---------------------------------------------------------------
     OCR, вычитка: vvoblin@hotmail.com
     Оригинал файла (rtf/zip) расположен в библиотеке Владимира Воблина
---------------------------------------------------------------





     На  несколько месяцев  Россия  выговорила  все,  о  чем  молчала  целые
столетия.

     С  февраля  до осени семнадцатого года по всей стране днем и ночью  шел
сплошной беспорядочный митинг.

     Людские сборища шумели на городских площадях, у памятников  и пропахших
хлором вокзалов, на заводах, в селах, на базарах, в каждом дворе и на каждой
лестнице мало-мальски населенного дома.

     Клятвы, призывы, обличения, ораторский пыл -- все это внезапно тонуло в
неистовых  криках  "долой!"  или в  восторженном  хриплом "ура!".  Эти крики
перекатывались, как булыжный гром, по всем перекресткам.

     Особенно вдохновенно и яростно митинговала Москва.

     Кого-то  качали, кого-то  стаскивали с  памятника  Пушкину  за  хлястик
шинели, с кем-то целовались, обдирая щетиной  щеки, кому-то жали заскорузлые
руки, с какого-то интеллигента сбивали шляпу. Но  тут же,  через минуту, его
уже триумфально несли на  руках, и он,  придерживая скачущее пенсне, посылал
проклятия неведомо каким губителям русской  свободы. То тут, то  там кому-то
отчаянно хлопали, и грохот жестких ладоней напоминал стук крупного  града по
мостовой.
     Кстати, весна в 1917 году была холодная, и  град часто покрывал молодую
траву на московских бульварах трескучей крупой.

     На митингах  слова никто не  просил.  Его брали сами. Охотно  позволяли
говорить солдатам-фронтовикам и застрявшему в России французскому офицеру --
члену французской социалистической партии,  а впоследствии  коммунисту  Жаку
Садулю. Его голубая шинель все время моталась между двумя самыми митинговыми
местами Москвы -- памятниками Пушкину и Скобелеву.

     Когда солдат  называл себя  фронтовиком,  ему  сначала  учиняли  шумный
допрос.  "С какого фронта?  --  кричали  из толпы.-- Какой  дивизии?  Какого
полка? Кто твой полковой командир?"
     Если солдат, растерявшись,  не  успевал ответить,  то  под крики: "Он с
Ходынского  фронта!  Долой!"  --  его  сволакивали  с трибуны  и заталкивали
поглубже в толпу. Там он смущенно сморкался, вытирал нос  полой шинели  и  с
недоумением качал головой.
     Чтобы сразу  взять  толпу в руки  и заставить  слушать себя,  нужен был
сильный прием.
     Однажды на пьедестал памятника Пушкину влез бородатый солдат в стоявшей
коробом шинели. Толпа зашумела: "Какой дивизии? Какой части?"

     Солдат сердито прищурился.

     -- Чего орете! --  закричал он.-- Ежели хорошенько поискать, то здесь у
каждого третьего  найдется  в  кармане  карточка Вильгельма! Из  вас  добрая
половина -- шпионы! Факт! По какому праву русскому солдату рот затыкаете?!

     Это был сильный прием. Толпа замолчала.

     --  Ты  вшей  покорми в  окопах,--  закричал  солдат,--  тогда  меня  и
допрашивай!  Царские  недобитки!  Сволочи!  Красные  банты понацепляли,  так
думаете, что мы вас насквозь не видим?  Мало, что буржуям нас  продаете, как
курей, так еще  и ощипать нас  хотите до  последнего перышка. Из-за вас и на
фронте и в гнилом тылу -- .одна измена! Товарищи, которые фронтовики! До вас
обращаюсь! Покорнейше прошу --  оцепите всех этих граждан,  сделайте обыск и
проверьте  у них документы.  И ежели что у кого найдется,  так  мы его  сами
хлопнем, без приказа комиссара правительства. Ура!

     Солдат сорвал папаху и поднял ее над головой.  Кое-кто закричал "ура!",
но жидко,  вразброд. Тотчас в  толпе  началось зловещее движение,-- солдаты,
взявшись за руки, начали ее оцеплять.
     Неизвестно, чем бы это кончилось, если бы кто-то не догадался позвонить
в  Совет  депутатов.  Оттуда  приехали  на грузовике  вооруженные рабочие  и
восстановили порядок.
     Постепенно  митинги  в  разных  местах  Москвы  приобрели  свой  особый
характер.  У  памятника  Скобелеву  выступали  преимущественно представители
разных партий --  от  кадетов и  народных социалистов до  большевиков. Здесь
речи были яростные, но серьезные. Трепать языком у Скобелева не  полагалось.
При первой же такой попытке оратору дружно кричали: "На Таганку! К черту!"

     На Таганской площади действительно можно было говорить  о чем попало,--
хотя  бы  о том, что Керенский -- выкрест родом из местечка Шполы или что  в
Донском монастыре нашли у монахов тысячу золотых десятирублевок, засунутых в
сердцевину моченых яблок.
     Однажды весной (наступил уже май, но никто,  кажется,  не заметил тогда
ни  ледохода на  Москве-реке,  ни  цветущей  черемухи)  я  стоял в  толпе  у
памятника Скобелеву. Шла схватка между эсерами и большевиками.

     Неожиданно на пьедестал памятника влез Рачинский. Я даже  вздрогнул. До
тех пор я Рачинского в Москве не встречал.

     Рачинский  снял велюровую  широкополую шляпу, высоко  поднял  трость  с
голой серебряной наядой, взывая к тишине, и закричал с пафосом:

     --  Черные тучи  пытаются  затмить  лучезарное  солнце  нашей  свободы!
Позвольте  мне, бедному и скромному поэту, живущему в мансарде, поднять свой
негодующий голос...
     -- На  свалку!  --  ясным и  решительным,  но несколько  грубым голосом
сказал кто-то в толпе.
     --  На  Таганку! --  охотно подхватила  толпа.--  Эй,  кто там поближе,
стащите его с памятника.
     --  Это  узурпация!  --  закричал отчаянным  голосом Рачинский.-- Голос
бессмысленной черни!
     Но  ему все равно не дали  говорить. Он скорбно  возвел  глаза  к небу,
взмахнул руками и, соблюдая достоинство, соскочил с пьедестала  и скрылся  в
толпе.

     Митинги  у Пушкина хотя и были разнообразны по темам, но держались, как
принято сейчас говорить, "на высоком уровне". Чаще всего у Пушкина выступали
студенты.
     Я работал  тогда  в газете и по обязанности своей  должен был бывать на
митингах. Они отмечали мельчайшие колебания  в настроении Москвы. Там же, на
митингах, мы, газетчики, узнавали много новостей.

     Газета, где  я  работал,  называлась  странно:  "Ведомости  московского
градоначальства". Никакого градоначальства в то время  уже  не было, как  не
было и никаких "ведомостей". Возможно, что газета называлась так потому, что
редакция ее заняла бывший дом градоначальника на Тверском бульваре.

     Это была  небольшая  газета.  Редактировал ее  весьма  легкомысленный и
развязный поэт-фельетонист Дон Аминадо. Настоящей его фамилии никто не знал.

     Газета печатала ошеломляющие телеграммы со всех концов страны,  хронику
московской   жизни   и  изредка   два-три   приказа   комиссара   Временного
правительства  доктора  Кишкина. Никому даже не приходило в голову выполнять
эти  приказы. Поэтому фигура  Кишкина имела чисто декоративный характер. Это
был суховатый человек с седеющей  бородкой  и  глазами жертвы, обреченной на
заклание. Ходил он в элегантном сюртуке  с шелковыми  отворотами  и  носил в
петлице красную кокарду.

     С каждым днем речи ораторов на митингах делались определеннее, и вскоре
из сумятицы лозунгов и требований начали вырисовываться два лагеря, на какие
уже разделялась страна: лагерь  большевиков и рабочих и  другой лагерь -- на
первый взгляд прекраснодушных,  по  бескостных и растерянных  людей,  лагерь
интеллигенции  --  сторонников Временного  правительства.  Конечно,  не всей
интеллигенции, но очень значительной ее части.
     Государство разваливалось, как  ком  мокрой  глины.  Провинция, уездная
Россия не подчинялась Петрограду,  жила неведомо чем и бурлила неведомо как.
Армия на фронте стремительно таяла.
     Керенский метался по стране,  стараясь своим экстатическим красноречием
сколотить  Россию. Силу идей, убежденность  он пытался  заменить  напыщенной
фразой, оперной позой, величественным, но неуместным жестом. В таком виде он
выступал перед тысячами солдат на фронте,  на брустверах окопов, не замечая,
что он просто смешон.
     Однажды  он  сорвал погоны с больного  пожилого  солдата, отказавшегося
идти в окопы, железным жестом цезаря указал солдату на восток и закричал:

     -- Трус! Ступай в тыл! Не мы, а твоя собственная совесть убьет тебя!

     Он  кричал это  трагическим  голосом, со слезами  на  глазах, а солдаты
отворачивались и ругались.
     Я  видел  много раз этого  человека с лимонного цвета припухшим  лицом,
багровыми  веками  и ежиком редких  сероватых  волос. Он ходил стремительно,
заставляя адъютантов бежать за собой. Поворачивался он так же стремительно и
неожиданно, пугая спутников. Больная  рука на черной  перевязи была засунута
за  борт  помятого  френча.  Френч  лежал  складками  на  животе. Коричневые
лакированные краги на его длинных тонких ногах поскрипывали и поблескивали.

     Лающим сорванным голосом он швырял в  толпу короткие фразы и задыхался.
Он  любил гремящие  слова  и верил в них.  Ему казалось, что они летят,  как
набат, над растревоженной страной и подымают людей на жертвы и подвиги.

     Прокричав гремящие слова, Керенский падал в кресло, содрогаясь от слез.
Адъютанты отпаивали его. От него тянуло валерьянкой, как от мнительной дамы.

     Этот запах, напоминавший затхлый  воздух зажитых и старомодных квартир,
разоблачал  его.  Так по крайней мере  мне  казалось тогда. Я  был почему-то
уверен, что лекарственные запахи несовместимы с высоким званием трибуна.

     Вскоре я понял, что Керенский был  просто  больным человеком  с большой
долей   "достоевщины",  актером,   поверившим  в  свое  высокое  мессианское
назначение и несущимся очертя голову в пропасть.

     Он  был, по-видимому, честен  в  своих взвинченных убеждениях,  в своей
приверженности к России,-- этот истерик, вынесенный, как легкая  стружка, на
гребень первой революционной волны.

     России  везло  на  юродивых  еще с  удельных  времен.  Что-то от  этого
юродства было и в Керенском.
     Мне привелось видеть почти всех тогдашних вождей Февральской революции.
Плохо  еще  разбираясь  в  запутанной  обстановке,  я  все  же  был  поражен
разношерстностью этих людей.
     С  Керенским, например, совершенно не вязался министр иностранных  дел,
барственный историк профессор Милюков.

     Его  седые синеватые  волосы представлялись стерильными  и ледяными.  И
весь  он  был  ледяной  и  стерильный,   вплоть  до  каждого  взвешенного  и
корректного  слова.  В то бурное время  он  казался  выходцем  с  другой  --
добропорядочной и академической -- планеты.
     Внезапно  появилось  множество крикунов.  Они росли, как грибы.  Важнее
всего считалось перекричать противника.

     Дешевая демагогия расцветала на унавоженных рынках.

     Крикунов даже привозили из-за границы.

     Однажды из Парижа приехал французский министр военного снабжения Альбер
Тома.

     Он появился у нас, чтобы уговорить "доблестный русский народ"  остаться
верным союзникам и не выходить из войны.

     Этот коротконогий рыжебородый человек в изящном сюртуке показал в своих
речах непревзойденный пример крика и выразительного жеста. Как-то он говорил
с  балкона  теперешнего  дома  Моссовета  (тогда  этот  дом  был резиденцией
комиссара Временного правительства).
     Тома говорил  по-французски.  Вряд ли в толпе,  слушавшей его, был хоть
десяток людей, знавших этот язык. Толпа состояла главным образом из солдат и
жителей московских окраин. Но в речи Тома все было понятно и без слов.
     Тома,  прыгая  на  согнутых ногах по  балкону,  наглядно  показал,  что
произойдет, по его мнению, с Россией, если она выйдет из войны. Он подкрутил
усы  на  манер  Вильгельма,  сделал  хищные  глаза,   высоко   подпрыгнул  и
стремительно схватил в воздухе  за горло воображаемую Россию. Он  вцепился в
нее  мертвой хваткой,  зашипел,  швырнул  ее  под  ноги и начал  остервенело
топтать лакированными ботинками. При  этом он  испускал воинственные крики и
рычал, как бешеный тигр.
     Эта  страшная  пляска Вильгельма  над поверженным телом  России длилась
несколько минут. Толпа, пораженная цирковым зрелищем, затаила дыхание.

     Потом по толпе прошел глухой гул. Тома вытер надушенным платком красное
лицо и  привычным жестом -- несколько  набекрень -- надел блестящий цилиндр.
Он прислушивался к толпе и улыбался. В ее гуле ему чудилось одобрение.

     Но  гул, разрастаясь,  становился  все более  грозным, пока  наконец не
послышались  крики:  "Позор!",  "Клоун!",  "Долой!"  Раздался  пронзительный
свист.

     Кто-то услужливо взял  Тома за локоть и увел  с  балкона.  Тогда взамен
Тома  на балкон  вышел  бельгийский  социалист  Вандервельде  --  человек  с
нестерпимо постным лицом, в застегнутом на все пуговицы пасторском сюртуке.

     Он  начал говорить  очень  тихо, без интонаций,  жуя слова  пересохшими
тонкими губами. Казалось, он хотел усыпить  толпу. Она  действительно начала
быстро  редеть.  Вскоре  около  балкона  осталась   небольшая  кучка  людей,
слушавших Вандервельде, очевидно, только из вежливости.

     Вандервельде  говорил о том же, что  и Тома. Он уныло взывал к верности
"священному военному союзу".
     Со стороны  Страстного монастыря донеслась музыка. Она все усиливалась,
гремела:
     Вышли мы все из народа, Дети семьи трудовой. Братский союз и свобода --
Вот наш девиз боевой!
     По Тверской  приближались колонны рабочих с Пресни. Кумачовые полотнища
плыли мимо Вандервельде:
     "Мир хижинам, война дворцам!", "Вся власть Советам!", "Долой войну!"

     Вандервельде еще несколько минут пошевелил губами, потом сложил  листки
со своими записями и медленно ушел, опираясь вместо трости на туго свернутый
зонтик в шелковом чехле.
     Из рабочих колонн его не заметили. Колонны пели:

     Все  то,  чем  держатся  троны,--  Дело  рабочей  руки. Сами  набьем мы
патроны, К ружьям привинтим штыки!
     Сейчас,  спустя  много  лет,   возвращаясь  памятью  к  первым  месяцам
революции,  начинаешь  отчетливо  понимать,  что  то  время  было  наполнено
сознанием непрочности происходившего и ожиданием неумолимых перемен.

     Старый  строй был разрушен. Но в глубине души почти никто не думал, что
новый февральский строй -- это завершение революции. Он был, конечно, только
перевальным этапом в истории России.

     Возможно, что это понимали и тогдашние мимолетные  руководители страны.
Это  ослабляло  их  сопротивление  тому  новому,  враждебному  для  них,  но
неизбежному,  что  впервые  прозвучало  в  словах  Ленина   с  броневика   у
Финляндского   вокзала:  "Заря  всемирной  социалистической   революции  уже
занялась!"

     Все без труда  достигнутое  и  наспех  сколоченное после  февраля было,
оказывается, самым ранним началом новых времен.

     Это  стало  ясным  для всех  значительно  позже.  Тогда  же  это только
чувствовалось.  Слишком  было напряженное  время, слишком много  феерических
событий  совершалось каждый  день. Не хватало ни душевных  сил,  ни времени,
чтобы как следует разобраться  в молниеносном полете истории. Грохот обвалов
старого времени сливался в сплошной гул.

     Идиллическое  благодушие  первых   дней  революции  меркло.  Трещали  и
рушились миры.
     В  большинстве  своем  интеллигенция  растерялась --  великая, гуманная
русская  интеллигенция,  детище  Пушкина  и  Герцена, Толстого и  Чехова.  С
непреложностью  выяснилось,  что   она  умела  создавать   высокие  духовные
ценности, но  была  за  редкими  исключениями  беспомощна  в  деле  создания
государственности.

     Русская  культура  выросла  главным  образом  в  борьбе  за  свободу  с
самодержавным  строем.  В  этой  борьбе  оттачивалась  мысль,  воспитывались
высокие чувства и гражданское мужество.

     Старый строй рухнул. Вместо того чтобы  сеять  в  народе хрестоматийное
"разумное, доброе, вечное", надо было немедленно своими руками создать новые
формы  жизни, надо  было  умело  управлять  вконец  запущенной и  необъятной
страной.

     Смутное,  почти  нереальное  состояние страны  не могло длиться  долго.
Жизнь  народа требовала ясности цели, точного  приложения труда.  Оказалось,
что  утверждение  справедливости  и  свободы требует  черной работы  и  даже
жестокости. Оказалось, что эти  вещи не рождаются сами  под звон кимвалов  и
восхищенные клики сограждан.
     Таковы были первые уроки революции. Такова  была первая встреча русской
интеллигенции лицом к липд с ее идеалами.

     Это была горькая чаша. Она не  миновала никого. Сильные духом выпили ее
и остались с народом, слабые -- или выродились, или погибли.

     Так  входила  страна  в  грозную  и  длительную  эпоху  создания  новой
гражданственности. Но,  повторяю,  в  то время все  эти мысли не были еще до
конца  понятны  всем.  Они  существовали  в  зачатке,  почти  как  ощущение.
Множество людей  плыло по  воле  событий  с  одним только  желанием  прожить
подольше, чтобы увидеть, как обернется история  и  к  какому  берегу прибьет
наконец Россию.

     Что  касается меня, то я встретил  Февральскую революцию с мальчишеским
восторгом, хотя мне было уже двадцать пять лет. Мне наивно верилось, что эта
революция   может  внезапно  переменить  людей  к   лучшему   и   объединить
непримиримых  врагов. Мне  казалось, что  человеку  не так  уж  трудно  ради
бесспорных  ценностей   революции  отказаться  от  пережитков  прошлого,  от
всяческой скверны и прежде всего от  жажды обогащения, национальной вражды и
угнетения себе подобных.

     Я был всегда уверен, что в каждом человеке заложены зачатки доброй воли
и все дело лишь в том, чтобы вызвать их из глубины его существа.

     Но скоро я убедился, что эти прекраснодушные  настроения --  наполовину
дым и тлен.  Каждый день  швырял мне в лицо жесткие доказательства того, что
человек  не  так  просто меняется и  революция  пока  что не  уничтожила  ни
ненависти, ни взаимного недоверия.
     Я гнал от себя  эту неприятную мысль,  но она не уходила и омрачала мою
радость.  Все  чаще  вспыхивал  гнев.  Особенно  сильно  я начал  ненавидеть
приглаженных и либеральных интеллигентов, стремительно и  явно  поглупевших,
по моему мнению, от недоброжелательства к своему, недавно еще умилявшему их,
народу.  Но  это еще не значило, что я целиком принимал в то время революцию
Октябрьскую.  Многое я принимал, иное  отвергал, особенно все,  что казалось
мне пренебрежением к прошлой культуре.

     Принять  целиком  Октябрь  мне  мешало мое  идеалистическое воспитание.
Поэтому  первые  два-три  года  Октябрьской  революции  я прожил  не как  ее
участник, а как глубоко заинтересованный свидетель.

     Только в  1920 году я  понял,  что нет другого  пути, чем тот,  который
избран моим народом. Тогда сразу же отлегло от сердца. Началось время веры и
больших  надежд Дальнейшая жизнь пошла уже не случайно, а более осмысленно и
более  или  менее твердо по  пути  служения  народу  в той  области, которая
представлялась мне наиболее  действенной и соответствующей моим  силам,--  в
литературе.

     Неизвестно,  какой путь  лучше  -- от  сомнения к  признанию или  путь,
лишенный всяческих сомнений.
     Во  всяком  случае,  глубокая  преданность  свободе,  справедливости  и
гуманности,  равно  как и честность  перед  самим собой всегда  казались мне
непременными качествами человека нашей революционной эпохи.

     Холодную весну 1917 года сменило душное лето.

     Жаркий  ветер  гонял по  мостовой вороха измятых и рваных  газет. Почти
каждый день  в Москве появлялись новые  газеты,  иногда самых необыкновенных
направлений, вплоть до теософских и анархических с лозунгом:

     "Анархия --  мать порядка". Эти  шумные  и большей частью  безграмотные
листки жили один-два дня.
     Ветер  трепал на стенах  десятки  то  обличительных, то  призывающих  к
благоразумию воззваний. Воздух был пропитан керосиновым запахом типографской
краски и ржаного  хлеба.  Этот последний деревенский  запах принесла с собой
армия.  Город  заполнялся солдатами,  валившими в тыл, несмотря на крикливые
приказы Керенского.
     Москва превратилась в буйное военное становище.  Солдаты плотно оседали
вокруг  вокзалов.  Привокзальные   площади  курились  дымом,  как  развалины
завоеванных городов. Но  это  был  не  пороховой дым,  а  дым махорки. Ветер
вертел серые смерчи из подсолнечной шелухи.

     Красный  флаг,  привязанный  к  воинственно  поднятой  бронзовой  сабле
Скобелева, давно выгорел от солнца, но победоносно шумел на ветру.

     Над городом висела  пелена пьюи.  В ней и день и ночь  горели заспанные
желтые фонари. Их просто забывали гасить.

     Для   экономии  электричества  часы  по  приказу  правительства  сильно
передвинули назад. Солнце заходило в четыре часа дня.

     Весь город был на ногах.  Квартиры пустовали. Ночи напролет люди хрипли
на митингах, слонялись  от бессонницы по  улицам, сидели и спорили в скверах
или просто на панели.  Незнакомые,  встречаясь на митингах, в одно мгновение
становились  друзьями  или  врагами.  Прошло  уже  четыре  месяца  с  начала
революции, но возбуждение не затихало. Тревога все так же томила сердца.

     Я решил поехать на  осень  к матери. Я вымотался  в Москве. За все  это
время я ничего не  успел  прочесть,  кроме  множества наспех отпечатанных на
газетной бумаге политических брошюр, отражавших непримиримую схватку партий.
Я  мечтал, как о чем-то несбыточном,  о возможности перечитать "Войну и мир"
Толстого. Мне казалось тогда, что этот роман написан два века назад.

     Мама жила  с сестрой Галей в Полесье, невдалеке  от  городка Чернобыля.
Там  у  моей  киевской тетушки  Веры была небольшая  усадьба  Копань, и мама
согласилась  жить в Копани и  вести скудное тамошнее хозяйство. Мама  любила
возиться с землей. Одно время она даже мечтала сделать меня агрономом.

     Я  ехал  через Киев. Он, так же как и Москва, ключом кипел на минингах.
Только вместо  "долой!" и  "ура!" здесь кричали "геть!" и "слава!", а вместо
марсельезы пели "Заповит" Шевченко и "Ще не вмерла Украина").
     До  Чернобыля  я  плыл  по Днепру и  Припяти  на маленьком  облупленном
пароходе "Володя".  Это был очень  старательный пароход. Изредка  капитан --
седоусый  украинец  с красным  бантом  на  груди -- подымался  на  мостик  и
говорил, посмеиваясь, в машинное отделение:

     -- А ну, "Володя"! Жми! Старайся для революции!

     И "Володя" старался. Он начинал изо  всей силы пыхтеть паром, торопливо
бить плицами по воде и заметно прибавлял ход.  Но это  продолжалось недолго.
Вскоре  плицы  снова  лениво  плескались  за бортом,  добродушные  пассажиры
укладывались   отдохнуть   на  палубе,  с  берега   сладко  тянуло  болотным
багульником, и треск кузнечиков сливался в усыпительный перезвон.

     Я тоже отсыпался на палубе. Москва казалась отсюда запутанным сном.

     Из Чернобыля надо было ехать сорок верст на лошадях через сосновые леса
и сыпучие пески. Лошади  брели  шагом. Поскрипывали колеса,  от старой сбруи
пахло дегтем. Возница -- маленький "дядько" в худой коричневой свитке -- все
спрашивал:

     -- Там в Москве, безусловно перед вами извиняюсь,  ще не  слышно, когда
произойдет вселенское разрешение?

     -- Какое разрешение?
     -- Чтобы хлеборобам самосильно пановать над землей. А панов и подпанков
гнать  дрючками  под  зад   к  бисовой  матери.   Говорят,   Керенский  тому
препятствует, шило ему в бок!
     Копань оказалась  маленькой  усадьбой,  вернее заброшенным  хутором. На
поляне  в  лесу стояла большая  старая  хата под гнилой соломенной  крышей и
какие-то  ветхие  сарайчики.  Изгороди не  было.  Лес обступал хату со  всех
сторон.  Гул  сосен  показался  мне,  после  московской  сумятицы,  особенно
величавым и успокоительным. Мама, увидев меня, сдержала слезы. Только губы у
нее задрожали и  осекся голос.  Но  тут  же она обняла меня, прижалась седой
головой к моему плечу и долго  стояла неподвижно и молча,  глотая слезы. Она
никогда  еще  так  не  обнимала  меня,  как  старшего,  как  защитника,  как
единственную опору в ее неудачливой жизни.

     А Галя  крепко стиснула  меня  за локоть, и из-под  выпуклых стекол  ее
очков капали слезы. Она их не вытирала.

     Я  неумело успокаивал  маму.  Я  часто вспоминал  ее и  думал о ней, но
только теперь понял, что жизнь  не оставила  ей ничего,  кроме  единственной
горькой  и  спрятанной глубоко  на  сердце  любви  к  двум оставшимся  живым
существам -- ко мне  и к Гале. Это были последние крохи  любви, которыми она
жила. Ради этой любви она безропотно переносила унижения со  стороны богатых
родственников, тяжелую работу и полную заброшенность в этих безлюдных лесах.

     В сумерки  мама  виноватым  голосом  заметила,  что  сейчас  совершенно
невозможно достать керосина -- его нет даже в  Чернобыле  -- и  потому они с
Галей сидят по вечерам при лучине.
     До тех пор я никогда не видел лучины. Ее яркий багровый огонь  мне даже
понравился.
     Мама,  перебирая сухими,  огрубевшими  от  земли  пальцами  бахрому  на
платке, неуверенно сказала:
     -- Как бы хорошо было,  Костик, если бы ты остался здесь с нами совсем.
Так опасно теперь разлучаться. Мы бы прожили. Правда, на картошке и сале, но
зато все вместе. Как ты думаешь, Костик?

     Она не решалась посмотреть мне в лицо и сидела, опустив глаза.

     Я промолчал.
     Мама начала  вставлять  в  железный  зажим новую  лучину.  Руки  у  нее
дрожали.

     -- Мы говорили с  Галей,-- сказала она, не  оборачиваясь,-- что если ты
не бросил свою мысль стать  писателем, то  тебе все равно  где  работать.  А
здесь тихо. И никто тебе не будет мешать.

     Молчать больше было нельзя.

     -- Я подумаю,-- ответил я.
     Мама подошла и пригладила мне волосы.

     -- Ну вот и хорошо,-- сказала она и грустно улыбнулась.-- Вот и хорошо.
Правда, подумай, Костик.
     Сколько бы ни пришлось жить на свете, никогда не перестанешь удивляться
России. У меня это удивление  началось в детстве и не прошло до сих пор. Нет
в мире страны более неожиданной и противоречивой.

     В Копани я убедился в этом на второй же день после своего приезда.

     Я рассказывал маме и Гале о революционной Москве и в это время увидел в
окно, как из леса плелся к  усадьбе сгорбленный  дряхлый монашек  в  пыльной
рясе и потертой островерхой скуфейке. Он вошел,  покрестился на пустой угол,
поклонился нам в пояс и попросил маму обменять для братии сушеные  грибы  на
соль. Монашек появился будто из допетровских времен.

     Соль у мамы  была. Она  отсыпала  монашку  четверть мешка,  но грибы не
взяла,-- в этом лесном краю и своих грибов некуда было девать.

     Мама напоила монашка чаем. Он сидел  за столом, не снимая скуфейки, пил
чай  вприкуску с  постным сахаром, и  мелкие слезы изредка  стекали  по  его
желтым, как  церковный воск, щекам.  Он тщательно вытирал их рукавом  рясы и
говорил:

     -- Сподобил  господь  еще раз перед кончиной  попить чайку с  сахарком.
Истинно пожалел меня господь, снизошел к моему прозябанию.

     Мама  вышла за  чем-то  в  соседнюю  комнату.  Я вышел  вслед за  ней и
спросил,  откуда  здесь этот монах. Мама рассказала, что в десяти верстах от
Копани, в самом глухом углу леса  на  берегу реки Уж, с давних времен  стоит
маленький скит. Сейчас,  после революции, все  мало-мальски  здоровые монахи
разбежались и в скиту осталось только несколько немощных старцев.

     -- Ты  бы сходил в этот  скит,-- посоветовала  мне мама.--  Поговорил с
ними. Для тебя это будет, может быть, интересно.

     Через несколько дней я пошел в  скит. Лес был темен, завален буреломом.
Потом не  на поляне, а прямо в лесу, среди деревьев,  я наткнулся на высокий
тын из почернелых бревен. Такие тыны я видел на картинах Рериха и Нестерова,
изображавших старые обители.
     Я пошел вдоль  тына к воротам.  Они были заколочены.  Я  долго стучал в
калитку, пока мне не открыл тот самый монашек, что приходил за солью.

     Я  вошел в  заросший  травой дворик,  увидел  рубленную  из сосны косую
маленькую церковь и сразу как бы выпал из своего столетия.

     Из  церкви  слышалось  старческое пение. Изредка  тренькал на  звоннице
колокол.

     -- Уж и не  знаем,-- сказал мне монашек,--  звонить или нет. Опасаемся.
Как  бы  обиды  не было от этого для предержащих ныне властей. Вот и  звоним
чуть-чуть.  Ворона  сидит на звоннице  --  так и та не  слетает. Пожалуйте в
храм.

     Мы  вошли в церковь. Горело всего  три-четыре свечи. Старики  в  черных
схимнических  рясах  с  нашитыми  на  них  белыми  крестами  и  черепами  не
шевельнулись.   Коричневой  позолотой  поблескивали  во   мраке  узкие  лица
святителей. Горьковато пахло  горелыми  можжевеловыми  ягодами,-- ими монахи
курили вместо ладана.
     Все как-то смешалось в сознании,-- древний скит, унылые песнопения, гул
сосен за  стенами  церкви, черепа  на  рясах  схимников,  Москва,  крест над
могилой Лели, окопные завшивевшие солдаты, синагога в Кобрине, огопь маяка в
Таганроге, митинги, революция,  марсельеза, Керенский, "Мир хижинам -- война
дворцам".  Все  это  казалось  пестрым  сном,--  это почти  неправдоподобное
течение моей жизни. Ожидание перемен стало в этой жизни уже привычкой.

     Как все это осмыслить? Как  понять? Как найти в этом  хаосе ту ясность,
без которой ничего нельзя  сделать подлинного  и  ценного? И  как  объяснить
самому себе  то состояние, что делает человека  одновременно и  приверженцем
революции,  последователем великих передовых идей, и  собеседником Гейне,  и
современником древней Руси, поющей  здесь, в скиту,  дребезжащими голосами о
том, что человек заслужил  райское блаженство  "и ныне и  присно и  во  веки
веков". И почему, когда я слушаю эти  слова, мне  вспоминаются стихи: "Нижет
печаль  моя  жемчуги скатные, в  кованый  сыплет  ларец".  Что-то общее  мне
чудится в этих стихах и песнопениях монахов.
     Я ушел из скита и долго еще не мог привести в порядок свои мысли.

     С тех пор  я каждый раз, когда  ходил на реку Уж ловить рыбу, заходил в
скит. Монахи угощали меня старым медом с холодной водой.

     Газет не было, за ними надо было ездить на хромой .лошади в Чернобыль.

     Я  успел  туда  съездить один только раз и привез  в Копань известие  о
корниловском мятеже и о том, что немцы перешли в наступление и заняли Ригу.

     Но второй  раз мама  не отпустила  меня в  Чернобыль. В лесах появилась
какая-то  банда -- не то белые пленные австрийцы, не то выпущенные из тюрьмы
арестанты. Банду эту никто не видел, но все встревожились.

     Время шло. О  банде уже долго ничего не было слышно, и все успокоились.
Поздней осенью я наконец  уехал в Киев, а оттуда в Москву. Мама взяла с меня
слово, что я вернусь следующей весной.

     Когда я уезжал, Полесье стояло в сухой желтой листве и мягких туманах.

     Через  неделю после моего  отъезда неизвестная  банда налетела на скит,
перерыла кельи в поисках серебра, расстреляла монахов и подожгла церковь. Но
церковь была сложена из окаменелых бревен и потому только  обуглилась, но не
сгорела.




     В  Москве я поселился в двухэтажном  доме у Никитских  ворот. Дом  этот
выходил на  три улицы:  Тверской  бульвар, Большую Никитскую и  Леонтьевский
переулок.  С  четвертой стороны он  был вплотную  прижат к  глухой стене  --
брандмауэру шестиэтажного дома.
     Напротив,  на   стрелке   Тверского   бульвара  (где   сейчас  памятник
Тимирязеву),  стояло в то время  скучное и  длинное  здание.  Там помещалась
аптека, а в подвалах был склад медикаментов. Окна  моей комнаты  выходили на
эту аптеку.

     Приходится так подробно говорить  о  расположении  дома потому, что оно
оказалось причиной некоторых не совсем обычных событий, описанных ниже.

     Однажды, в  седую от морозного  дыма осеннюю ночь, я проснулся  в своей
комнате  на  втором  этаже от  странного  ощущения,  будто  кто-то мгновенно
выдавил из нее весь воздух. От этого ощущения я на несколько секунд оглох.
     Я вскочил.  Пол  был  засыпан осколками оконных стекол. Они  блестели в
свете  высокого  и  туманного  месяца, влачившегося  над  уснувшей  Москвой.
Глубокая тишина стояла вокруг.
     Потом раздался короткий гром. Нарастающий резкий вой пронесся на уровне
выбитых окон, и тотчас с  длинным грохотом  обрушился угол  дома у Никитских
ворот. В комнате у хозяина квартиры заплакали дети.

     В первую минуту нельзя  было, конечно, догадаться, что это бьет  прямой
наводкой по Никитским  воротам орудие,  поставленное  у  памятника  Пушкину.
Выяснилось это позже.
     После  второго  выстрела  снова  вернулась тишина.  Месяц  все  так  же
внимательно смотрел с туманных ночных небес на разбитые стекла на полу.

     Через несколько минут у Никитских ворот длинно забил пулемет.

     Так  начался  в  Москве  октябрьский  бой,  или,  как  тогда  говорили,
"октябрьский переворот". Он длился несколько дней.

     В  ответ  на  пулеметный  огонь  разгорелась  винтовочная  пальба. Пуля
чмокнула в  стену и прострелила  портрет Чехова. Потом я  нашел этот портрет
под  обвалившейся штукатуркой. Пуля попала Чехову  в  грудь и прорвала белый
пикейный жилет.

     Перестрелка  трещала,  как  горящий  валежник.  Пули  густо  цокали  по
железным крышам. Мой квартирный хозяин,  пожилой вдовец  архитектор, крикнул
мне, чтобы я шел к нему в задние комнаты. Они выходили окнами во двор.

     Там на полу сидели две маленькие девочки и старая няня. Старуха закрыла
девочек с головой теплым платком.

     -- Здесь безопасно,-- сказал хозяин.-- Пули вряд ли  пробьют внутренние
стены.

     Старшая девочка спросила из-под платка:

     -- Папа, это немцы напали на Москву?

     -- Никаких немцев нет.
     -- А кто же стреляет?
     -- Замолчи! -- прикрикнул отец.

     Я вернулся в свою комнату и, прижавшись к простенку, заглянул  наискось
в окно. Месяц  затянуло черными  тучами.  Громады домов с погашенными огнями
едва  угадывались  во  мраке. Беспрестанно  вспыхивали огни выстрелов  и  на
разные голоса  пели пули. То это  был  тонкий  свист, то  визг, то  странный
клекочущий звук, будто пули кувыркались в воздухе.
     Я пытался  увидеть  людей,  но  вспышки  выстрелов  не давали для этого
достаточно света. Судя  по огню,  красногвардейцы, наступавшие  от Страстной
площади,  дошли  уже  до  половины бульвара,  где  стоял деревянный вычурный
павильон летнего ресторана. Юнкера залегли на площади у Никитских ворот.

     Внезапно под окнами с тихим гулом загорелся, качаясь  на ветру, высокий
синий язык огня. Он был похож на факел. В его мертвенном свете стали наконец
видны люди, перебегавшие от дерева к дереву.

     Вскоре второй синий факел вспыхнул на противоположной стороне бульвара.

     Это  пули  разбили  горелки  газовых  фонарей,   и  горящий  газ  начал
вырываться прямо из труб.
     При его мигающем свете огонь тотчас усилился.

     Я вернулся к хозяину.
     -- Ну как? -- спросил он.
     -- Надо уводить отсюда детей.

     -- Куда? -- спросил хозяин.-- Тверской бульвар под огнем.

     -- На Большую Никитскую. Через магазины.

     --  По  Большой  Никитской  и по кино  "Унион" красногвардейцы бьют  из
пулеметов с Малой Никитской. В кино -- штаб юнкеров.

     -- Тогда остается Леонтьевский.

     -- Пойдем узнаем.
     Мы спустились по  черной лестнице  в квадратный  двор. Здесь пули  пели
высоко и только кое-где обваливались отбитые карнизы. В  глубине двора около
маленькой дворницкой стояло несколько человек.

     Оказалось, что в Леонтьевском переулке огонь был  еще сильнее,  чем  на
Тверском бульваре.  С четвертой стороны  нашего  двора  вздымался брандмауэр
соседнего дома. В нем не было ни одного окна.

     Архитектор посмотрел на брандмауэр и выругался.

     --  Западня,--  сказал он.--  Наш  дом обложен  со  всех сторон.  Выйти
некуда. Мы попали в мертвую полосу.
     Уже  светало.  Люди около  дворницкой оказались  пекарями  из  булочной
Бартельса, бывшей в этом же доме.

     Белый  от муки бородатый  пекарь --  порт-артурский  солдат --предложил
перевести всех  жильцов в дворницкую -- самое безопасное место. Жильцов было
очень немного,-- весь первый этаж дома занимали магазины и склады;

     Так началось многодневное сидение в дворницкой.

     Один из пекарей, молодой  парень, решил перебежать  к красногвардейцам.
Как только он выскочил,  пригнувшись, из  подворотни на тротуар, его срезала
пулеметная очередь от Никольских ворот.

     Сидя в дворницкой, мы перебирали в  памяти  предыдущие дни и удивлялись
своей недогадливости. Бой  возник для нас как будто внезапно. А между тем мы
знали о восстании в Петрограде,  штурме Зимнего дворца, выстреле "Авроры", о
том,  что  в  Москве  было  объявлено  военное  положение,  что  на  Ходынке
накапливались  хорошо  вооруженные  отряды красногвардейцев  и солдат  и что
Алексеевское  и  Александровское  военные училища  были  приведены  в боевую
готовность.
     Команду  над  нашим  домом  принял  пекарь  порт-артурец.  Из  крана  в
дворницкой жидкой струйкой текла вода. Пекарь приказал собрать  по квартирам
все ведра и кувшины и сделать запас воды. Она каждую минуту могла иссякнуть.

     Потом мы собрали весь хлеб и продукты. Их оказалось немного.

     Мы не знали, что  делается вокруг, и были уверены, что бой идет по всей
Москве.  Мы  только  понимали, что очутились в осаде и живем как в крепости,
охваченной кольцом  огня.  Но  крепость  эта была  ненадежной.  Уже  к концу
первого дня пули начали залетать во двор.

     Всю первую ночь мы просидели на ступеньках дворницкой, стараясь по силе
огня догадаться, кто берет верх.

     Внезапно среди ночи огонь стих.  Все насторожились. Эта тишина казалась
опаснее, чем ураганный  огонь. Но тянулась она недолго. Вскоре мы услышали в
кромешном  мраке  отдаленные  протяжные крики: "Передать  командиру!  Юнкера
накапливаются на крышах!"
     Крик становился все торопливее,  тревожнее: "Передать командиру! Юнкера
накапливаются  на  крышах!" Сразу сорвался  огонь,  и свинцовый  град  снова
захлестал по водосточным трубам и вывескам.

     К вечеру второго дня  загорелся дом "на стрелке",  где была аптека.  Он
горел разноцветным пламенем -- то желтым,  то  зеленым и синим, очевидно, от
медикаментов. Глухие взрывы ухали в его подвалах. От этих взрывов дом быстро
обрушился. Пламя упало, но едкий разноцветный дым клубился над пожарищем еще
несколько дней.
     В  нашем  доме начала коробиться  железная крыша  и задымились  оконные
рамы. Но, к счастью, дом не загорелся.
     Мы  задыхались, плакали от дыма,  обвязывали лица мокрыми  платками, но
это почти не помогало.
     На  третью ночь перестрелка  снова стихла,  и стало слышно, как  кто-то
кричал на бульваре неуверенным надсаженным голосом:

     -- Викжель (так тогда назывался "Всероссийский союз железнодорожников")
настоятельно  предлагает сторонам прекратить огонь  и выслать парламентеров!
Для переговоров о перемирии! Не стрелять! Посредник -- представитель Викжеля
-- будет ждать десять минут. Не стрелять!

     Наступила  неправдоподобная  тишина  --  такая,  что  было  слышно, как
скрежещут от ветра изорванные пулями вывески.

     В тусклом зареве догоравшей аптеки я смотрел на часы. Все молча следили
за мной.  Секундная стрелка бежала по кругу как будто быстрее,  чем  всегда.
Пять минут! Семь минут! Неужели юнкера не сдадутся? Десять минут!

     Прогремел  одинокий выстрел,  за  ним -- второй,  и сразу,  как  шквал,
нарастая, загрохотала перестрелка.
     Потом  со  стороны  Арбатской  площади  раздалось  несколько  пушечных,
ударов, и в соседнем доме за высоким брандмауэром  что-то  гулко обрушилось.
Над крышей дома, медленно завиваясь, поднялся столб огня.

     Как  выяснилось, юнкера подожгли соседний дом снарядами,  чтобы не дать
красногвардейцам  захватить  его. Дом этот,  говоря языком  военных реляций,
господствовал над местностью.

     Этот второй пожар был гораздо опаснее, чем пожар аптеки.  К нам на двор
уже летели, лязгая, искореженные  огнем железные листы и горящие головни. Мы
заливали их своими жалкими запасами воды.

     Старый пекарь уверял, что опасность пройдет, как только в соседнем доме
прогорит верхний этаж. Конечно, если не обрушится брандмауэр. Мы соглашались
с ним, хотя хорошо сознавали, что наше положение довольно отчаянное.

     В эту же ночь во двор, освещенный пожаром с такой силой, что была видна
каждая соринка на  камнях, через выбитое окно первого  этажа  каким-то чудом
пролез с  Тверского бульвара человек в подпоясанном солдатским кушаком сером
пиджаке,  с маузером на боку, в очках и  с  русой бородкой. Он  был похож на
Добролюбова.
     -- Спокойно!  -- крикнул  он.--  Жильцы  -- ко мне! Мы  договорились  с
юнкерами.  Сейчас и мы и они прекратим  огонь, чтобы  вывести из этого  дома
детей и  женщин. Только  детей  и женщин! Мужчин выпускать  не  будут.  Ваше
положение аховое,-- дом  с часу на час загорится. Поэтому мужчины, по-моему,
могут тоже рискнуть.  Но,  конечно, только  после  того,  как  выйдут дети и
женщины.  Выходить  через  Тверской  бульвар на  Бронную.  Идти  поодиночке.
Соберитесь в подворотне.

     Человек этот так же быстро исчез, как и появился.

     Все  собрались в  подворотне. Огонь  затих,  и  первой засеменила через
бульвар  наша  старая нянька  с  двумя девочками.  За ней побежали остальные
женщины.

     Пока женщины перебегали бульвар, красногвардейцы начали перекрикиваться
с юнкерами.
     -- Эй вы, темляки-сопляки! -- кричали красногвардейцы.-- Хватит дурить!
Бросай оружие!
     -- У нас присяга,-- кричали в ответ юнкера.

     -- Кому присягали? Керенскому? Он, сукин кот, удрал к немцам.

     -- России мы присягали, а не Керенскому!

     -- А мы и есть Россия! -- кричали красногвардейцы.-- Соображать надо!

     Как только прошли женщины, из подворотни выскочил старый пекарь. За ним
должен  был  бежать  я.  Но  сразу же со стороны  юнкеров ударила пулеметная
очередь и  отколола угол подворотни. Пекарь бросился  назад. Снова загремели
выстрелы и полетели на тротуар битый кирпич, стекло и щепки.

     Мы вернулись в дворницкую.

     Пекарь выругался и сказал мне:

     -- Эх,  кабы мы прорвались! Пошли бы с тобой в красногвардейцы. Тебя бы
со  мной  обязательно  взяли, хоть ты  и  студент. Как  ни  верти, а  Россия
останется одна. Наша Россия. А ихняя уже смердит ладаном.

     Я вспомнил  недавние крики красногвардейцев: "А мы и есть Россия!" -- и
внезапно с  необыкновенной ясностью  и  новизной представил себе  стертое от
частого произнесения  понятие "гуща народа". Да,  я принадлежу к  этой "гуще
народа". Я чувствую  себя своим  среди  этих мастеровых,  крестьян, рабочих,
солдат,  среди  того  великого  простонародья,  из  которого  вышли  и  Глеб
Успенский, и Лесков, и Никитин, и Горький, и тысячи талантливых наших людей.

     -- Ну что ж,-- ответил я пекарю.-- Мне без своего народа не жить. Это я
знаю.

     --  То-то! -- сказал  пекарь  и усмехнулся.--  Ты  одной  руки  с  нами
держись, милый. Не отставай.
     На  пятый день кончились продукты. До вечера мы  терпели, глотая слюну.
За стеной дворницкой догорал соседний дом.

     В нашем доме был маленький гастрономический магазин. Ничего  больше  не
оставалось, как взломать его. Задняя дверь магазина выходила во двор. Пекарь
сбил с нее топором замок, и мы по очереди бегали по ночам в
     этот магазин и набирали сколько могли колбас, консервов и сыра.
     Светило  зарево,  и  надо было  прятаться  за  прилавками,  чтобы через
разбитую витрину нас не заметили юнкера из "Униона". Кто знает, что им могло
прийти в голову.
     Первая  ночь  прошла  удачно, но на  вторую  в башне углового  дома  на
Бронной засел стрелок-красногвардеец. С этой башни наш двор был хорошо виден
при свете пожара, и  стрелок, сидя и покуривая,  постреливал по каждому, кто
появлялся во дворе.

     Как раз выпала моя очередь. В магазин я проскочил удачно,-- стрелок или
не заметил меня, или не успел выстрелить.

     До  сих  пор я  помню этот магазин.  На  проволоке  висели  обернутые в
серебряную  бумагу копченые колбасы.  Красные  круглые сыры на прилавке были
обильно политы хреном из разбитых пулями банок. На полу стояли едкие лужи из
уксуса,  смешанного  с коньяком и ликером. В  этих  лужах  плавали  твердые,
покрытые рыжеватым налетом маринованные белые грибы. Большая фаянсовая бочка
из-под грибов была расколота вдребезги.

     Я быстро сорвал несколько  длинных  колбас и  навалил их на  руки,  как
дрова.  Сверху  я положил  круглый,  как  колесо, толстый швейцарский  сыр и
несколько банок с консервами.
     Когда я бежал обратно через  двор, что-то зазвенело  у меня под руками,
но я не обратил на это внимания.
     Я вошел  в дворницкую, и единственная  женщина, оставшаяся с нами, жена
дворника, бледная и  болезненная,  вдруг дико  закричала.  Я сбросил на  пол
продукты и увидел, что руки у меня облиты густой кровью.

     Через  минуту  все  в дворницкой повалились от  хохота, хотя обстановка
никак  не располагала  к  этому.  Все хохотали и соскабливали  с меня густое
томатное пюре.
     Когда я  бежал обратно, стрелок все же  успел  выстрелить, пуля пробила
банку с консервами, и меня всего залило кроваво-красным томатом.

     Хлеба у нас не было ни крошки.  Острый сыр, копченые колбасы и консервы
с перцем мы ели без хлеба и запивали холодной водопроводной водой.

     Мой хозяин вспомнил, что  у него на кухне остался мешок черных сухарей.
Я вызвался пойти за ними.
     Я осторожно  поднялся по черной лестнице,  заваленной битым кирпичом. В
кухне  из простреленной  водопроводной  трубы текла вода, и на  полу  стояла
густая жижа размокшей штукатурки.
     Я  начал шарить в буфете, разыскивая  сухари.  В  это время  с бульвара
послышались крики и топот ног. Я пошел в свою комнату, чтобы посмотреть, что
случилось. По бульвару цепью бежали с винтовками  наперевес красногвардейцы.
Юнкера отходили, не отстреливаясь.

     Впервые я  видел бой так  близко, под самым  окном  своей комнаты. Меня
поразили лица людей  -- зеленые, с  ввалившимися глазами. Мне казалось,  что
эти люди ничего не видят и не понимают, оглушенные собственным криком.

     Я  оторвался  от окна,  когда  услышал на парадной лестнице  торопливый
топот сапог. С треском распахнулась дверь с лестницы в переднюю и  с размаху
ударилась в  стенку.  С потолка, посыпалась  известка.  Возбужденный.  голос
крикнул в передней:
     -- Митюха, тащи сюда пулемет!

     Я  обернулся.  В дверях стоял пожилой человек  в ушанке и с  пулеметной
лентой  через  плечо.  В  руках  у  него  была  винтовка.  Одно мгновение он
пристально и дико смотрел на меня, потом быстро вскинул винтовку и крикнул:

     -- Ни с места! Подыми руки!

     Я поднял руки.
     -- Чего там, папаша? -- спросил из коридора молодой голос.

     -- Попался один,-- ответил человек  в ушанке.-- Стрелял. Из окна по нас
стрелял, гад! В спину!
     Только сейчас  я сообразил, что на мне  надета потрепанная студенческая
тужурка,  и  вспомнил, что,  по. словам пекаря, у Никитских ворот на стороне
Временного правительства дралась студенческая дружина.

     В комнату вошел  молодой рабочий в натянутой на уши кепке. Он вразвалку
подошел ко мне, лениво взял мою правую руку и внимательно осмотрел ладонь.

     --  Видать,  не  стрелял,  папаша,--  сказал он добродушно.--  Пятна от
затвора нету. Рука чистая.
     --  Дурья твоя башка!  -- крикнул  человек в ушанке.--  А  ежели  он из
пистолета стрелял, а не из винтовки. И пистолет выкинул. Веди его во двор!

     -- Все возможно,-- ответил молодой рабочий и хлопнул меня по плечу.-- А
ну, шагай вперед! Да не дури.
     Я все время молчал. Почему -- не  знаю.  Очевидно, вся  обстановка была
настолько безнадежной,  что  оправдываться  было  просто  бессмысленно. Меня
застали  в  комнате  на втором этаже  у выбитого окна,  в доме,  только  что
захваченном  красногвардейцами. На мне была  измазанная известкой и покрытая
подозрительными  бурыми пятнами  от томата студенческая тужурка. Что бы я ни
сказал, мне бы все равно не поверили.
     Я молчал, сознавая, что  мое молчание  -- еще одна тяжелая улика против
меня.

     -- Упорный, черт!  --  сказал  человек  в  ушанке.-- Сразу  видать, что
принципиальный.
     Меня повели во  двор. Молодой красногвардеец подталкивал  меня  в спину
дулом винтовки.
     Двор  был полон красногвардейцев. Они  вытаскивали  из разбитого склада
ящики и наваливали из них баррикаду поперек Тверского бульвара.

     -- В чем дело? -- зашумели красногвардейцы и окружили меня и обоих моих
конвоиров.-- Кто такой?
     Человек в ушанке сказал, что я стрелял из окна им в спину.

     --  Разменять его!  --  закричал  веселым голосом  парень  с  хмельными
глазами.-- В штаб господа бога!
     -- Командира сюда!
     -- Нету командира!
     -- Где командир?
     -- Был приказ -- пленных не трогать!

     -- Так то пленных. А он в спину бил.

     -- За это один ответ -- расстрел на месте.

     -- Без командира нельзя, товарищи!

     -- Какой законник нашелся.  Ставь его к стенке! Меня потащили к стенке.
Из  дворницкой  выбежала  простоволосая  жена   дворника.  Она  бросилась  к
красногвардейцам и начала судорожно хватать их за руки.

     -- Сынки, товарищи! --  кричала она.-- Да это ж наш  жилец. Он в вас не
стрелял. Мне жизнь не нужна, я больная. Убейте лучше меня.

     -- Ты, мать, не смей  без разбору никого жалеть,-- рассудительно сказал
человек в ушанке.-- Мы тоже не душегубы. Уйди, не мешайся.

     Никогда я не мог понять - ни тогда, ни теперь - почему,  стоя у стены и
слушая,  как щелкают  затворы, я  ровно  ничего  не  испытывал. Была  ли  то
внезапная  душевная тупость или  остановка  сознания  --  не знаю. Я  только
пристально  смотрел на угол  подворотни, отбитый пулеметной очередью, и ни о
чем не думал.  Но почему-то  этот угол подворотни  я  запомнил в  мельчайших
подробностях.

     Я помню семь выбоин от пуль. Сверху выбоины были
     белые (там,  где  была  штукатурка), а  в глубине  -- красные  (где был
кирпич). Помню железную,  закрашенную белой  краской скобку  от  оборванного
звонка к дворнику, кусок электрического провода, привязанного к этой скобке,
нарисованную  на стене углем рожу с огромным носом и торчащими,  как  редкая
проволока, волосами и подпись под нею: "Обманули дурака на четыре кулака!"
     Мне казалось, что время  остановилось и я погружен в какую-то всемирную
немоту.  На самом же деле прошло несколько  секунд, и я услышал незнакомый и
вместе с тем будто бы очень знакомый голос:

     -- Какого дьявола расстреливаете! Забыли приказ? Убрать винтовки!

     Я  с  трудом  отвел глаза  от  угла подворотни,-- шея у меня нестерпимо
болела,-- и увидел человека с маузером, похожего на Добролюбова,-- того, что
приходил  к  нам  ночью,  чтобы вывести детей и женщин. Он был  бледен и  не
смотрел на меня.

     --  Отставить!  --  сказал  он   резко.--  Я  знаю  этого  человека.  В
студенческой   дружине  он  не  был.   Юнкера  наступают,  а  вы  галиматьей
занимаетесь.

     Человек  в ушанке схватил  меня за грудь, сильно встряхнул и сказал  со
злобой:
     -- Ну и матери  твоей черт! Чуть я совесть не замарал из-за тебя, дурья
твоя башка. Ты чего молчал? А еще студент,

     А молодой рабочий снова хлопнул меня по плечу и весело подмигнул:

     -- Катись с богом!
     На  улице  юнкера бросили ручную гранату.  Красногвардейцы,  прячась за
баррикадой,  начали выбегать на бульвар. Дом опустел. Опять  с  раздражающей
настойчивостью загремели пулеметы.
     Так я и не  узнал, кто  был  тот молодой командир с маузером, что  спас
детей и женщин из нашего дома и спас меня. Я не встречал его больше никогда.
А я узнал бы его среди десятков и сотен людей.

