----------------------------------------------------------------------------
     Собрание сочинений в четырех томах. Т. 2. М., Терра, 1994.
     OCR Бычков М.Н.
----------------------------------------------------------------------------



     Учитель Людвиг  Андерсен  вышел  на  школьный  огород  и  решил  пройти
погулять к дальней роще, которая, как легкое  синеватое  кружево,  отчетливо
синела на белом снегу в поле, версты за две от деревни.
     День был белый, светлый. От чистого белого снега и мокрых черных жердей
ограды создавалась веселая  чистая  пестрота,  и  воздух  был  так  легок  и
прозрачен, как бывает только в самом начале весны.
     "Еще одна весна моей жизни!" - глубоко и легко вздохнув, подумал Людвиг
Андерсен, наклонный к сентиментальной поэзии.
     И, взглянув через очки на небо, он заложил руки за спину,  поиграл  там
тростью и шагнул вперед.
     И как раз в эту минуту он  увидел  на  дороге,  за  изгородью  в  конце
огорода, целую кучу людей и лошадей.
     Это были  солдаты.  На  белом  снегу  серели  их  однообразные  шинели,
блестели ружья и лошадиная шерсть, и видно было, как они двигались,  неловко
ступая по снегу своими кривыми кавалерийскими ногами. В первую минуту Людвиг
Андерсен не понял, что они делают, но сразу,  как-то  не  умом,  а  сердцем,
почувствовал, что делают они что-то необыкновенное  и  страшное.  И  так  же
инстинктивно он почувствовал еще, что надо спрятаться и не попадаться им  на
глаза.
     Поспешно, но не опуская  рук,  заложенных  за  спину,  Людвиг  Андерсен
подвинулся влево и, сразу утонув по колени в мягком, талом,  хрупком  снегу,
стал за невысокий стог прошлогоднего сена.  Оттуда,  вытянув  шею,  он  ясно
видел, что именно делали солдаты.
     Их было человек двадцать и среди них один офицер, молодой,  коренастый,
в серой шинели, красиво перехваченной серебряной перевязью. Лицо у него было
так красно, что  через  весь  огород  Людвиг  Андерсен  видел,  как  странно
блестели на нем светлые торчащие усы и брови. Он  что-то  говорил,  и  голос
его, резкий и отрывистый, ясно  достигал  ушей  Людвига  Андерсена.  Учитель
прислушался.
     - Я сам знаю, что мне делать! - кричал офицер, подбоченившись  и  глядя
на кого-то вниз в кучке спешенных солдат. - Я вам покажу,  как  бунтовать...
Сволочь проклятая!..
     Смутная тревога  сжала  сердце  Андерсена.  "Боже  мой!  Неужели..."  -
пронеслось в его мозгу, и какой-то холод охватил его голову.
     - Господин офицер, - ответил очень тихо, но  внятно  чей-то  сдержанный
голос из кучки солдат, вы не имеете никакого права... для этого есть  суд...
вы не судья... это будет просто убийство, а не...
     - Молчать! - взмахнув белой перчаткой, крикнул офицер, и  слышно  было,
как он захлебнулся от злости. - Я вам дам суд!.. Иванов, делай!..
     Он тронул лошадь  и  отъехал.  И  Людвиг  Андерсен  машинально  обратил
внимание, как чутко и осторожно пряла ушами легко переступающая  с  ноги  на
ногу, точно танцующая,  лошадь.  В  эту  минуту  между  солдатами  произошла
короткая судорожная суетливая возня, и они раздвинулись, оставив перед собою
пустое место. А на этом месте остались три человека в черном - два  высокие,
а один очень низенький и щуплый. Людвигу Андерсену  была  видна  его  совсем
белая голова с торчащими розовыми ушами.
     Он уже понял, в чем дело,  что  он  сейчас  увидит,  но  это  было  так
неожиданно и ужасно, что Людвиг Андерсен думал, что он бредит.
