Московский рабочий
                                 1987

     Стрелкова И. И.
     Избранное. - М.: Моск. рабочий, 1987.
     В книгу  избранных произведений известной московской писательницы
Ирины Стрелковой включены ее лучшие рассказы  и  повести,  такие,  как
"Похищение  из  провинциального  музея",  "Знакомое лицо",  "Рок семьи
Козловых",  "Три женщины в осеннем саду", "Плот, пять бревнышек" и др.
Их герои - рабочие, сельские механизаторы, ученые, учителя, художники,
пенсионеры  и  конечно  же  подростки,  к  которым   Ирина   Стрелкова
испытывает чувство давней глубокой привязанности.

      OCR: Андрей из Архангельска




     Вы, наверное,  замечали,  что самые интересные люди - те, которые
великолепно знают то,  о чем говорят.  Очевидцы,  участники,  знатоки,
словом, люди бывалые.
     Прежде чем  стать  писателем,  Ирина Ивановна Стрелкова много лет
работала журналистом, много ездила и нередко подолгу дружила с героями
своих  очерков  и  корреспонденций.  Она  писала  не  очень много,  но
написанное ею имело непреходящее достоинство правды. Потому что правда
- это не просто зачерпнутая из моря повседневности его малая часть,  а
как бы выпаренные из этой воды кристаллы соли.  И  это  помогло  Ирине
Стрелковой  стать  писателем  и  в  значительной  мере  определило  ее
литературное лицо.
     Замечательный мастер  рассказа  Сергей  Петрович  Антонов писал в
предисловии к одной из книг Ирины Стрелковой,  что она  отлично  знает
жизнь   и   имеет   терпение   "пристально,  внимательно  и  неустанно
вглядываться в ее таинственные глубины".
     Ирина Ивановна,    как   все   настоящие   прозаики,   интересный
собеседник.  О чем бы она  ни  рассказывала  -  в  личной  ли  беседе,
выступая  ли на собрании - ее хочется слушать.  Потому что говорит она
всегда только о том,  что досконально знает по  собственному  опыту  и
впечатлениям и что ее глубоко волнует.
     И еще одна важная  особенность  Ирины  Стрелковой  как  писателя,
происходящая от ее потребности быть как можно ближе к правде жизни: ее
больше всего привлекают те люди, которых в жизни большинство. Рабочие,
шоферы,  сельские механизаторы,  учителя,  сотрудники районной газеты,
незнаменитые ученые,  так сказать, рядовые труженики науки, священник,
старик инвалид и, конечно, ребята всех возрастов.
     Писательница в полном согласии с правдой  жизни  показывает,  что
люди хорошие и не совсем хорошие, а то и вовсе плохие не отделены друг
от друга подобно противникам на поле  боя,  а  живут  рядом,  работают
вместе,  подчас  принадлежат к одной семье.  И почти в каждом человеке
умеет открыть писательница  ту  непотерянную  неотмершую  часть  живой
души,  что способна откликнуться на любовь и доверие,  ответить добром
на добро, заговорить голосом пробудившейся совести. И к каждому своему
читателю  обращает  она  вопросы,  которые  ставит  перед  ее  героями
непростая,  нередко суровая к  людям,  оборачивающаяся  к  ним  своими
теневыми сторонами действительность.
     В популярнейшем  жанре  детектива  написаны   Ириной   Стрелковой
повести "Похищение из провинциального музея",  "Знакомое лицо" и др. В
традиционной для жанра роли "сыщиков"  действуют  независимо  друг  от
друга  бывшие  одноклассники  -  следователь  милиции  Николай Фомин и
заместитель директора краеведческого музея в  небольшом  северорусском
городке Путятине Володя Киселев.
     Фомин ведет расследование по долгу службы.  Иное дело Киселев.  В
расследование каждый раз его втягивает не любопытство,  не самолюбивое
желание проверить свои способности,  а стечение  обстоятельств.  Он  и
хотел бы уклониться от участия в розыске, но не такой у него характер,
чтобы остаться в стороне,  когда ему кажется,  что он мог бы  найти  и
разоблачить  преступника.  Тем  более  что  его  способности ученого -
способности искать и открывать новое,  неведомое - явно сродни таланту
"сыщика" в лучшем смысле этого слова.  И немудрено, что именно Киселев
и достигает удачи там,  где по долгу службы должен был блистать только
Фомин.
     Нужно сказать,  что в провинциальном детективе  Ирины  Стрелковой
само  по  себе  преступление  не  играет значительной роли.  Читателей
захватывают не только острый сюжет,  сложные и  неожиданные  перипетии
поиска,  но  и  характеры  Фомина  и Киселева,  так не похожие один на
другой,  и  вся  жизнь  городка  Путятина,  где  происходят  описанные
события.
     Ведь помимо главных  героев  читатель  встретит  здесь  множество
других интересных персонажей - и взрослых,  и подростков,  и маленьких
ребятишек,  -  на  характеры  которых  накладывает  резкий   отпечаток
своеобразный    быт   маленького   городка,   где   новое   причудливо
переплетается со старым не только в архитектуре.
     И здесь  писательница  интересна  более  всего не вольным полетом
фантазии,  а доскональным,  дотошным,  кропотливым  знанием  подлинной
жизни людей.
     Читаешь рассказы или повести Ирины Стрелковой и невольно  думаешь
- а может,  и правда,  жизнь,  судьбы человеческие,  увиденные в упор,
изученные,  понятые,  и есть самая увлекательная и волшебная сказка на
свете.

                                                         Игорь МОТЯШОВ




                             Такие пироги

     Как-то утром  Алексей  Александрович  услышал  за  окном   легкое
приятельское  постукивание.  По  крытому  железом  подоконью скакала и
тюкала  клювом  чистенькая  синичка,  заглядывала  в  комнату  черными
бусинками  глаз.  Алексей Александрович шевельнулся и спугнул синичку.
Ничего,  опять прилетит.  Он пошел на  кухню,  отрезал  кусочек  мяса,
отворил  окошко  и  привязал  мясо  бечевкой  к  кольцу.  У  него  там
специально  было  прилажено  кольцо  для  такой  надобности.   Как   и
большинство  москвичей,  Алексей  Александрович  не уважал разжиревших
голубей,  сочувствовал  чумазым  воробьям  и  каждую  осень  заботился
привадить  к  своему  окошку  синиц.  К синицам он испытывал суеверные
чувства и потерял бы покой, если бы они перестали к нему летать.
     Появление первой  синички означало,  что в Москве глубокая осень,
Алексею Александровичу пора в привычную  дорогу.  В  тот  же  день  он
поехал на Савеловский вокзал. Старый его приятель Савелий в отличие от
других московских вокзалов не рос  ни  вширь,  ни  вверх,  ни  вглубь.
Зеленое с белым здание классической железнодорожной постройки с каждым
годом мельчало и приплющивалось к земле,  Савелию  худо  жилось  между
домами-башнями и многоярусной ревущей эстакадой,  и казалось, что он в
конце концов вовсе уйдет под асфальт, в исторические слои Москвы.
     В кассовом зале,  тесном и неуютном, Алексей Александрович увидел
длинную терпеливую очередь на сегодняшние поезда.  Женщины в платочках
с  золотой искрой и мужчины в основательных костюмах не суетились,  не
склочничали, не пытались пролезть наперед других. Северная глубинка за
день  крепко  уработалась  в  очередях  за  дефицитом,  на вокзале она
отдыхала и чувствовала себя уже дома,  а не в  бегущей  как  на  пожар
нервной Москве.  Разговор шел о покупках, без брюзжания на торговлю, с
деревенской похвальбой - у каждого и деньги есть, и дом полная чаша, а
если чего нету - долго ли съездить в Москву.
     У кассы предварительной продажи очередь всего в несколько человек
разобщенно помалкивала, поглядывала на часы. "Тоже поди провинциалы, а
хотят  выглядеть  москвичами",  -  решил  Алексей  Александрович.  Его
почему-то  раздражали  все  стоявшие  впереди.  Наконец он добрался до
окошечка и потребовал вагон непременно купированный и место непременно
нижнее.  Кассирша  посчитала его запросы личным для себя оскорблением,
однако разглядела,  кто перед ней,  и решила не связываться.  Швырнула
ему  билет и по-дамски фыркнула.  Нижнее или верхнее - все равно поезд
задрипанный,  ночной,  почтовый,  с остановками на каждом разъезде. Но
другие  поезда  - повыше рангом - не ходили в ту сторону,  где Алексей
Александрович родился и рос.
     Дома - едва он взялся за чемоданы - начались обычные разговоры.
     - Я бы на твоем месте поехал только на машине, - посоветовал сын.
- Хочешь, я возьму два дня за свой счет и сам тебя отвезу, для чего, в
конце концов,  своя машина! - Сын хотел этим сказать, что всегда готов
отблагодарить отца за подаренные "Жигули",  однако настаивать на своих
услугах не собирался.  Он знал,  что Алексей Александрович  все  равно
поступит   по-своему,   поедет   в   родную   глухомань  непременно  с
Савеловского, идиотским ночным поездом.
     Жена относилась  к осенним поездкам Алексея Александровича далеко
не так равнодушно, как сын.
     - Опять   Савеловский!   Опять  ночью!  Там  и  днем  не  найдешь
носильщика!  - Несмотря на все неудобства, жена горит желанием поехать
с Алексеем Александровичем в его родной город.  Получив категорический
отказ,  она ходит с видом смертельно обиженной и несчастной,  что  ей,
впрочем,  не мешает предлагать свою помощь в укладке чемоданов. Однако
Алексей Александрович всегда укладывается в эту поездку сам, запершись
на  ключ  в кабинете.  Жене остается неизвестным,  чем он набивает два
чемодана из превосходной черной кожи. Она готова заподозрить бог весть
что,  ее небогатая фантазия рисует какую-то прежнюю любовь или позднюю
страсть к сдобной провинциалке.  Жена молчит и дуется, ссора назревает
и  наконец  прорывается  в  тот  момент,  когда  чемоданы  вынесены  в
прихожую.
     - Я провожу! - жена самоотверженно хватается за один из чемоданов
и не может оторвать от пола.
     - Ни  в  коем  случае!  - Алексей Александрович снимает с вешалки
кожаное пальто,  нахлобучивает финскую кепку с наушниками и берется за
чемоданы.  Жена  закатывает  истерику,  он  выносит чемоданы к лифту и
захлопывает дверь,  толсто обитую дерматином,  выстеганным, как ватное
одеяло. Внизу его ждет заказанное такси.
     Савелий залит мертвенным зеленым светом.  Столичная публика течет
направо,  к  автоматическим кассам и пригородным электричкам.  Алексей
Александрович,  согнувшись под  тяжестью  чемоданов,  бредет,  тормозя
поток глубинки, вечно боящейся опоздать на поезд. Его обгоняют с обеих
сторон.  Только обремененные огромными рюкзаками пассажиры в  болотных
сапогах  и непромокаемых куртках движутся,  как и он,  не спеша.  Увы,
путешествие к истокам сделалось за последнее  время  повальной  модой.
Алексей   Александрович  неприязненно  косится  на  раздутые  рюкзаки,
прорисованные  округлостями  консервных  банок,  на  удочки  и  ружья,
зачехленные в брезент.  У него нет ничего общего с искателями простоты
и тишины,  его возмущают их  зеленые  болотные  доспехи  и  неопрятные
рюкзаки.  Все это ненатурально, напоказ, без должного уважения к своим
родным деревням,  к отцам и дедам,  не имевшим возможности покупать  и
носить приличную одежду. Сам Алексей Александрович не позволил бы себе
одеться в эту поездку иначе хоть на йоту, чем он одевался в Москве.
     Купированный вагон снаружи ничем не отличается от других вагонов.
Те же изношенные  стенки,  те  же  на  окнах  полосы  грязи  от  давно
прошедших  дождей.  Только  посадка тут не заполошная,  вполне чинная.
Проводница даже помогает Алексею Александровичу впихнуть  на  площадку
чемоданы.
     - Господи! - удивляется она. - Что у вас там?
     - Книги!  - отвечает он, ставя ногу на ступеньку. Это его обычный
ответ.  На самом деле в одном из чемоданов  у  него  валюта,  сотни  и
тысячи в денежных единицах разных стран.
     В своем купе Алексей Александрович обнаруживает троих бородачей в
болотных  доспехах.  Сухо  здоровается  и убирает валютный чемодан под
нижнюю полку.  Другой чемодан он вдвигает под столик, снимает и вешает
на плечики кожаное пальто, цепляет на крючок финскую кепку с ушами. На
бородачей Алексей Александрович сразу же произвел самое  отрицательное
впечатление,  как  и они на него.  Но надо ужиться,  и бородачи делают
первый шаг.
     - Давайте  закинем  ваш  чемоданчик  наверх,  -  и  уже тянутся к
чемодану под столиком, в порядке услуги пожилому соседу.
     - Благодарю,  мне удобней,  чтобы он стоял здесь, - сухо отвечает
Алексей Александрович.
     "Ну и тип! - написано на лицах бородачей. - Впрочем, черт с ним".
Они лезут в рюкзаки,  выставляют на  столик  батарею  темных  бутылок,
выкладывают замасленные пакеты.
     - С нами пивка?
     - Благодарю,  -  Алексей  Александрович  подкрепляет  свой  отказ
соответствующей мимикой.  И конечно, не отодвигается от столика, чтобы
дать  им  посидеть  с  комфортом.  А  то  они  и  всю  ночь  просидят,
проболтают.  Алексей  Александрович  достает  свою  толстую   записную
книжку,  вытаскивает из петельки золотую ручку. Бородачи косят глазами
на шикарную ручку,  однако им  и  в  голову  не  придет,  что  она  не
позолоченная,  а  на  самом  деле  золотая,  высшей пробы,  подарок от
человека, для которого это совершенный пустяк, мелочь.
     В Москве  Алексей  Александрович был по горло занят до последнего
часа и не успел составить четкое расписание на неделю  вперед,  а  без
расписания  он  жить  не привык.  Time is money,  говорят капиталисты,
умеющие делать деньги.  Значит,  завтра в 12 часов  он  отправится  на
кладбище,  в  2 часа обед с Анатолием Ивановичем,  затем обстоятельная
беседа.
     Поезд вырвался   из   московских   теснин,   потянулись  убранные
почернелые поля под осенним хмурым небом, северное мелколесье, поселки
из одинаковых домиков, новые фермы из сборного железобетона, брошенная
в  полях  техника.  Алексей  Александрович  рассчитал  по  часам   всю
следующую неделю, аккуратно завинтил колпачок золотой ручки, спрятал в
карман  записную  книжку.  Соседям  он,  конечно,  задал  неразрешимую
загадку.  Кожаное  импортное  пальто,  роскошные  чемоданы,  добротный
костюм,  белая рубашка с безукоризненным галстуком. Ломают головы, кто
он.  Моряк-китобой,  едущий на побывку в родимую деревню? Председатель
передового колхоза, гостивший за рубежом для обмена опытом? Подпольный
миллионер?  Алексея  Александровича  слегка  забавляют  их недоуменные
взгляды.  Сам-то он видит  соседей  насквозь.  Интеллигенты  в  первом
поколении,  работают в каком-то НИИ,  едут в деревню,  где у одного из
них живет мать,  под пиво  загрустили  об  оскудении  земли,  оплакали
гибнущие малые деревеньки. Все давно известно, ничего нового.
     С грохотом   откидывается   дверь   купе,   давешняя   проводница
расшвыривает    по    полкам    комплекты   запломбированного   белья.
Отечественный сервис. У нас, слава богу, нет прислуги, у нас каждый на
своем  месте  начальник.  Белье  серое,  дурно  пахнет и,  разумеется,
влажное. Алексей Александрович ни разу не получал в этом ночном поезде
сухие  простыни.  Поэтому  он  без лишних разговоров отдает проводнице
рубль и начинает стелить  постель.  Бородачи  вступают  в  полемику  с
проводницей, требуют другое белье.
     - Вот народ!  - удивляется проводница.  - Не хотите,  унесу. Одну
ночь  можно  и  без постели.  - И вместо того чтобы,  оставив за собой
последнее слово,  хлопнуть дверью,  она  приходит  на  помощь  Алексею
Александровичу, неловко запихивающему комкастую грязно-голубую подушку
в мокрую наволочку.  - До чего безрукие  стали  мужики!  -  проводница
ловко  и  аккуратно  расстилает простыню,  подтыкает под тощий матрац,
даже  умудряется  взбить  комкастую  подушку.  Взяла  вот  и  пожалела
скромного человека, а нахалов тем самым поставила на место.
     Бородачам подброшена  еще  одна  дежурная  тема.  Трясут  мокрыми
простынями и рассуждают о преимуществах западного сервиса. Уж там-то в
поездах!..  А  в  самолетах!..  Алексея  Александровича  забавляет  их
осведомленность в том, что подают на завтрак в американских лайнерах и
что в японских,  какую еду и какие напитки.  Принесут даже таблетку от
головной  боли,  а  в  японском  самолете и специальную повязку,  если
кому-то мешает свет. Все это выкладывается вкусно и с апломбом бывалых
путешественников, а ведь собрано по крохам, из вторых рук, из кино, из
статей о контрастах капитализма.  Ездили бы сами -  право,  меньше  бы
знали.
     Ночью поезд идет  черепашьим  шагом,  останавливается  у  каждого
столба.  Дерматиновая  штора  сломана и отвисла,  фонари засвечивают в
окно,  блики  мокрые  и  дрожат.  По  коридору  беспрестанно  топочут,
чемоданы стукаются о стенки и двери. Кому-то сходить в ночь и слякоть,
куда-то ехать  по  российскому  бездорожью  или  маяться  до  утра  на
маленькой  станции,  на  жесткой лавке,  вспоминая уют и тепло вагона.
Какие-то люди с криком бегают  вдоль  состава.  Слышно,  что  тут  нет
перрона,    под   ногами   гремит   насыпь   из   гравия.   Российская
железнодорожная паника.  Поезд толкнулся,  покатил,  в коридоре вагона
шаги новых пассажиров, проводница дубасит в двери купе по соседству.
     В такой обстановке не уснешь,  тем более на сырых  простынях,  но
Алексей  Александрович  не мается,  как при бессоннице,  не вертится с
боку на бок.  Ночной задрипанный  почтовый  поезд  врачует  его  душу,
снимает  накопившуюся  раздражительность,  гонит  прочь все мелочное и
суетное.  Он видит себя студентом, возвращающимся из дома в Москву. От
города  до  станции  тридцать  километров  с  гаком,  ему повезло,  он
забрался в кузов попутного грузовика,  скорчился за  кабиной,  укрылся
брезентом.  На  станции  он  поспал с часок на скамейке,  потом пришел
поезд,  билетов нет и никогда не было,  он привычно бегает от вагона к
вагону,  вот поезд тронулся,  теперь надо дать ему разогнаться и тогда
уж вскочить на вагонную ступеньку.  На ходу не столкнут,  повисишь,  и
пожалеют,  пустят в вагон,  в благословенное густое тепло,  на верхнюю
багажную полку,  где растянешься и уснешь, положив под голову чемодан,
пахнущий  мамиными  пирожками.  Господи,  как сладко он спал в молодые
годы в этом самом поезде,  не поддающемся никаким переменам. А сегодня
можно и не поспать, можно полежать, подумать о жизни.
     Алексей Александрович отправляется в свою юность,  в  отчий  дом,
где  честно  прожили  свой  век несколько поколений Кашиных.  Каменный
домишко в три окошка на улицу.  Русские классики в черном  от  времени
книжном шкафу с резными колонками,  стулья с высокими спинками, часы с
боем,  фисгармония.  Все вещи в доме прочны и вечны,  правила заведены
однажды  и  навсегда,  ни  о  чем  не  надо  просить,  а  уж тем более
напоминать - все делается само собой с полным  пониманием  привычек  и
вкусов  каждого.  Отец  Алексея  Александровича восторженно преподавал
литературу,  копировал маслом - и вполне недурно  -  портреты  великих
писателей  -  в подарок друзьям,  играл на любительской сцене Сатина и
профессора Полежаева.  Мама ходила на службу в райпотребсоюз, надевала
синие нарукавники,  щелкала на счетах. Ее страстью были цветы: пионы и
георгины,  крупные и яркие,  быть  может,  несколько  тяжеловесные,  в
провинциальном  вкусе,  но  сколько  в них чувствовалось живой жизни и
земной силы.
     В детстве  и  юности Алексей Александрович не знал,  что в семьях
могут быть ссоры,  обиды,  злопамятные счеты.  Это он  увидел,  только
когда  сам  завел  семью.  А  родители прожили всю свою жизнь в полном
согласии,  никогда  и  никому  не  завидовали,  верили,  что   каждому
воздается по труду - если не сразу,  не сейчас,  то потом. "Терпенье и
труд все перетрут" - наследственный девиз Кашиных. О скромности в доме
даже  не  говорилось,  она  присутствовала  во всем обиходе.  Школьные
успехи сына не возбуждали в семье тщеславных проектов.  Считалось, что
ему  самой  жизнью  уготовано стать таким же тружеником-интеллигентом,
как его родители, учителем или врачом.
     Мальчишкой он  сочинил втайне совсем иное будущее.  Когда-нибудь,
скажем через  двадцать  лет,  он  вернется  в  свой  родной  город  из
героической  экспедиции.  На площади перед райисполкомом будет греметь
духовой оркестр,  героя пригласят на трибуну,  он непременно  настоит,
чтобы  вместе  с  ним  поднялись  и родители,  с трибуны будут звучать
хвалебные речи, а потом дадут слово ему, и он ответит на все похвалы с
изумительной простотой.  В мечтах он особо упивался тем, как просто он
будет держаться в своем родном городе.  Сегодня не произойдет  ничего,
хотя  бы  отдаленно похожего на встречу героя из старого кино.  Однако
если бы родители были живы  и  ждали  его  сегодня  в  своем  скромном
домишке,  они бы убедились в его верности семейному девизу.  Все, чего
он достиг, достигнуто трудом.
     Утром Алексей   Александрович  освобождает  себя  от  умывания  в
грязном туалете,  брезгливо облачается в несвежую  рубашку.  Потом  он
загодя выносит чемоданы в тамбур, как и положено пассажиру, слезающему
на крохотной станции.  Поезд плетется в плотном тумане, не видать даже
придорожных столбов, ступени вагона и поручни усеяны крупными каплями.
Холодно.  Алексей  Александрович  поднял  воротник  кожаного   пальто,
опустил  теплые  наушники.  На  площадку  выходит  проводница в теплом
бушлате и тапочках на босу ногу.  Она позевывает,  почесывает ногу  об
ногу, от нее пахнет крепким здоровым телом.
     - Не волнуйтесь,  - покровительственно говорит  она.  -  Слезете,
успеете. Лишь бы встретили.
     Закричал впереди гудок,  вагоны  ударились  буферами,  из  тумана
розово    проступило   здание   станции,   перед   ним   три   фигуры:
железнодорожник в красной фуражке,  шофер  Саша  в  куцей  курточке  и
Анатолий  Иванович в клетчатом пальтеце и всепогодной шляпчонке,  весь
нахохленный то ли от  сырой  погоды,  то  ли  от  того,  что  ему  уже
известно, каким образом поломалась его командировка в Африку.
     - Сроду дальше проезжаем,  - удивилась проводница. - Вас, что ли,
так встречают?
     Алексей Александрович молча улыбается, подбежавший Саша принимает
его увесистые чемоданы и помогает сойти на мокрый хрустящий гравий.
     Поезд исчез в тумане,  УАЗ с красным крестом на  ветровом  стекле
скачет по ухабам в облаке брызг.
     - Нам,  Алексей Александрович,  райкомовские завидуют,  - говорит
Саша,  лихо выкручивая руль.  - Они завязнут, а мы прем хоть бы что. -
Вездеход УАЗ у больницы появился два года назад,  по Сашиным понятиям,
уже неприлично напоминать Алексею Александровичу о сделанном им щедром
подарке, но в то же время надо, чтобы он знал, как ценится его забота.
     Алексей Александрович  сидит  впереди  рядом  с Сашей,  глядит на
дорогу и думает,  что вездеход при здешних хлябях, конечно, необходим.
Анатолий  Иванович  нахохлился  у  него за спиной и молчит.  Он хирург
божьей милостью,  работает смело  и  с  завидной  удачей,  сегодня  он
оперирует  аппендицит,  завтра  ему  привозят  человека с проломленной
головой.  Ну а послезавтра его вызывает районное начальство и  требует
отчета  по каким-нибудь санитарным мероприятиям.  Они тут не понимают,
какая  цена  хирургу   Анатолию   Ивановичу   Сизову.   Зато   Алексей
Александрович понимает.  Никаким дальним странам он Анатолия Ивановича
не отдаст. Сельские врачи из российской глубинки считаются в Минздраве
самыми  подходящими  кандидатами  на работу в развивающиеся страны.  И
Анатолию Ивановичу хотелось подзаработать,  приодеться, купить "Ладу".
Алексей  Александрович не стал его отговаривать:  "А вы подумали,  кто
вас заменит в районе?" Он просто связался с кем надо,  и  командировку
Анатолия  Ивановича  Сизова  на  три  года в жаркую Африку отложили на
неопределенный срок.
     Туман редел,  уплывал  ввысь,  по  обе стороны дороги открывались
знакомые Алексею Александровичу дали. Могучие медные сосны заповедного
леса,  именуемого Казенным.  Барское поместье, дом с белыми колоннами,
старые  липы.  Здесь  теперь  сельская  восьмилетка  с  интернатом,  а
когда-то   Липки   будто   бы   принадлежали   декабристу,  блестящему
гвардейскому офицеру,  разжалованному и  сосланному  на  Кавказ.  Отец
Алексея  Александровича и в книгах искал и переписывался с историками,
но так и не добился причисления владельца Липок  к  списку  героев  14
декабря.  По преданию,  хранившемуся в семье,  разжалованный в солдаты
погиб на Кавказе от пули горца, завещав вольную всем своим крепостным.
Это  завещание  будто бы привез в Липки сопровождавший барина в ссылку
слуга по фамилии  Кашин.  Но  наследники  сожгли  бумагу  и  завладели
Липками.  Сын  того Кашина служил у новых бар камердинером,  а его сын
уже получил какое-то образование и выбился в  конторщики.  В  семейном
архиве  Кашиных  хранилась  карточка  на плотном картоне.  Крахмальный
воротничок,  тараканьи усы,  пуговичные глаза. Лицо предка не выражало
ни  ума,  ни  достоинства,  однако  с  детей этого конторщика начались
Кашины-интеллигенты.
     После Липок  на  дороге стали чаще встречаться машины.  Пассажиры
кургузого автобуса полезли к заляпанным окнам,  стали  указывать  друг
другу на УАЗ с красным крестом.
     - Они вас узнали,  - Саша  включил  мигалку  и  обогнал  автобус,
оттуда улыбались и махали руками,  приветствуя Алексея Александровича.
В детстве не  придумаешь  такого  возвращения  в  родные  места.  Надо
прожить  долгую  жизнь  и  ощутить  вкус  настоящей  известности,  она
начинается тогда, когда тебе надо всеми способами от нее защищаться.
     Саша знает,   какими  улицами  везти  Алексея  Александровича  по
родному городу.  Они  проезжают  по  Советской  площади,  мимо  здания
райисполкома с железным балконом,  с которого в революцию кричали свои
речи уездные Мараты,  мимо старинных  торговых  рядов  с  полукружьями
арок,  мимо  деревянной  трибунки,  с которой,  как всегда,  лоскутами
сходит краска,  наложенная к Первому  мая  наспех,  на  сырое  дерево.
Запущенный   вид   трибунки   умиляет   Алексея  Александровича.  Саша
сворачивает на Пушкинскую,  получившую свое имя в 1899  году  в  честь
столетия  русского  гения,  о  чем  успешно  хлопотал  прадед  Алексея
Александровича,  директор уездного училища.  Оно помещалось здесь,  на
Пушкинской,  в  здании  земской  архитектуры из красного кирпича,  где
теперь средняя школа,  в ней Алексей  Александрович  проучился  десять
лет,  и в ней его отец директорствовал последние годы. Сразу за школой
он видит родные три окошка на улицу и палисадник,  но  вместо  маминых
праздничных   и   ярких   пионов  с  георгинами  под  окошками  торчат
неприхотливые  золотые  шары.  Ни   в   один   свой   приезд   Алексей
Александрович  не  заглядывал  в  этот  дом  и  нынче  тоже не зайдет.
Нынешний дом его родителей на кладбище.
     Больница поставлена   была   сто  лет  назад  очень  красиво,  на
пригорок.  К ней ведет аллея старых берез.  По установленному Алексеем
Александровичем  правилу  ему  не  устраивают  парадной  встречи.  Две
дородные санитарки подхватили его увесистые чемоданы,  играючи понесли
наверх в одноместную палату,  узкую комнату-келью с белеными стенами и
единственным окошком в глубоком проеме,  показывающем метровую толщину
стены.  Здесь  стоит железная больничная койка старого образца,  белая
тумбочка деревенской работы,  такой же стол с одним выдвижным ящиком и
деревянный  умывальник  с фаянсовой чашей в синих старинных цветочках.
Несколько лет назад рядом с этим старым зданием земской  больницы  был
построен  хлопотами  Алексея  Александровича  новый  корпус  со  всеми
современными удобствами, но он по-прежнему приезжает в эту палату.
     Его оставляют  одного,  он  подходит  к окну с массивными рамами,
любуется больничным парком,  вековыми дубами,  посаженными еще  первым
Глаголевым.  Какие  люди  были!  Жили  обыкновенно,  провинциально,  а
действовали,  памятуя истово о будущем, не имели привычки торопиться с
итогами  своих  трудов  и потому сажали не быстрорастущие тополя,  как
делают нынешние озеленители, а выбирали долговечные благородные породы
деревьев,  дуб,  березу,  липу. Мы уйдем, а труды наши останутся. Этим
жили несколько поколений русских медиков  Глаголевых.  Одного  из  них
Алексей  Александрович  часто  видел  в отчем доме.  Сначала за окнами
слышался густой бас,  что-то из оперного репертуара  или  классический
романс,  затем доносилось постукивание трости, известной всему городу,
тяжелой и  суковатой,  свет  заслоняла  крупная  фигура  в  просторной
одежде,  в  разбойничьей  широкополой  шляпе  на  седых буйных кудрях.
Глаголев тростью ударял в ставень,  извещая о своем  приходе.  Алексею
Александровичу было лет четырнадцать,  когда отец однажды послал его к
Глаголеву за нотами:  готовился какой-то спектакль,  в те времена  вся
городская  интеллигенция  музицировала и играла на любительской сцене.
Он прибежал в дом  главного  врача  за  больничной  оградой,  Глаголев
провел его в кабинет, обставленный темной старинной мебелью, увешанный
старыми фотографиями,  среди которых он сразу заметил в  старой  рамке
новую,    светлее    других.   Офицер   в   погонах   военного   врача
сфотографировался возле палатки. Он и был последним в роду Глаголевых,
а  старый  Глаголев,  которого знавал Алексей Александрович,  был в их
славном роду предпоследним. Снимок, поразивший тогда мальчишку и, быть
может,  определивший  его  жизнь,  сейчас хранится в больничном музее.
Военврач Глаголев погиб при бомбежке госпиталя.
     Легкий стук  в  дверь  -  Алексея  Александровича  извещают,  что
истоплена  больничная  банька.  Он  шествует   со   сверточком   через
больничный  двор  к  почернелому  от времени,  вросшему в землю срубу.
Потом,  смыв с себя дорожную усталость, с влажными волосами, с банными
морщинами  на  побелевших  кончиках  пальцев  он  завтракает  у себя в
палате.  Овсянка,  яйцо всмятку,  чай с молоком. И вновь легкий стук в
дверь.  Принесли цветы,  поздние бледно-лиловые астры. Все его правила
здесь известны и все для  него  делается  само  собой,  как  прежде  в
родительском  доме  и  как  никогда  не  делается  в  Москве,  где все
устраивают напоказ, чтобы он видел и ценил.
     Ровно в  двенадцать Алексей Александрович выходит из больницы,  с
букетом бледно-лиловых астр. В дальнем углу больничного, спускающегося
под  гору  парка  есть калитка и ветхий деревянный мостик через овраг.
Тропка  огибает  бетонный  забор  новой  птицефабрики  и   выводит   к
заброшенной   церквушке.   На   облупленной  церковной  стене  Алексей
Александрович обнаруживает нечто новое.  Чья-то  рука  вывела  красной
краской крест и слова: "Спаси и сохрани". На кладбище все по-прежнему,
к осени лопухи достигли  гигантского  роста  и  походят  на  заморские
экзотические  заросли.  Пробираясь  меж  крестов  и сварных пирамидок,
Алексей Александрович привычно отмечает знакомые имена и фамилии.  Его
родители и здесь окружены друзьями.
     Мама и отец умерли в одночасье. У отца начался сердечный приступ,
мама позвонила по телефону в больницу. Врач выехал без промедления, но
ему никто не открыл,  пришлось  будить  соседей  и  взламывать  дверь.
Алексею   Александровичу   рассказывали,  что  маму  нашли  лежащей  в
коридорчике,  где телефон.  Она успела позвонить в  больницу  и  упала
мертвой. Отец умер в постели, в ногах у него нашли грелку, еще теплую.
Значит,  мама сначала приготовила грелку,  а потом пошла  к  телефону.
Весь  город  говорил,  какой прекрасный конец судьба подарила Кашиным.
Умерли как жили - душа в душу.  За год  до  смерти  родителей  Алексей
Александрович приезжал к ним с твердым намерением забрать их в Москву,
но они заявили, что никуда не поедут, и оказались правы - лежат теперь
в родной земле.
     Алексей Александрович заходит в ограду,  кладет цветы на  двойную
могилу.  Холмик обложен дерном,  в головах - куст сирени, вдоль ограды
георгины,  мамина память.  И врыта в землю  скамеечка.  Несколько  лет
после  смерти  родителей Алексей Александрович не наведывался в родной
город,  каждый год собирался,  но не отпускали дела.  Потом  он  вдруг
спохватился,  заспешил,  но  застал  на  кладбище  все  уже устроенным
чьими-то руками.  Сначала ему захотелось поставить  родителям  дорогой
памятник,  договориться с хорошим скульптором,  ведь есть возможность,
есть деньги.  Нехорошо оставлять тут  дешевенькую  плиту  из  местного
камня,  обработанного  грубо  и  некрасиво.  Но  Алексей Александрович
побоялся тревожить тихую могилу.
     Он опускается на скамью, произносит негромко и явственно:
     - Это я,  пришел с вами поговорить.  - И  действительно  начинает
говорить  с  мамой  и  отцом  так,  словно бы они не лежат глубоко под
землей,  а глядят на него из  выси,  откуда  им  видно  все,  чего  он
добился.  И  его  Кашинка,  и  триумфальные  поездки  по  всему миру с
"операцией Кашина",  и многое другое,  чем они могут гордиться. Ощущая
их  близкое  присутствие  и  внимание,  Алексей  Александрович говорит
долго,  выговаривается до конца,  в чем-то кается...  Мерно  звучит  в
кладбищенской тишине его негромкий голос.  Он, конечно, вспоминает и о
прошлом,  о детстве, но немного, потому что о том было говорено с ними
вживе, а здесь надо сказать о новом, недавнем, чем еще не делился, что
накопилось за год.  С кладбища он уходит с просветленным лицом, у него
словно бы прибавилось сил для того дела, ради которого он ездит каждый
год в родной город.
     Ровно в  два Алексей Александрович обедает с Анатолием Ивановичем
в кабинете  главного  врача  на  втором  этаже  нового  корпуса.  Обед
больничный  - перловый супчик,  котлета,  компот из сушеных яблок.  За
таким меню хозяину не приходится  потчевать,  а  гостю  хвалить.  Обед
проходит  в молчании.  Одна из стен кабинета служит больничным музеем.
Фотографии  Глаголевых,  врачебные  дипломы,  стетоскопы,  потрепанный
кожаный  саквояж,  суковатая  трость,  памятная Алексею Александровичу
фотография   военврача,   фронтовая   медаль,   старинные    врачебные
справочники,  книжка  Чехова  с дарственной надписью,  медаль в память
войны 1853-1856 годов, полученная первым Глаголевым...
     Анатолий Иванович   перед   самым   обедом   получил   письмо  от
однокашника по медицинскому  институту,  не  стал  его  распечатывать,
заведомо зная,  что там написано,  и поспешил убрать в сейф.  У него и
без этого неприятного письма настроение прескверное.  Минздрав темнит,
командировка в Африку отложена, и причина тут может быть только одна -
вмешательство Алексея Александровича Кашина,  открывающего  ногой  все
высокие  двери.  Кто  ему  дал  право  распоряжаться  судьбой  другого
человека?  Надо объясниться напрямую,  но сейчас  не  время,  Анатолию
Ивановичу   прекрасно   известно,  что  произойдет  сейчас  и  сделает
невозможным полное выяснение истины.
     Санитарка уносит  поднос  с посудой и возвращается торжественно с
одним из чемоданов Алексея Александровича,  с тем самым,  который он в
вагоне  упрятывал  под  свою полку.  Чемодан водружается на письменный
стол,  Алексей Александрович  достает  из  кармана  блестящий  ключик,
прицеливается   к   чемоданному   замочку.  Анатолий  Иванович  нервно
облизывает губы.  Столько раз виденный,  знакомый до последней  мелочи
спектакль,  а  равнодушно  глядеть  нельзя.  Алексей  Александрович не
торопится,  напряжение  растет.  Он   вспомнил,   что   сначала   надо
расстегнуть ремни,  один,  другой...  Наконец ключик вставлен в замок,
легонечко прокручен. Теперь другой замок. Алексей Александрович прячет
ключик  в  карман  и  взглядывает  на  Анатолия  Ивановича,  до какого
напряжения он доведен.  Посеревшее от волнения лицо Анатолия Ивановича
начинает дергаться. Алексей Александрович этим чрезвычайно доволен, он
широким жестом опускает свои большие белые  руки  на  замки  чемодана,
одновременно выщелкивает замки и эффектно откидывает крышку.
     Вот она,  его валюта, доллары, фунты, марки, иены. Его поездки за
границу,  его  известность,  его воловий труд в операционной.  Чемодан
набит   заграничными   броскими   упаковками.    Дорогие    лекарства,
инструменты,  приборы... Алексей Александрович подсучивает крахмальные
манжеты и начинает выставлять на стол коробки и коробочки,  поясняя их
назначение.
     В завершение  из  чемодана   извлекаются   простенькие   футляры,
оклеенные   дерматином.   У   Алексея  Александровича  есть  в  Москве
мастер-виртуоз, они вместе создают уникальные инструменты.
     - Вот  эта  штучка,  -  Алексей  Александрович раскрывает один из
футляров, - есть пока только у меня и теперь, значит, у вас.
     Анатолий Иванович  со священным трепетом разглядывает нехитрую на
вид "штучку".  Все обиды забыты,  он счастлив,  он влюблен  в  Алексея
Александровича, как мальчишка. Кидается к письменному столу, выгребает
из ящиков свои записи.
     - На  "операцию  Кашина"  у нас только один,  - Анатолий Иванович
подает Алексею Александровичу историю болезни, рентгеновские снимки. -
Тракторист. Лежит у нас с весны.
     - Вот вы и сделаете операцию,  - объявляет Алексей Александрович.
-  И  не спорьте,  прекрасно справитесь.  Я буду у вас ассистентом.  -
Анатолий Иванович пытается что-то возразить,  но Кашин  и  слышать  не
хочет.  -  Вы  же знаете!  Не первый раз нам вместе работать.  Здесь я
такой же сельский хирург,  как и вы.  Наше дело такое,  кого привезут,
мы, сельские хирурги, должны уметь все.
     Ради этого Алексей Александрович и ездит в  родной  город  каждую
осень,  никому  в Москве не признаваясь,  чем он занимается ненастными
днями в своем заповедном краю.  А он тут не рыбачит,  не охотится,  не
философствует  за  бутылкой  о гибнущих малых деревеньках и неубранных
льнах,  сгорающих  мгновенно  от  одной  спички.  Он   тут   работает,
оперирует.  Все подряд.  Аппендицит, прободение язвы желудка, черепная
травма.  И никакого барства,  премьерства.  Он и Анатолий  Иванович  -
хирурги равной величины, в чем-то Анатолий Иванович даже повыше. После
операции - крепкий чай, долгий разговор о медицине, о жизни, обо всем.
В  свободное  время  Алексей  Александрович навещает уютных старичков,
обитающих в уютных мещанских домиках, его угощают домашними пирогами и
вареньем,  вспоминают  маму  и  отца.  Несмотря  на ненастье,  Алексей
Александрович обзавелся  здоровым  деревенским  загаром,  несмотря  на
напряженную работу, чувствует себя отдохнувшим. По больничному парку и
городским улицам он прогуливается  с  самодельной  суковатой  тростью,
сшибает  репьи,  ворошит  палую  листву,  с  наслаждением вдыхая запах
прели,  иной раз сидит подолгу на скамейке в парке,  опустив голову на
трость, словно бы выслушивает стетоскопом осеннюю отдыхающую землю.
     Все эти дни в больнице светло и празднично,  как в деревне в пору
сенокоса.  Все стараются наперебой - и врачи,  и сестры,  и санитарки.
Возникает даже какая-то всеобщая  любовь  друг  к  другу  -  отражение
мальчишеской  влюбленности Анатолия Ивановича в Алексея Александровича
и деспотической любви  московской  и  даже  всемирной  знаменитости  к
сельскому  хирургу  из русской глубинки,  которому никогда не уехать в
Африку.  Уж если Алексей Александрович этого хирурга милостью божьей к
себе  в  Кашинку  не  забрал,  то никому другому Анатолия Ивановича не
заполучить - не ждите.
     Присутствие Алексея  Александровича  влияет  и  на  всех больных,
независимо от рода болезней. Они не ссорятся, хотя палаты, как всегда,
переполнены.  Выздоровление идет быстрее. В лесхозе вспоминают о своем
давнем,  невыполненном  обещании  и   присылают   рабочих   расчистить
больничный  парк,  горсовет изыскивает возможности и латает асфальт на
улице, ведущей к больнице.
     Наступает день отъезда.  Алексей Александрович прячет свою трость
под крышу баньки,  там она и пролежит до будущей осени,  если он будет
жив  и  приедет.  Ему кажется,  что потайное место известно только ему
одному, однако на самом деле о нем знает весь персонал, благодаря чему
трость  и  пролежит  в  целости и сохранности у завхоза и только перед
новым приездом Алексея Александровича будет возвращена на место.
     Московский поезд  проходит  станцию  около  полуночи,  российские
тонкости железнодорожного расписания в  том  и  состоят,  чтобы  время
прибытия  и  отбытия  приходилось  всем в тягость.  Однако дежурный по
станции не отправит поезд,  пока  провожающие  Алексея  Александровича
Анатолий  Иванович  и  шофер  Саша  не  подадут знак.  Помахать руками
отъезжающему они не успевают, поезд уже ушел. На обратном пути Саша то
и дело повторяет:
     - Вот человек! Он мне новую резину обещал!
     У Анатолия  Ивановича на душе пусто и тоскливо.  Он думает о том,
что  завтра  же  в  больнице  что-нибудь   приключится,   какая-нибудь
неприятность.  Почему-то  после  отъезда Алексея Александровича всегда
начинаются неурядицы,  ссоры в коллективе,  жалобы больных на сестер и
врачей.  С  неизбежностью  этого Анатолий Иванович уже давно смирился.
Ему и самому нужна разрядка,  он берет  отпуск  на  неделю  и  едет  к
знакомому егерю.  Но уже через день за ним приезжает Саша на проклятом
УАЗе,  которому все хляби нипочем,  и везет в больницу делать  срочную
операцию парню, завалившемуся с трактором в овраг.
     После операции, исход которой еще под вопросом, Анатолий Иванович
идет  к  себе  в кабинет и достает из сейфа письмо,  полученное в день
приезда Алексея Александровича.

     В медицинском институте Анатолий Иванович с первого по  последний
курс дружил с отличным парнем Игорем Клюевым.  Учились в одной группе,
жили в одной комнате,  вместе ездили  на  целину.  Игорь  -  честняга,
открытая душа,  никогда не ловчил и за чужие спины не прятался. Судьба
разбросала  друзей  в  разные  концы   матушки-России   -   одного   в
нечерноземную   глубинку,  другого  на  Курилы.  Благодаря  этому  оба
научились писать письма, что для нашего времени большая редкость. Судя
по  письмам  Игоря,  ему  на  Курилах  сидеть без дела не приходилось.
Оттуда тоже можно ехать в любую  страну,  в  советский  госпиталь,  на
любые  условия  и  любую  неожиданность.  Но  Игорь  никуда уезжать не
собирался,  пока не встретил одну  москвичку,  через  два  года  после
свадьбы  она увезла его в столицу.  Теперь Игорь работает в знаменитой
клинике.
     Его первые московские письма пылали восторгом. Тут тебе не Курилы
- передовой край науки, ежедневно возвращаем людей с того света. Перед
своим  шефом  Игорь  преклонялся.  Умница,  талант,  фигура,  масштаб.
Описывал его внешность, манеры, цитировал любимые словечки шефа. Потом
восторги Игоря поувяли.  В клинике сплошная показуха, шеф - деспот, не
дает хода одаренным хирургам, окружен услужливыми подхалимами. Но если
бы только показуха и деспотизм. В клинику укладывают нужных людей. Вся
Москва об этом знает, но шефу плевать.
     "Новости у нас такие,  - читает Анатолий Иванович.  - Один парень
влетел в кабинет к шефу,  выложил ему всю правду в  глаза.  И  что  ты
думаешь?  Наш шефуня его холодно выслушал и сказал: "Если не нравится,
можете подать заявление об уходе".  Человек проявил характер и положил
на стол заявление. Может, и мне уйти отсюда ко всем чертям, улететь на
Курилы?  Но, понимаешь, работать здесь все-таки интересно. И шеф, черт
бы  его  побрал,  личность,  фигура.  Вчера  он..." - дальше следовало
подробное описание операции, которую шеф провел блистательно. Анатолий
Иванович   несколько   раз  перечитал  описание  операции.  "Да-а-а...
Блестящая работа.  Кто еще так может?  Никто.  Уж мне ли не знать! Я и
сам от него никуда не уйду..." - он перевернул листок.  Что там дальше
новенького?  Дальше Игорь писал  о  том,  что  на  другой  день  после
операции вся клиника судачила, какой подарок получил шеф.
     Игорь Клюев  работает  в  клинике   Алексея   Александровича,   в
знаменитой Кашинке.  Анатолий Иванович не сомневается, что Игорь пишет
чистую правду.  Не  такой  Игорь  человек,  чтобы  передавать  досужие
сплетни.  Все так и есть.  Иначе придется предположить,  что сам Игорь
вдруг  переродился  в  совершенно  другого  человека,  в  полную  свою
противоположность.  Но  этого не может быть,  потому что не может быть
никогда.  Анатолий Иванович верит Игорю.  Да и сам он разве  не  знает
Алексея Александровича Кашина... Очень даже хорошо знает!
     Но для  больницы  и  для  города  эта   сторона   жизни   Алексея
Александровича останется за семью печатями.  Что же касается Игоря, то
Анатолий Иванович много раз порывался написать ему,  где шеф  проводит
свой  отпуск и чем занимается,  но никогда не напишет.  Черт бы побрал
шефа, но это его тайна.
     - Такие  вот  пироги!  -  говорит  самому себе Анатолий Иванович,
комкает письмо Игоря, кладет в пепельницу и подносит зажженную спичку.

                            Вера Ивановна

     Лифт выпустил их,  сдвинул створки,  покатил дальше,  на  верхние
этажи. Валерка протянул руку к кнопке звонка.
     - Не поднимай трезвона, - предупредил Константин.
     - Естественно! - Валерка сыграл на кнопке легонькую трель.
     Они прислушались. За дверью тихо, не доносится знакомое шарканье.
Константин и Валерка переглянулись.  Беспокойство сразу же приоткрыло,
как много у них общего - и во внешности, и в движениях чувств.
     - Еще? - спросил сын.
     - Погоди, - отозвался отец.
     Наконец они  услышали  знакомое  шарканье.  Дверь отворил высокий
старик в щегольской домашней куртке со шнурками.
     - Ты спал?
     - Нет,  нет,  - Всеволод  Степанович  повел  рукой,  призывая  их
убедиться, что он не поднят с постели, а, напротив, давно умыт и одет,
в безупречно белой рубашке.  Под распахнутым воротником изящно повязан
шейный платочек. Всеволод Степанович всегда был щеголем.
     Константин положил в передней,  под вешалкой, свернутые клетчатые
портпледы - мама напомнила о них, когда уже уходили.
     Войдя в комнаты,  они увидели, что еще ни одна вещь не стронута с
места.
     - Ты до сих пор не  начал  собираться?  -  Константин  изобразил,
будто  очень  удивлен,  хотя отлично знал и говорил Валерке по дороге,
что дед,  конечно,  не приступит к сборам без них.  Да и не  след  ему
браться  в  одиночку  за  такое  грустное занятие.  Константин нарочно
поехал к отцу  пораньше  и  взял  на  подмогу  Валерку,  не  видевшего
абсолютно ничего странного - или скандального,  как выразилась Лялька,
- в наконец-то решенном переезде Всеволода Степановича.
     - У меня сегодня с утра голова тяжелая,  никак не приду в себя, -
оправдывался Всеволод Степанович перед сыном  и  внуком.  -  Наверное,
таблетка все еще действует. Я кофе пил - не помогло. Понимаешь, Костя,
с вечера никак не мог заснуть,  а ноксирон принимать  не  хотелось.  Я
считал белых слонов,  белых ослов...  Дотерпел до трех, только тогда с
отчаянья принял ноксирон.
     - Не   понимаю,   зачем   ты  себя  приучаешь  к  снотворному?  -
Константин,  сам того не замечая,  стал в последнее время обращаться с
отцом как с младшим, нуждающимся в советах.
     - Я и не принимаю никогда.  А вчера стал  разбирать  лекарства  в
тумбочке  и  нашел  несколько  таблеток.  Маргарита  Семеновна  иногда
принимала...
     - Я бы тебе посоветовал выбросить. Не стоит приучать организм.
     - Дед, не выбрасывай! - вмешался Валерка. - Ты эти таблетки держи
под рукой, но не глотай. Есть такая штука - психотерапия. Слыхал?
     - Что-то новенькое? - заинтересовался дед.
     Все трое не решались заговорить о переезде.
     - Хотите чаю? - предложил Всеволод Степанович. - Или кофе?
     - Мы позавтракали, спасибо. - Константин ждал, что отец предложит
взяться за сборы,  но отец вместо  этого  предложил  им  сесть  и  сам
опустился в любимое кожаное кресло.
     - Так вот,  я тебе доскажу про психотерапию,  - весело  продолжал
Валерка.  - Самое,  дед,  верное и безвредное средство.  Я проверил на
собственном опыте.  Например,  волокусь на экзамен и  кладу  в  карман
шпаргалку.  Желательно собственного изготовления. Беру билет и глубоко
задумываюсь,  ни капельки не паникуя,  ибо,  на худой  конец,  у  меня
припасена шпаргалка.  Как правило,  она оказывается не нужна,  но дело
свое сделала.  То же самое, дед, и с таблетками. Ты держи в уме, что у
тебя  есть  прекрасное  снотворное,  что  оно  у  тебя  под рукой,  на
тумбочке, и тихо, без паники, засыпай. Секешь?
     - Возможно,  ты прав.  - Всеволод Степанович кидает нежный взгляд
на внука. Валеркина рыжая грива радует дедово сердце своей беззаботной
яркостью.  Мальчишка  весь  в  Елену,  такой  же рыжий и зеленоглазый.
Когда-то рыжим худо жилось,  пальцами  показывали:  рыжий,  конопатый,
убил  дедушку  лопатой,  а  бабушку  кирпичом...  Теперь иные времена,
Валерка отрастил пламенные власы до плеч и с удовольствием рассказывал
деду:  в  школе  его  таскали  к директору по ложному доносу девчонок,
будто он подкрасился хной.
     Валерке наскучило  натянутое  бездействие отца и деда.  Он встал,
вытянул с книжной полки истрепанного дореволюционного Аверченко.
     - Положи на место!  - Константин рассердился. - Сейчас же положи,
и начнем укладываться!  - Он вытащил из кармана и бросил  сыну  связку
ключей. - Спустишься к машине и принесешь коробки.
     - Вас  понял,  -  флегматично  ответствовал  Валерка,   запихивая
Аверченко на место. - А молоток и клещи в этом доме найдутся?
     - Возьми в багажнике, в брезентовой сумке! - распорядился отец. -
И не забудь запереть багажник!
     - Ящик со слесарным инструментом на кухне,  в угловом шкафчике, -
сказал внуку Всеволод Степанович. - А зачем тебе молоток и клещи?
     - Полки у тебя,  дед, классные! Ты погляди, они даже под Гранатом
не прогнулись.  Я таких нигде не видел. Попытаюсь бережно расколотить,
и перевезем к нам.
     - Не  знаю,  удобно  ли...  -  Всеволод  Степанович  взглянул  на
Константина.  - Конечно,  полки недурны.  Я не люблю,  когда книги  за
стеклом,  не  дышат.  В  старину  из таких досок делали полы.  Полтора
вершка.  За всю жизнь не стопчешь. Для полок они, возможно, грубоваты.
И надо сначала узнать, найдется ли там для полок место.
     - Для таких полок?!  - внук  возмутился.  -  Да  ради  них  любой
гарнитур,  любую стенку выкинуть не жалко.  А у нас, кстати сказать, и
нету гарнитуров.  И стенки тоже нету! Мы, дед, не гонимся за модерными
стилями! У нас свой стиль.
     - Валерий! Ты пойдешь за коробками? - напомнил Константин.
     - Иду-у-у!  -  Валерка  с  показным послушанием помчался вниз,  к
машине.
     - Твой  кабинет  мы освободили,  он совершенно пустой,  - сообщил
отцу Константин.  - Ты все устроишь на свой вкус,  как  тебе  удобней.
Конечно,  бери отсюда и полки,  и все,  что хочешь из мебели. Грузовое
такси я заказал на пять часов.  Думаю,  к тому времени  мы  управимся.
Бери все,  что находишь необходимым, вплоть до штор, если к ним привык
глаз...  Впрочем,  шторы не подойдут.  Ты  же  помнишь,  какие  у  нас
потолки...
     - Да, там потолки на полтора метра выше. Эти шторы не годятся.
     - Твой  старый  письменный стол стоит у Валерки.  Можно вернуть в
твой кабинет. Для Валерки он все равно велик.
     - Нет,  зачем  же?  Валерик  привык  к  столу,  а мне этот вполне
годится.
     - Вот и прекрасно.  Кстати,  папа,  возьмись сейчас за свой стол,
выгрузи ящики, а я тем временем упакую все, что в шкафу.
     Константин принес  из  передней  и  разложил  на  полу английские
добротные портпледы,  синие в  белую  клетку,  из  суровой  прочнейшей
ткани,  с  великолепными  кожаными  ремнями.  Портпледы обладали своей
родословной.  Их купил в Петербурге,  в английском  магазине,  молодой
инженер,  только что выпущенный из института путей сообщения. Потом он
уехал на Дальний Восток, женился, перебрался в Москву, у него родилась
дочь,  она  выросла,  вышла  замуж,  родила  двоих детей,  развелась с
мужем...
     Всеволод Степанович  смотрел  на  портпледы,  роняя  на пол листы
вынутой из ящика рукописи.  Боже мой,  как долго живут вещи  в  домах,
куда не проникает вещная болезнь.  Вера Ивановна жалела старье... "Как
ее выбросишь!  - говорила она про какую-нибудь кастрюлю. - Столько лет
верно служила, и на помойку?"
     А Маргарита терпеть не  могла  ничего  вышедшего  из  моды.  "Чем
старше я становлюсь, - приговаривала она, - тем больше люблю все самое
современное".
     Константин распахнул  дверцы  шкафа,  снимал  с  вешалок пальто и
костюмы,  ловко укладывал в портпледы.  Всеволод Степанович  деликатно
покашлял.
     - Вещей Маргариты Семеновны у меня уже нет.  Так,  только мелочи,
на память. Я вчера пригласил Соню и попросил, чтобы она взяла все, что
ей нужно...  То есть не ей  нужно,  а  не  нужно  мне,  что...  мне...
нежелательно  везти  с  собой...  -  Всеволод Степанович запутывался в
пояснениях.
     - Папа,  я  тебя  понял,  -  мягко перебил Константин.  Пояснения
открыли ему причину отцовской бессонницы. - Ты все сделал правильно.
     Примерно год   назад   Константину   позвонила  на  работу  Софья
Семеновна,  сестра Маргариты Семеновны,  и сказала,  что у нее есть  к
нему нетелефонный разговор.  До того они виделись раза три, не больше,
в гостях у Всеволода Степановича.
     - Нельзя ли отложить разговор хотя бы на неделю? - Константин был
занят по горло, предстояли испытания нового изделия их фирмы.
     - Нет, нельзя! - Она была настойчива.
     Константин вспомнил,  что Маргарита Семеновна лежит  в  больнице.
Отношения  между  ним  и  второй  женой  отца  держались  на  взаимной
корректности.  Всеволода  Степановича  радовало,  что  Константин,   в
отличие от Ляльки,  бывает у него дома. Но Маргарита Семеновна вряд ли
обманывалась. Так зачем же вызывать в больницу?
     - Где мы можем встретиться?
     - Где хотите,  - сказала Софья Семеновна с облегчением.  -  Лучше
всего  в  метро.  В семь вас устроит?  - Она предложила встретиться на
"Кировской". Наверняка ей сестра сказала, что он там живет.
     Ладно, на "Кировской", так на "Кировской".
     Малознакомая женщина   с   расстроенным   лицом   передала    ему
всего-навсего   просьбу   Маргариты  Семеновны,  чтобы  он  тайком  от
Всеволода Степановича приехал к ней в больницу.
     "Почему такую  просьбу  нельзя  было  передать  по  телефону?"  -
недоумевал Константин.
     В день  и  час,  назначенные  Маргаритой  Семеновной,  Константин
обязан был присутствовать на совещании у главного конструктора, но он,
конечно,  отпросился  и  поехал  в  больницу.  Никаким,  самым веским,
причинам,  помешавшим ему выполнить ее просьбу,  она бы ни за  что  не
поверила.
     Маргарита Семеновна ждала его в  холле.  Вид  у  нее  был  вполне
здоровый.  Она  здесь  не  лечилась,  а только проходила обследование.
Константин заметил,  что Маргарита Семеновна немного похудела - больше
никаких перемен.  Разве что волосы стали цвета красной меди.  С годами
она красила их в более яркие тона,  но  это  ее  не  старило,  вопреки
общепринятому мнению.
     - Садитесь.  - Маргарита Семеновна  указала  на  кресло  рядом  с
собой.  -  Я вас долго не задержу.  От меня скрывают,  но я знаю,  что
отсюда уже не выйду.  Слушайте меня внимательно. Я вас позвала потому,
что хочу просить.  Костя,  дайте мне слово,  что после моей смерти вы,
дети, возьмете Всеволода Степановича к себе.
     Константин не   знал,  что  ответить.  Дать  обещание  -  значило
подтвердить ее нелепые страхи. Наконец он придумал, что ей сказать:
     - Вы же знаете, как я отношусь к отцу.
     Маргарита Семеновна попросила его ни о чем не говорить  Всеволоду
Степановичу,  даже о том, что ходил в больницу. Но матери Константин в
тот же день передал свой странный разговор с Маргаритой Семеновной.  У
него давно выработалось понимание, что надо и что не надо рассказывать
матери. Этот разговор почему-то не следовало скрывать.
     Последние годы  Константина тревожило здоровье отца,  перенесшего
глубокий инфаркт,  а умерла Маргарита Семеновна, сравнительно нестарая
женщина, никогда не хворавшая.
     ...Валерка вернулся со  стопой  вбитых  друг  в  друга  картонных
коробок  из-под  болгарских  консервов  и  стал снимать книги с полок,
сразу штук по двадцать.
     - Дед,  гляди  и  учись.  Я  с  каждой полки упаковываю отдельно,
готовыми блоками.  Так же буду ставить обратно.  Система, дед, во всем
нужна система, научная организация труда.
     - Смотри не перемудри!  - предупредил Константин.  - Ленивый  все
делает  дважды.  Твоя  научная  мысль всегда направлена на то,  чтобы,
упаси бог, не сделать что-нибудь лишнее, не перетрудиться...
     - Разумеется!  С  древнейших  времен прогресс двигали не те,  кто
любил вкалывать до седьмого пота,  а  те,  кто  соображал,  нельзя  ли
добиться  тех  же  результатов с меньшими затратами времени и энергии.
Дед, я прав?
     - Не  втравливай  меня в конфликт поколений!  - Про себя Всеволод
Степанович одобрил Валеркину систему.  Подтащил поближе пару картонных
коробок  и  стал  без  разбора  перекладывать  в них содержимое ящиков
письменного стола.
     Поглядывая на  сына  и внука,  Всеволод Степанович примечал,  как
умело оба управляются  с  упаковкой.  Вера  Ивановна,  ее  воспитание.
Русский  образованный  человек  должен  любить физический труд и споро
делать какую угодно работу, на то у него голова.
     "Когда я ее видел последний раз? Лет десять назад".
     После разрыва Вера Ивановна  перевелась  в  другой  институт,  но
все-таки прежде иногда случалось встречаться, и она не делала вид, что
его не замечает,  - здоровались вполне дружески.  Потом Вера  Ивановна
вышла на пенсию и исчезла из его поля зрения.
     Когда умерла  Маргарита  Семеновна,  к  нему,  как   правило   по
субботам, стала приезжать Елена, жена Кости. Привозила продукты, супы,
отварное мясо, наводила порядок в квартире, забирала в стирку белье.
     - Мне,  право, совестно, - бессильно протестовал он. - Надо найти
хоть какую-нибудь прислугу.
     - Прислуга?  Где ее найдешь?  Редчайшая специальность! А женщин с
высшим образованием,  как вам  известно,  по  статистике  больше,  чем
мужчин, - отшучивалась Елена.
     Умная женщина,  отлично водит  машину,  фигура  стройная,  как  у
девушки,  но  вблизи видишь морщины у глаз,  отвисшие складки по углам
красиво очерченных губ.  Разве есть у Елены время  следить  за  собой?
Работа,  семья  да в придачу еще свекор-одиночка.  Всеволод Степанович
мучился приездами Костиной жены, но без нее он бы пропал.
     Елена и сказала ему первая:
     - Послушайте, почему бы вам не перебраться на житье в наш дружный
коллектив?  Квадратных метров хватает.  Вы же знаете,  Ляля с Виктором
уезжают на  три  года  в  Индию...  Ей-богу,  перебирайтесь,  Всеволод
Степанович, не пожалеете. Люди мы тихие, интеллигентные. К тому же нас
много,  народ все занятой,  деловой,  никто вас стеснять не будет, при
нашем  многолюдстве  вы  просто  затеряетесь  в густой толпе...  - Она
говорила в своей обычной  манере,  как  бы  не  всерьез,  но  Всеволод
Степанович  понял,  что  ему  сделали  официальное  и давно обдуманное
предложение.
     Понял и сделал вид, будто принял за шутку.
     Потом Костя решительно припер его к стене:
     - Папа,  не  пора ли тебе перебраться к нам?  Ты же сам говоришь,
что тебе неудобно перед Леной. Да и мы все время волнуемся, как ты тут
один.  А  если  что  случится?  Если  приступ?  - Костя помолчал.  - И
Маргарита Семеновна...  Я тебе говорил - она  меня  просила.  -  Костя
выложил  самое  трудное и продолжал как о давно решенном:  - Ты бы мог
занять свой прежний кабинет.  Валерка переберется в Лялькину  угловую.
Кстати,  он  уже затеял ремонт.  Побелил потолок в кабинете и вместе с
Виктором оклеил, полагая, что выбрал обои в твоем вкусе. Ты же знаешь,
папа, как Валерка к тебе относится! Он спит и видит, что ты перебрался
к нам и по вечерам играешь с ним в шахматы.
     Костя так  и  не сказал,  что мать согласна принять в дом бывшего
мужа, но Всеволод Степанович прекрасно понимал - решала она. Ему ли не
знать характер Веры Ивановны! Не она ли подсказала Косте, что говорить
отцу! О Лялькином отношении ни слова, только известие - она с Виктором
уезжает  в  Индию.  Виктора  Всеволод Степанович никогда не видел,  но
Лялькин муж,  значит,  все-таки помог  Валерке  отремонтировать  дедов
кабинет. Умелый, как все в доме, которым правит Вера Ивановна.

     Костя упаковал  оба  портпледа,  отнес  к  дверям.  Туго набитые,
перетянутые  ремнями,  они  там  встали  как  два   стража.   Всеволод
Степанович  нашарил  рукой кожаное кресло,  медленно в него опустился,
отыскал в кармане стеклянную трубочку.
     - Костя...  Валерик...  Погодите...  Послушайте... Зря мы затеяли
переезд. Ах, зря! Как я не подумал! И вас с толку сбил!
     - Опять  за  рыбу  деньги!  -  Валерка  мрачно  уселся  на  полу,
разбросал длинные ножищи в линялых джинсах.
     - Костя... Валерик... Надо отложить! Хотя бы на время! - Всеволод
Степанович старался не глядеть на портпледы, прибывшие за ним.
     - Папа, ты меня удивляешь!
     Ни капельки отец  не  удивил  Константина.  Всегда  был  таким  -
нерешительный, безвольный интеллигент.
     Двадцать лет назад отец в лесу на лыжной прогулке  встретил  свою
Маргариту  Семеновну,  бывшую  чемпионку,  а  затем тренера.  Метался,
колебался,  страдал,  давал клятвы, просил прощения. Он измучил маму и
Костю с Лялькой. Лялька была еще маленькая, двенадцать лет, Константин
учился на первом курсе.  Отцу пришло в голову советоваться по семейным
делам со взрослым сыном,  как мужчина с мужчиной, и он ничего лучше не
придумал,  как назначить встречу в  кафе  на  улице  Кирова,  рядом  с
ветеринарной аптекой.
     У аптеки сидели два индифферентных пса, дог и пудель, ждали своих
хозяев,   ушедших   за  лекарствами.  Оглядываясь  на  псов,  Всеволод
Степанович и Константин вошли в кафе, сели за столик. Надо было что-то
заказать - хотя бы для вида.  Подозвали официантку. Она с ними с двумя
и разговаривать не стала: нерентабельны, за версту видно, что папаша и
сынок.  Подсадила  нетребовательную  малолетнюю  парочку  и  исчезла с
заказом, казалось, навсегда.
     Парень с  девчонкой  егозили  ладонями  по клеенке,  ссорились по
пустякам, изображая для собственного увеселения семейную пару.
     Наконец и они тягостно притихли. Официантка все не возвращалась.
     Константин знал, как должен ответить отцу, если отец спросит его,
сыновье,  мнение.  На  эту  тему  с ним уже говорила мама.  Без хитрых
приготовлений пришла к нему в комнату, села рядом, и они умиротворенно
решили,  как  себя  вести  и  как  подготовить  ко всему Ляльку.  Мама
держалась очень спокойно.
     Давно обдуманный,  четкий  ответ заметно полинял,  пока они ждали
официантку,  пока торопливо  жевали  пересоленный  гуляш,  пили  кофе,
сваренный  в  кастрюле,  плохо  отмытой  после борща.  Достойный ответ
состарился,  зачерствел,  впитал в себя запахи кухни,  пересол гуляша,
свекольный привкус кофе.
     Всеволод Степанович расплатился с ненужной здесь щедростью, и они
вышли на улицу. У аптеки одинешенек сидел печальный рыжий сеттер.
     - Ты уже взрослый,  Костик,  ты можешь меня понять...  - сбивчиво
начал  отец.  При  всем своем уме и образованности Всеволод Степанович
всегда оставался чудовищно наивным.  Он собирался говорить с  сыном  о
любви.
     Костя перебил отца:
     - Папа,  я  все  знаю!  Ты  мне ничего не объясняй.  Ты не обязан
передо мной отчитываться.  В конце концов,  не такой уж особенный  для
нашего  времени  случай.  - Костя вступил в пределы,  не рассмотренные
вместе с мамой.  - Подумаешь, развод! - Он говорил, все больше съезжая
в  развязность.  -  У  половины  моих  однокурсников родители не живут
вместе. На это никто в наше время не обращает внимания. Пустяки! - Ему
стало стыдно за свою развязность,  но не перед отцом, а перед матерью,
просившей его держаться достойно.  - Папа,  ты меня прости,  - буркнул
Костя по-мальчишечьи, - но объяснять ничего не надо...
     Он больше никогда  не  бывал  в  кафе  возле  аптеки  и  навсегда
возненавидел то, что принято называть мужским откровенным разговором.
     Валерка полез на полку, под самый потолок.
     - Ты бы, дед, прилег пока. Мы вдвоем управимся.
     Для внука нет ничего необычного в том,  что  Всеволод  Степанович
живет отдельно.  Так было всегда.  Маленьким родители водили Валерку к
деду на день рождения и на какой-нибудь всеобщий  праздник.  Потом  он
стал  ходить сам.  Звал с собой бабушку или тетю Лялю и слышал в ответ
привычное:
     - Мне  сегодня  некогда.  Я  как-нибудь  в другой раз.  А ты что,
боишься ехать один со Сретенки на Кутузовский?
     - Не боюсь!
     - Тогда поезжай. Как доберешься, сразу позвони.
     Он добирался  и звонил.  Если забывал,  то вскоре в кабинете деда
раздавался звонок, дед брал трубку и отвечал:
     - Да. Он уже здесь.
     Подрос двоюродный братец Мишка.  Валерка и его пытался иной раз -
не  всегда  -  захватить  с  собой,  но  Мишке  разрешалось  ездить на
Кутузовский только на дедов день рождения, а в другие дни тетя Ляля не
отпускала - и уроки не сделаны, и еще находились дела.
     Не ходит - не надо,  Мишкино  дело.  Валерке  у  деда  интересно.
Маргарита  Семеновна  разрешала ему рыться в нижних ящиках шкафа,  там
хранились ее медали и кубки. Он к ней в общем-то неплохо относился.
     На похоронах  Валерка  стоял  рядом с дедом,  так велела бабушка.
Отец и мама не хотели брать его на похороны,  но бабушка сказала,  что
они  не  правы,  Валерка  обязан быть там.  Ему-то,  по правде говоря,
хотелось остаться дома.  Валерка трусил похорон,  хотя до того  только
издалека видел жуткие автобусы с черной полосой по борту или как несут
по улице мертвые венки с лентами.  Но бабушка велела, и Валерка поехал
с родителями на стадион. В гимнастическом зале он увидел все, чего так
боялся,  и услышал,  какой замечательной спортсменкой  была  Маргарита
Семеновна.  Валерка злился на длинные речи.  Жалел деда,  а ей уже все
равно.
     Спустя какое-то время дома, за ужином, разговор о плохом здоровье
и беспомощности Всеволода Степановича обрел,  слово за слово,  нервную
напряженность.
     Валерка вызвал удар на себя:
     - Я  бы на вашем месте...  я бы перебросил срочно на житье к деду
его взрослого внука, то есть меня.
     - Не болтай! - получил он быстрый совет от мамы.
     - Ты,  что ли, берешься вести хозяйство? - спросил отец. - А если
он заболеет? Тогда что?
     - Вызову врача!
     - Чепуха! - возмутилась Ляля.
     Виктор молча согласился с женой.  Потом Виктор  встал  и  ушел  в
соседнюю комнату,  где Мишка,  как заведенный,  стучал на пианино.  От
Лялиного мужа в доме не было секретов,  Виктор беспокоился за Мишку  -
как   бы  несовершеннолетний  ребенок  не  влетел  к  старшим  посреди
серьезного разговора.
     - Чепуха! - повторила Ляля.
     - Чепуха!  - согласилась Вера Ивановна.  -  Ты,  Костя...  и  ты,
Лена...  Вы  должны  уговорить Всеволода Степановича,  у нас ему будет
лучше. - Она всегда называла деда только по имени-отчеству.
     - Мама! - вскрикнула Ляля.
     - Что мама?
     - После  всего!..  - Но Валерка так и не услышал,  что собиралась
выложить Ляля.
     - Лялька!  Прекрати!  - попросил Костя. - В конце концов, не твое
слово самое главное.
     - Молчу! - протестующе объявила Ляля.
     - Вот и прекрасно, - сказала бабушка. - Только вы уж, пожалуйста,
не сразу с таким предложением,  а как-то его подготовьте.  Ты, Лена, и
ты, Костя, и особенно ты, Валерик...

     Комната пустела,  хотя из нее еще ничего не вынесли. Сквозь голый
остов  книжных  полок  Всеволод  Степанович  увидел  давнишние  обои -
желтенькие,  с мелкими цветочками.  Он лежал на диване, укрытый легким
теплым  пледом.  На  придвинутом столике стоял стакан с чаем.  Валерка
зависнул под потолком и с диким скрежетом  тянул  клещами  здоровенный
костыль. Огненная голова поседела от известки с потолка.
     - Дед, кто тебе ладил полки? - спросил Валерка сверху.
     - Да уж! - посочувствовал он внуку. - Вколочено!
     - Ты, дед, имел дело с гениальным мастером. Сюда вбито только два
костыля,  они  крепят  стояки  к  стене.  И  больше ни одного гвоздя и
никакого клея!  Все доски держатся на пазах,  свободно разбираются. Ты
погляди!  -  Внук  наконец выдрал из стены деревянную пробку и показал
Всеволоду Степановичу свой трофей, похожий на гигантский зуб с длинным
корнем.  -  Сейчас  мы  и  второй  добудем!  Дед,  ты  так и заказывал
разборную?  Чтобы в две минуты собрать или разобрать?  Нет, мастер был
несомненным гением.  Ни одной лишней дыры.  Любил человек дерево.  Ты,
дед, сейчас увидишь, как легко вынимаются поперечные доски.
     С тем  же  диким  скрежетом внук вырвал еще один гигантский белый
зуб.
     - Готово! - Валерка качнул верхнюю полку.
     "Какая благодать  низкие  потолки!"  -  успел  подумать  Всеволод
Степанович.
     Внук сверзился на пол и вскочил целехонький.  Не  через  две,  но
через  каких-то  десять минут стена оголилась,  стояки и полки Валерка
вынес в коридор.  Всеволод Степанович видел, что у внука чешутся руки,
но в квартире больше нечего крушить.
     - Посиди отдохни, - сказал он Валерке.
     - Да я не устал. Знаешь что? Я могу сейчас отвезти доски на нашем
"Москвиче",  у нас ведь багажник на  крыше.  Отвезу  и,  пока  вы  тут
копаетесь,  поставлю  полки  у  тебя в кабинете,  даже книги по местам
растолкаю. Дед, соглашайся! Па, ты мне дашь ключ от машины?
     - Права у тебя с собой?
     - Что за вопрос! Разумеется!
     - Поезжай!
     Константин помог сыну погрузить в лифт доски и  часть  коробок  с
книгами.
     - Доедешь - позвони.
     Вернувшись, он увидел, как Всеволод Степанович поспешно отошел от
стены, где оставались следы полок.
     - Я помню,- сказал Костя, - ты сам соорудил эти полки.
     - Единственный случай  в  жизни  твоего  отца,  когда  он  что-то
смастерил   собственными   руками.   А   ведь   я  сын  первоклассного
столяра-краснодеревщика.
     - Почему  же  единственный?  Ты  мне  делал  замечательных змеев.
Помнишь,  мы жили в Томилине?  За нашим  домом  было  громадное  поле.
Недавно я проезжал Томилино и свернул,  чтобы поглядеть.  Застроено до
самого леса.
     Они снимали  комнату  не в дачном поселке Томилино,  а в деревне,
она, кажется, называлась Жилино. Вера Ивановна считала, что летом дети
должны  жить в деревне.  Ее не смущала грязь в избе - лишь бы у хозяев
имелись  ребятишки  в  возрасте  Кости  и  Ляльки.  Традиции   русской
интеллигентной  семьи  требовали,  чтобы дети летом трудились вместе с
деревенскими сверстниками,  пололи огород, ездили в ночное, уходили на
целый день по ягоды, по грибы.
     Дом стоял на краю,  пятистенка с прорубленным для дачников вторым
входом,  с крохотной террасой. За домом начиналось открытое поле. Нет,
не поле - выгон.  Уйма деревенской ребятни сбегалась на  выгон,  когда
они с Костей выносили нового змея. Под восторженный вопль змей взмывал
все выше и выше,  вспугнутые вороны шарахались со старых ветел. Отец с
сыном  оглядывались  на крайнюю избу и видели,  как с террасы им машут
руками Вера Ивановна и Лялька.
     Константин сколько-то  лет  спустя,  на  первом  курсе института,
вспомнил полеты змеев, отыскал обломки, упрятанные мамой на антресоли,
и сделал довольно любопытные расчеты.  Их взяли в сборник студенческих
работ,  он  со  скромным  самодовольством  вручил  маме  серую,   косо
обрезанную брошюру.
     - Попроси еще  одну,  для  Всеволода  Степановича,  -  не  забыла
напомнить счастливая мама.

     ...Зазвонил телефон на опустошенном письменном столе.
     - Па,  это ты?  Дед, я доехал без происшествий! - Молодой веселый
голос  гремел  из трубки на всю оголенную комнату.  - Передай папе,  с
полками порядок!  Приступаем!  - Всеволод Степанович представил  себе,
как  веселый голос внука разносится по всем закоулкам старой квартиры.
Сейчас там взвоет дрель,  сверло вгрызется в старинный крепкий кирпич,
со скрипом полезут в пазы пронумерованные Валеркой доски.
     Как все это  нехорошо,  не  нужно!  И  как  он  мог,  как  посмел
согласиться на переезд!
     - Пап, ты бы вздремнул немного, - посоветовал Константин. - Здесь
уж  и работы не осталось.  Я переберусь в ту комнату,  а ты ложись.  Я
свалял дурака, что заказал такси на пять. Ты вздремни...
     Всеволод Степанович лег, вспомнил скептически про психотерапию по
методу внука и не заметил, как уснул.
     Валерка прикатил   обратно   к  четырем.  Всеволод  Степанович  и
Константин перекусывали  на  кухне.  Послышалось  торопливое  жужжание
телефонного диска:
     - Ба, это ты?.. Ма, я добрался благополучно. Никаких происшествий
и столкновений.  На Самотеке гаишник специально остановил меня,  чтобы
поблагодарить за образцовую езду.  А то,  говорит, ваша мамаша на этом
самом месте всегда неправильно поворачивает. Ей-богу, так и сказал!
     Огненная голова просунулась в дверь кухни:
     - Жрете? Нет чтобы ребенка угостить!
     - Тебя дома не покормили? - укорил Константин.
     - Разве они покормят!  Домашний стол!  Супчик,  голубцы. Только у
деда и поешь как  мужчина.  Где-то  тут,  в  холодильнике,  залежалась
баночка ветчины.  Вот она!  Распечатаем по случаю переезда?  Дед, твое
мнение?
     Всеволод Степанович вопросительно глянул на Костю.
     - Перебьешься!  - бросил Костя сыну.  - Если голодный, ешь с нами
сосиски.
     - Эх,  дед, дед! - заворчал Валерка. - Легко ты поддаешься чужому
влиянию!

     Таксист приехал  на  четверть  часа раньше.  Константин и Валерка
возили в лифте вниз  упакованные  чемоданы,  коробки  с  книгами.  Они
почему-то  не  спешили  взять портпледы,  двое стражей,  перепоясанные
ремнями,  опять тревожили  Всеволода  Степановича.  Наконец  портпледы
унесли,  взялись  за  коробки  с  рукописями.  В  окно  он видел,  как
напоследок вдвинули в кузов кожаный диван,  Валерка разлегся на диване
и укатил.
     Константин вернулся в квартиру,  тщательно подмел всюду,  спустил
мусор,  запер окно,  отключил холодильник... Все проделал старательно,
не спеша, провозился чуть ли не час.
     - Ну что? - спросил наконец Костя беззаботным голосом. - Кажется,
все в порядке. Поехали?
     - Поехали.
     "Еще, значит,  полчаса,  -  думал  Всеволод  Степанович,  -  и  я
возвращусь...  Куда?..  Домой?..  Невозможно вернуться на двадцать лет
назад,  да и не хочу я - не хочу!  - вычеркнуть из жизни эти  двадцать
лет".
     - Я тебя прокачу набережными. Вечер сегодня славный...
     Костя умудрился  завезти  его  на  Воробьевское шоссе,  а потом к
пруду у Новодевичьего монастыря. Они вышли из машины, постояли у воды,
посмотрели на лебедей.
     По лестнице старого дома,  когда-то называвшегося доходным, Костя
шел впереди,  отпер высокую,  в затейливой резьбе,  дверь и отдал свой
ключ отцу.
     В кабинете Валерка и Мишка заканчивали расстановку книг.  Младший
внук  удивленно  засмотрелся  на  Всеволода   Степановича.   Валеркина
решительная рука взяла Мишку за шиворот и вывела из кабинета.
     Всеволод Степанович заметил,  что полки вошли в простенок, словно
век тут стоят.  И диван вошел в нишу,  на нем приготовлена постель. На
одно из кресел выложен плед,  которым  Всеволод  Степанович  несколько
часов назад укрывался там, где его уже нет.
     - Располагайся, - сказал Костя и ушел.
     "Реки возвращаются,   чтобы   опять  течь,  -  вспомнил  Всеволод
Степанович строки из книги Экклезиаста.  - Все реки текут в  море,  но
море   не   переполняется;  к  тому  месту,  откуда  реки  текут,  они
возвращаются, чтобы опять течь..."
     - Ба!  Я его сейчас спрошу! - Валеркин голос у самой двери. Затем
стук.  - Дед,  к тебе можно?  Ты что будешь  на  ужин?  Гречневую  или
овсянку? Или, может быть, я сам сооружу тебе омлет с сыром?
     - Мне все равно.
     - Дед, не тяни, решайся! Омлет по-французски!
     - Гречневую. Хотя нет... Мне, в общем-то, безразлично.
     - Де-е-ед! Требуется точность.
     - Тогда омлет.
     - Тебе сюда принести или ты со всеми поужинаешь?
     - Конечно, со всеми. Но если удобнее сюда, то...
     - Значит,  со  всеми,  -  определил внук.  - Ба,  мы с дедом едим
омлет!  -  крикнул  Валерка  в  глубину  квартиры,  где  ждала  ответа
пославшая его Вера Ивановна.