     В ночь  на шестой  день  нашей "пикитской  осады"  мы  все,  небритые и
охрипшие от холода, сидели, как всегда, на  ступеньках  дворницкой и гадали,
когда же окончится затяжной бой. Он как бы топтался на месте.

     Еще не было  того ожесточения, какое пришло после, во время гражданской
войны.  Красногвардейцы  дрались "на выдержку", уверенные  в  своей  победе,
зная, что нервы у юнкеров скоро сдадут.

     Новое  Советское   правительство  в  Петрограде  взяло  власть.  Страна
пластами  отваливалась от  Временного  правительства.  И это, конечно,  было
известно московским юнкерам. Их дело было проиграно. Пули, свистевшие вокруг
дома у Никитских ворот, были их последними пулями.

     Мы сидели и говорили  об этом. Поздняя ночь пахла дымом пожарищ. Зарева
гасли. Только в стороне Киевского вокзала небо еще затягивал мутный багровый
дым.
     Потом на севере, со стороны  Ходынки, появился воющий звук  снаряда. Он
прошел над Москвой, и грохот разрыва раздался в  стороне Кремля. Тотчас, как
по  команде,  остановился  огонь.  Очевидно,  и   красногвардейцы  и  юнкера
прислушивались и ждали второго взрыва, чтобы понять, куда бьет артиллерия.

     И вот он  пришел наконец, этот второй воющий и бесстрастный звук. Снова
взрыв блеснул в стороне Кремля.

     -- Неужто по Кремлю? -- тихо сказал старый пекарь. Архитектор вскочил.

     -- Никогда не поверю! --  закрячал он,-- Не может этого быть!  Никто не
посмеет поднять руку на Кремль.
     --  Понятно, никто не  посмеет,--  тихо согласился  пекарь.--  Это  для
острастки. Подождите, послушаем.
     Мы сидели, оцепенев. Мы ждали следующих выстрелов. Прошел час, но их не
было. Прошло два часа. Все молчало вокруг.

     Серый  свет начал просачиваться с  востока, зябкий  свет раннего  утра.
Было  необыкновенно тихо в Москве, так тихо, что  мы  слышали, как  шумит на
бульварах пламя газовых факелов.
     -- Похоже, конец,-- вполголоса заметил  старый пекарь.-- Надо бы  пойти
поглядеть.
     Мы осторожно вышли на Тверской бульвар.

     В  серой  изморози  и  дыму стояли  липы  с  перебитыми  ветками. Вдоль
бульвара до самого памятника Пушкину пылали траурные факелы разбитых газовых
фонарей. Весь бульвар  был густо опутан порванными  проводами.  Они  жалобно
звенели, качаясь и задевая о камни мостовой.  На трамвайных рельсах  лежала,
ощерив желтые зубы, убитая лошадь.
     Около наших ворот длинным  ручейком тянулась по камням замерзшая кровь.
Дома, изорванные пулеметным огнем, роняли из окон  острые  осколки стекла, и
вокруг все время слышалось его дребезжание.

     Во всю  ширину  бульвара шли к  Никитским воротам измученные молчаливые
красногвардейцы. Красные повязки на их рукавах скатались в  жгуты. Почти все
курили, и  огоньки папирос,  вспыхивая во  мгле, были похожи  на  беззвучную
ружейную перепалку.
     У кино "Унион" к фонарному столбу был привязан на древке белый флаг.

     Около флага под стеной дома шеренгой стояли юнкера в измятых фуражках и
серых от известки шинелях. Многие из них дремали, опираясь на винтовки.

     К юнкерам подошел  безоружный  человек  в кожаной  куртке.  Позади него
остановилось несколько красногвардейцев.

     Человек в кожаной куртке поднял руку и что-то негромко сказал юнкерам.

     От юнкеров отделился высокий офицер. Он снял шашку и  револьвер, бросил
все  это к ногам  человека в кожаной куртке,  отдал ему  честь, повернулся и
медленно, пошатываясь, пошел в сторону Арбатской площади.

     После него все юнкера начали по очереди подходить к человеку в  кожаной
куртке  и  складывать  к  его  ногам винтовки и патроны.  Потом  они  так же
медленно и  устало,  как  и офицер, шли по  Никитскому  бульвару  к  Арбату.
Некоторые на ходу срывали с себя погоны.
     Красногвардейцы молча,  с  суровыми напряженными  лицами,  смотрели  на
юнкеров. Не раздалось ни одного возгласа, ни одного слова.

     Все было кончено. С Тверской несся в холодной мгле ликующий  кимвальный
гром нескольких оркестров:
     Никто не даст нам избавленья,
     Ни бог, ни царь и не герой.
     Добьемся мы освобожденья
     Своею собственной рукой



     Восемнадцатый  год  пришел  в  оттепелях,  в  сером  снегу  и под таким
мглистым небом, что дым из заводских труб доходил до облаков, останавливался
и расползался под ними во все стороны тяжелыми клубами.

     На московских улицах все так же пахло типографской краской, а на стенах
висели сырые обрывки газет и плакатов.

     Сверху    на     все    эти    бумажные    клочья     клеили    декреты
Советского;правительства. Они были отпечатаны на рыхлой серой бумаге.

     День  за днем с  неумолимой последовательностью эти  резкие беспощадные
декреты  уничтожали  пласты  устоявшегося  обихода,   швыряли  их   прочь  и
провозглашали осяовы новой жизни.
     Пока  что  эту  жизнь  трудно  было  себе  представить.  Смена  понятий
происходила  так  неожиданно,  что  простое  наше  существование  теряло  по
временам  реальность и становилось зыбким, как марево. Холодок  подкатывал к
сердцу. Слабых духом людей просто мотало, как пьяных.
     Моя комната у Никитских ворот была разрушена обстрелами. Я перебрался в
Гранатный переулок, в  скучный  кирпичный  флигель, рядом с тем домом, где я
родился двадцать  пять лет назад. Я  поселился у мрачной вдовы.  Она сдавала
комнаты только курсисткам и студентам.

     К  моей  соседке,  веснушчатой  курсистке  Липочке,  дочери   сельского
учителя,  часто  приезжали  из-под  Рязани  деревенские  ее  родственники  и
знакомые. Они привозили с собой запах мороза, яблок и зипунов.

     Я  расспрашивал  их  о  деревне.  Они  осторожно вздыхали  и вполголоса
говорили, что в деревне не поймешь что. Вроде как пошла большая вода, а чего
потом будет -- неизвестно.  Или разлив покроет землю  плодородным слоем, или
смоет начисто  посевы.  Вот  так, мол, и  деревня -- вся в страхе и радости.
Главное, мужик взял землю. Теперь ее не оторвешь у него с руками.

     Запах  яблок был  крепкий,  от  зипунов  исходило ощущение прочности  и
тепла, и почему-то от этого становилось спокойнее на душе.

     Еще в сентябре,  когда я вернулся из Копани,  я  поступил  репортером в
газету  "Власть  народа". Это  была одна  из газет с короткой  жизнью. Таких
газет народилось тогда довольно много. Потом их быстро прикрыли.

     Газету издавала партия народных  социалистов,  так называемых "энесов".
Даже  некоторые  сотрудники  газеты  плохо  представляли  себе  расплывчатую
программу  этой  партии.  Мы  знали  только,  что  во  главе  газеты  стояли
подчеркнуто  интеллигентные  люди,  полные  либеральных   порывов,  свершить
которые им не дано.

     Руководила  газетой  властная  и  красивая  пожилая "энеска"  Екатерина
Кускова.  Она говорила  низким цыганским  голосом.  На  нас, репортеров, она
смотрела  свысока  и неодобрительно,  особенно после того, как  на дверях ее
кабинета появилась надпись химическим карандашом:
     Ку-ку, ку-ку, кукушечка,
     Напрасно не кукуй!
     Мадам Кускова, душечка,
     О прошлом не тоскуй.
     От меня, как  и  от других  репортеров,  редакция  "Власть  народа"  не
требовала  тенденциозности,--  то  было дело статейщиков и "передовиков".  Я
напропалую жил бессонной  газетной жизнью  среди  крупных и  малых  событий,
сенсаций,   диспутов,   массовых   революционных   действий   на   площадях,
демонстраций и уличных перестрелок.
     Острый  воздух  революционной  зимы  кружил голову.  Туманная романтика
бушевала в наших  сердцах.  Я  не мог  и  не  хотел  ей противиться. Вера во
всенародное счастье горела  непотухающей зарей над всклокоченной жизнью. Оно
должно было непременно прийти, это всенародное счастье. Нам наивно казалось,
что порукой этому было наше желание стать его устроителями и свидетелями.

     В  стихах и  прозе  искали всемирности. Во  многих явлениях  стремились
увидеть перекличку эпох. Далекие отсветы  французской  революции,  восстания
декабристов, Парижской коммуны и революции 1905 года падали на современность
и делали ее более живописной.
     Даже в противоречивых стихах Верхарна (я им в ту пору увлекался) горело
старое революционное пламя:
     Туда, где над площадью нож гильотины,
     Где дико по улицам рыщет набат,
     Мечты, обезумев, летят!
     Вся тогдашняя путаница и  лихорадка мысли  была оправдана  молодостью и
жаждой  поскорей  увидеть   новое.   Недавние   мои  размышления,  рожденные
беспокойной  юностью  и, в  особенности,  войной, потускнели. События как бы
отбросили меня на десять лет назад, в  пору незрелых детских  увлечений. Мне
казалось, что я поглупел. Почва  уходила  из-под  ног.  Невозможность  найти
устойчивое отношение к тому,  что  происходило вокруг,  смущала меня  и даже
временами бесила.

     А  это происходящее то радовало и  восхищало, то казалось  неверным, то
великим, то подменявшим это величие  ненужной  жестокостью,  то светлым,  то
туманным и грозным, как небо, покрытое свитками багровых туч.

     Одно  только  было ясно -- жизнь расквиталась с прошлым и прорывается к
новым устоям.  А они должны были быть,  конечно, свободными и справедливыми,
должны  были  поднять человека на небывалую высоту и дать  расцвет  всем его
возможностям. Революция, по моему мнению, должна была  открыть равное  право
на существование всему, что внутренне обогащало человека.

     Я видел величайшее значение революции в том, что она смело извлекала из
множества явлений  жизни и  культуры все ценное для  роста  нашего духа. Мне
говорили, что в этом -- последствие революции, а не ее цель. Но я думал, что
цель существует для последствий. Эту истину отрицать было нельзя.

     Из  всех  "энесов",  работавших  в  редакции,  мы,  газетная  молодежь,
подружились только с писателем Михаилом Осоргиным. Он вернулся из эмиграции,
был растерян и с трудом разбирался в событиях.  Эта растерянность отражалась
даже в его глазах, болезненных и светлых.
     Со  всеми он был  снисходителен  и ласков,  всем и всему  верил.  В его
облике, даже в утомленном голосе, сквозила сдержанная грусть. Он тосковал по
Италии, где провел много лет. В России он жил как бы спросонок.

     Мы  иногда  уговаривали его  возвратиться в  Италию,  говорили, что ему
нечего  здесь  делать,  что  там  он  по  крайней  мере  будет  писать  свои
бесхитростные рассказы. Осоргин виновато отвечал:

     -- Поймите же, что я русский и до спазмы в сердце люблю Россию. Но я ее
сейчас не узнаю. Иногда я  думаю,-- да полно, Россия ли это? Изменилась даже
самая  тональность русской речи.  Сейчас я рвусь  в Италию,  но там  я  буду
страшно тосковать по России. Очевидно, я человек конченый.

     Особенно терялся  Осоргин,  когда в редакцию врывался,  перекрывая всех
своим гремящим и хрипловатым голосом и табачным кашлем, "король репортеров",
вездесущий старик Гиляровский.

     --  Молокососы!  --  кричал  он  нам,  молодым  газетчикам.--  "Энесы"!
Трухлявые либералы! О русском народе вы знаете не больше, чем эта дура мадам
Кускова. "Же не вэ па, же не сэ па,  же не манж па кэ ля репа!" От газетного
листа должно разить  таким жаром, чтоб его  трудно было в руках удержать.  В
газете должны  быть  такие речи, чтобы у читателя спирало дыхание. А вы  что
делаете? Мямлите! Вам бы писать романы о малокровных девицах. Я знаю русский
народ. Он вам еще покажет, где раки зимуют!
     Осоргин виновато улыбался, а Кускова в сердцах захлопывала дверь своего
кабинета. Гиляровский подмигивал на дверь и говорил внятным шепотом:

     -- Можно, конечно, делать политику и за дамским бюро на паучьих ножках.
И  проливать слезы над собственной статьей о  русском  мужике.  Да от одного
мужицкого слова всех  вас хватит кондрашка! Тоже народники! Прощайте! Другим
разом зайду. Сейчас что-то неохота с вами балакать.

     Он  уходил,  но в  редакции  еще  некоторое  время стояла настороженная
тишина,-- боялись, как бы старик не вернулся.

     Мы, газетная молодежь, любили Гиляровского за его шумную талантливость,
неистощимую выдумку,  за  стариковскую  его  отчаянность.  И  он  нас  любил
по-своему, посмеиваясь над нами.
     Из "Власти  народа"  он шел  в какую-нибудь ближайшую редакцию. Там он,
смотря по  обстоятельствам,  или устраивал очередной разгром,  или набирался
новостей,  или  предавался  воспоминаниям  о  Чехове,  Куприне,  Шаляпине  и
генерале Скобелеве.

     Встречаясь  со  мной,  он говорил,  глядя  на  меня  круглыми  гневными
глазами:

     --  Пора уже переходить, молодой человек, с петита на корпус, а потом и
на  жирный  шрифт. Петит --  это  газета, корпус  -- поэзия, жирный шрифт --
проза. Привяжите себя к стулу ремнями и работайте.

     Этот  сивоусый старик в  казацком жупане  и смушковой шапке олицетворял
русский размах, смекалку, лукавство и доброту. Он был не только журналистом,
но   и  поэтом,  прозаиком,  ценителем  живописи  и   знаменитым  московским
хлебосолом. Выдумки, экспромты, розыгрыши и шутки переполняли его. Без этого
он наверняка бы зачах.
     Громогласный этот человек был настоящим ребенком.

     Он, например, любил посылать письма по несуществующим адресам в  разные
заманчивые страны -- в Австралию или республику Коста-Рика. Письма, не найдя
адресата, возвращались обратно  в Москву  со множеством  цветных  наклеек  и
штемпелей на разных языках.
     Старик тщательно рассматривал эти письма и  даже  нюхал  их,  будто они
могли пахнуть тропическими плодами. Но письма пахли сургучом и кожей.

     Кто знает,  может быть, эти письма  были горестной подменой его мечты о
том, чтобы вот так -- балагуря, похлопывая по плечу кучеров фиакров в Париже
и негритянских королей на берегах Замбези и  угощая  их нюхательным табачком
-- совершить поездку вокруг света и набраться таких впечатлений, что от них,
конечно, ахнет и окосеет старушка Москва.

     Революцию старик Гиляровский  встретил как крупнейшую газетную сенсацию
и  разворот  русского бунтарского  духа.  Он искал ее  истоки  в  разинщине,
пугачевщине,  в крестьянских бунтах и  "красных петухах". "Сарынь  на кичку,
ядреный лапоть", "Размахнись, рука, раззудись, плечо!"

     Он досконально знал  жизнь города, особенно ту потаенную, что старалась
быть   подальше   от    глаз   Советской    власти:   цыганские    дома    в
Покровском-Стрешневе,  сектантские молельни  у  Рогожской  заставы,  игорные
притоны  на  Брестских улицах, завывающие сборища  эстетов в доме Перцова  у
храма Христа Спасителя. Там верховодил некий картавый поэт с длинной детской
челкой. Он  носил смокинг и  монокль и был так хрупок, что с ним было опасно
здороваться  за  руку,-- всегда  казалось, что его нежная  прозрачная ладонь
останется в вашей руке, как реликвия.

     Время  еще  не  отстоялось. В нем  соседствовало  много несовместимых и
неожиданных людей. Сейчас они были
     заметнее,  чем раньше.  Революция  вытряхнула  их  из  углов  и  сильно
взболтала, как взбалтывают бочку с застоявшейся водой. Тогда внезапно со дна
взлетает  песок,  листики,  отломанные ветки,  жуки  и личинки.  И  все  это
вертится  и носится в водовороте, пересекаясь и  сталкиваясь, пока не осядет
на дно.

     В то молодое революционное  время много интересных  людей  собиралось в
кафе журналистов на Столешниковом переулке. Под это кафе журналисты  сняли в
складчину пустующую квартиру на третьем этаже. Там ночи  напролет длилось за
крошечными столиками дымное и веселое собрание.

     В этом кафе можно было  встретить  Андрея  Белого и меньшевика Мартова,
Брюсова и  Бальмонта, слепого вождя московских анархистов Черного и писателя
Шмелева,  артистку   Роксанову--первую   чеховскую   "чайку",   Максимилиана
Волошина,  Потапенко,  поэта,  Агнивцева и многих  журналистов и литераторов
всех возрастов, взглядов и характеров.
     Добродушный Агнивцев пел свои немудрые песенки. Огромный желтый галстук
был завязан  бантом на длинной  шее  Агнивцева, а  его  широченные клетчатые
брюки были всегда прожжены папиросами.
     В эмалированных кружках дымился горький, как хина, кофе.  Его горечь не
мог  перебить  даже  сахарин. То тут,  то  там вспыхивали  бешеные  споры, а
изредка в их шум врезался оглушительный треск пощечины.

     Чаще  всего  получал  пощечины  благообразный и  ядовитый  журналист  с
крашеной бородой. Он шипел, как змея, и обливал  все и всех  без  исключения
бешеным ядом.

     Эти пощечины были опасны в пожарном отношении,
     так  как  журналист  с крашеной  бородой  никогда  не вынимал  изо  рта
раскаленную трубку. При  каждой пощечине трубка  вылетала  у него  изо  рта,
проносилась, вертясь, как фейерверк, над головами посетителей и роняла куски
горящего табака. Тотчас  запах  паленой  шерсти распространялся вокруг.  Все
торопливо тушили прогорающие пиджаки, брюки и скатерти. Журналист с крашеной
бородой  невозмутимо подбирал  трубку,  набивал  ее,  раскуривал  и  уходил,
сообщая  во всеуслышание,  что  он передает  этот  возмутительный случай  на
рассмотрение товарищеского суда.
     --  К дьяволу! --  кричали  посетители  кафе.--  Хоть  в  революционный
трибунал! Вон! Надоело! Провокатор!
     Однажды в  кафе  зашел  поэт  Максимилиан Волошин --рыжебородый, плотно
околоченный и близорукий человек.  Он  пригласил всех нас на  свой  доклад о
поэзии в театр в саду Эрмитажа.
     Пошло всего несколько человек. Остальные не могли оторваться от  бурных
политических схваток за шаткими столиками.

     Я пошел  в Эрмитаж. Кончался  март. В  саду было темно,  тихо.  Деревья
роняли оттаявший снег.
     Я  услышал  запах перепрелой листвы,  похожий  на слабое дыхание  вина,
запах  растительной  горечи  и  оттаявших  прошлогодних  цветов.  Он как  бы
просачивался  сквозь  влажную  землю,  заброшенную,  бесприютную,  давно  не
тронутую лопатой.

     Человек  в  то  время  забыл  о  природе.  Слова  гремели  над страной,
настойчиво призывая к борьбе, негодуя.  радуясь,  обличая,  угрожая  врагам.
Вокруг  этих слов. как  вокруг магнитного  поля,  стягивались  миллионы.  Их
призывали одновременно разрушать и созидать.
     Было время внезапных решений и взбаламученности. Было не до природы. Но
все  так же  смутно шумели покинутые  леса и лед на реках  синел и наливался
водой. Все тот же  сумрачный  мохнатый иней покрывал пасмурным утром липы на
московских бульварах.  Все так  же  покорно гасли  закаты и  звезды боязливо
мерцали по  ночам, как бы понимая,  что  людям -- даже астрономам и поэтам--
сейчас совсем не до них.

     Каждый  был  захвачен  и оглушен бурей,  шумевшей  в  его  сознании. На
природу  человек не взглядывал. А если и смотрел иногда, то  остановившимися
глазами, ничего не видя.
     Иные радости  и страсти завладели  людьми.  Даже  любовь,  простая, как
воздух,  и  безусловная, как  солнечный  свет,  порой уступала место  потоку
событий и ощущалась как сентиментальная болезнь.

     Верность долгу  требовала  отказа  от  неуместных,  а  порой  и опасных
сердечных  порывов.  Эти  порывы  были  отодвинуты  в  отдаленное   будущее.
Исполинские потрясения  и перестройки брали все  силы.  Ни  одного грамма их
нельзя  было  терять  напрасно.  Напрасно?  Жертва  любовью  была,  конечно,
непомерной и героической, особенно если человек сознавал, чем он жертвует.

     На чем бы  ни останавливалась  мысль в  то  время -- на любви,  поэзии,
смысле происходящего,-- я ловил себя на неясности оценок. Я стремился скорей
добиться этой ясности. Иначе мне, как и каждому, трудно было жить. Но вскоре
я понял, что,  очевидно, еще не пришло мое время. Слишком  еще хаотична была
жизнь, и  надо  было выждать, пока  наконец из  этого хаоса возникнут  черты
нового строя.

     Доклад Волошина внес  еще большее  смятение.  Театр был почти пуст.  От
промозглого холода сводило руки. Несколько пыльных электрических лампочек то
гасло, то тускло разгоралось под потолком. В зале висел коричневый туман.

     Волошин говорил  как бы  для  себя,  забыв о слушателях.  Он говорил  о
войне, о железном времени, завладевшем миром, и спрашивал глухим трагическим
голосом,  вглядываясь в  глубину  пустого зала,--  да полно, нужны  ли этому
тяжкому веку поэты и художники?
     В Англии повесили лучших ирландских  поэтов. Во Франции в первые же дни
войны погибло  триста  поэтов.  Один  французский  генерал,  считавший  себя
любителем и знатоком поэзии, сказал:
     -- Пускайте этих восторженных юношей  в атаку в первых рядах. Пусть они
зажигают и ведут за собою солдат.

     Верхарн вопреки смыслу всей своей жизни был вынужден  ненавидеть.  Жюль
Леметр, потрясенный  нелепостями войны,  заболел  и  разучился читать. Он не
различал смысла знаков и начал наново учиться читать по складам.

     Страшный список  злодеяний войны против искусства все  возрастал. Голос
Волошина становился все глуше.

     Пусть так. Но в чем же выход?

     Об этом Волошин не сказал ни слова.

     Среди завсегдатаев кафе встречалось много удивительных людей. Каждый из
них  был  скроен  на  свой лад, а  все вместе  они составляли насмешливое  и
беспощадное племя газетчиков.
     Несколько особняком держался только молодой писатель, волгарь из города
Вольска, Александр Яковлев.
     Яковлев был  знатоком крестьянской  жизни и  писал  о ней  превосходные
очерки. Все  относились  к  этому застенчивому  и  молчаливому  человеку  со
сдержанным   уважением.   Оно   вызывалось  не  только  его  умением  писать
превосходные очерки,  но и редкой способностью Яковлева во время  тогдашнего
полного развала на железных дорогах пробираться в самые глухие углы России и
возвращаться  оттуда  невредимым.  Для   этого  нужны  были  выносливость  и
смелость. Почти каждая поездка была связана со смертельным риском.

     Армия демобилизованных валила по  железным дорогам, круша все  на своем
бесшабашном пути.  В  поездах было разбито и ободрано все,  что только можно
разбить  и ободрать. Даже из крыш выламывали заржавленные железные листы. На
Сухаревке  шел  оживленный торг вагонными умывальниками, зеркалами и кусками
красного потертого плюша, вырезанными из вагонных диванов.

     Множество бандитов, переодетых солдатами, подбивало демобилизованных на
бесчинства.  На станциях били окна, разбирали на дрова для паровозов заборы,
а  иногда и  целые дома  железнодорожников. О  ближайших к полотну кладбищах
нечего и  говорить,-- в  первую очередь в паровозные топки летели  кресты  с
могил. Заржавленные кладбищенские венки из  жестяных  лилий  и  роз  солдаты
прикручивали проволокой  в виде  украшения  к  вагонам.  В  этих розах уныло
посвистывал поездной ветер.
     Станционные служащие разбегались гораздо раньше, чем на входные стрелки
с  разбойничьим свистом,  ревом  гармоник и граммофонов и пулеметной пальбой
втягивались, прогибая рельсы, эшелоны с демобилизованными. Малейшая задержка
эшелона кончалась жестокой  расправой  над дежурным по станции. Многоголосый
вопль:
     "Крути, Гаврила!" -- заставлял бледнеть машинистов.

     Всех штатских, "цивильных", "гражданских" и "стрюцких"  людей, если они
каким-нибудь  чудом проникали в эшелон, обыкновенно выбрасывали  в  пути под
откос.
     Яковлева выбрасывали три раза, но он уцелел.

     Самое  удивительное заключалось в том, что Яковлев возвращался из  этих
смертоносных    путешествий   посвежевший,   возбужденный,   навидавшись   и
наслушавшись необыкновенных вещей, и говорил,  что все  можно отдать за этот
бесценный материал для писателя.
     Яковлев  пробирался в  самые замшелые,  наглухо  отрезанные  от  Москвы
городки, вроде  какого-нибудь Хвалынска, Сарапуля или Сердобска, в те места,
что стали почти мифическими. Не верилось даже, что они существуют.

     Россия как бы вновь распалась на мелкие удельные земли, отрезанные друг
от  друга бездорожьем, прерванной  почтовой  и телеграфной  связью,  лесами,
болотами, разобранными мостами и внезапно удлинившимся пространством.

     В этих глухих углах провозглашались доморощенные республики, печатались
в  уездных  типографиях свои деньги (чаще всего вместо денег ходили почтовые
марки).
     Все  это перепуталось с остатками прошлого -- с бальзамином на окошках,
колокольным перезвоном, молебнами и свадьбами под хмельной салют из обрезов,
с  равнинами  тощих  хлебов, ядовито желтевших  сурепкой, и с разговорами  о
кончине мира, когда от России  останется только "черная ночь  да три  столба
дыма".

     Обо всем этом Яковлев рассказывал  со  вкусом, неторопливо, с  повадкой
шорника, умело прошивающего чересседельник цветной суровой дратвой.

     С  тех пор мы изредка встречались с Яковлевым в разные годы. Он  всегда
поражал   меня   необыкновенной  незлобивостью  и   беззаветной   любовью  к
простонародной России.  Недаром, умирая, он  завещал похоронить  себя  не  в
Москве, а над Волгой в своем родном Вольске.

     Изредка  появлялся в кафе человек  в шляпе с отвисшими полями. Кажется,
он был некоторое время сотрудником не то тульской, не то орловской газеты.

     У этого человека  было забавное происшествие с Пришвиным. О нем Пришвин
любил рассказывать как о случае, вполне фантастическом.

     Пришвин переезжал  из Ельца  в Москву. В то  время на  узловых станциях
свирепствовали заградительные отряды балтийских матросов.

     Все вещи, рукописи и книги Пришвин зашил в тюки и втащил их в вагон. На
какой-то  узловой станции  около  Орла  матросы  из  заградительного  отряда
отобрали у Пришвина, несмотря на уговоры и просьбы, эти тюки.

     Пришвин бросился на вокзал к начальнику отряда. То был скуластый матрос
с маузером на  боку и оловянной серьгой в ухе.  Он ел деревянной ложкой, как
кашу, соленую камсу и не пожелал разговаривать с Пришвиным.

     -- Конечно, интеллигент! -- сказал он.--  А будешь вякать, так  арестую
за  саботаж. И  еще неизвестно,  по какой  статье  тебя  возьмет  за  грудки
революционный трибунал. Так что ты, приятель, топай отсюда, пока цел.

     Вслед  за Пришвиным  вошел  к  начальнику  человек в шляпе  с отвисшими
полями. Он остановился в дверях и сказал тихо, но внятно:

     -- Немедленно верните этому гражданину вещи.

     -- А это что еще за шпендик в шляпе?  -- спросил матрос.-- Кто ты есть,
что можешь мне приказывать?
     -- Я  Магалиф,-- так же  тихо и внятно ответил человек,  не  спуская  с
матроса глаз.
     Матрос поперхнулся камсой и встал.

     -- Извиняюсь,-- сказал он вкрадчивым голосом.--  Мои братишки,  видать,
напутали. Запарились.  Лобов!  --  закричал он  громоподобно.-- Вернуть вещи
этому  гражданину! Сам  уполномоченный  Магалифа  приказал.  Понятно? Снести
обратно в вагон. Живо! Хватаете у всех подряд, брашпиль вам в рот!

     На  платформе Пришвин начал благодарить  невзрачного человека, но тот в
ответ  только  посоветовал  Пришвину  написать  на   всех  тюках  химическим
карандашом слово "фольклор".
     --  Русский  человек,--   объяснил  он,--   с  уважением   относится  к
непонятным, особенно к  иностранным  словам. После этого никто  ваши вещи не
тронет. Я за это ручаюсь.
     -- Извините мое невежество,--  спросил Пришвин,--  но что это за мощное
учреждение --  вот  этот самый Магалиф --  которое вы  собой  представляете?
Почему  одно упоминание  о нем так  ошеломляюще  действует на заградительные
отряды?

     Человек виновато улыбнулся.

     --  Это  не  учреждение,-- ответил он.--  Это  моя фамилия.  Она иногда
помогает.

     Пришвин расхохотался.
     Он послушался Магалифа и написал на тюках загадочное  слово "фольклор".
С тех пор ни один заградительный отряд не решился тронуть эти тюки.

     Тогда впервые начали входить в  силу нелепые сокращения названий. Через
несколько лет  их количество  приобрело уже  характер  катастрофы  и грозило
превратить  русскую  речь  в  подобие  косноязычного   международного  языка
"волапюк".

     Каждый  вечер  в  кафе входил,  протирая  запотевшие  выпуклые  очки  и
натыкаясь  сослепу  на  столики,  известный  московский  книголюб  журналист
Щелкунов.  Он  притаскивал с собой тяжеленные пачки  пыльных книг, связанные
обрывками телефонного провода.
     Щелкунов снимал старомодное пальто с вытертым
     бархатным воротником, осторожно  вешал  его на  гвоздь, и  тотчас  кафе
наполнялось отчаянным кошачьим писком.

     Щелкунов подбирал на улицах брошенных котят, рассовывал их  по карманам
пальто, ходил с ними по городу и только поздним вечером притаскивал голодных
котят домой и сдавал с рук на руки своей жене.

     Щелкунов был похож на земского доктора. Всегда  мокрая его бородка была
всклокочена, а  пиджак висел мешком под тяжестью карманов, набитых книгами и
рукописями.
     Тогда  еще  не  было автоматических ручек, и  Щелкунов носил  в кармане
чернильницу  "Ванька-встанька"  и  несколько  гусиных перьев. Карандашом  он
писать не  мог, и, кажется, один только  я понимал его и  не посмеивался над
этим его свойством и над гусиными перьями.  Все написанное карандашом всегда
казалось  мне небрежным и  недоделанным. Я считал,  что четкая мысль требует
четкого написания.  Если бы можно, то я писал  бы  только китайской тушью на
плотной бумаге.

     Щелкунов садился  за  столик, тщательно  очинял  гусиное  перо  лезвием
бритвы   и   начинал,   посапывая,  писать   заметки  почерком,  похожим  на
допетровскую вязь.

     Писал  он  о  ценных  книгах, находках  знаменитых  картин,  выставках,
библиографических новостях и о всяческих раритетах.

     С раннего утра он выходил на добычу за книгами и новостями, и его можно
было встретить в самых неожиданных местах Москвы.

     В его  памятной книжке было записано множество адресов божьих старушек,
бывших приказчиков книжных магазинов,  переплетчиков, скупщиков краденого  и
книгонош. Это были поставщики  книг. Жили они преимущественно на окраинах --
в Измайлове, Черкизове, Котлах, за Пресней. И Щелкунов объезжал их где мощно
на трамвае, но большей частью обходил пешком.

     У  него было какое-то шестое чувство книги. Он долго и осторожно петлял
по следу  за  редкой  книгой,  как  охотничья  собака  за дичью. Он  был  не
единственным книголюбом в Москве. Зная его  свойство безошибочно  отыскивать
редкости,  остальные  книголюбы и  букинисты зорко следили  за ним и не  раз
пытались  перехватить  его  добычу. Поэтому  Щелкунову приходилось постоянно
путать  следы  и  сбивать  с  толку  преследователей.  Это азартное  занятие
выработало у него черты конспиратора.
     Может  быть,  поэтому  он  и  говорил  обо  всем  придушенным  шепотом,
подозрительно поблескивая узкими татарскими глазами.

     --  Похоже,-- вполголоса говорил он за  столиком, заставляя собеседника
вплотную  придвинуться  к себе,--  что на  днях я найду тайник, где спрятана
библиотека Ивана Грозного. Только, избави бог, чтобы  не узнал  Луначарский.
Онемейте!
     Если  кто-нибудь  приносил   Щелкунову  для  оценки  редкую  книгу,  он
перелистывал  ее, даже как будто принюхивался к ней, потом криво усмехался и
говорил:

     -- Широко известное издание. Можете купить  в любой день на развале под
Китайгородской стеной.  Вы просто  обмишурились.  Мне вас жаль. Но, в общем,
могу  обменять эту  книжицу на первое издание  "Пестрых  рассказов" Чехонте.
Хотите?  Как  так  не  хотите?! Через год пожалеете.  Ну,  ладно! Даю  тогда
итальянское издание Марко Поло. Завтра получите.
     При  этом Щелкунов,  не дожидаясь согласия  наивного  владельца, прятал
редкую книжицу  в  пухлый  портфель,  защелкивал замок  и  озирался,  норовя
поскорее удрать. На моей памяти не было случая, чтобы какому-нибудь
     простаку   удалось   вырвать  обратно   книгу,  потонувшую  в  портфеле
Щелкунова.
     Не помогали  даже скандалы.  При первых же признаках скандала  Щелкунов
молча одевался  и, тяжело  ступая,  нагнув  голову, как бык, уходил из кафе.
Никакая  сила  не могла  остановить его.  При этом он упорно молчал,  тяжело
сопел и был глух даже к самым страшным оскорблениям.

     Однажды  Щелкунов предложил мне пойти  вместе с ним  в ночлежный дом  у
Виндавского вокзала. Там жил опустившийся  тульский  поэт-самоучка. Щелкунов
надеялся выудить у него ценные книги и рукописи.

     Мы   поехали   к  Виндавскому  вокзалу   на   трамвае,  но   сошли   из
предосторожности за одну остановку  до ночлежного дома.  По  каким-то  своим
признакам Щелкунов подозревал, что  вековечные его враги -- торговцы книгами
-- именно сегодня подкараулят его и перехватят тульского поэта.

     Вдруг Щелкунов  схватил  меня за руку и потащил к  афишному  столбу. Мы
спрятались за столбом, и Щелкунов, задыхаясь, сказал:

     -- Стоит, маклак! Вон,  видите,  на  тротуаре против ночлежки. Старик в
рваной панаме, с козлиной бородой. Я взял вас, чтобы вы мне помогли.

     -- Чем же я могу помочь?
     -- Я зайду в аптеку, оттуда из окна хорошо видно ночлежку. А вы уведите
его. Я пережду в аптеке. Если он заметит, что я вошел  в ночлежку, тогда мне
каюк! Я искал этого чертового поэта два месяца.

     -- Да как же я его уведу?
     -- Прикиньтесь  сыщиком. Он  не  выдержит. У  него рыльце в пуху. Я сам
покупал у него книги, украденные из Исторического музея.

     Щелкунов не дал мне опомниться и скрылся в аптеке.

     Ничего не оставалось, как разыграть из себя сыщика. Но как?

     Я надвинул на  глаза  кепку,  засунул  руки  в  карманы и  расхлябанной
походкой подошел к ночлежному дому. Не доходя нескольких  шагов до старика в
панаме,  я  остановился,  прислонился  к  забору  и  начал с  неестественным
вниманием рассматривать ночлежку  -- старый четырехэтажный дом  с трещиной в
стене  от   крыши  до  самого  подвала.  На  дверях  ночлежки  было  прибито
объявление, написанное вперемежку синим и красным карандашом:

     "Предупреждение входящим: по всем этажам тихий ход!"

     Старик  в панаме покосился на меня. Я стоял  с равнодушным и,  как  мне
казалось, даже  несколько наглым  лицом, потом внимательно,  якобы  стараясь
скрыть  это от старика, начал смотреть  на свою слегка согнутую  ладонь, как
будто в ладони у меня была зажата фотография.

     Старик быстро отвернулся, потоптался и начал боком отходить.  Но в  это
время он сделал непростительную ошибку -- вынул портсигар и закурил.

     Я пошел вслед за стариком, глядя ему в спину. По страшному напряжению в
этой худосочной спине  я понял,  что старик изо всех сил сдерживается, чтобы
не броситься бежать. Я догнал старика и вежливо окликнул его:

     -- Позвольте прикурить, гражданин.

     И  тут  произошло  нечто непонятное, испугавшее меня самого.  Старик  в
панаме вскрикнул, сделал  огромный прыжок  в сторону,  быстро  побежал,  как
краб, на согнутых ногах и бесследно исчез в соседней подворотне.

     Щелкунов потирал пухлые руки.

     Ему удалось купить у тульского поэта письмо Льва
     Толстого  и  опередить  профессионалов-книголюбов.  Я  же  был  зол  на
Щелкунова, на всю  эту  глупейшую историю и поклялся больше со Щелкуновым не
связываться.
     Я  думал,  что  Щелкунов,  как  большинство  собирателей  книг, сам  не
успевает читать их, что книги его  интересуют  только как коллекционера, вне
зависимости от их содержания, но вскоре оказалось, что это не так.

     Щелкунов прочел в кафе журналистов доклад по истории книги. Этот доклад
можно было бы назвать поэмой о книге, восторженным славословием в ее честь.

     Книга  была,  по его словам, единственной  хранительницей  человеческой
мысли и передатчицей ее  из  века  в  век,  из  поколения в  поколение.  Она
проносила мысль сквозь  все времена в первозданной ее чистоте и многообразии
оттенков, как бы только что рожденную.
     Книга, созданная руками человека, стала такой  же категорией  вечности,
как пространство и время. Смертный. человек создал бессмертную ценность.  Но
за сутолокой жизни мы об этом всегда забываем.

     Мы  вникаем  в  каденцию  медлительных  стихов  Гомера,  и  перед  нами
происходит  чудо --  тысячелетний окаменелый гомеровский  посох распускается
цветами живой поэзии.
     Первое наше прикосновение к  мысли, дошедшей до нас из немыслимой дали,
бывает  всегда  свежим  и  лишенным  одряхления. Мы, люди  двадцатого  века,
воспринимаем ее с  такой же новизной и непосредственностью, как воспринимали
наши пращуры.
     Века  ушли  в  непроницаемый  туман.  Только человеческая  мысль  резко
сверкает в нем, подобно голубой звезде  Веге, как  бы вобравшей в себя  весь
свет мирового пространства. Никакие  "черные  угольные мешки"  вселенной  не
смогут  затмить  свет этой  чистейшей звезды.  Точно так  же никакие провалы
истории и  глухие пространства времен не в состоянии уничтожить человеческую
мысль, закрепленную в сотнях, тысячах и миллионах рукописей и книг.

     Щелкунов  был  уверен,  что на  земле, особенно  в  древних  библейских
странах, есть еще не найденные манускрипты. Находка их обогатит человечество
неведомыми философскими системами и перлами поэзии. Нашли же недавно в горах
Синая  древний  город,  построенный  Птоломеями.  Он  был  сокрыт  в  жарких
пустынных   ущельях.   Каждое  здание   этого  мертвого  города  --   шедевр
архитектуры. А если находят старые города,  то,  возможно,  найдут  и старые
свитки и книги.

     После доклада Щелкунова, после того как я узнал  о неведомых аравийских
городах, у  меня началось  увлечение Востоком. Я принялся изучать  восточную
поэзию. Щелкунов охотно доставал мне книги Саади, Омара Хаяма и Гафиза.

     Со стороны могло  показаться  удивительным,  что во времена  революции,
ломки всех привычных понятий и навыков, иные люди, попутно со своей жизнью в
революции,  увлекались и Востоком, и поэзией, и множеством  других вещей. Но
по существу  ничего удивительного в этом  не было. Пытливость  человеческого
разума оказалась более емкой, чем можно было ожидать.

     Ощущение  суровой свежести, свойственное  первым  революционным  годам,
было  настолько  сильным и  волнующим,  что  накладывало  отпечаток  на  все
человеческие   мысли.  Идея  о  том,  что  человек  нашего  времени,  детище
революции, должен обладать не только высокими качествами, которыми в прежнее
время  были  наделены  только  отдельные  выдающиеся люди,  но  и  духовными
богатствами всех предыдущих эпох и всех стран, казалась мне
     бесспорной. И я во всем искал этого внутреннего обогащения, в том числе
и в восточной поэзии.
     Укрепил меня  в моем увлечении  Востоком журналист  Розовский. Это  был
пожилой  ленивый человек  с волнистой русой  бородой. Всю  зиму  он  ходил в
длинной до  пят, некогда роскошной,  а  теперь облезлой архиерейской шубе  и
вообще был похож, несмотря на свое еврейское происхождение, на православного
священника.

     Все свободное время Розовский валялся в своей  комнате на  продавленной
тахте, покрытой текинским ковром, и читал книги о Востоке.

     Он был хорошим знатоком ислама, особенно  разных магометанских сект. Из
всех сект он  выделял революционную,  по его словам, персидскую  секту вождя
Эль-Баба, так  называемых "бабидов". Он считал, что эта секта разрушит ислам
и вызовет духовное возрождение сонных стран Малой Азии.

     До революции Розовский ездил в Турцию и Персию, чтобы изучить Восток на
месте. Был он человеком вольным, одиноким, и ездить ему было легко.

     Почти  год он прожил в  Малой  Азии, в патриархальном  турецком  городе
Бруссе. Он много рассказывал о Турции. Рассказывал по-своему, совсем не так,
как это принято делать.
     Он  никогда  не  начинал с  главного,  а  всегда с  частностей, даже  с
мелочей.  Но  постепенно  все  эти  подробности  слагались  в  увлекательный
рассказ. Его можно было записать и тут же печатать.

     По  своей чудовищной  лени Розовский никогда ничего  не  записывал. Как
только  он садился к столу,  ему делалось  смертельно скучно,  и  он, бросив
перо, уходил в редакцию или в кафе журналистов искать себе собеседников.

     Я помню  рассказы Розовского о старом деревянном  доме, где  он  жил  в
Бруссе. Он начал этот рассказ  не с описания дома, а с целого исследования о
запахе деревянных турецких домов.

     Дома  эти, как утверждал  Розовский,  пахли  теплой  древесной трухой и
медом.  Особенно в  жаркие и тихие  дни, когда  нельзя  было  притронуться к
перилам террасы, чтобы не обжечь ладони.

     В запахе древесной трухи всегдаг чувствуется привкус сухих роз. А медом
дома эти пахли оттого, что вокруг  в масличных садах  с кустами дичающих роз
водилось много  пчел. Они строили соты  на чердаках домов, и потому-то  дома
так сладко пахли медом.
     Впервые  этот приторный запах высохших роз и меда Розовский  услышал  в
Константинополе,   когда  ему   показали   осыпанный  грубо   отшлифованными
драгоценными камнями ларец, где хранилось  зеленое знамя  Пророка. Оно  было
завернуто в истлевшие шелковые ткани и пересыпано лепестками роз.

     Розовский открыл  мне смысл многих неясных арабских образов и восточных
стихов  Бунина.  С тех пор мне  всегда кажется,  что ислам  --  это  религия
дремоты, терпения и лени, особенно когда вспоминаешь стихи Бунина, навеянные
чтением корана:

     И  в знойный час, когда мираж зеркальный Сольет весь мир в один великий
сон,-- В безбрежный блеск, за грань земли печальной,  В  сады Джипнат уносит
душу он.
     А там течет,  там льется за туманом  Река всех  рек, лазурная Ковсерь И
всей земле, всем племенам и странам Сулит покой. Терпи, молись и верь.

     Я как-то сказал Розовскому о  пассивности и лени ислама. Он обозвал эту
мысль чепухой. Наоборот, говорил он,
     ислам -- это самая  воинственная и фанатическая религия. Стоит объявить
священную войну, стоит  поднять  зеленый стяг Пророка, чтобы ислам обрушился
на мир, как черный  стремительный самум. И я наглядно представлял себе  этот
самум, эту мчащуюся низкую мглу, откуда доносится вой всадников, и в руках у
них, как сотни маленьких молний, сверкают обнаженные ятаганы.

     Я не могу, конечно, рассказать  обо всех посетителях кафе  журналистов,
хотя они и заслуживают этого.
     Но нельзя не упомянуть об осколке старой Москвы, председателе "Общества
любителей канареечного пения" репортере Савельеве.

     Этот  вечно хихикавший  старик  был  главным  поставщиком  политических
сплетен и небылиц. Он не пострадал из-за этого исключительно потому, что был
гугнив и  говорил  неясной скороговоркой. Лишь при  очень большом напряжении
можно было догадаться, о чем он рассказывает.

     Все  карманы его  неряшливой куртки были набиты  липкими  леденцами. Он
настойчиво  угощал ими всех курящих.  Он  просто  заставлял  их  сосать  эти
леденцы,  облепленные  мусором  из  грязных  карманов.  Поэтому,  как только
Савельев входил в редакцию, все судорожно гасили папиросы.

     Савельева прозвали "мортусом" за  то, что единственной его обязанностью
в газете было писание некрологов.

     Все они начинались одними и теми же словами:

     "Смерть  вырвала  из  наших  рядов"  или  "Наша общественность  понесла
тяжелую утрату".
     Некрологи  эти так всем  надоели,  что однажды выпускающий решил слегка
оживить  очередной некролог, а кстати и  подшутить  над  Савельевым  и перед
словами:  "Смерть  вырвала  из  наших  рядов",  вписал  только  одно  слово:
"Наконец-то".

     На следующий день в редакции разразился громовой  скандал. Выпускающего
уволили. У  всех  было отвратительно на душе,  хотя  некролог и  относился к
какому-то неприятному педагогу. Савельев  весь день  сморкался в  редакции у
себя за столом.
     -- Я сотни людей проводил на тот свет,--бормотал он,--  но я ни разу не
погрешил против их памяти. Я им не судья. А о подлецах я не написал ни одной
строчки.
     Выплакавшись, Савельев пошел  к главному редактору и,  заикаясь, сказал
ему, что в газете, где возможны такие позорные случаи, он работать не будет.
Никакие уговоры не помогли. Савельев ушел  из  редакции, и тогда  только все
сотрудники вдруг почувствовали,  что им не хватает и скороговорки Савельева,
и его хихиканья, и даже леденцов, облепленных мусором и ватой.

     Вскоре Савельев умер. Некролог о нем ничем  не отличался от всех нудных
и равнодушных некрологов:
     "Смерть вырвала  из наших  рядов скромного труженика газетного дела". И
так далее, и тому подобное.
     Савельев был одинок. После него в  душной комнате остался только старый
попугай.  Он висел вниз  головой на  жердочке, хихикал,  как и его хозяин, и
кричал дурным голосом: "Попка, хочешь липучку?"

     Попугая  забрал к себе  дворник,  и все счеты  Савельева с  жизнью были
окончены.
     Позднее всех в  кафе журналистов врывался  вежливый и шумный человек --
"король сенсаций" Олег Леонидов. Приходил он позже всех нарочно, как  раз  в
то время, когда  сырые от типографской краски газетные листы уже вылетали из
печатных машин.
     В это время  можно было спокойно рассказывать сотрудникам конкурирующих
газет обо всех сенсациях, выловленных Леонидовым за день, не боясь,  что они
успеют втиснуть эти сенсации в свои газеты. Сотрудники белели от зависти, но
поделать ничего не могли.

     Слежка за Леонидовым ни к чему не приводила.  Он был неуловим. Никто не
знал, как и когда он проникает в недра новых советских учреждений и ласково,
со снисходительной улыбкой, добывает там ошеломляющие новости.

     Обмануть Леонидова и разыграть его было немыслимо.  По  части розыгрыша
он сам считался непревзойденным мастером.

     Один  только  раз, еще во время войны, неосторожный  киевский журналист
обманул  Леонидова  и  подсунул  ему фальшивую сенсацию.  Леонидов  чуть  не
вылетел  за это  из газеты, но так отомстил киевскому журналисту, что с  тех
нор никто не решался не только разыгрывать Леонидова, но даже шутить с ним.

     Внешне  месть Леонидова  выглядела  очень просто.  Он послал  киевскому
журналисту  телеграмму:   "Харькове   Архангельске   Минске  индюку  давайте
исключительно овес толокно".
     Время было военное. Телеграмма попала в военную цензуру и была признана
шифрованной. Журналиста арестовали. Запахло шпионажем.

     Неизвестно, сколько  времени журналисту пришлось бы просидеть в тюрьме,
если  бы следователю не пришло случайно в голову  прочесть первые буквы всех
слов  в  телеграмме.   Они  складывались  в  бранные  слова.  Журналист  был
освобожден  и отделался  только испугом, а  Олег Леонидов спокойно ходил  по
Москве в ореоле остроумного мстителя.
     Кафе  журналистов закрылось из-за недостатка средств в конце  лета 1918
года. О нем искренне жалели не только журналисты из самых разных газет, но и
писатели  и  художники  --  жалели все,  для  кого эта  квартира  с  низкими
потолками,   оклеенная   нелепыми  розовыми   обоями,   была   свободным   и
притягательным клубом.
     Особенно хорошо в  кафе  бывало в сумерки. За  открытыми  окнами позади
пожарной каланчи  и  пьедестала от  снятого  памятника  Скобелеву  угасал  в
позолоченной пыли теплый закат. Шум города, вернее, говор города (в то время
было еще очень мало машин и редко ходили трамваи) затихал, и только издалека
доносились крылатые звуки "Варшавянки".

     В  эти  часы все  чаще  ныло сердце при  мысли,  что там,  за Брестским
вокзалом,  за  Ходынкой,  куда  медленно  ушел  закат,  роса  уже ложится на
березовые  рощи  и журчит,  обмывая коряги, вода  в прозрачной  подмосковной
реке, От реки  тянет  прохладой, тиной,  гнилыми сваями. На брошенных  дачах
темно,  и зацветают в одиночестве  давно  посаженные пионы.  Роса стекает  с
мезонина на крышу заколоченной терраски, и, кроме равномерного звона капель,
ничего больше не слышно в густеющем сумраке вечера.

     Оставленные  на  время  в  покое парки, поля  и  леса  стояли  рядом  с
растревоженной Москвой и прислушивались сквозь сон к ее напряженному гулу.




     Правительство  переехало из  Петрограда  в Москву.  Вскоре  после этого
редакция  "Власти народа"  послала  меня  в Лефортовские  казармы. Там среди
демобилизованных солдат должен был выступать Ленин.

     Был  слякотный вечер. Огромный казарменный зал тонул  в дыму махорки. В
заросшие пылью  окна  щелкал  дождь.  Пахло  кислятиной, мокрыми шинелями  и
карболкой. Солдаты с  винтовками,  в  грязных  обмотках  и  разбухших бутсах
сидели прямо на мокром полу.

     Большей частью это были  солдаты-фронтовики, застрявшие в Москве  после
Брестского мира.  Им все  было не по душе. Они никому и ничему не верили. То
они шумели и требовали, чтобы их немедленно отправили на родину, то  наотрез
отказывались  уезжать из Москвы  и  кричали,  что  их обманывают и под видом
отправки на родину хотят снова  погнать против  немцев. Какие-то пронырливые
люди и дезертиры мутили солдат. Известно,  что простой русский человек, если
его  задергать  и  запутать,  внезапно разъяряется и начинает  бунтовать.  В
конечном счете от  этих  солдатских бунтов  чаще  всего  страдают  каптеры и
кашевары.

     В то время по Москве шел упорный слух, что солдаты в Лефортове могут со
дня на день взбунтоваться.
     Я  с  трудом   втиснулся   в  казарму  и  остановился  позади.  Солдаты
недоброжелательно и в упор рассматривали штатского чужака.

     Я попросил дать мне пройти поближе к фанерной трибуне. Но никто даже не
шевельнулся.  Настаивать было опасно. То тут, то там солдаты,  как бы играя,
пощелкивали затворами винтовок.

     Один из солдат протяжно зевнул.

     --  Тягомотина! --  сказал он и  поскреб  под папахой затылок.--  Опять
мудровать-уговаривать будут. Сыты мы этими ихними уговорами по самую глотку.

     --  А  что  тебе требуется!. Махра есть, кое-какой приварок  дают  -- и
ладно!

     --  Поживи  в Москве, погуляй с  девицами,--  добавил со  смешком тощий
бородатый  солдат.-- Схватишь "сифон",  будет  у  тебя пожизненная  память о
первопрестольной. Заместо георгиевской медали.

