---------------------------------------------------------------
    Редактор-составитель Х.З.Собачий. М., издательство "Мобиле", 1993;
    OCR и правка: Максим Ненашев (nenashev@surgu.wsnet.ru).
---------------------------------------------------------------




     Сборник рассказов "Сломанная головоломка" имеет несколько  существенных
отличий от других подобных сборников.
     Во-первых,  для  этой  книги  не подходит  само название  "сборник"  --
рассказы в ней не собраны, они специально для нее созданы авторами.
     Во-вторых:   "составителями"   (точнее   --   в   данном   случае    --
организаторами)  руководило  принципиально чуждое духу  подлинной литературы
желание -- попробовать с помощью  литературных произведений (в данном случае
-- рассказов) выразить нечто большее, чем  то, на  что  обычно  отваживается
литература как таковая. Если говорить совсем просто -- рассказы заказывались
и были написаны авторами "на тему".
     Этот самоубийственный для любого живого  творчества подход --  подход к
литературе, как к средству,  а не  как  к  цели -- в данной ситуации, тем не
менее, полностью себя оправдал.
     Случилось это лишь по одной причине.
     Причина  эта  в  том, ради чего сомнительное  мероприятие  по  созданию
сборника и было затеяно; в уникальной способности этого оживлять все, за чем
оно скрывается, просвечивать сквозь любую свою внешнюю форму.
     Для обозначения этого таинственного нечто, скрытого в данном  случае за
полутора  десятками небольших рассказов, существует, в общем-то, специальное
название. Самое обычное, достаточно точное и -- в то же время --  совершенно
не подходящее  в данной ситуации. Это название  -- неприятные по звучанию  и
смыслу слова "философская система".
     Гегель просто писал "Феноменологию духа". Ницше  говорил -- афоризмами,
притчами, устами  Заратустры, Сартр,  чтоб растолковать наболевшее,  сочинял
романы и пьесы,  Хайдеггер дошел до философской Поэзии. Что-то из этой серии
сейчас перед Вами.
     Однако предлагаемая  Вам книга, в то  же  время, заметно отличается  от
"философской прозы"  в  традиционном ее понимании. Отличий несколько. Прежде
всего, это  отсутствие единого стиля и  тональности (что, конечно, во многом
обусловлено коллективным характером работы).
     Второе  отличие --  принципиальная  незавершенность  этого сборника как
философского   произведения.  Отказаться  от   подзаголовка   "Том   первый"
составителей  заставила  лишь  некоторая  неуверенность  в  целесообразности
скорого продолжения.  Если  продолжение все же последует, то  это  будет уже
новая книга, а не "второй том" (пример -- хорошо известные сборники "Вехи" и
"Из глубины").
     Такая незавершенность -- прямое следствие третьей особенности сборника:
он  служит выражением философской  системы,  которой не  существует  в иной,
отличной  от этого сборника, форме. (Именно поэтому не очень и подходят  для
обозначения того,  вокруг чего выросла книга, слова "философская система" --
эти  слова  предполагают как минимум существование того, к  чему относятся.)
Противоречие здесь лишь кажущееся.
     Принцип    неопределенности     в    философии    (подобный    принципу
неопределенности  в  квантовой  механике)  гласит,  что чем  более строга  и
лаконична  форма изложения  "философской системы",  тем меньшее  число людей
принимает  эту   "систему";  и,   наоборот,  чем   очевиднее,  естественней,
популярнее "система", тем более неопределенна, метафорична, двусмысленна  ее
словесная  оболочка  (примеры таких "размытых" текстов приводить,  вероятно,
излишне).  При  этом  важно  понимать,  что  указанное   противоречие  между
"популярностью"  и  "строгостью"  изложения  "философской  системы" не имеет
никакого отношения к самому факту ее существования. Тем более -- к вопросу о
ее истинности или ложности.
     Так  же  несомненно существование  и  той  "философской  системы", ради
выражения  которой написана эта  книга  --  и не  важно, что ее  максимально
строгое выражение непонятно  вообще  никому  и поэтому  даже не написано,  а
выражение,  понятное  всем,  настолько  банально,  что  в  записи  вовсе  не
нуждается. Эта система,  повторим, тем не  менее, существует. И именно в той
форме, которую Вы держите сейчас в руках.
     В  свете  этого  огромным  соблазном  для "составителей" было  и внешне
оформить  книгу  в  виде  серьезного философского трактата  ("Раздел первый:
Очевидные  истины.  Часть первая: Особенности  феноменологического  подхода.
Глава  первая:  К  смыслу  понятия  "быть". Параграф первый:  "Ограбление  в
подворотне"", и  т.д.  -- разбивка собранного  в книге  материала  на  главы
существует на самом деле,  даже в двух, немного отличающихся друг от  друга,
вариантах,   но   явно   нигде   не  отражена).   Помешала  воплотить   идею
"псевдофилософского  оформления",  как  Вы, вероятно, уже догадались, боязнь
излишней строгости в ущерб популярности.
     Боязнь  излишней популярности  (в  ущерб  строгости)  помешала, в  свою
очередь, издать книжку сколько-нибудь заметным тиражом.
     Но, несмотря  на  отказ от  явной  разбивки на главы, параграфы и т.п.,
особенностью книги все  же остался особый характер составивших ее рассказов:
каждый  из них, как уже говорилось, есть нечто большее,  чем просто рассказ.
Представить  себе  это  легче  всего на  примере: некий эротический рассказ,
пересказанный  кем-то  "в  двух  словах",  оказывается,  вдруг,  текстуально
идентичным  --  к  примеру!  -- знаменитому  одиннадцатому  тезису Маркса  о
Фейербахе.
     Настоящая  книга в то  же  время  не  есть  (отметим  еще раз!)  просто
"популярной",   доходчивой   формой   выражения   каких-нибудь    пятнадцати
философских "тезисов". У того, о  чем здесь  говорится, иной формы выражения
-- кроме  той,  которая  перед  Вами  -- пока  просто  не  существует.  Если
смотреть, все же, на эти рассказы как на комментарии или иллюстрации, то они
--  комментарии, иллюстрации  к  несохранившимся  текстам  (а  точнее  --  к
текстам, еще никогда не существовавшим).
     Другая возможная, в принципе,  аналогия -- между текстами "сборника"  и
дзенскими коанами -- также искусственна. Чтобы убедиться в  этом, достаточно
прочесть наугад несколько страниц из книги.
     Что же касается  названия  "СЛОМАННАЯ  ГОЛОВОЛОМКА",  то  о  нем  можно
сказать  лишь  одно  -- книга  действительно так  называется. Почему,  можно
понять, прочитав ее.
     Наконец,  само предисловие. Написано оно в  большей  мере из  рекламных
соображений. И  без него  -- по  целому ряду заметных внимательному читателю
признаков -- достаточно быстро улавливается существование некоторой под- или
сверхструктуры, "скрытой" текстами сборника, их порождающей и организующей.
     Осторожно  намекнуть  читателю, что  такая  "сверхструктура"  (то самое
таинственное   нечто,   о   котором   говорилось   выше)   не  есть   что-то
необыкновенное,  что это, в  действительности,  всего  лишь хорошо  знакомое
читателю его собственное отношение ко всему на  свете (а так оно и есть!) --
в этом  "составители" (организаторы) "сборника" видят  основную задачу своей
странной затеи.
     Они даже верят, что, в итоге, что-то подобное у них может и получиться.
Большинство работавших над "Сломанной головоломкой" авторов --  все вместе и
каждый в отдельности -- в этом, к сожалению, не настолько уверены...
     Еще  двое  из  них  наотрез отказались  высказать  свое мнение по этому
поводу.
     В  любом случае -- кто бы  из членов авторского коллектива ни  оказался
прав в оценке "сборника" -- он у Вас в руках.

     Москва, ноябрь 1993.




     В детском садике на вопрос: -- Ну, маленький, сколько нам годиков?.. --
отвечают, как известно, не задумываясь:
     -- Шесть лет и восемь месяцев!!!
     С  возрастом  эта  удивительная  способность --  помнить, сколько  тебе
сейчас  лет  -- почему-то  исчезает.  Чтобы  вспомнить, приходится  смущенно
производить  в  уме  выкладки с четырехзначными числами. Помнят,  разве что,
некоторое время после очередного по  счету дня рождения. Лучше -- юбилея. Да
и то совсем недолго.
     ...Бывший старший оперуполномоченный Московского угрозыска подполковник
Семен  Семенович  Шукайло, опытный криминалист, уволенный совсем недавно  из
органов  внутренних  дел  --  за  дзен-буддизм  --  и  возглавлявший  теперь
собственное сыскное  бюро "Феликс",  как раз 13  марта праздновал свой  день
рождения.
     В тот  же  день (это  была, кажется,  среда), ровно в  два часа дня,  в
пивной бар без  названия, что на втором этаже, над овощным магазином в  доме
194 по проспекту Мира (кстати -- такое уж совпадение -- тот самый, где годом
позже  Семен  Семенович  взял  знаменитого  Макеева)  нагрянули  с  довольно
необычным визитом народные депутаты. Самые настоящие, со значками.
     Ничего никому не объясняя, они втащили в зал несколько  тяжелых коробок
и,  деловито  разобрав у  своего  главного молотки и  отвертки, полезли,  не
разуваясь, на столы.
     Бармен   Сережа,  огромный,  толстый,  метра  под  два  ростом,  мужик,
брезгливо делал вид, что даже не смотрит, что они там по углам развешивают.
     А развешивали они  большие жестяные, выкрашенные серой масляной краской
громкоговорители.
     -- Дискжокеи говняные... -- проворчал Сережа, но вмешиваться не стал --
да и действительно, с какой стати?..
     Дискжокеи  оказались  членами   парламентской  комиссии   по  связям  с
общественностью.  Сделав  дело,  они  выпили  пива  и торжественно  включили
колонки. Вместо музыки зазвучали хриплые голоса спорящих народных депутатов:
передавали запись одного из старых съездов.
     Все присутствовавшие в пивбаре, не сговариваясь, схватились за головы и
выругались, негромко, но, что  довольно странно, почти в одних выражениях...
Погода, как водится, тут же испортилась, повалил мокрый снег, завыл холодный
ветер.
     С головы до  ног облепленный снегом, Семен Семенович,  пряча  под полой
купленный  у метро  самому  себе в  подарок букет  чайных  роз, поднялся  по
скользкой  темной  лестнице  бара, остановился в дверях,  пропуская уходящих
депутатов, и, войдя в зал, осторожно осмотрелся.
     Осторожно  --  скорее  по  привычке.  Остаться незамеченным он сегодня,
пожалуй,  не  смог бы, как бы ни  старался. Роскошный длинный  черный  плащ,
черный, лихо заломленный на бок берет с блестящим металлическим цвета чайной
розы значком сыскного бюро,  белоснежный шарф  с золотистым восточным узором
по самому  краешку (непременная часть придуманной  самим Семеном Семеновичем
униформы сотрудников "Феликса") --  все это заметно контрастировало с  общей
обстановкой. Например, с  той же лужей  блевотины у  самого входа, в которую
Семен  Семенович  случайно  наступил  до  блеска начищенным  высоким  черным
ботинком армейского образца.
     Ослепительно  белыми,  белее  шарфа  и  снега  на берете, были  пышные,
красивые, ухоженные усы Семена Семеновича,  ярким пятном выделявшиеся на его
смуглом,  иссеченном  шрамами  и  морщинами  лице.  Лицом --  особенно своей
знаменитой  добродушной улыбкой  -- Семен  Семенович  был  необыкновенно,  а
сегодня, почему-то, особенно, похож на известного физика Альберта Эйнштейна;
еще Семен  Семенович, как и Эйнштейн, немного, для себя, играл на скрипке. И
трубку тоже, разумеется, курил -- так уж сложилось.
     Семен Семенович пересек по диагонали шумный задымленный зал и осторожно
подошел к столику в правом углу, у большого грязного окна...
     -- Ваши документы!  -- тихо, но отчетливо произнес он, обращаясь к двум
стоявшим к нему спиной мужчинам: долговязому молодому человеку в ватнике и в
серой спортивной шапочке с надписью "СЛАЛОМ" и низенькому плешивому  крепышу
в полушубке из черного искусственного меха.
     --  Никак молодость  ментовскую  не  забудет, --  недовольно проворчал,
оборачиваясь, тот, что пониже.  Звали  его Михаилом Сергеевичем (тем, кто не
верил, он показывал  паспорт). -- Ты, Семен Семеныч, таперича никто. Ты даже
документы у меня проверить права  не имеешь! -- хмуро подмигнул  он и сделал
неприличный звук губами.
     -- Но  пива, Семен  Семенович, мы  вам  все равно дадим,  -- приветливо
улыбнулся тот, что повыше, в ватнике; звали его Шуриком. -- Здравствуйте.
     -- Здравствуй, Шура! Мое почтение, Михаил Сергеевич, -- засмеялся Семен
Семенович. -- Как наша общая знакомая госпожа Тэтчер? Все не пишет?
     -- Достали  вы уже  меня своими  тупыми  шутками!.. -- вздохнул  Михаил
Сергеевич.
     Особой его приметой были обвислые казацкие усы, которые он каждый  раз,
отхлебнув пива, тщательно вытирал носовым платком. Шурик был без  усов, но с
двухдневной  щетиной  и  вообще  был  очень  похож  на  тезку из  кинофильма
"Приключения Шурика", только более мрачного и, как видно, сильно пьющего. Он
тоже  глубоко  вздохнул  в  ответ  на  шутку  Семена  Семеновича,  почему-то
покосился на  висевший неподалеку громкоговоритель  и скорчил отвратительную
рожу.
     --  Прости уж,  Михаил  Сергеевич,  --  извинился  обескураженный Семен
Семенович. -- Все-таки милиционер я, или нет?  Хоть и бывший. И шутки у меня
соответствующие...
     Он выпил под нестройные аплодисменты депутатов на съезде кружку пива и,
оттопырив мизинец, подцепил с  бумажной тарелочки кусочек  соленой скумбрии:
--  Вот,  шел  мимо, вдруг  думаю:  "дай зайду! пивка  выпью!.."  Не ожидали
небось? Что вы такие мрачные?
     -- Видишь, Семеныч, и тут  уже -- сволочи -- мозги  вправляют.  Тоже --
педагоги... -- показал Михаил Сергеевич на дребезжащий громкоговоритель.
     --  А все,  обрати  внимание -- нет, ты посмотри, посмотри!  --  на это
кладут!  И правильно! И  Сережа --  колонки  завтра  же кому-нибудь продаст.
Спорим?
     -- Если я сегодня провода не перегрызу... -- тихо вставил Шурик, косясь
на потолок...
     Семен  Семенович,  разжевывая  кусочек  рыбки,   с  пониманием  оглядел
гомонящий зал,  над которым, сотрясая табачный дым, висел рассерженный голос
народного депутата.
     -- Да, так  вот! Но мой-то! Мой,  а?  --  продолжил, грохнув  по  столу
кружкой,  Михаил Сергеевич. --  Я тут  Шурику  как  раз жаловался... Тут  --
ладно, все равно без толку,  с этими педагогами  давно все ясно... А у моего
младшенького, спрашивается, что, а?!
     Семен Семенович никуда  сегодня не спешил. Доев рыбку, он прислонился к
стене и улыбнулся Михаилу Сергеевичу.
     -- ...дома его такому не учили! В этом году отдали в детский сад, и что
ты думаешь? -- Михаил Сергеевич сделал театральную паузу и тоненьким голосом
вывел:  "-- Папа, -- говорит, -- давай в  съезд поиграем!"  -- и  сплюнул на
пол. -- Это они таким там занимаются! Игры, понимаешь, теперь новые... Новое
поколение выбирает ПЕПСИ!..
     Семен  Семенович засмеялся и спросил: -- Твой-то у них... э... кто?.. А
еще на мои шутки обижаешься!.. -- и совсем развеселился.
     Шурик тоже ухмыльнулся.
     Михаил Сергеевич в сердцах  выругался и сказал, стукнув себя кулаком  в
грудь: --  Да бля буду! Я-то тут при  чем? Вот так прямо приходит и говорит:
"Давай, батя, в съезд играть!"... -- и опять с отвращением сплюнул на пол.
     --  Ох, выпори,  Михаил Сергеевич,  выпори засранца,  тебе  говорю!  --
корчась от смеха, посоветовал Шурик. -- Это он скрытно над отцом издевается,
намекает на твое имя-отчество!
     --  А как они в съезд-то играют? -- спросил Семен Семенович.  -- Что-то
не верится, Михаил Сергеевич, извини уж. У них что, регламент, повестка дня,
у этой мелкоты, да? -- он опять засмеялся.
     -- И что они там... э... обсуждают? Дуришь ты нас, Сергеич.
     -- Да не дурю!  --  рассердился Михаил Сергеевич. -- Сам ходил смотрел.
Ни повестки, ни регламента у них нет. Они просто голосуют.
     Шурик и Семен Семенович посмотрели на Михаила Сергеевича. Тот объяснил:
-- Садятся на детской площадке в кружок и голосуют, кто за что выдумает: кто
за то, что Витька дурак? Кто за то, что ветер? Кто за то, что скамейка? -- и
ржут, как ненормальные.
     Шурик и Семен Семенович удивленно смотрели на Михаила Сергеевича.
     -- Хоть голоса-то считают? -- спросил, наконец, Шурик.
     --  Откуда? --  удивился Михаил  Сергеевич.  --  Они  и  считать-то  не
умеют... Наверное.
     --  И все это называется  "играть  в  съезд",  да?  --  засмеялся Семен
Семенович.  --  Ох, хорошо! И  вправду,  что  в  мире  творится,  а,  Михаил
Сергеевич? "Кто за то, что  скамейка?.." -- говоришь?.. Философы, тудыть их!
Нет, ну что в мире-то творится, а?.. -- он засмеялся.
     --  А  я про  что!..  -- мрачно  согласился  Михаил  Сергеевич.  Шурик,
посмеиваясь, чистил рыбку.
     -- Детский сад!... -- задумчиво сказал Семен Семенович. -- Нет, детский
сад  это не  хухры-мухры! -- и, вспомнив вдруг что-то, опять улыбнулся. -- А
какое у меня было дело  с детским садиком!.. Красивое, ух!.. Прямо в учебник
по криминалистике вставляй.
     При  слове "дело" Шурик внезапно -- будто вспомнив что-то очень важное!
-- замер с недочищенной рыбкой в руках.
     -- Что, манку воровали? -- пошутил Михаил Сергеевич.
     -- Да нет, куда круче...
     --  Семен Семенович! -- сказал ставший вдруг очень серьезным Шурик.  --
Вы сказали "дело", и я вспомнил...  Очень давно хотел вас об одном одолжении
попросить.
     Обгрызая   рыбий   хвост,   Семен   Семенович  взглянул  на   Шурика  и
вопросительно поднял брови.
     Шурик  нагнулся,  быстро  достал  из-под стола  полиэтиленовый  пакет с
надписью "Год  Лошади",  вынул  из  него обтрепанную общую  тетрадь в  сером
переплете, перелистал ее, нашел какое-то место, внимательно прочел несколько
строк и опять посмотрел на Семена Семеновича.
     -- Вы знаете, я работу одну пишу... -- сказал он.
     -- Как называется? -- поинтересовался Михаил Сергеевич.
     -- "Апология рационализма", --  внятно,  по буквам,  произнес Шурик. --
Понял, да? -- Михаил Сергеевич смутился. Семен  Семенович, услышав  название
работы, подавился кусочком рыбки и закашлялся.
     --  Так  вот. Как бы  попонятнее сказать-то?  Рассматривая в общем виде
каркас произвольного эвристического рассуждения... это, впрочем, не важно...
в общем, я вышел на одну проблему: проблему полноты пространства версий...
     --  Семен  Семенович  и Михаил Сергеевич переглянулись.  -- Сейчас  все
объясню!  --  заторопился Шурик, --  у меня здесь  все на  простых-  простых
примерах! Правда! Вы не бойтесь! Поясняю... -- Шурик быстро отхлебнул глоток
пива. -- Кстати,  пример из реальной  жизни. У нас на заводе  несколько  лет
назад дело было.
     Михаил Сергеевич и Семен Семенович кивнули.
     --  Дело  очень простое. Поперли у  нас из  сейфа  партвзносы, -- начал
Шурик.  -- Довольно большие деньги. Ясное  дело  --  шум, переполох, приехал
следователь.   Изучил   обстановку  и   пошел  копать  --   составил  список
подозреваемых и начал их вызывать по очереди: всех, знавших  о сейфе, сроках
сдачи денег, тех, кто, так или иначе, имел доступ к ключам, тех, кто  мог на
своем оборудовании  сделать копии по  слепкам -- ясно было, что  спер деньги
кто-то  свой, завод оборонный, пропускная система. Список был очень  хороший
--  наметил этот мужик, вроде бы, все  возможные версии,  например, не забыл
даже  электриков,  которые  в кабинете секретаря парткома  лампочки два раза
меняли. Заставил каждого подозреваемого расписать по минутам тот день, когда
деньги пропали; особенно изматывал троих подозрительных ребят  из четвертого
цеха --  там  станки  стоят,  на  которых  копию с ключа  за  минуту сделать
можно... В общем, работал мужик, как зверь, на совесть. И  стукачей к  своим
подозреваемым подсылал, ну все как положено. Измотался весь.
     И вдруг -- бабах! -- второй раз сейф вычистили!
     Новые  взносы собрали,  в сейф положили  -- и  как не бывало!  Прежнего
секретаря парткома,  седенького такого,  старого  большевичка, сразу,  тогда
еще, после первой кражи, из партии поперли; теперь новый секретарь партбилет
положил!  Следователь  похудел,   осунулся,  круги  под  глазами...  Скандал
колоссальный!
     В  общем, долго рассказывать как все  это  раскручивалось. Сразу скажу,
что следователь -- от умственного перенапряжения, наверное -- стал совершать
безумные поступки... После того, как в  сейф  положили новые  тыщи, он лично
взял  пистолет, спрятался  за портьерой, простоял там часа четыре  и  --  не
поверите! -- в дырочку  увидел-таки того, кто опять, в третий раз, попытался
спереть деньги! Клянусь, так и было!
     -- Здорово! -- сказал Михаил Сергеевич.
     -- Но что особенно важно, -- продолжил Шурик, -- так это то, что именно
этот-то человек --  единственный, из тех, о ком точно  было известно, что он
имел  доступ  к   сейфу,   --  Шурик   сделал  многозначительную  паузу,  --
отсутствовал у следователя в списке подозреваемых.
     --  А  почему?  Потому,  что  следователю,  настоящему  коммунисту,  не
карьеристу, а действительно идейному...
     -- Бывали такие, -- кивнул, внимательно  слушавший все это время, Семен
Семенович...
     -- ... ему, -- продолжил Шурик, -- просто в  голову не могла прийти, --
Шурик  стукнул  себя  по  лбу,  --  такая чудовищная  мысль,  что партвзносы
экспроприировал тот самый  старичок-большевичок, о котором я  уже говорил --
секретарь парткома. Он тогда вроде  спутался  с какими-то  антикоммунистами-
демократами, не помню уж, время,  сами помните, тогда сложное было, -- Шурик
отхлебнул пива.  --  Впрочем, это сейчас  совершенно не важно:  для чего  я,
собственно, все рассказываю? Понимаете?
     Семен Семенович и Михаил Сергеевич смотрели на Шурика.
     -- Обратите внимание,  какая ситуация:  перебирает  следователь все-все
версии, просчитывает все-все варианты, да? И одну версию,  одну-единственную
-- причем, ту, которая  совсем на поверхности! -- в упор не видит. Не вносит
старичка-большевичка в свой список. Факт? Факт. Как объяснить?..
     -- Ты же сам говорил, что спутался... -- нерешительно высказался Михаил
Сергеевич. Шурик выругался:
     -- При чем тут это. Семен Семенович, понимаете, о чем я?..
     Семен Семенович с интересом слушал.
     --  В чем моя  проблема?  Проблема  в том,  чтобы разобраться, как  так
вышло, что  следователь -- вроде бы профессионал, -- все-таки, не все версии
вначале подготовил. Пропустил одну.
     Семен Семенович понимающе закивал.
     -- Вот это я и имел в виду, -- сказал Шурик, -- под проблемой неполноты
пространства версий, понимаете теперь?..  Так  вот, Семен  Семенович.  Я  по
этому   поводу  кое-какие,   так  сказать,   методологические   рекомендации
понапридумывал,  а правильно,  или нет  --  не  знаю.  Поможете  советом? --
улыбнулся Шурик. -- Экспертиза специалиста, так сказать...
     -- Интересно! Очень, очень интересно, Шурик! --  сказал Семен Семенович
радостно. -- Ты сам, наверное, не понимаешь, как точно по  адресу обратился!
-- Шурик улыбался и моргал глазами. -- Методология -- мой конек, -- объяснил
Семен  Семенович,  --  уже  очень давно. Сколько мне  из-за этого  вытерпеть
пришлось!..  И можно сказать, "Феликс"  на этом  держится. Давай, что  там у
тебя  за  метод?  Ну!  Порадовал  ты  Шурик  меня!  И  проблему  выделил  --
действительно очень важную.
     Шурик  даже замялся как-то. Открыл тетрадку,  полистал,  почитал что-то
про себя, отложил, опять взял. Наконец, еще подумав, осторожно начал:
     --  Ну, общепризнанно,  что  феноменологический подход к логике,  --  с
каждым словом  он, почему-то, все больше волновался, -- ...нет, не так... --
и опять замолчал.
     -- Да ты не волнуйся. И не  стесняйся, попроще говори.  Сразу  давай, в
чем суть твоего решения?..
     Шурик, краснея, помолчал, пошевелил губами.
     Семен Семенович и Михаил Сергеевич внимательно слушали.
     -- Ну  как вам это просто объяснить!  --  не выдержал Шурик. -- Я целую
книгу,  можно сказать,  написал  об  этом,  а тут  в двух словах...  Сейчас,
попробую... -- он опять задумался.
     -- Ну  логику,  самую элементарную, вы помните?..  -- спросил он  через
полминуты у Семена Семеновича. -- Рассмотрим множество всех  небессмысленных
малых посылок некоего силлогизма...
     Семен Семенович с Михаилом Сергеевичем испуганно переглянулись.
     --  А  может  --  как ты сам  говорил  --  на примере?..  --  осторожно
посоветовал  Семен Семенович. Шурик взглянул  на него,  поднял брови,  потом
вдруг закивал головой:
     --  Да!  Именно!..  Спасибо.  Сейчас!  --  сказал  он, закрыв  глаза  и
сосредотачиваясь.
     -- Есть, --  сказал  он, наконец,  открыв глаза.  -- В  общем, э... как
этот... как Шерлок Холмс. Да.
     Семен Семенович и Михаил Сергеевич удивленно замигали.
     Помолчав  с  полсекунды,  они  опять переглянулись  и  прыснули,  потом
захохотали.  Михаил Сергеевич  платком для  вытирания  усов принялся утирать
слезы, Семен Семенович, повторяя  тихонько, на разные лады: "Шерлок Холмс!..
Ватсон!..",  сполз по  стенке  и, весь  дергаясь от смеха, уткнулся в колени
лицом.
     -- Я всегда знал, что вы идиоты, -- помолчав, сказал Шурик. Он зачем-то
подвигал  по столу кружку,  бережно  спрятал  свою тетрадь обратно в пакет и
уставился в лужу пива на столе.
     На  съезде подводили итоги  какого-то голосования. У соседнего  столика
подвыпившая  девушка с  растрепанными  волосами хрипловатым  голосом просила
хмурого, налысо выбритого юношу поцеловать ее:
     --  Поцелуй,  ну  поцелуй,  пожалуйста,  ну  пожалуйста...  --  жалобно
повторяла она  и тянулась к  нему  пухлыми  губами. Тот  отворачивался, вяло
отталкивал ее и жевал рыбу...
     Семен   Семенович,   почти  перестав   наконец  смеяться,  поднялся  и,
постанывая, принялся извиняться перед Шуриком. Михаил Сергеевич, всхлипывая,
обнял Шурика и примирительно поцеловал его.
     --  Ты  лучше не  обижайся,  просто  у  меня  настроение сегодня  очень
веселое. Объясни нормальным человеческим  языком, что имел в виду, -- сказал
Семен Семенович, вытирая слезы. -- Тоже  должен  нас  понять! Ну! -- и опять
засмеялся. -- Я думал у тебя и вправду методология...
     -- Давай, давай, -- сказал Михаил Сергеевич. -- Все, больше не смеемся,
-- и снова прыснул.
     -- Козел, -- сказал Шурик. И, обращаясь уже только к Семену Семеновичу,
попросил: -- Вы действительно поймите, о чем я говорю. Пожалуйста! Это же...
Это же просто!.. У меня не методология, у меня только постановка проблемы!
     Семен  Семенович  и  Михаил  Сергеевич  на  этот  раз  сдержались,  оба
сосредоточенно кивнули.
     --  Вот вы,  Семен  Семенович, выехав  на место преступления  и  собрав
какие-то данные садитесь  и  начинаете  думать. В эти минуты  ваша  мысль...
плывет,  так сказать,  по  течению,  или  же  вы осознанно  --  подчеркиваю:
осознанно! на основании  каких-то логических норм!  -- выделяете вначале все
без  исключения  возможные  версии,  чтобы их --  потом  уже  --  проверять,
логически сопоставлять  друг с другом, все такое  прочее? То, чего  явно  не
сделал следователь в деле о взносах. Теперь понятно?
     И добавил рассерженно: -- Видите, не такой уж я и придурок.
     Семен Семенович и Михаил Сергеевич жестами выразили полное согласие.
     --  И спросить  у вас, Семен  Семенович, я только одно это и  хотел! --
продолжил  Шурик.  -- Выписываете вы сначала  -- в  качестве особого этапа в
расследовании -- все-все версии происшедшего? Но так, чтобы точно уж все без
исключения версии  перебрать, беспристрастно. Чтобы  потом работать  с  этим
полным набором версий. Или нет? -- Семен Семенович улыбнулся.  -- Вот и все,
--  Шурик  стащил  с  головы шапочку,  сунул ее в карман ватника и замолчал,
почему-то уставившись в большую лужу пива на сером заплеванном столе.  Семен
Семенович не выдержал  и  взглянул в  лужу.  В ней  он  увидел  перевернутое
отражение  Шурика,  их  взгляды  встретились.  Шурик  попросил  тихонько: --
Расскажите, как вы поступаете? Правда нужно...
     Михаил Сергеевич тоже, сбоку, удивленно  уставился в лужу пива, пытаясь
понять, что они там высматривают. Все трое  молчали. На съезде  тоже  что-то
притихли, похоже, опять затеяли голосование.
     -- Как  я  провожу  расследование? Гм... --  переспросил,  улыбнувшись,
Семен  Семенович. Задумавшись,  он осторожно поднес  к губам кружку  с пивом
цвета чайной розы на самом донышке.
     -- Что ж. Вот как раз и расскажу историю про детский сад! Ту, о которой
только что  вспоминал!  Очень для  тебя  показательная  в  плане методологии
выйдет  история. Именно то, что тебе  нужно. Отработка версий. --  Пригладив
усы  он  спросил: -- Ты, я вижу,  хоть трактатов и не пишешь,  тоже не прочь
байку послушать, а, Сергеич?
     -- О чем речь, Семеныч!
     -- Ну а  тогда, Шурик, что надо сделать? --  сказал Семен Семенович. Он
нахмурился,  пристукнул  кулаком  по  столу  и,  улыбнувшись,  объяснил:  --
Быстренько. За пивом!
     Испугавшийся  было   Шурик   рассмеялся,  сгреб  шесть  пустых  кружек,
ввинтился в толпу у прилавка продираясь поближе к Сереже.
     --  Пошел на подхват, --  молвил  Михаил Сергеевич,  собирая оставшиеся
кружки.
     Семен  Семенович, оперев подбородок о ладонь и посмеиваясь, разглядывал
зал. Он посмотрел,  как тихонько плачет  растрепанная, все еще  нецелованная
девушка  у соседнего столика;  как Шурик, расплескивая пиво,  передает через
головы полные кружки Михаилу Сергеевичу, как носит их тот по четыре к столу,
как, улыбаясь до ушей, возвращается Шурик с рыбкой на бумажных тарелочках.
     --  Суки!  --  продолжая  улыбаться,  выругался  Шурик.  --  Толкаются,
сволочи, как в... на вокзале!..
     Улыбался  и  Михаил Сергеевич,  улыбался, глядя  на них обоих,  и Семен
Семенович.
     -- Ну? -- кивнул Шурик Семену Семеновичу. -- Начнем?.. Что это за дело?
     Семен Семенович кивнул в ответ, задумался, взял кружечку.
     --  Начнем,  --  сказал он, громко отпив  два глотка. -- Дело  довольно
необычное...
     За окном валил мокрый снег, налипавший на ветки деревьев и плечи людей.
Над проспектом  Мира зажглись  вдруг желтые  фонари --  как-то  незаметно  и
неожиданно рано стемнело, наверное из-за плохой погоды.
     --  Рассказывать,  Шурик, я  буду,  все-таки,  не  про то,  как  я  сам
раскручивал это очень непростое дело. Лучше, мне кажется, будет, если ты сам
сможешь все сделать. А я буду в случае чего только помогать, говорить -- так
я рассуждал,  или нет.  Сам все  раскрутишь  -- отлично поймешь и мой метод.
Идет?
     -- Идет! -- удовлетворенно кивнул Шурик.
     -- Начну я, поэтому, к ак  положено:  с самого-самого начала, --  Семен
Семенович достал  из  кармана длинную  черную трубку с серебряным кольцом на
мундштуке и  не спеша набил ее табаком,  поглядывая косо, как,  размахивая у
самого лица  плачущей девушки руками, громко втолковывает ей что-то ее лысый
возлюбленный, Михаил Сергеевич угостил Шурика "Беломором". Все закурили.
     -- Так вот. Темным  зимним  утром, -- начал свой странный рассказ Семен
Семенович, -- родители, приведя детей в детский сад, обнаружили, что входная
дверь заперта... -- говорил он негромко, отчетливо, лишь изредка  замолкая и
попыхивая трубкой... Шурик и Михаил Сергеевич внимательно слушали.
     --  На снегу, выпавшем в начале  ночи, не было еще никаких  следов,  и,
естественно, первой  мыслью  стоявших у дверей  было: "Эти  подлецы проспали
начало рабочего дня!".  Но нянечка тетя  Катя,  пришедшая вскоре,  озадачила
всех  словами  о том, что  в  садике  на  ночь  оставалась другая нянечка --
Ниночка  -- с четырьмя круглосуточниками. Все заволновались  и принялись еще
громче  стучать  в  дверь  "Не  иначе,  что-то  там  случилось",  --  первой
почувствовала недоброе тетя Катя.
     Пришла вторая воспитательница,  у которой были  свои  ключи от двери, и
все  поняли,  что дверь  заперта  изнутри. Еще примерно через полчаса, когда
совсем рассвело, решили дверь ломать. Детишки, сидевшие на скамейках у ворот
садика, очень обрадовались таким приключениям, мрачные  родители при участии
очень кстати подвернувшегося участкового принялись вышибать дверь,  что им в
конце концов и удалось: отскочила, разодрав в клочья дверной косяк, стальная
петля, в которую изнутри была  вставлена державшая  дверь  тяжелая задвижка,
запертая, к тому же, на висячий замок. То  есть  (это я  сразу тебе  говорю,
Шурик, чтобы ты не ломал голову), снаружи дверь так запереть было совершенно
невозможно. Ну и, к тому же, свежий снег без единого следа.
     -- Угу... -- Шурик задумчиво закивал.
     -- Первыми  в дом  вошли  участковый  милиционер  и  еще  двое  мужчин,
остальные  остались у дверей. Вскоре эти двое вышли обратно и попросили всех
расходиться  по  домам,  ничего  не  объясняя,  но  очень  волнуясь.  Тут же
подъехала вызванная участковым следственная бригада...
     --  Кошмар,  -- тихо  сказал  Михаил Сергеевич.  --  Что-то  сделали  с
детьми?..
     -- Нет,  --  Семен  Семенович  как-то  странно  взглянул  на  него.  --
Следующая порция информации,  Шурик, -- Семен Семенович выпил  одним глотком
полкружки  пива, сморщился, закрыл лицо руками. Отняв наконец  руки от лица,
он,  уже совершенно спокойно, сказал: -- Ниночка висела  на  люстре в  самой
большой  комнате,  веревка, перекинутая через крюк  люстры, была привязана к
батарее так, что ноги Ниночки примерно метра не доставали до пола.
     Шурик напряженно думал.
     -- А  дети? -- опять  спросил Михаил Сергеевич, -- как они?  Сколько их
там было?
     -- Четверо.  Два мальчика  и две девочки,  всем  по пять лет.  Они  еще
сладко спали. Их тут же унесли.
     -- Здание садика, конечно, обыскали? -- спросил Шурик.
     -- От подвала и до крыши,  -- вздохнул Семен Семенович. -- Нигде никого
не было. И никаких необычайных вещей, ничьих следов...
     Все выпили немножко пива.
     -- Если это было убийство, -- задумчиво сказал Шурик,  -- то, очевидно,
возможны  только  две  версии:  первое -- либо  убийца,  сделав  свое  дело,
выбрался из садика...
     -- Я уже сказал: нет. Дверь. Снег. Здесь все, в плане версий, сложилось
на редкость  удачно. На всех окнах -- решетки, хорошие, крепкие решетки, люк
на чердак закрыт изнутри на висячий замок. Заперта изнутри  дверь  запасного
выхода на втором этаже, видно, что после недавнего ремонта ни ее, ни люк, ни
окна не открывали. Форточки -- крошечные. И, опять же, решетки на окнах...
     -- Либо, -- продолжил Шурик, -- второе: убийца спрятался внутри и вышел
потом.
     -- Нет. Внутри действительно никого не было. Выйти незаметно он не смог
бы.
     Шурик почесал лоб, и, уткнувшись носом в кулак, задумался.
     -- А почему, -- резонно спросил Михаил Сергеевич, показав на Шурика. --
этот...  Шерлок  Холмс...  так  прицепился  к  убийству?  Она  ведь  -- сама
повесилась, верно?..
     Шурик, и вправду, смутился и,  вопросительно кивнув, взглянул на Семена
Семеновича.
     Семен  Семенович разжег  гаснущую трубку: -- Здесь и началось все самое
неприятное, -- сказал  он и, вздохнув, объяснил: -- Нет, Шурик,  нет  Михаил
Сергеич, это не было самоубийство...
     Шурик и Михаил  Сергеевич,  теперь уже оба, вопросительно  смотрели  на
Семена Семеновича. Тот  отпил еще  немного пива,  нахмурился на мгновение  и
продолжил, вставив трубку в угол рта:
     -- Версия о  самоубийстве,  действительно,  сразу  же  после  того, как
оказалось,  что  обычными  способами преступник выбраться вроде  бы  не мог,
стала  основной... -- Семен Семенович  выпустил  облако  дыма. -- Но вот что
было  необычного  в  этой версии. Как  обычно  человек  вешается?.. -- Семен
Семенович  посмотрел на Шурика.  -- Давай, перебери, что ли, как ты говорил,
все-все варианты...
     Шурик чуть  подумал и сказал: --  вариант,  собственно, один.  Человек,
пока он жив, надевает  петлю на шею и  затем  использует свой вес:  либо,  я
знаю, есть такие случаи -- поджимает ноги, но здесь это не проходит, нянечка
висела   высоко...   --   Семен   Семенович   кивнул,   --   ...либо   самое
распространенное -- прыгает  с  подставки или  выталкивает подставку  из-под
себя.
     Семен Семенович  несколько раз кивнул головой  и сказал: -- Все  дело в
том, что никакой подставки рядом не было.
     Все  замолчали. Стало слышно, как  спорят о чем-то  хриплыми голосами у
соседнего столика растрепанная девушка и лысый юноша.
     -- А... -- начал Шурик, но Семен Семенович перебил его:
     -- Да. Эта идея тоже  была  на поверхности --  что подставку  каким-то,
неясным  пока  образом,  --  Семен  Семенович  быстро  взглянул  на  Михаила
Сергеевича, -- каким-то образом  убрали после того,  как девушка повесилась.
Ты это хотел сказать, Шурик? -- Шурик кивнул. -- Так вот, -- продолжил Семен
Семенович, -- оказалось, что подставки не было вообще.
     Шурик  и  Михаил  Сергеевич молчали.  Семен  Семенович пододвинул новую
кружку  пива, отпил из нее большой глоток  и объяснил,  как  это определили.
Нянечка, и в  самом деле, ниоткуда не прыгала. Во-первых, на нянечке не было
обуви,  и  нигде  во  всем садике,  кроме  недавно  вымытого пола --  ни  на
столиках,  ни  на  подставках  для цветов,  нигде  --  не  было,  почему-то,
отпечатков  ее  ног. Два очень  четких  отпечатка  ступней,  зато,  были  на
линолеуме под тем местом, где она висела. И, во-вторых, самое главное: когда
тело  сняли,  стало  ясно, каким образом оно оказалось  в том  положении,  в
котором его нашли. Растяжение  волокон веревки и потертости на крюке,  через
который  веревка  была  переброшена,  однозначно  говорили,  что  тело  было
подтянуто кверху за привязанный к батарее конец веревки.
     Шурик молча  выпил кружку  пива,  взял  у мрачно  замолчавшего  Михаила
Сергеевича еще одну папиросу, закурил.  Его  взгляд бессмысленно  блуждал по
столу, потом остановился на тарелочке с окурками. Все молчали.
     --  Значит, -- сказал, наконец, Шурик, -- ее повесили? Но как же  тогда
убийца смог выбраться?.. Семен Семенович!..
     Семен Семенович молча глядел на Шурика, затем перевел взгляд на Михаила
Сергеевича.
     -- Дверь заперта изнутри, -- сказал  тот. --  Повторите,  какие там еще
были выходы? -- Шурик тоже кивнул.
     -- Дверь,  окна, люк на  чердак, дверь черного хода. Еще преступник мог
проникнуть  в  здание  через канализацию.  В  принципе,  -- Семен  Семенович
смотрел на Шурика, -- и такая версия возможна, да?
     Шурик  недовольно нахмурился,  собрался что-то возразить, но передумал.
Семен Семенович продолжал: -- Но  единственный выход, которым  в этом здании
пользовались  --  входная  дверь.  Другие  варианты, вроде  замаскированного
подкопа  или происков нечистой  силы,  мы, я  думаю,  можем  отбросить, так,
Шурик?
     Шурик рассеянно кивнул.
     -- Как, вы сказали, была закрыта дверь? -- спросил он.
     Семен  Семенович подробно  описал  задвижку с висячим  замком,  дверные
петли,  сказал из  какого  материала  дверь  была сделана. Шурик внимательно
слушал.
     --  Меня сейчас интересует  прежде всего ключ,  -- выслушав все, сказал
он.
     -- Где был ключ?
     Михаил Сергеевич  насторожился,  Семен Семенович удовлетворенно  кивнул
головой и ответил:
     -- Его нашли в кармане халата нянечки.
     -- К чему это ты? -- спросил Шурика Михаил Сергеевич.
     -- Есть  еще одна версия, -- ответил Шурик. --  Если дверь была заперта
изнутри, то это не значит еще, что убийца не мог через нее выйти.
     Михаил Сергеевич недоуменно поднял брови.
     -- Ее могли закрыть после того, как убийца  вышел, -- тихо сказал Шурик
и сосредоточенно принялся раскуривать грозящую погаснуть папиросу.
     Все замолчали.
     --  Но  кто?  Сама  нянечка  ведь  не  могла! -- наконец спросил Михаил
Сергеевич. -- Ты на кого намекаешь?
     --  Да, -- сказал Шурик  и  опять  опустил глаза  на  папиросу. --  Это
элементарная  логика! Некто,  назовем  это  так,  остававшийся в доме помимо
убитой.
     Семен Семенович кивнул: -- Эта версия, естественно, тоже была. -- Семен
Семенович поднял палец: -- Но, во-первых, задвижка с замком была расположена
в верхней  части двери, более, чем  в полутора метрах от  пола. А детишки --
совсем маленькие, по пять лет.  И  карман воспитательницы, в  котором найден
ключ --  тоже метрах в  полутора от земли.  Но  это  --  только что касается
фактической стороны дела.  А  ведь кроме этого, -- Семен  Семенович разогнул
второй палец и развел руками, -- есть еще психологическая сторона!
     --  Да  нет,  это  же  бред!  Не  проходит!  -- сердито  сказал  Михаил
Сергеевич.
     Шурик  молчал.  Михаил  Сергеевич,  подумав  немного, спросил:  --  Ее,
все-таки, точно повесили? Может, все-таки, как-то сама?..
     Семен Семенович пожал плечами, глядя в окно, снег все валил и валил.
     --  Или,  может быть...  этот наш...  --  он  поморщился,  --  "кто-то,
остававшийся в доме"... убрал подставку? -- опять принялся за свое Шурик.
     -- И стер с нее  все  отпечатки! -- брезгливо глядя  на Шурика, добавил
Михаил  Сергеевич. -- Да  и зачем  им было двигать  среди  ночи  мебель, сам
посуди!
     Семен Семенович вздохнул и  еще раз, очень  подробно, объяснил, как  по
веревке, на которой висит груз, можно точно определить, повесили груз на уже
висевшую веревку, или подняли этот груз на метр за свободный конец.
     Все замолчали, Михаил Сергеевич, а потом и  Шурик с Семеном Семеновичем
выпили пива.
     --  Значит,  --  сказал Шурик,  -- мы на данном этапе знаем  следующее:
дверь заперта изнутри, убийца из дома не выходил. В доме никого постороннего
тоже  не  было,  --  Шурик  опять  взял  кружку. --  Следовательно,  девушка
повесилась сама, -- он залпом допил пиво. -- Чего тоже быть не могло, так?..
     Михаил Сергеевич молча  принялся чистить скумбрию, швыряя клочки рыбы в
тарелочку с окурками.
     В  противоположном  углу  зала  раздался  вдруг  чей-то  оглушительный,
истошный вопль:
     -- Собчак!!!.. А-а-а! Собчак!!!..
     Все вздрогнули.
     Где-то на  пол грохнулась кружка,  в  наступившей на  мгновение  тишине
стало слышно, как отскакивают  от  кафельного пола  ее  осколки.  Еще  через
секунду все взорвалось.
     Крикнувшему  "Собчак!"  дедушке  соседи  по  столу  пытались  объяснить
насколько тот был  не прав,  тот ругался в  ответ и  прикрывал локтем  лицо,
кто-то  его  защищал, остальные  хохотали,  перегнувшись  от смеха  пополам.
Кто-то, правда, ворчал, что  и  действительно  начал говорить  Собчак,  надо
послушать.
     Парень  и  девушка  у соседнего столика хохотали громче всех,  басовито
повторяя "Собчак! Собчак!..".  Кто-то  для  пущего смеху швырнул скумбрией в
громкоговоритель.  Смеялись все. Стало как-то уютно, казалось, потеплел даже
желтый свет, льющийся из-под серого  потолка и освещающий за оконным стеклом
медленно проплывающие по диагонали мохнатые снежинки.
     Шурик,  глядя куда-то в сторону, сказал вдруг: -- И все-таки, раз уж мы
договорились  перебирать все  без  исключения  версии, то  должны  набраться
мужества обсудить и эту...
     Он пожевал рыбку,  выплюнул ее  и спросил: -- Значит, вы  говорите, что
дети дверь за убийцей запереть не могли.
     --  Для  этого,  --  ответил  Семен  Семенович,  внимательно  глядя  на
напряженно  думающего  Шурика,  --  им  понадобилось  бы дважды  подставлять
табуретку   --   запирая   замок   и   возвращая  ключ   в   карман  висящей
воспитательнице. Ты можешь себе такое представить?
     -- Уж лучше я замерю диаметр канализационных труб, тоже мне логик!.. --
возмутился Михаил Сергеевич.
     -- Действительно, Шурик,  ты  только представь себе, -- продолжал Семен
Семенович,  -- пятилетнего карапуза, зачем-то  кладущего ключик  в  кармашек
нянечке... у которой язык уже вывалился на четыре пальца...
     Шурик поморщился.
     --  И тогда  уже, -- брезгливо сказал  Михаил Сергеевич, -- я, на твоем
месте, лучше представил бы себе, что наружную дверь заперла  сама нянечка! А
они, как-то случайно, играючись убрали,  не оставив отпечатков, подставку, с
которой та прыгнула...
     --  Да  не  было  подставки! --  рассердился  Семен  Семенович.  Михаил
Сергеевич замолчал... Шурик допил очередную кружечку.
     --  А  что,  кстати, сказали...  э...  ребятишки? -- спросил он  Семена
Семеновича. -- Их спрашивали? Или они в съезд играли?..
     -- Попробовали осторожно спросить. Все сказали, что ничего не знают.
     Шурик думал, обхватив  голову обеими руками и  шевеля беззвучно губами.
Михаил Сергеевич глядел на снег за окном  и  цедил пиво,  окунув в него усы.
Подошла старушка-уборщица в сером засаленном халате и коричневой морщинистой
ручкой сгребла со стола бумажные тарелки.
     -- Так, -- сказал Шурик. -- Я чувствую, как вы относитесь к тому, что я
думаю. Поэтому первым делом показываю, что я не мог к этой версии не прийти.
Логика, никаких эмоций. -- Шурик  показал два пальца: --  Основных  версий у
нас -- всего две. Какое-то  действие совершает либо сам человек -- это у нас
отпадает; либо, и это так -- кто-то другой. Кто? -- Шурик  посмотрел в глаза
Семену Семеновичу, потом Михаилу Сергеевичу. Оба отвели взгляд. Шурик поднес
к  губам  кружку,  понял,  что  она  пустая,  выругался  и придвинул  к себе
последнюю.  --  Какой  вывод следует  из  того, что  убийца уйти не  мог? --
спросил  он. -- Если это не самоубийство, то вывод  один, -- все молчали, --
убийца остался внутри. Логично? Только не нужно эмоций.
     Михаил  Сергеевич мрачно смотрел в  окно; Семен Семенович тронул его за
рукав,  тот  отдернул  руку. Повернувшись  к  Шурику, Семен Семенович сказал
грустно:
     -- Что ж, действительно.  Логика. Я знал,  что  ты, со  своим  методом,
дойдешь и  до этой... страшной...  версии... -- Шурик, широко  открыв глаза,
смотрел  на  Семена Семеновича.  -- Честно говоря,  уже  давно  ожидаю  этой
версии. Ты вполне последователен...
     Семен  Семенович  оглядел шумный  зал,  криво ухмыльнулся, заметив, как
лысый  юноша  теперь  уже  сам пытается обнять  сердито  упирающуюся  в него
локтями  девушку;  взглянув опять  на  Шурика,  Семен  Семенович  помрачнел,
вздохнул.
     --  Детей,  как  я  уже  говорил, --  голос  Семена  Семеновича  звучал
спокойно, -- было  четверо:  два мальчика  и  две девочки, все очень славные
ребятишки... Настолько  славные, что  этот, последний, вариант -- вроде бы и
не  лучше  варианта  с...  э...  канализацией,  -- Семен  Семенович  грустно
улыбался, Шурик молчал.  -- Не  хочется  в  это  верить, но: следствие  есть
следствие. А  в  такое время, как сейчас... -- Семен  Семенович задумался  о
чем-то,  но тут же  спохватился: -- Извини! Да, так вот. Версия есть версия.
Надо  было  отработать  и  ее.  Самое  главное,  Шурик,  вот  что... Нянечку
подтянули  вверх за  свободный  конец  веревки... -- Семен  Семенович жестом
изобразил  это.  --  Так вот: детишки, даже если предположить, что тянули за
веревку  они  все  вчетвером...  --  Михаил Сергеевич  икнул,  наверное,  от
отвращения, -- ...детишки весили,  в сумме, все вместе, намного  меньше, чем
нянечка. И никак не могли  ее поднять. Физически. Так что  эта твоя  версия,
Шурик, тоже не проходит...
     Шурик, подумав немного,  заморгал, а затем очень тихо, очень тоскливо и
очень неприлично  выругался.  Михаил Сергеевич, похоже,  просто  утомился и,
судя по тупому  взгляду,  начал думать о  чем-то совсем  постороннем.  Опять
подошла  бабулька-уборщица  и  попыталась  стянуть своей лапкой  две  пустые
кружки. Ее отогнали. За  соседним столиком чуть  было не  началась драка  --
кому-то плеснули в лицо  пивом -- но все как-то сразу и закончилось: облитый
человек случайно упал на пол и встать не смог.
     Депутаты  не  унимались,  снег  все  валил  и  валил. Михаил  Сергеевич
принялся  икать и ушел в туалет. За  ним  туда же  сходил Семен Семенович. В
туалете очень нехорошо пахло. Шурик допил последнее пиво и нашел под  столом
вполне приличный окурок. Вернувшийся Семен Семенович дал  Шурику прикурить и
долго-долго  смотрел  на  него  грустным  взглядом.  Шурик,  закурив,  пьяно
всхлипнул  и  уткнулся  лицом  в кулак,  шевеля при  этом губами,  хмурясь и
пожимая изредка плечами -- похоже, он, все-таки, продолжал думать!..
     Вернулся, покачиваясь, Михаил Сергеевич,  неся еще  три кружки -- Вот у
нас во дворе одного мужика прямо в подворотне  раздели!..  -- начал было он,
но, взглянув на Шурика, передумал и замолчал.
     --  Но ведь все же  правильно,  Семен Семенович?  --  надрывно  прочнее
Шурик. -- Давайте еще раз. Двери закрыты, снег вокруг дома. Значит, никто не
выходил. Подтянуть себя сама она не могла! И в доме  никого нет,  кто мог бы
это сделать!
     -- Вроде все правильно... -- согласился Семен Семенович. Шурик скрипнул
зубами.
     -- Да ты спокойнее, --  посоветовал Михаил Сергеевич. -- Спокойнее! Это
слишком бы просто все было. Сейчас обмозгуем -- и осенит! Вот  увидишь. Нет,
ну что ты психуешь!! Ты думай,  думай! Да,  Семеныч?.. Ну просто смотреть на
него больно! -- Шурик с ненавистью взглянул на Михаила Сергеевича.
     Семен Семенович тоже принялся успокаивать: -- Действительно, Александр.
Пока что все правильно. Ни одной ошибки -- безупречное расследование. Ты уже
держишь разгадку!  Ну, последний шаг  -- только спокойнее.  Да веселее, черт
возьми! Вот смотри:  люди целуются! -- парень с девушкой у соседнего столика
и вправду стояли обнявшись и целовались взасос.
     --  Нет!  Ну  смотрите: либо  версия  с  самоубийством,  либо  версия с
убийством, -- опять  начал срывающимся голосом  Шурик.  --  Но если никто не
убивал, убийцы в доме не было, то как же?..
     Михаил  Сергеевич  тоже наконец задумался и вдруг -- похоже, совершенно
искренне -- удивился:
     --  А правда, Семеныч. Что-то  мы, наверное... не так поняли? -- сказал
он.
     -- Да нет, все правильно! -- удивился Семен Семенович.
     -- Но ведь... что-то здесь  не так... -- Михаил Сергеевич, закусив губу
и удивленно подняв брови, думал.
     -- Прости, Семеныч, -- сказал он, наконец. -- Как же так? Ведь... -- он
показал на Шурика, -- ты же слышал! Действительно... Как-то странно?
     --  Ну  что,  что  странно?!  Шурик!  Все  у  тебя  уже  в  руках!  Ну!
Элементарная логика! --  он с надеждой смотрел на Шурика, потом посмотрел на
Михаила Сергеевича. Шурик покачивался, нахмурившись и закрыв глаза.
     -- Значит, все-таки, все правильно?..  Как же тогда так, Семеныч? Ты же
слышал,  --  Михаил Сергеевич  показал  на Шурика,  --  ведь, действительно,
что-то не выходит... Ну смотри! Версий, он сказал, у нас, по большому счету,
было только две -- самоубийство и убийство. Так?
     -- Так, -- кивнул Семен Семенович.
     -- Обе  версии мы отработали. Ни одна,  оказывается, не  подходит. Или,
все-таки, какую-то из них мы зря отбросили, поспешили? Скажи.
     -- Нет, тут все правильно, -- согласился Семен Семенович.
     -- Ну? -- спросил Михаил Сергеевич.
     -- Что? -- спросил Семен Семенович.
     -- Что? Ни одна версия ведь не проходит!
     -- Горячо! -- закричал Семен Семенович.
     --  Что  "горячо"?!. -- рассердился Михаил Сергеевич. -- Ни кто-нибудь,
ни сама!..
     -- Ну же, ну!.. -- помогал Михаилу Сергеевичу Семен Семенович, замахав,
даже, от волнения, руками. Михаил Сергеевич молчал.
     -- Шурик! --  обернулся  Семен Семенович.  -- Ну  это  же твоя  любимая
ло-ги-ка!  --  он с размаху три раза  стукнул себя по лбу. --  Что  с тобой?
Элементарный вывод... Ох, -- Семен Семенович с  обидой посмотрел  на Шурика.
-- Вот уж не ожидал. Без интеллектуальной честности в нашем деле никуда.
     Шурик молчал, тупо выпучив глаза.
     -- Господи! -- Семен Семенович всплеснул руками. -- Ведь все же ясно...
     Все молчали.
     -- Ну  смотрите! Мы перебрали все  версии. Все!  И  все  они  оказались
неверны. Действительно неверны. Все до одной! Значит? Значит  никак не могло
такого быть! Ну? Понимаете?!!
     Шурик икнул, снял очки, спрятал их в карман.
     Михаил Сергеевич  начал медленно-медленно, осторожно-осторожно, глядя в
глаза Семену Семеновичу, расплываться в улыбке...
     --  Жива  нянечка?.. --  тихим  голосом  спросил  он.  Семен  Семенович
улыбнулся  и  устало  кивнул.  Михаил  Сергеевич, тоже облегченно  улыбаясь,
помотал головой:
     -- И вправду. Ведь если ну никак не могло быть --  так и не могло же!..
А  я-то: за детишек, Семеныч, прости,  ох как  боялся, как боялся!.. Ой,  ну
слава богу!..  -- стерев  выступивший на  лбу  пот, он громко рассмеялся. --
Жива! Ух, хорошо!
     Семен Семенович тоже улыбался. Он взял кружку и,  чокнувшись с Михаилом
Сергеевичем, допил пиво.
     Михаил Сергеевич повернулся к  Шурику: -- Слышь, ты, козел философский?
-- брезгливо сказал он. -- Дети были ни при чем, понял, да? Выродок...  -- и
он смачно сплюнул на пол.
     -- Понимаешь?.. -- осторожно  спросил у Шурика  Семен Семенович. -- Сам
же видишь: не самоубийство, не  убийство... Ни одна версия не проходила.  Ну
не могло этого быть...
     -- Не понимает... -- посмотрев на Шурика, сказал Михаил Сергеевич.
     Бар  закрывался.   В   зале  погасили  половину   лампочек,  шатающиеся
посетители по одному потянулись к выходу. Шурик молчал, глядя куда-то вдаль.
     -- Совдепия проклятая! -- простонал он вдруг в наступившем полумраке. И
заплакал. -- Совдепия  проклятая!..  У!..  Совдепия  проклятая!.. --  колотя
кулаками  по  столу,  он  раскачивался  из  стороны  в  сторону.  --  Гады!!
Коммунисты, ненавижу!.. -- а в конце еще тихонько, тоненько завыл почему-то:
-- И-и-и... Славя-я-яне...
     Михаил Сергеевич  и  Семен  Семенович недоуменно  переглянулись.  Опять
подошла  старушка уборщица с тряпкой  в  руках и,  остановившись,  принялась
смотреть на Шурика, Михаила Сергеевича и Семена Семеновича. Маленькая такая,
морщинистая, в пуховом платочке.
     --  Чего  тебе,  бабуль?  --  спросил  Михаил  Сергеевич.  Та  в  ответ
улыбнулась беззубым  ротиком,  но  не  ушла:  все  рассматривала  нежно  их,
наклонив голову набок.
     Зал  почти опустел. Пьяный  лысый паренек и его растрепанная счастливая
теперь  девушка тоже, обнявшись  и склонив друг к другу головы, покачиваясь,
пошли  к  выходу.  Только  несколько  человек,  застыв,  внимательно слушали
сообщение об итогах заключительного голосования.
     -- Эй,  мужики!..  -- тихонько  сказал им из-за стойки  бармен  Сережа.
Громко щелкнув, замолчали громкоговорители.
     -- Идем, идем, -- ответил за всех Семен Семенович.  -- Шурик!..  Брось!
Затихший  вновь  Шурик,  опять  глядя в  пустое  пространство  перед  собой,
качнулся, вышел  из-за стола  и неуверенно пошел  к дверям. Старушка догнала
его и сунула в руку пакет с надписью "Год Лошади".
     Семен Семенович  грустно покачал головой.  Он  осторожно  достал из-под
стола  перевязанный  желтой лентой, шуршащий  целлофаном  букет  и,  бережно
прижав  его двумя руками к груди, двинулся  вслед  за  Михаилом Сергеевичем.
Старушка помахала им ручкой и ушла к себе на мойку.
     --  Чего это  ты?..  --  ткнув в  букет,  спросил Михаил Сергеевич.  --
Юбилей?
     -- Да вроде того... -- любовно оглядев букет, ответил Семен  Семенович.
-- Вот, купил себе. Правда красиво?
     -- Сколько стукнуло-то? -- спросил Михаил Сергеевич.
     --  Пятьдесят восемь лет,  четыре месяца и  восемнадцать часов... -- не
задумываясь ответил  серьезно  Семен  Семенович и,  подмигнув, объяснил:  --
Ровно семьсот месяцев!.. Представляешь? Семь раз по сто!
     -- Эх, время идет!.. -- вздохнул Михаил Сергеевич, глядя в темное небо.
     Ветер стих и снег валил сверху вниз, медленно-медленно, ровными рядами.
Все вокруг  -- земля, деревья, помойка у магазина  --  стало белым и чистым.
Семен Семенович присел на  корточки и попробовал, как катается снег. Катался
он в тот вечер просто на удивление хорошо, но  лепить  снеговика  в  темноте
было как-то не очень интересно.
     Беззвучно шагая  по свежему  снегу рядом с Михаилом  Сергеевичем, Семен
Семенович спросил вдруг:  -- Слушай, а он  на меня,  случайно, не обиделся?!
Только честно!.. Это же плохо, если обиделся... Помнишь, мы  еще про Шерлока
Холмса смеялись!..
     -- Кто? Шурик? А за что?..
     -- Не  знаю, мне вдруг показалось.  Он же сам просил, для своей  книжки
дурацкой... А  вначале ведь  казалось  --  толковый мужик, а? Думал  даже на
работу к себе пригласить...
     -- Да он напился просто. Молодой еще...
     -- ...А потом, я ведь все, как было, ему рассказал! Могу и номер садика
сказать, пусть там спросит!  Они эту жуткую  историю на всю жизнь, наверное,
запомнили. Да и сама нянечка, по-моему, до сих пор еще там работает... Очень
красивый,  просто  редкий  по  красоте  случай! В  газете  одной  собирались
писать...
     Они свернули за угол комиссионного  мебельного магазина и  пошли темной
аллеей по четко отпечатанным на белом снегу виляющим следам Шурика.
     -- И кончается так хорошо! -- согласился Михаил  Сергеевич.  -- А вот у
нас  во  дворе, я  уже говорил,  осенью  мужика одного  прямо  в  подворотне
раздели. Представляешь --  догола! А  тогда уже холодно было... Так он бегом
-- как припустит! Чтобы не замерзнуть, понимаешь?