                          Лекарство для отца

     Мать подняла  Жильцова среди ночи.  Он спал в беседке на топчане,
костыли стояли у изголовья.  Жильцов оделся,  поковылял в дом. Костыли
на  резиновом  полу  мягко  ступали  по внутренним переходам.  Жильцов
помнил родительский дом махоньким,  но семья росла,  и дом, как живой,
рос, к нему, словно молодые побеги, прибавлялись новые пристройки.
     В сердцевине дома,  в родительской спальне  с  наглухо  закрытыми
окнами,  Жильцова  ужаснула  духота,  изорванный  в клочки свет чем-то
завешенной настольной лампы.  Отцовская исхудалая  голова  потонула  в
подушке,  завернувшейся  углами  кверху  по  столбикам  никелированной
спинки кровати. Дышал он с трудом, в груди хрипело и булькало.
     Жильцов тихо позвал:
     - Папа!
     Отец беспомощно  повел  пустым  взглядом.  Жильцов наклонился над
ним,  подсунул ладонь под горячий,  влажный затылок, выровнял пуховую,
слишком глубокую подушку.
     - Миша,  - внятно выговорил отец,  - батюшку привези... - Жильцов
не  поверил  своим  ушам.  Уложил  отца  поудобнее,  сел рядом на край
кровати. - Священника привези, прошу! - громче и сердито сказал отец и
закрыл глаза.
     Мать всхлипнула:
     - Заговаривается!
     - Только без паники!  - предупредил Жильцов. - Мало ли что бывает
при высокой температуре.
     Накануне Жильцовы вызывали участкового врача  Наталью  Федоровну,
женщину  отзывчивую  и  добросовестную.  Она вела свой участок уже лет
десять,  в поселке все ее уважали. Деда Жильцова Наталья Федоровна, по
ее собственным словам,  знала насквозь и даже глубже.  Меж ними велась
привычная игра - дед  встречал  Наталью  Федоровну  любезностями,  она
держалась  с  ним кокетливо.  После ее посещений старик всегда смотрел
соколом.  Но  на  этот  раз  Наталья  Федоровна  дольше,  чем  обычно,
выслушивала  и  выстукивала  своего  пациента  и определила пневмонию.
"Обычное осложнение после гриппа, - сказала она, - пока не вижу ничего
страшного".
     - Вы,  папа, не волнуйтесь, сейчас полегчает... - Жильцов пошарил
на этажерке с аптечными коробочками и пузырьками,  отыскивая купленное
утром лекарство.
     Отец сердито застонал:
     - Поезжай, прошу. Моя последняя воля.
     У Жильцова голова пошла кругом.  Отец в церковь не ходил,  икон в
доме не было. Зачем ему священник? Бред? Нет, не похоже. Бред - это бы
еще  ничего.  А если,  не дай бог,  что-то с психикой?  Хотя и ночь на
дворе,  придется ехать за Натальей Федоровной.  Она свой  человек,  не
рассердится.
     Жильцов допрыгал на костылях до беседки,  надел  протез  и  пошел
заводить "Запорожец".
     Наталья Федоровна жила на другом краю поселка.  Жильцов  ехал  за
ней,  а в ушах все неотступней звучала просьба отца. Он не повернул на
улицу,  где жила Наталья Федоровна,  поехал в центр города.  Там среди
старинных  церквей,  ради которых шастали в город туристы,  была одна,
тоже памятник XVII века,  где велась  церковная  служба.  За  чугунной
оградой  стояли  вековые  липы,  под ними белели кресты.  К церковному
подворью примыкал пруд,  в нем водились жирные  караси.  С  пруда  был
виден богатый особняк,  выросший года два назад на церковном подворье.
В городе тогда появились слухи про махинации с церковной кассой. Слухи
вскоре  подтвердились.  Церковное  начальство  отозвало молодого попа,
отгрохавшего  себе  шикарный  особняк.  На  смену  стяжателю  прислали
тихого, приличного старичка. Жильцов как-то встретился с ним на пруду.
Священник в длинном сером балахоне,  в соломенной шляпе  спустился  от
церкви  под  горку  с  ворохом  тканых  половиков,  прошел  на мостки,
поклонился Жильцову,  сидящему с удочками посередине пруда в резиновой
самодельной  лодке,  подоткнул  балахон  и  принялся  полоскать грубые
холсты в пруду.  Был уже сентябрь,  хмурый, ветреный день. Жильцов про
себя  помянул  черным  словом  бойких  старушонок,  что крутятся возле
церкви.  Не очень-то они пекутся о старичке.  Обленились окончательно.
Другие  бабки  с внуками заняты - не продохнуть,  а эти одно знают - в
церкви лялякать.
     Жильцов остановил  машину  у  ворот  церковной ограды,  отодвинул
засов узорчатой калитки,  похромал через церковный двор  к  поповскому
особняку.  Над  крыльцом  слабо  теплилась лампочка в стеклянном шаре,
засыпанном мошкой. Жильцов увидел пуговку электрического звонка, но не
решился ее нажать - а вдруг звонок сильный,  пронзительный? - постучал
кулаком в мягкую обивку двери.  Тотчас  внутри  послышались  шлепающие
шаги.  Кто-то  в  доме,  хотя  и ночь,  не спал.  С Жильцова свалилась
какая-то часть испытываемой им неловкости или -  что  будет  точнее  -
стыда.  Он стыдился предстоящего разговора и своей просьбы,  но теперь
он хоть знал, что не разбудил того, кто сейчас откроет дверь.
     Дверь открыл  сам  священник.  На  старичке  была  нижняя  теплая
рубаха,  брюки  в  полоску,  меховые  шлепанцы.  Властным  жестом   он
остановил извинения Жильцова.
     - Вы покороче.  Что случилось?  - Он слушал,  приставив ладонь  к
уху,  и  с полуслова все понял.  - Вы на машине?  Подождите,  я сейчас
соберусь.
     Старичок оставил  дверь  открытой  и  посеменил  куда-то  в  дом.
Жильцов разглядел у него на затылке косицу, тощенькую, как у девочек с
нежными волосами.  Косица,  схваченная на кончике тесемкой, загибалась
кверху.
     Священник собирался недолго.  Он вышел в лиловой шелковой рясе, с
крестом на груди,  в руках он держал связанный за четыре  конца  белый
узелок. Косицу старичок расплел, жидкие волосы падали вниз серебряными
спиральками.  Жильцов  сообразил,  что   спиральки   образовались   от
заплетания волос на ночь в тугую косицу.  Стало немного смешно, потому
что Жильцов вспомнил такую же по виду химическую завивку у женщин. Идя
рядом со священником по двору,  он хотел взять и понести белый узелок,
но старичок не дал, - очевидно, в узелке лежали церковные предметы.
     Выяснилось, что священник от кого-то слышал об отце.
     - Ваш отец подает людям пример честной трудовой жизни,  - говорил
старичок,  усаживаясь  в "Запорожец" и по-женски вытягивая из-под себя
шуршащие,  пахнущие душисто шелковые полы рясы,  понизу обтрепанные  и
пропыленные.  -  Однако  я  его  не  видел  в  божьем  храме  даже  по
праздникам,  которые  можно  считать  не  только  религиозными,  но  и
традиционными,  ибо  тот  же  кулич  не  вышел из обыкновения.  Многие
неверующие ныне  стали  любопытствовать,  как  проходит  богослужение.
Библию почитывают и толкуют всуе.  Но,  как я замечаю,  большей частью
увлекается молодежь и кое-кто из интеллигенции.  Иконы употребляют для
украшения жилищ...  - Старичок тяжко помолчал. - Тем более горько, что
русские старые люди,  те,  кто крещен  в  младенчестве,  -  голос  его
задрожал,  -  проявляют  к  вере столь необъяснимое,  я бы не сказал -
неверие,  а безразличие,  равнодушие.  И  я  истинно  счастлив,  когда
наконец...
     Жильцов заторопился перебить старичка:
     - Возможно,  все  дело  в высокой температуре.  Отца вопросы веры
никогда не интересовали.  И мать у нас неверующая.  Заранее извиняюсь,
если выйдет что не так.
     - Не извиняйтесь,  не надо!  - живо возразил священник. - Мой сан
обязывает меня явиться к постели умирающего, кто бы он ни был по своим
убеждениям.  -  Жильцова  резануло  открыто   сказанное   "умирающий".
Старичок заметил свою оплошку, тут же поправился: - Впрочем, кому, как
не мне,  знать,  сколь  часто  бывают  напрасными  страхи  и  человек,
приготовившийся отойти в мир иной,  возвращается к жизни.  - И спросил
уже совсем в другом тоне: - Что говорит медицина?
     Жильцов сказал   священнику,   какой  диагноз  поставлен  врачом.
Старичок принялся с большим интересом расспрашивать,  ставят  ли  отцу
банки, что прописано из лекарств.
     - Пневмония болезнь коварная, однако сейчас с ней умеют бороться.
- Старичок заговорил как-то очень по-врачебному.  - Я иногда почитываю
специальную литературу,  у меня,  знаете ли,  сын возглавляет клинику.
Помня  о  моем  интересе,  кое-что  посылает.  -  Сказано  было не без
гордости.  -  Кстати,  -  продолжал  старичок,  не  смущаясь   упорным
молчанием  Жильцова,  -  вас  не удивляет,  что мы разучились называть
самые  простые  недуги  по-русски?  Простуду  называем   респираторным
заболеванием или катаром верхних дыхательных путей.  Вместо воспаления
легких говорим "пневмония".  Право же,  ученые слова  не  способствуют
бодрости духа у заболевшего...
     Жильцову стало  жаль  священника.  Неудержимо  болтливыми  обычно
делаются очень одинокие старики.  У священника,  конечно, нет в городе
подходящей компании, только малограмотные старухи. И неизвестно, какие
у него отношения с сыном,  если тот возглавляет клинику.  В наше время
странно иметь отцом священника.
     В дом к Жильцовым старичок вошел уверенно и непринужденно.  Белый
узелок с торчащими кончиками он поместил на тумбочку возле кровати. На
вошедших следом за ним Жильцова и мать оглянулся с досадой.
     - Оставьте нас!  - к досаде прибавлялось недоумение:  как  это  в
русском   доме   не   знают,   что  исповедь  совершается  наедине  со
священником!
     Они послушно вышли.  Жильцов притворил дверь. Он заметил, с каким
острым интересом взглянул отец на рясу и крест.  Пока Жильцов ездил за
священником,  отцу,  кажется,  полегчало.  Но  мать  и не надеялась на
облегчение, она вовсе упала духом.
     - Собака под вечер выла. Не к добру.
     - Вы бы,  мама,  легли.  Опять будете мучиться с ногами, - сказал
Жильцов.
     Мать горько  отмахнулась:  "Не  до  меня  сейчас".  Она   усердно
лечилась от тромбофлебита,  от склероза, от гипертонии, от радикулита,
но заметно сдавала не от своих недугов,  а когда  заболевал  отец,  не
признававший  за  собой  стариковских  хворей  и  заболевавший  всегда
тяжело, что он сам считал признаком волевого и размашистого характера.
По отцу, слабые люди болеют слабо, а сильные сильно.
     В комнате перед спальней - старики называли эту комнату  залой  -
негде было сесть,  кроме как за обеденный стол.  И мать,  и Жильцов по
давней привычке оказались на своих всегдашних местах и  оба  старались
не глядеть на отцовский пустой стул. Мать опухшими в суставах пальцами
нашаривала на клеенке невидимые крошки.  Жильцов сидел как на иголках.
Черт  его  дернул  связаться  с  попом,  когда  отцу нужна медицинская
помощь!  Вот морока. Старичок, видно, не торопится. Хоть бы знать, как
называется эта... как ее?.. Процедура, что ли? Нет, обряд...
     Жильцов спросил мать, какой обряд совершает священник.
     - Исповедует. После причащать будет... - Она отвечала неуверенно,
плохо помнила церковные обряды.  Да и что могла она помнить? Разве что
в   детстве   ее  водили  в  церковь  по  праздникам.  Замуж  вышла  -
расписывалась по-новому,  в Совете.  Детей рожала - метрики получала в
загсе. Болела - шла в поликлинику за бюллетенем. На пенсию оформлялась
- понесла справки в собес.  А там и внуки на руках  -  набирай  второй
трудовой стаж.  Словом, никакого не случалось у нее повода заглянуть в
церковь,  хотя на пасху непременно печет куличи.  С утра у духовки,  а
вечером, как на Май или на Восьмое марта, гостей полон дом. Для матери
все праздники в одной заботе  -  чтобы  тесто  удалось  и  чтобы  стол
ломился.  Не присядет.  Зато в будние дни она все вечера у телевизора.
Только в каком-нибудь фильме и увидишь что-то церковное.  Больше негде
увидеть, только по телевизору.
     Жильцов вспомнил,  что  недавно  вместе  с  матерью  смотрел   по
телевизору старый фильм "Праздник святого Иоргена".  Припомнилось, как
там монахи пересчитывали пачки денег.
     "Старичку-то надо  заплатить!  -  спохватился  Жильцов.  - У них,
наверное, полагается".
     Он спросил  у  матери,  не  слыхала  ли она,  какие у священников
расценки.
     - Он разве с тебя вперед не взял? - встревожилась мать.
     - В том-то и дело.  И разговору не было о деньгах. Но один лектор
рассказывал,  они дерут за все.  За свадьбы,  за крестины. В общем, за
каждую услугу.  Но,  может быть,  у них не  все  дерут.  Прежний  себе
особняк  отгрохал,  "Волгу"  купил,  а  этому интеллигентному старичку
начнешь деньги совать,  он обидится.  У него  сын  заведует  клиникой,
профессор или доктор наук, тоже надо принять во внимание.
     Мать потупилась,  усерднее  занялась   невидимыми   крошками   на
клеенке.
     - Егоровых бабушка прошлый месяц носила внучку крестить. Говорят,
платила,  но сколько - кто ее знает? Она тайком носила. Сын и невестка
против, так она потихонечку.
     - Ничего  себе потихонечку,  - Жильцов усмехнулся,  - вся улица в
курсе.
     - Мало ли что говорят,  - возразила мать и, помолчав, добавила: -
Насчет платы я не слыхала.
     - Вы  бы,  мама,  спросили у нее завтра,  сколько ему платить,  -
Жильцов кивнул на дверь спальни,  все еще закрытую. - А то, может, она
сама и отнесет ему в церковь?
     - Что ты!  - мать перепугалась.  - Ей только попади на  язык.  По
всему поселку разболтает, что мы попа звали. Отец всю жизнь передовик,
портрет повесили на доске ветеранов.  Узнают -  снимут.  -  Мать  тихо
заплакала в тугой комочек носового платка.
     Он не знал,  что же делать в создавшемся глупейшем  положении,  и
злился.
     - Ладно,  не будем сейчас ломать голову.  Я сам все улажу. Повезу
его обратно и по дороге напрямую спрошу:  так, мол, и так, сколько вам
за труды?  Мне с ним детей не крестить! - Чтобы как-то успокоить мать,
Жильцов велел ей пососать валидол.  Трубочка с валидолом у него всегда
была при себе.
     Наконец дверь отворилась. Священник вышел из спальни уже не такой
уверенный и всезнающий,  каким вошел. Он словно был чем-то ошеломлен и
обескуражен.
     - Все? - спросил Жильцов слишком громко.
     Старичок вздрогнул:
     - Что все?
     - Поговорили? - уточнил Жильцов.
     - Да,  да...  - Старичок заоглядывался в растерянности. - Я готов
ехать. Если вы, конечно, сможете меня отвезти.
     - Обязательно отвезу! Вот только погляжу, как там отец.
     Жильцов направился  к  двери,  но  священник  удержал  его  белой
костлявой рукой.
     - Не советую вам сейчас беспокоить отца. Он себя чувствует вполне
удовлетворительно.  То  есть   физически   удовлетворительно.   Кризис
миновал.  Однако  духовное  состояние...  -  Старичок  скорбно  затряс
головой.  - К сожалению,  я не смог снять тяжести с его души. Верующий
верует,  неверующий сомневается.  Вряд ли вашему отцу требуется сейчас
медицинская помощь.  Душа человека,  страждущая душа, не в компетенции
врача.  - Старичок,  казалось, продолжал с кем-то неуступчиво спорить.
Седые спиральки поднялись, окружили его лицо ветхим, дырявым сиянием.
     - Что ж! - сказал Жильцов. - Поехали?
     Весь большой  дом  по-прежнему  спокойно  спал.  Слышно  было,  в
коридорах и переходах, как дышит дом - глубоко и спокойно.
     - Сколько у вашего отца правнуков? - спросил священник.
     - Да уже четверо.  - Жильцов держал наготове денежный вопрос,  но
все не решался.  Заговорил об этом только в машине, когда старичок уже
знакомо  для  Жильцова  выдернул из-под себя полы рясы,  уселся прямо,
утвердил на коленях свой  узелок.  -  Извините,  пожалуйста,  -  глухо
пробубнил  Жильцов,  -  только  уж  я напрямую.  Я человек простой.  -
Старичок взглянул непонятливо.  Жильцов для полной  ясности  полез  во
внутренний карман пиджака. - Сколько мы вам должны? Конечно, с учетом,
что я вас побеспокоил ночью, сверхурочно. - С этими словами он вытащил
и раскрыл бумажник.
     - Уберите ваши деньги,  - сухо ответил старичок. - Я не занимаюсь
частной практикой и не делаю платных визитов, как иные из медицины. Вы
неверующий, но вы кое-что могли бы знать из книг, из русской классики.
- Старичок пожевал губами. - Обидящим бог судия.
     - Извините!  - Жильцов  убрал  бумажник.  Ему  хотелось  поскорее
покончить  со  всей  этой историей.  "Кажется,  священник рассорился с
отцом,  а теперь и на меня обиделся,  - подумал Жильцов.  - Но тут  уж
ничего не поделаешь - разная жизнь,  разные взгляды. Старичок говорит,
что у отца тяжко на душе.  Но это еще как сказать!  Похоже,  что  отец
развоевался,  проявил характер,  повздорил с попом. Уже на пользу, уже
веселее..." - рассуждал Жильцов, ведя машину.
     Старичок молчал-молчал и вдруг вспылил:
     - Не пойму,  при чем ваш довод о простом  человеке?!  Зачем  надо
прибедняться?
     - Да ради бога!  Пожалуйста!  - Не отпуская руля,  Жильцов  опять
полез за бумажником.
     - Я сказал "прибедняться" в ином смысле,  в духовном!  -  заметил
священник. Жильцов в сердцах вильнул "Запорожцем" туда-сюда по ночному
пустому  шоссе,  ведущему  из  поселка  в  город.   -   Наряму-у-ую...
Просто-о-ой...  -  передразнил старичок.  - Вы прилично одеты,  имеете
машину,  занимаете какую-то должность. Вы современный человек. Спорьте
со мной,  доказывайте свою правоту, но не прикидывайтесь простаком. По
русской пословице,  в простых сердцах бог  почивает.  А  что  в  вашем
сердце?
     - Мое сердце вы лучше не трогайте, - угрюмо попросил Жильцов.
     Старичок смутился, умолк. Жильцов довез его до церковной калитки.
Поколебался,  надо ли проводить до крыльца,  и остался  в  машине.  Но
уехал, только убедившись, что священник вошел в дом, зажег там свет.
     "Ладно, - сказал себе Жильцов, - обойдется без сверхурочных. Надо
полагать, оклад у него не маленький".
     В машине  стойко  держался  сладковатый   запах   рясы.   Жильцов
вспомнил,   что  так  и  не  полюбопытствовал,  какие  предметы  носят
священники в  простых  узелках.  И  почему  не  в  чемоданчике,  не  в
портфеле? Наверное, у них не полагается.
     Не было необходимости беспокоить  сейчас  Наталью  Федоровну.  До
утра  недалеко,  а  священник  сказал,  что кризис миновал,  отец себя
чувствует  физически  удовлетворительно.  В  этом  старичок,  конечно,
разбирается.
     Дома навстречу Жильцову выбежала мать,  заохала.  Отец его  ждет,
все время спрашивает, рассерчал - житья нет!
     - Серчает?  - Жильцов рассмеялся. - Мне надо серчать, а не ему. -
Он пошел к отцу с приятным чувством,  что ночные страхи все позади.  И
спросил с порога: - Ну как, папа? Полегчало?
     Отец не ответил. Сколько его помнил Жильцов, отец, когда бывал не
прав, замечаний не терпел. И если бывал виноват, тоже. Замыкался и сам
себя  молчком  допиливал  со всей беспощадностью.  На это время каждый
домочадец  выбирал  свои  меры  спасения,  большинство  старалось   не
попадаться  на глаза деду.  Жильцову деваться некуда - взял стул,  сел
возле кровати.
     - Отвез я его, все в порядке. Вы зачем звали?
     Отец заговорил сердито:
     - Телеграмму пошли. Василию. Должны отпустить.
     - Не уверен!  - жестко ответил  Жильцов.  -  Да  и  не  надо  его
вызывать.  Вы  сами  слышали,  Наталья  Федоровна считает,  что ничего
страшного.
     - Заладили.  - Отец поморщился,  как от боли. - Ничего страшного.
Слова без смысла.  Что значит ничего?  Что значит страшное?  Никто  не
хочет понять, а говорят. Вот и он про свое царствие небесное...
     Вошла мать,  отец  недовольно  замолчал.  Она  оправила   одеяло,
присела на край постели.
     - Ты ступай,  - сказал ей отец.  - Ложись у девчат,  поспи. Он со
мной посидит. Я недолго задержу...
     Жильцов понял,  что  отец  намерен  завести  серьезный  разговор.
Нетрудно  догадаться о чем.  Уж очень нехорошо отец усмехнулся,  когда
произнес "недолго".
     Мать ушла.
     Отец опять трудно молчал, пересиливая себя. Наконец заговорил:
     - Не понял он меня,  нет...  Я ему одно,  а он мне другое, - отец
говорил о священнике.  -  Оказывается,  все  грехи  можно  с  человека
списать. У них это просто. От одного кающегося грешника больше радости
на небесах,  чем от девяноста девяти праведников. Прямо так и написано
у них в книгах.  Открытая пропаганда греха. Чем его больше, тем лучше.
Можешь семь раз в день согрешить против Христа  и  семь  раз  сказать:
"Каюсь",  - все простится.  Вот ведь как.  А я жизнь прожил, такого не
знал.  Всего-навсего сказать.  Дела не требуют.  Обманул  -  покаялся.
Своровал  -  покаялся.  Неплохо они устроились.  Бог все простит.  - В
глазах отца Жильцов увидел детское недоумение.
     - Вы бы, папа, попробовали уснуть,- посоветовал Жильцов.
     - Не перебивай.  - Отец опять поморщился,  как от боли. - Он меня
не перебивал. Я ему говорю: "Есть за мной тяжкий грех - жестокосердие.
Можно его  с  меня  перед  смертью  снять?"  Он  говорит:  "Если  есть
раскаяние,  то  есть  и  прощение.  Покайтесь  и  придете  в  царствие
небесное".  Я  тогда  предлагаю:  "Ну  ладно,  давайте  разберемся  по
порядку..."
     - Вы,  папа,  не расстраивайтесь.  Что он  понимает?  -  Жильцову
хотелось  прекратить  слишком  волнующий  отца  разговор,  но никак не
получалось, отец только сильнее нервничал.
     - Дослушай хоть раз по-человечески! - выкрикнул отец. - Живем под
одной крышей, а по-человечески не говорим!
     Тут и Жильцов занервничал:
     - Неправда,  папа,  говорим. Когда я из госпиталя пришел, сколько
переговорили.  Я  помню.  С  Василием  случилось  -  о  чем  только не
говорили. Я все помню.
     - И я помню!  - выкрикнул отец.  - У меня память крепкая.  Рад бы
позабывать,  а она держит. Ты молчи, не перебивай. Вы с матерью себе в
голову  взяли,  что  мне  вредно говорить.  Мне полезно говорить,  мне
недолго осталось...  Вот он меня слушал внимательно.  Только не  понял
самое главное, хотя старый человек и образованный.
     - Вы, папа, не волнуйтесь, - Жильцов наклонился ближе к отцу, - я
вас слушаю.
     - Не понял он  меня,  -  по-детски  пожаловался  отец.  -  Самого
главного не понял. У меня на совести не перед богом грех. У меня перед
людьми большая вина.  А я к богу с просьбой полез ни с того ни с сего.
Словно   к  начальству  со  своей  жалобой.  Сроду  перед  высшими  не
заискивал,  ничего не просил,  а перед смертью полез...  Старый  дурак
глупее молодого.  Не зря говорится.  Ты слушай,  не перебивай.  Я тебе
скажу.  Мне тебе труднее все сказать, чем ему, он к этому привычный, а
ты  мне  сын  родной,  тебя стыжусь.  Но ничего не поделаешь,  с собой
унести не имею права. - Отец всплакнул коротко и сердито.
     Жильцов словно впервые видел сейчас исхудалое лицо, заслезившиеся
глаза.
     - Тебя  в  войну  с нами не было,  ты не видел.  - Отец говорил и
часто помаргивал. - Мать ребят затирухой спасала, все на базар снесла,
дом голый,  но крыша своя,  жить можно. А люди как бедовали, женщины с
детишками.  Привезут их на станцию  и...  -  Отец  всхлипнул.  -  Одна
пришла:  "Пустите в дом". А я от нее за дверь и, значит, на засов. Сам
стою в сенках. Она колотит из последних сил. Больная, ребенок в сыпи -
я  не  открыл.  Перезаразит  ребят - что тогда?  Что я вам с Володькой
скажу?  Руки себе покусал,  а не открыл. Слышу - ушла. Я постоял - и в
дом.  Детишки спрашивают:  "Кто стучал?" Я им говорю: "Жулики стучали.
Одни останетесь - никому не отворяйте". Маленькие еще были, не поняли.
Жулики разве стучат?  А матери дома не было.  - Отец сглотнул какой-то
комок.  - Та, с ребенком, больше не приходила. И на улице не встречал,
только снилась. И теперь, бывает, вижу во сне. - Отец помолчал и опять
заговорил  о  непонятливости  священника:  -  Он  думает,  что  одного
покаяния  достаточно.  А где та женщина и ребенок?  Где их найти?  Как
вину свою загладить? Как у них выпросить прощения? Они, может, померли
обое. А чья вина?
     - Так  разве  ж  ваша  только?  -  Жильцов  жмурился,  борясь   с
жалостными слезами.  - Вы,  папа,  лишнее на себя не берите.  Я вам за
ребят говорил спасибо и теперь скажу.  Вам за них только благодарность
причитается - хоть от людей,  хоть от бога.  Уберегли в такое страшное
время.
     - И  ты  не  понял.  -  Отец отвернулся к стенке и в стенку задал
вопрос: - А Василий? Ему за что такое несчастье? За чью вину он сейчас
расплачивается?
     Жильцов не удержал стона.
     - Я,  папа, тоже... я живой человек! Зачем меня в больное место?!
- Он переждал,  чтобы отпустило в  груди,  твердо  заявил  отцу:  -  У
Василия   своя  причина,  вашей  там  нет.  Со  всяким  шофером  может
случиться.  Частники выкручиваются,  бегают по адвокатам - мне сколько
случаев рассказывали.  Василий сам не захотел выкручиваться. "Лучше, -
говорит,  - свой срок отсидеть,  чтобы совесть не так мучила..."  -  У
Жильцова  в  памяти  всплыло.  Плакал навзрыд взрослый сын,  вспоминал
девочку-торопыжку, выскочила она из-за угла перед самыми колесами.
     - Мне бы какой срок! - сказал отец в стенку. - Я виноват, а он за
меня в тюрьме.
     - Да не в тюрьме он! - шепотом Жильцов глушил рвущийся крик. - На
стройке работает, живет в общежитии, только отмечаться ходит.
     - За меня сидит!  - отец упрямо гнул свое.  - За меня.  Ты иди. Я
спать буду.
     - Давно пора! - съязвил Жильцов и пошел в беседку.
     Не то чтобы спать - он даже прилечь не мог  на  свой  топчан.  До
утра просидел, промучился от жалости к отцу, думал о Василии. Сигареты
кончились,  он излазил пол беседки - и попусту.  Стал искать в  траве,
нашел  полпачки.  Сигареты  отмокли,  он  их сушил в кулаке,  костерил
молодых  домочадцев.  Ни  черта  не  умеют  сберечь,  рассыплют  -  не
поднимут,  и  так  у них во всем.  Они ли выросли на затирухе?  Старик
мучается,  из-за них прогнал женщину с ребенком, а они спят, как коней
продавши. Где, спрашивается, у них совесть?!
     В восьмом часу он завел  "Запорожец",  нарочно  выжал  из  мотора
реактивный звук, ничего не дождался, кроме вопроса из-за кустов: "Дядь
Миша, скоро взлетишь?" - и поехал за Натальей Федоровной.
     В машине  Жильцов отошел,  подбодрился.  "Запорожец" ему достался
желтый,  как цыпленок,  с черными сиденьями.  Прежде Жильцов много лет
ездил на мотоколяске.  Она исправно служила свою службу, но Жильцов ее
стеснялся,  ни разу не прокатил на инвалидном транспорте ни  отца,  ни
мать.  "Запорожец"  ему тоже выдали через собес,  помеченный на стекле
буквой "Р" - ручное управление.  Но по всем  статьям  "Запорожец"  был
настоящим автомобилем. Недаром священник попрекнул Жильцова должностью
и  достатком.  Сидя  за  рулем,   Жильцов   чувствовал   себя   этаким
внушительным,  интересным  мужчиной  средних  лет.  Он  даже внутренне
перестроился, стал держаться с гонорком. Полюбил разъезжать повсюду на
своем "Запорожце",  катал отца с матерью по городу,  вывозил в лес, по
ягоды и по грибы.  Не отказывал и молодым домочадцам,  но любил, чтобы
как следует попросили.
     Подъехав к дому,  где жила Наталья Федоровна, он хозяйски оглядел
кучу  угля возле калитки.  С тех пор как Наталья Федоровна зачастила к
старикам,  то к матери,  то к отцу,  Жильцов  не  оставался  в  долгу,
кое-что  делал  у нее по хозяйству.  Мужа у Натальи Федоровны не было,
сын вырос дармоедом.
     Она как  раз села пить чай на террасе,  в кокетливом халатике,  в
пестром платочке.  Увидела Жильцова,  вскочила и забеспокоилась, что с
отцом.
     - Да я так заглянул,  - отговорился Жильцов.  - Вам  уголь  когда
завезли?
     - Вчера утром.  И до  сих  пор  лежит.  -  Она  налила  ему  чай,
придвинула  хлеб и тарелку с нарезанной колбасой.  - Вчера я дала сыну
три рубля,  чтоб  перенес  уголь  в  сарай,  и  вот...  -  Она  всегда
жаловалась Жильцову на сына. Такая самостоятельная женщина, а не могла
сладить со своим оболтусом.
     В открытую дверь Жильцов увидел на диване спящего парня.  Он спал
одетым, сальные космы разбросаны по вышитой крестом подушке. "Вот кому
заплетать   бы  не  мешало",  -  подумал  Жильцов.  Наталья  Федоровна
проследила за его взглядом, вздохнула:
     - Полчаса как явился. Хоть бы вы мне помогли.
     Жильцов неловко отмолчался.  Парня знали в поселке  как  любителя
красивой жизни. Куда с ним? В цех к себе не возьмешь...
     Она еще вздохнула, принялась намазывать хлеб сыром из баночки.
     - Вы сегодня какой-то странный. Пришли, молчите, ничего не едите.
Что с вами?
     - Со  мной  все  в  порядке,  - сказал Жильцов.  - С отцом что-то
неладно.
     - Ах боже мой!  - она выронила нож. - И вы мне сразу не сообщили!
Какая температура? - Наталья Федоровна заторопилась допить чай.
     - У него не температура, у него беспокойство, - начал выкладывать
Жильцов,  предварительно  уговорив  ее  дозавтракать   не   спеша.   -
Бессонница появилась... Может, ему снотворное на ночь давать?
     - Нет,  нет...  никаких  заочных  советов.  Я  должна  посмотреть
больного.  - Наталья Федоровна накрыла салфеткой еду и посуду, убежала
в дом переодеться.
     Что-то она   там   с  собой  сотворила.  В  домашнем  халатике  и
ненакрашенная,  казалась вполне еще молодой, с приятным, добрым лицом,
а нарядилась и намазалась - прибавила себе годов и погрубела.
     Отец встретил  Наталью  Федоровну  угрюмо,  без   обычных   своих
любезностей.
     - Хрипов меньше,  - приговаривала она, выслушивая старика. - Вы у
нас молодцом. Сердце как у тридцатилетнего.
     Наталья Федоровна вызывала пациента на обычный шутливый разговор,
но он не отвечал.
     - Ваш отец мне сегодня  не  нравится,  -  сказала  она  Жильцову,
садясь  за  стол  в  зале.  - У него определенная депрессия.  Конечно,
ничего страшного,  однако плохое настроение союзник болезни. - Наталья
Федоровна  покрутила  в  воздухе  изящной шариковой ручкой.  - Давайте
попробуем снять депрессию.  Есть одно лекарство, новое. Могу выписать,
но сможете ли вы достать?
     - Если надо,  значит,  достанем!  - Жильцов  сразу  подумал,  что
придется поехать к Зойке.
     - А то, знаете ли, иногда родственники больного только зря бегают
по аптекам...
     - Не беспокойтесь, достанем! - твердо заверил Жильцов.
     - И нам,  врачам, за это попадает. - Наталья Федоровна нацелилась
ручкой в бланк.  - Но я на вас очень надеюсь. - Она еще поколебалась и
нацарапала рецепт.  - Учтите - без печати он недействителен.  Придется
вам прокатить меня до поликлиники.
     - Я  бы  вас  и так довез,  - сказал Жильцов.  - И насчет угля не
беспокойтесь. Мать ребят пошлет после школы, они перетаскают.
     По пути в поликлинику Наталья Федоровна снова завела речь о своем
балбесе.  "Противоречие женского  характера,  -  думал  Жильцов.  -  С
мальчишкой она сладить не может, а меня берет железной рукой".
     - Ладно, пускай завтра приходит прямо в цех, - сдался Жильцов.
     В регистратуре  недоверчиво  покрутили  рецепт,  но печать все же
поставили.
     К Зойке Жильцов поехал после смены.  Время самое неподходящее - в
продовольственном толчея. Но Зойка освободится только после девяти, да
и нехорошо соваться к ней на квартиру без предупреждения.  Василий уже
год как в отсутствии,  а Зойка красивая,  и душа у нее  нараспашку,  -
может,  кто-то уже успел,  влез в душу.  Жильцов очень уважал Зойку за
доброту.  Она Василия не бросит, пока он там. Но вернется - и не будет
у  них  никакой  хорошей  жизни.  Зойка  словно предчувствует - что ни
праздник, радует стариков или колбасой высшего сорта, или судаком, или
свиными  ножками.  Не  надо  бы  обращаться  к  ней  с просьбой насчет
лекарства,  но  другого  родственника  или  знакомого,  умеющего   все
достать, у Жильцовых не было.
     Он поставил свой желтый "Запорожец"  напротив  молочного  отдела,
где  работала  Зойка.  Она  сразу  выбежала  -  в белой накрахмаленной
куртке, в шапочке пирожком на высоко взбитых волосах.
     - Что случилось? С Васей?
     Встревожилась взаправду,  но без мужа не сохнет,  цветет. Верхняя
пуговица   белой   куртки   еле  выдерживает  напор  грудей,  юбка  из
лакированной кожи на вершок выше колен,  в тонком налитом чулке сквозь
дырочки выперло пухлое, нежное. Жильцов отвел глаза.
     - Я к тебе с просьбой.  Гляди,  что отцу прописали, - он протянул
ей рецепт.
     Бумажку с особой печатью Зойка вернула, едва взглянув.
     - Мне  и так дадут.  Я уже брала для себя.  Девочки из универмага
тоже принимают.  Насобачишься с народом  за  целый  день  -  только  и
спасаешься транквилизатором.  - У Зойки легко слетело с языка мудреное
слово,  но будто бы вовсе не медицинское,  а из новых пород  океанской
рыбы.  Нототения, бильдюга, кальмар, транквилизатор - одна компания. -
Обождите, я сейчас. Если не расхватали. Что ж вы так поздно собрались!
     Она побежала  через  площадь  и  скрылась  за  стеклянной  дверью
аптеки. Несмотря на полноту, Зойка легко летала по земле.
     "Наверняка нет  отбою  от  хахалей",  - тоскливо подумал Жильцов,
оглядывая вечернее мужское нашествие на торговый  центр,  табун  машин
всех мастей - и легковые есть, но больше грузовики, самосвалы, фургоны
и даже автокран.  Самый был горячий час торговли. Народ тащил в сумках
колбасу, бутылки с кефиром, с подсолнечным маслом, с вином и с водкой.
Сквозь оберточную бумагу проступали  пятна  жира,  торчали  обломанные
хвосты бильдюги или нототении. Детишки лизали мороженое, кто-то разбил
на асфальте банку сметаны,  у  кого-то  из  кошелки  голубой  струйкой
бежало молоко, кто-то выронил батон и поднял, но не положил в красивый
портфель, а воровато оставил на каменном подоконнике, женская туфелька
наступила в сметану и брезгливо вытерлась о тощую травку...
     Жильцов - это отец правильно сказал - не видел,  как тут бедовали
в войну.  Он воевал на севере, в болотах. В сорок третьем году из дома
пришло письмо, что жена простудилась на лесозаготовках и уснула вечным
сном.  Первая смерть явилась в семью не с фронта,  а зашла с тыла.  От
горя Жильцов ослаб душой,  и на него напала гнусная болезнь - вся кожа
пошла язвами.  Стыд невыносимый, но он признался товарищам - боялся их
заразить. В госпитале над его опасениями посмеялись. Нервная экзема не
заразная.  А он вообще не знал до войны,  что такое нервы.  Лечили его
какими-то уколами. Предупредили, что скажется на памяти, она ослабнет.
Но  все  это  были  детские  игрушки,  если  сравнить,  каким Жильцова
приволокли в медсанбат через год. Ничего, выжил. Он обязан был выжить,
вернуться  домой,  вырастить  Василия и троих ребят погибшего на войне
брата Володьки.  Первые мирные годы дались Жильцову с великими муками.
Если бы не отец,  он бы пропал,  как пропали иные,  такие же,  как он,
калеки,  - не приросли к мирной жизни.  Словно бы тянулась  к  ним  от
войны пуповина,  которую нет воли перерезать. Жильцов - спасибо отцу -
перерезал.  Наверное, так сделал не он один. В первые после войны годы
фронтовики о ней вспоминали редко, мало. Сейчас совсем другое дело.
     Жильцов ушел в свои мысли и не заметил, как появилась Зойка.
     - Достала! - Зойка подмигнула: знай, мол, наших! - вытащила из-за
пазухи глянцевитую коробочку. - Последняя была. Но я им говорю: "Мне ж
для  нашего  деда!"  Дали.  А  тут  прибегают из райкома.  Секретарю в
область ехать, а уже все, нету!
     Жильцов повертел  в  руках  теплую,  влажноватенькую  от  ее тела
коробочку, нашел цену, помеченную карандашом, - девять рублей - и стал
отдавать Зойке десятку, но она не взяла.
     - Что вы!  Мне Василий посылает,  да и  сама...  -  Она  опустила
глаза,  поковыряла землю носком лакированной туфли.  - Я побегу,  а то
попадет. Дедушке от меня привет.
     Жильцов дождался,  когда  она появилась внутри,  за прилавком,  и
поехал домой.
     Возле перекрестка,  где  случилось  несчастье с сыном,  он всегда
нервничал,  сбавлял скорость. И сегодня сердце заколотилось, едва лишь
показался  косой  угол  старого домины,  из-за него не просматривалась
боковая,  с горки бегущая улочка.  Вспомнилось,  как мучился  Василий,
рассказывая про девочку. Виноват не виноват, совесть все равно мучила,
не отпускала.  И отца на старости лет измучила совесть  -  с  отчаянья
даже  за попом послал.  Совсем,  значит,  был не в себе,  до того душа
изболелась.  "Душа,  - говорит старичок, - не в компетенции медицины".
Но  пришла  к  отцу Наталья Федоровна,  не доктор наук и не профессор,
рядовой участковый врач,  и  очень  обыкновенно  поставила  диагноз  -
депрессия.  Может, и у Василия тоже была депрессия. Попил бы лекарства
- и что? - притихла бы душа?
     Он давно   проехал   перекресток  с  косым  углом,  но  нервы  не
успокаивались. От глянцевитой коробочки во внутреннем кармане шли лучи
опасной   силы.   Неужели   достигла  современная  наука:  душу  лечим
лекарствами?  Сначала придумали таблетки для желудка,  для печени. Для
сердца  хотите?  Вот  вам  для  сердца - валидол,  нитроглицерин.  Так
мало-помалу добираемся и до души.
     Дома Жильцов   первым   делом   зашел   к   отцу.  Лежит  умытый,
причесанный,  по лицу блуждает то уклончивое выражение,  с  каким  все
Жильцовы,  будучи  виноватыми,  предстают перед семейством - это у них
родовая черта.  Жильцов ее замечал в ребятишках  чуть  не  с  молочных
зубов.
     - Вот,  - он выложил коробочку на  одеяло,  -  Наталья  Федоровна
велела принимать три раза в день после еды.
     Отцовские руки потянулись взять лекарство.
     - Жар, что ли, сбивает?
     - Почитай, там написано, - Жильцов пошел на кухню поесть.
     По отцу не всегда увидишь,  какая у него температура и что болит.
Зато у матери читаешь по лицу - старику  полегчало.  Посмеиваясь,  она
выложила все про сегодняшний длинный день. Отец основательно пропотел,
температура упала,  поел с аппетитом.  Но вот беда - молчит, как в рот
воды набрал.
     В доме шла вечерняя жизнь.  Кому надо заниматься,  сидели тихо по
своим комнатам.  Кому нечего делать,  поразошлись,  чтобы не тревожить
деда шумом и музыкой.  Жильцов полежал немного в беседке на топчане  и
пошел к отцу.
     В родительской спальне горела ярко настольная лампа, отец нацепил
стальные  очки  и  внимательно  обследовал новое лекарство.  По одеялу
валялись пластинки из золотой фольги с впечатанными  в  особые  гнезда
таблетками.
     - Красиво,  черти,  делают!  - Жильцов понял,  что отец  рад  его
приходу. - Культурная работа! Ты погляди, - отец повертел пластинку, в
гнездах словно бы замигали сигнальные лампочки,  - на что похоже, а? В
радио такие ставят... Как их?.. Транзисторы.
     Теперь и Жильцов видел,  что таблетки транквилизатора  похожи  на
транзисторы.  Таблетки  лежали  в  гнездах,  как  детальки  на  панели
транзисторного приемника.  И внутри  таблеток,  несомненно,  пряталась
хитрая  механика.  Заглотнешь  - внутри пойдет шуровать по всем жилам.
Однажды мальчишки обсуждали при  Жильцове,  как  устроена  современная
подслушивающая   аппаратура.   Например,   в   маслине  и  микрофон  и
передатчик.  Ее кидают в стакан с вином.  Человек пьет вино и  болтает
почем зря, а где-то слушают и записывают.
     У Жильцовых юное поколение увлекалось радио и электроникой.  Один
из  внуков  загорелся  поставить на "Запорожец" противоугонную систему
собственной  конструкции.  Мальчишка  показал  Жильцову   запоминающее
устройство - крохотная коробочка,  а в ней яркие, разноцветные шарики,
палочки,  трубочки.  Пестрая электроника запоминала любой шестизначный
пароль,  а Жильцов путал, нажимал не те цифры - "Запорожец" не узнавал
хозяина,  орал как резаный.  Пришлось записывать  пароль  на  бумажку,
носить в кармане вместе с водительскими правами. Жильцов понял разницу
между несовершенной памятью человека и запоминающей техникой.  Человек
умудряется забывать многое дельное и полезное - зато хранит в памяти и
вызывает не ко времени многое такое,  что причиняет  боль.  Значит,  к
умным  шарикам человеческой памяти тянутся проводки от совести и души,
и по этим проводкам посылаются приказы.
     Налюбовавшись фольговыми  пластинками,  отец собрал их стопочкой,
уложил в упаковку.
     - Сегодня бы и начали принимать, - посоветовал Жильцов.
     - Мне не к спеху,  - отец прищурился.  - Боишься, что опять ночью
побужу? Не бойсь, за батюшкой не пошлю... Он сильно обиделся?
     - Было.  Но высказался,  что обидящим бог судия. И денег не взял.
Принципиальный...
     - Зря я его побеспокоил.  Припекло очень. А что худое сделал - не
воротишь.  - Отец слабо приподнялся,  поглядел, что за окном. - Светло
еще, лампу погаси.
     Жильцов выключил  лампу,  переставил  на  комод,  помог отцу лечь
повыше.
     - Теперь окошко открой,  - попросил отец. - Мать меня закупорила,
боится простудить.
     Жильцов открыл обе створки небольшого окошка. В новых пристройках
окна сделали гораздо больше и светлей.  Жильцов и  старикам  предлагал
пошире прорубить проемы, вставить новые рамы, но согласия не получил.
     С давно не тревоженных рам посыпались за окно краска  и  замазка.
Из  сада  плеснуло  вечерней свежестью,  запахом смородиновых листьев.
Кусты с редкими веточками ягод,  уцелевшими от набегов ребятни,  росли
под  самыми  окнами.  Жильцову  показалось,  что  в  смородине  кто-то
притаился,  давится  со  смеху.  Девчонки,  -  любимое  их  место  для
секретных разговоров.
     Он вернулся  к  отцу,  поправил  одеяло,   ненароком   коснувшись
колючего подбородка.
     - Давайте я вас, папа, побрею.
     - Не надо, посиди, - сказал отец.
     Они сидели  молча.  За  окном  в  смородине  послышалась   возня,
захлебывающийся смех.
     - С чего это их так разобрало?  - вслух удивился Жильцов.  - Даже
пристанывают со смеху.  Ей-богу,  они про мальчишек шепчутся.  И когда
успели вырасти?
     Он не знал,  о чем сейчас нужно говорить с отцом. Вернее, знал, о
чем сейчас не надо говорить.  Когда люди живут рядом долгую  жизнь,  у
них  не часто появляется необходимость вырешить главные вопросы бытия.
Обычно обмениваются мнениями о менее существенном,  а главное  ощутимо
постоянно, оно - ствол, от которого все исходит.
     Жильцову почему-то вспомнился разговор в поезде.  Сцепились,  как
олени рогами, на всю дорогу двое попутчиков: молодой парнишка из ПТУ и
самоуверенный дядя с какими-то преувеличенными чертами лица -  крупным
глянцевым носом,  выкаченными глазами, разбухшим ртом. С чего-то обоим
занадобилось выяснить в пути главнейшие пункты отношения к жизни. Дядя
с крупным носом стал доказывать,  будто все люди отбирают друг у друга
минуты,  часы,  дни  и  годы  жизни.  Делается   это   незаметно,   но
систематически,  с помощью разных мелких и больших обид.  Каждый будто
бы начинает заниматься с детства укорачиванием чужих  жизней,  и  если
сложить  все  обиды,  причиненные человеком другим людям,  то будто бы
каждый за свой срок пребывания на земле изничтожает одну-другую жизнь.
     Жильцов догадывался,  что  эта  хитростная  мысль  очень  важна и
дорога самоуверенному дяде - какая-то очень стержневая для него мысль,
-  нет,  не столько мысль,  сколько вера,  дающая прощение и отпущение
всех неблаговидных поступков.  Однако в спор с дядей Жильцов не полез.
Остерегся,  что  ли?  В  молодые  годы спор раззадоривает,  а Жильцову
разговор с таким скользким типом мог и в самом деле  укоротить  жизнь.
Да и не переубедишь его.  Только парнишке Жильцов сказал, что он ведет
спор с глухим. Парнишка был ершистый и петушистый - приятно поглядеть.
Его  простота  и  мальчишеская декламация вместо веских доводов вконец
измотали самоуверенного пассажира,  заставили выйти из спора. Конечно,
он  вышел  с  внутренним  чувством превосходства,  но,  наверное,  это
служило слабым утешением.  Парнишка торжествовал,  простодушно  считая
себя  победителем в словесном поединке,  а не в том - неизмеримо более
значительном, - в чем он на самом деле взял верх.
     "При любом споре не словами побеждают",  - думал Жильцов уже не о
парнишке и носатом, а об отце и старом священнике.
     За окном догорал вечерний свет неба, не достающий в глубь комнат.
В  кустах  по-прежнему  гомонили  девчонки.  Отец  лежал  с  закрытыми
глазами, не спал, слушал. Жильцов долгим, запоминающим взглядом ласкал
худое, утонувшее в подушке лицо.
     - Василия  дождусь,  -  упрямо  сказал  отец.  -  Дождусь,  тогда
пускай...
     За окном   трещали   от   возни   кусты,  резче  запахло  измятым
смородиновым листом,  низко, у земли, бился приглушенный грешный смех,
-  и  не  предвиделось  на  земле  ничего целительней,  чем вечно юное
продолжение жизни.

                            Пропащий день

     - Ты вряд ли  удивишься,  -  сказала  Затонову  его  бывшая  жена
Маргарита.  Он встретил ее на улице, неподалеку от дома, где снова жил
у матери.  - Ты  вряд  ли  удивишься,  получив  повестку  из  суда.  -
Маргарита  отставила  ногу,  полюбовалась  на  новые  сапожки.  -  Мне
надоело, я подала на развод...
     Значит, она встретилась ему у его дома не случайно.  С Маргаритой
ничего не могло произойти случайно.  Она всегда все предвидела  далеко
вперед.  Наверное, еще выходя за него замуж, разумно предполагала, что
рано или поздно они все равно расстанутся,  даже знала, когда примерно
это  произойдет.  А  Затонов ничего наперед не знал.  Он пошел в суд с
повесткой в кармане,  очень смутно  представляя  себе,  что  там  надо
делать и говорить и какие документы, кроме паспорта, иметь при себе.
     День был  весенний,  пронзительно-громкий  после  зимней   ватной
глухоты:  кричали  воробьи,  отмываясь  в  снежных  лужах от городской
копоти, кричали ребятишки, доскребавшие клюшками остатний лед, кричала
на весь свет обновленная надпись на асфальте: "Вовка дурак".
     Хороший мог быть день, но вышел совсем пропащий.
     Славно было  бы  сегодня  поехать  с  Севостьяновыми  на рыбалку,
побродить по рыхлому стеклянному снегу в  высоких  резиновых  сапогах,
под  которые  надеты  толстые,  белые,  материной вязки,  носки.  Снег
осыпается,  рушится,  на хоженой,  дочерна утоптанной за зиму тропинке
вдруг  ухнешь  по колено и пойдешь проламывать глубокие корявые следы,
пока,  весь напрягшись, не приловчишься облегчить свой шаг. И уж тогда
пошагаешь, как полетишь, ощущая под собой хрусткую глубину.
     Хороший сегодня день - через неделю такого уже и не застанешь.
     Затонов для собственного утешения стал припоминать,  как спокойно
и мудро сумел прожить нынешнюю зиму.  С Севостьяновыми - отцом и сыном
- каждую субботу уезжал на реку,  на подледный лов.  Возле лунок у них
была сооружена для укрытия от ветра фанерная будка на  манер  собачьей
конуры.  Севостьяновы возили с собой примус для обогрева и деревянный,
на санных полозьях,  сундучок со всем рыболовным снаряжением.  Рыбалку
они  построили  капитально  -  самому  Затонову  так  не  суметь.  Оба
Севостьяновы были серьезны и рассудительны, как сазаны. Прилаживаясь к
ним,  Затонов  старался быть не таким уж бойким и безрассудным окунем,
лезущим   губой   на   крючок.   Ему   хотелось    оправдать    заботу
Севостьянова-отца,  веровавшего  в  целительность  рыбалки  от  разных
семейных горестей.  У  самого  Севостьянова  семейная  жизнь  была  на
редкость благополучная,  мирная,  и если и случались ссоры с женой, то
лишь из-за рыбалки, которую тетя Шура всякий раз ругательски ругала.
     У Севостьяновых в любую погоду ловилось хорошо, а у Затонова нет.
Он препоручал свою снасть Витюне и шел куда глаза  глядят,  бродил  по
зимнему  лесу,  радуясь  вечному зеленому огню елок.  Однажды он пошел
через реку к чуть возвышавшемуся  вдали  лесистому  островку.  Сначала
шагал по визгливому,  зализанному ветром, плотному снегу и не заметил,
как под ногами оказался дочиста  выметенный,  голый,  пузырчатый  лед,
разрисованный   черными   трещинами.  Затонов  подумал,  что  надо  бы
вернуться,  но островок с кустами,  зацветшими нежным инеем,  был  уже
близко.  Затонов, окостеневая от напряжения, двинулся дальше. Когда до
островка оставалось метра два,  ледяное  поле  ухнуло  из-под  ног,  и
Затонов  заячьим  прыжком  выбросился  на  берег,  ухватился за нежные
пушистые ветки и почувствовал,  как взлетевший  иней  оседает  на  его
губах сладкой сахарной пудрой. Затонов облизнул губы, сглотнул сладкую
слюну и оглянулся:  край льда,  вмерзший в берег,  висел над пустотой,
ледяное поле опустилось вниз, в трещинах проступила вода.
     К лункам Затонов вернулся  дальним,  кружным  путем.  Севостьянов
объяснил ему,  что такие шутки лед играет,  если под ним мелеет река -
лед висит над  пустотой  и  потом  обрывается.  Почему  иней  оказался
сладким, Севостьянов тоже объяснил:
     - Со страху засластило.
     Севостьянов любил   что-нибудь   объяснять   Затонову.   Он   был
ровесником и другом отца Затонова,  только отец успел жениться за  год
до войны,  а Севостьянов ушел на фронт холостым. Затонову минул шестой
год,  когда Севостьянов при шпорах и орденах вернулся  с  войны  и  на
радостях, что жив и весь целехонек, пил и гулял напропалую, перессорил
в поселке незамужних девчат,  ни одну не  обойдя  своим  вниманием,  а
когда впадал в раскаяние,  приходил к Затоновым,  вспоминал о погибшем
дружке,  сам плакал и мать доводил до слез.  Женился он много позже. А
когда   родился   Витюня,   Севостьянов  начал  носить  Затонову,  уже
считавшему себя взрослым, потихоньку покуривавшему, леденцовых петухов
- видно,  думал,  что если отцы были ровесниками,  то и сыновья должны
ими быть.
     Витюня Севостьянов к шестнадцати годам вымахал выше отца,  но над
студеной, дышащей сыростью лункой его широкий вздернутый нос набухал и
сопливился,  как  у  младенца.  Молодое  нерасчетливое тело не держало
тепла, Витюня раньше всех промерзал до цыганской дрожи. Ради него отец
снимался со льда часа на два раньше,  чем требовалось, чтобы успеть на
станцию к вечернему поезду.  Они по дороге заходили в сельскую чайную,
садились  за  стол,  разминая  онемевшие спины,  знакомая подавальщица
несла им перестоявшийся рассольник и битки с серой  вермишелью.  После
первой  же  ложки  у Затонова появлялось ощущение,  будто внутри в нем
затопили печку и жар пышет в лицо,  а потом начинает забирать и  ноги,
они отогреваются и тихо ноют.  Витюня уже в чайной начинал дремать и в
вагоне сразу засыпал,  по-детски распустив губы,  а Севостьянов только
тут оживлялся, заводил с соседями беседы на рыболовные и международные
темы, и Затонову было чего послушать.
     Словом, хороша  была  нынче  зима  -  ровная,  с  несильными,  но
стойкими морозами.  Она залечила все семейные  болячки,  а  теперь  их
заново надо бередить.
     По адресу в повестке Затонов отыскал дом,  где помещался суд, и с
неприятным, стыдным чувством приблизился к дверям - в судах ему раньше
бывать не доводилось.  Он ждал увидеть за дверьми что-то необычное, но
оказалось,  что  там  обыкновенное  учреждение  с  длинными,  не очень
опрятными коридорами,  где толчется  немало  народу,  хотя  сегодня  и
суббота.  Разные были тут люди,  но все,  будто сговорившись, оделись,
идучи сюда,  поскромнее, а некоторые, как показалось Затонову, нарочно
надели  что похуже.  Особенно бросились ему в глаза огромные валенки с
калошами,  в них топала по коридору женщина с гладким,  холеным лицом.
Такую  обувь  надевают,  если  нужно целый день простоять на морозе за
уличным лотком,  а в доме от этих валенок ноги, наверное, горят, как в
аду на сковородке.
     Затонов еще не понимал,  что дело,  по которому он сюда пришел, в
сравнении с другими решающимися тут делами - сущий пустяк.  Он брел по
коридору,  страдальчески  наморщив  лоб,  и  был  похож  на  пациента,
который,  охая и хватаясь за щеку,  плетется к зубоврачебному кабинету
мимо сдержанных, печально-спокойных людей, сидящих подле дверей других
кабинетов.
     Впервые за этот год Затонов ощутил, что ему не терпится как можно
скорее  встретить Маргариту - во встрече с ней было для него скорейшее
начало,  а значит,  и скорейший конец  неприятной  процедуры.  Затонов
искал Маргариту в сумраке длинных коридоров, с надеждой устремлялся за
какой-нибудь быстрой и энергичной женской фигурой  и,  нагнав,  ощущал
досаду  и  разочарование оттого,  что это оказывалась не Маргарита,  а
другая женщина,  вовсе не похожая на нее  ни  лицом,  ни  фигурой,  ни
походкой.  В томительных поисках Затонов почти случайно оказался перед
обитой дерматином дверью,  на которой  в  застекленной  рамочке  висел
список дел, назначенных к слушанию на сегодня на четырнадцать часов. В
списке он обнаружил и свою фамилию,  повторенную дважды:  Затоновой  к
Затонову.
     Но почему в четырнадцать, если ему назначено к десяти?
     Затонов подергал дверь - она оказалась запертой.  Напротив стояла
скамья,  Затонов решил,  что самое лучшее сидеть здесь и  ждать,  пока
появится  Маргарита.  Но  сидел  он недолго.  Проходившая мимо деловая
женщина затребовала у него повестку, мельком глянула в нее и сказала:
     - Ваше  дело  будет  слушаться во второй половине дня.  К двум не
приходите. Лучше к трем...
     - Да, но...
     - Гражданин,  вы об этом еще неделю назад могли  справиться.  Все
давно знают,  никто,  как видите, не пришел с утра, один вы как с луны
свалились.
     Кроме Затонова,  и  в  самом  деле  никто  не  страдал возле этой
комнаты.  Все,  кроме него,  знали, что их дела назначили слушать не с
десяти, а после обеда.
     Маргарита тоже знала,  но не сочла нужным хоть через  кого-нибудь
передать Затонову. Очень похоже на Маргариту.
     День складывался еще горше,  чем казалось вначале.  Куда деваться
до трех?  Не будь суббота,  Затонов вернулся бы домой, но сегодня мать
дома - сидит и за него переживает, за его неудачную семейную жизнь.
     В кино, что ли, сходить? Билетов не достанешь.
     Затонов побрел по коридору. Спешить ему было некуда. Завидел, что
одна  из  дверей  приотворена,  подошел  к ней,  прислушался,  что там
происходит, - без особого любопытства прислушался, от нечего делать.
     - И эти накладные вы передали подсудимому Садчикову?  - спрашивал
звучный мужской голос.
     - Да.  То есть нет. Я хочу сказать - не передавала ему, он их сам
у меня взял, - сбивчиво отвечал женский голос.
     - Скажите, Степанова...
     Кто спрашивал,  кто отвечал,  Затонову не видно.  Он  видел  лишь
задние  скамьи  судебного  зала,  на которых,  напряженно вытянув шеи,
сидели какие-то люди.  Они сидели на  тяжелых  дубовых  скамьях  очень
тесно и в то же время разобщенно - так не сидят на рабочем собрании, и
в кино так не сидят, даже в трамвае людей сближает общая дорога, а тут
все будто отгородились друг от друга.
     Затонов потянулся заглянуть подальше, увидеть тех, кто спрашивает
и  отвечает,  но в это время кто-то подошел сзади,  и Затонов,  скосив
глаза, увидел серое сукно с погоном.
     - Не  стойте в дверях,  - посоветовал милиционер.  - Впереди есть
свободные места.
     Затонов послушно  вошел  в  зал,  сел  на  указанное  ему  место.
Распорядившийся им  с  такой  доброжелательностью  милиционер,  сменив
другого милиционера,  стал на посту у деревянной загородки, за которой
сидел бритоголовый толстяк  в  хорошем  костюме,  в  белой  нейлоновой
рубашке с галстуком. Несмотря на аккуратную одежду, вид у толстяка был
запущенный,  лицо  желтое,  как   после   долгой   болезни.   Впрочем,
разглядывать толстяка было нехорошо - Затонов уже догадался, что это и
есть подсудимый.
     Рассматривать судебный зал казалось тоже неловко,  но Затонов все
же понемногу осмотрелся.  На возвышении,  спиной к стрельчатым  окнам,
лицом  к  публике  сидели в креслах с высокими резными спинками трое -
судья  и  два  заседателя.  Судья  выглядел  молодо,  сидел  в   своем
государственном кресле не очень чинно, облокачивался на стол, подпирал
кулаком подбородок. Заседатели, оба пожилые, держались строже. Публика
в  зале  распределилась  как  на  скучном собрании:  на задних скамьях
тесно,  на передних просторнее,  а в первом ряду,  на чуть  выдвинутой
вперед скамье сидели только две женщины.
     Пониже судейского стола,  торцом  к  нему,  стоял  длинный,  тоже
крытый  зеленым  сукном,  стол,  за ним вольно расположились несколько
человек - адвокаты.  Они листали бумаги  и  поочередно,  с  разрешения
судьи,   задавали   вопросы   толстяку   за  перегородкой.  А  с  края
адвокатского стола - бочком,  то есть не по праву,  -  сидел  мужчина,
который очень напряженно прислушивался ко всем вопросам и ответам,  но
сам и рта не раскрывал.  И неясно было,  какое он имеет  отношение  ко
всему здесь происходящему.
     Человек этот вызвал у Затонова странное беспокойство,  непонятную
тревогу.  Таилось  в нем что-то важное и опасное для Затонова.  Может,
они встречались где-нибудь прежде?  Но сколько ни вглядывался Затонов,
никак не мог припомнить,  где он видел раньше это длинное, вялое лицо,
эти маленькие,  глубоко запавшие глаза,  эти светлые редеющие  волосы.
Нет,  ни в армии,  ни на целине не встречался ему этот человек. Лицо у
него,  конечно,  не такое,  чтобы навек запечатлеться в памяти, но все
же,  если  хоть что-то было прежде меж этим человеком и Затоновым,  то
Затонов бы припомнил. Нет, не припоминалось...
     Затонов с  досадой  отвел взгляд от ставшего ему сразу неприятным
чужого человека.  За каким чертом занесло его,  Затонова,  в  судебный
зал? Как на смех, очутился он здесь, чтобы в день развода с Маргаритой
еще раз убедиться, что способен на нелепые, необъяснимые поступки, что
всегда  сначала что-то сделает,  а уж потом начинает соображать.  Ведь
мог же он мило и  вежливо  ответить  милиционеру:  "Простите,  мне  не
сюда..." И ушел бы. И гулял бы сейчас по солнышку.
     Затонов сердито заворочался на скамье, тотчас ему на колено легла
старушечья сухонькая ручка, послышался участливый шепот:
     - Вам плохо? Возьмите, вот валидол...
     Затонов окаменел.  Еще  не хватало,  чтобы его принимали здесь за
страдающего родственника!
     Судья почесал  щеку  карандашом,  глянул  вправо,  глянул  влево,
получил с обеих сторон кивки согласия и произнес:
     - Переходим к допросу подсудимой Степановой.
     С передней скамьи поднялась женщина  в  зеленом  пальто  с  узким
воротником  из коричневого блестящего меха.  Затонов не видел ее лица,
видел только затылок с тяжелым узлом волос,  маленькое розовое ухо и -
против света, в ореоле - мягкий овал щеки, дрожь округлого подбородка.
Он уже понимал,  что там,  на самой первой скамье,  сидят не для того,
чтобы  лучше  слышать  и видеть.  Там усаживают не по желанию.  Первая
скамья - с виду такая же,  как и все остальные,- это скамья для  таких
подсудимых,  которых не привозят под конвоем и не держат за деревянной
загородкой, - они сами послушно приходят.
     - Степанова,  -  досадливо  поморщился  судья,  - давайте наконец
уточним,  сколько всего денег вы получили за пособничество  в  хищении
готовой продукции.  Первый раз вам передали тридцать рублей. Так? А во
второй? Подсудимый Садчиков, повторите свои показания.
     Толстяк вскочил и с рвением круглого пятерочника просипел:
     - Во второй раз мною были вручены лично Степановой сорок  рублей.
Как сейчас помню, четыре десятки.
     - Так сколько же вы, Степанова, получили во второй раз?
     - Не помню... - Затонов еле расслышал.
     - Подсудимая   Рыжикова!   Повторите   свои   показания,   -    с
демонстративно усталым видом произнес судья.
     Соседка Степановой по первой скамье вскочила и бойко выложила:
     - Степанова мне лично отдала тогда двадцать рублей,  а уговор был
- деньги пополам...
     - Ну,  Степанова,  припоминаете?  На предварительном следствии вы
показали,  - судья полистал  толстую  папку,  назвал  адвокатам  номер
страницы,  - вы показали, что деньги вам потребовались для того, чтобы
покрыть недостачу. Какая была у вас на складе недостача? Вы показали -
шестьдесят  пять рублей.  Из своей зарплаты вы могли бы возместить эту
сумму?
     Затонов уже  понимал,  что  судят  жуликов с трикотажной фабрики,
продававших на сторону какие-то  джерсовые  костюмы.  Судя  по  всему,
затеял аферу толстяк,  уже посаженный в тюрьму, но одному ему воровать
было несподручно,  он втянул в аферу двух женщин, работавших на складе
готовой продукции. Можно себе представить, как они обе струсили, когда
его посадили. Особенно эта, Степанова. Другая-то побойчей, погрубей. А
Степанова    с   бабьей   слабостью   врала   следователю,   старалась
выкарабкаться,  будто все началось с недостачи,  и она испугалась, что
ей  придется  идти  под  суд...  А  деньги,  полученные  за соучастие,
положила в сейф и боялась даже дотронуться до них.
     - Но  потом все-таки дотронулись?  - недобро спросил судья.  - Из
материалов следствия видно,  что при ревизии никаких денег в сейфе  не
обнаружили...  Кстати,  никакой  недостачи  на  складе,  как  видно из
материалов следствия, тоже не обнаружили.
     "Ну чего об этом говорить? - с брезгливостью подумал Затонов. - И
так все ясно.  Ну притронулась,  ну купила себе туфли какие-нибудь или
еще  что...  Из-за  каких-нибудь  подлых  тряпок  и  влипла во всю эту
историю. Больше не из-за чего".
     Он огляделся,  как  бы  потихоньку  улизнуть из зала,  и невольно
вздрогнул, увидев, как переменилось лицо человека, мостившегося у края
адвокатского  стола.  Губы  вспухли,  точно у ребенка перед отчаянным,
пронзительным,  бессильным ревом.  А глаза - затравленные,  тоскующие,
по-собачьи  преданные,  верные,  ласкающие  - тянулись к той женщине в
зеленом пальто.  И все лицо тянулось к ней,  и вся  крупная  костлявая
фигура.  И  такое  страдание,  такую  боль  излучал этот человек,  что
Затонову стало страшно  за  него  и  почему-то  за  себя  тоже.  Этого
человека ему уже не забыть.
     Самое трудное  началось,  когда  за  допрос   Степановой   взялся
адвокат, защищавший другую подсудимую.
     - Скажите,  Степанова,  какую вы получали зарплату?  Сто  десять?
Сколько  человек  у  вас  в  семье?  Какую  зарплату получает ваш муж?
Громче.  Двести двадцать - высокий заработок.  Значит, ваша семья была
вполне обеспеченной.  У меня нет больше вопросов к Степановой, я прошу
у суда разрешения задать несколько вопросов подсудимой Рыжиковой. Ваша
зарплата?   Девяносто.   Немного.   У   вас   на  иждивении  находятся
нетрудоспособная  мать  и  шестилетняя  дочь...  А  где  ее  отец?  Не
волнуйтесь,  Рыжикова,  суду  представлена  справка  из больницы номер
пять...
     В пятой больнице лечили алкоголиков.  Даже Затонов понимал,  куда
клонит адвокат. Если Рыжикова брала деньги за пособничество в хищении,
то у нее хоть есть какое-то оправдание или - как там у них называется?
- смягчающие обстоятельства.  А у  Степановой  вся  ее  прежняя  жизнь
свидетельствовала против нее: зарплата приличная, муж зарабатывает, не
пьет, не бьет...
     Нехорошо, неуместно  оказалось  для  мужа Степановой быть хорошим
человеком.  Ничем не мог ей помочь любящий, нежный муж, который пришел
вместе  с ней в суд,  на всеобщее позорище,  и не прятал от чужих глаз
свое страдание. Ему бы лучше сейчас грязным пьяницей валяться за окном
в  весенней  талой  слякоти.  И чтобы в суде справка была о его пьяных
дебошах,   о   приводах   в   милицию.   И   чтобы   соседи    яростно
свидетельствовали перед законом, как он над женой изгалялся.
     Судья глянул вправо, глянул влево и объявил перерыв.
     Все разом  снялись  с  мест,  поспешили  к выходу,  но милиционер
придержал толпу, давая конвойному увести главного подсудимого. Затонов
услышал за спиной негромкий обмен впечатлениями:
     - Садчикову лет пять отвалят. Минимум.
     - А этим?
     - Два года, самое малое. Им еще повезло, судья мужик и заседатели
мужики. Бабы за такие дела злее судят.
     - А два года мало, что ли?
     - Балда! Кому два года, тех на месте сразу расконвоируют...
     Затонов подивился тому,  как толково народ разбирается в судебных
делах. Он двигался к выходу в плотной толпе, но у дверей какая-то сила
повела его в сторону,  он  выбился  из  толпы,  поискал  глазами  мужа
Степановой,   которую   наверняка   осудят,  а  уж  потом,  на  месте,
расконвоируют. Знает ли он, какой будет приговор? Конечно, знает, ведь
сидит возле адвокатов.
     Зал опустел,  только на передней скамье,  уронив лицо  в  ладони,
сидела  женщина  в  зеленом пальто - ничтожная баба,  польстившаяся на
какие-то засаленные десятки,  слабое и беззащитное существо.  Ее  муж,
как  лунатик,  шел  к  ней  по  кромке  скамеечных рядов,  как по краю
бездонной пропасти.  Подошел к ней,  потоптался, не посмел сесть рядом
на скамью,  ему по закону тут сидеть не полагалось. Он обогнул скамью,
сел  позади,  осторожно  погладил  рукой  блестящий   коричневый   мех
воротника:
     - Ну ты чего?.. Ты чего?..
     Никто, кроме Затонова,  не слышал этих слов, а он последним вышел
из зала и тихо прикрыл за собой мягкую дверь.
     На улице  с  прежней беззаботностью сияло весеннее солнце,  сияла
чистая весенняя синева.  Хороший был день.  У  Севостьяновых  сегодня,
наверное, здорово ловится. И секрет их не в особом умении, не в ловчей
хитрости, а в счастливом спокойствии души.
     Затонов побрел по улицам,  держа в сторону своего дома, как вдруг
его окликнула тетя Шура. Она догоняла его валкой, но быстрой походкой,
причем нижняя половина ее тела чуть отставала от верхней, стремившейся
вперед.  К  сорока  пяти  годам  тетя  Шура  выровнялась  в  приятную,
представительную женщину,  хотя смолоду была до жалости некрасива. Все
удивлялись,  когда лихой красавец Севостьянов остановил свой выбор  на
щупленькой табельщице с острым носиком, с бледными втянутыми щеками, с
тонкой, слабой шейкой. Но еще больше все удивлялись тому, что именно с
нею,  с  Шурой,  Севостьянов сходил в загс и,  став законным супругом,
вовсе перестал гулять, засел дома.
     Затонов знал,   что   тетя   Шура   считает   и  его  повинным  в
севостьяновской приверженности к рыбалке,  и  не  мог  взять  в  толк,
отчего  она обрадовалась встрече с ним,  почему ей явно не хочется его
отпускать.
     - К нам бы, что ли, зашел. Сейчас обедать сядем...
     - Разве ваши  нынче  не  на  рыбалке?  -  до  крайности  удивился
Затонов.
     - Куда там!..  - горестно вздохнула тетя  Шура.  -  Зайдешь,  что
ли?..
     По голосу,  по вздоху было ясно,  что зайти нужно - и непременно.
Что-то стряслось у Севостьяновых.  Но что?  Если бы заболел Витюня или
слег сам Севостьянов, не стала бы тетя Шура строить из этого тайны, да
и на обед не стала бы звать. Тут что-то другое... Наверное, серьезное.
Из-за ерунды не стали бы оба Севостьяновы отказываться от рыбалки.
     Расспрашивать тетю Шуру с ходу,  прямо на улице Затонов не хотел.
Придется зайти сейчас к Севостьяновым,  посидеть с ними,  потолковать.
Так  уж  складывается день...  На свои неприятности наваливаются еще и
чужие.
     Для приличия  он  предложил  тете  Шуре,  что  понесет ее солидно
груженную сумку,  но тетя Шура,  конечно,  только рукой отмахнулась. А
когда  шли  мимо  гастронома,  она  на  всякий случай цепко придержала
Затонова за рукав:
     - Уже куплена.
     Затонов рассмеялся:
     - Теть Шур,  а я как раз и не думал про это.  Мне сегодня нельзя.
Мне в три к зубному врачу.
     Ему редко   удавалось   так   удачно  соврать.  С  зубным  врачом
получилось очень ловко.  Севостьянов не большой любитель выпить,  но к
обеду обязательно предложит по рюмочке.  От такой малости, конечно, не
захмелеешь.  Можно бы и выпить.  Но запах...  Маргарита сразу учует  и
обрадуется,  что он без нее запил.  Судья тоже учует и подумает,  что,
видно,  хорош гусь. Нет, сегодня и притронуться нельзя. А если человек
записан   к   зубному  врачу,  его  никто  не  станет  насчет  рюмочки
уговаривать - так что все будет в порядке.  И  отпустят  к  врачу,  не
станут удерживать.
     Севостьяновы жили  в  новом  поселке  из  одинаковых  пятиэтажных
домов.  Дорога  туда вела через железнодорожную линию и через пустырь,
заваленный  строительным  мусором,  разной  битой  и  давленой  тарой.
Говорили,  что  здесь в скором времени построят стадион с плавательным
бассейном,  а пока кто-то успел расчистить посреди  пустыря  небольшую
площадку,  обнести  ее  штакетником,  расставить  в  каком-то  порядке
гимнастические  бревна  и  реечки  на  подпорках.  Затонов  много  раз
проходил здесь и всегда удивлялся, кому понадобился скучный деревянный
загончик. Видно было, что окрестные ребятишки им пренебрегают, возятся
не за штакетником, а на воле.
     И вот  теперь  Затонов  впервые  увидел  в  загончике  нескольких
человек,  которые  под  командой жилистого спортивного старикана учили
своих собак ходить по гимнастическим бревнам, прыгать через реечки. То
ли  собаки  собрались  особенно бестолковые,  то ли хозяева не умели с
ними договориться, но дело не шло ни у одного пса. Старикан покрикивал
недовольно  и  на  очкарика  в  шапочке  с  помпоном,  и  на дамочку в
эластичных брюках, и на школьницу с тонкими косичками.
     - Да это специальная собачья площадка, - сказал Затонов.
     - Каждую субботу они тут маются,  - подтвердила тетя  Шура.  -  И
строили сами, на общественных началах...
     Они замедлили шаг,  глядя,  как собаки одна за другой срываются с
гимнастического бревна,  лениво ворочают морды от деревянных реечек. И
серая с черным рослая овчарка,  и гладкий вороной  доберман,  и  рыжий
вислоухий  сеттер  - все псы держались как отпетые двоечники,  которых
насильно привели на дополнительные занятия.  До лампочки им  были  все
эти  обязательные  упражнения.  Зато  лица хозяев горели неисчерпаемым
рвением - люди готовы были весь  день  проторчать  за  штакетником,  в
камень  утоптать  размякшую глину,  продрогнуть до костей,  но научить
своих питомцев уму-разуму,  чтобы потом  на  каких-нибудь  официальных
собачьих сборах их песики не отставали от более одаренных сородичей.
     Как рыбак,  Затонов оценил человеческое упорство,  а  тетя  Шура,
глядя на собачьи забавы, вдруг заговорила со слезой в голосе:
     - Витюня,  когда маленький был,  все  собаку  просил.  "Давай,  -
говорит, - щенка возьмем. Давай, - говорит, - заведем пограничную". Но
разве  в  общей  квартире  заведешь?  Шесть  семей.  У  одних  соседей
грудничок.  У  других  кошка.  Так  и не взяли Витюне щенка.  А теперь
отдельную квартиру получили, так уж не до собаки...
     Затонов настороженно  покосился на тетю Шуру:  уж не с Витюней ли
что стряслось? Дитя малое, однако и в драку мог угодить или еще во что
похуже...
     Дверь им открыл сам  Севостьянов,  по-рыбацки  заросший  суточной
седой щетиной.
     Затонов сбросил короткое полупальто,  одним шагом оказался в  той
комнате,  где  надрывался  телевизор,  -  в  парадной  севостьяновской
комнате с сервантом,  обеденным столом и диваном,  который был  Витюне
вместо кровати.
     Витюни там не было. Но гитара его по-прежнему висела над диваном.
Затонов  сел  как  раз  под гитарой и почувствовал,  как гитара дрожит
фанерными лакированными боками  в  ответ  на  телевизорную  развеселую
музыку.
     Передавали из Москвы какой-то молодежный концерт. На сцене, перед
оркестром, голосил в микрофон лохматый паренек в роговых очках.
     - Одобряешь? - хмуро спросил Севостьянов.
     - Обыкновенно, - пожал плечами Затонов. - А ты не одобряешь?
     - Душа не  принимает.  Я  Утесова  еще  молодого  помню.  Клавдию
Шульженко в госпитале вот так, как тебя, видел...
     - Ну и что? У твоего Утесова тоже голоса не было.
     - Не  было,  -  грустно подтвердил Севостьянов.  - Так он сердцем
пел. А этот чем поет? Чем поет, я тебя спрашиваю?..
     Затонов решил спора не разжигать, только хмыкнул.
     - Ляжками он  поет!  -  в  сердцах  заключил  Севостьянов.  -  Ты
когда-нибудь видел, чтобы мужик вот так собою вилял?.. - Севостьянов с
презрением  ткнул  пальцем  в  певца  на  экране,   однако   выключать
телевизора не стал.  К жизни он относился серьезно,  всегда выслушивал
внимательно хоть отвратную музыку,  хоть нудный  доклад,  находился  в
курсе всего происходящего на свете.
     Тетя Шура успела переодеться в домашнее ситцевое платье, проворно
собирала  на стол,  застелив дорогую полировку клеенкой в крупных алых
розах.
     - А  где ж Витюня?  - спросил Затонов,  увидев на столе всего три
глубокие тарелки.
     - В кино пошел! - буркнул Севостьянов.
     - С барышней!.. - многозначительно произнесла тетя Шура.
     - Да ну?! - обрадовался Затонов.
     У него отлегло от сердца. Больше всего он с самой встречи с тетей
Шурой тревожился за Витюню,  своего названого младшего братца. Но если
сынок как ни в чем не бывало ушел в кино,  то что же тогда стряслось у
Севостьяновых?   Может,  болезнь  какая-нибудь  открылась  и  надо  на
операцию ложиться самому Севостьянову или тете Шуре?  Затонов украдкой
стал приглядываться к обоим,  горько примечал,  сколько седины у них в
волосах и как темны стали морщины.
     Тетя Шура  принесла  с  кухни  селедку  в колечках лука,  миску с
винегретом, присела попотчевать:
     - Ты  уж  не  взыщи,  -  обед не мясной.  Я и не готовилась нынче
стряпать.  Постираться думала. А отец вчера только за сундучок, чтобы,
значит, к утру все наготове, а сыночек-то и скажи: "Я, папа, завтра не
поеду,  я в кино пойду,  уже билеты куплены..." И  ни  в  какую...  Не
соглашается,  что ему ни говори... В жизни мы от него такого упрямства
не видели...
     Тетя Шура  спохватилась,  кинулась к серванту,  выставила на стол
графин и пару лафитников.  Севостьянов крякнул и взялся за графин,  но
Затонов,  отводя глаза,  сослался на зубного врача, и тете Шуре велено
было вовсе убрать с глаз эту проклятую посуду. Она вздохнула, спрятала
графин  с  лафитниками,  со значением поглядела на Затонова и пошла на
кухню за борщом.
     - А  если  бы  тебе  с  Семеном договориться?  - спросил Затонов,
берясь за винегрет.  - Семен бы поехал,  он тоже с прошлой недели  без
пары остался, у него зять в командировке.
     - На что он мне, Семен твой! - огрызнулся Севостьянов. - Не в том
дело, что мне лично не с кем ехать было. Не в том...
     - Своих-то еще не ростил, вот и не понимаешь! - жалеючи, пояснила
Затонову тетя Шура, вернувшаяся с кастрюлей борща.
     Уже сколько зим рыбалка была для тети Шуры поперек горла. Сколько
раз  слышал  Затонов,  как  пилила  она своего Севостьянова,  чтобы не
таскал с собою на лед малого парня.  Говорила,  что у  Витюни  гланды.
Рассуждала насчет того,  что,  чем двое суток на реке пропадать, лучше
дома книгу почитать или с товарищами сходить в кино.  А  теперь  вдруг
оказалось,  что  тетя  Шура  куда горше,  чем Севостьянов,  переживает
Витюнин отказ от рыбалки. Чудеса!..
     Наливая Затонову борща и радуясь голодному нетерпению, с каким он
косится на тарелку,  в которую  из  поварешки  соскальзывают  шкварки,
тетя. Шура спросила:
     - Мать как? Здорова?
     - Да вроде не жалуется...
     Затонов никогда  не  мог  понять,  какая  кошка  пробежала  между
матерью и тетей,  Шурой.  Помнил с детства, что мать то ли не одобряла
гульбу Севостьянова,  то ли осуждала его окончательный выбор.  И  тетя
Шура  чего-то матери не прощала.  Но про здоровье и та и другая у него
обязательно справлялись. Причем, когда он приходил к Севостьяновым, то
про здоровье матери всегда не сам хозяин спрашивал,  а тетя Шура - это
ее забота.
     Съели борщ,  взялись  за  пирожки  с  луком  и яйцами.  Тетя Шура
принесла с кухни, включила в розетку новенький блестящий электрический
самовар.  Он был не кряжист,  не пузат,  а тонок и вытянут вверх,  как
молоденький петушок, готовый вот-вот попробовать свой голос. В горячих
и  гладких  боках  самовара играло веселье,  крышка с черным гребешком
вскоре начала легонько притопывать, приплясывать, призванивать.
     - А   это   зачем?  -  оглянулся  на  самоварное  веселье  хмурый
Севостьянов.  - Скипятила бы чайник.  На троих-то твой  самовар  и  не
расхлебать.
     - Вкуснее из самовара.  Наваристей,  - по-девичьи покраснела тетя
Шура.
     Видно было,  что уж очень по душе ей самовар,  которого прежде  у
Севостьяновых  не  было.  А  раз вещь новая,  значит,  гость обязан ее
заметить и похвалить.
     - За  границу вывозим,  - сказал Затонов.  - Исключительно модная
теперь вещь - наши русские самовары.
     - Витюня  подарил,  -  счастливо  заулыбалась тетя Шура.  - Мне к
рождению.  Как знал,  что я о самоваре подумывала...  Еще летом деньги
заработал в совхозе на клубнике и сберег, не растратил...
     - А чего ему тратить? - заметил Севостьянов. - Сыт, обут, одет...
     - Да уж ты зря на него не говори... - Тетя Шура низко наклонилась
над столом,  принялась разглаживать  складку  на  клеенке.  -  Зря  не
говори...  -  Тетя Шура наклонилась еще ниже,  громко всхлипнула:  - А
пошел-то он в чем?
     - В новом костюме, в черном... В чем же еще!
     - Да я не про костюм. Костюм я ему сама утречком вынула. Носки-то
какие надел? В тонких, боюсь, пошел...
     - Заладила, - рассердился Севостьянов, но все же дал разъяснение:
-  Надел шерстяные,  а поверх новые,  те,  что ты ему по два пятьдесят
взяла.
     Затонов посмотрел   на   сердитого   Севостьянова,  посмотрел  на
всхлипывающую тетю Шуру и со злостью выложил:
     - Вы что?  С ума сошли,  что ли? Я уж неизвестно что подумал, а у
вас только и заботы...  Такую тут  историю  развели,  а  всего-навсего
Витюня с девчонкой в кино пошел!
     Севостьянов в ответ только головой покачал,  а тетя Шура подперла
щеку ладонью, посмотрела на Затонова, как на тяжело больного или вовсе
тронувшегося умом, и ласково укорила:
     - Так и это не пустяк. Всей жизни перемена.
     От глупых бабьих слов у Затонова заскребло в  горле.  Как  же  он
сразу  не  понял,  что  не  беда какая-то поселилась в севостьяновском
доме, а предчувствие перемены всей их дальнейшей жизни.
     Он посмотрел на тетю Шуру,  на ее оплывшее, обмякшее лицо и вдруг
понял,  чем она когда-то полонила орла  и  красавца  Севостьянова.  Не
красотой,   не  женскими  уловками,  нет.  Объявила  Севостьянову  про
перемену всей жизни,  и после этого Севостьянов  навечно  остался  при
ней, потому что уже другим сделался человеком, не тем, что прежде.
     Ах, тетя Шура,  тетя Шура,  вот какой в ней есть душевный дар!  В
ней  и  в  ее  Севостьянове.  И  Витюня  пошел  в мать и отца.  Молод,
бестолков,  а понял молодым наивным чутьем, какая подходит в его жизни
перемена, точнее умного расчета угодил своим подарком и матери и отцу.
Не пустячок принес,  не тряпку, которая, глядишь, и сносится, - принес
семейную затейливую радость, домашнего бога-колдуна.
     Застолье незаметно повернуло  на  праздник.  Тетя  Шура,  открыто
светясь  лицом,  распечатала заветную банку вишневого варенья,  налила
всем чая.  Севостьянов,  отхлебнув  глоток,  уважительно  поглядел  на
Витюнин подарок:
     - Мудрая техника.  В свое время,  я  так  думаю,  вызвала  полный
переворот в умах.  Люди ведь к чему привыкли?  К тому, что огонь горит
под котлом с водой.  А этот мужик зажег огонь внутри воды,  и не снизу
зажег,  а сверху.  Не из робких был мужик... Нашел принципиально новое
решение!
     Не хотелось Затонову уходить от севостьяновского домашнего очага,
но пора.  Уходя, он пожалел, что не сказал честно, куда обязан явиться
к трем часам.  Особенно стыдно было перед тетей Шурой,  которая повела
его перед уходом в ванную почистить зубы.
     Затонов прошел пустырем мимо опустевшей собачьей площадки, прошел
мимо гастронома, возле которого заметно убавилось женщин с объемистыми
сумками  и заметно прибавилось мужчин,  прошел мимо кинотеатра.  Фильм
двухсерийный - на счастье Витюне и его девчонке.
     Чем ближе к суду,  тем тяжелее становился шаг Затонова. Его снова
начали одолевать тягостные соображения: что же он должен сообщить суду
для  доказательства  невозможности  совместной  жизни его и Маргариты?
Веских доказательств на память не приходило - ничего особенно  плохого
в их совместной жизни не было.  Даже не объяснишь постороннему,  из-за
чего вдруг разошлись:  мелочи всякие,  мелкая злость.  Большой беды не
случалось  -  может  быть,  она  и могла бы их сроднить.  Но теперь уж
незачем копаться на пустом месте:  если женитьба  не  стала  для  него
переменой,  то  много  ли  будет значить развод?  Маргарита непременно
обдумала все,  что они оба скажут суду. Затонов решил сразу же со всем
согласиться, все подтвердить, как бы обидно ни было для его самолюбия.
Лишь бы не выдать главную свою вину:  не происходило еще в  его  жизни
никаких душевных перемен,  а он настолько ничего не понимал, настолько
был слеп и глух, что имел такую жалкую претензию - страдать.
     С этими мыслями он и вошел в здание суда.
     Длинные коридоры к послеобеденному времени заметно опустели.  Тот
зал, где судили жуликов с трикотажной, тоже был пуст и проветривался -
в открытые настежь стрельчатые  окна  входил  весенний  ветер  с  чуть
уловимым привкусом талой земли,  проглянувшей на бугорке где-то далеко
отсюда, за городской чертой.
     Некого было  спросить,  чем  кончился  суд  для женщины в зеленом
пальто с узким блестящим  коричневым  воротником.  У  нее  была  такая
простая фамилия,  что невозможно оказалось припомнить.  Да и нужно ли?
Зато с явственной болью,  морщась и отворачиваясь,  вспоминал  Затонов
того  человека,  что  мостился  у адвокатского стола,  вспоминал,  как
боязно ласкала нежный и блестящий мех преданная рука.  Затонов понимал
теперь, что, может, не страх и не тревога коснулись его тогда, а нечто
совсем другое - чуть ли не зависть к  тому  человеку,  к  его  верной,
всесильной любви.
     Идя длинными коридорами,  Затонов напряженно высматривал в  сером
сумраке не Маргариту, а того человека, готового надеяться до последней
минуты, когда уже ничем и никому нельзя помочь.
     Но того нигде не было.
     А Маргарита подошла к Затонову спокойная,  со свежим, ясным лицом
и приветливо сказала:
     - Ты как раз вовремя: сейчас наша очередь.

                          Рок семьи Козловых



     День, с которого все и началось,  был вполне обычным для  ноября,
холодным  и  пасмурным.  По  лужам  бежала мелкая рябь,  шоссе заплыло
слякотью,  навезенной с проселков,  ветер качал голые кривые  деревья.
Русская  дорога  в непогодье умеет нагнать тоску,  а Козлов и без того
ехал в Стогино,  в дошкольный детский дом не по своей охоте. На него в
техникуме  частенько  сваливали  общественные дела,  от которых другие
сумели отбояриться. Коллеги пользовались тем, что Александр Иванович -
шляпа,  размазня.  Он  и  сам знал,  каков его несчастный характер.  К
сорока   годам   Александр   Иванович   изучил   себя   вполне.    Его
осведомленность о том,  что он человек уступчивый, мягкотелый, толкала
Александра Ивановича сразу же на капитуляцию,  едва он почует,  что на
него  собираются  нажимать  и  давить.  Зачем  тянуть,  если все равно
сдашься!
     В тот раз Александру Ивановичу досталось ехать к детям-сиротам со
старыми,  собранными по домам книжками и игрушками. Обычно в техникуме
перед  праздниками  собирали деньги на подарки для подшефного детского
дома.  Но той осенью одна из преподавательниц всех убедила,  что нынче
трудно достать хорошую детскую книжку и игрушку.  Зато сколько всякого
добра есть по домам - и в отличном состоянии! Наши дети уже выросли из
многих своих книжек и игрушек,  а для дошколят эти забавы в самый раз,
да и по цене,  по качеству они выше,  чем купили бы новые...  В каждом
коллективе  обязательно  найдется  такой живой,  практический ум.  Его
слушаются непременно,  а потом жалеют,  но  уже  поздно.  В  техникуме
преподаватели  досадливо  обходили взглядом растрепанную кучу книжек и
игрушек,  собранную с таким энтузиазмом. Но дело сделано, не разбирать
же   по  домам,  да  и  не  купишь  перед  самыми  праздниками  ничего
приличного.  Словом,  в детский дом  отрядили  уступчивого  Александра
Ивановича.
     В Стогино он сошел с автобуса и пошагал старым барским парком.  В
аллее вековых лип застоялся мокрый гнилой воздух,  с веток поливало за
шиворот, Александр Иванович оступился в лужу и промочил ботинки.
     "Ладно, в  моем  положении  чем хуже,  тем лучше",  - костерил он
себя,  перекладывая из руки в руку увесистую сумку,  набитую  старьем.
Сам  он за неимением детей и старых детских игрушек принес и положил в
общую   кучу   купленного   в   магазине   оранжевого   пластмассового
зайца-урода.  Но ведь не вынешь,  не вручишь его от себя лично. "Шляпа
я,  - терзался Александр Иванович,  поднимаясь по ступеням  старинного
дома с колоннами, - тюфяк я и мокрая курица, а не мужчина".
     Массивная резная дверь сама растворилась перед ним, как в детской
сказке.  Из  сырого  пронизывающего  холода Александр Иванович попал в
теплый домашний уют,  в просторную переднюю  с  изразцовой  печкой,  с
множеством   симпатичных  узеньких  шкафчиков  для  пальтишек,  шапок,
резиновых сапожек.  Александра Ивановича  поразило,  что  все  детские
вещицы  подобраны  по  цветам,  к красному пальтишку - красная шапка и
красные сапожки,  к синему - синие,  к зеленому - зеленые. И ни единой
пары  одинаковых  одежек,  все  разные.  "Совсем  они тут не покинутые
сироты,  нуждающиеся в нашей благотворительности. - Александр Иванович
критически  обозрел  себя со стороны:  скучный гость с ворохом старья,
существо чужеродное для этого дома. - Не повернуть ли обратно, пока не
увидели хозяева?"
     Но старуха  в  синем  халате,  открывшая  перед  ним  дверь,  уже
стаскивала  с него мокрое пальто.  Александр Иванович покорно отдал ей
шляпу с  волглыми  обвисшими  полями.  Она  повесила  пальто  и  шляпу
сушиться  возле  синей  изразцовой печки и подала Александру Ивановичу
войлочные домашние туфли.
     - Ступайте,  -  распорядилась  старуха,  когда  он переобулся.  -
Сумочку-то с собой прихватите.
     Со своими  жалкими  подарками  он  пошел  вверх  по беломраморным
ступеням.  Весь  лестничный  марш  был   уставлен   по   обе   стороны
разлапистыми   пальмами,   мощными  фикусами,  ухоженными  олеандрами,
чайными розами и еще какими-то неизвестными ему  крупными  растениями.
Наверху  отворилась  белая  дверь,  выплеснулись  звуки  рояля и топот
множества быстрых  ног,  появилась  высокая  полная  женщина  в  белом
накрахмаленном халате.  Александр Иванович понял, что она тут главная.
И что она красивая женщина.  Он молча плюхнул к ее ногам свою позорную
ношу.
     - Прошу ко мне в кабинет.  - Он мельком  прочел  на  белой  двери
табличку  с  обозначением  должности:  "Директор  Молчанова  А.  М." В
кабинете его усадили  на  диван  в  белом  чехле,  директор  Молчанова
раздернула   молнию   на   сумке,  заглянула  внутрь,  потом  оглядела
несчастного,  виноватого Александра  Ивановича  и  мигом  все  поняла.
Молчанова  А.  М.  (Анна Михайловна,  как он потом узнал) оказалась не
только красивой,  но и умной, проницательной женщиной. - Ну, ну, - она
побарабанила  по  столу  пальцами  с  коротко остриженными ногтями.  -
Что-то надо придумать. Я не могу оставить детей без подарков. Дети вас
так ждали...
     Они действительно  его  ждали.  Только  он  вошел,  они  на  него
налетели,  облепили со всех сторон, ужасно подвижные, легкие, горячие,
карабкались по нему все выше и выше,  добрались до  плеч...  Александр
Иванович  испугался,  что  упадет  со всей кучей,  присел на корточки.
Бесенята всем скопом повалили его на пол, запрыгали вокруг, а смеху, а
визгу...  Лежа на полу, он наконец рассмотрел, какие они. Совсем крохи
и почти  первоклассники,  хитрецы  и  простачки,  щекастые  колобки  и
тщедушные  шкилетики...  Александр  Иванович  еще  бы полежал на полу,
полюбовался на маленький пестрый народец,  но Анна Михайловна хлопнула
в  ладоши,  малыши,  как солдатики,  рассыпались по залу,  заняли свои
позиции,  помеченные меловыми крестиками на  паркете.  Не  все  сумели
сразу  отыскать,  где  их крестики,  пометались по залу,  направляемые
сердитым шепотом более сообразительных сверстников,  наконец  вскочили
куда   положено,   в   готовности  замерли,  вперив  глазенки  в  Анну
Михайловну.  Она сделала знак рукой,  сидевшая за  роялем  музыкальная
руководительница  в  длинном концертном платье с открытыми плечами,  с
искусственной розой в высокой прическе грянула что-то бравурное,  Анна
Михайловна   хлопнула   в  ладоши,  и  малышня  принялась  старательно
выделывать  наклоны  и  приседания,  колоть  воображаемыми  топориками
воображаемые дровишки,  стрелять ввысь из воображаемых луков,  скакать
будто на лошадках и скользить будто  на  коньках.  Александр  Иванович
догадался, что за образец взято спортивное представление в Лужниках.
     Близилось время  раздачи  подарков,  малышня   все   нетерпеливей
поглядывала  на  внесенную  в  зал сумку.  Анна Михайловна заулыбалась
таинственно и сказала на ухо Александру Ивановичу:
     - К  черту  ваше  вонючее шефство,  больше на порог не пущу!  - с
этими словами красавица больно ухватила пальцами его за плечо,  вывела
на середку зала.  - Дети! - Хлопок в ладоши, от которого он вздрогнул.
- Дети,  вы уже знаете,  кто вам сегодня привез подарки.  Но вы еще не
знаете,  - она покачала головой,  - с какими приключениями добирался к
нам Александр Иванович...  - Он опешил,  не понимая,  куда она клонит.
Анна  Михайловна  сделала  страшное  лицо:  -  За ним волк гнался,  не
догнал.  Баба-Яга хотела поймать,  не поймала.  Доскакал  наш  храбрый
гость до детского дома.  Но вот беда, - Анна Михайловна пригорюнилась,
- игрушки и книжки в дороге немножко пострадали,  и от Бабы-Яги,  и от
волчьих зубов.
     Что тут началось!..  Малышня пришла в восторг.  Получив  подарок,
каждый  подбегал  к  Александру  Ивановичу,  показывал  на книжке,  на
игрушке следы волчьих зубов и когтей Бабы-Яги.  Слава богу, отыскалась
небольшая царапинка и на оранжевом новехоньком зайце.  Анна Михайловна
пошепталась с зайцем и серьезно пояснила крохотной девочке:
     - Он у тебя молодец, не растерялся. Знаешь, что он мне рассказал?
Что увидел волка и спрятался на самом донышке сумки.
     Девочка-шкилетик крепче  ухватила своего хитрого зайца и убежала.
Праздник продолжался.  Александр Иванович вместе с детишками пил чай и
ел  праздничный  пирог.  Его  водили  по спальням и просили,  чтобы он
потрогал подушку, полотенце, пижамку: "И мою! И мою! Читай вышитое мое
имя!"  Его  хватали  за  руки,  дергали  за  рукава,  за полы пиджака:
"Посмотри,  я нарисовал слона.  Похоже? А это море и подводная лодка".
Со  всех  сторон  ему совали рисунки,  вязание и плетение,  фигурки из
разноцветного пластилина,  и все время  он  чувствовал  ласку  горячих
влажных  лапок,  тайную  детскую печаль по близкому человеку,  своему,
собственному.  Наконец его привели обратно в зал,  усадили в старинное
кресло на золоченых ножках,  дети расположились справа и слева от него
на   стульчиках   с    яркой    хохломской    росписью,    музыкальная
руководительница  в длинном платье отвесила публике театральный поклон
и села за рояль.  Начался парадный концерт,  смотр дарований,  русские
матрешки  и  гопак,  лебеди  в  марлевых  пачках,  клоуны с картонными
носами. Полная программа, в ней все блеснули талантами, почетный гость
хлопал так, что вспухли ладони.
     Краем глаза   Александр   Иванович   примечал,    как    давешняя
девочка-шкилетик   умудрялась  при  каждой  смене  концертных  номеров
передвинуться  на  своем  расписном  стульчике.  Она  перемещалась   с
ожесточенным   упорством   все  ближе  и  ближе  к  нему.  До  жалости
нескладная,  с непомерно тяжелой головенкой на тонкой шее,  с  редкими
волосиками  на  темени,  лягушачьим ртом,  острым длинным подбородком.
Чей-то позор,  от которого поспешили избавиться,  столкнули в  детский
дом.  Александр  Иванович  увидел  ее рядом,  возле ног.  Она слезла с
хохломского стульчика, прислонилась к коленям Александра Ивановича и с
неожиданной ловкостью вцарапалась наверх,  легкая,  как котенок, молча
повозилась на коленях,  устраиваясь поплотнее,  и  замерла.  Александр
Иванович  не смел пошевелиться.  Маленькая липкая ладошка отыскала его
ладонь на подлокотнике кресла,  всунулась в нее и притихла.  За спиной
Александра  Ивановича раздался всхлип,  он оглянулся.  Анна Михайловна
властной рукой подавала знаки музыкальной руководительнице:
     - Мара Борисовна! Кончайте!
     Та захлопнула крышку рояля и встала. Представление закончилось.
     В передней  старуха  в синем халате принесла Александру Ивановичу
высохшее пальто,  расправленную шляпу,  теплые с  печи  ботинки.  Дети
толпились наверху и кричали:
     - Дяденька Александр Иванович! Приезжайте!
     Девочка-шкилетик по-взрослому отвернулась, крепко прижимая к себе
оранжевого зайца.  Уже одетый, в пальто, Александр Иванович взбежал по
мраморным ступеням, чмокнул в детское влажное темечко:
     - Я обязательно приеду.
     "Это судьба", - твердил он по дороге из Стогина.



     Козловы никогда  не ходили к врачам,  не проверялись,  кто из них
причинен,  что они, живя в любви и согласии чистой супружеской жизнью,
остались обделенными родительским счастьем. Александр Иванович и Елена
Петровна не могли не знать о подобных проверках,  потому что в наш век
от  медицинских  советов  никуда  не  укроешься.  Но  оба они страдали
провинциальной стыдливостью и боязнью огласки - город маленький, сразу
пойдут разговоры. К тому же интуитивно они чувствовали, что причина не
в ком-то одном из супругов,  а в обоих. И не в наследственности - и он
и она выросли в многодетных семействах, - а в проклятой войне. Детство
и юность Александра Ивановича и Елены Петровны  пришлись  на  голодные
военные  и  послевоенные  годы,  растущие  организмы  тогда много чего
недополучили,  отсюда и все последствия.  Очевидно,  они были правы  в
этом  своем  убеждении.  Взять хотя бы их необычное для взрослых людей
пристрастие к сладкому.  Александр Иванович и  Елена  Петровна  любили
почаевничать вдвоем,  каждый пользовался своей любимой чашкой, у Елены
Петровны - китайская с китаянкой под зонтиком,  у Александра Ивановича
-  сувенирная  из  Ленинграда  с  кудрявым  Пушкиным.  К  сортам чая и
способам заварки они  были  равнодушны,  зато  стол,  что  называется,
ломился  от  сладкого:  и конфеты,  и мед,  и несколько сортов варенья
собственного  производства.  Козловы   пренебрегали   распространенным
мнением,  что  сладкое  вредно,  они  чувствовали,  что  их  организмы
недополучили сахар в юные годы и теперь восполняют.
     Решение взять  девочку  из детского дома они приняли без споров и
колебаний.  Елена Петровна согласилась - это  судьба.  Из  соображений
такта  и  деликатности они не отправились в Стогино на другой же день,
отложили на после праздников.  Девочка еще не переехала к ним,  а  они
уже  ощущали  ее присутствие в доме,  подолгу говорили о том,  как они
будут ее одевать,  чему учить,  сполна пережили в эти дни все радости,
какие поселяются в дружных семьях перед рождением ребенка.
     Девятого ноября Александр Иванович и  Елена  Петровна  поехали  в
Стогино.  Александр  Иванович  намеревался  прежде всего показать жене
малышку,  но в детский дом их  не  пустили.  Анна  Михайловна  приняла
супругов  Козловых в деревянном флигельке,  где помещался изолятор для
больных детишек,  она держалась  холодно,  тщедушные  Козловы  сробели
перед властной красавицей в халате ослепительной белизны.
     - Мы с  женой  посоветовались  и  решили,  -  стеснительно  начал
Александр   Иванович.  -  Детей  у  нас  нет,  материально  мы  вполне
обеспечены,  жилплощадь позволяет... - Он понимал, что говорит не то и
не  так,  ужасными  казенными  словами,  но  не  мог же он вывернуться
наизнанку перед неприступной А.  М.  Молчановой,  излить ей свою душу,
рассказать,  что  он  пережил,  когда  существо  легкое,  как котенок,
вцарапалось ему  на  колени  и  замерло,  как  бы  признав  его  своим
защитником.
     Елена Петровна поспешила ему на подмогу.
     - Вы не сомневайтесь, девочке у нас будет хорошо.
     - Понятно,  - Анна Михайловна побарабанила пальцами по  столу.  -
Значит, вы хотите взять не мальчика, а девочку.
     - Но вы же видели!  - воскликнул Александр Иванович. - Малышка! С
зайцем! Я ей обещал, что приеду. Вспомните!
     Красивое лицо посуровело:
     - Я  все  прекрасно помню.  После вашего необдуманного поступка у
ребенка началась истерика.  Следом заплакали другие дети.  Черт  знает
что!..  До  полуночи  в  доме  никто  не спал.  Вот последствия вашего
легкомыслия.
     Александр Иванович  растерялся:  "Почему  такая неприязнь,  такое
нежелание понять?" Елена Петровна ободряюще кивнула мужу и  пустила  в
ход женскую дипломатию:
     - Вы уж его извините,  он вернулся от вас сам не свой,  тоже  всю
ночь не спали. Муж все о девочке твердил, какая она славная, ласковая.
Ее как зовут?
     - Оля.
     - А фамилия? - неосторожно спросила Елена Петровна.
     - У  нее  нет фамилии!  - ответ отдавал беспощадностью.  - Мамаша
этой девочки скрылась из  родильного  дома,  паспорт,  с  которым  она
поступила, оказался чужим. То ли она его украла, то ли кто-то потерял.
- Анна Михайловна усмехнулась. - Да что там, конечно, украла!
     - Какой ужас! - Елена Петровна закрыла лицо руками.
     - Да,  хорошего мало,  - красавица не намеревалась дать  Козловым
передышку.  - В родилке считают,  что мамаша не местная, никогда здесь
прежде не бывала.  Нарочно заехала в наши края  с  чужим  паспортом  и
теперь уверена,  что ее никогда не отыщут. Что же касается девочки, то
я обязана  вас  предупредить.  Оля  заметно  отстает  в  умственном  и
физическом развитии от своих сверстников,  часто болеет, ей необходимо
находиться под постоянным наблюдением врачей...
     - Мы обеспечим!  - клятвенно заверил Александр Иванович.  - У нас
она поправится...  Для начала мы  могли  бы  брать  ее  на  субботу  и
воскресенье!
     - Ни в коем случае,  девочка нервная,  для  нее  это  непосильная
нагрузка.  - Анна Михайловна как будто заколебалась.  - Может быть, вы
возьмете другого ребенка?
     Козловы дружно запротестовали, но она все же продолжала:
     - У нас есть крепкие, здоровые дети. Правда, ни об одном из них я
не  могу  сказать,  что его родители - порядочные люди.  Детей бросают
сволочи и скоты.  Впрочем,  это вы и сами понимаете.  Хорошие родители
растят  своих  чад сами.  - Она помолчала угрюмо.  - Конечно,  с любым
человеком  может  произойти  несчастный  случай,  но,  повторяю,  дети
хороших  родителей  к  нам  не  попадают,  их берут бабушки и дедушки,
усыновляют друзья...
     Красавица самолично выпроводила растерянных и удрученных Козловых
за ворота и лишь на прощание немного смягчилась:
     - В этом доме дети, все вместе, счастливы, как обычные дети, а по
отдельности каждый носит в себе что-то...  малое зернышко, из которого
неизвестно   что  вырастет.  Не  спешите,  подумайте.  Оля  никуда  не
денется...
     Домой Козловы  ехали  как с похорон.  Автобус невыносимо медленно
тащился по слякотному шоссе,  по оконным стеклам хлестал дождь пополам
с дорожной грязью,  народу набилось полно,  автобус просырел от мокрой
одежды и капающих зонтов.  Прижатые  друг  к  другу,  они  всю  дорогу
молчали, опасаясь чужих ушей - город маленький, пойдут разговоры, куда
и зачем ездили Козловы.
     Дома, едва переступив порог, Елена Петровна расплакалась.
     - Какая злость,  какое бессердечие!  Мы с такой радостью ехали, а
она...  С таким злым характером работать в детском доме... Не понимаю.
- Елена Петровна переоделась в домашний халатик, спрятала в шкаф новый
костюм.  - Ни к чему было наряжаться,  как на праздник! - она легла на
диван,  укрылась старым шерстяным платком,  ее трясло.  - Ну,  хорошо,
откажи, но зачем же топтать, унижать!
     Александр Иванович  испуганно  бегал  по   уютной   двухкомнатной
квартире,  вскипятил чайник, заварил чай, достал из серванта вазочки и
баночки.
     - Не вставай, я тебе подам. С медком, а?
     - Что-то не хочется меду, - жалобно протянула она.
     - С вареньем! Тебе какого?
     - И варенья не хочется.
     - Мне  тоже,  -  Александр  Иванович  поспешно убрал со стола все
сладкое.
     - Как-то пусто у нас,  - Елена Петровна поднялась с дивана,  села
за стол, кутаясь в серый платок. - Ужасно пусто, - она пригубила чашку
с китаянкой. - Горячий, пусть остынет.
     Александр Иванович размахнулся кулаком по столу и...  не  ударил,
слабо уронил.
     - Я во всем виноват!  Я...  Моя проклятая мягкотелость. Сколько я
из-за  нее  перестрадал.  Шляпа,  тюфяк,  ничтожество.  Я  должен  был
держаться уверенно,  настаивать, требовать, наконец. Это наше право. А
я  мямлил,  жевал  и...  сдался.  Сдался  при  первом  нажиме.  Что за
несчастье иметь такой характер.  Лена,  ты можешь меня презирать! - он
схватился за голову. - Лена, ты не видела этих детишек, а я видел. Они
такие...  - он заскрипел зубами.  - С ними  она  не  злая,  она  очень
добрая,  они там все добрые,  они мученицы, иначе там нельзя, мученицы
или,  знаешь,  со странностями, как их музыкальная руководительница, а
всех чужих и здоровых они ненавидят, никому не верят... И они правы, я
понял...
     - Погоди,  погоди! - Елена Петровна оживилась. - Я, кажется, тоже
начинаю что-то понимать. Вспомни, как она говорила с нами у ворот. Она
явно изменила тон.  По-моему, она сначала изо всех сил нас запугивала,
а потом...
     - Потом она намекнула, что мы можем прийти еще раз.
     - Значит, нас проверяли!
     - Вот именно!
     Козловы воспрянули духом и  стали  припоминать,  какие  слова  им
говорила  на  прощание  Анна  Михайловна.  Оба  были тогда расстроены,
слушали  невнимательно  и  теперь  припоминали   конец   разговора   с
директором   детского   дома  по-разному,  однако  сходилось,  что  их
обнадежили,  им даже обещали твердо,  что Оля никуда не  денется.  Эти
слова Александр Иванович и Елена Петровна запомнили одинаково.
     - Нам дали срок,  - уже совсем весело говорил Александр Иванович.
- Помнишь,  как во Дворце бракосочетаний? Там тоже ведь не верят, дают
время подумать. Помнишь нашу свадьбу? Во Дворце сказали: "Не все пары,
подавшие  заявления,  приходят в назначенный день,  обязательно бывает
отсев". А мы пришли.
     - И за Олей придем.
     - Ты увидишь,  ее нельзя не полюбить.  Она такая  славная,  такая
настойчивая.  Но мы теперь ученые,  мы придем...  Знаешь когда?  Через
месяц!
     - Не слишко ли долго?
     Он засмеялся, потер руки:
     - В  самый  раз!  Испытательный срок для директора детского дома.
Пусть тоже подумает.
     Они вновь почувствовали себя счастливыми и стали обсуждать, когда
купить для Оли кроватку - завтра же  или  потом,  накануне  того  дня,
когда   они   поедут  за  Олей.  Подходящая  кроватка  продавалась  по
соседству,  они боялись упустить случай,  однако решили не  спешить  с
покупкой. Им казалось, что можно пересуетиться и все испортить. Если к
чему-то  слишком  старательно  готовишься  да  еще   заранее   шумишь,
непременно сорвется.



