно
открывалась крышка  органа,  поднялась откуда-то  туча  звуков,  повисла над
Анной,  -  и день пропал.  Звуки были -  лица, слепые и зрячие, звуки были -
ладони,  белые и черные,  тонкие,  не знавшие труда, и широкие, в мозолях; и
ноги,  по всем дорогам и  без дорог без отдыха мерявшие землю,  -  тоже были
звуки.  И все подымалось,  падало,  струилось, строилось, рушилось, и чей-то
детский  голосок  в   душе   (появлялся  вдруг   там   такой  тонкий-тонкий)
перекрикивал все звуки: "Мама! Это зачем?"
     Облило душу болью.  Все было -  боль и брызгало в Анну теми же горячими
каплями,  которые рдели сейчас на траве. Тонкий детский голосок рос в ней от
этих капель, как полевой цветок от ночной росы. В звуках органа земного была
торопливая,  упругая,  гибкая  сила  творящих.  Все  они  двигались  куда-то
кругами,  но  останавливал их  детский голосок:  кричал,  -  и  размягчалась
упругость. И свет какой-то полз не от солнца, а от него; какой-то теплый, ни
на  что кругом не похожий свет вычертил на земле тело Игната,  и  опять стал
детским испуганным голоском, и спросил ее: "Мама! Это зачем?"...
     От дома подошел,  спеша, Ознобишин, заглянул в глаза Анне, как девочку,
бережно взял ее на руки, все еще стоявшую на коленях, и понес в дом.




     Увезли Игната в  больницу в  город,  и  настал вечер,  а  Анна сидела в
спальне на своей кровати,  белая,  безжизненно бросив вдоль колен руки. Окна
были отворены, густо пахло сиренью и левкоями, и слышно было, как на заводе,
точно ничего не случилось там, стучали звонко топоры, кончая день.
     - Это просто несчастный случай,  - говорил Ознобишин Анне. - Видишь ли,
поспорили,  и Игнат не осилил...  Сорок кирпичей...  Все носят,  даже больше
носят.  Виноват еще  Фома Иваныч:  нужно было заделать пролеты с  боков.  Не
досмотрел, говорит... Может быть, он поправится.
     - Кровь! - вздрогнув, сказала Анна.
     - Может быть, поправится: он молодой, еще растет...
     - Кровь!  -  повторила Анна и  добавила вдруг:  -  Мы  не будем кончать
завода.
     - Нельзя, - его должны будут кончить, - пожал плечами Ознобишин.
     - Я не хочу!
     - Нельзя.
     - Хорошо, пусть один только остов - одни стены... и крышу... И пусть не
ставят машин.
     - Поставят, - сказал Ознобишин.
     - Нет-нет!! - почти крикнула Анна. - Я не хочу!
     - Значит, ты знаешь, зачем мы строим завод? - спросил Ознобишин.
     - Знаю, - тихо ответила Анна.
     И замолчал Ознобишин.  Он тоже знал, что кровь Игната была не на лебеде
около завода,  а  здесь,  в  душе Анны,  что  это  в  ней светилось какое-то
случайно вспыхнувшее белое пятно,  и  вот  теперь его  заволокло кровью.  От
этого в нем самом болезненно сжалось сердце, почудилась ржавая соль крови во
рту, и что-то привычно сухое, размягчаясь, начало колыхаться.
     И  почему-то вспомнил он о столетнем:  вот лежит сейчас в своей комнате
столетний,  который все  забыл.  Но,  может быть,  живет он  какою-то  своею
страшной,  все видящей и знающей жизнью,  и,  может быть,  если войти к нему
сейчас в комнату, он повернет голову, взглянет и ободряюще улыбнется.
     И  с  таким же  странным,  немного робким чувством,  с  каким он  шел в
детстве по  кладбищу,  Ознобишин незаметно оставил Анну и  по пустым длинным
комнатам пошел к  нему,  осторожно ступая на  носки и  бережно неся  высокое
тело.  Мимо окон,  мимо густого запаха сирени, мимо плотневших сумерек дошел
до его двери,  такой же широкой и задумчивой,  как все двери в доме, и стал:
зачем было идти к столетнему? Но некуда было больше идти, ни в этом доме, ни
около завода, ни в усадьбе.
     Ознобишин тихо  отворил двери.  Пробиваясь сквозь сумерки,  уже  горела
золотою точкой лампадка.  От этого в комнате было все слоисто-синее, как дым
от кадила. И проступил старик: сначала череп - голый и огромный, потом изгиб
поднятых колен,  потом  свисшая правая рука  и  только после всего маленькое
вдавленное лицо  со  скомканными временем чертами.  Долго силился разглядеть
его  глаза  Ознобишин.   Встретился,   наконец,  с  ними.  Глядели  на  него
оскорбительно спокойно,  и  как-то  жутко ему  стало вдруг:  такие они  были
пустые,  странные,  мертвые в  живом.  Поглядели на него с минуту совершенно
неподвижно,  и  потом так же пусто стали глядеть мимо него,  в двери.  Потом
повернулась голова и  на  высокой подушке стала вровень с  коленями.  Синели
сумерки, и золотела, потрескивая, лампадка. Ознобишин передернул ноздрями от
обступившего его запаха тела столетнего и вышел.
     Но  когда пришел он  к  Анне,  тогда сумерки стали еще гуще,  и  левкои
слышнее, и жуткая тишина комнат отчетливей, - и потому сказал он ей весело:
     - Заходил сейчас туда,  -  он  качнул головою к  комнате столетнего,  -
странно: посмотрел на меня и улыбнулся.
     - Как? - вся оживилась Анна.
     - Так  как-то...  ласково улыбнулся...  странно!  -  И,  сам  улыбаясь,
Ознобишин пожал плечами.
     - Пойдем к нему!  -  вдруг заспешив,  поднялась Анна,  провела рукой по
волосам, быстро поправила платок на шее. - Пойдем сейчас!.. Или... Я одна...
- Пошла было,  но оглянулась на него и добавила неуверенно:  -  Нет,  вместе
пойдем.
     И  опять  стал  в  дверях  столетнего  Ознобишин  и  на  этот  раз  еще
настойчивей,  ощущая  подле  себя  ищущую душу  Анны,  ждал:  вот  улыбнется
столетний.
     Но  так  же  золотела лампадка и  выплывал из  синевы гладкий череп,  а
столетний  так  же  смотрел  на  них  обоих  пустыми  глазами,  только  Анне
почудилось что-то в его лице, и она шепнула Ознобишину радостно:
     - Я видела!.. Он и мне улыбнулся!.. А ты видел?
     И Ознобишин ответил облегченно:
     - Как же не видеть? - видел.
     А  голова столетнего уже повернулась,  как и прежде,  и тупо уперлась в
потолок вровень с коленями.







     Струилась земля на горизонте, широко отовсюду вливаясь в небо. Это были
их брачные дни,  дни июля,  и только затем и поднималось солнце, чтобы могли
они целиком во всю ширь отдаваться друг другу при его свете.  О,  нужно было
зорко следить солнцу,  чтобы не было земли неневестной ни на один муравьиный
шаг!
     От яркой сурепицы,  от донника, шалфея и кашки медово-сочен был воздух,
как-то непроходимо густ и  сочен,  и  млеющие дали,  видные и невидные ясно,
были сотканы из одних только запахов,  ставших красками,  и красок,  которые
пели.
     Душно цвели хлеба.  Нахлынули к  межам и  дорогам и,  нагнувши головы с
разбега,  ребячливо глядели,  серебристо смеялись и  толкали  друг  друга  в
жаркой тесноте.  В каждом колосе справлялся праздник любви открытой и ясной,
и   там,   где-то  под  ногами,   какие-то  темные  недра  тоже  дрожали  от
нерассказанного счастья воспоминаний и  надежд.  Это они и  теснились сквозь
трубочки трав взглянуть на  солнце,  на  праздник жизни кругом,  как древние
старухи, выползающие к причастию в церковь из темных изб.
     Рожь  выгнало уже  камыш-камышом,  сизые овсы  кудряво колосились,  лен
убрался в голубенькие платочки, и на гречиху начала летать пчела.
     Вечерами  трава   вдоль   дороги  между  хлебами  становилась  горячей,
красно-оранжевой,  а  белые гуси в  ней синими,  точно окунуло их  в  жидкую
синьку. Из-за скомканной около горизонта кучи лиловых облаков, уже утопивших
солнце, лучи прорывались в одиночку то здесь, то там и звонко раскланивались
с   полями.   Какие   нежные  становились  поля,   все   махровые,   мягкие,
изжелта-розово-голубые!
     Небольшой табун мухортых сухотинских лошадок пасся на парах по ночам, и
в теплой темноте грустно горели огоньки костров,  и о чем-то давно известном
земле, как о чем-то сокрыто-новом, болтали до зари ребята.
     Отливались в Анне дни,  как монеты с самой тонкой чеканкой. Каждый день
был битком набит солнцем,  цветами,  заботами об обеде,  чае,  здоровом сне.
Часто пешком ходили с Машей в поля, приносили оттуда корзины разных цветущих
теперь трав, и от них в доме во всех комнатах нежно пахло полями.
     От солнца,  как всегда летом,  загорела Анна,  и вошла в нее упругость,
похожая на  силу.  Походка стала легкой,  волнистой,  веселой.  Ознобишин по
вечерам в  саду,  когда  всходила поздняя красная луна  и  засыпали деревья,
долго ходил с  нею молча по  аллеям.  В  это время просыпалась в  нем вся та
страдающая нежность,  с которой он любил Анну. В это время в тишине и жидкой
темноте почти ощутительным казалось,  как выходит что-то изо всех пор земли,
слегка  шурша,  подымает траву  и  опавшие листья,  развешивается по  низким
сучьям кленов и  вязов,  и  кругом становилось тревожно и  тесно от каких-то
теней,  всюду искавших воплощения.  Тогда на Ознобишина спускалась откуда-то
открытая ясность:  все в нем понимало все кругом,  и,  тихо обнимая Анну, он
слушал шорохи и мягкие ночные шумы.  В эти немногие мгновения он ощущал,  не
сознавая, что его нет, нигде нет, и что это счастье. Но о чем-нибудь простом
вдруг спрашивала Анна:  о заводе,  о сенокосе,  о майских жуках - и вставала
ночь,  красная луна  сквозь деревья,  томность цветов на  клумбах и  обида -
давняя страшная обида, медленно гложущая жизнь.




     Пришел как-то за хлебом Дема с бахчей - старичок маленький, колченогий,
с дубленой кожей на непролазно заросшем лице. Попросил у Анны налить в синюю
чашечку святой водицы.
     - Зачем тебе? - спросила Анна.
     - Крыса,  видишь ли,  крыса, матушка барыня, в колодезь попала, вот для
нее,  -  ответил Дема,  мигая глазами. - Ранее того был случай, тоже крыса в
колодезь упала,  ну, у меня, признаться, вода тогда была, - от глаз я, когда
глаза болят, - была в пузыречке... Влил. А теперь вот опять, другая еще... И
долго уж она там...  мокла-то, говорю, долго... Гребостно! - Смотрел Дема на
Анну чуть красными, слабыми, стариковскими глазами; посмотрит и опустит их в
землю,  и  долго думает,  что еще нужно сказать,  чтобы все как следует было
понятно: надумает что - и опять посмотрит.
     - Вытащил я  ее ведром,  -  ну,  нехороша уж стала:  склизкая,  и кость
лезет... А воды-то свяченой, ее уж и нет... для очищения, стало быть.
     Одной  рукой  охватил он  каравай хлеба,  завернутый в  старый вытертый
зипун,  другой держал синенькую чашку,  обвязанную тряпицей.  На  руках его,
шершавых от работы, на всех пальцах и на ладонях были четкие черные трещины,
как на земле в засуху, и голос у него был непокорный, землистый:
     - Чтобы, стало быть, влить в колодезь теперь... для очищения.
     - Бедный,  бедный,  -  тихо сказала Анна. Взяла его чашку, сняла желтую
корявую тряпицу,  налила святой воды из бутылки, стоявшей в кухне у образов,
налила столько,  чтобы  не  расплескать на  ходу,  и  бережно завязала снова
тряпицей.  А  когда подала ее  Деме,  то  не  выдержала его  глаз,  красных,
благодарных и радостных, тонкой светящейся рукой провела по его руке и опять
сказала:
     - Бедный, бедный!
     И долго смотрела с крыльца,  как шел он, бодрящийся и колченогий, точно
старый приласканный пес, унося к себе в шалаш святую воду.
     В это время звонили к вечерне:  в Сухотинке - церковный сторож Михей, и
в  Ольгиной пустыни -  десятилетняя сиротка Таня.  И отсюда туда шел колокол
задорный и  как  будто немного сердитый и  звонкий,  а  оттуда сюда приходил
другой  -   тоненький,  истаявший,  как  восковая  свечка,  но  еще  слышный
чуть-чуть, потому что оттуда дул ветер.
     - Динь!  Ди-инь!  Ди-инь!  -  тонко, как комарик, пела маленькая Таня с
черными, как вишенки, глазами.
     - Бом!  Бо-ом!  Бо-ом!  -  густо отзывался Михей,  кряжистый, с могучей
лысиной во все темя.
     И,  глядя вслед уходившему Деме, Анна вспомнила, что приходил он как-то
раньше за хлебом, с двумя куцыми собачонками и с серенькой кошечкой, которую
нес в  руках,  чтобы не порвали гончие.  Вспомнила,  что спросила его тогда,
откуда у него кошка, и он ответил:
     - Живет у меня в шалаше... прижилась... Ласковая уж очень: куда я, туда
и она. По бахче в обход иду, так все впятером и ходим: петух еще у меня... И
петух тоже с нами.  Ну,  озорной только!  Табак возле шалаша посадил, - надо
ему:  все чисто своим носом взял и выклевал,  пра!..  - Говорил это, а глаза
были такие же чуть красные и добрые.
     Пропадал Дема за поворотом из усадьбы к бахчам, спускалось солнце ближе
к земле, и золотел воздух, а колокола все звонили:
     - Бом! Бо-ом! Бо-ом! - отсюда.
     - Динь! Ди-инь! Ди-инь! - оттуда.
     Так  перекликались Михей и  Таня,  старый и  малый,  сухотинские поля с
ольгинскими полями.


     На  поденной в  саду  работала молодая баба Устя с  годовалым ребенком.
Ребенка  укачала,   -  спал  под  деревом,  -  сама  полола.  Подошла  Анна,
загляделась на него,  сказала ласково:  "Спит мальчонка".  А  на другой день
мальчонка заболел,  и к вечеру пришла с ним Устя,  а с нею две старухи: мать
ее, Секлетея, и другая - Паня Шалая.
     Все трое стали у крыльца в ряд:  праздник был, - стояли в белых поневах
и говорили просто:
     - Сглазила, барыня... Беда с ним! Кричит - мочи нет. Сними глаз, сделай
милость.
     У Усти лицо было круглое, жаркое от загара и глаза невнятные, серые: не
то робкие -  вот отойдут дальше,  прячась,  не то доверчивые -  вот подойдут
ближе,  краснея.  Ребенка держала неотрывно-крепко, так, как будто и не было
его: был просто нарост спереди на ее теле, одетом сплошь в белую поневу.
     Секлетея,  высокая баба с длинной желтой шеей,  как сказала,  что нужно
было,  так и стояла,  ожидая молча,  а Паня Шалая, вся из бойких морщинок на
темном лице, объяснила, кланяясь низко:
     - Пожелай,  барыня, - пожелать только надо: ни зла, ни напасти младенцу
божию Еракомону...
     - Нет такого имени, - сказала Анна.
     - Не  отрекайся,  барыня,  грех будет...  Есть ишь  такое имя,  -  июня
двенадцатого память. Лошадь их попову одоньку теребила, - вот потому и дано:
"Не тереби,  дескать,  мою одоньку!.." Арсентия за этот день память, Онофрия
память,  Петрова память, - не дал их, родимая, а это дал... в наказание... И
как звать его, толком не знают, - вот!
     - Рачком зовем, - вставила Устя.
     Все  сделала Анна,  что просили:  обмыла икону,  обрызгала тихо личико,
закатившееся от звонкого плача,  слушала,  как бормотала над ним Паня Шалая,
крестя его часто и плюя наземь:
     - Крестом  Христа  призываю,  крестом  врага  отгоняю...  спасова рука,
богородицын замок,  ангели,  архангели, скрепи сердце мое, храни душу мою...
Крест на мене,  крест на спине,  весь я в крестах, как овца в арепьях. Враг,
сатана, откатись от меня!..
     Шептала Анна:  "Бедные,  бедные!" Знала их,  видела их просто, как свою
душу,  как  поля вдали,  со  всеми дорогами и  межами:  сплелись-расплелись,
сошлись-разошлись,  межа с межой,  дорога с дорогой,  и кто скажет, куда они
ведут,  кого и зачем?  Легли по земле вот теперь, когда вечер, приготовились
отдыхать, натрудившись за день, дышат вокруг себя на версты и версты темным,
тяжелым,  безрадостным и густым,  глядят кротко и,  может быть, молятся всем
простором: "Враг, сатана, откатись!"
     Дала полотна на рубашку, золотой крестик Еракомону, и пошли, кланяясь и
крестясь.  А  в  это время пели на липе два репела,  напыжив красные грудки,
вперебой говоря что-то свое росистое,  пахнущее травою.  Никогда не пели так
близко от крыльца,  и никогда Анна не слушала птичьих песен так чутко, как в
этот вечер.
     И  еще в  этот вечер облака на западе переливчато горели тремя цветами:
пурпурным,  оранжевым и палевым,  а потом так нежно и тихо лиловели, синели,
серели,  все  уходя  от  земли;  а  земля жадно настигала их  где-то  внизу,
перебрасывая к  ним легкие мосты из  сумерек,  земля не  хотела расстаться с
ними и на ночь: это были их брачные дни.