     -- Чего они тянут! -- закричали сзади и загремели прикладами по полу.--
Давай разговаривай! Раз собрали окопное общество, так вали, не задерживай!
     -- Сейчас заговорит.
     -- Кто?
     -- Вроде Ленин.
     -- Ле-енин! Буде врать-то! Не видал он твоей ряшки.
     -- Ему не  с кем  словом  перекинуться, как  только  с  тобой, полковая
затычка.
     -- Ей-бо, он!
     -- Знаем, что он скажет.
     -- Разведут всенощное бдение.
     -- Животы от лозунгов уже подвело. Хватит!
     -- Слышь, братва, на отправку не поддавайся!
     -- Сами себя отправим. Шабаш!
     Вдруг  солдаты зашумели, задвигались и  начали вставать. Махорочный дым
закачался  волнами. И я услышал, ничего не  различая в полумраке  и слоистом
дыму, слегка картавый, необыкновенно спокойный и высокий голос:
     -- Дайте пройти, товарищи.
     Задние начали напирать на  передних, чтобы лучше  видеть. Им пригрозили
винтовками. Поднялась ругань, грозившая перейти в перестрелку.
     -- Товарищи! -- сказал Ленин.
     Шум срезало, будто ножом. Был  слышен  только свистящий хрип в  бронхах
настороженных людей.
     Ленин  заговорил. Я плохо  слышал. Я  был крепко  зажат  толпой. Чей-то
приклад впился мне в бок. Солдат, стоявший позади, положил мне тяжелую  руку
на плечо и по временам стискивал его, судорожно сжимая пальцы.
     Прилипшие  к  губам  цигарки  догорали.  Дым от  них  подымался  синими
струйками прямо к потолку. Никто не затягивался,-- о цигарках забыли.
     Дождь шумел за стенами, но сквозь его шум я начал
     понемногу различать  спокойные и  простые  слова.  Ленин ни  к  чему не
призывал. Он просто объяснял обозленным, но простодушным людям то, о чем они
глухо тосковали и, может быть, уже не раз слышали.  Но, должно быть, слышали
не  те слова,  какие  им  были  нужны. Он  неторопливо  говорил  о  значении
Брестского мира, предательстве левых эсеров, о союзе рабочих с крестьянами и
о хлебе, что надо не митинговать и  шуметь по Москве,  дожидаясь  неизвестно
чего, а поскорее обрабатывать свою землю и верить правительству и партии.
     Долетали только отдельные слова. Но я догадывался, о чем говорит Ленин,
по дыханию толпы, по тому, как сдвигались на затылок папахи, по полуоткрытым
ртам солдат и неожиданным,  совсем не  мужским, а  больше  похожим на бабьи,
протяжным вздохам. Тяжелая рука лежала теперь на моем плече спокойно, как бы
отдыхая. В ее тяжести я чувствовал  подобие дружеской ласки. Вот такой рукой
этот солдат  будет  трепать стриженые головы своих ребят, когда  вернется  в
деревню. И вздыхать  --  вот, мол,  дождались  земли. Теперь  только паши да
скороди, да расти этих чертенят для соответственной жизни.
     Мне  захотелось  посмотреть  на  солдата.  Я  оглянулся.  Это  оказался
заросший светлой щетиной  ополченец  с широким  и  очень бледным, без единой
кровинки, лицом. Он растерянно улыбнулся мне и сказал:
     -- Председатель!
     -- Что председатель? -- спросил я, не понимая.
     -- Сам председатель Народных Комиссаров. Обещается насчет мира и земли.
Слыхал?
     -- Слыхал.
     -- Вот то-то! Руки по земле млеют. И от семейства я начисто отбился.
     --  Тише  вы,  разгуделись!  --  прикрикнул на нас  сосед  -- маленький
тщедушный солдат в фуражке, сползавшей ему на глаза.
     -- Ладно, помалкивай! -- огрызнулся шепотом ополченец и начал торопливо
расстегивать потерявшую цвет гимнастерку.
     -- Постой, постой, я тебе желаю представить...-- бормотал он и рылся  у
себя на груди, пока, наконец, не  вытащил за тесемку темный от пота холщовый
мешочек и не вынул из него поломанную фотографию.
     Он  подул  на  нее   и  протянул  мне.  Высоко  под   потолком  моргала
электрическая лампочка, забранная проволочной сеткой. Я ничего не видел.
     Тогда ополченец сложил ладони  лодочкой и зажег спичку. Она  догорела у
него до самых пальцев, но он ее не задул.
     Я  посмотрел на фотографию только затем,  чтобы не обидеть ополченца. Я
был уверен,  что это обычная крестьянская семейная фотография, каких я много
видел в избах около божниц.
     Впереди  всегда  сидела  мать  -- сухая,  изрытая  морщинами старуха  с
узловатыми пальцами. Какой бы она ни была в  жизни --  доброй и  безропотной
или  крикливой  и  вздорной,-- она  всегда  снималась  с  каменным  лицом  и
поджатыми  губами.  На  одно  мгновение,  пока  щелкал затвор  аппарата, она
становилась  непреклонной  матерью, олицетворением  суровой продолжательницы
рода.  А вокруг сидели  и  стояли  одеревенелые дети  и  внуки  с  выпуклыми
глазами.
     Нужно было долго всматриваться в эти карточки, чтобы в этих напряженных
людях  увидеть и  узнать своих хороших знакомых:  чахоточного  и молчаливого
зятя этой старухи -- деревенского сапожника, его жену -- грудастую сварливую
бабу  в кофточке с баской и  в башмаках с ушками  на лоснящихся голых икрах,
чубатого парня с той страшной пустотой в глазах, какая бывает у хулиганов, у
другого  парня --  черного,  насмешливого, в котором  узнаешь знаменитого на
весь  уезд  кузнеца.  И  внуков  --  боязливых  детей  с  глазами  маленьких
мучеников. То были  дети, не знавшие  ни ласки, ни привета. Может быть, один
только  зять-сапожник  втихомолку жалел их и дарил для  игры старые сапожные
колодки.
     Карточка,  какую  показал мне ополченец, была  совсем не похожа на  эти
семейные  паноптикумы.  На ней  был снят экипаж,  запряженный  парой  черных
рысаков. На козлах сидел мой ополченец в  бархатной безрукавке. На  карточке
он был  молод и  красив. В неестественно вытянутых руках  он держал  широкие
вожжи, а в экипаже бочком сидела молодая крестьянская женщина необыкновенной
прелести.
     -- Зажги  еще спичку!  -- сказал я ополченцу. Он торопливо зажег вторую
спичку,  и  я  заметил, что  он  смотрит  на  карточку так же,  как  и  я,--
пристально и даже с удивлением.
     ...В  экипаже сидела молодая  крестьянская женщина  в  длинном ситцевом
платье  с оборками и в белом платочке, завязанном низко над бровями,  как  у
монахини. Она  улыбалась,  чуть  приоткрыв рот. В улыбке  этой было  столько
нежности,  что у  меня вздрогнуло  сердце.  Глаза у  женщины  были  большие,
очевидно, серые, с глубокой поволокой.
     -- Два года работал у помещика Вельяминова кучером,--торопливо зашептал
ополченец.-- Тайком меня сняли в бариновом  экипаже.  С невестой моей. Перед
свадьбой.
     Он помолчал.
     -- Ну, что ж ты молчишь? -- вдруг вызывающе и  грубо спросил он меня.--
Аль тыщи таких красавиц видал? Нет,-- ответил я.-- Таких не видал. Никогда.
     -- Рябинка,-- сказал солдат, успокаиваясь.-- Умерла перед самой войной.
От родов. Зато дочка у меня -- вся в нее. Ты ко мне приезжай, товарищ милый,
в Орловскую губернию...
     Толпа внезапно рванулась вперед  и  разъединила нас. В воздух  полетели
папахи и фуражки. Неистовое "ура" взорвалось около  трибуны,  прокатилось по
всему  залу и перекинулось  на  улицу.  И я  увидел,  как Ленин  быстро шел,
окруженный солдатами. Он прижал к  одному уху ладонь, чтобы не  оглохнуть от
этого  "ура",  смеялся и  что-то  говорил  маленькому тщедушному  солдату  в
фуражке, все время сползавшей ему на глаза.
     Я поискал в  бурлящей толпе  своего  ополченца, не нашел и выбрался  на
улицу. "Ура"  еще  гремело  за  углом. Очевидно,  кричали  вслед  уезжавшему
Ленину.
     Я  пошел в  город  по длинным темным улицам.  Дождь  прошел. Среди  туч
показался мокрый от дождя месяц.
     Я думал о Ленине  и огромном народном движении, во  главе которого стал
этот  удивительно  простой человек,  только  что  прошедший  сквозь бушующую
восторженную  толпу  солдат.  Думал  об  ополченце,  о  молодой крестьянской
женщине, в которую я сейчас, на расстоянии многих лет, был уже чуть влюблен,
как  был влюблен в  Россию,  и  что-то  неуловимо общее  и захватывающее дух
светлым  волнением  было для меня в этой тройной встрече. Я не мог дать себе
отчета в причине этого волнения. Может быть,  это было  ощущение  небывалого
времени и предчувствие  хорошего будущего  --  не  знаю.  И снова  радостная
мысль, что Россия -- страна необыкновенная и  ни на что не похожая -  пришла
ко мне, как приходила уже несколько раз.
     На фасаде  гостиницы  "Метрополь"  под  самой крышей  была выложена  из
изразцов картина  "Принцесса Греза"  по  рисунку  художника Врубеля. Изразцы
были сильно побиты и исцарапаны пулями.
     В  "Метрополе"  заседал Центральный  Исполнительный  Комитет --  ЦИК --
парламент того времени.
     Заседал  он  в бывшем  зале  ресторана, где  посередине серел  высохший
цементный фонтан.  Налево  от фонтана и  в центре (если смотреть  с трибуны)
сидели большевики и левые  эсеры,  а направо -- немногочисленные, но  шумные
меньшевики, эсеры и интернационалисты.
     Я часто бывал на  заседаниях  ЦИКа. Я любил приходить задолго до начала
заседания, садился в нише невдалеке от трибуны и  читал. Мне нравился сумрак
зала,  его гулкая пустота,  две-три лампочки в хрустальных чашечках, одиноко
горевшие в  разных  углах, даже тот гостиничный  запах пыльных  ковров,  что
никогда не выветривался из "Метрополя".
     Но  больше всего  мне  нравилось ждать того часа, когда  этот пока  еще
пустой зал станет свидетелем жестоких  словесных  схваток и блестящих речей,
сделается ареной бурных исторических событий.
     Из знакомых журналистов в ЦИК приходили Розовский и Щелкунов. Розовский
безошибочно  предсказывал,  какой  накал  будет  у  предстоящего  заседания.
"Сегодня держитесь! -- предупреждал он.-- Ждите взрыва". Или скучно говорил:
"В   буфете  есть   чай.   Пойдемте   выпьем.   Сейчас   будут  прокручивать
законодательную вермишель".
     Щелкунов же почему-то боялся председателя ЦИКа Свердлова, в особенности
его пристальных  и невозмутимых глаз.  Если Свердлов случайно  взглядывал на
журналистов, Щелкунов тотчас отводил глаза или прятался за спину соседа.
     В  каждом слове  и  жесте  Свердлова -- невысокого и бледного человека,
носившего потертую кожаную куртку, особенно в его мощном басе, совершенно не
вязавшемся с болезненной внешностью, чувствовалась непреклонная воля. Голосу
Свердлова подчинялись даже самые дерзкие  и бесстрашные противники -- такие,
как меньшевики Мартов и Дан.
     Мартов  сидел  ближе  всех  к журналистам,  и  мы  хорошо  его изучили.
Высокий, тощий и яростный, с жилистой  шеей, замотанной  рваным  шарфом,  он
часто  вскакивал, перебивал оратора  и выкрикивал хриплым  сорванным голосом
негодующие слова. Он был зачинщиком всех бурь и не успокаивался, пока его не
лишали слова или не исключали на несколько заседаний.
     Но  изредка он был  настроен мирно. Тогда он подсаживался к нам, брал у
кого-нибудь  книгу  и  читал запоем,  как  бы  забыв  о  времени  и месте  и
совершенно не отзываясь на события, происходившие в зале с фонтаном.
     Однажды он  попросил у Розовского книгу "История ислама" и погрузился в
чтение. Читая, Мартов ушел по голову в кресло и далеко вытянул тощие ноги.
     Шло обсуждение  декрета о  посылке в  деревню рабочих продовольственных
отрядов.  Ждали  бури. Но поведение  Мартова и  Дана  не предвещало  никаких
неожиданностей, и все  понемногу успокоились. Зашелестели газеты, заскрипели
карандаши. Свердлов  снял  руку со звонка и, улыбаясь, слушал своего соседа.
Это, пожалуй, больше всего успокоило депутатов,-- Свердлов улыбался редко.
     Список ораторов подходил к концу. Тогда Мартов очнулся  и вялым голосом
попросил слова. Зал насторожился. По рядам прошел предостерегающий гул.
     Мартов медленно,  сутулясь и  покачиваясь,  поднялся  на трибуну, обвел
пустыми  глазами зал и начал тихо и неохотно говорить,  что проект декрета о
посылке  продовольственных рабочих  отрядов нуждается, мол, в  более  точной
юридической  и  стилистической  редакции. Например, пункт  такой-то  декрета
следовало бы выразить  более просто, отбросив  многие лишние слова, вроде "в
целях", и, заменив  их  словом "для", а  в  пункте  таком-то есть повторение
того, что уже сказано в предыдущем пункте.
     Мартов  долго рылся в  своих  записях, не  находил того, что  ему  было
нужно, и с досадой пожимал плечами.  Зал убедился,  что  никакого взрыва  не
будет. Снова зашелестели газеты. Розовский, предрекавший  бурю,  недоумевал.
"Он просто выдохся, как нашатырный  спирт,-- прошептал он мне.--Пойдем лучше
в буфет".
     Вдруг весь  зал вздрогнул. Я не  сразу понял, что случилось.  С трибуны
гремел,  сотрясая стены, голос Мартова. В нем клокотала ярость. Изорванные и
вышвырнутые им листки со скучными записями опускались, кружась, как снег, на
первые ряды кресел.
     Мартов потрясал перед собой сжатыми кулаками и кричал, задыхаясь:
     -- Предательство! Вы  придумали этот  декрет, чтобы убрать из Москвы  и
Петрограда всех недовольных рабочих--лучший  цвет пролетариата!  И тем самым
задушить здоровый протест рабочего класса!
     После  минутного молчания все вскочили с мест. Буря криков понеслась по
залу. Его  прорезали отдельные  выкрики: "Долой  с трибуны!",  "Предатель!",
"Браво, Мартов!", "Как он смеет!", "Правда глаза колет!"
     Свердлов  неистово  звонил,  призывая  Мартова  к  порядку.  Но  Мартов
продолжал кричать еще яростнее, чем раньше.
     Он усыпил зал своим наигранным равнодушием и теперь отыгрывался.
     Свердлов лишил Мартова  слова,  но  тот  продолжал  говорить.  Свердлов
исключил  его  на три  заседания,  но Мартов  только отмахнулся и  продолжал
бросать обвинения, одно другого злее.
     Свердлов  вызвал охрану. Только  тогда Мартов сошел  с  трибуны  и  под
свист, топот, аплодисменты и крики нарочито медленно вышел из зала.
     Почти  на  всех  заседаниях   ЦИКа  стены  "Метрополя"  сотрясались  от
словесных  битв.  Часто  меньшевики  и  эсеры  вызывали  эти  бури  нарочно,
придравшись  к пустяковому  поводу,  к  неудачному  слову оратора  или к его
манере   говорить.  Иногда   вместо  возмущенных  криков   они   разражались
сардоническим  хохотом  или  при первых словах  оратора все, как по команде,
вставали и выходили из зала, громко перекликаясь и переговариваясь.
     В таком поведении были и беспомощность, и мальчишеская бравада. Протест
приобретал характер ссоры.
     Жизнь  страны  была  потрясена  в  тысячелетних  основах, времена  были
грозные,   полные  неясных  предвидений,  ожиданий,   жестоких  страстей   и
противоречий. Тем  более непонятной была эта игра в борьбу, эта бесплодная и
шумная возня.
     Очевидно, этим людям их партийные догмы были дороже, чем судьба народа,
чем счастье простых людей. Нечто комически-умозрительное было в этих догмах,
рожденных в табачных заседаниях  вдали  от России, вдали от  народной жизни.
Новую  жизнь  хотели  втиснуть  в  кабинетные  эмигрантские  схемы.  В  этом
сказывалось  пренебрежение к живой  душе человеческой  и плохое знание своей
страны.
     Один  раз на заседании ЦИКа  стояла глубочайшая  тишина. Это было в дни
убийства германского посла графа Мирбаха.
     Германское  правительство предъявило ультиматум, требуя, чтобы в Москву
были пропущены якобы для охраны посольства германские воинские части и чтобы
весь район Денежного  переулка,  где  помещалось  посольство, управлялся  бы
германскими властями.
     Более наглого и циничного ультиматума не было, должно быть, в истории.
     Тотчас  же после  предъявления  ультиматума  было  созвано чрезвычайное
заседание ЦИКа.
     Я хорошо помню этот  душный  летний  день, клонившийся к  закату.  Весь
город  был  в бледных отблесках солнца  от оконных  стекол и  в предвечерней
желтоватой мгле.
     Я  вошел  в  зал с  фонтаном,  и  меня  поразила  тишина, хотя  зал был
переполнен. Не было даже слабого гула, возникающего от шепота многих людей.
     На  стене  зала  мерно  отсчитывал  время маятник  стенных  часов.  Но,
очевидно,  всем,  как  и мне,  казалось, что время остановилось,  и от  него
остался только слабый замирающий звук.
     Вошел  Свердлов,  позвонил  и  глухим  голосом  сказал,  что слово  для
чрезвычайного   сообщения  предоставляется   председателю   Совета  Народных
Комиссаров Владимиру Ильичу Ленину.
     Зал дрогнул. Все знали, что Ленин был болен и ему нельзя говорить.
     Ленин  быстро  прошел на трибуну. Он был  бледен и худ. На горле у него
белела марлевая повязка. Он  крепко взялся руками  за края трибуны и  долгим
взглядом обвел зал. Было слышно его прерывистое дыхание.
     Тихо и медленно, прижимая  изредка руку к больному горлу, Ленин сказал,
что  Совет Народных  Комиссаров  категорически  отклонил  наглый  ультиматум
Германии и постановил тотчас же привести в боевую готовность все вооруженные
силы Российской Федерации.
     В полном безмолвии поднялись и опустились  руки, голосовавшие одобрение
правительству.
     Мы  вышли на Театральную площадь, потрясенные тем, что мы  слышали. Над
Москвой  уже  лежали  сумерки, и мимо  "Метрополя", мерно  покачивая  щетину
штыков, прошел красноармейский отряд.



     Изредка у меня случались свободные дни. Тогда я выходил ранним утром из
дому и шел  пешком через весь город в  Ноевский сад или слонялся по окраинам
Москвы, чаще всего за Пресней и Девичьим полем.
     Время было голодное. Выдавали в день только  восьмушку черного хлеба. Я
брал  с  собой  эту  восьмушку, два-три яблока  (ими  снабжала  меня соседка
Липочка) и какую-нибудь книгу и уходил на весь день до темноты.
     Окраины Москвы  почти  ничем  не  отличались  тогда  от так  называемых
"заштатных" российских  городков. Кольцо глухих предместий окружало огромную
встревоженную  столицу.  Но  шум  Москвы  сюда  не  достигал.  Лишь  изредка
дуновение ветра доносил"  вместе с тихими вихрями  пыли  то отдаленные звуки
"Интернационала",  то  такую  же  отдаленную  винтовочную стрельбу.  Тогда в
городе  довольно  часто  случались  короткие перестрелки, но  ими  мало  кто
интересовался. Они возникали неожиданно и так же неожиданно гасли.
     Окраины  города  были очень  пустынны.  Пожалуй,  это  больше  всего  и
привлекало меня. Было  ли это желание короткого  отдыха от напряженных  дней
или, может быть,  это были поиски  тишины,  когда  можно  глубоко вздохнуть,
оглянуться  и  представить себе происходящее со стороны, чтобы  легче  в нем
разобраться?
     Еще  одно ощущение  всегда возникало  у  меня,  как только я попадал на
окраины,--уверенность в  том,  что впереди  меня подстерегает разнообразная,
может быть, даже  слишком пестрая и интересная жизнь. Почему эта уверенность
появлялась именно на окраинах, я до сих пор не могу понять.
     Я  даже  загадывал,   глядя  на  какой-нибудь  заросший  чахлой  травой
закоулок, где сохло  на веревке застиранное белье, что через несколько лет я
обязательно вернусь в этот закоулок, чтобы понять, как я  переменился за это
время, тогда как он остался таким же заброшенным, каким и был.
     Все так же будут мутновато поблескивать  маковки облупившейся  церкви и
шуршать  пересохшее на ветру белье,  а  у меня в это время за плечами, может
быть, уже будут скитания, свои книги  и  даже, чего доброго,  необыкновенная
любовь.
     Я  как  бы брал этот закоулок в свидетели жизни.  Мне хотелось по этому
невзрачному уголку Москвы отмечать движение времени в самом себе.
     Но я, конечно, ошибался. Когда через пять лет я  вернулся  в  Москву, в
один  из таких закоулков, то увидел белый дом, обсаженный молодыми липами, и
вывеску на нем: "Музыкальная школа такого-то района".
     В окраинах было свое  очарование,-- в деревянных косых домах, подпертых
темными бревнами, в давно заброшенных маленьких фабриках с валяющимися среди
лебеды красными от ржавчины котлами и в дровяных складах, пахнущих березовой
корой. Очарование было в блестящих от  времени скамейках у ворот,  где земля
затвердела, как  асфальт,  от затоптанной  подсолнечной шелухи,  в мостовых,
мягких  от гусиной  травы, и в бездействующих шлагбаумах  через  заброшенные
железнодорожные ветки. Там стояли черные, навсегда погасшие паровозы, должно
быть, еще времен Стефенсона, с  горластыми трубами.  В будках этих паровозов
вили гнезда ласточки.
     Очарование было и в темных вязах, настолько  немощных  от старости, что
на  них  едва  успевала распуститься к концу лета только половина листвы,  в
кучах шлака,  покрытых  одуванчиками, в скворешнях  и  заборах из поломанных
железных  кроватей  и  церковных  решеток.  Их  обвивала  сладковато-горькая
повилика.  Герань  пламенела  на  окошках  в  жестянках  от  консервов,  как
заморские жар-цветы.
     В  одном  дворе я  даже  увидел  диковинку --  собачью  будку  и  в ней
карминного  петуха с  черным хвостом,  привязанного  цепью  за  лапу (взамен
отсутствующей собаки), очевидно, в назидание за нахальный и драчливый нрав.
     Была своя  прелесть  в тополевом  пуху,  катавшемся по  улицам  легкими
серебристо-серыми рулонами,  в  играющих  на  задворках  пискливых  облезлых
котятах, в старухах, как бы вырезанных из коричневого морщинистого дерева, в
настурции,  буйствующей   своими  круглыми  сочными  листьями   и   красными
капюшонами цветов, даже в  воробьях,  пьющих воду из невысыхающих луж  около
водоразборных  колонок, в засиженной мухами олеографии "Поцелуйный обряд" за
открытым окном темной комнаты, в клетке с попискивающей от скуки канарейкой,
в фикусах и разбитом и криво склеенном рыжем фарфоровом сеттере, в съеденном
молью чучеле иволги и,  наконец, в самоварном дыму, струившемся среди  двора
прямо  к  белесому  небу,  несмотря на  то,  что самовар был  кособокий. Как
известно, такое поведение самовара предвещает устойчивую жаркую погоду.
     На огромных цементных трубах, валявшихся на пустыре, детской рукой было
написано  углем "Рай",  "Ад", "Остров  сокровищ", "Зимний  дворец".  "Зимний
дворец"  покрывали  свежие красные  шрамы  от  осколков  кирпича.  Очевидно,
"Зимний дворец" совсем недавно обстреливали.
     Иногда ветер наполнял улицу запахом гниющей воды и помидоровых листьев.
Курчавые огороды расстилались за  домами.  Среди грядок вертелись на палках,
заменяя  пугало,  детские  ветряные  мельницы  из  глянцевитой  разноцветной
бумаги.
     Вдали  над  пылью,  над  сероватым  маревом мерцали почернелым  золотом
купола Москвы и богатырский шлем храма Христа Спасителя. Над соборами стояли
облака, похожие на пышно взбитый белок, чуть подрумяненный солнцем.
     Это  была, конечно,  Азия -- капище  как  бы вылепленных  из коричневой
глины  или  отлитых  из   чугуна  православных  святых,  стопудовые  кресты,
поддерживаемые  цепями,  и  круглые  башни Кремля  в  венках  из  непрерывно
взмывающих над ними голубиных стай.
     Особенно хороши были на окраинах  илистые пруды. Сквозь их зеленую, как
оливковое масло, воду поблескивали затопленные жестянки. Гнилые сваи торчали
из воды, и с  них тонкими прядями свешивалась тина. От нее пахло аптекой. На
берегах  стояли, согласно  наклонившись  к  воде,  ивы  с выжженной  молнией
сердцевиной. Ивы давали тень.
     Я читал в  этой тени,  сидя  на теплой земле  и поглядывая, как со  дна
струятся, никогда не обгоняя друг друга, пузырьки  болотного  газа. По  воде
бегали на  высоких  лапах какие-то жучки.  Окраинные мальчишки  называли  их
"водогонами". Стоило бросить  в воду спичку, как водогоны  неслись к  ней со
всех  сторон, сбивались  в кучу и, убедившись,  что это  только  несъедобная
спичка, стремительно разбегались.
     Всегда в такой пруд лилась из заржавленной трубы  пенистая вода. У того
места, где она впадала в пруд, тучами стояли мальки.
     Мальчишки  пускали  по  воде плоские  дощечки,  изображавшие  пароходы.
Девочки-подростки, подобрав  ситцевые платья, полоскали белье и взвизгивали,
когда под ногами у них  шныряли невидимые водяные существа. Девочки уверяли,
что это пиявки.
     На одном  из таких  прудов я часто встречал хмурого огородника в рваном
балахоне. Он  удил  рыбу, воткнув в  берег пять-шесть удочек. Изредка у него
брали маленькие, как пятаки,  карасики. Сидел старик часами,  пожевывая, так
же как и я, черный хлеб. Я разговорился с ним, и он показал мне свой огород.
По-моему, этот  огород был прекраснее  самых пышных розариев. Во влажных его
зарослях освежающе пахло укропом и мятой.
     --  Вот  видите,  товарищ дорогой,--  сказал  мне  огородник,--  можно,
оказывается,  и так жить.  Всячески можно  жить,--и  свободу  завоевывать, и
людей вроде как переделывать,  и помидоры выращивать. Всему своя честь, своя
цена и слава.
     --Вы это к чему говорите? -- спросил я.
     -- К терпимости и пониманию. В них,  по моему разумению" и  заключается
истинная свобода.  Каждый человек должен вольно прикладывать руки к любимому
занятию.  И никто не должен ему мешать. Тогда ничего  нам не будет страшно и
никакой враг нас не обратает!
     Иногда я выходил через огороды и пустыри, где солнечные искры от битого
стекла  кололи глаза,  к  мелкому берегу Москвы-реки.  Кудрявые горы  зелени
сбегали  из Ноевского сада до самой воды.  В  ней радужными узорами, как  на
цыганской шали, свивались и развивались топкие пленки нефти.
     Мальчишка-перезозчик переправлял меня на другой берег, в  Ноевекий сад.
Там было величаво от высоких лип и их зеленеющей тени.
     Липы  цвели.  Их сильный  запах  казался  занесенным сюда из отдаленной
южной  весны.  Я  любил  представлять  себе  эту  весну.  Это  представление
усиливало мою любовь к  миру. Я не  мог поделиться этими своими мечтами ни с
кем, кроме бумаги.  Кое-что я записывал, но обыкновенно тут же без сожаления
терял.
     Я стыдился этих записей. Они не вязались с суровым временем.
     Ноевекий  сад  с давних  времен славился цветоводством. Постепенно  оно
беднело,  глохло, и  к  началу  революции  в  саду  осталась  одна небольшая
оранжерея.  Но в ней  все  же  работали  какие-то пожилые  женщины  и старый
садовник. Они скоро привыкли ко мне и  даже  начали  разговаривать со мной о
своих делах.
     Садовник  жаловался,  что  сейчас  цветы  нужны  только  для  похорон и
торжественных заседаний. Каждый раз, когда  он заговаривал об  этом, одна из
женщин -- худая, с бледными светлыми глазами  --  как бы смущалась за него и
говорила мне,  что очень  скоро  они  наверняка  будут  выращивать цветы для
городских скверов и для продажи всем гражданам.
     -- Что бы вы ни говорили,-- убеждала меня женщина, хотя я и не возражал
ей,-- а без  цветов человеку обойтись  невозможно. Вот, скажем, были, есть и
будут влюбленные. А как  лучше  выразить  свою любовь, как не  цветами? Наша
профессия никогда не умрет.
     Иногда садовник  срезал  мне несколько левкоев пли махровых гвоздик.  Я
стеснялся везти  их  через голодную  и озабоченную Москву  и  потому  всегда
заворачивал  в  бумагу  очень  тщательно  и  так  хитро,  чтобы  нельзя было
догадаться, что в пакете у меня цветы.
     Однажды в  трамвае  пакет надорвался. Я  не заметил этого, пока пожилая
женщина в белой косынке не спросила меня:
     -- И где это вы сейчас достали такую прелесть?
     -- Осторожнее их держите,-- предупредила кондукторша,-- а  то затолкают
вас и все цветы помнут. Знаете, какой у нас народ.
     -- Кто  это затолкает? -- вызывающе  спросил  матрос с  патронташем  на
поясе  и тотчас же  ощетинился  на точильщика, пробиравшегося  сквозь  толпу
пассажиров со  своим  точильным  станком.--  Куда лезешь? Видишь  --  цветы.
Растяпа!
     --  Гляди, какой чувствительный! -- огрызнулся  точильщик, но,  видимо,
только для того, чтобы соблюсти достоинство.-- А еще флотский!
     -- Ты на флотских не бросайся! А то недолго и глаза тебе протереть!
     -- Господи,  из-за цветов и то  лаются! -- вздохнула  молодая женщина с
грудным ребенком.-- Мой муж, уж на что -- серьезный, солидный,  а принес мне
в родильный дом черемуху, когда я родила вот этого, первенького.
     Кто-то судорожно дышал у меня за спиной, и я услышал шепот такой тихий,
что не  сразу сообразил, откуда он  идет. Я  оглянулся. Позади  меня  стояла
бледная девочка лет десяти в выцветшем розовом платье и умоляюще смотрела на
меня серыми, как оловянные плошки, глазами.
     --  Дяденька,-- сказала она сипло и таинственно,-- дайте цветочек!  Ну,
пожалуйста, дайте.
     Я  дал  ей  махровую  гвоздику.  Под  завистливый и  возмущенный  говор
пассажиров девочка начала отчаянно продираться к задней площадке,  выскочила
на ходу из вагона и исчезла.
     --  Совсем  ошалела! -- сказала  кондукторша.--  Дура ненормальная! Так
каждый бы попросил цветок, если бы совесть ему позволяла.
     Я  вынул  из  букета  и  подал  кондукторше  вторую  гвоздику.  Пожилая
кондукторша покраснела до слез и опустила на цветок сияющие глаза.
     Тотчас несколько  рук  молча  потянулись ко мне. Я роздал  весь букет и
вдруг  увидел  в  обшарпанном  вагоне   трамвая  столько  блеска  в  глазах,
приветливых  улыбок,  столько  восхищения,  сколько  не  встречал,  кажется,
никогда  ни до  этого  случая,  ни  после.  Как будто в  грязный  этот вагон
ворвалось  ослепительное солнце и принесло  молодость всем этим утомленным и
озабоченным людям.  Мне желали счастья, здоровья, самой красивой  невесты  и
еще невесть чего.
     Пожилой  костлявый человек в  поношенной черной  куртке низко  наклонил
стриженую  голову,  открыл парусиновый  портфель,  бережно  спрятал  в  него
цветок, и мне показалось, что на засаленный портфель упала слеза.
     Я не мог  этого выдержать и выскочил  на  ходу из трамвая. Я шел  и все
думал -- какие, должно быть, горькие или счастливые воспоминания вызвал этот
цветок  у  костлявого  человека  и как долго  он  скрывал  в душе боль своей
старости и своего  молодого сердца, если  не мог  сдержаться  и заплакал при
всех.
     У  каждого хранится  на душе, как тонкий запах лип  из  Ноевского сада,
память о проблеске счастья, заваленном потом житейским мусором.
     Во время скитаний  по окраинам Москвы и по Ноевскому саду я уходил в ту
зону тишины, что так неправдоподобно близко  окружала город. Эти уходы среди
оглушительных событий были понятны. Ведь события не успевали последовательно
сменять друг друга, а накапливались по нескольку за день.
     Обыкновенная  жизнь существовала  рядом,  почти в  нескольких  шагах от
величайших  исторических  дел.   В   этом  тоже  была,  должно  быть,   своя
закономерность.



     На пустой сцене Большого театра  стояла декорация  Грановитой палаты из
"Бориса Годунова".
     Стуча  каблуками,  к  рампе  подбежала  женщина  в черном платье.  Алая
гвоздика была приколота к ее корсажу.
     Издали женщина казалась молодой, но в  свете рампы стало видно, что  ее
желтое лицо иссечено мелкими морщинами, глаза сверкают слезливым болезненным
блеском.
     Женщина сжимала в руке маленький  стальной браунинг. Она высоко подняла
его над головой, застучала каблуками и пронзительно закричала:
     -- Да здравствует восстание! Зал ответил ей таким же криком:
     -- Да здравствует восстание!
     Женщина эта была известная эсерка Маруся Спиридонова.
     Так мы, журналисты, узнали о начале мятежа левых эсеров в Москве. Этому
предшествовали многие события.
     Шел съезд Советов. Пожалуй,  никто не был в лучшем положении на съезде,
чем журналисты. Их посадили в  оркестр. Оттуда  все было великолепно видно и
слышно.
     Из всех ораторов я хорошо запомнил только Ленина. И не столько запомнил
содержание его речи, сколько его движения и самую манеру говорить.
     Ленин сидел у  самого края стола, низко наклонившись, быстро писал,  и,
казалось,  совершенно не  слушал ораторов. Были видны только его  нависающий
лоб и по временам насмешливый блеск скошенных на оратора глаз. Но изредка он
поднимал  голову  от своих  записей  и бросал  по поводу  какой-нибудь  речи
несколько   веселых   или   едких   замечаний.   Зал  разражался   смехом  и
аплодисментами. Ленин,  откинувшись на  спинку  стула, заразительно  смеялся
вместе со всеми.
     Он говорил, а  не  "выступал",  очень легко,  будто разговаривал  не  с
огромной аудиторией, а с кем-нибудь из своих друзей. Говорил он без  пафоса,
без  нажима, с  простыми  житейскими  интонациями  и  слегка  грассируя, что
придавало  его  речи  оттенок  задушевности.  Но   иногда  он  на  мгновение
останавливался  и бросал  фразу  металлическим голосом,  не  знающим никаких
сомнений.
     Во время своей речи он ходил  вдоль рампы и то засовывал руки в карманы
брюк, то непринужденно держался обеими руками за вырезы черного жилета.
     В  нем  не  было ни  тугой  монументальности, ни сознания  собственного
величия, ни напыщенности, ни желания изрекать священные истины.
     Он был прост и естествен в речах и движениях. По его глазам было видно,
что, кроме государственных дел, он не  прочь поговорить в свободную минуту о
всяких  интересных житейских делах и занятиях,-- быть может, о грибном лете,
или рыбной ловле, или о необходимости научно предсказывать погоду.
     На съезде  Ленин говорил о  необходимости мира и передышки в  стране, о
продовольствии  и  хлебе.  Слово  "хлеб",  звучавшее у  других ораторов  как
отвлеченное чисто экономическое и статистическое понятие, приобретало у него
благодаря  неуловимым  интонациям  образность,   становилось  черным  ржаным
хлебом, тем хлебом насущным, по  которому  истосковалась в  то время страна.
Это впечатление  не  ослабляло  значительности  речи  и  ее  государственной
важности.
     На съезде Советов в боковой ложе сидел германский посол граф Мирбах  --
высокий, лысеющий и надменный человек с моноклем.
     В то время немцы оккупировали Украину, и в разных ее частях вспыхивали,
то разгораясь, то затихая, крестьянские восстания.
     В  первый  же день съезда слово  взял  левый  эсер Камков. Он прокричал
гневную  речь против немцев. Он требовал  разрыва с  Германией,  немедленной
войны и поддержки повстанцев. Зал тревожно шумел.
     Камков подошел почти вплотную к ложе, где сидел Мирбах, и крикнул ему в
лицо:
     --  Да  здравствует восстание  на Украине!  Долой  немецких оккупантов!
Долой Мирбаха! Левые эсеры вскочили  с мест. Они кричали, потрясая кулаками.
Потрясал  кулаками  и  Камков. Под  его распахнувшимся  пиджаком  был  виден
висящий на поясе револьвер.
     Мирбах  сидел  невозмутимо,  не вынув  даже монокля из  глаза, и  читал
газету.
     Крик, свист и топот ног достигли неслыханных размеров. Казалось, сейчас
обрушится  огромная люстра  и начнут отваливаться со стены театрального зала
лепные украшения.
     Даже  Свердлов  своим мощным  голосом  не  мог справиться  с залом.  Он
непрерывно звонил,  но этот звонок слышали только журналисты в  оркестре. До
зала он не доходил, остановленный волной криков.
     Тогда Свердлов закрыл заседание. Мирбах встал и медленно вышел из ложи,
оставив газету на барьере.
     Через  театральные   коридоры  невозможно   было  протиснуться.  Охрана
распахнула настежь все двери, но все же театр пустел очень медленно.
     Накал дошел до того, что каждую минуту можно было ждать  столкновений и
взрывов. Но остаток дня прошел в Москве сверх ожидания спокойно.
     На  следующий  день, 6-го июля, я  пришел в Большой театр  рано,  но  в
оркестре застал уже всех журналистов.
     Все    пришли   пораньше    в   ожидании   событий.   Ждали    Краткого
правительственного сообщения по поводу вчерашней демонстрации левых эсеров.
     Зал театра был полон. Заседание было  назначено  на два часа дня.  Но в
два  часа  за  столом  президиума  никто не  появился. Прошло  еще  полчаса.
Заседание не начиналось. По залу шел недоуменный говор.
     Тогда  на сцену  вышел  секретарь Совета  Народных Комиссаров Смидович,
сказал, что заседание  несколько задержится, и  предложил большевикам пройти
на партийное совещание в один из соседних с театром домов. Большевики ушли.
     Зал опустел. В нем остались одни левые эсеры.
     Все понимали,  что только необыкновенные обстоятельства могли задержать
открытие заседания.  Журналисты бросились к  телефонам,  чтобы  позвонить  в
редакции  и узнать, что  произошло. Но у каждого телефонного аппарата стояли
вооруженные  красноармейцы.  К телефонам никого не подпускали. Все выходы из
театра  были  закрыты.  Около них  тоже  стояла  вооруженная охрана. Ей было
приказано никого не выпускать. -
     Вскоре неизвестно откуда по театру распространился слух,  что  три часа
тому назад был убит в своем посольском особняке граф Мирбах.
     Смятение  охватило  журналистов. Левые эсеры молча  переменили места  и
сели у всех выходов.
     Странные  звуки начали проникать снаружи в театр,-- заглушенный треск и
глухие удары, будто невдалеке от театра забивали копром деревянные сваи.
     Седенький капельдинер поманил меня пальцем и сказал:
     -- Ежели желаете знать, что происходит в городе, подымитесь по вот этой
железной  лесенке к колосникам.  Только чтобы  никто  не заметил. Там налево
увидите узкое окошечко. Поглядите в него.  Очень  советую. Ну  и дела, спаси
господи и помилуй!
     Я взобрался по железной отвесной лестнице  без перил до пыльного узкого
окна, вернее,-- до глубокой прорези в стене. Я заглянул в нее и  увидел край
Театральной площади и боковую стену "Метрополя".
     Со   стороны   Городской  думы   бежали  к  "Метрополю",   пригнувшись,
красноармейцы, быстро ложились, почти  падали на  мостовую, и из их винтовок
начинали вылетать короткие огоньки. Потом где-то налево, в стороне Лубянской
площади, зачастил пулемет и ахнул орудийный выстрел.
     Было ясно,  что, пока  мы сидели  в театре,  запертые  вместе с  левыми
эсерами, в Москве началось восстание.
     Я незаметно вернулся  в оркестр. Тотчас к рампе выбежала Спиридонова, и
произошла та сцена, о какой я рассказал в начале главы. Все стало совершенно
ясно -- восстание начали левые эсеры.
     В  ответ на крик Спиридоновой все левые эсеры вынули из-под пиджаков  и
из  карманов револьверы. Но  в ту же минуту  с галерки раздался  спокойный и
жесткий голос коменданта Кремля:
     --  Господа левые эсеры!  При первой же  попытке  выйти  из театра  или
применить оружие с верхних ярусов будет открыт по залу огонь. Советую сидеть
спокойно и ждать решения вашей участи.
     Никому  из  журналистов не хотелось  погибать из-за  оплошности охраны,
которая нас, очевидно, забыла выпустить вовремя.
     Мы послали  во главе  с  Олегом Леонидовым депутацию  к  коменданту. Он
вежливо,  но  твердо ответил, что, к сожалению, не получил  никаких указаний
насчет журналистов.  Но,  в  конце  концов,  комендант внял  нашим уговорам,
приказал всем незаметно собраться  в вестибюле театра, откуда охрана, быстро
распахнув двери, вытолкала нас на Театральную площадь.
     В  первое  мгновение после  полутемного  театрального зала  я  ослеп от
закатного солнечного света. Во второе мгновение пуля ударила рядом в колонну
театра, взвыла и  как бы  повернула  обратно.  За ней, как по команде,  пули
начали методически щелкать в стену, но, к счастью, выше наших голов.
     -- В Копьевский переулок! --  прокричал Олег Леонидов и,  пригибаясь  к
земле, побежал за угол театра. За ним бросились все остальные.
     За углом было спокойно.  Пули пролетали хотя и  близко, но в стороне. О
них мы догадывались только по  легкому свисту и по тому,  как в  доме против
театра растрескивались стекла и белыми  фонтанами взлетала  от стен  отбитая
штукатурка.
     У Щелкунова, когда он бежал, вывалилась из портфеля растрепанная книга.
Он несколько раз порывался  выскочить  из-за угла, чтобы подобрать ее, но мы
его  держали за  руки и не пускали.  В конце  концов,  он  все же  вырвался,
ползком добрался до книги и вернулся красный, весь в пыли, но счастливый.
     --  Вы  --  опасный  маньяк  с  вашими  книгами,--  закричал  ему  Олег
Леонидов.-- Вы сумасшедший!
     -- Что вы?! -- возмутился Щелкунов.-- Это же первое  издание "Исповеди"
Жан-Жака Руссо. Это вы, а не я сумасшедший.
     Огонь быстро отодвигался за Лубянскую площадь. Левые эсеры отступали.
     В  редакции  я узнал, что действительно граф Мирбах был утром этого дня
убит  левым  эсером Блюмкиным. Это послужило сигналом к восстанию. Мятежники
успели захватить Покровские казармы, телеграф на  Мясницкой и дошли почти до
Лубянской  площади.  А  левые эсеры, оставшиеся в театре, были вскоре  после
нашего ухода арестованы.
     К вечеру мятежники были выбиты из города, отступили к товарной  станции
Казанской дороги и Рязанскому шоссе и начали рассеиваться.
     Восстание окончилось так же молниеносно, как и началось.



     История  домов  бывает  подчас  интереснее   человеческой  жизни.  Дома
долговечнее людей и бывают свидетелями нескольких людских поколений.
     Никто не дает себе труда,  кроме немногих краеведов, проследить историю
какого-нибудь старого дома. К краеведам же принято относиться снисходительно
и считать их безвредными чудаками. А между тем они собирают по крупицам нашу
историю, традиции и воспитывают любовь к своей стране.
     Я   уверен,  что  если   бы  восстановить   во  всей  полноте   историю
какого-нибудь  дома,  проследить   жизнь  всех  его  обитателей,  узнать  их
характеры, описать события,  какие в этом доме происходили,  то получился бы
социальный роман, может быть, более значительный, чем романы Бальзака.
     Кроме того, жизнь каждого дома связана  с существованием  многих вещей,
тоже  проживших немалый  век,  совершивших  большие  путешествия  и  кое-что
повидавших. К сожалению, написать историю вещей невозможно. Вещи не говорят,
а люди забывчивы, не любопытны и с обидной небрежностью относятся к вещам --
своим верным помощникам.
     Вещи  сделаны нашими  руками, как  носастый Буратино  был выстроган  из
суковатого  полена  старым  плотником  Карло.  Буратино  ожил  и  тотчас  же
наворотил  вокруг себя столько событий, что дело никак не могло обойтись без
вмешательства волшебной феи, без сказки.
     Если бы  вещи  могли  ожить,  то какой кавардак  они  бы внесли  в наши
отношения и как бы могла обогатиться история. Им было бы о чем рассказать.
     Сколько  в  Москве было особняков  ко  времени  Октябрьской  революции,
никто, конечно,  точно сказать  не мог. Говорили, что их не  меньше трехсот.
Это были преимущественно купеческие особняки. Дворянских осталось немного,--
большинство из них сгорело еще в 1812 году.
     После  Октября большую часть  купеческих особняков захватили анархисты.
Они вольготно и  весело  жили в них среди  старинной пышной  мебели,  люстр,
ковров  и,  бывало,  обращались с  этой обстановкой  несколько  своеобразно.
Картины  служили  мишенями  для  стрельбы  из  маузеров.   Дорогими  коврами
накрывали, как брезентом, ящики с патронами,  сваленные  во  дворах. Оконные
проемы  на всякий  случай были забаррикадированы редкими  фолиантами. Залы с
узорными  паркетами  превращались  в  ночлежку. Ночевали там и  анархисты, и
всякий неясный народ.
     Москва  была полна слухами о  разгульной жизни анархистов в захваченных
особняках. Чопорные  старушки  с ужасом  шептали друг  другу  о  потрясающих
оргиях. Но  то были  вовсе не оргии,  а  обыкновеннейшие пьянки, где  вместо
шампанского пили ханжу и закусывали ее окаменелой воблой.
     Это  было сборище подонков, развинченных подростков  и экзальтированных
девиц -- своего рода будущее махновское гнездо в сердце Москвы.
     У анархистов был даже свой театр. Назывался  он "Изид". В  афишах этого
театра сообщалось, что это -- театр мистики, эротики и анархии духа и что он
ставит своей целью "идею, возведенную до фанатизма".
     Какая это будет идея -- афиша не сообщала. Каждый  раз, наталкиваясь на
эту  афишу,  я  думал,  что существование  театра  "Изид"  не  обошлось  без
Рачинского.
     Я часто засиживался в редакции до поздней ночи, а то и до утра и  писал
свой   первый  роман.  Я  ночевал  на  редакционном  продавленном  диване  с
поломанными  пружинами. Случалось, что среди  ночи  какая-нибудь пружина  со
злорадным звоном ударяла меня изо всей силы в бок.
     Я  предпочитал  писать  в  редакции,  чем у себя  в  сонной  и  затхлой
квартире, где в ванной сочилась из  крана вода и то и дело шлепала за дверью
ночными  туфлями  хозяйка. Ее  беспокоил  свет  в моей  комнате,  и  она  по
нескольку раз за ночь проверяла электрический счетчик.
     В редакции я захватывал просторный, затянутый ковром кабинет Кусковой и
ее письменный стол. Иногда я засыпал за  этим столом и минут через десять --
пятнадцать просыпался отдохнувший и свежий.
     Редакционный  кот спал  против  меня на столе,  поджав  передние  лапы.
Изредка  он приоткрывал щелочки глаз и добродушно поглядывал  на меня, будто
говорил: "Работаешь? Ну, работай, работай! А я еще часок подремлю".
     Но однажды  уши у кота задергались  в  разные стороны. Он  посмотрел на
меня зелеными, как ягоды крыжовника" глазами и сипло мяукнул.
     Я прислушался.  Далекая  перестрелка  рассыпалась по  ночному городу  и
приближалась  к  редакции.  По  настойчивости огня  было  ясно, что  это  не
случайная уличная перестрелка.
     Тотчас же оглушительно зазвонил телефон.  Говорил заведующий московским
отделом.
     --  Началось  разоружение  анархистов!  --  прокричал  он  в  трубку.--
Особняки берут приступом. Хорошо, что вы  в редакции. Я  сейчас приеду, а вы
пока сходите, милый, в особняк Морозова на Воздвиженке и посмотрите, что там
творится. Только поосторожней.
     Я вышел на улицу. Было темно, пустынно. Со стороны Малой Дмитровки, где
анархисты засели в бывшем  Купеческом клубе и даже  поставили в  воротах две
горные пушки, слышались беспорядочные выстрелы.
     Я  прошел переулками на  Воздвиженку к особняку  Морозова. Все москвичи
знают  этот  причудливый  дом,  похожий  на  замок,  с  морскими раковинами,
впаянными в серые стены.
     Сейчас особняк был совершенно черен и казался зловещим.
     Я поднялся по гранитным ступеням  к тяжелой парадной  двери, похожей на
бронзовые литые двери средневекового собора, и прислушался"  Ни один звук не
долетал изнутри. Я решил, что анархисты ушли, но все же осторожно постучал.
     Дверь  неожиданно и  легко распахнулась.  Кто-то схватил меня за  руку,
втащил внутрь, и дверь тотчас захлопнулась. Я очутился в полном  мраке. Меня
крепко держали за руки какие-то люди.
     --  В чем дело? -- спросил я небрежно. Самый  этот вопрос показался мне
глупым. Никакого  дела  не  было,  а была  явная  бессмыслица.  Она,  как  я
догадывался, могла окончиться для меня большими неприятностями.
     -- Явно подосланный,--  сказал рядом  со мной молодой женский  голос.--
Надо доложить товарищу Огневому.
     --  Послушайте,--  ответил   я,  решив   отшутиться.--   Времена  графа
Монте-Кристо  прошли. Зажгите  свет,  и я вам все  объясню.  И,  пожалуйста,
выпустите меня обратно.
     И тогда я услышал ответ, поразивший меня путаницей стилей.
     -- Ну,  это маком!  -- сказал  тот же молодой женский голос.-- Ишь чего
захотел  --  чтобы  его  выпустили.  Вы,  киса,  большевистский  лазутчик  и
останетесь здесь. Обещаю, что ни  один волос  не упадет с вашей головы, если
вы не будете трепыхаться и балаболить.
     Я рассердился.
     --  Принцесса  анархии,--  сказал я невидимой женщине.-- Бросьте валять
дуру. Вы просто начитались  желтых романов.  В вашем  невинном  возрасте это
опасно.
     --  Обыщите его и  заприте в левую угловую гостиную,--  сказала ледяным
голосом  женщина, как  будто она не слышала моих слов,-- а я доложу товарищу
Огневому.
     --  Пожалуйста!  -- ответил  я вызывающе.-- Докладывайте хоть Огневому,
хоть Тлеющему, хоть Чадящему. Мне наплевать на это!
     --  Ой, как  бы  ты не раскаялся  в своем нахальстве,  киса! -- сказала
нараспев женщина.
     Двое мужчин  поволокли  меня  в  темноте  по  коридору.  На одном  была
холодная кожаная куртка.
     Они  молча протащили меня по нескольким коротким  лестницам то вниз, то
вверх, втолкнули  в  комнату,  закрыли  ее  снаружи  на замок, вынули  ключ,
сказали,  что если я  попробую стучать, то  они будут стрелять в меня просто
через филенку двери, и ушли,  причем один  сказал напоследок довольно мирным
тоном:
     --  Разве так  разведчики  работают, большевистская зараза! Был бы ты у
нас, я бы тебя научил.
     У меня были с собой спички. Но я не решался  зажечь хотя бы одну, чтобы
осмотреться  во мраке. Мало ли что может прийти  в  голову  анархистам.  Они
сочтут огонь спички за сигнал и, чего доброго, действительно начнут стрелять
через филенку.
     Я потрогал  филенку.  Она  была  покрыта причудливой резьбой.  Потом  я
нащупал стену,  и  меня  всего  передернуло,-- я зацепил ногтем за  шелковую
обивку  на   стене.  В  конце   концов,  я  наткнулся  на  мягкое  кресло  с
подлокотниками, сел в него и начал ждать.
     Первое время эта история меня веселила.  Анархисты явно приняли меня за
подосланного разведчика. По-моему, это было совершенно глупо  с  их стороны,
но тут уж я ничего не  мог  поделать. И что это за  девушка? Голос показался
мне  знакомым. Я  начал  рыться в своей  памяти  и  вспомнил, что однажды на
митинге  около памятника  Гоголю выступала анархистка с таким  же голосом. У
нее  была длинная  черная челка, глаза жадно блестели, как у  кокаинистки, и
огромные  бирюзовые серьги  болтались в ушах. Ей не дали говорить. Тогда она
вынула  папиросу,  закурила  и  прошла  через  толпу,  покачивая  бедрами  и
презрительно усмехаясь. Да, конечно, это была она.
     Мне нравилось сидеть в удобном мягком кресле и ждать, что будет дальше.
Я был уверен, что меня выпустят,  как только  я покажу свое удостоверение из
"Власти народа".
     Прошло больше часа. Издалека доносилась винтовочная стрельба. Один  раз
я услышал глухой раскатистый взрыв.
     Смертельно  хотелось курить.  В конце  концов,  я  не  выдержал, достал
папиросу, присел  на  корточки  за  спинкой  кресла  и  чиркнул спичкой. Она
вспыхнула ярко,  как  магний,  и на  мгновение осветила полукруглую комнату.
Огонь блеснул  в  зеркалах и  хрустальных вазах.  Я торопливо закурил, задул
спичку и только  тут догадался, почему  она загорелась так ярко,-- это  была
бракованная спичка с двойной толстой головкой.
     И тут произошла вторая неожиданность -- внезапный ружейный огонь ударил
с улицы по стеклам особняка.
     Посыпалась штукатурка. Я так и остался сидеть на полу.
     Огонь быстро усиливался. Я догадался, что блеск  спички в окне послужил
как бы сигналом для красноармейцев, незаметно окруживших особняк.
     Стреляли  главным образом по той  комнате, где  я  сидел  на полу. Пули
попадали в люстру. Я слышал, как,  жалобно звеня, падали на пол  ее граненые
хрустали.
     Я  невольно  сыграл  роль  разведчика,   какую  облыжно  приписали  мне
анархисты. Я сообразил, что положение мое неважное. Если  анархисты заметили
свет спички, то они ворвутся в комнату и меня пристрелят.
     Но, очевидно, анархисты не видели  света от спички, да им было теперь и
не до меня. Они отстреливались. Было слышно, как по коридору бегом протащили
что-то  грохочущее,  должно  быть,  пулемет.  Кто-то,   отрывисто   ругаясь,
выкрикнул команду: "Четверо на первый этаж! Не подпускать к окнам!"
     Что-то  обрушилось  со  звоном.  Потом  мимо  моей  комнаты  с  топотом
промчались  люди,  треснула  выбитая рама, знакомый  женский голос  крикнул:
"Сюда, товарищи! Через  пролом  в  стене!" --  и  после  некоторой суеты все
стихло. Только изредка, как бы проверяя, нет ли  в доме засады, выжидательно
пощелкивали по окнам пули красноармейцев.
     Потом наступила полная тишина. Анархисты, очевидно, бежали.
     Но эта тишина длилась недолго. Снова послышались тяжелые шаги, какое-то
бряцание,  голоса: "Обыскать весь дом! Свет давайте! Свет!", "Видать, богато
жили, сволочи!", "Только поаккуратней, а то запустят гранатой из-за угла".
     Тяжелые  шаги  остановились около  моей  двери. Кто-то сильно дернул за
ручку, но дверь не поддалась.
     --  Заперся,  гад,--  задумчиво  сказал охрипший  голос.  Дверь  начали
трясти. Я молчал. Что я мог сделать? Не мог же  я долго и сбивчиво объяснять
через  запертую  дверь, что  меня схватили  и заперли  анархисты. Кто бы мне
поверил.
     --Открывай, черт косматый! - закричало за дверью уже несколько голосов.
Потом  кто-то выстрелил в  дверь,  и  она треснула. Посыпались тяжелые удары
прикладов. Дверь закачалась.
     -- На совесть строили,--восхищенно сказал все тот же охрипший голос.
     Половинка  двери  отлетела,  и в глаза мне  ударил свет  электрического
фонарика.
     -- Один остался! -- радостно крикнул молодой красногвардеец и навел  на
меня  винтовку.--  А  ну, вставай,  анархист.  Пошли  в  штаб!  Пожил в свое
удовольствие -- и хватит!
     В  штаб  я  пошел  охотно.  Штаб  помещался  в  маленьком  особняке  на
Поварской.  Там сидел  за столом  в передней необыкновенно худой  человек во
френче, с острой светлой бородкой и насмешливыми глазами.
     Он спокойно рассмотрел меня и вдруг улыбнулся. Я улыбнулся ему в ответ.
     -- Ну, рассказывайте,-- сказал худой человек и закурил трубку.-- Только
покороче. Мне с вами возиться некогда.
     Я чистосердечно все рассказал и показал свои  документы,  Худой человек
мельком взглянул на них.
     -- Следовало бы посадить вас недельки  на  две за излишнее любопытство.
Но нет, к сожалению, такого декрета. Ступайте!  Советую  вам бросить к черту
эту  вашу газету "Власть  народа".  На  что  она  вам  сдалась?  Вы  что  ж,
недовольны советским строем?
     Я ответил, что, наоборот,  все  мои надежды на счастливую долю русского
народа связаны с этим строем.
     -- Ну что  ж,--ответил худой человек,  морщась  от  дыма трубки.--  Мы,
конечно, постараемся оправдать ваше доверие,  молодой человек. Поверьте, что
это весьма лестно для нас. Весьма лестно. А теперь--выметайтесь!
     Я вышел на улицу. Кое-где еще слышалась перестрелка.  Я чувствовал, как
лицо у меня горело от стыда. Худой человек посмеялся надо мной. Но в глубине
души я знал,  что он был прав, и  сколько бы  я  ни выдумывал  задним числом
самых остроумных и едких ответов, ими не опровергнуть  его пренебрежительных
слов.
     К полудню анархисты были выбиты из всех особняков. Часть  их  бежала из
Москвы, часть разбрелась, по городу и потеряла свой воинственный пыл.
     Жители Москвы, проспавшие  это  событие, с изумлением  рассматривали на
следующий день избитые  пулями особняки,  дворников, сметавших в  кучи битое
стекло, и брешь  от  единственного орудийного  выстрела в стене  Купеческого
клуба на Малой Дмитровке.
     В  то время события происходили так  внезапно, что  их  можно было даже
проспать.