     На другой   день   Александр   Иванович   в  отличном  настроении
отправился читать химию будущим зоотехникам.  У Елены Петровны  болело
горло.  Надо  бы  остаться  дома  и  вызвать врача,  но Елена Петровна
оделась потеплее и пошла к себе на работу в городскую  библиотеку.  Ее
непосредственное начальство,  железная старуха,  внедрила в коллективе
обычай держаться в начале болезни до тех пор,  пока не свалишься. Сама
начальница   никогда   не  сваливалась,  она  героически  держалась  и
перехаживала любую хворь,  несмотря на  сырость  и  сквозняки  ветхого
библиотечного здания.
     Елена Петровна работала на абонементе,  где самые сквозняки.  Она
держалась два дня,  пока ей не сказали, дотронувшись до ее лба: "Да ты
вся горишь!" Теперь она могла спокойно уйти и лечь в постель  -  не  с
пустяком,  с  фолликулярной ангиной.  Из библиотеки ей приносили новые
номера журналов.
     - Только и читать, когда болеешь.
     Она сначала взялась за  толстые  литературные  журналы,  дочитала
роман известного писателя и от души порадовалась, когда отрицательного
героя сняли с должности.  На его место,  как намекал автор, должен был
прийти положительный герой.
     Добравшись до   журнала   "Здоровье",   Елена   Петровна    бегло
ознакомилась  с содержанием.  О ревматизме,  об алкоголизме,  о пользе
пеших прогулок,  о плоскостопии...  Ревматизмом ни она,  ни  Александр
Иванович   не  страдали,  алкоголизмом  тоже,  лечебная  ходьба  Елену
Петровну не интересовала,  Козловы ходили пешком более чем достаточно,
потому  что  в  их  городе  не водилось ни троллейбусов,  ни трамваев.
Статья о  плоскостопии...  Елена  Петровна  прочитала  начало  статьи,
высунула  обе ноги из-под стеганого шелкового одеяла и убедилась,  что
никакого плоскостопия у нее нет.  Журнал соскользнул с кровати на пол,
она  поспешила  его  поднять,  и  ей  бросился  в  глаза  жирный шрифт
подзаголовка: "Несчастные дети". Оказалось, журнал раскрылся на статье
об алкоголизме,  о самом страшном последствии пьянства - неполноценных
детях. Она стала читать.
     Авторы таких   статей   никогда   не   утешают   своих  читателей
спасительными  случаями,  не  пишут,  что   ребенок,   родившийся   от
сифилитички  и  алкоголика,  стал  великим  композитором.  У  них своя
задача,  они рисуют самые жуткие картины и не  жалеют  черной  краски.
Елена  Петровна  что-то из прочитанного уже знала - слышала раньше или
читала,  однако теперь ей досталась слоновья доза  предостережений.  И
очень  близко  ее  теперь касались изображенные в статье ужасы.  Елене
Петровне сразу вспомнились слова директора детского дома.  Своих детей
бросают сволочи и скоты...  Мамаша сбежала, чужой паспорт, краденый. В
воображении возникла пьяная,  развратная женщина, мутные глаза, гнилой
рот. И рядом ее сожитель, законченный алкоголик... Да, теперь понятно,
почему девочка отстает в развитии. Типичный неполноценный ребенок.
     Пришел с работы Александр Иванович,  Елена Петровна попросила его
прочесть статью в "Здоровье". Он читал долго, с застывшим в напряжении
лицом, потом закрыл журнал и спросил:
     - Ты считаешь, что она намекала нам на такую возможность?
     - Я не знаю, но это ужасно. Видеть каждый день несчастие ребенка.
     Ему вспомнились непомерно  большая  головенка,  нескладное  тощее
тельце.
     - Ее не назовешь здоровой, но она шустрая и смышленая.
     - Если  бы знать наверняка...  Ведь мало ли что бывает.  Ее мать,
конечно,  эгоистка,  безнравственная  дрянь,  но,  может   быть,   она
физически    совершенно    здорова.   -   Елена   Петровна   принялась
фантазировать.  - Случайное знакомство,  вечеринка,  он и она молоды и
легкомысленны. Потом беременность, отец ребенка скрылся, приходит срок
рожать,  ей нечаянно попадает в руки паспорт подруги,  она  решает  им
воспользоваться, едет в незнакомый город...
     - Да, может быть и так, ты права.
     С того   дня  они  уже  не  могли  избавиться  от  ужасов  дурной
наследственности.  Мир словно сговорился доконать супругов Козловых. В
газетах им то и дело попадались статьи о последствиях алкоголизма,  об
эпилепсии,  умственно  отсталых  детях.  Стоило  включить  радио,  оно
говорило  о  том  же.  У  Александра  Ивановича  в техникуме,  у Елены
Петровны в библиотеке настойчиво заводились разговоры о  детях-уродах,
рассказывались   случаи   абсолютно  достоверные,  из  первых  рук.  С
Козловыми  происходило  то  же,  что  бывает   с   каждым   человеком,
захваченным  какой-либо  идеей.  Начал  действовать  закон  притяжения
информации,  знакомый исследователям,  библиофилам,  коллекционерам  -
поток материалов сам шел в руки.
     К концу назначенного ими месячного испытательного  срока  Козловы
сдались.
     Многие на их месте просто бы не явились  за  девочкой  в  детский
дом,  пускай там сами догадываются.  Но Козловы решили,  что это будет
нечестно.  Ведь им обещали,  что Оля никуда не  денется,  за  ними  ее
закрепили.  Значит,  как  ни  тяжело,  а  надо  поехать и объясниться.
Обстоятельно подумали и решили,  что вдвоем ездить  не  стоит,  вдвоем
ездят брать ребенка,  отказываться лучше одному, уже при его появлении
директору многое станет ясно.
     В Стогино   поехал   Александр  Иванович.  День  стоял  морозный,
солнечный.  В липовой аллее по обе стороны лежали сугробы, перед домом
в центре каретного круга сверкал и переливался ледяной витязь. Здесь в
любое время года все ладилось на вечный праздник детства.
     У ног  витязя  копошились с лопатками малыши.  Александр Иванович
узнал Олю. На ней было красное пальтишко с серым кроличьим воротником,
серая  кроличья шапка-ушанка,  завязанная под подбородком.  Все малыши
обернулись на скрип его шагов,  она тоже обернулась, и по ее глазам он
понял, что она его не помнит, не узнает. Он постоял, подождал. Девочка
больше не оборачивалась,  со знакомым ему ожесточенным  упорством  она
долбила   лед   тупой   пластмассовой   лопаткой.  Александр  Иванович
облегченно вздохнул:  "Ей здесь хорошо,  вон какая стала румяная.  Она
меня забыла, и другие детишки тоже, детство забывчиво..."
     Объяснение с директором оказалось  предельно  кратким.  Александр
Иванович  понял,  что  суровая  красавица  с  самого начала,  когда он
заявился в детский дом с сумкой,  набитой всяким хламом,  составила  о
нем самое невыгодное впечатление,  раскусила,  какой он тюфяк и мямля.
Она была уверена, что он не из тех, кто умеет бороться с трудностями и
настаивать на своем. Александр Иванович вполне явственно почувствовал,
как она довольна своей проницательностью.
     На обратном   пути   он  опять  прошел  мимо  ледяного  витязя  и
копошившихся у его ног детишек,  некоторые из них зыркнули на  него  с
извечным  детским  любопытством  ко  всему новому и чужому,  малышка в
красном пальто с серым кроликом  не  обернулась,  упрямо  долбила  лед
своей  никчемной  лопаткой.  Она  его  не помнила,  не ждала,  никакой
зверушечий инстинкт не толкнул ее к Александру  Ивановичу.  Равнодушие
ребенка принесло Козловым огромное облегчение, даже радость.
     Александру Ивановичу  больше  никогда  не  приходилось  бывать  в
дошкольном  детском  доме.  Злопамятная  Анна  Михайловна  не простила
техникуму  старых  книжек  и  игрушек,  шефство  над   детским   домом
прекратилось. Козловы говорили меж собой, что оно и к лучшему, а то бы
непременно до коллег из техникума  дошло,  как  они  собирались  взять
сироту на воспитание, но не взяли. Сами они всем пережитым ни с кем из
знакомых  и  сослуживцев  не  делились.  Первое  время  Козловы  очень
страдали от пустоты в доме, однако люди умеют зализывать свои душевные
раны.  Боль  притуплялась,  заплывала,  общие   переживания   укрепили
согласие  в  семье  Козловых.  Лет  через пять они узнали из городской
газеты о безвременной кончине директора дошкольного детского  дома  А.
М.  Молчановой.  Кто-то  им  сказал,  что она умерла от рака.  Козловы
искренне опечалились.  Еще совсем не старая женщина,  их ровесница. Из
газеты они узнали, что А. М. Молчанова выросла в детском доме и решила
всю жизнь посвятить детям,  отказалась  от  личного  счастья.  "Теперь
понятно,  почему  у  нее  был  такой крутой характер,  - сказала Елена
Петровна, - жаль, что нас никто не предупредил".



     Прошло еще пять  лет.  Однажды  Александра  Ивановича  вызвали  в
горком и сказали, что он включен в комиссию по проверке воспитательной
работы в средней школе.  Как преподаватель техникума,  он  должен  был
обследовать   старшие  классы,  но  Александра  Ивановича  наладили  к
беспокойным шестиклассникам, и он, будучи шляпой, не смог отвертеться,
хотя  и  уверял председателя комиссии,  что не разбирается в проблемах
воспитания ребят двенадцати лет.
     В одном  из  шестых  классов  -  шестом  "Б" - Александр Иванович
услышал, как вызвали по фамилии: "Молчанова". Встала рослая некрасивая
девочка.  Потом  он увидел ее издали в длинном школьном коридоре,  она
шагала,  широко размахивая  руками,  очень  напористо,  словно  против
жестокого  ветра.  По  болтающимся рукам,  по упрямой походке он вдруг
узнал настойчивую малышку, которая когда-то, очень давно вскарабкалась
к  нему  на колени.  Александр Иванович справился по классному журналу
шестого "Б".  Молчанову звали Ольгой. В графе, где сообщаются сведения
о родителях,  было написано:  "Живет в детском доме". Конечно, это был
уже другой детский дом,  не дошкольный.  Значит,  Олю так никто  и  не
удочерил,  фамилию  ей дала свою Анна Михайловна,  это часто делается,
но,  возможно, властная красавица питала особые чувства к болезненному
ребенку.
     Перелистав классный  журнал,  Александр  Иванович  выяснил,   что
Молчанова   Оля   не  блистает  успехами,  по  всем  предметам  у  нее
выстроились тройки, невозможно понять, какой предмет у Оли любимый.
     - Я сразу подумал,  что, если бы мы ее взяли, она бы училась куда
лучше, - рассказывал он дома Елене Петровне. Все, чем они перемучились
десять лет назад, сызнова вошло в семью Козловых.
     - Знаешь,  не  только  она   тянется   на   тройки,   почти   все
детдомовские,  -  оживленно  выкладывал  Александр Иванович.  - Кормят
детей и одевают в детском доме не хуже,  чем домашних,  у Оли  я  даже
заметил  страсть  к  нарядам,  всякие  там  ленточки и шарфики,  но ее
школьные дела не могут не тревожить,  в учительской все говорят в один
голос,  что  воспитатели  детского  дома не следят за тем,  как ребята
готовят домашние задания.
     - Надо узнать, что она читает...
     Елена Петровна попросила перевести ее в детский  зал  библиотеки,
изучила  формуляр  Оли  Молчановой.  Сказки,  книжки  про разведчиков.
Читательница появлялась в библиотеке не  часто  и  книжки  задерживала
подолгу. За ней числились "Русские сказки", и Елена Петровна попросила
детдомовских ребят напомнить Молчановой, что книгу давно пора вернуть.
Оля пришла и произвела на Елену Петровну самое хорошее впечатление.
     - С ней прежде  всего  надо  заняться  чтением,  -  говорила  она
Александру  Ивановичу.  -  Оля плохо запоминает прочитанное,  не умеет
пересказать.  Это общая беда всех  нынешних  школьников,  в  свободное
время их тянет не к книге, а к телевизору.
     Александр Иванович,  проверяя свои шестые классы,  обнаружил, что
многие ребята из детского дома проводят воскресные и праздничные дни в
городе.  У родственников,  у товарищей по  классу.  А  Оля  Молчанова,
оказывается,   ни   к   кому   не  ходит,  остается  в  детском  доме.
Родственников у нее в городе нет,  ни с кем  из  одноклассниц  она  не
дружит.
     - Молчанову больше интересуют мальчики,  - заметила в разговоре с
Александром  Ивановичем классная руководительница шестого "Б",  старая
дева,  тусклая  и   язвительная.   Александра   Ивановича   покоробила
откровенная   ненависть   учительницы   к  своей  ученице.  К  сироте!
Воспитаннице детского дома!
     - Оля  одинока,  - рассказывал он Елене Петровне,  - ее почему-то
никто не любит, она для всех чужая.
     - Это вполне объяснимо. Вряд ли кому-нибудь в школе известно, что
ее мать не здешняя,  но люди инстинктивно  чувствуют  чужого  в  своей
среде, особенно дети.
     У Козловых считалось решенным,  что Александр Иванович при первом
удобном  случае  пригласит  Олю  на воскресенье к себе домой.  Козловы
много  раз  принимались  обсуждать  подробности  прихода  в  дом   Оли
Молчановой.   Александр   Иванович   позовет   ее  как  бы  невзначай,
ненавязчиво.  Когда она придет,  ей  не  будут  надоедать  поучениями,
расспросами  о  школьных  делах.  Никаких  советов,  как вести себя за
столом,  никаких рекомендаций по части чтения.  Максимум деликатности.
Пускай  девочка  осмотрится  у  них в доме,  привыкнет,  а там увидим.
Александр Иванович убедился,  что девочка совершенно не  замечает  его
повышенного внимания к ней, она не узнает доброго дяденьку, к которому
так настойчиво пробивалась верхом на расписном стульчике.  Козловы  не
собирались  травмировать Олю воспоминаниями о том,  как они мечтали ее
удочерить, но, поразмыслив, отказались.
     Александр Иванович не был обязан присутствовать на вечере десятых
и девятых классов,  он проверял шестые,  но на него нажали,  и он,  по
обыкновению, уступил.
     Вечер как вечер.  Концерт самодеятельности, очень короткий, чисто
условный,  затем  из  зала  с  невероятной скоростью исчезают стулья и
скамейки, начинается главное, ради чего все пришли, - танцы. Тогда еще
не  было  в каждой школе своего ВИА,  прыгали и дергались под радиолу.
Александр Иванович взирал на  все  со  спокойствием  мудреца.  Он  был
достаточно   корректным   проверяющим,   чтобы   не   совать   носа  в
неофициальную часть веселья,  где и бутылка,  обнаруженная в  школьной
раздевалке, и драка в запертом изнутри классе, и все такое прочее. Там
шуровал комсомольский актив и дежурные  учителя  во  главе  с  завучем
Раисой  Романовной,  которая  носилась  по школе,  как брандмейстер по
горящему дому.  Александр Иванович только  отметил  про  себя,  что  в
толчее  танцующих  появились  студенты  техникума,  проникли  каким-то
образом сквозь все рогатки.  Школьные верзилы на них косятся,  сегодня
после вечера не миновать выяснения отношений,  но Александра Ивановича
как проверяющего это не касалось.
     Возле него  остановились  две  старшеклассницы,  запыхавшиеся  от
танцев.
     - Смотри,  - одна из них ткнула пальцем куда-то в зал,  - Моргуша
здесь. Пролезла! А нарядилась-то как! Смех...
     - Она  везде  пролезет!  - другая пренебрежительно фыркнула.  - Я
знаю, у кого она кофту выпросила. У Мары Борисовны.
     - Ну? У музыки?
     - А у кого еще найдешь такую страшную.  Ты только погляди! Музыка
ее носит с длинной черной юбкой. И с черными бусами!
     Александру Ивановичу  вспомнилась  музыкальная   руководительница
дошкольного  детского  дома.  Кому она дала свою кофту?  Он проследил,
куда тычут пальцами подружки,  и увидел напротив у стенки Олю.  На ней
была   розовая  глянцевая  кофта  навыпуск,  короткая  юбчонка,  белые
босоножки на  высоких  каблуках.  Волосы  причудливо  взбиты,  на  шее
самодельные  бусы  из  ягод  рябины.  "Неужели  в  детском доме некому
поучить  девочку  одеваться,  кроме  той  странной  женщины,   которая
аккомпанировала  детишкам  в  длинном  концертном  платье  и с розой в
высокой прическе!  Впрочем,  в этом зале вполне сойдет, другие тоже не
блистают  вкусом,  ей  простительней,  она самая младшая..." Александр
Иванович обвел взглядом зал.  Кроме Оли тут не  отыскалось  никого  из
младших классов.  Младших на танцы не звали,  кордон у школьных дверей
не пускал в школу даже восьмиклассников.  А Оля  все-таки  пробралась!
"Она действительно настойчива и упряма.  Одиночество развило в ней эту
черту, заложенную от рождения".
     Александр Иванович   незаметно   наблюдал  за  стоящей  у  стенки
девочкой.  Какое  ожидание  на  лице,  во  всей   нескладной   фигуре,
преувеличенно   голенастой  из-за  высоких  каблуков.  Но  вот  к  Оле
приблизился лениво какой-то юнец. Она вся просияла, потянулась к нему.
Старшеклассник рывком выдернул ее в скачущую толпу, Александр Иванович
потерял  Олю  из  виду,  потом  обнаружил  неподалеку  от  себя.   Она
старательно трясла плечами и вращала бедрами, сделалось очень заметно,
что все формы у нее вполне женские.
     - Моргуша-то!  Во дает!  - услышал он рядом мальчишечий возглас и
смешок.
     "Почему они зовут ее Моргушей?" - недоумевал Александр Иванович.
     Оля танцевала уже с другим юнцом.  Видно было, что она на вершине
счастья.  Как же! Ее приглашают старшеклассники! Александр Иванович не
мог не порадоваться ее наивной  радости,  но  тут  новый  партнер  Оли
крутанул ее вокруг себя,  и Александр Иванович увидел скверную ухмылку
на лоснящейся  самодовольной  морде.  Танцуя  с  Олей,  старшеклассник
глумливо   указывал  глазами  на  свою  партнершу  и  пересмеивался  с
приятелями.  Он нарочно пригласил нескладную шестиклассницу, чтобы над
ней посмеяться.  Но Оля ничего не замечала, ни кивков, ни ухмылок, она
старательно скакала и вихлялась.  Партнер  опять  крутанул  ее  вокруг
себя, и Александр Иванович увидел Олино счастливое лицо. Еще поворот -
опять перед ним лоснящаяся глумливая рожа. Потом снова счастливая Оля,
снова   рожа   пошляка,   опять   Оля,   опять  он...  Другие  танцоры
останавливались,  смотрели  на  эту  пару,  потешались.  Что  мог  тут
поделать  истинный  друг  девочки?  Александр  Иванович  отыскал Раису
Романовну  и  накляузничал  ей,  что   в   зал   пробралась   какая-то
шестиклассница.
     - А-а...  Опять Молчанова!  - Раиса Романовна  ринулась  наводить
порядок.
     Олю вывели,  она шла под конвоем дежурных,  высоко подняв голову.
От  Раисы  Романовны  Александр  Иванович узнал,  за что Олю Молчанову
прозвали Моргушей.
     В третьем  или четвертом классе у нее стали замечать что-то вроде
тика. Дальше - больше. Временами она моргала беспрестанно, до дурноты,
потом тик сам по себе проходил, Оля выглядела вполне здоровой, и вдруг
опять обострение,  она не может ни  читать,  ни  писать.  В  городской
больнице  глазник и невропатолог лечили Олю и так и сяк - не помогало.
Детский  дом  и  школа  стали  хлопотать,  устроили  Олю  в  областную
больницу.  Она пробыла там все летние каникулы, вернулась и всю первую
четверть не моргала.  Потом началось опять.  Возили и в  Москву  -  не
помогло,   Оля   по-прежнему  мучается  от  тика.  То  обострение,  то
улучшение.  Ребята дразнят - она злится.  В школе  и  в  детском  доме
человеку покоя не дадут.
     - А диагноз? - спросил Александр Иванович.
     Раиса Романовна досадливо отмахнулась:
     - Диагнозов ставили много... Да что толку!
     Свой разговор  с завучем Александр Иванович передал дома со всеми
подробностями. Елена Петровна была совершенно убита.
     - Бедная девочка. Наследственность... Все-таки сказалась.
     - Я тоже об этом подумал.
     Они долго и печально молчали.
     Когда в горкоме обсуждали итоги обследования,  Александр Иванович
поставил вопрос о слабой успеваемости воспитанников детского дома.
     - Школа должна уделять им больше внимания,  - он впервые выступал
в  таком  важном  месте и сильно разволновался.  - Они сироты,  как же
можно допускать,  чтобы они вышли в жизнь не  подготовленными...  Надо
записать в постановлении...
     Раиса Романовна выступила следом за ним и разгромила его в пух  и
прах.
     - Да если бы в наш детский дом  прислали  авторитетную  комиссию!
Она  бы  половину  ребят распорядилась перевести в школу для умственно
отсталых.  Но нет у нас в районе такой школы!  Приходится  нам  учить!
Учим,  как можем,  тянем до восьмого класса,  но требовать с нас еще и
пятерки!..
     Председательствующий постучал ручкой по столу:
     - Товарищи, побережем время. С этим вопросом все ясно.
     Александр Иванович  по  несчастной  своей мягкотелости спорить не
стал.



     Прошло еще пять лет...  Козловы теперь каждый день  могут  видеть
Олю Молчанову, она работает в парикмахерской напротив их дома.
     Школа выпустила  Олю  со  свидетельством  об   окончании   восьми
классов,  дотянула-таки  на троечках.  В детском доме прекрасно знали,
что Оля не сможет дальше учиться - ни в техникуме,  ни  в  ПТУ.  Стали
искать для нее работу. Из всех городских предприятий только маслозавод
располагал общежитием для девушек,  Олю устроили  на  маслозавод.  Она
проработала  с полгода и подала заявление об уходе.  Олю уговаривали в
завкоме,  вызывали на подмогу воспитателей детского  дома  и  школьных
учителей.  Все  правильные  слова  отскакивали  от Оли,  как от стенки
горох.  Она  проявила  свою  колоссальную  настойчивость  и  с  завода
уволилась, после чего сразу же нашла место уборщицы в парикмахерской и
угол  у  одинокой  пенсионерки,  бывшей  учительницы   музыки.   Олина
квартирная   хозяйка   по-прежнему  питает  склонность  к  театральным
нарядам,  сама мастерит себе бархатные и шелковые шляпы с перышками от
райских  птиц  среднерусской  полосы,  не выходит из дому без перчаток
даже летом.
     Козловых по   утрам   неодолимая   сила   тянет   к   окнам.  Они
подсматривают сквозь тюлевые занавеси,  как Оля убирает парикмахерскую
и  отплясывает со шваброй в руках.  Зимой лучше видно,  что творится в
парикмахерской,  - на улице  темно,  а  там  горит  яркий  свет,  Оля,
приходя,  зажигает полную иллюминацию.  Летом,  когда в парикмахерской
открыты окна,  всей улице слышно,  как Оля распевает во все  горло  то
голосом Аллы Пугачевой,  то голосом Муслима Магомаева.  Ни для кого не
тайна,  что в парикмахерской работает уборщицей ненормальная, или, как
говорится,  "с приветом". Мастера жалуются на ее лень, хотя Оля охотно
бегает по их поручениям в магазин и на городской рынок, где кавказские
мужчины торгуют фруктами,  а тетки из Молдавии калеными семечками.  На
рынке Оля азартно  торгуется,  кокетничает  с  черноусыми  красавцами,
перебранивается  с горластыми тетками из Молдавии,  проявляет всю свою
настырность и всегда покупает удачно.  К дамским мастерам  она  каждый
день пристает с просьбой сделать ей новую прическу. Оля зудит и зудит,
пока кому-нибудь не надоест и ее не усадят  в  кресло.  Волосы  у  Оли
реденькие, но нет такой модной прически, которую бы она не испробовала
на себе.  Мастера помогают ей доставать модные тряпки и пилят  за  то,
что  все  время  сосет  конфеты.  Оля не очень-то слушается мастеров и
толстеет  от  сладкого.  Тик  у  нее  прекратился  сам  собой,  взамен
появились  припадки.  Она  вдруг  начинает  кидаться  на мастеров и на
клиентов,  кричит,  рвется кого-нибудь ударить. Не дай бог, если в эту
минуту  ей  попадет  в руки что-то острое или тяжелое.  Привыкшие к ее
припадкам мастера всем скопом  окружают  Олю,  хватают  за  руки.  Она
постепенно  слабеет,  замирает,  лицо  белое  как стенка,  губы синие.
Наконец Оля вся обмякла,  ее отводят на кухню,  сажают на табурет. Оля
долго   сидит   одна,  полуспит,  потом  кто-нибудь  из  мастеров  или
постоянных клиентов отводит  Олю  на  квартиру.  На  другое  утро  она
появляется  в  парикмахерской как ни в чем не бывало,  поет и танцует,
бежит на рынок.  Говорят,  при ее болезни человек не помнит, что с ним
был припадок, у него отшибает память. Во всяком случае, Оля совершенно
не угнетена  своей  болезнью,  она  довольна  работой,  парикмахерская
представляется   ей  центром  жизни,  она  участвует  в  разговорах  о
прическах и нарядах,  вдыхает аромат одеколонов и шампуней, видит себя
в блеске зеркал, одетую по моде и причесанную как на картинке.
     Елена Петровна рада бы не ходить в эту парикмахерскую,  но других
в городе нет.  Сидя в кресле,  она каждый раз испытывает сердцебиение,
когда Оля со шваброй или с кувшином горячей воды идет на нее  из  всех
зеркал. У самой Оли нет никакого интереса к пожилой клиентке, делающей
всю жизнь одну и ту же  стандартную  прическу,  одевающейся  скучно  и
серо.
     Александр Иванович, благодаря тому что он шляпа и размазня, часто
дежурит на вечерах в техникуме. И не было еще такого вечера с танцами,
на который не пробралась бы Оля с прической из последнего фильма  и  в
сногсшибательном  наряде.  Александр  Иванович  ставил  у  двери самых
надежных ребят, самолично запирал все окна на первом и втором этажах -
Оля  все  равно  появлялась  на  танцах,  она по-прежнему настойчива и
хитра.  Студенты знают,  что она "с приветом",  однако Оле никогда  не
приходится   подпирать   стенку.   Среди  парней  Оля  слывет  хорошей
партнершей,  она "клево" пляшет и с  ней  можно  здорово  "побалдеть".
Александр Иванович от вечера к вечеру с беспокойством следит за Олиным
успехом,  ему известно,  какие ухари  есть  среди  студентов,  им  все
"ништяк", заговорят, обманут... А что тогда?
     Вернувшись домой, он делится своими тревогами с Еленой Петровной.
Начинается  их  обычный  печальный разговор.  Очень жалко Олю,  но что
сталось бы с ними самими,  если бы она жила  в  их  доме  как  близкий
человек,   приемная   дочь?  Нет,  нет,  они  правильно  сделали,  что
отказались. Иначе бы давно уже сами сошли с ума.
     Но как  бы  Козловы  ни  убеждали  друг  друга,  обоих неотступно
преследует мысль,  что,  если бы они  тогда,  когда  Оля  была  совсем
маленькая,  взяли ее к себе, окружили лаской, она бы выросла здоровой,
нормальной.
     Где-то живет себе беспечно родная мать,  не знающая даже,  что ее
дочь нарекли Олей, а Козловы, без вины виноватые, не находят покоя.
     Они постарели, повыцвели, но по-прежнему живут в полном согласии.
Сладкого совсем не едят, очевидно, их организмы получили свое и больше
не  требуют.  Тайну  своих планов относительно Оли - своего рока,  как
говорилось в старых романах, - Козловы хранят про себя, никогда и ни с
кем  в  городе  не делились.  Александр Иванович однажды не выдержал и
рассказал все,  от самого начала,  но  человеку  стороннему,  случайно
оказавшемуся  в  городе и не намеревавшемуся еще когда-либо побывать в
той стороне.

                       Плот, пять бревнышек...

     В Дедове против каждой избы стоят по речке небольшие легкие плоты
- шага четыре в длину, три в ширину. С них черпают ведрами воду, с них
полощут белье,  а если есть такая срочность,  на плоту  переправляются
через  реку,  потому  что мост на всю деревню один,  а река течет мимо
каждой избы.  Или,  вернее сказать, все Дедово приладилось вдоль своей
извилистой реки, которая когда-то впадала в Шексну, а теперь вливается
в Рыбинское море.  Или,  еще вернее сказать,  море влилось в неширокую
полевую реку и почти совсем остановило ее течение.
     Танькин плот не такой,  как у всех,  - на  других  плотах  бревна
подобраны  одинаковые,  сбиты и связаны вровень,  а у Таньки посередке
плота самое длинное бревно,  и с краю - короткие.  Из пяти  бревен  от
старой  бани  получился  плот  ходкий,  как  фелюга,  с острым носом и
закругленной кормой.  Он сколочен наискосок одной доской,  но держится
крепко.  Есть  у  Таньки  и  крепкий  багор  из молодой прямоствольной
березки - им она отталкивается о дно,  им  и  подгребает  на  глубоких
местах.  Другие девчонки боятся плавать через речку на плоту, а Танька
не боится,  хотя иной раз ее и сносит помаленьку вниз - так что  потом
приходится  на  веревке,  по берегу подтягивать свой корабль на место,
как раз напротив нового,  красноватого от свежести сруба бани,  так  и
недостроенной Танькиным отцом.
     Когда-нибудь потом многое детское забудется,  затеряется,  а плот
останется - будет посвечивать радостной искоркой в глубине памяти.
     Детские радости,  как часовые,  стерегут потом всю нашу жизнь  от
разных напастей - несведущие и бесстрашные.
     В то лето,  когда у Таньки  появился  свой  плот,  им  с  матерью
пришлось убежать из своего дома на другой край деревни,  к бабушке - и
отец,  пьяный,  каждый вечер грозился под окнами и ломился в дверь. От
бабушки  их  взяла  тетя  Паня,  и  у  нее они жили тихо.  Мать с утра
пораньше уходила на ферму, а Таньке запрещала уходить из дому.

     Нет ничего хуже, как просыпаться поутру в чужом доме. Вылезешь из
нагретой  постели и не хочется ни до чего дотрагиваться.  Хоть обратно
полезай,  чтобы снова обняться со своим собственным теплом,  а оно уже
улетучилось, постель стала чужая, и во всем доме только и есть своего,
что кофта на  гвозде  возле  двери  и  резиновые  сапожки  за  высоким
порогом.
     Танька надела кофту,  влезла босыми ногами в сапожки  и  села  на
лавку  возле  давно  не беленной печи.  Мать,  уходя на ферму,  строго
наказала ей носа не высовывать на улицу.  А  к  вечеру,  уже  затемно,
придет и будет шепотом корить Таньку:
     - Прибралась бы, не маленькая. Отблагодарила бы тетю Паню...
     Но нет у Таньки никакой благодарности к тете Пане. И чужой дом ей
прибирать неохота.  Свой есть - там полы крашеные  играют  на  солнце,
потолок голубой-голубой, как небо, и на окнах тюлевые занавески.
     Танька додумывает о своем доме уже на крыльце,  запирая дверь  на
ржавый  засов,  навешивая тяжелый крендель замка,  запихивая скользкий
ключ под ступеньку  крыльца.  Пригибаясь,  она  бежит  через  заросший
травой  двор,  приподнимает проволочное кольцо,  накинутое на калитку,
ведущую в огород,  одним духом пролетает меж редких огуречных  плетей,
меж  сухих  и  пыльных  картофельных  гряд  к низкой подгнившей бане в
дальнем углу усадьбы.
     Не для того Танька запирала на замок избу тети Пани, чтобы отсюда
ворочаться назад.  За баней,  в  сбитом  из  неровных  жердей  заборе,
раздвинут  лаз  -  взрослому только кулак просунуть,  а Танька иголкой
пронизывается сквозь забор и на четвереньках,  оскользаясь на лопухах,
обжигаясь крапивой,  спускается вниз к речке, скатывается с глинистого
откоса на рыхлый,  обваливающийся  в  воду  берег,  обмазывает  мокрой
глиной  белые  крапивные волдыри на руках и на голых коленях,  смывает
глину в речке - так что вода натекает в сапожки.
     Она бежит над речкой к изгороди,  протянувшейся через луговину до
самой воды.  Этой изгородью из жердей  обнесена  кругом  вся  деревня,
чтобы  на огороды не зашла с выгона скотина и чтобы из лесу не забрели
лоси.  Танька пролезает под слегой,  бежит редким мелким ельником,  за
которым начинается выгон, полого спускающийся к морю, где берег усыпан
плавником,  выбеленным  на  солнце,  как  кости   древних   гигантских
животных.
     Выгон у Дедова нехорош - мал и беден травой.  Место  тут  низкое,
болотистое, в кочках и лобастых валунах. Тут и там попадаются обросшие
осокой  голубые  оконца.  Танька,  хоть  и  в  высоких  сапожках,   не
осмеливается  ступить  в  оконце  -  она тянется,  заглядывает в самую
середину и видит,  как там, в немыслимой глубине, бегут белые облака и
вьются ласточки - оконца и впрямь без дна, в них видно землю насквозь.
     Танька идет краем выгона,  где невысоко встал  корявый  березовый
лесок,  истоптанный и обчесанный коровами.  Впереди стадо бродит возле
берез.  Слышно,  как коровы хрупают траву и тяжко отдуваются. Коровы в
Дедове  одна  в  одну,  ярославской  породы,  черно-белые,  сразу и не
разберешь, которая из них Зорька.
     - Зорь, Зорь! - зовет Танька.
     На нее  глядят  бессмысленные  глаза  в  черных   очках.   Зорька
охлестывает  себя кисточкой хвоста,  отяжеленной комком сизых репьев -
никакого дела нет корове до Таньки, законной ее хозяйки.
     - Зорь, Зорь!
     Никакого внимания!
     Когда из  сельсовета  приходили  делить между матерью и отцом все
нажитое,  то раскладывали хозяйство не на две доли,  а  на  три.  Всем
поровну:  отцу,  матери,  Таньке. По одной овце, по шесть кур, по паре
гусок. В Зорьке посчитали две доли и отдали корову Таньке с матерью, а
отцу, в его долю, записали боровка.
     Танька первый раз видела,  как  делятся  взрослые,  добираясь  до
каждой мелочи.  Сама-то она с девчонками делилась и по два раза на дню
- только  поссорятся,  сразу  начинают  разбирать  своих  кукол,  свои
лоскутки  и  хрустальные  пузыречки,  а потом опять все сносят вместе,
мирят кукол,  заставляя их и целоваться,  и хлопать  по  рукам,  чтобы
снова по-хорошему вести хозяйство...
     Танька боялась,  что их избу тоже присудят разбирать поровну,  на
троих.  Но избу, как и корову, делить не стали - записали ее на мать и
на Таньку,  а в отцову долю записали мотоцикл и велели отцу уходить на
постоянное  жительство в Дятлово,  к своей родне.  Но отец вернулся на
другой же день, стал шуметь, чтобы его пустили в дом, выломал калитку,
выворотил ставень из окна и уснул,  пьяный,  на крыльце.  Сонного, его
уложили на телегу и отвезли в Дятлово,  а он проспался и опять  пришел
шуметь  и  грозиться.  Мать боялась оставаться в собственном - своем и
Танькином - доме.  Навесила всюду замки,  отдала ключи соседям,  чтобы
глядели за птицей, за Зорькой, за отцовским боровком...
     Танька тянется хозяйски похлопать Зорьку по круглым, как бочонок,
бокам,  и  застывает  вдруг,  словно птенец перед змеей.  Прямо на нее
уставился бык  Тюльпан  -  как  только  она  его  проглядела!  Тюльпан
приземист,  ниже Зорьки,  и шея у него короткая,  на лбу белая лысина,
один рог обломан еще с прошлого  года,  когда  Тюльпан,  рассказывали,
гонялся за зоотехником и врезался рогом в стену конюшни.
     От страха  Танька  холодеет  -  обломанный  рог  пугает  страшнее
целого,  острого.  Но  еще  больше  пугает Таньку,  как смотрит на нее
Тюльпан,  - взгляд тусклый, тяжелый, пьяный. А Зорька - дура сонная! -
хоть  бы заступилась за свою хозяйку,  хоть бы догадалась заслонить ее
от Тюльпана,  как Танька заслоняла мать,  когда отец глядел от  порога
такими вот тяжелыми, тусклыми глазами.
     Танька отступает на шаг,  сухая ветка  трещит  под  ногой  -  бык
выгибает  к  земле  короткую налитую шею и,  не сводя глаз с девчонки,
скоблит землю копытом...  Танька с истошным визгом кидается в бег - не
бежит,  а  летит  меж  корявых  берез.  И  когда пастух Николай Фролыч
хватает ее на руки,  Танька  всем  телом  еще  долго  бьется  и  летит
неизвестно куда.
     - Оглушила ты меня, - говорит пастух, ссаживая Таньку на землю.
     У нее в ушах не сразу проходит звон,  не сразу проходит и дрожь в
руках и ногах. Танька свертывается ежом, выставив колючие локти.
     - Меня-то  ты  чего  боишься?  -  спрашивает  Николай  Фролыч.  -
Думаешь, выспрашивать стану, откуда идешь?
     Николай Фролыч  часто  моргает  светлыми глазами в светлых редких
ресницах.  В деревне многие считают,  что пастух еще смолоду  тронулся
умом,  но  это  может  быть и не так.  Смолоду Николай Фролыч исправно
прошел все медицинские комиссии и воевал не в обозе,  а на передовой и
вернулся домой не по ранению или контузии, а только после победы. Отец
его и трое братьев погибли на войне,  мать умерла,  и  Николай  Фролыч
стал  жить  один - не женился.  Первые послевоенные годы он работал на
должностях, как и каждый вернувшийся здоровым фронтовик, а потом - еще
не  старый  -  пошел в пастухи.  Однако в деревне никто не называл его
просто по имени или полупочтительно дядей Колей - пастух приучил всех,
и старых и малых, к имени-отчеству.
     - Чего мне выспрашивать,  у  кого  вы  с  матерью  хоронитесь,  -
говорит он Таньке.  - Я и без спроса знаю, да тебе не скажу. - Николай
Фролыч смеется:  во как  пошутил!  Но  смех  у  него  невеселый.  -  С
бабушкой-то видаешься?..  Постарела она у тебя... Шибко постарела... А
была не робкого десятка...  Ей бы смолоду  грамоты  побольше,  она  бы
высоко поднялась, в правительстве бы сидела депутатом - не меньше...
     Николай Фролыч снимает кепку,  достает  из  нее  пачку  "Севера",
закуривает. Как все деревенские, он и без лишнего любопытства знает во
всех подробностях про неудачную семейную  жизнь  Танькиных  родителей.
Как все деревенские, он не считает себя вправе быть судьей между мужем
и женой: чужой пристанет, век постылым станет. Танькиному отцу Николай
Фролыч не раз - вместе с другими мужиками - скручивал руки,  но, когда
доходило до участкового,  пастух,  как все деревенские,  отвечал,  что
ничего  не  видел  и  не  может засвидетельствовать.  Впрочем,  и сама
Танькина мать перед участковым всегда выгораживала своего обидчика.
     К Танькиной матери у пастуха нет никакого сочувствия. Жена сильно
пьющего,  опускающегося на глазах  у  всей  деревни  мужика,  которого
смолоду  знали  спокойным и работящим парнем,  она и сама уже в чем-то
замаранная, виноватая...
     Если кого и жалеет Николай Фролыч,  не отличаясь и в этом от всей
деревни, то Танькину бабушку - не повезло ей с зятем - и саму ни в чем
не повинную Таньку, которую ни за что ни про что судьба гнет и крутит,
как малую былинку.  И хочется пастуху утешить девчонку,  обнадежить на
будущие времена.
     - А дед у тебя был чистой души человек.  И печник,  и плотник,  и
шорник.  На все руки мастер.  Характером тихий, но гордость свою имел,
Как же без гордости?..  Нельзя...  Отец твой не хуже мастер, а может и
выше достиг, да водка его свела... Других от безделья сводит, а твоего
отца от мастерства...  Поломка у кого в мотоцикле или  там  стиральная
машина забарахлила - к кому идут? К нему. Помоги да выручи, за нами не
станет...  Он когда на летучке работал, так до обеда еще держится, а с
обеда  -  хоть  за  руль  не  допускай,  уже  принял  благодарствие за
помощь...  Нет,  ежели ты мастер,  гордость свою имей...  Вот дед твой
бывало...
     Таньку понемногу отпускает страх,  она  слушает  Николая  Фролыча
вполуха;  ей трудно представить себе бабушку - сгорбленную и суетливую
- статной и властной женщиной,  какой  помнит  ее  Николай  Фролыч.  В
бабушкиной  избе  на  чистой половине висят увеличенные и подкрашенные
фотографии  молодой  широколицей  женщины.  Снималась  она  и  одна  в
полумужском  костюме  с  квадратными  плечами  и  с медалью на широком
лацкане.  Снималась  вдвоем  с  мужем,  Танькиным  незнакомым   дедом,
послушно   вытаращившим   глаза.   Снималась  с  маленькой  некрасивой
девочкой,  Танькиной  матерью...   Но   эти   старые,   розово-голубые
фотографии  Танька  никогда  не сличала с морщинистой и ласковой своей
бабушкой  -  не  вспомнит  она  про  них  и  сейчас.  Ее  занимает  не
обнадеживающий  разговор  Николая Фролыча,  а возня с цапнутым в кулак
кузнечиком - она прикладывает кулак  к  уху  и  ждет,  когда  кузнечик
застрекочет,   а   ему,  зажатому  со  всех  боков,  никак  невозможно
застрекотать,  и он только щекочет горячую взмокшую ладонь,  и от этой
щекотки Танька тихо посмеивается.
     "Ну и пусть забавляется!  - думает пастух.  - Детскому уму  разве
под силу без отдыха горевать?"
     - Такие дела... - Николай Фролыч затаптывает в траву сгоревший до
желтых ногтей окурок.  - Ты,  значит, Зорьку свою приходила проведать.
Корова у тебя смирная, не шкодливая... Жалоб на нее не имею.
     Танька убегает  с  кузнечиком  в кулаке,  болтаясь тонкими,  как,
палочки,  ногами в широких резиновых голенищах. Она уже не помнит, что
направлялась  через  выгон к бабушкиному дому,  который стоит на горке
под церковью - белой,  в красной ряби кирпича,  показывающегося из-под
отлетающей штукатурки.  Ноги сами несут Таньку на другой край деревни,
к ее собственному дому, приметному издалека по трем старым березам.
     Она опять  выходит  к реке,  поблескивающей сквозь ивовые кусты и
зеленую щетину камыша.  Танькин дом на  другом  берегу.  Она  опасливо
просовывает  голову под кустом,  и сердце ее тревожно прыгает:  где же
плот?  Забыв про осторожность, Танька ломится через камыши, залезает в
тину по край сапожек. Что за напасть такая? Куда девался плот? Колышек
- вон он, торчит на том берегу, а плота нет. Мальчишки угнали или река
потихоньку увела? Танька бессильно хнычет, растирая еще сухие глаза, -
и вдруг,  как солнце из-за серых туч,  край  плота  выглядывает  из-за
камыша  у  самых  Танькиных  ног.  Целехонек - все пять серых обсохших
бревнышек.  Веревка закинута петлей за ивовый ствол. Танька прыгает на
плот.  Меж  бревнышками  даже  от  ее птичьего веса показывается вода,
подплывают  рыбьи  кишки  -  кто-то  уже  приспособился  рыбачить   на
покинутом Танькой плоту.  В деревне это просто делается. То был у вещи
хозяин,  то вдруг она становится ничьей,  и уже все  удивляются,  если
прежний владелец заявляет какие-то особые права.
     Высадив кузнечика на крайнее бревно, Танька пригоршнями смывает с
плота  чужие  следы,  и  с  ними  -  рыбам  на корм - уплывает помятый
кузнечик.  Танька  отвязывает  плот,  вытаскивает  из-под  доски  свой
коричневый в белых крапинах багор и,  оттолкнувшись от берега,  правит
плот через реку - на место.  Она стоит  на  корме,  на  самом  кончике
срединного бревна,  и потому нос плота задрался вверх,  пять бревнышек
ходко скользят  по  реке.  Срединное  заостренное  бревно  точнехонько
нацелено  туда,  где  от  красноватого  свежего  сруба  сбегает к реке
тропинка,  разламывающаяся в овражек с намывами желтого песка и мелких
камешков, оставленных весенней торопливой водой.
     Танька причаливает свой плот на законное  место,  вяжет  тяжелую,
намокшую  веревку  к  железному  колышку,  глубоко всаженному в рыхлый
берег.  Пригнувшись,  чтобы не заметили с соседних огородов, она бежит
вверх   по   тропинке  к  своему  дому,  выставившему  к  реке  слепую
бревенчатую стену скотного двора с прорубленной у самой  земли  низкой
дверцей,  откуда  выбрасывают  навоз  из-под  коровы.  Дверца отворена
настежь,  и Танька торопливо,  будто за ней гонятся,  шмыгает в  едкую
темноту  скотного двора,  ощупью пробирается к двери,  ведущей в сени,
тянет ее, набухшую, тяжелую, на себя.
     В избе  тоже темно,  через щели в закрытых ставнях острыми ножами
прорезывается дневной  свет  и  не  освещает  избу,  а  только  слепит
Танькины  глаза.  Ей  вовсе  не  страшно  одной в пустом и тихом доме,
запертом снаружи на замок.  Ей здесь легко, как рыбе в реке, как птице
под  облаками,  как  волчонку  в  родной  норе.  Ее ноги узнают каждую
половицу, руки приятельски встречаются с дверными косяками, с гладкими
округлыми  спинками венских стульев,  с холодными,  чуть мерцающими во
тьме шариками никелированной широкой кровати.  Неловкая на  людях,  на
свету,  Танька движется по темному опустелому дому легко и плавно, как
в замедленном танце,  и  ситцевая  занавесь,  перегородившая  комнату,
взлетая, гладит ее по щеке.
     Таньке слышится, будто весь дом тихо прихлопывает в лад ее танцу.
В лад шуршат отставшие по углам обои, им подыгрывает ковш, бренчащий в
пустом ведре.  В лад домашним вещам откликается и еще  какой-то  звук,
слышный за окном, выходящим во двор, к крыльцу. Медленный звук, поющий
врастяжку,  - он так же знаком Таньке,  как бренчанье  ковша  и  шорох
отставших тестяной коркой обоев. Различив его, Танька замирает. Вместе
с ней согласно  затихает  весь  дом,  и  тогда  со  двора  уже  совсем
отчетливо   слышится   вжиканье  фуганка,  снимающего  длинную-длинную
стружку с сухой и звонкой сосновой доски.
     Таньке бы опрометью бежать из дому,  но она,  едва дыша, движется
через сени к заставленному пузырьками маленькому оконцу.  Оно ей не по
росту,  высоко  -  Танька  забирается  на пустой бочонок и выглядывает
наружу.
     Во дворе  под  узким  тесовым навесом мерно ходит в такт вжиканью
фуганка  отцовская  согнутая   спина   в   обвисшей   голубой   майке,
повлажневшей там, где меж лопатками стекают глянцевые струйки пота.
     Зверушечий инстинкт,  не  давший  Таньке  убежать  в  то   первое
мгновение,  когда  она  поняла,  что  означал  медленный звук,  поющий
врастяжку,  теперь жадно схватывает все,  что будет Таньке потом, годы
спустя,  вспоминаться  со  слепящей яркостью.  Кудрявые стружки светят
нетронутой желтизной из темной густой травы.  Отцовские босые  ступни,
белые до синевы,  топчутся по земле. Старые рабочие брюки сморщились и
задубели от стирки... Но крепче всего запомнятся Таньке отцовские руки
- от кисти до локтя коричневые и жилистые, а выше нежные, молочные и у
самого плеча синяя казенная печать: "Не забуду мать родную".
     Возле верстака  прислонена  к  забору  свежая  поделка  из тонких
планок, сбитых в затейливый узор. Танька догадывается, что будет новая
калитка,  -  догадывается  по  знакомым  ей  ржавым  петлям  от старой
калитки,  которые схватили понизу и поверху боковой крепкий брус,  уже
испятнав своей ржавчиной чистое струганое дерево.
     Сколько раз случалось  Таньке  вертеться  возле  отца,  когда  он
плотничал под навесом за своим самодельным верстаком. Она, как царица,
обвешивалась золотом стружек:  большие - короной в волосы, маленькие -
браслетами  на запястья,  колечками на пальцы.  Она прятала для еще не
придуманных игр отпиленные отцом гладкие брусочки и лезла ему под руку
с  вопросами:  зачем  и  для чего.  Но не случалось еще Таньке подолгу
смотреть на отца.  А он и не догадывался сейчас,  чьи  глаза  на  него
смотрели  расширившимися от темноты зрачками.  Он фуганил сухую,  чуть
смолистую доску,  очень ладную,  без единого сучочка, и фуганок у него
ходил  чисто,  с размахом,  потому что и доска была хороша,  и железка
заточена остро,  закреплена как надо,  в самый раз.  Отец  брал  доску
наизготовку,  как  ружье,  вскидывал  наперевес  и  приставлял к щеке,
смотрел на слоистую  грань,  убегающую  от  глаза  дальней,  прямой  и
гладкой дорогой. Плотницкая ласковая работа, может, и не радовала, как
бывало прежде,  но заметно успокаивала  Танькиного  отца.  Он  мог  не
думать  о  замке,  который досадным репьем въелся в дверь дома.  Ему и
незачем было отмыкать запертую избу,  потому что  по  летнему  времени
весь  инструмент  был  вынесен  из  кладовки  на  вольный воздух,  под
надежный навес. И никому, кроме него, не было печали до этого навеса и
до  этого  верстака  из доски-сороковки на двух врытых в землю опорах.
Как к тихой пристани,  причалил Танькин отец после всех буйных дней  к
своему верстаку, к своей плотницкой работе - а там будь что будет!..
     Танька еще не видела отцовского лица.  Видела  крутой  затылок  и
побуревшую  шею,  низко  заросшую темными взмокшими завитками.  Но вот
отец положил боком фуганок и повернулся к Таньке.  Она было  отпрянула
от  окошка и снова жадно потянулась к пыльному стеклу.  Отец закуривал
от огромного дымного факела самодельной медной зажигалки.  Лицо у него
было сегодня не опухшее,  не заросшее.  Чисто выбритое, спокойное, как
восковое,  с зеленоватым оттенком.  И вокруг глаз кожа почернела,  как
обожженная,  а сами глаза были погасшими, усталыми, пустыми. Никого не
ждали,  не искали эти глаза, и не догадались они забеспокоиться вдруг,
заметаться,    забегать,   не   догадались   упереться   с   тревожным
предчувствием в малое оконце,  смотрящее во двор с бревенчатой  стены.
Не   страх  быть  замеченной  спугнул  Таньку,  а  что-то  другое,  ей
непонятное.  Она,  обдирая  голяшки,  сползла  с   бочонка,   неслышно
прокралась через сени,  через скотный двор к низкой дверце, за которой
сияло далеким праздником июльское бездонное небо. И внизу, причаленный
к тропинке,  Таньку ждал ее плот,  сколоченный отцом этой весной после
долгих  Танькиных  просьб   и   материных   настойчивых   напоминаний.
Сколоченный наспех, одной доской наискосок, на диво прочный.
     Хитрая детская  память,  торопясь,  закидывала  все  только   что
увиденное  в  родном  доме,  все опасное и непонятное,  другими самыми
простыми и понятными впечатлениями.  Чайки  возвращаются  с  пашни  на
морской берег. Вода в реке замутилась - значит, где-то выше по течению
вброд перебрался трактор.  Солнце  высушило  добела  бревнышки  плота.
Ворохом  ярких  лоскутов  завалено  все  только что увиденное в родном
доме,  но тем надежней сохранится оно для будущих времен - в  целости,
не истраченное по пустякам.
     ...Танька уже отвязывает плот,  когда напротив, на другом берегу,
показываются двое,  мужчина и женщина,  одетые не по-деревенски - не в
резиновых сапогах, а в летних туфлях.
     - Девочка, скажи, пожалуйста...
     Чужие люди крикнули через реку Танькину фамилию и спросили дорогу
к Танькиному дому.  Она от растерянности,  как немая, трясет руками, и
за нее откуда-то сверху отзывается бабушкин голос:
     - Здесь их дом. Перед вами.
     - Анна Лаврентьевна! - кричит мужчина. - Я вас и не узнал.
     - Давно  не  виделись.  -  Бабушка  спускается  вниз  по  тропке,
подпираясь стальным костылем,  - неизвестно  откуда  взялась  и  каким
чутьем ко времени подоспела.
     - А ты отвязывай,  отвязывай!  - торопит она Таньку.  -  Поможешь
людям через реку перебраться. Не делать же им крюку обратно к мосту.
     - Откуда они? - шепчет Танька.
     - Из района... Это внучка моя, Татьяна. - Бабушка повышает голос,
чтобы слышали на том берегу. - Сейчас она вам подаст переправу.
     - Анна  Лаврентьевна,  а взрослого-то плот подымет?  - спрашивает
мужчина.
     - Подымет! Внучка меня на нем уж сколько раз переправляла.
     - И мешок! И мешок! - подсказывает Танька. - Бабушка, и мешок!
     Но бабушка  не  слышит,  и  тем двоим остается неизвестным,  что,
кроме бабушки  и  Таньки,  на  плоту  был  однажды  мешок  с  семенной
картошкой.  И ничего ведь - переплыли, хотя тогда, по весне, вода была
и глубже, и шире, и, уж конечно, холодней.
     Танька сначала  перевозит  женщину,  которая  боязливо  сидит  на
корточках посередке  полузатонувшего  плота,  а  потом  мужчину  -  он
отнимает  у  Таньки березовый багор и сильно гонит плот,  покрикивая с
одышкой:
     - "Прощай, любимый город!.. Уходим завтра в море!.."
     Танька, глядя на него,  хохочет,  чуть не  сваливается  с  плота.
Давно она так не смеялась, даже в щеках защемило.
     ...Женщина гладит Таньку по голове и с упреком говорит бабушке:
     - Все-таки  стоит  ли  такой  маленькой  девочке плавать на таком
ненадежном плоту! Он в любую минуту может развалиться.
     - Не  развалится!  -  обиженно  бурчит  Танька,  себе под нос,  а
бабушка недовольно косится на женщину.
     - Если сама не боится - значит,  ей можно...  А боялась бы - то и
нельзя.
     - Узнаю,  узнаю  Анну  Лаврентьевну!  -  неизвестно чему радуется
мужчина и повторяет с удовольствием бабушкины слова:  - "Если сама  не
боится - значит,  ей можно..." А ты вовсе не боишься? - взглядывает он
на Таньку уже без всякого веселья, с печальным удивлением в глазах. И,
не дождавшись Танькиного ответа,  поворачивается к бабушке. - Что ж...
Пошли...  Как же вы раньше-то молчали,  Анна  Лаврентьевна?..  Вам  ли
мириться с несчастьем?.. Есть ведь и управа на таких... Вплоть до... -
Он не договаривает и снова с удивлением взглядывает на Таньку.
     - То-то и оно! - отзывается бабушка и тоже взглядывает на Таньку.
     Таньке непонятен  их  разговор.  Зачем  чужие  люди  искали   ее,
Танькин,  собственный  дом?  Почему  послушались  бабушкиного  приказа
перебраться через речку  на  Танькином  плоту?  И  почему  бабушка  не
рассердилась,  увидев  ее здесь,- ведь Таньке велено было прятаться от
отца и носу не высовывать из тети Паниного дома?
     Бабушка и  двое  чужих  идут  вверх  по тропе к Танькиному дому -
бабушка со  своей  клюкой  впереди,  а  те  двое  за  ней.  Как  гости
долгожданные  -  та  самая  управа на Танькиного отца,  какая все-таки
нашлась.  А где-то там, за домом, за бревенчатой глухой стеной вжикает
фуганок и сказочно пахнет смолистой чистой доской.
     Танька остается на берегу.  Ничего не поняв в разговоре бабушки с
районным начальством,  она откуда-то уже знает,  что ей не надо больше
возвращаться к тете Пане и вообще незачем больше прятаться  от  людей.
Легкое счастье охватывает ее и торопит действовать. Танька бежит вдоль
берега, стараясь разыскать своих подружек, и выкликает их имена во все
звонкое радостное горло.

                  Один из рассказов про Кожахметова

     Гуля села,  подвернула  ноги  под  себя  калачом.  Шестой час.  В
комнату лезет зеленый свет уличных фонарей.  Комната на двоих,  строго
симметричная:  две кровати,  два письменных стола, два шкафчика. С ума
можно сойти от такой обстановки. Пять лет в университете, второй год в
аспирантуре...  Саулешка  вчера  прибегала  прощаться  - и смеется,  и
плачет.  Взяла у себя на химфаке  академический  отпуск,  едет  домой:
"Веришь ли,  Гуля,  не могу больше,  солнца не вижу,  небо серое, снег
грязный, замученный - не могу-у-у...".
     А удобно  все-таки  сидеть  ноги  калачом - поза предков,  веками
сложившаяся.  Гуля выросла в  городе,  жила  всю  жизнь  в  городской,
по-европейски убранной квартире, ела за столом, уроки учила за столом,
но когда грустила, всегда садилась вот так, по-казахски.
     - Хочу домой! - громко сказала она. - Хо-чу! Домой!
     Уже не слышно было топота Зейнуллы. Он обогнал приходившую за ним
старуху вахтершу, прыжками одолел лестницу, пересек вестибюль, схватил
повисшую на шнуре телефонную трубку:
     - Слушаю! Сарсекеев у телефона!
     - Ты еще не разучился слушать?  -  В  трубке  кто-то  закашлялся:
"Кхы,  кхы..."  -  А я думал,  что ты,  Зейнулла,  оглох от московской
жизни.  Что тебя,  понимаешь, сегодня не добудятся. Стыдись, Сарсекеев
Зейнулла!  Тебя в Москву не спать посылали...  На тебя народные деньги
расходуют...  - Кто-то отчитывал Зейнуллу на родном языке - со  вкусом
отчитывал,  с  удовольствием,  на  высоком государственном уровне,  от
имени и по поручению всей республики.  - Известно ли  тебе,  Зейнулла,
что у нас дома уже девятый час?  Никто, понимаешь, не валяется у нас в
постели.
     В трубке  опять  заклокотал смешок,  переходящий в кашель:  "Кхы,
кхы..." Ну теперь-то Зейнулла узнал, кто его отчитывает.
     - Здравствуйте,  Кенжеке!  Извините,  что заставил вас ждать.  Вы
откуда звоните?  С аэровокзала?  С того,  который на Ленинградском? Вы
говорите,  похож на овечью кошару?.. Кенжеке, я так и не понял, откуда
вы звоните. Приезжайте к нам. Отдохнете, чаю попьем...
     Зейнулла вздохнул и почесал трубкой козырек волос надо лбом.  Что
у них с Гулей осталось со  вчерашнего?  Кусок  масла,  несколько  яиц,
полбатона...  Это не угощение для Кенжеке.  Придется к восьми бежать в
"Гастроном"... Зейнулла приложил трубку к уху и услышал гневный голос:
     - ...негде,  что ли,  остановиться в столице нашей Родины,  кроме
твоего вонючего общежития?  Да у Кожахметова  в  Москве  лучший  будет
номер, какие только есть. Правительственный! Понял?
     - Я не хотел обидеть вас своим скромным приглашением,  - Зейнулла
переложил трубку из правой руки в левую, вытащил сигарету, закурил.
     - ...твоим отцом,  - поймал он кончик фразы.  - Твой отец дал мне
телефон общежития, но не сказал, как называется институт, в котором ты
проходишь аспирантуру.  Понимаешь, сделал вид, что не может мне выдать
военную  тайну!  -  Кенжеке не говорил,  а кричал,  привычно перемежая
родную речь русскими словами. "Военная тайна" он сказал по-русски.
     Сверху приплелась,  наконец, вахтерша, удобно поместилась в своем
кресле у телефона и сочувственно спросила:
     - Кричит?  И на меня кричал. Я ему говорю: "Позвоните позже..." А
он ни в какую: "Подайте мне сейчас же Зейнуллу Сарсекеева!.."
     - Это  наш  дальний  родственник,  -  объяснил Зейнулла,  прикрыв
ладонью микрофон. - Он всегда шумит. Но он очень уважаемый человек.
     - Родственник?  Это  хорошо,  - одобрила вахтерша.  - Глядишь,  и
посылку привез из дому.
     - Я  очень внимательно слушаю вас,  Кенжеке,  но все время что-то
трещит в телефоне. - Он помахал трубкой, отгоняя дым сигареты, и опять
поймал конец фразы:
     - ...тут все засуетились:  "Какая вам  нужна  путевка?"  А  я  им
сказал...
     - Кенжеке,  вы,  наверное,  устали с дороги?.. - решился перебить
Зейнулла.
     - Я не устал!  - заклокотало в трубке.  - Я никогда  не  устаю  в
дороге! Никогда в жизни я не сидел на месте! Не просиживал, понимаешь,
кресла у себя в кабинете!  Я  ездил...  На  конях,  на  верблюдах,  на
поездах,  на  самолетах...  А  ты говоришь Кожахметову,  что он устал!
Прощай! Мне некогда с тобой разговаривать! У меня в Москве много дел!
     В трубке щелкнуло, послышались частые гудки.
     - А про посылку ты спросил? - напомнила Зейнулле вахтерша.
     - Он бы сам сказал. Наверное, не привез ничего.
     - Зачем же тогда подымал тебя в  такую-то  рань?  -  рассердилась
вахтерша.
     - Он не думал,  что в Москве еще такая  рань.  В  разных  городах
разное время, иногда люди об этом забывают.
     Зейнулла поднялся  на  свой  этаж,  побрел  длинным  коридором  с
одинаковыми дверьми по обеим сторонам.  В ушах снова заклокотал смешок
Кожахметова,  и  пришла  на  память  одна  из  историй,  какие   любит
пересказывать  старый Кенжеке.  Про Амантаева - как Амантаев приехал в
Москву учиться.  Его поселили в общежитии,  в комнате на двоих,  а  на
другой день утром он спросонья отправился в уборную и заблудился:  все
двери в коридоре были одинаковыми,  а номер комнаты вылетел из головы.
Но  не такой человек Амантаев,  чтобы растеряться.  Постучал в одну из
дверей:  "Амантаев здесь живет?" - "Нет",  -  прорычали  из-за  двери.
"Извините",  - сказал Амантаев и постучал в следующую: "Амантаев здесь
живет?" - "Нет".  -  "Очень  извиняюсь".  И  дальше:  "Амантаев  здесь
живет?"... Наконец он услышал из-за двери: "Да, здесь, здесь он живет,
только вышел куда-то..." - "Хе-хе,  вот он я! - сказал Амантаев, входя
и укладываясь в свою постель. - Пошутил с тобой немного..."
     Зейнулла постучал в дверь своей комнаты, всунул голову и довольно
мрачно спросил:
     - Амантаев здесь живет?
     - Кто-то из наших приехал? - обрадовалась Гуля. - Кто? Ну говори!
     - Кожахметов приехал. Целый час кричал на меня, не дал даже слова
сказать.
     - Еще бы!  Сколько он ждал,  пока  ты  проснешься  и  побежишь  к
телефону.
     - Ты как будто рада, что он приехал, - пробурчал Зейнулла.
     - Конечно! Очень занятный человек Кенжеке Кожахметов.
     - Обыкновенный болтун!
     - В том, что ты называешь болтовней, всегда есть глубокий смысл.
     - Сегодня я не заметил никакого смысла.
     Зейнулла взял  с подоконника чайник,  бережно опустил в него пару
яиц и  побрел  на  кухню.  Говорят,  что  у  предков  стряпней  обычно
занимались   женщины.   Впрочем,   Гуле  лучше  знать,  история  -  ее
специальность.  А Гуля утверждает, что в отличие от других мусульманок
ее  прабабушки  были  не  так  уже закрепощены,  они не носили чадру и
чачван,  ходили с открытыми лицами и вообще не  очень-то  пресмыкались
перед мужчинами.  Наоборот,  в их народе поощрялась девичья дерзость и
острословие,  а поэтессы и музыкантши пользовались всеобщим почетом  и
уважением.
     На кухне Зейнулла встретил Юлдаша со связкой сосисок через плечо.
У предков Юлдаша насчет равноправия было похуже,  там прабабки были до
того угнетены,  что им не всегда доверяли стряпать  -  например,  плов
мужчина варил сам. Не иначе как этот обычай и привел Юлдаша спозаранку
на кухню, пока его Ляля наряжается, чтобы идти в консерваторию.
     Мужчинам не  пристало  судачить  за  стряпней.  Молча уставясь на
медлительный  чайник,  Зейнулла  размышлял,  что  Кенжеке,   наверное,
серьезно на него обиделся.  Но по каким же делам он прилетел в Москву?
Ведь Кенжеке Кожахметов уже несколько лет на пенсии,  а до  того,  как
спровадить на покой, старика начали постепенно отстранять от серьезных
дел - не хватало у него образования:  он, кажется, закончил всего пять
классов.  Отец  Зейнуллы был родом из того же аула,  что и Кожахметов.
Отец рассказывал - и не раз,  - как бедняк из бедняков Сапар  повез  в
город   троих   сыновей,   чтобы  определить  их  в  школу  на  полное
государственное попечение.  Сапару объяснили, что всех троих у него на
государственное  попечение  не  возьмут  -  такой закон,  по одному от
семьи.  Не только Сапар хочет выучить сыновей,  все хотят. "Одного так
одного",  -  вздохнул  Сапар и оставил старшего,  которого записали по
обычаю Сапаровым,  а двоих повез домой.  Но по дороге  из  города  ему
встретился одноаулец, Ахмет, гнавший на продажу пару верблюдов. "Давай
обменяемся, - сказал Сапар, - я тебе коня, ты мне верблюда, я тебе мой
чапан,  а  ты мне свой..." Долго бились,  но все же обменялись.  Не на
коне, а на верблюде и в другом чапане Сапар повернул обратно в город и
снова  явился  в  школу,  где его никто не узнал и где приняли второго
сына,  записав Ахметовым.  С третьим сыном,  с  Кенжегали,  находчивый
Сапар переночевал рядом со школой на постоялом дворе, а утром попросил
у русского ямщика пиджак с картузом и сходил,  записал в школу  своего
младшего - Кожахметовым. Все трое учились вместе, и никто не знал, что
они родные братья,  все считали,  что они только  земляки,  из  одного
аула.  Отец Зейнуллы знал,  но помалкивал.  А братьям и потом казалось
неудобным объявить,  что они родные. Говорят, что самым талантливым из
троих  был  старший,  Сапаров,  погибший на войне.  Его детей вырастил
Кожахметов,  а сам так и не женился.  Теперь  ходит  по  чужим  пирам,
рассказывает байки. Не позавидуешь такой старости...
     Подхватывая с плиты разбушевавшийся чайник, Зейнулла подумал, что
отец рассердится,  если узнает, как неуважительно он встретил в Москве
старого Кенжеке. Придется разыскать старика...

     Днем Зейнулла позвонил Ветлугиным.
     - Степана Андреевича нет дома! - отозвался молодой звучный голос,
и Зейнулла сразу представил себе Анну Антоновну в тесных  брючках,  со
слоем косметики на лице. - Это ты, Зайчик?
     - Угу!  - ответил Зейнулла. Он знал, что Анна Антоновна когда-то,
уже  давненько,  носила его на руках.  Ветлугины были старыми друзьями
отца Зейнуллы и всю войну прожили у него в доме.
     - Анна Антоновна, вам Кожахметов случайно не звонил?
     - Кожахметов? - томно переспросила Анна Антоновна. - Звонил, и не
случайно. Рассказывал все новости. Ты же его знаешь!
     - А он вам сказал, откуда звонит? Какой у него номер телефона?
     - Я не спрашивала.
     - До  свидания,  Анна  Антоновна.  -   Зейнулла   раскланялся   с
телефонным   диском.   -   Спасибо.  Всего  хорошего.  Привет  Степану
Андреевичу.
     - Погоди,  погоди...  Тебе  что  -  срочно  нужен  Кожахметов?  -
догадалась Ветлугина.  - Тогда выслушай мой совет. Ищи его в гостинице
"Москва".  И запомни, Зайчик, на будущее: сколько бы шикарных гостиниц
здесь ни построили,  Кожахметовы всегда будут останавливаться только в
"Москве".
     - Да,  конечно, как я сам не сообразил... - пробормотал Зейнулла,
вспомнив,  что и его отец до сих пор не признал за достойную гостиницу
ни "Украину", ни даже "Россию".
     - Плохо знаешь свое старшее поколение,  - упрекнула Ветлугина.  -
Передай,  Зайчик,  от меня привет своей  красавице  Гуле.  Скоро  твоя
защита?
     - Еще не скоро...
     - Ах,  чуть  не  забыла  тебе  сказать,  -  спохватилась  она,  -
Кожахметов завтра собирается улететь в Ессентуки. У него путевка. Если
хочешь его повидать, поторопись. Кстати, ты знаешь, какое заявление он
подавал насчет путевки?  Степану Андреевичу рассказывали.  Ну как  же!
Великолепное заявление,  в своем стиле...  "Прошу путевку в Ессентуки.
Если  не  дадите,  скажу  спасибо.   Без   лечения   проживу   дольше.
Кожахметов".  Кто еще может так написать?  Только Кожахметов. Как тебе
это нравится?
     Зейнулла в  ответ  неопределенно  хмыкнул.  Люди его поколения не
забавлялись  такими  аульными  шутками,  простоватыми  и  грубоватыми.
Только  старики  так  развлекаются  и очень любят рассказывать потом о
своих  проделках.  Недавно  они  целой  компанией,  невзирая  на  свои
должности и ученые степени, подшутили над очень уважаемым в республике
человеком.  Он похвастал перед  ними,  что  получил  из  Армении  ящик
коньяку,  а  вскоре уехал в командировку.  Он уехал,  а через день его
жена, толстуха Зике, получила телеграмму: "Одну бутылку армянского дай
Мажиту".  Следом  за  телеграммой  явился  и  сам Мажит,  получил свою
бутылку.  Еще через пару дней Зике опять расписывалась за  телеграмму:
"За двумя зайдет Исенгали". Пришел Исенгали. Зике ему дала две бутылки
коньяку.  А муж все шлет и шлет телеграммы:  тому дай,  этому  отошли.
Когда он наконец вернулся домой,  Зике на него напустилась: "С ума ты,
что ли,  сошел! Бомбишь телеграммами! Весь город у нас перебывал из-за
этого проклятого коньяка!" Муж на нее:  "Ты раздала весь коньяк?" Зике
ему телеграммы швырнула.  Он посмотрел - а все  телеграммы  посланы  с
соседнего почтового отделения.
     "Рассказать, что ли,  Анне  Антоновне  про  армянский  коньяк?  -
подумал Зейнулла. - Да нет, не стоит. Ей наверняка уже сто раз про тот
коньяк рассказывали".

     Гуля, конечно,  согласилась поехать  вечером  к  дяде  Кенжеке  в
гостиницу "Москва". Надела ради встречи с ним новый костюм и соорудила
высокую прическу.
     В Москве начиналась оттепель,  на улицах сверкала черная слякоть,
влажный воздух,  как губка,  впитал в себя бензиновый чад. У гостиницы
елочкой  стояли  машины,  сквозь  прозрачные  бесшумные  двери сновали
деловые люди с огромными портфелями,  и невозможно было различить, кто
иностранец, а кто командированный из дальней провинции. Вот, например,
шествует человек малого роста в отлично сшитом темно-сером пальто. Кто
он?  Откуда?  С  такой  смуглой  гладкой  кожей?  С восточными темными
глазами?
     Гуля толкнула локтем Зейнуллу, Зейнулла предостерегающе кашлянул.
Им навстречу чинно двигался  их  земляк  Макин,  и  долг  младших  был
поспешить с приветствием.
     - Здравствуйте!  - прощебетала Гуля, состроив почтительную мину -
у нее в семье терпеть не могли этого самодовольного Макина.
     - Здравствуйте!  - Зейнулла протянул важному коротышке обе руки и
побаюкал в ладонях пухлые пальчики Макина.
     - Здравствуйте,  молодые люди, - отечески приветствовал их Макин,
высоко задирая голову. - Как живете? Что поделываете?
     - Мы идем в гостиницу к дяде Кенжеке! - выпалила Гуля.
     - К Кожахметову? - Макин с неудовольствием выпятил нижнюю губу.
     - Вы не знаете ли случайно, в каком он номере? - спросила Гуля.
     - Не  знаю!  -  На  лице  Макина  проступило  выражение наивысшей
озабоченности. - Извините меня, молодые люди, я очень спешу...
     - До  свидания!  -  в  один  голос  ответили  Гуля  и  Зейнулла и
перемигнулись за спиной уходящего Макина.
     - А ты знаешь?  - шепнула Гуля. - Макин только что, минуту назад,
виделся с дядей Кенжеке.
     - С чего ты взяла?
     - Ни с чего!  - беспечно сказала Гуля.  - Просто мне  вспомнилась
любимая поговорка моего упрямого деда: "О коне суди, когда он устанет,
о джигите, когда он состарится". Давай этим летом поедем к деду?.. Мне
надоело дышать московским бензином. А у деда на джайляу воздух чистый,
и дожди чистые, и ветер чистый-чистый... Поедем?
     - Непременно! - согласился Зейнулла. - Вот только защитимся оба -
и сразу же поедем.

     В вестибюле гостиницы свет приглушен,  шаги звучат приглушенно, и
женщины за стеклянными перегородками говорят приглушенными голосами.
     - Вам Кожахметова?  От слова "кожа"?  - Сиреневый ноготь скользит
по строчкам. - Да, живет у нас... Десятый этаж... Номер...
     На десятом  этаже  столик  дежурной  пустовал.  Гуля  и  Зейнулла
двинулись  по  коридору и увидели,  что в дверях номера Кенжеке торчит
ключ: хозяин здесь.
     - Долго засиживаться не будем! - Зейнулла постучал в дверь.
     - Войдите! - раздался в ответ разноголосый хор.
     - Аллах! - рассмеялась Гуля. - Мы не первые. Юрта полна гостей.
     Зейнулла открыл дверь.
     - Юрта? - Гуля растерянно оглядывала огромную, совершенно круглую
комнату,  сплошь заставленную кроватями.  Кто бы мог подумать,  что  в
этой знаменитой гостинице есть такое непритязательное общежитие.  Один
спит,  вздрагивая  от  собственного  храпа,  другой  утрамбовывает  на
кровати объемистый чемодан, третий ест из засаленного пакета, а дальше
маячат вовсе интимные фигуры.
     - Простите,  мы  ошиблись  дверью.  -  Зейнулла поспешно заслонил
Гулю. - Мы ищем своего земляка...
     - Тут  со всех земель найдутся земляки!  - по-свойски откликнулся
пожилой  мужчина  в  черной  шерстяной  рубашке,  повязанной   голубым
галстуком. - А вам кого? Не Кожахметова ли? По обличью вы схожи.
     - Да. Кожахметова! - отозвалась Гуля из-за спины Зейнуллы.
     - Вы знакомы с Кожахметовым? - заносчиво спросил Зейнулла.
     - Тут все с ним знакомы. Вон его койка.
     - А  сам  он  в  ресторан пошел.  На третий этаж,  - сообщил тот,
который ел из засаленного пакета.
     - Благодарю вас! - Зейнулла пятился, оттесняя Гулю.
     - Одну минуточку!  - остановил их пожилой в голубом галстуке. - У
меня  к  вам  вопрос.  -  Он подошел к Зейнулле,  подал руку.  - Будем
знакомы...  Комов,  председатель колхоза...  Прибыл по своим делам  из
Воронежской  области.  Давайте  присядем,  что ли.  У нас тут и стулья
есть.
     - Ничего,  мы  постоим.  -  Гуля  осмелела,  убедившись,  что все
обитатели круглой комнаты успели привести себя в приличный вид.
     - Я   очень   извиняюсь!   -   напористо   продолжал  воронежский
председатель.  - Но ваш земляк Кожахметов обещал мне  помочь.  Дело  у
нашего колхоза есть в Госплане... Насчет техники вне очереди по случаю
ценной  нашей  инициативы.  Тонкое  дело...  -  Он  показал   корявыми
пальцами,  до  чего  тонкое  у него в Москве дело.  Видно,  был из тех
людей,  что готовы с любым встречным-поперечным  досконально  обсудить
все свои заботы,  перебрать все свои бумаги с резолюциями. Не по одной
наивности и простоте,  а из нерушимой веры в  счастливый  случай  и  в
коллективный всенародный опыт.
     - Да ты короче!  - вмешался пограничник с майорскими погонами.  -
Ваш земляк, - майор оценивающе оглядел Зейнуллу и Гулю, - обещал этому
воронежскому ходоку за техникой свою поддержку и содействие. Но мы все
считаем,  что  он  только  пыль в глаза пускает.  Как он может кому-то
помочь, если сам на равных с нами в гостиницу еле-еле устроился?
     - Но  ведь  обещает он вроде всерьез и от души,  - стоял на своем
воронежский председатель Комов.
     - Хвастает!  -  припечатал  майор.  - Вы извините,  что я так про
вашего земляка, - повернулся он к Гуле.
     У Зейнуллы  на  скулах  катались желваки,  а Гуля как ни в чем не
бывало вертела пышно причесанной  головой,  улыбалась  и  воронежскому
председателю, и майору-пограничнику, и всем прочим обитателям круглой,
как юрта, комнаты, азартно присоединившимся к обсуждению тонкой миссии
воронежского председателя.
     - К Госплану разве такой подход нужен! - горячился один.
     - А какой? - ехидно любопытничал другой.
     - Какой,  какой...  Государственный!  - веско вставлял третий.  -
Пора нам кончать с ходоками, со всей нашей лапотностью. Планирование -
это дело научное! Кибернетика!
     - А вы,  значит,  за железный порядок?  За администраторов нового
образца.  Видали, видали мы таких... Завод вы построите, фабрику тоже.
Или там гэс-цэс... Ну а как вы одним своим умом, без народа, коммунизм
строить будете?
     - Это запрещенный прием спора! Факты! Факты дайте!
     Все коечники   десятого   этажа   оказались   людьми    бывалыми,
тертыми-перетертыми.
     - Ты,  Воронеж,  уши не развешивай! - гудел, покрывая все голоса,
майор. - Этот Кожахметов нашумит, наобещает, а выйдет пшик...
     - Так ведь я его не просил.  Он сам...  Вот в чем загвоздка...  -
спокойно рассуждал председатель Комов.  - Вы мне вот о чем скажите,  -
тянулся он к Зейнулле.  -  Надежный  человек  ваш  земляк  или  нет?..
Дело-то у меня не простое, сейчас вам разъясню...
     Гуле этот упрямый Комов нравился все  больше  и  больше.  Он  был
похож  на ее деда,  который в городском универмаге перемял в руках пар
двадцать французских теплых ботинок,  пока не  отобрал  подходящие,  а
потом  дома,  несмотря  ни на какие уговоры,  собственноручно пришил к
элегантным ботинкам сыромятные ушки.
     - Не  надо  нам  ничего  разъяснять.  -  Гуля  ласково улыбнулась
председателю.  - Мы в ваших  делах  все  равно  не  разберемся.  Но  я
уверена,  что  Кожахметов  искренне  хочет  вам помочь.  Зачем ему вас
обманывать?
     - Верно! - обрадовался Комов. - Вот и я думаю: зачем?..
     Потом, в коридоре,  Зейнулла сердито сказал Гуле,  что  она  вела
себя крайне легкомысленно.
     - Кенжеке тут расхвастался,  поставил себя в нелепое положение, а
ты,  вместо  того  чтобы  его как-то выручить...  - Зейнулла продолжал
пилить ее и в лифте,  а лифт,  к его удивлению, остановился на третьем
этаже.
     - Должны же мы найти этого обманщика  Кенжеке!  -  заявила  Гуля,
упрямая, вся в своего деда.
     У входа в ресторан возвышался господин посольского вида.
     - Мест сегодня... э-э-э... - начал он, но взглянул на Гулю и весь
расплылся в сладчайшей улыбке. - Для вас, конечно, найдутся... Прошу!
     Гуля журавлиным шагом манекенщицы двинулась следом за господином.
Мрачный Зейнулла,  бодливо выставив козырек жестких волос,  плелся  за
ней.
     Зал ресторана к этому часу был окутан пеленой табачного дыма.  За
длинными  столами  ужинали солидные делегации,  тесно сдвинув плешивые
головы,  шептались над рюмками деловые люди,  развалясь,  сидели  юные
бородачи  со спутницами,  такими же юными,  но похожими на молодящихся
старушонок.
     Вся эта  вечерняя  кутерьма  будто не касалась грузного человека,
одиноко сидевшего за столом в дальнем  от  входа  углу  ресторана.  Он
сидел,  все  видя  и ни на кого не глядя,  - широколицый,  с глубокими
зарубками морщин на плоских щеках, на крутом лбу.
     - Дядя  Кенжеке,  здравствуйте!  -  Гуля  устремилась к одинокому
человеку,  и посольского вида господин с поклоном возвратился на  свой
пост.
     Чуть привстав, старый Кенжеке распахнул руки навстречу Гуле:
     - Садись,  дочка.  Вот  сюда,  рядом  со мной...  Я знал,  что ты
придешь меня повидать сегодня вечером. Видишь, и стол уже накрыт. - Он
насмешливо покосился на Зейнуллу. - И ты, сынок, садись.
     - Простите,  Кенжеке,  -  покраснел  Зейнулла,  оглядывая   стол,
накрытый  на  шестерых.  -  Мы  с  Гулей всегда рады принять вас,  как
дорогого гостя, у себя в общежитии. Но на ресторан у нас сегодня денег
не хватит.
     - Какие глупости ты говоришь!  - захохотал Кенжеке. - У меня тоже
нет   денег   на   дорогие  рестораны!  Кожахметов  теперь  пенсионер!
Республиканский пенсионер, не союзный! Понимаешь? Пенсия небольшая, но
я не обижаюсь...
     Все тело старого Кенжеке тряслось от хохота,  вздрагивали круглые
плечи, вздрагивал отвисший живот.
     - Садись,  садись!  - давился смехом Кожахметов. - Денег не надо.
За сегодняшний ужин уже заплачено.  Макин заплатил. Он очень спешил по
своим важным делам,  он только успел расплатиться по счету,  а потом я
его отпустил. Поезжай, говорю...
     - Макин? - Зейнулла не мог скрыть удивления.
     - Макин!  - подтвердил Кенжеке. - А чего ты удивляешься? Мы с ним
старые товарищи.  Еще в  райкоме  комсомола  вместе  работали.  Я  его
вырастил. Я...
     Кожахметов отмахнулся от Зейнуллы,  наклонился  к  Гуле,  положил
свою  огромную  руку  на  Гулину  - маленькую,  такую смуглую на белой
крахмальной скатерти.
     - А ты с каждым годом все красивей. Зато Кожахметов стал похож на
старый стоптанный сапог...
     - Неправда, Кенжеке. Вы вовсе не старый.
     - Умница!  - растрогался Кожахметов.  - Дай ручку поцелую. Не наш
обычай,  но  уж  очень  хорош...  -  Он с неожиданной ловкостью поднес
Гулину руку к губам. - Умница ты моя...
     На громкий  голос  Кожахметова  оборачивались  с соседних столов.
Кенжеке приветливо помахал всем соседям.
     - Кого  еще  мы ждем?  - спросил Зейнулла,  указывая на свободные
стулья.
     - Всех моих друзей!
     Старый Кенжеке держался как глава большого рода, созвавший на пир
сотни  людей.  И  не  дымный  зал был перед ним,  а просторная долина,
заполненная всадниками на быстрых скакунах,  девушками в  длинных,  до
пят, розовых платьях, женщинами в белоснежных головных уборах.
     Меж тем официант,  взглядом испросив разрешение,  начал  подавать
закуски.   Принес   заливную  рыбу,  украшенную  зелеными  листьями  и
оранжевыми морковными звездами, квадратные мисочки с разными салатами,
блюдо   нежной   розовой   семги,  влажную  ветчину,  икру  в  сияющем
хрустале...
     - Это все заказал Макин? - Зейнулла сглотнул слюну.
     - Заказывал,  конечно, я, - гордо пояснил Кенжеке. - Макин только
заплатил по счету.
     Гуля засмеялась,  вспомнив выражение озабоченности на лице Макина
и его презрительное "не знаю" в ответ на ее вопрос о Кожахметове.
     - Ты ешь!  - склонился к ней Кенжеке.  - Ты в Москве совсем тощая
стала.  Масло  бери,  икру...  Больше  бери,  больше...  - Он клокотал
одобрительным смешком,  глядя,  как она сооружает огромный  бутерброд,
как жмурится от предвкушения.
     - А вы, Кенжеке?
     - Мне сейчас принесут боржом.
     Зейнулла с сосредоточенным видом придвинул к себе блюдо семги. Он
понимал,  что  с этой минуты они с Гулей стали участниками забавнейшей
истории,  которую,  надрывая животы,  будут пересказывать там, дома...
Еще  одна  история  про  Кожахметова.  Как  он подшутил над Макиным...
Значит,  было это в Москве... Кожахметов встретил Макина в гостинице и
сказал:  "Давай поужинаем вместе". Макин, самодовольство которого всем
известно,  ответил свысока:  "Я бы  рад  с  тобой  поужинать,  но  мне
некогда. Дела". Он сказал нарочно про дела, чтобы уязвить Кожахметова,
отставленного от всяких дел, но Кенжеке и виду не подал, что обиделся,
Кенжеке Макина никак не отпускал: "Ну на минутку зайдем, перекусим..."
А когда они  пришли  в  ресторан,  Кожахметов  стал  заказывать  самые
дорогие  закуски  и  потом...  Зейнулла тяжело вздохнул и потянулся за
салатом.
     Кожахметов плюхнул на Гулину тарелку полблюда заливной рыбы.
     - А вы почему не едите?
     - Мне нельзя!  - Кожахметов налил всем коньяку,  первым выпил, но
заедать не стал,  запил боржомом.  - Понимаешь,  дочка... Диета у меня
строгая...  Лечусь,  понимаешь...  Ничего  не поделаешь - заставили...
Говорят:  поезжай в Ессентуки... Я отказывался, но разве они отстанут?
- Кенжеке давал понять,  что его здоровьем озабочена вся республика. -
Пришлось ехать,  - он закашлялся:  "Кхы,  кхы!" -  А  хрен  подали?  -
Кенжеке подвинул Гуле соусник с хреном.  - К заливному непременно хрен
полагается.  У русских такого,  как я,  называют старым хреном...  Мне
нравится.  Хорошо  быть старым хреном,  от него глаза лезут на лоб.  -
Кенжеке шевельнул  морщинами  и  наклонился  к  Гуле,  продолжая  свою
историю  про  встречу с Макиным.  - Я мог бы лететь в Ессентуки прямым
рейсом,  а не через Москву, но мне очень нужно было побывать в Москве.
Зачем?  Я хотел повидаться здесь с другом молодости,  с Макиным. А то,
понимаешь,  я прихожу к нему,  а секретарша меня - Кожахметова!  -  не
пускает:  "Товарищ  Макин  очень  занят..."  Кожахметова по первой его
просьбе принимают люди  повыше  Макина,  а  он  не  находит  для  меня
свободного  времени.  "Плохо  ты его воспитывал,  когда был секретарем
райкома комсомола!" - сделал я строгое и  последнее  замечание  самому
себе.  Но  учить  человека никогда не поздно.  И чья обязанность учить
Макина?  Правильно,  моя.  Смотрю - у секретарши  на  столе  билет  на
самолет. Куда? В Москву. На чье имя? На имя Макина. Хорошо! Кожахметов
тоже  полетит  в  Москву,  и  там  Макина  не  будет   караулить   его
бюрократический  аппарат,  там  Кожахметов  побеседует  с  Макиным без
всяких приемных часов.
     Кенжеке глотнул коньяку, запил боржомом и указал на пустой стул:
     - Вот здесь сидел Макин, а здесь я... Я ему все сказал, что о нем
думаю.  У  Макина сразу пропал аппетит.  Он жадный человек,  ему очень
жаль было денег, заплаченных за еду, но старый друг Кенжеке торчал как
кость поперек горла...
     История про Кожахметова - как он ловко поужинал за  счет  жадного
Макина - обрастала новыми красочными подробностями.  Правду уже нельзя
было отделить от вымысла.  Может быть, Кенжеке ничего не успел сказать
Макину  за  этим  столом.  Может  быть,  не  было  перед этим никакого
столкновения с секретаршей.  И уж  наверняка  Кенжеке  не  прилетел  в
Москву следом за Макиным,  а случайно встретился с ним в гостинице. Но
все это теперь не имело никакого значения.  Люди  будут  пересказывать
так,  как хочется старому выдумщику Кенжеке.  Родился еще один рассказ
про Кожахметова - как он проучил  зазнавшегося  Макина.  Каждая  шутка
имеет свой смысл,  и вся соль в неожиданном конце. Но кто мог ожидать,
что сюда,  в ресторан, явятся Гуля и Зейнулла? При этой мысли Зейнулла
затосковал.  А  что,  если  никакой Макин не платил за всю эту дорогую
еду?  Кому сможет позвонить Зейнулла,  чтобы их с  Гулей  выкупили  из
ресторана?

     Кенжеке налил себе еще боржома. Он не съел ни кусочка, только пил
боржом, бурлящий пузырьками воздуха, как вода в ледяной горной реке.
     - Почему вы, Кенжеке, в молодости не стали учиться дальше? - Гуля
смотрела на старика блестящими глазами.
     - Тогда,  дочка,  таких грамотеев, как я, было меньше, чем сейчас
таких,  как вы,  кандидатов наук...  Я поехал в свой аул ликвидировать
неграмотность  и  остался  там учить ребятишек.  До меня их там некому
было учить, кроме, понимаешь, муллы...
     - А потом?
     - Потом   я   организовал   комсомольскую   ячейку,   делил    по
справедливости  сенокосы,  отбирал  у  баев  зерно,  записывал людей в
колхоз...  Загляни в свой учебник истории  -  там  все  записано,  что
сделал  за  свою  жизнь  Кожахметов.  -  Он заколыхался,  мешая смех с
кашлем.  -  Жизнь  Кожахметова,  дочка,  горная   дорога   с   крутыми
поворотами,  но,  когда я теперь оглядываюсь назад, я вижу свою дорогу
очень прямой и не такой уж длинной.  - Он вскинул руки, высвобождая из
рукавов,  и обмыл ладонями широкое морщинистое лицо. Из-под ладоней на
Гулю смотрел уже не веселый,  лукавый шутник,  а  старый  и  печальный
мудрец.  -  Очень  мало дано жить человеку,  дочка.  И надо торопиться
делать добро друзьям,  а врагов,  понимаешь, тоже не годится забывать.
Человека  после смерти должны долго вспоминать и друзья и враги,  если
он был правильный  человек...  -  Кожахметов  опять  смеялся,  обращая
печаль в шутку.
     Гуля не смеялась,  хотя давно у нее не было на душе так  чисто  и
светло, как сейчас, рядом со старым Кенжеке.
     Официант принес тарелки с  огромными  кусками  мяса,  с  ворохами
жареной картошки, с бутонами из огурцов.
     - Ешьте!  - Гуля глядела на старика умоляюще.  - Ешьте,  Кенжеке.
Ну, пожалуйста...
     - Спасибо.  - Он отодвинул тарелку,  налил себе  еще  боржома.  -
Плохо  у  меня,  дочка,  со  здоровьем,  совсем  плохо...  - Он взялся
пальцами за подбородок,  будто оглаживая невидимую бороду.  -  Совсем,
совсем худо мне стало...  Мяса не могу есть...  Не могу...  Мяса...  -
Кожахметов затрясся,  из-под припухших век выкатились шарики  слез.  -
Старый я, помирать пора...
     С соседних  столиков  недовольно   оборачивались   на   плачущего
старика.
     - Пойдемте, Кенжеке, - ласково уговаривала Гуля. - Вы устали...
     Кожахметов послушно    поднялся.    Гуля    повела   его,   сразу
обессилевшего,  к выходу.  Зейнулла остался за столом, поискал глазами
официанта. Тот издали непонятно покрутил салфеткой.
     "Что это может значить?  - поежился Зейнулла.  - А что,  если мне
сейчас подадут счет?"
     Расторопный официант уже вел к столу развеселую компанию.
     - Хотите  проверить  наши  расчеты?  -  Негромко осведомился он у
Зейнуллы. - Я все подал, что заказывали.
     - Нет,  нет... Я задержался, чтобы поблагодарить за обслуживание,
- Зейнулла призвал на помощь восточный акцент,  безотказно действующий
на московских официантов.
     "Значит, Кенжеке не выдумал про Макина!  Значит,  Макин на  самом
деле за все заплатил!"