     "Так светло... хорошо... снег, поле, небо...  весной  пахнет...  сейчас
будут убивать людей... что такое?.. не может быть!.." - нестройно пронеслось
у него в голове, и было такое чувство,  как  при  внезапном  помешательстве,
когда вдруг человек замечает, что он видит, слышит и чувствует совсем не то,
что привык, что должен был бы видеть, слышать и чувствовать.
     Три черных человека стояли в ряд у самой изгороди. Два  близко  друг  к
другу, третий, маленький, - немного поодаль.
     - Господин офицер! - отчаянно заговорил один из них, и  не  видно  было
который. - Бог нас видит!.. Господин офицер!..
     Восемь солдат поспешно слезали с  коней,  неловко  цепляясь  шпорами  и
шашками. Они видимо торопились, точно делали воровское дело.
     Прошло несколько секунд в молчании, пока солдаты поспешно выстраивались
в нескольких шагах перед черными людьми и торопливо снимали  с  плеч  ружья.
Один сбил перевязью с себя фуражку, и она покатилась  по  снегу.  Он  так  и
надел ее, белую от мокрого снега.
     Лошадь под офицером все тихонько  танцевала  на  одном  месте  и  пряла
ушами, а другие лошади, чутко подняв  острые  уши,  неподвижно  смотрели  на
черных людей, уставив в ряд свои длинные умные морды.
     - Помилуйте хоть мальчонку-то! - визгливо закричал вдруг другой  голос.
- Что ж детскую душу губить, подлецы!.. Он-то чем виноват!
     - Иванов, я тебе сказал! заглушая его, закричал офицер.  Его  лицо  так
налилось кровью, что казалось сделанным из кумача.
     И вдруг произошло что-то дикое, омерзительно ужасное: маленький  черный
человечек с белыми волосами и торчащими розовыми ушами дико закричал детским
пронзительным голосом и метнулся в сторону, его (разу схватили два  или  три
солдата, но он начал рваться так, что на помощь подбежало еще двое.
     - Ай-ай-ай!.. - кричал мальчик. - Пустите, пустите!.. Ай-ай!..
     Голос его визжал и резал,  как  визг  недорезанного  поросенка,  и  был
ужасен. Кто-то, должно быть, ударил его, потому что он внезапно замолчал,  и
воцарилась жуткая неожиданная  тишина.  Чьи-то  руки  толкнули  белоголового
мальчика вперед, и вдруг раздался такой оглушительный  и  резкий  залп,  что
грудь вздрогнула у Людвига Андерсена. Он отчетливо и в то же  время  смутно,
как во сне, видел, как падали черные люди, как  сверкнули  бледные  огоньки,
как легкий дымок поднялся в чистом светлом воздухе, как  торопливо  садились
на лошадей солдаты, не оглядываясь на убитых, и как они тронулись  по  рыжей
талой дороге, звеня оружием и шлепая копытами лошадей.
     Это все он видел, уже стоя посреди дорожки, сам не зная, когда и почему
он выскочил из-за своей копны. Людвиг Андерсен был бледен, как мертвый,  все
лицо его было покрыто липким потом и тело  дрожало  и  билось  в  непонятной
мучительной физической тоске. Эго было чувство, похожее на страшную тошноту,
но гораздо тоньше и ужаснее.
     Когда солдаты скрылись на повороте в роще, к месту казни откуда-то стал
быстро собираться народ, хотя раньше нигде никого не было видно.
     Расстрелянные лежали за изгородью, на краю дороги, где  хрупкий  чистый
снег не был истоптан и белел чисто и весело. Их было трое  -  двое  взрослых
мужчин и мальчик с белой головой, подвернувшейся в снегу, на длинной  мягкой
шее. Лица другою не было видно, потому что он упал  ничком  в  лужу  красной
крови, а третий,  большой  чернобородый  человек  с  огромными  мускулистыми
руками, лежал, вытянувшись во весь свой огромный рост и далеко раскинув руки
по белому окровавленному снегу.
