---------------------------------------------------------------
     © Copyright Тарас Рыбас
     Подготовка электронной верии: http://okopka.ru
     Date: 25 Jun 2019
---------------------------------------------------------------




     1918.  год.  Донбасс.  Тревожно  в шахтерском  поселке  Казаринке,  где
рабочие  совсем недавно взяли власть в  свои руки.  Прежние хозяева  бежали,
захватив с собой планы и чертежи шахты. Горнякам приходится добывать уголь в
тяжких условиях. Нет топлива,  нет денег, нет хлеба, а неподалеку от поселка
бродит  карательный   отряд   есаула  Черенкова...   Но   чувство   глубокой
ответственности  за свою шахту побуждает горняков преодолеть,  казалось  бы,
непосильные трудности.
     Напряженность  сюжета рождается из  естественного хода событий, когда в
непримиримой борьбе сталкивались разные социальные силы.


     


     


     





     Вся  сознательная жизнь писателя Тараса Михайловича  Рыбаса  связана  с
Донбассом. Здесь он  учился на историко-филологическом факультете Луганского
пединститута,  работал  в редакциях газет, здесь начинал писать, не один год
возглавлял Ворошиловградскую писательскую организацию.
     Это  был интересный, колоритный человек. Где бы он  ни появлялся, сразу
обращал на себя внимание: высокий, статный, с элегантной сединой... Двигался
легко, свободно, ценил острое слово, шутку, любил песню и знал в песне толк.
"Удалые молодые, все донские казаки, да еще гребенские,  запорожские, на них
шапочки собольи, верхи бархатные...".
     Печататься  начал  рано,  писал  много,  иногда  торопливо,  как  будто
чувствовал, что век ему будет отпущен не очень длинный.
     Сердце  свое,  как и все  писатели, не щадил,  любил дорогу и в  дороге
умер:  на железнодорожном разъезде,  каких  много  в  нашей  большой стране,
совсем рядом с милой своей родиной -- Полтавщиной.
     На Донбассе Тарас Рыбас сложился как человек и писатель. Одна за другой
выходили  его книги: сборники рассказов "Встречи" (1955 г.), "Марийка" (1959
г.), очерки "По-коммунистически" (1961 г.), "Очарованные" (1964 г.), повесть
и  рассказы "Небо будет  ясным" (1962 г.), роман  "Сын погибшего" (1965 г.),
сборники  рассказов  "Отчаянная"   (1966  г.),  "Веселая  гора"  (1968  г.),
"Новоселье" (1968 г.).
     Это были хорошие, добрые,  умные  книги, они принесли ему известность и
признание  читателей. Но  сам писатель не всегда и не  всем  написанным  был
доволен.  Во-первых,  потому,  что  всякому  настоящему писателю  вообще  не
свойственно  чувство  довольства  и  пресыщения  сделанным,  а  Тарас  Рыбас
все-таки  был настоящим писателем. Во-вторых, Донбасс обязывает,  как  любил
повторять  сам  Тарас  Михайлович  Рыбас. На этой  удивительной  земле,  где
титаническое  человеческое усилие рождает  тепло  и  свет,  в краю,  рабочие
мускулы которого напряжены до предела,  писателю  не положено "барствовать",
расслабляться, отклоняться от магистральных тем.
     Писатель  отлично это понимал и  рассматривал  все свои  книги, -- одни
более  удачные,   другие  менее,  --  как  ступеньки,  ведущие  к   главному
произведению жизни, роману о Донбассе.
     И вот он перед вами, дорогой читатель.
     "Красный  снег"...  Название  романа, тревожное и  неожиданное,  вполне
отвечает тем драматическим событиям, о которых повествуется в книге.
     Грозовой 1918 год. До  маленького, затерянного в  необозримых  донецких
степях  шахтерского  поселка  Казаринка   он  докатился   голодом,  холодом,
обостренной классовой борьбой.
     Ситуация в Казаринке, как и во  всей стране, острейшая. Поселок в руках
большевистского Совета, но здесь же стоит варта Центральной Украинской Рады,
а вокруг поселка  рыщет со своей бандой свирепый каратель Черенков --  есаул
генерала Каледина.
     Экономическое  положение  и  того  хуже. Тяжелейшее  наследство  принял
председатель  поселкового  Совета -- вчерашний шахтер Архип Вишняков. Бывшее
начальство  шахты сбежало,  прихватив  с  собой  чертежи угольных  разрезов.
Керосина -- нет, крепежного леса  -- нет, вагонов -- нет,  платить  шахтерам
нечем.  Окончательную   трагическую  точку  ставит   во  всем   этом  пожар,
уничтоживший запасы продовольствия.
     Такова  вкратце  исходная ситуация. К этому  надо добавить разноликость
шахтерской  массы,  в  которой  смешались,  кажется,  люди  всех  убеждений,
национальностей, темпераментов... На первый взгляд, Казаринка воспринимается
как полнейший хаос.
     Как жить? --  спрашивают люди,  потерявшие в бурном  водовороте событий
всякий ориентир.
     Ответить на этот вопрос, развязать  (именно развязать -- разрубить куда
проще) поистине гордиев узел затянувшихся  до предела противоречий предстоит
большевику, шахтеру Вишнякову. И он  делает  это  с  настойчивостью рабочего
человека,  привыкшего всякую работу делать  основательно,  не  торопясь,  не
произнося лишних фраз.
     "Гвозди  бы  делать  из  этих  людей"... Нет,  в  применении  к  Архипу
Вишнякову  это, пожалуй,  слишком  громко --  решительно нет в этом человеке
никакого  намека на патетику и  романтизм, хотя  "девять десятых  его  жизни
состоят  из невероятных трудностей", хотя он  боец и мужчина в полном смысле
этого  слова -- и боль, и пулю,  и смерть  любимой он примет, не дрогнув, --
только промолчит да плеснет в лицо холодной водой.
     Но свой  тревожный  и драматический путь он осознает  вполне:  "Нас еще
будут по десять раз  в день  убивать" -- выжмет  он из  себя  в  критическую
минуту. И не преувеличение это, а чистейшая стопроцентная правда.
     "Идея  большевизма в образе" -- так, выражаясь словами К. Федина, можно
определить  смысл романа.  Не первый раз  со  страниц  советских книг встает
перед  нами  всегда понятный, всегда дорогой нам образ большевика. И  всякий
раз  мы,  читатели, умом и  сердцем  чувствуем большое  гражданское волнение
автора.  Не  ошибиться,  не повториться, найти  новое,  свое в той  теме,  в
которой сказано, кажется, все и сказано, оказывается, еще так мало.
     Сразу скажем, в Вишнякове много традиционного. Это фигура типическая, и
без  типического здесь не обойтись.  И все-таки  много отличает Вишнякова от
его славных литературных предшественников.
     О своей  преданности делу народа Вишняков  особенно не распространяется
-- настолько  это  само  собой разумеется. Но однажды в  тяжелейший  момент,
когда  его несправедливо освобождают  от  должности председателя поселкового
Совета, он вынужден заявить со всей своей рабочей основательностью: "Меня от
этого дела не оттолкнуть. Врос  я  в него всем  телом, только шашкой срубить
можно".
     Больше  всего поражает в  этом шахтере, родившемся в землянке, котрый и
"читать-то научился, когда  бороду стал брить", глубокое серьезное понимание
сущности Советской  власти. Ее созидательный  гуманный характер он чувствует
определеннее, сильнее окружающих. Именно  на этом основан  главный,  как нам
кажется, конфликт романа -- столкновение Вишнякова и начальника  самообороны
Сутолова.
     Сутолов  --  человек поверхностный,  он  "мечет  революционной фразой",
хрустит  новой  кожанкой и ремнями,  спекулирует своей левизной. Рядом с ним
Архип Вишняков действительно может показаться вполне  прозаичным: налаживает
без шума шахтное хозяйство, ибо понимает, как нужен уголь захлебнувшемуся  в
кольце врагов государству,  грузит  драгоценный антрацит  в  вагоны, достать
которые по тем временам -- настоящее геройство; без паники вооружает людей.
     Любимая его фраза: "Советская власть -- это не только шашкой махать, но
и  землю  пахать".  И он  "пашет", и  людей  разуверившихся,  разболтавшихся
убеждает работать пока без денег, без пайка.
     И когда из  Казаринки  отправляется  оружейникам Тулы  эшелон  с углем,
добытым  в  невероятных   трудностях,   --  это,  а  не  разгром  Черенкова,
воспринимается как главная и самая трудная победа Вишнякова, хотя разгромить
низкого, коварного, опасного в полном растлении есаула нелегко.
     "Повоевали  немного. Отбили атаку, теперь люди в шахту  пошли", --  так
вполне обыденно комментирует Вишняков это событие, по сути своей  кровавое и
драматическое.   Видимо,   Вишняков   исходит   из   того  единственно   его
оправдывающего  убеждения, что война, как бы  необходима ни  была она в  тот
момент, -- явление временное, проходящее, а уж Черенков  в своем ничтожестве
-- тем более. Но вот работа и Советская власть -- это надолго, это навсегда.
     Что  же  касается современности этого  конфликта, он заключается прежде
всего в том, что Сутолов  -- демагог, а демагогия  опасна в любые времена, и
не всегда просто ее разглядеть, потому что она частенько смотрится эффектнее
правды.
     Кроме того, Сутолов груб, жесток, недобр. И Вишняков его не преемлет, в
первую  очередь  потому, что  сознает, пусть совершенно интуитивно пока, что
новое  общество не  совместимо с показухой, злой  подозрительностью, дурными
догадками, беспощадностью, прикрываемой фразами о революционной законности.
     Конечно,  кое-кому  может показаться, что образ  Вишнякова  уж  слишком
"заземлен", не  хватает ему  ну хоть  маленького  постаментика. Может  быть,
писателя несколько увлекла внутренняя полемика, и все-таки авторская позиция
здесь  вполне  осознанная, честная  и  гражданская.  Ведь  как  смотреть.  В
будничных  "маленьких" делах Вишнякова  видится дальняя стратегическая цель.
Даже враги  его вынуждены признать, "что не сапоги хорошие он обещает людям,
а хорошую жизнь". Ради этого Вишняков борется и живет.
     Эта глубокая выстраданная гуманная цель привлекает к нему  самых разных
людей.  Вишняков в  романе  --  как единственный  источник  света, и  у  его
спасительного огня ищут тепла, понимания своего бытия самые  разные люди. Не
фразой, не силой убеждает Вишняков, убеждает делом, поступками, всем образом
своей жизни,  которая  у всех  на виду и в  которой так  называемый  частный
личный момент почти не присутствует.
     Его правда проста, доступна, и поэтому к ней приходят, в конце  концов,
и  персиянин  Фатех,  "человек  без  языка",  которого все  страшит  в  этой
охваченной  не понятным  ему  огнем стране,  и гордая  Катерина,  женщина со
сложной судьбой и нелегким характером. Но главное:  трудная шахтерская масса
единодушно признает его своим лидером и  вожаком.  Разрозненная, истомленная
недостатками  и  утратами  толпа  на  наших  глазах  превращается  в  единый
сплоченный организм, сильный пониманием цели и смысла борбы.
     Ничего обычного, исключительного в судьбе Вишнякова вроде бы и нет. "До
тех пор,  как побелела голова, он и  слово "история" не слышал. Но революция
пришла, властно позвала, позвала  переменить, переустроить прежнюю жизнь". И
с  этой  высокой  миссией  вчерашний  шахтер  справляется  отлично.  Задатки
организатора, рачительного и дальновидного хозяина, способного военачальника
дремали в нем до поры до времени и проявились, когда потребовалось революции
и народу, с полной отдачей и даже блеском.
     Архип  Вишняков  представляет  целый класс, партию,  идеям  которой  он
служит. Его большевистская честность и безукоризненность, демократизм, жажда
конкретного дела,  сам  способ жить,  мыслить,  верить  и служить делу, идее
делают  его эталоном коммуниста. Именно поэтому мы принимаем его как  нашего
современника.
     В  нем и  только  в нем  успех  романа. И  совершенно  не  случайно  на
Всесоюзном конкурсе на лучшее произведение о  рабочем  классе  роман  Тараса
Рыбаса получил почетную награду.
     Меньше  всего  хотел  писатель  создать просто мемориальный роман, хотя
напомнить о великих страницах истории всегда уместно. Автор преследовал цель
более  трудную и дальнюю:  перебросить мост между настоящим и прошлым... Так
Вишняков шагнул в наше время.
     У  каждого  писателя есть  главная книга,  в которой  он наиболее полно
выражает  себя,  свое  миропонимание,  в   которой  с  максимальной  отдачей
проявляются его творческие возможности.
     "Красный  снег" -- слово признательности, слово благодарности Донбассу,
в  котором  писатель  прожил  лучшие  творческие  годы.  Сердцем  советского
писателя,  коммуниста, просто  хорошего человека, всегда, кстати, помнившего
родство,  он  понимал,  что должен написать  о людях Донбасса,  о  той особо
надежной породе, которую рождает этот край.
     Он спешил, но успел выполнить свой долг.
     Несколько   слов   о   художественном    своеобразии   романа.   Бывают
романы-эпопеи,  романы-биографии,  которые  иногда  совершенно  неоправданно
растягиваются на несколько пухлых  томов.  Роман "Красный снег", как видите,
очень  скромен по размеру, даже лаконичен. В  нем нет ничего лишнего, и это,
пожалуй, его самое драгоценное качество.
     "Точность и  выразительность -- вот  первые свойства  прозы"  --  писал
Пушкин. Этому золотому правилу писатель следовал как мог.
     Сложность  изображаемых событий требовала от автора серьезного изучения
многих  исторических  источников.  Ясно,  что  материал,  факт  "давил",  но
писатель  сумел  преодолеть  стихию  факта,  источника  --  в  роман  вошло,
действительно,  самое  нужное и  необходимое. Историческая добросовестность,
четкость,  верность  изображаемых  событий  не  вызывает  никаких сомнений и
нареканий.
     Характеристики исторических  событий и  лиц сжаты,  емки, выразительны.
Всего  в несколько небольших страничек уместились в романе встреча Вишнякова
с Артемом,  популярнейшим  на  Украине деятелем Коммунистической партии.  Но
какую большую стратегическую нагрузку несет в романе этот образ, как верно и
сильно передано обаяние и сила убежденности этого человека.
     Роман,  как  жанр,  требовал  от  писателя  технического  совершенства,
отличного  владения  материалом,  образом,  словом.  Достаточно  сравнить  с
романом "Красный снег" любую предыдущую книгу писателя, чтобы почувствовать,
как росло и совершенствовалось его мастерство.
     Роман  интересно  и "экономно"  композиционно  организован.  Как сжатая
пружина разворачивается сюжет. Напряжение незримо,  но неотвратимо нарастает
-- сначала слухи об атамане Черенкове: слухи тревожные -- в Макеевке казнил,
вешал, рубил  без разбору, затем в  Казаринке появляется лазутчик Черенкова,
наконец, дело  доходит  до  прямых  угроз  и даже  телеграмм с  устрашающими
требованиями, в  заключение  -- бой, превосходно  выигранный  шахтерами  под
руководством Вишнякова, и  как  разрешение конфликта -- бесславная позорная,
смерть есаула, сожженного в избе его же приспешниками.
     Большое глобальное в романе показывается через  малое, даже  локальное.
Действие романа  очень  редко  выходит  за  пределы Казаринки.  Но все,  что
произошло  в  этом  заурядном  шахтерском поселке,  отразило всю  сложность,
трудность  борьбы,  все бури  тех  незабываемых  лет.  Такая  ограниченность
действия,  конечно,  не дает  внешнего  размаха,  но  зато  позволяет  более
пристально рассмотреть "живые процессы революции".
     Всего  несколько  стремительно  промелькнувших  месяцев  прожили  мы  с
героями романа, но успели их узнать, полюбить, понять.
     Новогодней  ночью  1919  года  кончается  повествование  в  романе.  По
знакомому поселку  идет к  умирающей Катерине  наш Вишняков. Снег припорошил
убожество Казаринки,  даже крыши стали казаться выше.  Но Казаринка и впрямь
переменилась и  возвысилась. Радостные многообещающие  перемены произошли  в
людях, утверждалась  в  поселке Советская власть, к людям пришло драгоценное
ощущение единства.
     Время, изображенное в романе, труднейшее. Но всегда есть место доброте,
теплу,  любви.  Сдержанная,  иногда даже излишне суховатая  манера  писателя
смягчена нежным затаенным лиризмом. Редки эти  строки в романе,  но они  как
верные вестники грядущего счастья, за которое борется  Архип  Вишняков и его
товарищи.
     Пока есть на земле рабочий человек -- незыблемы наши устои, устои добра
и справедливости.  Эту  аксиому на разных художественных  уровнях утверждали
Горький,  Островский, Шолохов, Горбатов. Жива эта тема, эта убежденность и у
современных советских писателей.
     Роман   нашего  земляка  Тараса  Михайловича  Рыбаса  --  хорошее  тому
подтверждение.

     Любовь МЕЛЬНИЧЕНКО



     








     Фатех  шел к  Казаринке, а  туда ли  он шел  --  не знал: дорогу замело
снегом, несло густую поземку, дальше двадцати шагов ничего  не  видно. Фатех
старался держаться  спиной к ветру, -- так он вышел со станции Громки, так и
продолжал  идти,  заметив,  что  ветер  дует в  направлении  полевой дороги,
ведущей в Казаринку.
     В Громки он отправился в который раз, надеясь попасть на  поезд, идущий
в Ташкент, в сторону его родины.  Но и  сегодня и  вообще  в последнее время
поезда  через Громки не  проходили. Путевой мастер  Трофим Земной, с которым
Фатех говорил об отъезде,  сообщил, что военные власти запретили движение на
Громках, так  как  "скоро подойдет  казачий  отряд,  подтянут пушки и начнут
воевать против Советов на шахтах". Фатех верил Трофиму.  Но все же продолжал
ходить на станцию -- авось удастся попасть на проходящий поезд.
     Фатеху было все равно, Советы или шахтовладельцы. Он не сочувствовал ни
тем,  ни другим.  Ему ничего не надо. Пусть  спорят  и  воюют те,  кто здесь
живет. Он случайно попал в эту страну и хотел скорее вернуться домой.
     Ташкент --  тоже  еще  не родина.  От  Ташкента  до дома  далеко. Но  в
Ташкенте  найдутся свои люди.  Они устроят его в караван, отправляющийся  на
Варзоп,  и  он попадет в  свой кишлак.  Старый  Джалол  поведет его  к Ручью
радости,  и  вода этого ручья вернет  ему  силы, смоет  грязь окопов и чужих
дорог, Фатех забудет  проклятую шахту, вонючую  кладовку в штейгерском доме,
где  он  жил,  неверных, пожирающих свиное  сало,  забудет  все, что  с  ним
происходило с того дня, как слуги русского царя приказали ему взять оружие и
отправили на войну.
     Царь был ему ненавистен. Свержению царя Фатех радовался: он считал, что
сразу же после  свержения царя  его  должны  отпустить  домой. Не отпустили.
Царские офицеры продолжали командовать, как командовали  раньше. Они загнали
его работать в шахту.  Когда в Казаринке стали открыто проклинать офицеров и
объявили советскую власть, у него снова  появилась надежда  на  возвращение.
Однако  и  этой  надежде  не  суждено  было  продержаться  долго:  в  Совете
подписывали бумажки  --  бери! Но  за бумажку у  офицеров и казаков много не
возьмешь. Бумажка еще не власть. Бумажки пишет  шахтер Вишняков. Управляющий
Фофа тоже продолжает писать.
     Все запуталось, перемешалось.
     Трофим советовал:
     -- Посиди, скоро уляжется. Кто-то должен одолеть...
     Трофиму можно ждать: он --  дома. А Фатеху надо поторапливаться -- зима
началась.
     Он  решил попытать счастья у рудничного  управляющего  Феофана Юрьевича
Куксы -- "Фофы" по местному прозвищу...
     Ох, как метет, на ногах не устоишь. Если бы не заглядывал к Фофе, может
быть, теперь не пришлось бы блуждать по степи...
     --  Слава  твоему дому, -- сказал  Фатех, низко поклонившись  вышедшему
навстречу управляющему. -- Помоги мне, и аллах тебя не забудет...
     Фофа скривился, словно проглотил что-то скверное, начал ругать шахтеров
за то, что они "только требуют и ничего не дают". От злости на толстой шее у
него  выступили багровые пятна. Фатех  робко повторил просьбу. Фофа внезапно
замолчал, взял его за руку,  повел  за собой в просторную комнату и усадил в
кресло.
     -- Подумать надо... Время тяжелое, нам не привыкать. Военнопленным тоже
надо  домой -- за границу. Если бы никто не  путался под  ногами, я бы давно
уладил с твоим отъездом...
     Фофа улыбнулся, потрепал Фатеха по плечу.
     -- Много лет тебе жизни, -- тоже попытался улыбнуться Фатех.
     С улыбкой ничего не вышло -- лицо застыло от разочарования.
     -- Я  помогу тебе непременно,  --  обнадежил  Фофа.  --  На  этих  днях
договорюсь  с  железнодорожниками. У них  своя  власть,  что  захотят,  то и
сделают. А я дружбу с ними вожу.
     -- Спаси тебя, аллах! -- воскликнул Фатех, опускаясь на колени.
     -- Зачем ты так? -- Фофа торопливо  поднял его и снова усадил в кресло.
--  Минулось  то время,  когда  человек был  принужден  падать  перед другим
человеком на колени. Это царь приучал так делать.
     -- Он царь? -- воодушевился Фатех. -- Нет царь!
     Фофа отошел в дальний, темный угол комнаты, чтобы оттуда понаблюдать за
Фатехом.
     --  Мы  должны привыкать  к  равноправию и жизни  без царя. Дается  это
трудно. Петька Сутолов врет, когда говорит,  что отныне  все люди  братья  и
жить будут по-братски. Люди до этого слишком долго жили по-разному, чтоб вот
так, сразу,  суметь -- друг другу в братья.  -- Фофа вышел из темного угла и
повторил: -- Нельзя друг к другу в братья! Трудно привыкнуть!
     Фатех  внимательно  слушал,  не  понимая, почему  надо  привыкать  жить
по-братски. К этому не привыкают,  это делают по чувству и доброму согласию.
Возражать  Фатех не  решался.  Он  ждал, когда  Фофа заговорит о  поездах на
Ташкент.
     --  Нам сейчас всем  тяжело, -- продолжал, однако, Фофа о  своем. --  И
Петьке Сутолову не легче,  хотя он и ходит  по  Казаринке козырем. И  Архипу
Вишнякову трудно, пусть за него весь народ голосует. И мне не просто жить на
свете.  Другое  время  наступило.  Старые порядки  отменяются,  а  новые  не
укрепились.  -- Фофа загадочно улыбнулся и,  приблизившись,  снова  потрепал
Фатеха по плечу.  -- Тебе все это ни к чему. Тебе о поездах на Ташкент надо!
--  Он  на миг задумался, почесывая указательным пальцем  пухлый подбородок,
затем, словно вспомнив что-то важное, спросил: -- Когда на смену?
     -- Скоро... сейчас надо.
     -- Хорошо! -- живо воскликнул Фофа. -- Условимся с тобой об одном деле,
а потом окончательно решим...
     Он  медленно  прошелся  по  комнате. Туфли мягкие,  бесшумные. Идет  по
ковру, словно жалко ступать. Короткопалые руки почему-то сложены на груди.
     -- Видишь, рабочий  контроль на шахте скоро не только  станет карманы у
управляющего выворачивать,  а и за  пазуху полезет. Всюду ему  нужно, все он
понимает. А ведь  управляющий  получше контроля  знает,  каким  делом прежде
всего  надо  заняться  на  шахте.  Я  знаю, примерно,  что  нужно  применять
взрывчатку для  ремонта ствола. А  взрывчатку я  не могу  доставить в шахту.
Взрывчаткой они сами распоряжаются! -- Фофа развел руками. -- Что скажешь?
     -- Много-много пишут...
     --  Вот именно! -- Фофа взял стул  и сел рядом с Фатехом.  -- Не верят.
Подозревают. В  чем?  Неразумная  подозрительность  вредит,  -- заговорил он
тише. -- Зачем вводить в нашу жизнь подозрительность?
     Фатех  во всем соглашался с  Фофой,  чтоб  Фофа не отказал в  обещанной
помощи. Он не понимал, о чем тот его спрашивал. "Подозрительность" -- такого
слова ему не приходилось слышать.
     От  Фофы  пахло духами и табаком. Фатех  закрыл глаза,  вспоминая,  как
приятно пахло в богатой бухарской чайхане,  где курили кальян и куда однажды
завел его Джалол.
     -- Мне нельзя пронести взрывчатку в шахту, -- хрипло шептал рядом Фофа.
-- Ты  это  сделаешь... Оставишь  в  десяти саженях  от рудничного  двора...
Остальное тебя не  касается... А завтра мы решим насчет отъезда... можешь не
сомневаться!
     Фатех вышел от Фофы с пятифунтовым свертком. Он решил все сделать, лишь
бы отъезд состоялся...
     Думать некогда.
     Спрятал  сверток  под  спецовку,  прошел  благополучно  мимо  глазастой
стволовой Алены и зашагал по наклонному стволу в шахту. "Аллах надоумил меня
пойти  к Фофе, аллах  поведет меня и дальше. Все  в  его власти, во всем его
воля, все ему известно..."
     Алена ни о чем не спросила.
     Фатех добрался к указанному Фофой месту и сунул взрывчатку за стойку.
     Снизу, от рудничного двора, доносились голоса шахтеров:
     -- Вода будто прибывает!
     -- Тут завсегда как в чертовом болоте!
     -- Не можешь рогатого не вспомнить!
     -- Керенский, говорят,  в  бабью  одежду обрядился, когда из Петрограда
бежал!
     -- Страх -- он и в нужник загонит. А-а-эй! Там, наверху, гляди под ноги
-- порода летит!..
     Голоса становились громче.
     Фатех прижался к стойке: ему не хотелось здесь встречаться с шахтерами.
     В рудничном дворе все как  обычно:  кто стоял,  ожидая напарника,  чтоб
идти к лаве,  кто перематывал портянки, а кто просто отдыхал  после трудного
пути, примостившись под креплением. Пахло  ржавчиной и подземельем. Капало с
кровли.  Вблизи   ствола  тянуло  сырым  сквозняком.  Лампы  мигали  робкими
морковного цвета огоньками.
     Фатех  остановился возле  военнопленных. С ними было спокойнее: они  не
спросят, почему опоздал, пошутят, но не обмолвятся при этом о еде, о которой
и вспоминать больно, потому что жизнь стала беспросветно  голодна. На Фатеха
они смотрели как на своего, такого же мученика из далекой страны.
     -- Цо, пан, маешь гузиков? -- услышал он голос поляка Кодинского.
     Это  тоже  было обычным: после  спуска  в  шахту  поляк всегда  шутливо
спрашивал, целы ли на их спецовках пуговицы.
     -- Пан управляющий име гузик!
     -- Пан управляющий име пузо!
     -- Име, име, а Штепан ничего не име...
     Фатех  видел, как чех  Мирослав Штепан  гладил запавший живот и грустно
качал  головой. "Они  не  любят Фофу.  Скорпион  не  любит  птицу,  а  шакал
ненавидит орла. У одного свой закон, у другого свой, а третьему закону -- не
бывать..."
     Резкий свист заставил Фатеха вздрогнуть: так обычно свистели в лаве или
штреке, когда собирались рвать бурки.
     -- Кто приедет? -- живо спросил Кодинский.
     --  Архангел  Михаил  в  гости! -- вскричал  Петров.  -- Ложись! Рванет
сейчас!..  Ложись,   туды   его  маму!   --   он  толкнул   вниз  растерянно
оглядывающегося Фатеха.
     --  Ля иль лога... -- прошептал Фатех, прижимаясь к влажной и  холодной
почве.
     Голоса смолкли.  Слышно было, как кто-то покряхтывает рядом и стучит на
дальнем рельсовом плече вагонетка.
     А потом с той стороны, откуда донесся  свист, послышались неясный шум и
голоса.
     Петров поднял голову:
     -- Никак побаловал кто?..
     Голоса приближались:
     -- Моя видел! Моя все видел!..
     -- Я не имею отношения!..
     -- Ничего не знаем!
     -- Я тоже заметил горящий шнур...
     -- Кто палил? Моя все видел! Люди недалеко! Калечить мог люди!..
     Петров прислушался:
     -- Никак Алимов шумит...
     Вскоре показался Алимов. Он тянул за руку упирающегося Фофу.
     -- Видал, -- раздраженно  кричал Алимов,  --  взрывчатку  ложил,  хотел
ствол -- б-бах! А шахтер дохни шахта!
     -- Да отстань ты! -- вырвал руку Фофа. -- Завел одно  и то же! Слушайте
меня! -- обратился он к стоящим шахтерам. -- Я первым заметил горящий запал.
Кто  поджег, не  знаю.  Но  знаю, что  просил  у  меня  взрывчатку Фатех  --
персиянин!..
     -- Он пали! -- указал на Фофу Алимов.
     -- Погасили шнур? -- спросил Петров.
     --  Поднимайся,  не робей, Алимов  погасил  запал,  --  сказал,  выходя
наперед, Кузьма Ребро.
     Фатех прижался к горбылям, облизывая пересохшие губы. Фофа говорит, как
будто он, Фатех,  готовил взрыв. Известно,  как  судят шахтеры тех, кто рвет
бурки,  не  просигналив  об  этом  работающим в лаве.  Они не пощадят. Фатех
отступил в сторону.
     -- Зачем давал персу взрывчатку? -- резко спросил у Фофы Кузьма.
     -- А чего  его  спрашивать, когда  взрывальщик тут? -- перебил  Петров,
хватая Фатеха за плечо и выталкивая вперед.
     -- Вот-вот, пусть он отвечает! -- испуганно закричал Фофа.
     -- Сам бы подох,  собака! Ствол  завалишь -- никто  не выйдет: в шурфах
лестницы перегнили. Отвечай, что задумал! -- требовал Кузьма ответа от Фофы.
     Фатех  напряженно следил  за Фофой.  Он все еще не понимал, почему Фофа
сваливал на  него вину за взрывчатку. Вокруг  Фофы  -- черные тени шахтеров,
мигающие огоньки лампочек "бог в помощь" и поднятые выше плеч обушки.
     Но от них всего можно ожидать. Живут в грязи и работают как невольники,
--  обозлены. Им ничего не стоит человека в темном забуте убить. Им привычен
удушливый шахтный завал, может быть, такой же, какой бывает только в могиле.
     Петров неожиданно ударил Фатеха кулаком в бок.
     -- Ля иль лога... -- зашептал Фатех, сгибаясь от боли.
     -- Знает кошка, чье сало съела! --  заорал Петров, указывая на него. --
Он принес!
     -- Нет, нет... -- забормотал Фатех.
     -- В забут! В забут его! --  еще громче закричал Петров, хватая  Фатеха
за шиворот и таща в глубь шахты.
     Под  ногами  зашуршала  угольная крошка. Огоньки лампочек поплыли перед
глазами. Глухо прозвучал крик Кузьмы:
     -- Куда тянешь?
     И еще голоса:
     -- Может, человек не виноват!
     -- Наговор, может быть!
     -- Погоди, погоди! Кого со взрывчаткой поймали? На это ты мне ответь!
     --  На линии  паровозы подрывают -- никто не знает, откуда  взрывчатка.
Феофана Юрьевича надо спрашивать!
     -- Я не отвечаю!
     -- Оба виноваты!
     -- Правда мусить быть!
     -- Была бы тебе правда, если бы рвануло!
     -- Брось! -- потребовал Кузьма. -- Управляющий должен ответ дежать!
     Фатех почувствовал облегчение: Петров отпустил его.
     Появился Лиликов. Фатех узнал его по гулкому, басовитому голосу.
     -- Ты принес взрывчатку? -- спросил Лиликов, тронув за плечо.
     -- Моя не знает... -- ответил Фатех.
     --  Его  спрашивать  бесполезно,  --   быстро  заговорил  Фофа.  --  Он
перепуган. Чего от него добьешься?
     Лиликов заметил:
     -- Крутишь, Феофан Юрьевич! Не ты ли ему сунул взрывчатку?
     -- Вы меня не поняли, товарищ Лиликов...
     -- Понимать тут нечего!
     Фофа обиженно засопел:
     --  Мне  шахта дорога, я тоже  вложил  в  нее немало труда. Я  способен
создавать, а не разрушать.
     -- Уверяешь, а нам не очень верится.
     -- Не знаю, чего вы от меня хотите...
     -- Перестань нам вредить, иначе плохо будет!
     Фофа держал  лампу в вытянутой руке. По мере того, как Лиликов говорил,
она у  него  опускалась все  ниже, освещая  ноги  в  чунях и  оттопырившуюся
колоколом куртку.
     -- Не  старайся,  как  кобелек,  к  хозяйскому  сапожку  прижаться,  --
продолжал все резче  Лиликов. --  Где тот  сапожок? Нет его! Служи нам, пока
принимаем  твою службу.  Не  лезь в компанию к уряднику.  Урядник -- человек
темный. У него иной специальности нет, как только шахтеров по морде бить. Он
-- особая статья, а  ты ведь другая. Штейгера' тебя слушают. Работай с нами,
пока работается, иначе выставим из Казаринки.
     Из-за спины Кузьмы послышался голос Петрова:
     -- Штейгеров -- к чертовой маме! Покажется -- я его клеваком по башке!
     -- Что тебе штейгера'?
     -- Известно что! Мясо из борща выловили!
     Кажется, там началась драка.
     -- Какая же может быть работа? -- спросил Фофа.
     -- Это мы выясним, -- Лиликов не отступал от управляющего. -- Лес помог
бы доставить, -- крепить нечем!..
     Фатех остался один. В дальнем краю штрека шумели. От  этого шума  шахта
становилась еще темнее и ненавистнее.
     На-гора помог выбраться Аверкий.
     Болела шея. Во рту держалась соленая горечь.
     -- Ишь, дела какие, -- бормотал Аверкий, подходя к стволовой Алене.
     --  Взрыв будто  должен был произойти.  Не перса вина.  Но, скажу тебе,
Петров  зря озверел. Чуть  не  погубил  голубую душу... Опять же, нельзя  со
взрывщиком ласково -- артель задохлась бы. Иные говорят: конреволюция!
     -- Чего  мелешь!  --  перебила  Алена. -- Петрову от водки скоро  черти
будут показываться, не то что конреволюция!
     Сквозь открытую дверь  проглядывалось голубое небо.  Фатех уставился на
него немигающими глазами, не веря, что он уже на поверхности.
     -- Испугался, сердешный, -- сказал Аверкий, смущенно переминаясь с ноги
на ногу.
     Алена бесцеремонно оттолкнула его.
     --  Разве вы не перепугаете?  Черти  чумазые!  Морды  разбойные!  Нашли
конреволюцию! Тело у него -- в чем только и душа держится...
     Она  взяла  Фатеха  за  руку  и потащила в каморку, где жарко  топилась
"буржуйка", пахло жилым дымком  и цвели в горшочках кроваво-красными рожками
калачики.
     --  Я  сам  думал,  зря Петров  дерется,  --  оправдывался перед Аленой
Аверкий. -- Фофу надо, известное дело, потрясти... Фофа -- он хитер!
     Алена не слушала.
     -- Отходишь его, а я пошел...
     Он  отступил  от двери, бормоча что-то  себе  под нос и оглядываясь, не
остановит ли Алена.
     -- Топай, топай! -- ворчала Алена, усаживая  Фатеха на скамейке. -- Им,
дьяволам, человека не жаль, я их знаю... А ты держись... Где, говоришь, твоя
страна?
     -- Варзоп... кишлак... -- слабым голосом ответил Фатех.
     Ласковость Алены расслабила его.
     --  Поплакал бы,  -- сказала  она. -- Если б я  смогла,  душе  сразу бы
полегчало. А так -- будто  стопудовый камень. От этой тяжести и злость.  Сам
видал,  я их, чертей, живо по загривкам! Не туда глазищи у них направлены --
на своего же брата. А свой брат -- весь в синяках, как в коросте.
     Она села рядом  с Фатехом,  развязав платок, и, тряхнув прямыми темными
волосами, стала причесываться.
     --  Хоть возле тебя  покойно посижу... Круглые  сутки  маешься, некогда
домой сбегать... Фофу видела, как он в шахту топал. Я еще заметила, портянки
и  чуни у него  на ногах. Завсегда в сапожках отправлялся в шахту,  а в этот
раз  чуни  натянул... Ты к нему не ходи -- скверный человек. Он моего жениха
под обвал подвел. Никто этого  не видал, но я точно знаю... Я и за революцию
стою по той причине, что  она  обещает Фофу со свету свести... А  ты  против
революции?..  Ничего,  ничего,  помолчи, ежели говорить  не  охота... Против
революции выступать тебе нечего: все ж что-то она обещает.  А Фофа ничего не
обещает.
     -- Фофа поезд Ташкент обещал, -- слабо возразил Фатех.
     --  Слушай  его,  черта! -- Алена  сердито  стягивала волосы в узел. --
Откуда у него поезд?
     -- Обещал, -- настойчиво повторил Фатех.
     Алена с любопытством покосилась на него.
     -- Ты к нему и домой ходишь? -- спросила она.
     -- Мал-мала... один раз...
     --  Гляди!  --  с  угрозой  произнесла  Алена.  --  Здешняя жизнь  тебе
неведома, влипнешь в беду. Взрывчатку кто в шахту пронес? -- строго спросила
она.
     -- Не знаем, -- ответил Фатех, вздыхая.
     -- Гляди! -- опять пригрозила Алена.
     Причесавшись, она  положила большие  руки на колени.  Фатех взглянул на
них  с  удивлением:  никогда  не  приходилось видеть такие  большие  руки  у
женщины.  На  родине осталась  Гулчахра;  у  нее были руки,  как у  ребенка,
маленькие  и  нежные.  Когда  Гулчахра  брала  кувшин с  водой,  ему  всегда
казалось,  что  она  не  удержит  его,  и  он старался  помочь ей.  Гулчахра
отказывалась:  нехорошо мужчине у  всех на  виду помогать женщине. А в  этой
стране все не так, как у аллаха, даже руки у женщин сильные, будто мужские.
     Возле ствола показался  бывший урядник  Семен Павелко. С тех  пор как в
Казаринке  зашаталась  старая  власть,  он  больше  отсиживался  дома  и  не
появлялся возле шахты. Шахтеры его ненавидели за прежние дела. Поговаривали,
будто Петр Сутолов намерен судить урядника народным судом.
     Ссутулившийся,  в   пиджаке  темного   сукна  и   неловко   сидящей  на
арбузно-крепкой  голове фуражке  с  поломанным козырьком,  в рыжих  сапогах,
измазанных  штыбной  жижицей,  он  больше  походил  на  утомленного  дорогой
прасола, чем на бывшего бравого урядника.
     --  Нелегкая  принесла!  --  выругалась  Алена,  выходя из  каморки ему
навстречу. -- В артель спешишь? -- спросила она издали.
     Семен глядел на нее маленькими красными глазами и не отвечал.
     -- Чего явился? -- резко спросила Алена, раздражаясь от его молчания.
     -- Царевых  преступников ноне  искать нечего, ослобонили тебя от этого.
-- Она вдруг захохотала. -- Ну и одежонку купил!
     Семен сжал челюсти, заиграл желваками.
     -- Зачем явился? -- повторила Алена.
     -- Аверкий говорил, самосуд  в  шахте идет, --  ответил Семен, --  надо
прекратить.
     -- Чего это ты должен прекращать?
     -- По человеческому праву.
     -- Кто тебя им наделил?
     -- Помолчала бы, дура! -- озлился урядник.
     Полные щеки из серых превратились в сизо-красные.
     Фатех сжался, ожидая, что Семен сейчас ее ударит.
     Но урядник приглядывался к нему.
     -- Дружка приметил? -- продолжала с дерзкой смелостью Алена.
     Как будто позабыв о ней, Семен направился к Фатеху.
     -- Давно оттуда?
     --  Давно,  давно...  --  быстро  проговорил  Фатех,  не  желая  ничего
объяснять уряднику.
     -- Взрывчатку доставил? -- тихо, почти шепотом, спросил тот.
     -- Нет,  нет!.. -- протестующе замахал руками  Фатех.  -- Моя не знает,
ничего не знает!..
     -- Чего  шумишь,  магомет  проклятый!  -- прошипел  урядник  и отошел к
стволу. -- Надо мне в шахту, -- сказал он Алене.
     -- Желание такое заимел? -- издевательски спокойно спросила она. -- А я
не пущу!
     Урядник стоял, набычившись, видимо  раздумывая, как ему быть,  --  идти
нельзя, и отступать неудобно. Выручил неожиданно появившийся из шахты Феофан
Юрьевич. Семен бросился к нему.  Но тот, будто не заметив  его, быстро пошел
прочь.
     -- Проваливай за ним! -- грубее прежнего крикнула Алена.
     Семен, зло натянув картуз, двинулся вслед за Фофой.
     -- Напужал, -- кротко улыбнулась Алена. --  Думала, бить примется. А ты
бы не вступился... Ох, жизнь! -- вздохнула она, неизвестно к кому обращаясь.
     --  Плохо, плохо...  --  Фатех удивился, что  Алена  созналась в страхе
перед урядником.
     -- Нашло на меня  --  не  пустить Семена в шахту, --  продолжала Алена,
поглядывая на Фатеха блестящими от возбуждения глазами. -- Никогда не ходил,
а  теперь вдруг  вздумал. А чего?  Или перестал шахтеров бояться?  Прет, как
бык, не иначе -- что-то задумал. Ох, жизнь, -- повторила она со вздохом.
     Фатех  удрученно  глядел  себе под  ноги. У него не выходила из  головы
мысль,  что он  чуть не попал в  сообщники к Фофе  и  уряднику  и только  по
случайности все обошлось благополучно.
     -- Слава богу,  сам сробел, -- говорила Алена, берясь за метлу. -- Путя
надо  подмести... А ты иди  уж, дома  отогреешься.  К тем волкам, гляди,  не
смей! Домой иди!
     -- Да, да, -- закивал Фатех.
     -- Где ты только и  рос! -- засмеялась она, легонько подтолкнув его. --
Наши б поматерились. А ты и этого не умеешь.
     -- Не умеешь... -- бормотал Фатех, думая, что теперь ему надо бежать из
Казаринки.
     Жил  он  в кладовке штейгерского дома. Там  разрешил  поселиться Феофан
Юрьевич,  чтобы  был  под рукой.  От шахты надо пройти  по пустырю, пересечь
переулок,  в  котором   за  высокой   дощатой  оградой  стоял  каменный  дом
управляющего, войти в  пустой двор бывшего лесосклада, а оттуда -- к черному
ходу штейгерского  дома. Дверь  Фатех открыл бесшумно. Не раздеваясь лег  на
постель,  составленную  из ящиков. Под самым потолком слабым вечерним светом
синело узкое оконце. Его затягивало морозным узором.
     Под ложечкой у Фатеха сосало  от голода.  Он  боялся  подняться,  чтобы
поискать еду: в нем с каждой минутой  нарастал страх быть обнаруженным. Этот
страх заставлял прислушиваться.  За дверью, ведущей  в коридор  штейгерского
дома,  послышались  приглушенные голоса --  кто-то был в  доме!  Может быть,
управляющий  и урядник? Аллах спас Фатеха от них,  аллах и спрячет.  Шакалы,
они хотели обмануть Фатеха. Но теперь им самим придется трудно.
     А на дворе, должно  быть, поднялся ветер: по  каморке загулял  холод, в
трубе  засвистело.  Фатех  лежал,  тупо  глядя  в  потолок.  Началась  зима,
поднялась пурга, теперь  и вовсе  трудно  выбраться из Казаринки.  Будут  ли
ходить поезда, если дорогу занесет снегом?
     Голоса за  дверью стали  громче. Но не надо к ним прислушиваться. Какое
ему  дело,  о чем там говорят? Опять,  наверное, об упадке власти:  штейгеры
всегда толковали  об этом. Каждый их  разговор заканчивался одним  и тем же:
"Нужны кнут и палка",  "Надо бить и  расстреливать, иначе Россия  погибнет".
Что это за  страна,  которую следует  усмирять кнутом и  кровью?..  Лучше не
прислушиваться.  Лучше что-нибудь вспоминать  о Джалоле и Гулчахре, -- может
быть,  воспоминания вернут силы  и бодрость. Джалол учил  его:  "Никогда  не
думай,  что горы выше твоих надежд,  иди,  и они тебе покорятся". А Гулчахра
часто  шептала при встрече: "Я знала, что  ты  придешь, потому что ты любишь
меня"...
     Ничего нет выше надежд, ничего нет сильнее любви.
     Но что это?.. О нем:
     --  Я  этого  перса  ночью  отведу на станцию, отведу,  будь покоен!  В
преисподние города отправлю!
     -- Не говорите глупостей, нас и так подозревают!
     -- Нового мало -- Петька Сутолов давно трибуналом грозит.
     --  Тогда  уходите на донскую сторону. Уходите и не мешайте  мне. После
этого случая я не могу с вами встречаться.
     -- Вам без меня не обойтись.
     -- Ваше присутствие для меня неудобно.
     --  Зря, господин  Кукса, от меня отказываетесь. Если перс проговорится
насчет взрывчатки,  шлепнут вас  советчики, адвокатов не позовут. Шлепнут за
милую душу.
     -- Вы меня постоянно пугаете! Взрывчатку неси -- калединцы спросят, как
вредил Совету, Совет о взрывчатке узнает  -- меня шлепнут. Всюду  страшно, и
всего боишься. А я, дорогой мой, не желаю жить в  постоянном страхе. Мне  не
страшны обвинения по поводу взрывчатки, потому что порция ее была мизерной и
не опасной для шахты. Вам понятно?
     -- Можете  и  не  бояться.  Не об этом  речь. Каждый  живет, как умеет.
Только наступило время-времечко -- одного умения мало. Я умел жить -- в доме
всего хватало. А теперь -- ни шиша!  Значит, что ж это получается: я не умею
или  жизнь такая?  Волк становится поперек дороги --  вот  об чем речь!  Что
делать с волком -- об этом думай. А страхи ни вам, ни мне не интересны.
     -- Что ты хочешь от меня?
     -- Мне желать -- тоже дело второе. Жизнь желает! Желает, чтоб ломалось,
горело,  рвалось, будто  бог их проклял!  Куда ни  ступят --  яма!  Куда  ни
кинутся -- огонь припекает! День начинается и  день  кончается  с проклятием
господним! Да так все это жаром вливается в душу, что и собственная жизнь не
дорога.  Я  его шлепну, а он принимает это как избавление  от мук.  Вот чего
жизнь желает... А я желаю первым делом Архипку Вишнякова шлепнуть. Тут вашей
помощи и благословения не нужно: у вас шахта, дела хозяйские... Меня на дело
сохранения порядка еще государь благословлял!
     -- Но государя уже давно нет.
     -- Это нас не касается! Иного благословения нами  не получено. Остается
старое. Перса, само  собой, надо прибрать. А Вишнякова я, может,  этой ночью
шлепну.
     --  Как-то просто  вы  говорите  --  шлепну,  будто  я  обязан  с  этим
согласиться...
     За  дверью   замолчали.  Фатех  не  понимал,  что  такое  "шлепну",  но
догадывался: ему,  Фатеху, -- смерть, Вишнякову -- смерть, Фофе-управляющему
-- смерть. Смерть, смерть, смерть... Он  слышал, как о ней говорили солдаты,
выковыривая из  котелка  остатки  каши. Его поражало не  столько бесстрашие,
сколько  равнодушие. Бубнили ничего не  боящиеся  на  склоне  дня или ночью.
"Шабе пеш аз катл" -- ночь перед смертью. Она светилась испуганными звездами
и до  отказа была наполнена страшным скрипом, грохотом  и леденящим свистом.
То ли  свистел  ветер,  то ли птицы, то ли,  как сейчас,  снежный  буран.  В
госпиталях, в окопах, на бесконечных дорогах России  умирали люди, не  успев
проститься со светом. Может быть, это научило здешних людей равнодушию...
     -- Шабе пеш аз катл... -- прошептал застывшими губами Фатех.
     За дверью послышалось:
     -- Уезжайте, я обойдусь без вас!
     -- Дело  ваше, господин Кукса... Я служу. Начальство приказов  не дает,
так  я по своим  приказам  действую. Лесной склад  будто собирались сжечь на
Косом шурфе...
     -- Кто вам сказал? Ничего не знаю и знать не желаю!
     -- Дело ваше...
     Опять наступило молчание. Фатех боялся пошевелиться. Он теперь понимал,
что могло бы с ним случиться, если бы шахтерам открылась вся правда.
     -- Можете не беспокоиться, я ничего не скажу  про склад, про взрывчатку
и все остальное... Расстанемся, значит?  Ну, бог вам судия. Перса я приколю,
не успеет проговориться. Греха тут мало. А Вишнякова, может, и грех!..
     Фатех  не слышал, что ответил Фофа,  соскочил с ящиков и выскользнул за
дверь. Куда идти, он не знал.
     -- Шабе пеш аз катл... -- повторил он, закрывая лицо от частого снега.
     Увидев перед собой дом со светящимся окном, Фатех остановился. Холодный
ветер обжигал,  рвал одежду,  снег  слепил глаза. Хорошо бы обогреться. Нет,
лучше забраться  в  пустой сарай. Перемахнув через ограду, он оказался возле
конюшни с широким входом. Нащупав задвижку, открыл дверь, решив спрятаться в
яслях.  Испуганно затопала и  шарахнулась в  сторону  лошадь.  Фатех  замер.
Потом, осторожно ощупав ясли,  залез в них и  прикрылся сеном. Терпкий запах
сухой травы успокоил. "Идоман ха?т",  -- подумал он, что значило  по-русски:
жизнь продолжается... Подогнув  коленки, он старался отогреть  ноги и, может
быть,  уснуть. Но вскоре почувствовал,  что не  сможет: в конюшне  холодно и
сыро.  Он уже готовился  выбраться из своего убежища,  как  вдруг услышал --
кто-то заскрипел дверью и вошел в конюшню. В темноте мелькнул огонек. Лошадь
тихо заржала. Хозяин!
     -- Возьми фонарь, -- послышался голос.
     Фатех перестал дышать, узнав голос урядника.
     -- Выводи  серого,  -- сказал  урядник. --  Скоро  придет Катерина, она
повезет.
     Женщина всхлипнула.
     -- Не  реви! --  зло  прошипел урядник, отходя от яслей. -- Не навсегда
уезжаем. Катерина присмотрит за домом... Оставаться нам нельзя.
     -- Сказал бы раньше...
     -- Не один день на узлах сидим. Выводи, чего стоишь!
     Снизу  потянуло  холодом  --  дверь  в  конюшню  открылась.  И  тут  же
послышался другой женский голос:
     -- Зря всех домашних за собой тянешь. По казармам с семьями не ездят.
     -- Зачем  по казармам? Перебудем у наших в Калитве. Здесь им оставаться
тоже невесело. Шахтеры -- народ темный, гляди, за меня мстить станут. Петька
Сутолов судить грозился.
     -- Знаю,  что  грозился. Не знала бы,  не  стала  вывозить тебя, черта.
Насолил всем  -- плата должна быть. Поворачивайся живей, укатим, пока метель
не унялась.
     --  Погоди минутку, сказать мне тебе кое-что надо... К  Фофе не ходи --
продаст.
     -- Зря беспокоишься: Фофа раньше тебя догадался выехать.
     -- Не может быть! Я с ним недавно, как с тобой...
     -- Видно, подстегнул его кто-то, как батожком.
     -- Сволочь.
     -- Не сволочи, может, еще встренетесь, обниматься будете.
     -- Все, Катерина, завязал я дружбу в этой стороне.
     -- Слава богу, ум проклюнулся. Но с кем же тебе дружбу водить, как не с
ними? Запрягли  тебя, Семен,  и будут погонять до  той  минуты,  когда  ноги
отвалишь.
     -- Ты тоже меня не любишь?
     -- Чего мне  тебе говорить про любовь? Сам знаешь, какая у меня  к тебе
любовь. Собакой ходил по поселку -- стыдно было в родстве сознаться... Давай
пошевеливайся, в дороге еще намилуемся.
     Они как будто отдалились. Фатех разогнул застывшие ноги.
     -- Кто тут? -- сразу же вскричал урядник.
     -- Крыса, должно быть.
     -- Чего-то уж больно шумно...
     -- Кота бы пустил, ловчей тебя бы справился.
     Свет фонаря стал сильнее.
     --  Не  дури,  Семен, --  громко сказала Катерина, -- тебе со страху  и
домовые привидятся. Ехать пора!
     Фатех стиснул  зубы, стараясь унять  дрожь. В ушах  шумело, как будто в
конюшню ворвалась и закружилась метель.
     -- Идем, говорю,  -- опять позвала  Катерина,  -- некогда с тобой  крыс
ловить!
     Огонь нырнул вниз. А потом удалился.
     В степи  было  пустынно и одиноко. Ни звука, только  шум шагов  и шорох
снега, приглушенный свист ветра и скрип ремней на сырцовых чунях.
     Подбадривая себя, Фатех замурлыкал песню. Но песня застыла в пересохшем
горле, словно и ей неуютно и страшно показалось в суровой заснеженной степи.
     Впереди показалась темная полоса. Он остановился, соображая, что бы это
могло быть. Полоса то появлялась, то исчезала, напоминая ровно  поставленный
частокол.  Над ней низко  нависала мгла всполошенных ветром  снегов.  Вблизи
выросли два терновых куста. Фатех  пошел к ним.  Сделав  шагов  двадцать, он
увидел, что стоит возле леса, ныряющего в глубокую балку.
     -- Ля иль лога...  -- прошептал молитву Фатех: вблизи Казаринки не было
леса, он забрел неизвестно куда.
     Прислонившись к корявому дубу, закрыл глаза от усталости и страха перед
наступающей  снежно-мутной, холодной ночью. Раньше  Фатех думал,  что только
неверные плутают, не зная, куда им идти. Но  вера может оказаться бессильной
и для  него, почитающего аллаха. Может быть, сила  ее  гаснет в отдалении от
земли пророка?
     Ему припомнились слова председателя  Совета Вишнякова: "Вера  -- глупа,
сама не  думает и другим запрещает думать. Если она  тебя преследует на юге,
поезжай  на   север.  От   глупости  надо  бегать,  иначе  она  тебя  навеки
приласкает".
     Он суров. Ему не надо думать о ласке. Все дороги ему известны...
     На  опушке, у подлеска,  снег  оказался  глубже. Фатех еле  шел, иногда
проваливаясь до пояса. Все вокруг стало серо-синим, разукрашенным малиновыми
кругами, мелькающими перед  глазами. Он боялся этих ярких  кругов и старался
отогнать  их  воспоминаниями.  В  какие-то мгновения  это  ему  удавалось. К
удивлению, он слышал голоса шахтеров:
     -- Подбей стойку, магомет твою душу! Стойку выпрямь!..
     -- Чего замеряешь? Все равно никто ничего не заплатит!..
     -- Уголек на боевые корабли пойдет -- буржуев на море добивать!..
     -- На добытое всегда собственник найдется!..
     -- Собственник, говорят, теперь один -- народ!..
     -- А мне какая печаль? Мое дело -- руби...
     -- Правительство новое действует от народа!..
     -- "Коза" летит! Пошуми немцам -- "коза" летит, как бы не посшибала!..
     -- Эге-ей! Поберегись, ферштейны!..
     -- Пора бы им домой. Почему не уезжают? На наш кусок зарятся!..
     -- Много от тебя получишь...
     -- Вишняков тоже сволочь, юлит перед ними, как сучка!..
     -- А чем они тебе кашу испортили?
     -- Всякого иноземца надо взашей!..
     На  смену  шахте пришел  казенный,  из красного  кирпича,  дом  Трофима
Земного, сам Трофим, длиннобородый, в грязной спецовке,  пахнущей шпалами, и
его дочь Стеша, чернобровая красавица, похожая на Гулчахру. Трофим подбивает
каблуки на старых сапогах, а Стеша сидит за шитвом и поет незнакомую песню:


     Уж как пал туман на сине море,
     А злодей тоска -- в ретиво сердце...


     --  Донская, -- ведет на  нее мохнатой бровью Трофим. -- Там умеют петь
походные, -- говорит он многозначительно в густую бороду.
     Стеша не обращает на него внимания и продолжает:


     Не сойдет туман со синя моря,
     И не выйдет грусть зла из сердца вон...


     Вдруг ему послышались слова Джалола:
     -- Замерзающему снятся приятные сны...
     Фатех тряхнул  головой, опустился  на  колени и  начал  с  ожесточением
тереть лицо снегом.
     -- Прости, Джалол. Аллах оставил меня...
     Он на минуту затих,  испугавшись гнева пророка за свои слова. А когда с
трудом поднялся и  посмотрел вперед, увидел скачущих в  тумане всадников. Он
услышал храп лошадей, звон сабель и чьи-то приглушенные шумом ветра голоса.
     -- Сель... -- прошептал Фатех страшное для жителей горных селений слово
о разливе в ущельях и побежал в сторону от всадников.






     Фатеха подобрал приехавший в лес за бревнами Кузьма Петрович Ребро.
     Замерзшего оттирали снегом и мазали гусиным жиром. Фатех лежал на лавке
с закрытыми глазами, бормотал:
     -- Сель... сель... на конях...
     -- Чего он там? -- спрашивала  Варвара, жена  Кузьмы, жарко растапливая
плиту.
     --  Всю  дорогу  одно  и то  же,  --  хмуро  отвечал  Кузьма,  растирая
неподвижные ноги Фатеха. -- Горячка, должно... Постели на кровати.
     Варвара  подбила подушку  в ситцевой латаной  наволочке, положила мехом
вверх мужнин полушубок.
     --  А помнишь,  брату  Степухе  показывалось, будто  Иисус  проезжал на
санях, покрытый ковровой  попоной... А потом выяснилось, что то сани Аверкия
рябого пронеслись мимо...
     --  Черт  те  как  оно снится,  --  сказал  Кузьма,  поднимая  щуплого,
бормочущего что-то Фатеха и  укладывая на  кровать.  -- Мог и заметить коней
перед этим. Были кони...
     Наружная дверь  открылась,  и  в  клубе  пара, как  в молочном  пузыре,
показался Вишняков, казаринский председатель Совета.
     -- Кого привез, Кузьма? -- спросил он, стягивая  башлык и куртку  возле
порога.
     -- Фатеха-персиянина. Замерзал уже... На  выходе из  Чернухинского леса
нашел. Видать, сбился с дороги.
     Вишняков достал  кожаный кисет  с красным шнурком --  давнюю  армейскую
вещь. Закурили, не глядя друг на друга.
     Фатех тихонько застонал. Все посмотрели в его сторону.
     -- Чего ж он в лесу оказался? -- спросил Вишняков.
     -- Заплутал, видать. Погода не походная.
     -- Заторопился что-то от нас.
     -- А  чего  у вас тут жить?  --  отозвалась от плиты Варвара.  --  Свою
власть развели -- совсем ералаш пойдет.
     -- Верно  ты  говоришь,  Варвара,  -- согласился  Вишняков,  как  будто
дразня. -- А ты бы пришла помогла.
     -- Видно, без баб вам и шагу не ступить.
     Вишняков сощурился:
     -- Для них только и стараемся. Равноправие вводим.
     -- Для Катерины стараешься? -- с ухмылкой сказала Варвара.
     -- Зачем для одной Катерины? Для всех.
     -- Ласково стелете, поди, и в самом деле раи небесные кому-то снятся. А
меня  не обманешь!  -- Она сердито  затянула  платок потуже. --  Мне  все по
правде нужно.
     Кузьма тяжело взглянул на нее.
     -- А  чего  ж,  --  не  умолкала  Варвара, --  жизнь  меняться  должна.
Говоришь,  стараетесь,  а  к  Филе  в  кабак  как ходили, так до сих  пор  и
околачиваетесь там,  пока  не  зальете  глазищи. Бабы  для  вашей  власти не
подходящи -- они живо закроют заведение.
     -- Вот и иди закрывай, -- мирно сказал Вишняков.
     -- У самих рука не поднимается?
     --  Что про Каледина слыхать? -- спросил Кузьма, не поведя и глазом  на
Варвару.
     --  Войска  собирает,  --  неопределенно ответил Вишняков.  --  Каждому
генералу интереснее побольше  войск собрать. Катят  с фронта на Дон. Петлюра
им шапкой помахивает.
     -- Потом куда ж с ними?
     --  На  нас, должно, пойдет,  --  сказал  Вишняков,  впервые  за  время
разговора обернувшись к Кузьме.
     --  Ясно,  --  сказал Кузьма,  поднимаясь. -- Персиянин  тут  про  сель
ккой-то с конями рассказывал, бредил будто.
     А я след конной разведки  заметил возле Чернухинского леса. Стало быть,
не помещаются собранные войска на  донской территории. На нашу переваливают.
-- Кузьма повернулся к Вишнякову и спросил: -- Будем мириться или как?
     -- Мира между нами быть не может, -- ответил Вишняков, выдержав тяжелый
взгляд Кузьмы.
     -- Война, стало быть. Кто воевать будет?
     -- Все люди. Казаринка вся.
     -- Против регулярной армии?
     -- А чего ж, можно и против регулярной.
     -- Мм-да-а, -- недоверчиво протянул Кузьма.
     -- Баб позовут, -- насмешливо добавила Варвара.
     Вишняков невозмутимо ответил:
     -- Трудно придется -- все пойдут, и бабы пойдут.
     -- Бабы навоюют, -- вздохнул Кузьма.
     -- Боишься? -- хмурясь, спросил Вишняков.
     -- А ты радуешься? -- озлился Кузьма. -- Давно под пулями не ходил? Тож
покомандовать  глотка  свербит?  Перед строем покрасоваться? Военнопленные в
бараках  сидят  --  за  кем пойдут? Петлюровская  варта в  поселке топчется.
Окружают со всех сторон. К шее веревка тянется, поневоле напугаешься!..
     Все  это  было  известно Вишнякову: говорили не  однажды.  Известно ему
было, что Кузьма выезжал к Чернухинскому  лесу не только за  бревнами, а и в
разведку --  не бродят ли вблизи поселка калединцы. Самому было тревожно. Но
и не хотелось верить, что окружение начинается и опасность стоит за порогом.
     -- Работа от нас требуется, -- сказал он, успокаивающе глядя на Кузьму.
     -- Зачем работа в такое время?
     --  Уголь  добывать  надо  для советской  власти.  Или  боязно в  шахту
забираться, как бы не прихлопнули?
     У  Кузьмы покраснели  скулы. Он  промолчал.  Да и что говорить? Боязно,
прах  тебя  дери!  У всех в  памяти был недавний приход  калединского есаула
Черенкова  на Макеевские рудники -- стрелял,  рубил, вешал,  не спрашивая  о
роде  и племени. Зверь кровавый. Хлебом-солью его  не накормишь. Он  к крови
привык. В  каждом  поселке  должна быть  кровь. И безразлично  чья. Старики,
женщины,  дети  --  для  него  тоже  подходящая  кровь.  Вызверится,  смежит
по-волчьи глаза в щелки, заиграет желваками и рявкнет:
     -- Руби гадов!..
     Тысячи  матерей прокляли Черенкова.  А он все жил,  носился с подобными
себе головорезами по границам Области Войска Донского,  по шахтным поселкам,
часто выходил и за  эти границы, хотя,  говорили, Каледин заключил договор с
правительством Украинской  республики  и дал обещание не вторгаться на чужую
территорию. Только где же она была, эта территория?  Кто ставил  пограничные
столбы?  В  какое вместилище можно было  втиснуть мутную злобу Черенкова  на
людей?
     -- Гляди,  одумаются,  --  сказал после  долгого молчания Вишняков.  --
Междоусобица, гражданская война на носу...
     -- Надежду питаешь, что одумаются? -- строго спросил Кузьма.
     Они  вдвоем  с  Сутоловым,  командиром отряда  самообороны, наседали на
Вишнякова: брось все, выведи людей из шахты, учи их военному делу, воюй сам,
пока тебя не завоевали.
     --  Надежду  не питаю,  -- Вишняков  говорил тихо, -- а так  как-то, не
хочется...  Или  нет  иного выхода?  -- спросил он,  пораженный  отчужденным
молчанием. -- Мы власть брали не заради того, чтобы  испытывать ее в  войне.
Осточертела война!
     Фатех, наверно, услышал его и заметался на кровати.
     --  А  ему  житье у  нас осточертело,  --  указал  глазами  Кузьма.  --
Мечтается сесть в  теплушку -- и айда на Ташкент.  Да не получается. Каждому
готов  услужить,  лишь бы выехать помог... Не  всегда все  получается, о чем
мечтается. Ты разве не слышал про такое? -- спросил  Кузьма и,  не дожидаясь
ответа,  пошел к кровати. -- Помажь ему гуще пальцы гусиным жиром, мать, ишь
как раздуло, -- обратился он к Варваре.
     -- Так, значит, видел следы разведки? -- спросил Вишняков.
     -- А  ведь и не знаю, --  сказал, насмешливо играя глазами,  Кузьма, --
привиделось,  наверно. Будто следы  лошадиных копыт,  а  то,  может быть,  и
козьих, леший его знает. Я человек не военный...
     Пряча в карман кисет с красным шнурком, Вишняков сказал обиженно:
     -- Мне известно, какой  ты человек. Потому и зашел спросить, что видел,
кого привез. -- Он поднялся и молча вышел из хаты, не попрощавшись.
     -- Боится войны, -- заключила Варвара, когда  за ним захлопнулась дверь
в сенцах.
     -- Пальцы мажь! -- сердито потребовал Кузьма, не  желая обсуждать с ней
поведение Вишнякова.
     Трудно было его понять.






     Время -- шумное, сразу не возьмешь в толк, кто о чем говорит и почему.
     Казаринка стояла  в пятнадцати  - двадцати  верстах  от так  называемой
границы Области Войска  Донского, на территории  Екатеринославской губернии.
До   революции  тут  властвовали  губернские  чиновники,  после  Февраля  --
комиссары Временного правительства, калединские приспешники, а  скорее всего
здесь всегда властвовали  акционеры и служащие Продугля,  правление которого
располагалось в Петрограде. Продуголь -- вся власть. Нанимал, платил, судил.
В шестнадцатом году  стало трудно с рабочей  силой -- военнопленных пригнал,
заставил  работать  в забоях тех, кто не пожелал  идти в лагеря  на западную
землю.
     В  апреле семнадцатого года  казаринские  шахтеры, вернувшиеся с фронта
солдаты и военнопленные собрались на митинг и решили создать Совет рабочих и
солдатских депутатов, как и в других местах России.
     Никто не знал, с чего начинать, поэтому каждый кричал о своем.
     -- Все пускай делают выборные, и замеры в шахте!
     --  А какая же власть, если  Фофа-управляющий ставки артелям  назначать
будет?
     -- А деньги какие будут в ходу? Петроград навыпускал мусору!
     -- Чтоб ты не разбогател!
     -- Каледин не погладил по головке!
     -- Дулю с маком твому Каледину!
     -- Хлеба маловато, хлеб надо делить поровну!
     -- Хлеб раздобудут!
     -- Жди от козы двойню!
     -- А лес кто будет поставлять?
     -- На Громки надо власть продлить, станция нужна...
     Шум заглушил  громовой голос  Архипа Вонифатьевича Вишнякова, высокого,
плечистого кавалерийского вахмистра, только что появившегося на руднике:
     --  Работа  найдется!  И  замеры,  и  хлеб,  и  штейгеров --  все можно
поставить под контроль народа!..
     Говорил  он  медленно.  Лицо  стало бледным, василькового  цвета  глаза
загорелись.  Арина, коногона  Паргина жена,  богомольная и строгая  в жизни,
вскричала:
     -- Его!..
     -- Вишнякова -- в  Совет! -- визгливо поддержал  Аверкий рябой, который
питал особое уважение к военным, а тем более к кавалеристам.
     Митинг сразу перешел к выборам.
     -- Лиликова!..
     -- Сутолова!..
     -- Пшеничного!..
     -- Алимова!..
     Вишняков  поднял руку. Взгляды с любопытством  потянулись к этой  руке.
Волна голосов моментально стихла.
     -- Хороших людей называете, -- сказал Вишняков в наступившей тишине. --
Надо от каждой артели. Артель на шахте хозяин. Есть еще у нас одна артель --
военнопленные. Может, и они пожелают?..
     Небольшая группа  военнопленных  до  сих  пор  молчаливо  наблюдала  за
происходящим.  Впереди стоял Янош Боноски, черноволосый мадьяр. Рядом  с ним
высокий  поляк Збигнев  Кодинский,  выглядевший щеголевато  и в  своем давно
обтрепавшемся  френче. А недалеко от них  австриец Франц  Коплениг,  в худых
русских  сапогах,  в шахтерском  суконном пиджачке, но  из-за изящных очков,
плотно  сидящих  на широком носу, все же не потерявший вида иностранца.  Эти
чаще заходили к  шахтерам  в  дома.  На этих  смотрели с  надеждой, что  они
присоединятся к выборам. Но они молчали.
     -- Франца! -- раздался детский голос.
     Все повернулись  на  этот голос. Он принадлежал Михе, коногона  Паргина
двенадцатилетнему сынишке. Азартно  заломив великоватый отцов  картуз,  Миха
смело повторил:
     -- Франца надо!
     -- Какого Франца? -- спросил Аверкий.
     -- Копленигова Франца! -- уже с меньшей смелостью повторил Миха.
     Его смутило то, как недоверчиво и усмешливо глядели на него шахтеры.
     -- Франца, который сказки ему говорит! -- вмешался забойщик Петров.
     -- Расходились Паргины! -- заржал Аверкий.
     -- Чего ты! -- сердито остановил его Кузьма Ребро.
     Миха подскочил  к раздумчиво кивающему  головой,  как  будто  лишенному
интереса ко всему, Францу.
     -- Почему ты считаешь? -- серьезно спросил Вишняков.
     --  Говоришь,  хороших  людей называют, -- робея  от внимания, произнес
Миха, -- а Франц чего ж, плохой?
     -- Правильно! -- весело взревел Петров.
     Он  все  еще не верил,  что вот так просто,  называя  одного,  другого,
третьего, можно  выбирать  власть. Маленькие, прищуренные глазки  бегали  по
толпе,  ожидая,  что затея  с выборами  превратится  в шутку.  Лицо  пылало,
выдавая волнение. Может, он надеялся, что кто-то выкрикнет и его имя.
     -- Я присоединяюсь насчет Франца Копленига! -- поддержал Миху Вишняков.
     -- Давай, от имени Мишки Паргина! -- вскричал тогда Петров.
     -- Цыц! -- грубо толкнул его Кузьма.
     -- Чего это?
     -- О деле разговор.
     -- Мальчишка ведь!..
     --  Ты  тоже  не  больно  усат,  --  сказал Лиликов, заставив замолчать
скопчески гололицего Петрова.
     Франц Коплениг будто и не слышал, как пытался озоровать Петров. Широкое
лицо его сделалось серьезным.
     -- Я...  говорийт речь!  --  сказал он, пробираясь к  ящику, на котором
стоял Вишняков.
     Шахтеры с любопытством зашумели. Вишняков поднял руку, прося тишины.
     -- Франц нам что-то скажет!..
     К военнопленным не все  относились  одинаково. Богатые посылки, которые
получали некоторые из них, замкнутость и насмешки по поводу извечной грязи в
Казаринке у иных вызывали недоверие, -- кто знает, что за люди и чего от них
ждать.  Может,  и  незачем давать  им  вмешиваться  в  дела шахты. Недоверие
питалось  рассказами  фронтовиков,  вернувшихся   после  ранений,  внушалось
газетами, которые приходилось  читать, жило  в песнях  о "царе  турецком"  и
"царе немецком".
     Франц вскочил  на  ящик  и  стал  рядом  с Вишняковым.  Поправив  очки,
улыбчиво огляделся вокруг. Всюду  он видел строгие лица.  Ни  одной ответной
улыбки. Франц заметил это и застенчиво опустил лобастую голову.
     -- Давай, чего ж? -- попытался ободрить его Вишняков.
     -- Слушать будем! -- дурным альтовым голосом поддержал Аверкий.
     -- Замолкни, ради бога, -- сердито посмотрела на него Арина.
     -- Ан интересно...
     -- Интересного мало -- немцев во власть.
     Арина сказала это негромко, но услышали ее многие. Лица помрачнели.
     -- Геноссе Вишняков, геноссе  людьи...  -- произнес глуховатым  голосом
Франц.
     -- Товарищи дорогие! -- решил погромче перевести Вишняков.
     --  Йа,  йа,  --  закивал  головой  Франц.  -- Туварич дорого-ой!  -- И
улыбнулся, радуясь, что удалось  это  выговорить. -- Мы  -- каолиций... нихт
коалиций капитал! -- Франц вывернул пустые карманы своих пятнистых от смазки
брюк.  --  Мы каолиций арбайтен...  работший!  Унион  работший!..  Мы, вы --
унион! -- Франц стиснул руки и прижал их к груди. -- Ферштейн? --  обратился
он к Вишнякову.
     -- Правильно! -- одобрил тот. --  У нас нет никаких капиталистов, между
нами должна быть дружба!
     --  Вива  дружба! --  обрадовался  приветным  словам Вишнякова  Франц и
поднял сжатую в кулак правую руку.
     -- Вива!  -- воскликнул Миха,  довольный тем, как  все получилось после
его слов.
     Шахтеры  нерешительно  зашумели,  готовые  как  будто  присоединиться к
Вишнякову. Но восклицание мальчишки, как будто тоже имеющего право выбирать,
вдруг породило сдержанность.
     -- Дружба навеки! -- рявкнул в толпу Вишняков, заметив колеблющихся.
     Франц соскочил с ящика.
     -- Довольно, что ли? -- погромче спросил Петров.
     -- Ваша воля, -- ответил Вишняков.
     -- Поглядим, как станет  сбываться наша воля, --  с хитроватой ухмылкой
заявил Петров.
     -- Жалеет, что  его не избрали!  -- насмешливо  вскричал Аверкий и этим
развеял брошенное Петровым в толпу недоверие.
     -- Пускай у Фили в кабаке его избирают!
     -- Рожей не вышел!
     -- Обчественное добро мигом промотает!..
     Вишняков поднял руку, требуя тишины.
     --  Кого  избрали,  сам  понимает,  что  не  царскую  корону на  голову
натянули. Чуть  что не так -- народ  ему и скажет...  А  Петрову мы  подыщем
местечко, не пожалуется, -- заявил он под общий хохот.
     Когда расходились, Петров зло сказал Арине:
     -- Нашла атамана в махрах и поддевке!..
     -- Богу все будут служить.
     -- Ну да, ты -- своему, а немец какому?
     До глубокой ночи в поселке светились окна. Собаки глухо лаяли в уличную
пустоту. Пьяный Петров у Фили в кабаке шумел:
     -- Скажи,  какой партии Вишняков? Ну!.. Не  знаешь! А я знаю! Немецкой,
туды его!..
     Измученный затруднениями  в  торговых делах,  Филя  соглашался.  Ему бы
только не терять  такого верного клиента, как Петров. А  Вишняков --  черт с
ним. Неизвестно еще, чем закончится затея с Советом.






     Новая власть  неожиданно оказалась  сильной. Избранный на митинге Совет
постепенно  прибирал  к  рукам управление  рудником,  поставил под  контроль
действия Фофы-управляющего. В Продуголь был отправлен отказ от поставок угля
по  прежним  договорам  -- нечего  снабжать железнодорожные узлы на  донской
стороне,  где  собиралась  контрреволюция.  Совет взял под  контроль  шахту,
назначил  своего   человека,  Лиликова   Андрея  Николаевича,  председателем
рабочего контроля,  а  фактически --  новым  "советским управляющим".  После
взрыва паровоза в  Лесной, "дела подозрительного", Совет организовал милицию
"для охраны завоеваний революции" под началом бывшего рядового Измайловского
полка Сутолова Петра Петровича.
     Сутолов принимал участие в  Февральской революции  в Петрограде,  был в
полковом  комитете  и  самолично видел  Ленина в 1917  году, на  Финляндском
вокзале. Говорили,  будто Сутолов не состоял  в той партии, в которой Ленин.
Но черт голову сломит, пока разберется, кто в каких партиях.
     Поначалу  Совет  разместился в  холостяцком  доме  самого  председателя
Вишнякова.  Потом, когда уехали две семьи  штейгеров, перебрался в добротный
штейгерский дом, прочно построенный из камня-песчаника. Фофа, однако, убедил
советчиков,  что негоже  занимать штейгерские  квартиры,  так  как остальные
штейгеры будут  недовольны и  могут бросить шахту.  Взамен  он предложил три
просторные комнаты шахтоуправления.
     На  щите, сбитом  из строганых досок, перед  дверью вывешивались разные
объявления, которые печатала  на машинке Фофина машинистка Калиста Ивановна,
мобилизованная Вишняковым "для прохождения добавочной службы, имеющей важное
значение для революции, без  оплаты". И то,  что  печатала Калиста Ивановна,
действительно было важно:
     "...сообщаем  гражданам, что долг по угольному пайку будет выдан как за
этот год, так и за прошлые годы".
     "...постановлением Совета саночникам и другим тяжелым подземным рабочим
с сего числа спецовка будет выдаваться без отработки".
     "...солдатские  жены,  за   исключением  тех,   чьи  мужья   состоят  в
контрреволюционных армиях,  могут получить помощь продуктами  и  деньгами по
старым артелям, где мужья состояли раньше".
     "...лампоносам  и  женщинам с  сего  числа  оплата  будет производиться
наравне со всеми, без снижения".
     "...артели  военнопленных заносить в учет отгруженный уголь для  оплаты
по установленным нормам, как для вольнонаемных".
     "...наладить на шахте стирку спецовок, отремонтировать баню".
     "...выдавать  керосин для освещения  тем,  кто  идет  в  третью  смену,
бесплатно"...
     Печатая,  Калиста  Ивановна  кривилась  от  множества ошибок,  пыталась
протестовать, искать  защиты  у Фофы. Но однажды, по поручению  председателя
Совета, Сутолов вызвал ее в отдельную комнату и сказал:
     -- Будешь бузу заводить -- стражу поставим. Не любовные письма пишем --
сообщения  для  народа!  А любовные  твои шашни с  управляющим нам известны,
пользы от них не ищи!..
     У  Сутолова были  сухие, воспаленные  глаза. Калиста  Ивановна опустила
голову и ответила тихо:
     -- Я никогда не отказывалась печатать... буду и дальше...
     --  Вот  и давай дальше, без  всяких  разговоров!  Жаловаться не  смей!
Нечего подрывать советскую власть  жалобами. Еще никакой  рабочий человек на
нее не жаловался. А ты ишь какая! -- пригрозил он ей приглушенным до хрипоты
голосом.
     Калиста Ивановна стояла еле живая от страха. Кому уж жаловаться?..
     Декреты Совнаркома, после Октябрьского восстания, доходили до Казаринки
всякими путями, чаще всего через телеграфиста станции Громки  Пашку Павелко.
Пашка обычно  принимал декреты с приписками-пояснениями профсоюзного  центра
железнодорожников -- Викжеля, в которых говорилось, что надо, а что не  надо
выполнять. Вишняков возвращал пояснения щеголеватому Пашке и говорил:
     -- Эти для другой надобности, -- и  указывал глазами  на виднеющийся из
окна в глубине усадьбы нужник.
     --  Дело  ваше, -- равнодушно говорил Пашка, засовывая бумаги в карман.
-- Не пришлось бы отвечать...
     -- Семь бед -- один ответ. А ежели тебе  страшно, сохраняй в папочке --
на моем суде покажешь. -- Вишняков насмешливо разглядывал вялое от бессонных
ночей Пашкино лицо.
     -- Вы  знаете,  что для  меня  суды.  В  суды я  не  верю.  Насилие над
человеком.
     -- Раньше так было.
     -- Всегда так будет, -- уверял Пашка, зевая.
     -- Но, но, анархист! -- добродушно грозился  Вишняков: с  Пашкой нельзя
было ссориться из-за той пользы, которую он приносил Совету. -- Поглядишь на
настоящие суды -- успокоишься.
     -- А мне и так не дюже тревожно...
     Пашка уходил, устало сутуля плечи. Вишняков недоверчиво относился к его
усталости, зная, как Пашка оживлялся при виде красивой бабенки.
     У Совета было много дел не  только  "внутренних", но и "внешних".  Этим
обычно  занимался  Прокофий Пшеничный,  бритоголовый  лесогон  из полтавских
хохлов. Он  ходил  на  связь  в Луганск, Алчевск, в  штаб  красногвардейских
отрядов, к Пономареву, приносил  разные вести, как там укрепляется советская
власть  и  какими вооруженными  силами она располагает.  Благодаря  Прокофию
казаринские шахтеры знали, что большевики не везде главенствовали в Советах.
Много было таких, где заправляли меньшевики, эсеры и даже анархисты.
     А в иных поселках стояли калединские части.
     -- Долго в мире не придется жить, -- со вздохом заключал Вишняков.
     -- Когда-нибудь стукнемся.
     -- Было б чем стукаться, -- осторожно говорил Прокофий. -- Армия не вся
одинакова. Штаны одинаково рваные, а очи щурятся не одинаково.
     -- Что Пархоменко говорит?
     -- Пархоменку  можно говорить. У нього отряд -- черту  копыта позрывае.
Хлопцы як один.  Ниякой  тоби контры. Усяка  там буржуазия нызенько-нызенько
кланяеться.
     -- Как они ладят с Центральной Радой?
     --  Вона  для  них  як розбытый  глэчик на  дорози -- треба пидняты,  а
николы...
     ...Быстро  печатавшая  на  машинке  всякие  бумаги,   Калиста  Ивановна
вызывала у шахтеров своей злой работой  больше доверия к Совету, чем десяток
речей  Вишнякова:  значит,   есть  сила,  способная  заставить   рыжекудрую,
белолицую "Фофину мадаму" поставить на службу  к новому хозяину. О прочности
порядка  иным  людям  меньше  говорили  строгие  приказы  командира  милиции
Сутолова, чем то, как к Совету шли  на поклон военнопленные, -- "немец любит
порядок, ежли  уж немец идет,  стало быть,  признает власть". Это пробуждало
смутную  гордость и желание  испытать ее, -- пусть она  еще покажет, на  что
способна, пусть покрасуется и утешит.
     В Совет приходили и вовсе без всякой надобности -- посидеть,  покурить.
В  длинном  коридоре  шахтоуправления  постоянно  держался  дым,  как  будто
дымоходы  были  не  в  порядке.   Рассаживались   под  стенками,   на  полу.
Прислушивались к  каждому  слову, многозначительно поглядывали  на  соседей,
когда это слово нравилось. Стеснительный Аверкий  рябой не мог  подать виду,
что явился в Совет без дела, поэтому обязательно начинал что-то плести.
     --  Все  же  не пойму, как дальше  пойдет со  свободой...  Управляющий,
понятно,  спрячется за спину  генерала,  а генерал  -- по  морде  нас или по
горбу.  Это все ясно, как  божий  день.  А вот, скажем,  иное:  мне свободно
сегодня, не идет на ум шахта, хочется брюхом кверху полежать.
     Кто прекратит такую мою свободу и как он будет называться?
     Он победно улыбнулся оттого, что вопрос, по его понятию, был неразрешим
для сидящих.  Никто не сможет на  это ответить, как  не сможет ответить и он
сам, так  как  только сейчас, сидя  в коридоре, об этом  неожиданно подумал.
"То-то и оно!" -- вздыхал Аверкий.
     Рядом  так  же недоуменно вздыхал Паргин. Ему тоже хотелось без всякого
дела побыть в Совете, покурить и поговорить о всяких неясностях.
     --  Найдется коню  хомут, явится  крикун, прошумит:  "За леность голову
отмотаю, сукин ты сын!"
     --  Те-те-те! Я не про то зачал!  Свободный гражданин, хочу -- работаю,
хочу -- нет! На это ты мне ответь!..
     Аверкий бросил окурок подалее от себя и сразу же принялся крутить новую
цигарку.
     --  Без работы посидит  --  без порток  останется,  --  скосив на  него
подсиненные угольной пылью глаза, ответил Паргин.
     -- А обчие  гамазеи? Чего, скажем, не хватает, я за такой штукой к ним.
А на  бумажке  написано:  "Выдавать  сему  гражданину  столько,  сколько  он
пожелает, так  как он  еще  с самой ранней  поры  стоял  верой  и правдой за
свободу".  Неужто в  гамазеях одних порток  не  найдется? Богатство-то мы  к
своим рукам прибираем. Шахты, заводы, земля -- все наше!
     Паргин  понимал,  что  Аверкий плетет  ерунду, а  сам приглядывается  и
прислушивается, что происходит в Совете. Но ему тоже многое непонятно было с
этой  свободой.  Где  же  ее  границы?  Всем ли  будет  выдаваться  поровну?
Вишняков, может,  насчет того сгоряча лепит, сам-то он  тоже не очень  учен.
Раздаст, разметает, а  дальше как? Паргин был из деревенских, он помнил, как
богатый  мужичок поучал в  пятом году бедняцкую голь:  "Отобрать панское  --
хитрость  не  дюже  велика,  а  вот  прибавить  к  отобранному   --  это  уж
потяжельше". Завести же такую свободу, чтоб вылеживаться да к общим гамазеям
ходить  за  подачками, --  это  что-то не то.  Значит,  понадобится  другая,
сильная власть, чтобы она как  следует могла распорядиться шахтами, заводами
и землей.
     -- Чудно ты говоришь, -- сказал Паргин, тоже свертывая новую цигарку.
     Хриплый голос его звучал неуверенно.
     --  Чего  чудного?  Погляди, все теперь потянулось  к этому дому. Все и
надеются что-то вынести из этого дома.
     --  Может, от незнания,  как  быть...  Все  в рабстве  жили.  Чего ж их
винить? Сразу не придумаешь, как надо говорить и просить.
     Он повел взглядом по коридору и  по стенкам -- нарядность их поблекла с
тех  пор,  как в  шахтоуправлении расположился Совет.  В  одном месте стенку
кто-то поцарапал  ножичком. Пол затоптан, и кажется, его  не мыли с тех пор,
как уборщицы перестали сюда ходить. На  потолке появилась паутина. "Вот ведь
тоже  --  неумеючи вселились, неумеючи и  живут. Привыкли к своим полудомам,
полуземлянкам, где уборка ни  к чему. Сколько годов,  видать,  пройдет, пока
приучатся к другому..."
     В  коридоре  показалась   прямая,  как  палка,  затянутая   в  потертый
голубоватый  мундир австрийской армии  фигура старшины военнопленных Фаренца
Кодаи.  Аверкий и  Паргин  замолчали,  провожая  его  напряженно-любопытными
взглядами.  Кодаи,  не  поздоровавшись, направился к двери,  за которой, они
знали, сидел Вишняков.
     --  Еще  один проситель, -- тихо сказал Паргин,  поднимаясь, чтоб ближе
придвинуться  к  вишняковскому  кабинету  и  послушать,  о  чем  там  пойдет
разговор.
     Аверкий, кряхтя, будто нехотя, последовал за ним.
     Теперь им слышно было все.
     --  ?  напот...  здравствуйте,  --  сказал  Кодаи.  --  Мне  необходимо
разрешить с вами несколько практических вопросов...
     -- Что ж, давай свои вопросы.
     --   Мы  хотели  бы  знать,  получали  ли   вы  инструкции  от   нового
правительства в отношении военнопленных.
     -- Инструкция  у  нас одна -- живите, пока не подойдет час выезжать  на
родину.
     --  Мы  не  получаем  почты. Какие  меры вы  принимаете для того, чтобы
посылки и письма доставлялись нам аккуратно?
     -- Случаются задержки. А это уж потерпите. Поезда, видать, опаздывают.
     Аверкий подмигнул Паргину -- отбрил Вишняков мадьяра!
     За дверью установилась тишина. Что уж там происходило -- неизвестно, но
оба молчали.
     -- Я хотел еще сказать,  -- снова  послышался голос Кодаи. -- Вы охотно
принимаете  в свои органы  самоуправления наших людей. Не знаю, какую пользу
они  вам принесут.  Но  они нарушают воинскую  присягу, и,  как  старший,  я
вынужден об этом заявить.
     -- Кому заявить?
     -- Вам и им, конечно...
     Паргин и Аверкий затаили дыхание. Им было интересно, как на это ответит
Вишняков. Обоим приходилось работать в шахте с военнопленными. Шахта равняет
всех, ни языки,  ни  звания там  значения не  имеют: у  каждого  над головой
"коржи",  которые  могут  отвалиться, каждому  тесно  и сыро, каждый  крепко
запоминает "печки",  где можно схорониться в случае, если лава "заиграет"  и
вздумает рушиться, а для разговоров обилия слов не надо
     -- "руби", "клеваж ищи", "шабаш", "давай на-гора"... Некогда вспоминать
о  присяге.  Почему же этот теперь о ней вспомнил? Видать,  не нравится, что
военнопленные вошли в Совет.
     --  Жизнь  -- она  всякое  вытворяет,  --  сказал  Вишняков.  -- Мог ли
составитель вашей присяги  знать, что вам  придется жить  не в  части, а  на
шахте? Мне так мнится, что, поскольку  вы находитесь  на территории  бывшего
вашего противника и не  ведете  военные действия, ваша жизнь  изменяется.  А
участие в самоуправлении -- дело добровольное для военнопленных.
     -- Верно рубит! -- воскликнул Аверкий.
     Он был доволен, что председатель не спасовал и ответил толково, -- знай
наших!
     -- Хорошо, -- сказал Кодаи.  -- Разрешите мне еще раз вернуться к этому
вопросу...
     -- Можно и еще раз, -- спокойно согласился Вишняков.
     --  Мне   многое  неясно...  Они,  иностранные   подданные,  как  могут
участвовать  в органах самоуправления другого государства? Никогда не было в
истории,  чтобы членов парламента избирали не у себя на родине, а  хотя бы в
соседней державе... Мне  они  отвечали,  что  новое правительство  России --
правительство  всех трудящихся,  и русских,  и  немцев, и мадьяр... Если  вы
разрешите, я  выскажу возражения  по этому  поводу. Не  думаю,  чтобы в моей
Трансильвании   хотели   петроградского  правительства.   Не  думаю,   чтобы
управлением  Трансильвании  интересовались  в  Петрограде.  Значит, нынешнее
правительство в Петрограде -- это не наше правительство...
     За дверью притихли.  Аверкий и Паргин догадывались, что мадьяр ловчит в
разговоре и Вишнякову надобно ответить еще ловчее.
     -- Тут одна неувязочка у нас получается, -- сказал Вишняков.
     Сгорая от любопытства, Аверкий и Паргин придвинулись к двери.
     -- Казаринский Совет -- это не правительство России. А считать какое-то
другое  правительство  своим  --  кто кому запретит? Ваши, должно, выбирают,
которое лучше. Мы  им даем такое  право.  А вернетесь  в Трансильванию, сами
помаракуете, что и к чему. Вмешиваться в ваши дела мы не собираемся...
     -- Мне ясно, -- коротко и сердито отрубил Кодаи. -- Честь имею!
     -- Счастливо, -- сказал Вишняков, провожая Кодаи до двери.
     Он столкнулся с Аверкием и Паргиным.
     -- Чего хотели?
     -- Да будто  и ничего...  -- ответил Аверкий, наблюдая, как зло чеканил
шаг   старшина  военнопленных.  Потом  спохватился,  подумав,  что  Вишняков
рассержен их  сидением под дверью. -- Во всем порядок нужон! -- вскричал он.
--  Шахта -- она не огород  с капустой.  Иной всю жизнь тянется, чтоб  домок
слепить.  А  тут, можно  сказать,  богатство  подвалило  -- для  всех  людей
прокорм. Раз мы уже решили управлять, то надо, известное дело, шибко крутить
колесо! А на лесном складе пусто. И из ламповой бабам керосин раздают. Ан не
хватит  и самим? С деньгами тож не густо... Ты гляди, Архип! -- погрозил  он
ему кулаком. "Не сидим глупыми гусаками под дверью, тоже что-то понимаем!"
     -- Твоя правда. Только кричишь зачем? -- усмехнулся Вишняков.
     День стоял темный от низко нависших  облаков.  Окна -- серы.  В доме --
полумрак. Пора бы лампу светить, но не оставаться же здесь до самой ночи.
     -- Время кончать службу, -- сказал Паргин.
     -- Время.
     -- Мы живо уберемся,  -- подтолкнул  Паргин  Аверкия,  -- с нами  можно
попроще.
     Он  подмигнул Вишнякову, давая  понять, что слышал  беседу с мадьярским
офицером.
     -- Неглуп мадьяр!
     -- У каждого свой ум, -- почесывая затылок, сказал Паргин.
     --  Как твоя Арина говорит:  у грешного  гривна,  а  за  гривну царство
небесное не купишь. Своюем как-нибудь!
     -- То-то и оно! Воюй!
     Вишняков  пошел, пошатываясь от усталости.  Аверкий и  Паргин провожали
его долгими, задумчивыми взглядами, пока он не скрылся за поворотом к шахте.






     Накануне бегства Фофы из Казаринки Пашка принес телеграмму, подписанную
членом ЦК Серго Орджоникидзе: "Просим отгрузить Тулу 6000 пудов угля". Снизу
была  приписка Викжеля:  "Отгрузка  будет производиться согласно подписанных
договоров".
     Для Тулы уголь -- это не в плиту  на кухню: там оружейные заводы. Можно
было бы  сразу отгрузить  эти  шесть тысяч пудов,  если  бы на шахтной ветке
нашлось  хоть  десяток  вагонов.  Но  там  стоит  только  шесть  платформ  с
отвалившимися бортами и невыверенными осями. А паровоз где взять? Стоит один
с  подорванной  топкой  на  Лесной.  Дебальцевский  комиссар Трифелов только
обещания шлет, никакого черта у него самого нет.
     --  Вот и задачка поступила...  --  проговорил Вишняков, крутя в  руках
телеграмму.
     Пашка, наверно, шел к  машинистке Калисте: в последнее время  он  к ней
зачастил.  Легка жизнь:  посидел возле  аппарата, принял  известия -- и айда
любовь крутить.
     Вишняков нацедил полную кружку  воды из бачка, стоявшего в углу, залпом
выпил,  -- как огонь погасил. Собственная жизнь уже давно представлялась ему
беспрерывным  пожаром, который ничем не загасишь. С  добычей не все  просто.
Кто-то упорно добивался, чтобы рудник затих, прекратил выдачу угля. Вишняков
понимал, что  такие  приказы  могли  исходить  от  Продугля.  Но  кто-то  их
выполнял. Не Фофа, Фофа  тут весь на виду. Взрывчатку пытался пристроить  на
уклоне, но  это ведь  все мелочь.  Он не  отгоняет порожняк, не  задерживает
вагоны  с  лесом,  не лишает  шахту  керосина.  Кто-то  это  делает  другой,
покрупнее Фофы.
     Алимов  настаивал на  аресте  Фофы,  когда тот  был пойман  в  шахте со
взрывчаткой. Арестовать можно. А дальше как?  Оставшиеся штейгеры тоже могут
испугаться арестов  и  покинут  шахту. Переговоры  с  Продуглем  будет вести
некому. Счета по поставкам залягут неоплаченными. Дело это сложное...
     Задумавшись, Вишняков подошел к окну. В темном стекле, за которым часто
мелькали снежинки,  отразилось его нахмуренное лицо  с выступающими скулами,
глубокими тенями под глазами  и  твердо  сжатым  ртом.  Видны были угловатые
плечи, а за ними высокая дверь. Вот она, кажется, приоткрылась. "Сквозит, --
подумал Вишняков, -- ветер не только за окном,  но и по  дому гуляет. Метель
началась..."
     Он запахнул пиджак, натянул шапку и вышел  поглядеть платформы. Занятие
бесполезное: десятки раз  осматривал их днем. Но не усидишь без дела,  когда
ничто не приходит в голову. Путь к железнодорожной ветке был прямой -- через
дворы. Вишняков,  однако,  пошел  по улице, где  стоял Фофин  дом. "Погляжу,
светит или спать улегся,  боров проклятый". Он злился на Фофу из-за вагонов,
непорядков  со снабжением шахты  и  жалел, что защищал его  перед шахтерами,
когда обнаружился случай с запалом. Чего защищал, сам  толком не мог понять.
Все надеялся, что наступит время, когда будет от Фофы польза.
     Окна  в Фофином  доме закрыты  ставнями. Темно.  Может, светится в тех,
которые  выходят  во  двор?  Повернувшись  спиной к  ветру, Вишняков постоял
немного, раздумывая,  идти  ли  ему  дальше  или  постучать к  Фофе.  Зачем,
собственно,  стучаться? Явился председатель  совета  спрашивать,  как быть с
отправкой угля в Тулу. Помоги,  мил человек, ничего хорошего  у нас самих не
получается.  Фофа надует щеки, покрутит носом,  погладит  живот  и  ответит:
"Ничем не могу помочь..." Смех,  да и  только! Вишняков резко  повернулся  и
прошел  мимо. Ему  припомнилось,  как  Фофа положил белую ладонь на  бумажку
артельщиков о приеме его, Вишнякова, на шахту и сказал, как отрезал: "Приема
нет".  А  ведь тогда некуда было  деться, хоть  с  сумой по  рудникам иди. В
кармане -- ни копейки, ни сухаря,  "ни торточки", как говорят шахтеры. Тогда
не стал просить, а теперь и тем более. Образуется как-нибудь и с вагонами, и
с отправкой угля, и со всем прочим.
     Отойдя шагов  на двадцать от  дома, он услышал сзади конский топот. Кто
бы это на ночь глядя, не украинская ли варта прогуливает застоявшихся коней?
     Вишняков  оглянулся,   увидел   сани  возле  Фофиного  дома:  "Господин
управляющий куда-то собрался..."
     Фофа  был в тулупчике  и валенках. Стоял возле саней так, как будто они
сами въехали во двор и неизвестно, что теперь с ними делать.
     -- Далеко ли? -- спросил Вишняков у Фофы.
     -- Не очень... На часок -- и обратно...
     "Сробел,  не ждал встречи".  Вишняков скользнул  взглядом  но саням  --
самые  вместительные.  На  этих  санях обычно  выезжал с охраной  кассир  за
получкой. Сам Фофа  ими не пользовался,  требовал одинарные, с облучком. Или
за грузом куда-то отправляется?
     -- Задержись малость, -- потребовал Вишняков. -- Дело есть.
     -- Пожалуйста,  -- поспешно согласился  Фофа.  -- Мне не к  спеху... --
бормотал  он,  забегая  вперед,  чтобы  открыть  дверь Вишнякову. --  Погода
неважная... ранняя зима разобралась...
     По  всему  видно,  Фофа  отправляется в  поездку  тайком.  Опять что-то
задумал. Спросить надо прямо, послушать, что ответит, а потом -- в баню его.
В  старой  бане  есть кладовая, будто специально  приспособленная  для того,
чтобы запирать в ней всяких преступников и врагов советской власти.
     В  доме как будто никаких  следов  предотъездных  сборов.  Вся  мебель,
ковры,  шкафчик  с  посудой  на  местах.  На  стенке  тикают часы  с  желтым
маятником. Тепло. Пахнет свежей печной гарью.
     Не  дожидаясь  приглашения,  Вишняков  сел в  кресле  возле  маленького
столика на гнутых ножках.
     -- Хорошо живешь, -- сказал он, расстегиваясь и снимая шапку.  -- Я  бы
из такого рая и носа не высовывал.
     Он оглянулся -- куда бы положить шапку? На столик -- не решился: на нем
лежала  белая кружевная салфетка.  Положил шапку на  ковер.  Фофа не подавал
голоса. Сбросив полушубок, он стоял в дальнем углу и хрипло посапывал.
     -- А ты едешь, -- поднял на него глаза Вишняков. -- Зачем и куда?
     Фофа пожал плечами, словно не понимая, о чем его спрашивают.
     -- Куда, спрашиваю, ехать собрался?
     -- Мне очень трудно объяснить в двух словах...
     -- Давай не в двух, если трудно. В тепле да в чистоте можно  поговорить
и дольше.
     Фофа  приблизился, сел возле  столика.  Руки его  мелко дрожали, полные
щеки обвисли.
     --  Я решил выехать на время из поселка, -- со вздохом произнес Фофа  и
вытер пот на лице белым платочком.
     -- Испугался чего?
     -- Да, -- взглянул заискивающе Фофа, -- испугался. Боюсь. Боюсь за свою
жизнь...
     -- Мы  будто не страшные, -- ухмыльнулся Вишняков. -- Со  взрывчаткой в
шахте поймали, а все же отпустили.
     Фофа вскочил со стула и зашагал по комнате, схватившись за голову.
     --  Не об  этом речь,  Архип!  Шахтеры  мне не  страшны.  Я  всю  жизнь
проработал с шахтерами. Я служу. И служить буду, пока есть силы.  Время  все
изменило, но  я  ведь стараюсь приспособиться к этому  времени,  к порядкам,
которые  вы установили  на  шахте.  Мне трудно,  но  я  все же  что-то делаю
полезное... Другие обстоятельства вызвали у меня страх.
     -- Говори, какие обстоятельства.
     -- Я буду откровенным, --  упавшим  голосом  произнес  Фофа.  -- Только
обещай мне, что это останется между нами.
     -- Ладно, давай уж, -- согласился Вишняков.
     Фофа вернулся к столику  и снова сел. Платочек  он не выпускал из  рук,
как плаксивая баба, у  которой все есть на тот случай, если брызнут слезы из
глаз.
     -- Вам известно,  что  я  оказался между двумя владельцами.  По старому
регламенту я  подчиняюсь  акционерам Продугля, по новому --  Совету.  Первые
могут от меня  потребовать  то, что не понравится вторым.  Согласись, Архип,
что это не легко, как говорится, "и вашим и нашим".
     -- А ты давай только -- нашим.
     --  Нет, нет,  и не  в этом трагизм  моего  положения. Я ведь  бессилен
что-либо изменить. Есть дирекция, которая имеет свои соображения...
     -- Погоди, -- остановил его Вишняков, --  про дирекцию мы знаем. Скажи,
кто в этой дирекции заправляет?
     -- Я получаю бумаги за подписью шефа-директора Дитриха.
     -- Он все портит нам?
     -- Я не могу этого сказать,  --  замахал руками  Фофа. -- Вы же знаете,
что на железной  дороге распоряжаются  военные власти.  С ними очень  трудно
договориться...
     --  Вам договариваться с Калединым никакого труда не составляет. Дитрих
может.
     -- Как сказать. Он далек от политики...
     Вишняков вытащил кисет.
     -- Курить-то в твоем доме дозволяется?
     -- Да, да, пожалуйста!
     -- Так в чем  же твой  секрет,  который должен  остаться между нами? --
спросил Вишняков, решив кончать беседу.
     -- Я оказался между двумя силами...
     Вишняков хмыкнул:
     -- В этом секрет?
     -- За моей спиной  оказалась еще одна сила... Я имею  в виду урядника и
ему подобных...
     --  Хочешь  сказать,  что  он взрывчатку  носит?  --  спросил Вишняков,
закуривая.
     --  Если  бы  только это! --  схватился  за голову  Фофа. --  Лакейская
ненависть...
     -- Чего тебе от нее страшно?
     -- Я не хочу видеть и знать. Не хочу!
     "Ох, темен, как туз пиковый, -- пожалел Вишняков о потраченном времени.
-- Ясное дело, надо его в банную кладовую".
     -- Выезд я тебе запрещаю, -- сказал он строго. -- А насчет  урядника --
не беспокойсь.
     -- Урядник может убить тебя...
     Вишняков поднял шапку с пола.
     -- Отведи коней на конный двор. Завтра явишься в Совет.
     -- Хорошо, Архип, я сделаю так, как ты говоришь.
     "Не может соврать, жидковат на крупный обман..."
     Вишняков вышел  на  крыльцо,  ожидая,  пока  Фофа выйдет тоже. "А  если
соврал?" -- вдруг встревожился  Вишняков и простоял до тех пор, пока Фофа не
отъехал. Справа  темнела  каменная ограда. Из-за этой ограды  свободно можно
выстрелить. Урядник, должно быть,  ловок в стрельбе, не промахнется на таком
расстоянии. А все же о нем не думалось. Фофа упомянул о Дитрихе. Похоже,  он
его боится больше, чем урядника. Не  едет ли этот Дитрих в Казаринку? Что-то
Фофа суетится больше обычного...
     "А   зачем  ему  предупреждать  меня?   Чудно..."  --   удивился  своей
доверчивости Вишняков и пошел к железнодорожным путям.
     Платформы стояли  в  тупике.  Одна, вторая,  третья --  все  одинаковые
калеки. Ремонтировать надо  -- это  и без осмотра ясно. А кто  ремонтировать
будет?
     На стрелке слабо  светил фонарь. "На  омертвевших  путях, как свечка  в
руках покойника..." Вишнякову  стало до  боли обидно, что изменить он ничего
не  может.  Черт  с  ним, с этим урядником, пускай стреляет  из-за угла, как
угодно, лишь бы не видеть, как по пустым колеям ветер таскает снежные валки.
Ни сегодня,  ни завтра,  ни через неделю здесь не появится ни один поезд.  А
ведь власть не для того взята, чтобы остановить жизнь.
     Кто-то прошел по стрелкам. Мужик крупный, должно быть, -- фонарь держит
высоко.  В поселке  четыре таких мужика -- Лиликов,  Сутолов, Кузьма Ребро и
урядник...
     Вишняков пошел к стрелкам.
     Никого не встретив, он направился в Совет.
     Подкинул угля  в печку. Зажег  лампу.  Уселся у огня. В  доме  -- тихо.
Тепло и  тишина как будто отодвинули в сторону все, что беспокоило. Вишняков
стал разглядывать свои истоптанные сапоги. Придется в таких ходить -- других
никто не сошьет. Пиджачок тоже неважный -- надо шинель  натягивать. А уж она
осточертела за время окопной службы.
     В коридоре послышались торопливые  шаги. Резко  открылась дверь.  Вошел
Сутолов.
     -- Урядник сбежал! -- сообщил он мрачно.
     --  Один  выехал? --  спросил Вишняков, сразу подумав о широких Фофиных
санях.
     -- С семьей будто.
     -- Та-ак...
     -- Что будем делать?
     -- Да и не знаю. Плакать будто не станем.
     -- Догнать надо!
     -- Зачем?
     -- Сволочей нечего отпускать на волю!
     --  Верно  говоришь,   --  согласился  Вишняков,  не   желая  почему-то
рассказывать  Сутолову,  что виделся  недавно  с  Фофой  и  подозревает, что
управляющий уехал вместе с урядником. -- На конном дворе лошадей возьмем.
     Натянув треух,  он  вышел на улицу.  "Какая  выгода  Фофе  выезжать  из
Казаринки  вместе с урядником? Не  связан ли их выезд с  появлением Дитриха?
Тогда  почему  урядник забрал семью  с  собой?.." Метель  ярилась, поднимала
снежную пелену  и  сыпала  в  лицо.  Радости мало выбираться  верхом в такую
погоду в степь.  Лучше бы остаться и посидеть возле теплой печки.  Скатертью
дорога, пускай уезжают. Мало ли чего лучше...
     -- Давай разными дорогами, --  предложил Сутолов, -- ты -- на Лесную, я
-- на Громки. Иными путями от нас не выедешь!
     Он  подстегивал и дергал  за  уздцы низкорослого жеребчика, распаляя на
галоп. "Загонит коня", -- пожалел Вишняков.
     -- Не согласен? -- спросил Сутолов.
     -- Давай,  как говоришь! -- согласился  Вишняков и поскакал  в  сторону
Лесной.
     Метель жестче  ударила  по лицу.  Вишняков  склонился, почти  прилег  к
косматой гриве. "Не стрельнул из-за  Фофиного забора, попытается с саней..."
--  спокойно,  как  не  о  себе,  подумал  Вишняков.  Слева остались  тускло
мерцающие шахтные фонари. Поселковые дома, тесно стоящие один возле другого,
темнели, как беспорядочно разбросанные по  лугу  копешки сена. Всюду свежие,
нетронутые сугробы,  тяжелое зимнее безмолвие,  словно только и жизни в нем,
одиноко скачущем всаднике.
     "Ни к чему все это", -- думал Вишняков, все дальше уходя от поселка. Он
не боялся встречи с урядником. Его все больше злило, что надо вот так бегать
по степи, когда черт-те сколько дел в Совете.
     Доскакав до  Лесной, он спешился, взял коня под уздцы и побрел обратно.
На подъеме решил пробежаться, чтобы немного согреться. Вытирая рукавом седло
и собираясь садиться на коня, он услышал отдаленный крик:
     -- Э-э-ге-эй!..
     Вишняков прислушался в  надежде,  что  крик повторится. Но, кроме  шума
ветра, больше ничего не услышал.
     -- Метель стонет...
     Вскочив в седло, он  отпустил  поводья и дал коню волю. "Леший с ним, с
этим урядником, -- утешал себя Вишняков. --  Невелик козырь,  чтобы гоняться
за ним по степи. Удрал -- туда ему и дорога".
     В  Казаринку  он въехал под свист разбушевавшегося  ветра, утомленный и
злой.  При  въезде  его  внезапно  настиг  конский  топот  и  храп  лошадей.
"Возвращаются,  что ли?.."  --  мелькнуло у  Вишнякова.  Пароконная  упряжка
пронеслась мимо. Вишняков успел заметить женщину. Стегнув  коня, он поскакал
следом.
     Сани остановились на конном дворе. А из саней выскочила Катерина.
     -- Ты за мной скакал? -- спросила она, приближаясь.
     -- Откуда появилась?
     -- Родственничка свезла  в  Чернухино, теперь собираюсь сдать его коней
шахте. Уехал совсем.  Мне коней оставил. А  что я с ними делать буду?  Бери,
распрягай.  В самый раз повезло: не придется искать, чтоб сказать новость об
уряднике.
     -- Дуришь все, -- раздраженно сказал Вишняков.
     -- Вывезла с чадами и домочадцами! -- засмеялась Катерина.
     Был бы кто другой -- отвел бы в холодную. А что сделаешь с Катериной?
     -- Принимай, говорю, коней, -- сказала она,  размахивая и хлопая руками
по  плечам, как  делают это, греясь,  кучера. -- Не  то передумаю,  сдам  на
варту. Сотник муки даст, он коней ценит. А от вас и спасиба не дождешься,
     --  Сказал  бы  я   тебе  спасибо!  --  проворчал  Вишняков,   взявшись
распрягать. -- Ты кричала за Терновой балкой?
     -- Будто я... Метет -- света не видно, думала, не отыщу дороги.
     -- Возишь гадов, -- тихо продолжал ворчать Вишняков. -- И Фофа там был?
     -- А чего ему с урядником? Он укатил со своими -- двое штейгеров и он.
     -- Каких штейгеров? -- спросил Вишняков, бросая распускать хомуты.
     -- Со штейгерами уехал раньше нашего. А что они тебе?
     -- Ничего.
     "Обманул-таки", -- с глухой яростью подумал он.
     -- Чего замолчал? -- заботливо спросила Катерина.
     -- Губы попримерзли.
     -- Одежонка у тебя худая, в такой нечего в степь вырываться.  А  шинель
чего же не надел?
     "Помнит про шинель!" -- супыр?м покосился на нее Вишняков.
     Собрал упряжь, повел лошадей в  конюшню. Из головы не выходило, как мог
упустить Фофу, почему не подумал, что способен он увезти штейгеров.
     -- Пойдем, чайком отогрею, -- пригласила Катерина.
     -- Не время чаевничать,  -- отказался Вишняков. -- Задали мне  хлопот и
урядники, и управляющие, и штейгера'!
     -- Все  тебе хлопоты!  Как в репьях в хлопотах. Тоскливо  с тобой... --
обиделась Катерина и пошла со двора.
     Вишняков глядел ей вслед, кутаясь в пиджак и дуя на застывшие руки.
     Он продремал до утра в Совете, ожидая возвращения Сутолова.
     Чай пили вместе.
     -- Такой,  стало  быть,  поворот, -- говорил  неторопливо  Вишняков, --
остались  мы  без  штейгеров  и  без  тех  людей,   кто  бумажки  на  деньги
подписывает. Можно было их задержать, но все равно рано или поздно они  дали
бы стрекача. Самим надо соображать, как быть в дальнейшем.
     -- Зря упустил Фофу, -- упрекнул Сутолов.
     -- Судишь? Из этих судов толку мало!
     -- Революционный порядок должен быть!
     Вишняков  не  хотел  изводить силы  на  обсуждение того,  чего  уже  не
изменишь. Сутолову,  ясное  дело, по душе  всякие  разбирательства.  Видишь,
прискакал, умылся, чуб причесал -- хоть на смотр. Рожа только почернела,  да
глаза ввалились, как у голодного коня.
     --  Порядок --  уголь в  Тулу отгрузить надо, --  сказал  Вишняков.  --
Ремонтировать вагоны придется. Кто-то из пленных на вагонном заводе работал,
кажись, мадьяр Боноски. Его с шахты снять и поставить на вагоны.
     Сутолов отодвинул кружку с недопитым чаем.
     -- Скажу тебе, товарищ Вишняков, -- произнес он сухо, -- не о том  ты в
данный момент разговоры ведешь. По твоей  милости из Казаринки сбежали враги
революции. Фатех-персиянин тоже сбежал. Все улизнули, кто готовился взорвать
шахту.  Под носом у тебя  лютый враг  гуляет,  а ты --  про ремонт  вагонов.
Расстрелять надо было урядника!
     -- Успеешь  еще  настреляться, -- спокойно  отхлебывая кипяток,  сказал
Вишняков.
     --  Не  о  моем  желании речь!  -- вскричал Сутолов, стукнув кулаком по
столу.
     Вишняков и глазом на него не повел.
     --  Ты не  горячись, --  сказал он, --  я тоже умею  вот так, по столу.
Гляди, всю утварь поломаем. Моя мысль в том, что негоже командиру  отряда за
одним урядником по степи гоняться. И мне не  положено за всеми приглядывать.
В военном деле на шахте тоже надо наводить революционный порядок.
     -- Я давно требую назначить надежных людей в отряд.
     --  Не вс? сразу, будут и такие,  -- согласился  Вишняков. --  А пока с
теми,  что есть, службу  наладь.  Не мне  тебя учить, -- караулы,  дежурства
установи, разведку продвинь подальше от поселка. За вартой наблюдай...
     Вишняков подсказывал толково. Поселок плохо охраняется. Беглецы ушли --
промах получился. Только нечего мучить друг друга упреками. Делать надо, что
возможно.
     --  Поглядим,  что  там,  в   штейгерском  доме,  --  сказал  Вишняков,
поднимаясь.
     -- Дом не убежит.
     -- Я  в том смысле, что хозяйствовать в том доме  придется, -- надвинув
на лоб шапку, сказал Вишняков. -- А об убежавших печалиться не стану!
     На улице  по-прежнему мело. Над низкой  оградой вырос огромный, в  рост
человека, сугроб.  У штейгерского  дома лежала высокая снежная гора, похожая
на черепаху.  Вишняков побрел напрямик,  проваливаясь по  колени. Су-  толов
следовал за ним, досадуя, что не удалось доказать свое.
     В штейгерском  доме всюду валялись бумаги, забытые вещи.  Конторка, где
хранились планы горных работ, была пуста.
     -- Такая история, -- почесав небритый подбородок, сказал Вишняков.
     -- Лихо уезжали...
     Сутолов  не ответил.  Заложив  руки в  карманы, подняв плечи, он  ходил
взад-вперед,  давя  в  себе  бешенство.  Крикнуть  бы:  "Жри,  довольствуйся
остатками!"  Но крик  не  получился:  Вишняков  спокойствием своим  охлаждал
прыть.
     -- Перейдем сюда с Советом. Для твоего штаба тоже место найдется.
     -- Перейдем, -- вздохнув, произнес Сутолов.
     Отъезд  управляющего  и  штейгеров  словно  подхлестнул  Вишнякова.  Он
почувствовал, что на его плечи навалилась тяжесть,  веса  которой раньше  не
знал.  Шутка ли  -- ушли последние представители прежней власти.  Теперь  не
скажешь: берите за петли Фофу. Теперь за все надо отвечать самому.
     Утром  Вишняков  не  решился  идти  в  Совет.  Завернул к  Яношу, чтобы
договориться о ремонте  вагонов. Обалдев от усталости, с трудом объяснялся с
внимательным и дружески настроенным венгром. Янош -- о каком-то "чепорте", а
Вишняков понял, будто он говорит о "чепорной", чистой работе.
     -- Не нужно этого. Пускай грубо, но поскорей.
     Наконец уразумев, что венгр говорит  о бригаде  (чепорт -- по-венгерски
бригада), стал извиняться:
     -- Ты уж не сердись -- трудно понять. Бригаду дадим!
     -- Сердись -- гарагудни по-венгерски, -- сказал Янош, широко улыбаясь.
     "Нагарагуднить бы  меня  за все, в  чем  оказался  виноват", --  мрачно
подумал Вишняков.
     ...  В Совете толпился народ: пронесся  слух, будто Фофа  с  штейгерами
"увез печатку" и теперь "из банка денег не дадут".
     -- Другую печать сделаем! -- бодро крикнул Вишняков.
     -- А поверят?
     -- Чего же это народная власть не захочет верить шахтерам?
     -- Сумеешь ли сделать?..
     У Вишнякова выступил пот на лбу: его самого мучили сомнения.
     -- Катерина исты прынэсла, -- дернул его за рукав Пшеничный. -- Иды,  я
з нымы сам договорюсь.
     Он ждал Лиликова. На этого была надежда.
     Лиликов явился  прямо с шахты,  снял  сапоги, развесил портянки. От них
шел  тяжелый  дух.  Брезентовую  куртку бросил  на  стул  рядом.  Она  пахла
ржавчиной и соленой шахтной  водой. Лицо, видно,  умывал снегом -- не  чище,
чем  у дьявола. На жилистой шее виднелись светлые  дорожки потеков. А пальцы
на руках поблескивали смешавшейся с потом угольной  пылью. Высокий, крупный,
Лиликов сидел, подогнув ноги, как за детским столиком.
     -- Ты сличал со старыми планами? -- спросил Вишняков.
     -- Ничего ведь не осталось, вс? штейгера унесли. Что по памяти, а в чем
Кузьма и Алимов помогали. Ихние артели на шахте самые давние.
     --  Так  что  же  у нас получается?.. Верхний горизонт  -- это  ясно...
Теперь по нижнему горизонту...
     -- По нижнему есть маркшейдерские данные. Квершлаги надо нарезать...
     Вишняков с трудом разбирался в планах шахты. На практике он мог понять,
что к  чему.  А в планах -- путался. Голова кружилась от тяжелого,  спертого
воздуха,  в глазах  рябило  от переплетения  линий на  вычерченной Лиликовым
схеме. Вишняков не мог уследить, где какая линия ныряла с верхнего горизонта
на нижний. Ему все же  надо  было  понять,  где вести добычу, а где оставить
выработки до лучших времен. Казаринский рудник должен давать угля не меньше,
чем при Фофе, -- это  точно.  Громки когданибудь  откроются  для отгрузки, и
тогда уголь пойдет по  новым адресам -- в Тулу, Харьков, Москву,  Петроград,
где он  нужен. Перестанут на шахте расти  отвалы. Уже сейчас эти отвалы, как
черные гробы, заняли весь угольный склад.
     -- Ладно, -- сказал Вишняков, часто мигая воспаленными глазами. -- Сами
концы отыщутся... Беспокойство  насчет леса  существует. Раньше бы надо было
заставить Фофу добыть  лес. По загривку мне  бы  надавать,  что упустил его,
стервеца.
     -- Все равно пользы от него никакой. Уехал -- меньше будет мороки!
     -- Что же делать будем? Лес нужен, -- беспокойно поглядывал на Лиликова
Вишняков.
     -- Центр надо просить.
     -- А без этого как?
     -- Как же без этого, леса у нас не растут.
     -- Дело ясное...
     Вишняков  знал  натуру Лиликова  -- тянуть  и помалкивать  о запасе  до
последнего.  Еще  хлопцами были -- в кабаке раскошелится в  самую  последнюю
минуту. Все уже  поднимаются  уходить,  а он молча  подойдет к  кабатчику  и
заказывает на артель. Авось и сейчас у него в запасе что-то осталось.
     -- Может, послать куда поблизости, -- уклончиво сказал Лиликов.
     -- Акционер Продугля Дитрих все путя нам закрыл.
     -- Откуда  ему  все путя известны?  Раньше порядка  не было, а  ноне  и
подавно.
     -- Куда же поблизости?  -- спросил  Вишняков, догадываясь, что Лиликову
такое место известно.
     --  За  Громками,  в  трех  верстах  от  дома  мастера Трофима Земного,
лесосклад бельгийцев...
     Вишняков метнул на него быстрый взгляд:
     -- Как возьмешь?
     -- По наряду Фофы, на дрова населению. Фофина краля напечатает.
     --  Последнее  это у  тебя?  --  прищурился  Вишняков.  --  Может,  еще
какой-нибудь склад держишь в запасе?
     -- Перекреститься надо?
     -- Все равно не поверю!
     Лиликов  встал,  высокий,  черномазый,  босой,  похожий  на  обиженного
странника. Вишняков улыбнулся глазами: -- Так и кажется, что-то еще прячешь!
     -- Дело твое, -- сказал Лиликов без обиды. -- Я на твоем  месте тоже бы
не поверил. Жизнь такая началась, что от человека чуда и прибытка ждешь.
     -- Сам придумал о "прибытке"?
     -- Из  поповой проповеди  взял!  --  Лиликов стал сворачивать схемы. --
Наряд не забудь написать.
     Он  ловко намотал  портянки,  обулся и вышел.  Схемы оставил --  пускай
посидит над ними председатель.
     Вишняков погрыз сухарь, запил водой. С  нарядом тоже получалось не так,
как  раньше.  Штейгеры отвечали за подачу  леса,  считали упряжки, проверяли
кровлю --  можно ли работать людям в лаве. Смог ли  все проверить Лиликов? А
вдруг  завалит  кого,  -- шахтерам горе, а сбежавшим  злорадное  довольство.
Бросив недоеденный сухарь, Вишняков подался в шахту.
     Тяжело дыша и чертыхаясь, Аверкий ставил стойки "костром".
     -- Не жалеешь леса.
     Подогнув ногу, Аверкий сидя продолжал укладывать стойки.
     -- Случилось что? -- тревожно спросил Вишняков.
     -- Кровля играет...  Я те точно скажу,  она с Калединым заодно:  второй
кумпол обнаружился...
     Вишняков  подсветил  темное,  морщинистое "каменное  небо",  ничего  не
заметишь. Шутки с  ним плохи: опоздаешь с  крепью --  рухнет кусок пудов  на
двадцать.  Что-то обнаружил  Аверкий. Не спрашивая больше ни о чем, Вишняков
начал подавать  стойки.  "Вовремя  успел...  Без меня,  может,  не управился
бы..."
     -- Убирался бы ты! -- выругался Аверкий.
     -- Помалкивай!
     Под коленками шелестела  угольная крошка. Неодерганной  корой  обжигало
руки.  Аверкий  спешил. С помощником  смирился,  понимая,  что без  него  не
обойдется.
     -- Живей поворачивайся! Торцом подавай!..
     Сверху сорвался блин. Подхватывая груду, покатился вниз по уклону.
     -- Прочь убирайся! -- заорал Аверкий.
     Только  теперь  Вишняков понял, что они одни в лаве, что Аверкий выгнал
всех, опасаясь обвала. "Вот тебе и наряд... Тут собачий нюх нужен и  отвага,
о какой никогда не говорят..." Стиснув зубы, заливаясь потом,  он  продолжал
подавать  стойки. Ворочая тяжесть  в тесноте,  Аверкий замолчал. Еще одна...
еще две... Последние он подбивал обухом. Затем  отодвинулся в сторону. Вытер
пот рукавом.
     -- Не лезь, куда тебя не просят!
     -- Не шуми.
     -- Меня привалит -- похорон один. А тебя -- совсем другое.
     -- Всем надо жить.
     Сверху посыпались дождем камешки. Кровля навалилась на "костер". Дерево
затрещало.  Аверкий  невольно  отодвинулся  в  сторону  и  потянул  за собой
Вишнякова.
     -- Повоюем еще! -- сказал он, прислушиваясь к осадочному шуму.
     Вишняков сознался, почему пошел в шахту.
     --  Зря  беспокоишься, --  заявил  Аверкий. --  Думаешь,  они  за  этим
глядели?  Им  -- добыч давай. А  жизнь свою  каждый шахтер должен беречь.  И
бережем! -- закончил он, довольный, что опасность миновала.
     Вишняков  пополз  вниз.  За спиной  услышал, как свистнул Аверкий, зовя
забойщиков в лаву. "Прибыток, прибыток... Ни в какой прибыток не вберешь..."
     Возвращаясь  в Совет,  Вишняков подумал,  что никакого урона  не  нанес
отъезд штейгеров и управляющего. Все устроится.  Боязно, конечно. Но, может,
это и  дурная робость. Он  чувствовал,  что для него очень важно осознать не
только свою силу, но и умение...
     В коридоре стояли забойщик Петров и кабатчик Филя.
     Вишняков  попытался  пройти  мимо,  не  желая  расставаться  со  своими
мыслями.
     -- Вели,  Вонифатьевич,  -- загораживая ему  путь,  сказал  Петров,  --
посадить этого субчика в холодную.
     -- Чего тебе? -- хмуро спросил Вишняков.
     -- Недоливает, гад! Как действовал при царе Николае, так  и по сию пору
продолжает.
     Вишняков поглядел на переминающегося с ноги на ногу Филю.
     --  Вчетвером  они пили...  --  начал оправдываться кабатчик.  --  Одну
квартовую я подавал -- раз, потом еще по кружке... и еще чуток...
     -- Объясни, сколько входит в "чуток"! -- перебил Петров.
     -- Кварта.
     -- Врешь! Кувшин с отбитым краем, больше полкварты не войдет!..
     Вишняков закрыл глаза, чтобы не видеть их. Штейгеры тоже не вылезали из
Филиного  кабака. Петров выжрет выверенную  меру водки, а потом пойдет орать
на  весь поселок. А в  Петрограде революционные  матросы опорожняют  царские
винные погреба в канавы.
     -- Закроем кабак, -- тихо, чтоб не раскричаться, произнес Вишняков.
     -- Не про то речь, -- подался к нему Петров.
     --  Закроем,  говорю,  кабак,   --   отчетливо  повторил  Вишняков,  --
немедленно.
     -- А  ведь перед людьми придется  отвечать,  Архип,  -- сказал  Петров,
поняв, что Вишняков не шутит.
     -- Отвечу.
     -- Иное дело -- отобрать собственность для пользы народа.
     -- Не отобрать, а закрыть! -- заорал Вишняков.
     Калиста Ивановна отворила и испуганно захлопнула дверь.
     --  А  кувшинчик  на  полкварты  --  разбить!  --  дав  волю неожиданно
поднявшемуся гневу, продолжал кричать Вишняков.
     -- Сил?н ты, однако... -- отступая, произнес Петров.
     Филя пошел спиной к выходу. Петров помялся немного, не зная, верить или
не верить председателю Совета.
     -- Рушишь заведенное... Хозяин  -- барии, а работник -- князь... Гляди,
лоб расшибешь...
     Петров морщил  большеротое лицо в растерянной улыбке. Вишняков  сердито
глядел  на него, думая о том, что Петров пока не понимает,  что  к  чему,  а
потом  озлится и,  чего доброго, закричит: "Откуда  ты такой взялся?" -- "Не
знаю, откуда взялся. Но не отступлю!"
     Сутолов  похаживал  перед столом,  начальственно  топая  каблуками и не
замечая прилипчивого взгляда Вишнякова, следящего за ним. Рассказ о том, что
Аверкий  крепил  заигравшую лаву, он пропустил мимо  ушей.  Аверкий,  по его
мнению, должен быть в отряде, а не в шахте. Штейгеры  сбежали -- добычу надо
прекратить. Не в силах убедить в этом Вишнякова, он придирался к другому.
     -- Не по душе  мне эта Фофина краля,  -- сказал Сутолов. --  Стучит  на
машине, а  сама  рыскает  глазами  --  чистая  ведьма. Арестовать  надо  для
надежности.
     -- Кто ж печатать твои приказы будет? -- недовольно спросил Вишняков.
     -- Без печати обойдемся.
     --  Не разрешаю,  -- коротко  отрубил  Вишняков. Утомленный работой  на
шахте  и в Совете,  качающийся от бессонницы,  он будто и  не  способен  был
спорить.
     -- Жалеешь всякую мразь. Я точно знаю, что она связь держит с Фофой, --
вспылил Сутолов.
     -- Знаешь -- докажи.
     -- Моих слов тебе мало?
     -- И то верно, что мало.
     -- Я Совету докажу.
     -- Как же ты Совету можешь доказать, если мне одному -- не в силах?
     Сутолов был  горяч. Упрямое спокойствие Вишнякова  ему не  понравилось.
Может,  о тайном враге  революции идет речь? Какого лешего его защищать? Его
защитишь -- себя не сбережешь. Да и гордость  Сутолова была уязвлена: задачи
революции ему понятны не хуже Вишнякова.
     -- Я на людях красноречие имею,  -- сказал Сутолов, покраснев от обиды.
-- А перед одним тобой, может, мне и не надо всех доказательств говорить.
     -- Не об одном слове речь. За твоим словом -- власть трубит. Народ-то о
тебе сразу и  не подумает, а скажет: новая власть Фофину  кралю подобрала. А
за что? Народу  положено сразу доложить -- за что. Поэтому я и  спрашиваю  о
доказательствах. Я ведь тоже народ.
     -- Доказательства -- мое революционное чутье!
     Сутолов придавал немалое значение этому "чутью"  и, говоря о нем,  даже
выпрямился и поднял голову.
     -- Чутье -- вздор! Девки с ним живут, пока в баб не превращаются.
     Сутолов не мог допустить насмешки:
     -- Ты  бы  всех  тут  пригрел!  Тебе  калединское соседство,  может,  и
нравится. А я должен контру замечать и истреблять!
     По  кабинету  пошел  гул  от его  басовитого голоса.  Вишняков  смотрел
куда-то поверх его  головы.  Ему теперь  припомнилось,  как Сутолов в первый
день  назначения  командиром  милицейского  охранного   отряда  прошелся  по
поселку,  чтобы показать людям себя  в  кожанке  и  при нагане. Осенняя пора
хвалилась  близкими   холодами.   Кое-где  срывалась   снежная  крупа.  Бабы
замазывали рассохшиеся за лето  оконные рамы  глиной. На улице, как на грех,
никого. Бездомный кобелек показался. Завидя Сутолова, он шарахнулся с визгом
в подворотню.  А тот засмеялся.  Вишнякову тогда  показалось в  этом  что-то
дурное: нечего революционерам ходить по улице пугалами.
     -- Контру истреблять -- дело не шутейное, -- сказал он терпеливо.
     -- Ты меня не учи!
     --  Я  не учу. Я  только хочу сказать, что Фофина краля не такая важная
птица, чтоб на нее заряд  портить. Пашка-телеграфист больше ей видится,  чем
сбежавший Фофа.
     -- Обманный маневр!.. Враг  способен применять разные тактики. Где зубы
покажет, а где спрячется.
     -- Не к тому врагу и не к той тактике приглядываешься!
     -- А про петлюровскую варту что скажешь? Ее тож прикажешь не трогать? А
она  в  один день  явится в  Совет и рявкнет:  "Р-разойдись!"  Все  к  черту
полетит!  Никакой советской власти.  Служи, бей поклоны Петлюре, на собрания
не  смей собираться,  гони  москалей. А я  тоже москаль!  В  каждой  хате --
орловские,  курские,  тамбовские мужики-шахтеры.  Сотник Коваленко их живо к
стенке поставит!
     -- Не  стращай!  --  резко  остановил его  Вишняков. -- Что,  говоришь,
будет, того  нет пока. Варту разоружить  можно хоть  сегодня. Да она пока не
мешает.
     -- А что ж тебе мешает? -- запустив руки в карманы, спросил Сутолов.
     Вишняков  потянулся за  кисетом,  чтоб закурить  и не глядеть,  как  он
задиристо подрыгивает ногой. Разве перечислишь все, что мешает? Сутолову это
и  не нужно. Он доказывает право палить в каждого и всякого.  Ишь какая рожа
деревянная -- не дрогнет и не смягчится.
     --  Непорядки  на  шахте  мешают,  --  сквозь  зубы  ответил  Вишняков,
закуривая.
     --  Ну и  лезь  в шахту,  пока тебя  любушки не приласкают.  Война ведь
гражданская на носу!
     -- Дальше носа положено видеть.
     --  Позиция дальше! -- вскричал Сутолов. -- Не по окопам позиции,  а по
душам! Как ни упирайся, а кто-то начнет первым. Стрельнет один, а десять ему
в ответ!
     Вишняков сердито отбросил цигарку. Правильно  ведь говорит про позиции:
не по  окопам, по душам  протянулись они,  каждый выстрел опасен.  Но сам-то
зачем  оружием играешь? Лихость въелась в душу?  К  черту лихость!  Совет не
должен терять осмотрительности.
     -- Ходишь ты все на каблуке, -- сказал Вишняков, подступив к нему. -- А
и на носок положено, нога крепче станет. Мы не начнем гражданскую войну. Она
нам не  нужна. Черенкову -- нужна, да он сидит  пока  в Чернухине.  Сидит --
пусть сидит, а мы тем временем уголек выдадим на-гора для советской власти.
     -- В этом твоя линия? -- тише спросил Сутолов.
     -- А если в  этом,  то что? --  усмехнулся Вишняков. --  Будешь гадать,
принять  ее или  отказаться?  Брось эти привычки, Петро. Тебе  не  моя линия
важна, а народная. За ней следи!
     -- В чем народная линия?
     --  Может,  в  том,  что поднимается Казаринка  в раннюю рань, идет  на
работу  и свои спины  подставляет под  кровлю! В  том,  что во все  ласковые
глазищи глядит на Совет и готова все принять от нас!..
     Сутолов ушел, не желая признать своего поражения.
     Был у Вишнякова плохонький домишко, в котором он жил один. Не  домишко,
скорее -- полуземлянка  на заштыбленном  краю поселка, называемом Шараповкой
--  от  имени какого-то Шарапова,  который  поселился здесь еще  в  Крымскую
войну. Шарапов выкопал колодец, подносил обозникам, везшим ядра с Луганского
литейного завода,  студеную воду,  устраивал  ночлег на сеновале. Утомленные
люди  называли  придорожный двор  "благодатью".  Отсюда  еще  одно  название
Шараповки -- Благодатовка.
     Когда появилась шахта, в Благодатовке-Шараповке  начали селиться другие
люди. Потом пробили ствол поглубже, в  двух километрах выше, по Казаринскому
бугру. Поселок разросся в той стороне, а на Шараповку свозили штыбы. Траву и
родник  забило. Шараповская  сторона  стала  черной, похожей на пожарище. Но
старые жители ее  не покидали. Строились здесь и  новые, чаще всего те, кому
не очень хотелось мелькать перед глазами управляющего и урядника.
     Пусто  и сыро  было в полуземлянке  Вишнякова.  Некому  убирать, некому
топить плиту, чтоб поубавить сырости. Мать и отец умерли перед началом войны
от брюшного тифа. Меньший брат погиб  в  боях под Брестом.  А старшая сестра
жила в Мариуполе.
     Явившись в Казаринку, Вишняков взялся за ремонт. Потом закрутился среди
людей и все оставил.  В последнее время не успевал даже прочистить дорожку в
снегу. Прилизанные  ветром сугробы  поднимались до невысокой крыши, закрывая
окна так, что в доме  и  днем держался полумрак. Вишняков  являлся на  час и
падал  на подушку  в полузабытьи. А иногда не  удавалось уснуть, и он ходил,
сгорбившись, смалил цигарку за цигаркой, топил плиту и,  казалось, собирался
долго не показываться на люди.
     Внимание  людей  утомляло. Одни  смотрели  с  любопытством,  другие  --
ласково,  а  третьи  --  вопросительно.  Находились  и  такие,  которым   он
показывался загадочным и  непонятным. Они заметно оживлялись, когда Вишняков
попадал в затруднительное положение. Сообщникам же на это --  ноль внимания.
Кузьма все так же ревел в Совете:
     -- В чем наша сила, что мы на подушках спим, как при мирном времени?..
     Вишняков не отвечал прямо. Во всех своих речах говорил о силе,  которая
"зовет людей  в  шахту  и держит  Черенкова  на почтительном  расстоянии  от
Казаринки". По этим речам судили, что он рискует. От организации обороны  не
отказывается, но и  не видит необходимости заниматься одними военными делами
и  приостанавливать  работу шахты.  Настолько  ли  умен, чтоб рисковать  так
смело? По Казаринке  пошел слушок: "Зарывается Архип, метит в генералы, а не
справляется и за взводного..."
     Ференц Кодаи принял эти слухи за отголоски какого-то кризиса  в Совете.
Он позвал Вишнякова в бараки, чтобы оскандалить перед военнопленными.
     -- Как вы, большевики, -- спросил он  у только что вошедшего Вишнякова,
--  будете исчислять ренту с земли? Землю вы забираете у крупных владельцев.
Крупные владельцы выплачивали ренту. Кто же теперь будет выплачивать  ренту,
если земля принадлежит народу?
     Вишняков мельком  посмотрел на  лицо  говорившего.  Такое  лицо, барски
отглаженное, раньше бы отвернулось  от шахтера.  А теперь  -- терпит. С чего
бы? Вишняков взглянул на окружавших его военнопленных. Они смотрели на него,
как, бывало, невесты смотрят на будущего жениха -- куда пошел да что сделал.
Промахнись малость, не так повернись -- и пиши пропало. Значит, до этого они
говорили о  нем? Подсечь норовит, враг проклятый!  Где-то  дознался об  этой
"ренте"...
     С  малых  лет  Вишняков проработал  в  шахте. Отец  ушел  из  деревни в
голодовку,  в девяностые  годы. В семье  давно забылось  крестьянское --  не
только как  платят за землю,  по и как  ее  обрабатывают.  Рента,  наверное,
налоги. Кодаи спрашивает про  налоги, а называет их позабористей, чтоб сбить
председателя Совета с толку.  Если налоги, то как  будет поступать советская
власть с налогами? Вишнякову пока  неизвестны подробности о налогах. Имущих,
ясное дело, надо облагать.  А тех, у кого  грош в кармане да вошь на аркане?
Можно бы таких и оставить в покое.
     -- Маркс пишет о земельной ренте... -- ехидно обмолвился Кодаи.
     "И о Марксе слыхал,  гад!" -- с тоской подумал  Вишняков, наблюдая, как
тянутся к нему ожидающие взгляды, словно пики в кавалерийской атаке,
     -- не увернешься, обязательно проткнет тебя какая-нибудь, и  упадешь на
землю, под копыта скачущих коней, забытый и никому не нужный.
     -- Маркс пишет про старые порядки, -- наугад ответил Вишняков.
     -- А как же будет при новых? -- спросил Кодаи.
     -- Соберемся, подумаем, -- уверенно ответил Вишняков. -- Земля  -- дело
не шутейное.  Советская власть отдала ее крестьянам.  Долго она находилась в
других руках.  Долго  и старые  порядки складывались. А  ты хочешь, чтоб  мы
новые в  один день навели. Где-где,  а в крестьянском деле торопливостью  не
возьмешь. С умом надо ко всему  подходить. Или не согласен? -- спросил он, в
упор  посмотрев в лицо, сложенное из двух подушечек-щек, крючковатого носа и
косого рта со стиснутыми синими губами.
     --  Когда отвергаешь старые порядки, надо отчетливо представлять  себе,
зачем, во имя чего, -- сухо произнес Кодаи.
     -- Правильно! --  ободрившись,  что сбил  надутого  мадьяра  с  заумной
"ренты",  согласился  Вишняков. --  Мы ведь о крестьянстве. Здесь, у  нас на
шахте,  одно,   а  там,  гляди,  засуха  подкараулит  или  саранча  налетит.
Крестьянское -- посложнее.
     -- Я говорю об общественном устройстве, а не о природе.
     -- Для иных природа  только на карте да в кастрюле, что там  сварено. А
нам надо общественное устройство к земле приспосабливать.
     Слева, совсем рядом, послышался тяжелый вздох.
     -- Тист... офицер не работайт... земля, понимаешь? Катона -- работайт!
     -- Перед Вишняковым вырос черноглазый Янош Боноски, тыча пальцем себя в
грудь.
     -- Верно, дорогой!  -- обрадовался ему Вишняков. -- Солдат  --  он  все
больше крестьянин. Он работает  на земле и  толк в ней понимает. А тист, ваш
офицер, больше понимает в войне.
     -- Йа, йа, хабари.
     -- Вот-вот, хабари! -- ухмыльнулся Вишняков  сходству мадьярского слова
"война"  со  словом  "взятка",  которое  Пшеничный  произносит по-своему  --
"хабари". -- Война -- тот же грабеж, -- добавил он при общем молчании.
     И тут же  заметил, что сказал не так. Янош не поддержал его. Лицо Кодаи
залилось краской, затем побледнело. Он одернул старый, ладно сидящий  на нем
френч, горделиво вскинул голову с гладкой прической.
     --  У вас есть  слово  "родина",  --  сказал он  сухо. -- У нас говорят
"гаша".  А  любовь  к родине -- газасеретет.  Пока  живет  народ, любовь эта
неистребима.  Для  спокойствия  ее  всегда  необходима  годшереш  --  армия.
Необходимы тист  -- офицер, таборнок -- генерал, катона -- солдат. У  нас не
принято смеяться над своей армий,  которая  нужна для защиты свободы родины.
Иеджин сивеш... будьте  любезны, господин элнок  или как там вас величают...
господин председатель, уважать в  нашем обществе наши  обычаи. Война для вас
-- грабеж, для нас -- это защита родины!
     Кодаи    говорил   отчетливо,   небрежно    бросая   слова.   Вишнякову
представилось,  что так бы он его бил,  лениво, небрежно, а потом передал бы
младшему  чину,  более способному к  мордобою,  а  сам  пошел  бы мыться. Он
ненавидел его. Но показывать ненависть нельзя.  Не поддержат.  По родине все
затосковали. Кодаи не зря подхватил это слово. Он, видать, давно пользовался
силой этого  слова, борясь  за власть  над солдатами. Вишняков  помнил,  как
горько думалось о родине в жарких песках Персии, под Менделиджем, где долгие
недели стояла его дивизия.
     Барачный  проход тянулся черной плетью. Тускло горящие лампы напоминали
далекие  костры.  И тишина походила  на  степную тишину,  где  голос  должен
звучать покрепче.
     --  Я  три года воевал, --  сказал в этой тишине Вишняков. -- Последние
месяцы в Персии. Наш таборнок повел нас туда по приказу  царя.  Может, они и
договорились между собой насчет грабежа, нам это не известно. Я -- вернулся.
Как  был шахтером, так и остался им.  Грабить -- не моя радость. Так, должно
быть, и у вас получается с этой войной. Мы воевали не  за  родину  -- это уж
точно. Вас призывал  на фронт Франц-Иосиф, австрийский император. Наш  царь,
австрийский,  германский,  --  то  все  одна  шатия,   погрызутся,   а   нам
расхлебывай. Вот  и  война  не за родину,  а  за  кошачьи усы его величества
получается.
     В  глубине  барака  послышался  смешок;  "кошачьи  усы" понравились  --
мадьяры ненавидели их.
     ...Янош проводил  Вишнякова к выходу  из барака. Ему хотелось  насолить
надутому Кодаи,  оказать  внимание  русскому советчику.  Пускай  сазадош  не
задается, будто он умнее других и понимает в жизни больше любого-всякого.
     -- А что, может, русский большевик и прав, -- сказал он, возвращаясь.
     --  Русский большевик -- агитатор, -- ие хотел сдаваться Кодаи.  -- Ему
хорошо  рассуждать о войне, когда она для него  уже закончилась  и  он сидит
дома. А мы оторваны от родины и не знаем, что там с нашими семьями.
     -- Не по своей воле оторваны, -- задумчиво сказал Янош.
     -- Теперь  поздно судить,  по чьей  воле. Раньше  бы об этом  говорили.
Император  австрийский Карл далеко, а  этот вонючий барак --  наш дом. Я  не
знаю, чего хочет агитатор Вишняков.  Может быть,  он надеется,  что мы так и
останемся  жить  в  Казаринке, позабудем семьи  и поступим  на службу в  его
Совет?
     Яношу трудно было сладить с речистым Кодаи. Но русский советчик показал
добрый пример. Почему бы и не попытаться сбить спесь с Кодаи?
     -- Вишняков -- хороший человек, -- сказал Янош. -- Он рабочий.
     -- Он большевик! -- вскричал Кодаи, считая, что этого достаточно, чтобы
не доверять Вишнякову.
     -- Он не обманывает людей.
     Никто  еще ничего  не  знает. Наступит время --  прояснится,  кто  кого
обманывает  в этой  страшной  стране. Он  вводит в заблуждение своих  людей,
заставляет их работать без денег и не гарантирует спокойной жизни.
     Пленные недоуменно переглянулись.
     -- Я не знаю, кто кого обманывает, думаю все  же,  что Вишняков не злой
человек, -- сказал  Мирослав Штепан, надувая обмякшие щеки когда-то полного,
а теперь исхудавшего и почерневшего  лица.  --  Император Франц-Иосиф и  его
наследник Карл -- лишний кнофлик на нашем кафтане.
     -- Что есть кнофлик? -- как будто не понимая, спросил серб Милован.
     --  Кнофлик -- кнопка или  пуговица. Не было бы ее,  мы  бы  так хорошо
расстегнулись на свежем воздухе.
     -- Прошу не забывать, господа, -- нервно сказал Кодаи, -- война для нас
не закончилась. Плен  не освобождает от присяги. Я напоминаю вам об этом как
старший по званию. Измена присяге карается полевым судом. Если нет  полевого
суда, есть суд чести. Я еще не знаю, как рассматривать участие наших людей в
большевистских  органах власти.  -- Кодаи строго посмотрел в  сторону Франца
Копленига.
     Франц  будто  и  не слышал  Кодаи. Он медленно  потянулся за узелком  с
хлебом и луком, так же медленно развязал, положил хлеб в одну сторону, а лук
в другую.
     -- Вы слышите меня, рядовой Коплениг? -- гневно спросил Кодаи.
     -- Я  слушал вас не меньше получаса, пока вы распространялись о родине,
--  сказал  Франц,  поднимая глаза  на  Кодаи.  --  И  мне  показалось,  как
австрийцу, что в  ваших  словах звучала  измена  императору. Вы  говорили  о
родине мадьяр,  а не  о  нашей общей  родине,  объединенной  властью  одного
императора.  Поэтому  я  подумал  о  суде чести  в связи  с вашими  словами,
господин сазадош.
     У Кодаи от изумления открылся рот.
     -- Вы говорите серьезно?
     -- Да, вполне серьезно.
     -- Ранее об императоре нехорошо отзывались другие.
     -- Это в нашей среде, а не в присутствии посторонних.
     -- Вы мне угрожаете?
     -- Я выполняю свой долг.
     Пленные напряженно следили за их разговором. Янош был потрясен тем, что
сказал  Франц об общей  родине. Кодаи тоже его удивил: он никогда откровенно
не заявлял о том, что служба не окончена, что он еще надеется на возвращение
в  строй и боится показаться изменником императору.  О судах  чести  в среде
военнопленных заходила речь.  Никогда о них не вспоминали  в связи с изменой
императору. Об императоре молчали, а о преданности ему считалось неприличным
говорить. Газеты  с его портретами в окопах складывали в костры, чтобы  жечь
вшей. А стоячие императорские усы вызывали откровенные насмешки.
     Янош  оглянулся  на Мирослава.  Тот  почему-то  прятал  в  уголках  губ
загадочную улыбку. Похоже, они  смеялись над сазадошем! Янош  приблизился  к
Кодаи.  Высокий,  длинноногий, костистый, в  куртке,  отстиранной  до  белых
пятен, в  истоптанных  сапогах,  он  никак не  походил  на  бывшего  солдата
гвардейского  полка императорской армии, а  скорее на пастуха, обносившегося
за лето. Кодаи отступил на шаг:
     --  Мы  не  должны  забывать  о  дисциплине, иначе мы  погибнем...  Мое
положение  старшего офицера  заставляет  напомнить  вам  об этом.  В здешнем
Совете начались раздоры. Они рассорились, как воры, не поделившие добычу!..
     -- Бирошаг! -- подступаясь к нему, прошептал Янош. -- Суд может быть!
     Внезапно  он  откинул  голову назад  и  захохотал.  Смех  покатился  по
пролету, вызывая у сазадоша Кодаи страх.