     КРАХ ОПЕРАЦИИ "ОХОТА НА ДЬЯВОЛА"

     Частный детектив Семен Семенович Шукайло жил недалеко  от Ростокинского
акведука, полторы  остановки  от  метро  ВДНХ,  в  самой  обычной  панельной
многоэтажке, на третьем этаже, окнами на речку Яузу.
     В  этой речке постоянно  вылавливали  чьи-то трупы. Постоянно --  не  в
смысле каждый день,  а  в смысле, что если  в  какой-нибудь городской газете
появлялась заметка "В реке  найден  труп"  -- значит речь  там шла  именно о
Яузе.
     Любимым писателем Семена Семеновича был почему-то Достоевский.
     После того, как Семена Семеновича уволили из органов -- известно за что
-- на  пенсию,  он не один месяц перечитывал Достоевского. Перечитал всего и
задумался, что делать  дальше.  Так  и  возникло  неподалеку от дома  Семена
Семеновича знаменитое теперь частное сыскное  агентство  с немного ироничным
названием "Феликс".
     Домоуправление за  вполне  приличную  плату выделило Семену  Семеновичу
подвал.  Там Семен Семенович установил  сейф, шкаф для картотеки, оборудовал
фотолабораторию,  сам  разрисовал  стены  довольно  сложным узором спокойных
тонов, в стиле  Вазарелли, завез кое-какую  мебель и проводил теперь в своем
офисе почти все время. Больше читая  книги (опять того же Достоевского),  но
иногда,   не   часто,   конечно,   раскручивая    какое-нибудь   невероятное
происшествие. О каждом из них -- вы знаете -- потом долго писали в газетах.
     Только об одном деле Семена  Семеновича не написали до сих пор нигде. О
нем знал до недавнего времени только один человек -- сам Семен Семенович.
     И занимался он им по своему собственному заказу. Так сказать, для души.
     И на этом самом деле чуть было Богу эту душу и не отдал...
     А началось все совсем просто.
     Семен Семенович задумался однажды, сидя над книжкой, о глубине мерзости
человеческой.
     "Возьмем какого-нибудь  подлеца, -- думал он,  -- ведь у него тоже есть
какие-то свои, пусть дистрофичные, моральные нормы. А значит,  кого-то и  он
считает подлецом. Не  врагом,  как  любого порядочного  человека,  а  именно
подлецом.  И,   значит,  этот   подлецовский   подлец   --  еще   гаже,  еще
отвратительнее...  И  тут не важно  с кого начать.  Все  равно  в результате
последовательного  движения по  такой  цепочке можно выйти  на...  на  такую
мразь! -- Семена  Семеновича  даже  передернуло  всего. -- А уж с  ней... От
этого мир  станет намного  светлее.  Вот  этим бы  мне заняться!.."  --  Так
однажды подумал Семен Семенович.
     Как раз  перед  этим  он закончил  самое гадкое (в прямом и  переносном
смысле  этого  слова)  дело  изо  всех,  которыми  ему  когда-либо  довелось
заниматься.  И понял,  сдав, наконец, в городскую  прокуратуру все собранные
материалы  (вскрывающие преступный сговор владельцев кооперативных буфетов и
платных туалетов на Киевском вокзале), что, не  передохнув, не вырвавшись из
этого болота -- просто сойдет с ума.
     Тут  странная -- и ослепительно красивая, после  той  мерзости, которой
Семен  Семенович только что занимался -- идея --  шаг  за шагом  вычислить и
обезвредить самого мерзкого человека -- и пришла ему в голову.
     Дело было  вечером  --  тихим,  ясным,  не  по-осеннему  теплым.  Семен
Семенович,  сидя  с  трубочкой  на  крылечке своего  агентства,  написал  на
новенькой папке четыре слова: ОПЕРАЦИЯ "ОХОТА НА ДЬЯВОЛА".
     Отправной  точкой мог стать  кто  угодно. И  Семен Семенович, задумчиво
глядя как несет в  далекий  океан свои мутные воды река Яуза, начал с самого
себя.
     Перебрав в памяти  всех мерзавцев,  прошедших через его руки за  долгие
годы службы в московском уголовном розыске, он понял, кого  нужно разыскать.
Еще в начале восьмидесятых Семен Семенович вел дело Ваньки (Ивана) Сидорова,
по кличке Долбень -- мошенника-рецидивиста с большим стажем. Типа совершенно
аморального.  И  так уж сразу  Семену  Семеновичу повезло,  что сейчас  этот
Сидоров был на свободе. И жил, кстати, неподалеку от дома Семена  Семеновича
-- в Бибирево.
     Уже на следующий  день,  около  семи  часов  вечера, Семен  Семенович с
бутылкой волки в кармане позвонил в знакомую дверь.
     --  Здорово,  --  успев  вставить  ногу  в  щель  приоткрывшейся двери,
засмеялся Семен Семенович, -- Долбень! Вижу,  не ждал. Не тревожься ты  так!
Дело есть... Ногу-то отпусти?..
     Долбень медленно отошел от двери.
     Операция "Охота на дьявола" началась.
     Семен Семенович прошел  на кухню, поставил бутылку на стол и сказал: --
Поговорить, Ваня, с тобой надо.
     Долбень молча сел на табуретку, хмуро закурил.
     -- Сразу скажу, чтоб тебя не стошнило, -- улыбнулся Семен Семенович. --
Из ментов меня поперли.
     Долбень  недоверчиво  вскинул  брови,  помолчал  и,  наконец,  злорадно
улыбнулся.
     -- Это  первый повод выпить. За это, думаю, не откажешься?.. -- и Семен
Семенович сковырнул пробку. Долбень подумал, пошарил под столом и достал два
стакана.
     --  Второй  повод, --  когда  они,  не чокаясь,  выпили,  сказал  Семен
Семенович,  --  то дело  с  которым я к тебе  пришел. За его успех  ты  тоже
выпить, поверь мне, не откажешься. Что за дело? Рассказываю...
     И Семен Семенович опять взял бутылку.
     Через полчаса Ванька полез куда-то под шкаф -- уже за своей.
     -- Да. Был один гад, -- выпив и хорошо подумав,  сказал он  наконец. --
Он -- оскорбил меня. И не  просто  оскорбил, а еще обманул и  унизил. Влез в
душу и подло смешал с  дерьмом!.. --  его щеки  задрожали, толстое  небритое
лицо  налилось кровью, брови  сдвинулись, --  Ящуром его  звали, -- скрипнув
зубами,  выдавил он. --  Ящуром. --  и,  заплакав вдруг  от  бессилия,  сжав
кулаки, прошептал: -- Найди его, Семеныч! Найди!.. Я тебе век буду обязан.
     Первый этап операции прошел успешно.
     Чтобы поехать в Караганду, где еще отбывал  свой срок названный Долбнем
Ящур, Семен Семенович закрыл на неделю свое агентство.
     Он  поговорил с Ящуром  через  проволочную сетку, в  комнате  свиданий.
Клички в зонах дают не зря. Ящур (в миру Федор Макарович Червонцев) оказался
страшным   низеньким   горбуном    со   складчатым,    изъеденным    язвами,
мертвенно-бледным лицом.
     Свидание  Семену  Семеновичу  разрешили очень короткое, всего  полчаса.
Поэтому он,  ничего  не скрывая,  честно рассказал Федору  Макаровичу о цели
своего визита. И пообещал ему,  что, если найдет того, кого укажет ему Ящур,
то обязательно сообщит  Ящуру как и  где этого человека можно будет отыскать
-- рассчитаться за все...
     Ящур  долго думал.  Тусклая  пыльная лампочка  тихонько покачивалась на
сквозняке. Что-то прошуршало в подполе. Яшур тихонько рыгнул, нервно почесал
в паху, прищурив водянистые глазки, взглянул на Семена Семеновича.
     -- Пол-Пот! --  хрипло произнес  он.  Слово  гулко прозвучало  в тесной
голой  камере.  Ящур испугано вздрогнул.  Его  глаза округлились (как  может
происходить от резкой боли...), левая щека два  раза дернулась. Он встал  и,
еще раз повторив:
     -- Пол-Пот! -- стал злобно колотить в дверь. Его увели.
     Чтобы найти этого загадочного Пол-Пота  Семену Семеновичу потребовалось
два месяца -- ровно шестьдесят  один день. И  он едва не опоздал. Еще час, и
так удачно начавшаяся цепочка могла оборваться.
     Пол-Пот -- маленький, худенький, покрытый с  головы до ног татуировками
татарин,  сожравший, по  слухам, когда-то свою  трехлетнюю  дочь  и старуху-
мать,  с трудом  понял  Семена Семеновича. Но после того,  как  ему поменяли
капельницу, он вдруг попросил, чтобы  Семена Семеновича  -- совсем уже  было
отчаявшегося -- опять позвали в палату.
     С трудом открыв глаза, Пол-Пот растянул тонкие, иссушенные жаром губы в
нечто, изображающее надменную улыбку, и прошептал:
     --  Я  помню... Хорошо  его помню...  Только убивай  его  не  быстро...
Долго!..
     Корчась, то ли от боли, то ли от ненависти, он выдавил:
     -- Степан...  Трофимович... Баркасов...  --  и умер. Потрясенный  Семен
Семенович закрыл Пол-Поту глаза.
     Степанов  Трофимовичей Баркасовых, с  которыми  мог,  в  принципе, быть
знаком  Пол-Пот,  оказалось  несколько.  И  жизнь  каждого  из  них   Семену
Семеновичу  пришлось основательно изучить. Нужным оказался только  четвертый
Баркасов.
     Понять, чем же так ужасен этот четвертый Баркасов, чем он отличается от
предыдущих  троих, Семен Семенович вначале никак не мог. А потом -- понял. И
то, что он узнал, было настолько жутко, что даже написать об этом невозможно
--  в самом  деле  невозможно.  Я, по крайней мере,  не могу  этого сделать.
Немногие  из  тех, кто  имел когда-либо дело  с Баркасовым  (и остался после
этого в живых и в здравом рассудке), начинали трястись, стоило только Семену
Семеновичу произнести слово "Баркасов".
     Все  они  очень  хорошо  знали,  что  сделали  бы,  повстречав  Степана
Трофимовича. Сам он об этом, в общем-то, тоже догадывался. Понять он не мог,
похоже, только одного:  как же  Семен Семенович  его, все-таки, нашел? Но об
этом и сам Семен Семенович до сих пор предпочитает молчать.
     Факт остается  фактом:  однажды вечером  подполковник Шукайло  и Степан
Трофимович Баркасов встретились.
     Они стояли, один  на один,  за  столиком  пивного бара  -- того, что на
втором этаже, над  овощным магазином в доме 194 по проспекту Мира (в этом же
баре  Семен  Семенович  брал  когда-то  знаменитого  Макеева).  Баркасов  --
низенький,   сухонький,   неприметный  старичок  с  седой   эспаньолкой   --
разглядывал Семена  Семеновича  и,  чуть  заметно  улыбаясь, пил  маленькими
глотками пиво.
     -- Я знаю почти все о Вас, Баркасов, -- сказал Семен Семенович.
     -- Что ж, -- улыбнулся тот, пожимая плечами. -- Это ведь твоя, а не моя
беда... Ох, беда!.. -- покачал он головой.
     Семен Семенович вздохнул.
     -- Я хочу предложить Вам одну сделку,  Степан Трофимович, -- сказал он.
-- Вы  --  оставите  меня в покое. Я --  забуду  все  то, что узнал.  Но  Вы
расскажете  мне  об одном  человеке.  И за это я  помогу Вам в очень важном,
может быть, самом важном для Вас, деле.
     Баркасов усмехнулся.
     -- Вы будете рады, что я нашел Вас, -- сказал Семен Семенович. -- Такие
идиоты, как  я,  встречаются  теперь  не часто... -- и  он рассказал Степану
Трофимовичу, чего от него хочет.
     Баркасов  долго и одобрительно смеялся,  а потом, вдруг, задумался. Его
низенький розовый лоб сморщился, взгляд стал грустным.
     -- Был один, --  сказал, наконец, он. -- Был один... ублюдок! -- у него
даже сорвался на этом слове голос. Смущенно  откашлявшись, Степан Трофимович
Баркасов  спросил,  вглядываясь  в  глаза  Семена  Семеновича:  --  Ты  что,
действительно хочешь его найти?!.
     Семен Семенович  рассеянно  кивнул в  ответ. Он неожиданно ощутив,  как
сильно за последние три месяца устал...
     -- Боже, как же давно это было... -- Степан  Трофимович Баркасов закрыл
лицо ладонями -- маленькие розовые пальчики были унизаны тяжелыми перстнями,
на одной из  золотых  печаток была изображена  девушка с огромной грудью. --
Очень давно... Такого... Такого... нехорошего  человека  я никогда больше не
встречал.  Только...  --  Степан  Трофимович  взглянул  сквозь  щелку  между
пальцами на Семена Семеновича. -- Согласись -- я ведь должен просто поверить
твоим словам; поэтому -- просто  поверь  и ты мне: можно я не расскажу тебе,
за что я... его... Почему я его вспомнил? Пожалуйста.
     Семен Семенович опять кивнул и  закрыл глаза.  Испуганное  красное лицо
Ваньки-Долбня, ужас в маленьких  глазках Ящура, страшная улыбка на высохшем,
желтом, сливающемся с пропотевшей наволочкой лице Пол-Пота.
     Усилием воли Семен Семенович открыл  глаза: теперь  вот он, Баркасов...
Нахмурившись,   глядя   куда-то  влево-вниз,  шевелит   губами...   "Эдуард.
Германович. Корнеев", -- разобрал Семен Семенович.
     --  Найди  его. Найди! -- говорил  Баркасов. -- Тогда  я смогу  наконец
спокойно умереть... Найди! Прошу!  За это я многое смогу для тебя сделать --
ты не пожалеешь...
     Но Семену Семеновичу стало уже совсем плохо.
     Его стошнило прямо на стол, уставленный пивными кружками.
     Побледневший, позеленевший, не в силах открыть глаз, он  тихо извинился
перед Баркасовым и потерял сознание.
     ...Пришел в себя Семен Семенович только дома.
     В  ужасе  осмотревшись, он  попросил у Вареньки  стакан водки,  выпил и
опять забылся в тяжелом сне. Приснился ему тот  самый, названный Баркасовым,
Эдуард Германович Корнеев. Он сидел на стуле у изголовья Семена Семеновича и
тихо, на ухо, свистящим испуганным шепотом, называл следующее имя.
     Страшное имя: Василий Павлович Коломенцев-Белобородов.
     И  не  было  --  наконец-то!  --  уже  никого, страшнее  этого  Василия
Павловича Коломенцева-Белобородова.
     Вернее... Почти никого...
     Проснувшись  утром,  Семен  Семенович  первым делом изодрал  на  мелкие
клочки  и спустил в унитаз папку со всеми  материалами по операции "Охота на
дьявола"... Потом --  выпил  крепкого чая с ватрушкой  и,  разбудив поцелуем
Варю (жену;  кстати -- самого лучшего человека  --  без дураков! -- из всех,
кого он знал), спросил у нее:
     --  Слушай,  Варька.  Ты  только  не  удивляйся.  Я  тут  затеял  новое
гениальное расследование. Вот только что.  Вспомни, скажи, это очень  важно:
кто для тебя самый лучший, самый-самый лучший человек на свете?..
     --  Ты,  Шукайло!..  --  ответила,  потягиваясь,  Варвара  Петровна.  И
добавила: -- Хоть, конечно, чокнутый, но все равно -- самый лучший.
     Семен Семенович очень удивился.
     Он глупо-глупо улыбнулся и, не переставая улыбаться, задумался.
     Вот начиная именно с этого самого  дня  -- это  произошло  двенадцатого
апреля,  в  день рождения  знаменитого  путешественника Пржевальского  --  у
подполковника  Семена  Семеновича  Шукайло  и  было  всегда  только  хорошее
настроение. Какими бы гадостями он дальше в жизни ни занимался.
     И  жители близлежащих домов чаще стали выходить вечерами  на балконы --
послушать, как  играет  на скрипке Семен Семенович.  У  самой речки,  закрыв
глаза и улыбаясь.
     Штокгаузен, Шнитке...
     Иногда -- попроще: "Плыву-плыву на лодочке по Яузе-реке!.."