     Среди лета  "Власть народа" закрыли, так же как и все остальные газеты,
называвшие себя "независимыми".
     Вскоре  после  этого я получил  письмо от сестры Гали из Копани. Письмо
это  принес домой в  мое  отсутствие  какой-то  кондуктор из Брянска. Он  не
оставил никаких следов, по которым я мог бы его разыскать.
     Письмо было измазано мазутом и протерто на сгибах. Шло оно от Копани до
Москвы больше месяца.
     Галя писала: "Ты дал слово маме приехать весной, а все  не едешь, и  мы
уже отчаялись  тебя  увидеть. Мама  сразу и сильно  постарела,  и  ты ее  не
узнаешь. Целые дни молчит, а  по ночам, когда думает, что я сплю, плачет так
громко, что слышу даже я. А я, Костик, за этот год почти совсем оглохла.
     Неужели  ты  никак  не  можешь доставить ей  эту последнюю радость.  Мы
только  и  говорим что  о тебе  и не знаем,  что с тобой,  здоров ли ты. Нам
страшно подумать, что с тобой каждый день может что-нибудь случиться. У тебя
в жизни много всего, а у мамы никого нет, кроме тебя. Ты это пойми, Костик.
     Вчера  утром мама сказала, что если  тебя не будет до половины августа,
то  мы  с  ней  пойдем отсюда в Москву.  Мама  уверена,  что  мы  как-нибудь
доберемся. Все  здесь бросим --  зачем  оно нам нужно! -- и  пойдем с одними
котомками.  Денег мало, но  мама говорит,  что свет  не  без  добрых людей и
потому она ничего не боится. Надо выходить, пока еще тепло и далеко до зимы.
А может быть,  где-нибудь удастся  проехать и  на поезде, хотя  говорят, что
поезда не ходят.
     Костик, милый,  хоть как-нибудь отзовись, дай нам  знать, что с тобой и
ждать  ли тебя  здесь.  Мы сидим  одни в этом лесу,  как  в  берлоге,  и  не
понимаем, как это до сих пор нас не убили".
     Письмо это, как бритвой, полоснуло по сердцу. Надо было ехать.  Но как?
Как пробраться на Украину?
     В то  время Украина, Донбасс и Крым были уже заняты немецкой  армией. В
Киеве сидел  придуманный немцами гетман Павло Скоропадский  --  длинноногий,
лощеный  и  глуповатый  офицер.  Украинские  газеты  ставили  ему в  заслугу
нелюбовь к декольтированным платьям. Больше за Скоропадским никаких заметных
качеств не числилось.
     Даже немцы грубо подсмеивались над этим липовым гетманом.
     Чтобы  получить из Комиссариата Внутренних Дел  разрешение  на выезд из
Советской России, нужно было потратить не  меньше месяца. Кончался июль, и я
рассчитал, что получу разрешение только в  конце августа. А  я знал характер
мамы, знал, что в половине августа она, рискуя и своей и Галиной жизнью, все
равно пойдет пешком в Москву, и потому мне нельзя было терять ни одного дня.
Надо было уезжать немедленно.
     Оказалось,  что для выезда на  Украину нужно еще разрешение украинского
консула.
     Я  пошел в  консульство.  Оно  помещалось  во  дворе  большого дома  на
Тверской  улице.  Полинялый желтоголубой  флаг  вяло  свешивался  с  древка,
привязанного к перилам балкона.
     На  балконе сушилось белье и  спал в  коляске грудной ребенок  консула.
Старая нянька сидела на балконе, трясла коляску ногой и сонно пела:
     Прилетели гули,
     Притащили дули
     Для Петрика, Петрика,
     Для малого фендрика...
     Выяснилось, что  даже подойти  к дверям  консульства невозможно.  Сотни
людей сидели  и лежали прямо  на пыльной земле, дожидаясь очереди. Некоторые
ждали  уже  больше  месяца,  слушая  песенку о  Петрике-фендрике, безуспешно
заискивая  перед  консульской  нянькой я шалея от полной неизвестности того,
что с ними будет.
     Надо было пробираться без разрешения.
     Я узнал,  что на Украину уезжает несколько петроградских журналистов из
дешевых, так называемых бульварных газет. У них документы были в порядке.
     Кто-то из журналистов познакомил меня с петроградцами. Они, правда, без
особого удовольствия,  согласились взять меня  с собой  и помочь на границе,
но, как  сказал  их  глава  --  желчный  человек  в серых гетрах  и  золотом
пенсне,-- "только до мыслимого предела". Что  это был за  "мыслимый предел",
он  не объяснил. Да я и сам знал, что если попадусь,  то никто защищать меня
не будет.
     Отъезд был назначен через три дня. За эти три дня ничего не  случилось,
кроме того,  что я узнал  о приезде в Москву  Романина. Я  тотчас поехал  на
Якиманку  в тот дом,  где он жил, но  какая-то сварливая  женщина не пустила
меня  даже в переднюю и сказала, что Романин ночует здесь всего два-три раза
в месяц.
     Я  оставил ему письмо, ушел и  с тех пор потерял  его  след навсегда. И
опять испытал знакомую горечь оттого, что беспрерывно теряю одного за другим
тех людей, каких едва успеваю полюбить.
     Поток людей катился мимо, и ни один человек не остался со  мной хотя бы
на  несколько лет.  Люди мелькали,  быстро  уходили, и  я знал, что вряд  ли
встречу  их  еще раз. И, очевидно, в  виде утешения мне приходили на  память
слова Лермонтова про "жар души, растраченный в пустыне".
     Перед отъездом я обошел все любимые московские места. Из Ноевского сада
я смотрел на Кремль. Над  ним  быстро опускалась гроза. Купола соборов тлели
темным пламенем,  предгрозовой ветер раздувал красные флаги, желтый облачный
вал озарялся изнутри проблесками молний.
     Внезапно,  вырвавшись  из тесного  города, прокатился над головой гром.
Ливень зашумел в деревьях.
     Я  спрятался  в пустой  оранжерее. На полке  стоял  единственный  газон
цветущей пеларгонии, покрытой болезненным румянцем.  Я потрогал этот забытый
или  нарочно  оставленный  здесь  цветок.  Он  тянулся  всеми  листочками  и
венчиками  к  озону,  к  благодатным струям  дождя,  что  лились  на  другие
цветы-счастливцы, выставленные наружу.
     Я  вынес  цветок под дождь. Он затрепетал под ударами  дождевых капель.
Казалось, он оживал на глазах.
     Он был для меня частицей моей любви к России, этот цветок. Воспоминание
о нем вязалось с моими последними днями в  Москве. Я уезжал в неизвестность,
не подозревая, конечно, что вернусь только через пять лет и меня ждет  жизнь
настолько похожая на выдумку, что я даже буду побаиваться писать о ней.
     В предыдущих главах я  рассказал только о том,  что сам видел и слышал.
Поэтому в них нет многих  известных событий тех лет.  Но  я пишу только свое
свидетельство и никоим образом не собираюсь, да  и не могу дать в этой книге
широкую картину первых революционных времен.
     Довольно давно я начал писать эту повесть о своей жизни. Мне много лет,
а повесть я довел пока что до того времени, когда был еще юношей.
     Не знаю,  успею ли я ее написать.  Если бы я мог сбросить со счетов еще
лет десять, то мне хватило бы времени, чтобы написать еще и вторую  повесть,
может быть, более интересную, чем первая,-- вторую книгу о  своей жизни.  Но
не о той жизни, какая  на самом деле была, а о той, какой  она должна была и
могла бы быть, если бы создание собственной жизни зависело только от меня, а
не от ряда внешних и зачастую враждебных причин.
     Это была бы  повесть  о том, что не сбылось, обо всем,  что властвовало
над моим сознанием и сердцем,  о  той  жизни, что собрала в себе все краски,
весь свет и все волнение мира.
     Я вижу  многие главы этой книги так ясно, будто я  пережил их несколько
раз.



     С  детства  я  отличался пристрастием  к  железным  дорогам.  Возможно,
потому, что мой отец был железнодорожником.
     Выражалось это пристрастие, конечно,  по-мальчишески. Когда наша  семья
проводила  лето где-нибудь вблизи железной  дороги,  я  часами  пропадал  на
соседней станции и  обязательно встречал  и  провожал  вместе  с  дежурным в
красной шапке все поезда.
     Все, связанное с железной  дорогой, до  сих пор овеяно для меня поэзией
путешествий, даже запах каменноугольного дыма из паровозных топок.
     Я  с восхищением смотрел на зеленый маслянистый паровоз,  когда он, все
медленнее  качая блестящие стальные шатуны, останавливался около водокачки и
равномерно  швырял  в  небо свистящую  струю  стремительного  пара,  как  бы
отдуваясь после утомительного перегона.
     Я представлял себе, как этот паровоз  прорывался железной грудью сквозь
ветры, ночь  и  густые  леса,  сквозь цветущую пустыню  земли  и  его  гудок
уносился далеко от  дороги, может быть, в лесную сторожку. А в этой сторожке
такой же мальчик, как я, тоже представлял себе, как сквозь ночь пролетает по
пустошам огненный экспресс и лисица,  поджав лапу,  смотрит издали на него и
тявкает от непонятной тоски. А может быть, от восхищения.
     Когда  отходил  пассажирский поезд, на станции делалось тихо  и  сонно.
Вступала  в  свои  права  жаркая станционная  скука.  Из  зеленой  кадки  на
платформе капала теплая вода. Куры нахально рылись на путях. Цветы табака  в
палисаднике   закрывались   до   вечера.    Утомительно   блестели   рельсы,
отполированные  сотнями вагонных колес. К буферу товарного вагона, стоявшего
на запасном пути, была привязана рыжая лошаденка, запряженная  в телегу. Она
спала, но время от времени сильно подрагивала кожей на спине, чтобы отогнать
назойливых мух.
     Потом издалека доносился яростный дрожащий гудок. Это шел без остановки
товарный поезд. За  станцией высокое полотно дороги уходило дугой в сосновый
лес.  Поезд  вырывался  из  леса  всегда  неожиданно  и  несся   к  станции,
накренившись и изгибаясь на закруглении.
     Мне  казалось, что более  красивого  зрелища я никогда не  видел.  Горы
плотного пара вылетали  из трубы. Паровоз кричал долго  и тревожно.  Поезд с
размаху  влетал  на станцию и проносился,  как головокружение,-- с  железным
лязгом,  торопливым  перебоем  колес и  дикими  вихрями пыли.  Казалось, еще
немного -- и он подымет на  воздух и унесет, как сухие листья, всех людей на
станции. И в первую очередь, конечно, дежурного в красной шапке.
     Товарные  вагоны быстро мелькали.  От них рябило в глазах, но я успевал
иногда заметить на стенках  вагонов белые буквы, обозначавшие разные дороги:
РО (Риго-Орловская),  МКВ (Московско-Киево-Воронежская),  ЮЗ (Юго-Западная),
СПВБ   (Санкт-Петербургско-Варшавская),    РУ   (Рязанско-Уральская),   ПРИВ
(Привислинская), МВР  (Московско-Виндаво-Рыбинская), СВ (Сызрано-Вяземская),
МХС  (Московско-Харьковско-Севастопольская)  и  еще  десятки других.  Иногда
попадались  неизвестные  дороги,  какая-нибудь УСС или ПРИМ,  и я узнавал  у
отца,  что  УСС  -- это  Уссурийская дорога на Дальнем  Востоке,  а ПРИМ  --
Приморская  --  маленькая  дорога от  Петербурга  до Сестрорецка,  идущая по
берегу Финского залива.
     Что говорить! Я завидовал неодушевленным товарным  вагонам  за то,  что
они сами никогда не знали, куда их отправят,-- может быть, во Владивосток, а
оттуда  -- в  Вятку,  из Вятки -- в Гродно, из Гродно  -- в  Феодосию, а  из
Феодосии -- на станцию Навля -- в самое сердце широкошумных брянских лесов.
     Если  бы  можно,  я поселился  бы в уголке  любого товарного  вагона  и
странствовал бы с ним. Какие прелестные  дни я проводил бы на разъездах, где
товарные поезда сплошь  и рядом простаивают по нескольку часов. Я бы валялся
около насыпи  на  теплой  траве,  пил  бы чай  с  кондукторами  на  товарных
площадках, покупал бы землянику у голенастых девчонок, купался бы в соседней
речке,  где прохладно цветут желтые  кувшинки.  А потом,  в пути, сидел  бы,
свесив  ноги,  в  открытых дверях вагона,  ветер от  нагретой за день  земли
ударял бы  в лицо,  на поля ложились длинные бегущие тени вагонов, и солнце,
как  золотой  щит,  опускалось  бы  в  мглистые  дали  русской  равнины,   в
тысячеверстные дали  и оставляло бы на догорающем небе винно-золотистый свой
след.
     Я вспомнил свое детское увлечение товарными  вагонами, когда разыскивал
на запасных путях Брянского вокзала  теплушку Риго-Орловской железной дороги
за номером 717 802.
     В  ней  я  уже  застал  своих  спутников  --  петроградцев. Они  удобно
устроились,  пили  чай  на  перевернутом  ящике  и  рассказывали  изысканные
похабные анекдоты.
     На  меня  они не  обратили  внимания,  едва  поздоровались  и  всячески
старались  показать,  что они  не  хотят меня  знать.  Зачем  же  тогда  они
согласились взять меня с собой?
     Я терялся в догадках. Неужели только для того, чтобы в случае опасности
со стороны властей спасти себя, выдав меня с головой? Документы у них были в
порядке,  но мало  ли что  могло  случиться. А вдруг  власти  к  чему-нибудь
придерутся.  В  этом  случае  такой человек,  как я  --  без  пропуска,  без
разрешения на выезд,-- был для них просто находкой.
     Я  давал  им  возможность  отвести  от  себя  удар,  разыграть   полную
преданность Советской власти и сказать:
     "Вот, товарищи, вы придираетесь к нам, честным советским людям, а между
тем в теплушку  затесался какой-то  подозрительный тип  без  документов. Наш
долг заявить вам об этом. Проверьте его".
     Я  гнал  от  себя  эти мысли.  Мне было стыдно за них. Пять лет назад я
никогда бы так дурно не подумал о незнакомых людях. Но я не  мог  преодолеть
недоверия к этим развязным журналистам.  Особенное отвращение вызывал у меня
короткий  человечек  с  круглыми  маслянистыми  глазами.  Звали  его  Андрей
Борелли,   но,   конечно,   это  был   только   его  псевдоним   для  всяких
сногсшибательных заметок. Между собой журналисты звали его Додей.
     Он все время поддергивал короткие защитные брючки и смеялся, повизгивая
и брызгая слюной.  Лицо его было  обтянуто  ноздреватой,  серой, как каучук,
кожей. Он непрерывно и глупо острил и каламбурил и обо всем говорил с липкой
усмешечкой. Советскую Россию  он  называл "Совдепией",  Москву  --  "красным
первопрестольным пупом", большевиков -- "товарищами переплетчиками".
     Даже глава этой  растленной шайки  -- желчный человек в серых гетрах --
иногда не выдерживал и говорил, морщась:
     -- Вы -- гений словоблудия, Додя, Перестаньте паясничать. Надоело!
     --  То,  что  бело,--  вам  надоело,--  ни  на минуту  не  задумываясь,
каламбурил Додя,-- а то, что красно,-- для вас прекрасно!
     Тогда желчный человек обещал немедленно вышвырнуть Додю  из теплушки, и
тот на минуту успокаивался.
     Ночь прошла спокойно. Поезд едва тащился. Я  не разговаривал  со своими
спутниками  и  придумывал  какой-нибудь  способ,  чтобы  перейти   в  другую
теплушку. Но это было  невозможно.  Всюду ехали  вооруженные красноармейцы и
балтийские  матросы,  а  в нескольких  товарных вагонах везли  кавалерийских
лошадей.
     На следующий день я заметил одно  странное  обстоятельство.  К чемодану
Доди  был привязан синий  эмалированный чайник --  весь  помятый и с отбитой
эмалью.
     Странным  мне  показалось,  что  мои  спутники  бегали  на  станциях за
кипятком  с большой  жестяной кружкой. В чайник  кипяток  они не брали, хотя
кружки им на всех явно не хватало.
     Неожиданная развязка с чайником  наступила на второй день  пути. Поезд,
поминутно останавливаясь, нерешительно втянулся на станцию Брянск. В двери к
нам заглянул красйоармеец из соседней теплушки.
     -- Братва,-- сказал он,-- понимаете,  какая у  нас петрушка  случилась.
Мы, халявы, чайник в дороге упустили. Казенный. Прямо хоть плачь! У вас нету
лишнего чайничка?
     -- Нету! -- отрезал Додя.-- Сами из кружки пьем.
     -- Да вон же у вас эмалированный  чайник привязан,-- простодушно сказал
красноармеец.-- Одолжите на денек. Вернем в сохранности.
     --  Этот  чайник  нельзя,--  злобно блеснув  пенсне, ответил  человек в
гетрах.
     Красноармеец обиделся.
     -- Чего ж это нельзя? -- спросил он.-- Он у вас золотой, что ли?
     -- Течет он, понимаешь? Течет! Никуда не годится. Весь дырявый.
     Красноармеец понимающе усмехнулся.
     -- Чудилы! -- сказал он все так же простодушно. Приспичило вам  таскать
всякую заваль. Скажем, были  бы люди бедные. А то  ведь нет.  Вот  и  чай  с
чистым сахаром пьете, а не с сахарином. Извиняюсь за беспокойство.
     Красноармеец ушел. Путники мои переглянулись, и один из них сказал Доде
свистящим шепотом:
     --  Кретин! Выставил  свой чайник, как кукиш. Они еще долго препирались
вполголоса, потом навалили на чемодан с чайником тюк, а сверху положили
     пальто.
     -- В какой теплушке? -- неожиданно спросил снаружи недовольный голос.--
В этой, что ли?
     --   Так  точно,   товарищ  комиссар.  В  Риго-Орловской.  Додя  быстро
наклонился к  чайнику, схватил его,  поставил к себе на  колено и с натугой,
покраснев так, что
     у него выступили на глазах слезы, отломал жестяной
     носик от чайника и сунул его в карман.
     В теплушку влез, кряхтя, пожилой и недовольный
     комиссар. За ним влез знакомый красноармеец.
     --  Что тут у вас за волынка с чайником? -- спросил комиссар.-- Где тут
чайник? Покажите.
     Додя вытащил из-под тюка изуродованный чайник.
     -- А носик-то от чайника -- тю-тю! -- сказал красноармеец и свистнул. -
Был  тут намедни, а  сейчас  улетел,  как та  певчая  птичка. Как  та  самая
воздушная пленница.
     Комиссар посмотрел на чайник, подумал, потом сказал красноармейцу:
     --  Ну-ка, сбегай,  приведи двух  человек  из  охраны. Он повернулся  к
журналистам.
     -- Ваши документы.
     Журналисты охотно достали  документы, но  руки  у них все  же  дрожали.
Комиссар терпеливо ждал. Он медленно просмотрел все документы и спрятал их к
себе в карман куртки.
     -- У нас документы в полном порядке, товарищ комиссар,-- сказал человек
в гетрах.-- Зачем же вы их отбираете?
     -- Вижу, что в порядке,-- ответил комиссар и выжидательно повернулся ко
мне.
     -- Вот, товарищ комиссар, какая история,-- торопливо  заговорил человек
в гетрах.-- В нашей теплушке оказался вот этот гражданин. Сел в Москве, хотя
мы и возражали. Насколько мы знаем, у него нет ни пропуска, ни разрешения на
переход  границы. Его  в  первую  очередь  следовало бы проверить.  Мы,  как
лояльные  советские граждане,  собирались заявить вам об этом. Да вот --  не
успели.
     --  А откуда  вы  заключили,  господа  лояльные  советские  граждане,--
спросил  комиссар,--  что  у  него  нет ни пропуска, ни  разрешения?  Вы его
знаете?
     -- Нет, совершенно не знаем.
     --  Чтобы клепать  -- надо знать,-- наставительно заметил комиссар.-- А
этих человечков с бриллиантами в носиках  чайников мы уже выудили пять  штук
за неделю. Фантазия нужна в таких делах! Фантазия!
     Комиссар постучал согнутыми пальцами но чайнику.
     -- Так вот, граждане, пожалуйте. Поговорим. Вещички пока оставим здесь.
Сидоров, Ершиков,--  сказал  он  двум вооруженным  красноармейцам,  стоявшим
около теплушки,-- взять их ко  мне. А  этого,--  он показал на меня,--  пока
оставить.  И смотрите, чтобы по дороге они  ничего не выкинули  из карманов.
Попятно?
     -- Понятно! -- охотно ответили красноармейцы.-- Не первый  раз, товарищ
комиссар.
     Журналистов  увели.  Комиссар ушел вслед за ними. Я остался  в теплушке
один. Вскоре красноармейцы вернулись и молча забрали вещи журналистов.
     Я ждал. Прошел  час. Из стоявшего неподалеку агит-вагона вышей голый до
пояса,   заспанный  босой  человек  с  огромной  всклокоченной  шевелюрой  и
клочкастой бородой.  Он  вытащил  из  вагона  лист фанеры, кисти и  банки  с
красками,  прислонил фанеру к  вагону, поплевал на руки,  взял кисть и одним
махом нарисовал сажей толстяка в цилиндре. Из живота у толстяка, распоротого
штыком, сыпались деньги.
     Потом клочкастый человек почесал за ухом  и  написал сбоку  на  плакате
красной краской:
     Никогда буржуйское золотое пузо
     Не ожидало такого конфуза.
     Матросы  в соседней теплушке загрохотали. Клочкастый человек не обратил
на это никакого внимания, сел на ступеньку вагона и начал скручивать толстую
папиросу из махорки.
     В это время пришел красноармеец и потребовал меня к комиссару. Все было
кончено. Я захватил свой чемодан, и мы пошли.
     Комиссар  помещался в товарном вагоне на заросшем одуванчиками запасном
пути. В дверях вагона стоял чистенький пулемет.
     Комиссар сидел за дощатым столом  и курил. Он долго и задумчиво смотрел
на меня.
     -- Выкладывайте,-- сказал он  наконец.-- Куда держите путь  и по какому
случаю? И документы, кстати, покажите.
     Я понял, что надо действовать начистоту.  Я рассказал комиссару о своих
злоключениях с разрешением на выезд.
     -- А что касается  документов, то  у меня  самый важный документ -- вот
это  письмо,--  сказал  я и положил на стол перед  комиссаром  письмо сестры
Гали.-- Других нет.
     Комиссар поморщился и начал медленно читать письмо. Читая, он несколько
раз  взглянул на меня. Потом  сложил письмо, всунул его в конверт и протянул
мне.
     -- Документ подлинный,-- сказал он.-- Удостоверение какое-нибудь есть?
     Я протянул ему удостоверение.
     --  Садитесь,--  сказал  он,  достал  бланк с печатью  и  начал  что-то
тщательно в него вписывать, изредка заглядывая в мое удостоверение.
     -- Вот! -- сказал он наконец и протянул мне бланк.-- Это вам разрешение
на выезд!
     --  Спасибо,-- сказал я растерянно,  и  голос у меня сорвался. Комиссар
встал и потрепал меня по плечу.
     --  Ну, ну!  --  сказал он  смущенно.-- Волноваться вредно. Поклонитесь
вашей матушке. Скажите,  от комиссара Анохина Павла Захаровича. Удивительная
старушка, должно быть. Ишь чего надумала -- идти пешком в Москву.
     Он протянул мне  руку. Я крепко  пожал ее, не в силах что-либо сказать.
Он же поправил ременной пояс с маузером и заметил:
     --  А  того  субчика  с  бриллиантами  в  чайнике  придется  разменять.
Остальных отпустили. Я  распорядился перевести вас в другую теплушку. С ними
вам ехать нельзя. Ну, счастливо. Так не забудьте поклониться вашей матушке.
     Я   ушел  оглушенный.   С  невероятным   трудом  я   сдерживал   слезы.
Красноармеец, провожавший меня в новую теплушку, это заметил.
     --  За  такого  комиссара,-- сказал он,--  две жизни отдать  не  жалко.
Рабочий  с Обуховского завода, петроградский. Ты запомни,  как  его зовут,--
Анохин Павел Захарович. Может, еще где с ним и встретитесь.
     Поместили меня в теплушку, где было всего два человека -- пожилой певец
и  худенький  болтливый  подросток   Вадик  --  нескладный,  простодушный  и
отзывчивый  мальчик. Оба  они  ехали из Петрограда,  певец -- к единственной
дочери, работавшей врачом в  Виннице, а Вадик  -- к  маме в Одессу. В зимние
каникулы 1917 года Вадик поехал из Одессы в Петроград погостить к деду и там
застрял на полтора года. Все это происшествие казалось ему очень интересным.
     Мы спокойно доехали до пограничной в  то время между Россией и Украиной
станции Зерново (Середина Буда).
     Около  Зернова  поезд остановился  ночью  на  полустанке на  краю леса.
Отсюда тянулись к северу Брянские  леса,  и здесь рядом  находились те милые
места, где я так часто бывал в детстве.
     Не спалось.  Мы с певцом  выскочили из теплушки и пошли по  проселочной
дороге.  Она тянулась по опушке леса в  неясные ночные поля. Шуршали  хлеба,
низко над ними загорались и, подрожав розовым огнем, гасли зарницы.
     Мы  сели на  старый, давным-давно поваленный бурей вяз у дороги.  Такие
одинокие  обветренные вязы среди лугов и полей  всегда почему-то  напоминают
крепких стариков в сермягах со спутанными ветром седыми бородами.
     Певец, помолчав, сказал:
     -- Каждый  по-своему верит в Россию. У каждого есть свое доказательство
этой веры.
     -- А какое у вас доказательство?
     --  Я  певец.  Понятно,  какое может быть у  меня  доказательство.-- Он
немного помолчал и вдруг запел печально и протяжно:
     Выхожу один я на дорогу,
     Сквозь туман кремнистый путь блестит.
     Ночь тиха, пустыня внемлет богу,
     И звезда с звездою говорит...
     Я  давно считал, что нет ничего более гениального в русской поэзии, чем
эти лермонтовские стихи. И, несмотря на слова  Лермонтова, что оп  ничего не
ждет от жизни и ничуть не жалеет о прошлом, было ясно, что сказал он об этом
вопреки себе, именно  потому, что жалеет о прошлом и  ждет от жизни  хотя бы
обманчивых, но щемящих сердце мгновений.
     Над хлебами пробежал ветер.  Они заволновались  с  каким-то  сыплющимся
шелестом. Сильнее полыхнула зарница, и забормотал спросонок гром.
     Мы пошли обратно к полустанку.  Я сорвал в темноте  какую-то травинку и
только наутро увидел, что это душистая кашка, самый застенчивый и прелестный
цветок русской земли.



     Утром поезд пришел в Зерново. По теплушкам прошел  пограничный контроль
и проверил разрешения на выезд.
     Нашу теплушку вместе с несколькими другими отцепили от поезда, и старый
маневровый паровоз  потащил  нас к  границе, к  так  называемой "нейтральной
полосе". Двери в  теплушках закрыли  и поставили около них  красноармейцев с
винтовками.
     Наконец поезд остановился. Мы вышли. Теплушки стояли в сухом поле возле
путевой будки. Ветер  нес пыль. Несколько крестьянских подвод было привязано
к шлагбауму. Возчики -- старики с кнутами -- покрикивали:
     "Кому на ту сторону, на Украину? Пожалуйте!"
     -- Далеко? -- спросил я старика с редкой бородкой.
     -- Да какое там далеко! Три версты, а там уже и немец. Поехали!
     Мы  сложили свои вещи на телегу, а сами пошли рядом. За нами потянулись
остальные   подводы.  Позади   я   увидел   своих  спутников   по   теплушке
Риго-Орловской дороги. Они шли за подводой и о чем-то возбужденно и радостно
говорили.  Доди  с ними  не  было.  Человек в  серых гетрах совершенно  дико
выглядел  здесь, среди полей,  на дороге, где  ветер  крутил  столбы  пыли и
орешник шумел листвой по оврагам.
     Когда мы отъехали  с километр, человек в гетрах остановился, повернулся
к северу, к России, погрозил в ту сторону кулаком и грубо выругался. Возница
испуганно взглянул на него и с сожалением покачал головой.
     Я, кажется,  упоминал где-то, что  моя мать верила  в закон  возмездия.
Никакой  подлый,  бесчеловечный  или  коварный  поступок, говорила  она,  не
остается  не отмщенным.  Рано или поздно, но возмездие придет. Я посмеивался
над этим маминым суеверием, но в этот день почти поверил в закон возмездия.
     Мы  спустились  в  лощинку,  поросшую  орешником.   Возчик  наш   начал
нервничать и понукать лошаденку.
     Мы   миновали   дно   лощинки  и   начали  подниматься  по  склону   на
противоположную сторону.  В  это время из орешника вышел человек  в папахе и
фиолетовых пыльных  галифе. В  опущенной руке он  держал маузер. На груди  у
человека перекрещивались две холщовые ленты с патронами.
     Вслед  за человеком в галифе из кустов вышло несколько парней, одетых в
шинели,  бушлаты  и  вышитые украинские  рубахи. Все они  были с обрезами  и
шашками, а кое у кого на поясе висели ручные гранаты "лимонки".
     Человек в фиолетовых галифе поднял маузер  и выстрелил в воздух. Телеги
тотчас остановились.
     --  Кто пропустил? --  закричал  человек  в фиолетовых галифе  плачущим
голосом.
     -- Пограничный отряд,--  растерянно ответил  журналист  в серых гетрах.
Человек в фиолетовых галифе вышел на  дорогу как раз  около подводы с вещами
журналистов.
     --  В карман  себе  пропустил!  -- закричал  человек  в  галифе.-- Вещи
осматривали?
     -- Осматривали.
     -- В карман себе осматривали! Документы смотрели?
     -- Смотрели.
     -- В карман себе смотрели. А ну, ребята, берись! Разом!
     Парни начали  сбрасывать с телег чемоданы. Журналист в гетрах закричал.
Человек в фиолетовых галифе ударил его в зубы рукояткой маузера и сказал:
     -- Заработал?  Так помолчи, буржуйское отродье, пока я не влепил тебе в
котелок хорошую блямбу.
     Человек  в гетрах, прижав ко рту окровавленный платок, шарил  в пыли на
дороге, разыскивая сбитое пенсне.
     Парни начали рубить  шашками  кожаные чемоданы. Они разрубали  их очень
умело и ловко -- крест-накрест. Очевидно, открывать чемоданы  или выламывать
замки не было времени. Парни  заметно  торопились и все время посматривали в
сторону советской границы.
     Наш возчик тихонько тронул лошадь,  незаметно проехал несколько шагов и
остановился. Парни  вытаскивали из чемоданов вещи, смотрели на свет рубахи и
простыни и все ненужное швыряли в пыль.
     --  Шукают,--  тихо объяснил нам  возница.--  Вы  идите  вперед, только
тихонько, вон до того кустика. За ним поворот, и нас уже не будет видно. А я
помалу подъеду, может, они нас и не заметят.
     Мы прошли за куст, а возница,  то  трогая лошадь,  то останавливая  ее,
вскоре  заехал за куст и после этого начал нахлестывать лошадь. Мы поднялись
на изволок,  и  лошадь понеслась вскачь.  Мы бежали за телегой минут десять.
Потом возница остановился.
     Мы закурили, и возница рассказал, что в нейтральной полосе бродит шайка
атамана  Козюбы  и грабит  всех  проезжающих. В  вещах ищут главным  образом
драгоценности  и деньги. При этом сильно торопятся, так  как хотя  советским
пограничникам и не полагается заходить в нейтральную полосу, но они время от
времени налетают на бандитов и беспощадно их расстреливают.
     Мы  удрученно молчали.  Никакой радости от того, что мы  избавились  от
бандитов, у нас почему-то не было.
     Дорога  тянулась  по  обширной  порубке среди  пней.  Садилось  солнце.
Красноватый его свет падал на вершины редких уцелевших сосен.
     Я шел, задумавшись.  Внезапно  я вздрогнул  и поднял  глаза  от резкого
металлического окрика:
     -- Хальт!
     Посреди  дороги стояли два немецких солдата в темных шинелях и стальных
касках. Один из них держал под уздцы хилую,  больную кострецом лошадь нашего
возницы.
     Немцы потребовали пропуск. У меня пропуска не было.
     Приземистый  немец,  очевидно,  догадался об  этом  по моему  лицу.  Он
подошел ко мне, показал в сторону России и крикнул: "Цюрюк!"
     -- Дайте ему пять карбованцев царскими  грошами,-- сказал возница,-- да
и  поедем далее до  хутора  Михайловского.  Пусть,  собака,  не  морочит нам
голову.
     Я протянул немцу десятирублевку. "Но! Но!" --закричал он  раздраженно и
затряс головой.
     -- Чего вы ему суете десятку,-- рассердился возница.-- Я же вам сказал:
дайте  пятерку. Они только их и берут. Потому что царские пятерки печатаются
у них в Германии.
     Я дал немцу пятирублевку. Он поднес палец к каске и махнул рукой:
     -- Фа-ар!
     Мы  поехали. Я. оглянулся.  Немцы крепко  стояли среди песчаной дороги,
расставив  ноги  в  тяжелых  сапогах,  и,  посмеиваясь,  закуривали.  Солнце
поблескивало на их касках.
     Острый  комок подкатил к  горлу. Мне показалось, что России  нет  и уже
никогда не будет, что все потеряно и жить дольше  ни к чему. Певец как будто
угадал мои мысли и сказал:
     -- Боже  милостивый,  что же это такое  случилось  с  Россией! Какой-то
дрянной сон.
     Вадик  тоже  остановился,  посмотрел   на  немцев,  углы  губ   у  него
опустились, задрожали, и он громко, по-детски заплакал.
     --  Ничего, хлопчик,--  пробормотал возница.-- Может, и не так скоро, а
все одно отольются им наши слезы.
     Он дернул за  вожжи, и телега заскрипела по  глубокому рыжему песку, со
следами немецких подкованных сапог.
     На  севере,  где  осталась  Россия,  густела  над  порубками  розоватая
вечерняя мгла. На  обочине дороги цвела маленькими островками лиловая кашка.
И почему-то от этого стало  спокойнее  на сердце. "Посмотрим, чья возьмет,--
подумал я.-- Посмотрим!"