     Вишняков  шел  по улице, ведущей через Собачевку  к Плотнинским  садам,
возле  которых стоял домик  казаринской  вдовы красавицы  Катерины Рубцовой.
Солнце закатывалось за Казаринский бугор. От высоких вязов по обеим сторонам
улицы  потянулись тени.  Стал виден сизоватый дымок,  стелющийся от  горячей
терриконной горы.
     Вишняков постучал в сосновую, потемневшую от времени дверь.
     -- Чего пришел? --  недовольно спросила Катерина,  открывая и пропуская
его в дом. --  Думала, забыл дорогу...  Все политикой занимаешься, для баб и
минутки не остается.
     Лицо ее было строго. Темные глаза смотрели даже печально. Только слева,
на шее, дрожала смешливая жилка.
     -- Одна в доме?
     -- Пока одна.
     -- Ждешь кого?
     -- Мало ли охотников вдовую солдатку проведать.
     -- Помолчала бы про это, -- сказал  Вишняков,  опускаясь  на лавку.  --
Дело есть.
     Катерина встала возле стола, сложив на груди голые  по локти руки. Губы
чуть тронула улыбка.
     -- На службу задумал взять? -- спросила она, прищурившись. -- К Фофе не
пошла, решил  --  к тебе пойду? А платить будешь? Керенками али ваша  власть
новые деньги выпустила?..
     -- Помолчи, говорю! -- хмуро оборвал Вишняков.
     Его измученное лицо с синевой под глазами не вздрогнуло. Будто стараясь
приструнить себя, чтоб не нагрубить Катерине, он глядел в сторону.
     -- Что ж, покомандуй,  -- издевательски спокойно  сказала Катерина.  --
Пашка хвалился, будто ты это умеешь.
     -- Пашка чего не наговорит.
     -- Служит же тебе. А платить ему не торопятся.
     --  Пашке  нечего жаловаться.  Мы на  службе  его не держим.  Случится,
Каледин придет, будет и при  нем Пашка в  Громках телеграммы принимать. Есть
такие люди, которым на роду  написано принимать телеграммы. Кто-то их пишет,
а Пашка принимает. Спасибо ему и за это.
     -- Много накупишь за ваше спасибо.
     -- На покупки  он  у Калисты раздобудет. Небось та для  него ничего  не
пожалеет.
     -- А ты и следишь? -- насмешливо спросила Катерина.
     -- Нужно мне  очень!  Будто  ваш Пашка перед кем-нибудь прячется. Всему
поселку шашни его известны.
     -- А я решила  -- следишь... И за мной,  может, следишь? Знаешь,  кто в
доме моем бывает, когда уходит, а когда иной боится в ночь выбираться и тут,
на лавке, ночует...
     На шее часто забилась жилка -- Катерина смеялась.
     Вишняков молча закурил.  Катерина поглядывала на него из-под  ресниц  и
ждала. Она заметила, что ему не по себе, и чему-то радовалась.
     -- Знаю, пленные ходят к тебе, -- сказал Вишняков, не поднимая глаз.
     -- А еще кто?
     -- Всех не припомнишь, о ком на ухо шептали.
     --  Одного-то  уж  должен был  запомнить,  --  настаивала Катерина,  не
переставая посмеиваться про себя.
     -- Сотник  Коваленко  к тебе ходит,  -- сказал он, закрываясь  табачным
дымом.
     -- Ревнуешь?
     --  Давно где-то притомилась  моя ревность,  храпит,  должно, в шахтном
забуте.
     У Катерины недоверчиво блеснули глаза.
     --  А  то,  может, проснулась?  -- спросила  она, лениво поведя  тугими
плечами. -- Иначе чего решил зайти?
     -- Говорю, дело есть.
     -- Давай говори про дело, -- сказала  она, довольная тем,  что Вишняков
не отрицал ревности.
     Давно  у них повелось --  то вспыхивала,  то  опять  почему-то затухала
любовь.  За Силантия  Рубцова  Катерина  вышла  замуж  в  тот момент,  когда
разладилось у  нее с Вишняковым. Архип звал ее жить  в Чистякове, подалее от
родственников,  среди  которых был  не только  Пашка,  но и  Семен  Павелко,
служивший урядником. Катерина  отказалась. А Вишняков  завербовался тогда  в
рыбачью артель на Азовское море, уехал на год. Вернувшись, увидел Катерину с
Силантием. И так  не встречались они до тех пор, пока Вишняков, после армии,
фронта  и  ранений,  не появился в Казаринке  опять. Силантий погиб в первые
месяцы  войны,  во время прусского  наступления.  Снова у  нее  с Вишняковым
произошла  ссора:  Катерина  ходила  в  гости  к  уряднику  Семену  Павелко,
поддерживая с ним родство. Вишняков не мог простить ей  этого. Повстречались
они  как-то  возле  Чернухинского  леса.  Долго  ходили молча,  ожидая,  что
примирение наступит, так и  не дождались. Катерина посмотрела насмешливо-зло
и сказала на прощанье:
     -- Когда запылишься там, на своей дороге  к революции, приходи --  могу
постирать бельишко...
     Она наломала  веток, нарвала всякой травы и побрела по поляне. Вишняков
вспомнил, что был троицын день, все  рвали зелень, от которой в домах пахнет
свежестью и загораются глаза  надеждой счастья. В первую минуту ему хотелось
догнать  ее и сказать, что  ему ничего  не надо, лишь бы они были вместе. Он
побежал  за ней,  потом остановился, подумав,  что  для их  примирения  мало
общего дома, украшенного зеленью...
     -- Помощь  твоя  нужна, -- сказал Вишняков,  посмотрев  в  ее ожидающие
расширившиеся глаза.
     -- Штейгерский дом убирать от мусора?
     -- Не спеши, -- остановил он ее жестом.
     А  на  что еще  я  способна для  вашей  власти?  -- открыто  засмеялась
Катерина. -- Курцов из Совета выгонять? Петрова тряпкой промеж плеч утюжить?
Или комиссаршей над пленными поставишь?
     -- Не такая уж ты и неспособная.
     -- Хвалишь будто?
     -- В продовольственный комитет могла б пойти.
     --  Картошки  считать? Двумя  мешками разбогатели,  -- думаешь, грамоты
моей хватит, чтоб все посчитать?
     -- Да поохолонь!
     -- Не могу  при  тебе молчать! -- продолжала  зло смеяться Катерина. --
Может,  долго  ждала?..  Говори,  на  что я еще способная,  окромя того, что
когда-то ждала тебя, черта!
     Вишняков, вздыхая, поднялся:
     -- Перестала бы...
     Катерина дернула его за рукав и потребовала:
     -- Говори!
     -- Чего тебе говорить, когда ты будто осатанела?
     -- Ох, обнежился совсем в Совете!
     -- Есть одно дело, и не трудное вовсе...
     -- Давай, послушаю.
     -- А поможешь? -- спросил он, смущенно посмотрев на Катерину.
     -- Как знать! -- сказала она, лукаво щурясь.
     Вишняков колебался. Сказать было не так легко. Может, и в самом деле за
околицей Казаринки уже  топает копытами гражданская война, не хватает только
смелости  у  казаков начать ее. Окопы  протянулись по  душам. Нет сил, чтобы
остановить собирающихся в атаку. Удушливая  тишина мучит и давит,  как перед
близкой грозой.
     -- Хватит в прятки играть, говори! -- строго сказала Катерина.
     Вишняков нахмурился: отступать было поздно.
     -- Попрекают меня сотником, будто напрасно его терплю, -- сказал он, не
поднимая глаз. -- Поспроси, не получил  ли он приказа об отходе или на связь
с Калединым...
     Катерина скользнула по его лицу умными глазами.
     -- Дальше что?
     -- Что дальше... Узнаешь и мне скажешь.
     Он поднял  глаза  с надеждой, что Катерина  не  станет смеяться над его
просьбой.
     --  Мне  помоги...  --  пробормотал  он,  увидев,  что  она  откровенно
засмеялась.
     -- Ишь чего захотел! -- вдруг оборвала смех Катерина. -- Чтоб разведала
и донесла? А свои речи про урядника забыл? Не вспоминаешь, как проклинал его
за доносы?
     -- Другое это, Катя.
     -- Почему  же другое?  Одно и то же -- выспроси  и  доложи. Урядник тож
выспрашивал и докладывал.
     -- Вздор тебя мучит, -- сдержанно сказал Вишняков.
     -- А ты что  насоветовал? Сотник и не ходит ко мне, то тебе наплели. На
кой он мне сдался? Стану я со всяким лошадником муры разводить! Не ходит!..
     -- Вчера вас вдвоем видели.
     -- А мы случайно встретились.
     -- Я и подумал: может, еще случайно придется...
     --  А встренемся, -- вызывающе вскинула она голову, -- будет другое, об
чем спросить надо.
     Вишняков  раздавил  огонек  цигарки  каменными  прокуренными  пальцами.
Постоял, переминаясь с ноги на ногу, потом сказал тихо:
     --  Прости,  Катя... за  то, что, может,  не  так  сказал...  оно  ведь
шалеешь, о деле думаючи.
     Он вышел, пересиливая себя, чтобы не обернуться.
     Катерина не остановила  его. А та жилка,  которая смеялась, когда и  не
особенно было весело, замерла.
     Вскоре после ухода Вишнякова к ней явился сотник Коваленко.
     Чернобровый, смуглый, высокий,  с обвислыми казацкими усами, он  был бы
безупречно красив, если бы не холодные карие глаза с воспаленными белками. И
в  плечах узковат.  Про  себя Катерина называла  его "вербовым  парубком"  и
немного робела перед  его сельской  степенностью  -- как будто  все  у  него
получалось по однажды усвоенному обряду.
     -- Заходите, Роман Карпович, -- пригласила  она, открывая дверь пошире.
-- А я уж думаю: вечер длинен, кто поможет его скоротать?
     Сотник низко поклонился и сказал с неожиданной торжественностью:
     --  Тобою, господынэ, тилькы тут, у Казаринци, одний  гостэй  витаты, а
нам тэбэ шануваты.
     Катерина  даже смешалась от  этих слов, за  которыми не могла приметить
шутки, а в серьезность их не совсем верила.
     -- Ох, господи, -- сказала она, тоже кланяясь, -- я и позабыла, как оно
говорится в ответ...
     -- Для тебя, господынэ, цэ не чужоземщина. Родына твоя  Павелкы для нас
не чужа чужаныця.
     Сотник посмотрел на нее неодобрительно.
     -- Проходите, садитесь, -- пригласила Катерина и  залюбовалась тем, как
сотник, услышав  приглашение,  неторопливо  выпрямился  и,  мягко  ступая по
глиняному полу, прошел к лавке. -- А я, кажись, -- торопливо сказала она, --
давно уже не только  по  фамилии  Рубцова. Переехали  мы  сюда,  когда я еще
девчонкой  была.  Все   прежнее   забылось   --  деревня,  гости,   речи   с
приговорами...
     -- Риднэ -- воно завжды риднэ.
     -- Ох, не всегда, -- вздохнула Катерина, подумав о своем одиночестве.
     -- Забывается.
     --  Свое всегда своим  остается, -- сказал сотник по-русски, и Катерина
заметила, что это у него получается ничуть не хуже, чем у нее.
     -- То  верно, -- согласилась она.  --  Но бывает -- и свое как брыкнет,
так  и зубов  недосчитаешься.  В наше  время  все спуталось-перемешалось.  У
Сутолова  брат у Каледина,  пересказывал: "Явлюсь -- сам Петру, моему брату,
голову срубаю". Вот и свое!
     Коваленко слушал, опустив бритую голову.
     --  Обида  может положить  конец родству, --  сказал  он задумчиво.  --
Смотря с чего у них началось. Причины бывают всякие.
     --  Они, должно, и не  понимают, с чего спор завелся. А ярятся до того,
что  убить друг друга  готовы. Да и сколько  еще  таких людей, вся земля ими
кишит.
     -- Время такое, -- сказал сотник уклончиво.
     Ей понравилось, что он не стал заводить споры.
     -- Ваша правда, -- сказала Катерина.
     --  А  нам  его, это время, жить  да переживать,  --  улыбаясь, говорил
сотник.
     -- И то правда! -- тоже улыбнулась Катерина и подумала,  что зря раньше
с опаской поглядывала на сотника.
     Почему-то сразу припомнился день, когда его варта въехала на взмыленных
конях в Казаринку. Сверху сыпалась  белая крупа, падая на спутавшиеся гривы,
на  башлыки,  на сбитую морозцем землю,  на конский  помет, на  покосившиеся
крыши землянок. Позванивали болтавшиеся на боках  шашки. Холодно постукивали
копыта. От вида вооруженных  конников на душе было смутно. Шахтеры провожали
их молчаливыми  взглядами. А Катерина заметила обтрепавшиеся  края  шинели у
головного и вскричала:
     -- Обносился, а генерала из себя корчит!
     Головной зло посмотрел  на нее, пришпорил тонконогого коня,  поднял его
на дыбы, а потом поскакал по пустынной улице.
     -- Обидчив! -- сказала Варвара.
     -- А на транду нам его обиды! -- зашумела Катерина. -- У нас своих обид
полные пазухи. Небось есть будут просить да исподнее стирать заставят. Знаем
мы эту вшивую армию!
     Следом за  конниками проехал обоз с мешками. Прогнали десяток годовалых
бычков.
     -- Свои  харчи имеются,  -- не то  одобрительно, не то с досадой сказал
Аверкий. -- Будешь еще у них просить, -- подмигнул он Катерине.
     Истинно,  сбылось Аверкиево пророчество  -- от сотника  Катерина иногда
получала  продукты.  А  замириться  пришлось  с  ним  и  подавно.  Двор, где
расположилась  варта, был недалеко, Катерина  ходила  туда то за тем,  то за
другим. Вартовые кололи ей старые шахтные стойки и дважды подвозили уголь на
своих конях. Катерина иногда стирала ихнее, присоединяя к тому, что  брала у
пленных. Пленным  еще стирала  Стеша  Земная, тихая безответная  девка.  Она
могла взять и Катеринину долю. Так что у вартовых Катерина  брала, не  боясь
лишиться заказов в бараках.
     Сотник избегал  просить  ее  об услугах.  С ней  был  учтив. И  заходил
вечерами в  гости.  Катерина обычно звала еще кого-нибудь: все же нехорошо с
ним одним оставаться. "Небось и ласков, шельмец  -- думала она, --  к  любой
бабе подкатится,  а  потом бросит.  Думай тогда о  нем, черте. Да и Архип не
простит..."
     А сегодня  решила никого не  звать. Или тоска источила ее осторожность,
или обидел ее Вишняков, или поозоровать захотелось...
     -- Чего нам  думать-гадать! --  воскликнула  Катерина, как  на гулянках
восклицают:  "Есть  время  плакать, есть и  веселиться!"  Подняла занавеску,
закрывавшую полку, я поставила на стол бутылку самогонки и миску с пирогами.
-- Из вашей муки...
     -- Наша ли?  Мы давно  не  молотили  и  не мололи,  -- ответил  сотник,
придвигаясь к столу. -- Живем на шее...
     -- Не бойтесь правду себе говорить.
     -- Солдатчина ленива. Кони под седлами, а не в упряжи.
     --  А ведь верно! -- Ей понравилось,  как  сотник говорил о солдатчине.
Такого,  который  осуждает солдатское  безделье,  не грех  и угостить: может
оценить чужой труд.
     --  Выпейте,  --  предложила  Катерина,  наливая  в  кружку  самогонки,
раздобытой у Фили.
     -- Можно, -- согласился сотник, принимая кружку из ее руки.
     -- Кабак будто закрывают. Кабатчик на дом отпускает.
     -- Торговля!
     -- Закусите. Наши не любят закусывать по первой, а потом дуреют.
     Сотник согласно опустил голову,  потом резко вскинул и припал губами  к
кружке.
     На  шее   у   Катерины  вздрогнула  смешливая   жилка:   ее  позабавила
податливость сотника --  будто они двадцать лет, не меньше, прожили вместе и
научились угождать друг другу.
     -- Горька? -- посочувствовала она, когда сотник выпил и скривился. -- А
Филя хвалил. Говорил,  лучшего продукта и у  Надежды Литвиновой не  имеется.
Слыхали про Надежду? Все бродяги у нее угощаются.
     -- Не очень интересуюсь.
     Иного  ответа Катерина  и  не  ожидала  от сотника.  Но ей все же  было
приятно, что он так ответил.
     -- А у нас тот  и  не мужик, кто про  Надежду  да  про  ее самогонку не
знает.
     -- У вас любят пить. Жизнь черная, подземная.
     -- То  верно, -- сказала Катерина, довольная, что сотник не осуждал зло
пьяные шахтерские скверности. -- Не то запьешь, завоешь от горя. А некоторые
пользуются, мошну набивают.
     Коваленко деловито ел пирожок. Катерина  с любопытством заглянула в его
заблестевшие глаза.
     -- Каждый ищет корысть, -- говорил он, пережевывая и двигая усами.
     -- А тот, кто теряет, не будь дураком!
     -- Нам, бабам, жалко.
     -- Много можно пожалеть.
     "Все ж сочувствует, а мог бы всех сволочью обозвать", -- подумала она.
     -- Наша Арина говорит, кто жалеет, того тож пожалеют.
     -- Жизнь не всегда расплачивается по  счетам, -- сказал  он  отрывисто,
резко, словно сердясь, что ему стало труднее говорить.
     "Подействовала, видать, Филимонова самогонка", -- решила Катерина.
     -- Кому возвращается за жалость, а кому и нет, -- рассуждал сотник, еще
резче  выговаривая слова.  -- Человеку нужна сила... Встретит  кто случайно,
потребует имуществом поделиться, а он ему -- кулак, под нос, не боясь... Без
силы -- не живи...
     -- Куда деться слабому?
     -- Сила все дает...
     "Далась ему эта сила. Захмелел, наверно. Все пьяные толкуют  об одном и
том же, хоть обухом его по голове..."
     -- Может быть, и так, -- сказала Катерина, пытаясь убрать бутылку.
     -- А чего? -- остановил ее Коваленко. -- Вы выпьете?
     -- Неспособная я на такое.
     -- Дело ваше, -- не настаивал сотник. -- А мне будто праздник сегодня
     -- дозволяется.
     -- Так и пейте на здоровье!
     -- В одиночку оно не годится... -- заколебался он.
     -- Уже какая там разница! --  Катерина усмехнулась. --  Петров говорит:
самому -- не  одному,  авось зевака  найдется.  Пейте, пейте, --  пригласила
Катерина, вдруг подумав,  что  интересно было бы поглядеть  на  захмелевшего
сотника, когда с него скатится рассудительность и важность.
     "А страшиться не буду: не девка -- управлюсь".
     -- Дело ваше, -- повторил сотник и налил себе в кружку сам.
     -- Не свалит?
     Коваленко подмигнул и залпом выпил.
     Катерина опустила  глаза, подумав, что сделал  он  это  так, как старый
кочегар подогревает котлы, не боясь, что котел от подогрева разорвет.
     -- Привычные угощаться? -- спросила она, пряча недовольство.
     -- Походная  жизнь.  Что  грехом  считалось, в  походе пропуском в  рай
служит.
     Ел он старательно. Крошки сметал в ладонь и отправлял в рот. Вскоре ему
стало  жарко.  Лоб  покрылся  испариной. Лицо побагровело. Резким  движением
распахнул  суконный  френч  на  шее.  "Ишь,  умащивается,  как  дома..."  --
недовольно подумала Катерина.
     -- Уж так все и переменилось?  -- вслух сказала она, ожидая от сотника,
что он хоть осудит походную вольность, как осудил солдатчину.
     -- Не могу сказать, все ли... может, ничего  не переменилось,  а только
стало заметнее. Раньше  прятались  с грехом, а  теперь перестали. Иным охота
даже  похвалиться...  От скуки, должно. Скука большая  одолевает  в походах.
День, ночь едешь -- нет  конца пути, а за плечами собственную жизнь в  мешке
везешь.  Она уж там  застыла и скрючилась от холода и муки. А что дальше? --
спросил  он,  выпучив  глаза.  --  Сохранишь  жизнь  --  будет скука  дальше
продолжаться. Не сохранишь -- она и кончится!..
     -- Боитесь греха? -- спросила Катерина, отодвигаясь.
     -- Перед носом у смерти ходим, поэтому грех не страшен.
     -- Не нравится -- домой бы возвращались.
     -- Не получается домой.
     -- Тогда и грешите на здоровье, -- сказала Катерина, и жилка насмешливо
забилась у нее на шее.
     Она подумала, что сотник старается вызвать к себе жалость.
     -- Мы, видать, тоже совестливые люди...
     -- Леший вас поймет, что вы за люди, -- сказала Катерина, вставая из-за
стола. -- Песню бы спели, что ли...
     -- Можно, -- согласился сотник и сразу же запел:


     Тихо над рiчкою в нiченьку темную,
     Спить зачарований лiс.
     Нiжно шепоче вiн казку таємную.
     Сонно зiтха верболiз...


     Песня была грустная.  Голос  звучал  не сильно,  но сердечно.  Катерина
заслушалась, разглядывая побледневшее лицо сотника.  Ей понравилось, что  он
подчинился  ей  и запел.  Все  же мог после  разговора  о  походной  жизни и
исчезновении страха перед грехом полезть  проверять ее  бабью недоступность.
Нарочно, наверно, выпил вторую, для храбрости. А не сделал  этого, не полез.
Только бы повременил чуток  с  песней, чтоб  не казалось, будто выплескивает
тоску из своей души,  как воду из протекающей  лодки, --  гремит черпачок, а
вокруг синеет широкое море, загадочное и неоглядное.
     Скорбные  глаза,  косо поднятая правая бровь  изменили  прежнее, лениво
обмякшее лицо. Когда он смолк, Катерина похвалила:
     -- Ладно у вас получается.
     Сотник опустил глаза, принимая похвалу. И  это пришлось по душе: "Все ж
не огрубел, застенчив".
     -- Для  вас хочется поспивать, --  сказал сотник,  загоревшись хмельным
желанием петь. -- А так я не часто...


     А вже третiй вечiр, як дiвчину бачив.
     Ходжу бiля хати -- її не видати...


     "Долго не баловал бы  песнями", -- все же решила Катерина, подумав, что
было бы, если бы они зажили вместе.
     С  тех  пор, как не стало Силантия и разладилось у  них с Вишняковым, у
Катерины  нет-нет да  и  мелькала  мысль  об устройстве  своей жизни. Петров
захаживал,  но тот все  больше  беспокоился,  где бы  отыскать  затишек  для
выпивки. Сутолов  несколько  раз  заглядывал -- скучноват и груб  к тому  ж.
Военнопленные заходили. Особенно часто -- поляк Кодинский. Катерина и к нему
приглядывалась. Поляк учтив,  ласков,  но  чужой. Не могла она привыкнуть  к
тому, как он  брал  ее  руку и тянул к губам,  чтобы поцеловать. Уж  лучше б
прямо  полез  целоваться, не  хитрил.  Иногда,  томимая  ожиданием, Катерина
готова  была  смотреть  на  мужиков, как  смотрели  ее  сверстницы,  молодые
солдатки, -- любой ко двору. С выражением страха на лице, точно боясь, чтобы
ее  не  ударили, она,  бывало, шла слушать, как играют  на губной  гармонике
пленные. Не  музыка ее звала, а что-то  другое. Потом прогоняла от себя  это
"другое", понимая, что она не сможет, как Пашка, сойтись не любя.
     Печально пропевший сотник все же вызывал любопытство. Не пришел же он к
ней,  чтобы пожаловаться на трудности походной жизни. А вдруг  он ее  любит?
Тогда  надо  решить,  как  должна   она  поступить  --  отказать  сразу  или
воздержаться. Лучше не  отказывать: Архип узнает -- задумается, потоскует, а
там, гляди, попросится в дом...
     -- Для вас, -- повторил сотник, закончив петь.
     -- Для  меня чего же песни петь,  не  такая краля, --  задорно  сказала
Катерина, вдруг пожелав, чтобы сотник что-нибудь сказал о ее красоте.
     -- Нэбо сэбэ нэ бачыть, якэ воно гарнэ.
     -- Ой, небо! -- воскликнула Катерина, краснея от удовольствия. -- Такое
придумаете!
     -- Побей меня бог! -- сказал сотник, приложив руку к груди.
     Катерина опустила голову.
     -- Так и загордиться можно, -- сказала она.
     -- Красыва, гарна молодыця...
     --  Жизнь  походная,  как  вы  говорили,  чему  только  не  научит,  --
строгостью  решила  она остановить сотника. -- Небось  своя  гарна  молодица
дожидается вас дома.
     -- Нема дома молодыци...
     "А  ведь  сказать  дальше  может:  "Иди ко мне  в жены..."  -- холодея,
подумала Катерина.
     К этому  она не была готова. Растерявшись, почему-то стала  вспоминать,
как было первый раз с Силантием... Начиналось лето. В безлунные ночи  некуда
податься. Архип уехал, ничего не сказав. Никто не приходит, никому не нужна.
И  вдруг  поздним вечером,  когда шахтеров  ожидают со смены, встретилась  в
переулке с Силантием. Он был под хмелем  и потому  смело сказал "Люблю тебя,
Катька. Решу себя жизни,  если не пойдешь за меня". От него несло самогонным
перегаром, горьким  мужским потом  и табаком.  Катерина  хотела  бежать,  но
что-то  не  давало ей сдвинуться с  места.  Силантий  обхватил  ее за  плечи
сильными  руками и повел за околицу.  Она могла бы оттолкнуть, побить его. А
сил не  было. В ушах что-то  звенело, безумно колотилось сердце,  а внезапно
овладевшая ею мысль о неизбежном отобрала последние  силы.  Она только потом
била  его  со  страшной злостью,  била тупо  и отчаянно,  плача  от ужаса  и
отвращения.
     "Слава богу,  сотник  не  очень  настойчив", --  вздрогнула Катерина от
мысли о том, что могло повториться. Спросила о Вишнякове, пытаясь защититься
одним его именем.
     --  С Вишняковым  я  служил  в одной дивизии,  даже  в одном  полку, --
ответил  сотник  послушно и тем успокаивая Катерину.  -- Знаю его.  В  одной
атаке  на Западном фронте ранило нас.  Теперь нам в одну атаку не  ходить, а
обязательно в разные...
     -- Что ж это вас развело?
     -- Большевик он.
     --  Черт,  что  ли? -- спросила  Катерина, возвращаясь к столу. -- Тоже
человек.
     -- Другого направления. Христопродавец, туды его!..
     -- Но-но, потише! -- строго остановила Катерина.
     -- Не могу я про него спокойно!
     -- Не поделили что?
     -- Разные мы! -- буркнул сотник, тяжело  поднимая голову.  --  На землю
смотрим по-разному. Ему  земля -- всем,  кому хочешь, раздай, а мне -- своим
потом пахнет.
     --  Все  вы одинаковы,  -- сказала Катерина,  заметив, что  сотник  еще
больше захмелел. -- Всем вам, чертям, всыпать бы да разогнать по домам, чтоб
не шатались по чужим хатам.
     -- Нет,  никак этому не быть!  -- протестующе замахал рукой сотник.  --
Земля... каждый считает, где чья земля...
     -- Досчитаетесь, пока и сажени не достанется.
     -- Это верно... Но чего примерно нам надо? Полковник Чирва сказал: всих
кацапив, жыдив, жукив --  до ногтя, и  станем делить миж  своими.  Таврия --
степь, Слобожанщина --  степь, Катеринославщина  -- степь! Земли для  нашего
дядька -- море! Бери, сей, обрастай богатством! Свий чоловик, свои люди!..
     Катерина скучающе зевнула. Это хорошо, что, озлившись  на Вишнякова, он
позабыл  про нее. Но  насчет земли  она  уже  слышала. Все ее  делили, будто
только  и  радости,  что  поделить  ее  между  своими.  А  для  того,  чтобы
установить, где свои и где чужие, кому отдавать, а кому брать землю, -- надо
стукнуться войсками. В одних будет Вишняков, в других -- ее двоюродный  брат
Семен Павелко, в третьих --  этот певучий сотник. Те, которые, победят, те и
"свои".
     -- От  чужих-то  как  землю очищать,  саблями?  -- спросила она, наивно
заглядывая ему в лицо.
     -- Иначе нельзя.
     -- Обовшивеете и пропадете на войне, -- равнодушно сказала Катерина.
     Она  с досадой  подумала, что никакой  разницы  не  было  между  ним  и
Архипом. Что один истовый, что другой. Только Архип роднее.
     --  А  мы  постараемся,  --  сказал  сотник,  пытаясь  подняться,   но,
пошатнувшись, снова сел. -- Справимся до весны, не позже...
     -- Больно велика свара завелась, чтоб до весны успели.
     -- Надо до весны! -- стукнул кулаком по столу сотник.
     --  Или приказ  есть такой? --  спросила Катерина,  вспомнив о  просьбе
Вишнякова.
     Разгладив усы, сотник вприщур посмотрел на Катерину.
     -- У нас все есть, что надо!
     Он до хруста сжал кулаки, изменяясь в лице.
     -- Что же у вас есть? -- спросила Катерина.
     В  одну минуту исчез прежний неторопливый и степенный человек, которого
она слушала с приятным  беспокойством, потому что он говорил о ее красоте, и
появился другой, с неподвижным, окостеневшим лицом.
     -- Вам не надо знать, -- махнул он рукой.
     --  А может,  и  нужно,  --  начала настаивать  Катерина,  желая теперь
непременно  выполнить просьбу  Вишнякова.  -- Женщина я одинокая, безмужняя,
мне надо знать, кто и  когда сымет солдатские сапоги,  чтоб для него другую,
домашнюю обувку приготовить.
     -- Вам  очередь не придется занимать,  --  опять  попытался  заговорить
сотник о ее красоте.
     Но это уже не подействовало.
     -- А может, я об ком-то одном думаю...
     Сотник встал.
     -- Чего встаете? Или надоело угощаться?
     -- Желаю послушать, кого ждете.
     -- Мне нужно  знать, я не  девка, -- усмешливо глядя  на  него, сказала
Катерина. -- Будете тут оставаться, тогда я, может, об вас подумаю.
     -- Чего же нам не договориться сейчас, -- приблизился он к ней, -- сами
себе хозяева.
     -- Солдаткой опять стать? -- отступила она. -- Был один -- хватит!
     -- Не век мне в солдатчине оставаться. Есть куда деться -- земля, хата.
Возьму с собой...
     -- Это девки верят, когда им постоялые жениться обещают.
     -- Возьму -- на кресте поклянусь.
     -- Куда? В казарму?
     -- Не век, говорю, в казарме, -- упрямо подступал к ней сотник.
     -- Когда же у вас служба кончится? -- выпытывала Катерина.
     -- Может, через неделю  выходить будем... Ждем приказа полковника... От
Каледина сюда отряд придет -- земля эта не наша.
     -- Когда приказ об отступлении будет?
     -- Ждем, -- зашептал он. --  У  меня есть фаэтон, посажу тебя, и прощай
Казаринка! Правду говорю, не обманываю...
     Он пытался обнять и придвинуть ее к кровати.
     --  Глянь, страсти  какие! -- увернулась Катерина. -- Сапоги хоть сыми,
постель у меня чистая... Обожди меня.
     Она выскочила  на улицу и побежала к маркшейдерскому дому, куда недавно
перешел  Совет. Впереди, в морозных  кругах,  светился  месяц, лицо  обжигал
ветер, под ногами скрипел подсушенный морозом снег.
     Вишняков  встретил  ее  вопросительным  взглядом, в котором Катерина не
отыскала для себя ни одной  ласковой крупинки.  Сев  на пожелтевший плетеный
стул, она только теперь подумала,  как дорог ей этот голубоглазый  человек с
исхудавшим лицом и побитыми сединой кудрями.
     --  Выступать  собираются, --  сказала  она,  пригибая  голову под  его
взглядом. -- Ждут  приказа полковника. От Каледина сюда отряд должен прийти.
Выходит, не ихняя это земля. Нет у них мысли хозяйничать на ней и  выступать
против шахтеров...
     Катерина  медленно  подняла  голову.  Вишняков  глядел  на   нее   дико
расширившимися глазами. "О чем подумал, сердешный..." -- пронеслось у нее.
     -- Перед тобой нет моей вины, -- прошептала она и направилась к двери.
     -- Он где сейчас?
     -- Ждет меня, -- не поворачиваясь ответила Катерина.
     Вишняков подскочил к  ней,  схватил за плечи, повернул к себе. Глаза ее
захлебнулись слезами. Катерина вырвалась из его рук и  сказала, гордо подняв
голову:
     -- На кой вы мне все сдались!..
     И ушла, стукнув дверью.






     Слух  о  конной разведке, виденной Фатехом  возле  Чернухинского  леса,
быстро разнесся  по  Казаринке. Долго  не  гадая, решили, что  это  разведка
есаула Черенкова. Скоро, стало быть, надо ждать и его самого.
     В шахтерских домах поселилась тревога.
     Арина Паргина, втиснувшись в угол, под образа, читала молитву:
     -- "Разбойника  благоразумного  во  единем  часе  раеви  сподобил  еси,
господи; и меня древом крестным просвяти и спаси..."
     Арина боялась казаков: в пятом году они засекли кнутами отца.
     Паргин,   сгорбленный   и  подслеповатый,  косился  на  жену  и  иногда
спрашивал:
     -- Что читаешь?
     --  Ексапостоларий,  читаемый  на  каноне  утрени  великой пятницы,  --
отвечала  Арина,  не отрывая  впалых  глаз  от образа Николая-угодника  и не
поворачиваясь к мужу.
     Паргин нахмурился.
     --  Второзаконие читай,  --  сказал  он,  насмешливо  глядя  на  истово
молящуюся жену, -- о казни брата за непоклонение богу Иегове.
     -- Спаси тебя, господи, -- шептала Арина.
     -- Что сказано в тридцатой главе? -- настаивал Паргин. -- Зарежь брата,
жену,  детей...  Есаул  Черенков  в  точности все соблюдает. Как пророк Илья
зарезал  четыреста  жрецов  бога  Ваала  финикийского, так и  он  в Макеевке
зарубил и повесил чуток побольше.
     -- "Господи, -- шептала  Арина, чтоб  не  слышать мужа, -- и остави нам
долги наши, якоже и мы оставляем должникам нашим..."
     Вошел Миха. Шмыгнул взмокревшим на  холоде носом, боязливо посмотрев на
молящуюся мать.
     -- Чего? -- спросил Паргин.
     -- На смену тебя зовут.
     -- Вот и конец молениям, -- сказал Паргин и начал молча переодеваться в
спецовку.
     Миха тихо рассказывал ему новости:
     --  Вагоны  под  уголь  ремонтируют... Состав из  Дебальцева обещают...
Будут бригаду собирать  по заготовке леса...  Лиликов  обещал  получку -- из
Петербурха  идут деньги. А на вывозку  леса возьмут  всех, у  кого руки-ноги
есть...
     -- Много навезут. -- Паргин,  покряхтывая, наматывал портянки под чуни.
-- А про разведку что?
     -- Не все верят. Пашку спрашивали, нет ли у него вестей. Пашка отвечал:
никаких  вестей  не  слышно...  Пленные,  однако, волнуются.  Старший  ихний
уговаривает повесить на бараках белые хлаги... Можно, я к ним побегу?
     -- Мать не велит.
     Арина, занятая  молитвой, не слышала  их. Паргин  поднял голову,  повел
бровью   --   иди  потихоньку.  Миха  мигом  выскользнул  за   дверь.  Арина
повернулась, когда из открытой двери потянуло холодом и зимним паром.
     -- Опять подался? -- спросила она устало, не отойдя еще от разговоров с
богом.
     -- Чего ему, ноги  быстрые, -- с ласковой усмешкой сказал Паргин. -- На
смену вот зовут.
     -- Зовут, да не платят.
     -- Ничего, Миха, слышала, говорил про получку.
     -- На бумаге пишут. Печатку Фофа увез...
     -- Сама называла Архипа заместо Фофы. Он и без печатки сможет.
     Взяв  в котомку несколько вареных картошек, кусок хлеба  и соль, Паргин
вышел.
     В нарядной шумели:
     Разведка неспроста -- жди скоро гостя.
     -- Пироги бабам пора заказывать. Сказывали, Черенков пироги любит.
     -- Узнаешь еще, что он любит.
     --  Не  пугай!  Тоже  не  больно  храбрый,  если  без  разведки  боится
пожаловать.
     -- Военный человек без разведки не ходит. Привычка такая. А у нас,  как
при мирном времени, тишина.
     -- Вишняков все надеется...
     -- На кого надеется?
     -- На бога. Не зря его Арина-богомолка крикнула в Совет.
     -- А тебе работу бы оставить, в степь выйти -- Черенкова выглядывать?
     -- В засаде оно лучше, чем в забое...
     Паргин  молча  прошел  к  наклонному  стволу. Черт-те  как  оно с  этим
Вишняковым? Умен будто.  Но чудно, что настаивает  на  добыче, а  про  войну
будто и не думает.
     Со ствола повеяло  знакомым запахом прели  и сырости. В глубине хлюпала
вода. "Срашнее  есаула эта проклятая вода", --  подумал Паргин, зашагав вниз
вдоль полозьев, по  которым поднимали из  шахты ящики  с  углем.  Фофа жалел
денег на новые насосы, а старые никуда не годились. Миха что-то рассказывал,
будто Лиликов  пленного Франца уговорил  смастерить новый насос. Но  кто  же
согласится --  без денег? Чудно  все же  с этой  новой  властью  -- денег не
предвидится, а  все работают. Считают добычу, в  забоях  подметают, топоры и
канаты таскают из своего дома, -- ничего не поймешь, где свое, а  где чужое.
В шахте по три смены сидят и не жалуются. Раньше бы бастовали.
     Наклонный  ствол  --  длинный,  саженей  триста.  Паргин  шел  по  нему
уверенно, зная каждую выбоину. Думать -- вольно: ни шума,  ни  крика, только
хлюпает  вода.  Чем дальше, тем  все больше  сырости. Паргин иногда поднимал
лампу и оглядывал кровлю: никогда так  высоко  не поднималась вода в стволе.
"Водоносная жила где-то  объявилась",  -- решил Паргин, чувствуя, как падают
капли на лицо и на плечи.
     Внезапно  перешел  на другое: "Коню хлеб  отдам...  Ему- то  не у  кого
выпросить... только у хозяина..." Как это в жизни  бывает -- один человек, и
никого  у него, ни отца,  ни матери, ни  жены, ни товарища.  Все чужие и все
поругивают -- не туда пошел, не  то  сделал или чужого прихватил. А все ведь
одинаково  есть  хотят,  одинаково  спят  и  одинаково  умирают.  Арину  бог
успокаивает  -- равные все перед богом, все встанут  в ряд на одном суде. Но
опять же -- суд. А зачем суд?..
     Вишняков  желает  сделать  лучше  для  людей.  А Черенков карать за это
собирается. Значит, придется схлестнуться...
     Паргин неотвратимо  приходил к тому выводу,  что  война неизбежна. Он и
заспешил вниз  по стволу, как будто торопясь провести в  шахте еще несколько
часов, пока война не началась.
     Конюшня  была  в  сорока  саженях  от  шахтного  двора. В  выдолбленной
глубокой "печи" за решетчатой огорожей стояли его Керим и Дубок. Керим попал
в шахту  от  татар,  поэтому и  имя  получил  такое.  А  Дубок был куплен на
ярмарке, у  какого-то  Дубова, поставщика коней для шахтовладельцев.  Оба --
старые, по двадцати  годов,  не  меньше. Росту  низкого, как и положено  для
шахты. Уши -- мохнатые, подвижные -- чуткие ко всему происходящему в темной,
глухой глубине.
     Паргин открыл засов решетки. Кони тихо заржали.
     -- Давай,  давай  поздороваемся,  -- отозвался Паргин,  как всегда.  --
Давно не встречались...
     Керим  посмотрел  на  него темными  запавшими  глазами,  поднял  морду,
трепеща теплыми ноздрями. Дубок затрясся всем телом, довольный, наверно, что
Паргин  пришел  и  с его  приходом кончилось  затянувшееся  одиночество.  Он
почувствовал, что  хозяин чем-то обеспокоен, будет долго  возиться в шахтном
деннике: подойдет к кормушке, посмотрит, цела ли солома, слегка притрушенная
сенцом,  проверит его и Керима  от челки до копыт, а потом возьмет скребок и
счистит с боков грязь,  приговаривая о тесноте  в штреках,  о непорядках  на
поверхности  и в  своей жизни. Дубку  это нравилось: он любил,  когда Паргин
что-то  делал в загороди,  разговаривая при этом.  Керим  относился к  этому
иначе: он сердито грыз борт кормушки и недовольно фыркал.
     Оба,  вздохнув тяжело  и мягко, наставили  уши, ожидая,  что произойдет
дальше.
     --  Чепуха  получается,  --  сказал  Паргин,  наклоняясь  к  опустевшей
кормушке, -- война близится... Людям не хочется воевать. Осточертело. Но так
выходит, будто нельзя без войны. То с германским царем было, теперь -- между
собой... Но-о, стой! -- Он отвел ладонью морду Керима. -- Тебе оно
     -- никакого черта, а нам  голову  ломай!.. В шахту бы  поболее людей. А
где их наберешь? Сутолов, должно быть, в отряд многих позовет...
     Он провел рукой  у одного  и  другого по бокам, по  груди, ногам и  под
репицей.  Дубок тихо втягивал воздух, когда рука Паргина щекотно прикасалась
к бокам. А Керим, прижав уши, норовил добраться зубами до этой руки.
     -- Дурак ты, право, -- беззлобно говорил Паргин. --  Все тебе не так...
все  не   так...  Все  тебе,  как  моя  Арина  говорит,  жизнь  показывается
безобразной, безгласной,  не имеющей вида... Житие же  есть и сень и  сение.
Егда мир приобрящем, тогда во гроб вселимся, иде же вкупе царие и нищие...
     Керим сердито заржал.
     -- Правильно, браток, только  в  могиле будут вкупе цари и нищие.  А  в
жизни -- они порознь...
     Дубок опустил  голову, словно задумался о своем  далеком прошлом, когда
он начинал  жить на конюшне богатого калмыка под Царицыном. Куртка у калмыка
была вышита золотом, ноги в сафьяновых сапожках,  пахло от него табаком... А
бил он всегда коленкой в живот и замахивался кулаком над глазами.
     Паргин  подошел к вороху  соломенной резки,  набрал в ведро и высыпал в
кормушку. Из ящика  он достал сенной трухи и  перемешал ее  с соломой.  Кони
опустили  морды и вкусно  захрустели зубами, отфыркиваясь  от пыли. А Паргин
достал узелок со  своей едой и стал делить  хлеб  ровно  на три части. Потом
подумал  и от своей части  отрезал еще. Картошку же не тронул: картошку кони
не признавали.
     -- Теперь работать пойдем,  -- сказал он,  доставая упряжь. --  Закусим
хлебцем после работы...
     Он собирался, не дожидаясь, когда позовет мастер или штейгер. Артельный
старшой Алимов и  не появлялся  здесь: он  знал, что Паргин  со всем успеет.
Лиликова  Паргин тоже  редко видел. Паргин  сам  гонял вагончики по короткой
откатке.  Вагончики  --  затея  новая.  А  раньше  уголь  к  стволу  таскали
саночками. Каторжная работа.
     Фофа ввел конную  откатку не потому, что пожалел саночников, а  потому,
что при этом приходилось меньше выплачивать артели за упряжку.
     Кнут не нужен -- Паргин присвистнул. Дубок и Керим пошли с пустой тарой
по штреку. Под копытами и под ногами чавкала штыбная жижица. Темнота хлюпала
капелью, ухала далекими, приглушенными голосами  земли  и  иногда оглашалась
жалобным треском стоек.
     Паргин привык ко всему этому и ничего тревожного не замечал.
     На погрузке его ждали.
     -- Давай живее! -- послышалось сверху.
     "Аверкий шумит", -- определил по голосу Паргин.
     -- А ты здоров горло драть! -- огрызнулся он.
     -- Эко неповоротливый! Раскормил коней!
     -- Но-но, потишей!..
     Паргин  неторопливо   перецепил  барки,  чтоб   тянуть  после  погрузки
вагончики в обратную сторону.
     -- Пораньше в шахту убег!
     -- Арина ему под зад дала, не мог остановиться!
     -- Арина у него что дива святая -- тихая!..
     Паргин  молча  возился в темноте, закрепляя барки  на крючьях. Он знал,
что в шахте поговорить охота, и не сердился на Аверкия. Сидел, наверно, ждал
оказии, чтоб языком поболтать.
     -- Что там твой татарин? -- спросил Аверкий о Кериме.
     -- На все четыре ступает.
     -- За Фофой не скучает?
     -- Не замечал.
     -- А Вишняков намедни  прибегал в  шахту, -- боится,  без  Фофы  некому
кровлей управлять.
     Паргин знал об этом  случае. Хотел  спросить, а как же будет с печатью,
но потом раздумал: кому она нужна, эта печать?  Все равно сломя голову летят
в  шахту,  будто  им  тут  калачи  приготовлены.  Раньше  по  часу  и  более
приходилось ждать на погрузке, а  теперь успевай поворачиваться. Не помешала
бы война.
     -- Про разведку в поселке говорят, -- сообщил Паргин.
     -- По военной науке за разведкой -- наступление.
     -- Умен ты, однако! -- рассердился Паргин.
     Он не любил, когда кто-то подтверждал его тревоги.
     --  Куда  валишь?  --  выругался  Паргин, заметив бестолково орудующего
лопатой шахтера.
     -- Прошам пане, в вагончик валим!
     "А, полячок!.."
     -- В другой вали, -- сказал он потише.
     Из люка, откуда сыпался уголь, послышался тревожный крик Петрова:
     -- Вода в лаве!
     Все замолчали, прислушиваясь. Работу придется прекратить.
     "Вот  оно!  --  огорчился  Паргин.  --  С  водой  в  шахте  воевать  --
потяжельше,  чем  с  Черенковым в степи. Упусти день -- и зальет шахту. Свою
шахту, а не Фофину! Вишняков умен, когда ее бережет..."






     Миха не нашел Франца  в  бараке  и побежал к нему в  мастерскую.  Франц
вторую неделю мастерил свой "червячный насос" для откачки воды из шахты.
     Миха с большим интересом относился ко всему, что делал Франц. Последняя
же  его  затея казалась совершенно невероятной: самому  сделать насос!  Миха
вошел в мастерскую, стараясь не шуметь.
     Франц все равно заметил его и, блестя стеклами очков, спросил:
     -- Получится?
     -- Что ж, может быть, -- серьезно ответил Миха.
     На  нем  была отцова  шапка  из  пожелтевшей овчины.  Детское лицо  под
великоватой ушанкой казалось еще мельче,  острый  подбородок  клинышком, шея
худая, тоненькая, светлые глаза слезились: неотрывно, не мигая, он следил за
работой Франца.
     --  Ферштейн?  --  спрашивал Франц, подпиливая  и подлаживая  деталь  к
насосу.
     -- Ферштейн, -- бормотал Миха, желая обязательно разобраться в том, как
складываются детали. -- А зачем новый насос, не такой, как раньше?
     -- О, это много  надо понимайт,  Миха!..  Людьи  желают...  как бы тебе
сказать... желают луйчш. Вот, -- он взял в руки молоток, -- был камень, стал
ферум... жейлезо. Луйчш?..  Так всегда. Фофа не  думал луйчш. Фофе -- качай,
вода -- не лей, одинаково. Фофе -- капут. А нам надо луйчш.
     Миха бывал с отцом в шахте. Всю дорогу,  пока  они шли к забою, хлюпало
под  ногами. И  на голову  лилось. Иногда приходилось брести в воде по самые
коленки.  Старые, худые насосики  не справлялись. А от  нее,  говорил  отец,
кости ломит "от низу до верху".
     -- Поэтому Фофу прогнали?
     -- Йа, йа, надо луйчш.
     Миха припомнил,  как видел в окне одетого в теплый халат  Фофу,  --  он
ходил по  комнате, осторожно ступая ногами в мягких войлочных чириках. Зачем
ему стараться, чтоб было лучше? Ему и так тепло и не сыро. Франц это здорово
понимает.
     -- Дай и я, -- робко попросил Миха.
     -- Один момент! -- остановил его Франц.
     Он спешил со сборкой насоса. Лиликов торопил:  второй  западный участок
заливало водой.
     -- Ты говори, -- попросил Миху Франц, -- говори, говори, а я -- скорей,
скорей!..
     --   Что  говорить?   --   хмуро  спросил  Миха.  --  В  поселке  беда.
Фатех-персиянин,   говорят,   видел   конную   разведку  есаула   Черенкова.
Наступления,  стало  быть,  надо  ожидать. Черенков -- собака.  Этот побьет,
постреляет нашего брата... А ваши как, пойдут против Черенкова?
     -- Йа, йа!
     -- А то говорили, будто сдаваться вы собираетесь...
     -- Но, но! Монолит! -- Франц сжал пальцы в кулак.
     -- Так я  и  думал, -- сказал Миха и  одобрительно засопел. -- Мать все
молится. А отец говорит: от иконы спасения не дождешься.
     -- Что есть икона?
     -- Ну, бог, святой.
     -- Йа, йа, ферштейн. Гот по-немецки.
     -- Зачем бог? -- спросил Миха о том, о чем дома боялся спрашивать.
     -- Бог -- колоссаль,  -- проворчал, не оставляя работы, Франц. -- Людьи
знают бог и ждут помощь... Виталь, дух -- понимаешь? Все может. Думай так --
легче жить.
     -- Ладно, -- сказал Миха, вздыхая. -- Лишь бы матери было легче...
     Они   замолчали.  В  тишине  глухо  позванивали  детали,  прилаживаемые
Францем.  Уже  было  видно,  что новый насос по  размерам будет куда  меньше
старых. И не "стоячий", а  "лежачий". Франц закладывал колесо в трубу. Это и
не  колесо,  а скорее  вал  с  крупной червячной нарезкой.  Вал  должен  был
вращаться и  увлекать за собой массу воды,  которая  затем  польется в трубу
пошире. Миха, кажется, понимал это все. Но вот чертежи, лежащие на верстаке,
были для него темнейшей и недоступной грамотой.
     -- Ты где учился этому?
     -- О-о, -- засмеялся Франц, -- нихт учился. Марки надо. Шулемарки надо.
Нихт марки. Копф есть, -- похлопал он себя по лбу ладонью.
     -- Ясно,  --  уныло сказал Миха,  еще раз посмотрев на чертежи. -- Моя,
стало быть, негодящая.
     Франц  сдернул  с  Михи шапку, внимательно  осмотрел голову с вихрастым
слежавшимся чубом, откинул назад, потом произнес уверенно:
     -- Гут голова! Йа, йа! Гут, Миха, хорошо!
     Миха недоверчиво, с  надеждой посмотрел в широкое, доброе  лицо Франца.
Ему очень хотелось, чтобы именно так и было. И ни о чем  другом в эту минуту
он не желал думать.  Франц поражал  его своим умением слесарить.  Михе  тоже
хотелось когда-нибудь достигнуть этого.
     Дверь резко отворилась. Показался до неузнаваемости измазанный грязью и
углем Лиликов.
     --  Вода  в  шахте  прибывает! -- крикнул он  еще на пороге. --  Давай,
Франц, качать новым или старым -- смену придется отменять!..
     --  Йа, йа... -- откликнулся Франц,  потрепал Миху по голове и пошел за
Лиликовым.
     Метель не прекращалась.  На  белый снег черной тяжестью сыпался добытый
уголь. Добыча росла, и Фофа-управляющий исчез, и штейгеры сбежали, прихватив
с  собой  план  горных работ, а вблизи  Казаринки бродил  карательный  отряд
Черенкова. Выходя во двор вслед за  Лиликовым, Франц  подумал  о  шахтерской
смелости  и  упрямстве. Они ему нравились.  Сазадош  Кодаи ищет белый  флаг,
чтобы  выбросить  его  над  бараками.  Ему шахтерский  Совет  представляется
пугливой, рассорившейся бандой. А у Совета душа крепка, он не боится казаков
и спешит добыть  много  угля,  пока руки  свободны  и нет нужды  браться  за
оружие.






     В доме путевого мастера Трофима Земного третий день держалась могильная
тишина.  Сам Трофим ушел куда-то, не сказав Стеше,  когда вернется. А  Стеша
перебралась  со  стиркой  в  служебную  половину,  так  как  в  жилой  части
обосновался казаринский управляющий Феофан Юрьевич Кукса с двумя штейгерами.
Приехали они ночью.  Свет не велели зажигать. И уже третьи  сутки сидели, не
высовывая носа.
     Стеше какое дело  до них? Пусть  сидят.  Отец велел носить им еду,  а в
остальном не беспокоить.
     Стеша   стирала  военнопленным.  Жарко  топилась  плита.  Над   корытом
поднимался  пар. Оголенные  по  самые плечи руки  в пене.  Лицо  бледное  от
усталости. Прилечь бы на часок. Но где же тут приляжешь? Под стенкой широкая
лавка, на которой отец в  часы дежурства  иногда  отдыхал. Однако  на  лавке
долго не улежишь -- бока онемеют. А на жилую половину она боялась идти.
     Отдыхала, как придется.
     Да и некогда, надо спешить: завтра суббота, в субботу вечером заказчики
ожидают свежее белье.
     На  этот раз, правда, ей досталось меньше --  Катерина выручила. Но все
же мороки немало. Трудно  развешивать: не прекращается метель. Случилось уже
один раз -- ветер унес подштанники Штепана. Было уже разговоров!
     Стеша  на  минуту  оторвалась от стирки, с улыбкой  вспоминая,  как все
началось...
     -- Не  знаю,  куда они  и  девались,  -- сказала она Штепану. -- Должно
быть, ветром унесло.
     -- Что есть "ветром"? -- серьезно спросил Коплениг.
     -- Ветер, -- растерянно ответила Стеша, -- ветер и есть ветер...
     Все они стали почему-то смеяться. Особенно поляк Кодинский.
     -- Яка есть цена кальсон? У-у-ум! -- сокрушенно гудел он. -- Прошам  ми
повидзи! Ай-ай-ай! У дамы? Кальсоны? У-умг!..
     -- Ах, талалка! У-у, талалка! -- кричал, смеясь, Янош.
     Янош был черноволос, высок, красив. Стеше он нравился. Она часто тайком
поглядывала на него и стирала его белье с особенным старанием. Что он сейчас
выкрикивал,  она не  понимала, -- видимо, что-то смешное про Штепана, потому
что остальные мадьяры засмеялись еще громче.
     -- Цо кого боли, о том речь воли! -- попытался отговориться Штепан.
     Все они стояли полукольцом, закрывая проход к двери. Отчаявшись,  Стеша
дернула Яноша за рукав:
     -- Что ты говоришь -- талалка?
     Янош растолкал стоящих рядом  и  стал  изображать "талалку". Сперва  он
почистил ботинки,  потом чудно  одернул  френч и  поглядел на часы. А  затем
быстро-быстро  поел,  спотыкаясь и  как  будто не видя  ничего перед  собой.
Приблизился к барачному столбу, опять посмотрел на часы и улыбнулся. Постоял
немного и опять поглядел на  часы. Лицо его было неподдельно взволновано. Он
нетерпеливо закружился вокруг столба...
     -- Свидание! -- сказал Кодинский.
     --  С   ним?  --  повела  Стеша   глазами  на  приземистого,  старчески
морщащегося Штепана и протестующе замахала руками.
     Она позабыла, с чего начались шутки об этом свидании. Ей просто забавно
было  глядеть,  как  Янош  изображал  ожидание, а  Штепан  кивал  головой  и
соглашался.  Потом  только  до нее дошел обидный смысл  шутки со свиданием и
потерянными подштанниками. Стеша оттолкнула Яноша и выбежала из барака.
     Но на Яноша  она не рассердилась: он так забавно показывал, как  парень
собирался на гулянку!
     В лагере часто  веселились. Стеша с нетерпением  ждала  того дня, когда
надо было ехать за бельем и отвозить чистое. С выездом из дому для нее будто
кончалось  тюремное  сидение  и начиналась  свобода,  от которой  беспокойно
билось  сердце.  Очкастый  Коплениг  играл  на  губной  гармонике. Говорили,
гармонику он сделал  сам  --  на  все  руки мастер. Постоянно  играл  что-то
хорошее, иногда грустное,  но  и веселое. Штепан рисовал лица. Ну в точности
бывает  похоже,  только  прибавлено  что-нибудь  смешное. Сазадошу Кодаи  он
рисовал одинаковой длины шпоры и нос. Свое лицо  изображал  из двух подушек,
носика  чайника,  подковы и облезлой щетки. К Стеше он  относился бережно  и
рисовал только  одни ее глаза. Бывало, вся бумага, сверху донизу, изрисована
ее глазами.
     Янош  красиво  пел песни. Голос у него  низкий,  негромкий, похожий  на
голоса богобоязненных церковных  хористов. Слов  его песен она  не понимала.
Очень  часто в них  звучало одно -- "серелем". Бывало, в  тот  момент, когда
Янош что-то пел с этим словом, он закрывал глаза и грустно опускал голову.
     -- Серелем -- это любовь, -- пояснил он однажды.
     Стеша  залилась  краской: ей подумалось,  что про "серелем" он поет для
нее. Даже страшно стало, как это может быть. Отец пугал:
     -- Не разевай рот, то все обман и грех!
     А Катерина как-то сказала:
     -- Страшно мне за тебя: дура ты, как я была.
     И Стеша испугалась. Но испуг не мог остановить ее. Понадобилось  что-то
другое...
     Может  быть, на его родине  осталась  девушка, по которой  он скучает и
поэтому поет так часто песни про  "серелем".  Она стала  избегать  встреч  с
Яношем. Белье его отдавала Штепану и сразу же убегала, ссылаясь на занятость
по дому. Убегая, все же ждала, когда Янош позовет:
     -- Стешше -- степпе!..
     "Степпе" на их языке -- степь. Янош не находил разницы между "стешше" и
"степпе", говорил,  что  это  почти одно  и  то же, что он впервые встречает
девушку с таким именем.
     -- Стешше -- степпе!.. -- вдруг услышала она за спиной его голос.
     Обрадовавшись,  вела  себя  сдержанно,  не   забывая  слов  Катерины  и
поступая, наверное, так, как  поступала в молодости ее мать, мать ее матери,
все девушки  ее возраста во все времена.  Янош не заметил сдержанности -- он
был таким  же. И это легко вернуло ее  к  прежнему. Она снова стала бывать у
них.
     Франц  играл  на  гармонике. Штепан рисовал.  А  Збинек Кодинский чудно
рассказывал про краковского трубача:
     -- Мой прадед слышал, прабабка слышал... я слышу: ду-ду-ду! День добри,
Збинек! Буде падать не град, не снег, буде падать на голову бомба!.. Пани --
лежи себе постели, а пан  -- еден, два,  три!  Ать, ать!..  "Еще  Польска не
згинела!.."
     Сгорбившись,  он  топал, показывая,  как по  зову  краковского  трубача
отправляются на войну польские солдаты.
     Где еще такое увидишь?
     Стеша кидала выжатое белье в деревянную кадку. Эту кадку потом придется
выносить на улицу.
     Поясницу ломит от тяжести, ноги подкашиваются.
     Помочь некому. Отец никогда не помогал.
     Хотя бы подольше не возвращался. Что-то он там задумал с Фофой?..
     Эти ночи  она  плохо  спала, боялась  постояльцев. Глаза  слипались,  в
голове шумело, а рук она уже и не  чувствовала. Отжав последнюю  рубаху, она
уселась на лавку, закрыла глаза,  еще с минуту видя,  как становятся торчком
корыто, кадка и плывет по комнате плита.
     -- Не уснуть бы... -- прошептала Стеша.
     В уши рвалось:
     "Еще Польска не згинела, пуки мы жиеми!.."
     "Серелем..."
     Но все  вдруг  прекратилось.  Показалась  мать  в  цветастой  поневе, с
весенней красноталовой веткой в руке и запела:


     Полевая наша вишенка!
     Дорогая наша гостенька!
     Погости у нас манехонько, --
     На дворе у нас тихохонько...


     Песня   оборвалась,  и  наступила  поразительная  ясность,  как  всегда
наступала и раньше, когда  она  думала о матери. Третья зима идет с тех пор,
как мать умерла. Не помнится она в  смерти, в белом гробу, а чаще -- молодая
да нарядная.
     Стеша поднялась с лавки, подошла к  кадке с холодной водой,  плеснула в
лицо. Ей представилось,  как  мать, ожидая отца, отправившегося в Чернухино,
читала  пророчества Осии: "И сказал мне  господь: иди еще и  полюби женщину,
любимую мужем, но прелюбодействующую..."
     -- Дьявол! -- кричала она и падала на кровать, заломив руки и заливаясь
плачем. -- У Надежды ночует!..
     Еще  малым  ребенком Стеша  знала,  что  в Чернухине живет  самогонщица
Надежда, к которой захаживают многие мужики.
     ...Будто кто пришел!..
     Стеша выглянула  в  окно  --  по  двору шагал отец,  а за  ним  рослый,
длинноногий  человек  в черном  дубленом  полушубке  и  мохнатой  ушанке  из
дорогого меха.
     "Еще один постоялец..."
     Стеша мигом  опорожнила  корыто:  ненароком  отец  войдет --  все равно
заставит  убрать. Пододвинула  кадку  с отжатым  бельем поближе к  двери. Ей
будто  кто-то сил прибавил.  Она  все  привела  в порядок,  не зная  только,
дозволит ли отец протянуть бельевую веревку во дворе.
     В сенцах  послышались шаги.  Появился  отец. Борода в  белом  инее.  На
воротнике -- снег. Глаза -- недобрые, холодные.
     -- Иди, соберешь на стол, -- сказал он, не поздоровавшись.
     -- Новый пришел? -- спросила она робко.
     --  Не твое  дело!.. Картошки свари,  а я  сала  да огурцов принесу  из
погреба. Заказывали картошку с мороженым салом...
     -- Одной мне идти на ту половину или вы проводите?
     -- Провожу, -- хмуро сказал отец и пошел вперед.
     Разгоряченная стиркой, Стеша  пробежала к другой  двери,  поеживаясь от
ветра и секущего по голым рукам снега.
     В комнате сидело четверо. На Стешу они не  обратили внимания. Она робко
прошла в кухню и, стараясь не шуметь, принялась чистить картошку. Постояльцы
разговаривали  между  собой  тихо.  Стеша не прислушивалась.  Она  старалась
выбирать  картошки  покрупнее, понимая, что отец привел важного гостя,  если
ходил за  ним целых  три  дня. Надо  угодить.  Не жалея,  она срезала кожуру
потолще, чтоб ни единого пятнышка.
     --  Вы сделали глупость! --  вдруг возвысился голос того,  кто пришел с
отцом.
     Слово  "сделали" он произнес с мягким окончанием, как говорят немцы, --
"сделаль". Подметив это, Стеша прислушалась: "Не из пленных ли?"
     --  Без  нас  они ни на  что  не способны,  -- оправдывался Фофа. -- На
митинге каждый сумеет, работа в шахте требует знаний.
     -- Вы имели право покинуть шахту только в  том случае, если бы получили
распоряжение дирекции, -- резко возразил ему басовитый голос гостя.
     -- Как можно оставить службу? Не понимаю! Надо возвращаться.
     -- Невозможно.
     -- Я не знаю "невозможно"!
     В комнате  стало  тихо. Стеша осторожно,  чтобы  не  хлюпнуть, опустила
картофелину в чугунок.
     --  В вашем  поселке  две власти, -- продолжал гость  сердито. --  Есть
Совет и  есть варта  Украинской республики. Почему вы забыли о существовании
варты?
     -- Она не вмешивается в дела шахты, -- робко возразил Фофа.
     -- Вы  обязаны были повести  дело так, чтобы она вмешалась.  А вы  сами
таскаете динамит в шахту. Стыдно, господа!
     Скрипнула дверь  -- вошел отец. Стеша торопливо дочищала картошку. Руки
у нее дрожали: динамитчиков привел... не было ли Яноша в шахте?..
     -- Живей поворачивайся, -- грубо прошептал отец.
     Он как будто стал еще свирепее.
     -- Ладно...
     -- Чисто чтоб было, господа важные! -- И уже за дверью другим тоном:
     -- Чуток подождать придется.
     "Угождает!.."
     -- С трудом разыскал меня Трофим...
     -- Велено было разыскать, господин Дитрих.
     "Дитрихом зовут нового постояльца, немец!" -- отметила Стеша.
     Она поставила чугунок на плиту и испугалась,  когда стекающие  по краям
капли зашипели. Но нет, там говорят о своем...  Что же нужно этому немцу? Не
затем  ли  он  явился, чтобы увести  пленных? Придет и  скажет: "Все  у  вас
закончилось, отправляйтесь по домам". У Стеши потемнело в глазах: что станет
с  ней,  когда  пленные  уйдут?  Опять  с  тоской  следить за  проносящимися
поездами?  Отец будет  ходить  по  линии  с молотком, рельсовыми костылями и
гайками в сумке, а ей -- жди, пока он вернется. Не будет гармоники, не будет
песен,  не  будет  ничего удивительного,  --  только  широкая  немая  степь,
пугливый заяц в посадке и пустые вечера...
     Стеша заплакала.
     -- Давай уже! -- услышала она отцово за спиной.
     -- Не сварилась еще.
          --  Пошуруй в плите!
     "Ему  нужны свои гости!.." Не начнись  бунты  на шахтах да  не  появись
военнопленные в Казаринке, она  бы других людей и не знала бы. Эти, как все,
выйдут  из-за стола,  оставят  пустые  квартовые бутылки,  недоеденные куски
хлеба,  окурки  в  тарелках,   зловонно  пахнущие  чарки  --  в  комнате  не
продохнешь,  беги из дому. А  в эту пору двор скучен. Ветер не будет бросать
на огород  горсти  воробьиных  стай, не  прилетит удод,  не  вспыхнет медным
цветом под солнцем листва в придорожной посадке.
     Стеша  взяла  нож, ткнула  верхнюю  картофелину  -- сварилась. Отцедила
воду, понесла в комнату.
     Новый постоялец взглянул на нее  из-под тяжелых век. Стеша задохнулась,
как будто забрела в холодную воду.
     -- Дочка? -- спросил он у отца. -- Хорошая хозяйка!
     "Нужен ты мне со своими похвалами!" -- нахмурилась Стеша.
     Молча  она  внесла  сало  и огурцы.  Теперь новый постоялец будто  и не
замечал ее. Он, а за ним  остальные  принялись  за  еду.  Стеша  вернулась в
кухню, зная, что отец позовет, когда надо будет.
     Бубнили  приглушенные  голоса.  Стеша не прислушивалась.  Подумав,  что
нынешняя  жизнь  не  может  внезапно  измениться,  она  утратила  интерес  к
разговорам в доме.  У нее, как при расставании,  появилось желание  потешить
себя воспоминаниями. Постоянное одиночество приучило к  тому,  чтобы, закрыв
глаза, разговаривать  с  собой. Никто бы не  мог подумать,  что ей,  скажем,
удавалось "вызвать" нужного человека и поговорить с ним.
     В плите тихо урчало пламя. За окном  подвывала метель. Хорошо  думать о
своем...
     Вишнякова бы позвать...
     " -- Чего ты, дядя Архип, ходишь, как туча осенняя? Все ты за народ, за
народ, а Катерина с ума сходит одна.
     -- Тебе разве худо оттого, что я и про тебя думаю?
     -- А что ты для меня можешь придумать?
     -- Не  знаю  точно, что именно.  Кажется  мне, что  тебе надо  повидать
другие страны,  узнать, как  там люди живут. Вот я и думаю, как тебе все это
устроить.
     -- Можно тебе верить?
     -- Другие верят. Ты разве не такая, как другие?
     -- А что ты еще для меня придумаешь?
     -- Вели мы в Совете разговор, чтоб послать тебя на ярмарку в Чернухино.
Поедешь, прогуляешься.
     -- Ты все обещаешь.  На  всех  собраниях людям  что-то  обещаешь, и мне
теперь также. Твоя власть -- чисто загробная жизнь: вся в том, что будет.
     --  Глупая ты,  Стеша.  Загробную жизнь попы  для утешения обещают. А я
берусь устроить лучшую жизнь на земле.  Даже с Катериной  некогда повидаться
из-за этих хлопот...
     --  Не  нравится  мне,  что  про Катерину  ты  забываешь.  Любовь  ведь
останется при твоей власти?
     -- Куда же  ей деться?  Только любить у нас будут иначе. Каждой невесте
будет  фата  выдаваться  за  казенный  счет.  Жених будет целовать-миловать.
Грубость запретим законом.
     -- Зачем  закон? Когда  любят, грубость и  без этого уходит.  Ты  лучше
скажи, оставишь ли Яноша в Казаринке?
     -- Этого не могу тебе  обещать.  Наша  власть всем  людям дает свободу.
Пожелает уехать -- задержать не сможем..."
     Стеша вздрогнула. А Вишняков, словно рассердившись, исчез.
     Стеша прижалась лбом к заледеневшему стеклу.
     -- Неужели уедет?.. -- прошептала она.
     "Может  быть, с  боязни  расставанья  и  начинается  любовь?" --  вдруг
подумала она.
     С этого момента все  ушло  в сторону -- и Вишняков, и те  люди, которые
разговаривали между собой в другой комнате, и вечно хмурый отец. Был  только
свет под темными облаками и она в этом свете рядом с Яношем...
     " -- Талалка по-вашему -- свидание. Когда у нас будет свидание -- ты да
я?
     -- Мы и на людях -- только вдвоем.
     -- На людях мне стыдно глядеть на тебя.
     -- Серелем..."
     Стеша  резко  оттолкнулась от  окна. Щеки  ее пылали.  Зачем эта тесная
кухня, отшельничий дом, хмурый  отец? Податься бы  в Казаринку,  на службу к
Вишнякову...
     -- Что ты свет не зажигаешь? -- услышала она голос отца.
     -- От плиты видно...
     -- Кипяток принеси, липу запарь.
     -- Счас принесу.
     Подала кипяток с заваркой -- и опять на кухню. Подкинула угля в  плиту.
Из открытой  дверцы  пахнуло  жаром. Стеша села на  низкую  скамеечку. Тепло
разморило. Сквозь дрему она слышала обрывки разговора:
     -- Установите  связь  с  сотником... нам  нельзя  портить  отношения  с
властями Украинской республики.  Я  был  в Киеве,  мне удалось повидаться  с
интересными людьми... они желают сотрудничать с нами...
     Стеша  засыпала.  В  сгустившихся  сумерках  плита  казалась   багровым
закатом.
     -- Спишь,  Стешка? -- разбудил  ее голос отца. -- Пойди постели Николаю
Карловичу... на своей постели, сама тут ляжешь. А я пойду на ту половину...
     Стеша  медленно соображала, что он от нее требовал. Она слышала, как за
ним закрылась наружная дверь. "Куда-то, он говорил, надо идти?.."
     -- Трофим --  верный человек, --  послышался  чужой голос и напомнил  о
приказе отца.
     Светилась лампа.
     -- Мы тоже на покой, -- сказал Фофа при ее появлении.
     Остался тот, новый. Не глядя на него, Стеша взялась  разбирать постель.
Одно одеяло и подушку отнесла себе на кухню. Чувствуя, что за ней неотступно
следит чужой человек, она притворилась, что ничего не замечает.
     -- Хорошо, умница, -- похвалил он ее.
     Стеша промолчала.
     -- Одна у отца?
     -- Будто так, -- ответила Стеша.
     -- Трудно жить  в стороне от людей, -- заговорил он ласково. -- Хочешь,
я увезу тебя в большой город?
     Не ответив, Стеша спешила постелить.
     --  С отцом  мы договоримся,  --  продолжал он тише,  -- он  не  станет
возражать...  Я  слышал, ты стираешь белье  военнопленным.  Работа  тяжелая,
неблагодарная. Я могу предложить тебе лучшую.
     "Или с отцом они уже договорились?" -- холодея, подумала Стеша.
     -- Не бойся меня, -- сказал он, приблизившись.
     Стеша видела его ноги в белых, обшитых красной юфтью валенках.
     -- Слышишь меня? -- Он взял ее за руку.
     Стеша вырвала руку и метнулась к двери.
     К  отцу она не постучалась, а побежала вдоль линии  к станции, где,  ей
казалось,  можно спрятаться и переждать,  пока что-то изменится. Что  именно
должно измениться, она не могла постигнуть.






     Дитрих  выпил  воды.  О выбежавшей на мороз  девчонке он  не думал. Уже
неделю его мучила бессонница. Поездки совершенно измучили его.
     Он прикрутил фитиль, вернулся  к кровати и лег. Попытался закрыть глаза
и  уснуть. Это ему не  удалось.  Он  стал  считать: одиннадцать, двенадцать,
тринадцать...
     Все равно вмешивались назойливые воспоминания.
     "Нет,  сна  не будет,  -- подумал он,  услышав, как  в соседней комнате
басовито храпят. -- Ужасно..."
     Все  старо  и  мерзко.   Эти  храпуны  думали  поставить  рудник  перед
катастрофой.  Как же, без нас все погибнет! Никто не в состоянии  отрешиться
от прежних представлений.  В тиши кабинетов продолжают говорить: "Капитал не
пахнет  Рейном, Сеной и Волгой.  Капитал -- самостоятельная река. На Западе,
слава богу, придерживаются этой точки  зрения и живут..." А в России -- нет!
Капитал  --  ничто,  с  ним  надо  прятаться.  На   даче  Лесина   комиссары
реквизировали  все золото  в  монете, слитках  и  песке.  Состоятельные люди
переправляют   ценности  куда  угодно,  лишь  бы   сохранить.  Вспоминали  о
существовании старых друзей и прятали у них шкатулки и ящики. Страх остаться
нищим чему только не научит...
     ...Дитрих   выехал   на   Юг   специальным   поездом,   предоставленным
руководством  профсоюза   железнодорожников  --  Викжелем  --  дружественным
горнопромышленникам.   Акционеры   Продугля,    перепуганные   событиями   в
Петрограде, поручили  ему  выяснить обстановку на  Дону, в  Киеве и Донецком
бассейне, способна ли  окраина пойти против  большевистской  столицы,  какая
финансовая поддержка  нужна Каледину и Центральной Раде и как дальше можно с
ними сотрудничать.  Миссия важная. Дитриху раздобыли пропуск.  Все же заодно
он  решил захватить  и что-то  "свое" -- золото и  драгоценности в  ящиках с
надписью: "Динамит". Верные люди у Дитриха были только на Юге.
     За  окном  вагона  мелькали заснеженные  леса.  Как  на  рождественских
картинках,  стояли  припорошенные ели. На станциях бабы торговали лепешками.
Станционные служащие провожали поезд зелеными флажками.  Вооруженных рабочих
и  красногвардейцев,  встречающихся  на  каждом  шагу в Петрограде, не  было
видно. Окраинная Россия как будто жила другой жизнью.
     Дитрих  приехал  в  Новочеркасск  на  третьи сутки.  В тот же  день  он
отправился в  атаманский  дом на проспекте Платова,  где помещалось  Донское
правительство. На всем пути  от станции  до проспекта видел спокойно и мирно
настроенных  прохожих.  Только  на  Соборной  площади встретился отряд  лихо
скачущих  казаков  с пиками,  шашками  и  карабинами.  При виде их  извозчик
сказал:
     -- Радуются, на фронт не пошлют.
     -- А что же, войны теперь не будет? -- спросил Дитрих.
     -- И с кем? Не вырос еще супротив казака солдат!
     Дитрих  поглядывал на  широкую спину  извозчика,  едва  помещавшуюся  в
скорьевом   тулупчике,  --   силен,   а   хвастлив.  А  может,  вызывал   на
откровенность, желая выведать новости о Петрограде?  Дитрих промолчал. Возле
атаманского дома расплатился с извозчиком керенкой.
     -- Тож, говорят, деньга, -- сказал тот, брезгливо плюнув.
     "Вот и  заключительный аккорд  для  господина Керенского",  --  подумал
Дитрих, зная, что значит недоверие народа к деньгам.
     Генерал  Каледин  принял  Дитриха  через  час  после  его  появления  в
атаманском  доме.  Белолицый,  усталый,  он  походил на  штабного служащего,
работающего  по ночам,  никогда не  видящего  дневного света.  Руки  мягкие,
нервно  сжимающиеся в кулаки, но  потом  бессильно падающие на стол.  Взгляд
вопросительно-нетерпеливый, обнаруживающий нервную,  даже истеричную натуру.
Смотрел  он как-то  сбоку,  отдувался, будто  скрывая  одышку. Дитрих  сразу
догадался, что Каледин ждет рассказов о Петрограде, и, упреждая его вопросы,
описал  петроградскую  жизнь  без прикрас. О позиции  горнопромышленников он
сказал:
     --  Мы передаем под вашу юрисдикцию все  предприятия,  расположенные на
территории Области Войска Донского. Для этого я приехал  сюда. Можно сделать
об этом сообщение  в вашей  печати, но  без ссылок на  переговоры  по  этому
поводу.
     -- Почему вы избегаете ссылок? -- недовольно спросил Каледин.
     --  Они  не  нужны.  Мы  не  хотели  бы  создавать  впечатление,  будто
горнопромышленники  вступают   в   политическую  борьбу   с  правительством,
обосновавшимся в Смольном.
     -- Такого правительства нет!
     --  Всякое  правительство, созданное  в столице,  может  присвоить себе
функции центрального.
     Каледин  встал,   прошелся   по  кабинету.   Вернулся  к  столу,   взял
пресс-папье,  затем  снова поставил,  стараясь,  наверно,  подавить  в  себе
раздражение.
     --  А  мы  здесь  думаем  иначе, --  сказал  он наконец.  --  Нам нужны
заявления,  которые  бы подтвердили полную изоляцию от народа большевистских
мятежников. Мы можем  обойтись без вас, попросить иностранных займов, но для
русских офицеров было бы  приятно  слышать,  что промышленные  люди  России,
купцы, как Минин когда-то, соединились с нами в борьбе со смутой.
     -- Желания ваши понятны, -- сдержанно ответил Дитрих.
     -- Вы боитесь, что мы потерпим поражение?
     -- Я ничего не боюсь, -- решил ободрить генерала Дитрих. -- Мы не хотим
объявлять о наших решениях.
     -- Родзянко собирал здесь представительный съезд. Это широко известно.
     --  Нам в данное время  нужно избегать чего-то подобного. Позиции ясны.
Большевикам  нужен повод для  того,  чтобы  начать конфискацию  предприятий,
"принадлежащих контрреволюционерам".
     -- Они уже сделали это.
     --  Нет, пока  речь  идет о  рабочем  контроле, а не о  полном  изъятии
собственности...
     Дитрих  начал подробно и  терпеливо  рассказывать Каледину о  декретах,
принятых  советским правительством.  Необходимость  этого огорчала: генерал,
единственный  человек, который мог  выступить против  Совнаркома  с  военной
силой, не знал и не хотел знать своего противника.
     --  Для  моих  разъездов  мне необходим  честный и  храбрый  офицер, --
попросил Дитрих в конце разговора.
     -- Зачем?
     -- В дальнейшем нам, вероятно, придется поддерживать связь.
     -- Обратитесь к генералу Алексееву, он собирает людей в Добровольческую
армию...
     Каледин  скучающе  зевнул.  Дитрих  поспешил  с  ним  распрощаться.  Он
отправился на вокзал,  где стоял его поезд и куда должен был  явиться Феофан
Юрьевич Кукса.
     ...Вечером Дитрих ужинал с Родзянко в ресторане. Старый думский деятель
не потерял прежнего вида. Был одет в  отличную пару, гладко выбрит, надушен,
словно через несколько минут ему предстоял выход на думскую трибуну с важной
речью. "А  речей-то, наверно,  произносить  не придется", -- подумал Дитрих,
рассеянно отвечая на вопросы об общих знакомых.
     -- Что же городской голова Шредер?
     -- Бунтует.
     -- А Шингарев?
     -- Требует предания суду служащих городского самоуправления  за то, что
они согласились сотрудничать с Военно-революционным комитетом.
     Не заметив иронии в ответах Дитриха, Родзянко начал жаловаться:
     --  Сколько  раз  я  настаивал:  стянуть  в  Петроград  верные  войска,
поставить надежные караулы. Смешно ведь -- Зимний дворец охраняли разгульные
амазонки мадам Тырковой...
     Дитрих  посмотрел в  сторону ресторанного зала. Зал был  полон военных,
хорошо одетых штатских и пьяно хохочущих дам.  В дальнем углу сидела  группа
офицеров и что-то пела,  -- за шумом  нельзя  было понять, что именно. Возле
уха гудел Родзянко. Он тоже мешал. Дитрих наконец расслышал слова песни:
     Удалые молодцы, все донские казаки,
     Да еще гребенские, запорожские,
     На них шапочки собольи, верхи бархатные...
     Недалеко в одиночестве сидел полковник с мрачным продолговатым лицом, с
фронтовыми погонами. Он пил из  маленькой рюмки и презрительно поглядывал на
поющих.
     -- Вы не знаете, кто это? -- указал глазами на полковника Дитрих.
     -- Здесь сидит вся Россия!
     -- Допустим...
     --  А  поют донцы  и запорожцы.  Я  вижу второго  адъютанта  Каледина и
представителя   главнокомандующего  войсками   Украинской   республики.  Вас
интересуют эти личности?
     -- Нет, не очень.
     --  Да,  конечно,  -- угрюмо  произнес Родзянко,  недовольный тем,  что
Дитрих его почти не слушает.
     --  Интересно  это  единение  казачества,  --  сказал  Дитрих,  заметив
недовольство Родзянко  и  возвращаясь к  беседе.  -- Оно, кажется,  уходит в
далекое прошлое?
     -- Россия вся в прошлом.
     -- А вы поглощены ее настоящим?
     --  Надеюсь, это  не тема нашего  разговора, -- побагровел Родзянко. --
Настоящее России  --  в  сильной  личности,  которая  бы  повела  войска  на
Петроград.
     -- Я понимаю вас: гражданская война.
     -- Именно война!
     "Прочно он  решил воевать", -- подумал  Дитрих,  заметив, однако, что о
субсидировании  армии  Родзянко  ничего   не  сказал  и  ожидает,  наверное,
соответствующих заявлений с его стороны. Дитриха информировали перед выездом
из  Петрограда о  прочных связях  Родзянко с Калединым.  Можно ли откровенно
обсуждать с ним финансовые вопросы? Горнопромышленники готовы дать  Каледину
любую  сумму.  Но влиянием своим не имели намерения поступаться. Родзянко --
политический банкрот, он только растранжирит деньги.
     -- Вы знаете, -- сказал Дитрих, -- что ни одно союзное правительство не
признало  де-юре  Совнарком.  Война  с  Германией продолжается. Естественно,
союзники желают видеть в России такое правительство, которое бы оставалось с
ними до конца. Сейчас и речи быть не может о  создании сильного центрального
правительства.  Россия,  вероятно,  опять  должна начаться  из  разрозненных
княжеств.
     -- Генерал Каледин объявил о полной поддержке Временного правительства,
-- сказал Родзянко. -- Министры поэтому едут сюда, в Новочеркасск.
     -- Министры эмигрируют на территорию Области Войска Донского.
     -- Не  понимаю,  --  сказал, краснея, Родзянко,  -- вы думаете,  что мы
вышли из игры?
     -- А разве не так?
     -- Вы ошибаетесь!  -- мрачно произнес Родзянко. -- В вас  говорит голос
немца, врага единой России!
     -- Ее уже нет, единой России, -- с ледяным спокойствием ответил Дитрих.
     -- Так будет!
     -- Повторяю, это возможно, если будут  решаться не только военные, но и
экономические проблемы.
     -- Дайте денег на решение этих проблем!
     -- Дать не трудно. Какие последуют результаты?
     -- Вы ищете выгод?  -- свирепо спросил Родзянко. -- Я знаю эти привычки
горнопромышленников.  Они всегда были  государством в  государстве. Им легче
договориться с каким-то областным правительством, чем с единым, сильным. Они
готовят себе колонии! Могу поспорить, что завтра вы отправитесь к Петлюре!
     Он размахивал руками, блестя дорогими перстнями.
     --  Какой  вздор!  --  остановил  его  Дитрих.  --  Вам  нужно  уйти  с
политической   арены.   Надеюсь,   до   ухода    вы   не   станете    мешать
горнопромышленникам  налаживать  связи  с  теми  республиками,  где есть  их
интересы!
     Когда Дитрих закончил,  тишина за столом продолжалась  несколько минут.
Родзянко сидел наклонив голову.
     Весь ресторан, кроме одиноко  сидящего полковника,  пел песню  о гибели
казака Тацина:
     Как под славным было городом под Шумлою,
     Что на ровной было площади, на большой поляне,
     Стоял там второй Тацин полк...
     -- Вы всегда подыскивали себе угодных министров, -- не поднимая головы,
сказал  Родзянко. --  Поверьте,  Каледин  принял  вас  холодно  не по  моему
наущению.  Мы все  ошалели от неудач. Ссоримся.  А нам не надо ссориться, --
закончил он совсем тихо.
     ...Несмотря   на   поздний   час,   Платовская   улица   была   шумной,
суетливо-пестрой  от  экипажей,  всадников,  уныло бредущих солдат в высоких
измятых  папахах.  В  глубине  небольшого  садика, перед  атаманским  домом,
освещенная   слабыми   фонарями,   стояла   конная   фигура  Платова,  героя
Отечественной  войны 1812 года,  и, кажется, готова была ринуться в  уличную
суету, чтобы смешаться с ней  и не видеть  всей этой бестолковщины, внезапно
навалившейся  на маленький  город. Возле  памятника вдруг  появилась шумная,
пляшущая ватага. Схватившись за ограду, откинув голову, пьяный казак затянул
зычным голосом:
     Кума к куме в решете приплыла,
     В решете приплыла, веретенами гребла,
     Веретенами гребла, донцем правила...
     Лавируя между  военными, Дитрих  торопливо  пошел  к  Соборной площади,
чтобы потом повернуть к вокзалу и отыскать свой  поезд.  Вдруг за спиной  он
услышал частые шаги и восклицание:
     -- Простите, одну минуту!..
     Дитрих повернулся.  Его  догонял полковник, которого  он  видел одиноко
сидящим в ресторане.
     -- Чем могу служить? -- сдержанно ответил Дитрих.
     -- Я хочу представиться... полковник Раич.
     Дитрих  протянул  руку, при свете  фонаря вглядываясь  в  продолговатое
смуглое лицо с неподвижными черными глазами.
     -- Это  нехорошо, -- сказал полковник, преодолевая неловкость, -- но  я
слышал ваш разговор с Родзянко...
     -- Сделайте милость, я не  скрываю своих мыслей по  поводу Родзянко. Вы
прибыли сюда к генералу Алексееву?
     -- Нет, у меня сложнее...
     -- Знаете что, -- вдруг предложил Дитрих, -- доберемся к моему вагону и
продолжим ужин.
     -- Что ж, я охотно. Здесь-то мне некуда деться.
     Они остановили извозчика и вскоре подъехали к составу, в котором прибыл
Дитрих в Новочеркасск. Вагоны и поезда, доставившие петроградских сановников
в  столицу  "казачьего  государства", охраняли постовые.  Загнанные в тупики
домики на литых колесах  светились рядами окон и,  кажется, в  любую  минуту
готовы были двинуться в путь.
     Дитрих и Раич расположились в салоне.
     Выпив рюмку водки, Раич неожиданно начал  рассказывать о себе и о своей
тайной миссии, заведшей его в Новочеркасск:
     -- Происхожу  я  из древнего рода волынских дворян... У меня жена, двое
детей. Я  не знаю, где они сейчас,  и не  могу  к ним вернуться... Последнее
время моя часть находилась под Менделиджем, в Персии. После  расформирования
части я попал в Екатеринодар. Ходил на митинги, слушал ораторов. На одном из
митингов ввязался в спор с эсерами. Если бы не вахмистр моей части Вишняков,
наверное,  меня бы расстреляли. Проголосовали -- и конец. Народная стихия...
Чтобы прийти к законности,  она должна уничтожить  старую, а  какое-то время
довольствоваться  простым поднятием  рук.  Это закон  ее существования,  как
бывает, наверное, закон ветра,  шторма, наводнения.  Чтобы наступила тишина,
должен отшуметь шторм...
     Может быть, станет лучше, я не знаю. Россия измучена войной, дальше она
не  могла  так жить, она предпочла бурю. И когда все уляжется, успокоится, я
не уверен,  останусь ли я жив. Многие люди моего круга смотрят на это проще:
они надеются поставить паруса и остановить бурю. Это смешно и обидно.
     Я обрадовался возможности уклониться от записи в  Добровольческую армию
и согласился на поездку в Крым, где, сказали,  меня ожидает "поручение одной
высокой особы". Я  был снабжен бумагами  и  деньгами на  дорогу, добрался до
Керчи. Там  меня  встретил весьма таинственно держащийся человек  и  повез в
Ялту.  Хорошо.  Золотая  осень.  Не  знающее  стужи  синее  море.  Татары  в
аккуратных смушковых шапочках.  Богатые экипажи.  Неделю я прожил  в  уютном
доме на набережной, ожидая приема у "высокой особы".
     Наконец это  произошло.  За мной  приехал экипаж,  и  мы  отправились в
Ливадию,  к  дворцу,  где  продолжала  жить вдовствующая  императрица  Мария
Федоровна. Действительно, это был необычный  кусочек  русской  земли.  Белый
дворец в зелени  лавров и кипарисов, лакеи в ливреях. Свитский  дворец полон
фрейлин и  опереточно важных  сановников. Синее море,  видное  за  вершинами
деревьев,  вероятно,  каждый  день  говорило им  лишь  об  одном элегическом
спокойствии. Просторы бунтующей России  оттуда не видны. Во дворце я услышал
разговор старой императрицы с сухим и непреклонно важным адмиралом.
     -- Мне поручено увезти вас отсюда.
     -- Но я не какая-то вещь, которую можно увезти!
     --   Мой   крейсер  стоит  на   рейде.  Обстоятельства   не   позволяют
задерживаться. Вы это должны понять.
     -- Никуда я не поеду. Мне здесь хорошо.
     --  Я получил  приказ  первого лорда  Адмиралтейства и пожелания короля
Великобритании вывезти вас отсюда. Я обязан выполнить этот приказ.
     -- Вы не смеете говорить со  мной в таком тоне!  Я должна  ждать  здесь
Николеньку.
     Старая женщина  с  неприятным  морщинистым лицом, в которой я не  сразу
узнал императрицу Марию  Федоровну --  настолько она постарела и изменилась,
-- посмотрела на меня и спросила:
     -- Вы и есть тот полковник, которого я жду?
     -- Да, ваше величество, -- ответил Я, рассматривая гранатовый бархат ее
накидки,  белоснежные  брюссельские  кружева, из  которых  сшит  воротничок,
старые руки в перстнях, сдвинутые широкие брови и торчащие, большие, мужские
уши.
     Мне  подумалось,  она   упирается   не  потому,  что  хочет   подождать
"Николеньку",  а  потому,  что  ей  во дворце  привычно  и  удобно.  Накинув
гранатовую накидку с собольим мехом, она собиралась,  наверное, на прогулку,
ей помешали, и она изо всех сил отстаивала за собой право поступить так, как
ей  хочется,  возможно,  в  эту  минуту  думая  о  свободе.  Только  она  не
представляла своей свободы без власти над другими людьми и без комфорта.
     -- Простите,  адмирал, мне  надо  поговорить с  полковником наедине, --
сказала она резко, как будто при моей помощи вернула себе право повелевать.
     Адмирал поклонился и вышел со словами:
     -- Я могу ждать тридцать минут.
     -- Вот видите, как мне  тяжело,  -- вздохнула Мария Федоровна.  -- Меня
насильно  увозят  из России... Извольте  подождать, -- сказала она уходящему
адмиралу и позвала:  --  Маша! Мария  Львовна!.. Складывай,  пожалуйста, все
необходимое!.. Да,  так о чем я? Нет, такая жизнь не про нас! Я не могу, как
солдат,  собраться  немедленно  и  отправиться  в  поход.  И  зачем,  я  вас
спрашиваю, зачем все это бегство,  если в  Петроград  скоро вступят немцы?..
Здесь все по-прежнему... только, представьте себе,  татары, местные  жители,
стали ходить но нашей тропе на Кореиз...
     Ушло все -- и жалко одной тропы!..
     --  Поезжайте немедленно в  Екатеринбург, --  сказала она так, будто бы
это совсем недалеко, -- разыщите вашего царя и вывезите его оттуда во что бы
то ни стало. Его надо увезти силой, как меня увозят...
     Я  видел,  как  отряд  английских  матросов,  во   главе  с  адмиралом,
сопровождал ее по крутому спуску к причалу и шлюпке. Видел стоящий далеко на
рейде крейсер. На моих глазах он ушел в открытое море!..
     Раич устало откинулся на спинку стула.
     -- Вы монархист? -- спросил Дитрих.
     --  Может быть... Но я говорю о другом. На  моих  глазах русскую  землю
покидала иностранка --  Дагмара! О приходе немцев  в  Петроград она говорила
как  о  чем-то  обычном.  А я  четыре года  торчал в  блиндажах  и окопах...
Простите меня, вы тоже немец, но не все немцы одинаковы. Мне показалось, вам
ясно, что необходимо для России.
     Еще  на пути  к поезду  Дитрих  решил  взять его к  себе  на  службу. К
генералу  Алексееву Раич  не пойдет. В  Екатеринбург  не  поедет. Прямота  и
честность его не  вызывали сомнений. Зачем  же  терять  такого человека? Тем
более -- он симпатизирует ему.
     -- Идите ко мне на службу, -- предложил Дитрих.
     -- Что же я у вас буду делать? -- спросил Раич.
     Дитрих начал что-то говорить о проталкивании вагонов, проверке отгрузки
леса для шахт, розыске на глухих  станциях  цистерн  с керосином, подводя  к
главному:
     --  А сейчас, например, надо пробиться  с грузом динамита на станцию...
Не пугайтесь динамита -- он не для войны, а для буровзрывных работ в шахтах.
Ни  калединцы,  ни  большевики, однако,  не  откажутся от  того,  чтобы  его
конфисковать. Им это нужно для войны, а нам для производства.
     -- Я на военной службе, -- напомнил Раич.
     -- Ну, это мы уладим!
     -- Что ж, заманчиво, -- сказал Раич.
     -- Выпьем за счастливую дорогу! -- улыбнулся Дитрих, поднимая рюмку.
     Положение  заставило взять  верного человека, которого легко  обмануть.
Куда ему самому с этими ящиками? Состав  останется  в Новочеркасске, паровоз
угнали,  рассчитывать  можно на  дрезину. Феофан  Юрьевич в  этом случае  не
помощник. Провести дрезину может Раич. Не удастся -- черт с ним: в ящиках не
последнее, что оставалось...
     Утром  к  Дитриху  явился  украинский  полковник  Чирва  с  официальным
предложением побывать в Киеве.
     -- Мое правительство  желает видеть представителя  горнопромышленников,
--  объявил  он  без излишней  дипломатии,  часто  моргая глазами и мучаясь,
наверное, от головной боли после вчерашнего "единения с донцами".
     -- Вы здесь представляете свое правительство?
     --  Да, второй  месяц. Я могу позаботиться, чтобы ваш вагон прицепили к
составу, отправляющемуся в Киев.
     От него несло винным перегаром. Отечные пальцы мелко дрожали. Выяснять,
кто  посоветовал  ему завести разговор  о киевской  поездке, не было смысла.
Дитрих пообещал выехать. Это совпадало с его планами.
     ... Тихим, неразбуженным краем лежала украинская земля.  Из окна вагона
открывались ее необозримые степи. Солнце вставало медленно,  в  серо-красных
облаках. Накатанные дороги тянулись бесконечными полосами.  Дальние  села  с
приземистыми  хатками  напоминали  отары  пасущихся  овец.  Церкви выглядели
нарядно, как бы  свидетельствуя  о богобоязненности и ненарушенной прочности
жизни. Люди на  станциях держались учтиво, продавали хлеб и сало дешево, как
будто  ничто  им не  грозило  и  они  верили,  что  следующий  год  выдастся
урожайным, без войны и сиротства.
     Дитрих  прошелся  по  составу. Пассажиры  -- молодые  люди  в штатском.
Выправка  и  огрубевшие  лица  выдавали  военных. Да и беседы их не вызывали
сомнения.
     -- Офицерские роты легко развернуть в полки...
     --  Ах,  дорогой  Николай  Николаевич,  перспективы  в  высшей  степени
неясные: мы будем командовать карательными отрядами...
     --  Вы  что-нибудь  слышали  о Петлюре? Говорят,  совершенно бесцветный
офицер.
     --  Каждая  война  выдвигает  своих офицеров.  В  той войне,  о которой
распространялся генерал  Алексеев, не понадобятся талантливые офицеры. Даешь
бесцветных!
     Говоривший  добавил  скверное   ругательство.   "Пополнение  украинским
войскам...  Удастся ли союз "донцов  и запорожцев", за процветание  которого
так много пили в Новочеркасске?.."
     ...Дитриху любезно отвели особняк на Банковской улице. Он  долго  ходил
по городу, наблюдая красочный галоп гайдамаков, шествия людей в национальных
костюмах,   стекающихся  к  оперному  театру.  Один  из  организаторов  этих
демонстраций, упитанный человек в чумарке и серой смушковой шапке, объяснил,
что все это нужно "для победы над большевиками на съезде Советов". В оперном
театре должен был открыться съезд Советов Украины.
     На Крещатике Дитрих увидел  похоронную процессию,  тоже  обставленную в
национальном духе.  Гроб с  покойником был  установлен на орудийном  лафете,
впереди под уздцы вели великолепного гнедого коня, идущий за лафетом хор пел
протяжную, грустную  песню. А когда хор умолк, вперед вырвался светловолосый
юноша  в казакине и начал читать басовитым утомленным голосом стихи о павшем
воине. Дитрих  прошел  за процессией несколько кварталов. Она показалась ему
любопытной,  как  все чужое. Наверное, он так же пошел бы сопровождать  прах
индейца или японского  самурая,  --  интересно поглядеть. Другого чувства не
было. Поэтому  и отойти  в  сторону ничего не  составляло.  Отдалившись,  он
заметил, что среди  сопровождавших прах  покойного  почти не  было  простых,
бедных людей. Это вернуло его к впечатлениям о Новочеркасске -- вспоминались
Каледин, Родзянко... А где же народ?
     Он  повернул  в сторону. По  переулку,  поднимающемуся вверх, конники с
шашками  наголо  конвоировали   полураздетого,  избитого  человека.  "Он  --
народ?.."  На  повороте, метрах  в пятидесяти, когда  навстречу  конникам  и
арестованному  вышли  какие-то  люди, обреченный на  смерть  человек крикнул
высоким, звонким голосом:


     -- Хай жыве радянська Украина!..


     Конник наискось ударил кричащего шашкой. Люди шарахнулись.
     Конники поскакали за ними. Дитрих приблизился к зарубленному. Он увидел
еще живые, налитые  ненавистью глаза. "Жестокость неизбежна..."  -- успокоил
себя Дитрих и пошел дальше. Уличная казнь заставила подумать о той  Украине,
которой  ему  не  пришлось  видеть среди  разодетых  демонстрантов. Как  она
относится  к Украинскому правительству? Удастся  ли  удержаться  Центральной
Раде, если на смерть идут со словами об Украине советской?..
     В  особняк  на  Банковской  к  нему  пожаловали  служащий  секретариата
финансов Войтенко,  директор  коммерческого  банка Панич, высокий седовласый
красавец  профессор истории Глущенко  и поэт  Андрей Косицкий.  Дитрих сразу
узнал в Косицком поэта, читавшего стихи на похоронах.
     --  Очень рад,  очень  рад  с  вами  познакомиться,  -- говорил Дитрих,
здороваясь.
     Они  сразу же пошли к столу. Профессор Глущенко принялся "образовывать"
Дитриха в украинской истории.
     -- Очень интересно! -- восклицал Дитрих. -- Будьте как дома, господа...
Я слышал, вашей республике предлагают автономию в составе России?
     --  Да, что-то похоже на это, -- сказал Глущенко. -- К  нам приехала из
Петрограда  делегация  Совнаркома,  возглавляемая Раковским. В один  голос с
Киевским Военно-революционным комитетом она требует не пропускать через нашу
территорию  войсковые  формирования и даже отдельных офицеров на Дон.  А  по
какому праву? В то же время  снаряжают красногвардейские отряды и отправляют
их  в  Харьков.  Нас  заставляют  отказаться  от  Каледина  и   полюбить  их
главнокомандующего Антонова-Овсеенко.
     Дитрих посмотрел на Косицкого. Тот молчал.
     -- А Харьков -- наш! -- продолжал Глущенко.
     -- У вас там свои формирования?
     -- Конечно!
     -- Они и мы... -- тихо сказал Косицкий.
     -- Абсолютно правильно -- они и мы! -- поддержал Глущенко.
     -- Кто "они", а кто "мы"? -- спросил Косицкий.
     --  Вот  именно  -- кто "они"?  -- спросил  профессор,  не заметив, что
Косицкий   высказывал  недоумение  по  поводу  этого   деления.   --  Богдан
Хмельницкий допустил ошибку, приняв в свое время послов царя Алексея.
     -- Вы осуждаете Богдана Хмельницкого? -- спросил Косицкий, в упор глядя
на профессора.
     -- О, Андрию,  -- сокрушенно произнес Глущенко, -- я никого не осуждаю.
Я прибегаю к историческим аналогиям: тогда -- теперь.
     "Аналогии,  аналогии! -- скрыл  ухмылку Дитрих. --  Они  погибнут, если
повезут на старых возах свое новое время..."
     -- Вам нужно дать определенные обязательства  крестьянам, --  осторожно
заметил Дитрих.
     -- Украинская земля -- украинцам! Вот наши обязательства.
     Возражать бесполезно: профессор был в плену своих предрассудков и своих
представлений о  времени. Дитрих  начинал тяготиться беседой  и обрадовался,
когда Глущенко набросился  на Косицкого,  возразившего против употребления в
украинском языке взрывного "г".
     -- Перед гласными она произносится как придыхание. А взрывное -- только
в словах азиатского и европейского происхождения.
     -- А як вы вымовытэ нашэ слово "гуля"?
     Дитрих повернулся к Войтенко:
     -- В финансах, кажется, все яснее...
     Они отошли в сторону. К ним присоединился Панич.
     -- Мы готовы подписать соглашение с Продуглем, -- сказал Войтенко.
     -- Меня интересует ваше рабочее законодательство.
     --  Мы примем  закон  о  запрещении  забастовок  и о  поощрении честных
рабочих. А пока на территории республики вводятся законы военного времени.
     Дитрих  помрачнел: Керенский вводил законы  военного времени повсюду, а
проку никакого.
     -- Я, конечно, не берусь вмешиваться в ваши внутренние дела,  -- сказал
он.  --  Надо, наверное,  учитывать тягу современных рабочих к  общественным
организациям.   Может  быть,  вам   следовало  бы  подумать  о  создании  на
предприятиях  комитетов  спасения республики, состоящих из  интеллигенции  и
рабочих?  Стремление  к  общественным организациям было  бы удовлетворено, а
ваши цели нашли бы ясное выражение.
     Войтенко промолчал. Панич опустил голову.
     -- Вы не склонны обсуждать такие вопросы? -- спросил его Дитрих.
     Нас  больше  интересуют  отчисления  горнопромышленных   предприятий  в
бюджет.
     -- Бюджет любой республики связывается с ее политической устойчивостью,
--  сухо  заметил  Дитрих,  давая  попять,  что  горнопромышленники  требуют
гарантий.
     -- Мы -- самостоятельны!
     --  Я хотел бы получить  информацию  о ваших переговорах  в  Бресте, --
сказал Дитрих, продолжая о гарантиях.
     -- Они не касаются экономических проблем, -- успокоил его Панич.
     Мы располагаем данными, что вы обещаете немцам поставить уголь и руду.
     -- А вам  чего немцы? -- нагло щурясь на Дитриха, сказал  Панич. --  Вы
тоже немец!
     Дитрих ухмыльнулся:
     -- Вы хотите сказать, что я  не  должен обращать внимания  на обещания,
которые вы даете немецкой  стороне? Я хотел  бы, чтобы вы иначе  смотрели на
эти  вещи.  Мы не  против  поставок,  если хотите, это  в  наших  интересах.
Правительство, которое заботится  о  торговых связях, нам нравится.  Но  оно
обязано уважать собственность.
     -- Мы не продешевим.
     --  Пока, я вижу, вы распорядились нашим кошельком.  А  что мы получим?
Ваш "Третий универсал", где вы отрицаете собственность?..
     -- Не придавайте ему серьезного значения!  --  Войтенко забеспокоился и
недовольно посмотрел на Панича.
     -- Наведите порядок в Донецко-Криворожском бассейне, -- начал диктовать
Дитрих.  -- Ликвидируйте рабочий  контроль.  Разгоните  военно-революционные
комитеты, вырвите власть у  Советов. Встаньте  на защиту  собственности. Вот
что для нас имеет значение.
     --  Да, да, вы правы, -- сказал  Войтенко, жестом приглашая к столу. --
Мы  рады принимать здесь,  на священной киевской земле, большого друга нашей
молодой республики. Он  отдал много  сил процветанию  промышленности у  нас.
Шана ему!
     -- Шана! -- громко поддержал Глущенко.
     Косицкий стоял опустив голову.
     -- Хотите, я приглашу вас  на наши  предприятия?  --  обратился к  нему
Дитрих. -- Мне бы хотелось вас задобрить...
     -- А я возьму  и приму ваше приглашение,  -- ответил Косицкий,  вскинув
голову. -- Только я приеду не гостем, а строгим контролером моей республики.
     -- О-о, -- улыбнулся Дитрих, -- что же вы будете контролировать?
     -- Не знаю... Вашу любовь к нам! -- воскликнул он.
     -- Милости просим! -- развел руками Дитрих.
     ...Перед отъездом Дитрих составил отчет для союза горнопромышленников о
своих встречах.
     Ничего  нового  он  не  мог сообщить. Настроение  было  мрачное. Газеты
сообщали  о подготовке съезда Советов  Украины в Харькове, о нерешительности
Каледина, о работе шахт без управляющих. Впервые в жизни Дитрих почувствовал
растерянность. Он не знал, как будут развиваться события дальше.