     За  последние  несколько  лет  у Катиной бабушки  заметно  сдали нервы.
Плакать на вокзале!..
     Бабушка долго целовала Катю; пока не тронулся поезд --  держала  ее  за
руку; в сотый раз напоминала, как  вести себя в дороге.  Так вышло, что Катя
-- а ей было уже десять лет -- никогда раньше на поезде не ездила, из Москвы
выезжала  только  на  дачу,  с  папой,  на  машине,  и  еще,  один   раз,  в
пионерлагерь, тоже на автобусе.
     Потом  плачущая Вера  Степановна -- так звали Катину  бабушку -- шла по
перрону за набиравшим ход поездом и махала, махала Кате рукой...
     Папа сказал, что очень занят, попрощался с  Катей еще  утром, убегая на
работу. Не глядя  в  глаза,  чмокнул Катю в щечку  и  ушел. Мама  позвонила,
извинилась,  что  именно сегодня  -- надо  же!..  --  тоже  никак  не сможет
проводить,  но  сказала,  что,   может  быть,  встретит,  когда  Катя  будет
возвращаться.
     Бабушка, вот, почему-то расплакалась...
     Впервые  Катя подумала, что путешествие -- очень странная, в  сущности,
вещь, еще вчера, в кассе.
     Очередь была большая, двигалась  медленно. Разглядывая стоявших рядом с
ней людей,  Катя заметила  вдруг, что в очереди  за билетами в другие города
люди  очень  меняются.  Становятся чем-то  похожими на детей  --  волнуются,
внимательно читают все объявления  на стенах, пытаясь  вести себя  при  этом
так, будто -- на самом-то деле! -- ездят в другие города просто каждый день.
Кассир,  прежде,  чем   спросить,  куда  Кате   нужен   билет,  внимательно-
внимательно  посмотрела ей в глаза, улыбнулась  одними  уголками губ. Потом,
протягивая билет, подмигнула Кате и сказала: -- Приятного путешествия!
     Катя ехала в последнем вагоне и, глядя в заднюю дверь, еще долго видела
стоявшую на  краю  перрона и  махавшую чем-то белым бабушку.  Когда вокзал и
бабушка  стали совсем  маленькими,  Катя  вернулась  в купе,  села  у  окна,
посидела немножко, потом достала книжку. Книжка, с первых страниц, оказалась
очень похожей на скучную.
     -- Куда едем, девочка?.. -- спросил через минуту сидевший напротив Кати
парень, долговязый, коротко стриженый, в темных очках.
     -- В Киев, -- ответила Катя.
     Парень  хотел что-то еще спросить, сказал даже:  -- А...,  -- но тут  в
купе вошла проводница.  Она  молча  проверила билеты  и  собрала  деньги  за
постель.
     Кроме  парня в темных  очках, ехали  в Катином купе  толстая  женщина в
красном пальто и с золотыми зубами и еще -- невысокий седенький старичок.
     Старичок,  первым  сунувший  проводнице  билет,  протянул  руку,  чтобы
забрать  его обратно, тут же понял, что билеты проводница сейчас не  отдает,
смутился, покраснел, принялся, глупо улыбаясь,  объяснять:  --  Не поверите,
первый раз еду в поезде... Кхе-кхе...
     Когда  проводница, все так  же ни на  кого  не глядя, вышла, прикрыв за
собой дверь, парень в темных очках опять повернулся к Кате.
     -- А где это Кив? -- спросил он и улыбнулся. Катя подумала, что бабушка
была права -- деньги на ночь нужно будет спрятать под подушку.
     Хороший вопрос -- "Где Киев?" Попробуй ответь.
     --  Как  я  могу вам  это объяснить? --  нашлась  Катя. --  Там, -- она
махнула рукой  по ходу поезда. -- Когда  приедем -- сами посмотрите  где! --
старичок засмеялся такому ловкому ответу.
     -- Мы  будем  ехать через Кив? -- спросил парень у женщины и  старичка.
Женщина, взглянув на Катю, молча улыбнулась, старичок пожал плечами.
     "Правильно!  Так ему. Чтоб больше  не  приставал к  людям  с  дурацкими
вопросами" -- подумала Катя.
     -- И как  это тебя одну родители отпустили? -- покачав головой, сказала
Кате  женщина.  -- Хочешь  конфетку?..  --  улыбнувшись,  она протянула Кате
карамельку.
     -- Спасибо, -- отказалась Катя.
     -- Чего  к  девушке пристали? -- сказал старичок. -- Она,  наверное,  к
жениху едет, да? А вы -- конфетку...
     Катя улыбнулась в  ответ и опять уткнулась в книжку  --  никак не могла
дочитать все ту же, восьмую, страницу.
     Снова  пришла проводница -- лицо у нее было  болезненно бледное, совсем
белое --  и спросила, сколько принести чаю.  Похоже, она действительно очень
плохо себя чувствовала. На вопрос парня: -- Мы  что, едем теперь через... --
он  посмотрел на Катю, -- ...как  его... Кив, да? -- проводница не ответила;
пошатываясь, она вышла из купе.
     -- Вам плохо?  --  громко  спросила,  высунув голову  в коридор, Катина
соседка ("Уже  давно пора пальто снять" -- подумала  Катя), но,  не  получив
ответа,  лишь сочувственно покачала головой:  --  Заметили,  какая  бледная?
Старичок и парень кивнули.
     В соседнем  купе  о чем-то громко  спорили.  Кто-то  вышел  в коридор и
громко сказал: -- Нужно просто спросить у проводницы!..
     -- А вы куда едете? -- спросил парень у старичка и женщины.  -- Тоже до
Мурманска, или раньше выходите?
     Старичок и женщина переглянулись и улыбнулись.
     -- Нет, сынок, мы... до Челябинска! -- нежно-нежно ответил старичок.
     Женщина прыснула.
     Парень  пожал плечами  и  повернулся к окну.  Потом  встал,  достал  из
кармана плаща сигареты  и вышел,  держась  за  полки  руками.  Вагон  сильно
раскачивало.
     --  Странный у  нас попутчик, -- сказала женщина, расстегивая, наконец,
пальто.
     Старичок  кивнул.  -- И завтра еще  целый день с ним ехать, --  подумав
добавил он.
     -- А что, -- удивилась женщина, -- поезд  не скорый?!  Мне сказали, что
утром уже будем в Минске...
     Старичок удивленно взглянул  на нее, потом на Катю и открыл  рот, чтобы
что-то  спросить,  но  в  этот  момент  в  коридоре  раздался  звон,  что-то
загрохотало, послышались испуганные возгласы.
     Выглянув вслед за  старичком  и  женщиной из  купе,  Катя увидела,  как
несколько  человек  пытаются поднять с пола  проводницу. -- Она  ногу  себе,
похоже, обварила! -- испуганно сказал кто-то. По полу перекатывались стаканы
и  подстаканники. -- Ничего  страшного... Обморок...  Вы заметили, какая она
была бледная...
     --  Я же заметила, какая она  была бледная!  -- сказала, сев на  место,
женщина. -- Это, наверное, из-за погоды -- давление меняется.
     -- Ну  что,  разобрались?  --  спросила  в  коридоре  какая-то  дама  у
проходившего  мужчины,  по голосу, похоже, того  самого, из  соседнего купе,
который собирался что-то узнать у проводницы.
     -- Не успел, -- ответил мужчина.
     -- Кошмар,  --  сказала дама  и  они ушли  к себе в купе. Оттуда  опять
послышались громкие голоса.
     -- Да, так вы сказали в... Минск? -- спросил у своей соседки старичок.
     Катя, не отрывая взгляда от страницы, прислушалась.
     --  В Минск, --  сказала женщина, снимая,  наконец, пальто. --  Куда же
еще?
     -- Вообще-то в Челябинск, -- помолчав, ответил старичок.
     Открылась дверь купе, вернулся из тамбура  парень. Спрятав сигареты, он
сел и сказал: -- Что-то нехорошее происходит. Весь вагон шумит, -- мимо купе
кто-то пробежал, в другом  конце коридора завизжала женщина, --  Спорят, кто
куда едет, -- тихо добавил парень, помолчав.
     Из соседнего купе донеслось отчетливо -- Ташкент... Ташкент...
     Опять кто-то пробежал по коридору
     -- У меня  же на  билете было написано "Минск", -- испуганно  вытаращив
глаза, сказала женщина.
     -- Ми-и-инск,  --  как  бы  пробуя  слово  на вкус, задумчиво  повторил
старичок и, помолчав, спросил, вдруг, оживившись, у парня -- Так, значит, вы
действительно едете в этот, как его, Кискинск?..
     -- Мурманск, -- поправил его парень
     -- Ужас! -- женщина вскочила и выбежала из купе. Катя отложила книжку.
     -- А я -- в Челябинск, -- сказал старичок, встал и тоже вышел из купе.
     Парень посидел немного и тоже вышел. В коридоре поднялся крик.
     Столпившись в узком проходе, размахивая руками, все  спорили. То и дело
кто-нибудь  пробегал  из конца в конец  вагона. У самой  двери Катиного купе
стояла и  тихо плакала, цепко ухватившись за поручень, маленькая старушка  в
сереньком платочке.
     --  Надо  пойти  в   соседний   вагон,  --   сказал  старичок  --  Наша
проводница...
     --  Я уже был  в соседнем, -- бросил  проходивший мимо майор,  кажется,
артиллерист, в расстегнутой гимнастерке, -- Эти гады упились в жопу, лыка не
вяжут...
     -- Тише! Здесь дети! -- сказала женщина из Катиного  купе, но майор уже
ушел -- Что  же делать?.. -- всхлипнув, спросила она, ни к кому конкретно не
обращаясь.
     Стоявший рядом толстяк  в тренировочном  костюме, спросил -- А  вы куда
едете?
     -- В Минск.
     -- А я в Челябинск, -- сказал старичок.
     -- Боже мой, -- ответил толстяк и замолчал.
     -- А вы куда? -- спросил у него парень.
     -- В Беложопск, --  тихо ответил толстяк, -- Господи! Хоть  кто-то  еще
едет в Беложопск?!! -- закричал он.
     Никто не обратил на него внимания.
     Бородатый мужчина в роговых  очках, стоявший  с  другой стороны, громко
повторял: --  Я только одно  совершенно точно знаю: Крыжополь  и Улан-Уде  в
разных концах карты. Я лично перед отъездом смотрел одну карту.
     -- Кто  едет в Беложопск! -- опять закричал толстяк -- Беложопск! Кто в
Беложопск едет!
     Старушка испуганно перекрестилась.
     -- Боже  мой!  --  повторила,  сверкнув  золотыми  зубами,  женщина  из
Катиного купе.
     Катя спрятала книгу в  сумку и переложила все  деньги в карман джинсов.
Старичок вернулся в купе, сел, посмотрел на Катю.
     -- Куда, ты говоришь, едешь? В Киевск?
     Катя не ответила.
     Старичок помолчал, помотал головой и, закрыв глаза,  откинулся к стене.
За  окном, в  сумерках, неслись дома, фонари, прогромыхал  встречный  поезд.
Вернулась женщина.
     -- Мы в последнем вагоне, -- сказала она. -- В следующем проводники, --
она всхлипнула, -- почему-то пьяные. А дальше дверь не могут открыть.
     В  купе  заглянула  испуганная  девушка  в длинном  свитере  и потертых
джинсах с вышитыми над коленками узорами и цветами.
     -- Извините, -- спросила она, -- в Пизду никто не  едет?.. -- и, обведя
всех взглядом, тихонько ушла.
     Недалеко в коридоре кто-то смеялся.
     --  На север! --  кричали за  стеной  -- Я  говорю  --  на север! Какой
юго-восток?! Смотрите -- Кулюга на юге... Как "какая Кулюга"?!..
     -- Кулюга... -- тихо повторил парень. -- Кулюга... Женщина опять громко
всхлипнула, встала, снова, зачем-то, надела пальто.
     -- Скажите, -- тихонько сказала наконец Катя -- Мы что, не в Киев едем?
     -- Бедная  девочка, --  прошептала женщина -- Я  не знаю.  Я ничего  не
знаю!..
     Остальные тоже о таком городе не слышали.
     -- Ты только не плачь!.. -- вытирая слезы, сказала женщина в пальто.
     -- А я и не плачу, -- удивленно ответила Катя.
     -- Ну Мурманск-то все хоть знают?! -- спросил парень.
     -- Нет, -- честно ответил старичок.
     --  Не слышала, --  всхлипнув  ответила  женщина. --  Я  в  Минск  еду.
Минск?..
     Парень отрицательно покачал головой, нервно  снял очки --  Нет,  как же
так!.. Вспомните, Мурманск!..
     Катя осторожно высвободилась из-под руки женщины, встала и выглянула  в
коридор.
     --  Ты,  случайно,  едешь не в... -- спросила  стоявшая рядом девушка в
свитере.  --  Извини, я,  кажется,  уже спрашивала.  В  соседнем купе кто-то
отчетливо произнес два раза:
     -- За-лах-верд!
     Потом  еще раз, и добавил: -- Это  же совсем рядом с Кокчемонсидовском.
Бузувовская область.  Четыре  миллиона  жителей...  К  нам  еще  цирк оттуда
приезжал! -- и после небольшой паузы, тихо: -- Идиоты...
     Катя  смотрела  в  окно.   Мимо  проплывали  многоэтажные  дома,  поезд
прогрохотал  в туннеле,  пронесся по мосту над широким шоссе,  по которому в
три ряда двигались автомобили; чуть сбавив ход, проехал мимо здания вокзала.
     "Добро пожаловать в ГЫК!" -- успела прочесть Катя. Потом та же надпись,
написанная иероглифами.
     Кинотеатр "Авангард", универсам, освещенная прожекторами церквушка...
     "А  откуда я, собственно говоря, взяла, что  этот... Киев... есть? Его,
на самом деле, и нет вовсе".
     Еще  немного  поразмышляв,  Катя потянулась,  все-таки,  к  стоп-крану.
Скользкий, холодный, блестящий, он не поддался.
     "Что я, самая умная здесь?  -- подумала тогда Катя и оставила стоп-кран
в  покое. -- Ну нет и  не было никогда  никакого Киева. И что  тут такого?..
Много чего на самом деле никогда не было".
     И еще, посмотрев в окно, подумала: "Чем дальше, тем интереснее" -- Гык,
похоже,  уже остался позади; повсюду виднелись странные  небольшие  домики с
островерхими крышами.




     Шел по  лесу один  одинокий-одинокий заяц.  Шел  себе и шел. Сначала по
ровному месту,  среди  кустов, потом на гору стал взбираться, по тропинке. И
вдруг на горе ежа повстречал.
     Поздоровались,  сели на бревнышко передохнуть  -- подъем-то крутой!  --
поговорили немножко,  о погоде, о видах на  урожай в лесу,  вообще  о том, о
сем, помолчали  минутку,  сказали хором "Эх!..",  поднялись и  дальше  пошли
каждый своей дорогой.
     Только спустился  заяц с горы, видит --  навстречу  идет  еж с ежонком,
приветливо  улыбаются  оба.  Поздоровались  на  ходу,  мол,  "Как  дела?  --
Нормально! А  у тебя? -- Спрашиваешь!.. --  Ну, отлично!  Пойду  я. Пока! --
Пока!", и дальше пошли.  Еж с ежонком -- своей дорогой, заяц -- своей, прямо
по тропинке.
     Вышел заяц к реке (на самом деле большой ручей, но по заячьим меркам --
чем не река?). Справа, минутах  в  двух ходьбы,  через реку было  перекинуто
бревно -- туда он и зашагал.
     Шел-шел, и  у самого моста  встретил ежа. Спрашивает  у него: "Ну  как?
Хороший мост?" -- "А то как же! Отличный мостик! Игрушка, а не мостик!".
     Пожелали друг другу счастливого пути и разошлись.
     Перешел  заяц  по  мосту,  повернул  налево,  чтобы  на  свою  тропинку
вернуться  и почти  уже  дошел  до  нее,  как  вдруг  -- опять еж навстречу!
Пожилой, с поседевшими иголками.  Поздоровались, еж  спрашивает: -- Как там,
есть мост? Не скользкий?
     -- Да что вы! --  заяц  ему  отвечает.  -- Только что перешел. Отличный
мост! Игрушка, а не мост! -- помахали  друг другу и дальше  зашагали, каждый
своей дорогой.
     Вышел  заяц опять на свою тропинку, пошел по  ней  и снова --  в  гору.
Вокруг  --  красота! Стволы  толстенные,  подлесок  низкий,  светло, высоко-
высоко в кронах ветер шумит, птицы в небе курлычат, а внизу у земли тепло  и
тихо. Шел заяц, шел, а на самой вершине горы повстречал целую семью знакомых
ежей. Они как раз устроили привал, чтобы подкрепиться.
     Появлению зайца ежи ужасно обрадовались, перекусить предложили. Заяц от
угощения  вежливо  отказался,  просто  присел  рядом передохнуть, поболтать.
Успокоил,  заодно,  всех  относительно  мостика,  цел,  мол.  В  ответ   ему
предложили  попробовать вниз с гор,  как ежи, скатываться -- очень облегчает
спуск!  Заяц поблагодарил,  мол,  не раз  уж  пробовал.  Но  из  вежливости,
попрощавшись, попробовал-таки  еще раз! Нельзя сказать, чтобы очень  удачно:
докатился-то почти до низу, но  какого-то ежа по дороге с ног сбил, и голова
немножко закружилась.
     Встал заяц, отряхнулся от сухих листьев и дальше пошел.
     Шел, шел, глядит  -- опять река, уже другая, побольше. Повернул  заяц к
мостику, глядит: на бревне сидит еж и болтает ногами в воде. Заяц сел рядом.
Немного посидели, попереглядывались. От нечего делать подмигнули друг другу,
потом вместе поднялись и дальше пошли. Каждый своей дорогой.
     На  следующую  гору  заяц  почти уже поднялся  --  навстречу  опять  еж
катится!  Еле увернулся. А  взобрался  на  самый верх, видит -- еще  один, с
другой стороны горы карабкается!
     "Да что это ежей сегодня столько?!" -- удивился заяц.
     А еж, запыхавшись, влез на гору, увидел зайца и ну хохотать!
     -- Что-то мне сегодня одни зайцы по пути  попадаются!  -- кричит. -- Ты
уже седьмой или восьмой!
     Отдышался, насмеялся вволю и добавляет, пожимая зайцу на прощанье лапу:
     -- Удивительно заячьи тут у вас места!..
     Попрощались и дальше пошли. Каждый своей дорогой.
     И  столько  заяц  ежей  еще  за день  встретил  -- представить  трудно!
Впрочем, что удивляться? Осень.




     Вера Кирилловна придумала молитву.
     Она  даже называть ее  так не хотела, настолько необычной  эта  молитва
была.
     Во-первых, Вера Кирилловна не была верующей.
     Во-вторых, она  очень  удивилась и развеселилась, придумав  эту  как бы
молитву. "До  чего  докатилась!  -- думала  она.  --  Придумать  этакое!"  А
молитва, над которой смеются -- разве это молитва?
     Было еще в-третьих, в-четвертых и в-пятых.
     Но от того, что  сама  Вера Кирилловна так  странно относилась  к  этой
своей... как бы  молитве (подумав, она  так и не решила, как "это" назвать),
"это"  ничуть не переставало быть тем,  чем  было  на  самом деле  --  самой
обычной молитвой.
     Вера  Кирилловна  считала  ее  просто  сообщением  о  том,  что  что-то
разладилось -- сообщением, и не больше того.  И ни в коем случае не просьбой
о помощи: Вера Кирилловна была  слишком гордой, чтобы о чем-то просить.  Она
просто ставила в известность о своих переживаниях.
     Кого? Тут сразу начинались трудности.
     Бородатый  дедушка   Иегова?  Пучеглазый  хиппи   Христос?   Его  мама?
Трезвенник Магомет со своим собственным невидимым дедушкой Аллахом? Или тот,
еврейский,  из разукрашенного сундучка? Толстячок Будда со  своими полезными
советами (а  то и просто хамскими шуточками в ответ)? Все они  казались Вере
Кирилловне  ничуть  не лучше  сексуального  террориста  Зевса  или  дубового
Перуна.  Дао?  Брахман?  Дух  святой? Объективная  реальность, данная  нам в
ощущениях?..
     Обязательно услышат -- пошевелят ушами и услышат. Сколько у Дао ушей?
     Вера Кирилловна искренне веселилась, представляя себе волосатый козелок
и противокозелок (так части уха называются) на ушной раковине Бога-Отца.  Но
когда  становилось  особенно  тошно,  она  садилась  на  корточки  в  углу у
холодильника  (ни  в  коем  случае  не  на  колени!  пошло, неоригинально!),
прижималась лбом к  стене, закрывала  глаза и рассказывала беззвучно  своему
ушастому богу обо всех своих неприятностях.
     Все, что она знала о нем в эти  минуты, это то,  что в бога этого можно
упереться лбом.  Следовательно  -- он существовал,  следовательно --  слушал
Веру Кирилловну.
     Устав, Вера Кирилловна чуть смущенно  оглядывалась, вздыхала, вставала,
пила крепкий чай.
     Впервые  свое  возмущение,  несогласие  -- молитву  --  Вера Кирилловна
высказала  прямо  в  лицо  этому  мерзкому типу как-то  ночью,  думая о раке
желудка у маленькой дочки своих знакомых.
     Очень было гадко, хотелось плакать,  вот  и высказала все, что  думала.
Потом  -- у  самой, ни за что, ни про что зубы разболелись. Потом -- плакала
подружка Веры Кирилловны, никак нельзя было унять.
     Потом еще  что-то и еще  что-то.  И  Вера Кирилловна привыкла.  Однажды
просто так,  без повода, в беспричинной тоске убеждала своего собеседника  в
том, что тот туповат и ленив, что ему нужно ответственнее относиться к своим
поступкам.
     Подумала тут же: "А что бы я сама ответила на такое наглое поучение?.."
И  послала себя -- так далеко,  так от души!  Засмеялась, закурила, поставил
чайник. Извинилась за наглость,  примирительно  похлопала по стене и,  попив
чаю, пошла спать. Сказав еще на прощанье непонятно кому: -- Спокойной ночи!
     Молитва -- ладно.
     Все это  еще  можно было  как-то понять: одиноко  человеку и все  такое
прочее.  Даже  почему  именно  угол у холодильника, Вера  Кирилловна однажды
догадалась: в  общежитии ее  когда-то водили  посмотреть  на Мапуту,  негра-
мусульманина  из  какой-то маленькой  африканской страны. Тому положено было
регулярно молиться, что он тихонько  и делал, отбивая поклоны на специальном
коврике. И не  его,  Мапуту, вина была, что на линии "коврик-Мекка" оказался
холодильник.  Тогда  все очень  радовались, хвастались. "А у  нас --  Мапуту
холодильнику молится!.." И  вот теперь --  сама Вера Кирилловна... Увидел бы
кто-то!
     Но ведь дальше -- больше! Совсем рехнулась Вера Кирилловна...
     Ей стало обидно произносить монологи.
     И она стал требовать ответа.
     Рассуждала Вера Кирилловна так: "С кем я  разговариваю -- не  знаю.  Но
разговариваю.  Ответ -- совершенно непонятно какой  может быть. Но -- может.
Ведь разговор-то  --  факт?  Факт.  Бог  говорит языком случайностей. Вот  и
послушаем. И раз я сама нашла с кем и о чем поговорить, то уж и переводчицей
сама подавно смогу быть. Что бы он там ни вякал".
     Выглядело, в результате, это примерно так:
     -- Я ведь права, -- спрашивала Вера Кирилловна, -- что Россия  попала в
какую-то  жопу:  заряд, связанный  с верой в  светлое будущее, коммунизм  --
исчез;  внутренней движущей  силы,  как  у  протестантов --  индивидуального
общения с богом через удачи-неудачи в бизнесе -- не  было никогда и нет; бог
православия  говорит,  что в  этом  по большому счету бренном  мире особенно
суетиться не стоит --  лучше о душе  подумать; даже спеси "утрем нос Европе"
не осталось: ну утрем  (что вряд ли), и что? Тоска какая-то осталась. Верно,
брат?
     Тут Вера Кирилловна бросал монетку.
     Выпадал  "орел" или "решка".  То  есть:  "Ох, верно.  Вера  Кирилловна,
беда...", или: "Да ну, что-то ты перегибаешь..."
     В любом случае было приятно услышать мнение собеседника.
     Впрочем, особо Вера  Кирилловна ему  все  равно не доверяла.  Как-то не
заслуживал тот пока полного  доверия -- "согласен!" он, видите  ли, признает
мою правоту  -- а зубы, тогда, почему, бывает, болят?! То-то. Сначала  пусть
зубы не болят, а  потом уже -- соглашайся. Ишь! Видите  ли, он согласен! Еще
бы! Как же с этим-то не согласиться?!..
     Но, все-таки,  поговорить вот так было приятно. Особенно,  если монетка
настоятельно  советовала сделать не так-то, а, наоборот, как-нибудь  этак: и
получалось -- что-то хорошее!
     Тогда Вера Кирилловна  незаметно гладила рукой  что-нибудь попавшее под
руку --  все равно что, --  благодарила. И не только за хороший  совет через
монетку, а и вообще -- за все хорошее, что с Верой Кирилловной происходило.
     А однажды, в хорошем настроении, после удивительно  удачного дня,  Вера
Кирилловна даже расцеловала подушку. Всю исцеловала, истискала, так хотелось
свои  чувства  выразить -- не  знала, что еще придумать  хорошего.  Хотелось
чего-то такого, такого!.. Бросить окурок не мимо, а прямо в урну, старичка в
автобус  подсадить,  поцеловать кого-нибудь незнакомого... Но под рукой была
только подушка, и  Вера Кирилловна в ее  лице  весь мир  просто от всей души
благодарила, обещала ему и дальше не подводить, тискала нежно- нежно.
     Ей часто хотелось  -- когда она сидела на корточках у  холодильника  --
чтобы  все  наконец стало хорошо. Чтобы уровень жизни повсеместно вырос, все
границы  чтоб открылись и  исчезли, все  преступники прочли хорошие книжки и
исправились, чтобы никто ни на кого по недопониманию не обижался, и уж ни  в
коем случае -- не злился, чтоб все сразу прощали  друг другу ошибки. И чтобы
-- если  кто соберется-таки умереть -- никто из-за этого не расстраивался. И
землетрясений чтоб  не было,  и тормоза  чтоб не отказывали. Вера Кирилловна
сидела тогда в углу и объясняла все это, втолковывала, втолковывала...
     Ни в коем случае не  просила! Объясняла.  Что ведь так -- действительно
лучше. Убежденно и обстоятельно, старалась изо всех сил...
     "И  тогда, -- говорила  Вера Кирилловна, -- всем вместе  еще что-нибудь
такое можно  было бы  залудить!  Ух! Куда там  Марксов  коммунизм,  куда там
философу   Федорову   с   его  программой   воскрешения  предков!   Никакого
буддистского просветления уже не нужно будет. Царство божие на земле? Пфф...
Пожалуйста! Бери больше! Еще больше!!!"
     Сердце у Веры Кирилловны начинало колотиться, по спине бежали  мурашки,
дыхание от восторга перехватывало.
     Счастливая (хотя, вроде бы, и не от чего было...), она закуривала, пила
чай, улыбалась, глядя из окошка вдаль.
     Но особенно обалдела однажды Вера Кирилловна от неожиданной идеи о том,
что сама-то она тоже -- для кого-то -- холодильник!
     Когда, стоя в толпе, мешает кому-нибудь, кому очень нужно, пройти, или,
например,  покупает перед  самым носом у кого-нибудь  что-нибудь  последнее,
очень ему нужное.
     Для кого-то она, Вера Кирилловна, своей личностью может олицетворять то
самое  "другое",  "не-Я",  с  кем  сама  она  выясняет  отношения  в углу  у
холодильника. Вытащил ведь кто-то у Веры Кирилловны кошелек, так за это кому
прежде всего досталось?  Холодильнику  поганому. Точно  так  же и сама  Вера
Кирилловна может,  сама  даже того не  осознавая,  выполнить  по отношению к
кому-нибудь роль  руки  судьбы.  Бросит,  к примеру, банановую корку, кто-то
ногу и сломает...
     И что, спрашивается, из этого следовало?
     Из  этого  следовало  (помимо,  конечно,  довольно  приятного  ощущения
собственной  богоподобности), что  для того,  чтобы  убедить  в  чем-то  эту
бестолочь-бога из  холодильника,  надо  просто-напросто всех-всех-всех-всех-
всех вокруг -- которые ведь тоже, каждый, как и Вера Кирилловна для кого-то,
холодильники -- в этом убедить. Всех вокруг.
     И тогда каждый, как Вера Кирилловна, будет бросать окурки точно в урны,
уступать всем дорогу  и подсаживать старичков и старушек в автобусы. И когда
у  Веры  Кирилловны заболят зубы -- примчится  добрый  врач, сделает  укол и
вылечит. А если будет занят, то извинится, пообещает поскорее освободиться и
порекомендует по  телефону полоскание. И кассир в кассе -- лишь бы только не
расстроить -- продаст  билет в кино, если  окажется, что  у Веры  Кирилловны
чуть-чуть  не  хватает  денег  --  с радостью подождет  до  следующего  раза
("Гляди-ка! А  ведь я для  нее  был сейчас чем-то  вроде  доброго  бога!" --
тихонько порадуется кассир, глядя  на радостно удаляющуюся Веру Кирилловну).
Да  деньги-то -- и не нужны будут! Все будут честными. Хотя нет  --  это уже
коммунизм  какой-то  получится.  Деньги  нужны  будут обязательно!  Чтоб  не
сбиться, не забыть -- вот,  мол, эти десять бумажек кассиру, а эти три -- за
вчерашний обед, очень  вкусный  был  суп. Знаете,  пожалуй даже четыре -- уж
очень вкусный. Приносишь кассиру бумажки -- он радуется: чуть было за делами
не забыл, что вчера еще одно доброе дело сделал, спасибо, бумажки напомнили.
Деньги  станут  не выражением чьего-то  затраченного труда, или какой-нибудь
там  потребительной  стоимости,  а  степенью  благодарности. Вот  как  я вам
благодарен! А я вам -- во-о-от как!.. Спасибо!!! И вам спасибо!
     Вера Кирилловна была совершенно серьезно убеждена, что именно так все и
будет -- когда тот,  в углу, у  холодильника, все наконец  поймет. То  есть,
конечно,  не кто-то там  в  углу  -- Вера  Кирилловна  видела прекрасно, что
никакого  пылающего куста, вообще никого (кроме, разве-что, высохшего паучка
за батареей), там в углу не  было. Понять нужно  было... Ну, в общем, просто
всем-всем-всем вокруг, сколько их ни есть.
     Думая  об этом, Вера Кирилловна часто становилась очень  серьезной. Она
прикидывала, сколько же их -- тех, кому надо все это растолковать. Задумчиво
глядела, сдавленная со всех сторон,  в окно метро,  когда поезд  выезжал  на
мост,  и прикидывала,  сколько  народу  живет в  мерцающем россыпью огоньков
далеком  жилом массиве.  Прикидывала,  сколько  десятков тысяч окошек горит,
сколько у  каждой  из этих лампочек сидит  людей, о  чем  они в эту  секунду
думают. И сколько их, в одной Москве, таких "муравейничков". А по стране?
     А еще Китай.
     Придя домой,  Вера  Кирилловна косилась в угол у  холодильника, грозила
кулаком. Подгоняла. Уговаривала.  Советовала  поторопиться --  ведь  правда,
нужно же было срочно что-то делать!..
     Но и сама не унывала, придумывала что-нибудь.
     Иногда, например, представляла себя докладчиком на собрании священников
всех. Как она с высокой кафедры излагает притихшему залу возможную стратегию
общих действий...
     Чаще думала, как пролезть в средства массовой информации.
     Например,  была когда-то  такая  передача  --  "Воскресная нравственная
проповедь". Нет, ее никто не смотрел. Лучше -- "Спокойной ночи, малыши". Или
-- специально: сначала грандиозная рекламная компания. "До выступления  Веры
Кирилловны  --  просто  хорошего  человека  --  осталось  двенадцать  дней!"
Рекламные  шиты  на всех дорогах. "Десять! Девять! Восемь!"  Самолеты  пишут
цветным  дымом цифры в небе, регулярные объявления  по радио, всюду плакаты.
Три дня. Два! День!!!
     --  Здравствуйте,  друзья!  Как вы  думаете,  сколько ушей  у бога?  Не
стесняйтесь!  Два?..  Ни  одного?.. Нет,  неверно.  Ушей,  которыми  он  нас
слушает, у него безумно много, в два раза больше, чем вас! Так наша передача
и называется: "Уши!"
     Замерла у мерцающих экранов  целая страна,  да что там  страна --  весь
мир! Ловят каждое слово, задумываются...
     --  Ну как? -- улыбаясь,  опять обращалась, придумав  что-нибудь такое,
Вера Кирилловна к углу у холодильника.  -- Только честно. Если так тебе  все
растолковать, поверишь наконец?.. Перестанешь пакостить?.. Да ну тебя.
     И опять, задумавшись, она закуривала, наливала  чайку в любимую синюю с
белым медвежонком пандой китайскую чашку (правда, уже треснутую и  с отбитой
ручкой), щурясь, разглядывала в окно россыпи огоньков в далеких домах...
     Представьте себе: где-то в этом городе сейчас живет такая странная Вера
Кирилловна. Вот,  показав  опять на прощанье тому, кто в углу у холодильника
-- да и всюду, -- кулак (или язык -- в зависимости от настроения), она тихо,
ощупью идет по  темному коридорчику в свою  комнату.  Раздевается и, стоя --
просто так  -- у стены на голове, смотрит  себе тихо:  за окном  снизу вверх
падает мокрый снег. Медленно-медленно.
     Снизу -- вверх.