     Кожахметов и Гуля спорили у дверей лифта.
     - Никуда я не пойду!  -  упирался  старик.  -  Вы  ступайте,  вам
заниматься надо. А я еще чаю попью...
     - Вам необходимо отдохнуть! - настаивала Гуля.
     - Попью чаю и пойду спать.  Не беспокойтесь.  Кожахметов вовсе не
пьяный.  До номера сам доберусь.  Даже на лифте подниматься не надо. Я
рядом номер взял, чтобы в ресторан далеко не ходить.
     - Кенжеке! - встревожилась Гуля. - Вы забыли, ваш номер не рядом.
Вам на лифте надо подняться. На десятый этаж.
     - На лифте?  На десятый?  - Кожахметов подозрительно поглядел  на
Гулю, потом на Зейнуллу. - Почему на десятый? Вы там были?
     - Нет!  - спохватилась Гуля.  - Мы нигде не были. Мы встретили на
улице Макина, и он сказал, что вы в ресторане.
     - Не ври, дочка! Макин тебе ничего не сказал!
     - Она все путает! - вмешался Зейнулла. - Мы действительно звонили
дежурной десятого этажа, и она нам сказала, что вы пошли ужинать.
     - Были  у  меня...  -  догадался Кожахметов.  - Видели,  как меня
теперь принимают...  Никому не нужен старый  Кожахметов...  Дома  даже
лечить  не  захотели,  погнали  в Ессентуки.  Зачем путевке пропадать,
пусть Кожахметов едет.
     Пока поднимались в лифте, Кенжеке совсем раскис. На десятом этаже
Гуля и Зейнулла вывели его под руки и вдруг услышали звонкий возглас:
     - Кенжеке!  А  я  вас  уже полчаса дожидаюсь!  - С низкого кресла
вспорхнула женщина в короткой пушистой шубке. - Кенжеке, я приехала за
вами!  Степан  Андреевич  ужасно огорчится,  если вы останетесь в этом
номере!  Я совершенно случайно узнала,  какие  тут  у  вас  условия...
Искала  вас  по  телефону  - и вдруг мне говорят,  что вас поместили в
общежитии!  -  Ветлугина  всплескивала  руками,  а   лицо   оставалось
неподвижным,  как у куклы.  - Вы же знаете, в Москве у вас есть верные
друзья!..  Гуленька,  Зайчик,  ну  помогите  же  мне  уговорить  этого
упрямца!
     Гуля сочувственно  оглянулась  на  Кенжеке  -  ему  и  без   Анны
Антоновны  достаточно  худо.  Но  Кожахметова  было уже не узнать.  Он
выпрямился,  приосанился,  в  узких  щелочках  глаз   сверкнул   огонь
бесшабашной молодости.
     - Анна Антоновна!  Я знал,  что увижу вас сегодня!  Ваше место за
праздничным столом пустовало,  но... - Кенжеке по-кавалерийски щелкнул
каблуками, - ...я вас ждал, и вы пришли!
     Куда спряталась тоска, куда девалась тень старости, куда скрылись
мысли о близком конце? Широкое лицо Кожахметова сияло, в горле булькал
довольный   смешок.  Он  рассыпал  перед  Ветлугиной  самые  цветистые
восточные комплименты и блаженно щурился от блеска и яркости незабытых
слов.
     "А она была красивая, - подумала Гуля, глядя на Анну Антоновну. -
Наверное,   красивой   женщине  очень  горько  стариться,  горше,  чем
некрасивой".
     Они сидели в полутемном холле.  За синим огромным окном светилась
Москва - как на  праздничной  открытке.  Город,  из  которого  сбежала
маленькая Саулешка.  Город,  куда, быть может, в последний раз приехал
Кенжеке Кожахметов, пенсионер республиканского значения.
     Старики разговаривали, совершенно забыв про Гулю и Зейнуллу.
     - Мы пойдем? - поднялся Зейнулла.
     - Не  спеши!  -  властно  остановил его Кожахметов.  - Вы с Гулей
проводите домой мою дорогую гостью.  - Кенжеке встал,  склонился перед
Анной Антоновной.  - Спасибо за приглашение, но поехать к вам не могу.
Здесь,  в гостинице,  я встретился с очень  хорошим  моим  другом.  Он
председатель  колхоза,  и  я  обещал  ему содействие в важном для него
деле.  Завтра мы вместе отправляемся  в  Госплан,  а  потом  я  еду  в
аэропорт. Времени в обрез.
     Кенжеке сокрушенно вздохнул и вполголоса продолжал:
     - Анна  Антоновна,  вы  знаете,  что  мы  со Степаном Андреевичем
старые друзья.  Он всегда считал меня достойным доверия. Но я не знаю,
увижу ли вас когда-нибудь еще,  и поэтому скажу вам... - Глаза старого
выдумщика смеялись, голос был грустен и правдив. - Вы, Анна Антоновна,
всю  жизнь принимали мои слова восхищения за шутки весельчака Кенжеке,
а я ведь всегда был искренен с вами...
     Ветлугина растерялась.
     - Кенжеке, ради бога...
     - Простите, но это правда...
     Она не то смеялась,  не то плакала,  придерживая толстые  ресницы
кружевным платочком.
     - Еще раз благодарю вас за то, что вы пришли! - Кенжеке церемонно
повел ее к лифту.
     - Ну и отчудил старик! - шепнул Зейнулла. - Вот потеха!
     - Потеха?  -  грустно  сказала  Гуля.  - Как ты не понимаешь:  он
очень, очень болен...
     В такси Анна Антоновна села впереди,  с шофером,  и за всю дорогу
не оглянулась и не сказала ни слова.  Зейнулла  злился,  а  Гулей  все
больше  овладевало  ощущение,  что она возвращается в город из дальней
поездки по степи,  где досыта надышалась  холодным  и  чистым  степным
ветром.
     На другой вечер они сидели у себя в общежитии и спорили - звонить
или не звонить Кожахметову.
     - Он уже уехал, - уверяла Гуля.
     - А я тебе говорю, он еще здесь, - упорствовал Зейнулла.
     - Я знаю.  - Гуля сбросила туфли,  села, поджав ноги калачом. - Я
знаю,  ты  хочешь  позвонить  в гостиницу и услышать,  что вся круглая
комната возмущается старым обманщиком  Кожахметовым.  Зачем  тебе  это
нужно?
     - Все-таки пойду и позвоню! - объявил Зейнулла.
     В вестибюль они спустились вместе.
     - Нам никто сегодня не звонил?
     - Нет.  Не  звонили.  Посылок  не  приносили.  Писем тоже нет.  -
Вахтерша была явно не в духе. - Чего еще?
     - Ничего.  -  Гуля  потерлась  щекой о дряблую старухину щеку,  и
вахтерша сразу же заулыбалась.
     Наконец Зейнулла дозвонился до дежурной десятого этажа.
     - Кожахметова?  Он уже уехал. Когда уехал? Я, товарищ, не обязана
записывать, когда кто уезжает.
     - Тогда скажите,  пожалуйста...  - замялся  Зейнулла,  и  Гуля  с
заблестевшими глазами поспешила ему на подмогу.
     - Соседа вызови... Комова... Из Воронежской области...
     Слышно было,   как   трубку  положили  на  стол,  как  покатилась
перекличка голосов. Кто-то бежал к телефону.
     - Комов на проводе!
     - Скажите, пожалуйста... - промямлил Зейнулла.
     - Назовись,   кто  ты,  потом  спрашивай!  -  подсказывала  Гуля,
прильнувшая ухом к трубке с другой стороны.
     - С вами говорит земляк вашего соседа по гостинице...
     - Кожахметова,  что ли?  - приятельски отозвался Комов.  - Это вы
вчера  приходили?  Помню,  помню...  Кожахметов  нам  все утро про вас
рассказывал... Описывал, как вы его вчера угощали... Я-то вас вчера за
студента  принял,  а  Кожахметов  нам рассказывал,  какой вы известный
ученый.  Жаль, что не по сельскому хозяйству, а то бы еще встретились,
побеседовали...
     Гуля смеялась, зажав рот ладошкой.
     - Да,   я  не  по  сельскому  хозяйству...  -  сдержанно  сообщил
Зейнулла.  Насчет известности он разъяснять не стал, пусть остается на
совести Кенжеке. - Мой земляк тем не менее весь вечер толковал со мной
о вашем деле.  И мы с женой тоже прониклись интересом  и  звоним  вам,
чтобы узнать, удалось ли вам побывать в Госплане и вообще...
     - А как же!  - воскликнул Комов. - Ходили мы с ним, ходили. Все у
меня теперь на мази, все в порядке, так что не беспокойтесь...
     Комов куда-то пропал,  в трубку влезли чужие голоса,  потом снова
заговорил воронежский председатель:
     - Тут человеку срочно междугородная  требуется,  телефон  из  рук
рвет. Так что до свидания. Приятно было познакомиться. Супруге привет!
- На этом разговор оборвался.
     - Ну? - торжествовала Гуля. - Кто был прав?
     Ее очень  обрадовало,  что   разговор   с   лукавым   воронежским
председателем  оборвался на полуслове.  Ведь рассказ про то,  как он и
Кожахметов ходили по Госплану,  куда интереснее будет услышать  в  том
виде, в каком пустит его по свету сам Кенжеке.
     "А ведь есть еще и воронежский вариант всей  этой  истории..."  -
подумала Гуля и засмеялась.

                      Три женщины в осеннем саду

     В Лужках сошел с поезда мужчина лет сорока, бородатый, без шапки.
При  ближайшем  рассмотрении  -  здешний  уроженец,   племянник   Паны
Щетинкиной,   по  профессии  художник,  живет  в  Москве.  С  Николаем
Щетинкиным приехала  женщина  не  первой  молодости,  худая,  с  чалой
гривой, прежде ее в Лужках не видели.
     Эту женщину зовут Марина. В Москве, в кругу друзей, она считается
добрым  гением  Николая  Щетинкина,  зверски  талантливого  парня,  не
умеющего устраивать свои дела.  Марина работает редактором в небольшом
издательстве,  подрабатывает  переводами  с  немецкого.  Еще она умеет
вязать.
     Пана рада:  наконец-то  Коля  к  ней  приехал.  Но  чего-то  Пана
стесняется - ладошку держит у рта. Племянник заметил:
     - Что у тебя с зубами?
     - Химия съела!  - она  с  облегчением  убрала  ладошку,  показала
искрошенные зубы.  - Зря,  что ли,  пенсию дают в сорок пять! Я, Коля,
теперь пенсионерка.  Лето отгуляла,  а с осени письмоноской пошла. Сто
рублей  пенсия,  семьдесят  зарплата.  Живу при коммунизме.  Дом наш с
тобой подновила,  сам видишь.  И на здоровье не жалуюсь. Зубы вставить
можно.  А сердце молодое,  врачи удивляются на мое сердце.  Да что там
врачи!  - Пана  хихикнула,  втянула  голову  в  плечи,  будто  кто  ее
пощекотал.  - Меня,  Коля,  женихи обхаживают. Вот те крест! Полковник
один,  недавно приехал в отставку.  Уговаривает:  поженимся,  и свезет
меня в Ярославль. Там у него техник знакомый, поставит мне зубы. Нынче
научились белые вставлять, из пластмассы.
     - Ну а что же ты? Метишь в полковницы?
     - Еще чего!  - фыркнула Пана.  -  Мне  своя  воля  дороже.  Я  не
привыкла,  чтобы  мною  командовали.  "Вы,  -  говорю  ему,  - о своем
удобстве хлопочете, хозяйку заиметь, чтобы варила вам и стирала. А мне
хомут на шею ни к чему, всю жизнь самостоятельно прожила".
     - Он что? Разваливается на составные части?
     - Ты скажешь! - Пана даже обиделась. - Здоровый как бык.
     Племянник посмеивался в неряшливую бороду:
     - А не зря отказала? Все-таки чин... И опять же зубы тебе сделает
белые.
     - Да ну тебя! - отмахнулась Пана.
     - Вы к нам в Москву приезжайте!  -  вмешалась  Марина.  -  Я  вас
устрою к очень хорошему специалисту.
     У Марины задача  -  понравиться  тетке  Николая,  заменившей  ему
когда-то  мать.  В  немудрящем домишке тети Паны любящее сердце Марины
тихо ноет от умиления.  Три окошка на улицу,  герани на  подоконниках,
потолок выкрашен голубой масляной краской, на комоде вязаная скатерть,
на стене плюшевый коврик с трофейными оленями...  А разве не  прелесть
сама тетя Пана с ее разговором о самостоятельности!  Подумать только -
в этой совершенно деревенской обстановке рос будущий художник!  Других
детей  с  малых лет учат понимать прекрасное.  Их водят в Третьяковку,
устраивают в художественную школу,  первые детские рисунки  показывают
крупнейшим мастерам,  поддерживают, развивают, выдвигают, пробивают...
А Николай?  Что он видел в этом домишке?  А после седьмого класса  его
призвали  в  шахтеры,  в  школу ФЗО...  Сколько же надо человеку иметь
таланта от бога,  чтобы в таком бедном детстве, в такой трудной юности
не пропасть, отыскать свое высокое назначение!
     Марина радовалась,  что уговорила Николая поехать в Лужки.  Он не
хотел,  собирался на Белое озеро.  А Марине отчего-то втемяшилось: ему
нужно на родину,  в Лужки.  Николай не показывался в Лужках много лет.
Марина  догадывалась  из-за чего:  жил безалаберно,  развелся с первой
женой,  работа не  шла,  поехал  к  тетке,  запьянствовал  с  каким-то
соседом,  наконец удрал,  даже не сказавшись. Но теперь, говорила себе
Марина,  с тем,  с прежним,  покончено, он теперь совсем другой, и это
сделала я, моя преданность и вера в него.

     В восьмом часу племяш с женой спали в боковушке,  а Пана побежала
разносить почту.
     - Здрасьте,  Вера  Петровна!  -  Пана уважительно поздоровалась с
директоршей школы имени  Портнягина,  дородной  женщиной  в  малиновом
пальто и малиновой шляпе с бантом.
     Вера Петровна учила Николая с пятого по седьмой класс.  Мальчишка
у нее дневал и ночевал.  Знал,  где ключ лежит от двери,  книжки брал,
какие хотел.  По гроб будет Пана благодарна Колиной учительнице. Особо
за тот год,  когда у самой Паны жизнь загудела черт-те куда и Коля без
присмотра вполне мог с толку сбиться.  Вера Петровна с  него  глаз  не
спускала  -  уберегла.  А после,  когда его в ФЗО забрали?  Кто за ним
поехал,  кто  уговорил  воспитателей  отпустить  Колю  на  экзамены  в
Саратов?  Вера Петровна!  Она в Лужки приехала из педучилища,  девочка
тощенькая,  туфли  чиненые,  единственное  платьишко  синее  с   белым
бантиком,  при школе в чуланчике жила... А теперь! Директорша, депутат
горсовета, большой человек.
     - Племяш  ко мне приехал,  - Пана делилась своей радостью,  зная,
что порадует и Веру Петровну. - Не один, с женой.
     - С женой? Так вы же рассказывали - он развелся.
     - С той развелся уже давно,  они плохо жили, из-за нее пить стал.
Эта у него серьезная, заботливая. Вроде бы дружно живут.
     - Что ж...  - рассеянно отвечала Вера Петровна, как бы отвлекшись
другой мыслью. - Очень рада за вашего племянника. За его молодую жену.
     Слова насчет молодой жены смутили Пану. Конечно, Марина следит за
собой, но видно - постарше возрастом, чем Коля.

     По дороге в школу Вере Петровне вспомнилось,  какой была когда-то
Пана Щетинкина.
     На родительские собрания прибегала впопыхах смазливая девчонка:
     - Как тут мой Коля? - а у самой в голове совсем другое.
     Отец Коли  Щетинкина  погиб  на  фронте,  мать  умерла через год.
Осталось всего родни - Пана, младшая сестра отца, сама еще ребенок. Ей
люди  советовали:  "Отдай  мальчишку  в детдом!" - но Пана ни в какую:
"Крыша есть,  картошка своя, проживем!" Она, конечно, старалась, школу
бросила,   пошла  работать.  Мальчик  у  нее  ходил  не  хуже  других:
накормлен, умыт, на кино ему давала, на мороженое.
     Но Вера  Петровна  не  забыла,  как  приходилось  вызывать Пану в
школу, сажать на диван в учительской:
     - Не  пора  ли  вам  задуматься над тем,  какой пример вы подаете
племяннику?  Что за гулянки у вас в доме?  Кто вам стекла бьет?  Что о
вас говорят на фабрике?
     Пана плакала навзрыд,  винилась,  а от самой несет и  табаком,  и
перегаром.  Мерзость! И Коля все это должен был видеть изо дня в день!
Он запустил занятия,  связался с  какими-то  отпетыми  хулиганами.  На
самом  краю  был...  Целый  год билась Вера Петровна за него.  Наконец
тетка Коли одумалась,  исправилась,  все сплетни улеглись. Коля догнал
класс,  увлекся  рисованием...  Ну а Пана свою семью так и не создала.
Возможно,  считает,  что в этом виноват  племянник.  Но  есть  причина
поглавней - война. Скольких женщин оставила одинокими...
     Вера Петровна тяжело поднимается по крутой улице.  Ее почтительно
обгоняют  молодые учительницы.  Она их видит насквозь:  торопятся хоть
планы уроков просмотреть до звонка. С утра, голубушки, все постороннее
успели.  В магазин сбегали,  прически взбили, мужьям уши прожужжали, а
вот к урокам готовы ли?  Вера Петровна на всех  педсоветах  повторяет:
утром,  хотя бы на полчаса,  необходимо сосредоточиться на сегодняшней
теме.
     "А чем еще ей с утра заниматься? - думают о Вере Петровне молодые
учительницы,  толпясь у единственного зеркала в учительской.  - Только
сосредоточиваться. Старая дева, живет одна, ни хлопот, ни забот, а тут
напудриться не успеваешь..."
     Утром, перед  звонком,  врывающиеся  в  школу  ученики видят Веру
Петровну в строгой позе на фоне украшающей вестибюль картины "Комиссар
Портнягин на допросе в штабе белогвардейцев".
     По утрам никому нет дела до того, что картина повторяет известное
творение Иогансона.  Ученики высматривают директоршу, делают перед ней
школьную  стойку  и  уже  после  скользят  взглядом  по   знакомой   с
малолетства спине в кожаной куртке.
     Комиссар Портнягин ходил в эту школу, когда она называлась высшим
начальным  училищем.  В 1917 году Портнягин с балкона городской управы
провозгласил  власть  Советов,  а  в  1919-м  его  схватили  белые   и
расстреляли  в  овраге  за  фабрикой  -  бывшей Коврова,  теперь имени
Либкнехта.  В  городском  краеведческом  музее  хранится  единственная
фотография  комиссара.  С нее и написано лицо на картине,  высвеченное
ворвавшимся в застенок солнечным лучом.  Комиссар гордо отвернулся  от
трусливой  кучки  врагов.  Картина,  на  которой воспитались поколения
учеников школы Портнягина,  принадлежит кисти Николая  Щетинкина.  Это
его дипломная работа в Саратовском художественном училище.
     Вера Петровна помнит,  как он приехал работать над картиной.  Уже
не мальчик,  взрослый человек.  Рылся в музейных архивах, встречался с
лужковскими стариками,  весь  горел  вдохновением.  А  через  какой-то
десяток  лет  Вера  Петровна столкнулась с ним на улице и отшатнулась.
Коля заявился из столицы весь всклокоченный,  озлобленный.  Сбежал  от
семейных неурядиц,  от провала на выставке,  от критики в газетах,  от
самого себя,  встретил одного  из  прежних  школьных  дружков,  теперь
известного  в  городе  пьяницу,  не  стыдился якшаться с ним на виду у
всего города.
     Коля остановил ее тогда на улице, ухмылялся виновато и скверно:
     - Вера Петровна! Сколько лет, сколько зим. Не ждали? Классический
сюжет!  Куда же ты уходишь? Вера! Погоди! Я к тебе! Насовсем! Примешь?
- Он шел за ней,  и  она  была  вынуждена  прекратить  немедленно  эту
безобразную сцену.
     Веру Петровну тогда уже  выдвинули  завучем,  выбрали  в  райком.
Могла ли она выставить себя перед всем городом в дурацком положении?

     Марина удивлялась. В Лужках Николай Щетинкин не так знаменит, как
в  Москве,  даже  совсем  не   знаменит.   Лужки   признавали   славу,
подтвержденную званиями и премиями.  Николая не осаждали приглашениями
выступить и поделиться планами.  С ружьем за  плечами  он  шатался  по
окрестностям,   приходил   усталый   как  черт,  спал  крепко.  Марина
переводила скучного немца,  вязала свитер.  Тете  Пане  она  деликатно
втолковывала:  среди  художников  Николай  считается  в  десятке самых
настоящих.
     - В передовиках? - уточняла Пана.
     - Как бы это вам объяснить?  - затруднялась  Марина.  -  Ну  вот,
например,  у вас на фабрике...  Есть такие,  что выскакивают вперед, а
есть другие, более достойные.
     - Так ведь известно, кто лучше работает. Не только процент важен,
но и качество,  экономия, помощь товарищам. На доску Почета за здорово
живешь не вывесят.
     - Но разве не бывает,  что красуется портрет на доске  Почета,  а
все равно человека не очень-то уважают?
     - И это бывает. У мастера выторговывают, чтобы работа повыгоднее.
Такие есть.
     - Ну вот! А Николай ничего не выторговывает, он за легким успехом
не гонится,  он очень долго вынашивает свои замыслы.  Вам, может быть,
кажется,  что он без толку шляется,  а он сейчас что-то  очень  важное
обдумывает, он хочет написать картину, чтобы в ней заговорило время.
     - Он с малых лет задумчивый!  Ты только  денег  ему  на  руки  не
давай. На что мужику деньги? Сигареты сама покупай. У нас на всем краю
ни один мужик кассой не распоряжается,  у всех жены отбирают получку -
и под замок.

     Сменив ружье  на  спиннинг,  Николай  свел  знакомство  с пожилым
рыбаком,  крепким,  красномордым дядей.  Рыбак,  видно,  успел кое-что
разузнать про художника Щетинкина, заводил беседы на культурные темы.
     - Вы  знакомы  в  Москве   с   писателем   Димовым?   -   спросил
разговорчивый рыбак.
     Щетинкин сказал,  что виделся как-то у одного общего приятеля.  И
пожалел, что сказал.
     - Мы у себя в литобъединении обсуждали его трилогию!  -  оживился
рыбак.  -  У  нас зарегистрированное объединение при городской газете.
Очень живо проходило обсуждение.  Масштабная вещь.  Помните, во второй
части идет спор двух генералов?
     Щетинкин очень заскучал:
     - Простите, не помню.
     - То есть как? Очень важное место. Ключ к пониманию замысла.
     - Возможно.
     - Я вижу,  вы трилогию-то  не  читали,  нет...  Все,  значит,  не
находится свободного времени?
     Щетинкин заводился легко:
     - Да  брался  я!  Брался!  Начал  читать вашего Димова и не могу!
Физически не могу. Глаз не принимает. Так и соскальзывает со страницы.
Пусто все. Все неправда.
     - Но вам-то, молодому человеку, откуда знать, где там правда, где
неправда?  По годам вы не могли быть на фронте,  а беретесь судить.  Я
критику  читал,  Димова  все  хвалят,  он  с   первых   дней   военный
корреспондент и после над документами работал.  А вы с бухты-барахты -
все пусто.
     - Был  или  не  был на фронте,  вы правы,  это многое значит.  Но
правду от неправды можно отличить.  Для этого документ не  обязателен.
Документ   можно  исказить,  документ  может  ошибиться.  А  искусство
настоящее не лжет.  И литература. Не скроешь, знает писатель человека,
душу народную или по верхам скользит...  Впрочем,  я вам своего мнения
не навязываю.
     - Напротив,  напротив!  - возразил рыбак.- Все,  что вы говорили,
очень интересно. Может, выступите у нас в литобъединении?
     - Нет уж, ради бога!
     - Очень сожалею,  -  вздохнул  рыбак.  -  Я  ведь,  так  сказать,
поклонник  вашего  высокого  изобразительного  мастерства.  К  тому же
запечатленный вами комиссар Портнягин доводится мне родным  дядей.  Я,
конечно,  в  те  революционные  годы мало что понимал,  воспоминаниями
поделиться не могу.  Но героизм дяди  оказал  на  меня  такое  сильное
воздействие, что я, едва достигнув призывного возраста, ушел в Красную
Армию,  воевал на Халхин-Голе.  Всю жизнь отдал Вооруженным  Силам,  а
теперь вышел в отставку и вернулся на родину. Силы еще есть, могу быть
полезен нашему городу как председатель общественного совета содействия
краеведческому музею... - Рыбак явно добрался до чего-то важного, ради
которого, возможно, и сходился с Щетинкиным на почве взаимных просьб и
одолжений  по  рыбалке.  -  Ваша  историческая  картина в данное время
находится в вестибюле школы имени Портнягина,  тогда как  ее  законное
место в музее! Нам, патриотам родного города, необходимо ваше согласие
на передачу картины.
     - Но при чем здесь я? Обратитесь прямо в школу.
     Рыбак конфузливо потер ладошкой лысину:
     - Тут,  видите  ли,  неловкость образовалась.  Я могу быть с вами
откровенным?  В школе имени  моего  дяди  работает  директором  весьма
достойная дама.  Я сразу же по приезде ею заинтересовался...  В личном
смысле.  Чем,  думаю,  мы  не  пара?  И  возраст,  и  положение...  Но
впоследствии... Видите ли, у нее очень надменный характер, а я человек
простой,  хотя и дослужился до высокого звания.  К  тому  же  здесь  я
встретил  другую  женщину,  более  близкую  мне  по  душевным и другим
качествам...
     - Вот  это  номер!  -  грубо  перебил его Щетинкин.  - Так это вы
сватались к Пане?
     Дома он сказал Пане:
     - Не понимаю,  чего вам,  женщинам,  надо. Такому мужику от ворот
поворот. Кавалер, каких поискать! Я его, между прочим, в гости позвал,
полковника твоего. Сегодня часам к семи. Ты что-нибудь приготовь.
     Гость держался  галантно.  Марине  он даже понравился,  и она его
галантность всячески поддерживала,  подавала поводы  выказать  себя  в
лучшем  виде  перед Паной.  Однако,  когда Пана вышла по хозяйству,  а
Николай на терраску - покурить,  полковник весьма бесцеремонно спросил
Марину:
     - Сколько вам, извиняюсь, лет?
     Марина свысока оглядела отставного кавалера. Ее годы все при ней.
Николаю до них и дела нет.  Сколько бы ему на это ни  намекали  разные
недоброжелатели.  Но  враньем  Марина  себя  не унизила - возраст свой
швырнула Паниному ухажеру прямо в лицо.
     К удивлению Марины, полковник привскочил, поцеловал ей руку.
     - И все же решились связать свою судьбу с представителем  богемы!
Преклоняюсь перед вами и восхищаюсь!
     Полковник давно разведал возраст Паны,  а теперь  он  узнал,  что
современная,  но  - на его вкус - тощеватая московская дама и приятная
ему пухленькая Пана - ровесницы. Этот факт вселял надежды.
     - А  не сходить ли нам в школу,  где я учился?  - сказал Щетинкин
Марине.  -  Там,  оказывается,  еще  цела  одна  моя  старая   работа,
ученическая мазня.
     Марина надела только  что  довязанный  свитер,  и  они  пошли.
     В вестибюле их остановили дежурные с красными повязками:
     - Веры Петровны в школе нет.
     Вызвали завуча.
     - Вера Петровна только что звонила из гороно. Она скоро придет.
     - Я  хочу  посмотреть  свою старую работу.  - Щетинкин нервничал,
обходил взглядом картину.  - Здесь темновато.  Нельзя ли  мою  картину
снять,  вытащить  на  свет?  Мне нужен дневной свет и чтобы можно было
немного отойти от нее. Понимаете?
     Позвали завхоза.
     - Без Веры Петровны? Что вы! Нельзя! - испугался завхоз.
     Школьный люд   сбежался   поглазеть   на   художника  из  Москвы.
Старшеклассники  кое-что  читали  и  слышали  про  взлеты  и   провалы
Щетинкина,  который после архаического полотна,  созданного по заказу,
прошел большой путь.  Им понравилась его запущенная борода, изношенная
замшевая  куртка.  Марина  тоже  произвела  впечатление  - современная
фигура, свитер в форме кольчуги.
     - Мы  перетащим  вашу  картину в спортивный зал!  - Длинноволосые
дети самовольно сняли "Комиссара" с плохо освещенной стены вестибюля и
двинулись узким коридором.
     - В  спортивный  зал!  Дело!  -  приговаривал,  идучи  за   ними,
Щетинкин. - Именно там я ее и писал!
     Напротив зала,  в кладовке с оконцем у потолка,  валялись пыльные
маты.  Когда-то  здесь  жила  Вера  Петровна.  Справа  стояла железная
кровать под  белым  покрывалом.  Слева  -  книжный  шкаф.  На  столике
фотография одноклассника,  убитого на войне.  Все он помнит. Ее мучила
фотография.  А за окнами яростное лето,  дикий свист, голуби в вышине.
Во  всей  школе  ни  души  -  только  она и он.  Как она боялась,  что
кто-нибудь узнает об их близости:  "Я же старше тебя на  целых  девять
лет!"
     Старшеклассники прислонили пыльную,  в паутине  раму  к  шведской
стенке.
     - Н-да-а-а...  - Щетинкин перекривился, смял пальцами щеки и нос.
Для красок, какие тогда выдавали, немыслимый срок! Ну а сама работа?
     - Кто разрешил?  - Грузная, запыхавшаяся Вера Петровна накинулась
на нарушителей порядка.  - Где завхоз?  Стыд и срам! Вы что, раньше не
видели? Полотно отошло от рамы! А что в углах? Паутина?
     - Я сейчас! Я за тряпкой! - Прихрамывающий завхоз в вечном кителе
вышмыгнул из зала.
     Щетинкин подошел стесненно к Вере Петровне:
     - Это я... Не сердитесь. Я виноват. Попросил вынести на свет... -
Он взял пухлую руку, поцеловал. Рука вздрогнула. А тяжеленька стала...
     - Я очень рада,  что наш ученик не забывает родную школу!  - Вера
Петровна поглядела с некоторым удивлением на Марину: а это кто такая?
     - Очень приятно! - издали поклонилась ей Марина.
     Вера Петровна  покивала  ей,  перевела  взгляд  на Николая:  "Как
постарел, как постарел... выглядит на все пятьдесят... Вот, Коля, и не
заметно, что я намного, намного старше тебя..."
     - Ты слыхал?  На картину заявляет претензии наш городской  музей.
Общественники  не  дают  покоя.  В  горком  уже бегали,  но ко мне там
прислушиваются. Мы школа имени Портнягина, у нас традиции. Разумеется,
мы приведем картину в порядок, сменим раму...
     - Так заказана новая!  - встрял вернувшийся завхоз. - Потому и не
вытирали, собирались все сразу...
     - После,  после!  - остановила его  оправдания  Вера  Петровна  и
продолжала говорить с Щетинкиным, как с учеником: - Может быть, ты сам
займешься картиной? Подновишь?
     - Нет! - помотал головой Щетинкин. - Я не хочу. То есть не смогу.
Не выйдет.
     - Как знаешь. - Вера Петровна нахмурилась.
     Старшеклассники запереглядывались.  Наступила   неловкая   пауза.
Слышно  стало,  как  Марина  обыскивает  свою сумку и чего-то никак не
может найти.  Наконец она отыскала пачку сигарет,  закурила,  отогнала
рукой дым.
     - Чудно все-таки! - Она глубоко затянулась, повторила: - Чудно! Я
вот смотрю на эту работу ученическую...  Смотрю и думаю...  Знаешь, по
ней очень ясно видно,  каким ты  был  в  те  годы.  Даже  удивительно!
Молодой, восторженный, увлеченный...
     Вера Петровна поморщилась: до чего грубый, не женский голос!
     Старшеклассники повернулись к картине:  где же то,  чего они сами
прежде никогда не видели?
     - Ты  у  меня  умница!  -  сказал  Щетинкин.  -  Ты молодец.  Все
понимаешь. - Махнул рукой и пошел из зала.
     Несмотря на  добрый - и очень верный!  - отзыв о картине Николая,
Марина не завоевала симпатию Веры Петровны.  Разве о  такой  жене  для
него мечтала Вера Петровна!
     Полковник огорчился, что не вышло перетащить "Комиссара" в музей.
Сделать  авторскую копию Щетинкин отказался.  Нового заказа не принял,
хотя полковник обещал добыть приличную сумму. Но добрые отношения двух
мужчин  на  почве  рыбалки не прервались.  Щетинкин давно не встречал,
чтобы  в  человеке  аккумулировалось   столько   здравого   смысла   и
жизнелюбия. Однако Пана за полковника не пошла.
     Год спустя Марина в мастерской Щетинкина давала  многим  -  очень
заинтересованным  и  восхищенным  -  свой  комментарий  к новой работе
Щетинкина "Моя троица":
     - Слева  от  меня тетя Пана.  Замечательная женщина.  Она растила
Николая,  когда он остался в  войну  сиротой.  А  справа  его  любимая
учительница Вера Петровна, он ей многим обязан...
     На картине  Щетинкина  три  женщины  сидели  в  осеннем  саду  за
некрашеным столом.

                         Скандальная Альбина

     Из сообщения  командира дружины по охране общественного порядка в
фабричный комитет:
     ...А также   просим  принять  меры  обшественного  воздействия  к
Столбовой В.  и Прямиковой А.  П.  за безобразное поведение  в  клубе,
выразившееся во взаимных грубых оскорблениях.  По свидетельству Базина
А.,  работаюшего слесарем на автокомбинате,  зачинщицей ссоры является
Прямикова,  которая  без  всякого  повода  начала оскорблять Столбову,
приглашенную им,  Базиным,  в кино.  Далее Базин заявил,  что он лично
никакого  отношения  к ссоре Прямиковой и Столбовой не имеет,  причина
ссоры ему неизвестна,  не желая быть  в  нее  втянутым,  он  отошел  в
сторону.
     Из решения фабричного комитета:
     ...Прямикову А.  П. на фабком не вызывать в связи с отсутствием в
этом необходимости.  Поручить Меженковой В.  А.  провести с Прямиковой
товарищескую беседу.  Учесть,  что Прямикова, проработавшая на фабрике
20 лет,  все еше проживает в  молодежном  общежитии.  Поставить  перед
администрацией вопрос о предоставлении Прямиковой жилой плошади.
     Из решения комитета комсомола:
     Столбовой Вере  за  нетактичное  поведение  в  общественном месте
поставить на вид.
     - Давно мы с тобой не видались, - Меженкова потянула упирающуюся,
как козел,  Альбину к  фабкомовскому  дивану.  Этот  диван  в  пестром
ситцевом  чехле  - узаконенное место для задушевных разговоров с глазу
на глаз,  как баба с  бабой.  Меженкова  усадила  Альбину,  плюхнулась
рядом, по-свойски пощупала рукав красного шерстяного платья. - Готовое
брала или шила?
     - Готовое,  -  Альбина  супится,  отворачивается.  - Ты не хитри.
Зачем вызывала?
     - Красное тебе к лицу! - Меженкова ласково приобнимает Альбину. -
Готовое,  а сидит как влитое.  Ты как девочка,  худая,  стройная.  А я
просто  не  знаю,  что  с  собой делать...  Вчера взвешивалась в бане.
Семьдесят три кило. Целый месяц выдерживала диету, а толку что?..
     - Толку  никакого!  -  Альбина  размахивается и шлепает Меженкову
пониже спины.  Звучно шлепает и хохочет. - Много в президиумах сидишь,
потому и толстеешь.  Тебя бы обратно в цех, на полгодика... Сейчас для
женщины фигура важнее лица.  Лицо сейчас раз-два,  и готово. Из ничего
можно  сделать,  хоть  из задницы...  - Альбина еще раз с маху шлепает
Меженкову.  - Не веришь?  Из твоей  даже  четыре  лица  выйдет.  Давай
выкрою.  - Она загибает пальцы:  - Одна Джина Лоллобриджида, одна Алла
Пугачева, одна Эдита Пьеха, а из остаточков Настя Вертинская...
     Меженкову на  такие  крючки  не  подденешь,  она  двадцать лет на
общественной работе,  ничуть не обижается,  хохочет от души,  трясется
всем  телом,  аж  слезы  потекли  по круглому свежему лицу.  Ох уж эта
Альбина,  ей  на  язык  не  попадайся.  Значит,  фигуру  бережет?..  А
постарела-то как! Морщина на морщине. По годам она даже на год младше,
а выглядит...  Никакого сравнения.  Ну а кто виноват? Сама... В первую
голову  сама!..  Не  совсем,  конечно.  Но  могла  взять  себя в руки,
устроить свою жизнь...
     Обе примолкли,  слышно, как голуби барабанят по фанерной кормушке
за окном и неумолчно стучит-бренчит фабрика. По тому, как заметна пыль
на стеклах, можно догадаться, что на улице ясный день. Меженкова лезет
на стул, открывает форточку.
     - Весна  наконец-то,  -  говорит  она,  усаживаясь  опять рядом с
Альбиной. - Надоели холода. Альбина смотрит на нее с ухмылочкой:
     - Ты  давай  без  подходов.  Зачем  вызывала?  Если  из-за  Верки
Столбовой... Не ей на меня жаловаться, а мне на нее.
     - Да,   не   умеем   мы   воспитывать   молодежь...  -  Меженкова
осторожненько гладит Альбину по плечу.
     - Только ты меня не подлавливай! - ершится Альбина. - Я к тебе не
жаловаться пришла,  ты сама меня вызвала. Но только она врет, что я по
жадности. Не в деньгах дело, меня зло взяло. Как взаймы просить, я для
них "Альбина миленькая",  "Альбина  золотая".  А  на  людях  она  меня
увидела и отвернулась.  Ей с такой теткой поздороваться стыдно. А сама
стоит в тех самых сапожках, на которые у меня деньги занимала. Это как
называется?  Вместе  работаем,  живем  в  одном  общежитии.  Ну я и не
стерпела.  Она,  понимаешь ли, с хахалем своим стояла, с волосатиком в
американских штанах. Я подхожу - не видит. Я ей: "Здравствуй, Вера", -
она отворачивает морду.  Это что же такое? Я при нем и говорю: "Когда,
такая-сякая,  вернешь деньги?" А она представляется, что меня в первый
раз видит.  "Что вам, гражданка, нужно?" И хахалю своему: "Сумасшедшая
какая-то!  Шурик,  не  обращай внимания".  Это как называется?  Я ее и
приложила. И она меня по-всякому. Ой, что было! - Альбина рассказывает
хвастливо, но губы уже кривятся, глаза стекленеют.
     Меженкова ласковенько обнимает ее, притягивает к себе:
     - Эгоисты  растут.  Уж  кажется,  все  для  них  делаем.  Живут в
общежитии на всем готовом, зарабатывают по двести и больше... Ты, Аля,
не переживай.  Не стоит из-за каждой соплюхи. Ей на комитете комсомола
такую баню устроили... Долго помнить будет.
     - А их какое дело? - Альбина вырывается, вскакивает. - Чего они в
комитете понимают?  Мы с Веркой лаемся,  а ее хахаль стоит и  хоть  бы
что...  Они в комитете об этом подумали?  Они Верку пожалели?  Я-то ее
сгоряча разными словами... Мне там думать некогда было. Она на меня, я
на нее. А уж после, вернулась в общежитие, валерьянки напилась и лежу,
не сплю. Как же, думаю, он за нее не заступился? Что же за парни такие
пошли?  На  его  девушку  налетела  дура  сумасшедшая,  а  он  в своих
американских штанах стоит,  как посторонний.  Мы лаемся, а ему хоть бы
что... Я как вспомню! Лучше бы он мне в рыло съездил!
     Меженкова всплескивает руками:
     - Да ты что! Ты что городишь! Ты же все-таки женщина.
     - Я тебе объясняю, что он дерьмо, Веркин хахаль. Он обязан был за
нее заступиться.
     - Ох,  Аля,  Алечка,  добрая у тебя душа, - Меженкова с похвалами
утягивает  Альбину  на диван.  - Ты и в общежитии до сих пор живешь по
своей доброте.
     - По дурости! - огрызается Альбина.
     - Конечно,  не годится в наши с тобой годы.  Тебе бы давно...  Да
ведь сама знаешь,  как у нас было с жильем. Многодетные по скольку лет
дожидались.  Возьми меня с Виктором.  Намаялись по частным  квартирам,
чуть  до  развода  не  дошло,  а  ведь двое детей.  Теперь-то с жильем
получше стало. Помнишь, фабком тебе предлагал комнату, а ты отказалась
в пользу матери-одиночки.  И зря отказалась.  Мы к ней с добром, а она
через год ушла из вашего цеха официанткой  в  ресторан...  Ну,  ладно,
чего  теперь  вспоминать  о  старом,  -  Меженкова участливо вздыхает.
Альбина,  кажется, успокоилась, не дергается, слушает, только пальцами
чутко  шевелит,  ловит  нитку.  -  Мы в фабкоме уже сколько раз о тебе
персонально вопрос поднимали.  Ты у  нас  кадровая,  с  двадцатилетним
стажем,  у  тебя  все  права,  ты у нас в списке одиночек первая...  -
Меженкова делает паузу,  расплывается в улыбке.  -  Я  тебя,  думаешь,
зачем пригласила? - и тычет дружески Альбину пухлыми пальчиками, вроде
как  малышам  показывают  "козу".  -  Думаешь  за  этим?  Из-за   Веры
Столбовой?  Вот уж нет.  Новый дом на подходе, и фабком добился, чтобы
одну из квартир,  трехкомнатную,  отдали одиноким, кадровым, с большим
стажем.  А дом,  я тебе скажу... - Меженкова всплескивает руками. - Не
то,  что старые.  Ты же знаешь,  у меня ни ванны, ни горячей воды. А в
новом все удобства, даже мусоропровод. Ну, как? Пойдешь в новый дом?
     Альбине бы засиять от радости, а она недоверчиво супится:
     - Что-то  ты  хитришь.  А  кто еще пойдет в трехкомнатную?  Какие
заслуженные?
     - Вот это деловой разговор!  Сядем-ка за стол!  - Они усаживаются
за длинный стол, крытый зеленым ситчиком, и Меженкова чертит на бумаге
план  квартиры.  -  Вот,  Аля,  смотри,  твоя комната...  Четырнадцать
метров,  балкон,  встроенный шкаф...  Да,  чуть не  забыла,  солнечная
сторона!   -   Меженкова   подрисовывает   растопыренное  детсадовское
солнышко.  - А в большую,  двадцатиметровую,  окнами на север... В нее
пойдут  две  жилички,  это  еще  надо решить,  кого туда поселим - или
сестер Никитиных,  Марусю и Таню,  или еще кого.  Таня, говорят, замуж
собралась...  В  общем,  это  еще  решать надо.  А маленькую,  значит,
десятиметровую даем Ксении Петровне...  - Меженкова кончила, подвигает
листок  Альбине.  Что она скажет?  С Альбиной никогда не знаешь,  чего
ждать.
     Альбина откинулась на спинку стула,  скучно разглядывает издалека
красивый чертежик.
     - Так, так, понятно... Ксению, значит, на пенсию?.. Давно пора, -
она цапает со стола свои четырнадцать метров с балконом  и  солнышком,
рвет в клочки,  долго рвет, старательно, намелко. - Я с Ксенией в одну
квартиру не пойду. Так и передай, - Альбина складывает костлявую фигу,
направляет пистолетом на Меженкову.  - Вот мой ответ, так начальству и
передай:  Прямикова заявила,  что  с  Ксенией  в  одну  квартиру  идти
отказывается.  - Убрала фигу, усмехнулась нехорошо. - Я с ней двадцать
лет в общежитии отжила.  Она мне жизнь поломала.  Тебе рассказать? Или
сама вспомнишь?
     Меженкова видит,  что  у  Альбины  дергается  щека,   вскакивает,
обегает стол, плюхается рядом.
     - Алечка,  ты только не волнуйся. Люди забыли, и ты не вспоминай.
Конечно,  она  человек  старого закала.  Новую воспитательницу нашли с
высшим образованием,  а разве в наше-то время были такие  возможности?
Ксения Петровна,  конечно,  не воспитатель, не педагог. Старалась, как
могла,  болела за порядок,  за чистоту,  а чтобы  подойти  к  человеку
душевно,  насчет  этого  она,  конечно...  на  нее и сейчас от девочек
жалобы.  Но,  если хочешь знать, она бы еще поработала, все-таки с нею
спокойно,  в общежитии порядок...  А теперь не знаю,  не знаю... Новая
воспитательница  материал  хочет  собирать  для  диссертации,  она  по
специальности философ.  - Меженкова озабоченно собирает губы в кружок.
-  Уж  какие  она  заведет  новые  порядки?..  Из   горкома   звонили.
Спрашивают,    скоро   ли   освободим   комсомольское   общежитие   от
перестарков...  Наверное,  она потребовала.  Не знаю,  не знаю...  Ты,
Алечка, не решай сгоряча, ты обдумай, никто тебя не торопит.
     - Все,  Меженкова!  Поговорили,  и хватит!  - Альбина трясущимися
руками  завязывает  и развязывает капроновый голубой шарфик с золотыми
нитями. - Ты меня на скандал не вызывай.
     - Да   что  ты,  Алечка!  -  Меженкова  подхватывается,  обнимает
Альбину, ведет к двери.
     - Или я пойду в трехкомнатную,  или она! - говорит Альбина уже на
пороге.
     - Ты  только  не  волнуйся!  -  Меженкова заботливо поправляет на
Альбине голубой с золотом шарфик. - Я твое мнение передам, мы обсудим.
Ты иди,  не беспокойся.  И другим пока не говори, а то начнутся обиды:
чем мы хуже Прямиковой?  - выпроводила Альбину и налила себе  воды  из
сифона.  Слава  богу,  поговорили  без  крика.  И на том спасибо.  А с
квартирой теперь будет  неизвестно  что.  Или  уговорим?  Столько  лет
прошло, пора забыть...
     Альбина шагает по апрельским снежным лужам через фабричный  двор.
В  проходной  вахтерша  тянет  руку за пропуском.  Альбина на это ноль
внимания.  Пропуск  она  утром  показывала,  сколько  можно  к   людям
придираться,  пора помнить свои кадры.  Вахтерша не настаивает.  Перед
турникетом медлит,  роется в сумочке девица из  молодых  специалисток.
Альбина  бросает:  "Дорогу  рабочему  классу",  проскакивает турникет.
Железная вертушка захватывает и крутит  медлительную  девицу,  Альбина
слышит за спиной интеллигентный вскрик:
     - Нельзя ли осторожней?
     И вполголоса пояснение вахтерши:
     - Лучше не связывайтесь. Она такая, скандальная.
     Можно вернуться и выяснить отношения,  но Альбине неохота. Устала
она сегодня.  Накануне ночь не спала из-за Верки.  Все вспоминала, как
ее  парень  стоял  рядом и будто посторонний.  Вроде бы не смотрела на
него,  пока с Веркой лаялась,  а ночью  раскрутилось,  замельтешило  в
глазах.   Он,   значит,   рядом   стоял   и  даже  с  дружками  своими
переговаривался.  Верка визжит, а он кому-то ручкой помахал: приветик,
мол.  И что за парни такие пошли, каких отцов сыновья... Утром Альбина
поднялась с  дурной  головой,  в  цехе  уже  все  знали,  обходили  ее
сторонкой,  не заговаривали.  И она со зла работала как бешеная. У нее
всегда после скандала выработка подскакивает.  Ну просто  ненормальная
выработка.

     В общежитии  комнаты  для пожилых одиночек в самом конце длинного
коридора.  Пока дойдешь,  чего только не вспомнишь из  прожитых  здесь
двадцати  лет.  В женском общежитии общая жизнь сложнее,  беспокойнее,
чем в мужском.  Парень может без лишних  разговоров  убрать  со  стола
немытый стакан,  оставленный соседом по комнате.  Для парня нет особой
житейской сложности в том,  чтобы чужой стакан даже вымыть и поставить
в  шкафчик.  А  для девчонки тут возникает сразу целое звено важнейших
женских принципов:  и нет охоты за другими  прибирать,  и  есть  чисто
женское педагогическое чувство,  что надо воспитывать того, кто сам за
собой не убрал...  И пошло, поехало... Но если сравнить, у парней в их
общежитии порядка больше,  чем у девчат.  Парни скрытней,  они убирают
свои вещи с чужих глаз,  даже майку  грязную  скомкает  и  запихнет  в
тумбочку.   А   девчонки  разбрасываются  по  всей  комнате:  чулками,
трусиками,  комбинациями,  бюстгальтерами.  И если  вошел  чужой,  они
кидаются прятать,  но так, чтобы все разбросанное еще сильнее шибануло
в глаза.
     В комнатах  у  пожилых  привычно и строго блюдут границы и держат
свои ковры на стенах,  свои покрывала,  свою посуду. У Альбины комната
числится  на  троих,  но  одна  из  соседок днюет и ночует в поселке у
сестры,  помогает по хозяйству. Сестра замужем за оборотистым мужиком,
отгрохали каменный домище с садом и огородом,  работы там хватает да и
квадратных метров достаточно,  однако сестры меж собой рассчитали, что
не  стоит  делать глупость и выписываться из общежития.  Надо койку за
собой сохранить,  из койки рано  или  поздно  должна  получиться  своя
отдельная жилплощадь,  а тем временем и дети подрастут,  и вообще мало
ли что в жизни бывает...
     Другая соседка  Альбины  покупает  чемоданы  и  складывает  в них
комплекты постельного белья, покрывала, тюль. Уже три чемодана набила.
Зовут ее Клавдея.  Не Клавдия,  а именно Клавдея.  Она тихая,  воды не
замутит,  такая бесцветная на вид,  что и возраста  не  определишь.  С
годами  женщины  этого типа избавляются от неуверенности в себе,  даже
вроде бы хорошеют,  во всяком случае, обретают надежды, каких не имели
в   юности.   Клавдея   всерьез   готовится  к  замужеству,  она  всем
рассказывает,  что не собирается век прожить в общежитии и что  у  нее
все припасено для будущего.  И про сберкнижку рассказывает. "И пускай,
- говорит Клавдея,  - мужик не на меня позарится,  а на сберкнижку.  И
пускай  не  по  любви,  а  по расчету.  Любовь сегодня есть,  а завтра
куда-то подевалась. По расчету надежней, по расчету, значит, с умом".
     Клавдея только  что  собралась вставать,  эту неделю она в ночной
смене.  Сидит на кровати,  расчесывает жидкую  косицу.  Халат  на  ней
байковый,  застиранный, для общежития вполне сойдет, не перед Альбиной
же красоваться,  а выйдет замуж,  никто ее не увидит замарашкой, у нее
халатов накуплено на всю будущую жизнь.
     - Приветик! - бросает с порога Альбина.
     Клавдея съежилась  и  отмолчалась.  С Альбиной никогда не знаешь,
как    шагнуть,    что    сказать.    Вот    ведь    послала    судьба
соседку-скандалистку.   Клавдея   исподтишка   следит,   как   Альбина
распахнула шкаф, переодевается. Кажется, злая заявилась. Вставать, что
ли, поскорее? Или лечь, укрыться с головой?
     Альбина, в черном с золотом халате, в индийских сверкающих туфлях
с  загнутыми носками,  хватает со стола зеленый эмалированный чайник и
отправляется на кухню,  в другой конец коридора.  Халат шуршит,  туфли
щелкают по пяткам. В коридоре пусто и тихо. Кто в смене, кто спит, кто
умчался в город по своим делам.  Альбина, размахивая чайником, толкает
дверь в кухню и останавливается.  У плиты раскорячила толстопятые ноги
Ксения - и больше никого.  Ксения всегда  ловчит  стряпать,  когда  на
кухне  никого.  Стоит  себе у плиты и жарит картошку на постном масле.
Любимая ее еда - картошка тонкими ломтиками,  каждый ломтик жарится  у
нее отдельно, с обеих сторон, чтобы коричневый и хрустел.
     Альбина подождала,  зло щурясь: неужели не почуяла чужих глаз, не
обернется? Нет, не оборачивается. Масло скворчит - а Ксения стала туга
на ухо.  Поддела вилкой поджаристый ломтик и дует,  чтобы  остыл.  Ну,
гадюка, любит себя побаловать!
     Альбина тихо, тихо подкралась ближе и рявкнула Ксении в ухо:
     - Гаси огонь! Кончай работу!
     Та и  не  вздрогнула.  Оглянулась  через  плечо,  глаза   желтые,
невозмутимые:
     - Глупые у тебя шутки, Прямикова.
     - Это я на радостях!  - Альбина идет к крану, набирает полчайника
воды.  - Личная у меня большая радость! - Зажгла газ, поставила чайник
на  конфорку.  Ксения  Петровна  молчит,  но вся напряглась,  готова к
отпору,  расплывшееся тело чутко колышется. - Очень большая радость, -
Альбина возбужденно хихикает. - Тебе рассказать?
     - Ну,  поделись,  поделись,  -  снисходительно  разрешает  Ксения
Петровна. - Не все тебе горе мыкать. Надо и попраздновать.
     Альбина упирает руки в бока.
     - Еще   как   попразднуем.   Всем   общежитием.  Тебя  на  пенсию
спроваживают.  Не веришь?  Меженкова мне сама сказала. Я сюда прямо от
нее.  Завтра,  говорит,  вызовем  эту  старую  ведьму  и объявим:  "До
свидания,  Ксения Петровна,  больше в ваших услугах не нуждаемся, пора
уступать  место молодым,  культурным,  умеющим с людьми по-человечески
разговаривать",  - в голосе Альбины прорываются истерические нотки,  а
опытная Ксения Петровна на вид спокойна, однако на сковороде пригорает
забытая картошка.  - Все,  Ксения.  Кончилось твое царствование! Нашли
новую воспитательницу, с высшим образованием. Она диссертацию пишет. Я
спрашиваю Меженкову:  "А где  же  она  жить  будет?  В  общежитии  или
квартиру  даете?"  -  "Никаких,  -  говорит,- квартир она не хочет,  а
непременно в общежитии,  среди молодежи.  Поселим,  - говорит, - новую
воспитательницу  на  место  старой  карги,  а каргу,  то есть тебя,  к
пожилым одиночкам..." - Альбину всю трясет, глаза стекленеют. - Ну я и
говорю  Меженковой:  "Хотя  у  нас одна койка свободная,  мы Ксению не
возьмем. И никто не захочет. Воняет потому что..."
     Ксения Петровна тревожно потянула носом.
     - Фу ты,  заслушалась я тебя,  думала,  что  дельное  скажешь,  -
ослабила  огонь под сковородкой,  подлила масла из бутылки с краником,
заботливо перевернула ломтики картошки,  отложила на тарелку несколько
пригорелых.  Все эдак не спеша,  уверенно.  - А где я буду жить, тебя,
Прямикова,  не спросят.  Разберутся поглавнее тебя.  Я делу воспитания
молодежи  двадцать  лет  отдала,  у  меня  стенок  не  хватит  грамоты
развешать,  я себе почетную  старость  выслужила.  -  Ксения  Петровна
повернулась  к  Альбине всем крупным грузным телом.  - Ты лучше о себе
подумай,  Прямикова,  чем на меня налетать. Тебе ведь до пенсии не так
уж  много осталось...  - Ксения Петровна колыхнулась в последний раз и
успокоилась,  сложила пухлые руки на  груди.  -  Ты  вот  на  меня  со
скандалом,  а мне тебя жаль, Алечка. Я ведь тебя совсем молодой помню.
Иной раз не  спишь  и  думаешь,  отчего  у  Али  Прямиковой  жизнь  не
задалась... - Ксения Петровна оглянулась на сковороду, выключила огонь
и примолкла, погрузилась в печаль.
     Альбина уже  давно  выучила  назубок все приемы своего врага,  но
отчего-то безвольно цепенеет, как кролик перед удавом, ждет, что будет
дальше.  Ксения Петровна не торопится,  шумно вздыхает всей грудью,  в
желтых глазах -  понимание  и  сочувствие,  вот-вот  слеза  прольется.
Альбина знает,  что это не игра, не актерство, тут что-то другое, чему
и названия нет.
     - Вот  смотрю я на тебя,  Алечка,  и думаю...  - будто через силу
заговаривает наконец Ксения Петровна...  Это у нее  как  бы  проверка:
крепко  ли затянулась петля.  Альбина кусает побелевшие губы и молчит.
Ксения Петровна возвышает голос:  - Вот ведь как в жизни несправедливо
случается.  И  на  работе  ты  в  передовиках,  и  как  женщина вполне
привлекательная. Не красавица, врать не буду, но интересная. И одеться
есть  на  что.  Если  бы  ты  за  собой  следила...  - Ксения Петровна
сочувственно  склоняет  голову,  как  бы  оценивает  все   достоинства
Альбины.  - Ты все-таки,  Алечка,  не запускай себя,  я тебе худого не
присоветую,  ты на свою жизнь крест не клади,  в твои годы  еще  можно
семью построить, еще не вечер, Алечка...
     По Альбине сейчас видно,  что самыми правильными, проникновенными
словами  можно  при  умении  бить и хлестать со всего маху.  Чем лучше
слова,  тем они обидней и беспощадней.  Бывает у опытных  людей  такое
изощренное  умение,  перед  которым  теряются  самые бойкие ругатели и
крикуны.  Альбина судорожно хватает воздух белыми губами и разражается
форменной истерикой, с хохотом, со слезами, с самой черной бранью. Все
это мерзко и отвратительно.
     Ксения Петровна  подхватывает  тряпкой  сковородку  и с печальным
торжеством покидает поле  битвы.  Осатаневшая  Альбина  выскакивает  в
коридор, орет ей вслед страшные слова, слышные по всему общежитию, что
особо радует Ксению  Петровну.  На  кухне  Альбина,  всхлипывая,  пьет
из-под крана воду,  отдающую хлоркой и ржавчиной. Как-то очень одиноко
и бездомно Альбина запивает  из-под  крана  свою  бабью  обиду,  потом
горстями  кидает  воду в зареванное лицо,  утирается жесткой золоченой
полой стеганого нейлонового халата.  С зеркальца,  вмазанного в стену,
на нее глядит растрепанное страшилище с черными подглазниками.  Завтра
в цехе все опять будут ее обходить с опаской,  опять  она  услышит  за
спиной:  скандальная Альбина.  А чего,  спрашивается,  психанула? Ведь
знает Ксению,  а попалась хуже  новенькой.  Ну,  ладно,  теперь  уж  в
последний  раз,  кончилось  ее  царство,  теперь  заживем...  Прямо  с
сегодняшнего дня и начнем жить по новой...
     Альбина хватает  с  конфорки  бьющий паром,  перекипевший чайник,
весело мчит к себе в комнату.  Клавдея слышала крик из  кухни,  лежит,
укрывшись  с  головой.  Альбина  достает  из серванта заварной чайник,
сыплет в  него  щедро  полпачки  грузинского,  прикрывает  полотенцем.
Распахивает  общий холодильник,  выставляет все на стол:  масло,  сыр,
колбасу, банку сгущенки. И сдергивает одеяло с Клавдеи.
     - Вставай! Отпразднуем мою победу!
     Клавдея притворяется, что ничего не слышала, хлопает глазами:
     - Это какую же? Премию, что ли, выдавали?
     - Я сейчас с Ксенией по душам побеседовала. Ее на пенсию вышибли,
ну я ей и выложила напоследок, она у меня заткнулась как миленькая.
     - Охота была связываться...  - Клавдея в байковом линялом  халате
садится в постели, на стол старается не глядеть.
     - Давай вылезай!  - торопит Альбина,  берясь за  чайник.  -  Тебе
покрепче?
     - У меня сердце, - мямлит Клавдея, - мне послабее.
     - Да уж знаю,  какое у тебя сердце!  - Альбина весело щурится.  -
Экономишь на чае.  - И наливает Клавдее покрепче.  - А кому нужна твоя
политэкономия?  -  Альбина накладывает Клавдее в чашку несколько ложек
сгущенки,  режет ломоть хлеба,  мажет маслом,  лепит на масло  толстый
кусок вареной колбасы.  - Здоровье не сбережешь - потом не купишь,  ни
за какие деньги. - Альбина подвигает Клавдее чашку, хлеб с колбасой. -
Давай наваливайся.
     Клавдея бочком присаживается к столу.
     - В следующий раз моя очередь угощать.
     - Да уж... Ты угостишь!..
     Альбина подперла  щеку  рукой,  глядит  растроганно,  как Клавдея
уминает угощение. "Ишь порозовела вся, глазки замаслились, заблестели.
Это тебе не плавленый сырок со спитым чаем. Я-то твои завтраки и ужины
знаю.  Жалость берет глядеть на твою экономию.  И  было  бы  для  кого
копить,  ну хоть бы для племянников каких... А то ведь детдомовка, как
и я, родни ни единой души. Живи на всю зарплату, а пенсию дадут, так и
подработаем к ней, на наш век хватит..."
     Альбина берет еще ломоть хлеба,  мажет маслом,  отхватывает пласт
ноздреватого   российского  сыра,  подвигает  Клавдее.  Где-то  внутри
разгорается нестерпимое сострадание к  этой  тихой,  скучной  женщине.
Душа  отмякает,  сердце радуется тому,  как вкусно и жадненько Клавдея
уминает угощение. Самой почему-то есть расхотелось.
     - А ты чего? - спрашивает Клавдея с полным ртом. - Меня угощаешь,
а сама? - и опасливо кладет на стол недоеденный хлеб с сыром.
     Альбина мастерит и себе бутерброд с колбасой, но потоньше.
     - Я фигуру берегу. Для женщины фигура важнее, чем лицо.
     Клавдея участливо помаргивает:
     - Нервы тебе надо беречь...  В журнале "Здоровье" пишут,  сколько
сейчас  болезней  на нервной почве,  возьми хотя бы язву...  А ты свои
нервы не бережешь...  Вот смотри я...  У меня со всеми тихо  и  мирно.
Иной раз накипит, а я сдержусь, промолчу...
     - Это ты верно,  - искренне подхваливает Альбина. - Ох как верно!
Нервы надо беречь.
     - Главное в жизни не  связываться.  -  Клавдея  утирает  ладошкой
замасленные губы. - О нас с тобой некому позаботиться, мы сами обязаны
о себе заботиться.
     - Обязаны,  - вторит Альбина.  - Ты права.  Ох как ты права... Ты
говори,  говори. А то живем в одной комнате и не умеем советоваться. Я
вот иной раз мучаюсь,  а мне бы тебе душу свою излить - все легче.  Ты
мой характер знаешь...  Ненормальный я человек. Выпала я, Клавочка, из
жизни на полном ходу. А кто меня погубил, ты скажи? Она...
     Альбина, стоит ей отмякнуть душой,  непременно рвется  рассказать
всю   свою   поломанную   жизнь.   Рассказывает  навзрыд  малознакомым
попутчицам в вагоне.  В санаториях  изливается  соседкам  по  комнате.
Клавдея  эту  историю  слышала  много  раз  и  всегда готова выслушать
сызнова.  Уж очень жалостливая история,  а главное - правдивая.  Не  в
кино  показывают,  не по телевизору,  ищет облегчения живой страдающий
человек.
     Альбина начинает свой рассказ всегда с детского дома.
     - Меня  святые  люди  воспитывали.  Лучше  бы  мне   у   сволочей
воспитаться.  Не было бы так стыдно за бесцельно прожитые годы...  Нас
ведь на великих примерах  воспитывали.  В  человеке  все  должно  быть
прекрасно.  Умри, а поцелуя без любви не давай. Безумству храбрых поем
мы песню... А я?.. Да что там говорить - не оправдала...

     Святые люди устроили  в  детском  доме  для  осиротевших  детишек
прекрасную  игру  в  маленькое государство справедливости,  где всегда
торжествует правда.  Начальство недоглядело за их  наивными  методами,
детский  дом  находился  на  севере  Ярославской области,  в глуши,  в
старинной барской усадьбе.  Война занесла  туда  супружескую  пару  из
блокадного Ленинграда,  еще несколько интеллигентов попали туда раньше
по другим причинам.  На их воображение неотразимо влиял старинный дом,
уцелевшие   портреты,  на  одном  из  которых  был  изображен  молодой
кирасирский полковник,  декабрист,  погибший на Кавказе.  В  ответ  на
послевоенную голодную и холодную жизнь пожилой заведующий,  дистрофик,
чем-то неуловимо напоминающий того молодого кирасира, вывесил у себя в
кабинете вместо лозунга изречение неизвестного в районе поэта Майкова:
"Чем ночь темней,  тем звезды ярче".  В столовой воспитатели  написали
аршинными буквами: "Хлеб-соль ешь, а правду режь". Девизы для спальных
комнат дети выбирали сами. "Человек - это звучит гордо" красовалось на
стенке  в  спальне  старших девочек,  где рядом стояли кровати Альбины
Прямиковой и Вали Титовой.
     Валя догадывалась,  что игра - это игра,  у нее свои пределы. Она
пришла в детский дом десяти лет и кое-что успела повидать до того, как
стала жить по законам государства справедливости. Альбина жила здесь с
младенчества.  За год до войны ее невзрослая мама  и  ее  папа,  очень
любивший  мороженое  и  футбол,  ушли  из десятого класса,  совершенно
ошеломленные тем, что у них должен появиться ребенок. А когда началась
война,  юные папа и мама записались добровольцами,  они очень боялись,
что война будет такой короткой,  что и  не  успеешь  на  нее  попасть.
Альбина   осталась   на   попечении  бабушки,  догадавшейся  поступить
кастеляншей в детский дом.  Потом бабушка умерла,  юные папа и мама не
вернулись.  Альбину  учили быть достойной своих родителей.  Детдомовцы
уважали ее за прямоту,  за смелость.  Альбина оказалась самой верной и
убежденной   ученицей   затерянной  в  северной  глуши  кучки  наивных
интеллигентов.  Она  вышла  из  детского  дома   с   самыми   книжными
представлениями   о   жизни,   не  умела  ни  врать,  ни  хитрить,  ни
приспосабливаться.  У нее и у Вали Титовой позади были семь классов, а
впереди огромная и прекрасная жизнь.
     В тот самый год в комсомольском девчачьем общежитии льнокомбината
появилась новая воспитательница Ксения Петровна.  Она оказалась тут не
по специальности и не по призванию,  а по  несчастью.  Когда-то  сразу
после школы она вышла замуж за курсанта военного училища,  объездила с
мужем всю страну,  пожила на Крайнем Севере и в  туркменской  пустыне,
ощущая  продвижение  мужа  по  службе  как  рост  своего  собственного
положения.  В войну  муж  Ксении  Петровны  преподавал  в  пограничном
училище,  так что и самая страшная пора для нее прошла спокойно. Время
подходило к отставке,  Ксения Петровна подумывала о собственном доме с
садом где-нибудь на юге,  на Кубани, но не в сельской местности, упаси
бог,  а на зеленой окраине Краснодара или Армавира...  И тут-то  вдруг
рухнула   ее  семейная  жизнь.  События  разворачивались  с  ужасающей
быстротой.  Пока Ксения Петровна писала жалобы на мужа и на аморальную
особу,  пытающуюся  разбить  дружную семью офицера Советской Армии,  у
аморальной особы родился ребенок.  Муж Ксении Петровны твердо  заявлял
во  всех  инстанциях,  куда  она посылала свои заявления,  что считает
своим долгом развестись с первой женой -  детей-то  у  нас  нет!  -  и
зарегистрировать  брак  с  матерью  своего сына.  Мужа Ксении Петровны
прорабатывали во всех инстанциях, но он стоял на своем. В конце концов
ему  даже  пришлось  расстаться  с погонами и превратиться в штатского
преподавателя техникума плюс полставки математика  в  вечерней  школе.
Для  Ксении Петровны в этом была хоть какая-то доля справедливости.  И
она не собиралась упустить еще одну возможность испортить мужу нервы и
прищемить его новую семью - Ксения Петровна подала в суд на алименты с
супруга, оставившего ее одинокой и беспомощной после двадцати пяти лет
совместной  жизни  и  разъездов  по  военным городкам,  где для нее не
находилось никакой работы.  Какие-то шансы у нее по закону имелись, но
подвело  завидное здоровье.  Ей разъяснили,  что она не так уж стара и
вполне  трудоспособна,  никаких  алиментов  с  бывшего  мужа   ей   не
полагается.   Неисчерпанную   до  конца  жажду  справедливости  Ксения
Петровна утоляла уже на новом месте.
     Она сразу   невзлюбила   детдомовку   Альбину  Прямикову.  Ксения
Петровна выбрала Альбину не потому,  что девчонка оказалась похожей на
ту  аморальную  особу.  Вовсе  нет.  В  Альбине  она  сразу же почуяла
опасность  для  себя.  Девчонка  заявилась  в  общежитие   со   своими
детдомовскими представлениями о том, кто имеет право быть воспитателем
молодого поколения, ее не обманули уверенные манеры Ксении Петровны, и
она  не  упускала  случая  поймать  воспитательницу на полном незнании
всего того, что знали святые люди, создавшие на русском севере, в доме
декабриста детское государство справедливости.
     Вскоре между Ксенией  Петровной  и  Альбиной  началась  настоящая
война. Девчонка давала бой невежеству и равнодушию по всем благородным
правилам,  внушенным ей святыми людьми,  то есть честно и открыто, без
всяких там интриг,  сплетен,  шепотков за спиной.  И она,  конечно, не
учла,  что кругом нее уже не свои ребята,  не детдомовцы,  а  девочки,
взятые  сюда  из  дальних деревень,  робкие и почтительные к человеку,
имеющему власть,  опасливо вживающиеся в  новую  среду,  оглушенные  в
цехах  грохотом машин,  тщетно ищущие покоя после работы в беспокойных
комнатах девчачьей общаги.
     Альбина не  сомневалась в победе.  Если Ксения Петровна случайный
человек на месте воспитательницы,  то по всем  законам  справедливости
она все равно уйдет - значит,  чем скорее, тем лучше. И для общежития,
и для нее самой.  Так считала и подруга Альбины Валя Титова,  но  Валя
советовала  не лезть на рожон.  Есть комитет комсомола,  есть фабком -
это их дело, а мы, если надо, поддержим.
     Альбина не догадывалась,  какие раны бередят в Ксении Петровне ее
постоянные наскоки,  и продолжала по любому  случаю  резать  правду  в
глаза. А Ксения Петровна применила против девчонки весь свой житейский
дамский опыт,  не пропуская  ни  единой  возможности  бросить  комочек
грязи,  припачкать имя Альбины. Завела особую тетрадку для записи тех,
кто возвращается в общежитие после десяти вечера - и первой угодила  в
тетрадку  Альбина.  Учредила  переходящую  хрустальную  вазу для самой
опрятной комнаты - и почетный приз ни разу не  достался  комнате,  где
жила  Альбина,  и  это поссорило ее с соседками.  Пригласила лектора о
дружбе и любви и  подсунула  ему  фактик  про  молодую  работницу  П.,
которая  позволяет  парням  панибратски  хлопать  ее  по  плечу:  где,
спрашивается, ее девичья гордость?
     Осада велась   упорно,   настойчиво,  планомерно.  Борьба  Ксении
Петровны против Альбины породила немало  тех  загадочных  общественных
инициатив,  которые  пришлось перенимать другим общежитиям города.  Но
Альбина беспечно не замечала,  что за ней стараниями  Ксении  Петровны
начинает утверждаться нехорошая репутация.  Альбине казалось,  что все
люди относятся к ней замечательно,  любят  и  уважают,  как  любили  и
уважали  в  детском  доме.  Ведь  она все такая же правдивая и смелая,
значит,  и отношение к ней прежнее, и Вася Коробицын полюбил ее за все
хорошее, что в ней есть.
     А этот  Вася  Коробицын  просто-напросто  решил   приударить   за
Альбиной,  наслушавшись  пересудов,  что  она  груба,  распущенна  и о
девичьей гордости - никакого представления. Вася надеялся, что Альбина
долго ломаться не станет,  а она и не догадывалась, что у него на уме.
Святые люди, ваша вина!
     Коробицыну сильно  польстили  в  городской  газете,  заклеймив  в
фельетоне под заголовком:  "Дон-Жуан из прядильного". Ну какой из него
Дон  и  Жуан.  Вася  Коробицын  из тех,  о ком грубо говорят:  "Соплей
перешибешь".  Но стоит ли удивляться,  что  Альбина  с  ее  идеальными
представлениями о жизни полюбила такого мозгляка.  Пожалуй,  не стоит.
Девушки попрактичней обходят подлецов и негодяев,  а идеальные могут и
не разглядеть, кто перед ними.
     Что Альбина Васю любила и была готова пойти за него на  костер  -
факт,  засвидетельствованный  множеством  людей.  Она  смело  и честно
говорила про свою любовь всем,  кому доводилось разбираться в истории,
нашумевшей  на весь комбинат и на весь город тоже.  Уж Ксения Петровна
тут расстаралась,  она не упустила своего счастливого часа и застукала
Васю  у  Альбины,  и  устроила крик на все этажи общежития,  и собрала
толпу девчонок у двери, запертой изнутри ножкой стула.
     - Вам бы, девушка, не мешало держаться поскромнее... Даже... Даже
если вы уже не девушка,  - брезгливо бросила Альбине  инструкторша  из
профсоюза,   прикатившая   для   участия  в  воспитательной  кампании,
затеянной по этому случаю.  - А  вы  сами  афишируете  свою  связь.  -
Крашенная  в блондинку инструкторша глядела на Альбину свысока,  у нее
самой была связь,  но не с каким-то прыщавым Васей,  она жила со своим
начальником,  и он обещал сделать ее заведующей отделом. - Посмотрите,
- продолжала инструкторша, кривя малиновый рот, - даже ваш... не знаю,
как его назвать...  даже он держится гораздо приличней и защищает вашу
девичью честь,  говорит,  что между вами ничего не было,  несмотря  на
запертую дверь.
     - Было! - упрямо заявила Альбина.
     Вася покраснел всеми прыщами и опустил глаза.
     - Ничего не было...
     Он действовал  по  советам  своей  мамаши,  а та сразу догадалась
сбегать  в  девчачье  общежитие  и  порасспросить  об  Альбине  Ксению
Петровну.  Разговор шел самый доверительный,  и после него мамаша Васи
Коробицына поклялась,  что умрет,  но не допустит,  чтобы ее любимый и
единственный  сын  женился на грубой и распущенной Альбине Прямиковой,
тем более  что  он  у  нее  не  первый,  так  что  нечего  предъявлять
требования.  Наученный мамашей Вася все скромнее и скромнее выступал в
кабинетах,  где разбирались его отношения  с  Альбиной,  а  в  уличных
компаниях - опять же по совету мамаши - он,  поплевывая,  говорил, что
Альбина ему сама вешалась на шею,  проходу не давала,  с ней  по  этой
части  просто,  без  лишних разговоров,  каждый может убедиться,  если
охота...
     Васина болтовня дошла через парней до девчонок,  и Валя Титова по
долгу  подруги  предупредила  Альбину.  По  всем  правилам  идеального
воспитания  Альбина  принародно  ударила  своего  любимого по прыщавой
щеке.  Вася оказался настолько тупым,  что хотел тут же дать сдачи, но
приятели схватили его за руки: ты что, совсем ополоумел?
     После пощечины воспитательная кампания резко притормозила и  дала
задний  ход.  Городская  газета раздраконила Васю в фельетоне.  Ксения
Петровна повстречала его неподалеку от общежития и грозно потребовала,
чтобы  его  тут  и  духу  не  было.  Васина  мамаша прибежала к Ксении
Петровне за советом. Ксения Петровна с ней и говорить не пожелала.
     - Ваш   сын,  вы  и  воспитывайте,  -  сказала  Ксения  Петровна,
пересчитывая дверные ручки, свинченные во всех комнатах изнутри, чтобы
никому не было повадно запираться стульями.  Свинчивание ручек венчало
полную победу Ксении Петровны.
     Вася вскоре уволился с комбината, завербовался куда-то на Дальний
Восток. Альбина стала ходить по комбинатскому поселку твердым, тяжелым
шагом неустрашимого борца.
     - Ты бы уехала куда,-  советовала  Валя  Титова.-  Ткачихи  всюду
нужны. В Среднюю Азию поезжай, там сразу замуж выходят...
     - Уехать -  это  значит  признать  себя  виноватой,  струсить,  -
говорила Альбина.  - И вообще...  Пойдут слухи, что я помчалась за ним
на розыски. Очень-то нужно...
     Вале казалось,  что  Альбина что-то недоговаривает.  Какая-то еще
есть причина.  Но Валя вскоре сама уехала.  В газетах появился призыв:
"Девушки,   на   целину!",  на  комбинате  быстренько  сорганизовались
добровольцы из девчат,  Валю выбрали бригадиром. Она хотела записать в
добровольцы и Альбину,  но ей посоветовали этого не делать. "На целине
хорошие парни  ждут  хороших  девушек,  а  не  таких,  как  Альбина...
Девушек!  Поняла?  Из-за  твоей  Альбины  могут и о других черт те что
подумать".  Валя не сразу сдалась,  она повоевала за Альбину и,  может
быть,  все-таки  увезла  бы ее с собой,  но Альбина наотрез отказалась
проситься в девичий целинный отряд.
     Она осталась жить в общежитии.  Ксения Петровна не спускала с нее
глаз  и  по  прошествии  известного  времени  заметила,  что   Альбина
осунулась,  потемнела  лицом,  в  глазах  застыла  мучительная забота.
Ксения Петровна подкараулила,  когда Альбина осталась в комнате  одна.
Открыла дверь со следами от свинченной ручки, вошла. Альбина лежала на
кровати лицом в  подушку,  Ксения  Петровна  села  рядом,  Альбина  не
подняла головы.
     - Ты от меня не отворачивайся,  я тебе помочь  хочу.  В  больницу
тебе надо ли идти?..  Все узнают,  опять пойдут разговоры... Я бы тебя
устроила частным образом. Возьмешь три дня за свой счет, уедешь... Все
будет шито-крыто.
     Альбина боялась подлой ловушки,  нового позора,  но  деваться  ей
было  некуда,  под подушкой лежало письмо из детского дома,  от святых
людей.
     Они сообщали   детдомовские  новости,  звали  погостить  -  и  ни
словечка о случившемся с Альбиной. Очень ласковое беспричинное письмо,
со  смешными детдомовскими происшествиями,  с прекрасными цитатами,  с
советами, что почитать из классики и из книжных новинок.
     "Они все,  все знают,  - поняла Альбина. - Им написала, наверное,
уже с целины Валя Титова.  А они не ханжи, они меня примут. Они всегда
любого своего детдомовского примут, что бы с ним ни случилось, чего бы
он ни натворил...  Приласкают и ни о  чем  по  своей  деликатности  не
спросят.  Вот потому-то я к ним и не поеду,  не могу.  Нету у меня сил
глядеть им в глаза...  Ну,  будь они хоть чуть-чуть похуже,  поглупее,
погрубее, не такие честные, не такие добрые... Я бы поехала к ним, они
бы меня отругали как следует,  попрекнули бы  своей  заботой  -  и  то
легче.  Но приехать на их ласку,  на их деликатность,  на доброту,  на
веру в человека - это все равно как обокрасть самое дорогое, обокрасть
и оплевать..."
     Ксения Петровна явилась  как  раз  вовремя.  Альбине  легче  было
принять ее сомнительную помощь, чем самую малость от святых людей.
     И Ксения Петровна не обманула, не выдала - все устроила наилучшим
образом.  Никто ничего не узнал,  ни тогда,  ни после. Ксения Петровна
сберегла Альбинину тайну - не только потому, что в случае разоблачения
ей  и  самой  отвечать.  Ксении  Петровне  требовалось для закрепления
своего торжества еще  и  подать  руку  помощи  той,  которую  сама  же
толкнула в грязь.  И вообще между людьми,  враждующими давно и упорно,
возникает,  кроме взаимной ненависти,  и какой-то  род  привязанности.
Враги  друг  без  друга  жить  не  могут.  Умрет один - недолго жить и
другому,  если меж ними существовала настоящая  вражда.  Людям  вообще
свойственно подбираться парами, в любви, в дружбе, во вражде.

     Валя вернулась  с целины через четыре года,  пришла с чемоданом в
общежитие,  новая вахтерша ее  не  пропустила,  мимо  пробегали  новые
незнакомые девчонки, где-то шла визгливая перебранка.
     - Что там случилось? - спросила Валя.
     - А-а...  - досадливо отмахнулась какая-то новенькая, - ничего не
случилось. Альбина скандалит. Она всегда...
     Ксения Петровна  разрешила  Вале подселиться временно в комнату к
Альбине, на Альбинину койку.
     - Неужели тебе не надоело собачиться с Ксенией?  - спросила Валя,
выслушав Альбинин рассказ о ее житье-бытье. Они говорили шепотом, лежа
рядом  и  укрывшись  с  головой,  как,  бывало,  в  детдоме.  -  Ты бы
послушала,  что о тебе болтают в общежитии. И не только в общежитии. Я
сегодня на комбинате была,  в городе кое-кого встретила...  И у всех о
тебе   мнение...   Кто   такая   Прямикова?   Скандальная   Альбина...
Рассказывали,  за  что тебя с доски Почета сняли.  Не надо было,  Аля,
налетать на мастера с оскорблениями.  Сходила бы  к  начальнику  цеха,
объяснила,  какие  у  тебя  претензии  к  мастеру.  Ведь  потом в цехе
разобрались,  вернули твою фотографию на доску Почета,  но  все  равно
нехороший  осадок  остался...  -  Валя  на  целине обрела уверенность,
говорила с Альбиной, как старшая с младшей.
     - Ну,  конечно,  я  сама  виновата,  - каялась Альбина.  - Кругом
виновата...  Тебе не холодно,  Валечка? Дай-ка я тебя укрою получше. А
про  меня  чего уж говорить.  Выпала я,  Валечка,  из жизни.  Вылетела
кувырком... А кто мне пинка дал? Она, Ксения...
     - Плюнуть тебе давно пора на все прошлое,  - строго внушала Валя.
- И люди бы забыли.  Ты сама без конца напоминаешь всем о том, чего им
и знать не надо.  Ты оглянись, в общежитии уже никого из старых. Живи,
Алечка, потише...
     - Чтобы я?  Смирилась?  Перед ней?  - жарко шептала Альбина. - Да
никогда!  Не тому нас учили в детском доме!  Таким, как Ксения, нельзя
доверять воспитание молодежи.  Я не за себя воюю, я за молодых. Ксения
меня боится. Ты обратила внимание? Ручки-то обратно привинтили.
     - Ты на пустяки себя не разменивай,  - бормотала Валя,  засыпая в
обнимку с Альбиной. - Тебе личную жизнь строить надо, семью создавать.

     Валя на целине вышла замуж за Витьку  Меженкова  из  их  детского
дома.  Надо  же  было  судьбе  устроить  такую  встречу,  вычертить по
огромаднейшей территории две линии  -  одну  из  фабричного  города  в
центре  России,  другую  из дальнего северного гарнизона - и скрестить
линии в степи,  в той точке,  где построили новый целинный совхоз. Там
Валя  и Витька слепили своими руками дом из самана,  там у них один за
другим появились на  свет  двое  сыновей,  но  именно  из-за  ребят  и
пришлось  уехать:  они  стали  болеть,  и  врач посоветовал переменить
климат.  Третья линия судьбы выводила Меженкова, отца двоих сыновей, к
встрече  с Альбиной.  Он в детском доме вздыхал по ней,  а вовсе не по
Вале.
     Когда Альбина  рассказывает малознакомым людям навзрыд всю правду
про свою жизнь,  она называет знакомого  с  детства  Витьку  Меженкова
"мужем лучшей подруги".  Он караулил ее возле общежития,  клялся,  что
детская  любовь  теперь  распылалась  в  его  груди  жарким   огнем...
Меженкову  надоело  мыкаться по частным квартирам,  надоело,  что Валя
ударилась в общественные дела и пропадает до ночи  на  собраниях,  что
ребята не вылазят из простуд...
     Рассказывая о том, как ее преследовал муж лучшей подруги, Альбина
признается,  что  он  ей очень нравился,  но у него жена,  двое детей.
Нельзя строить свое счастье на несчастье других...  Не тому ее учили с
детства.
     Многие не верят,  что все обстояло  именно  так,  но  это  святая
правда.

     ...В комнате  стемнело,  но  неохота  зажигать  свет.  Неохота  и
отозваться на стук в дверь.  Ни Альбина,  ни Клавдея никого к себе  не
ждут,   к   ним  может  постучаться  только  какая-нибудь  соседка  по
общежитию, попросить щепоть соли или денег до получки. Постучалась, не
дождалась ответа,  заметила,  что в комнате темно - и уходи. Нет ведь,
стучит и стучит нетерпеливо.
     - Привадила ты их, - укоряет шепотом Клавдея.
     Альбина кричит:
     - Кто там? Входи!
     В комнату влетает шалая девчонка,  шарит по стенке выключатель  -
выключатели  во  всех  комнатах  на  том  же  месте,  справа от двери.
Щелкнула,  и глядите - Вера Столбова во  всей  красе,  льняные  волосы
разметаны по плечам, в голубых очах дрожат злые слезы.
     - Вот ваши деньги!  - Вера хлопает на стол перед  Альбиной  пачку
мятых рублевок и трешек, требует мстительно: - Пересчитайте при мне! А
то скажете - недодала. Еще один скандал устроите.
     - Ну и дура-а-а...  - удивленно тянет Альбина, щурясь от света. -
Насбирала? По всему общежитию?
     - Не ваше дело!  - презрительно бросает Вера. - Пересчитайте. При
мне.
     Клавдея сидит  ни  жива ни мертва.  Не ей ли взяться пересчитать?
Упаси бог.  Пускай сами разбираются.  Может,  Альбина спектакль  хочет
устроить.  Пересчитаешь  -  все  сорвешь.  Нет,  с  Альбиной надо быть
осторожной...  Клавдея привстает и пытается выбраться  из-за  стола  в
сторонку, на свою кровать.
     - Куда?  - рявкает Альбина.  - Сиди! - И к Вере: - Ты что же это,
а? Ты почему мне деньги на стол швыряешь?
     - А ты бы как хотела?  - Вера взглядывает свысока.  - С поклоном?
После  того,  как  ты  меня при всех скомпрометировала?  - Вера гордым
поворотом головы отбрасывает льняные отутюженные волосы  назад.  Давно
ли сама из деревни?  А уже научилась манере городских модниц презирать
в автобусах и магазинах немолодых, немодных женщин.
     - Какие мы...  Фу-ты,  ну-ты...  - Альбина поднимается,  упираясь
руками  в  стол,  лицо  белое,  ни  кровинки,  глаза  стекленеют,  рот
кривится.  -  Не  хотим  говорить  спасибо,  не хотим кланяться.  Все,
Столбова,  разговор окончен, считаю до трех... Или ты скажешь спасибо,
или... Начинаю... Раз...
     Вера испуганно вскидывает руки:
     - Да вы что?!  Ну,  спасибо...  Пожалуйста, мне не жалко. Большое
спасибо,  возвращаю долг с благодарностью...  Если уж вы так хотите...
Чтобы вам поклонились...
     Вся красная от стыда, она наклоняется, словно бы что-то поднять с
пола, и выскакивает в коридор, хлопнув дверью со всего маху.
     - Видала?  - Альбина  захлебывается  от  смеха.  -  Как  она,  а?
Раскланялась! Ты свидетель... Ну, театр!
     Успокоенно хихикает Клавдея.
     - И правильно,  Аля,  ты их отваживай,  а то повадились... Я тебе
всегда говорила,  они добра не ценят,  у тебя  же  займут  и  тебя  же
ославят...
     Альбина принимается убирать со  стола,  споласкивает  и  вытирает
чашки,  сметает крошки с клеенки.  Клавдея наблюдает, когда же Альбина
приберет деньги и будет ли пересчитывать.  Но Альбина, вытирая клеенку
тряпкой,  обошла  пачку  мятых рублей и трешек.  Клавдея выдумала себе
какое-то срочное дело и умчалась,  сгорая от нетерпения  порассказать,
какой театр опять устроила Альбина.
     Пачка мятых рублевок и трешек лежит  на  клеенке.  Хоть  бы  одна
пятерочка  просинела сквозь желтое и зеленое.  Хоть бы сбегала дура на
первый этаж, в буфет, поменяла бы на крупные, сбрехнула бы, что хахаль
узнал, из-за чего сыр-бор, полез в бумажник - бери, милая Верочка...
     Под дверью звякает ведро,  шлепает швабра,  без стука заглядывает
уборщица общежития тетя Маня.
     - Альбиночка,  ты спишь? - тетя Маня входит, вытирая руки о халат
и  зорким  глазом  мечет  в  пачку  денег  на  столе.  -  Беда у меня,
Альбиночка, даже не знаю, с чего начать... - Тетя Маня присаживается к
столу  и  начинает  рассказывать долгую историю про сына:  как он взял
покататься чужой мотоцикл,  поехал, а тут откуда ни возьмись самосвал.
У  тети  Мани  все  рассказы про сына,  известного в поселке пьяницу и
лодыря,  состоят из горькой капли  истины  и  большой  бочки  небылиц,
придумываемых  ею  в  оправдание  сидящего  у  нее на шее ненаглядного
сорокалетнего дитяти.
     Альбина слушает    тетю    Маню    внимательно    и    терпеливо,
переспрашивает,  качает головой,  сочувствует и негодует.  Она  знает,
человеку в горе надо выговориться до конца.
     - Платить придется,  - таков обычный конец рассказов тети Мани. -
Сто рублей. Альбиночка, милая, выручи. Сколько можешь!
     - Возьми на столе,  - говорит Альбина.  - Там пятьдесят, больше у
меня нет. Только ты пересчитай.
     Тетя Маня   обрадованно    цапает    пачку,    мусолит    бумажки
искривленными, опухшими в суставах пальцами.
     - Пятьдесят,  тютелька в тютельку. Век тебе не забуду. Добрая ты,
Альбиночка, уж такая добрая...
     - Ладно, ладно, - грубо обрывает старуху Альбина. - Я спать хочу.
     Выпроводив тетю Маню,  она стелет постель, ложится, и сразу же на
нее накидываются неотвязчивые мысли:  "Не так я живу,  не так...  Надо
все переменить, не дергаться по пустякам, сначала сосчитать до десяти,
потом выступать..."
     Альбина зарывается  лицом в подушку,  и приходят лучшие минуты ее
жизни.  Она отказывается от комнаты на солнечной стороне,  с балконом.
Она восседает в фабкоме на диване, обтянутом пестрым ситцем, и говорит
стоящим перед нею Вере Столбовой и тому парню в  американских  штанах:
"Берите мою комнату,  только живите дружно, а появятся дети, я вам дам
отдельную квартиру.  Вы же знаете,  у нас теперь  лучше  с  жильем..."
Растроганная Вера садится рядом и обнимает Альбину:  "А вы как же? Вам
дадут  отдельную,  однокомнатную?"  Альбина  смеется:  "Я  остаюсь   в
общежитии.  Я  там  очень  нужна.  Принято  решение,  чтобы  в  каждом
общежитии жили немолодые кадровые работницы и чтобы они  не  давали  в
обиду  неопытных  девчонок".  Вера Столбова потрясена:  "Вас назначили
воспитательницей вместо этой гадины Ксении  Петровны?  Поздравляю!"  И
Альбина  спокойно поясняет:  "Нет,  моя должность общественная.  Но ты
угадала,  гадина уходит".  У Веры на глазах  сверкают  слезы  радости:
"Наконец-то".   Альбина  говорит  ласково  и  твердо:  "Правда  всегда
побеждает.  Запомни это и передай  своим  детям".  Вера  и  ее  парень
удаляются,  взявшись за руки. Рядом с Альбиной садится пригорюнившаяся
Клавдея. Альбина объясняет ей, что жить надо смело. Входит озабоченная
Валя  Меженкова:  "Альбиночка,  там  за  дверьми огромная очередь,  ты
успеешь сегодня со всеми переговорить?" "Я должна успеть",  - отвечает
Альбина тихо и скромно.
     Подушка тепло сыреет от легких очищающих слез.  Ровно и  привычно
шумит на разные голоса девчачье общежитие.  За окном что-то ухает, это
с крыши обрывается пластами отяжелевший снег.