     Дитриху послышалось, будто кто-то кричит и стучит в дверь. Он вскочил с
кровати и приблизился к окну: "Не хватало новых постояльцев..." Фофа уверял,
что дом  Трофима Земного глухой и падежный, поэтому  Дитрих и поехал сюда из
Штеровки,  где ожидал Раича. Оказывается, этот  дом не  такой уже  и глухой,
если стучатся в него среди ночи.
     За окном гудел чей-то басовитый голос:
     -- Открой, Трофим!..
     "Зовет по имени! -- отпрянул от окна Дитрих. -- Черт  понес  меня в эту
поездку..."   Еще  в   Штеровке,  вглядываясь  в   злые,   отчужденные  лица
железнодорожных рабочих, он подумал, что зря ринулся на Юг,  чтобы  выяснить
обстановку и спрятать золото и  драгоценности. Феофан Юрьевич  не у  власти.
Косой шурф --  удобное место, но вокруг Косого  шурфа поселки, где властвуют
Советы, и  по  меньшей  мере  наивно  надеяться,  что  они  ему не помешают.
Горнопромышленнику в Донецком бассейне, охваченном пламенем революции, хуже,
чем в  Петрограде, где еще многим удается скрыться от  Военно-революционного
комитета. Любой шахтер с винтовкой не только потребует пропуск, но и обыщет.
     Дитрих нервно поглядывал на дверь. Вот-вот она откроется.
     -- Поживей, чего ты там! -- доносился тот же басовитый голос.
     "Отвратительная история..." Дитрих подумал, что золото и  драгоценности
неожиданно  связали его по  рукам и  ногам. Он не  может оставить их, как не
могла  оставить царскую  тропу между Ливадией  и Кореизом императрица  Мария
Федоровна, давно потеряв все дороги  и  троны России. "Какая  глупость!"  --
сжав челюсти, зло водил глазами Дитрих. Басовитый голос умолк.
     "Надо бросить... отрубить палец, чтоб сохранить руку..."
     Дверь резко открылась -- в комнату вошел Трофим.
     -- Кто там? -- спросил Дитрих.
     --  Девку мою Лиликов привел... На путях, говорит, замерзала... Лиликов
-- казаринский артельщик.
     Трофим говорил тихим, хриплым голосом, не поднимая глаз. "Зол на меня",
-- подозрительно вглядывался в него Дитрих и спросил:
     -- Ему что-нибудь нужно?
     -- Будто  ничего не нужно... За  девку  ругает, чего, говорит, выгнал в
ночь на мороз. А я не знал, когда вышла...
     --  Она  вышла,  ничего   мне  не  сказав,  --  сухо  произнес  Дитрих,
догадавшись, что мастер знает о причине ее бегства.
     -- Понятное дело, шальная: в степи дует -- с ног валит...
     -- Они у тебя, на твоей половине?
     -- Где же им быть...
     -- Обо мне ничего не рассказывал?
     --  Зачем?  Я смальства неразговорчивый,  -- ответил  Трофим, продолжая
хмуриться.
     Появился Фофа.
     -- Что-то  случилось?  -- спросил он шепотом, часто моргая запухшими от
сна глазами.
     --  Ничего  не  случилось, -- недовольно ответил  Дитрих  и обратился к
Трофиму: -- Я понимаю,  ты бы  не пришел, если бы Лиликов  не  догадывался о
моем присутствии. Он  не должен  знать, что  я не  один.  Это --  ни  в коем
случае!..
     -- Стешка, должно, сказала  про  одного постояльца.  У девки  ума что у
курицы. А тут еще -- разжалобил. Она и проговорилась.
     -- Как, ты считаешь, лучше нам поступить? -- быстро спросил Дитрих.
     -- Можно оставить без внимания. Мало ли как случается. Мое дело, куда и
зачем дочка ходит, а вам, известно, свой разговор придется провести.
     -- Почему он оказался среди ночи вблизи твоего дома? -- спросил Дитрих,
вдруг заподозрив, что его ищут.
     -- Сказал, к  Косому шурфу шел --  лесной склад ему нужен. Я так думаю,
не сидится им дома: леса нет, вагонов нет, спать некогда...
     -- Трофим прав, Лиликов -- главный ответчик за шахту, -- вмешался Фофа.
     -- Советую вам не показываться, -- оборвал его Дитрих. -- Я пойду на ту
половину. Ты уведешь оттуда свою дочку, Трофим. Быстро, иди!..
     -- Ясное дело... -- пробормотал Трофим, выходя за дверь.
     Дитрих свирепо посмотрел ему в спину:  он  терпеть не мог этой привычки
говорить о "ясном деле", когда  оно  никому  не ясно. Раич, должно быть, уже
ожидает удобного момента  в Штеровке, чтобы  проскочить Дебальцево, а оттуда
-- на Громки. Остановить его нельзя. Дрезина и груз обнаружатся
     --  обвинения  могут последовать  самые неожиданные. Десять килограммов
золота в слитках и два десятка брошек и браслетов -- улика достаточная, чтоб
объявить  "врагом революции" и поставить  к стенке. Оставить все и скрыться?
Об этом  не может  быть и речи: Лиликов не  выпустит  его.  Дитрих  сунул  в
брючный карман браунинг, набросил на плечи полушубок и решительно вышел.
     --  Господи,  помоги  же  нам  хоть один  раз  в  жизни,  --  прошептал
побелевшими губами Фофа.
     Вдруг  что-то зашуршало. Фофа  часто  засеменил  босыми  ногами. Из-под
стола выскочила мышь, метнулась  под  кровать  и  исчезла.  Фофа  облегченно
вздохнул.
     -- Что же будет теперь...
     Лиликов явился к путевому мастеру -- постарался он обдумать происшедшее
-- не чайку похлебать. Он --  зол. Арестует  всех и поведет  на объяснение к
шахтам... Надо  было убегать  подальше, в  Екатеринослав,  к жене.  Оставить
Дитриха.  Что-то ему нужно от него... Весь век одно и то же: служи, выполняй
поручения, угождай. А жизнь теперь иная -- надо подумать и о себе.
     -- Дитрих взял браунинг... -- прошептал Фофа и стал вспоминать молитвы:
-- "Да святится имя господне, Христово, пречистое..."
     Память на молитвы слаба: Фофа был безбожником.
     Опять  зашарудела  мышь.  Фофа  замер,  ожидая,   пока  она   появится.
Испуганный,  он  хотел  видеть  существо, живущее в постоянном  страхе. Мышь
выглянула  из-за  ножки  кровати,  дрожа  всем  тельцем.  Затем  выбежала  и
остановилась,   услышав,  наверно,  как  учащенно   бьется  сердце  у  Фофы.
Неизвестно, что  она искала.  Фофа ждал,  куда она  пойдет. Потом  пошевелил
пальцем, и страх опять метнул мышь под кровать. Фофа улыбнулся.
     -- Будь что будет... -- прошептал он, успокоившись.
     ...Дитрих  мельком  взглянул  на  жавшуюся  к  печке девчонку,  а потом
быстрым,  но  внимательным  взглядом  окинул  высокого,  рукастого  шахтера,
стоящего рядом с ней.
     -- Здравствуйте... -- поздоровался Дитрих, проходя в глубь комнаты.
     Никто не ответил.
     -- Мы  тут побудем до утра, -- сказал Трофим Стеше. -- Ты ступай к себе
на кухню.
     Стеша взглянула на него испуганно.
     --   Ничего,  не  боись,  я  буду  наведываться,  домового  гонять,  --
умиротворенно и даже ласково сказал Трофим. -- Пойдем, я провожу.
     Стеша покорно поднялась. Проходя мимо Дитриха, она прижалась к отцу.
     -- Ну, да что! -- проворчал Трофим, ведя ее к двери. -- Ох-ха, мороз...
     -- Отчаянная девчонка,  -- неопределенно произнес Дитрих.  -- Я мужчина
-- и то бы не решился выйти в такую пору из дому...
     Лиликов  не ответил.  Он  возился  с  самокруткой,  аккуратно  подбирая
просыпавшуюся на  потертые  брюки табачную крошку. Отогревшееся  с  мороза и
ветра костлявое лицо его пылало.
     -- Не утихает пурга, -- не выдержав молчания, сказал Дитрих.
     -- Дела-а... -- произнес наконец Лиликов, зажигая спичку и прикуривая.
     Дитрих обратил внимание на его руки с длинными, цепкими пальцами. В эти
руки попадешься -- не вырвешься.
     -- Сказала мне девчонка, -- промолвил, морщась от дыма, Лиликов, -- что
испугалась  постояльца. А ты  будто  и  не страшный человек. Откуда явился в
наши края? -- спросил он, посмотрев на Дитриха в упор.
     -- С поезда, -- ответил Дитрих, выдерживая его взгляд. -- Поезда теперь
ходят, когда машинист пожелает. Остановился на перегоне -- что хочешь делай.
Спасибо, путевой мастер позвал к себе.
     -- Ясно...
     Лиликов сказал это  так,  будто ему  еще  что-то было известно.  Дитрих
промолчал, напряженно ожидая  прихода  Трофима.  Не  помешает  ли  история с
девчонкой? Дочь ведь единственная, он  может озлиться за причиненную  обиду.
Тогда Дитриху придется  действовать самому.  Все  это мелькало в  голове, не
давая  сосредоточиться. Единственно,  что  он  понимал,  --  надо  подробнее
объяснить свое присутствие здесь.
     -- Вы с Казаринского рудника?
     -- Может, и так.
     -- Я почему-то подумал, что вы именно оттуда.
     Лиликов промолчал.
     --  Я  имею некоторое  отношение  к  снабжению  шахт  лесом  и  другими
материалами...
     Лиликов взглянул на него исподлобья и повторил:
     -- Ясно.
     Второе  "ясно" еще больше усилило напряженность между ними. Раскаленная
кирпичная плита пыхтела жаром. Отсветы от нее мелькали на потолке, как будто
сигналя о приближающемся несчастье.
     --  Вы чем-то озабочены? -- спросил  Дитрих, поднимаясь  и  нащупывая в
кармане  браунинг.  -- Мне  кажется, мы  с вами попали  в дом  к  доброму  и
честному человеку.
     -- Человека этого мы давно знаем, -- сказал Лиликов,  часто затягиваясь
и настороженно следя за каждым движением Дитриха.
     Скрипнула дверь -- вернулся Трофим.
     -- Вели господину Дитриху  сесть и не шарить  по  карманам, -- приказал
ему Лиликов.
     -- Откуда вам известно мое имя?
     -- С двенадцатого года. Работал у ваших геологов.
     Дитрих сел и растерянно посмотрел на Трофима.
     -- Такое дело... -- прогудел себе в бороду Трофим.
     -- Господин Дитрих рассказывал о каком-то поезде, -- продолжал Лиликов.
-- Ничего мне не известно о поездах. Я  иду  с Громков --  чиста дорога. Вот
так, -- закончил он, кинув окурок к плите.
     Грудной бас его был звучен, до слуха доносилось каждое слово.
     --  Если  мы действительно  раньше  встречались, то нам  найдется о чем
поговорить,  -- неуверенно  сказал  Дитрих. --  Мне  любопытно,  как  сейчас
работает шахта...
     -- Зачем же тогда у  путевого мастера хорониться? Можно  отправиться на
шахту и поглядеть.
     -- Дороги теперь трудные... Да и неудобно как-то, мне доложили, что ваш
Совет уволил управляющего.
     -- Сбежал ваш управляющий.
     -- Как  ни  случилось,  но  его  нет.  Звать --  не зовут. Чего  же мне
появляться?
     -- Со стороны поглядеть удобнее?
     -- Оставим препирательства, -- мирно улыбнулся  Дитрих.  --  Вам должно
быть  понятным мое желание узнать подробно  о шахте.  Если я не заезжаю, это
еще ничего не значит. Хотите, я расскажу вам, чем занимался в последние дни?
Искал по дорогам затерявшиеся вагоны с крепежным лесом...
     Он   начал  возмущаться   непорядками  на   железной  дороге,   военным
положением,  введенным Калединым, неразберихой в денежных операциях. Лиликов
слушал,  изредка!  вприщур  поглядывая  на Дитриха.  Трофим  молчал,  словно
затопив в бороде свое отношение к происходящему. В плите потрескивал уголь.
     --  Вам  надо укреплять  власть, --  сказал Дитрих так,  как будто  был
заинтересован  в  укреплении этой власти.  --  Хозяйство  Продугля расшатано
неразберихой в стране. На смену прежнему должно прийти что-то другое. Придут
и  другие люди...  --  Дитрих  грустно  покачал  головой,  словно  и  с этой
неизбежностью он  уже смирился.  --  Но  кто  бы  ни  был,  он  должен уметь
управлять...
     Чудно,  --   желая  смягчить   Лиликова,  Дитрих   рассуждал  с   такой
убежденностью,  что не остановился бы, наверное,  и перед обещанием "научить
советских управляющих" распоряжаться хозяйством.
     -- А не жалко отобранного? -- с любопытством спросил Лиликов.
     --  Вы  -- человек труда,  вам  понятны обиды,  когда результаты  труда
присваивают другие.
     -- Какой же труд?
     --  Минутку!  Рабочий  рубит  уголь  в  забое,  но  и  промышленник  не
вылеживается  в  постели.  Уголь  продай, контракты  подпиши, лес и  керосин
раздобудь, с  банкирами  поспорь.  Признаюсь,  мне любопытно  поглядеть, как
будете это делать вы...
     Где-то в глубине его темных неподвижных глаз блеснул огонек, -- черта с
два вы сумеете! Лиликов  заметил этот огонек. И может быть, это решило исход
их встречи:  Лиликов вдруг подумал, что арестом  не  решить спор с Дитрихом.
Спор предстоит долгий, кулака и нагана мало. Может, за одним столом придется
посидеть с этим чертом, чтоб хоть болтовню  его послушать: гляди, что-нибудь
выболтает по неосторожности.
     -- Куда же вы от путевого мастера? -- спросил Лиликов.
     -- В Харьков.
     -- Пропуск на проезд есть?
     -- Да, есть.
     -- Калединский или Военно-революционного комитета?
     Дитрих следил за Лиликовым из-под ресниц.
     -- Желаете проверить?
     --  Не буду проверять, -- отказался Лиликов,  уверенный,  что настоящий
или поддельный пропуск  у Дитриха  есть.  -- Трофим! -- позвал он дремлющего
или прикидывающегося сонным мастера.
     -- Ну?.. -- отозвался Трофим.
     -- Проверишь путя к Косому шурфу.
     -- Как служба велит, так и сделаю, -- угрюмо ответил Трофим.
     Лиликов подошел к кадке, выпил воды. Стоял он спи-ной к Дитриху. Трофим
взглядом спросил: проводить ли? Дитрих утвердительно кивнул головой.
     -- Пошел я, -- хрипло произнес Лиликов.
     -- Всего вам хорошего, -- сказал Дитрих, улыбаясь.
     Трофим шел за Лиликовым, глядя себе под ноги. Вот уже и крыльцо позади.
Сквозь вьюжную муть темной полосой проглядывала ограда.
     -- Чего тебе степью идти, по путям можно! -- крикнул он Лиликову.  -- А
я ворочусь!
     -- Погоди ворочаться! -- Лиликов неожиданно повернул за угол погреба.
     -- Чего тебе? -- спросил Трофим, подойдя к нему.
     Вьюга накрыла их на какой-то миг. Трофим почувствовал  близкое  дыхание
Лиликова.
     -- С сей поры чтоб извещал нас про своих постояльцев, -- загудел он ему
в ухо. -- Все как есть!
     -- В сыск нанимаешь?
     -- Не дури! -- схватил его за руку Лиликов. -- Про кого б другого речь
     -- к дочке твоей приставал,  дурья башка! Все о нем будешь докладывать.
Таков мой приказ. Не выполнишь -- дом твой недалеко, придем, спросим.
     Лиликов перешагнул через заснеженную ограду  и скрылся  из виду. Трофим
какое-то время стоял, не чувствуя холода. Потом побежал к дому. Войдя, долго
крякал, расправлял спутавшуюся бороду.
     -- Ушел шахтер? -- спросил Дитрих.
     -- Ушел, слава богу, -- ответил Трофим.
     Свой голос показался чужим, слишком громким.
     -- Ни о чем он тебя не спрашивал?
     --  Выговорился  здесь, чего  ж...  Идемте,  -- после  молчания  позвал
Трофим, -- время позднее...






     Недалеко  от  полуземлянки  Паргиных  стоял  одноэтажный,  под железом,
крашенным болотно-зеленой  медянкой,  дом, в котором жила Калиста  Ивановна.
Окна прорублены высоко, чтоб никто не смог в них заглянуть. В  последние дни
эти окна занавешивались одеялами.
     Калиста Ивановна боялась.
     --  Как  думаешь, -- спросила она  лениво  дремлющего  на пестрой тахте
телеграфиста Пашку, -- может меня казнить Черенков за работу в Совете?
     -- А чего ж, очень может быть, -- ответил Пашка.
     Калиста Ивановна  ему надоела. Он ждал случая, чтоб  бросить ее. Лелеял
даже надежду, что  гром ударит и  разрушит построенный Фофой для Калисты дом
под зеленой крышей,  так все ему опротивело.  Какой же гром  среди  зимы, на
далекий  срок ушли  грозы.  Может,  и в самом  деле  есаул Черенков  заменит
гром...
     --  Меня заставили, --  сказала  Калиста Ивановна, возмущенно глядя  на
Пашку. -- Ты понимаешь, что человека можно заставить работать?
     -- Понимаю.
     -- Взяли под стражу и повели.
     Калиста  Ивановна выдумывала насчет стражи.  Пашка знал, как все  было:
позвал Сутолов, она и пошла. Но Пашке лень было возражать, и он промолчал.
     -- Господи, тебе все равно!  -- всхлипнула  Калиста Ивановна. -- Ничего
тебя не беспокоит.
     Пашка мельком взглянул  на  ее  лицо,  покрывшееся  розовыми пятнами, с
отвисшим, рыхлым подбородком, -- не скажешь же ей всего.
     -- Почему  я  не  уехала?  --  спрашивала она,  сжимая виски  пальцами,
унизанными дешевыми  перстнями.  --  Можно было...  бросить  все.  Почему ты
молчишь?
     -- Слушаю.
     -- Почему ты не скажешь, что я осталась из-за тебя?
     --  Осталась  потому, что Фофа приказал остаться.  Видать, нужна  здесь
хранительницей дома.
     -- Ты очень груб  со мной, -- заплакала Калиста Ивановна. -- А мне ведь
хочется посоветоваться с тобой... Уедем вместе...
     -- Мне нельзя, у меня служба.
     -- Я ведь знаю, ты бы мог уйти со мной.
     -- За уход любой может подвести меня под расстрел. Я, милая, ежли уйду,
каждый ко мне сноровит прицепиться -- почему да зачем?
     -- Зачем ты меня пугаешь? -- спросила Калиста Ивановна, подойдя к Пашке
и  усевшись  на  тахту.  --  Мне  страшно,  Паша...  Говорят,  есаул  дикий,
неинтеллигентный  человек,  в  прошлом  дезертир, бродил по  дорогам, грабил
честных людей. Убивает без суда и следствия.
     -- А сейчас всех так убивают.
     -- Уедем... -- взмолилась она, поглаживая его руку.
     Пашка нахмурился:
     -- Не сбежала с одним -- хочешь попытать счастья с другим?
     --  Не будь жестоким со  мной,  Паша...  я  еще  никого так не  любила.
Слышишь меня? -- прошептала она. -- Нам будет хорошо вдвоем...
     Пашка отвернулся, боясь, что она его поцелует. Мокрые  и липкие поцелуи
пробудили  бы решимость уйти,  а  Пашке  хотелось  полежать  и понежиться на
тахте. На станцию боязно отправляться: а вдруг там обосновался сам Черенков?
Поставит к стенке -- и  амба. Пашка  вздрогнул от мысли,  что  в  него могут
выстрелить  и  он  свалится  на давно не  мытый,  шершавый  пол  телеграфной
комнаты. Лучше уж с этой постылой бабой...
     -- Лампу загаси, мне мешает, -- сказал Пашка.
     Калиста Ивановна задула огонь и проворно легла рядом.
     Пурга  утихла.  На  западе  в  прорубях  дымных  облаков показался серп
месяца. Вокруг  него блестели,  как  на  богатом  темном  кафтане  пуговицы,
крупные звезды. Казаринка утомленно спала. Ни голоса, ни скрипа. На дальней,
низкой стороне ее кровавыми пятнами незатухающего огня  светился терриконик.
Правее от него темнели два длинных барака, в которых  жили  военнопленные. В
одном из окон  то вспыхивал,  то гаснул огонек.  На  фоне неба он как  будто
сливался  с  вытянутыми  в  линию  звездочками  Ориона  в  один треугольник.
Звездочки тоже то появлялись, то исчезали за высокими облаками
     --  ничего  странного в мелькании  огонька.  Окно  это  было в  комнате
Ференца Кодаи, старшины военнопленных.
     К бараку  тихо  шел  человек. Выбравшись  из дома  Калисты  Ивановны  и
оглянувшись вокруг, Пашка сразу заметил  его. Вначале Пашка подумал, что это
кто-то   из   отряда  Сутолова,  и   постарался   юркнуть   в  тень.  Потом,
присмотревшись, как человек неуверенно шагает и пугливо оглядывается, решил,
что это чужой. "Кто  бы мог быть?"  -- гадал Пашка.  Следить -- лень.  Пашка
отвернулся.  И, как на  грех, в другой стороне заметил еще одного  человека.
Этот  шел  к пустырю,  за которым размещалась  варта.  "Может, сотник,  -- с
минуту  приглядывался Пашка.  --  Шкодлив, хоть с виду  тихоня...  --  Пашка
потерял его  из  виду  и побрел домой. -- Нечего доискиваться, откуда и куда
люди ходят".
     Беспечно  позевывая, он пошел по улице, едва освещаемой тусклым  лунным
светом. Кругом  никаких признаков  жизни. Только сухой отдаленный и короткий
звук шахтного колокольчика говорил, что кто-то не спит. "Работают, дурни, --
равнодушно подумал Пашка.  -- Под уголь ни одного вагона не  подают,  а  они
долбят.  Чудны'е  люди...  Что-то будет с этой новой властью? Если  Фофа  не
разрешает  Калисте  выезжать,  значит, зачем-то она  здесь  нужна. Ну, ловка
баба!"
     Возле  своей  калитки  остановился.  Входить  не торопился:  у  него не
убрано, холодно, надо печку топить. Где-то в соседском курятнике закукарекал
петух. Пашка вздохнул всей грудью и улыбнулся: сколько раз он возвращался  в
такую  пору домой  и  всегда  останавливался  у  калитки,  чтоб  подышать  и
избавиться от дурных или сладких воспоминаний о минувших свиданиях...
     Простояв с полчаса, Пашка  уже намеревался  открыть калитку,  как вдруг
услышал дальный выстрел. "Или приласкали кого из тех двоих?" -- встревоженно
прислушался Пашка. Тишина успокоила, и он пошел к себе.
     С первым, замеченным им, человеком произошло следующее.
     Приблизившись к мигающему окну в бараке, он постучал. На стук  сразу же
вышел Ференц Кодаи.
     -- Йо эштет!.. -- обменялись они приветствиями.
     Кодаи ввел пришельца в комнату.
     --  Кедвеш боратом...  до-орагой друг, -- повторил  пришелец по-русски,
настороженно посмотрев на дверь. -- Я рад, что мы встретились...
     --  Барат,  барат,  --   прошептал  Кодаи,  порывисто  обнимая   гостя,
лейтенанта австро-венгерской армии Шандора Каллаи.
     Они  не  виделись с  тех пор, как пленных разъединили в Екатеринославе:
одну группу отправили  на Дон, а другую, в которой был Кодаи,  -- в Донецкий
бассейн. Шандор был младше по чину, но фамилия Каллаи,  известная в Венгрии,
позволяла ему держаться независимо.
     --  Рассказывайте, что же там? -- нетерпеливо спросил Ференц,  усаживая
гостя  на свою койку, покрытую  убогим одеялом. -- Мы тут ничего не слышим и
не знаем. Посылок и писем не было уже месяц.
     Шандор кивал головой, не поднимая глаз.
     -- Мы тоже оторваны от дома.
     Кто вам помог добраться сюда?
     -- Недалеко от вас стоит казачий отряд под командованием есаула. Он дал
провожатого... Войска генерала Каледина относятся к нам хорошо.
     -- А здесь со страхом ожидают нападения есаула...
     --  Трудно понять, что у  них происходит. Нам нужно уходить. Чем скорее
мы это сделаем, тем лучше. -- Он вытянул уставшие ноги.
     В  этот  момент  оба  услышали  выстрел.  Кодаи  сжал  руку  Шандора  и
выразительно посмотрел на  него: за  дверью,  ведущей  в  барак, разноголосо
заговорили. Подождав, пока наступит тишина, Шандор повторил:
     -- Нам надо уходить...
     --  Это не так  легко,  --  развел руками Кодаи. --  Есть ли письменное
требование о нашем возврате?  Положение военнопленных, наверное, обсуждается
на  переговорах в Бресте. Солдаты  должны быть уверены, что отправляются  на
родину, а не в какое-то другое воинское формирование.
     -- Солдат обязан подчиниться приказу.
     -- Согласен. Но наши солдаты  связаны с  местным Советом и получают  от
него какую-то информацию. Они потребуют полной ясности.
     -- Йордож!.. -- выругался лейтенант.
     Йордож  -- черт. Лейтенант всегда вспоминал чертей, когда речь заходила
о нижних чинах. Солдаты отвечали  ему тем  же, называя его "луд  йордож"  --
черным  гусем.  На  гуся он  и был  похож -- короткие ноги,  толстый  живот,
маленькая головка на длинной шее и качающаяся походка.
     -- Мне известно, что в Брест приехали  представители националистических
партий, --  сказал  Ференц. --  Земли империи  начинают говорить  от  своего
имени...
     -- Если мы будем оставаться здесь, кто же заговорит от имени Венгрии?
     -- Сложно все складывается, --  ответил Кодаи, не спеша с обещаниями об
отъезде.
     --  У  нас  есть  свои  проблемы,  --  настаивал   Шандор,  недовольный
сдержанностью сазадоша.  -- Для того чтобы решить их, мы должны во что бы то
ни стало выбраться из России.
     -- Вы советовались по этому поводу? -- осторожно спросил Кодаи.
     -- Да,  Каледин  обещал нам  защиту и поддержку при отъезде  в  крупный
лагерь на западной границе России.  Мы должны собраться в одном пункте,  где
нам могут выдать оружие для самообороны.
     -- Здесь нельзя называть имени Каледина. Его ненавидят  за расправу над
шахтерами Макеевских рудников.
     --  У нас должно быть свое отношение к событиям. К Новому году нам надо
выйти.
     В  коридоре  послышался  шум.  Ференц  немедленно  прикрутил  лампу   и
прошептал:
     -- Ложитесь...
     Шандор вздернул ноги на кровать и лег.
     Шум утих. Они еще несколько минут молчали, напряженно прислушиваясь. От
плиты на  замороженное  окно  падали  кроваво-багровые  отсветы, похожие  на
казачьи лампасы. Кодаи  думал о  невозможности собрать военнопленных в одном
пункте, указанном генералом  Калединым. Сазадошу Кодаи больше нравилась идея
выбираться  из  Казаринки отдельной  группой. Говорить об этом  он не хотел.
Сказать  -- значит  возразить.  Каллаи,  конечно,  мальчишка  и  не понимает
сложившейся  обстановки.  Однако   с  ним  надо   быть  осторожным:  у  него
влиятельные родители. А кто знает, как еще сложится жизнь на родине...
     -- У нас ждут нападения есаула Черенкова.
     -- Если нападение произойдет, выбросьте белые флаги.
     -- В войне, которую они ведут, не очень считаются с белыми флагами.
     -- Тогда надо торопиться с уходом.
     --  Дай бог,  чтобы  нам это удалось, -- вздохнул Кодаи.  -- Вы  хотите
есть?  У  меня остались от  ужина сухари и картошка. Представьте себе,  этот
Совет депутатов снабжает нас продуктами...
     Они  сели за стол. Каллаи жадно набросился на  еду.  "Не очень сытно их
кормит генерал Каледин..." --  отметил Ференц. Понизив голос до  полушепота,
он начал рассуждать о казаринских шахтерах:
     -- Странные люди. На первый взгляд очень добры: о чем ни попросишь, все
сделают. Но есть какая-то непримиримая злость ко всему богатому и  дорогому.
Я видел, как один шахтер бил чудесный хрусталь, попавший ему в руки. Осколки
вдавливал  в  землю. Глупо,  конечно,  уничтожать  ценные  вещи.  Это словно
освобождало его от тяжести:  он  пошел  в шахту и,  кажется, чуть  не  сутки
проработал бесплатно...
     -- Да? -- неопределенно спросил Шандор.
     -- Вам не приходилось слышать о Ленине? Образованный человек.
     Шандор промолчал, старательно догрызая сухарь.
     -- Возможно, --  поспешно добавил Кодаи, больше всего боясь, что Шандор
сделает  вывод, будто  он  симпатизирует  Ленину и  большевикам. --  Я  хочу
сказать, что  он умело  ведет агитацию против своих  противников. Здесь есть
воинская  часть  Украинской  республики под  командованием сотника. На  него
смотрят как  на буржуа на том  основании,  что все офицеры армии  Украинской
республики объявлены выразителями интересов имущих классов.
     -- Вас интересуют  методы большевистской агитации? -- недовольно сказал
Шандор, докрушив сухарь.
     -- Что вы! -- Кодаи выпятил грудь, как  это делал всегда в строю. -- Мы
-- солдаты, нас интересует судьба армии!
     Подкрепившись, Шандор, наверное, подумал о возвращении.
     -- Вы понимаете, в чем состоит ваша задача, -- сказал он, поднимаясь.
     -- До рассвета я должен выйти из поселка...
     "Боится встретиться  с солдатами, --  подумал Кодаи.  -- Корчит из себя
таинственно-значительную личность. А мне надо жить с солдатами..."
     Шандор Каллаи пошел мелкими шажками, стараясь не производить шума.
     Со  вторым  пришельцем,  замеченным   Пашкой  при  возвращении   домой,
произошло иначе.
     Расставшись с  Шандором  у  первых  домиков  поселка,  он  направился к
расположению  варты.  В  поселке  тихо  и пустынно.  Можно шагать  уверенно,
размашисто, хотя, конечно, выбирать затененные места. Нелишне оглянуться, не
идет ли кто  следом. Осторожность никогда  не помешает.  Был он  в  короткой
пехотной  шинели, в шапке-ушанке,  сдвинутой  назад,  несмотря  на мороз,  в
добротных,  больших по размеру сапогах, какие всегда выбирал опытный солдат,
чтоб можно  было подмостить хорошую  стельку  и намотать  портянку потеплее.
Заросшее  трехдневной  щетиной лицо  было неузнаваемо  черным.  Он  и  хотел
остаться неузнанным.
     А хотел потому, что в Казаринке его мог узнать каждый:  Гришка Сутолов,
бывший артельный  учетчик,  родной брат нынешнего советчика Петра  Сутолова.
Любая  встреча не сулила  ему  ничего хорошего, так как  по Казаринке ходили
рассказы, будто Гришка, переметнувшийся на службу к Каледину, обещал явиться
во главе  конного  отряда  и  в  один  момент кончить  "советскую ерунду", а
зачинщикам,  в том числе и  брату Петру, "посрубать головы". На  этот раз  в
Казаринку  он явился не карателем, а разведчиком. Еще  приказал ему Черепков
своровать на варте  хорошего  коня и проскакать  с  гиком и шумом по  улице,
чтобы узнали шахтеры, что им недолго осталось боговать со своей "задрипанной
властью".  Для Гришки это было пустяком, он  не сомневался, что  сделает как
надо.  Чего тут мудрого -- узнать о поселковой  обороне? Да и  есть ли  она?
Ходит, наверное, по улице потешный  отряд, вооруженный  берданками. А постов
они, наверно, не выставляют -- никто не встретился от самой окраины поселка.
Где-то промелькнул одинокий  человек,  да и скрылся. Можно было подойти сюда
конницей и  ударить среди  ночи, когда все  сидят  в  подштанниках. Черенков
чего-то не решается.
     Увлекшись раздумьями, он перестал беспокоиться об опасности. Издали был
виден свет в штейгерском доме. "Там, должно быть, Совет и брат Петр..."
     -- Давно не виделись... -- с ненавистью прошептал Гришка.
     Ему вспомнилось, как месяц назад, на побывке, говорил с отцом о Петре.
     -- Зря ты на него зло вообразил, -- сказал отец. --  И он на тебя такое
же... А что получится? До крови может дойти.
     -- Иначе и быть не может, батя.
     -- Зачем вам такое?
     -- Не признает он  во мне человека. Понимаешь, говорит:  холуй ты, а не
человек. Все холуи скверны, потому что приспособлены к угождению. А я горбом
и кровью заработал себе прапорщика. Не имеет права ругать меня холуем!
     -- То ить люди любят  обзывать, -- тихо сказал отец. --  Все от злости.
Бывает -- от добра. Нас-то по-уличному как называют? "Каратели". А почему?..
Длинная  это  история,  но уж так зашло -- нельзя не  рассказать. Тетка твоя
Глашка, которая у нас жила до самой смерти, сильно провинилась перед богом и
родителями: без венчания  сошлась  с Матвеем  Гривастым. Матвей вскорости на
всех нас  сильное зло заимел:  не отдали мы ему Глашкиной  десятины за Лысой
горой. Хвалился  поджечь. А  я, помню, сказал  ему прилюдно: "Гляди, Матвей,
покарает тебя  бог за  все  грехи. Глашку, неразумную,  сманул,  теперь  нам
грозишься -- обязательно покарает".  А тут на другой день гроза случилась --
и молнией его...
     -- Известно это, батя, -- перебил Гришка. -- К чему ведешь?
     --  А  ведь  покарал, выходит, его господь. А  мы  стали  "карателями".
Скажи, справедливо?
     -- А мне быть холуем справедливо? -- вскричал Гришка.
     -- Походишь... И ты -- при жизни, и -- Петро.
     --  Нет, батя,  по  другой  линии  оно  еще  пошло  --  Петрова  судьба
откололась от нашей. Смутное время началось, а он, не нажив чинов при старой
власти, норовит  подзаработать их у новой. И  получилось так:  мне  быть  --
Петру не быть, ему быть -- мне со свету уходить.
     Смаргивая  слезы,  старик изумленно, со страхом  глядел на  сына. Молча
отвернулся и пошел, вобрав голову в плечи. А что он мог сказать в ответ?
     Гришка бросил вспоминать,  вернувшись к  делу. Прижимаясь  к кустам, он
двинул к сараю, где варта держала коней. Надо подойти незамеченным, продрать
дыру в  крыше, влезть, найти седло и  выскочить на  коне из дверей. Все ведь
известно  о  постах и хозяйстве этой варты,  как  и других  варт  и куреней,
расположившихся постоем вдоль  границы  Области  Войска  Донского.  Черепков
показывал карту, полученную из Новочеркасска, с подробными пометками,  где и
как  размещались части  Украинской республики. К карте  придана  бумага:  "В
столкновения не  вступать".  Но какое же это "столкновение" --  увести коня?
Судя по всему, у Каледина и Рады -- все общее...
     Гришка  быстро  пошел. Отсутствие  часовых  придавало ему  уверенности.
"Тоже воинство, -- подумал он о враге, -- наелось вареников и почивает..."
     Приблизившись к сараю, он  все  же внимательно огляделся. Только  после
этого   продвинулся   вдоль  стены.   Никого.   Постоял   несколько   минут,
прислушиваясь.  Глухо  и сладко  билось сердце: Гришке  нравились даже самые
малые   рискованные  затеи.   Ожидание   опасности  превращалось   в   самые
значительные минуты его жизни. Хоть  и невелико счастье стать конокрадом, но
ведь не ради выгодной перепродажи...
     Гришка заглянул во двор -- пусто.
     Вартовых не видно. А нет ли шахтерских постов? Не видно...
     Он решил перебраться к воротам сарая.
     Стараясь не  скрипеть сапогами, скользил на них по снегу, как на лыжах.
Где-то на половине забавного пути покосился на жилой дом с темными окнами. В
этом,  наверно,  жил сам  сотник: для всей варты  он слишком  мал. Она могла
расквартироваться  в  соседнем,  который побольше и  выходит на  улицу пятью
окнами.  В  этом малом доме -- тишина. "Спит пан  -- дерьмовый жупан", --  с
улыбкой подумал Гришка и  совсем осмелел. Он  подошел к воротам.  Обнаружив,
что они  не заперты, отодвинул  засов, не  испугавшись его скрипа.  Вошел  в
сарай. Тяжелый дух  конского помета ударил в ноздри.  По  глухому сопению  и
топоту Гришка определил места загородок. Добрался на  ощупь к одной  из них.
Под рукой  вздрогнула  покрытая гладкой шерстью кожа. Есть. Теперь  где-то у
входа надо искать седло.
     Занятый поисками, он не  слышал,  как в доме открылась дверь, на  порог
выскочил  сотник,  рванулся  было  к  сараю,  но потом вернулся  и  вышел  с
карабином. Никому Коваленко не мог простить дерзости  -- забраться в  сарай,
где  стояли  кони.  Кто бы  то ни был --  все равно конокрад! Разговор с ним
короткий...
     Он  оглянулся,  выбирая  место,  откуда удобней стрелять.  Прижаться  к
стенке для упора? Или с  колена? Нет, так можно промахнуться.  Лучше лечь на
пороге и стрелять лежа...
     Время  тянулось медленно, пока  Гришка искал уздечку, прилаживал седло.
По  месяцу  прошла рваная туча. Двор  то  освещался,  то погружался в полный
мрак.   Далеко   и  неправдоподобно  звонко   гремели  шахтные   колокольцы.
Загрохотала  в  отвале  порода.  И совсем близко треснула сдавленная морозом
доска на воротах.
     Гришка не выехал верхом -- низко было. Он вел коня под уздцы, зажав ему
рукой храп. "Вин, гадюка!" -- пронеслось у сотника, когда  он увидел крупную
фигуру Гришки в расстегнутой шинели. Луна в это время  вынырнула из-за тучи,
ясно осветив черное, небритое лицо.
     Сотник выстрелил.






     Небо прояснилось. Ветер совсем утих.  Мороз невидимым туманом спустился
на Казаринку. Даже  под осторожными шагами  звонко скрипел  снег  на дороге.
Старчески сгорбив плечи и не оглядываясь, Шандор Каллаи уходил от бараков.
     А Ференц столкнулся в коридоре с Яношем Боноски.
     -- Что случилось? -- спросил он испуганно.
     -- Смотрю, как вы провожаете любовниц, -- засмеялся Янош.
     -- Не твое дело! -- приглушенно произнес Ференц.
     -- Я и не говорю, что есть какое-то мое дело в этой истории. Всяк любит
в одиночку.
     --  Да-а, -- устало  произнес  Кодаи, подумав, что  Яношу действительно
показалось, будто к нему приходила женщина.
     Он поспешил к  себе,  сел возле плиты, чтобы  подумать.  Шандор  Каллаи
вернул  его  к  мыслям о родине, о возможности  близкого возвращения  домой.
Неужели  скоро кончится весь этот  кошмар --  барак, пропитанный  зловонными
запахами, шахта,  напоминающая  сказки  о  черном аде,  униженное  положение
старшины солдат, не  признающих дисциплины? Неужели наступит тот день, когда
он выйдет  из барака, чтобы  никогда больше в него  не  возвращаться? Ференц
пристально  вглядывался в пылающий уголь, и  ему  вдруг померещилась дорога,
обгорелые столбы  и сугробы освещенного красным  огнем  снега,  которые надо
было пройти, чтобы добраться до своих мест.
     -- Истен... -- прошептал Ференц.
     Опустив  голову, мысленно перенесшись в деревенскую церковь, "каталикос
эдьхаз",  где он последний раз молился, взывая к "истену",  чтобы он  уберег
его от пули.
     Как давно это было и как суров к нему был бог...
     Шандор вернется  домой -- для  него все  ясно: у отца найдутся  деньги,
чтобы устроить его  будущее. А ему, Ференцу Кодаи, надеяться не на кого, ему
все надо добывать  самому. Назначат ли пенсию  вышедшему  в отставку бывшему
военнопленному? Возвращение домой не освободит  от забот о будущем. Похвалят
ли за верность присяге? А может быть, никто не захочет и слушать, как трудно
ему  приходилось сохранять  эту верность? Голодный и необутый, он вызовет не
жалость и сочувствие, а насмешку...
     У  Ференца  Кодаи  разболелась  голова от невеселых  раздумий. Он решил
одеться и выйти на воздух.
     Снег был свежий, виднелся след Шандора  Каллаи. Ференц  пошел  по этому
следу. "Коротко  шагает, как женщина, -- презрительно подумал он об ушедшем.
--  Надо  же  такому  идти  на  военную службу..." На  повороте  к саду след
оказался затоптанным и развороченным. Дальше потянулись следы полозьев. "Кто
же мог его подобрать?" -- встревожился Ференц.
     Санный след привел его к кирпичному  дому, в котором  помещалась варта.
Ференц остановился  в  нерешительности перед воротами. Потом,  увидев свет в
окне и подумав, что именно сюда попал Шандор, решился войти.
     -- Кто там ходит? -- услышал он в сенцах голос Коваленко.
     -- Мадьяр тист... официр, -- несмело ответил Ференц.
     -- Яки вас чорты мордуютъ! -- выругался Коваленко, открывая дверь перед
Кодаи.
     Войдя,  Ференц сразу  увидел  согнутого, с  опущенной  головой  Шандора
Каллаи, примостившегося возле печки.
     -- Недоразумение, -- сказал Ференц,  сообразив, что произошло неладное.
--  Хаднань...  лейтенант  Шандор  Каллаи  был нашим  гостем, ушел,  вы  его
арестовали...
     Ференц говорил прерывисто: его смущало сердитое лицо сотника.
     -- Чего приходил? -- спросил Коваленко.
     --  Фьелди... земляк, понимаешь? --  пробормотал Ференц, покосившись на
Шандора -- способен ли он участвовать в разговоре?
     Под  глазом  у  Каллаи  темнел  синяк. Он  поглаживал  его  трясущимися
пальцами и с надеждой смотрел на Ференца.
     -- Ясно, что земляк, -- буркнул Коваленко. -- По ночам чего шляется?
     --  Где  ж  спать? -- торопливо  заговорил  Кодаи.  -- Не в своем  доме
принимали  -- в бараке.  В бараке и для отца родного  не  отыщешь свободного
места. Решил идти домой, чтобы засветло добраться до своего барака...
     -- Где же его барак?
     -- На донской стороне.
     -- Нетерплячка ему, -- проворчал Коваленко.
     Ференц видел, что его приход немного успокоил сотника. Они не один  раз
встречались  в  Казаринке. Ференц вел с  Коваленко официальные переговоры об
отношении  властей   Украинского  правительства   к  военнопленным.  Сотнику
нравилось,  что  Ференц  Кодаи,  старшина  военнопленных, признавал  за  ним
какие-то права. А советчики к нему и не заходили и с ним не считались...
     -- Керни... -- прошептал Шандор.
     -- Чего вин там? -- строго спросил Коваленко.
     -- Говорит, проси, -- перевел Кодаи. -- Я действительно хотел попросить
за лейтенанта...  Он тихий и безвредный человек.  Родители его хорошие люди,
известные в нашей стране. У них  во владении знаменитые на всю Европу конные
заводы, -- решил заметить Ференц, наслышанный об увлечениях сотника лошадьми
и надеясь, что это его смягчит.
     Все  получилось  наоборот.   Услышав  о  "конных  заводах",   Коваленко
нахмурился, сердито повел усами и спросил снова:
     -- Где его бараки сейчас?
     -- Верстах в двадцати, на донской стороне.
     --  Ото ж,  на донской стороне! А мы -- пограничная  часть.  Мы обязаны
задерживать вашего брата, как и всех, кто шляется туда и оттуда.
     -- Разве поймешь, где теперь какая граница...
     -- Надо понимать -- люди военные!
     Коваленко прошелся  по комнате. От  него на стенку падала большая тень.
Тень ломалась, когда он приближался к двери. И это походило на то, как будто
ему  хотелось выйти наружу, но  сам он  ломался в этот момент и вынужден был
вернуться,  чтобы  соединить  этот  надлом. Может быть,  эта  мелочь сердила
сотника,  поэтому он ходил из конца  в конец, свирепо поглядывая  на  лампу.
Ференц не знал, что упоминание о конном заводе заставило сотника вспомнить о
конокраде.
     -- Вы же здесь самый старший, -- попытался взять сотника лестью Кодаи.
     --  Самый старший тут сатана! -- вскричал вдруг  Коваленко. -- Сатана и
его диты!..
     -- У вас что-то случилось? -- осторожно спросил Ференц.
     -- А вам какое дело?
     -- Нам нет никакого дела...
     Ференц  уже не рад  был своему вопросу. Он  хотел вложить в него только
сочувствие. Вероятно, сотнику что-то не понравилось. Поди  знай, что именно.
Не  зря шахтеры рассказывали о сотнике,  будто он может в один миг меняться,
как болотный огонь на закате.
     -- Мы к вашим услугам,  если вам  нужна помощь, -- сказал Ференц, желая
успокоить сотника.
     --  Чего там  помогать? Нечего уже помогать... Сам конокрада подсек! --
вскричал сотник так, что оба венгра  вздрогнули. -- Лучшего коня, гад, хотив
налыгать!
     -- Неужели вы могли  подумать, что лейтенант Шандор Каллаи был заодно с
конокрадом?
     -- Цыть ты! -- отмахнулся сотник, тяжело усаживаясь за стол. -- Черт-те
кто с  ним заодно... Скорее всего сам, один...  Я его наповал! -- Он стукнул
кулаком по столу и обвел выкатившимися глазами двух притихших венгров.
     Ференц  подумал о  белых  флагах,  которые  лейтенант Каллаи  советовал
вывесить.   Какие  же  белые  флаги   помогут,   если  оружие  держат  такие
неврастеники?
     -- Отпустите нас, -- попросил Ференц.
     -- Подожди, -- тише сказал сотник. --  У вас нет конокрадов, у  вас все
там  по-культурному... А у нас водятся. Дядько годов пять  собирается,  пока
коня  купит. А он, гад, за  один час управится... Спрячет  в очеретах,  пока
найдется покупатель, такой же бандит, как и он... Есть люди, собирающиеся на
хозяйство, а  есть не способное ни на  что дерьмо!  Оно так и  бродит, так и
норовит  заполучить  что-то  надурняк.  Вот  кого надо  убивать! До седьмого
колена надо убивать!
     Коваленко посмотрел на Шандора невидящими глазами.
     -- Нем конокрад, -- жалко прошептал Шандор.
     -- Нем, кажешь? -- презрительно прищурился Коваленко.
     -- Нем, нем... -- торопливо забормотал Шандор  и заискивающе улыбнулся,
показывая крупные кроличьи зубы.
     "Эх, армия родины!" -- презрительно отвернулся Ференц.
     -- В самый раз ты немеешь... Забери его! -- приказал  сотник, обращаясь
к Кодаи.
     Шандор вскочил и благодарно опустил голову.
     Оставив молчаливо склонившегося к столу сотника, они торопливо вышли во
двор. По лунному  небу все  так же ходили серые рваные облака. Сбоку чернела
дыра открытого сарая. "Там, наверно, произошло",  -- подумал Ференц и шагнул
влево, Шандор обогнал его, нашептывая:
     -- Хала истенек... хала истенек... истен...
     Мимо,  не посмотрев на  них, к  дому  протопал  Аверкий с  винтовкой за
плечами.
     -- Бегите, -- тихо посоветовал Ференц, а сам остался возле ворот, чтобы
задержать Аверкия, если он вернется за Шандором.
     Он выдел, как вышли из дома сотник и Аверкий и скрылись в сарае. Слышал
их разговор:
     -- Не наш человек...  А  все ж где-то приходилось видеть...  Может, и с
донской стороны -- им кони нужны. Как же ты его?
     -- Выхожу, понимаешь, глянуть, а воно крадется. Зразу бачу -- до коней.
От, думаю,  стерво. Надавить бы -- бачу, здоровый, не надавлю. Я ему: "Стой,
стрелять буду!.." А воно -- за коня, будто и не чуе. Я его и гахнув...
     -- Наповал?
     -- Та так и получилось... конокрад, стерво!
     -- Конокрадов ваш брат деревенский не любит...
     -- Був бы политический,  я, може, и подумав ще. А конокрад --  воно всэ
одно лышне на свити...
     -- Считай, каждый человек может вдруг оказаться лишним  на  свете... Ну
да ладно, доложу по начальству...
     Ференц  уходил  от  двора, уверенный, что о Шандоре Каллаи  забыли. Его
поразило   то,   что   сотник  оправдывался   перед  Аверкием,   --   боялся
разбирательства  в Совете или не чувствовал  своей  правоты? Шахтеры увидели
жестокость сотника.  От жестокости  пострадал конокрад. Конокрада  жалеть не
надо. А  о  себе  подумать  следует.  Молчаливая  настороженность и испугала
сотника.  Он  доказал,  как  умеет применять оружие, и, может,  впервые  его
заметили, что он, такой, пребывает в поселке.






     Эта  ночь  вообще  выдалась  неспокойной. Вишнякова разбудил Сутолов  и
предложил вместе допросить пойманного возле Казаринки казака.
     Казак сидел  в бывшей штейгерской столовой, отупело  поглядывая  из-под
мохнатой овечьей шапки по сторонам. Полушубка не расстегивал, хотя в комнате
было хорошо натоплено. Вид у него был такой, словно вот сейчас поднимется  и
пойдет мастерить, но что именно мастерить -- никак не может вспомнить. А тут
мешают  всякие  посторонние. Роста небольшого,  лицо обветренное,  в  скулах
широкое, под ноздреватым носом черные прямые усы.
     -- Куда скакал, служивый? -- спросил хриплым со сна голосом Вишняков.
     Казак,  видимо,  старался  сообразить, кто старше  чином,  и поэтому не
торопился с ответом.
     -- Никак онемел? -- усмехнулся Вишняков, присаживаясь за стол напротив.
-- Из какой части и куда путь держишь?
     Щеки у казака вдруг налились кровью.
     -- Чего эт я  тебе  должен отвечать?  -- спросил он  резким,  визгливым
голосом. -- Я на службе.
     --  Без  тебя понимаем,  что ты на службе, -- осадил его Сутолов. -- Из
какой части?
     --  Эт вам не положено знать, --  сказал казак потише,  но  все  так же
независимо. -- Коня куда поставил?
     Обращался он к Сутолову, догадавшись все я  же, что тот младше по чину,
действовал по своему усмотрению и дол- жен нести ответ за свои действия.
     -- Не уйдет твой конь, --  успокоил  его Вишняков.  --  И ты тоже у нас
останешься до тех пор, пока не доложишь по всей форме, о чем спрашивают.
     Казак нахохлился, задвигал усами.
     -- Эт чего же я буду отвечать всякой сволочи?
     -- Потише, гад! -- сказал Сутолов, бледнея.
     Пудовые кулаки сжались. Он и  Вишнякова кликнул потому, что  не ручался
за себя: заупрямится казак -- прибьет его, так и не закончив допроса.
     Казак, однако, и глазом не повел на Сутолова.
     -- Требую  сей момент, --  сказал  он, строго  глядя на  Вишнякова.  --
вернуть мне коня, шашку и карабин.
     -- Кто же тебе вернет то, что проспал? -- ухмыльнулся Вишняков, признав
в казаке недавно мобилизованного.  -- Мы тебе вернем, а Черенков узнает, как
случилось, и все равно за потерю боевого виду под расстрел подставит.
     -- Много тебе известно! -- отговорился казак уже не так уверенно.
     -- Служивый порядок мне известен, -- нажимал Вишняков.
     Выпуклые  глаза  казака  растерянно   забегали,  --  черт  знает,   как
повернется "служивый порядок"?
     -- А чего спрашивал, из какой части, -- попытался он схитрить,  -- если
называешь Черенкова?
     -- Ну, это ты по  своему  сопливому  чину и не имеешь  права  знать! --
строго сказал Вишняков, заметив, что казак дрогнул.
     -- Я поговорить должон, без разговору нельзя.
     -- Зубы б ему проредить, -- прошипел Сутолов.
     -- Чего  ты! --  снова нахохлился  казак. --  Я  на военной  службе,  и
разговоры для выяснения обстановки мне положено вести.
     --  Нужно  мне среди  ночи т?пать,  чтоб с  тобой без  толку  разговоры
водить, -- сказал Вишняков и  приказал Сутолову: --  До того, как нарушивший
устав  службы казак протрезвеет,  станет понимать, куда попал и что совершил
против своего командования, закрыть его в холодной и снять с него все ремни!
     Вишняков отвернулся,  делая  вид,  будто  все закончено.  Он теперь  не
сомневался, что казака смущает провина перед своим командованием.
     Сутолов, догадавшись,  куда гнет  председатель  Совета,  приблизился  к
казаку.
     -- Встать! -- рявкнул он позвучней.
     Казак вскочил на ноги и вытянулся.
     -- В какую его холодную? С крысами  и жабами, которая в старой бане? --
спросил Сутолов, не глядя на казака.
     -- Где холодней, туда и давай. Он, видать, в Чернухи- не самогонку пил.
У бабы Литвиновой, с табаком.
     -- Тогда в старую баню его.
     Казак оторопело посматривал то на одного, то на другого.  Вишняков  уже
не сомневался, что  казак  ехал из Чер- нухина,  пил у Литвиновой,  служил в
отряде Черенкова и попал в этот отряд по калединской мобилизации из дальнего
хутора,  так  как совершенно  не знал местности. Теперь бы выяснить, сколько
сил  у Черенкова  и что он  намеревается  делать  в  скором  времени. Прямым
строгим  допросом  у  казака этого не  выведать: он, видимо,  упрям  и рьяно
относится к службе.
     -- До утра  подержишь, --  затягивал разговор  Вишняков. -- А там  надо
выяснить, как от Черенкова отбился. Да, может, он и не от Черенкова...
     Лицо казака,  до сих пор все же строгое и сердитое, дрогнуло. Он вконец
запутался в своих предположениях, куда попал и кто допрашивает. Будто службу
знают получше его самого. Но в гимнастерках без погон. А ему наказывали: как
без  погон, это и есть  красная сволочь. Зачем, однако, про есаула Черепкова
говорят?  Ох,  времечко!  Не  зря баба  ему  перед  выступлением  из  хутора
советовала:  "Не встрявай,  Андрюха,  чует мое сердце  -- загубют тебя. Вишь
какие у них глазищи каторжанские!.."  На чужих людей, бравших его на службу,
он и  сам поглядывал с подозрением.  Но дальше  будто все было как положено:
учения в стрельбе и рубке, житье в Персианов- ском лагере, фронтовые офицеры
и, как водится, увольнительные,  чтоб хватануть где-то водки или смотаться к
незамужним  бабам, из  которых,  кажись,  состояло все  ближнее  к  лагерным
казармам  население. Андрюхе Попову нравилось:  наконец  дорвался до того, о
чем только  приходилось слышать  от  вернувшихся с фронта хуторских казаков.
Побаливала усыхающая правая нога. Черт с ней,  она и  дома не меньше болела,
на коне ездить -- не в пешем строю ходить.
     Сутолов дернул за рукав нового дубленого полушубка.
     -- Постой! -- мотнул рукой казак. -- Кто вы будете?
     -- Сомнения берут, что погонов нет? -- ухмыльнувшись, спросил Вишняков.
     --  А и  то, чего ж! Без погонов всякий  сброд  шатается,  власть  свою
показывает. Может, вы и есть те самые...
     -- А интендантов видал? -- спросил Вишняков, в полной  уверенности, что
необстрелянный служивый только слыхал про таких, а видеть не видел.
     --  Ну,  так  и  что  же интенданты?.. Я всякое  видал!  Чего тебе и не
снилось, и то видал... А вы что ж, интенданты? -- недоверчиво спросил он.
     -- А кто ж, ты думал, дурья твоя башка! -- вскричал Сутолов.
     -- Не шуми, -- сдаваясь, огрызнулся казак. -- Говорить надо сразу. А то
--  крысами пугаешь!  Ежли надо, и с крысами пересижу.  Краснюки, говорят, и
подалее нашего брата казака загоняют. На милость тут не надейся.
     -- Зовут как? -- спросил Вишняков.
     -- Андрей Иванов Попов, из хутора Благовещенского.
     -- К какому полку приписан?
     -- Верхнедонцовый я.  Наших, понимаешь, порассова- ли по сотням, где не
хватало. А Черепков, слышь, хитер -- которые, как говорится, лучше, на сытых
конях, себе отобрал.
     --  Сколько  там  он  отобрал!  --  подзадорил  разболтавшегося  казака
Вишняков.
     -- Сколько надо! -- подмигнул Попов.
     -- Где теперь, на каком хуторе, найдешь добрых коней?
     --  Еге-ей! Сотни три кавалерии -- змии, не кони!  Для  артиллерии тоже
нашли. Это ты не говори! По хуторам еще и не такое найдешь!..
     -- Хутор хутору рознь.
     -- А чего тебе хутора?
     -- Да так, интересно, Готовимся ехать покупать провиант  для  армии,  а
точно не знаем, куда вернее всего податься.
     -- Давай  на Верхний  Дон, -- посоветовал серьезно казак. -- Там  армий
меньше проходило. Веришь, годовалого кабана можешь выменять на сапоги. Денег
не давай, за деньги  тебе  никто и  дохлого петуха не отдаст.  А вот  сапоги
нужны, соль, ободовое железо, гвозди...
     --  Кто  же с  железом  по  хуторам  работать станет, если  все пошли с
краснюками воевать? -- спросил Вишняков,  довольный тем, что заставил казака
разговориться.
     --  Кто  пошел,  а  кому и неохота.  Который, конечно, по ранению,  или
отпуск получил, или негож -- дома сидит.
     --  Ты  ведь  тоже  не  очень-то  гож,  а  пошел,  --  сказал  Сутолов,
подметивший, что Попов тянул правую ногу.
     -- Надул фершалов! -- подмигнул казак.
     -- Гляди, попадешься.
     -- Не на такого напал! -- хвастливо воскликнул Попов.  -- Да и  что тут
за война! Говорят, взбунтовавшихся шахтеров в Казаринке надо малость научить
порядку. Сумеем как-нибудь и с такими ногами!
     -- А шахтер  может выбить из седла,  -- мрачно сказал Сутолов, которому
надоела болтовня казака.
     -- Тож верно, -- легко  согласился тот, довольный собой. -- А мы его из
карабина!
     --  Вот что, служивый, -- вставая,  сказал Вишняков. -- У нас тут стоят
интендантские обозы. Как бы вы  нам не  помешали  двигаться на Верхний  Дон.
Когда вы собираетесь воевать с казаринскими шахтерами, не слыхал?
     -- До Нового года, бают, надо б их усмирить, -- ответил казак охотно.
     "Говорит, сволочь, как о сезонной работе", -- подумал Вишняков, а вслух
спросил:
     -- Черенков где сейчас?
     --  Этого  не знаю. Вчера у  Литвиновой со  штабом гуляли...  И  верно,
пробовал я ихнюю самогонку -- чистый дурман. Сразу, слышь, будто и не берет.
А потом -- в голову лупит. Ноги  еще ничего, шевелятся. А голова как чугунок
со вчерашней кашей...
     -- Сегодня ж где был Черенков? -- прервал его Вишняков.
     -- Не могу знать... Табак, должно, подмешивает, подлая баба.
     --  Та-ак,  --  протянул Вишняков, озабоченно  морщась. -- Отпустим  мы
тебя. --  Он выразительно посмотрел на Сутолова: -- Укажешь ему  дорогу, как
проехать  на  Чернухино. Проскакал  ты от  нее  далеко  -- оказался в десяти
верстах   от  Казаринки...  Передашь   своим,   что  задержала  тебя  охрана
интендантской службы, подчиненной самому  атаману  Войска Донского  генералу
Каледину...
     Андрей  Попов  с трудом взобрался  на  высокого, длинноногого дончака и
весело вскричал:
     -- Напужали  вы  меня  крысами, чад вам  в  голову!  --  и  поскакал  в
направлении, указанном Сутоловым.
     -- А ведь убить могут дурака, -- промолвил хмуро Су- толов. -- Так и не
будет знать, за что помер.
     -- Попутает он пока их этим интендантством, -- сказал Вишняков.
     Помнить надо -- калединцы стояли под самой Казарин- кой. Может, хромы и
дурашливы,  как  Андрей  Попов,  но  все же  --  воинская  часть.  В  скорое
наступление не собираются -- не способны. А к Новому году или чуть раньше --
выступят. Войны не миновать.






     Утро  начиналось  трудно, как  всегда  зимой. Перед рассветом  особенно
черно темнели  тени.  Голые деревья, как  заморенные длинной ночью  сторожа,
окаменело  дремали. Вдруг на  востоке показалась  слабая  золотистая полоса.
Потом  медленно  проступило сияние  голубого  неба.  Оно  подсветило  хребты
торжественно плывущих облаков.  С ними спорили белые, похожие на дым горящей
сосны, облака пара, поднимающегося над террикоником.  Тяжелые и неподвижные,
они как будто были сродни медлительному утру.
     Аверкий  рябой привел  Сутолова во двор варты  еще затемно. Сотника  не
звали,  вошли  в  сарай  без него:  Аверкий опасался,  как бы не вышло  чего
худого, -- кажется, местного сотник уложил.
     Он подсветил  шахтеркой.  Розоватый  свет, как  сукровица,  полился  по
сурово сморщенному лицу убитого, по рукам со скрюченными  пальцами, по новой
ворсистой шинельке и добротно сшитым солдатским сапогам.
     -- Узнаешь? -- спросил Аверкий, боязливо покосившись на Сутолова.
     Густые  брови  Петра  дрогнули. Он  вырвал из рук  Авер-  кия  лампу  и
подсветил лицо.
     -- Я  и смотрю, знакомый будто, -- бормотал Аверкий, переминаясь с ноги
на  ногу. --  А того и не  подумал  сразу,  что  Григорий Петрович,  братуха
твой... Значит, коня норовил увести... А на кой ляд ему конь понадобился?
     Сутолов  не  слушал  Аверкия.  Он  держал  лампу  за  кольцо.  Рука  то
поднималась, то опускалась, выдавая волнение.
     --  Конечно,  неизвестно, откель явился и каким путем шел в поселок, --
говорил  Аверкий, боясь, что наступит  вдруг  тишина. -- Сотник застал его в
сарае. Скорее всего,  мог пройти по пустырю. А к пустырю -- ашнадцать дорог,
на  которую попал,  та и его... Я говорю о  том, что со всякой  стороны  мог
войти в поселок. Знал ведь...
     Не посмотрев на Аверкия, Сутолов вернул ему лампу.
     --  И  гляди,  наповал, с одного  выстрела, --  продолжал Аверкий, беря
лампу. -- Видать, мастак по этому делу...
     Сутолов  отвернулся от убитого.  "Неужто  не  пожалеет?  "  --  подумал
Аверкий, удивляясь его каменной сдержанности.
     -- Когда случилось?
     --  Сразу после  полуночи.  Новая смена пошла в шахту, и --  выстрел...
Откуда, думаю?  Тебя-то я видал, как с вечера  на пост собирался. А другому,
думаю, кому стрелять?..
     -- Что еще заметил сотник?
     -- Настаивает -- конокрад.
     --  Может,  и конокрад,  -- хмуро сказал  Сутолов.  --  Скажешь, пускай
придет в Совет.
     Он круто повернулся и вышел из сарая.
     -- Может, счас с ним поговорить? -- спросил Аверкий, забегая вперед. --
Все ж не чужого тебе человека шлепнул...
     --  Потом  разберемся, -- сквозь зубы процедил Сутолов и пошел со двора
ровной, твердой походкой.
     Аверкий  отстал. Сдвинув шапку с запотевшего лба,  он  провел  по  нему
рукавом и перекрестился. Оглянулся на дверной проем сарая. Поставил лампу на
снег, достал кисет и, собираясь  закурить, долго свертывал цигарку дрожащими
пальцами. Случайно  взгляд его упал на светящуюся лампу. В воздухе посерело,
огонек  все же  отбрасывал кроваво-красное пятнышко на белый сугроб. Аверкий
ковырнул сапогом пятнышко, подумав, что это кровь. Краснота не исчезала. Ему
стало жутко среди пустого  широкого двора, переходящего в  выгон, за которым
чернели низкие полуземлянки, еще не сбросившие с себя ночной жизни.
     -- Караулишь кого? -- услышал он голос Петрова.
     Аверкий вздрогнул от неожиданности.
     -- Со смены? -- спросил он.
     -- Черт поймет, откуда... Сидели глядели,  как немец насос устанавливал
на  отливе.  Башковит,  гад!  Пужануло  сразу  сажней  на  десять.  А  потом
разладилось...
     -- Мда-а, -- неопределенно протянул Аверкий, не понимая, о каком насосе
речь.
     Заступив на дежурство в  отряд, он почти сутки не был  в шахте. Да и не
шла сейчас на ум шахта.
     -- Старый насосик откинул, поставил новый. Пока возились, воды в забоях
и  вовсе прибыло.  На Восточном -- по  коленки бродили. Лиликов темнее тучи.
Алимов аллаху  молится.  А зануда  немец  на  них и глазом не  ведет. Очками
блестит, как сова полуночная...
     -- Засвети-ка мне, браток, -- попросил Аверкий, -- прикурить бы надо...
     -- Это можно, -- сказал Петров и поставил на снег лампу.
     Аверкий скосил. глаз на  второе пятнышко, такое же, как от его лампы, и
ему стало будто спокойнее.
     -- Дело  тут  произошло ночью, --  заговорил он быстро,  прикуривая. --
Сотник брата Петрухи Сутолова подстрелил...
     -- Григория?
     -- Его самого.
     -- Где же он?
     -- Лежит там, в сарае.
     -- Насмерть?
     -- А то чего же чикаться, --  попытался пошутить Аверкий,  но шутка  не
получилась.
     Петров метнулся к сараю.  Пока он  ходил, Аверкий  жадно  курил  и тупо
разглядывал два красных световых пятнышка, словно удивляясь тому, что они не
исчезают.
     -- Точно, -- сказал Петров, вернувшись. -- Что ж дальше?
     -- Приводил Сутолова, говорит, в Совете разберемся.
     -- Чего же тут разбираться в убитом? Он  и есть, Григорий Сутолов. Чи я
с ним  не  пил? Губа рассечена --  всегда по  ней стекало.  Морда толстая...
Каждый тебе его признает.
     --  Да  не в том,  что не  признали. Гришка  Сутолов --  ясно.  Петруха
подсвечивал, глядел. Да и я его сразу узнал... Пришлось, правда, для порядка
поморочить сотника: я  ж  то счас  при службе.  Это дело понятное... Видать,
Петруха решил припугнуть сотника: все ж брата убил, -- закончил он тихо.
     -- Думаешь, не простит?
     -- А то как же!
     -- Гришка-то к Каледину метнулся, передавали, хвалился -- я вам покажу.
     -- Слова!..
     -- Война, видать,  начинается. А  на войне не разбираются, который тебе
брат.
     -- Попомни мое слово, Петруха прижмет сотника!..
     Обсуждая  случившееся, они  отчаянно  пыхтели цигарками.  Утренний свет
постепенно разбивал мглу. У подножья террикона вынырнули спины серых камней,
замаячили вначале  первые,  потом  вторые,  потом  десятые столбы телефонной
линии. И их двоих, Аверкин и Петрова, стало видно издалека.
     К ним подошел Филя.
     -- Поди глянь на своего клиента, -- сказал ему Петров, указывая глазами
на сарай.
     Появился утомленный ночной работой Алимов. И его направили смотреть.
     Сотник не показывался из дому. Он вышел только тогда, когда возле двора
появилась Катерина. Она нарушила тихий, приглушенный разговор громкой речью:
     --  На  помин   души  собрались?  Я  слышала,  как  стрельнул.  Думала,
баловство... Черти ненормальные, какое же это баловство?  Был человек, и нет
человека!
     Невыспавшийся, бледный, чернощекий  от  выросшей за ночь щетины, сотник
смотрел неуверенно и тревожно  на собравшихся людей. Перед ним расступились,
когда он сделал шаг к Катерине.
     --  Пришла глянуть,  кого вы  тут пристрелили,  -- сказала Катерина, не
дожидаясь, пока он заговорит.
     -- Конокрада, -- глухо произнес Коваленко.
     -- Что ж, и конокрад -- человек.
     -- Не знаю, -- озадаченно и с удивлением сказал сотник.
     -- А то кому и знать! -- сердито ответила Катерина.
     Коваленко вопросительно  повел взглядом по хмурым лицам. Нервно одернул
кожушанку, опушенную серым каракулем. Хорошо  она  сидела  на нем, как будто
для парада сшитая. Одного этого было  бы достаточно, чтобы выделиться  среди
собравшихся, одетых кто во что горазд, а больше в шахтерки. Было, кажется, и
другое,  что  разобщало их. Коваленко вдруг понял,  что  между ним  и  этими
людьми  стало убийство, в необходимость которого они не верили. Он убивал на
войне,  даже не  зная, кого убивает. Убитые им безвестно оставались на поле,
вытоптанном конскими копытами. Никто не  спрашивал его, были это хорошие или
плохие люди. Никто  не заглядывал ему в лицо после  того, как он возвращался
из атаки.  Все было иначе. За убийство даже хвалили.  А этот убитый, хороший
он  или плохой человек, все  равно  оставался  для  сотника укором.  Думали,
наверно:  "Велика ли  провина  --  увести  коня?  Да  и  подранить  мог,  не
убивать..."
     -- А если  я  вам скажу, -- теряясь перед осуждающим  молчанием, сказал
Коваленко, -- что конокрад от Черенкова явился...
     На него смотрели молча, без сочувствия. Растерянность сотника не прошла
незамеченной. Она только усилила подозрение.
     -- А Черенков завтра всех перевешает! -- раздраженно вскричал сотник.
     Никто не отозвался и на это.
     --  Конокрад -- вашего Сутолова брат!  -- продолжал  он  все  с большим
раздражением. -- Может, нужны  ему были не  только кони. Всем известно,  что
Гришка Сутолов собирался в Казаринку с карательным отрядом...
     Глаза зло  округлились. Катерина заметила в  них страх перед  молчанием
стоящих. Он не  понимал, почему они молчат,  и растерянно ждал, когда кто-то
заговорит.
     -- Чего вы?.. -- спросил он крикливо.
     Катерина не слушала  его.  Почему-то ей вспомнился обещанный отъезд  из
Казаринки в фаэтоне. "Отцом-матерью  поклялся бы в верности, а  потом бросил
бы, сволочь... Ишь как его перемучило -- ноги в коленях дрожат..."
     -- Чего молчите?  Друг вам?.. А говорили, будто  один кабатчик Филя ему
друг. Всем жалко!..
     "Дурак! " -- подумала о кричащем сотнике Катерина.
     -- И тебе жалко? -- обратился к ней сотник.
     Она пошла со двора. За ней сразу  же  ушел Алимов,  а потом -- Петров и
Аверкий.
     Уходили не  оборачиваясь, гасили лампочки. Свет их был  ни  к  чему: на
востоке гуще  засветилось  голубое небо, а  хребты облачных гор стушевались,
как бывает, когда близится снегопад.
     Коваленко изумленно глядел вслед уходящим. Во  дворе оставался Филя. Он
медленно отступал от сотника, боясь, что тот еще что-то выкрикнет о дружбе с
Гришкой Сутоловым.






     Услышав от Аверкия слова сотника, Сутолов сразу же вызвал в Совет Филю.
Терзаемый сомнениями, как поступить после случившегося ночью, Сутолов грозно
посмотрел в лицо кабатчика и сказал:
     -- Твоему слову не поверю, хоть ты тут икону целуй!..
     Филя сробел. Все в Казаринке  знали, что Гришка Сутолов когда-то дневал
и  ночевал в кабаке. Поди докажи  Петру  Сутолову,  что связи между  ними не
было. Сутоловы все балашманные, лучше с ними  не связываться. У Петра теперь
власть, подведет под тюрьму-каторгу. Оправданий  слушать  не  захочет. Права
голоса  Филя  не  имеет.  Кабак  закрыли.  Теперь-то  им,  возможно,  деньги
понадобятся...  У них-то ни копья,  только обещают людям зарплату. Кабатчика
можно пограбить, у кабатчика есть. А чтоб легче с ним было договориться -- в
тюрьму его за связь с Гришкой...
     Вернувшись  домой,  Филя немедленно  собрался  в  дорогу. "Уходить надо
поскорее..." -- решил он твердо.
     На улице встретился Пашка. "Ничего, с ним удобнее выбираться из поселка
-- никто не прицепится с расспросами..."
     -- Куда собрался? -- спросил Пашка.
     -- Мое дело -- знай ходи, -- неопределенно ответил Филя.
     Пашке было  все  равно,  куда направляется Филя. Ему главное,  чтоб  не
скучно было идти на Громки.
     -- Давай топай, -- сказал он, зашагав  вперед. --  Про  Гришку Сутолова
слыхал? Нет Гришки...
     Филя промолчал.
     --  Вот и посуди, что  такое законная власть, а что анархия!.. Вышняков
мне все доказывал, будто законная власть легче для человека,  чем анархия. А
какая  разница? У кого пушка в  руках, тот и закон.  Прицелился, гахнул -- и
лети на небо, рассуждай, какая тебе власть больше по душе.
     -- Начинается заваруха, -- осторожно заметил Филя.
     -- Какая заваруха? Война, -- пророчески просто сказал Пашка.
     -- Кто с кем?
     -- Ну вот Сутолов с Сутоловым.
     -- М-мда, -- сдержанно промычал Филя.
     Он опасался  Пашки:  этот всего наговорит, но  и  сам кому угодно может
рассказать о  чужом, потаенном.  Для  него как будто не  существовало границ
дозволенного и недозволенного.  Как получится, так и будет. Пашка, наверное,
считал,  если  сам он весь на виду,  значит,  и все должны  быть  такими же.
Никаких секретов не должно существовать. Не зря болтает про анархию.
     -- Скажу  я тебе, -- произнес Пашка с  непонятным  восторгом, --  скоро
такой ералаш начнется, что и подумать страшно!
     -- Ты-то чему радуешься?
     -- Так, интересно.
     -- Мне вон торговлю запретили...
     --  Какое  такое  право  они имеют запретить  твою  торговлю? --  опять
оживленно  заговорил Пашка. --  Людям  надо  --  продавай.  А почему следует
запрещать то, что людям надо?
     -- Не знаю...
     Филя слушал рассуждения Пашки, не  теряя из  виду дороги -- не появится
ли на ней кто? Окраинные хаты Ка- заринки остались позади. Впереди была чуть
заметная  полоса  санного пути  и  необъятно  широкая заснеженная  степь. "К
Громкам не пойду,  чего там делать, -- решил Филя. -- Еще  с версту потопаем
-- там  поворот на  Чернухино.  Схожу  к Надежде, у нее  неделю побуду, пока
позабудется этот проклятый Гришка..."
     -- Ничего у них  не получится  с этой властью,  -- не умолкал Пашка. --
Люди -- они все за такую власть,  чтоб им не мешала. А потом -- финансы. Нет
ни одного человека, кто бы  их умел  считать. Забавно, конечно, глядеть, как
Вишняков кабак запрещает.  У забавы век короток. А дальше как? Да, может, от
кабака тебе, дураку, прибыль была бы? Тут государственный ум нужен!
     Филя  настороженно опустил  голову.  "И эта балда  про доход  от кабака
говорит. Значит, слышал где-то такой разговор..."
     -- Тебе-то никакая власть  не помешает до баб ходить, -- сказал он зло,
чтобы остановить Пашку.
     -- О финансах не хочешь говорить, давай о бабах, -- засмеялся Пашка. --
Ты тож не святой: по Надежде мы будто свояки...
     -- С Надеждой у меня коммерция.
     -- Знаем мы эту коммерцию!
     "Вот ведь прицепился! " -- подумал Филя, стараясь не пропустить поворот
к неглубокой балке, где проходила дорога на Чернухино.
     --  А  она,  гляди,  с Черенковым  милуется, -- не  унимался  Пашка. --
Явишься, а новый полюбовничек тебя в холодную!
     -- Плетешь глупое! -- отмахнулся Филя.
     Он презирал его, как все деловые люди, за болтливость и леность, за то,
что  Пашка   держался  независимо  и  старался   доказать   перед  ним  свое
превосходство.
     -- Гляди, выручать некому!
     -- Нужен ты мне! -- зло произнес Филя и повернул в сторону.
     -- Привет передавай! -- крикнул вдогонку Пашка.
     "Кобель шелудивый!.."  --  любовал Филя, бредя  по  снежной  целине, не
выбирая дороги, лишь бы поскорее удалиться от Пашки,
     А Пашка  был рад  -- немного  развеселился с  Филей.  Калиста  Ивановна
нагнала на него тоску.  Никогда  он не допускал,  чтоб  его неволили.  А эта
как-то сумела  принудить  ходить  к  ней, когда  и  не хотелось, выслушивать
всякую ерунду  о совместной жизни. Нашла время тешиться мечтами о совместной
жизни. Или  и вправду на Фофу потеряла надежду? Не может быть... Фофа где-то
недалеко, он еще вернется...
     Распахнув жаркую шинельку, Пашка размашисто шагал к станции. Тишина его
успокаивала.  В дневное время никто не  потревожит.  Можно будет  поспать. А
вечером в Казаринку он не вернется -- хватит Калистиных вздохов, -- а махнет
к путевому мастеру на "тридцатую версту", к его дочке Стеше. Давно бы пора с
ней любовь закрутить! Хороша!  Стройная, гибкая, под  глазом  родинка, будто
нарочно  поставленная, чтобы  придать  ее  чистому  лицу  выражение  смутной
тревоги.  Строга, правда, даже  сердитая.  Кто ж  на той  "тридцатой версте"
научит ее доброте: один дом, как одичавший гусь, на безлюдном лугу, за дверь
вышел -- иди с зайцами хороводы води, не с кем словом перекинуться.
     Сам мастер, Трофим Земной, подчиняется Громкам, можно ему и  приказать,
что надо. Какого лешего с ним  церемониться? Совета он не признает. Можно  в
крайнем случае припугнуть комиссарской властью, если станет мешать ухаживать
за  Стешей.  А  Стеша  военнопленным  одежки  стирает,  один  раз  в  неделю
отправляется  с  постиранным в Казаринку. Можно  пару раз пройтись с ней.  В
пути и договориться о дальнейшем...
     Пашке нравилось строить подобные планы.  При  этом он  чувствовал такое
беспокойство,  как  охотник  при сборах  на тягу.  Обычно ленивая его мысль,
способная  шевелиться только во время разговора, когда надо было думать, как
ловчее  поразить  своего собеседника,  становилась  острее. Он  мог  в таких
случаях даже что-то придумывать по порядку: я ей то, а она мне то... нет, не
годится,  я  ей  это,  тогда  что  она  скажет?..  Ничего  дурного  в  таких
рассуждениях  он  не  находил,  так как  всякому  новому увлечению отдавался
самозабвенно, радостно, словно все у него начиналось вновь, верно и прочно.
     --  Дела, -- ухмыльнулся Пашка, считая,  что насчет Стеши  он решил все
как надо.
     Неезженая дорога упиралась в  ограду станционной территории. За оградой
-- укрытая  подушкой снега  одинокая скамья  для пассажиров. Никто теперь не
садится на эту скамью: нет ни пассажиров, ни поездов...
     Станция была пуста. Начальник вторую  неделю  не  показывался:  сбежал,
наверно, в Штеровку, к родичам. Стрелки наглухо переведены на первый путь --
следуй на Громки и дальше, куда тебя черти несут в это смутное время.
     Пашка   пошел   в   телеграфную.  Здесь   он  выполнял  обязанности   и
телеграфиста, и начальника,  и  дежурного.  Снял шинельку, лениво потянулся,
отдаляя минуту,  когда придется отстукивать на  Дебальцево:  "Жду дальнейших
приказов".  Слова  такие он  придумал для хитрости  -- всегда-  де слушал  и
слушаю, а теперь жду, что прикажут делать.
     Телеграфный  аппарат  щелкнул,  требуя,  чтобы Пашка  обратил  на  него
внимание.
     -- Давай уже, -- сказал Пашка, усаживаясь и беря в руку быстро потекшую
узкую ленту с точками и тире.
     "Всем станциям...  до Мариуполя, -- быстро  читал  Пашка,  -- ни одного
вагона... порожняка...  не  выпускать на  линию... Иловайск  --  Таганрог --
Ростов. Комиссар Трифе- лов".
     -- Строг комиссар, -- сказал Пашка, небрежно бросив ленту на стол.
     Аппарат, однако,  не отпускал его, как будто соскучился за долгие  часы
молчания.  Сразу за  первой  телеграммой  последовала  вторая:  "Управляющим
шахтами,  начальникам  станций. Погрузку угля задержать до особых  указаний.
Передать  ревкомам  и  рабочему контролю  --  до  Нового  года  все  платежи
задерживаются, нет дензнаков. По просьбе Продугля телеграмму передал комитет
Викжеля Харькова".
     -- Подарочек Вишнякову... --  произнес Пашка, отрывая эту ленту и пряча
ее в карман.
     Он отошел от аппарата, не особенно печалясь по поводу такого "подарка".
Все шло так,  как он и предполагал: теперь отказывают  в деньгах, артели  не
получат зарплату и  за ноябрь и за  декабрь  -- выбьют бубну Вишнякову и его
Совету. Так оно постепенно и закончится с этой новой властью. А там Черенков
явится -- ускорит кончину. "Будь они  неладны", -- думал Пашка, прохаживаясь
по  комнате.  Мысли  его вернулись к более  привычному -- к Филе: "Подался в
Чернухино, это точно... Думает, Надежда его примет погостить. А на  кой черт
он  ей сдался  -- кабака-то  больше у  него  нет.  Надежда  баба  ловкая, ей
неполезные гости не нужны. Она сейчас вовсю в коммерцию  играет.  Был  бы  у
Фили кабак, тогда другое дело..."
     Пашка  поймал себя на том, что ему  неприятно было бы, если бы  Надежда
приняла  Филю.  Он  закрыл  глаза  и  постарался  мысленно   представить  ее
нахмуренные брови и торопливый, испуганный взгляд, как будто из боязни,  что
вот  сейчас  она  не  выдержит,  отдаст  себя во власть  кому-то  и потеряет
самостоятельность,  которую  она  пуще всего  оберегала. "Чудные  бабы",  --
ухмыльнулся Пашка. Сколько  ни  приходилось  ему начинать с ними, всегда они
чего-то боялись. А потом, пообвыкнув,  будто мстя за этот свой первый страх,
требовали рабской преданности. И Надежда такой же была, и Калиста...
     Аппарат  опять позвал Пашку  к  себе.  "Станция  Громки, --  потянулась
лента, -- приказываю... никаких грузов из... Казаринки не принимать... ждать
моих дальнейших приказов... Есаул Черенков".
     Рука Пашки дрогнула.  Он недоверчиво посмотрел  на  аппарат, удивляясь,
каким образом из него могла выйти телеграмма, подписанная Черенковым. Только
что  ведь была телеграмма Трифелова из  Дебальцева. Неужели  Черенков  успел
управиться с  Трифеловым  и командует  теперь на Дебальцевском  узле?  Тогда
почему он шлет телеграмму  одним  Громкам?.. Нет, в Дебальцеве Черенкова  не
может быть. А вот на Лесную, в десяти верстах отсюда, он мог прорваться...
     Пашка поднялся. Если у  Черенкова есть дрезина,  за  двадцать минут  он
может доехать до Громков.  А если и нет,  то на коне доскачет  за час. Что ж
делать? Теперь не слухи, не разговоры о нем -- телеграмма.
     Быстро   одевшись,  Пашка   выскочил  на  перрон.   Растерянно  походил
взад-вперед,   стараясь   придумать,   как  ему  быть,  ждать  еще  каких-то
распоряжений от  Черенкова  или махнуть в Казаринку,  доложить о  телеграмме
Вишнякову.  У  него  промелькнула мысль, что  тот,  если  ему не сообщить  о
телеграмме из Лесной, может придраться к  нему. Пашка тоскливо поглядывал на
нетронутый  снег на  путях,  на  застывшее здание  станции,  -- разве трудно
заметить, что нет здесь  хозяина? А от Каледина  давно был приказ, чтобы все
станции и пути содержались в порядке на случай прибытия воинских составов.
     "За горло  возьмет, душу вытрясет за беспорядки", -- ужаснулся Пашка  и
побежал. Не оглядываясь, не выбирая дороги, он летел по белым сыпучим волнам
степи.  За   ним  желтело  холодное  зимнее   солнце.  Впереди  простиралась
нескончаемая белизна  снега,  бьющая нестерпимой  яркостью в  глаза. Издали,
наверно, Пашка  походил на испуганно мчавшегося по степи черного зайца -- не
уклонялся  в  сторону от  железнодорожного  полотна,  заметного  на  высокой
насыпи, сбивал кудрявый иней с кустов придорожных посадок и  вообще вел себя
невообразимо глупо.  Впереди виднелся  дом путевого  мастера,  а возле  дома
стоял бородатый его  хозяин и глядел в степь сквозь  тяжелые  от белого инея
ресницы.
     --  Куда  это  ты так поспешаешь? -- спросил  Трофим,  когда Пашка  был
совсем близко.
     -- К тебе, наверно... -- ответил Пашка, захлебываясь частым дыханием.
     Голос его  был  горячечно-хриплый. Лицо --  распаленно-багровое.  Ворот
расстегнут. А из-под шапки выглядывал завиток мокрых от пота светлых  волос,
похожих на перемятую пеньку.
     -- Или чего забыл у меня? -- спросил Трофим, не отступая  от двери и не
собираясь приглашать Пашку в дом.
     -- Дай воды напиться... -- тихо попросил Пашка.
     -- Стеша! -- позвал не поворачиваясь Трофим. -- Выйди с ведром!
     -- На дежурстве я был, -- сказал Пашка, лихорадочно  обдумывая, сказать
ли  мастеру о телеграмме  Черенкова  или  промолчать. --  Все  по-старому...
порожняка  не  подают...  Евгений  Иванович  в  Штеровке...  путя  и стрелки
занесло.
     --  Некому за  путями  смотреть, -- солидно сказал  Трофим, внимательно
оглядывая Пашку и стараясь понять, почему  он бежал к его дому. -- Все пошли
в отряды. Сосед  мой  по  Доброрадовке тоже пошел  в отряд. А  ты чего ж так
торопишься?
     -- спросил он.
     -- Хотелось силу ног испытать, -- сказал Пашка, увидев в  двери Стешу с
ведром и кружкой.
     -- Можно и испытать, -- не то одобрил, не то посмеялся  Трофим. -- Пей!
-- Он взял из рук дочери полную кружку и подал Пашке.
     Пашка держал кружку неуверенно, стуча зубами по широко  загнутым краям.
Он успел  заметить, что Стеша  одета  не по-домашнему:  собиралась, наверно,
уходить.  В  освещенном   солнцем  окне  он   тоже  успел  заметить   чье-то
промелькнувшее лицо. "А о жильце Трофим ничего  не говорил,  -- думал Пашка,
не спеша пить. -- Какого это он квартиранта взял?.. Темный мужик".
     --  Благодарствую, --  сказал Пашка, отдавая Стеше  кружку с  недопитой
водой.
     -- Пейте на здоровье, -- ответила она, не глядя на Пашку.
     "Что-то у них  тут тайное  творится", --  отнесся Пашка подозрительно к
тому, что Стеша прятала глаза,
     -- Иди в дом, -- хмурясь, сказал Трофим дочери.
     Стеша, не поднимая головы, повернулась к двери. "Здорово он ее школит",
-- вздохнул Пашка.
     -- Что ж ты, давно был в Казаринке? -- спросил Трофим.
     -- Сегодня оттуда.
     -- Как же там люди живут? Говорят, шахту водой залило?
     -- Заливает... Но немец смастерил новый насос -- качают.
     -- Скажи-ка, немцы умеют. А Совет что ж?
     -- Приказы пишет.
     -- Приказ тоже надо уметь написать.
     -- Будто умеют.
     Пашка разговаривал с Трофимом, а сам не терял из виду окна, ожидая, что
лицо квартиранта снова покажется.
     -- Кабак будто закрыли? -- продолжал спрашивать Трофим.
     -- Был такой приказ.
     -- А заготовленную водку куда ж?
     --  Подсолят,  чтоб не пропала,  -- ухмыльнулся  Пашка и тут же застыл,
заметив, что на него смотрят из окна.
     "Фофа!.. Побей меня бог, Фофа! -- узнал управляющего Пашка  по плешивой
голове.  --  Вот  почему  шлют  ему телеграммы!  Знают, должно быть, что  он
тут..."
     Теперь стало  понятно,  почему  Трофим  загородил  путь  в  дом.  Но  и
оставаться  здесь  нельзя.  Фофа,  наверно,  прослышал,  что  он путается  с
Калистой. С ним  вместе дожидаться  Черенкова в  доме мастера Пашке никак не
хотелось.  И отойти, однако, надо как-то разумно,  не  заронить подозрений у
Трофима. О том,  что не  надо Трофиму  сообщать о телеграмме из  Лесной,  он
решил как-то подсознательно.
     --  Бежал  к  тебе, -- начал выпутываться  Пашка, еще не зная,  к  чему
придет, -- сообщить, что проверка путей может быть со  стороны начальства...
Едут  из  Дебальцева  дрезиной.  Может,  задержались где... но скоро  должны
быть... Стало быть, собирайся на осмотр, -- закончил он уверенно.
     -- Какое начальство? -- спросил, подозрительно глядя на Пашку, Трофим.
     --  Откуда  мне знать?  Поступила телеграмма из Харькова. Теперь  много
всякого начальства.
     -- То-то и оно!
     -- Нас это не касается. Мы обязаны делать свое дело. Значит, собирайся,
-- увереннее повторил Пашка, убедившись,  что к выдумке его Трофим отнесся с
доверием.
     "В любом случае хорошим закончится. Придут кале-динцы -- увидят уход за
путями. Не  придут -- все  равно  надо за  путями  смотреть.  Кто-нибудь  да
похвалит за распорядительность..."
     --  Мы  только  с  тобой,  видать,  и остались, -- поддался  Трофим  на
выдумку. -- Все  остальные лентяи,  сквернословы и  бесстыдники. Ни один  не
подумал, что  без  ухода  дорогу  оставлять  нельзя.  Евгений  Иванович тоже
мотанул. А человек  будто  разумный.  Правда, теперь для жизни разума  мало.
Глотку умей драть, воровать не бойся да  понахальней  ори: это вам не старое
время! Тьфу, нечисть! -- выругался Трофим.
     "Слава  тебе, господи, вовремя  я Фофу  заметил,  --  подумал Пашка. --
Снюхались они тут, спелись..."
     Пашка хотел  было  сказать, что  теперь  жизнь  для всех не мед.  Потом
подумал, как бы Трофим не задержал его, и, глупо улыбнувшись, пошел прямиком
в Казаринку. "С Вишняковым как-то легче,  будто что-то  свое... А  здесь  --
волкам бы жить!" -- рассуждал он, вспахивая ногами  целинный  снег и  тяжело
сутуля плечи.  Впереди  простиралась белая гладь, как в  те минуты, когда он
бежал  к  дому,  только  теперь, кажется,  чуть  подзелененная  затуманенным
зимними кругами солнцем. А снег под ногами как  позолоченная тертая слюда --
играет,  блестит,  пересыпается.  От этого  даже  идти легче. Пашка прибавил
шагу.






     Пока  он  нес  телеграмму  Вишнякову  в  Совет,  о  содержании ее успел
разболтать всему поселку.
     Возле шахты собрались люди.
     --  Не  полезу я!  --  кричал Петров,  бросая на снег топор.  --  Рядом
Черенков бродит, а нас --  в шахту. Лиликова давай! Чего он, как Фофа, добыч
гонит? Черенкову на топку?..
     Военнопленные  со второй  смены  сгрудились  в стороне, с  любопытством
наблюдая, как Петров разъяряет себя и грозит отказаться от работы.
     -- Забастовка, -- прошептал Кодаи.
     -- Всех беспокоит  угроза внезапного нападения,  -- сочувственно сказал
Збигнев Кодинский.
     Красивое, мечтательное лицо его было бледным. Он опасливо поглядывал на
топор с отшлифованной до воскового цвета ручкой.
     -- В шахте как в мышеловке, -- заметил Кодаи.
     К Петрову  подошел  Алимов. Он  был артельным старшиной.  Его  уважали.
Коренастый,  сильный,  он  мог  выполнять  в шахте  любую  работу  --  и  за
крепильщика, и за забойщика, и за коногона.
     -- Наше дело  -- вкалывай, -- сказал Алимов, пытаясь успокоить Петрова.
-- Уголь нада. Уголь всегда нада.
     -- Кому нада? -- передразнил Алимова Петров.
     -- Нам нада!
     -- Гришку Сутолова видел?
     -- Видел.
     -- Зачем он приходил?
     -- Разберутся... Нам нада уголь рубить.
     -- Зачем?  -- еще  больше  разъярившись, спросил  Петров.  --  Нечем  в
конницу Черенкова кидать? Ты мне зубы не заговаривай. Макеевские тож полезли
в  шахту, а он  -- тут как тут. Из Лесной до  нас  рукой  подать. Отряд надо
собирать, к войне готовиться.
     -- Кто собирай отряд? -- не сдавался Алимов. -- Командира есть на шахта
-- соберет отряд. А тебе -- работай!
     -- На-кось! --  Петров сунул Алимову дулю под нос.  -- У меня детишки и
баба в положении. Про  Гришку узнала  --  ревмя  ревет.  Не  от  жалости, от
страха. Я, может, должон подумать, куда их спрятать от того гада.
     --  Ай-ай! --  неодобрительно поморщился  Алимов. -- У тебя  детишка, у
меня детишка...
     -- А  может, твоих  Черенков  не  тронет? -- уставился  на  него Петров
порыжевшими от злости, шальными глазами.
     Он  не  заметил,  как  к нему  вышел  откуда-то  из-за  частых  столбов
стволового дома Лиликов. Алимов наклонился к горбылю и содрал с него кору.
     -- Может, татарву он жалует! -- вскричал дурным голосом Петров.
     И тут же упал от сильного удара в ухо.
     -- Кто? -- спросил Петров, медленно поднимаясь.
     -- Я, -- сказал ему Лиликов.
     Люди притихли, неловко глядя на двоих --  лежащего на снегу и того, кто
ударил. Лицо у Алимова почернело,  скулы заострились, глаза запали. В  руках
он  мял кору,  содранную  с березового горбыля, и это выдавало его волнение.
Все знали, что Алимова нельзя было страшнее обидеть, чем это сделал  Петров.
У  Алимова  год  назад  умерла  жена, оставив троих  детей,  с  которыми  он
самозабвенно возился.
     -- Ты не обижайся, -- сказал, повернувшись к нему, Лиликов.
     -- Ладна, Андрей  Никитович, -- глухо  ответил Алимов. -- В шахта  люди
отказываются идти...
     Петров  медленно  поднимался, упираясь в  снег  левой рукой,  а  правой
нащупывая топор. Лиликов не видел этого.
     Пленные замерли, наблюдая, как Петров встает с топором в руке.
     -- Балта... -- прошептал Ференц Кодаи, будто никто другой не видел этой
"балты" в руке Петрова.
     Збигнев Кодинский бросился к  Петрову  и схватил за  руку. Перед толпой
мелькнули их бледные, перекошенные лица. Лиликов повернулся на возню.
     -- Прошам, пане, -- подал ему топор Кодинский.
     -- Вовремя ты... -- сказал Лиликов. -- Могли бы порубаться... А за что?
--  спросил  он  у мрачно стоящего  Петрова и  отшвырнул  топор.  Блеснувшее
серебром лезвие скрылось в белом,  искристом снегу.  Виднелся лишь квадратик
черного обуха и отшлифованное крепильщицкими руками топорище.
     На  шахте и раньше дрались. Бывало, хватались и за обушки  и за топоры.
Каторжно тяжелая работа в забое,  вечно ноющее тело, слепнущие  от подземной
темноты глаза,  невозможность избавиться от всего этого порождали равнодушие
к жизни,  делали жестокость чем-то обычным -- как  мелкий шлепок, вызывающий
недолгие  слезы. Ходили и артель на артель. Не стеснялись бросаться обидными
кличками. Были и "кацапы", были и "хохлы", "червееды",  "магометовы собаки".
Это  в  минуту  крайнего  раздражения,  когда  в  руки  не   шел  заработок,
надвигались  нищета  и голод,  хотелось  хоть на  ком-то  сорвать  злость  и
разгрузить  душу, до  треска набитую обидами.  В обычные  дни ссору запивали
водкой и играли  за одним столом в карты, как  будто вечно здесь были  мир и
тишина.
     Месть любит испорченных. А у этих какая же месть? Отчаянье и усталость,
раздражение доведенных до сумасшествия. Они приходили  в себя и старались не
вспоминать, что было перед этим.
     Теперь произошло что-то другое. Петров оказался в одиночестве. На него,
поднявшего  топор,  смотрели  осуждающе.  Употребленное  им  слово "татарва"
обернулось  против него  же  самого.  Все  ведь  знали,  что  для  Черенкова
одинаковы и  "татарва", и  "кацапня", и китайцы, и хохлы,  и турки, для него
важно, поддерживаешь ли ты Совет или идешь против него. Ворвется  в поселок,
одинаково не пожалеет ни Петровых, ни Алимовых детей.
     Петров оглянулся, ища поддержки. Открыл  было рот, чтобы сказать что-то
в свою  защиту. Вдруг осекся, утер лицо рукавом и  отошел в сторону,  боком,
приниженно, как, случалось, уходили обманувшие артель шахтеры.
     --  Слушайте меня, товарищи, -- произнес в морозной тишине  Лиликов. --
Есаул  Черенков  ходит  со своим отрядом  недалеко. Выпустил Каледин  волка.
Бродит он вокруг Казаринки. Пока, однако,  идти на нас  не решается. Клацает
губами,  а  все  ж  страшновато.  Гришку  Сутолова направил  --  погляди-де,
понюхай. Всем известно, что  сталось с Гришкой...  Нам  пока можно работать.
Петров  тут  лишнее говорил.  Воду из шахты качнули. Спасибо скажем  мастеру
товарищу Копленигову.  Молодец! И другие  люди не загинают бузу, а работают,
как  честные пролетарии.  Мы не  на  Фофу  и не  на Продуголь  работаем.  Мы
работаем для себя, для народа, на советскую власть!..
     Шахтеры,  притопывая застывшими ногами,  слушали не  перебивая. Лица их
стали торжественными,  когда Лиликов выкрикнул последние слова. Приятно было
слышать о  том, что  они работают не на хозяина, а  на себя, на свою власть.
Никто  не  посчитал  нужным спорить, а  как же власть  будет расплачиваться,
когда  выдаст  получку.  Долго  держалась тишина. Алимов  первый сдвинулся с
места  и побрел  к  стволовому  дому. Снег  скрипел  у  него под  ногами. За
Алимовым  пошел  Паргин. Потом  и вся черно-спецовочная,  пахнущая  потом  и
соленой шахтной  водой толпа  потекла  в широко  растворенные  двери,  глухо
переговариваясь:
     -- Они все, Петровы, вздорные. Отец его завсегда зачинщиком драк был...
     -- Лиликов мастак бить, свалил какого жилистого!
     -- Допек! Я те скажу: который допечет -- на него страх как удар падает!
     -- А  полячок, пся  его мать, отчаянный.  Петров мог  его  очень просто
зацепить под горлянку.
     -- Беда  с этим Черенковым,  ходит,  стращает,  спать не  дает. А  ведь
чего-то боится!
     --  Вишь,  варта  тож  против  него.  Сотник-то Гришку  ухлопал. Теперь
известно,   Черепкову   и   с  вартой   воевать.   А   там  еще,   говорили,
красногвардейские отряды на Дебальцевский узел  в поездах едут. У Пономарева
тож, рассказывают, собраны немалые силы... И Черенков -- не дурак!
     -- А что новая власть его не изловит и не повесит?
     -- Не до него, значит!
     В глухой говор идущих ворвался звонкий голос стволовой Алены:
     -- Чего, словно овцы, бредете? Не напирай!
     Высокая, с мужика ростом, она оттолкнула передних.
     --  Паргина не обижай,  Алена, -- вскричал  Кузьма, --  его  и так жена
забила, замолила!
     -- Не напирай! Всех все равно не пущу!
     -- Паргина, говорю, не обижай!
     -- Что тебе Паргин? Сам про себя говори! -- отозвался впереди Паргин.
     -- А мне все равно битому быть: Алена не ждет от меня пользы.
     -- Дождешься от вас!.. Не напирай, говорю!
     -- Прошу, пани Алена!..
     -- Пан Кодинский  --  маломестский  пан. Штепан --  Прага, Злата Прага,
Алена!..
     -- Да не лезь, морда твоя лопни! Я из вас, панов, живо мужиков поделаю!
     -- А может, ему хочется этого!
     -- С Черенковым тебя послать воевать!
     -- Черенков  потому  и  боится наступать  на  Казаринку, что про  Алену
прослышал!
     Всем  было забавно толкаться  возле рослой  и  сильной стволовой. Алена
была озорной, отвечала на всякие шутки, -- это нравилось. Плечистая, с сизым
румянцем на  щеках,  оживленная и крикливая, она больше  всего нужна была на
этом  пороге  в шахтное  подземелье, куда хочется  опускаться,  не  думая об
опасности адской тяжести еще не начавшейся смены.






     К  вечеру небо опять затянулось серыми  облаками.  Пошел  мелкий  снег.
Падал  он  медленно,  сгущая  мрак. Казалось,  вечер сыплется на  Казаринку,
укутывая ее снежным туманом, обороняя от всяких неожиданностей.
     Сутолов вышел из  штейгерского  дома,  поглядел на серо-тусклое  небо и
опять вернулся.
     -- Так  чего,  будем ждать  людей? -- спросил  он  у  Вишнякова, томясь
своими мыслями.
     -- Зачем  тебе ждать? Иди,  без  тебя пока  обойдемся,  --  посоветовал
Вишняков.
     Он  догадывался  о сомнениях  Сутолова.  Весь  день  тот ходил  хмурый,
неразговорчивый, думая, как  ему поступить с похоронами брата. Хотя Григорий
и пришел с донской стороны, у Каледина служил, но все  ж  -- брат.  Положено
похоронить. И судом народа не был судим. Но Сутолов, видимо, не хотел, чтобы
люди видели, как он  пойдет  на  похороны. Поэтому  и  дожидался  сумерек. А
вечером всегда собирались люди в Совете.
     --  О военной  обороне  надо  поговорить, -- сказал  он, ища  для  себя
причину, чтобы помедлить с уходом.
     -- Чего ж,  дела для тебя  известные. Мы на том и остановимся, что надо
обратиться за помощью к штабу красногвардейских отрядов.
     -- Да я ненадолго...
     --  Сколько  надо, столько  и  оставайся,  --  сказал  Вишняков,  пыхтя
цигаркой. -- Не часто приходится хоронить братьев.
     --  Собака  он бешеная,  а не брат! --  вскричал  измученный сомнениями
Сутолов.
     -- Он бы уж меня  похоронил!  Дай бог другим пожить,  как он мне смерти
желал. Пятака б на похороны не дал... А ты говоришь -- бра-ат!
     -- То ж -- он, а то -- ты, -- успокаивающе сказал  Вишняков. -- Разница
между вами должна быть.
     -- Дьявол его ненависть сотворил!
     Сутолову  хотелось  выговориться.  Он  ходил  по   комнате,  подергивал
затянутыми  в  кожанку  плечами, словно  стараясь  сбросить  с  себя  что-то
мешающее ему жить.  Светлые глаза его и вовсе посветлели. Водил  он ими так,
как  будто  страстно  искал  гнетущую  его  тяжесть,  чтоб  схватить  своими
огромными ручищами,  поросшими  рыжей шерстью, и  забросить ее подальше.  На
Вишнякова не смел  поднять глаза, чувствуя его превосходство. Все люди после
прихода и гибели в Казаринке Григория, казалось, изменили к нему отношение.
     -- Дьявол  не дьявол, но случилась такая оказия, -- сказал Вишняков, не
повышая голоса. -- Оно ведь не знаешь, как случится. Жизнь бывает одинакова,
а отношение к ней --  разное. Ум ее по-разному  принимает. Григорий не нашел
пути, чтобы подняться над жизнью.
     -- Может, и так, -- притихнув, сказал Сутолов.
     Кажется, он услышал именно то, о чем мучительно думал.
     -- Ты за одну веру выступаешь, а он за другую...
     -- Не в один храм ходили...
     -- А ведь человек он не чужой тебе.
     Вишняков еще подумал: какая бы ни была кончина, случилась она от пули и
напоминала солдатскую, короткую и  случайную смерть. Матери  будет горестно,
она спросит: похоронил ли?
     -- С сотником говорил? спросил Вишняков.
     -- А чего с ним говорить? Дело ясное.
     -- Пускай объяснительную бумагу напишет в Совет.
     -- На каждый случай, когда калединского субчика подстрелят,  бумаги  не
хватит.
     Вишняков  с  удивлением  посмотрел  на   Сутолова,   на  его  блестящую
непромокаемую кожанку, -- не верилось, что он так говорил о гибели брата.
     -- Иди, -- сказал Вишняков глухо. -- Как люди поймут, так и будет...
     ... Все тропинки  засыпало, понакрыло теменью. Сутолов шагал наугад  по
выгону ко двору варты.
     Трудно идти, трудно думать,  трудно выбирать дорогу. Из  памяти исчезло
все,  что позволило бы представить Григория живым.  Путалась только какая-то
несуразица,  мелочь,  вроде   той,  что  Григорий  долго  не  мог  научиться
выговаривать "л" и  вместо "делал" произносил "девав", за  что часто получал
от отца по губам.  А вот лица припомнить  не мог. Каким было его лицо, когда
он горделиво  явился к нему в Петрограде после производства в подпрапорщики?
Все, должно быть, началось с  этого производства: Григорий  решил, что жизнь
теперь для  него начиналась другая  и надо порвать связи с прежним, что было
на крестьянском дворе Сутоловых, в их деревне Голые Пруды, когда все малые и
старые  пошли за куском хлеба на шахты. Может,  тогда надо было поругаться с
ним  да  и  кулаков не  пожалеть. А  они розошлись, буркнув  друг  другу  на
прощанье про то, что не скоро придется возвращаться домой.
     "Теперь  встретились..." --  подумал Сутолов,  так  и не вспомнив  лица
брата.
     Из  сарая падал свет. Приблизившись, Сутолов  услышал напевно-печальную
речь:
     --  "Разбойника  благоразумного  во  едином  часе  раеви  сподобил  еси
господи... и мене древом крестным просвяти и спаси..."
     Возле  лежащего на  лавке тела  Григория,  ссутулившись,  стояла  Арина
Паргина  и  читала  молитву. При  появлении  Сутолова  она  повела  на  него
отчужденным, строгим взглядом и сказала:
     -- Не знаю, что читать... а исповедание веры -- помилование господне...
Не было у него хулы на духа святого? -- спросила она.
     Сутолов не  ответил. Он впился  взглядом в  серо-синее лицо Григория  и
теперь   явственно  припомнил  его   в  шинели   с   желтополосыми  погонами
подпрапорщика, с  широко открытыми коричневатыми глазами,  машущего руками и
доказывающего свою правоту. От него пахло тогда  махоркой, свежими ремнями и
еще  чем-то больничным, как тогда пахло  от всякого, кто недавно  вернулся с
фронта и прошел "вошебойку".
     -- Будем ли читать о вечных муках грешников? -- шепотом спросила Арина.
     Сутолов  не слышал,  о  чем она спрашивала. Он еще вспомнил,  как стоял
Григорий  в  строю  измайловцев перед  воротами Путиловского  завода.  Грудь
колесом, глаза круглые, губы плотно сжаты,  -- жизнь окружающая ему нипочем.
А возле  ворот  старичок  в  очках  в жестяной  оправе  кричит:  "Солдатики,
братушки, против кого идете? У меня трое сыновей полегло  на фронте!  Может,
которого  из вас  они грудью  своей защитили! Царя вам надо? Не будет царя!"
Григорий  и  глазом  не   ведет  на  старичка.  Он  смотрит  на   сухолицего
штабс-капитана и ждет  команды, он может  и  выстрелить  в старичка, до того
худого и истощенного, что нечего и похоронить.
     -- "Вечное благодарение в муках почивших" буду читать, -- сказала Арина
и  завела  нараспев: --  "Господи,  воззри  на  сына  своего,  на его  стать
посечену, прими покаянную душу его..."
     Сутулов не  понимал  смысла того, что читала Арина. Он закрыл глаза, не
желая видеть мертвого, свечу, коптящую слабым  огоньком в  холодном сарае, и
застывшие большие  руки. От Григория-подпрапорщика, спесивого и грубого, ему
хотелось мысленно вернуться к тем тихим дням, когда Голые Пруды не голодали,
по  лугам  ходили  сытые  коровы и  вспыхивали  веселые пастушьи  костры.  С
Григорием они  тогда жили  в  дружбе,  вместе  обжигали  палки  над  дымными
кострами и  "делили  пазухи",  набитые  ворованными  яблоками. Григорий  без
опаски, что его  кто-то  треснет  по губам за это проклятое "в" вместо  "л",
говорил,  раскладывая:  "Твои ябвоки...  мои  ябвоки..."  Под  носом у  него
блестело,  а  брови  хозяйственно  хмурились,  будто  было  так  важно, чтоб
обязательно -- поровну.
     "Теперь  вот не  поделили..."  -- подумал  Петр,  впервые  почувствовав
давящую боль утраты.
     Однако тут же испугался своей слабости и сказал басовито:
     -- Гроб кто сделал?
     -- Мужик мой..."Господи, матерь пречистая..."
     -- Хватит молиться, дело ясное.
     Он еще в тот раз, когда приходил  с Аверкием  к сараю, заметил во дворе
длинные сани, на  которых обычно  поселковые возили уголь со  склада. Теперь
вышел во двор, чтобы проверить, стоят ли они до сих пор. Втянул сани в сарай
и, не глядя на Арину, перетащил гроб с телом  Григория с лавки на удлиненную
раму саней. Подобрал валявшийся в углу забойщицкий обушок -- рыть могилу.
     -- Сам свезу, -- сказал он Арине. -- За мной не ходи.
     -- А крест? Нет иного пути для души, кроме крестного, -- сказала Арина.
     -- Помолчи  уж! -- зло прохрипел Сутолов и потянул сани с покойником из
сарая.
     Сани  взвизгнули  полозьями  по  густо  рассыпанному  углю.  Этот  звук
переворачивал душу. Сутолов облегченно вздохнул, когда полозья стали на снег
и легко заскользили к воротам. На спуске  с маленького бугорка гроб  толкнул
его в ноги. Сутолов споткнулся, но устоял. Вытерев рукавом пот, сжал веревку
и, не оглядываясь, потянул сани дальше.
     Теперь он  уже  ни  о чем  не  думал,  ничего  не вспоминал. Он  тянул,
убыстряя шаг и ступая чаще, чтоб уйти от гроба.
     Арина  отстала,  крестясь   и  всхлипывая.  Вскоре  перестала  видеться
сгорбленная, наклоненная вперед фигура. Мгла и снег скрыли и Сутолова и сани
с печальным грузом. Они  ушли на выгон, за  которым  в версте, на  небольшом
пригорке, было кладбище.
     Арина  тихо  побрела домой,  прислушиваясь, не начал ли Сутолов долбить
мерзлую землю, чтоб похоронить брата.
     -- "Господи, не покарай искупившего грехи свои муками телесными..."
     Все происшедшее смутило ее:  не  верилось, что так  могли умирать люди.
Боязно было  вспомнить,  как живой брат укладывал мертвого  на угольные сани
без отпевания. Страшно  было  думать  о  холодной  земле, о мерзлых  комьях,
смешанных со снегом, которые будет кидать брат на брата.
     Вернувшись, она устало посмотрела на Миху, обняла его и тихо заплакала,
почувствовав жалость к  нему, к себе, ко всем людям, которым судьба  повелит
увидеть то, что увидела она.






     Приоткрыв дверь, сотник Коваленко следил за тем, как Сутолов вывозил на
санках покойника.  Выйти  он боялся:  неизвестно, как  отнесется к нему брат
убитого. Чужие люди осудили, а этот и подавно. Была вражда между Сутоловыми,
но смерть могла  отвести  ее прочь -- брат явился хоронить  брата. Может, он
забыл о вражде: своих тяжко  отдирать от сердца.  Может, потерял рассудок от
горя  и  не  остановится перед тем, чтоб отомстить стрелку. Лучше подождать,
пока все закончится.
     Проскрипели полозья. Шаги удалялись...
     Сотник вышел  во двор,  когда сани с  покойником и  плетущаяся  за ними
Арина  скрылись из виду. Фонарем  осветил конюшню. Пусто. Ничего лишнего  не
видно. Все же взял метлу и подмел затоптанное  место:  нельзя,  чтобы что-то
осталось от  покойника, --  конь  не  пойдет  в  конюшню,  хоть  засеки  его
насмерть.  Коней пришлось пока поставить в сарае, приспособленном для дров и
угля.  Другой  конюшни  --  не  отыскать.  Здесь  вообще редки хозяйственные
постройки:  шахтерня в поле не работает, привыкла жить  на то,  что дают  за
упряжку в шахте. Земли вокруг  -- глазом не охватить. Можно было бы что-то и
распахать.  Но  куда им еще  пахать? Выбираются из  шахты  -- на ногах  едва
стоят. Каторжная работа.
     Коваленко понимал, что значит  тяжелая работа. Он только не мог понять,
как они,  богом и судьбой  обиженные,  обносившиеся до срамоты, крикливые  и
вздорные,  могли замахнуться  на то, чтоб работу поделить поровну и  шахтное
дело  перестроить по-своему.  Чего может добиться такая  голь  без  хозяина?
Скорее  всего,  их одолевает  страсть неимущих:  у нас нет -- ни у  кого  не
должно быть, земля не наша -- пусть будет общая, а значит -- ничья, шахта --
тоже ничья, все -- ничье! Он загорался ненавистью к тем, кто выступал против
собственности,  и свято  верил, что  "свои  люди", "земляки",  "единоверцы",
"люди  одной  крови"   способны   отстоять  собственность  от  посягательств
неспособных иметь и неспособных добывать имущество.
     Коваленко  вышел во двор, вычистил метлу в снегу от мусора.  Вернулся в
конюшню, поставил ее  на  место. При-светил фонарем --  не пропало ли  чего.
Кажется, все цело -- уздечки, седла на месте, вилы, грабли...
     Он решил запереть конюшню до утра.
     Увезли покойника.
     Пусть будет как будет...
     Мелкие хозяйственные заботы немного отвлекли его от раздумий о случае с
Григорием Сутоловым. Командованию он доложит как надо. А  шахтерня -- черт с
ней -- пускай судит по-своему...
     Возясь с замком, он вдруг услышал шаги и испугался -- не вернулись ли с
санями?
     -- Кто идет?
     Перед глазами вырос Вишняков:
     -- Я, председатель Совета...
     Коваленко растерялся от неожиданности. С первого дня  появления варты в
поселке  между  ними  установилось  --  не ходить друг  к  другу.  Коваленко
действовал  согласно  приказу:  "В переговоры с Советом не вступать, местной
власти  не  признавать,  но  и не выступать  против  нее  с  военной силой".
Возможность всякой встречи с  Вишняковым он отвергал, хотя и знал его хорошо
с  четырнадцатого года, когда они попали  в драгунский имени короля датского
Христиана полк, а потом, в  феврале  1917 года,  вместе служили  в  Персии в
составе  экспедиционного корпуса генерала Баратова. Старую  фронтовую  жизнь
вспоминать нечего: она умерла в несогласиях и спорах на солдатских митингах,
где  Вишняков защищал большевистскую программу, а он,  Коваленко, примкнул к
полковнику Чирве, требовавшему "свободы Украины без  кадетов, большевиков  и
скрытого царского угнетения трудового селянства".
     -- Что надо? -- грубо спросил Коваленко.
     Он подумал, что Вишняков пришел выяснить обстоятельства убийства Гришки
Сутолова.
     --  Давно не виделись...  -- сказал  Вишняков, не обратив  внимания  на
грубость.
     Коваленко промолчал.
     Последний раз они близко сходились  на песчаной дороге под Менделиджем.
До  сих пор помнится поучающий упрек Вишнякова:  "Тебе лишь бы своим  дегтем
пахло, а что кулаком свой подцепит под ребро -- это даже сладко: свой кулак,
по своему ребру! А свой, говорят, больнее бьет!" Пророка из себя корчит. Они
все, большевики, в пророков играют.
     -- Покойника вывезли? Желаю обсудить это.
     -- Вывезли...
     Коваленко   занялся  фонарем,  лихорадочно  соображая,  что  может  ему
угрожать.
     -- Может, в дом зайдем?
     -- Можно и в дом,  -- сказал Коваленко, поднимая фонарь,  как будто ему
было все равно. -- Ваших здесь было-перебыло...
     -- Людям хочется знать, как произошло.
     -- Интересного мало...
     Он сердито толкнул дверь и широким  шагом прошел в сени. Вишняков -- за
ним. Сотник  мог  не  пустить  его,  как,  наверное, предписывалось приказом
командования. Вишнякову надоело играть в прятки -- он решил во  что бы то ни
стало встретиться с сотником, занявшись происшествием с Григорием Сутоловым,
не очень приятным для петлюровской варты.
     -- Никого в  доме? --  спросил  Вишняков,  оглядывая  чисто подметенную
хату.
     -- А кому ж еще быть?
     -- Я тебя спрашиваю потому, что говорить нам лучше без свидетелей.
     -- Свидетелей не будет...
     Коваленко пристраивал погашенный фонарь на гвоздь у двери. По тому, как
он медлительно делал это, Вишняков догадывался, что тот растерян.
     -- По вашим данным,  -- начал Вишняков, закуривая, -- Григорий Петрович
Сутолов находился на службе в карательном отряде есаула Черенкова...
     Подцепив  фонарь, Коваленко  прошел к столу и сел,  прячась в абажурную
тень от прямого света лампы.
     -- Я составил донесение своему командованию, -- перебил он Вишнякова.
     -- Это меня не касается. Известно, как должен поступать каждый командир
части... Тут одна штука неясная получается...
     У сотника зашевелились брови.  Сидел  он все  так же неподвижно,  давая
понять, что не очень опасается "неясностей".
     -- Получается  ералаш,  -- продолжал  Вишняков, раскуривая цигарку и не
глядя на него. -- Вы -- на границе, мы -- тоже стоим на границе. На наш пост
Гришка не нарывался. А к вам пожаловал. По своей линии мы  никаких донесений
о нем не писали. А часть его -- Калединская!
     Коваленко сдержанно кашлянул.
     -- Що до гряныць, то вона у нас одна -- гряныця Украинской республикы!
     -- Погоди! Для  вас -- одна, для нас -- тоже одна, а для кого-то две. Я
тебя хочу спросить:  почему Григорий  Сутолов стал баловать  на варте,  а не
побрел к нашей конюшне?
     -- У нас кони справниши.
     -- Могло быть, что  он именно  так и подумал! Ему известно было, что вы
для Каледина  -- дружеская сторона. Мало ли что у вас  кони лучше. А зачем у
друга брать, если можно взять у врага? Нет, тут что-то не так!
     Вишняков оживленно жестикулировал, зорко наблюдая за сотником. Для него
сейчас было важно,  станет  ли сотник отрицать,  что  Каледин "дружественная
сторона", и не связывался ли он по поводу убийства с калединцами.
     -- Было, пройшло, -- уклончиво ответил Коваленко, которого интересовало
все то же -- чем все это ему угрожает?
     -- Ладно, пускай по-твоему! Прошло -- для кого?
     -- Ты  мне  голову не морочь! -- мрачно  заявил  сотник,  отклоняясь  к
стенке и вовсе исчезая в тени -- только глаза блестели.
     --  У  меня дел своих хватает, чтоб  еще тебе голову морочить! Мне надо
знать: чего это "дружественная сторона"  у тебя коней таскает? Может,  между
вами военные действия начнутся? Черенков ваших границ не признает! Сапетино,
Лесная, Чернухино -- ваши, а он туда ходит  без вашего ведома.  Как же  так?
Дружба -- значит  спроси, доложи, согласуй. Или вы ему не только коней, но и
земли своей республики поотдавали?
     Коваленко резко поднялся:
     -- Ты мне тут политику не загибай! Я тебя знаю!
     -- Знания  твои к разговору  нашему  отношения  не  имеют,  -- спокойно
продолжал  Вишняков.  --  Мы можем донести нашему командованию,  что у варты
Украинской республики  была  стычка  с разведкой  карательного  отряда. Твои
могут спросить, по  какой причине  стычка.  Не  скажешь  же ты, что  шлепнул
черенковского лазутчика с перепугу...
     Сумрачно шевеля вздернутыми бровями, Коваленко ждал, что он еще скажет,
догадываясь, что именно с этой угрозой Вишняков к нему и явился.
     --  Мне неизвестны приказы по вашим войскам. Думаю,  насчет  стрельбы в
калединскую  сторону  --  таковых  не  было.  Худо   тебе  придется,  сотник
Коваленко!
     -- Я стрелял не в черенковского разведчика, а в конокрада!
     -- Съезди к Черенкову, объясни! Я его норов знаю, живо  шашкой секанет.
В его отряде, сформированном на территории Области Войска Донского, не может
быть  конокрадов.  Это у нас, шахтеров,  могут  быть  конокрады. А  у них --
святое воинство,  а не сборище воров, посягающих на собственность Украинской
республики. Смекаешь?
     Сотник озадаченно водил глазами. С этой стороны получалось худо. Насчет
конокрадства и речи заводить нельзя. "Тогда почему я его убил?.."
     -- Мне все равно, -- сказал Вишняков, вставая.
     -- Обожди, -- остановил его сотник. -- Нам давно пора потолковать. Чего
это
     -- все равно?
     --  Для меня и ты и  Черенков -- вражеская сторона, -- сказал Вишняков,
твердо посмотрев  в лицо сотнику. --  Черенков ждет приказа, чтоб напасть на
Казаринку.  А  ты тож  такого  приказа ждешь... Только в  этой  войне  новая
причина появилась...
     -- Что за причина?
     --  Мне тебе  не  объяснить,  --  сочувственно  вздохнул  Вишняков.  --
Помнишь,  в  Тифлисе, при  переходе,  мы видали  чистеньких  конвоиров и еще
поговорили: для кого война, а для кого пироги с маком. Армии выигрывают бои,
а для того, кто пулю остановил, от этого выигрыша  -- никакого  проку.  Тебе
тоже положено думать про свой выигрыш. Буча поднимется из-за Гришки Сутолова
-- тебе не будет выгоды от этой бучи.
     -- Тебе какая забота?
     --  Как  же  так?  Мне  надо определить,  как пойдет  следствие  насчет
убийства.
     --  В  этом  новая причина?  -- испытующе  глядя на  Вишнякова, спросил
Коваленко.
     -- В этом, да не только в этом. Наши люди понимают -- невелика всем вам
радость стоять в шахтерском поселке. Ни себе, ни коню еды не  раздобудешь --
голая  территория. Вам от нее  никакой выгоды. Вокруг жизнь  смутная, того и
гляди  шахтеры  с  обушками  на  вас пойдут. Командиры твоей  армии здесь не
появляются. Сидят в  Киеве, а  дальше  -- ни шагу. Шахтеры для них  -- народ
чужой. Приходится вам сидеть, как на вражеской территории...
     -- Территория эта наша!
     -- Погоди!  Так тебе говорят, что  эта  территория ваша. Об  этом  и мы
слышим.  Но тебе-то  каждый  день  голову  ломай,  доколе здесь  оставаться.
Положено  по справедливости заменять части,  переводить  с  худшего места на
лучшее, чтоб они могли отдохнуть. А замены -- нет!
     -- Это тебя не касается! -- перебил его сотник.
     --  Тебя-то  это касается. Твоих людей -- тоже тревожит. Нам все равно,
кто  на нас пойдет, Петлюра или Каледин. Мы будем стоять на своем,  пока  не
добьемся свободы. Шахтерские отряды  укрепляются и  оружием и людьми. С нами
справиться трудно. А еще год пройдет -- никакая сила нас не одолеет!
     -- Снылась стрыжений вивци шэрсть кучэрява!
     --  Не  спеши, Роман Карпович! Мне нет  нужды тебе  доказывать,  какими
дорожками пойдет наша победа. Ты можешь в  нее и  не верить. А ежли что,  на
кой черт она сдалась тебе, мертвому?
     -- Не стращай!
     -- О жизни я говорю! Нам нечего  терять. Мы и на смерть пойдем.  А тебе
зачем смерть принимать, когда жить положено! У тебя хозяйство, достаток!..
     -- Замовкни! -- крикнул Коваленко, потянувшись за паганом.
     -- Не спеши, -- ответил  Вишняков,  тоже берясь за  наган.  -- Ухлопаем
друг друга,  а  дальше  что?  Черенков  от рудника -- в одном  переходе. Сам
знаешь,  идет карать  и  устанавливать власть донского атамана Каледина.  Не
Петлюры, а Каледина! Ему твоя варта не помешает!
     -- С Калединым у нас договор!
     -- По договору  он,  выходит,  оттяпал у  Центральной  Рады Макеевские,
Чистяковские, Хрустальские рудники!
     -- Разом будем наводыть порядок!
     --  Гляди,   порядок  будут  наводить  без  тебя!   Донской  атаман  не
приглядывается, где  чья земля. На его знаменах -- единая, неделимая Россия.
Все  остается как  было,  он идет  с  казаками,  а  у  него в  обозе царские
прислужники и, может, сам царь. А царю нужна не Украина, а Малороссия. Гляди
не промахнись, Роман Карпович!
     -- Порядок должен быть в государстве, -- повторил сотник, опуская руки.
     -- Порядок порядку рознь!
     --  Ничего  не  знаю. Мое  останне слово  такэ:  будэм службу нэсты, як
нэслы.
     Вишняков  отошел к  двери.  Иного он  от  него  не  ожидал. Прояснилось
главное, из-за чего решил посетить варту: никакой военной угрозы она пока не
представляла,  ни о  каких  согласованных  действиях с  Черенковым, чего  он
раньше  опасался,  не могло  быть  и речи.  А самому сотнику после  убийства
Гришки Сутолова в  Казаринке стало  тревожно.  И нечего отрывать силы, чтобы
караулить варту.  Задержится слишком  --  можно разоружить. Пороть горячку с
разоружением пока не надо.
     Дело  твое,  --  сказал  Вишняков,  уходя.  -- Послушай, однако, и  мое
последнее  слово. С отрядом Черенкова мы примем бой. А в твои раздоры с  ним
вмешиваться не станем!
     Вишняков ушел не попрощавшись.
     Чувствовал  он  себя  тверже.  Пускай  ревмя  ревет  Петров, с перепугу
бесится,  пускай  Кузьма  с  опаской  поглядывает  на   будущее,  а  Сутолов
настаивает на мобилизации в отряд всего взрослого населения. Можно с ними  и
поспорить.  Не  одна Казаринка,  вся  революционная  Россия  сознает  угрозу
контрреволюции. В обращении Совнаркома сказано: "Нужно народное дело довести
до конца". Уголь и снаряды  для  этого тоже понадобятся.  Стало быть,  уголь
надо добывать, пока есть возможность. До последнего держаться и не закрывать
шахту. Да и людям она нужна не только для заработка.
     Сутолову он не сказал  о встрече с сотником,  понимая, как  трудны были
похороны.