     По  большаку с  полей шла Анна с  Машей.  Тонкая,  гибкая Анна была как
девочка рядом с крепкой Машей.  В маково-красном была Маша,  в белом Анна, и
поступь у Анны была волнистая,  легкая,  а Маша делала шаги четкие, ровные и
звонкие.   Несли  цветы:  чабер,  бледные  колокольчики,  зверобой,  розовый
шпажник. Садилось солнце, и хлеба слышнее цвели к ночи.
     Сидя,  двигался  тихо  им  навстречу,  низко  расстилаясь  над  землей,
калека-безногий.  Упирался в кочковатые колени руками, подымал на них тело с
култышками,  прочно подбитыми лубком,  -  опускал и  опять захватывал дорогу
руками. Так незаметно в дорожной пыли катился тихо.
     - Господи!.. Ты откуда? - спросила Анна.
     - Я-то?.. Дальний.
     - А... идешь куда?
     - По деревням больше.
     - Ты один?
     - Как один? У меня двое братьев есть, тоже, как я, калеки - от рождения
калеки, не думай, чтоб так, - отец-мать есть... те справные.
     - От рождения калеки? - протяжно спросила Маша. - Как от рождения?
     - Почему такое это, - никто не знает: так рожались.
     Голос у калеки был шершавый, пыльный, снизу вверх катился, цепляясь:
     - Я  -  середний.  Нас-то  с  братом уж знали,  а  как младший,  Павел,
рожался,  народу сколько сошлось посмотреть,  какой этот будет, - страсть!..
Глядь, - этот тоже урод.
     - Урод?! - испугалась вдруг чего-то Анна.
     - Урод,  -  весело повторил он.  -  Как есть такой же самый, и ноги так
же... Так мы и ходим все, Христовым именем... Кто где, - так все и ходим.
     - Как же ты не боишься? - спросила Маша.
     - Я-то? - Калека ухмыльнулся хитро. - А бог?
     - Ну-у, бог! - махнула рукою Маша.
     И  сразу  потемнело изжеванное мелкое лицо  калеки,  сморщилось,  стало
свирепым.
     - Ты!  -  крикнул он хрипло.  - Ты смотри! Ты об человеке так можешь, а
бога не смей! За бога всякому глаза выдеру!
     - Нет-нет! - вскрикнула Анна. - Нет!..
     Звенело в  ушах ее жестокое слово "урод",  и  это оно,  такое тяжелое и
нелепое,  опустило ее наземь,  в  дорожную пыль,  рядом с  калекой,  это оно
кинуло ее руки ему на плечи,  оно приблизило ее лицо к  его лицу и заставило
сказать спеша:
     - Нет! Он видит... слышит! Он все видит! Как же можно, чтобы он обидел,
- он?..  -  И  смотрела в  его глаза своими испуганными,  большими,  чистыми
глазами, и от этих глаз менялось лицо калеки: ширилось, мягчело, потухало.
     - Про братьев -  это я  зря,  -  сказал он  вдруг степенно.  -  Братьев
нету...  Отца с матерью тоже нету...  Это я тоже так... Говорю так только, а
их нету:  померли.  А калека я не сроду вовсе, а тоже не так давно, трех лет
нет; на порубке бревном отдавило ноги, - отрезали... А это не сроду вовсе...
- И на Машу глядел теперь виновато, застенчиво и кротко.
     Дала ему денег Анна и,  вся еще полная испепелившим испугом,  смотрела,
как  уползал он  в  вечер  большака и  сизых  хлебов,  подымая легкую  пыль.
Шептала: "Бедный, бедный!"
     Вот остановился он,  поглядел назад,  встретился глазами с Анной,  снял
картуз, надел его снова, - пополз дальше. И облачко пыли за ним стлалось.
     А в это время сизые, как от мороза, хлеба кланялись любовно Анне.
     С  землей и небом и со всем темным человеческим страданием в них хотела
слиться Анна. Шла к ним простая и звучная. Пела боль и кругом и в ней, и так
неслыханно тяжело было ощущать,  как колыхались и земля и небо от этой боли:
пенились на земле краски цветущего,  а  внизу под ними зияли чернота и боль;
цвело небо голубым,  палевым и  лиловым,  а  вверху над  ним дрожали холод и
боль.  И потому боялась думать об этом Анна:  думала о цветах,  о солнце,  о
том,  что  радость жить,  что  счастье жить,  пить  воздух,  дышать цветами,
следить,  как  утром от  земли подымается небо,  как  вечером оно ложится на
землю...  радость носить свое  тело,  не  зная о  том,  что  его  носишь,  и
величайшая радость носить в  себе какую-то  новую,  еще  небывалую на  земле
жизнь (о,  жизнь же,  боже!), которая придет, настанет и укоренится в земле,
как молодой сочный росток, и свободно и легко подымет голову к небу.
     Когда думала об  этом,  то утихала боль;  думала порывами,  точно плыла
вразмашку,  и во всем теле ее не было ни одной тонкой жилки,  ни одной капли
крови, которая не думала бы об этом назойливо, испуганно и страстно.
     И  сны  старалась видеть Анна  легкие и  голубые.  Когда видела темные,
просыпалась  и  потом  как-то  перекладывала себя  снова,  чтобы  утонуть  в
голубом.  Это можно было. Можно было нажать в себе какую-то бережно закрытую
дверь,  чтобы открылось голубое.  И,  даже проснувшись уже, можно было долго
еще лежать,  веря,  что это не было сном и что это только отблеск того,  что
впереди, что идет и будет.




     А  на  заводе  выводили стропила над  двухэтажными крыльями,  и  желтое
горячее дерево рядами прорвало небо, отняло от него угловатые куски лазури и
было радо.  На заводе изо дня в день упорно прибывало что-то точное, заранее
решенное, измеренное и взвешенное, как необходимость.
     Верхом сидя на толстой крокве,  Лобизна,  пригнувшись,  выверял отвесом
балки и время от времени говорил евангельски спокойно:
     - Ладно, живет!
     Фома Иваныч то здесь, то там ярко краснел бородкой, истово махал руками
и кричал, и от этого как-то закруглялось все, точно сшивалось одною ниткой.
     "С дуриной" выгонял третий этаж,  и Иголкин шутками сверлил работу, как
крот землю.
     Об Игнате,  медленно умиравшем в больнице,  забыли.  Ждали архитектора,
который должен был осмотреть постройку,  с чем-то согласиться и чему-то дать
новый толчок.
     Белые руки  были  у  архитектора,  галстук в  виде  цветка и  стыдливая
небольшая лысинка на темени.  Он был моложе Ознобишина годами, старше лицом,
ниже его,  суетливей и веселее,  и когда говорил с ним,  придумывал для него
шутливые имена и снисходительно улыбался, а от улыбки по лицу его около носа
и глаз брызгали серые мелкие морщинки.
     Он осмотрел постройку,  как осматривал ее и раньше,  -  бегло обойдя ее
внутри и вдоль лесов, но привычными глазами заметил что-то и, играя тростью,
долго говорил Фоме Иванычу, часто вставляя в речь:
     - Безобразие, почтеннейший! Разве так можно? За это бьют!
     И Фома Иваныч время от времени объяснял:
     - Это уж что говорить!  Хоть бейте, хоть нет, - за такие цены нельзя...
И рабочего тоже:  как оплатируешь,  так и получаешь...  Оплата - голова: она
всем телом главирует, а то как же?
     Или сдавался:
     - Это мы обменим... Об этом не беспокойтесь... Это в нашей воле.
     Ознобишину в саду за завтраком говорил архитектор:
     - Редкостный завод выйдет, дядюшка! Редкостный, правду говорю!..
     - Да-да, конечно... - лениво отзывался Ознобишин, - завод большой.
     - Не в  том дело,  что он большой,  -  удобный,  детка моя,  вот что!..
Заводы всякие бывают:  есть удобные,  есть неудобные,  есть просто плохие, а
этот - редкость.
     И  потом он  долго говорил,  почему этот завод,  который упрямо рос  на
выгоне за липовой аллеей,  -  редкостный завод.  Он говорил об этом,  любя и
зная,  и  в  глазах  его,  снисходительно  старых,  зажглось  много  горячих
светящихся  искр.   И  Ознобишин,  живо  следя  за  его  речью,  видел,  что
человеческая мысль долго работала над этим сооружением-заводом, долго искала
совершенного,  делая в поисках хитрые обдуманные извороты, и что этот завод,
его завод - лучшее, что она нашла.
     Он  видел,  что архитектор знает это,  но сам он чувствовал что-то еще,
глубокое,  как  омут,  в  чем  тонули архитектор с  его стыдливой лысинкой и
морщинками около глаз и завод со всеми лесами. И просто и серьезно он сказал
архитектору:
     - Нет. Это - не то.
     - Почему же не то? Что же то? - обиделся архитектор.
     - То?..
     Ознобишин привычно взглянул на  то  место стола,  за  которым постоянно
сидела Анна.  Теперь ее не было: она плохо спала ночью, еще не встала, может
быть, не встанет и к вечеру и завтра... И добавил Ознобишин:
     - Что такое "то", я не знаю.
     - Тогда зачем мы строим завод? - спросил архитектор.
     Так  много удивления и  обидной жалости к  нему  вылилось откуда-то  на
городское лицо архитектора, что Ознобишин сказал кротко:
     - Я не знаю, зачем завод, - это правда... И когда начал строить, - тоже
не знал.  У моего прадеда стоял в подвале сундук,  обитый железом, а в нем -
деньги.  Остатки сундука достались мне,  -  из них вот растет завод, просто,
как из зерна дерево. В подвале зерно прозябло, а там растет... Там растет, -
махнул рукою он в сторону постройки, - на выгоне, а не здесь.
     И  опять посмотрел на  то место,  где должна была сидеть,  но не сидела
Анна.
     Но архитектор стал веселее, заволокся чем-то подмигивающим и хитрым, и,
слегка хлопая Ознобишина по колену, он говорил смеясь:
     - Ох,  этот  мне  нынешний народ!  Огромное дело затевает,  а  сам  как
перепел глаза отводит: не знаю, зачем!.. Юноша, выпьем?
     Сидела Маша и  смотрела на него по-деревенски пристально,  не улыбаясь,
докрасна раскалив на  крепком солнце круглые детские щеки,  -  и  ее заметил
архитектор. Он прищурился ласково и масляно и шутя потянулся к ней губами:
     - Милочка! Щечки какие!
     Маша  обиженно вспыхнула до  самых глаз,  карих,  больших и  спокойных,
шевельнула бровями, вскочила, сказала с растерянной расстановкой:
     - Я вовсе не Милочка!.. Я - Маша!
     И ушла, про себя качнув головою.







     Солнца стало ненужно много.  День за днем оно все прибывало, точно вода
в половодье.  Ежедневно опрокидывались на поля колючие лучи,  разбегались по
бороздам,  цепко  впивались в  колосья,  жадно пили  воды  земли и  медленно
скрывались вечерами, как воры, тяжелые от добычи.
     Ветром приносило и  стелило по  полям желтый дым каких-то,  далеких или
близких,  пожаров.  Этот  дым  делал все  тоскливым,  вчерашним,  тысячу раз
прожитым. На хлебах вспыхнули ржавые полосы и пятна, как проказа.
     И против солнца, исподволь ставшего врагом земли, гибнущие поля подняли
крестную  силу:   старенького  о.Леонида,   старые  хоругви,   старый-старый
колокольный звон.
     С  сухотинскими вместе братски вышли в  поля сухокарайцы и лешеполянцы,
мужики,  бабы и  ребята,  вышли скопом,  как на  мирскую работу,  от которой
отлынивать грех.
     Чуть позади золотого о.Леонида шли Ознобишин и Анна. Анна несла иконку,
черную и легкую,  и вместе с нею чувство бездумной святости -  вздохи полей,
обожженных солнцем.
     Ознобишин  искал  глазами  и   находил  вверху  тихо  плывущих  куда-то
ястребов. Два или три, сами чуть видные, зорко пасли поля. Видели вот теперь
крестный ход и,  может быть,  где-нибудь в Дехтянке другой и третий. Слушали
знойные звоны.
     - "Дождь даждь земли жаждущей, спасе", - скрипуче пел о.Леонид, и этого
уже не слыхали ястреба.
     Крестились мужики, отбрасывая с кирпичных лбов липнущие косицы. Ревниво
следили бабы,  чтобы окропил поп и  их  полосы,  не  пропуская.  Васильковое
кропило суетливо брызгало на пыльные съеженные живые васильки. Лица хоругвей
впереди качались при  каждом шаге  и  сверкали,  и  сзади  Ознобишина старик
кузнец Пров Солодянкин говорил солдату Чалову с шипучей злобой:
     - Ты  что  это  распятие на  плечо положил?  А?  Что  это тебе,  ружье?
Обращаться с распятием не можешь, эх, дуб!
     Ознобишин знал многих из тех, кто шел с ним рядом. О, слишком долго шли
они с ним вместе и рядом, чтобы их не знать.
     Почти  под  ногами  у  него  путались белоголовые ребятишки и,  забегая
вперед,  робко заглядывали снизу в  глаза ему  и  Анне и,  как зачарованные,
долго не могли отвести васильковых глаз.
     Серапион в  легкой  коляске в  одну  лошадь  шагом  ехал  сзади  толпы,
франтовато блестя чищенной сбруей и  синим плисом новой безрукавки.  Иногда,
вспомнив о  нем,  Ознобишин заботливо поддерживал за  руку  Анну и  боязливо
спрашивал:
     - Ты не устала? Может быть, домой поедем?
     - Нет, хорошо здесь, - отвечала Анна.
     И,  всматриваясь в  ее  лицо  с  такими милыми и  среди  дня  вечерними
чертами,  Ознобишин видел,  что ей  действительно хорошо,  как-то  непонятно
хорошо и покойно, и начинал снова выискивать ястребов вверху.
     А в Анне сама собой создавалась детски-бессвязная молитва. Поля, должно
быть, тоже молились так сами, когда тосковали от зноя. Молитва была неясная:
о  теплых и крупных каплях дождя,  о сочной зеленой силе,  о силе земной,  о
мягком,  плывучем,  творящем,  вечно творящем без отдыха и заботы, о сыром и
сочном,  о  звонком голосе и  круглых щеках.  Молитва была  бессвязная,  как
вздохи полей:  о  том,  чтобы зори были росисты насквозь от  земли до  неба,
чтобы густо били перепела по  ночам и  жаворонки пели,  чтобы розовые,  туго
налитые ребячьи ноги  не  кололо сухой травой,  чтобы текло все  кругом,  не
уставая, сытным молоком и медом.
     Черненькую маленькую иконку несла Анна,  и  ноги  ее  вязли в  дорожной
пыли,  но вся она была там,  где ястреба, и выше ястребов - там, где поля, и
ниже полей.
     Из  канав вдоль дороги пахло прелым пыльным бурьяном,  пахло удушливо и
едко: это схоронилась там отцеженная густая тоска полей.
     Дали  мутно  желтели,  и  солнце было  все  то  же  раскаленное солнце,
обезумевшее от собственного зноя.
     Долго ходили люди.
     Вернулись только вечером,  окропившие все поля, омолившие каждый колос,
усталые,  пыльные,  потные,  но с мягким округлым сознанием, что сделали для
полей все,  что могли, и что от засухи к дождям пробита дверь: где-то идут и
вот-вот,  может быть,  этой же ночью придут, вызванные заклинанием, небесные
коровы - тучи.
     Дня через четыре (дождя не было) к вечеру, сговорясь, тайно от мужиков,
бабы  с  полными ведрами на  коромыслах потянулись к  задворкам,  где  около
кладбища в прошлом году схоронили убитого мужиками конокрада, цыгана Митьку.
     Обливали  могилу  водой   ведро  за   ведром  (сырая  стала  могила)  и
приговаривали, сначала весело, потом, с сумерками, все боязливей:
     - Не утаивай, Митя, дожжу, не серчай: хлеб посох...
     А старуха Паня Шалая ударилась о могилу,  испачкалась грязью, причитая,
стала выть, как ведьма, и долго выла.
     Дождя не было.
     Только на  восьмой день пришли тучи,  но  не те,  которых звали.  Ждали
черных и  теплых,  как  земля,  густых и  курчавых,  как  овчина,  а  пришли
синевато-белые,  холодные,  насмешливые,  презрительно косившиеся на  землю.
Облегли небо с одного до другого края, перемигнулись молнией и захохотали.
     Среди дня это было,  ровно в полдень, и, окруженные ими со всех сторон,
потемневшие Сухотинка и усадьба ясно чувствовали,  что это не гром, а хохот.
Оглянет все,  что внизу,  змеисто улыбнется и захохочет.  Жутко было. Витька
прятался в подол матери и спрашивал оттуда шепотом:
     - Мама, а мама! А если молонья мне в лобик вдарит, шишка вскочит?
     Торопливо  загоняли  птицу  и  мелкий  скот,  ахали,  качали  головами,
кружились в  суете и  в  закружившейся от ветра пыли,  -  а  небо раскатисто
хохотало.
     Показалось,  что куда-то тяжело и трудно везли там плотно набитые мешки
граду,  но  от  тяжести они  прорвались и  лопнули по  всем швам как раз над
сухотинскими полями.
     Полчаса тянулся градобой и  подмигивало небо,  и  только,  когда  влоск
легли хлеба, полил мягкий и ласковый обидно ненужный дождь.