                              Снег в мае

     С улыбочкой сочувствия  невропатолог  -  несомненный  шарлатан  -
сказал Борисову:
     - Вы,  очевидно, родились и выросли в деревне, на чистом воздухе.
Этим и объясняются приступы, вызванные городской теснотой и духотой.
     "Господи, какой я дурак!  С кем разоткровенничался!  - Борисов  с
отвращением   оглядел  буйную  растительность  на  голове,  увенчанной
докторским  колпаком.  -  Народническая  борода,  скобелевские  усищи,
дьяконские локоны...  Сколько жизненных соков требуется, чтобы все это
произрастало, а мозги на голодном пайке..."
     Борисов родился не в деревне,  на просторе и чистом воздухе.  Как
все коренные москвичи,  он  вырос  в  кошмарной  тесноте  коммунальной
квартиры и всю жизнь ездил на работу в спрессованной людской массе.  С
недавних пор у него начались приступы удушья  -  он  не  мог  вдохнуть
густой и липкий воздух, уже побывавший несчетно в чужих легких. Ехал в
метро подле какого-нибудь потного  толстяка,  мозглявой  старушонки  и
вдруг  испытывал  наваждение:  медный  пятак  и  то бы ему,  Борисову,
неприятно от них  принять,  а  вот,  никуда  не  денешься,  приходится
глотать  их  несвежее  дыхание,  то есть прикасаться губами,  языком к
тому,  что извергнуто  их  склизкими,  нездоровыми  легочными  мешками
сквозь гнилые зубы и пятнистую дряблую гортань.
     Преследовала Борисова и другая  навязчивая  мысль.  Просыпаясь  и
обретая свое тело, распростертое на кровати, он явственно ощущал: меня
убавилось,  меня стало меньше.  Борисов подарил жене  напольные  весы,
чтобы и самому по утрам проверять, насколько он похудел. Оказалось, он
и не худеет и не  поправляется,  но  утренние  предчувствия,  что  его
становится меньше, не прекратились, хотя и стали реже.
     В больницу на обследование он попал в конце долгой вялой зимы.  В
новую загородную знаменитую больницу.  Палата небольшая,  всего на три
койки.  Лучшее  место  у  окна  занимал  боявшийся  сквозняков  старик
Пичугин,  худшее,  у  двери,  -  молодой сибиряк с украинской фамилией
Лозовой. Болтливый Пичугин по любому поводу вспоминал истории из своей
темной  и  запутанной  жизни:  как  он жарился в пустыне,  вкалывал на
лесоповале, дробил камень на строительстве шоссейной дороги.
     К Лозовому,  получавшему  аккуратно  письма  из Сибири,  от жены,
приходила  какая-то  неприятная  лохматая  девица.  Эта  растрепа   не
удосуживалась  запомнить  приемные  дни  и  часы,  а если и являлась в
урочное  время,  то  приносила  неряшливый  пакет   с   яблоками   или
апельсинами,  купленными  -  Борисов  мог  поклясться в этом - у самых
больничных ворот,  с уличного грязного ларька...  Приход растрепы,  не
прозевавшей приемного дня,  Борисов привык считать чем-то вроде дурной
приметы.  Он на практике убедился,  что в такие дни  получаются  самые
неутешительные анализы.
     В то воскресное утро она купила в ларьке набор - мандарины, лимон
и  грецкие  орехи  -  и,  разумеется,  с  порога рассыпала весь товар.
Лозовой ползал под кроватями, а она молотила языком:
     - Говорят,  к вам в отделение вчера привезли академика.  Я только
что видела его жену.  Пепельная блондика в  сиреневом  костюме.  Очень
элегантно!  Короткий  жакет,  юбка  впереди на пуговицах.  Вылезает из
собственной "Волги"  и  без  всяких  разговоров  через  проходную.  Я,
конечно, спрашиваю санитарку: "В чем дело? Почему вон та гражданка без
очереди,  а  я  должна  стоять?.."  Санитарка  мне  и  говорит:  "Жена
академика...  А  у  самого  -  отдельная палата...  Две лишних кровати
вытащили в подвал... Он старый уже, блондинка у него вторая жена... От
первой  сын  остался,  пожилой  мужчина,  тоже  на собственной "Волге"
ездит...  У нее синяя,  у  сына  серая..."  -  Болтая  без  передышки,
растрепа  вертелась  у  окна  и вдруг - ах!  ах!  - перевесилась через
подоконник.- Да брось ты с орехами!  Иди сюда!  Вон идет,  в сиреневом
костюме.  По-моему,  ей  нет и тридцати...  Интересно,  сколько самому
академику?
     - Благосветлову  в  этом  году  исполнится  шестьдесят,  - подала
голос,  совершенно неожиданно, Нина. Она сидела на корточках у постели
Борисова, переставляла в тумбочку банки и баночки из объемистой сумки.
- Володя!  - Он уловил что-то овечье  в  устремленном  на  него  снизу
взгляде  жены.  -  Я  сама хотела тебя предупредить.  В ваше отделение
положили Благосветлова...
     - Благосветлов?  -  Растрепа презрительно фыркнула.  - Первый раз
слышу про такого академика!
     - Вы меня удивляете!  - Борисов возмутился вполне искренне. - Как
можно культурному человеку не знать Благосветлова? Мировая величина!
     Лозовой заступился за растрепу:
     - Если ваш Благосветлов занимается  узкой  отраслью  науки  и  не
печатается в популярных журналах, откуда нам его знать...
     - Один из богов современной химии!  - с преподавательским нажимом
в  голосе  произнес  Борисов.  -  Крупнейший ученый,  основатель целой
школы.  Я говорю  совершенно  объективно.  Когда-то  мы  были  знакомы
довольно  близко.  -  У  него против желания вырвался короткий нелепый
смешок. - Конечно, он может меня теперь и не узнать!
     - Между  прочим,  ты  был  тогда  абсолютно прав,  - обеспокоенно
вставила Нина.
     - Мед,  будь добра,  унеси домой! - громче, чем надо, попросил он
ее,  желая сказать:  "Перестань глядеть на меня такими  сочувственными
глазами".  - Ужасная штука этот мед,  - повернулся Борисов с улыбкой к
Лозовому. - Не столько съешь, сколько испачкаешься...
     - Не забывай...  Мед настоятельно рекомендовала Бэлла Васильевна.
И Анчуковы советовали...  - Под его умоляющим  взглядом  Нина  умолкла
наконец,  обернула  бумажной  салфеткой  ополовиненную  банку  меда  и
поставила на дно кошелки.  - Я в следующий раз что-нибудь  из  варенья
принесу... Вишневое или рябину?
     - Все равно...
     Борисов заметил,  что Лозовой и его растрепа переглянулись.  Ага,
выходят в коридор,  чтобы не мешать.  А старый уголовник,  разумеется,
полеживает  в кровати и слушает,  о чем секретничают муж с женой.  Но,
господи,  о чем же любопытном для других они могут говорить! Все давно
переговорено... Не о Благосветлове же начинать воспоминания...
     Едва дверь  закрылась  за  Ниной,  старик  Пичугин   заворочался,
заскрипел пружинами и сел, свесив ноги.
     - Простите  за  беспокойство...  Вот  вы  давеча  упомянули,  что
работали  с известным ученым академиком Благосветловым...  Я правильно
фамилию называю?.. Так вот, с мировым ученым вы, как я понял, работали
в одной организации?
     - Да!  - сухо  ответил  Борисов.  -  Когда-то  работали  в  одном
институте...
     - Так,  так...  - закивал Пичугин,  влезая в шлепанцы. - А потом,
значит,   дороги   вашей   жизни   разошлись?  Вы,  значит,  профессию
переменили? Я вас правильно понял?
     - Нет, неправильно. Я и сейчас преподаю химию в институте.
     - Так,  так...  -  Пичугин  накинул  поверх   заношенного   белья
больничный  махровый  халат,  вытащил  из  кармана  слежавшуюся вату и
принялся затыкать коричневые от старости уши. - Понятно, понятно...
     Ничего ему  не  было  понятно,  этому бывшему строителю шоссейных
дорог.  Один институт научно-исследовательский Академии наук, а другой
всего лишь высшее учебное заведение с химией на один семестр.
     Старик Пичугин,  зловредно  напевая  и  волоча  по  полу  завязки
кальсон,  направился  к  двери.  Он  всегда  уходил сразу же за Ниной.
Большой в нем чувствовался мастер досаждать ближнему.
     - А вы что же,  - полюбопытствовал Пичугин, ступив одной ногой за
порог, - на прогулку не собираетесь?
     - Меня  что-то  знобит,  -  Борисова  и  вправду  трясло.  Зря он
проговорился в палате,  что  был  когда-то  знаком  с  Благосветловым.
Все-таки  неприятно  будет,  если  сановный  академик,  столкнувшись с
Борисовым в коридоре или на прогулке в парке, не узнает бывшего своего
сотрудника,  подававшего немалые надежды.  Вполне может Павел Петрович
не  вспомнить!  Но  с  другой  стороны,  при  его  уникальной   памяти
Благосветлов,  возможно, ничего не забыл и Борисова нарочно не захочет
узнать...
     Он лег,  стараясь  дышать  глубоко и мерно,  а досада выносила из
темной  глубины  на  безжалостный  свет  сегодняшнего  дня  все,   что
происходило  на  ученом совете,  когда Благосветлов с треском провалил
докторскую.
     Небольшой зал, меблированный с тогдашней канцелярской скудностью.
Разве такие залы сейчас в академических институтах?  На  Благосветлове
кургузый  пиджачок,  мешковатые  брюки.  В  те годы он выглядел ужасно
провинциальным рядом с настоящими москвичами.  Волновался,  размахивал
рукописью, свернутой в трубку, измял ее и вконец измочалил. Кто бы мог
догадаться тогда,  что от этой позорно  провалившейся  работы  возьмет
начало  новая школа отечественной химии?  Благосветлов весь взмок,  за
оттопыренными ушами повисли сосульки нестриженых  волос.  Поразительно
проступила  тогда  в  его  наружности  мосластая  поповская  порода  -
сакраментальный пункт анкеты, ахиллесова пята. Назревал полный разгром
всей благосветловской группы.  Мишка Зайцев оказался трижды прав,  что
вообще не пришел на защиту.  Борисов выступал последним.  Скажи он так
или  иначе - ничего бы уже не изменилось.  И в конце концов он выручал
не себя лично,  а всю лабораторию.  Благосветлов  крикнул  ему  что-то
мальчишеское,  глупость какую-то, и ненатурально захохотал... Объявили
перерыв для голосования.  В  коридоре  к  растоптанному  Благосветлову
подошла жена - безвкусно одетая, тощая, лицо в красных пятнах... У них
был вид обреченных на вечные  неудачи...  Что  сталось  теперь  с  той
женщиной?  Умерла?  Развелись?  Некрасивые  преданные жены фанатически
жертвуют жизнью,  чтобы мужья выбились  в  люди,  а  потом  появляется
пепельная блондинка в сиреневом костюме... Академической традиции, как
видно,  не изменил и Благосветлов...  Он,  конечно,  уже давно не  тот
наивный ниспровергатель с поповскими косицами... Глава школы, корифей,
мировая величина,  босс...  Наверняка  соавторствует  во  всех  ценных
работах своих сотрудников...  Встречи с ним бояться просто глупо. Да и
чем он может быть опасен?  Борисову уже никто  из  корифеев  науки  не
опасен  -  в  его тихом тупичке,  в его милом институте,  где студенты
"сваливают" химию на первом курсе.

     Благосветлов шел ему навстречу по дорожке парка,  просвечивающего
насквозь,  по-весеннему.  Был конец апреля, удивительно теплого в этом
году,  ветки блестели,  и почки уже набухли.  Больные прогуливались на
солнышке  без пальто,  благо халаты махровые,  толстые.  Борисов шел с
Лозовым и отпустил локоть спутника,  завидев вдали величавого  старика
не в больничном облачении, а в теплом и легком серебристом костюме.
     - Добрый вечер,  Павел Петрович!  Какая неожиданная  встреча!  Вы
меня узнаете?
     - Владимир Аркадьевич?  Рад вас видеть! - Благосветлов поклонился
с  приветливой улыбкой.  Господи,  до чего он изменился,  желтый,  как
лимон, на висках впадины.
     - Все-таки  узнали!  -  Борисов  ощутил  вспышку радости на своем
лице. - А ведь сколько лет...
     - Очень   приятно!   -  мягко  перебил  Благосветлов.  -  Мы  еще
увидимся?..  Искренне рад...  - И он пошел дальше  мерным,  отрешенным
шагом, погруженный в свои мысли.
     - Ах,  как жаль!  - спохватился Борисов,  пожимая локоть молодого
спутника. - Я забыл вас представить. Ради бога, извините!
     - Да чего там!  - отмахнулся Лозовой. - Стоит ли отнимать время у
старика.   Мне   показалось,   он   настолько   занят  своими  учеными
размышлениями,   что   любой   посторонний   разговор   ведет    чисто
автоматически...
     Борисова покоробила бестактность соседа по палате.  При  чем  тут
автоматичность?  Встреча, которой Борисов так страшился, прошла просто
великолепно.  Впрочем,  Благосветлову при его нынешнем состоянии можно
бы простить и забывчивость и злопамятность.  Как он сдал! Как он сдал!
Надо позвонить  Нине,  что  с  этим  все  в  порядке.  Она,  бедняжка,
волновалась...
     Борисову приятно было сейчас с трезвой  благодарностью  думать  о
жене.  Нина - верный и преданный друг.  И,  слава богу,  она не должна
была  фанатически  жертвовать  ему  своей  жизнью.  У  Нины   отличное
здоровье,  спокойный  характер,  интересная  работа  в бюро информации
вполне приличного НИИ.  А он-то мучился когда-то сомнениями,  жениться
или нет на смешливой, пустенькой девчонке. Их познакомил Мишка Зайцев.
Мишка по уши был влюблен в Нину,  даже ревновал,  не догадываясь,  как
нелеп  -  коротконогий,  с  наметившимся  рано  брюшком,  с  писклявым
голосишкой...  Два только были у него достоинства  -  безотказность  и
необидчивость.
     "Тупица! - орал на него Благосветлов.  - Невежда!  Вы ни в чем не
разобрались!  Вы  все  перепутали!  Сорвали  опыт!  Вон  отсюда сию же
минуту,  и чтобы я вас больше не видел!" Мишка уходил, горестно шмыгая
носом,  а  через  полчаса  опять  вертелся  подле  своего  начальника.
Житейски сметлив, а в науке нуль. Никаких надежд на Мишку Благосветлов
не возлагал, а к Борисову присматривался, ценил его советы, непременно
спрашивал:  "А ваше мнение?" Даже после той  неудачной  защиты  у  них
сохранялись  корректные  отношения,  но  потом вышло так,  что Борисов
получил приглашение на преподавательскую работу, лучше оплачиваемую, и
ушел  от  Благосветлова.  Кто  же мог тогда предвидеть будущий триумф?
"Бежишь с тонущего  корабля?"  -  демагогически  вопил  Мишка.  Его-то
самого  никто и никуда приглашать не собирался.  А Борисов мог уйти на
лучшее место и ушел.  Он не переменил профессию,  нет...  Он переменил
всю  свою  жизнь,  теперь  это ясно.  Мишка Зайцев - неизвестно какими
судьбами - доктор наук и членкор,  а Борисов...  Кто он? "Мы ценим ваш
опыт", - говорят ему в институте. Опыт! Больше ничего...
     Благосветлов очень плох,  об этом говорило все отделение. Больные
обсуждали,  сколько у академика белка в моче,  сколько лейкоцитов, кто
из светил медицины приезжал к нему для  консультации.  По  больничному
парку  он  гулял  в  одиночестве,  замкнутый и отрешенный.  Борисов не
решался   при    встречах    с    ним    заговорить,    несмотря    на
неизменно-приветливое: "Рад вас видеть".
     К концу  апреля  в  воздухе,  на   смену   весенней   животворной
влажности,  появилась  раздражающая пыльная сухость,  першило в горле,
дыхание укорачивалось,  и лезли в голову тревожные мысли,  хотя  врачи
настраивали  Борисова оптимистически:  "Пожалуй,  удастся обойтись без
оперативного вмешательства..."
     Лозового готовили к операции, а старика Пичугина хотели выписать,
но он запротестовал, и его пока оставили.
     - Знаем мы эти штучки... - победно суесловил Пичугин. - Академику
особый анализ,  другой,  третий,  тридцать третий... Простому человеку
кишку  в горло - и вся наука.  Нет,  этот фокус у них не пройдет...  Я
полгода очереди  ждал,  пока  мне  здесь  место  освободилось.  А  для
академиков  отдельные  палаты,  две  койки  в  подвал вынесли,  своими
глазами видел...  Стоят там две коечки-то?  А?  Две человеческих жизни
пропадают где-то зазря...
     Однажды Пичугин,  как  сорока  на  хвосте,  принес   новость:   к
Благосветлову  созван консилиум.  Боящийся сквозняков,  он на этот раз
сам настежь распахнул двери - обе половинки,  - и можно  было  видеть,
как    коридором    двигалась   в   палату   Благосветлова   процессия
знаменитостей:   в   идеально   накрахмаленных   халатах,   уверенные,
самодовольные, громкоголосые, знающие себе цену.
     - Я своего случая упускать не намерен!  - объявил  Пичугин.  -  Я
потребую,  чтобы и меня на ихний консилиум поставили.  - Он язвительно
кольнул взглядом Борисова.  -  И  вам,  сосед,  советую  обратиться  к
бывшему  своему  сослуживцу:  так,  мол,  и  так,  нельзя  ли  и  меня
проконсультировать.   Для   полной   гарантии.   Сейчас   врачи    вас
обнадеживают,  все,  мол,  в ажуре.  А через полгодика придете,  и вам
скажут: опоздали, голубчик, запущенный случай...
     - Господи,  да  оставьте  меня  в покое!  - взорвался Борисов.  -
Совершенно невозможный человек!
     - А  ну  вас обоих к черту!  - Лозовой,  прежде всегда спокойный,
вскочил и схватился за голову. - С вами с обоими тут с ума сойдешь!
     Борисов дрожащими  руками  натягивал халат.  Как он устал от этой
ужасной больничной обстановки!  От общего постельного быта!  Здоровому
человеку и то неприятно соседство совершенно чужих людей за столиком в
ресторане,  в номере гостиницы.  Почему же больные обречены на  вечное
многолюдье,  на  чужой храп и кашель,  на чужие разговоры,  касающиеся
ненужных и неприятных тем...
     По коридору он почти бежал.  Двери всех палат были приоткрыты,  и
больше,  чем обычно,  больных  прохаживалось  здесь,  не  торопясь  на
солнышко. Уже шли разговоры, что одна из приглашенных знаменитостей ни
с кем  из  коллег  не  соглашается,  завязалась  жаркая  дискуссия,  и
консилиум закончится не скоро.
     "Не скоро?  - с беспокойством подумал Борисов.  - А он там  ждет.
Мне ли его не знать... У больничных ворот должен сейчас стоять человек
в дешевом костюме,  в шляпе с потеками. Он ждет одну из знаменитостей,
чтобы увезти ее к себе домой для частного визита".
     И Борисов так вот стоял у ворот Первой  градской,  карауля  выход
корифея,  тогдашней  громкой  знаменитости.  А  за углом Борисова ждал
длинный наркомовский ЗИМ. Четвертная корифею за частный визит, десятка
наркомовскому  шоферу:  корифей боится инфекции и никогда не садится в
такси...  Чтобы  платить  за  частные  визиты,  Борисов  подхалтуривал
научно-популярными  лекциями  о жизни на других планетах,  о покорении
полюса,  об академике Лысенко...  "К сожалению... - рокотала очередная
знаменитость,   странновато   оглядываясь   в   коридоре  коммунальной
квартиры,  -  мы  бессильны  помочь..."  Белые,  ухоженные   руки   не
торопились  натянуть  перчатки,  пока  Борисов не подаст плотный узкий
конверт на шуршащей лиловой подкладке...  Он  тогда  специально  купил
дорогой почтовый набор и израсходовал почти весь.
     Выслушав еще один безапелляционный приговор,  Борисов  состраивал
счастливую улыбку и шел к отцу.  "Знаешь,  мне уже лучше..." - говорил
отец. На него поразительно действовал гипноз медицинской знаменитости,
заплаченных  больших  денег.  И  значит,  надо  было из вечера в вечер
выступать в клубах и красных  уголках,  возвращаться  домой  последним
трамваем,  в потертом пальтишке,  в шляпе с потеками. А Благосветлов в
это время сидел как одержимый в лаборатории.  Случалось,  и ночевал на
изъеденном  реактивами  столе.  "В  науке  талант  - половина дела,  -
говорил он сотрудникам.  -  Нужна  еще  и  целеустремленность,  полная
отдача  сил..." Борисову он сказал на прощанье:  "Жаль расставаться со
способным человеком,  но все равно  вы  были  не  наш.  -  Помолчал  и
повторил отчужденно: - Совершенно не наш..."
     Борисов знал тихое место в  дальнем  углу  больничного  парка,  у
высокой  бетонной  ограды.  Старая скамья,  и подле нее потрескавшийся
столб с лампочкой под железным колпаком.  Борисов сел и раскрыл наугад
Флобера,  приятный в руках, чистый том из собственной библиотеки. Эмма
Бовари,  ее скучный муж,  ее пошлые любовники...  Незамутненный  покой
давно сыгранной трагедии...  А над головой,  на макушке столба,  сидит
скворец,  черный,  как  головешка.  Крохотное  горло  как   серебряный
свисток.  Не щадя себя,  скворец высвистывает немыслимые рулады, сверх
всех своих сил и возможностей.  Что-то вроде: "В жизни мы живем только
раз!" У него весна,  у него любовь, у черного, как головешка, певца, и
его не смущает,  что он всего-навсего  скворец,  никакой  не  соловей.
Сидит  на  столбе  и  свистит.  Пишут,  что у соловьев от пения иногда
разрывается сердце,  а про скворцов такого не слышно,  - ну и что?  Не
соловьям, а скворцам люди вывешивают по весне птичьи домишки.
     Скворец вдруг умолк,  послышался скрип камешков под ногами,  и  к
скамейке  подошла  женщина  в  сером легком плаще.  Она села на другой
край,- несомненно, не пациентка здешней больницы, не врач и не сестра,
иначе она была бы знакома хотя бы мельком Борисову,  доживающему здесь
второй месяц. "Посторонняя? Как она могла появиться в больничном парке
в  неприемный  день?  У  нее  какое-то  горе",  -  догадался  Борисов,
умудряясь видеть за чтением книги милое,  печальное лицо.  Может быть,
даже  красивое.  Но  это  прояснилось потом,  а сначала его привлекала
печаль, невидящий взгляд, горестно сжатые ненакрашенные губы...
     Как и  многие другие пожилые мужчины,  работающие в вузах,  среди
множества   молодых   и   ярких   женщин,   среди    студенческих    и
преподавательских романов,  среди глупышек осьмнадцати лет, которые на
экзаменах и рыдают и пытаются чаровать,  Борисов в  свои  годы  не  то
чтобы охладел душой,  а как-то без увлечений пресытился.  Но сейчас от
присутствия незнакомой милой женщины в  наброшенном  как  бы  случайно
сером плаще у него сердце дрогнуло,  и в горле заколотилась беззвучная
песня радости.  А скворец словно услышал эту песню, очнулся, подхватил
и  повел  ее  все  выше  и  выше  на чистом звонком серебре.  Борисову
показалось:  только что, вот сейчас, как мальчишка, влюбился с первого
взгляда, отчаянно и безнадежно, безнадежно и прекрасно...
     Больничная обстановка,  общность  здешнего  житья  позволяли  ему
свободно обратиться к ней с каким-нибудь вопросом - о погоде,  о часах
процедур,  - но он онемел,  вдруг увидев себя со стороны:  в  казенном
махровом халате,  в белых, связанных Ниной носках, в дачной капроновой
шляпе, надетой из опасения перед весенней солнечной радиацией. Борисов
понял,  что он потрясающе похож на гоголевского сумасшедшего, поспешно
поднялся и пошел прочь,  воображая,  как она с удивлением,  с жалостью
глядит ему вслед, а аллея длинна, никуда не свернуть...
     Навстречу ему  шел  по   аллее   толстый   короткий   человек   с
великолепным   блестящим   портфелем.  Борисов  издалека  узнал  Мишку
Зайцева. Невозможно было Мишку не узнать, несмотря на всю его нынешнюю
представительность  и  даже  величавость.  Ему не хватило собственного
лица и фигуры,  чтобы раздаться вширь по потребности,  и он расширился
за   счет   каких-то  дополнительных  первоклассных  материалов,  а  в
серединке продолжал существовать прежний мозглявый коротконожка.
     "Какая неожиданная встреча!" - издали просиял Борисов, радуясь не
столько   прежнему   однокашнику    Зайцеву,    сколько    возможности
приостановить свое постыдное бегство.  Между ними оставалось несколько
метров,  и Борисов видел по  шагам  идущего  навстречу,  что  тот  его
несомненно узнал. И отвернулся. Отвернулся! Высокомерно задрал голову,
скосил глаза и так прошествовал мимо Борисова: вроде бы не по земле, а
по веткам над аллеей.
     Борисов оторопел   от   продемонстрированного   ему   намеренного
неузнавания.  Кто?  Кто  его  не  пожелал узнать?  Мишка Зайцев,  этот
тупица,  когда-то искавший его дружбы и покровительства!  Благосветлов
улыбается:  "Рад  вас  видеть!",  а  какое-то  ничтожество высокомерно
проходит мимо.
     Он стоял   в   растерянности,   запоздало   догадавшись  опустить
полупротянутую руку, а за спиной раздался знакомый тонкий голос. Мишка
Зайцев  с фамильярной интонацией обратился к той,  что осталась сидеть
на скамейке.
     "Мишка женится  на ней,  когда Благосветлов умрет..." - мысль эта
уязвила Борисова внезапно,  однако он понимал со всей ясностью,  что с
самой  первой  минуты,  как  женщина  подошла  и  села на другой конец
скамейки,  он уже знал, кто она и чем опечалена. Он желал ей счастья -
искренне и сильно желал.  "Пусть все,  что будет,  будет к лучшему для
нее,  она молода и красива, ей еще жить и жить..." Борисов чувствовал,
что  он уже беспредельно устал от того,  что столько лет спустя судьба
свела его снова с Благосветловым,  подавляющим других своей величиной,
пускай действительной, а не искусственной, как у коротышки Зайцева, но
все равно трудной и непосильной близким к нему людям.
     ...В коридоре  больные  уже знали,  что знаменитость,  которая не
соглашалась  со  всеми  прочими,  была  среди  участников  консилиума,
маститых  медиков  наименее  знаменитой  и наиболее молодой.  Какой-то
самонадеянный  провинциал  с  непомерным  апломбом.   Он   якобы   уже
демонстративно  уходил  и  стаскивал с себя халат.  Он якобы обещал за
полгода поставить на ноги неизлечимо больного  академика.  В  коридоре
яростно   спорили   сторонники   самонадеянного   провинциала   с  его
непримиримыми противниками: "Он ставит на карту жизнь человека".
     Старик Пичугин   маячил  в  раскрытой  настежь  двери,  чтобы  не
прозевать,  когда консилиум тронется к выходу.  Лозовой лежал лицом  к
стенке.
     "А она там,  на скамейке,  ждет",  - подумал  Борисов,  ложась  в
постель, и снова зазвучала в его ушах песня скворца.
     - Товарищ   академик!   -   возрыдал   вдруг   Пичугин,   заранее
благодарствуя,  и ринулся в коридор. - Похлопочите за-ради бога, чтобы
и меня,  простого смертного,  поставили на консилиум!  Скажите им, они
вас послушают!
     Благосветлов не  отверг  Пичугина  ни  словом,  ни   жестом.   Он
стремительно  прошел  сквозь  него,  как  сквозь пустоту,  уверенный и
властный.  Борисова ужаснула жестокая сила и жадность  к  жизни  этого
человека,   промелькнувшего   на   миг   в  распахнутой  двери,  почти
бестелесного, бесплотного, но по-прежнему занимающего на земле слишком
много жизненного пространства.
     - К молодой жене торопится! - ерничал Пичугин, ковыляя обратно. -
А она ждет не дождется вдовушкой заделаться...
     - Замолчи, старик! - прикрикнул Лозовой.
     - Молодой, а нервный! - огрызнулся Пичугин. - На жену свою кричи,
а не на меня, я тебя вдвое старше...
     Лозовой встал  с  кровати  и  вышел,  с  грохотом затворив двери.
Растравил его Пичугин напоминанием о жене.  Точный глаз у  старика.  А
растрепы что-то давно не видно. "Сама ли бросила навещать, он ли ближе
к операции просил  не  приходить?  А  Нина  завтра  придет,  можно  не
волноваться,  можно быть совершенно спокойным..." Борисов потянулся за
висевшим в изголовье транзисторным  приемником,  вложил  в  ухо  белую
ампулу  на  мягком  проводке  и повернул колесико.  Будто только его и
дожидались, далекий низкий голос сказал: "Я не сержусь... Что изменила
ты, я, право, не сержусь..." Он решительно выключил приемник: "Хватит,
хватит... Зачем мне все это?"
     На соседней койке одиноко суесловил старик Пичугин:
     - Мы - люди маленькие, да нами земля держится...
     В палату,  запыхавшись,  вбежала  дежурная  сестра - с новенькой,
ненадеванной пижамой.
     - Больной Пичугин, переоденьтесь!.. Пойдете со мной!..
     - На консилиум? - Старик мигом вскочил, сдернул рубаху, бесстыдно
спустил  кальсоны,  напялил новую пижаму - она топорщилась магазинными
складками,  - и медсестра,  деловито  оглядев  обновленного  Пичугина,
сорвала у него с груди картонный ярлык.
     - Пошли! - скомандовала сестра, и Пичугин двинулся строевым шагом
оловянного  солдатика.  Он был так рад,  что забыл о возможности своим
уходом уязвить Борисова.
     "Сами врачи  его  затребовали  или  по  просьбе Благосветлова?  -
размышлял Борисов.  - Но как бы то ни было,  старик Пичугин - личность
целеустремленная...  Несомненно! Однако что же там с Благосветловым? К
какому пришли решению?"
     Этот день  не  родился  на свет для спокойствия.  Опять открылась
дверь, на пороге - решительная женская фигура.
     - Где мой Лозовой?
     - Только что вышел... - Борисова смутило, что он не сразу признал
в  вошедшей  растрепу.  Что-то в ней переменилось.  Не прическа,  нет,
волосы по-прежнему свисают мятой шалью... Но как она смогла пробраться
сюда в неприемный день?
     - Он  волнуется?  -  Растрепа  плюхнулась  на  кровать  Лозового,
закинула ногу за ногу.  - И совершенно напрасно!  Вы,  мужчины, вообще
абсолютные паникеры,  - она открывала и закрывала нелепую, с бахромой,
сумку,  звучно  щелкая  огромным позолоченным замком.  - Ему предстоит
обычная операция...  - Она встала,  подошла к окну. - Мне удалось сюда
проскочить  чисто случайно...  У ворот больницы разыгралась нелепейшая
сцена...  Представляете себе? Я подхожу - там стоит синяя "Волга". Ну,
думаю,  мадам,  конечно,  здесь,  ее пускают в любой день, не так, как
нас,  грешных"...  И вдруг вижу - она выходит через проходную.  За ней
пытается  выйти  старик,  в  чем-то  домашнем,  в шлепанцах...  Его не
пускают...  Шум,  крик, прибежал врач. Представляете?.. Академик решил
покинуть больницу. Без разрешения врача, вообще без всяких разговоров.
В шлепанцах сесть в машину и уехать.  Никаких справок и бюллетеней ему
не  надо.  Ему говорят:  "Выслушайте мнение консилиума".  Он заявляет:
"Оно меня не интересует"...  Я пользуюсь всей этой  суматохой,  шмыгаю
через проходную и по пути сюда узнаю,  что ваш академик,  как его там,
не помню фамилии,  наплевал на все медицинские  авторитеты  и  сегодня
вечером  вылетает  самолетом  к черту на рога,  в глушь какую-то,  где
живет шарлатан и авантюрист,  обещавший ему полное исцеление... Что вы
на это скажете?
     Борисов в ответ неопределенно пожал плечами.
     - Мракобесие! - решительно объявила растрепа. - Дикое невежество!
- Она пощелкала замком и ушла искать своего Лозового.
     "Я опять   свободен...   -   устало   подумал  Борисов.  -  Опять
свободен"...
     Удивительно теплым  оставался  апрель до последних дней,  а в мае
повалил снег - густой, обильный, ослепительный. Все стало бело, да так
бело,  как  не бывает и зимой.  А снег все шел и шел,  кружил метелью,
отчаянно, погибельно.
     - Опоздал ты,  вот чего! - ехидно говорил снегу старик Пичугин. -
Всем ты пригож, да уж ни к чему...
     Белый май  продержался  два  дня,  а  потом дожди и ночные туманы
съели снег.  Лозового повезли в операционную, а Борисов в демисезонном
пальто, в велюровой шляпе вышел прогуляться.
     Он ходил  и  к  скамейке  в  дальнем  углу  парка,  под  фонарным
потрескавшимся  столбом,  но скворец,  видно,  еще отсиживался в своем
домишке.  И женщины Борисов не встретил на знакомом месте,  потому что
ее там и не могло быть...

                            И еще два дня

     Директор завода  Иван Акимович Грачев умер ранней осенью.  Смерть
дождалась дня тихого и светлого.  Не прибрала Грачева в ту зиму, когда
на испытаниях изделие завода выкинуло одну скверную штуку,  после чего
на заводе два месяца трудилась особая комиссия и был у Грачева  второй
инфаркт.  Не прибрала и в иную пору,  при других обстоятельствах,  как
будто для того подходящих. Терпения у нее хватало.
     В тот  день  Грачев  приехал  с  завода часу в девятом - не очень
усталый только пожаловался  жене,  Анне  Петровне,  что  весь  день  в
кабинете  было  душно.  Надел  домашнюю  вельветовую куртку,  не спеша
поужинал, просмотрел газеты, потом встал и сказал Анне Петровне:
     - Прилягу-ка на часок.
     Но вдруг начал клониться набок и упал.
     Анна Петровна привычно кинулась к телефону.
     Терапевт заводской поликлиники Софья Михайловна жила  в  соседнем
доме.   У   нее  в  прихожей,  на  столике,  всегда  лежал  спортивный
чемоданчик.  Она схватила чемоданчик и в домашнем халате, в шлепанцах,
щелкающих  по  пяткам,  сбежала  вниз  по лестнице,  пересекла залитый
асфальтом двор,  пробежала мимо освещенных витрин гастронома, деловито
отпихнула с дороги нескольких изумленных ее видом прохожих и, нырнув в
подъезд, шумно задышала, готовясь штурмовать третий этаж.
     Три минуты  было  от  ее  двери  до  грачевской  -  четыре,  если
переодеваться. Никакая "скорая" так скоро не приезжает.
     Софья Михайловна  знала,  что дверь у Грачевых уже открыта,  и не
стала звонить,  вошла как к себе домой,  привычно  щелкнула  застежкой
чемоданчика,  накинула поверх домашнего докторский халат, без которого
не посмела  бы  коснуться  ампулы,  вынула  из  коробочки  с  надписью
"Грачев"  все,  что  Грачеву  в таких случаях полагалось,  и подошла к
нему.  Грачев лежал на полу,  неловко подвернув левую руку под  спину.
Софья Михайловна,  даже не дотронувшись,  вдруг почувствовала,  что на
этот раз ничем не сможет помочь...
     Она сидела  на полу,  рядом валялась раскрытая коробка с надписью
"Грачев",  в чемоданчике были  другие  коробки  с  другими  фамилиями,
обладателей  которых  еще  не раз должен был спасти бег этой немолодой
женщины - в любой час,  в любую пору года,  - но Грачеву уже ничего не
было нужно.
     - Вам плохо? - спросила испуганная ее бездействием Анна Петровна.
     Софья Михайловна  беспомощными  глазами  поглядела  снизу  вверх,
покачала головой, и Анна Петровна все поняла.
     Вдвоем они  подняли грузное тело и положили его на широкий низкий
диван.  Первым, кому позвонила Софья Михайловна, был секретарь райкома
Харитонов.
     Василий Иванович Харитонов еще сидел в райкоме,  один в кабинете,
где  к  письменному  столу  был  приставлен  другой,  длинный,  как на
свадьбу,  но под зеленым сукном - пропыленным,  прожженным сигаретами,
закапанным  чернилами.  Стол  только  что  освободился  от беспокойных
локтей, от кожаных папок, от объяснительных и докладных - лишь кое-где
валялись клочки бумаги,  разрисованные чертиками, и скрепки, сорванные
с бумаг в пылу споров.  Поглядывая в зеленую,  еще дымную даль  стола,
Харитонов  перебирал  в  памяти  только  что  закончившийся  разговор,
проясняя на будущее,  кто чего добивался,  кто кого  поддерживал,  кто
кого  резал  и  какие  у  каждого  имеются  к  тому  мотивы.  Память у
Харитонова была цепкая, долгая.
     Зазвонил телефон,  Харитонов не брал трубку, пока не осенило его,
что секретарша давно ушла.  Тогда  он  поднял  трубку,  сразу  ставшую
маленькой в его широкой короткопалой ладони.  Трубка была под слоновую
кость,  с проводом-спиралью,  новейшая модель - телефонисты райком  не
обижали,  городская  телефонная  станция  находилась  как  раз  в этом
районе.
     - Василий  Иванович?  -  услышал  он  в  трубке телефона новейшей
модели,  действительно  отличного  телефона,  передавшего   сейчас   и
дрожание губ,  и прерывистое дыхание, и напряжение пальцев, прижатых к
горлу.  - Василий Иванович? Я от Грачевых. Иван Акимович только что...
скончался...
     Последнее слово вошло в Харитонова острой болью.  Не в сердце, не
в виски,  а куда-то в тело - тем невыносимей, что нельзя было ощутить,
где же началась эта боль.  Как будто бы и нигде,  но  в  то  же  время
всюду.  Не  похожая на прежние боли,  которые Харитонов знал - на ожог
расплавленным чугуном,  на костоломку в автомобильной  катастрофе,  на
нож, ударивший снизу в живот. Впрочем, нет, нож вошел без боли...
     Харитонову стало легче,  когда он почувствовал,  что боль  начала
медленно сочиться наружу через левый висок.

     Подъехав к дому, где жил Грачев, Харитонов вспомнил, как приходил
сюда первый раз,  много лет назад.  Это было  в  день  рождения  Ивана
Акимовича. По заводской традиции, существовавшей с военных лет, Грачев
никого в гости не звал.  И по той же военной традиции Анна Петровна  в
этот день ничего праздничного не стряпала.  Те,  кто приходил, несли с
собой свертки и бутылки,  складывали на кухне,  и  только  тогда  Анна
Петровна   незаметно   вытаскивала  из  буфета,  из  холодильника  все
припасенное к этому дню.  Существовал на заводе особый круг  тех,  кто
приходил  к  Грачеву  в  день  рождения.  Набиваться  в  этот  круг не
полагалось.  Харитонов долгое время даже не знал, кто туда ходит и как
приглашают  новых.  Но  однажды  ему  показалось,  что  на сей раз его
пригласят.  Было какое-то предчувствие,  что это сбудется, и именно на
сей  раз,  а  к  предчувствиям  своим Харитонов относился серьезно.  В
обеденный перерыв он съездил в город,  купил разную редкостную снедь и
бутылку вина.  А потом, всю вторую половину дня, понапрасну ждал то ли
телефонного звонка,  то ли еще какого сигнала. Не дождавшись, просидел
в  цехе  лишний  час,  а  потом,  огорченный,  побрел  к  проходной  с
портфелем,  в котором булькала тяжелая бутылка,  и все прикидывал, что
же  сказать  жене,  какие  изобрести  поводы  для нежданного домашнего
пиршества.
     У проходной на лавочке сидел Семеныч.
     - А я тебя жду, - сказал он Харитонову.
     И они пошли вместе,  в чем не было ничего особенного,  потому что
все жили в этих заводских домах и дорога домой была  общая.  Только  у
гастронома (тогда он был еще продмаг) Семеныч сказал:
     - Зайдем-ка. Надо чего-нибудь прихватить к Грачеву.
     И Харитонов, небрежно помахав портфелем, ответил:
     - А я уже прихватил...
     Он помнил  эту  минуту  своего  торжества со всеми подробностями:
какая   была    погода,    какой    был    на    нем    костюм,    как
полуудивился-полувосхитился  Семеныч,  как  встретили их с Семенычем у
Грачева и как он,  Харитонов,  вдруг смешался, поняв, что не надо было
нести ничего дорогого, а, наоборот, выбирать попроще, позабористей.
     Видно, эти воспоминания о живом Грачеве  затуманили  его  голову,
потому что, войдя к Грачевым и увидев Ивана Акимыча, распростертого на
диване, Харитонов понес сущую нелепицу:
     - Рощина вызывали? Я позвоню. Он приедет!
     И осекся,  внезапно  осознав,  что  даже  сам  Рощин,  крупнейший
специалист по сердечным болезням, Грачеву уже не поможет. И не поможет
любое разновейшее лекарство,  которое он,  Харитонов, добыл бы хоть из
Москвы, хоть из Нью-Йорка. И не поможет вся медицинская наука, которую
он,  Харитонов,  тоже бы сумел притащить сюда в эту комнату,  к  этому
человеку,  распростертому на диване,  - к его,  Харитонова,  товарищу,
каких не было и больше не будет.
     Так он второй раз ощутил, что Грачев умер.
     Анна Петровна, кажется, не слышала, что говорил Харитонов.
     Софья Михайловна слышала,  и ее привычно резануло имя Рощина - не
раз звучало это имя у постели ее больных,  когда конец  уже  близок  и
ничего  нельзя  сделать,  а  люди  как бога звали Рощина,  молились на
Рощина,  словно бог мог сделать больше,  чем она,  земная  женщина  со
своим   старым   чемоданчиком,  со  своими  ампулами  и  рассчитанными
минутами.
     Харитонов отошел  к окну,  глядевшему во двор.  В заводских домах
ложились рано,  и почти все окна кругом уже  были  темными.  Но  одно,
затем  другое  вдруг  вспыхнули,  как от внезапного удара в стекла.  И
Харитонов понял,  что все эти окна сейчас начнут  просыпаться  и  люди
придут сюда, к дому, где лежит мертвый Грачев.
     Он уже видел однажды,  как в неурочный час просыпаются  заводские
дома. Это было пять лет назад. Харитонов был тогда секретарем парткома
завода. В третьем цехе случилась авария, он прибежал туда и делал все,
что  делали  другие,  и  его тоже сильно обожгло,  и страшнее боли был
запах паленой плоти,  своей человечьей плоти,  от которого он  не  мог
отделаться долго.
     Один парень был тогда тяжело  ранен.  Его  увезли  на  санитарной
машине,  умчавшейся с пронзительным воем по ночным, молчащим улицам. И
тогда начали зажигаться огни в домах. Грачев и Харитонов стояли у окна
в директорском кабинете и смотрели, как вспыхивают огни, а потом пошли
к проходной,  чтобы встретить тех,  кто придет - в  тревоге  за  своих
близких, в тревоге за свой завод.
     - Ты запоминай всех, кто пришел, - сказал Грачев Харитонову.
     С тех  пор  были эти люди у Грачева на особой заметке - считал он
себя перед ними в долгу за ту ночь.
     Окна заводских    домов   торопливо,   беспорядочно   вспыхивали,
показывая внутренности комнат,  будто  кто-то,  невидимый,  взрезал  и
взрезал дома кончиком скальпеля.
     Харитонов инстинктивным  движением  задернул  плотную   штору   и
обернулся.  Невыносимо  было  для него видеть Грачева мертвым,  видеть
сползшие набок ноги в теплых домашних носках,  белое стариковское тело
меж распахнувшимися полами домашней куртки. Харитонов прошел в кабинет
и открыл низенький шкафчик,  где Грачев, обычно спавший в кабинете, на
продавленном диване, держал постель. Сунув обратно в шкафчик подушку и
простыни,  Харитонов вернулся в столовую с клетчатым  толстым  пледом,
укрыл  им  тело  Грачева и наклонился,  чтобы подоткнуть плед.  И вот,
когда он наклонился,  подворачивая плед,  его вдруг всего  затрясло  -
бесслезно, беззвучно: в третий раз он понял, что Грачева уже нет.
     И тогда Харитонов позвонил домой, жене.
     - Выхожу, - сказала она, и это значило, что жена уже все знает.
     - И Татке скажи, чтоб пришла.
     Жена Харитонова  сделала  самое  мудрое,  чего не умел ни он,  ни
Софья Михайловна,  - она с порога разрыдалась  в  голос,  запричитала,
заголосила, - и ей благодарно отозвалась разразившаяся наконец громким
плачем Анна Петровна.  Они плакали обнявшись,  немолодые,  некрасивые,
размазывая  обильные  слезы по размякшим щекам,  и с этой минуты горе,
как расплавленный металл,  вырвавшийся через  летку,  полилось  ровным
потоком,  и  его можно было теперь лить в привычные,  готовые,  веками
испытанные формы.
     Дочери своей  Татке,  тоненькой,  в  черных  спортивных  брючках,
Харитонов велел быстро прибрать все в доме;  ему казалось  немыслимым,
чтобы люди увидели грачевский дом неприбранным, и Татка, хлюпая носом,
не смея взглянуть на мертвого,  быстро прибрала со стола и уже чуточку
смелее загремела посудой в мойке на кухне.
     А Харитонов пошел за тетей Дусей из первого цеха,  которая жила в
доме через дорогу.  Он хорошо знал,  где она жила, потому что ордер на
комнату сам вручал ей,  будучи еще председателем завкома.  Тот дом был
построен  по-бедному,  без  ванн,  с  большими квартирами на несколько
семей.  В нем до сих пор - Харитонов это знал по многим  заявлениям  -
жили  тесно,  склочно,  и у тети Дуси не было никаких надежд выбраться
"на улучшение",  - въехав сюда многодетной вдовою, она осталась теперь
вдвоем с незамужней дочерью, а сыновья повырастали и поуезжали.
     У тети Дуси ближе к старости открылся особый,  редкостный в  наше
время  дар - она умела по всем правилам хоронить и охотно,  с какой-то
счастливой истовостью,  приходила  туда,  где  случилось  горе,  чтобы
устроить, наладить все, как положено. Родившаяся в деревне, она многое
помнила с детства из народных обрядов, многое начало ей вспоминаться с
годами,   чем  старее  она  становилась,  как  это  всегда  бывает  со
стариками,  которым жизнь из доброты дарит на прощанье все ярче и ярче
картинки самой ясной человеческой поры.  А кое-что тетя Дуся узнавала,
выспрашивала у других,  по рабочей своей добросовестности и привычке к
совершенствованию мастерства.
     На звонок у дверей коммунальной квартиры Харитонову открыла  сама
тетя  Дуся.  Значит,  она  уже ждала,  когда за ней придут.  Тетя Дуся
провела его в комнату, где под оранжевым шелковым абажуром, за столом,
крытым клеенкой,  ее дочь, вечная заочница, занималась или делала вид,
что занимается, потому что, завидев Харитонова, сразу запихнула книжки
и тетради в папку с "молнией".
     Харитонов сел за  стол,  с  уважением  покосившись  на  оранжевый
абажур.  Он  понимал,  что  в  наше  время надо иметь характер,  чтобы
сохранить у себя в доме оранжевую мечту минувших лет о домашнем  уюте,
особенно  после того,  как в газетах прошла целая кампания против этих
абажуров.  Харитонов именно тогда,  беспрекословно,  однако с  неясной
какой-то  печалью,  срезал  шелковые  шнуры  и  обрушил  свое домашнее
светило,  а жена с гордостью подвесила люстру о пяти рычагах.  Но  вот
тетя  Дуся устояла,  хотя дочери и сыновья наверняка вели на абажурном
фронте ожесточенную борьбу.
     - Чайку,  - не столько предложила, сколько приказала тетя Дуся, и
он послушно принял из ее рук, набрякших синими венами, чашку с чаем.
     - Вот  ведь  горе-то какое,  - говорила тетя Дуся,  придвигая ему
блюдце с вареньем,  - а я еще вчера Иван Акимыча в коридоре встретила.
Иду это я, значит, в отдел кадров насчет пенсии, а Иван Акимыч...
     Он пил чай,  горячий, сладкий, такой нужный ему сейчас, а она все
говорила,  говорила,  все вспоминала,  вспоминала, потому что и чай, и
разговор были испытанным успокоительным средством для тех, кто вот так
приходил к ней, еще не примирившийся с тем, что все люди смертны.
     - Мать  я  в  тридцатом  схоронила,  а  отца   того   раньше,   в
гражданскую,  к нам в село колчаки пришли,  мужиков вывели на площадь,
шашками порубили, а бабам и ребятишкам для воспитания велели смотреть,
у нас у всех тогда со страху смертного вши в волосах подохли...
     Харитонов покорно ждал, когда тетя Дуся кончит. Он думал, что она
вспомнит и о муже, похоронку на которого Харитонов, только что ставший
мастером,  взял в сорок третьем в проходной и полдня таскал в  кармане
ватника,  не  зная,  как  ее отдать,  и понимая,  что сделать это надо
именно ему, не перекладывая тяжкое на кого-либо другого.
     Но тетя Дуся о муже не заговорила,  и Харитонов понял, что старая
эта женщина еще не похоронила мужа, погибшего четверть века назад, что
она его все еще хоронит и хоронит каждый раз, когда идет устраивать по
всем правилам чужое горе.
     - Что  ж,  Василий Иваныч,  пошли,  - деловито сказала тетя Дуся,
встала из-за стола и, обернувшись к дочери, распорядилась: - За Марьей
Петровной сбегай и за Натальей.
     Придя к Грачевым,  тетя Дуся увела Анну Петровну в спальню, чтобы
достать  из  шкафа  простыни и полотенца,  и уложила ее там в постель;
Софье Михайловне велела идти домой, потому что на ней лица нет, а сама
проворно  завесила  в  квартире  все  зеркала  и  принялась  прибирать
покойника,  в чем ей уже помогали бесшумно возникшие  в  квартире  две
женщины...
     Харитонов спустился вниз,  на улицу,  и  увидел,  что  у  дымящих
голубым светом витрин гастронома стоят люди.
     - Может, надо чего? - негромко спросил один из них. Это был Сахно
Иван  Степанович,  из  третьего  цеха,  а рядом с ним стоял Семеныч из
литейки, а рядом с Семенычем - Заглиев из инструментального. Всех, кто
стоял у витрины,  Харитонов узнал,  всех помнил по именам, и стало ему
от этого  вдруг  очень  горько,  потому  что  в  который,  уже  теперь
несчитанный,  раз он больно ощутил, что Грачева нет. Нет того Грачева,
которого знал он,  Харитонов, и знали те, что первыми пришли спросить,
не надо ли чего.  И его, Харитонова, дело было запомнить надолго всех,
кто сегодня первым пришел и спросил.
     - Спасибо,  - сказал он им.  - Пусть кто-нибудь там побудет, а то
женщины одни...
     Они кивнули - поняли.  И все разом стали прикуривать. И кто-то не
дал другому огня, сказав: "Третий, не прикуривай".
     Семеныч потянул Харитонова за локоть:
     - Есть у меня одна мыслишка...
     Семеныч был из всех заводских литейщиков первый,  да, может, и на
всю страну таких мастеров, как он, набралось бы еще человека три. Зная
себе цену, Семеныч любил, чтоб за ним ухаживали, как за кинозвездой, а
Грачев не только умел это делать,  но и с удовольствием повторял  весь
ритуал   обхаживания   Семеныча  перед  новым  головоломным  заданием.
Харитонов иной  раз  ловчил  прийти  и  посмотреть,  как  оба  старика
разыграют все как по нотам.
     - Есть мыслишка,  - повторил Семеныч, когда они отошли в сторону,
- отлить Ивану Акимычу бюст.
     Он сказал именно так, как думал. Не "бюст Ивана Акимыча", а "бюст
Ивану  Акимычу",  потому  что  отливать  собирался для самого Грачева,
лично. Эти слова старого литейщика, возможно, и толкнули Харитонова на
все, что он сделал потом, в следующие два дня.
     А мыслишка у Семеныча была вот какая -  найти  человека,  который
может  сделать  с  умершего Грачева гипсовую маску,  и тогда литейщики
отольют эту  маску  из  бронзы,  лучше,  если  из  бериллиевой,  потом
закрепят  на  гранитное надгробие,  а внизу по граниту будет выложено,
тоже бронзовыми буквами,  имя  и  все  прочее.  Примерно  такого  рода
памятник  Семеныч  видел в Москве на могиле знаменитого академика.  То
была работа не менее знаменитого, чем академик, скульптора, но Семеныч
был уверен, что заводские сделают не хуже.
     Остановка была за тем,  кто снимет маску, и этого человека должен
был найти Харитонов.
     Он поднялся в квартиру  Грачева  и  позвонил  инструктору  отдела
пропаганды  Сергееву,  молодому  учителю-историку,  недавно взятому на
работу в райком.
     Сергеев, судя  по  ясности  голоса,  отозвавшегося  на  первый же
сигнал телефона - еще не спал, наверное, занимался, но - опять же судя
по голосу - заметно удивился позднему звонку секретаря райкома. Однако
сразу же сказал, что знает одного скульптора и может завтра с утра...
     - Сейчас я за вами заеду, - не дал ему договорить Харитонов.
     Повез Харитонова  сын  Семеныча  на  своем  "Москвиче".   Дорогой
Харитонов  вспоминал,  как удивился Сергеев позднему звонку.  Отвыкают
даже райкомовцы.  А бывало,  ночи не проходило без звонков. Харитонову
впервые  поставили  телефон,  когда  он стал начальником цеха.  Пришел
парнишка-монтер и спросил:  "Где у вас спальня?",  потому что телефоны
тогда полагалось ставить в спальне, у самой кровати, - вскакиваешь как
ошпаренный и хватаешься за трубку.  Жена  сначала  радовалась  -  свой
домашний телефон,  не у каждого он есть,  только у начальства, а потом
эту технику возненавидела и,  бывало, легонько отталкивала Харитонова:
"Ты хоть сначала трубку проклятую сними".
     И тут от воспоминаний о жене,  о ночных звонках мысли  Харитонова
свернули  в  дальний  уголок  памяти,  казалось бы вовсе заброшенный и
позабытый.  Тот, где хранился у него один номер, только ему доверенный
Грачевым.
     Номер был  доверен  на  чрезвычайный  случай,  если  Грачева   не
окажется  ни на заводе,  ни дома.  За все время Харитонову,  помнится,
только дважды пришлось звонить по тому номеру и оба раза  трубку  брал
сам  Грачев.  Другой  бы человек за столько лет забыл навеки тот набор
цифр,  но не Харитонов с его памятью, которую он даже сам порою считал
опасной  и  обременительной.  Вот  и  сейчас номер,  которому лучше бы
оказаться безнадежно забытым, отчетливо вспомнился ему, и Харитонов на
минуту  растерялся  -  как поступить?  Но тут же сообразил,  что номер
старый - пятизначный, а в городе теперь введены шестизначные номера, и
по тому, доверенному на чрезвычайный случай, уже позвонить невозможно.
     "И хорошо. И ладно", - с облегчением подумал он.
     Сергеев ждал Харитонова возле своего дома.
     - Ехать далеко.  На окраину,  - сказал он.  - И я хотел бы  сразу
предупредить.  Единственный,  кто  может  выполнить  вашу  просьбу,  -
Нерчинский.
     Сергеев даже  не  собирался  лезть  в машину - ждал,  что ответит
Харитонов на неподходящую фамилию.
     Нерчинский! Харитонов сердито фыркнул.  В последнем своем докладе
на районном активе он всыпал Нерчинскому по первое число - за отрыв от
жизни  и  еще  за  что-то.  Этот  раздел  доклада готовил его помощник
Белобородое,  составлено было хлестко,  с цитатами,  и там  было  даже
место в форме живой речи:  "Что же не видно, товарищ Нерчинский, ваших
скульптур в наших клубах,  в  детском  парке?  Ставим  там  девушек  с
колосьями,  а  в это время товарищ Нерчинский в отрыве от жизни лепит:
кого - неизвестно, для кого - тоже непонятно".
     Сам Харитонов  скульптур Нерчинского никогда не видел,  тем более
что в клубах  их  действительно  не  было,  но  Белобородову  в  таких
вопросах доверял полностью.
     Лучше было бы,  конечно,  не ездить к Нерчинскому,  но зароненная
Семенычем мысль о возможности еще что-то, самое последнее, сделать для
Грачева  уже  прочно  владела  Харитоновым,  уже  пустила  корни,   ее
невозможно было выкорчевать, она жила и обещала дать новые побеги.
     - Садитесь, - нетерпеливо сказал Харитонов Сергееву. - Поедем. Вы
лично знакомы с этим Нерчинским?
     - Знаком, - ответил Сергеев.
     Он объяснил  сыну  Семеныча,  куда ехать.  Оказалось,  Нерчинский
живет за станцией,  в старом рабочем поселке.  Ни днем,  ни  ночью  не
любил  Харитонов  там  бывать.  Поселок  вырос сразу после войны,  как
только  разрешили  и  даже  поощрили   индивидуальное   строительство.
Харитонов  тоже  тогда увлекся этим делом,  ему казалось,  что строить
собственные дома -  самое  простое  и  самое  мудрое,  государственное
решение жилищной проблемы.  Один из самых горластых и самых напористых
председателей  завкомов,  Харитонов  отхватил  в   горсовете   большой
участок,  а  потом сумел нажать на Грачева и добиться,  чтобы рабочим,
которые взялись строить собственные дома, помогли и стройматериалами и
транспортом.  Грачев  долго  упирался  - он и участка не хотел брать у
горсовета,  - но Харитонов повез его по баракам,  показал,  как  живут
многосемейные,   и   Грачев   уступил.  Целую  улицу  застроили  тогда
заводские,  и теперь у  тех,  кто  здесь  живет,  нет  никакого  права
перебраться  из  своих  халуп  в  новые дома - с газом,  с ваннами,  с
горячей  водой  и  теплыми  уборными.  Безвыходность   эту   Харитонов
явственно  ощущал  на  своей  совести,  и  само существование поселка,
входившего теперь в его район,  было для него как тяжкий  крест.  Люди
обижались, что у них нет хороших магазинов, хороших школ, что автобусы
переполнены и ходят нерегулярно. Харитонов тысячу раз клялся на разных
конференциях  и на встречах с избирателями,  что поселок вот-вот будет
полностью благоустроен,  что все получат газ, что школы он возьмет под
особый контроль,  равно как и автобусы,  магазины,  баню, химчистку...
Клялся,  отлично зная,  что лучшие магазины отдадут новому  заводскому
поселку,  что  хорошие  учителя  будут  по-прежнему  уходить в другие,
хорошие школы,  что на автобус снова не сядешь,  как  только  начнется
ненастье,  и  что сам он,  Харитонов,  никуда от людей не денется и на
следующей конференции,  на следующей встрече его снова ткнут носом  во
все  беды  этого  поселка  и  будут  называть хоть и не с трибуны,  но
достаточно громко, болтуном, барином, демагогом и еще многими словами,
которыми  печатно  разрешают  честить только самых заклятых зарубежных
врагов.  Да  что  там  ругань!  Снес  бы  любую.  Лишь  бы  провалился
куда-нибудь  ко всем чертям этот поселок.  Скажем,  случилось бы какое
стихийное бедствие - только без  человеческих  жертв.  Или  пришло  бы
сверху  решение  -  поселок  снести и строить на этом,  именно на этом
самом месте химический комбинат,  аэродром,  стадион,  озеро с  белыми
лебедями,   что   угодно   строить,   лишь  бы  стереть  этот  поселок
бульдозерами, а то простоит он и сто, и двести, и триста лет...

     "Москвич" кружил поселком,  высвечивая  слабосильными  фарами  то
беленые  стены,  то  глухие заборы,  то деревянное крыльцо магазина со
сторожихой,  укутанной в тулуп,  - она,  завидев машину,  хватилась за
ружье  и  могла с перепугу даже пальнуть - был недавно в поселке такой
случай с поздним безобидным прохожим.
     Наконец "Москвич"  остановился  в  узком  проулке.  Сын  Семеныча
остался караулить машину,  а Харитонов и Сергеев вылезли и пошли узкой
тропкой меж двух заборов, меж двух псов, исходивших злобой.
     - Выбрал себе резиденцию этот Нерчинский,- пробурчал Харитонов  в
спину  Сергееву,  который  шел  впереди  -  не  спеша,  но  достаточно
уверенно, как человек, отлично знающий дорогу.
     Харитонов ни на минуту не тревожился - поедет или не поедет с ним
Нерчинский в эту позднюю пору плюс все прочее,  что могло быть  веской
причиной отказа. Больше того - Харитонов был уверен, что скульптора он
к Грачевым этой ночью привезет.  В  свою  способность  уговорить  кого
угодно он верил, как и в дальновидность посещавших его предчувствий, и
всегда практически, по-деловому рассчитывал на эти дарования.
     И в  самом  деле,  если  Харитонов  -  по своей инициативе или по
поручению - брался кого-либо уговаривать,  он всегда добивался успеха,
был ли перед ним упрямец-одиночка или целый зал. При этом Харитонов не
был   никогда   особенно   красноречив,   напротив,   он   пользовался
стандартными  готовыми  фразами,  даже  не  догадываясь,  что их можно
развинтить по словам. Но этим тяжеловатым и не очень острым оружием он
владел превосходно,  куда лучше,  чем иные владеют отточенным,  гибким
клинком,  потому что бил в одну  точку  с  титаническим  упорством,  с
непоколебимой  уверенностью,  что  или  надо сделать так,  как говорит
Харитонов, или что-то сделать с самим Харитоновым.
     Сейчас в  этом предстояло убедиться и Нерчинскому,  преподавателю
городского художественного училища, единственному в городе скульптору.
     Мастерская Нерчинского  помещалась  в кирпичном сарае - без окон,
зато с парниковой рамой вместо крыши.  Пахло  здесь  мокрой  глиной  и
угольным  сернистым  дымом,  протекавшим сквозь щели железной печурки.
Несмотря на печурку,  в сарае было холодно,  и  Нерчинский  работал  в
старом ватнике, изрядно заляпанном глиной.
     Он был достаточно высокого мнения  о  себе,  чтобы  не  удивиться
ночному визиту секретаря райкома.  Работу он, разумеется, не бросил, с
самым деловым видом продолжал  ошлепывать  мокрую  глину,  приятельски
распоряжаясь Сергеевым:
     - Вить, подбрось в печку уголька. Вить, начальству табурет подай.
     Сергеев подбросил  уголька  и  придвинул  начальству табурет,  но
Харитонов садиться не стал - табурет был чрезмерно грязен. Неряшливой,
неприбранной  была  и  постель  в  углу за шкафом.  Сам скульптор тоже
показался Харитонову грязным  сверх  необходимого.  Харитонов  видывал
разные  заводские участки,  прошел и сам через разные производства,  в
том числе и через такие,  где приходилось быть по исподнее в  саже,  в
мазуте,  и отлично знал, что только самые никудышные, запойные, низкой
квалификации мужики норовят щегольнуть свински грязной спецовкой.
     Нерчинский этих мыслей Харитонова угадать не мог,  он был слишком
занят собой,  своей работой и был доволен,  что  в  этот  поздний  час
секретарь  райкома  застал  его  в мастерской заляпанного глиной и мог
своими  глазами  удостовериться,  что  скульптура  -  занятие  тяжкое,
грязное  и  трудовое.  Кстати,  за  критику  на  активе  Нерчинский на
Харитонова был вовсе не в обиде,  наоборот,  она принесла ему  в  роли
гонимого  немало приятного и практически полезного,  о чем Харитонов и
не догадывался.
     Если бы Харитонов и умел говорить о своих чувствах,  то все равно
не стал бы он откровенничать с Нерчинским  о  том,  как  потрясла  его
смерть  Грачева  и  как захватила мыслишка Семеныча сделать бюст Ивану
Акимычу.  Сухо и коротко сообщил Харитонов скульптору, какую работу он
просит его выполнить сейчас же, этой ночью.
     Нерчинский пожал плечами и неприязненно ответил:
     - Речь  идет  о  директоре  завода?  А если умирает рабочий этого
завода, вы тоже ездите ночью и ищете, кто бы сделал гипсовую маску?
     Харитонов давно  вырос  из  того  возраста,  когда  ввязываются в
дискуссию насчет рядовых и руководящих.
     - В данном случае имеет место инициатива самих рабочих,  - твердо
ответил он.  - Конкретно - рабочих литейного цеха.  По гипсовой маске,
сделанной вами, они отольют скульптурный портрет товарища Грачева.
     - Скульптурный  портрет?  -  В  голосе   Нерчинского   прозвучала
нескрываемая   насмешка.   -  А  они  представляют  себе,  что  значит
скульптурный портрет и вообще что такое художественное литье?
     - А  вы?  -  спросил  Харитонов.  - Вы представляете себе,  между
прочим, какую более точную продукцию выпускают эти люди?
     Нерчинский сделал неопределенный жест:  важнейшую государственную
тайну насчет продукции знал в городе каждый мальчишка.
     - Вот именно! - кивнул головой Харитонов.
     Скульптор перестал ковыряться  в  глине  и,  скатывая  с  ладоней
подсыхающие   рыжие  комочки,  с  любопытством  разглядывал  секретаря
райкома. От его взгляда Харитонову стало не по себе - будто чужие руки
мяли его лицо,  как какой-то мягкий,  подходящий для лепки материал, и
что-то вытягивали из этого материала,  сооружая мясистый харитоновский
нос.
     - Я поеду, - сказал Нерчинский. - Все равно некому, кроме меня.
     Дверь квартиры   Грачева   была  открыта,  во  всех  комнатах,  в
коридоре,  на кухне горел свет,  но такая черная тишина владела домом,
что Харитонова еще раз заново ударило ощущение, что Грачева уже нет.
     В кабинете Грачева сидели несколько человек -  без  шапок,  но  в
пальто,  и Харитонов подумал, что и сам тоже не мог теперь в этом доме
привычно раздеться в прихожей,  нашарить,  не глядя,  крючок  вешалки,
задеть ненароком тяжелое драповое пальто хозяина дома.
     Среди сидевших в кабинете были и главный инженер,  и  заместитель
Грачева,   и  начальник  заводского  конструкторского  бюро,  и  новый
секретарь  партийного  комитета,  присланный  на   смену   Харитонову,
ушедшему  в  райком,  но  за  три  года  так  и  не переломивший общее
заводское мнение, что он пока новичок.
     Секретарь парткома   встал   навстречу  Харитонову  и  вполголоса
принялся  перечислять:   в   министерство   сообщили,   сына   вызвали
телеграммой...
     - Вот что,  товарищи,  - сказал  Харитонов,  садясь  за  стол.  -
Постигла  нас  тяжелая  утрата.  -  Он сам сейчас ощущал,  как неловко
втискиваются одолевающие его мысли в эти готовые слова,  но по-другому
говорить  он не мог да и не был уверен,  что его поймут,  если сказать
по-другому.  - Но есть,  товарищи,  наш священный  долг,  -  продолжал
Харитонов,  -  показать всему городу,  кем был для нас Иван Акимович -
для завода и для всей районной партийной организации.
     Начиналось, как  начинаются  болезни,  то самое состояние,  когда
Харитонов брал через край,  ни  с  кем  не  советуясь,  всех  подминая
напором  своей  незаурядной воли и в то же время искренне считая,  что
воплощает стремление большинства.  Такое с ним случалось уже  не  раз,
как и со многими, кому выпала на долю выборная организаторская работа,
на которой не "заносит" только  тех,  кто  смолоду  обучен  ничего  не
делать  или  уж  если  делать,  то только чужим умом с одной стороны и
чужими руками с другой.
     А Харитонов  был  человеком  действия.  И  похороны Ивана Акимыча
Грачева он решил устроить с размахом еще и потому, что горе Харитонова
слишком горячо клокотало внутри него.
     Всю ночь он просидел,  так  и  не  скинув  пальто,  в  грачевской
квартире.  Одни  уходили  выполнять  его поручения,  другие приходили.
Бесшумно сновала по квартире тетя  Дуся  с  помощницами.  Кончил  свою
работу  Нерчинский  и,  простившись с Харитоновым молчаливым поклоном,
ушел вместе с помогавшим ему Семенычем.  Принесли телеграмму  от  сына
Грачева, вылетевшего ночным рейсом. Позвонил дежурный из министерства,
в голосе его угадывалась не  только  официальная,  но  и  человеческая
скорбь:  кто  же  не знал в министерстве старика Грачева,  бессменного
директора на протяжении трех десятков лет...  Потом появилась со своим
чемоданчиком Софья Михайловна,  она делала уколы Анне Петровне, делала
уколы жене Харитонова,  но к нему не  подошла  -  коробки  с  надписью
"Харитонов"  все  еще не было в ее чемодане,  потому что большой запас
здоровья был им прихвачен в дорогу,  когда за пару лет до войны  уехал
он из родного села в город.
     Грачев уже тогда был директором.  А кем был он, Харитонов? Он был
тощим  и  носатым  учеником  слесаря.  И  вот  ученик слесаря вырос до
секретаря райкома, а директор так и оставался директором.
     ...Когда рассвело,  когда  приехал  с  аэропорта  младший Грачев,
Харитонов покинул свой пост,  зашел домой,  чтобы переодеться,  выпить
стакан чаю, и поехал в райком. Спать ему не хотелось, он умел не спать
по двое и по трое суток.
     В райкоме сразу заработала отлично налаженная машина.  Звонили на
все предприятия,  в учреждения - сообщали печальную весть и ставили  в
известность,  что  венки  надо  нести  завтра с утра в заводской клуб.
Звонили в воинскую часть - насчет духового оркестра. Звонили в милицию
- уговаривались о распорядке похоронной процессии.
     Сергеев по  распоряжению  предусмотрительного  Белобородова   сел
писать  некролог.  В  качестве  образца  перед  ним  лежали некрологи,
вырезанные  из  разных   газет   и   подшитые   в   папку   запасливым
Белобородовым,  а  также личное дело Грачева,  взятое в секторе учета.
Начиналось это дело с обычного: "из крестьян", "высшее", "не состоял",
"не имею",  "не был", а потом шли ордена и выговоры - и того и другого
примерно поровну. Из личного дела добросовестный Сергеев так и не смог
извлечь  никаких слов о личности умершего Грачева,  поэтому все чаще и
чаще заглядывал  в  подшивку  некрологов,  выбирая  оттуда  подходящие
слова:  "...был примером настоящего руководителя...  чуткий товарищ...
пользовался уважением и любовью всего коллектива...".
     Написав некролог,   Сергеев  понес  его  Белобородову.  Тот  тоже
трудился над какой-то бумагой и тоже заглядывал  в  какие-то  газетные
вырезки.  Это  было  более  ответственное  задание,  чем  некролог,  -
Белобородое писал выступление  Харитонова  на  завтрашней  гражданской
панихиде.
     Днем Харитонов поехал на кладбище - проверить, хорошее ли выбрано
место.  Кладбище  находилось  в  его  районе  -  так  что на этот счет
возможности были самые великолепные.
     С кладбища Харитонов поехал на завод, к Семенычу. На душу ему еще
давил  густой  запах   взрытой   земли,   пронизанной   корнями,   как
кровеносными сосудами. Перед глазами стояла отверстая могила.
     В литейке тоже густо и тяжело пахло землей,  но  эта  земля  была
бесплодна  и не требовала жертв.  На столе у Семеныча Харитонов увидел
запрокинутое лицо Грачева - широкий  нос,  выпуклые  надбровные  дуги,
шишковатый  лоб.  Видно,  Семеныч только что вынул из формы отлитую им
копию гипсовой маски - бронза была еще теплой,  как человеческое тело,
и когда Харитонов коснулся ее, он невольно отдернул руку.
     Харитонов помнил,  какая глубокая печаль, какая боль стояла вчера
вечером  в  глазах  Семеныча,  но  сегодня  от  этой боли как будто не
осталось и следа.  С явным неодобрением вертел Семеныч бронзовое  лицо
Грачева, безжалостно находя и глазами и пальцами уйму изъянов.
     - Будем переплавлять, - сказал он.
     - Тебе видней, - ответил Харитонов.
     Самое мудрое дело на свете - если можешь горе свое переплавить  в
работу.  Семенычу  к  этой  мудрости было куда ближе,  чем Харитонову,
потому что и работа его была конкретней,  чем  та,  которой  занимался
Харитонов.
     - А этот к тебе приходил? - спросил Харитонов.
     - Этот? - сразу понял Семеныч. - А как же. Приглядывался...
     Когда он  вернулся  в  райком,  Белобородов  положил  перед   ним
аккуратную  папку  с  грифом  "К  докладу".  Харитонов раскрыл папку и
вздрогнул:  сверху  лежала  речь  В.  И.  Харитонова  на   гражданской
панихиде,  под нею - И. А. Грачев (некролог). Он было отодвинул папку,
но потом решился прочесть.  А  когда  прочитал,  у  него  шевельнулось
чувство  благодарности  к  старому  службисту Бело-бородову.  Ведь сам
Харитонов не сумел бы  написать  про  Ивана  Акимовича  Грачева  такой
гладкой,  прочувственной  речи и такого по всем правилам составленного
некролога.
     Он велел  отправить  некролог  в редакцию.  А речь не знал,  куда
девать. Потом сложил листки вчетверо и спрятал в карман.
     И тут  в  дальнем  уголке  его  памяти  снова  обнаружился  "тот"
телефон.  Он был как тихий,  неназойливый посетитель,  что может целый
день  терпеливо  ждать  на  стуле  в  приемной:  чем  терпеливей,  чем
молчаливей он ждет, тем праведней дело, по которому он пришел.
     Но какой теперь прок от незабытого старого номера? По нему никуда
не дозвонишься.  И пожалуй,  трудно сейчас отыскать старые  телефонные
списки,   чтобы   установить  фамилию,  адрес.  И  уж  совсем  незачем
Харитонову встреча с той,  что тогда - два памятных заводских ЧП! - не
брала  по  звонку  трубку телефона,  зная,  что ответить должен только
Грачев.
     Только Грачев. Только Харитонову доверивший "тот" телефон.
     Впрочем, есть еще человек,  который не может не  знать.  И  проще
простого Харитонову его найти.
     Через полчаса к райкомовским дверям подкатила черная "Волга",  за
рулем  сидел  Серега Пирогов,  теперь уже Сергей Петрович,  бессменный
шофер Грачева.
     Харитонов объяснил Сереге,  кого ему нужно сейчас видеть.  Серега
помолчал насупясь, а потом мягко, неслышно тронул "Волгу" с места.
     Машина шла  темными,  опустевшими  улицами,  и  Серега ни разу не
повернул головы к  Харитонову,  ни  разу  ни  о  чем  не  спросил.  Он
остановил машину в тихом проулке и потушил фары.
     - Вон в том доме. Крайний подъезд.
     - Этаж?
     - Четвертый.
     - Квартиру знаешь?
     Серега помотал головой.
     - А окно?
     - То, где шторы полосатые.
     Шторы были  задернуты  плотно  -  ни  щелочки.  И Харитонов вдруг
заторопился,  чтобы успеть раньше,  чем раздвинутся шторы, раньше, чем
кто-то оттуда, сверху, увидит на привычном месте грачевскую "Волгу".
     Он поднялся на четвертый этаж, уверенно определил, какая квартира
ему  нужна  -  дом  был типовой,  перепутать невозможно.  Звонок нажал
осторожно - зачем лишний шум?  За дверью послышались  шаги,  Харитонов
замер,  соображая,  как же отозваться,  если спросят:  "Кто там?",  но
дверь открылась без всяких предосторожностей, и он услышал: "Войдите".
     Самое нелепое оказалось в том, что он давно знал женщину, которая
открыла ему дверь.  Отлично знал!  Встречался с ней по разным  деловым
поводам,  уважал  как  толкового специалиста,  а однажды она с блеском
разделала его выступление на сессии  горсовета  -  ох  как  разделала,
тонко, остроумно, беспощадно!
     Но, черт возьми,  как он ей объяснит теперь, зачем пришел? А что,
если Серега все-таки напутал?
     Женщина ни о чем не спрашивала,  и это могло значить только,  что
Серега не напутал.
     Она провела Харитонова в комнату,  там все было,  как  в  тысячах
других комнат:  диван,  низкий столик,  книги. Харитонов ревниво искал
глазами - где-то должна стоять фотография Грачева,  - но фотографии не
обнаружил.  Не  оказалось  на виду ничего,  хоть чуточку наводящего на
мысль,  что,  кроме хозяйки,  здесь бывает еще кто-то,  постоянный, со
своими  любимыми  вещами,  привычками.  И в этом отсутствии каких-либо
случайных или обдуманных вещественных напоминаний  Харитонов  с  болью
ощутил,  почти  увидел  Грачева  входящим в эту комнату,  садящимся на
диван.  И тут он заметил рядом с диваном, на низком столике, телефон -
"тот"  телефон,  по  которому  он звонил только дважды и только тогда,
когда невозможно было обойтись без Грачева.  И оба  раза  Грачев  брал
трубку не сразу.  Хотя телефон был рядом с диваном.  Или он спал,  или
просто слышать не хотел,  как дребезжит это чудо двадцатого века,  или
надоела ему до чертиков телефонная пуповина, всю жизнь соединяющая его
с заводом, неразрывная, неотвязная, дотянувшаяся за ним в эту комнату,
к этому дивану.
     Харитонов не знал,  с чего  начать,  и  женщина  тоже  не  знала.
Наверное,  сегодня, еще утром, кто-нибудь сообщил ей с тем оживлением,
с каким сообщают о смерти людей известных:
     - Слыхали? Говорят, Грачев-то...
     А потом еще кто-нибудь:
     - Слыхали?
     А потом еще:
     - Грачев-то...  Кто бы мог подумать. Не знаете ли случайно, что у
него было: рак или инфаркт?
     Грачев достаточно известный человек, чтобы о нем весь день жужжал
в уши этой женщине весь город - на работе, на улице, в троллейбусе:
     - Говорят, Грачев... Не знаете ли вы случайно, когда похороны?
     ...Если бы женщина хоть о чем-нибудь спросила.  Но  она  молчала.
Умели  - и Грачев и она - прятать то,  что у них было.  Оба немолодые,
оба известные в городе люди. Что их свело?
     Все, о чем думал Харитонов,  когда ехал сюда, было уже ни к чему.
Харитонов вез сюда горсть медяков - несколько слов  утешения,  обычный
вопрос:  чем нужно помочь?  - стандартное обещание всегда,  как только
понадобится,  принять,  выслушать,  оказать содействие.  И эту  горсть
звонкой стертой меди он сунул обратно в карман.
     Что именно надо сделать,  Харитонов понял только  здесь,  в  этой
ничего не выдавшей комнате, стоя напротив женщины с замкнутым лицом.
     - Я прошу вас поехать сейчас со мной,  - сказал Харитонов.  - Там
никого не будет. Вы проститесь. Если, конечно, считаете нужным.
     - Да,  - ответила она.  Кажется, ей с трудом удавалось шевельнуть
застывшими губами.  Это было только второе слово, которое она сказала.
Первое: "войдите". Второе: "да".
     Они спустились  вниз  по  лестнице,  прошли  к машине.  Харитонов
усадил женщину на заднее сиденье,  сам сел рядом с  Серегой.  И  снова
Серега даже головы не повернул - ни к Харитонову, ни к ней.
     Серега, Сергей Петрович возил Грачева лет двадцать  с  лишним.  А
Грачев  любил  ночью  или на рассвете,  после напряженной головоломной
работы поехать в степь.  Иван Акимович был родом из лесной  деревни  и
лес тоже любил,  но часто говорил Харитонову, что лес его успокаивает,
усмиряет,  а степь подбивает на бунт,  на озорство,  непокорство.  Что
касается  непокорства,  то  этого  у  Грачева всегда хватало,  так что
вполне можно было поверить в его теории про лес и степь, тем более что
Грачев  умел  поговорить насчет того,  как на Руси испокон веков тихие
люди бежали в лес,  в скиты,  а бунтари - на юг,  в степи.  Или как на
американский  характер  повлияло  то,  что  у  них  там тоже есть свои
степи...
     Харитонов полюбил  поездки  в  степь  -  сначала по шоссе,  потом
проселком,  потом без дороги,  по жесткой степной  траве.  Трава  чуть
пружинит  под  колесами,  машина идет ровно и вдруг припадет колесом в
сусличью нору и снова выровняется, побежит гладко.
     От этих  воспоминаний  Харитонову  на  минуту  почудилось,  что в
машине еще живет горьковатый  вкус  степного  ветра.  А  может,  и  не
почудилось,  потому  что  Серега  имел привычку мести машину полынными
вениками.
     Обогнув заводской  клуб,  Серега  остановил  машину  у служебного
входа.  Гроб с телом Грачева уже  перевезли  в  клуб  и  установили  в
просторном,  слабо освещенном вестибюле, на том самом месте, где зимой
ставили елку и где Дед Мороз из городской  филармонии  отрабатывал  по
договору завкомовские деньги,  в точности зная,  что Харитонов,  самый
прижимистый из предзавкомов, следит откуда-нибудь, чтобы шуток и смеха
было копейка в копейку.
     Елочная суета лезла Харитонову в глаза,  в уши, пока он шел через
тихий пустой вестибюль туда, где стоял гроб. Скольких трудов, скольких
синяков стоил когда-то Грачеву и ему этот клуб - каждая люстра, каждый
беломраморный  пролет лестницы и особенно мозаичный пол.  А выговор за
то,  что прихватили на клуб кое-что из материалов, отпущенных на новый
цех! Все снесли. И до сих пор нет во всем городе клуба, равного этому.
     У гроба на свинченных в единый  ряд  мягких  театральных  креслах
сидели  несколько  заводских  стариков.  Родных Грачева здесь не было,
жену и сына уговорили провести эту ночь дома и приехать к гробу только
утром. Все складывалось, как нужно Харитонову.
     - Товарищи, пройдем минут на десять в кабинет директора, - сказал
он старикам. - Надо кое-что решить.
     Он и сам не знал,  почему назвал им десять  минут,  когда  только
что,  выходя  из  машины,  сказал,  что  четверть часа вестибюль будет
совершенно пуст - ровно четверть часа.  Столько лет  двое  встречались
тайком  -  так  они и простятся.  Харитонов сделал это не для женщины,
пожалуй, о ней он больше не думал - он сделал это для Грачева.
     Прошло немногим  больше  четверти часа.  С улицы донесся короткий
автомобильный сигнал - Серега давал знать,  что она уже вышла, что она
уже в машине. Они не уславливались, как быть дальше, когда она выйдет,
но тут Серега, видно, разобрался сам - не дожидаясь Харитонова, черная
"Волга" тронулась со двора.
     Старики побрели обратно в вестибюль  -  сидеть  рядком  в  мягких
креслах,  неторопливо вспоминать разную старину,  и добрую и недобрую,
тешить этими воспоминаниями и  себя  и  усопшего,  а  также  исподволь
приучаться к необходимости жизненного конца.
     Харитонов посидел с ними,  поговорил.  Он и раньше  знал,  что  у
людей  этого возраста существует сложившаяся в результате самых тонких
и скрупулезных подсчетов невидимая,  но вполне живая очередь на уход в
иной  мир,  очередь,  в  которой  каждый  точно помнит свое место.  Из
разговора стариков Харитонов  понял,  что  Грачев  как  будто  чуточку
поспешил,  но  вообще-то  время его уже подходило.  Не по годам,  а по
многим другим причинам.  Стариков вроде бы даже успокаивало,  что и  в
этом  ими самими не управляемом деле все же хранится достойный порядок
и демократия.
     Харитонов всегда дружил с заводскими стариками, но в своем ночном
неторопливом разговоре они все время держали его от  себя  на  дальней
дистанции  как  человека,  которому еще рано занимать место в их живой
очереди. А он все сидел, не уезжал, хотя знал, что Серега уже вернулся
за ним и ждет - на этот раз у главных, парадных дверей клуба.
     Потом Харитонов встал,  подошел к изголовью гроба. Оставалась эта
ночь и завтрашнее утро, когда он мог еще что-то сделать для Грачева, и
оставалось последнее большое мероприятие,  о котором в городе скажут -
кто с восхищением,  кто с завистью:  "Грачев со своим Харитоновым" или
"Харитонов со своим Грачевым".  Последнее мероприятие.  Такое, что все
запомнят.

     ...На следующий  день  с утра к заводскому клубу стали собираться
люди.  Шли делегации всех заводских цехов с огромными венками,  горная
хвоя  мешалась  с осенними белыми и лиловыми астрами.  Шли делегации с
других заводов и фабрик района, они тоже несли венки.
     - Девяносто  венков  уже!  -  сказал Харитонову встретивший его у
клуба Белобородов.
     Под присмотром    директоров   школ   несли   самодельные   венки
старшеклассники.  Директора ревниво оглядывались на венки других школ,
сравнивали,  чей  красивей,  -  в любом деле,  даже самом прискорбном,
продолжалось их  детски  азартное  соперничество,  борьба  за  первое,
второе, третье места на районном пьедестале.
     Харитонова сначала смутило,  что в похороны Грачева райкомовцы из
чрезмерного усердия вовлекли и школы, но потом он подумал: кто, как не
Грачев,  был опорой всей районной политехнизации,  списывая  для  школ
устаревшие - и неустаревшие - станки,  кто,  как не Грачев, был опорой
перевоспитания в труде,  принимая в цеха  самых  непутевых,  списанных
педагогикой ребят.
     Двадцать три школы было в районе,  и все принесли по венку. Потом
прибыл  венок  от  районного  Дома  пионеров,  от  детской технической
станции,  от юношеского клуба "Бригантина",  созданного год назад  при
заводских  домах  и  выцыганившего  у  Грачева электрогитары,  позарез
необходимые для эстетического воспитания.
     Гроб с телом Грачева был,  как плетнем, огорожен пышными венками.
От запаха хвои и вянущих астр кружилась голова у тех,  кто с траурными
повязками на руках становился к гробу.
     Харитонову тоже повязали на рукав черную  с  красным  ленту,  ему
полагалось   встать   у   гроба  рядом  с  главным  инженером  завода,
председателем райисполкома и представителем из  министерства,  который
то ли на самом деле прилетел специально на похороны,  то ли подгадал к
этому дню другие, земные дела.
     Когда они  гуськом шли к гробу,  Харитонова на секунду перехватил
начальник районной милиции:
     - На  улице  народу...  Тысяч  десять...  Я распорядился движение
перекрыть на Пушкинской...
     Тысяч десять...   Движение   на  Пушкинской...  Чувство,  которое
охватило Харитонова,  когда он услышал эти вести, было самой искренней
радостью за Грачева.  Никого еще в городе не провожали так в последний
земной путь,  как провожают Ивана Акимовича Грачева.  С этим радостным
чувством и стоял Харитонов у гроба, прощаясь с человеком, которого всю
свою сознательную жизнь уважал и горячо любил.

     А в открытую дверь клуба вносили еще и еще венки,  и  становились
по четыре у гроба люди из других районов города.
     Харитонов пошел открывать гражданскую панихиду.  В  первых  рядах
увидел он суровое лицо Семеныча и пригорюнившееся - тети Дуси. Увидел,
как  ощупывает  сумасшедшими   глазами   лицо   Грачева   взъерошенный
Нерчинский   в   неподобающем  для  похорон  пестром  свитере.  Увидел
прилежного Сергеева и печально-сосредоточенного  Белобородова.  Увидел
Софью  Михайловну  с  неизменным спортивным чемоданчиком,  увидел свою
жену и испуганную Татку.  И Сахно из  третьего  цеха,  и  Заглиева  из
инструментального, и конструктора-лауреата, и многих других.
     - Товарищи! - начал он.
     Но гладкие слова, написанные Белобородовым, застряли в горле. Все
в них было правильно,  даже правдиво, но все совершенно непригодно. Не
мог сказать он этих слов Ивану Акимовичу Грачеву.  Люди ждали,  что он
скажет,  а Харитонов молчал.  Никто не прервал этого молчания.  И  все
запомнили именно молчание,  а не то, что Харитонов говорил потом, взяв
себя в руки.
     После него говорили другие.
     Заводские девчата начали выносить венки,  и, когда гроб оголился,
Харитонов первым подошел к нему и подставил плечо у изголовья. Впереди
на целый километр шли девчата с венками, следом медленно ехала машина,
и за ней шли тысячи людей.
     А вечером в доме Грачева собрались все,  кто имел такое  право  -
ходить  к  нему  без  приглашения.  Они сели вокруг стола,  за которым
Грачев не раз сиживал с ними, на котором он лежал навытяжку перед тем,
как  навеки  покинуть  свой  дом.  Стол  был  убран  и  накрыт по всем
правилам,  известным тете Дусе,  и за столом вели себя все согласно ее
указаниям,  не  стыдясь  есть  и  пить,  потому что таков спасительный
старый обычай.

     О похоронах Грачева еще долго потом говорили в городе.  О  сотнях
венков,  о тысячах людей,  о прекрасном памятнике,  который вскоре был
поставлен на кладбище:  гранитная плита,  а на ней  бронзовое  лицо  и
надпись бронзовыми буквами.
     С бронзой получилась неприятная история,  потому что снабжали  ею
завод  по строгому лимиту.  Впрочем,  историю с бронзой в министерстве
замяли.  Но на бюро  горкома  все  же  поставили  вопрос  о  неэтичных
действиях  Харитонова,  поднявшего  ненужную  шумиху  вокруг  похорон.
Харитонов получил на бюро выговор. Без занесения.
     В тот  день,  на  который  было назначено бюро,  Софья Михайловна
ждала тревожного звонка. Но Харитонов обошелся.

                          Джунгарские ворота

     Мы добрались  до  озера  Алаколь  как  раз  к   началу   великого
комариного звона,  к началу той торжественной вечерней службы, которую
алакольский комар правит с особым усердием.
     Перед нами  лежала узкая протока,  заросшая камышом,  - за ним не
видать  было  самого  озера,  протянувшегося  на  многие  километры  и
разделенного  камышовыми  отмелями на множество малых озер,  заливов и
проток.
     Вода в протоке была светлая, по-вечернему тихая, отчетливо слышен
был сабельный постук камыша да  откуда-то  издалека  плыла  над  водой
радиомузыка. На том берегу, скрытое за бугром, стояло село Рыбачье, от
этого села и содержали на протоке паром, который сейчас был причален к
противоположному берегу, рядом с будкой паромщика.
     - Эй,  дед!  - взывали мы,  но дощатая будка с  одним  оконцем  и
затворенной   дверью   так  и  не  распахнулась  ни  на  гудок  нашего
"Москвича", ни на выстрелы в воздух из охотничьего громобоя.
     Значит, старик  паромщик  уже умотал к себе в Рыбачье.  Лодырь из
лодырей!  Своими руками он только собирал мзду,  а переправлялись  его
клиенты  в  порядке  полного самообслуживания - еще с тех незапамятных
времен,  когда ни метода такого,  ни слова самого и не знавали  окрест
Алаколя.
     - Суббота!  - наконец высчитали мы,  перебрав в памяти дни, когда
клевало и когда нет.
     Надо быть круглыми дураками,  чтобы субботним вечером ехать через
солончаки,  рискуя  поминутно  в них завязнуть,  к этому разбойничьему
перевозу через Алаколь,  к этому комариному притону. Добро еще были бы
мы  заезжими  туристами.  Так  нет  -  знаем  эти  места  и  все же не
догадались заночевать в степи,  сразу же  за  Урджаром,  на  одном  из
рыжих, с каменными ребрами холмов, где ветер шуршит в скудной, жесткой
траве и никогда никаких комаров.
     Возвращаться назад  не  хотелось - возвращаться всегда неприятно,
даже если ты не очень суеверен,  а уж через солончаки и вовсе глупо  -
можно не добраться до сухих пригорков, засесть в соленой трясине.
     Мы бродили по берегу,  лелея в сердцах надежду на машину:  придет
она с той стороны,  и с нею переправится к нам и паром. Берег был весь
в глубоких рубцах,  какие оставляют на влажной податливой земле колеса
тяжелых  грузовых  машин,  и в черных следах костров,  порою отчетливо
круглых,  означавших, что топливом были автомобильные покрышки. Здесь,
в  степях,  часто  жгут изношенные покрышки,  и не по бесхозности,  а,
наоборот, из хозяйственных соображений: чтобы добро не пропадало.
     Было еще  светло,  и  комары  веселились пока в вышине,  готовясь
тучами пасть на нас в самом ближайшем будущем.  К их  ликующему  звону
вдруг  примешалось  тонкое  подвывание  борющегося  с  тяжкой  дорогой
мотора; мы навострили уши, но мотор терзался на той же дороге, которую
только  что  с  тем же надрывом одолели и мы.  И действительно,  через
некоторое  время  из  камышей  вынырнул  закиданный   белесой   грязью
грузовик.  Сменив нас,  шофер с грузовика, совсем еще молодой паренек,
поорал на берегу,  тщетно призывая паромщика, а потом уступил это дело
здоровенному дядьке, подкатившему с целой компанией на газике.
     Рыбачье отвечало нам нежнейшим скрипичным концертом.
     Начало быстро темнеть, и комары опустились на нас.
     И тут  послышалось  слабое  тарахтенье  лодочного   мотора.   Оно
отдавалось  в  камышах  то  с  одной,  то  с другой стороны,  никак не
удавалось определить,  где, по каким протокам, петляет моторка. Но вот
на  воде,  еще  светившейся  отражением облаков,  показался острый нос
лодки, стожок сена над ним, согнутая фигура в коробом стоящем плаще, в
высокой казачьей фуражке.
     - Эй,  дядя!  Паромщику  скажи  -  машины  на  берегу!   Слышишь?
Паромщика кликни!
     Стучал мотор, плыла по воде тень стожка, не шевельнулась фигура в
плаще и высокой фуражке.
     - Эй, дядя! Подвези в Рыбачье!
     Глухой он,  что  ли?  Рявкнули  сирены  машин  - дядя на лодке не
шелохнулся. Лодка медленно удалялась.
     - Шарахнуть  бы из ружья да по нему!  - в сердцах сказал парень с
грузовика.  - Почему не откликается! Он, сволочь, сено краденое везет!
Надо бы ему, паразиту, лодку продырявить. На добрую память...
     Темный стожок уплыл за камыши.
     А скрипка  еще  долго  пела,  временами  прерывая ее,  бухтел над
озером ровный  голос,  быть  может  объяснявший  благотворное  влияние
классической музыки на человеческие сердца.  Но, видно, в Рыбачьем это
влияние сказывалось не сразу,  потому что к  парому  так  никто  и  не
пришел.
     Мы слонялись по берегу,  и  руки  наши,  не  зная  покоя,  звучно
касались щек,  лбов,  виртуозно залетали за спины, охлестывая лопатки.
Приловчившись, комары успевали впиваться и в руки. Мы заперлись от них
в  "Москвиче",  но за наглухо завинченными окнами долго не усидишь.  В
палатке от комаров тоже не нашлось бы спасения.
     Меж тем паренек,  шофер грузовика,  прикатил откуда-то из камышей
мокрую лысую шину,  свалил внутрь ее обломки досок,  гнилушки, плеснул
солярки  и  поджег.  Пламя  вскинулось вверх,  выпустило черное облако
вонючего дыма.  Мы потянулись к огню.  То  был  не  лирический  лесной
костерок,  в который глядишь не наглядишься,  как вскипает на полешках
сок,  как огонь то осторожно лижет хворост,  то вдруг разом охватывает
его  со  всех сторон.  Нет,  костер гудел и чадил как примус,  обдавал
кухонным жаром,  но все равно любо было сидеть у него и смотреть,  как
комары стаями втягиваются в пламя и сгорают.
     Из Рыбачьего,  возможно,  видно было красное свечение костра,  но
уже нечего было рассчитывать,  что кто-то пошлет к переправе паромщика
или сам придет,  чтобы помочь нам переправиться на  ту  сторону.  Ведь
даже переправившись,  мы теперь, ночью, никак не решились бы двинуться
неверными,  запутанными дорогами через камыши и солончаки,  а остались
бы до света на берегу Алаколя,  - так не все ли равно, на каком берегу
мы теперь оставались.  Сидеть нам здесь до утра - сначала  у  чадящего
спасительного  костра,  защитив  сколь возможно спины и затылки,  а за
полночь,  когда непреодолимо кинет в сон, мы приткнемся где попало и -
пользуйся комар!
     Паренек с грузовика притащил к костру арбуз,  раскромсал  его  на
газете  крупными  скибами,  -  нож  не поспевал резать арбузную корку:
распираемая  изнутри,  она  раскалывалась,  опережая  лезвие,  и   так
бугриста, сочна была открывшаяся алая крупитчатая мякоть.
     - Угощайтесь, - сказал парень. - Семипалатинский арбуз. Сахарный.
     "Семипалатинский" он  произнес  с ударением на втором "и",  как и
положено коренному жителю здешних мест. А потом отрекомендовался:
     - Будем  знакомы  -  меня Валера зовут.  Из Уч-Арала я,  шоферю в
колхозе.
     Мы тоже  назвали себя,  выложили к костру все,  что оставалось из
съестного.
     Подошел дядька с газика, оказалось - строитель из нашего города
     - В порядке шефства людям клуб отделывали,  - пояснил дядька,  по
всем  ухваткам - бывалый человек,  не иначе как прораб.  Он вытащил из
кошелки полкаравая серого пшеничного хлеба, кусок старого сала.
     - Вострецов! - позвал прораб, обернувшись к газику. - Ты чего там
возишься?!  Иди сюда!  И лещей прихвати копченых,  они у меня там,  на
заднем сиденье... Слышишь, Вострецов?!
     - Иду!  - долетело в ответ.  Что-то странное было в  этом  "иду",
какая-то певучая мягкость...
     "А ведь это Митья! - подумала я. - Митья Вострецов..."
     И вправду  к  костру  приближался  Митья  Вострецов  -  в высоких
болотных сапогах,  в забрызганном красками ватнике,  в берете,  из-под
которого  свисал  на  уши  и  на  шею клетчатый носовой платок.  Митья
подошел к костру,  положил рядом со скибами арбуза  связку  плоских  и
круглых,  похожих на метательные диски лещей,  бронзово поблескивавших
при свете костра.
     - Здравствуйте, - узнал меня Митья. - Очень приятная встреча.
     Он теперь  уже  совсем  правильно,  только  слишком   старательно
выговаривал русские слова.