     В  тот же  вечер есаул  Черепков допрашивал двоих  --  вернувшегося  из
Казаринки венгра Шандора  Каллаи и перебежавшего в Чернухино кабатчика Филю.
С венгром было больше мороки: черт те как с ним быть, когда у него -- бумага
от  самого  Богаевского,  из  донского  правительства?  Дал  Черенков  ему в
провожатые Гришку Сутолова. Венгр вернулся, а Гришки нет.
     -- Где распрощались? -- мрачно спросил Черенков.
     -- Плохо  знаем,  --  бормотал Шандор,  загнанно  глядя в широкое  лицо
есаула. -- Истен... бог свидетель...
     -- Обожди со своим истинным богом!  --  въедливо добивался Черенков. --
Гришка в поселок вошел сам, так?
     -- Йа, йа! -- кивал головой Шандор.
     -- Потом ты слышал выстрел?
     -- Йа, йа!.. Сотник стрелял.
     -- Кого сотник подстрелил?
     -- Нем, нем... -- отрицательно качал головой Шандор.
     Черенков, заскрипев зубами, отвернулся.
     --  Вестовой! -- вскричал  он,  чувствуя,  что  не выдержит и прикончит
венгра, не глядя на его охранные бумаги. -- Этого уведи! Давай следующего!..
     Подталкиваемый вестовым, Шандор поплелся,  шепча что-то на своем языке.
Черенков  прошелся  по комнате, уставленной тяжелой дубовой мебелью. Широкий
покатый лоб его  перерезала поперек глубокая складка, от чего лицо стало еще
жестче.
     -- Надежда, -- позвал он, -- где ты там?
     Дверь, ведущая на кухню, сразу  же  открылась,  и на пороге  показалась
белолицая, чуть располневшая женщина.
     -- Чего вам? -- спросила она.
     -- Не знаешь разве? -- глухо сказал Черенков, не глядя на нее.
     --  Допрос ведь  ишо  будет,  --  попыталась  она  возразить  не  очень
настойчиво.
     -- Перед  тем  можно выпить,  --  сказал  Черенков и  протянул граненый
стакан. -- Лей, не жалей! -- попытался он улыбнуться.
     Улыбка не получилась -- рот  оскалился, а глаза не смеялись.  Тогда он,
чтобы доказать свое доброе  расположение к  Надежде,  похлопал ее ладонью по
спине.
     -- Чай, не купленая, -- увернулась Надежда.
     Есаул  выпил  залпом и вытер  рукавом гимнастерки  потеки самогонки  на
подбородке.
     -- Дерзкая ты, -- прохрипел он, борясь со спазмом в горле. -- Пришлепну
вот твово дружка.
     -- Дело нехитрое.
     В ту же минуту дверь открылась,  и на  пороге показался  подталкиваемый
вестовым Филя. Ворот полушубка на четверть оторван. Сапоги испачканы. Ступал
он  неуверенно,  как в деревянных колодках. Надежда слегка покачала головой,
догадавшись, что Филя обморозил ноги.
     Тяжело  развалившись на стуле  и пристально взглянув  в  вспухшее  лицо
кабатчика, Черенков спросил:
     -- Когда последний раз видел Григория Петровича Сутолова?
     -- Не припомню, право...
     -- А ты припомни! -- рявкнул Черенков так, что и Надежда вздрогнула.
     Чего мне врать, вашскородь... -- пробормотал Филя.
     -- Соврешь -- зарублю! Поставлю на дороге,  и на всем скаку -- р-раз! А
потом собаки над твоей паршивой башкой выть будут. Собачьего  воя не терплю.
Тут уж пущай  повоют! -- кричал он,  глядя на Филю неправдоподобно голубыми,
остекленевшими глазами.
     -- Не пойму, про что вы спрашиваете.
     -- Молчать!..
     Надежда приметила, что Черенков криком разъяряет себя.
     -- Ты явился с той стороны, должон был услышать про Григория Сутолова!
     -- Не слышал, господом богом клянусь...
     -- Врешь!
     Глаза у есаула сверкали  злым  блеском. Он дернул за ворот гимнастерки,
словно почувствовал удушье. Носком сапога часто застучал по полу, как  будто
решая,  немедленно  ли  пристрелить  кабатчика  или  еще  обождать  немного.
Согнувшийся от страха Филя не мог смотреть в глаза есаулу.
     --  Чего  ему врать? -- вмешалась Надежда, понимая, что допрос  вот-вот
может приблизиться к роковому концу.
     Черенков  и  дневал и  ночевал у нее, но  такого  вмешательства не  мог
допустить.
     -- Не твое дело!
     -- Велите уйти? -- смело спросила Надежда.
     --  Постой!  --  остановил ее Черенков,  тупо соображая. --  Не знаешь,
стало  быть,  про  Гришку, --  сказал он  тише.  -- А  какие  силы  охраняют
Казаринку и Громки, знаешь?
     Филя  пошевелил  обмороженными  пальцами ног, болью  стараясь  отогнать
страх перед есаулом.
     -- Части, слышал, стоят на Кипучей, -- пробормотал он.
     -- Я тебя  не про Кипучую спрашиваю! --  вскрикнул, вскакивая со стула,
Черенков.
     -- Про другие не приходилось слышать, вашскородь...
     -- Хитришь, гад! -- впился в него взглядом Черенков.
     -- Не приходилось... -- повторил, не слыша своего голоса, Филя.
     Черенков схватил стакан и протянул Надежде. Та налила из бутылки.
     --  Ну-у!  -- протянул Черенков,  выпив  самогонку и  закусив  огурцом,
услужливо поднесенным Надеждой.
     Она тайком  подмигнула  Филе и сочувственно  покачала головой --  плохи
твои  дела.  Филя это  давно  понял и  без  нее. Черт  попутал  его  идти  в
Чернухино.  Слыхал  же,  что Черенков здесь.  А если  здесь,  то обязательно
должен  быть у Надежды.  К ее  проклятой бутылке кто  только не потянется. А
Надежда, подлая, кому только не нальет...
     -- Не знаю я иных частей, окромя тех, которые состоят из шахтеров, -- с
тупым отчаянием заявил Филя.
     -- Игр-раешь! -- погрозил ему кулаком есаул и позвал вестового.
     Филя уже видел этого смазливого парня в щегольских сапожках и новенькой
фуражке с околышком на буйноволосой голове.  Первый раз увидев, он почему-то
сразу  подумал   --  с  ним   Надежда   путается:  ей  нравятся  чистенькие,
причесанные. Ее  смелость  в отношениях с есаулом тоже  была  не  случайной:
может, и у него пребывает в любовницах. Помогла бы.
     -- Попова давай! -- приказал Черенков вошедшему вестовому.
     Ловко повернувшись, будто его этому учили с  пеленок, вестовой исчез за
дверью.
     -- Слушаешь  этого Попова, --  дерзко  вмешалась Надежда.  --  Придурок
баштанный. У него не только нога хромая, а и голова вкось.
     "А  ведь  защищает, не  боится",  --  обрадовался  Филя.  У него  опять
появилась  слабая  надежда на спасение: все ж они знают друг друга не первый
год. А уж теперь он будет просить-молить ее Христом-богом...
     В комнату вскочил прямоусый казак и замер перед Черенковым.
     -- Говори, где повстречал интендантский обоз? -- спросил его Черенков.
     -- Верстов  с  десяток левее Казаринки,  ежли  ехать  от  нас, -- бойко
ответил казак.
     А заставы какие-нибудь из отрядов шахтеров встречал?
     -- Никак нет!
     -- Ни одного шахтера при оружии?
     -- Никак нет!
     -- Ну, что ты скажешь? -- перевел взгляд на Филю Черенков.
     -- Шахтерские отряды я видал...
     -- А про обоз слыхал?
     -- Не приходилось... -- тихо ответил Филя.
     Черенков  мотнул  головой,  не то  сердясь, не  то соображая  что-то, и
зашагал  по комнате. Филя тупо следил  за ним, ожидая решения. На самом деле
Черенков ничего не решал.  У него помутилось в голове  после второго стакана
самогонки, и он плохо соображал, что к чему. В теле появилась слабость. Сжав
зубы и стиснув  до хруста  в  пальцах  кулаки, он  хотел избавиться от  этой
слабости и не допустить, чтоб кто-то ее заметил.
     -- Свой это человек, -- где-то возле уха послышался шепот Надежды. -- Я
его годов десять знаю. Чтоб он пошел за  Советами, да руби,  коли меня -- не
поверю! На кой они ему сдались? У него  своя винная  лавка. Человек деловой,
религиозный...
     -- Пускай  скажет, -- с натугой, как все пьяные, произнес  Черенков, --
кто против меня стоит? Кто стоит, я тебя спрашиваю, туды твою харю подлую!..
     Филя  попытался  что-то  ответить,  Надежда  махнула  ему  рукой, и  он
промолчал. Черенков посмотрел на Попова:
     -- Ты что скажешь?
     -- Вдовые бабы очень учитывают  натуру,  время  не теряют, --  намекнул
Попов на Надежду.
     -- Какие бабы? -- зловеще тихо спросил Черенков.
     -- Они ему, хромому, только и снятся, -- сказала Надежда.
     -- Выйди вон! -- вскричал Черенков Попову.
     Немедля, живо, как только позволяла калечная нога, Попов вышел.
     -- Ишь, бабы ему... -- бормотал Черенков, держа в памяти какую-то связь
в разговоре. -- Давай налей! -- потребовал он снова от Надежды.
     Филя со скрытой радостью смотрел,  как Надежда наполнила самогонкой еще
один  стакан. "Забудет  про  меня, теперь  непременно забудет... С  похмелья
пьет... --  рассуждал он со знанием дела.  -- В ином  случае его  бы  так не
разобрало.  Когда  ейную  положить  на вчерашнюю --  быка свалит..."  --  по
справедливости оценивал он Надеждины старания.
     -- В Казаринке,  я знаю,  Архип Вишняков,  -- со стуком поставив пустой
стакан, сказал Черенков. -- Падлюка, гад!  -- заскрипел он зубами. --  Не...
казак... а вахмистр! -- многозначительно поднял он палец.
     -- А у этого винная лавка -- Вишняков ее отобрал, -- снова зашептала на
ухо Надежда.
     Черенков кивнул  головой,  не понимая,  почему к  Вишнякову примешалась
винная  лавка. Захмелел он внезапно и скверно, как в последнее время часто с
ним  случалось,  --  ничего-ничего,  а  потом  моментально  гасло  сознание,
появлялась  тяжесть  в теле, хотелось  лечь  где  угодно, хоть под  забором.
Сейчас  что-то  неясное  держало  его. Он  посмотрел на Надежду помутневшими
глазами. И заговорил, обрывая слова бурным, прерывистым дыханием:
     -- Конец Гришке... это точно... подстрелили Гришку...
     -- Прикажи ослобонить человека, -- требовала Надежда.
     Черенков  не  понимал, о  ком  речь.  Он  расселся поудобнее на стуле и
протянул ноги.
     -- Сыми...
     Надежда  ловко  сдернула  сапоги,  расстегнула  ремень  и  повела  его,
шатающегося и огрузневшего, к кровати.
     -- Прикажи, -- повторяла она, не давая ему уснуть.
     -- Вестовой!.. -- с пьяной немощью позвал Черенков.
     -- Вестовой! -- громко повторила Надежда.
     Чистый, чубатый молодой казак вошел.
     -- Слушай, --  сказала  Надежда, -- что они будут говорить насчет этого
человека, -- указала она глазами на Филю.
     -- Того... -- махнул вялой рукой есаул.
     -- Ослобонить велел, -- пояснила Надежда.
     -- А мадьярина?
     -- За того не было распоряжений, -- твердо сказала Надежда.
     -- Скулит он, чисто щенок, -- сказал вестовой.
     -- Выгоняй и того.
     Черенков с усилием поднял глаза, дико взглянул на вестового и прошептал
еле слышно:
     -- Б-большевик... гад... убью!..
     Рыжая, с прямыми,  тяжелыми волосами  голова Черенкова  упала на мягкую
подушку. Вестовой смущенно посмотрел на Надежду.
     --  Иди,  иди, дело  ясное, -- сказала  она,  одергивая  смятую есаулом
кофточку. -- Не сумневайся, -- повторила она, улыбаясь и указывая глазами на
кухонную дверь.
     "Зовет к себе,  -- заметил этот  взгляд Филя, -- с ним  тоже крутит..."
Ему уж  все равно, с кем крутит Надежда.  Низко  поклонившись  ей, горделиво
выпрямившейся при этом, он торопливо выскользнул за дверь.
     А Надежда довольна, что ей удалось  отвести Филю от  неминуемой смерти.
Было ей усладой,  что это  получилось не как-то скрыто, а на виду  у того же
Филимона.
     Дерзости ей не занимать.
     После смерти отца, за  которым  она ухаживала,  как за  малым ребенком,
оставшись одна, она  и не подумала выходить  замуж. Мужиков же знала получше
любой замужней  бабы: видела,  как  они приходили за самогонкой, закладывали
женины  платки и  кофты, лишь бы раздобыть  на  опохмелку. "Будьте вы трижды
прокляты, -- рассуждала она, -- чтоб вы десять раз  подавились водкой --  не
пойду  замуж.  Сидеть  да  ловить его,  как бы он из  дому чего не  унес? Не
дождется ни один! Приму, если кто понравится, а потом выпровожу".
     Да и непонятно было, как поступить с отцовским наследством. Выйти замуж
--  нового   хозяина  позвать.   А   отец  научил  ее  недоверию   к  людям,
подозрительности и глухоте к своим желаниям. "Почуешь в душе благость, годок
подожди -- она и  замолкнет.  Никто  вечно не любит. То  все обман наученных
грамоте..."
     До  того, как появился Черенков, в  разное  время к  ней  ходили  трое.
Первого,  путевого мастера Трофима  Земного, она будто  и любила. Случалось,
ждала,  выскакивала  ночью за ворота,  чтобы  еще  издалека  высмотреть  его
ныряющую в  заборную  тень фигуру.  Ей льстило, что он, старше ее, семейный,
ходит к ней. Лаская, говорила ему нежные слова: "Кровинушка моя ненаглядная,
соколик мой ясный..."
     Трофим  глядел  на  нее  настороженно-внимательными  глазами и  думал о
своем.  Он ходил  к  Надежде  и боялся,  что когда-нибудь это откроется -- и
тогда  беды не  миновать.  А  Надежда, не  понимая причины его сдержанности,
думала, что еще не расшевелила, не разожгла его любовью, хитро  выспрашивала
у баб, как  они обходятся со своими мужиками в постели, и  всегда стремилась
выпроводить от себя Трофима  утомленным и негодным для  супружеской кровати.
Дарила ему  подарки.  А  Трофиму  куда  их  девать?  Он  прятал  их в  будке
путеобходчика или выбрасывал в пруд возле чернухинских огородов.
     Надежде открылась его черствая душа, когда она однажды попросила побыть
ночь,  потому что надвигалась гроза, а грозы  всегда пробуждали у нее горечь
одиночества.  Трофим  отказался.  Надежда,  стараясь  его задержать,  быстро
собрала  на стол. И это не помогло.  Трофим упрямо пятился к двери,  бормоча
что-то невнятное.  И тогда она поняла, что  не нужна ему, что правду говорил
отец: "Любовь -- обман наученных грамоте".
     -- Когда ж явишься? -- спросила она для порядка.
     -- Завтра, должно...
     -- А завтра ты мне не нужен.
     -- Шутишь все.
     -- Ты ведь дурак, Трофим. Дурак завсегда берет, а дать -- не умеет.
     Трофим ухмыльнулся:
     -- Много ты понимаешь!
     --  Не  много, а  для  такого случая хватит.  Уходи! --  вскричала она,
вытолкав его за дверь.
     На  другой день она  не  впустила  его,  хоть  было  ей дурно, одиноко.
Слишком много она отдала ему, чтобы так, сразу, позабыть и отказаться.
     Время было неровное. Началась война. Через Чернухино двигались поезда с
мобилизованными. Бабы рыдали, провожая их. А Надежда равнодушно смотрела  на
сгорбленные  спины женщин  и думала: невелика  беда,  переживется.  Она была
сильная, не  понимала, что значит лишиться  кормильца, работника, мужа.  Сам
мастер  на  все  руки,  отец и ее,  единственную  дочку, приучал,  чтоб  она
чувствовала себя в жизни  независимой. Она управлялась  с хозяйством, варила
самогонку,  вела  тайную  торговлю  с   поселковыми   кабатчиками,  ублажала
урядников, когда они являлись, чтобы помешать этой торговле. Для нее мысль о
кормильце была такой же чужой, как мысль о приниженной бабьей жизни.
     Вторым  у  нее  был Пашка. Началось  все  случайно.  Надежда  ехала  из
Иловайска. Вышла  в Громках, чтоб попасть в Казаринку.  Наступил вечер, идти
одной женщине  по степи опасно, она и осталась на станции, благо было летнее
время. Села на  скамеечку  под старым вязом, утомленно досмотрела, как вечер
слизывает последние розовые пятна с неба,  и приготовилась так просидеть всю
ночь  или  подождать, пока  кто-нибудь  пойдет  в сторону  Казаринки,  чтобы
увязаться в попутчицы.
     Пашка  показался на  перроне,  когда еще  было  светло. Глянув на него,
Надежда  подумала, что с  ним бы  она не  побоялась идти в Казаринку: что-то
было легкое в  том,  как  он томно и выжидающе поглядывал в  ее сторону. Она
обрадовалась, когда он сам подошел к ней.
     -- Далеко ли путь держите, разрешите спросить?
     -- Через  пень-колоду к мелкому броду, --  ответила  Надежда,  улыбчиво
посмотрев на Пашку.
     -- А за мелким бродом ходят волки сбродом, -- ответил в тон ей Пашка.
     -- Меня не заметят.
     -- А и по-волчьи приветят!..
     Надежда засмеялась. Ей почему-то стало  так весело, что и смеха  своего
она не узнала: было в нем что-то задорно-девчоночье.
     --  Откуда ты такой взялся? --  спросила она, стараясь подавить в  себе
этот смех.
     -- Сам не пойму, -- ответил Пашка, жадно глядя на нее.
     Надежда поправила сползший  на  затылок платок и тихо  хохотнула. Пашка
следовал  правилу: если бабы  начинают  смеяться неизвестно  отчего, от  них
уходить  не  следует. Он сел рядом  и начал рассказывать сказку  про то, как
медведь перепутал дорогу и вместо  берлоги попал в дом к злой  бабе, а потом
едва ноги унес. Память  его  была набита подобными  небылицами, которыми  он
всегда начинал свои ухаживания.
     -- Кто из нас медведь, а кто баба? -- весело спросила Надежда.
     --  Оба  мы  ангелочки!  -- воскликнул Пашка,  любуясь  ее  выгнутой  и
подрагивающей бровью.
     -- Ловко  плетешь!  -- не  очень сердито  сказала  Надежда.  -- В такое
чертово время хоть и сильно захочешь, все равно ангелочком не станешь.
     --  Чего  нам время! -- самозабвенно воскликнул Пашка.  --  Гляжу я  на
тебя, никакое время тебя дымом не обдаст. Белолица, статная, красивая!..
     -- Но-но,  потише! -- сказала Надежда, не скрывая довольной  улыбки. --
Знаешь-то хоть, кто я? Про самогонщицу Надежду слыхал?
     -- Как  не слыхать! --  еще больше воодушевился Пашка. -- Да я,  может,
третье лето к тебе собираюсь, да смелости ни у кого не подзайму!
     --   Гляди,   какой   робкий!  --  удивленно   посмотрела   Надежда  на
расходившегося Пашку.
     -- Какой есть!
     "А  чего ж, чистун..."  -- подумала  Надежда,  оглядывая его  всего, от
гладко выбритых  щек, белого воротничка, наглаженного  суконного  френча  до
блестящих ботинок.
     -- В Казаринку собралась идти,  а боязно одной,  --  сказала она,  чтоб
перевести разговор на другое.
     -- Могу проводить.
     -- Не знаю, надежный ли провожатый...
     -- Другого такого не сыскать и не дождаться!
     -- Хвалишь себя.
     -- Да и нет будто.
     -- Говоришь -- робкий, а глаза у тебя жадные, как у  матерого волка! --
засмеялась Надежда, решив идти с Пашкой.
     Ей еще захотелось этого и со зла: где-то недалеко жил Трофим, -- может,
повстречается. Очень  ей было бы  приятно, если бы он увидел ее с мужиком  в
вечерней степи.
     -- Могу понести узелочек ваш, -- вежливо предложил Пашка.
     -- Понеси, чего  ж, --  согласилась Надежда, передавая  узелок.  --  Он
будто  и не  тяжелый,  да  кавалерам  полагается нести  вещички, а  барышням
глядеть по сторонам.
     Они  медленно  пошли.  Приземистое, из  красного  кирпича,  станционное
здание осталось позади. Надежда  спросила о мастере  Трофиме Земном, а потом
забыла о нем думать.
     Вечер  -- тих.  Впереди на чистом небе  ярко заблестели Стожары. Воздух
был  напоен запахами степных цветов. Ночные коньки звенели  в траве. Поселок
далеко.  Зачем  к нему  идти,  если вокруг такая  благодать? "Авось никто не
заругает, сама себе хозяйка..." -- подумала Надежда.
     С тихим восторгом она  поддалась Пашкиной руке,  уведшей ее с  дороги в
глубь степи, покрытой мягкой, чистой травой...
     В субботний  вечер Пашка  явился к ней в  Чернухино. Не очень-то  много
зная ласковых слов, она и ему повторяла те же, что и Трофиму:
     -- Кровинушка моя ненаглядная, соколик мой ясный...
     Пашку  она  сразу раскусила  --  ненадежен.  Чистун  -- это  хорошо, но
говорлив и хитер. Она  перед ним не  очень откровенничала,  подозревая,  что
любовь их скоро кончится. Все больше слушала, как Пашка  придумывал о жизни,
о любви, о счастье.
     -- Счастье, -- говорил  он, лениво  примостив  голову на ее  плече,  --
появилось  от  неудачников.  Они первые  его  придумали.  Тоскует,  мается и
утешает  себя, что вот когда-то будет лучше, как у других людей. Лучше как у
людей, а не  у себя самого.  Вот это, придуманное лучшее,  и есть счастье. А
любовь  -- богом  данная.  Ее  завсегда  надо  брать побольше, иначе  раньше
времени усохнешь.
     -- Ты и стараешься ее брать побольше, -- говорила Надежда, понимая, что
Пашка рассказывает о себе.
     -- Тут стараний одних мало. Нужна удача. Кто какой родился. Есть совсем
негожие для этого дела люди.
     -- А я тебе какая?
     -- Ты ведь ни на кого не похожая.
     -- Не баба я, что ли?
     -- Ты вот не просишь -- сама берешь.
     --  Счастье свое сама беру, не дожидаясь, пока оно  явится и  сробеет в
сенях.
     Это все правильно, -- сказал Пашка, -- что берут, а что и теряют... Тут
надо точно знать, берешь ли. А потом еще  и  держать надо. Как удержать и не
потерять? Иная баба думает, что только кошелек она может потерять, а мужик у
нее крепко припутан, никуда не  денется. Проходит время -- кошелек при себе,
а мужика и след простыл...
     -- Чего ж, мужик-то ценнее кошелька?
     --  Счастье  часто  с  ним  вместе  приходит...  Пожди-пожди,  скажешь:
подумаешь, велико счастье  -- мужик! Точно, бывает и невелико, а  вовсе даже
мелко. Но его очень часто не хватает, чтоб даже день веселее начался.
     -- Любишь ты свою породу.
     -- Я  про любовь говорю. Может, и нет  ее. Может, придумали, как, бают,
придумали святую троицу. Но богу-отцу, богу-сыну, богу-духу святому молятся.
Находят в том облегчение, радость и успокоение  души. Так и в  любви находят
радости, коих ищут.
     -- Сама она по себе существует?
     -- Это никому не известно...
     Туманно говорил Пашка, хитро. Но из его слов Надежда все же поняла, что
любовь  вольна и живет сама по себе, как береза в  дубовом лесу или мальва в
зарослях татарника. Об этом она больше думала, чем о Пашке, предполагая, что
где-то есть другая жизнь, не похожая на все известное ей.
     -- Откуда ты все это знаешь? -- сердито спросила Надежда.
     Пашка ушел от нее легко. Натянув френч, проутюженный накануне Надеждой,
смахнул с него две белые нитки, приставшие от подстилки, пригладил сбившийся
чубчик и сказал:
     -- Не обижайся, если не приду.
     Проводила его  с облегчением. Ей стали мешать праздные  рассуждения  об
одном и том  же, таком далеком от ее  дела. Окружающая жизнь отбирала у  нее
слишком много  сил,  чтобы оставлять  что-то  для  забавы.  Пашка  болтает о
счастье  для  баб,  которое приносят  мужики.  А Надежда  не  видела  этого.
Избитые,  голодные,  оборванные мужики  приходили к ней каждый день  просить
опохмелки.  Бабы голосили над ними,  пьяными. А потом они голосили над ними,
убитыми на войне. Темно и смутно было вокруг, скверно и безрадостно.
     Уже  не  думая о любви, а  только  о  помощнике,  который бы  раскрутил
мужскую работу по дому, она согласилась жить с казаринским кабатчиком Филей.
Этот был жаден. Стал заглядывать в ее потайные шкатулки, и она прогнала его.
     До появления Черепкова  года полтора Надежда жила одна. Когда одолевала
тоска,  выпивала. Телом она раздобрела, а душой успокоилась. От богатства  и
независимости появилось презрение ко всему  слабому и никчемному, грязному и
крикливому. Нищенкам  и  бродягам она щедро  подавала  денежку, но  поспешно
отходила  от  них,  боясь  их  покорно-загнанных взглядов и  дурного запаха,
шедшего от их лохмотьев.
     Пристававшему к ней Черенкову она тоже сказала:
     --  Пошли  бы в  баньку,  помылись... Видать, и вша завелась  при лютой
походной жизни. У меня найдется свежее бельишко...
     Противен он был ей. Страшно было глядеть, как у него,  пьяного, мокрели
от пота волосы  и от прислоненной к стенке  головы  оставалось мокрое пятно.
После  его ухода  посыпала  она всюду тертой мятой  и бузиновым цветом, чтоб
убить дурной запах и предупредить появление насекомых в доме.
     Надежда ждала вестового на кухне.
     -- Садись,  Ванек, -- пригласила  она, ставя на стол тарелку с мясом  и
картошкой. -- Только и закусить тебе, когда тот сатанюка спит.
     -- Да  я  будто и закусил уже,  чем бог послал,  -- скромно отказывался
вестовой, приводя в умиление Надежду своей застенчивостью.
     -- Все свежее, хорошее...
     -- Я и сам вижу.
     -- Видишь, так  садись. У  вас не  поймешь, что делается, -- где служба
начинается,  а где кончается и кто ваш  враг, -- говорила она, ставя на стол
огурцы и моченые яблоки. -- Кабатчика этого захватили в  плен... Ему лишь бы
кабак  цел остался,  а будет там царь,  царица, атаман  или атаманша  -- без
внимания. Садись, садись, не бойся, -- пригласила она еще, обратив внимание,
как он прислушивается, храпит ли есаул.
     -- Можно, пожалуй,  -- согласился вестовой, не смея  упираться, чтоб не
обидеть хозяйку.
     -- Затиранил он тебя, -- сказала Надежда, придвигая к вестовому тарелки
поближе.  --  Большевик в тебе  привиделся... Ты не  обращай, он осатанел от
вина. Для него теперь любой -- большевик, кто на него не похож.
     Вестовой  ел, не решаясь обсуждать с  Надеждой поведение есаула. Подняв
брови, она  смотрела  на  него, не  переставая удивляться, откуда он взялся,
такой чистенький  и  щеголеватый. Его чистота  и подтянутость бросились ей в
глаза сразу же, как только он въехал во  двор вслед  за Черенковым. Шинелька
чистая, башлычок аккуратно подвязан, лицо свежее, и сидит на коне, словно на
смотр  явился, --  легко  и стройно. В ее двор никогда  не заезжали подобные
ангелы. У нее появлялись люди грубые, шальные, серолицые,  в помятых шинелях
и грязных сапогах.  Она привыкла к их  грубости. И  жила с тайной тоской  по
тихой радости в  выбеленном доме, в котором всегда должно  пахнуть  бельем и
лампадкой. Теперь только она поняла, что тоска эта сильна и непреходяща, что
подобная чистота возможна.
     -- Где ты взялся такой! -- потянулась  она  к нему, но тут  же смущенно
опустила руку.
     Вестовой удивленно посмотрел на нее.
     -- Кушайте, кушайте, -- сказала она нежно.
     Зачем ему говорить, что  вокруг  творится смутное? Зачем ему знать, что
она каждый  день варит все больше самогонки, а ее не хватает? Пили  шахтеры,
пили  вернувшиеся  с  фронта  покалеченные  солдаты,   пили  бывшие  буржуи,
оказавшиеся  без  дела и  без денег.  Костенели  лица,  выкатывались глаза с
воспаленными белками, докрасна накалялись споры, хрипели голоса:
     -- Нет царя-батюшки -- кончилась Россия!
     -- Выборное демократическое правительство нужно!
     -- Я и без правительства тобой поправлю!
     -- А ты, гад, почему должон мной править? Я сам собой могу править!
     -- Анархия нужна!
     -- Анархию ты в своем курнике  устанавливай. Наша квочка  что-то другое
высидит.
     --  А ты  плешивого Фофу знаешь? Никакого черта ты не знаешь. А туда же
-- буржуазия!.. Фофа пил больше нашего, а дела у него звоном звенели!
     -- Тебе и горшок звенит! Звенели, звенели!..
     Сколько их проходило за сутки, таких говорунов-краснобаев!..
     Третьего дня появилась барынька с двумя малыми детьми.  Пробиралась она
на Дон  --  там должен находиться ее муж, офицер. На худой шейке -- личико с
залитыми  страхом глазами. Унтер пообещал  доставить  ее на санях  в станицу
Каменскую.  Надежда  видела,  как  барынька  заботливо  укутывала  детей   в
предложенную  унтером  попону,  а  сама  в  легоньком  для  степной  поездки
пальтишке  с  дорогим  мехом,  пришитым к рукавам и воротнику  для  красоты.
Надежда не верила, что унтер довезет ее до Каменки. Сказать боялась: черт-те
что за человек, мало ли всякого сброда шатается по дорогам.
     Ночью  барынька  вернулась   пешим  ходом  с  окоченевшими  от   холода
детишками.
     -- Ограбил... -- сказала она, прося Надежду пустить в дом.
     -- Скажи спасибо -- живую отпустил.
     -- Муж мой офицер... полковник... Николай  Александрович Раич.  Если  я
умру, разыщите его и расскажите...
     -- Какие уж тут поиски!
     Надежда растерла детишек скипидаром, а барыньке  дала выпить самогонки.
Барынька взбодрилась и заговорила по-иному:
     --  Я  расскажу  Николаю,  он  его  разыщет,  этого  дурного  человека,
обязательно разыщет и накажет по всей строгости военного времени!
     --  Сидела  бы  ты  дома,  --  сказала  Надежда,  дивясь  ее воробьиной
озлобленности. -- Детей бы поберегла.
     -- Как  же  я могу  сидеть  дома,  если родина  в  опасности и  мой муж
сражается с бунтовщиками! -- с неожиданной страстью воскликнула барынька.
     Надежда  махнула  рукой.  Намерения  барыньки  были  для нее  такой  же
глупостью,  как дразнить  бешеного  волка,  как  хвалиться своей силой перед
огнем, полыхающим в степи.  Все  он сожжет.  А весной  вырастет новая трава.
Сиди жди. Себя не умеешь сохранить -- детишек пожалей.
     Утром  она втолкнула  барыньку  с ребятишками  в  проходящий  товарняк.
Стучащие  по рельсам колеса  долго не  могли  заглушить жалости к офицерской
семье, -- она казалась ей мелкой щепой, что несла раздобревшая от полой воды
река.  А  когда  состав скрылся, она отбросила  эту жалость,  потому  что не
любила слабых и обреченных.
     -- А  ты  как  же попал  к  есаулу?  -- спросила Надежда,  любуясь, как
вестовой аккуратно ест, не чавкая и не вымазывая губ.
     --  На службе  не выбирают, -- ответил он солидно и усмешливо посмотрел
на хозяйку. -- А тебе что?
     --  Да так, ничего,  --  вздохнула Надежда. -- Попервах мне показалось,
быть тебе при самом атамане.
     -- При атамане состоят офицеры.
     -- А ты, видать, недавно пошел на службу?
     -- Умгу... семнадцатого года мобилизации.
     -- Совсем молоденький...
     Из близкой комнаты послышалось сонное мычание есаула. Вестовой вскочил.
     --  Сиди, сиди,  я сама  гляну, -- сказала Надежда,  легко поднялась  и
вышла в соседнюю комнату.
     Черенков спал, шумно вдыхая воздух раскрытым  ртом с белыми от засохшей
пены губами. Надежда быстро отвернулась, чтобы не глядеть на него.
     -- Еще не менее  часа проспит.  Я успела  кой-что заметить в  нем:  час
будет спать, а потом вскочит, как будто угольями его прижгли, и  подастся  в
степь. Значит, время у тебя остается.
     -- Был случай, когда он четверо суток не спал,  -- с похвалой отозвался
об есауле вестовой.
     -- После моей самогонки не пободрствует, -- ухмыльнулась Надежда.
     -- Да, умеешь ты -- хороша!
     -- Ты пробовал, что говоришь?
     -- Угощался со всеми вместе! -- бодро воскликнул вестовой.
     Надежда недоверчиво покачала головой. Она  ничему не хотела верить, что
сближало бы вестового с другими.
     -- Кто ж твои родители? -- спросила она.
     -- Дальние мы, с Невинномысской станицы.
     -- Не  видать  отсюда...  Письма  пишешь  домой? --  спросила  Надежда,
подумав, что  Ванек смальства  должен  быть приучен  к  порядку и  почитанию
родителей.
     -- Пишу, да почта доносит ли?
     --   Доносит,  не   сомневайся,   --   заверила   Надежда,  мечтательно
зажмурившись.
     Полное,  еще молодое лицо ее чуть порозовело от  мысли, что вот не свел
господь их  раньше,  что было бы им вместе хорошо,  ладно  и радостно в этом
муторном свете. Вестовой глядел на нее любопытствующими глазами и, отодвинув
тарелку, ожидал, о  чем  она еще  спросит. Она  все не спрашивала,  думая  о
своем.
     Вестовой  сидел  спиной  к  двери  и не  видел,  как в  кухню  ввалился
всклокоченный и помятый после сна есаул. Желая продолжить разговор, вестовой
спросил о Филе: Знакомый тот, отпущенный, или родич?
     Надежда,  размечтавшись  по-бабьи  легко  и   доверчиво,  ответила,  не
открывая глаз:
     -- Чего тебе о нем... Птица залетная. Распахнул  клетку  и  выпустил --
пускай летит.
     Она открыла  глаза,  хотела  потянуться  рукой  и  погладить по  голове
хорошенького  вестового  и вдруг  увидела Черепкова.  Он показался ей чумным
дьяволом, от которого  можно защититься только  крестным знамением.  Надежда
медленно перекрестилась. Вестовой повернулся в ту сторону, куда она смотрела
округлившимися от ужаса глазами.
     -- Кому клетки открываешь? -- спросил есаул.
     Вестовой вскочил, свалив скамейку, и вытянулся по стойке "смирно".
     --  Кого  отпускаешь? --  прошипел  есаул, доставая  из кармана  галифе
наган.
     -- По вашему приказанию отпустил кабатчика, -- быстро и  четко  ответил
вестовой.
     Есаул смотрел  на  него расширившимися  глазами.  В них  были безумие и
беспощадная  злоба.  "Убьет!.." -- испугалась Надежда. Она  хотела вскочить,
чтоб вырвать у есаула наган, но силы оставили ее -- она не могла подняться и
только  смотрела,  как есаул  играет наганом,  покачивается на подгибающихся
ногах и пытается удержаться за дверной косяк.
     -- Приказ от вас получил... -- прошептал побелевшими губами вестовой.
     Этот  притишенный  испугом  шепот  подтолкнул Надежду.  Она вскочила  и
бросилась к есаулу.  Поздно. Он  успел трижды выстрелить в  смирно  стоящего
вестового. Надежда ахнула, увидев взметнувшееся,  а  потом рухнувшее на  пол
тело.
     -- Большевистская собака!.. -- прошипел есаул, заталкивая наган за пояс
штанов.
     Надежда  растерянно  посмотрела  на  руки  убитого  с   тонкими  белыми
пальцами.  Подняла  тело  вестового  и  положила  на  лавку.  Струйка  крови
прорывалась  из  мучительно  стиснутых  губ. Надежда сняла платок  и вытерла
кровь. Пригладила черные кудрявые волосы и провела рукой по стройным ногам в
новых сапожках. Ей  будто больше ничего и не надо, только бы он  и в  смерти
оставался таким же чистеньким и светлым, каким  она увидела его  впервые  на
своем дворе и не поверила,  что такими могут быть люди в это время.  Сложила
ему руки на груди. И  вышла из  дома, боясь принесенной  выстрелами тишины и
все еще не веря в смерть.
     Во дворе,  где все бело от снега, она заметила кровь  на  руках.  К пей
вернулось ясное сознание,  а вместе с  ним  усталость. Она  начала  оттирать
снегом  окровавленные  пальцы,  а  потом стала прикладывать  снег  к темени.
Смытая кровь  капала к  ногам. Увидев  алый  снег, Надежда заплакала, припав
всем телом к дверному косяку.






     С  верстами мало что меняется в  степи. Она  так огромна, что  человеку
трудно  заметить  перемены  в  дороге,  в  том,  как  убегает  от  его  глаз
туманящийся  горизонт,  как  разрастаются   овраги,  кудрявятся  терновники,
поднимаются  курганы  и  по-разному, с  неуловимыми оттенками красок,  взору
открываются  все новые и новые дали. В степи человек должен чувствовать себя
свободно, успокоенно, как птица в широком и безоблачном небе.
     Теперь степь поделилась на "свою" и "чужую". И тревожно стало в степи.
     Черенков, как  шальной, выскочил с Надеждиного двора с группой конников
и поскакал в направлении Лесной,  где  он недавно побывал. А  из Казаринки в
разведку на Лесную выехали Сутолов и Пшеничный.
     Лиликов пошел к Косому шурфу.
     И для каждого из них степь была "своей".
     Черенков гасил  в бешеной скачке горячечный огонь в  голове. Досаду  от
одного  убийства  он  надеялся  стереть  другим  убийством. Скачка  по степи
помогла ему думать об этом.
     Лиликов был озабочен делами шахты. Он мысленно занимался  подсчетами --
сколько надо крепежного леса. Тишина в  степи пробуждала желание помечтать о
тех  далеких временах, когда, возможно,  исчезнет  разруха  и всюду начнется
строительство.
     Сутолов и Пшеничный вели себя так, словно отправились просто проехаться
по степи и полюбоваться ее зимней красотой.
     В версте от Терновой балки они придержали коней, закурили.
     -- Ты у кого табак берешь? -- спросил Сутолов.
     -- У Паргина...
     -- Гляди, Арина  богомольная, святая, стало быть, а  табак сечет --  не
укуришь натощак.
     -- Тэбэ тож пробырае?
     -- А что же у меня, глотка не такая? -- неожиданно обиделся Сутолов.
     Пшеничный засмеялся:
     -- У тэбэ багато чого нэ такого!
     Сутолов зло дернул коня и поехал вперед.
     -- Дывысь, и кинь розсэрдывся! -- посмеивался  Пшеничный, догоняя. -- А
можэ, я й правду сказав...
     -- Давай поглядывай за  кустами, не на  вечерки  собрались! --  буркнул
Сутолов недовольно.
     Он курил, держа цигарку в кулаке и вглядываясь в темную полосу Терновой
балки.  Может,  ничего  обидного  и  не хотел сказать  Пшеничный,  но так уж
настроен  был  Сутолов:  всякая мелочь его  задевала.  Ему  казалось, глупая
гибель Григория принизила его перед другими.
     Терновую они  проехали молча.  До Лесной  оставалось  совсем не  много.
"Схлестнуться  бы тут с Черенковым, -- с отчаянной решимостью думал Сутолов,
--  в один  раз  закончить  все  споры,  и  катитесь все, кто  считает  меня
страдальцем по Гришке, к чертовой матери!.."
     -- Думаю я, -- нарушил  молчание Пшеничный,  --  по  одному нам трэба б
добыраться до станции.
     -- Давно я так решил.
     -- Тоби чи мэни первому?
     -- Значения не имеет.
     -- Тоди мэни положено.
     -- Чего это?
     -- Ты командир, тоби по уставу нэ положено.
     Сутулов недоверчиво покосился на Пшеничного:  опять с дурными намеками.
Тот, не ожидая согласия, подстегнул коня и пошел на рысях к станции.
     Издали  --  все  в  порядке:  застекленные   окна  поблескивали  белыми
зайчиками, от столба под крышу  вливались провода, плотно, как возле обжитых
домов с теплыми стенками, бугрились наметы. Только нетронутая снежная целина
вокруг  говорила, что после  недавнего снегопада  и  пурги  здесь  никто  не
появлялся.
     Все же из  осторожности Пшеничный подъехал к входу в  здание станции со
стороны глухой торцовой  стены, где не было окон. На Сутолова не оглядывался
-- пусть повременит.
     Подскакав к дому, он остановил коня и прислушался. Никого.
     Подождал еще с минуту и только потом спешился и пошел за угол станции.
     Здесь тоже не видно никаких следов -- перрон пуст.
     О  недавнем пребывании Черенкова свидетельствовала сорванная  с навесов
дверь.  Вынув наган,  Пшеничный  переступил  порог и вскочил в комнату,  где
висел обычный станционный телефон, стоял на прочном дубовом столе поломанный
телеграфный аппарат и валялись два опрокинутых стула.
     После осмотра Пшеничный позвал нетерпеливо гарцующего на коне Сутолова.
     --  Був  гисть,  та  й  поихав, -- сказал он,  усаживаясь  возле  давно
застывшей буржуйки. -- Огонька б сюда чи шо...
     -- Обожди, не торопись, -- остановил его Сутолов, внимательно оглядывая
все, что было на столе.
     -- Ворюга -- побыв, поламав -- и айда додому.
     --  Ворюга,  ворюга,  --  соглашался  Сутолов,  разворачивая  спутанные
телеграфные ленты. -- Не пойму, старые или новые, его...
     -- Николы було ему тут задэржуваться.
     -- То-то  и оно, что некогда. Значит,  не больно храбро держался... Вот
та, которую он отправил на  Громки!  -- Сутолов  распрямил ленту. -- Не врал
Пашка насчет занятия Лесной Черенковым...
     -- А ты всэ не вирыв?
     Сутолов сердито шаркнул сапогом:
     --  Я, дорогой товарищ  Пшеничный, обязан верить всем честным гражданам
нашего  поселка. Пашке, сволочи, пускай бабы на слово  верят,  я ему так  не
поверю!
     -- А Вишняков, бач, вирыть...
     -- Вишняков забил себе голову шахтной работой.
     А ты хиба против работы?
     -- Если  время для  работы  остается, чего  ж, давай. Тут иная  история
получается. Как говорится, костер сооруди, а потом уже кашу вари.
     -- Нэ вси кашоварамы родяться...
     Пшеничный насмешливо взглянул на Сутолова, заросшего недельной давности
щетиной: за своими тревогами не находит  времени, чтоб  и бороду  соскрести.
Какой-то чрезмерно мрачной получается эта тревога, со злой подозрительностью
и своими дурными догадками.
     -- Нэ пойму я чогось... На кого сэрдышся?
     -- На дурь всякую!
     -- А ты на всяку дурь не лютуй, -- сухо заметил Пшеничный.
     Он сочувствовал  Сутолову  -- беда его нелегкая. Понимал, что он  не  в
себе. В намеках и недосказах было что-то от разногласий с Вишняковым.
     Отправляясь  на  связь  с  донбасскими  большевистскими  организациями,
Пшеничный знал, как трудно приходилось там, где начинались партийные раздоры
в Советах.
     -- Лиликов намедни мне сказал: капиталист разве был дурак? Не дурак был
и Иуда, да Христа продал.
     -- Ты про шо? -- со сдержанной осторожностью спросил Пшеничный.
     --  По моему разумению -- всех  надо помелом! Оставишь из жалости  одну
мышиную нору  --  из  нее живо мышата расползутся по всем закутам... Расплод
вредной мысли для нас опасен. Про это надо думать.
     -- Що ж ты, шаблюками всих -- на капусту?
     --  Один  раз руки  помараешь, зато  потом  в  спокое будет  находиться
власть. Будет тоже прорублена дорога к другим странам.
     -- На гострых  шаблюках думаешь носыть  правду? А  на гострому хоть хто
довго нэ всыдыть.
     --  Мне  это  понятно  не  хуже твоего!  Перед  лицом войны  надо  быть
осмотрительнее!
     -- Знаем.
     --  Девка мчится на гулянку,  хоть мать и боится, что ей пузо натопчут.
Все,  милок, движется своими путями. Окромя войны  за  мировую революцию,  я
ничего в дальнейшем не вижу.
     -- Вишняков нэ тилькы вийну бачыть.
     -- Архип Вишняков действует непонятно.
     -- Ты б ему сказав про цэ.
     -- Я пока тебе говорю. А нужно будет -- и перед ним не смолчу!
     -- А  мэни ты  говорыш,  щоб я з тобою згодывся? --  спросил Пшеничный,
колюче уставившись на Сутолова.
     -- Не тебе, самому себе говорю!
     -- Сиешь все чэрэз свое сыто. Тилькы гарна титка нэ вси высивкы  свиням
отдае, а шось и в хлиб кыдаэ.
     -- Вы, хохлы, все сказочники. В жизни не бывает, как в сказках. В жизни
драка есть драка, некогда возиться с ситом...
     Пшеничный перестал его слушать. Он  не  видел пользы в том, что Сутолов
затеет свару в Совете. Станет пугать  близкой войной за мировую революцию --
много ли в этом мудрого? Вот они сидят на Лесной, здесь и без разговоров про
военную  опасность она может появиться каждую минуту. Все шахтерские поселки
Донбасса в таком  же положении, как  и Казаринка. Он подошел к окну, ладонью
стал  протаивать наморозь,  чтоб  взглянуть в степь. Узкие  полосы  проталин
открыли  ему мчащихся  в направлении  станции  всадников. Передний, на сером
коне, сидел, прижав локти  к груди. А  за ним  --  еще четверо, в  шинелях и
башлыках, размахивали руками.
     --  Казаки! --  отпрянув от окна, сказал  Пшеничный, Сутолов бросился к
окну.
     -- Черенков... --  сказал он  тихо. -- Христом-богом молю, товарищ, дай
мне с ним посчитаться!..
     Сутолов повернулся к Пшеничному. Рука судорожно потянулась к карабину.
     -- Нэ спишы!.. -- попросил Пшеничный.
     С пятью  хорошо  вооруженными казаками  справиться трудно.  Сражаться в
открытую  -- мало надежды на успех. Заметили  ли  они  коней, стоящих  возле
торцовой  стенки? Если заметили, нечего сидеть в  доме, надо  выскакивать на
перрон и бить по казакам, пока они не спешились.
     Сутолов отступил на шаг от окна, намереваясь высадить стекло.
     -- Постой!  -- крикнул ему Пшеничный, -- Из нагана мени далэко! Я -- за
угол, а ты -- з викна!..
     Он выскочил из двери и побежал влево, где стояли кони: казаки, кажется,
подъезжали к Лесной с той стороны.
     -- От  и поговорылы про  войну...  -- бормотал он,  перепрыгивая  через
сугробы.
     Внезапно  до  его  слуха  донесся выстрел.  Пшеничный  заторопился  еще
больше. Подскочив к углу станционного  здания, он осторожно выглянул. Никого
не  увидев,  он  продвинулся  вдоль  стены.  Выстрел  повторился.  По  звуку
Пшеничный угадал,  что  стрелял  Сутолов. Ответных выстрелов не последовало.
Это  еще  ничего не значило, казаки могли  поскакать стороной,  чтоб уйти от
прицельного огня.
     Пшеничный добрался до угла станционного дома. Взору его открылась степь
и  удаляющиеся  от  станции пятеро всадников.  Конники уходили в направлении
Косого шурфа.
     Пшеничный бросился обратно.
     На перроне он поймал рвущегося в погоню Сутолова.
     --  Стой, мать  твою!..  --  пригрозил  он ему наганом.  --  Ще  успиеш
вмерты!..
     -- Бегут же, соб-баки!..
     -- Стой, говорю!..
     Сутолов вдруг обмяк, подчинившись настойчивости Пшеничного.
     -- Ну и что дальше? -- глухо спросил он.
     -- Пидождэм трошки... А  можэ,  воны и  нэ вернуться?  Такый  вин  и е,
Черенков -- богуе, покы в него нэ стри- ляють.
     -- Эх ты, богует! -- со стоном произнес  Сутолов. -- Упустили гада!.. И
я промахнулся...
     Лиликов  шел  к Косому  шурфу  напрямик,  минуя дом  путевого  мастера.
Подумал было зайти проверить, не задержался ли  там Дитрих, потом решил, что
заходить  ни  к чему, Дитрих наверняка  ушел. Ночная встреча его перепугала.
Если и  явится снова к Трофиму Земному,  то только после того, как убедится,
что  его не  ищут.  "Что-то  его  здесь  держит? "  Лиликов покачал головой,
вспомнив,  как Дитрих говорил  о труде управляющих. Умен. Готов все косточки
прощупать, лишь бы знать, крепки ли руки, взявшие у него богатство...
     Хорошо  возле Косого шурфа.  Там,  где  тянулась железнодорожная колея,
выходили пласты песчаника. На выходах камня причудливо, как белые воротники,
держались  сугробы.  А  внизу,  в  глубокой  балке,  темнела  вязовая  роща.
Защищенная от  степных  ветров,  она буйно  разрослась  и даже  издали  была
заметна молодо покачивающимися, гибкими верхушками.
     В  балку,  к  Косому   шурфу,  в  летнюю  пору   выезжали   на  пикники
шахтовладельцы. Дальше,  за ней,  начиналась богатая деревня  Ново-Петровка,
там они покупали квас,  фрукты и овощи. В  Ново-Петровке  жили иногородние с
донской стороны.
     Лиликов знал каждую тропку в этих  местах.  Когда-то  он здесь расчищал
выходы пластов для геологических партий.  Приходилось  видеть, как  гуляют с
мужиками "приличные бабы", как петровские мальчишки  подбирают  длинногорлые
бутылки  из-под  шампанского,  а  коровы  фыркают  на  местах пикников,  где
валялись окурки от дорогих  папирос. Проходить по этим тропкам было особенно
тягостно, потому что  остатки "сытой жизни" порождали мысли  о безысходности
своей, о  штыбных  пустырях Соба-чевок, где копошились кривоногие шахтерские
дети, шатались пьяные шахтеры и выли избитые в кровь шахтерские жены.
     Почему-то именно здесь, в балке, где курчавилась  мягкая трава и рябило
в глазах от буйных ромашек и высоких маков, думалось  о разной  жизни людей.
Будто  красующаяся  вольно  и  ничейно роща  принадлежала не всем,  а только
отдельным людям. В конце апреля яро начинали петь соловьи.  "Приличные бабы"
умиленно  вслушивались в соловьиные  песни,  мечтательно вздыхали и,  должно
быть, думали о нежности жизни. А жизнь-то была вечной мукой. Совсем рядом, в
штыбе и  землянках, возились  люди, вздыхающие оттого, что зажились на белом
свете. Дни и  годы проходили для них  незаметно, они как будто  топили их  в
темных, зловонных ямах, постоянно удивляясь продолжающейся жизни.
     Все  живое  и  здоровое вызвало  неожиданную ярость.  Лиликов не  гонял
мальчишек, когда  они разрушали птичьи гнездовья,  сам ворошил муравейники и
топтал маки.
     Одна  мысль,  что  скоро  все изменится,  не вечно  должно продолжаться
бесправие рабочих,  успокаивала и возвращала  человеческие чувства  радости,
сострадания и печали.
     Тогда он часами  мог любоваться, как  плетут гнезда сороки, как парят в
небе жаворонки и переселяются муравьи. У него появлялось желание соединиться
с природой,  пожалеть все живое. Он  пытался петь, не  замечая, что голос  у
него хриплый, неладный: для себя поется, не для  услады других. А иногда  он
ложился на  траву, стараясь услышать, как гудит земля,  будто в этом гудении
должно было открыться что-то особенно радостное.
     Жил он в такие  минуты не так, как всегда. Обычное равнодушие сменялось
беспокойством и ожиданием хороших  дней. Он даже начинал считать свои  годы,
чтобы уж точно знать, сколько ему останется на безбедную, счастливую жизнь.
     Забавно ведь человек устроен: он все ждет, ждет... Даже одно то, что он
идет по степи, приносит ему радость и облегчение.
     От Казаринки  до Косого  шурфа --  десять верст напрямик. А где-то надо
было свернуть,  обойти занесенные снегом глубокие балки. Со всеми поворотами
могло  набраться не  десять,  а пятнадцать верст  -- три  часа ходу. Времени
достаточно,  чтобы подумать  и  порассуждать наедине  с собой о  чем угодно.
Никто не шумит,  требуя чего-то для работы в шахте. Не торчит перед  глазами
шальная  рожа Петрова.  Не  надо идти  и пересчитывать, сколько еще осталось
продуктов для снабжения  военнопленных. Не гудит  над ухом Алимов, требующий
для артели наряда на каждую смену.
     Еще жилец  в  степи объявился --  заяц проскакал. Где- то  отлеживался,
наверно. Понесся, взбивая снежное облачко. В отдалении облачко разрасталось,
как будто не заяц, а  конь проскакал. А над ним распахивалась слепящая глаза
голубизна неба, помутненная на горизонте морозным туманом.
     Подходя к Косому шурфу, он заметил скачущих  в отдалении конников.  Шли
они со стороны Лесной.
     Лиликов прижался к штабелю из сосновых бревен: сомнений у него не было,
это -- казаки.
     Бежать бессмысленно, -- от казаков не  уйдешь, если они заметили. Лучше
оставаться на месте. Подскачут -- можно сказать, что путеобходчик или сторож
лесного склада. Лиликов сел на бревно, вытащил кисет и стал крутить цигарку.
"Смешно ведь гадал,  сколько осталось на счастливую,  безбедную  жизнь",  --
подумал он, ясно представляя, что жизнь может  закончиться теперь же,  когда
казаки подскачут.
     Ему  почему-то припомнилось; как однажды, когда он ушел от изыскателей,
его схватили пастухи, приняв  за конокрада. Тоже чуть не  убили. Поленились,
не захотели  от костра отходить, оставили до утра. Он смотрел  тогда, как за
красноталовыми  кустами,  покрытыми  пылью  и  паутиной,  всходило солнце, и
думал, что в последний раз видит зарю.
     Доказал пастухам, что не конокрад, а шахтер.
     А этим удастся ли доказать?
     Уж  ясно слышался топот  -- казаки скакали  к нему. Лиликов  поднялся и
вышел из-за бревен.
     Их  было пятеро.  Передний  -- бледный, с окровавленным лицом  и  шеей,
перевязанной пропитавшейся  кровью  тряпкой, с дико расширившимися  светлыми
глазами.
     -- Кто? -- прохрипел он, осаживая коня.
     -- Сторож здешний, -- ответил Лиликов.
     -- Деревня далеко?
     -- Ново-Петровка?
     -- Все одно  какая! --  вскричал окровавленный казак, наступая конем на
Лиликова.
     Белые,  бескровные  щеки  задергались,  глаза еще  больше  выкатились и
посветлели. Он выхватил шашку и ударил Лиликова плашмя по плечу.
     -- Чего надо? -- громко спросил Лиликов, прижимаясь к бревнам, -- Какую
деревню надо? Ново-Петровка -- там, внизу, -- указал он рукой.
     -- Ум-м, сволочь! -- промычал казак, поворачивая коня.
     Шагах  в пятидесяти,  на дороге, ведущей вниз,  к  Ново-  Петровке,  он
остановился,  сорвал  карабин  с плеча  подскакавшего  казака  и  не  целясь
выстрелил в Лиликова. Пуля снесла треух. Лиликов упал, прикидываясь убитым.
     Казаки поскакали к Ново-Петровке.
     Лиликов осторожно поднял голову.
     В тот же момент он увидел выглядывающего из-за другого  штабеля Трофима
Земного.
     -- Цел? -- спросил Трофим. -- А я думал, подстрелили...
     -- Скорый, собака! -- выругался Лиликов, поднимаясь и натягивая треух.
     --  Сам  есаул Черенков!  -- почему-то  с  радостью сообщил Трофим.  --
Подранил его кто-то. Я так  думаю, что ищут они любую  деревню, чтоб  фершал
его поглядел.
     -- А ты как сюда попал?
     -- Мои путя до Косого шурфа тянутся...
     Лиликов  не слушал  дальше:  сообщение о  том,  что  стрелял в него сам
Черенков, было куда  важнее, чем  то, о чем говорил  Трофим Земной. "Значит,
уже гуляют по степи черенковские отряды, -- соображал он. --  Сам в разведку
отправляется... А кто же в него стрелял? Жаль, что в шею, а не в лоб..."
     -- Постоялец твой где?
     -- Укатил по своим делам. Велел телеграмму ему отбить на Штеровку, если
что понадобится... Неделю будет жить в Штеровке.
     Трофим глядел на Лиликова; снисходительно щурясь. Он все еще думал, что
тот перепуган выстрелом Черенкова и спрашивает о Дитрихе для приличия.
     -- Передай, пускай в  любое  время является, -- сказал Лиликов сердито,
заметив его снисходительный взгляд.
     "Темный  мужик,   --  подумал  о  Трофиме.  --  Что  у  него  за  связь
установилась с акционером-директором?.."
     -- Откуда Черенкова знаешь? -- спросил он Трофима.
     -- Хожу по путям, всякая нечисть встречается.
     -- Раньше Черенкова видел на станции?
     -- Не  припомню  уже,  --  уклончиво ответил Трофим,  пряча  глаза  под
густыми бровями. -- А тебе любопытно?
     -- Мне все любопытно.
     Лиликов пошел к железнодорожной колее. Цель его похода к  Косому шурфу,
заключалась в том,  чтобы еще  раз  поглядеть, можно ли возить оттуда лес не
только санным путем, но и по железной дороге. Местами колея очищена от снега
до самых шпал -- Трофим следит за ней.
     -- Надо  подумать, как уйти отсюда,  -- хмуро  сказал Трофим. -- Второй
раз стрелит -- не промахнется. В Ново- Петровке он долго не задержится.
     -- А тебя не тронет?
     -- Меня -- тоже может. Ему все одно -- лишь бы сердце ублажить.
     -- И тебе, стало быть, надо думать, как уходить.
     --  Я давно придумал... Левым  откосом пойдем немедля. Со стороны степи
не видно. А там, на пятой версте, повернешь на Казаринку.
     -- Думаешь, вернется? -- спросил Лиликов.
     Уж очень не хотелось бежать с Косого шурфа.
     -- Желаешь проверить -- оставайся, -- насмешливо произнес Трофим. --  А
я медлить не стану...
     Он  подтянул пояс,  затолкал  бороду в  отворот полушубка,  как  всегда
делал,   собираясь  в   поход,   и   начал  спускаться   по   левому  откосу
железнодорожной насыпи. Лиликов посмотрел  ему в спину, -- грузен, но ловок,
идти будет быстро. "Передаст в  Казаринку о Черенкове --  панику подымет, --
колебался Лиликов, идти  ли с  ним  вместе  или задержаться еще. -- А панику
пока поднимать нечего..." И он тоже заторопился.






     Из  Дебальцева, от комиссара  Трифелова, прискакал конник с пакетом для
Вишнякова.  В  пакете  было  письмо  ко  всем  рудничным  Советам рабочих  и
солдатских депутатов, подписанное членом  ЦК  Артемом.  В письме говорилось,
что председатель Совнаркома  Лепин обращается к шахтерам Донбасса с призывом
не  прекращать  работу  в  забоях,  несмотря на  провокации белых генералов,
двурушническую  позицию  Центральной  Рады  и  угрозу,  нависшую со  стороны
калединских авантюристов. Уголь необходим для  дела революции. Сейчас, когда
власть  перешла  к  трудящимся,  важно  доказать,  что  она  способна  вести
экономику  не  хуже, а  лучше  капиталистов, сохранить уровень производства,
чтобы затем, при  полной победе  над контрреволюцией, развивать  хозяйство с
нарастающей  быстротой.  В  Харькове  создан  Экономсовет   для  руководства
промышленностью.  На  помощь  рабочим  Донбасса   идут   хорошо  вооруженные
красногвардейские  отряды питерских  и московских рабочих -- верных  братьев
донецких шахтеров.
     Прочитав письмо, Вишняков не  мог  не порадоваться: все совпадало с его
мыслями  -- оборона обороной, но шахту  ни  в  коем  случае  нельзя бросать.
Письмо казалось успокоительно-мудрым и мужественно-ясным. Два дня тому назад
он чуть было  не  дрогнул: пришел с известиями о разведке на Лесную Сутолов,
за ним  Пшеничный, а за этими  двумя -- Лиликов.  Все трое  утверждали,  что
видели Черенкова, что скакал он по степи  в сопровождении троих или четверых
ординарцев и не очень опасался встречи с  вооруженными заслонами.  Если  это
так, то о какой  же  работе можно  вести  речь? Надо немедленно мобилизовать
людей  в  отряды,  посылать  их  на  Громки,  Лесную,   к  Косому  шурфу,  к
Чернухинскому лесу  и на высоты,  господствующие  над Благодатовским шляхом,
ведущим к Казаринке. Настало время вступать в  войну,  а не таскать уголь из
шахты.
     Вишняков  уже  вызвал Калисту  Ивановну, чтоб продиктовать ей  приказ о
военном  положении  и  "прекращении на  время добычи  угля  для потребностей
революции".  Потом  решил  еще  раз  обдумать  создавшееся  положение  и  не
торопиться с приказом. Разведка на Лесной и появление Черенкова возле Косого
шурфа ничего не изменяли. Есаул один раз уже занимал Лесную и уходил оттуда.
Он  не  такой  дурак,   чтоб  вводить  карательный  отряд  в  зону  действия
дебальцевских бронепоездов. Маленькие станции ему не  нужны.  Экспедиция его
карательная, стало быть, он будет двигаться к тем поселкам,  где  укрепились
Советы. Скорее всего, он специально  бегает вокруг  Казаринки, чтоб выманить
из нее побольше бойцов  на мелкие станции, а  потом ударить по ней основными
силами.  Может быть  и другое, более  простое и понятное:  по  всей  границе
Области  Войска  Донского  разгуливают  мелкие  вооруженные  отряды казаков,
вторгаются  на  территорию, занятую Советами,  убивают,  грабят,  занимаются
поджогами,  чтоб  напугать шахтеров, заставить их  бросить работу,  покинуть
шахты и уйти подальше от Донбасса, в безопасные места.
     Прекращение  добычи  угля будет  только  на руку калединцам. Сутолов не
понимает этого. Ему бы только согнать всех людей в боевой строй, и невдомек,
что в боевом строю в данное время стоят все, кто выполняет приказы революции
не только с винтовкой в руках, по и с обушком, слесарным молотком и плугом.
     Отказавшись  от   приказа,  Вишняков  созвал  Совет  и   изложил   свои
соображения  насчет организации обороны и работы  шахты. Победа оказалась на
его стороне -- большинство  проголосовали  за продолжение работы в шахте. Но
даже те, кто  поднимал  руку за Вишнякова, отворачивались, боясь его  смелой
уверенности.
     --  Дывысь,  щоб  не  остаться  нам в  дураках,  -- шепнул ему  на  ухо
Пшеничный.
     Где же он теперь, чтоб прочитать это письмо Артема?
     Был ранний час, в  Совете -- никого.  Пшеничный  отправился к Трифелову
сообщить  о  действиях  Черенкова  и  предупредить   об   усиливающейся  его
активности.  Сутолов  не вернулся после проверки  ночных  караулов.  Лиликов
наверняка в  шахте.  Обычно никто в эту пору не показывался  в  Совете. Одна
Калиста Ивановна аккуратно  являлась в утренний час,  как  это было заведено
еще в старые времена, когда она работала в шахтоуправлении.
     Вишняков прошелся по комнате. Испытывая нетерпение похвалиться  хорошей
новостью, он позвал Калисту Ивановну и велел перепечатать письмо.
     --  Для народа интересное,  -- сказал он,  отдавая  письмо.  --  Сделай
радость для народа!
     -- Тем только  и занимаюсь, что  печатаю радости для  народа, -- поджав
губы, ответила Калиста Ивановна.
     Слова эти больно ударили Вишнякова по сердцу. Он сказал сквозь зубы:
     -- Такую службу для тебя придумали.
     Калиста Ивановна не заметила перемены в его голосе. По обыкновению, она
думала о Пашке, о том, что он, наверное, обманывает ее. У  нее болела голова
от бессонницы. Ей больно было смотреть на свет. Все казалось безразличным.
     -- Сколько надо экземпляров этой радости? -- спросила она.
     Вишняков не  мог  допустить  насмешки над  тем,  что представлялось ему
важным. Кулаки его сжались,  лицо потемнело,  губы  побелели. Он крикнул  во
весь голос:
     -- Весь день будешь печатать только это! Понятно?
     Калиста Ивановна испугалась. Она никак не могла понять его:  то он  был
сдержан  и  даже  покладист,  то  вдруг,  как  сейчас,  становился грубым  и
непреклонным.  "Лучше  с  ними не связываться", -- подумала она о  нем и обо
всех советчиках сразу и поспешно вышла. Вишняков кипел от обиды: "Ишь кобыла
замшелая, Фофина подстилка! Некого другого посадить за машинку, а то бы живо
взашей. И так Сутолов надоел своими придирками из-за нее..."
     Вишняков сел за стол, положив на  руки шумящую от усталости голову. Ему
бы сейчас подремать полчасика в тепле -- ночью не мог уснуть  из-за холода в
доме.  Как же можно уснуть? Перепечатает  Калиста письмо, пойдет он с ним на
шахту,  почитает  людям. Надо бы еще с  Лиликовым  потолковать.  У  Лиликова
голова светлая, он знает, как надо.
     Хорошо все же,  что Лиликов задержался в Казаринке.  А мог  уйти. Звали
его в геологическую партию на Урал. Вишняков удержал: какая сейчас геология,
когда всюду  порохом пахнет,  а на шахтах нет специалистов? Дружков, правда,
много среди "бывших",  промышленники его знают еще по тем временам, когда он
ходил  в  изыскательской  партии Лутугина  по Донбассу. Своей рабочей власти
никогда не изменит.  Сутолов,  может, преданнее, но  бывает слишком красив и
важен в  своей кожанке, перетянутой ремнями. Иногда кажется -- эта кожанка у
него ум  отбирает.  О чем бы ни заходила речь, все  о своем --  "надвигается
гибель мировой  революции, только штык и шашка ее могут спасти". А Ленин  не
только о таком спасении революции говорит. Положено показать,  на что мы и в
работе способны. Как повести производство, чтобы оно ладилось лучше, чем при
капиталистах? Черенков будет летать, как  докучливая муха возле запряженного
в плуг вола. Только для вола не муха главное, а то, как "довершить" загонку,
да еще  завтра одну, да  послезавтра, пока не зазеленится поле хлебами  и не
взойдет  над ним жаркое  пожнивное солнце. Никакой лихости и красоты у этого
вола. Строевые кони  легко обставят  его по  красоте и  страсти. Но строевые
кони проносятся, как  ветер, затаптывая копытами  все зеленое и живое. А вол
тянет, роняя на землю стеклянные струи слюны,  крепко упираясь ногами, тянет
арбу, тянет плуг, потянет и всю жизнь, переполненную надеждами.
     Работа -- она не скачет в расшитых седлах, она ходит но земле, питается
умом, терпением и сноровкой. Защитники революции обязаны уметь работать даже
тогда, когда им мешают.
     Задумавшись,  Вишняков не  заметил,  как в  комнату  вошел  длинный,  в
болтающихся на нем, как на жердине, шахтерках -- куртке и штанах -- Лиликов.
     --  Чего  сидишь  в  хате,  когда  день  начался? --  спросил  Лиликов,
возвращая его к действительности.
     -- Письмо гонец  привез, --  встрепенувшись, ответил Вишняков и  позвал
Калисту Ивановну. --  Обожди,  не печатай! --  сказал  он ей,  часто  моргая
полусонными глазами. -- Дай, пускай Лиликов почитает.
     "Это и лучше, что он первым узнает про письмо, --  подумал Вишняков. --
Посоветуемся, как быть, а потом уже мне можно к шахтерам..."
     Не  зря, выходит, мы  агитировали  за уголь!  -- сказал он с гордостью,
желая похвалиться тем, что и до получения письма Совет стоял за добычу.
     Лиликов, расстегнув косоворотку, тяжело повел  длинной шеей, словно ему
вдруг стало душно.
     -- Ты чего? -- настороженно спросил Вишняков.
     --  Все это  правильно, --  неторопливо  ответил  Лиликов. --  Как дело
дальше пойдет?
     -- Какое дело?
     -- Шахтное.
     -- Тебя бы положено спросить, -- нахмурившись, заговорил Вишняков и, не
дождавшись  ответа, продолжал:  -- Крепь решили возить  с Косого шурфа.  Там
есть запасы, на первый случай хватит.
     -- А дальше?
     -- Дальше пойдем заборы ломать.
     -- Еще чем займемся?
     --  Не  пойму  я  тебя что-то,  --  огорченно  проговорил  Вишняков, не
улавливая,  чего добивается  Лиликов.  --  Недоволен ты,  что работу  от нас
требуют?
     Лиликов поднял на него костистое, в несмываемой угольной пыли лицо.
     -- Людям пора  получку выдавать, -- сказал  он,  кладя большие руки  на
стол.
     -- Та-ак, -- протянул Вишняков, косясь на эти руки. -- Еще что?
     --  Мало разве? Сбывать уголь надо, коммерцию  вести. Шахта  -- наша, и
хозяева -- мы, а денег у нас нет.
     -- Экономсовет устроили в Харькове -- от него будем ждать помощи.
     -- Дождемся ли?
     Вишняков сам  понимал, что одним слухом об Экономсовете шахтерам рты не
позамажешь, все равно  будут спрашивать о получке, о лесе, о сбыте угля. Ему
не  хотелось  так  быстро  расставаться с  мыслью  о том,  что на  шахте все
происходит в точности так, как "необходимо для революции".
     -- Авось и поможет, -- ответил он тише прежнего.  -- Я  об этих деньгах
думал-передумал -- ну где ты их возьмешь? Кабак закрыли,  водку конфисковали
-- ее продать?
     Все обезденежели, только в долг способны брать. Да и негоже будто казну
строить на водке.
     -- Не знаю, что гоже, а что негоже, -- глухо сказал Лиликов.
     -- А мне откуда знать?
     -- Вот она, наша беда, -- вздохнул Лиликов.
     -- Научи! Какого черта душой хлюпаешь, как покинутая вдова!
     -- О казне заботиться -- штука мудреная.
     -- Это без тебя известно! Неизвестное открывай!
     -- Казна оборотистых людей любит, -- неторопливо продолжал Лиликов.  --
Помнишь  у  Фофы сколько всяких знакомых было -- одного подпоит и обманет, с
другим прямой торг поведет,  а  уголь  сбудет.  У торговцев  завсегда полная
прихожая  дружков-знакомых. В  гости они друг к  другу ездят, суетятся,  как
цыгане  на  ярмарке. У  них и сбыт  был. А мы  что, уголек  свалим в отвалы,
сидим, понадувшись, как  индюки,  да о Черенкове гутарим.  Откуда же  деньги
возьмутся?
     Вишняков ходил по  комнате, пощипывая небритый подбородок. "Сам Лиликов
додумался до такого выговора или кто надоумил? -- рассуждал он, плохо вникая
в  смысл того,  о  чем тот  говорил. --  Если сам,  то  и поручим  ему  этой
коммерцией заниматься.  Другого  такого  подходящего на шахте не  отыщешь. А
если  кто  надоумил,  то заради  чего  он  тут мне  душу  выворачивает, Фофу
расхваливает, а новые порядки костит? "
     -- Ты мне насчет ярмарки и цыган не говори, -- сказал Вишняков, пытаясь
одним махом выяснить все. -- Фофу тож не зови в учителя! Он не станет учить,
как приказы революции выполнять! Умнее нашего не придумает!
     -- Что ж ты сам умнее придумал?
     Вишняков   озадаченно   взглянул   на  Лиликова.   Ответить  нечего,  и
согласиться трудно. Где-то в  этом разговоре мельтешило что-то неприемлемое,
скорее  всего  --  старая,  вскормленная  годами  ненависть  ко  всему,  что
связывалось с Фофой и тысячами других, подобных ему.
     -- Ничего не придумал! -- сказал Вишняков.  -- От Фофы брать не  желаю!
Псом цепным смердит от его шубы!
     -- Наука  -- она и в дорогих шубах ходит, и в  лаптях,  и  босиком,  --
непримиримо сказал Лиликов.
     -- Вот и я подожду, пока она в лаптях ко мне явится.
     --  Ждать-пождать  --  уголь  в  отвалах загорится. Вагонов не  подают.
Шахтная  касса  пустая. Кричать будем во всю глотку:  власть народа -- самая
лучшая! А  шахтер  подсмотрит, пораздумает,  да и  скажет: здоровы вы только
глотку драть!
     --  Ты  что  меня  пугаешь?  -- спросил Вишняков,  удерживая дрожь  под
глазом, появлявшуюся в последнее время, когда он волновался.
     -- Я не пугаю, а зову к тому, что надо подумать.
     Вишняков  побледнел  от   промелькнувшей  вдруг  догадки,  что  Лиликов
заговорил  о коммерции с  чужих слов.  Пашка  болтал, будто где-то  недалеко
видел  хоронящегося Фофу. Фофа оборотист, не поговорил ли он с Лиликовым?  А
этот  учит  теперь  коммерции и заботе о  казне. Новая жизнь  представлялась
Вишнякову  в полном отказе от всего старого. Он признавал, что  производству
следует отдавать побольше сил, только  не мог  допустить и в мыслях, чтоб на
это  производство снова вернулись  заведенные Фофой порядки.  Забота о сбыте
продукции, о  которой говорил  Лиликов, озадачивала.  Это  могло быть  и той
соломинкой, за которую в  это время  цеплялись старые  владельцы. Они, может
быть, желают заявить: а вы все равно без нас не обойдетесь!
     -- Что ж ты советуешь? -- спросил он сдержанно.
     -- Сам  не знаю,  что посоветовать, --  угрюмо ответил Лиликов. -- Пока
надо уголь спасать, отделить старые отвалы  от новых...  А тебе  надо крепко
подумать о дальнейшем.
     -- А если и не сумею, ты меня прогонишь?
     -- Не шебаршись, Архип, -- вставая и надевая шапку,  сказал Лиликов. --
Ты  не  такой  дурак,  чтоб  тебе  ум  отшибло  от  радости,  что  сидишь  в
председателях и в точности действуешь, как Ленин в телеграммах пишет.
     --  Обожди!  --  приблизившись  к  нему,  сказал  Вишняков.  --  А  про
обстановку  ты  забываешь?  Черенков  на  наших  пятках сидит.  Фофу  только
прогнали, а ты  велишь у него учиться. Петров меня за грудки хватает: что  я
сделал, чтоб его семейство и он жили в спокойствии? Петлюровская варта живет
при оружии в Казаринке. Сутолов на меня наседает: бросай шахту, о войне надо
думать.
     Лиликов слушал, кивая головой.
     --  Связи  с Центром  нет!  Обещают  военную  помощь, а  помощи  нет...
Черенков в меня стрелял, когда я к Косому шурфу ходил!
     -- Вот оно! -- ухватился за это Вишняков. -- Он -- в тебя, а Сутолов --
в него. Военная угроза нас давит!
     -- Все ты правильно говоришь...
     -- Чего же мы тогда; как кочеты, перья друг другу выдергиваем?
     -- Надо, видать, поубавить перьев --  глазам мешают, -- сказал Лиликов,
направляясь к двери. -- Без риска не проживешь. Страх давит. А может, и  нет
причины для страха? Гляди веселее, Архип!
     --  Не до жиру  -- быть бы  живу.  Согласен учиться коммерции и  всякой
хиромантии, только от Фофы меня избавь.
     Лиликов остановился и, повернувшись, сказал:
     --   Передавали   мне,   коммерсанты   желают   с  тобой   встретиться.
Акционер-директор Дитрих, а может, и Фофа вместе с ним. Прими их.
     -- За этим приходил? -- быстро спросил Вишняков.
     -- И за этим тоже.
     -- Говори! -- потребовал Вишняков, бледнея.
     Разговоры о риске -- ему не наука: он умел рисковать. А новость о связи
Лиликова  с  Фофой  и Дитрихом как будто сразу все  изменила.  Выходит, не в
овладении "коммерческой наукой" дело, а в  том, чтоб принять коммерсантов! И
кто говорит? Лиликов, друг, большевик, на которого он полностью полагался!
     -- Случайно мне довелось повстречаться с Дитрихом, -- произнес Лиликов,
как будто не замечая волнения Вишнякова, и рассказал о ночной встрече в доме
Трофима Земного.
     -- К чему разговоры про "шахтную кассу"? -- с угрозой спросил Вишняков.
-- К чему про науку, которая "не только в лаптях ходит"?
     -- Погоди, не кипи! --  Лиликов сдернул шапку с  головы и зло бросил ее
на пол.
     -- Сам не знаю, к чему! Знаю только -- не помешает! Дитрих крутится тут
неспроста. Что-то его  держит, не отпускает. По размерам  его власти я знаю,
что Казаринка  ему даже не гвоздь в сапоге, не пылинка в глазу,  торчать ему
здесь нечего.
     -- Желаешь зазвать его в нашу "прихожую"? -- спросил Вишняков.
     -- Позови!
     -- Подпоить да обмануть, как Фофа "коммерсантов"?
     Лиликов поднял шапку, стряхнул с нее пыль и натянул поглубже на голову.
     --  Твое  дело,  как  поступить, --  сказал  он,  отходя  к  двери.  --
По-честному у нас никогда с ними не получалось.
     А не  примешь  --  спугнем мы их, ничего не узнав. Трофим  передал, они
сегодня к тебе собирались.
     -- Стало быть, хочешь не хочешь -- все равно принимай?
     -- Стало быть, так, -- сказал Лиликов.
     -- А я не хочу! -- крикнул Вишняков, шагнув к нему. -- За приглашение и
переговоры тайные могу -- к стенке!
     Лиликов разочарованно взглянул на него.
     -- На Косом шурфу в  меня Черенков  стрелял --  промахнулся. А  стрелок
хороший, не хуже тебя. Не для пуль башка моя создана!
     Запахнувшись,  он  вышел, как  будто  досадуя только на  то,  что  надо
выходить из теплого дома на мороз.
     Вишняков отошел к  окну.  На  стеклах  затейливыми листьями и  стеблями
серебрилась наморозь. Внизу,  под рамами,  текло. Вода  стекала на крашенный
эмалевыми  белилами  подоконник и капала на пол. "Всегда так было или это мы
успели нахозяйничать в чистом штейгерском доме?  -- думал Вишняков, стараясь
избавиться от желания побежать за Лиликовым, вернуть его и еще  раз сказать,
что зря  он шапку кидал, горячился  -- у Фофы  и у Дитриха учиться коммерции
он,  Вишняков, не станет. --  Видать,  вторая рама  плохо  прикрыта, поэтому
наморозь",  --   решил  Вишняков  и  стал  искать,  что  бы  пристроить  под
подоконником.  Не  найдя, он  позвал  Калисту  Ивановну,  указал  на воду  и
распорядился:
     -- Подвязать бутылку надо, а жгуток направить в горлышко.
     -- Сейчас это сделать?
     -- Не надо сейчас. Завтра, когда людей не будет.
     -- Их пока и нет. На шахту все идут.
     -- Будут скоро люди, -- сказал Вишняков и добавил, глядя исподлобья: --
Бывший управляющий Феофан Юрьевич и акционер-директор Дитрих приедут...
     Калиста Ивановна опустила глаза.
     -- Мне уйти? -- спросила она тихо, с заметным волнением.
     -- Чего же уходить, ты на службе.
     Калиста Ивановна молча  вышла.  А Вишняков стал ждать,  уверенный,  что
гости скоро пожалуют, коли Лиликов говорил о них.
     ...  На  шахте  в  это  время началась горячая работа.  Лиликов отменил
очередную смену,  отправил в шахту крепильщиков, а  всем остальным дал наряд
идти на угольный склад. Тут же он распорядился позвать свободных  от смены и
всех, у кого есть лопаты.
     Ко двору,  к  железнодорожной  ветке,  где уголь  сваливался в  отвалы,
потянулись встревоженные люди.
     -- За каким лешим идем?
     -- Приказ от Совета был.
     -- Может, крепость собираются строить?
     Люди шли с  лопатами, носилками и санками, как велел бегающий по дворам
узкоглазый  татарин  Алимов. На  длинного,  тощего  Лиликова  поглядывали  с
любопытством, ожидая, что он скажет.
     В  сотне шагов  от  шахты  чернели два свежих отвала. На  остальных  --
козырьками держались наметы. Во дворе пахло сернистой гарью горящего угля.
     -- Добытый  уголь спасать будем,  --  сказал Лиликов,  когда  собралось
сотни полторы людей. -- Самовозгорание началось...
     --  Слава  богу,  заметили, -- отозвался Петров  и  криво  сплюнул.  --
Директора!..
     -- А ить правда, пахнет! -- покрутил носом Аверкий.
     --  В лаве рубишь -- грызь вылазит, а они костры жгут! -- сказал Петров
громко, чтоб Лиликов услышал.
     --  Вагонов  под погрузку  не  подают, -- ответил Лиликов  Петрову,  не
посмотрев  на  него.  --  Каледин  захватил  подвижной  состав.  Будем иначе
вывозить. А пока надо похозяйничать на складе.
     Строем подошли военнопленные. Кодаи командовал на разных языках:
     -- Цопорт... алю! Ахтунг!.. Увага!.. Ай-а!..
     Голос его звучал сухо.
     --  Словно  возле башни  Вавилонской,  где смешались языки,  --  сказал
Паргин, наставив ухо, чтобы расслышать все непонятные слова.
     -- Скучает, сволочь, по солдатчине! -- выругался Петров.
     -- Может быть и такая скука, -- заметил Аверкий примирительно.
     -- Чугун  ты,  туды  твою!.. -- продолжал лютовать Петров,  видя только
своего обидчика Лиликова и не зная, к кому бы еще придраться.
     --  Досыць! --  воскликнул  Кодинский,  останавливаясь  возле  черного,
слегка  подернувшегося дымком отвала. -- Паление заборонено!  Як ся пан чуе?
-- спросил он у удрученно глядящего на отвал Яноша Боноски.
     --  Розжум ерзем  магам...  пльохо, --  ответил Янош, отворачиваясь  от
гари.
     -- Чи достанем снидание за работу? -- спросил Кодинский у Лиликова.
     --  Каждому   записывается  упряжка,  --  ответил  Лиликов,  озабоченно
поглядывая на возгоревшийся отвал. -- Что спасем, то и наше...
     Аверкий подошел к Кодинскому.
     -- Давно я тебе хотел сказать, -- промолвил он смущенно, -- что дед мой
в Польше воевал. Генерала возил на дрожках. Когда вернулся домой, всех мучил
всякими словами: не скажет "здравствуй", а "дзинькает"...
     -- Дзень добри, -- напомнил Кодинский.
     -- Во-во! А спать ложился, кричал бабке: "Добра ночь!.."
     -- Да, добраноч!
     -- Во-во!  Ты  должон знать -- добра ночь. Она ему отвечает: "Замолкни,
старый,  креста на тебе нет". Ха-ха-ха! Думает: про какую он ночь шкабуашит?
А  мы  его:  "Чего,  дедушка, чего старухе  желаешь? "  Отвечает:  "Вшискего
наилепшего". Вс?  на "ге",  на  "ге". Потеха!  Замучил старуху! Пока  и  она
стала:  "Идего квасего  хлебатего!  " А когда умирал, прошептал что-то, чего
никто не мог понять, -- "преемподрэ" или "премпод", бог его знает. Поп очень
гневался, говорил -- с  иной верой отошел. А  нам чо вера? Человек!  Человек
умирал!.. Так вот, хочу тебя спросить, чего он мог говорить?
     -- Як говорил? -- спросил Кодинский, терпеливо выслушав Аверкия.
     -- Преемподр... подрз, словом.
     -- Поляка дзидек стрилыв? -- спросил Кодинский.
     -- Что ты! Курицу он в жизни не зарубил. Бывало, бабка  сунет ему топор
в руку, а он ей: "Вшискего наилучшего -- поди к соседу Митрюшке, он живодер,
ему это в забаву". На дрожках, говорю, генерала возил. А ты -- стрелил! Куда
ему  стрелять?  За  бабами в  молодости, сказывали,  стрелял  --  был  очень
шкодлив.
     -- Что есть "шкодлив"? -- спросил Янош.
     -- Кокеттирен по-немецки, -- перевел по-своему Кодинский.
     -- Йа, йа, конниелми... Хорош надьпапа! Де-едушка!..
     Аверкий, прищурившись, вглядывался в лица,  испытывая  удовольствие  от
своего "иностранного" разговора.
     Петров давно их оставил, отойдя в сторону.
     -- Дед -- надьпапа, -- учил Янош.
     -- Давай начинай! -- вскричал появившийся во дворе Алимов.
     -- Обожди чуток, --  отмахнулся Аверкий. --  Так  что,  по-твоему,  мог
сказать мой дед перед кончиной своей?
     -- Трудно... надо подумать...
     --   Хорошие  слова  должен  был  сказать,  --  заключил  Аверкий,   --
обязательно хорошие! На вашем языке могут быть хорошие слова?
     -- Завжди! О, сегда!.. -- воскликнул Кодинский.
     Аверкий шмыгнул  носом, растрогавшись. Взяв лопату, он пошел  туда, где
собиралась работать его артель. А издали приказал:
     -- Ты, слышь, обязательно придумай!
     Впереди стоял Кузьма Ребро. Одет он был  на смену, в  шахтерки. Штаны с
наколенными   накладками  пузырились  на  изгибах,  делая   его  похожим  на
раздвоенное  кривое  корневище.  Изуродованные  долголетней  работой  руки с
корявыми, негнущимися пальцами сжимали короткий держак лопаты. Каждый шахтер
знал,  что  такой  лопатой  способнее бросать уголь,  хотя  и  тяжелее,  чем
обычной. Для такой лопаты нужна не только сноровка, но и сила.
     -- Думаешь, больше заплатят? -- ворчал уже здесь Петров.
     Аверкий, услышав  воркотню, повернул в сторону: ему не  хотелось терять
удовольствия, испытанного  минуту назад, когда удалось хорошо  поговорить  с
"людьми другого языка".
     -- А ты все хрюкаешь, -- сердито ответил Петрову Кузьма.
     -- Тоже ведь должна быть записана упряжка с оплатой?
     -- Пойди у Лиликова спроси, как будет с оплатой, -- сказал Кузьма.
     -- Он свою власть кулаком  утверждает. Языком шлепает: кончились старые
порядки, ослобонились шахтеры от гнета и мордобоя.  А сам-то кулачищи держит
в полной справности, чтоб, не дай бог, мордобой не зачах на шахте.
     -- Дюже глубоко в тебя влезла лиликовская оплеуха!
     -- А чего  мне? Вытерся, стерпел и потопал дальше.  Чай, не первый раз.
Власти  новой  жалко!  Попервах,  правду  тебе скажу,  ходил в Совет, как  в
церковь, -- любопытно было. А ноне мне все ясно стало. Фофу прогнали -- сами
сели.  Фофа бил, а эти норовят  ищо  посильней.  Не  может  быть России  без
мордобоя и царя!
     -- Выпей за здоровье новой власти, она и поправится,  -- сказал Кузьма,
не желая продолжать разговор с Петровым.
     Он  внимательно  оглядел двор. Никогда столько народу не собиралось  на
работу.   Военнопленные,   бабы,   детишки..."Гляди,   прискачет   Черенков,
прихлопнет всех сразу подумал Кузьма.
     Появился  Фатех.  Лицо  его  заросло  черной  бородой,  глаза  смотрели
скорбно.
     Петрову -- как на похмелье рюмка водки. Заорал опять:
     -- Видишь, обмороженного подняли!
     -- Не поднял, -- тихо возразил Фатех. -- Сама я... плохо лежать сама...
     -- Тьфу вас, чертей иноверных! -- выругался Петров.
     --  Чего  тьфукаешь!  --  строго  взяла его за  рукав Алена.  -- Ну-ка,
посторонись!
     -- Тебя тож принесло!
     -- Меня принесло -- тебя отнесет! -- оттолкнула его Алена.
     --  Вдоль путей клади! -- хрипло вскричал нашумевшийся за день  Алимов.
-- Два шаг меряй -- клади!..
     В  черной  от  въевшегося   угля  шахтерке,  подпоясанной  веревкой,  с
запухшими от недосыпания  раскосыми глазами, он неутомимо бегал от группы  к
группе, словно боясь, что его кто-то не послушает и уйдет.
     Покрепчавший мороз разогнал  облака. Самые  стойкие  держались  на небе
белыми полосами, не мешая низкому  солнцу. Снег искрился  под косыми лучами,
словно битое стекло. Лопаты ударили со всех сторон  в  завалы угля, и мелкая
пыль,  слегка  поднявшись над головами,  причернила  снежную свежесть. Белое
поле  становилось серым. Да возле "живой" шахты как-то и  непревычно  видеть
снег белым.
     Сутолов, вернувшись из новой  разведки в Лесную, зашел в  Совет,  чтобы
повидать  Вишнякова. Одет он был  во  все  походное, туго  подпоясан ремнем,
шагал быстро,  размеренно,  по-армейски,  пробуждая  у встречных беспокойные
мысли о  военной опасности, о том,  что не ровен час  всем придется  бросать
шахту и привыкать к строевой службе.
     -- Здоров, командир! --  приветствовал его  Вишняков, отодвигая  листик
бумаги, на котором огрызком  карандаша только что  записывал  возможные  при
разговоре с Дитрихом и Фофой вопросы.
     -- Здоров, председатель! -- ответил Сутолов, остановившись у  двери. --
Что там за шум на шахте?..
     -- Лиликов позвал людей отвалы перелопачивать.
     -- Нашел время баловаться отвалами...
     Сказал  он это, не скрывая неодобрения. Медленно подошел  к  столу,  на
ходу отпуская ремень. "А ведь  он здесь ни к  чему, если капиталисты явятся,
--  подумал Вишняков, следя  за его важной походкой. -- Заругает  их и  меня
опередит..."
     --  Говори,  что  там,  на Лесной!  --  спросил он,  стараясь настроить
Сутолова на короткий доклад.
     -- Что ж на Лесной, сейчас ни одной души не осталось.
     Вишняков  быстро  поглядывал  то  на  небритое  лицо  Сутолова,  то  на
неловкие, застывшие на морозе пальцы, расстегивающие ремень. "Сказать или не
сказать  про   капиталистов?   "  --  гадал  он,  зная,  что  Сутолов  сразу
воспротивится их приему.
     -- Чего ж, после одного выстрела он так и ушел? -- спросил Вишняков еще
раз о Черенкове.
     -- Выходит, так.
     -- Чего же он полез на Лесную такими малыми силами?
     -- Мне это неизвестно, поговорить  с ним не удалось, -- сказал Сутолов,
краснея от обиды.  --  Известно  стало, что не забывает он про Лесную. Стало
быть, она  у него на первой очереди. А потом пойдут другие поселки. Штаб его
тоже про что-то думает  и  мечтает.  Угольных отвалов  ему перелопачивать не
надо.
     -- Это мы знаем! --  оборвал его Вишняков. -- У него  -- одно, у нас --
другое. Откуда, с какой стороны, Черенков мог выйти на Лесную?
     -- Все  стороны ему открыты, --  угрюмо ответил Сутолов. -- Может,  нам
надо выставить усиленные посты на Лесной и на Громках. Но вы  ж вс? в мирное
время играете.
     -- Лесную Трифелов должен охранять.
     -- А Громки? -- с укором спросил Сутолов.
     -- Громки --  паши, --  согласился Вишняков.  -- Но идти  на Громки ему
нечего, не побывав в Казаринке.
     Этот случай  Вишняковым уже давно был  обдуман. Своим упорством Сутолов
только  убеждал  его  в  правоте Ли- ликова  --  надо принять  капиталистов.
Черенков пугает палетами, а эти уже берут за горло. С этими посложнее, чем с
Черенковым.
     -- Возьми вот, -- подал  он  Сутолову письмо Артема, --  из  Дебальцева
гонец привез...
     Сутолов медленно читал.
     -- На шахте трудности не  только с  добычей,  но и  с вывозом угля,  --
говорил Вишняков, не ожидая, пока Сутолов прочтет. --  Сбыта угля и платежей
нет...  Задумал  я, --  продолжал  он,  умолчав  о Лиликове,  --  поговорить
начистоту с бывшими владельцами рудника.
     -- С кем это? -- спросил Сутолов.
     -- Фофу ожидаю, а вместе с ним акционера-директора Дитриха.
     -- Здесь ожидаешь? -- недоверчиво спросил Сутолов.
     -- Здесь, -- ответил Вишняков, будто речь шла  о чем-  то  обычном.  --
Скоро они должны явиться, так что тебе, наверное, уходить надо.
     -- Мне тож любопытно, -- вздернул голову Сутолов.
     -- Не скоморошья свадьба, чтоб любопытствовать. Разведки с тебя хватит.
Подумай, как посты расставить.
     -- Интересно  мне, -- настаивал Сутолов,  бледнея, -- о чем ты  с  ними
поведешь разговор.
     Вишняков пожал плечами.
     --  Возьми,  почитай,  -- протянул он ему  лист бумаги с вопросами  для
переговоров, -- об этом пойдет речь.
     Прочитав, Сутолов вернул бумагу.
     -- Гляди, Архип,  -- предупредил он мрачно, -- не нравится мне все это.
Мы  в разных  окопах. Они  в  нас  стреляют,  а  мы в  них должны  стрелять.
Разговоров между нами быть не может и не должно.
     Взгляды их встретились. Вишняков не отвернулся, выдержал.
     -- Иди,  -- сказал  он,  --  мне они тоже не  радость.  Не  каждый окоп
стреляет, иной, бывает, затихает на час. Не каждый узел разрубается  шашкой,
над иным надо и посопеть, авось веревочка цела останется для хозяйства...
     Сутолов резко встал.
     --  Гляди не ошибись,  -- сказал  он  поворачиваясь.  -- Узлы  рубят --
веревки не жалеют!
     Вишняков промолчал. Сутолов вышел.
     В  наступившей  тишине  было  слышно, как стучит  пишущая машинка,  как
затухающе,  но твердо и  сердито стучат каблуки солдатских сапог Сутолова --
мелкие, дробные  перестукивания  машинки  и  тяжелые,  размеренные,  как  на
войсковом  параде,   шаги.  Вишняков  вздохнул:  он   почувствовал  внезапно
навалившуюся   усталость  от  неуверенности  и  смутного  ожидания  неудачи.
Возражения Сутолова против встречи были ему понятны. Сутолов иначе не мог. В
его натуре -- идти прямой дорожкой, крушить,  а там  -- будет видно.  "Вали,
потом  поднимем!"  -- горазд он кричать каждую минуту, второпях, может быть,
валя на землю и такое,  чего никогда  не возможно будет поднять.  А  Лиликов
задал задачу. Догадка  его насчет вынужденной остановки Дитриха в  Казаринке
любопытна. Генерал ведь, а попал в ротный окоп. Может, его и удастся прижать
в этом окопе...
     Вишняков приблизился  к окну. Сквозь оставшуюся  незамороженной щелку в
стекле он  увидел, как  подкатили к штейгерскому  дому сани-розвальни, как с
них  соскочил Фофа, одетый  в  простой полушубок,  а потом акционер-директор
Дитрих в полушубке получше,  дубленном под замшу. Вишняков наблюдал, как шел
к крыльцу Дитрих,  высокий, прямой,  а Фофа засуетился у коновязи, натягивая
лошадям торбы. Вишняков  отошел от окна, вернулся к столу,  чтобы  встретить
прибывших сдержаннее и строже.
     В  дверь постучали. "Мудрено начинают", -- отметил Вишняков и пригласил
басовитым голосом:
     -- Давай заходи, кто там есть!..
     Дверь немедленно открылась. Одно  мгновение возле нее потолкались двое,
потом Фофа пропустил Дитриха  вперед. Вишняков, не поднимаясь  из-за  стола,
ждал, пока они  решат,  кому входить  первому.  Он  взглянул внимательно  на
Дитриха -- лицо припухшее, покрытое легким морозным загаром. Глаза близоруко
щурятся на все окружающее и на сидящего за столом Вишнякова. "Долго, видать,
ездил, пока до Казаринки добрался", -- заключил Вишняков.
     -- Здравствуйте, -- сказал  Фофа, выходя  вперед. -- Я приехал к вам  с
представителем дирекции Продугля гражданином Дитрихом...
     "Кончились,  стало  быть,  и для  них господа,  начались  граждане", --
ухмыльнулся Вишняков и поднялся.
     Дитрих, сняв шапку, сдержанно поклонился.
     --  Заходите, коль пожаловали,  --  пригласил Вишняков,  не ответив  на
поклон.
     Дитриху  было достаточно и  того, что их пригласили.  Он  выпрямился  и
внимательно посмотрел на председателя Совета, как будто не совсем веря в это
приглашение.
     -- К вам не так легко добраться, -- сказал он, приближаясь к столу.
     -- Дороги всюду позамело.
     -- Да, на кряже метет! -- воскликнул Фофа.
     -- Дороги не страшат, -- сказал Дитрих, распутывая шарф на шее.
     Вишняков удивился покорному  взгляду его серых прозрачных глаз:  больше
бы  им  подобало  быть жадными  и  злыми.  Или  время  так  перелопатило его
Продуголь, что злость и жадность  ушли, или поездки по Донбассу в розвальнях
заставили  о многом  подумать. Когда -то  разъезжал  в  мягких  вагонах, для
раздумий времени не оставалось.
     -- Что же  вас страшит? -- спросил Вишняков, с откровенным любопытством
разглядывая Дитриха.
     -- Неожиданные перемены,  -- ответил Дитрих, --  неожиданное  появление
новых  властей...  Что  ни поселок, что ни станция,  то  и разные  власти...
Разрешите сесть?
     -- Садитесь.
     --  Удивительно бурное время, -- продолжал Дитрих, уверенно усаживаясь.
-- Каждый по-своему  желает  перемен. На Дону -- свое правительство, в Киеве
-- свое. Даже  Одесса  говорит о  своем  правительстве!  -- смеясь, заключил
Дитрих.
     -- У нас есть одно  законное правительство -- Совет Народных Комиссаров
в Петрограде,  -- жестко сказал Вишняков, показывая, что  шутить на эту тему
не намерен.
     -- Да, да, конечно! -- согласился Дитрих. -- У меня, например, в дороге
часто спрашивали,  какое  правительство  я признаю, и,  представьте  себе, я
боялся отвечать  прямо, потому что  не знал, в зоне  влияния  какой власти я
нахожусь.  Скажу:  "Совнарком" --  а  вдруг  меня спрашивают поклонники идеи
Великого Дона под скипетром атамана...  Они ведь немедленно  поставят меня к
стенке. А мне не хочется умирать!
     Дитрих опять засмеялся.
     --  Нам  эти разные  правительства  тоже  мешают,  -- сдержанно  сказал
Вишняков.
     --  Охотно вам верю! --  оживленно заговорил  Дитрих. -- Я не только об
этом.   Начался  непонятный   для  меня,  промышленника,  процесс   создания
всевозможных правительств --  что ни народ, что ни крупный город, то  и свой
президент.    Мне   рассказывали,   на   брестских   переговорах   появились
представители  разных  правительств и групп не только  из  России, но  и  из
Европы. Мир играет в правительства, -- закончил он, продолжая посмеиваться.
     "А чего  ж  тебе  весело, если  он играет, этот мир",  --  насторожился
Вишняков, воздерживаясь от немедленного ответа на мудреную речь Дитриха. Ему
припомнился  старшина  военнопленных  Кодаи  со  своей  "земельной  рентой".
"Привычка у них одинакова -- плутать вокруг да около..."
     От напряжения Вишнякову стало жарко, он расстегнул ворот рубахи.
     -- Это кто же, по-вашему, играет?
     -- Рядом  с вами действует  есаул Черенков. Это настоящий диктатор. Нам
пришлось побывать  в  поселках,  где  висят  его приказы. Единственная  мера
наказания,  которая  ему  нравится,  --  расстрел.  За  хранение  оружия  --
расстрел, за  невыход на  работу  --  расстрел. Всем -- расстрел. А  кто  же
работать будет, если всех расстреляют?
     -- Есаул Черенков  может писать приказы, -- неторопливо ответил  на это
Вишняков.  --  Для нас  он -- бандит. Шахтеры  люто ненавидят его за резню в
Макеевке,  за то, что он мешает нам работать и жигь. А вы против карательных
отрядов Каледина?
     Дитрих наклонил голову, развел руками.
     -- Мне, коммерсанту, -- сказал он, тщательно подбирая  слова, -- трудно
разобраться в современной обстановке. Дело в том, что меня интересует только
чистая экономика. Всякие отряды, вносящие  беспорядок в экономическую жизнь,
не могут найти у меня поддержки.
     "Ловко плетет, --  по-своему  оценил этот  ответ Вишняков. -- Не  затем
явился, чтоб ругать отряды, "вносящие беспорядок". Мы тоже для него "отряд".
     --  Вам известно, -- сказал он, желая перейти’  к своим делам, --
что шахта наша работает. Леса нет, вагоны под погрузку не подают, керосин не
подвозят,  Продуголь шлет телеграммы  об  отсутствии дензнаков,  стало быть,
получку людям  мы  не выдаем. А мы  все равно работаем!  Черенков  с отрядом
бродит рядом. А мы все равно работаем!
     -- Я потому и приехал к вам, что восхищен  вашим серьезным отношением к
производству.
     -- А нам, может, мало ваших восхищений, -- усмехнулся Вишняков.
     -- Отогнать от  Казаринки есаула Черенкова не в моей власти,  -- сказал
со сдержанной улыбкой Дитрих.
     --  Есаула  мы  и  сами  как-нибудь  отгоним,  --  заявил  Вишняков   с
подчеркнутой уверенностью. -- Нам лес и керосин нужны.
     -- Я не  хочу вам отказывать, -- сказал Дитрих, смахивая улыбку с лица,
-- не могу  я твердо обещать. Вам  нужно укреплять законную власть. От этого
зависит все. Если  мы  завтра  проснемся и увидим,  что по  всей  территории
действуют одни и те же законы, трудности в снабжении исчезнут моментально.
     -- Мы за то, чтоб законы действовали. По закону мы требуем от  Продугля
снабжения шахты и выплаты денег.
     --  Ну,  что  вы  о требовании! --  удрученно  произнес  Дитрих.  -- Мы
отправили в ваш адрес тридцать вагонов леса, их где-то задержали.
     -- А вы бы бумажку нам отписали, по какому маршруту отправили.
     -- Насколько  мне известно,  -- сказал Дитрих,  посмотрев на  Фофу,  --
такое извещение отправлено на имя управляющего Казаринским рудником  Феофана
Юрьевича Куксы.
     -- Он  не передавал  нам этого извещения, -- сказал Вишняков,  заметив,
что Дитрих сослался на  "управляющего", желая,  наверное, выяснить отношение
председателя Совета к Куксе.
     -- У вас, кажется, осуществлена акция изъятия шахты у ее владельцев, --
заметил Дитрих. -- Я  сужу об этом но тому факту, что нашего управляющего вы
отстранили от должности.
     -- Чего ж только по этому?  -- спросил  Вишняков,  удивляясь спокойному
тону акционера-директора. -- Ваш управляющий сам сбежал. А с Продуглем у нас
другие нелады. Мы отказались от поставок угля по вашим договорам.
     -- Почему?
     --  Путаница  была  в  договорах.  Бельгийская компания в  Ольховке  не
подтвердила заявок, а на Зверевский узел отдавать уголь нечего -- там власть
генерала Каледина.
     -- Как же вы тогда можете надеяться на ассигнования с нашей стороны? --
осторожно спросил Дитрих.
     -- А вы нам давно ничего не даете.
     -- Об этом  говорить сейчас трудно. Оставим пока наши конфликтные дела,
--  сказал Дитрих,  стягивая с себя полушубок  и оставаясь  в гимнастерке из
зеленого топкого сукна. -- Разденусь, у вас хорошо топят... Мы можем по-раз-
ному толковать  декрет Совнаркома  о  рабочем контроле. Поскольку декрет  --
дело  новое и  для  нас  и для вас,  различные  толкования  его возможны. Вы
считаете, что контроль не только осуществляет проверку, но и обладает правом
снимать с работы. А мы  считаем, что смысл его заключен во взаимных  усилиях
по налаживанию производства.
     -- Нам надо, чтобы шахта работала.
     -- Мы в этом тоже заинтересованы.
     -- Вот ведь штука какая, -- вприщур посмотрел на Дитриха Вишняков. -- И
мы заинтересованы,  и вы тоже. А сидим  как стриж с воробьем в чужом гнезде.
Обниматься пора!
     --  Я не хочу искать различия в  наших взглядах, -- не  желая  замечать
насмешки, продолжал Дитрих. -- Мы еще не знаем, что такое советская  власть.
Она,  однако,  нам нравится  тем,  что  говорит о необходимости  организации
производства. Рабочие прислушиваются к  ее голосу и идут в забои. Их даже не
беспокоит задержка с выдачей зарплаты. На территории Области Войска Донского
этого нет.
     "А ведь лукавит, как будто  дурака  перед собой видит",  --  побагровел
Вишняков.
     -- Не приходилось мне слышать, как ваш брат хвалит советскую власть, --
сказал он и добавил: -- Не думал  я  тож, что наш бывший управляющий умолчал
об оплате труда шахтеров. За здорово живешь они у нас не работают.
     -- Вот  видите, нам  надо  поддерживать  контакты, чтобы быть  в  курсе
событий. В чем же тогда  ваши трудности, если вы имеете возможность нанимать
рабочих не "за здорово живешь"?
     -- А  ведь  вам  они известны, --  проговорил Вишняков  угрюмо.  -- Вы,
наверно, их и на пальцах считали -- того не дадим, то урежем, в том откажем,
они и окочурятся. Деньги и материалы нам нужны!
     --  Раньше,   когда  отдельные  шахты   оказывались  в  затруднительном
положении,  --  сдержанно произнес. Дитрих,  --  мы  советовали  управляющим
сбывать уголь  мелкому собственнику. Почему бы вам не заняться этим, если вы
не рассчитываете на нас?
     -- А с материалами как? -- спросил Вишняков, опасаясь обсуждать затею с
продажей угля.
     Ему она показалась подозрительной, хотя простой и заманчивой. О вольной
продаже угля никто до этого  не говорил. Если  Ленин  обращался к шахтерам с
призывом  добывать  уголь,  значит, этот  уголь  нужен  был  для  Тулы,  для
оружейных заводов и других городов. Пусти его в продажу населению, что же им
останется?
     -- В материальном обеспечении, -- продолжал Дитрих, не обращая внимания
на то, что Вишняков  уклонился от  обсуждения предложения о продаже угля, --
вы тоже можете найти свои пути. Заведите себе агентов по снабжению, дайте им
право  купли и  продажи. Поступайте так,  как будто  у  вас своя  экономика,
поставленная на собственное обеспечение.
     Вишняков закурил. Синеватый махорочный дым потянулся волнами к  гостям.
Фофа  покрутил  носом,  смолчал.  Мирный разговор, казалось,  их  устраивал.
Вишняков ждал, к чему он приведет.
     -- Что ж, вы только и явились, чтоб поучить меня уму- разуму?
     -- Буду с вами откровенным, -- ответил Дитрих, внимательно взглянув  на
Вишнякова.  --  Мне  было  интересно узнать, в  чьих руках находится рудник.
Когда  твое  дело  попадает  в  другие  руки,  хочется  приглядеться  к  ним
поближе...  Но  не  только это привело к вам. Нас  смущает  непримиримый тон
новых властей. Мы не  теряем  надежды  хотя  бы  немного смягчить  этот тон.
Социальные  проблемы  революции когда-то  будут решены,  перед  вами встанут
проблемы  хозяйственного строительства. Нам хочется думать, что вы окажетесь
к этому подготовленными...
     "Ждет, что расскажу ему, как мы смотрим  на  эту подготовку, -- отметил
Вишняков. -- Теперь, кажется, без надежды, что я с ним стану обниматься... А
Фофа молчит, словно губы ему кто-то склеил.  Видно, не положено разевать рот
при старшем".
     --  А  где  нам  сразу  раздобыть  лес и керосин? --  спросил Вишняков,
бесцеремонно оборвав рассуждения Дитриха.
     -- Десятка полтора вагонов с лесом -- в трех перегонах от  Громков,  --
ответил Дитрих.
     -- А керосин?
     -- Там же.
     -- Вы  прикажете,  чтоб  их сюда пригнали,  или  нам самим  за это дело
браться?
     -- Куда угнаны шахтные вагоны? спросил Дитрих у Фофы.
     -- На станцию Зверево.
     -- Это сложнее, -- скептически развел руками Дитрих. -- Я надеюсь,  что
нам удастся что-то сделать.
     -- Плату от меня какую потребуете? -- спросил Вишняков.
     -- Какая плата! -- напряженно улыбнулся Дитрих.
     -- Как и положено по вашей науке: вы -- мне, я -- вам. Коммерция!
     --  О-о,  что вы! Это мой долг.  Цель моей  поездки заключалась в  том,
чтобы поговорить о шахтном хозяйстве.
     Дитрих поднялся.
     -- Еще один вопрос, -- остановил его Вишняков.
     -- Пожалуйста, я к вашим услугам.
     -- Где вас можно повидать в случае надобности?
     -- Трудно  сказать,  --  уклончиво протянул  Дитрих.  --  Весь Донецкий
бассейн! Дела заставляют ездить.  Феофан Юрьевич вместе со мной, -- поспешно
добавил он.
     "Не желает открывать местожительство, прячется, --  заключил Вишняков и
не стал настаивать. -- От Трофима можно узнать в случае надобности".
     -- Генерал Каледин не запрещает вам видеться с большевиками? -- спросил
он, ожидая, пока Дитрих натянет полушубок.
     -- Мы ведь  не  состоим  на  службе в  Войске Донском, -- резко ответил
Дитрих.
     Резкость  показалась  ему,  должно  быть,  неуместной, и  он  улыбнулся
Вишнякову.
     -- Я очень рад, что познакомился  с вами. Наш разговор не рассеял наших
сомнений. Такова природа того, что произошло между рабочими и капиталистами.
Надеюсь, мы  оба  это понимаем.  А  это  уже  много  значит. Остались  бы  в
сохранности шахты и заводы.
     --  Останутся!  А  вот планы горных работ с собой увезли  штейгера,  --
напомнил вдогонку Вишняков. -- Велите вернуть!
     -- Да, да, это будет сделано непременно, -- пообещал Дитрих.
     Вишняков  досадливо поморщился: у него было такое чувство, как будто он
побывал  на чужом пиру, -- и места мало, и гости косятся. В  глазах мелькали
темные пятна  --  от голода,  наверно. Сколько дней уже  не  удается  поесть
горячего. А с утра  постоянно приходится уходить голодным. Во рту деревенеет
язык от курения,  под ложечкой сосет,  десны ломит. "А  мои гости  -- сытые,
небось  пообедали с  мясом  перед  поездкой к  большевистскому  председателю
Совета. На тощий желудок хитрости в голову не идут",  В чем состояла главная
хитрость Дитриха, Вишняков так и не мог догадаться.
     Резко  повернувшись, чтоб сбросить с себя усталость, Вишняков  вышел из
штейгерского дома.
     На  складском  дворе  вовсю   кипела  работа.   Уголь  сваливали  вдоль
железнодорожной колеи.  Над  двором  держалось  пыльное облако.  Снег  давно
посерел, а  сугробы будто  понакрывало черными тяжелыми накидками. В воздухе
пахло  гарью  и  угольной пылью.  Возле возгоревшегося  отвала  дышать  было
тяжело. И  растаскивать  уголь было  трудно. Но  никто  не  жаловался.  Всех
захватила  общая  работа.  Она  была  как  поход  в строю, требующий силы  и
выносливости, умения не отставать и весело переносить трудности.
     В развороченном черном капище слышались шутки:
     -- Погладь, погладь ему спину лопатой, может, он желает того!
     -- Погладишь, а он и уснет тут, в тепле!
     -- Говорят, Черенков повернул в сторону -- Алены забоялся!
     -- У Надежды для храбрости теперь угощается!
     -- Сытых Алена не любит, ей подавай голодных!
     -- А ты почем знаешь? Ты-то в голодных и ходить не умеешь!
     -- Ох, живем скверно, да работаем верно...
     -- Слышь,  а  их  благородие откуда произошло?  Благо родит. А  Каледин
сучек и кобелей бешеных родит. Чего ж это он -- благородие?
     -- У  Михи спроси -- он все знает. Намедни поздоров кался: "Гут  так! "
Чтоб тебе треснуло -- от немцев всему научился!
     -- А  величество откуда?.. Вели честно. Понятно? Не  повелел честно  --
под зад, как царя Николая!
     -- Здоров ты придумывать! Ну-ка, бери носилки, тяжесть -- она голову от
мусора очищает!..
     -- Ох, ладно, да только смрадно... Господи, помоги!..
     Возле отвала, где работали военнопленные, слышались ритмичное гудение и
слова незнакомой песни:
     Игра коло, игра коло надвадесет идва,
     У том колу, у том колу липа Мара игра...
     Катерина  подняла голову, прислушиваясь. Несмотря на то, что она пришла
на  грязную  работу,  она  была  в  чистой  поддевке,  подпоясанной  розовым
матерчатым  пояском,  в  клетчатом платке  и в  такой же  юбке.  Опершись на
лопату, она тихо  улыбалась тому, как  пленные  поют и раскачиваются в  такт
песне.  Рядом   работала  длиннорукая  Алена.  Она  слушала  пение  и   тоже
посмеивалась: песня шутливо молодая, даже детская, а -- интересно.
     Игра коло, игра коло натридесет итри...
     Катерина сделала несколько шагов в их сторону.  Кодинский заметил это и
позвал:
     -- Пани Катерина, прошам до нашого гурту!
     -- Боюсь к вам идти!
     -- Матка боска, чому?
     -- Вы  скоро,  наверно,  в  пляс  пойдете.  А  мне  страх тоже  хочется
поплясать!
     -- Албоз, пани? С вами -- до смерти!
     Кодинский пошел ей навстречу, зачарованно  глядя  в ее глаза.  Катерина
видела, как побледнели у него крылышки ноздрей, как задрожали и приоткрылись
губы. "Совсем ошалели без своих паненок", -- строго подумала Катерина.
     -- Танцолни, Катерина!
     -- Просим!
     -- Будите так добри, пани Катерина!
     Кодинский сделал два шага и взял ее за руку.
     -- С ума посходили! -- засмеялась она.
     --  Добре миесце  для танку,  --  взволнованно  прошептал  Кодинский  и
крикнул: -- Музыка!
     Мирослав  взмахнул лопатой, все загудели что-то  наподобие "Краковяка".
Мирослав кивнул головой Кодинскому и запел в такт по-русски:


     В годы нашей первой страсти
     (Ох, давненько это было! )...
     Мне любимая на счастье
     Листья и цветы сушила...


     Катерина,  смеясь, пошла за  Кодинским. Поющий чех напомнил ей  пьяного
попа из Чернухинской церкви  -- не  побоится на  цвинтаре затянуть греховные
песни.  А Кодинский вел  ее,  как важную даму,  легонько  пожимая  пальцы  и
притопывая  ногой.  Пускай  смотрят люди!  Совсем  ведь  забудешь,  как  оно
озоровалось когда-то!..


     Вкус улучшился с годами
     У любимой, слава богу,
     И она меня на память
     Засушила понемногу...


     Они приблизились  к пленным. Катерина заметила, как оглядывают они ее с
ног  до  головы.  В  бараках, когда она там появлялась,  кажется,  никто так
откровенно, по-мужски жадно, и не смотрел на нее. А здесь, видать, захмелели
от танца.
     -- Небось про пироги часто мечтаете, -- сказала она, останавливаясь. --
Глазищи-то как у волков генварских!
     -- Так точно, пани Катерина, -- со вздохом сказал Кодинский, -- говорим
про смачны пироги! -- Он причмокнул яркими под засохшей пылью губами.
     -- Позвали бы  -- напекла! -- подмигнула она обалдело глядящему  на нее
Кодинскому.
     -- Меджемен истен, -- прошептал Янош.
     -- Чего это он? -- сочувственно спросила Катерина.
     -- Богу молитсяг -- ответил Кодинский.
     Пленные окружили  ее  со  всех  сторон.  Катерина прикрикнула на них  с
притворным возмущением:
     --  Кончились  танцы! А  на меня  чего  глядеть,  будет  время  еще  --
повстречаемся!  Да  отверни  ты  свои  глазищи, богу своему  польскому лучше
помолись!..
     --  Катька,  вражину твою мать,  не смущай  немцев! --  издали вскричал
Кузьма.
     --  А тебе чего, копай! --  ответила она, посмотрев  в ту сторону,  где
работали шахтеры из Алимовой артели.
     Вдали, за ними, она увидела медленно шагающего Вишнякова.
     -- Вот так, молись! -- со смехом повторила она Кодинскому.
     --  Пани Катерина  не слышала  моей  молитвы, -- подступил к  ней снова
Кодинский.
     -- А чем твоя отлична от других?
     -- Моя лендит прямо в сердце!
     -- Нужно тебе сердце! Юбки с тебя хватит!..
     -- Дьявол, не баба! -- покачал головой Кузьма.
     -- Здорова, силой балует, -- сказала осуждающе Арина.
     -- А дьявол и не поселяется в немощи,  -- откликнулась Алена,  -- ему в
силе сподручней жить!
     Катерина  слушала, уголком глаза наблюдая, как  подходит  Вишняков. Она
еще  издали  заметила, что он как будто не в себе,  -- хмуро  оглядываясь по
сторонам, ищет кого-то, под ноги не смотрит и спотыкается. "Ох, революционер
мой  разнесчастный, -- подумала  она, как всегда, с болью  об Архипе, -- еле
ногами плутает. Вот кому бы пирожков испечь да накормить хоть один раз за то
время, как домой вернулся. Живет ведь неприкаянно..."
     --  Чи  панн  мни розумие? --  наклонившись  к  Катерине, тихо  спросил
Кодинский.
     Но  она  уже  была  далека  от  желания  озоровать, помаячить на людях,
задержаться среди пленных и подразнить этим Вишнякова.
     -- Никакого лешего я не розумию! --  резко ответила Катерина и отошла в
сторону.
     Смешавшись с шахтерами, она вдруг услышала голос Сутолова:
     --  Вишнякову некогда  лопатой  орудовать.  Он только  что  с  Фофой  и
Дитрихом языком орудовал.
     -- Врешь ведь! -- сердито сказал Кузьма.
     -- Чего мне врать? Поспроси у него сам.
     Катерина повернулась на эти два голоса. Они умолкли. Кузьма зло швырнул
лопату в отвал и пошел навстречу Вишнякову.
     -- Никогда не думал, что ты дойдешь до  любезных разговоров с Фофой, --
сказал  он, перегородив ему путь.  --  Правда, что его только что  в  Совете
принимал?
     -- Не только его, а и акционера-директора Дитриха, -- спокойно глядя на
Кузьму, ответил Вишняков.
     Катерина  тревожно  оглянулась.  Всюду  разгибались спины,  поднимались
разгоряченные работой  лица, показывались головы с  потными чубами, лохматые
брови,  мелькали  полушубки,  шахтерские брезентовые  куртки,  чуйки,  серые
австрийские   шинели  с  коричневыми  повязками  военнопленных  на  рукавах,
скрипели по  утоптанному снегу валенки, чуни,  сапоги.  Люди задвигались, не
понимая, что случилось там, где стояли друг перед другом Вишняков  и Кузьма.
"Выбьют сейчас из тебя революцию! "  -- вначале злорадно  подумала Катерина.
Потом, заметив  бледное,  перекошенное лицо Петрова, она забеспокоилась,  не
прибили бы до смерти Архипа, и придвинулась к нему поближе.
     -- Измена! -- закричал Петров.
     -- Чего орешь? Не глухие! -- зло ответила ему Катерина.
     -- Какая измена?
     -- Не выспался, спросонок ревет!
     -- Пускай ответит народу, о чем с Фофой шептался!
     -- Фофа был на руднике!
     -- Вишняков с ним водку пил!
     -- Брешешь, гад, щоб тоби заципыло!
     -- Калиста-сука Фофу привела! Это точно!
     -- А он-то чего в разговоры вступил? Своя-то голова есть на плечах!
     -- Измена революции и народу! -- синея от натуги, орал Петров.
     Катерина даже не взглянула на него и на тех, кто зашумел  вместе с ним.
Она искала взглядом тех, которые молчали. Вот  татарин  Алимов с  безбородым
темным  лицом.  Корявый  Аверкий,  почему-то   виновато  посматривающий   по
сторонам.  Сухолицый  Паргин,  запустивший  пятерню   под  шапку.  Откуда-то
вынырнувший   длинношеий  Лиликов.   И   все  военнопленные,   настороженно,
внимательно поглядывающие на крикунов. Может, эти и не против Архипа?
     -- Сутолов пусть скажет! -- вскричал Петров, лихо врываясь в толпу.
     -- Сам Вишняков может сказать!
     -- Кто бузу поднял, тот пускай и скажет!
     -- А Вишняков чего, онемел?
     Катерина, толкая подступающих к  Архипу шахтеров, упорно  пробиралась к
нему. Она решила, что не оставит его. Но никак не могла понять, какого черта
Вишнякову  понадобился  Фофа и  чего  он его  принимал втайне  от  остальных
советчиков.  "Совсем ему мозги закрутило", -- сердито думала Катерина, зная,
что шахтеры не прощают и зло расплачиваются за измену.
     -- Давай, Сутолов, говори! -- вдруг услышала она его басовитый, хриплый
голос.  -- Петров велит отвечать. Тебе я разве не сообщал,  что  капиталисты
должны пожаловать в Совет?
     Катерина оттолкнула чью-то голову в высокой  солдатской шапке и увидела
его небритое лицо с твердыми складками на щеках.
     --  Ты  мне  сказал,  что  приедут, --  ответил  Сутолов,  --  а  зачем
приглашал, я не знаю!..
     Катерина ахнула -- отойти намерен Сутолов от Архипа!
     -- А тебе я разве не показывал бумажки, о чем должен пойти разговор? --
спросил опять Вишняков.
     -- О чем говорить с врагами нашей власти! -- перебил его Кузьма.
     -- Спроси у Лиликова, что нам делать, чтоб голод нас до весны за глотки
не  схватил! -- сказал Вишняков,  заглушая  его голос.  --  Трудно нам жить!
Каледин уже издал приказ, чтоб всех бунтовщиков шахтеров поставить к стенке!
А нам и отбиваться, и  работать надо. Товарищ Артем прислал пакет из Центра,
чтоб мы развивали  производство и показали  капиталистам, как умеет работать
советская власть! А ты-то все знаешь, как надо? -- обратился  он к Сутолову.
-- Ремни да наганы понавесить  -- то еще не вся советская власть! Она умна и
ловка должна быть  в трудный  момент революции.  Ведь  не  только с оружием,
иначе собираются ее обловчить, а нам надо знать и  то и другое!.. Я об шахте
вел переговоры, где вагоны под уголь достать, где керосин,  где лес, а то  и
деньги раздобыть!
     -- Не выдал тебе Фофа из своего кармана? -- с издевкой спросил Петров и
громко захохотал.
     До этого смеха  Катерина еще  сомневалась, удастся ли Архипу победить в
завязавшемся споре. Насмешка Петрова сразу развеяла все сомнения: над нуждой
никто не позволит смеяться.
     -- Чего ржешь? -- остановила его  Арина. -- Тебе-то деньги нужны только
на водку, а людям как жить?
     Сразу же пропал интерес к спору. Многие отошли в сторону.
     Петров еще орал:
     -- Свои, не чужие пропиваю! А он чего у Фофы просит?
     -- Замолкни, петух горластый!  --  оттолкнул его Сутолов. -- Ничего еще
Вишняков не делал  самолично! А меня  задевает --  это наш спор, не с  твоим
умом в него лезть!
     Катерина приблизилась к Вишнякову:
     -- Если не набрал  капиталов у богачей, приходи, хоть  борщом покормлю.
Ты ведь и запах его, наверное, забыл.
     Вишняков  взглянул на нее так,  словно  никак не мог понять, о  чем она
говорит, не мог вспомнить,  что означает это слово  "борщ" и что  отвечают в
таких  случаях. Он безнадежно махнул рукой и направился к Лиликову. Катерина
обиженно закусила губу.