     Приехала казначея из  Ольгиной пустыни,  мать Феодора,  старушка белая,
крепкая и  круглая.  Привезла своего  рукоделья тонкие  детские свивальники,
обшитые кружевами, и большую просфору, вынутую о здравии Анны.
     Шесть раз уже раньше, когда старый глаз ее замечал перемену в Анне, она
привозила  что-нибудь  детское,  так  же  таинственно весело,  как  привезла
теперь, и все это было освящено, омолено и пахло кадильным ладаном.
     Правивший лошадью сизый старичок, который жил при пустыни и которого за
это дразнили "Божьим",  кормил на конюшне лошадь овсом,  а  Феодора сидела в
гостиной,  мелкими рюмочками пила вишневую наливку,  вся мягкая среди мягкой
мебели, и говорила мягко:
     - Заступница, родная моя, она денно и нощно предстоит, денно и нощно...
Это мы все в суете,  в мелкоте, в рассудке, а она матушка, она - молельница!
Молит за всех нас грешных,  прямо у самого престола стоит,  за всех нас:  за
слабых, за пьяных, за всех молит, молельница.
     И сама уже немного пьяная,  с розовыми пятнами на плещущих щеках, точно
распустившая в себе яблоневый сад, цвела словами:
     - Ты думаешь, скорбь она твою не видит? Видит, матушка, все видит!.. Да
кабы скорби нашей не было, и радость бы откуда взялась? А большая скорбь - и
радость большая будет,  -  будет,  это знай,  родная моя! Только на все свои
сроки положены.  Там уж она приготовлена,  радость, а только срока ждет, вот
ее и нет... Придет в свой черед, терпеть надо.
     - Я жду. И терплю ведь я, - сказала Анна.
     В  открытые окна  день входил густой и  зеленый,  настоенный на  зелени
сада.  Иволгу слышно было,  маленького дятла,  шмелей, еще какие-то дневные,
заботой рожденные звуки.  Но здесь, в низкой, уставленной креслами гостиной,
день ежился и отходил к углам.  Чехлы у кресел были серые,  и то, что было в
комнате,  -  не день,  не вечер и не утро, - казалось таким же серым, только
где-то вверху, в синеве и свете, перед престолом предстояла мать и молилась,
мать на коленях с опущенной скорбной головой и сложенными на груди руками.
     У  Феодоры были светлые глаза в сетчатых темных мешочках век.  Смотрела
на Анну ласково и говорила то, что говорила уже когда-то раньше:
     - У меня ведь в миру был ребенок...  ребеночек,  был,  как же... Гришей
звали...  Давно,  вот давно уж, почитай, лет сорок. Грехи тяжкие!.. Смеялись
тогда подруги, - я незамужняя была, вот и смеялись: "На двадцать первом году
Пронька сделала беду:  четвертого числа без мужа сына принесла..."  Хи-хи...
Четвертого мая он  как,  раз родился...  Меня-то в  миру Февроньей звали,  а
мальчика, сынка-то, - Гришей.
     И  в то самое время,  когда говорила о своем ребенке мать Феодора,  вся
пепельно теплясь  от  мягкой  грусти  воспоминаний,  в  Анне  в  первый  раз
ощутилось живое.  Чувство это  было знакомое уже,  но  такое жданное,  такое
хрупко-бережно-дорогое,  что Анна приподнялась вдруг,  широко посмотрела - и
долго смотрела -  в глаза Феодоре,  не видя их,  видя серое,  потом медленно
села глубже в кресло, сжала себя руками и слушала.
     Робко,  как  цыпленок в  скорлупу яйца,  как  молоточек часов в  бездну
времени,  стучался в  первый раз  в  жизнь тот новый,  кто незаметно вот уже
четвертый месяц рос в  ней неслышно.  Как в  окошко к ней постучался тонкими
пальчиками:  тук-тук-тук...  подождал и опять постучался:  тук-тук-тук-тук -
чаще, нетерпеливей, слышнее.
     Она  ждала и  знала,  но  радость этой  внезапной близости к  нему тихо
закачала перед ней  и  мать Феодору в  кресле,  и  стол с  графином наливки,
ягодами и орехами, и фамильные портреты на стенах, завешанные кисеею.
     Золотые пыльные лучи  из  окон  замигали по  всей комнате,  как  чьи-то
бесплотные крылья,  шмели  загудели где-то  совсем  рядом,  и  мать  Феодора
растворилась в  этом гуденье и  в  этих пыльных лучах:  ее  не  слышно было,
слышно было тихий перебой внутри,  в себе: тик-тик, тик-тик... Так кузнечики
в  полях  над  самой  землей  внизу  колышут июльский жаркий воздух сплошным
стрекотаньем, - и кажется, что живет земля.
     Но Феодора не растворилась в  пыльных лучах;  она сидела,  как паучок в
коконе, и говорила о Грише:
     - До четырех годков дожил мальчик; умный какой обозначился - дивовались
все...  Собачонка у него была Жучка,  -  молился вечером: "Помилуй, господи,
мамашку, папашку, Жучку и всех сродственников ее..." Хи-хи!.. Издохла она, -
сам ее  закопал,  своими руками могилку сделал,  дерном обложил...  "Теперь,
говорит,  мамашка, поставь над ней собачий крестик". - "Да какой еще собачий
крестик!   Что  выдумал  неподобное!"  -   "Вот,   -   говорит,  -  какой!..
Совсем-совсем,  как человечий,  только маленький!.." Вот как о собачке своей
заботился:  в христианскую веру обратил, хи-хи-хи... От горлышка умер... А я
в монастырь пошла.
     Только смутный отголосок слов Феодоры долетел до Анны, полной своим. Но
отголосок этот будил в ней больное,  ревнивое, то, что было раздавлено в ней
когда-то и  не могло затянуться временем и зажить.  Нерожденные...  -  в эту
минуту больше,  чем когда-либо прежде, казалось ей, что они родились и жили.
Часто думая о них в тишине старых, все видевших комнат, она дала им имена, и
называла по  именам своих четырех девочек и  двух  мальчиков,  и  ей,  когда
забывалась она, действительно чудилось, что они где-то здесь, с нею, что они
и  не  были мертвыми,  не  умерли,  не могли умереть:  вот где-то в  дальних
комнатах или в саду,  по заброшенным аллеям,  они бегают,  и если вслушаться
пристальней, слышно станет, как шумят, хохочут и проказят.
     Радостно  застучало снова  внутри,  и,  чуть  улыбаясь и  вся  стыдясь,
сказала вдруг Анна:
     - У меня тоже Гриша был... - И поправилась смело: - Есть.
     Вспомнила,  что  действительно первого  из  своих  нерожденных  назвала
Гришей.
     И  что-то  незначащее,  но  милое вспомнила из  того,  что будто бы  он
говорил и делал:
     - Посмотрел на месяц,  - полнолуние тогда было, - и говорит: "Мама, где
это горит такая лампа? Какая большая-большая лампа!"
     Мать  Феодора встретила ее  широкие радостные глаза  своими,  долго уже
каждый  день  встречавшими  и  провожавшими  солнце,   и  не  удивилась,  не
встревожилась,  как будто поняла в ней что-то сердцем, и ответила, всплеснув
пухлыми руками:
     - Вот хорошо как!
     - Да,  - качнула головой Анна, не улыбаясь даже концами губ. - Локоны у
него были длинные, русые. Остригли его. Провел он ладошкой по головке: "Вот,
говорит, я теперь и голенький: как звездочка". Три года ему тогда было.
     - Умный какой! - очень искренне удивилась и покачала головой Феодора.
     - Ножки у  него  были такие толстые-толстые...  катался,  как  шарик...
Купаться в воде как любил:  фыркает, ручонками хлопает, хохочет! - вспомнила
Анна небывшее, но такое желанное, как будто было.
     - Купаться они  любят...  купаться,  если вода теплая,  очень любят,  -
кивала головой Феодора, примиренно наблюдая Анну.
     А  перед Анной ожили вдруг все шестеро в тех привычных для нее образах,
какие сложились в ней давно и от нее не уходили.
     - Девочка...  Оля...  маленькая, бедовая... подбежит ко мне, ухватит за
подол,  -  глазенки продувные,  черные,  как уголечки,  горят,  - шепелявит:
"Мама,  мама,  потери  тровожку и  ш  пешком!".  Творожок с  сахарным песком
любила.
     - Это она с Пасхи так,  должно быть: пасху ела, вот ей и запало в ум, -
проворно догадалась Феодора.
     - Пасху?..  Любила,  да любила же!.. Полные щеки набьет и жует, жует...
Все  у  меня  пасху любили.  И  яблоки любили...  Ведь  как  смешно:  зелень
крадучись ели: кислые, в рот нельзя взять, - нет, жуют!
     - И еще им лучше это кажется,  чем спелые, приятней, - вставила Феодора
и засмеялась прощающим смешком.
     Так  велика была внезапная радость Анны оттого,  что застучал в  первый
раз  ее   седьмой  ребенок  (и   сейчас  стучал  с   небольшими  обдуманными
промежутками), что ушел от нее день со шмелями, иволгой и зеленью, ушла мать
Феодора,  обыкновенная, всегдашняя мать Феодора, ушла она сама от себя, Анна
прежняя от новой Анны,  и  глаза ее,  и  все лицо,  и  даже голос ее казался
другим Феодоре, как Феодора казалась ей другой.
     И в то,  что протянулось между ними новое, тихо, как сумеречные птички,
влетали слова Анны:
     - А то вот еще раз,  -  другая девочка, Лиза, - пятый годик ей пошел, -
гляжу как-то  вечером,  стоит одна вот в  этой комнате и  со  всех,  со всех
гардин на окнах бахрому срезает.  "Что ты делаешь?" - говорю. "Махорочки эти
мне ходить мешают,  за головку цепляются,  вот я  их и  долой...  Это уж так
нужно,  мама,  ты не знаешь...  И посмотри,  как я ножницами хорошо умею!" Я
стою,  смотрю, а она режет: "Посмотри, мамочка, как хорошо!" Пять гардин так
испортила, пока я ножницы отняла.
     - Дети!..  Они чудные!..  У них все просто так это:  что вздумается им,
возьмут и сделают, - объяснила Феодора.
     Анна придвинулась ближе к ней.
     - Нет,  что! Мальчик еще, - другой мальчик, Митя, трех лет, может быть,
так трех с половиной,  - отбился от няньки, - уснула нянька, - пошел бродить
по усадьбе...  Куда зашел,  неизвестно,  кинулись искать, нет нигде... Долго
искали,  измучились,  -  вдруг несет его какой-то  черный мужик:  он  уж  за
усадьбу вышел к селу,  -  вот какой! Я на него от страха кричать стала, ведь
бог знает что думала:  может быть,  украл кто, может быть, в пруд, в колодец
упал,  а он слушал-слушал,  показал пальчиком на мужика,  и что же? "Вот он,
говорит,  черный,  а  добрее,  чем  ты,  белая!".  А?  Каково!  Клопик такой
маленький, а?
     - Митя?  Вот поди же!  -  серьезно закачала головой Феодора,  как будто
давно знала и про Митю и про то, что он сказал, когда ему было три года.
     - В церковь его к обедне взяла,  -  говорила Анна, - а у нас ведь около
царских врат икона божьей матери новая и письмо дорогое; вот он на коленочки
стал,   смотрит  на  нее  и  шепчет:  "Голубая,  золотая,  красивая,  милая,
хорошая..."  -  "Что ты шепчешь,  говорю,  Митя?"  А он мне:  "Не мешай мне,
мамочка, - я молюсь". И опять: "Голубая, золотая, красивая..."
     - Милый какой!  -  тихо отозвалась Феодора.  -  И  как такая молитва не
будет ей угодна, господи?.. - Перекрестилась, посмотрела на Анну, а на глаза
проступили слезы.
     И так -  как-то незаметно и долго - день золотел и зеленел за окнами, а
здесь,  в гостиной,  было странное время: не день, не вечер и не утро; дятел
звонил за  окнами,  и  иволга пела,  а  здесь  звучали странные,  сами  себе
неверящие и  вдруг как-то внезапно поверившие слова;  что-то было за окнами:
сон или явь, быль или сказка, - но было ведь все это летнее: небо, и липы, и
вязы,  и цветы,  а здесь не было ведь того,  о чем говорили,  но говорили об
этом так,  как будто оно не могло не быть. Какую-то бесконечную разноцветную
шелковую нить вытягивала из  себя Анна,  и  как живое веретено принимала эту
нить Феодора.  И  как-то сначала трепетно и  робко,  а потом все уверенней и
сочнее становились в устах Анны гордые слова:  "Мама",  "мамочка", "мама"...
Кругло и  тепло как-то было в  гостиной от этих первых человеческих слов.  И
мать  Феодора не  пила уж  наливки;  она  подалась вперед,  кивала головой и
слушала.  Мост прошел между ними:  то,  что забыла почти, но не могла забыть
Феодора,  вспоминала,  хотя не  могла же вспомнить Анна.  Но повисло уже над
обеими детское:  вечно нежное,  вечно теплое,  то  тревожное,  то радостное,
неизвестно -  умное или глупое, - для всех одно, и начало и конец жизни. И в
этом детском обе слились,  и тут уже не было ни сна, ни яви, ни возможности,
ни чуда:  ширь мерещилась,  - выход какой-то в огромное из этой жизни реял и
сквозил за словами.
     Но раздался за окнами Машин голос,  звонкий,  яркий,  полносочный,  как
июльская груша-скороспелка,  и  ворвался сюда  и  здесь поставил на  прежнее
место золотистые пыльные лучи,  рубиновый графин наливки, кресла, портреты и
мать Феодору.  Как-то закачалось все и  стало явью,  и Анна стыдливо закрыла
лицо руками, тихо улыбнулась из-под ладоней и сказала:
     - Да нет,  конечно... ведь это Маша все! Росла на моих глазах... Что же
я выдумываю, господи! Зачем?.. Все - Маша...
     И вбежала Маша из сада -  жаркая,  рослая,  пышная для своих двенадцати
лет, со свежим-свежим, умытым солнцем лицом. Вбежала звонкая.
     - Аня, Аня! Посмотри - жук!
     Жук  был  двурогий,  большой,  как рак с  клешнями,  коричнево-красный,
несокрушимо крепкий на вид.
     - Это - вредный, деточка, деревья портит, - сказала Феодора.
     - Как портит?
     - Ест их, деревья, вот ест, тем и портит.
     Анна улыбнулась Маше, прижала ее к себе всем телом и сладострастно, как
это делают только матери, ущипнула ее за плечо.
     - Больно так! - вскинула на нее большие глаза Маша.
     - Ну что ты, больно! Ты моя тугая, как вилочек, тебя и ущипнуть до боли
нельзя!  -  И  спрятала Анна в ней свое лицо,  вдруг просиявшее от страшной,
идущей изнутри ее радости,  что вот еще несколько месяцев,  и  зимою,  скоро
после нового года... будет, будет, будет!
     Рассолодевшая от долгого дня,  дороги и наливки,  мать Феодора смотрела
на них, истомно улыбаясь, и вздыхала по-монастырски:
     - Родные мои! Дорогие мои! Славные мои!..
     - А  ты помнишь,  -  спросила Машу Анна,  -  как приехала к нам бабушка
Нина?  Шесть лет  тебе тогда было...  Умерла уж  бабушка,  и  тогда-то  была
старенькая... за грибами пошла, - помнишь? - тебя взяла... Она - слепенькая,
ты -  востроглазая,  ты впереди,  она сзади.  Идет в платочке,  с клюкой,  с
лукошком,  и все-то на тебя ворчит, что ты грибы пропускаешь, а она находит,
- так ведь?..  А это ты ей сама и находила, а чтобы ей видно было, возьмешь,
листья отвернешь,  а  сама дальше...  И  ведь не  говорила ей  ничего,  мать
Феодора, и виду не показывала... Ах ты, обидеть ее боялась... Помнишь?
     - Помню, - сказала Маша.
     - Ты зачем же это?
     - Так, - пожала Маша плечами.
     - А  помнишь,  как гости к  нам приехали,  говорят тебе:  "А мы медведя
привезли!"  А  ты:  "Где он?" "В прихожей сидит..." Ты туда,  а медведя нет.
Прибежала ко мне:  "Аня, Аня! Они сказали, что медведь, а это неправда!" "Ну
и хорошо, что неправда! Тоже радость какая - медведь!" "Нет, как же это: они
сказали,  сказали,  а  это неправда!" Да как зальешься!..  Ведь как плакала,
мать Феодора, насилу утешить могли.
     - Родные мои!  Дорогие мои!  - кивала головой, вся - одна нежная старая
улыбка - Феодора.
     - Как ты это запомнила все?  -  удивилась Маша.  -  Я  забыла уж,  а ты
помнишь.
     - На это у меня память, это я помню, - просто ответила Анна.
     И мать Феодора заплакала вдруг, бормоча:
     - Господи, как же не помнить, как не помнить!




     А  на  заводе  на  крышу  третьего этажа  прибили звонко последний лист
железа и последнюю оконную раму вставили и застеклили.
     Снова  приехал  молодой архитектор -  принимать постройку.  При  нем  и
Ознобишине снимали леса с грохотом,  с песнями,  с криками, дружно и весело:
снимать леса - это ли не веселая работа?
     И  когда из-под белой пыли известки и красной кирпичной пыли осели вниз
груды досок и  бревен и  стройно поднялся завод,  Ознобишин долго смотрел на
него, все думая о том же старом: зачем он его построил?
     - Ну что,  не игрушка разве?  Игрушка!  - весело махал перед ним руками
вертлявый архитектор.
     - Бездушный он какой-то,  -  сказал Ознобишин. - И конечно - игрушка!..
Потому и игрушка, что бездушный... Я тоже об этом думаю: бездушный.
     - Вдунем душу!..  И человека бог слепил из красной глины, чтобы было во
что  душу  вдунуть,  чтобы только было во  что  вдунуть,  а  вдунул потом...
Детеныш!
     И,   смеясь  и   подмигивая  чему-то,   архитектор  ободряюще  похлопал
Ознобишина по плечу.  И в первый раз теперь он, построивший завод из красной
глины,  неприятен стал Ознобишину,  и  тот покосился на него с высоты своего
большого роста и сказал холодно:
     - Я не о том.
     Поздравляли их обоих рабочие, качали, кричали "ура", и Ознобишин дал им
на водку.
     Потом  разрешенно пили,  пили  упорно и  долго:  рабочие тут  же  около
завода, и в комнатах дома - Ознобишин, архитектор и о.Леонид.
     У рабочих так это было.
     На  зеленой от недавнего дождя луговине поставили зеленое конское ведро
с  водкой,  на  ведро привесили жестяной ржавый корец,  сели вкруг и  так же
деловито и  сообща,  как  строили завод,  пили,  делая гулкие глотки,  потом
сплевывали,  морщились,  вытирали губы  ладонями и  заедали сухою  воблой  и
кренделями.
     Потом играли в  лапту,  -  все,  и старый Лобизна,  и когда брал в руки
лапту Лобизна,  чтобы ударить мяч, он бережно клал возле себя трубку, плевал
на ладони, жестоко замахивался, избочив голову:
     - Ну, и засвечу свечку на два поля!
     И  всегда давал промах.  Зато ловко выходило это  у  Иголкина,  так  же
ловко, как и все, что он делал.
     Песню пели свирепыми голосами:

                Как у наших на завалинке
                Растеряли чулки-валенки,
                А н-нам все равно, вали-вали, вали! -
                А н-нам все равно, подваливай, вали!

     Ухали,  подсвистывали,  притопывали ногами. Разморило. Вспотели. Час за
часом  набухали  лица,  краснели глаза,  деревенел язык.  Подрался кто-то  с
кем-то из молодых, - разняли.
     Выпили  корец  за  корцом все  ведро  и  еще  купили.  Затеяли орлянку,
протоптав каблуками круг.
     Шесть    гармоник   было,    и    на    всех    играли    все    время:
гынатур-гынатур-гынатурра!..
     Уж очень хорошо светило солнце,  и зелена была лужайка после дождя, - и
один за  другим,  как мухи к  меду,  неосторожно прилипали к  ней рабочие из
усадьбы и  кое-кто из сухотинских,  а  к  вечеру были пьяны все,  даже кучер
Серапион и Прокофий.
     Серапион так и  заснул где-то  потом на цветочной клумбе,  окончательно
подмяв под себя и резеду и левкой,  а Прокофий кое-как дошел до флигеля, сел
на крыльцо, свесил тяжелую голову и говорил Витьке:
     - Ты,  Вить...  ты...  мой отцовский приказ тебе: ты не женись!.. Ты...
этих глупостей...  -  никогда не женись!  А если жена, например... так ты ее
ножиком... и зарежь ее... ножиком... во!
     Витька смотрел на него, глубоко запустивши в рот палец, а жена Прокофия
все тащила его в  комнату,  захвативши сзади под мышки,  толкала его в спину
коленями,  надрывалась и  не могла втащить и  ругала его крикливо,  просто и
сильно.
     И  сухонький Илья-садовник тоже был пьян,  только мирно и  грустно:  он
забился в оранжерею,  сел там в душном,  отравленном пряными запахами уголке
и, подперев руками подбородок, горько плакал.


     В доме в двенадцать часов ночи вот что случилось. Играл на старом рояле
о.Леонид.  Переливались на  столе пьяные огоньки в  бутылках и  стаканах.  У
архитектора помутнели глаза,  растрепались волосы и  выбился набок  галстук.
Тяжело смотрел Ознобишин.  Анна скучающе сидела вся здесь и  не здесь,  и не
уходила еще спать Маша.
     На  рояле играла иногда Анна,  только выбирала для этого дождливые дни,
длинные вечера,  сумерки,  и  играла грустное,  потому что  была это  жалоба
кому-то.  Но о.Леонид,  высоко взбрасывая руки в широких рукавах подрясника,
точно летая около не послушных ему клавишей,  вырывал из рояля звуки шумного
старого вальса.  Вальс этот не хотел выходить, звуки долго толкались у самой
крышки  рояля,  прячась один  за  другой,  но  упрямый священник заставил их
вытянуться,  наконец,  по три в  ряд,  сдвинуться с  места и  закружиться по
комнате.
     И  от  этих смешных толпящихся звуков сонное лицо архитектора ожило,  и
почему-то долго и пьяно начал он смотреть на Анну, а Ознобишин это видел.
     У о.Леонида вспархивала жидкая серая косичка, - так низко он наклонялся
над роялем и потом вдруг высоко вскидывал голову, - и ходенем ходили широкие
сухие плечи;  но слышны были только его звуки, как неясный шум, - сам он был
не нужен Ознобишину,  как будто и  не было его вовсе.  Точно не было и Маши.
Точно не было и посуды на столе,  и желтых,  и красных, и лиловых огоньков в
стекле бутылок и  стаканов,  не было мебели и стен.  В зыбком тумане плавали
перед ним две пары глаз:  архитектора и Анны.  Глаза его были мутные, сытые,
знающие только то,  что вблизи,  и назойливо и неприкрыто шли к ее глазам, а
ее глаза уходили, опускаясь.
     Неприязнь к  архитектору началась еще  там,  на  выгоне,  около завода;
здесь до этого позднего часа она все росла,  и  теперь,  когда он увидел его
глаза, - это была уже ненависть, от которой душно.
     Но  архитектор вскочил,  качаясь и  гремя стульями,  подошел к  Анне  и
сказал ей:
     - Я хочу... танцевать с вами...
     - Нет-нет! - в странном испуге попятилась от него Анна.
     - Вы -  легкая,  тонкая. Вы должны танцевать, как... змея!.. - глядя на
нее  все  теми  же  глазами,  путаясь в  словах,  потный и  липкий,  говорил
архитектор и уже взял ее за хрупкую кисть руки.
     Сказано было меньше, чем говорили глаза, и руки его чудились уже вокруг
всего тела Анны.
     Страшно стало Ознобишину. Точно неслыханное святотатство совершалось, и
вот уже готово куда-то  провалиться все,  во  что он  верил.  И  закричал он
архитектору:
     - Прочь!
     Ему  заплакать хотелось,  и  раздавить он  его  хотел,  и  мог  бы  его
раздавить,  но путался сам в  неясных,  испуганных,  то слишком громких,  то
очень тихих словах:
     - Ее? Святую?.. Ее, кроткую?.. Ты?..
     И потом как-то сразу прояснело:  ушла Анна, перестал играть о.Леонид, в
передней  одевался  архитектор,  и  на  конюшне  Федька-кучеренок запрягал в
легкую линейку с фонарями резвую лошадь.