     Вострецовы появились   в   нашем  городе  года  два  назад.  Иван
Григорьевич,  его жена Аннет и  трое  сыновей:  Александр,  Николай  и
Дмитрий.  Отец звал их Сашей,  Колей и Митей,  но ни сами они, ни мать
этих простых имен выговорить не могли; так младший называл себя Митья,
это имя за ним и осталось - Митья Вострецов.  Ну,  не знаешь,  что ли,
этих французов Вострецовых, они самые, а Митья у них младший...
     Иван Григорьевич  Вострецов  был кряжист и по-казачьи коротконог.
По будним дням он носил синюю рубашку  грубой  ткани  -  если  сказать
по-французски,  то блузу - и никогда не застегивал ее доверху,  потому
что пуговиц у ворота всегда недоставало.  Штаны  у  Вострецова  обычно
съезжали  ниже  пупа,  - не знаю,  как он именовал по-французски такое
состояние своих штанов.  Словом,  одет Вострецов был куда  неряшливее,
чем  другие  мужчины  в поселке строителей,  что было даже странно для
человека,   приехавшего   из-за   границы.   Женская   общественность,
разобравшись,   обвинила   в   этом  жену  Ивана  Григорьевича  Аннет,
выглядевшую лет на десять  моложе  Вострецова,  хотя  она  и  была  по
документам  его ровесницей.  Мадам Аннет,  совсем еще не седая,  легко
носила свое полное коротенькое тело  и  удивляла  весь  поселок  малым
количеством   продовольствия,  покупаемого  на  такую  большую  семью.
По-русски она и говорила,  и понимала еле-еле, но ни одной кассирше не
удавалось  ее  обсчитать,  потому  что  мадам  Аннет  не стеснялась до
копейки выверять  сдачу  и  с  французским  клекотом  высыпать  мелочь
обратно  в  кассиршину  тарелку.  В поселке строителей это вызывало не
похвалы, а общее осуждение.
     - Надо  же,  за  копейку  так  тягаться,  да  я  не  в  жизнь,  -
пренебрежительно говорили соседки,  у которых всегда не хватало трешки
до получки,  но эту трешку им ни разу не удавалось перехватить у мадам
Аннет, отказывавшей с явным изумлением и даже испугом.
     Но главным   недостатком   мадам   Аннет  было  даже  не  это  ее
сквалыжничество.  Иностранка не умела стирать,  вывешенное ею бельишко
ужасало  всех соседок позорно-серым цветом полотенец и простынь,  а на
мужских майках у подмышек всегда оставались темные разводья пота.
     Не зная русского языка,  мадам Аннет не догадывалась, что в краю,
куда привез ее муж,  бережливость - ничто по сравнению  с  умением  до
снежной голубизны выстирать, выварить, выполоскать белье. Этим умением
здесь так гордились, что ретивой стиркой за год обращали в разлезшуюся
тряпку   совершенно   новую  мужскую  рубашку,  которой  при  бережном
обращении служить бы годы и годы.  Многое еще предстояло узнать  мадам
Аннет,  и  Иван  Григорьевич,  как  видно,  не торопил ее на этом пути
познания.
     В тот  год,  когда  приехали  Вострецовы,  строителям  давали  за
городом участки под сады.  Иван Григорьевич тоже взял участок.  Дорога
туда   вела  через  старые  огромные  сады,  которыми  знаменито  наше
Семиречье,  - на десятки километров  стоят  в  казачьем  ровном  строю
приземистые яблони,  с натугой удерживающие на жилистых ветвях осеннюю
тяжесть апорта.  Как-то в воскресенье я встретила в садах Вострецова -
он  шел  по  дороге,  сняв ботинки,  и по-городскому неуверенно ступал
босыми ногами по  земле,  которая  осенью  в  Семиречье  бывает  тепла
по-особому.  А  потом он остановился перед яблоней и легонько коснулся
пальцами яблочного румянца - будто ребенка потрепал по щеке.
     И сам  Иван  Григорьевич  и  все трое сыновей работали в жилстрое
малярами.  Про них рассказывали,  что малярят они  очень  качественно,
только медленно, еле успевая укладываться в норму, но при этом кончают
махать кистями ровно в четыре и тотчас уходят,  не задерживаясь ни  на
минуту.  Однажды,  когда они, кончив работу ровно в четыре, спускались
вниз по лестнице, Вострецовых пытался остановить бригадир:
     - Где  ваша рабочая совесть?  Мы этот объект через неделю сдавать
должны, а вы...
     - Простите,  дорогой товарищ,  - отвечал бригадиру Митья. - Но мы
поступаем по закону. Семичасовой рабочий день - не так ли?
     - Да  так!  -  стукнул  себя в грудь бригадир.  - Но сдавать надо
объект. Понимаете?
     Вострецовы быстро заговорили между собой по-французски,  Митья им
что-то  убедительно  растолковал,  и   они,   мило   раскланявшись   с
бригадиром, продолжали свой путь.
     - Буржуазная психология!  - сплюнул им вслед бригадир  и  добавил
еще несколько острых формулировок, не переводимых на иные языки.
     В другой раз Митью взялся агитировать председатель постройкома:
     - Вот  ты  по  бюллетеню за целую неделю получил,  а в буржуазной
Франции за время болезни не имел бы ни копейки да еще  на  доктора  бы
израсходовался.
     - Вы совершенно неправы,  - с невозмутимым видом отвечал Митья. -
Во  Франс  я  был членом профсоюза,  и мы содержали свою поликлинику и
своих  врачей.  Попробовал  бы  наш  профсоюзный  врач  не  дать   мне
освобождение  от работы и попробовала бы касса не заплатить мне за эти
дни...  О-о-о!  - И Митья помахал перед носом председателя постройкома
указательным пальцем. - Рабочий класс умеет бороться за свои права!
     Насчет прав  эти  Вострецовы,  по  общему  мнению,  действительно
соображали.  Они  очень  проворно  освоили все наши советские законы и
пользовались ими куда  практичней,  чем  многие  из  тех,  кто  у  нас
родился,  вырос  и  всю жизнь проработал.  И насчет налогов,  и насчет
премиальных - во всем Вострецовы очень  толково  разобрались,  освоили
даже  такое дело,  как закрытие нарядов в конце месяца.  Наверное,  им
там, во Франции, приходилось держать ушки на макушке, а то бы пропали.
Ведь   судя   по   тому,   с   каким   имуществом   они  в  наш  город
репатриировались, не очень-то богато жилось Вострецовым на чужбине.

     Митья Вострецов подошел к костру и сел рядом с  Валерой,  который
тут  же  подхватил  одного  леща и принялся сдирать с рыбины блестящие
бронзовые латы, подвинув Митье ломти хлеба, сала и арбуза.
     - Наваливайся!
     Костер чадил, багряно освещая нашу еду и наши лица.
     Есть в  свечении  живого  пляшущего  огня особое свойство - пламя
отыскивает,  высвечивает все наиболее характерное в лицах,  и  поэтому
человек,  с которым один вечер посидел у костра, запоминается надолго,
чуть ли не на всю жизнь.
     Живой огонь высветил несомненное сходство сидевших рядом Валеры и
Митьи - сходство,  если можно так выразиться,  родовое:  оба  коренные
семиреки,  с истинно семиреченской крупностью и угловатостью всех черт
лица,  с узкими, глубоко сидящими глазами, взятыми вприщур, с широкими
плоскими скулами.
     Дружелюбно поглядывая на Валеру,  Митья  раздирал  леща  крепкими
зубами, закусывая хлебом с салом. А Валера меж тем легонько подзуживал
владельца ружья:
     - А зря не стреляли-то... Пуганули бы как следует...
     - Ружьем не балуют,  - всерьез увещевал Валеру прораб. - Не ровен
час, человека убить можно.
     Валера помотал головой и вдруг посерьезнел:
     - А мне дед рассказывал,  как здесь,  в камышах, в двадцатом году
человека убили. Отряд конный пробирался тайно. Ну и встреться им мужик
один.  Люди  воюют,  а  его черти понесли за камышом - сарай,  что ли,
крыть собирался. Ну ладно - встретился и встретился. Но вот загвоздка.
Он  не  знает - красные или анненковцы.  И в отряде не знают - свой он
мужик или враг. Опять же своему доверяй да оглядывайся. Его на допросе
покрепче прижмут - враз выложит,  где ему отряд встретился,  куда путь
держал,  сколько  сабель,  есть  ли  пулемет.  Такие   дела...   Молча
разминулись.  Мужик  для  приветствия шапку снял,  и больше ничего.  И
отряд ему ничего.  Он,  само собой,  лошадь погоняет - спешит убраться
поскорее.  Здесь в камышах столько дорог напутано, уйдет за поворот, и
не сыщут потом.  Но командир только бровью  повел  -  ординарец  сразу
отставать начал. Никто не оглянулся. Только услышали позади выстрел. И
точка... Вот как тут в камышах было...
     - О-о,   -   прошептал  Митья,  оглядываясь  на  темные  заросли,
обступившие нас со всех сторон.
     Я тоже оглянулась.  Отсветы огня скользили по камышам, и казалось
- четкий строй,  штык к штыку,  движется на нас.  Да,  жутковато  было
здесь  в  двадцатом - во всем Семиречье шла жестокая сеча,  в память о
ней остались в каждой станице  братские  могилы,  а  в  них  и  казаки
чубатые,  и седые их отцы,  и матери,  и жены, и малые дети. При таком
последнем расчете чего там значил один мужик,  повстречавшийся  отряду
на солончаковой дороге,  ненадежно петлявшей в камышах.  Тем более что
совсем небольшой срок спустя теми же солончаковыми  дорогами  покатили
телеги,  сотни  телег:  женщины  и  старики  везли  по родным станицам
бездыханные тела казаков,  полегших в  последнем  страшном  побоище  у
Джунгарских  ворот,  где  белый  атаман  Анненков пострелял всех,  кто
отказался уйти с ним через эти ворота на чужбину.
     И быть  может,  здесь  на  берегу,  у перевоза,  заночевала тогда
казачка  Евдокия  Вострецова,  Митьина  бабка.  Кроме  нее,  ехать   к
Джунгарским   воротам  стало  некому.  Старший  из  сыновей  погиб  на
германской войне, второй был скошен красной пулей под Челябинском, муж
погиб  здесь,  в Семиречье,  у Лепсинска,  а младший,  Ванюша,  еще до
последних дней подавал о себе  весточки  из  атаманова  войска,  -  на
розыски Ванюши и ехала Евдокия, спрашивая встречных:
     - Сына моего там не видали?
     - Да  вроде  не  видали,  -  слышала она в ответ.  - Но ты езжай,
езжай. Там много еще народу лежит. Может, и твой Ванюша сыщется...
     "Сыщется"! Типун им на язык!  Не о том молила бога Евдокия, чтобы
сыскать своего Ванюшу у Джунгарских  ворот,  а  о  том,  чтобы  своими
глазами удостовериться - не лежит он там, а живой ушел за кордон.
     Потом она бродила горной долиной,  в которой  стоял  тошнотворный
запах  тлена,  и склонялась над телами,  а людей уж и не узнать было -
птицы поклевали и глаза и  щеки.  Но  своего  Ванюшу  мать  бы  сумела
признать,  да  не  было  его,  слава тебе господи,  среди побитых.  Не
было...
     До самой   смерти  своей,  милостиво  скорой,  сберегала  Евдокия
Вострецова надежду,  что Ванюшка ее остался в живых.  А он ни о чем не
знал,  не ведал.  Ни о побоище у Джунгарских ворот,  ни о том,  как со
всех станиц ехали за побитыми.  Все это  совершилось  как  бы  за  его
спиной,  а он по молодости не оглядывался, он перемахнул через границу
родной земли с той же легкостью,  с какой перемахивают  через  степной
арычек,  и с уверенностью,  что вскоре, тем же путем, на том же резвом
своем коне поскачет обратно.
     "Счастье, что  живой,  а  там  хоть  трава  не  расти",  -  думал
малолетний ездовой анненковского войска.
     "...Хоть трава  не  расти".  Это  присловье  сложено  про легких,
беспечных людей,  но можно его толковать и как жутковатое заклятье: не
расти траве - и обнажится старческое тело земли, обреченной на гибель.

     В Семипалатинской  областной  библиотеке  мне  как-то дали старые
подшивки тамошних газет. Бумага двадцатых годов побурела от времени, в
ней отчетливо видны были, даже прощупывались кончиками пальцев кусочки
древесины. Узкий, еще дореволюционный шрифт изрядно выцвел и читался с
трудом.
     В газетах я прочла отчеты о  процессе  атамана  Анненкова.  Родич
декабриста,  известный своим монашеским целомудрием - Анненков чурался
и  вина,  и  женщин,-  он  был   одержим   бредовой   идеей   создания
Семиреченского  суверенного  государства  и,  как  будущий монарх всея
Семиречья,  просвещенный и обожаемый своими верноподданными, собирался
ради  процветания промышленности и торговли соединить железной дорогой
свою столицу Семипалатинск с городом Верным, нынешней Алма-Атой.
     Дорога в самом деле была очень нужна Семиречью,  и ее построили в
первую пятилетку - это и есть знаменитый Турксиб.  А за  три  года  до
того, как по Турксибу простучал, пропыхтел, просвистел первый паровоз,
за  которым,  как  показано  в  известном  фильме,  местное  население
припустилось на лошадях, верблюдах и коровах, атаман Анненков, побывав
в Китае,  Японии,  Америке и еще бог весть где, тайно пересек границу,
но не у страшной памяти Джунгарских ворот,  а севернее,  у Бухтармы, и
будто бы заявил,  что вернулся с единственной целью - предстать  перед
судом своего народа.
     Свидетелей на суд не созывали повестками,  они сами, не дожидаясь
приглашения,  запрягали  коней и ехали в Семипалатинск,  затопили весь
город телегами,  забили все дома постояльцами,  ночевали на улицах,  у
костров.  И,  рассказав  суду о том,  что видели собственными глазами,
лишь случайно оставшись в  живых,  иные  падали  без  сил  там  же,  в
судебном зале, - так ужасны были их воспоминания.
     Если Анненков и вправду пришел, чтобы умереть на родной земле, то
желание его исполнилось - суд приговорил атамана к расстрелу.
     В тот самый  год  ездовой  Иван  Вострецов  не  утихающим  ветром
изгнания был заброшен в одну малую южную страну,  помирал там с голода
и бродил по яркому и  пахучему  азиатскому  базару  в  надежде  что-то
украсть и в сиротском страхе,  что поймают и упекут в темницу, где он,
Вострецов,  сгниет заживо. В помыслах своих он уже решился на темницу,
потому  что  голод час от часу перебарывал страх.  И в чужой корзине с
какими-то черными лепешками его  рука  была  схвачена  будто  стальным
капканом.  Он  смотрел  на  свою  руку,  как  на чужую,  а она билась,
извивалась, точно прихлопнутая лисица. Но тут над ухом кто-то рявкнул:
     - Да ты, никак, русский?!
     Смуглый и чернобородый человек с золотой серьгой в  ухе  кинул  в
корзину с лепешками узорчатую монету, вывел Вострецова из толпы, купил
ему у  разносчика  миску  жирного  переперченного  мяса,  может,  даже
собачьего  или обезьяньего,  но Вострецову было уже все равно,  он еду
вмиг умял.  А чернобородый азиатец тем временем выспросил у  Ивана  на
чистом   русском   языке,   кто   он  таков  и  откуда,  и,  не  очень
распространяясь о себе,  сообщил,  что служит по снабжению у  здешнего
султана и подыщет Вострецову там же, при султанском дворе, какую ни на
есть работенку.
     Чернобородый и  вправду привел Вострецова на султанское подворье,
прошел беспрепятственно,  как свой,  мимо идоловатых стражей с кривыми
саблями и,  не стучась,  открыл двери,  за которыми видны были богатые
покои,  а в них уединенно,  за прозрачной  кисейной  занавесью,  сидел
человек  в цветастом,  расшитом золотом халате,  с зеленой повязкой на
голове.  Оставив Вострецова у порога,  чернобородый прошел за кисейный
полог и, вытянувшись во фрунт, отрапортовал:
     - Ваше благородие! Тут сыскался наш один казачок Семиреченский!
     - Пусть  войдет,  -  милостиво  ответил  визирь,  ибо  человек  в
роскошном халате был доподлинным визирем.  Вострецов потом прислуживал
ему  по  дому целый год,  пока визирю - бывшему казачьему есаулу - при
какой-то дворцовой передряге не отрубили голову...
     История эта  про  есаула-визиря  после  приезда Вострецова обошла
всех семиреченских стариков,  и я  помню,  как  напряженно  слушал  ее
седобородый  дедок,  бывший красный командир,  - видно,  с тем есаулом
оставались у него свои,  давние счеты, под которыми можно было наконец
успокоенно   подвести   черту:  собаке  собачья  смерть.  А  с  Иваном
Вострецовым   у   бывшего   красного   командира   счетов   не   было.
Мальчишке-ездовому  по  приказу самого Фрунзе еще в двадцатом выходила
полная амнистия, и если он ею не воспользовался, то никто, кроме него,
дурака, не виноват.
     К слову сказать,  этот дедок и поведал мне про то,  как ездила  к
Джунгарским  воротам Евдокия Вострецова.  Встретилась она ему тогда на
дороге,  вся черная,  как облетевшее дерево,  он и не узнал ее  сразу,
хотя были одностаничниками. Но самому Ивану Григорьевичу, сдается мне,
дедок про ту встречу с Евдокией не рассказывал,  хотя я видела не раз,
как  на  скамейке  в  старом  городском саду они сиживают вдвоем - два
старика,  один в выцветшей военной фуражке,  другой  в  синем  берете.
Случается,  они проводят там долгие часы - беседуют,  не глядя друг на
друга и  сохраняя  дистанцию  в  полтора  метра,  определенную  раз  и
навсегда,  как полоса ничейной земли, как тот рубеж, перешагнуть через
который для них обоих вовсе не просто.
     Этого рубежа  и  быть  не могло меж Валерой и Митьей.  Они сидели
рядышком,  приканчивая  арбуз,  и  Валера  выкладывал  свою  житейскую
программу.
     - Дурака я свалял  -  вернулся  после  армии  домой.  Вполне  мог
остаться  где службу проходил,  - и город хороший,  и девчата мировые.
Женись  и  прописывайся.  И  в  Талды-Кургане  в  автоколонне  мог  бы
устроиться,  у них там объявление "Требуются шоферы" уж сто лет висит,
каждую весну подновляют,  могли  бы  золотом  по  мрамору  заказать  и
держать   навечно   при   воротах:  "Требуются  шоферы".  Понимаешь  -
специальность у меня нужная.  Вот и в колхозе вцепились в  меня  -  не
отпускают.
     - Так уж и вцепились?  - усомнился прораб. - Так уж на тебе одном
свет клином сошелся?
     - А может, я у матери один сын - тогда что? - строптиво отозвался
Валера.  - Вы вот знаете, как в колхозе шоферят? Мученье, а не работа.
Гаража нет, запчастей нет, резина лысая... Опять же в автоколонне свое
заработал и получишь,  да еще за безаварийность,  за сверхурочные, а в
колхозе...
     Митья слушал  разинув  рот,  и прораб забеспокоился.  Этот чертов
Митья был все же отчасти иностранцем, нашу действительность показывать
таким,  как  он,  хотелось с самой лучшей стороны и не очень вдаваться
при них в самокритику.  Не для обмана, а так - чтобы не подумали худо,
не обессудили нас за нашу простоту.
     - Мы этого Вострецова, - вполголоса пояснил мне прораб, - нарочно
в  бригаду направили,  которая клуб отделывала,  чтобы он,  сукин сын,
посмотрел на настоящую колхозную  жизнь.  А  колхоз,  сами  понимаете,
миллионер,  там есть на что посмотреть. Полная чаша - через край прет.
Но я все же намаялся с этим Вострецовым вот так,  - и прораб  черканул
ладонью по горлу.  - Понимаете,  допытывается он у председателя, зачем
нужен колхозу такой  роскошный  клуб,  расписные  потолки,  люстры  из
Латвии  и  все  прочее,  если  дома  во  всем  селе  в  землю глядят -
одноэтажные и без прочих удобств...  А председатель ничего ему  толком
сказать не желает,  потому что, сами знаете, было указание не очень-то
клубами увлекаться, больше нажимать на хозяйственные, бытовые объекты.
Так  что  строит он свой клуб в обход известных установок,  пользуется
своим всесоюзным  авторитетом  и  знает,  что  райком  глаза  закроет,
поскольку колхоз - миллионер и может себе позволить...  Но разве Митье
все это втолкуешь?
     - Ну, а работал он как? В четыре кончал?
     - От зари до зари, - прораб усмехнулся. - Случай там особый с ним
вышел.   Приехали   художники   из   Алма-Аты   клуб   расписывать   и
заинтересовались  нашим  Вострецовым  -  какая,  говорят,  у  человека
удивительная судьба.  Потом открыли они у него чутье по части колера -
ну,  это и без них у нас в жилстрое знали.  Но  в  чем  они,  конечно,
разбираются,  это в художественном таланте. А Митья им рисовать начал,
и оказалось,  есть у него способности.  Ну,  он и расцвел. Художники с
утра  дотемна  вкалывают - торопятся роспись окончить.  И Митья наш по
соседству на колер нажимает и поет: "О Пари, о Пари..."
     Прораб встал,  чтобы  подтащить  топлива  оголодавшему костру,  и
Митья тотчас  присоединился  к  нему.  Обратно  оба  поспешали  бодрой
рысцой.  Митья  швырнул  в  костер  охапку  гнилушек  и с наслаждением
сунулся головой в клубы дыма,  а потом,  растирая кулаками  слезящиеся
глаза,  сказал Валере,  как видно в продолжение начавшегося между ними
спора.
     - Нет,  вы  абсолютно  неправы.  Речь  идет  не о том,  где лучше
работать шофером:  в городе или в колхозе. У вас незаконченное среднее
образование.  Значит,  после  службы  в  армии  вы  могли  поступить в
техникум. Вам известно, что при поступлении в высшие и средние учебные
заведения  демобилизованные  солдаты  пользуются  преимуществами?  Так
почему же вы этим не воспользовались?  Я считаю,  что это было с вашей
стороны неразумно.
     Валера буркнул что-то невнятное. Митья пожал плечами:
     - Мои  братья и я в прошлом году поступили в вечернюю школу.  Нам
разрешили посещать девятый класс.  Через год  мы,  все  трое,  получим
среднее   образование.   Братья   рассчитывают   затем   поступить   в
строительный техникум.  Но я...  - Митья помедлил и потом  произнес  с
величайшей  гордостью:  -  Я  буду  держать  экзамены  в архитектурный
институт!
     Я вспомнила  разговоры,  ходившие среди строителей,  насчет того,
как  здорово  разобрались  Вострецовы  во  всех  советских  законах  и
порядках.  Про образование они,  значит,  тоже поняли - какие есть для
них великолепные возможности - и зевать не стали.  Я  подумала  тогда,
что  неплохо  бы  пригласить  Митью  в  нашу школу к старшеклассникам,
которые ни капельки не дорожили своим правом  на  образование  и  даже
склонны  были  считать его орудием родительского гнета.  Встречу эту я
устроила той же зимой.  Митья пришел в школу и очень толково  объяснил
ребятам,  какая  во Франции хитрая система образования:  по закону как
будто бы любой  может  поступить  и  в  среднее  и  в  высшее  учебное
заведение,  но  на  деле  тому,  кто из рабочей семьи,  это никогда не
удается.  Есть такие экзамены,  на которых  определяют,  кто  способен
учиться дальше,  а кто неспособен. Способными оказываются дети богатых
родителей,  которых специально  готовят  к  таким  экзаменам.  А  сыну
рабочего прямо в лицо говорят,  что он неспособен учиться дальше,  ему
не стесняясь сообщают, что он тупица...
     Тут Митья разволновался и перешел на французский язык:
     - Если бы вы знали,  как это оскорбительно.  Мне сказали,  что  у
меня  нет  данных  ни  для математики,  ни для изучения языков.  А для
занятий искусством,  архитектурой?.. Подумать о таком я и сам не смел,
а  им  и  в  голову  не пришло...  - Митья вдруг заметил,  что говорит
по-французски,  и растерянно спросил собравшихся в зале  ребят:  -  Вы
понимаете? Ву компрене?
     - Компренон!  - загудел зал.  У нас  в  старших  классах  изучали
французский, и Митью после той встречи стали звать на школьные вечера.
Но это было уже зимой,  когда на Алаколе бараньим  салом  застыл  лед,
когда передохли все комары,  когда снегом замело камыши и солончаки, а
от Джунгарских ворот с особой силой стал налетать евгей - лютый ветер,
проникающий сквозь окна тончайшей снежной пудрой.
     А сейчас был еще август,  месяц темных  ночей,  мы  под  огненным
парусом  плыли  в  самую  глубину  августовской ночи,  и за бортом был
Алаколь.
     Есть в  Семиречье  места  куда  красивее  и добрее к людям.  Есть
застеленные цветным разнотравьем альпийские  луга;  есть  склоны  гор,
заросшие дикими яблонями и урюком;  есть озера с зеленой густой водой,
в которой отражается зубчатый еловый лес; есть белые горные водопады и
веселые речки,  скачущие вниз по камням. Но особенно хорош в Семиречье
ничем не украшенный степной простор,  в котором день-деньской купаются
птицы.   Человек  тоже  может  ополоснуться  степным  ветром,  всласть
поплескаться в нем - никакая лесная прогулка не даст радости и чистоты
столько,  сколько может дать степь Семиречья - вся в петушиных гребнях
чия, в сусличьих норах, в бегучих крышах черепашьих домиков, в плоских
озерках, разбросанных здесь, как станции птичьих перелетов.
     А самое большое из степных озер - Алаколь,  потому что Балхаш уже
не озеро, Балхаш - степное море.
     К утру на воду лег клочковатый туман,  а на берегу - и  трава,  и
железо  -  все  было в крупной,  холодящей воздух росе.  Пахло мокрыми
головешками, как на пожарище.
     Все еще спали - только прораб брился, примостясь на зыбкой кочке.
Он полоскал в озере источенное лезвие бритвы,  и  озеро  же  было  ему
зеркалом,  в  которое  он гляделся,  вытянув шею.  В действиях прораба
видна  была  и  сноровка  -  солдатская,  фронтовая   -   и   какая-то
ребячливость:  пятидесятилетний  грузный  человек забавлялся,  ловчась
поместить свой лик в центр кругов,  расходящихся по  воде  от  капель,
падавших с бритвы.
     Я вспомнила,  как у костра прораб разговорился о войне, обижаясь,
что москвичи считают,  будто в сорок первом их защитили сибиряки, хотя
вся Панфиловская дивизия была из  семиреков,  степных,  здешних  -  со
станиц и аулов.  Выяснилось, что отец Валеры тоже был в Панфиловской и
погиб в сорок первом,  там, под Москвой. Валера сказал, что, возможно,
и его отец был среди тех, которые отбивались от танков, но в списки на
награду попали только двадцать восемь,  а остальных не опознали  и  не
записали.  С  Валерой  все  согласились,  потому  что  слух  насчет не
попавших в список ходит по Семиречью давно, еще с войны.
     Ночью, когда разбредались спать,  Валера позвал с собой Митью.  И
вот сейчас  в  кузове  Валериного  грузовика  поднялся  во  весь  рост
укутанный в брезент Митья,  сонно оглянулся по сторонам,  выпутался из
брезента, спрыгнул на землю и поеживаясь побрел к озеру.
     - Вода холодная? - учтиво спросил Митья прораба.
     Тот прорычал в ответ что-то  невнятное.  Митья  поболтал  в  воде
кончиками  пальцев,  осторожно подчерпнул полгорсти,  освежил помятое,
искусанное комарами лицо и утерся платком.
     Из кабины   грузовика   вылез   скрюченный   Валера,   с  хрустом
распрямился,  но умываться,  даже так условно,  как  Митья,  не  стал.
Ограничился  тем,  что  подмел пучком сухого камыша кузов и кабину,  а
потом ополоснул в озере пыльные сапоги.
     Тем временем  прораб  кончил  бриться,  вытер  и спрятал в футляр
бритву,  снял ватник,  клетчатую рубашку и начал хватать пригоршнями и
кидать на себя озерную, с дымком, воду, накидался докрасна и побежал к
машине за полотенцем.  А Валера  завертелся  на  месте  от  искреннего
восхищения.
     Теперь уже никто не спал.  Все - умытые и неумытые - слонялись по
берегу,  по  черным  палам,  по глубоким узорчатым бороздам,  пробитым
автомобилями.  Настроение у всех было кислое.  Одно дело подняться  на
зорьке  перед  охотой  или  перед  рыбалкой,  тогда и бока не болят от
земной тверди,  и роса в радость,  и  мытье  со  скользкого  берега  в
ледяной дымящейся воде - сплошное удовольствие.  И совсем другое дело,
если ждет тебя не охота и не рыбалка,  а тоскливое сидение с тягостной
неопределенностью сроков и горестными раздумьями о свинском неуважении
к  тебе  и  в  твоем  лице  ко  всему  человечеству.  В   такие   утра
припоминаются   все   обиды,  когда-либо  причиненные  тебе  житейским
неустройством, и все разумные удобства, которыми обладают другие люди,
живущие  лучше  и  правильнее,  знающие цену времени,  копейке и всему
прочему, что у нас нипочем.
     - Какую  ужасную  ночь  мы  пережили,  -  выразил  мне Митья свое
искреннее и глубокое сочувствие.  С его привычкой постоянно сравнивать
он,  возможно,  размышлял,  что во Франс никто не заночует вот так, за
здорово живешь,  на комарином берегу, потому что и паромщики, если они
там есть,  не бросают своего поста - иначе их уволят,  и сами граждане
не ломят наобум  за  десятки  километров  без  твердой  гарантии,  что
переправа в полном порядке.
     Впрочем, может быть, Митья размышлял и не совсем так. И сравнивал
не  две  разные  страны,  а  разные облики одной из них:  наверное,  в
рассказах Ивана Вострецова родная земля была не  совсем  такой,  какой
увиделась  воочию  его  сыновьям.  Портрет  любимого существа написать
всегда трудно:  чем точнее  описание,  тем,  значит,  равнодушнее  был
взгляд.  Иван  Вострецов  не был равнодушен,  а значит,  и не мог быть
точным.  Но не только ради собственного  успокоения  стремился  он  на
родину,  наверное,  он  чувствовал,  что,  пока  есть  еще силы,  надо
показать сыновьям дорогу к дому. И мадам Аннет сумела его понять, хотя
- так уж сложилась их судьба - для нее это была дорога от дома.
     ...Туман с озера медленно утекал в вышину,  и  в  протоке  начали
играть  и  шлепать по воде алакольские сазаны,  грузные,  как осиновые
поленья.
     И тут,  бесшумно  проникнув  сквозь  вымахнувшие  из  вязкой топи
живучие ржавые стебли камыша,  вышла на берег белая птица.  Она прошла
мимо  нас  -  тонконогая,  легкая,  с  царственно вознесенной головой,
нежная, гордая, прекрасная, в снежно-белых сверкающих одеждах, прошла,
как мимолетное виденье,  как гений чистой красоты... Птица не заметила
людей,  ей незачем было остерегаться и оглядываться  -  ее  как  будто
оберегала от всех напастей,  от злого взгляда,  от горячего свинца вот
эта чистая красота. И еще оберегало ее то удивительное и чудесное, что
она,  такая  хрупкая,  прилетает  сюда  издалека,  из заморских жарких
сказочных  стран,  чтобы  в  алакольских  топях  вывести   птенцов   -
продолжение  рода  белых  цапель,  для  которого  во  веки веков будет
родиной не райский остров,  а расплесканный по  камышам  и  солончакам
Алаколь.
     - Хороша!  - уважительно сказал прораб,  когда камыш сомкнулся за
белой птицей.  В голосе его прозвучала, кроме восхищения красотой, еще
и радость, что сам он предстал перед этой красотой в надлежащем виде -
побритый и подтянутый.
     А ружье стояло,  прислоненное к дверце нашего "Москвича",  и всем
было  как-то  неловко  на  него  смотреть.  И  сдается  мне,  что всем
показалось в ту минуту, будто и не было вовсе тяжкой комариной ночи, и
не  было  кочек  под ребрами,  и рези в продымленных глазах,  и мелкой
обидной злости.  Было утро,  обещавшее,  судя по туману,  ясный  день.
Семиреченский  августовский  день и не мог быть не ясным,  лучшая пора
здесь август и сентябрь.

     Белая птица принесла нам удачу. Непривычно рано притопал на берег
старик  паромщик,  взошел  на свой капитанский мостик и отважно отплыл
навстречу нашим попрекам,  уповая на людскую отходчивость, а отчасти и
на лень - ну,  кому охота будет,  переправившись через Алаколь, делать
крюк и заезжать в Рыбачье, чтобы пожаловаться на перевозчика.
     Тяжелый, обшитый  железом  паром  с  ходу  саданул по причалу,  и
старик привычно покрикивал на нас, чтобы заводили паром впритык.
     - Чует  старый  черт,  что  мы  тут  всю  ночь  провеселились,  -
убежденно сказал Валера, цепляя трос на деревянный измочаленный кол.
     Прежде чем пустить машины на паром, старик достал из потрепанного
дамского ридикюля, висевшего у него на боку, бумажный бублик и отмотал
ленту   билетов,  похожих  на  трамвайные.  Я  глянула  на  Митью.  Он
рассматривал свой билет, как диковину, как свидетельство пребывания на
Алаколе каких-нибудь яйцеголовых марсиан.  Всего,  чего угодно,  можно
было ожидать после ночи  у  костра,  после  сказочного  явления  белой
прекрасной птицы, но только не этого пронумерованного квиточка ценой в
1 руб.
     - Давай отчаливай,  - торопил Валера.  - Ложись на курс,  капитан
поперечного плавания!
     - Вот  пущу  тебя повдоль!  - лениво пригрозил старик и добавил с
ехидцей:  - Слышь,  в клубе вчера танцы были... Под радиолу. Солдаты к
нашим девчатам приезжали... Шефы!
     Валера только сплюнул в ответ.
     Поперечного плавания было минут пять,  не больше.  После стольких
часов ожидания это было даже не обидно,  а как-то  нелепо  и  странно.
Получалось, что старик паромщик был властен перевозить людей из одного
понятия о времени и скорости совсем в иное, был властен показать, что,
сколько ни спеши, не обгонишь своих лет и не укоротишь своей дороги. Я
заметила,  что старик слезящимися,  выцветшими глазами все же  углядел
необычного   пассажира   -  Митью  Вострецова  и  начал  осторожненько
подкатываться к нему:
     - Вы из каких будете?
     - Семиреченский казак!  - не без гордости ответил Митья, и старик
мелко захихикал:
     - Видал брехунов,  но таких не приходилось.  Сам брехун,  но меру
знаю.
     - А он,  если хочешь знать,  тебе, старому брехуну, чистую правду
сказал,  -  вступился  Валера  и  потянул  Митью  от старика.  - Да не
заводись ты с ним...
     - О нет!  - с пафосом произнес Митья. - Я ему сейчас все объясню.
- Он отступил  от  старика,  заложил  руку  за  борт  ватника.  -  Вот
слушай... - И Митья хрипловатым тенором запел:
                    Рано утром весной
                    На редут крепостной
                    Раз поднялся пушкарь поседелый
                    Брякнул сабли кольцом,
                    Дернул сивым усом...
     - "И   раздул  свой  фитиль  догорелый",  -  дребезжащим  голосом
подхватил старик паромщик.
     Никто из  нас  не  знал слов этой очень,  видно,  старой казачьей
песни,  сбереженной Иваном Вострецовым как  нетленная  частица  родной
земли,  а они,  Митья и паромщик, истово допели ее до конца, стоя друг
против друга и в лад качая головами.
     - Ах, ты... - изумлялся прораб.
     Валера уже причалил паром,  одна  за  другой  съехали  машины,  а
старик все не отпускал Митью.
     - Значит,  из Вострецовых,  -  напрягал  он  свою  поизносившуюся
память. - А слух был, что кончились Вострецовы. Вот и верь слуху...
     - Ты бы,  парень, вывел нас из камышей, - сказал прораб Валере. -
Как  бы  не  завязла  эта  блоха  в  солонцах,  -  кивнул он на нашего
"Москвича".
     - Дело, - согласился Валера.
     - Тогда ты первым поезжай,  - распорядился  прораб,  -  за  тобой
пойдет блоха, а мы ее прикроем с тыла...
     Так мы и поехали.  А дороги,  прокатанные у  Алаколя,  похожи  на
лабиринт - из тех,  что печатаются на последних страницах журналов для
любителей головоломок.  Но любители бродят по лабиринту и  залезают  в
тупики  легким  кончиком  карандаша,  а тут едешь-едешь по следу шин и
вдруг оказываешься в  тупике...  Выезжаешь  из  него,  проклиная  того
олуха,  по следу которого ехал,  но сам ты, между прочим, тоже кому-то
подсунул свеженькие отпечатки своих шин,  кого-то заманил на  неверную
дорогу...
     Если бы не Валера,  не проскочить бы нам так быстро эти несколько
десятков  километров.  Мы  гнались  исправно  за  пыльным  хвостом его
грузовика,  а у топких мест он поджидал,  пока наш "Москвич" выберется
из  соленой  жижи,  и  газик  к этому времени нагонял нас и насмешливо
гудел: "Не робей, блоха!"
     Камыши кончились,  открылась  степь,  как  всегда  поражая  своей
открытостью,  широтой,  простором...  Осенний  воздух   был   чист   и
прозрачен,  поэтому  еще  издалека  мы  увидели  пересекающую наш путь
ровную  насыпь  железной  дороги,  и  домик  у  переезда,  и  открытый
полосатый шлагбаум. Все это было видно так далеко, что мы еще довольно
долго добирались до переезда, огибая болотца, заросшие голубой осокой,
и  заросли каких-то кустарников,  но за все это время ни один поезд не
простучал по насыпи. А когда мы миновали шлагбаум и въехали на насыпь,
то увидели, что рельсы будто кто покрасил в ярчайшую оранжевую краску,
и между рельсами, между новенькими шпалами пробивается молодая травка.
     Валера, поджидавший по ту сторону насыпи, хлопнул дверцей кабины,
подошел к нам.
     - Гляди,  ржавчина взялась, - он провел рукой по рельсу и показал
вымазанную ржавой пыльцой ладонь.  -  А  строили,  торопились.  Ребята
вкалывали  -  будь  здоров!  Комсомольская стройка...  В любую погоду,
евгей не евгей.  Рассказывали,  будто их главному инженеру приходилось
на Турксибе лопатой да носилками землю ворочать, а тут машин было... Я
видел одну: едет и под себя рельсы подкладывает; хлоп - и дальше, хлоп
- и дальше...
     Газик нагнал нас,  его пассажиры тоже  поднялись  на  заброшенный
переезд.
     - Что это? - изумленно воскликнул Митья.
     - Называется Дорога дружбы! - с ухмылкой взялся объяснять Валера.
     - Ты, парень, не ту выбрал тему! - одернул его прораб.
     Ржавые рельсы стремились вдаль,  где-то сходясь в одну точку, как
и положено параллельным линиям.  И чем  дальше,  тем,  казалось,  гуще
зеленела  меж рельсами трава.  Траве не расти - страшное заклятье,  но
если травой зарастает дорога - горько и тяжко на такое глядеть.
     Это была та самая дорога,  что начиналась от Турксиба, от станции
Актогай,  и шла на восток, к границе, к Джунгарским воротам, а там, за
станцией, названной Дружба, обрывался в никуда стальной путь. И оттого
представлялось,  что дорога  эта  -  как  рука  работящая,  протянутая
вперед,  готовая  встретить  рукопожатие  и  вдруг  ощутившая холодную
пустоту.
     Строили дорогу  молодые  парни  и  девчата,  Митьино  поколение и
Валерино,  семиреки  и  приезжие.  Когда  они  тут  шли   на   работу,
пронизываемые евгеем насквозь, где-то за кордоном, на той стороне, уже
предвидели и даже точно высчитывали, когда именно и как произойдет все
неминуемое,  после  чего  останется  без рукопожатия работящая ладонь,
протянутая над здешней степью.  Уже где-то счастливо переглядывались и
хихикали,  а  парни  и  девчата все еще не знали - торопились строить,
принимали обязательства досрочно пропустить по  Дороге  дружбы  первый
поезд,  и  он  прошел,  простучал,  пронес  через степной простор алые
полотнища с лозунгами на двух языках.  И тот, кто вел его, тоже еще не
знал,  как не знала и комиссия,  которая принимала дорогу,  придирчиво
записывая все недоделки и настаивая на  немедленном  их  устранении...
Ну,  а если бы знали?  Бросили бы все и разошлись?  Нет - все равно бы
строили, не могли не строить...
     Ветер налетал  порывами,  хватал за полы - еще не евгей,  а куцый
тутошний ветерок.  Он пошвыривал мелкий щебень,  тоненько звеневший  о
рельсы,   и   казалось,  стальному  пути  до  смертной  тоски  надоело
пустопорожнее позвякивание,  и тоскует он по грому и  грохоту  тяжелых
составов.
     Прораб, загородившись спиной от ветра, закурил из горсти:
     - Любой инструмент в работе изнашивается,  но оставь его без дела
- вовсе пропадет.  Или,  скажем,  дом... Люди в нем живут, амортизацию
производят - ступени топчут,  стены ковыряют, перила расшатывают... Но
оставь дом без жильцов  -  еще  быстрее  порушится,  запаршивеет,  как
сирота, зарастет черт знает чем... Так и дорога... Ей работа нужна!
     Прорабу, конечно,  особенно обидно было  видеть  эту  ржавчину  и
запустение:  столько построил на своем веку - и с излишествами,  и без
излишеств - и всегда спешил уложиться в сроки,  бывал бит за опоздание
и награжден за перевыполнение,  словом,  всякое бывало - и неудачи,  и
разочарования,  и перестройка на  ходу.  Зряшную  работу  тоже  делать
приходилось,   очки  втирать...  Как  говорится,  не  святой,  рядовой
грешник,  земной человек,  из тех, что хоть и кажутся толстокожими, но
очень  тонко  воспринимают  и  радости  родной земли,  и ее скрытую от
чужого глаза боль.
     - Такая  вот  история,  -  хмуро  сказал прораб,  и Митья грустно
покрутил головой, видно поняв историческое определение.
     До шоссе  было  недалеко,  асфальт  синел  и  струился - особенно
вдали,  и казалось,  вот-вот кончится под  колесами  твердь  и  дальше
придется плыть, поставив паруса, благо ветер дует попутный.
     Мы ехали  на  запад,  Джунгарские  ворота  остались  за   спиной,
навстречу пролетел грузовик с парнями в зеленых фуражках,  по открытым
ртам было видно - поют во всю глотку,  и  ветер  урвал  на  нашу  долю
строчку бессмертной "Катюши".
     Слева, в зелени садов,  охраняемое острыми  пиками  пирамидальных
тополей,  показалось село Уч-Арал. Валера высунулся из кабины, помахал
на прощанье,  свернул на укатаиную  проселочную  дорогу  и  запылил  к
родному своему селу. Сейчас Валера подкатит к правлению, отчитается за
поездку и двинет домой - наверстать недоспанное,  чтобы  к  вечеру,  к
танцам в клубе,  быть при всей своей красе.  Славный, неглупый парень,
который не все у  государства  взял,  что  ему  полагалось  по  праву.
Научился  шоферить  -  и хватит,  большего ему как будто и не надо.  А
может, и наоборот - очень многое Валере нужно: степь нужна, чтоб омыть
в ней душу,  село родное нужно, где сделают первые шаги его дети, даже
комариный Алаколь нужен,  чтобы крепче любились  добрые  места,  каких
немало в Семиречье... Нужно, чтобы прилетала каждую весну из заморских
жарких стран чудотворная белая птица, чтобы трава поднималась по пояс,
чтобы было кому матери глаза закрыть, когда придет ее час.
     За Уч-Аралом, прощально протрубив, начал уходить вперед газик.
     А солнце уже стояло в зените, по-августовски чуточку уставшее, но
еще жаркое,  все тени на земле растаяли, и в самых глубоких ущельях на
дне  заискрилась,  засверкала  бегущая  с  гор  вода,  и  все семь рек
ощутили, как прибывает в них сила.
     Мы ехали   на   запад,   обгоняя   вереницу   невысоких   отрогов
Джунгарского Алатау.  И за зеркальцем на переднем  стекле  развевалась
лента билетов, похожих на трамвайные, - алакольский сувенир: где-то за
Андреевкой ленту сдует в окно,  и никто этого не  заметит,  а  жаль  -
когда еще удастся снова там побывать...

                               Хлопоты

     В обед,  с  половины  второго,  у поселкового магазина собирается
народ:  старухи с кошелками,  ребятишки с зажатыми в  кулак  деньгами,
двое-трое помятых мужчин с неясными намерениями...
     Сегодня среди поджидающих заметно выделяется молодая  франтиха  с
детской   коляской.   Пуховая   розовая  кофта,  плиссированная  юбка,
лакированные туфли на толстом  каблуке.  Так  парадно  снаряжаться  за
какой-нибудь  мелочью  в  магазин  ни одна приезжая не станет - только
своя,  поселковая,  бегавшая сюда растрепанной  девчонкой.  Теперь  ей
охота  и  себя во всем блеске показать,  и сына в богатой коляске,  но
показывать практически некому.  Мужчины, присевшие на траве поодаль от
магазина,  не на то нацелились,  чтобы заметить парадный выход молодой
матери.  А старухи,  те давно приметили и кофту, и туфли, и младенца в
коляске,  но из вредности виду не подают.  Ждут,  чтобы она сама к ним
подкатила со своей коляской.
     Старух целая компания.  Верховодит подругами бабка Парамонова, не
забывающая,  как была на фабрике видной общественницей.  Когда-то  меж
подругами   замечалась,   наверное,   разница   в  годах,  теперь  они
сравнялись,  зовут  друг  друга  по-молодому:  "Ну,   девки,   пошли!"
Какая-нибудь из "девок",  та,  что живет на дальнем краю,  выбралась в
магазин еще спозаранку и плелась  полегоньку  от  крыльца  к  крыльцу,
собирала  по  пути  подружек  - одна спохватывалась,  что надо бы соли
пачку взять,  у  другой  пшено  кончилось...  Со  старухами  увязались
малолетние внуки, они держатся близ бабушкиных юбок и - кто кротостью,
кто нытьем - примеряются развязать потертые старушечьи кошельки.
     Ребята постарше набили пылью коробку из-под ботинок,  подобранную
за магазином,  и развлекаются, бросаясь коробкой, как гранатой. Каждый
взрыв  обволакивает  все  окрест  клубами  пыли,  но  взрослые пока не
возмущаются.  У мужчин свой важный разговор,  у старух свой. К молодой
матери  пристраивается  составить  компанию  заполошная тетка в мокром
фартуке,  выскочившая из ближнего дома:  мыло у нее кончилось в разгар
стирки.  Но,  может,  вовсе и не из-за мыла заспешила она сюда, бросив
корыто с бельем. Может, из-за волнующего сообщения, которым ей пока не
с кем поделиться, кроме молодой франтихи.
     - Валентине Кротовой вчера благодарность объявляли.  В классе  на
родительском собрании.  Сама слышала. Володька-то Кротов с моим Мишкой
учится.  Учительница встала и говорит:  "Позвольте от имени коллектива
учителей  и  от вашего имени,  от родительской общественности выразить
сердечную   благодарность   Валентине   Ивановне   Кротовой   за    ее
самоотверженную  заботу  о  Володе,  Саше и Леше.  Все,  говорит,  вы,
товарищи,  знаете,  -   тут   тетка   возвела   глаза,   передразнивая
прочувствованный голос учительницы,  - все вы знаете,  в каком тяжелом
положении у нас оказались мальчики Кротовы,  когда умерла их  мать.  А
теперь школа за детей Кротовых спокойна..."
     - Так и сказала? - живо интересуется молодая.
     - Слово  в  слово!  -  Тетка  клятвенно  стучит  в грудь кулаком,
распаренным стиркой.  - С места не сойти,  если вру! - В ее горячности
слышна  тайная  зависть к похвале и к сердечной благодарности учителей
Валентине   Кротовой.   Нестерпимая   пытка   для   матерей   школьные
родительские  собрания,  где одних детей перед всеми хвалят,  а других
перед всеми корят и бранят.
     - Да уж...  Заторопились благодарить!  - обижается вдруг молодая,
будто  и  ее  младенца,  пускающего  пузыри,  уже  обделили   школьной
похвалой.
     - Учителя!  Они видят!  - острым клинышком встревает  в  разговор
бабка  Парамонова.  Следом  подхватываются и все старухи,  как дружное
пионерское звено.  На  своем  рабочем  веку  они  повидали  достаточно
критики-самокритики,  набрались общественного опыта,  и с ними нелегко
сладить.  Если стариков-пенсионеров за их настырность зовут в  поселке
народными мстителями, то о бабках, бывших ткачихах, и говорить нечего:
орлицы.
     - Учителя  видят!  И мы не слепые.  Кого хочешь спроси - Володьку
Кротова теперь не узнать.  Весь в лишаях прежде ходил.  А Лешка ихний?
Чуть  в  смоле  не потонул.  Спасибо,  добрые люди увидели - вытащили!
Сашке третий год шел,  а он говорить не научился.  Посмотришь, бывало,
на  Степановых  сыновей,  и сердце болит...  Пальтишки оборванные,  из
сапог пальцы торчат...  А теперь на них погляди! Есть за что Валентину
хвалить на собрании. Отмыла, одела, обула...
     - "Отмыла,  одела,  обула"... - усмехнулась молодая. - А все ж не
родная мать!
     - Родная или не родная,  - вцепилась в нее бабка Парамонова,  - а
по ребенку видно. Лежит вон твой родной! А ты не видишь, что он у тебя
кряхтит, ужом изворачивается. Полные пеленки наложил, задница горит, а
мать родная понятия не имеет...
     Молодая ойкнула,    заметалась    над    коляской,    затрудняясь
подступиться к делу не так уж и трудному, но неловкому при ее наряде и
устройстве коляски - низкой и глубокой.
     Тетка в   мокром   фартуке   не   торопится   ей  помочь.  Бочком
отодвигается в сторону.
     - За  своими  надо  смотреть!  -  берутся  старухи  и  за нее.  -
Пораспустили детей-то...
     Тут, очень  подходяще  к разговору,  перед бабками бухается оземь
картонная мальчишечья граната, обдает всех пылью с ног до головы.
     - Да что вы делаете, бессовестные! - отплевываются старухи, топча
коробку.
     Мальчишки пересмеиваются.    Бабка   Парамонова   цепким   глазом
выуживает из мальчишечьей компании ладного,  крепкого парнишку в новых
резиновых сапогах с подвернутыми для красоты голенищами.
     - Ты, что ли, Кротов? Степана сын? Владимир? А?
     - Ну, я! - неохотно отзывается парнишка.
     - Пойди-ка сюда поближе... - Бабка манит его крючковатым пальцем.
Тетка   в   фартуке   подается  вперед,  чтобы  не  пропустить  самого
любопытного.
     - Сапоги-то у тебя новые!  - укоряет бабка Володьку Кротова.  - И
пиджак,  вижу,  на тебе хороший.  Шевиотовый.  Из отцовского перешили?
Дорогой пиджак,  а ты не бережешь...  Мараешь... Кепку сними, почисти.
Видишь - запылилась. Где брали-то кепку? В городе?
     - Ну! - кивает Володька
     - С отцом ездили?
     - Не.
     - С Валентиной?
     - Ну, - еле слышен Володькин ответ.
     - И сапоги там брали?
     - Не...  Сапоги не там. - Володька примолк, и бабка раскрыла рот,
чтобы дальше со значением расспросить, где же и с кем покупались такие
замечательные сапоги, как вдруг одна из ее подружек спохватывается:
     - Да ты чей?
     - Кротов.
     - Степана сын?
     - Ну!
     - А где ж братья твои - Сашка с Лешкой?..
     - Где  им  быть!  Дома...  -  Володька насупился,  разгребает сор
носком блестящего сапога.
     - Раз  вот  так поскребешь...  Другой...  - высказалась тетка.  -
Глядишь, и дыра. И выбрасывай, новые покупай... А ты в доме не один...
Трое ртов.
     - Володька!  - деловито окликнули мальчишки. - Айда с нами! - Они
понимают, что сам он от старух не вывернется.
     - Мишка!  И ты здесь!  - Тетка углядела  среди  ребят  своего  не
хваленного в школе сына. - А ну домой! И чтоб сей же час за уроки!
     Мальчишки захихикали,  а  Мишка  повернулся  и  уныло  побрел  от
магазина.
     - Володька! Пошли! - настойчиво покрикивают ребята.
     - Подождите!  - грозит им бабка Парамонова.  - Не видите, что ли,
дружок ваш со старшими беседует.  У вас свое,  а у него  свое.  У  вас
баловство  одно на уме,  а Володя мальчик серьезный,  уважительный.  В
школе вчера хвалили.  -  Володька  Кротов  стоял  перед  бабками,  как
стрелец  на  лобном месте.  - Ты на них не оглядывайся.  Пускай они на
тебя поглядят да с тебя поучатся хорошему поведению.
     Публики прибавилось.  Подобрались к крыльцу мужчины,  чтобы войти
первыми,  как  только  откроется  дверь.  Молодая  мать,   перепеленав
младенца,  жалостливо  уставилась  на Володьку,  покрепче притиснула к
себе своего сына,  будто Володькина сиротская  судьба,  как  корь  или
скарлатина, грозила в любой миг перекинуться на кого другого.
     Пригорюнилась и тетка в просохшем фартуке.
     - Грех  худо  говорить  про покойницу,  - загудела она молодой на
ухо,  - но уж коли правду хочешь знать,  Шура-то Кротова не хозяйка...
Нет,  не хозяйка она была...  Кинет ведра на полдороге и пойдет языком
чесать,  а в доме не мыто, не метено... У других, поглядишь, заработок
маленький  да бережь большая.  А Степан,  сколько ни получи,  все не в
прок... Намаялся он с ней... Померла-то она знаешь от чего?
     Еще кто-то подошел к магазину:
     - Что за шум, а драки нет? Володька, ты чего, стервец, натворил?
     - Да не ругает его никто. Хвалят. Соображать надо.
     ...Тем временем на другом краю фабричного  поселка,  у  Кротовых,
новая хозяйка,  вернувшись с ночной смены,  управлялась с уборкой,  со
стряпней - вся красная от кухонного жара,  охваченная  воодушевлением,
без  которого  не  переворочаешь  день  за  днем  бесконечную домашнюю
работу.  За этой работой  женщины  или  попусту  растрачивают  годы  и
здоровье,  или  только  им  известными  способами  накапливают дорогие
запасы души.
     У Валентины попусту утекла жизнь от двадцати до тридцати лет - до
того,  как ей шепнули,  что овдовевший Кротов рад бы на ней  жениться.
Своих  детей  у  нее  не  было  и - по окончательному слову врачихи из
фабричной поликлиники - быть не могло.  За это Валентину бросил  много
лет  назад  ее  первый  муж,  завербовавшийся  от  стыда  подальше  на
сибирскую стройку.  И за это же - она  понимала  -  посватался  к  ней
овдовевший Степан. Другая бы побоялась пойти за вдовца с тремя детьми,
мальчиками, а Валентине как счастье в руки упало.
     С покойной Шурой у Валентины ни смолоду,  ни позже никакой дружбы
не было,  только "здравствуй" и "до свидания". Шура умерла оттого, что
не  хотела  родить  четвертого,  а  в больничном аборте ей отказали по
болезни сердца,  и она пыталась управиться сама,  каким-то  изуверским
тайным  способом.  После  этого  Шура прожила недолго,  всего с неделю
пролежала в больнице,  а дом Кротовых - как сразу поняла  Валентина  в
первый  свой  приход  -  был  без  пригляда давнехонько,  при здоровой
хозяйке.  Шуру и в цехе часто  критиковали,  что  не  любит  за  собой
убирать,  но  она  не  обижалась  на  критику,  она сама на себя могла
наговорить больше, чем чужие языки, - душа у нее была нараспашку.
     Прежние Шурины подружки,  забегая к Кротовым проведать ребятишек,
успели по мелочи пересказать Валентине все  прежние  здешние  порядки.
Кто  раньше  бывал  в  этом доме,  тот его теперь,  при Валентине,  не
узнавал.  Пол отмыт досветла,  стекла сияют,  занавески белы как снег,
печка после каждой топки подмазана... А Валентина присядет на минутку,
оглядит свое хозяйство и  тут  же  отыщет,  что  еще  можно  отмыть  и
отчистить, что перешить от старшего к младшему.
     И сейчас она с великим удовольствием зовет за стол Лешку и Сашку,
кладет  перед  обоими  по  пирожку с противня,  только что вынутого из
печи.  Мальчишки молчаливые,  диковатые,  не приучены  вести  себя  за
столом.  Цапают  по  пирожку,  кусают  жадно,  а  внутри повидло,  как
расплавленная смола. Не рассчитала Валентина, что долго держится жар в
сладкой  начинке.  Но  мальчишки  не  хнычут  и  свирепо дуют вовнутрь
надкусанных пирожков.
     На крыльце знакомый топот.  Бежит домой старший, Володька. Сердце
Валентины замирает от нехорошего предчувствия.  Володька  врывается  в
дом  как  бешеный.  Пинает  кастрюльку с остывающим на полу поросячьим
пойлом.  С маху скидывает новые сапоги - и об  стену,  как  гранатами:
раз! раз! Пиджак с плеч - на тебе!
     - Мамку срамишь?  - орет Володька  сквозь  слезы.  -  Думаешь,  я
маленький,  не пойму? Ишь какая хитрая! - Володька тычется по комнате,
вытряхивает на пол золу,  расплескивает  воду,  топчет  черную  грязь,
обрывает оконные занавески.
     Его буйство передается Лешке с Сашкой.  Они орут дикими голосами,
молотят  по столу кулаками и ложками,  мажут с пальцев на стену липкое
повидло.
     Валентина забивается в угол.
     - Господи!  - беззвучно шепчут белые губы.  - За что же они  так?
Что я им плохого сделала? Хоть бы окна не побили... хоть бы зеркало не
задели...  - Ей хочется  крикнуть:  осторожнее,  деточки,  не  побейте
ничего, не поломайте, а я уж все приберу, вымою...
     Но голос не слушается,  а Володька как ворвался  шальной,  так  и
вылетел прочь из дома,  только грохнули за порогом торопливо натянутые
старые ботинки и  метнулся  в  дверях  накинутый  на  плечи  отцовский
ватник.  Младшие  сразу  стихли,  съежились,  смотрят  зверовато - что
теперь с ними мачеха сделает?
     Валентина спешит   отскрести   со   стенки   повидло,   замывает,
забеливает печной забелкой, собирает и замачивает в корыте истоптанные
занавески,  горячей водой моет пол...  Нет,  ничего не побил Володька,
ничего не поломал,  не порвал.  Не чужое для него здесь и не барчонком
мальчишка  растет,  чтобы  бить  да  ломать.  Знает,  каким трудом все
достается.
     Валентина торопится  успеть,  пока  не пришел Степан,  и бисерины
блестят на лбу,  на верхней  пухлой  губе.  Моет  и  ставит  у  порога
Володькины новые сапоги, на плечиках вешает в шкаф его пиджак.
     Все в порядке, все чисто, все спокойно.






                            Знакомое лицо



     Володя мог беспрепятственно ходить по городу,  стоять в  очередях
наравне  с  домохозяйками,  прогуливаться  по  пятачку,  посиживать на
скамейке в городском саду.  Его  не  преследовала  восторженная  толпа
поклонников,  ему не досаждали расспросами:  "Как вам удалось раскрыть
преступление века?" Город ничего не  знал.  Ни-че-го...  Володя  свято
исполнил обещание, данное вдове художника.
     Любой детектив имеет право в финале закурить  трубку  и  поведать
потрясенным  слушателям,  как  ему  удалось  распутать  хитросплетения
преступника. А Володя? Он блестяще - да, блестяще, к чему скромничать!
- провел первое в жизни расследование,  и что же?  В финале на шоссе у
въезда в  Путятин  ему  пришлось  уговаривать  Н.П.  Фомина:  "Картина
нашлась, и ладно. Что тебе еще нужно?" Фома внял мольбам и сказал, что
не будет возбуждать дела.  В конце концов,  следователь тут ничего  не
терял.  Это Володе досталось гордо нести свою безвестность. Рыжий Саша
по-родственному не задавал лишних вопросов.  Он взял у Володи картину,
принес в музей и стал просить у Ольги Порфирьевны прощения за то,  что
снял картину со стены без спросу.  "Но ведь всего  лишь  на  денек!  -
заикался  красный от стыда,  совершенно не умеющий врать Саша.  - Я не
думал,  что в музее перепугаются". Ольга Порфирьевна удовольствовалась
на радостях такой грубейшей версией.
     Проводив Таньку и Сашу в Москву,  Володя засел  за  монографию  о
Пушкове.  Вот в чем его призвание.  "Я исследователь,  литератор, а не
какой-то детектив..." Но работа шла из рук вон скверно.  Когда  Танька
была  рядом,  она то и дело приставала с глупейшими вопросами.  Володя
возмущался,  вскакивал из-за стола, принимался воспитывать сестрицу, а
тем временем мысль - важнейшая, может быть, даже гениальная! - напрочь
вылетела из головы.  Однако при Таньке,  несмотря на все  помехи,  его
посещало   творческое   вдохновение.   А   теперь...   "Увы,   излишне
благоприятные бытовые условия не на пользу творчеству, - уныло говорил
себе Володя.  - Человеку необходимы тернии и преграды. Преодолевая их,
обретаешь необыкновенный прилив энергии".
     Танька в Строгановку не поступила. Она даже не осмелилась отнести
туда  свои  работы.  По  совету   рыжего   Саши   Танька   подала   на
художественный   факультет  текстильного  института.  Володе  принесли
телеграмму: "Принята на ура воск". Володя вздохнул с облегчением. Даже
если не "на ура",  Таньке теперь не угрожает судьба вольной художницы.
После института получит назначение на какую-нибудь  фабрику,  а  то  и
вернется в Путятин...
     В одно  прекрасное  утро  Володя  изорвал  в   клочки   неудачную
страницу.  Надо  на  время  прервать работу над монографией,  заняться
чем-нибудь другим.  Он поднялся в кабинет Ольги Порфирьевны и с порога
заявил, что намерен составить научно обоснованный маршрут экскурсии по
монастырю.
     - Там  семнадцатый  век!  Там  вся  история  возвышения и падения
патриарха Никона!  - Володя энергично рубил воздух правой рукой. - Мне
стыдно,  что я не занялся монастырем еще год...  нет,  два года назад!
Ведь все материалы по истории Путятинской обители...  - Володя подошел
к  одному  из  книжных шкафов,  распахнул дверцу,  - вот они,  на этих
полках! Кубрина весьма интересовал патриарх Никон...
     В понедельник,  нерабочий  для  музея  день,  Володя решил с утра
пораньше приступить к осмотру  монастыря.  У  самого  Володиного  дома
начиналась тропинка, петляющая вверх по холму к пролому в монастырской
стене.  Мальчишкой Володя взлетал по тропинке в  один  дух.  Посадские
ребята облюбовали монастырское подворье для игры в двенадцать палочек.
Колька Фомин жил тогда в бывшей монастырской гостинице.  А в одной  из
келий жила Володина и Колькина одноклассница Валька Семенова, ничем не
примечательное существо.  И еще обитал там Алька Петухов,  гроза  всех
посадских.
     Поразмыслив, Володя   пришел   к   выводу,   что   сегодня    ему
противопоказан  кратчайший и простейший путь на монастырское подворье.
Только через главные ворота, историческим путем богомольцев, словно бы
смешавшись с ними, в жалком рубище и с посохом в руке!
     Узкими проулками меж глухих садовых заборов  Володя  выбрался  на
улицу   Лассаля,   главную   магистраль  Посада.  Недавно  ее  укатали
асфальтом. Булыжник XVII века остался лишь на крутом подъеме к воротам
монастыря,  над которыми висела облупленная табличка:  "Улица Лассаля,
дом Э 122".  Чуть выше смущающей душу таблички  торчали  из  кирпичной
кладки концы железных балок,  вделанных в стену для большей прочности,
потому что над  входом  в  монастырь  возвышалась  надвратная  церковь
Архангела Михаила.
     Пройдя сводами,  Володя очутился  во  дворе,  выложенном  плитами
песчаника,  с каменным корытом посередке - тут в старину был не святой
источник,  а обыкновенный монастырский водопровод.  Володя  уселся  на
край корыта, вырубленного из цельного камня, и огляделся вокруг.
     На веревках реяло белье,  у дверей монастырской гостиницы  стояли
детские  коляски,  красная  и синяя,  возле паперти собора - оранжевый
мотоцикл.  По плитам песчаника расхаживали меченные лиловыми чернилами
куры, в монастырском саду Володя узрел привязанную к колышку козу.
     Вся эта современность мешала ему сосредоточиться.  Володя  закрыл
глаза. Когда он их вновь открыл, он уже не видел ни белья, ни колясок,
ни кур,  ни козы.  Только постройки XVII века. Мощнейшие стены. Башни,
крытые медным листом.  Но боже,  как его разочаровала эта всероссийски
чтимая  путятинская  мужская  обитель!  Какая  казенная,   стандартная
архитектура!  За  спиной  строителя,  несомненно,  стоял  сам патриарх
Никон.  Благодаря его ценным указаниям в Путятине не  сложился  единый
ансамбль.
     - Разноголосица,  эклектика,  -  бормотал  Володя.   -   Памятник
вмешательству начальства в творческий процесс.
     В общем,  к огорчению Володи, Путятинскому монастырю не повезло с
самого  основания  и  не  везло потом.  Он славился богатством,  купцы
жертвовали оклады на иконы из  золота  и  серебра,  но  сами  иконы  с
художественной    точки    зрения    считались    у   знатоков   явной
посредственностью.  Вся утварь тоже малохудожественная,  ее можно было
ценить только по весу.  Впрочем,  ничто из монастырских драгоценностей
не сохранилось.  Они  были  конфискованы  после  революции.  Однако  в
Путятине ходили слухи, будто монахи до прихода комиссии по конфискации
успели многое припрятать или растащить.
     "На чем же строить экскурсию?..  А что,  если на истории раскола,
связанной с именем Никона?"
     Володя представил   себе,   как  он  ведет  экскурсию  к  воротам
монастыря по булыжной мостовой XVII века и рассказывает про  патриарха
Никона и протопопа Аввакума.
     А дальше - на монастырском дворе - он расскажет,  какую  страшную
силу  отрицания  противопоставил русский раскол царю-реформатору Петру
Великому.  И совсем наоборот,  при Екатерине II  раскольники,  получив
гражданские права, способствуют развитию отечественной промышленности.
Купцы из раскольников основали фабрики и по Москве,  и в  Ярославской,
Владимирской   губерниях.   Взять  ту  же  Путятинскую  мануфактуру  -
чертовски интересный материал!..  Но согласится ли  Ольга  Порфирьевна
утвердить такую тему для экскурсий?..
     - Руки вверх! - рявкнул вдруг кто-то за спиной.
     Володя вскочил. Что за дурацкие шутки? Перед ним был не кто иной,
как лейтенант милиции Н.П. Фомин.
     - Здорово напугал? - спросил Фомин, улыбаясь.
     Он был одет более чем странно.  Штаны  с  заплатами  на  коленях,
линялая  ковбойка,  капроновая  шляпа с изломанными полями.  В руках -
зачехленные удочки и ржавая банка с червями.
     - У тебя вид переодетого сыщика, - сдержанно сообщил Володя.
     После истории с "Девушкой в турецкой шали"  бывшие  одноклассники
при встречах кивали друг другу, но не заговаривали.
     Однако сегодня Фомин держался как ни в чем не бывало.
     - Неужели похож? - спросил Фомин нарочито невинным голосом. - Это
батины штаны и дедова шляпа.  По семейным поверьям,  приносят рыбацкую
удачу.  У  меня сегодня отгул.  Иду на заветное дедово местечко.  А ты
какими судьбами? Строишь планы реставрации монастыря?
     - Размышляю. - Володя еще не решил, как держаться с Фомой.
     - Над чем, если не секрет?
     - Над судьбой русского раскола! - Володя смягчился.
     Ему сейчас был очень кстати такой слушатель,  как Фома.  Типичный
средний   экскурсант,   имеющий   неглубокие,   но   более  или  менее
систематизированные знания по истории.
     - Понимаешь  ли,  -  продолжал  Володя,  воодушевляясь,  - раскол
чрезвычайно разнороден...
     - Извини!  -  бесцеремонно  перебил Фомин.  - Что-то я сегодня не
настроен слушать  лекцию.  Да  и  клев  боюсь  пропустить.  Расскажешь
как-нибудь  в  другой  раз...  - И добавил озабоченно:  - Мне еще надо
забежать к одному старику, передать привет от моего деда...
     Фомин повернулся   к   Володе   спиной  и  пошагал.  Как  всегда,
самоуверенный,  непробиваемый Фома.  Что ему весь многосложный русский
раскол?  Как говорит Лабрюйер,  невежество - состояние привольное и не
требующее от человека  никакого  труда,  поэтому  невежды  исчисляются
тысячами.
     Но куда это направляется Фома? К зданию келий?
     - Постой! - вскричал Володя, молниеносно забыв свою обиду.
     Фомин оглянулся:
     - После, после!.. В другой раз!
     Но все-таки остановился, подождал Володю.
     - Фома! Удобно будет, если я пойду с тобой?
     - Зачем  тебе?  -  Фомин  устремил  на  Володю   профессиональный
проницательный взгляд.
     - Мне очень нужно побывать в кельях, посмотреть, как жили монахи.
     - Да  там  от прежних времен ничего не осталось.  Ты что,  забыл?
Обыкновенные коммунальные квартиры.  Мы же с тобой  когда-то  тут  все
излазили.
     - Но были тогда ленивы и нелюбопытны!  - парировал Володя.  - А в
одном  старинном  описании  монастыря  упомянуто  какое-то  загадочное
воздушное отопление.
     - Врут!  - уверенно заявил Фомин. - Были обыкновенные печи, жрали
уйму дров.
     - У вас-то,  я помню, была печь. Но вы жили в бывшей гостинице. А
в кельях будто бы топки были только на первом этаже и оттуда  каким-то
образом теплый воздух подавался наверх.
     - По трубам, что ли?
     - В описании не сказано.
     - Ты не очень-то доверяй поповским книжкам,  - веско  посоветовал
Фомин. - Сейчас мы их данные проверим и разоблачим.
     Длинное здание келий делилось на  два  крыла  церковкой  с  очень
тонкой,  очень высокой колокольней.  Фомин повел Володю в правое крыло
здания.  Над крыльцом  угрожающе  навис  ветхий  козырек  с  остатками
железных  кружев.  За  распахнутой  настежь  дверью  открывалась узкая
лестница на второй этаж.  Фомин оставил на крыльце банку с червями,  а
удочками рисковать не стал, прихватил с собой.
     - На первом этаже Петуховы живут и Семеновы.  - Фомин показал  на
обитые мешковиной двери по обеим сторонам небольшой каменной площадки.
- Помнишь Вальку  Семенову?  Она  теперь  в  школе  физику  преподает.
Получила  квартиру в новом доме,  а мать отказалась переезжать.  У нее
тут живность,  коза,  а в новом доме негде держать. - Фомин вел Володю
вверх по узкой,  крутой,  плохо освещенной лестнице. - У стариков свои
привычки.  Мой дед,  когда переехали, и то ворчал: хороша квартира, да
выноса нет. То есть ни подвала, ни сарайчика. Тут, в монастыре, насчет
выноса  -  будь  здоров!  Хватило  бы  на   целый   микрорайон.   Если
интересуешься, можем потом пройтись по здешним подземельям.
     На площадку второго этажа тоже выходили две двери,  обитые уже не
мешковиной,  а  дерматином.  Возле дверей - электрические звонки.  Под
потолком в круглом оконце бесшумно крутится вентилятор,  к нему  ведет
провод из квартиры номер 11.
     - Анкудинов.  Ты увидишь,  он с фокусами, - сказал Фомин, нажимая
звонок  в  11-ю  квартиру.  За  дверью  грянула африканская барабанная
дробь.  - Изобретатель,  одним словом. - Фомин поколебался и выжал еще
порцию бешеных тамтамов.
     Дверь отворилась, выглянул мальчишка в очках, испуганно отпрянул:
     - Вам кого?
     - Анисим Григорьевич дома? - спросил Фомин.
     - А вам он зачем?
     Володя мог  бы  поклясться,  что  очкарика  не  обманул  рыбацкий
маскарад.  Мальчишка узнал Фомина,  работника милиции.  Узнал и потому
так напугался.  Мальчики-очкарики всегда имеют вид круглых отличников,
разрядников-шахматистов,  но  на  самом деле это может быть обманчивым
впечатлением.
     - Так дома он или нет? - спросил Фомин построже.
     - Женя!  - послышался из глубины квартиры стариковский  голос.  -
Кто пришел?
     - К тебе!  - взвизгнул очкарик.  - Иди скорей!  - Мальчишке  явно
было страшно стоять тут одному.
     - Пускай войдут! Я сейчас!
     Фомин и Володя вошли в квадратную сводчатую комнату.
     - В кельях  всюду  одинаково,  -  принялся  разъяснять  Фомин.  -
Стандартная  планировка.  Это  помещение  служит  прихожей.  Из каждой
прихожей три двери ведут в три кельи.  Дед рассказывал,  что полы были
прежде каменные.  На семью давали по келье.  В прихожих устроили общие
кухни.  Наша семья сначала жила в келье. Потом деду дали две комнаты в
гостинице.
     Старик все  не  показывался.  Мальчишка  навострив   уши   слушал
объяснения Фомина.
     - Теперь здесь и газ появился.  - Фомин указал на плиту в углу. -
Баллоны ставят снаружи.  Насчет прочих удобств ты,  конечно,  помнишь,
здесь не очень...
     Володя вертел головой, разглядывая прихожую. Капитально строились
монахи,  не то что сейчас.  В панельных домах каждый чих слышен сквозь
стены  и  потолки,  а  здесь  даже  внутренние стены толщиной в метр -
видать по дверным проемам. А двери-то, двери... Цельный дуб!
     Одна из дверей цельного дуба отворилась, вышел сухонький старичок
в железных очках.
     - Извините, дело стариковское, вздремнул.
     - Вы нас извините, дядя Анисим! - возразил Фомин.
     Услышав его голос, старик склонил голову набок:
     - Коляня?
     - Я! - подтвердил Фомин.
     - Теперь и в очках плохо вижу,  - пожаловался старик, - только по
голосу  признал.  Фоминский  голос  у  тебя  -  как  не признать.  - И
забеспокоился: - Тебя Ваня послал? Случилось что?
     - Все  живы-здоровы!  -  успокоил Анкудинова Фомин.  - Я рыбачить
шел.  Помните дедово место под  ивой?  Туда  шел.  Да  вот  встретился
товарищ, из музея, интересуется, как тут монахи жили...
     - В каком смысле интересуется?
     - В смысле быта. Уютно ли жилось монаху в келье. Товарищу неловко
врываться к незнакомым людям, вот я и привел его к вам.
     Старик слушал и одобрительно кивал головой:
     - Чего ж не показать! С моей кельи и начнем.
     Фомин и   Володя   вошли   в   квадратную  сводчатую  комнатушку.
Кирпичные,  неровно оштукатуренные стены чисто выбелены. Оконце похоже
на  бойницу в толстенной крепостной стене.  Под ним - письменный стол,
справа у стены - железная кровать,  слева - черный от старости книжный
шкаф.
     - Откуда здесь столько света?  - изумился Володя.  - Да  еще  при
такай тяжести сводов над головой!
     - Своды,  говорите,  давят?  - Анкудинова чрезвычайно  обрадовали
Володины рассуждения. - А вы приглядитесь! Не в них ли секрет хорошего
освещения?  Обратите  внимание  -  оконце  расширяется  внутрь.   Свет
вливается  с улицы и плавно расходится вширь по полукружьям сводов.  В
комнате с прямыми стенами и плоским потолком при  любом  размере  окна
остаются темные углы, а тут углов нет.
     Только в   самой   келье   могли   родиться   столь   своеобычные
разъяснения.  Володя  возмечтал  запереться  под  сводами  на  месяц и
потрудиться с пером в  руках,  не  разгибая  спины.  Мыслить  надо  на
просторе, а писать - вот в такой тесной келье, уплотняя каждую фразу.
     Оглянувшись, он  увидел,  что  Женя  Анкудинов  стоит  в  дверях,
доставая  макушкой  притолоку.  Очкарик  уже  не  выглядел напуганным.
Какая-то опасность, значит, миновала.
     Женя Анкудинов постоял еще немного и ушел.  Старик водил Фомина и
Володю из кельи в  келью  и  с  жаром  разъяснял,  как  было  устроено
монастырское  отопление,  служившее  и  вентиляцией.  При  кладке стен
строители оставляли внутри пустоту. Топки были в кельях первого этажа,
где жили монахи попроще. На второй этаж, где жили ученые монахи, тепло
поднималось по ходам, оставленным в стенах. Ходы служили не только для
обогрева  и  очищения  воздуха.  Благодаря им все кельи прослушивались
насквозь.  Даже шепот можно было разобрать, даже слабый шелест бумаги.
Монастырская жизнь была насквозь пронизана шпионством.
     - Штучки Никона!  - сказал Володя. - Патриарх, несомненно, боялся
измены.
     Анкудинов утвердительно закивал.
     - Монахи терпели.  Им куда деваться, кому жаловаться? А нам ихний
телефон ни к чему.  Ткачи,  как перебрались сюда, сразу стали затыкать
слуховые отверстия. Да и с топливом тогда было трудновато, поставили в
кельях "буржуйки",  вывели в окна железные трубы. Потом настоящие печи
появились.  Старую систему теперь вряд ли восстановишь,  да и незачем.
То же и с водопроводом,  -  продолжал  старик,  наслаждаясь  вниманием
слушателей.  -  При  монахах воду из реки качали по подземным трубам в
колодец посреди двора.  В случае вражеской осады монастырь бы без воды
не остался.  Когда монастырь упразднили, монахи вредительски разрушили
всю систему.  Нам пришлось возить воду с реки в бочках, пока горкомхоз
не  раскошелился  на  новый  водопровод.  А  старинные  трубы  в земле
лежали-полеживали.  Чистый  свинец.  В  войну  их  выкопали  -  и   на
переплавку,  на пули...  - Старик остановился перед последней дверью и
постучал.
     - Нельзя! - отозвался изнутри внук. - Я заряжаю!
     - Там у нас с Женей фотолаборатория и мастерская,  -  похвастался
старик. - Верстачок, токарный станочек... Все сами, своими руками...
     - И пчел по-прежнему держите? - полюбопытствовал Фомин.
     - И  пчелки есть,  пять ульев.  Без меду не сидим.  У нас чистый,
натуральный...
     Получилось, что они сами напросились на угощение. За чаем с медом
семи сортов дед Анкудинов и  Фомин  перебрали  всех,  кто  еще  жил  в
монастыре.  В их оживленном разговоре Володя участия не принимал.  Его
удивляло,  что Фомин забыл о рыбалке, сидит и слушает кухонные сплетни
про   своих   бывших  соседей.  И  Анкудинов  тоже  хорош!  Ну  ладно,
рассказывал он Фоме про Петуховых,  про  то,  что  Алька  вернулся  из
заключения,  а  Колька  с Юркой еще сидят...  Но как не стыдно старику
болтать про дочку соседей Каразеевых! Почему она школу бросила, кто ее
провожает  по  вечерам,  -  все  старик  выложил Фоме.  Потом принялся
стучать внуку  в  фотолабораторию,  требовать  фотографию  Каразеевой.
"Превосходный  снимок.  Ты,  Коляня,  сам  убедишься".  Очкарик  долго
упрямился, но старик продолжал стучать, и наконец из-под дубовой двери
скользнула цветная глянцевая фотография.
     Фомин глянул  мельком   и   протянул   снимок   Володе.   Смуглая
черноволосая  девушка  в простеньком домашнем платье стояла на паперти
Успенского собора.  Очевидно, она не хотела фотографироваться: сердито
махнула рукой как раз в тот момент, когда щелкнул затвор фотоаппарата.
     Чем больше   всматривался   Володя   в   довольно   удачный   для
любительского  снимок,  тем  яснее  становилось  ему,  какой он осел и
простофиля.  Но не он один. На удочку Фомы попался и Анкудинов. Старик
вовсе  не  сплетник,  а  доверчивый добряк.  Во всем виноват Фома:  он
бессовестно выуживает у старика нужные сведения.  Кто-то из живущих  в
монастыре  интересует  Фому,  но  для  маскировки он расспрашивает про
всех. А ведь прикидывался перед Володей таким милым простаком! Я, мол,
давно  не  был  на  рыбалке.  Володю  возмутил  бессовестный обман.  И
неприятно чувствовать себя дураком,  которого  обвели  вокруг  пальца,
использовали как прикрытие.
     Анкудинов, ничего  не  подозревая,  на  прощанье  вручил   Фомину
баночку липового меда.
     - Не стыдно?  - весь кипя от злости,  спросил Володя,  когда  они
вышли  на  крыльцо.  - Не стыдно тебе,  черная душа,  брать мед из рук
доверчивого старика?
     Фомин несколько смутился:
     - Стыдно.  Даже очень.  Но пришлось.  Не к кому обратиться, кроме
него.  Если  хочешь  знать,  я  своему деду честно сказал,  куда иду и
зачем. Имею его разрешение.
     Некоторое время шли молча. Потом Фомин спросил:
     - В подземелья хочешь заглянуть?
     - Я тебе нужен опять для прикрытия?
     Фомин засмеялся:
     - Нет, только для компании. Там темно и жутковато.
     В подземелья вел пологий каменный спуск,  туда когда-то  заезжали
на   телегах.   С   детства  Володя  помнил  ближнюю  небольшую  часть
монастырских хранилищ.  Теперь они с Фоминым прошли через все каменные
коридоры  и  отсеки.  Здесь  действительно  можно  было  держать запас
продовольствия на год вражеской осады.  Путятинский мужской монастырь,
как   и  все  русские  монастыри,  имел  оборонное  значение.  Но  ему
посчастливилось не испытать ни одного нападения.
     "Впрочем, -  подумал  Володя,  -  с исторической точки зрения это
приходится считать недостатком Путятинского монастыря:  подвергнись он
хоть  раз  вражеской  осаде,  было  бы  больше  оснований  хлопотать о
реставрации, о создании в монастыре филиала городского музея".
     Ничего интересного ни Володя,  ни Фомин,  за которым он незаметно
наблюдал,  в подземельях не обнаружили.  Сырость, паутина, выброшенный
за ненадобностью скарб.
     - Ну и как?  Доволен осмотром?  - не без иронии  спросил  Володя,
когда они выбрались наружу, на солнышко.
     - Вполне, - благодушно отозвался Фомин.
     - На самом деле пойдешь ловить рыбу?
     - А почему же нет? Кстати, у меня две удочки. Приглашаю составить
компанию.
     - Вопросы задавать будешь?
     - Ни в коем случае!  Пойдем,  а? Посидим в лодке, помолчим. Милое
дело рыбалка - покой, тишина...
     Фомин уговаривал слишком настойчиво.  Володя заподозрил обратное.
"Фома хочет меня  спровадить.  Использовал  в  своих  целях  и  теперь
намерен отделаться. Назло ему пойду!"
     Фомин повел Володю через задичалый монастырский сад. Отсюда можно
было  спуститься к реке в нескольких местах.  Через небольшие воротца,
некогда запиравшиеся на бронированный щит, через угловую башню и через
лаз,  который  мало-помалу  образовался на месте небольшого отверстия,
устроенного древними строителями, очевидно, для стока талой и дождевой
воды,  Фома  направился  к  лазу  и пропустил вперед Володю.  Пришлось
становиться на карачки и нырять в лаз.  Следом за  Володей  этот  путь
проделал Фомин.
     Отсюда город был совершенно не виден.  Внизу река  делала  крутую
петлю, надежно охватывая подножие холма. Сама природа назначила стоять
тут,  за естественной преградой, белокаменным крепостным стенам. Берег
реки  со  стороны  монастыря  лет  триста  назад  был  обсажен тонкими
прутиками.  Теперь там склонились над водой могучие  старые  ивы.  Под
самой старой,  могучей и,  быть может,  самой мудрой ивой покачивалась
щегольская лодочка.
     - Твоя?
     - У Витьки еле выпросил.
     Витька был  старший брат Фомина,  работавший начальником ткацкого
цеха, заядлый рыболов-любитель.
     "Возможно, и удочки Витькины,  - подумал Володя,  соединяя легкие
трубочки из какого-то коричневого синтетического материала. - Отличные
удочки  и  наверняка дорогие".  Володя устроился на носу лодки.  Фомин
оттолкнулся от мягкого травянистого берега и отгреб метров на  десять.
Якорем  служил камень.  Фомин осторожно,  без плеска спустил камень на
дно.
     - Сейчас  и  у самого берега могут брать,  и на глубине.  - Фомин
насадил червя,  поплевал и  забросил  поплавок  к  берегу,  в  светлое
местечко среди зарослей камыша.
     Володя нарочно передвинул поплавок подальше от крючка  и  закинул
удочку с противоположной стороны, на глубину. Теперь он и Фомин сидели
спиной друг к другу.
     - Есть!  - Фомин подсек и вытащил окунишку,  умещающегося поперек
ладони.  Бережно,  чтобы не порвать губу,  снял окунишку  с  крючка  и
бросил в камыши. - Иди, пришли своего старшего брата! - Сыскал в банке
червя подлинней, насадил и старательно поплевал. - Слушай, Киселев, ты
вообще-то  не  трепач.  Тебе  можно сказать.  - Он привстал,  напружил
удилище и послал червя точнехонько на прежнее место меж камышинок. - К
тому же и нет никакого секрета...
     Фомин сделал паузу, но Володя безучастно помалкивал. Фомин достал
пачку сигарет, перебросил Володе.
     - Ах да,  ты не  куришь!  -  спохватился  он.  -  Давай  сигареты
обратно.  Так  вот,  могу поделиться,  почему расспрашивал Анкудинова.
Веду  сейчас  абсолютно  пустяковое,  скучнейшее  дело.  Это  тебе  не
похищение   из   музея.  Никаких  тайн,  никакой  психологии,  никаких
экскурсов в историю.  Просто-напросто из нашего клуба украдены  четыре
фотоаппарата. Новенькие, только что купленные. Рассказать?
     - Валяй,  -  равнодушно  согласился  Володя,  не  сводя  глаз   с
задрожавшего поплавка.
     Какая-то мелкая кража в клубе  его  совершенно  не  интересовала.
Володя горел одним лишь желанием - наловить больше, чем Фома!