     День был белый,  светлый.  От  белого  снега  и  мокрых  черных  жердей
изгороди, красных пятен на снегу  и  неподвижных  черных  фигур  создавалась
веселая яркая пестрота, и воздух был так чист и прозрачен, как бывает только
в самом начале весны. Лесок синел невдалеке.
     Расстрелянные лежали неподвижно, чернея на белом снегу, и издали нельзя
было понять, что такое ужасное есть в их неподвижности  на  краю  наезженной
узкой дороги.



     В эту ночь Людвиг Андерсен, придя домой в свою  маленькую  комнату  при
школе, не писал стихов, как он это обыкновенно делал, а стал у окна и, глядя
на далекий бледный кружок луны в туманном синем небе,  думал.  И  мысль  его
была спутанна, смутна и  тяжела,  точно  на  мозг  его  опустилось  какое-то
облако.
     За окном, в смутном лунном сумраке, неясно  чернели  силуэты  изгороди,
деревьев, белел пустой, весь освещенный луной огород,  и  Людвигу  Андерсену
казалось, что он  видит  их,  грех  убитых  людей  двух  взрослых  и  одного
мальчика.  Они  лежат  теперь  там,  на  проезжей  дорою,  посреди   пустого
молчаливого поля, и так же, как его живые, смотрят на далекую, холодную луну
их мертвые белые глаза.
     "Будет когда-нибудь время, грустно  и  тяжело  думал  Людвиг  Андерсен,
когда будут совершенно невозможны убийства людей другими людьми...  Будет  и
такое время, когда те самые  солдаты  и  офицер,  которые  убили  этих  трех
человек, поймут, что они сделали, и поймут, что то, за что погибли  эти  три
человека, было так же нужно, важно и дорого им самим, солдатам  и  офицерам,
как и этим убитым..."
     -  Да!  громко  и  торжественно,  с  увлажнившимися  от  слез  глазами,
проговорил Людвиг Андерсен. - Такое время будет!.. Они поймут!..
     И бледный кружок луны в его глазах помутнел и расплылся.
     Великая жалость к тем трем погибшим, глаза которых молчаливо и  скорбно
смотрят на луну и не видят уже ее, сжала сердце  Людвига  Андерсена,  и  под
этою жалостью чувство острой злобы шевельнуло своим острием.
     Но Людвиг Андерсен смирил свое сердце и, тихо  прошептав:  "Не  ведают,
что творят", в этой старой и готовой фразе почерпнул силу задавить скорбь  и
гнев.



     Был такой же точно светлый, белый день, но весна была уже во всем: и  в
запахе мокрого навоза, и в чистой холодной  воде,  отовсюду  бегущей  из-под
талого рыхлого снега, и в гибкости мокрых веток,  и  в  ясности  голубоватых
далей.
     Но ясность и радость этого светлого весеннего  дня  стояли  где-то  вне
села - в полях, лесах и горах, где не было  людей,  а  в  селе  было  душно,
тяжело и страшно, как в кошмаре.
     Людвиг Андерсен стоял  на  улице  села  за  толпой  черных,  мрачных  и
растерянных людей и, вытягивая шею, смотрел, как собирались  пороть  семерых
крестьян их же села.