     Матвей  Иванович  запер входную  дверь  на  ключ и,  махнув  в  сторону
спальни, тихо сказал: -- Проходи! Она -- там.
     Мы тихо вошли в большую темную комнату, Матвей Иванович включил свет.
     --  Вот,  -- сказал он,  показывая на  странное  сооружение  в  углу, у
занавешенного окна.
     Это было  что-то вроде  узкой  длинной  металлической  лежанки,  обитой
сверху лиловым  дермантином,  только, почему-то, с  несколькими  отверстиями
странной  формы  в  верхней  плоскости и  огромным  количеством  проводов  и
каких-то приборов снизу, между ножками.
     -- Это и есть моя Маша, -- помолчав, сказал Матвей Иванович.
     -- Маша?
     -- Сокращенно, -- улыбнувшись, объяснил Матвей Иванович. -- Если хочешь
-- "Маша В." У-у-у, дорогая  ты моя! -- подойдя к лежанке, он нежно погладил
ее рукой, щелкнул  тумблером,  среди проводов загорелись  красные  лампочки,
что-то загудело.
     -- И что, хватает  напряжения от сети? --  спросил  я.  Матвей Иванович
кивнул, сосредоточенно вращая большую ручку у изголовья.
     -- Готово! -- сказал он. -- Что ты спросил? Конечно, от сети! Откуда же
еще?
     Осторожно  присев  на  Машу, он похлопал  по  обивке рукой,  улыбнулся,
посмотрел на меня:
     --  Я  теперь,  пожалуй,  еще  и  коллекционером стану,  --  сказал он,
взглянув на книжную полку. -- Наверное,  это просто  такая форма  проявления
бессознательного,   не    находящего   выхода   чувства   моей   собственной
сверхгениальности... --  Встав,  он  провел рукой по корешкам  книг.  -- Уже
восемнадцать самых разных описаний. И это  только первое, что на  ум пришло.
От  Герберта Уэллса  и до "Понедельника  начинается в субботу", помнишь, там
такой велосипед придурочный есть?..
     Я засмеялся, подошел к Маше, потрогал лиловую обивку.
     В  ногах лежанки  угадывался  трансформатор.  Сквозь  две  неправильной
овальной формы дыры на уровне коленей -- если бы лечь на лежанку на живот --
было  видно  что-то  немного  похожее на  шаговый  двигатель;  дальше, через
следующую  дырку,  --  что-то  совсем  уж  непонятное.  В  изголовье  лежала
подушечка в лиловой наволочке с вышитым на  ней голубым шелком, стебельчатым
швом, латинским изречением "Tempore mutantur, nos et mutamur in illis".
     -- Сам вышивал? -- спросил я.
     --  "Времена меняются  и мы меняемся вместе с  ними", --  с  выражением
прочел Матвей Иванович и засмеялся. -- Я, между прочим, не  только подушечку
сам вышивал, но и все остальное -- тоже сам делал, -- скромно уточнил он.
     Я  присел рядом с ним.  Сидеть было  очень мягко  и удобно. Мы посидели
минуту молча.
     --  Все  равно  не  верится,  --  сказал,  наконец,  я.  --  Понимаешь,
наверное...
     -- Мне и самому иногда не верится, -- кивнул Матвей Иванович. -- Значит
так, сначала я сам лягу. Покажу, что ничего опасного здесь нет. Потом -- ты.
И потом уже -- поговорим. У меня в холодильнике пиво есть.
     --  Так  уж  и  ничего  опасного...  Полетит  какая-нибудь хреновина на
полпути... Сам, наверное, боишься.
     Матвей Иванович странно взглянул на меня, вздохнул и сказал: -- Об этом
--  тоже  обязательно  поговорим.  Можно  сказать,  что  только  об  этом  и
поговорим... И давай поскорее! -- добавил он. -- Поехали!
     Я пересел на стоящую рядом широкую двуспальную кровать. Матвей Иванович
пощелкал какими-то тумблерами, покрутил  пару ручек, разделся догола, лег на
живот,  подмигнул  мне  и  вдруг на  три  секунды  стал  каким-то  размытым,
полупрозрачным. А  потом -- появился опять. Только  с трехдневной щетиной  и
грязными по колено ногами.
     -- Вот и все! -- сказал он. -- Теперь ты. И пойдем скорее пить пиво!..
     -- А мне... тоже раздеваться? Это обязательно?..
     Матвей Иванович улыбнулся.
     --  Стоит!  -- кивнул  он  и  рассмеялся.  -- Мне кажется, стоит  сразу
раздеться.
     Я  пожал плечами,  разделся и,  поерзав, лег на  Машу.  Матвей Иванович
присел рядом, пощелкал тумблерами, покрутил ручки, подмигнул мне и исчез.
     -- Ха-ха-ха! Не обманул Матвей! Ну здорово, добрый молодец! -- раздался
низкий голос, и лежащая подо мной женщина обняла меня, нежно провела ладонью
по спине и чмокнула в губы.
     Она тоже была голой.
     -- Катериной меня зовут, -- объяснила  она и засмеялась. -- Матвей  мне
все объяснил. Проказник! Представляю, каково тебе сейчас!.. Ну да  не бойся!
Брось! Здесь бояться тебе нечего.
     И она опять поцеловала меня.
     Через  три  дня я  вдруг, совершенно неожиданно для  себя, увидел перед
собой Матвея  Ивановича. Он все  так  же  сидел  на  корточках  и  осторожно
улыбался, почесывая щетину.
     -- Ну как? -- тихонько спросил он.
     Я сел и осмотрел спальню. Похоже, что за эти  три дня ничего  здесь  не
изменилось.  Моя одежда  все  так же  лежала на кровати,  Матвей Иванович не
успел даже вымыть ноги.
     Я провел  рукой  по подбородку  и  ничуть не удивился  --  побриться  я
собирался еще позавчера, но так и не успел -- не было времени.
     -- А почему у тебя ноги грязные? -- спросил я.
     -- Да так, сам виноват. Вляпался, -- он улыбался!  -- Пойдем пить пиво!
-- Матвей Иванович выключил Машу. -- Только я ноги, пожалуй, все-таки вымою.
     Кухня у Матвея Ивановича была тесная, маленькая. Мы, так почему-то и не
одевшись, сели  рядом  на узкий  диванчик,  нарезали  докторской колбаски  и
открыли по бутылочке пива.
     -- За научный прогресс! -- сказал Матвей Иванович. Мы выпили.
     --  Ну, давай!  Вижу:  куча  вопросов!  Только  сначала  честно:  ты не
обиделся?
     Я не  знал, обиделся я или нет.  Я вообще  ничего теперь  не зная. И мы
опять выпили.
     После третьей я смог наконец сформулировать первый вопрос.
     --  Ты отправляешься в  некий момент  далекого  прошлого,  назовем  его
"момент X".  И вдруг  встречаешь там меня. Удивляешься, думаешь:  "Как он-то
сюда  попал? Либо: я,  вернувшись обратно, сам запущу его в этот "момент X";
либо второе: он сам сделал машину времени и, подлец, держит это в тайне! Вот
так встреча! Тут-то мы твою тайну и  рассекретили!" Понимаешь вопрос?..  Как
бы попонятнее сформулировать...
     -- И не пытайся!  --  махнул рукой Матвей Иванович. -- Можно, например,
так: "Иду я как-то по улице, и вдруг вижу самого себя, идущего навстречу..."
Или  еще  круче:  "Отправляешься  в  прошлое  и  встречаешь  в  какой-нибудь
забегаловке еще троих себя. Кто из них настоящий?" Или...
     Я жестом остановил его. Мы выпили еще по кружечке пива.
     -- Хороша Катька-то? -- спросил он, помолчав.
     -- Я все боялся, что какой-нибудь князь Потемкин-Таврический завалится.
Или граф Орлов...
     -- Ага. Я тоже вначале боялся...
     Мы  закурили. Матвей Иванович  включил радио, передавали прогноз погоды
на завтра. Матвей Иванович выключил радио.
     -- А... -- начал я.
     -- Много! --  ответил Матвей Иванович. -- И  в Африке был,  в джунглях,
и... --  он  опять  махнул рукой.  --  Не  считаю  уже.  К  некоторым  часто
наведываюсь.  Одна,  представляешь... Впрочем, нехорошо об  этом... Не хочу.
Ничего?
     -- Ничего. Я так спросил.
     Я вдруг сообразил!
     -- Послушай! Это  же  страшная  штука! Это  же...  --  Матвей  Иванович
улыбнулся. -- Ты трехлетнего Гитлера придушить не пытался?
     Матвей Иванович вздрогнул, посмотрел на меня, удивленно вскинул брови.
     -- Ванюша! -- помолчав, сказал он. -- Ванюша!.. -- и склонил голову мне
на плечо. -- Я, все-таки,  не зря тебя так люблю! Ты  же...  Я, не поверишь,
вот именно об этом сразу и подумал, когда понял, что она работает. И именно,
почему-то,  про  трехлетнего!  Какие мы с тобой одинаковые... Давай за нас с
тобой!
     -- Ну и? -- выпив, напомнил я.
     -- Что? -- удивился Матвей Иванович.
     -- Гитлер... -- осторожно сказал я.
     Матвей  Иванович  вдруг  заплакал.  Выпили  мы немного.  Всего  по  три
бутылочки.
     -- Я боюсь, -- выдавил он, наконец, и заплакал сильнее прежнего.
     -- Но ведь он же... Из-за него миллионы погибли! И Сталина! И Пол-Пота!
И...
     -- Да я  не о  том! --  закричал  Матвей  Иванович. -- А вдруг они  мои
дедушки?  Куда я  вернусь,  а?.. Я  и так  каждый  раз,  когда  возвращаюсь,
удивляюсь, что стены в комнате не другого цвета!..
     -- А все-таки -- снова отправляешься?..
     -- Хочется, -- помолчав, признался Матвей Иванович и совсем смутился.
     -- Слушай, -- подумав, сказал  я. -- Ты мне своей фантастикой голову не
морочь.  Можно  ведь  сделать  простой эксперимент --  влияет  то,  что  ты,
отправившись в прошлое, сделаешь, на настоящее, или не влияет? Пошли!
     Я  уложил его на  Машу  В.  и  сказал:  -- Отправляешься  куда-нибудь в
недавно, в позавчера, скажем. И вот здесь,  на  стенке,  ставишь крестик.  И
сразу обратно! Если останется, когда вернешься, значит...
     Матвей Иванович  пощелкал тумблерами, помутнел, встал с Маши. На  стене
появилось отчетливое слово ХУЙ.
     -- Ты что, совсем! -- разозлился я. -- Ты написал?
     -- Моя стена, что хочу,  то  и пишу! -- он, сердитый, не выключив Машу,
ушел на  кухню. Я выдернул,  на всякий случай, вилку  из розетки и пошел  за
ним.
     -- То есть,  как следует  из того,  что  надпись  осталась,  -- грустно
сказал Матвей  Иванович, -- вполне  можно стать  собственным прадедушкой. И,
может быть, я всегда был собственным правнуком, только раньше не знал...
     -- Ты то хоть знаешь, кто твоя прабабка была? -- попытался пошутить я.
     -- В  том-то  и дело,  что  нет, --  хмуро ответил Матвей  Иванович. Мы
открыли еще по бутылочке. -- Твою мать... -- добавил  Матвей Иванович и дико
заржал.
     -- Скотина! -- сказал я и схватил его за горло. -- Ты так не шути...
     -- Представляешь теперь, Ваня, что я наделал? -- опять став  серьезным,
сказал  он.  Я отпустил его влажную  шею. Голова Матвея Ивановича  бессильно
свесилась на грудь, он молчал. -- И как мне страшно...
     -- Спокойно! -- сказал я. -- Давай попробуем рассуждать логически...
     Матвей Иванович захохотал.
     -- Я сказал -- спокойно! -- я открыл еще бутылку пива. -- Значит так...
Отправляюсь я во вчера. Там себя убиваю. Да. Потом...
     Матвей Иванович улыбался.
     -- Ты же ее сделал!  -- разозлился я. -- Должен, значит, знать, как она
работает! Ты о чем думал, когда ее придумывал?!
     Матвей Иванович как-то неопределенно пожал плечами.
     --  И  как  с законом  сохранения  энергии?  Ведь можно же  аккумулятор
регулярно подзаряжать от него же свеженького...
     --  Знаю. Все  руки  не  доходят  к Маше  такой  приделать.  Чтобы  без
розетки...
     Я в это  время  вдруг  сообразил: -- Послушай! А если  ты позавчера эту
похабщину на стене написал, то почему мы сегодня раньше ее не заметили?
     Матвей  Иванович опять  засмеялся.  -- Ты думай, думай! --  похлопал он
меня по плечу. И открыл еще одну бутылочку.
     В туалете я придумал.
     -- Делаем так! -- сказал  я. -- Раз надписи до  того, как  ты ее делать
поехал,  на стене  не  было,  значит  можно  поступить  хитро:  отправляемся
куда-нибудь в следующий век; оттуда -- изничтожаем всех злодеев. И пока этот
следующий век не наступит -- будем спокойно  жить, не боясь, что изничтожили
своих  дедушек: надписи ведь  до того, как ты отправился ее делать, не было?
Не было. И мы до этого самого следующего  века, откуда  злодеев изничтожали,
можем ничего не бояться, как будто ничего и не наделали...
     -- Ну и на  кой тогда всех этих детишек-Гитлеров душить, если ничего не
изменится?
     --  Для  будущих  поколений,  --  как-то  неуверенно  пробормотал  я  и
замолчал.
     --  Я оптимист, -- сказал  Матвей Иванович.  -- У них и без моей помощи
все будет хорошо.
     Он встал и пошел в туалет.
     -- А ты в будущем был? -- крикнул я ему.
     -- Был! -- глухо донеслось из-за двери.
     -- Ну? Что? -- спросил я, когда он вышел. Матвей Иванович закурил.
     Помолчав, он покосился на меня  и  зловеще спросил: --  Сказать, как ты
умрешь?..
     -- Нет, -- испуганно ответил я.
     --  Вот так,  -- Матвей Иванович  вздохнул. --  Так  что...  Впрочем, я
пошутил...
     Я тоже нервно закурил.
     -- А про себя ты... узнавал?.. -- спросил я.
     Матвей Иванович отрицательно покачал головой. -- Боюсь,  -- объяснил он
и надолго замолчал. --  Я на минутку, -- сказал он нервно, вскочил и ушел  в
спальню.  Вернувшись через полминуты,  он уже улыбался. Я почувствовал запах
дорогих духов.
     -- Нервы, --  смущенно объяснил Матвей Иванович. -- Извини.  Ты... э...
не хочешь?..
     Я  отказался. На душе  было  как-то  гадко.  Я  выпил  еще пива,  опять
закурил.
     --  Пиво кончается, -- сказал Матвей Иванович. -- Взяв  сумку, он опять
ушел в спальню и вернулся с дюжиной бутылок.
     -- Вчерашнее. Ничего? -- пошутил он.
     -- Мы  же  его уже  выпили... --  прислушиваясь  к ощущениям в  животе,
пробормотал  я. Честно попытался еще  раз понять,  но  как-то не получалось.
Вдруг в комнату вошел еще один, очень пьяный, Матвей Иванович, тоже голый, с
наглым выражением лица.
     -- Я за пивом, -- сказал он, взял четыре бутылки и ушел в спальню.
     -- Ох,  видно нажремся мы с  тобой сегодня, Ваня, -- тихо сказал Матвей
Иванович. -- Я себе таких выходок раньше, все-таки, не позволял...
     Мы замолчали.
     --  А давай перестанем пить! -- предложил я. -- Или нет, пить будем, --
сказал я,  опять наливая, --  но того, что  мы  сейчас видели,  ты делать не
будешь! Специально! Назло!
     Матвей Иванович усмехнулся.
     -- И  вообще -- что ты еще про  себя будущего узнал? Ты  теперь обдумай
это хорошенько, и...
     -- Что я опять женюсь, -- тихо ответил Матвей Иванович.
     --  Вот возьмешь, и не женишься!  -- хлопнул  я рукой по столу, и вдруг
понял, что он сказал: -- Что?! Ты -- женишься?!
     Матвей Иванович смущенно кивнул.
     -- А... А почему? В смысле -- потому, что ты об этом заранее узнал, или
наоборот,   потому,  что  ты  узнал,  что  не  женишься,  и  специально,  из
противоречия, женился?..
     -- А тебе какое дело?
     -- Это  же  еще один  эксперимент!  Что-то  в твоем будущем  произойдет
несмотря на  то, что ты об этом  узнал, или благодаря  этому... Например  --
узнаем  мы,  какой  номер  выиграет  завтра  в  лотерею, заполняем  билетик.
Выиграет он?
     --  Проще свою  вчерашнюю сторублевку  взять,  --  пожал плечами Матвей
Иванович.
     -- Ага! -- рассердился я. --  Как  сейчас  у нас пиво увели! Где четыре
бутылки, а? Вот так же  ты  и сторублевку мог бы забрать. Ее только один раз
потратить можно будет.
     --  А почему тогда стенка чистой была, пока я на ней писать не поехал?!
-- рассердился Матвей Иванович. -- И то пиво,  которое он унес, мы уже  один
раз выпили!
     -- Но  ведь... Унес  же он  его, или  не  унес. Было же  двенадцать,  а
осталось... И его, пива, теперь нет.
     --  Вот,  еще есть,  --  показал Матвей  Иванович. Мы молча  выпили  по
бутылке пива и я, немного подумав, резюмировал:
     --  Я  все  понял.  Это  никакая  не  машина  времени.  Это машина  для
путешествия по параллельным мирам.
     Матвей  Иванович подумал  и сказал: -- Не-а... Хрен тебе.  Так тоже  не
получается.
     Я согласился  -- и сам тем временем понял, что, действительно, так тоже
ничего не получатся. -- Верно, -- сказал я. -- Не пойдет...
     -- Почему? -- как-то вяло удивился Матвей Иванович.
     --  Какая  разница?  --  я  хлопнул  его  по  плечу. -- Все  потому же.
Противоречия получаются. Поверь на слово...
     -- Да я и сам знаю... -- тихо согласился Матвей Иванович.
     --  Что ж  за дерьмо ты соорудил, а,  Матвей Иванович? Как  же это тебя
угораздило?
     --  Все  равно  не жалею -- тихо  сказал  он. -- Знаешь, в  Вавилоне...
Слышал о храмовой проституции?.. И СПИДа тогда не было. А-а-а... -- он опять
безнадежно махнул рукой. -- Что говорить...
     Закрыв  глаза и  покачиваясь,  продекламировал  невнятно  что-то вроде:
"Ценою!.. Жизни!.. Ночь мою!.."
     В кухню опять  вошел пьяный  Матвей Иванович и  унес последнюю  бутылку
пива.
     -- ...А она не вынесет двоих? -- спросил вдруг я.
     -- Сейчас попробуем! -- обрадовался Матвей Иванович. Опять вошел пьяный
Матвей Иванович, поискал пива, выругался,  попил воды  из-под крана, и ушел,
скорчив нам гадкую рожу.
     -- Скотина! -- выругал себя напоследок Матвей Иванович. -- Пошли, Ваня!
Отличная идея!
     -- Только чур я сзади! -- сказал я.
     --  Да хоть снизу! -- согласился Матвей Иванович. Держась за стены,  мы
быстро пошли в спальню. В коридоре у вешалки я заметил два длинных рожка для
обуви.
     -- Сабли! -- почти одновременно закричали мы с Матвеем Ивановичем.
     Схватив рожки, мы вбежали в спальню, уселись на Машку  и поскакали -- с
гиком, размахивая саблями. -- Только сабля казаку-у-у в степи  жона-а-а-а!..
-- затянул Матвей Иванович.
     -- И-их! -- подхватил я что есть мочи.
     Раздался оглушительный визг, розовые  толстушки, прикрываясь тазиками и
вениками, рванулись к дверям.
     А  мы с Матвеем Ивановичем  еще  немного попели,  а потом восхитительно
попарились.
     Всем рекомендую -- очень успокаивает нервы.




     Я познакомился с волшебником  в  метро,  когда он  вызывал поезда.  Ему
никто  не верил, все смеялись,  но  поезда --  приходили, а  он  так грустно
улыбался  глупости недоверчивых  пассажиров, что я  подумал:  "А  вдруг он и
вправду их  вызывает?..".  Так, в шутку подумал. Было уже поздно, поездов  в
это  время  требовалось  немного и,  когда  очередной отошел  от  станции, я
набрался храбрости и заговорил с волшебником.
     --  Извините, -- сказал я,  -- вы  действительно вызываете поезда? Или,
все- таки, это простое совпадение? Как всем вокруг, и кажется?
     Мне интересно было, что он скажет.
     -- Действительно, -- кивнул волшебник.
     -- И если вы уйдете, то поезда приходить не будут? -- улыбнулся я.
     Волшебник грустно улыбнулся в ответ.
     --  Почему же, -- сказал он, -- конечно будут. Для того, чтобы вызывать
поезда,  совсем не обязательно находиться  на  станции.  Просто мне  сегодня
стало  как-то грустно, одиноко что ли, вот  я  и решил показать кому-нибудь,
что  это  я  поезда   вызываю.   Делаю  такие  дурацкие  движения...   Я  их
экспромтом...
     Он  опять  повторил  свои  размашистые  пассы  руками,  я  против  воли
оглянулся, но поезда не было.
     -- Что  вы! -- засмеялся  волшебник. -- Я ведь сейчас только показал. А
поезд придет через... сорок...  -- он оглянулся  на часы,  -- тридцать  семь
секунд. И для  этого совсем не нужны  пассы. Смотрите, вот  как я их  обычно
вызываю, каждый день.
     Он  просто  стоял  у края платформы,  улыбался  мне, но поезд все равно
пришел.  Когда люди схлынули и  поезд  опять двинулся, он  с доверием поднял
лицо, кивнул мне: "Ну, как?".
     Мы  посмотрели  друг  другу  в   глаза.  Я  уже   улыбнулся,  собираясь
поблагодарить его от имени всех пассажиров,  но вместо этого почему-то полез
в карман, расстегнул кошелек, достал пятак.
     -- Сделаете так, чтобы выпал орел? Он задумался.
     -- А зачем? Это кому-то нужно? Понимаете, это должно быть нужным.
     Я вдруг сообразил:
     -- Вам! Вы зачем сюда сегодня пришли? Вы сами говорили. Вам ведь нужно,
чтобы вам поверили?.. Ну, или не  поверили, не знаю, что именно, да это и не
важно. Но ведь нужно же?
     -- Ну, давайте, попробую. Именно орел?  Может, давайте, что выпадет, то
и выпадет? Ладно, ладно, шучу... Вдруг вы и вправду поверите мне.
     Монета прыгала по платформе, кто-то оглянулся; я подошел, поднял ее.
     -- Ну, как?  -- спросил волшебник. Я молчал. -- Значит, и действительно
было нужно! Теперь верите? Верите? Или еще бросим. Давайте, давайте, сколько
нужно...
     Я почувствовал неприязнь в  его голосе, хотя  он по-прежнему  улыбался.
Подошел поезд. Опять из него вывалились люди... Он молчал.
     И я вдруг сказал ему: -- Верю. Без вас поезда не приходили бы.
     И сразу же -- испугался.  Стало даже  стыдно -- ну что за  чушь я несу,
что за чушь!..  Не может ведь этот худенький, невысокий  человечек управлять
целым метрополитеном. Не может такого быть, а орел у меня однажды даже шесть
раз  подряд  выпал,  и  что,  это  было  кому-то  нужно?  Я  опять посмотрел
волшебнику в глаза. Его взгляд как-то странно изменился.
     --  Правда, верите?  --  спросил  он тихонько.  И  уже  не улыбаясь. --
Значит...  это --  вы? Вы -- тот человек, которому было нужно мне  поверить?
Значит, это вы наколдовали, чтобы я сегодня сюда пришел? Вот вы какой! Я всю
жизнь пытался представить себе, как вы выглядите...
     Он рассматривал меня, потрогал осторожно плащ.
     -- Когда я умру? -- спросил он. Я вздрогнул.
     -- Когда это будет кому-нибудь  нужно, -- произнес я первое, что пришло
в голову.  Я успел почувствовать всю  кажущуюся комичность  ситуации и успел
понять, что комичного здесь очень мало, что н верит в то, что говорит. И что
я, кажется, стал его понимать...
     --  Ты сказал "кому-нибудь"? Значит, не тебе? И ты еще  не знаешь кому,
ты еще не нашел волшебника над собой?
     "Того, кому нужно то, что я делаю? Того,  кто, может быть, знает, когда
я умру? --  подумал я.  И тут же  подумал о ней.  Сегодня у нее  опять  было
плохое настроение...".
     -- Она же даже не знает еще о тебе, -- сказал я.
     -- Спросишь у нее что  со мной будет? Мне так тоскливо не знать, хорошо
или плохо все, что я делаю!..
     Опять подкатил поезд. Я  удивленно посмотрел  на волшебника. Он ведь не
думал сейчас о поездах, а вот он, пришел.
     --  Я  же  не могу  все  время думать  о  поездах, у меня все  это  уже
автоматически  получается.   Как,  кстати,  и  многое  остальное.  Самолеты,
например...
     Мы молчали. Людей на станции стало еще меньше.
     -- Спросишь?
     -- Она не скажет...
     -- Ну,  если она действительно твой волшебник, то ты этого просто знать
не можешь! От хозяина всего можно ожидать. Спроси на всякий случай.
     Он вырвал из блокнота лист, записал мне свой телефон.
     Я молчал. Все-таки, здесь было что-то не так!
     -- Послушай,  так не  может быть, -- сказал  я. -- Изображение не может
вслух признаваться, что оно  только  изображение, что  все  есть  как есть и
больше никак. Я вот -- не могу признаться, что  я, вот... -- я потрогал себя
за рукав, --  всего лишь кусочек ее театра, где она режиссер, начальник... И
ты -- не веришь, что ты теперь всего лишь кусочек моего личного театра!
     Не знаю, солгал он или нет, но он сказал: -- Верю.
     -- Так не бывает.
     -- А как же она?..
     Я молчал.
     Подъехала   подметальная  тележка,  ее  толкал  сморщенный  розовощекий
старичок с  большими белыми  усами. Он игриво  подтолкнул тележкой громадную
толстую женщину  в  красном  пальто, подмигнул нам  с волшебником и  покатил
дальше, не слушая, что ему говорит женщина. Колоритная  личность. Сидящая на
лавке за спиной волшебника маленькая  девочка с одной косичкой, почему-то не
сзади, а на боку, громко засмеялась. "Похоже, он  отдал мне весь свой театр.
Неужели он сам теперь только  актер?". Мне стало тревожно. Я  обвел взглядом
станцию, людей. Подумал: "Скоро придет  поезд..."  И точно.  Пришел. Причем,
точно по расписанию, как я и загадал.
     Из него, как и из всех предыдущих, вышли люди;  зашла -- только женщина
в красном.
     Я опомнился, заскочил в закрывавшуюся дверь. Женщина косо посмотрела на
меня, скривилась. На редкость уродливая женщина!
     Волшебник принял торжественную позу, расправил плечи, шутовски
     подмигнул  мне и, очень похожий на дирижера и  марионетку одновременно,
замахал по-дурацки руками, приказывая поезду уехать. Люди вокруг  него опять
улыбались.
     Я  ехал,  смотрел на свое  отражение в  темном  стекле и думал, что она
скажет, когда я расскажу про волшебника. И... вдруг что-нибудь... такое, про
что он говорил?
     Что  она скажет  -- зависит от настроения.  Если будет такое же, как...
Что делать,  чтобы  у  нее не было этих  приступов тоски? Разве у бога может
быть депрессия?..
     А, может  быть,  так  и лучше,  может и нужно именно так, как уже есть?
Нужно, чтобы иногда ей было плохо...
     Меня, признаюсь, передернуло от этой мысли.
     А  тут  еще и женщина  в  красном пальто улыбнулась.  Какая,  все-таки,
уродина. У нее были еще и золотые зубы...
     И ведь это я ей их наколдовал...




     Засыпая,  зоолог  Саша  Михайлов  плакал  --  много  гадостей  за  день
произошло... Так, плача, и уснул.  Приснилось ему, что, увидев  жирное пятно
на его новой рубахе, Света трясется  от злости и  что-то беззвучно (сон  был
цветной, но немой) кричит, вытаращив глаза. Кричит, кричит, кричит. От этого
беззвучного крика зоологу Михайлову очень захотелось спать, в голову полезли
знакомые  мысли -- о том, что время проходит, день  за днем, год за годом, а
он все еще ничего хорошего в жизни не сделал... А она -- все кричит, тычет в
пятно -- у сердца -- руками. Хочется исчезнуть куда-нибудь, стать маленьким,
незаметным. Чтобы не слышать больше этого крика, он просто засыпает и  видит
еще один сон.
     Что  он  -- маленький мальчик. Идет  по  страшному, темному коридору. В
щель под дверью пробивается  оранжевый  свет. Он открывает  дверь, входит  в
комнату. "Это ты сделал?!" -- кричит кто-то  огромный и, размахнувшись, бьет
его ладонью  по  лицу. Соленый  вкус во рту, темная, запертая,  как  клетка,
детская. Холодная подушка,  сердитые крики за дверью. Засыпая, он натягивает
на  голову  жесткую картонную маску обезьяны.  И становится  во  сне большой
обезьяной.
     Обезьяна  летит  под дождем.  На  плечах у нее два кролика, они с силой
тянут обезьяну за уши в разные стороны. А за  хвост  --  уцепился зубами еж.
Тяжелые,  стальные тучи.  Из  них  сыплет холодный  дождь и -- почему-то  --
падают  мертвые  птицы. Это  курицы.  Они  гулко  бьются  о  железные крыши,
отскакивают, падают во дворы, забивают водосточные трубы. Еж на хвосте вдруг
сильнее сжимает зубы, кролики тянут за  уши -- резко вниз. Обезьяна входит в
штопор.  Летящий  навстречу берег  пруда,  плеск  воды. Обезьяна,  дрожа  от
холода, переворачивается на спину. Злобные кролики не выпускают ушей, мерно,
усыпляюще раскачивают голову. Обезьяна закрывает глаза.
     Ей  снится, что она не  обезьяна,  а всего лишь  кролик.  Кролики глупо
скачут в  кроне большого дерева,  с ветки на ветку. Испуганные ежи бросаются
врассыпную,  с  визгом  срываются  с  веток,   падают  на  землю.  Крольчиха
устраивается  в  развилке  между  двух  толстых ветвей и  тоненькой  длинной
морковочкой  достает  из щели в  стволе муравьев.  Туда-обратно-в рот, туда-
обратно-в рот... Кролик, схватившись острыми передними зубами за виноградную
плеть, прыгает, несется к крольчихе. Первый раз он промахивается, проносится
мимо. Ветер  свистит  в  длинных  ушах. Плеть несется  обратно, на этот  раз
кролик валится прямо  на крольчиху,  от  удивления  она  падает на  спину  и
замирает, ожидая,  что будет дальше. Но вместо крольчихи  вдруг  оказывается
дупло  в  стволе,  там  муравьи,  остановиться  нельзя, кролик движется  все
быстрее,  до  изнеможения,  до забытья,  до  потери  сознания, до кошмарного
ощущения, что он вовсе не кролик, что он на самом деле -- еж.
     Он скачет  во  сне  по заснеженному  полю. Тонкий  наст  проламывается,
ледяная  крупа  бьет в  глаза, в обледеневших  иголках  гудит ветер. Вдалеке
мелькает  еще один еж, который  тут же пропадает  в тучах  вскинутого вьюгой
снега. Через некоторое время еще один -- этот свернулся клубком, ветер катит
его  по  насту... Он  тоже  скрывается  где-то  в  белой  мути.  С налету еж
врезается  в  ствол  дерева. Яблоня. У корней -- замерзшая, твердая  как лед
курица.  Сверху  склоняются тоненькие,  вкусные молодые  ветви. Еж,  фыркая,
прыгает, еще раз, становится на задние лапки, опять прыгает, пытаясь достать
зубами  веточку. Ветка раскачивается ветром. Еж подпрыгивает  еще раз,  еще,
еще. Потом устало ложится на снег. Ветер завывает в иголках. Еж прижимается,
прячась от ветра, к  замерзшей белой курице,  сворачивается клубком, дрожит.
Холод незаметно отступает, глаза закрываются, иголки  во сне превращаются  в
перья.
     Он -- теперь белая  курица  --  сидит под яблоней, среди спелых красных
яблок.  И смотрит на  змею, похожую  на огромного зеленого дождевого  червя.
Змея  угрожающе  раскачивается, ждет. Резкий бросок,  и змея бьется в клюве,
пытается обвиться вокруг шеи,  ног,  шипит.  Клюв сжимается все  сильнее, но
дыхания не хватает. Шипящий червяк пахнет  тиной, болотом... Кольца на  шее,
скользкие,  зеленые, холодные.  Курица  разжимает клюв и  закрывает глаза. В
наступающей темноте  несколько  раз  мелькает  что-то  зеленое,  усыпляющее.
Курица видит во сне, что и сама зеленеет, теряет перья. Змея квакает, курица
тихонько квакает в ответ.
     Быть  лягушкой  очень тяжело, потому, что  трудно,  стоя на одной лапе,
рыть  другой  лапкой  землю. Лягушка  пытается  пролезть в  щель  под стеной
лягушатника. Очень хочется  есть.  Там -- снаружи -- толстым слоем рассыпана
еда. Другие  лягушки, сжавшись в  комочки, сидят на жердочках. Некоторые уже
спят, некоторые тихо поквакивают. Щель узкая,  вылезти никак не  удается  --
лягушка пытается  протиснуться, извивается.  Внезапно  пронзительно  квакает
светло-зеленая древесная лягушка, подымается страшный  шум, квакают что есть
мочи все,  квакают, пока  так  же  внезапно  не  стихают.  Опять  становится
совершенно тихо и от тишины --  страшно. Лампочка во дворе слепит застрявшую
под дверью голодную лягушку. Она  еще немного извивается в  щели и затихает.
Ей снится, что она сама стала едой -- белым толстым червячком.
     Она лежит в пыли, изгибается, пытается зарыться поглубже,  но под пылью
-- горячий  асфальт.  Жжет солнце. Тело  покрывается  толстой  коркой. Корка
высыхает, трескается, мешает двигаться. Становится еще  жарче. Все замирает,
потом начинает куда-то исчезать.
     Вдруг, откуда-то сверху, на червячка падает капля.
     Корка  сразу же  размокает.  Тело охлаждается.  Червячок ползет, совсем
рядом --  тень.  Там прохладно и  сыро. Как, наверное, в желудке  у ящерицы.
Червячок  нежно  усваивается стенками  пищевода,  сам  постепенно становится
ящерицей. Великолепной пятнистой, ярко-зеленой, с голубым брюшком, ящерицей.
     И яйца у этой ящерицы -- великолепные.  Каждое яйцо -- огромное, больше
ящерицы, белое, и не кожистое, как  надо бы, а с твердой  скорлупой. Ящерица
ползает с яйца на  яйцо, слушает, что происходит внутри. И сама уже довольно
внятно крякает, совсем как утка.
     А  уткой  быть  еще  лучше, чем ящерицей  -- можно сидеть  на  огромных
красных  яблоках.  Перед  ней высыпают  десяток толстых  змей,  она, крякая,
клюет, глотает их одну за другой, потом сворачивается в клубок и, уткнувшись
клювом в самое большое  яблоко, сопит,  засыпая,  вдыхает  приятный яблочный
запах... Перья во сне затвердевают,  становятся  твердыми,  очень острыми  и
длинными.
     Яблоня  от корней  до макушки покрыта нежной  зеленой корой.  Дикобраз,
встав на  задние лапы,  снимает  кору  зубами,  жует, глотает, потом относит
лоскуток коры дикобразихе, которая сидит  неподалеку. Та накалывает кору  на
иголки  и  легкими  красивыми   прыжками  скачет  за  ним  по  заснеженному,
сверкающему на  солнце полю. Весенняя линька на этот раз протекает странно и
весело:  белые  зимние  иглы  выпадают,  но  серые  летние  вырастают  очень
маленькими, очень-очень тоненькими  и совсем мягкими.  Совсем как мех. И еще
уши вытягиваются. ...Посередине поля -- большое, похожее на морковку дерево.
Зайцы влезают на него, снег тает.
     На  самой верхушке сидеть  немного страшно,  но оттуда так  далеко  все
видно. Заяц отталкивается от  ствола и перелетает на соседнюю верхушку. Туда
подымается зайчиха с гроздью бананов. Заяц  кладет голову  ей на колени, она
ищет у него в голове. Дерево убаюкивающе  раскачивается  на теплом ветру,  у
зайца во сне вытягивается, становится длинным-длинным хвост.
     Ему снится, что он  в зоопарке,  в обезьяньем вольере. Светлая,  чистая
клетка, по стенам --  гроздья  бананов, в углу  груда  апельсинов  и  манго.
Играет музыка. Он --  еще маленький --  сидит в  углу, один-одинешенек, и --
совсем  как человек -- что-то читает,  потом пишет. Наверное, это ему просто
снится. Большая  обезьяна снаружи осторожно оглядывается, вокруг никого. Она
подходит к клетке и открывает ее. Мальчик вскакивает, недоверчиво улыбается,
но  потом быстро собирает  в  охапку исписанные  листки, рассовывает  их  по
карманам и храбро подходит  к обезьяне. Та берет его на руки и идет к выходу
из зоопарка.
     Проснувшись,  он улыбнулся:  -- Мам!  Я  на обезьяне катался! -- рядом,
вместо мамы, спит девочка Света из садика. Это его жена, но на голове у него
-- по-прежнему маска обезьяны. Он снимает маску и еще раз просыпается.
     Проснувшись  он  улыбнулся.  Сказал:  --  Мне приснилось,  что я  опять
маленький  и  хочу рассказать  маме свой  сон -- будто меня  несет на  руках
добрая обезьяна! Выносит из зоопарка! Представляешь?
     За окном  -- мокрая от дождя ветка.  Наклонилась, почти касаясь стекла,
сверкнула  на солнце.  На конце последнего листа  висит маленькая  капелька.
Лист  покачивается на ветру, но капля  не  срывается, только дрожит немного,
поблескивает.
     Окончательно проснувшись, зоолог Михайлов смеется. Почему -- совершенно
непонятно. И проспал-то всего минуты четыре, не больше.