     До  поздней  осени  я  прожил  в  Копани,  потом  уехал  в Киев,  чтобы
устроиться там и перевезти в город маму и сестру.
     Устроиться мне  удалось  не  сразу.  В конце  концов, я начал  работать
корректором в  единственной  более или  менее  порядочной  газете  "Киевская
мысль". Когда-то эта газета знала лучшие дни. В  ней сотрудничали Короленко,
Луначарский  и  многие  передовые  люди.  При немцах же и гетмане  "Киевская
мысль" тоже пыталась держать себя независимо, но это ей не всегда удавалось.
Ее постоянно штрафовали и несколько раз угрожали закрыть.
     Я снял две тесные комнаты в небольшом доме около Владимирского собора у
чрезмерно чувствительной старой девы немки Амалии  Кностер. Но привезти маму
и Галю в Киев мне не удалось,-- внезапно город был обложен петлюровцами. Они
начали правильную его осаду.
     Окна  моей  комнаты выходили  в  сторону  Ботанического  сада. Утром  я
просыпался от канонады, непрерывно обегавшей по кругу весь Киев.
     Я  вставал, затапливал  печку,  смотрел  на  Ботанический  сад, где  от
орудийных ударов  с веток осыпался  иней,  потом снова  ложился,  читал  или
думал. Мохнатое зимнее утро, треск поленьев в печке и гул орудийной стрельбы
-- все это создавало хотя  и не совсем  обыкновенное и непрочное,  но все же
состояние странного покоя.
     Голова была  свежая, мылся я  ледяной водой из  крана.  Запах  кофе  из
комнаты девицы Кностер почему-то вызывал представление о сочельнике.
     В  то  время я  начал много писать.  Как это  ни  странно, мне помогала
осада. Город был сжат кольцом, и так же были сжаты мои мысли.
     Сознание, что Киев отрезан от мира, что из него никуда нельзя  выехать,
что осада, очевидно, будет длиться долго, что теперь уже ничего не поделаешь
и   нужно   только   ждать,--  это  сознание  придавало   жизни  легкость  и
беззаботность.
     Даже  девица  Амалия  Кностер  привыкла к  канонаде, как к  устойчивому
распорядку суток.  Когда  огонь  изредка  затихал,  она  нервничала.  Тишина
предвещала неожиданности, а это было опасно.
     Но   вскоре  тихий   гром   снова  начинал  опоясывать   город,  и  все
успокаивались. Опять можно было читать, работать, думать, снова закономерной
чредой  приходило   пробуждение,   работа,   голод   (вернее--впроголодь)  и
освежающий сон.
     У  Амалии  я  был единственным постояльцем. Она  сдавала комнаты только
одиноким  мужчинам, но без всяких лукавых намерений.  Просто она  терпеть не
могла женщин.  Она тихо влюблялась по очереди в каждого жильца, но  ничем не
выражала эту  влюбленность,  кроме  мелких  забот  или  внезапного  тяжелого
румянца. Он заливал ее  длинное желтое лицо при любом слове,  которое  могло
быть истолковано как намек на опасную область любви или брака.
     Она  восторженно  отзывалась   обо  всех  прежних  жильцах  и  искренне
огорчалась  тем,  что все они, будто  сговорившись, переженились  на злых  и
жадных женщинах и после этого съехали с квартиры.
     В прошлом Амалия была  гувернанткой в богатых  киевских  домах, скопила
немного денег и наняла квартиру. Жила  она тем,  что сдавала комнаты  и шила
белье.
     Но, несмотря на бывшую профессию  гувернантки, чопорности  у  Амалии не
было. Вообще она была доброй, скучной и одинокой женщиной.
     В  Амалии меня удивляло  то  обстоятельство,  что к  немцам, занимавшим
Киев, она, сама немка, относилась враждебно и считала их грубиянами.
     Ко мне она относилась с несколько застенчивой  симпатией,  очевидно, за
то,  что я читаю и пишу по ночам. Она считала меня писателем и даже решалась
изредка заводить со  мной разговор о литературе и о своем  любимом  писателе
Шпильгагене. Она сама прибирала мою комнату. Потом  я  находил  в книгах  то
засушенные цветы, то открытку с пышной георгиной. Но в своем внимании Амалия
не была назойливой, и дружба наша ни разу не нарушалась.
     Только по большим праздникам к  ней приходили  подруги  --  престарелые
бонны-немки и швейцарки  в тальмах  с атласными завязками, с ридикюлями  и в
гамашах.
     Амалия  вытаскивала стопки  салфеточек с  вышитыми  котятами,  мопсами,
анютиными глазками и незабудками,  раскладывала все это богатство на столе и
подавала знаменитый базельскии кофе (она была родом из Базеля).
     Бонны  ели и пили весьма  деликатно и вели беседу,  сплошь состоящую из
восклицаний удивления и ужаса.
     В это  избранное общество допускался только один  мужчина --  комендант
дома, он же счетовод Юго-Западной дороги,-- человек с пышной фамилией -- пан
Себастиан Ктуренда-Цикавский.
     То был  всегда петушащийся  стриженый  ежиком человечек с  нафабренными
усиками сутенера и  маленькими, как пуговки,  заносчивыми глазами.  Он носил
кургузый  синий  пиджак  в табачную полоску с пришитым  к  грудному  карману
лоскутком лиловой шелковой материи, символически заменявшим  засунутый якобы
в этот карман франтоватый платок. Кроме того, он носил розовые воротнички из
целлулоида и галстук  бабочкой. Всегда нечистые эти воротнички из целлулоида
назывались  в  то  время "счастьем холостяка".  Мыть их  было  нельзя. Грязь
стирали с них обыкновенной школьной резинкой.
     От пана  Ктуренды исходил сложный запах  усатина,  табачного перегара и
самогона. Мутный этот самогон он гнал из пшена в своей полутемной комнате.
     Ктуренда  был  холостяком и жил  с  матерью --  робкой  старушкой.  Она
боялась  сына,  особенно  его учености.  Пан  Ктуренда  любил поражать  этой
ученостью жильцов нашего дома и выражал ее несколько витиевато.
     --  Имею  вам сказать,-- говорил он таинственно,-- что книга Вейнингера
"Пол и характер" есть фиксация сексуального вопроса в его наилучшем аспекте.
     В своих беседах у Амалии пан Ктуренда сексуальных вопросов  не касался,
но приводил в трепет гувернанток рассуждениями  о божественном происхождении
власти "ясновельможного пана гетмана Скоропадского".
     Я  видел в жизни много  дураков,  но такого  непробиваемого идиота  еще
никогда не встречал.
     Жизнь  в  Киеве  в  то время напоминала  пир  во  время чумы. Открылось
множество  кофеен и ресторанов, где сладостей и еды хватало не больше чем на
тридцать  посетителей.  Но внешне все производило  впечатление  потрепанного
богатства.   Население   города  почти   удвоилось  за  счет   москвичей   и
петроградцев.  В  театрах  шла "Ревность"  Арцыбашева и венские оперетты. По
улицам проезжали патрули немецких улан с пиками и черно-красными флажками.
     Газеты скупо писали о событиях в Советской России. Это была беспокойная
тема.  Ее предпочитали не  касаться. Пусть  всем  кажется, что  жизнь  течет
безоблачно.
     На скетинг-ринге катались  на  роликах  волоокие  киевские красавицы  и
гетманские  офицеры. Развелось  много  игорных притонов и домов свиданий. На
Бессарабке   открыто   торговали    кокаином   и   приставали   к   прохожим
проститутки-подростки.
     Что  делалось на заводах  и  рабочих  окраинах,  никто не  знал.  Немцы
чувствовали себя неуверенно. Особенно после убийства генерала Эйхгорна.
     Казалось, что Киев надеялся  беспечно жить в блокаде. Украина как бы не
существовала -- она лежала за кольцом петлюровских войск.
     По  вечерам  я  иногда  ходил  в литературно-артистическое  общество на
Николаевской  улице.  Там в ресторане выступали с  эстрады бежавшие с севера
поэты, певцы и танцоры. Пьяные вопли прерывали тягучее скандирование стихов.
В  ресторане  всегда  было   душно,  и  потому,  несмотря  на  зиму,  иногда
приоткрывали окна. Тогда вместе  с морозным воздухом в освещенный зал влетал
и тут же таял снег. И явственней была слышна ночная канонада.
     Однажды в литературно-артистическом обществе пел Вертинский. До тех пор
я  не слышал его  с эстрады. Я  помнил его еще гимназистом,  молодым поэтом,
писавшим изысканные стихи.
     В тот вечер в окна летел особенно крупный снег и, кружась, долетал даже
до рояля, отражавшего многоцветную люстру. Канонада заметно приблизилась. От
нее  звенели  бокалы  на  столиках.  Этот  тревожный  плач   стекла  как  бы
предупреждал людей об опасности. Но за столиками курили, спорили, чокались и
смеялись. Особенно заразительно смеялась молодая женщина в вечернем платье с
узкими, как у  египтянки, глазами. Снег таял  у нее на  обнаженной  спине, и
каждый  раз она вздрагивала и  оглядывалась, как будто  хотела  увидеть этот
тающий снег.
     На  эстраду  вышел  Вертинский в черном фраке. Он  был высок, сухощав и
непомерно бледен.  Все  стихло.  Официанты  перестали  разносить на подносах
кофе, вино и закуски и остановились, выстроившись в шеренгу, в глубине зала.
     Вертинский сцепил тонкие  пальцы,  страдальчески  вытянул их вниз перед
собой и запел. Он пел о юнкерах, убитых незадолго до этого под Киевом в селе
Борщаговке, о юношах, посланных на верную смерть против опасной банды.
     Я не знаю, зачем и кому это нужно?
     Кто послал их на смерть беспощадной рукой?
     Песня была о похоронах юнкеров. Вертинский закончил ее словами:
     Утомленные зрители молча кутались в шубы,
     И какая-то женщина с исступленным лицом
     Целовала покойника в посиневшие губы
     И швырнула в священника обручальным кольцом.
     Он пел о подлинном случае, бывшем на похоронах юнкеров.
     Загремели аплодисменты. Вертинский поклонился. Пьяный  офицер, сидевший
за дальним столиком, тупо крикнул:
     -- Пой "Боже, царя храни"!
     Поднялся шум.  Худой  старик с острой трясущейся  бородкой,  в пенсне и
блестящем от старости пиджаке бросился к офицеру. Человек этот был  похож на
учителя. Он начал  стучать по мраморному  столику офицера  маленькими худыми
кулаками и кричать, брызгая слюной:
     -- Гвардейская  нечисть!  Как  вы  смеете  оскорблять  людей  свободной
России!  Вам  место на  фронте  против большевиков, а не здесь!  Ресторанный
шаркун!
     Все вскочили. Худой старик рвался в драку с офицером, но  его  схватили
за руки и оттащили.  Офицер налился черной кровью, медленно встал, отшвырнул
ногой стул и схватил за горлышко бутылку.
     Официанты бросились к  нему.  Женщина в  вечернем платье  вскрикнула  и
закрыла ладонями лицо.
     Вертинский сильно ударил по клавишам и поднял руку. Сразу все стихло.
     --  Господа!  --  сказал  ясно  и  надменно  Вертинский.--  Это  просто
бездарно!
     Он  повернулся  и медленно ушел со сцены.  Человека в  пенсне отпаивали
водой. Офицер как ни в чем не бывало сел за столик и сказал в пространство:
     -- Бил и буду бить жидов  до гробовой  доски. Я тебе покажу гвардейскую
нечисть, Мовшензон из Гомеля-Гомеля.
     Снова   начинался   скандал.  В   зале   появился  патруль   гетманских
гвардейцев-сердюков с желто-голубыми повязками на рукавах.
     Я вышел на улицу. Я шел и зло ругал себя. Сколько нечисти в гвардейских
погонах,  в розовых  целлулоидовых воротничках или  тяжелых  немецких шлемах
расплодилось вокруг  в  моей  стране. У меня было, как мне  казалось, слабое
оправдание,-- я много писал  и поэтому  жил двойной  жизнью. Вымышленный мир
захлестывал меня, и я не мог ему противиться.
     Мои  тогдашние писания были больше похожи  на  живописные  и никому  не
нужные исследования. В них не  было  цельности,  но  было много  легкости  и
беспорядочного воображения.
     Я мог,  например, часами описывать  разнообразный блеск,  где  бы он ни
присутствовал,-- в  осколке бутылки,  медном поручне на пароходном трапе,  в
оконных  стеклах,  стакане,  росе,  перламутровой  раковине  и  человеческих
зрачках. Все это соединялось в неожиданные для меня самого картины.
     Подлинное воображение  требовало  резкости,  четкости, но это удавалось
мне редко. Большей частью  картины  эти  были расплывчаты. Я в ту пору  мало
бился над тем,  чтобы придать  им ясность  реальности,  и  забывал  о грубой
жизни.
     В конце концов, у меня самого создался непреложный канон этих описаний.
Но  вскоре я открыл, что  перечитывать  их  подряд --  скучно  и приторно. Я
испугался. Сила  и  строгость, необходимые прозе, превращались  в шербет,  в
рахат-лукум, в лакомство. Они были очень липкие,  эти словесные  шербеты. От
них трудно было отмыться.
     Отмывался  я от туманной и цветистой  прозы  с ожесточением, хотя и  не
всегда удачно.
     К счастью, эта  полоса быстро прошла, и почти все написанное в то время
я уничтожил. Но  даже  сейчас я иногда  ловлю себя на пристрастии к нарядным
словам.
     Вскоре все мои писания и сомнения были прерваны неожиданным образом.
     Петлюра   все   туже  затягивал  петлю  вокруг  Киева.   Тогда   гетман
Скоропадский выпустил приказ о мобилизации всех  без исключения мужчин от 18
до 35  лет.  За неявку  мобилизованных должны были  отвечать  своей  головой
коменданты  домов. В приказе  просто было сказано,  что в случае  "сокрытия"
мужчин этого возраста коменданты домов будут беспощадно расстреливаться.
     Приказ  был расклеен по городу. Я равнодушно прочел его. Я считал  себя
гражданином  Российской  Федеративной Республики и потому никаким гетманским
приказам не должен был, да и не хотел подчиняться.
     Поздним зимним вечером  я возвращался домой из типографии. Дул холодный
ветер. Тополя на Бибиковском бульваре заунывно гудели.
     В палисаднике около  Дома стояла женщина,  закутанная в  теплый платок.
Она быстро подошла ко мне и схватила за руку. Я отшатнулся.
     -- Тише! -- сказала женщина, и я узнал  прерывающийся от волнения голос
Амалии.-- Пойдемте отсюда.
     Мы  пошли к  Владимирскому собору.  Неуклюжие контрфорсы подпирали  его
тяжелые стены.
     Мы  остановились за одним из контрфорсов,  где не было  ветра, и Амалия
сказала быстрым шепотом, хотя вокруг не было ни души:
     -- Слава богу, что вас не было целый день. Он сидит в передней с десяти
часов утра. И никуда не уходит. Это ужасно!
     -- Кто?
     -- Пан Ктуренда. Он караулит вас.
     -- Зачем?
     -- Ах, господи! -- воскликнула Амалия и умоляюще подняла  к груди руки,
спрятанные в маленькую  муфту. --  Бегите! Я  прошу  вас.  Не  возвращайтесь
домой. Я дам вам адрес моей подруги -- такой доброй  старушки,  каких больше
уже не будет на свете.  Я приготовила ей письмо. Идите к ней. Это далеко, на
Глубочице, но там  лучше. Она живет одна в своем маленьком доме. Она спрячет
вас. А я  буду приносить вам каждый  день чего-нибудь поесть, пока опасность
не пройдет.
     -- Что случилось? -- сказал я.-- Я ничего не понимаю.
     -- Разве вы не читали приказ гетмана?
     -- Читал.
     -- Ктуренда пришел за вами. Чтобы сдать вас в армию.
     Тут только я все понял.
     -- Он плачет,-- сказала холодным  голосом  Амалия.-- Он весь  мокрый от
слез  и говорит,  что  если вы сбежите, то  его  завтра в десять  часов утра
расстреляют, как последнего бандита.
     Она вынула из муфты письмо и засунула его в карман моего пальто.
     -- Идите!
     --  Спасибо,  Амалия  Карловна!  Мне  ничто  не  грозит.   Я  подданный
Российской Федерации. На гетманские приказы мне наплевать.
     --  Господи,  как хорошо! --  громко  сказала  Амалия,  не заметив  или
простив мне такое грубое слово, как "наплевать". Она прижала муфту к груди и
засмеялась.-- Я же не знала этого. Значит, и его теперь не тронут.
     --  Ничего не будет. Завтра я пойду с  Ктурендой на призывной пункт,  и
меня тут же отпустят.
     -- Ну, хорошо,-- согласилась, успокоившись, Амалия.-- Пойдемте домой. Я
войду  первая,  а  вы --  через две-три  минуты  после  меня,  чтобы  он  не
догадался. Ох, как я устала!
     Я впервые взял ее под руку, чтобы помочь ей идти. Я чувствовал, как она
дрожит.
     Я подождал на лестнице несколько минут  и после этого вошел в квартиру.
В передней сидел на стуле пан Ктуренда. Он бросился ко мне,  вцепился  в мои
руки своими куриными лапами и забормотал дрожащим голосом:
     -- Во имя Иисуса Христа, не убивайте меня! Я жду вас целый день. Имейте
сожаление если не ко мне, то к моей мамусе.
     Я сказал,  что завтра  утром  пойду с ним на призывной  пункт, но меня,
конечно, отпустят, как русского подданного.
     Пан Ктуренда всхлипнул, быстро нагнулся и сделал попытку поцеловать мне
руку. Я вырвал ее. На пороге стояла  Амалия и прищуренными глазами  смотрела
на пана Ктуренду. Таких  глаз  я у нее еще не видел. И я вдруг подумал,  что
если бы я бежал по совету Амалии, то  этого жалкого  человечка действительно
могли бы расстрелять. Я  подумал об  этом  и подивился  спокойной жестокости
этой чрезмерно чувствительной женщины.
     Пан Ктуренда  ушел,  посылая благословения на мою  голову.  При этом он
выражал живейшую уверенность, что меня, конечно, отпустят,  потому что "пану
гетману" совсем не интересно держать в своей армии людей из красной Москвы.
     Когда я, умывшись под краном в кухне, шел к себе  в комнату, в коридоре
меня остановила Амалия.
     --  Ни  слова! -- сказала она таинственно,  взяла меня  за  руку  и  на
цыпочках повела через маленькую гостиную в темную переднюю. Там она показала
на дверь и слегка нажала мне  на плечо, требуя, чтобы я заглянул  в замочную
скважину.
     Я заглянул. На площадке лестницы на ящике из-под яиц сидел пан Ктуренда
и  беззвучно  зевал, прикрыв рот рукой. Он, конечно, не поверил  мне и решил
сторожить меня до утра.
     --  Животное!  -- тихо  сказала  Амалия, когда мы  вышли  из передней в
гостиную.-- А я еще пускала его к себе в дом. Я его возненавидела так, что у
меня леденеет голова. Завтрак на утро я оставила вам в кухонном шкафчике.
     Утром  ровно  в восемь часов Ктуренда  позвонил у дверей. Я открыл ему.
Красные  его глаза  слезились.  Галстук-бабочка  опустил измятые крылышки  и
приобрел совершенно жалкий вид.
     Мы  пошли  на  призывной  пункт  на  Галицком   базаре.  Пан  Ктуренда,
сославшись на головокружение, крепко держал меня под руку. Он явно опасался,
что я брошусь в первый же проходной двор.
     На призывном  пункте  пришлось  стоять  в  очереди. Коменданты  домов с
толстыми домовыми книгами суетились около мобилизованных.  Вид у комендантов
был   виноватый   и  заискивающий.  Они   усиленно  угощали   мобилизованных
папиросами, просто навязывали им папиросы и поддакивали всем их  разговорам,
но ни на миг не отходили от своих подопечных.
     В глубине комнаты, вонявшей кухней, сидел за столом гетманский офицер с
желто-голубыми погонами. Он тряс под столом ногой.
     Передо мной стоял небритый хилый юноша в очках. Он ждал понуро и молча.
Когда очередь дошла до него, то на вопрос офицера о профессии он ответил:
     -- Я гидрограф.
     --  Граф? -- переспросил  офицер, откинулся на  стуле и с  нескрываемым
удовольствием посмотрел на юношу.-- Редкая птица! Были у меня дворяне и даже
бароны, но графов еще не было.
     -- Я не граф, а гидрограф.
     -- Молчать! --  спокойно  сказал офицер.-- Все мы графы.  Знаем мы этих
графов  и  этих  гидрографов. За глупые  разговоры  вы  у меня  попотеете  в
хозяйственной команде.
     Юноша только пожал плечами.
     -- Следующий!
     Следующим был я.
     Я показал офицеру свои документы и твердо сказал, что я,  как гражданин
Российской Советской Федерации, призыву в гетманскую армию не подлежу.
     -- Какой  сюрприз! -- сказал офицер и, гримасничая, поднял  брови.--  Я
просто  очарован  вашими  словами.  Если  бы я  знал, что  вы  соблаговолите
явиться, то вызвал бы военный оркестр.
     -- Ваши шуточки не имеют отношения к делу.
     -- А что имеет? -- зловеще спросил офицер  я встал.--  Может  быть, вот
это?
     Он сложил кукиш и поднес его к моему лицу.
     -- Дулю! --  сказал он.--  Дулю  с маком стоит ваше  советско-еврейское
подданство. Мне начхать на него с высокого дерева.
     -- Вы не смеете так говорить? -- сказал я, стараясь быть спокойным.
     -- Каждый тычет мне в глаза это "не смеете",-- грустно заметил офицер и
сел.-- Хватит! Из уважения к  вашему  лиловому подданству  я назначаю  вас в
сердюцкий полк. В  гвардию самого  пана гетмана. Благодарите бога. Документы
останутся у меня. Следующий!
     Во время этого разговора с гетманским офицером пап Ктуренда исчез. Нас,
мобилизованных, повели под конвоем в казармы на Демиевке.
     Вся  эта комедия, подкрепленная солдатскими штыками, была так нелепа  и
неправдоподобна, что  горечь  от нее  я впервые  ощутил  только  в  холодной
казарме.  Я  сел  на  пыльный  подоконник, закурил и задумался.  Я готов был
принять любую опасность, тяжесть,  но не этот балаган с гетманской армией. Я
решил осмотреться и поскорей бежать.
     Но балаган оказался  кровавым. В тот  же вечер были застрелены часовыми
два парня из Предмостной слободки за то,  что они вышли за ворота и не сразу
остановились на окрик.
     Голос канонады  крепчал. Это обстоятельство успокаивало тех, кто еще не
потерял способности  волноваться. Канонада  предвещала неизвестно какую,  но
близкую перемену. Лозунг "Хай гирше, та инше" был в то время, пожалуй, самым
популярным в Киеве.
     Большинство мобилизованных состояло из "моторных хлопцев". Так называли
в городе хулиганов и воров с отчаянных окраин -- Соломенки и Шулявки.
     То были отпетые и  оголтелые парни. Они охотно шли в  гетманскую армию.
Было ясно,  что она  дотягивает последние дни,--  и  "моторные хлопцы" лучше
всех  знали, что в предстоящей  заварухе можно будет  не  возвращать оружия,
свободно пограбить и  погреть руки. Поэтому "моторные хлопцы" старались пока
что  не  вызывать подозрений у начальства  и,  насколько  могли,  изображали
старательных  гетманских  солдат.  Полк  назывался "Сердюцкий  его светлости
ясновельможного пана гетмана Павло Скоропадского полк".
     Я  попал  в  роту,  которой  командовал  бывший  русский  летчик-- "пан
сотник". Он не знал ни слова по-украински, кроме нескольких команд, да и  те
отдавал неуверенным голосом. Прежде  чем скомандовать "праворуч" ("направо")
или "ливоруч" ("налево"), он на несколько мгновений задумывался,  припоминая
команду, боясь ошибиться и спутать строй. Он с открытой неприязнью относился
к гетманской армии. Иногда он, глядя на нас, покачивал головой и говорил:
     -- Ну и армия ланцепупского шаха! Сброд, шпана и хлюпики!
     Несколько дней он небрежно обучал  нас строю, обращению  с винтовкой  и
ручными  гранатами. Потом  нас  одели  в  зелено-табачные  шинели  и  кепи с
украинским гербом, в старые  бутсы и  обмотки и вывели на парад на Крещатик,
пообещав на следующий же день после парада отправить на петлюровский фронт.
     Мы  вместе с  другими немногочисленными войсками проходили по Крещатику
мимо здания Городской думы, где еще  мальчишкой я попал под обстрел. Все так
же  на шпиле над круглым  зданием думы балансировал  на одной ноге золоченый
архистратиг Михаил.
     Около  думы верхом  на  гнедом  английском коне  стоял  гетман  в белой
черкеске и маленькой мятой папахе. В опущенной руке он держал стек.
     Позади  гетмана  застыли,  как  монументы,  на  черных  чугунных  конях
немецкие  генералы в касках  с  золочеными  шишаками. Почти  у  всех  немцев
поблескивали  в  глазах  монокли.  На  тротуарах   собрались   жидкие  толпы
любопытных киевлян.
     Части проходили и нестройно кричали гетману "слава!". В ответ он только
подносил стек к папахе и слегка горячил коня.
     Наш полк решил поразить гетмана. Как только мы  поравнялись с ним, весь
полк грянул лихую песню:
     Милый наш, милый  наш Гетман наш босяцкий, Гетман наш босяцкий -- Павло
Скоропадский!
     "Моторные хлопцы" пели  особенно  лихо  -- с  присвистом и  безнадежным
залихватским возгласом "эх!" в начале каждого куплета:
     Эх, милый наш,  милый наш  Гетман  Скоропадский,  Гетман  Скоропадский,
Атаман босяцкий.
     "Хлопцы"  были обозлены  тем, что  нас так скоро отправляют на фронт, и
вышли из повиновения.
     Скоропадский не  дрогнул.  Он  так же спокойно  поднял  стек к  папахе,
усмехнулся,  как  будто  услышал  милую   шутку,  и  оглянулся  на  немецких
генералов.  Их монокли  насмешливо блеснули, и  только  по этому  можно было
судить, что  немцы, пожалуй,  кое-что  поняли из слов  этой  песни.  А толпы
киевлян на тротуарах приглушенно шумели от восхищения.
     Нас подняли еще в темноте. На востоке мутно наливалась ненужная заря. В
насупленном  этом утре,  в керосиновом чаду казармы, жидком  чае,  пахнувшем
селедкой, в вылинявших от тихого отчаяния глазах "пана бунчужного"  и мокрых
холодных  бутсах, никак  не налезавших на  ноги,  была  такая непроходимая и
бессмысленная тоска, такой великий и опустошающий сердце неуют,  что я решил
непременно  сегодня же бежать из  "Сердюцкого его  светлости ясновельможного
пана гетмана полка".
     На  поверке  оказалось, что  двенадцати человек уже  не хватает. Летчик
безнадежно махнул рукой и сказал:
     -- А ну вас всех к чертовой матери! Стройся! Мы кое-как построились.
     -- Кроком руш! -- скомандовал летчик, и мы, поеживаясь, вышли из сырого
и сомнительного тепла казармы в резкий воздух раннего зимнего утра.
     -- А где  же тот самый фронт?  --  удивленно  спросил из  задних  рядов
заспанный голос.-- Мы что же, так и попремся на него пешим порядком?
     --  Про бордель мадам  Цимкович ты слышал? На Приорке?  Так вот там  --
самый фронт. Ставка верховного командующего.
     --  Вы  бы помолчали,--  просительно  сказал  "пан  сотник".-- Ей-богу,
слушать противно. И вообще в строю разговаривать не полагается.
     -- Мы сами знаем, что полагается, а чего не полагается.
     "Пан  сотник" только вздохнул и  отошел немного в  сторону подальше  от
строя. Он явно побаивался "моторных хлопцев".
     --  Продали Украину за бутылку  шнапса,-- сказал сердитый  бас.--  А ты
теперь меси этот снег с лошадиным дерьмом. Безобразие!
     -- Погнать их всех к бисовому батькови -- и годи!
     -- Кого это всех?
     -- А так -- всех! И того Петлюру, и того собачьего гетмана, и скрозь --
всех! Дайте людям дыхать спокойно.
     -- Пан  бунчужный, что ж вы в самом деле молчите, как  засватанный? Где
фронт?
     -- За Приоркой,-- неохотно ответил летчик.-- Под Пущей-Водицей.
     -- Тю-ю-ю! Бодай бы тебе добра не было! Так то ж шагать десять верст.
     -- Ничего,-- ответил летчик.-- Нас довезут. По рядам прошел смешок.
     -- На чем же это, интересно?
     -- А вот увидите.
     --  В царских ландо довезут. Такие мы есть беззаветные герои, что иначе
и быть не может.
     До сих пор я не понимаю, в  силу какой тупой инерции мы все  шли и шли,
хотя каждый из нас, в том  числе и "пан сотник", понимал, что  идти на фронт
бессмысленно  и  что мы  можем сейчас же спокойно и без  всяких  последствий
разойтись по домам.
     Но мы все же шагали и спустились на Подол, на Контрактовую площадь. Там
начиналась мирная утренняя жизнь,-- шли в гимназию мальчики в серых шинелях,
звонили к  службе  в Братском монастыре,  бабы в сапогах гнали  тощих коров,
открывались замызганные парикмахерские, и дворники сметали с тротуаров серую
снежную жижу.
     На Контрактовой площади стояло два старых открытых вагона трамвая.
     -- По вагонам! -- неожиданно оживившись, крикнул летчик.
     Рота в недоумении остановилась.
     -- Сказано --  по вагонам! -- рассердился  летчик.--  Я же говорил, что
нас довезут. Это воинские трамваи. Сердюки весело загалдели.
     -- Культурно воюем!
     -- Ну и чудасия отца Гервасия! На фронт в трамвае.
     -- Вали, хлопцы! Не задерживай.
     Мы быстро заняли вагоны трамвая, и они, дребезжа и тоненько позванивая,
потащились по булыжному Подолу и унылой Приорке к Пущей-Водице.
     За  Приоркой вагоны  остановились. Мы вышли  и вразброд пошли  вслед за
летчиком по  улочкам с  кривыми  лачугами  и  по заснеженным  пустырям,  где
дымились  кучи навоза.  Впереди  чернел  огромный  вековой  парк.  Это  была
знаменитая дача "Кинь грусть", хорошо знакомая мне еще с детства.
     На  опушке  парка  по  снежному  склону  были  вырыты  окопы  с  ходами
сообщения,  блиндажами  и  "лисьими  норами". Окопы  неожиданно  понравились
сердюкам, укрытие было надежное.
     Блиндаж занял летчик, а две  "лисьих  норы"  тотчас захватили "моторные
хлопцы". Через несколько минут они уже резались там за дощатыми  топчанами в
"железку".
     Я  стоял  на  наблюдательном  посту. Впереди за  широким полем  зеленел
отсыревший  от  теплого ветра  сосновый  лес  в  Пущей-Водице. Оттуда лениво
постреливали петлюровцы  (мы называли  их  "сечевиками").  Пули  тихонько  и
безопасно посвистывали над головой, а иногда чмокали в бруствер.
     Летчик приказал не высовываться  над бруствером и на  огонь петлюровцев
не отвечать.
     Направо над  Днепром  висело оловянное  небо и уходила в лес  рыжая  от
навоза  полевая  дорога.  Налево  со  стороны  Святошина  слышалась  сильная
артиллерийская стрельба.
     Сколько я ни вглядывался в лес, надеясь увидеть хоть одного петлюровца,
я никого не заметил.  Хотя бы пошевелился какой-нибудь куст. Но и этого тоже
не было.
     Стоять  было  скучно. Я закурил.  Недавно я достал три  пачки  одесских
папирос "Сальве" и  очень  этим  гордился. Папиросы были толстые,  крепкие и
душистые.
     Я курил и от нечего делать перебирал в памяти свою жизнь  за  последние
годы. Картина получалась пестрая.
     Я думал о том, что пора внести в жизнь  хотя бы относительный порядок и
подчинить ее своему стремлению стать писателем. Мне было  26 лет, а я ничего
еще толком не написал,-- все какие-то отрывки, наброски и  упражнения. Нужно
добиться целеустремленности, отказаться от случайного.
     Мне  показалось, что  нечто неясное, едва заметное движется направо, за
полевой дорогой. Там было старое  кладбище. На  одном  из  могильных  холмов
стоял покосившийся крест. И вдруг этот хмурый  день,  и крест, и оттепель, и
галки, что кричали за моей спиной в черном парке, и  унавоженная,  усыпанная
гнилой соломой дорога показались мне давно знакомыми. От  этого  ощущения  я
даже застонал. В такой же точно день и на таком же бугре  за селом  три года
назад была похоронена  Леля. Три  года, равных, казалось, трем десяткам лет.
Там  теперь все те же  проклятые немцы,  та же слякоть,  и, может быть, даже
следа не осталось от ее могилы.  Я ни на мгновение не  мог себе представить,
что под землей лежат ее кости. Я не верил в это. Мне казалось, что она вечно
будет лежать
     такой же, какой мы положили ее  в дощатый гроб,--  бледной и невыразимо
прекрасной,  спокойной и юной,  с  печальной тенью  от опущенных  ресниц  на
щеках.
     Никому я не мог рассказать об этом, даже маме. Я был
     обречен носить в сердце эту саднящую боль.  Не  было дня, когда бы я не
ощущал  ее,  ни одного  дня,  хотя  я и  не  упоминаю об этом  на предыдущих
страницах книги.
     Да, пожалуй, не к чему было и упоминать. Может ли быть уверен писатель,
что  холодные  руки критика или брюзгливый  взгляд  читателя  не прикоснутся
грубовато и насмешливо к тому, что дрожит у него на сердце, как единственная
слеза, вот-вот готовая упасть  на землю. Может ли писатель быть уверен,  что
никто  не стряхнет походя эту слезу  и  она не оставит на душе  кровоточащий
след.
     Я  вспомнил  о  Леле,  снова судорожно закурил, потом, чтобы чем-нибудь
разрядить внезапную тревогу, охватившую меня,  нажал на спуск винтовки.  Она
лежала в  выемке бруствера. Прогрохотал выстрел.  Тотчас в  ответ  затрещали
беспорядочные выстрелы с  кладбища. Там, очевидно, накапливались петлюровцы,
и мой выстрел спугнул их.
     Из блиндажа выскочил летчик.  Мы открыли по кладбищу частый огонь. Было
видно, как летит гнилая щепа  от крестов, потом какие-то люди подхватились с
земли и  бросились бежать от кладбища  к лесу. "Хлопцы" стреляли  им  вслед,
свистели в два пальца и матерились. Атака петлюровцев не удалась.
     Меня  сменил в  окопе лохматый студент в  толстых  очках, должно  быть,
попович.
     Я спустился в "лисью нору". Там коптила керосиновая лампочка. Я вытащил
из сумки хлеб  и кусок лежалой копченой колбасы и начал есть. Ко мне подошел
дневальный -- человек с шустрыми  глазами, множеством белых шрамов на лице и
татуировкой  на  ладони,--  там были изображены сложенные  бантиком  женские
губы. Когда шустрый человек  распрямлял ладонь, губы  приоткрывались, как бы
для  поцелуя, когда же он складывал ладонь -- губы сжимались. Татуировка эта
пользовалась огромным успехом среди "моторных хлопцев".
     Шустрый человек  налил мне  кружку горячего чаю, дал три куска сахару и
сказал при этом, хлопнув меня по плечу:
     --  "Чай Высоцкого,  сахар Бродского,  а  Россия -- Троцкого".  Верно я
говорю?
     Не дожидаясь  ответа, он отошел от  меня,  подсел к топчану  и  тотчас,
сквернословя и паясничая,  ввязался в  карточную игру. Все явственнее бухала
артиллерия со стороны Святошина. После каждого выстрела керосиновая лампочка
начинала коптить сильнее.
     Я согрелся и уснул, прислонившись к стене.
     Проснулся  я среди ночи от  глухой возни и  ругани. Картежники дрались.
Шустрого  человека прижали грудью к  столу и  молча и сосредоточенно били по
шее.
     Шустрый не сопротивлялся и молчал,-- очевидно, били его за дело.
     Из  окопа  выкликнули  троих  человек  на   смену.  "Хлопцы"  отпустили
шустрого,  и  мы пошли в окоп втроем  --  он,  я  и  еще  высокий  человек в
кавалерийской шинели.
     В окопе я оказался поблизости от шустрого.
     Среди  ночи началась оттепель. Снег шуршал,  и казалось, что вокруг нас
возятся мыши.
     Шустрый долго матерился, пока человек в  кавалерийской шинели не сказал
ему злым шипящим голосом:
     -- Ты замолчишь, холера, или я тебя изуродую. Как собаку!
     Шустрый  сплюнул,  подошел ко мне,  присел  на  корточки  и,  помолчав,
сказал:
     -- Меня,  брат,  не изуродуешь! Я сам себя изуродовал, как  картинку! У
меня вся морда покарябана, вся в шрамах. Заметил?
     --  Заметил,--  ответил  я.   Мне  не  хотелось  разговаривать  с  этим
пустяковым человеком.
     --  То,  можно сказать, вовсе  и не шрамы,--  проговорил  с неожиданной
грустью шустрый человек.--  То история неслыханной любви, написанная на моей
поганой шкуре. Именно так это следует понимать.
     Шустрый деланно засмеялся. Казалось, что он поперхнулся.
     --  Работал я  в  свое время на  волжском пароходе общества  "Кавказ  и
Меркурий". Кельнером работал при ресторане. И один раз села к нам на пароход
в  Костроме гимназистка  последнего класса. Ехала она до Симбирска. Я к тому
времени много женщин перепробовал, пароходных  подруг.  У меня подход к  ним
всегда  был  легкий.  Бывают мужчины, что плачут,  головой об стенку бьются,
когда  женщина их  разлюбит.  А  я  не страдал.  Я  все одно  свое взял. Ну,
разлюбила --  и шабаш!  Прибирай  со  стола!  Мне везло  на  жадных.  Что ни
женщина, то  жадная  или  до  любви,  или  до  монеты.  Больше кельнерши  да
судомойки, которые помоложе. Да... Села эта гимназистка на пароход и  пришла
ужинать  в ресторан. Совершенно  одна. Бледная, красивая, и видать, что  все
это  ей  внове,  видать,  что смущается. Косы  совершенно золотые, тяжелые и
узлом уложены на затылке. Я, когда подавал ей, задел эти  косы рукой. И весь
затрясся --- до того они оказались  холодные и, как  бы сказать, упругие. Я,
понятно,  извинился,  а  она только нахмурилась, взглянула на  меня, сказала
"ничего" и спокойно поправила косы. Видать, была гордая.
     Ну, думаю,  пропал! Главное --  чистота ее меня убила.  Яблоня вот  так
цветет -- вся в благоухании. И  сразу тоска у меня началась,-- даже застонал
я от нее. Хоть бейся головой об стенку и вой от той  мысли, что сойдет она в
Симбирске, а ты останешься  на пароходе со своим поганым расколотым сердцем.
Но пока терплю, считаю часы,-- до Симбирска все-таки двое суток ходу.  Подаю
ей что ни  на есть  самое лучшее, даже повару  пообещал  косушку,  чтобы  он
пошикарнее делал  гарнир.  А она,  понятно, неопытная и этого  не  замечает.
Совсем  молоденькая  женщина,  ну просто  девочка.  Пробовал разговор с  ней
завести, хотя нам, кельнерам, это,  безусловно, запрещалось. Закон был такой
-- подавай  молча, быстро, а  в разговоры с господами пассажирами, кувшинное
твое рыло, не ввязывайся, не смей об  этом  и мыслить. Ты есть лакей и держи
себя  в  соответствии:  "слушаюсь",  "сию   минуту-с",  "прикажете  подать",
"покорнейше благодарю" (это когда сунут на чай).
     Все никак не выберу времени  с ней заговорить,-- второй кельнер Никодим
вокруг носится. Наконец мне  пофартило,-- Никодим ушел на кухню. Я ее тотчас
спрашиваю:  "Куда  изволите  ехать?"  Она  подняла на меня глаза --  темные,
серые, а ресницы, как бархатная ночь,  и отвечает: "В Симбирск. А что?"  Вот
этим "а что?" она меня окончательно смутила. "Да ничего, говорю. Только хочу
вас упредить, что вы, видать, едете одна, а на пароходе разный народ бывает.
Можно сказать,  грязный народ,  бессовестный,  особенно касается беззащитных
молодых женщин". Она  посмотрела на меня, сказала "я  знаю"  и улыбнулась. И
тут я  понял, что за каждую ее улыбку  я всю  кровь по каплям отдам  и никто
даже стона моего не услышит.
     Больше не пришлось мне с ней поговорить.  Я, конечно, цветы с двух-трех
столиков на ее столик нарочно переставляю,-- хоть  этой малостью, думаю, дам
ей понять, что  мила она мне больше  всех  на свете. А она вроде как тоже не
замечает.
     Перед  самым Симбирском Никодим вдруг заскандалил. Да еще  при ней. "Ты
чего это, говорит, мои цветы к себе таскаешь! Какой тюльпан отыскался!" Она,
конечно, догадалась, покраснела, по глаз не подняла.
     Ты мне верь. Я тебе одному это рассказываю первый раз в жизни. Шпане не
расскажешь. Она враз все опоганит, а у меня ничего лучшего в жизни не  было,
матерью-старухой клянусь. И какой я ни есть заблатованный и, можно  сказать,
вполне  честный  вор,  но   я  до  такой  подлости,  чтобы  про   это  шпане
рассказывать, не дойду. Веришь?
     -- Верю,-- ответил я.-- Рассказывай до конца.
     -- Конца еще не было,-- сказал шустрый и повторил с неожиданной угрозой
в голосе: -- Не было конца! А я так думаю, что он будет. И ты не вправе меня
в  сомнение  вводить.  Ты  меня не сбивай.  Да... Наутро пароход наш  должен
подвалить к Симбирску, а у меня в голове -- не поймешь что! Одно только знаю
--  не расстанусь я с ней теперь. Хоть  издали,  хоть  тишком, а буду ходить
следом  до  самой  своей подлой смерти. Немного мне  было надо. Только  один
воздух с ней  вдыхать. Потому  что другой воздух  для меня будет отравой. Ты
это можешь понять?
     Ты всякие книги про любовь  читал,-- там эго сказано. Да! К утру у меня
уже  верный  план был в голове, чего мне делать.  Ночью я выкрал выручку  из
кассы у ресторатора, а как подвалили к Симбирску -- в чем был, в одном своем
лакейском фрачишке -- сбежал на берег, будто купить на базаре редиски. Так и
остался.
     Деньги  на первое время были, а одежда, конечно, на мне подозрительная.
Купил я пиджачок. Выследил ее, конечно. И на  мое счастье наискосок от дома,
где она жила у своей  бабушки -- старый такой дом  с садом  и крыжовником,--
чуть наискосок стоял трактир.  Небогатый такой трактир, маленький,  даже без
канареечного пения. Засел я  в этом  трактире крепко.  Придумал историю, что
договорился, с товарищем гусей в Симбирске покупать, а товарищ  запоздал, не
едет. Вот  и сижу, скучаю здесь,  дожидаюсь.  Того  не сообразил, что  гусей
скупают по осени, а не летом.
     -- Ну и что ж, видел ее? -- спросил я.
     -- Видел.  Два  раза. Прошла  она  сквозь душу и  все  начисто с  собой
унесла. Ничего я тогда не соображал. Одно только и знал, что радовался. Она,
конечно,  ничего  не подозревала,  да и забыла,  должно  быть,  про  меня,--
человек  я на  вид  неприятный,  сам знаю  --  зубы,  как у хорька,  а глаза
мышиные.  И все  бегают, проклятые.  Вырвал  бы  я  их к чертям!  Красоту не
наживешь и не уворуешь, как ни старайся.
     Петлюровский  пулемет  дал  с  опушки леса короткую  скучную очередь  и
заглох.
     -- Чепуха это все,-- сказал шустрый.-- И гетман и петлюровцы. И вся эта
заваруха, это трепыхание. На кой черт все это делается, не пойму. Да и охоты
нет понимать.
     Он замолчал.
     -- Ну что ж ты,-- сказал я.-- Начал рассказывать да бросил.  -- Нет,  я
не  бросил. Прожил я в Симбирске всего десять  дней, а потом хозяин трактира
-- больной  был человек, хороший -- подозвал меня как-то и говорит шепотком:
"Тут сыщики, в общем легаши, об  тебе  спрашивали. Смотри, парень, как бы не
схватили тебя сегодня. Ты вор?" -- "Нет, говорю, я  не вор и  никогда им  не
был, кабы не любовь к женщине".-- "Суд любовь  к женщине в расчет  не берет.
Не юридическая величина. Ты  сюда больше не ходи. Остерегайся". А я решил --
нет,  в  тюрьму  я  не  сяду. Мне  нужна  сейчас вольная воля,  чтобы ее  не
потерять, эту женщину. Надо завертеться, запутать свои следы.
     Уехал я в тот же день в Сызрань, чтобы отсидеться, а там меня на третий
день и взяли, как сопливого урку. Судить повезли на  пароходе в Самару. Двое
конвойных при мне. Подходим к Симбирску.  Я глянул из окошка, а с реки видно
тот  дом  и  сад,  где она живет. Прошу  конвойных: "Сведите меня в буфет  в
третьем классе,  я второй день не евши".  Ну, сжалились, конечно,  повели. Я
тихо заказал буфетчице стакан водки. Она мне налила. Я разом выпил, а  потом
раздавил стакан  вот  в  этой руке  и  осколками начал все лицо себе резать,
драть. Будто  умылся теми  кровавыми стеклами. От невыносимой  тоски. Кровью
всю стойку залил. С тех пор и шрамы остались на морде, прибавилось красоты.
     -- Ну, а потом? -- спросил я. Шустрый посмотрел на меня, длинно сплюнул
и ответил:
     -- Будто не знаешь. Потом -- борщ с дерьмом. Давай пачку "Сальве", а то
возьму  тебя  за  шейную  жилу  -- у  меня  хватка  верная,-- не  успеешь  и
дернуться. Я тебе наврал, фрайер. А ты враз и рассопливился.
     Я дал ему пачку папирос "Сальве".
     --  Ну все! --  сказал  он,  встал  и  медленно пошел  вдоль окопа.-- А
проговоришься  шпане   хоть  сейчас,  хоть  через  тридцать  лет  --  пришью
беспощадно. Стихи небось соображаешь: "Ах, любовь, это сон упоительный".
     Я не мог понять этой внезапной злобы и смотрел ему в спину.
     В  рассветной мути  со  стороны Киева возник  воющий свист снаряда. Мне
показалось, что снаряд идет прямо на нас. И я не ошибся.
     Снаряд ударил в бруствер, взорвался с таким звуком, будто воздух вокруг
лопнул, как пустой чугунный шар. Осколки просвистели стаей стрижей.  Шустрый
удивленно  повернулся,  ткнулся  лицом в стенку  окопа,  выплюнул  с  кровью
последнюю матерщину  и. сполз в глинистую лужу, перемешанную  со снегом.  По
снегу начало расплываться багровое пятно.
     Второй  снаряд  ударил около "лисьей  норы". Из блиндажа  выскочил "пан
сотник". Третий снаряд снова попал в бруствер.
     -- Свои! -- закричал рыдающим голосом "пан сотник" и погрозил в сторону
Киева.--  Свои  обстреливают!  Идиоты!  Рвань!  В  кого  стреляете? В  своих
стреляете, халявы!
     "Пан сотник" повернулся к нам.
     ----  Отходить на  Приорку. Живо! Без паники! К чертовой матери  вашего
гетмана.
     Перебежками,  ложась  каждый  раз,  когда  нарастал  свист  снаряда, мы
спустились на Приорку. Первыми, конечно, бежали "моторные хлопцы".
     Оказалось,  что  гетманская артиллерия решила,  будто  наши  окопы  уже
заняты петлюровцами, и открыла по ним сосредоточенный огонь.
     Выходя   из  окопа,  "пан  сотник"  переступил  через  шустрого  и,  не
оборачиваясь, сказал мне:
     --  Документы  на  всякий  случай  возьмите.  Может,  найдутся  родные.
Все-таки был человек, не собака.
     Шустрый  лежал вниз лицом. Я перевернул его на спину. Он был еще теплый
и,  несмотря на худобу, тяжелый. Осколок попал ему в шею. Вытатуированные на
ладони синие женские губы, сложенные бантиком, были измазаны кровью.
     Я расстегнул на шустром голубую австрийскую шинель и вытащил из кармана
гимнастерки потертое, очевидно, фальшивое удостоверение  и пустой конверт  с
адресом: "Симбирск. Садовая улица, 13. Елизавете Тенишевой".
     Потрепанные   и  поредевшие  гетманские  части  начали  стягиваться  на
засыпанную трухой от соломы площадь среди Приорки.
     Жители Приорки высыпали на улицы и с нескрываемым злорадством обсуждали
отход сердюков.
     Но, несмотря ни на  что,  по городу спокойно разъезжали на сытых гнедых
лошадях отряды немецких кавалеристов. Гетман или Петлюра -- немцам  было все
равно. Прежде всего должен соблюдаться порядок.
     На  Приорской  площади  мы  по приказу "пана сотника"  свалили  в  кучу
винтовки  и  патроны.  Немцы  тотчас подъехали к  этому оружию и начали  его
невозмутимо охранять. На нас они даже не посмотрели.
     -- А  теперь -- по  домам! -- сказал  "пан сотник", отцепил и бросил на
мостовую свои желто-голубые  погоны.--  Кто  как может.  По способностям.  В
городе  кавардак.  По  одним улицам валят петлюровцы, по соседним  отступают
гетманцы. Поэтому, переходя перекресток, посмотрите сначала налево,  а потом
направо. Желаю здравствовать.
     Он  натянуто улыбнулся  своей  неудачной шутке,  помахал нам по-штатски
рукой и торопливо ушел, не оглядываясь.
     Некоторые сердюки тут же на площади сбрасывали с себя шинели, продавали
их  за  гроши  приорским  жителям  или  отдавали  даром  и уходили  в  одних
гимнастерках без погон.
     Мне было  холодно, и я  шинели не снял, только оторвал с  мясом погоны.
Вата вылезала из  дыр от оторванных погон, и по этому одному  признаку можно
было легко догадаться, кто я такой.
     Я дошел до Кирилловской больницы, где был когда-то давным-давно с отцом
и  Врубелем.  В  то время  все  эти места около больницы,  глубокие  овраги,
заросшие  боярышником,  и  узловатые   вязы  казались  мне  таинственными  и
зловещими. Сейчас я медленно и тяжело поднимался по крутому и пыльному шоссе
на Лукьяновку, и у меня не было  ощущения  не только  необыкновенности  этих
мест, но даже самого времени. Должно быть, от усталости.
     Я сознавал, конечно, что время легендарное, почти фантастическое,  иной
раз  похожее на  бред или чрезмерный гротеск, но  не  видел этого  сейчас,--
тусклое  небо висело над обшарпанными окраинными улочками  и хибарками,  как
висело  тридцать лет назад. Серые мысли мелькали у  меня в голове,  и я вяло
думал:  "Когда  же  кончится  этот  бестолковый   любительский  спектакль  с
гетманами,   атаманами,  Петлюрой,  с  выкрикиванием   трескучих   лозунгов,
неразберихой мыслей, полной путаницей понятий и злобой, гораздо большей, чем
это  оправдывалось обстоятельствами.  Когда  же  задернется  занавес на этой
наспех сколоченной эстраде, где,  к сожалению, лился не клюквенный экстракт,
а настоящая горячая кровь".
     В  городе  на  перекрестках  я не  смотрел  ни налево,  ни направо. Мне
очертел  этот  военный  и политический  балаган, и гнев  лишил меня  чувства
опасности.  Я проходил через строй петлюровцев  в своей шинели  с вырванными
погонами, и только два раза меня сильно ударили прикладом в спину.
     Толпы "щирых" украинцев, стоявшие редкими рядами
     на тротуарах, кричали петлюровцам "слава", а на меня смотрели с бешеной
злобой.
     Но все же я дошел домой, позвонил, услышал  радостный  возглас  Амалии,
схватился  за  ручку дверей, опустился  на стул в передней, и легкие веселые
мысли закружились у меня в голове, хотя шинель очень сильно  давила грудь,--
с каждой минутой все сильнее, будто она  была  живым существом и хотела меня
задушить.  Потом  я  понял,  что  это не шинель,  а длинные узловатые пальцы
шустрого сжимают мне горло из-за пачки одесских папирос "Сальве". И вместе с
шустрым меня  душат  вытатуированные  у него на  ладони  синие женские губы,
сложенные бантиком. Я застонал и все забыл.
     В молодости  у меня изредка бывали такие  короткие обмороки.  Случались
они от усталости.



     Кричать во весь голос "слава!" несравненно труднее, чем  "ура!". Как ни
кричи,  а не  добьешься могучих  раскатов. Издали всегда будет казаться, что
кричат  не  "слава", а  "ава",  "ава", "ава"! В  общем, слово  это оказалось
неудобным  для  парадов  и  проявления  народных восторгов.  Особенно  когда
проявляли их пожилые  громадяне  в смушковых шапках и вытащенных из сундуков
помятых жупанах.
     Поэтому, когда наутро я услышал из своей комнаты возгласы "ава, ава", я
догадался, что  в Киев въезжает на белом коне сам "атаман украинского войска
и гайдамацкого коша" пан Петлюра.
     Накануне  по городу были расклеены  объявления  от  коменданта. В них с
эпическим  спокойствием и полным отсутствием юмора  сообщалось,  что Петлюра
въедет  в  Киев  во  главе  правительства  --  Директории  -- на белом коне,
подаренном ему жмеринскими железнодорожниками.
     Почему жмеринские железнодорожники  подарили Петлюре именно коня,  а не
дрезину или хотя бы маневровый паровоз, было непонятно.
     Петлюра не обманул ожиданий киевских горничных, торговок, гувернанток и
лавочников. Он действительно въехал в завоеванный город на  довольно смирном
белом коне.
     Коня покрывала голубая попона, обшитая желтой каймой. На Петлюре же был
защитный жупан на вате. Единственное украшение --  кривая запорожская сабля,
взятая,  очевидно,  из  музея,--  била  его  по  ляжкам.  Щирые  украинцы  с
благоговением взирали  на эту  казацкую "шаблюку",  на  бледного  припухлого
Петлюру и на гайдамаков, что гарцевали позади Петлюры на косматых конях.
     Гайдамаки с длинными синевато-черными чубами -- оселедцами -- на бритых
головах  (чубы  эти свешивались  из-под  папах)  напоминали  мне  детство  и
украинский  театр.  Там такие же гайдамаки  с  подведенными  синькой глазами
залихватски откалывали гопак. "Гоп, куме, не журысь, туды-сюды повернысь!"
     У каждого народа есть свои особенности,  свои достойные черты. Но люди,
захлебывающиеся слюной от  умиления перед своим  народом и  лишенные чувства
меры,  всегда доводят  эти национальные  черты  до смехотворных размеров, до
патоки,  до  отвращения. Поэтому нет  злейших  врагов  у своего народа,  чем
квасные патриоты.
     Петлюра  пытался  возродить  слащавую  Украину.  Но  ничего  из  этого,
конечно, не вышло.
     Вслед за Петлюрой ехала Директория --  неврастении писатель Винниченко,
а за ним -- какие-то замшелые и никому неведомые министры.
     Так началась в Киеве короткая легкомысленная власть Директории.
     Киевляне, склонные,  как все южные  люди, к  иронии,  сделали из нового
"самостийного" правительства  мишень для неслыханного количества  анекдотов.
Особенно веселило  киевлян то обстоятельство, что  в первые дни петлюровской
власти опереточные гайдамаки ходили по Крещатику со стремянками,  влезали на
них, снимали все русские вывески и вешали вместо них украинские.
     Петлюра  привез  с собой  так  называемый галицийский язык --  довольно
тяжеловесный  и  полный  заимствований  из  соседних  языков.  И  блестящий,
действительно жемчужный, как зубы задорных молодиц, острый, поющий, народный
язык Украины отступил  перед новым пришельцем в далекие шевченковские хаты и
в тихие деревенские левады. Там он и прожил "тишком"  все  тяжелые годы,  но
сохранил свою поэтичность и не позволил сломать себе хребет.
     При  Петлюре все казалось нарочитым -- и гайдамаки,  и  язык, и вся его
политика, и сивоусые громадяне-шовинисты, что выползли в огромном количестве
из пыльных нор, и деньги,-- все, вплоть до анекдотических отчетов Директории
перед народом. Но об этом речь будет впереди.
     При встрече с гайдамаками все ошалело оглядывались и спрашивали себя --
гайдамаки это или нарочно. При вымученных звуках нового языка  тот же вопрос
невольно приходил в  голову  --  украинский это  язык  или нарочно.  А когда
давали  сдачу в магазине, вы с недоверием  рассматривали серые бумажки,  где
едва-едва проступали тусклые пятна желтой и голубой краски,  и соображали --
деньги это или нарочно. В такие замусоленные бумажки, воображая их деньгами,
любят играть дети.
     Фальшивых  денег было так  много,  а настоящих так мало,  что население
молчаливо согласилось не делать между ними никакой разницы. Фальшивые деньги
ходили свободно и по тому же курсу, что и настоящие.
     Не было ни одной типографии, где бы  наборщики и литографы не выпускали
бы, веселясь, поддельные петлюровские ассигнации --  карбованцы и шаги.  Шаг
был самой мелкой монетой. Он стоил полкопейки.
     Многие предприимчивые граждане делали  фальшивые деньги  у себя на дому
при  помощи туши и  дешевых акварельных красок.  И даже не прятали их, когда
кто-нибудь посторонний входил в комнату.
     Особенно  бурное  изготовление  фальшивых  денег,  и самогона  из пшена
происходило в комнате у пана Ктуренды.
     После того как этот велеречивый пан втиснул меня в гетманскую армию, он
проникся ко мне расположением,  какое часто бывает у палача к  своей жертве.
Он был изысканно любезен и все время зазывал меня к себе.
     Меня  интересовал этот  последний обмылок мелкой  шляхты,  дожившей  до
нашей (по выражению самого пана Ктуренды) "сногсшибательной" эпохи.
     Однажды я зашел к нему в тесную комнату, уставленную бутылями  с мутной
"пшенкой". Кисло попахивало краской и тем особым специфическим лекарством,--
я забыл сейчас его название,-- каким залечивали в то время триппер.
     Я застал пана  Ктуренду за приготовлением петлюровских сторублевок.  На
них были изображены две волоокие дивчины в шитых  рубахах, с крепкими голыми
ногами.  Дивчины  эти  почему-то  стояли  в  грациозных  позах   балерин  на
затейливых фестонах и завитках,  которые пан Ктуренда  в это  время как  раз
наводил тушью.
     Мать пана Ктуренды --  худенькая старушка с дрожащим лицом -- сидела за
ширмой и читала вполголоса польский молитвенник.
     -- Фестон есть альфа  и омега петлюровских ассигнаций,--сказал мне  пан
Ктуренда  наставительным  тоном.  - Вместо этих двух  украинских паненок  вы
можете без  всякого  риска нарисовать  телеса двух полных женщин, таких, как
мадам  Гомоляка.  Это не важно.  Важно, чтобы вот этот фестон был  похож  на
правительственный. Тогда никто даже не подмигнет этим пышным пикантным дамам
я охотно разменяет вам ваши сто карбованцев.
     -- Сколько же вы их делаете?
     --  Я рисую в  день,-- ответил пан  Ктуренда и  важно  выпятил  губы  с
подстриженными усиками,-- до трех билетов. А также и пять. Зависимо от моего
вдохновения.
     -- Бася! -- сказала из-за ширмы старушка.-- Сынку мой. Я боюсь.
     --  Ничего не будет, мамуся. Никто  не посмеет посягнуть на  особу пана
Ктуренды.
     --  Я не тюрьмы боюсь,--  вдруг неожиданно ответила  старушка.-- Я тебя
боюсь, Бася.
     -- Водянистость мозга,-- сказал пан Ктуренда и подмигнул на старушку.--
Извините, мамуся, но не можете ли вы помолчать?
     -- Нет! -- сказала старушка.-- Нет, не могу.  Бог накажет меня,  если я
не скажу всем людям, что мой сын,-- старушка заплакала,-- мой  сын, как  тот
Иуда Искариот...
     -- Тихо! -- закричал бешеным голосом Ктуренда,  вскочил со  стула и изо
всей силы начал  трясти  ширму, за которой сидела старушка. Ширма затрещала,
застучала ножками по полу, и из нее полетела желтая пыль.
     -- Тихо, сумасшедшая дура, или я завяжу вам рот керосиновой тряпкой.
     Старушка плакала  и сморкалась. "-- Что  это значит? -- спросил  я пана
Ктуренду.
     --  Это  есть  мое  личное  дело,--  вызывающе  ответил  Ктуренда.  Его
искаженное лицо было иссечено красными жилками, и казалось, вот-вот  из этих
жилок брызнет  кровь.-- Советую  не совать нос в мои обстоятельства, если вы
не желаете спать в общей могиле с большевиками.
     -- Негодяй!  --  сказал я спокойно.--  Вы  такой мелкий негодяй, что не
стоите даже этих ста паршивых карбованцев.
     -- Под  лед!  --  вдруг  истерически  закричал пан  Ктуренда и  затопал
ногами.-- Пан Петлюра таких, как вы, спускает в Днепр... под лед!
     Я рассказал об этом случае  Амалии. Она  ответила, что, по ее догадкам,
пан Ктуренда служил сыщиком у всех  властей, раздиравших в то время в клочья
Украину,-- у Центральной рады, немцев, гетмана, а теперь у Петлюры.
     Амалия была уверена, что пан  Ктуренда начнет мне мстить  и обязательно
донесет на меня. Поэтому, как женщина  заботливая и практичная, она в тот же
день установила свое собственное наблюдение за паном Ктурендой.
     Но к  вечеру все хитрые  меры Амалии,  предпринятые,  чтобы обезвредить
пана Ктуренду,  оказались уже ненужными. Пан Ктуренда погиб на глазах у меня
и Амалии, и его смерть была так же невыносимо глупа, как и вся его паскудная
жизнь.
     В сумерки на улице захлопали  пистолетные выстрелы.  В  таких случаях я
выходил на балкон, чтобы узнать, что происходит.
     Я  вышел  на  балкон и  увидел,  что по пустынной площади Владимирского
собора бегут к нашему дому два человека в  штатском, а за ними гонятся, явно
боясь догнать их, несколько петлюровских офицеров и солдат. Офицеры на  ходу
стреляли в бегущих и неистово кричали: "Стой!"
     В это  время я заметил пана Ктуренду.  Он выскочил из  своей комнаты во
флигеле,  подбежал  к  тяжелой калитке,  выходившей на улицу, и  выхватил из
замка огромный  ключ,  похожий на древний ключ  от средневекового города.  С
ключом в руках  пан  Ктуренда притаился за  калиткой. Когда  люди в штатском
пробегали мимо, пан Ктуренда распахнул калитку, высунул из нее руку с ключом
(он  держал  его,  как пистолет, и издали  это  действительно выглядело так,
будто пан Ктуренда целился из старинного пистолета) и закричал пронзительным
голосом:
     -- Стой! Большевистская падаль! Убью!
     Пан  Ктуренда  хотел помочь петлюровцам  и хотя  бы на несколько секунд
задержать беглецов. Эти секунды, конечно, решили бы их участь.
     Я хорошо видел с балкона все,  что  случилось  потом. Человек, бежавший
сзади,  поднял  пистолет  и,  не целясь  и  даже не  взглянув  на  Ктуренду,
выстрелил на бегу в его сторону. Пан  Ктуренда, визжа и захлебываясь кровью,
покатился по булыжному двору, забил ногами по камням, затрепыхался, захрипел
и умер с зажатым ключом в  руке. Кровь стекала на его  целлулоидовые розовые
манжеты, а в открытых глазах застыло выражение страха и злобы.
     Только  через час приехала облезлая карета скорой помощи и  увезла пана
Ктуренду в морг.
     Старушка мать проспала смерть сына и узнала о ней к ночи.
     Через  несколько  дней  старушку  отправили  в   старинную  Сулимовскую
богадельню.  Я довольно  часто  встречал  сулимовских богаделок. Они  гуляли
парами, как  институтки,  в  одинаковых  темных туальденоровых  платьях.  Их
прогулка напоминала торжественную процессию сухих жужелиц.
     Я рассказал  об  этом  незначительном  случае с  паном  Ктурендой  лишь
потому, что он очень вязался со  всем характером  жизни при  Директории. Все
было   мелко,  нелепо  и  напоминало  плохой,  безалаберный,  но   временами
трагический водевиль.
     Однажды по Киеву были расклеены огромные афиши.
     Они извещали население, что в зале кинематографа "Аре" Директория будет
отчитываться перед народом.
     Весь город пытался  прорваться на  этот отчет, предчувствуя неожиданный
аттракцион. Так оно и случилось.
     Узкий и длинный  зал кинематографа  был  погружен  в таинственный мрак.
Огней не зажигали. В темноте весело шумела толпа.
     Потом  за  сценой  ударили в гулкий гонг,  вспыхнули разноцветные  огни
рампы, и перед зрителями, на фоне театрального задника, в довольно крикливых
красках изображавшего, как "чуден Днепр при тихой погоде", предстал пожилой,
но  стройный  человек  в черном  костюме,  с  изящной  бородкой  --  премьер
Винниченко.
     Недовольно и явно стесняясь, все время поправляя глазастый галстук,  он
проговорил  сухую  и  короткую речь  о международном положении  Украины. Ему
похлопали.
     После  этого на  сцену вышла невиданно  худая и  совершенно запудренная
девица в  черном платье и, сцепив перед собой в явном отчаянии  руки, начала
под задумчивые аккорды рояля испуганно декламировать стихи поэтессы Галиной:
     Рубають лiс зелений, молодий...
     Ей тоже похлопали.
     Речи   министров  перемежались   интермедиями.   После  министра  путей
сообщения девчата и парубки сплясали гопака.
     Зрители искренне  веселились,  но настороженно затихли, когда  на сцену
тяжело вышел  пожилой "министр  державных балянсов",  иначе  говоря  министр
финансов.
     У этого министра  был взъерошенный и бранчливый вид. Он явно сердился и
громко сопел. Его стриженная  ежиком круглая голова  блестела от пота. Сивые
запорожские усы свисали до подбородка.
     Министр  был  одет  в  широченные  серые  брюки  в  полоску,  такой  же
широченный  чесучовый  пиджак  с  оттянутыми  карманами  и  в шитую  рубаху,
завязанную у горла тесемкой с красными помпончиками.
     Никакого доклада он делать  не собирался.  Он  подошел к рампе  и начал
прислушиваться к гулу в зрительном  зале.  Для  этого  министр  даже  поднес
ладонь, сложенную чашечкой, к своему мохнатому уху. Послышался смех.
     Министр  удовлетворенно  усмехнулся,  кивнул каким-то  своим  мыслям  и
спросил:
     -- Москали?
     Действительно,   в   зале   сидели  почти   одни   русские.  Ничего  не
подозревавшие  зрители   простодушно  ответили,  что  да,   в   зале   сидят
преимущественно москали.
     --Т-а-ак!--зловеще сказал министр и  высморкался в широченный клетчатый
платок.-- Очень даже понятно. Хотя и не дуже приятно.
     Зал затих, предчувствуя недоброе.
     -- Якого ж биса,-- вдруг закричал министр по-украински и покраснел, как
бурак,-- вы приперлись сюда из вашей поганой Москвы? Як мухи на мед. Чего вы
тут не бачили? Бодай бы вас  громом разбило! У вас там, в Москве, доперло до
того, что не то что покушать немае чего, а и ...... немае чем.
     Зал возмущенно  загудел.  Послышался свист. Какой-то человечек выскочил
на сцену и осторожно взял "министра балянсов" за локоть, пытаясь его увести.
Но  старик  распалился и так  оттолкнул  человечка, что  тот  едва  не упал.
Старика уже несло по течению. Он не мог остановиться.
     -- Що ж вы мовчите?-- спросил он вкрадчиво.-- Га? Придуриваетесь? Так я
за вас отвечу. На Украине вам и хлиб, и сахар, и сало, и гречка, и квитки. А
в Москве дулю сосали с лампадным маслом. Ось як!
     Уже два человека осторожно  тащили министра за полы чесучового пиджака,
но он яростно отбивался и кричал:
     --  Голопупы! Паразиты!  Геть до вашей Москвы! Там маете  свое жидивске
правительство! Геть!
     За кулисами появился Винниченко. Он гневно  махнул рукой, и красного от
негодования  старика наконец  уволокли за кулисы.  И тотчас, чтобы  смягчить
неприятное  впечатление,  на сцену выскочил хор  парубков в лихо заломленных
смушковых  шапках,  ударили  бандуристы,  и  парубки,  кинувшись  вприсядку,
запели:
     Ой, що там лежит за покойник,
     То не князь, то не пан, не полковник -
     То старой бабы-мухи полюбовник!
     На  этом  отчет  Директории  перед народом  закончился.  С насмешливыми
криками: "Геть до Москвы! Там маете  свое жидивске правительство!"-- публика
из кино "Арс" повалила на улицу.
     Власть украинской Директории и Петлюры выглядела провинциально.
     Некогда  блестящий Киев превратился в увеличенную Шполу  или Миргород с
их казенными присутствиями и заседавшими в них Довгочхунами.
     Все в городе было устроено под  старосветскую Украину, вплоть до ларька
с пряниками под вывеской "О це Тарас с Полтавщины". Длинноусый Тарас был так
важен и на нем топорщилась и пылала яркой вышивкой такая белоснежная рубаха,
что не каждый отваживался покупать у этого оперного персонажа жамки и мед.
     Было непонятно, происходит ли нечто серьезное или разыгрывается пьеса с
действующими лицами из "Гайдамаков".
     Сообразить, что происходит, не было возможности. Время было судорожное,
порывистое,  перевороты шли  наплывами..  В первые  же дни появления  каждой
новой  власти  возникали  ясные  и грозные  признаки  ее скорого  и  жалкого
падения.
     Каждая власть спешила объявить побольше деклараций и декретов, надеясь,
что хоть что-нибудь из этих декларации просочится в жизнь и в ней застрянет.
     От правления  Петлюры,  равно  как  и  от правления  гетмана,  осталось
ощущение полной неуверенности в завтрашнем дне и неясности мысли.
     Петлюра больше  всего  надеялся  на  французов,  занимавших в то  время
Одессу. С севера неумолимо нависали советские войска.
     Петлюровцы распускали  слухи, будто французы уже идут на выручку Киеву,
будто они уже в Виннице, в Фастове и завтра могут появиться даже в Бояре под
самым городом бравые французские зуавы в красных штанах и защитных фесках. В
этом клялся Петлюре его закадычный друг французский консул Энно.
     Газеты, ошалевшие от противоречивых  слухов,  охотно  печатали всю  эту
чепуху,  тогда как  почти  всем было известно, что  французы сиднем  сидят в
Одессе,  в  своей  французской  оккупационной  зоне, и что "зоны  влияний" в
городе (французская, греческая и украинская) просто отгорожены друг от друга
расшатанными венскими стульями.
     Слухи  при Петлюре приобрели  характер  стихийного, почти  космического
явления, похожего на моровое поветрие. Это был повальный гипноз.
     Слухи  эти  потеряли свое  прямое  назначение --  сообщать  вымышленные
факты.  Слухи  приобрели  новую  сущность,  как  бы  иную  субстанцию.   Они
превратились  в   средство  самоуспокоения,   в   сильнейшее   наркотическое
лекарство.  Люди обретали надежду  на будущее только в  слухах. Даже  внешне
киевляне стали похожи на морфинистов.
     При каждом  новом слухе  у  них  загорались до  тех  пор  мутные глаза,
исчезала обычная вялость,  речь из косноязычной превращалась в оживленную  и
даже остроумную.
     Были слухи мимолетные и слухи долго  действующие. Они  держали  людей в
обманчивом возбуждении по два-три дня.
     Даже самые матерые  скептики верили всему, вплоть  до того, что Украина
будет  объявлена  одним  из  департаментов  Франции  и  для   торжественного
провозглашения  этого  государственного  акта  в  Киев  едет  сам  президент
Пуанкаре или  что киноактриса  Вера Холодная собрала свою армию и, как Жанна
д'Арк,  вошла  на белом  коне во главе  своего  бесшабашного войска в  город
Прилуки, где и объявила себя украинской императрицей.
     Одно время я записывал все эти слухи, но потом бросил. От этого занятия
или  смертельно разбаливалась голова, или наступало тихое  бешенство.  Тогда
хотелось уничтожить всех, начиная  с Пуанкаре и президента Вильсона и кончая
Махно  и  знаменитым атаманом  Зеленым,  державшим  свою резиденцию  в  селе
Триполье около Киева.
     Эти записи я, к сожалению,  уничтожил. По  существу  это был чудовищный
апокриф лжи и неудержимой фантазии беспомощных, растерявшихся людей.
     Чтобы  немного  прийти  в  себя,  я перечитывал  прозрачные,  прогретые
немеркнущим светом любимые книги:
     "Вешние воды" Тургенева, "Голубую звезду"  Бориса Зайцева,  "Тристана и
Изольду", "Манон  Леско". Книги эти  действительно сияли  в сумраке  смутных
киевских вечеров, как нетленные звезды.
     Я  жил  один.  Мама с сестрой все еще были наглухо отрезаны от Киева. Я
ничего о них не знал.
     Я решил  весной пробираться в Копань пешком, хотя меня и предупреждали,
что  по пути лежит буйная  "Дымерская"  республика и что  живым я через  эту
республику не пройду. Но тут накатили новые события, и  о путешествии пешком
в Копань нечего было и думать.
     Я был один  со  своими  книгами.  Я пытался кое-что писать, но все  это
выходило бесформенно и напоминало бред.
     Одиночество  со мной  разделяли только ночи,  когда  тишина завладевала
всем кварталом  и нашим домом  и не спали только  редкие  патрули, облака  и
звезды.
     Шаги патрулей  доносились издалека.  Я каждый раз гасил коптилку, чтобы
не наводить патрульных на наш  дом.  Изредка я слышал  по ночам, как плакала
Амалия, и думал о том, что ее одиночество гораздо тяжелее моего.
     Каждый  раз после ночных слез она несколько дней разговаривала со  мной
надменно и даже враждебно, но потом вдруг застенчиво  и виновато улыбалась и
снова начинала так  же преданно заботиться  обо  мне, как заботилась о  всех
своих постояльцах.
     В  Германии  началась  революция.  Немецкие  части, стоявшие  в  Киеве,
аккуратно  и  вежливо  выбрали  свой  Совет  солдатских  депутатов  и  стали
готовиться  к возвращению на родину. Петлюра решил воспользоваться слабостью
немцев и разоружить их. Немцы узнали об этом.
     Утром,  в  день, назначенный  для  разоружения немцев,  я проснулся  от
ощущения, будто стены нашего дома мерно качаются. Грохотали барабаны.
     Я вышел на балкон. Там уже стояла Амалия. По Фундуклеевской улице молча
шли тяжелым шагом немецкие полки. От марша кованых сапог позвякивали стекла.
Предостерегающе  били  барабаны.  За пехотой  так  же  угрюмо,  дробно цокая
подковами,  прошла кавалерия, а за ней,  гремя и  подскакивая  по  брусчатой
мостовой,-- десятки орудий,
     Без единого слова, только под бой барабанов, немцы обошли по кругу весь
город и вернулись в казармы.
     Петлюра тотчас отменил свой секретный приказ о разоружении немцев.
     Вскоре после этой молчаливой демонстрации немцев с левого берега Днепра
начала долетать  отдаленная  артиллерийская стрельба. Немцы  быстро  очищали
Киев.  Стрельба делалась все  слышнее, и город  узнал, что от  Нежина быстро
подходят с боями советские полки.
     Когда бой начался под самым Киевом, у Броваров  и Дарницы, и всем стало
ясно,  что дело Петлюры пропало, в  городе был объявлен приказ петлюровского
коменданта.
     В  приказе  этом  было сказано,  что  в  ночь  на завтра  командованием
петлюровской армии будут  пущены против  большевиков смертоносные фиолетовые
лучи, предоставленные Петлюре французскими военными  властями при посредстве
"друга свободной Украины" французского консула Энно.
     В связи  с пуском  фиолетовых  лучей населению города предписывалось во
избежание лишних жертв в ночь на завтра спуститься  в подвалы и  не выходить
до утра.
     Киевляне  привычно полезли в  подвалы,  где они отсиживались  во  время
переворотов.  Кроме   подвалов,  довольно  надежным  местом  и  своего  рода
цитаделью  для  скудных чаепитий и бесконечных  разговоров стали кухни.  Они
большей частью  были расположены в глубине квартир, куда реже залетали пули.
Нечто успокоительное чувствовалось в запахе скудной еды, еще сохранившемся в
кухне. Там иногда даже капала из крана вода. За  какой-нибудь час можно было
набрать  полный  чайник,  вскипятить его и  заварить крепкий чай из  сушеных
листьев брусники.
     Каждый, кто пил по ночам этот чай, согласится  с тем,  что он был тогда
единственной нашей поддержкой, своего рода эликсиром жизни и панацеей от бед
и скорбей.
     Мне  казалось  тогда,  что  страна несется  в космически  непроницаемые
туманы. Не  верилось, что  под  свист  ветра  в  простреленных  крышах,  над
непробудными  этими  ночами,  замешанными  на  саже  и  отчаянии, просочится
когда-нибудь стылый рассвет,  просочится только  для того, чтобы снова можно
было увидеть пустынные улицы  и бегущих  по ним неизвестно куда позеленевших
от холода и недоедания людей в заскорузлых обмотках, с винтовками всех марок
и калибров.
     Пальцы сводило от стальных затворов. Все человеческое тепло было выдуто
без остатка из-под жидких шинелей и колючих бязевых рубах.
     В  ночь  "фиолетового  луча"   в  городе  было  мертвенно   тихо.  Даже
артиллерийский  огонь  замолк,  и   единственное,  что   было   слышно,--это
отдаленный грохот колес. По этому характерному звуку опытные киевские жители
поняли, что из города в неизвестном направлении поспешно удаляются армейские
обозы.
     Так оно  и  случилось. Утром город был свободен от петлюровцев, выметен
до последней соринки. Слухи о фиолетовых лучах для того и были пущены, чтобы
ночью уйти без помехи.
     Киев,  как это с  ним бывало  довольно часто,  оказался  без власти. Но
атаманы и окраинная "шпана" не успели захватить город. В полдень по  Цепному
мосту в  пару от  лошадиных крупов, громе колес,  криках,  песнях  и веселых
переливах  гармошек вошли в город  Богунский  и  Таращанский  полки  Красной
Армии, и снова вся жизнь в городе переломилась в самой основе.
     Произошла,   как  говорят   театральные   рабочие,   "чистая   перемена
декораций", но никто не мог угадать, что она сулит изголодавшимся гражданам.
Это могло показать только время,