     Они стояли тут же, на талом снегу, и Людвиг Андерсен не  мог  узнать  в
них давно знакомых, понятных ему  людей.  Ему  казалось,  что  эго  какие-то
особенные люди и что тем,  что  должно  позорное,  страшное,  несмываемое  -
произойти с ними сейчас, они отделились от всего мира  и  так  же  не  могут
чувствовать того, что чувствует он, Людвиг  Андерсен,  как  и  он  не  может
понять того, что чувствуют они. Солдаты стояли вокруг,  уверенно  и  красиво
возвышаясь на своих больших толстых лошадях, кивающих  умными  мордами;  они
медленно поворачивали из стороны в сторону свои рябые,  деревянные  лица,  с
презрением глядя  на  него,  на  Людвига  Андерсена,  который  будет  сейчас
смотреть на этот ужас и  омерзение  и  ничего  не  сделает  им,  не  посмеет
сделать. Так казалось Людвигу Андерсену,  и  невыносимое  чувство  холодного
стыда сковало его, как в ледяную глыбу, из которой все видно, но  нельзя  ни
пошевельнуться, ни закричать, ни застонать.
     Первого взяли. Людвиг Андерсен видел его умоляющий, безнадежный и такой
странный взгляд. Губы этого человека тихо шевелились, но ни одного звука  не
было  слышно,  а  глаза  его  блуждали  и  блестели  ярко  и  остро,  как  у
помешанного. И было видно, что мозг его уже не может вместить  того,  что  с
ним делают.
     И так было ужасно это лицо, полное разума и безумия  одновременно,  что
легче стало, когда его положили лицом в снег и вместо воспаленных глаз голо,
бессмысленно, стыдно и страшно заблестела задняя часть его тела.
     Большой краснолицый солдат в красной шапке подвинулся к нему, посмотрел
вниз на голое срамное тело, точно любуясь им, и  вдруг  громко  и  отчетливо
произнес:
     - Ну, Господи, благослови!
     Казалось, что Людвиг Андерсен не видит ни солдата, ни неба, ни лошадей,
ни толпы, не чувствует ни холода, ни  страха,  ни  стыда,  не  слышит,  как,
взвиваясь, свистит нагайка и кто-то кричит диким воем  боли  и  отчаяния,  а
видит только голую вспухшую заднюю часть человеческого тела, быстро и  ровно
покрывающуюся  белыми  и  багровыми  полосами.  Она  понемногу  теряла   вид
человеческого тела, и вдруг пятнами, каплями и струйками  брызнула  кровь  и
потекла с нее на белый талый снег.
     И ужас объял душу Людвига Андерсена в предвидении того  момента,  когда
встанет этот человек и все увидят его лицо опять, после того, как при  всех,
на улице, его обнаженный зад бессмысленно и страшно  превратили  в  кровавое
месиво. Он закрыл  глаза,  а  когда  открыл,  то  увидел  другого  человека,
которого силой валили в снег четыре рослых  человека  в  шинелях  и  красных
шапках и у которого уже так же голо, стыдно, страшно и  нелепо  до  смешного
ужаса блестела обнаженная задняя часть.
     Потом третьего, четвертого и так до конца.
     И Людвиг Андерсен, вытянув шею, дрожа и заикаясь,  хотя  он  ничего  не
говорил, стоял в талом мокром снегу,  дрожал,  и  пот,  липкий  и  холодный,
обливал его тело, и все существо было наполнено одним срамным,  унизительным
чувством: как бы его не увидели, как бы не обратили  на  него  внимания,  не
схватили его, не оголили тут, на снегу, его, Людвига Андерсена.
     Толпились солдаты, лошади кивали головами, свистела  нагайка,  и  голое
срамное  тело   человеческое   вспухало,   дергалось,   обливалось   кровью,
извивалось, как гад. Визг, ругательства и дикие вопли  висели  над  селом  в
белом весеннем чистом воздухе.
     А у крыльца правления уже виднелось  пять  человеческих  лиц,  лиц  тех
людей, которые уже перенесли это. Один из них так и стоял с  голыми  ногами,
худыми и окровавленными. И нельзя было на них смотреть.
     Людвиг Андерсен думал, что он умирает.



     Солдат было человек  пятнадцать,  унтер-офицер  и  молоденький,  совсем
безусый офицер. Офицер этот лежал  перед  костром  и  напряженно  смотрел  в
огонь. Солдаты что-то делали около составленных в козлы ружей,  и  их  серые
приземистые фигуры  тихо  ворошились  на  черной  обтаявшей  земле,  изредка
попадая в красное зарево костра.