     Юра  полистал  засаленные страницы.  "Еще много. Дочитать  не успею..."
Оставалось минут  пятнадцать,  не больше.  Срочно  нужно  было  найти  главу
"Симптомы".
     В двух предыдущих библиотеках  статья  "Сифилис" была просто выдрана из
энциклопедий  с корнем.  Здесь,  в  Большой Медицинской Энциклопедии, статья
была -- том сам открылся на этой статье, единственной, судя по истрепанности
страниц, которую в нем  читали... Вырвано было несколько листов. Естественно
--  самых нужных.  "Эпидемиология" -- пожалуйста,  "Микробиология"  --  тоже
есть.  А дальше --  с 357  по 371 страницы -- дырка.  Юра опять посмотрел на
часы. "Придется  ехать  еще раз..." Был,  правда,  лист  цветных фотографий.
"Рис. 6. Твердый шанкр над верхней губой..."
     В  метро Юра осторожно  пощупал шею. Вроде бы железы, все-таки, еще  не
распухли. "Здесь, впрочем, надо сравнивать со здоровыми..." Провел языком по
внутренней  стороне  нижней  губы.   Никаких   изменений.  "Что  же  это  за
чертовщина-то выскочила?.."
     С невыразимым  отвращением вспомнил ту пьяную дуру. "Скотина. Сучка..."
Сразу, впрочем, стало немного  стыдно -- вдруг зря так  думает о человеке?..
Опять пошевелил языком.
     Хотелось плакать.
     Все уже собрались.  Юра отдал  цветы -- три красных орхидеи -- хозяйке,
сжав губы, чмокнул ее в щечку и потрепал по коротко стриженому затылку.
     --  Совсем рехнулся, -- уткнувшись носом  в  цветок и улыбаясь до ушей,
сказала Зоя. -- Ты что -- разбогател?!
     -- Нет. Просто кое-кого сильно люблю, -- грустно ответил Юра.
     Зоя погрозила ему кулаком и  повела в  комнату: -- Кто не знаком: Юрик.
Это -- Лариса, это -- Костя. Сергей, Илья.
     С  Сергеем Юра  уже, кажется, однажды  здесь встречался. Они улыбнулись
друг другу.
     В углу, у журнального столика, собрался основной состав. Шла уже вторая
бутылка.  Степан  Самойлович  протянул  Юре  бокал водки. Мишенька  скромным
жестом -- грибок на вилке.
     Паша, показав на вилку, объяснил, пока Юра жевал:
     -- Это  он  на  тебе грибы  проверяет. Говорят, сейчас многие  травятся
обычными съедобными грибами. Мы жрать их боимся, посмотрим, как ты...
     Мишенька засмеялся. Юра  сердито дожевал и проглотил гриб.  Вкус, вроде
бы, был нормальный...
     Степан  Самойлович похлопал его по плечу: --  Не бойся!  С водочкой  --
проскочит. -- И добавил: -- Водка -- она от всех болезней помогает...
     Подтащив кресло, рядом присела Зоя. Сегодня она была в платье, которого
Юра  раньше  не  видел:  облегающем,  с  эффектным вырезом  на  груди,  ярко
оранжевом  --  наверное, специально, чтоб было в тон с цветами, торчащими из
маленьких глиняных вазочек по всей комнате.
     "А мои орхидеи  куда-то унесла", -- заметил Юра. Мишенька опять  разлил
по бокалам водку.
     -- А где Ленка, куда она подавалась? -- спросил Зою Паша.
     --  Она уже ушла? -- просто чтобы что-то сказать, тоже удивился Юра. --
Куда?..
     --  Придет,  сама  расскажет,  --  сердито сказала  Зоя.  -- Она  скоро
вернется. Выпили  еще по  одной. Степан Самойлович аппетитно  закусил  водку
хрустящей маринованной морковочкой  -- на столе стояла  целая ваза  отборной
моркови, фирменного блюда Зои. "Тоже под цвет платья..."
     -- Ну?  --  глядя  на  грызущего морковь  Степана Самойловича, вспомнил
вдруг
     Юра. -- Каковы успехи на поприще пропаганды Фрейдизма?
     Степан Самойлович уже  не  первый год пытался найти издателей для своей
большой работы, вскрывающей подлинные  причины  основных  событий российской
истории.   Причины  эти  он  видел  в  определенных   особенностях  русского
характера.  Три-четыре  психических комплекса  в  сочетании  с определенными
географическими и  историческими факторами удовлетворительно  объясняли все:
начиная  с призыва  варягов на царствование и  заканчивая  культом  личности
Сталина.  Печатать  работу почему-то нигде не хотели. Как предполагал Степан
Самойлович -- из  боязни  признать  его правоту.  Кому  приятно объявить  во
всеуслышанье о собственных подсознательных фобиях и влечениях?..
     Степан  Самойлович  только  грустно  вздохнул в ответ  на Юрин  вопрос,
махнул рукой и взял еще одну морковочку.
     -- Фрейд козел, -- уверенно сказал Мишенька.
     -- Ага, --  проворчал с полным ртом  Степан Самойлович.  --  Все козлы;
Миша -- самый умный. Что, кто-то не козел, да, Миша?.. Неужели есть такие?..
     -- Юнг вот -- не козел... -- вставила вдруг Зоя. Юра удивленно взглянул
на нее.
     --  Да  уж! -- засмеялся Степан Самойлович. -- Вот кто по  сравнению  с
Фрейдом не козел, так это, конечно, Юнг!.. Да, Мишенька? Юнг -- это  голова!
Ему, в отличии от Фрейда, палец в рот не клади...
     -- Нет, здесь ты явно перегибаешь палку! -- возмутился Мишенька. -- Как
раз палец...
     -- Перестаньте, а? -- попросила Зоя. -- И Юнга не троньте, ладно?
     -- А почему он тебе вдруг так дорог? -- серьезно спросил Юра. Раньше за
Зоей симпатий к Юнгу что-то не замечалось.
     -- Прочла одну  его книгу. И чуть не расплакалась.  Потому, что  он там
написал то, что я сама  выстрадала. То,  что я сама  могла бы написать... --
Степан Самойлович даже присвистнул. Все удивленно посмотрели на Зою.
     -- Я именно поэтому давно уже ничего и не пишу, -- тихо сказал Юра. Зоя
удивленно взглянула на него. -- Все, что  я мог бы написать -- уже написано.
Я не раз в этом убеждался...
     Зоя грустно закивала.
     Юра  тоже одно  время баловался сочинительством. Считал себя философом.
Хотел написать книгу, сказать всем, как надо жить. А потом вдруг и сам забыл
--  как.  И  никак  не  мог   вспомнить.  Ухмылялся  только  иногда,  находя
какие-нибудь старые черновики своей книги.
     -- Да  вы  что?.. Серьезно? -- проворчал  Степан Самойлович.  --  Я  не
знал... Ты не шутишь, Юра? Правда больше не пишешь? Из-за этого?!
     Юра угрюмо  помотал  головой:  --  Если  самое  важное для тебя,  лично
выстраданное  --  и  оказывается  вдруг  давно уже  никому  не нужным,  даже
забытым... От этого так тошно на душе становится... Совсем, Степа, не пишу.
     -- А кому же сейчас не тошно? -- вздохнув, ответил Степан Самойлович.
     -- Всем тошно. Выйди на улицу, посмотри кругом...
     Кто-то из мальчиков в другом углу комнаты -- то ли Костя, то ли Сергей,
то  ли  Илья --  по-козлиному заржал, захохотали  и  остальные,  на их  смех
прибежала из кухни Лариса, для нее  шутку тут же -- судя по  смеху, даже два
раза -- повторили.
     Степан Самойлович покосился на них, состроил горестную мину  и уткнулся
лбом в колени.
     --  Кто  это?  --  тоже недовольно спросил Мишенька.  -- Откуда  ты  их
выкопала?
     Зоя неопределенно пожала плечами.
     Юра  опять  задел  языком болячку  на губе.  Степан  Самойлович  затряс
головой:
     -- Вы думаете мне не тошно? А  я  все равно:  беру себя в руки  и пишу!
Сейчас заканчиваю уже третий вариант своей книги. Ввел еще одну главу...
     -- А зачем? -- перебил его Юра. -- Всем же насрать на твою книгу!
     -- А это не им, это мне самому прежде всего нужно!
     -- Писать?  На  бумаге? -- Юра засмеялся. --  Если для  себя самого, то
можно и в голове "писать". По ночам. Когда бессонница.
     -- У меня не бывает бессонницы, -- Степан Самойлович с горькой ухмылкой
намазал на хлеб  кабачковую икру. "Как  он может есть эту гадость?.." Степан
Самойлович спросил: -- А  такого  ты  не  представляешь:  кто-то читает твою
книгу и становится немного лучше?..
     --  Кто?! -- засмеялся  Юра. -- Те выродки, которые снуют вокруг? Пьянь
подзаборная? А тебе -- я и сам могу все сказать. Не пачкая бумаги...
     -- А мне? -- пошутил Паша.
     -- И тебе -- все сейчас скажу...
     -- Нет!!! А где, все-таки,  Ленка? -- опять спросил Мишенька у Зои. Зоя
промолчала.
     Кто-то -- то ли Костя, то ли Сережа, то ли Илья... Сергей! -- подошел к
их столу, сел и стал слушать Степана Самойловича.
     -- ...Они со мной даже  разговаривать не  хотят, -- говорил в это время
Степан Самойлович. -- Не то что печатать! Считают шизофреником...
     Юра ухмыльнулся.  "Еще  бы! Он  им,  наверное, сразу о  своей  основной
работе говорит..."
     Степан Самойлович работал в кукольном  театре. Самой  крупной его ролью
до сих пор оставалась роль Зайчика в сказке "Заяц и Лиса".
     --  ...Но я же понял, откуда все наши беды! И  как их  можно исправить!
Написал книгу!.. -- Степан Самойлович махнул рукой и замолчал.
     "А грибков и вправду никто не ест..." -- удивился Юра.
     --  Ты,  Степа, теперь зато не  теоретически, а на практике узнаешь,  в
какой стране живешь... -- хмуро сказало Зоя. Мишенька засмеялся.
     -- И все равно, -- твердо сказал  Степан Самойлович, -- я буду  писать!
Пусть для одного себя, но буду! И ты, Юра, не опускай руки! Держись, а?
     "Еще немножко осталось  продержаться. Лет сорок. А  там,  однажды, враз
отпустит.  Если грибочки, конечно, не  отравленные..."  -- Давайте,  что ли,
выпьем?.. -- предложил он. -- Извини, Степан Самойлович, не убедил.
     Все выпили. Сережа сходил за своим бокалом и выпил тоже.
     -- Ну  а  на  кой  тогда черт все?  --  спросил Степан  Самойлович. Все
промолчали. Юра  заметил, как Сережа наклонился и тихо прошептал что-то  Зое
на ухо, она вскинула брови, посмотрела на него,  улыбнулась. --  Зачем тогда
жить?! -- Степан Самойлович стукнул бокалом по столу.
     Этот юнец Сережа начал Юре чем-то не нравиться.
     --  А  низачем! -- уверенно  сказал  Мишенька,  развалясь на  диване  и
закинув  ногу  на  ногу. --  Я  тут  книжку  прочел.  Камю,  "Миф  о Сизифе"
называется, все ведь читали? Который эссе об абсурде. Читали?
     "Какие все умные!.." -- с отвращением подумал Юра. Костя, Илья и Лариса
опять противно захохотали в своем углу.
     -- Мы все читали, -- хмуро ответил Степан Самойлович.
     -- Уезжать отсюда надо, -- почему-то сказала вдруг Зоя.
     --  А там, думаешь,  по-другому?  -- удивился Паша. -- Там тоже.  Везде
одинаково.
     -- Все  говно, что ли? -- спросил  Степан  Самойлович.  --  Есть  такая
философская  система,  "говнизм"  называется.  Что  ни  возьми,  вдумаешься,
вникнешь -- оказывается говном. И тут, и там...
     Юра задумчиво улыбнулся: --  Так вот, оказывается,  что меня  последние
пару недель одолевает! Все люди -- очень многие -- кажутся... ну не то, чтоб
совсем  "говном"... а  ворами!  --  Мишенька  засмеялся.  Степан  Самойлович
удивился. -- У меня дипломат  недавно  сперли,  с  документами, деньгами, --
объяснил Юра. -- Внешне -- самый что ни на есть обыкновенный. Таких  тысячи.
И теперь:  встречаю  человека  с таким дипломатом и сразу  -- "Он!  Попался,
подлец". Догоняю  вора,  рассматриваю  дипломат,  там у меня царапинка сбоку
такая приметная...
     --  Ага,  --  ответила  Зоя.  --  А  я  с  тех  пор, как  начала  учить
французский...
     --  Ты серьезно,  что  ли,  уезжать  собралась? -- осторожно,  чтобы не
выдать  накатившего от этих ее слов страха, спросил Юра. Стало тошно, совсем
грустно. Зоя неопределенно пожала плечами: -- ...так вот: оказалось, что все
вокруг  носят  полиэтиленовые пакеты  с  французскими  надписями!  Именно  с
французскими,  и  просто  все кругом! Представляете? Куда  ни  глянешь --  в
метро,  на  улице,  даже  дома! --  сразу  вспоминаешь  про  все  эти  визы,
приглашения...
     --  Все  равно денег  на билеты нет, --  заговорщически подмигнув  Юре,
кивнул в сторону Зои Паша. -- Пусть пешком уезжает!..
     -- Какая разница, я  же сейчас не об этом, --  грустно  сказала Зоя. --
Даже тем более: посмотришь на пакет -- совсем тоскливо становится...
     "А  я,  идиот,  из-за нее переживаю,  -- потрогал  языком  губу Юра. --
Сволочь. Ну и пусть уезжает!.. Гадина".
     Захотелось плакать.  "Наверное, покраснели глаза...  Сейчас заметят..."
Юра  встал, подошел к окну.  Солнце садилось в багровых, малиновых и розовых
тучах,  дрожало  сквозь  слезы,  казалось  размытым   огненным  пятном.  Юра
незаметно вытер глаза. "За что все это?"
     Подошел Степан Самойлович, постоял рядом молча, вздохнул, сказал тихо:
     -- Ты меня совсем  уж за идиота не считай. Я ведь все понимаю... И  что
книга моя  никому кроме  меня не нужна. И что мне самому -- тоже не нужна. Я
ее  переделываю,  переделываю, корячусь  по  ночам.  А иногда  подумаю:  "Ну
зачем?!.." И не знаю, зачем. Иногда знаю, а иногда -- не знаю...
     Юра вздохнул:  --  А я даже если  бы  и  захотел  -- не смог бы. Книгу!
Ха-ха...  Тут  пожрать бы было на что. Тогда бы --  посидел,  пописал, может
быть. А так  -- не до этого. Откуда время?.. Пытаюсь заработать хоть немного
денег, ни черта не получается. Смотри, какое жуткое солнце...
     Подошли Паша и Мишенька, молча уставились на горизонт. Поперек красного
солнца, по багровому небу ползла черная фекалия заводского дыма.
     -- А там вон, -- Мишенька показал пальцем чуть левее,  --  еще и  горит
что-то.
     Другие,  жиденькие клубы дыма  подымались  из-за  какого-то  кирпичного
здания,  иногда  оттуда  же выскакивал, дразнясь, крошечный  -- издалека  --
язычок оранжевого пламени.
     Юра, посмотрев немного на пожар, оглянулся. Зоя  и  Сережа сидели рядом
на диване, Зоя грустно улыбалась,  Сережа говорил ей что-то, слегка коснулся
пальцами ее  колена, сказал что-то  смешное -- Зоя засмеялась. И его руку не
убрала.
     "Хотел бы я, чтобы он лежал с  нами в постели третьим?.." -- неожиданно
подумал Юра. И сам  себя испугался. "Что-то я совсем охуел... Все  равно  --
гадость!.."
     -- А что  ты для денег делаешь? --  спросил, отворачиваясь, наконец, от
окна, Степан Самойлович.
     -- Макеты... Это картинки рекламные для газет так называются. Их сейчас
в каждой газете до черта... -- он грустно усмехнулся. -- Вот Зойка говорила,
что все надписи стали вдруг на французском языке и она постоянно вспоминает,
что уехать не может, или, там, не хочет, или хочет, но не решается, я уж  не
понял... А я? Открываю  газету, любую, и сразу: "У меня нет денег. Мне нужно
заработать  денег.  Ага, вот  фирма  "Факер-Макер", дерьмо  какое-то, но  на
рекламу не скупится... Телефон..." -- раньше открывал газету, хоть заголовки
прочитывал. Любил иногда почитать,  что в мире творится... А теперь -- сразу
носом  в рекламу,  сразу хватаю  ручку, злюсь,  что денег нет. Не газета,  а
нервотрепка. Это как дипломат! --  Юра засмеялся. -- Клянусь,  -- он стукнул
себя по груди, -- о каждом встречном  с таким дипломатом начинаю думать: "По
внешнему виду -- ни за что не заподозришь. А вот на самом деле -- ведь может
же  этот  человек,  в  принципе,  быть воришкой? Тягать  сумки у  читального
зала?.."
     -- А я даже этого не смог бы, -- сказал Паша. Все замолчали.
     --  Пойдем,  что ли, еще выпьем? -- неуверенно предложил Мишенька.  Юра
оглянулся. Зои и Сережи на диване уже не было. "Напьюсь как свинья".
     Разлив водку по  бокалам, Степан Самойлович спросил:  -- Можно...  э...
тост?
     Паша скривился, Мишенька пожал плечами.
     -- За то, чтобы  разобраться во всем этом, чтобы понять, откуда все это
дерьмо лезет, чтобы вставить туда пробку...
     -- Тьфу, -- сказал Паша и выпил. Выпили все.
     -- Чувствуется,  что ты специалист  по  Фрейду,  -- сказал Мишенька. --
Даже  тосты  у  тебя   какие-то...  анально-фиксированные.  Твой   бы   тост
психоаналитику...
     Степан Самойлович задумчиво почесал затылок.
     -- Может и правда, -- подумав, сказал он. -- Наверняка правда.  Даже по
тосту... Фрейд, что ни говори, гений в своем методе...
     -- Похабник твой Фрейд, -- сказал Паша.
     --  Не  нужно,  --  поднял  руку  Степан Самойлович. -- Похабником  его
считают не все. Если человек  ежится, когда разговор  касается сферы половой
жизни, значит  это ему  самому  небезразлично. Похабником  его  считают,  не
сердись,  только  закомплексованные личности.  Я не  хочу  сказать,  что  ты
импотент, но что-то у тебя не так.
     Паша улыбнулся.
     -- Нет, я серьезно. -- Степан Самойлович внимательно смотрел на Пашу.
     --  Если хочешь,  могу даже провести с тобой пару сеансов психоанализа,
чтобы ты потом сам убедился.
     -- Я даже знаю,  что ты выяснишь, -- сказал Паша.  -- Как я отношусь  к
папе, к маме. Кого я теперь  с  ними отождествляю... Дерьмо! --  он плюнул в
пепельницу, выдув на колени весь пепел и выругавшись.
     Степан  Самойлович  возмущенно  вздохнул,  хотел  что-то возразить,  но
промолчал.
     -- Нет, и  во  Фрейде  что-то есть, -- сказал Юра. "Вот,  например, где
сейчас Зоя?! И почему я из-за этого да напьюсь?.." -- Налей еще... Есть одно
во Фрейде. Это то, что он первым начал  догадываться, почему все в жизни  не
так... Попытался понять -- откуда, из-за чего вся эта тоска...
     Степан  Самойлович молча  разлил  водку.  Выпили, Юра зацепил из  банки
ядовитый  гриб,  проглотил  его  и  продолжил:  -- Не  понимаете,  что ли?..
Задуматься: "почему мы сходим  с ума?"  -- всерьез  задуматься!.. Это  же...
Именно  не "как",  а  "почему"... --  на последнем слове голос у  него вдруг
сорвался.
     Юра  неожиданно почувствовал,  что сейчас заплачет. Степан  Самойлович,
Паша, Мишенька  осторожно  переглянулись.  Кто-то  вдруг  выключил в комнате
свет, Степан Самойлович зажег торшер с темно-красным абажуром. Паша закурил.
Подошла девушка Лариса, потрепала Мишеньку по голове, спросила:
     -- О чем спорим?
     Высокая, худенькая, с большими голубыми глазами и  длинными, до  пояса,
золотыми волосами.
     -- Да так, -- ответил Степан Самойлович. -- О сексе...
     -- Интересно, интересно! -- сказала Лариса и села на краюшек дивана. --
Что выяснили?
     -- Вот Паша говорит, что секс это ужасно.
     Паша  обиделся: -- Неправда! Лариса, секс это не  ужасно! Не верь этому
лысому. Фрейдисты -- они всегда врут!
     --  Ой,  а Фрейд это  кто? --  удивилась  Лариса. -- Я  где-то  это имя
слышала. По-моему, он убил свою маму и женился по  ошибке на папе, да?.. Так
вы фрейдисты?!! Как интересно!..
     "Сейчас пойду и застукаю их в спальне..."
     Юра  попытался  подняться,  но  тут в  комнату вернулась  Зоя. "Похоже,
волосы растрепанные..."
     Паша мрачно говорил: -- ...Фрейд  очень любил  курить  толстые, длинные
сигары... -- Лариса улыбалась.
     -- Прекрати! -- громко  возмутился Степан Самойлович.  -- И ты, Лариса,
глупо себя ведешь. Все  эти хихоньки --  признак недооценки вещи... очень на
самом деле  глубокой.  Очень!  И  я  уверен,  что  ты  сама  не раз  всерьез
задумывалась,  например,  о  том, почему мир  устроен  так,  что  у  каждого
человека есть отец  и мать. И что это означает в личной  жизни человека, как
влияет на  его сознание. И  какими  бы были люди,  если бы таких понятий как
отец и мать вообще не было. А ведь это -- тоже Фрейдизм. Это первое...
     -- Про отца  и  мать -- знаете,  какая странная  мысль мне тут как-то в
голову пришла? -- перебил Степана Самойловича Паша. -- Ведь в роддоме...
     -- Извини, -- остановил  его  Степан Самойлович. -- Разреши, я закончу?
Так  вот  -- первое,  это роль вопросов,  связанных  так  или  иначе с полом
человека,  со  всем,  что  имеет отношение  к  рождению.  Здесь --  как  же!
"либидо"! детская сексуальность! знаем! --  все более  менее специалисты  по
Фрейду... Ну а второе,  а?  Роль подсознательного в человеческой жизни! Ведь
это-то  --  просто гениально!!! -- он хлопнул ладонью  по  столу. И еще  раз
повторил: -- Ге-ни-аль-но! Этого вы  --  не  понимаете... --  он обвел  всех
грустным взглядом, замолчал. -- Совершенно.
     -- Да уж,  не понимаем, -- кисло сказал Мишенька.  --  Уж не хуже  тебя
понимаем.
     Лариса тоже усмехнулась и повела бровями.
     -- А  по-моему  -- нет.  --  Степан  Самойлович  потер  ладонью  висок,
вздохнул, посмотрел на Ларису. -- Вот ты -- может понимаешь, тебя я не знаю.
А эти псевдоинтеллектуалы  -- ни  хрена не понимают.  Я  знаю. Два слова  --
"фаллический символ" --  выучили  и  думают,  что Фрейда понимают. Проверяю:
"Психопатологию обыденной жизни" кто читал? Ну, быстро.
     Ларису окликнул  кто-то из другого угла комнаты, она, взмахнув золотыми
волосами, вскочила и убежала.
     -- Успокойся ты  со своим Фрейдом, -- проворчал Мишенька. -- Все знают,
что ты от него тащишься. Но это не значит, что и мне он должен...
     -- Я конкретный вопрос задал. Читал?
     -- Я Набокова читал. И  ему  в оценке  твоего любимца  доверяю, знаешь,
как-то больше, чем тебе...
     Степан Самойлович тяжело вздохнул, выпил рюмку, пожал плечами.
     --  А что  в этой "Патологии повседневной жизни"?  -- не выдержал паузы
Паша.
     -- Помнишь, может  быть, один эпизод из "Дон-Кихота"? -- спросил Степан
Самойлович. -- Из  губернаторства Санчо Пансы. Там женщина привлекает к суду
мужика --  мол,  он ее изнасиловал.  Санчо  в  качестве компенсации дает  ей
кошелек  обвиняемого.  Когда  она уходит, он разрешает  мужику  догнать ее и
отобрать  кошелек  обратно.  Через  какое-то время,  вцепившись  в  кошелек,
возвращаются вдвоем.  Баба  хвастается,  что не отдала этому  гаду  кошелек!
Санчо и говорит: "Вот! Если бы ты и свою честь так же защищала, то ничего он
бы с тобой не сделал!"
     Этот  пример  Фрейд приводит  в  шутку.  Но с  намеком!  С  каким?  Что
подсознательное, скрытое желание той  женщины быть  изнасилованной сковало в
самый нужный  момент ее защиту. И  что такие скрытые, подсознательные мотивы
вообще очень сильно влияют на поступки человека. Про Санчо  он пишет в главе
о   "случайных  повреждениях"...  Там  примерно  такая  фраза  есть:  "Когда
кто-нибудь  из моих домашних жалуется,  что прикусил язык, прищемил палец  и
т.д., то вместо того, чтобы  проявить  ожидаемое участие, я спрашиваю: зачем
ты это сделал?"
     -- Не очень что-то... -- проворчал Мишенька.
     -- В каком смысле "зачем"? -- тоже не понял Паша. -- Если случайно?..
     -- Вот именно, что зачем! -- улыбнулся Степан Самойлович. -- В  этом-то
вся и суть!
     -- Не понимаю, -- признался Паша.
     Юра с удивлением заметил свою руку, тянущуюся к тарелке с  хлебом. Рука
взяла  кусочек, двинулась обратно. Юра  усмехнулся, посмотрел  по сторонам и
вдруг  заметил, что начала  вращаться против  часовой стрелки вся комната --
очень  медленно и плавно. Но, все равно, неприятно. "Пожалуй, стоит сидеть и
не дергаться, иначе сворочу чего-нибудь по дороге. Эк нажрался..."  Но,  что
удивительно, голова  оставалась  ясной-ясной. -- Расскажи,  расскажи  им, --
сказал зачем-то Юра Степану Самойловичу.
     --  Другой пример. Уже из моей собственной жизни,  но вполне по Фрейду,
для главы, кажется, "Неловкие движения". Однажды  я  был  в  гостях  у очень
преуспевающих и нужных  людей.  Ужинали. Сначала  я полил скатерть  томатным
соусом. Потом  резал  мясо -- кусок  вылетел  из  тарелки.  Опять извинился.
Разливал вино -- перелил через край.  Потом -- торт. Падает,  между  прочим,
кремом вниз...
     -- К чему ты все это?.. -- перебил Мишенька. -- Ты уверен, что всем это
интересно... -- Степан Самойлович не отреагировал.
     -- Эти люди обещали  помочь  мне в  одном  очень важном деле. Я  пришел
узнать -- удалось ли?..  Уже  после ужина хозяин  завел осторожный  разговор
вокруг да около, стал  постепенно  объяснять неожиданную сложность ситуации,
сочувствовать, обещать  помочь  попозже.  Извиняясь,  он улыбнулся  такой же
противной улыбкой, как и пару часов назад, здороваясь со мной в  дверях. Я и
тогда  еще  внутренне поморщился,  не  понимал  только  отчего...  А  тут --
опрокинул  на  ковер  пепельницу  и понял,  почему  весь  вечер  засирал  им
квартиру.  Уже  по той  первой улыбке -- все понял! Но  себе не признался. И
только подсознательно -- гадил всюду...
     -- Все наоборот! -- громко сказала вдруг Зоя. -- Я же тебя знаю! Просто
тебе в глубине души было противно принимать  помощь  от этих людей. Вот ты и
делал  все,  чтобы им не  понравиться.  Вспомни: наверняка ты  не очень  был
потрясен отказом?..
     Степан Самойлович удивился, задумался, потом улыбнулся:
     -- А ведь верно, пожалуй. Скорее всего, действительно, поэтому!
     --  А я зачем  недавно в пепельницу дунул? -- спросил Паша. --  Ну, или
плюнул.
     Степан  Самойлович  улыбнулся: -- А помнишь,  о чем ты  тогда заявил? О
том, что Фрейд  -- это  дерьмо.  В глубине души чувствовал, что не прав, вот
весь и перепачкался. По-твоему это случайно?
     -- Таких версий  можно миллион про каждый  случай придумать, --  сказал
Паша.
     -- Конечно,  можно!  --  воскликнул  Степан  Самойлович. -- Но это  уже
третья  отдельная  -- и  тоже  очень  замечательная! -- тема,  как  из этого
миллиона правильную версию  выбрать. Об этом я  сейчас не говорю -- поверьте
на слово:  здесь у него тоже все схвачено. И про  тот случай в гостях  мы  с
тобой,  Зоя, тоже потом  поговорим, ладно? --  Зоя  кивнула. -- Я вам сейчас
пытаюсь показать только суть. Грубыми штрихами. Начинаете чувствовать, а?
     Паша  пожал  плечами,  остальные  просто  сидели   молча.   "Тоже  мне,
психоаналитики!.." --  думал  Юрий,  глядя,  как  Зоя улыбается и  понимающе
кивает Степану Самойловичу. Тот продолжал.
     -- Другой пример: обмолвки. В  журнале  одном была  статья, буржуйская.
Группа  студентов.  Компьютер. Испытуемый  садится перед экраном, смотрит на
быстро мелькающие фразы и должен так  же быстро их  вслух повторять. Все его
слова  записываются.  Потом  по этой записи отлавливаются, подсчитываются  и
анализируются  все  обмолвки. Эксперимент проводится в нескольких вариантах.
Вначале  просто так. Потом --  дают  в  руку  два  конца оголенного провода,
предупредив, что в любой момент может током шарахнуть. Потом -- усадив рядом
на столе настоящую голую студенточку.  С  проводом  -- я уже не помню, а  со
студенточкой -- у всех  замечательные обмолвки стали появляться, и в больших
количествах. Типа (понятно, если  попытаться  на русский  перевести): вместо
"Кот и миска" -- говорят  "Мот  и киска", вместо "Кекс и  сойка" --  "Секс и
койка"...
     -- Ха! -- сказал Паша. --  Теперь, кажется, почуял к  чему  ты клонишь.
Нет, ничего так. Как, говоришь? "Секс и койка"?.. -- он радостно засмеялся.
     Юра, Зоя и Степан Самойлович тоже улыбнулись.
     -- И о чем это  говорит? -- спросил Степан Самойлович. -- Сидит у нас в
голове  что-то,  мы  о  нем и не  знаем, а  оно нас за язык  иногда дергает.
Чувствуете?
     Паша кивнул, Мишенька недовольно поморщился.
     -- А можно  и так сделать... Как бы наоборот, как  Фрейд в  этой  своей
"Психопатологии обыденной  жизни" постоянно и  делает.  Там приводится  куча
примеров  обмолвок,   описок,   опечаток  в  газетах  --  часто  просто-таки
великолепных! -- и уже по ним восстанавливаются их причины. Отлавливается то
самое,  что  в  голове  каждый  раз  сидело  и  за  язык  дергало  или  руку
подталкивало...  Доходит до  совсем уже  мистических  вещей!  Я  сам,  когда
впервые прочел -- обалдел. Называет человек наугад любое число...
     -- Шестьдесят шесть, -- сказал Юра.
     Степан Самойлович удивленно посмотрел на него. Мишенька засмеялся.
     -- ...И я,  -- продолжал Степан  Самойлович, -- за пару часов  беседы с
ним  --  это  уже  технические тонкости  каким  именно макаром --  показываю
совершенно точно, абсолютно убедительно для самого этого человека, почему им
было названо именно это число, а не любое другое! Сколько ты сказал?
     -- Я передумал. Восемьдесят четыре, -- ответил Юра.
     -- Давайте только не сейчас! -- взмолился Мишенька. -- Я сюда не лекции
слушать пришел... Сам  с собой  тихонечко и экспериментируй! Можешь, кстати,
еще  что-нибудь  и  из  области  астрологии  приплести. О  влиянии  небесных
светил...
     -- Нет, интересно! -- сказал Паша.  --  Я, кажется, уже кое-что уловил.
Ты хочешь сказать...
     --  Там  еще  у Фрейда есть  пример,  о  том,  что  случайные  действия
являются,  в  сущности,  преднамеренными...  --  Степан  Самойлович  говорил
уверенно,  выразительно, плавно жестикулируя, с удивительным воодушевлением.
Мишенька с кислой миной встал и ушел в полумрак. Зато опять подошла Лариса и
села, поджав ноги, рядом с Юрой на диван. На коленках ее джинсов были вышиты
два цветка: на правой -- голубой, на левой -- светло лиловый. Чуть улыбаясь,
она смотрела на Степана Самойловича.
     --  Фрейд  однажды  взялся,  -- продолжал  тот,  --  улучшить  семейные
отношения в одной милой семье. Ссорились и все  такое  прочее. Муж носился с
мыслью о разводе, потом отказался от нее, потому что очень любил своих двоих
детей. Потом опять... И  вот, на одном сеансе  психоанализа муж рассказывает
Фрейду про  маленький,  но очень испугавший его, случай. Он  играл  со своим
ребенком, подбрасывал его, причем раз подкинул на таком месте  и так высоко,
что ребенок почти что ударился теменем о висящую на потолке тяжелую  люстру.
Совсем не ударился, или, там, совсем чуть-чуть, ничего не случилось, но папа
в ужасе застыл  с ребенком на руках;  с  мамой -- истерика...  --  все молча
слушали.  --  По особой  ловкости, с  которой  было  совершено  неосторожное
движение, по реакции родителей Фрейд заключает, что это было не случайное, а
симптоматическое  действие,  в  котором  выражалось  недоброе  намерение   к
любимому ребенку. Папаша скоро признался,  вспомнил, что раньше,  когда этот
ребенок только родился и  особой любви, как  позже, еще не вызывал,  у него,
папаши,  бывали пару раз  мысли: "Если  эта козявка, для  меня безразличная,
умрет, я буду свободен и смогу  развестись с женой". А  потом еще выяснилось
из  его  детских  воспоминаний,  что  подобная история  приключилась  с  его
маленьким братом, погибшим,  как считала мать, по  неосторожности отца...  В
общем, Фрейд эту семью потом вылечил и помирил.
     А скажи кто-нибудь тогда, что он  специально  пытался тюкнуть  малыша о
потолок?  На месте бы пришиб!  --  Степан Самойлович похлопал Пашу, ставшего
самым мрачным из всех, по плечу.
     --  То  же самое, -- продолжал  он,  -- и с  "самоповреждениями". Я уже
говорил:  про "прикусить губу", "прищемить палец". Есть история  про чувиху,
которая, скромненькая такая, и вдруг -- к ужасу мужа -- сплясала неприличный
канкан,  причем отлично,  на  столе  перед кучей гостей.  И  так  сама этого
застремалась (а муж ее еще и "шлюхой" обозвал!), что через день  удивительно
ловко  выпрыгнула из повозки и -- совершенно случайно! -- сломала себе ногу.
Ту самую, из-за которой все началось. Чтоб, так сказать, не плясать...
     И  если  может  быть  такое   "полунамеренное  самоповреждение",  то  и
самоубийство может быть  тоже не  обязательно сознательным, намеренным.  Оно
может быть замаскировано  под  случайность... Один  офицер:  из-за  каких-то
личных неурядиц -- впал в депрессуху. Собирался с  горя поехать на войну,  в
Африку; перестал почему-то подходить к  лошадям, хотя отличный был наездник.
Перед скачками, от  которых никак уже  не мог уклониться, говорил  друзьям о
каком-то  мрачном  предчувствии.  И  что? Падает на  этих скачках  с лошади,
ломает  позвоночник и перед  смертью -- умиротворенно так  улыбается...  Или
еще: альпинисту  вдруг начинают сниться  одинаковые сны, как он оступается и
падает в пропасть. Никакие советы его знакомого психоаналитика не действуют,
он  смеется, едет в  горы  и  там совершенно по-глупому,  совсем как во сне,
оступается. И в пропасть... Как тут не почувствуешь что-то этакое, а?..
     Юрий  взял рюмку, но потом передумал и поставил ее обратно. Вернувшийся
Мишенька  с  недовольным лицом  копошился  вилкой в  тарелке,  Зоя и  Лариса
жевали, Паша -- тоже накладывал  себе какого-то бурого,  лиловато-оранжевого
салата. Предложил Юре -- того чуть не стошнило...
     --  Так  что  все  это  не просто так, -- тоже  съев  целиком небольшую
маринованую морковочку, заключил Степан Самойлович.
     -- Нет, с "Сексом и койкой"  -- это хорошо!.. --  удовлетворенно сказал
Паша.
     "Опять  он эту морковку  в рот  тащит..."  -- подумал, глядя на жующего
Степана Самойловича, Юра.
     -- Что же это получается? Что бы я ни сделал -- это, как бы, не  просто
так?.. -- спросил Паша.
     --  Что  бы  ты ни сделал необычного. За каждым необычным поступком  --
что-то стоит.
     -- И  за обычным,  --  сказала вдруг  тихо  Зоя.  Все  удивленно на нее
посмотрели. -- И Юнг,  -- Мишенька скривился, -- он как раз и понял, что это
за  штуки, которые у нас  в голове сидят.  И  за  язык,  руки постоянно  нас
дергают... Фрейд -- только одну нашел, "либидо" называется.  Ну, еще,  может
быть, "танатос"... А Юнг -- круче. -- Степан  Самойлович недоверчиво покачал
головой.   --  Юнг   именно   этими   всеми...   штуками...   и   занимался.
Профессионально. И не только  теми, что за язык, руки дергают, но и... за...
-- она помахала ладонью у лица, -- за мысли тоже...
     Юра  почему-то представил себе вдруг мысль -- в  виде  бурого коровьего
вымени. Кто-то снизу несколько раз за него дернул...
     -- И что это за... штуки? -- боязливо  спросил Паша. Он закатил глаза и
попытался посмотреть на  собственный лоб. --  И как  это  они,  интересно...
дергают?
     -- Да нет,  не  то, чтобы дергают.  Это я не совсем правильно  сказала.
Они... -- она запнулась, задумалась. Все молчали.
     "Идиоты. Вот зачем они все  это говорят?" -- подумал Юра. "И зачем я их
слушаю? Это же чушь собачья. И детский лепет. И словесный понос. Тоже мне --
специалист по Юнгу..."
     -- Здесь все тоже не так просто, -- сказала наконец Зоя. Она, казалось,
думала: начинать  ей  говорить или  нет. Чувствовалось, что хочется.  И Паша
смотрел  ей  в  рот. Степан Самойлович  ковырялся в  тарелке. Мишенька  -- в
пепельнице.
     -- Ты же сказала, что дергают?  -- сказал Паша. И Юра понял, что Зоя не
выдержит. Он угадал:
     -- Скорее -- лепят, вьют... -- начала Зоя. -- Если изучать сны -- много
снов,  как это  приходится психоаналитику, -- то замечаешь... И это, кстати,
Степан Самойлович, впервые еще Фрейд заметил!  Можно, в общем, заметить, что
в  снах повторяются определенные  сюжеты,  образы, элементы.  И  эти  образы
оказываются не индивидуальными, не выводимыми только из личного опыта  того,
кому приснились. Общими для всех! Фрейд их назвал "архаичными остатками". Их
источник где-то  далеко в прошлом,  общий для  всех... Как человеческое тело
представляет из себя целый "музей  органов", каждый  из которых  --  продукт
длительной  эволюции,  так  же  --  и  человеческий  разум.  Эти  древнейшие
психические начала образуют основу психики точно так же, как строение любого
тела  восходит  к  общей  анатомической   структуре  всех   млекопитающих...
Понимаете? И это у всех людей общее. Коллективное бессознательное...
     "Отвратительно,  --  подумал  Юра.  --  И  говорит, говорит, говорит...
Тьфу".  Сидящая рядом  Лариса  положила  вдруг голову ему на плечо.  Тут  же
откуда-то из темноты появился Сережа и сел на пол у ее ног.
     -- ...Эти самые  "архаические  остатки",  Юнг называет их "архетипами",
очень  близки  к  мифологическим образам, только  еще глубже...  Существует,
например, много представлений о враждебном существе. Злые демоны. Еще совсем
недавно   у  нас   --   империалисты.  Дьявол,  в  конце  концов.   Все  эти
представления, образы, объединяет общий момент -- мотив "врага"!  И такие --
их  много! -- более общие мотивы обычных  образов присущи каждому  человеку.
Причем они обычно совершенно  не  осознаются!.. Ну как инстинкт вить  гнезда
присущ сознанию птиц, так и человеческому сознанию присуще -- если опять тот
же пример использовать -- обязательно бояться какого-то обобщенного врага...
И   тому  подобное,  и  тому  подобное.  Только  обычные  инстинкты  --  это
физиология. А вот когда эти  душевные движения, "психологические инстинкты",
о  которых я говорю, проявляют себя, к примеру,  через сны или в  фантазиях,
символических образах,  психических болезнях наконец,  то  вот именно эти их
образные проявления -- и есть те самые "архетипы"... Не очень понятно, да?
     -- Запутался, -- сказал Паша.
     -- Никогда не вил гнезд, -- признался Мишенька.
     --  Гнезда  тут ни при чем, -- вздохнула  Зоя.  -- Просто известно, что
птиц  никто не учит  как, когда, какого  размера  вить  гнезда,  они даже не
думают  об  этом. Они просто  делают. Просто так они  живут. Так  и человек.
Только его сознание вьет не гнезда, а, к примеру, сны.
     -- Нет, сны это действительно  -- что-то! --  оживился Паша. -- Вот мне
недавно...
     -- Какие образы обычно  встречаются в снах? -- перебила его Зоя. --  Их
не  больше, чем... чем  видов птичьих  гнезд! Или --  органов в человеческом
теле.  Эти образы всем  знакомы. Образ  разрушения,  исчезновения, например,
или,  наоборот,  восстановления,  рождения,  неожиданного  появления;  образ
опасности,  открытости,  беззащитности, погони --  или,  наоборот,  укрытия,
покоя,  безопасности; образ  темноты,  неясности, скрытости чего-то и  образ
света, невозможности  скрыть себя... Их, конечно, очень  много! Тут, ясно, и
фрейдовские  Отец  и  Мать  --  по  Юнгу  это  больше,  чем  первые  детские
воспоминания.  Великая   Мать  --  земля,  пашня,  в  которую  падает  семя;
"материя"... Да всего просто и не перечесть!
     -- А отец? -- спросил Мишенька.
     --  Бог, конечно. И  все  эти образы  --  не просто из снов.  Они  ведь
совпадают  с  образами  древнейших мифов. Те  же  греки: богиня  земли  Гея,
родившая всех богов... Изида и Осирис... Христос, кстати -- типичный архетип
"героя" (есть и такой!), спасителя от всяких бед, освободителя. И вся вообще
человеческая   культура  насквозь  мифологична.  Архетип   "Золотого  века",
например.   Коммунизма,   по-русски...  Ну  или,  там,   долгожданной  эпохи
материального  благополучия... И весь  ужас в  том, что  все  это, то, что я
называю -- на  самом-то деле еще не архетипы! Только их проявления. Архетипы
--  в  принципе неосознаваемы!  Осознать  их  мы  можем  только  в  виде  их
проявлений,  каких-то  частных образов.  Того же Христа... Архетип,  который
выходит  на свет, попадает в  ряд  осознаваемого, перестает быть  архетипом.
Становится просто... Ну вот Христос, например. Он  стал для многих не чем-то
невыразимым,  от чего только мороз по коже, а просто  выдумкой  попов. Так и
любой архетип.  Вся  их  сила  --  в  неосознанности.  Но  тогда уж  они  --
о-го-го!..
     -- И-го-го, -- сказал Мишенька. -- Так уж и "о-го-го!.."
     -- А то!  --  улыбнулась Зоя.  --  Ты  просто  сам  на себя посмотри со
стороны.  Скажешь,  что все  делаешь  только сознательно?  Я не  имею в виду
рассеянность, всякие бессознательные описки -- это к  Степану Самойловичу. Я
имею в виду большие, важные дела.
     -- Конечно, сознательно.
     -- Елочку на Новый год наряжал?
     -- Ну... -- удивился Мишенька.
     --   Можно,   конечно,  выпытать  у   тебя   какое-нибудь   более-менее
вразумительное объяснение,  зачем наряжают новогоднюю елочку. Какой  в  этом
смысл. Или в  пасхальном  яйце.  Только  если ты честный мальчик,  то должен
признаться, что смысла в этом особого и нет, а? Неужели нельзя без этого?  И
все это понимают. Но факт-то остается  фактом! Люди делают  некоторые  вещи,
совершенно не  зная зачем. Сначала  ведь обычно что-то  делается, происходят
какие-то  события  и  уже  потом  кто-то  спрашивает, почему  это  делается,
происходит. И так не только с елочкой!.. Все вообще типичные мыслеформы, все
стандартно   понимаемые   человеческие  жесты   --   они   следуют  образам,
сформировавшимся задолго  до того, как человек стал способным  посмотреть на
себя со стороны...
     Юра посмотрел  на  себя  со стороны. Как бы  из-под  потолка.  Сидят  в
темноте вокруг красного торшера.  Шевелят губами, издают какие-то звуки. При
этом --  почему-то! -- еще и едят. "Действительно, странно. Почему,  придя в
гости, обязательно  едят? Так заведено.  Родители  так делали...  А  их  кто
научил? Их родители..."
     Сережа вдруг переполз по полу поближе к Зое.
     -- И  все, что мы  знаем  -- мы не  сами знаем, -- сказала  она. -- Это
вначале само откуда-то взялось, мы привыкли к  этому и только потом -- когда
уже поздно, да и то не все! -- задумываемся над вопросом, "откуда все это?"
     -- Да, -- закричал вдруг Паша. -- Вот я об этом и хотел рассказать!
     Помните, про роддом?! Я вдруг подумал...
     -- Извини, дай  Зое договорить, -- прикоснулся к  Пашиному плечу Степан
Самойлович. -- Потом расска...
     -- Да почему потом?! Я же  как  раз про  то,  про что речь идет! Что мы
только думаем,  что знаем,  а на  самом  деле ничего сами не знаем!  Я вдруг
подумал однажды:  а  откуда,  собственно,  я  знаю, что  мои папа  и мама --
действительно мои?
     -- Ну, это у каждого в определенном возрасте бывает... -- разочарованно
сказал Степан Самойлович.
     -- Ну и что,  что  у каждого? Мне-то что? Ведь если они просто пришли в
роддом и взяли меня... Меня! -- он хлопнул ладонью по груди. -- И совсем они
не мои отец и мать!..
     -- Зоя взяла  его за руку: --  Извини. Теперь я об  этом же. Нормальный
пример!  Только немножко о другом  -- ты сам, Паша, этого  и не заметил. Это
пример  того,  что каждый  человек откуда-то  знает, что  у него обязательно
должны быть собственные отец и  мать.  Вопрос в чем? В  том,  откуда он  это
знает. Почему ты решил, что они у тебя должны быть?
     Все замолчали. --  Здрасьте! --  сказал  молчавший  до этого Сережа. --
Договорилась. Ты же сама будущая мать...
     "Интересно..."
     --  Я не хочу сказать, что мы самозародились  или отпочковались откуда-
нибудь! Я же о другом! О том, что у нас  в голове есть такой... такая... ну,
такое, что папа и мама  -- должны быть у всех! Понимаете? И так почему-то --
обо всем на свете!..
     --  Ну.  Обо всем. И что? Что-то я тебя не  понимаю, --  Мишенька пожал
плечами, недовольно покрутил головой. -- К чему это все?!
     -- Действительно,  пожалуй  слишком умно, -- услышал  Юра свой голос. И
сам удивился.
     Зоя развела руками: -- Ну не понимаете --  и бог с  ним. Хватит с вас и
Фрейда. Поняли, что что-то  есть внутри человека, тайное, невидимое за  руку
его водит, за язык дергает -- и  хорошо. Со временем задумаетесь о  том, что
же это такое -- может тогда меня вспомните. И Юнга.
     -- Нет,  что, мы совсем, по-твоему, идиоты?  --  спросил  Паша. -- Будь
любезна теперь, дообъясняй. При чем здесь сны? И эти твои... архетипы?
     Зоя вздохнула, помолчала.
     -- Последняя попытка,  -- сказала она наконец. -- Что у Фрейда? Человек
забывает вдруг  имя старого  знакомого. Почему? Оказывается, что  совсем  не
просто так: этот друг семьи -- ярко рыжий,  а в кино недавно показывали, как
актриса, очень похожая на жену того, кто забыл имя,  уходит от недотепы-мужа
к рыжему любовнику. Так, Степан Самойлович?
     --  В общих чертах... Можно так сказать. Если муж при этом ощущает, что
он тот самый недотепа...
     -- Не важно. Суть -- схвачена. Любой, самый безобидный, поступок (забыл
имя!  подумаешь!  пустяк!) может  быть объяснен.  Особенно это касается  тех
поступков,   которые...   э...   своей   совокупностью...  образуют  картину
психического  заболевания,  нервного  расстройства   --  в  общем,  какой-то
аномалии.  Так? Юнг тоже выявляет причины  таких психических отклонений.  Но
если Фрейд,  как эмпирик, ищет причины отклонений поведения человека, то Юнг
-- ищет причины разлада не в поведении, а в мыслях человека.
     -- Ну нет, ну ты  совсем! Фрейд ведь... -- Степан  Самойлович всплеснул
руками.
     -- Подожди. Я намеренно упрощаю твоего Фрейда, так легче объяснить Паше
Юнга! -- Зоя опять  повернулась к Паше, Мишеньке, Юрию. --  Если  человек, к
примеру,  испытывает ужас  перед замкнутым пространством,  то Фрейд объяснит
это ему, в конце концов, тем, что в детстве, когда  этот человек  влюбился в
мать,  та надолго бросила его  одного в узкой  кроватке  и он испугался, что
мать исчезнет  навсегда.  Боится он этого, оставаясь один, и теперь. Юнг эту
же фобию может объяснить иначе: тесное пространство, обступающее человека со
всех сторон --  враг,  от которого некуда  скрыться, который повсюду вокруг.
Причем,  враг  бездушный,  неживой,  подобный  страшной  машине.  В   тесном
помещении человек остается как бы один на один с  целым злобным, враждебным,
неживым миром. В психике этого человека, таким образом, господствует архетип
врага.
     Степан Самойлович с трудом сдерживал несогласие,  взмахивал  то  и дело
руками, закатывал глаза -- но, все-таки, молчал.
     -- Это, -- продолжала Зоя, -- пример объяснения крайнего случая, фобии.
Но  точно  так же объясняется  и любое человеческое  переживание! За  каждой
мыслью,  каждым поступком  человека скрываются  определенные  мифологические
образы, проявления базовых архетипов...
     -- Меня  одолевает архетип, выражаемый мифологемой "Заблудился! Не знаю
куда идти!" -- в смысле:  хватит языком  молоть,  --  сказал Мишенька.  -- Я
больше не могу! -- он встал и опять ушел.
     -- А меня, -- встал Паша,  -- архетип, выражаемый мифологемой "Чистота,
очищение". Да, Зоя? В смысле -- я пошел поссать.
     Он  тоже,  шатаясь, ушел.  Юра закрыл  глаза, почувствовал вдруг  запах
волос Ларисы, все еще  лежавшей головой на его плече.  Потом  услышал  голос
Степана Самойловича:
     -- Я думаю, ты понимаешь...
     -- Извини, Степа,  я специально  все  так упрощала! -- ответила Зоя. --
Какая  им  разница?  Почувствуют  Юнга --  и  хорошо. Потом уже в  тонкостях
разберутся.
     Юра открыл глаза. Степан Самойлович, Зоя и Сережа чокались бокалами.
     "Без меня,  гады..."  Закрыв  глаза, он опять принюхался к запаху волос
Ларисы.
     -- Самое лучшее, что лично я нашел в Юнге, -- сказал Степан Самойлович,
-- это, конечно, понятие коллективного бессознательного, но еще, самое-самое
лучшее -- термин "нуминозное".
     --  А это что? -- раздался  голос Паши. "О господи!  Я  больше этого не
вынесу!" --  Юре  захотелось  вскочить и выбежать из  комнаты. Но для  этого
пришлось бы потревожить Ларису. Юра остался.
     -- Нуминозное, -- сказала Зоя, -- это и есть то, что нас за руку, язык,
мысли  дергает.  Некоторые называют это богом.  Это  все,  что  не есть  сам
человек, что вне его личности, самосознания,  воли, но что при этом,  на эту
личность постоянно влияет, воздействует.
     "Сейчас это нуминозное вывернет им на стол все, что я сегодня съел. Все
их отравленные  грибы. Я сам не хочу  этого, а нуминозное --  вывернет!  Еще
иначе:  сблевнем, с  божьей помощью!.." Пришлось встать (Лариса еще  сильнее
поджала  ноги, пропуская Юру) и, по стеночке,  потом -- ухватившись за шкаф,
выйти.
     Стало чуть легче.
     Шатаясь он  побрел из  туалета  обратно.  Мимо  прошла  Зоя. У  вешалки
раздевалась вернувшаяся, наконец, Лена.
     -- Ты вернулась! -- закричал Юра. Они обнялись.
     -- А ты, похоже, времени не терял. Фу. Пьянь.
     -- Да, пьянь, -- проворчал Юра. -- А вот ты где была?
     -- Да так. Ерунда, не важно. Пойдем! Они вернулись в комнату.
     --  Экий  интим тут устроили, --  удивилась  Лена. --  И серьезные  все
какие... Что это с вами?
     -- С  нами как раз  ничего. Ты вот --  куда моталась? -- спросил Степан
Самойлович.
     -- Да отстаньте вы! По делам.
     -- Ну,  удачно?  Это  самое  главное,  чтоб  удачно,  --  бодро  сказал
Мишенька.
     -- Удачно, удачно... -- огрызнулась  Лена. Зоя почему-то засмеялась. --
Дура, -- обиделась на нее Лена.
     -- Штрафную! -- сказал Мишенька, открывая новую бутылку.
     -- А можно  и две, -- порекомендовал Паша. -- Пей! И после первой -- не
смей закусывать! Смотри мне!
     -- Отвяжитесь, -- Лена выпила водку, потянулась к грибам.
     -- Осторожно! -- хором сказали Мишенька и Паша.
     --  Они ядовитые... -- тихо объяснил Юра. -- Я уже ходил блевать. Вдруг
он заметил, что за  столом нет Ларисы. Ушла к  своим -- как их?  -- кажется,
Костя и Илья... Они сидели теперь там втроем прямо на полу, Лариса смеялась,
Костя, размахивая руками,  рассказывал  ей что-то негромко. Потом, еще тише,
стала  говорить что-то Лариса. "...Фрейдисты..." -- разобрал Юра. Теперь они
захохотали уже втроем. Юра разозлился.
     --  ...Ну хорошо, любой  удлиненный предмет  -- фаллический символ,  --
говорил  Паша Степану  Самойловичу,  тот  кивал.  Зоя шепталась  о чем-то  с
Сережей.
     "Молчал  весь  вечер,  ублюдок. А  теперь  --  шепчется.  Ухо,  небось,
обслюнявил..."
     --  Юра!  -- сказал Мишенька. --  Давай  выпьем! Юра взял бокал:  -- За
тебя, Лена! За успех  твоих таинственных  дел. И вообще... -- он выпил. Лена
хмуро промолчала.
     -- Что-то, все-таки, у тебя не так, да? -- спросил Лену Мишенька. -- Не
мучай себя. Расскажи! Что стряслось?..
     -- Правда, -- Юра попытался улыбнуться.
     -- Отвяжитесь! -- злобно буркнула Лена. Мишенька и Юра переглянулись.
     -- Они  и меня под конец своим Фрейдом достали, -- сказал Мишеньке Юра.
Тот только горько ухмыльнулся: "Понимаешь, -- мол, -- меня теперь?.."
     --  Ну  хорошо: кипарис --  фаллический символ,  --  говорил  Паша,  --
Эйфелева башня -- фаллический символ, но ведь...
     --  Прекратите!!! -- заорал Мишенька. --  Что, других тем  нет? Лариса,
Костя и Илья опять захохотали.
     -- Действительно, мальчики,  что вы все о каких-то гадостях, -- сказала
хмуро Лена. -- Лучше бы о чем-то умном поговорили.
     Юра не выдержал, вскочил и, чуть не опрокинув торшер, ушел на кухню. 3а
ним  вышел и  Степан Самойлович.  Сев  напротив, он поставил  локти на стол,
застеленный темно-коричневой клеенкой, оперся  подбородком на ладони и молча
смотрел  на  Юру.  Юра различил четыре  своих маленьких  отражения -- два  в
стеклах очков, два в карих зрачках Степана Самойловича.
     -- Достал ты меня, Степан, сегодня своим Фрейдом.
     Степан Самойлович пожал плечами.
     Пришел  Мишенька  с бутылкой.  Выпили по чайной  чашечке, еще  посидели
молча. Внизу  за окном  кто-то пьяно заорал. У  соседей за стенкой  включили
телевизор.
     -- Почему все так гадко, а?.. -- тихонько спросил Юра.
     --  Ты  же  не любишь  умных  бесед, --  так  же  тихо  ответил  Степан
Самойлович, закуривая.
     -- А ты без умничанья попробуй. Без цитат, без имен. Ты же не можешь!..
     -- Что попробовать? Ответить на твой тоскливо-кретинический вопрос?.. И
самому при этом не  показаться кретином?.. Тем более, что ты и сам прекрасно
знаешь, что я отвечу.
     Юра удивился: он не знал.
     Мишенька вдруг засмеялся:  -- А знаете,  -- сказал он,  --  что я вчера
подумал? Ехал в автобусе, давка, теснота. Вдруг я тихонько пукнул!  Никто не
заметил,  мотор  гудит,  а  мне все  равно  --  неловко стало,  стыдно  так.
Внимательно  рассмотрел все лица вокруг -- полная безучастность, неподвижные
взгляды. И мне  показалось, что даже... э... слишком как-то неподвижные. Как
бы искусственно.  Тут-то я и испугался: а вдруг у них у всех уши не так, как
у меня  устроены? Вдруг только я не слышу когда, тихо пукаю, а все остальные
люди  прекрасно  все  это  слышат?!  И  вот --  только вида не подают.  А я,
мерзавец!.. Мне просто сквозь землю захотелось провалиться...
     --  А  еще  другое бывает, -- тихо  сказал Степан Самойлович.  -- Когда
подумаешь об окружающих  какую-нибудь гадость  и вдруг испугаешься:  а вдруг
они  все  телепаты?  Все люди  вокруг?  Только  условились тебе  в  этом  не
признаваться. Вдруг они и эту твою  догадку  прочли? И все равно -- про себя
хохочут, в душе, а виду не подают. Ходят с бесстрастными лицами...
     Юра поймал вдруг  себя на том, что внимательно  рассматривает рекламные
объявления в лежащей на  столе  газете. Над  объявлениями  была еще  статья:
"ОДИН НА ОДИН СО ВСЕЛЕННОЙ. Будни космонавта". Юра отшвырнул газету, положил
голову на коричневую клеенку. Опять что-то  заурчало в животе. "Но они же не
отравленные?" Из комнаты донесся веселый хохот Ларисы.
     -- Ты спросил: почему так гадко? -- сказал  Юре Степан Самойлович. -- А
ты не интересуешься: почему ты хочешь знать "почему"?
     Мишенька только замычал, встал, подошел к окну.
     -- Я не  хочу  больше  философствовать, Степан Самойлович. Разговоры на
кухне!.. О!.. Я не знаю -- может вовсе и не из-за водки меня тошнит.
     -- "Тошнота",  Жан-Поль Сартр,  --  премерзко произнес Мишенька. -- Вы,
действительно,  заебли уже всех своими попытками  философствовать. Зачем это
все? Юра, вот ты скажи, тебе -- зачем?
     Юра  пожал  плечами.  На  стене   напротив  него  висел   календарь  --
великолепная  фотография  высокого гриба-боровика среди  упавшей листвы.  На
шляпке, высунув рожки, сидел блестящий слизняк. Нагло, бесстыдно.
     -- А что, --  ответил вместо Юры Мишеньке Степан  Самойлович, -- что-то
меняется от  того, говорим мы вслух, или просто думаем? Почему же  тогда  не
говорить? Ведь  так остается  еще хоть какая-то  надежда. А если  даже  и не
говорить,  если  вообще  ничего  не  делать --  может лучше  сразу...  того,
повеситься?..
     Вошедший в кухню и стоящий теперь у стенки Паша тихо присвистнул.
     -- Это, извини, опять разговоры! Если ты  говоришь "делать  что-то"  --
вот и сделай. Хоть это. Хоть повесься,  -- Мишенька посмотрел на  люстру. --
Давай, давай, покажи, что ты и вправду человек действия.
     Степан Самойлович тоже посмотрел на люстру.
     --  А  тебе  не  кажется,  Мишенька,  --  сказал  Юра,  --  что  ты сам
непоследователен,  а? Ты советуешь, хотя  считаешь, что делать что-либо -- в
том числе и советовать! -- бессмысленно.
     --  Совсем  упились!...  --  всплеснул руками Паша.  --  Полные... э...
идиоты.
     -- Сам ты... э... идиот! -- ответил Мишенька.
     Гриб-боровик  на  календаре  медленно поплыл  влево.  "В  прошлый  раз,
кажется, тоже налево -- против часовой стрелки..." Юра закрыл глаза. В буром
полумраке проплыло оранжевое пятно. "А это -- я на яркую лампочку посмотрел,
где Степа вешался. Она -- отпечаталась на сетчатке..."
     -- Смысла во всем этом,  действительно немного, Паша, --  с  удивлением
услышал он свой голос. И совсем с  небольшим  опозданием, секунду, не больше
-- понял, что хочет сказать. И заговорил. Все молча слушали.
     --  Бессмысленно,  небессмысленно...  Сначала  нужно бы  вдуматься: что
такое этот самый смысл, а? Вот есть  такой  классический пример: кепка. Если
она на голове -- она  и  есть просто кепка и  ничего больше. А  если она под
стеклом,  в  музее,  кепка  Ленина, например?!. Или  какой-нибудь  из  жизни
пример. Самый обычный стук в дверь и тот же стук, если человек ждет, что его
арестуют. Это ведь -- уже совсем другое. Понимаете разницу?
     -- Я  тебе про это,  Паша,  и говорил, -- вставил Степан Самойлович. --
Помнишь: кипарис, Эйфелева башня... Мишенька бешено затряс головой.
     -- Не  нужно  кипарисов!  --  закричал Юра. --  Ничего  не нужно. Нужно
просто задуматься  --  откуда  они приходят эти смыслы. Из подсознания?.. Из
личной  истории?..  Веревка -- что  может быть  обыкновеннее. А  ведь в доме
повешенного   о  ней   даже  говорить   не   могут!..   Хоть   "коллективным
бессознательным" это обзови, хоть "нуминозным" -- ведь от этого же ничуть не
легче! Оно все равно само приходит. Нас не спрашивая.
     Все молчали.
     -- Можно и проще сказать: все от Бога, -- усмехнулся Мишенька.
     -- А Бог? Это что такое? Какой смысл у этого слова? Само это понятие --
оно откуда  взялось?.. Зоя,  вон,  лекцию  пыталась об этом прочесть!  Самое
страшное,  от чего просто выть хочется, что? То, что даже этот мой разговор,
эти  мои  мысли, все  ваши мысли  по  этому поводу -- они тоже сами по  себе
откуда-то  взялись. Сами,  без  спросу.  И  точно  так же, сами, без спросу,
куда-то и исчезнут, сменятся другими. И никто не знает -- какими! Вы знаете,
о чем вы подумаете через восемь секунд?..
     Паша испуганно посмотрел на часы.
     -- Откуда выползают мысли -- это просто  самое страшное. По сравнению с
этим  даже то, что  в квартире над нами  сейчас, может быть,  лежит бомба  и
через те же восемь секунд  взорвется, продавит на нас потолок -- это ерунда!
И то, что в любую секунду может остановиться сердце -- тоже ерунда... Но то,
что через  минуту я  подумаю о чем-то  --  а  о чем,  не  знаю! --  вот  это
страшно...  Подумаю, увижу мир как-то  по-другому,  а как?  Как угодно! Весь
этот  мир вокруг  --  он у  каждого  из нас  свой,  он соткан из смыслов, он
рождается,  изменяется, исчезает вместе с  человеком -- с  его  сознанием, с
теми  смыслами,  которое  это  сознание к  миру  цепляет  -- со всеми  этими
проклятыми мыслями.
     -- Юре стало ужасно тоскливо.
     -- Как это "мир  у  каждого свой"?  -- сказал Паша. -- Мир, Юра, у  нас
общий. Вот, смотри, -- он провел  рукой по стене. --  Стена... А? Стена? Юра
кивнул.
     --  Да, это стена.  И от этого становится  еще страшнее. Все потому же!
Потому, что я опять не понимаю: не  понимаю,  откуда пришла и эта мысль, что
мир у нас общий... Не понимаю, почему я с этой мыслью сейчас согласен -- а я
согласен, Паша, он у нас  с тобой общий...  Почему у  меня  сейчас появилась
вдруг уверенность еще в другом  -- в том, что согласен с этим я был и всегда
раньше... И я  не понимаю даже, почему я сейчас так уверен, что могу с тобой
соглашаться или не соглашаться...
     --  Да  человек  просто  так  устроен,  и  все, -- сонно сказал  Степан
Самойлович.   --  Зоя   называла  это...   или  что-то  похожее...   формами
коллективного бессознательного.  Или сознательного? В общем, мы думаем  так,
как... как мы думаем -- просто не можем иначе! Что тут такого?..
     --  Интересная мысль,  -- засмеялся Юра. -- Откуда,  извини, она к тебе
пришла? И почему ты решил, что с ней можно согласиться?..
     -- Не лез бы ты, Степа, со своим "бессознательным", -- сказал Мишенька.
-- Это принято называть по-другому.  То, что Юра пытается ответить на вопрос
"почему?",   а  потом   на  вопрос   "почему  я  спрашиваю   почему?..."  --
действительно,  обычное  свойство  мышления.  Такие  свойства,  Паша,  Кант,
например, "категориями" называет. Термин такой, его философы придумали. Юра,
вот, страдает из-за того, что мыслит  категориями. "Почему" -- это категория
причинности.  Не  бывает  ничего,  у  чего  причины  бы  не  было. В  общем,
"категории" это  как  "архетипы"...  А  "нуминозное"  -- его  философы любят
называть "вещью в себе"...
     -- Да что  мне с того, что  это  так называется! -- заорал Юра. -- Хоть
жопой  назови!  Ты просто скажи мне  --  почему я пытаюсь понять "почему"?!!
Почему все это?! Ну!..
     Мишенька только ухмыльнулся и пожал плечами.
     Юра обвел всех взглядом, помолчал, потом, уже спокойно, спросил:
     --  Вот, например, появился передо мной  очередной абсурднейший  образ:
стоит  красивая, простая-простая такая, девушка Лариса. С руками. С  ногами.
Слушает внимательно... А почему?!
     Лариса, уже с минуту тихонько стоявшая в дверях, засмеялась:
     -- Густав Майринк, "Ангел Западного Окна", цитата: "И вновь возобладало
во  мне  желание  поиронизировать  над  этим  застольным  философствованием,
национальной болезнью русских..." -- извините...
     Подмигнув Юре, она убежала -- ее опять хором звали Костя и Илья.
     Юра  пожал плечами.  Степан Самойлович, сидевший низко  свесив  голову,
вдруг пробормотал что-то,  почмокал губами. "Сейчас у него упадут очки. Ну и
упадут... А может -- и не упадут. Может они на веревочке".
     Мишенька стал разливать водку. Она почему-то не лилась.
     --  Извини, -- сказал  Паша. --  Мне кажется, что в  бутылке уже ничего
нет. Так  и оказалось. Все, кроме  Степана Самойловича, встали  и осторожно,
хватаясь, чтобы не упасть, за стены и мебель, двинулись в комнату.
     В полутемном коридоре у вешалки стояла  Лена,  держась одной  рукой  за
рукав своего плаща и бессмысленно глядя  куда-то в  угол, на сваленную кучей
обувь.
     -- Лена пришла! -- радостно закричал Паша.
     -- Она уже приходила, -- поправил его Мишенька. -- Раньше!
     Юра хотел спросить Лену, что опять стряслось, почему она такая  хмурая,
но она вдруг, закрыв лицо руками, убежала в ванную и заперла дверь изнутри.
     В комнате было  теперь  совсем  темно, торшер выключили, только в своем
углу сидели Лариса, Костя и Илья -- в мерцающем свете пустого телевизионного
экрана  они,  почти касаясь друг друга лбами, разглядывали что-то на полу. И
вдруг  -- захохотали. Илья просто завыл от смеха, Костя повалился на спину и
задрыгал ногами.
     Ни Зои, ни Сережи, конечно же, в комнате не было.
     Не было больше и водки.
     Мишенька  лег на диван.  Паша, опрокинув  что-то на столе, втиснулся  в
кресло.  Юра,  сев  в  ногах  Мишеньки, закрыл  глаза.  Теперь,  с закрытыми
глазами, начал  медленно вращаться  он  сам  --  на этот раз  уже  в  другую
сторону, по часовой стрелке.
     -- Кошмар, -- испуганно вскрикнул вдруг Паша.
     Помолчав, объяснил дрожащим голосом:  --  Совсем  вдруг страшно  стало:
помните, я говорил, что мои родители -- на  самом-то деле совсем чужие люди,
взявшие меня из роддома. Но ведь как  они могли узнать тогда, кого им брать?
Все младенцы -- они же на одно лицо. Они запросто  могли перепутать... Вдруг
они взяли не меня? А я -- так и остался там!..
     -- А еще -- знаешь, что может быть? -- вяло,  не открывая глаз, спросил
Мишенька. -- Вдруг твой папа -- сексуальный маньяк, страшнее Чикатило... Его
дети ведь тоже ни о чем не догадывались. И вот твой папа сейчас, ночью...
     -- Баррикады  на улицах  Сараево.  -- громко крикнул Костя,  они втроем
опять, совершенно по-идиотски, захохотали.
     "Дерьмо",  -- мысленно произнес Юра. Ни о чем, так, вообще. Абстрактно.
"Дерь-мо. Мо-дерь... Дерь-модерь-модерь..."
     Вошла   заплаканная   Лена,   включила   показавшийся   после   темноты
ослепительным  свет,  нашла  под креслом свою сумочку: -- Я пошла, -- мрачно
сказала  она. -- Опять... дела  дома. Извините... -- у нее дрожали губы. Она
выбежала из комнаты, хлопнула входная дверь.
     Освещенная  комната  показалась огромной. Откинувшись на спинку дивана,
Юра медленно  переводил  взгляд с  предмета на предмет. Всюду торчали  цветы
("Оранжевые,  как  те орхидеи. Которые теперь -- неизвестно где..."),  прямо
напротив -- полка с большими яркими книгами. "TOLOUSE-LAUTREC" -- прочел Юра
большущую надпись на  корешке. На французском. Вспомнил, что Зоя  собирается
уезжать, страшно выругался  про себя.  Потом поглядел  немного на вазочку  с
недоеденными грибочками.  Отвел глаза  и  увидел свой  потерянный  дипломат.
Вернее -- просто точно такой же, Зоин.
     "Театр  абсурда!   Страшный  театр  абсурда...  Всюду  вокруг".   Опять
захотелось плакать.
     -- Из гарнизона не уйдем, заявили  офицеры  в Латвии!  --  опять заорал
Костя.  И опять  -- взрыв отвратительного, животного хохота. "Все потихоньку
сходят  с ума..."  Паша и  Мишенька даже  не  пошевелились.  Мишенька только
пробормотал что-то во сне.
     "И ужас этого абсурда невыразим, -- закрыв глаза, думал Юра, поглаживая
рукой  дипломат.  -- Это  так страшно, что никакие слова не подойдут. Какими
словами можно выразить, что... что..."
     -- Инфляция ищет новые  жертвы! -- простонал,  корчась  от смеха Костя.
Лариса -- уже только тихонько повизгивала...
     "Существует  ли  Бог?  Что  обозначается  этим словом?..  И  почему  он
тогда... такой?" -- попробовал, блуждая взглядом по комнате, подобрать слова
Юра.  Слова  показались  ему  не  менее   неприятными,  чем  и  все  вокруг.
"Существует. Ли. Бог. Бог.  Существует.  Ли".  Каждое слово  звучало  как-то
мерзко. "Бох!.. Бох!.. Су-сче-ству-етт... Ли-и-и..." Юра опять закрыл глаза.
     "Разве это я закрыл глаза? Мои веки состоят из белка, воды, еще чего-то
такого.  Все электрончики и протончики носятся по своим орбиткам, каждый  --
по каким-то  своим  законам.  Теперь  переместились  по своим  траекториям в
другое место.  Разве это я сделал?" Он опять открыл и закрыл глаза.  "А даже
если сказать, что я: что от этого изменится?"
     В  голове  родилась новая фраза: "Мы все умрем. Мы.  Все.  Умрем."  Ему
опять   захотелось   плакать.  "Мы  все  умрем".  Лозунги   к   первомайской
демонстрации.
     "Человек, товарищи, все равно не  может мыслить иначе, чем он это может
делать! Он обречен на это!" Ур-а-а!..
     Юра  вдруг  представил себе их коробочку-комнату --  одну  из  тысячи в
этажерке-здании, представил себе их дом на краю  огромного  грязного города.
Этот город:  пятнышко плесени на гигантской, ползущей куда-то  тысячелетиями
плите  Среднерусской  возвышенности...  Эту  плиту  --   кляксу   на  кожуре
гигантского  вертящегося   глобуса...  Горошинку  Земли,  вертящуюся  вокруг
крошечного  Солнца.  Миллионы  таких  песчинок-звездочек,   скукожившихся  в
червячок-галактику. Пришла курица и склевала всех червячков.
     "Мы -- обречены -- жить  --  здесь". Юра опять стал вращаться, быстрее,
чем в прошлый раз. "Мы. Здесь. Жить. Обречены".
     Вспомнился  тупой  заголовок из  газеты  на кухне:  "Один  на  один  со
Вселенной".
     -- Один. На один. Со Вселенной! -- как проклятие произнес Юра вслух.
     Костя, Лариса и  Илья  от  этого  захохотали.  Голос Ларисы, осипший от
смеха,  раздался вдруг  совсем  рядом: --  Ты  тоже играешь?!  Как  здорово!
Пойдем, -- она взяла его за  руку. Рука у  нее была теплой. -- Ох!.. Один на
один со Вселенной!.. Не могу... У-у-у...
     Открыв глаза, Юра удивленно уставился на Ларису. Та вытирала слезы. Юра
понял, что и у него щеки -- мокрые от слез.
     -- Ну, пошли! -- Лариса потянула его за руку. Юра встал.
     Костя и Илья перебирали газеты. -- Каждому дагестанцу по  пистолету! --
заорал радостно Илья, Лариса запищала от восторга.
     -- Он с нами будет играть, -- сказала она, переведя дух.
     -- Правила знаешь?  -- засмеялся Костя. -- Берешь газету. Представляешь
себе  как  мужик  трахает бабу.  И читаешь:  "Министерство  связи  расколото
надвое". А?! -- все захохотали. Юра ошалело молчал.
     --  Или вот: "Возрождение российских единоборств"! Юра улыбнулся. Потом
засмеялся. И смеялся с этой секунды не переставая.
     "ООН предъявляет ультиматум Багдаду!"
     "Куда вложить ваучер?"
     "Наслаждение от подлинного искусства".
     -- А вот так?  -- вытирая  слезы,  сказал Юра.  Взяв с  полки  книгу он
прочел (наугад! честно! Вы, конечно, не поверите, но вправду наугад!):
     "Бытие определяет сознание"...
     От  воя  и  хохота  проснулись Паша с Мишенькой. Они морщились, хлопали
глазами и ничего не могли понять. Пришла Зоя -- тоже с заспанными глазами.
     -- Вы что, сдурели?.. -- улыбаясь, спросила  она.  Ответить ей никто не
мог, все только тихонько всхлипывали. Мишенька и Паша удивленно молчали.
     Лариса  наконец поднялась с пола, куда недавно опять упала, обняла Зою,
зачем-то поцеловала, еще раз засмеялась. Потом сказала:
     -- Да, Сережа извинялся, ему завтра дочку в сад отводить, рано-рано...
     --  А  я  заснула!  Представляете?  Слышь,  Юра,  пошла  понюхать  твои
гладиолусы, или как их там? Задумалась...
     -- А вот  еще, -- сказал Юра. -- "Гегель перевернул диалектику с ног на
голову..."
     Костя, Илья и Лариса плакали, у них болели от смеха животы.
     -- И Ленка, что ли, ушла? -- спросила Зоя у удивленных Мишеньки и Паши,
пока остальные валялись по полу.
     -- Схватила сумку и, чуть не плача, убежала. Что там у нее?..
     Зоя махнула рукой. -- Пойдемте, чаю, что ли, попьем?..
     Степан Самойлович еще спал, поджав под стул ноги, сложив руки на животе
и свесив  голову набок. Во сне он улыбался, хмурился,  бормотал что-то.  Все
тихонько расселись вокруг. Степан Самойлович подвигал вдруг руками и ногами,
сказал: -- Нет, я быстрее... -- опять улыбнулся.
     -- Степа, а Степа?  --  Зоя потрясла  его  за плечо.  Степан Самойлович
сразу  открыл  глаза, удивленно огляделся. -- Чаю не  хочешь?  С  тортом, --
спросила Зоя.
     -- С тортом?.. -- он еще ничего не понял. -- С каким тортом?
     -- Чаю. С тортом.
     -- Хочу, -- неуверенно сказал он. -- А я тут уснул, похоже. Фу... Так о
чем ты говорил, Юра? О том, что человеческое сознание устроено...
     Юра засмеялся. Степан Самойлович очень удивился.
     Паша опять спросил у Зои: -- Так что с Ленкой-то?!.. Мы помочь ничем не
можем?.. Серьезно.
     -- Да нет. У нее...  -- Зоя  не могла  понять, рассказывать,  или  нет.
Потом  засмеялась. -- Только  вы  ей  не говорите, ладно? Она психует жутко,
просила, чтобы я молчала... Пришла, в общем, сегодня самая первая, мы с  ней
выпили здесь на кухне. И вдруг она посмотрела на чайник  -- и как подскочит!
Вспомнила, что электрочайник дома не выключила. Помчалась домой. И оказалось
-- что выключила...
     -- И вот из-за этого -- она так раскисла? Ох...
     -- Вначале --  из-за этого. А потом -- еще хуже... Она засомневалась...
Ну, в общем, что, все-таки, выключила. Не была уверена.
     Все замолчали.
     --  Можно  ее понять, -- сказал  наконец Паша. --  У нас  однажды такой
чайник за два часа прожег крышку стола и  потом еще два ящика. Почти до полу
опустился...
     Степан  Самойлович  посмотрел,  оглянувшись,  на  закипающий  чайник  и
недовольно, с осуждением, покачал головой.
     Юра,  оглянувшись, тоже  взглянул  --  и  засмеялся. Сам не  мог понять
почему. Паша,  Мишенька  и  Степан  Самойлович  удивленно смотрели  на него.
Лариса не выдержала первой,  прыснула и  тоже засмеялась.  Посмотрев на нее,
заулыбались и Костя с Ильей.
     -- Да, случай -- серьезная вещь, -- вздохнув, сказал Мишенька. -- Но, с
другой стороны, против судьбы не попрешь... Понятие судьбы...
     Юра,  перегнувшись пополам,  обхватив себя  за  плечи  руками, смеялся,
крутил  во  все стороны  головой.  Мишенька  обиженно  замолчал.  Юра  вдруг
вскочил, поднял палец. -- Еще идея! -- закричал он, вытирая слезы. -- Другую
игру вспомнил!..
     Выбежав из кухни, он тут же вернулся с какой-то книгой.
     -- Объясняю.  Все видели,  как в книгах принято обозначать  пропуски  в
цитатах? Идет цитата,  потом  --  там где пропуск -- три точки,  потом опять
дальше, да? В точности так же -- и нецензурные выражения, например: "п", три
точки, "а", да? Точки -- по количеству пропущенных букв. Значит, очень легко
можем  восстановить  все пропуски  в цитатах! Ну вот, например: "Процесс бля
смыслообразования неподвластен закону бля причинности, равно как бля и  всем
прочим."
     -- А  мы  по-другому играли!  --  закричала Лариса. --  Вместо  запятой
вставляли слово "боком", а вместо точки -- "раком".
     -- Проверяем, -- засмеялся Юра. Все затаили дыхание.
     "Смертность человека боком  употребляемая в качестве примера абсолютной
боком непреложной  истины боком  ставит многих скептиков в тупик раком раком
раком." Извините, тут в конце три точки...
     -- Бля!.. -- хором крикнули Костя, Илья и Лариса, а чайник присвистнул.