     Ушли рабочие,  и  стало сосредоточенней,  напряженней и тише в усадьбе.
Что-то  пришло на их место с  опустевших полей,  ковыляя шагом за скрипучими
возами с хлебом (убрали уже хлеба),  и незаметно поселилось здесь, где-то на
гумнах,  в  ригах и  овинах,  где-то между липами,  у которых начали желтеть
листья, и около дома, между клумбами, на которых умирало лето и распускались
уже какие-то немного жуткие, резко окрашенные осенние цветы.
     И  небо  стало придвигаться ближе-ближе,  с  каждым днем  все  заметнее
суживая круг и нависая тяжелей и плотнее.
     Где-то рождались несмелые еще туманы,  чуть пахнущие дымом из печей; по
утрам они цепко прижимались к  земле и  долго не  хотели подниматься,  ржавя
траву и обрушивая наземь листья.
     И в нижнем саду,  где были вековые вязы,  дубы и клены, где распыжилась
влажная гущина  лесного орешника и  курчавился папоротник,  стали  слышны по
ночам вой и хохот. Хохотал хозяин ночей пронзительно, подло и веще.
     Сначала в  усадьбе не ждали этого хохота,  и когда раздавался он,  сыро
шевеля темноту,  -  испуганно вздрагивали,  оглядывались и поводили,  как от
тесных тисков,  плечами;  а потом ждали уже,  что вот настанет ночь, и будет
кто-то  насмешливо фыркать,  выть,  клектать горлом.  Даже  Маша  морщилась,
затыкала уши, топала ногой и вскрикивала удивленно: "Какой противный!"
     - Гагач это,  -  говорил Ознобишину сумрачный бородатый Михайло, ночной
сторож.
     - Филин? - переспрашивал Ознобишин.
     - Гагач, - упрямо повторял Михайло.
     - Какой гагач?
     - Потому именно и гагач: гогочет.
     - Птица?
     - Птица.
     - Убить ее надо. Возьми ружье на ночь.
     - Ее  нельзя убить,  -  сурово говорил Михайло,  -  она не дастся...  И
увидать ее нельзя: никто не видал.
     - Так что ж она, так гоготать и будет?
     - А как же?.. А захочет когда уйти, уйдет.
     У  Михаилы  был  твердый,  никогда не  смеющийся рот  и  тяжелый взгляд
исподлобья.
     Потом чьи-то яйца, по виду гусиные, нашли внизу в широком дупле.
     - Гагачьи, - сказал Михайло.
     - Положить под  наседку  надо,  -  узнаем,  какой  гагач,  -  отозвался
Ознобишин.
     Но Михайло не хотел уступить тайны; он только качнул в сторону головой:
     - Их нельзя под наседку: не дадутся.
     - Как же они могут не даться? Что ты?
     Михайло подумал и знающе ответил:
     - Болтыши выйдут.
     И  так как Анна совсем не могла слышать этих криков и мягкими подушками
наглухо закрывала окна,  то  Ознобишин одну ночь всю до  рассвета проходил с
ружьем в саду.
     Ночь была темная, и протискивался сквозь сад ветер; повсюду пропихивал,
шипя,  сырое тело и  бросал сверху мокрые листья в лицо Ознобишину.  Путаные
дорожки,  так знакомые с детства, то прятались в кусты, то вздувались жилами
корней, и ревниво сплетались повсюду сучья, хороня тайну.
     Уверенно водила его за собой ночная птица;  он не видел ее,  видела его
она;  он был слепой тут, где для нее сквозила ночь. Мягко летала она вверху,
и когда он пробирался ощупью в одном конце сада,  - она издевалась над ним в
другом.
     Несколько раз гулко стрелял Ознобишин, стрелял куда-то в темное наугад,
по  слуху,  но  после  каждого выстрела только  встрепанно лаяли  собаки  да
Михайло-сторож говорил, идя сзади:
     - Зря, барин: она не дастся.
     Но на другую ночь уже не хохотало в саду, и Анна сняла с окон подушки.


     Получили письмо от деда:  хотел скоро приехать.  Знали,  что приедет на
день, на два, как всегда, но почему-то радостно это было. О просторы! Где-то
в них бродит дед,  не уставший от жизни!..  Зачем? Чего ищет? Часто думала о
нем Анна.
     И  теперь,  как всегда перед его приездом,  в  усадьбе повсюду скребли,
мели и мыли, как-то обновлялись, как-то хотели принарядиться, помолодеть, и,
хоть и знали, что не нужно это, усиленно мыли, чистили и мели.
     Молодые ясени были  обглоданы козами еще  весною,  и  никто не  замечал
этого;  теперь Илья старательно обмазал их, перевязал, подставил к ним колья
и,  так  как  козы жили на  конюшне,  несколько раз принимался едко ругаться
из-за этого с Серапионом.
     Серапион без устали с  раннего утра до вечера чистил лошадей и  стойла;
Прокофий озабоченно запоминал,  куда и сколько выходит овса,  сена,  половы,
сколько чего в закромах и овине,  какой умолот дала рожь,  какой пшеница.  И
Катерина о  чем-то  начинала сокрушаться на  кухне;  и  Маша  обнимала Анну,
прыгала,  хлопала в ладоши и кричала: "Дед! Дед!" И Ознобишин, незаметно для
самого себя, приводил внутри себя все в какую-то осенне-четкую ясность.




     Приехал дед,  здоровенный,  широкоплечий, не поддавшийся и восьмидесяти
годам времени:  просквозили как-то  через его тело эти года,  ни  за  что не
зацепившись.  Только обелили волосы,  вытянули брови,  а  щеки и нос сделали
лилово-сизыми,   -   но  от  этой  копны  седых  волос,  непомерно  высокий,
длиннобородый,  бровастый,  он стал как-то мудро красив,  как редко бывает в
жизни.
     В тонкой, плотно сидевшей на нем поддевке, широко и легко еще шагая, он
обошел вместе с внуком усадьбу. Голубей для него погонял Прокофий, оранжерею
показал Илья,  Серапион -  конюшню.  Все похвалил дед и надо всем посмеялся:
козла  пощекотал под  бородою,  Дядю  похлопал  по  крупу,  Прокофию  обещал
бердянских голубей.
     - Знаешь, какие бердянские?
     - Как же, барин, - взволновался Прокофий. - Золото. Как завьются, так в
трубу не увидишь... и следа и звания нет, - вон какие!.. У нас их нет.
     - Пришлю.
     - Как пришлете,  покорнейше благодарю...  А  то в  третьем годе обещали
пару египетских прислать, а вместо их хоря прислали.
     - Ну? - засмеялся дед. - Неужто хоря? Помнишь, значит? А ты забудь... А
может, и теперь ястреба пришлю.
     В  оранжерее размашистым движением,  но  нарочно,  задел  и  свалил  на
кирпичный пол горшок хризантем и  потом с пристальным удовольствием смотрел,
как неодобрительно покачал сухоньким лицом Илья, собирая черепки и землю.
     - Эх, неосторожность! - сказал ему дед в растяжку.
     - Тесновато у нас, - извинился за своих питомцев Илья.
     Но  когда он прятал пышнобелый чуть помятый цветок,  чтобы посадить его
потом в другую банку, - дед взял его и медленно оборвал все головки.
     - Поднесу-ка Анне букет,  -  подмигнул он Ознобишину бровями,  и  потом
ходил и рвал в огромный,  как веник,  пук самые редкие цветы,  искоса лукаво
следя,  как  хмурился  Илья  и  чуть  пожимал  плечами  под  неуклюжим новым
пиджаком, надетым для его приезда.


     Ласковый самовар гудел на столе. Сидел дед в широкой белой рубахе и сам
весь белый, свежий и веселый.
     - Какой ты еще молодой, дед! - осмотрел его Ознобишин, любуясь.
     - Не очень и старый, - отозвался старик.
     - Рыщешь по полям, с кем бы тебе силой померяться... поленица удалая!..
Ты думаешь о чем-нибудь?
     - О чем, например? - удивился дед.
     - Как бы тебе сказать,  о чем...  -  замялся Ознобишин.  - Видишь ли: в
старину люди в монастырях думали,  в пещерах.  Должно быть,  хорошо думать в
пещерах,  а?..  Или в лесу где-нибудь,  где сосны...  Непременно там и мысли
будут густейшие,  как смола: есть где им отстояться, а в полях нельзя. Я вот
потому и спросил: нет в полях мыслей и быть не может.
     - Почему нет?
     - Ветром выдувает: просторно очень.
     - А мне и не нужно, - отмахнулся рукою дед, - мне и без них хорошо. Вот
нашел, о чем горевать. Пес с ними!..
     Под  опущенными веками  глубились  желтые  коршуниные,  лукавые  глаза.
Ознобишин смотрел в них любопытно, чуть прищурясь; и Анна молча оценивала их
обоих, мужа и деда.
     Цельный ознобишинский размах,  без  усилий  закругленный в  деде,  чуть
просвечивал в  муже двумя-тремя пятнами,  и за это его,  единого и любимого,
было жаль.  А  у  Маши,  когда она глядела на деда,  так и не сходила с лица
удивленная красная деревенская улыбка.
     Смолоду дед делал все,  чтобы утопить силу,  но  какой-то  неистребимый
запас ее был ему отпущен полями,  - что с этой силой делать, так и не мог он
узнать.
     И  теперь видел Ознобишин,  что  дед  все такой же,  каким он  знал его
давно, с детства; что вот где-то в зажиме морщин на угловатом лбу как засело
давным-давно что-то свое,  дедовское,  так и не могла вытравить этого жизнь:
был клейменым -  и остался.  И еще показалось ему ярко,  что жизнь - весы, а
дед поднялся как-то, когда зазевалась жизнь, в самую середину коромысла, где
стрелка  на  равновесе,  поднялся и  устроился там.  Но  там  -  уверенность
страшного земного покоя,  тяга земли,  куда сходится все  добро и  все  зло,
чтобы  перестать быть  добром и  злом,  и  все  страданья и  радости,  чтобы
утихнуть.
     И от одной возможности этого покоя не в себе, а в деде Ознобишину стало
душно от зависти.
     - Значит, ты... тягу земли нашел? - с трудом спросил он деда.
     - И не искал, - ну ее в омут, - опять отмахнулся по-прежнему дед.
     - Ты не понял...  Тягу земли,  -  понимаешь?.. Равновес всего... всего,
что есть?
     - Ну?.. не искал же!
     - А я бы искал, - медленно сказал Ознобишин. - Иначе незачем и ездить.
     - Тягу земли я не искал,  - расстановисто повторил дед, - а ведь хорошо
на земле и без этой тяги... Зачем себя люди мучают, это мне неизвестно, нет.
Знать я  ровным счетом ничего не знаю и  не хочу:  бремя.  А вот посмотреть,
отчего не посмотреть... Захотел, чтобы земля была новая, - ан она и новая...
Захотел голубую лошадь увидеть -  и увидишь, - только захотеть надо... Я вот
как сюда ехал,  в Загрядчине волов видал...  на водопое, в речке... Ох, да и
волы!  Рога аршина по два,  сами сизые - страсть!.. Вечером ехал, солнцем-то
этим косым их обхватило,  аж дымятся... Хорошо!.. Рассказать об этом нельзя,
а вот как умирать буду,  -  говорят,  тогда всю жизнь вспоминают,  -  их-то,
волов-то этих, я уж обязательно вспомню... Да, да, да!.. Вспомню.
     И как будто нашел что-то огромное, обвел всех жаркими глазами.
     Ознобишин заметил,  как он, говоря, жирно намазывал медом длинный кусок
белого хлеба;  руки у  него были большие,  с  расставленными,  как  у  птиц,
пальцами, волосатые и волосы серые.
     Вот он откусил прямо от целого куска, широко открыв рот и хищно вытянув
нижнюю челюсть, и Ознобишин спросил сухо:
     - Это и все, что ты видел?
     - Все,  - сказал дед, весело посмотрел на него и добавил: - А вот мед в
этом году славный.
     Сидел широкий,  веселый,  упрямый,  заняв собою полкомнаты и  полжизни:
как-то отсасывал ото всех, кто был с ним вместе, по глотку жизни, и от этого
так наливчато краснел, пышнел и густо веселел сам.
     Но к  Ознобишину от этого веселого упрямства подкатило что-то задорное,
и он сказал с усмешкой:
     - А тягу земли все-таки не нашел.
     - Нет, для тебя оставил, - отшутился дед.
     - Я ее не буду искать, - сказал Ознобишин, в упор глядя на деда.
     - Ну и отлично, - кивнул дед.
     - Не буду, потому что нашел, - выкрикнул Ознобишин.
     - Ой ли?.. Где?.. - плавно пригнулся к нему дед.
     - Здесь, - тихо и твердо ответил Ознобишин.
     Он плашмя провел глазами по Анне,  по ее чуть прикрытому лицу, сквозным
рукам, по всему телу, близкому, теплому, робкому, и добавил глухо:
     - Найти нашел, а вот поднять не могу.
     - Тяжела? - сузил глаза дед.
     - Тяжела.
     - А из себя она какая?
     - А тебе и это знать нужно?  - улыбнулся вдруг во все лицо Ознобишин. -
Хочешь знать, а?.. Ведь вот хочешь же, хочешь знать, а?.. А я не скажу.
     И  засмеялся ненужным смехом,  и  почему-то  от  этого смеха стал вдруг
безумным и старым, старее деда.


     Пошел дождь с  обеда,  и  за ним незаметно было,  как село солнце и как
ушли вслед за солнцем поля. Обложило весь большой многодумный дом тихой, как
сон,  сумеречной влагой,  и  мысли у  всех  стали влажны.  Ходил по  комнате
Ознобишин,  слушая стук  своих шагов;  сидел и  смотрел в  окно дед,  согнув
воловью спину; вязала Анна.
     - Ты  никого не  замуровал тут  в  стены,  дед?  -  спросил вдруг глухо
Ознобишин.
     Дед повернул к нему голову, долго смотрел и не ответил.
     Ознобишин прошел еще раз по комнате и  еще раз.  Остановился,  постучал
костяшками пальцев в толстую стену и сказал так же глухо, скучно:
     - Вот здесь,  кажется,  пусто, а?.. Он истлел, а пустота осталась... а,
дед?
     - Наследства лишу, - коротко ответил дед.
     - Нет,  в самом деле, отчего бы тебе этого не сделать? - живо подхватил
Ознобишин.  - Глушь, тоска, комнат много... у тебя сила страшная... Ночью, -
понимаешь,  ночью,  когда все спали,  - ты разобрал кирпичи, заложил в стену
его,  а он был связан -  ни рукой,  ни ногой не двинет, и рот забит, - потом
сложил кирпичи опять,  как  были,  оклеил обоями...  Потом эту половину дома
запер и уехал... Приехал летом, отворил окна...
     - Наследства лишу, - перебил, уже улыбнувшись, дед.
     - Что  же  ты  сделал  такого,   расскажи?   Сделал  же  ты  что-нибудь
страшное?..  Должно быть,  сделал,  у тебя такой вид...  Расскажи, что ли...
видишь  -   тоска.  Огня  мы  зажигать  не  будем,  если  не  хочешь,  будем
сумерничать, а ты говори.
     - Страшное? - спросил дед.
     - Да. Только страшное. Расскажешь?
     - Дурак! Ничего нет страшного, - просто ответил дед.
     Залегало что-то  в  углах,  и  из  других  комнат низом  и  вдоль  стен
прокрадывалось передночное темное, зеленя их лица.
     Анна  взвешивала глазами  тяжелую  посадку  деда  и  смутную  душу  его
чувствовала так же близко, как свою душу.
     - Ничего? - остановился Ознобишин. - Ого, дед! Это не потому ли тебе не
страшно,  что сам ты страшен?..  А мне вот бывает страшно по ночам:  я слаб,
значит... Проснешься иногда ночью - тоска...
     - Ты -  последыш, - размеренно сказал дед. - У тебя все не то, кость не
та... Умрешь, - некому будет Сухотинку оставить, прахом пойдет...
     Анна вздрогнула, опустила вязанье.
     - Рожь в этом году...  два пуда с копны намолотили,  -  испуганно круто
перебил вдруг  Ознобишин;  выждал момент и  добавил:  -  И  солома никуда не
годна.
     Дед удивленно посмотрел на него, соображая, и спросил зачем-то:
     - Град?
     - И град и так вообще... - Ознобишин махнул рукою, сгорбился и медленно
вышел из комнаты.
     За  его  шагами,  еще  долго  слышными  где-то,  поволоклось отсюда  то
ненужное, что было в нем; стало просторней между дедом и Анной.
     Анна  ясно  видела в  сумерках острый взгляд деда  из  под  треугольных
бровей.
     - Это зачем же  он обо ржи-то?  -  усмехнулся дед.  -  Наступил я  ему,
видно, на мозоль ножищей... Эхе-хе... Сына ждешь?
     - Жду, - твердо сказала Анна. - Не знаю, кто будет... Может быть, сын.
     Старик нагнул голову еще ниже и ниже свесил руки с колен.
     - Дело хорошее... - сказал он. - А будет?
     - Будет! - строго ответила Анна.
     - Ой ли?.. Живой?
     - Живой!  -  поспешно  вскрикнула Анна,  точно  только  и  ждала  этого
вопроса. - Живой, живой будет!.. Те были мертвые, а этот живой будет!
     - Чувствуешь, значит? - усмехнулся дед. - Дело хорошее... А какой месяц
носишь?
     - Пятый начался.
     - До того-то не довалило или перевалило?
     - Нет еще... - запнулась Анна. - Ты ведь знаешь... те старше были.
     - Значит, и этот умрет, - спокойно сказал старик.
     Анна сжалась,  как под нахлынувшей со всех сторон водой, вобрала в себя
ноги, руки, мысли и ответила, упрямо качнув головою:
     - Нет! живой будет!
     - Эх, ты! - чуть засмеялся дед и не выбрал нот для своего смеха: просто
взял, какие попались; попались ворчащие, хриплые, как у больших овчарок.
     - Да разве родился уже кто-нибудь живым?  Попытки были.  Ты,  я  -  все
попытки, а до сих пор еще не родился никто.
     - Как не родился? - испугалась Анна.
     - Не родился...  Не то это все...  мертвецы рождаются...  Не может быть
обречен на  смерть мозг человеческий,  -  вот  что  пойми.  А  если обречен,
значит, мертвецом и родился.
     - Тебе...  тебе умирать страшно? - догадалась и тихо, обрадованно даже,
спросила Анна.
     - Да я и не умру так скоро, - ответил дед. - До отцовских-то лет доживу
- это решено...  Проживу,  пожалуй,  и больше: я здоровее... Ведь у меня еще
все зубы целы, вот что!..
     И он звонко щелкнул зубами,  точно раздавил кость, приподнялся и стал -
высокий,  грузный,  а  Анна в  эту минуту раз и навсегда почувствовала ясно,
какая она хрупкая,  тонкая, почти бесплотная: не на что было опереться тому,
кто рос в  ней.  И опять куда-то пропала гибкая и тугая уверенность,  что он
родится живым.
     Но вспомнилось другое,  вечное,  детское и с детства оставшееся светлым
на  всю  жизнь.  Теперь в  сумерки так и  показалось мягко сверкающим шаром,
поднявшимся от  земли,  вверх,  сквозь  дождь  за  окнами.  И  Анна  сказала
торопливо:
     - Есть ведь бессмертие, нашли люди!
     - Дети? - спросил дед.
     - Рай, - ответила Анна, и, точно боясь, что он засмеется, она подошла к
нему,  обхватила его мясистую левую руку обеими руками и повторяла страстно:
- Есть, есть, есть!..
     - Должен бы быть,  - сказал старик. - Что ж ты... хлопочешь? Мне тоже в
это  иногда хочется поверить...  Я  ведь  верю,  иногда верю...  Из  зависти
просто... Темно, зажечь бы лампу нужно.
     - А ребенок? Ребенок? - тянула его за руку Анна.
     - А в ребенка не верю... Нет никаких возможностей в него верить... И ты
не верь.
     И когда Анна и от его слов и от бегло сверкнувших,  как летние зарницы,
предчувствий бессильно обмякла на его руке, дед смущенно добавил:
     - Ну-ну-ну...  дурочка.  Мне-то что? Верь, если хочешь... Если нужно...
Разве я знаю, что тебе нужно?..
     В  наступившую  уже  влажную  и  густую,  как  мокрая  овчина,  темноту
вкрапились шаги и струйки желтого света:  шел Ознобишин,  чтобы позвать их к
чаю.