     Фофа и Дитрих ехали молча. Каждый думал о своем.  Фофа не понимал, чего
добивается   от   Совета  акционер-директор,   почему  он  не   заговорил  о
восстановлении должности управляющего и зачем он учил  уму-разуму Вишнякова.
Обиженно надув  щеки,  он  меланхолично  смотрел  на белое  безбрежное  поле
снегов.  "Ни от  кого  я ничего не  дождусь,  -- думал он, --  надо  бросать
зимовку у путевого мастера и ехать на Юг..."
     Дитрих не  обращал внимания на Фофу. Визит к  председателю Казаринского
Совета  был  необходим. Знакомство с Вишняковым могло  ему пригодиться.  Ему
казалось, что встреча их прошла  успешно: удалось убедить советчиков, что он
не собирается  вредить производству, а приезд в  район Казаринки объясняется
желанием  помочь   устранить  трудности,   возникшие   у   новой   советской
администрации.
     Феофан Юрьевич недовольно сопел. Черт с ним.
     -- Верните  им планы горных  работ,  --  приказал Дитрих. -- Немедленно
отправьте с Трофимом. Какая глупость -- воровать планы!
     Фофа молча  согласился. Про себя он подумал, что Николай Карлович плохо
понял  Вишнякова.  Возвращенные  планы он  примет, а  о благодарности  и  не
подумает.
     Они заехали на "тридцатую версту", в дом мастера Трофима Земного.
     Отдохнув и отогревшись возле жарко топящейся плиты, они пешком пошли на
Громки, чтобы навести справки о дрезине.
     Пашка в этот день работал не отдыхая. Телеграфный аппарат будто ошалел:
он принимал донесения и с ближних и с дальних станций дороги, из Дебальцева,
Луганска и  Харькова. Пашка едва успевал читать и  откладывать  их в сторону
для передачи Вишнякову.
     "...  Берестово-Богодуховский комитет  РСДРП  (б) торжественно заявляет
всем  пролетариям, что  на  рудниках  района  отдают  себе отчет в наивысшей
опасности калединской контрреволюции, но и добычи угля не прекращают".
     "... Бахмутский  Совет  будет  защищать новое завоевание  революции  --
рабочее и  крестьянское  правительство,  которое  одно  только  в  состоянии
прекратить  кровавую  бойню  народов  и  расчистить дорогу  для освобождения
труда".
     "... товарищ  Артем заявляет, что  с победой социалистической революции
власть  должна  перейти  к  Советам,  которые  сейчас  являются  единственно
мыслимой формой перехода от демократической республики к рабоче-крестьянской
республике.  Только  при  наличии  власти  Советов будут  проведены в  жизнь
законы, полезные для  рабочего  класса и беднейшего крестьянства. Вот почему
мы за власть Советов и против всех тех, кто борется с ними".
     "... Передаем резолюцию собрания рабочих рудников акционерного общества
Ауэрбах и  К?: "Мы,  украинские  рабочие Александровского  рудника,  обсудив
вопрос  о текущем моменте  и  действиях  Центральной Рады,  постановили:  1)
Протестуем  против  клеветничества  Центральной  Рады  на  большевиков,  как
русских,   так   и  украинцев,  настоящих  защитников   и  выразителей  воли
пролетариата и  беднейших крестьян.  2)  Протестуем  против ее пособничества
движению  контрреволюции  Каледина  и К0  -- своим  нейтралитетом  она  дает
возможность врагам народа подавить русских, а также и украинских рабочих. 3)
Протестуем против  похода  Центральной Рады на Советы  рабочих, солдатских и
крестьянских  депутатов,  нами  выбранных  и  защищающих  наши интересы.  4)
Заявляем, что Рада не соблюдает интересы рабочих и беднейшего крестьянства в
то  время,  когда общий  враг  грозит  нам  всем,  как  великороссам, так  и
украинцам, она возбуждает национальную вражду, что выгодно только для врагов
народа,  а не для пролетариата и крестьян. 5) Мы требуем от Центральной Рады
изменить  такую политику и считать  Советы выразителями  наших интересов. Мы
требуем центральной власти на Украине в  лице Советов рабочих, солдатских  и
крестьянских депутатов".
     "...   Экономический   Совет,  созданный   из  представителей  Советов,
профсоюзов и кооператоров,  сим сообщает, что основная его  задача состоит в
общем   руководстве   хозяйственной   жизнью   всего   Донецко-Криворожского
бассейна".
     Пашка  наклеивал ленты на  телеграфную бумагу. Стопа телеграмм росла. В
содержание он не вникал.  Увеличившийся поток их говорил ему только  о  том,
что  на  линии  что-то  изменялось,  появился  один  хозяин, распорядившийся
передать все это на места.
     Увлекшись работой, он не заметил, как в телеграфную вошел Дитрих.
     -- Вы телеграфист?
     Пашка  поднял голову. Вначале он  не  увидел  ничего  примечательного в
вошедшем  незнакомом   человеке.  Потом  обратил  внимание  на  белую   кожу
неподвижного лица,  на водянистые глаза,  в которые  нельзя  было  смотреть,
настолько  они были  безжизненны  и  холодно-тяжелы. "Кто  б мог быть?  " --
спросил себя Пашка, почему-то  подумав,  что  вошедший связан  со  всем этим
потоком телеграмм, прорвавшихся на Громки.
     -- Так точно, телеграфист, -- негромко ответил Пашка.
     Он невольно поднялся с места, оробев перед вошедшим.
     Робость еще больше овладела им,  когда он заметил, что водянистые глаза
ощупывают его с головы до ног.
     -- Мое  имя Дитрих,  --  услышал Пашка и  почувствовал,  как брови  его
подскочили  кверху. -- Мне необходимо знать,  не получали  ли вы известие  о
ремонтной дрезине, которая должна прибыть на станцию Громки из Дебальцева?
     -- Не приходилось, -- ответил Пашка, стараясь держаться спокойнее. -- А
вы чего, ждете дрезину?
     -- Не только  один я жду. На дрезине прибывает инженер-путеец, которого
вы обязаны ждать и встретить. Где начальник станции?
     -- Отлучился на часок по делам, -- неизвестно почему соврал Пашка.
     -- Передадите  ему об этом. Дрезину  отгоните по старой ветке  к Косому
шурфу. Вы получите от инженера соответствующие распоряжения.
     --  У  нас будто власть  другая  --  от нее я получаю распоряжения,  --
несмело, но все же бодрее прежнего произнес Пашка.
     -- Речь идет не о власти, а об обычных ваших служебных обязанностях, --
строго сказал Дитрих. -- Вы сделаете, как я вам говорю.
     -- Придется, наверно, -- сказал  Пашка, изо всех  сил  стараясь устоять
перед начальственной строгостью важного гостя.
     -- Каковы ваши обязанности здесь? -- еще строже спросил Дитрих.
     -- Я телеграфист, -- ответил Пашка.
     -- Начальника нет,  ответственность  за прием дрезины  ложится  на вас.
Помните об этой ответственности! Чтоб без анархии!
     Отдав это распоряжение, Дитрих вышел. Фофу он предусмотрительно оставил
возле придорожной лесной посадки, в километре от станции.
     Пашка, конечно, выскочил из  телеграфной,  чтобы еще  раз  поглядеть на
уходящего  гостя.  Не  сумев  поговорить  с  ним  потолковей и  посмелее, он
продолжал этот разговор мысленно: "Ишь, гусь кошлатый!.. Сказал как обрезал.
А на кой черт мне  все эти инженеры-путейцы? Из Дебальцева -- ни мур-мур про
инженеров-путейцев.  То  телеграммы слал,  а  теперь,  видишь,  явился своей
личностью... А насчет анархии,  мил человек, я  тебе скажу, что она  теперь,
наверно,  кончается,  как  метель  на  дороге,  --  телеграммы  иного  толка
пошли..."
     Постояв несколько минут  на холодном перроне,  понаблюдав  за тем,  как
высокий Дитрих  шагает по путям, и, убедившись, что его, наверно, интересует
состояние  железной  дороги,  Пашка  вернулся  в теплую телеграфную.  Идти в
Казаринку не  хотелось: и  лень, и любопытно принимать этот поток телеграмм,
для  которого  как  будто  кто  открыл  путь  специально,   чтоб   успокоить
казаринских шахтеров, смущенных слухами о Черенкове:  читайте-де, все  шахты
против Каледина, все шахтеры за большевиков и советскую власть.
     Близился  вечер. Смеркалось.  Морозные  рисунки  на стеклах покрывались
холодной синевой. Пашка постучал  озябшими ногами по полу и уселся поближе к
топящейся  жарким углем печке.  Если бы не появление Дитриха, он моментально
бы пристроился подремать: к Громкам больше никто не обращался, все разговоры
"шли мимо". Дитрих вывел его из равновесия. Никак он не мог успокоиться, что
сробел   перед  ним,   не   поговорил  как   следует   и  не  показал   свою
самостоятельность.  Избалованный  женщинами,  их покорностью и тем,  что они
всегда  попадали к  нему  в  зависимость,  он тяжело  переживал  даже  малые
признаки собственной зависимости и слабоволия. "Деньги дают людям власть, --
пытался  рассуждениями успокоить себя Пашка. -- А Вишняков? -- вдруг спросил
он  себя. -- Какие у него деньги и имущество? А тоже --  умеет. Не шумит, не
покрикивает,  однако всех  вокруг себя вяжет узелком, вяжет  и  себе поводки
оставляет. Или он знает что-то  такое, чего  другие не  знают, или  понимает
что-то недоступное для других, или удача у него такая?.."
     Задумавшись, Пашка не  выглядывал в  окно  и  не заметил, как к Громкам
подскакали  пять  всадников. Один  из них  -- командующий  отрядами  Красной
гвардии Донбасса Пономарев,  остальные -- его личная охрана. Убедившись, что
на станции все спокойно, Пономарев отправил охрану.
     -- На Доброрадовке ждите -- я туда подъеду с Вишняковым...
     Он прошелся по перрону, недовольно распахивая сапогами неубранный снег.
Вернуть бы красногвардейцев, чтоб навели здесь чистоту. Но поздно -- четверо
всадников ушли далеко, уводя и его лошадь.
     На телеграфе Пономарев появился в тот момент, когда Пашка задремал.
     Толкнув  дверь,   Пономарев  остановился,  с  любопытством  разглядывая
клюющего  носом  щеголеватого  телеграфиста.  В широких глазах  командующего
блеснула зависть: он не умел спать сидя.  Пономарев кашлянул.  Пашка  поднял
голову, бессмысленно посмотрев на него.
     -- С добрым утром, -- усмехнувшись, сказал Пономарев.
     -- Взаимно, -- пробормотал Пашка и попытался быстро подняться.
     Это  ему  не  удалось,  он качнулся  и опять  сел  на  стул, поглаживая
затекшие ноги.  Еще раз посмотрел исподлобья  на  вошедшего. В  том, как тот
уверенно стоял на  длинных  ногах,  как  топорщил коротко подстриженные усы,
Пашка  увидел что-то начальственное. "Носит их, -- подумал он недовольно, --
одни уходят, другие приходят... черт с ними..." В эту минуту он вдруг пришел
к выводу, что  смысл происшедшей революции и должен заключаться в том, чтобы
выступать против любого начальства.
     -- Я телеграфист станции Громки, -- сказал он, продолжая сидеть.
     -- Вижу, что телеграфист.
     Пашка  ершисто поглядывал  на  вошедшего!  Смушковая  серая  шапка,  не
заломленная назад, подвернутая "котелком", успокоила его. "Не очень  бравый,
-- заключил он, -- носит шапку, как булочник..."
     -- Что  надо? --  спросил Пашка, ни за что  не желая  допустить, чтоб и
этот стал на него покрикивать, как Дитрих.
     --  Дебальцево  запроси! -- потребовал Пономарев,  пройдя в  комнату  и
стягивая шапку с лысеющей головы.
     -- От кого запрос? -- дерзко спросил Пашка.
     -- Скажешь, Громки интересуются.
     -- Громкам могут не ответить, еще б надо что-то прибавить.
     Пономарев сдвинул брови.
     -- Хватит!
     Он не стукнул кулаком  по  столу.  Но Пашка  заметил по бровям, как они
хмуро осели над прилипчивыми карими глазами: этот не остановится перед  тем,
чтобы стукнуть.
     -- Что надо? -- тише спросил Пашка.
     -- У дежурного узнай о паровозах для вашей станции.
     -- Еще что?
     -- На первый раз хватит.
     -- Ладно, -- согласился Пашка и отстукал  запрос, -- Придется подождать
ответа.
     -- Подождем... Где начальник станции?
     -- Не отчитывается он передо мной. Уехал.
     -- Куда уехал?
     --  А черт его  знает,  куда. В Штеровку, говорят. Кому  какое дело? --
огрызнулся Пашка.
     -- Вы у кого на службе? --  спросил Пономарев, посмотрев на него, --  В
Штеровке Каледин хозяйничает.
     -- Теперь хозяевов -- хоть пруд ими пруди.
     -- Тебе будто от этого не очень хлопотно.
     -- Мне что, земле тяжко от множества хозяевов.
     -- А ты за то, чтоб один хозяин был на земле?
     "Прижимает,  гад,  ей-право,  прижимает",  -- невесело подумал Пашка, а
вслух ответил:
     -- Меня  никто про это  не спрашивал,  а  я  не  думал, сколько и каких
хозяевов надо.
     -- Как же так, все думают, а ты не думаешь.
     --  Знать,  не  такой,  как  все.  Мне  делить  нечего,  отвоевывать  у
капиталистов тоже нечего. Кто ни сядет в Громках, все равно работать при нем
телеграфистом.
     Пономарев  побледнел  от  такого  заявления.  К   счастью  для   Пашки,
телеграфный аппарат щелкнул, и Дебальцево начало передавать ответ на  запрос
о паровозах: "Выходит через  час  тчк подготовьте прием тчк Петровенек вышел
бронепоезд белых тчк будем встречать тчк комиссар Трифелов".
     --  Штеровка  за  Петровеньками,   --  прочитав  телеграмму,   произнес
Пономарев.
     -- Не дождешься,  стало  быть,  своего начальника...  А не  сбежал он к
Каледину?
     -- Не такой он дурак, чтобы бегать.
     -- Как же тогда?
     -- Брат у него помирает. Смерть, она на время прекращает всю суету.
     В телеграфную вошел запорошенный снегом Вишняков.
     -- Здоров, -- коротко поздоровался он с Пономаревым. -- Не припоздал я?
     --  В самый  раз  явился, --  сердито  буркнул  Пономарев.  -- Поможешь
решить,  как  быть  с   этим,  --  он  повел   глазами  в  сторону  скучающе
поглядывающего  Пашки.  -- Агитирует  меня против  революции. Говорит,  хоть
делай ее, хоть не делай, все равно ничего не изменится. Суета, говорит.
     Вишняков усмехнулся, догадываясь, какую ересь мог наговорить Пашка.
     -- А ты не спрашивал его, выспался он сегодня или опять не удалось?
     -- Чего спрашивать, сам видел, что спал.
     --  Ему,  понимаешь,  бабы  четвертый  год  спать  не  дают. Как  война
началась, так  и мучают  с тех  пор. Хошь не хошь, а иди  ублажай.  Поневоле
надежды на перемены потеряешь.
     --  Ловко  ты  его  выгораживаешь,  -- недовольно сказал Пономарев.  --
Ну-ка, пойдем потолкуем о делах.
     Он стремительно вышел из телеграфной, уводя за собой Вишнякова.
     Пашка покачал головой: "Агитаторы!.. Поговорили бы, я бы вам о прибытии
путейного  инженера рассказал, полученные  телеграммы  показал..." Он  выпил
воды из графина с мутновато-серыми стенками, смочил и вытер лицо  батистовым
платочком, подаренным Калистой Ивановной, обиженно вышел на перрон.
     Возле фонарного столба стоял Фатех.
     -- Чего ждешь? -- спросил Пашка.
     --  Ехать  будем.  Моя  и  председатель  Вишняков.  Ташкент  ехать,  --
улыбнулся Фатех черным, небритым лицом.
     --  А  в  Ташкенте,  думаешь,  лучше!  -- зло  сказал Пашка.  --  Всюду
кавардак!  Запомни  это,  --  дохнул  он  ему в  лицо  вчерашним  Калистиным
самогоном. -- Мне на телеграфе все известно.
     Фатех растерянно взглянул на него.
     -- Чего смотришь?
     -- Ташкент -- большой город...
     -- Россия еще больше, а видишь, какая дура!
     --  Ташкент  мы ехал... я и  Вишняков  ехал, --  пробормотал Фатех,  не
понимая, что хочет сказать ему Пашка.
     -- Чего там  не видел  Вишняков? Туда он  не  поедет --  ему  здесь дел
хватает.
     -- Просить мне надо... просить, понимаешь?
     Пашка смерил его с ног до  головы.  Взгляд его остановился на укутанных
тряпьем сапогах.
     -- Кто дал? -- коротко спросил он.
     -- Кузьма.
     -- Вот! Кузьма -- человек! От Кузьмы тебе не надо ни на шаг. Понял?
     -- Понял...
     -- В таком направлении и действуй. Им не до твоего Ташкента.
     -- Вишняков -- хорош человек...
     -- Эх,  чужоземщина! --  вздохнул  Пашка. --  Ясное  дело, Вишняков  --
человек, может, даже хороший человек. Однако не тот,  что  дает  сапоги. Ему
мечтается, как бы тебе  другую жизнь дать. А от такой его добрости тебе мало
проку.  Тебе  надо  искать  человека,  который дает полушубок, кусок хлеба и
место  возле  теплой печки. Та,  другая, вишняковская  жизнь еще  сама ходит
босая и голодная. Понял?
     -- Ты знаешь поезда,  когда  ехал  поезда  Ташкент? --  упрямо  спросил
Фатех.
     --  Нет  таких  поездов!  --  резко  ответил  Пашка. --  Революция  все
расписания решила поменять.  Решила, а пока не поменяла. Каледин в это время
загнал поезда в свои тупики.
     -- Будут поезда... -- пробормотал Фатех.
     Ему мучительно было еще раз расставаться со своей надеждой. Он но любил
Пашку. Пашка  никогда ему  не сочувствовал,  он только отказывал. А  сам был
пустым человеком, имел много женщин и  не умел  работать.  Он напоминал  ему
Закира из Ханака, который с утра холил ишака, чтоб ехать к новой  невесте, а
к вечеру успеть к старой  жене. Везде они одинаковы, эти  ухажеры, словно их
аллах в одной речке купал и одним пловом откармливал.
     --  Не будет  поездов,  будут два  паровоза,  --  смягчился  Пашка.  --
Просись, поедешь куда-нибудь. Неизвестно еще, куда они отправятся.
     -- Вишняков помогал ехать Ташкент.
     -- Ну, если он тебе помогал, то и сейчас поможет. Только я  тебе говорю
-- паровозы неизвестно куда пойдут. Разве  что  сдвинешься с места. Тебе  бы
хоть версту в сторону Ташкента проехать -- и то радость.
     -- До Ташкента много-много верст...
     Безнадежно махнув  рукой, Пашка  отошел. Фатех проводил его ненавидящим
взглядом.
     Стиснув  зубы,  притопывая  обмороженными  ногами,  Фатех  решил  ждать
Вишнякова.  Он поверил  ему,  шел  за ним от самой  Казаринки,  надеясь, что
Вишняков ему поможет.
     ... Войдя в здание, Пашка замер -- Пономарев говорил:
     -- Оглянись,  Архип,  повнимательнее  вокруг  -- время подслеповатых не
любит.  Громки --  рядом,  а у тебя, кроме дурашливого телеграфиста,  никого
нет. А Дитрих что ж, дал ты с ним маху. Мягко он стелил неспроста. Какая- то
причина  есть,  что  он  обещает  Казаринскому  руднику  и  вагоны, и лес, и
керосин.
     -- Мое дело -- слушать, коли предлагают, -- ответил Вишняков. -- У меня
есть телеграмма о развитии производства. А как его развивать?
     -- Засиделся  ты в  Казаринке, ничего не видишь и не знаешь. Война ведь
завтра начнется.
     -- Может, завтра, а может, и на день позже. Ко всему готовым надо быть,
товарищ Пономарев.  Только ты  меня  на  одну  сабельную войну не сбивай.  Я
понимаю все по-своему. Я понимаю, что пока на нас попрут генералы, некоторые
штатские тож что-то вредное совершат. У них свое оружие  --  голод  и развал
промышленности.  Чем ты вот стрелять  будешь  по  калединским  войскам? Тебе
снаряды  и патроны  нужны.  А где ты их возьмешь, если  Луганский  патронный
станет, Петровеньский станет? Велишь трофеи брать? На этом далеко не уедешь.
Без угля тоже ни один завод и дня не проживет.
     --  Все  это ты  ловко  сообразил. В  переговоры  с  капиталистами тебе
вступать никто не советовал!
     -- А чего мне каждую минуту повеления ждать? Я понимаю задачи революции
и поступаю сообразно обстановке.
     -- Обстановки казаринской! А об общем положении ты что-нибудь слыхал?
     -- Расскажи, послушаю.
     --  Каледин  силится отрезать нас от Севера. Он уже двинул войска, чтоб
ударить по  Харькову.  Петлюра  действует с ним  в союзе. О  землях речь,  а
буржуйские   указы  у  гайдамаков  под  седлами.  Донбасс,  милок,  задушить
собираются не голодом, а открытой войной!
     -- Обожди, я про войну знаю!
     -- Какого же черта до сих пор варту не разоружил?
     -- Ты -- командующий,  отдавай приказ по военной  линии.  Долго ли  нам
варту взять? Приберем ее к рукам  хоть сегодня. А может, повременить надо? У
тебя получается так, будто завоюем мы все  в один миг, побанимся, отоспимся,
а потом займемся делами по  хозяйству. Я  думаю иначе. Война не  на  позиции
начинается,  она  подтянулась  окопами  полного  профиля   по  душам.  Да  и
неизвестно, когда она кончится.
     -- Вижу я, навострился ты в  разговорах,  по всем  ста тьям хочешь меня
побить. А ведь играть в ту долгую войну нам выпадет вместе. Не вижу я только
должной дисциплины для этого.
     -- Мы с тобой, товарищ Пономарев,  люди военные,  должны оба знать, что
значит приказ армейский, а что -- полковой. Ты по армии давай, а в полку я и
сам  найду,  что делать. Ты  бы  меня  вот от Черенкова  защитил. Отряду его
придана артиллерия. Одним нам с ним трудно будет справиться.
     -- Варту попроси -- она поможет.
     --  Зря обижаешься!  Я  тож  могу  сыпануть тебе  остей за  воротник --
почешешься.
     -- Плутаешь ты что-то, товарищ Вишняков, -- то о военной защите рудника
просишь, то говоришь, что война начнется не завтра,  а послезавтра,  не надо
панику  пороть,  то  в  свой  полк  меня не  пускаешь,  а от  дисциплины  не
отказываешься...
     -- А  тебе чего ж, все оно  видится, как на поповой ладони? Устав успел
написать?  Знаешь, сколько у тебя  пехоты, а  сколько кавалерии  и на  какие
позиции ее выдвигать? Ясное дело, плутаю. И не боюсь тебе в этом  сознаться.
Ты учти  мое сомнение, а потом приказ  отдавай. Подумай, что  в  твоих руках
есть сила, а от  этой силы должна  получиться  польза  для  нашей  советской
власти.
     -- Говори, чего тебе надо.
     -- Прикажи послать разведку на Чернухино.
     -- Сделаем.
     -- Прикажи послать  на Громки  два  паровоза, чтоб  мы  могли  пригнать
обещанные вагоны и вывезти лес с Косого шурфа.
     -- Идут уже паровозы из Дебальцева.
     --  Поставь  охрану  на Лесной,  чтоб  нам  была  свободная  дорога  на
Дебальцево.
     -- Поставим такую охрану.
     --  Получку  артелям платить  нечем. Чуток  оторву  от поставок,  самую
малость, продам уголь, эти деньги -- на получку.
     -- Шахтеры  не взыщут за задержку зарплаты.  Они понимают, что неоткуда
взять.
     --  Они  уголь  возгорающийся  видят. Мою  рожу  беззаботную  видят.  И
удивляются:  доколе придется  терпеть  такого дурака, который жжет уголь,  а
вывезти и продать его не умеет?
     -- Небось Дитрих не станет им  рассказывать, как тебе,  о  продаже угля
населению.
     --  В  тайне  очевидное дело не  сохранишь.  Да  и  зачем  это, товарищ
Пономарев?  Может, все мы затеваем ради того, чтобы научить народ хорошему и
удачливому  делу в жизни. Рубал шахтер уголь, не знал ничего другого -- все,
которые на  поверхности  и в конторах,  были для него мошенниками. Теперь же
ему надо показать, что  иное может быть, иная республика, которая никогда не
допустит  грубости  и  обмана. Он  тоже  должен  видеть  ее хозяйственной  и
расторопной...
     -- Далеко гребешь  -- республике нож к  сердцу приставили.  Вначале нож
надо отвести.
     -- Не ставил  я в ряд, что вначале, а что  потом. Мне думалось, со всем
надо успевать. Россия -- страна древняя, она видала-перевидала этих ножей.
     -- Праздно мы с тобой говорим... Пора бы и договориться. Дитриха ты все
же  задержи, если  объявится еще. Потом, на свободе,  мы с тобой  поговорим,
какая она,  Россия...  Громки с глаз не спускай.  Паровозы  должны прийти --
проскочим на Доброрадовку, гаубицу тебе дам. Потом паровозы оставишь себе.
     -- Быстро мы сговариваемся!..
     -- Гляди, Архип,  мы с тобой не из той артели, что получку ждет. Нам во
всем надо быть терпеливее и умнее... Революцию будем отстаивать с  оружием в
руках. Запомни это и соответственно действуй.
     В  комнате  загремели отодвигаемые  стулья.  Пашка  поспешно  вышел  из
станционной  дежурки,  где  был  слышен  разговор, и побежал по перрону мимо
одиноко  стоящего Фатеха.  "Разъехались  бы все по  своим  Ташкентам!  "  --
подумал Пашка.
     К Громкам подошли два паровоза.
     Пашка наблюдал, как пошли к ним Пономарев и Вишняков, а  за ними мелким
шагом бежал  Фатех. Все трое  остановились  возле  переднего паровоза. Фатех
просяще  поднял голову к двоим, собирающимся подняться по лестничке в кабину
машиниста, и что-то говорил.
     -- Эх,  ты,  простота!  --  вздохнул  Пашка, уверенный,  что Фатеха  не
возьмут.
     Вдруг Вишняков подхватил его под руки и подтолкнул к лестничке.
     Паровозы отправились на Доброрадовку.
     Выйдя на перрон и постояв несколько минут для порядка, Пашка вернулся к
телеграфу. Входил он в свою тихую  комнату не так, как  раньше,  а поминутно
оглядываясь: могильная тишина Громков была нарушена. Он подумал, что, может,
Калиста  была  и права, когда  просила уехать в  неизвестные  края, где люди
живут поспокойнее. Пашке ничего не надо было. Ему до сих пор неплохо жилось.
А  свобода  --  штука  забавная.  Вишь,  командующему Пашка  не  понравился.
Прикажет -- убери, и уберут,  не подумав, что  Пашка тоже свободный человек,
может  говорить  про жизнь, как она ему представляется, и служить  тому, кто
ему больше приходится по душе.
     --  Чепуха  это   --  война  за  свободу!  --  вслух   произнес  Пашка,
потягиваясь.
     Постоянные   недосыпания  приучили   его   пользоваться   каждой  малой
возможностью, чтобы поспать. Он  пристроился  на дубовой  скамье, стоящей  в
темном  углу  телеграфной,  накрылся  шинелькой  и  сладко  выпрямился.  "Не
одинаково они гнут..." --  в  последний раз подумал о Вишнякове и Пономареве
Пашка. Тишина  начала  убаюкивать  его. Затуманилось, заклубилось, как  дым.
Дымом затягивало дорогу. Серая мгла покрывала поля... Пашка уснул.
     Вдруг  он  услышал  настойчивый стрекот телеграфного  аппарата. Вначале
стрекот напоминал ему шум далеко идущего поезда. Только когда он  поднялся и
прислушался, шум стал яснее и заставил подойти к аппарату, выстукивающему на
узкой телеграфной ленте прямой  узор телеграммы. Пашка начал  читать: "Ведем
бой бронепоездом  тчк  левее  Чернухина замечена  кавалерия  тчк  в  сторону
Громков  проскочила дрезина с платформой тчк задержать  тчк в крайнем случае
открыть  стрелку на тупик тчк смерть врагам революции и трудового народа тчк
комиссар Трифонов тчк".
     Пашка тянул по ладони левой  руки узкую ленту. Телеграф вдруг замолчал.
В комнате стало тихо.  В точности так, как тогда, когда поступила телеграмма
Черенкова из Лесной.  Пашка бросил  лепту на пол. Он не  мог понять, о какой
дрезине шла речь. Если о  той самой, о которой предупреждал Дитрих, то зачем
ее  нужно было принимать  на  тупик? Ошалел Трифелов, бронепоезда испугался,
пошел строчить дурные  приказы. Тупик в Громках был один. Там, в конце пути,
лежала перегнившая шпала. А дальше высокая насыпь обрывалась  и  белели одни
сугробы. На всем ходу дрезине идти по тупику минуты две. Затормозить трудно.
При слабой  скорости дрезина только  юркнет в снег.  Если же она  не  сбавит
скорости, тогда долетит до сваленной недалеко щебенки, и все кончится иначе.
     Пашка  поднял  ленту  и  прочел  еще  раз:  "Смерть  врагам революции и
трудового народа..."  Не может  быть,  чтоб о  ремонтной  дрезине говорилось
такое...
     Пашка бросился к аппарату  и попытался вызвать дежурного по Дебальцеву.
"Для меня должен  быть  приказ дежурного,  --  спасительно подумал Пашка. --
Этот обязан знать..." Но аппарат молчал.
     Пашка  посмотрел на часы -- телеграмма была  передана спустя пять минут
после прохода дрезины  через Дебальцево,  в  Громках она должна  быть  через
минут сорок. "Можно, ясное дело, сказать, что стрелки заморозило, -- подумал
Пашка. -- Или податься сразу на Казаринку? Не было никого, и все дело..." Он
выглянул в окно, словно надеясь, что кто-то придет и поможет ему решить, как
быть. Может, к тому времени подойдут паровозы из Доброрадовки?
     -- А если не подойдут? -- прошептал Пашка.
     "Донбасс  собираются  задушить  не  голодом,  а  открытой  войной",  --
вспомнилось ему предостережение Пономарева.
     "Вот она и война", -- думал Пашка, пытаясь принять какое-то решение.
     Ни  о каком своем прямом  участии  в войне  он и  не  помышлял. Пускать
дрезины  под  откос  --  это  не  его дело. Может,  встретить  дрезину,  как
приказывал Дитрих, а дальше -- пусть сами думают.
     Не приняв никакого определенного решения, Пашка взял метелку  и пошел к
стрелке. На душе  было скверно.  Ему снова припомнились настойчивые  уговоры
Калисты Ивановны по поводу отъезда. Может, лучше и уехать?..
     Пройдя короткий перрон, Пашка остановился и прислушался. Тихо.
     Тяжело вздохнув, он двинулся к стрелкам, будто его кто толкал в спину.
     "А что, если дрезина остановится, станет перед стрелками и обнаружится,
что они переведены на тупик? -- холодея,  спросил себя  Пашка. -- Разговоров
долгих  не  будет -- к стенке! Ни  судов, ни адвокатов,  --  становись  и не
задерживай: люди запятые, еще куда-то должны успеть". Пашка помотал туманной
головой,  -- скажи-ка, чего это  ему  раньше не пришла в голову такая мысль?
Ясно, что могут расстрелять на месте.
     "А Трифелов?  -- уныло  спросил  себя Пашка.  -- Тоже,  наверно, умеет.
Тьфу! " -- сплюнул Пашка, медленно продвигаясь к стрелке.
     Сверху  сыпался  медленный  снежок. Летел он так празднично и спокойно,
что  Пашка  на минуту  забыл,  где  он и  что  с ним. Почему-то  вспомнилась
прошлогодняя гулянка на рождестве у родича Семена Павелко, -- может, потому,
что от таких воспоминаний ему становилось легче и  спокойнее... Пили в доме,
упарились, а потом все, как один, подались на улицу.
     Вот  так  же  падал  снежок  и  щекотно таял  на  разгоревшихся  лицах,
постепенно  возвращая бодрость  захмелевшим  от выпивки.  Пашка  огляделся и
заметил  недалеко  от  себя  урядникову  жену Марину.  Она  ловила  снежинки
ладонями и улыбалась ему. Пашка решительно подмигнул ей  и указал глазами на
глупо  смеющегося в  стороне урядника. Ему  не  впервой было одним  взглядом
такое сказать бабе, чтобы она  мигом поняла,  что  ей  надо делать.  Удалось
сказать и  на этот раз.  Марина затеяла  игру в снежки, а потом,  когда  все
отдалились от двора, юркнула в холодную, для летней поры построенную кухню и
позвала  незаметно  Пашку.   Оттуда  они   слышали,  как   хрипло   горланил
разгулявшийся урядник, как повизгивали убегающие от него бабы.
     Опомнившись,  Марина весело  подхватила  ведро и выскочила  во  двор. А
Пашка  вышел позже.  Он  довольно  щурился на  медленно  падающие  снежинки,
подставляя им лицо и улыбаясь от их щекотного прикосновения.
     -- И теперь снегопад, -- сказал  Пашка, глядя, как припорашивает снегом
рельсы.
     Поднял  лицо -- все было  иначе: снежинки,  прикасаясь,  не щекотали, а
кололи. Он быстро смел снег со стрелки и,  продолжая  думать о Марине, легко
поднял и повернул ручку с  грузилом. "Куда ее  завез  урядник? -- пожалел он
Марину. -- Пропадет баба..."
     Вдали  послышался шум.  Пашка пугливо  вздрогнул.  Взгляд устремился  к
тупику.   Засыпанная  снегом  колея   белым  саваном   тянулась  от  главной
станционной дороги.  Пашка  повернулся в сторону приближающегося шума, затем
скосил глаза  на  стрелку  --  она  была  передвинута  на  тупик.  Попытался
повернуть ее обратно, но что-то заело, рычаг не слушался. Пашка бросил рычаг
и побежал к  станции. Дальше он ничего не видел. Он только слышал, как часто
застучали колеса по стрелке, а потом грохнуло и заскрежетало железо.
     Паровозы  остановились  у  красного  огонька  семафора. Вишняков  пошел
узнать, почему Громки закрыты.
     В  станции -- никого.  "Совсем  разбаловался телеграфист, ушел черт  те
куда, оставил станцию зимнему ветру..."
     Смеркалось.  Постояв  на  перроне  в  ожидании  Пашки,  --  может,  еще
объявится,  --  Вишняков сам  повернул ручку  и открыл семафор.  "Надо будет
назначить сюда Пшеничного, Евгения Ивановича, Пашкиного друга, ждать  нечего
--  сбежал,  должно  быть,  и  не  вернется...  Пшеничный  когда-то  работал
станционным грузчиком,  авось разберется, когда  семафор  открывать, а когда
держать закрытым. Взять надо под контроль Громки, как советует Пономарев..."
     На станции приятно запахло чадом паровозных  топок. Вишняков  радовался
-- свой транспорт есть. Даже голая посадка за путями темнела не так сурово и
пустынно. "Вот и все  слова... --  мысленно продолжал он спор с Пономаревым.
--  То  же  хитер:  предложил на Доброрадовке  гаубицу  с поломанным замком:
"Слесаря  у вас найдутся,  а мне завтра в  поход выступать". Найдутся и свои
слесаря,  и из военнопленных.  Но  согласись, если уж война,  то солдату она
кажется главной там, где он воюет".
     Мелочь -- поставить зеленую лампочку на семафоре -- а сколько жизни она
придает.  Вишнякову не  хотелось думать,  что зеленый огонек  единственный в
холодном  зимнем  поле,  что  дальше  простирается  мгла от  нависших  низко
снеговых туч, однопутка уходит  к донским полустанкам,  где  стоят кордоны и
гремит котелками калединская армия.
     Ему страсть хотелось, чтоб дороги всюду были открыты...
     Взволнованный  удачной поездкой в  Доброрадовку, Вишняков расхаживал по
стрелкам. Почему-то повернул к тупику  и неожиданно обнаружил  накренившийся
тягач и  платформу.  "Что это  еще такое?.." Тягач и  платформа  врезались в
тупик. А  где же моторист?  Платформа  была нагружена  шпалами. Стало  быть,
ремонтерский поезд...  Вишняков  осмотрел  место крушения. "Проспал  стервец
Пашка,  -- ругался  он, -- не  перевел стрелку, а  потом сбежал..." Вишняков
заглянул в кабину тягача -- ящики. Что за ящики?.. Повернув один, он прочел:
"Динамит". Надпись сделана крупными черными буквами, как обычно на  ящиках с
динамитом. "Не зря сбежал моторист..."
     Картина крушения  прояснялась.  Трудно  только понять,  что за тягач  и
почему в нем динамит. Не тот ли это "ремонтник", который ходит по путям и по
приказу  Каледина  подрывает мосты на донбасских дорогах?  Если тот, тогда и
моторист находится на службе у Каледина, и с ним встречаться -- не в перышки
играть. Вишняков вернулся  от тупика  к  стрелке,  -- "ремонтер"  явился  на
Громки из Дебальцева: след колес на рельсах еще свеж. Может быть,  для шахты
предназначен груз?..
     -- Э-эй!.. -- на всякий случай крикнул Вишняков, зовя моториста.
     Голос потонул в вязкой тишине. "Сутолову надо поручить --  разыщет", --
решил Вишняков. Но  крушение все  же  создало  затруднение:  Вишнякову  надо
вернуться  в  Доброрадовку  за  порожняком, а динамит  нельзя  оставлять без
охраны. Да и вообще оставлять Громки без присмотра нельзя...
     Он обнял за плечи подошедшего Фатеха.
     -- Помоги, дорогой, подежурь -- некому, кроме тебя...
     Фатех понимал не все русские  слова. Слово  "дорогой" он  знал.  Только
старый Джалол обращался к нему "чони Фатех", что значило "дорогой Фатех". Он
никогда не отказывал Джалолу.
     Не отказал он и Вишнякову -- остался на Громках...






     Измученный и подавленный страхом,  Пашка поздно вечером троекратно, как
было условлено, постучал в ставню Калистиного дома.
     Она открыла не сразу. Пашка сердито попрекнул:
     -- Думаешь, лето -- можно ждать!
     -- Прости, Паша, гости у меня.
     -- Кто?
     -- Феофан Юрьевич и еще с ним...
     Пашка повернул было обратно, но Калиста Ивановна схватила его за руку.
     -- Не уходи, -- зашептала она плаксиво. -- Одного тебя  люблю! Слышишь,
не оставляй меня!..
     -- Кто с ним? -- еще раз спросил Пашка.
     --  Не  знаю.  Ты ничего  не думай.  У  нас о  тобой дело  решенное. Не
опасайся его:  с ним -- прошлое, я уже про  то  сказала... Паша, любимый, не
оставляй меня одну с ними.
     Пашка нехотя вошел.
     В комнате, при свете лампы с прикрученным фитилем, он увидел небритого,
в помятом  костюме, плешивого Фофу и длиннолицего блондина, приходившего  на
Громки. Пашка остолбенел, встретившись с его неподвижным взглядом.
     -- Здешний телеграфист, -- представил Фофа.
     --  Знаю,  --  сказал  блондин,  вытащил из  карманчика  плоский  литой
портсигар и закурил.
     -- Чего дичишься?  -- спросил,  подходя к растерянному  Пашке, Фофа. --
Это наш благодетель Николай Карлович... Видишь, меня, оказывается, незаконно
ограничивали на службе в Казаринке. Совет конфисковал шахтную собственность,
не  имея на  то никакого права.  Николай  Карлович приехал, чтобы разъяснить
зарвавшимся советчикам, что они могут, а чего не могут...
     Пашка  слушал,  не понимая, зачем  обо всем этом говорит Фофа. По тому,
как были плотно  прикрыты ставни, прикручен фитиль лампы, можно  догадаться,
что  сидящие  в  Калистином доме не  очень-то  хотели,  чтобы  их обнаружили
"зарвавшиеся советчики".
     --  Шел мимо,  --  пробормотал  Пашка, --  решил через Калисту Ивановну
сообщить, что на станции все ладно...
     -- А  почему через Калисту Ивановну?  -- быстро спросил  Дитрих, в упор
глядя на растерявшегося Пашку.
     --  Она-то  уж  должна  была знать про  Феофана Юрьевича... человек  ей
известный...
     -- Еще что вы хотели сообщить?
     Пашка  опустил глаза. От  страха ему сводило  лопатки. Он  проклинал ту
минуту, когда подумал зайти сюда.
     --  Ничего, -- выдавил  из  себя  Пашка, а затем  торопливо добавил: --
Вишняков, правда,  выехал на  Доброрадовку... После его  отъезда дежурный по
Дебальцеву передал, -- бойко соврал Пашка, -- что путь на Громки закрывается
до утра.
     -- Все они закрывают, закрывают! -- насмешливо произнес Фофа, зевая.
     Дитрих остановил его, заметив Пашкину растерянность:
     -- Никаких сообщений о дрезине не было?
     --  Не  было,  --  твердо  ответил  Пашка,  понимая, что  только  такая
твердость могла освободить его от дальнейших расспросов.
     -- Да, да,  --  согласился Фофа,  поддерживая  Пашку  потому,  что  ему
хотелось продолжить прерванный разговор о  самоуправстве Казаринского Совета
и, вероятно, что-то выведать у Дитриха о своей дальнейшей судьбе. -- Генерал
Каледин объявил военное  положение, но  они  и ухом не ведут. Есть власть, и
нет власти. А нам что делать? -- склонился он к Дитриху.
     Дитрих  не  ответил.  Острый взгляд его  светлых  безжизненных  глаз то
ожидал чего-то,  то требовал, то вдруг становился пренебрежительно-холодным.
Пашка удивлялся как это он терпел коротконогого,  склоняющего голову к плечу
Фофу, когда тот спрашивал и  прислушивался к ответам.  Фофа напоминал муху с
раздавшимся  брюшком,  которую  обязательно надо  прогнать  или прихлопнуть,
иначе она не даст покоя.
     В комнату вошла Калиста Ивановна. Она угодливо накрывала на стол, боясь
сделать что-то  не так. "К барам ее тянет, как сороку к  охотнику. Дождется,
пока хвост отобьют", -- зло  подумал Пашка, досадуя, что  она затащила его в
дом.
     Сели за стол.
     --  Что ж будет  дальше? -- настаивал  Фофа, выпив  и  закусив  жареным
картофелем.
     Пашке послышалось, будто заскрипела ставня. Он выпрямился, настороженно
прислушиваясь.
     -- Вы кого-то ждете? -- заметил это движение Дитрих.
     --  Ставня на  кухонном  окне  скрипит, --  ответила за  Пашку  Калиста
Ивановна. -- Крючка нет, ветер качает...  Может, нам лучше уехать отсюда? --
спросила она осторожно.
     -- Уезжайте.
     -- А куда вы посоветуете?
     В широко открытых ее глазах было глупое ожидание, "Дура несусветная, --
подумал о ней Пашка, видя  равнодушно жующего Дитриха. -- И я ведь не лучше:
сижу неизвестно зачем".
     -- Россия  -- большая, -- сказал  Дитрих.  -- В  Петрограде хозяйничают
большевики. А  в Крыму,  на Кавказе,  на Украине,  на Дону образовались свои
правительства.
     -- Что делается! -- покачал плешивой головой Фофа.
     -- Вы о чем? -- спросил Дитрих.
     -- О разделении России...
     -- Надо, как они говорят, разъединиться, чтобы потом объединиться.
     -- Страшно, Николай Карлович...
     "А ведь мелок, -- подумал о Фофе Пашка. -- Сдуру я испугался его, когда
увидел  в  окне  Трофимового дома.  Захочет  выехать  на  телеге  в степь --
непременно должен бросить вожжи, не то и сам заплутает, и коней погубит..."
     -- Люди, причастные к промышленности, должны взять власть в свои руки.
     -- Не взяли, -- сказал Дитрих и потянулся к рюмке.
     -- Может быть, теперь это сделают?
     -- Нет.  Власть у  таких, как Вишняков. Они не намерены ее отдавать, --
сказал Дитрих и выпил.
     -- Что же нам делать?..
     Наступило молчание.  Калиста Ивановна растерянно следила за Фофой. "Так
тебе и надо, -- подумал Пашка. -- Жарила-парила, ожидала, что приезжие дадут
маршрутный лист  -- езжай  и  не  сомневайся. А  они и  сами  не знают,  как
быть..."  Раздражение  на  Калисту  притупило   внимание,   Пашка   перестал
прислушиваться к шумам за окном.
     Кухонная ставня скрипнула, заставив Пашку вздрогнуть.
     -- Пойду я, должно, -- сказал он, поднимаясь.
     -- Посидите еще немного, -- остановила Калиста Ивановна.
     "А будь ты проклята!  -- с ненавистью метнул  на нее взгляд  Пашка,  но
подчинился и сел. Ему показалось, будто глаза Дитриха насмешливо сузились.
     --  Времена меняются, -- сказал Дитрих. -- Сегодня  -- одно,  завтра --
другое, надо быть внимательным к переменам.
     "Говорит, словно главного козыря кидает", -- подумал Пашка.
     Тут  же  он  услышал  стук   в  ставню.  Через  несколько  секунд  стук
повторился...
     -- Кто-то к нам,  -- вопросительно  посмотрев  на Фофу, сказала Калиста
Ивановна.
     -- Осторожно, зря кого не пускай, -- предупредил Фофа.
     Калиста Ивановна вышла. "Вот  оно как..." -- неизвестно  о  чем подумал
Пашка, заметив,  как на него выжидательно уставился  Дитрих. Минуты тянулись
медленно. "Не лучше  ли сказать про дрезину? -- все больше терялся Пашка. --
Все равно ведь легко не отпустят..."
     Калиста  Ивановна вернулась в сопровождении  Трофима Земного и высокого
мужика в полушубке и валенках, с очень бледным лицом.
     -- Что с вами? -- коротко спросил Дитрих.
     --  Дрезина  пошла под  откос...  Меня  подобрал этот  человек... Груз,
по-моему, в порядке... -- Не договорив, он упал.
     -- Где это случилось? -- спросил Дитрих у Трофима.
     -- Где встретились, что ль? -- не понял Трофим.
     -- В каком месте дрезина пошла под откос?
     -- На Громках, в тупике.
     Дитрих  посмотрел  на  Пашку. Пашка  и  бровью не  повел:  он знал, что
спасение -- в отрицании всего.
     --  Видать,  притормозить  удалось,  --  продолжал  Трофим,   --  иначе
пролетели бы в щебенку. А потом -- полный конец.
     -- Посмотрите, есть ли при нем, бумаги, -- строго приказал Фофе Дитрих.
-- Приведите его в чувство.
     Дрожащими  руками  Фофа  обшаривал  карманы  потерявшего  сознание.  Он
расстегнул  полушубок,  ощупал  все,  до  нательного  белья.  Поглядывая  на
испачканные кровью пальцы, Фофа все больше хмурился.
     -- Ну что?
     -- Ничего нет...
     Дитрих вышел в другую комнату. Фофа сразу же за ним.
     Калиста Ивановна брызгала  водой из стакана на лицо лежащего и вытирала
полотенцем. В комнате пахло под- парившейся овчиной и потом.
     А шел будто и геройски, --  бормотал Трофим.  -- В посадке  приметил...
Сказал, кого найти надо. А я ведь знаю, куда пошли. -- Он обратился к Пашке:
-- Там паровозы направились на Доброрадовку. Ты давно тут?
     Выглянул Фофа.
     -- Иди-ка сюда, Трофим, -- позвал он.
     -- Дела, -- сказал Трофим, выходя.
     --  Помоги   мне,  --   попросила  Калиста  Ивановна  Пашку,  собираясь
приподнять лежащего.
     -- Обожди!
     Подскочив к двери, Пашка прислушался. Дитрих говорил:
     --   Мы   должны  немедленно  выехать  в  Громки.  Вы  доверяете  этому
телеграфисту? Его нельзя отпускать...
     Дитрих продолжал говорить, Пашка уже не слушал. Он  подскочил к Калисте
Ивановне и зашептал:
     -- Я сейчас выйду.  Скажи им, что послала меня за скипидаром.  Слышишь?
-- заглянул он в ее испуганные глаза.  -- Когда они уйдут,  я  приду  --  не
закрывай...
     Пашка попятился к двери.  Коридор ему знаком, выход отыщет. Не наделать
бы  шуму, -- за другой дверью комната, в  которой  уединились Дитрих, Фофа и
Трофим. Пашка нащупал пальцами  крючок и беззвучно  снял  его.  Теперь  надо
отыскать второй. Не дыша, Пашка шарил. Вдруг открылась и закрылась комнатная
дверь. "Фофа!.." -- догадался по широкой  тени Пашка и прижался к  стенке, с
тоской подумав, что теперь ему не уйти.
     В руках  у него была шинель, которую он  не успел надеть.  Пашка поднял
ее, собираясь закрыться, чтоб Фофа  не  заметил  его.  В  тот же момент Фофа
начал  чиркать спичкой. Пламя  вспыхнуло, ослепив  глаза.  Пашка покачнулся,
обнаружив  себя.  И дальше,  уже  не  отдавая отчета,  что  делает, набросил
шинельку  на голову Фофы,  мигом повалив, стал душить,  больше  всего боясь,
чтобы не получилось  шума.  Фофа пытался сбросить  с  себя  Пашку,  тот  был
сильнее, с яростью вдавливал его в пол, рукой зажимая лицо.
     Когда Фофа перестал сопротивляться, Пашка сдернул с него шинель, открыл
наружную дверь и выскочил на улицу, под звездное небо, на удивительно чистый
снег.
     Катерина не спрашивала, откуда он явился. Пашка сам рассказал обо всем.
Закончив рассказ, спросил:
     -- Пойти в Совет доложить? Или не нужно?..
     --  Не  знаю,  --  сказала  Катерина,   с  удивлением  разглядывая  его
перекошенное лицо.
     Она заставляла себя поверить  рассказу Пашки  и  не могла  поверить  до
конца. Он  так приучил ее всякими небылицами к неверию, что она  не замечала
исцарапанных рук  --  следов борьбы с Фофой, --  и измазанных мелом сапог, и
измятой шинели.
     -- Я во имя революции, -- оправдывался перед ней Пашка. -- Сам не знаю,
как получилось. Видать, внутри у меня сидит праведный приказчик: сказал, а я
сделал... Люди все на жизнь стали глядеть плево. А  мне чего ж, не я бы его,
так  он  меня -- куда  денешься?..  А  Черенков  сколько  шахтеров  положил?
Думаешь, это ему забудется? Жизнь человеческая им ни во что...
     Он постепенно затихал  под ее пристальным взглядом. Катерина жалостливо
сказала:
     -- Сиди в хате, я сама сообщу в Совет про дрезину.
     -- Ага, скажи,  Катя... -- попросил Пашка, чувствуя, что наступил конец
одной жизни, а другой, которая  открылась внезапно после случая с Фофой,  он
еще не понимает.
     --  Телком  был,   телком  и  остался,  --  сердито  сказала  Катерина,
принявшись  стелить Пашке на кровати,  а сама готовясь перебраться на лавку.
-- Давно говорила:  набредешь на скверное  у той суки. Надо  было ходить? Да
пропади она пропадом! Ни кожи, ни рожи...
     --  То правда, -- согласился Пашка, довольный, что  Катерина его ругает
за Калисту и не вспоминает Фофу.
     -- Подумать  только  --  человека убил!  Мразью его называли, а  все  ж
человек...
     -- Человек, -- вздохнул Пашка, уронив голову на грудь.
     -- Мне не  жалко, -- вдруг повернула  иначе Катерина. -- Тебя,  дурака,
жалко! Накануне еще  стадо свиней приснилось.  Думала,  самой что-то  вещает
сон.  Всегда, когда свиньи  снятся,  грязи в доме  ожидай.  А  тут,  видишь,
пострашнее  грязи... -- Она закончила стелить.  -- Ложись, подремли до утра.
Утром схожу в Совет, поговорю  с Сутоловым. Архип, слышала, уехал. С Архипом
было бы удобнее поговорить...
     Не раздеваясь, только стащив нога об ногу отяжелевшие, грязные  сапоги,
Пашка лег на постель и будто провалился в темную яму.
     -- Катя, -- позвал он, желая взбодриться, -- пускай все обыщут...
     -- Знаю, обыщут, -- ответила она, стеля себе на лавке.
     Пашка повернул голову и посмотрел на нее.
     -- Спи! -- потребовала Катерина, гася лампу.
     Пашка попытался закрыть  глаза, опять ему  стало  дурно.  Он  отчетливо
услышал Фофино сипение под шинелью, ощутил запах овчины и крови раненого, --
сна ожидать нечего, сон все равно не придет.
     -- Давай еще поговорим, -- попросил Пашка,
     -- Говори... --
     -- Не хотел  я  всего этого,  ничего не хотел... Врал  тебе, что во имя
революции...
     -- Известно, как у тебя получается...
     --  Той революции, которая  у нас  делается, я не люблю.  Все хвалятся,
будто они рабы, голодные, без куска хлеба живут. Не может быть такого, чтобы
все были рабами, обязательно кто-нибудь врет.
     -- Много ты понимаешь, -- глухо отозвалась Катерина.
     -- А жаловаться  все равно некому. Я понимаю революцию, чтоб можно было
кому пожаловаться. Человеку надо выговорить себе кусочек такой земли, где бы
не только можно свободно  пахать и сеять, а и  стать  на колени и  попросить
всевышнего:  накажи  моего  обидчика,  покарай  нелюбимого,  дай мне силы  и
красоты, чтоб полюбила меня красна девица... Сказки ему надо, ожидания чуда.
А  эти  собираются  драться.  За  что?  Разве  я  наших  не  знаю?  Пошумят,
потасуются,  сами уверят себя,  что ради дела, а утихнет драка, оглянутся --
оно ничего и не изменилось... Свобода душе нужна.
     -- Одну душу ты уже придавил, чтоб не ждала свободы.
     Пашка вздохнул:
     -- А ведь нельзя было иначе, Катя...
     --  И  всем, может, приходится так, как  тебе: не они возьмут за горло,
так их придавят.
     -- Изменился я в твоих глазах?
     -- Есть немного, -- как поп говоришь.
     -- А в себе я изменился?
     -- Сам решай.
     -- Не могу решить.
     -- Спи.
     -- Значит, не совсем ты признала за мной  право убивать... А за другими
ты признаешь?..
     -- Спи, вздор городишь.
     --  Время  пройдет,  на  земле  останутся  одни кости. А чьи  кости  --
неизвестно, раба или князя. Для тебя они все равно будут человечьими. Мысли,
злость  или доброта погибших тебе останутся неведомыми. В книгах объяснят? А
кто  объяснит?  Те,  которые  останутся  в  живых?  Всей  правды  от  них не
дождешься.
     Пашке  хотелось  плакать,  хотелось говорить так,  как слышал когда-то,
говорили в церкви. Слезы ему были нужны.  Но они не появлялись. Он не привык
страдать, не умел плакать. Не умел он и раздумывать долго об одном.
     -- Слышь, Катя, -- отозвался он через минуту, -- хочу помолиться...
     -- Завтра помолишься, -- ответила она строго.
     Пашка замолк. До  утра  он  не  сомкнул  глаз,  прислушиваясь  к  шумам
морозной  ночи. Возбужденное его  сознание понеслось от Казаринки к  далеким
просторам России, которых он никогда не видел, к домам других  людей, где за
расшитыми морозными узорами  окнами тоже жила  тревога. На рассвете ои  стал
приглядываться к  этим узорам, стараясь понять,  откуда все  берется, откуда
эти сказочные рисунки с причудливыми линиями и богатой серебристой окраской.
     Понять невозможно, откуда все это. И  ничего не поймешь, не придумаешь,
как  будет дальше, даже  не угадаешь, что  увидится из окна, когда  наморозь
сойдет со стекол и они умоются весенней росой.






     Дитрих знал, что в  Казаринке  стоит варта  Украинской республики.  Ему
говорили, правда,  что пограничные  с Донской областью  варты,  особенно те,
которых шахтеры не трогали, мало надежны. Делать нечего,  надо идти  просить
выезд -- оставаться в Казаринке нельзя.
     -- Отсюда  близко... пустырь  и  дорожка...  --  рассказывала  насмерть
перепуганная Калиста Ивановна.
     Дитрих спешил.
     Серые   облака   суетились  вокруг  месяца.  Снег  темнел,  как   густо
подсиненная простыня. Стены домов и вовсе казались черными. Дома становились
реже,  начиналась  каменная  ограда.  Дорожка,  по  которой советовала  идти
Калиста Ивановна  к варте, вилась  длинным  пастушьим  кнутом и  терялась  в
ночном морозном тумане.
     Подняв воротник овчинного полушубка, Дитрих зашагал по пустырю. Руки  у
него  противно  сводило  судорогой  --  не  от  страха,  а  от  непривычного
физического  напряжения после  того, как ему  пришлось втаскивать  вместе  с
Трофимом  потерявшего  сознание   Феофана  Юрьевича  и  возиться  с  Раичем,
приведенным  Трофимом. Фу,  какая мерзость!  Это  время, кажется, научит его
делать все!..
     Натоптанная  дорожка  вилась  по  пустырю, за  которым маячили  дальние
огоньки. Дитрих ускорил шаг, шаркая по снегу подшитыми валенками, теперь уже
не  боясь шума:  просторно  раскинувшийся  поселок оставался  в  стороне.  В
отдалении,  среди света и теней, была шахта. Иногда позванивает  колокол  --
люди  заняты  своим. "Уехать, уехать,  --  повторял Дитрих,  -- нечего здесь
оставаться..." Никогда он не думал, что ему придется лазить по этим трущобам
и попадать в  ситуации,  подобные  этой. Дурак  управляющий,  слезливая  его
любовница,  мрачный  мастер,  воровски   суетящийся  телеграфист   и  нелепо
пострадавший при  крушении  полковник  -- ни  о чем  даже похожем на это  он
никогда  не думал.  Привыкший к комфорту  и  благополучию прежних  поездок в
Донецкий бассейн,  он  не представлял, что это  может усложниться  до  такой
степени.  Не осталось  ни одного верного человека, на которого можно было бы
положиться. И все из-за  двух  ящиков  с  золотом и  драгоценностями, -- они
делали его мелким и противным самому себе.
     Впереди показались темные  силуэты  домов, --  здесь,  наверно.  Дитрих
прислушался. Место пустынное.  Вблизи  --  ни  деревца.  Дворы  разгорожены.
Теперь не хватало, чтоб па варте ему отказали и отвели под конвоем в  Совет,
подумал Дитрих. Вишняков теперь поговорит иначе...
     Приблизившись к квадратному окошку размером в четыре почтовых конверта,
он заглянул  в  него. Прямо перед  ним  виднелась  чья-то спина  с  сутулыми
плечами, подстриженный немолодой затылок с одной поперечной складкой. Дитрих
вспомнил  рассказ Калисты Ивановны  о сотнике:  средних  лет, малоподвижный,
высокий... И,  перекрестившись,  постучал.  Сидящий повернул  усатое  лицо к
окну, а потом медленно направился к двери.
     -- Ты, Андрюха? -- послышался за дверью хриплый голос.
     -- Откройте, пожалуйста, -- вежливо попросил Дитрих.
     В  комнате он с минуту привыкал к свету, душному теплу и кислому запаху
глиняных полов.
     -- Мне нужен сотник Коваленко.
     --  А шо вин вам должен? --  недовольно спросил  хозяин,  усаживаясь на
прежнее место возле окна и не приглашая Дитриха.
     -- Я хотел переговорить с ним об очень важном...
     -- Гм-м... -- Он скользнул быстрым взглядом карих  глаз по Дитриху.  --
Нема тут сотника.
     -- А где он может быть?
     -- Его дело!
     -- Здесь, по крайней мере, расположена  часть Украинской республики? --
спросил Дитрих, боясь, что ошибся и попал не туда.
     -- Может, и так... квартирует часть Украинской республики.
     Распоясанный, в тяжелых сапогах,  хозяин, похоже, недавно вошел,  чтобы
отдохнуть и согреться, и был недоволен, что ему помешали. Дитрих догадался о
принадлежности его  к  варте  не  только  по  выговору, но и по  островерхой
папахе, лежащей на лавке.
     -- Мне  необходим сотник,  чтобы поговорить с  ним о  помощи. Двое моих
людей заболели.  Их  нужно  вывезти  отсюда.  А мне  самому надо  немедленно
выехать па станцию Громки.
     -- В Совет идите.
     -- А если я к вам? Не хочу в Совет, к вам пришел.
     -- Болящим не помогаем, -- непреклонно заявил хозяин.
     Таким непреклонным и несговорчивым вартовой оставался  до тех пор, пока
в  дом не вошел "Андрюха", к величайшему удивлению Дитриха  -- киевский поэт
Андрей Косицкий, вспомнивший  и сразу же узнавший его. Они поздоровались,  и
вартовой  тогда сознался, что он и есть сотник Коваленко, старший на варте в
Казаринке.
     --  Как  вы оказались здесь?  -- спросил  у  Косицкого Дитрих,  обратив
внимание на его потемневшее лицо и похудевшие, опущенные плечи.
     --  Пошел  на  службу  вольнонаемным  --  на  варту  в  Донбасс.  Решил
осуществить свое намерение -- посмотреть ваши шахты и заводы.
     -- Время не подходящее для ознакомления... -- заметил Дитрих.
     Поэт  забыл, наверно,  подробности киевской  встречи.  Он был  озадачен
другим.
     -- Нас здесь считают врагами, -- мрачно сказал он. -- Я не предполагал,
что все выглядит именно так...
     Косицкий начал  длинный рассказ  о своих впечатлениях  от пребывания на
службе. Дитрих спешил и перебил рассказ, повторив свою просьбу.
     --  Выезд  у нас  есть,  -- сказал  Косицкий, взглянув  на  гробящегося
сотника. -- Поможем?
     -- Охоты мало, -- ответил сотник, по все же поднялся и вышел во двор.
     -- Долго  тут не продержимся, --  сообщил в его отсутствие Косицкий. --
Люди вокруг не наши...
     Снарядив  сани, они отправились к дому Калисты Ивановны. Сосредоточенно
вглядываясь в  ночную  морозную мглу, Косицкий спросил,  пытаясь вернуться к
прерванному разговору:
     -- Что же будет?..
     Дитрих не ответил.  Он беспокоился,  как бы  сани не  остановил патруль
шахтеров. Благополучно выбраться  из  Казаринки для Дитриха было важнее, чем
что-либо другое.  Он  прислушивался к тому, как шлепают  копытами по мягкому
снежному накату копи, и отсчитывал секунды пути.
     Наконец эти зеленые ворота!..
     Коваленко соскочил с саней. Затем завел сани во двор.
     Калиста Ивановна ждала у порога.
     -- Где тот? -- спросил Дитрих о Трофиме.
     -- Он сказал, что ему нужно идти на пост, и пошел.
     -- Дьявол! -- почему-то выругался Дитрих и потребовал: -- Скорее!..
     -- Я перевязала и одела их...
     -- Хорошо.
     Он  повернулся  к  сотнику и  сказал, что вначале они поедут на станцию
Громки,  а  потом  завезут людей в дом путевого  мастера в трех  верстах  от
станции.
     -- До рассвета вы вернетесь, -- пообещал Дитрих.
     -- Не заказывай наперед, -- хмуро заметил сотник.
     Вдвоем с Дитрихом они втащили на  сани Фофу  и Раича. Косицкий почти не
помогал  им. Он стоял на пороге дома и  следил  за тем, как гуляет  по двору
тень от облаков, набегающих на луну. Лицо его было жестким и угловатым.
     -- Кто эта женщина? -- спросил он у Дитриха о Ка- листе Ивановне.
     -- Здешняя жительница.
     -- Она боится оставаться и просится ехать с нами.
     -- У нас не найдется места.
     -- Я пообещал.
     -- Напрасно. Нет необходимости ей уезжать отсюда...
     -- Вы не хотите брать?
     -- Странно, куда же мы ее повезем? -- рассердился Дитрих. -- Она  может
и пешком добраться до Громков.
     -- Она боится последствий происшедшего случая.
     --  Здесь ничего  не произошло,  что бы ее  компрометировало  в  глазах
местной власти. Вы напрасно пообещали.
     -- Может быть...
     "Недоставало,  чтобы  мы  вступили в  конфликт  из-за любовницы Феофана
Юрьевича", -- подумал Дитрих, все больше тревожась о выезде.
     -- Можно рушать, -- тихо сказал сотник.
     На  пороге  показалась Калиста Ивановна, повязанная  большим  шерстяным
платком, -- как здешние  женщины одеваются в дорогу. Дитрих грубо схватил ее
за руку.
     -- Вы останетесь дома! Немедленно возвращайтесь!
     Из-под платка послышалось прерывистое всхлипывание.
     -- Может, не помешает нам? -- опять вступил в ее защиту Косицкий.
     --  Вы  плохо  знаете  здешнюю  обстановку, --  нервно  ответил Дитрих,
заталкивая  плачущую Калисту Ивановну в дверь. --  В  своем доме ее никто не
тронет.  Если  она выберется,  ее  обязательно  спросят,  за  кого  она,  за
Каледина,  или за Архипа  Вишнякова, или  за  гетманов.  Даже никчемная баба
обязательно  должна высказать  свое  политическое  кредо, иначе  ей  есть не
дадут. Эта страна помешалась на политике!..
     -- Вам лучше  известно, как поступить, --  на сей раз  легко согласился
Косицкий.
     В  пути они  долго молчали.  Косицкий думал  о своем. Появление Дитриха
напомнило Киев.  Не тот, что красовался белокаменными особняками по зеленому
берегу Днепра, а другой,  увиденный  на  вокзале, встревоженный наступившими
переменами,  запруженный бабами с  узлами,  ранеными  на костылях, просящими
подаяния  и крестящимися  в знак благодарности за  кусок  хлеба. Вспомнились
мужичьи разговоры о том, что еще  неизвестно, какая выпадет весна, а  то все
"говоруны живо  осипнут", а "вояки пушки побросают". Один, рябой,  с черными
печальными  глазами, деля между голодными детишками картошку, костил па  чем
свет "шалопутную шахтерню": "От ней вся революция! В земле роется,  озлилась
на жизнь, ничего не признает.  Стукнут ее -- не прогневайсь!  " А  другой, в
затертом полушубке, успокоительно  говорил:  "Ничего страшного --  уляжется,
утрамбуется,  спорышем могилки  зарастут,  вдовы замуж повыходят.  А  хлаги,
говоришь? Хлаги будут всякие! " Старушка  с  измученным,  сморщенным лицом и
беззубым, широко, как у лягушки, раздирающимся ртом ругала Петлюру: "Бандит!
Позавчера свиняку на пятнадцать пудов у нас взяв... Слухай, шо я тоби скажу:
взыщу,  як в  писании указано, от всякого зверя! Не буде ему своей смерти! "
Рядом хохотали. А  Косицкому стало жутко от этой разноголосицы  вышедшего па
дорогу народа.
     Он  покосился  на Дитриха. Тот  сидел, сторожко  прислушиваясь  к шумам
поселка. "Боится, -- подумал  Косиц- кий, вспоминая встречу в  Киеве.  -- Не
чает, как и  выбраться. Попал в историю. А богач,  в состоянии  заплатить за
свое спасение целой армии, целому государству..."
     -- Вы давно здесь? -- спросил Дитрих, заметив, что Косицкий смотрит  на
пего.
     -- Нет, недели полторы.
     -- Как добирались сюда?
     -- Разными дорогами...
     Дитрих говорил тихо. А Косицкий нарочно отвечал ему громко:
     --  Я  добирался сюда  неделю... Поезда  переполнены  бегущими с фронта
солдатами... Наши части я увидел только в Полтаве. А дальше, по станциям, их
нет. Шахтеры из отряда Жлобы меня арестовали.  Не расстреляли только потому,
что я назвался поэтом и прочел им стихи Миколы Чернявского о шахте.
     -- Вы очень громко... -- попытался остановить его Дитрих.
     -- Ничего,  я о секретах не говорю...  Все здесь не  так, как мы думаем
там, в Киеве!
     Дитрих  с  облегчением вздохнул,  когда с правой  стороны  промелькнула
последняя развалюха, на полстены вросшая в землю.
     --  В  таких  палацах  поневоле  задумаешься о  справедливости мира, --
сказал Косицкий.
     -- Да, живут не богато...
     --  Мы  там кричим о  старине,  а  здесь о ней никто не знает. Здесь не
читают книг, И примутся их  читать, может,  через  сто, может,  через двести
лет.
     -- Вероятно...
     --  Пока  же гуляет темная ненависть к "Калединым" и "петлюрам"...  Они
для них  враги революции. Революция обещала хлеб, мир, свободу, а "Каледины"
и "петлюры" не желают этого допустить. И никто не  хочет верить, что это  не
так, что большевики обманывают народ!..
     Фофа застонал. Дитрих брезгливо поморщился. Он не мог  забыть, как этот
слизняк, грозно тараща глаза, направился в коридор за телеграфистом.
     -- Один  солдат, -- после минутного молчания,  вызванного стоном  Фофы,
продолжал Косицкий, -- объяснил мне суть  революции. Она,  говорит,  в том и
заключается, чтоб набить морду  пану. А какого он роду-племени, значения  не
имеет. Сколько  я ни  убеждал  его, что  людям  поначалу  надо собраться  по
нациям, а потом уже глядеть, чья морда панская, а чья хлопская, -- ничего не
подействовало. Говорит, пану того только  и  надо,  он  к тебе живо в  зятья
вскочит...
     Теперь, когда  они отдалились от Казаринки  и горящий кровавыми пятнами
террикон  скрылся  за бугром,  Дитрих почувствовал себя  увереннее и  слушал
спокойнее.
     -- Надеюсь, вы ответили ему достойно? -- спросил он.
     -- Я сказал, что есть разные взгляды па эти вещи.
     -- Что же он?
     -- Он утверждал, -- смеясь,  ответил Косицкий, -- что,  в какую сторону
"взгляды" ни поворачивай, все равно от них сучкой пахнет.
     -- Я вижу, у вас в дороге были интересные политические дискуссии.
     -- Нет, -- оборвав смех, ответил Косицкий, -- иа станциях не так, как в
интеллигентных собраниях. По дорогам движется тот народ, который  уже  давно
решил,  кого надо ненавидеть.  Это страшно, но они  еще много  лет на  судах
будут прислушиваться к одному только этому чувству.
     -- Вы думаете, что победит так называемая "власть народа"?
     -- Смею вас огорчить, будет именно так!
     --  В  ваших взглядах произошел  заметный сдвиг,  -- язвительно заметил
Дитрих.
     -- Не хочется, чтоб от них, как тот солдат говорил, сучкой пахло!
     Показались Громки...
     Косицкий  действительно  изменился.  Раньше   он  способен  был  только
загораться, писать стихи, подчиняясь мимолетному чувству, не задумываясь над
тем, совпадает ли оно с чувствами других людей.
     Он "пел себя" и считал  это  достаточным в стихах о своем времени.  Его
строки -- биография чувств. Стихи, написанные на  смерть павшего воина, тоже
были такими. Воин его не волновал.  Волнение происходило от другого --  я  и
мир.  Он  все  отражал  по-своему,  как  маленькое озерцо,  не  понимая, как
многообразна и  сложна  жизнь, как узка его душа,  не способная  вместить  и
обогреть жарким чувством истории других людей.
     Опытный Дитрих заметил  перемены в  Косицком,  вызванные, должно  быть,
дорожными  впечатлениями,  смутными догадками и разочарованиями.  Кто знает,
что  сделают  они с  его поэзией  в скором  времени?  Дитрих  держался с ним
осторожно,  во  всяком  случае, решил не посвящать в свои  планы. Угрюмый  и
молчаливый сотник его больше устраивал.
     Подъехав к Громкам, Дитрих сам решил пойти на место крушения.
     -- Этих, -- указал он на Фофу и Раича, -- хорошо бы устроить на время в
здании станции. Я знаю, там найдется место...
     Ему надо было  скрыть беспокойство о грузе, чтобы никто не подумал, что
груз ценен. Смог же  он обмануть  исполнительного Раича.  Потерять груз было
выше  его  сил:  всю жизнь  Дитрих считал копейки,  даже  тогда, когда  стал
обладателем крупного состояния. Пусть  в ящиках  не так  много, но  это  его
собственность! "Приходится ловчить? -- ухмыльнулся Дитрих.  -- Но кто теперь
из нашего брата не ловчит?.. А раньше? Всегда так было. Потеря денег вела за
собой   смерть",    --   вспомнил   он   вдруг    самоубийство   разоренного
горнопромышленниками   владельца  литейного  завода  Алчевского.   От  места
крушения он  в  силах перенести  ящики  к перрону,  а потом  -- на сани  и к
путевому   мастеру   Трофиму.   Правда,   Трофпм   поступил   странно,   без
предупреждения  покинув дом  Калисты Ивановны.  В преданности Трофима Дитрих
почему-то не сомневался. Ящики он пока спрячет  у него,  а потом перевезет к
Косому шурфу. Иного выхода Дитрих не видел.  "Как глупо  складывается", -- с
досадой подумал Дитрих: ящики привязывали его к этим дурацким Громкам.
     Он медленно прошел по пустынному, припорошенному снегом перрону. Затем,
когда сошел с перрона, ускорил шаг, чтобы перейти на вторую колею, ведущую к
тупику. Было сумеречно,  плохо различались даже ближние телеграфные  столбы.
Пройдя несколько шагов, Дитрих  наткнулся ногой  на рельс  и пошел  влево, в
противоположную  сторону  от  Дебальцева.  Колея  была  прикрыта  нетронутым
снегом. Это успокаивало: Дитрих  почему-то ожидал увидеть свежие  следы.  "А
поэта, -- продолжал думать о Косицком Дитрих, -- надо как-то отправить..."
     Впереди  он  заметил  покосившуюся  на  левый  бок дрезину  и странного
человека рядом с ней -- пиджак, затянутый ремнем, за спиной что-то наподобие
чайника, на ногах и не валенки и не  сапоги, а какие-то бахилы. "Что это еще
за  привидение?  "  Дитрих  опустил  руку  в  карман,  где был  браунинг. Но
остановился,  решив выдать  себя за  железнодорожного  служащего, явившегося
проверить обстоятельства крушения.
     -- Где  здесь свалившаяся дрезина? -- спросил он, хотя дрезина уже была
видна и спрашивать незачем.
     Человек не ответил. Он продолжал стоять, вглядываясь в Дитриха.
     --  Я  спрашиваю:  где  здесь  произошло  крушение? --  повторил Дитрих
нервно, подумав, что встретил возле дрезины вора.
     -- Нэ знаем.
     По тому, как человек произнес "нэ", Дитрих догадался, что перед ним  не
русский.
     -- Что вы здесь делаете?
     -- Поезд жду.
     -- Куда поезд?
     -- Далеко... отсюда нэ видна.
     "Татарин... Но откуда, с какой стороны он подошел к дрезине? " -- гадал
Дитрих. На ветке, ведущей к тупику, не было никаких свежих следов.
     -- Откуда вы пришли? -- спросил Дитрих.
     -- Далеко, отсюда нэ видна, -- издевательски повторил татарин.
     Дитрих заметил надвинутую на глаза меховую шапку: "Следит за мной..."
     --  Я путевой  инженер, --  сказал он,  --  мне  нужно осмотреть  место
крушения...
     -- Нельзя смотреть! -- Голос прозвучал резко, вызывающе.
     -- Мне незачем у вас спрашивать, я на службе.
     --   Хамеша...   коргари,  --  услышал   Дитрих  бормотание  и   увидел
расширившиеся темные глаза.
     -- Я на службе! -- повторил Дитрих, с ненавистью  посмотрев в эти глаза
сквозь холодные капельки, нависшие на ресницах.
     -- Не чони! -- воскликнул человек и отступил на шаг.
     Это  был Фатех. Вишняков поставил его возле дрезины. А перед  этим  они
беседовали о  жизни. Вишняков --  хороший  человек. Расставаясь, он говорил;
"Все люди, ненавидящие царя, желающие власти народу, теперь объединяются. Не
спрашивай,  откуда кто  родом, спрашивай -- за  кого ты: за царя и помещиков
или за власть  народа?  Если за власть  народа, считай его своим другом. А в
Ташкент  тебе  надо обязательно добраться. Расскажешь, чони Фатех,  про нашу
борьбу, посоветуешь, как быть вашим  людям. Ваши  люди  тоже должны  избрать
Советы..." Фатеху  никто  до этого не говорил о Советах  у  него  на родине.
Почему  же  нельзя  в  кишлаках   найти  выборных  людей?  Избрать,  скажем,
председателем Джалола?  У него  ума хватит, чтобы управлять не только  одним
кишлаком,  а  всеми кишлаками в Варзопском ущелье. И  без  того все охотники
являются к нему  за помощью. Как хорошо,  что для  Вишнякова  возвращение на
родину его,  Фатеха, оказывается  выгодно. Правда,  где-то бродила и  дурная
мысль: если не возражать Вишнякову, он скорее и лучше ему  поможет. Но Фатех
старался гнать эту  мысль от себя, ему хотелось верить Вишнякову как  другу.
Так  давно он не видел  настоящих друзей.  А Джалол  говорил: "Друзья -- как
горы.  Они принимают на себя снег,  и  в долинах, где  живут  люди, делается
тепло и солнечно".
     Подошедший к дрезине человек -- не  был другом. Фатех это определил  по
тому, как он шел,  пружинисто ставя  ноги, словно готовился  к прыжку. Фатех
почувствовал  недоброе  и  в том,  как человек  говорил  с  ним,  не признав
запрета, подходил к дрезине.
     Дитрих оглядывался вокруг: нет ли возле дрезины  еще кого-нибудь, кроме
татарина?  Если  татарин  один,  он  уберет его.  Стрелять  нельзя.  Выстрел
привлечет внимание. Обязательно прибежит поэт. Могут услышать и другие,  те,
которые поставили  татарина возле дрезины.  Они могут быть недалеко.  А груз
надо брать  немедленно, пока  темно и пустынно,  иначе будет поздно. Дитриху
стадо жарко от мысли, что придется вступить в борьбу с татарином.
     Надо его убить, непременно убыть, иначе все пропало.
     Дитрих   расстегнул  полушубок   и  сделал  вид,  будто  ему  абсолютно
безразлично,  пропустит  его  татарин  к  дрезине  или  станет  отталкивать.
"Конечно, татарин один...  я смогу с ним справиться... только чтобы никакого
шума..."
     --  Дело   ваше,  --  сказал  Дитрих,   приближаясь  к   Фатеху,  --  я
железнодорожный   служащий,  мне  надо  осмотреть  место  аварии.  Если  вам
приказано  никого  не  подпускать  к дрезине,  я могу  подождать... наступит
рассвет... Ваш караульный начальник скоро появится?
     Фатех не ответил. Он зорко следил за приближающимся Дитрихом.
     --  Мне, собственно, и не нужен караульный  начальник: наступит рассвет
-- я и издали смогу осмотреть место крушения...
     Разговаривая, Дитрих сумел приблизиться  к  Фатеху на  расстояние шага.
Дальше  медлить  нельзя. Он  выхватил  браунинг и ударил Фатеха  по  голове.
Меховая шапка,  наверно,  смягчила  удар.  Фатех только  покачнулся.  Дитрих
ударил еще.  Фатех  беззвучно повалился на снег. Дитрих не  увидел крови, --
он, кажется, почувствовал ее запах. И, распалясь,  нагнулся и снова  ударил.
Потом  постоял  с минуту,  прислушиваясь, взял  Фатеха  за ноги,  оттянул  в
сторону и нагреб на него снег.
     Все  это  он  делал совершенно спокойно.  Жалости  к убитому  не  было.
Тревожило  одно -- не  услышали  ли  на  перроне, не  вздумает  ли  Косицкий
следить... Нет, кажется, все обошлось.
     Бегая трусцой, Дитрих перетащил три ценных  ящика к перрону. Дальнейшее
не  беспокоило: даже если  Косицкий  попытается  отодрать  доски,  он увидит
положенные сверху динамитные патроны.
     Руки дрожали  от  непривычного  физического  напряжения.  Дитрих позвал
сотника. На  сани  они отнесли ящики вдвоем. Косицкий в это время  устраивал
Фофу и Раича в теплой комнате начальника станции.
     Закончив  грузить ящики, Коваленко  закурил.  Он ни о  чем не спрашивал
Дитриха. Какое-то чувство подсказывало ему,  что спрашивать у этого человека
не полагается, что он задумывает все  - с  умом и  зря  слов не  бросает. За
поездку расплатится, как и положено деловому человеку.
     Вышел из станции Костицкий.  Заметив Дитриха, быстро приблизился к нему
и пристально посмотрел на него томными, с грустной усмешкой глазами:
     -- Управились?
     Медленно  застегнувшись и  нарочито  спокойно  шагнув  к саням,  Дитрих
сказал:
     -- Можно ехать дальше.
     -- Ничего не забыли? -- спросил, усаживаясь, Косицкий.
     --  Все  с  нами, --  ответил  Дитрих,  -- Надеюсь,  наши  люди  хорошо
устроены?
     --  Вы  очень  заботливы!  --  засмеялся  Косицкий.  --  В такое  время
заботливость может показаться подозрительной.
     "Он становится невыносимым",  -- подумал Дитрих, заметив  двусмыслицу в
словах о заботливости.
     --  Что  вы  обнаружили  на станции?  --  спросил он глухим, ничего  не
выражающим голосом.
     -- Похоже, станция "ничья"!
     -- Как это "ничья"? -- равнодушно спросил Дитрих.
     -- Никому не принадлежит.
     -- Многое стало  "ничьим",  --  покряхтев,  удобнее усаживаясь,  сказал
Дитрих. -- Ничейщина -- главная слабость революции.
     Косицкий вырвал у сотника кнут  и стегнул им  застоявшихся  коней. Сани
резко дернулись вперед.  Не ожидавший этого Дитрих чуть было  не  вывалился.
Косицкий  посмотрел  на  его  беспомощно вздернувшиеся  ноги, ухмыльнулся  и
спросил:
     -- А вы все ищете слабые стороны революции?
     --  Мне  приходится  думать  о  ней,  --  снова  умащиваясь  поудобнее,
проворчал Дитрих.
     Косицкий отдал сотнику кнут и повернулся к Дитриху:
     -- Больше всего вам не понравилась "ничейщина"?
     Дитрих устало наклонил голову. У него не хватало сил на то, чтобы вести
спор  с  поэтом. Он  только мог  высказывать какие-то  мысли, чтобы  создать
впечатление  обыденности  разговора и  попытаться привлечь на  свою  сторону
сотника.
     --  Трудно отдавать то, что имеешь, -- сказал Дитрих. -- Есть еще одно.
Вам оно,  пожалуй, незнакомо, вы человек молодой. Есть  боязнь  за людей, за
веру, за  все сделанное до сих пор. А смогут ли люди сотворить что-то  лучше
того, что было прежде?
     Сказав это, он скосил глаза на сотника: как тот отнесется к его словам?
В сотнике он угадывал человека, запутавшегося  в мыслях о  собственности,  о
вере,  о земле. Сотник принадлежал к  командному  составу армии  Петлюры.  А
командный состав у главнокомандующего Украинской республики  не мог состоять
из  бедных  мужичков.  Наверняка  у  него есть собственность,  о которой  он
беспокоится. Солдатские пророчества, подхваченные  Косицким в дороге, ему ни
к чему. Ему надо знать, как дальше будет с его собственностью и верой. Слова
о "ничейщине" и  трудности "отдавать то, что  имеешь", кажется, не нравились
ему. "Поэт -- болтун. Для него все -- волнующая стихия, ничего не отнимающая
у него..." -- подумал Дитрих и, повернувшись к сотнику, сказал:
     -- Из употребления выходит даже слово вера!
     -- А вера в народ, вера в человека! -- воскликнул Ко- сицкий.
     -- Она останется...
     -- Мне хочется верить, что народ что-то получит в результате революции,
-- продолжал Косицкий. -- Не все, что ему обещают. Что-то получит...
     Дитрих  облегченно  вздохнул,  увидев,   что   Косицкого  распирали  не
подозрения, а желание поговорить о жизни, и стал думать о своем. Ящики нужно
довезти до дома дорожного мастера, затем  вернуться за Раичем и управляющим.
Лучше управиться до рассвета. Возвращаться ли ему  в Громки?  Лучше не надо,
пусть съездят  туда  сотник и  поэт,  а он  пока припрячет  ящики у мастера.
Хватит  рисковать.  Один  раз удалось, второй  раз может не  удасться.  Надо
скорее уезжать отсюда.
     --  Почему вы  молчите?  --  затормошил  его  Косицкий.  --  Я  говорю,
правительство  сменится,  землей мужиков  поравняет,  заводы  и  шахты у вас
отберут. А дальше что будет?
     -- Ничейщина! -- вскочил сотник, со злостью стегая коня кнутом.
     "Да, я его попрошу вернуться в Громки, -- окончательно решил Дитрих. --
Он человек надежный..."
     Сани  мчались по снежной целине, под которой сотник умудрялся угадывать
дорогу.  Справа темнела лесная  посадка, в  разрывах ее, как палатки, стояли
поставленные  рядами щиты. Где-то  недалеко находился  дом  мастера. Дитриху
казалось,  что  они  уже  должны были  его увидеть. Наклонившись вперед,  он
вглядывался  в темноту. После  восклицания  сотника о  "ничейщине"  разговор
прервался.  Слава богу, это не мешало думать, где лучше припрятать ящики. Не
надо, пожалуй, везти  их к Косому  шурфу, а  припрятать у  мастера. В  конце
концов, Трофиму можно пообещать деньги...
     -- А вы никого не встретили возле дрезины? -- вдруг спросил Косицкий.
     -- Нет, -- процедил сквозь зубы Дитрих.
     --  В  станционном  доме  свеже  топились печи, я подумал,  что  кто-то
недавно был в здании...
     "Он  меня  подозревает",  --  с  холодным  бешенством  подумал  Дитрих.
Отвечать, однако, ему  не пришлось, так как  все  трое одновременно услышали
дальний  шум  погони.  Скакали  кони, слышались  голоса. Коваленко со  всего
размаху стегнул коней и отпустил вожжи.
     -- Куда? -- повернулся он к Дитриху.
     -- К дому дорожного мастера! -- вскричал Дитрих.
     В сани полетели от  копыт  комья снега. На западной стороне выглянула и
спряталась лупа.
     -- Поторопитесь! -- попросил Дитрих, трогая сотника.
     -- Ладно, -- ответил Коваленко, не оглядываясь.
     Он знал, что вблизи Громков была только жидкая придорожная посадка -- в
ней не спрячешься. Да и погоня, наверно, тянется по следу саней, --  куда бы
ни  повернули,  все  равно  обнаружат.  Умнее  было бы идти  на  рысях и  не
стараться скрыться. А там станет ясно, как быть.
     -- А если мы попытаемся защищаться? -- сказал Косицкий.
     -- Ладно, сыдить уже! -- грубо оборвал его сотник.
     --  Постарайтесь  сообщить  обо мне  на  донскую  сторону,  --  сказал,
привставая,  Дитрих, --  или лучше путевому мастеру -- он знает, куда дальше
передать...
     -- Собираетесь бежать? -- спросил Косицкий.
     Дитрих  не ответил. Он напряженно вглядывался в темноту. "Неужели люди,
охранявшие дрезину?.." У него выступил нот на лбу.
     Коваленко, привстав на колени, ожесточенно стегал коней, идущих наметом
по глубокому снегу.
     Позади показались всадники.
     -- Их только двое! -- обрадованно произнес Косицкий.
     Но из темноты сразу же вынырнули еще трое, а за ними еще трое...
     -- Сто-ой! -- послышался приказ и предупредительный выстрел.
     Коваленко свирепо оглянулся на крик и, зло выругавшись, осадил коней.
     -- Помалкивай, Андрюха! -- предупредил он Косицкого.
     -- Стой, говорю!  -- вскричал еще раз передний верховой,  подскакивая к
саням. -- Стой! -- вскричал он, стреляя из поднятого  над  головой карабина.
"Ловок..." -- успел оценить выстрел Дитрих.
     --  Кто такие?  -- спросил запыхавшийся в сумасшедшей  скачке следующий
всадник, в казакине с меховой оторочкой и в овечьей шапке.
     -- А вы кто такие? -- вставая с саней, спросил Косицкий.
     -- Ты, салабай! -- замахнулся на  него  плетью спрашивавший. -- Я есаул
Черенков!..
     К саням приблизились другие. Они гарцевали вокруг саней, едва сдерживая
разгоряченных коней.
     Услышав  имя  Черенкова,  Дитрих  встал с саней.  "Все же  меня  хранит
господь", -- подумал он и обратился к есаулу:
     -- Господин Черенков, я хочу поговорить с вами наедине.
     -- Чего? --  рявкнул есаул и повернулся к  всадникам: -- Обыскать всех!
Того тоже обыскать! -- указал он плетью на Дитриха.
     Четверо спешились.  Быстро обшарили сани,  обнаружили ящики, карабин  и
браунинг у Дитриха.
     -- Стрелять собирался, сволочь? -- наступал на него конем Черенков.
     -- В своих не стреляют, -- не отступая, ответил Дитрих.
     --  Поглядим на тебя,  какой  ты  свой!  Поворачивай сани  к Громкам!..
Поворачивай, говорю! -- крикнул есаул и поскакал к Громкам.
     Надежда  на  благополучный  исход  встречи  с  Черепковым  пошатнулась.
Дитриху рассказывали об есауле  -- грубый, истерично  крикливый и  жестокий.
Вернувшись с фронта, бунтовал  против Каледина,  называл себя эсером,  затем
пострелял своих же партнеров по партии. Не он ли поставил татарина часовым у
дрезины?
     -- Вас устраивает этот тип? -- тихо спросил Косицкий у Дитриха.
     -- Я верю в народ, -- язвительно ответил Дитрих.
     В  станционной  комнате,  куда  привели Дитриха, он вглядывался в  лицо
есаула Черенкова.  Оно было кругло, мясисто, как у бабы.  Мужским его делали
только коротко  подстриженные усики  под  загибающимся  книзу  острым носом.
Самыми  яркими  на  этом   лице  были  глаза.  Резкоголубые,   неестественно
блестящие,  они  не  походили  на глаза человека.  Такие  глаза могли быть у
хищной рыбы, у отогнанного от добычи шакала, у  стервятника, у  цепного пса.
Было  даже  удивительно,  что  над  ними  виднелись  брови  и  белел  вполне
человеческий лоб. Шея была перевязана, -- должно быть, легкое ранение.
     Дитрих  понимал, что  объясняться с Черенковым нечего: он не станет его
слушать и  ничему  не  поверит. Ему  просто нужно показать охранную  грамоту
Каледина с четкой генеральской подписью и печатью. Причем есаул, возможно, и
не  сумеет ее  прочесть  -- наверняка  в грамоте  не  силен.  Надо умело  ее
показать, чтобы в подлинности грамоты у Черенкова  не  возникло ни малейшего
сомнения.  Дитрих поэтому  молча достал ее из тайного внутреннего кармана  и
положил на стол, перед глазами есаула.
     -- Что это будет? -- мельком взглянув на грамоту, спросил Черенков.
     -- Охранный  документ  его превосходительства  атамана Войска  Донского
генерала Каледина.
     -- Почему выдан?
     -- По той причине, что мне не приходится ездить по Донецкому бассейну с
охранным эскортом. Я промышленник. Фамилия моя Дитрих.
     Черенков вприщур взглянул на него:
     -- Не врешь?
     -- На ручке браунинга выгравировано мое имя.
     Черенков  вытащил  из кармана  отобранный  браунинг,  внимательно начал
разглядывать надпись. Лицо было мрачным.  Неизвестно, чего можно ожидать  от
человека с таким лицом. Оно, как туча, плотно прикрывающая небо, -- и  дождя
от нее нет, и творит кругом непогоду.
     -- Какой системы? -- спросил Черенков.
     Вопрос обычный для военного, умеющего ценить выделку оружия.
     -- Штучное производство, -- ответил Дитрих.
     Черенков поднял  глаза.  Теперь они  были другими  --  теплее и  мягче.
Дитриху даже показалось, что глаза смотрели на него устало и успокоенно, как
на равного себе.
     -- Что за люди с тобой?
     -- Сотник войска Украинской республики и рядовой этого войска...
     -- Не эти!.. Которые оставлены тобой на станции?
     Дитрих понимал, что отвечать нужно  четко и  быстро, тогда ему поверят.
Он  коротко сказал  о  Раиче и  управляющем,  упомянув  о крушении  дрезины,
по-видимому, устроенном большевиками.
     -- А тот? -- спросил Черенков, глядя на него в упор.
     -- Кого вы имеете в виду? -- спросил Дитрих, выжидая.
     -- Которого мои люди нашли возле дрезины?
     Дитрих пожал плечами:
     -- Не знаю, дрезина потерпела крушение.
     Черенков  потер  пальцами  неровно  выбритый  подбородок,  прошелся  по
комнате, звеня длинным тесаком немецкого образца и шпорами, загнутыми вверх,
с острозубыми колесиками. "Не  верит", -- холодея, подумал Дитрих.  Внезапно
Черенков повернулся  к  Дитриху и захохотал. Толстое,  грубое лицо  налилось
кровью, па висках вздулись вены,  покрывшаяся  потом кожа казалась скопчески
гладкой. Дитрих  тоже улыбнулся, подумал,  что Черенков  смеется над  глупой
наивностью его ответа.
     Но Черенков внезапно оборвал смех и спросил деловито:
     -- Что везете?
     -- Я ничего не везу. А сотник -- патроны.
     -- Где его часть?
     -- Мне это не известно.
     -- Ясно... -- Черенков крутил в руках браунинг. -- Где его наняли?
     -- В Казаринке.
     Черенкова будто что-то ужалило.
     -- Казаринский  сотник? -- спросил он тихо. -- Этот мне нужон, с этим я
должен лично  погутарить. Тебя  мы отправим куда хошь, хоть  в Новочеркасск.
Того, другого, тоже по желанию. А сотника я поспрошу!..
     Внезапная  перемена  была  непонятной. Дитрих  не  хотел расставаться с
сотником, на помощь которого рассчитывал.
     --  Я  понимаю,  --  сказал  он, решив  защитить сотника, -- обстановка
заставляет  вас действовать решительно и  не  соглашаться  с  просьбами.  Вы
выполняете  приказ командования.  У вас  историческая задача -- не допустить
хаоса и беспорядков в наиболее трудном промышленном районе  области. Генерал
Каледин говорил мне, как все это сложно...
     Он хвалил  есаула за мужество, говорил о неизбежности кровопролития,  о
том, что  среди большевиков есть люди, специально  провоцирующие вооруженные
столкновения. Желая смягчить есаула, упомянул о том, что земляки и родина не
забудут о его борьбе.
     Черенков тяжело слушал.
     Не меньше получаса продолжалась их беседа.
     А в другой комнате задержанных допрашивал Андрей Попов. Прежде всего он
заставил Косицкого  снять и отдать ему меховую жилетку. Потом поменял сапоги
-- взял  Фофины, новые, юфтевые, а ему с превеликим трудом  натянул свои,  с
истоптанными каблуками.
     -- Без надобности такому квелому  человеку оставаться в добрых сапогах,
-- сказал Попов в свое оправдание.
     Потом он заметил в руках Коваленко немецкую зажигалку и молча потянулся
за ней. Коваленко так же молча спрятал ее в карман.
     -- Ты чего, красная сволочь, имущество  таишь? -- рассердился Попов. --
Или тебе не все равно, чем в аду  чиркать? Зараз же  вынь  и положь сюда! --
протянул он ладонь "совочком".
     -- Много барахла сразу  наберешь --  подорвешься,  -- сказал Коваленко,
отворачиваясь от Попова.
     -- А ить  я  могу  стрельнуть, --  сказал  Попов,  захромав  в  угол за
карабином.
     Косицкий презрительно оглядывал его  кособокую фигуру,  туго  затянутую
ремнями.  Он едва сдержал  себя,  когда  хромой казак  переобувал неподвижно
лежащего Фофу. Теперь, казалось, всей  сдержанности пришел  конец.  Косицкий
сделал шаг вперед, чтобы отобрать у Попова карабин. Сотник задержал его.
     -- Потерпи, -- прошептал он.
     Попов,  взяв  в  руки  карабин,   повернулся  к  ним  лицом  с  свирепо
шевелящимися прямыми усами.
     -- Слышь, добром говорю, выложи вещь, -- сказал он, щелкнув затвором.
     --  Отставить!  --  скомандовал  Коваленко,  заметив, что  казак  берет
карабин с опаской и неумело.
     Попов опустил карабин.
     -- Это чего же  ты командуешь? -- недоуменно спросил он.  --  По какому
такому праву?
     --  По тому  праву,  что ты, сволочь,  не  имеешь  приказа  старшего  о
расстреле. Или тебе не известно, что за самоуправство отдают под трибунал?
     Попов замялся. Трибунал, конечно, для него штука известная. У Черенкова
его не  было, а служивые казаки рассказывали, что шутки с ним коротки. Потом
он еще знал по себе, что чрезмерная жадность не приводит к добру, -- заметил
жилетку, юфтевые сапоги, на кой черт еще зажигалка? Узнает  есаул -- отберет
все и зажигалки не оставит.
     -- Ты вот  что, -- сказал он, опуская карабин, -- службе меня не учи. И
командовать тут не  командуй. Жалко отдавать -- помирай  с ней. Только я мог
бы замолвить слово в защиту. Не хошь -- черт с тобой.
     Он сел возле двери, поставив карабин между ногами.
     -- Ответишь еще за свой разбой! -- пригрозил Косицкий.
     -- Знамо, -- ворчливо ответил Попов. -- Пугаешь? А я -- отчаянный!  Я и
в часть пошел  потому, что не мог побороть свою отчаянность... Мне ничего не
надо  --  кто там  за  что  воюет. Мне надо погулять для собственной натуры.
Конечно,  и  законную  власть  от большевиков полагается  защитить...  А ты,
говоришь, в какой республике служишь?
     -- В Украинской республике! -- с достоинством произнес Косицкий,
     -- Знаю,  --  ухмыльнулся  Попов.  -- Хохлы!..  Скверный  народ.  У нас
иногородние -- хохлы. Почитай,  каждое  воскресенье казаки их бьют. Что ж, у
вас и армия своя?
     -- Да, есть армия,  -- ответил Косицкий, бледнея от наглого спокойствия
казака.
     -- То правильно, -- одобрил Попов. -- Без армии какое же государство? У
нас тож своя, донская армия... Как-то оно чудно --  там армия,  здесь армия,
по всей русской земле разные  армии. А вдруг схлестнутся?  Кровищи будет  --
страх!.. А немец или турок явится и заберет нас голыми руками. Ему тогда что
казак, что хохол -- одна собака!..
     В  комнату вошли  Черенков и Дитрих. Попов  вскочил  и вытянулся  перед
есаулом.
     -- Хохлацкой армии люди, господин есаул! -- доложил он,  шевеля прямыми
усами.
     Черенков  и  глазом  на него  не  повел.  Не  отрываясь,  он смотрел на
сотника. Попов заметил это и поспешил пожаловаться:
     -- Командовать тут собирался, господин есаул. Так я ему сообчил о наших
уставах!
     -- Этих всех отправь! -- сказал, не  глядя на  Попова,  Черенков.  -- А
этого я задержу чуток... -- Он сделал шаг к сотнику.
     -- Я вынужден буду доложить его превосходительству генералу Каледину...
-- с непреклонной решимостью произнес Дитрих.
     -- Замолчи, ты! -- отмахнулся  от него Черенков. -- С тобой мы обо всем
договорились. А с этим ты мне не мешай!.. Попов, выведи всех!
     -- Есть, госп-есаул!  -- услужливо рявкнул Попов и начал выталкивать за
дверь Косицкого и Дитриха. -- Поворачивайся, живо! Марш!
     Коваленко стоял  возле  стенки белее мела. Он  давно  уже подумал,  что
разговора  об убийстве Гришки Сутолова ему с  есаулом не миновать. Откуда же
было идти Гришке, как не  от  Черенкова? Есаул не мог  не спросить,  как все
было, почему надо было стрелять в Гришку. Он и судить может своим судом, как
об  этом говорил  Вишняков.  Не  хотелось только помирать  от  руки  пьяного
черта...
     Когда все  вышли, он зло  посмотрел  на  Черенкова. Тот стоял напротив,
широко  расставив  ноги, запустив  руки в  карманы. "Стрелять не станет,  --
почему-то решил сотник,  -- тесаком рубанет..."  Он отступил на шаг, надеясь
увернуться.  Справа от него  лежали те двое. Тот, с которого казак  стягивал
сапоги, тихо стонал.  А другой  -- молчал. Он  давно умер, наверно. Лежал он
неудобно, загораживая Коваленко путь к двери.
     -- Сказывали мне, ты  убил моего человека, Григория Петровича Сутолова?
-- спросил есаул, не разжимая стиснутых зубов.
     Верхняя губа с рыжей полоской усов при этом была неподвижна. Устрашающе
шевелилась  нижняя  губа,  обветренная,  с  поперечной  трещиной  посредине.
Коваленко заметил это, как замечают перед смертью всякую ненужную мелочь.
     --  Я убил  конокрада  Гришку Сутолова,  --  не узнавая  своего голоса,
ответил Коваленко. -- Хотел увести из моей конюшни лучшего коня.
     -- Молчать! --  вскричал Черенков,  поворачиваясь  боком,  как  делают,
чтобы резко выдернуть тесак.
     Сотник  напрягся,  но  не  отступил. На стене  была его тень  от лампы,
увеличенная вдвое.  За окном  посветлело -- наступило  серое морозное  утро.
Мимо окна прошелся кто- то. Черенков опустил правое плечо, стал, как прежде.
     -- Один он был? -- спросил он тихо.
     -- Один.
     -- Тебе кто доложил про него?
     -- Никто не докладывал.
     -- Как ты его заметил?
     -- Выдал себя шумом.
     -- Одним выстрелом снял?
     -- Одним.
     Дверь внезапно открылась, и на пороге появился Попов.
     -- Паровоз гудит!
     -- Марш! -- погнал его Черенков.
     --  Можно,   ясное  дело...  братва  говорит,  бронепоезд   на   Громки
движется...
     -- Уйди, гад! -- еще громче крикнул Черенков.
     Попов  исчез  за  дверью.  А  Черепков  вдруг почувствовал  усталость и
качнулся.  Провел ладонью по лицу, отступил к  стенке.  Коваленко напряженно
следил за ним, не веря в то, что есаул вдруг ослабел. Он подумал, что это он
нарочно, чтоб потом ловчее подскочить и рубануть.
     --  Не гай  часу,  кончай! -- сказал  сотник, с ненавистью глядя на его
посеревшее лицо с запенившимися губами.
     Черенкову вправду стало нехорошо. Слепое  бешенство  его  заметно вдруг
убавилось при мысли о том, что он нарушит волю атамана. Отпущенный человек с
охранной  грамотой атаманского  заправилы Богаевского доложит Каледину  -- и
тогда как бы не вспомнили ему эсеровское, анархистское прошлое.
     -- Обожди...  -- вяло  отмахнулся  Черенков. --  Душит... --  Он дернул
тугой воротник. -- В рубашке ты родился... Я бы тебя тож одним ударом... Тот
буржуй за  тебя  заступился. Самого  Каледина  охранная грамота... А  теперь
слухай меня...
     Коваленко  не верил ему. Больно быстро все переменилось -- от горячки к
слабости.  Он ожидал нового приступа бешенства.  Есаул,  должно быть,  болен
падучей. Придушить его -- и всему конец...
     --  На Громки  может  прийти бронепоезд  красных,  --  хрипло продолжал
Черенков. -- Мы не примем бой... уйдем... Ты  грузи всех,  вези... Для этих,
-- указал  он глазами  на  лежащих,  -- я  Попова  с  саньми  дам.  Живо! --
прохрипел он, заскрипев зубами.
     Коваленко  опасливо  продвинулся  к  двери,  не  спуская глаз с  тяжело
глядящего  на него  есаула.  Выскочив  на морозный  перрон,  он с  жадностью
хлебнул свежего воздуха. Голова немного закружилась. Он помотал ею, стараясь
взбодриться.
     Подскочил Косицкий:
     -- Что там?
     -- Хай ему грець! -- ответил сотник и неожиданно засмеялся.
     -- Кажуть, бронепоизд на пидходи...
     -- Ага... Усатого давай сюды, хай тож грузыть на свои сани. Скорийше!
     Начиналось утро.  При  свете стали  видны  деревья,  застывший  конский
помет, утрамбованный копытами  снег.  Возле  коней  наготове  стояли  казаки
Черенкова, ожидая  команды  об  отступлении. Кони, чувствуя  тревогу  людей,
испуганно водили большими темными глазами.
     Черенкова  вывели под руки и  с трудом усадили  на коня. Попов деловито
командовал, как сподручней уложить людей на сани.
     -- Мово верхового не трожь! -- оттолкнул он  чубатого казака  от своего
коня.
     Отряд  поскакал  к  Лесной.  Двое  саней направились  к  дому  путевого
мастера. Туманные утренние сумерки быстро разлучили их,  припрятав всадников
и сани-розвальни. Месяц скрылся за мглистый горизонт. Снег был серым, словно
его  присыпало  пеплом. Может, и вправду где-то  недалеко был пожар,  оттуда
принесло пепел, и он ровно упал на снежную целину.






     К Громкам  подходил  не бронепоезд, а  паровоз  с двумя платформами  на
прицепе,  раздобытыми  в Доброрадовке  Вишняковым.  Ободренный  успехом,  он
остался там, а платформы приказал отогнать на Косой шурф, под погрузку леса.
Сам же вернулся в Громки только к следующей ночи.
     Фатеха он обнаружил в станционной  кладовой возле печки. Окровавленный,
бледный, Фатех сидел, поджав ноги, и  рвал исподнюю рубаху, чтоб  перевязать
голову. На Вишнякова взглянул удивленно и непонимающе, как будто впервые его
видел.
     -- Кто это тебя? -- в волнении  спросил Вишняков, оглядывая его быстрым
взглядом.
     -- Аллах хранит, -- прошептал запекшимися губами Фатех.
     -- Кто, спрашиваю?
     -- Казак был... много казак... Меня убивал не  казак... -- Он попытался
подняться.
     -- Не надо, -- положил ему руку на плечо Вишняков.
     -- Не надо... -- уныло повторил Фатех и опять принялся рвать рубашку.
     Руки его дрожали. Слипшиеся  от крови волосы торчали в  разные стороны.
Мослы на скулах заострились.
     -- Дай помогу, -- взял у него надорванную рубаху Вишняков. -- Это и мне
знакомо...
     Потрясенный видом Фатеха, он сначала не мог сообразить, к чему это все.
А потом стал раздирать рубаху на узкие ленты. "Только без поперечных рубцов,
поперечные рубцы могут бередить рану..."
     -- Давно они ушли?
     -- Скоро-скоро... давно ушли...
     -- Днем или вечером?
     -- Вчера, вчера... ночь... -- слабеющим голосом прошептал Фатех.
     Вишняков вскочил,  испугавшись, что Фатех умирает. Побежал к  паровозу,
принес горячей воды и осторожно промыл рану на голове. Ощупал больное место.
Фатех терпел. Безумно расширившиеся глаза глядели  в пространство. Вишнякову
стало муторно: он припомнил, как так же сидел в госпитале после контузии...
     Почерневшая рана на  щеке Фатеха по форме походила на темную берестовую
гусеницу. Гусеница изогнулась, как будто готовясь пролезть в глаз.
     --  Нич-чего, не робей, --  ободрял его  Вишняков, --  доставлю  тебя в
Казаринку, отлежишься. А тех  гадов отыщем... Их  надо непременно  отыскать,
иначе разбредутся по земле, разнесут по свету дурную злобу...
     Вишняков утешал так, как  утешали раненых  медсестры. Фатех повернул  к
нему глаза, полные благодарности: Вишняков говорил  об обидчиках  в точности
так,  как говорил  старый  Джалол.  Он еще  говорил  об  обиде как о  чем-то
совершенно не нужном людям.
     -- Злой человек... злой... -- шептал Фатех, морща скорбное, неподвижное
лицо.
     -- Кто злой? -- спросил Вишняков.
     -- Много, много злой... -- пробормотал Фатех, думая о своем.
     Голос  тоскливо   задрожал.  Вишняков   почувствовал,   как  эта  тоска
передается  и  ему. Надо  было переломить себя, обрести ясность. Перевязывая
голову, он  мысленно  убеждал  себя: "Обойдется,  все обойдется..." Закончив
перевязку, вышел на мороз. Уперся немигающими глазами в зимнюю муть.
     --  Нас еще  будут убивать  по  десяти  раз на  день,  -- прошептал  он
пересохшими губами. -- Нам еще всякого достанется...
     ... В Казаринке узнали утром, что Черенков побывал в Громках.
     -- Подбирается потихоньку, -- сказал Паргин не про- чистившимся со сна,
басовитым голосом, -- от Лесной к Громкам, а там и далее...
     С  большей  тревогой заговорили о  набеге  Черенкова  на  Громки  после
внезапного приезда в Казаринку дебальцевского комиссара Трифелова. Не застав
Вишнякова, комиссар набросился на Сутолова:
     --  Отряд  для  чего  создали?  С   оружием  ходить  --  перед  девками
красоваться? Когда-нибудь Черенков  тебя сонного  спеленает! Или, надеешься,
помилует -- в эсерах вместе состояли?
     Квадратный, рукастый,  одетый  в кожанку  и  затянутый ремнями,  обычно
спокойный  и  рассудительный,  а  теперь  заикающийся, Трифелов  был суров в
гневе. Но Сутолов не сробел. Он посмотрел на Трифелова с усмешкой:
     -- А ты, я слышал, в урядниках состоял?
     -- Как это ты так можешь говорить? -- вдруг опешил Трифелов.
     -- А ты чего прешь? Мне, можно сказать, все из  твоей жизни известно. А
твое  отношение к  борьбе с  контрреволюцией неизвестно.  Почему  вы  своими
силами не вступаете в бой с отрядом Черенкова? Ему пушки и кавалерия приданы
-- не по нашим зубам орех. А для ваших зубов как раз подходит!
     Трифелов, вскинув лобастую голову, слушал.
     --  А ведь ты не очень умен,  --  сказал он, когда Сутолов закончил. --
Сидишь на телеге -- не разевай зенки на то, как в паровозе колеса крутятся!
     -- Ты тоже не много понимаешь!
     --  Телеграфиста  из  Громков немедленно ко  мне  вызови!  --  приказал
Трифелов.
     Сутолов  нехотя  вышел,  чтобы  позвать  Пашку.  Он  был  зол.  Зол  на
Трифелова,  на Вишнякова, не показывающегося со вчерашнего дня, на Лиликова,
затеявшего уборку угольного склада, на все порядки в Казаринке,  с  которыми
никак  нельзя  было  согласиться.  Появившегося Пашку  он  толкнул в плечо и
прохрипел:
     -- Попробуешь утаить чего, я тебя малость попытаю!..
     Пашка медленно вошел в комнату, где сидел Трифелов.
     Оттуда   он  вышел  белее  мела,  испуганно  оглядываясь  и  чрезмерно,
по-стариковски, горбясь.
     -- Ну, все сказал? -- спросил его Сутолов.
     -- Все... -- тихо произнес Пашка, суетливо и робко выходя из Совета.
     Среди дня вдруг  пронесся слух,  что,  вернувшись  из  Совета,  пытался
повеситься телеграфист Пашка Павелко.
     Катерина вынула его из петли и ругалась во дворе:
     -- Люди сами себе смерть ищут! Дурья твоя голова! Живи, как жил!..
     Что могло  загнать Пашку  в петлю? Чем  его напугал  комиссар Трифелов,
уехавший в Дебальцево после допроса?  Пашка ведь  человек легкий. В политику
не вмешивался. Ему бы только  бабы. Все знали, что уходил он от  них  легко,
без  сожаления,  чувства вины,  кажется,  никогда не  испытывал. Чего это он
вдруг  взбесился?  Пытались   поговорить  с  Катериной,   но  разве  от  нее
чего-нибудь добьешься...
     -- Идите, -- выталкивала  она любопытных из своего  дома. -- Вам только
чтоб языки почесать, а человек мучается!..
     Заговаривали с  Калистой  Ивановной, с которой Пашка в последнее  время
путался.  Та была каменно молчаливой за своей машинкой и выстукивала приказы
Трифелова  о  "мобилизации  народа  на  борьбу  с  черным  врагом  революции
генералом Калединым". На вопросы не отвечала, указывая глазами на машинку.
     Ранние декабрьские сумерки быстро пожирали день.
     Он силился  задержаться на западных  буграх, возле  малиновых  разводов
закатывающегося солнца.  По тесным  дворам  вскоре  потянулись  тени, серое,
облачное  небо  опустилось  ниже,   а  кровавые   огни  терриконного  пожара
засветились ярче.
     В  Лесную выступил отряд под командованием Сутолова. Командир глядел на
встречных хмуро. Прокофию Пшеничному, вышедшему проводить, сказал:
     -- Поставишь  на Чернухинской дороге караулы.  Вишнякову передашь, чтоб
создавал еще один отряд...
     Многие думали, что Черенкова можно ждать в поселке этой ночью.
     Катерина хлопотала возле лежащего на кровати Пашки. Она  прикладывала к
его  голове смоченный в холодной воде лоскут из  полотна и смазывала гусиным
жиром сдернутую веревкой  кожу  на шее. Оба молчали. О чем говорить? В углу,
под  образами, тускло  светилась  лампадка.  Большого света она не давала, а
только бросала на стены огромные, чудовищно разросшиеся  тени.  Двигаясь  за
руками Катерины, тени, кажется, шуршали, как сухая трава па сеновале. Звонко
хлюпала вода в миске, где Катерина смачивала лоскут.
     Широко раскрыв глаза, Пашка вдруг быстро заговорил:
     -- Трифелов спрашивал меня про Семена, добиваясь, не родственник  ли он
мне. Я сказал, что ничего не знаю про родство... Настало время -- от родичей
надо отказываться. А дальше, может, от себя станешь отказываться... -- Пашка
сожмурился и беззвучно заплакал.
     -- Помолчал бы уже! -- Катерина вытерла слезы лоскутом.
     Ей никогда  не приходилось видеть Пашку таким. Всегда он ходил но земле
легко,  отмалчивался,  когда  ему  говорили, что нехорошо бросать  обманутую
девку, и не умел  чувствовать не только  чужого, но и своего горя.  Девки  в
конце концов успокаивались. Только от матерей укор. Катерина им отвечала:
     -- Он мне  хоть и брат,  да я ему --  не указ.  Сами договаривайтесь со
своими, чтоб подол крепче держали.
     А  теперь бог знает,  что с ним случилось.  Удушил плешивого Фофу?! Это
ему с перепугу показалось. Калиста Ивановна,  к  которой Катерина бегала  на
рассвете,  под образами клялась, что живым остался Фофа,  что увезли его  из
Казаринки  кв?лым,  но живехоньким и  что беспокоиться Пашке  нечего.  Мучит
крушение дрезины? Теперь про  такое  думать -- жизни  не хватит.  Пошла  под
откос  --  туда  ей и  дорога.  После гибели  Силантия и ссоры  с Вишняковым
Катерина  смотрела на всякие крушения как на чужую  беду, которая никогда не
может сравниться с собственной. Разве  та беда может  раскровенить душу так,
как ей, случалось, кровенили? "Конаться" надо, как это делают детишки, чтобы
убедиться,  чья рука  сверху,  иначе не выделить из семи  бед  главную. Если
виноват в крушении, тогда страдай! Не молчи, сознайся.
     Пашка  затих.  Катерина  посидела  возле  него  еще  немного.  А  потом
поднялась и вышла па мороз.  Хотелось освежиться. Она набрала снега в ладони
и приложила к лицу. Тяжесть, давившая  затылок, отлегла. Катерина вздрогнула
от озноба. Собиралась  уже возвращаться в дом,  когда услышала --  кто-то ее
зовет. Вначале подумала,  что это Пашка, из  комнаты. Метнулась  к двери,  в
этот момент из-за угла кто-то вышел.
     -- Поесть у тебя ничего не найдется, Катерина?
     "Семена-урядника голос! "
     -- А  ты чего  же  прячешься, как бандит в  подлеске? --  спросила  она
строго. -- Заходи, коль пожаловал...
     Первой вошла в дом, соображая, что может произойти дальше  с урядником,
к кому он пристал после бегства из Казаринки и зачем явился. Идти в гости  к
родичке,  когда  в  поселке ему показываться нельзя,  --  для урядника  дело
глупое.
     Она внимательно разглядывала его при слабом свете лампадки. Оборванный,
заросший, в  руках  узелок,  с каким ходят  нищие  по ярмарочным дорогам, на
ногах  худые, истоптанные  сапоги. Катерина молча достала  чугунок с  кашей.
"Поест сухую, видать, голоден", -- подумала она, ожидая, о чем он заговорит.
     Семен заметил лежащего Пашку:
     -- Что с ним?
     -- Удавиться хотел, -- ответила Катерина просто, будто речь шла о таком
пустяке, о котором и говорить не стоит.
     -- Мда-а... -- протянул Семен, усаживаясь на лавке.
     -- А ты как? -- спросила Катерина,  заметив, что он не раздевается, как
положено в теплой хате,  а только расстегивает суконный пиджак  и сбрасывает
шапку.
     -- Пришел взять кое-какое барахлишко -- да и назад.
     -- По  ночам  ходишь...  Гляди,  тут  повыставили  караулы -- Черенкова
ожидают. Как бы тебя не словили заместо Черенкова.
     -- Где караулы? -- живо спросил Семен.
     --  Я  не знаю,  -- ответила Катерина, хотя  и  слышала о  Чернухинской
дороге.
     Почему-то --  она сама не могла понять -- Семен ей показался другим, не
таким, как раньше.  Она и в прежние времена при  нем  не особенно распускала
язык, зная его  урядниковскую службу. Обида Вишнякова на нее за то,  что она
помогла уйти уряднику из Казаринки, тоже не забывалась. Теперь ей и вовсе не
хотелось откровенничать с Семеном.
     --  Чего ж кашу не ешь? -- спросила  она, равнодушно поглядывая  на его
тронутые  сединой, слежавшиеся под шапкой волосы, на серое, осунувшееся лицо
и большие руки с припухшими пальцами. -- Торопишься все...
     -- Хлеба поем, и хватит.
     Он  сосредоточенно  и  жадно  съел кусок  хлеба,  попросил  напиться  и
поднялся.
     -- Может, Пашку разбудить? Он спит, -- сказала Катерина, пожалев все же
Семена и пытаясь его задержать, чтоб не выходил на улицу,  не отдохнув  и не
отогревшись.
     -- Не надо, пускай  спит, --  отказался  Семен  и, молча  поклонившись,
вышел из дому.
     Катерина  кинулась было  за  ним,  а  потом  остановилась  возле двери,
прислушиваясь к скрипу снега под его сапогами.
     -- Думаешь, за барахлом явился? -- услышала она Пашкин голос.
     -- А то и зачем еще?
     -- Этот может пойти на службу к  Черенкову. От  него лазутчиком явился,
-- сказал Пашка, пытаясь подняться с постели.
     -- Чего тебе? -- тревожно спросила Катерина, возвращаясь.
     -- Проследить за ним надо...
     -- Помолчи! --  остановила она его.  -- Не может такого быть. Это ты за
Марину  на  него злишься.  Он  скупой, может,  и вправду явился  оставленное
барахлишко разыскивать.  Детям теплое надо. Сама вывозила, знаю, что многого
второпях не забрали.
     Пашка опустился на подушку.
     -- Если что случится, люди не простят, Катя, -- сказал он тихо.
     --  Помолчи! --  прошипела на него Катерина и,  почувствовав  внезапную
усталость, села у ног Пашки.
     Она думала,  что делать. Единственный человек, которому можно сказать о
появлении  урядника  в Казаринке, был Архип.  Она могла надеяться, что Архип
поступит  с  ним  по  справедливости и,  может, даже  только арестует его  и
отправит на донскую сторону,  откуда  Семен  явился.  Архипа  нет,  мотается
где-то по станциям  в поисках вагонов под уголь. К Сутолову ходить нечего --
станет орать: все вы, Павелки, одним миром мазаны!
     -- А чего, ты думаешь, нам не простят? -- спросила она у Пашки.
     -- Вдруг он послан выследить подходы к Казаринке.
     -- Чего тут выслеживать? Все четыре стороны открыты.
     -- Война ведь, Катя...
     --  С  кем война? Один перед  другим дурью  хвалится.  Не верю  я в эту
войну!
     -- Оно никогда не верится, пока самого не тронет.
     -- Чего ж ты думаешь, Семен воевать с нами явился?
     -- Не знаю, Катя...
     Пашка вздохнул: ему тяжело было говорить.
     Катерина решительно поднялась:
     -- Пойду за ним. Лежи.
     Надев  старую  мужнину шахтерку и  накинув  платок,  Катерина торопливо
вышла.
     Услышав, как заскрипела и закрылась  за ней  дверь, Пашка заволновался.
Поднялся с  постели, побрел во двор.  На дворе  от свежего морозного воздуха
закружилась  голова. Он  чуть  было  не  упал,  схватился за дверной  косяк,
постоял и вернулся в дом.
     Катерина бежала неизвестно куда. На выходе из переулка она остановилась
и прислушалась, -- ни шагов, ни скрипа. Семен исчез. Вдали испуганно залаяла
собака. Катерина не  любила собачьего лая, он вызывал у нее чувство тяжелого
одиночества. Туже затянув  платок, чтобы не слышать  лая, она решила пойти к
штейгерскому дому, в Совет, --  может,  отыщется хоть одна душа. А там видно
будет.
     Снег шуршал под ногами. Не  скрипел, как под сапогами Семена, а шуршал.
И  это  ей  показалось  странным,  она   невольно   стала  прислушиваться  к
собственным   шагам.  Глаза  сверлили   морозную  мглу  и,  кажется,  видели
светящиеся  окна вдали  и  тени перебегающих людей.  Катерина ускорила  шаг.
Внезапно остановилась:  а  вдруг это  казаки  Черенкова?  Семен  мог  успеть
провести  их  в поселок  глухими  улицами. Любой встречный -- им враг.  Если
Семен ее не защитит, они ее порубят. Сгоряча кто на глупость не  способен? В
раздорах между казаками и шахтерами сколько угодно глупостей.
     Она остановилась, опершись на выложенную из  камня ограду, переводя дух
и соображая, что делать дальше. Чудно, подумала она, зачем это Пашка напугал
ее?  Ну,  явился  урядник,  привел казаков.  А какое ей дело до их  прихода?
Пускай  другие  страшатся.  Архипа нет,  он  в отъезде.  А больше никого  не
жалко...
     Оттолкнувшись от ограды, Катерина пошла обратно. С мыслью об Архипе все
будто разрешилось  в одну  минуту -- просто  и ясно, как божий день. "А если
Архип  вернется и спросит о  Семене"?  -- забеспокоилась она,  но  сразу  же
подумала: "Не спросит... Я, должно, и не  нужна ему... и никому  на свете не
нужна... Кончилась жизнь. Пашка вон какой был -- ничего его не трогало, -- а
тоже что-то кончилось.  Есть  для человека  всего  по жбану -- и  радости, и
печали, и глупости, и счастья. Кончилось в жбане -- и не ищи и не заглядывай
к  другим. Только как же может  продолжать  жить человек,  если для него все
кончилось? "
     Катерина Огляделась вокруг. От печальных дум в глазах у нее  потемнело.
Она потерла лицо снегом. И  вдруг  сквозь пальцы увидела розовый свет. Отняв
руки  от лица, она  еще раз  огляделась -- за спиной поднимался пожар. Языки
кровавого пламени вязли в морозном тумане.
     --  Привел-таки   Черенкова...  --  беззвучно   прошептала  Катерина  и
растерянно бросилась к дому.
     Она слышала,  как над Казаринкой  зазвучал тревожный звон колокола, как
где-то  далеко  кричали  люди, но  не могла понять, где и что горит.  Только
остановившись возле  своего  дома и взглянув  в сторону зарева, поняла,  что
горят склады, где хранились зерно и продукты, завезенные на всю зиму Советом
для шахтеров и военнопленных.
     Катерина вбежала  в  дом, вывела Пашку на  порог, показала  на огонь  и
сказала сердито:
     -- Урядника дело!
     -- Думаешь, он поджег?
     -- А кто же?
     Катерина  знала: если Семен явился  один, то после поджога он никуда из
поселка не уйдет, а побежит глухими улицами прямо к ее дому и попросит, чтоб
она его спрятала.
     -- Вернется к нам  -- как будем встречать?  -- спросила она у неотрывно
глядящего па пожар Пашки.
     -- Решай сама, -- ответил он дрожащим голосом.
     ...  Склады  были подожжены в нескольких местах. Огонь поднялся дружно.
Не  сразу  заметили  его  живущие  рядом военнопленные, хотя их  бараки были
расположены саженях в пятидесяти, на подветренной стороне.
     В поселке вначале показалось, будто он хлещет из рассыпанных за складом
домов,  а начался от обстрела или, может, от факелов ворвавшихся в Казаринку
казаков.
     Первым бросился тушить огонь Кузьма Ребро. Он бежал по улице с криком:
     -- На пожар! Бери ведра, лопаты!.. Пожар!..
     В  бараке  военнопленных  услышали  его.  Ференц Кодаи испуганно заорал
собирающимся па смену:
     -- Лелкешедеш!..
     -- Успон! -- где-то повторилось венгерское слово "подъем" по-сербски.
     Пленные высыпали из бараков.
     -- Идеген... -- со вздохом прошептал Кодаи.
     -- Что он сказал? -- тихо спросил Мирослав у Яноша.
     -- Он сказал, что горит чужое,  не наше, и  нам нечего беспокоиться, --
ответил Янош.
     -- Наше! -- вскричал Штепан, скосив злые глаза на Кодаи.
     Франц бросился в барак и вскоре  появился оттуда с ведром и лопатой. За
ним  последовал  Янош.  Все схватили  ведра и лопаты  и устремились к  месту
пожара. Двор опустел. Посреди  двора  оставался  один Кодаи, но и  он вскоре
поплелся в сторону разгорающегося пожара.
     В ближнем колодце не хватило воды, чтобы залить пламя. Набирали в ведра
снег, подавали стоящим  у пожарища,  и те  сыпали  в огонь. Пламя на секунду
покрывалось белым дымом, затем,  словно вырвавшись  из скорлупы, поднималось
еще выше.
     Алимов  понял,  что загасить  огонь не удастся,  и  кликнул  смельчаков
выносить зерно и продукты из склада.
     А  пожар разгорался.  Темное  пятно  талого  снега  расширялось.  Искры
поднимались все выше. Головы людей опускались ниже. Арина Паргина крестилась
и  просила  защиты  у  какого-то  святого,  имени  которого  никто   не  мог
расслышать. Молитва ее еще больше угнетала.
     -- Что есть будем?
     -- Может, привезут.
     -- Откуда? С Дона? Жди пряников от ведьмы-коровницы!
     -- Совет похлопочет.
     -- Уже похлопотал -- к складам подпальщика пропустил.
     -- Не могут шахтеров оставить без хлеба!
     Коногон Паргин, черный и обгорелый, как черт, подскочил к жене.
     -- Остуди снегом! -- потребовал он, сплевывая густую слюну.
     -- Спечешься. Бросил бы, пускай другие...
     -- Я  те дам,  бога мать!  -- свирепо взревел Паргин и  толкнул  жену к
огню. -- Туда кидай, нечего с богом разговаривать! -- крикнул он и, набросив
брезентовую шахтерку на голову, ринулся в самое пекло.
     Арина онемела от страха: никогда такого не было, чтоб он так ее...
     --  Где есть вода?  -- крикнул у нее  над ухом серб Милован,  заросший,
черный, похожий на арестанта.
     --  Чего орешь, балашманный!  -- рассердилась на него  Арина. -- Гляди,
что твои делают!
     Она указала  на военнопленных,  бросающих снег на пылающие огнем сухие,
выстоявшиеся доски складских стен.
     -- Дайте мне! -- сгоряча закричал на них Милован.
     --  Ишь какой тушильщик! -- зло прошипела Арина, но,  вдруг испугавшись
своей злости, начала истово креститься.
     Откуда-то  появился  Филя.  Схватив лопату,  он  начал бросать в  огонь
большие глыбы снега. Лицо вспухшее, небритое, хромает на обе ноги.
     Дотошная Варвара, все подмечавшая, сказала:
     -- Не он ли поджег? Склады знал -- еще Фофе здесь помогал воровать...
     Над  левым крылом горящего дома взметнулось высокое  пламя.  Послышался
глухой звук взрыва.
     -- Бочки с маслом рвутся! -- крикнул Филя, отпрянув в сторону.
     -- Знает,  где  что!  --  настойчиво повторила Варвара  и направилась к
Филимону.
     Еще дважды рвануло, вздымая к небу клубы жаркого огня, окутанные черным
дымом.
     -- Кузьма, где ты? -- вскричала Варвара, позабыв о Филе.
     На снег вынесли Алимова. Одежда  на нем дымилась. Штепан сдергивал ее с
Алимова, не замечая, что у самого горят края шинели.
     -- Кузьма! -- звала Варвара, выкатив побелевшие от испуга глаза.
     Огонь  выталкивал  людей из рушащегося склада.  Они становились вокруг,
как  на  похоронах  возле  покойника,  и  глядели  на  разгорающийся  пожар.
Разговаривали тихо.
     -- Зерно, оно только сверху обгорит.
     -- Все равно дымом пройдет -- в рот не возьмешь.
     -- Там, говорят, и сахар был, этот сгорит -- один уголь останется.
     -- Так, рассказывали, в Петрограде склады горели.
     -- Везде, слава богу, горят.
     -- Чего это -- слава богу?
     -- К слову пришлось. Мне тож придется голодом давиться, балда!
     -- А эти чего возятся, пленные? Отсюда разве шло их снабжение?
     -- Потому возятся, что люди!
     -- Расходились бы по домам. Кто их держит... Рты лишние...
     Появился Кузьма. Лохматый, распахнутый, мрачно-  свирепый,  он держал в
руках жестяной бидон, в какие наливают керосин, и меховую рукавицу.
     -- Где ты был? -- бросилась к нему Варвара.
     -- Отстань! -- отвел он ее рукой. -- Вот из  чего  склады поджигали, --
сказал он, бросая бидон под ноги стоящих. -- А это его рукавица!
     -- Теплая, на меху, -- сказал кто-то.
     -- Чья? -- неизвестно у кого спросил Кузьма.
     Варвара приблизилась к нему и зашептала:
     -- Филю проверь! Явился на пожар, когда уже все сгорело. Убей меня, он!
     Кузьма повернулся, скользя взглядом по головам. Голоса  смолкли. Тишину
нарушал один только шум и треск огня. Вдруг ворвался звон  колокольчика -- к
пожарищу подъезжал на санях, с бочкой воды, Лиликов,  только что вылезший из
шахты.
     -- Копается там, как при мирном времени, -- вздохнул кто-то.
     Лиликов соскочил с саней и подбежал к Кузьме.
     -- Запоздал, должно, Никитич, -- мрачно сказал Кузьма. -- Осталось тебе
вместе с нами виновного разыскать. Филимон! -- крикнул Кузьма.
     Толпа качнулась в  одну сторону, потом в другую, ища глазами только что
крутившегося здесь Филю. Кабатчик стоял в стороне от  остальных, опершись на
держак лопаты,  и бессмысленно глядел в  огненное пекло. Чья-то сильная рука
подхватила его и  повела туда, где стояли Кузьма Ребро и Лиликов.  Филя едва
тянул обмороженные ноги но шел, не понимая, куда и зачем его тянут.
     -- Твоя? -- строго спросил Кузьма, высоко над головой подняв рукавицу.
     Филя пошарил по карманам. В толпе пронесся шепот:
     -- Ищет потерю.
     -- Ишь керосином пальцы обожгло.
     -- Неделю его дома не видели...
     -- Отвечай, -- спросил еще раз Кузьма, -- твоя рукавица?
     -- У меня будто и не было, -- тихо ответил Филя.
     --  А бидон твой?  --  спросил Кузьма, подтолкнув носком  сапога пустой
бидон.
     В толпе послышалось:
     -- Точно, его! Он в таких самогонку таскал от Литвиновой из Чернухина.
     Филя метнул недоуменный взгляд на кричащего, затем  посмотрел на Кузьму
и опять на бидон. Кажется, он начинал что-то понимать в происходящем.
     -- Были у меня такие, -- ответил он. -- Но давно не пользуюсь. Кабак по
приказу Вишнякова закрыли... это всем известно.
     -- Бидон твой? -- перебил Кузьма.
     -- Его убьют, -- прошептал белеющими губами Кодинский.
     -- Йа, йа, тотшлаген... убьют, -- подтвердил Франц.
     Филя отвел от бидона расширившиеся от ужаса  глаза,  невидяще посмотрел
на людей, потом на падающие под огнем стропила.
     -- Я не поджигал, -- сказал он тихо.
     При слове "поджог"  люди придвинулись  ближе.  А  Варвара отошла.  Она,
боялась самосуда.
     -- Кому подзанял бак для такого случая? -- спросил Лиликов.
     Филя опустил голову, решив, что никто ему не поверит, но все же сказал:
     -- Никому...
     -- А где ты был всю неделю? -- подступил к нему Кузьма.
     "Что им  ответить?  --  лихорадочно  думал  Филя.  --  Открыть,  что  у
Черенкова,  --  сразу  убьют.  Соврать?  Может, не  говорить о Черенкове,  а
сказать о самогонщице?.."
     -- Где был? -- грозно повторил Кузьма.
     "Вот  оно, --  тупо рассуждал про  себя  Филя,  от одного спасешься,  к
другому попадешь..."
     -- Разве ты меня не знаешь? -- жалобным голосом спросил он у Кузьмы.
     Какая жалость  могла тронуть погорельцев? У каждого была семья. Ее надо
кормить. Ожидали и страшились Черенкова.  Голод  был страшнее Черенкова. Уже
завтра  надо  будет  думать о хлебе. На  быстрый подвоз надеяться нечего. От
Дона Казаринку отделил Черенков, он не пропустит к поселку ни одной подводы.
Гайдамаки тоже не  расщедрятся  -- свою  варту  только кормят.  В  Петроград
обращаться нечего -- сами сидят па голодном пайке. Знал же, гад, как больнее
зацепить шахтеров!..
     -- Пулю ему в лоб! -- крикнул Пшеничный.
     Люди  придвинулись  к Филе. В  наступившей тишине ясно  слышался  треск
догорающего  дерева.  Время  тянулось  бесконечно  медленно.  Филя с наивной
улыбкой на вспухшем лице слегка притопывал  носком сапога, как всегда делал,
подсчитывая  выручку в кабаке.  Ему и в  голову не приходило, что теперь  он
отсчитывал последние минуты своей жизни. Ведь  не  он  же поджигал. Отыщется
виновник. А  ему б рассказать о Черенкове да скорее  пойти домой, упасть  на
лежанку и отоспаться...
     Катерина упорно ждала Семена.
     Он вскочил во двор со стороны пришахтных пустырей и по-свойски уверенно
направился к дому.
     -- Чего так спешишь? -- спросила Катерина, выйдя из- за угла.
     Семен отпрянул от неожиданности в сторону.
     -- Ты, Катя? -- спросил он, вглядываясь в нее.
     -- А то кто ж, -- сказала Катерина, приближаясь.
     -- Не узнал сразу, --  буркнул Семен. -- Бежал, понимаешь, от пожара...
там что-то горит.
     -- Будто не видишь, что горит, -- склады горят.
     -- Похоже, -- сказал урядник, медленно поворачиваясь к зареву.
     Катерина заметила, как по его толстому лицу  промелькнула  злая улыбка.
Последние  сомнения  отступили склады  поджег он. "Толстомордый кобель, -- с
ненавистью посмотрела  на  него Катерина,  --  сжег и подастся за наградными
крестами к Каледину.  Надо  выслужиться перед атаманом.  Пес проклятый, люди
ведь голодные остались!.."
     -- Иди, может, теперь кашу доешь, -- сказала она так, будто пожар ее не
интересовал.
     -- Мне б у тебя  заночевать, -- сказал урядник  и метнул на нее быстрый
взгляд: -- Из поселка, говоришь, не выйти?
     -- Известно,  не выйти --  охрана кругом. А после  пожара поджигалыцика
примутся искать  -- и  вовсе все дороги перекроют... Иди,  я  тебе место  на
чердаке приготовила. Можно всего ждать -- дома примутся обыскивать.
     -- Это верно, -- устало вздохнул урядник. -- А Пашка знает о пожаре?
     --  Чего  ему, Пашке, лежит, дух переводит... Иди, я покажу, как лезть.
Приходится тебя, черта, то вывозить, то по  чердакам прятать... Иди, времени
не теряй... под боровком  тепло... Только  курить  не вздумай, хватит одного
пожара. Да живей поворачивайся!
     Она решительно повела урядника к чердачной лестнице, постояла несколько
минут, ожидая, пока он влезет, потом тихонько отставила  лестницу в  сторону
и, нарочно  скрипнув дверью в комнату, сама  выскочила на улицу и побежала к
горевшим складам.
     ... Филю поставили лицом  к  огню. Кузьма  отошел с  наганом на  десять
шагов. Темное от копоти и дыма лицо его осунулось и почернело не меньше, чем
у  обреченно  глядящего  на  ярящийся  огонь  кабатчика: Кузьме  никогда  не
приходилось расстреливать людей. Первое чувство  ярости угасло. Пока  длился
допрос, он  еще  думал: никому не отдаст нагана,  сам  расстреляет.  А когда
допрос закончился и подошла минута выполнять приговор, Кузьма дрогнул.  И не
потому,  что  ему стало  жаль  гада,  погубившего  столько добра,  лишившего
шахтеров  пропитания, а  просто  было  боязно кончать  чужую жизнь.  Раньше,
кажется, перед казнью разрешали помолиться. Может, и этому позволить? Но как
после приговора?..
     -- Именем революции и святого  нашего дела  борьбы за свободу трудового
народа, врага  революции, угробившего  зерно  и пропитание  шахтеров, жен  и
детей Казаринского рудника, -- расстрелять!..
     О молитве ничего не было известно в судах революции. Что же ему царство
небесное себе вымаливать, когда завтра  шахтерские жены  хлеба у бога  будут
просить? Зачем с богом комедию ломать? Без  молитвы можно на минуту продлить
жизнь.  Больно уж  царапают  за душу печальные, как  у овцы на  бойне, глаза
кабатчика.
     В  абсолютной тишине Кузьма  протаптывал  место, чтоб крепче  стоять во
время прицела и  выстрела. Он не торопился, оттягивая минуту, когда придется
стрелять.
     Сосредоточенный на своем, Кузьма не заметил, как среди  притихших людей
появилась Катерина, как,  тормоша истово крестящуюся Арину Паргину, о чем-то
спрашивала ее. Он услышал только голос Катерины. Кузьма повернулся  к ней. А
Филя грохнулся на спину, будто тело его и в самом деле прошила пуля.
     -- Что говоришь? -- спросил Кузьма, отступая с протоптанного места.
     -- Урядник Семен Павелко поджег склады!  -- крикнула Катерина, подбегая
к нему.
     -- Откуда тебе известно?
     -- Мое дело!
     -- Много берет -- сколько потянет!
     -- А она ему не помогала? -- где-то рядом прошипела Варвара.
     --  У  Семена  спросишь  о  помощниках! Тебе,  поди, обо  всем  хочется
узнать-разведать! Ступай с мужиками, возьми урядника!..
     Катерина  наклонилась  вперед,  будто  собираясь  бежать  от  обиды  на
Варварины слова. Потом резко вскинула голову и гневно закричала:
     -- Спрятаться решил у меня, подлюга!..
     Изумленная  толпа  на   минуту  замерла.  Над  головами,  точно  дымки,
поднимались клубы пара, растворяясь в розовых от пожара сумерках.
     Урядника решили взять живым. Лиликов сказал:
     -- Надо выспросить, по чьему приказу он явился.
     Катерина повела  к дому  Кузьму, Пшеничного, Лиликова. Пристал  к ним и
Янош. Янош был доволен, что столь поспешный суд, без допроса и следствия, не
состоялся. Он хотел увидеть истинного виновника. Остальным людям приказали к
дому  Катерины  не  подходить, потому  что  урядник  мог  открыть  стрельбу.
Приближаясь  ко двору,  перестали  разговаривать. Шли осторожно, внимательно
следя за слуховым окном на крыше.
     Катерина первая вошла во двор.
     У нее еще не прошло возбуждение от  того, что она увидела на  пожарище,
-- несостоявшуюся казнь, которой она помешала, догорающие склады и притихших
людей, неподвижных и черных, похожих на обгорелые  столбы. Осуждая себя, она
думала: задержи она  урядника у себя дома, ничего бы этого  не произошло.  И
никакой бы ни случилось беды для  поселка,  если  бы  она не  отвезла Семена
тайком в Лесную. Мысль эта терзала ее.
     Катерина вошла  в дом, оставив дверь открытой, и  подняла ожидавшего ее
Пашку:
     -- Выходи, будут брать на чердаке урядника.
     -- Ты привела? -- спросил Пашка, не глядя на нее.
     -- Я.
     -- А если убьют его?
     -- Туда ему и дорога! Людей на голод обрек!
     -- Страшно все ж, Катя...
     -- Молчи!
     Катерина  взяла его за руку, вывела за  дверь, а сама  вернулась  в дом
неизвестно зачем. Будто вспоминая, что ей надо сделать, она прислушалась, не
ходит  ли урядник по чердаку,  посмотрела  на образ девы  Марии, на  тусклую
лампадку и  на  убогую  постель,  словно прощаясь со  всем этим. Она подняла
упавший веник  и  поставила его на место, возле плиты.  Перекрестившись, еще
раз глянула на  икону  и вышла. Где-то шевельнулась  у  нее жалость к  давно
обжитому дому, -- может, последний раз она видела его таким, и если вернется
в него, то уже как-то иначе, не так, как бывало раньше.
     Кузьма стоял в сенцах, под чердачным люком.
     -- Зови, -- прошептал он.
     Катерина  молча  придвинула  лестницу  к   чердаку,  поднялась  на  три
перекладины и позвала:
     -- Семен, где ты там?.. Спускайся!
     Семен не ответил.
     -- Перемерзнешь там, -- продолжала Катерина, поднимаясь выше.
     И вдруг  наверху блеснуло и грохнуло.  Катерина  не поняла, что это, но
соскочила с лестницы и прижалась к стенке. Кузьма приник с ней рядом. На миг
стало тихо. Потом отчетливо послышался голос урядника:
     -- Меня не возьмешь! Налетай первый -- любого уложу!..
     Глухой,  как  барабанный  удар,  звук гремел раз за разом.  Катерина не
могла понять, откуда гремит.
     -- Не дури, Семен! -- крикнула она, шагнув к лестнице.
     Кузьма схватил ее за руку  и  резко дернул к себе. В тот же миг в  люке
опять  сверкнуло  и загремело.  Теперь только Катерина поняла,  что  урядник
стрелял  в  нее, а  на  барабанный звук были  похожи приглушенные  чердачной
теснотой выстрелы.
     Люди  во  дворе  разбежались и, не сговариваясь,  окружили дом со  всех
сторон  на тот  случай,  если урядник попытается проломить крышу и выскочить
наружу.
     Катерина выскользнула из сенцев.  Пренебрегая опасностью, она  медленно
шла по  двору,  не в  силах избавиться от мысли,  что,  может  быть,  это  в
последний  раз,  что  после  расправы  над  родичем  ей  трудно  будет  сюда
вернуться. Возникло и другое, что было сильнее страха смерти, -- ненависть к
уряднику. Стреляя, он угнал  последние колебания, где ей быть, в один момент
избавил от равнодушия, с которым она относилась к событиям на шахте. Если уж
настало время стрелять в людей, то ей выбирать нечего -- становиться с теми,
с кем  она была всегда.  Урядниковы люди  -- темные и чужие. Она  никогда не
жила с ними в  согласии. Бандиты  и  пьяницы.  Видишь, склады сжег, а теперь
палит без разбору...
     В зимних сумерках возле ограды она заметила Пашку:
     -- Ты чего прячешься?
     -- А что делать?
     -- Ловить того гада -- склады сжег!
     -- Его и без меня поймают.
     Катерина смолчала, пораженная простотой Пашкиного ответа.
     -- Мне тоже не ходить?
     -- А зачем тебе? Привела -- хватит...
     -- Эх, Паша! -- тихо упрекнула Катерина и решительно пошла в дом.
     Она словно  играла своей жизнью, не жалея ее. Взяла  спички и  подожгла
солому в сенцах.
     -- Ты что? -- строго сказал Кузьма, гася огонь сапогом.
     -- Дым почует, скорее выскочит, -- оттолкнула его Катерина.
     Семен дважды выстрелил. Одна пуля  обожгла  Катерине плечо.  Сверху она
услышала:
     -- Бога побойся, Катерина! Я все равно живым не дамся!..
     --  А  ты никому живым и не нужон! --  вскричала  она, бросив на слабый
огонек в ворохе соломы старую тряпку, пропитанную керосином.
     Семен почуял дым.
     -- Все равно  не сдамся!  -- крикнул он сверху и выстрелил еще два раза
вниз.
     Тряпка вспыхнула дымным огнем. Пламя  лизнуло сваленные в углу  стружки
для растопки. Дым заполнил сенцы. Катерина толкнула Кузьму.
     -- Сейчас спрыгнет, -- сказала она спокойно.
     -- Дом ведь сгореть может!
     -- А чего ты жалеешь мой дом?
     -- Рехнулась ты, баба! -- выругался Кузьма.
     Катерина не слушала его. Задыхаясь, она осторожно продвинулась к двери.
     -- Сторожи,  --  сказала  она, --  урядник  прыгать  готовится.  Гляди,
промедлишь -- он тебя шлепнет. Рука у него не дрогнет. Он не задумается, как
ты...
     Выйдя,  она пощупала пальцами  ожог  на  плече  после  выстрела. Пальцы
почувствовали кровь.
     -- Пашка! -- позвала Катерина.
     Во  дворе  показался  кто-то  другой.  С трудом Катерина узнала  в  нем
сотника Коваленко.
     -- Не в тот час по гостям ходишь, -- сказала она, ища глазами Пашку.
     -- Хата твоя горит! -- вскричал сотник и побежал к двери.
     -- Куда? -- попыталась остановить его Катерина.
     Навстречу выбежал Кузьма, закрывая лицо руками.
     Сотник, пропуская его, остановился. В этот миг из двери выскочил  Семен
Павелко, сбил сотника с ног и  побежал наискось по двору. Кузьма выстрелил в
бегущего не целясь. Урядник упал лицом в снег.
     Из-за  угла  показались  Лиликов,  Пшеничный  и  Янош. Они  недоверчиво
приближались к распластавшемуся на снегу уряднику.
     Катерина  подошла  смело. Заметив сведенные судорогой пальцы, отступила
назад.
     -- Явился на свою погибель...
     Янош сказал за ее спиной:
     -- Твой рокон... родст-ве-нник?
     --  Может, и так...  --  ответила  она.  И крикнула, поворачиваясь:  --
Гасите, не то сгорит!.. Пашка! Где ты там? Гаси, потом к тебе пойдем!..
     Огонь в сенцах успел погасить сотник.
     Пашка бесцельно ходил возле ворот, опасаясь смотреть  на убитого Семена
Павелко.  Катерина подумала:  теперь он станет ее упрекать,  говорить о том,
что смерть человеческая  никогда не забывается и помнится вечно.  Пашка стал
слезлив и противен. Не  глядя больше на дом и на стоящих во дворе людей, она
взяла Пашку под руку и медленно повела прочь.