     для чтения вслух

     Идет как-то заяц по лесу. Вдруг ему навстречу -- тигренок.
     Говорит: -- У меня -- полоски.
     Заяц подумал и отвечает: -- Уши.
     Тигренок дальше пошел. Встречает он слоненка, тот говорит:
     -- У меня -- хобот, вот, смотри.
     -- А у зайца -- уши, -- отвечает ему тигренок.
     И добавляет: -- Полоски!!!
     Слоненок идет своей дорогой, навстречу ему паук. Говорит слоненку: -- У
меня -- паутина.
     Слоненок ему отвечает: -- У зайца -- уши. У тигренка -- полоски.
     Потом подумал и говорит: -- Хо-о-бот!
     Паук  дальше пошел, видит -- навстречу ему тот самый заяц.  Заяц увидел
паука и говорит: -- У меня уши!
     Паук  в  ответ: --  Знаю!  У  зайца --  уши. У  тигренка --  полоски. У
слоненка -- хобот.
     А потом про себя: -- Паутина!..
     Заяц дальше пошел. Ему навстречу опять тигренок, подошел  и говорит: --
У меня -- полоски!!!
     Заяц  отвечает: -- У зайца -- уши. У тигренка -- полоски. У слоненка --
хобот. У паука -- паутина! -- и добавляет: -- Уши!
     Тигренок кивнул и дальше  пошел. Встречает слоненка. Слоненок ему: -- У
меня -- хобот!
     Тигренок отвечает: -- У зайца -- уши. У тигренка -- полоски. У слоненка
-- хобот. У паука -- паутина! У зайца -- уши!
     Подумал, и опять  про себя: -- Полоски! Полоски! Полоски! -- и на спине
их показывает.
     Слоненок, запомнил. Идет дальше, а навстречу ему -- опять паук! Подошел
и говорит: -- Слоненок! У меня -- паутина! Ты запомнил?
     Слоненок ему в ответ:  --  У  зайца  --  уши, у тигренка  -- полоски, у
слоненка  --  хобот,  у  паука  --  паутина. У  зайца --  уши! У тигренка --
полоски!!!
     И потом добавил: -- Хобот!
     Паук  дальше пошел. И опять, во второй раз, повстречал зайца! Тот сразу
говорит ему: -- У меня -- уши!
     Паук отвечает: -- У зайца  -- уши, у тигренка -- полоски, у слоненка --
хобот, у паука -- паутина, у зайца -- уши, у тигренка -- полоски. У слоненка
-- хобот.
     И добавляет: -- Паутина!
     Заяц дальше пошел. Ему навстречу  -- тигренок,  в  третий раз! И  сразу
кричит: -- У меня полоски!
     Заяц отвечает:  --  У зайца уши,  у  зайца уши. У  тигренка полоски,  у
тигренка  полоски. У слоненка  - хобот, у слоненка хобот. У паука паутина, у
паука паутина. -- И добавляет: -- Уши!!! Смотри, тигренок, какие уши!
     Тигренок встречает слоненка, тот опять свое: -- У меня -- хобот!
     Тигренок  в ответ: -- У зайца уши, у зайца уши, у зайца уши! У тигренка
полоски, у  тигренка  полоски! У слоненка хобот, у  слоненка хобот!  У паука
паутина, у паука паутина!..
     Собрались они все вечером на поляне, сели в кружок:
     -- У  зайца  уши,  у зайца уши, у зайца уши, у зайца уши... --  говорит
тигренок.
     --  У  тигренка полоски, у  тигренка  полоски,  у  тигренка  полоски, у
тигренка полоски... -- говорит слоненок.
     --  У слоненка  хобот,  у слоненка хобот, у  слоненка хобот, у слоненка
хобот... -- говорит паук.
     -- У паука паутина, у паука паутина, у паука паутина, у паука  паутина,
у паука паутина, у паука паутина... -- говорит заяц.
     Вдруг подходит к ним медведь и как зарычит:
     -- Что за галдеж?!!
     Тут они все и замолчали.