     На   стенах   появились   размокшие   листки   с   грозными   приказами
Военно-Революционного комитета.
     Приказы были короткие  и веские. Они беспощадно  и без  ЕСЯКИХ оговорок
разделили все население Киева на людей стоящих и на человеческий мусор.
     Мусор  начали  вычищать,  но его  оказалось не  так  уж много.  Он  сам
распылился по малодоступным местам, где и осел в ожидании лучших времен.
     Снова пришло то, что  было  пережито в Москве, но в ином  качестве.  На
всем лежал еще некоторый добавочный налет вольницы и бесшабашности.
     Богунский полк (так он назывался  в  память смелого сподвижника Богдана
Хмельницкого полковника Бегуна) расквартировали по частным киевским домам.
     К нам на квартиру поставили  четырех богунцев. Они принесли аэропланную
бомбу, осторожно  поставили  ее  в передней под  гнутой  венской вешалкой  и
сказали Амалии:
     --  Вы, цыпочка, не зачепите как-нибудь неаккуратно этот предмет.  А то
он как бахнет, так от вашего дома со всей обстановкой  останется  один  сон.
Понятно?
     -- Понятно,-- ответила, сжав  губы,  Амалия  и тотчас  же открыла давно
заколоченную дверь на черный ход. С тех пор через парадное никто не ходил.
     Трудно было  понять, как богунцы могли передвигаться по  земле, столько
на них было оружия. Тут было все:
     пулеметы, ружья,  гранаты,  винтовки,  обрезы, штыки,  маузеры,  финки,
сабли,  кинжалы и,  кроме  того, как воспоминание  о  сентиментальной мирной
жизни, лиловые и красные граммофонные трубы.
     Как  только богунцы заняли город, из  всех окон понеслись  рулады давно
позабытых  жестоких романсов. Снова угрюмый  баритон  жаловался,  срываясь с
голоса,  что ему некуда  больше спешить  и некого больше любить, а шепелявый
тенор сетовал,  что  не для него придет весна, не для  него Буг разольется и
сердце радостью забьется, не для него, не для него.
     Снова  Вяльцева, вскрикивая,  скакала  на "гайда-тройке", и  умирала на
озере, где румянятся воды, прелестная чайка.
     Все перепуталось,-- Варя Панина и гранаты, запах йодоформа и украинская
певучая  "мова", красные  ленты на папахах и  симфонические концерты,  мечты
богунцев  о тихих прудах среди веселых левад и истерические визгливые облавы
на базарах.
     В квартире  под нами жил с женой дряхлый и  незлобивый  старик  инженер
Белолюбский.  В  свое  время  он  прославился  на  весь  мир  как  строитель
знаменитого Сызранского моста через Волгу.
     У Белолюбских служила прислуга -- краснощекая я веселая девушка Мотря.
     Старшина  богунцев  влюбился в  нее  и  настаивал  на  женитьбе.  Мотря
колебалась.  У  нее  были  несколько устарелые  представления о  браке.  Она
боялась,  что богунец -- летучий  человек,  отпетая башка  --  поживет с ней
несколько дней, а потом обязательно бросит.
     Однажды  Мотря пришла ко мне  и с беззастенчивостью деревенской девушки
рассказала, что чуть не сошлась со старшиной, но убежала и теперь согласится
на близость только в том случае, если богунец женится на ней "по правилам" и
любовь их будет навек.
     Она продиктовала мне письмо к богунцу. Оно состояло всего из трех слов:
"Согласна, если навек". Я написал его большими печатными буквами.
     Примерно  через  час,  получив  это   письмо,  богунец  начал,  грохоча
сапогами, матерясь  и угрожая оружием, метаться по всем  квартирам в поисках
ротной печати.
     --  Куда  заховали  печать,  бандитские  морды?--  кричал  он на  своих
подчиненных.--Всех постреляю, как ициков. Чтобы моментально была мне печать!
     Дом сотрясался от топота сапог. Старшина выворачивал  у  бойцов вещевые
мешки.
     Наконец печать была найдена. Старшина написал на записке: "Клянусь, что
навек",--прихлопнул к записке для  верности ротную печать и прислал Мотре. И
Мотря сдалась.
     Через  день сыграли буйную свадьбу.  К дому подали несколько тачанок. В
гривы   бешеных  лошадей   были  вплетены  разноцветные  ленты.  И  хотя  до
Владимирского  собора,  где  происходило  венчание, от  нашего дома было  не
больше  двухсот метров, свадебный  кортеж  рванулся на тачанках  к собору  и
несколько  раз обскакал вокруг него  под  звон  бубенцов,  гиканье,  свист и
залихватское пение.
     Я  на бочке  сижу, А  под  бочкой --  качка, Мой  мужик  большевик, А я
гайдамачка!
     Эй, яблочко, куды котишься,
     К Богуну попадешь -- не воротишься!
     Наш Богун -- командир
     Был отчаянный,
     Весь из ран да из дыр
     Перепаянный!
     Когда  пели  припев:  "Эх, яблочко,  куды  котишься",  ездовые  с  ходу
останавливали  лошадей, и лошади, горячась  натряся  бубенцами,  пятились  и
приплясывали в такт песне.  Это было виртуозно, и огромная толпа любопытных,
сбежавшихся  к  Владимирскому  собору, приветствовала богунцев восторженными
криками.
     На  третий  день  после  свадьбы  (всегда  почему-то  все  неприятности
случаются на третий день) богунцев подняли но тревоге среди ночи.
     Собирались они неохотно, молча и на расспросы отвечали односложно:
     -- В Житомир гонят. На усмирение. Там попы взбунтовались. Мотря рыдала.
Худшие ее страхи оправдывались-- старшина, конечно,  бросит ее и  никогда не
вернется. Тогда старшина рассвирепел.
     --  Сгоняй  всех  квартирантов  во  двор!-- закричал  он  бойцам и  для
подтверждения этого приказа  выстрелил на лестнице  в потолок.-- Давай их во
двор, паразитов! Душа с них вон!
     Испуганных  жильцов согнали во двор. Была  поздняя зимняя  ночь. Колкая
изморозь сыпалась с мутного неба,
     Женщины плакали и прижимали к себе дрожащих заспанных детей.
     --Та  не  лякайтесь,--говорили  бойцы.--Ничего вам  не  будет.  То  наш
командир психует из-за этой чертовой
     Мотри.
     Старшина построил  свой  взвод против толпы испуганных  жильцов и вышел
вперед. Он вывел за руку голосящую Мотрю.
     Среди обледенелого двора  он  остановился,  выхватил из ножен гусарскую
саблю, прочертил клинком на льду большой крест и закричал:
     --  Бойцы  и  свободные граждане свободной России! Будьте  свидетелями,
крест перед вами кладу на эту родную землю,  что не кину мою кралю и  до нее
обязательно  ворочусь.  И заживем  мы  с  ней своим домком в селе  Мошны под
знаменитым городом Каневом, в чем и расписываюсь и даю присягу.
     Он обнял плачущую Мотрю, потом легонько оттолкнул ее и крикнул:
     -- По тачанкам! Трогай!
     Бойцы бросились  к  тачанкам.  Под  свист  и  пение  "Яблочка"  тачанки
вылетели  со  двора  и,  грохоча  окованными  колесами,  помчались  вниз  по
Бибиковскому бульвару к Житомирскому шоссе.
     Все было  кончено. Мотря  вытерла  слезы, сказала: "А шоб он  сказился,
басурман  проклятый!"  --  и  вернулась  в квартиру Белелюбского,  где лаяли
растревоженные мопсы. Жизнь снова пошла своим привычным путем.
     Все  как-то  сразу потускнело.  А через некоторое время киевляне начали
вспоминать о богунцах с явным сожалением. То были простодушные и веселые, но
отчаянно смелые парни.  Они принесли с собой запах пороха, красные  знамена,
простреленные в боях, удалые песни и беззаветную свою преданность революции.
Они  пришли  и  исчезли, но  долго  над городом  шумел,  не  затихая,  ветер
революционной  романтики и заставлял радостно улыбаться привыкших  ко  всему
киевлян.
     В  то  время  богунцами  командовал  Щорс. Имя его вскоре  стало  почти
легендарным.
     Я  впервые услышал  о  Щорсе  от бойцов-богунцев.  Услышал восторженные
рассказы об этом непреклонном, неслыханно смелом и талантливом командире.
     Помню,  что больше  всего меня  в  то время поразила  преданная,  почти
детская любовь к  Щорсу.  В  глазах  бойцов в  нем  воплотились  все  лучшие
качества полководца --  твердость,  находчивость, справедливость,  любовь  к
простому человеку и никогда  не иссякавший в нем, если можно так выразиться,
трезвый романтизм.
     Богунцы были  народ молодой. Щорс тоже был молод.  Их общая молодость и
вера  в  победу  революции  превращала  воинскую  часть  в  некое  братство,
скрепленное общим порывом и общей пролитой кровью.
     Никакие внешние события не  могли замедлить  движение  древесных соков.
Поэтому в свое  время вернулась  весна, вольно  разлился Днепр,  на пустырях
бурьян  вымахал выше человеческого роста, а простреленные каштаны  покрылись
сочной листвой и расцвели почему-то особенно пышно.
     Временами  казалось, что  единственное,  оставшееся нетронутым  в  этом
мире,-- это листва каштанов. Она  так же шевелилась над  тротуарами,  бросая
густую тень.  И так  же нежно  и незаметно  начали  распускаться на деревьях
стройные свечи розоватых и чуть сбрызнутых желтизною  крапчатых цветов. Но в
тени каштанов не встречались  уже  знакомые  гимназистки с влажными сияющими
глазами.  Рядом с  опавшими  сухими цветами  валялись  теперь  на  тротуарах
позеленевшие медные гильзы от винтовок и клочья заскорузлых грязных бинтов.
     Весна  разгоралась  над  Киевом,  погружая город в  свою  синеву,  пока
наконец  в  садах  не зацвели  липы. Их запах  проник  в запущенные за зиму,
закупоренные дома и заставил горожан распахнуть окна и балконы.
     Тогда лето ворвалось в комнату вместе с легкими сквозняками и теплотой.
И в этой летней безмятежности растворились все страхи и беды.
     Правда, хлеба не было, и вместо него мы ели старую мерзлую картошку.
     Я  поступил  в  какое-то  странное учреждение.  Выговорить  сокращенное
название  этого  учреждения  было почти  невозможно.  Помню  только  начало:
"Обгубснабчупрод...",  а  дальше  шло  нечто  настолько  сложное,  что  даже
начальник  этого учреждения  --  толстый  армянин  с  черной  эспаньолкой  и
маузером, висевшим у  него  на  шее  (как вешают  фотографические аппараты),
каждый раз, подписывая бумагу, фыркал и возмущался.
     Чем занималось это учреждение,  трудно сказать.  Преимущественно бязью.
Все комнаты и коридоры были завалены тюками с  бязью. Ее  никому не выдавали
ни под  каким  видом,  но все время  то привозили, то увозили на  склады, то
снова  перетаскивали  в  учреждение  и  наваливали  в  коридорах.  От  этого
непонятного круговращения  все  одних  и  тех же  тюков с  бязью  сотрудники
учреждения впадали в столбняк.
     Свободного  времени  у меня  было  много.  Я  пытался  разыскать  своих
гимназических товарищей, но почти никого из них не осталось  в городе, кроме
Эммы Шмуклера. Но и  его я видел  редко. Он стал  молчалив и печален,  может
быть,  оттого, что ему пришлось пожертвовать любимой  живописью ради родных.
Отец Эммы болел, и вся тяжесть защиты семьи легла на Эмму. Защиты от голода,
реквизиций, уплотнений, выселении, от погромщиков-петлюровцев и от постоев.
     По вечерам я опять, как в  гимназические годы, ходил на концерты  в сад
бывшего Купеческого  собрания.  Розы  и канны  уже не цвели в этом саду.  Их
заменили мята и полынь.
     Довольно  часто в ткань музыкального произведения врывались посторонние
звуки -- отдаленные взрывы или ружейная стрельба. Но на это никто не обращал
внимания.
     В те дни в Киеве я начал зачитываться книгами  великого мистификатора в
литературе и великого  француза Стендаля. Но  я не задумывался над сущностью
его мистификаций.
     Я считал их вполне законными, как считаю и посейчас.
     Законными  потому, что  они  свидетельствовали  о  неисчерпаемом запасе
настолько разнообразных идей и  образов, что объединить их  под одним именем
было  немыслимо. Никто бы не поверил,  что один и тот же человек способен  с
такой точностью углубляться в противоположные области человеческой жизни  --
в живопись, способы торговли железом,  в быт французской провинции, сумятицу
боя под Ватерлоо, в науку обольщения женщин, в  отрицание своего буржуазного
века, интендантские дела, музыку Чимарозо и Гайдна.
     Когда же я узнал, что  обширные, полные живых событий и мыслей дневники
Стендаля были во  многом вымышлены, но так, что к ним не мог придраться даже
самый  великолепный   знаток  современной  Стендалю  эпохи,  я  почувствовал
невольное  преклонение  перед  гениальностью и  литературной  отвагой  этого
загадочного и одинокого человека.
     С  тех пор он стал  моим  тайным  другом.  Трудно  сказать,  сколько  я
совершил прогулок  по Риму и Ватикану, сколько поездок по старинным  городам
Франции,  сколько видел спектаклей  в театре "Ла  Скала" и  сколько выслушал
бесед с умнейшими людьми XIX века вместе с этим неуклюжим человеком.
     Вскоре мне повезло. В Киев приехали из Москвы писатели Михаил Кольцов и
Ефим Зозуля. Они  начали  издавать журнал по  искусству,  и  я  попал в него
литературным  секретарем.  Работы  было  мало.  Журнал  выходил  тощий,  как
школьная тетрадь с наполовину вырванными страницами.
     Уверенный в себе,  насмешливый и  остроумный Кольцов  почти  не бывал в
редакции.  Все  дни  напролет  я  просиживал  в   одной  комнате  с   Ефимом
Зозулей,--настолько близоруким, добродушным и снисходительным человеком, что
он никак не был похож на железного посланца Москвы.
     Я показал  Зозуле  начало  своей  первой  и  еще  недописанной  повести
"Романтики".  Он  искренне  похвалил  ее,  хотя и  сказал,  что я  чрезмерно
увлекаюсь самоанализом и, кроме того, пишу несколько длинно.
     Зозуля писал в то время цикл рассказов по пять-шесть строчек в  каждом.
Сам он говорил, что они "короче воробьиного носа". Рассказы эти  были похожи
на басни. Каждый заключал в себе безошибочную мораль.
     Зозуля  думал,  что  литература  --  это учительство, проповедь.  Я  же
считал,  что  она  гораздо  выше этого  утилитарного  назначения,  и  потому
постоянно спорил с Зозулей.
     Тогда я уже был уверен, что неподдельная литература -- это самое чистое
выражение  вольного человеческого  ума и  сердца, что  только  в  литературе
человек  открывается во всем богатстве и сложности  духа и своей  внутренней
силы и тем как бы искупает  множество грехов своей обыденности. Я думал, что
литература  --  это  подарок,  брошенный  нам  из  далекого  и  драгоценного
будущего, что в ней переливается из столетия в столетие мечта о совершенстве
мира, его гармонии, о бессмертии любви,  несмотря на то, что каждый день она
рождается и умирает. Так тихий гул морской раковины вызывает желание увидеть
голубеющие  в  рассветной  мгле  необъятные и  тихие воды, рождает тоску  по
серебряному дыму взлетающих к зениту облаков, по океанам озона, рожденного в
сырых лесах и  освежающего наши  глаза,  по  вечному  лету,  звонкому голосу
ребенка, по глубокой мировой тишине -- спутнице размышлений.
     Так и литература. Каким-то подводным, вторым, отдаленным и вместе с тем
очень близким  звучанием она  приближает  нас ко времени золотого века наших
мыслей, поступков и чувств.
     Пока мы спорили с  Зозулей о литературе, наглые атаманы Зеленый и Струк
рыскали вокруг Киева и то тут, то там нападали  на окраины  города.  Однажды
Струк захватил даже весь Подол, и его не без труда удалось оттуда выбить.
     С  юга  надвигались  деникинцы. В степях  за  Кременчугом бесчинствовал
Нестор Махно.
     Об  этом в городе говорили мало и  как будто не придавали этим событиям
особого значения. Было столько лживых слухов, что даже действительным фактам
никто уже не верил.



     Прекраснодушные споры с Зозулей  об искусстве были  неожиданно прерваны
моим   призывом  в   армию.  Из-за  сильной  своей   близорукости  я  всегда
освобождался  от  военной службы и был  так называемым "белобилетником".  Но
сейчас неожиданно призвали в армию и всех ранее освобожденных.
     Меня    вместе    с    несколькими    болезненными   юношами    наскоро
освидетельствовали и отправили в караульный полк.
     Это  был,  очевидно,  самый  фантастический  из   всех   полков,  какие
когда-либо существовали на свете.
     В одной из стычек с махновцами был  взят в плен помощник Махно -- не то
Антощенко, не то Антонюк. Я забыл его фамилию. Будем называть его Антощенко.
     По  совокупности  преступлений  этого Антощенко надлежало  расстрелять.
Пока он сидел в Лукьяновской тюрьме, дожидаясь расстрела, в его шалую голову
неведомо как просочилась мысль о возможности спасения.
     Антощенко   вызвал  следователя  и  продиктовал  ему   письмо  на   имя
председателя Чрезвычайной комиссии. Антощенко писал, что Советская власть не
знает,  что  делать  с  пленными  бандитами.  Их  слишком  много.   Всех  не
расстреляешь, а  держать в заключении этих дармоедов, особенно в то голодное
время,  было  накладно.  Поэтому  бандитов,  отобрав  у  них  оружие,  часто
отпускали на  все четыре стороны. Большинство из  них тотчас же возвращалось
под "прапоры-знамена" своих атаманов, и снова начиналась кровавая  гульба  и
гонка по Украине.
     Антощенко  предлагал  выход:  не   расстреливать  его,   Антощенко,  а,
наоборот,  освободить  из  тюрьмы,  а  он  в  благодарность  за это  берется
сформировать  из   пленных  бандитов  всех   мастей  совершенно   образцовый
караульный полк.
     Антощенко ссылался  на  свой  авторитет  среди бандитов  и  писал,  что
никому, кроме него, эта задача не будет по силам.
     Правительство пошло на  риск и освободило Антощенко. И он действительно
за короткое  время сформировал караульный полк, где все пленные бандиты были
распределены  по  ротам: махновцы, струковцы,  зеленовцы,  червоноангеловцы,
красножупанники, григорьевцы  и еще одна рота из представителей более мелких
и не столь знаменитых банд, из так называемых "затрушенных хлопцев".
     Вот в этот-то полк и назначили всех нас, бывших "белобилетников".
     Началось с того, что конвоиры забрали нас на призывном пункте и повезли
в штаб полка на  Печерск. По дороге  на наши расспросы конвоиры не отвечали,
но все  же время  от времени  бросали  зловещие фразы: "Сами  побачите,  яка
гадюка" или "На глаза ему не совайся, а то враз кокнет". Речь шла, очевидно,
о командире Антощенко.
     А  потом пошло! Нас  выстроили  против  старого маленького дома,  где в
палисаднике выше крыши  росла сирень. Ничто как будто не грозило бедой, хотя
бледные и напряженные лица конвоиров и не предвещали ничего хорошего.
     Из  дома  вышел  враскачку  на  кривых  крабьих ногах  низкий человек с
черными  бакенбардами. На нем была красная шерстяная гимнастерка и малиновые
галифе  с  серебряными  лампасами. Огромные шпоры  лязгали на его сапогах из
красной кожи. Красные кожаные перчатки морщились на его  толстых пальцах. На
лоб была надвинута кубанка с алым верхом.
     Это был именно тот  карикатурный "красный командир", каким представляли
его себе оголтелые махновцы.
     Никто из  призванных даже  не усмехнулся.  Наоборот, многие вздрогнули,
увидев  светлые, почти  белые  от злобы глаза этого человека. Мы догадались,
что это и есть Антощенко.
     На поясе у него висел маузер с большой деревянной кобурой, а на боку --
кривая шашка в ножнах, украшенных серебром.
     Он вынул из кармана галифе белоснежный платок, деликатно встряхнул им в
воздухе и вытер губы. Потом спросил сиплым голосом:
     -- Кого ж это вы до меня привели, хлопцы? Из дряни дрянь?
     Конвоиры молчали.
     Антощенко  медленно  обошел наши  ряды, осматривая каждого с  головы до
ног. За ним  шли два  длинных  командира. Должно быть,  это были батальонные
начальники.
     Неожиданно Антощенко выхватил кривую шашку и закричал высоким, плачущим
голосом:
     -- Я научу вас, как за революцию служить, так  и так вашу мать! Цуцыки!
Вам известно, кто  я  такой? Я этой самой  шашкой генерала Каледина зарубил,
так,  думаете,  я  с вами  буду цацкаться?  Я что  ни  день,  то  выхаркиваю
двенадцать  стаканов крови. Я кругом простреленный  за  мое отечество, и  по
этому случаю Москва присылает мне каждый месяц тридцать тысяч рублей золотом
на мелкие расходы.  Вам это известно или нет? А может, вам  известно,  что у
меня разговор  с такими субчиками, как вы, получается даже очень короткий,--
пломбу в затылок и в яму!
     Голос его поднялся  до визга. В углах рта лопались пузырьки слюны. Было
ясно, что перед нами или сумасшедший, или эпилептик.
     Он подошел вплотную к высокому юноше в очках,  должно быть, студенту, и
ткнул его в подбородок эфесом шашки.
     -- Ты что?--  спросил он, пьяно присматриваясь к высокому юноше.-- Очки
надел? Я  вот  этими  руками  свою  жену  убил за измену,-- он  растопырил и
показал нам короткие  пальцы в  сморщенных и  явно больших на  него багровых
перчатках.--Так ты  думаешь,  я на тебя посмотрю, что  ты в  очках. Я с тебя
шкуру сдеру, и никто мне слова не скажет.
     Мы молчали,  пораженные, не понимая, что происходит и где мы находимся.
Конвоиры напряженно и зло  смотрели на  Антощенко. Только батальонные стояли
совершенно безучастно  и поглядывали на нас  скучными глазами. Очевидно, они
уже привыкли к таким зрелищам.
     Антощенко отскочил и закричал наигранно веселым голосом:
     --  А ну, кто с вас грамотный? Будьте такие добрые, выйдите на три шага
вперед!
     И  он сделал  приглашающий жест обнаженной шашкой. Я  хотел было  выйти
вперед, но конвоир, стоявший рядом, едва слышно сказал:
     -- Стой! Не выходи!
     Я  остался.  Все мы  были,  конечно,  грамотные, но  многие заподозрили
неладное  в  голосе Антощенко,  и  потому  вышло только десять -- пятнадцать
человек. Это обстоятельство нисколько не удивило Антощенко.
     --  Кто с  вас  музыкант?-- снова спросил он веселым голосом,  и  снова
конвоир одним дыханием сказал мне:
     -- Не выходи!
     Потом Антощенко выкликал, шутя  и посмеиваясь, сапожников, песенников и
портных. Люди успокоились, и  вышло  много  народу.  А  нас,  неграмотных  и
никудышных, осталось всего человек двенадцать,--  очевидно, только тех, кого
успели предупредить конвоиры.
     Тогда Антощенко повернулся к одному из батальонных и сказал ему усталым
голосом:
     --  Батальонный!  Ты  видишь  этих  шкурников,  что  хотели  заховаться
писарями в штаб или  латать бойцам штаны, вместо того чтобы пасть  геройской
смертью  за мировое крестьянство? Ты  видишь этих  интеллигентных гадов, что
хотят примоститься к жизни, не имея на то никакого определенного права?
     -- Вижу, товарищ командир,-- унылым голосом ответил батальонный.
     -- Сегодня же отправить их  против Зеленого  под Триполье. И  если хоть
один из  них воротится в полк живой, ты своей головой ответишь, батальонный.
Клянусь матерью!
     -- Слушаюсь, товарищ командир,-- так же уныло сказал батальонный.
     Антощенко мельком посмотрел на  нас, неграмотных, ловко вбросил шашку в
ножны и сказал:
     --  А эту шваль  я  и смотреть  не  желаю.  В хозяйственную команду!  К
чертовой матери шагом марш!
     Нас  отделили  от  остальных  и  повели  в  Никольский  форт,  где  был
расквартирован караульный полк.
     Полукруглый этот форт,  окруженный рвами с  заросшими бузиной откосами,
стоял на обрыве над самым Днепром вблизи Мариинского парка. В юности я много
времени, особенно весной, проводил в этом  тенистом и пустынном парке. В нем
я встретил гардемарина и впервые ощутил жгучую тоску по дальним плаваниям. В
нем под звон пчел в кустах жасмина я читал стихи разных поэтов и без  конца,
почти до одури, повторял  поразившие  меня строчки. Поэтому Никольский форт,
сложенный   из  серого  кирпича,  с  его  амбразурами,  сводами,  обветшалым
подъемным  мостом  на  ржавых  петлях,  с его  бронзовыми  мордами  львов на
чугунных воротах, казался мне одним из самых романтических мест на свете.
     Он  был пуст, заброшен. Высокая  трава росла  на плацу, предназначенном
для учений и смотров. Под крышей форта гнездились ласточки.  Запах теплой  и
вялой летней листвы проникал в разбитые окна.
     Этот форт  никогда никто не осаждал.  Он жил много  лет как  совершенно
мирное архитектурное сооружение.
     Это впечатление от Никольского форта так издавна вошло в  мое сознание,
что сейчас я даже был  рад, что буду  служить  в его  стенах. Но с первой же
минуты  это наивное  представление разлетелось, как  пыль.  Форт  внутри был
угрюм и грязен. Заплесневелые стены были  исписаны похабщиной  и сотрясались
от  топота сапог, криков,  разнообразного  мата, божбы и песен. Внутри форта
так густо пахло казармой, что одежда мгновенно и навсегда пропитывалась этим
запахом.
     В пыльном  коридоре с дощатыми нестругаными полами нас снова выстроили.
К  нам вышел  бледный  женственный  командир хозяйственной  роты,  очевидно,
бывший офицер. Он с сочувствием посмотрел  на нас, похлопал стеком по сапогу
и сказал:
     -- Ну что? Видели бешеную собаку? Убить мало такого командира.
     Говорил он искренне или провоцировал нас, так мы и не поняли. На всякий
случай мы промолчали.
     -- Эх,  вы!--сказал  командир роты.--Слякоть.  Марш  в  подвал  чистить
картошку.
     До  вечера  мы чистили  гнилую  мокрую  картошку  в холодном  подземном
каземате. Со стен стекала сырость. В темных углах повизгивали крысы.
     Свет  едва сочился  в  узкую  амбразуру.  Пальцы сводило от холодной  и
скользкой картошки.
     Мы  вполголоса разговаривали друг  с другом. Тогда я  узнал,  что моего
соседа  --  маленького  и   безропотного  человека  в   очках  с  печальными
покрасневшими глазами -- зовут Иосифом Моргенштерном  и что  он был до войны
рабочим бритвенной фабрики в Лодзи.
     Вечером мы вернулись в казарму. Я лег на голые нары и тотчас уснул.
     Среди  ночи  я  проснулся  от  гулкого топота  копыт.  Я  открыл глаза.
Подслеповатая электрическая лампочка свешивалась на длинном шнуре с потолка.
Разнообразный храп слышался отовсюду. Ходики на стене показывали три часа.
     В  желтом  свете лампочки я увидел  Антощенко. Он ехал верхом на гнедом
коне по  сводчатому коридору,  и каменные  плиты звенели  под  копытами  его
дебелого  коня. Провод полевого  телефона был протянут  поперек  коридора  и
мешал Антощенке проехать. Он остановился, выхватил шашку и перерубил провод.
     Антощенко въехал из коридора в нашу казарму, остановил коня и крикнул:
     -- Хозяйственная рота! Стройся!
     Испуганные заспанные люди  вскакивали  с  коек  и торопливо  строились.
Почти  все  были разутые,  стояли  на каменном  полу  босиком  и вздрагивали
спросонок.
     -- Вот сейчас,-- спокойно сказал Антощенко,-- вызову я сюда пулеметчика
и прикажу  вас всех  пострелять,  как перепелов. Думаете, я не знаю,  что вы
своего командира убить задумали, бешеной собакой обзывали.
     В голосе у него задребезжали истерические нотки.
     --  Пулеметчика  сюда!--крикнул   он,  обернувшись,  и  только  тут  мы
заметили, что позади Антощенко, в дверях казармы, стоят два его ординарца.--
Куда он девался, вражий сын?
     -- Товарищ командир,-- осторожно сказал один из ординарцев.-- Поедемте,
ей-богу, домой.
     -- Убью!--  дико закричал  Антощенко  и зашатался в  седле.--  На ремни
изрежу, жидочки очкастые. Попилю всех циркулярной пилой, как баранов.
     Антощенко захрипел.  Пена  потекла у него  изо рта, и он начал медленно
валиться с седла.
     Мы  стояли  неподвижно.  Потом оказалось,  что  у каждого  в  то  время
появилась  одна и  та  же  мысль,--  если  Антощенко  действительно  вызовет
пулеметчика, броситься к стойке, где стояли винтовки, разобрать их и открыть
огонь.
     Ординарцы подхватили  Антощенко и поволокли в коридор, а оттуда во двор
на воздух. Дебелый конь безучастно, как заводной, пошел за ними следом.
     Никто из  нас, солдат хозяйственной роты,  людей, попавших в этот  полк
случайно, не  мог  понять,  как это  в Киеве,  рядом  с  Крещатиком, рядом с
театрами  и  университетом,  с  библиотеками  и  симфоническими  концертами,
наконец, рядом с  обыкновенными  хорошими  людьми,  может  существовать  это
черное гнездо бандитов во главе с полубезумным больным командиром.
     Существование этого  полка казалось бредом. Каждую минуту Антощенко мог
застрелить любого из нас. Жизнь каждого зависела от того, что взбредет ему в
голову.
     Каждый  день  мы ждали его новых  выходок, и он никогда нас  в этом  не
обманывал.
     Мы безвыходно  сидели в Никольском форте.  Отлучек  в город не было. Но
даже если бы нас и пускали в  город, то нам некому было рассказать обо всем,
что творилось в полку. Да и бесполезно было бы рассказывать,-- просто нам не
поверили бы.
     Мы решили  написать об Антощенко правительству и  комиссару  по военным
делам Подвойскому, но события опередили нас.
     Несколько дней  прошло сравнительно спокойно. Часть полка отправили под
Триполье  против  Зеленого,  а  оставшиеся  роты  несли  в  Киеве караульную
службу,--  охраняли склады  и товарную  станцию  и  участвовали в облавах на
спекулянтов на Бессарабке и около знаменитого кафе Семадени на Крещатике.
     Но вскоре поздней  ночью полк был поднят по тревоге  и построен широким
каре на плацу перед фортом. Никто не знал, что случилось. Передавали, что со
стороны Святошина подходит  какая-то неизвестная банда и мы должны отбросить
ее от города.
     Легкое возбуждение бойцов передалось даже и  в нашу хозяйственную роту,
вооруженную японскими винтовками, но без единого патрона.
     Мы стояли на плацу  и ждали.  За Днепром  пробивался дождливый рассвет.
Листья каштанов обвяли, опустив  свои широкие  зеленые пальцы. Пахло пыльной
травой, и  было слышно,  как на колокольне в Печорской  лавре пробило четыре
никому не нужных часа.
     --   Полк,  смирно!--прокричали  на   разные  голоса  командиры.  Бойцы
вытянулись и замерли.
     В середину каре быстро въехало черное лакированное ландо. Два орловских
рысака  --  белые в серых яблоках  -- остановились  и  начали  рыть копытами
землю.
     В  ландо стоял  Антощенко, а рядом с ним сидели три девицы  в  шляпках.
Девицы толкали друг друга локтями, повизгивали от восторга и похохатывали.
     -- Полк, слушай!--протяжно  прокричал пьяным голосом Антощенко и поднял
над головой  шашку.-- Вокруг  моего  экипажа... повзводно...  с моей любимой
песней... торжественным маршем... шагом... марш!
     Он опустил шашку. Полк  стоял  неподвижно. Только первая рота махновцев
нерешительно, путая шаг, двинулась вокруг экипажа. Песенники запели. "Ты  не
плачь,  Маруся, будешь ты моя", но тотчас  замолчали, и рота в растерянности
остановилась.
     --  Марш!--диким голосом  закричал  Антощенко.  Полк все  так  же стоял
неподвижно и молчал. Девицы  перестали хохотать. Наступила такая тишина, что
было слышно прерывистое гневное дыхание Антощенко.
     -- Ах,  вот вы как, сучьи  дети,--  прохрипел Антощенко  и  потащил  из
кобуры маузер. В ту же минуту из задних рядов звонко крикнули:
     -- Марух своих забавляешь,  гад!  Бей его,  хлопцы, в  душу, в гробовую
доску!
     Прогремел  винтовочный выстрел. Кучер Антощенко резко повернул рысаков,
они даже взвились на дыбы -- и ландо помчалось с плаца по улице вдоль ограды
Мариинского парка.
     Вслед  ему  раздалось   несколько  винтовочных  выстрелов.  Потом  ряды
смешались,  начались  нестройные крики и  отчаянная  ругань.  Роту махновцев
оттеснили к стене. Она начала отбиваться прикладами. Покрывая все над плацем
и  фортом, как  будто  над всем  Киевом, раздался пронзительный  разбойничий
свист в два пальца.
     -- По  казармам!  Спокойно!--  кричали  командиры, но их  уже  никто не
слушал. Начался бунт.
     Били  махновцев, очевидно, за то, что это была любимая рота  Антощенко.
Махновцы засели в первом  этаже форта  и начали  отстреливаться. Били заодно
кашеваров и каптеров.
     Трудно было понять, что происходит. Бешеный вой перекатывался по плацу,
по лестницам  и казематам. На  нашу хозяйственную  роту, к  счастью, пока не
обращали   внимания,   и  мы  без   потерь   отошли   в   свою   казарму   и
забаррикадировались в ней.
     Бунт  стих через  два  часа,  когда  Никольский  форт  оцепил  соседний
Интернациональный  полк,  сформированный из  пленных  венгров  и австрийцев.
Убитых, как это ни удивительно, не было. Было только несколько раненых.
     Утром  в  одиннадцать часов полк снова был  вызван  по тревоге на плац.
Люди переругивались и хмуро и неохотно строились.
     Полку объявили, что сейчас  приедут члены  правительства  поговорить  с
бойцами и разобраться  во  всем, что  случилось. Вздох облегчения  прошел по
рядам.
     В центре  каре поставили  дощатую трибуну.  Вскоре  на машинах приехали
члены правительства во главе с Раковским.
     Полк  взял  "на караул". Оркестр заиграл "Интернационал",  и,  глядя на
неподвижные  ряды бойцов, никто  бы  не мог  и подумать, что несколько часов
тому назад в этом  полку  бушевал бунт. Только у  некоторых из бойцов головы
были забинтованы свежей марлей после ночных ранений и ушибов.
     Антощенко незаметно прошел на трибуну.  Он не поздоровался с полком. На
трибуне  он  стоял рядом с  членами правительства и даже пытался, заискивая,
заговаривать с ними, но ему не отвечали.
     Первым начал говорить Раковский. Говорил он мягко и ласково, успокаивал
бойцов  и сказал, что  особая правительственная комиссия в течение трех дней
разберет все  жалобы на командира полка и, в  случае если они  подтвердятся,
будут приняты самые решительные меры.
     Антощенко  стоял  позади  Раковского.  Лицо  его  налилось  кровью,  от
нервного тика передергивалась щека с багровым шрамом. Он все время судорожно
то сжимал, то разжимал  эфес  шашки.  В  конце концов Антощенко не выдержал,
отстранил Раковского и закричал:
     --  Разве мыслимо, товарищ  Раковский,  так  деликатно разговаривать  с
этими кровогонами! Правительство снисходит до вас, а я  снисходить не желаю.
Из-за  чего  это я  буду цацкаться  с  каждым  дерьмом.  Я  поговорю с  вами
по-своему.  Первое,-- что  же  это  вы,  сукины дети, придумали  жалиться на
своего отца-командира нашему  многоуважаемому правительству!  Как вам влезло
такое  в  башку! Вы  должны  не жалиться, а руки мне целовать. Кто  из  вас,
бандитские морды,  сделал людей?  Я, Антощенко! Кто вас обул, одел? Опять же
я, Антощенко! Кто вас кормит ячной кашей с постным маслом и полностью выдает
табачное довольствие? Все тот же командир, товарищ  Антощенко. Не будь меня,
вас бы всех перестреляли как  миленьких, клянусь своим батькой-сапожником из
Христиновки.  А  вы  жалиться!  А  вы бунтовать!  Заразы!  Вот ты,  с  рыжей
ряшкой,-- три  шага вперед!  Да не ты, а вон тот в австрийской шинельке. Кто
тебе выдал шинельку, приятель? Отвечай!
     Боец в австрийской шинели вышел из рядов на три шага,  стоял навытяжку,
но молчал.
     -- Я тебе все  выдал. Я, курносая  твоя башка! А кто тебе выдал обмотки
из синей шерсти,  из  чистой английской  диагонали?  Не знаешь, мигалки твои
закройся! Я тебе  их  выдал незаконно,  командир  Антощенко, потому  что  то
командирские обмотки.  Пожалел, гада. Что  ж ты лупишь глаза  и молчишь, как
засватанный?  Теперь --  второе!  На  командира жалиться  вы смелые, а  сами
монахам в Лавру казенный хлеб  продаете. Думаете, я не знаю. А  шинелями кто
на  Житном  базаре  торгует?  А  девиц   легкого  поведения  кто  раздел  на
Владимирской горке и пустил нагишом по матери городов русских? Я все знаю. У
меня  вы все  вот  тут,  в жмене,--  Антощенко сжал  и  разжал  свой красный
кулак.-- Я каждой могу немедленно подвести под расстрел.
     Адъютант пытался остановить Антощенко, но он даже не оглянулся на него.
     --  Самогон варите по всем помещениям,  с  противогазов понаделали себе
змеевиков. Патроны тратите на  забаву да злодеянство, когда их  недостает на
фронте для борьбы против  вольных  украинских  атаманов!  Ну да годи! Ладно!
Перед  правительством  я  вас прощаю. Хрен с вами, у меня  в  сердце  на вас
ненависти нету.  Что  с вас возьмешь, с голоты.  По этому  случаю  --  полк,
слушай!
     Антощенко выхватил кривую шашку. Клинок жидко  блеснул в сыром утреннем
воздухе.
     --  С  песней  перед   трибуной   правительства  церемониальным  маршем
повзводно с правого фланга шагом... марш!
     Оркестр  ударил  разухабистый скачущий мотив,  и полк неуклюже двинулся
церемониальным маршем мимо трибун. В первой роте грянули песню:
     Цыпленок дутый,
     В лаптях обутый,
     Пошел в купальню погулять,
     Его поймали,
     Арестовали,
     Велели паспорт показать.
     Члены  правительства, не дожидаясь окончания марша, быстро спустились с
трибуны и уехали.
     Полк недоумевал, чем все это окончится. Все были уверены, что Антощенко
снимут с  командования  и  разжалую  г.  Но  дни  шли,  и ничто не менялось.
Очевидно, правительству было не до Антощенко. Деникин взял Одессу. Положение
было тревожное.
     Антощенко  ходил гоголем и  начал ерничать в полку еще  сильнее, чем до
пресловутого бунта.
     Прекратил  все  это  тяжелое и  буйное существование караульного  полка
солдат  нашей роты --  тот  самый низенький  и тихий  Иосиф  Моргенштерн,  о
котором я упоминал в начале этой главы.
     Этот кроткий безответный человек  ненавидел Антощенко  люто, с холодным
бешенством. Особенно после  того,  как Антощенко  пообещал "расщелкать" всех
евреев в полку и очистить полк от "иерусалимских дворян".
     Однажды  нашу  роту,  вопреки  правилам, послали  нести  караулы  около
складов  за Байковым кладбищем  и даже  выдали  по  два  боевых  патрона  на
винтовку.
     Была теплая ночь. Откуда-то пахло цветущей маттиолой. Среди ночи взошел
над темным Киевом серп умирающего месяца и поплыл  над беззвучной украинской
ночью.
     Чтобы не  уснуть,  я напевал  про себя всякие песни. Когда  я  дошел до
старинной песни:
     Не слышно шума городского,
     На Невской башне тишина --
     И на штыке у часового
     Горит полночная луна,--
     послышался топот копыт. Кто-то подъехал к складу и,  матерясь, соскочил
с седла. Я узнал голос Антощенко. Иногда по ночам он проверял караулы.
     Антощенко пошел к складу. У дверей склада стоял на карауле Моргенштерн.
     -- Кто идет?--крикнул он своим тонким голосом.
     --  Что у  тебя,  повылазило, свинячье  ухо!--закричал  Антощенко.-- Не
видишь, кто идет?
     Тогда  Моргенштерн,  тотчас  же,  конечно,  узнавший  командира,  якобы
соблюдая устав, три раза без перерыва быстро прокричал: "Кто идет? Кто идет?
Кто  идет?"  --и,  не дожидаясь ответа  Антощенки, выстрелил в него в упор и
убил наповал.
     Все это  кончилось  тем,  что  Моргенштерна арестовали,  но  через день
выпустили,  а полк был немедленно  расформирован.  Нашу  хозяйственную  роту
отпустили по домам.
     Я возвращался домой в поздние сумерки по Институтской улице мимо здания
государственного  банка,  построенного  по капризу  архитектора  под "Дворец
дожей" в Венеции.
     Было душно, подходила  гроза,  и  в  черных полированных колоннах банка
отражались зарницы. Свежий ветер прошумел в каштанах и стих.
     За открытым окном в полной темноте кто-то подбирал на рояле мотив и пел
баритоном: "Он далеко, он не узнает, не оценит  тоски твоей". Из палисадника
пахло травой.
     И я вдруг вспомнил ту ночь после прощального гимназического бала, когда
я провожал по  Институтской улице  под этими  же каштанами  гимназистку  Олю
Богушевич. Ее платье казалось мне слишком нарядным даже для этой праздничной
ночи, и вся она была красота и радость.
     Я  вспомнил  эту ночь, холодные от  волнения пальцы  девушки, когда  мы
прощались  у ее  дома, и в свете фонаря нестерпимо сверкнувшие  ее  глаза. И
все, что было тогда, показалось мне невозможным сном столетней давности.
     Не  верилось, что рядом со  всем этим миром  зарниц и  каштанов, свежей
травы  и  спокойных  людских голосов, девичьего  трепета  и нежности,  книг,
стихов и таинственных надежд -- миром ясным и простым -- здесь  же мог  жить
изувер  с оголтелым бешенством в  глазах,  заскорузлый  от  крови Антощенко,
"исчадие ада",  как  говорил  о  нем Моргенштерн. И невольно думалось,-- как
слаба еще пленка культуры  и  какие лежат под  ней  глухие и бездонные  воды
дикости и темноты. Но свет человеческой мысли просветит  эти воды до  дна. В
этом была великая  задача  нашего будущего, нашей работы, нашей пока  еще не
устроенной жизни.
     Спустя  двадцать  с  лишним  лет  мне пришлось  как-то  выступать среди
читателей в библиотеке города Алма-Ата.
     Поздняя осень гремела твердыми и сухими листьями тополей. Арыки несли с
гор  ледяную  воду, пахнувшую морем.  Над  вершинами Ала-Тау сверкало густое
небо, и за этими вершинами чудилась Индия.
     После выступления ко мне подошел низенький, совершенно седой человек  с
печальными глазами.
     -- Вы меня не узнаете?-- спросил он.
     -- Нет. Не припоминаю.
     -- Я Моргенштерн. Мы были вместе с вами в караульном полку в Киеве.
     -- Что вы сейчас делаете?-- спросил я.
     --  Это не важно,--ответил  он  и  усмехнулся.--Но я  рад  за  вас. Вам
неизбежно придется отдуваться в литературе за всех людей, каких вы встречали
в жизни. В том числе и за вашего однополчанина Моргенштерна.