     Ночью в ту комнату, где лежал столетний и где горела для него лампадка,
так как в темноте он воюще плакал от страха, вошел дед.
     В халате и туфлях,  мягкий и неслышный, занял он всю небольшую комнату,
пропитанную запахом заживо тлеющего тела,  сел  в  ногах,  долго  смотрел на
пустоглазую  голову  неспавшего  отца,   на  розовую,  с  белыми  кружочками
лампадку,  на окно,  закрытое ставнем;  долго слушал тишину в доме,  и когда
показалось ему - нигде никого и комната, как часовня, он сказал тихо:
     - Здравствуй!..  -  Подождал немного и повторил:  - Батя, здравствуй!..
Эх, ты!.. Сон-трава.
     Столетний смотрел на  него пристально,  сгустивши как-то  складки около
глаз,  но  это были страшные глаза без мысли.  Лампадный свет расплывался на
его обтянутой голой голове маслянистым желтым кругом; в тени были руки - две
стиснутых черных костяшки;  теплое одеяло облегло его тело со  всех сторон и
казалось серою шерстью.  Сын осматривал отца долго и внимательно с головы до
ног; улыбнулся, кашлянул негромко, потер ладони.
     - Вот штука,  -  сказал он,  -  а?  Штука, говорю Жить-жить и потом все
забыть...  Забыть и все-таки жить... а? Как звали тебя, ведь забыл?.. Забыл.
Как же это ты -  жив еще,  а уже мертвый?.. Ни альфы, ни омеги... Душа-то...
души-то  ведь  уж  нет,  а?  Пошлет господь ангела за  твоей душой,  ангел и
вернется ни с чем:  "Украли,  скажет,  господи,  душу-то,  нет души"...  Кто
украл? Враг. Кому же больше? Враг рода человеческого...
     Голос свой дед понизил, и оттого в комнате стоял густой рокот.
     - Батя...  враг-то,  мой-то враг от меня уходит...  а? Спаси, сохрани и
помилуй,  господи, - дед перекрестился. - Вот я о чем... Я о себе это. Сам с
собой поговорить вслух пришел.  Уходит.  На людях еще храбрюсь, а один уж не
то:  куда ни ткну перстом,  -  пусто.  В стенку что стучать,  -  ты вот сюда
постучи, здесь пустота так пустота...
     Собака залаяла вдруг  под  самым окном -  какая-то  дворняга с  широким
горлом.  Старик поднялся вдруг,  запахнул халат. Встревоженно оглядел окно и
дверь.  Прислушался.  Был, как вор, забравшийся в клеть. А столетний смотрел
на него с тихим испугом.
     Отбежала собака и залаяла где-то дальше.
     Дед  согнулся,  махнул тихо рукой и  опять сел  на  хряснувшую под  ним
кровать.
     - Кому тут  подслушивать?..  Могила.  Тут всяк себя слушает...  Тут сам
себя никто не поймет... Батя! Долго езжу, все езжу, смотрю... Видел много, а
все не сыт; весь мой грех в этом: не сыт... Я и в прошлом году в это время у
тебя был...  и в позапрошлом тоже...  Отчет давал... А в чем отчет, ей-богу,
не знаю...  Я ведь не грешу,  гляжу только...  Ох, и широко же, - конца-краю
нет, а ступить некуда... То есть для ноги твердого места нет, вот я о чем...
А  отчет,  -  потому что нужно же кому-нибудь сказать все,  что есть...  Это
хорошо, что ты не слышишь... Это еще, пожалуй, лучше... а то бы кто знает?..
Сам для себя говорю.
     Дед придвинулся ближе к лицу столетнего и сказал вдруг тихо:
     - Жалости ни к кому не чувствую -  вот мой грех. Теперь я остался один:
без жалости человек уж совсем один...  Что ветер, что я... так мы и гоняемся
друг за дружкой...  Душу-то,  вот как у тебя, придет враг и вынет... Жалость
вынул, теперь уж кончено...
     Хрустнул пальцами на руках и потом заговорил, странно спеша:
     - Девицу раз  одну -  гулящую девицу -  в  лес увез.  Раздел.  Голую на
муравьище посадил,  ей-богу.  Внук-то  сегодня,  -  он  глуп,  а  почти  что
догадался...  Руки связал и  рот забил...  Сел на корточки около и  все ей в
лицо смотрел -  вот так в  глаза самые...  Да ведь и  зрелище!..  Муравьи ее
поедом едят;  корежит ее;  красная;  слезы  текут...  А  я  смотрю...  Долго
смотрел.  Безгласная:  кричать  ей  нельзя...  Смотрел и  никакой жалости не
чувствовал, - вот грех!.. Развязал ее потом, муравьев отряхнул... Оделась...
денег дал...  Да  ведь ты что думаешь?  Рада еще была,  что много денег дал:
целовать лезла,  ей-богу.  Выходит, что и жалости тут неоткудова взяться. Не
все,  значит,  и  пожалеть можно?  Вот уж и  не грех.  А  то старичку одному
святому бороду раз поджег спичкой.  А зачем поджег?  Так все... Думал: жалко
станет,  не подожгу.  В скиту это,  в монастырьке...  Пришел к нему будто за
очищением духовным,  на колени перед ним стал -  все честь честью,  а  он на
лавке сидел, бороду свесил... Борода длинная, жесткая... смешалась с моей, -
насилу распутал.  Он-то говорит,  а я спичку наготовил,  чирк потихоньку - и
пошло.  На  чутье  старик был  тупой,  на  ухо  тоже...  Кричит мне  что-то,
наставления-то свои,  а мне смешно,  а волосы трещат... Ведь сколько истлело
бороды-то! Как вскочит он вдруг, хвать рукой за бороду, - взвыл ведь, на что
святой. Так ему образа божьего жалко стало... "Да ты что же это, злодей?" Да
"анафема", да "изверг"... хорошо ругался старик... Какая уж тут жалость?.. А
я  поднялся выше его головы на  две,  да  и  старше,  да и  святости во мне,
пожалуй,  больше,  потому что ищу,  а он уж нашел... смотрю на его бороду, -
хохот берет...  А  тут уж  из  сеней в  дверь лезут...  то да се...  Вклад в
монастырек пришлось сделать... за бесчестье-то... да!..
     Дед махнул рукой, чуть смеясь, чмыхнул носом.
     - А то еще так было.  В поле как-то...  шел, смотрю, - слепой в холодке
под ветлой спит,  а  поводарь-мальчонка жуков ловит.  И ведь вот придет же в
голову! Отозвал мальчонку: "Огадь, говорю, слепенького... Огадишь, гривенник
дам".  Такой тихий,  видно, слепенький, пожилой, худищий, - а жалости к нему
нет...  Думал,  мальчишка не огадит,  побоится,  -  нет, огадил-таки. Слепой
выть, а тот на меня кричать, будто это я: маленький, а хитрый. Потом ко мне:
"Давай гривенник".  А  я  не  дал,  -  вот  ведь.  Не  дал  и  пошел дальше.
Додумался-таки и мальчонку обидеть. И не то чтобы его за издевку наказать, а
так... Обидел, и все...
     И  дед  вдруг  улыбнулся большим лицом.  Заколыхалась улыбка  плотная и
резкая, как сетка из проволоки. Не шла она ни к этой комнате с лампадкой, ни
к  этой  ночи.  Даже столетний вглядывался в  нее  пристальней,  чем  глядел
всегда, и начинал морщиться невнятно. А дед наклонился к нему и прошептал:
     - Хоть в палачи,  -  вот до чего дошел:  костенею.  На мертвых смотреть
пробовал  -  и  не  жалко...  К  тебе,  значит,  иду.  А?  Человека перестал
чувствовать, - совсем...
     Близки были  их  лица:  большое и  сырое  у  деда,  -  сухое,  черное у
столетнего, и вдруг заметил дед, как лицо отца начало кривиться. Было похоже
на  то,  что до  каких-то  далеко спрятанных тайников его мысли дошла улыбка
сына и он хочет тоже улыбнуться ей в ответ.  В густых складках век он утопил
глаза,  так  что остались только две искристо-жутких точки,  губы подобрал к
нахлобученному носу, приоткрыв темную впадину рта, и гладкий широкий лоб его
стал веселый.  Дед отодвинулся,  заметив это,  и глядел с тем напряжением, с
каким разглядывают весною дети первое насекомое, ползущее по земле.
     - Ишь как это у  тебя выходит,  -  искренне изумился он.  И глядел.  Но
столетний уже сбирал с лица гримасу,  как сбирают крошки со стола,  стягивал
ее изо всех углов и прятал,  и, чтобы вызвать ее снова, дед, низко наклонясь
к нему, медленно стал улыбаться.
     Дом был переполнен тишиною,  как-то  до краев был налит ею,  отчего она
начинала уже звучать неясно,  а дед,  нагнувшись так, чтобы свет падал ему в
лицо,  улыбался то  просто,  как  дети,  то  лукаво подмигивая,  то  хихикая
беззвучно, как это делают идиоты.
     Но столетний смотрел на него с ужасом,  готовый завыть. Глаза его четко
округлились,  губы вытянулись в хоботок,  и,  заметив,  что он пугается, дед
сдвинул  брови,   дико  оскалил  зубы  и   медленно  ладонь  правой  руки  с
растопыренными пальцами стал приближать к его лицу.
     Сморщился и заплакал вдруг столетний,  воя, хлюпая носом, точно потухла
лампадка. Дед выпрямился, оглянулся на двери.
     - Ну, будет уж!.. Э-э, как ты здорово!.. Будет, видел уж! Оставь! Какой
чудак!..
     Так  плакал столетний,  как  плачут самые маленькие,  грудные,  недавно
рожденные дети,  и  перед глазами деда мелькнуло большое,  почему-то красное
колесо и  сделало полный оборот.  В одной общей точке слились восход и закат
жизни. Дед представил себе отца, каким помнил его давным-давно, с детства, -
жилистым,  красным,  с громовым смехом и с вечной,  такой живою, точно часть
его  самого,  глупой поговоркой:  "Ну-с,  и  вот  сам Мартын с  балалайкой".
Какие-то веселые глаза его,  точно два осколка хрусталя на солнце, припомнил
вдруг так ярко,  что зажмурился от  их блеска.  Представил того -  и  увидел
этого рядом.  И перед размеренным бесшумным ходом времени над полями погасло
то  крикливое,  с  чем он пришел сюда ночью.  Дед почувствовал,  что он стал
меньше ростом,  мягче костями и  жилами,  легче весом,  беспомощней и робче.
Забылось как-то  сразу то,  что  он  хотел сказать еще  столетнему.  Многое,
страшно многое, горевшее в нем, потухло и забылось.
     Согнулись в коленях ноги. Локтями он оперся на ребро отцовской кровати;
трогательно  долго  смотрел  в   его  внимательное  лицо,   потом  поцеловал
кипарисовую руку и вышел, тихо притворив дверь.


     Подали лошадей. Уезжал дед опять куда-то в нутро полей.
     С  утра,  когда приказал он  запрягать,  солнце расшвыряло сырые тучи и
присмотрелось было весело к земле -  к желтым жнивам,  к деревням и дорогам,
потом опять ему стало скучно видеть одно и то же, и задернуло оно сплошь все
синие  окна.  Стало  темно,  сиверко.  Тонко-капельный дождик,  надоедливый,
сизый,  захватил даль. Взмокла лошадиная шерсть. Жирный кузов фаэтона чванно
плакал.  Серапион с  козел  хмуро косился на  крыльцо,  где  прощался дед  с
Ознобишиным и Анной.
     Сивобородый, ставший еще выше от длинной бурки, он говорил Ознобишину:
     - Это мы ведь просто привыкли к земле,  потому и живем.  Ну, а попробуй
только появись на земле кто-нибудь,  кто побольше человека...  Умер бы он от
тоски в одночасье - и больше ничего.
     Усталое лицо было у деда,  и как-то больно отозвались его слова в Анне.
Попали в тонкую,  глубоко спрятанную струну,  о которой и не знала Анна, что
она есть,  а она была.  Показалось вдруг,  что не хотели рождаться они,  те,
прежние шесть, на эту землю, и потому не родились.
     - Останься, - дотронулась до него Анна. - Куда ехать?
     Глаза у нее были испуганные, большие, требующие, молящие.
     Дед долго смотрел на нее и сказал ей тихо:
     - Вот кого мне жалко: тебя жалко... Этим я еще и жив.
     Оглянулся на небо и землю в дожде и добавил:
     - А ехать некуда. Это правда.
     - Останься, поживи, конечно... Куда ехать! - отозвался и Ознобишин.
     - Ехать некуда, - повторил дед.
     И  Маша,  которая стояла тут же в  своем маково-красном платье,  звонко
закричала Серапиону:
     - Скорпион, отпрягай! Марш в конюшню!
     - Ну,  прощайте все же!  -  сказал, вдруг встряхнувшись от этого крика,
дед. - Поеду.
     - Куда? Не нужно ехать, - схватилась за его бурку Анна.
     - Ехать тошно,  -  улыбнулся дед.  - А ведь сидеть-то на месте еще ведь
тошней... Поеду, уж так и быть, привычка.
     И он уехал.
     Сизый дождь глотал колокольчик,  собачий лай, лошадиное фырканье, топот
копыт и черный верх фаэтона.
     - Почему все ездит дед? - испуганно спросила Маша. - Ему нельзя иначе?
     - Нельзя, - подумавши, ответил Ознобишин.
     И  все  трое  вобрали в  себя  из  этого  заволоченного тучами  неба  и
загрязненной дождем земли  одну  общую мысль:  "Если бы  куда-нибудь уехать!
Если бы можно было куда-нибудь, во что-нибудь другое уехать!"
     Переглянулись,  передернули плечами от  обступившей их сырости и  вошли
снова в придавленный к земле дом.







     Над  полями,  уползающими за  горизонт,  опоясанными длинными дорогами,
логами,  узкими оврагами,  неслышно и  невидно,  но плотно и  тяжело повисло
нерожденное. Что-то хотела родить земля, - что? - не леса, не горы, не тучи,
- что-то хотела родить и не могла.
     Прижались к  ней здесь и  там усадьбы,  деревни,  села,  растерянные на
пустом  просторе,   робко  подняли  позолоченные  головы  церкви,   принесло
откуда-то с ветром и посеяло песни,  унылые, как ветер, широкие, как поля, и
пошла,  шатаясь,  эта голая,  ничем не  прикрытая жизнь изо дня в  день,  из
месяца в месяц, из года в год - одна и та же.
     Куда скроешься в полях?  отовсюду видно. Это поля сковали для всех одну
сплошную душу, и она прошла изгибами по всем, - у всех одна: яровое, озимое,
толока,  жук-кузька, засуха, град, баба, лошадь, праздники и посты, мир, тот
свет,  и надо всем этим распорядительный мозолистый неутомимый рабочий бог в
небе.
     Птиц -  веселых лесных колокольчиков -  нет  в  полях.  Вороны,  галки,
грачи, и копчики, и чибисы, и овсянки - все невеселые птицы. Даже у сусликов
в полях грустные свисты.
     Грустят весенние зори, грустят покосы, грустят, наливаясь, хлеба.
     Весенние дни полей - дни истомно-буйных зеленых надежд. Почти нет веры,
еле теплится тысячекратно обманутая и осмеянная,  но от ласковой любви и она
готова вспыхнуть пожаром. Силою теплых дождей напоен и храбро пыжится каждый
угловатый  ком  чернозема.   Взапуски  тянутся  отовсюду,  спеша  и  смеясь,
тоненькие трубочки былинок;  выпускают из своей гущи жаворонков в небо; пьют
ночные росы  и  тянутся выше,  выше,  по  брюхо  приземистой каурой сельской
лошаденке и  еще выше.  Пока не  остановятся вдруг,  не  оглянутся кругом и,
испуганные, не начнут поспешно отцветать, желтеть и вянуть.
     Там,  где в летнюю пору под тихим солнцем вызревает, золотея, посеянное
людьми,  и густы и тяжелы колосья,  -  там урожаю рады гумна,  о нерожденном
тоскуют поля. Прислушайся, - жалуются глухим горизонтам: "Не то!"
     Спят  горизонты,  всюду одинаково брошенные,  безжалостно точные круги.
Обчертила какая-то темная сила -  давно,  спокон века,  и  ушла:  кто снимет
чары?
     А  когда  остригут  поля,  как  стригут  нагулявших волну  овец,  сразу
становится как-то ненужно и пусто,  жалко,  приниженно и робко,  и у осенних
туч,  как милости,  просят поля закутать их с головы до ног снегом, чтобы не
видеть смеющегося над ними неба.
     Какое страшное напряжение,  какую неслыханную силу пустила в ход земля,
чтобы что-нибудь большое выбросить из себя под ласку солнца, - и ничего!
     Поля мои!  Вот я  стою среди вас один,  обнажив перед вами темя.  Кричу
вам,  вы слышите?  Треплет волосы ветер,  -  это вы дышите,  что ли?  Серые,
ровные,  все видные насквозь и вдаль, все - грусть безвременья, все - тайна,
- стою среди вас потерянный и один.
     Детство мое, любовь моя, вера моя! Смотрю на вас, на восток и на запад,
а  в  глазах туман от слез.  Это в  детстве,  что ли,  в  зеленом апрельском
детстве, вы глядели на меня таким бездонным взором, кротким и строгим? И вот
стою я и жду теперь, стою и слушаю чутко, - откликнитесь!
     Я вас чую,  как рану,  сердцем во всю ширину вашу. Только слово, только
одно внятное слово, - ведь вы живые. Ведь ваши тоску-глаза я уже вижу где-то
- там,  на краю света.  Только слово одно,  -  я слушаю...  Нет! Передо мною
пусто, и вы молчите, и печаль ваша - моя печаль.
     Поля-страдальцы,  мои поля, родина моя, я припал к сырой и теплой груди
твоей и по-ребячески крепко, забыв обо всем, целую.