     Людвиг Андерсен, в очках, с палкой за спиною и в пальто, подошел к ним.
Унтер-офицер, толстый усатый солдат, торопливо поднялся  и,  отстраняясь  от
огня, взглянул на него.
     - Кто такой? Чего надо? - спросил он тревожно.
     И по звуку его голоса было слышно, что они боятся всего в  этом  чужом,
насквозь промученном ими крае.
     - Ваше благородие, - сказал он офицеру, - незнаемый кто человек...
     Офицер поднял голову и молча посмотрел. Тонким  и  напряженным  голосом
Людвиг Андерсен сказал:
     - Господин офицер, я - здешний торговец Михельсон и иду  в  поселок  по
делам... Я очень боялся, чтобы меня нечаянно не  приняли  за  кого-нибудь...
вы...
     - Так чего ж вы лезете? - сердито спросил офицер и отвернулся.
     - Торговец! - передразнил солдат. - А обыскать бы этою торговца... чтоб
по ночам не шлялся... да накостылять ему шею...
     - Подозрительный человек, ваше благородие, - сказал унтер-офицер,  пока
что арестовать бы его, да...
     - Оставь, - лениво отозвался офицер. - Надоели, черти!
     Людвиг Андерсен стоял и молчал, и глаза его странно и тревожно блестели
в темноте при свете костра. И было  странно  видеть  его  плотную  маленькую
фигурку, чистенькую и аккуратную, ночью в поле, среди солдат,  в  пальто,  с
тростью и очками, сверкающими при огне.
     Солдаты оставили его и отошли. Людвиг Андерсен постоял и пошел, и скоро
скрылся во тьме.



     Ночь как будто шла к концу. В воздухе стало холодно, и верхушки  кустов
яснее выделялись в темноте. Людвиг  Андерсен  снова  шел  к  месту  военного
поста. Но на этот раз он прятался за кустами, пригибаясь и приседая. За  ним
тихо и осторожно, огибая кусты, неслышные, как тени, шли  люди.  И  рядом  с
Людвигом Андерсеном шел высокий и худой человек с револьвером в руке.
     Фигура солдата на  пригорке  странно  и  неожиданно,  не  там,  где  ее
ожидали, замаячила, чуть-чуть освещенная отблеском потухающею костра. Людвиг
Андерсен узнал его: это был тог самый  солдат,  который  предлагал  обыскать
его. И ничего не шевельнулось в душе Людвига Андерсена.  Лицо  у  него  было
холодно и неподвижно, как у сонного. Вокруг костра спали врастяжку  солдаты,
и только унтер-офицер сидел, опустив голову на колени.
     Высокий худой человек, который шел рядом с Людвигом Андерсеном, вытянул
руку с револьверам и вдруг выстрелил. Страшно яркий огонь сверкнул и погас с
оглушительным треском.
     Людвиг Андерсен видел затем, как  часовой  взмахнул  руками  и  сел  на
черную землю, схватившись за  грудь.  Со  всех  сторон  засверкали  короткие
трескучие  огоньки  и  слились  в  один  сухой,  раздирающий  воздух  треск.
Унтер-офицер вскочил и сейчас же  повалился  прямо  в  огонь.  Серые  фигуры
солдат, как призраки, метались во все стороны, размахивая руками и  падая  и
корчась на черной земле.  Мимо  Людвига  Андерсена,  как  какая-то  странная
испуганная птица, размахивая руками, пробежал  молоденький  офицер,  и,  как
будто думая о чем-то другом, Людвиг Андерсен поднял свою палку  и  изо  всей
силы, с тупым противным стуком, ударил  его  по  голове  офицера.  И  офицер
странно закружился, наткнулся на куст и сел после  второго  удара,  закрывая
обеими руками голову, как делают дети. Кто-то подбежал  сбоку  и  выстрелил,
как будто из-под  самою  локтя  Людвига  Андерсена.  Офицер  как-то  странно
порывисто осел и свалился наземь, точно его с силой бросили головой о землю,
дернул ногами и мирно свернулся калачиком.