     Вишняков возвращался  в Казаринку  перед  утром.  Высунувшись  из  окна
паровоза, он  напряженно вглядывался в степь, ожидая появления первых домов.
Впереди промелькнули  два  огонька. Утренние  сумерки были  густы -- огоньки
сразу же  исчезли. Виднелась колея, местами  засыпанная  снегом. Ветер легко
сдувал с нее сыпучие сугробы.  Они будто  переливались через железнодорожную
насыпь. А колея была чиста -- паровоз шел хотя и медленно, но без остановок.
     Подогнув  коленки,  Фатех сидел  возле жаркого огня и дремал.  Вишняков
иногда поворачивался и  изумленно  смотрел  на него:  как остался  жив  этот
заживо похороненный человек?
     Промелькнул  первый  дом.  За  снегами  и  сумеречным  туманом  его  не
разглядишь. Должен быть дом Петровых. Надо бы им светить -- Петрову на смену
пора.  Вишняков с возрастающим напряжением вглядывался  в  другие дома.  Они
тоже стояли без света. Сугробы под домами прилипали  к окнам. А незасыпанные
стекла отсвечивали темным свинцовым блеском.
     -- Дай гудок! -- попросил Вишняков машиниста.
     Басовитый  гудок паровоза  ворвался  в шум  стучащих  колес.  Вишнякову
показалось, будто сразу же  засветилось во  всех  окнах.  Он  закрыл  глаза.
Мнимые огни продолжали мельтешить.
     Казаринка спала.
     Свистя  паром,  паровоз  подкатил  к  шахтному  складу. Во  дворе  было
сумеречно  и пустынно.  Никогда  не закрывающиеся ворота  на эстакаде  зияли
темным  провалом,  а  черная  тьма  дремотно окутывала припорошенный  снегом
терриконик.
     -- Пора бы кому-то быть, -- обиженно проворчал Вишняков, помогая Фатеху
спуститься вниз. -- Или смену отменили...
     -- Ночь... -- сказал Фатех, поеживаясь и вздрагивая.
     -- Гудком  побудку  давали. Давно  гудка не слышали,  мертвые должны бы
проснуться.
     Вишняков пошел к нарядной, Фатех -- за ним. Для Фатеха все еще тянулась
ночь,  бесконечная и  жуткая. В голове шумело, во всем  теле держалась боль,
напоминающая о пережитом, когда он лежал под снегом, ничего не чувствуя.
     Фатех  едва  поспевал  за   Вишняковым  и  удивлялся,  почему  тот  так
обеспокоен, -- ведь наступит день, явятся люди.
     В  нарядной возле печки  возилась Алена.  На шум  шагов  она недовольно
подняла глаза.
     -- Здорово живешь! -- обрадовался ей Вишняков. -- А я думал, не с кем и
поздороваться...
     -- Здорово, начальник! Откуда явился?
     -- Паровоз  пригнали.  Пушку  с  него  сымем  --  и приписывай к своему
хозяйству!
     -- Паровозы не мое  дело,  --  отвечала Алена, отвернувшись к печке. --
Ищи тех, кому они нужны.
     -- Чего-то никого не видно на шахте?
     -- Отдыхают  после пожара. Не знаешь разве,  у  нас склады  сгорели? --
хмуро сказала она.
     Фатех  задрожал.  Внезапно ему сделалось  так холодно, что он  перестал
чувствовать боль.
     А Вишняков, кажется, не понимал, о чем говорит Алена.
     -- Какие склады? -- спросил он.
     Вопрос его прозвучал для Фатеха отдаленно и нелепо.
     -- Они у нас одни, -- ответила Алена. -- Дотла сгорели. Урядник поджег.
В Катеринином дворе его подстрелили...
     Вишняков  слушал,  по-стариковски  качая   головой.  Он   подумал,  что
случилось это тогда, когда он мотался на Доброрадовку за гаубицей. От Косого
шурфа и Громкое обязательно увидел бы зарево. А Доброрадовка -- далеко.  Где
теперь  раздобыть  продовольствие?  Негде. Вспомнился рассказывающий о ценах
кабатчик Филимон: за фунт леденцов -- десять рублей, за пару  ботинок -- сто
рублей, а свеча -- три --  пять рублей... в  Петрограде  перешли на  паек по
четверти фунта хлеба.  Артелям  задолжали  получку  почти за два  месяца.  А
каждому будет положено по тридцати -- сорока рублей за месяц. Разве накупишь
всего  необходимого за эти деньги?  Раньше выдавали со  склада бесплатно, "в
счет получки"...
     Фатех шагнул к печке, протянул дрожащие сухие руки  к  огню.  Вишняков,
кажется, забыл о нем. Надвинув шапку на глаза, он как будто хотел спрятаться
от вестей  о страшном пожаре. Еще раз  вопросительно взглянул на  Алену. Она
промолчала. Тогда он резко повернулся и вышел из нарядной.
     Алена  не  задерживала  его. Шуруя  кочережкой,  она стала рассказывать
Фатеху об уряднике:
     -- На чердаке прятался. Его выкурили  оттуда. Соскочил,  собирался дать
стрекача.  Но  тут Кузьма его и подстрелил... Смерть -- она мстит. Все равно
люди  бы его не помиловали.  Шутка ли -- лишить пропитания?.. А тебя где так
разукрасили?
     Фатех не ответил. Он не слышал, о чем рассказывала  Алена. Только слова
о  смерти ворвались в  его  сознание.  "Месть  черна", -- вспомнились  слова
Джалола.  А  черна  бывает и смерть. Все, все темнеет, покрывается скрипящим
покрывалом,  скрипящий звук отталкивает к чему-то далекому  и  холодному, за
которым черно и пусто. Теперь с ним происходило что-то подобное. Но скрип не
слышался. Была боль и желание отдохнуть.
     -- Да ты совсем скис, -- как бы издали донеслись слова Алены.
     Она  подхватила  его  и  уложила  на  лавку.  Наступило  необыкновенное
блаженство: можно было протянуть ноги и не двигать больной головой.
     ... Вишняков шел по улице, изредка останавливаясь, чтоб поздороваться и
ответить обеспокоенным гудком людям, что в Казаринку пригнан паровоз. Долгие
разговоры  вести  нет времени. Надо идти  скорее, чтобы увидеть пожарище. На
пути  стояли  два  клена,  опушенные  инеем.   Отяжелевшие   их  ветви  были
неподвижны. Между  ними он увидел  рыхлые облака.  Они двигались быстро, как
дым, подгоняемый ветром. Может быть,  это дым пожарища, так  и не покинувший
неба над Казаринкой? Темнота стала мягче. Дальние сугробы сбрасывали с  себя
синие покрывала ночи.
     Вишнякова щемяще теснила тоска. Жизнь всем должна даваться для радости.
А теперь  какая же  радость,  если  есть  нечего  и  муторно  от постоянного
ожидания налета белоказаков?
     В свободе -- спасение. Свобода маячит перед глазами, кажется доступной,
только  без  крови  ее  не  возьмешь.   Кто-то  там  кричит:  не  допускайте
кровопролития! Кричи не  кричи, а  люди  уже двинулись за  своей свободой, и
нелегка их дорога. Кому-то не нравится этот поход, кто-то его боится, кто-то
бога  в свидетели  призывает. Но  людей уже не  остановишь.  Они давно ждали
этого похода и не станут считать упавших на дороге.
     Черное пятно пожарища траурно  темнело  среди белых  снегов.  Виднелись
дымящие  головешки. На  погасшем пепелище стояла  Арина  Паргина  и ворошила
палкой. Вишняков остановился: ему стало страшно от того, что она ему скажет.
Арина молчала. Вишняков сиял шапку, поклонился.
     --   Сгорело  все,  --  сказала  Арина.  --  Ничего   не  осталось.   В
Ново-Петровку надо, к мужикам, -- у них хлебушко покупать.
     Вишняков промолчал. На что она  будет покупать? Небось  ново-петровские
мужики  бумажные деньги забракуют, потребуют золото или серебро. А откуда  у
Паргиных серебро да золото?
     -- Я, грешная, пришла пораньше, пока люди  не появлялись, -- продолжала
Арина, -- надеясь отыскать... Бог простит, -- вздохнула она и медленно пошла
по дороге, ведущей из поселка.
     "Задумала  и в Ново-Петровку явиться раньше всех,  -- подумал Вишняков,
-- чтоб подешевле купить... Пойдет теперь  разлад: голод не свой брат..." Он
проводил ее долгим  взглядом, заметив, что Арина  оделась победнее, нацепила
сумку,  как  нищенка.  Серое  небо уже  просветлело.  Смутно  проглядывались
заснеженные  крыши бараков,  колодезный  журавль  на Благодатовке  и  крест,
поставленный  на  выезде, под  двумя  досками, сбитыми углом.  Арина шла  не
поворачиваясь, упрямо, пробуждая  у Вишнякова еще большую  тоску. Остановить
ее он не мог. Остановить -- значит пообещать что-то. А что он мог пообещать?
     Вишняков прошелся вокруг пожарища. Правее, если стать лицом к  поселку,
была  лощина.  Сейчас  ее замело снегом.  В весеннюю пору  по лощине неслись
потоки  талой воды, в глубине  яростно клокотало, оползни  по откосам  рвали
корни кустарников, и края  ее приближались к складам. Шахтеры  беспокоились,
собирались вбивать ивовые  колья  для закрепления откосов. Теперь не надо. И
левее, где располагались бараки военнопленных, тоже ничего не надо делать. А
думали ставить забор.
     Ничего не надо.
     Вишняков достал кисет, свернул цигарку.
     -- Сумеешь? -- услышал он голос Пшеничного.
     -- Охрану бы надо сюда покрепче, -- пробормотал Вишняков, закуривая. --
Ходил старый сторож с колотушкой...
     -- Думаешь, що глэк зализный, а вин черепьяный...
     В стороне послышались еще  голоса. Вишняков внимательно приглядывался к
каждому, кто  подходил к пожарищу: "Не  успели за Ариной...  Арина все здесь
проверила,  потопала  туда, где есть..." На  него смотрели  с  любопытством.
Показался Миха с деревянным ведром.
     -- Надо б порыться, тут еще добра уймища! -- крикнул он Вишнякову.
     Пшеничный, тяжело вздохнув, отошел в сторону.
     "Учить  будут,  как  надо  было  охранять  склады,  --  устало  подумал
Вишняков, пыхтя  цигаркой. -- Ругать  примутся... У  нас это умеют. Случится
что -- каждый упрекнуть готов. А потерянного не вернешь..."
     -- Бочка с маслом цела! -- донесся до него голос Михи.
     -- Что он сказал?
     -- Бочка с маслом цела!
     -- Олифа там, а не масло!
     -- Могло и не вскипеть, а только подогреться!
     -- Все надеешься, а надежда продымилась до самих косточек...
     Вишняков  не хотел смотреть в ту  сторону, где говорили о  продымленной
надежде. Он  следил за Михой и собравшимися возле него мужиками.  Вместе они
вытащили из-под  обгорелых бревен  черную от сажи и окалины железную  бочку.
Узкая горловина ее на боку была открыта, поэтому, должно быть,  бочка  и  не
взорвалась во время пожара. У Михи нашлась корка хлеба. Он сунул ее в бочку,
добрался до масла и осторожно вытащил пропитанную маслом корку хлеба, так же
осторожно поднес ее ко рту, пожевал, закрыв глаза от удовольствия.
     -- Вот черт! -- вздохнул кто-то.
     Миха вытер черными от сажи пальцами  рот, подмигнул ожидающим мужикам и
сказал солидно:
     -- Скусное, чтоб мне тут крышка!..
     У Вишнякова защекотало  в горле от этой печальной радости. "Все выдюжит
народ. Запорет виновного, а потом пожалеет.  Запорет потому, что никто умнее
ничего не придумает, а не от злого сердца.  Нет злобы у погорельцев..." Лицо
Вишнякова потемнело, осунулось, сделалось старым от углубившихся морщин.
     Постояв  еще  немного,  он  пошел   в  поселок,   провожаемый  долгими,
ожидающими взглядами.  Почувствовав вдруг удушающий запах гари, ускорил шаг,
почти  побежал к близкой  улице, где начинались дома-полуземлянки с плоскими
крышами. Ограды из слоистого песчаника. Возле домов -- покосившиеся жердины,
на которые бабы  в летнюю  пору насаживали глечики для просушки. А трубы  из
проржавелой  жести. Только четыре  каменных дома на  весь поселок.  А то все
низкие, по пояс  вросшие в  землю, с крохотными оконцами. В некоторых дворах
--  заготовленные заранее могильные камни. Дерева на кресты  не выпросишь, а
камня  сколько угодно. Запасаются им заранее, чтоб не добывать,  когда слезы
заливают глаза от постигшей утраты.
     Шахта не свой брат.
     ... Катерина всю ночь не сомкнула глаз. Она прислушивалась, как  тяжело
дышит  Пашка, как подвывает ветер в сквозной печке без заслонки, и почему-то
вспомнила свекровь,  маленькую  старушонку,  мать  Силантия,  у  которой она
прожила месяц. О происшедшем с урядником страшно было думать. Воспоминания о
свекрови  уже  не  мучили, а уводили куда-то  к далекому времени. Старушонка
была зла,  по дому ничего  не делала,  а только следила за Катериной: не так
капусту  посекла,  не  так  шахтерки принялась  стирать,  не  туда  повесила
сушиться, не с того края пол глиняный взялась мазать. Все  повторяла, шамкая
беззубым ртом: "Чтоб тебе руки повсыхали" -- и поднимала  к глазам выцветшие
от старости и непосильной работы кулаки.
     Закатывалось солнце, таял день, Катерина должна была выходить к калитке
и ждать  возвращения мужа. "Иди, сука худая! --  шипела свекровь. -- Другие,
которые любят своих мужьев, уже давно у ворот стоят". Катерина шла, готовясь
к долгому ожиданию, потому что Силантий после смены мог с артелью и  в кабак
к Филимону завалиться. Пути его были известны. И не любовь гнала к  калитке,
а привычка, не свекровь, а поселковые обычаи.
     Днем ходила  сонная, потому  что свекровь поднимала чуть  свет:  "Спишь
все, подавиться б тебе блином на масленицу", -- а ночью  боялась, как бы  не
прилип к ней с  ласками  Силантий. Тошнота у  нее  подступала от запаха  его
пота, от того, как хватал он ее за груди и шептал провонявшим махоркой ртом:
"Все едино не удержишься, захочешь... Не желаешь счас -- грех не мой... жена
ты мне,  никуда не денешься! "  Молила  господа,  чтоб простил он ей  измену
Архипу, и  думала о  нем, надеясь на скорое  его возвращение.  В снах он  ей
являлся  мужем,  отдавалась ему,  бесстыдно сбрасывая с себя  все, целуя его
тело и радостно плача. Внезапно  просыпаясь, с  ужасом вскакивала и выбегала
на улицу.
     Свекровь разгадала их нелады с Силантием. Знойным днем, когда провожали
его на войну, села возле сына, пьяно упавшего головой на руки, и заговорила:
"Не оставил внучонка.  Не  беда,  пока будешь воевать, я  ее вышколю, транду
распроклятую! Не тужи, сынок, никто чужой подол не подымет!.." Тогда впервые
затрепетала смехом жилка на Катерининой шее: чувствовала, что приходит конец
каторге, врет старушонка,  меняется  в жизни все, выброшены  за порог все ее
глупые несчастья.
     Катерина отделилась.  Свекровь  ходила к  ней поначалу часто. Потом все
реже.  Вместе они, правда, тужили, когда пришло известие о  гибели Силантия.
Одна  тужила,  страдая  и  мучаясь,   другая   из  жалости,   под  строгими,
пригибающими глазами соседей, теряясь от неизвестности.
     Вскорости свекровь умерла.
     Катерина  навестила ее перед смертью. Она лежала вся в белом, выпростав
слабые руки из-под лоскутного покрывала и сосредоточенно, не мигая, смотрела
на приближающуюся Катерину. "Прости за-ради Христа,  голубиная душа...  Мой,
почитай,  каждый день мордовал меня... а обида  к старости  -- как ведьма, в
злость обращается. Прости, Катюша..."
     С этими словами и затихла.
     Катерина  плакала,  складывая  ее  руки  на груди и  подвязывая платком
отвалившуюся челюсть. Выветрилось  из памяти, как поднимались эти руки к  ее
глазам, как  шамкал беззубый  рот обидные ругательства, забылось  все  перед
тихой смертью, угомонившей несчастную женскую душу.
     Широко открытыми глазами смотрела Катерина в темноту и спрашивала себя:
будет ли  так всегда, чтоб обиды  перерастали в мстительную жестокость,  или
когда-то все изменится? Помимо желания сразу же вспомнился Семен. Его душила
обида, когда он удирал из Казаринки, -- как же так, его, урядника, заставили
бежать среди ночи! Не мог простить, обозлился...
     Вспомнилось, как он  зверем  выскочил во двор, как  прыгал из стороны в
сторону, пока его не настигла пуля.
     -- Ох, господи... -- вздохнула Катерина, поднимаясь.
     Засветила  лампу,  прикрутила  коптящий  фитиль.  Свет  упал  на  давно
застывшую плиту, стол с неубранной посудой -- холостяк ведь Пашка, -- на его
сапоги  и  шинельку,  все еще  не очищенную  от мела после  драки  с  Фофой.
Подумала  о  том, что ночь скоро кончится  и  надо  будет выходить из  дому,
встречаться с людьми и говорить о вчерашнем пожаре и убитом уряднике.
     Вздрогнув от  холода,  она  набросила платок,  стала возиться у  плиты,
чтобы растопить. Дома  у себя она часто поднималась среди ночи к  плите. Там
все было привычным. А здесь ничего не найдешь.
     Пашка  спит. Он так измучился,  что не проснется,  хоть из пушки  пали.
Может, и сновидений  никаких, как после  грозы  или  потопа,  когда  "молнии
миновали  и волны прошли стороной". Даже  хорошо, что он спит и  не  мешает.
Никогда  так не  обострялось желание  побыть одной, как  в  эту ночь,  после
пожара и  ухода  из дома.  Душа  ее  переполнена тревогами,  никакой  другой
человек не смог бы объяснить их так, как она сама. В жизни ее все начиналось
из прошлого.  С  Архипом  надо  поговорить...  До  того,  как появилось  это
желание,  пришлось  вспомнить о жизни с Силантием, со свекровью, вернуться к
тем дням, когда не было ничего, даже надежд.
     Что  же Архип? С  ним не спрячешься в доме, где от  людей  и всего мира
занавешены окна. Счастье  не придет к ним в это уединение. А  если и придет,
то  усохнет  после  первой  же  ночи,  потонет  в слезах и закоченеет  перед
молчаливой мужской гордостью.
     Трудно с ним. Силантию  -- лишь бы она была. Сотник Коваленко со службы
ушел, если бы  она согласилась ехать с  ним  на хутор. А  вот  Архип...  Она
боялась его непреклонности, страдала оттого, что он не отдает ей всего себя,
и  в  то же  время любила его за  то, что  он не весь  был с ней,  а  где-то
хлопотал о  другой жизни. Катерине  вдруг  стало ясно, что вчерашние тревоги
подрубили ее глупую женскую гордость и изменили ее отношение к Архипу...
     Дрова разгорелись, сквозь щели чугунной  плиты блеснуло пламя. От  него
стало  уютнее в Пашкиной  холостяцкой хате. "Даже и не завтра,  а  сегодня я
должна  разыскать  Архипа,  --  подумала  Катерина.   --  Все  остальное  --
лишнее..."
     Послышался далекий гудок паровоза.
     -- Вот он и приехал... -- прошептала Катерина, уверенная, что это Архип
дает о себе знать.
     Она быстро стала одеваться.
     Пашка проснулся от шума, поднял бледное, осунувшееся лицо:
     -- Куда ты?
     -- Люди, должно, пожарище растаскивать пошли.
     -- Нужно оно нам...
     -- А что нам нужно?
     -- Не знаю.
     Он,  видимо, отоспался,  набрался  сил,  да  вот  не  мог  понять,  что
происходит и почему Катерине надо торопиться.
     -- Пойдешь? -- спросил Пашка.
     -- А чего ж, все тебя соборовать?
     -- Не помер еще.
     -- Только и радости, что не помер.
     Пашка   обиженно  глядел   на  нее.  Где-то  у  него,  выспавшегося   и
ободрившегося,  вдруг  вспыхнула  досада, что Катерина видела  его слабым  и
болящим.
     -- Неизвестно, как люди на тебя посмотрят.
     -- Не пугай! вдруг  озлилась Катерина. -- Греха я не чувствую. Грех  --
за  ягненка, а  не  за  убитого  волка! Семен  сам себя погубил.  Всю  жизнь
скалился на людей, никого не жалел. В меня стрелял! К черту его, чтоб смерть
его легла печалью па мою душу!
     -- Дело твое... -- пробормотал Пашка.
     Катерина  вышла на улицу, прислушалась.  Зимняя рань --  безмолвна.  Со
стороны шахты доносилось шипение паровоза.  Не задерживаясь, она пошла туда.
Подсушенный  морозом  снег  сыпуч и  тяжел  для  ходьбы.  Дьявольская  зима,
навалилась  рано, в самую пору,  когда  удлинялись ночи. Время первой  смены
пришло, а  сумерки еще держатся, спит, припушенный инеем и снегами, поселок,
белый, молочный дым, валящий из труб, не виден за низким синеватым туманом.
     Катерина не застала  Вишнякова на шахте  -- он  ушел на  пожарище.  Она
поговорила с Аленой.
     -- Муки в доме -- на один день. Плохо тем, у кого детишки.
     -- Может, привезут откуда?
     -- Самим надо возить.
     -- Вишняков паровоз пригнал, -- сообщила Алена.
     -- По деревням надо податься.
     --  Кони  нужны.  А  вчера,  слышь,  сотник  на  своих  взмыленных  как
балашманный гнал.  В самый раз,  когда  пожар  начался. Или боялся, что  его
варта горит. Вот у кого кони!
     Катерина промолчала. О сотнике не хотелось говорить. С  тех пор, как он
приставал к ней и убил Гришку Сутолова, она не могла его видеть. Степенность
утратил, лицо дышало каким-то боязливым ожиданием. Приказа об уходе, видимо,
не  было, и он  не знал,  как уйти из  поселка, не  нарушая  законов службы.
Беспокойство за себя сделало его угрюмым, нервным и пугливым.
     --  Пойду  и  я  на  пожарище,  -- сказала Катерина,  непременно  желая
встретить Архипа, пока па него не навалились дела.
     Она  заметила  его  возле  лощины. Бледный, ссутулившийся, растерянный.
"Трудно ему, --  вздохнула  Катерина. --  Мало  своего  несчастья  --  еще и
людское,  все  перенеси, до  каждой  слезиночки, и  никому не  сознайся, что
душенька болит у самого, хоть криком кричи... Нет теперь Семена, -- делил он
нас. Да и я будто притомилась в разлуке..."
     Пожарище  наполнилось  гулом  приглушенных  голосов.   Очистившееся  от
облаков небо поднималось сказочно голубым дымом над  бескрайними  снегами за
поселком.   Прозрачный  воздух  впервые  за  много  дней  открыл   степь  до
припушенных снегом терновников. И особенно черно темнел среди ясности нового
утра пепел сгоревших складов.
     Вишняков, подняв плечи и наклонив голову вперед, направился в поселок.
     Катерина не решилась идти за ним.
     Рядом оказался Петров.
     -- Здорово, землячок, -- сказала она отрывисто.
     --  Здорово,  ответил  Петров,  --  взглянув  на  нее  исподлобья.   --
Одинешенька ходишь?
     -- А с кем же мне ходить?
     -- Это верно, ходить тебе не с кем, -- с намеком  на  вчерашнее  сказал
Петров.
     Он дернул рукавом по запотевшему лбу, подцепил ногой головешку.
     -- У, сколько нагорело!
     Катерина твердо глядела  на  него.  "Не  зря  предостерегал  Пашка,  --
подумала  она.  -- Не  знает  Петров,  как со  мной положено говорить... Все
представляется так,  как в драках бывало, -- убили, а можно было и не убить.
Трудно привыкнуть к войне между своими".
     -- Чего  ж сотника не  привела?  -- спросил Петров задиристо,  не желая
пасовать перед бабой. -- Говорят, он затушил разведенный тобой огонь.
     -- Не хочет, упирается.
     -- Может быть, с тобой страшно.
     -- Чего это?
     -- Баба ты с зубами.
     -- Многих ли закусала?
     -- Одного достаточно.
     -- Жалко урядника?
     -- На кой ляд он  мне сдался! Туда  ему и дорога! А вот сотник, видишь,
упирается. Заставила б забыть про зубы, кусочком сахару поманула.
     -- Сама позабыла, какой он на вкус, сахар.
     -- Ну, ить другой бы сладостью привлекла.
     -- Не вижу резона.
     -- То-то и оно!
     -- Он, окромя службы, ничего не желает понимать.
     -- А ты в оченьки загляни. Там заключено то, что службе не подвластно.
     -- Вражеская он сторона.
     -- То-то  и оно! Велика ли морока для смазливой бабенки на свою сторону
перемануть. Зубы тебе мешают.
     -- Мани сам, если зубов пет!
     -- Я  поману, а уже того не будет, что было. Все с чего-то  начинается.
Тебе честь отдана -- подпальщиков казнить.
     -- Дурак ты, прости меня господи!
     Катерина  отошла  от Петрова. Он еще что-то проворчал ей  вслед. Она не
слышала,  догадываясь,  что  не  похвалу.  Пашкина  правота  подтверждалась.
Катерина знала, что  бывает между людьми, --  даже  на  пожарище не  решатся
говорить о подпальщике, если он уже покойник. Коротка  у народа  мстительная
память, судить умеет только  сгоряча,  а когда отходит,  суд ему  становится
противен.
     ... Вишняков  добрел  пустырем по глубокому снегу до штейгерского дома.
Голову  туманило. То представлялось унылое  пожарище,  то побитый,  преданно
глядящий  Фатех, то мальчонка  с коркой хлеба в масле, то вспыхивала надежда
на  лучшие времена  -- ведь на  шахтных  подъездных  путях стоял под  парами
паровоз,  то  опять забирала тоска, когда он  вспоминал плетущуюся по  снегу
Арину. Голод пугал. Не замечая  поклонившейся  Калисты Ивановны, он прошел в
свою комнату.
     --  Были б руки -- молоток найдется, чтоб кому подковать, -- сказал он,
не заботясь о смысле сказанного, а только желая ободрить себя чем-то.
     Дверь открылась, показалась Калиста Ивановна.
     -- Вы что-то говорили? -- спросила она угодливо.
     "Ишь, признавать стала службу", --  подумал Вишняков, соображая, что бы
ей приказать.
     -- Говорил...  Надо нашлепать  одну  важную бумажку. Сейчас  я не  могу
сказать какую, -- погоди чуток.
     Калиста Ивановна  скрылась. А он стал ожесточенно  тереть лоб, стараясь
придумать, какую  бумажку написать. Никакие  бумажки  не шли в  голову.  Все
написано-переписано -- помощи трудно ждать.
     Вдруг он вспомнил,  зачем просил у Пономарева  не один, а два паровоза,
-- один  будет  приписан  к  Громкам, а второй  можно  отправлять на  другие
станции.  Янош, должно быть, успел проверить вагоны, стоящие  в  Казаринке в
тупике.  Надо  их немедленно  загрузить углем и отправить  в Тулу,  согласно
полученной телеграмме.
     -- Эй, там! -- позвал Вишняков.
     Он  не мог решить для себя, как обращаться к Фофиной  крале: по имени и
отчеству -- велик почет, а  без отчества -- трудно,  поскольку имя  какое-то
неправославное,  --  и  кричал  по-всякому:  "Эй!", "Кто там есть?",  "Давай
сюда!". Калиста Ивановна откликалась на зов.
     Дверь бесшумно открылась.
     --  Напиши такую штуку, -- проговорил  Вишняков, еще  и не видя Калисты
Ивановны:  --  "Харьков,  товарищу  Артему.  Уголь  Тулу   отправлен.  Добыч
держим..."
     -- Добычу, -- поправила Калиста Ивановна.
     -- Давай  и так..."Добычу держим. Просим помощи деньгами и материалами.
Председатель Казаринского Совета Вишняков".
     Калиста  Ивановна повторила  продиктованное,  как это  привыкла делать,
когда диктовал Феофан Юрьевич.
     -- Вот так, действуй, -- махнул рукой Вишняков.
     Но Калиста Ивановна не уходила.
     -- Еще что? -- поднял на нее глаза Вишняков.
     -- О пожаре не надо?
     Измученное лицо перекосилось, как от внезапной боли.
     --  Желаешь  по  всем проводам  передать, что  у нас склады сгорели? --
свирепо сдвинув брови, спросил он. --  Чтоб сам донской атаман возрадовался?
Запрещаю всякие разговоры о пожаре! -- стукнул кулаком по столу.
     Калисту  Ивановну  словно  ветром выдуло из  комнаты.  Она  никогда  не
видела, чтоб Вишняков так сердился.
     В  коридор  вошел  Сутолов.  Впервые  за время работы в Совете  Калиста
Ивановна обрадовалась  его приходу.  Пусть  между  собой  ругаются. От  этих
неотесанных грубиянов можно ожидать чего угодно.
     Сутолов резким  толчком открыл дверь. Вишняков  даже вздрогнул, увидев,
как он входит,  по-бойцовски разведя руки.  "Вот кто примется судить меня за
пожар", -- невесело подумал он, усаживаясь для долгого разговора.
     -- Здоров, -- буркнул Сутолов.
     -- Здоров.
     -- Давно приехал?
     -- Говорили, наверно, -- еще затемно.
     -- Я тоже на Лесной и в Громках был -- патрулировали дороги.
     -- Плохо  патрулировали,  ежли  урядник  прошел в  поселок, -- упрекнул
Вишняков.
     Сутолов не ожидал упрека. Узнав о пожаре, он сам  намеревался упрекать,
требовать, а может,  и  обвинять Вишнякова в  "измене делу  революции". Ведь
кому не известно, что по его приказу шахтеры больше о  работе заботятся, чем
об обороне? А урядника кто выпустил? А с Фофой кто недавно встречался?
     -- Что-то не  могу понять,  об  чем  говоришь,  -- задыхаясь от  гнева,
сказал Сутолов. --  Кто-то урядника выпустил, а потом уже он стал  ходить на
подпал. Кто-то порядки завел, что не поймешь, война или масленица с пирогами
на нас движется...
     --  Известно мне, о ком ты  скажешь, -- перебил  его  Вишняков. -- Меня
назовешь.
     -- А то кого же?
     -- Себя ты не назовешь никогда. Не можешь этого сделать.
     --  Да была бы моя вина! Была бы моя вина, тогда иной  разговор! Стелил
бы я ковры под Фофины ножки, держал бы варту при оружии, копался бы в шахте,
как при  мирном времени!.. -- Сутолов подскочил  к столу, впиваясь  горящими
глазами  в  Вишнякова.  --  Но не могу допустить  всего этого, не могу  быть
изменщиком делу революции!
     Вишняков выдержал его взгляд.
     -- А в каких гимназиях учился  ты  делу  революции, что так здорово его
знаешь? -- спросил он подчеркнуто спокойно.
     -- Гимназиев мне не надо! Гимназии -- по твоей части! Делу революции не
учат, его  сердцем  берут!  А  ты  где, кому  сердце  отдал, не  знаю...  --
прошептал он, хватаясь на наган.
     Вишняков встал и, стараясь сдержаться, прошелся по комнате. "Пальнет  в
спину  --  черт  с  ним, обоим полегчает..."  Он  резко повернулся  и уперся
тяжелым взглядом в Сутолова.
     -- Брось игрушку!
     -- Не-е, ты меня не уговоришь! Словам твоим поповским я не поверю!..
     -- Тогда подержи чуток. Оружие тебе революционной красоты придает.
     -- Убью, если не замолкнешь!
     Сутолов стоял, широко  расставив ноги, держа наган в полусогнутой руке.
Нижняя губа мелко дрожала, на лбу выступила испарина.
     -- Давай  убивай.  Окромя смерти,  ничего не заставит меня  замолкнуть.
Только сделаешь  кое-что за меня.  Отправишь  телеграмму  в  Тулу. Назначишь
начальником  в Громки  Прокофия Пшеничного. Гаубицу я от  Пономарева привез,
попросишь  Франца  Копленигова  замок  починить.  Громки  займешь  отдельным
отрядом.  А уголь надо  менять на продовольствие.  Продотряд  создашь. Людям
голод угрожает.
     Вишняков  замолк  и  отвернулся  к  окну.  Стал  разглядывать узорчатые
рисунки инея на стекле. Поправил бутылку, в которую  стекала тающая на  окне
наледь. Жизнь  всегда  была  нелегка.  Он  подумал, что  дана она  ему  в не
Великдень,  не  в  Великдень  может  и оборваться.  Обидно  только,  Сутолов
постарается убедить народ, что председатель Совета и в самом деле был против
революции.
     Что-то он не торопится, этот верный солдат революции...
     -- Фатеха-персиянина не забудь, -- сказал Вишняков не поворачиваясь. --
Ему  надо добраться  домой. Ихний  народ от таких, как Фатех,  ждет правды о
революции.
     Вишняков вздрогнул, -- загремел наган, брошенный Сутоловым на стол. Сам
он сел и сжал голову руками.
     --  Сейчас надо оставить на  шахте одну  смену,  -- продолжал Вишняков,
будто не заметив  перемены  в Сутолове. -- А две другие  --  по отрядам. Так
всегда будет  --  то  три, то  две, то  одна  смена.  А может,  и никогда не
придется нашему революционному пароду работать  в три  смены из- за  военной
опасности. Работа у  него  главное,  а не  война.  Война по необходимости. И
иногда и то и другое в одно время. Нам никто ни хлеба, ни чугуна,  ни пороха
взаймы не даст. Все б рады были, чтоб голодная смерть удушила... Старших при
нас не  будет, а все  младшие,  мал  мала  меньше, как  у  того  старшего  в
сиротском доме, которому в отрочестве положено отцовством заниматься.
     Открылась дверь, показалось белое от страха лицо Калисты Ивановны.
     -- Отправляй телеграмму, -- резко сказал ей Вишняков. -- Пойди к Пашке,
скажи, чтоб в один момент отстукал. А мы тут и без тебя управимся.
     Калиста  Ивановна с немым изумлением  водила глазами -- то на стол, где
лежал наган, то  на Вишнякова, стоящего у окна, то на Сутолова, согнувшегося
за столом.
     -- Живо! Кому сказал! -- поторопил Вишняков.
     Калиста Ивановна  исчезла. В  комнате стало  так тихо, что было  слышно
одно хриплое дыхание Сутолова. Вишняков улыбнулся. Подошел к столу и сел  па
прежнее  место.  Сутолов  не  поднимал головы,  словно его кто-то  придавил.
Вишняков взял наган, проверил патроны в барабане  -- все семь, -- вынул один
и запрятал в карман.
     -- Не все кончается так, как задумаешь, -- сказал он. -- Приберегу  для
памяти...  Значит, не время было... А то, что  загорелось между нами, другим
не надо знать! -- властно произнес Вишняков.
     Бросив наган на стол, он вышел.
     Весь день провозился на погрузке. С Аленой  и  Фатехом поел  картошки с
квасом. Глаза его запали, а под глазами темнела черная синева  с желтоватыми
краями,   будто  нарисованная  краской.  А  окаменевшие  губы,  кажется,  не
разжимались и  тогда, когда он отправлял в рот картошку,  -- молчал,  словно
онемел.
     -- Камень у тебя на душе, -- догадывалась Алена.  -- Побыть тебе одному
надо. Иди, я твоего помощничка в каморочку сама провожу.
     Вишняков  с  благодарностью посмотрел на  нее, -- гора, а  не  баба,  а
сердце доброе.
     Он пошел домой, раздумывая о том,  что станет  делать, когда перешагнет
порог. Прежде всего топить надо  --  холодина страшная, все застыло. А потом
не раздеваясь ляжет  на спину  и уснет,  выбросив из памяти  все, что с  ним
было.  Проклятая зима разгулялась. Под Менделиджем сейчас в  одних  рубашках
ходят.  А  тут если  не  ледяной ветер с дождем,  то снег и метель, если  не
промозглая сырость,  то трескучий мороз. От одного этого чахотку наживешь. А
если  еще  нищету  да белоказачью  злобу  прибавить,  то  и вовсе  зайдешься
смертной  тоской. В один день можешь и под морозом побывать,  и чужую и свою
смерть за  грудки подержать, и  наголодаться, и утомиться до беспамятства, и
еще сохранить при  этом надежду  на лучшие времена.  Держи  руки  пошире, не
робей!
     Мысли  появлялись  дерзкие.  А  сил уже не было.  Приближаясь  к  дому,
Вишняков решил,  что не  станет растапливать плиту.  Растопит  тогда,  когда
проснется от  холода. А пока ляжет отдыхать и в застывшей хате, -- все же не
так, как на улице.
     Он  не  ждал  ничего,  кроме  холода,  одиночества,  мышиного  духа  из
подполья, подслеповатой лампы  с давно не чищенным стеклом и темных, тяжелых
теней  на  низких стенах. Крючком отворил дверь, и в сенцах, еще не понимая,
что изменилось,  почувствовал тепло. Толкнул дверь. Освещая комнату огнем из
щелей, топилась плита. На  столе стоял кувшин,  какого  Вишняков  никогда не
видел  в  доме. Полхлеба, что-то завернутое  в полотенце -- миска, наверное.
Подметено, чисто. И стекло на лампе светлое, без копоти.
     Несмотря  на усталость, Вишняков подмечал все не торопясь, чтобы полнее
почувствовать радость. Постепенно ему  стало  казаться, что все так и  было,
только он  не замечал этого раньше. А если так и было, то и хорошо. Он вдруг
почувствовал нестерпимое желание уснуть. Ни о чем не спрашивать, ни о чем не
думать, не утруждать себя никакими догадками, а поскорее уснуть. Может быть,
даже не раздеваясь... Только нельзя в сапогах на прибранную постель.
     "Кто  же это  похлопотал  у  холостяка в доме?..  Может, Алена, пока  я
возился на погрузке? "
     Стянул  нога об ногу  сапоги,  сбросил  с себя верхнее  и,  разморенный
теплом, упал на спину поверх одеяла. И сразу уснул.
     Проснулся так  же внезапно, как и уснул,  и, не открывая глаз, старался
припомнить,  где  он и  что с ним. Пахло жарко нагретыми чугунными плитами и
подпарившейся  глиной.  "Топится, -- пронеслось  в  голове, --  кто-то топит
плиту..." Вишняков прислушался,  -- кажется, слышны шаги. В комнате светится
лампа -- свет заметен и при закрытых глазах. Кто-то  приблизился и сел возле
него на постель, провел рукой по волосам. Рука была легкая.
     --  Я  знаю, ты  не спишь, Архип, --  услышал он голос Катерины. --  Не
надо, не  двигайся, так лежи... Я тоже хожу как слепая  -- не то сплю, не то
не  сплю... Твое жилье,  лампа горит, плита  топится, пурга  воет за  окном,
чисто домовой... Снится будто все.  А может, и  не  снится... Ты не открывай
глаз, дай мне, дурочке, самой  разобраться в себе... Иные с закатом ложатся,
лишь бы  привиделось желаемое. Потеха...  Девчонкой,  помню,  хотелось, чтоб
море приснилось. Прохожий матрос рассказывал про море,  про то, как  тонут в
нем  корабли,  как плавают большие  щуки, а по вечерам закатывается солнце в
зеленом ободе. Не могла я понять, как это может потонуть корабль  высотой  в
десять домов, что это  за солнце в зеленом ободе. Разве что приснится такое.
Вот и стала вызывать сон. Стелюсь спозаранок, на вечерней зорьке,  и колдую:
уйди  все живое,  явное,  покажись невидаль морская!.. Всю ночь, бывало, так
проколдую,  --   коровы,  гуси  снятся,  гроза  или  татарский  сабантуй  на
Собачевке, а море -- нет. А упряма  была. Спи, спи, знаю, что ты  скажешь об
моем  упрямстве!..  Так  вот,  помню,  в  девятую   или  десятую  ночь  стал
показываться мне корабль в  море, солнце в зеленом  ободе и большая  щука  с
длинным хвостом. Щука  по воде шумит, а в остальном -- все  тихо, благостно,
хоть целую  жизнь  живи в  этой благости.  Вдруг слышу, мышонок под кроватью
шарудит.  И такая  во мне  злость подступает на этого  мышонка, что  вот-вот
проснусь. Столкнула с сенника злость на мышонка. Ушел сон безвозвратно...
     Она вздохнула, поправила сползшую набок подушку. Было что-то похожее на
сон и в ее присутствии сейчас, и в тишине, что наступила, когда она умолкла.
Вишняков боялся, что этому сну что-то помешает,  и повернул голову, прижимая
ухо к подушке.
     --  Не  беспокойся,  Архип, я  с вечера кота  принесла,  он  всех мышей
выловил...
     Наверное,  после этих слов у нее затрепетала  смешливая  жилка на  шее.
Вишняков  боялся  отвечать  ей улыбкой, --  не  прошло бы  все внезапно,  не
изменилось бы, не исчезло.
     --  А за то,  что боишься  просыпаться,  --  спасибо тебе...  Повремени
чуток. Добрый  ты. Я  это  поняла  сегодня. На пожарище  тяжко тебе было. От
чужого несчастья только у добрых людей душа поет, а злому -- без внимания...
Не надо,  не просыпайся!  Петров  глаза колол урядниковой смертью, будто я в
ней виновата. А я и не отказываюсь.  Веришь, ни капелечки не жалко. В памяти
--  нет  моей вины. Переживу  как-нибудь... Твоей бы смерти  не  пережила...
Погоди, не просыпайся! Вот так... -- Она опять легонько провела  пальцами по
волосам: -- Только ты этого никак  понять не можешь. Мужик привыкает к тому,
что у  него  есть верная  любовь...  Не сердись, мужик  мой  притомленный...
полежи, а любовь, дурочка, посидит возле тебя, согнувшись...
     Он отыскал ее руку, потом обнял.
     --  Спи,  спи...  --  зашептала   она  возле  уха,  --  ради  бога,  не
просыпайся... --  Легким  прикосновением  пальцев она развела его  сдвинутые
брови. -- Не на всех твои брови хмурятся...
     Архип замер, прислушиваясь к ее шепоту.
     --  Они хмуры только на лютых врагов. А с нами могут  и поласковее... И
никто не может знать, как исстрадалась по тебе моя душенька...
     Архип засмеялся. Ему  стало  весело и  радостно,  как никогда  в жизни,
отступили  прежние тяжкие годы, сколько бы их ни толпилось за плечами.  Было
только ощущение свежести и красоты, неожиданно объявившейся рядом.
     -- Спал бы уж... -- прошептала она в последний раз.
     Но и сама не слышала этого шепота.
     Потом, положив голову на его плечо, сказала просяще:
     -- Позорюю часок, и иди, иди в свою революцию...
     Архип глядел не мигая в потолок, где играли огненные отсветы  от плиты.
Он думал, что никуда теперь  один не  пойдет,  что не в силах будет оставить
Катерину, а она говорит об уходе, не веря в то, что это может случиться, как
говорят о близкой смерти здоровые люди.
     В  глаза  бил беспокойный  печной  огонь, а на  душе было бестревожно и
ясно.






     Постояльцы выжили Стешу из горенки. С тех  пор, как они появились ночью
в сопровождении усатого крикливого казака, она ютилась в  кладовой. Пыталась
уйти в  Казаринку, да отец  строго-настрого  запретил. Он будто рехнулся, не
только  боясь  ее  ухода,  но  и того,  чтобы  к  ним  не забрел  кто-нибудь
посторонний. На осмотр путей  перестал  ходить.  Как-то  вышел  и  сразу  же
вернулся, тревожно шаря глазами по углам и спрашивая у Стеши:
     -- Никого не видела?
     Стеша понимала, что боится он всего из-за постояльцев. В ту ночь, когда
они  явились,  отец вместе  с  немцем стащил  ящики  в подвал. Потом долго о
чем-то говорили. Отец запер подвал на замок и отдал ключ немцу. Стеша знала,
что этот  замок с  одним ключом, и удивилась,  почему отец отдал его. Дитрих
запрятал ключ поглубже в карман, вглядываясь в лицо Трофима.
     -- Надеюсь, никто не взломает замок?
     -- Кому нужно...
     Стеша заметила,  что  отец отвечал  неуверенно,  даже  боязливо. Видно,
немец  настращал, заставил его против воли спрятать ящики. Она с облегчением
вздохнула,  когда  казак   усадил   Дитриха  в   сани,  собираясь   везти  в
Ново-Петровку. Но казак нагнал новую тревогу:
     -- Загорится ваш курень, гляди не засиживайся, --  бабахнет так, что ты
в одну  сторону,  а валенки  твои в  другую.  Патроны  там,  мне  это  точно
известно!..
     Укладываясь  в кладовке,  Стеша крестилась, моля бога, чтобы курильщики
не подожгли случайно дом.
     Фофа  почернел,  зарос  бородой,  ходил по  комнатам,  прислушиваясь  к
чему-то, казался совсем слабым. Другой, которого так же, как и Фофу, снимали
с саней, был не  лучше. Стеша молча приносила им  еду и молча убирала пустую
посуду. К их разговорам не прислушивалась.  Она только заметила, что оба они
поглядывают на дверь и, кажется, постоянно ждут чьего-то прихода.
     Стеша не  могла  подавить  в  себе тревоги. Отец  сказал  ей,  будто  в
Казаринке был пожар. А что сгорело -- неизвестно. Поезда  не приходили, люди
мимо не проезжали, -- с ума сойдешь. Дальше двора -- не ходи. Раньше зари --
не вставай. А вечером  ложись рано, чтоб не  жечь керосин -- "кто знает, что
еще будет".
     Озверел отец совсем. В окно не давал выглядывать:
     -- Чего ты там не видела?
     -- Горлинка будто пролетела...
     -- Откуда горлинка? В зимнюю пору они к ригам жмутся.
     -- Точно, горлинка! -- припадая лицом  к стеклу, воскликнула Стеша.  --
Перья как спелая вишня...
     Трофим грубо отвел ее от окна:
     -- Нашла невидаль!
     Стеша забилась в угол,  заплакала. Отец не  замечал  ее обиды.  Насупив
брови, сгорбившись  на  табуретке,  он  тачал сапоги и что-то ворчал  себе в
бороду. Стеша с ненавистью поглядывала на него, на его плечи,  острые, как у
постящегося отшельника,  на  спутавшиеся  волосы,  на разведенные локти, как
будто он собирался ими расталкивать людей.
     -- Чего ты меня словно в остроге держишь? -- спросила она.
     -- Нечего сейчас шляться.
     -- С бельем меня ждут.
     -- Походют и в нестираном.
     -- В Совет пойдут жаловаться, все равно истребуют.
     -- Не твоего ума дело. Отец сказал -- слушайся!
     Стеша замолчала, вытирая платком слезы на щеках.
     Ей  вспомнилась  мать,  как  она  страдала  с  ним,  ее  крики   и  его
приглушенное ворчание:
     -- Глупа ты отроду  была.  Дом на мне держится.  То, что я сделаю, то и
правда. От тебя не уйду -- дите у нас. А свободу мне не урезай, иначе озлюсь
и побью!..
     Не  забывалось,  как  отец  ударил мать кулаком  по  спине  за то,  что
прощербила чугунок.
     -- Не сохраняешь, а только портишь!
     Длинная борода закрывала костистую грудь, серые  птичьи глаза прятались
под густыми бровями, весь он был волосат, даже на кончике носа росли волосы.
Страшен был. Но  -- отец. Страх перед родителями долго не живет  и не всегда
помнится.
     Стеша решила при удобном случае бежать из дома.
     Удобный  случай  подвернулся,  когда  на  санях подкатил к  дому Андрей
Косицкий, тот самый хохол,  которого она  видела вместе с ночными приезжими.
Трофим его принял. Коня, правда, заставил распрячь и завести в сарай:
     -- Нечего на виду маячить...
     Косицкого проводил на жилую половину.
     Стеша выглянула из окна на сани-розвальни, твердо решив, что на них она
и уедет в Казаринку. Зная, что  отец задержится на  жилой  половине,  быстро
вытащила  два узла с бельем и сунула их под попону впереди, чтоб не так было
заметно. "Увидит -- скажу, что хотела передать..."
     Сидение в четырех стенах ее  измучило. Она готова была вытерпеть  самые
страшные побои, только бы не упустить возможности уехать.
     Трофим позвал ее:
     -- Надо кормить гостя, пойдем.
     Стеша послушно пошла за ним.
     -- Я побуду немного, -- говорил через плечо Трофим, --  а потом выгляну
на путя.
     У Стеши забилось сердце.
     -- Я задержу приезжего до твоего прихода.
     -- Об этом и хотел сказать. Выпровожу его сам...
     Стеша  взялась  за  привычное  дело  у плиты.  "Отец  уйдет  --  может,
попросить Андрея отвезти  в Казаринку. Человек, кажется, добрый, не откажет.
А в Казаринке -- к Катерине, она спрячет от отца".
     В горнице медленно текла беседа. Косицкий рассказывал:
     --  Склады урядник поджег. Сгорело много продуктов.  По-моему, горело и
еще что-то.
     -- Что именно? -- спросил Фофа.
     -- Подорожные всех остальных урядников на возврат в Казаринку.
     -- Да, такие пожары ожесточают, -- согласился  Раич. -- А  о чем газеты
сообщают?
     -- Переговоры в Бресте. Совнарком добивается мира. Отношение  Антанты к
этим  переговорам -- отрицательное. Народ -- одобряет. Народу главное, чтобы
мир был. А какой мир -- потом можно разобраться, когда вша не будет грызть.
     -- Немцы могут предъявить территориальные претензии.
     -- К Украинской республике они таких претензий не предъявят.
     -- Вы в этом уверены?
     -- Не очень. Но, вероятно, их больше всего пугают Советы.
     -- Есть родина, дорогой, -- взволнованно заговорил Раич, -- Россия в ее
старых  границах, вступившая в  войну  с  Германией единым целым. Теперь,  к
сожалению, страну раздирает па части анархия.
     -- Видимо, у нас разные взгляды па эти вещи...
     -- Теперь разные  взгляды не новость, --  вмешался  в разговор Фофа. --
Что слышно о Каледине?
     -- Накапливает войска. Конечно, он  готовится к  наступлению на  север.
Что  из  этого получится,  покажет  время. Смею вас уверить,  простой  народ
Каледина ненавидит.
     --  Есть разный простой народ, -- опять  вмешался Фофа.  -- Вот Трофим,
тоже простой  народ.  Он  стоит  за порядок.  Ему анархия ни к  чему. Скажи,
Трофим, что ты думаешь?
     -- Чего мне думать? Мое дело -- сторона. Царя я не сталкивал. Пускай те
думают, которые царя сталкивали.
     -- Они обращаются к народу, чтоб и его глас учесть, -- наседал Фофа.
     -- Народ -- темный. Я вот, скажем, хожу по путям, мне  видно, где какой
костыль  вогнать  в  шпалу  надо,  где  рельс трещину  дал,  тоже  на замену
просится.  А дальше путей мне ничего не видать. Опять же -- мне не видать, у
кого карман потолще. Шарить  у людей по  карманам -- бандиты умеют. А  мне в
это дело вмешиваться нечего. И другому, третьему, десятому тоже нечего.
     -- Почему же не вмешиваться? -- спросил Косицкий.
     -- Не знаю. Вы -- ученые, вы должны знать. Хлеба нет. Вот я, каждый раз
в Ново-Петровку ходил за хлебом. А ноне мужики перестали торговать. Говорят,
в  городах  все  вздорожало,  денег  не  напасешься, на нашего брата  волком
смотрят:  ходите  с сумками, пока  с  голоду  не околеете. А мы, сыто-бедно,
поживем, поглядим,  чем оно все кончится. Некоторые буржуев ругают, а другие
-- большевиков и немцев. Собираются  колья брать в  руки и оборонять деревню
от голодной шахтерни.
     --  Все  напуганы,  --  поддержал его  Фофа. -- Мужик  хлеб  придержит,
промышленник -- деньги, и пропадай тогда советская власть!
     -- Просто у вас получается! -- засмеялся Косицкий. --
     Голодом  и  нищетой  веру  не  убьешь.  Иов  выдержал   все  страдания,
придуманные дьяволом, но от веры не отступил.
     --  Вера в бога и  вера в мнимое счастье земное  -- разные  понятия, --
возразил  Фофа.  --  Человек  много  обманывал  человека,  чтобы верить  его
обещаниям.
     -- На войне мы кричим: "С нами бог! ", а немцы:  "Гот мит унс! " --  то
же самое, -- сказал после паузы Раич. -- Людям  порядочно  надоело, что  бог
пребывает и с твоим врагом и с твоим другом. Победит сильнейший.
     -- Кто же, по-вашему, сильнейший? -- настороженно спросил Фофа.
     -- К  сожалению, мне  сейчас  трудно ответить на этот  вопрос. Я хорошо
знаю  людей, собирающихся к Каледину.  И  совершенно не знаю,  какими силами
располагают большевики.
     -- Имеет значение не только военная сила, -- заметил Косицкий.
     --  Понимаю вас. Вероятно, победит тот, кто  даст пароду мир и землю. А
штык -- дурак: он пробивает грудь, на не убивает душу.
     -- Вот так, Трофим! -- сказал Фофа, насмешливо  хлопая его по плечу. --
Штыком тебя ахнут, а душа твоя останется.
     -- Ваше дело, господа,  -- забормотал  Трофим. --  Вам оно  виднее, как
пойдет-получится... Мне  путя надо глядеть, чтоб и те и другие в  поездах по
ним катались...
     Покряхтев и повздыхав для видимости, Трофим  встал  из-за  стола. Стеша
затихла, прислушиваясь, собирается ли он сразу уходить, или  еще задержится.
Разговорчивость его  для  нее  была  удивительной.  Может,  еще  задержится?
Кажется, скрипнула дверь. Стеша  выглянула из  кухни. Табачный дым  плоскими
сизыми полосами навис над взлохмаченными головами.
     -- Скоро вам ехать? -- спросила Стеша, закрываясь косынкой от дыма.  --
Нам не по железной дороге, не по тем путям, кои и "для тех и для других", --
громко, с  задором,  сказал  Косицкий, вставая.  --  Нам  старым, испытанным
санным путем!
     -- А нам -- сидеть до срока, -- грустно улыбнулся Фофа.
     --  Кто  вам  срок  устанавливает?  --  спросил  Косицкий,   как  будто
заинтересовавшись сообщением Фофы.
     -- Ах, это только для красного словца! -- поспешно отговорился Фофа. --
Слабость пока не дает уйти.
     -- Понятно, отдохнуть надо, -- согласился Косицкий.
     Стеша заметила недоверие, скрывавшееся в опущенных глазах Андрея.
     -- Я выведу коня, -- предложила она, надеясь высмотреть, далеко ли ушел
отец.
     --  Давай,  дивчина  моя  гарна!  --  вскинув  голову,  задорно  сказал
Косицкий.
     Раич проводил его в сени.
     -- Это  правда,  что в Казаринке председателем Совета Вишняков? -- тихо
спросил он.
     -- Да, есть такой. А что?
     -- В моем полку служил большевик под такой фамилией.
     --  Очень может  быть,  что это именно он.  Если не секрет, какие  ваши
планы? -- тихо спросил Косицкий. -- Здесь скоро начнется  драка, и никому не
удастся остаться в стороне.
     -- Я еще задержусь. Не могу ответить точно, на какое время.
     -- Понимаю. --  Косицкий пожал руку  Раичу, -- Вы  можете полагаться на
мою помощь.
     -- Спасибо.
     -- Для этого я, собственно, и приезжал.
     -- А вам известно, что я монархист?
     -- Да.  Мне известно и другое -- что у нас сейчас делят  людей,  как по
старой  табели   о  рангах,  --  большевик,  монархист,   контрреволюционер,
националист. А под каждым мундиром бьется сердце, у каждого  есть  ожидающая
возвращения семья...
     -- В своей табели о рангах вы упустили пацифиста.
     -- Вы  думаете, я  пацифист? Ошибаетесь! Меня потряс этот путеобходчик,
который  "глядит  путя  и для  тех  и для других". В сущности,  ему  глубоко
безразлично, кто в какой табели пребывает. Возможно, это и есть народ?
     --  Вы очень  молоды. У  вас  еще будет время узнать народ и не в  роли
путеобходчика.
     Косицкий задумчиво открыл наружную дверь.
     Раич задержал его:
     -- Помогите этой девушке уехать. Тяжело  ей здесь... Это -- тоже народ!
-- сказал он, улыбаясь.
     Косицкий  согласно  кивнул:  ему самому  хотелось вырваться... Если  бы
знать куда...
     Выехав  со двора вместе со Стешей, он долго молчал, задумавшись о Раиче
и  Фофе. Шахтный управляющий  для  него  был  ясен.  Косицкий мог без  труда
предсказать его будущее -- эмиграция или полное падение. Раич -- сложнее. Он
или погибнет, или  уйдет к  низам,  к  народу, и постарается забыть, что был
когда-то  полковником  царской армии, монархистом  и служил  у Дитриха. Этот
полковник не  похож  на того полковника,  которого  пышно хоронили в  Киеве.
Родине -- не служат, родину носят в своем сердце.
     --  Ой,  скорей бы!  --  воскликнула Стеша,  падая  на бок и закрываясь
платком.
     Косицкий  оглянулся  --  на  железнодорожной  насыпи  показался  быстро
шагающий  к дому Трофим.  Косицкий  дернул вожжи и  подстегнул коня:  "Увожу
народ  от народа.  Дочь от отца. А потом один "народ"  выпорет другой, и все
останется  по-прежнему, как было всегда..." Впервые за все дни  пребывания в
Донбассе ему вдруг  стало  обидно  за себя. Захотелось  насолить  бородатому
Трофиму, презирающему всех,  кто ездит  по железной дороге, и, должно  быть,
тайно мечтающему о богатстве. Появилось желание отделить  себя от всего, что
окружало  его  в  последнее  время,  резко  изменить  свою жизнь, убежать  в
неизвестность. Это желание теплилось давно.  Сейчас почувствовалось особенно
остро. Испуганно притихшая  девушка напоминала  ему  о существовании опасных
дорог,  по  которым  надо  проехать,  чтобы  оказаться  подалее  от  здешних
загадочных  и  темных  людей. Варта вместе  с  ее  мужиковатым,  прижимистым
сотником  надоела. Он, видимо, поступил  неосмотрительно, приехав в Донецкий
бассейн.  Теперь  надо  уезжать,  расстаться   со  многими  прежними  своими
взглядами, Необходима была  смелость, как у этой  девушки, а  смелости -- не
хватало.
     Екая  селезенкой, конь  шел  крупной  рысью. Сани  ровно  скользнули по
неезженой дороге. Молочная  пелена  тумана скрыла  железнодорожную насыпь  и
торопящегося к дому  Трофима.  Впереди  была  тихая степь,  покрытая свежими
снегами.  Белые ее просторы  напоминали о  седой  древности  этого  края,  о
чумацких шляхах, об удалых  казацких  походах и песнях "переможцев". Старина
давно уже отошла  в  сторону  в раздумьях  Андрея  Косицкого. Из  головы  не
выходили грустные стихи Миколы Чернявского:


     На iншi шляхи нас життя вiдзиває.
     По-своєму кожен свiй вiк проживає.
     У кожного небо i сонце своє.
     А спiльний ключ правди засох i не б’є...[1]


     Вглядываясь в туманную степь, он думал о поиске общего ключа правды. Не
все его искали  раньше.  Не все  одинаково его  ищут теперь. Не  все склонны
думать,   что  он   есть.  И  огорчение   оттого,   что  он   "засох  i   не
б’є", у одних  пробуждает  безнадежность, а  для  других  звучит
упреком и призывом к чему-то всеобщему, а не только к своему,  ограниченному
двором  и  домом. Ничего не  имеющая  "шахтерня" признавала  только "общее".
Вблизи нее мельчали  ведущиеся  в Киеве  разговоры о "единых  землячествах",
"своей земле для своих людей". Здесь  "землячества" и  "свои люди" сходились
на основе  общих несчастий  и ненависти  к господину. Других "землячеств" не
существовало, другие были далеки от действительности.
     -- "На инши шляхы нас  життя видзывае"! -- вскричал Косицкий,  стараясь
отмахнуться от раздумий. -- Так ты думаешь, дивчина моя гарна? --  обратился
он к Стеше, все еще прячущей голову под платком.
     -- Мне и совсем страшно стало, --  ответила Стеша, боязливо поднимаясь.
-- Догонит родитель -- битой быть.
     -- А я не дам тебя в обиду!
     -- Чего это? Не сестра, не жена вам...
     -- Теперь, дивчина  моя гарна, настали другие времена. Защищать от обид
буду не по  праву  брата или мужа, а по праву свободного человека. Обидчикам
объявлена  война. Всем без исключения. Обидчик  на наших глазах  гибель себе
ищет. "Дожди его ран  не обмоют, и звери костей  не  зароют", -- как говорил
Лермонтов. Тебе известно имя Лермонтова?
     Стеша не ответила. Опустив глаза, она думала, что Андрей зря шутит, как
цыган на  ярмарке: степь глуха и  пустынна,  но  неизвестно, кто  неожиданно
может вынырнуть на шум его голоса.
     -- Ты слышала что-нибудь о поэтах? -- спросил он.
     -- Вы бы не шумели так, -- робко попросила Стеша.
     --  А я только что восхищался, как это ты  решилась на побег.  Я думал,
что в твоем  сердце одна  лишь смелость... Я -- поэт! Ты видала когда-нибудь
живого поэта?
     Он горделиво вскинул голову в высокой шапке из серой смушки.
     -- Ничего ты не видела! Проходящие мимо поезда увозили неизвестную тебе
жизнь.  Так продолжалось  бы  до конца твоих дней, если  бы  не это  смутное
время...
     Стеша нахмурилась, не желая, чтобы  он  осуждал  ее жизнь. А  Косицкий,
привстав на колени, начал читать нараспев, как читают в церкви молитвы:


     ... Так прожила я цiлу довгу зиму
     Зима минула, i весна настала, --
     Для мене все однакова пора.
     Мiй час пливе собi так тихо-тихо,
     Як по ставку пливе листок сухий.
     Чудне життя... якби часами сонце
     Живим жалем i болем не проймалось,
     Не знала б я, чи справдi я живу,
     Чи тiльки мрiється менi життя крiзь сон...[2]


     Туман, кажется, стал  гуще  -- или это слезы? Стеша не понимала, что он
читает,  но ей почему-то  стало жаль себя. Оказывается, Андрей был еще и тем
человеком,  который  умеет  вызывать слезы и тоску,  --  "поэтом". Когда  он
замолчал, девушка со страхом посмотрела  на него,  раздумывая,  как широк  и
недоступен   был  тот   мир,  в  который   она  бежала  очертя  голову,  без
родительского разрешения, по  своему желанию. В этом мире есть всякие  люди,
умнее и сложнее тех, которых она  встречала постоянно. Будут ли они  добры к
ней?
     Почувствовав  страх  неизвестности,  она  сжалась,  грустно  глядя   на
убегающую дорогу. Сытая лошадь шла  ленивой рысцой. Полозья скользили легко.
Не надо соскакивать  с  передка,  чтобы  облегчить  сани. Андрей  беззаботно
дергал вожжами. А Стеше хотелось заплакать  оттого,  что никто не знает, как
трудно ей было уйти из дома, как смутно будущее.
     Косицкий искоса посматривал на Стешу: почему пригорюнилась и замолчала?
     Снег сухо шелестел под полозьями.
     Стеше вдруг представилось, что  в эту минуту отец обнаружил ее отъезд и
выскочил  к  воротам.  Дальше  не  пойдет: побоится  неожиданного  появления
Лиликова. Постоит возле ворот, зло потеребит бороду, вытянет морщинистую шею
и прислушается, не долетит  ли скрип полозьев и шум голосов со степи. Низкие
брови опустятся еще ниже, когда убедится, что возвращения ждать нечего.
     У него -- свое...
     Стеша вспомнила его разговор с Лиликовым.
     -- Чего  оскаляешься? -- говорил отец. -- В моем доме должны быть и мои
порядки. Кого хочу, того и принимаю!
     -- Волки забрались в твой дом.
     -- Стало быть, сам я волк.
     -- До волка тебе, как тому зайцу  до медвежачьей свадьбы. Что в ящиках,
которые припрятаны в подвале?
     -- Не знаю...
     -- Волк должен знать, что в его нору таскают.
     -- Чего это я тебе обязан рассказывать?
     -- По той причине, что недобрые для  нас люди у  тебя  собираются. Твой
дом для нас интересен -- стал вроде бы вражеским окопом.
     -- Всю землю хотите изрыть окопами?
     -- Чего хотим, то и будет!
     -- Не будет!
     --  Кричишь  зря. Будет. Все  люди пошли пешком к переправе, никому  не
интересно, чтоб мост рухнул из-за того, что у одного ноша оказалась тяжельше
возможного.  Случаются   времена,   когда  "свое"  ничего  не  значит  перед
"народным". Подчинись, Трофим!..
     Стеша не знала, подчинился  ли отец Лиликову. Бог его знает, о чем отец
думал все эти дни, но брови его шевелились пугливо при каждом шорохе в доме.
Видно, "свое" было трудно удержать.
     Вдали затрепетали ранние огоньки. Показались заваленные  снегом дома на
Благодатовке. С деревьев сыпался иней. В воздухе запахло терриконной гарью.
     Уже ничего не изменишь.
     Стеша почувствовала,  как у нее  мерзнут руки, засунула  их  поглубже в
рукава и пожалела о своем теплом уголке.
     Потерянную  и  молчаливую  подвез  Андрей  Косицкий  девушку к  баракам
военнопленных.
     -- Здесь останешься или поедешь дальше? -- спросил Андрей.
     Стеше хотелось скорее избавиться от него:
     -- Здесь останусь...
     -- Гляди, я могу подождать. Может, к кому в гости пойдешь?
     -- Некуда мне ходить.
     -- Знакомые у тебя есть? Я спрашиваю потому, что не оставаться  же тебе
на ночь глядя в бараках.
     -- Чего ж это мне оставаться...
     -- А куда ты пойдешь ночевать?
     -- Найдутся добрые люди...
     --  Тогда  прощаться  будем?  --  спросил  он,  глядя  на  нее  ясными,
смеющимися глазами.
     "Не верь  хохлам, они лукавы",  -- почему-то вспомнилось  слышанное  от
матери. Стеша деловито сдернула узлы с саней.
     -- Прощайте. Спасибо вам за то, что подвезли.
     -- Прощевай, дивчина моя гарна!  -- сказал он  весело, вскочил в сани и
уехал не оглядываясь.
     Стеша  проводила   его   недоуменным  взглядом,  боясь   оставаться   в
неизвестности.  Долго не могла сдвинуться  с места, стояла  возле столба, на
котором  висела  доска с надписью,  что это  бараки  военнопленных,  старая,
выцветшая  доска, с  ясно видными полосками плохо простроганной древесины. У
подъезда снег расчищен -- "немцы любят порядок".
     Знакомо и в  то же  время  необычно  было для Стеши идти  в этот раз по
дорожке.  Не  возвращаться  же  назад,  -- пошла, часто  семеня  ногами  под
тяжестью двух узлов белья.
     Первым заметил ее серб Милован.
     -- Сестра Стеша! -- закричал он на весь  двор. В брезентовых шахтерках,
жестких,  как дерево, он  стал пританцовывать, хлопая  сухими  ладонями.  --
Добро дошла!.. Приездим!.. Добро дошла!..
     Милован схватил узлы и понес их в барак.
     -- Штепан! Штепан!.. Желим вам све наилепше! Кальсоны добро дошли!..
     Стеша остановилась возле  двери. Она  искала глазами  Яноша. В  сумраке
барака  нельзя  было  различить, кто поднимался  на  шум  Милована,  --  все
одинаковы, темнолицы, неуклюжи, у каждого подняты руки.
     -- Добри день, Стеш-ша!
     -- Дзень добри, Стеш-ша!
     -- Ур-ра, Стеш-ша!
     -- Вива-а-а!..
     Вдруг она услышала его голос:
     -- Йо напот, Стеш-ша!..
     Откуда-то издалека...
     Знакомый,  успокаивающий... Теперь только  она почувствовала, что  ушла
далеко  от  отцовского запрета и может не  думать,  как там  получится с его
постояльцами, сколько они  еще будут оставаться и  выпадет  ли ей счастье не
жить  больше в тихом мраке  придорожного дома. Андрей напугал разговорами  о
неизвестности  и  стихами  о "приснившейся  жизни", как,  случается,  пугают
рассказы о лесной тропе, мягкой и зеленой, но загадочной, опасной и чужой. А
здесь все было будто свое...
     Франц растолкал товарищей, приблизился к Стеше и подал ей руку:
     -- Битте, Стеш-ша! Вы -- блитц зонст!
     Щеки у Стеши залились краской. Нигде  она  не видела, чтоб  так ласково
брали за руку женщину. Ох эти немцы! Только если б они говорили по-нашему...
     -- Не понимаю, -- сказала  Стеша, оправившись от смущения, -- что такое
Франц говорит.
     -- Халгатни! -- раздался голос Яноша. --  Русски это "молчать". Стеш-ша
долго не был... мы как это?.. варни, варом... ждать отчень!
     -- Йа, йа, Штепан... кальсон, -- проворчал без улыбки Франц.
     -- Халгатни! -- строго прикрикнул  Янош. -- Не кальсон -- Стеш-ша ждал!
Будем... беселни... как его?.. говорить ее язык.
     Они  согласно  закивали, расположились  кто  где,  с готовностью ожидая
начала предложенного разговора, -- забавные все!  Короткошеий Штепан силился
вытянуться, чтоб  стать  заметным в кругу.  А  Кодинский  вскинул  голову  и
оттопырил  губы так,  будто его собирались кормить с  ложки. Франц приставил
руку к уху, боясь упустить начало разговора на "Стешином языке".
     -- Я,  -- ткнул себя пальцем  в грудь  Янош, -- нет... нев... нет  имя.
По-мадьярски спрашивать имя: ходь гивяк?
     -- Как зовут, по-нашему, -- улыбнувшись, сказала
     Стеша.
     -- Ты, -- указал на Милована пальцем Янош.
     -- Како се ви зовете?
     -- Имя  --  намэ!  --  воскликнул  громче  всех  Франц и  захохотал  от
непонятной, переполнившей его радости.
     -- Теперь все по-русски, -- поднял руку Янош. -- Ну!
     -- Как зовут? -- загудели на разные голоса.
     Оттого, что каждый говорил на чужом языке, речь  получалась протяжной и
особенно отчетливой, а глаза устремлялись на Стешу, ожидая ее одобрения.
     -- Эс вирд гебетен! -- воскликнул Франц.
     -- Проше, пани, -- произнес с низким поклоном Кодинский.
     Стеша переводила  изумленный  взгляд  то  на  одного,  то  на  другого,
стараясь яснее расслышать, как будет на другом  языке то, что она уже поняла
как приглашение  садиться. Мысль ее работала напряженно. Это они затеяли для
нее,  а уже давно общим языком для них был русский.  Однако  ей  приходилось
часто  слышать,  как многие говорили между  собой  на  языке Франца. Сазадош
Кодаи командовал на этом языке. Но тут  была не команда. И не выкатывали они
глаза, как во время команды. Или  осточертела им прежняя  жизнь до того, что
они хотели при помощи этой забавы скорее забыть ее? А если они желают забыть
свою жизнь, то почему ей нельзя пожелать забыть свою? Стеша так обрадовалась
этой догадке, что  поклонилась им со всего размаха,  по-русски, как, видела,
кланялись за душевную помощь.
     -- Спа-асиб-бо! -- произнесли они в один голос и тоже поклонились.
     Часто  смаргивая  набежавшие  слезы,   Стеша  неожиданно  заплакала   и
удивленно огляделась вокруг. Никто  бы, наверно, не придумал ничего ласковее
для встречи, чем придумали они.
     -- Господи, дурочка я какая... -- прошептала Стеша.
     -- Господи, ду-урочка я ка-акая... -- повторили они, сочувственно глядя
на нее.
     Тогда она стала  смеяться, поначалу робко, вытирая слезы кулаком, потом
смелее, не в силах удержать рвущегося из груди восторга.
     --  Постирала  я  Штепану,  --  сказала  она,  раздергивая  узлы  и  не
переставая смеяться.
     -- Очень хорошо! -- похвалил Франц. -- Надо, Штепан, песня!
     -- Йа, йа, песня!..
     Когда  особенно  начали  шуметь  и требовать от Штепана  песни, в барак
вошел  Кодаи, а  за  ним  пришлый, из другого лагеря военнопленных,  Каллаи.
Никто их вначале не заметил. Кодаи спросил громко:
     -- Вас ист даст фюр айн л?рм?
     Шум моментально прекратился.  Все повернулись в сторону вошедших. Стеша
заметила,  что у  обоих глаза были  злые, губы  плотно  сжаты, как  будто от
страха, что  им  сейчас  станут  совать  в  рот  что-то  горькое.  На  ногах
незнакомого  --  два   левых   валяных  сапога,  отчего  правая  нога  чудно
выворачивалась в сторону. Стеша, нагнув голову, спрятала улыбку.
     Янош приблизился к ней.
     -- Не понимаешь? -- спросил он так, чтобы слышали вошедшие. --  Сазадош
Кодаи  говорил  по-немецки...  Он  сказал:  "Что  это  за  шум?  "  Шумим...
по-мадьярски -- заят чапни...
     -- Бучна -- сербски, -- сказал Милован.
     -- Галасливи, шумни -- по-польски, -- выступил вперед Кодинский.
     -- Глучни -- чешски, -- сказал Штепан, улыбнувшись Стеше.
     Янош обратился к вошедшим с разъяснением.
     -- Фитал лани Стеш-ша.. извините, -- склонил он голову в сторону Стеши,
--  дев-вушка  Стеш-ша  -- наша...  как  его?..  вендег...  гость...  кедвес
вендегинк...  дорогой гость... Поэт-тому  мы все гово-орим толко  по-русски.
Пардон!
     Сазадош Кодаи чуть  кивнул головой Стеше. Каллаи сделал то же самое. По
всему  было  видно,  что  они  не ожидали  встретить в  бараке  постороннего
человека и  не  знали,  как  быть  дальше.  Стеша  боялась  Кодаи: он всегда
проверял  стирку  и сердито выговаривал,  если  находил  старое, неудаленное
пятнышко.  Он  и  Катерине  выговаривал, хотя она его и  не слушала. А Стеша
брала перестирывать белье и уж старалась, как могла.
     --  Мы  не будем  сейчас говорить  по-русски, -- сказал после неловкого
молчания  Кодаи.  --  Нам  нужно  поговорить  о  своих  делах.  -- Он  снова
поклонился в сторону Стеши и заговорил дальше по-немецки.
     Он говорил быстро, угрожающе двигая бровями, размахивая  руками,  грозя
кому-то  и призывая  внимательно слушать его. Затем  стал говорить Сазадош в
двух  левых   валенках.  Этот   еще  бойчее  размахивал  руками,   выкатывал
маслянисто-черные глаза и  указывал рукой на дверь. Часто он повторял одну и
ту же фразу.
     -- Дас герц блютет мир!..
     Франц, приблизившись к Стеше, перевел;
     -- Он гово-орит: сердце кровь льется...
     Стеша поглядела  па узкую,  впалую  грудь говорившего,  --  где там еще
кровь  найдется,  чтобы  литься?  Стеша  догадывалась,  что  оба уговаривали
пленных сделать что-то такое, о  чем эти пока не думали и не так легко могли
согласиться.
     Каллаи закончил, нагло вглядываясь в лица. А лица ничего не выражали --
ни сочувствия,  ни согласия, ни осуждения. Пленные молчали. Они молчали так,
как  молчат  при  выборе дороги  в дремучем лесу, -- каждая  неизвестно куда
ведет,  и  каждая может  оказаться той самой, которая нужна. Янош напряженно
улыбался. Стеша  следила  за Яношем. Ей показалось, что  и  другие  ждут его
решения. Он не находил его и, может, посмеивался  над двумя левыми валенками
своего земляка, чтоб не сробеть перед его наглостью.
     Вдруг лицо его стало серьезным. Он поднял руку и попросил внимания.
     -- Я  бу-уду  говори-ить по-русски, -- сказал он, повернувшись к Стеше.
-- Кедвес вендегинк Стеш-ша заставляет нас бы-ыть... как его?.. елозекени --
вежливый... Идти домой  мне... как это?.. нельзя... Вишняков  дал паровоз, я
-- ремонт вагоны... Везти уголь Тулу, приказ Ленин!
     Брови его вздернулись, открывая горящие беспокойством глаза.
     -- Тэбя-а революшч ждет дома-а! -- сказал в наступившей  тишине Каллаи.
-- Мегчални!
     Янош побледнел.
     -- Сазадош Каллаи, -- повернулся он  к Стеше, -- говорит: измена!.. Как
это сказать?  -- поднял  он  сузившиеся глаза кверху. -- Серелем... Нет,  не
так! Не было  любовь -- не было измена! Кому измена? -- сдержанно спросил он
у Каллаи...
     Тот с ненавистью посмотрел на пего:
     -- Большеви-ик!
     -- Иген! Да, да, большевик! -- громко воскликнул Янош.
     Пленные зашумели:
     -- Добро, болшевик!
     -- Бардзо зобовьязани пану!
     -- Як зе его именуете?
     -- Швиль!
     -- Что есть швиль?
     Франц сбросил ботинок, обутый на босу ногу, и указал пальцем на  желтую
мозоль, приставшую к искривленному мизинцу.
     -- Это есть швиль! -- заявил он под общий хохот.
     Каллаи побледнел. Ему трудно  было снести обиду.  Произошло не так, как
он  предполагал. Это  уже  были не  солдаты,  а  черная, грубая, неудержимая
шахтерня.
     Стеша, только что видевшая их доброту, теперь тревожно приглядывалась к
смеющимся лицам со  злыми,  неподвижными глазами. Чего доброго, они примутся
бить  офицерика в  двух левых  валенках.  Уж больно  он  задирист.  А  шейка
тоненькая, как  у худого петуха, пальцы, как у больного, давно не бравшегося
за работу.
     Сазадош Кодаи, такой же  бледный и растерянный, как и человек, которого
он привел, вдруг поднял дрожащую Руку и попросил тишины:
     -- Нас ждет родина!
     -- Как имени родина? Австрия? Чехия? Сербия?
     Штепан вышел на  свободное  место, образовавшееся между Кодаи, Каллаи и
военнопленными, неожиданно прихлопнул себя по ляжкам и запел, притопывая:


     В Австрии все то же --
     Стоп: "Бронь нас, боже..."
     Зхроним мы бабичку!
     Хо рук хо!
     Хо рук хо! --


     поддержал густым басом Милован.


     Хо рук хо! --


     понеслось со смехом на все голоса.
     Кодаи  и Каллаи  отступили на  шаг  к  двери.  Но дорогу  им  преградил
метнувшийся к ним Янош.
     -- Не надо уд-дирать! -- сказал он хриплым голосом.
     Наступила тишина.
     -- Катона Боноски... -- прошептал до  синевы бледными  губами Кодаи. --
Как вы хотите,  я  скажу вам  по-русски...  Как руководитель,  на  основании
принятой нами присяги я вам приказываю подчиниться --  собираться в колонну,
чтобы через час выступить из Казаринки.
     У Стеши  все похолодело:  вот о чем говорил  им  офицерик  в двух левых
валенках! Не может быть, чтоб Янош и все они подчинились и через час ушли!
     -- Приказ нада! -- глухо потребовал Янош.
     --  Мы  не  можем  в  этих  условиях отказываться от  этической стороны
присяги,  -- быстро заговорил Кодаи.  -- Руководитель может отдавать  устные
приказы во исполнение принятой присяги. Такова формула присяги!
     -- Один момент! -- вскричал Франц. -- Мы даваль присягу в один условий,
а здесь -- другой условий.
     --  В  нарушение  присяги   вы  приняли   участие   в  местных  органах
самоуправления,  --  сухо  проговорил Кодаи. -- Теперь вы можете  осмелиться
нарушить  ее  дальше -- вступить в  воинское  формирование  местных  органов
самоуправления.  В  этом  случае  я  не  могу вам  обещать  освобождения  от
ответственности...
     Ему не дали говорить. Милован подскочил к нему и закричал в лицо:
     -- Вешалка? Крвник! Моей крвни?.. На! -- Он сунул ему дулю под нос.
     Кодаи откинул голову назад.
     -- Катона! -- успел закричать он. -- Я не палач, я солдат!..
     На  него и Каллаи набросились и связали.  Стеша испуганно  прижалась  к
нарам. Запыхавшиеся в  борьбе пленные медленно  расступились.  Франц потерял
очки и шарил по проходу  руками.  Штепан поднял их, заметив возле двух левых
валенок.
     -- Данке... -- поблагодарил Франц.
     Стеша посмотрела  на  Яноша,  стоявшего прямо, твердо, с  хмурым лицом,
потемневшим и строгим. Ей показалось, он собирается убивать связанных. Стеша
закричала:
     -- Отпустите их! Они -- люди!..
     Янош  метнул на нее вопросительный взгляд. Другие тоже посмотрели  в ее
сторону. Стеша смущенно замолчала.
     --  Катона! -- сказал  Янош  спокойно, как будто и не слышал Стеши.  --
Сазадош Каллаи раньше был в бараке...
     Тихо,  не торопясь,  он начал рассказывать,  как однажды ночью случайно
подслушал  разговор  двух сазадошей. Дальше  он  говорил, что  сазадош Кодаи
скрыл  от  солдат тайный  приход  Каллаи. Янош  сыпал  русскими и  немецкими
словами,  Стеше трудно  было  его  понять.  Она  понимала --  венгры-офицеры
замышляли дурное против военнопленных. Они собирались перевести их на Дон, а
там,  может  быть,  передать  под  начало генерала Каледина. Донской  атаман
обещал снабдить их оружием и обмундированием.
     -- Катона! -- спросил Янош. -- Присяга кесарю -- нет кандалы нам?
     -- Тако!
     -- Йа!..
     -- Катона, -- сказал Янош,  указывая глазами на связанных, -- им дорога
не будет мешать. Они идут сами, без нас, Милован -- конвой, в степпе!
     Милован кивнул головой, соглашаясь выполнить приказ.
     -- Сазадош! Фелални! -- скомандовал Янош.
     Оба связанных с трудом, но торопливо встали.
     -- Милован! Один сухарь -- ему, ему, -- указал он на Кодаи и Каллаи. --
Сазадош! Шагом ать!..
     Связанные по рукам, Кодаи и Каллаи, вытянув шеи, пошли прочь из барака.
     -- Чисто гуси... -- прошептала Стеша, обрадованная, что все закончилось
благополучно и они уходят.
     --  Луд!  --  вдруг засмеялся Янош. --  Гуси  -- луд! Сазадош Кодаи  --
лудиордож!
     Пленные пошли к выходу.
     Смеркалось. Далекие облака на закате закрывали пол- веба темной лиловой
полоской. От одного вида их  было холодно.  Иногда срывался ветер и сыпал на
расчищенную  дорогу снежную пыль. Она быстро заполняла старые следы и делала
их незаметными.
     На дороге  появились  свежие следы: здесь,  в  сопровождении  высокого,
неуклюжего  в  брезентовой спецовке Милована, прошли  Кодаи и Каллаи.  Следы
валяных  сапог  сразу  же заносило  поземкой. Ветер  будто  ждал  их  ухода,
подхватывал облачка снега  и  засыпал  дорогу,  стирая  последнюю память  по
сазадошам.
     -- В степи зимно, -- сказала Стеша, -- не позамерзли бы...
     -- Аш,  Стеш-ше, Стеш-ше,  -- проговорил  с укором Штепан, -- тебе всех
жаль!.. Добро сердце имешь.  А  сердце надо  -- верно,  чтобы друг -- любил,
враг -- ненавидел!
     -- Мне и волка бывает жалко.
     Янош  укоризненно  покачал головой.  Его  армейская  шапка  с  примятым
козырьком сползла па затылок. Щеки горели от холода и волнения.
     --  Нет  волк, Стеш-ше! -- весело заорал Штепан. -- Волк  -- пошел!  --
указал он в лилово-белую вечернюю степь.
     Девушка поглядела в затуманенную степную даль, как будто и в самом деле
в эту даль безвозвратно уходил и волк и волчья злость, а в бараках и во всем
поселке оставалась лишь одна доброта. Ей хотелось, чтоб на свете были только
доброта и  счастье. Уход сазадошей избавлял от опасений, что и пленные уйдут
и тайная надежда на  счастье  с Яношем исчезнет. Нет, они не оставят  ее! Им
здесь весело и  интересно. Они не  поддались  на  сладкие  уговоры офицеров,
рассказывающих, наверно, какие  красивые и  богатые  девушки  ожидают  их на
родине. Стеша  улыбнулась. Может  быть, и  она не хуже  этих девушек.  Стеше
больно  было  глядеть  на свои  худые,  трижды  подшитые  валенки,  суконное
пальтишко, выцветший  платок, связанный из грубой шерсти,  -- ей бы легкую и
мягкую одежду, подобную той, в какой выходили гулять в Ново-Петровскую балку
инженерские барышни.  Она  не замечала  на плоских крышах опрокинутых старых
ведер,  пристроенных  вместо труб, не видела маленьких окон  в домах --  как
будто но для людей, а для земляных кротов.
     -- К Катерине собиралась ночевать, -- сказала она.  --  А одной страшно
идти по всему поселку. -- И с надеждой посмотрела на Яноша.
     -- Катона! -- вдруг вскричал Янош, строго посмотрев на всех стоящих. --
Цузаммен!.. Р-раз! Вме-сте! Идем!..
     Недоверчиво оглядываясь,  Стеша медленно зашагала в сторону поселка.  И
вдруг  увидела  --  пленные идут  вслед  за ней. У  Стеши дух  захватило  от
волнения. Она  шла, вытянувшись в  струну, как ходят по узким бревнам, боясь
пошатнуться. Выскочили из головы изгнанные сазадоши, забылись  суровый отец,
гудящая далекими  голосами степь и тот немец-постоялец,  который  тянул ее к
себе, исчезло все гадкое, что мучительно давило ее.
     За спиной послышалось, как Штепан запевает недопетую песню:


     Кесарь стебла хыта.
     Кто за дверми? Млуви.
     Зхроним мы бабичку!
     Хо рук хо!


     Не понимая, о  чем Штепан поет, а  почувствовав  озорную радость, Стеша
начала подпевать:


     Хо рук хо!..


     Она удивлялась своему  голосу  в  строе  мужских голосов. Никогда ей не
приходилось  петь  вместе  с  мужиками.  Все  больше  она распевала одинокие
протяжные донские песни, ни к кому не подлаживаясь. А теперь надо было, чтоб
получалось складно вместе со всеми.
     Показались первые ограды и дома. Стеша и глазом не  повела  на одиноких
прохожих,  не  оглядывалась  на  открывающиеся двери.  Впереди  простиралась
широкая,  свободная  улица,  по которой  надо  было пройти,  чтоб всем стало
весело.
     Штепан запевал:


     Слово дела мужа.
     Кесарь те не муси!
     Зхроним мы бабичку!
     Хо рук хо!
     Хо рук хо! --


     высоко подтянула Стеша.
     К колонне пристроился Миха с ватагой ребятишек.
     Миха тоже стал выкрикивать вместе со всеми остальными:


     Хо рук хо!


     -- Показались немцы! -- проворчала Арина, пытаясь за руку оттянуть Миху
от идущих.
     -- Не мешайте, мама!
     -- Знаешь, что поешь? Глупость какую-то!
     -- А тебе не все равно? -- остановил ее Кузьма.
     -- Совсем от рук отбился малый!
     Кузьма не ответил, вприщур  разглядывая пленных и стараясь понять, чего
это они вышли на улицу с песней да еще Стешу с собой прихватили.
     -- Ишь вышагивает, бесстыжая! -- бросила Варвара.
     Кузьма спросил у Яноша:
     -- Чего это вы разгулялись?
     -- Чего есть "разгулялись"?
     Кузьма   притопнул  каблуком  и  показал,  что   значит  русское  слово
"разгулялись".
     -- А-а, -- понятливо  протянул  Янош.  --  Форрадалом! Револушч!  Долой
сазадош Кодаи! Долой сазадош Каллаи! Вива Стеш-ша! --  засмеялся он. -- Вива
Казаринка! Вива шахтерня!..
     Янош пошел от Катерининого дома свободной, размашистой походкой.
     В серой вечерней мгле все  быстро терялось из виду. Потерялся и Миха. В
той стороне,  куда он ушел  с  пленными,  волнами тянулись сугробы,  высокой
горой  поднимался  терриконник,  шипел  избытком  пара пригнанный Вишняковым
паровоз.
     -- Опять чего-то жди к ночи, -- вздохнула Варвара.
     -- Долго жили бесшумно, пора  и иначе пожить, -- ответил Кузьма и пошел
прочь.
     Ему было тревожно стоять  возле Катерининого двора,  где  он  застрелил
урядника. "А Варвара -- дура, ничего понять не может..."






     Трофим спешил домой,  идя по  железнодорожному полотну  не оглядываясь.
Поэтому и не заметил саней со Стешей. Шел, по  привычке не поднимая  головы,
-- что шпалы да костыли, не надо ли менять? Горбили его и постояльцы, -- как
с  ними быть?  Трофим  был хитер.  С  шахтерским  Советом, однако, долго  не
удастся хитрить. Лучше держаться в стороне. К нелюдимости его  привыкли. Вся
жизнь  прошла "на отшибе", в постоянной вражде с людьми. Он  ушел из поселка
мальчиком, вместе с отцом, избитым  в Александровской  слободе  за  торговлю
перепревшими  хомутами.  "Свое" неизменно  заслоняло  перед  ним  "людское".
Лиликов  говорил о "службе народу". А Трофим служил не народу, а себе, хотел
сохранить старую службу на дороге и не думать ни о чем другом.
     План  был таков:  Лиликову сообщить о Дитрихе и постояльцах, у  Дитриха
взять обещанные деньги и в драку не вмешиваться, пускай сами повоюют.
     Пока от Дитриха прибыль  не большая -- дает понемногу. Но в ящиках, что
в погребе,  видать, есть  деньга. Взять- то ее боязно: а вдруг старая власть
вернется  и спросит? Открыть Лиликову все секреты --  тоже никакого  резона:
возьмут  и  спасибо  не  скажут.  "Зажали,  притиснули,   проклятые..."  При
последней встрече  Лиликов  сказал:  "Возместим  расходы  на  содержание,  а
поклоны  тебе пошлют за  этого волка не только наши овцы, а и приазовские, и
придонские,  и приднепровские..."  При  этом  Лиликов засмеялся,  будто  уже
поймал этого волка в обычный  заячий капкан и ждет, пока он сдохнет. Шахтеры
умные.  Они могут  кого  угодно  обвести  вокруг пальца.  Дитрих,  как будто
догадываясь  об их хитрости, в последние дни забеспокоился.  Приехал  на час
проверить,  цел ли  замок на подвале, и уехал, сказав  при  отъезде  угрюмо:
"Засиделся  я в  ваших краях... пора уезжать". Трофим  промолчал.  А  он еще
добавил:  "Надеюсь,  Трофим, подвал  ты никому не откроешь?  " Трофим кивнул
головой. Дитрих  наклонился к нему  с  козел и произнес  тихо: "За службу  я
плачу  щедро..." И жалко улыбнулся,  словно  прося Трофима, чтоб он отпустил
его  из  этих краев. От Дитриха хорошо  пахло, во рту блестел  золотой  зуб,
подшитые кожей  войлочные сапоги  мягко облегали полные  ноги,  в  руках  он
держал новые, незадерганные вожжи. Трофим все же верил, что Дитрих  заплатит
щедро.
     Щурясь от ослепительного блеска  свежего снега,  тяжело дыша в  бороду,
Трофим шел, не поднимая  головы,  пока  не  услышал  далеких голосов. Поднял
глаза  и сквозь запорошенные инеем веки узнал  идущих  навстречу Вишнякова и
Пшеничного. "Пройдут, слава богу, не задержатся", -- подумал Трофим и  круто
свернул с железнодорожной ветки на  снежную целину, решив скрыться в близкой
посадке.
     -- Трофим!.. Э-э-эй!
     Тьфу, будь вы прокляты! -- выругался Трофим.  -- Не  стану подходить...
Генералы-голодраны...
     Они  ждали, задвинув  руки  в карманы. Недовольно  покряхтывая,  Трофим
медленно зашагал обратно.
     -- Куда убегаешь? -- крикнул Вишняков. -- Подходи, не укусим!
     --  Времени  нет, --  ворчал Трофим, выбираясь на колею. -- Это  у  вас
привыкли языки чесать...
     -- Как  у нас, так  и  у  вас, -- сердито блеснул глазами Вишняков.  --
Нового начальника станции принимай. Пшеничный теперь главный на Громках.
     -- Главные найдутся, --  Трофим изучающе взглянул на Пшеничного.  -- От
меня чего надо?
     -- На Косой пройдем, -- потребовал Вишняков. --  Скоро паровоз подойдет
с платформой -- лес будем грузить.
     Трофим нахмурился, соображая, как быть.
     -- Купили  лес или как?  Он будто и не ваш, казаринский,  а бельгийской
кумпании.
     -- Если говорю -- возить, значит, наш! -- ответил Вишняков.
     -- А меня наняли охранять, мне разрешение нужно, -- упрямился Трофим.
     Пшеничный засмеялся, толкая его в грудь. У Трофима  брови сдвинулись от
обиды и  гнева. "Главный нашелся! " Он скользнул взглядом по рыжим валенкам,
по дырявому полушубку и старой смушковой шапке с вытертыми до блеска краями.
     -- Наш лис! -- сказал Пшеничный.
     -- Все  -- наше, лишь бы рук хватило, чтоб взять, -- с глухой хрипотцой
заметил Трофим.
     Вишняков, недовольно хмыкнув, пошел  к Косому шурфу. А Пшеничный  ждал,
покачиваясь на истоптанных каблуках.
     -- Будэ дана тоби бумажка, як положено быть, -- сказал он. -- И бумажка
про мое назначение будэ.
     -- Буде, буде!..
     "Хлюст!  "  -- лютовал Трофим. Назначения от управления Каменноугольной
дороги  нет,  есть  только  "ярлык"  от  Вишнякова.  С  "ярлыком"  долго  не
продержишься:  появятся  управленческие инженеры  --  живо  прогонят.  Когда
только они появятся?..
     -- Дывысь там! -- кричал вслед Пшеничный.
     "И глотка, как у дьяка в паршивом приходе..." -- заливался  все большим
гневом Трофим. Но отвечать опасался.
     Пшеничный догнал Вишнякова. Трофим поглядывал на них из-под насупленных
бровей. Маячат широкие спины.  Идут так,  будто успели  прибрать к рукам  не
только дорогу  и станцию, а всю  степь. Заодно и  его, Трофима,  потянули за
собой на бечеве. Пускай, -- бечеву он в нужный момент оборвет.
     С этой обнадеживающей мыслью Трофим зашагал быстрей.
     Паровоз с платформой настиг их возле Косого шурфа.
     -- К ближнему костру давай! -- крикнул Вишняков машинисту.
     "Костром" шахтеры называли бревна, уложенные срубом.
     Со ступенек паровоза соскочил Паргин.
     --  Залежались  в  чужом  володении!  --  крикнул  он,  оглядывая торцы
сосновых бревен.
     -- Все чужое, что не твое, -- проворчал Трофим.
     Паргин услышал.
     -- От Матфея читаешь! А "Книгу Царств" знаешь? Там говорится: "И сказал
Господь: кто склонил бы Ахава,  чтоб он пошел  и пал в Рамофе Голаоадском? И
один говорил так, другой говорил иначе".
     -- Знаю! -- отмахнулся Трофим.
     -- Как далее говорится?
     Чужой лес собираетесь грузить!
     -- А грузить тоже надо, чтоб никто чужое не берег.
     Вишняков  краем уха прислушивался к  разговору. Он знал, что Трофим был
заносчив, презирал шахтеров за "безбожие". А вот Паргин высмеял его.
     --  Давай по двое! -- крикнул Вишняков. -- Я с Пшеничным,  а  Трофим  с
Паргиным!
     -- Не могу я, разрешение давай, -- отказался Трофим.
     Увидев умные, насмешливые глаза Вишнякова, замялся.
     --  Ежли  сейчас нет,  то  потом  должно  быть, --  добавил  он, нехотя
приближаясь к "костру".
     -- Начинай! -- крикнул Вишняков, берясь за торец.
     -- Можно, -- заторопился Паргин и приказал Трофиму: -- заходи, заходи с
другого конца!
     Снежный козырек, прилипший сверху, рассыпался мелким облачком.
     --  Р-раз!..  Р-раз!.. --  закряхтели  Вишняков  и Пшеничный,  поднимая
бревно и валя его на платформу.
     Дерево глухо загремело по дощатому настилу.
     --  Ну-ко, прогоним  злого духа от господа! --  весело вскричал Паргин,
берясь за бревно.
     Трофим подчинился, взялся с другого конца.
     -- Р-раз!.. Еще р-раз! -- скомандовал теперь Паргин.
     Трофим  подивился ему:  обычно тихий и неразговорчивый,  он  оживился и
расшумелся, как  у  близкого человека  на поможеньях. Поднимает  бревно и не
кряхтит, хотя под тяжестью его и не видно.
     -- Живей поворачивайся!..
     "Чужое брать завсегда ловко, -- объяснил себе поведение Паргина Трофим.
-- Сумеют ли нажить свое?.."
     -- Не бегай, запалишься! -- проворчал Трофим.
     Паргин задержался на миг, поправляя треух.
     -- Уподобимся творцу!  Знаешь псалмы: "Потряслась и поколебалася земля,
дрогнули  и  подвинулись  основания  гор,  когда он  вырвался из  тесноты  и
спустился на  землю  сотворить  чудо". Так  и  нам  хочется, чтоб было.  Как
творец, так и мы!
     -- Лишку хватаешь, захлебнешься от гордости.
     -- Чего это? От гордости или бессилия? О чем говоришь? Зачах умом!
     -- Бери, гнида! -- побагровел Трофим, хватаясь опять грузить.
     --  Народ  сочинял про чудо, народ  и понятие имеет, как  чудо творить!
Шевели мозгами, Трофим!
     Трофим сплюнул от досады, дернул бревно так, что Паргин на другом конце
зашатался.
     Разгоряченный погрузкой, Вишняков как будто и позабыл о Трофиме. Взяв у
машиниста топор,  начал стесывать и  загонять  в вагонные  муфты колья, чтоб
нагрузить на  платформу  побольше. Плечистый, сильный, сбросив кожушанку, он
работал красиво, с заметной лихостью,  словно соскучившись по топору. Трофим
изредка, поглядывал из-под опущенных бровей, не понимая,  откуда у Вишнякова
могло быть плотницкое умение.
     --  Теперь  можно  еще  столько!  --  крикнул  Вишняков,  соскакивая  с
платформы.
     Трофим молчал.  Вдвоем  с Паргиным они  едва  перевалили  бревно  через
колья.  "Дурак, не  подумал,  как удобнее",  --  осудил Трофим,  желая, чтоб
Вишняков сделал что- то не так, а Паргин надорвался.
     Штабель,  однако,  значительно  убавился.  Перемещенные  на  платформу,
сосновые  бревна  лежали  в порядке, в точности  так, как  укладывались  при
доставке на шахту. Паровоз разносил гаревый дымок топки,  не  забивая запаха
древесины и сосновой смолки.
     Они сели покурить.
     Трофим не курил.  Он взял  в руки кусок красной  коры и  наслаждался ее
запахом, возвращающим к чему-то далекому и мирному.
     -- Откуда лес? -- спросил Паргин.
     -- Должно быть, из Смоленской губернии, -- ответил Вишняков.
     -- Скилькы его  там! -- воскликнул Пшеничный. -- День идешь,  нич идешь
-- и всэ лис, лис! Аж в очах тэмно!
     Трофиму никогда не приходилось видеть огромного настоящего леса.
     -- Где-то, говорят,  есть еще  Муромские леса, -- оказал Паргин, -- там
свет деньской никогда не виден.
     "Все им известно", -- с досадой подумал Трофим.
     -- Все вырубили бельгийцы! -- вздохнул Паргин.
     -- Меньше будет пристанища для бандитов, -- вмешался Трофим.
     Вишняков метнул на него взгляд.
     -- Бандитам и  в голой степи место находится. Фатеха-персиянина чуть не
убили... К твоему дому, Трофим, их стежки пролегли. Это нам известно.
     Он встал, бросая окурок в снег. Трофим тоже встал.
     -- Можешь с обыском прийти!
     -- Мы  знаем, к кому с обыском  ходить!.. Сообщишь главному на Громках,
товарищу Пшеничному, когда они к тебе явятся. А нам пора.
     "Вот и вся тебе плата за погрузку  леса", -- подумал Трофим, с перепугу
не зная, как ответить.
     Вишняков с  Паргиным взобрались на  платформу. Пшеничный остался  возле
Трофима. Вася  дал гудок.  Раскатистый звук его понесся  по степи, отдаваясь
тягостным  ожиданием  в душе Трофима. Он  теперь знал, что не остаться ему в
стороне от происходящего  вокруг, что жить в дальнейшем придется по приказам
Пшеничного, а свободным разъездам Дитриха подошел конец.
     --  Мэни так кажеться, -- сказал  Пшеничный, когда  паровоз, окутываясь
паром, потянул платформу от Косого шурфа, -- шо Дитрих скоро прыйде до тэбэ.
Так ты поодризай постромкы, щоб далеко нэ втик!
     Трофим опустил голову. Душа кипела от злости и страха перед будущим. Он
шаркал по снегу валенком, выжидая, что Пшеничный скажет еще.
     -- Та за Фофою прыглядывай!
     Трофим выпрямился.
     -- Острожным соглядатаем не стану! -- вскричал он. -- Иди заарестовывай
их сей же момент. А под мой грех рублевый не лезь со своей копейкой!
     Пшеничный приблизился к бородатому лицу Трофима:
     -- Грихы в раю будут счытать! А ты по-зэмному  жывы!  Як народ кажэ! Дэ
зараз Дитрих?
     -- Не знаю, -- ответил Трофим. -- Ничего не знаю...
     Вечерняя хмурь спрятала  обоих. Трофим облегченно  вздохнул, -- все  же
благополучно обошлось на сей раз.
     Второй час  Дитрих сидел на станции  Яма в ожидании  поезда на Харьков.
Все как и положено в "яме" --  грязь, изнуряющая тишина, серая, непроглядная
мгла. Давит низкое, облачное  небо,  давит  дым из деповской трубы, угнетает
одиночество.  Золото  и  драгоценности  Дитрих  оставил  и  не  намерен  был
возвращаться к Трофиму Земному. Чепуха, крохотная частица его состояния. Под
угрозой гибели оказались все его  капиталы. Но революционная Россия отнимала
у него не только капиталы, а и уверенность в себе.  Что делать дальше? Ехать
за границу? Начинать все сызнова? Неужели Вишняковы справятся с дьявольскими
трудностями разрухи и сумеют упрочить свою власть?
     По перрону прошла женщина в худом пальтишке, с двумя детьми, укутанными
в большие вязаные платки. "Вишнякову и этих придется отогревать и  кормить",
-- зло подумал Дитрих. С  тех пор как они встретились, Вишняков не давал ему
покоя.  Заросшее  щетиной  лицо  Дитриха,  наверное,  было  жутким.  Женщина
испуганно шарахнулась в сторону.
     -- Погодите, --  неожиданно последовал за ней Дитрих. -- Если вы тоже в
Харьков, я постараюсь вам помочь.
     -- Спасибо, оставьте меня в покое.
     -- Вы боитесь меня?
     Женщина прижала к себе детей и прошептала побелевшими губами:
     -- Избави бог от помощников...
     -- Я не бродяга...
     Женщина торопливо ушла. Дитрих горько улыбнулся. "Почему же не признать
истины, --  я и  есть бродяга... ни дома,  ни друзей, ни  занятий... Внешне,
наверное, похож на грабителя. Увидев меня теперь,  Вишняков бы  обрадовался.
Но не  испугался,  как  эта истеричная дамочка. Его трудно испугать... Он --
сильный  человек, грабитель  ему  не страшен. Мы никогда не  сможем сойтись.
Пока у него  сил и опыта меньше, чем  у  меня, я должен поступить с ним, как
положено поступать сильному..."
     Гремя колесами и свистя паром, к станции подошел пассажирский состав из
шести  ободранных  и перегруженных  вагонов.  Дитрих  скользнул  взглядом по
ступенькам и крышам, где сидели, подняв воротники полушубков, мужики и бабы,
-- мест нет. С сожалением он оглянулся на женщину, мечущуюся с детишками.
     -- Куда ты с ними, мать! --  крикнули с поезда.  -- Сидела бы дома и не
рыпалась!..
     Послышался свисток паровоза. Состав тронулся. Дитрих пошел к дежурному,
чтобы  спросить  о следующем поезде. По пути он подобрал газетку, оброненную
женщиной. "Верну ей, когда все на вокзале успокоится..."
     -- Следующий  поезд,  дорогой господин или товарищ, --  поднял на  него
тяжелые, набухшие веки дежурный, -- должен  появиться на нашей станции через
сорок минут. Мы ничего не можем гарантировать.
     -- В отношении гарантии мы с вами уже объяснились.
     --  Ах, это вы! Извините, я  и  имел в виду усадить  вас именно в  этот
поезд.
     -- Я бы хотел попросить вас еще о женщине.
     -- Это будет стоить дороже.
     --  Сделайте милость, -- сказал Дитрих и  сунул дежурному еще пятьдесят
рублей.
     Он нашел  женщину в зале ожидания -- грязной, вонючей комнате с темными
окнами и  тяжелыми дубовыми  скамьями. Трудно даже пристроиться под стенкой,
так было здесь  тесно.  Только чуточку  свободного места в проходе  и  возле
окоп,  где дуло  из  разбитых стекол. Дитрих пошел к окну.  Издали он кивнул
женщине: ничего-де не получилось, но ждите.
     Стоять невыносимо. Ноги ломило от усталости. Стараясь отвлечься, Дитрих
развернул старую киевскую газету:
     "С точки зрения  обывателя", "Голос  правды", "Куда мы  идем"... Ничего
нового,  все  те   же  рассуждения  о  катастрофе  и   разрухе,   призывы  к
справедливости  и  благоразумию, сообщения с Верденского  плацдарма  войны с
Германией. Удивительно пошло все... именно здесь, на станции Яма...
     В газете оказался  обрывок со статьей  без заголовка.  Дитрих, прочитав
первые фразы, заинтересовался ею.
     "... Я живу в поселке  Казаринка, в центре Донецкого бассейна, рядом  с
Областью Войска  Донского. Здесь действует власть Совета. Здесь же находится
и наша варта. Мы мирно сосуществуем. Не стану  предсказывать, как долго  это
продлится. Скажу лишь о  "советчиках", о тех  людях, которые ведут за  собой
шахтеров.   Первый  из   них   --   Архип  Вишняков,  личность   колоритная,
примечательная для данного времени. Он -- демократичен, охотно встречается с
людьми  своего поселка  по  любому поводу, добивается улучшения их жизненных
условий.  Это  создало  ему  популярность... --  Дитрих оторвался на минуту,
подумав, что  автор  статьи  точен.  Действительно,  популярность Вишняковых
растет,  а в лагере белой гвардии  нет и в  помине такой  личности.  Грустно
покачав  головой, Дитрих продолжал читать: -- Вишняков -- типичный  кацап. К
людям иной национальности он относится незлобиво. В хороших отношениях с ним
военнопленные австро-венгерской армии, работающие на шахте. Ничего я не могу
сказать худого  об отношении  его к  украинцам.  В помощниках его ходит  наш
полтавский земляк Прокофий Пшеничный. Да и сотник Коваленко рассказывал мне,
что на фронте они вместе сидели в окопе  -- Вишняков делился с ним последним
сухарем. Сейчас они,  конечно, не поддерживают никаких отношений. Между ними
-- война  и  нет  войны, между ними -- много недоразумений, которые  породил
большевизм.  Как  люди,  они  близки  между  собой,  а  как  солдаты  разных
группировок  они  относятся друг к  другу настороженно. Я  верю, однако, что
благоразумие рождающихся  и умирающих одинаково,  независимо от политических
течений века, в конечном счете восторжествует..."
     Дитрих  взглянул  на подпись  внизу --  "Андрей Косицкий". Рассуждающий
поэт! Он тоже пытается понять Вишнякова.
     "Национальное" мало занимало  Дитриха. Он  подумал что неплохо  было бы
отправить эту  статейку  Косицкого  с  соответствующей  припиской  комиссару
Трифелову, осуществляющему контроль над Казаринкой. Пусть Трифелов почитает,
как оценивает Вишнякова вражеская большевикам печать.
     При  этом  он  с  облегчением  подумал,  что  определил  навсегда  свое
отношение к  Вишнякову  как  отношение крайне враждебное, допускающее  любые
приемы борьбы. Ведь они были носителями разных идей собственности и не могли
существовать одновременно -- кто-то должен был умереть.
     -- Идите за мной, -- сказал Дитрих женщине,  когда подошел час  прихода
поезда.
     -- Зачем? -- тихо спросила она.
     Дитрих не мог  объяснить: на него уставились внимательные глаза сидящих
вблизи людей.
     -- Я хочу вам передать кое-что...
     Женщина не пошла -- она его боялась.
     -- Кто вы? -- спросил Дитрих.
     -- Я жена военного.
     -- Кто он?
     -- Полковник царской армии Раич.
     --  Вот  как! --  неопределенно  произнес  Дитрих  и вышел  из вокзала:
пришлось бы что-то врать о полковнике -- надоело.
     А потом, уже из окна вагона, он увидел ее, мечущуюся по перрону.
     --  Я  тебе,  дурья  башка,  говорю, --  рокотал чей-то  бас за дощатой
перегородкой, -- кости береги!  Мясо уйдет -- наживешь. А кости подломают --
ложись и помирай!..
     "Да, береги свои кости, -- подумал  Дитрих, радуясь,  что  ему  удалось
пробраться в вагон. -- Береги, если можешь сберечь..." -- мысленно сказал он
женщине.
     Торопясь сесть в поезд, он все же успел сунуть в почтовый ящик пакет на
имя  Трифелова. В пакете -- газетка с корреспонденцией Косицкого о Казаринке
и председателе Совета Вишнякове.
     Провожаемый  криками и  бранью оставшихся  на  перроне,  поезд медленно
двинулся  вперед.  Дитрих  уже  не искал  глазами жену полковника Раича.  Он
думал, как может  отразиться  на положении Вишнякова  то, что о нем пишут  в
антибольшевистских  газетах. "Во  всяком  случае,  они не пройдут мимо  этих
писаний..."  --  утешал  себя Дитрих, прислушиваясь к учащающемуся перестуку
колес, к возбужденным голосам пассажиров.
     Вскоре в вагоне потемнело. Приближалась  ночь. Голоса становились тише.
Никто, однако, не сидел спокойно. Дитрих брезгливо косился на своих соседей,
наверно обовшивевших, мычавших в полудреме и вздыхающих, как перед  смертью.
Ему злорадно подумалось, что у всех Вишняковых, которые  есть у большевиков,
глотка разорвется, пока они успокоят и пристроят к работе этот устремившийся
в поездки народ.
     В Казаринке шумели до глубокой ночи.
     Пленные разбрелись  по поселку, обсуждая случай  с сазадошами.  Шахтеры
разговаривали громче обычного: чужой язык иному как глухота, авось криком ее
пробьешь. Пленные  отвечали потише, посмеивались и  чаще  всего  употребляли
слово  "хорошо".  Хорошо  --  Совет, хорошо  --  революция,  хорошо --  бить
капиталистов и генералов.
     --  Все  им   хорошо,  --  задумчиво  шептала  Арина,  вернувшаяся   из
Ново-Петровки ни с чем.
     Было  немало  радости  и  удивления,  что  и  любящие  порядок  "немцы"
взбунтовались. Пожар как будто выжег  надежды на  гордое, свободное житье. А
"немцы" вернули эти надежды, вытолкав в ночную степь своих сазадошей. Они не
побоялись связать свою  судьбу с поселковыми, хотя и голод стоит у порога, и
Черепков шастает по степи с карательным отрядом.
     Я те  скажу,  --  докладывал  Аверкий, -- весь немец  вскорости за нами
пойдет. Куда ему деться? Тож свой царь  в кишку дует, а царица с  распутными
парнями таскается. Тот немец тоже с головой!..
     Слухи о "том немце",  армии,  занимающей фронт,  готовой в любое  время
пойти в наступление, тоже  беспокоили. Газеты  в Казаринку  приходили редко.
Те,  которые приходили,  были  полны  тревожных сообщений  о  переговорах  в
Бресте. Что-то там не ладилось: немцы будто бы не  желали подписывать мирный
договор  с одной Россией, а настаивали,  чтоб его подписали  все союзники. А
союзников ждать нечего -- они продолжают воевать и выхода России из войны не
признают и признавать не желают. Украинская республика послала на переговоры
в  Брест  свою  делегацию.  С  этой  делегацией  немцы  ладят лучше,  чем  с
делегацией Совнаркома. В одной газете  было даже сообщение, будто германский
генерал Гофман  пригрозил наступлением  на Россию,  если она  будет угрожать
власти Центральной Рады.
     Дело  усложнилось еще  и  тем,  что у советских командиров  были разные
мнения о войне:  одни считали, что надо подписывать мир  с немцами, а другие
видели в  этом уступку,  гибель революции  и требовали держаться до конца во
что бы  то ни стало. Пленные как никто другой могли рассказать о способности
Германии воевать.
     Комиссар Трифелов, как  передавали, предлагал голосовать  против мира в
Бресте, подниматься  на  революционную  войну. В этом он даже, говорили,  не
соглашался  с Лениным.  Трифелов  не  из шахтеров,  к  революции  пришел,  а
понимать -- не научился.
     -- Как ты думаешь? -- спрашивал у Франца Алимов о войне.
     -- Я  не  понималь комиссар Трифелов...  Русский желал  мир, немец тоже
желал. Война -- не  популяр. Один- два день солдат будет наступать, а  потом
-- долой генерал! Вива мир!
     -- Солдат есть солдат, приказано -- давай наступай!
     -- Солдат не есть одинаков солдат. Солдат умный и солдат глюпый, солдат
--  работчий  и крестьянин,  торговец и,  как  его... махен...  ремесленник.
Капиталист-солдат  в  Германии  нет. Солдат  немецкий отшень хорошо понимает
солдат русский. Он  не будет воевать против революции. Ваша революция нам --
отшень хорошо!
     -- Славу богу, успокоил! -- широко заулыбался Алимов.
     Аверкий  бросил шапку под  ноги и  стал считать, заламывая  крючковатые
пальцы:
     -- Солдат  русский,  да солдат немецкий,  да солдат австрийский, да еще
рабочий германских и русских шахт возьмутся все да ка-ак а-ахнут!..
     -- Русский человек любит кумпанию! -- заорал Петров.
     В  каждом  доме не  жалели керосина, светили напропалую,  выставляли на
стол последние остатки солонины  и картошки, угощали  пленных и говорили про
дальние страны, где тоже должны вспыхнуть революции.
     -- Что тебе другие страны? -- изредка прорывалось сомнение.
     --  А  ты  их  знаешь?  Может,  только  оттуда  и  надо  ждать  подвоза
продовольствия?
     -- Вустриц оттуда дождешься, если в России не вырастет!
     -- Чего вустрицы?
     -- Жабы, одним словом!
     Все радовались, что рухнула наконец  последняя препона единению пленных
и  шахтеров, не  будет теперь  ходить  в  Совет  сазадош  Кодаи и доказывать
Вишнякову, будто  пленные обязаны  подчиняться присяге и  не имеют  никакого
права принимать участие в революции.
     Алена пела под губную гармошку Франца:
     Мой миленок, что теленок,
     Не поймет меня никак.
     Не хочу стирать пеленок!
     Бунтовать пойду в барак!
     Она, как по  случаю праздника, нарядилась в кофту с кружевной оборкой и
поглядывала на Франца  добрыми, блестящими  глазами. Доверие и доброта Алены
много значили -- с ней это не часто случалось.
     Возвращаясь  из  Лесной,  где  Трифелов  проверял  годность  станции  к
пропуску поездов, Сутолов удивленно прислушивался к крикам в поселке.
     -- Чего празднуете? -- спросил он у Алимова, вышедшего на улицу.
     -- Пленные офицер прогнал! -- возбужденно  ответил Алимов. --  Мал-мала
бил, а потом -- степь!..
     Сутолова не так уж взволновала  эта новость.  Ему хотелось поговорить о
Вишнякове. Трифелов, посмеиваясь, прочитал  присланную  по почте  статейку о
Вишнякове. А Сутолову было не до смеха. В статейке  высказывалась похвала за
то, что ему, Сутолову, не  нравилось в Вишнякове. "Ничего  не  могу  сказать
худого  об  отношении к украинцам", -- писалось  в статейке.  Стало быть,  к
варте,  рассуждал  Сутолов. О  фронтовой дружбе с  сотником  Коваленко  тоже
речь... Чего же Трифелову посмеиваться после этого?
     -- Приезжай к нам, допроси Вишнякова, -- потребовал Сутолов.
     -- А зачем мне к вам ездить? Своя власть -- сами и допросите.
     Сутолову   показалось,   что  Трифелов   подбивает   проявить   большую
решительность.  Для  этого и статейку прочитал, и о "своей власти" напомнил.
Для верности спросил еще:
     --  А  тебе  разве не тревожно?  Линии  наши  расходятся. Революционной
твердости  нет в Вишнякове. По данному моменту  судя, нам надо сымать  его с
председательства.
     -- Вот и снимай, если удастся.
     -- Твое мнение какое?
     -- Мое мнение -- как народ, так и я.
     -- Народ одурел от  даровой  работы в шахте!  --  вскричал  Сутолов. --
Народ  на пожарище горелые сухари  собирает! По  закутам шепчутся, как  ноги
унести от казаков! Вот -- народ!
     -- Какой есть,  такой  и есть,  другого  народа  мы вам  не пришлем, --
оборвал его Трифелов. -- Приеду, если будет время...
     Он  не  стал  больше говорить. Положил статейку в  карман  и  уехал  на
Громки, к Пшеничному.
     Сутолов решил поговорить с Кузьмой. Голова болела от  усталости.  Но он
пошел к нему, уверенный в своей правоте, надеясь на поддержку Кузьмы. Гуляют
шахтеры с пленными -- пускай гуляют. Кузьма на гулянку не пойдет.
     Окна в доме Кузьмы светились.
     Сутолов постучал к нему.
     Разговор начался осторожно.
     -- Чего ж сегодня не пошел в караул? -- спросил Кузьма.
     -- Не пошел...
     -- Не из кого составлять или поленился?
     --  Притомился  малость.  Думаю,  пускай  другие  походят.  --  Сутолов
взглянул на Кузьму исподлобья.
     -- Кто же эти другие? -- настаивал Кузьма, догадываясь, конечно, о  ком
речь.
     -- Вишняков, скажем, -- подтвердил догадки Сутолов.
     -- У него  любовь  началась,  --  вмешалась  Варвара.  --  У  Катерины,
говорят, ночует или она к нему ходит ночевать -- ничего не поймешь...
     Сутолов метнул  на  нее  быстрый взгляд -- поползли,  значит, и  слухи;
ждал, что скажет Кузьма. Кузьма молчал, глядя  под ноги  и шевеля опущенными
бровями.
     --  Любовь у  одного,  любовь  у другого,  -- решил поддержать  Сутолов
Варвару, -- а степя лежат свободные -- скачи, гуляй!
     Варвара подняла голову,  готовясь еще что-то  сказать. Кузьма,  однако,
опередил ее:
     --   Сходила  бы  к   Паргиным,   спросила,   что  принесла  Арина   из
Ново-Петровки.
     -- Завтра могу пойтить.
     -- Кому говорю, сегодня сходи!
     Варвара нехотя поднялась. После случая с урядником она  боялась мужа --
все же на глазах у всех застрелил человека.
     -- Говори яснее, что имеешь против  Вишнякова? -- спросил Кузьма, когда
за Варварой закрылась наружная дверь.
     -- Не  могу его понять,  -- потер ладонью лоб Сутолов. -- Не могу, хоть
убей! Не знаю  я,  почему он  туда и  сюда  вертит,  как сучка.  Калединские
генералы за  тридцать верст от нас  казаков рубке  учат. Вот-вот поскачут  в
нашу сторону. А кто станет поперек дороги? Некому стрелять.
     -- Об этом я уже слыхал, -- недовольно сказал Кузьма,
     -- Разве мало?
     -- Новое что есть?
     --  О  всяких его  провинах знает  Трифелов,  --  подавшись  к  Кузьме,
прошептал Сутолов.
     -- Какие провины?
     --  Не  знаю.  О  разговоре  с  Фофой  он нам отчета не  давал.  Сотник
Коваленко --  его  фронтовой  товарищ.  Складов  подпальщик  --  урядник.  А
урядника он выпустил из поселка!
     -- Свалить хочешь Вишнякова? -- мрачно спросил Кузьма.
     -- Может, и так! -- всей грудью произнес Сутолов.
     -- Кого на его место?
     -- Тебя!
     -- А почему не тебя?
     -- Мне нельзя отходить от военного руководства.
     Кузьма встал из-за стола.
     -- Свалить хочешь? -- спросил он еще раз.
     -- А ежли Вишняков и останется, -- быстро говорил Сутолов, -- то надо б
его приструнить.
     --  Не  верится,  чтоб  Архип  поддался,  --  сказал  Кузьма. --  Да  и
приструнивать зачем?
     -- Во имя дела!
     Кузьма  отрицательно  покачал головой. Ему тоже  не  однажды  приходила
мысль, что  Вишняков в чем-то  темнит  и  недооценивает опасности  казачьего
нападения  на  Казаринку.  Но  Сутолов  явился,  наверно,  специально,  чтоб
уговорить его свалить Вишнякова с  председателей.  Ишь  как  торопится, даже
щеки стали сизо-красными. Трифелова приплел.
     -- Свалить можно, если народ на то согласится, -- сказал Кузьма.
     -- Народу рассказать надо!
     -- Гляди не промахнись!
     -- Мне для себя ничего не надо! -- стал  убеждать Сутолов, думая только
об одном  -- чтоб Кузьма его поддержал. --  Меня только страх  берет, как мы
врага встретим.  Со всех сторон получается осада, ни  одной  щелочки, куда б
уйти можно. Бабы, детишки за напиши спинами. А Вишнякову дела нет!  Не  бери
много на себя, если к людям беда стучится!
     Кузьма слушал не очень внимательно.  Чем больше доказывал  Сутолов, тем
меньше  ему  верил.  Сутоловы злы  и мстительны,  ум у  них  сидит  за  злой
заслонкой. Небось не может побороть в себе обиды на Вишнякова за то, что тот
не дает согнать всех шахтеров в строевую роту. Может, и другие обиды есть. А
обиды считать сейчас не время.
     --  Прошелся бы на Благодатовку,  -- сказал Кузьма, прекращая разговор.
-- Присматривать ведь кому-то надо за порядком...
     Глаза глядели непроницаемо спокойно, как будто ничего  перед  этим и не
было, что бы его взволновало.
     -- Боишься прихода второго урядника? -- криво ухмыльнулся Сутолов.
     -- Не одного меня беспокоит...
     -- Что же будем делать? -- спросил у выхода Сутолов.
     -- Поглядим, как оно повернется, -- неопределенно ответил Кузьма.
     Настойчивость Сутолова сбивала с  толку. Чем больше напирал, тем меньше
верилось в его правоту.
     А Сутолов был гордый -- уговаривать не умел.  Скребло презрение к себе,
что додумался тайно подбивать Кузьму против Вишнякова. Неудача принизила его
даже в собственных глазах.
     Сутолов вышел на мороз, подняв плечи и пряча уши  в коротком  воротнике
шинели. Свет  от  окон  ложился  на  снег  розовыми  отблесками.  Нестерпимо
глядеть: как на рождество. На душе было сумрачно, хотелось, чтобы и  повсюду
ни  искринки  света,   а  только  синяя  зыбь  ночи.  В  такой   ночи  яснее
чувствовалась тревога.
     Сутолов бесцельно пошел бродить по поселку.
     А Казаринка все никак  не могла заснуть. Где-то на выгоне мужичий голос
орал песню:
     Не сизы орлы солеталися...
     Другой голос подлаживался к нему:
     Два брата родные во чистом поле соезжалися...
     Общая  песня  не получалась: первый голос тянул  на два тона выше -- за
ним не  угнаться.  Только  и того,  что орут, что  пора  песен не  прошла, а
продолжается, несмотря на полночь.
     ... У Катерины были в гостях кроме Стеши Штепан и Янош. Туда же позднее
явился и Вишняков. Одет он был в свежую, после стирки, гимнастерку, выбрит и
причесан --  будто сразу сбросил с себя десяток годов. Седеющие волосы  не в
счет. Голубые глаза смотрели задорно, весело.
     Катерина порозовела  от радости,  что  Архип  был рядом, и все обнимала
Стешу за плечи. Они будто породнились, как  всегда  роднятся женщины,  когда
наступает  пора  их сердечных тайн и  надежд. Каждое  слово, каждое движение
приобретало особый, смысл. Архип -- это уже дело ясное, а вот Янош  -- о чем
он  там  говорит,  поглядывая  на  Стешу? Катерина легонько  пожимала локоть
Стеши, та заливалась краской, боясь, что тайна может обнаружиться.
     Катерина словно захмелела от радости. Она  смеялась  и корила  себя  за
этот  смех,  не  желая  уводить  Архипа  от  его  всегдашних  забот.  Сердце
подсказывало, что эти  заботы никогда не мешали их любви.  Все, что занимало
Архипа,  было интересно и ей,  только из непонятной  гордости она обманывала
себя, как будто то, к чему он стремился, было ложно и не нужно ей.
     --  Теперь  надо  к нашим  дворам  привыкать, --  сказала она  Яношу  и
Штепану.  -- Петров  хвалился,  есть  у  него  невесты  на  примете. Невесты
приучат!
     -- Всюдэ хлеб о дву корках! -- засмеялся Штепан, -- Визму я тут молоду,
а стара уже выскубла чуб. То дома зовсим голою головою прийдет! Янош -- инша
справа! -- он ласково положил руки на плечо товарища.
     --  Гляди,  разве  я всех  приглашала  к  нашим  дворам! --  засмеялась
Катерина.
     -- Всюду добре, дома найлепе.
     Смутилась Стеша,  порозовели щеки и у  Яноша. Катерина скосила глаза на
Архипа -- за поддержкой.
     -- Неужто не так сказала?
     -- Как сказано, так и понято.
     -- Не  так понято! --  спорила Катерина.  --  Про революционные дворы я
говорила. Понимаешь, -- обратилась она к Штепану, --  не  простая себе  баба
живет, а в красной косынке.
     -- Стеша будто и не носит красной косынки, -- засмеялся Вишняков.
     --  А,  идите вы к лешему! Совсем девку застыдите!  Не  обращай на  них
внимания, Стеша.  Я говорю,  что ихним  людям надо  привыкать к пашей жизни,
чтоб она  им не раз-  любилась. Вместе горевали,  вместе  воевали. Ну что ты
смотришь, Архип? Я ведь не про свадьбу, а про революцию...
     -- А Штепан -- про свой чуб!
     -- Ох, беда! -- зарделась Катерина. -- Как это по-вашему:  хочешь  есть
калачи -- не лежи на печи?
     -- Без праце неезов колаче.
     --  К  своим калачам мы вас  зовем! --  воскликнула Катерина.  -- Так я
хотела сказать...
     -- Да что вы, ей-богу, тетка Катерина! -- вскочила Стеша.
     -- Вот она, наша  гордость! -- поймала ее  за  руку  Катерина. -- Нигде
стыдливей  девок не найдете, как у нас. Прости меня,  глупую, Стеша. Я  ведь
посмешить людей хотела. Солдатам оно интересно -- про невест. Только тогда у
них  складки  на  лице  расправляются.  Чего  ж  нам,  про  пожар  судачить?
Богомольная Арина уже и самому богу о нем рассказала.
     Вишняков улыбнулся:  Катерина  знает, что пожар  сидит  в  печенках,  и
говорить о нем Архипу избегает.
     --  Богу  поклоняясь,  всегда   только  о  себе  думаешь,  --  сказала,
нахмурившись, Катерина.  -- Я  про Арину  вспомнила -- потихоньку потопала в
Ново-Петровку за хлебом. А чего бы и меня не позвать?
     Вишняков метнул на нее быстрый взгляд: неужто Катерина думает о том же,
что и он?
     -- Арине много  ли  надо?  --  молвил он,  ожидая,  что  будет Катерина
говорить дальше.
     -- Это  верно, ей много не надо. Она ведь первая испугалась? А нам всем
будто  и не страшно? Господи, я, грешница, еще про невест говорила. Где хлеб
добывать будем, Архип?
     Не  сказала:  "Что делать будем  без хлеба?  " или  "Здорово теперь  не
попляшешь на голодуху", а спросила, где добывать.
     -- Покупать надо, -- ответил Вишняков. -- Часть угля можем выделить для
продажи  населению -- в  кузницы, богатым мужикам на отопление. Везти надо в
деревню.  Кто повезет?  Наших  мужиков  отпускать  в поездки  никак  нельзя:
рабочие и военные руки нужны, да и не проехать им мимо казачьих кордонов.
     -- У нас бабы еще есть, -- заметила Катерина.
     -- Чего бабы? -- спросил Вишняков. -- Если уж браться, так на всю силу.
Дело опасное. Может случиться, Черенков завернет к себе во двор сани.
     --  Неужели  мы  такие  худые,  что  ни  на  ком  черенковский глаз  не
задержится?
     -- О-о! -- загоготал Штепан -- Добре, добре!
     -- Красоты нашей не признаете? -- расходилась Катерина.
     -- Погоди! -- остановил ее Вишняков. -- Я это не для смеху-веселья.
     -- Проведем,  обманем! Верно  говорю, Стеша? Завтра же грузите сани,  а
мы, бабы, повезем. Где продадим за  деньги, где на хлеб променяем  -- это уж
наше дело!
     Вишняков  во  все  глаза  смотрел  на Катерину,  как  она,  распаляясь,
продолжала:
     -- Штепан говорит: всюду хлеб о двух  корках. А про нас, то и о десяти!
Где  прямиком, а  где хитростью -- лучше  нас никто этого не сделает. Или ты
Петрова снарядишь? Пропьет, прогуляет и уголь и сани! Пиши сразу же в отряд,
-- потребовала  она, -- меня,  Стешу, Варвару -- пускай  меньше по Казаринке
сплетен носит,  Арину Паргину -- для  того, чтоб дело святее казалось. А  из
мужиков -- хомуты править Филимона давай. Кузьма его  расстрелом напугал, мы
его в дороге  отходим.  А он нужон, чтоб  торговлю с мужиками вести... Пиши,
пиши, или ты не носишь с собой канцелярии?
     Вишняков довольно посмеивался. Он не очень верил,  что  случится именно
так, как предлагает Катерина.  Было  радостно,  что ее  будто  подменил кто.
Куда-то далеко отошло то время, когда озорная бабенка секла смехом его жизнь
и обещала постирать  бельишко после  "всяких революционных походов". Стирает
уже. Походы не закончились, а стирает. Да еще и разговоры ведет при этом, от
которых легче на душе. Гляди, так и совсем весело станет жить на свете...
     Студеная  ночь принимала  нашумевшихся вволю гостей,  внезапной тишиной
возвращая к раздумьям  о трудном времени. Раздумьям этим было  тесно. Ведь в
Казаринке, как и в каждом шахтерском поселке, если уж темно, то темно, как в
шахте.  А  если появлялась  хоть  слабая надежда,  то  светилась она, словно
огонек в  завале, --  ярко  и  ободряюще.  Жизнь  у  каждого  шахтера  редко
озарялась радостью, -- руби уголь, упирайся плечами в каменное небо кровли и
не смей любоваться голубым небом, глотай штыб на полную грудь и задыхайся от
чахотки, ложись в безвестную могилу, когда пройдешь через эти мучения. Жизнь
эта была жадна ко всему, что обещало ей хоть малые радости.
     Утром народ повалил к Совету.
     Вишняков сидел возле окна, встречая каждого внимательным взглядом.
     Явившийся  после  похмелья  Петров  заметил  этот взгляд, вытер губы  и
прошептал:
     -- Будто в пост говядину на губах заметил...
     Вишняков продолжал смотреть на него.
     -- Ты меня в отряд не посылай! -- вскричал Петров.
     -- Все у нас по желанию делается.
     --  А  уставился так,  будто вдавливаешь меня в это  дело! -- засмеялся
Петров.
     Сутолов сообщил  об  обещании Трифелова приехать  к вечеру. Взглянуть в
глаза Вишнякову не решился.
     -- Давай встречай! -- без интереса сказал Вишняков. -- Чего ему надо?
     -- Не знаю, -- тихо ответил Сутолов.
     -- А, Филимон! -- оставив его, закричал вошедшему кабатчику Вишняков.
     Сутолов отошел. А Вишняков будто сразу же забыл и о нем и о Трифелове.
     Встречал то  одного, то другого, что-то  там кричал третьему. Подбродок
гладко  выбрит. Раньше, бывало, внизу оставались кустики щетины, а теперь до
синевы  гладко.  Гимнастерка  выстирана,  воротничок   приглажен.  "Катерина
холит..." -- вспомнил Сутолов Варварину приметку о Вишнякове.
     -- Ящики ты выкинь! --  доказывал Вишняков Филимону. -- Ящику  никто не
поверит. А ведро -- каждому известно. На ведро цену назначай!
     Не замечаемый никем, Сутолов вышел.
     В коридоре до него долетело:
     -- За каждый пуд угля будешь отвечать. Выдаст уголь Алимов -- перед ним
и ответ держать!
     Голос  басовитый.  Сутолов  передернул плечами,  как  будто  ему  стало
одиноко и  неуютно от этого  голоса. "Ох, гад тебе в ребро!  " -- неизвестно
кого ругая, шел дальше, па улицу, Сутолов.
     --  Гляди,  товарищ   Катерина  Рубцова!   --   послышалось  последнее,
радостное.
     А дальше уже без него:
     -- Не учи ученую!
     -- А где тебя учили торговые дела вести?
     -- Подумаешь, премудрость! Главное -- не укради!
     -- Это я знаю, что ты не украдешь. А много ли привезешь?
     -- Отстань! Иди ты к лешему!
     Стеша испуганно встретила ее за дверью:
     -- Чего это он так на вас?
     --  Эх, дурочка! Спрашиваешь о  том,  на что  и я ни  в жизнь  не  могу
ответить.
     -- И воротничок, наглаженный вами, все мнет, мнет...
     -- Такие  они, черти,  и есть! -- сказала  Катерина,  а  потом,  словно
опомнившись, спросила: --  Думаешь, не любит? Черта с два!.. Иди-ка ты мешки
шить, живо! Я еще тут побуду.
     Она вернулась к Вишнякову.
     Теперь разгорелся спор с Лиликовым -- сколько надо  выдать продуктов за
пуд добытого угля.
     --  Нет такого правила, чтоб всем  поровну,  --  доказывал Лиликов.  --
Артели  не  одинаково работают,  а  забойщики --  и  подавно!  Никак  нельзя
поровну!
     -- Ты мне о правилах, а я тебе скажу о голодных ртах.
     За спиной шептались Паргин с Аверкием:
     -- Бузу затирает Лиликов.
     -- Слушай лучше, как твой кусок хлеба разделят...
     Катерина вмешалась:
     --  Чисто  малые  дети!  Доставь  вначале,  а  потом  дели!  Паек  надо
установить. И  тут вы  хоть последние чубы друг  у дружки  повыдергивайте, а
решит -- народ!
     Аверкий шумно вздохнул:
     -- На ярмарке горластые завсегда в доходе. А  кто молчит, у того карман
голодно кричит. Народ научить надо, как делить. Дура баба, не понимает!
     Катерина  повернулась  к  нему  -- быстроглазая,  красивая, в  дубленом
полушубке с серым воротником из овчины,  приятно  оттенявшим смуглоту. Рябой
Аверкий зажмурился, не решаясь долго глядеть в лицо пригожей молодухе.
     --  Я вот тебе заместо хлеба сушеных кислиц  на узвар привезу, чтоб  до
оскомины наелся! -- пригрозила она. -- Поглядим, что ты запоешь!
     --   Ох,   Катерина,  --  вздыхая,   произнес  Аверкий,  --  мало  тебе
завлекательности, так ты еще и  властью обзавелась. Заживо в могилу ложись с
моей корявой рожей.
     Он  обиженно  засопел,  уставившись  в потолок светлосерыми  глазами  в
рваных веках.  Катерина догадалась, что обидела грубостью не только Аверкия,
но, может, и самого Архипа.
     Вишняков молчал,  ожидая,  что она  скажет  в  ответ на слова  Аверкия.
"Господи, напасти какие! " -- растерянно взглянула она на Аверкия.
     -- Что мне твоя рожа?  -- бросилась  она к нему  и поцеловала в изрытую
оспой щеку. -- Только и моего ума не принижай!
     Сказала это и выскочила вон.
     Аверкий  тер щеку ладонью, тупо поглядывая на гогочущих мужиков. Затем,
пряча  слезу, стал ругать бестолковые "ярмонки", будто  "введшие его в обман
насчет  народного  порядка  и справедливости", а потом  неожиданно замолчал,
потихоньку двигаясь, не надевая шапки, до самого выхода, как в церкви.
     ... Катерина возвращалась домой с Пашкой.
     -- Комиссаршей назначили? -- спросил Пашка скрипуче.
     -- Кормить тебя, дохлого, кому-то надо?
     -- Добро, добро, покомандуешь!
     -- А мне  и хочется этого! Охота испытать себя на другом деле.  Никогда
раньше не жила людскими заботами. А теперь вот... Или негожа, по-твоему?
     -- Можешь, наверное, -- уклончиво ответил Пашка.
     Радость  ее ему  не  понравилась. У Пашки не  было причин  для радости:
Вишняков  обругал  его "кислоокой  бабой" и  велел сразу  же  отправляться в
Громки, куда начальником назначили Пшеничного, по мнению Пашки -- въедливого
и скучного мужика.
     --  У сотника коней для выезда возьмешь, -- сказал Пашка. -- Тебе он не
откажет.
     Катерина  промолчала.  Она  понимала, что  Пашка злобится. Он, как  тот
старик, которого на дороге придавила одышка, -- сам останавливается и других
возле себя придерживает.
     -- У Калисты давно был? -- спросила она.
     -- С тех пор...
     -- Проведал бы.
     -- Нет желания. Да и ты заменила меня по части свиданий...
     -- Ладно, не шипи! На станцию пойди.
     -- Вишняков наказывал насчет станции?
     -- Пойдешь?
     -- Подожду, пока в твою торговую контору грузы начнут поступать.
     -- Еще что? --  спросила  она, не глядя на него и понимая, что Пашка не
успокоится, пока не рассердит ее.
     -- Помолилась бы за упокой души Семена, -- сказал он  тихо. -- Или  уже
забыла обо всем?
     Катерина взглянула на него вызывающе.
     -- Помню, чего ж. Только ты  мне не выговаривай за  Семена! Молиться за
упокой  его  души  -- не  стану! За  здравие  Архипа  Вишнякова -- помолюсь!
"Пускай такие, как он, по двести годов тянут, пока  всех дураков со света не
сживут! В жены к нему пойду, ножки буду мыть, сон его беречь, умру за него!
     Пашка закрыл глаза и поднял руки к лицу.
     -- Чего от света закрываешься? -- зло спросила Катерина.
     -- Хватит  того,  что  слышу, --  хрипло ответил Пашка.  --  На свадьбу
позовешь, может, и приду. Любопытно поглядеть, как венчаются комиссары...
     Пашка запахнул шинель и пошел в сторону.  Катерина  поглядела ему вслед
без сожаления. Утомил он ее, не хотелось его останавливать.
     За  легкой  снежной поземкой  виднелись и  дворы,  и дальние бараки,  и
старый  карагач  на юру, левее  Благодатовки,  и расплывшийся  книзу  башлык
терриконика, и люди на широком шахтном  дворе. Шахтерки их чернели па зимней
белизне. Катерина заскрипела задубелыми валенками, успокоенно прислушиваясь,
как повизгивает снег  у нее под ногами, словно старые половицы скрипят. "Все
уйдет  и  забудется,  --  думала  она.  -- Свадьба  состоится,  и  новоселье
будет..." Радость  близкая, возможная.  И  все же в  глаза  лезли убожество,
бедность,  страшно  подумать,  как продержаться до  весны  и  устоять  перед
снежными бурями.
     Уголь в  вагоны  таскали  носилками. От  того  места, где шла погрузка,
тянулась  черная  полоса  пыли.  Лица темные,  словно  обуглившиеся.  Спины,
согнутые от усталости. Голоса хриплые, возбужденные.
     -- Дырки покрыли заплатами. А на ося глядели?
     -- Чего им сделается? Смазку надо дать хорошую!
     -- Два месяца, почитай, простояли на отдыхе!
     -- Вишняков Архип нашел!
     -- Ежели Катерину нашел, то вагоны мудрено ли!
     Катерина быстро  пошла дальше,  туда,  где  должны  готовить  сани  для
поездки в деревню.  Пересуды о  ней  и Вишнякове не обижали, -- пускай  всем
будет известно,  что они сошлись с Архипом.  Кто бы чего ни говорил, словами
ничего не изменишь. Слова рвут слабое, а сильное -- ласкают. Не забудешь той
ночи, когда  она  пришла  к нему.  Эта ночь,  украшенная  кровавыми  печными
отсветами, беспечная и отрешенная, была необходимой в  ее жизни. Катерина не
стыдилась ее. Большая любовь не стыдится огласки.
     В  мастерской  было шумно -- стучали  молотками,  пилили,  строгали.  В
дымном полумраке,  возле  закопченного,  с  наледью, окна  Катерина  увидела
Франца, а дальше, возле низкого  слесарного стола,  -- Миху и двух ребятишек
Петрова,  Ивана и Сашку. Франц вырубал из листов железа лопаты, а  ребятишки
выравнивали их молотками и очищали напильниками  от ржавчины. В дальнем углу
курился  горн. Возле него орудовал длинными щипцами Милован. На темном  лице
блестели белки  глаз. Заметив  поставленный  торцом обрубок  сосны, Катерина
села на него, не желая мешать работающим.
     Время от времени мастерская оглашалась восклицаниями Франца и Михи:
     -- Махен, Миха!
     -- Йа, махен!
     Петровы при  этом почтительно  поглядывали  на  Миху.  У  рыжего  Сашки
блестело под носом: некогда подумать о себе. Миха толкнул его в бок:
     -- Пазе вытиразе!
     Сашка с ужасом повел на Миху глазами.
     -- Нос вытри! -- потребовал Миха.
     Сашка быстро дернул рукавом по носу. Немецкий говор его подавлял.
     -- Махен, Миха! -- снова крикнул Франц.
     -- Йа, махен!..
     Сашка бросился  тереть щеткой заготовку, засуетился и свалил две другие
заготовки па пол. Металл загремел, Сашка побледнел от испуга.
     -- Балда, -- выругался Миха.
     Слава богу, не по-немецки, а по-русски. Сашка даже огрызнулся:
     -- Мало ли, бывает...
     У выхода  лежало  десятка  три готовых, синеющих  от прокалки лопат.  В
петле из проволоки висело столько же тяпок.
     -- Гутен таг,  фрау Катерина! -- прервав работу, вскричал Франц. -- Все
порядке!. Можем грузить вар... как его по-русски?
     -- По-русски, -- отозвался Миха, сдвинув едва заметные  полоски бровей,
-- вар есть товар!
     -- Гут, гут, Миха! -- похвалил Франц.
     Миха  кивнул  головой. Петровы  ребята,  угнетенные его превосходством,
подавленно  потупились.  Катерина  подумала: хорошо,  что  Миха привел их  в
мастерскую.  Не сидят дома, не  ждут  загнанно, когда  явится отец  и спьяна
примется драть за уши.
     Жизнь-то  ребячья  на шахте не очень ласкова, да  и  гладят-то ребят не
мягкими, а жесткими ладонями в окаменевших мозолях.
     -- Выедем завтра на рассвете, -- объявила Катерина, обращаясь к  Францу
и ребятам. -- Пускай тут все лежит, мы сами погрузим.
     -- Выполняем приказ  Вишнякоф,  -- блестя очками, сказал Франц.  --  Не
сазадош Кодаи, а Вишнякоф! -- повторил он, считая это очень важным.
     Франц говорил о приказе с уважением, не  допуская того, что он не может
быть выполнен. Катерина горделиво вскинула голову и  усмехнулась. Она только
теперь поняла, что у нее, как у тех ребят  Петрова, что-то удивительно круто
изменилось  в  жизни. Франц  это  понимает: виду  не подавал,  что  знал  ее
прачкой, сдавал белье и никогда не говорил с ней о шахтной работе.
     --  Счастливо  вам  оставаться!  -- попрощалась  Катерина  и  вышла  из
мастерской.
     В лицо после угарного чада пьяняще  ударило свежим воздухом. Всюду было
знакомое  -- потемневшие горбыли худых  шахтных  сараев, проржавелый хлам во
дворе,  шаркающие отяжелевшими ногами шахтеры, почерневшие от угольной  пыли
рамы   в  окнах  управленческого  дома,  похоронная   чернота  утрамбованных
заштыбленными подошвами тропинок. А на душе было бодро, спокойно и весело.
     Вот и всадник проскакал, -- кто бы это  мог быть? Он тоже, наверное, не
со злом,  а  с  добром в Казаринку.  Настанет  время,  когда каждый  день по
десятку  будет приезжать  таких всадников.  Кончается прежнее:  дует метель,
метет, ставит сугробы поплотнее один к одному, ветер рвет тишину и громыхает
где-то оторванной доской,  как сторож колотушкой, -- никого не жди, согревай
душу своим теплом, никому другому ее не согреть.
     Всадник, наверное, к Вишнякову, -- мало ли теперь  дел у Архипа? Скакал
издалека --  от разгоряченного коня валит пар.  Спешил,  наверное, не  боясь
надвигающейся ночи.
     Катерина пошла к управленческому дому, помогать бабам шить мешки.
     Всадник осадил  коня возле коновязи, ловко  соскочил,  приладил  на шею
коню торбу с овсом.  "Ничего,  умеет", --  одобрительно следил  Вишняков. По
плохо  гнущимся  ногам  и  напряженной,  развалистой походке  определил, что
всадник давно не вставал с седла. Башлык опушен инеем, усы и борода белые.
     --  Никак  Трифелов?  --  спросил  Вишняков,   узнав  де-  бальцевского
комиссара. -- Украсило тебя!
     -- Любого в такую погоду украсит!
     На ходу пожал протянутую руку и вошел в дом.
     -- Затишок у вас,  -- сказал Трифелов, стягивая башлык и обирая ледышки
с бороды.
     Усы  и  борода у  него  для  солидности:  годами молодой, тоже, видимо,
наряжался для того, чтоб быть заметнее. Но не так наряжался, как Сутолов, --
тот  скрипел  ремнями и устрашающе, -- а  красивее, наряднее.  Так  и должно
быть: разного роду-племени -- Трифелов из учительской семьи и сам учитель, а
Сутолов из "нижних  чинов".  Роднило их только что-то внешнее, а в остальном
люди разные. В серых глазах Трифелова, однако, тоже блеск, способный стереть
улыбку с любой неуместно развеселившейся морды.
     -- Передавали мне, что собираешься к нам, -- заметил Вишняков.
     -- Встречал Сутолова на Лесной -- ему и говорил  о приезде. Чего вы тут
не  ладите?  -- спросил он как будто без  особого интереса, стряхивая снег с
башлыка.
     --  Слухи, --  покачал  головой Вишняков.  --  Бывает, конечно, постоим
кочетами,  перьями пошевелим, на том и кончается.  Делить нам нечего. Склады
сгорели -- в поселке голодно.
     --  Случается,  после  пожара  виновников  ищут,  --  сказал  Трифелов,
показывая, что с положением знаком.
     Вишняков поймал его едкий, умный взгляд.
     -- На одном участке фронта, коим ты  командуешь,  замечен непорядок? --
спросил  Вишняков, ожидая  неприятного  объяснения.  -- Сторожевое охранение
оказалось жидким -- один дед с колотушкой. А у тебя в Дебальцеве -- крыса не
проскочит?
     Трифелов уловил иронию, перевел на другое:
     --  Перебежчики сообщают,  будто  Каледин перемещает войска на  Верхний
Дон, -- может,  по Харькову готовится  ударить. А  немцы в Бресте ведут себя
так, словно штабы договорились об общем наступлении.
     -- Позволь  и мне о слухах, -- заметил Вишняков. -- Говорят, ты  против
подписания мира в Бресте?
     --  Зачем же тебе пользоваться слухами? -- мирно ответил Трифелов. -- Я
действительно  не решил еще, как  относиться к переговорам  в Бресте. Сложно
очень, да и не нашего ума дело. У нас своих забот хватит.
     На стенку падала тень от его фигуры, похожая па килевой парус. Вишняков
почему-то вспомнил рыбачью пору, как на шхуне ждали попутного ветра. "Что-то
и теперь держится непривычный штиль. Не запутался ли комиссар? Уму его будто
все подвластно..."
     -- Большевики Донбасса должны быть едины, -- сказал Вишняков.
     -- Так и будет.
     --  Пленные немцы  вывели в степь офицеров, -- сказал Вишняков. -- Я не
знаю в точности,  чего  требуют  от  нас  немцы в  Бресте,  но я бы  на  все
соглашался. Германия начинает колотить своих офицеров.
     -- У нас не немцы -- австрийцы.
     -- Разница малая. Желают задружить с советской властью. Нравимся мы им.
     -- Мы многим нравимся, -- с намеком произнес Трифелов и искоса взглянул
на Вишнякова.
     -- Может, и так...
     "Теперь  начнет  дуть  во все  паруса, -- решил Вишняков.  -- Встречи с
Дитрихом не может простить..."
     -- Что ж, пленные под вашу команду идут?
     -- Выходит, так.
     -- А ведь принимать их под команду приказа нет.
     -- По всякому случаю приказ не напишешь.
     -- Это верно. Спросить бы полагалось.
     -- У кого?
     -- В Центр надо послать запрос.
     Вишнякову  показалось,  что  Трифелов говорит об  этом  с  нескрываемым
неудовольствием.  "Приехал  учить,  как  следует подчиняться  приказам",  --
заключил он. Трифелов сразу же разрушил и это предположение:
     -- Из Центра, правда, на каждый случай ответа не получишь.
     --  Мы  вот  сообща  начали  думать  об  отгрузке  угля  и о  заготовке
продуктов,  -- сказал  Вишняков,  решив  больше не  гадать  о  цели  приезда
Трифелова.
     -- Пономарев  рассказывал мне  про твои затеи.  Отгрузку угля  положено
наладить.  А вот  по  поводу заготовки  продуктов -- надо бы отложить.  Есть
государственная монополия на заготовку хлеба. Ты имеешь понятие,  что это за
штука? Есть Наркомат продовольствия, он проводит  закупки хлеба  и продуктов
для  снабжения рабочих. Помимо него  проводить  заготовку  -- значит вносить
анархию в политику цен. По какой цене вы думаете покупать хлеб?
     -- Какую мужички назначат, -- уверенно ответил Вишняков.
     -- Им выгоднее заломить побольше.
     -- Мы  им  кое-что  из  промышленной продукции везем --  уголь, лопаты,
тяпки.
     -- В обмен или деньги дополнительно будете платить?
     -- Как получится, -- менее уверенно ответил Вишняков.
     Обо всех этих премудростях Вишняков не думал. Трифелов без крика и шума
его прижимал:
     -- Создать, конечно, надо заготовительный отряд.
     -- Мы так и сделали. Женщин включили...
     --  Но законы нарушать не надо бы.  Свободной торговли  хлебом  мужички
побогаче ждут не дождутся. А вы, стало быть, тут как тут. Вам -- надо, никто
отрицать  не  станет. По всей  стране  тоже надо  проводить заготовки.  Если
Наркомпрод  примет ваш порядок, тогда  надо дать в каждую деревню то, что вы
везете, а еще  ситец,  кожу,  керосин.  А где  взять?  --  спросил Трифелов,
расстегивая и сбрасывая ремни по-домашнему.
     -- Насчет угля,  по  правде  признаться, меня Дитрих  научил. Советовал
вообще пустить уголь в продажу частнику, чтоб выручить деньги на зарплату.
     --  Ясно,  --  протянул   Трифелов,  поднимаясь.  --  Капиталист   учит
советского промышленника, как раздобывать  деньги. На первый  взгляд, ничего
глупого и  вредного  --  продайте,  получите  деньги,  выдадите зарплату. Вы
продадите уголь. А динамитчики что? Значит,  у вас --  будет, а у  них -- ни
шиша?  Вот  почему  компродовцы  толкуют  о  монополии,  а капиталист  --  о
свободной торговле.  У нас  должны  быть организации, которые бы  занимались
продажей    фондовых    товаров    на    внутреннем     рынке,    заготовкой
сельскохозяйственных продуктов и товарообменом.
     -- Будет когда-то...
     -- Не когда-то, а уже теперь есть.
     -- Погоди,  -- озадаченно посмотрел на Трифелова Вишняков. -- Ты чего ж
разваливаешь все наши  планы?  Мы  два месяца  не  получаем  ни копейки. Нам
прекратили поставки леса и керосина. Подвоза продуктов  -- никакого. Что  же
ты мне про организации толкуешь? Будут -- тогда иное дело!
     Трифелов  ходил  по  комнате,  слушая  и как  будто  одобрительно кивая
головой. "А  ведь вышагивает, как  учитель в  школе. Я  ему  отвечаю таблицу
умножения,  а  он  проверяет  ответы.  Если  за этим  приехал, тогда  добро,
давай!.." -- сверлил его задорными глазами спорщика Вишняков.
     -- Не будет ничего, пока мы с тобой не создадим, -- устало потягиваясь,
сказал Трифелов. -- Ты берешься за налаживание производства на шахте. Доброе
дело.  Мы  власть  получили,  теперь надо ею распорядиться. Распорядиться не
по-старому,  а  по-новому.  Ищи,  делай, добивайся. Сразу же  создавай такие
организации,  которые бы  занимались заготовками  не один день  и не  два, а
целые  годы.  У  Маркса  говорится о товаре,  что  он  имеет  потребительную
стоимость  и  меновую.  Потребительная  --  это  та,  которая  удовлетворяет
потребность человека, а меновая -- это способность товара быть обмененным на
другой товар. На какой именно? Товар у тебя -- уголь.  Менять ты собираешься
на хлеб  и мясо. За сколько ты отдашь пуд угля? Ты вступаешь  в отношения  с
производителями  зерна, стало быть, строишь  отношения между  людьми.  А  на
какой основе? Будут ли  эти отношения продолжаться па этой  основе и дальше,
или  ты выберешь в одном месте зерно и подашься на  новые места? Если хочешь
знать,  у нас за спиной не Каледин с шашкой,  а  крестьянин с  настороженным
взглядом, ждет, куда повернет и что совершит шахтерня, мы с тобой, советская
власть.
     --  У нас пока  организация из  бабы Арины и бабы Варвары, -- засмеялся
Вишняков.
     -- От  кого придут бабы?  От Казаринского  Совета! Кто их направил, кто
инструкцию   давал?  Казаринский  Совет!  Советская  власть!  Как   у   тебя
Пашка-телеграфист служит, так они не должны служить. Пашку я военным судом и
расстрелом настращал. На линии связи таких хлыщей мы держать не можем!
     -- Да где же нам других набраться?
     -- Чего не знаю, того не знаю.
     Вишняков пожал плечами. Трифелов умен. Насчет создания привычек и новых
порядков хорошо говорит. Но не все учитывает, как случается в жизни. Не будь
Пашки, кто бы на телеграфе сидел? Не  снаряди сани с углем, откуда продуктов
дождешься?
     --  Вартой почему не  интересуешься? -- спросил Вишняков, решив, теперь
окончательно, что Трифелов явился учить его уму-разуму.
     -- Жду, пока ты скажешь.
     --  Держится особняком...  Было время, я ее побаивался. Теперь  вижу --
никакой связи с командованием, забыл про нее Петлюра.
     -- К ним прибыло пополнение?
     -- Ходит один по поселку, вольнонаемный.
     -- Тебе с ним не приходилось говорить?
     -- Некогда.
     -- Ты ведь любопытный, находишь время для встреч с разными людьми.
     -- Не пришлось с этим. А что тебе? -- насторожился Вишняков.
     --  Да так, ничего, -- уклонился от ответа Трифелов.  -- Планы-то какие
ваши?
     -- С тобой страшно говорить про планы, -- улыбнулся Вишняков. -- У тебя
все по науке...
     -- За тобой тоже больших глупостей не наблюдается.
     -- А все же есть? -- колюче поглядывая, спросил Вишняков.
     -- Давай,  давай,  говори, что собираетесь  делать с.  производством, с
военными делами...
     Это уже прозвучало требованием доклада. Про военные дела и производство
надо говорить одновременно. Иначе как расскажешь о сокращении смен на  шахте
и  о создании  шахтерского отряда  самообороны,  о  времени,  как  его  надо
понимать?  Время  переплелось-перепуталось,  не разберешь,  где война, а где
только страх  перед ней. Вишняков  побледнел от  волнения. Доклад,  конечно,
можно  сделать. Сказать  не про  один поселок, а про всю степь, про то,  как
заливается  она белогвардейской ненавистью и вот-вот  станет местом  военных
действий, затеваемых белыми генералами. Трифелов умен, книгочей, знает науку
торговли  и умеет  подсекать  заковыристыми вопросами.  Ему постоянно должен
видеться  не один дом, не  один поселок, а  степь,  люди  в степи,  печаль и
надежда в их глазах,  кровавые  ссадины  на ногах, отмерявших сотни верст  в
поисках  спасения  и счастья,  тупая ненависть  в очах  хуторских  мужиков и
зловещий  блеск сабель в их  заскорузлых  руках,  и в то же  время -- жизнь!
Жизнь, про  которую не  скажешь, что она проста,  как душа  ребенка. Не один
дерзко заголил свою спину: бей,  секи, но скажи,  где  моя правда! Иной, как
Гришка  Сутолов, по глупости  отдал жизнь, не  зная зачем.  А  Паргина Арина
молится, считая, что  бог всему  голова. Другому кажется: пригрози народу --
он утихомирится, разойдется по  домам и  будет жить, как  жил тысячу  лет до
этого. А больше таких, которым бы биться, -- только  бы силы хватило одолеть
врага в открытом бою, И у них грудь  дышит, глаза ищут небо, а сердце иногда
заходится  печалью. Тоже -- жизнь. Миллионы сейчас ютятся в  притихших хатах
России, сгребают крошки в кулак, курят  до огня на губах  самокрутки, прячут
детишек  в  погребах  и спрашивают у  каждого прохожего, как у пророка:  что
дальше  будет?  Ничего путного не будет, если без толку суетиться  и думать,
что новая власть только шашкой машет, а не пашет.
     Революция дала свободу народу. Свободе не жить без ума и науки.  Она во
все свои жадные  глазищи глядит  на  тех, кто желает  сделать труд не только
свободным,  но  и умным, кто стоит, стиснув  зубы,  отчаянно и дерзко  перед
белыми армиями, в душе своей  носит не менее дерзкую и отчаянную мечту о том
времени, когда умнее и лучше распорядится землей и заводом.
     -- Я ведь  и правда что-то делаю не так, -- сердито заговорил  Вишняков
под пристальным, молчаливым взглядом Трифелова. -- Дитриха и Фофу  принимал,
может, из  любопытства.  Мы их привыкли ругать на  всякий лад -- кровопийцы,
гады  толстопузые.  Однако  у кровопийцев  тоже что-то  в  голове есть,  они
умудрялись управлять промышленностью по всей России. Не забывай про этот ум.
Одной руганью  его не  выбьешь. Они обещали помощь, а я видел белые руки, из
которых  не  упадет  милостыня. Если  бы  даже  Дитрих  и  пожелал  дать нам
порожняк, он бы его не смог вытащить из калединских станций. Стало мне яснее
и другое. Против нас, против всего  Донбасса и  его  революционных шахтеров,
против всего трудового  народа  России давно ведется  наступление пострашнее
того, с которым  на нас готовится  идти Каледин. Нашего брата  желают  взять
голодом, холодом,  безденежьем, разрухой.  Запер  я этого главнокомандующего
голодом  в трофимовской хате! Арестовать бы его,  но для  хода нашей войны с
ним от ареста выгоды мало.
     Вишняков подошел  к  столу.  Доклад так  доклад!  От  волнения  у  него
пересохло в горле. Выпил залпом стакан воды. Взглянул на Трифелова, стоящего
возле  окна,  -- плечи  вздернуты,  правая  рука  под  левым  локтем, пальцы
перебирают  бороду, глаза  задумчиво темнеют  синими провалами, -- черт-те о
чем он думает? Но все равно надо досказать обо всем, как попу на исповеди.
     -- Пленные теперь -- с нами, -- вдыхая всей грудью, сказал Вишняков, --
Их  можно включить в отряд. Хороших  мастеров,  однако, надо занять работой.
Франц закончит  ладить  замок на  гаубице, его  надо  подержать  для шахтных
слесарных работ. А Янош пускай  работает  на ремонте вагонов. Две  платформы
нам надо переоборудовать так, чтоб на них можно было не только лес таскать с
Косого шурфа, но при необходимости поставить гаубицу  и  пулеметы...  Теперь
насчет продовольствия. В ближайшие дни нам его никто не подвезет, сколько ни
говори  насчет  компрода.  Вчера  Катерина   Рубцова   сказала,  что   можно
организовать  заготовительный  отряд  из одних  баб. Дело это подходящее. Из
других  заготовителей казачки живо кишки выпустят. А бабы пройдут  и на Дон.
Для торговой помощи они попросили Филимона-кабатчика...
     -- Которого Филимона? -- спросил Трифелов.
     -- Обожди, не перебивай! -- отмахнулся разошедшийся Вишняков. -- Я ведь
знаю,  по  какой  причине  ты  спрашиваешь.  Сумнительный  для тебя  человек
Филимон.  А  мы его  испытаем!  Кривобок,  плут,  а  в нужную  минуту, когда
торопиться придется, и он уздечку  для  твоего  коня вынесет. Ты  поскачешь,
Филимон остается, а услуга с уздечкой будет своевременной. Такого я  понятия
на сей счет...
     Вишняков возбужденно глядел на Трифелова.
     -- Небось думаешь, что язык  у меня длиннее щучьего, -- смущенно сказал
он.
     -- Чего ж извиняешься?  -- приблизился Трифелов к нему. -- Слушать тебя
интересно.  Понятия твои, я думаю, не расходятся с понятиями  революционного
долга.  Только не  надо  забывать, что  помимо Казаринского  рудника есть  и
другие рудники...
     -- Ты это о чем? -- настороженно спросил Вишняков.
     --  А о том, что приехал я к тебе не только для  того,  чтобы  приятные
разговоры вести.
     -- Значит, слушал по обязанности? -- обиженно спросил Вишняков.
     -- Обожди, не спеши! Товарищ Артем ждет прибытия в  Харьков хоть малого
состава  угля  из  Донбасса, Бойкого товарища  надо  послать  сопровождающим
эшелона. От имени всех рудников и шахтеров.
     --  Кого же ты предлагаешь? Меня?  -- бледнея, спросил Вишняков. -- Это
за речь мою перед тобой?
     -- Товарища,  который  думает,  что советская  власть -- это не  только
шашкой махать, а и землю пахать.
     -- Сымаете?
     -- Снимаем на время.
     Вишняков нахмурился: не  предполагал  он,  что  их  откровенная встреча
может закончиться так.
     -- Плохого  тебе  никто не желает, -- торопливо, словно прося прощения,
произнес  Трифелов.  --  Как ни трудно  отрывать людей  от  живого дела,  мы
обязаны послать. Де- бальцевский ревком тоже согласен. Среди нас нет другого
такого человека, кто бы так яростно доказывал  необходимость работы шахт для
нужд советской власти.
     -- Давай, давай говори, -- глухо произнес Вишняков.
     --  Лукавства  тут  нет никакого,  --  горячо  продолжал  Трифелов.  --
Отправишься  вместе с  эшелоном  угля. На время  твоего отсутствия  в Совете
будет председательствовать Сутолов. Ты не против?
     -- Чего ж, давай Сутолова...
     -- Вот  и  хорошо,  что ты не возражаешь... Все  остальные останутся на
своих  местах. Варту  мы, ясное дело,  разоружим.  Телеграфиста  отправь  на
Громки, иначе я  его арестую.  Терпеть не  могу  людей, с перепугу хватающих
обидчиков  за  горло.  Все  --  с  перепугу или  от большой  лени.  Из таких
получаются или анархисты, или проповедники, или бузотеры...
     У Вишнякова  пропал  интерес  ко всему.  Он не слушал  Трифелова. Зачем
слушать? Известно, что Пашка бузотер.
     -- Поедешь или останешься до утра? -- спросил он у Трифелова.
     -- Поеду, некогда засиживаться.
     -- Гляди, волки в степи! -- предостерег Вишняков.
     Он   почему-то  избегал   взгляда  Трифелова.  Вероятно,   потому,  что
дебальцевский комиссар обидел  его своим предложением  сопровождать эшелон в
Харьков,  да еще  и  по той причине, что пропустил мимо  ушей и  оставил без
ответа многое из того,  о чем говорил ему Вишняков. "Значит,  желает, чтоб я
уехал", -- решил Вишняков, расхаживая по комнате.
     Трифелов ответил ему:
     -- Волки комиссаров боятся!
     -- Скажи  лучше: минулось  то время, когда волками  пугали!  -- заметил
Вишняков. -- Жили все одними  и  теми же  страхами --  волки да  разбойники.
Вспоминали старое, если ничего нового не случалось. А  теперь -- каждый день
новое... На черенковский разъезд можешь напороться. Ночуй здесь!
     Уложил  он  его в своем доме.  А  сам  пошел  к  Катерине.  Чего теперь
прятаться? Последняя ночь...
     На пути встретил Сутолова. Сообщил, что Трифелов ночует у него. О своем
отъезде промолчал --  потом узнает. Сутолов ждал, однако, отвернув воротник.
Вишняков догадался, что ему,  может, и известна причина внезапного появления
Трифелова. А если так,  то и тем более рассказывать нечего. Вишняков коротко
пожал руку, не желая задерживаться.
     -- Куда же ты? -- спросил Сутолов.
     -- Найдется место переночевать...
     И пошел не  оглядываясь, удивляясь тому, как безмолвна и тиха Казаринка
в эту ночь. Ни  луны,  ни  звезд, небо будто кто  задернул темным одеялом. А
снег скрипит под ногами глухо и однообразно. "Не оттолкнут меня от дела,  --
успокаивал себя Вишняков. -- Врос я в него всем телом, только шашкой срубить
можно..."   Перед   тем,  как  войти,   зачерпнул   ладонью  снег  и  растер
разгоряченное лицо, чтоб Катерина ничего не заметила.