     Клуб Путятинской  фабрики был построен в конце двадцатых годов по
проекту архитектора-модерниста. Согласно смелому замыслу, здание имело
форму веретена,  поставленного торчком.  Веретено пронизывали насквозь
витки стальной винтовой  лестницы.  Первого  этажа  не  было  -  голое
пространство   и   посередине   виток  лестницы.  Поднявшись  по  ней,
посетитель попадал  на  второй  этаж,  разделенный  пополам.  В  одной
половине  предположительно могли устраиваться массовые праздники,  а в
другой помещался зрительный зал,  куда  можно  было  попасть  по  двум
закругляющимся коридорам,  охватывающим зал с обеих сторон.  Подъем на
третий и на четвертый этажи был тоже по винтовой центральной лестнице.
     Сначала все  восторгались  оригинальностью  и  смелостью замысла,
особенно тем,  как революционно использована форма веретена. "А что вы
скажете про стальные витки лестницы?" - "Гениально!"
     Однако вскоре  выяснилось,  что  клуб  несколько  неудобен.  Люди
жаловались,  что  от  кругов и витков у них темнеет в глазах.  Поэтому
вскоре к веретену  пристроили  нормальный  первый  этаж  и  нормальные
лестницы через все этажи. Зал для массовок нарезали на клетушки. Фасад
украсили шестью колоннами,  на фронтоне поставили фигуру  работницы  с
веретеном в руке.
     Таким клуб  был,  когда  Володя  занимался  в  изокружке,   таким
остается по нынешнее время. Люди постарше ходят сюда только на Май, на
Восьмое марта,  на Октябрьскую и на годовщину  знаменитой  Путятинской
стачки.  Все  прочие  дни  в  клубе  собирается молодежь.  Не только с
фабрики,  но и со всего Путятина,  а также из  ближних  деревень.  Тут
работают разные кружки;  особенно славится хореографический.  Ансамбль
песни и пляски путятинского клуба занимает призовые места на областных
смотрах.  Иногда  он  выступает  и  в  клубном зале.  Но обычно тут по
вечерам - из коммерческих  соображений  -  показывают  кино.  Директор
клуба  Анфиса  Петровна  каким-то  образом  умудряется  получать новые
фильмы на неделю раньше, чем городской кинотеатр "Салют".
     Тротуар перед  клубом,  а  также  эта  сторона  улицы - на двести
метров в сторону вокзала и  на  сто  пятьдесят  в  сторону  фабрики  -
составляют городской пятачок.  Вечерами тут народу - не протолкнешься.
Такие  пятачки  -  непременная  принадлежность  российских   небольших
городов.
     В тот вечер  на  пятачке  у  клуба  было  особенно  людно  -  шла
кинокомедия с участием Евгения Леонова.  Подъехала грузовая машина, из
кабины выбрался с тяжелым чемоданом  руководитель  фотокружка  Валерий
Яковлевич Шарохин.
     Кто-то из стоявших у двери громко спросил:
     "Валерий Яковлевич! Привезли?"
     Как удалось установить Фомину,  вопрос  Шарохину  задал  активист
фотокружка, работник горкомхоза, без пяти минут пенсионер.
     "Привез, привез.  Завтра увидишь!"  -  ответил  Шарохин  и  понес
чемодан в клуб.
     В этом чемодане и лежали  четыре  фотоаппарата.  На  другой  день
утром Шарохин обнаружил, что их украли.
     Выслушав Фомина, Володя небрежно заметил:
     - Да  уж  действительно  дело не из крупных.  Фотоаппараты сейчас
стоят недорого. Каких-нибудь там двадцать рублей.
     - Ошибаешься!  -  возразил  Фомин.  -  Бывают  даже  дешевле,  за
пятнадцать, но учти на будущее - бывают и за семьсот.
     - Ну а какие были у Шарохина?
     - "Зенит" ТТЛ с объективом "Гелиос". Цена двести сорок рублей. За
штуку...
     - Шарохин,  конечно,  шумит?  -  Володя  не  раз  был  свидетелем
скандалов  руководителя  фотокружка  с  Ольгой  Порфирьевной.  Шарохин
приносил  заказанные  музеем  снимки,  Ольга  Порфирьевна   придирчиво
проверяла  представленный им счет,  уличала в обмане и начинала бой за
каждую копейку.
     - Нет, Шарохин скис! - Фомин усмехнулся. - Шумит Анфиса Петровна.
На Шарохина.  И на меня раскричалась.  Вынь да положь четыре коробки с
фотоаппаратами. Собаку требовала для розыска. А что там делать собаке,
если спозаранку уборщицы надраили полы мастикой!
     - Мастикой?  - Володя насторожился.  - Занятное совпадение. Учти,
Фома,  натирка полов обычно производится по  графику.  Шарохин  о  ней
заранее знал.
     Этот дельный совет Фомин,  к сожалению,  пропустил мимо ушей. Ему
сейчас  было  не  до  фотоаппаратов.  Среди  рыбной  мелочи на светлом
мелководье началась паника.  Там появился кто-то крупный.  Так и есть.
Матерый  окунище  распугал  окунят  и  с  налета  хапнул  червя.  Даже
подсекать не надо - заглотал до желудка.  Фомин выволок окуня в лодку,
подлил  на дно водички и пустил красноперого плавать.  Тот заплескался
со страшной силой,  но  Володя  из  самолюбия  даже  не  оглянулся  на
удачливого  рыболова.  Фомин  закинул  удочку  и  не  спеша  продолжал
рассказывать подробности доставшегося ему скучнейшего дела.
     Шарохин взял  для  поездки в Москву огромный чемодан - из тех,  в
которые клубный ансамбль укладывает костюмы,  отправляясь на  гастроли
по  району или на смотр.  В чемодан Шарохин натолкал запас химикалиев,
пленки и фотобумаги,  а  сверху  бережно  поместил  четыре  коробки  с
фотоаппаратами.   Замков  на  чемодане  нет,  он  закрывается  на  две
самодельные петли, устроенные довольно хитроумно, не сразу сообразишь,
как их отпереть.
     Московский поезд  приходит  в  Путятин  вечером.   На   платформе
Шарохину  встретился  знакомый  шофер - заехал на вокзал купить пива в
вагоне-ресторане.  Шофер  довез  Шарохина  до  клуба.   С   громоздким
чемоданом в автобус не влезешь.
     Сойдя с машины и ответив на вопрос  фотолюбителя,  Шарохин  понес
чемодан в клуб.  Как раз в эту минуту раздался звонок,  зрителей стали
пускать в зал.
     Из-за нехватки  помещений  фотокружок  загнали  в  бывший туалет,
находящийся в конце правого полукруглого коридора,  на втором этаже. В
начале  коридора расположен кабинет директора клуба.  Анфиса Петровна,
по ее собственному выражению,  всечасно держит руку на пульсе  клубной
жизни.  Если  директор у себя в кабинете,  дверь непременно распахнута
настежь.  Так было и на этот раз. Директор сидела за письменным столом
и разговаривала по телефону. Увидев проходящего Шарохина, она прикрыла
ладонью трубку и крикнула:
     - Отнеси чемодан и заходи!  Ты мне нужен! - и продолжила разговор
по телефону.
     Шарохин отнес  чемодан  в  фотолабораторию,  снял плащ и сразу же
пошел к директору.  Препирания с Анфисой Петровной  из-за  предстоящей
фотовыставки  заняли  минут  десять.  Все  это  время  фотолаборатория
оставалась незапертой.  Затем Шарохин вернулся туда,  взял свой  плащ,
запер  дверь и отправился домой.  Он хорошо помнит,  что чемодан стоял
там же,  где он его оставил.  На другой день Шарохин увидел чемодан на
прежнем месте.  Поднял его на стол,  отстегнул петли, откинул крышку и
обмер:  коробок с фотоаппаратами не было.  Шарохин  оставил  все,  как
есть, и побежал звонить в милицию.
     Фомин, приехав  в   клуб,   обнаружил,   что   замок   на   двери
фотолаборатории  липовый,  отпирается  любым  ключом.  Вор мог открыть
дверь и украсть  фотоаппараты  когда  угодно.  Конечно,  не  исключена
возможность,  что  дорогую  покупку выкрали,  пока Шарохин находился у
директора,  а дверь  бывшего  туалета  оставалась  незапертой.  Анфиса
Петровна  уверяла  Фомина,  что  именно  так  все и было и что Шарохин
проявил  возмутительную  халатность.  Однако  не  исключаются   другие
варианты, в том числе кража в поезде, поскольку чемодан не запирается,
а Шарохин, по его показаниям, отлучался из купе.
     Выслушав предположения Фомина, Володя иронически улыбнулся:
     - Надеюсь,  что и его самого ты оставляешь на подозрении. Шарохин
мог  загнать  фотоаппараты в Москве,  а по приезде инсценировал кражу.
Тебе не кажется странным,  что никто в Путятине  не  видел  коробок  с
фотоаппаратами?  У  тебя,  Фома,  кажется,  есть опыт по расследованию
подобных дел... - Володя намекал на недавнюю заметку "Будни милиции" в
городской  газете.  В  ней  сообщалось  о потрясающей проницательности
лейтенанта Н.П. Фомина.
     В Нелюшке глухой ночью сгорел дотла магазин сельпо.  Н.П.  Фомин,
осмотрев пепелище, уличил продавщицу в поджоге. Она тут же призналась,
что совершила растрату, потому и подожгла.
     - Шарохин вообще-то темная  личность.  -  Фомин  сменил  червя  и
закинул  поплавок  на  прежнее  место.  -  Превратил фотолабораторию в
частную лавочку.  К примеру,  для вашего  музея  печатал  репродукции,
получал по договору...  А где брал фотобумагу,  химикалии?  Покупал на
свои деньги?  Дудки!  Сам признался,  что брал из кружковских.  Но  на
кражу  он  вряд ли способен.  Да и зачем ему лишать себя оборудования,
необходимого для халтуры и левых заказов?  - Фомин похмыкал, довольный
собственной  неотразимой  логикой.  - Кроме того,  существует еще одно
довольно странное обстоятельство. Судя по этому обстоятельству... Нет,
не Шарохин, не он, не он, не он...
     Фомин зачастил,  как  старая  патефонная  пластинка,  когда  игла
безвыходно бежит по кругу. Володя оглянулся - что случилось?
     - Не он,  не он,  - приговаривал Фомин, спешно перехватывая левой
рукой выше по удилищу.  - Она! - Удилище изогнулось, блеснула серебром
рыба, повисла в воздухе, заизвивалась, пытаясь сорваться с крючка.
     - Хватай! - дико заорал Володя. - Уйдет!
     Фомин поймал рыбу растопыренной пятерней.
     - Она,  брат,  она!  Плотвичка!  А  я-то смотрю,  кто там хитрит,
водит...
     Низменная зависть  кольнула  Володю:  "А у меня,  хоть лопни,  не
клюет!"
     Вообще-то, если честно, у него никогда не клевало. Поэтому Володя
не любил рыбалку. И зачем только ему понадобилось сегодня увязаться за
Фомой!
     - Такие вот пироги!  - Удачливый Фомин забросил удочку  и  уселся
поплотнее.  - Ничего нет хуже мелких дел. Эти четыре коробки могут как
в  воду  кануть.  Выплывут,   конечно,   со   временем.   Протреплется
кто-нибудь. На продаже попадется. Но...
     - Ты упомянул какие-то особые обстоятельства,  - напомнил Володя.
- Конечно, если служебная тайна, можешь не говорить...
     - Никакой тайны!  Весь пятачок уже знает.  Опять объявился "Синий
дьявол".
     - Кто-о-о? - Володя чуть не выронил удочку. - Какой дьявол?
     - Синий.  Ты что,  никогда не слыхал про "Синего дьявола"? Ах да,
ты же радио не увлекаешься.
     - При чем тут радио?
     - При том!  "Синий дьявол" вчера опять вышел в эфир. "Всем, всем,
всем...  Я  знаю,  кто  обокрал  фотокружок".  Три  раза повторил.  И,
возможно,  он не врет,  а на  самом  деле  знает,  видел  вора  своими
глазами.  Весьма возможно...  - Фомин положил удочку, достал сигареты,
чиркнул зажигалкой.  Володя самолюбиво безмолвствовал.  - Ты что,  все
еще не понимаешь?  - удивился Фомин.  - А я-то считал,  ты с полуслова
схватываешь.  Преклонялся перед твоей проницательностью. Ей-богу, даже
завидовал. Мне бы такие дедуктивные способности!
     Поиздевавшись над Володей,  Фомин рассказал ему о  том,  как  год
назад в Путятине боролись со злостным радиохулиганством.
     Это было  очередное  повальное  увлечение.  Подростки   и   парни
постарше  мастерили  простейшие  радиопередатчики и выходили в эфир на
средних волнах,  мешая служебным переговорам авиации, "скорой помощи",
пожарных.   "Ковбои"  и  "Пираты",  а  также  "Сатурны"  и  "Юпитеры",
"Тарантулы" и "Крокодилы" в основном занимались глупой  болтовней  или
передавали  музыку  по  заявкам  слушателей.  Случалось,  что "Ковбой"
диктовал  "Сатурну"  решение  задачи  по  алгебре,  заданной  на  дом.
Какие-то  умельцы  часами  переговаривались  по техническим вопросам и
консультировали новичков,  как сделать то-то или то-то. Среди умельцев
главенствовал  "Тарантул".  А  королем  эфира  заделался некий "Черный
пират" - как впоследствии установили, шестиклассник Васька Петухов, ни
уха  ни  рыла  не смысливший в радиотехнике.  "Черный пират" повадился
петь под гитару блатные  песни,  а  затем  стал  начинать  передачи  с
ругани:  "Тра-та-та,  говорит  "Черный  пират".  И вот тогда-то в эфир
вышел  "Синий  дьявол".  Он  пригрозил   "Черному   пирату":   "Кончай
хулиганить  или - клянусь небом!  - я передам для общего сведения твое
имя,  фамилию и адрес".  Эту угрозу "Синий дьявол" повторил на  другой
вечер.  Васька  Петухов  струсил  и  прекратил  свои передачи.  "Синий
дьявол" больше в эфир не выходил.
     Комсомольцы из дружины по охране порядка несколько раз передавали
на тех же средних волнах,  что за радиохулиганство будут привлекать  к
уголовной    ответственности,   что   суд   может   конфисковать   всю
радиоаппаратуру.  Предупреждение не подействовало.  Дружинники  начали
пеленговать  радиохулиганов.  Сидит какой-нибудь "Ковбой" у себя дома,
развлекает музыкой приятеля на другом краю  города,  и  вдруг  стук  в
дверь.  А  потом суд.  Всей улице делается известным,  что "Ковбоя" по
молодости пожалели,  ограничились штрафом,  но  вместе  с  самодельным
передатчиком  конфискован  и  дорогой радиоприемник.  Сразу же во всех
домах уничтожают все подозрительные самоделки.
     Радиохулиганство пошло  на  убыль  так  же  стремительно,  как  и
началось.  Но дружинники практически уже знали поименно всех "Ковбоев"
и  "Юпитеров".  Кроме "Синего дьявола".  Ходил слух,  что это какая-то
девчонка, но искать и проверять никто не стал.
     - Вот тебе пример, как важно в нашем деле не оставлять даже самую
мелочь невыясненной!  - назидательно закончил  Фомин.  -  Если  бы  мы
своевременно  установили,  кто  такой  "Синий дьявол",  сейчас у нас в
руках была бы верная ниточка.
     Володя пренебрежительно фыркнул:
     - Сомневаюсь!  Мало  ли  кто   сейчас   мог   называться   "Синим
дьяволом"... Например, для того, чтобы поводить милицию за нос.
     - Ну ты даешь!..  - Фомин усмехнулся.  - Полчаса назад ты  вообще
ничегошеньки   не  знал  о  радиохулиганах,  а  теперь  рассуждаешь  с
апломбом.
     - Погоди,   не  перебивай!  Значит,  вот  для  чего  ты  зашел  к
Анкудиновым.  Ты подозреваешь,  что Женя и есть "Синий дьявол"?  И что
кражу  совершил  Васька Петухов?  Погоди,  погоди...  Тут есть над чем
поломать голову.  Ты заметил, как Женя тебя испугался? И потом он явно
не хотел пускать нас в фотолабораторию.  Кстати,  он наверняка ходит в
кружок к Шарохину. А что, если...
     - Сменил бы червя, - благодушно пробурчал Фомин. - Рыбы его давно
обсосали, пока ты философствуешь.
     - Проверим!  - Володя эффектно взмахнул удочкой.  На крючке бодро
извивался целехонький червяк. - Вот видишь, Фома, тут все в порядке! -
Володя  развернулся  слишком лихо.  Крючок залетел в камыш и зацепился
намертво.  -  В  каждом  расследовании  возникают  свои  тонкости,   -
невозмутимо продолжал Володя,  пытаясь высвободить крючок. - Могу ли я
считать, что ты обратился ко мне за советом? Или даже за помощью?
     - Я?  К тебе?  - Фомин вскочил,  лодка угрожающе качнулась.  - За
советом?!  Ты с ума спятил!..  Да ты что  дергаешь!  -  заорал  он.  -
Дергаешь зачем?
     - Спокойно!  - Володя с величайшим удовольствием применил любимое
слово лейтенанта Н.П.  Фомина.  - Не волнуйся! - Володя положил удочку
поперек лодки и обеими руками потянул за леску.
     - Витькина удочка!  Японская леска! Английский крючок! Витька мне
голову оторвет!  - Фомин торопливо тащил  из  воды  камень,  служивший
якорем, и одновременно подгребал рукой.
     Лодка медленно перемещалась к берегу. По бортам прошуршали стебли
камыша, днище взбуровило ил. Володя перегнулся и высвободил крючок.
     - Все в порядке. Прощай! - Он спрыгнул на берег.
     Фомин сел на весла и яростно погреб к другому берегу.



     Поднявшись наверх,  Володя  сел передохнуть у лаза.  На обозримом
участке реки он уже не обнаружил лодки.
     "Хорошо, что  Фома убрался,  - сказал себе Володя.  - Он мешал бы
перенестись мысленно в семнадцатый век".
     Из-за деревьев,  склонившихся  над  рекой,  выплыла  стая  гусей.
Володя  пересчитал  -  семь  белогрудых.  С  высоты  казалось,   будто
возвращаются из дальнего плавания величавые старинные ладьи.
     Володя перевел взгляд за реку,  в засиненную даль.  Темной стеной
стоял  заповедный  монастырский  лес.  К нему подступало клином ржаное
жниве,  установленное снопами.  Ближе к реке расстилались монастырские
заливные луга с изумрудной сочной травой...
     И вот вышли из реки семь коров тучных.  И после них вышли из реки
семь  коров других,  худых видом и тощих плотью.  И съели коровы худые
видом и тощие плотью семь коров хороших видом и тучных...  И проснулся
фараон!..
     Володя ожесточенно затряс головой.
     Исчезли луга, исчезли коровы фараона.
     На противоположном низком берегу стояло бесчисленное войско.  Над
зелено-сизыми  шеломами распростерлось радужное сияние.  Володя протер
кулаками глаза. На противоположном берегу искусственный дождик поливал
совхозную  капусту.  Володя вспомнил,  что Путятинский совхоз славится
высокими урожаями овощных культур.  Современное высокомеханизированное
предприятие!  Ольга  Порфирьевна,  несомненно,  обрадуется,  что  есть
возможность завершить экскурсию по монастырю  чем-то  современным.  Но
удастся  ли  в  обмен на современную капусту получить разрешение Ольги
Порфирьевны на пересказ библейского сна фараона?
     Володино воображение  тут же нарисовало его разговор с директором
музея.
     Он. Ведь  мы  же  преподаем  в  школе античную мифологию.  Вам не
кажется,  что с точки зрения нравственности похождения Зевса более чем
сомнительны?  А  учителя заставляют детей изучать,  сколько жен было у
Зевса и сколько незаконных детей...
     Ольга Порфирьевна. Но мифы - часть великой исчезнувшей культуры.
     Он. Ну и что? Зачем они нам сегодня?
     Ольга Порфирьевна  (начиная выходить из себя).  Вы сами прекрасно
знаете,  зачем! Без знания мифов не разберешься в сюжетах классической
живописи! Пушкина не поймешь!
     Володя (обрадованный).  Прекрасно! Однако в классической живописи
есть  и  Христос,  и  божья  матерь,  и тайная вечеря...  Современному
культурному человеку необходимо знание  легенд  христианской  религии.
Взять хотя бы тех же семь коров тучных и семь коров худых. Речь идет о
пророчестве, что страну ждут семь урожайных лет и семь неурожайных.
     Ольга Порфирьевна.   Когда  вы  наконец  избавитесь  от  привычки
умничать и щеголять эрудицией?  Идите,  Киселев,  и подумайте над тем,
что я вам сказала из самых добрых чувств.
     Он (уходя). Всего трудней доказать очевидное.
     На этом   придуманный  Володей  разговор  закончился.  "Но  самое
смешное,  - сказал себе Володя,  - состоит в том,  что я действительно
заведу с ней такой дурацкий спор".
     Вернувшись из мечтаний на грешную землю,  он обнаружил, что сидит
на краю мусорной кучи. Сюда, в лаз, выбрасывали всяческий хлам. Володю
всегда возмущали стихийные урбанистические свалки по берегам  рек,  по
склонам  оврагов,  у  полевых дорог и на лесных просеках.  Возмущали и
удивляли.  Что за фантастический подбор предметов! И кому занадобилось
везти   куда-то   вдаль   от   жилья  кузов  битого  кирпича,  десяток
искореженных унитазов, проржавелую ванну?
     В свалке  у  монастырской  стены  его  внимание  привлек  обломок
железобетонной плиты.  Какой богатырь и по какому обету принес  этакую
тяжесть сюда?
     Остальные предметы  оказались  попроще.   Неплохо   сохранившаяся
железная с завитушками кровать,  возможно, XIX век, интерьер фабричной
казармы.  Затем ржавый остов велосипеда  "Орленок",  мечты  Володиного
детства.  Громоздкий полированный ящик выпотрошенного телевизора. Пара
мужских резиновых  сапог...  А  это  что?  Целая  груда  банок  из-под
растворимого кофе!  Банки совершенно новенькие. Володя мог поклясться,
что таким кофе никогда не торговали в магазинах  Путятина.  Он  встал,
поднял одну из банок. Фирма "Нестле", поставлявшая свой товар в Россию
еще до революции.
     С отвращением  Володя запустил банкой в сторону реки,  туда,  где
прятался  Фомин.  Мало  того  что  этот  горе-следователь  использовал
сегодня  Володю  как  прикрытие  при сборе компрометирующих сведений о
жильцах бывшего монастыря, из-за Фомы интеллигентный человек ни с того
ни с сего начинает копаться в отбросах!
     "Вот уж действительно,  - сказал себе Володя, - с кем поведешься,
от того и наберешься! А банки... Что банки? Их накопили где-то в кафе,
в столовой,  только и всего... Загадка четырех пропавших фотоаппаратов
окажется  такой  же  примитивной,  -  рассуждал  Володя.  -  Их украли
оболтусы,  прогуливающиеся по вечерам на  пятачке  в  широких  брюках,
украшенных  понизу  золочеными  цепочками.  Для Фомы прекрасный случай
отличиться и еще раз попасть в заметку "Будни милиции". Он подозревает
в  краже  вернувшегося  из  колонии  Петухова  или  его младшего брата
Ваську,  который год назад безобразничал на средних волнах под кличкой
"Черный пират".  Фома мыслит предельно просто, по шаблону, - продолжал
рассуждать  Володя.  -  Год  назад  некий  "Синий  дьявол"   припугнул
разоблачением  "Черного  пирата",  то  есть  Ваську  Петухова.  Васька
перестал выходить в эфир  с  нецензурными  словесами.  Теперь  тот  же
"Синий  дьявол"  бросает  в эфир,  что ему известен вор,  похитивший в
клубе фотоаппараты.  Фома делает отсюда вывод,  что  в  краже  замешан
Васька Петухов.  Он намерен через Ваську выйти на старшего брата. Фома
явно проговорился  о  своих  планах,  отпуская  окуня-малька:  "Пришли
старшего брата!" Но тогда при чем тут хитрая плотвичка?"
     - Но постойте!  - вслух произнес Володя.  - Постойте, следователь
Фомин! Ваш "Синий дьявол" - Женя Анкудинов или кто-то другой - враг он
Петухову  или  друг?  Вот  тут-то  и  возникает  зацепочка  для   ума,
привыкшего  открывать  нешаблонные пути.  Если враг,  то зачем "Синему
дьяволу" остерегать "Черного пирата"? Если друг, то зачем ему наводить
милицию  на Ваську Петухова?!  При этом не исключено,  - напомнил себе
Володя,  - что кто-то другой мог воспользоваться кличкой,  которую - а
это многим известно!  - милиция в свое время не раскрыла. Но на глупую
шутку новое появление "Синего дьявола" не похоже.  Нет,  это ни в коем
случае не шутка! Это очень серьезно!
     Володя мысленно  перебирал  все,  что  узнал  от  Фомина  и   что
говорилось в келье Анкудинова. Почему Женя не хотел показывать снимок?
Действительно ли Фомина интересовали поклонники Каразеевой?  Кто  они?
Какой-то  поммастера  из  прядильного  Евдокимов,  танцор  из клубного
ансамбля Жора Суслин (работает в телеателье), шофер автобуса "Вокзал -
Посад"  рыжий  Митя  (фамилию  Анкудинов не знает,  этот Митя по утрам
нарочно копается в моторе, дожидаясь смуглую красавицу)...
     Скорее всего,  Фомин  расспрашивал  о  поклонниках Каразеевой для
виду. Интересовал его лишь Петухов.
     Володе вспомнилась  глянцевая  цветная  фотография  -  девушка  в
домашнем платье,  сердито  отмахнувшаяся  от  фотографа.  А  Каразеева
действительно красавица. Совершенно необычный тип русского лица и в то
же время истинно русская красота.  Снимал,  несомненно,  мастер.  Женя
Анкудинов?  Сам  старик?  Или  еще кто-то?  Почему Каразеева не хотела
фотографироваться? Что-то тут кроется...
     Даже самый  беглый  обзор  фактов,  имеющих  отношение  к краже в
клубе,  наводил Володю на  мысль,  что  преступление  может  оказаться
далеко не шаблонным.  В таком случае Фома пропал.  Искренне жаль Фому,
однако нешаблонные дела не для него.
     Володя отряхнул  запылившиеся  брюки,  обтер о траву забрызганные
илом ботинки,  нырнул в лаз и увидел в десяти шагах от стены,  в  тени
дерева,  девушку  в  старинном наряде,  сидящую на коврике с книгой на
коленях.
     Он узнал ее не сразу,  хотя проучился вместе десять лет. На траве
под древней яблоней сидела с  книгой  Валька  Семенова.  Володя  хотел
незамеченным проскочить мимо, но она услышала шаги и подняла голову:
     - А-а-а...  Киселев...  -  У  бывшей  круглой   троечницы   успел
выработаться  строгий учительский взгляд и требовательный голос.  - Ты
что тут делаешь?  - Она спрашивала так,  словно Володя был ее  ученик,
причем нерадивый.
     - Дышу свежим воздухом,  - иронически ответствовал он  и  тут  же
поймал себя на том, что иронизирует на уровне десятиклассника.
     - Ты все такой же,  - снисходительно заметила Валентина Петровна.
-  Совершенно  не  меняешься.  Тебе на вид не дашь и девятнадцати лет.
Скажи, неужели тебе еще не надоело корпеть в музее?
     - Нет,  не надоело,  - сухо ответил Володя,  не выносивший, когда
ему напоминали о его невзрослой наружности.
     - Извини, я забыла поздравить! - спохватилась она.
     - Интересно, с чем же?
     - Как с чем? Твоя Татьяна поступила в институт! Она молодец! Я ей
всегда говорила:  "Ты,  Киселева,  очень  способная,  только  ленишься
учить".
     Володя заскучал.  Какое  банальное  суждение!  Можно  представить
себе,  как  серо,  шаблонно ведет Семенова уроки физики.  Наверняка ей
опостылели школа, товарищи по работе, ученики, не проявляющие никакого
интереса к законам термодинамики. Да, ей опостылела школа, поэтому она
уверена, что Володе надоело корпеть в музее.
     Он покосился   на   отброшенную   в   траву  раскрытую  книгу.  У
читательниц такого рода можно увидеть в руках что попало.  "Аэропорт",
"Вселенная полна неожиданностей", "Преступление и наказание", "Застава
в  горах",  "Сестра  Керри",  "Королева  Марго"...  Все  без  разбора.
Классический роман, детектив, научно-популярное сочинение... Но только
не томик стихов любимого поэта!
     Валентина Петровна  поймала  его любопытствующий взгляд на книгу,
засмеялась, покачала головой:
     - Нет, нет! Не проси и не надейся! Самой дали в библиотеке на два
дня.
     Володя отвернулся. "Этого еще не хватало! Ей кажется, что я такой
же,  как она,  любитель массового чтива". И тут же ему вспомнился - со
всеми  обидными  подробностями - проигранный спор с боссом Юрой насчет
массовой культуры и культуры для масс.
     Володе не   о   чем  было  говорить  с  Семеновой,  но  почему-то
расхотелось уходить из сада.  В ушах отчаянно зазвенело, заколоколило.
Нет,  это не в ушах. Звенит душный воздух задичалого сада, рассекаемый
крылами летучих существ.  Вдалеке меж стволами  виднелись  из  высокой
травы  несколько  ульев  - пасека старого Анкудинова.  К угловой башне
слетелись и вились у своих гнезд ласточки.  У крепостной выкрошившейся
стены  белые  куры  в  фиолетовых  чернильных  воротничках  купались в
тончайшей пыли веков.  Где-то жалобно заблеяла коза.  В ответ залилась
лаем собака.
     Володя расчувствовался:  "Простые,  реалистические штрихи  жизни.
Как  гармонирует  со всем окружающим старинный наряд,  строгая длинная
юбка, белая сборчатая кофта с пышными рукавами..."
     Он аккуратно поддернул брюки и сел рядом с Валентиной Петровной.
     - Нравится?  - Она пощипала сборки широкого рукава.  - Только что
вытащила  из  бабушкиного  сундука.  Узнаешь?  Выходной наряд ткачихи.
Конец девятнадцатого - начало двадцатого  века.  Не  хватает  козловых
сапожек со скрипом. Ну как? Нравится?
     - Ничего, - пробурчал Володя, краснея.
     В школе  Валька  Семенова  считалась совершенно пустым местом.  В
пятом,  что ли,  классе несколько дур придумали выставить всем отметки
"по  красоте".  Семеновой  они  еле-еле натянули троечку с минусом - и
Семенова не пикнула.  Володя тоже получил тройку и,  по правде говоря,
здорово  обиделся.  Он  считал,  что  у  него  красивые глаза.  Умные,
выразительные.  Это все-таки что-нибудь да значит!  А  они  -  тройку.
Дуры! Фоме с его поросячьим носом они вывели четверку. Явно побоялись,
что  иначе  он  их  отлупит.  Пятерок  вообще  не  оказалось.  Себе-то
специалистки по красоте отметок не ставили.
     Для Володи по зрелом  размышлении  вся  история  с  отметками  по
красоте  обернулась  элементарным  примером  из области психологии.  В
нормальной ситуации эти дуры с  куриными  мозгами  не  пользовались  в
классе  никаким  влиянием.  Но  когда  они зачитывали отметки - Володя
заметил!  - класс оказался в их власти. Как торжествовали те немногие,
кому  достались  четверки!  Володе пришлось собрать всю свою волю.  Он
презрительно расхохотался.  Конечно,  ему,  мужчине, проще. А девчонку
тройка  по  красоте  может  навсегда  лишить  веры  в себя,  унизить и
обезобразить.  Девочке надо с малых лет внушать:  "Ты прекрасна, мила,
пригожа..."  Тогда  она  вырастет  красавицей.  При  любой  внешности.
Некрасивой красавицей, как Полина Виардо.
     Открыв еще  в  пятом  классе  такой  важный  фактор психогигиены,
Володя внушал Таньке с малых лет,  что она  красавица.  Навнушался  на
свою  голову!  Но  Валька...  Володя  совершенно  не  помнил,  как она
выглядела в школьные годы.  Что-то бледное,  невыразительное.  "Она ли
сейчас  сидит  рядом?  - изумлялся он.  - Разумеется,  внешность можно
изменить.  Существуют косметика,  парикмахерские и тому  подобное.  Не
говоря  уж  о  пластических операциях носа,  губ...  Но глаза!  Они не
меняются!  Во внешности человека  Володя  огромное  значение  придавал
глазам.  Неужели  у Семеновой всегда были эти прекрасные серые глаза с
коричневыми искорками?
     - Ты  что  так  странно  на  меня  глядишь?  - Валентина Петровна
отвернулась.  - Извини, Володя, я пошутила. Неужели ты поверил, что на
мне наряд ткачихи из бабушкиного сундука? Я сама сшила! Ты без Татьяны
совсем отстал от моды. Теперь носят длинное, макси.
     - Ну, все... - вырвалось у Володи. - Это крах!
     Какой подлый удар со стороны моды.  В последние Танькины школьные
годы  семейный  бюджет  выстоял  только  благодаря  мини.  А что будет
теперь? Как Танька в Москве выкручивается?
     - Знаешь,  я рада, что с мини все кончено, - продолжала Валентина
Петровна.  - Наденешь юбку покороче, другие учительницы косятся, завуч
делает выговор.  Наденешь подлиннее,  чувствуешь себя старой девой.  -
Она засмеялась.  - Представляю себе,  в каких платьях до пят  заявятся
все  старшеклассницы  первого  сентября.  И  наш  завуч начнет воевать
против длинных юбок с тем же  рвением,  с  каким  мы  столько  времени
боролись против мини. Кстати, у твоей Татьяны была самая короткая юбка
в школе.  - Она помолчала и спросила с неловкостью:  - Володя, правда,
что твоя сестра вышла замуж?
     - Правда.
     - За того художника?
     Володя кивнул. Он только сейчас сообразил, что Валентине Петровне
все  двадцать  пять  и  она  не  замужем.  А  из Танькиного класса уже
несколько человек выскочили замуж. Просто нахальство с их стороны.
     - Счастливая! - Валентина Петровна вздохнула. - Живет в Москве. А
мы с тобой застрянем в Путятине на всю жизнь. Кому как повезет.
     - Нет!  - со всей страстью убеждения возразил Володя. - Я с тобой
не согласен. Я и сам иной раз, несмотря на силу воли, попадал в полосы
уныния,  разочарования, переставал верить в себя. Поэтому я тебя очень
хорошо понимаю. Счастье и несчастье людей зависят не только от внешних
обстоятельств,  но и от душевного состояния каждого из нас.  Эта мысль
принадлежит Ларошфуко.  И еще кто-то из мудрецов  сказал,  что  глупец
ищет  счастья вдали,  а мудрец выращивает его рядом с собой...  Можешь
рассчитывать на мою помощь и поддержку.
     Опять заблеяла  коза,  затявкала  собачонка,  со  двора донеслись
мерные удары палки по ковру.  И весь задичалый сад отозвался  чудесным
звоном  множества  крыльев.  Книжные премудрости вылетели из Володиной
головы. Он вдруг ощутил себя простым путятинским парнем.
     - Валь, а Валь, - предложил он, - давай сходим сегодня в кино.
     Чудесные серые глаза взглянули удивленно:
     - А что сегодня идет?
     - В клубе "Как украсть миллион".
     - Детектив?  -  Она  безнадежно  покачала головой.  - Не достанем
билетов.
     - Будем  считать,  что  ты  согласна  пойти  со  мной  в кино!  -
решительно резюмировал Володя. - Насчет билетов не беспокойся.
     Он сразу  прикинул,  что  билеты  сможет  достать через Шарохина.
Валерий Яковлевич все сделает,  чтобы удружить постоянному  заказчику.
Мысль  о  том,  что  Шарохину сейчас не до билетов,  даже не приходила
Володе в голову.
     Они еще  поболтали  о том о сем.  Валентина Петровна взглянула на
часы:
     - Мне  пора.  -  Свернула  полосатый  коврик,  подняла  из  травы
раскрытую книгу, захлопнула и сунула в прозрачную сумку.
     Володя узнал  обложку  популярной  серии  зарубежных  детективов.
Теперь ясно,  почему книгу  дали  в  библиотеке  только  на  два  дня!
Последний  выпуск  -  французские  детективные  романы.  Володя провел
бессонную ночь, расследуя фантасмагорическое путешествие дамы на чужом
роскошном автомобиле с трупом в багажнике.
     "Она увлекается детективами, - пронеслось в голове. - Если бы она
знала,  кто  рядом  с  ней!.."  Впервые  Володя пожалел о своей гордой
безвестности.  Представится ли ему еще когда-нибудь счастливый  случай
блеснуть   своей   проницательностью,   своей  интуицией,  безупречной
логикой?
     "Кража четырех  фотоаппаратов  в  клубе?  Нет,  кража  в клубе из
бывшего  туалета,  ныне  фотолаборатории,  пускай  остается   "буднями
милиции",  серыми буднями Фомы...  Хотя, впрочем... Кража в клубе вряд
ли уж такое скучное и заурядное дело... Это для Фомы заурядное, но для
меня..."
     - Ты идешь  или  остаешься?  -  нетерпеливо  окликнула  Валентина
Петровна.
     - Иду.  - Володя взял у нее сумку,  и они пошли садом. - Валь, ты
не удивляйся...  У меня есть просьба...  - Володя запнулся.  "Нет, всю
правду ей говорить не стоит. Всю правду я расскажу потом, в финале..."
-   Понимаешь,  музею  нужен...  ну,  не  совсем  специалист,  а  так,
любитель... Кое-что нужно переоборудовать. Несложную радиоустановку. Я
подумал,     кто-нибудь    из    твоих    старшеклассников,    заядлых
радиолюбителей...  -  Володю  смущал  ее  пристальный,  подозрительный
взгляд. - Мы платим гроши, - пробормотал он, - взрослый не пойдет...
     - Среди нынешних у меня что-то не видно радиолюбителей. Повальное
увлечение мотороллерами и мопедами.  А из прежних?.. - Она задумалась.
- Петя Евдокимов!  Ну конечно,  Петя...  Вася Кондаков служит в армии,
Витя  Жуков  учится в Ленинграде,  а Петя здесь,  никуда не уехал.  Он
работает на фабрике,  я его недавно встретила.  Ужасно хвастался,  что
установил коротковолновую связь с каким-то австралийцем...
     - У него свой передатчик? Дома? - насторожился Володя.
     - Нет, в клубе. Петя там просиживает все ночи.
     "Вот как!  В клубе!  Все ночи! - возликовал про себя Володя. - Не
этот ли Евдокимов бывает в монастыре у Каразеевой?"
     - Я недавно мельком слышал,  - он приотстал от нее, благо дорожка
через сад была узкая, - будто какие-то подростки хулиганили в эфире на
средних  волнах.  Твои,  наверное,   тоже.   Мальчишкам   интересно...
"Ковбой",  "Черный  пират",  "Синий  дьявол"...  Жутко  и таинственно.
Обожаю все таинственное... Приключения, фантастику...
     Валентина Петровна оглянулась через плечо:
     - Ладно,  не хитри...  Если ты мне обещаешь вернуть книгу завтра,
ну, скажем, часам к пяти...
     Володя молниеносно вспомнил запись  из  дневника  Льва  Толстого.
Женщины  употребляют  слова  не  для  выражения  своих  мыслей,  а для
достижения своих целей. Поэтому они и других людей понимают навыворот.
Валя  считает,  что  он  заговорил о "Черном пирате",  чтобы выпросить
детектив. Ну и логика! Володя невольно расхохотался.
     - Ах,  да!  - Валентина Петровна обиделась. - Как я могла забыть!
Киселева интересуют только умные книги.
     - Нет,  почему же, - возразил Володя, - можно совмещать серьезное
чтение и пустяки.  Дмитрий Иванович Менделеев после сорока лет  вообще
не  читал  серьезных  книг.  Только  Рокамболя,  Поль де Кока,  вообще
бульварную литературу. Я тоже...
     Теперь пришел черед смеяться Валентине Петровне:
     - Ты тоже!.. Закон Киселева и Менделеева!
     Во дворе монастыря она хотела распрощаться с Володей.
     - Мне еще нужно заглянуть к матери.
     - Я подожду, - решительно заявил Володя.
     Ждать пришлось довольно долго.
     - Опять с мамой поссорилась! - пожаловалась Валентина Петровна. -
Мама ни за что не хочет переезжать отсюда.  Не  прихожу  -  обижается.
Приду - непременно под конец рассоримся.  Она...  - Валентина Петровна
запнулась.  - Мама есть мама.  Учит меня,  как жить.  Увидела в окошко
тебя и давай расспрашивать:  кто,  да почему,  давно ли знакомы.  Я ей
говорю:  "Мы вместе учились".  Она не верит,  что ты - это ты,  Володя
Киселев. "Чего, говорит, не зашел, не поздоровался?"
     - Я бы охотно зашел.
     - Ты  бы зашел...  А у нее не убрано.  Мне бы еще больше попало -
зачем привела гостя без предупреждения.  И мама усадила бы  тебя  пить
чай.  Ты  узнал бы,  что она думает о современных браках.  - Валентина
Петровна печально улыбнулась.  - Мама сейчас смотрит на нас в окно. Не
вздумай обернуться, она у меня проницательная. И держись солидней, она
непременно будет смотреть нам вслед...
     С залитого  солнцем  двора  они попали в темноту длинного тоннеля
монастырских ворот.
     Впереди, в   светлом  проеме,  возникла  странная  фигура.  Плечи
непомерно  широки,  голова  непропорционально  мала,  руки  до  колен.
Человек вразвалку двигался навстречу.
     - Валюха! Сколько лет, сколько зим! - Хриплый голос был подхвачен
и усилен каменным эхом.
     Глаза Володи успели привыкнуть к темноте.  Он разглядел  молодого
парня  с  неприятным  одутловатым  лицом.  Острижен  под машинку - вот
отчего казалась маленькой голова.  Костюм  широк,  делает  парня  ниже
ростом,  почти  квадратным.  Володя мог поклясться - костюм только что
куплен парнем в путятинском универмаге.  Конечно,  всучили неглаженый!
Володя прекрасно знал обычаи продавщиц из отдела мужской одежды.
     - Алик!  Здравствуй!  - воскликнула Валентина Петровна.  -  Очень
рада тебя видеть.
     Квадратный остановился,  давая им подойти к  нему,  словно  бы  к
старшему, более уважаемому. Смерил взглядом Володю и просипел:
     - Здороваться надо! Плохо видишь? Очки носи!
     Володя весь напрягся:
     - Простите, но мы с вами незнакомы.
     - Валька!  А  он туго соображает!  Разъясни!  - Квадратный хрипло
хохотнул и пошел дальше.
     Там, где  темнота  тоннеля  кончалась  и сверкали залитые солнцем
плиты двора,  квадратный обернулся.  Он знал,  что ему  будут  глядеть
вслед.
     - До скорого! - неизвестно кому послал он свою угрозу - Валентине
Петровне или ее спутнику.
     - Пойдем! - Она взяла Володю под руку. - Ты что, на самом деле не
узнал?  Это же Алька Петухов. Он с нами учился до второго класса, а во
втором остался.  Два года во втором,  два в третьем,  два в четвертом.
Думаешь,  он неспособный? - Они вышли из ворот и остановились у начала
спускающейся в Посад мощеной дороги.  - Вполне мог бы учиться.  Но  не
хотел.  Все Петуховы такие.  Алька, Коля, Юра... И теперь вот младший,
Вася...
     Валентина Петровна  быстро  шла  вниз  по дороге,  держась мягкой
обочины. Володя еле поспевал за нею по вздыбленным булыжникам.
     - Ты, может быть, помнишь... - Она говорила, глядя себе под ноги,
- в шестом классе...  Меня вызовут - стою столбом у доски, а потом иду
на  место с двойкой в дневнике и с этакой наглой блатняцкой улыбочкой.
Не помнишь?  Ну, да тебе в шестом не до того было, у тебя мама болела.
А  я,  знаешь,  сейчас  увижу у какой-нибудь из девчонок наглую жалкую
улыбочку,  и сердце обрывается.  Я-то понимаю,  что на душе, когда вот
так  улыбаются...  - Валентина Петровна остановилась.  - Посидим,  что
ли... О таких вещах не говорят на ходу.
     У поворота дороги с давних времен стояла грубая, тесанная топором
скамья. Они сели.
     - Я, Володя, тогда попала в Алькину компанию. Мы собирались, если
летом - где-нибудь в башне,  зимой -  в  подземелье.  Алька  нас  всех
держал в руках. Зато и в обиду не давал. В школе я никто, а в Алькиной
компании - королева,  подруга атамана.  Мальчишки  добывали  папиросы,
вино.  Если  не  достанут,  Алька  выдаст  из припрятанного.  Он любил
устраивать  тайники.  Говорил  будто  знает,  где  подземный  ход   из
монастыря.  Врал,  наверное.  Укреплял власть.  У Петуховых тогда умер
отец,  ты его должен помнить, он нигде не работал, жили они неизвестно
на что...
     - Помню, - сказал Володя.
     - Я знаю, Алька носил краденое домой, Алькина мать не спрашивала,
откуда взял.  Иногда страшно делалось - посадят  нас  всех.  Ночью  не
спишь и думаешь.  Но еще хуже, - она зябко поежилась, - Алька и ребята
отнимали  у  маленьких  деньги.  У  кино,  у  магазина...  Отнимут   у
маленького десять,  двадцать копеек, он идет, плачет. Ему на мороженое
дали или на кино.  Самое подлое дело - маленьких обирать. Говорю Альке
-  не  понимает.  "Подумаешь,  десять  копеек.  Ему еще дадут".  Дурак
несчастный!  Самому-то,  когда маленький был, много давали на кино, на
конфеты? Ничего не давали. Говорю - не понимает. Уйти - боюсь. "Вход -
рубль,  выход - два".  Так нам Алька говорил. Запугивал... И вдруг мне
повезло.  Врачи  нашли  ревмокардит,  положили  в  больницу,  а оттуда
послали в санаторий.  Помнишь? Меня с вами не было в седьмом классе, а
потом я приехала...
     - Разумеется,  помню!  - Володя соврал.  Никто и не заметил тогда
отсутствия Семеновой.
     - Я вернулась и нарочно прикидывалась больной,  еле-еле хожу. Они
от   меня  отстали.  Потом  Альку  забрали  в  колонию,  вся  компания
развалилась.  Вот так...  Люди школы кончают,  техникумы, институты, а
Петуховы все одной дорогой.  Алька третий раз сидел.  Теперь вернулся.
Только надолго ли...
     - Он давно вернулся?
     - Мама говорит, вторая неделя. Она не хочет, чтобы я сюда ходила.
Говорит, мало ли что можно ждать от Петухова.
     - Но ведь ты его больше не боишься!
     - Нет,  мне  его  жаль.  -  Она  подняла на Володю грустные серые
глаза.  - А мама надеется,  что Альку скоро заберут и опять можно жить
спокойно.
     - Мама есть мама, - повторил Володя ее же слова.
     - Слушай,  Кисель, я плохая учительница? - требовательно спросила
Валентина Петровна. - Танька и другие ребята из ее класса тебе что про
меня говорили?
     - Я и не знал, что ты преподавала в Танькином классе.
     - Вот-вот... Ну ладно, не плохая, про плохих хотя бы говорят. Я -
средняя.
     - Ерунда! - убежденно возразил Володя. - Ерунда все эти разговоры
о выдающихся и средних учителях. Есть светила педагогической науки, но
- заметь!  - из их учеников,  как правило,  не выходят крупные ученые,
писатели,  вообще не выходят значительные таланты.  И в то же время  у
всех выдающихся людей были в детстве обыкновенные средние учителя. Кто
учил Толстого? Чехова? Кто учил Павлова? Какие-то неизвестные люди.
     - Ты помнишь Анну Серафимовну? - спросила Валентина Петровна.
     - Прекрасно  помню!  -  подхватил  Володя.  -  Типичная   средняя
учительница!  Три типа басен дедушки Крылова.  Пять вопросов по образу
Евгения Онегина.
     - Вот-вот...  - Валентина Петровна сокрушенно кивнула. - Вот ты и
выразил свое отношение. Да, у другой учительницы мы бы смелее судили и
рядили о литературных героях. Зато Анна Серафимовна была очень добрая.
Тебе она разрешала опаздывать,  потому что ты отводил Таньку в  садик.
Двоечников она оставляла после уроков,  писать диктанты. Никто никогда
не хвалил Фомина,  только Анна Серафимовна говорила,  что он  любит  и
понимает  живую  природу,  что у него прекрасные голуби и на голубятне
всегда чисто. Меня она как-то погладила по голове и сказала: "Деточка,
ты  Анну  Серафимовну  не  обманешь,  тебе  на  самом  деле  совсем не
весело"...  Вот так! Никто и никогда не приезжал к Анне Серафимовне за
опытом.  Доброте не ездят учиться.  Или доброта есть,  или ее нет. Мне
иногда  кажется,  что  мы  в  школе  больше  заботимся  о  методах,  о
кабинетах,  а о простой доброте забываем.  Ничего не хочу, только хочу
быть для ребят, как Анна Серафимовна. И чтобы Петухов мог учиться, как
все  люди!  - Она обернулась и погрозила взглядом мрачным монастырским
стенам, как давно уже им никто не грозил. - Ваську я не отдам!
     Володя смолчал,   понуро   опустив   голову.   Он-то  знал,  кого
подозревает в краже Фома.  И еще его грызло раскаяние.  Час  назад  он
позволил  себе  судить свысока о бывшей своей однокласснице:  и читает
она не то, и учит школьников без радости.
     "Да какое я имел право! И ведь говорили мне, говорили не раз, что
я выношу суждения наспех, не имея веских оснований".
     Когда крепко   отругаешь   самого   себя,  является  спасительное
чувство, что ты не так уж безнадежен.



     Рыбалку Фомин уважал. Сидишь себе посиживаешь с удочкой, вроде бы
ни  о  чем  не  думаешь,  но именно за этим тихим и мирным бездельем в
голову незаметно приходят самые толковые мысли.
     Отмахав веслами  с полкилометра вверх по реке,  Фомин добрался до
моста и привязал лодку к бетонной опоре. Удача его не покинула. Вскоре
Фомин вытащил приличного подлещика. И пошло...
     Первое время мысли лейтенанта вращались вокруг старшего Петухова.
Приходит  человек  из  заключения,  и вскоре в городе случается кража.
Есть между двумя событиями связь или нет?
     У каждого преступника имеется свой профессиональный почерк. Каков
же   почерк   Альфреда   Петухова?   Родители    придумали    первенцу
необыкновенное  имя.  Может  быть,  связывали с его рождением какие-то
высокие мечты. Дальше пошло без мечтаний - Колька, Юрка, Васька...
     Фомин отлично  помнил,  каким  был  Альфред  Петухов в отроческие
годы.  Ребятами из своей шайки он вертел как хотел.  У  Альки  имелись
задатки вожака - властность, жестокость. Строил из себя Аль-Капоне. Он
и Фомина хотел прибрать к рукам,  но не вышло.  У  Фомина  сколотилась
своя  крепкая  компания  голубятников.  Хитрый  Алька то объявлял Фоме
войну,  что  вступал  в  дипломатические  переговоры.   Потом   Фомины
переехали,  и  вся  Колькина  компания  перебазировалась в район новых
домов.  Дед выхлопотал в горсовете разрешение  построить  коллективную
голубятню по последнему слову науки.
     Алька остался  единственным  властителем  Посада.  В  городе   он
появлялся в сопровождении свиты.  Впрочем, довольно трусливой. Дрались
они только всемером  против  одного.  Малышню  обирали  -  и  то  всей
компанией.  Подловатый  народец  подобрался  у  Альки.  Они  его мигом
продали, как только милиция стала доискиваться, кто украл ящик сигарет
из вокзального ларька. Посадского Аль-Капоне отправили в колонию.
     Изучив дела,  по которым Петухов попадался после  возвращения  из
колонии,  Фомин  установил,  что  Алька  с  возрастом  напрочь утратил
качества вожака.  Никаких крупных, умно организованных преступлений он
не   совершал.   Крал   в   одиночку   и   довольно   примитивно.  Его
профессиональным почерком была,  пожалуй,  лень,  нежелание загодя все
обдумать  и  лишний  раз шевельнуть рукой.  Альфред Петухов крал,  что
называется,  халтурно. Там, где прилежный вор постарается обделать все
аккуратно,  чистенько,  Петухов непременно напортачит,  наследит. Есть
люди, которые в местах заключения подучиваются воровскому делу, а этот
наоборот...
     - Какой там профессиональный почерк!  -  бормотал  себе  под  нос
Фомин,  насаживая  свежего  червя.  -  Тут  скорее  проявляется почерк
семейный...
     Фомин помнил отца Петухова, умершего от пьянства. Их мамашу можно
каждый день  встретить  на  базаре  -  неопрятная,  крикливая  бабища,
известная  всему  городу спекулянтка.  Детьми она сроду не занималась.
Петуховы  росли,  как  растет  по  задворкам  крапива:  неприхотливые,
выносливые,  стрекучие.  Никакие болезни к ним не приставали. По всему
двору корь,  а Петуховы бегают как ни в чем не бывало. Для них слечь -
все равно что пропасть.  К себе они никого не водили. Но по Альке и по
другим видно было, что семейного уюта они не знают.
     Жильцы монастыря  побаивались  Петуховых.  Вопреки  правилам,  по
которым воры будто бы не трогают своих соседей,  Петуховы тащили  все,
что плохо лежит. Не дай бог оставить на ночь белье на веревке или даже
днем вынести в холодок кастрюлю с компотом.  Белье исчезало бесследно,
пустую  кастрюлю  потом  находили  в  бурьянах.  Если бы Фомин сегодня
оставил удочки у крыльца,  то,  выйдя от Анкудиновых,  он бы удочек не
нашел. Но Фомин, бывалый монастырский жилец, конечно, прихватил снасть
с собой, тем более что она Витькина. Витька бы здорово разозлился: "Ты
что? Забыл Петуховых?"
     Общая дружная молва приписывала всем Петуховым какую-то особенную
воровскую  неслышную  походку,  цепкий  и  зоркий взгляд,  необычайное
проворство.  Школа ничего не могла  поделать  с  Петуховыми.  Традиции
семьи  вели  всех ребят одним путем.  Николай и Юрий следом за старшим
братом  побывали  в  воспитательно-трудовых  колониях,  а  сейчас  оба
отсиживают свои сроки в исправительно-трудовых.
     "Спасибо, дочек ей бог не  дал!"  -  сказала  о  Петуховой  тетка
Семенова,  до  сих  пор  живущая  в монастыре.  И она сказала так деду
Фомину неспроста.  Семенова очень боялась  за  свою  Вальку.  Еще  бы!
Валька  ходила  задрав  нос - подруга атамана,  вся шпана перед ней на
задних лапках. Тетка Семенова прибежала к Фоминым, переехавшим в новый
дом,  просила у деда совета и помощи. Дед придумал отправить Вальку на
год в санаторий,  уговорил  врачей,  выхлопотал  на  фабрике  путевку.
Валька  ни  о чем не догадывалась,  никто не догадывался.  Фомин и сам
только вчера услышал от деда  про  путевку.  И  то  лишь  потому,  что
раскрытия  тайны потребовали интересы дела - так заявил принципиальный
дед.  Он  еще  заставит  внука  сходить  извиниться   перед   стариком
Анкудиновым. Непременно заставит!
     А старик Анкудинов,  между прочим,  сообщил нечто  важное:  Алька
Петухов приударяет за Верой Каразеевой.
     Каразеевых в монастыре числили почему-то цыганами,  хотя  фамилия
говорила скорее о татарских предках.  Смуглые,  чернявые,  горбоносые.
Отец у них пришел с войны без ноги,  служил на фабрике вахтером.  Мать
работала  в  прядильном цехе,  стала от вечного шума туговата на ухо и
говорила громко.  Каразеевы все выросли очень  голосистыми.  Жили  они
дружно,  не  любили  лишних хлопот и осложнений,  все у них получалось
прямо и просто.  Заканчивали школу,  шли работать.  Сыновья уезжали на
военную службу,  дочери - на учебу или куда-нибудь с мужьями. Теперь с
матерью оставалась одна младшая Вера. Сам Каразеев умер два года назад
от рака.
     В отличие от старших Вера,  по мнению старика Анкудинова, выросла
избалованной.  Уж  она-то  могла закончить десять классов - без всякой
там вечерней учебы.  Но нет.  Еле-еле досидев в  школе  восьмой,  Вера
пошла   работать   на  фабрику.  При  этом  она  вовсе  не  собиралась
доучиваться в  вечерней  школе  или  в  техникуме,  а  уже  тем  более
перетруждаться  в  цехе.  У нее талант,  она солистка ансамбля песни и
пляски, ей идут на работе всякие поблажки - то у Каразеевой репетиция,
то гастроли,  то смотр. Попробовал бы мастер ее не отпустить! Директор
клуба Анфиса Петровна сжила бы мастера со света.
     Насчет ненормальной  обстановки  в  ансамбле Фомин был достаточно
осведомлен.  Недавно  на  бюро  горкома  комсомола  обсуждали   случаи
"звездной   болезни"   среди   участников   клубной  самодеятельности.
Говорили,  что  Анфиса  Петровна  умудряется  выколачивать  для  своих
любимцев  все,  даже  квартиры  вне  очереди.  Главный  инженер Гнедин
возмущался тем,  что нарушителям трудовой дисциплины дают в драмкружке
роли   передовиков   производства.  Командир  городской  комсомольской
дружины привел пример,  как одного парня из ансамбля,  Жорку  Суслина,
работающего мастером в телеателье,  задержали за спекуляцию и сообщили
по месту работы.  В клуб  тоже  сообщили.  И  что?  Через  день  Жорка
выступал на ответственном праздничном концерте.
     Разгневанная Анфиса  Петровна  не  дала   командиру   договорить.
Дружинники уж лучше бы помалкивали в тряпочку. Они не только задержали
Жору за сущий пустяк,  - они его остригли наголо, под машинку. Солисту
ансамбля пришлось плясать в парике,  взятом у драмкружковцев.  "Стыд и
позор!" - закончила Анфиса Петровна и поглядела на Фомина.
     Фомин был готов сквозь землю провалиться. Конечно, возмутительное
самоуправство.  Парня,  додумавшегося  остричь   Жорку,   из   дружины
выставили. О Жорке Фомин был самого невысокого мнения. Суслин плясал в
паре с Каразеевой. Она - вихрь, огонь, а Жорка - пустое место. На бюро
Фомин  узнал,  что  в самодеятельности мужчин не хватает - не только у
нас,  в Путятине,  но и во всем мире.  Приходится принимать в ансамбль
любого,  кто пожелает.  На эту тему Анфиса Петровна произнесла грозную
речь. Все присутствующие на заседании бюро мужчины оказались перед ней
кругом  виноватыми.  Можно  было не сомневаться,  что и после строгого
решения бюро порядки в клубе  не  переменятся.  Веру  Каразееву  будут
по-прежнему  портить  славой и поблажками.  Но что общего может быть у
клубной знаменитости и вернувшегося из заключения Петухова?
     От этой  психологической  загадки  мысли  Фомина сделали скачок к
младшему Петухову,  к Ваське.  Не его ли  опять  предупреждает  "Синий
дьявол"?
     Васька похож лицом  на  старшего  брата.  Но  старший  невысокого
роста,  квадратный,  а  Васька вымахал в каланчу,  типичный акселерат.
Отрастил волосы до плеч,  обзавелся брюками чудовищной ширины, украсил
их  понизу  цепочкой.  Что еще человеку надо?  Такому,  как Васька,  -
ничего!  Кроме денег на мелкие расходы.  Однако где их  взять?  Другие
ребята  Васькиного возраста давно сообразили где.  Подростков не берут
на городские предприятия,  но рядом совхоз,  не хватает рабочих рук на
прополке,  на  сенокосе,  на  сборе  ягод.  Иди  нанимайся.  Но Ваську
Петухова в совхоз не заманишь.
     В тот вечер,  когда Шарохин вернулся из Москвы, Васька, по своему
обыкновению,  околачивался  возле   клуба.   Он   мог   слышать,   как
фотолюбитель   спросил   Шарохина,  удалось  ли  купить  фотоаппараты.
Нетрудно было догадаться по ответу, что покупка сделана.
     Тем временем  публику  начали  пускать  в  зал.  Пока все войдут,
рассядутся,  проходит несколько минут.  Для вора вполне достаточно. Он
из  зала  прошмыгивает  в  коридор,  видит,  что Шарохин оставил дверь
бывшего туалета  незапертой,  что  в  кабинете  Анфисы  Петровны  идет
увлеченный разговор.  Вор крадет фотоаппараты, но выйти с коробками из
клуба он не может. Вор прячет коробки в укромном месте, возвращается в
зал,  усаживается на свое место и смотрит фильм.  За фотоаппаратами он
является потом,  допустим ночью. Никем не замеченный, он выносит их из
клуба.
     Версия возможная,  но,  поразмыслив,  Фомин ее отверг. Зачем вору
красть  в  два  приема?  Зачем  рисковать  быть  застигнутым  на месте
преступления,  если все равно надо явиться за краденым ночью? Не проще
ли  отложить  дело  целиком на более позднее время?  Вор пробирается в
клуб, легко открывает бывший туалет, берет фотоаппараты и тем же путем
удаляется.  Если он знал, что уборщицы придут спозаранку натирать полы
мастикой, то он именно так и поступил.
     То, что  дверь  бывшего туалета оставалась в течение десяти минут
незапертой,  могло не иметь  никакого  отношения  к  делу.  Но  Анфиса
Петровна,   имеющая  обыкновение  баловать  звезд  самодеятельности  и
держать  в  ежовых  рукавицах  штатных  сотрудников  клуба,  сразу  же
обвинила    руководителя    фотокружка    в   преступной   халатности.
Взбудораженный и  напуганный  Шарохин  жаловался  на  Анфису  Петровну
каждому встречному и поперечному.  Незапертая дверь сделалась какой-то
уж слишком значительной деталью преступления, привлекла к себе слишком
много внимания.  Словно кто-то нарочно отвлекает этой дверью от других
обстоятельств кражи,  более  ценных  для  следствия,  мельком  отметил
Фомин,  вытаскивая еще одного подлещика.  Но если своровал Петухов, то
почему он не схалтурил, не напортачил, а сработал вполне чисто?
     За спиной  Фомина в тень моста неслышно вошла старая просмоленная
лодка.  Сидящий в ней рыбак тихонько касался воды  куцыми,  словно  бы
обгрызенными веслами.  На нем красовалась кавказская войлочная шляпа с
полями,  загнутыми  на  ковбойский  манер,  с  черным   ремешком   под
подбородком
     - Николай Палычу!  - шепотом поприветствовал путятинский  ковбой,
причалил  к  соседней  опоре,  сдвинул  шляпу  на нос,  показав Фомину
белобрысый затылок и красную  шею,  пошебаршил  удочками,  затих  и  -
минуты не прошло! - вытащил крупного леща.
     Фомин крякнул от зависти.  Вот что значит приловиться к месту!  И
старый Евдокимов всегда тут стоит. Их законное семейное место.
     О молодом  Петре  Евдокимове  Фомин  имел   самые   исчерпывающие
сведения. Петр после окончания школы ездил поступать в летное училище,
не прошел медкомиссию,  вернулся,  год болтался без дела,  был  пойман
дружинниками  на месте преступления как радиохулиган по кличке Ковбой.
В настоящее время,  кажется,  взялся  за  ум,  работает  в  прядильном
помощником мастера.  Эту неделю - во второй смене, утром свободен. Что
еще?  Посещает радиокружок  при  клубе,  недавно  в  городской  газете
появилась  заметка о том,  что П.  Евдокимов переговаривается по УКВ с
Австралией...  Бывший Ковбой действительно просиживает  все  свободное
время  у  коротковолнового  передатчика  в комнатушке на втором этаже,
рядом с кабинетом Анфисы Петровны.  Находился он там и  в  тот  вечер,
когда была совершена кража.
     "Глухая тетеря! - сказала о нем Анфиса Петровна. - Ему хоть стены
обвались, от радио не отойдет". А дед Анкудинов видел, что пом-мастера
Евдокимов провожал до ворот монастыря Веру Каразееву...
     Фомин прекрасно знал золотое правило не болтать на рыбалке, но не
удержался и шепотом спросил:
     - Слушай, Петь, ты вчера "Синего дьявола" слыхал?
     Евдокимов молча кивнул.
     - Прежний? Или кто другой?
     Евдокимов сначала  отрицательно   покачал   головой:   "Нет,   не
прежний". Потом утвердительно кивнул: "Да, другой".
     - А ты не знаешь, кто тогда назывался "Синим дьяволом"?
     Евдокимов недовольно  дернул  плечами.  Мол,  отстаньте,  дорогой
Николай Палыч! Всю рыбу распугаете! Петр был такой же фанатик рыбалки,
как и его отец, из которого даже на суше не вытянешь ни слова, до того
настроился на молчанку.
     Фомин помолчал и снова завел:
     - Петь,  ты извини, еще только один вопрос... Относительно Васьки
Петухова...
     Евдокимов глянул на Фомина злющими глазами и прошипел:
     - Ну   видел   я   его,  видел!  Со  спины!  Васька  на  лестницу
поворачивал. Больше я ничего не видел. Никаких фотоаппаратов. У Васьки
в руках ничего не было.  Все, Николай Палыч! За остальным вызывайте на
допрос! - Евдокимов демонстративно зажал рот ладонью.
     Фомин поспешил оставить Евдокимова в одиночестве. "Значит, Васька
там все-таки был... Один или с братом? Васька уходил с пустыми руками.
Возможно, он только караулил в коридоре..."
     Вниз по течению лодка шла легко.
     У Фомина сложился полностью план расследования кражи в клубе.

     Володя забежал на почту и отправил Татьяне двадцать рублей.  Все,
чем он может ее поддержать при переходе  с  мини  на  макси,  черт  бы
побрал  капризы  моды!  В  кармане  осталась  трешка и мелочью рубль с
чем-то. На сегодняшний вечер должно хватить. К счастью, в Путятине все
еще  нет  вечернего  кафе.  До  зарплаты остается неделя.  Ничего,  не
привыкать. Продержимся, начнем помаленьку рыть молодую картошку.
     Возле клуба  толпились подростки в широченных штанах,  украшенных
понизу  всевозможной  металлической  фурнитурой.  Над  уличной  кассой
висела  табличка:  "Билеты на все сеансы проданы".  В вестибюле Володе
преградила путь суровая старуха с красной повязкой  на  рукаве  теплой
кофты.
     - Валерий Яковлевич здесь? - спросил Володя.
     - Тебе   зачем?   -   После  кражи  тут  изображали  строгость  и
бдительность.
     - По делу. Я из музея.
     Старуха окинула  его  запоминающим  взглядом.   Володя   невольно
поежился.  Ну  прямо  как в "Пиквикском клубе".  Когда мистера Пиквика
посадили в тюрьму, какие-то мрачные типы принялись изучать его лицо. В
те  времена  это  заменяло  фотографирование  преступника  - анфас и в
профиль.
     - Иди!  -  мрачно  изрекла  старуха.  - И не отклоняйся!  Прямо к
Шарохину!
     Поднимаясь по   лестнице   на   второй   этаж,   Володя  предался
размышлениям о том,  что когда-то  фотография  произвела  переворот  в
сыскном  деле.  Сегодня  уже  не  встретишь детективный роман,  где не
фигурировала  бы  фотография  разыскиваемого  преступника  или  жертвы
преступления. Любительский снимок, на котором кто-то выглядывает из-за
кустов, уже в XIX веке давал сыщику важную нить...
     Володе вспомнилась  встреча  в  воротах монастыря.  Что произвело
тогда    наиболее    сильное    впечатление?    Диспропорция    фигуры
Петухова-старшего?   Угроза   в  сиплом  голосе?  Нет!  Самое  сильное
впечатление на Володю произвела внезапная потеря  цветного  восприятия
мира.  Лицо  Петухова  показалось ему черно-белым.  И причина тут не в
плохом освещении.
     "Странно, странно,   -  размышлял  Володя.  -  Собака  видит  мир
черно-белым,  человек - цветным.  Однако сны у людей,  как правило, не
цветные,  а  черно-белые.  Цветной  сон  может  присниться  человеку с
расстроенной  психикой,  а  также  натуре,  одаренной   художественным
воображением.  Я уже не раз ловил себя поутру на том,  что мне виделся
цветной сон.  У меня действительно есть дар художника:  я рисую, писал
стихи,  теперь пишу документальную прозу о художнике Пушкове...  И вот
именно мне,  натуре впечатлительной,  человеку,  видящему периодически
цветные сны, кто-то показался черно-белым... Я увидел не лицо - живое,
в движении,  в красках,  -  а  словно  бы  некий  моментальный  снимок
базарного фотографа.
     Однако, - продолжал философствовать Володя,  -  эти  моментальные
снимки  (если  принять  за  аксиому,  что оптика бесстрастна) достойны
самого пристального изучения. Достоевский писал, что человек не всегда
на себя похож,  а потому художник отыскивает тот момент, когда человек
наиболее похож  на  себя,  то  есть  "главную  идею  его  физиономии".
Очевидно,  выдающиеся фотографы,  иначе говоря,  фотохудожники,  умеют
отыскивать нужный  момент  и  передавать  "главную  идею  физиономии".
Халтурщики щелкают,  не задумываясь.  В результате бесстрастная оптика
запечатлевает человека в тот  момент,  когда  он  на  себя  не  похож.
Приходишь  и  видишь на шести одинаковых снимках какую-то жуткую рожу,
но это ты в тот момент, когда ты не похож на себя. Оптика не ошиблась,
как  не ошибается и вахтер в проходной.  Мельком взглядывает на жуткую
рожу,  вклеенную в пропуск,  и безошибочно узнает,  ты это или не  ты.
Возможно,  причина  мгновенного  узнавания  в том,  что вахтер лишь на
краткий миг остановил свой взгляд на  снимке.  Миг,  равный  выдержке,
которую   дает   фотограф.   Глаз   вахтера  срабатывает,  как  оптика
фотоаппарата..."
     ...Перед Володиными  глазами  завертелись  радужные - цветные!  -
колеса.
     "Кажется, я перенапряг воображение".
     Он остановился,  потряс головой и увидел,  что стоит в полутемном
коридоре  перед дверью с черно-белой табличкой:  "Фотолаборатория".  В
дверь врезаны новые петли,  на полу белеют свежие  стружки  и  опилки.
Однако  висячий  замок  размером  с  калач  болтается  на ручке двери.
Значит, внутри кто-то есть. Володя прислушался. Да, там разговаривают,
плещет из крана вода.
     Володя осторожно подергал за ручку двери.  Заперта на  внутренний
замок. Он хотел постучать, но рука самопроизвольно остановилась, затем
нырнула в карман брюк,  извлекла связку  ключей.  Володя  с  сомнением
покачал  головой,  но  пальцы сами нащупали плоский ключ от кабинета в
музее. Оставалось вставить ключ в замок и осторожно повернуть.
     "Да, Фома  абсолютно  прав - сюда подходит любой ключ,  пилка для
ногтей, перочинный нож и, возможно, мелкая монета".
     Отпертая дверь со скрипом растворилась.
     - Эй, ты! - приказал мальчишеский голос. - Быстрее! Засветишь!
     Володя прошмыгнул в темноту и захлопнул за собой дверь.  Никто не
спросил,  что ему тут надо.  Люди были заняты делом.  Тесно,  голова к
голове, они сгрудились у стола, где чуть теплился красный свет. Володя
сделал шаг и оказался у кого-то за плечом. Теперь ему стало видно, что
на  столе  в  пластмассовой  фотографической  ванночке плавает большой
белый лист и кто-то подергивает лист пинцетом.
     На фотобумаге  начали  проступать тени.  Мало-помалу обрисовались
фигуры танцоров и чуть в сторонке - на табуретке баянист.  По  неясным
еще фигурам,  и в особенности по баянисту,  можно было догадаться, что
пляшут русскую. Парень вприсядку, а девушка кружится, разметав руки.
     Володя примечал, как проступили пуговки баяна, вытаращенные глаза
плясуна, лаковый козырек фуражки, но женская фигура все еще оставалась
нечеткой, как в тумане.
     - Стоп! - скомандовал голос Шарохина. - А то передержишь!
     Пинцет ущемил фотографию за угол, и перебросил в другую ванночку.
Мальчишечьи головы переместились следом  за  фотографией.  Володя  уже
сообразил,  что  попал на занятия детской группы.  На него по-прежнему
никто не обращал внимания. Этих лопухов можно было обворовать во время
занятий.
     - Выставочный снимок!  - мечтательно произнес Шарохин. - Обратите
внимание,  как передано движение.  Партнер схвачен,  запечатлен, а она
неуловима. Молодец, Анкудинов, ты делаешь успехи!
     Услышав, кто делает успехи, Володя насторожился.
     - Баяниста я бы отрезал, - заметил мальчишеский голос.
     - Что ты!  - Шарохин ужаснулся. - В позе баяниста такое старание!
Такая истинная любовь к искусству!
     - На выставку не пропустят, - сказал кто-то из мальчишек веско. -
Верка  требует,  чтобы  ее  показывали  во  всей  красе.   Она   любит
позировать.  А тут ее вообще не видать.  Что вы,  Верку не знаете? Как
она скажет, так и будет, - вот увидите, на выставку не пройдет.
     - И Жорка тут похож на идиота,  - добавил тот,  который предлагал
отрезать баяниста.
     - Ну  и что?  - обиженно отозвался Женя Анкудинов.  - Какой есть,
такой и получился.
     - Жорка тебе попомнит! - предупредил веский.
     - Не вижу идиота!  - задумчиво произнес Шарохин. - Вы вглядитесь.
Он пляшет. Он забыл обо всем на свете. Думает только о ней!
     Мальчишки фыркнули:
     - Так  он  же  за Веркой бегает!  Он ей жениться предлагал.  Нам,
говорит, квартиру дадут без очереди. А она вчера...
     - Чтоб  я  не  слышал  у нас в студии грязных сплетен!  - вспылил
Шарохин.  - Давайте все поздравим от души Женю  Анкудинова  с  большим
творческим успехом.  На этом занятие объявляю законченным.  Встретимся
послезавтра,  в три. До свидания, идите тихо. Чтоб мне на вас никто не
жаловался! А ты, Женя, останься, доведи свою работу до конца.
     В темноте мальчишки один за другим прошмыгнули мимо  отступившего
в  сторону  Володи.  Без  сомнения,  теперь  они заметили постороннего
человека, но не проявили никакого интереса. Кажется, юные фотолюбители
привыкли к визитам частных клиентов своего руководителя.
     Однако Володя очутился в неловком положении. Оставшиеся за столом
Шарохин   и  Женя  не  догадывались  о  его  присутствии.  Как  теперь
объявиться? Не придумав ничего лучшего, Володя кашлянул. Откуда он мог
знать,  что  Женя такой пугливый!  В ответ на тихое "кхе-кхе" раздался
пронзительный визг. Потом Женя нажаловался Шарохину:
     - Валерий Яковлевич! Чего они дразнятся!
     - Ребята,  кончай баловаться!  - бросил Шарохин, не оборачиваясь.
Как видно, Женю тут пугали не впервой.
     - Это не ребята. - Володя сделал шаг. - Это я, Валерий Яковлевич.
Из музея, Киселев.
     - Владимир Александрович? Мы и не слыхали, как вы вошли.
     - Да я только что, - промямлил Володя.
     Шарохин встал и,  привычно  ориентируясь  в  темноте,  подошел  к
Володе.
     - Мы уже кончаем,  через минуту зажжем  свет.  -  Шарохин  подвел
Володю к столу: - Поглядите. Каков снимок?
     Володя похвалил замечательную работу Жени Анкудинова.
     - Талант,  -  сдержанно  сообщил  Шарохин.  -  Вот только темноты
боится.
     Наконец вспыхнул  свет.  Володя  увидел  знакомую  лисью мордочку
фотографа,  блеклые усики,  свисающие по углам рта.  Плотный и  рослый
Женя  Анкудинов  выглядел  в  своих  огромных  очках  гораздо солидней
Шарохина. Трудно было поверить, что этот самый Женя только что визжал,
как девчонка.
     - Покажи Владимиру Александровичу,  чем ты снимаешь,  -  приказал
Жене руководитель.
     Мальчишка протянул Володе фотоаппарат какой-то иностранной марки.
С  аппаратом  в руках Володя сразу же ощутил себя невеждой.  Он не мог
оценить все достоинства великолепной игрушки.
     - Последняя  модель.  -  Шарохин  вздохнул.  -  У  Жени  дядя  на
дипломатической работе.  Поехал за границу, зашел там в магазин, купил
без  всяких  накладных.  Просто,  как заурядную "Смену".  У нас только
через спекулянтов  достанешь.  -  Шарохин  почмокал  губами.  -  Какие
фотоаппараты я видел в Москве у комиссионки, но цена-а-а! - Его глазки
грустно увлажнились.
     "Что надо было Шарохину у комиссионки?" - подумал Володя.
     Аккуратный Женя накатал снимок, снял клеенчатый фартук, взял свой
фотоаппарат и ушел.  Шарохин, бережно переливая растворы из ванночек в
стеклянные бутыли,  принялся жаловаться  Володе  на  гонения,  которым
подвергается фотокружок:
     - Вы сами видите,  в какой тесноте я вынужден работать!  Конечно,
фотолюбители - не ансамбль песни и пляски.  Массовость в нашем деле не
нужна,  фотография - увлечение  индивидуальное.  Хорошо,  я  согласен,
пускай не дают приличной комнаты для фотостудии, но зачем же принижать
нас духовно? Руководство клуба считает, что плясуны, певцы, художники,
драмкружок   -   это   народное  творчество.  Выпиливание  по  дереву,
радиолюбители, автокружок - это техническое творчество. А фотография -
это всего лишь подсобное предприятие, клубная служба быта! Наше дело -
фиксировать творческие успехи других, и только!
     Каждое слово Шарохина казалось Володе фальшивым. Фальшь буквально
резала ухо.  Особенно когда Шарохин  заговорил  о  краже,  умудрившись
поставить  исчезновение  фотоаппаратов  в  один  ряд  со всеми прочими
фактами притеснения фотостудии и  ее  руководителя.  Вор  чуть  ли  не
вступил в заговор с Анфисой Петровной, которую Шарохин называл Ан-Фис.
     - С  новыми  фотоаппаратами  мы  бы  себя  показали!  -  фальшиво
негодовал Шарохин. - Но кому это нужно? Ан-Фис? Конечно, нет!
     Володя с интересом наблюдал за игрой Шарохина. Непонятно, как мог
Фома счесть двоедушного фотографа непричастным к краже.
     Наконец Шарохин спохватился,  что явно  переигрывает,  и  проявил
любопытство: что привело заместителя директора музея в лабораторию?
     - Вы к нам,  надеюсь, не с претензиями? - заискивающе спросил он.
- Есть новый заказ?
     Володя признался,  что ему нужны два билета  на  первый  вечерний
сеанс.
     - Трудно!  - Фотограф напыжился. - Однако осуществимо! - Он полез
в ящик стола, достал пакет из черной бумаги. - Следуйте за мной!
     В вестибюле Шарохин направился в темный  закуток,  куда  выходила
дверь кассы. На его стук дверь приоткрылась. Фотограф проворно сунул в
щель черный пакет.  Дверь  открылась  пошире.  Володя  увидел  пожилую
кассиршу. Она, улыбаясь, вынимала из пакета фотографии.
     - Прелесть что за девочка!  Чудо-ребенок!  -  умильно  нахваливал
Шарохин, наполовину протиснувшись в дверь. Затем обернулся к Володе: -
Давайте рубль! - И опять сунулся в дверь: - Снимок, который вам больше
всего понравится,  мы увеличим. - Рука Шарохина пронесла Володин рубль
в дверь и вручила растроганной  кассирше:  -  Два  билетика  на  шесть
часов.
     Кассирша протянула Шарохину два билета. Не отрывала, не размечала
места  своим толстым синим карандашом.  Володя понял,  что билеты были
заранее для кого-то отложены!
     - Четырнадцатый!  Середина!  - Шарохин восторженно причмокнул.  -
Вот что значит затронуть чувства любящей бабушки!  На таких  местах  у
нас сидят только звезды самодеятельности.
     Шарохин для чего-то посмотрел  билеты  на  свет  и  Володе  велел
посмотреть.  На голубой шершавой бумаге Володя обнаружил еле заметное,
синим карандашом: "П. Е.".
     - Петька  Евдокимов,  -  злорадно  сообщил Шарохин.  - Мой личный
враг. На прошлой неделе починил кассирше телевизор, который давно пора
в утиль.  Про Евдокимова я бы мог вам много... - Шарохин вдруг страшно
побледнел.  Володе  показалось,  что   фотограф   кого-то   увидел   и
перепугался.  - Опять я забыл запереть студию! - вырвалось у Шарохина.
- Если Ан-Фис застукает,  я погиб! - Он без оглядки помчался к себе на
второй этаж.
     - Шебутной!  -  пустила  ему  вслед  суровая  старуха  с  красной
повязкой.
     "Опять забыл запереть студию? Странно, странно, - думал Володя. -
Но что же он мне хотел сказать о Евдокимове?"
     Внимание Володи  привлекла  толстая  колонна  посреди  вестибюля,
увешанная фотографиями.  Володя подошел ближе и догадался,  что это за
колонна.  После сооружения первого этажа и нормальных лестниц стальную
винтовую    лестницу,   пронизывающую   здание-веретено,   забрали   в
деревянный,  обшитый фанерой футляр. Оказалось очень удобно наклеивать
и прикалывать на фанеру всевозможные объявления,  афиши,  фотомонтажи.
Шарохин развернул тут постоянную  выставку  работ  своего  кружка.  На
фотографиях  Володя  увидел  многолюдные пляски,  сцены из спектаклей,
кубки,  модели,  вышивки, президиумы торжественных заседаний. Пожалуй,
Шарохин не преувеличивал, когда говорил, что фотокружок используют для
обслуживания других кружков.  Ага,  вот и  фотография  П.  Евдокимова,
склонившегося над передатчиком... С виду простачок...
     Володя не спеша  двигался  вокруг  колонны.  В  вестибюле  стояла
тишина, он слышал, как за деревянной обшивкой неутомимо трудится мышь.
Володя представил себе заключенный внутри виток стальной лестницы. Что
там нашла мышь?  Или, может, она затащила внутрь корку? Нет, мышь явно
прогрызалась куда-то, проедала ход...
     Грызенье внезапно   прекратилось.  Володя  увидел  на  фотографии
яркое,  вызывающее лицо.  Девушка в русском сарафане  явно  позировала
фотографу. Да это же Вера Каразеева! Володя прочел подпись: "Снимок Е.
Анкудинова".  Вот еще Верина фотография,  еще,  еще...  В молдаванском
костюме,  в украинском,  узбекском, грузинском. Под всеми фотографиями
мелконько  подписано:  "Е.  Анкудинов".  С  поразительным   увлечением
фотографирует  своевольную  Веру  Каразееву мальчик в очках,  боящийся
темноты. На том снимке, который Женя подсунул под дверь своей домашней
фотолаборатории,  Вера  в  простом  платье  сердито грозила фотографу.
"Любит позировать", - говорили о ней мальчишки. А на последнем Женином
снимке ее вообще не видно, фигура смазана. Зачем это понадобилось Жене
Анкудинову?
     Володя вызвал  в  памяти  роковой портрет Таисии Кубриной.  "Нет,
яркой Вере Каразеевой далеко до девушки в турецкой шали.  В Вере  есть
что-то...  -  Володя  поискал  определение  поточнее и после некоторых
колебаний признал,  что Вера  выглядит  все-таки  вульгарно.  -  Слово
"пошлость"  ей не подходит,  но "вульгарность" да...  Впрочем,  что-то
вульгарное,  несомненно, было и в Настасье Филипповне, - размышлял он.
- Вульгарность чаще оборачивается трагедией,  чем тонкий вкус, хорошее
воспитание.  В девушке из  ансамбля  песни  и  пляски  есть  что-то...
какая-то   тревога  в  черных  смеющихся  глазах.  Женя  действительно
мастер!..  Женя и  Вера  Каразеева  живут  рядом,  -  с  беспокойством
продолжал размышлять Володя.  - Фома выспрашивал у старика Анкудинова,
кто  ходит  к  младшей  дочке  Каразеевых.   Выяснилось,   что   Верой
заинтересовался вернувшийся из заключения старший Петухов".
     - Скверно, - пробормотал Володя, - очень скверно!
     Сделав еще  несколько  шагов  вокруг  колонны,  он натолкнулся на
какого-то  очень  знакомого  человека,  рассматривавшего   фотографии.
Володя  машинально  поздоровался.  Тот  взглянул на него с удивлением:
мол, я вас в первый раз вижу.
     - Простите!  -  выдавил Володя.  Перед ним стоял Евдокимов.  - Мы
действительно не знакомы.  Я вас узнал по снимку.  Кстати,  мне о  вас
говорила  ваша  учительница,  Валентина  Петровна  Семенова.  Я  с ней
советовался.  Я работаю в музее,  нам нужен  на  время  специалист  по
радио...
     - Я халтурой не занимаюсь! - отрезал Евдокимов.
     - Может быть, вы мне порекомендуете, к кому обратиться?
     - Да вот хотя бы к нему,  -  Евдокимов  показал  на  вошедшего  в
вестибюль  тоже  знакомого  Володе  по  фотографиям  солиста ансамбля,
партнера Веры Каразеевой, мастера телеателье Жору Суслина.
     "Рост метр  шестьдесят,  не  больше,  -  определил  Володя.  - На
снимках Суслин не  выглядел  таким  маленьким.  Еще  один  фокус  Жени
Анкудинова. Кроме того, на снимках у солиста роскошные кудри, а сейчас
- короткая стрижка".
     - Суслин, на минутку! - окликнул Евдокимов.
     Солист подошел.  Володе   показалось,   что   он   чем-то   очень
взволнован. Но это не помешало Суслину проявить деловые качества.
     - Договоримся завтра,  - сказал Суслин Володе. - Приходите ко мне
в  телеателье.  -  Схватил  Евдокимова за рукав,  отвел в сторонку.  -
Слушай, Петя, очень важное дело... Петухов...
     Больше Володе  ничего не удалось расслышать,  эти двое перешли на
шепот.
     "Впрочем, для начала у меня впечатлений более чем достаточно",  -
думал Володя, направляясь к выходу. В дверях он столкнулся с Фоминым.
     - Ты что здесь делаешь? - спросил Фомин.
     - Купил билеты! - Володя вынул из кармана голубой клочок, помахал
перед носом Фомина.  - Между прочим,  по знакомству, с черного хода. -
Оглянувшись, он убедился, что Суслин и Евдокимов успели исчезнуть. Эти
двое явно не хотели попасться на глаза Фомину.
     "Так и запишем", - с удовлетворением сказал себе Володя.
     - Ты  маг  и волшебник!  - объявила Валентина Петровна,  когда он
подвел ее к креслам в самой середине зала.
     Рядом два   кресла   оставались  свободными.  Свет  люстры  начал
слабеть.  В проходе показалась  запоздавшая  пара.  Вера  Каразеева  и
Петухов направлялись прямиком к свободным местам.  На ней было длинное
пестрое платье из ткани,  более подходящей  для  домашнего  халата,  и
вульгарные  позолоченные  босоножки.  До  того,  как свет погас,  Вера
успела смерить высокомерным взглядом премьерши скромную учителку и  ее
спутника - его-то за что?!  А Володя не успел разглядеть,  отутюжил ли
Петухов свой новый костюм.  Лицо Петухова опять осталось в  зрительной
памяти  черно-белым.  И  глазки-пуговки  -  как на моментальном снимке
базарного пушкаря.



     Каждый раз,  приходя  в   штаб   комсомольской   дружины,   Фомин
оказывался  перед  портретом  мальчишки в ситцевой крапчатой рубашонке
нараспояску, в тяжелом отцовском картузе, осевшем на оттопыренные уши.
Портрет  был  спечатан  и  увеличен с группового снимка боевой дружины
Путятинской мануфактуры.  Фотографировались смело,  открыто.  Был 1905
год.  Во  время  знаменитой  стачки,  когда вся полиция попряталась по
углам,  дружина  охраняла  порядок   в   городе.   Затем   дружинники,
вооруженные револьверами, пытались не пустить в Путятин казачью сотню.
В этом бою фабричный мальчонка Ваня Фомин снял с коня  дюжего  казака,
рассадив ему лоб камнем.
     Комсомольцы-дружинники считали    себя    прямыми     преемниками
рабочих-боевиков. Штаб дружины, как и семьдесят лет назад, помещался в
краснокирпичном здании на Пушкинской улице.  Тогда  тут  был  Народный
дом,  ныне  -  городская  библиотека имени Фурманова.  Читатели ходили
через  парадный  подъезд,  а  дружинники  -  со  двора,  как  и  в  те
исторические времена.  Место было удобное в стратегическом отношении -
на краю городского пятачка.
     - Что  новенького?  -  спросил  Фомин  дежурного  по  штабу Алешу
Скобенникова,  благодушного  парня  с  льняными   кудрями   до   плеч,
работающего на фабрике электриком.
     - Пока все в норме, Николай Палыч. Но ожидаем...
     Алеша имел  обыкновение высказываться кратко.  Нынешней осенью он
собирался идти на военную службу.  Алеша мечтал попасть  на  подводную
лодку.  Где-то  прочитал  об  акустиках  и  решил,  что  такая военная
специальность  по  нем.  В  электрических  приборах,  в  радио   и   в
телевизорах   Скобенников   разбирался   великолепно.  Он  и  был  тем
"Тарантулом", который давал на средних волнах подробнейшие технические
консультации.  Когда  дружинники вышли в эфир с требованием прекратить
радиохулиганство,  "Тарантул" передал призыв организовать встречу всех
заинтересованных   сторон   за   "круглым   столом".   В   назначенный
"Тарантулом"  час  никто  из  "Ковбоев"  и  "Сатурнов"  не  явился  на
условленное место,  опасаясь ловушки. Но сам "Тарантул" пришел, принес
кипу чертежей  и  собственноручно  составленный  проект  двустороннего
соглашения между радиолюбителями и горсоветом. Так началась его дружба
с ребятами из дружины.
     Фомин сел за стол напротив Скобенникова.
     - Так что же вы ожидаете?
     - Сегодня   в   клубе  детектив,  а  после  детектива  количество
нарушений примерно  в  три  раза  выше,  чем  после  кинокомедии...  -
серьезно сказал Скобенников.
     Фомин вспомнил, что кража в клубе произошла после кинокомедии, но
с Алешей в спор не вступил.
     - Я сам подсчитал по итогам дружины и  сведениям  кинопроката  за
полугодие,  -  продолжал  Скобенников,  -  комедия  и детектив дают по
мелкому хулиганству  один  к  трем.  Но  характерно,  что  в  истекшем
полугодии  шли  и такие фильмы,  после которых никаких происшествий не
случалось.  Я специально проверил - это мюзиклы и  творческие  поиски,
как их называют в журнале "Экран".
     - Скажи пожалуйста!  - На Фомина  произвела  впечатление  Алешина
статистика.
     Этот парень на самом деле произвел  расчеты  влияния  фильмов  на
путятинский пятачок. Ай да технарь! Даром что кудри отрастил.
     - Слушай, Алеша, а почему ты тогда назвался "Тарантулом"?
     - Не  по  принципу личного сходства,  - немного подумав,  ответил
Скобенников.  -  Искал  звучное  слово,  поменьше  глухих  и  шипящих.
Та-ран-тул!   Вы   прислушайтесь.   Звучит   лучше,  чем  "пират"  или
"фантомас".
     - А "Синий дьявол" как? Звучит?
     - Лучше бы "Зеленый дьявол",  а то "синий" с  писком  выходит.  Я
помню,  "Синий  дьявол"  срывался  на первом "и".  Но "дьявол" звучит.
Лучше  "пирата",  лучше  "сатурна".  Веское  слово...  -   Скобенников
несколько раз, меняя интонацию, произнес: - Дьявол, дьявол, дьявол...
     - Как ты думаешь,  Алеша,  зачем  понадобилось  "Синему  дьяволу"
опять вылезть в эфир? Сейчас мало кто слушает на средних волнах...
     Скобенников неопределенно пожал плечами:
     - Мало,  но слушают. Я сам его вчера не слышал, но от ребят знаю,
что "Синий дьявол" выходил  осторожно,  как  и  тогда.  -  Скобенников
помолчал.  -  Вряд  ли  он  радиолюбитель.  Случайно  имеет  доступ  к
радиопередатчику.
     - Но  ведь  его  с одного раза или с двух мог не услышать тот,  к
кому он обращался, - заметил Фомин.
     Скобенников похмыкал:
     - До кого надо, дойдет. Древним путятинским способом.
     Фомин достал    сигареты,    предложил   дежурному.   Скобенников
отказался: он бросил курить, чтобы быть готовым к строгостям службы на
подводной лодке.
     - Еще вопрос можно? - Фомин спрятал сигареты.
     - Давайте.
     - Кто тогда сделал Петухову передатчик?
     - Ваське?  -  Скобенников  задумался.  -  Мог и сам.  Примитивная
штука.
     - Для тебя примитивная, - возразил Фомин, - но не для него.
     - Для любого, Николай Палыч. Элементарно.

     Выйдя из штаба дружины, Фомин решил прогуляться по пятачку. Он не
страдал предубеждением против тех,  кто тут околачивался каждый вечер.
Когда-то лейтенант и  сам  был  завсегдатаем  пятачка,  откликаясь  на
прозвище "Фома".  Ну и что? Вырос, стал человеком, как и многие другие
завсегдатаи пятачка тех лет.  Кто работает на фабрике, кто в городских
учреждениях.  Из  завсегдатаев пятачка вышли и рабочие,  и учителя,  и
врачи, и офицеры. "А что Петуховы попадают за решетку - в этом виноват
не  пятачок",  -  размышлял  Фомин,  делая  первые  шаги по старинному
тротуару, затейливо выложенному красным кирпичом.
     Фома не   спеша   брел  мимо  собирающихся  компаниями  парней  в
подтяжках поверх маек с иностранными надписями и  девчонок  в  длинных
юбках,  в кофтенках навыпуск с рукавами-буфами. Молодой Путятин словно
получил указание сверху о смене  формы  одежды.  На  всем  пятачке  не
видать ни кружевных мужских сорочек, ни женских брюк, ни юбчонок-мини.
     "Точно так же когда-то и я сам уже не решился  бы  показаться  на
пятачке  в  узких  брюках  -  пришла  мода  на  широкие,  в остроносых
мокасинах - пришла мода на тупоносую обувь.  Да я  бы  лучше  босым  и
голым сюда явился, чем старомодным!"
     В ту славную пору труженик пятачка по прозвищу Фома с  полуслова,
с одного взгляда получал всю нужную информацию. Например, кому сегодня
врежут, кто врежет и за что. Но сейчас пятачок обменивался непонятными
словами,  незнакомыми  жестами  и глядел мимо лейтенанта Н.П.  Фомина.
Лейтенант двигался по знакомому до последнего кирпичика тротуару,  как
заморский  гость,  ни бельмеса не смысля в происходящем.  Между тем он
был уверен,  что тут сейчас происходят какие-то важные встречи,  обмен
взглядами  и  уже известно,  кому и за что вскоре очень крепко врежут.
Возможно, не пойманный вор тоже прохаживается сейчас по пятачку. Здесь
же  находятся  его сообщники,  если они были,  а также те,  кто что-то
видел,  слышал  или  предполагает,  но  не  спешит  поделиться   всеми
сведениями со следствием.
     Неожиданно за спиной лейтенанта послышался открытый текст:
     - ...А  он  ей  говорит:  "Я тебя как истинный друг предупреждаю:
фотокружок он обчистил"...
     - А она что?
     - Она говорит: "Врешь, не верю".
     - Ой, ду-у-ра!
     - Я их только что видела, они в кино пошли.
- Ой, она всегда достает билеты! Ну всегда!
     Разговаривали три девчонки не старше  пятнадцати  лет.  Фомин  их
только  что  обогнал.  Девчонки  держались  вызывающе,  вихляли тощими
бедрами,  смолили  сигареты,  задевали  встречных  мальчишек.   Однако
чувствовалось, что они тут еще почти ничего не знают и не понимают, ни
с кем толком не знакомы - делают первые робкие шаги.
     Фомин прислушался в надежде узнать,  кто же "он" и кто "она".  Но
разговор уже перешел на киноартистов - который из всех самый красивый.
Девчонки перебрали множество фамилий,  обсудили носы, глаза и дошли до
губ,  проявив такую осведомленность в вопросе,  что Фомина  бросило  в
краску, и он ускорил шаги.
     Отойдя на  достаточное  расстояние,  Фомин  оглянулся  на  бойкую
троицу и постарался всех запомнить.
     "Предупреждаю как истинный друг: фотокружок он обчистил..." Фраза
означала,  что  кто-то из парней знает вора и предупредил девушку,  но
она не поверила и пошла с вором в кино.  Если вор и его девушка  сидят
сейчас в кино, то...
     Фомин мысленно прикинул.  В зале четыреста мест.  Можно ли как-то
ограничить  круг  подозреваемых?  Билеты  достала "она" по знакомству.
Можно ли установить,  кто "ну всегда" получает в кассе билеты?  Можно,
однако  трудно.  Знакомые  есть  не только у пожилой кассирши.  Анфиса
Петровна снабжает билетами в кино  массу  нужных  ей  людей.  Этим  же
занимаются все без исключения сотрудники,  вплоть до ночной сторожихи.
Таким  образом,  если  не  подозревать  в  связях  с  вором  городское
начальство,  которое  благодаря  заботам  Анфисы  Петровны сейчас тоже
смотрит  детектив,  то  в  круг  подозреваемых   входят   родственники
сотрудников  клуба,  вся  клубная  самодеятельность  плюс нужные люди:
продавщицы,  парикмахеры,  закройщицы из ателье...  Прибавим  сюда  же
аптеку,  получающую дефицитные лекарства,  поликлинику, баню... Список
будет бесконечен!  Если детектив идет первый день, то все места в зале
заняты только теми,  кто "ну всегда" может достать билеты, как достает
их "ну всегда" неизвестная  "она",  которая  пошла  с  "ним"  в  кино,
несмотря на предупреждение некоего "друга".
     Фомин вытер платком вспотевший лоб.  Хорошо, что в зале четыреста
мест.  Круг  подозреваемых вернулся в исходное положение,  поколебался
немного и слегка уменьшился.  Четыреста минус городское  начальство  и
минус  сотрудники  милиции,  которые  тоже  любят смотреть детективные
фильмы.
     Фомин взглянул  на часы.  Без четверти восемь.  Сейчас закончится
первый сеанс,  и публика будет выпущена  из  зала  через  единственные
двери.   Не   помешает  очутиться  поблизости  и  проверить  некоторые
предположения.
     Он не успел дойти до клуба. Внезапно все переменилось на пятачке.
Смолкли гитары,  лица вопросительно повернулись в одну сторону. Фомина
обдало знакомым холодком. Старый опыт кое-что значит. Фомин понял, что
кому-то сейчас уже врезали.  Залился свисток,  раздался топот  бегущих
ног.  Фомин  услышал близко тяжелое дыхание,  и наконец кто-то истошно
взвыл.
     Когда Фомин подбежал, дружинники заламывали руки Ваське Петухову.
Васька вырывался и выл от злости.  Кровь из носа  капала  на  рубашку.
Васька,  швыркая  носом,  силился  пнуть  ботинком кого-то лежащего на
земле. Один из дружинников наклонился над лежащим и помогал подняться.
В пострадавшем Фомин узнал Суслина. "За что ему врезали?" - пронеслось
в голове.  Впрочем, Суслин не так уж сильно пострадал. Фомин углядел у
него под глазом среднего размера припухлость, обещавшую превратиться в
обыкновенный синяк.
     Солист ансамбля  достал  носовой  платок,  вытер  грязь  с лица и
принялся оттирать платком джинсы и замшевую куртку.
     - Давай,  давай проходи! - Дружинники спроваживали любопытных, но
народу все прибывало.
     Фомин понял,   что   киносеанс  закончился.  Сейчас  набегут  все
четыреста зрителей - посмотрят продолжение детектива.
     - Уведите его скорее! - сказал Фомин дружинникам.
     Несколько ребят поволокли упирающегося Ваську.  Один дружинник, с
виду увалень, остался с пострадавшим.
     - За что он тебя? - участливо спросил дружинник Суслина.
     - Черт  его  знает,  дурака!  -  огрызнулся солист.  - Распустили
хулиганье!
     Публика поддержала  солиста.  Суслин  возвысил  голос  и принялся
честить ротозеев дружинников и мягкосердечную милицию.
     - Ладно   тебе!   Раскудахтался!..   -  Увальня  допекла  Жоркина
демагогия.  - Взрослый человек,  а испугался сопляка. Ты его мог одной
рукой...
     - Рукой? - взвизгнул Жорка. - А он меня ножом?!
     - Не было у него ножа! - уверил Жорку дружинник.
     Но его никто не хотел слушать.  "Был нож!",  "Вот такой!"  Кто-то
даже видел, как хулиган выбросил в кусты маузер.
     Сквозь толпу протиснулся солидный товарищ:
     - Вы бы,  молодой человек,  взяли на заметку,  что народ говорит.
Бандит успел  выбросить  оружие.  Бандитское  оружие  -  холодное  или
горячее - необходимо найти!
     - Да не было ножа! - твердил дружинник.
     - Я, в конце концов, требую проверить! - прикрикнул солидный.
     - Спокойно!  - посоветовал ему Фомин. Он узнал солидного: ревизор
из горфо.
     - А-а-а!  - Финансист обрадовался,  он тоже узнал Фомина. - Вот и
милиция пожаловала с опозданием. Давно пора, товарищ Фомин, взяться за
хулиганов  по-настоящему.  Вы  передоверили  свои  прямые  обязанности
дружинникам. Хулиганы терроризируют нашу лучшую молодежь.
     - Пошли, - сказал Фомин дружиннику.
     - А этот с нами? - Дружинник кивнул на Жору.
     - Не "этот",  а потерпевший,  - поправил  Фомин  и  повернулся  к
Жорке:  - Товарищ Суслин,  если не ошибаюсь?  Будьте добры, пройдите с
дружинником в штаб.
     - А если я не желаю? - возопил Суслин, обращаясь не к Фомину, а к
публике.
     - Дело ваше.  Но все-таки лучше, если бы вы пошли. А то на словах
все против хулиганов, но случись что...
     Фомин не  договорил.  Жорка ужасно вытаращил глаза,  взялся левой
рукой за сердце, правой за голову и простонал:
     - Мне ничего не надо... Мне бы добраться до дому, лечь...
     Догнав дружинников,  которые вели  в  штаб  упиравшегося  Ваську,
Фомин  увидел  своих  бывших  одноклассников Киселева и Семенову.  Они
выглядели взволнованными.  Семенова бежит впереди,  Киселев за  ней  и
вроде бы пытается ее остановить.
     - Товарищи!  В чем дело? - возмущалась Семенова. - Отпустите его,
это мой ученик! Петухов, кто тебя ударил? Скажи мне, не бойся!
     Васька ей ничего не отвечал, продолжал вырываться. Киселев шел за
Семеновой и повторял:
     - Валя, ты так все испортишь, мы не сможем никого убедить.
     "Не надо было рассказывать Киселю про кражу в клубе", - подумал с
досадой Фомин.
     - Посторонних не впускать! - распорядился он, проходя в штаб.
     Двое парней  встали  на  крыльце,  загородив   путь   возмущенной
Валентине Петровне и Володе.
     - Не имеете права! - протестовала она. - Я учительница!
     На крыльцо вышел привлеченный шумом Скобенников.
     - Учительница?   -   Чуткие   уши   будущего   акустика    слегка
шевельнулись.
     - Учительница! Я не классный руководитель Васи Петухова, но я его
знаю. И я настаиваю, я обязана присутствовать...
     Скобенников подергал себя за ухо и сказал дружинникам:
     - Вы что, сдурели? Она учительница. Пропустите.
     - Лейтенант не велел, - возразили они. - Ты сначала его спроси.
     - Самим  надо  думать,  -  добродушно посоветовал Скобенников.  И
обратился к Володе: - Вы тоже учитель?
     - Я  историк.  -  Володя,  в общем-то,  не соврал.  - А Валентина
Петровна преподает физику.
     - Физику?  -  Скобенников  хмыкнул и покрутил ушастой головой.  -
Тогда все ясно. Проходите, Валентина Петровна!
     Следом за  разгневанной и решительной Валентиной Петровной Володя
вошел в штаб.  Все складывалось на редкость удачно.  Сейчас дружинники
будут разговаривать с Васькой.  Не о краже, а о драке. Но все равно за
этим разговором  многое  откроется  для  проницательного  наблюдателя,
каким себя считал Володя.