     Было  шесть  часов  утра,  когда выехал в  поля  Ознобишин с  гончими и
кучеренком Федькой.
     Стояла свежая изморозь,  шириной во  все поля.  Воздух от  нее сделался
сухим, стеклянно-звонким и ломким, как первый ледок на лужах.
     С  молодых тополей около каменной ограды еще не опали листья,  и стояли
тополи в сизом тумане дублено-желтые, как толпа мужиков в нагольных тулупах.
     Все как-то  чуть посутулилось и  окрепло:  конюшни,  риги,  деревенские
избы,  звонкие дороги и поля.  Все как-то на глазах готовилось к зиме, точно
глянцевитая антоновка, вымытая, твердая, отобранная впрок.
     Солнце  никак  не  могло  пробиться сквозь  густые сизые  дымы,  только
обдавало их красноватым плеском, отчего у полей не было горизонтов. Было так
странно молодо все -  лошади,  гончие,  - так любовно охвачено свежим концом
октября, так подымалось на дыбы, рвалось и визжало, - даже ременные поводья,
даже яркие Федькины щеки.
     У Дяди под Ознобишиным гарцевал каждый точеный мускул, отрывисто билась
каждая видная жилка под тонкой кожей,  и на лошадь Федьки, горбоносого донца
бурой масти, Дядя весело косился смеясь.
     Тесно  выехали вместе -  черноглазый Федька в  серой  смушковой шапке и
Ознобишин,  но  когда обогнули Сухотинку со стороны риг,  Ознобишин направил
Федьку с гончими далеко стороной,  лешеполянскими парами, подождал, когда он
пропал в тумане, потом исподволь пустил Дядю.
     Дядя нес его радостно.  Точно зеркала были у  него слева и справа,  так
красиво держал он  тонкую умную голову и  лебедь-шею.  Не сбиваясь,  как под
барабан в  строю,  четко давил мягкие кочки сухими ногами.  Раздувал розовые
ноздри и оглядывался по сторонам, кому бы заржать на бегу звонко и весело.
     Осенняя бодрость как-то  сквозь  пальцы рук  прозвенела по  всему  телу
Ознобишина,  и  тело стряхнуло ночное.  Он видел,  как с каждым шагом ширина
полей без горизонтов заражает Дядю,  как развертываются стальные пружины его
ног,  твердеют уши:  что  ни  вздохнет,  -  вольет в  кованую грудь полведра
густого осеннего вина, от которого и камни пьянеют.
     Перемахнул через овраг с  алыми глиняными боками и потом пошел иноходью
по целине.  Осеребренное жнивье внизу чуть дымилось; почему-то пахло хлебной
опарой.  Небо над головой белесо голубело, и сизые дымы неслышно разрывались
и сползали вниз, а внизу вспыхивали, прохваченные солнцем.
     Когда уходил из спальни Ознобишин, Анна спала и была в темноте неясной,
как это солнце.  Он  вспомнил,  как тихо-тихо,  боясь дышать,  он  одевался,
отворял тугую дверь и  как в  шестой комнате от спальни -  в  столовой -  он
ходил на цыпочках и вздрагивал, когда скрипела половица.
     И  теперь здесь,  где он  был один с  полями,  за самого себя,  за свою
любовь и страх стало стыдно.
     - Ну, вперед! - зло крикнул он Дяде в самое ухо и, больно закусив губы,
снизу вверх повернул трензеля.
     Дядя  шарахнулся  влево,  затанцевал  и  скачками,  совсем  простыми  и
вольными, как скачут неоседланные лошади, играя, кинулся вперед.
     Ломкий  воздух  вокруг  бурлил  и  звенел,  расступаясь и  падая  вниз.
Ознобишин упруго стоял на стременах, согнувшись, чуть касаясь Дядиных ушей.
     Золотистая Дядина  шерсть  смешалась с  желтым  жнивьем,  частые копыта
слились в  гул -  растворилась в свежем и бурном память о той,  что осталась
сзади.
     "Я один,  один я,  один,  один..."  -  быстро чеканила мысль,  стараясь
поспеть за бегом.
     "Я один, один я, один!"
     На  межах  торчал  чернобыльник,  хватался сухими стариковскими лапами,
отскакивал и  качался строго.  В  узкой теплой куртке было тесно плечам,  но
мысли здесь,  на просторе,  было так же тесно.  Нагнув голову,  жмурил глаза
навстречу поднятому ветру и  упрямо все  чертил и  чертил поля,  как  стекло
алмазом:
     "Я один, один я, один!"
     Это  вышло  так  неожиданно странно:  кралась где-то  за  конским бегом
память,  -  и  ничего не сделалось,  и  Дядя скакал,  как в  забытьи,  а она
настигла,  хохоча бросилась в душу ярким пятном, и вспомнил вдруг Ознобишин,
что не затворил,  уходя,  двери в спальне.  Представилось,  что, может быть,
теперь,  разбуженная светом и  утренним шумом,  проснулась и  не  может  уже
уснуть Анна.
     С размаху остановил Дядю,  -  поехал шагом.  Не было уже полей,  - была
Анна.  Встала  глубже и  шире  полей,  нежная,  тонкая,  больная неутоленным
материнством,  вечно,  сколько знал ее Ознобишин,  рвавшаяся от опостылевшей
своей жизни куда-то в новую, свою и не свою.
     Святым и отчетливо страшным показалось это отсюда. Будущее сосало кровь
того, что жило. Где-то невидно и неслышно - вон там, в тумане, в солнце, под
жнивьем внизу -  притаилось и сосет.  И уйти от него нельзя,  потому что оно
везде.  Обволокло землю всю сплошь,  не забыв ни одного вершка пространства,
плотно прижалось ко всему и сосет.
     Ознобишин тоскливо оглянулся кругом и бросил поводья.
     А сбоку слышно стало,  -  кого-то гнали.  Болезненно,  точно кололи их,
вскрикивали на  бегу то  дальше,  то ближе гончие:  "А...  а...  а!.."  -  и
шмелиным шелестом над  самой землей гудел Целуй:  связывал все крики толстой
веревкой, чтобы не рассыпать их по полю.
     По захлебисто-частому лаю слышно было,  что гонят матерого зайца и  что
он  хитро путает следы,  а  собаки неотступно заметают его следы своими:  не
бросаются наперерез,  не  окружают его  стаей,  только вьют сзади его те  же
самые,  его же путаные петли,  и никуда он не уйдет от них, - не может уйти:
выбьется из сил и сядет, спрятав уши.
     Вдали  пропадающим рядом  шли  синие  ветлы  на  дороге в  Дехтянку,  и
затуманенно донеслась оттуда бестолковая стукотня пустых телег.
     Дядя  поднял  голову,  почуял  там  кобылу  и  высоко  заржал  круглыми
перекатами, а когда отозвалась оттуда кобыла, заржал снова.




     По сто пудов снега,  мягкого и липкого, висело на каждом дереве в саду.
Аллеи стали как  коридоры из  нежнейшего лилового мрамора.  Выпал он  ночью,
этот снег,  и теперь стало лукаво-затаенно везде,  куда ни глядел Ознобишин.
Так и спрашивало что-то отовсюду широкоглазым мальчишеским шепотом:  "А что?
А что?" - и сияло в теплых изломах.
     На  липах были  сплошные тяжелые рясы,  на  кленах скатерти,  а  яблони
просто зацвели вдруг так пышно и густо,  как не цвели весной. И пахло кругом
свежими,  бог знает где собранными,  зимними ароматами,  в  тысячу раз более
тонкими, чем запахи цветов.
     Ни  ночи уже,  ни  утра еще  не  было:  было просто лилово все кругом -
торжественно,  тихо  и  молилось.  А  Ознобишин вышел с  ружьем,  заряженным
волчьей картечью,  и крался по-волчьи мимо людской и сарая, оставляя в снегу
черные следы.
     Снился путаный длинный сон  ночью:  забытые на  дорогах кресты,  ветер,
сумерки,  душный мелкий дождь и дед.  Дед,  наклоняясь, щекотал бородой лицо
Ознобишина,  и  дедовы глаза смеялись над  Анной.  Эти  сытые глаза,  кругло
засевшие в набухшие веки, простые человеческие глаза, ясные, как небо в мае,
- они смотрели как-то сквозь дороги с забытыми крестами и смеялись над ним и
Анной.  В душном дожде не было видно тела деда,  -  может быть, этот дождь и
был его тело, - не видно было ни ног, ни рук, ни плеч, только остро щекотала
лицо борода,  и глаза,  загораясь откуда-то издали и медленно щурясь,  жутко
смеялись над жизнью, над ним, над Анной.
     Когда проснулся к  утру Ознобишин и  присмотрелся к  Анне,  он увидел в
первый раз, какая она страшная во сне. От болезни или от кошмара - почему-то
двигала челюстью,  дергала лицом и отчетливо сквозь тяжелое дыхание скрипела
зубами.  Лицо было опавшее, серое, глаза ввалились, как у мертвой, - и здесь
в полусвете таким удивительно простым и ярким представилось Ознобишину,  что
можно поставить ружье прикладом на  носок левой ноги  и  нажать курок носком
правой, а картечь встретить открытым ртом.
     В  лиловой аллее снег был  живой:  шевелились тихо рясы лип и  скатерти
кленов;  с  яблонь то  здесь,  то  там украдкой падали пухлые клочья.  Все с
головой окунулось в  этот нежный настой из ушедшей ночи и  непришедшего дня:
густо  и  тепло  было.  Серыми пятнами расплылись в  воздухе далекие петушьи
крики из  птичника.  Кудлатая дворняга,  бурая со  спины и  желтая к  брюху,
медвежеголовая и лисехвостая, откуда-то сзади неслышно подобралась к нему по
его следам,  заглянула снизу в  глаза и мягко бросилась ему на грудь с тихим
визгом.
     По лиловому прошли синие влажные пятна и розовые изгибы.  Отчеканился в
разных местах темный,  придавленный снегом переплет нависших веток. Какая-то
мелкая птичка -  синица или лозиновка -  близко перелетела, слабо пискнув. И
все  думали деревья об  огромном могучем зимнем покое,  который спустился на
них вот именно в эту ночь и ляжет прочно.
     Анна!..  Лежала  теперь  страшная и  скрипела зубами,  борясь с  кем-то
темным во сне.
     Ознобишин всмотрелся во  все  так  внимательно,  нежно,  спокойно,  как
глядят прощаясь, и только теперь почувствовал, как глубоко любит он землю: и
утро, и снег, и кудлатого пса, и петуший крик, и ружье с витыми стволами.
     Точно повернулась какая-то  ручка двери и  открыла:  нависли на  сучьях
лиловые облака,  каких никогда не  было раньше;  говорилась сказка,  которую
говорит земля только детству,  окутала душу  теплотою,  мудростью и  неясным
светом,  при котором виднее глубь,  и  Ознобишин понял,  что не нажмет курка
пальцем правой ноги, - что нельзя этого сделать в такое утро.
     По теплому снегу,  по такому же,  каким был он только в раннем детстве,
пробрался он мимо сплошь закутанных кустов жасмина,  чилиги,  бирючины, мимо
скамеек,  покрытых снежными узкими пуховиками, шел, увязая, купаясь в снегу,
падавшем с веток,  и уже две кудлатых дворняги,  Жулик и Шарик,  путались за
ним,  застревая по  брюхо и  мотая круглыми головами;  и  слева из-за старой
смутной  решетчатой  ограды  ползло  чуть  слышное  повизгивание  породистых
поросят,  этаких белых мордатых живчиков, копошащихся теперь в теплом хлеву;
и сорока сорвалась откуда-то снизу,  отчетливо застрекотала,  -  недовольно,
страшно недовольно, - и - скок-скок - унесла длинный хвост в чащу веток.
     А справа проглянули поля.
     Мутно-матово-синие  чуть  выплывали  из-за  низкого  неба.   Простые  и
гладкие, загадочные, бездонно глубокие, близкие и родные поля... И Ознобишин
сел  на  мягкую скамейку на  отлете сада,  положил рядом  с  собой  ружье  и
смотрел, как они тихо выявлялись и раздвигались все шире-шире.
     Шел мороз вместе с солнцем, только выше его. Красноватый столб прямиком
выполз в небо.  Долго выползал,  увязнув в дымчатой сини.  Вот закруглился и
воткнулся  концом  в  небо,  концом  в  поля.  Потом  дуга  красного  круга,
продолговатая, узкая, перерезала столб вверху, - вышел крест.
     Над сухотинскими,  или дехтянскими,  или какими-то еще,  или надо всеми
полями сплошь встал и  стоял отлитый из холода крест.  Долго смотрел на него
Ознобишин. Улыбнулся, поднялся, отряхнул снег. Почувствовал гулкую дедовскую
силу в плечах; взял ружье... Эй, погоди еще ставить крест над полями!
     Прикинул ружье на прицел, так что мушка пришлась в самом перегибе дуги,
и  выстрелил.  Проснулись гончие.  Молодой  волкодав  Приемыш  завертелся по
снегу,  нюхая во все стороны,  лая, взмахивая ушами. Целуй строго смотрел на
Ознобишина одним глазом и  думал.  Остановился и  поглядел в  его  сторону и
кругом бородатый Михайло-сторож;  шел куда-то  с  вилами,  -  отставил вилы,
медленно снял шапку,  поклонился. С вяза, около, от ухнувшего выстрела сполз
и упал широкий ком снега; мягко чмокнул снег на земле и рассыпался синенькой
кучкой; а немного погодя с соседней ветки упал другой.
     - Ты плохо спала... Что-нибудь снилось? - спросил Ознобишин Анну.
     - Нет... Не помню, может, и снилось... А что?
     Она уже встала,  оделась,  только волосы были нечесаны и  лицо опухшее,
заброшенное, желтое.
     - Скрипела зубами...  -  сам скрипнув зубами,  ответил Ознобишин.  -  И
вообще как-то так... Может быть, доктора нужно?
     - Нет, не нужно.
     Всмотрелся Ознобишин:  нечеловеческая гордость стояла у  нее в  глазах,
суживая веки.
     "Сила?  -  спросил себя он и ответил:  - Да, сила, - и добавил, пугливо
улыбнувшись: - Эй, погоди еще ставить крест над полями!"
     - Стрелял в кого-то? - спросила Анна.
     - Да,  сороку убил,  -  ответил Ознобишин и  холодными с воздуха губами
поцеловал ее в теплый лоб.




     Снега лежали палевые,  розовые,  голубые.  Палевые они были на  плоских
низинах, розовые - на взлобьях, голубые - под карнизами сугробов.
     В густом синем инее липы возле дома стояли пухлые и важные,  -  боялись
пошевельнуться. Галки на их верхушках чернели нахохленные и строгие и никуда
не улетали,  хотя внизу и ходили люди.  Снег был густой, холодный и протяжно
мурлыкал под ногами. Пахло снегом.
     Небо стояло страшно высоко и  было чуть синим,  и какое-то наивно яркое
солнце,  небольшое и  ничем не  прикрытое,  хотело куда-нибудь спрятаться от
следившей за  ним луны и  не могло:  луна притаилась где-то над ним вверху и
глядела.
     Это было после обеда в Николин день, когда Ознобишин выезжал из конюшни
на  широких санях,  а  Анна  и  Маша стояли около крыльца,  тепло одетые для
катанья и ждали, когда он подъедет.
     Еще  с  вечера гадали,  что  будет  в  этом  месяце:  написали на  двух
билетиках -  на  одном "счастье",  на  другом "несчастье" -  и  положили под
образами, а утром, до чая, вынули наудачу. Вынимала Анна, вышло "счастье", и
теперь ей казалось не страшно,  что на дороге будут ухабы, резкий ветер, что
у  лошадей,  у  пары  стоялых  огромных жеребцов,  слишком  яркие  глаза  на
звериных, уже вспененных мордах.
     Вот  они оглянулись оба на  крыльцо и  смотрят;  густо пахнут конюшней;
изматывают головами; мелко звякают бубенцы. Вот уже грызутся друг с другом и
рычат, как львы. Гривы у них толсто-свалявшиеся, высокие, и лоснится шерсть,
вороная, с голубым отливом.
     Ознобишин по-кучерски намотал на руки вожжи, перегнулся.
     - Вот прокачу на горячих... Эх ты!..
     Крикнул как-то так дико и  с такой надсадой,  что стало жутко.  Жеребцы
прянули ушами и  вздыбились от крика.  Стоял около Серапион,  смотрел узкими
киргизскими глазами, скалил зубы...
     - Я не поеду! Я боюсь! - вдруг испугалась Анна.
     - Эх т-ты! Вот прокачу! - чуть тише крикнул Ознобишин.
     Напряженное лицо  его  от  выпитой  за  обедом  водки  было  красно,  и
бессмысленно выкатились из  него наружу почему-то  дерзкие,  холодные глаза,
как преломившие солнце ледяшки.
     - Ну, идем! Идем же! - засмеялась Маша и потащила Анну за рукав. - Ведь
счастье вышло!
     Палевое,  розовое,  голубое нахлынуло на Анну,  и две пары глаз,  таких
давно знакомых, карих, теплых у Маши и светлых, дерзких у мужа, забросали ее
неясным,  мягким,  как хлопья снега.  И  то  в  ней тоже радовалось чему-то:
чудилось, что хлопало ручонками.
     - Они обомнутся,  ничего,  -  сказал Серапион.  -  Вы только с  вожжами
ровнее, барин. Как, значит, пустили их в полвожжи...
     - Не учи! Что учишь? - перебил Ознобишин.
     - Я не учу, барин... зачем учить?..
     Серапион обиделся и замолчал.
     Оглянувшись зачем-то кругом,  осторожно и тихо Анна села в сани рядом с
Машей и укутала ноги в медвежью полость.
     Так ясно почудилось, что ему, скрытому в ней, хочется посмотреть поля.
     Ознобишин  сыто  крякнул,  как  крякают  старые  огромнобородые кучера,
откинул назад голову в  остроконечной лисьей шапке и откуда-то изнутри выжал
тесное: "Эть-но!" - и шевельнул вожжами.
     Жеребцы рванулись сразу вбок, один направо, другой налево, так что Анна
ахнула и подалась вперед, ухватившись рукой за Машу, потом прижалась к своим
коленям и сидела так, онемев.
     Полозья внизу чертили и  резали,  и это отдавалось во всем теле.  Белое
волочилось мимо,  вырывалось из-под ног чудовища впереди,  летело клочьями с
обеих сторон,  а  чудовище было многоногое,  черное,  как в  детской сказке,
звонкое, с горячими ноздрями.
     Остро пахло им,  и кожаной сбруей, и снегом, и, то отставая, то нагоняя
сани,  впивалось в Анну:  "Что же это? Зачем я еду?" А рядом Машино лицо все
напряглось от  восторга,  и  над самой головой нависла,  отвалившись,  спина
мужа.
     Мелькнула  сбоку  красная  кирпичная рига,  потом  ворота  с  разбитыми
львами,   потом   завод.   Завод  зарябил  в   глазах  сквозь  снежную  муть
заплаканно-черными окнами, и вспомнился малый Игнат, как лежал он под лесами
разбитой грудой. Почему-то легче стало, - не могла объяснить Анна.
     Снега  бело  распахнулись со  всех  сторон.  Бег  у  саней был  легкий,
плывучий. Жеребцы звериным безудержем брали поля. Что-то широкогрудо екало в
них при каждом шаге.
     - Милая! - жалась к Анне Маша с какими-то пунцовыми от счастья глазами.
     Анна вместе с  запахом снега,  сбруи и лошадей впитывала сочные детские
губы Маши и разрезы больших радостных глаз. Думала почти вслух: "У меня были
такие же...  И  у него будут..." Знала уже по движениям,  что будет мальчик;
мысленно звала его Ваней.  Будет такой же,  как Маша,  белый,  сочный, точно
яблоко царский налив.  Не могла удержаться и,  наклонившись,  долго целовала
Машу в  холодные щеки и  губы.  Слушала,  как кругло движется он  в  ней,  и
представляла, что его целует.
     Бурым  хвостом  раскинулся за  сугробами порядок сухотинских изб,  весь
мягкий и теплый в упругом воздухе. Лилово дымили трубы шестью столбами.
     Вот  повернула  круто  дорога  и  осталась  одна,   только  одна  среди
тополей...  Тянула поземка,  выела  в  насте  узкие  частые ложбинки,  точно
покрыла черепицей. Поля и небо.
     Охватило белым простором, и - опьянел Ознобишин. Обернувшись, улыбнулся
всем  мясисто-красным лицом,  поднял над  лошадьми вожжи,  зачем-то  сказал,
напрягаясь:  "Аль мы у  бога последние?" Просто сказал,  и голос у него стал
вдруг полный и новый, отчеканенный где-то в глубине и струнный.
     Бывает так, что захочет вдруг забыть себя человек - все забыть: то, чем
жил и что прожил; то, чего боялся и что любил: свою походку, свое лицо, свой
голос,  свое имя  и  имя того,  кто с  ним рядом,  огромный опыт долгих лет,
мудрость жизни, - все опрокинуть, растоптать и забыть.
     И  по  голосу  и  по  лицу  мужа  Анна  догадалась о  чем-то,  спросила
испуганно:
     - Что ты?
     Ознобишин поднялся на облучке, вытянулся над лошадьми, гикнул, вправо и
влево со всего размаха ударил концами вожжей.
     Анна еще не  успела осмыслить,  как бросилось срыву все куда-то вперед,
точно в глубокую снежную падь с откоса, - захлестнуло, заухало, закружилось,
- шумно в  ушах,  мутно и мокро перед глазами.  Вскрикнула и сама не слыхала
крика.
     Жеребцы ударили задом и понесли.
     Огромная сила,  скопившаяся в  них в темноте конюшни,  точно заржала во
всю пасть, швыряя сани по ухабам. Высоко подняты головы навстречу полям, и в
перебое копыт ежесекундно опережающая сама  себя  радость,  и  буря бега,  и
бешенство,  и клокочущая страсть разметать в мелкие щепки все, что с боков и
сзади.
     Анна вскрикнула раз и два.  Оглянулась белыми глазами.  Ясно вспомнила,
что нельзя пугаться, и когда вспомнила, осела, сжалась, стиснула зубы.
     Порвались постромки.  Низкие  ветловые сучья  сбили  шапку  Ознобишина,
больно ударили по лицу Анну и Машу.  Засыпало снегом глаза,  оледенило щеки.
Слышала,  как хотел,  отвалившись далеко назад,  остановить лошадей муж и не
мог,  как  вдруг начала звонко плакать Маша,  а  сама  тихонько отстегивала,
согнувшись, полость и придвигала ноги к борту саней.
     Старалась дышать спокойно и ровно и думать о чем-то другом, о ненужном:
об Игнате,  о  двух билетиках,  о крещенской воде.  Только бы не испугаться,
потому что ее испуг был бы его смертью.
     Сидела сжавшись,  сдавивши зубы,  и  ждала,  и когда накренились сани в
ухабе,  вбок и  вперед,  быстро и  ловко,  с непонятной легкостью лунатиков,
выбросилась из саней в сугроб, мягко упавши на бок и окунувши в снег руки до
плеч. Смутно видела повернутое к ней лицо Маши, голову мужа, сбившийся ковер
саней. Унеслось куда-то все в жуткой скачке, а она осталась.
     Снег забился в рукава и холодно таял там; синий, сплошной лежал кругом.
Солнце пряталось от луны в небе. Пропали сани в сугробах.
     А в Анну уже кралась уверенность в том,  что страшное прошло, что он не
почувствовал ни падения,  ни испуга, что он только устал от свежего воздуха,
снега и скрипа полозьев и хочет спать...
     - Спи, мой хороший мальчик!
     Охватила его  руками и  слушала,  согнувшись.  Не  было  ничего кругом:
забыла о Маше,  о муже, о себе самой, - просто была его колыбелью. Подумала,
что нужно домой:  лечь в  мягкую постель и лежать долго.  Поднялась и,  тихо
ступая,  пошла по раскатанной дороге.  Шла, размеренно качаясь, как люлька в
избе...
     - Спи, мой хороший мальчик!
     Еле видно было верхушки лип и крышу завода.  Не смеркалось еще,  но уже
хотело смеркаться.  Ветер стал резче -  гуще и  синей поземка.  Холод плотно
смыкался со  всех  сторон.  Анна  стала чувствовать боль от  ушиба в  правом
колене и  снег,  растаявший около локтей.  Но  шла деревянно и  упрямо,  вся
остывшая снаружи и теплая внутри, как снега, под которыми хранится озимь.
     Вот спит он теперь в ней, как озимь. Спит спокойно.
     - Спи, мой хороший мальчик!
     Почти  около самых ворот со  львами встретился на  клячонке сухотинский
мужик,  старик Онуфрий. Снял желтую древнюю шапку, поздравил с праздником, и
как-то ясно стало Анне,  что вот,  кроме нее,  есть старый Онуфрий и  у него
праздник, и так крепко закупоренный ею испуг вдруг победно хлынул и заставил
ее вздрогнуть и стать.
     - Лошади разбили, Онуфрий, - тихо сказала она старику.
     - Ась? - потянулся к ней старик.
     - Лошади!  Лошади! - закричала Анна. - Кататься ездили... Понесли... Я,
и сестра, и барин!..
     - А-а! - протянул Онуфрий и закивал головой.
     Придвинул к  ней красное,  облохмаченное клочьями волос лицо с  мутными
глазами и обледенелым ртом и ждал еще слов.
     - Барин там...  и сестра там...  - махнула в поле Анна. - Понесли их...
Лошади понесли!
     - Удержуть, - сказал старик.
     - Что ты?
     - Говорю,  -  праздник ноне,  езда...  Будучи насустречь какие ехать, -
удержуть!  -  громче и беспокойнее заговорил старик, растопырив правую руку.
Подумал и добавил уверенно: - Стренуть!
     В усадьбе липы стояли такие же спокойные и важные, лиловые и тяжелые, и
галки возились перед сном на их верхушках.