     Было  летнее утро с порывистым  ветром.  Беспорядочно шумели  за окнами
каштаны,  и  далеко  со  стороны  Фастова  бухали  пушки.  Там  шел   бой  с
подходившими с юга деникинцами.
     В  темноватой квартире  у  Амалии пахло  свежеразмолотым  кофе.  Амалия
домалывала последние зерна. Мельница  жалобно поскрипывала, а временами даже
взвизгивала, как бы предчувствуя конец своего существования.
     Как всегда,  от запаха кофе казалось, что в квартире  было уютнее, хотя
висевший  на  стене  "подарок  моря"  --  испорченный термометр,  украшенный
ракушками,-- и зиму и лето показывал одно и то же: три градуса холода.
     От этих вечных  трех градусов иногда казалось, что в квартире холоднее,
чем было на самом деле.
     Кто-то постучал в кухонную  дверь. Я слышал, как Амалия пошла отворять.
После недолгой тишины она вдруг крикнула, задыхаясь:
     -- Да! Он здесь! Здесь! Конечно!
     Голос Амалии оборвался.  Я бросился в кухню. Там  стояли две запыленные
нищенки. Головы у  них были повязаны платками так низко, что почти  не  было
видно глаз.
     Женщина пониже  крикнула:  "Костик!" -- опустилась  на табурет и  упала
головой на кухонный стол. Из рук у нее выпал и загремел по полу самодельный,
вырезанный из лещины, посох.
     Я узнал голос  мамы, стал перед ней  на колени  и  пытался  заглянуть в
лицо.  Она, не  глядя на меня, крепко  сжала мои  щеки  сухими  и  холодными
ладонями и заплакала почти без слез. Только судорожное дыхание выдавало ее.
     А Галя стояла,  боясь двинуться,-- она, должно быть, совсем  уже ничего
не  видела. Я  заметил,  что  ноги  ее  обмотаны полосками,  вырезанными  из
пикейного одеяла, и обвязаны бечевкой. До сих пор я помню эти полоски одеяла
с  зеленым  узором.  Очков  у  Гали не  было.  Она напряженно,  вытянув шею,
смотрела в угол  кухни, где  темнела  гнутая  венская вешалка, и  спрашивала
маму: "Ну что? Он здесь, Костик? Что же ты не отвечаешь? Где он?"
     Мама с Галей пришли из Копани в Киев пешком. Дольше оставаться в Копани
было немыслимо. Почти  каждый  день на  усадьбу налетали мелкие банды, но не
трогали ни маму, ни Галю, очевидно, потому, что взять у них было нечего.
     Иные бандиты даже жалели маму и оставляли ей, уходя, то горсть сухарей,
то  макуху,  а один бандит даже  подарил удивительной красоты, но совершенно
дырявую испанскую шаль. По его словам, он захватил ее в житомирском театре.
     Доконал  маму  последний   бандит  с  кличкой  "Ангел   мщения".  Мама,
перевидавшая  десятки  атаманов,  была  поражена  тем,  что  "Ангел  мщения"
оказался бородатым выкрестом в очках. В прошлом он держал аптеку в Радомысле
и считал себя идейным анархистом.
     Он говорил маме "мадам" и забрал все, до  последней иголки, но  оставил
подробную  опись  всех  взятых  вещей   с  правом  получить  по  этой  описи
возмещение, но не раньше, чем "анархия завладеет всем миром".
     Мама  с Галей  шли  до  Киева больше  двух недель.  Шли  они под  видом
нищенок,  да и  на самом  деле они ничем не отличались от них. Галя была без
очков и шла, держась за мамино плечо,  как слепая.  Никто бы не поверил в их
нищенство, если  бы Галя была в очках.  В  то буйное время  к  людям в очках
относились  подозрительно. Почти  всех  "очкастых" считали хитрыми врагами и
люто ненавидели. Удивительно,  что это недоверие к людям в очках сохранилось
до сих пор и породило пренебрежительную кличку "очкарик".
     Несколько  дней мама и Галя  отдыхали, отсыпались, и выражение  покоя и
счастья  не сходило с  их лиц.  Потом мама решила, как  всегда, действовать,
начала помогать  Амалии  шить.  Они  сейчас же  сдружились,  в квартире  уже
стучали две швейные машинки, а Галя засела за искусственные цветы.
     Она  делала их долго  и тщательно из разноцветных клочков  материи. Я с
удивлением рассматривал Галин набор стальных инструментов и штампов. Ими она
высекала  из  накрахмаленного  коленкора  венчики  ромашек,  лепестки  роз и
разнообразные  листья.  Особенно много возни было  с тычинками  и  бутонами.
Цветы были хороши, но пахли краской, клеем и очень скоро пылились.
     В  глубине  души я  был  уверен,  что  это  Галино  занятие  совершенно
бессмысленно, особенно во время  революции, голода и  гражданской войны. Кто
будет покупать эти цветы,  когда  люди совершают смертельные и  головоломные
экспедиции  за  фунтом  ячной  крупы  или  стаканом  подсолнечного масла. Но
оказалось, что я был не прав.
     Матерчатые цветы буйно раскупались  в лавчонках около Байкова кладбища,
где  шла   торговля  дешевыми  венками,  решетками  для   могил  (их  делали
преимущественно  из  старых кроватей), сахаристыми мраморными  памятниками и
витиеватыми железными крестами.
     Каждую неделю  к  Гале приходила  старая перекупщица, забирала цветы  и
советовала Гале  не очень корпеть над ними,-- все равно их раскупают, потому
что других цветов нет.
     Галя возмущалась этими  ее  словами  и  продолжала возиться  над  одной
какой-нибудь  чайной  розой  целый день. Она  была  добросовестна до полного
самоистязания.
     У   старой  перекупщицы,  неизменно   философически  настроенной,  была
довольно мрачная теория человеческие профессий. Она любила излагать ее своим
монотонным голосом.
     --  Когда  приходит  такое  время,  как  наше,--  говорила  она,--  так
заработать можно только  с таких  вещей,  что  всегда были,  есть и будут на
земле, несмотря на все наши революции и войны. Первое --  у человека никогда
не перестанут расти волосы, пока, как говорится, крутятся в небе наша земля.
Крутится без остановки и день  и ночь,  заметьте это. С  этого вы, я  думаю,
можете сделать вывод, что самая выгодная  профессия -- быть  парикмахером. И
второе -- человек никогда не перестанет умирать. Какая  бы ни была власть, а
человека хоронить надо. Он же сам не выкопает себе могилу, не положит на нее
венок и не напишет на памятнике "Спи спокойно, любезный супруг  Яша" или "Ты
пал  пламенной смертью  на страх  врагам". Значит,  на этом  деле тоже можно
безостановочно зарабатывать гроши. Вот так  оно  и получается. Одним горе, а
мне хлеб. Одним слезы, а мне кружка молока.
     Все в  доме боялись этой зловещей  кладбищенской старухи,  кроме  Гали.
Одна только Галя мужественно вступала с ней в бесполезные споры.
     Канонада на юге усиливалась. Советские части уже вели бои с деникинцами
за подступы к городу.
     В том бязевом учреждении, куда я снова  вернулся из караульного  полка,
началась эвакуация. Тюки с  бязью вывозили на товарную станцию  и отправляли
на север.
     Однажды утром  я  пришел  в  учреждение и увидел  на дверях  приколотую
кнопками записку. Она была  напечатана на знакомой мне картавой машинке  без
буквы "р":
     "учеждение эвакуйовано спавки по телефону такому-то".
     Я постоял  на темноватой лестнице, засыпанной обрывками рогож, надеясь,
что придет еще кто-нибудь из сотрудников. Но никто не пришел.
     В  недоумении я  вышел  на  улицу  и  увидел человек  двадцать  раненых
красноармейцев. Пыльные я измученные, они тяжело шли  по мостовой. У иных на
руках,  а  у иных на лице сверкали снежной  белизной только  что  наложенные
перевязки.
     Я пошел  вслед за ними. Было ясно, что эти люди только что вышли из боя
и добрели до города пешком.
     Они  прошли  по  Васильковской  улице,  потом  по  Крещатику  и  начали
спускаться  на  Подол  к  Днепру.  Они  шли,  и  сначала  торговая  и шумная
Васильковская,  а  потом  не  менее  шумный  и  нарядный  Крещатик  медленно
замолкали. Прохожие останавливались и долго смотрели красноармейцам в спину.
Тревога шла вслед за  ранеными по  Крещатику и вскоре перебросилась  на  все
соседние улицы.
     Я догнал одного из красноармейцев и спросил, где сейчас бой.
     --  Под  Красным  Трактиром,--  ответил красноармеец,  не  взглянув  на
меня.-- Там теперь жарко, товарищ.
     Деникинцы наступали с юго-востока, от Дарницы, а  Красный Трактир лежал
к юго-западу от Киева.
     --  Неужели  деникинцы уже окружают город? Много их там,  деникинцев?--
спросили из толпы.
     --  Да какие  там деникинцы!-- с досадой ответил красноармеец.-- Там их
сроду и не было. -- А с кем же вы дрались?
     -- Понятно, с противником,--  ответил  красноармеец, усмехнулся и  ушел
вслед за своими.
     Все это было непонятно. Когда же через час над городом со знакомым воем
стали  перелетать  снаряды  и  разрываться  на  Подоле и  пристанях,  полное
смятение охватило киевлян.  Снова  началось  переселение  в  подвалы.  Снова
начались дежурства во дворах,  коптилки, гаснущие от взрывов, собирание воды
во всяческие сосуды, слухи и бессонные ночи.
     Пожалуй, ночные дежурства  были самым  спокойным занятием в  то  бурное
время. Я даже полюбил эти  дежурства в нашем маленьком  дворике около глухой
железной калитки и таких же глухих чугунных ворот.
     Почему-то  в  этом  тесном дворике,  где  рос  единственный развесистый
каштан,  я  чувствовал  себя по  ночам  в безопасности,  как в  неприступной
крепости.
     Никакого оружия  у дежурных не  было и  быть не могло. За хранение даже
детского   ружья  монтекристо  просто   расстреливали.   Единственное,   что
требовалось  от  дежурного, это при малейшей  тревоге  будить жильцов, чтобы
опасность не  захватила их врасплох. Для этого  во дворе висел медный  таз и
молоток.
     Должно  быть, я  полюбил эти  ночные дежурства  за странное, совершенно
ложное чувство безопасности, живущей рядом  с опасностью.  Она  таилась, эта
опасность,  тут  же,  за  железным  листом  калитки  толщиной  всего  в  два
миллиметра.
     Стоило открыть калитку  и перешагнуть порог, чтобы очутиться с глазу на
глаз с чем-то неведомым и страшным, что завладевало по черным ночам мертвыми
улицами  Киева, чтобы  услышать, как  кто-то  крадется вдоль  палисадника, и
ощутить всеми нервами свинцовую пулю, раздирающую воздух и пущенную именно в
тебя.
     Во дворе этот страх исчезал. Нужно было только прислушиваться  и сидеть
очень  тихо, чтобы ничем себя не выдать. Звериный инстинкт  подсказывал, что
единственное  спасение --  в полной  тишине и темноте, в том, чтобы остаться
незамеченным.
     Со  мной иногда  дежурил  пожилой  учитель  истории  из  бывшей женской
гимназий Левандовской Авель Исидорович Стаковер.
     Несмотря на то что Стаковер преподавал в женской гимназии,  он был ярым
женоненавистником.  Низенький, с  длинной  растрепанной бородой  и  красными
веками, неопрятный и вечно разгневанный, он не уставал посылать,  как пророк
Иеремия, проклятия на голову всех без исключения женщин.
     Спокойно он мог говорить  только о средних веках. Он утверждал, что это
было самое милое время в жизни человечества. Для этого у Стаковера были свои
основания,   если   исключить,  конечно,  из  истории  средних  веков  культ
прекрасной  дамы  и  мадонны. Все  же остальное вполне устраивало Стаковера.
Достоинства средних веков он перечислял по пальцам.
     Во-первых, на земле было просторнее.  Во-вторых,  дремучие леса  и воды
подходили к самым  порогам  жилищ. Человек дышал живительным  воздухом чащ и
питался   чистыми  соками  земли,  а  не  керосиновым  чадом  и  консервами.
В-третьих,  в те времена уже  процветала великолепная поэзия  и человеческая
мысль была не менее острой, чем теперь. В-четвертых, сам человек  был проще,
яснее и привлекательнее, чем во времена расцвета цивилизации.
     Стаковер пользовался всяким случаем, чтобы доказать мне красоту средних
веков. Как будто он мог легко переселить  меня в те отдаленные времена и как
будто у меня  была  возможность  свободно  выбирать  для существования любую
эпоху.   Он  выступал  как  вербовщик,  как  вдохновенный  приверженец,  как
представитель средних веков и говорил о них так, что казалось, он только что
возвратился оттуда.
     Даже гражданскую  войну  на Украине  и  наши  ночные дежурства Стаковер
использовал для прославления средних веков.
     В ту ночь, когда красные части оставляли Киев  и через город перекидным
огнем била неведомо чья артиллерия, Стаковер сказал мне:
     --  Не  знаю,  как  вы,  мой  юный друг,  но я хотел  бы жить  только в
средневековом  замке.  Только там в  те  опасные времена  человек  испытывал
блаженный покой и безопасность. Из лесов, где на  каждом шагу  его поджидала
возможность быть повешенным на первом же дубовом суку, он входил под вековую
сень зубчатых стен. Подъемный мост подтягивали  за ним к закрытым крепостным
воротам, и человек вдруг ощущал не только радость спасения, но и всю полноту
жизни.  Ею  сверкала солнечная тишина  огромных дворов, вымощенных каменными
плитами, ею был полон воздух, она звенела в песне рожка, созывавшего жителей
замка на трапезу.  Она была заключена в толстых  фолиантах  библиотеки,  где
ветер шуршал  твердыми  страницами.  Человек  был спокоен за свою  жизнь.  А
только в этом  состоянии он и может создавать бессмертные ценности, мой юный
друг.
     А днем  Стаковер  показывал мне  планы  и рисунки  старых  замков, с их
мощными   главными  башнями  --  донжонами,  с  их   бойницами,  сторожевыми
башенками, переходами, лабиринтом  сумрачных комнат, стенами  толщиною в два
метра,  каминами,  внутренними садами  и  колодцами.  Все  замки  стояли  на
вершинах  гор, на неприступных скалах.  Их  со  всех  сторон  обдували ветры
Бургундии и Иль де  Франса, Лотарингии и  Савойи, Богемии и Апеннин. Высокое
солнце, как пылающая корона, струило свой свет на башни, знамена и черепицу,
покрытую мхом.
     Особенно любила слушать Стаковера  мама. Когда  я дежурил, она вставала
ночью и,  накинув теплый платок, выходила  во  двор. Мы садились за выступом
дома  и   разговаривали   шепотом,  часто  замолкая,  чтобы  прислушаться  к
какому-нибудь непонятному звуку.
     Мама, считавшая, как все  матери,  и  Галю  и меня  совсем  еще  малыми
детьми, простодушно советовала мне почаще беседовать со Стаковером.
     -- Это кладезь  всяких познаний,--говорила мама.-- Ходячий университет.
Тебе очень полезно  почаще  встречаться  с ним,  Костик.  Ты  не пренебрегай
такими людьми.
     Нет, я никогда не пренебрегал такими людьми. Наоборот, я мог слушать их
часами. Я  был  благодарен им за их обширные познания и ту щедрость, с какой
они делились ими со мной.
     Меня удивляло, что они в свою очередь были благодарны  мне за то, что я
внимательно их слушаю. Они, очевидно,  не  были избалованы  вниманием,  и  я
объяснял это только  тем обстоятельством, что, по точному выражению Пушкина,
мы,  русские, "ленивы и не любопытны". Ни гимназия,  ни университет  не дали
мне  таких  познаний  --  глубоких  и захватывающе  интересных, как книги  и
встречи с людьми. И я, человек чрезмерно стеснительный, всегда завидовал тем
людям, что легко сходились  со всеми окружающими и тотчас же заводили с ними
оживленные разговоры. Мне же для этого нужно было долгое время.
     Снаряды всю ночь свистели над городом. Они взрывались на Подоле с таким
звуком, будто кто-то с размаху сбрасывал на землю связки листового железа.
     К рассвету советские части отошли вверх по Днепру, и стало тихо.
     Рано утром мама, отличавшаяся необыкновенной любознательностью и полным
пренебрежением к опасности, ушла в город,  как она говорила,  "на разведку".
Вскоре она  вернулась и рассказала,  что город пуст,  что деникинцы  еще  не
вошли,  но  кое-где  на   домах  предусмотрительные  горожане  уже  вывесили
бело-сине-красные царские флаги.
     Когда мы пили на кухне морковный чай, на Фундуклеевской улице раздались
знакомые  крики "слава!". Мы  вышли на балкон.  По улице шли не деникинцы, а
петлюровцы, с  желто-голубыми  знаменами. Шли  уверенно и спокойно,  рисуясь
своим австрийским обмундированием.
     И те же,  недавно еще намозолившие нам глаза "щирые украинцы" в вышитых
рубахах  кричали  им  "слава!" и  снова  бросали  в  воздух  свои смушковые,
траченные молью шапки.
     Город недоумевал. Вместо деникинцев вошли петлюровцы.
     Они дошли до  Крещатика, заняли  его, расположились  на нем бивуаком  и
вывесили на  балконе  Городской думы свой  флаг. Флаг  на  этом  балконе был
своего  рода заявочным столбом.  Его  вывешивала каждая новая власть  в знак
того, что она не сдастся без боя.
     Тотчас же поползли  слухи, что  Деникин  уступил Киев  Петлюре, а белые
части, подходившие к городу с юга, перебрасываются на Орловское направление.
     Замотанному  до  дурноты  неожиданными  переменами   и   "переворотами"
населению было уже почти все равно, кто будет владеть городом, лишь бы новые
пришельцы  не расстреливали,  не  грабили и не выбрасывали из домов. Поэтому
приход петлюровцев был встречен с полным равнодушием.
     Но  в  час  дня с Печерска,  со  стороны  Лавры, в  город вошли  первые
кавалерийские отряды Деникина, а за ними -- полк донских казаков.
     Деникинцы дошли  до занятого  петлюровцами Крещатика,  очень  удивились
этому обстоятельству  -- не меньше, чем горожане -- и начали выяснять, в чем
же, в сущности, дело.
     Оказалось, что  к западу от города долго скрывалась по деревням и ждала
своего часа петлюровская дивизия. Никто об  этом  не  знал. Воспользовавшись
отходом советских частей, петлюровская дивизия  решила опередить деникинцев,
рванулась на Киев и после двухдневного боя заняла город.
     Деникинцам это, естественно, не понравилось. Между ними  и петлюровцами
начались  какие-то  таинственные и сложные переговоры. После  них на балконе
Городской  думы  рядом  с   петлюровским  появился  бело-сине-красный  флаг,
свидетельствовавший о двоевластии.
     Киевляне  окончательно  запутались. Трудно  было попять,  кто же  будет
владеть городом.
     Но все эти  сомнения окончились  к вечеру, когда к  деникинцам  подошли
подкрепления. Два казачьих полка вдруг  обрушились лавой с крутых  Печерских
гор на ничего не подозревавших петлюровцев.
     Казачьи  полки  неслись карьером с опущенными пиками,  гикая, стреляя в
воздух и сверкая  обнаженными шашками. Никакие нервы не могли выдержать этой
дикой и внезапной атаки.
     Петлюровцы бежали без единого выстрела, бросив пушки и оружие. И те  же
"щирые"  старики, что  утром  умильно возглашали  "слава!", сейчас кричали с
балконов и  тротуаров,  потрясая от  бешенства кулаками, "ганьба",
что  означает "позор".  Но петлюровцы не  обращали  на эти крики  внимания и
бежали, озираясь и что-то торопливо рассовывая на бегу по карманам.
     Опомнились они только за городом, когда добежали до Святошина.  Там они
остановились  передохнуть. И  единственная уцелевшая у них батарея выпустила
наугад по Киеву десяток снарядов.
     Потерь не  было, если не считать, что на Владимирской горке  был разбит
киоск,  где торговали мороженым,  а осколок снаряда  отбил  ухо на  гипсовом
памятнике  у одного  из  просветителей России  -- не то  у Кирилла, не  то у
Мефодия.
     Наутро по городу был расклеен приказ генерала Бредова о том, что отныне
и навеки Киев возвращается в состав единой и неделимой России.



     Был, должно быть, тот поздний час, когда все вокруг мертвеет от вязкого
мрака и  тишины. Даже вода в ржавых трубах иссякала среди ночи и переставала
равномерно капать из крана в чугунную кухонную раковину.
     В  такие онемелые ночи часто снятся запутанные сны. От них потом саднит
на сердце.
     Кто-то долго будил, меня, но  я никак  не мог проснуться. Вернее, я  не
хотел просыпаться и  мучительно ловил в  вязкой путанице  сознания угасающую
полоску зари.
     Внезапно  сквозь эту тугую борьбу со сном  прорвалось рыдание. Я открыл
глаза, быстро поднялся на кровати и увидел маму.
     Она сидела у меня в ногах. Волосы ее падали седыми прядями на лицо. Она
держалась за спинку кровати и плакала глухо и судорожно.
     -- Что?--спросил  я  шепотом.--Что  случилось?  -- Тише,--сказала мама,
глотая слезы.--Ты разбудишь Галю.
     -- Но что же  случилось? Говори.  -- Я не  знаю,-- растерянно  ответила
мама, и у  нее задрожала голова. Мне показалось, что мама сходит с  ума.-- Я
не знаю,  что  случилось,  но,  должно  быть, что-нибудь  ужасное.  Встань и
послушай. Выйди на балкон.
Я ощупью добрался до балкона. Дверь  его  была распахнута  настежь. Я вышел,
прислушался и похолодел,-- издалека, со стороны Васильковской улицы, катился
по  ночному городу,  приближаясь к  нашему  дому, многоголосый  вопль ужаса,
вопль  смерти  великого  множества  людей.  Отдельных  голосов  нельзя  было
разобрать.
     -- Что это?-- спросил я в темноту, ни к кому не обращаясь.
     -- Погром,-- неожиданно ответила за моей спиной Амалия.
     Зубы  ее  стучали. Она,  видимо, не  могла больше сдерживаться, и у нее
вот-вот мог начаться истерический припадок.
     Я  снова прислушался.  Слышен был один только крик,  но никаких  других
Признаков погрома больше не было-- ни выстрелов, ни звона  разбитых  стекол,
ни зарева над домами,-- ничего, что сопутствовало погрому.
     После  страшных  гайдамацких погромов  некоторое, время было тихо. Тихо
было вначале И при деникинцах. Евреев они пока что не трогали. Изредка, но и
то  подальше от  людных  улиц,  юнкера с  накокаиненными глазами, гарцуя  на
конях, пели свою любимую песенку:
     Черны гусары!
     Спасай Россию, бей жидов,--
     Они же комиссары!
     Но  после того как советские войска отжали деникинцев от Орла и  начали
гнать на юг, настроение у белых изменилось. По уездным городкам  и местечкам
начались погромы.
     Кольцо погромов сжималось вокруг Киева, и наконец  в ту ночь, о которой
я рассказываю, начался первый ночной погром на Васильковской улице.
     Громилы оцепили один из больших домов, но не успели ворваться в него. В
притаившемся темном доме, разрывая  зловещую  тишину ночи,  пронзительно,  в
ужасе и отчаянии,  закричала женщина. Ничем  другим она  не  могла  защитить
своих детей,-- только этим непрерывным, ни на мгновенье не затихающим воплем
страха и беспомощности.
     На одинокий крик женщины внезапно ответил таким же криком  весь  дом от
первого  до последнего этажа.  Громилы не выдержали этого крика и  бросились
бежать. Но им некуда было скрыться,--  опережая их, уже кричали  все дома по
Васильковской улице и по всем окрестным переулкам.
     Крик разрастался, как  ветер, захватывая  все  новые кварталы. Страшнее
всего  было то, что крик несся из темных и,  казалось, безлюдных домов,  что
улицы были совершенно пустынны, мертвы и только  редкие и тусклые фонари как
бы освещали дорогу этому крику, чуть вздрагивая и мигая.
     Об этом я узнал  потом. Сейчас же, не  зная,  что происходит,  я  начал
поспешно одеваться,  чтобы идти туда,  где, раздирая сердце,  слышался  этот
крик. Мама тоже начала одеваться. Она решила идти со мной.
     Зачем я иду, я толком не знал. Я не мог оставаться дома. Я понимал, что
не  успокоюсь,  пока не узнаю  причины  этого крика. Неизвестность была хуже
самой  алой опасности,  подстерегавшей  каждого  на  ночных проклятых улицах
города.
     Но уйти нам  не пришлось.  Пока мы  одевались,  начала кричать соседняя
Фундуклеевская улица и трехэтажный дом рядом с нами. Там не было  в окнах ни
одного огня.
     Я  снова вышел на  балкон и  увидел,  как  по Фундуклеевской  пробежало
несколько человек,  шарахаясь  от  кричащих домов.  Это,  должно быть,  были
громилы.
     Меня била  нервная лихорадка.  Рядом  сидела на полу,  покачивалась  и,
зажав  лицо ладонями, тихо  стонала Амалия. Мама увела ее и начала отпаивать
валерьянкой.
     Я  слушал.  Кричали Подол,  Новое  строение,  Бессарабка,  кричал  весь
огромный город. Этот крик  был, должно быть, слышен далеко за его пределами.
Он ударялся в низкое черное небо и возвращался обратно, этот  вопль о пощаде
и милосердии.
     Погром  не  разгорелся.  Деникинское командование, не  ожидавшее такого
оборота, было смущено.  В город  были высланы  вооруженные отряды.  Зажглись
уличные  фонари. Ранним утром на стенах был  расклеен успокоительный  приказ
командующего деникинскими  частями.  А в газете "Киевлянин"  на следующий же
день  известный консерватор Шульгин  напечатал статью под заголовком  "Пытка
страхом",  где  неожиданно  осудил  деникинское  командование  за потворство
погромам.
     Я слышал, как кричат от ужаса отдельные люди, толпы людей, но я никогда
не слышал,  чтобы кричали целые города. Это было невыносимо, страшно потому,
что   из  сознания   вдруг  исчезало  привычное  и,  должно   быть,  наивное
представление о какой-то обязательной  для всех человечности. Это был вопль,
обращенный к остаткам человеческой совести.
     Да,  путь человека  к справедливости, свободе  и  счастью был временами
поистине страшен. И только  глубокая вера  в победу света и ума  над  черной
тупостью не позволяла отчаянию полностью завладевать сознанием.
     Сила  человеческой  совести  все  же  так  велика,  что никогда  нельзя
окончательно терять в нее веру.
     Недавно знакомый писатель рассказал мне об этом удивительную историю.
     Писатель этот вырос в Латвии и хорошо говорит по-латышски. Вскоре после
войны  он ехал из  Риги на Взморье на электричке. Против него в вагоне сидел
старый,  спокойный и мрачный латыш. Не знаю,  с чего начался их разговор, во
время которого старик рассказал одну историю.
     --  Вот слушайте,--  сказал  старик.-- Я  живу на  окраине Риги.  Перед
войной рядом с моим  домом поселился какой-то человек. Он  был  очень плохой
человек. Я  бы даже  сказал,  он был бесчестный и злой человек. Он занимался
спекуляцией. Вы  сами  знаете, что  у таких людей, нет ни  сердца, ни чести.
Некоторые говорят, что спекуляция --  это просто  обогащение. Но на  чем? На
человеческом горе,  на слезах детей и реже всего  -- на нашей жадности".  Он
спекулировал  вместе со своей женой. Да... И вот немцы заняли Ригу и согнали
всех евреев в "гетто" с тем, чтобы часть,  убить, а часть  просто  уморить с
голоду.  Все "гетто" было оцеплено, и выйти оттуда  не могла даже кошка. Кто
приближался  на  пятьдесят  шагов к часовым,  того убивали  на месте. Евреи,
особенно  дети, умирали  сотнями каждый  день,  и  вот тогда у  моего соседа
появилась удачная мысль -- нагрузить фуру картошкой, "дать в руку" немецкому
часовому, проехать в  "гетто" и там  обменять картошку на драгоценности. Их,
говорили, много еще осталось  на руках у запертых в "гетто" евреев. Так он и
сделал, Перед  отъездом он встретил меня  на  улице, и вы только послушайте,
что он сказал. "Я буду,-- сказал  он,-- менять картошку только тем женщинам,
у которых есть дети".
     -- Почему?-- спросил я.
     -- А потому, что они ради  детей готовы  на  все  и я на этом заработаю
втрое больше.
     Я промолчал, но мне это тоже недешево обошлось. Видите?
     Латыш вынул изо рта потухшую трубку и показал на  свои зубы. Нескольких
зубов не хватало.
     -- Я промолчал, но так сжал зубами  свою трубку, что сломал и ее, и два
своих  зуба. Говорят,  что  кровь  бросается в  голову.  Не  знаю. Мне кровь
бросилась не в голову, а в руки, в кулаки. Они стали такие тяжелые, будто их
налили  железом. И если  бы он тотчас же не ушел,  то я, может быть, убил бы
его одним  ударом.  Он, кажется,  догадался об этом, потому  что отскочил от
меня и оскалился, как  хорек... Но это не важно. Ночью он нагрузил свою фуру
мешками с картошкой и поехал в Ригу в "гетто". Часовой остановил его, но, вы
знаете, дурные люди понимают друг друга  с одного  взгляда. Он дал  часовому
взятку, и тот оказал ему: "Ты глупец. Проезжай, но у них ничего не осталось,
кроме  пустых животов. И ты уедешь  обратно со своей гнилой картошкой.  Могу
идти на пари".
     В "гетто" он заехал во двор большого дома. Женщины и  дети окружили его
фуру с картошкой.  Они молча смотрели, как он развязывает первый мешок. Одна
женщина стояла с мертвым мальчиком на руках и протягивала на ладони разбитые
золотые  часы.  "Сумасшедшая! --  вдруг  закричал  этот человек.--Зачем тебе
картошка, когда он у тебя уже мертвый!  Отойди!"  Он сам рассказывал  потом,
что не знает --  как это с ним тогда случилось. Он стиснул зубы, начал рвать
завязки  у мешков  и высыпать  картошку  на землю. "Скорей!  -- закричал  он
женщинам.--  Давайте  детей. Я вывезу  их.  Но только  пусть не шевелятся  и
молчат.  Скорей!" Матери, торопясь, начали прятать испуганных детей в мешки,
а он крепко завязывал их. Вы понимаете, у женщин не было времени, чтобы даже
поцеловать  детей. А они ведь знали,  что больше  их  не увидят. Он нагрузил
полную  фуру  мешками  с  детьми,  по  сторонам  оставил несколько  мешков с
картошкой и  поехал. Женщины целовали грязные колеса его фуры, а он ехал, не
оглядываясь. Он  во весь голос понукал лошадей,  боялся, что  кто-нибудь  из
детей заплачет и выдаст всех. Но дети молчали.
     Знакомый  часовой заметил его  издали и крикнул:  "Ну  что?  Я  же тебе
говорил,  что ты глупец.  Выкатывайся  со своей вонючей  картошкой,  пока не
пришел лейтенант".
     Он проехал мимо  часового, ругая последними словами этих нищих евреев и
их  проклятых  детей.  Он  не  заезжал  домой,  а  прямо  поехал  по  глухим
проселочным дорогам в леса за Тукумсом,  где стояли наши партизаны,  сдал им
детей, и партизаны спрятали их в безопасное место. Жене он сказал, что немцы
отобрали  у  него  картошку и  продержали  под  арестом  двое  суток.  Когда
окончилась война, он развелся с женой и уехал из Риги.
     Старый латыш помолчал.
     --  Теперь  я думаю,--  сказал  он  и впервые улыбнулся,-- что  было бы
плохо, если бы я не сдержался и убил бы его кулаком.



     Поезд тащился от Киева до Одессы восемнадцать суток.  Я не подсчитывал,
сколько  это  составляет  часов,  но  хорошо  помню, что  каждый  час  этого
утомительного  пути казался нам, пассажирам, вдвое длиннее  обычного. Должно
быть, потому, что любой час скрывал в себе угрозу смерти.
     Правда, шальными  пулями  было убито  в теплушках всего  три человека и
несколько  ранено,  но  все  пассажиры, в  особенности  молодые  ксендзы  --
воспитанники  Житомирской католической семинарии,  считали, что  такой исход
нашего путешествия -- счастливое произволение.
     Ксендзы  надеялись пробраться  в  Польшу головоломным  путем  --  через
Стамбул,  Салоники, Белград и Будапешт. Никто из нас, конечно, не верил, что
хотя бы один из ксендзов доберется до Польши живым.
     Осенью, когда белые были еще где-то между Орлом и Курском и чувствовали
себя спокойно, на одном  осеннем  теплом рассвете Киев внезапно проснулся от
грохота ожесточенной пулеметной пальбы.
     Как  всегда,  без  разведки  ничего нельзя  было  понять.  Разведку эту
произвела мама.  Пока все мы, проснувшись от  стрельбы, торопливо одевались,
она вышла на улицу и вскоре вернулась веселая и возбужденная.
     Меня  всегда удивляло мужество мамы. Объяснялось  око тем, что она была
убежденной  фаталисткой  и  считала, что  жизнь  каждого находится  в  руках
непреклонной  судьбы.  От  судьбы не  уйдешь.  Что на роду написано  -- то и
будет.
     Мама  принесла  удивительное  известие.  С  запада  в  Киев   ворвались
советские войска и захватили всю часть города до Галицкого базара.
     От Киева  до ближайшего советского  фронта  было не близко. Нельзя было
представить  себе,  чтобы  советские  войска могли  незаметно  сделать  этот
переход по  земле,  занятой белыми.  Поэтому появление  советских войск было
похоже   на   чудо.   Но  чудо   это  было   вполне   ощутимым,--  об   этом
свидетельствовали  пули,  все   чаще  цокавшие  в   кирпичные  стены  нашего
многострадального дома.
     Оказалось,  что  советские части, отходившие с  юга еще в  самом начале
деникинского  наступления,  остановились  в  обширных  и  трудно  проходимых
Ирпенских болотах, вблизи Киева, засели в них  и оставались  там все лето до
осени.  Не  только  деникинцы, но  никто  в  Киеве  не подозревал  об  этом.
Крестьяне деревень,  окружавших Ирпенские болота, ни словом не проговорились
о присутствии советских частей.
     И вот  сейчас  эти  части  внезапно  ворвались  в Киев,  заняли  с боем
половину  города, захватили много продовольствия и оружия,  потом -- тоже  с
боем -- отошли на север и пробились к своим.
     Бой был жестокий.  Он возникал очагами, то в одном,  то  в другом месте
города, и стих только к вечеру.
     На следующий день стало известно, что командующий деникинскими войсками
генерал  Бредов решил  объявить  мобилизацию  всех  мужчин до  сорокалетнего
возраста. Я решил бежать от этой мобилизации в Одессу.
     Мама уже успокоилась, в Киеве у нее была комната, а я,  уезжая, оставил
ей почти все свои  деньги. Галя к  тому времени  начала  хорошо зарабатывать
искусственными  цветами. Кроме  того, мама и Галя сдружились с  Амалией, и я
знал, что она не оставит их в беде.
     Мы условились, что, как только все утрясется, я вернусь в Киев. Поэтому
я уехал в Одессу со спокойной душой.
     Первая  ночь прошла благополучно, хотя по горизонту моталось под ветром
несколько зарев.  Поезд шел крадучись,  без огней. Он часто останавливался и
долго стоял, будто прислушивался к неясным звукам ночи, не решаясь двинуться
дальше.  Иногда  он давал даже  задний  ход и отходил  немного назад, как бы
прячась в тень от света какого-нибудь слишком яркого зарева И всякий раз мне
казалось,  что  далеко впереди через  железнодорожную  насыпь  переходят  на
рысях, не замечая нас, черные всадники.
     В  нашей  теплушке  ехало  пять  ксендзов,  сотрудник "Русского  слова"
Назаров и вертлявый худой одессит с ленточкой  Почетного легиона  в петлице.
Звали  его  Виктор  Хват.  Во  время  первой  мировой  войны  он  служил  во
французской армии и даже участвовал в знаменитом сражении на Марне.
     Хват   всю   дорогу   острил,   больше   всего  над   своим   еврейским
происхождением.  Острил он,  должно быть, чтобы  заглушить  тревогу. Мы  все
понимали, что в случае встречи с любой бандой -- ими тогда кипела Украина --
Хвата расстреляют в первую очередь.
     В  то  время  появилось  много  выражений  для  понятия  "расстрел"  --
"поставить  к  стене",  "разменять",   "ликвидировать",  "отправить  в  штаб
Духонина", "пустить в расход". Почти в каждой области страны  были для этого
свои выражения.
     Остроумие Хвата было в то время ценным качеством. Удачная острота могла
спасти от неминуемой смерти.
     У  Назарова были тоже свои  хорошие свойства, несколько раз  выручавшие
его из беды,--  простодушие  и близорукость. Простодушие  располагало к нему
даже  самых  неукротимых бандитов, а  подслеповатость считалась у них верным
признаком полной беспомощности и безвредности.
     Ксендзы  были  бледные,  тихие  и  приторно  вежливые  юноши.  В минуты
опасности они незаметно и мелко крестились и испуганно поглядывали на нас.
     Но уже  на  третий  день пути  ксендзы обросли щетиной и потеряли  свой
элегантный вид.  Так же, как и  все мы, они не  мылись  по нескольку  суток.
Сутаны у них  были  порваны во  время  частых погрузок дров,-- ксендзы очень
рьяно ломали  на топливо для  паровоза станционные заборы и путевые будки  и
считались  первыми специалистами  в этом деле. Командовал  бригадой ксендзов
Виктор Хват.
     В Фастове в теплушку влезла полная  веселая женщина с бешеными молодыми
глазами. Звали ее Люсьеной.
     Прежде всего она швырнула в открытую дверь теплушки пыльный тюк, сшитый
из рваной  цыганской шали. Ксендзы в это время чинно сидели на дощатых нарах
около  двери и жевали окаменелые ржаные  коржи. Об  этих  коржах Виктор Хват
говорил, что  они  называются ржаными исключительно потому,  что при виде их
лошади ржут от удовольствия, столько в этих коржах соломы.
     -- Эй  вы,  пентюхи!  --  крикнула Люсьена ксендзам.-- Подайте  же руку
женщине. Вы же видите, что я сама не влезу.
     Ксендзы вскочили и, толкаясь, устремились  к двери.  Они  были  смущены
своей оплошностью и общими силами втащили Люсьену в вагон.
     --   Фу-У,--  вздохнула   она  и  осмотрела  теплушку.--   У  вас  тут,
оказывается, не очень стильная обстановка. Ксендзы смущенно молчали.
     --  Ладно, аббаты!  --  сказала  Люсьена,  кончив  осмотр  теплушки,  и
подтянула  сплошь заштопанный шелковый чулок.--  Беру  тот  темный  угол  на
нарах.  Чтобы вы не думали, будто я покушаюсь на вашу девственность. Кстати,
она нужна вам, как мертвому припарки.
     Один из ксендзов неуместно хихикнул, а Виктор Хват развязно сказал:
     -- Я убежден, что при вашем содействии, дорогая, мы пропадем. Но зато с
весельем и треском.
     -- Заткнись,  пискун,-- ответила  наигранным басом Люсьена.-- Или я  не
одесситка  и не видела  фрайеров почище, чем вы? Я  не танцую канкан, хотя и
работала певицей в харьковском кафе-шантане "Тиволи". Я пою такие песни, что
у вас закипит ваша малокровная кровь, мой милый. А вообще не  вредно было бы
угостить молодую женщину коржами, когда она два дня не шамала. Кроме шуток!
     Мы угостили ее коржами, и с  этой минуты у нас в теплушке началась, как
говорил Хват, "новая светлая жизнь".
     Бурный темперамент Люсьены и ее жизнерадостность не считались ни с чем.
Все, даже нависшую над полуразбитым нашим поездом постоянную угрозу обстрела
и захвата его бандитами, Люсьена превращала  в  повод для  смеха и розыгрыша
совершенно  ошалевших  от  ее  присутствия  ксендзов.  Она  соревновалась  в
острословии  с  Хватом,  пела  каскадные  песенки  и била  ксендзов  наповал
соблазнительными анекдотами.
     Ксендзы  только охали, но в  глазах у них все чаще загоралось искреннее
восхищение этой "великой блудницей панной Люсьеной". Она  явно нравилась им.
Они искали для  нее  оправдания  в догматах католической  церкви, в Новом  и
Старом завете и чуть ли не в папских энцикликах.
     В конце концов  они объявили ее Марией  Магдалиной нашего времени. Всем
известно, что эта рыжеволосая красавица блудница,  грешившая напролет дни  и
ночи, причислена к лику святых за  ее чистую любовь к Христу, за то, что она
бросилась  на  выжженной Голгофе  к распятому,  обвила  своими  распущенными
густыми  волосами его ноги  и  от прикосновения этих волос утихла боль в его
размозженных ступнях и ладонях.
     Сколько женщин прошли тот же путь  греха, а потом стали святыми, и, как
свидетельство  этого,  слабый  золотой  нимб вспыхнул  над  их  головами  на
картинах великих мастеров Возрождения. И  цветы белых  лилий склонились к их
легким подолам, распространяя аромат целомудрия.
     Ксендзы  говорили об этом вполголоса. Я понимал польский язык и, слушая
их,  все  больше склонялся  к мысли, что католичество с его культом  мадонны
--лишь одно из Проявлений хотя и тонкой, но явной и вечной чувственности.
     Окончательно я  убедился в этом гораздо позже, через много лет, когда в
разноцветном  сумраке  соборов  Неаполя  и  Рима  увидел  бледных  мадонн  с
опущенными ресницами и загадочными Зовущими улыбками Джиоконды на карминных,
маленьких, как будто вздрагивающих губах.
     Сейчас,  на расстоянии многих  лет, мне кажутся  неправдоподобными  эти
разговоры и мысли  в  разбитой  теплушке, где  в  дырах от  пуль посвистывал
осенний  ветер  и дружно  и весело существовали  совершенно  разные  люди,--
впавшая в нищету певица  и  куртизанка  Люсьена, ксендзы, кавалер  Почетного
легиона, Подслеповатый философ Назаров, не расстававшийся с томиком Гейне, и
я -- тоже тогда человек без явной профессии, склонный к полетам воображения.
     Поезд часто останавливался, и  паровоз  начинал давать умоляющие гудки.
Это значило,  что топливо кончается и пассажиры, если хотят  ехать дальше, а
не  ждать, пока их прихлопнет ближайшая банда, должны выскакивать из вагонов
и ломать на топливо ближайшие заборы или рундуки на станционных базарах.
     Тогда  Хват  с  грохотом  отодвигал тяжелую  дверь  теплушки  и  кричал
ксендзам:
     -- Эй, преподобные! В топоры!
     У  нас в теплушке были  лом  и  два  топора. Ксендзы,  захватив топоры,
выскакивали  из  теплушки.  При  этом  они  подбирали  сутаны,  и  под  ними
обнаруживались тяжелые солдатские бутсы и обмотки.
     Мы тоже выскакивали и бежали к ближайшему забору.  Не всегда эти налеты
кончались  удачно. Бывали случаи,  когда  хозяева заборов  открывали по  нас
огонь  из  обрезов. Тогда  машинист  трогал  поезд без  гудка,  Хват кричал:
"Христолюбивое воинство! По коням!"--и нам приходилось вскакивать в теплушку
уже на ходу.
     За   Белой   Церковью   поезд  начали   часто,  обстреливать.  Стреляли
обыкновенно из придорожных рощ и зарослей. Пока что стреляющих мы не видели.
     Во время обстрела мы ложились на нары или, по словам все того же Хвата,
"сжимали мишень".  Хват  уверял, что лежащий человек в шестнадцать раз менее
уязвим, чем стоящий.
     Это нас  не  очень  радовало,  особенно  после того, как  шальная  пуля
пробила стенку вагона  над самой  головой  у  Люсьены и вырвала из ее пышных
волос высокий испанский гребень -- наследство бабушки,  торговки бубликами в
городе Рыбнице на Днестре.
     Ударившись о  гребень, пуля взвыла, и несколько мгновений нам казалось,
что она,  обезумев,  мечется  по вагону  и ищет  выхода. Но пуля ударилась о
стенку и упала на спину одного из ксендзов.
     Он  подобрал ее,  спрятал в кошелек и поклялся повесить  на  серебряной
цепочке  перед  иконой  Ченстоховской  божьей   матери  в  благодарность  за
избавление от смерти.
     Люсьена поправила волосы,  села на нары  и  запела нарочито визгливым и
разухабистым голосом:
     Здравствуй, моя Любка, здравствуй, дорогая,
     Здравствуй, дорогая, и прощай!
     Ты зашухерила всю нашу малину --
     Так теперь маслину получай.
     Ксендзы дружна подхватили эту песню. Потом Люсьена подумала и сказала:
     -- Вот убьют, так похороните меня в цыганской шали.
     А  что  ксендзы  меня  отпоют по  первому разряду,  так  в  этом  я  не
сомневаюсь.
     Среди  ксендзов,  лежавших  ничком  (выстрелы  были  реже,  но  еще  не
затихли), началось какое-то странное шевеление. Было похоже, что ксендзы изо
всех сих сдерживаются, чтобы не расхохотаться.
     --  А  в  рай  меня  пустят,--  уверенно  сказала Люсьена.-- Даже очень
свободно. Потому  что  я  спою Петру  такую шансонетку, что он будет у  меня
рыдать от смеха  и сморкаться и скажет: "Мадемуазель Люсьена, я прямо жалею,
что встретил  вас в этом  нудном раю, а не на  грешной  земле. Мы бы  с вами
пожили так, что люди только бы крутили головами и говорили: "Вот это --
да!"
     Самый сдержанный из ксендзов заметил:
     --  То есть кощунство, панна Люсьена! Да простит вас святая дева.  А мы
вас давно простили.
     -- Вот за это спасибо,-- ответила Люсьена. И вдруг добавила очень тихо:
-- Мужички вы мои дорогие!  Если бы вы знали, как мне легко на сердце. Никто
не  пристает, не  пускает  слюни,  не  подкатывается  ко  мне, как  к легкой
женщине. Да  никто и не знает, что у меня  грудь прострелена. Стрелялась я в
Луганске.  Есть  такой  проклятый  город.  Там  у  меня  умер  мальчик.  Мой
мальчик...
     Она легла ничком на нары и затихла. Мы молчали.
     --  И  зачем я  еду  в эту чертову Одессу,  что мне там нужно! -- вдруг
сказала Люсьена, не поднимая головы.
     Я встал и осторожно открыл дверь. Какая-то синяя маленькая река петляла
в сухих степях. Белое  осеннее солнце сверкало в  небе. Его нежное увядающее
тепло  прикоснулось к лицу. К  югу, к  далекому морю, куда тащился, кряхтя и
качаясь, наш поезд, тянули в туманной высоте журавлиные стаи.
     В  Корсуни  в поезд села  конопатая  рыжая  баба. Она  ехала в Знаменку
справлять свадьбу своей дочери и везла ей в подарок тяжелый  комод,  набитый
приданым.
     Баба была  крикливая, остервенелая.  Из-под юбки у  нее  висели грязные
желтые кружева и трепались о смазанные подкованные сапоги.
     Баба командовала серыми от голода  железнодорожниками,  как атаман. Она
покрикивала на них и требовала, чтобы комод втащили в теплушку.
     Но в  теплушку бабу с комодом не пустили.  Весь поезд разъярился на нее
за ее комод, за кровяное лоснящееся лицо и визгливый голос.
     Впервые,  пожалуй, я видел  такую классическую кулачку -- алчную, злую,
наглую от сознания своего довольства и сытости среди всеобщего  разорения  и
нищеты. В то время на Украине было еще много жесткого  и  спесивого кулачья.
За свой достаток такие бабы могли придушить родного отца, а их "сыночки" шли
в банды  к  атаманам,  к Махно  и  Зеленому и хладнокровно закапывали  людей
живыми в землю, разбивали прикладами головы детям и вырезали ремни из спин у
евреев и красноармейцев.
     Баба  металась около  комода и то развязывала на шее теплый  платок, то
снова туго завязывала его и кричала надсаженным голосом:
     -- Насажали полон  поезд голодранцев, а нам, хозяевам, нету места! Да у
них за душой  одна дыра от  штанов, у тех городских  с ихними дамочками!  Их
давить надо, как червяков, а не катать с Киева до Одессы.
     Около бунтующей бабы стоял сутулый дежурный по станции и уныло молчал.
     -- А  ты чего стоишь, как  баран! За что  я тебе  сало да  хлеб давала?
Чтобы всякая голота надо мной здесь насмешки делала?  Обещался сажать -- так
сажай! А то стребую с тебя и хлеб, и сало обратно.
     Дежурный махнул рукой и - пошел вдоль поезда. Он заглядывал  в двери и,
заискивая, вполголоса, чтобы не слышала баба, просил пассажиров:
     -  Пустите  ее,  эту скаженную,  сделайте  такую  милость.  У  нее  муж
староста, бандит. Он меня забьет до смерти. Опять же и хлеба нету ни крошки,
а она дала мне буханку.
     Но теплушки были неумолимы. Тогда дежурный  договорился с машинистом, и
тот согласился за обещанные сало и хлеб поставить комод на переднюю площадку
паровоза между фонарями.
     Комод  с  трудом  втащили  на  паровоз  и  крепко   прикрутили  толстой
проволокой.  Баба седа на  него, как  наседка, прикрыла его  своими грязными
юбками, закуталась в теплый платок, и поезд тронулся.
     Так мы и ехали с  комодом на  паровозе  и разъяренной бабой  на нем под
свист и улюлюканье мальчишек, встречавшихся нам на пути.
     На  всех остановках баба развязывала кошелку и ела жадно и много. Может
быть,  ей  и  не  всегда  хотелось  есть,  во  она  делала  это нарочно,  со
злорадством, с вызовом, чтобы отомстить  голодным  пассажирам и покуражиться
над ними.
     Она резала  огромными  кусками нежнее  розовое сало,  раздирала цепкими
пальцами  жареную курицу и запихивала  в рот мягкий пшеничный хлеб. Щеки  ее
сверкали от жира. Поев, она намеренно громко рыгала и отдувалась.
     Баба редко  сходила  со своего  комода  и  даже по нужде не отходила от
паровоза дальше чем на два-три шага.
     В этом было не только бесстыдство, но и полное презрение ко всем.
     Машинист крякал и отворачивался, но молчал. Он еще не получил ни крошки
хлеба и ни одного "шматка" сала.
     Все это было  обещано ему только в Знаменке,  когда оп довезет бабу  до
места.
     Весь поезд  ненавидел бабу на  комоде  люто и  страшно.  Ненависть  эта
заглушала  у  пассажиров даже  страх  смерти.  Иные  дошли  до  того, что  с
нетерпением  ждали,  когда  же какая-нибудь  "хорошая  банда"  по-настоящему
обстреляет наш поезд. Все были уверены, что  бабу убьют в. первую очередь,--
она со своим комодом представляла идеальную мишень.
     Где-то  за  станцией Бобринской наши  мечты о мести сбылись, но  только
отчасти. Под вечер поезд обстреляли махновцы. Несколько пуль попало в комод.
Баба уцелела, но часть приданого пули побили и продырявили.
     С тех пор баба сидела окаменелая, сжав  синие губы, и в глазах  ее было
столько черной ненависти, что мимо  паровоза без особой надобности пассажиры
предпочитали не проходить.
     Мы  ждали  мщения.  Я  снова  вспомнил  о  пресловутом  мамином  законе
возмездия.
     Услышав о нем, ксендзы оживились и дружно подтвердили, что такой закон,
безусловно, существует и даже в дни  гражданской войны не потерял свою силу,
а Люсьена  сказала, что никакого закона возмездия нет,  а есть тюти-мужчины,
которые не решаются выкинуть бабу с ее комодом с первого же моста в реку.
     Наконец, возмездие наступило. День возмездия, как и  надо было ожидать,
заполняли рваные черные тучи. Они с невероятной быстротой мчались над голыми
полями.  Полосы тяжелого, как град,  дождя били по облезлым стенам вокзала в
Знаменке.  Казалось, сама богиня мщения выпустила  на землю злые  эти  тучи,
дожди и мокрый ветер.
     Началось с того,  что баба вместо обещанных пяти  фунтов  сада  и  двух
буханок  хлеба дала машинисту  только фунт сала и одну  буханку. Машинист не
сказал ни  слова. Он даже  поблагодарил бабу  и  начал  с  помощью  кочегара
сгружать комод с паровоза.
     Комод  весил  пудов пятнадцать,  не  меньше.  Его с  трудом  стащили  с
паровозной площадки и поставили на рельсы.
     -- Два здоровых бугая,-- сказала баба,-- а один комод сдюжить не имеете
силы. Тащите его дальше.
     --  Попробуй сама двинуть его, черта  ответил  машинист.-- Без  лома не
обойдешься. Сейчас возьму лом.
     Он полез в паровозную  будку за ломом, но лома  не взял, а пустил в обе
стороны  от паровоза  две струи горячего свистящего  пара. Баба вскрикнула и
отскочила.
     Машинист тронул паровоз, ударил в комод, тот с сухим треском разлетелся
на  части,  и  из  него  вывалилось все богатое  приданое  -- ватное одеяло,
рубашки, платья, полотенца, мельхиоровые ножи, вилки, ложки,  отрезы материи
и даже никелированный самовар.
     Паровоз с  ликующим гудком,  пуская пар, прошел  по этому  приданому  к
водокачке,  сплющив  в лепешку  самовар.  Но этого было  мало:  Машинист дал
задний  ход,  остановил  паровоз  над  приданым,  и  из  паровоза неожиданно
полилась на это приданое горячая вода, смешанная с машинным маслом.
     Баба сорвала с себя платок, вцепилась в собственные волосы, рванула их,
упала ничком на землю и завыла истошным голосом. Руки  ее с вырванным клоком
волос судорожно дергались в луже  около  рельсов, как  будто баба собиралась
переплыть эту лужу.
     Потом она вскочила и бросилась на машиниста.
     -- Глаза  вырву!  --  закричала  она  и  начала засучивать  рукава.  Ее
схватили.
     Через  толпу  протискался  маленький  человек. Он состоял  из  огромной
клетчатой кепки,  новых калош и острого  носа, торчавшего из-под  кепки. Это
был зять бабы. Он приехал ее встречать и опоздал.
     Зять посмотрел на груды рваного приданого, вытащил  сплющенный самовар,
швырнул его под ноги бабе и сказал высоким скрипучим голосом:
     --  Вот,  мамочка дорогая,  спасибо  вам  нижайшее за то,  что в  такой
справности доставили наше последнее добро.
     Баба повернулась к зятю, схватила его за грудь  и плюнула в лицо. Толпа
хохотала.
     На  станции  Бобринская мы  простояли  несколько  дней.  Впереди чинили
полотно, разрушенное махновцами.
     К югу  от Бобринской  бушевала, гикала, грохотала на  бешеных тачанках,
открывая с ходу  пулеметный огонь,  свистела,  грабила, насиловала женщин  и
драпала при  первой  же  встрече  с  сильным  противником  украинская черная
вольница.
     Из недавно еще патриархальных  городков,  розовых от  зарослей  мальвы,
вынырнули  атаманы-изуверы.  Воскресли  кровавые  времена "уманской  резни",
засвистели  шашки, срубая головки чертополоха и человеческие головы.  Черные
знамена  с  мертвой головой зашумели но мирным степям Херсонщины. И  средние
века померкли перед жестокостью, разгулом и внезапным невежеством двадцатого
века.
     Где все это скрывалось, зрело, копило силы  и ждало  своего часа? Никто
этого  не  мог  сказать. История  стремительно  пошла  вспять.  Все  в  мире
смешалось,  и человек,  впервые  после многих лет покоя, вновь  почувствовал
свою беспомощность перед злой волей другого человека.
     Больше всех  говорил об  этом  Назаров. Ксендзы помалкивали, Люсьена по
целым дням спала, а Хват  не любил таких  разговоров,-- они давали мало нищи
для зубоскальства.
     В четырех километрах от  Бобринской  был городок Смела -- тот  городок,
куда  я еще мальчишкой  ездил  с  тетей  Надей  и видел  бородатого молодого
художника, влюбленного в тетю Надю.
     На второй день стоянки я пошел пешком в Смелу. Посещение старых мест --
занятие  большей  частью печальное. Печаль усугубляется тем,  что то тут, то
там  наталкиваешься  на  совершенно  позабытые  вещи,  будь  то  постаревшее
крылечко, разросшийся тополь или заржавленный почтовый ящик, куда я когда-то
бросил письмо с первым признанием в любви синеглазой киевской гимназистке.
     В Смеле было тихо и пусто. Жители  без надобности не ходили  по улицам,
чтобы не нарваться на пьяных деникинских солдат. Река Тясмин, так же как и в
моем  детстве,  была  затянута  толстым ковром ярко-зеленой  ряски  и потому
похожа на свежий весенний луг. Из-за заборов пахло бархатцами.
     Все эти места -- и Смела, и  соседний город Черкассы -- были  связаны с
жизнью моей семьи.  Я бродил по тихим улицам Смелы, и моя  жизнь, казавшаяся
до тех  пор короткой,  вдруг предстала  передо  мной  как  ряд  длинных лет,
наполненных множеством больших и малых событий.
     Люди  любят  вспоминать,  очевидно,  потому,  что  на  отдалении  яснее
становится содержание прожитых лет. У меня страсть к воспоминаниям появилась
слишком рано, еще  в юношеском возрасте, и  приобрела  даже как  бы характер
игры.
     Я вспоминал не последовательное течение жизни, а отдельные,  если можно
так  выразиться, ее рубрики. То я начинал вспоминать все гостиницы (конечно,
самые дешевые,  так называемые "меблирашки"),  где  я останавливался, то все
реки,  какие видел  за  свою  жизнь,  все морские пароходы, на  которых  мне
приходилось плавать, или  всех девушек, которых я мог бы,  как мне казалось,
полюбить.
     Пристрастие к этим воспоминаниям оказалось не таким бессмысленным,  как
мне сначала казалось.  Когда  я вспоминал, например, гостиницы, я вызывал  у
себя в  памяти  все мелочи,  связанные  с  ними,--  цвет затертых дорожек  в
коридорах, рисунок обоев, гостиничные  запахи и олеографии, лица гостиничных
девушек и их манеру  говорить, затасканную  гнутую  мебель,-- все, вплоть до
чернильницы из похожего  по  цвету  на мокрый сахар  уральского  камня,  где
никогда не было чернил и лежали совершенно высохшие мушиные трупы.
     Вспоминая, я старался все это увидеть  как бы  вновь.  И только  потом,
когда  я начал  писать,  я  понял, что такого  рода воспоминания  очень  мне
помогли  в работе. Они получили  память к конкретности, полной зримости,  ко
вторичному переживанию  и  накопили большой запас отдельных  частностей.  Из
него я потом мог выбирать то, что мне нужно.
     Обратно  на  станцию Бобринскую я  возвращался  в  сумерки.  Я  шел  по
железнодорожной насыпи. Насыпь вошла в глубокую выемку.  Высоко в небе висел
месяц. Со стороны Бобринской долетали ружейные выстрелы.
     Внезапно у  меня замерло, а потом заколотилось сердце от мысли, что мне
привелось жить  в  такое интересное время,  полное противоречий  и  событий,
полное великих надежд. "Тебе  просто повезло,-- говорил я себе.-- Ты родился
под счастливой звездой".
     На станцию Помошную  наш поезд пришел ранним  утром. Его тотчас загнали
на  отдаленный запасный путь, где на  кучах  старого шлака  чернели  заросли
засохшей лебеды.
     Утром мы выскочили из теплушки и удивились,-- наш  паровоз был отцеплен
и куда-то исчез. На всем протяжении путей со множеством стрелок и на вокзале
не было видно ни одного человека. Станция будто вымерла.
     Я пошел  на разведку.  В холодном вокзале стоял серый воздух. Все двери
были открыты, но ни в зале  для пассажиров, ни  в  буфете, ни в вестибюле не
было ни души. Вокзал был брошен.
     Я  побродил по его  гулким каменным  полам,  вышел на  площадь,  обошел
вокзал  сзади и  увидел  расшатанную дверь.  Я открыл  ее. В узкой и высокой
комнате сидел сгорбленный человек в красной фуражке -- очевидно, дежурный по
станции.  Он сидел за столом нахохлившись, засунув руки в обтрепанные рукава
шинели,  и  не  пошевелился. Только повел  на  меня воспаленными  маленькими
глазами. Из-под красной его фуражки торчали космы жирных волос.
     -- Что случилось? -- спросил я его.-- На станции нет ни души.
     Дежурный  вынул руки из  рукавов и таинственно  поманил  меня к  своему
столу.  Я  подошел. Он схватил  меня  за  руку  сырыми холодными  пальцами и
забормотал шепотом:
     --  Все  подались на  степь. Я один тут остался. Правда, не моя очередь
была  дежурить,  а  Бондарчука.  Так у  него, как  назло, жена и  дети. А  я
одинокий.  Вот  так и  вышло.  Он меня не просил,  я  сам  вызвался за  него
отдежурить.
     Дежурный   все   сильнее  стискивал  мою   руку.   Мне  стало  страшно.
"Помешанный",--подумал я и вырвал руку.  Дежурный с недоумением посмотрел на
меня и усмехнулся.
     -- Боитесь? -- спросил он.-- Да я и сам боюсь.
     -- Чего вы боитесь?
     -- Пули,--  ответил дежурный,  встал  и начал застегивать шинель.-- Кто
его  знает, где  сейчас  та  пуля,  что  пробьет  мне голову.  Вот  и  сиди,
дожидайся.
     Он посмотрел на часы.
     -- Полчаса осталось.
     --До чего?
     --  Махно  идет,--  сказал  вдруг  дежурный  громким  ясным  голосом.--
Соображаете? Через полчаса будет здесь.
     --Откуда это известно?
     -- А вот отсюда,-- дежурный показал на телеграфный  аппарат на столе.--
От Эдисона. Пока не  было того Эдисона, люди жили  спокойно, знать ничего не
знали. А теперь все наперед известно, и от этого одна смута на сердце. Махно
разбили под Голтой. Он  тикает к себе  на  Гуляй-Поле. Прислал телеграмму --
будет проходить на трех эшелонах со своими хлопцами без остановки через нашу
Помошную. На Златополь. Приказ  -- поставить  на прямую все стрелки, открыть
семафоры и ждать. В случае неповиновения -- расстрел всех, кто попадется, на
месте. Вот смотрите, так и сказано: "вселенский расстрел".
     Дежурный показал на спутанную ленту телеграммы,  валявшуюся на столе, и
вздохнул:
     --  Хоть  бы  швыдче  его  мимо  нас  пронесло,  собачьего сына.  Вы  с
пассажирского поезда?
     Я ответил, что да, с пассажирского поезда, и улыбнулся,--  какой там, к
черту,  пассажирский поезд! Вереница разбитых, припадающих то на одно, то на
другое колесо грязных теплушек.
     --  Так идите на поезд и скажите, чтобы заперлись в теплушках и носа не
высовывали. Заметят махновцы  -- так всех  геть с вагонов в канаву  -- и под
пулемет.
     Я вернулся с этим ошеломляющим известием на поезд.
     Тотчас все двери теплушек были закрыты, а  все чугунные печки погашены,
чтобы не  выдать себя  дымом из жестяных труб.  Все мы радовались, что между
нашим поездом и главным путем, по  которому пройдут эшелоны махновцев, стоит
длинный товарный состав и хорошо нас закрывает.
     Но  Хвата  и  меня  этот  товарный состав  не  устраивал.  Нам хотелось
посмотреть на махновцев. Прячась  за  вагонами и  будками, мы пробрались  на
вокзал. Дежурный обрадовался,-- все-таки легче при людях.
     -- Идите в буфет, там из окна все хорошо увидите,-- сказал он.
     -- А вы?
     -- Я выйду на перрон пропускать поезда. С зеленым флагом.
     Хват с сомнением посмотрел на дежурного.
     -- А может быть, лучше не выходить?
     -- Как так не выходить!  Я же дежурный! Не  выйдешь, машинист остановит
эшелон, и тогда -- прощай, моя Дуся, пиши письма в рай.
     Мы  с Хватом  пошли в буфет. Там  стоял деревянный щит с доисторическим
расписанием поездов. Мы  придвинули  щит к окну, чтобы смотреть из-за  него.
Тогда  нас  наверняка не заметят. В  случае  опасности  из буфета легко было
выскочить на кухню, а оттуда шел спуск в темный подвал.
     Из подвала вышел серый кот с рыжими подпалинами. Он мельком взглянул на
нас, прошел по всем отелам и пустой стойте, перепрыгнул на подоконник, сел к
нам спиной и тоже начал смотреть на пустые пути. Он, очевидно, был недоволен
беспорядком на станции. Кончик его хвоста вздрагивал от раздражения.
     Он нам мешал, но  мы  не  решались  его прогнать. Мы  понимали, что это
кот-железнодорожник, что он сидит здесь по праву, тогда как мы -- бесправные
пассажиры  --  должны знать  свое место. Время  от  времени  кот  недовольно
оглядывался на нас.
     Потом он насторожил  уши, и мы услышали требовательный гудок  паровоза,
яростно мчавшийся  к  вокзалу.  Я прижался к стеклу  и увидел дежурного.  Он
торопливо вышел на перрон, одернул шинель и поднял свернутый зеленый флажок.
     Швыряя в  небо клубы пара, промчался паровоз, волоча открытые платформы
вперемежку  с  теплушками.  То,  что  пронеслось  мимо  нас  на  платформах,
показалось мне горячечным бредом.
     Я  видел хохочущие рожи парней, увешанных оружием --  кривыми  шашками,
морскими  палашами, кинжалами с  серебряным набором, кольтами,  винтовками и
парусиновыми патронташами.
     На  папахах,  кубанках,  кепках,  котелках и ушанках  мотались от ветра
огромные черно-красные  банты.  Самый  большой  бант я  заметил  на  измятом
цилиндре. Владелец его в обрезанной для  удобства  дохе стрелял  в воздух,--
очевидно, салютовал затаившей дыхание от ужаса станции Помошной.
     У одного из  махновцев ветром снесло соломенное канотье.  Канотье долго
каталось кругами  по перрону и наконец легло почти у самых ног  дежурного. У
этого  канотье был  легкомысленный  вид, несмотря на зловещий  черный  бант.
Должно быть, эта шляпа  --  мечта  провинциальных ловеласов --  еще  недавно
прикрывала напомаженный пробор какого-нибудь парикмахера. Возможно, владелец
ее поплатился жизнью за свою страсть к франтовству.
     Потом пронесся худой горбоносый матрос с длинной, как у жирафа, шеей, в
разорванном до пупа тельнике. Очевидно, тельник был разорван  нарочно, чтобы
всем была видна пышная и устрашающая татуировка на груди матроса. Я не успел
ее рассмотреть. Помню только путаницу женских ног, сердец, кинжалов и  змей.
Сизый пороховой рисунок татуировки был сдобрен розовой, как земляничный сок,
краской. Если у татуировок бывает стиль, то это был стиль "рококо".
     Потом пролетел толстый грузин,  в  зеленом  бархатном галифе, с дамским
боа  на шее. Он стоял, балансируя,  на тачанке, и мы увидели рядом с ним два
пулеметных дула, направленных прямо на нас.
     Кот пристально смотрел на всю эту карусель, вздрагивая от восхищения, и
то выпускал, то прятал когти.
     После  пьяного белобрысого  парня  в  епитрахили,  державшего  в  руках
жареного  гуся, торжественно пронесся убеленный  маститой сединой  старец  в
гимназической фуражке  с выломанным гербом. Он держал в руке казацкую пику с
привязанной  к  ней распоротой  черной юбкой.  На  юбке  белой  краской было
нарисовано восходящее солнце.
     Каждая платформа бросала на перрон рывками, на ходу, разные звуки -- то
рыдающий  крик гармоники,  то залихватский  свист,  то  слова  песни.  Песни
обгоняли и перебивали друг друга.
     "Вставайте же, хлопцы",-- гремела  одна платформа. "На зов Паташона",--
подхватывала  другая,  а  третья орала: "Со святыми  упокой, упокой,  упокой
Рабиновича  с женой -- да!" А  за ней возникал горестный конец первой песни:
"Да кто  ж там  лежит под могилой  зеленой?" И  соседняя  платформа  скорбно
отвечала: "Махновец геройский, покрытый попоной".
     Первый эшелон прошел, и тотчас за ним ворвался второй. Лес оглобель  от
тачанок, поднятых кверху,  подпрыгивал  и качался  от хода вагонов. Косматые
кони стояли  в  профиль  в теплушках, мотая  головами. Лошади  были  покрыты
вместо попон еврейскими молитвенными покрывалами -- талесами.
     Свесив ноги,  сидели ездовые. Мелькали желтые сапоги,  бурки,  валенки,
зашнурованные до  колен  ботинки,  серебряные  шпоры,  гусарские  сапожки  с
офицерской кокардой на голенище, болотные бахилы, оранжевые туфли с пузырями
на носках, красные и заскорузлые босые ноги, обмотки, вырезанные из красного
плюша и зеленого биллиардного сукна.
     Неожиданно поезд  замедлил ход. Дежурный беспомощно оглянулся, но вдруг
подобрался и замер. Мы отшатнулись от окна и приготовились бежать.
     Но  поезд не остановился. Он плавно  и медленно  шел мимо вокзала, и мы
увидели  открытую  платформу.  На  ней  ничего  не  было,  кроме  роскошного
лакированного  ландо с золочеными  княжескими  гербами  на дверцах. Одна  из
оглобель  у  ландо  была поднята вверх, и на ней развевался  черный  флаг  с
надписью:  "Анархия -- мать порядка!" По всем четырем углам платформы сидели
около пулеметов махновцы в английских табачных шинелях.
     На заднем  сидении  из красной сафьяновой кожи полулежал в ландо щуплый
маленький  человек  в  черной  шляпе  и  расстегнутом  казакине,  с  зеленым
землистым лицом.
     Он  положил ноги на козлы, и вся  его поза выражала лень и томный сытый
покой. В  опущенной  руке человек этот  держал маузер и поигрывал им, слегка
подбрасывая его и ловя на лету.
     Я увидел лицо  этого человека, и тошнота отвращения подкатила  к горлу.
Мокрая  челка  свисала  на узкий сморщенный лоб.  В  глазах  его --  злых  и
одновременно  пустых,  глазах  хорька  и параноика  -- поблескивала яростная
злоба. Визгливое бешенство, очевидно, не  затихало в этом  человеке никогда,
даже и теперь, несмотря на его вальяжную и спокойную позу.
     Это был Нестор Махно.
     Дежурный неестественно вытянулся, выставил  далеко вперед правую руку с
зеленым  флажком,  а  левую руку поднес к козырьку  фуражки,  отдавая  Махно
честь.  При этом дежурный заискивающе  улыбался. Страшнее этой улыбки ничего
нельзя было  придумать. Это  была  не улыбка.  Это была  униженная  мольба о
пощаде, страх за свою нищую жизнь, беспомощная попытка разжалобить.
     Махно  лениво  вскинул маузер  и,  даже  не  взглянув на дежурного и не
целясь, выстрелил. Почему -- неизвестно. Разве можно  догадаться, что придет
в голову осатанелому изуверу.
     Дежурный нелепо взмахнул  руками, попятился, упал на бок и начал биться
на перроне, хватая себя за шею и размазывая кровь.
     Махно  махнул  рукой.  Тотчас  пулеметная очередь хлестнула по асфальту
перрона и ударила по дежурному. Он несколько раз дернулся и затих.
     Мы  бросились через вестибюль  на  перрон. Мимо нас проходила последняя
теплушка. Стриженая, вся в кудряшках, курносая девушка в каракулевом  жакете
и галифе, радостно улыбаясь,  прицелилась в нас из  маузера. Заросший черной
щетиной махновец во французской железной  каске оттолкнул ее.  Пуля  ударила
позади нас в стену.
     Мы  подбежали  к  дежурному.  Он  был  мертв.  На   лице  его   застыла
заискивающая улыбка.
     Мы подняли его, стараясь  не наступать  в лужу крови, внесли в буфет  и
положили  на длинный стол с засохшей пальмой в зеленой  кадке. Земля в кадке
была утыкана пожелтевшими окурками.
     Только на следующее утро наш поезд отправили дальше на станцию Голта.
     Ксендзы притихли и весь день шепотом читали молитвы.
     Люсьена  лежала на нарах и молчала, глядя на водянистое небо за дверью,
Хват досадливо морщился, и один только Назаров пытался разговаривать с нами,
но ему отвечали неохотно, и он тоже замолкал.
     В  Голту  мы пришли через  несколько  часов  после  еврейского погрома.
Говорили,  что на улицах валяется много убитых. Нам не удалось  узнать,  кто
громил. Пойти в город никто не решился.
     Среди  ночи  Люсьена начала  плакать, сначала тихо,  потом все  громче,
потом плач перешел в судорожные рыдания и тяжелый припадок.
     К  рассвету припадок прошел,  а утром,  когда мы проснулись на каком-то
полустанке,  Люсьены в теплушке не  было.  Мы обошли  весь  поезд, но  ее не
нашли. Никто  ее не видел.  Она  исчезла и  оставила в теплушке свой тюк  из
цыганской шали,-- очевидно, он был уже ей не нужен.