     Сидит  как-то  Иммануил  Кант  и пишет  письмо  Ницше,  вдруг  в  дверь
стучатся.  Он  спрашивает:   "Кто  там?",  не   отвечают,   только  какое-то
взволнованное пыхтение.  Выглядывает  -- а там  стоит медвежонок Винни-Пух и
дрожит. Набрался смелости наконец, говорит: -- Здравствуйте,  Иммануил Кант,
меня зовут Винни-Пух!.. -- от страха даже зажмурился.
     Кант очень  удивился,  говорит: --  Заходите,  Винни-Пух, чем обязан  в
столь поздний час?
     Винни испугался еще сильнее, говорит: -- Ой, а вы уже спать собрались?
     -- Что вы, -- отвечает философ, -- заходите, заходите, раз уж пришли. У
вас, наверное, какие-то вопросы ко мне?
     А сам улыбки сдержать не может, хоть и неприлично над гостями смеяться.
Винни тоже  разулыбался, лапки о коврик  вытер, вошел в кабинет, примостился
на краешке скамеечки, а  начать  боится. Кант сел  напротив в  вольтеровское
кресло,  глядит  на  него внимательно.  Решил издалека начать: --  Вы к  нам
издалека приехали? -- говорит.
     -- Нет, что вы, не  волнуйтесь!  Я так просто, мимо  проходил. Я только
спросить чего-то хотел.
     --  Спрашивайте, спрашивайте,  что  же  вы, боитесь словно!  Я с вами с
удовольствием  побеседую. Вы такой необыкновенный гость, вероятно расскажете
много интересного!
     -- Я? -- испугался Винни-Пух. -- Я  ничего не знаю. Я просто... А так я
пойду... Мне нужно тут...
     Слезает со скамеечки и, перепугано пыхтя -- к дверям!
     -- Да стойте  же!.. -- Кант ему кричит. -- Какой вы стеснительный! Ведь
вы, похоже,  медведь, а  такой  трусишка! Садитесь вот  сюда  на диван,  чай
сейчас подадут...
     -- С вареньем?..
     Винни-Пух остановился у самых дверей, почесал лапой ухо и задумался.
     -- Конечно, конечно с вареньем! У нас в Кенигсберге варят замечательное
варенье. И мед есть,  тоже  очень вкусный!  --  смеется  хозяин. Ему все это
ужасно понравилось, такой необычный гость!..
     Винни-Пух подумал немного и сказал: -- Ладно. Я остаюсь.
     Он влез с  лапками на скамеечку и спросил: -- А варенья  хватит? -- как
будто волновался, не стесняет ли он хозяев. -- И меда хватит?..
     Он определенно повеселел и освоился.
     Подали чай. Кант внимательно  наблюдал, как Винни-Пух  ест смородиновое
варенье и все больше удивлялся. Даже улыбаться перестал.
     -- Очень вкусное варенье. -- сказал Винни. -- Мое любимое. Как здорово,
что оно у вас завалялось.
     -- И мед тоже очень  вкусный, я очень  люблю  такой  мед, --  сказал он
через несколько минут, вылизывая блюдце. -- А сгущенка  у вас  в Кенигсберге
тоже есть?
     -- Нет, -- ответил Иммануил Кант. -- Сгущенки у нас не бывает.
     Он ждал, что же спросит  у него такое чудо. Винни сидел и молчал. Потом
побарабанил слегка по столику, опять задумался. Потом вдруг сказал:
     -- Да, это плохо, что у вас в Кенигсберге не бывает  сгущенки... Опять,
оперев голову на лапы, задумался о чем-то,  потом посмотрел на часы, вскочил
со стульчика и сказал: -- Ну, мне пора. Спасибо, было очень вкусно!
     --  Вы же хотели что-то спросить  у  меня?!  --  воскликнул  удивленный
философ. Такого оборота он не ожидал, даже рассердился немного.
     -- Да?  --  очень удивился Винни-Пух и почесал ухо. -- Вы уверены?.. --
уточнил он на всякий случай. Кант молчал.
     --  А  вы не  знаете,  о  чем  это я хотел  вас спросить?  -- попытался
выкрутиться Пух.  Он  очень  расстроился.  Вечно  с ним  приключались  такие
истории.
     -- Ну, может быть, о смысле жизни?.. Или об ограниченности человеческой
способности адекватного отображения мира?..
     -- Вот-вот!!! -- обрадовался Пух. -- Именно! Об этом самом, ква-кватном
кружении! Очень сложный вопрос. Но вы знаете, я, кажется, догадался, как оно
там!.. -- он почесал себя за ухом.  --  Вот когда чай пил, да.  Очень, очень
сложный ответ! Да. Спасибо еще раз! Заходите как-нибудь!.. Буду рад!..
     Когда Винни-Пух ушел, Кант пошел  на кухню, съел полное блюдце варенья,
но все равно настроение у него не улучшилось, ночью он бредил и помер.




     ВОПРОС: Признаете ли вы
     свое преступно-моральное
     разложение?
     ОТВЕТ: Есть немного...
     В этом я виноват...
     (Из протокола допроса)

     Регистрация участников затянулась.  Антон  Васильевич Сорокин подошел к
окну  покурить.  Через минуту рядом с ним  остановилась  высокая рыжеволосая
женщина  в  строгом черном  костюме.  Она закурила  "Марльборо",  улыбнулась
Антону Васильевичу и спросила:
     -- Ну  и  как  вам  это? --  она  обвела взглядом  холл  гостиницы, где
прохаживались,  негромко  беседовали,  просто  сидели  в   кожаных  креслах,
перелистывая учредительные документы, пожилые, очень солидного вида люди. --
Уже, наверное, человек сто!
     -- Никто, похоже, не думал, что  столько народа соберется.  Регистрация
уже полчаса назад должна была закончиться...
     -- Как вы думаете, много самозванцев?
     --  Я читал где-то --  там высмеивали цифру 720 человек, -- что это как
со штурмом "Зимнего" было -- с  каждым годом все больше героев... А на самом
деле...  Минимум, вроде бы, по материалам следствия -- человек  девяносто. А
максимум... Ну,  если  прикинуть физиологически...  Впрочем...  Не знаю,  не
знаю! -- Антон  Васильевич улыбнулся, женщина вскинула брови и  тоже  громко
засмеялась.  У нее были ослепительно  белые,  ровные зубы. Если бы не лучики
морщинок в  углах зеленых глаз,  никто,  пожалуй,  не  дал бы  ей ее лет  --
стройная,  чуть  даже  худощавая,  но  с  очень  красивой  фигурой...  Антон
Васильевич,  отводя  взгляд,  почувствовал  какую-то   странную  перемену  в
настроении. Вся эта затея как-то незаметно переставала казаться ему глупой.
     --  Антон Васильевич!  -- улыбнувшись, представился  он.  И  неожиданно
добавил: -- Можно просто Антон.
     -- Оля, -- улыбнулась в ответ женщина. -- Ольга Егоровна Остапенко.
     --  Вы  замужем?  --  опять неожиданно для  самого себя  спросил  Антон
Васильевич.
     -- Ого!.. -- Ольга Егоровна засмеялась.
     -- Сам удивляюсь.  -- признался  Антон Васильевич. --  Наверное... э...
обстановка располагает.
     На этот  раз они засмеялись вдвоем,  оглядываясь на  прохаживающихся по
залу людей.
     Ольга Егоровна махнула рукой: -- Пойдемте, -- сказала она, беря его под
руку. -- Кажется, уже начинают.
     Легкая и изящная рука, Антон Васильевич сквозь рукав ощутил ее тепло.
     Зал  был почти полон.  Они нашли два  места в последнем ряду, у выхода.
Почти сейчас же на сцену поднялся президиум.
     -- Интересно,  их выбирали по старшинству?  -- тихонько  спросила Ольга
Егоровна.
     Гул  постепенно стих.  К  микрофону  подошел седой  полковник,  летчик.
Откашлявшись, он громко произнес:
     -- Дорогие братья и сестры!..
     Остальные  слова слышны  уже не были --  в зале  поднялся крик.  Кто-то
выбежал из зала на сцену  и  пытался  отнять у  полковника  микрофон, кто-то
кричал, встав в проходе.
     Ольга  Егоровна,  покачивая  головой  и улыбаясь, оглядывалась  во  все
стороны. Антон Васильевич смотрел на ее лицо, шею, руки и тоже улыбался.
     Полковнику  удалось, наконец, перекричать зал. Услышав  слово "списки",
все немного поутихли.
     Списки участников пообещали раздать сразу после обеда.
     --  Слово  предоставляется  специально   приглашенному  для  прояснения
методов идентификации участников консультанту из Академии МВД...
     Старичок в тройке вышел  к микрофону и  стал говорить что-то совершенно
непонятное, тихо, монотонно... В зале опять стало шумно.
     Антон Васильевич положил ладонь на руку Ольги Егоровны, та ничего будто
и  не  заметила.  Потом, все  так же вглядываясь  в лица вокруг, накрыла его
ладонь своей, тихонько погладила.
     -- Знаешь, много красивых лиц. Неожиданно много... -- сказала она.
     Антон засмеялся --  в  эти секунды он восхищенно разглядывал  ее лицо в
профиль. Ольга взглянула на Антона, поняла в чем дело, тоже засмеялась и, на
секунду сжав крепко его ладонь, повторила:  -- Правда! Кроме  меня -- смотри
сколько еще симпатичных людей!
     Сидевшая перед ними женщина оглянулась и улыбнулась: -- Я тоже как  раз
об  этом  думаю!   --  невысокая,  восточного  типа,  немного  широкоскулая,
черноволосая, полненькая, она заметила вдруг их соединенные руки. Удивившись
на  какую-то долю  секунды,  она  тут  же  опять,  еще  сильнее, улыбнулась,
взглянув им каждому в глаза.
     -- Я думаю, --  опять раздался громкий голос полковника, --  что сейчас
продолжать смысла нет!..
     Раздались одобрительные возгласы.
     -- Будем сегодня до обеда работать... э... по секциям! Назовем это так.
Те,   кого   интересуют  формальные  моменты  --   остаются   здесь.   Фарид
Мухаммедович, -- старичок-криминалист поклонился, -- подробно ответит на все
вопросы... Геномная дактилоскопия и все такое прочее...
     Остается  ли кто-то, понять было сложно -- встали,  зашумели,  пошли по
проходам к выходу. Ольга и Антон тоже встали.
     --  Остальные,  -- продолжал полковник,  --  могут получить необходимую
информацию  в  холле  --  там  сейчас  развешиваются   стенды.  Будет  стенд
юридической секции. Стенд секции психологической помощи...
     В  холле было  шумно  и  тесно. То и  дело попадались улыбающиеся лица.
Антон и Ольга, взявшись за руки, пошли в сторону лифтов.
     -- А меня Галина зовут! -- услышал Антон  знакомый голос у самого уха и
одновременно почувствовал на талии чью-то руку. Это была их соседка по залу.
     -- Не  возражаете,  если и  я немного к  вашему кавалеру  попристаю? --
весело спросила она у Ольги.
     Та засмеялась в ответ, поцеловала ее в щеку и представилась:
     -- Оля! А наш кавалер...
     -- Антон! -- гордо  ответил Антон, поклонился и, обхватив своих спутниц
за плечи, проследовал  по холлу,  раскланиваясь  со  встречными  парами. Его
девушки хохотали,  встречные столь  же церемонно кланялись  в ответ; многие,
впрочем, сразу не выдерживали и начинали хохотать, прежде, чем кланялись...
     А вообще в холле теперь смеялись уже практически все.
     -- Музыку бы сюда! -- сказала Ольга.
     -- И шампанского!.. -- добавила Галина.
     -- Сделаем, -- ответил Антон, крепко прижимая их к себе.
     -- Мне давно так не хотелось праздника, как сейчас.
     На послеобеденное заседание  они не  пошли. Ольга, разметав  свои рыжие
красивые  волосы,  спала  --  она уснула прямо на  ковре.  И  во  сне она не
перестала  улыбаться. Антон накинул  на нее покрывало с  кровати,  чтобы  не
продуло, подложил  под  голову подушку. Галина, сидя голышом на подоконнике,
загорала.
     Степа  и Катенька хохотали  в ванной.  Вторая  Катенька  целовалась  на
кровати с Еленой Кирилловной.
     Полковник  Винокуров  -- так,  оказывается,  его  звали -- стоял,  тоже
голый,  обняв  Антона  за  плечо, и прищурившись смотрел,  поверх склоненной
Галиной головы, в  окно  на дрожащую  от  потоков  горячего воздуха панораму
Москвы.
     -- Какая дымка над городом, -- говорил он негромко. -- У нас в  Бурятии
-- даже в Улан-Уде -- такого никогда еще не бывает... Ну а в горах! Ох!.. Ты
видел когда-нибудь буддистский храм на фоне восходящего сиреневого солнца?
     Антон отрицательно покачал головой.
     -- Всем устрою экскурсию! Как у нас хорошо, братцы, сестрички  вы  мои!
-- он погладил Антона по плечу и поцеловал Галю. Потом еще. Отпустил Антона,
обнял  Галю  за плечи,  взял на  руки, не  переставая  целовать,  пронес  по
комнате,  положил  на кровать рядом  с Катей  и Еленой Кирилловной, сам  лег
рядом. Антон  сел на пол,  осторожно погладил спящую Олю по голове. Тихонько
сидящий в углу у стены голый старичок спросил шепотом: -- Выпьете?
     Антон Васильевич кивнул.
     Старичок  --  Захар Тимофеевич --  протянул ему запотевший бокал. Антон
Васильевич подсел к Захару Тимофеевичу поближе, положил голову ему на плечо.
     -- За вас, молодых, -- грустно сказал Захар Тимофеевич.
     -- Да бросьте вы! Не горюйте, ведь не в этом счастье.
     Захар Тимофеевич засмеялся: -- А все равно хотелось попробовать, думал:
вдруг --  вдруг! -- еще что-то получится... Да  что  вы  переживаете за меня
так?!. -- он с силой хлопнул Антона по колену, -- Все же отлично!.. Отлично!
Господи... -- он улыбнулся, откинув голову и закрыв глаза.
     --  Правда,  -- Антон Васильевич посмотрел  на  Ольгу, потом улыбнулся,
посмотрев  на  Катю,  Елену  Кирилловну,   Галю  и  полковника   Винокурова,
обнимавшихся вчетвером на  кровати. -- Вы посмотрите, ведь правда же  -- так
хорошо...  Я  никак  не  могу  во  все это поверить. Это  должно  бы быть...
казаться... каким-то...  А я  -- смотрю, и так легко на душе, как,  кажется,
еще никогда не было. Понимаете?
     Захар  Тимофеевич  улыбался.  В  дверь  осторожно  постучались.  Полный
высокий бородач из соседнего номера  и две худенькие женщины, одна, та,  что
повыше -- брюнетка, в белых трусиках,  другая, пониже --  блондинка,  совсем
без ничего; и у каждого в руках по бутылке шампанского, пришли познакомиться
с новыми родственниками.
     Солнце уже садилось за новостройки, когда полковник Винокуров предложил
все-таки спуститься в зал.
     Теперь  там  стоял  тихий гул,  мужчины, перегибаясь через  ряды, жали,
знакомясь, руки, женщины целовались в щечку. Кто-то вышел на сцену, сказал:
     -- Ну, это...  А  теперь можно и познакомиться,  гм... -- и,  подождав,
когда стихнет хохот, стал читать список.
     Все, посмеиваясь, принялись по очереди вставать, раскланиваться.
     --  Вот: это,  -- комментировала Галя,  -- хирург; это --  журналистка;
Стеклов  Петя -- токарь  и  классный шахматист...  Вот! Вот!  Я говорила  --
Сережа... ("Сережа, сексопатолог",  -- поклонился высокий седой мужчина. Все
тихонько завыли,  сосед Антона Васильевича,  бизнесмен Савельев Юра, корчась
от  смеха,  сполз  с  сиденья.  "Нет, правда сексопатолог..." -- сквозь смех
выдавила Галя).
     Директор школы. Завмаг.  Отставной майор.  Еще  один. Домохозяйка, мать
пятерых детей. Архитектор..
     -- Откуда ты все это знаешь? -- удивился Антон Васильевич.
     -- Про многих я и больше знаю, -- улыбнулась Галя.
     Вернулась  Оля,  беседовавшая  у  входа в  зал  с каким-то  симпатичным
мужчиной ("Корнилов Игорь Савельевич" -- как раз представили его; "Художник"
-- дополнила Галя). Оля села Антону Васильевичу на колени.
     -- Смотри! --  улыбнувшись, сказала  она  и показала  налево.  Старичок
Захар Тимофеевич скромно  отмахивался от окруживших его  людей, улыбался, те
доказывали ему  что-то,  один  возбужденно махал руками,  потом  привстал на
стул,  жестом позвал  кого-то из  другого  конца  зала. Подошла  пышнотелая,
необыкновенно  красивая женщина ("Нинка!"  -- улыбнулась  Галя), засмеялась,
выслушав того, кто ее позвал,  и стала разговаривать с Захаром Тимофеевичем.
Они  сели  рядом,  Захар  Тимофеевич,  улыбаясь, отвечал  ей  что-то,  потом
посмотрел на высокую  грудь  Нины. Нина  что-то, улыбаясь,  объясняла Захару
Тимофеевичу, тот скептически  покачивал головой. Сидевшие рядом  с интересом
слушали, иногда смеялись.
     -- Дорогие  братья  и  сестры!.. -- у микрофона, улыбаясь,  опять стоял
полковник Винокуров.
     Все опять захохотали, стали обниматься друг с другом.
     --  Знаешь,  --  сказала Оля, -- а я действительно всех их  здесь очень
люблю...  Всех. С  ужасом жду, что появится в толпе неприятное лицо -- и его
нет!  Нет, и нет, и  нет!.. Ни одного. Это чудо какое-то. Какие все хорошие.
Да, Антон? Да, Галь?..
     Галя  взяла  Ольгу  за  руку,  улыбаясь,  поцеловала  кончики  пальцев,
посмотрела в глаза: -- И я люблю.
     -- И они нас... -- тихо сказал Антон Васильевич. -- Ведь правда же.
     Оля кивнула. Опять показала налево: Захар Тимофеевич и  Нина, осторожно
осмотревшись, стали спускаться на ковер. Все сидевшие вокруг скромно подняли
глаза к  потолку и принялись что-то  насвистывать. Захар Тимофеевич  заметил
Антона,  помахал ему  рукой. Антон  успел погрозить пальцем и подмигнуть ему
прежде, чем они скрылись между рядами кресел. Оля и Галя смеялись.
     -- По списку  на сегодняшний день, -- заговорил полковник Винокуров, --
зарегистрировано триста восемнадцать человек... Каково?  Хоть кто-нибудь мог
предположить,  что  такое  может   быть?  Я  предлагаю  сегодня  же  послать
телеграмму в книгу рекордов Гиннеса, -- все  захохотали. -- Ишо один  рекорд
установлен нашим соотечественником!..
     -- И заметь, -- сказала Антону,  перегнувшись из переднего  ряда,  Маша
(Мария Самойловна Каримова; Магадан;  пианистка), -- почти никакого внешнего
сходства... Вот, например, у нас с тобой.
     -- А мне кажется -- глаза, -- шепнула Галя.
     -- Глаза! Я кроме этого пенсне дурацкого ничего и не помню...
     -- И теперь -- еще небольшой сюрприз! -- объявил полковник Винокуров.
     --  Я  заказывал  к  открытию, художники подвели,  не успели...  --  он
обернулся  и  подошел  к закрытому белой  простыней  огромному  портрету  на
заднике сцены.
     -- Какой молодец!.. -- шепнула Галя. -- Я  только подумала, что надо бы
было...
     --  Смотри,  смотри,  --  перебила  их  Оля,  показывая   налево.   Там
происходило что-то интересное. Все улыбались, переглядывались. Кто-то что-то
сказал, все захохотали... Раздалось веселое: -- Ну! Ну! Ну!..
     --  Я знаю, много лишних ассоциаций вызывает  этот человек у каждого из
нас,  --  полковник Винокуров нервно  вытер  лоб  платком. --  Я,  например,
вспоминаю,  как сам выковыривал глаза на его фотографии в школьном учебнике.
Но теперь  -- здесь, сейчас,  все мы -- видим  его, как  бы  это  сказать...
другим... И именно этому --  уметь во всем  видеть хорошее, этому -- с вашей
помощью,  славные мои! с вашей, сестрички, с  вашей, братья! -- научил  меня
этот очень необычный человек...
     Полковник Винокуров сдернул покрывало.
     -- Здесь ему лет тридцать, -- сказала Галя.
     -- А нет где-нибудь его  детской фотографии?.. На которой он просто еще
он сам, и больше пока никто. Кто-нибудь  видел?..  -- спросила Оля, глядя на
портрет.
     Антон Васильевич пожал плечами, не отрывая взгляда от прищуренных  глаз
на  портрете,  серых,  чуть  голубоватых,  улыбающихся сквозь  продолговатые
стекла очков без оправы.
     -- А!.. А!.. А! -- отчетливо раздалось в наступившей тишине.
     -- А!!! -- такого счастливого голоса  Антон Васильевич не слышал раньше
никогда.
     Все в зале захохотали, зааплодировали.
     Смущенный Захар Тимофеевич поднялся, помахал всем ручкой, потом с силой
выбросил вверх сжатый кулак и подпрыгнул.
     Нина встала,  поправила одежду,  чопорно поклонилась. Захар  Тимофеевич
обнял  ее  за  плечи,  поцеловал, пожал руки  нескольким  соседям. Подмигнул
издалека Антону Васильевичу. Зал аплодировал стоя.
     Утирая  слезы,  Оля,  сквозь  смех,  сказала:  --  Старички  себя   еще
покажут... Есть еще порох в русских селеньях...
     --  Лаврентьичи!  Лаврентьевны!  --  сказал,  перекрывая  шум  в  зале,
полковник  Винокуров.  -- Можно  я  вас теперь так  буду  называть?..  -- и,
переждав очередной взрыв хохота, продолжил: -- Я сам, -- он опять засмеялся,
--  давно  не смеялся так  много,  так светло, как  сегодня. Что  может быть
лучше, чем смех? И сколько мы еще с вами посмеемся!.. --  он перевел дух. --
Есть, правда, еще и одно-два серьезных дела... Россия ждать больше не может!
     Оля  вдруг подергала  Антона Васильевича  за  рукав --  сказать  что-то
важное. Он взглянул на нее. Касаясь губами его уха Оля тихонько прошептала:
     -- Я тебя люблю. Браток... -- и улыбнулась.
     --  Дык. Ты ж  сестренка  мне, Оленька!.. -- ответил Антон,  глядя в ее
улыбающиеся зеленые глаза.
     --  ...два последних  объявления,  дорогие  мои соотечественники,  и  я
заканчиваю.  Первое  -- официальное. Еще  одна  секция образована.  Угадайте
какая! Ну? Философская!  Общая тема  -- Российская философия всеединства  на
современном  этапе.  Заинтересовавшиеся  вот,  к  Володе  Соловьеву.  Второе
объявление -- лично от меня. Приглашаю всех  в гости -- на Алтай, в Бурятию.
В горы! --  он раскинул в стороны руки.  --  Чудесные места,  природа дикая.
Древние  монастыри.  Буддисты всюду бродят! Все  приезжайте!  Земляки  мы, в
конце концов, или так, просто родственники?!..
     -- Едем, Оля?.. -- спросил Антон Васильевич. -- Галя?..
     -- Да все, я думаю,  теперь поедут, -- засмеялась Оля. Галя кивнула. --
А потом -- еще куда-нибудь! Мы теперь вместе... -- Оля и Галя, не глядя друг
на друга,  одновременно положили головы на плечи Антона Васильевича. -- Одна
бо-о-ольшая семья... Да?
     Галя засмеялась.
     Лаврентий Павлович удивленно -- и  чуть виновато -- смотрел  с портрета
на все это безобразие.




     --  А что  такое карма? -- сонно спросила  Люся, кутаясь в одеяло. Митя
выключил свет, влез к Люсе под одеяло, подумал и сказал:
     --  Карма,  если попроще, это все  плохое, что человек сделал в  жизни.
Память об этом плохом. Только не просто воспоминания: можно сейчас вспомнить
что-то,  а  через минуту  вспомнить уже  не  свой плохой поступок, а  совсем
другое.  А вот если человек просто знает,  что  при случае  сможет вспомнить
какие-то свои плохие поступки, мысли -- значит есть  у него эта самая карма.
А тот, кто,  как бы  ни старался,  не  сможет  вспомнить  -- у того нет. Это
святые. Будда, например. Он от кармы свободен.
     --  Так он  же до того как стал Буддой всяких дел наверняка  наворотил.
Значит мог все это вспомнить! -- возмутилась Люся -- Неправильный пример...
     Митя задумался. Потом сказал:
     -- Наверное  тут дело  в  просветлении.  Просветление  -- это как новое
рождение. До просветления не считается. Он  ведь как  освободился от  кармы?
Когда просветление наступило. Как бы заново начался отсчет кармы. Начался, а
считать уже нечего было. Понимаешь?.. После просветления то плохое, что было
--  уже ну никак не вспоминается, на то оно и просветление. А нового плохого
просветленные тоже не делают. По определению. Просто не могут. Понимаешь?
     Люся  ничего не ответила. "Спит!"  -- догадался Митя. -- Ты  уже спишь,
что ли?..
     "Вот   сейчас  возьму  и   просветлюсь!   --  подумал  Митя,   тихонько
переворачиваясь  на  спину.  -- Карма?  Ха-ха! Я ведь  согласен  с  четырьмя
благородными  истинами,  с  каждой: первая  --  согласен. Вторая? Тоже  ведь
согласен..."
     --  Кто Вы ?!. -- испуганно теребила его Люся за плечо. Светало. -- Что
Вы  тут делаете?!! -- и увидев, что он открывает глаза, испугано взвизгнула:
-- Мама!..
     Митя нежно улыбнулся: -- Не тревожься, милая девушка! Я не причиню тебе
зла!
     Подымаясь с кровати он почувствовал, как  отвисшие за  ночь мочки  ушей
хлопнули его по шее. Натянуть на круглый, складчатый животик  джинсы  смешно
было  и  пытаться!  Митя  просто завернулся в клетчатый  плед, нахлобучил на
смуглую лысину ушанку  и, поцеловав Люсю в щеку, ушел. За ночь выпал снег  и
ноги сначала мерзли  --  первые  сто метров, от  подъезда до остановки  -- а
потом  привыкли.  "Интересно, --  думал  Митя, -- ехать мне без  талонов  на
троллейбусе, или пойти пешком? Без талонов нехорошо, лучше пешком!.."
     И пошел, не спеша, в сторону центра. Часа полтора никто из встречных не
мог  подсказать Мите  где  в  Москве  буддистский  храм. А потом встретились
какие-то кришнаиты и выручили.
     Там теперь Митя и живет. Очень  его все  уважают,  и  ученики, и просто
случайные посетители.
     А Люся, говорят, так ничего и не поняла.




     Приходит как-то Дьявол к Богу и говорит:
     -- Слушай! А давай помиримся?!.
     -- А я, собственно, милый, с тобой  и не ссорился, --  отвечает Бог. --
Что  это ты тут манихейство  разводишь? Ты мне не ровня, чтобы мириться: под
стол пешком  ходил,  когда я уже столько  всего насовершал, что тебе никогда
даже и не представить...
     -- Но теперь-то я  есть.  Как ты есть. Раз я есть, то и свобода воли  у
меня есть -- иначе это уже не я был бы, так? Воля творить зло!.. У-у-у!.. --
Дьявол  страшно  приставил  пальцы  к  голове  и  выпучил глаза.  --  Или --
мириться.
     Бог улыбнулся. -- Ну?  Ну есть воля, ну и что? Захочу -- не будет. Чего
ты придуриваешься? Ты же всю эту схоластику не хуже меня знаешь.
     -- Ну, мало  ли, чего  ты  захочешь, --  отвечает  Дьявол.  -- Конечно,
захочешь чего-нибудь, оно и произойдет. Вот только: неизвестно ведь, чего ты
захочешь...
     -- Как это "неизвестно"? Мне все известно!
     -- И что ты через минуту захочешь, так?
     -- Дык!.. -- удивился даже Бог. -- Что ты как маленький?..
     -- Да послушай ты  сначала, к чему я клоню,  а  потом уже возмущайся. Я
тебе дело говорю.
     -- Зачем? Я и так уже все знаю. И то, что ты  мне хочешь сказать,  тоже
знаю.
     -- Ну и?..
     -- Катись отсюда. Чего прицепился?
     -- Сам выкатывай, -- не на шутку рассердился Дьявол. -- Все же  в твоей
воле! -- и демонстративно сложил на груди руки.
     -- Ну и выкачу, -- подумав, сказал Бог.
     -- Ну и выкати! Выкати!
     -- Захочу -- выкачу, не захочу -- не выкачу!..
     -- Ну ты зануда. И не скучно тебе? Все-то он  знает, все-то он может!..
Тьфу!
     -- Ни чуточки не скучно.  Вот, видишь, какой цирк себе устроил. Кому-то
рассказать  --  не  поверят.  С  тобой  ругаюсь!  Да  уже  от  одного  этого
обхохочешься!..
     -- Что, и вправду смешно?
     Бог засмеялся: -- Смешно. Очень.
     -- Несмотря на то, что ты уже заранее знал, что я тебе скажу. Сам себя,
значит, веселишь? И как оно? Смешно?..
     -- Слушай,  говорю ведь: вали отсюда. Уже  не  смешно. Надоел.  Ты сам,
оказывается, зануда. Впрочем -- тебе и положено...
     --   Нет,  ну  ты  мне   скажи  --  как  так  можно  жить,  а?  Никаких
неожиданностей, все заранее известно. Каждую свою шуточку  знать заранее.  И
ответ на нее  тоже... Это же тоска смертная! Я бы повесился!  Тебе самому-то
не противно?
     -- А я всеблагой. К тому же, мне все пофиг.
     -- Как это "пофиг"?!.  -- взорвался дьявол. -- В тебя  же тьма  народу,
как  в отца  родного верят! А тебе,  оказывается, "пофиг"! Скотина  ты после
этого.
     -- Ага. Я насквозь парадоксален. И антиномичен.
     Дьявол в сердцах плюнул*. Потом сказал:  -- Ты меня специально запутать
хочешь. Я  что, собственно,  сказать  хотел. Послушай, все-таки.  Вот ты  Ты
есть,  сам говорил: "я парадоксален",  "я  такой", "я сякой", "захочу  -- не
захочу". Свобода воли, блеск! Так?
     -- Попал, что называется, пальцем в...
     -- Я -- тоже есть. Согласен? Или, может, меня нет?
     -- А как же. Вот он ты. Сотворил я тебя, как сейчас помню, когда...
     -- Это сейчас совершенно не интересно. Двумя словами --  факт налицо. Я
-- есть! Вместе со своей свободой воли.
     -- Ну.
     -- Ты есть. И я есть. Так?  -- Дьявол помолчал  -- Ну, давай  мириться,
а?...
     -- Достал  ты меня, дорогой,  --  устало  вздохнул  Бог. -- Я тебе  уже
говорил: захочу -- помирюсь, не захочу -- не буду!
     --  А я  вот возьму и  этот наш с  тобой разговор  перескажу.  Напишу и
опубликую массовым тиражом.  Чтоб все знали: предлагал  Отцу нашему избавить
мир от  зла, войн  всяких, болезней. От души предлагал, а он говорит: захочу
-- избавлю, захочу -- не избавлю!
     -- Ох, ох, ох! До чего  ж оригинально. Да  тут же кто-нибудь теодицейку
ответную и настрочит -- будь спокоен. Оправдают, не сумлевайся. Да и не надо
ничего писать! Уже сто раз написали!  А ты, вообще, я погляжу, умен... Мудр,
так  сказать, как Дьявол!  Очень,  очень одобряю --  хороший вопрос: "Почему
это, интересно,  Отец  наш родной сразу Дьявола не изничтожит, раз все в его
власти?" Сам придумал, признайся?..
     -- Да, вот именно, почему? -- мрачно повторил Дьявол.
     -- По качану.
     Дьявол помолчал.
     -- Так вот, слушай внимательно, -- сказал он. -- Если ты мне сейчас  не
ответишь -- немедленно прекращаю творить зло! Ультиматум. Забастовка.
     Бог захихикал:
     -- Захочу --  прекращаешь, захочу --  не  прекращаешь, -- и он  показал
дьяволу язык**.
     -- Даю тебе клятву, -- грозно сказал  Сатана. -- Вот с этой минуты и до
тех пор, пока ты меня не  изничтожишь  -- мою злую волю! -- этой самой волей
ни  одного  злого поступка  не совершаю!  Не  желаю! -- и он подкрепил  свою
клятву торжественным сакральным жестом, от которого задрожал небосвод.
     -- Хочу --  желаешь, не  хочу  -- не  желаешь! -- улыбнулся Бог  доброй
улыбкой.
     -- Не желаю! Зла отныне -- нет!
     -- Вот  и славненько. Так мы, честно говоря,  и  планировали.  А ты  --
"свобода воли! свобода воли!"
     Дьявол молчал.
     -- Все равно не желаю! -- тихо сказал он. -- Не обдуришь ты меня...
     -- Уже обдурил! Вишь  -- смирил Дьявола! Не будет теперь зла. Хорошо-то
как! -- Бог от радости всплеснул руками и захлопал в ладоши***.
     -- Скотина ты... -- насупился Дьявол. -- Я же как лучше хочу!..
     -- Молодец!!! Хороший ты мой! Порадовал старика!
     -- Слушай, отъебись ты!...
     И  Дьявол ушел, сдержавшись и не хлопнув дверью -- это был бы нехороший
поступок,  а Дьявол действительно решил  переупрямить-таки Бога и  злых  дел
больше не делать. Ни одного. Забастовал. Всерьез забастовал!
     А Бог достал ежедневник и возле записи "ПОМИРИТЬСЯ С ДЬЯВОЛОМ" поставил
жирный, яркий крестик.
     Потом подумал и поставил крестик у следующей записи: "ПОСТАВИТЬ КРЕСТИК
ВОЗЛЕ ЗАПИСИ ПРО ПРИМИРЕНИЕ С ДЬЯВОЛОМ."
     Таких  записей  дальше  шло  очень  много,  ими Бог  и  занялся, ставил
крестики и ставил, ставил и ставил, про все остальное забыл.
     Так и наступил конец света.

___________________________________________________________________________
     * Диметилмеркоптаном, или диоксином. Чем-то вроде этого. Даже еще гаже.
     ** В метафизическом, конечно, смысле. *** См. предыдущую сноску.