     С забинтованной и подвязанной,  прокушенной лошадью рукою,  лихорадочно
дрожа,  понурый  и  бледный,  Ознобишин сидел  ночью  около  постели Анны  и
говорил:
     - Это,  должно быть,  потому, что вся жизнь не то, - вся жизнь какая-то
подделка под жизнь,  а жизни нет на самом деле... Ты меня прости, Анна. Ведь
изо дня в день одно и то же,  ведь все ждешь и боишься,  боишься и ждешь,  а
жизнь-то,  может быть,  только в одном - крикнул: "Эх ты!" - и бросайся вниз
головой, на рога к черту... Может быть, потому я и винокуренный завод строю,
что пьяному море по колено...  Я не знаю,  зачем его строю.  И вообще, что я
знаю? И кто-нибудь знает?
     - Тебе не больно? - спросила Анна.
     - Нет, это что!.. А вот ты... ты меня прости.
     Ознобишин притянулся к ней головою и добавил, стиснув зубы:
     - Я их завтра же до смерти загоню! До смерти! Обоих! Честное слово!
     - Оставь! Зачем? - испугалась Анна.
     - Нет, как же я мог?.. Если бы я один или только с Машей, а то ведь ты,
ты была... Как же я мог?
     - Забыл? - медленно спросила Анна.
     Резким движением села на  кровати.  Небольшое овальное,  чуть оплывшее,
как всегда у  беременных женщин,  лицо ее покраснело и показалось Ознобишину
молитвенно-огромным, как в детстве лики икон.
     - Забыл, думаешь? Нет, не то... - отвел от нее глаза Ознобишин.
     - Ты его убить хотел? Говори, убить хотел? - спросила она жестоко.
     Ознобишин думал сказать что-то  примиряюще теплое,  но такое новое лицо
стало у Анны, что он молчал.
     Странное таинство совершалось между ними.  Поля  за  окнами не  спали в
снегу:  они просочились отовсюду к  этому ненужно закутанному большому дому,
заняли подполье.  Сквозь невидные щели  стали вдоль стен пустые и  иззябшие,
точно пришли искать защиты у тех,  кто не мог защитить.  И всей душою сплошь
прикоснулись к ним Ознобишин и Анна.
     - Что ты  говоришь?  -  похолодел Ознобишин,  опутанный гибкими глазами
Анны.
     На свету ночника глаза эти дробились,  казались мельче,  больше числом.
Десятки глаз, мгновенно увидевших в нем что-то, о чем он и сам не знал.
     Прокушенная рука ныла.
     - Ты хотел его убить,  да! - уверенно повторила Анна. Это показалось ей
таким страшным,  страшнее всего в  мире,  что  она сидела окостенев;  только
белые губы шевелились:  -  Ты хотел его убить, потому что... потому что тебе
опостылело...
     - Что опостылело?
     - Все!  Я... деревня... жизнь... вся жизнь... и я, я, я... такая, такая
вот!..
     Она  оглянула свой  живот  и  тонкие руки,  упавшие вдоль колен,  потом
задрожала крупной зыбкой дрожью.
     - Нет,  ты его не убьешь! Я не дам, не дам!.. - вскрикнула и потянулась
к нему головой и руками, всем телом. - Не дам убить!
     Гневная и  страшная сила зажглась в  ней,  тонкой и  слабой,  и  горячо
вспыхнула белая кожа на лице, так что глазам стало больно.
     - Постой.  Что ты?..  Не то это...  Зачем?..  -  говорил, отшатнувшись,
Ознобишин.
     - Я знаю,  знаю!  -  кричала Анна,  и Ознобишин чувствовал, что вот она
стоит странная, как древняя колдунья, и читает в его глазах своими какими-то
непрежними глазами.  Читает то,  как темны ночи, как долги дни, как однажды,
тихим утром,  хотел он пойти и застрелиться где-то в саду в глубокой аллее и
как хотел сегодня сломать голову и себе, и лошадям, и всей жизни, какая была
около. Как-то смутно и пьяно, но хотел именно этого, и теперь вспомнил.
     - Пойми,  не то ведь это,  не то, - возбужденно повторял он. - Ведь это
седьмой ребенок...  Кто это, - черт или дьявол, - кто это смеется? Разве мне
легко?  Почему те умерли?  Кто ответит?  А если ответит точно,  до последней
запятой точно, разве от этого будет легче? Разве легче?
     И  здоровой правой  рукой  Ознобишин схватил  стул  и  что  было  силы,
скрипнув зубами, ударил его ножками о пол: ножки хряснули, подломились.
     - Зачем ты? - вздрогнула Анна, побелела снова и еле слышно сказала, что
думала: - Ведь ему уже почти семь месяцев - те моложе были.
     - Он... тоже умрет! - глухо сказал Ознобишин.
     - Нет! - твердо сказала Анна.
     - Умрет! - повторил он.
     - Нет! - сказала она еще тверже и качнула упрямо головой.
     - Так, значит, для него я строю завод?
     - Для него! - качнула головой Анна.
     - Вот для кого!.. Теперь я понял.
     Ознобишин улыбнулся медленно,  сначала болезненно и мутно, потом яснее.
Посмотрел прямо в глаза Анне и спросил:
     - Я хочу его послушать... послушать, как он там... Можно?
     И  недоверчиво,  но уже по-детски просто глядя на него,  Анна заботливо
сказала:
     - Только не дави головою. Можно.
     И  легла,  обнажив живот,  и Ознобишин,  наклонившись,  осторожно,  как
степные охотники к земле,  припал ухом к тому месту,  где был он,  и долго и
свято слушал.
     - Поцелуй его! - приказала она.
     Ознобишин нежно прикоснулся к ней губами.
     - И  меня поцелуй!..  И руки...  и ноги...  и грудь...  Согрей меня,  я
озябла. Милый, озябла!
     Целовал ее,  такую хрупкую, такую дорогую, застывшую на холоде жизни, и
слушал,  как  с  огромных закутанных в  снега полей подбегал скучный ветер и
лениво толкался в окна.


     Как-то несколько дней спустя Анна вошла в  комнату столетнего с букетом
оранжерейной герани. Точно вымоченные в теплой крови, - такие красные, вещие
были цветы. Запах от них шел густой, кадильный. У Анны праздничный благовест
гудел в  душе.  Утро еще не  распустилось в  день,  и  синие тени бродили по
стенам.
     Столетний не спал. Когда вошла Анна, он повернул к ней глаза, маленькие
и жмурые под огромным черепом, и внимательно оглядел ее, и цветы, и двери.
     Лежал он так же, как всегда, высоко подняв согнутые под одеялом колена.
     Анна  ставила  цветы  медленно,  полная  смутным  удивлением  к  этому,
прожившему  такую  долгую  жизнь,  и,  когда  посмотрела на  него  сбоку,  -
показалось ей:  поднялась рука столетнего,  указала на  ее  крутой живот,  и
спросил он:
     - Праправнук?
     Спросил не по-могильному глухо, а молодо, отчетливо, весело даже:
     - Праправнук?
     Оглушенная  Анна  обернулась  к  нему,   тихо,   боясь  вздохнуть,   но
по-прежнему,  как прикованные, лежали на одеяле кипарисные руки, ввалившиеся
губы были обидно стиснуты, только глаза глядели на нее в упор - внимательно,
просто и без мысли.







     То,  во  что не хотели верить,  но чего ждали тайно,  началось просто и
зловеще.
     Утром,  когда небо было густое от снежных туч и воздух волжкий, как это
бывает всегда перед мокрым снегом,  и  что-то давило в  низких комнатах так,
что тяжело было дышать и ходить,  - Анна ощутила, вставши с постели, старое,
такое знакомое,  такое страшное: ребенок отяжелел так же, как прежние шесть,
и почти не шевелился.
     Прислушалась,  онемев. Поймала широкими глазами тусклые окна. Медленно,
но до крови прокусила нижнюю губу.  Потом выкатились на глаза крупные топкие
беззвучные слезы;  точно  хранились они  где-то  глубоко,  непохожие на  все
другие, и теперь настало им время выйти и взглянуть на свет.
     Анна  сделала  в  спальне  пять-шесть  торопливых шагов.  Остановилась.
Прислушалась. Резко билось сердце, - только свое, - не его сердце.
     Ознобишина не было.  Он встал рано,  и  Анна видела сквозь сон,  как он
долго  сидел около ее  постели,  глядел на  ее  тонкие руки,  потом оделся и
вышел.
     По   пустой   комнате,   как   по   звериной  клетке,   она   металась,
останавливалась в углах,  сжимала высокий живот руками, слушала. Была только
тяжесть,  - не та, радостная, а новая, больная тяжесть, и страшное сознание,
что он умирает... не умер еще, жив еще, но умирает, умирает, - умрет.
     И когда вспыхнуло в ней это неотразимо ярко,  она вздрогнула всем телом
от ужаса, вскрикнула и поседела.
     Как была неодетая, бросилась из спальни куда-то к людям, которые должны
были спасти.
     Страшная, широкоглазая, белая, тонкая, - но с выпуклым тяжелым животом,
хлопая дверями, бросалась она из комнаты в комнату и кричала:
     - Акушерку! Ради бога!.. Доктора! Доктора!
     Комнат было много, таких пустых, с серыми окнами.
     - Ради бога!  Кто-нибудь!  Кто-нибудь, ради бога! - исступленно кричала
Анна.
     Уходили мгновенья,  отрезаемые шагами,  только мгновенья, - и никого не
было в комнатах: только двери хлопали и скрипели, - комнаты молчали.
     И  в  столовой,  где на длинном столе белели стеклянный кувшин с парным
молоком  и  тяжелая  серебряная  чашка,   из  которой  пил  Ознобишин,  Анна
остановилась,  согнулась от внезапной, такой знакомой боли и, схватив чашку,
визгливо воя, швырнула в окно. Зазвенели разбитые стекла, и со двора вбежала
красная от холода с ведром ледяной воды Катерина.
     Опустившейся на диван Анне показалось,  что у нее лицо в огне,  что нет
никакой Катерины,  что  это  ворвался клок красного пламени,  распустивши от
себя вниз полотнище дыма,  что стекла все еще лопаются,  звенят,  что в доме
пожар, что надо спасать ребенка.
     Анна лежала еще в забытьи на диване в столовой, когда поднялась на ноги
вся усадьба.  Точно поняли все, что только этой надеждой, слабой надеждой на
чудо, и держалась тут жизнь и вот теперь готова рухнуть.
     Сам Ознобишин,  запалив лошадей, скакал за акушеркой в Малую Дехтянку и
за доктором в Большую.
     Акушерка,  рослая  плотная немка  в  синих  очках,  с  солдатским шагом
тяжелых ног, донага раздела Анну, провела шершавыми пальцами по ее покорному
телу и спросила, плотно чеканя слова:
     - У вас есть по-оли внизу бруха?
     И Анна ответила,  что боли есть,  что все боль, что все горит в ней, но
он  жив еще,  -  только нужно что-то  сделать,  чтобы он  вышел живым:  если
пробудет в ней еще один только день - умрет.
     Объясняла это  торопливо,  приподняв голову и  сияя красными пятнами на
щеках, а немка твердо отвечала ей, чуть кивая:
     - Д-да! Д-да!
     И медленно закатывала рукава на толстых руках.
     Грели воду.  Приносили и  выносили тазы.  Со всей усадьбы в дом сошлись
любопытные  женщины;  толкались  на  кухне,  подбирались тихонько  к  дверям
спальни, все порывались что-то делать и слушали и спрашивали шепотом Машу.
     Когда Ознобишин привез доктора,  угрюмого старого человека,  и ввел его
поспешно в  спальню,  он не узнал Анны.  Того,  что он привык осязать в  ней
взглядом,  детской  боязливости,  стеклянной хрупкости,  не  было,  осталась
только ее прозрачность. К широким глазам, к тонкой коже лица и рук, к каждой
маленькой,  издали ясно видной жилке прихлынула изнутри страшная жажда чуда,
пустыня жажды... не за себя, за него, - это знал Ознобишин.
     Четверо было,  кроме нее,  в спальне: он, доктор, немка и Катерина, - и
за всех хваталась она жуткими огромными глазами, как железными крючьями.
     Ознобишин судорожно и неловко,  как повешенный, поводил шеей, слезилось
лицо Катерины,  на сырых щеках акушерки засквозила растерянность,  у доктора
заметно дрожали руки.
     Сквозь  окна  протискивался в  спальню  какой-то  понизовый  свет:  это
светили снега полей,  а не солнце,  - подошли и глядели поля, сдвинувшись со
всех горизонтов.
     Открытый всем,  кругло лежал вздрагивающий живот Анны,  а под ним,  еле
сдерживая  его  тяжесть,  звучно  дышала  она  и  спрашивала  всех  глазами.
Отворачивалась Катерина,  спускал голову Ознобишин, ненужно заботливо мотала
длинный бинт акушерка.
     Доктора никогда не видала раньше Анна, и потому, что не видала, думала,
что он спасет.
     У него был такой строгий сухой нос,  и резкие выпуклые брови, и седина,
нелгущая  седина  в  волосах.  Пугливо-доверчиво вглядывалась в  него  Анна,
боялась спросить и  хотела спросить,  и  когда спросила,  наконец,  шевеля с
трудом губами, то испугалась.
     - Лежите спокойно! - приказал доктор...
     - Он  не умер еще.  Я  знаю...  Вы думаете,  что он мертвый?  Живой!  -
вопросительно, спеша говорила Анна.
     - Конечно, живой! Кто же говорит, что мертвый? - отозвался доктор.
     И  повиснув на  нем глазами,  Анна увидела,  что он,  с  такой нелгущей
сединою, солгал.
     Но  нельзя было поверить в  то,  во  что было бы  безумно верить;  Анна
откачнулась ото всех и сказала, улыбнувшись:
     - Да  что вы  все думаете,  что он  мертвый?  Ведь он живой!..  Я  ведь
чувствую, что живой!..
     Улыбнулась,  но  на  ее  тихую  и  хитрую,  как  у  помешанных,  улыбку
посмотрели с испугом.
     Тогда началось последнее.
     Анна нервно провела рукой по животу и сказала просто и твердо:
     - Нужно разрезать здесь и его вынуть.  - Чуть сдвинула брови и смотрела
на доктора в упор.
     - Этого нельзя сделать,  -  сказал доктор,  передернув плечами,  - и не
нужно... Зачем?
     - Нужно!  -  закричала вдруг Анна,  поднявшись.  -  Пусть я умру, пусть
умру,  -  он  жить будет.  Не смеете вы!  Должны вы!  Отравится он во мне!..
Умрет!.. Как вы смеете! Режьте! Сейчас же режьте!
     - Анна! - сказал и отвел глаза Ознобишин.
     - Мне все равно!  Все равно!..  Палачи вы!  - исступленно кричала Анна;
голос стал круглый и звонкий, как стеклянный шар.
     Вскочила и бросилась на шею к этому чужому сутулому старику.
     - Голубчик! Доктор! Я вас прошу! Прошу вас! Мне все равно ведь: не жить
мне! Разрежьте и выньте. Голубчик!
     Все  пыталась  поцеловать  его  в   сухую  обветренную  щеку,   и   все
отдергивался он,  сдерживая ее руками,  бормотал что-то, притворно сердился,
упрашивал лечь.
     Подошел Ознобишин с акушеркой,  -  и он,  чуткий и свой, и она, тупая и
чужая, - оба одинаково лишние и немые.
     И  Катерина с  испуганным простым лицом наклонилась к самым ее глазам и
сказала, как говорят малым детям:
     - Что вы, барыня, что вы! Ведь он все равно уж помер, зачем же резать?
     Охватили,  не выпуская,  боли рождения и тянулись долго.  К вечеру Анна
родила  мальчика.  Ребенок  был  мертв,  как  прежние шесть,  -  истощенный,
безобразный, легкий на вид.
     - Легковоздушный какой! - соболезнующе покачала головой Катерина.