     Черенков  получил  приказ  выступить  в деревню Сапетино  --  в  десяти
верстах севернее Чернухина и в двадцати восточнее Казаринки.
     Наступило утро.
     Испуганно прозвучал выстрел боевой тревоги. Из запорошенных снегом хат,
спотыкаясь под тяжестью седел, высыпали не остывшие от хмельного сна казаки.
     Черенков  молча ожидал сбора  на широкой чернухинской  улице. Лицо  его
было серо-желтым, глаза  мутные, воспаленные.  Он браво похлопывал плетью по
голенищу. Бравость была показной: неодолимая хворь подкашивала ноги и ломила
голову -- никак с ней  не справиться.  Взбадривая себя, Черенков  потребовал
подвести  коня,  вскочил  в  седло  и  загарцевал  по  улице.  Андрей  Попов
восхищенно поглядывал на него:
     -- Ему б чертей в аду объезживать! Сидит в седле как влитой!..
     Выхватив шашку, Черенков поскакал, подсекая кустарники возле заборов.
     -- М-м-и-и-а-ах! -- неслось за ним.
     Попов втянул коня во двор.
     -- Ненароком  замахнется  -- рубанет меня до самого твоего хвоста... --
зашептал он коню в морду и перекрестился.
     После сумасшедшей скачки щеки у Черенкова покрылись розоватыми пятнами,
стали чуть живее.
     -- По ко-оням! -- скомандовал он и поскакал по улице, к выезду из села.
     Отряд пошел за ним в строю по двое.
     За отрядом двинулся обоз.
     В  розвальнях,  утепленных   сеном  и  овчинами,  сидела  Надежда.  Она
молчаливо глядела в белую, покрытую глубокими снегами  степь. После убийства
вестового  Надежда будто  окаменела. Чистенький  паренек в сапожках запал  в
душу. Она часто видела его во  сне. То он приходил  с недосказанной историей
своей  жизни,  то  вдруг  являлся  с  балалайкой, чтоб  поиграть  песни,  то
отправлялся на луга, где росли невиданные цветы, то упрекал есаулом: "Чего с
ним спуталась? Он и тебя убьет,  как убил меня..." Надежда пугливо открывала
глаза  и долго думала о привидевшемся, беззвучно плакала, не понимая, почему
она,  прежде свободная и  независимая, не может выставить вон есаула, почему
робеет перед ним, не решается взять валяющийся на столе наган и выстрелить в
застывшее во сне лицо.
     Он  пил,  бледнел  от  ярости, когда кто-то противоречил,  сновал между
людьми,  не  находя  покоя,  нетерпеливо ждал  приказа о начале  карательной
операции. Заставлял готовиться к ней других.  В Чернухине  стоял шум, казаки
суетились и бегали, стараясь быть похожими на  своего есаула. А он  тяжелел,
хмурился и иногда открывался, говоря коротко и страшно. Это случалось в часы
относительного  спокойствия.  Тишина,  как  ночью  возле  костра  в  темном,
загадочном лесу. И хриплый шепот о жизни:
     -- Мы ее подломим! Подломим, чтоб не больно ярилась.  Чиркнем спичкой и
подпалим. А потом  выспимся на пожарище.  Хорошо гарью пахнет,  бока ласкает
теплая земля, на зубах пепел трещит...
     Надежда не  могла определить, в себе он или им овладевала горячка. Весь
этот  бред,  однако,  заставлял  вглядываться в  темноту  и  почему-то ждать
появления  поджигателей с  застывшими лицами,  готовых  сжечь дом,  лишь  бы
примоститься на пепелище и отогреть свои поясницы.
     -- А попы  будут править молитву, --  жестко  звучал голос, -- возопят:
"Спаси, господи, нас, грешных! "
     Каким образом у есаула могла появиться мысль о попах? Чисто блаженный!
     Дальше он умиротворенно и жалобно пояснял:
     -- Надо, чтоб люди о спасении думали...
     Неужели и его беспокоит мысль о спасении?
     Жизнь катилась по земле в виде разных перехожих людей, невеселых слухов
о разбойниках, о войне и казнях. Германская война налила столько слез, что у
каждого, наверное, было  солоно во рту. Люди ожесточились,  легко загорались
ненавистью.  Может  быть,  и  вправду  их  надо  довести  до того,  чтоб они
заговорили  о  спасении? Надежда  не  ходила в  церковь,  молилась больше из
желания не отличаться от других людей. Мысль о спасении была доступнее бога,
нравилась ей и была желанной.
     ... Скользят, поскрипывая, сани.  Сидят, сбоченившись, в седлах казаки.
Туманится  горизонт.  Проехали не так  много,  а последние,  окраинные  хаты
Чернухина скрылись из виду. Передний всадник едва  различался вдали. Надежда
больше догадывалась, чем  узнавала  есаула по  его крутым, будто  стесанным,
плечам, по привычке держаться в седле  прямо, с показной бравостью, по тому,
как он помахивал тяжелой плетью в вытянутой руке.
     "Лучше бы никогда не видеть..."
     Все связанное с есаулом порождало одни тяжелые воспоминания. До сих пор
бросало в дрожь, когда память возвращала к первой встрече...
     ...  Он  вломился  в дом, гремя тесаком.  Надежда  привычно налила  ему
самогонки  --  "скорее отстанет". Однако самогонка не брала есаула. Глядя на
дверь, словно ожидая кого-то, Черенков спрашивал:
     -- Вот так и живешь вдовой?
     -- Не вдовой, а девицей.
     Есаул хмыкал, дергал плечами и спрашивал снова:
     -- Никто к тебе и не ходит?
     --  Весь свет, еще  полсвета,  еще четверть света  и  сотни  две бродяг
дорожных!
     -- Маловато... К человеку  должны приходить  и те, которые не живут  на
этом свете.
     -- Выпьешь еще -- бога в мой дом позовешь!
     -- Давай выпью!
     Она  налила. Он забормотал что-то  непонятное  о  жизни царей  малых  и
больших  царств,  о том, что  любой  может стать  царем,  лишь бы "время его
пожелало". Надежда слушала, думая,  что в нечесаной голове есаула тоже сидит
мысль о  царстве, о том, что "время пожелает его", если удастся "приструнить
это время".  Руки с крупными шершавыми пальцами могли взять любого за горло.
В жилах  играла  дурная сила дерзко помышляющего о власти над людьми. Только
бы темный лес для такого царя, где и днем сумерки -- не видать "ни гроба, пи
рожи".
     В первый же вечер он напился.
     Она стянула с есаула сапоги и уложила спать.
     В трубе иногда подвывало, извещая о том, что в "царстве" спящего "царя"
бушует пурга, держится неприютный холод и  заметает снегом пустынные дороги.
Есаул  лежал,  подложив  толстый  кулак  под  щеку.  Надежда  посмотрела  на
валяющиеся "доспехи" -- наган и шашку -- и сама стала ладиться спать.
     Вдруг ей послышалось, будто он плачет. Она подошла к нему:
     -- Ты чего?
     -- Все кончено, -- промычал он в подушку.
     В углу, под образами, горела лампадка. Над ней черным пятном темнел лик
святого.  Надежда подумала, не дошел ли он до  желания помолиться о спасении
души. Ведь такому зверюке не мешает лишний раз помолиться. А  может, он и не
знает, как это делается?
     -- Чего это кончено? -- спросила она.
     -- Было... не вернется... -- глухо бубнил он в подушку.
     Плечи его задергались.
     -- Чего тебе? -- присела она на кровать.
     От него пахло потом и прогорклой сивухой.
     -- Поплачь,  поплачь, полегчает,  --  говорила она,  не  понимая, зачем
успокаивает его.
     Черенков затих, уткнувшись лицом  в подушку. "А ведь  и жалко, -- вдруг
подумала Надежда,  придвинувшись к нему ближе. -- Чужая кровь, видать, жжет.
Тоже  был для кого-то мукой..." Пашка  приучил ее  к мысли, что человек, как
звезда  в  небе,  вспыхнет и  погаснет;  времени отпускается  ему  мало,  не
ограждай жизнь разными запретными кольями, жалей,  если жалеется, люби, если
любится,  а  стыд  все  равно  слабее  любопытства  и человеческого желания.
Надежда  чувствовала  себя  утомленной.  Она  легла,  положив руку  на плечо
есаулу.
     Черенков заговорил отчетливо, как будто в полной памяти:
     -- Я три  года, как один денек, в седле просидел. Под дымами  скакал...
Мне ничего  не надо было.  Порыбачить  бы  с год на  туманной  реке, с женой
позоревать при закатной луне. Нет ни реки, ни жены. У многих  есть, а у меня
--  нет. А  я уже привык  к  тому,  чтоб у  меня все было.  Мне  среди людей
последним жить никак  нельзя. Не  такой  я  породы,  чтоб жить  последним...
Вернулся  с фронта --  гляжу, люди выделяют  тех, которые  помещиков  лупят.
Укокошил и я троих... В эсеры приняли... Глупо это все -- митинги, собрания,
партийная  дисциплина.  Разговор о свободе, а без старшего  шагу не  сделай.
Землю езжай  дели. Землю только между мертвыми справедливо поделишь... А они
-- о  справедливости дележки между живыми. Вранье их справедливость! Что  ни
партиец, то  и ангел, что ни бедняк, то  и несчастен. Брехня! -- возвысил он
голос и потребовал: -- Налей!
     Она встала и налила ему стакан самогонки.
     -- Закусить дай...
     Надежда поднесла кусок  хлеба и огурец. Она ходила по  комнате  в одной
рубахе, не думая, что, утомленный  пьянством и дорогой, есаул будет смотреть
на нее как на женщину.
     Черенков выпил. Помолчал. Потом улегся па спину и снова заговорил:
     --  Я их всех!.. Обошел  бы дома и пострелял, чтоб не обманывали людей.
Люди  веками  жили  в  одном  порядке, нечего их сбивать с толку. Им сильная
власть нужна  --  никаких митингов.  Власть для  того, чтоб  не  придумывать
другой власти... Паршивой овце завсегда сны снятся про небо, свежую траву...
Волка она и в сны свои не пускает. А волк все едно есть! Без волка ничего не
мыслимо!  От него  порядок и успокоение,  что паршивые овцы не будут в степи
барствовать!
     -- Чего ты против овцы? Пользы-то от нее больше, чем от волка!
     -- Дура!
     -- Откуда у тебя злость? -- с любопытством спросила Надежда.
     -- Не злость, а понимание, чего человеку надо.
     -- Волками заселять степь -- человеку не надо.
     -- Хватит еще на наш век, -- стаями жили, стаями и будут жить!
     -- Люди говорят другое.
     -- Я тем людям головы долой! -- вскричал он, вскакивая.
     В  сумраке  она  увидела светлые, неопределенного  цвета глаза.  "Как у
дьявола", -- подумала Надежда.
     Черенков поймал ее за руку.
     -- Постой!.. Есть еще что сказать...
     -- Наговорил уже, хватит, -- рванулась Надежда.
     -- Боишься меня? -- хрипло прошептал он и улыбнулся.
     -- А леший тебя знает, что ты еще придумаешь...
     Она не боялась того, что случалось у нее раньше  с другими. Ее страшила
неизвестность сближения с ним.
     -- Ничего не придумаю...
     -- Пусти, чего уж так, -- сказала она, бледнея.
     Он  с силой дернул  ее к себе,  навалился, прижимая к подушке.  Надежде
казалось,  будто он вдавливает ее в грязь: Она  закричала.  Потом умолкла  и
забыла о страхе.
     ... Теперь Черепков заставил ее ехать в Сапетино.
     -- Привезу обратно, если заскучаешь, -- пообещал он, указывая на наган.
     Надежда знала, что  он не шутит. Смерть  ее уже не страшила. Принять бы
ее сразу, не так, как от  того  зверя, которому  и неохота  жрать зайца,  да
забавно глядеть на выкатившиеся от страха заячьи глаза.
     -- Хозяйство на кого оставлю?
     -- Никто пальцем не тронет!
     -- Откуда ты взялся на мою голову! -- всхлипнула Надежда.
     Слезы  перед Черенковым  были  плохой защитой. Она знала это  и, плача,
собиралась в дорогу.
     Белеет снежное поле. Идут шагом копи.
     Андрей Попов подскакал к обозу.
     -- Давай, давай, служивые! -- рявкнул он возле Надеждиных саней, скосив
на нее глаз, и добавил: -- И ты тож, твое бабское благородие!
     Надежда  отвернулась: она видеть не могла  этого усатого придурковатого
казака. Он напоминал ей таракана.
     -- Не скучай! -- наклонился к ней Попов. -- Повеселим, ежели пожелаешь!
     Он подмигнул ей, лукаво сощурившись, и поскакал догонять есаула.
     Надежда сплюнула ему вслед и вытерла брезгливо губы.
     Сапетино должно  было  показаться  за плоским  бугром. Ехать надо верст
пять, все выше и выше  на гору. Неезженую  дорогу можно  угадать по одиноким
степным деревьям с пузатыми,  приплюснутыми кронами. Они стояли  на  большом
расстоянии   друг   от  друга,  но  ясно   указывали  прямую  линию  дороги,
поднимающуюся  на  бугор.  В Сапетине  когда-то была небольшая шахтенка. Еще
Надеждин отец начинал там горнячить. Потом  владельцы ее бросили. А люди так
и остались  там, упорно ожидая, когда вновь начнут добычу угля в шахте. Жили
бедно. Сажали овощи в  пойме маленькой речки, сеяли хлеб, кукурузу -- только
для собственного пропитания. Надежда не давала сапетинским в долг самогонку,
и на выпивку  они не могли собрать, держались бедно и робко, как все, у кого
нет и не предполагается  близкого заработка. Совет они не  избирали: никаких
перемен власти  им не надо, лишь бы появился человек да сказал, что  откроют
шахту. От какой он будет власти -- не так важно, лишь бы пообещал дать людям
заработок.  Обо  всем  этом Надежда  знала  от  сапетинского скорняка Андрея
Сомова.
     -- Нам плант надо,  плант, чтоб шахта  была, а об остальном мы не имеем
беспокойства, -- говорил он, зная, конечно,  что Надежда путается с  есаулом
Черенковым.
     Но  все равно, когда Сапетино появилось перед  глазами, Черенков  отдал
команду для  атаки. Конники  рассыпались  цепью,  обоз  остался  на бугре, а
Черенков, выхватив  шашку, понесся с  криком на  вросшие в снега сапетинские
хаты:
     -- Да-ава-а-ай!..
     -- А-а-а-а!..
     У скорняка  было  сумрачно, зловонно  пахло  свежими кожами и сыростью.
Подвязав  бороду  платком,  чтоб  не мешала, он шил полушубок и  на вошедших
поглядел настороженно и неприветливо.
     -- Здесь останешься на  время, -- сказал Черенков Надежде и, зажав нос,
выскочил на улицу.
     --  Запашок с непривычки беспокоит, -- сказал  Сомов. -- У иных тошнота
случается. А нам привычно... Чего ж вы, на постой или воевать тут собрались?
     --  Спросишь  у того черта, что вышел,  если  не сробеешь,  --  сказала
Надежда, отбрасывая ногой ошметки кожи.
     -- Мне  спрашивать  не  по чину. Мне оно  я не надо. Беспокойно,  ясное
дело, не пожгут ли...
     -- Вы  и ухватились за свои хаты, как вошь за кожух. Окромя этого, не о
чем и думать. Люди другого лишаются.
     -- Которым есть чего  лишаться -- чего же, пускай. А  у нас -- жилье да
детишки, да еще вот, запашок...
     Он говорил, настороженно следя за Надеждой:  чего от нее можно ожидать?
Подвязку с бороды снял, кожи сдвинул под лавку, осторожно припутал  иголку к
фартуку.  Надежда  молча  оглядывала  затянутый  паутиной  образок  в  углу,
деревянную кровать, покрытую  черной овчиной, -- все темно и убого. Деваться
некуда.
     -- Погостюю  у тебя денек.  Про еду не думай, есть  у меня своя еда, --
сказала она Сомову.
     У Надежды  вдруг вспыхнуло раздражение, что эти, у которых  ничего нет,
беспокоятся за свои хаты и не догадались спросить  у нее: а как она оставила
свой  дом, светлый, обставленный и теплый, во имя чего и зачем? Разве нельзя
понять,  что  постой тут, в Сапетине,  может быть  только по приказу или  по
принуждению? По своей воле и в поисках радости сюда никто не заедет.
     Черенковские казаки шастали по хатам,  устраиваясь  на житье. Про  себя
роптали на есаула,  что согласился покинуть хорошее село и подался в грязную
глухоту, где ни себе, ни коню пристанища не найдешь.
     Черенков  приказал  убрать  и  натопить  дом  управляющего  Сапетинским
рудником. С  тех пор, как управляющий уехал, там  никто  не жил. Замок  живо
сбили прикладом. -- Тут буду, --  сказал Черепков,  бегло осмотрев  покрытые
пылью комнаты.
     Приказ от командования о выходе в  Сапетино он принял как свидетельство
начала активных действий против шахтерских Советов. До этого не было никаких
приказов  --  сиди  жди. Из Сапетина удобнее наступать  на Казаринку:  отряд
уходил  из зоны  действия красных бронепоездов. Сапетинская ветка заброшена.
Кругом степь и бездорожье.
     Черенков решил выехать в степь, чтобы внимательнее  оглядеть местность.
Привычные  занятия военными приготовлениями как будто  вернули ему здоровье.
Повести  за   собой  конницу,   скомандовать,  как  положено,  распорядиться
батареей, почувствовать запах пороха и подумать в это время, что все  в  его
власти, -- Черенков давно этого ждал.
     Своевать он сумеет.
     В Сапетине удобней  и накапливать отряд для атаки. Только  надо закрыть
все дороги, чтоб никто не  вышел  отсюда и не разболтал о  постое  отряда...
Выступить в рейд можно сразу же после полуночи. Шума орудийного поднимать не
надо, пускай спят, сердешные...
     Черенков улыбнулся при мысли о том,  что он может появиться в Казаринке
неожиданно. При внезапной атаке есть возможность выйти и на Дебальцево, чтоб
целехонькими захватить бронепоезда. А под прикрытием  бронепоезда обеспечено
дальнейшее продвижение вдоль главных дорог. Держись тогда, голь чернопузая!
     Морозный ветерок бодрил.  Есаул  властно  вглядывался в  стенную  даль,
чувствуя себя хозяином  и  повелителем  этих  мест.  Когда  сидел  сидьмя  в
Надеждиной хате, в голову лезла всякая дрянь.  А  здесь -- сразу выветрилась
из головы. Он поддернул за уздечку, придавил шпорами серебристо-серого коня,
--  конь  прижал уши к голове  и пошел  наметом по глубокому снегу, храпя от
злости. Жалея коня, Черенков перевел  его на шаг. Поднялся на стременах, еще
раз внимательно оглядывая степь, и, ничего не заметив, решил  возвращаться в
Сапетино.
     На  обратном  пути  заехал  к  скорняку,  чтобы  взять  Надежду. Ленясь
соскакивать с коня, выстрелил из нагана:
     -- Эге-ей, кто там есть живой!
     Скорняк пугливо высунул из двери непокрытую голову.
     -- Позови приезжую! -- распорядился Черенков.
     Скорняк скрылся. Надежда не выходила.
     Черенков еще раз выстрелил. Выглянувшему скорняку приказал:
     -- Скажешь, что я  велел идти в дом  управляющего! -- и понесся галопом
со двора.
     Вскочив в дом  и торопливо сбросив с себя шинель, вытащил карту и начал
внимательно ее разглядывать.
     Вот оно, Сапетино... Левее -- Ново-Петровка, богатое  село... А впереди
-- Казаринка. На карте  она  еще  названа Благодатовкой. От  Ново-Петровки к
Благодатовке тянулась тоненькая ниточка  дороги... Чуть дальше  -- Громки...
Черенков поднял голову, внезапно вспомнив о встрече  с сотником в Громках...
А что же с ним делать? Воевать с вартой -- приказа не было...
     --  Черт с  ним! -- выругался  Черенков, не представляя, как они  могут
помириться.
     Он зашагал по комнате, сердито стуча каблуками.
     -- Пуглив, -- заключил он довольно. -- Уйти хочет и не знает как... А в
Казаринку нужна разведка...
     Рассуждая о варте,  он подумал,  что и у шахтеров  есть какой-то отряд,
готовый оказать  сопротивление. Может быть,  у  них  расставлены  посты.  На
Лесной ведь такой пост оказался. Черенков побледнел от злости.
     -- Попов! -- позвал он.
     Дверь немедленно открылась, и появился Попов.
     -- Подбери троих казаков и двигай  в Ново-Петровку. Поглядишь, что там.
А оттуда пройди, сколько возможно, к Громкам и Казаринке. Напоретесь на пост
-- в перестрелку не вступать, а сразу же уходить!
     Попов глядел на есаула угодливыми глазами:
     -- А я ведь стрелок лихой!
     -- Марш! -- взревел Черенков.
     -- Это верно, --  проворчал Попов.  -- У меня и в  документах написано,
что стрелок, говорить нечего... Будет исполнено по приказу!
     Попов браво, как только было возможно при его хромоте, побежал собирать
казаков в разведку.
     В  то  время,  когда  Черенков  с гиком  и  шумом  занимал Сапетино,  в
Ново-Петровку въезжал  казаринский  "продовольственный  отряд" -- Филимон  и
четыре  женщины на  пяти санях. Упряжки  пароконные,  так  как  сани гружены
тяжело: уголь, лопаты, тяпки, топоры.
     Решено было въезжать в Ново-Петровку вместе, а в самом селе разъехаться
по  разным улицам, чтоб не очень походило на обоз.  Тот, кто  сбудет товар и
сделает  покупки, заночует в Ново-Петровке, остальные поедут дальше, на Дон,
к  ближним  хуторам --  Криничанскому и Столбовому, что в  десяти верстах от
Ново-Петровки.  Если удастся закупить  зерна  больше, чем  можно погрузить в
сани, условились  засыпать  остатки на хранение, обязательно взяв  у хозяина
расписку.
     Катерина  не  отпускала от  себя  Стешу. Вдвоем они  поехали по  улице,
тянущейся под горой.
     -- Кому тяпки, лопаты! -- крикнула  Катерина, заметив идущего  по улице
мужика.
     Мужик остановился, оглядывая приезжих.
     --  Чего боишься? --  позвала его Катерина. -- По дешевой цене сбудем и
друг дружку забудем!
     Мужик стоял, отмалчиваясь.
     -- Гляди, Стеша, не верит, что к нему  под самый нос ярмонка подъехала!
-- засмеялась Катерина. -- Нужен вам такой товар?
     Мужик, не ответив, скрылся во дворе.
     --  Не  зря  о  них говорят,  будто  господь им языки  укоротил,  а  ум
приставил к загривку! -- рассердилась Катерина.
     -- Не спеши, он сейчас выйдет, -- успокоила Стеша.
     Она  бывала  здесь  с отцом  и  знала,  как  ново-петровские  встречали
приезжих: пока  не осмотрят  внимательно да не обдумают, зачем появились, не
подойдут. А тем более в такое время, когда бродячего народу ходит множество.
     Мужик и в самом деле вскоре показался,  ведя за собой другого, с косым,
широким ртом, в наброшенном на плечи полушубке, меднолицего и  остроглазого,
от которого бы всякая веселость за версту отскочила, если бы не Катерина.
     --  Живее  ты  можешь  ходить? Или  в  молодости  все  ноги  посплясал?
Цыганским потом прошибает!
     --  А вы откуда,  такие цыгане?  --  спросил  косоротый,  подозрительно
приглядываясь.
     -- От кузнеца-браточка, его невеста и дочка!
     -- Плетешь, тетка!  -- без улыбки сказал косоротый. -- Но дай поглядеть
товар...
     Он долго рылся, разглядывая отливающие  синевой после закалки  лопаты и
тяпки. Похоже, они ему нравились. Однако не ворованное ли?
     -- Фабричное клеймо где?
     -- Больно  фабрика  мала, чтоб  клейма  ставить, --  ответила Катерина,
лютуя на его осторожную медлительность.
     -- Какая же цена?
     Катерина понимала, что  мужику надо поторговаться. Она была и не против
этого, надеясь,  что  к  ним  скоро  подойдут  другие.  Холодно  только,  не
замерзнуть бы.
     -- По полтора за тяпку дам... или меру одну.
     --  Стали б мы  к тебе  подвозить  товар  за такую  цену, словно  князю
какому!
     -- А куда же вы его в другом случае повезете?
     -- Наше дело! Криничанский, Столбовой рядом!
     -- Там у вас живо отымут! -- засмеялся косоротый.
     -- Чего это?
     -- Аль и не знаешь? Каледина там власть!
     --  А  нам  какое  дело до  власти? Она  чего,  землю копать  и  тяпать
запрещает? Не долго тогда пожирует!
     --  Мудра ты,  видать, --  сдержанно хмыкнул мужик. -- Давай за полторы
меры для почина!
     -- Видать, скуп. Со скупого начнешь -- к щедрому выйдешь!
     Торговля  пошла быстро. Двое саней так и остались на одной улице. К ним
подходили мужики  и бабы, прослышав  про  товар и цену.  Доверие к  приезжим
возросло,  когда кто-  то  узнал  в  Стеше дочку Трофима Земного с  железной
дороги. Тридцать  тяпок -- шестьдесят мер, тридцать лопат -- еще шестьдесят,
получается около ста пудов. На двух санях не довезешь. Решили свалить груз у
косоротого.
     Катерина  была  довольна.  Если  так  пойдет,  то  они  живо  обеспечат
Казаринку. По  хуторам и  селам  давно не торговали изделиями из  металла --
люди берут. Не все в армиях пребывают, кто-то и на земле остался.
     Филимон продал двое саней угля сельскому богачу Елистратову. Тот обещал
купить еще -- "только чтоб без обману".  У самого же глаза бегали, как будто
смальства их приучил выискивать все, что плохо лежит.
     -- Никакого  обману быть не может, ваше степенство! -- отчаянно убеждал
Филя.
     -- Чего ты меня степенством?
     -- А  как же иначе? Да  кто  ж  теперь должен степенством быть, если не
такие люди, как вы? Которые побогаче, па кораблях за моря ушли! А Россия  не
может оставаться без степенства!
     -- Умно говоришь!
     Он новел его в дом и угостил зубровкой.
     -- Слышал что-нибудь про карательный отряд? -- спросил Елистратов. -- К
нам заскакивал есаул Черенков --  подранили его шахтеры. Зря ярят его, он  и
без того готов каждого рубить под самый корень.
     О Черенкове Филя промолчал.
     -- Наше крестьянство не одобряет  убийства, -- продолжал Елистратов. --
Нельзя разбой допускать. Говорят, казаринские шахтеры управляющего прогнали,
урядника убили. Как же на такое спокойно глядеть?
     Филя мрачно  выпил. Он  бы  разговорился,  развязал  язык,  да страшно.
Елистратов того не испытал, что довелось испытать ему.
     --  Десять  мешков  я возьму, -- перешел  Филя на обсуждение того,  как
вывезти пшеницу, -- а остальное потом.
     -- Давай, давай, не сумлевайся!..
     Вечером все  собрались у косоротого. Мужик он  оказался компанейский  и
добрый. Баба его сварила картошки, поставила на стол солонину с луком. Арина
с благодарностью поглядывала на хозяйку и говорила о "стране праведников", в
которой теряются "заботы о пище житейской, когда она не вызывает скупости".
     -- Угощайся,  сердешная,  -- говорила хозяйка, не понимая,  зачем Арина
вспоминает о скупости. -- Зови к столу, Родион!
     Косоротого звали Родионом. Глаз у него был острый, и он живо распознал,
что люди  эти из Казаринки, а хлеб торгуют для шахтеров. Ему  любопытно было
расспросить про Совет, и он лаской старался развязать языки:
     -- Приступайте, люди добрые, на шахте у вас, известно, голодно... А что
ж Совет, так и не признает старой власти?
     -- Совет от  нас далек, --  умно отвечала  на его  вопросы Катерина. --
Слышим  мы, что всем  в нем  заправляют  выборные люди. Решают, кому сколько
угля  выдать,  кому  керосина  на освещение. Упряжки  шахтерам  записываются
только по справедливости.
     -- Страна  праведников получается, -- вприщур глядя на нее, ухмыльнулся
Родион.
     --  Не   совсем  так,  --  продолжала  Катерина.  --  К  справедливости
озлобленного не скоро приучишь.
     -- Ох, правда твоя! -- вздохнула хозяйка.
     -- Чего правда?  -- для  спора  возразил Родион. --  А зачем  затевать?
Тогда не надо затевать!
     -- Затеи убытками не пахнут, а прибыль всегда видится. Попытайся у себя
Совет выбрать! -- неожиданно предложила Катерина.
     Родион уныло опустил голову:
     -- Никак нельзя.
     -- Дело ваше...
     Отогревшись и поев, приезжие повеселели. По-бабьи, все сразу заговорили
о разном.
     Вдруг в дверь кто-то постучался. В доме притихли, Стук повторился.
     -- Не наши будто, -- промолвил Родион, поднимаясь.
     -- Не открывай не спросив...
     Филя испуганно повел глазами на Катерину.
     -- Лишние будут гости... -- сказала она успокаивающе.
     В  ту же минуту  в  хату ввалился  Попов в сопровождении троих  молодых
казаков.
     --  Что  за люди собрались и  светят, как у моего  кума  на свадьбе? --
спросил он, строго оглядывая сидящих.
     -- А  кум, видать, у  тебя знатен! -- быстро сказала Катерина,  заметив
растерянность своих и желая их ободрить.
     --  Кум  мой  не  про  тебя рожденный! --  прикрикнул Попов,  продолжая
внимательно  оглядывать  сидящих  в доме.  -- Пожди, пожди,  --  заметил  он
Филимона,  пригибающего  голову  книзу,  --  где-то  я  тебя  видел... Не на
парадном плацу, не при нашей победе в Мукден-городе...  -- шевеля усами,  он
приближался к Филимону. --  В нашей холодной я  тебя видал! --  вскричал он,
сдергивая с плеча карабин.
     -- А-а-а! -- со страхом отскочила в сторону хозяйка.
     --  Не  кричи!  -- свирепо  повел на нее  усами  Попов.  -- Стрелять  в
православном  доме, при  иконах, не буду, а  под  стражу  возьму... Курсков,
действуй! -- приказал он стоящему за  спиной темнобородому казаку. -- Нашего
господина есаула пленник. Сбежал, как самая последняя краснюкова сучка!
     Филя поднялся, растерянно оглядываясь.
     -- Давай, давай, живей поворачивайся! -- шумел Попов. -- Дело ясное!
     Он толкнул Филимона в спину.
     -- Да крещеный ли ты? -- всплеснула руками Арина.
     -- Обожди, красавец! -- выскочила перед Поповым Катерина.
     -- Чего это -- обожди?
     -- Слово дай сказать!
     Попов повел взглядом на ее побледневшее красивое лицо.
     -- Заарестуешь мужика, а мы как останемся? -- спросила Варвара.
     Ободренные ее голосом, заговорили все:
     -- В чем он виноват? Мы его лучше кого другого знаем!
     -- Ни в жисть никого не обидел!
     -- От детей отрываешь!
     -- У самого небось дети, как воробьята, ждут!..
     -- Замолкните! -- отчаянно вскричал Попов. -- Одна пускай говорит!
     -- Одна так одна, -- придвинулась к нему Катерина. -- Этого человека мы
знаем.  Ничего  преступного  в нем  никто  не замечал. А если из-под  стражи
бегал, то от смертельного страха побежит всякий, даже такой храбрый, как ты!
     Попов заколебался. Уж больно красива и речиста защитница. Не будь он на
службе и при исполнении долга, никогда бы не отказал ее просьбе.  Но  трудно
поддаваться -- чужие казаки рядом.
     -- Чего желаешь? -- спросил он, погладив усы.
     --  Оставь  в доме до утра --  никуда  не денется.  А  завтра  придешь,
поспросишь, о чем тебе надо.
     -- Мне спрашивать ни о чем не надо, -- отказал Попов, чувствуя, что ему
все  труднее устоять  перед красавицей. --  Мне надо доставить беглого моему
верховному командиру.
     -- А сам-то ты разве не командир?
     Попов приосанился:
     --   Я  тут  командир,   однако   остальная  местность   не  под   моим
командованием.
     -- Чего нам остальная?  -- вмешалась Варвара. -- Мы здесь, и ты тоже. А
зачем нам вся местность? Командуй тут, как знаешь!..
     Попов засмеялся:
     -- Ох,  морока,  с  вами! Службу вы военную  знаете? Младший  командир,
старший, еще старший -- и так и далее!
     --  Зачем нам  "и так  и далее"? Мы  тебя  перед  собой  видим!  --  не
отступала Катерина.
     Попов растерянно взглянул на казаков.
     -- Видим тебя и твоих воителев славных!
     --  Курсков! --  вскричал Попов  в отчаянии.  -- Веди  заарестованного,
иначе всем нам тут амба!
     Курсков  повел  Филимона  к  выходу.  А  Попов,  закрыв  глаза,  трижды
перекрестился.
     -- Зря греха не боишься... -- сказала Катерина, кусая губы и думая, как
ей спасти Филимона.
     Попов не ответил. Он вышел из дома вслед за своими и Филимоном.
     Остаток вечера прошел в тревоге.
     Катерина  уговорила своих  спутниц  сейчас  же  выезжать  с  грузом  из
Ново-Петровки, захватить  все пятеро саней, -- "иначе никому не  вырваться и
грузу пропадать". Сама же она решила  остаться, чтобы выручить Филимона. Как
ей сразу показалось,  усатый  казак  глуп, не  догадается,  что за  люди ему
встретились. Филимон  перепуган, как  бы чего не сболтнул.  Тогда никому  из
Ново-Петровки не уйти.
     Родион тихо вывел обоз на дорогу.
     Ночь стояла  безлунная.  Сани уходили в степь,  как  в  невидимую узкую
щель.  Негромкие  звуки  обоза  быстро  глохли. И  это  походило  на  долгое
расставание, при  котором не полагалось  шуметь и  говорить  о чем-то  давно
пережитом.
     -- Надо и тебе уходить... -- сказал Родион, возвращаясь.
     -- Лишь бы они добрались. А мне авось удастся.
     Ночь   она  провела  в  хате  Родиона.  Сна  не  было.  Она   поминутно
прислушивалась  к  тому, как  поскрипывает жердина  под  окном,  как  шуршат
тараканы под печкой и тяжело дышат хозяева. Тишина подхватывала всякий, даже
слабый,  звук  и  поэтому  казалась  обманчивой.  Прощаясь,  Архип  говорил:
"Оглядывайся  зорче вокруг, -- дороги  давно  не чистили,  мусору  много  на
дорогах. А в  жизни  и того  больше случается неожиданностей. Рука  сжата  в
кулак -- бьет без разбору, лишь бы оттолкнуть от себя незнакомое. Еще многие
не  понимают, что вся  земля начинает жить  иначе.  Непонимающего  жалко. Он
может замахнуться на тебя, как на врага..."
     Катерина  запомнила не все,  о чем он говорил. Ей  достаточно было, что
говорил он заботливо, желая, чтоб все для нее обошлось благополучно.
     Еще затемно в дом постучали.
     Опять ввалился усатый казак.
     -- Собирайся! -- крикнул он Катерине. -- А где остальные?
     Катерина почему-то остановила  взгляд  на  его руках  -- кисть широкая,
пальцы, как у больного,  тонкие,  с  раздувшимися  суставами.  Никак  нельзя
понять, что он делал всю жизнь этими руками.
     -- Хозяин! -- вызверился Попов на Родиона. -- Сей  же момент показывай,
куда припрятал этих б...!
     -- Никого нет...
     -- Как так нет?
     --  Они твоего виду испугались и еще с  вечера  поуходили.  Одна, самая
смелая, осталась.
     -- С выездом они? Уехали, значит?
     -- Может, и уехали.
     -- Молчать! -- рявкнул Попов, устрашающе двигая усами.
     У Катерины забилась смешливая жилка.
     -- Ну и  горлянка, -- сказала она, усаживаясь  на лавке, -- чисто как у
войскового начальника.
     -- А тебе я  скажу,  -- повернулся к ней Попов, -- что не зря вчерашним
днем покрыл  себя крестным знамением  -- дьявола  отгонял!  Дьявол  -- он не
только в шерсти и в копытах!
     --  Чего это ты  с утра заговорил о черненьких?  -- насмешливо спросила
Катерина.
     -- По той причине, что тебя надоть проверить!
     -- Под юбки заглядывать будешь?
     -- Тьфу!  -- плюнул  Попов и  перекрестился, ища глазами икону. -- Твой
человек,  которого  ты  выгораживала,  заявляет  на  тебя,  будто   ты  есть
шахтерская комиссарша.  Дьявол, значит! --  Он опять  перекрестился,  истово
накладывая на себя троеперстие.
     Катерина чуть  заметно  вздрогнула. Неужто предал  Филимон? А она-то не
поехала из-за него...
     --  Пили, должно быть,  всю  ночь, -- ответила она спокойно. --  Мой-то
человек кабатчик, у него всегда пойло найдется.
     -- Молчать! -- пугливо отводя от нее глаза, вскричал Попов. -- Курсков,
выводи ее на мороз, а я остальных пошукаю!
     -- Что ж ты, и совсем ошалел? -- попыталась защитить Катерину хозяйка.
     Попов пригрозил ей плетью:
     -- Я и тебе бока почешу! Куда остальных припрятала?
     -- Сказали ж тебе -- ушли...
     -- Курсков, эту с глаз не спускать! -- не глядя указал он на Катерину.
     Сам он  боялся смотреть  на  нее, твердо  убежденный, что перед  ним не
баба,  а  дьявол  и защищаться ему нужно от  дьявола  всеми известными еще с
детства средствами.
     -- Доставишь ее и того человека к самому есаулу,  --  командовал Попов,
глядя на  догорающий  фитилек в обломке миски, который  зажгли по случаю  их
прихода.  --  А  я  останусь  для  выполнения  прочих  приказаний!..  --  Он
многозначительно вскинул голову и расправил усы.
     Катерина неторопливо собиралась. Вспомнились Архиповы слова  о дороге и
неожиданностях,  встречающихся в жизни,  о  тех,  кто  вышел из своих  домов
неизвестно зачем, как этот  придурашливый  казак, принимающий ее за дьявола.
Ей было обидно, что Филимон выдал ее.
     Надо идти.
     -- Ты уж затемно веди, -- сказала она казаку, -- чтоб здешние мужики не
засмеяли, как ты бабу сумел заарестовать...
     У Родиона от волнения задергалась щека, хозяйка всхлипнула.
     -- Давай, давай, не разжалобишь! -- орал Попов, взбадривая себя криком.
     Серое  утро  дышало  снеговой  свежестью  и  холодом.  Было  неприютно,
пустынно  и  одиноко, как  в чужом,  неизвестном краю.  О  деревенской жизни
напоминал только  далекий собачий лай,  как  всегда  в конце ночи,  сухой  и
надрывный.






     Вишняков встречал рассвет в пути.
     Эшелон приближался  к станции Чугуев,  расположенной в нескольких часах
езды  от Харькова.  Скоро  должны  показаться сигнальные  огни.  Пока темно.
Железная  дорога тянулась  по  лесу,  и  вылетающие из  трубы искры освещали
плотно стоящие деревья. За ними вставала непроглядная стена ночного тумана.
     Вишняков заметно  нервничал: по данным штаба Пономарева Чугуев был  под
властью петлюровцев, и  неизвестно,  пропустят  ли  они эшелон с  донбасским
углем. Он поминутно выглядывал в окошко, спрашивая у машиниста:
     -- Сколько осталось, Вася?
     -- Да должно уже скоро показаться...
     Верить ему трудно: Вася не ездил по этой дороге.
     -- Давай кочегарь! -- подбадривал Вишняков Фатеха.
     Ему  не  хотелось пугать увязавшегося за  ним Фатеха опасностью проезда
через  петлюровский  Чугуев.  Пускай  поживет  спокойно. Достаточно  с  него
Громков...
     -- Остановку придется делать? -- спросил Вишняков у Васи.
     -- Воды надо подлить.
     -- А может, протянем до следующей станции?
     Вася указал глазами на водомер:
     -- Надо так  надо, -- согласился Вишняков, беря у  Фатеха лопату,  чтоб
подбросить угля в топку.
     Он часто  это  делал  в пути, и  Фатех не  удивился, что  он это  решил
сделать сейчас.
     В  пути Вишняков  больше  молчал,  раздумывая  над  тем,  как  Трифелов
отстранил его от  председательства. Едва ли надо было соглашаться на отъезд.
С эшелоном можно  было послать кого угодно. Довезти уголь до Харькова, зайти
в Донецкий Совет, разыскать Артема и доложить, что донецкие шахтеры остаются
верными  советской  власти  и  идеям мировой  революции, мог  и Сутолов.  Но
Сутолова
     Трифелов  оставил  в  Казаринке.  Не  утаил  ли  чего  дебаль-  цевский
комиссар, когда  учил  понятиям "меновой  и потребительной стоимости"? Они с
Сутоловым странно  замолчали,  когда Вишняков  вернулся, чтоб  попрощаться с
ними.
     --  Рано  сошлись,  --  заметил  тогда Вишняков,  из гордости не  желая
спрашивать, о чем шла речь.
     --  Некогда  вылеживаться,  -- ответил  Трифелов,  очень  уж  порывисто
подойдя к  Вишнякову,  как будто желая  загладить  свою  вину перед ним.  --
Собираюсь на Громки... Ты еще что хотел сказать мне?
     Он будто  ожидал, что  Вишняков вернется к обсуждению  своей поездки  и
категорически откажется от нее.
     -- О чем же теперь говорить, -- не пожелал отказываться Вишняков. -- По
поводу эшелона мы условились. Добытый уголь есть. Нужны вагоны для погрузки.
     -- Вагоны возьмете на Доброрадовке, я договорился...
     Трифелов еще раз вопросительно взглянул на  одного  и другого, а  потом
стал собираться. Ремни он натягивал неумело, едва  не уронив сползшую кобуру
маузера.  Под крышку  надо  было  положить утепляющую подкладку. "Учить надо
учителей", -- покачал Толовой Вишняков и сделал что надо, проверив, не густа
ли на маузере смазка.
     -- Давай езжай! -- сказал он, передавая маузер.
     По дороге к конюшне они  говорили о пустяках. Вишняков чувствовал,  что
Трифелов  томится, поглядывает на  него  искоса, порывается сказать  что-то,
хмурится и неопределенно покашливает. Только садясь на коня, он заговорил:
     -- В  жизни  какой глупости  не бывает!..  Гляди, Сутолов, председатель
долго ездить не будет, не подведи его тут!
     Нарочно ли сказал, желая успокоить Вишнякова?
     Сутолов участвовал  в  погрузке эшелона. Впервые  его видели  таскающим
носилки. Вишняков  ждал -- не подойдет ли? Но так и не  дождался. "Все эсеры
заносчивы  и хвастливы",  --  обидчиво подумал Вишняков, заметив, что другие
тоже недовольны Сутоловым. Кузьма Ребро крикнул даже с насмешкой:
     -- Всего в один раз не перетаскаешь, другим оставь!
     Новость! Кузьма никогда не нападал на Сутолова.
     Да и Сутолову непривычно: зыркнул зло на своего единомышленника.
     Неприязнь к Сутолову проявилась еще  больше, когда Вишняков  объявил  в
Совете:
     --  Я,  значит,  уезжаю  по приказу верховных властей,  а  по этому  же
приказу моим заместителем остается Сутолов Петр Петрович.
     Аверкий вскочил со своего места и юродски низко поклонился Сутолову:
     -- Так и  будем тебя величать -- Петр Петрович! -- уставился он на него
шутовскими глазами.
     Сразу же начался шум:
     -- Старый режим вспомнил?
     -- А нельзя иначе: новый пан -- новый и жупан!
     --  Кто такие "верховные власти"? Нас  надо спросить,  -- может, мы  не
согласны?
     Вишняков поднял руку, стараясь унять шум.
     -- Много не понимай! -- вскочил Алимов. -- Состав машинист везет. Зачем
председатель Совета везет?
     -- Так надо! -- ответил Вишняков.
     -- Кому надо? Нам работа надо! Оборона надо!
     Сутолов переводил  взгляд  с  одного на другого,  морщась после каждого
выкрика и все больше, бледнея.
     -- Не одна Казаринка  есть  у советской  власти!  -- вскричал Вишняков,
понимая,  что он должен добиться поддержки  принятого Трифеловым решения. --
Оборона и работа  нужны всем! То, что мы  делаем и чего добиваемся, идет для
всего  революционного  пролетариата.  Мы  обязаны   проявлять  революционную
дисциплину!  Ты  что  скажешь,  Кузьма?  --  обратился  Вишняков  к  старому
единомышленнику Сутолова, уверенный, что Кузьма поддержит его.
     Не поднимая глаз, Кузьма ответил:
     -- Пускай Сутолов скажет, какова будет его линия.
     Все замолчали, почувствовав в словах Кузьмы недоверие к Сутолову.
     -- Почему это я должен говорить о линии? -- в абсолютной тишине спросил
Сутолов.
     --  А потому, что нам надо  под твоим  командованием жить не  день и не
два, -- ответил Кузьма, поднимаясь. -- Может, ты думаешь  иначе, не так, как
все остальные.  Может, щекотно  тебе  от радости, что председательское место
освобождается?
     -- Хватит! --  стукнул  кулаком  по  столу Сутолов. -- Не могу я дальше
принимать оскорблений  моей  революционной  чести!  Нет  моего  согласия  на
заместительство!
     Он окинул всех сухим взглядом, схватил шапку и шагнул к двери.
     -- Обожди! -- остановил  его Вишняков. -- Кузьма, товарищ Ребро, может,
и обидное что сказал, но, у  нас, большевиков,  может быть обида одна  -- на
врагов  наших.  Я думаю, об  линии не будем  говорить, так  как она не может
никуда  в  сторону уйти от линии революции. А  товарищ Сутолов  не  пожалеет
жизни своей в борьбе за наше святое  дело. Я доверяю товарищу Сутолову, хотя
он и  не  состоит в партии  социал-демократов  большевиков,  а  до  сих  пор
приписан к партии социал-революционеров.
     Вишняков подумал, что именно эта принадлежность к другой  партии  стала
причиной недоверия  к Сутолову, когда зашла речь о заместительстве.  Подумав
так, он решил поддержать его, не  скрывая, что тоже знает об этом и понимает
ответственность. Трифелов ведь  тоже  знал.  Да  и  какой  там  из  Сутолова
чистокровный эсер? В эсеровской ячейке  не состоит. Связей никаких с эсерами
нет. Связан только с рудником и шахтерами.
     -- Скажу  вам прямо, -- продолжал Вишняков,  --  меня самого скребнуло:
такой, мол, сякой, вражий сват,  почему легко власть принимаешь!  А потом  я
подумал, что и хорошо: не робеет, не трусит перед  серьезным моментом, готов
всего  себя  отдать  служению  народу.  Стало  быть,  мое  последнее  слово:
принимайте заместительство Сутолова.
     Возражающие замолчали, подчиняясь Вишнякову.
     При прощании Сутолов обнял. Но в глаза не посмотрел.
     ... Показались огни  семафора. А потом --  стрелочные фонари. Начинался
поздний рассвет. Не  разглядишь, что делается на станции.  Вася  побежал  па
разведку.
     -- Порядка не видать, -- сказал Вишняков дремлющему возле топки Фатеху.
--  В  городе   --  петлюровская  часть,  стало  быть,  и  станцией  владеют
гайдамаки...
     Фатех закивал головой, -- ему ничего не страшно, если Вишняков рядом.
     Показался Вася:
     -- Заваруха какая-то в городе. Станционное начальство сбежало.
     "Надо идти  самому..." Вишняков  года четыре тому назад был  в Чугуеве,
знал казармы старого военного поселения. Если речь идет о заварухе, началось
от казарм.
     На  привокзальной  площади  ходил  перепоясанный  пулеметными   лентами
матрос.
     -- Здорово, черноморец, -- обратился к нему Вишняков. -- На каком таком
корабле тебя сюда занесло?
     Матрос подозрительно оглядел Вишнякова:
     -- А ты кто будешь, такой глазастый?
     -- Шахтер донбасский.
     -- Документики.
     Вишняков показал мандат.
     -- При подписях и печатях... Хороша канцелярия.
     --  Состав  с  угольком  гоню в Харьков,  а  здесь,  говорят,  прислуга
станционная сбежала.
     -- Есть  такой грех, придется  обождать,  -- мягче заговорил матрос. --
Гайдамаки не поладили между собой, -- чуть-чуть постреливают.
     -- Ждешь кого?
     --  Жду,  может, кто  табачком  угостит. -- Матрос  потопал  застывшими
ногами. -- Зима чертячья, гуляет по всей суше -- от Балтики до Черного моря!
     Вишняков насыпал ему из своего кисета.
     -- Теперь вижу -- свой! -- сказал матрос, принимая табак. -- А попервах
подумал: спекулянт приезжий...
     Он закурил, сладко затягиваясь и щурясь на Вишнякова.
     -- Не обижайся, служба! Деревней от тебя малость попахивает!
     -- При царе в фрейлинах не служил.
     -- Не  обижайся! Я начальство из Харькова жду. Сядем на тачанки, поедем
к гайдамакам в гости. Желаешь?
     --  Не  имею  на  то  времени,  --  отказался Вишняков,  обидевшись  за
"спекулянта" и за "деревню".
     -- А что  вы, под  Калединым  живете  или бог миловал?  --  не отставал
матрос.
     -- Пока бог миловал.
     -- Тоже хорошо! А тут главное командование поменялось. Петлюру, значит,
долой, в командование вступил большевик Коцюбинский. Его жду.
     -- Кто поменял командование?
     -- Нашлись браточки! Съезд Советов произошел в Харькове...
     Матрос выбивал "Яблочко", грея ноги.
     -- Что еще? -- спросил Вишняков.
     --  Совнарком  объявил ультиматум  Центральной  Раде  и  двинул  войска
наперерез калединской сволочи... Мирная  делегация  дает  перцу  германцу  в
Бресте...  Фракция  большевиков перебралась из  Киева в Харьков... Месячишко
пройдет -- и контра всякая укатит за моря-океаны. Ферштейн? -- Лицо  матроса
сморщилось в доброй улыбке.
     -- Как цыганка ворожишь!
     Со стороны вокзала послышалось:
     -- Эгей, матрос!
     -- Меня, --  сказал матрос, жадно докуривая  самокрутку. -- Желаешь  --
пойдем.
     Вишняков не  ответил, но  пошел за матросом из любопытства, -- хотелось
поглядеть на главнокомандующего.
     Возле вокзального  здания  он  увидел  группу  людей,  вооруженных  как
попало. Один из них, чисто одетый, с подстриженной  бородкой,  сразу обращал
на себя внимание строгим и даже сердитым видом.
     -- Он!  --  подтолкнул  Вишнякова  матрос и  крикнул:  --  На тачанках!
Поторопись!
     Из тумана на рысях выскочили тачанки.
     --  Все едино состав твой задержат, -- уговаривал матрос.  -- Сядешь на
последнюю. Не прокиснет твой уголь!
     Он  подскочил к  командующему,  указал на  Вишнякова. Тот утвердительно
кивнул головой.
     -- Представителю шахтеров тоже ехать! -- крикнул матрос.
     Колеса  застучали  по  мостовой,  шум от  них  гулко  понесся  по тихой
привокзальной улице Чугуева.
     Охрана без лишних  расспросов пропустила тачанки на территорию военного
городка. По  двору  забегали  гайдамаки  -- со  свисающими саблями на  боку.
Вскоре весь  двор  заполнился солдатней.  Вишняков узнавал ее, обалделую  от
бесконечной службы, вечно ожидающую чего-то лучшего для себя.  Старших чинов
не видно,  старших наверняка  отсюда  убрали.  Суетились выборные. Вишнякову
знакома  суета  вновь избранных  ротных  --  сам  принимал участие  в  таких
выборах. Не зная,  какую  команду подавать, они вопросительно поглядывали на
приезжих.
     Гайдамаки  строились  на широком плацу.  Отделившись от сопровождающих,
Коцюбинский приблизился к строю,  словно надеясь  встретить знакомого. Потом
подозвал к себе матроса и что-то сказал  ему. Тот  мигом бросился в  сторону
тачанок и  подогнал одну  из них.  Гайдамаки напряженно следили за  тем, как
матрос выполнял приказ. "Осточертела  служба, надоело подчиняться  приказам,
ждали  другого",   --  подумал  Вишняков,  вспоминая,  как   многие  солдаты
поддерживали  полковые  комитеты  только  по  той  причине,  что   надеялись
избавиться от службы и муштры. В печенках сидела эта жизнь по приказу.
     Коцюбинский легко вскочил на тачанку. Только  теперь Вишняков разглядел
его тонкое, совсем молодое лицо.
     -- Сынок писателя! -- с заметной гордостью шепнул матрос.
     Вишняков подумал, что это и не так важно, чей он сынок, лишь бы угадал,
какое первое  слово  сказать.  По опыту своему он  знал,  что  оратору нужно
сейчас так сказать, чтоб солдаты сдвинулись плотнее, и  никто из крикунов не
успел выскочить наперед.
     Коцюбинский поднял руку и обратился с почтительной торжественностью:
     -- Панове козаки!..
     Звонкий его голос пронесся  над головами сгрудившихся солдат и вернулся
эхом на притихший плац.
     -- Товарищи крестьяне и рабочие в армейской форме!  Уряд, правительство
новой,  Советской  Украины  поздравляют  вас  с  победой  над  угнетателями.
Командная верхушка желала войны против своего же народа...
     Вишняков пробежал взглядом по лицам стоящих в строю -- они были хмурыми
и  загадочно  неподвижными.  Кажется,  не  те  слова  им  были нужны.  Какая
"командная верхушка"? Скажи прямо -- бандит и мошенник Петлюра. Солдат лучше
поймет. Мозоли у него старые, тоска по дому тоже  старая, в  горле першит от
казарменного духа,  а сердце душит необъяснимая  злоба на всех,  кто морочил
голову от имени  "правительства  новой Украины", и  прежде всего на Петлюру.
"Давай,  давай..."  -- мысленно  подбадривал  советского  главнокомандующего
Вишняков.
     --  ... Нам надо подумать  об Украине.  Останется ли  навсегда на нашей
земле  несправедливость, сила богатых,  обездоленность бедных, собственность
чужеземцев, убогие хаты селян и богатейшие дворцы помещиков? Запорожцы, чьей
славой  мы гордимся,  никогда не мирились  с этим. Русская царица  Екатерина
считала  их  первейшими врагами,  разрушила  Сечь,  боясь ее вольного  духа.
Петлюра силится вскочить на "сечевого  коня", присвоить славу и назвать себя
наследником запорожцев. Но дал ли ему  на это право парод? Видели ли вы хотя
признаки сечевой справедливости  у  этого  самозванца? Каждому щенку хочется
стать львом, каждый бандит хотел бы, чтобы на него  смотрели, как на рыцаря.
Так  и  Петлюра   хочет.  Обнимается  с  Калединым,  продает   нашу  свободу
генералам...
     Коцюбинский  отчетливо   произносил  каждое  слово,  речь   его  лилась
свободно. Гайдамаки сдвинулись  в плотную массу. Понести бы эту речь по всем
полкам,  куреням и  вартам,  разбросанным  Петлюрою  по  Украине,  -- пускай
послушают каким бобогам служит тот, кто-кто собирал их  по Западному фронту,
вывозил  из  Петрограда,  создавая  "воинство  под жовто-блакитнам  флагом".
Небось  тянулись  к  Петлюре  с  надеждой на  лучшее. А  у народа  была своя
надежда. Хорошо говорит Коцюбинский:
     -- Нет теперь прежней Московии, которой сторонились некоторые из нас по
той причине, что  она будто не давала нам жизни. Для Петлюры нет деления  на
богатых и бедных.  Для него существует  "кацап",  словно какой-то  дьявол. А
разве рабочие  руки -- это  руки дьявола? Разве  на  Днепре  и  на Волге  не
одинаковы страдания  бедных? Разве нас  когда-нибудь  обворовывали орловские
батраки, такие же темные и обездоленные, как и  батраки на всем свете? Нация
батраков угнетенной России протягивает братскую руку нации трудовой Украины,
руку   помощи  в   борьбе   с  общим  врагом  --   помещиками,   генералами,
капиталистами.  Русские братья сильнее, у них  есть правительство рабочих  и
крестьян,  у  нас  оно  только  появилось.  У нас  положение сложнее  по той
причине,  что  петлюровские  спекулянты  провозгласили  себя  правительством
народа.  Какую  бы  то  ни  было  помощь  они  объявляют  вмешательством  во
внутренние  дела Украины. Но есть  потуги какого-то  "правительства"  и есть
дело  народа.  Народ  нуждается в  братской помощи.  Поэтому  мы, отбрасывая
всякую дипломатическую хитромудрость,  говорим: мы вместе с  вами, со  всеми
людьми, поднявшимися на борьбу с угнетателями!
     Коцюбинский сдернул фуражку и поднял ее над головой.
     -- А сегодня нам необходимо войско, свое, червонное казачество!
     Последний призыв,  определяющий место каждого  в происходящих событиях,
вызвал крики одобрения:
     -- Слава! Слава! Слава!..
     Коцюбинский стоял  на тачанке,  взволнованный  и  бледный. Он глядел на
людей, как будто не веря, что ему  достаточно  теперь сказать еще одно слово
-- и они пойдут за ним в бой, веря правительству Советов Украины.
     ... Поднялся  ветер.  Молочные  волны  тумана покатились к  придонцовой
пойме,  открывая далекий степной горизонт Слободской Украины. Состав с углем
двинулся  дальше к Харькову.  Вишняков  довольно  вглядывался  в заснеженные
степи, приютившиеся возле дороги поселки, журавли семафоров. Путь открыт. Но
путь этот -- сложен.
     На привокзальной  площади  Коцюбинского встречала  группа гимназистов с
наспех    написанными   лозунгами,   требующими   поддержки   "единственного
демократического  правительства Украины  -- Секретариата  Центральной Рады".
При   появлении   Коцюбинского    гимназисты   стали    кричать,    поднимая
жовто-блакитные флажки:
     -- Измена народу, позор!
     -- Мы не признаем решений съезда большевиков!
     -- История не простит!..
     Красногвардеец со шрамом на  костистом, землистого цвета лице отодвинул
самых крикливых в сторону.
     -- Вы продаете  Украину наследникам царя! -- вскричал безусый паренек и
ткнул флажком в грудь красногвардейца.
     Тот вырвал флажок и отбросил его в сторону.
     -- Насилие! -- истерично закричала девушка в меховой шубке.
     Красногвардеец растерянно посмотрел на Коцюбинского.
     -- Держись, "царский наследник!" -- ободрил его тот.
     Красногвардеец спросил у девушки:
     -- Чого ты вэрэщиш?
     -- Запроданець!
     --  Продав, продав, -- спокойно заговорил красногвардеец, -- всэ продав
и купыв на три гроши дэсять пар волив.
     -- Ганьба! -- кричала девушка. -- Позор!
     Коцюбинский приблизился к ней:
     -- Кому позор?
     -- Всем позор!
     --  А почему? Мы только что вернулись из Чугуева, где  солдаты сбросили
власть Петлюры. Они,  наверное,  знают,  что  им необходимо. Поезжайте туда,
кажется, у вас есть время.
     -- Нам запрещают ходить и ездить.
     -- Как же вы пришли сюда?
     -- По лезвиям солдатских штыков!
     -- Ну, если у вас такие крепкие ноги, то до Чугуева доберетесь.
     -- Нам незачем туда  ехать!  Нам ясно и здесь, что  большевики изменяют
государственности Украины!
     -- Это напоминает анекдот: не пойду в реку, все равно она мокрая. Какая
государственность?  Для вас это  пустой звук, а  для  того  "изменника",  на
которого вы кричите, -- или жизнь, или смерть.
     Вишняков не понимал, почему нужно спорить с  безусой крикливой братией.
Он оглядывал каждого из кричащих, стараясь понять, что это за люди. Недалеко
от  них он  приметил курящего мужчину в дорогом  пальто. При каждом возгласе
мужчина одобрительно кивал головой. "Папаша!.." Вишняков направился к  нему,
все еще слыша за спиной:
     -- А почему вы стоите с солдатом?
     -- Потому, что этот солдат сейчас -- народ!
     -- Мы тоже народ!
     -- Из ваших молодых сердец желают построить плотину на пути новой реки.
Река разорвет ее! Подумайте!..
     Вишняков расталкивал стоящих, пробираясь к "папаше". Но так и не успел:
вдохновитель демонстрации  юркнул за  угол,  оставив  мальчишек  и девчонок.
"Видать, пообедал перед этим с рюмкой водки", -- подосадовал Вишняков, видя,
как демонстранты тоже ринулись в разные стороны.
     -- На погрузку бы их в шахту, -- сказал Вишняков Коцюбинскому.
     -- Да, может быть... -- ответил тот, задумчиво глядя на уходящих.
     Темные  глаза --  грустные.  А может  быть, и обиженные. Губы стиснуты.
"Как будто век с ними спорить, -- удивленно отошел от Коцюбинского Вишняков.
--  В скорлупе еще сидят..."  Но  ему тоже  было  досадно, что  мальчишки  и
девчонки  разошлись непримиримыми  и теперь, наверно, спешат  к "папаше"  на
новый  урок. "Папаша" будет  жить  в  удобстве,  а  эти, гляди, нарвутся  на
такого, который не умеет уговаривать, а заголяет спину да бьет  так памятно,
что и слезы брызжут из глаз.
     Уголек передали железнодорожникам. Получили квитанцию, как  и положено.
Произошло  это в каморке контролера товарного склада. Вишняков  дергал шеей,
недовольный такой обыденщиной. Да ладно уж, лишь бы в свои топки пошло, а не
в чужие.
     После  сдачи  угля  отправились  искать  председателя  Донецкого Совета
Артема. Фатех спрашивал:
     -- Главный командира?
     -- Главный, да неизвестно, где теперь его командный пункт.
     Усатый красногвардеец направил  к  дому  из  серого камня.  У  входа --
часовой.  Долго  разглядывал  мандат  Вишнякова,  прибавив  еще  одну  каплю
недовольства -- плохо встречают. Другой часовой все же  проводил  в комнату,
где сидел всего один  человек и шумно  разговаривал по  телефону.  Намерился
поздороваться, но так и  не  сумел --  опять зазвонил  телефон. В инженерной
тужурке, прическа с  пробором.  Вишняков оглядывался по сторонам -- потерто,
убого. А  человек кого-то поругивал за срыв вывозки угля,  говорил о розыске
состава с крепежным  лесом, о шахтерских  лампочках и  керосине.  Слышимость
была плохая, приходилось кричать. От крика на  тощей шее вздувались жилы, на
впалых  щеках появлялись розовые  пятна,  лоб покрывался  мелкими капельками
пота. Но он не оторвался от трубки до тех пор, пока  видавший виды телефон в
потертой коробке не отказался отвечать.
     -- Алло! Барышня! Вот так бывает... Вы ко мне? -- спросил он, как будто
даже обрадовавшись поломке,
     -- Нам товарища Артема...
     -- А-а, ясно. -- Голова с зачесом набок склонилась над бумагами.
     -- Не знаете, скоро будет?
     -- Не знаю.
     -- Ждать придется?
     -- Ждите.
     Фатех вопросительно посмотрел на Вишнякова.
     "Вот оно как, -- сердито подумал Вишняков, -- им уголь привезешь, а они
разговаривать не желают..."
     -- Может, подсобить? -- спросил он.
     -- Каким образом? Вы телефонный мастер?
     -- Не про то речь! Вы спрашиваете про крепежный лес и  вывозку угля  --
могу сказать, на нашем  руднике нет крепежного леса, а порожняк под погрузку
не дают.
     -- Очень хорошо! -- сказал хозяин комнаты, не поднимая головы.
     -- Ничего хорошего нет в том, что крепежного леса не подвозят на шахту!
     Человек с любопытством посмотрел на Вишнякова.
     -- Я инженер-секретарь председателя Совета Буйницкий. С кем имею честь?
     -- Вишняков,  председатель Казаринского  Совета, из Донбасса.  Фатех --
рабочий шахты.
     --  Очень  хорошо! -- Глаза из-под  очков в жестяной оправе внимательно
оглядывали обоих. -- Рабочий или телохранитель?
     -- Придумывай, да не очень! -- озлился Вишняков. -- Где товарищ Артем?
     -- Затрудняюсь ответить, --  произнес спокойно Буйницкий,  как будто не
заметив возмущения Вишнякова. -- Но, если  позволите, мы пока без него... --
Буйницкий  открыл тетрадь с записями. -- Казаринка... есть  такая. Добыча не
прекращена, а отгрузки нет. Оч-чень хорошо...
     "Дразнится,  что  ли?  Зарядил одно  и  то  же  и щурится, как  кот  на
солнцепеке".
     -- Почему не отгружаете? Вам передали паровоз... -- продолжал он.
     --  Порожняк  составами подается  под  погрузку,  --  сверкнул  глазами
Вишняков.  -- А представитель наш  дорожку метет, не беспокойтесь. Ты записи
эти брось!
     Дверь  резко открылась, и в  комнату  вошел невысокого  роста  человек.
Шапка небрежно заткнута за пояс, сапоги  грязные, оттаявшие усы свисают. Как
будто все на осунувшемся, бледном лице вдруг отяжелело и опустилось.  Только
округлый подбородок  выдавался упрямым бугорком, а брови  твердо сжимались у
переносицы. "Наш будто..." -- определил Вишняков.
     --  Товарищ  Артем,  --  объявил  Буйницкий,  передавая  ему  тетрадь с
записями.
     -- Нашелся состав с лесом? -- спросил Артем, бегая глазами по записям.
     -- Последние известия поступили со станции Валуйки. И исчез.
     -- Все  загадочно  исчезает!  --  Артем  нервно зашагал  по комнате. --
Только  что я разыскал три вагона с  цементом -- их загнали на хозяйственный
двор  кондитерской  фабрики.  Горнопромышленники стараются! Ломают,  прячут,
отдают  спекулянтам. Пуд цемента  на  черном  рынке стоит триста  рублей! Вы
понимаете, что это  значит? --  остановился он перед Буйницким. -- Нас берут
за горло!
     -- Очень хорошо!
     --  Оставьте вы  эту привычку! Что хорошего? Еще месяц такой жизни -- и
нам придется идти по миру!
     -- Я  считаю,  -- ровным голосом произнес Буйницкий,  -- что враждебные
действия горнопромышленников против нас проясняют обстановку. До сих пор они
откровенно не выступали против фабрично-заводских комитетов.
     -- О чем вы говорите? Дитрих мотается от Каледина к Петлюре, от Петлюры
еще куда-то там,  к  другому  черту,  предлагает  займы,  а  вы  говорите об
откровенности.  Во дворе кондитерской фабрики ко мне подошел  подозрительный
тип и заявил, что Дитрих сейчас в Харькове.
     Артем  снова  зашагал  по комнате. Взгляд его  остановился на  Фатехе и
Вишнякове.
     -- Вы меня ждете, товарищи?
     -- Так точно!
     -- Откуда?
     -- Из Казаринки, Донбасс...
     -- Уголь добываете?
     -- Пока добываем. Карательные казачьи части бродят рядом...
     --  Погоди,  погоди,  -- перебил  Вишнякова Артем, --  это ваш уголь на
Балашовском?
     -- Так точно!
     Артем подошел к Вишнякову и пожал ему руку, затем схватил и потряс руку
Фатеха.
     -- Товарищ с Востока?
     -- Так точно! -- подтвердил Вишняков.
     -- Да что ты так? -- улыбнулся Артем. -- Не на военном смотру, а скорее
в интендантском складе. Слышишь, как мы живем?
     -- Мы уж кое-что и видели, -- ухмыльнулся Вишняков.
     -- Что именно?
     --  В  Чугуеве  петлюровская  часть  переходила  на  сторону  советской
власти... Гимназистиков тоже видели.
     --  Балуют мальчишки,  -- досадливо поморщился  Артем. -- Как у вас  со
снабжением материалами? -- перешел он к тому, что его больше беспокоило.
     Вишняков  рассказал о положении на шахте, не умолчав и о  том, что  вел
переговоры с Дитрихом.
     -- Скажи пожалуйста! -- задумчиво произнес Артем.
     -- Говорил я с ним. А куда же нам деться?
     -- Нет, нет, я не об этом, -- остановил его Артем. -- Когда они идут па
переговоры, надо переговоры вести. Почему он удостоил вниманием один рудник?
Нас изучают по всем линиям,  -- сказал он, усаживаясь к столу. -- Нас нельзя
взять с налета, надо подготовиться к осаде. Интересуется, наверное: а кто же
управляет шахтой  без владельцев, каковы финансовые дела? Что вы скажете  по
этому поводу? -- спросил он Буйницкого.
     -- Я достаточно хорошо знаю господина Дитриха, чтобы подумать иначе.
     --  А не  связано ли  исчезновение некоторых материалов с  присутствием
Дитриха  в Харькове?  -- Артем  посмотрел  на  Вишнякова долгим, пристальным
взглядом. -- Как думаешь?
     -- Он -- может.
     -- Ты хорошо его знаешь? У тебя была одна встреча?
     --  Будто одна...  --  смутившись  под  прилипчивым  взглядом,  ответил
Вишняков.
     -- Другого ничего не было?
     Вишнякова будто жаром обдало.
     -- Не веришь?
     -- А ты не обижайся, -- колюче вглядывался в него Артем. -- Я припомнил
сейчас  телеграмму...  Помните,  Буйницкий,  мы  с  вами  еще  гадали,  кого
донбасский  товарищ  имеет  в  виду?  Будто  и  среди  шахтеров  могут  быть
"примиренцы" -- с капиталистами вступают в переговоры.
     -- Трифелов написал, -- насупившись, сказал Вишняков.
     -- Почему решил, что Трифелов?
     -- Больше некому.
     -- А если Трифелов, то и верить не надо?
     -- Дело твое,  -- вздохнул Вишняков.  --  Я  тут как на  духу...  А про
Трифелова скажу: умен. Может,  гораздо  умней меня.  Комиссаром в Дебальцево
его не зря назначили. Только и умный, случается,  на дороге  кочки  сшибает.
Живет -- словно в шашки  играет.  Мне никак нельзя ехать с эшелоном, а он --
давай! Посидит  без  меня,  подумает, может, переменит решение насчет работы
шахты и другого остального.
     Артем слушал, подергивая ус.
     -- Ведь вы Трифелова знаете хорошо, -- вмешался Буйницкий.
     -- Да, приходилось встречаться. -- И снова к Вишнякову: -- Не обижайся.
Происходит  живой  процесс революции. Нам трудно, мы ошибаемся. Важно, чтобы
ошибки не затрагивали основы,  чтобы  мы шли правильным путем. Я уже сказал,
встречаться  можно  с  кем  угодно.  Только  примиренчество  гони  к  черту!
Приняли-то тебя в Харькове как?
     Вишняков взялся за шапку.
     --  А что приемы? Уголек привезли -- никто не поругает. Спросить только
надо, как уголек этот достается.
     -- Кое-что знаем,  --  подошел Артем к Вишнякову, как  бы извиняясь  за
упоминание о  телеграмме. --  Но и  ты  расскажи  подробнее,  --  сказал он,
отнимая шапку.
     -- Ладно уж...
     -- Не обижайся, иначе не признаю тебя за шахтера! Что не понравилось  в
Харькове?
     --  Все хорошо, -- махнул рукой Вишняков.  -- Только с  сопляками споры
ведут... Будто много  пользы от  того, что сукино отродье что-то там  скажет
про советскую власть. Ничего-то в жизни не умеет, только рот, как вороненок,
открывает, -- корми его жирно!
     -- А ты ворчливый!
     -- То, видишь, "примиренец", то ворчливый, -- улыбнулся Вишняков.
     -- Оч-чень хор... -- открыл было рот Буйницкий и зажал рукой.
     --  Чего  же не договариваешь? --  ухмыльнулся  Артем.  -- Тут  уместно
сказать: очень  хорошо,  товарищ Вишняков,  и  очень  плохо,  товарищ Артем.
Встретить  как следует не умеем. Но я  надеюсь исправиться. Поживешь с нами,
присмотришься к городу и к  нам. Не помешает тебе,  да и нам  польза.  -- На
широком лбу с залысинами разошлись морщины.
     Вишняков  не  стал  задерживаться.  Присмотреться к  городу  --  значит
походить, поговорить с людьми.
     ... Обстановка была сложная. Фабрично-заводские комитеты главенствовали
на предприятиях, как и  на  шахтах в Донбассе. Старые  служащие и инженерный
состав в  основном  оставались на местах.  Но и  саботаж процветал. Исчезали
вагоны  с  продовольствием  и   материалами.  Всюду   спекуляция.  Гайдамаки
устраивали  провокации на улицах. Красногвардейцы  стояли па постах,  как  в
прифронтовом городе.
     Заводы  работали.  Вишняков  приглядывался  к  лицам  идущих  на  смену
рабочих. Для него имело значение, как они идут, несут ли "тормозки" в руках,
что написано на их лицах. "Как у нас..." -- удовлетворенно вздыхал он, когда
видел бегущего к заводу. Старые вывески на воротах, а жизнь заводская новая.
На  предприятии Металлосоюза,  выпускающем шахтерские лампочки  и обушки, он
вызвался поработать на погрузке. А потом отправился в литейный цех. В жаре и
копоти вдруг  заметил знакомую коренастую  фигуру.  Командует  разливкой  по
опокам:
     -- Точнее подавай! Еще, еще чуть-чуть!..
     "Артем!.." Вишняков ждал, пока он закончит.
     -- Стало быть, вторая работа?
     -- Да нет, двадцатая, наверное, -- улыбнулся Артем. -- А ты тоже где-то
руки  испачкал...  Название  предприятию  надо  менять.  Для  шахт  Донбасса
производят.  Что, если "Свет  шахтера"? Нравится? На  каждой лампочке  будем
писать: "Свет шахтера"!..
     Цеховая  гарь першила в горле. Жара  мучила. Вишнякову казалось, что он
дома, среди своих.






     Горьким оказался привезенный хлеб.
     В Казаринке шумели:
     -- Вот и вырывайся за продовольствием! Окружены со всех сторон, носа не
высунешь!
     -- Филимон выкрутится, Филимону не  впервой, а вот  Катерина  поплачет.
Урядника ей тож могут припомнить!
     -- Чего зря языки чесать, выручать надо!
     -- А кто пойдет выручать? Сутолов за контрой гоняется...
     Разоружив варту, Сутолов арестовал  сотника.  В  Калистином доме поймал
Фофу  и  теперь  отправился  к  Трофиму  Земному  брать еще какого-то "врага
революции".
     Всходящее  солнце за  Благодатовкой разливало по небу пожарище. Поселок
по-северному  утопал  в  ранних снегах. Наступающая длинная  зима  усиливала
уныние. Аресты будоражили, пробуждали  смутные  надежды,  что  с  ними все и
кончится  --  всех  врагов  переловят,  наступит  спокойствие,  можно  будет
подумать, что делать дальше. О чем  же теперь думать, если и в Ново-Петровке
застава? Те, кто ставит заставы, Сутолову не по зубам.
     --  Как  было, расскажи толковей,  -- в десятый раз требовал от Варвары
Кузьма.
     --  Да  я говорила тебе. Мы выезжали тайком, а  Катерина осталась ждать
Филимона.
     -- Нужен нам Филимон!
     -- Все ведь вместе выезжали...
     Алена встретила Пашку:
     -- Отправляйся за сестрой!
     --  Если жива, сама вернется, -- вызывающе ответил Пашка, в душе  веря,
что Катерине удастся одурачить казаков и уйти от них.
     -- У-у, черная твоя душа!
     Алене хотелось ударить Пашку, да уж  больно жидок, после удара до своих
телеграфных проводов не доберется.
     Стеша плакала. Ей все представлялся усатый казак с неподвижными, как  у
слепого,  глазами. Ясно,  что  он  не отпустит Катерину. И  неизвестно,  что
станется с ней. Яноша не было, Янош отправился с Пшеничным сторожить Громки.
Не с кем поговорить.
     К полудню в Казаринку вернулся Сутолов.
     Он  вел  Трофима и  еще  одного, не  известного никому,  со  связанными
руками.
     -- Никак палачи Катерины? -- спросил Петров, с любопытством разглядывая
Трофима и особенно второго, держащегося прямо и независимо.
     -- Всю баню ими заселят, -- неодобрительно сказал  Алимов. -- Баня нада
ремонтировать для шахтера.
     -- Много бы ты наремонтировал, если б тот тебя шашкой секанул!
     -- А где шашка?
     -- Известно, Сутолов отнял!
     -- Почему сдался?
     -- Нет резона отбиваться, в плен захотел.  Небось  в  плену тоже живут!
Петров  намекал  на военнопленных, живущих  в  бараке. Ему  бы  только горло
драть.
     -- Путя мне надо проверять! -- вдруг послышался  надрывный,  испуганный
голос Трофима. -- Куда ты меня ведешь? Люди, нет моей вины перед вами!
     -- Не кричи зря! -- грубо толкнул его в спину Сутолов.
     -- Ох, господи, что делается... -- вздохнула Арина.
     Возле бани стоял безмолвным  часовым Аверкий. Он  открыл  дубовую дверь
перед вновь приведенными, пропустил их и накинул замок.  Окна  в бане забиты
досками.  Серым,  мрачным видом  она и в  самом  деле напоминала пересыльную
тюрьму.
     Было забавно глядеть, как распоряжается Аверкий.
     К нему подскочила Стеша.
     -- Передачу  к  обеду  принесешь, -- строго, как  и положено  тюремному
часовому, остановил ее Аверкий.
     Сутолова  провожали  хмурыми  взглядами.  Многие  понимали,  что  иначе
нельзя. Но все же посыпалось ему вслед:
     -- Гляди, всех нужных людей поставишь тюремщиками!
     -- Вишняков его еще поспросит, как и почему!..
     Дурная  жалость  к  врагам  революции  Сутолова  не  трогала.  Задевало
упоминание имени  Вишнякова, как будто Вишняков не поступил  бы так же,  как
пришлось  поступить ему, со всей этой контрой, пролезшей в Казаринку. Одного
он  еще и упустил: сбежал, говорят,  от сотника  Косицкий. Исчез, как в воду
канул.  Ничего,  и он,  даст бог,  попадется. А  сердобольным  да  бузотерам
когда-нибудь надоест  вести  дурные  разговоры. Черенков  подойдет  поближе,
появится угроза нападения -- умолкнут.
     Все  он  решил  подчинить обороне от  отряда  есаула Черенкова. Никаких
разговоров  про  добычу  угля,   --   хватит.   Если   Черенков   побывал  в
Ново-Петровке,  скоро можно  ждать  его  на подступах к Казаринке.  В Громки
Сутолов отправил  отряд  в  двадцать  человек.  Косой шурф  тоже занял. А  в
Дебальцево послал просьбу о подкреплении.
     Не представлял он только, что дальше делать с арестованными и как долго
придется  жить  на  осадном   положении.  Многим  кажется,  что   серьезного
столкновения удастся  избежать. Будут  ходить по  одному --  то Григорий, то
урядник, -- а общее наступление не состоится. Сутолов убедился, что шахтерам
надолго не хочется отрываться от работы в шахте.
     На  шахте  остались Лиликов,  Алимов, Коплениг  с  шахтерской детворой,
Паргин -- по той причине,  что  ему нужно приглядывать  за  шахтными конями.
Остальные пошли в отряд.
     Коплениг починил замок на гаубице и  делал пики в мастерской.  Тоже для
войны...
     В Совете Сутолова ждал Кузьма и еще бородатый, загнанного вида мужик  в
подшитых кожей рыжих валенках.
     -- Сапетинский скорняк Сомов, -- назвал его Кузьма. -- Рассказывает про
Катерину.
     -- Ну? -- протянул Сутолов, усаживаясь.
     -- Да он и сам сможет. Говори, -- предложил Сомову Кузьма.
     --  Я только чтоб никто не знал, -- торопливо заговорил Сомов. -- Убьет
меня Черенков...
     -- А чего он, у вас стоит?
     -- Уже четвертые  сутки, как явился. А  ваша, казаринская, вторые сутки
сидит в моем сарае...
     -- Погоди о сарае, -- перебил Сутолов. -- Сколько у него в отряде?
     -- Не считал... Ваша велела передать, что выдал ее кабатчик...
     -- Орудия есть у Черенкова? -- опять спросил о своем
     Сутолов.
     -- Орудия, кажись, есть, -- ответил Сомов.
     -- Сколько?
     Кузьма неодобрительно поднял на него бровь.
     -- Не имел возможности посчитать...
     -- Что ж ты так!
     Кузьма вытащил кисет, принялся за  цигарку.  А  Сутолов,  вскочив, стал
ходить по комнате.
     -- Если у  него есть  орудия,  тогда надо рыть  окопы  полного профиля.
Какой калибр?..  Трехдюймовка!  Бить  будет  шрапнелью.  В  атаку пойдет  со
стороны Сапетина.
     Кузьма раскурил самокрутку, поглядывая на него сквозь табачный дым.
     -- Может, человеку дашь сказать слово? От Катерины он явился.
     -- Пускай говорит.
     --  В  сарае  она,  под запором,  вторые  сутки,  --  заговорил  Сомов,
озадаченно  поглядывая то на Кузьму,  то на  Сутолова. -- А  сегодня с  утра
велел оттеплить  ее  в доме... обморозилась, должно. Я ей в сарай, известно,
овчин  накидал...  укутаешься -- можно  любой холод перетерпеть. Но все одно
душа от холода стынет.
     -- Ты чего ж, служишь у Черенкова? -- сузив глаза, спросил Сутолов.
     -- Моя служба прошла, -- сбившись, проговорил Сомов.
     -- Тогда почему он твоим сараем пользуется?
     -- Не об этом разговор! -- вмешался Кузьма.
     -- Ясно, о чем! -- не дал ему продолжить  Сутолов. --  Сколько раз мною
было  сказано,  что  отряд  Черенкова  не  сидит  на месте,  а  готовится  в
наступление. Сапетино ему нужно для атаки.  Поселок  бедный, никчемный -- ни
коням, ни людям корму.  На неделю житья, а потом  -- в нашу сторону. Вот что
получается!  А мне все талдонили  -- шахта  тоже  дело,  шахтой  тоже  нужно
заниматься. Шахта -- дело, когда иного дела не предвидится. Вот оно как.
     -- Не об этом речь! -- упрямо повторил Кузьма. -- Человека послушай!
     -- Про овчины слущать? -- ухмыльнулся Сутолов.
     Кузьма поднялся, тихо сказал Сомову:
     -- Пойди за дверь, мы тут сами пока...
     Сомов вышел, о чем-то вздыхая.
     -- Ты чего? -- спросил Сутолов Кузьму.
     -- Хочу  без свидетелей  тебе сказать, что  пет  моего одобрения  твоей
линии.
     -- Хватит про линии! Казаки в Сапетине!
     -- Ты  меня  казаками  не  пугай!  Помнишь  наш разговор насчет  снятия
Вишнякова? Не было и не может быть моего согласия на это!
     -- Погоди, не горячись! Об чем речь?
     -- Человек-то с чем к тебе пришел?
     -- Принес известие, что в Сапетине обосновался отряд есаула Черенкова.
     -- Еще с чем?
     --  Что  в  сарай  заключена  наша,  казаринская...  Да  чего  ты  меня
спрашиваешь?
     -- Про Катерину он хотел тебе рассказать!
     -- А я разве не понял, что сидит там Катерина и в его овчинах кутается?
Мне будто и не понять, что завтра, может, всех  наших людей загонят в сараи.
А овчин для всех не найдется! Человек  пришел, чтоб напомнить  всем обалдуям
спокойным,  что  надо  дисциплину соблюдать,  выходить  рыть  окопы  полного
профиля и гудеть тревогу!
     -- Сидит  и кутается в овчинах! --  проворчал Кузьма. -- А чего это она
придумала  для себя  такую  радость?  Под пытками врага  сидит наш  товарищ.
Пускай -- баба, но наш геройский товарищ. А ты -- кутается.
     -- Что ж ты велишь делать? -- спросил Сутолов.
     -- Послушать  надо человека.  Передаст  ей  наши слова  --  легче будет
смерть принимать.
     -- Мы  про жизнь  обязаны  думать!  А слова утешные пускай у попа ищут.
Если  смерть надвинулась,  утешным  словом  ее  не отгонишь.  Я сразу принял
известие человека  из Сапетина, как  и подобает принимать командиру в данное
время, -- немедля  готовиться к  отражению  натиска  врага! А  дисциплину  я
подтяну! Шуры-муры и анархия нам в этот момент ни к чему!
     Он  поправил  ремень,  деловито  одернул  кожанку, как  будто  собрался
немедленно  идти громить "шуры-муры" и "анархию". Будь другой случай, Кузьма
тоже пошел бы за ним без всяких колебаний, но теперь он поглядывал на него с
нескрываемым  неодобрением.  Если шахтеры  узнают  об  отказе  поговорить  с
посыльным Катерины,  придется собирать митинг. А этот митинг  неизвестно чем
кончится. Сутолов  хотя  и жил на шахте,  но по воспитанию не здешний, душой
своей  он не может  понять, чем  грозит  отказ  в  помощи  попавшему  в беду
товарищу. Под завалы, в шахтный  огонь лезли, спасая друг друга.  А  казачий
плен -- небось тот же завал.
     -- Сомов сообщает, --  сказал  он  тихо,  -- будто у Черенкова появился
петлюровец из нашей варты и готов вывезти Катерину оттуда.
     --  Пускай вывозит!  Я  и его попытаю,  как он там  ока зался. Нам жить
тревогой об одном человеке нельзя! Нам иная статья получается -- думай,  как
защитить общее дело. Заплачешь  об одном -- сотню потеряешь. Война,  Кузьма!
На войне армия  не думает о выручке одного разведчика. Она  на  врага  идет.
Жалко разведчика. Да и трижды будет жалко упущенной победы. Вот как я думаю.
Наши путя  революционные будут усеяны трупами врагов и -- своих тож. Умирая,
мы  побеждаем.  Очи  наши не  должны  наливаться  слезами, когда  они  видят
неминучую смерть. Брат мой Гришка под пулей дурь свою успокоил. Думаешь, мне
легко было его хоронить? А что поделаешь?
     Он развел  руками,  отворачиваясь  к  окну  с заметной печалью.  Кузьма
следил за ним, гадая: по какому поводу он разговорился?  Чтоб  доказать, как
мелко  думать  о  спасении  Катерины, когда вся Казаринка  и вся революция в
опасности? Или он -- о неизбежности страданий для каждого человека?
     -- Сомов сообщил, -- упрямо сказал Кузьма, -- что петлюровец предлагает
мену -- он вывозит Катерину, а мы выпускаем на волю сотника.
     -- Да ты  в своем уме! Разве о товаре речь?  Нет и не может быть на это
моего согласия!
     -- А я согласен.
     -- Ммда-а, -- протянул  Сутолов, нервно дергая ремень. -- Соглашаешься,
значит,  отпустить заклятого врага,  который  через  неделю соберет  отряд и
ударит   нам  в  спину?  Краснов  клялся  не  вступать  в  бой  на   стороне
контрреволюции. А я  не  верю Краснову!  Я не верю в  то,  что у волка  зубы
повыпадают и он перейдет на печеные коржи!
     -- Твоя вера не должна питаться кровью замученных.
     --  Гляди-и! -- погрозил  пальцем Сутолов. --  Сбиваешь  меня на что-то
другое. Я дальше тебя вижу. И согласия твоего не принимаю!
     -- Помешаешь или как?
     Сутолов, нажимая на каблуки, сердито зашагал по комнате. С Кузьмой идти
на окончательный  разрыв --  никак  нельзя. Сдержаться  тоже  трудно.  Тянут
вишняковщину -- договаривайся, терпи и выискивай пути  поудобнее. А если нет
таких удобных путей?!  Все  забиты камнями  и  уставлены белогвардейскими  и
петлюровскими рогатинами! Рассердившись, Сутолов все больше забывал,  с чего
все началось, и уже не помнил о Катерине. Он думал о себе и о своей правоте,
о том, что ему  виднее, как  лучше  и способнее вести  бой за революцию. Все
остальное -- вздор.
     Убедить Кузьму трудно.
     -- Если помешаешь, я к шахтерам пойду, -- сказал Кузьма угрожающе.
     -- А они чего ж, против меня выскажутся? --  вспыхнул Сутолов, но сразу
же замолчал.
     Ему вспомнилось, как Трифелов  поучал его в истории с Вишняковым: "Всем
ты  подходишь  для  революционного  бойца,  и  твердость  у  тебя  есть,   и
непримиримость, и жизни тебе  своей  не  жалко  для  дела  революции, только
забываешь, что мы  не сами по себе,  мы -- трудового народа сердце". А вдруг
шахтеры ему скажут то же самое?
     -- Договаривайся  с Сомовым, как  знаешь, -- обиженно произнес Сутолов.
--  Только знай, что  измены  я не потерплю! Сам  погибну, а  на  измену  не
соглашусь!
     Сомов возвращался в  Сапетино тем же путем -- через Чернухино. Тянул он
за собой сани с корзинкой извести, нужной ему для дела. Так было безопаснее,
так его  могли пропустить казачьи патрули. Как будто  и ни  к чему  ему было
отправляться в этот  опасный путь. Жалко стало арестованной Черенковым бабы.
Да и петлюровец дал красненькую -- тоже беспокоится.
     Когда Сомов подходил  к Сапетину,  была уже  ночь.  Небо  все такое  же
чернильно-темное.  На  въездной  дороге  тихо,  как  всегда.  О  необычности
сапетинской  жизни  говорили  только  освещенные окна  дома  управляющего  и
пугливый собачий лай. Шатаются от дома к дому казаки. Им невесело стоять  на
постое. Играют, наверное,  в  карты или  пьянствуют.  Дурное  время  дурно и
проводится.
     Пройдя  боковой улицей, дальней от управленческого дома, он втащил сани
во двор, а потом долго прислушивался и приглядывался, не караулит ли его кто
в доме или возле сарая. Слава богу, никто, все тихо и спокойно.
     Петлюровец явился вскоре после того, как скорняк условно пошумел пустым
ведром во  дворе.  Пришел не  один,  а с усатым казаком.  Петлюровец был под
хмелем.
     Карие  глаза маслянисто блестели, ступал он по полу с заветной тяжестью
и говорил отрывисто, с трудом подбирая слова.  Но разума  не терял: соблюдал
осторожность в затеянном деле.  Сомов заметил,  что коней он поставил  возле
двора  мордами на  выезд,  а  перед  казаком-конвоиром,  который  должен был
вывести Катерину из сарая, заискивал,  как перед самым  важным  начальником.
Заметил Сомов и то, как он  тайком кивнул ему головой, -- подавал знак,  что
насчет обмена Катерины на сотника удалось поладить.
     -- Давай, давай, пан старшина, -- говорил казаку петлюровец, -- человек
тут живет надежный и полезный, тепло людям шьет!
     -- Чего это ты меня старшиной? -- переспросил казак. -- Я ведь рядовой!
     -- Какой же ты рядовой, когда конь у тебя получше, чем у самого есаула!
     -- Так  ведь  это  дело простое!  Я всю жисть на конюшне, а  он  --  по
фронтам.  Его  глазок  видит репицу, а  мой  --  и то, что под ней. Мне труд
невелик для себя коня выбрать! У тебя тож кони ничего.
     -- Хохлацкой армии!
     -- Тут  армия  ни при  чем! Смальства,  должно, тоже  приучен!  Обожди,
откуда ты, говоришь, происходишь?
     -- Из города Киева, Косицкий моя фамилия.
     --  Скажи пожалуйста, монах, наверно, --  засмеялся  казак. -- А  я  --
Попов. Стал быть, монах и поп!
     -- Ну,  я перед тобой пасую! Ты -- донской, я -- днепровский. А донские
всегда были старше.
     -- Это ты  верно говоришь, хоть тебе, должно быть,  и обидно. По правде
говоришь. Я люблю, чтоб было по правде. Скажем, вот эти большевики -- откуда
у них может появиться правда, если они супротив казаков идут? Казак завсегда
был государев слуга. Кто-то на  перинах с  бабой спит, а казак в окопе шашку
обминает. Да ежли б казака не было, нашей и мамки б не было!
     Сомов отмалчивался. Он успел  приметить, что  усатый казак глуповат,  и
держался  от  него подальше. Сомов  соображал, что будет. Значит, петлюровец
явился с Поповым, чтоб тот вывел из  сарая  казаринскую бабу.  А  потом  как
пойд?т? Не  приведи  господи,  если  петлюровец укатит  с ней,  а  о  Сомове
подумают, что он ему помогал...
     --  Видал вот  кабатчика?  --  продолжал Попов.  --  Совсем  не  нужный
человек. Казак  ему  последнее  несет  в  кабак,  а он, вша  тифозная,  и не
подумает, что казак от хранцуза или всякого иного  австрийца  его защищает и
поить  его  нужно бесплатно. Вот  в  чем  штука!  Я тебе  скажу,  есаул  его
обязательно шлепнет.
     -- Голова у тебя, пан старшина!
     -- Чего ты опять старшиной?
     -- Не могу иначе!
     -- Ну, валяй! Если б у меня нога не калечная, я б и до пана  полковника
дослужился. Отчаянный, страсть!
     -- Все это видят!
     -- А как же ж! Почитай, никто в нашей части не взял бы энту дьявольскую
бабу. А я взял! Крестным знамением, туды ее мать, и пошла как миленькая!
     -- А ведь на допрос ее пора,  пан старшина! -- будто случайно  напомнил
Косицкий.
     -- Эт верно, что пора, --  вздохнул Попов, не желая  прекращать  хорошо
завязавшейся беседы. -- Попадется такая сука -- и води ее! Нога расходилась,
как на оттепель... Ты чего ж, тут останешься или пойдешь допивать с есаулом?
     -- Сам не знаю, пан старшина. Тебя могу подвезти, если там ждут.
     -- Да кто там ждет!  Насмалился он с тобой -- до утра проспит. Гляди, к
его бабе не подступай!  Ревнив, гад,  как я! Недавно вестового застрелил  за
то, что тот у нее  обедал... Ежли  что, -- сказал он, тяжело  поднимаясь, --
дело  молодое...  тайком помани!  Я  смолчу.  Могила!..  Так  подвезешь?  --
скривился он от боли.
     -- Иначе быть не может, пан старшина!
     --  Чудные вы,  хохлы!  -- помотал тяжелой  головой Попов.  --  Будто и
спокойно  с вами, а  все ж не  наши люди...  -- Он  пошел к двери, хромая  и
горбясь.  -- Наши  по этой  причине бьют  ваших  на вывозе. Вывоз знаешь? На
мельнице или на  ярмонке... А ежли пожелаешь, -- повернулся он, подмаргивая,
-- можно  и ту, что  в сарае. Она  теперь  посмирнела  --  дьявольскую  силу
подломали на допросах... Только в другом изъян: на перине не повернется, как
надо. -- Он хрипло и дурно засмеялся.
     -- Довезу, пан старшина, а там  видно  будет, --  мрачно  опустил брови
Косицкий.
     -- Хитер ты, видать!
     -- Чего это -- хитер?
     -- Ни от чего не отказываешься!
     Он пошел вперед, лихо толкнул дверь.
     Сомов успел шепнуть петлюровцу:
     -- Меня не вмешивай, мне тут жить... Я передам известие, что сделано по
уговору...
     Косицкий сунул ему из-за спины красненькую.
     -- Живи, как жил!..
     Дрожа от страха, Сомов выглядывал из двери, ожидая,  как все устроится.
Казак долго возился с запором.  Потом чиркал  спичкой,  выводя арестованную.
Косицкий поддержал ее, когда она споткнулась и чуть было не упала. Издали, в
синем  ночном тумане,  они походили на людей,  вернувшихся из гостей. Звезды
россыпью держались над ними. Так и казалось, что усатый казак с пьяной удали
заорет песню. И ничего далее не будет.
     Когда  они вышли  за ворота  и повернули к саням, Сомов  перекрестился,
почему-то ожидая,  что именно теперь произойдет главное. Петлюровец дал всем
усесться,  затем оглянулся на пустую  улицу.  Казачий  постой был далеко,  в
другом конце поселка. Никому  не охота выходить среди ночи  на  мороз. Тогда
петлюровец, как будто стараясь перейти па другую сторону саней, шагнул назад
и  ударил ручкой нагана казака по голове.  Быстро  вскочил в  сани,  схватил
вожжи.  Сани  дернулись  в одну сторону,  а  он  завалился в  другую,  потом
поднялся и ударил коней вожжами.
     Сомов  решил подождать рассвет, чтоб  потом  донести -- ворота  в сарае
открыты, арестантки нет и казака усатого нет, с хохлом, видать, укатили.