     Когда в дверь постучали, Константину снился странный сон.
     Спрятавшись в сухих зарослях терновника на обочине дороги, он наблюдал,
как  мимо  него одна  за  другой,  нескончаемой  чередой,  медленно-медленно
движутся огромные  телеги: тяжело  груженые,  на  цельно  деревянных, обитых
железом колесах, запряженные -- каждая -- шестеркой быков.
     Погонщики кричат на быков,  хлещут  их длинными  кнутами, перекликаются
друг с другом. Некоторые -- громко поют. Песни очень красивые. Но Константин
не знает  языка, на котором они  сложены. Вернее, как бы и знает, и в то  же
время --  ничего не  может понять: каждое слово знакомо,  вызывает  что-то в
памяти, но вот что именно -- вспомнить никак не удается.
     Так с Константином было уже не раз, когда он учил  другие  языки. Читая
книги,  он то и  дело наталкивался на очень неприятные  слова. Это  были  те
слова, перевод которых он раньше уже однажды старательно запоминал.  Иногда,
закрыв глаза, Константин мог даже отчетливо увидеть комнату, где именно  это
забытое  теперь слово пытался запомнить, много раз  повторяя его  вслух; или
вспоминал,  в  каком  именно  углу страницы и  какой  именно  книги  находил
перевод, вот  только  -- какой перевод?..  Были среди  таких  слов  особенно
отвратительные и знакомые: те, которые он пытался запомнить уже не раз.
     Именно такими  словами --  о  которых Константин точно знал, что  он их
очень хорошо знает, но значения  которых вспомнить никак  не мог -- и только
такими словами перекидывались теперь погонщики.
     И песни тоже были сплошь из таких слов.
     От этого Константину почему-то  стало  страшно. Люди громко пели,  быки
брели,  будто  и не замечая ударов бичей по пыльным  спинам, телеги  одна за
другой проезжали мимо.
     Щелканье бичей  разносилось далеко над степью, становилось все громче и
громче.
     Константин  открыл глаза -- в дверь громко  стучали, -- сел на кровати.
Было еще совсем темно.
     -- Кто? -- спросил он.
     -- Кто, кто... Мефодий!
     -- Давно не виделись, -- Константин встал и открыл дверь. -- Что-нибудь
случилось?..
     -- Да так, ничего, -- Мефодий вошел, споткнулся  в  темноте обо что-то,
сел у окна. -- Шел вот мимо, дай, думаю, зайду...
     Константин закрыл дверь, молча опять лег. Из головы не выходил странный
сон. -- Такой чудной сон приснился, -- сказал он наконец. -- Телеги -- это к
чему?
     -- К поездке, -- удивленно и даже немного растерянно ответил Мефодий --
Правда, что ли? Телеги приснились?..
     -- Много телег. А  что?  Почему  ты так  удивился? И чего приперся? Что
стряслось? Выкладывай.
     --  На  самом деле -- ничего! -- засмеялся Мефодий. -- Просто мимо шел.
Дай, думаю, зайду.
     Константин молчал.
     -- А перед этим встретил Георгия, -- так звали их общего знакомого.  --
Вот и все.
     -- И он тебе опять чего-то наплел...
     -- Как всегда!
     -- Ну и?..
     -- Он сказал, что скоро, похоже, кому-то придется-таки ехать на северо-
запад.
     -- За последний год он, кажется, уже раза три об этом говорил...
     -- А  вот сегодня  я  ему поверил.  Знаешь, что  за чудаков мы вчера из
окошка разглядывали, после обеда, помнишь?
     -- Догадываюсь. Я по одежде понял, откуда они...
     -- В неточном переводе, со слов Георгия: "Мы, -- говорят, --  ничего не
понимаем:  отовсюду  к  нам съехались всякие  умники,  все пытаются  чему-то
учить. А мы -- люди простые. Нам  бы кого-нибудь, чтобы  все наконец понятно
растолковал -- и все. Организуете?" Очень просят. Хотят! Представляешь?
     -- А мы-то тут при чем?  -- Константин потянулся. -- Они  там вообще --
люди забавные. Слышал, что, говорят, другие, на северо-востоке, учудили? Вот
совсем недавно, несколько лет назад. Еще  более  простые ребята! Пришли ни с
того ни сего к соседям и говорят: "А давайте вы будете нами командовать?"
     -- И что?..
     -- Кто же от такого отказывается... А теперь скажи,  все-таки, зачем ты
эти  разговоры затеял?  Ты на что-то,  по-моему,  намекаешь. Так вот прямо и
скажи. Мы, по-твоему, имеем к этому всему какое-то отношение, да?
     --  Не прикидывайся, -- засмеялся Мефодий. -- Да и  признайся: мы давно
уже не путешествовали... Я начинаю скучать.
     -- Но  все  равно: что, из-за  этого всего надо было будить меня  среди
ночи?..
     Мефодий не  ответил.  Он встал  -- его  силуэт  появился  на фоне  чуть
светлеющего окошка, -- опять молча сел.
     --  И еще,  знаешь... -- наконец  сказал он. --  Я  еще, сам  не  пойму
почему, вспомнил вдруг одну вещь.  Очень давно,  помнишь; примерно через год
после смерти  отца,  я  приехал  домой и  мы  с  тобой  однажды  целую  ночь
проболтали. Тебе тогда сколько было? Кажется, четырнадцать?
     -- Пятнадцать.
     -- Мы влезли на крышу...
     -- А! Это! Конечно, помню, --  сказал Константин, улыбнувшись. -- Но...
При чем здесь...
     Мефодий молчал.
     -- Думаешь?!. -- Константин даже сел на кровати. -- Ты это серьезно?..
     --  Ладно,  я  пойду,  --  Мефодий  в  темноте,  опять  споткнувшись  о
валявшийся  мешок  --  по  звуку, с  костями,  -- подошел  к  Константину  и
поцеловал его в лоб. -- Не сердись, что разбудил. И убери куда-нибудь, -- он
показал на мешок. -- Грех, все-таки...
     --  Сам давно собираюсь. Прости.  Утром  обязательно.  Будешь сегодня в
библиотеке?
     --  Зайду.  Расскажу  все,  что к  тому времени  разнюхаю про  поездку.
Ложись, поспи еще...
     Глядя на светлеющий прямоугольник окна, Константин вспомнил вдруг вид с
крыши  дома родителей. Под  ногами плоская, залитая смолой крыша, соломенный
тюфяк,  который  втащил  туда  Константин,  сверху -- огромное  синее  небо.
Верхушка дерева, виднеющаяся из-за края крыши, остальное -- вдалеке. Море --
с одной стороны, виноградники -- с другой, справа и слева внизу -- холмистый
город, сады, кривые улочки, несколько куполов.
     С улицы донеслись голоса,  вдалеке  что-то  заскрипело, хлопнула дверь.
Проем окна стал совсем светлым.
     Константин поднялся, застелил постель. Потом, подумав, сунул валявшийся
посреди комнаты мешок под кровать, вытащив оттуда стопку книг.
     Выходя, он опять вспомнил свой  сон и только пожал плечами. Днем он еще
два раза вспоминал его -- на улице, увидев громадную телегу, и в библиотеке,
проходя мимо вазы с изображением белого быка.
     Мефодий в этот день тоже несколько  раз вспоминал одну и  ту же  сцену:
ночью,  при свете полной луны, они с  Константином сидят на плоской  крыше и
спорят. Вспоминая это, Мефодий улыбался и чертил -- на  всем, что попадалось
под  руку -- странные закорючки: те  самые, о  которых они тогда  спорили на
крыше.
     Когда-то,  совсем  в  детстве, он и сам  выдумывал что-то  похожее.  Но
мальчишка  Константин!.. Он,  откровенно  говоря,  утер тогда  ему,  бывшему
мальчишке Мефодию, нос  своими отличными значками -- даже теперь  Мефодий не
мог  вспомнить  ни  одной  выдуманной  им  самим  закорючки,   зато   многие
загогулинки Константина видел  теперь -- спустя двадцать  лет! -- совершенно
отчетливо.  Кружки с  треугольничками  сверху  и  снизу,  кисть  из  четырех
виноградинок, еще  какие-то  петельки.  Некоторые,  правда,  так  и не  смог
вспомнить, хоть и пытался весь день.
     В конце концов, решил сегодня же узнать их  у самого Константина: иначе
все равно бы не успокоился -- Мефодий себя уже немножко знал...
     Константин сидел у невысокого стола на своем обычном месте -- в дальнем
левом углу комнаты,  у  окна  -- и  что-то писал. Мефодий, поздоровавшись  с
почтительно  поднявшимися переписчиками, подошел к столу Константина и сел в
кресло. Константин, извинившись, продолжал писать. Чтобы Мефодий  не скучал,
он сунул ему какой-то документ:
     --  Почитай,  пока  закончу,  --  сказал он.  -- Это  копия  очередного
послания Фотия, только сегодня утром принесли... Все на папу наезжает...
     "...Вот что, к примеру,  пишет об этих важнейших богословских терминах,
уберегающих истинную  веру от ересей монофизитского, монофелитского, а равно
и всех прочих  толков,  блаженный Августин,  --  прочел  наугад  Мефодий. --
"Греки употребляют, -- пишет он, -- также термин ИПОСТАСЬ в отличие от УСИЯ,
сущность;  и многие  усвоили,  исследуя греческие  источники,  фразу:  "одна
сущность, три ипостаси". По латыни это звучит как "одна сущность (essentia),
три  субстанции  (substantia)".  Но  в нашем языке  "сущность"  по  значению
совпадает с "субстанция". Поэтому  мы избегаем пользоваться такой  формулой;
мы предпочитаем говорить: "одна essentia или substantia и три Лица"".
     Весь  труд, проделанный  отцами-каппадокийцами оказывается бесполезным,
коль скоро непригодным для прояснения столь тонких вопросов является, как мы
видим,  сам  язык  --  латынь.  Единственный достойный выход из создавшегося
опасного положения  -- о его истинной опасности я уже  неоднократно писал  в
связи с распространяющимся в западных странах употреблением ошибочного слова
"филиокве"  -- я вижу  лишь в одном: все христиане, где бы  они ни жили и на
каком  языке  ни говорили,  должны,  во избежание подобных  разночтений,  по
возможности, использовать греческий язык. А в  том, что  Символ веры следует
всюду читать только по-гречески, я уверен совершенно!.."
     --  Забавно, правда?  -- спросил закончивший писать Константин. --  Что
скажешь?
     -- Да ничего, -- пожал плечами Мефодий. -- И хорошо, что послы приехали
к Михаилу, а не к Фотию.
     -- Да, -- оживился Константин,  -- так  что  ты выведал насчет Моравии?
Едет Георгий?
     -- Он уверен. Уже вещи, я думаю, собирает.
     -- Прохвост! -- засмеялся Константин. -- Возьмем его с собой?
     Мефодий удивленно поднял брови. Константин  не выдержал  и опять громко
засмеялся: -- Завтра обедаем у Михаила. Тебя он тоже пригласил.
     -- Едем?!
     -- Похоже на то, -- скромно сказал Константин.
     Мефодий хлопнул  в ладоши (все  переписчики  в зале недовольно вскинули
головы), радостно подскочил в кресле, схватил  Константина за  плечо,  опять
всплеснул руками. Константин улыбался.
     -- А я тут еще одну интересную штуку нашел, -- сказал он, вытаскивая из
ящика свернутые кусочки  пергамента.  -- Узнаешь? -- протянул он один из них
Мефодию. -- Это, правда, я не тогда, это уже сегодня...

        

     было нарисовано на листе. Мефодий опять громко засмеялся и тоже полез в
сумку.
     -- Те  самые,  о  которых мы  тогда  на  крыше говорили,  --  улыбался,
разглядывая свой лист, Константин. -- Ты, признаюсь теперь, очень меня тогда
расстроил. Тем, что, оказывается, сам  тоже в детстве так баловался. Я вдруг
подумал, что, наверное,  и вообще  каждый мальчишка  сам однажды, научившись
писать, пробует что-то такое придумать...
     -- Так и есть.
     --  ...А я-то  думал: "Это  я один такой умный!"  Почти как кто-то, кто
когда-то в  древности  впервые буквы изобретал. Вот  они  все, -- Константин
протянул Мефодию  небольшой  истрепанный старый  пергамент. -- Так старался,
выдумывал...
     Мефодий, склонившись  над пергаментом, улыбался: --  Ага! -- хлопнул он
по столу. -- Вот эту... и эту -- помню! А эту улиточку -- забыл! Красивая...
-- он  показал  Константину  свой кусочек  пергамента: -- Вот, тоже  сегодня
вспоминал.
     Они оба громко засмеялись. Переписчики опять недовольно подняли лица.
     Выскоблив свой пергамент,  Мефодий перерисовал на него  все  закорючки,
Константин, посмеиваясь, наблюдал за ним, подперев голову рукой.
     -- Готово! --  гордо сказал Мефодий,  посыпал пергамент  песком и хитро
подмигнул Константину.
     -- Только никому не говори, чем ты тут сейчас занимался, -- посоветовал
тот, по-прежнему улыбаясь. И тихонько, покачав головой, добавил: -- Пожалуй,
ты был прав тогда, отказавшись от сана архиепископа. Хорош  бы сейчас был!..
Мальчишка, позор...
     Мефодий,  смеясь,  встал,  поцеловал  Константина  в  лоб  и, помахивая
свернутым пергаментом,  извинился:  --  Не  терпится!  Побегу  попробую!  Я,
похоже, уже знаю, с чего начну. А завтра посмотрим -- кто лучше!
     -- Посмотрим, посмотрим! -- обиделся Константин.
     Когда Мефодий вышел, он пододвинул поближе толстую  книгу в  коричневом
позолоченном  переплете  и  открыл  ее наугад.  Прочтя  страницу,  удивленно
покачал головой и улыбнулся. Попробовал  перевести с греческого -- оказалось
совсем просто.
     "Вдруг  раздался  с неба  шум,  как бы от несущегося сильного ветра,  и
наполнил весь дом, где они находились и явились им разделяющиеся языки,  как
бы  огненные, и  почили по  одному на каждом из них.  И исполнились все Духа
Святого и  начали говорить иными языками, как  дух  давал  им вещать. Жили в
Иерусалиме Иудеи, благоговейные люди из  всякого  народа под небом. Когда же
прошел об этом слух, собралось много людей, и пришли в смятение, потому, что
каждый  из  них  слышал,  как  они  говорили  на  его  собственном  наречии.
Изумлялись все  и дивились, говоря:  вот все  эти  говорящие, разве  они  не
Галилеяне? Как же мы их слышим  на  своем собственном наречии, в котором  мы
родились? Парфяне, и Мидяне, и Эламиты, и  живущие в Мессопотамии, в Иудее и
Каппадокии, Понте и  Асии,  Фригии и Памфилии,  в  Египте и  в частях Ливии,
примыкающих  к Киринее,  и пришедшие  из Рима, как Иудеи, так  и  прозелиты,
Критяне и  Арабы -- слышим, как они говорят на наших языках  о великих делах
Божиих? И  все изумлялись и недоумевали, говоря друг другу: что бы это могло
быть? А иные издеваясь говорили: они напились сладкого вина!"
     Когда  Константин  нарисовал  последний значок, уже почти  стемнело  --
ровные  ряды крючочков, загогулинок и  букашек, заполнившие  весь лист, были
еле видны.
     Константин  отодвинул  пергамент  от глаз,  полюбовался  им издалека  и
тихонько -- как будто и вправду был пьян -- засмеялся.
     Собирая книги,  он  взглянул  в окно  --  над  крышами  и куполами,  на
зеленоватом небе, проступали первые звезды.  Выйдя из опустевшей комнаты, он
по темной лестнице спустился  во двор и --  все  так же улыбаясь -- медленно
пошел домой. Не зажигая огня, в темноте, пожевал хлеба, долго молился, потом
лег и -- опять, в который уже раз за этот день -- улыбнувшись, уснул.
     Почему-то ему во второй раз приснились быки. Шли себе...
     До Велеграда Константин и Мефодий добирались больше месяца. Не спеша, с
долгими приятными остановками в Болгарии, потом, так же не спеша, небольшими
дневными переходами, дальше -- на северо-запад.
     Каждый  вечер,  сидя у  костра  или просто лежа в  темной палатке,  они
подолгу разговаривали.
     -- Ну а что, если им вдруг не понравится?.. Ты  не боишься? --  спросил
однажды Мефодий.
     --  Конечно,  будут  такие. Как без этого! Стариков,  например,  всегда
тяжело учить  -- чему угодно. Но их ведь мы учить  не  будем. Мы -- начнем с
мальчишек! --  Константин замолчал, слушая сверчков в кустах вокруг палатки.
Потом засмеялся: -- А вообще, если судить по нашим славным спутникам, то все
будут просто счастливы! Я представляю, какие слухи уже идут о нашем... гм...
приближении -- гонцы ведь приезжают и уезжают каждый день!
     -- Знаешь, -- сказал Мефодий, -- ты все равно не говори никому, что сам
эти буквы придумал, ладно?..
     -- А вдруг спросят?
     --  Если  ты с  самого начала всем своим видом  не покажешь,  что такие
вопросы  очень глупые -- обязательно найдется  умник. С самого начала должно
быть ясно, что эти буквы были вечно! Ну или, там, в крайнем случае, что тебе
откровение какое-нибудь было...
     -- Прям, откровение...
     -- Врать не надо. Но и правду говорить -- тоже необязательно?  Промолчи
с таинственным видом. Вот сам ты помнишь: ответили тебе что-то, и что, когда
ты спросил, кто греческие буквы придумал?
     Константин задумался. -- Не помню, --  сказал он. -- Кажется, ничего не
ответили...
     -- А ты что, спрашивал?!.. -- удивился Мефодий.
     -- Конечно. Помню даже, почему. Я прочел -- или это еще раньше было? --
тридцать  первую главу  "Исхода". Помнишь? "И когда Бог перестал  говорить с
Моисеем на горе Синае, дал  ему две скрижали каменные,  на которых  написано
было перстом  Божиим..."  Вот я и удивился: или Бог знал  еврейские буквы --
тогда, значит, был кто-то, кто их  раньше придумал; или -- сам их  и изобрел
для скрижалей, но  как бы тогда  Моисей  и все  остальные их поняли? Значит,
были  раньше.  Ты, кстати,  не помнишь,  где-нибудь до  этого  упоминается в
библии, чтобы хоть кто-то хоть что-то писал? Кажется нет...
     Мефодий пожал  плечами. -- Похоже. Я,  во всяком  случае, не помню,  --
подумав, сказал он.
     -- Все буквы придумали  сами люди, -- сказал Константин.  -- Вот армяне
про свои точно знают  кто: Месроп Маштоц. А я чем хуже ихнего  Месропа?.. --
он засмеялся. -- Тоже мне: Месроп!
     --  Скорее всего, никому особо интересно-то и не будет... Так что можно
не переживать. Наверное, никто даже и не спросит...
     --  Вот  обидно-то  будет,  а?! -- засмеялся  Константин.  Мефодий тоже
улыбался в темноте.
     -- А какую букву ты первой придумал? -- вдруг спросил он.
     -- Да разве я помню? То ли "а", то ли "к".
     --  А  почему...  Хоть  мне-то  скажи:   почему  ты  их  именно  такими
нарисовал?! Почему не по-другому?!
     Константин молча смеялся.
     Когда  Мефодий  уснул,  он вылез  из  палатки  и еще долго, отмахиваясь
веткой  от  назойливых  паннонских  комаров, бродил  по  притихшему  лагерю,
присаживался у чужих костров, рассматривал,  стоя на невысоком холме у реки,
звезды на светлом весеннем небе. Звезды были те же, что и везде.
     Уснув наконец, он опять увидел старый знакомый сон.
     Вроде  бы  ничего и не  изменилось, телеги катились и  катились, колеса
скрипели, погонщики пели, перекликались на своем жутком языке, так же сухо и
громко щелкали бичи. Но  Константин понял вдруг, что это -- на самом деле --
уже другой сон!..  Вернее, другие, новые  телеги. А те, из  предыдущего сна,
давно укатились куда-то. И прикатятся новые. И  этот бесконечный караван без
остановок будет тянуться и тянуться в сумерках по укатанной в камень дороге.
Мимо маленького, затаившегося в кустах человека.
     Он опять вслушался в говор  погонщиков,  в слова их  песен и опять  ему
почему-то стало страшно.
     В следующий раз телеги приснились ему уже в Моравии, в Велеграде, после
первых уроков письма.
     На первый урок привели пятерых мальчиков: Лаврентия, Климента, Горазда,
Ангелария и Наума.
     --  Как  тебя  зовут?  --  спросил  Константин  у  самого   маленького,
рыженького.
     -- Наумом, -- ответил тот.
     -- Вот твое имя... -- Константин нарисовал на вощеной дощечке

     

     Наум засмеялся: -- Нет, -- сказал он. -- Меня Наумом зовут!
     --  Повторяю,  --  грозно сказал  Константин. -- Теперь твое имя  будет
таким!.. -- он опять вывел на доске те же знаки и торжественно произнес:  --
Н-А-У-М  !.. -- мальчик не выдержал его холодного, торжественного взгляда  и
опустил глаза.
     -- Твое имя?.. -- спросил Константин у следующего.
     Сидящий в углу Мефодий, закрыв лицо руками, тихо смеялся.
     Через полгода каждый из этих мальчиков уже свободно читал с листа "Отче
наш...". Вместо "Pater noster...", как приходилось до этого.
     А  еще  через долгих четыре года, когда научились  писать  и  уже  сами
пробовали  учить этому  других ученики  тех первых пяти  мальчиков,  Мефодий
сказал вдруг  жалобно Константину (дело  было во дворе новой церкви, которую
Мефодий только что освятил):
     --  Слушай! Не могу я так больше! Руки опускаются. Давай, что ли, в Рим
поедем?.. Отвезем  твой мешок  с костями. Потому, что  уже измотали меня эти
склоки. Я, кажется, начинаю Фотия понимать...
     Все было очень просто:  "Отче  наш..." вместо "Pater noster..." стало в
последнее время многих вокруг  раздражать.  Жалобы, как  недавно выяснилось,
шли теперь в Рим почти каждый месяц...
     --  Опять?!..  -- возмутился  Константин. Случившегося  только  что  на
крыльце  церкви мерзкого скандала, устроенного каким-то случайно попавшим на
сегодняшнюю службу проезжим итальянцем, он не видел, отходил по малой нужде.
-- Кто? Вот  этот старый хрен?..  --  Константин показал  кулак удалявшемуся
старичку.
     Мефодий грустно кивнул: -- Пообещал -- правильно! -- написать в  Рим...
Лично папе. Опять. Ябеда. Слюнтяй!
     -- Знаешь,  а ведь поедем! -- Константин встал. -- Я  им  там устрою...
Пойдем, и мы наконец напишем! Прямо сейчас.
     Шагая по комнате он еще продолжал возмущаться: -- Сами же облопухались,
а теперь шумят... Вон, Ульфила германцам буквы сделал? Сделал. И никто с тех
пор не возмущается. А сейчас -- опоздали. Так нечего и кричать.
     -- Но и буквы у них -- считай латинские, и службы остались на латыни. А
тут  --  они же  ничегошеньки  не понимают.  Ты  им  сразу: вместо  "Dominus
vobiscum" -- какое-то "Господи помилуй"! Скандал!..
     -- Так ведь так лучше!
     -- Не, ну с этим никто не спорит...
     --   Вот  и  пиши!  "Проезжая  через  Херсонес..."  Нет,  стой.  Начнем
торжественнее.  "Его  преосвятейшеству папе  Николаю  I.  Девять лет  назад,
выполняя  поручение  патриарха  Фотия,  я  возглавил  миссию,   направленную
константинопольским  престолом  в Хазарский каганат. По  пути  к хазарам мне
довелось побывать в  городе Херсонесе, где с Божьей помощью, обнаружены были
мною  мощи  ученика  святого Петра, четвертого архиепископа римского святого
Климента,  сосланного,  как известно, в  Таврию  в  сотом году  от рождества
Христова  и  мученически  принявшего смерть  в  водах  Черного моря. Теперь,
спустя восемь веков, волею Господней, мощи святого  великомученика Климента,
автора  знаменитых   "Посланий  к  девственницам",   вновь  обретены!.."  --
Константин  вдруг  остановился, рассеянно замолчал. -- Вот только куда я  их
сунул? Кажется, в том сундуке, где книги...
     Мефодий опять тихо смеялся, склонившись над пергаментом.
     Папа Николай  I до их приезда в Рим не дожил -- о его смерти Константин
и Мефодий узнали по дороге, ожидая корабля в Дубровнике.
     Но   папа   Адриан  II,  преемник  Николая,  тоже  оценил  подарок   по
достоинству.  Уже  в  дне  пути  от  Рима  Константина  и Мефодия  встречала
торжественная делегация: красивый зеленый  холм, на  который, вывернув из-за
небольшой рощицы, стала взбираться дорога, сверкал издалека пестрой россыпью
раззолоченных одежд духовенства.  Ближе  к  Риму процессия вошла  в  плотную
толпу  горожан. Солдаты с трудом сдерживали натиск всех,  ктопытался хотя бы
коснуться золотых носилок, на которых лежали, покрытые расшитым драгоценными
камнями покрывалом, чудотворные мощи святого Климента.
     За носилками следовал паланкин  папы,  потом  -- рядом -- два паланкина
поменьше,   в   которых  сидели   Константин  и   Мефодий,  следом,  пешком,
архиепископы, епископы...
     -- Ты хоть что-нибудь похожее мог  себе представить? --  весело спросил
Константин, оглядываясь по сторонам.
     -- Нет, приятно, а? Хотя даже как-то неловко немножко...
     --  Отчего  неловко? Мы  же  их  не  обманываем  --  они  и  вправду из
Херсонеса...
     Какой-то увечный,  проскочив между солдатами, с  криком вцепился в край
покрывала,  чуть  не  опрокинув  носилки  с  мощами,  упал  сам,  забился  в
судорогах. Его отволокли за оцепление.
     Процессия  приближалась к базилике святого  Петра. Константин и Мефодий
оглядывались по сторонам,  рассматривали церкви, дворцы, вглядывались в лица
людей.
     --  Хороший  город! -- сказал Мефодий. -- И  люди  самые обычные.  Тоже
хорошие.
     -- И я тем более не  пойму, зачем  наш Фотий их прошлого папу низложил?
-- это произошло почти два  года  назад, но много говорили об  этом скандале
еще до сих пор. -- Ты можешь мне это объяснить?
     -- Да  он, наверное, пошутил.  Тем более, что кто ж тут  его послушался
бы? Что ты, Фотия, что ли, не знаешь?
     -- С юмором у  него всегда было  неважно, -- покачал головой,  улыбаясь
радостно кричащим людям, Константин.
     Аббат Анастасий,  у которого  они остановились  -- тоже, как когда-то и
Константин при  Фотии, библиотекарь -- уже  в первый свободный  вечер собрал
друзей: послушать в исполнении самого Константина рассказ об обретении мощей
Климента.
     Посидели на удивление славно.  Глупых вопросов  почти никто не задавал.
Эпизод  с  якорем (привязанным, как  было  известно, перед смертью  к  ногам
Климента),  который Константин тоже  нашел недалеко  от костей, окончательно
удовлетворил затесавшихся зануд. Все остальные оказались прелестными людьми!
И вино было отменным: Константин рассказывал вначале о чудаковатом хазарском
Кагане,  потом  --  о  поездке  в  Сирию и  забавной дискуссии  с  тамошними
мусульманами, о Моравии, о новых буквах.
     А Мефодий  влез со  своей классической,  уже  десяток  раз  обкатанной,
байкой  о Фотии: так сказать, "кстати о хазарах".  Сейчас, когда еще  совсем
недавно только о Фотии все в Риме  и говорили (ругались папы с патриархами и
раньше  -- но в этот раз, похоже, дело, действительно, слишком далеко зашло)
-- успех байки был потрясающим!
     Байка  заключалась  в  том,  что  Фотий  --  из  хазар.  И  в  качестве
подтверждения этого приводилась фраза  императора Михаила.  Выслушав однажды
жалобу государственного  секретаря на то,  что Фотий распространяет учение о
двух душах  в  человеке (вследствие  чего прислуга  требует  двойной  паек),
Михаил, якобы, ужасно развеселился и сказал:
     -- Так вот что проповедует эта хазарская рожа!.. -- отсюда и пошло.
     -- А он... Фотий... Он, что, и вправду так считает? Что... их две?.. --
испуганно  спросил какой-то  молоденький  монах. --  Я  читал,  что  хазары,
действительно, это говорят... Но Фотий же...
     Все захохотали.
     -- За слова Михаила -- я  ручаюсь, -- сказал  Мефодий. --  А остальное,
так сказать,  люди рассказали. Нет, конечно, может он и вправду так считает,
я  откуда знаю? На эту  тему мы с  ним, кажется,  не  говорили. Вот  про его
любимое "филиокве" -- сколько угодно. А про две души -- что-то не помню...
     -- А вообще-то,  он, несомненно,  хазар,  -- подытожил Константин. -- В
душе, по крайней мере.
     Разошлись  только  глубокой   ночью,  Константин,  усталый,   но  очень
довольный первым проведенным в  Риме днем,  уснул, едва  коснувшись  головой
подушки.
     Телеги продолжали катиться.
     Этот сон -- один и тот же -- снился Константину вот уже который месяц.
     Почти каждую ночь. Попытавшись однажды прикинуть, сколько за это  время
мимо него прокатилось телег, Константин испугался.
     По  утрам,  вспоминая  сон,  он  становился  мрачным.   А  со  временем
почувствовал,  что  уже  просто  болен.  Мефодий  тоже  заметил  перемену  в
Константине, но пока молчал. Ничего не говорил и сам Константин -- пока было
не до этого.
     Приближался  ответственнейший  богословский   диспут.  Этакий  как   бы
экзамен...  От него зависело --  продолжатся  скандалы  в  Моравии, или нет.
Константин и Мефодий  были  уверены в успехе, но, все равно, как и  положено
перед экзаменом, немного волновались -- два дня перечитывали, сидя во дворе,
на солнышке, Василия Великого и Григория Богослова.
     Экзамен,  как  и  ожидалось,  оказался простой  формальностью.  Римские
богословы,  по  сравнению  с  Константинопольскими,  были как-то  совсем  уж
простоваты...
     Анастасий, подслушивавший за дверью, крепко обнял вышедших  Константина
и  Мефодия  -- он волновался  гораздо больше  их.  И уже прикупил  несколько
кувшинчиков неплохого вина.
     Вечером  опять  собралась  приятная компания --  отметили успех.  Очень
хорошо посидели.
     Ночью,  уже  под  утро,  опять приснился  сон  с  телегами.  Константин
заинтересовался наконец, что же в них лежит. Оказалось,  что там камни. Или,
может быть, даже простые  кирпичи -- большие, в каждой телеге помногу. Легче
от этой новости ему не стало.
     Утром опять очень болела голова.
     С  головной болью стоял Константин на службе в базилике  святого Петра.
Лучшего  подтверждения прочности их теперешнего  положения в  Моравии нельзя
было и придумать. Папа Адриан  лично освятил подаренное ему  Константином  и
Мефодием   евангелие,   написанное   по-славянски,   новыми   значками.   Он
торжественно  водрузил  его в  алтаре  базилики,  на специально сделанном по
этому случаю позолоченном столике.
     -- Очень мило с его стороны, -- шепнул Константин Мефодию. -- Особенно,
если  учесть, что он не  знает славянского.  И не понимает в книге  ни одной
буквочки. Мало ли, что  я там  понаписал! Может я коран переписывал...  Нет,
правда  приятно.  Значит,  действительно  доверяет...  Славный  человек.  --
Мефодий  кивнул, не  поворачивая головы.  Константин помолчал, а потом опять
зашептал: --  Я никогда  и  представить  такого  не  мог...  Что мои детские
секретные закорючки --  я же их  придумал, чтобы  никто  понять не  мог  что
написано! -- и удостоятся вдруг... гм... такой высочайшей почести...
     Мефодий сурово покосился на Константина, но не удержался и чуть заметно
ему  подмигнул.  Последнее слово папы стихло  под сводом базилики и тут  же,
ниоткуда  и   отовсюду,  со  всех  сторон,  отраженный  стенами,  витражами,
рассеченный  колоннами,  зазвучал  торжественный  гимн  в  исполнении   хора
мальчиков.
     Вечером приехал с письмами гонец из Моравии. Там дело шло полным ходом:
школы  работали, в деньгах  нужды не было. Чуть-чуть неприятными были только
два  письма: от  Горазда  и Климента (тех самых,  первых, учеников).  Горазд
жаловался на  Климента, Наума  и  Ангелария, что они  затеяли  выдумать  еще
какие-то буквы!
     А Климент в своем письме  успокаивал: мол, ничего  страшного,  чего  он
(Горазд) кляузничает? Делаем  мы  это,  мол, просто так, для себя, никого не
учим... И даже объяснял, что за буквы они придумали.
     Константин, посмотрев на эти буквы, скривился: -- Никакой фантазии!  Ну
посмотри,  --  позвал  он Мефодия, -- ведь  сразу видно, что  простые  такие
ребята, ну разве так...  тупо... можно делать?.. -- он грустно отдал Мефодию
письмо. -- Тоже мне -- славянские Ульфилы...
     Климент  предлагал просто использовать греческие буквы и только для тех
звуков, которых у греков как бы не было -- придумал несколько новых значков.
Да и те -- слепил из греческих или вообще содрал из других языков.
     -- И те, которые у меня взял -- тоже спертые! Вот, букву для звука "Ш",
-- показал Константин, -- я и сам  в  еврейском... гм...  позаимствовал. Уже
недавно, правда. Видишь, на "ШИН" похоже... Фу, -- он отбросил письмо.
     Мефодий тоже поморщился.
     -- ...Ну никакой фантазии! -- обиженно повторил Константин.
     -- А  вроде такие были толковые мальчики... Напиши, поругай их, что ли,
немножко?
     -- Им же  тоже хочется прославиться! -- засмеялся Мефодий. -- Вот они и
стараются, как могут...
     Константин ничего не ответил, только пожал плечами, закрыл глаза...
     -- Ты не болен? -- спросил, наконец, Мефодий.
     Константин кивнул: -- Помру, видать, скоро! -- пошутил он.
     В тот же вечер, на закате, он в первый раз потерял сознание. Они втроем
--  с Анастасием  -- любовались,  стоя  на высокой  площадке  Башни  Ангела,
раскинувшимся  внизу   Римом,  Анастасий  перечислял,   показывая   пальцем,
возвышающиеся  повсюду  вокруг купола церквей,  говорил  их названия.  Вдруг
Константин с тихим стоном повалился на пол.
     Пришел он в себя только на следующее утро.
     --  Ты всю ночь бредил, -- сказал сидевший рядом Мефодий. -- Говорил...
даже напевал... на каком-то тарабарском языке.
     -- На каком?
     --  На  никаком! Похож, вроде бы, на  какие-то:  немножко  на арабский,
немножко  на немецкий, на еврейский  тоже, даже на славянский,  но разобрать
ничего не удается... Как будто бы я эти слова и знаю, но...
     Константин слабо улыбнулся: -- Это все сон.
     Мефодий удивился.
     -- Сон!  -- повторил Константин. -- Мне  уже очень давно снится  один и
тот же сон. В первый раз приснился еще в Константинополе. Помнишь,  когда ты
приперся ко мне среди ночи, а я спросил: "Если  приснилась  телега, то это к
чему?"
     -- Конечно помню! Я ответил...
     -- Так вот тогда мне в  первый раз это и приснилось. А теперь вот, уже,
наверное, месяц -- каждую ночь...
     И Константин рассказал свой сон --  все, что смог выяснить за эти годы:
сколько  тысяч телег прокатилось,  как часто опять проезжали знакомые телеги
(одну,  запряженную приметным  быком с  белыми  ушами и белой  кисточкой  на
хвосте, Константин видел три раза, правда, каждый раз с новым погонщиком).
     -- ...А  говорят они  все  на  том языке, который  я уже  давно пытаюсь
понять  и  который  ты сегодня  ночью  услышал, когда я  бредил, -- закончил
Константин.
     -- А что ты говорил?.. -- спросил Мефодий.
     -- Я за ними пытался  повторять,  -- Константин чуть не заплакал. --  Я
совсем чуть-чуть, совсем-совсем  чуть-чуть  не могу  вспомнить! Я  знаю,  но
забыл!.. Я все эти слова знаю! Точно знаю. Но почему-то забыл!..
     -- А куда они эти камни везут? -- спросил Мефодий.
     --   Куда?..   --  удивленно   переспросил   Константин.   --   А  ведь
действительно, давно пора узнать. Обязательно в следующий раз узнаю. Если до
этого не умру...
     Он  опять устало закрыл глаза. Потом, взяв Мефодия за руку, улыбнулся и
тихо спросил: -- Хоть сейчас, что ли, в монахи постричься, а, Мефодий? Давно
ведь уже хотел...
     Через три  дня, перед рассветом  (став  уже, в  монашестве,  Кириллом),
Константин попросил срочно привести к нему брата:
     -- Доброе утро, Кирилл! -- улыбнулся, войдя, Мефодий.
     -- Здорово, Мефодий! -- улыбнулся тот в ответ; за эти три дня он сильно
похудел и совсем ослабел -- не мог теперь даже приподнять головы.
     Мефодий  принес с  собой новые письма из  Моравии. Появилось следующее,
четвертое,  поколение учеников;  Горазд не поленился  посчитать, получалось,
что  писать и читать  за все время научилось  уже  более пятисот человек!  И
почти у каждого из них уже были свои ученики.
     Кирилл улыбнулся: -- Прижились-таки, похоже,  мои закорючки! Пятьсот...
Если каждый  научит еще  пятерых  -- две  с  половиной тысячи получится. Еще
через  годик -- двенадцать с половиной тысяч...  Уже лет  через пять  некого
будет учить! Представляешь  --  туча народа  сидит и  мои  закорючки рисует,
рисует...  Как,  говоришь,  их  выдумали   называть?  "Глаголицей"?   --  он
засмеялся. -- Хорошо хоть не "письмицей" какой-нибудь...
     -- Знал бы ты,  как твой любимый Климент свои новые буквы  назвал.  Те,
которые  как  греческие.  С  перепугу, наверное.  Почуял,  что  они  тебе не
понравится...
     -- Как?
     -- В честь тебя -- "константиницей" -- торжественно произнес Мефодий.
     Кирилл чуть не умер от смеха раньше срока.
     Переведя  наконец  дух,  он  посмотрел на  Мефодия:  --  Я  тебя  зачем
позвал-то...
     Выглядел Константин  теперь совсем плохо --  похудел, осунулся. Мефодий
сказал ему об  этом, Кирилл  улыбнулся:  -- Да я  и сам чувствую! Что уж тут
поделаешь. Устал. Три дня за ними шел.
     -- Что?..
     --  За телегами, говорю, шел. Выяснил я куда они кирпичи  везут.  Ни за
что не поверишь.
     Мефодий молчал.
     -- Два дня  брел  за  ними по обочине -- ровным счетом ничего. А  потом
вдалеке показалось...  Еще целый день  шел, пока понял что это за громадина.
Обычная  башня, кирпичная.  Только  очень высокая. Очень!  Почти  до  самого
неба... -- Кирилл улыбнулся, глядя на  вздрогнувшего Мефодия,  потом сказал:
-- Ну, прощай... Мне обратно пора. Вот  язык пойму -- еще чуть-чуть и пойму!
обязательно! я  уже  почти вспомнил! --  и  тогда... А если...  Я им  дорогу
загорожу,  вся  стройка  тогда  остановится...  --   он  говорил  все  тише,
невнятнее.
     Вошел Анастасий.  Он испуганно  посмотрел на  Кирилла  -- неподвижного,
лишь почти беззвучно  шевелящего губами,  заметил, как он,  с трудом  двигая
пальцем, чертит что-то на покрывале.
     -- Бредит, -- тихо объяснил Мефодий. Он заплакал.
     Потом  вскрикнул вдруг: -- Бычки!.. -- Испуганно  взглянул на замершего
Кирилла. -- Его же  бычки  задавят! Кирилл! --  он  затряс  его за плечи. --
Кирилл!!!
     Но, похоже, было уже поздно. И что  там на самом  деле произошло -- так
никто и не узнал. И до сих пор никто не знает.
     Зато отпевали Кирилла  очень торжественно, с подобающими  для человека,
нашедшего мощи святого Климента, почестями.
     С хором мальчиков из базилики Святого Петра.


Популярность: 60, Last-modified: Fri, 16 Feb 2001 14:36:17 GMT