     Фиринка  --  маленькая, с  английскую булавку,  черноморская  рыбка  --
продавалась всегда свежей по той причине, что никакой другой рыбы не  было и
вся Одесса ела (или, говоря деликатно,  по-южному,  "кушала") эту  ничтожную
рыбку. Но иногда даже фиринки не хватало.
     Ели  ее или сырую, чуть  присоленную, или мелко рубили и  жарили из нее
котлеты.  Котлеты эти можно было  есть только в состоянии отчаяния или,  как
говорили одесситы, "с гарниром из слез".
     У  меня  и  Назарова (мы  поселились рядом)  денег  почти  не осталось.
Поэтому мы питались  только фиринкой и  мокрым кукурузным хлебом. По виду он
походил  на  зернистый  кекс,  по  вкусу  --  на анисовые капли.  После  еды
приходилось полоскать рот, чтобы уничтожить пронзительный запах этого хлеба.
     Изредка  я  покупал  жареные каштаны. Торговали ими вздыхающие старухи,
закутанные  в  тяжелые  бахромчатые  шали. Они  сидели  вдоль  тротуаров  на
низеньких  скамейках и  помешивали  в  жаровнях  каштаны.  Каштаны  трещали,
лопались  и  распространяли запах  чуть  пригорелой  коры, но  с душистым  и
сладким привкусом.
     Света  в Одессе  было мало,  фонари зажигали поздно, а то  и  совсем не
зажигали,  и,  бывало, по  тихим осенним  вечерам один  только багровый  жар
жаровен  освещал  тротуары.  Этот  свет  снизу  придавал   улицам  несколько
феерический вид.
     Старые женщины кутались в шали, а город кутали частые туманы. Вся осень
прошла  в этих приморских туманах. Признаться,  с тех пор я полюбил туманные
дни,  особенно  осенью, когда  они  подсвечены вялым  лимонным цветом  палой
листвы.
     Найти жилье  в Одессе было очень трудно, но нам  повезло. На Ланжероне,
на маленькой и пустынной Черноморской улице, тянувшейся по обрыву над морем,
был  частный санаторий для нервнобольных доктора Ландесмана.  Неустойчивая и
пестрая жизнь тех лет вызывала бурный рост нервных болезней, но ни у кого не
было  денег, чтобы  лечиться,  особенно в  таком  дорогом  санатории,  как у
Ландесмана. Поэтому санаторий был закрыт.
     Назаров  встретил  в  Одессе  знакомую  женщину   --  невропатолога  из
Москвы,--  и она  устроила нас в этот пустой санаторий. Ландесман  -- весьма
величественный  и учтивый человек  -- отвел нам две небольшие белые палаты с
условием, что мы будем охранять санаторий.  Мы должны были следить, чтобы не
рубили на  дрова небольшой  сад  около санатория и не растаскивали по частям
самый дом.
     Отопление в санатории не работало, комната у меня была очень высокая, с
широкими окнами, и  потому маленькая железная "буржуйка",  как ни старалась,
никогда не могла нагреть эту комнату.  Дров почтя не было. Изредка я покупал
акациевые дрова. Продавали их на фунты. Я мог осилить не больше трех-четырех
фунтов,-- не было денег.
     Было  очень  холодно,  особенно во время северных  ветров.  К  тому  же
ощущение холода усиливалось от белизны скользких кафельных стен.
     Я опять работал корректором  в  газете (название ее я позабыл). Издавал
эту газету академик Овсянико-Куликовский. Работал я через два дня  на третий
и получал очень мало "колоколов"  -- так назывались тогда деникинские деньги
с изображением царь-колокола в Кремле.
     Мне нравилась  жизнь  в гулком особняке  над  морем,  нравилось  полное
одиночество  и даже  как будто  зернистый, пахнущий  морской  солью холодный
воздух в его стенах.
     Я  много читал, понемногу писал и от  нечего  делать занялся  изучением
морского тумана. По утрам я выходил в сад к обрыву над морем.
     В тумане медленно рокотал по  гальке невидимый прибой. На  Воронцовском
маяке уныло  ухала туманная сирена и равномерно бил колокол. Седые маленькие
капли поблескивали на давно высохшей траве и ветках акаций.
     С  тех  пор  туман связался  в моем  представлении  с  одиночеством, со
спокойной  и  сосредоточенной жизнью.  Он  ограничивал землю и  замыкал ее в
небольшой  видимый  круг.  Он  оставлял  для  наблюдения  немного  вещей  --
несколько деревьев, куст дрока, Коломну из  дикого камня, чугунную калитку и
якорную цепь, неизвестно для чего валявшуюся в углу сада.
     Он  заставлял  смотреть на эти  вещи  пристальнее и дольше,  чем мы это
делаем  обычно, и открывать  в них  много не  замеченных  ранее  качеств.  В
ноздреватом желтом  камне  было  много накрепко  впаянных  в  него маленьких
морских ракушек, на кустах дрока оставалось еще несколько цветов, они сидели
на прямых твердых  стеблях, как  промокшие  и сморщенные золотые бабочки,  и
терпеливо дожидались солнца. Но оно очень редко проступало в тумане размытым
белым  пятном  и  не давало  ни  теплоты, ни  тени.  Под единственным старым
платаном с лимонными пятнами на стволе валялись листья, как бы вырезанные из
тусклого  зеленого  бархата.  По чугунной калитке  вереницей бежали муравьи,
сносили в свои  подземные  житницы  последние запасы на зиму, а под  якорной
цепью жила маленькая робкая жаба.
     У тумана были свои звуки.  Появлялись они перед тем, как  туман начинал
редеть.  Тогда слышался  неясный шорох. Это водяная пыль собиралась в капли,
они стекали по черным ветвям деревьев и с шорохом падали  на землю. Потом  в
этот мягкий звук  входил чистый  и протяжный звон.  Это  значило, что первая
капля  тумана  упала  с  крыши  и ударила в  перевернутый вверх дном  пустой
цинковый бак.
     Я полюбил запах тумана,-- слабый запах каменноугольного дыма и пара. То
был  запах вокзалов, пристаней, палуб -- всего, что связано со странствиями,
со  сменой  обширных   сухопутных  и  морских  пространств,   с  шествием  в
светоносной фиолетовой синеве Архипелага далеких розовеющих островов, откуда
ветер доносит  слабый  запах лимона, с  сырым ветром  и беспокойными  огнями
плавучих  маяков  Ла-Манша,  с  плавным ходом поезда сквозь  наши  дремлющие
лесные  края,  со  всем,  -  что  берет  в  пожизненный   плен  наше  слабое
человеческое сердце.
     Тогда  в Одессе  мной завладела мысль о том, чтобы провести всю жизнь в
странствиях,  чтобы  сколько бы  мне ни было  отпущено  жизни --  много  или
мало,-- но прожить ее с ощущением постоянной новизны, чтобы написать об этом
много  книг  со  всей  силой, на какую  я  способен, и  подарить эти  книги,
подарить  всю  землю  со  всеми ее  заманчивыми уголками  -- юной, но еще не
встреченной  женщине, чье  присутствие  превратит мои  дни и годы в сплошной
поток радости и боли,  в счастье сдержанных слез перед красотой мира -- того
мира, каким он должен быть всегда, но каким редко бывает в действительности.
     В то время я был уверен, что моя жизнь сложится именно так.
     Все,  что пишущий  дарит любимому, он дарит всему  человечеству.  Я был
уверен в  этом  неясном законе щедрости  и полной  отдачи себя.  Отдавать  и
ничего  не  ждать  и  не  просить  взамен,  разве  только  сущий  пустяк  --
какую-нибудь песчинку, попавшую на милую теплую ладонь,-- не больше.
     Все,  что  написано  выше,  теоретики  литературы  называют  лирическим
отступлением  и  не советуют  писателям  терять власть  над  собой  и путать
построение вещи. Но мне кажется, что можно вот так -- свободно и без всякого
напряжения -- написать  целую книгу, повинуясь только  безостановочному бегу
воображения  и  мысли. Только так,  может  быть,  можно  достигнуть  полноты
выражения.
     Но придется все-таки вернуться к фиринке и кукурузному хлебу, к осенним
дням в Одессе.
     Скудная эта пища нисколько не огорчала меня, особенно после того, как я
достал у  кока стоявшего в порту  французского парохода "Дюмон  Дюрвиль" две
банки  голландского сгущенного  кофе. Я обменял  на это кофе  коробку табака
фабрики   Стамболи.  Табак  этот,  оставшийся   от  отца  и  непонятно   как
сохранившийся, подарила мне мама.
     "Дюмон  Дюрвиль"  стоял у мола в Карантинной гавани рядом с  английским
истребителем. Матросы с истребителя весь день играли на молу в литой мяч.
     Из Триеста и Венеции в Одессу регулярно приходили черно-желтые пароходы
компании  "Ллойд  Триэстино".  Греческие моряки патрулировали по  улицам. Их
синяя  форма,  белые  гетры  на  круглых  пуговках  и  широкие  тесаки  были
старомодны и театральны.
     Одесса была удивительна в тот год невообразимым смешением людей.
     Одесские   мелкие  биржевые   игроки  и  спекулянты,   так   называемые
"лапетутники", стушевались перед  нашествием наглых  и жестоких спекулянтов,
бежавших, как они сами  злобно говорили,  из "Совдепии". Лапетутники  только
горько вздыхали,--  кончилась патриархальная  жизнь, когда в  кафе у Фанкони
целый месяц переходила  из рук в руки, то падая, то подымаясь в цене и давая
людям  заработать  "на  разнице",  одна  и та  же  затертая  железнодорожная
накладная на вагон лимонной кислоты в Архангельске.
     Архангельск был недостижим, дальше, чем Марс, и лимонная  кислота давно
уже  стала мифом. Но это  не смущало  лапетутников.  Их занятие походило  на
шумную игру маньяков. Они до хрипоты торговались, били  по рукам, обижались,
а иной раз из-за  этого  вагона лимонной  кислоты  или такого же мифического
груза губок  (франко-порт Патрас в  Греции)  разгорались визгливые  затяжные
скандалы.
     Но у лапетутников были иногда  и настоящие сделки,-- на пачку сахарина,
партию лежалых подтяжек или на подозрительный нашатырь в порошке. Нашатырь в
то / время был в цене. Он заменял дрожжи.
     Спекулянты, бежавшие с севера, ошеломляли мирных философов-лапетутников
дерзкими  и  бесшабашными  сделками.  Сверкали  бриллианты,  обязательно  из
царской короны, потрескивали новенькие фунты стерлингов и  франки, редчайшие
душистые  меха  с  плеч  знаменитых  петроградских  красавиц   Переходили  в
трясущиеся  руки  сизых  от  бритья греческих  негоциантов. Особенно  широко
торговали  русские   спекулянты   барскими   имениями  во   всех   губерниях
"многострадальной России".
     На  Дерибасовской  улице  каждый  вечер  можно   было  встретить  около
цветочниц  многих  знаменитых   людей,  правда,  несколько  обносившихся   и
раздраженных  лихорадкой смехотворных слухов. По этой части Одесса опередила
все города юга.
     Но слухи были  не  только смехотворные,  но и грозные. Они врывались  в
город вместе с буйным северным ветром из Херсонских степей. Советские войска
рвались к югу, сбивая заслоны, тесня белых, перерезая дороги. Жидкая цепочка
белого фронта обрывалась, как гнилая нитка, то тут, то там.
     После каждого  прорыва на фронте Одесса заполнялась дезертирами. Кабаки
гремели  до  утра. Там  визжали женщины, звенела разбитая  посуда и  гремели
выстрелы,-- побежденные сводили счеты между собой, стараясь выяснить, кто из
них  предал  и  погубил  Россию.  Белые  черепа  на  рукавах  у офицеров  из
"батальонов смерти" пожелтели от грязи и жира  и в таком виде уже  никого не
пугали. Город  жил  на авось. Запасы продуктов  и угля, по подсчетам, должны
были уже окончиться. Но каким-то чудом они не иссякали. Электричество горело
только  в  центре,  да,  с  то  тускло и  боязливо.  Белым властям никто  не
повиновался, даже сами белые.
     Три  тысячи бандитов с  Молдаванки  во главе с Мишей  Япончиком грабили
лениво, вразвалку, неохотно. Бандиты были  пресыщены прошлыми  баснословными
грабежами.  Им хотелось  отдохнуть от  своего хлопотливого дела. Они  больше
острили,  чем  грабили, кутили  по ресторанам,  пели, плача, душераздирающую
песенку о смерти Веры Холодной:
     Бедный Рунич горько плачет -- Вера лежит в гробу.
     Рунич был партнером Веры Холодной. По тексту песни, Вера лежала в гробу
и просила Рунича:
     Голубыми васильками Грудь мою обвей И горючими слезами Грудь мою облей.
     Однажды  я   шел  вечером  из  типографии  к  себе  на  Черноморскую  с
петроградским журналистом  Яковом Лифшицем. Бездомный  Лифшиц  стал  третьим
жильцом санатория Ландесмана.
     У маленького, неспокойного и  взъерошенного Лифшица была кличка "Яша на
колесах". Объяснялась эта кличка необыкновенной походкой Лифшица, он на ходу
делал  каждой  ступней  такое  же  качательное  движение,  какое,  например,
совершает пресс-папье, промокая чернила на бумаге. Поэтому казалось, что Яша
не идет, а быстро катится. И ботинки у,  него походили на пресс-папье или на
часть колеса,-- подметки у них были согнуты выпуклой дугой.
     Мы  шли с  "Яшей на колесах" на Черноморскую,  выбирая тихие  переулки,
чтобы  поменьше встречаться с  патрулями.  В одном из переулков из  подъезда
вышло два  молодых человека в одинаковых  жокейских кепках. Они остановились
на тротуаре и закурили. Мы  шли  им навстречу, но молодые люди не двигались.
Казалось, они поджидали нас.
     -- Бандиты,-- сказал  я тихо Яше,  но он  только  недоверчиво фыркнул и
пробормотал:
     -- Глупости! Бандиты  не работают в таких безлюдных переулках. Надо  их
проверить.
     -- Как?
     -- Подойти и заговорить с ними. И все будет ясно.  У Яши была житейская
теория  --  всегда идти напролом, в лоб опасности. Он уверял, что  благодаря
этой теории
     счастливо избежал многих неприятностей.
     -- О чем же говорить? -- спросил я с недоумением.
     -- Все равно. Это не имеет значения. Яша быстро подошел к молодым людям
и совершенно неожиданно спросил:
     -- Скажите, пожалуйста, как нам пройти на Черноморскую улицу?
     Молодые  люди  очень  вежливо  начали  объяснять  Яше,  как  пройти  на
Черноморскую. Путь был сложный, и объясняли они долго, тем более что Яша все
время их переспрашивал.
     Яша поблагодарил молодых людей, и мы пошли дальше.
     --  Вот  видите,--  сказал  с  торжеством  Яша.-- Мой  метод  действует
безошибочно.
     Я согласился с  этим, но в ту же минуту  молодые люди окликнули нас. Мы
остановились. Они подошли, и один из них сказал:
     --   Вы,  конечно,   знаете,   что   по   пути  на  Черноморскую  около
Александровского парка со всех прохожих снимают пальто.
     -- Ну, уж и со всех!--весело ответил Яша.
     -- Почти со  всех,--  поправился молодой  человек  и улыбнулся.-- С вас
пальто снимут.  Это безусловно. Поэтому лучше снимите его сами здесь. Вам же
совершенно  все равно, где вас  разденут -- в  Александровском парке  иди  в
Канатном переулке. Как вы думаете?
     -- Да, пожалуй...-- растерянно ответил Яша.
     -- Так вот, будьте настолько любезны.
     Молодой человек вынул из рукава финку. Я еще  не  видел таких  длинных,
красивых  и,  очевидно,  острых, как  бритва,  финок. Клинок финки  висел  в
воздухе на уровне Яшиного живота.
     -- Если  вас это не  затруднит,-- сказал молодой человек с финкой,-- то
выньте  из кармана пальто  все,  что  вам нужно, кроме денег. Так! Благодарю
вас! Спокойной ночи. Нет, нет, не беспокойтесь,-- обернулся он ко мне,-- нам
хватит и одного пальто. Жадность -- мать всех пороков. Идите спокойно, но не
оглядывайтесь. С оглядкой, знаете, ничего серьезного не добьешься в жизни.
     Мы ушли,  даже не очень обескураженные этим  случаем.  Яша  всю  дорогу
ждал, когда же и  с меня снимут пальто, но этого не случилось.  И  Яша вдруг
помрачнел и надулся на меня, будто я мог знать, почему сняли пальто только с
него, или был наводчиком и работал "в доле" с бандитами.
     Вообще Яше сильно не  везло. Назаров уверял, что Яша принадлежит к тому
редкому  типу людей,  которые приносят неудачу. В доказательство он приводил
два случая. Я, к сожалению, не мог опровергнуть их потому, что произошли эти
случаи у меня на глазах. Один  случай был с бутылью для воды,  а второй -- с
термометром.
     В то время в Одессе было очень плохо с  водой. Ее качали из  Днестра за
шестьдесят  километров. Водокачка  на  Днестре едва  дышала.  Ее  много  раз
обстреливали разные банды.  Город все время  висел  на волоске,--  ничего не
стоило оставить его совсем без воды.
     Вода  в  трубах  бывала, да и то не  всегда, только в  самых  низких по
отношению  к морю  кварталах  города. В эти  счастливые кварталы тянулись  с
рассвета  до  позднего вечера вереницы  людей  со  всей  Одессы  с  ведрами,
кувшинами и чайниками.
     Лишь немногие счастливцы  -- владельцы тележек -- приезжали  за водой с
бочонками. Им  завидовали и  заодно их ненавидели, несмотря  на  то, что они
сами  впрягались  в тележки  и  на  них  жалко  было  смотреть,  когда  они,
задыхаясь, втаскивали  свои тележки  на подъемы или  мчались, испуганные, за
этими же тележками на крутых спусках, расплескивая половину воды.
     Мы ходили  за водой по очереди километра  за два на Успенскую улицу. На
этой  улице я знал все подвалы, где были краны, и мог их найти с завязанными
глазами.
     В  очередях за  водой  мы  узнавали  все последние  новости и  слухи  и
встречались  с  завсегдатаями  этих  очередей,  как  со  старыми  и  добрыми
друзьями.
     Поэтесса Вера  Инбер  жила недалеко  от нас,  в  тенистом Обсерваторном
переулке.  Она ходила за водой  с большой стеклянной вазой  для цветов. Ваза
была  сделана  из  матового разноцветного  стекла, и  на ней  были  выпуклые
изображения лиловых ирисов.
     Однажды хрупкая и маленькая Инбер  поскользнулась и разбила вазу. Но на
следующий день  она пришла с  такой же точно вазой.  Я просто из сострадания
донес ей эту вазу с  водой до дому. Инбер так боялась, что я уроню и разобью
эту последнюю вазу,  что я устал  от ее боязни и у меня начали дрожать ноги.
Таская воду,  я, конечно, смотрел себе под ноги и потому изучил все тротуары
и мостовые между Черноморской улицей и Успенской.
     Я убедился, что это -- заманчивое и даже в некотором отношении полезное
занятие. На тротуарах и мостовых  можно  было заметить  много мелких примет.
Они  давали  повод   для  размышлений  и  выводов.  Были  приметы  приятные,
безразличные и неприятные,
     Особенно  неприятными,  почти  зловещими  и  чаще  всего  попадавшимися
приметами  были  капли, а  то и целые лужицы крови и гильзы от маузеров. Они
кисло пахли порохом.  Неприятны  были  также  пустые  кошельки  и  порванные
документы. Но они попадались редко.
     Приятных примет было меньше,  но они были разнообразнее. Чаще всего это
были  вещи  совершенно  неожиданные  -- засохшие  цветы  из букета,  осколки
хрусталя,  сухие  клешни  крабов,  обертки  от  египетских  сигарет,  банты,
потерянные маленькими  девочками,  заржавленные рыболовные крючки.  Все  это
говорило  о мирной жизни.  К приятным приметам относилась, конечно, и трава,
проросшая  кое-где между  плитами тротуара. И невзрачные  цветы, правда  уже
высохшие,  так  же  как  и  перемытые  дождем  морские  голыши  в  цементных
водостоках.
     Больше всего было безразличных примет -- пуговиц, медных денег, булавок
и окурков. На них никто не обращал внимания.
     Мы таскали воду и сливали ее в большую стеклянную бутыль в коридоре.
     Однажды Яша Лифшиц вышел в коридор и дико закричал. Я выскочил из своей
комнаты и  увидел необъяснимое зрелище. Огромная бутыль на глазах у  меня  и
Яши  начала  медленно  наклоняться,  несколько  мгновений  постояла  в  позе
Пизанской  башни, потом  рухнула на  пол и разлетелась  на тысячи  осколков.
Драгоценная вода с журчанием полилась по лестнице.
     Мы успели бы, конечно, подхватить бутыль,  но  вместо этого мы стояли и
смотрели на нее как завороженные.
     Второй случай с термометром был еще  поразительнее. Я заболел испанкой.
Термометр  в  Одессе  было  достать не  легче, чем ананас. Их было в  городе
считанное число. Над  термометрами тряслись,  как  над последней  спичкой на
шлюпке у потерпевших кораблекрушение.
     Назаров  выпросил  термометр   на   два   дня   у   редактора   газеты,
прославленного  академика  Овсянико-Куликовского.  Академик   --  знаменитый
гуманист  и хранитель  традиций  либерального  русского  общества -- не мог,
конечно, отказать Назарову в его просьбе. Жуя  губами и кряхтя, что выражало
сильное недовольство, он дал термометр, но со строгим приказом класть  его в
вату, в ящик стола и беречь пуще зеницы ока.
     Назаров  померил  мне температуру, но пренебрег  приказом академика. Он
положил термометр на стол и ушел в город. Я уснул.
     Разбудил  меня  Яша.  Он осторожно открыл дверь.  Она  скрипнула,  и  я
проснулся.
     Я взглянул на стол и почувствовал, как волосы сами по себе зашевелились
у меня на голове,-- термометр вдруг начал медленно катиться к краю стола.
     Я  хотел  крикнуть, но у  меня перехватило дыхание.  Я  увидел страшные
глаза Яши. Он тоже смотрел на термометр и не двигался.
     Tеpмометp медленно докатился до края стола,  упал на пол и разбился.  У
меня, должно быть от ужаса, упала температура. Я сразу выздоровел.
     Мы  долго  ломали  голову,  где   взять  термометр.  Назаров  два  дня,
сказавшись  больным,  не ходил  в редакцию,  чтобы  не  попадаться на  глаза
академику. В конце концов пришлось пойти на  преступление. Мы подобрали ключ
к  кабинету Ландесмана  и в его письменном столе нашли  термометр. Выражаясь
уклончивым  языком воров,  мы  "взяли" его (воры не  любят  слова "украл") и
вернули Овсянико-Куликовскому.
     После этих двух случаев Назаров начал  убеждать  меня в том, что Яша --
человек опасный, и уговаривал  меня  не ходить с  ним  вместе  по  улицам. Я
только посмеялся над Назаровым, за что вскоре и был жестоко наказан.
     Чтобы точно представить себе то, что  случилось, надо сказать несколько
слов о Стурдзовском переулке. Путь на Черноморскую шел  по  этому  переулку.
Его никак нельзя было обойти.
     Этот переулок, названный именем  известного во времена  Пушкина иезуита
Стурдзы,  всегда  вызывал у  нас  ощущение  скрытой опасности.  Может  быть,
потому, что  на него выходили только каменные стены обширных садов. С другой
стороны  сады обрывались к морю. Эти глухие стены не давали никакой  защиты,
никакого укрытия. В то время  у  всех выработалась  привычка, идя  по улице,
заранее намечать  себе ближайшее укрытие на  случай  стрельбы или встречи  с
пьяным патрулем.
     В  Стурдзовском переулке  не  было ни  одного укрытия, если не  считать
единственного двухэтажного дома с какой темной  подворотней. В доме никто не
жил. За выломанными оконными рамами разрастался бурьян.
     Я не внял предостережению  Назарова  и однажды поздним  осенним вечером
опять возвращался домой с Яшей.
     Ходить  вечером  по  улицам можно  было,  только  строго  соблюдая  ряд
неписаных  законов. Нельзя  было курить, разговаривать,  кашлять  и  стучать
каблуками по тротуару. Идти, вернее пробираться, надо было под стенами или в
тени   от   деревьев.   Каждые   сорок   или   пятьдесят   шагов   следовало
останавливаться, прислушиваться и вглядываться  в темноту.  На  перекрестках
полагалось  осмотреть  пересекающую  улицу  и переходить  перекресток  очень
быстро.
     Мы благополучно дошли до Стурдзовского переулка, остановились, выглянув
из-за угла, и долго прислушивались и всматривались в его  кромешную темноту,
С одной  стороны, темнота была спасительной: она скрывала  нас. Но, с другой
стороны, она была опасна тем, что мы могли наткнуться на засаду.
     Все было тихо, так тихо, что мы слышали  в  глубине переулка слабый шум
прибоя.
     Мы крадучись пошли по переулку. Я сказал, что надо идти по той стороне,
где подворотня, не доходя до нее, остановиться, хорошо прислушаться, а затем
быстро  и  беззвучно  проскочить  мимо  подворотни.  Расчет,  по-моему,  был
математически точен. Если в подворотне  есть  люди,  то  они могут нас и  не
заметить. Если же мы будем идти по противоположной от подворотни стороне, то
нас могут заметить еще  издали. Я высчитал, что в последнем  случае мы будем
идти  против  опасной  подворотни,  или,  вернее,  будем  на  виду у  людей,
спрятавшихся в подворотне, в пять раз дольше. И, следовательно, будет в пять
раз больше шансов, что нас заметят.
     Но Яша опять начал шепотом  разводить свою теорию, что всегда надо идти
в лоб  опасности.  Я  не спорил с ним, чтобы не подымать лишнего  шума, и мы
пошли по противоположной стороне от подворотни.
     Яша считал про себя секунды. Мы знали, что от Стурдзовского переулка до
санатория  Ландесмана было семь минут ходьбы. В санатории за высокой оградой
и  железными  воротами  мы всегда  чувствовали себя  в полней  безопасности.
Особенно если не зажигали коптилок.
     Когда  мы проходили около  подворотни, Яша споткнулся. Потом, когда  мы
вспоминали  о  происшествии  в  Стурдзовскам  переулке,  Яша утверждал,  что
всегда,  если хочешь сделать  что-нибудь  наилучшим  образом, то обязательно
сорвешься  на пустяковине. Я  же  про себя думал, что всему виной была Яшина
невыносимая походка. Но я молчал, чтобы не огорчать Яшу.
     Как бы там ни было,  но Яша  споткнулся и от неожиданности, вместо того
чтобы выругаться про себя, сказал внятным и растерянным голосом:
     -- Извиняюсь!
     -- Стой! -- закричал из подворотни сиплый  голос, и на нас упал режущий
свет  электрического фонарика.-- Вынуть руки из карманов! Немедленно, матери
вашей черт!
     К нам подошло несколько вооруженных. Это был казачий патруль.
     --  Документы!   --  сказал  тот  же  сиплый  голос.  Я  протянул  свое
удостоверение. Казак посветил на него, потом на меня.
     --  Пиндос,--  определил  он.--  Скумбрия с лимончиком! Бери свою  липу
обратно.
     Он отдал мне удостоверение и посветил на Яшу.
     --  А  ты  можешь  не показывать,--  сказал  он,--  сразу  видать,  что
иерусалимский генерал. Ну ладно. Проходите! Мы сделали несколько шагов.
     --  Стой! --  вдруг истерически закричал тот же казак.-- Ни с места! Мы
остановились.
     --  Чего  стали!  Сказано вам  -- проходи!  Мы  снова  пошли,  но очень
медленно,  чтобы  не выдавать  свое волнение. Нервы были напряжены  с  такой
силой,  что спиной,  всем телом  я чувствовал, как казаки  взводят  затворы.
Щелканья затворов я не слышал. Я понимал, что это -- предсмертная игра кошки
с  мышью,  что нас  все  равно  убьют  и  что каждое  мгновение  может  быть
последним.
     -- Стой!  Так вашу  мать! --  снова закричал казак. Остальные сдержанно
засмеялись.
     Мы снова, остановились около стены. Я ее не видел в темноте, но я знал,
что она сложена из грубого камня и на ней есть выступы и выбоины.
     --  Лезьте через  стену,-- сказал я шепотом Яше.--  Одним  рывком!  Все
равно конец!
     Я был худой. Мне легко было быстро  влезть  на стену. Но Яша  со своими
ботинками-колесами  чуть  не сорвался. Я схватил  его  за руку  и рванул. Мы
перекинули ноги через стену и спрыгнули. Позади загрохотали частые выстрелы.
С верхушки стены полетел битый камень.
     Мы бросились через темный сад.  Стволы  деревьев, вымазанные известкой,
белели в темноте, и это нам помогло.
     Казаки лезли через стену вслед за нами. Пуля свистнула где-то рядом. Мы
добежали до противоположной стены сада. В ней был пролом.
     Казаки  уже  бежали  по  саду,  но   они  теряли  время  на  то,  чтобы
прикладываться к винтовкам, и мы успели выскочить в  пролом. В трех шагах от
него был крутой обрыв к морю.
     Мы скатились с обрыва и бросились вдоль берега. Казаки стреляли сверху,
но они уже потеряли нас в темноте, и пули шли в сторону.
     Мы  долго пробирались по берегу, изрытому оврагами  и пещерами.  Прибой
все  так же равнодушно и сонно рокотал  по гальке. Трудно было поверить, что
человек  может бессмысленно  убить такого же,  как он, человека  перед лицом
этой  осенней,  теплой,   пахнущей   чебрецом  ночи,  перед  лицом  шумящего
спокойными волнами моря. По наивности своей я  думал тогда,  что  зло всегда
отступает перед красотой и что нельзя убить человека на глазах у Сикстинской
мадонны или в Акрополе.
     Смертельно хотелось курить. Выстрелы стихли.  Мы  залезли в  первую  же
пещеру  и  закурили.  Пожалуй,  никогда   в  жизни  я  не  испытывал  такого
наслаждения от папиросы.
     Часа три мы просидели в пещере, потом вышли и крадучись пошли по берегу
к санаторию Ландесмана. Все вокруг было тихо.
     Против  санатория мы,  цепляясь за кусты и  камни, влезли  по отвесному
обрыву к высокой крепостной ограде санатория. В цоколе  ограды  было пробито
круглое  отверстие  для стока  дождевой  воды.  Мы  пролезли  в него,  потом
завалили его камнями, хотя это было совершенно не нужно, и вошли в дом.
     Назаров не спал. Он  оторопел от нашего рассказа. В ванной, где не было
окон,  мы зажгли коптилку и впервые  увидели себя. Платье было порвано, руки
изодраны в кровь. Но, в общем, мы легко отделались от смерти.
     Мы  жадно  напились  чаю  и  опьянели.  Конечно,  не   от  чая,  а   от
удивительного,   ни  с  чем  не  сравнимого,  какого-то  невесомого  чувства
безопасности. Если есть полное счастье, то оно было в ту ночь с нами.
     Мне хотелось, насколько возможно, продлить это чувство. Я  оделся, взял
одеяло  и пошел  в  лоджию --  глубокую  нишу на  втором этаже с выступающим
балконом. В лоджии было темно. Ветер  не проникал в нее, и меня никто не мог
заметить с улицы.
     Я  сел  в  плетеный  шезлонг,  закутался  в  одеяло  и так просидел  до
рассвета, прислушиваясь к звукам ночи.
     Беспредельный морской шум  не  прекращался  ни  на  минуту. Он  набегал
длинными волнами, то  усиливаясь,  то затихая. И  ветер то начинал шуметь  в
голых деревьях, то замолкал, так же как  и я, прислушиваясь к  течению ночи.
Но он не уходил, он был здесь.  Я это знал по запаху мокрой гальки и по едва
внятному трепету одинокого платанового листа.
     Я  заметил  еще  днем этот упрямый  сизый лист,  но  сейчас,  ночью, он
казался  мне  маленьким  живым  существом,  моим  единственным  бодрствующим
другом.
     Изредка из тьмы, из города, доносились ружейные выстрелы. После каждого
выстрела долго  лаяли собаки.  Потом далеко в море мелькнул  тусклый огонь и
погас.
     Все спало вокруг. Я часто засыпал  на несколько минут, но сон этот  был
непрочен.  То был полусон, когда с той  ясностью, какая бывает только наяву,
можно увидеть большие  белые цветы, плывущие по ночному морю,  или услышать,
как поет скрипка, легкая, как детская ладонь.
     В  этом  полусне  я  ощущал  себя  совсем  иным,  чем  всегда,--  очень
спокойным,  доверчивым,  принимающим мир. И  я слышал стихи,  приходящие  из
морской темноты и похожие на женский шепот:

     Что в имени тебе моем?
     Оно умрет, как шум печальный
     Волны, плеснувшей в берег дальний,
     Как звук ночной в лесу глухом.



     С каждым днем жизнь  в Одессе становилась  тревожнее. Бои  с советскими
частями шли уже под Вознесенском.
     В Константинополь отходили пароходы, переполненные беглецами. Почти все
эти пароходы -- грязные, с облезлой черной краской на бортах -- выползали из
порта с  большим креном, были нагружены выше ватерлинии и так  густо дымили,
что этим дымом заволакивало весь Ланжерон и нашу Черноморскую улицу.
     Но   газеты  еще   выходили.   Белое  командование   знало,  что  конец
приближается буквально по часам, но всеми силами скрывало это  от населения,
особенно  от  беглецов  с севера. В газетах печатались телеграммы о том, что
наступление большевиков  приостановлено  и  в Одессу отправлены  из  Салоник
крупные французские воинские части с артиллерией и газами.
     Все  эти  слухи  распространялись  для того, чтобы беглецы с  севера не
ринулись в  панике дальше на юг, в Константинополь, и не помешали бы бегству
белой армии. Пароходов в порту было мало, и деникинцы берегли их для себя.
     Газеты  еще  выходили,  и  в  кафе  "Желтая  канарейка" еще  докучивали
махнувшие   на  все  рукой  офицеры.   Газеты  пытались  внушить   населению
затасканную  историю  о том, что  "Москва  сгорела, но  Россия  от этого  не
погибла".
     Газета,  где  я   работал  корректором,   тоже  занималась  бесконечным
перемыванием этой темы в статьях, фельетонах и стихах.
     Однажды  к  нам  в  редакцию пришел  Бунин. Он был  обеспокоен и  хотел
узнать, что происходит на фронте. Стоя в дверях, он долго стаскивал с правой
руки  перчатку. На улице  шел  холодный  дождь, кожаная перчатка  промокла и
прилипла к руке.
     Наконец он стянул перчатку, мельком осмотрел серыми спокойными  глазами
дымную комнату, где мы сидели, и сказал:
     -- Да, у вас небогато.
     Мы почему-то смутились, а Назаров ответил:
     -- Какое уж тут богатство, Иван Алексеевич. На ладан дышим.
     Бунин ваял стул и подсел к столику Назарова.
     -- Кстати,-- сказал  он,-- вы  не знаете,  откуда взялось это выражение
"дышать на ладан"?
     -- Нет, не знаю.
     -- В общем -- конец! -- сказал Бунин  и помолчал.-- Дождь, холод, мрак,
а на душе спокойно. Вернее, пусто. Похоже на смерть.
     -- Вы загрустили, Иван Алексеевич,-- осторожно сказал Назаров.
     -- Да нет,-- ответил Бунин.-- Просто неуютно стало на  этом свете. Даже
море пахнет ржавым железом.
     Он встал и ушел в кабинет редактора.
     С юных лет я любил Бунина за  его беспощадную точность и печаль, за его
любовь к России и удивительное знание народа, за его мудрое восхищение миром
со  всей  его  разнообразной  красотой,  за  зоркость,  за  ясное  бунинское
ощущение, что счастье находится всюду и дано только знающим. Уже в  то время
Бунин  был  для  меня классиком. Я  знал  наизусть многие  его  стихи и даже
отдельные  отрывки  из  прозы. Но  выше  всего  по горечи,  по  страданию  и
безошибочному языку  я считал маленький  рассказ -- всего в две-три страницы
-- под названием "Илья-пророк".
     Поэтому сейчас  я боялся сказать при нем хотя бы слово. Мне было просто
страшно.  Я  опустил  голову,  слушая его  глухой  голос,  и  только изредка
взглядывал на него, боясь встретиться с ним глазами.
     Много лет спустя я прочел "Жизнь Арсеньева". Некоторые главы этой книги
стали для меня чем-то более  высоким, чем самая совершенная поэзия  и проза.
Особенно  то место,  где  Бунин  говорит о  костях  своей  матери, зарытых в
глинистой и холодной елецкой земле, о неизбежной  потере единственно любимых
людей, об отчаянии  этой  любви и бедном  сердце,  тяжело бьющемся в пустоте
жизни. Он знал простые слова, разрывающие наше сердце:
     Плакала ночью вдова:
     Нежно  любила ребенка, но умер ребенок. Плакал и старец сосед, прижимая
к глазам рукава,
     Звезды светили, и плакал в закупе козленок, Плакала мать по ночам.
     Плачущий  ночью  к  слезам побуждает другого.  Звезды  слезами текут  с
небосклона ночного. Плачет господь, рукава прижимая к глазам.
     Бунин  вскоре  ушел. Я  не мог больше  работать, править высосанные  из
пальцев  и  безграмотные  заметки  одесских  репортеров  и  ушел  к себе  на
Черноморскую.
     Черный ветер задувал с оловянного моря. Угрюмые занавески дождей висели
над  ним.  Листья акаций уже не плавали по  чистым лужам, а давно  утонули в
них. Теперь они  лежали  под  водой  на  плитах  тротуаров  желтыми гниющими
пластами. Только мокрый плющ поблескивал на огородах и говорил о жизни.
     Я пошел к морю,  к  Аркадии. Пустыня воды мерно колебалась  и  бесшумно
набегала на размытые пески. Вся угрюмость, весь неуют осеннего моря  вошли в
сознание сложной и холодной тоской. Я не сопротивлялся ей.
     В который раз я представил себе свою жизнь. Я перебирал ее год за годом
и  вдруг понял, что всему моему раздерганному противоречиями  прошлому может
дать смысл и силу, значение и оправдание только будущее.
     Может быть, будущее отберет из этой жизни, из множества пережитого все,
что  освещено  и  согрето подлинной человечностью  и поэзией, и  поможет мне
соединить эти  отрывочные звенья моей жизни в  цельный рассказ.  Кто  знает,
может быть,  этот рассказ  будет  нужен людям,  а не  только  мне самому,  и
поможет  им пробиваться  через  цепкое  ненастье  к далекой  и ослепительной
полосе чистого неба.
     Кто знает? К той полосе, что сейчас уже медленно разрасталась над морем
на  юге, обещая выпустить из облачного  студенистого плена солнце приморской
осени.
     За ночь полоса  ясного неба разошлась, и  утром я увидел из окна  своей
комнаты неправдоподобно синее море.
     Дул слабый, но  жгучий норд-ост. Он, как всегда,  принес холод, чистоту
неба  и  воздуха.  Сухая  трава  покрылась  инеем  и  качалась  под  ветром,
поблескивая  и звеня. Прибой тяжело  и лениво облизывал  прибрежные  скалы и
оставлял на  них белую корку льда. Ветер срывал с  морских валов густую, как
сбитый белок,  соленую пену. Клочья ее  дрожали и  шевелились  на берегу,  и
легко было поверить древним эллинам, что из этой пены родилась нечеловечески
прекрасная богиня Афродита.
     Мои  праздные мысли об этом прервал  тяжелый пушечный гром.  Он как  бы
прихлопнул город железной лапой.  От этого выстрела весь санаторий зазвенел,
как  рассохшийся  шкаф со  стеклом. С крыши упала  со  звоном и  рассыпалась
черепица.
     Потом послышался второй удар, третий, четвертый...
     Стрелял  французский  крейсер,  стоявший  на  рейде.  Стрелял в  степь.
Снаряды  проходили  над городом  и рвались так далеко, что звук разрывов  не
доходил до Одессы.
     В окно я увидел,  как  с улицы ворвался во двор  "Яша на  колесах".  Он
открыл дверь  на  лестницу  и  крикнул снизу, наполняя  гулом  своего голоса
пустой санаторий:
     -- Большевики прорвались у  Тилигульского лимана! Подходят к Куяльнику.
Конец!
     Куяльник был в нескольких километрах к востоку от Одессы.
     Яша вбежал  ко  мне в комнату. Пришел  Назаров. Яша  кричал, что  белые
бегут без единого  выстрела, что в порту  --паника, что  французский крейсер
бьет  в степь наугад и что  нужно немедленно  захватить  самое  необходимое,
сложить  маленький чемодан  и  идти в  порт. Там  уже  началась  посадка  на
пароходы.
     -- Ну и что же,-- сказал я  ему.-- Идите. Это -- дело вашей совести. Но
я  считаю, что никогда и ни при  каких  обстоятельствах нельзя  бросать свою
страну. И свой народ.
     --  Да,-- добавил  Назаров.-- Жизнь  вне России не имеет никакой цены и
никакого  смысла. А если ваша жизнь,  Яша,  уж так драгоценна,-- не знаю для
кого,-- так бегите, черт с вами.
     -- Глупости! --  пробормотал Яша  и  покраснел до того, что на глазах у
него выступили  слезы.--  Все бегут.  Это меня засосало.  Ну, конечно же,  я
никуда не уеду.
     Решения в  то  время требовали быстроты.  Одна  минута колебания  могла
исковеркать всю жизнь или спасти ее.
     Яша остался. Он бурно радовался тому, что ни о чем уже не надо думать и
не надо колебаться.  Он даже вскипятил  чай, мы наспех выпили его и пошли  в
Александровский сад.
     В этом  саду стояла над обрывом старинная  аркада. Оттуда сверху хорошо
был виден весь порт и все, что в нем творилось.
     Я долго  потом  не мог  отделаться от гнетущего ощущения,  будто я  уже
видел на картине  какого-то беспощадного художника это гомерическое бегство,
эти рты, разорванные криками о помощи, вылезающие из орбит глаза, зеленые от
ужаса лица,  глубокие  морщины близкой смерти, слепоту  страха,  когда  люди
видят  только  одно  --  шаткие  сходни парохода  со  сломанными  от  напора
человеческих тел перилами, приклады солдат над головами, детей, поднятых  на
вытянутых   материнских   руках  над  обезумевшим  человеческим  стадом,  их
отчаянный  плач,  затоптанную   женщину,  еще   извивающуюся   с  визгом  на
мостовой...
     Люди  губили друг друга, не давая сластить  даже  тем, кто дорвался  до
сходней и  схватился за поручни. Несколько рук  тотчас  вцеплялись в  такого
счастливца, повисали на  нем. Он рвался вперед, тащил  за  собой  по  сходне
беглецов, но тут же срывался, падал вместе с ними в море и тонул, не в силах
освободиться от своего живого и страшного груза.
     Все  портовые спуски были  забиты людьми. Казалось,  что ограды  и дома
трещат от их  напора и  вот-вот  поддадутся и рухнут. Это было бы спасением,
конечно, но дома из шершавого камня не поддавались. Только беспрерывный звон
стекол и треск дерева говорили о том, что людей вдавливают в окна и двери.
     Растоптанные  чемоданы,  узлы  и корзины  ползли  под  ногами  людей по
спуску, как уродливые живые существа. Вещи вываливались из них, цеплялись за
ноги, и  люди тащили за  собой женские сорочки и кружева, детские  платья  и
ленты. Мирные эти вещи еще усугубляли трагический вид бегства.
     Над всеми портовыми спусками висела отвратительная морозная пыль.
     Офицеров и солдат толпа затерла, разъединила, и только  бурки кавказцев
метались  в гуще людей  черными колоколами, мешая их  владельцам бежать. Они
сбрасывали их, и  бурки, как черные  ковры, как бы сами по себе колыхались и
плыли к порту.
     Над  мостиком одного из пароходов вырвалась к серому небу струя пара, и
раздался дрожащий  густой  гудок.  Тотчас, подхватив этот гудок закричали на
разные голоса все остальные пароходы. То были прощальные отходные гудки.
     Они  прозвучали как отходная  людям, покидавшим отечество, отказавшимся
от  своего народа,  от  русских  полей  и лесов, весен  и  зим, от  народных
страданий и радостей, отрекшимся от прошлого и настоящего, от светлого гения
Пушкина и Толстого,  от  великой сыновней любви к каждой травинке,  к каждой
капле воды из колодца простой и прекрасной нашей земли.
     Кавалеристы на конце мола стояли все так же неподвижно.
     Конвоировавший пароходы  миноносец дал  два  выстрела. Две  бесполезные
шрапнели  разорвались  над  городом  жидким  дребезжащим  звоном.  Это  было
последнее прости родной земле.
     Советская артиллерия не ответила. Люди  стояли  на молах, на бульварах,
на обрывах над морем и смотрели, как  в дыму и мгле тускнели, уходя, тяжелые
туши пароходов. В этом молчании победителей был тяжкий укор.
     Пароходы исчезали в  тумане. Северный ветер  норд-ост как бы перевернул
чистую  страницу. На ней должна была начаться  героическая история России --
многострадальной, необыкновенной и любимой нами до предсмертного вздоха.


     1956

Популярность: 54, Last-modified: Wed, 31 Jan 2001 16:44:04 GMT