     Выстрелы смолкали. Черные люди с белыми  лицами,  страшно  и  призрачно
сереющими в темноте, суетились возле убитых солдат, отбирая оружие.
     Людвиг Андерсен внимательно и холодно смотрел на  все  это.  Когда  все
кончилось, он подошел и, взяв за ногу обгорелую тушу унтер-офицера,  потащил
ее с костра, не смог и бросил.



     Людвиг Андерсен неподвижно сидел на крылечке правленского дома и думал.
Думал он о том, что он, Людвиг Андерсен, с его  очками,  тростью,  пальто  и
стихами, лгал, предал пятнадцать человек, которых убили. Думал  о  том,  что
это страшно, и думал о том, что не ощущает  в  душе  своей  ни  жалости,  ни
скорби и что если бы его выпустили, то все равно он, Людвиг Андерсен, с теми
же очками и стихами, пойдет опять. Он  старался  разделить  что-то  в  своей
душе, но мысли  были  тяжелы  и  спутанны.  И  ему  почему-то  тяжелее  было
представить себе тех трех человек, которые лежали на  снегу  и  смотрели  на
далекий  кружок  бледной  луны  невидящими  мертвыми  глазами,  чем  убитого
офицера, которою с сухим противным стуком он  ударил  палкой  по  черепу.  О
собственной смерти он не думал, и ему казалось, что  в  нем  самом  вес  уже
давно-давно кончилось. Что-то умерло, что-то опустело, и не надо было думать
об этом.
     И когда его взяли за плечо, и он встал, и  его  быстро  повели  куда-то
через огород, где торчали  сухие  кочни  капусты,  Людвиг  Андерсен  не  мог
поймать в голове ни одной мысли.
     Его вывели на дорогу и поставили у изгороди, спиной к столбику.
     Людвиг Андерсен поправил очки, заложил руки за спину и стал, чистенький
и толстенький, слегка наклонив голову набок.
     В последнюю минуту он взглянул перед собой и увидел дула,  направленные
ему в голову, грудь и живот,  и  бледные,  с  трясущимися  губами  лица.  Он
отчетливо заметил, как одно дуло, глядевшее ему в лоб, вдруг опустилось.
     Что-то странное и непонятное, как будто уже нездешнее, неземное, прошло
в голове Людвига Андерсена. Он выпрямился во  весь  свой  небольшой  рост  и
закинул  голову  с  наивной  гордостью.  Какое-то  странное,  но  отчетливое
сознание чистоты, силы и гордости наполнило его душу,  а  все  и  солнце,  и
небо, и люди, и поля,  и  смерть  -  показалось  ему  ничтожным,  далеким  и
ненужным.
     Пули хлопнули его в грудь, в левый глаз, в  живот,  пробив  чистенькое,
застегнутое на все пуговицы пальто... Он уронил  очки,  разбитые  вдребезги,
завизжал и,  повернувшись  кругом,  упал  лицом  на  твердую  толстую  жердь
изгороди, тараща оставшийся глаз и  царапая  землю  ногтями  вытянутых  рук,
точно стараясь удержаться.
     Позеленевший офицер бросился к нему и, бестолково тыкая его револьвером
в затылок, выстрелил два раза. Людвиг Андерсен вытянулся.
     Солдаты быстро ушли, отбивая шаг. А  Людвиг  Андерсен  остался  лежать,
будто приплюснутый к земле.  Его  левая  рука  еще  секунд  десять  шевелила
указательным пальцем.

Популярность: 7, Last-modified: Fri, 19 Jan 2001 11:48:07 GMT