     Около месяца еще  прожила Анна,  но  жила  уже  странной сонной жизнью.
Онемела;  в доме стало двое немых, и дом сделался тихим-тихим: весь в снегу,
низкокрыший, ненужно большой и беззвучный.
     Ни кровинки не осталось на лице Анны.  Какая-то бестелесность,  которая
пряталась в  ней всю жизнь,  теперь вышла и  хозяйственно заняла все уголки.
Руки стали вялые и  легкие,  еле переставлялись ноги,  и  ничем не победимый
холод столпился около ее кровати и замораживал в ней память, желания, мысли.
Кутали ее в теплые одеяла,  целыми днями топили печь,  -  холода нельзя было
выжить.
     По  утрам,  просыпаясь раньше  ее,  Ознобишин  часами  сидел  около  ее
постели,  следил, как она дышит, терпеливо, совершенно забывая о себе, ждал,
когда она повернет голову и  взглянет.  Думал о  длинной зиме,  о заводе,  о
странной болезни этой близкой ему женщины с  такими ясными жилками на руках,
как будто нет у нее кожи.
     Когда  же  она  просыпалась,  он  радостно целовал ее,  полную  ночным,
бережно целовал и ждал, что она скажет. Но она с недоумением оглядывала его,
и  спальню,  и  новый день,  который зачем-то  нужно было ей прожить,  потом
засыпала снова.
     Приехала проведать ее мать Феодора,  -  и на нее смотрела, как на новый
день, и не слушала, что она говорила: засыпала или притворялась спящей.
     Притихла и Маша, - как-то вытянулась и выросла, а глаза стали строже.
     - Что с ней? - тихо спрашивала она Ознобишина об Анне.
     - Не знаю! - отвечал он.
     - И никто не знает?
     - Никто не знает!
     - Может быть, доктор знает?
     - Нет, не знает.
     Маша задумывалась и спрашивала шепотом:
     - Она, должно быть, помрет?
     - Помрет, - твердо отвечал Ознобишин.
     Он представлял чудо: выздоровела и снова забеременела Анна и снова ждет
ребенка,  -  но  это  было уже  так  жутко мучительно,  что он  вздрагивал и
добавлял:
     - Непременно помрет!
     И когда Маша спрашивала:
     - Она, должно быть, скоро помрет?
     Он уже уверенно, уже не думая, отвечал:
     - Скоро!
     И Маша уходила плакать в свою комнату, он - в свою.




     Умерла Анна утром.  Ознобишин видел,  что она проснулась,  так же,  как
всегда,  в  недоумении оглядела его,  спальню и тусклый день и потом умерла,
точно смертельно испугалась,  что  приходится прожить зачем-то  еще  и  этот
лишний, совершенно лишний день. Умерла тихо, как уснула.
     Тот холод,  который все время жался к ее кровати, теперь со всех сторон
хлынул  в  нее,  как  в  крепость  с  разбитыми воротами:  остановил сердце,
отяжелил руки,  откинул голову, ровно и прямо вытянул ноги. И не выходил уже
из нее, - так и остался в ней, - холод зимних полей, покрытых снегом.
     Труп обмыли, одели в белое, положили на стол под образами.
     Ночь,  которую провели около мертвой Ознобишин и  Маша,  была  странная
ночь, очень долгая, тихая и пустынная, как дороги зимой.
     Читать над  покойницей привезли из  Ольгиной пустыни двух монахинь,  но
они  только  что  перед  этим  приехали в  монастырь,  -  читали над  другим
покойником,  - устали и отпросились спать. Тут же в соседней комнате легли и
уснули, оставив на столе закапанную воском рыжую книгу.
     Садовник Илья принес корзину белых,  лиловых и розовых гиацинтов,  тихо
потоптался у  двери,  чуть кашлянул в  руку,  перекрестился три раза и  тихо
вышел.
     При  зажженных в  разных  концах  комнаты  восковых  свечах,  при  этом
болезненном,  точно все  время умирающем,  оранжевом свете Ознобишин и  Маша
тихо раскладывали цветы около тела Анны.  И  когда легкое,  как  у  полевого
жаворонка, тело все окропилось нежными цветами, показалось обоим, что это не
цветы, а тело пахло - святым, нерассказанным, весенними полями.
     Отошли в  дальний угол  -  сначала Ознобишин,  за  ним  Маша,  и  долго
смотрели на Анну;  когда переглянулись потом,  то Маша увидела,  как странно
помолодел от горя он, а он увидел, что намного старше стала Маша.
     Анна была вся прямая и белая, с легкими излучинами на лице, окрашенными
от свечей в желтый цвет, и Маша поняла, почему сказал Ознобишин:
     - Если из ее праха родится вдруг молния, кто об этом узнает?.. И она не
узнает.
     - Зачем над покойником читают? - спросила Маша. - Это нужно?
     - Не знаю, - сказал Ознобишин и добавил: - Это что ж... это хорошо, что
читают.
     - Я буду читать, - сказала Маша.
     Она развернула книгу;  славянские буквы,  крупные,  четкие, расползлись
перед глазами, как живые, потом бойко сползлись в живые строчки.
     - Нужно сначала читать? - спросила Маша. - Или как-нибудь можно?
     - Как хочешь,  - ответил Ознобишин, но тут же почему-то испугался того,
что  сказал,  точно обидел этим  мертвую,  и  добавил поспешно:  -  Конечно,
сначала нужно, как же еще? Если хочешь читать - то сначала...
     Он прошел,  крадучись на носках,  возле самой стены, сырой, с синими от
белых ставней окнами, и сел в углу.
     На стене напротив,  странные при свечах,  висели и мигали портреты.  Из
потускневших рам,  нигде уже не  отливавших золотом,  они выявлялись просто,
точно глядели в  окна того света.  Языки свечей и  желтые круги от них мутно
плавали перед глазами Ознобишина, и оттого портреты колыхались.
     - "Блажен муж,  иже не  иде на совет нечестивых,  и  на пути грешных не
ста, и на седалищи губителей не седе...", - начала читать Маша.
     Голос у нее был робкий,  читала она сбивчиво,  иногда ставя ударения не
там, где надо.
     На  дворе,  -  слышно было,  -  настойчиво,  мокрым плывучим лаем лаяла
собака, и ветер упрямо скреб полку крыши.
     Анна лежала так,  что видна была Ознобишину вся со  сложенными на груди
руками, и Машу он видел перед старым аналоем тоже всю - круглое лицо, трудно
поднятые брови, гладкий причес.
     Жуткое сходство находил Ознобишин в этой совсем и навсегда умершей,  до
последней  мысли  изжитой,   и  в  этой,   начинающей  жить.   Даже  робкий,
запинающийся голос был точно не ее, а Анны; точно обронила она его, уходя из
жизни, и звонкая Маша, сорванцом летая по комнатам, его нашла.
     И таким испуганно-ясным казалось Ознобишину, что вот уже расплывается в
желтизне свечей Маша, что уже нет почти и не будет Маши, станет Анна.
     Зачаровывали, колдуя, поскребыванье ветра, хлипкий лай собаки, странные
слова, такие большие с детства.
     Напряженно вытянув шею,  вгляделся Ознобишин в портрет матери. В черном
чепце с кружевной наколкой и в черном платье,  страстотерпицей глядела мать.
Не  видал этого раньше Ознобишин,  но теперь он чувствовал неотторжимо,  что
такою и была она всегда.
     Чуть дрожа, он встал, и так же крадучись подошел к портрету вплоть, как
подходят просить благословения.  Сквозь копоть времени, сквозь видные краски
и холст глянула ему в душу страстотерпица Анна.
     Рядом с  нею  висел портрет отца Ознобишина,  убитого бешеным быком,  -
ярко взятое,  резкое,  бритое лицо с прочными щеками.  Но немного дальше,  у
косяка  дверей  приникла  к  стене  бабка,   первая  жена  деда.  В  капоре,
подвязанном розовыми лентами на  голой шее,  высоколобая,  тонко вылепленная
каким-то  художником,  вполоборота,  точно  на  ходу  встретилась глазами  с
Ознобишиным.  Хоть бы одна надменная черта у этой крепостницы:  не было даже
сытой улыбки.  На молодом, умиляюще красивом лице сиреневые сумерки, вечер и
тоска...
     Монахини за дверью спали заливистым теплым сном вконец уставших баб;  и
через четыре комнаты,  в глуби дома,  один,  сиро и тихо, как забытый в поле
костер, потухал столетний.
     Серая  жуть,  от  которой так  робко хочется забиться куда-то  в  угол,
охватила Ознобишина не сразу.
     Он  хотел что-то сказать вслух,  остановить Машу,  но все слова,  какие
были для этого нужны, забыл.
     От портретов отделялись глаза: каждая пара глаз - глаза Анны.
     Около  глаз  закруглились желтоватые,  сладко  пахнущие гиацинтом лица:
каждое лицо - лицо Анны.
     Все в белом,  с желтыми извивами от свечей, легко толпились они и шли в
поля.
     Маша читала:
     - "Убо  образом ходит  человек,  обаче всуе  мятется:  сокровищствует и
невесть кому соберет я..."
     Тут  Маша  остановилась,  устало провела рукой по  лицу,  оглянулась на
Ознобишина, изогнув круто голову, и спросила:
     - Это правда?
     С этим тихим вопросом и вошла в Ознобишина жуть.
     Конца не  было:  без конца на восток и  на запад распахнулись дедовские
поля и тесно охватили душу. На глазах во всю ширину их росла Анна в белом, -
и вот уже слились в одно - тело и поля.
     Что-то  кричала  Анна  полям,   что-то  длинное,   как  причитания,  но
однозвучное,  такое же,  как  была вся ее  жизнь.  Рылась в  снежных полях и
искала там, чего не нашла в жизни.
     Окаменелый,  сквозь стены и  окна  в  поля смотрел Ознобишин и  не  мог
оторваться от  лица Анны,  странного,  перекошенного невиданным страданием и
самой страшной ясностью в мире - ясностью кротких.
     Не  было ничего прежнего ни  в  одной черте,  и  все-таки это было лицо
Анны.  В  нестерпимом холоде,  от  которого леденели глаза Ознобишина,  Анна
щупала длинными-длинными пальцами каждую ложбину полей, и дороги с сосновыми
вешками,  и  озими под  настом и  пронзительно,  воюще кричала -  выла,  как
метель.
     Тело Анны в белом,  осыпанное свежими цветами, лежало нарядное и тихое,
как сонное,  и Маша, которой ничего не ответил Ознобишин, бесшумно подошла к
мертвой вплотную и смотрела.
     От  седых  волос Анна  казалась старухой.  Маша,  помнившая ее  одну  с
раннего детства, подумала вдруг с испугом: "Может быть, это не Анна?"
     Она откачнулась было,  но  лицо,  преображенное смертью,  не отпустило:
этот  сухой,  легкий лоб  без  морщин,  острый нос,  белые губы и  глаза под
круглыми веками притянули ее  еще ближе.  И  было ли  это от  желтых свечей,
зыбких стен и синих окон, или от звеневшей в голове усталости, которой полна
была ночь,  только Маша увидела вдруг,  что Анна шевелится.  Точеные пальцы,
державшие  молитву,   неясно  перебрали  и  шевельнули  листом,   и  немного
колыхнулись брови - наискось, слева направо.
     - Аня, хорошая, Аня, милая-милая... - шепотком сказала Маша от страха и
закрестилась часто, чтобы смотреть в лицо сестры сквозь сетку своих пальцев,
как сквозь закрытое наглухо окно, - смотреть и не видеть.
     Но  ласкающе-мягко жаль  стало ее,  прежнюю,  и  стыдно было бояться ее
теперь,  когда только сердце ее перестало биться. Маша дотронулась до цветка
у ее ног, взяла его тихо и положила на другое место, выше.
     Упруго толкался в ставни ветер,  как большая корова с выпуклым животом;
собака тоскливо лаяла;  храп монахинь стал тише.  У одной свечи, в изголовье
Анны,  согнулся  фитиль,  и  воск  начал  оплывать  и  капать  на  бронзовый
подсвечник.  Не  глядя на  мертвую,  боком,  Маша  пошла и  отогнула свечку.
Покосилась на Ознобишина,  но он сидел, вковавши глаза в одну точку, жалкий,
странный, и нечего было ему сказать.
     На  резные ножки  стола  свисали концы  простынь,  Маша  неловко повела
головою,  оглядела ноги покойницы в серых туфлях и любопытно и любовно, тихо
задела их локтем. Подождала, вся стянувшись и притаясь, одно-два мгновенья и
робко провела глазами вплоть до  лица:  лицо  было  такое же,  как  восковые
свечи, - гладкое, желтое.
     - Аня!  -  тихо шепнула Маша,  прислонив ладонь ко  рту  так,  чтобы не
услышал Ознобишин. Подождала и сказала слышнее: - Аня... милая... - И потом,
переступивши вперед шаг и  еще шаг,  туда,  где пальцы Анны держали молитву,
Маша  медленно  протянула правую  руку  и  коснулась правой  же  руки  Анны.
Отдернула вмиг, но пронизало уже мертвым холодом все тело и показалось ясно,
как губы сестры довольно улыбнулись и приоткрылись глаза.
     - Ай,  страшно... А-ай! - не помня себя, крикнула Маша. Широко раскинув
руки, кричала и билась, как раненая.
     Подбежал Ознобишин.  Проснулись монахини и  одна за другою,  -  сначала
толстая, грудастая, с овечьим лицом, за нею низенькая, белая, в веснушках, -
встрепанные,  на ходу оправляясь,  завертелись около Маши,  ахая и крестясь,
еще горячие и тяжелые от сна, с мутными, неокрепшими глазами.
     Но  Ознобишину,  прижавшему к  себе крупно вздрагивавшую Машу,  понятно
было,  что  в  муке  этой  ночи  приняла она  от  мертвой Анны  таинственное
помазание на  длинную  печаль  жизни,  которая никогда не  может  оборваться
вдруг,  а  не  глядя ткет свою крепкую нить и  на  ходу,  то здесь,  то там,
передает ее из рук в руки.




     Ехали из  Сухотинки Ознобишин и  Маша.  Целый день провели за  укладкой
вещей и собрались только к вечеру,  когда стемнело.  Но тихо было, неснежно,
морозно, и Серапион, и лошади, и сам Ознобишин хорошо знали дорогу.
     Тайна каждой входящей в  мир  ночи -  сумерки густели упруго и  стойко.
Поля под ними укрывались холодным,  синим,  потом серели,  тухли, и только к
наезженным дорогам то  с  той,  то  с  другой  стороны вытягивали любопытные
сугробы с завороченными, как уши, карнизами.
     От  саней и  лошадей,  запряженных цугом,  от меховой полости и  ушатой
шапки  Серапиона  пахло  еще  усадьбой  -  многокомнатным  домом,  конюшней,
заводом,  -  но наплывал,  пробиваясь отовсюду,  запах полей: терпкий, почти
смолистый, почти живой.
     Обозначилось плотно небо,  и  нерассказанно,  до  немого безумия мудро,
заняли в нем извечные места звезды.
     А  колокольчик и  бубенцы на лошадях,  и  скрип и  раскаты полозьев,  -
как-то ощутимо понятно было,  что все оставалось здесь же вблизи и никуда не
уходило: ни в поля, ни в небо.
     - Тебе не холодно? - пусто спросил Ознобишин Машу.
     - Нет, мне тепло, - так же пусто ответила она.
     И надолго замолчали оба.
     Изредка Серапион ненужно чмокал на  лошадей и  до  смешной грусти ловко
хлопал над их головами длинным кнутом.
     Наткнулись на длинную мерзлую кочку;  сильно избочились и  встряхнулись
всем корпусом сани.
     - Поехали на ночь глядя,  -  серьезно,  как взрослая,  сказала Маша,  -
лучше бы днем ехать.
     - Ничего,  - отозвался Ознобишин. - Днем снег яркий: дни пошли ясные...
- Помолчал и добавил:  -  Глаза у меня что-то болят -  не могу на такой снег
смотреть: слезы текут.
     - Мы когда приедем в Сухотинку? - спросила Маша.
     - Только еще  поехали,  а  уж  "когда приедем",  -  присмотрелся к  ней
Ознобишин. - К середине поста - потеплеет - приедем.
     - Когда куры нестись начнут, - подумав о чем-то, сказала Маша.
     И Ознобишин изумленно вслушался, как просто и серьезно она сказала это,
так же, как говорила бы Анна.
     Рядом с  ним  она  сидела полная смутных,  новых для  нее  мыслей.  Они
входили в  нее с облизанных вьюгой сугробов,  входили туда,  где недавно еще
рождался и  беспричинно звенел золотистый смех,  и они проворно занимали его
место.
     Показалось Ознобишину вдруг,  что,  если  нечаянно  пристально оглядеть
поля,  он увидит там Анну такою,  как тогда, мутно блеснет щелями полуглаз и
ищуще раскинет руки по всем снегам.
     Боялся глядеть в поля, но Маша сказала:
     - Когда приедем, привезем Анне памятник на могилу... Такой, чтобы летел
ангел, а в руках у него ребеночек смеялся... Хорошо?
     И  Ознобишин понял,  что уже не увидит Анну в  полях,  потому что она -
рядом. От этого тесно стало ему, как было тесно деду.
     Вот по  таким же сугробистым немым просторам где-то кружил теперь дед -
один,  до бесприютности вольный,  седой,  как зима, поленица удалая. Меряет,
насколько глубока жизнь;  нашел ли  такое место,  где  она  всего глубже?  И
сколько лет еще отпущено ему, чтобы искать и ничего не найти?
     Но позавидовал деду Ознобишин:  ездит и ищет,  верит в то, что уйдет от
пустоты и  простора -  уйти нельзя,  но легко жить,  если верить,  поэтому и
живет так долго дед.
     Холод звезд безостановочно лился вниз.  Это и не звезды были:  прямо за
иссиня-темным небом,  проколотым в  тысячах мест,  таился огромный,  чистый,
всемирный холод, и только миллионная доля его сочилась вниз на поля, но и от
нее застывала мысль и безразлично начинало стучать сердце.
     На перекрестке дорог,  там,  где откинулся влево зимний путь в  Большую
Дехтянку,  как расплывчатое пятно,  как сгусток ночи,  встретился Никита,  -
существо могучее,  темное,  пашущее, сеющее, собирающее урожаи - плодотворец
полей.
     Ехал он из города, лежал ничком в санях на соломе и негромко пел:

                Э-э-э-э да э-э-э-ы-ых...
                Э-э-э-их да а-а-а...

     Даже  старому Серапиону жутко стало от  этого непонятною воя  в  пустых
полях. Крякнул он, кашлянул и выдавил вслед Никите:
     - Одна была у волка песня, и ту перенял.
     Но поля понимали Никиту, и Никита понимал поля.
     Вот уже утонул он в них со своей конягой и песней, и опять стало пусто.
     В бубенчиках глухо билось запертое.
     На изломах дороги дымно поблескивали шапки сугробов,  укутанных в синие
зипуны, и вешки торчали над ними, как скучные метлы.
     Лошади,  фыркая,  нагнув головы и  вытягиваясь одна за  другой,  упорно
разматывали ногами клубок дороги,  а  поля  подхватывали и  бросали его  все
дальше, дальше.
     - На  постоялом,  в  Загрядчине будем чай  пить...  -  сказала Маша.  -
Хорошо,  что  взяли свой хлеб,  а  то  там дали бы  черствый и  какой-нибудь
грязный, да?
     Ознобишин вздрогнул от этой маленькой,  земной, такой знакомой заботы и
торопливо ответил:
     - Да, Анна.

     1909 г.




     Печаль полей.  Впервые опубликовано в альманахе "Шиповник", кн. 9, 1909
год. Вошло в четвертый том собрания сочинений изд. "Мысль", Ленинград, 1928,
с подзаголовком: "Поэма" и с датой: "1908-й год. Крым". В собрании сочинений
изд. "Художественная литература" (1955-1956 гг.) датировка автором изменена.

                                                                 H.M.Любимов

Популярность: 11, Last-modified: Tue, 03 Dec 2002 18:52:41 GMT