     Сыпался   снег,  припорашивая   плечи   и   спины  красногвардейцев   и
очереди-"хвосты" у хлебных магазинов. В "хвостах" неподвижно стояли женщины,
старики  и дети.  Лица старые, глаза скорбные,  спокойно глядящие на то, как
идут  по  улице  красногвардейцы,  дробно стуча каблуками  и разрывая тишину
маршевой песней:
     Смело мы в бой пойдем...
     Но стенах домов -- лозунги, плакаты, изображающие толстопузых буржуев и
запачканных  в крови  генералов. Рядом с этими иногда  попадались  и другие:
"Україна -- українцям!  ", "Що цар  Петро, що руськi окупанти --
одна  партiя",  "Бiльшовики шукають  класову зненавiсть, а нашi люди люблять
один одного! "
     Ах,  эта любовь!  На  Холодной горе  петлюровцы зарубили  рабочего.  На
черном рынке спекулянты, не спрашивая,  кто ты, хохол  или кацап, драли  три
шкуры за муку и сало. Какие-то бандиты бросали камни  по очередям "хвостам",
не приглядываясь, кто в них  стоит,  "свои" или "оккупанты".  А  "оккупанты"
растапливали на улицах солдатские кухни и раздавали кашу голодным детям.
     Неделя  прошла, как  Вишняков  с Фатехом  жили  в Харькове  и удивленно
приглядывались к жизни  большого города. Она им казалась шумной, суматошной,
но  не  безликой. Город был рабочим и  красногвардейским -- шинели, бушлаты,
промасленные пиджаки.
     На  привокзальной  площади  состоялся  митинг  встречи  петроградских и
московских красногвардейцев. Опять выступал Коцюбинский:
     -- Товарищи петроградцы и  москвичи! Вы  прибыли  в Харьков  посланцами
пролетарской  революции. Каледин  грозит ей с Дона. Центральная Рада  готова
потопить  в крови  мечту украинских рабочих  о  свободе. Вы  направляетесь в
Донецкий бассейн. Там  уже пахнет порохом. Помните, что мы, украинцы, всегда
с вами. Да здравствует наша победа! Хай живе Радянська Україна!
     Вишняков протиснулся к главнокомандующему.
     --  Станцию  надо  взять  под  контроль! -- сказал он,  набегавшись  по
тупикам в поисках вагонов с материалами для Донбасса.
     --  Мало   тебе   охраны!   --  покосился   на   него   стоящий  вблизи
железнодорожник.
     -- Правильно насчет охраны! -- одобрил главнокомандующий.
     Петроградцы и москвичи построились в колонну по четыре.
     --  Вперед,  на борьбу с  калединской  контрреволюцией!  --  прозвучала
команда.
     Заиграл оркестр. Мурашки пошли по коже  от бравого марша,  заполнившего
площадь.  В  звоне труб потонул  голос  вырвавшегося на площадь мальчишки  с
газетами:
     -- Генерал Гофман заявил: война Советской России!
     -- Немцы  идут  на нас,  а они норовят  между собой  воевать, -- сказал
железнодорожник.
     Вишняков поискал его глазами. Он исчез в толпе.
     Каждую ночь  в  городе  слышалась перестрелка.  Ежедневно Совет издавал
постановления  о  конфискации имущества  бежавших из города  промышленников.
Ходили слухи, что все они бежали или в Киев, или на Дон, к Каледину. Убегая,
оставляли  своих  слуг  и помощников.  Слуги  вывешивали плакаты,  выпускали
газеты, зачеркивали маршрутные надписи на вагонах  и  писали одно и  то  же:
"Ростов, Батайск"  -- станции, где хозяйничала белая гвардия. Никто не знал,
сколько  этих  слуг.  Кровь  закипала  от  злости.  Фатех настойчиво  просил
возвращаться в Казаринку. Казаринка теперь стала для него "домом".
     -- Много, много непонятна, -- говорил  он о харьковском житье. -- Езжай
надо отсюда...
     -- Как начальство отпустит, так и уедем.
     Артем  приказал  следить на  станции за отправкой  вагонов  с  грузами.
Дитрих исчез. Наверное, бежал к Каледину, как и многие другие промышленники.
     Артем не заговаривал об отъезде Вишнякова в Донбасс: в  Совете людей не
хватало. По вечерам они обсуждали станционные порядки.
     Случалось, что в это время  кто-либо приходил,  и тогда Вишняков ожидал
окончания  приема,  чтобы  продолжить  разговор.  Артем, кажется,  умышленно
задерживал  его,   предоставляя   возможность  познакомиться  со  всем,  что
происходило в Совете. Однажды, когда они засиделись допоздна, пришел военный
с красивым, но неулыбчивым лицом. Не обращая внимания на Вишнякова, он начал
строго:
     --  Должен  сказать  тебе,  советский  вождь  дорогой,  меня  не  очень
вдохновляет игра в самостоятельную украинскую республику!
     --  Какая  же  это  игра?  --  недовольно  произнес Артем. --  Создание
советского правительства на Украине -- реальный факт.
     -- Правительство Советов, рабочие братья  -- это  мне  все известно! --
поморщился военный.
     --  Я вас не представил товарищу из Донбасса, -- сухо  сказал Артем. --
Муравьев, военный специалист при штабе главнокомандующего красногвардейскими
отрядами...
     --   Обожди   с   представлениями!   Некогда   заниматься   буржуазными
церемониями...  -- Не глядя,  он пожал  руку  Вишнякова.  --  У меня  прямые
полномочия от  Совнаркома по ликвидации контрреволюции на Юге России. Теперь
к нашим полкам  присоединится рота солдат  новой  республики,  и командовать
нами будет ротный этой республики.
     --  Не  ротный,  а   главнокомандующий,  секретарь  по   военным  делам
Коцюбинский Юрий Михайлович.
     Муравьев не слушал его:
     --  У  меня  есть  приказ  -- взять  Киев.  И  речи  быть  не  может  о
вмешательстве в выполнение этого приказа.
     --  Красногвардейские  отряды   находятся  на  территории   только  что
образовавшейся  Советской  республики.  Они пришли, к  ней  на помощь. А что
касается  одной роты, то  ирония  ваша  напрасна:  будет  время -- эта  рота
превратится в армию, в десятки армий!
     --  Я человек военный,  мне  некогда думать о том, что  будет. Я должен
действовать немедленно, как есть.
     -- Вам и надлежит действовать согласно приказу главнокомандующего.
     Муравьев засмеялся:
     -- Главнокомандующий у меня не один. Есть Антонов.
     --  У Антонова-Овсеенко другие  задачи.  Он  занят организацией  отпора
калединщине.
     -- Благодарю за полученные разъяснения.
     Щелкнув каблуками, Муравьев вышел.
     --  А ведь  нашего брата не очень любит, -- заметил Вишняков, когда они
остались одни. -- Будто и руку нам пожимает, а потом вытрет платочком.
     -- Возможно, -- сдержанно ответил Артем.
     Вишнякова постоянно приводила в  смущение эта  сдержанность. Рубанул бы
открыто -- и весь табак. Нет же, не спешит, как будто не вся зелень травная,
что перед ним, а есть еще какая-то.
     -- Ленина ты видел? -- спросил Вишняков.
     -- Да, приходилось.
     -- Чего ж, не ругает тебя, что по литейным шляешься?
     -- За другое ругает, -- усмехнулся Артем. -- Угля не даем Петрограду.
     -- За  это стоит, -- согласился Вишняков,  довольный, что в его работе,
кажется, все "по-ленински".
     К Артему  приходили  разные  люди. Фатех  провожал  В кабинет  каждого,
неизменно ожидая, что Артем позовет. Он  успел полюбить его за душевность  и
считал, что должен помогать ему во всем, как и Вишнякову.
     ...  Прошел  в  кабинет полный человек в  черном  пальто. На  Фатеха не
взглянул, ясно, кто такой...
     -- Я требую вернуть мне типографию...
     --  Возвращение типографии  и бумаги  капиталистам было бы недопустимой
капитуляцией  перед  волей капиталистов,  --  стало быть,  мерой  безусловно
контрреволюционного характера.
     -- Я печатал в своей типографии  ваши  листовки, в которых отстаивалась
свобода печати.
     --  Свобода печати, как  ее толкуют  черносотенцы  и толкует  советская
власть, -- вещи разные, как и сами черносотенцы и народная власть. Ленин уже
заявлял оппозиционным партиям, что гражданская война еще не закончена, перед
нами еще стоят враги, следовательно, отменить репрессивные меры по отношению
к печати невозможно.
     -- Значит, военное положение? Комендантский час? Кто же теперь оказался
в положении угнетенного?
     --  Власть  большинства  не  угнетает,  а подчиняет. Право  на  насилие
принадлежит только угнетенным.
     -- Почему же совершено  насилие  над владельцем типографии? Мне обидно,
конечно.
     -- Пока  я  слышу обиды только от  вас.  Это можно стерпеть. А политика
наша  в дальнейшем будет  строиться  в  зависимости от  желаний  и интересов
трудового класса, в том числе и политика по отношению к печати.
     -- Есть не только класс, но и человек!
     -- Я не делаю различий... Человек -- частица класса.
     В комнате послышался шум падающей мебели, а потом выстрел. Фатех быстро
открыл дверь. Артем  держал за  руку владельца типографии.  На полу  валялся
браунинг.
     -- Вначале добиваются свободы печати, потом свободы убийства, -- сказал
Артем, отталкивая полного, пучеглазого владельца типографии к стенке.
     Оставшись  в кабинете  с Фатехом,  он  долго  молчал.  А потом,  словно
вспомнив, что он не один, начал говорить:
     -- Все это совпадает с происшедшим недавно в Петрограде... на дискуссии
о свободе печати.  Теперь  я  понимаю,  как  было трудно  Ленину. Он говорил
спокойно. Подбирая слова, морщил лоб  и  говорил медленно.  Каждая его фраза
падала,  как молот...  Противники не  могли выступить открыто, они сохраняли
надежду на удобный момент... Мы обязаны об этом помнить всегда.
     Он приблизился к Фатеху и обнял его за плечи.
     -- Я думаю, -- сказал Артем, -- тебе  следует помочь выехать на родину.
Пока надо окрепнуть  для дальней дороги. Я имею в виду не только отдых. Твои
люди спросят, что ты видел в России. А ты можешь ответить им правильно после
того, как сам разберешься, что здесь происходит.
     -- Меня тоже убивал человек...
     -- Тебя и спросят: кто убивал, по какой причине?
     -- Да, спросят. Шайтан-человек.
     -- А какой он,  этот  шайтан?  Люди как будто все  одинаковы, а который
среди  них шайтан? Вишняков научит распознавать  шайтанов. Вот тогда  тебе и
можно будет отправляться в дальнюю дорогу, на родину!
     Когда это будет? Да  и нужно ли торопиться? Здесь так интересно.  Артем
часто с ним разговаривает... Он постоянно занят:  каждый день  по  нескольку
митингов  и  собраний,  встречи с  делегациями рабочих  и  крестьян  ближних
деревень,  посещение предприятий,  встречи  с  командирами красногвардейских
частей и споры между своими...
     --  Мы подпишем мир  в Бресте, -- горячился перед Артемом  бледнолицый,
худой, с  резким голосом Нагидов  из  Донецкого  Совета, -- а  кто  нам даст
гарантию,  что германские войска  не нарушат его  и  не  пойдут  завоевывать
страну до Урала? Когда в стране произошла  революция, отношение к ее  защите
должно быть одно -- ни шагу назад!
     -- Никто не ставит вопрос об отступлении революции!
     -- У нас есть силы для революционной  войны против вооруженной реакции!
Донецко-Криворожская  республика, о создании которой мы проявляем заботу, не
участвует   в   переговорах  в  Бресте.  Мы  можем  сделать  первый   шаг  к
революционной войне!
     -- Призывы к  революционной  войне  в этих  условиях безответственны  и
неправильны.
     --  Насколько мне  известно,  фронтам  дана телеграмма Троцкого  --  на
военную  угрозу  отвечать отказом воевать  против  германских трудящихся, из
которых состоит германская армия.
     -- Не  знаю,  на  каком  основании  дана  такая  телеграмма.  Я  ее  не
поддерживаю. Мы не боимся революционной  войны, запомните  это. Но мы желаем
покончить с войной, принесшей страдания всем народам!
     -- Надо быть реалистами! -- вскричал Нагидов.
     --  Мы и останемся ими. Но при этом мы  останемся  партией, пообещавшей
мир народам. Мы не можем обмануть надежд народов!
     Поздно   ночью  заканчивались   заседания.  Пошатываясь  от  усталости,
расходились люди из Совета. Глаза еще долго  "оставались там", непримиримо и
сердито  вглядываясь  в темноту.  Возле хлебных магазинов  уже выстраивались
очереди. И каждому казалось, что он прав.
     Была  революция влюбленных в революционное дело и  любящих себя в  этой
революции.
     Вишняков  и Фатех ночевали  у  Буйницкого. Рассохшиеся столы и  стулья,
места  мало, книг  много.  Полки с  книгами поднимались  до самого  потолка,
громоздились в коридоре. Ими бы он закрывал и единственное окно,  если бы из
оконных  щелей и проломов  не  дуло вовсю  сыростью и  холодом,  что грозило
книгам порчей. Свободные места на стенах  заняты картинами. На  одной из них
изображена обнаженная  женщина. Фатех неодобрительно  посмотрел на  хозяина,
когда заметил ее.
     -- Один живешь? -- спросил Вишняков.
     -- Семья в Москве, там спокойнее.
     -- Помощь посылаешь?
     -- Ну, моего жалованья не хватит для помощи!
     -- Ясно... А книги эти все прочел?
     -- Прочел.
     -- Слышь, Фатех, сколько книг один человек прочел!
     Это было приятно, а все остальное не нравилось.
     -- Книги, книги... -- вздыхая, произнес Буйницкий. -- Случаются периоды
в жизни, когда о них забывают... Сейчас я почти ничего не читаю... А раньше,
бывало, прочитывал не меньше пятидесяти страниц в день.
     Вишняков изумленно поднял глаза:
     -- Работы было меньше?
     -- Нет,  дорогой, работы было не меньше. Находил потребность в  чтении.
Теперь этой потребности нет.
     -- Все уже изучил?
     -- Ну, дорогой, это совершенно невозможно!  --  засмеялся Буйницкий. --
Во мне меняется читатель. Один линяет, а другого еще не видно.
     "Заумно  говорит,  -- нахмурился Вишняков. -- И семью от себя отправил,
голых  баб  понавесил  на  стенках..."  Вишняков  вспомнил свое  холостяцкое
жилище,  пока не появилась в нем Катерина, --  все замусорено,  неустроенно.
Зачем так жить, если есть кому приглядеть за домом?
     Буйницкий сиял с "буржуйки" вскипевший чайник.
     -- Будем греться,  -- сказал он,  доставая сухари и измельченный сахар.
-- По случаю дорогих гостей...
     -- Богато живешь!
     Вишняков  принялся  пить  чай, боясь  так же, как  и Фатех, расходовать
больше  одного  маленького кусочка сахару  на одну  чашку.  Черт-те  сколько
заплачено  за  него! А может, осталось от старых запасов.  Человек-то он  не
последний, служба, видать, была хорошая.
     --  Удивительно  все   меняется,   --  говорил   Буйницкий,   незаметно
подкладывая  Вишнякову  и Фатеху  по  новому кусочку  сахара.  -- Я не могу,
например, перечитывать  сейчас "Историю государства  Российского". Там все о
царях. А я вспомню,  как  легко и  незаметно ушел с арены последний Романов,
так и начинаю думать, что все ведь они были лишними и не нужными  для народа
уже давно.
     -- Служба у тебя была хорошая? -- спросил Вишняков, не желая говорить о
царях.
     -- Не столько хорошая, сколько высокооплачиваемая.
     -- Сколько же ты получал в год?
     -- Иногда две, иногда три тысячи.
     -- Зачем же тебе революция?
     --  Хорош вопрос! --  засмеялся Буйницкий. --  Революция  действительно
отобрала у меня прежние заработки. Все же я служу ей, как могу.
     -- Почему?
     -- А она мне нравится. Свежестью от нее пахнет!
     -- Запахи привлекают? --  ухмыльнулся Вишняков. -- Убить  могут. Вот  и
свежесть...
     --  Это  верно,  --  согласился  Буйницкий.  --  Революции  никогда  не
проходили бескровно. Тем  не  менее  это не  убавляло  ряды  революционеров.
Больше  всего  на  свете  люди  желают  свободы  и  избавления  от  прежней,
традиционной зависимости.
     --  У нас есть Пашка-телеграфист, тоже  требует свободы.  Мы ему полной
свободы не даем. Верно, Фатех?
     -- Да, да...
     Буйницкий задумчиво склонил голову и закрыл глаза. Лицо его сморщилось,
сам он стал как будто меньше.
     -- Вы говорите об анархисте?
     --  А бог его ведает, к какой партии принадлежит Пашка --  дерево между
деревьев. Названия ему нельзя придумать.  Оно растет. Пока в тени -- одно, а
поднимается кроной к свету -- другим станет. Об общей пользе он не думает, а
других расталкивает, чтоб не затеняли его.
     -- Очень хорошо! -- встрепенулся вдруг Буйницкий.
     --  Что  ж хорошего? Дай ему свободу  -- он  чего только не натворит. У
него понятия свои.
     --  Мы,  инженеры,  интеллигентные люди,  больше  вашего  понимаем, что
необходимо в  данную минуту для России. Ваш Пашка, конечно, нас не занимает.
Он нам  не  интересен. Мы приглядываемся к таким, как вы. Мы ничего не можем
сделать  без рабочих, без солдат, без крестьян. У вас к нам недоверие по той
причине,  что  мы когда-то получали хорошее жалованье, привыкли есть сытно и
долго на  осьмушке хлеба не продержимся. Нам нужно преодолеть это недоверие.
Как это нам удастся, одному богу известно. Преодолеть надо.
     -- Ты о своем, а я тоже могу о своем, -- мрачно сказал Вишняков. --  Мы
вот чаи распиваем,  а мою  Казаринку, наверно,  атакует Черенков. Хлеба нет,
крепежного леса нет, керосина нет. Как жить?
     --  Очень  хорошо! Девять  десятых вашей  жизни состоит  из невероятных
трудностей, вы от  них не убегаете. Вот что мне  нравится и что  меня навеки
привязало к вам!
     -- Умен! Умен, ясное дело! -- откровенно похвалил Вишняков.
     Прощаясь на другой день с Артемом, он и от него услышал об этих "девяти
десятых революции", за которые надо еще драться.
     -- Шахту и добычу поддерживайте, сколько возможно, -- коротко наказывал
Артем. -- Каледина  нельзя недооценивать.  Военную помощь  вы  получите.  До
скорой встречи! -- Порывисто обнял и пошел навстречу каким-то людям, шумящим
о непорядках на станции.
     В составе для Казаринки были вагоны с лесом, керосином и спецовками для
шахтеров. Вишняков повеселел. Вспоминая харьковское житье, посмеивался:
     -- Только в храме не побывали. Интересно бы попа послушать, о чем  он в
данный революционный момент службу правит!
     Фатех молчал. Удобно  умостившись возле паровозной топки, он поглядывал
на Вишнякова  так, будто у  них закончилось все трудное и теперь  начиналась
полоса спокойной, безбедной жизни.
     На станции Яма стоянка затянулась. Дежурный, обнаружив вагоны с грузом,
решил выяснить, куда идет  состав,  и не спешил давать отправление. Вишняков
предъявил мандат, подписанный Артемом. Это не помогло.
     -- Бумажка  ни  к  чему, -- заявил  дежурный.  --  Не имею права давать
отправление без осмотра и проверки вагонов.
     -- Глядя, если хитришь, я с тобой не  так  поразговариваю! -- пригрозил
Вишняков.
     Делать нечего, надо подчиняться.
     Пока  шел осмотр, он  нервно  вышагивал  по путям. Знакомо  и  волнующе
повеяло   дымком.  Там,   где  машинисты  чистили   топки,   пахло   горящим
террикоником. У  Вишнякова сжалось сердце  --  он вспомнил о доме.  Как  там
Катерина?  Небось  шумит,  воюет  с  сельскими  мужиками.  Могло  же   такое
случиться,  что она  увлеклась  заготовкой, да  еще и других  людей за собой
повела. Горяча, задириста,  не попала бы в беду. Подумав о  том, что поездка
ее небезопасна, Вишняков вздрогнул: он теперь не представлял, как можно жить
без Катерины.
     "Поторопить надо с этим осмотром..."
     Вишняков  вернулся  к  составу.  Вдоль  него все  еще ходил  мужичок  в
задерганном полушубке, постукивая молоточком по колесам, и проверял смазку.
     -- Поживее бы двигался! -- шумнул на него Вишняков.
     Мужичок поднял заросшее седой щетиной лицо и ничего не ответил.
     Фатеха не  было.  Пошел, наверно, раздобывать кипяток.  Он все  попивал
горячую  водичку,  дуя  на  нее  и  причмокивая,  как  будто то  был  крепко
заваренный чай. Вот уж будет рад, если дорвется до своего настоящего чая!
     "Что это за страдалица движется?.."
     Вдоль состава шла женщина с  детишками, укутанными в вязаные платки. На
ногах  не  поймешь  что  --  не то  ботинки,  не  то  сапоги  с  обрезанными
голенищами.  Идет, боязливо оглядываясь по  сторонам.  Всяких глаз навидался
Вишняков, но такой  безысходности и муки, заключенной в двух темных провалах
костистого, воскового лица, ему еще не приходилось видеть.
     Он пропустил ее  мимо, не решаясь спросить, откуда и куда она движется.
Прошаркали  сапоги-ботинки. Заскулил  тихо меньшой,  которого она держала на
руках. Молча, взрослыми глазами поглядел на Вишнякова старший.
     Вишняков решился окликнуть:
     -- Далеко ли путь держите?
     -- Не знаю, -- ответила женщина, продолжая идти.
     --  Погоди малость, -- в  два  шага  догнал ее  Вишняков.  --  Детей-то
поморозишь! Куда едешь, спрашиваю?
     Она подняла па него темные глаза:
     -- А зачем это вам?
     -- Может, помогу! Состав наш идет в сторону Дебальцева, подвезти можно.
     -- Дебальцево... Дебальцево... -- прошептала она,  будто вспоминая  это
название. -- Я уже там была...
     -- А куда же теперь?
     --  Не знаю... Со станции меня  гонят, а сесть  в поезд я не могу...  Я
хотела попасть на харьковский поезд. В Харькове живет тетя...
     -- Тетя тебе как раз и нужна...
     Вишняков взял старшего на руки:
     -- Давай вместе пойдем к дежурному начальнику!
     --  Спасибо...  Я  вам очень  благодарна, --  бормотала  женщина,  едва
успевая за Вишняковым.
     "Вот оно, твое терпение, -- вспомнил Вишняков Буйницкого. -- Оторвалась
от тети,  и  никакого  толку  от  нее. Приучили  смальства к  извозчикам  да
носильщикам, а теперь что делать? Детей жалко..."
     -- Меня ты не выпускаешь со станции -- надо осмотр делать,  -- напал на
дежурного Вишняков,  -- а этим ты  какой осмотр решил сделать, что с вокзала
гонишь?
     В дверь проскользнул Фатех, зашептал Вишнякову:
     -- Керосин дежурный брал... много просил брал!
     -- Ах ты гадина контровая! -- вытаскивая наган, проговорил Вишняков. --
Встать!
     Дежурный вскочил, испуганно поглядывая на наган.
     --  Звони по  линии, доложи дорогу!  -- скомандовал Вишняков. --  Живо,
пока я тебя на месте не шлепнул, как последнюю контру!
     Не отрывая взгляда от Вишнякова, дежурный взялся за телефон.
     -- А  ты,  гражданка,  не знаю, как  фамилия твоя... -- обратился он  к
женщине.
     -- Фамилия моя по мужу Раич...
     -- Военный, что ли, муж твой?
     -- Да, военный...
     -- Стало быть, полковница,  -- озадаченно  почесал подбородок Вишняков.
-- Знаю я твоего полковника...
     -- Где он сейчас? -- встрепенулась женщина.
     -- Где  он сейчас -- не знаю. И что  с тобой делать,  ума  не  приложу.
Могу, конечно, приказать этой сволочи, --  он кивнул в сторону дежурного, --
чтоб  усадил  на  первый  попавшийся  поезд, да ведь обманет.  Как  думаешь,
товарищ Фатех, обманет?
     -- Да, да, -- кивнул головой Фатех и так посмотрел в сторону дежурного,
что у того плечи свело от страха.
     --  Зовная!..  Зовная!..  Соль!  Отвечайте,  Соль!  --  шибче  стал  он
выкрикивать в телефон названия станций на линии.
     -- Оставаться нельзя, -- раздумывал вслух Вишняков. -- Не с твоей жилой
тебе здесь зимовать...
     Старшенький,   понимавший   разговор,   всхлипнул,  схватился  за  руку
Вишнякова.
     -- К нам нада! -- вдруг предложил Фатех.
     Вишняков горько усмехнулся. Паренек  сжал  его руку крепче.  "Беда,  --
пронеслось в голове, -- полковник Раич, должно быть, у  Каледина служит, а я
его  семейство спасаю. Да и  куда же  с  ними? На шахте новый  шум пойдет --
белогвардейские семьи за собой таскает..."
     -- Так что будем делать, госпожа полковница? -- спросил он глухо.
     -- Не знаю... -- проговорила она, еле разжав губы.
     -- Детишка нада,  холодно  детишка, -- быстро заговорил  Фатех, склоняя
Вишнякова к тому, чтобы взять женщину с детьми.
     -- Докладывай дорогу! -- сердито приказал Вишняков дежурному.
     -- Через десять минут состав может отправляться.
     --  Вот это  дело другое. Веди дамочку  с детьми, товарищ  Фатех, а я с
этим еще  погутарю. -- Подождав, пока они вышли, он спросил дежурного: -- На
Харьков какой ближний поезд?
     -- Расписания нарушены, товарищ комиссар... Ожидается часа через три.
     -- Усадишь этих в поезд?
     --  Не могу ручаться... С детишками -- трудно. Одна была бы... Оттирают
ее от вагонов -- слаба.
     -- То-то и оно, что слаба. А ты ведь лоб такой! Усадить надо!
     -- Не могу  обещать, -- просяще  пробормотал дежурный. -- К  Дебальцеву
подвезите, оттуда легче отправить. А здесь поезда проходящие...
     Пришлось Вишнякову устраиваться по-иному. Оставив Фатеха и семью  Раича
в паровозной  будке,  он ушел  на тормозную  площадку. Холодно, но ничего не
поделаешь.  Еще  часов  десять пути --  и они  будут в Дебальцеве. Там можно
отогреться. А дежурный  -- шкура. Всю службу придется перетрясти на дорогах.
Трифелов правильно делает, что не уходит со своим штабом из Дебальцева: пока
на дороге сидишь, там и порядок.
     Пронеслись  мимо последней  ямской  будки. На степной дороге показались
сани с  мужиком,  провожающим проходящий  состав долгим  взглядом.  Вишняков
снова подумал о Катерине, как она ездит-пробирается по зимним дорогам. Когда
мальчишка схватил его за руку, ему как-то стало не по себе. "Может, когда-то
и  у меня такой  будет", -- жарко подумал Вишняков, улыбнувшись этой далекой
мысли. Она была так необычна,  что сразу  же и исчезла, уступая  раздумьям о
том, что могло ждать его в Казаринке.
     Сутолову  надо дать волю  в военных  делах.  Ему это  по: душе,  пускай
занимается. Лиликова  от  шахты нельзя  отрывать. А  военнопленным  придется
разделиться -- часть к Сутолову в отряд, а часть на шахту и железную дорогу.
Есаул  может  повести  наступление  перед  Новым  годом.  Ему  важно  кресты
заработать к празднику. А Каледин, видно, только теперь решится сдвинуться с
места.   Петлюровская  власть  дрогнула,  надежды  на  нее   малые,  Каледин
попытается расширить свою территорию за счет Донбасса.
     Состав шел  без остановки. Вечерние сумерки накрывали степь. Все  ближе
подступал горизонт, как будто гонясь за составом. Вишняков  засветил красный
фонарь  и пристроил его  на  кронштейне. Кровавый огонек  смело  уставился в
туманную серость раннего декабрьского  вечера. Красный  его заслон  придавал
спокойствия: любая  неожиданность  остановится перед  ним.  Можно  думать  о
своем...
     ... Со стороны  Чернухина  Черенков не  пойдет на Казаринку:  фланг его
окажется открытым.  Скорее  всего, он  пойдет  на Сапетино,  Ново-Петровку и
попытается атаковать Казаринку со степи. У  него конница. Для  конницы степь
между  Казаринкой   и  Сапетином  удобна:  в   глубоких  балках   она  может
накапливаться  скрытно,  чтоб потом  вырваться на простор  и пойти  в лихую,
быструю атаку. Огневого заслона Черенков  не боится. Ему, наверное, донесли,
что  в шахтерском отряде нет пулеметов,  одни  винтовки. А сквозь этот огонь
прорваться не трудно.
     Выпросить бы у Трифелова хотя бы два пулемета. Один можно замаскировать
на каменном  бугре при выезде из Благодатовки, другой -- на пути фронтальной
атаки, в версте от терриконика. Ударить одновременно и  с фронта и  с фланга
-- самые отчаянные не выдержат. Атакующим кажется в такой момент, что по ним
бьют  со  всех  сторон. Звук  относит назад, так  что стрельба  слышна и  за
спиной. Конники  тогда поворачивают в  сторону,  и  обязательно  в  ту,  где
установлен  пулемет. У Вишнякова в точности  было так на Галицийском фронте.
Чудом выскочив из боя, он  вспомнил, как все случилось,  и  пришел к выводу,
что  целый  полк  конницы   дрогнул   и  смешался  перед  двумя  пулеметами,
установленными по  фронту  атаки и сбоку. Можно  приспособить и  гаубицу для
стрельбы прямой  наводкой.  Лучше  применить ее для  огня  накапливающимся в
балке карателям. Шрапнель перед атакой убавляет лихости.
     А  если  не будет пулеметов, не  подействует обстрел из одного орудия и
прорвутся атакующие к Казаринке? Надо на этот случай поставить заслоны, чтоб
остановились,  стали  на  дыбы разгоряченные скачкой  кони.  Казак не  любит
покидать седло.  Он  поскачет в  сторону в  поисках прохода. Тут  его  можно
достать и  гранатой:  глаза  его  разбегутся,  он  будет  искать  проезда  и
гранатометчика не заметит.
     Бой, атака, война -- не хотелось думать об этом.
     Вишняков  поежился от  холода. По ходу поезда  подул ветер. Закружилось
снежное  облако. Вишняков  глубже  натянул шапку, поднял воротник полушубка.
Начали мерзнуть  ноги. Когда уже это Дебальцево? Трифелов,  наверно, сидит в
теплой комнате и расписывает план операции. Он любит писать. Привык за время
учительства. Пишет,  наверно, и листовки для  казачьих  частей, надеясь, что
они посильнее  любого оружия.  А казак  неграмотен, не  читая  сложит  ее  в
книжечку  и сбережет для самокруток. Он так набит  вздором про  большевиков,
что все они  ему представляются не  людьми,  а зверьем,  готовым безжалостно
истреблять  казачье племя от  ствола  до  самых  корней. Зачем же  читать  и
разбирать написанное большевиками?  Читать он станет, когда  у  него отберут
шашку и винтовку, когда он потеряет всякую надежду на сбор казачьего войска.
Люты здорово, но и не больно умны, точно как тот, что проспал дорогу и попал
в  Казаринку,  вместо того чтобы  прибыть в  Чернухино. Попов,  кажется, его
фамилия...
     -- А ведь люди...
     Где-то  сил  надо  подзанять, чтобы  не только  с шашкой перед ними, не
только  с кулаком, но  и со словом. Десяток трифеловских листовок изведет на
курево, потом все-таки прочтет по складам, что там написано.
     Мало понимающих, мало  прямых  дорог,  длинны  сумерки, а  блуждающих в
степи не так и много. Все в итоге устроится разумно. Авось и война  не будет
кровавой.
     Дебальцево показалось на рассвете. Вишняков увидел при  повороте частые
огни домов и станционные фонари.
     --  Слава  тебе, господи,  приехали! --  обрадовался Вишняков, уставший
пританцовывать от стужи на тормозной площадке.
     А полковница  соскочила на  перрон  уже веселее.  Отогревшихся  детишек
стаскивал  Фатех. "Теперь характер зачнет показывать", -- подумал Вишняков о
жене Раича.
     -- Куда вы меня теперь? -- спросила полковница.
     --  Товарищ Фатех, отведи семью полковника Раича к военному коменданту,
-- распорядился Вишняков.
     Выдул из него дорожный ветер те самые силы, которые надо было приберечь
для вежливого обхождения.
     -- Мне на харьковский поезд...
     -- Там разберутся!
     Веселость ее  исчезла. Поплелась медленно за Фатехом. Мальчонка семенил
ножками,  недоуменно,  оглядываясь  на  Вишнякова.  "Эх,  беда,  --  подумал
Вишняков, -- совсем как с разбитого бурей корабля! " И пошел вслед за ними.
     --  Я  председатель  Казаринского Совета, --  сказал  он коменданту, --
Устрой  женщину  с  детьми  куда-нибудь в теплую  хату.  А  потом посадишь в
харьковский поезд.
     Вытащил два кусочка сахару, наделил ими детей.
     Уходя, услышал плач.
     -- Не мои, а все равно жалко, -- натужно покашливая, сказал он  Фатеху,
когда они шли к Трифелову.
     -- Мал-мала не понимает... овца!
     -- Какая овца? Ягненок! А она -- дура трефовая! Мотнулась своих искать!
Я бы  ей  поискал! --  ругнулся он, унимая  неуместную,  как ему показалось,
жалость.
     С  Трифеловым они обнялись, как родные. Вишняков  колотил его  по спине
ладонью и приговаривал:
     --  Здорово, здорово, строгий  комиссар!..  Жив, значит...  Каледин  не
подкараулил!..
     -- Бьешь сильно, -- откормился, наверно!
     Трифелов отклонился, пристально вглядываясь в лицо Вишнякова. Сам будто
исхудал, нос заострился, на высоком лбу проступили бугры, виски запали.
     -- В  самый раз  приехал... Сутолов присылает одну телеграмму за другой
-- просит помощи. Черенков с отрядом, кажется, перебрался в Сапетино.
     -- Там ему и надо быть, если он готовится наступать...
     Вишняков  заговорил о  предполагаемом  развитии  операции и попросил  у
Трифелова пулеметы.
     -- Дам пулеметы, не трать времени на уговоры! Что в Харькове?
     Вишняков рассказал  об обстановке в городе,  о восстании в петлюровской
части, о  прибытии  отрядов  петроградских и  московских  рабочих и о спорах
вокруг Брестских переговоров.
     -- Не понимаю,  почему нашей отдельной  Донецко-Криворожской республике
надо  связывать себя условиями Брестского мира? Мы  ни о  чем  не слышали  и
ничего не знаем. Пойдут германцы -- мы их встретим как подобает.
     Трифелов  озлился, стал кричать  о "дури, которая  из  каждого человека
прет", о "дипломатии  -- заразе царской"  и еще  каких-то  грехах, коих  "не
миновать, если дать  волю отдельным  командирам".  От  мирной  и  благостной
встречи ничего не осталось. Трифелов,  однако, чувствовал себя  виноватым, в
последнюю минуту подобрел и отдал Вишнякову не два, а три пулемета.
     Семья Раича  сидела  в тесном  коридоре. Вишняков подхватил меньшого на
руки, а старшего позвал:
     -- Пойдем! Матери скажи, пускай не отстает от нас!
     --  Якши...  хорош, хорош, -- бормотал Фатех, довольный,  что случилось
именно так.
     Состав прибыл на станцию Громки в середине дня.
     На перроне стоял Пшеничный. На ремне -- кобура с наганом, за плечами --
кавалерийский карабин.
     -- С кем воюешь? -- спросил Вишняков, оглядывая его.
     -- Чи мало всякой нэчисти развелось?
     Он тоже будто  исхудал. На  почерневшем широком лице  выдавались скулы.
Над запавшими глазами нависали рыжие мохнатые брови. Шея вытянулась.
     -- Давай рассказывай!
     Вишняков взял его за плечи и повел по перрону.
     --  Состав  сразу  отправь  в Казаринку. Трифелову по телеграфу передай
обстановку.   Проверить  нужно  путь  к  Косому   шурфу  на  случай  подхода
бронепоезда.  А этих,  -- указал он  глазами  на полковницу и ее  детей,  --
пристроить надо в тепле.
     Вишняков   говорил   коротко,   как  подобает   человеку,  принимающему
командование.
     Все пошло далее так, как будто он никуда и не уезжал.






     Войдя в маркшейдерский дом, Вишняков без нужды стал шарить по карманам,
соображая, с чего начать. Поселок придавило тревогой -- никого не встретишь.
Мужики ушли с отрядами на Громки, Лесную, к Косому шурфу. А женщины на улице
не показывались.
     Вишняков  вытащил  из  кармана обрывок  старого  харьковского  плаката:
"Идите в бой за свободу, история оценит ваши подвиги! "
     Вот и история ждет...
     Могло  ли быть,  чтоб  его, шахтерского сына, родившегося  в  землянке,
ждала "история"? До того времени, как  появилась  у него седина, он  и слова
такого  не слышал. Читать  научился, когда бороду начал  брить. Когда-то ему
казалось, что самая большая тяжесть, какую предстоит испытать в жизни, будет
таиться только в шахте. Ранняя старость, одышка от угольной  пыли, въевшейся
в легкие. А смерть тоже представлялась обычной,  как и у его дедов, тихой  и
бессловесной, -- "никому не интересно слушать, что там бормочет умирающий".
     История иногда ждала.
     Сутолов, торопясь  к Косому шурфу,  передал  записку  Андрея Косицкого:
"Готов сообщить вам о месте, где  находится жительница села  Казаринки в том
случае, если  сотник  войска Украинской  республики Коваленко будет  отпущен
вами на свободу".
     -- Искать надо это место, а не отпускать сотника, -- непримиримо заявил
Сутолов и побежал к коню, чтоб поскакать к обороне у шурфа.
     А как же искать?
     Будет ли время заниматься поисками?
     Над Казаринкой  нависла угроза нападения  белоказаков. Вишняков пока не
вмешивался  в  организацию обороны. Но уже видел, что настоящей  обороны  не
было. Отряд рассредоточился  по  разным местам. Ударит Черенков всеми силами
по Казаринке -- некому его задержать.
     Трудность заключалась в том, чтобы перестроить все это немедленно.
     Ночь прошла  без сна.  В  глазах резь,  будто кто  засыпал  их  песком.
Вишняков взял кувшин, плеснул воды на руки и смочил лицо.
     Скрипнула дверь, показалась Калиста Ивановна.
     -- Что там? -- спросил Вишняков.
     -- Печатать дадите?
     -- Поглядим, есть ли нужда, -- неопределенно ответил Вишняков.
     Калиста Ивановна не уходила.
     -- Что еще? -- грубо спросил Вишняков.
     -- Арестованных надо кормить...
     -- Ты разве их кормишь?
     -- Да, мне приказано.
     Она была повязана черным платком, глаза заплаканы.
     -- Погоди с кормежкой, -- почему-то отменил приказ Вишняков.
     Калиста Ивановна вышла, а он подумал, что прежде всего надо разобраться
с этими арестованными.
     Он вышел  из Совета и направился  к  зданию старой бани, выложенному из
камня-дикаря.  Фофа  забросил баню,  надеясь, видимо,  использовать  ее  под
склады.  А  в  Совете  поговаривали,   чтоб  вернуть  этому  зданию  прежнее
назначение.  Крыша, правда, пришла в негодность, местами виднелась стропила.
Можно отремонтировать, если бы взяться да время было поспокойнее.
     -- Эге-ей, кто есть? -- крикнул Вишняков, пройдя в сенцы.
     Голос звучно прогремел и затих.  Ответа не последовало. Вишняков прошел
дальше:  он  знал,  что  заключенные  сидят в бывшем складском  помещении, в
противоположном  конце   здания.  Надо   пройти  по  коридору,  вдоль   ряда
заколоченных досками окон. С той стороны послышались шаги.
     -- Кто ходит? Аверкий, ты?
     Аверкий исчез, а потом появился в коридоре, держа винтовку наперевес.
     -- Успел обучиться охранной службе!
     -- Тюрьма будто...
     -- Ключи есть?
     -- С той стороны это, надо выйти.
     -- Веди!
     -- Интересно поглядеть на квартирантов? -- говорил Аверкий, продвигаясь
вперед по коридору, а потом выходя на  свет. --  Можно и поглядеть... Долго,
ясное дело, не продержишь  арестантов. Приспособить бы надо помещение. Дверь
с  оконцем,  говорят,  положена...  Допрос  будешь делать?  --  спросил  он,
поворачиваясь.
     Плечи сгорбленные, как у  каждого старого  шахтера, на плече  болтается
винтовка, -- тоже тюремщик, господа!
     -- Давай живей! -- прикрикнул Вишняков.
     -- Можно и поживей...
     Он открыл дверь. Из кладовой ударило смрадом шахтерок и сыростью.
     -- Поднимайсь! -- строго вскричал Аверкий.
     -- Лампу зажги!
     -- Подсветим, как в шахте...  это мы можем, -- бормотал Аверкий, чиркая
спичкой и зажигая светильник.
     В  глубине кладовки задвигались люди. Их было четверо. Лиц не видно  --
что-то темное и мрачное. Где там среди них сотник?
     --  Всех  вас,  -- произнес  в сумрак  кладовой  Вишняков,  --  часовой
доставит в Совет. Обедать тоже будете там...
     Он  не ждал,  пока  они подойдут к нему, и повернулся,  бросив  Аверкию
через плечо:
     -- Приведешь в Совет всех до одного!
     Голос  был  грубый,  приказной. Поторопился с арестами Сутолов. Остался
Трофимов  дом  без  людей.  Это   все  изменяло  в   операции   с  Дитрихом.
Акционер-директор мог прослышать про аресты и  принять  свои  меры. Вишняков
рассердился  на Сутолова.  Но  изменить  что-то  было  трудно.  "Отправлю  в
Дебальцево,  пускай  там  Трифелов  решает,  --  рассуждал  Вишняков.  -- Он
оставлял  Сутолова,  знал,  что  делает.   Сотника  допрошу,  больше  никого
допрашивать не  стану. Может, скажет, где могут держать Катерину. Не  скажет
-- тогда..."
     Вишняков не знал, что тогда он может сделать с сотником.
     -- Здесь  будешь  кормить арестантов, -- бросил он Калисте Ивановне при
входе в Совет.
     В  Совете опять  никого. Нужно ли ему возиться с  арестованными в такой
тревожный час?
     Вдали послышался  орудийный выстрел. В комнату вбежала  бледная Калиста
Ивановна:
     -- Стреляют, Архип Вонифатьевич!
     --  Слышу, что  стреляют,  --  подходя  к  окну,  сказал  Вишняков.  --
Останешься здесь! Не смей отсюда никуда!
     В  коридоре раздались шаги. Вишняков  подскочил  к  двери. Аверкий  вел
арестованных.
     --  Доставил, как положено быть, -- сказал он, подмаргивая и  показывая
пальцем в ту сторону, откуда донесся звук орудийного выстрела.
     -- Не время сейчас... -- Вишняков скользнул взглядом по лицам вошедших.
     Фофа, Трофим Земной, Коваленко...  А  это  кто  с  рыжей  бородой,  как
просяной веник? Пристально вглядываясь в его лицо, Вишняков подошел ближе:
     -- Полковник Раич?..
     -- Так точно! -- вытянувшись и резко вскинув голову, ответил Раич.
     "Вот и получилась  семейная радость.  Скажу  про  жену и  детишек",  --
почему-то решил Вишняков.
     -- Вашу семью вчера я подвез со станции Яма на станцию Дебальцево. Жена
собиралась к тетке в Харьков. Живы, стало быть. А вы вот -- против нас...
     Он отступил на шаг.
     -- Спасибо за сообщение о семье, -- произнес Раич.  -- По поводу  моего
задержания я хотел объясниться.
     -- Когда же тут объясняться? Вы человек военный, понимаете...
     Вишняков взглянул на Коваленко:
     -- Тебя предлагают сменять на одну женщину нашу -- в плен  к  Черенкову
попала, а от него к вашему человеку. Не будем менять! -- вскричал он.
     Коваленко угнетенно  глядел  на него: "Смолчит,  ничего  не скажет!  --
подумал Вишняков. -- Нечего кидать всякой петлюровской сволочи под ноги нашу
революционную гордость! "
     -- Накормишь, -- коротко бросил он Аверкию.
     -- Накормлю, а потом по месту жительства в баню.
     -- Здесь оставишь, -- места в доме хватит. Пускай знают, что нам мучить
людей по тюрьмам нет интереса!
     Он вышел торопливой походкой. А выйдя в  коридор, и вовсе побежал. Если
орудийный  выстрел  означал  начало наступления,  дело худо: Черенков займет
Казаринку одной атакой. К Совету бежали Лиликов и Алимов.
     Вишняков остановился, стараясь  не выдать  беспокойства.  По  опыту  он
знал, как важно оставаться спокойным при первых признаках начинающегося боя.
     -- Давай, Лиликов, бери  пулемет -- и айда на Благодатовку, на каменный
бугор! А ты, Алимов, скачи на Лесную, веди сюда всех людей!
     Он  вглядывался в  степь.  День  был хмурый,  на  верстовом  расстоянии
сливались вместе и степь  и  небо. Самый раз  подойти конникам так,  чтоб их
обнаружили только при въезде в поселок.
     --  Пулемет в вагоне,  -- напомнил  он Лиликову. --  Возьмешь Фатеха  в
помощь, он не струсит!
     Лиликов и Алимов побежали -- один на шахтный двор, другой к тупику, где
стоял пригнанный Вишняковым состав.
     Время летело быстро.  Стиснув зубы,  Вишняков  старался сообразить, как
теперь ему самому выдвинуться с пулеметом, чтоб задержать казаков до подхода
отряда из  Лесной. Черт угораздил Сутолова  отправлять его туда, и ни одного
человека в самом поселке! Вот за что надо под арест!..
     На крыльцо выскочил Аверкий:
     -- Архип, погоди!..
     -- Чего тебе?
     -- Сотник говорит, будто тож готов пойти под твою команду!
     -- К черту твоего сотника!
     -- Мой, как и  твой, -- подбегая, сказал Аверкий. --  А может, не врет?
На варте  десяток  его людей -- Петров сторожит.  Говорит:  "Всех  возьму  с
собой! "
     Вишняков свирепо оглянулся на Аверкия:
     -- Хочешь, чтоб в спину ударили?
     -- Да ты  охолонь трошки! Я слышал разговор -- сотнику  с Черенковым не
помириться! Гришку Сутолова-то он подстрелил. Смекай!  --  убеждал  Аверкий,
двигая рваной бровью.
     Вишняков опустил  голову:  ему не хотелось показывать  Аверкию,  что он
колеблется.  "Обижен на  нас, --  лихорадочно  рассуждал Вишняков, --  может
ударить  по Казаринке,  чтобы загладить свою  вину перед есаулом... Но ведь,
кажется, не такой, привык,  чтоб  все  было прочно и по-хозяйски...  А  этих
десятерых  можно  поставить на  фланге,  Лиликову в  помощь...  тогда  можно
устоять..."
     -- Петров хвалился,  будто  с вартовыми мирно  водку пьет, -- настаивал
Аверкий.
     -- Твоему Петрову хоть с Иудой, лишь бы водка была!
     -- Охолонь, Архип! Дело, конечно,  рисковое. Что  ж мы с тобой сделаем,
ежели Черенков попрет немедля?
     "Сотник  понимает  происходящее,  --  продолжал   рассуждать  про  себя
Вишняков. -- Ему известно, что нам не удержаться,  что Черенков  при  умелой
атаке займет Казаринку и без его помощи... Сидел бы,  ждал окончания боя, --
нет, чего-то ему иного хочется..."
     -- Давай сюда сотника! -- потребовал Вишняков.
     "В  Чугуеве стояли  в строю такие же  "сотники",  -- теперь пытался  он
убедить себя.  --  Не  понравился им  Петлюра. А  вартовые, должно  быть,  и
позабыли, какой он, Петлюра, -- больше месяца сидят без связи..."
     Они  шли рядом,  Коваленко и Аверкий, как  будто не  было  разницы в их
положении.  Вишняков  испытующе  вглядывался в  осунувшееся,  небритое  лицо
сотника.
     -- Могу  принять  команду  своими,  -- сказал сотник,  выпрямившись, не
решаясь поднять глаза на  Вишнякова. --  Верни оружие.  Займем позицию,  где
будет приказано.
     -- Готов нарушить присягу, данную в своем войске?
     Сотник  на  миг  замялся.  Что его  толкнуло  заговорить  о  готовности
участвовать  в  обороне? Или  надоело  сидение под  стражей,  или  появилась
надежда  таким путем вырваться  из  всего безысходного и  сложного, с чем он
столкнулся  в последнее  время?  На  свободе  была  зимняя  свежесть и дымок
терриконной  горы.  А то житье, о  котором  он  думал  прежде, было  далеко.
Полковник  Чирва  обещал  златые  горы.   А  где  сам  оказался?   Сидит   в
Новочеркасске и с  офицерьем водку  пьет.  Может статься, что  за водкой они
договорятся, как распорядиться всей  землей и имуществом, если  укрепится их
власть. А другим от  этого договора достанутся объедки. Лучше голову сложить
на шахтерских  буграх,  чем  ждать объедков с  полковничьего стола. "Страшно
"ничейщины", -- как говорил о  советском  будущем хитрый  горнопромышленник.
"Ничейщина" -- страшна, а погибать в бою он  не пожелает. Ох, надо подождать
с  отказом Вишнякову. Все же он свой, армейский, фронтовой  солдат, авось не
обманет...
     -- Присяга у нас не принималась, -- глухо сказал Коваленко.
     -- Может, забыл, как  это было? -- заметив  колебания сотника,  спросил
Вишняков.
     Тот резко повел головой:
     -- Ты тож нэ  торгуйся! Кажы, куда  на  позицию! Нэ один  раз на смерть
ишлы! Приказуй, туды його мать!..
     Он  одернул  измазанную  мелом  и  пылью кожушанку,  жадно  посмотрел в
затянутое  облаками  небо, как будто  прося  благословения  всему  тому, что
собирался сделать.
     -- А ведь может! -- одобрительно шепнул Вишнякову Аверкий.
     --  Бери  своих людей, --  деловито распорядился  Вишняков, --  занимай
позицию  левее  терриконика. Огонь открывать, как только услышишь пулемет по
фронту. Раньше времени не шуми!
     Отгоняя  от себя  последние сомнения, Вишняков  побежал  к погрузочному
двору,  чтобы  оттуда  двинуться  с  пулеметом  и  занять позицию по  фронту
возможной атаки.
     -- Усек,  что к чему?  --  добродушно спросил  Аверкий  у  сотника.  --
Поворачивайся живей!
     -- Замовчы ты!.. -- зло выругался сотник и пошел к помещениям варты.
     -- Ах,  пан -- кривой  шарабан! -- вскричал вслед  ему Аверкий. -- Могу
ить опять под стражу! Мне недолго! Я тебе отблагодарю!..
     Ему было скучно возвращаться к своей  караульной службе. Больше  недели
одно и то же.  Не  с  кем  цигарки выкурить и  поговорить  о  жизни. А жизнь
видишь,  как поворачивается -- удержатся ли шахтеры? Если  Черенков из пушки
бьет, шутка это не шутейная.
     Он повел глазами па пустой горизонт.
     Странная тишина держалась вокруг.
     В шахте было и того  тише. Паргин сидел возле  коней и, по обыкновению,
разговаривал с ними:
     --  Воду  к  вечеру  надо качнуть  посильнее  --  прибывает  вода.  Это
сделаем... -- В деннике послышался храп. -- Ты, сопатый, помалкивай, когда я
говорю! Деньки для нас трудные начались. Все шахтеры ушли на позицию, один я
при вас состою. А при  мне  состоит Алена -- на поверхности. Горнячим, одним
словом... Вам --  отдых, а людям -- тревога! -- вдруг озлился он и притопнул
ногой. К нему  повернулись  белые, невидящие глаза.  -- Не  понимаешь? Людям
нужен покой, чтоб каждый  день было  то, что ласково и любо. -- Кони  повели
ушами, понимая,  должно быть, что хозяин отчего-то печалится. -- Сделать это
--  штука мудреная! Христос, по сказаниям, жалостлив  и добр  был к людям. А
говорил однажды, что послан только к погибшим овцам дома Израилева. Чего это
только к ним? Ханаане были. Одна женщина попросила исцелить ребенка, а он ей
ответил:  "Нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам". Знать, для него  все
остальные псами были. Слышь ты, псами  --  все! -- сказал он так громко, что
кони затопали, перебирая ногами. -- От такого  бога людям не будет покойно и
ласково, продолжал  Паргин,  увлекшись иной  мыслью.  --  Нам  надо  чего-то
другого...  Тишина наступает  после  шума, сушь  -- после дождя, а  добро --
после зла. Подраться надо за ласковость. Без драки так и будет продолжаться,
как есть, -- моления да утешения, ловкие пророки и лукавства...
     Он вышел из загородки,  прислушался, как, шурша, падают капли с кровли,
а  в глубине  штрека таинственно  шумит  воздух. Уши  его не уловили  ничего
другого.  Успокоившись,  Паргин вернулся на свое место и начал делить еду --
себе картошки, коням хлеба.
     -- Подходит конец и  этому барству -- нет хлеба. Заарестовали  Катерину
псы  белогвардейские.  Вот уж истинно псы! --  Кони не  привыкли, чтобы  он,
давая  хлеб, разговаривал  резко,  и  поэтому растерянно водили мордами.  --
Арина рассказывала, пьяные ходят и  хватают добрых  людей.  А  с пьяным один
слад  -- в холодную  да розгами!  -- Он  сунул по одному кусочку. --  Давай,
давай,  у  меня  по  справедливости...  Драться,  видать,  придется  нам  за
справедливость... Но шахтер -- он выстоит супротив любого. Если врукопашную,
никакой казак не устоит. Это я вам точно говорю... Только нам с вами не идти
на белую конницу.  Для  нас  получается иное место  в  бою.  Шахта  --  тоже
позиция! -- Он гладил морды возле глаз. -- Не тужи, браток...
     Наверху был шум -- Алена поймала рвущегося в шахту Пашку.
     -- Чего ты там не видал?
     Пашка суетливо бегал глазами, выдумывая что-то о штабе обороны в шахте,
где он должен поставить телефонный аппарат.
     -- А кто тебя послал?
     -- Не знаешь разве, кто послать может? Сутолов, известное дело!
     -- Посиди здесь, обожди, пока он явится.
     --  Известно  тебе,  что  такое война?  --  убеждал Пашка. -- Как можно
ждать, когда война начинается?
     Мне и показалось, что ты от  нее в шахту  бежишь, -- недоверчиво глядя,
проговорила Алена.
     Стал бы я бегать с проводами! Не видишь разве -- материалы и инструмент
в руках!
     --  Гляди,  если  врешь,  сраму наберешься  перед  бабой! -- пригрозила
Алена,
     Он немедленно скрылся в наклонном стволе.
     Погода,  кажется,  потянула  на оттепель. Туман  становился  гуще. Иней
серебрил провода и ветки на  деревьях. Так случалось часто перед рождеством.
Украсит иней белым,  наледь на ветках сверкает, как богатое убранство, а все
вокруг становится молчаливым и торжественным. Люди ходят по улицам в смутном
ожидании  радости.  А  потом  напиваются.  Лица  костенеют.  И  вся  красота
сверкающей зимы внезапно хмурится, стареет, покрывается молочным  туманом, а
зима принимается морозить, поднимать ветер и ломать отяжелевшие ветки и даже
целые деревья.
     Теперь праздника не видать...
     Сквозь  туман  торопливо  шагал к Казаринке отряд с Лесной.  Алимов  по
заданию Вишнякова  поскакал  к  Косому  шурфу  выяснить  обстановку.  Вскоре
обнаружилось, что  выстрел  из гаубицы  приказал сделать Сутолов,  когда  на
Ново-Петровском   выезде   появилась   конная   разведка   Черенкова.  Зачем
расходовать снаряд на  троих конников -- объяснить трудно. Вишняков приказал
явиться в Казаринку всем командирам отрядов, чтоб  провести совет.  У Косого
шурфа оставили усиленный отряд, состоящий из  военнопленных. А в направлении
Сапетина выдвинули сторожевые посты.
     Тревога немного улеглась.
     Никаких активных действий со стороны Черенкова не замечалось.
     К утру пал густой  снег. Белое  снежное поле отодвинуло горизонт версты
на  три дальше по  сравнению  со вчерашним днем. На этом  расстоянии  ранним
утром и был замечен всадник с белым лоскутом на пике.
     -- Парламентер, -- определил Вишняков и приказал пропустить.
     Ждали  парламентера в землянке на окраине  Благодатовки -- не высмотрел
бы  лишнего. За столом,  сбитым  из  старых  стоек  и построганных горбылей,
сидели трое --  Вишняков, Лиликов и Сутолов. У Сутолова дергалась  щека,  он
придавил  ее  кулаком.  Лиликов, сложив  руки  на груди,  колюче смотрел  на
ввалившегося в землянку рыжебородого казака.  Вишняков барабанил пальцами по
столу.
     -- Замерз, служивый, -- сказал он, указывая взглядом на жарко топящуюся
"буржуйку".  -- Отогрейся,  потом доложишь,  за  каким делом  явился на  наш
рудник.
     Рыжебородый настороженно смотрел  на сидящих. Мохнатую  овечью шапку не
снял --  из-под  нависшей  шерсти  глядели серые  злые глаза.  Правая  рука,
привыкшая подниматься  при встрече со старшим армейским начальством,  теперь
дергалась в нерешительности. Вишняков это заметил.
     -- Какого года призыва? -- спросил он строго, чтоб казак не заблуждался
насчет того, что перед ним ровни.
     Казак, ободряя себя, рявкнул:
     -- Не твое дело! -- и передал Вишнякову лист бумаги.
     --  Насчет  дела ясно --  не мне, а тебе служить и  помирать, -- сказал
Вишняков, принявшись  читать вслух:  -- "Предлагаю выдать немецких шпионов и
бандитов Вишнякова, Сутолова, Лиликова. Военнопленным построиться  в колонну
и  выйти  на голях  для дальнейших приказаний. Если до десяти утра не  будет
исполнено,  открываю  огонь  и   начинаю  атаку  всеми   имеющимися  у  меня
средствами. Есаул Черенков..." Такая тут дурь написана, -- сказал  Вишняков,
поднимая глаза на казака. --  Стало  быть, с немцами вы продолжаете воевать,
ежели нас именуете немецкими шпионами?
     Казак промолчал.
     -- Парламентеру говорить полагается! -- прикрикнул па него Вишняков. --
Ты в какой части служил до черенковского войска?
     -- Отвечай на написанное!
     -- Мне положено отвечать не  тебе, а твоему командиру! С тобой мы можем
посчитаться, как и подобает немецким шпионам!
     Он вышел  из-за  стола,  всматриваясь в  окаменевшее лицо казака. Казак
отступил на полшага.
     -- Вы меня обязаны отпустить...
     -- Не спеши!
     -- Мне приказано -- туда и обратно.
     -- Придется чуток подождать, -- сказал Вишняков, наступая па казака. --
Ультиматум попал  в руки к самим тем, кого есаул требует выдать.  Людям надо
сказать,  -- может, они и  не только нас троих, а и еще кого-нибудь выдадут.
Поди, Черенков запасся только тремя виселицами, и потребуется больше.
     --  С  военнопленными  придется  поговорить,  почитать  ультиматум,  --
добавил Сутолов.
     Руку от щеки  он отнял, словно успокоившись, что Черенков требует и его
выдачи.
     -- Военнопленные --  люди германского  союза,  с ними надо отдельно, --
усмехнулся глазами Вишняков.
     Ему хотелось испытать казака.  Парламентерами посылали самых отчаянных.
Если  этот  начинает робеть, то  оставшиеся в отряде  не храбрее его. Рыхла,
стало быть, душа у черенковского войска.
     -- Мне приказано  -- передать ультиматум в руки и следовать обратно, --
угрюмо повторил казак.
     -- Тебе приказывали одни, а тут небось живут другие.
     -- Заярите сами к положенному сроку. А я свое дело сделал.
     -- До конца твоего дела еще далеко!
     -- Ежели ты  тож службу знаешь,  -- сговорчивее произнес казак, -- то и
отпускай меня...
     -- Что  ж, езжай!  Парламентеров мы не берем в плен...  Торопись! В бою
встретимся -- тоже торопись, не то можешь припоздать. Торопись, казак, время
жаркое. Есаулу служи, но и про себя не забывай. За что умирать будешь?
     -- Не твоя печаль!
     -- Это верно, печаль не моя. Подавится казак пулей -- чья ж это печаль?
Детишки  поревут,  жена поплачет. А  есаул и на похороны с  попом времени не
оставит...
     Борода казака стала торчком -- сжал зубы.
     -- Отпусти, -- произнес он глухо.
     -- Иди!
     Казак, горбясь, повернулся, спешно протиснул отяжелевшие плечи  в узкий
пролом землянки.
     Все трое вышли поглядеть, как он поскачет по степи.
     -- Никому не хочется помирать, -- промолвил сочувственно Лиликов.
     Вишняков глядел на казака,  как он  пустил коня галопом, не оглядываясь
назад.  Всадник  исчез  в  белом облаке  взбитого  копытами  снега. Степному
простору возвращался прежний покой.
     -- Жалостлив, -- скосил глаза  на Лиликова Вишняков, -- Себя пожалей...
Жалей, жалей, но не задумывайся часто о себе.
     -- Ты чего об этом? -- бледнея, спросил Сутолов.
     -- Держи щеку, чтоб не дергалась. Общий приказ будешь объявлять ты.
     Сутолов опустил голову. Он понимал, к кому относится предупреждение "не
задумываться  о себе". Устоять против Вишнякова в эту минуту не мог, впервые
признав его силу и умение разбираться в военной обстановке.
     Казаринка наполнялась голосами. К шахтному двору шли люди с винтовками,
берданками, саблями. Показались женщины, старики, за ними бежали дети. Среди
шахтеров выделялись пленные, одетые в австрийские шинели.
     Вишняков кричал приходящим:
     -- Есаул ультиматумы шлет! Покоримся или будем биться до конца за  наше
общее дело?
     -- Приказывай, где занимать оборону!
     -- Выглядывали мы его, гада, аж очи попухли!
     -- Отпиши -- пускай штаны покрепче подвязывает!
     -- Гдзе можи буть мой окоп?
     -- Вива оборона! Вива советская власть!
     Воздух   задрожал  от  гула   голосов.  На  восточной  окраине,  тускло
просвечивая  сквозь  серые тучи,  поднимался  желтый  диск зимнего солнца. С
деревьев и проводов на лица сыпался иней  и  щекотал, как будто лаская своей
морозной лаской распалившиеся гневом лица.
     Сутолов поднял руку:
     --  Повторяю  приказ  на случай  обороны!...  Всей  обороной  командует
Вишняков.  Отряд  шахтеров  --  командир  Сутолов.  Отряд  военнопленных  --
командир  Янош  Боноски.  В  обороне  участвуют все,  кому дорога  свобода и
советская власть трудового народа!..
     Вишняков  провожал  придирчивым  взглядом  уходящих  в  степь  людей  в
шинелях,  полушубках  и  шахтерках.  Война  начиналась.  Зачинщиком  ее  был
скверный человечишка -- калединский есаул.
     За спиной послышались голоса:
     -- Чего ты  с  ним цацкаешься? В шурф его толкни -- там ни  Совета,  ни
Черенкова!
     Вишняков повернулся  -- возле него стоял со  связанными руками Пашка, а
за ним -- Паргин с полушубком на плече.
     -- Принимай дезертира, Архип! В шахте думал перебыть, пока бои и всякие
сражения!
     Вишняков оглядел  Пашку  --  под  глазом синяк, разбитая губа  вспухла,
рубаха разорвана. "Вот он и первый, кто решил отойти в сторону..."
     -- Ты его вывел: из шахты?
     -- А кому ж другому! Известно, утомился малость, но Алена помогла.
     -- Под глазом ее отметина! -- засмеялся кто-то.
     Вишняков решал, как  быть. Пощадить дезертира в такую минуту --  значит
оскорбить идущих  в бой. Внезапно  вспомнилась Катерина: ее родич! Не смогла
одна  кровь  вскормить  одинаковые сердца!  Пашка стоял  бледный, дрожа всем
телом. По впалым щекам текли слезы.
     --  Я ведь и  не знаю, как получилось... -- бормотал он, оглядываясь за
поддержкой  по  сторонам. --  Война  ведь... чего  мне  на  войне?  Я  не  в
солдатах...
     -- А мы разве в солдатах! -- ткнул его в спину обушком Паргин.
     Пашка упал на колени.
     --  Что ж  я  вам,  люди  добрые, а?..  Я служил...  подтверди,  Архип!
Катерина тебе не чужая, а мне сестра!.. Что скажете, то и буду делать! Крест
мой -- буду делать!..
     -- Не убивайте! -- где-то рядом послышался крик Калисты Ивановны.
     Вишняков вздрогнул не  столько от этого  крика, сколько оттого, что она
испугалась  расправы над  Пашкой.  Значит,  помилования  не  ждут. И  Паргин
ожесточился. А  он -- добрый. В шахте  каждый видел: "картошки -- себе, хлеб
--  коню". Уж куда  быть добрее, а и он  в гневе.  Сутолов тоже  следит, как
поступят с Пашкой. С ним еще не закончен спор.
     -- Веди! -- коротко приказал Вишняков.
     -- Пожалейте, люди добрые! -- заревел Пашка.
     Люди ахнули, услышав этот оскорбительный для них, жалкий рев.
     -- Уведи  его к  черту с глаз! В нужнике  пускай прячется! А в шахту не
пускай! Шахту перепачкает!
     Брезгливо сплюнув, Вишняков отвернулся.
     Пашка  поднялся на  ноги  и, не  веря в  то, что  в него  не собираются
стрелять, шатающейся походкой пошел прочь.
     "Убить можно и иначе, не пулей, -- оправдывал свое решение Вишняков. --
Гляди, Сутолов, приглядывайся..."
     -- Давай поторапливайся! -- крикнул Вишняков, словно и не было задержки
с Пашкой.
     Точно в десять утра тишину  разорвал пушечный выстрел.  Снаряд угодил в
террикон.  Дымные,  горячие  камни  поднялись  и  полетели веером  в  разные
стороны.
     Орудийные снаряды стали разрываться каждые десять - пятнадцать минут.
     -- Неповоротлива прислуга, -- заметил Вишняков.
     Вреда от снарядов  было  мало:  они падали  или  на  пустырях,  или,  с
недолетом, в степи. Вишняков до рези в глазах  вглядывался  в мутный  воздух
туманного дня,  ожидая атаки,  которая  должна последовать за артиллерийской
подготовкой. По всему было видно -- у Черенкова что-то не ладилось. Он терял
время, давая  возможность подготовиться  к встрече атакующих.  Могло  быть и
другое: затеял обстрел Казаринки, а  в атаку  пошел со стороны Ново-Петровки
на Косой шурф, чтоб ударить по поселку с другой стороны.  Если так, то опять
получалась  какая-то  путаница  в  его  планах:  зачем  в  таком случае было
накапливаться в  Сапетине? Не  взбрело  ли  ему в голову  напугать  шахтеров
обстрелом и этим заставить принять ультиматум?
     К  каменному бугорку,  где расположил  свой  командный пункт  Вишняков,
подполз Фатех.
     --  Дом  Трофима  Земного   людей  надо  отправлять,  --  зашептал  он,
захлебываясь частым дыханием.
     -- Пшеничному скажи -- это рядом с Громками.
     -- Пшеничный -- на Косой шурф. Там -- бой...
     "Вот  оно  что,  --  подумал  о  своем  Вишняков, -- Черенков  побоялся
атаковать Казаринку  с  фронта!"  Возникала  реальная возможность разгромить
карательный  отряд.  Если бы Янош  продержался  до  тех  пор,  пока на фланг
выдвинется Сутолов с  шахтерами и подойдет бронепоезд из Дебальцева, разгром
Черенкова  обеспечен. Не  дрогнули бы военнопленные, сражались бы  так,  как
наши. Черенков попрет на них, надеясь, что они побегут при виде казаков.
     -- Пшеничный,  говоришь,  направился  к  шурфу?  --  рассеянно  спросил
Вишняков, думая, что это тоже хорошо -- помощь Яношу нужна.
     --  Да, да,  Пшеничный  -- Косой  шурф. А я  другое говорю:  у  Трофима
Земного Катерина -- гайдамак охраняет.
     -- Кто сказал? -- быстро спросил Вишняков.
     -- Сам видел... случайно видел...
     Вишняков  оглядел  его внимательно. "Нет,  одного  посылать  нельзя..."
Вблизи показался Паргин.
     --  Давай сюда, живо!  -- позвал Вишняков. -- Отправитесь  с Фатехом  к
дому мастера за Громками -- взять надо там одного...
     Долго  рассказывать некогда: у  дома  Трофима --  один,  на Косой  шурф
наступают сотни три казаков.
     -- Идите, времени не теряйте!
     Черенков атаковал Косой шурф в десять утра. По Казаринке не очень часто
била  его  батарея. А основная группа готовилась выйти к Косому шурфу,  чтоб
затем повернуть  на  Казаринку.  Скрытно накопившись  в роще,  она  внезапно
выскочила  оттуда  и  пошла  плотной  массой  к шурфу.  Казаки  скакали,  не
вытаскивая шашек из ножен.
     На случай их продвижения по дороге Янош  выдвинул пулемет на высотку, с
которой   дорога   просматривалась  до  самой  рощи.  Было   условлено,  что
Милован-пулеметчик откроет прицельный огонь по первым рядам, а потом,  когда
казаки  повернут  и  попытаются  перегруппироваться  для  атаки  развернутым
строем, он переместится ко рву, прикрывающему территорию шурфа слева.
     Милован  вглядывался  в  рощу,  откуда  выходили   казаки.  С  большого
расстояния казалось, что  они  двигаются медленно. Передние уже  скакали под
гору во весь опор.
     Туман то  открывал,  то закрывал  их,  не  давая возможности  посчитать
количество скачущих.
     -- Един, два, три... -- все же считал Милован, готовясь  к  той минуте,
когда передние подскачут к кусту бузины, к линии прицела.
     Он чувствовал себя спокойно, как будто  перед его глазами начиналась не
атака, а что-то простое и обычное, с чем он сталкивался каждый день.
     -- Пет, шест, седем... -- продолжал он счет.
     Сверху подул  ветерок  и погнал  внизу волны тумана. Теперь можно  было
различить  масть коней  и  наклоненные вперед  туловища  всадников.  Милован
считал:
     -- Осам, девет...
     За спиной не только свои, с которыми прожиты долгие месяцы в бараке, но
и  еще  что-то  большее,  затеянное  русскими,  шахта,   поселок,  Совет  --
удивительное  открытие русских. Во  имя  того,  чтобы  все  осталось, стоило
продержаться на этой высоте.
     Десятый, рыжебородый, в мохнатой папахе  подскакал к  линии  бузинового
куста -- Милован дал первую очередь. Потом еще и еще...
     Послышались  крики,  беспорядочные  выстрелы.  Задние  наскакивали   на
передних  и  упавших коней.  Едва  заметная  пулевая  линия  стала  для  них
непреодолимой преградой. Кони поднимались на дыбы и поворачивали обратно. На
дороге  образовалась свалка,  остановленная  черная  масса  потекла  со  все
возрастающей скоростью вниз.
     Милован подождал, пока повернет последний казак.
     Со стороны рощи поползли волны тумана, пряча упавших на дороге. Выход к
Косому шурфу Черенкову не удался. Он  потерял десятка полтора убитыми. Никто
не  знал, какими силами он располагает. Знали только, что это еще не победа,
что близится трудный бой.
     Франц  занимался  своим  делом  в   мастерской  --   отрезал   ножовкой
двухдюймовые  трубы  в  полторы четверти и набивал их  динамитом, прилаживая
фитили.
     -- Шахтерски гранат... отшень хороший будет шахтерски гранат!
     Возле него крутился Миха. Серая  суконная куртка по-военному подпоясана
ремнем, за ремень  задвинут штык -- подарок  Франца. Взгляд строгий,  как  и
подобает в тревожную минуту обороны.
     Вдвоем  с  Михой они пробрались к яру, опоясывающему  Косой шурф. Когда
вторая атака, проведенная так, как и предполагал Янош, была отбита, Франц  и
Миха  оказались на пути отступающих казаков. Франц зажигал короткие фитили и
бросал из яра гранаты, в  точности рассчитывая  время, чтобы  они  падали на
снег  и  сразу же  взрывались. Пули  свистели над головой, но  Франц  бросал
старательно и аккуратно, как привык делать любую другую работу.
     -- Айнц! -- говорил он, бросая, и затем, перед самым взрывом: -- Бенц!
     Миха стал произносить эти слова вместе с Францем.  Глаза его загорелись
азартом. При каждом новом взрыве он еще добавлял:
     -- Прах тебя дери!
     Так говорил отец, когда у него что-либо получалось очень удачно.
     Выглянув из яра, Франц заметил привалившихся к терновым кустам казаков.
Яр  надежно прикрывался крутым обрывом -- выстрелом  не достанешь. Все могло
случиться...
     -- Тебе на-ада уходить за новый гранат, -- предложил он Михе.
     Франц знал, что дорога из яра к лесному складу оставалась свободной.
     -- Отшень бистро нада! -- торопил Миху Франц.
     -- А вы как же?
     --  Я  буду тебья  ждать! -- ответил Франц и  подтолкнул  Миху, чтоб он
скорее уходил.
     Сорвавшись с  места, Миха побежал по яру,  утопая по пояс  в снегу. Над
головой  висело  закрытое  облаками небо.  Было туманно и сыро.  В яру пахло
гарью  от  взрывов.  Выстрелы  и  голоса  доносились  откуда-то справа,  где
начинался склон к роще.
     Франц  пересчитал оставшиеся гранаты  --  девять  штук.  Пять  отделил,
остальные связал шнурком. Посмотрел вверх. Ему подумалось  в эту минуту, что
небо ничуть не рознилось от неба,  висящего над  Альпами. Почему-то говорят:
"Было бы над  тобой свое небо". Какая  разница? И здесь в зимнюю пору облака
тянутся серой пеленой, как  в Альпах. И  здесь снега и холодно. Везде  людей
окружает много одинакового. Людям  везде приходится  с  трудом  зарабатывать
себе на кусок хлеба и страдать от нищеты.  Есть разные языки,  которые вечно
сбивали  людей  в  разные группы. Иные осмеливаются утверждать,  что их язык
лучше, а  страна красивее.  Обычно утверждают это  те, кто  посвободнее,  не
добывает угля, не топит  кочегарок,  не плавит металл. А потом рядом с этими
людьми  появляются чиновники и  генералы,  начинают хвалиться своей страной,
будто она лучше всех и сильнее всех. Генералы важничают, отправляют армии  в
поход  на  чужие государства, чтоб утвердить  свою силу, солдаты  гибнут,  а
богатые дамы вытирают заплаканные глаза и обещают рожать только солдат...
     А  можно  же  обойтись  без  всего  этого. Жизнь  представляется  шире,
прекраснее, если в основе ее -- равенство и братство. Если русские сражаются
за такое равенство и братство, пусть будет эта война.
     Франц  заметил,  как  по  обрыву  покатились  комья  снега,  -- к  нему
подбирались казаки.  Он взял  гранату, спокойно зажег фитиль  и, дождавшись,
чтобы  фитиль  догорел до края, бросил ее из  оврага. Взрыв разорвал тишину,
наступившую  на время. Франц поджег фитиль второй гранаты и теперь бросил ее
к  терновым кустам.  Пули  подняли  облачка снега  на  противоположном скате
оврага.  Франц выждал еще несколько минут,  затем  бросил еще. И опять пули.
Казаки  подползали  к   нему.  Франц  бросил   еще.  Выстрелов  в  ответ  не
последовало. Тогда Франц подвязал к шее оставшиеся две гранаты и стал ждать,
прижавшись спиной  к крутому обрыву оврага. Если уж  нельзя будет сражаться,
тогда  он  успеет чиркнуть  спичкой  и поджечь фитиль.  Поднимет руки вверх,
казаки приблизятся -- и вместе с ним...
     Сейчас, пока нет  казаков, можно  подумать о чем-то  хорошем. Вспомнить
детей.  Эрна, должно  быть, уже большая Когда Франц уходил на фронт, ей было
десять лет. Теперь -- пятнадцатый год. Она обещала помогать  матери и хорошо
учиться.  А Генриху  девять  лет.  Он,  наверное,  плохо  помнит  отца.  При
расставании плакал и сокрушался: кто же будет помогать решать задачи? Теперь
он, наверное, решает задачи сам.
     Над  головой  послышался  шум.  Франц  крепче  сжал  рукой  коробок  со
спичками. Он  не  думал о своей смерти. Ему хотелось представить лицо Марты,
какое   оно  теперь.  Должно   быть,  она  совсем  измучилась  от  работы  и
недостатков. Как хорошо было бы, если бы кто-то ей помог...
     Послышались  частые выстрелы. Это было совсем близко. Франц  снял шапку
-- так казалось слышнее. Бывалый солдат, он сразу определил, что перестрелка
велась  с  двух  сторон.  В приближение своих он не  верил.  Он  продвинулся
осторожно  вдоль откоса. И вдруг  увидел  самое  невероятное:  по дну оврага
бежал Миха.
     Франц махнул рукой -- уходи! Но Миха продолжал бежать:
     -- Приказано отступать!
     -- Ты говоришь, как золдат!..
     Франц  бросил гранату  и, подтолкнув Миху вперед,  побежал  с последней
оставшейся вдоль оврага.






     К дому дорожного мастера ясно доносился грохот боя.
     Гряды  серых  облаков походили на клубы дыма, холодили,  дышали зимой и
тревогой. Андрей Косицкий с беспокойством  вглядывался в  даль, но все же он
решил  остановиться именно здесь.  Дальше  ехать нельзя:  можно  ворваться в
полосу  боя, а главное --  вывезенная  им  из Сапетина Катерина  была совсем
плоха, ей необходимы были  тепло и покой. И так было глупо и жестоко держать
женщину в какой-то случайно попавшейся хате в ожиданий, пока придут известия
о сотнике Коваленко. Косицкий решил везти  ее к Трофиму,  чтобы тот доставил
ее в Казаринку. Игра в заложников, да если  еще заложником оказалась избитая
до полусмерти женщина, была не по его характеру. Он умел думать, ненавидеть,
сражаться только на бумаге. В жизни это получалось иначе... Въехали во двор.
Усталые лошади  поникли  мордами.  Бока  у  них  запали, ничего прежнего  не
оставалось от рысачьей резвости.
     -- Куда это ты меня доставил? -- спросил Попов.
     Косицкий не ответил. Казак надоел ему  до смерти. Уж он и отпускал его,
и гнал. Но в ответ слышал  одно: "Взял в плен -- вози  и  корми меня, как на
войнах происходит". Хитрил  Попов,  боясь попасться  Черенкову или шахтерам.
Сообразил, что Косицкий постарается скрыться и от тех, и от других.
     -- Курень будто знакомый,  --  проворчал Попов, вставая  с саней.  -- А
наши, видать, колотят шахтерню...
     Он  наставил  ухо в подветренную  сторону,  откуда  доносились  отзвуки
ведущегося у Косого шурфа боя.
     -- Поможешь перенести женщину в дом, --  сказал Косицкий, подгоняя сани
к двери. -- Хозяин! -- позвал он.
     Никто не ответил, хотя на двери замка не видно.
     --  Какой дурень усидит  в  хате, когда война рядом! --  бодро произнес
Попов, вываливаясь из саней.
     Косицкий открыл дверь. Осторожный Попов метнулся за угол.
     -- Есть кто живой? -- спросил Косицкий.
     Дом  был  пуст. Решив,  что  Трофим и  в самом  деле  ушел подальше  от
сражения, Косицкий  заколебался:  оставаться или ехать  дальше к  Казаринке?
Черт с ней, с этой опасностью встречи с большевиками, -- ему невыносимо было
глядеть  в страдальчески  расширившиеся глаза  женщины  и терпеть ее упрямое
молчание.  Глаза эти следовали за  ним  повсюду.  Он  не  мог спать,  не мог
вспомнить ни  одного  своего стихотворения, только без конца повторял строку
из Леси Украинки:
     Темнотой и грустью полнится могила...
     Косицкий вышел из дома.  По-прежнему  слышались стрельба и взрывы. Небо
не предвещало хорошей погоды.
     Из-за угла вынырнул Попов.
     -- Места хоженые, -- сообщил он. -- И в посадочке будто скрылся  кто-то
при моем появлении.
     "Пусть хоженые, пусть  все будет  как  есть, -- внезапно принял решение
Косицкий, -- останемся здесь. Для женщины нужен  покой.  А победит  есаул --
помирать придется вместе..."
     -- Давай,  жиночко, поможу... -- поднял он и повел  Катерину  в дом. --
Распряги коней! -- приказал он Попову.
     --  У-у,  хохлы!  --  пробормотал  себе  под  нос  Попов.  --  Распряга
канальский!..
     Он  был  зол  на  хохла. Но и боялся  высказываться вслух: черт-те  что
теперь делать? Ни к Черенкову, ни к  шахтерам  носа не сунь. А с хохлом хоть
болтаешься по  "ничьей земле".  Воевать,  ясное дело, теперь  не придется. В
Благовещенку  бы поскорее добраться.  Но легко  подумать -- трудно  в  дверь
постучаться...
     Попов отпустил хомуты, вздрагивая  при каждом орудийном выстреле. Запах
конского  пота, мокрой  сыромятины  и  влажной соломы  возвращал  к  прежней
хуторской  жизни, когда только  и было, что конюшня, тишина, старые плетни и
радость оттого,  что  собственный  курень --  рядом. Гляди,  сосед  забредет
поговорить.  Пристроишь  ногу  на  теплой  лежанке и слушаешь про войны, про
разные страны, ярмарки, как будто это  было с  тобой  самим  --  и  войны, и
страны,  и ярмарки.  Баба кряхтит, сердится, что  долго керосин жгут. А  что
баба, она мужниных  гостей не любит.  Можна  прикрикнуть, она и замолкнет. И
тоже хорошо от возможности на кого-то кричать и безнаказанно сердиться. Ночь
навалится  смутной  тишиной.  Время  потечет  незаметно. Нет  ни  угроз,  ни
загадочных  людей, ни хитромудрых речей  насчет царя, атамана и большевиков.
Все сводится к тревоге о погоде: когда сретенье, напился ли петух талой воды
в  этот день,  хрюкнул  ли  кабан  перед выездом в поле, что означало дурную
погоду, да жарко ли  закатывалось солнце  на Купалов день, предвещая сушь на
жатву.  Земли  достаточно.  Земля  давала  и  себе и на  продажу  закупщикам
мукомола Парамонова. Кони, волы тоже есть.
     Вот ведь дьявол надоумил покинуть хутор...
     Попов  поставил  коней  в  сарай,  сложил  в  порядке  упряжь  и  пошел
оглядывать хозяйство путевого мастера. Ему  чудно было, что  дом и постройки
казенные,  а  приспособлены для  того,  чтобы жить и держать скотину. Должно
быть, сам Трофим Земной того добился. Кремнистый мужичок. Ему б не по шпалам
ходить, а на поле размахнуться -- богат был бы. А так, хочешь или не хочешь,
в слугах пребывай, гроши и подачки ожидай.
     Остановившись у входа в погреб, Попов вспомнил, как таскали туда ящики.
"Охота узнать, что в  этих ящиках..." На двери,  в петлях, висел  замок, как
лапоть.
     -- Одному не сковырнуть, -- разочарованно промолвил Попов.
     А  на Косицкого  он  не надеялся. Ему бы в монастырь,  богу в  верности
клясться. А как люди живут, что имеют, что прячут -- ноль внимания.
     Вышел на свет...
     -- Уложил мадаму? -- спросил Попов у Косицкого.
     -- Отчего ты такой злой? Маленького роста, хромоногий и злой. Тебе быть
ласковым со всеми -- больше пользы.
     -- А чего же это  мне  к  вам, вражинам,  ласковость проявлять? Одна --
чистая ведьма,  а другой из-за  нее чуть  православную душу не  погубил. Это
дело ясное... Лучше бы мне помог замочек сковырнуть.
     -- Зачем?
     --  Память  у  тебя  коротка.  А я помню,  что  под тем  замочком ящики
хранятся.
     -- Ну и что? Это же не твои ящики.
     -- А вдруг там золото и жемчуга?
     -- Зачем  тебе  золото  и жемчуга? -- брезгливо скривился Косицкий.  --
Чепуху говоришь...
     Он  только что подносил  воду Катерине и не мог забыть,  как  она жадно
пила,  словно  пыталась  погасить  пожар  в  груди.  А  погасить,  наверное,
нельзя...
     Косицкий  прошелся  по  двору,  чтобы успокоиться.  Попова он  оставил.
Сколько вздора  в голове этого  уже немолодого  человека.  Весь он  какой-то
удивительно несуразный.  Зачем  ему было  идти в  отряд к Черенкову? Что ему
худого сделали шахтеры?
     -- А если много денег? -- вдруг дернул  его за рукав Попов. -- В другие
страны уедешь!
     -- Нельзя мне в другие страны. Я только в своей стране могу жить.
     -- Верно говоришь... -- оставил его Попов.
     Но  все же,  загоревшись  затеей  сбить  замок, он  отыскал лом и  стал
возиться возле погреба, пытаясь его  открыть. Косицкий  не мешал  ему, пусть
ломает замок. На ящиках, помнилось, написано: "Динамит". Дитрих писал. А его
надписям,  как и словам, верить нельзя.  Может быть, монеты, а может быть, и
какие-то  ценные  бумаги.  Косицкий   вошел  в   дом,  стараясь   не  видеть
перекошенной  от  напряжения  физиономии Попова  и  не  слышать  неутихающих
выстрелов  в стороне  Косого шурфа. Косицкий  подумал, что  те люди, которые
сражаются, с винтовками в руках разрешают свои  споры о жизни. А для Дитриха
вся жизнь -- капитал. Сюда он больше не явится, хоть и оставил ящики. У него
много  других  ящиков. И  рисковать ему здесь нечего. "Это мы ходим по нашей
земле,  забывая,  что такое своя  жизнь..." Где-то  очень близко  послышался
выстрел.  Косицкий  вынул  наган,  заглянул в  барабан,  пересчитав патроны.
"Лучше самому пустить пулю в лоб", -- подумал, устало опускаясь на лавку.
     В дом вскочил Попов:
     --  Вот  оно, дурь какая! Еще в  Каменской ворожка ворожила  -- держать
тебе в руках  несметные богатства. А я что ж, держал, да и упустил! Во, гад,
как оно получается!
     -- Не огорчайся, -- махнул рукой Косицкий.
     -- Ты ведь блаженный, должно! -- зло водил усами Попов. -- Вдвоем-то мы
бы его осилили!
     -- Кого?
     -- Шахтера, который явился нас заарестовывать.
     -- Зачем осиливать?
     -- Зачем, зачем! Сучке под хвост твое зачем!
     Под самым  окном раздался винтовочный  выстрел. И  только это заставило
Попова замолчать. Метнувшись в угол, он зашептал молитву:
     -- Свете тихий, святыя славы...
     А перед вошедшим Паргиным стал по стойке "смирно" и отрапортировал:
     --  Кучер  его  превосходительства офицера хохляцкой армии! При нем еще
имеется женщина, побитая есаулом Черенковым.
     Косицкий ухмыльнулся -- иного он не ожидал от Попова.
     Аверкий бросился к Катерине.
     Притихшую, ее вынесли и уложили на сани.






     Бой не утихал. Казаки если не атаковали, то вели  беспрерывный огонь по
Косому шурфу.
     Пал, прошитый сразу двумя пулями, Милован. Разорван снарядом Пшеничный.
Тяжело ранен в ногу Кузьма Ребро.
     Отряды на горе Косого шуфра держались.
     Дождавшись известия  о  походе  к  Громкам бронепоезда  из  Дебальцева,
Вишняков повел отряд шахтеров  к Сапетину, чтобы не дать казакам уйти из-под
огня поездных орудий. Шахтеры упрямо продвигались по глубокому снегу степных
балок,  прячась от возможных  заслонов,  бежали, ругаясь вполголоса, чтоб не
выдать  себя.  Шли и те, кто уже побывал в  бою. Они отличались повязками из
жестких от  засохшей сукровицы  тряпок, бледными  лицами, корками невытертой
крови  на  щеках. С  отрядом  шла  Стеша  --  Вишняков определил ей уход  за
ранеными. Шла и  молча следила за тем, чтобы никто из  перевязанных не упал.
Лицо ее посуровело. Глаза запали, губы плотно сжались.
     Прощаясь с Яношем у Косого шурфа, она сказала:
     -- Берегись уж...
     -- Что есть берегись?
     Стеша сделала движение в сторону, стараясь показать, что это значит.
     --  Понимаешь? Ничего  не понимаешь... -- Она  растерянно  взглянула на
него.
     -- Серелем, Стеш-ша! -- прошептал Янош и улыбнулся.
     Стеша закивала головой и заплакала. Разве время говорить про любовь?
     Снежные волны мертвенно  застыли  в степи,  словно подчинившись  идущим
людям.  Целина  кряхтела,  приглушенно  кашляла,  сопела  десятками  натужно
дышащих  глоток. Конский  щавель  торчал жесткими  коричневыми метелками.  А
одинокие терновые кусты замерли, как огромные шары перекати-поля в  ожидании
сильной бури.
     Отряд  шахтеров  занял  позицию  в  овраге, похожем  на  глубокий окоп,
верстах в  двух от  Сапетина,  вблизи Ново  Петровской  дороги. Из  Сапетина
заметили шахтеров и обстреляли их. Теперь надо было ждать атаки.
     Шахтеры радовались укрытию и хвалили Вишнякова:
     -- Хитер!  Половчее любого командующего,  --  сидим  как  у  Христа  за
пазухой.
     -- Пока дошел, думал -- дыхало лопнет!
     • -- Зато пулю дыхалом не подловишь!
     -- Оно и верно... Да пойдет ли он, гад, сюда?
     -- Куда же ему деваться? Тут все как у попа на службе: читай за упокой,
а за здравие -- фамилии неподходящи! Вишняков все подсчитал до копеечки!
     Когда  низкое  зимнее  солнце  покатило   к  закату,  казаки  Черенкова
появились на Ново-Петровской дороге, спешились и с ходу пошли в атаку. Белое
поле   перед   оврагом   покрылось   черными  точками  перебегающих   цепями
черенковцев. Залегшие вели беспрерывный огонь, прикрывая перебежки. Шахтеры,
по  приказу Вишнякова, вели прицельный огонь, экономя  патроны.  Черные цепи
продвигались вперед, как тени надвигающейся ночи, как черные хлопья  копоти,
подгоняемой попутным ветром.  До оврага  осталось  саженей пятьдесят,  когда
ударили  короткими  очередями два шахтерских пулемета.  Они прижали к  земле
только отдельных. Остальные упорно продвигались вперед.
     Вишняков  знал  эту  обычную казачью  хитрость --  пластуны атакуют,  а
где-то готовится к атаке конный отряд. Конников удобнее всего было атаковать
с правой стороны, где скрыты подходы. Приказав продолжать огонь по атакующим
и  не  давать  им  подниматься,  он  перебрался  по  оврагу  правее,  откуда
открывался вид на ровное поле.
     Казаки   вышли  на  конную  атаку  в  точности  так,  как   Вишняков  и
предполагал. Две  группы конников  выскочили  из балок  и поскакали во фланг
залегших  шахтеров.  Над  головами  всадников  молниями сверкали  поднятые в
вытянутых  руках клинки.  У  Вишнякова  во  рту  пересохло  от  напряженного
ожидания.  В  горле появилось  знакомое щекотание,  как всегда  бывало перед
атакой. Вся его фронтовая жизнь возвращалась такой же  неизменной,  какой ее
узнал Вишняков в сентябре четырнадцатого  года, когда пошел в первую  атаку.
Этот  новый  бой  был еще далеко, а в  ушах уже стоял шум от топота, храпа и
ржания коней,  злой брани всадников  и  душераздирающих криков  раненых.  Он
ненавидел  этот  шум. И еще  больше ненавидел  людей, несущихся  в  вихревой
атаке, чтобы пролить кровь товарищей-шахт?ров.
     Вот первые из атакующих выскочили на равнину.
     --  Теперь  бы  не  промахнуться...  --  прошептал Вишняков,  приставив
бинокль к глазам.
     Бинокль  выхватил  казака  на  хорошем гнедом коне. Округлое  лицо  его
перекошено. Высоко над головой он размахивает клинком и зло смотрит  вперед.
"Сейчас его  срежут первого..." -- жестко подумал Вишняков  и опять вспомнил
себя  в  прусском  походе.  Скакал  точно  так, вырвался вперед  с  холодным
ожиданием залпа пехоты. Считал  в  уме: раз, два,  три... Мешал топот копыт,
обгоняющий счет. Захотелось даже придержать коня, чтоб он не мешал счету...
     -- Огонь! -- крикнул Вишняков.
     Скачущие во  весь опор начали  спотыкаться,  падать. Казаки дергали  за
уздечки поднимающихся  на дыбы  коней. "Вот оно, и тут так же..." Он увидел,
как половина атакующих подставила под выстрелы бока.
     -- Огонь! Огонь!.. -- кричал он осипшим голосом.
     Казакам  уже  никуда  не уйти --  ни  вперед, ни назад, ни  в  сторону.
Вишняков  не  слышал, как бьют пулеметы.  Он видел, как они  бьют:  на белую
плахту  снега валились скошенные  пулевым градом люди. Одинокие кони ошалело
заметались по степи без всадников.
     Все кончилось еще до наступления темноты.
     Черенков прискакал в Ново-Петровку, когда было темно.  За ним  тянулись
десятка  три  казаков. Испуганно поглядывая  на гору, где  рвались снаряды с
бронепоезда,  они  ждали  приказа  есаула, куда  двигаться дальше. Наступать
хватит. В наступлении есаул положил сотни три людей. Кони заморены, голодны.
Выступать надо из  Ново-Петровки не  мешкая, иначе,  чего  доброго,  шахтеры
появятся  и  здесь. Черенков  сидел  за столом,  растирая по лицу  кровь  от
пулевой  раны на щеке. Надежда,  стоя у печи, молча  глядела на него. Хозяев
нет,  хозяева давно куда-  то скрылись. Надежда тоже уехала бы,  да  страшно
одной вырываться на дорогу, где слышна стрельба и идет бой.
     -- Что ж делать будем? -- спросила она.
     Черенков поднял на нее помутневшие глаза.
     -- Спрашиваю, что делать собираешься? -- повторила Надежда.
     -- Посижу, позорюю с  тобой, -- заговорил он глухо. -- Повоевал  денек,
утомился... А что тебе? -- вскричал он вдруг высоким голосом.
     -- Мне домой надо.
     -- Успеется  с домом! -- Он вскочил  на ноги.  --  Не  может быть, чтоб
вонючий шахтер казака побил! Вся Россия казака знает! Посеку на капусту!..
     От приступа гнева у него посинело лицо и налились кровью глаза. Надежда
смотрела на него спокойно,  зная, что  ничто  не может его  остановить и все
будет дальше,  как придумает его безумная голова. Ей казалось, что стоит она
не в доме,  а в темной, загаженной кадке, где тесно и зловонно, как в аду. А
перед ней не человек, а дьявол. Ему все равно, жить или  помирать. Его всего
облепило гадостью, и он не может понимать жизни.
     В хату вошел казак в башлыке -- Курсков. Черенков метнулся к нему:
     -- Ну что? Сколько потеряно? Говори!
     -- Все будто потеряно...
     -- Врешь! -- Он схватил его за отвороты шинели.
     Курсков с ненавистью глядел на есаула.
     Натолкнувшись на этот взгляд, Черенков отступил и устало пошел к столу.
     "Теперь, -- продолжала думать Надежда, -- он пожелает отдохнуть, ляжет,
а  потом позовет  меня  к себе... Куда же  это  судьба повернула?  Не  могла
пощадить,  вывести  в  чистое  поле, где  и  снег белый,  и  звезды ясные, и
освежающе пахнет морозом. То Филя дрожал тут и плакал, толкая себя кулаком в
лицо. Теперь этот..." Все  равно от  шахтеров  не уйти и не победить их. Они
придут,  возьмут ее за косы и потянут на расстрел, как есаульскую любовницу.
Вот так неожиданно устроилась ее судьба...
     -- . Давай  выступать! --  внезапно  вскочил  и  закричал  Черенков. --
Пойдем на хутора, соберем новый отряд! Местью смоем казачью кровь!..
     Курсков промолчал  и, резко  повернувшись, выскочил за  дверь.  Надежда
испуганно посмотрела ему вслед -- недобро он уходил из дома.
     -- Чего молчишь?
     -- Мне выступать некуда, -- сказала Надежда, решив, что она тоже должна
немедленно уйти от есаула.
     -- А что ж ты, тут останешься?
     -- Домой, в Чернухино, вернусь.
     -- Тогда и я с тобой... -- вдруг обмяк Черенков.
     Надежда не ожидала этой слабости. Она растерянно следила за тем, как он
шел  к кровати,  тяжело  передвигая  ногами, как снимал сапоги, по-домашнему
покряхтывая.
     -- Выйди скажи казакам, пускай без меня идут на хутора, -- говорил  он,
разматывая портянки. -- Я туда позже приду... потом, когда высплюсь...
     Он не  был пьян. Можно было бы подумать, что к нему пришла кротость обо
всем  забывшего человека, если бы не дрожали руки и не водил он головой, как
бык  на бойне, почуявший  чужую  кровь и свою  кончину. Все  лицо  покрылось
мелкими морщинами, старчески сощурилось.
     -- Как же ты будешь спать, если шахтеры рядом? -- попыталась образумить
его Надежда.
     -- Нич-чего, ничего...
     В горле заклокотало. Закрыв лицо руками, он  упал  на  бок и  заплакал.
"Вот тебе и радости, -- продолжала изумляться Надежда, -- тот ли  это вояка,
что носился целый день на коне как бешеный?"
     --  Людям что  передать? -- спросила она, опасливо поглядывая на дверь:
кажется, ударил по ней кто-то.
     -- Моя неудача,  -- гудел он в кулаки, прижатые к лицу. -- Не трус я...
видит  бог, не трус... мне жисть своя ни во  что... Сколько легло казаков...
Дон не простит!..
     Надежда  попятилась  к  двери.  Теперь ей  послышалось, будто  во дворе
поднялся  шум: или  казаки требовали появления есаула,  или к  Ново-Петровке
подступали  шахтеры. Она выскользнула  в сени;  дернула  за дверь,  но дверь
оказалась  закрытой  снаружи.  Из  щелей  потянуло  дымом и  гарью.  Надежда
вскочила в хату.
     -- Горим! -- толкнула она лежащего Черенкова. -- Горим!  Хата горит! --
закричала она истошным голосом и теперь увидела,  что пламя осветило окно, а
дым густо пополз из сеней и стелился понизу сизоватыми полосами.
     -- Караул... Спасите!.. -- вскричала Надежда, заметавшись по хате.
     Черенков поднялся.  Увидев  огонь, он подскочил к окну, высадил раму, в
лицо ему ударило жаром, густо повалил дым, а со двора послышались голоса:
     -- По окнам бей!
     -- Ложи его, борова, пускай смалится!
     Черенков отпрянул от окна, узнав своих. Дым заполнил хату. Где-то рядом
хрипела Надежда: "Спас-сите-е!.."
     Пламя  ворвалось  в  оконный  проем  и  отогнало  Черепкова   к  стене.
Почувствовав смертную тоску,  он бросился к  двери.  И там  лицо его опалило
огнем. В ужасе попятился, закрываясь руками от огня.
     Это было его  последним движением. Дальше он уже только чувствовал, как
падает, слышал  какой-то треск и судорожно прижимал к груди обожженные руки.
Последним осознанным чувством была невыносимая боль в  глазах. Он  заплакал,
беспомощно  ожидая избавления  от нее. Но  боль усиливалась,  и  кажется, не
слезы, а глаза покатились по обожженным щекам.
     Возле  двора стояли  несколько  всадников  до тех пор, пока  не рухнула
крыша горящего дома.
     Крыша  упала,  поднимая  к  небу  столбы   искр.   Один  из  всадников,
рыжебородый  казак, сняв  мохнатую  папаху,  перекрестился,  то  же  сделали
другие.  Далее, ни  слова не  говоря  друг другу,  они  поскакали  по  улице
Ново-Петровки, догоняя своих, ушедших на полчаса раньше.
     Горела хата косоротого Родиона.
     Он  стоял  с бабой в  отдалении, жалел  хату  и не знал, что в  огне ее
сгорели живые души. Все ж было и облегчение: казаки  оставили Ново-Петровку,
на Косом шурфе и в Сапетине прекратилась стрельба, никого не убило из своих,
одна только хата сгорела...






     До  самой  ночи  продолжали  подходить  к  Казаринке  группы  шахтеров.
Зажженные факелы освещали их потемневшие и осунувшиеся за  день лица.  Огонь
факелов кроваво-красно  сверкал на  оледенелых  ветках деревьев и  заставлял
думать не  о  минувшем  жестоком  бое,  а  о  нарядности и  покое этой ночи.
Прояснилось  небо,   выплыл  рог  белого  месяца,  разворошенная   снарядами
терриконная  гора  светилась  огоньками, как  огромная елка, украшенная  для
всего поселка и для всей неоглядной степи. Ночь ведь была новогодней...
     --  К  этому  времени  ты  и  надеялся  попасть  в Казаринку! -- бросил
Вишняков подведенному Фатехом Попову.
     -- Ты меня не стреляй, -- затараторил Попов, -- у меня мысль такая, что
незачем нашему брату казаку в дальнейшем с шахтерней воевать.
     Вишняков замахнулся на него кулаком.  Уж очень жалко  ему было погибших
товарищей.
     -- Оно, конечно, по мордам я схлопотал...
     -- Уйди от греха!..
     Вишняков заговорил  с  казаком не потому,  что хотел  с ним  поспорить,
показать свое превосходство  или выместить  на  нем  злость на  белоказаков,
причинивших столько невосполнимого урона шахтерам.  Он страдал от понесенных
утрат  и в этом страдании не находил себе места. Держало его на улице, возле
шахтеров, то, что было пережито вместе. Хотелось  поскорее увидеть Катерину,
привезенную в дом Паргиных. Все же  он продолжал оставаться  среди людей, не
зная, что сделать прежде.
     Фатех оттолкнул усатого казака -- подалее от людей.
     Вишняков заметил приближающегося Яноша.
     -- Дь?зни! -- поднял руку, приветствуя, Янош.
     --  Одолели гада! -- обнял его Вишняков, не  понимая восклицания Яноша,
но догадываясь, что говорит он о победе.
     -- Витам! -- послышался за спиной голос Кодинского.
     Вишняков повернулся к нему. Голова поляка была перебинтована. В руке он
крепко зажал ремень винтовки.
     -- Здоров, друг!
     Военнопленные окружили:
     -- Буд здрав!
     -- Вива русиш болшевик!
     -- Вива Ленин!
     Вишняков поднял руку, прося тишины.
     --  Товарищи,  кто может сказать,  что  не  сладка была  наша  вольная,
свободная жизнь? Быстро мы к  ней  привыкли, как завсегда  быстро  привыкает
человек  к чему-то хорошему. Но нам хорошо -- другим плохо. У буржуя печенку
заломило от досады. Бросил он казаков в бой. Мы их  побили. И опять заживем,
как жили. Да здравствует завоеванная свобода!
     -- Да здравствуе-ет!
     --  Никто не  дрогнул перед лютым  врагом.  Сражались, не  жалея жизни.
Многие положили свои головы.  Сердце заходится от печали.  Навек запомним их
геройскую жизнь... Жизнь их отдана за народ! Слава  героям боев за Советскую
Казаринку!
     Он говорил еще, выкрикивая в толпу:
     -- Слава нашей пролетарской дружбе!
     -- Да здравствует союз людей труда!
     -- Смерть мировому капиталу!
     -- Слава Ленину -- вождю рабочих мира!
     Всем было попятно, о чем он говорит, потому что никакие другие слова не
могли так точно передать чувства собравшихся людей. Тело ломит от усталости,
в голове  туманится от радости,  и цель всей жизни заключена  в трех словах:
"Смерть мировому  капиталу! " Вишняков повернулся к военнопленным.  Они тоже
немало испытали.
     -- Работать будем вместе! -- поднял он скрепленные над головой руки.
     -- Братци!
     -- Фивер! Орос батья!
     -- Брудер!..
     У  Вишнякова загорелись  глаза  от разноголосицы, воспроизводящей всего
одно  слово: братья. Ему очень хотелось  верить, что  так будет всегда,  что
гром этих голосов прокатится и дальше, по всей России, через фронты, все еще
держащиеся  на  Западе, через путаницу колючей  проволоки, окопы  и  города,
придавленные  мраком четырехлетней войны. Ему сдавило горло от  волнения. Не
надо показывать иностранным людям свою слабость. Пускай думают,  что никаких
слабостей  у  русского  большевика  быть не  может. Авось  им  станет  легче
одолевать  свои  слабости.  Дорога-то  у  них к  дому дальняя.  А  дома тоже
положено будет держаться  покрепче. Не  одни  только  товарищи их  ждут, а и
кровные враги.
     Вишняков обрадовался подошедшему Лиликову, --  заговорив с ним о шахте,
можно скрыть волнение.
     --  Смену  назначишь  немедля!  Войну откатили  на  время,  пора делами
заниматься... Лес есть, можно выработки перекрепить...
     Лиликов удивленно поглядел на  Вишнякова: ему не верилось, чтоб человек
так быстро мог уйти в мыслях от боя.
     Еще больше он удивился, когда Алимов, услышав о шахте,  молча побрел  к
шахтному уклону, увлекая за собой стоявших рядом шахтеров.
     --  Новый  год  ведь...  --  пробормотал   Лиликов,  пытаясь  урезонить
Вишнякова.
     И, вдруг смутившись, тоже пошел за Алимовым.
     На прежнем месте стояла  Алена,  сердито распоряжаясь пропуском людей к
уклону:
     -- Пушки  бросай!  У меня тут  другая  война!  Воду надо  качать,  вода
прибывает!.. Не  напирай, не то тресну! Я  те  не есаул, я  тебе  такую маму
покажу, что прошлогодние зеленя приснятся!..
     -- О-о, гуте нахт, Алена!
     -- Вот это и я понимаю -- война!
     -- С Новым годом, Алена!..
     Лиликов  попытался ее обнять. Она сердито оттолкнула  его и  неожиданно
заплакала.
     -- Носят вас черти... Одна в шахте, как покинутая... Г-гады проклятые!
     Все проходили мимо, ласково притрагивались к ее плечу.
     -- Не  плачь, я  тебе сахарок  припасенный принес,  --  сказал  Петров,
подступив к ней поближе.
     -- Уйди!
     -- Сладости редкой кусочек!
     -- Я тебе так подслащу -- дорогу в кабак забудешь!
     Она повернулась заплаканным лицом, вытирая слезы.
     -- Чего уставились!  Невидаль какая! Здорово вы мне нужны!  Паргин где?
Найди Франца -- насос  надо включить, вода в шахте прибывает.  Поворачивайся
живей!
     На  лице  ее не осталось и  следа волнения,  как будто  ничего этого не
было.  О  недавнем  бое  напоминали  только  сваленные у ног Алены винтовки.
Вишнякову  не  удается  вырваться  к  Катерине. Встревоженный,  он  стоит  в
ожидании известий от Сутолова. Наконец прибыл посыльный.
     -- К тебе вопрос, -- обратился  он к Вишнякову,  -- оставаться на месте
или двигать дальше и занимать Ново-Петровку?
     -- Не к спеху, идти без разведки  --  можно людей погубить,  -- ответил
Вишняков.
     -- Сутолов говорит -- казаки должны покинуть Ново-Петровку.
     --  А он видал, как они уходили?  -- рассердился Вишняков. -- Нет моего
приказа на наступление! Горку стесали, а за горкой -- гора, для нее наших не
хватит!
     -- Зря робеешь, Архип, мы бы их живо подломили...
     Сутолова  слова! Он сейчас  попер  бы и на Новочеркасск,  не только  на
Ново-Петровку. Небось ему представляются пути, усеянные побежденными полками
и дивизиями, плененный Каледин и вместе с ним десятка три генералов.
     --  Охолонь,  --  тише  сказал  Вишняков,  --  и  Сутолову  передай  --
дальнейшими военными действиями будет командовать Пономарев с его  штабом. А
свое  мы  совершили, как и  подобает  революционным шахтерам,  не  посрамили
нашего знамени!
     -- Ново-Петровку можно взять и без Пономарева...
     -- А что Пономарев, не наш? Жирный кусок ото рта отымет? Гляди, говори,
да не заговаривайся! -- пригрозил Вишняков.
     Сутолова надо  повидать.  Лихость его может выйти боком. Под Казаринкой
только начался бой, а настоящий бой еще впереди. Его должна  вести армия,  а
не артели шахтеров, только что вышедшие из забоев.
     Ноги застыли на морозе, он  пошел в штейгерский дом, чтобы  погреться и
подумать,  как быть дальше. Многие люди отправились в  шахту. Сутолов  пусть
остается у  Косого  шурфа.  Туда  подошел бронепоезд. Если Черенков  получит
подкрепление, день-два  казаки постоят,  наступать не  будут. За  это  время
можно решить, как  продолжать оборону. Если война началась, она  в один день
не  кончится.  Останется и для  шахтеров,  и  для  красногвардейских отрядов
Пономарева, и  для  отрядов  московских  и  петроградских  рабочих,  которые
прибыли в  Харьков и  направлялись в  Донбасс.  Обе армии,  что готовились к
большому  сражению,  состояли из крестьян  и рабочих.  В одной  и  другой --
солдаты. Генералы  и  белые  офицеры  ожесточили своих  солдат, они пойдут в
самые кровавые бои,  чтоб  только выплеснуть слепую ненависть. Соединенные в
полки  и дивизии, они  --  не крестьяне  и рабочие, а солдаты, подчиняющиеся
приказам.  Эти солдаты пойдут против истинных рабочих и крестьян, как против
своих врагов. Сколько этот поход будет продолжаться -- неизвестно.
     Нужна  своя  армия, свои полки  и  дивизии  и  свои  уставные  приказы.
Вишняков  знал силу приказа. Царя он ненавидел, офицеров тоже, а  на  фронте
подчинялся их приказаниям. Есть в армейских  приказах что-то такое, без чего
люди в шинелях существовать не могут. Нельзя обсуждать,  кому первому идти в
атаку или в разведку,  а кому последнему, -- в очередь за  смертью не ходят.
Нельзя удержать солдата в  залитом водой  окопе,  если  не будет на сей счет
приказа.  Приказ держит. А  если он  исходит от любимого командира, держит и
того больше. Если же за ним  станет справедливость и  правда, не найдется  в
армии ни одного, кто бы посмел нарушить и не выполнить приказ. Власть должна
быть не только доступной, но и строгой.
     Дана в  руки земля, а всю ее не займешь под посевы. Вышло из-за облаков
солнце, а полежать на солнцепеке некогда. Тянется  к рукам счастье, а другие
руки  перехватывают его  на  пути.  Может быть, многим кажется, что отвоеван
целый берег, а на  самом деле тысячи положат головы, чтоб только  удержаться
на  этом берегу... Вместе с  боем Вишнякову открылось много нового, о чем он
прежде думал не так. Перед штейгерским домом горят факелы по  случаю победы.
Еще будут сотни  таких побед,  а  главная победа придет не скоро. Он стоял в
плохо освещенной комнате, дуя на застывшие руки и притопывая ногами.
     -- Обижен я  на  тебя,  Архип, -- услышал он голос входящего в  комнату
Аверкия. -- Всем праздник, а мне никто и рюмки не  поднесет. Шахтеры в атаку
ходили, а я Фофу под конвоем в нужник водил...  Очень  я  на тебя  обижен за
это. Не знаю, как и придется руку за тебя поднимать...
     -- Что ж, ты с ними все время и был?
     -- Куда же мне их деть?
     "Опять задержка", -- поморщился Вишняков.
     -- Веди их сюда, решим, как дальше поступать...
     Аверкий живо повернулся.
     -- Давай, давай, пошевеливайся,  господа конреволюция! -- покрикивал он
в коридоре на арестованных.
     "К ним  строгость должна быть проявлена,  в этом Сутолов прав, -- решил
Вишняков. -- Смерть товарищей не позволит поступить иначе..."
     Аверкий втолкнул в дверь одного за другим.
     -- Бога побойся, православный! -- огрызнулся Трофим.
     Фофа и  Раич молчали. Вишняков  прошелся  к столу, искоса  взглянул  на
арестованных.
     -- Стрельба вам,  должно, была  слышна, -- сказал он,  снимая  шапку  и
приглаживая волосы. -- Мы отбили атаку карательного отряда  есаула Черенкова
и  потом разгромили  его. Это  первая  новость,  кою вам  положено  знать  и
понимать...  Дальше  о  том,  что  к вам  относится. К твоему  дому, Трофим,
приходил Дитрих.  Вина твоя  в том,  что ты прятал золото и  пытался  скрыть
связь со  злейшим врагом  революции. Вина  Куксы и  полковника  Раича еще не
доказана.  Они тоже были арестованы в том же доме, стало быть, имели связь с
Дитрихом  по  поводу всяческих действий против советской власти...  По  этой
причине... -- протяжно, обдумывая решение, продолжал Вишняков.
     Раич перебил его:
     -- Моя вина  может быть доказана, если  я скажу  вам, что собственность
Дитриха я доставил дрезиной из Новочеркасска.
     -- Вот оно как!
     -- Я не знал, что везу.
     -- Знал, не знал -- действие против революционного закона о сохранности
народной собственности!
     -- Даю вам честное слово офицера!..
     Он стоял распоясанный, всклокоченный и бледный. Что-то новое прозвучало
в этом заверении: раньше Раич держался перед  солдатами гордо и  независимо,
хотя смерть  каждую минуту  гуляла у  него перед  глазами. Значит, появилось
сомнение в  правоте?  Или подумал  о семье?  "Мальчонка-то  и не  знает, что
случилось с отцом. А мальчонка соскучился по отцовской руке -- все  хватался
и  сжимал мою. Что  же  будет,  если этой рукой  да  его батяню..." Вишняков
мотнул  головой,  отгоняя  воспоминание о  детских  глазах и  худом  лице  с
ниточками морщин от синеватых ноздрей до остренького подбородка.
     -- Слову мы не можем верить! -- крикнул Вишняков.
     -- Я знал вас справедливым человеком, -- сказал Раич.
     --  Справедливость  мою только что пулей поскребли! В справедливость из
орудий  и пулеметов били! Кое-что измениться должно. У нас  война началась с
офицерскими  частями. Нас голодом  душат промышленники. А чего  мы  на слово
должны верить ихним служкам? Суд вам положен!
     Трофим всхлипнул:
     -- Никогда не бывал под судом...
     Фофа отупело глядел  впереди себя. Губы его  дрожали. Один Раич прямо и
твердо смотрел на Вишнякова:
     -- Я готов предстать перед вашим судом.
     -- Готов -- так лучше, -- похвалил его Аверкий. -- Скажу тебе, Архип, с
этим -- никакой  мороки. А те двое -- чистая беда! На суде могу подтвердить,
как они тебя кляли!..
     "При всей строгости нельзя все же и  без суда", --  думал Вишняков. Все
это навалилось на его плечи тяжелее минувшего  боя. Ничего страшнее судов он
не знал  в прежней жизни.  Ненавидел царских судей,  которые успевали писать
приговоры и жрать булки с колбасой. Цепенел, когда народ сам судил, не слыша
просьб о помиловании. Теперь самому надо решать -- судить или освобождать...
     -- Я готов заявить перед вашим судом, -- сказал Раич, -- что не признаю
права генералов и промышленников силой  утверждать свою власть  над народом.
Народ сам  должен избрать свое  правительство. Я также  обязан  сказать, как
офицер и патриот, что опасность  германского вторжения меня беспокоит больше
всего и я могу признать только то правительство, которое поднимает  народ на
спасение родины.
     "Не  изменился, -- думал  о нем Вишняков, -- к Каледину  не пошел  и не
пойдет.  А  Дитрих  ловок,  обманул его, как меня  и  Лиликова тоже  пытался
одурачить..."
     -- Суд все выслушать обязан, -- оказал он. -- Суд должен быть!
     -- Я готов предстать перед вашим судом! -- повторил Раич.
     -- Хорошо, -- сумрачно произнес Вишняков.
     Он мог быть суровым и непреклонным. Мучить человека не умел.
     -- Отведешь,  Аверкий, полковника  Раича в  дом  управляющего.  Там его
семья дожидается  --  жена и  двое  детишек.  Оставишь его там. Трофима тоже
отпусти до суда. А господина Куксу покарауль пока...
     Он ушел, не глядя на арестованных. Ему стало легче  оттого, что все так
решилось. Люди соберутся  и скажут, как быть. Только надо не сразу, а спустя
несколько дней, чтоб успокоились малость после боев.






     Молодой месяц висел  над дорогой, ведущей к дому Паргиных. Ниже  месяца
светилась  яркая  звезда,  напоминая  о  необычности  новогодней  ночи. Снег
присыпал,  прикрыл убожество  поселка. Даже крыши, па которых торчали  листы
ржавого железа, прогнившие  горбыли  и ведра на дымарях пригладил  и украсил
снег.  Крыши  были  низкие, можно  рукой  достать.  А  теперь они  почему-то
казались выше. Приподнимали  их не столько снежные наносы, сколько  нарядное
звездное небо, щедро возвышающее все на земле.
     Чем ближе  подходил Вишняков к дому  Паргиных, тем больше им овладевала
смутная  тревога. Последние шагов  пятьдесят  Вишняков почти  пробежал.  Еще
издали  он заметил свет в  двух выходящих  па улицу окнах. Морковного  цвета
огоньки почему-то  мерцали, как будто их  то закрывала, то открывала  пелена
густого  тумана.  Вблизи  мерцание   прекратилось.  Вишняков  протер  глаза,
подумал, что это от набегающей на морозе слезы.
     Вот уже каменная ограда.
     У  двери стоит человек. Кто это? Горбится так,  как  Паргин. Да,  так и
есть, он...
     -- Иди, ждет тебя...
     --  Все некогда было. Судить вот надо арестованных, -- виновато говорил
Вишняков, протискиваясь в сени.
     -- Суди, суди...
     Паргин пошел следом за ним.
     В сенях они услышали голос Катерины:
     -- Подними меня, Стеша!..
     Голос сопровождался глухим кашлем, остановившим на миг Вишнякова.
     -- Я не хочу лежать...
     Вишняков сделал еще  один шаг  и увидел, как поднимаются огромные глаза
на исхудавшем  восковом  лице.  Сухой  их  взгляд вдруг  потеплел.  Легонько
закусив губы, она сама, без помощи, села, отклонившись на подушку.
     -- Уморился, Архип?.. -- проговорила она, сдерживая кашель.
     В  левом  уголке рта появилась  кровь.  Дрожащей рукой  она вытерла ее,
смущенно глядя на Вишнякова:
     --  Откашляла что-то  в груди...  ты  не  обращай...  рассказывай,  как
было... Стеш-ша  говорит, не поймешь... бах- бах -- и вся  музыка...  -- Она
улыбнулась глазами, на шее вздрогнула и замерла смешливая жилочка.
     Вишняков  стоял в отдалении, боясь,  что упадет перед  ней на  колени и
тогда она поймет, как страшно ему стало, когда он увидел ее.
     --  Повоевали  немного,  -- проговорил  он медленно. --  Отбили  атаку,
теперь люди пошли в шахту...
     Она пристально приглядывалась к нему.  Вишняков провел ладонью  по лбу,
вспомнив, что там была царапина.
     -- Кого-то пули находили, а я, видишь, за ветку зацепился.
     -- Подойди, я вытру.
     Вишняков приблизился к ней, слыша шорох вздохов за спиной. Притронулись
ее пальцы. Они были  холодны. Вишняков закрыл глаза, не желая верить в  этот
холод.
     -- Терен колючий... -- сказала она, гладя его волосы.
     И теперь, когда она была близко, он слышал, как глухо  гудит ее  голос,
сопровождаемый хряпами в груди.
     -- Ты помолчи чуток, --  взял он ее за руку, -- я расскажу и про терен,
а про снега... -- Он  отвел  глаза в сторону, заметил Миху, прячущего голову
за плечо  Арины, -- и про  Миху Паргина расскажу. Очень значительно он понял
задачи революции.
     Она слабо повела рукой, -- не так, видимо, рассказывал Архип.
     Разве придумаешь,  что  сказать, когда  на  виду у  всех людей помирает
любимый человек? Люди  это видят. И он видит. Только надо так сделать, чтобы
до конца не дрогнуть. Стеша  вот стоит рядом белее мела. Арина  сжала губы и
неотрывно  глядит на них. Паргин опустил голову.  А еще кто-то плачет... Кто
это плачет? Врагу в кашу его слезы!
     -- Новый год сегодня, Катя! -- сказал он, пожимая  ее руку.  -- Так я и
думал, что сидеть мы будем в  новогоднюю ночь рядом. Сбылось это, сбудется и
все остальное!
     Она остановила его:
     -- Выведи меня на улицу...
     -- Не надо, тетя Катя, -- попросила Стеша.
     Катерина уже  тянулась к  Архипу  руками  и  шептала,  сдерживая  сухой
кашель:
     -- Выведи... не слушай их... на небо взгляну...
     Вишняков  взял  ее на руки. Исхудала  -- нечего  нести. Жизнь держалась
одним желанием побыть  немного рядом и что-то еще увидеть вместе. На большее
сил не хватит.
     --  Месяц  молодой... Теперь  неси обратно... положишь меня,  Архип,  и
поцелуешь...
     -- Кровинушка моя... да что ж ты...
     -- Неси, неси...
     Он бережно положил ее на кровать и прикоснулся губами к ее губам.
     -- Все... -- вздохнула она и успокоенно посмотрела на него.
     Потом глаза устало закрылись. Она затихла.
     -- Батюшку надо, -- послышалось за спиной,
     -- Нишкни!
     Вишняков держал  ее руку и знал,  что уже приближается конец. Он только
не  мог подняться,  чтоб  объявить об этом людям. Зачем  говорить? Они  сами
увидят.  Ничего говорить не  надо. Рука неподвижная и холодная. Сложить надо
на груди. Вишняков сделал это и теперь только поднялся. Его собственное тело
стало чужим и тяжелым. И губы были не своими, -- что-то пытался  сказать, но
не услышал своего голоса.  Зачем говорить?  Они  и так  понимают. Обвел всех
тяжелым, невидящим взглядом. Подошел к кадке и плеснул на лицо водой. Затем,
будто вспомнив о чем-то, вернулся к кровати и укрыл Катерину платком.
     Сознание  не  приняло мысль  об утрате: он  укрыл  так, как  укрывал бы
живую,  подоткнув платок под бока. Отступил на шаг, потом  поправил подушку.
Зажав рот руками, Стеша со страхом следила за ним. Арина сказала:
     -- Царство ей небесное за все муки, принятые от супостатов...
     Вишняков, вскинув голову, посмотрел  на нее, и теперь только ему  стало
ясно, что ничему уже не будет возврата.
     -- Что говоришь? -- спросил он, пятясь к двери.
     -- Отмучилась свое, -- вздохнул Паргин.
     Вишняков дико взглянул на него.
     -- Топтал ее ногами на допросах есаул...
     Вишняков вздрогнул, закрыл глаза.  Сквозь темные пальцы  потекли слезы.
Плакал он беззвучно, наверное,  впервые в  жизни так горько и открыто. Никто
не решался подать голос и помешать плачу. Никто  не остановил его,  когда он
вышел из  дома и побрел  неизвестно куда по улице. Шахтеры знали, как тяжело
бывает человеку  в горе, знали,  что перед  этим горем отступает все другое,
пока душа не отойдет сама по себе.
     Белой, почти одинакового цвета со снегом, была голова.
     Он говорил над  могилами  погибших  в бою  --  вместе  с ними  хоронили
Катерину:
     -- Стоим мы на земле, политой кровью революционеров.  От нее будет идти
сила  нам и  нашим  детям. А тех, кто  забудет об этом, ничего радостного не
ждет...
     Был  вечер. После  похорон  шахтеры уходили на  смену. В серых сумерках
курился  и  светил  на заснеженных  скатах  жаровыми  проталинами  террикон.
Кроваво  стекали вниз отсветы  его огня. Было  в  них и что-то  печальное, и
вечное, с чем никогда  не расстается  шахта, было и обнадеживающее для  тех,
кто плутает в степи дотемна и ищет короткой дороги к жилью.








     [1]
     К иным путям нас жизнь зовет.
     А всяк по-своему живет.
     У каждого небо и солнце свое.
     А общий ключ правды усох и не бьет...


     [2]
     ... Так прожила я долгую зиму.
     Зима минула, и весна настала, --
     А для меня все та же неизменная пора.
     Мой час плывет всегда так тихо-тихо,
     Как по пруду плывет листок сухой.
     Смешная жизнь... когда бы солнце
     Живой печалью и болью не пронзалось,
     Не знала б я, действительно ль живу,
     Иль только видится мне жизнь сквозь сон...






Популярность: 1, Last-modified: Mon, 24 Jun 2019 21:26:05 GMT