     Ваську усадили  посреди  комнаты  на табурет.  Алеша сел за стол.
Фомин расположился на старом,  продавленном диване,  и Васька оказался
спиной  к нему.  Валентина Петровна и Володя пристроились на скамейке,
возле двери. Дружинник-увалень уселся рядом с ними, остальные ушли.
     Васька весь обмяк.  Мосластые кисти рук свешивались до пола. Поза
выражала  бессилие,  но  маленькие  глазки  настороженно  шныряли   по
комнате.
     "Он боится не наказания за драку,  - догадался Володя,  - он  еще
чего-то боится".
     Мальчишка ни разу не оглянулся на Фомина, сидевшего близко позади
него.  Однако Володе казалось,  что Васька не забывает о присутствии в
комнате лейтенанта милиции.  Наблюдая  за  Васькой,  Володя  вспомнил,
какое странное,  черно-белое, фотографическое воздействие произвело на
него - дважды!  - лицо  старшего  Петухова.  Васька  похож  на  брата.
Широкие плечи, короткая шея, низкий лоб, сильные надбровные дуги. Ну а
каков будет младший Петухов на воображаемом  мгновенном  снимке?  Тоже
черно-белым, со зрачками, как булавочные проколы?
     В отличие от старшего  брата  Васька  проявлялся  в  Володином  -
разумеется,  условном! - фотографическом восприятии цветным. Возможно,
причиной цветного впечатления  была  кровь  из  носа,  размазанная  по
скулам  и  запятнавшая  грязную  голубую  рубашку.  Но,  кроме алого и
голубого цвета,  Володя увидел на воображаемом снимке  золотисто-карие
глаза,  рыжеватые  брови,  а  кожа лица оказалась с зеленым оттенком -
верный признак, что Васька рано пристрастился к курению.
     - У   тебя   платок  есть?  -  благодушно  спросил  Ваську  Алеша
Скобенников.
     Васька не  ответил.  Он словно впал в забытье - ничего не видит и
не слышит.
     "Артист!" - подумал Володя.
     Алеша Скобенников пошарил в ящиках стола,  вытащил лоскут миткаля
размером с носовой платок.
     - На, утрись! - Скобенников протянул лоскут Ваське.
     Васька не   шевельнулся.   Володя  почувствовал,  как  напряглась
Валентина  Петровна.  Сейчас  вскочит,  подбежит  к   столу,   возьмет
лоскут...
     Валентину Петровну опередил увалень,  сидевший рядом с нею.  Взял
лоскут,  смочил  водой  из  графина,  придержал  Ваську левой рукой за
подбородок, а правой утер мокрым лоскутом окровавленное лицо. Все было
проделано просто и умело. Володя догадался, что парень где-то научился
обращаться с  беспомощными  младенцами.  В  отцы  он  по  возрасту  не
годился. У него, наверное, есть младший братишка или сестренка.
     - На!  - дружинник сунул Ваське в руку  порозовевший  миткаль.  -
Приложи, а то опять потечет.
     Васька взял розовый лоскут и будто бы приложил к носу, а на самом
деле заслонил всю нижнюю часть лица.
     "Хитер и умеет  действовать  исподтишка",  -  мысленно  определил
Володя.
     Скобенников положил перед собой лист бумаги.
     - Ну что,  Петухов,  - скучным голосом начал он, - как говорится,
давно не  видались.  Опять  будешь  изворачиваться,  врать?  Опять  мы
услышим,  что  ты  ни  в чем не виноват,  что ты никого не трогал?  Ты
тихонечко  прогуливался,  ни  о  чем  плохом  не  думал,  а  тебя,  не
разобравшись, схватили и повели... Так было дело, Петухов?
     - Так, - сказал Васька и поглядел на потолок. - Я больше не буду.
     - Чего  ты  не  будешь делать?  - Скобенников притворился,  будто
очень удивлен.
     - Драться! - провозгласил покаянно Васька.
     - Значит, ты дрался?
     - Дрался! - Васька всхлипнул.
     Оба знали свои роли назубок.  Но,  на Володин взгляд, Скобенников
играл   свою   роль   с  отвращением,  вяло,  а  Васька  -  с  большим
удовольствием и на редкость естественно.  По Ваське  было  видно,  что
кадры артистов, способных исполнять роли дураков, для кино практически
неисчерпаемы.
     - Надоело с тобой возиться! - подбросил реплику Скобенников.
     - Отпустите меня!  - подхватил Васька и зарыдал в розовый лоскут.
Теперь тряпица закрыла целиком всю Васькину физиономию.
     - А если не отпустим? - серьезно спросил Скобенников.
     Васька, продолжая   свою  привычную  игру,  допустил  тактический
промах - он загородился тряпицей и утратил контакт со Скобенниковым.
     - Я больше не буду! - прорыдал он невпопад.
     Скобенников промолчал. Васька убрал лоскут с лица и вопросительно
взглянул: "Где твоя реплика? Забыл, что ли?"
     - Вот так-то  лучше,  -  удовлетворенно  заметил  Скобенников.  -
Скажи,  Петухов,  почему ты сегодня вечером напал на человека, который
намного старше тебя и не имеет никакого отношения к твоей компании?
     Скобенников вышел из-за стола, приблизился к Ваське.
     - В чем дело,  Петухов? - серьезно продолжал Алеша. - Может быть,
тебя  кто-то  попросил затеять драку с Суслиным?  А?  Кто-то приказал?
Ребята говорят, что видели там Евдокимова.
     Васька помотал головой и снова уткнулся в тряпицу.
     - Или,  может  быть,  Суслин  тебя  чем-то  обидел?  -  продолжал
Скобенников.
     Казалось, последнего вопроса Васька не  услышал.  Он  окаменел  в
плачевной  позе  и  словно  потерял всякий интерес к происходящему и к
своей собственной несчастной судьбе.
     - Что ты перед нами дурака валяешь?
     Спросил не Скобенников,  а  Фомин.  Спросил  негромко,  спокойно.
Однако эффект оказался потрясающим.  Васька вскочил,  выронил тряпицу.
На лице его выразился страшный испуг.  Он постоял,  как в столбняке, и
рухнул на пол, забился в припадке, исступленно выкрикивая:
     - Не имеете права сажать!  У меня алиби!  Я смотрел кино!  У меня
алиби! Я их не брал! Я их не видел!
     Валентина Петровна кинулась к нему:
     - Вася,  успокойся!  Ребята,  ну помогите же!  Он болен!  Володя,
вызови "неотложку"!
     Скобенников и  увалень,  оказавшийся очень проворным,  отстранили
Валентину Петровну,  подняли  Ваську.  Володя  видел,  что  звонить  в
"неотложку"  не надо.  Эти ребята давно знакомы с Васькиными фокусами.
"Васька все время помнил,  что Фома сидит у него за спиной,  - отметил
Володя.  -  Помнил  и  был готов отразить любое его вмешательство.  Но
почему он упрямо связывал свое "алиби" с тем,  что был в тот вечер  на
сеансе  и  что  приятели это могут подтвердить.  А может быть,  насчет
алиби мальчишка кричал без  притворства,  с  ним  случилась  настоящая
истерика?  Чего-то  он  сильно боится.  Чего-то или кого-то...  Или за
кого-то..."
     Валентина Петровна   продолжала   хлопотать  вокруг  сидящего  на
табурете  Васьки.  Она  гладила  его  по  длинным  лохмам,  а   Васька
увертывался  от  ее  рук.  Она подошла к столу,  налила воды в стакан,
поднесла к Васькиным губам.  Васька словно бы в забытьи,  однако очень
точно  боднул головой.  Стакан полетел в сторону.  Дружинник,  умевший
ходить за младенцами, ловко поймал стакан на лету и поставил на стол.
     Валентина Петровна,  как  наседка,  защищающая  своего  цыпленка,
налетела на Фомина:
     - Я не допущу, чтобы моего ученика запугивали!
     - Кто его запугивает? - запальчиво спросил Фомин.
     - Вы! Вы до смерти перепугали мальчика своим неожиданным и грубым
вмешательством!
     - А  вы  отдаете себе отчет в своих словах?  Вы учительница!  Вас
слушает ваш ученик!
     Володя остался в стороне,  наблюдал.  Они,  в общем-то, выглядели
потешно - Фома и Валька,  проучившиеся  вместе  десять  лет  и  теперь
швыряющие друг другу официальное "вы".
     - Ваш  ученик  систематически  запугивает  других  подростков!  -
чеканил  Фомин.  -  Ваш  ученик  сегодня избил взрослого человека!  Не
кажется ли вам, что школа тоже несет ответственность за его поведение?
Вам должно быть известно, что в семье он получает исключительно плохой
пример!
     - Я  не  считаю  возможным  обсуждать в присутствии моего ученика
положение в его семье! - негодовала Валентина Петровна.
     Васька сидел,  заслонившись лоскутом миткаля, и внимательно водил
глазами - от Фомина к Валентине Петровне,  от нее к нему.  При этом  у
многоцветного  Васьки,  когда  он посматривал на лейтенанта,  в глазах
вспыхивала желтая злость,  а  при  взгляде  на  Валентину  Петровну  -
зеленый смешок.
     Володя догадался,  над чем посмеивался про себя Васька.  Над тем,
что  дружинники  приняли  дочку  тетки  Семеновой  за  его,  Васькину,
учительницу.  Ну и лопухи! Васька торжествовал, что и Фомин из милиции
попался на дурачка,  поверил, что дочка тетки Семеновой и ее фрайер из
музея приперлись в штаб дружины как учителя,  ответственные за хрупкий
организм  своего  ученика...  Но  вот Володя увидел в Васькиных глазах
что-то  новое.   Искру   чистого   любопытства.   Кажется,   мальчишка
призадумался над тем,  ради чего все-таки прибежали в штаб учительница
из другой школы и заместитель директора музея. "Думай, Васька, думай!"
-  радовался  Володя.  Меж тем Алеша Скобенников встал между Фоминым и
Валентиной Петровной.
     - Извините,   пожалуйста,  -  обратился  он  кротко  к  Валентине
Петровне. - Вы в каких классах работаете? В пятых - восьмых?
     Неожиданный простейший вопрос остудил ее гнев.
     - Не все ли  равно,  в  каких?  -  сказала  растерянно  Валентина
Петровна. - Но если вам так хочется знать, я веду девятые и десятые.
     Скобенников повернулся к Ваське:
     - Если ты,  Петухов,  когда-нибудь все-таки доползешь до девятого
класса, в чем я сомневаюсь, ты хоть физику-то учи по совести.
     Сбитая с боевой позиции, Валентина Петровна вернулась на скамейку
у двери.
     - Ты  зря  погорячилась!  - упрекнул Володя.  - Начиналось что-то
очень интересное.  Теперь твоего Петухова уведут,  а мы многого еще не
узнали.
     - Куда уведут? - забеспокоилась она.
     - Хорошо, если бы его посадили. Только на одни сутки.
     - Ты что? - Она возмутилась. - Ты в уме?
     - Я сейчас умен,  как никогда!  - с гордостью признался Володя. -
Ты даже не представляешь себе, насколько я сейчас гениален.
     - Нашел время для шуток!
     - Очень скоро я напомню тебе про эти  слова!  -  уверенно  обещал
Володя.
     По его  убеждению,  в  интересах  расследования   кражи   четырех
фотоаппаратов  было  бы  необходимо  продержать  Ваську до завтрашнего
вечера или здесь,  в штабе дружины,  или еще где-нибудь.  Но  напрямую
подать Фоме совет Володя не решился:  "Пускай Фома как можно дольше не
догадывался,  что  параллельно  его  расследованию   ведется   другое,
"частное" расследование".
     К великому Володиному сожалению,  Ваську  Петухова  не  посадили.
Скобенников  составил протокол,  напомнил Ваське,  что это уже седьмой
протокол за лето,  так дело продолжаться не может, будут приняты самые
решительные меры,  и велел мальчишке топать домой прямиком,  никуда по
пути не сворачивая, а также избегая встреч и с врагами и с друзьями.
     Обрадованный Васька  вскочил  и исчез за дверью.  Володе хотелось
кинуться следом за Васькой, догнать его и дать всего один совет, но он
удержался.   Володе  надо  было  оставаться  в  штабе  дружины,  чтобы
осуществить два замысла. Первый - ликвидировать конфликт между Валей и
Фоминым.  Второй - раздобыть еще кое-какие сведения. Фактически он уже
целиком выстроил свою концепцию,  не хватало самых пустяков,  да и  то
лишь  ради  формальности.  Володя живо представлял себе,  как удивится
Фомин, когда узнает от него завтра, кто вор...
     Валентина Петровна  охотно  пошла на мировую.  Она понимала,  что
судьба Васьки Петухова во многом будет зависеть от  отношения  к  нему
Фомина.  Ей  хотелось привлечь на свою сторону и дружинников,  убедить
их, что Васька не такой уж пропащий, он исправится.
     Скобенников не  выказал удивления,  когда учительница и лейтенант
заговорили на "ты".
     - Ты пойми,  Валя,  мне самому жаль таких ребят,  как Петухов,  -
уверял Фомин.  - И Альку я тоже помню.  Но я  гораздо  чаще,  чем  ты,
встречаюсь  с людьми,  нарушившими закон.  Я знаю,  что о многих можно
сказать:  не он виноват, а обстоятельства жизни - плохая семья, чье-то
влияние.  Бывает так,  что человек совершил преступление,  но при этом
сердце у него доброе.  -  Фомин  покосился  на  Володю  и  произнес  с
нажимом:  -  Добрее,  чем  у  некоторых  честных и порядочных граждан!
Всякое,  Валя,  бывает.  Однако независимо ни от чего за  преступление
надо отвечать.  Преступник должен понести заслуженное наказание. И для
этого его надо найти.  Надо.  Понимаешь?  Я люблю свою  работу,  я  ее
выбрал не на школьной скамье, я походил в дружинниках, как эти ребята.
Кто-то  должен  охранять  покой  других  людей.  Для  этого   надевают
милицейскую форму.  - Фомин помолчал и сказал жестко:  - Вот Киселева,
который занимается розысками для развлечения, я понять не могу!
     Володя не верил своим ушам: "Фома знает?"
     - Для развлечения и для удовлетворения своей непомерной  амбиции!
- добавил Фомин.
     - Давай,  давай!  Развивай свою  мысль!  -  проворчал  уязвленный
Володя.
     - Вот что я тебе скажу! - Фомин шагнул к Володе. - Ты эти игрушки
кончай! У нас не было, нет и не будет частных детективов!
     - Ты о чем? - удивленно спросила Валентина Петровна.
     - Да  так...  -  успокоил  ее  Володя.  - Фомин вспомнил один наш
старый теоретический спор.  Но сейчас не  время  и  не  место  к  нему
возвращаться.  - Володя с удовольствием отметил, что Фомин поражен его
нахальством.  - Мы еще к этому вернемся,  милый Коля.  На досуге... Ну
что  ты,  Коля,  так  зло  на  меня  глядишь?  - Володя снисходительно
потрепал Фомина по плечу.  - Поговори-ка лучше с  Валей,  успокой  ее,
скажи, что Васька не крал фотоаппараты.
     - Еще рано говорить,  крал или не крал!  - Фомин сбросил с  плеча
Володину руку.
     Валентина Петровна приняла его  слова  за  утверждение  Васькиной
вины.
     - Если ты его посадишь,  он пропадет,  как все его братья. А Васе
еще можно помочь.
     - И в колонии люди воспитываются!  -  утешил  Фомин.  -  Впрочем,
насчет Васьки еще ничего не известно.  Никто его не собирается сажать.
С чего ты взяла,  что я специально за ним охочусь? Я ищу вора. Кто он,
следствием пока не установлено.  Пойми, Валя, я разыскиваю неизвестную
мне личность,  хотя скорее всего окажется,  что вора  я  очень  хорошо
знаю.  Может  быть,  даже  с детства...  Что дружил с ним когда-то или
дрался. Я же здесь родился и вырос. Поверь, Валя, следователю работать
в своем родном городе не легче, а труднее.
     Володя удивленно поглядел на Фомина. "Как верно сказано! Вор пока
не  известен,  но  он  наверняка лицо знакомое.  Даже обидно,  что это
сказал Фома, а не я..."
     - Так должен ли я оставить вне подозрения Петуховых?  - продолжал
Фомин. - Ответь сама. И тот и другой могли украсть или нет?
     - Нет!  Я  не  верю!  -  В  голосе  Валентины Петровны звучала не
твердость, а отчаяние.
     "Валя понимает,  что  Петуховы  -  и  старший  и  младший - могли
украсть,  -  размышлял  Володя.  -  Когда-то  она  считалась  подругой
атамана,  вторым человеком в шайке, но потом поняла, какая судьба ждет
Альку,  и испугалась за себя,  отошла.  Однако  что  же  другое  могла
сделать  девчонка?  Спасти своего атамана?  Чепуха,  ей это было не по
силам. Но теперь, когда она видит, во что превратился Алька, ее мучает
совесть.   Вряд  ли  у  Вали  сохранились  к  старшему  Петухову  хоть
какие-нибудь чувства,  кроме чувства вины.  Она увидела его сегодня  с
Верой Каразеевой и очень обрадовалась за него, очень..."
     Володя припомнил,  какими добрыми глазами глядела Валя на  идущую
по  проходу между рядами яркую,  вульгарную Веру в золотых босоножках.
Доброта Вали и высокомерие Веры Каразеевой, несомненно, имели какое-то
значение  в  той  запутанной  истории,  распутыванием  которой  Володя
занялся вовсе  не  для  развлечения  и  не  для  удовлетворения  своей
амбиции,  как полагает Фомин.  "Не встреть я Валю,  разве захотел бы я
доискиваться до правды и тем самым помочь Ваське  Петухову?  Обратного
пути  нет!  Я  уже не посторонний в деле Петухова,  а в некотором роде
участник  событий,  действующее  лицо.  Фома  обмолвился,  что   вести
расследование  в  родном  городе  не  легче,  а  иной раз труднее.  Он
интуитивно набрел на нечто  замечательное,  однако  затем,  по  своему
обыкновению,  свернул на шаблонный путь. Но ведь тему родного Путятина
можно развить дальше.  Во всей расследуемой истории присутствуют дух и
образ  жизни  небольшого  города,  в  котором  так  много  сирени - от
снежно-белой до густо-лиловой,  до почти багряной.  Когда  в  Путятине
девушке  подносят  ветку  сирени,  нетерпеливая  девичья рука начинает
искать соцветия из пяти лепестков.  Танька, бывало, стоит под цветущим
кустом,  выщипывает  из  свисающих гроздьев счастливые пятинки и жует,
жует.  Дикость несусветная  -  жевать  счастье!  Но  разве  я  сам  не
выщипывал  из  сиреневой  грозди  горьковатые  на вкус счастливые пять
лепестков?  Как утверждает Лессинг, суеверия, в которых мы выросли, не
теряют своей власти над нами даже и тогда, когда мы познали их..."
     Размышления Володи  прервал   приближающийся   топот,   визгливая
перебранка. Дверь распахнулась, но никто не показался.
     - Безобразие!  - кричали за дверью и  всхлипывали.  -  Какое  вам
дело! Мы гуляем, никого не трогаем!
     Володя заметил,  как Скобенников не спеша полез  в  стол,  достал
куски  миткаля.  По-видимому,  там хранился изрядный запас обтирочного
материала.  Подумав,  Скобенников выдвинул верхний ящик,  выставил  на
стол круглое зеркало.  А Фомин вытянул шею и словно бы уже знает,  кто
там расшумелся.
     Наконец дружинники   ввели  в  штаб  трех  девчонок  в  цыганских
сборчатых  юбках  до  полу,   с   печатью   ужаса   на   юных   лицах.
Присмотревшись,  Володя обнаружил,  что на юных лицах не столько ужас,
сколько черные потеки от бровей и ресниц.
     - За что задержали? - строго спросил Скобенников своих ребят.
     - За нападение.  Шел Петя Евдокимов  со  своей  знакомой,  а  они
пристали.
     - Напали или пристали? - уточнил Скобенников.
     - Сначала пристали,  а потом напали,  то есть ударили.  Несколько
раз.
     - Евдокимова?
     - Да нет, девчонку. Ему немного только попало, когда он разнимал.
     "Это была  не  Вера,  -  подумал Володя.  - Веру бы назвали.  Это
просто какая-то девчонка".
     - Мы ни к кому не приставали!  - возмущалась бойкая троица.  - Мы
его вовсе не знаем! Мы ее с ним первый раз видим!
     Дождавшись, пока девчонки выкричатся, проворный увалень разъяснил
Скобенникову:
     - Они со мной в одном доме живут.  Им еще и пятнадцати нет,  а вы
поглядите...
     - Разрешите  мне...  -  Валентина  Петровна  намеревалась  и  тут
вмешаться, но Володя ее удержал.
     Алеша Скобенников деловито придвинул к себе лист бумаги:
     - Из какой школы?
     - Мы больше не будем! - заныли девчонки.
     - Что вы больше не будете делать? - осведомился Скобенников.
     - Кра-а-аситься!  - заревели девчонки.- Дра-а-ться! А чего она! -
и пошли перечислять какие-то непонятные горькие обиды на ту  девчонку.
- Мы разве хуже? Мы не хуже!
     Новый поток слез еще живописней  разукрасил  их  лица.  К  черным
разводьям   прибавились   малиновые.   Смывался   маникюр,  наведенный
фломастером. Дружинники прыснули со смеху.
     - Вам что, цирк? - осадил своих Скобенников.
     - Они дуры,  - простосердечно сообщил Алеше увалень. - Вот эти, -
паренек  ткнул пальцем в одну,  в другую,  - вот эти еле-еле перешли в
восьмой с круглыми тройками.  А эта,  -  он  с  презрением  указал  на
третью, - эта дурища с переэкзаменовкой по математике.
     - Без грубостей! - одернул Скобенников и посмотрел на девчонок. -
Низкие   отметки,  а  тем  более  экзамен  на  осень  усугубляют  ваше
положение.  Плакать полезно в первом полугодии.  Крайний срок - третья
четверть. Запомните на будущее.
     Он поманил девчонок к  столу.  Они  послушно  подошли,  взяли  по
лоскуту миткаля. Куда только девалась вся их бойкость!
     - Они сейчас приведут себя в божеский вид,  - сказал  Скобенников
пареньку,  -  и ты их проводишь домой,  сдашь родителям с рук на руки.
Родителей мы обязаны ставить в известность.
     Троица умоляюще поглядела на паренька.
     - Алеша... - он помялся, - может, родителям не сообщать?
     - При одном условии: ты проконтролируешь занятия по математике.
     - Есть! - уныло ответил дружинник.
     Вырывая друг у друга зеркальце и шепотом переругиваясь,  девчонки
стирали краску с лиц лоскутами миткаля.
     - Так   нельзя.  Это  же  девочки!  -  шепнула  Володе  Валентина
Петровна.
     Володе представилось, как девчонки весной искали счастье в сирени
и жевали горькие лепестки!  И  сегодня  они  готовились  к  выходу  на
пятачок,  как  Наташа  Ростова  к  первому  балу.  С  самыми  светлыми
упованиями,  ожидая  встречи  с  чем-то  необыкновенным,   прекрасным,
взрослым!  Почему же все завершилось стычкой с такой же девчонкой? Где
же нынешние Пьеры Безуховы?  Нынешние Болконские? А Евдокимов, значит,
только  разнимал!  Всюду этот простачок Евдокимов,  который,  увидев в
клубе Фомина, почему-то поспешил незаметно скрыться.
     Девчонки вытерлись   начисто,   положили  на  стол  черно-красные
лоскуты.
     - Теперь и я вижу,  что вы еще только-только перешли в восьмой, -
дружелюбно сказал Скобенников.  - Идите, никого не бойтесь, у вас есть
провожатый. И чтобы ту ни-ни, даже пальцем... Понятно?
     - Понятно! - Девчонки обрадованно кинулись к дверям.
     - Минутку! - Фомин свирепо оглянулся на Володю и спросил девчонок
напрямик:  - Про какую девушку вы сплетничали сегодня? Будто кто-то из
ее знакомых вор?
     - Мы?  Сплетничали?  - Все три изобразили крайнее удивление. - Мы
своими ушами слышали. Жорка Суслин подошел к Верке Каразеевой...
     - Стоп,  стоп!  - перебил Фомин.  - Никаких Жорок  и  Верок.  Тем
более, когда говорите о тех, кто старше вас.
     - Подумаешь,  Каразеева!  Воображает   о   себе!   А   Суслин   с
Евдокимовым...  - Сосед по дому не дал девчонкам высказаться, поспешил
увести из штаба.
     "Значит, вот  кого  предупреждали...  Веру  Каразееву!  Так  я  и
предполагал..." Фомин был доволен,  что  поговорил  с  бойкой  троицей
сегодня.   К   завтрашнему   дню   они  бы  все  начисто  позабыли.  А
сыщик-любитель  Киселев,  хотя  и  прислушивался  с  многозначительным
видом,  вряд  ли  что-то  понял.  Пока Кисель строит свои оригинальные
дедуктивные варианты,  вор, унесший фотоаппараты, будет найден. Фомину
даже стало жаль бывшего одноклассника. Вечный неудачник этот Кисель!
     - Не пора ли по домам?  -  обратился  Фомин  к  Володе:  -  Давай
проводим вместе Валю.
     "Очень ты мне нужен! - подумал Володя. - И без тебя бы обошлись!"
     - Пошли,  ребята! - Валентина Петровна обрадовалась. - Я вас чаем
напою. С вареньем! Земляничным!
     - Самое мое любимое!  - заявил Фомин. - Я принимаю приглашение. А
ты, Киселев?
     - И он принимает, - ответила за Володю Валентина Петровна.
     Скобенников, прощаясь с Фоминым, что-то шепнул ему на ухо. Что-то
очень важное, как понял Володя по вытянувшемуся лицу Фомина.



     На другой  день  Володя поднялся пораньше,  торопливо поел,  взял
приготовленный  с  вечера  этюдник  и  отправился  осуществлять   свой
тщательно  продуманный  план.  Посад просыпался,  хлопали калитки.  За
монастырем вставало солнце. Володя полюбовался на порозовевшие башни и
купола, на небо цвета спелой антоновки. Еще бы немного облаков! Они бы
пригодились  Володе  для  антуража.  Почему-то  зеваки  убеждены,  что
художника вдохновляют эффектные облака. "Обратите внимание, - советует
зевака,  - во-о-он то облако похоже на бегемота". Будто художник может
написать   на   небе  бегемота!  Облако  пишут  как  облако.  Из  всех
неэстетичных сравнений Володе казалось допустимым только одно.  Танька
в  детстве  прозрачно  намекала  брату,  что  облака  очень  похожи на
мороженое.  У нее рано проявилась склонность к прикладному  искусству.
Выучится  на  художницу  -  нарисует  рекламу:  все  небо  в пломбире.
Володя-то ей покупал обычно молочное, за одиннадцать копеек.
     Для начала  Володя забежал в музей и попросил сторожиху тетю Дену
передать Ольге Порфирьевне,  что ее  заместитель  появится  на  работе
только во второй половине дня.  Володя был уверен, что узел развяжется
раньше полудня, но на всякий случай оставил запас времени.
     Из музея он направился в клуб. Тут все двери и окна были настежь,
по этажам слышалась перекличка пришедших  спозаранку  уборщиц.  Ночная
сторожиха  уже  ушла,  дневная  дежурная  с  красной  повязкой  еще не
появлялась.  По утрам,  до прихода Анфисы Петровны,  тут не изображали
сверхбздительность.
     Володя вошел  в  вестибюль,  постоял,  послушал.  Из   переклички
уборщиц  складывалось  вполне  определенное  представление о том,  что
делается в клубе,  и не только в клубе,  но и во всем Путятине. Володя
получил кое-какие сведения,  имеющие непосредственное отношение к делу
о  краже  четырех  фотоаппаратов.  Затем  он  прошелся  по  вестибюлю,
внимательно   перечитал   объявления,   нашел  расписание  дежурств  у
радиопередатчика,  полюбовался   фотовыставкой,   обратив   при   этом
внимание,  что мышь больше не грызется.  Из вестибюля Володя, никем не
остановленный,  поднялся  на  второй   этаж,   прошел   закругляющимся
коридором до бывшего туалета,  вернулся в фойе второго этажа, потрогал
для чего-то сбитые из досок щиты, прикрывающие винтовую лестницу.
     Остановка автобуса  Э 1 "Вокзал - Посад" находилась в квартале от
клуба. Сев в автобус, Володя увидел за рулем рыжего парня. На конечной
остановке  возле  монастыря  рыжий  вылез  из кабины с гаечным ключом,
откинул какую-то заслонку и сделал вид, что занимается самым срочным и
необходимым ремонтом.  Это был,  конечно, упомянутый Анкудиновым Митя,
поклонник Веры Каразеевой.
     Бодро помахивая  этюдником,  Володя  пошагал  вверх  по  булыжной
мостовой XVII века.  Еще вчера вечером он  набросал  план  подворья  и
определил,  из какой точки он сможет контролировать и главный вход,  и
спуск в подземелье,  и монастырскую гостиницу,  и  крыльцо  справа  от
Никольской церкви,  и часть сада с лазом. Все линии наблюдения сошлись
на паперти Успенского собора.  Расположившись там и удостоверившись  в
превосходном обзоре, Володя раскрыл этюдник и приступил к работе.
     Ни одно знание не бывает лишним.  Володе сейчас очень пригодилось
знакомство  с  примитивистами,  расписывавшими  новое кафе.  Избрав их
трактирную  манеру,  он  в  полчаса  намалевал  колокольню  Никольской
церкви,   кусок  стены  и  надвратную  церковь  архангела  Михаила.  У
художников в ходу  критическое  замечание,  что  "краски  кричат".  На
Володином  этюде они не кричали.  Они вопияли,  стонали,  хрипели.  Но
Володя  уже  не  глядел  на  свое  творение,  он  не  спускал  глаз  с
монастырского подворья.
     Немногие из монастырских  жильцов  торопились  на  работу  -  тут
теперь  в  основном  обитали пенсионеры.  Последней скрылась в воротах
Вера Каразеева.  На Володин взгляд, она оделась слишком экстравагантно
для  будничного  утра.  Красная юбка до пят,  синяя,  тесно облегающая
трикотажная кофта с большим вырезом. Из-под юбки выглядывали все те же
золотые босоножки. "Возможно, они у нее единственные. Но возможно, для
Веры вся жизнь - сцена,  и  она  собирается  прошагать  по  ней  не  в
простых, а в золотых босоножках".
     Оставшиеся жильцы  сновали  по   хозяйству   -   выпускали   кур,
развешивали  на  веревках белье,  несомненно не досохшее вчера,  но не
оставленное на ночь из опасения перед Петуховыми.
     Братья Петуховы не показывались. Их мать вышла из дому в четверть
девятого и отправилась с большой кошелкой по своим делишкам,  явно  не
смущаясь своего засаленного платья. Братья, возможно, еще спят. Или не
ночевали дома.
     На крылечке  справа  от  Никольской  церкви показался свеженький,
выспавшийся,  умытый Женя Анкудинов.  Осмотрелся по  сторонам,  протер
очки  и  еще  раз  осмотрелся.  Обнаружив  -  не  сразу  -  на паперти
художника,  погруженного в работу,  Женя принялся кружить по двору.  С
каждым  кругом  он  оказывался все ближе к каменным ступеням и наконец
осмелился подняться.
     - Извините, можно посмотреть, как вы пишете?
     Володя в ответ буркнул невнятно.  Женя принял это за разрешение и
стал у Володи за спиной.
     "Вежливый мальчик, - подумал Володя. - Извинился. Но почему-то не
поздоровался,  хотя он меня знает,  мы уже дважды встречались.  Ладно.
Сейчас он начнет  приставать  с  вопросами,  и  можно  будет  шугнуть:
"Мальчик, ты мне мешаешь, ступай отсюда..."
     Но Женя не задавал вопросов и даже не сопел.  Он  тихо  стоял  за
спиной,  понуждая  Володю продолжать мазню.  Разговор пришлось затеять
самому:
     - Ты что же не поздоровался?
     Женя ужасно смутился:
     - Простите,  я  вас не узнал.  Только сейчас,  по голосу.  У меня
зрение плохое.
     Вот оно что!  Нечаянно Володя задел больное место мальчишки. Женя
плохо видит,  а в темноте,  когда люди с нормальным зрением  различают
только очертания предметов,  мальчишка, наверное, вообще как слепой. -
Володе хотелось загладить свою бестактность.
     - Мне очень понравились твои работы на фотовыставке в клубе.
     - Спасибо, я рад, что вам понравились, - скромно ответил Женя.
     - Лучше   всего   тебе  удаются  портреты.  Чувствуется,  что  ты
стремишься передать характер человека. Я обратил внимание на несколько
снимков девушки из самодеятельности. Как ее... Забыл фамилию...
     - Вера Каразеева. Она здесь живет, в монастыре.
     - Каразеева?  Вот скажи хотя бы про Каразееву.  Какой ты хотел ее
изобразить?
     Женя задумался.
     - Она добрая...  - медленно начал он.  - Верит людям.  Ей скажи -
она  верит.  Я  ей  однажды сказал,  что у меня фотоаппарат с цветными
линзами,  она поверила. Приходит и говорит Валерию Яковлевичу: "Пускай
другие  меня  не  снимают.  Пускай  только  Анкудинов,  у него цветные
стекла".
     "Верит людям?  - Это сообщение Володю очень заинтересовало.  - Но
не поверила, что старший Петухов - вор..."
     Как только дошло до любимого дела, Женя оказался разговорчивым.
     - Я всех соседей снимаю,  когда попросят,  а когда и сам, скрытой
камерой.  Бабушку Семенову с козой я хотел на конкурс послать,  но дед
отсоветовал.  Говорит:  "Уж больно они вышли друг на дружку  похожи  -
Семенова и коза".
     - А ребят, приятелей своих, ты тоже снимаешь?
     - Здесь  нет ребят,  которых интересно снимать.  В нашем подъезде
живет Петухов, но я с ним не дружу.
     - Петухов?  - переспросил Володя.  - Где-то я слышал эту фамилию.
Да, говорили мне... Известный всему городу хулиган.
     Женя отрицательно мотнул головой:
     - Он не хулиган, просто дурила. Я не вижу в темноте, а он нарочно
заведет  в  подземелья  и  убежит.  Я  его просил вчера подсветить при
съемке,  это не трудно,  только подержать лист бумаги,  чтобы от листа
отражался свет.  Он не захотел. Ему когда надо, я пожалуйста... - Женя
осекся, чуть не сболтнув лишнее.
     Володя сделал вид, что ничего не заметил. Решительно ткнул кистью
в кармин и влепил красный  блик  на  зеленый  купол  церкви  архангела
Михаила.   На   мальчишку   Володина   смелость,   кажется,  произвела
потрясающее впечатление.
     - Можно, я вас сфотографирую?
     Не дожидаясь ответа,  Женя умчался в дом  и  тотчас  выскочил  со
своей замечательной фотокамерой.
     - Вы работайте,  не обращайте на меня  внимания,  -  приговаривал
юный фотограф,  кружась вокруг Володи и целясь объективом то снизу, то
сверху.  - Не обращайте внимания,  будто меня тут нет,  - просил Женя,
щелкая затвором.  - Не надо делать вид, что вы размешиваете краску. Вы
на самом деле размешивайте! Вот так! Естественней!
     Володя понял,  что  его  крепко взяли в оборот.  Мальчишка словно
нарочно мешает вести наблюдение за подворьем,  загораживает  собой  то
ворота,  то  спуск  в  подземелья.  Кроме  того,  Володя отвратительно
чувствовал  себя  под  дулом  замечательной  фотокамеры.  У  мальчишки
несомненный дар запечатлевать снимком больше, чем можно увидеть самыми
зоркими глазами.  Обладая  слабым  зрением,  Женя  Анкудинов  научился
колдовать  с  помощью  линз.  Черт  его  знает,  какую  "главную  идею
физиономии" он обнаружит в Володе.  Потом увидишь себя как  голенького
на выставке! И другие увидят!
     Наконец он перестал вертеться вокруг Володи.
     - Я быстро! - крикнул Женя, убегая. - Проявлю и отпечатаю!
     Володя лихо влепил зеленый мазок на розовую стену и с облегчением
положил кисть. На подворье установилась тишь и благодать. Петуховы все
еще не выглядывали, никто к ним не приходил.
     Милицейский синий  "газик"  въехал  в  ворота  монастыря  ровно в
девять,  развернулся по двору и встал  передом  к  воротам.  Открылась
правая дверца кабины, на каменные плиты соскочил Фомин. Сегодня он был
в форме.  Из кузова с  зарешеченными  оконцами  вылез  пожилой  усатый
милиционер, выпрыгнула черно-серая овчарка.
     "Начинается!" Володя захлопнул этюдник.
     По монастырскому  подворью  пронесся  тревожный шорох.  С треском
распахивались окна  бывшей  гостиницы.  На  каменных  крылечках  келий
возникли пенсионеры в полной боевой готовности. Только Петуховы упорно
не показывались.  И Женя с дедом.  Но  с  ними  все  ясно:  Анкудиновы
затворились в домашней лаборатории.
     Фомин и милиционер с собакой  направились  прямиком  к  спуску  в
подземелье. Володя не стал скрываться, двинулся им наперерез.
     - И ты здесь? - холодно бросил Фомин и прошел мимо.
     Володя занял позицию у мощеного спуска в подземелье. Две фигуры в
милицейской форме и собака пропали в темноте. Пенсионеры оставались на
своих крылечках. Петуховы как вымерли. Володя напряженно прислушивался
к звукам,  доносившимся из подземелья. Наконец раздался радостный лай.
"Нашла!" Володя со всех ног помчался туда.
     Четыре коробки,  перевязанные  шпагатом,  собака  обнаружила  под
старым матрацем с торчащими пружинами и прогнившей мочалой,  бог весть
когда выброшенным в подземелье.
     - Не успели перепрятать, - говорил проводник Фомину.
     - А  мне  думается,  наоборот  -  успели!  -  уверенно   возразил
подошедший Володя.
     - Киселев! - строго прикрикнул Фомин. - Не лезь не в свое дело!
     Собака ощерилась и рявкнула.
     Презирая опасность,  Володя  наклонился  и  внимательно  осмотрел
коробки.
     - Я так и думал!  - Он выпрямился, ожидая расспросов, но Фомин не
проявил  никакого  любопытства.  -  Я  так  и думал!  - еще загадочней
повторил Володя.  - Мышь все-таки успела  отгрызть  уголок.  Представь
себе,  Фома,  я  слышал,  как она трудилась.  Хочешь знать,  где я это
слышал?
     Фомин игнорировал все попытки Володи привлечь к себе внимание.
     - Вы бы отошли,  молодой человек,  - попросил усатый проводник. -
Мешаете собаке работать.
     Овчарка потянула  из  подземелья  наружу.   Проводник   и   Фомин
поспевали за ней вприбежку. Володе тоже пришлось поторопиться.
     Во дворе что-то переменилось.  Пенсионеры на  крылечках  вытянули
шеи и смотрели в одну сторону. Но не на милиционеров с овчаркой. Через
двор полусонной походкой брел  Васька  Петухов.  Нашел  время  наконец
проснуться и выбраться на свежий воздух.
     "Просто дурила!" - вспомнились Володе рассудительные  слова  Жени
Анкудинова.
     Васька, ничего  не  подозревая,   двигался   навстречу   овчарке,
охваченной азартом поиска.  Все ближе они сходились, ближе... Пронесся
общий вздох - сейчас овчарка хватанет вора за штаны!  Но собака, почти
налетев  на  Ваську,  даже не оторвала сопящего черного носа от земли.
Натягивая  поводок,  овчарка   потащила   проводника   дальше,   через
монастырский   сад,   к   лазу   в  крепостной  стене.  Громкий  выдох
разочарования раздался во дворе.
     - Дворняга! - полетело вслед розыскной собаке. - Бобик!
     Володя прошел садом,  нырнул в лаз.  Овчарка  металась  внизу,  у
воды.  Значит,  тот,  кто  спрятал  фотоаппараты,  приплыл  на  лодке,
поднялся по тропе,  побывал в  подземелье  и  тем  же  путем  вернулся
обратно.
     Сверху Володя видел,  как  тщательно  обыскивают  берег  Фомин  и
проводник с собакой. Надеются, что вор оставил хоть какую-нибудь улику
- отпечаток ботинка, клок от штанов. Поиски не дали результатов. Фомин
и  проводник  стали  подниматься  вверх  к  лазу.  Володя быстро пошел
обратно через сад.
     Пенсионеры занимали  свои  прежние позиции.  Васька сидел посреди
двора на каменном корыте, оставшемся от бывшего монастырского колодца.
     Из сада  вышли  проводник  с  овчаркой и Фомин.  У всех троих был
крайне деловой, решительный вид.
     - Можно тебя на минутку? - окликнул Володя Фомина.
     - Что  вам  нужно?   -   Фомин   остановился,   упер   в   Володю
профессиональный проницательный взгляд.
     - Мне?  - спросил Володя с высоты своего скромного величия. - Мне
ничего не нужно!
     - Тогда до свиданья!
     - Погоди!  -  взмолился  Володя.  - Я дам тебе хороший совет!  По
дороге  отсюда,  на  Пушкинской,  остановись,   пожалуйста,   напротив
телеателье,  и пусть Жора Суслин увидит, что с тобой служебная собака.
И что собака сидит, положив свою благородную, умную морду на коробки с
фотоаппаратами.  Я думаю,  что этого будет достаточно. Собака может не
входить в телеателье.  Иди один.  Жора сам во всем признается.  Можешь
быть спокоен.
     - Я и так спокоен!  - в сердцах ответил Фомин. - Но ты мне надоел
хуже горькой редьки! - Он залез в кабину и высунулся в окошко: - Глаза
бы мои тебя не видели!
     Проводник с собакой забрались в кузов, и "газик" укатил.
     Володя оглядел подворье.  Пенсионеры исчезли,  Васька по-прежнему
сидел на каменном корыте. Володя направился к нему, уселся рядом:
     - Брат еще спит?
     - Спит, - хрипло ответил Васька. - А я вот встал, курить охота. У
вас не найдется?
     - Я не курю.
     Васька сразу же потерял всякий интерес к Володе.
     - Слушай,  - Володя решил взять быка за рога, - ты ведь знал, что
фотоаппараты украл Суслин.
     - Ну! - Васька лениво сплюнул. - Знал. А что?
     - Да то,  что ты даже видел своими глазами,  как он их  вынес  из
фотолаборатории.
     - Видел,  не видел...  - Васька с  хрустом  потянулся.  -  Вам-то
зачем?
     - Суслин их спрятал на винтовой лестнице. Правильно?
     - Ну,  правильно!  -  В  Васькином  ответе  прозвучала  некоторая
заинтересованность.
     - А ты откуда видел?
     - Сверху, - сообщил Васька.
     - Ты заранее забрался на третий этаж,  чтобы попасть без билета в
зал. Так?
     Васька только хмыкнул.
     - Почему ты не сообщил, кто вор?
     - А кому?
     - Кому полагается.
     - Еще  чего!  -  На  Васькиной физиономии появилась презрительная
ухмылка. - Еще чего захотели!
     Через двор   бежал   Женя   Анкудинов,   размахивая   только  что
отпечатанным снимком.
     - Передатчик "Черному пирату" он делал? - быстро спросил Володя.
     - Он!  - Васька хохотнул.  - А вы и поверили!  Я делал.  Сам! - И
пошел вразвалочку к воротам.
     Подбежавший Женя Анкудинов положил  влажную  фотографию  на  край
каменного корыта:
     - Все-таки успел! Посмотрите!
     - Прекрасный, четкий снимок! - лицемерно похвалил Володя.
     Фотография ему совершенно не понравилась.  По правде сказать, она
была отвратительная!
     На красочном  глянцевом   снимке   перед   раскрытым   этюдником,
напыжась,   позировал   самодовольный,  самовлюбленный,  самонадеянный
примитивист!
     "Неужели это  и  есть  главная идея моей физиономии?" - ужаснулся
Володя.



     Наконец-то наступил  финал  детектива,  и  Володя  мог   поведать
сгорающим  от  любопытства  слушателям,  как  ему  удалось  изобличить
преступника...
     Володя снял с летней плиты кастрюлю с молодой картошкой,  потыкал
вилкой  -  готова!  -  наклонил  кастрюлю   и   стал   сливать   воду,
отворачиваясь  от  щекочущего  пара.  Затем  Володя  поставил кастрюлю
ненадолго на огонь,  чтобы картошка обсохла. Сполоснул из кружки пучок
укропа - тоже со своего огорода, - нарезал, посыпал укропом картошку и
потащил кастрюлю в палисадник.
     В кустах  сирени  за  пятигранным столом сидели гости - Валентина
Петровна и Фомин, догадавшиеся купить по дороге банку сметаны. Молодую
картошку  в  Путятине  предпочитают  есть  со  сметаной.  Недурно  и с
простоквашей, особенно если она густая и шлепается в тарелку пластами.
Володя  это  прекрасно  знал,  однако  последние деньги он истратил на
торт,  шедевр путятинской  городской  пекарни,  изукрашенный  пузатыми
розами из крема непонятного цвета. С этим дизайном Володин тонкий вкус
смирился после долгой,  жестокой борьбы.  Но без торта сегодня нельзя.
Такой день!
     - Наваливайтесь! - Володя водрузил кастрюлю на стол.
     Валя заглянула под крышку и ужаснулась:
     - Куда нам столько!
     - Съедим! - Фомин с наслаждением потянул ртом картофельный пар. -
На свежем  воздухе,  в  приятной  компании,  за  дружеской  беседой...
Съедим!
     - Давай накормим  Кольку,  чтобы  от  сытости  он  заплакал,  как
крокодил!  -  предложил Володя Валентине Петровне,  изображая ее перед
Фоминым своей соучастницей.
     - Крокодилы плачут от сытости?  - невинно спросил Фомин. - Вот не
знал! А что еще умеют крокодилы?
     - Об  аллигаторах,  кайманах,  гангских  гавиалах,  достигающих в
длину более  шести  метров,  побеседуем  как-нибудь  потом!  -  заявил
Володя,  накладывая  Вале  полную  тарелку  картошки.  - Сегодня у нас
другая тема.
     - Менее интересная. - Фомин с аппетитом принялся за картошку.
     Когда кастрюля   наполовину    опустела,    Валентина    Петровна
категорически потребовала, чтобы ей рассказали - все по порядку, - как
удалось изобличить вора.
     - Пускай он рассказывает! - Фомин уничтожающе поглядел на Володю.
- Это его последнее "частное" расследование.  Если он еще раз  полезет
не в свое дело, он будет привлечен к уголовной ответственности. Статья
сто девяносто четвертая: самовольное присвоение власти.
     - При  чем  тут  присвоение власти!  - запротестовал Володя.  - Я
читал уголовный кодекс.  Никакого присвоения власти не вижу. Если бы я
допрашивал,  нажимал,  угрожал  или,  скажем,  появился  в милицейской
форме... Ничего подобного. Я просто мыслил! Это никому не запрещается!
Но не каждый умеет!
     - Ну,  ты от скромности не умрешь,  - сказала Володе его неверная
союзница.
     - Ребята!  - взмолился  Володя.  -  Ну  дайте  мне  хоть  немного
покрасоваться!  Ты,  Фома,  сегодня  герой в глазах твоего начальства.
Будь великодушен,  дай мне побыть героем  в  узком  кругу.  Что  тебе,
жалко?
     - Ладно уж! - отступил Фомин. - Геройствуй!
     - Володенька,   давай,   не  тяни...  -  подольстилась  Валентина
Петровна.
     И Володя с важностью начал:
     - Итак,  Шерлок Холмс раскурил свою трубку и задумчиво  сказал...
Он сказал,  ребята, что после одного необыкновенного случая, с которым
его свела жизнь,  ему приходилось частенько размышлять над тем, что же
такое  провинциальность.  Фома  знает  случай,  о котором я говорю,  -
пояснил Володя Валентине Петровне.
     - Ты уж очень издалека заехал, - проворчал Фомин.
     - Так  надо!  -  Володя  тонко   улыбнулся.   -   Кража   четырех
фотоаппаратов  -  не совсем обыкновенная кража.  Суслину нравится Вера
Каразеева,  и он решил напакостить старшему Петухову.  С этой целью он
крадет фотоаппараты и подбрасывает сопернику.
     - Не совсем так, - заметил Фомин.
     - Коля, не мешай, - попросила Валя.
     - И подбрасывает сопернику!  - уверенно повторил рассказчик.  - В
большом  городе  такой  случай  маловероятен.  Нужен  маленький город,
единственный клуб и такая девушка,  как Вера Каразеева. Провинциальный
сюжет!  Не представляю себе,  чтобы кто-нибудь мог пустить себе пулю в
лоб от любви к кинозвезде Элле Гребешковой,  но из-за  таких  девушек,
как   Вера   Каразеева,   провинциальные   молодые  люди  способны  на
преступления...
     Фомина смешили рассуждения Володи, но он сдержался. Ладно, пускай
пофантазирует.
     Володя продолжал с увлечением:
     - Итак,  во-первых, надо было принять за основу провинциальность,
знаменитую путятинскую сирень и так далее...  А во-вторых, я - сначала
интуитивно,  а потом вполне осмысленно - стремился  при  расследовании
кражи  фотоаппаратов  применять  метод  фотографического  воображения.
Например, старшего Петухова я воспринимал как черно-белую моментальную
фотографию.  Зато  Васька у меня получился цветным,  и это мне помогло
разобраться в его поведении...  Помните,  в штабе Васька кричал, что у
него алиби?  Я понял,  что он знает,  кто украл, знает, когда украли -
перед началом сеанса,  - и даже видел, как это происходило. - Володя с
удовольствием  оглядел  изумленных  слушателей.  - Но больше всего мне
дали фотографии Жени Анкудинова. На них я увидел тревогу в глазах Веры
Каразеевой и, главное, увидел характер Суслина.
     - Володя, ты меня совсем запутал своими рассуждениями, - перебила
Валентина Петровна. - Ты попроще не можешь?
     - Не может! - вставил Фомин.
     - Простоту я уступаю тебе!  - парировал Володя. - Ты очень просто
заподозрил  в  краже  Петуховых.  Нет,  я  бы  не  вмешивался  в  твое
расследование,  если бы не Валя.  Она встревожилась за Ваську.  Ты мог
его погубить! Вот почему я обязан был вмешаться в это дело. Ради Вали!
     - Дать бы тебе по шее! - мечтательно произнес Фомин.
     - По правде говоря,  сначала я  блуждал  в  потемках  тайны...  -
признался   Володя.  -  Каждый  человек  казался  мне  подозрительным.
Например,  Женя Анкудинов.  Почему он  испугался,  перетрусил,  увидев
Фому?  Потом  Шарохин.  Его  поведение  было насквозь фальшивым,  я не
поверил ни единому слову.  Но  потом,  увидев,  как  естественно  врет
Васька,   я  понял,  что  Шарохин  ни  в  чем  не  виноват.  Искренние
переживания очень часто  кажутся  нам  ненатуральными,  утверждал  Лев
Толстой.  Шарохин  был  очень  расстроен случившимся,  для него ужасна
потеря фотоаппаратов,  он обожает всю эту фототехнику,  но говорит мне
не о своих истинных чувствах, а о каком-то заговоре против фотокружка.
- Володя повернулся к Фомину:  - Ты был абсолютно прав,  сняв сразу же
всякое подозрение с Шарохина.
     - Спасибо и на этом, - пробурчал Фомин.
     - Некоторое  время,  -  продолжал Володя,  - я подозревал в краже
радиолюбителя Евдокимова. Во-первых, как я установил по расписанию, он
в тот вечер дежурил у передатчика.  Во-вторых,  увидев тебя,  Фома, он
почему-то поспешил скрыться.
     - Потому  что  я  с  ним  кое  о  чем  перед этим побеседовал,  -
проворчал Фомин.
     - Жаль,  что ты мне ничего не сказал о разговоре с Евдокимовым! -
упрекнул его Володя.
     - Этого еще не хватало! - возмутился Фомин.
     - Ребята,  не ссорьтесь! - вмешалась Валентина Петровна. - Вы оба
молодцы.  Кто бы мог подумать, что вор - Жора Суслин! Он ведь из нашей
школы.  Когда мы кончали,  он учился в шестом, и неплохо. Я его хорошо
помню,  я была в его классе вожатой. Суслин увлекался радио, но как-то
по-барышнически, спекулировал дефицитными деталями.
     - В   телеателье   мне   сообщили,  что  он  постоянно  занимался
махинациями. - Фомин с усмешкой повернулся к Володе: - Помнишь, я тебе
рассказывал  про радиохулиганов?  Суслина тогда тоже засекли.  - Фомин
помолчал,  потомил Володю и добавил:  - Кличка у него была  не  "Синий
дьявол". Суслин назывался "Юпитером". А Евдокимов "Ковбоем".
     - Ни на минуту не считал ни того,  ни другого "Синим дьяволом"! -
вскричал  Володя.  -  Я сразу же,  когда впервые от тебя услышал,  что
"Синий дьявол" опять вышел  в  эфир  и  заявил,  будто  знает  вора...
Знаешь,  Валя,  наш  Фома  очень  серьезно  отнесся  к сигналу "Синего
дьявола" и по этому сигналу заподозрил в краже Петухова. Но когда Фома
рассказывал  -  а  я  еще  ничего  не знал!- у меня мгновенно сработал
логический расчет,  и я понял,  что все  далеко  не  так,  а  "Дьявол"
типичный недоумок...
     При этих словах Володи Фомин ехиднейше ухмыльнулся.
     - Типичный  недоумок!  -  горячо  продолжал  Володя,  не  замечая
ухмылки Фомина:  - Тогда я еще не мог предположить, что "Синий дьявол"
- это сам Васька Петухов.
     - Васька? - вырвалось у Валентины Петровны. - Не может быть! Я...
     Ее перебил Фомин:
     - Киселев имеет в виду не старые дела,  а недавний выход  "Синего
дьявола".
     - А-а-а... - Валентина Петровна понимающе кивнула.
     - Этот "Синий дьявол" всех сбил с толку.  Разумеется, должно было
возникнуть предположение, что "Синий дьявол" опять обращается к Ваське
Петухову.  Даже я не сразу сообразил! Я! - При этом скромном Володином
признании Фомин и Валентина Петровна переглянулись.  - Мне в последний
момент  помог все тот же талантливый фотограф Женя Анкудинов,  умеющий
понять "главную идею физиономии".  Он сказал, что Васька не хулиган, а
дурила.  При  этом  у  Жени  вырвались  слова,  ничего не значащие для
непосвященного,  но я-то понял.  Женя  по  просьбе  Васьки  делал  ему
передатчик.  А Васька действительно не мыслитель.  Он хотел припугнуть
Суслина.  Но как?  Васька вспоминает, что сам когда-то очень испугался
угрозы "Синего дьявола". Он выходит под этим именем в эфир и заявляет,
что ему известен вор.  Как говорится,  глупее не придумаешь. Но именно
ход  глупца  может иногда сбить с толку:  он непредсказуем,  тогда как
ходы опытного,  умного преступника могут быть логически  вычислены.  С
умным мне лично было бы легче...
     Фомин демонстративно встал и заглянул в кастрюлю:
     - Ты уж очень долго тянешь,  я успел проголодаться!  - Он положил
себе на тарелку несколько картофелин.  - Чуть  тепленькие,  -  сообщил
Фомин Валентине Петровне. - Тебе положить?
     - Парочку! - попросила она.
     - А тебе? - обратился Фомин к Володе.
     - Я  сам  себе  положу!  -  проворчал  Володя.  -   Моя   система
расследования вас, кажется, совершенно не интересует?
     Фомин не ответил,  он был  занят  справедливым  дележом  остатков
сметаны.  Затем Фомин откинулся на скамейке, пошарил рукой под кустами
сирени и вытащил бутылку шампанского.
     - Узнаешь? - спросил он Володю. - С прошлого раза осталась, когда
ты тут художников принимал.
     Володя вспомнил  спор  с  примитивистами,  появление второй копии
"Девушки в турецкой шали"...  И вдруг откуда-то взялся Фома, произнес:
"Спокойно!" - а у самого в руке вместо огнестрельного оружия бутылка.
     На этот раз Володя сохранил выдержку.
     - Если Валя не возражает, я принесу бокалы.
     Валентина Петровна не возражала. Володя сбегал в дом за бокалами.
Гости дружно объявили, что первый тост должен быть за хозяина дома.
     - За проницательного детектива, - торжественно произнес Фомин.
     - За великолепного рассказчика!  - подхватила Валентина Петровна.
- А теперь,  - попросила она,  - объяснил бы ты  мне  все  еще  раз  и
понятней.  Значит,  Шарохин привез в чемодане четыре фотоаппарата... А
дальше что?
     - Дальше?  -  Володя  выдержал  паузу.  -  Дальше он их оставил в
незапертой  комнате  и  пошел  к  директору.  Это  видел  Суслин.   Он
направлялся  к  директору,  чтобы выпросить себе квартиру вне очереди.
Суслин собирался жениться на Вере Каразеевой и надеялся,  что  уж  для
нее-то  Анфиса  Петровна  расстарается.  Услышав  в кабинете директора
бурный разговор и увидев,  что комната фотокружка не  заперта,  Суслин
понял,  что  у него есть возможность пойти и взять дорогие новехонькие
фотоаппараты.  Он  утверждает,  что  мысль  о  фотоаппаратах   явилась
неожиданно и что вообще он собирался только подшутить. Это его версия,
на ней он будет стоять до конца.  Риск у Суслина был самый малый. Даже
если бы,  Шарохин застал его в лаборатории,  Суслин легко бы объяснил,
что заглянул туда по-приятельски.  Быстро управившись с мудреными,  но
ему-то   хорошо   знакомыми   застежками   чемодана,   Суслин  вытащил
фотоаппараты,  незаметно прошмыгнул мимо кабинета директора и  спрятал
коробки за обшивку винтовой лестницы.  Затем он убедился,  что Шарохин
не обнаружил пропажу. А утром уборщицы натерли полы, Суслин решил, что
все шито-крыто,  никто его не видел. Но на самом деле его видел Васька
Петухов.  А Ваську,  оказывается,  видел Евдокимов,  дежуривший в  тот
вечер  у передатчика.  Что Васька там был,  Евдокимов говорил двоим...
Суслику и тебе,  - Володя многозначительно взглянул  на  Фомина.  -  Я
своими  ушами слышал,  как Евдокимов рассказывал Суслину про Ваську и,
очевидно,  про  беседу  с  тобой.  В  тот  же  вечер  Суслин  сообщает
Каразеевой, что фотоаппараты украли Петуховы, но она ему не верит. Она
добрая - так утверждает Женя Анкудинов - и доверчивая.  Но не поверила
в виновность Петухова...
     - Мама говорит,  что они скоро поженятся и  уедут  на  стройку  в
Сибирь,  -  перебила Валентина Петровна.  - Мама говорит,  что она зря
плохо думала про Альку, он переменился...
     - А Суслин... - Володя опять сделал паузу, - может быть, он сразу
прикинул,  что коробки с фотоаппаратами  удобнее  всего  припрятать  в
подземельях   монастыря,  а  потом,  выбрав  удобный  момент,  отвезти
куда-нибудь и продать.  Связи со спекулянтами,  как мы знаем,  у  него
есть.  Или,  может  быть,  после разговора с Евдокимовым,  который ему
рассказал о беседе с тобой, Фома, и о том, что видел Ваську в коридоре
второго этажа,  Суслин решил подкинуть краденое Петуховым.  Или, как я
уже говорил,  он  с  самого  начала  действовал  с  целью  напакостить
сопернику.  - Володя улыбнулся Валентине Петровне:  - Помнишь,  я тебе
сказал тогда,  в штабе,  что Ваське полезно провести ночь не  дома.  Я
знал,  что  утром  в подземельях найдут фотоаппараты,  и хотел,  чтобы
Васька не подвергался никаким случайностям!
     - Ты  просто молодец!  - похвалила Валентина Петровна,  словно он
был ученик, решивший трудную задачу.
     Володю ее  похвала немножко кольнула.  Он ожидал от Вали иного...
Ну, пусть просто молчаливой благодарности!
     А Фомин молчал.  Но если бы смущенно!..  Фомин молчал на редкость
самоуверенно.
     - Итак,  все встало на свои места! - с пафосом объявил Володя, не
сдаваясь.  -  Одно  только  остается  невыясненным:  кто  был   "Синим
дьяволом" год назад.
     - Почему невыясненным? - Фомин искренне удивился.
     - Тебе что-то известно? - быстро спросил Володя.
     - Не только мне.  И Валя знает.  - Фомин ухмыльнулся.  - Это  она
была год назад "Синим дьяволом". Так ведь, Валя?
     Валентина Петровна молча кивнула: так.
     Володя окаменел. Только что он назвал "Синего дьявола" недоумком.
     - Для учительницы... "Синий дьявол"... Придумано не очень удачно,
- наконец выдавил Володя.
     - По-твоему,  ей надо было выйти  в  эфир  без  клички?  -  Фомин
запищал  женским  голосом:  -  "Внимание,  говорит Валентина Петровна!
Петухов,  прекрати ругаться!  Иванов, выключи музыку, садись за уроки!
Сидоров, я прекрасно слышу, кому ты передаешь решение задачи!"
     Валентина Петровна расхохоталась:
     - Коля, ты-то как догадался?
     - Мне сказал "Тарантул".  Помнишь дежурного в штабе? Он готовился
в акустики,  у парня отличный слух, он тебя узнал по голосу. Ты у кого
брала передатчик? У Жени Анкудинова?
     - Не брала,  а заходила к ним.  И не к Жене, а к деду. Когда Жени
не было дома.
     Володя испытующе взглянул на Фомина:
     - Этот "Тарантул"...  он тебе  сказал  про  Валю  вчера  вечером?
Значит, ты еще вчера все знал?
     - Естественно! - ответил Фомин.
     Володя вылез из-за стола, пошел на кухню, принес свой знаменитый,
весь в медалях,  самовар.  Методично,  не спеша  заварил  чай,  укутал
чайник холщовым полотенцем,  чтоб настаивался, принес и нарезал торт с
розами.
     - Ладно уж, наваливайтесь!
     Из кустов  сирени  за  его  спиной   послышался   треск.   Володя
обернулся:
     - Васька! Вылезай!
     - Зачем? - спросили кусты.
     - "Зачем,  зачем"!  - передразнил Володя. - Чай пить! С тортом! -
Он с ловкостью опытной хозяйки наполнил четыре чашки, разложил торт по
четырем тарелкам.
     - Володечка!  -  восхитилась  Валентина  Петровна.  - Ты с самого
начала знал, что Вася прячется в кустах?
     Володя неопределенно  пожал плечами и,  не ответив Вале,  сердито
бросил в гущу сирени:
     - Я тебя долго буду дожидаться?!
     Проломившись сквозь сирень, Васька плюхнулся за стол.
     - Ты все слышал? - строго спросила Валентина Петровна.
     Васька оторвался от чашки, помотал головой:
     - Слышал...   Не   все.   -   Желто-зеленые  глаза  сощурились  и
превратились в щелочки.
     - Я  тебе  обязательно расскажу!  - обещал Володя.  - Это,  брат,
увлекательнейшая детективная история...
     Фомин крякнул и промолчал.



                            Опять Киселев



     - Первая,  вторая...  пятая...  -  Куприянов  вел  счет   кошкам,
перебегающим дорогу,  - седьмая... Фу-ты ну-ты, трехцветная!.. Девятая
- черная в белых чулках...  - Кошки не пугались света фар,  независимо
трюхали по своим делишкам.  Куприянов сбросил скорость. - Одиннадцатая
- серая, полосатая... Тринадцатая - рыжая, как лиса... Четыр...
     - А-а-а! - Крик человека потонул в жутком вое тормозов.
     "Кто кричал?  Я?  Он?" -  Куприянов  силился,  но  никак  не  мог
сообразить  - отшибло со страху память.  Что же случилось за миг перед
тем, как он судорожно выжал педаль тормоза? Кажется, там стоял кто-то.
Да  нет,  никто там не стоял!  Никого на дороге не было,  а потом "он"
словно с неба свалился под колеса.
     Перегнувшись вперед,   Куприянов   осмотрел  дорогу  ближе  перед
машиной.  Никого не видно. Значит, "он" под колесами. Куприянов открыл
дверцу,  опасливо  спрыгнул и прежде всего поглядел назад - за машиной
чернел короткий - хороший!  - тормозной след. А что впереди? Куприянов
нагнулся,  заглянул  под  переднее крыло.  В метре от колеса белела на
асфальте рука,  сжатая в кулак.  Не переехал! Сразу память очнулась от
страха, вернула последние мгновения в абсолютной ясности.
     "Я его не сбил. Толчка не было. Он лежал на асфальте. Пьяный, что
ли?  Нашел где развлечься!  Надо его оттащить в кювет,  на травку.  Не
каждый тут едет медленно и считает кошек..."
     Куприянов подошел  к  пьянчуге,  тронул  за плечо и только сейчас
увидел на асфальте  небольшую  лужицу.  У  самой  головы.  И  в  ужасе
отпрянул.  Не  пьяный  -  убитый!  В чистом костюме,  в белой рубашке.
Из-под белого манжета поблескивает браслет.
     "Даже часов  не  сняли!  Сбили - и деру!  Но что же мне-то теперь
делать?  - Шофер осторожно огляделся по сторонам: - Видел меня кто или
нет?"
     Улица была    пуста.    Аккуратные    однотипные     палисадники,
непроницаемая  сирень перед окошками.  Если в домах кто и проснулся от
визга тормозов,  все равно не высунет носа.  Ихняя хата всегда с краю.
Кричи:  "Режут!" - не дозовешься.  Этого бедолагу,  может, и не машина
сбила.  Укокошили в темноте и вытащили  на  дорогу  -  пускай  милиция
шофера ищет... Бежать отсюда!..
     Куприянов молниеносно очутился в кабине, вырубил свет...
     "Нет, только не это,  не трусливое бегство... Я же его не сбивал.
А если уехать,  после  никому  ничего  не  докажешь...  Машина  должна
стоять,  как  стоит...  -  Он  включил фары,  вытянул до отказа ручной
тормоз,  вылез из кабины,  достал пару железных колодок, подоткнул под
левое заднее колесо...  - За что мне такое невезенье! Другие левачат -
и ничего,  а я только раз поехал и влип.  Черт меня дернул связаться с
тем куркулем! Кирпич был наверняка ворованный. Все сразу - левый рейс,
соучастие в краже...  Ладно,  пускай за это отберут права, но его я не
сбивал!"
     Он перепрыгнул через заросший бурьяном кювет,  подошел к  ближней
калитке,  нашарил внутренний запор,  открыл, затопал нарочно громко по
выложенной кирпичом дорожке,  по ступеням застекленной террасы и в оба
кулака грохнул по дверям.
     ...Когда дежуривший в ту ночь Фомин приехал на Фабричную, там уже
стояли  поперек  дороги  желто-голубая  "Волга"  ГАИ и белый "рафик" с
красным крестом.  Медики  склонились  над  распростертым  на  асфальте
телом.
     - Живой,  - сказал подошедшему Фомину врач,  - но  без  сознания.
Судя  по  всему,  ударился виском при падении.  Состояние тяжелое,  не
знаю,  довезем ли...  Да,  учтите, документов при нем не оказалось, из
соседних домов подходили - не признали.
     Фомин помог вдвинуть носилки в кузов "рафика". Лицо пострадавшего
нельзя было разглядеть из-за бинтов. "Рафик" умчался. Фомин направился
к работникам ГАИ,  измерявшим тормозной путь. Возле них топтались двое
- один явно шофер грузовика,  другой - кто-то из местного населения, в
плаще, надетом впопыхах на нижнее белье.
     Условились, что  автоинспекторы  займутся  автомобилем,  а  Фомин
составит  схему  автодорожного  происшествия.  Он  пригласил  из  кучи
полуодетых людей, собравшихся на узком тротуаре, двоих в понятые.
     Следов тут хватало на дюжину преступлений.  Неопровержимых улик -
богатейший  выбор.  Почти  новая  дамская туфля,  почему-то лишь одна,
левая.  Проржавелая  вилка  с  фирменной  дыркой  фабричной  столовой.
Обрывок  цепи  с крупными звеньями.  Обломок розового женского гребня.
Почему-то этот обломок вызвал волнение в кучке людей,  толпившихся  за
кюветом.
     Составив протокол и дав понятым расписаться,  Фомин направился  к
желто-голубой "Волге".  Инспектора ГАИ, облокотившись на капот машины,
писали техническую характеристику осмотренного  ими  грузовика.  Шофер
оглянулся на Фомина и взговорил плачущим голосом:
     - Товарищ  лейтенант!  Левый  рейс  признаю,  виноват...  но   не
сбивал!..
     Куприянов безнадежно махнул  рукой  и  смолк.  О  Фомине  он  был
достаточно наслышан. Жорка Суслин раззвонил по всему городу, что Фомин
ни черта не смыслит в своем деле.  Жорке дали за  кражу  в  клубе  год
условно  -  Анфиса  Петровна  подняла  всю  общественность  на  защиту
солиста. Конечно, Куприянов понимал, что Суслин врет на следователя со
зла,  но  все-таки  сейчас пожалел,  что беда приключилась в дежурство
молодого, неопытного Фомина.
     - Товарищ  водитель,  не отвлекайтесь!  - сказал старшина ГАИ.  -
Значит, вы утверждаете, что ехали, не превышая скорость... Почему?
     - Господи  ты боже мой!  - взмолился Куприянов.  - Быстро едешь -
отвечай! Медленно - тоже отвечай!
     - Ближе к делу! - посоветовал лейтенант ГАИ.
     - Могу и ближе. - Куприянов покривился. - Сбавил скорость потому,
что  проезжую часть систематически пересекали кошки.  Всего я насчитал
четырнадцать.
     - Вот  это уже аргумент!  - одобрительно заметил старшина ГАИ.  И
добавил - для Фомина:  - В левом рейсе водитель уже признался, путевой
лист  у  него  поддельный,  возил кирпич кому-то в Нелюшку,  самолично
высказал предположение, что кирпич был краденый.
     - Как же это вы? - строго поинтересовался Фомин.
     - Да не сбивал я!  - простонал шофер.  - Чем хотите  поклянусь...
Детьми... Вот и гражданин подтвердит!
     - И не подумаю!  - возмутился гражданин в плаще и кальсонах. - Ты
ко мне постучался, я пошел звонить...
     - Так ты же не спал, ты мне сразу открыл.
     - Я  пошел  звонить в ГАИ и больше ничего не знаю,  не видел и не
слышал! - отперся единственный свидетель.
     - Если вы ничего не знаете, - разозлился старшина ГАИ, - то зачем
вы тут крутитесь? Идите вон туда! Где все! - и показал за обочину.
     Фомин отозвал в сторону лейтенанта ГАИ. Окончательного мнения тот
еще  себе  не  составил,  но  скорее  всего  было  именно   так,   как
рассказывает  шофер.  Пострадавший  сбит  не им,  а кем-то раньше.  Не
исключается попытка инсценировать дорожное  происшествие.  Но  тут  уж
слово за медицинской экспертизой.
     "А теперь  послушаем,  что  знает  и  что  предполагает   местное
население", - сказал себе Фомин.
     Местное население не стало дожидаться  его  вопросов.  На  Фомина
обрушился  дружный  протест от имени всей Фабричной улицы.  Доколе тут
будет бесчинствовать хулиганье на мотоциклах! Что ни вечер - слетаются
на  Фабричную  со  всего  города.  Чтобы  форсировать  двигатель,  все
поснимали глушители.  Каждую ночь под окнами пулеметная пальба!  После
восьми  не  выпустишь ребенка по воду,  да и взрослый ходит с опаской!
Сражения на улице устраивают,  танковую атаку,  как  в  кино.  У  них,
товарищ  лейтенант,  две  банды  не могут поделить нашу улицу.  Одни в
белых касках, другие в желтых. Участковому сколько ни говори - никаких
мер.  Боится он их,  товарищ лейтенант.  Форменные бандиты! Вы же сами
видите, до чего дошло!
     - Не  обязательно  они.  Мог  и кто другой.  - Единственный голос
против общего мнения подал парень в спортивной куртке,  из-под которой
торчали  длинные  голые  ноги  в  кедах  без шнурков.  - Они,  товарищ
лейтенант,  конечно,  шумят,  но не хулиганят, окна не бьют, никого не
трогают.
     - А до  которого  часа  это  хорошее  поведение  продолжается?  -
спросил Фомин.
     - До двенадцати,  не позже. - Куртка на парне распахнулась, Фомин
увидел татуировку на груди.
     - После двенадцати кто-нибудь слышал на улице подозрительный шум?
- Фомин спрашивал как бы всех,  но ответа ждал от парня. Тот не должен
теперь уклониться, если не дурак. Непременно ответит.
     - Я сплю как убитый,  - заговорил парень и осекся. - Извините, не
к месту сорвалось насчет убитого...
     - Спите  крепко,  но  сегодня  проснулись?  Вас  разбудил скрежет
тормозов или еще что-то?  - Фомин подбавил в голос  самую  малую  дозу
жесткости.
     - Я?  - Парень изобразил величайшее удивление. - Проснулся? Ну вы
шутник, товарищ лейтенант! Меня бабушка еле добудилась, - он указал на
крохотную старушку,  укутанную до пят в ковровый  платок  с  бахромой.
Очень знакомый Фомину платок.  В точности таким укрывается дед,  когда
простужен.  - Баба Маня,  - попросил парень старушку ласковым голосом,
даже сюсюкая, - баба Маня, выручи любимого внука, подтверди.
     - Будила,  будила...  - Старушка закивала головкой с седым пучком
на макушке.  - Еще как будила,  последние сюда пришли... А я еще когда
видела. Махонькая такая и вроде бы горбатенькая...
     - Баба Маня, - перебил мужской голос, - а ты не ведьму видела?
     - Эй, потише! - пригрозил внук. - Говори, баба Маня.
     - А   что   говорить,   -  прошелестела  старушка.  -  Маленькая,
горбатенькая.  Остановилась,  вышел толстый  такой.  Потом  обратно  в
машину и обратно поехал.
     - Куда обратно?  - поинтересовался Фомин,  не выказывая  никакого
нетерпения.
     - Как куда?  - вскинулась старушка совершенно по-куриному.  - Как
куда?  - повторила она.  - В город. Он оттеля ехал. Повернул - и давай
обратно. Ровно бы за ним гнались.
     - Вы ее не слушайте! - вмешался солидно тот, в плаще и кальсонах.
- Шофер никуда не уезжал.  Что правда,  то правда.  Сбил или не  сбил,
этого  я  не  видел,  но где хотите готов засвидетельствовать,  что он
оставался на месте преступления.
     - Уехал,  - кротко возразила старушка. - На горбатенькой который.
А у меня сон пропал. Отчего, беспокоюсь, он обратно повернул? Или дома
что  забыл?  Легла,  а  не  сплю.  И вдруг как завизжит кто-то!  Я - к
окошку.  Вдругорядь машина стоит.  Большая,  эта,  - старушка показала
сухонькой рукой на грузовик.  - Что,  думаю, приключилось опять на том
же месте?  Я скорей Игоречка будить.  Может,  людям техническая помощь
требуется. Наконец добудилась. Он в одних трусах хотел выйти, я велела
одеться. Пока пиджак искали... Приходим, а ты, Ерохин, вон там стоял и
с тобой чужой человек...
     - Она шофера имеет в виду,  - обеспокоенно пояснил Фомину тот,  в
плаще   и   кальсонах,   Ерохин.   -   Я   с   шофером  находился,  мы
дисциплинированно ждали ГАИ. Ты, баба Маня, зря сбиваешь следствие. Вы
ее извините, товарищ лейтенант, она старая, давно за восемьдесят.
     - Восемьдесят седьмой!  - с гордостью заявила баба Маня. - А вижу
без очков.  И тебя узнала!  - сказала она Фомину. - Ты Вани-дружинника
внук.  Не сомневайся,  пиши.  Машина махонькая,  горбатенькая,  цветом
белая, но вроде бы припачканная.
     - Ты у меня молодец!  - похвалил бабу Маню внук. - А теперь пошли
баиньки.  Дальше  без  нас  разберутся.  -  Он  обхватил ее за плечи и
бережно повел.
     Фомин недоверчиво  покосился им вслед.  Махонькая?  Горбатенькая?
Ну-ну... Не внучек ли навыдумывал?
     - Его фамилия Шемякин,  - подсказал догадливый Ерохин. - Родители
неизвестно где.  Бабушкин воспитанник. В данный момент нигде на работе
не числится.
     - А вот это ты,  Ерохин, зря! - заметил тот же мужской голос, что
спросил про ведьму.
     - А что я? - окрысился Ерохин.
     - Сам   знаешь,   что!  -  бросила  в  сердцах  одна  из  женщин,
повернулась круто и пошла, словно бы от греха подальше.
     Фомин понял,  что  этот,  в  плаще и кальсонах,  Ерохин,  - мягко
говоря,  не очень хороший человек.  Но пусть простят  милицию  хорошие
люди  -  есть дела,  в которых Ерохины полезней,  чем они.  Потому что
хорошие люди за соседями не подсматривают,  а Ерохины... Ого! Еще как!
Спецы,  профессионалы!  Когда-то каждый шаг Кольки Фомина был у них на
бухгалтерском учете.  Каждое выбитое - не  обязательно  им  -  стекло!
Каждое яблочко у него за пазухой - а не краденое ли из чужого сада?
     Не ко времени  он  вспомнил  собственное  детство.  Мир  чуть  не
перевернулся   от   этого   кверху   ногами.  И  в  перевернутом  мире
подозрительный Игорь Шемякин приобрел облик отличного парня,  своего в
доску,  умрет,  а не выдаст.  Зато некий в плаще и кальсонах,  Ерохин,
словно бы сделался тайным преступником.  Кого-то убил,  зарыл у себя в
подполе и живет - не тужит.
     Фомин возмущенно тряхнул головой  -  мир  вернулся  в  нормальное
положение.
     Из дальнейшей  беседы  с  местным  населением  он  больше  ничего
примечательного  не  почерпнул.  Работники  ГАИ тем временем закончили
составлять техническую характеристику. Фомин передал им жалобы жителей
Фабричной на мотоциклистов. Это прямое дело ГАИ, а не милиции. Немного
поколебался и - сказал про маленькую, горбатенькую.
     Оба из ГАИ понимающе переглянулись.
     - Горбатенькая?..  "Запорожец"  первого  выпуска,   -   задумчиво
произнес лейтенант.
     - Разворачивался неумело,  чуть не  угодил  в  кювет,  -  добавил
старшина.  -  Ай  да бабуля!  Именно "Запорожец".  - Он повел Фомина к
обочине,  где явственно виднелся на краю кювета след колеса. - Значит,
бабуле  машина показалась белой?  И за рулем толстяк?..  Знаю я одного
владельца белого "Запорожца", но он не толстый. Так, фитюлька...
     - Кто это?
     - Галкин,  зубной техник.  Свой драндулет он никому  не  одолжит.
Наверное,  угнали,  а?  У Галкина угнать - это,  брат,  надо уметь. Не
знаешь ты Галкина!
     Первым уехал  с  Фабричной  лейтенант  на  желто-голубой "Волге".
Потом старшина за рулем грузовика,  усадив рядом Куприянова. Оставшись
один,  Фомин  при  утреннем  свете  еще  раз  осмотрел  асфальт вокруг
очерченного мелом места, густую лужицу крови и поехал в горотдел.
     Оттуда он  первым  делом  позвонил  в  больницу.  Дежурный врач -
кто-то незнакомый Фомину,  судя по  голосу,  молодой  -  сообщил,  что
необходимые  меры  приняты,  но  пострадавший  все  еще  не  пришел  в
сознание.
     - Надежда есть или нет? - начальственно нажал Фомин.
     - На такие вопросы не отвечаю! - заносчиво ответил дежурный врач,
и в трубке запищал сигнал отбоя.
     - Пижон! - сказал Фомин и поглядел на часы.
     Уже семь.  Главный врач Галина Ивановна приходит ни свет ни заря.
Вскоре можно будет ей позвонить. Если пострадавшего спасут, дело будет
абсолютно   простым.   Он  сам  расскажет,  что  с  ним  приключилось.
Мотоциклист его сбил, "Запорожец" или...
     Фомин знал,  что  придумывание  разных  версий  не его стихия.  И
фактов у него на руках маловато.  К тому же  еще  неизвестно,  ему  ли
достанется расследовать случай на Фабричной.  Доложим начальству,  что
произошло за время дежурства, а там видно будет. Фомин достал из стола
лист  бумаги  и  грустно  призадумался.  Писанину он ненавидел.  Но по
работе  ему  доставалось  писанины  куда  больше,  чем   увлекательных
приключений.   Пришлось  даже  обзавестись  заново  школьным  словарем
Ушакова.  Фомин в него частенько заглядывал,  боясь  осрамиться  перед
судьями и адвокатами, читающими протоколы допросов.
     В половине восьмого позвонил лейтенант ГАИ.
     - Приветствую, Николай Палыч!.. Да тише вы, дайте поговорить! - В
трубке  слышался  шум  многих  голосов.  -  Так  вот,  сообщаю.  Белый
"Запорожец" первого выпуска...  Погоди, тут меня поправляют... Первого
выпуска,  но в прекрасном  состоянии...  принадлежит  зубному  технику
Галкину.  Угнан  сегодня  ночью  не  раньше  половины  двенадцатого...
Погоди,  тут меня поправляют...  Не  раньше  чем  без  двадцати  минут
двенадцать. Владелец выглянул в окно, убедился, что машина на месте, и
лег  спать,  а  в  шесть  часов  утра  он  проснулся...  Погоди,  меня
поправляют...  Проснулся  с  ужасным предчувствием,  подбежал к окну и
увидел,  что машина исчезла.  Он сразу же опросил соседей  по  дому...
Можешь записать адрес:  Гоголя,  пятнадцать, двухэтажный дом... Соседи
якобы не слышали ночью никакого шума,  хотя  обычно  всегда  указывали
Галкину  на то,  что его машина превышает допустимые децибелы.  Галкин
считает   поведение   соседей   подозрительным:   они   могли   видеть
похитителей,  но не стали препятствовать и даже ликовали,  предвкушая,
что Галкина утром  ждет  удар...  Погоди,  тут  меня  поправляют...  У
Галкина  гипертония.  По  данным  на семь часов утра,  давление двести
двадцать на сто пятьдесят...  это опасно для  жизни...  -  Посторонние
возгласы  зазвучали громче.  Фомин понял,  что информацию корректирует
сам  владелец  "Запорожца".  -  У  меня  все,  -  закончил   лейтенант
приглушенным голосом. - Значит, угон. Будем искать.
     - Желаю  успеха!  -  Фомин  решил  было  приписать  к  случаю  на
Фабричной сведения о белом "Запорожце",  но передумал.  Не надо валить
все в кучу. Угон - самостоятельное дело.
     Опять зазвонил телефон.
     - Милиция? Говорит Матвеева, главный врач больницы.
     - Галина  Ивановна!  -  обрадовался  Фомин.  - Здравствуйте.  А я
собирался вам звонить.
     - Коля?  Фомин?  -  У Галины Ивановны была удивительная память на
пациентов. Она оперировала Фомина лет пятнадцать назад, можно сказать,
вытащила с того света - его привезли из лагеря с гнойным аппендицитом.
     - Галина Ивановна,  я!  Как там потерпевший?  Пришел в  сознание?
Может говорить?
     - Не может! - отрезала она.
     - Умер? - вырвалось у Фомина.
     - Типун тебе на язык!  - прикрикнула Галина Ивановна.  - Жив,  но
пока еще плох. Станет лучше - позвоню.
     - Примерно когда?
     - Тебе что было сказано? Позвоню!
     Фомина заело  любопытство:  "С  какой  же  целью  она   позвонила
сейчас?"  -  но  спросить  Галину  Ивановну  он  не  решился,  знал ее
характер. Только предупредил:
     - Я в девять сменяюсь.  Если хотите позвонить мне...  - Он назвал
свой служебный телефон,  словно бы случай на Фабричной уже числился за
ним.
     Она записала и стала расспрашивать про здоровье деда.
     - Передай  непременно,  чтобы  зашел ко мне показаться,  а то я в
горком нажалуюсь,  что Фомин не следит  за  здоровьем.  Понял?  Так  и
передай. А теперь запиши... Бумага есть? Карандаш?
     - Все есть. Я ж на дежурстве!
     - Ну, пиши. Пострадавший - Александр Горелов. Работает слесарем в
механическом цехе,  живет на частной  квартире,  Пушкинская,  тридцать
шесть, на втором этаже, у пенсионеров Шменьковых... Записал?
     - Спасибо, Галина Ивановна! Значит, он на какое-то время приходил
в сознание? Он больше ничего не сообщил?
     - Он вообще ничего не сообщил!  - отчеканила Галина  Ивановна.  -
Ты,  Коля,  каким был,  таким и остался.  В одно ухо вошло, из другого
вылетело. Тебе русским языком было сказано: без сознания.
     - Откуда  же  вам...  -  Фомин  не  договорил.  Он  не должен был
доверяться  словам  врача  "скорой".  Он  обязан  был   сам   обыскать
потерпевшего.  Оказывается,  документы при нем все-таки имелись.  Или,
может, письмо, квитанция...
     Галина Ивановна  не торопилась с ответом.  Она заспорила с кем-то
находившимся у нее в кабинете.
     - Тут  у  меня  один  больной,  - сообщила она наконец Фомину.  -
Умная,  скажу  тебе,  голова!  Приходит   и   говорит:   "Если   будут
интересоваться  из  милиции...",  и  кладет листок,  с которого я тебе
диктовала...
     "Это Киселев!  -  подумал  с  тоской Фомин.  - Только он,  больше
некому. Опять Киселев!"
     - Вот, даю ему трубку - не берет, - продолжала Галина Ивановна. -
Кланяется тебе. Говорит, вы друзья детства. Киселев его фамилия...



     Володя Киселев попал в больницу со сложным переломом голени. Дело
было  так.  Утром  он заглянул в исторический зал музея и увидел,  что
уборщица с помощью тети Дены устанавливает под главной люстрой хлипкую
стремянку,  створки  которой  соединяются лишь одним железным крючком.
Старухи  со  свойственной  их  возрасту  переоценкой  собственных  сил
намеревались протереть запылившиеся хрустальные висюльки.  Разумеется,
наверх полез Володя. Уборщица и тетя Дена вцепились в стремянку, чтобы
не разъехалась на скользком паркете. Она и не разъехалась. Подломилась
верхняя перекладина,  на которой балансировал Володя.  Он сверзился, в
общем-то,  удачно.  Высота  потолка  в  зале - пять метров,  а внизу -
стекло витрины.
     С Путятинской  городской  больницей  у  Володи было связано много
грустных воспоминаний.  Он привозил сюда мать в тяжелейшем  состоянии,
забирал  домой с великой надеждой на выздоровление.  И снова надо было
укладывать мать в больницу,  дежурить в палате, выспрашивать докторов.
После  смерти  матери  Володя  старался не ходить Фабричной улицей,  в
начале которой стояло мрачное большое здание дореволюционной постройки
из красного кирпича.  Год назад старое здание отдали стоматологической
лечебнице,  а городская больница разместилась в новых  корпусах  -  за
рекой, в сосновом бору.
     Врачи, медсестры,   санитарки    помнили    Володю    мальчишкой,
прибегавшим к больной матери.  Его положили в палату на двоих,  вторая
койка пустовала.  Вечерами его  навещала  Галина  Ивановна,  прилежная
читательница  толстых  исторических романов.  Однажды Володя рассказал
ей, что любимая дочь Кромвеля умерла в возрасте двадцати девяти лет от
рака.  Галина  Ивановна  уговорила его подготовить для врачей лекцию о
том,  чем болели Наполеон,  Веспасиан,  египетские фараоны... Володя с
жаром взялся за интереснейшую историческую тему.
     Сотрудницы музея приносили ему домашнюю снедь  и  книги.  За  его
домом взялась приглядывать тетя Дена, не перестававшая всем повторять,
что Володя страдает по ее вине. Она выкопала в огороде картошку, сняла
яблоки.  Сколько  надо,  засыпала  в  подпол,  лишек  снесла на базар.
Однажды у Володи  оказался  в  руках  тетрадный  листок  с  финансовым
отчетом  тети  Дены  и  сто  три  рубля мятыми грязными бумажками.  Он
попросил  перевести  сто  рублей  Татьяне.  Беспечная  сестрица  и  не
догадывалась, что он в больнице.
     Каждый день  после  школы  к  Володе  заходил  Васька  Петухов  и
показывал  свой  дневник.  У  Васьки  имелось  официальное разрешение,
подписанное самой Галиной Ивановной, но, будучи истинным Петуховым, он
не  любил  пользоваться  парадным  ходом.  У  Васьки с противоположной
стороны  в  заколоченной  наглухо  двери  была   проделана   и   умело
замаскирована тайная лазейка.
     Уходя, он обязательно спрашивал с заговорщическим видом,  не надо
ли  Володе  курева  или  еще  чего-нибудь  из  запрещенного медициной.
Хладнокровно выслушивал Володин  отказ,  а  в  следующий  визит  опять
осведомлялся, не надо ли чего, и делал выразительные жесты.
     Несколько раз навестил Володю известный всему Путятину  "Леха  из
XXI  века".  Володя  познакомился с ним минувшей зимой:  Леха пришел в
музей и попросил принять на вечное хранение ценную рукопись:  "Мысли о
XXI  веке".  Зная,  с кем имеет дело,  Володя не отказал.  Взял у Лехи
общую тетрадь в  клеенчатой  обложке,  спрятал  в  стол  и  на  досуге
перелистал.   Рукопись  свидетельствовала,  что  Леха  проглотил  уйму
научной фантастики.  Сам он насочинял много  сумбурного,  от  больного
ума.  Но встречались и занятные соображения. Например, Леха доказывал,
что в XXI веке будут окружены особым почетом люди, которые добровольно
- из чувства высокого благородства и любви к человеку! - берут на себя
тяжелый и грязный труд.
     Эта Лехина  святая  мечта тронула Володю.  Он знал,  что странный
парень,  числящийся  на  учете  у  психиатров,  работает  на   фабрике
грузчиком.
     В больницу  Леха  приходил  к  матери,  которой  недавно   Галина
Ивановна оперировала желудок. У Володи он обычно спрашивал совета, как
воспитывать двух младших сестренок, отбившихся от рук.
     - Надо бы в школу наведаться,  - озабоченно говорил он Володе,  -
но мать категорически против. А ты как думаешь?
     - Знаешь,  она совершенно права, - отвечал Володя очень серьезно.
- Сестры у тебя уже не маленькие. Пора им самим отвечать за себя.
     - Люблю побеседовать с умным человеком, - благодарственно говорил
Леха, уходя.
     Валентина Петровна  навестила  Володю только на третью неделю его
пребывания в больнице. И он же оказался перед ней виноват!
     - Что ж ты мне раньше не сообщил!  - упрекнула она,  ставя в вазу
на тумбочке букет лиловых астр.  - Мог бы передать с Васей  Петуховым.
Он мне сам покаялся, что бывает у тебя каждый день. Почему же я должна
узнавать о том,  что ты в больнице,  из  городской  газеты?  "Работник
музея  В.  Киселев  прочел  для врачей увлекательную лекцию по истории
медицины,  слушатели  забросали  лектора  вопросами..."  -   Валентина
Петровна  вынула  из холщовой модной сумки банку с вареньем.  - Я тебе
принесла черничное,  мама говорит,  что оно  полезно  от  расстройства
желудка...  - Забота о его желудке ужасно смутила Володю. - А это тебе
от  деда  Анкудинова.  -  Она  достала  из  сумки  банку,  словно   бы
наполненную солнечным светом. - И к меду подробнейшая инструкция...
     Разгрузив сумку,  Валентина Петровна принялась наводить порядок в
Володиной  тумбочке,  а  он  этого  не  терпел  и  никому не позволял,
прекрасно управлялся сам, без посторонней помощи. Нет, совсем не таким
представлялся  его поэтическому воображению приход в больничную палату
той,  о которой  он  не  переставал  думать  все  эти  дни.  Валентина
Петровна,  совершенно  не  видя  и  не  слыша  его душевных страданий,
вытаскивала из тумбочки грязные носки и майки, запихивала в сумку.
     - Постираю  и  принесу  в  следующее воскресенье.  И Колю с собой
притащу. Ему уже попало от меня. Тоже называется друг. Не знал, что ты
в больнице!
     Скрытый за этими словами смысл мог бы  расшифровать  и  не  такой
тонкий  человек,  каким  себя  считал Володя.  "Притащит с собой Колю!
Очень-то он мне нужен! Это ей хочется видеть его, бывать с ним... хотя
бы у меня в больнице".
     Валентина Петровна ушла.  Володя уныло изучал лиловый букет астр.
Все оттенки лилового,  голубо-алого прекрасны у сирени,  но не у астр.
Астры хороши белые и пунцовые, особенно пунцовые, любимый Володин цвет
-  но  только  у  астр...  У  георгинов он бывает примитивен,  груб...
Пунцовый цвет еще можно назвать темно-алым,  темно-багряным или -  еще
лучше!  -  червленым...  Червленая багряница,  подбитая горностаем,  -
парадное одеяние русского царя...
     Закрыв глаза, Володя воскрешал в памяти классические густые цвета
русской истории,  но,  как видно,  за время болезни воля его  ослабла:
вместо  государя в червленой багрянице он явственно узрел самодовольно
улыбающегося Фому.  "Друг?  Какой он мне друг?  Мы  совершенно  разные
люди! Ничего общего..."
     Приподнявшись на локтях,  Володя взял с тумбочки инструкцию  деда
Анкудинова.  Старик  настоятельно  рекомендовал  мед  как  надежнейшее
снотворное.  "Покой пьет воду,  беспокой - мед", - писал дед Анкудинов
убористым  почерком.  На  ночь Володя отпил из банки несколько глотков
густой,  тягучей,  душистой сладости, и ему показалось, что "беспокой"
вправду начинает исчезать.
     ...В ту ночь дежурил по  больнице  молодой  хирург,  невзлюбивший
Володю  с  первого  взгляда.  "У  нас в больнице завелись фавориты!" -
возмущался во всеуслышание  молодой  хирург,  и  его  слова  Володе  с
возмущением  передавали медсестры и санитарки,  которые в свою очередь
невзлюбили нового врача.  Тихая распря  не  унималась.  В  результате,
когда   ночью   привезли   тяжелого  пациента,  дежурный  распорядился
поместить его на пустовавшую койку в двухместной Володиной палате.
     Какой тут  сон!  Поминутно  открывается дверь,  приносят и уносят
всевозможные  аппараты,  медицинский  персонал  драматическим  шепотом
обсуждает  подробности загадочного происшествия на Фабричной.  Часам к
семи напряжение спадает.  У постели неизвестного  остается  медсестра.
Она  дремлет  с  профессиональным  мастерством,  уютно  свернувшись на
шатком табурете.
     Володя привык  просыпаться рано и браться за научные занятия.  Но
сейчас ему не хотелось тревожить медсестру. Он неслышно приподнимается
на постели и начинает разглядывать соседа по палате.
     На плоской   больничной   подушке   покоилась   голова,    сплошь
забинтованная,  как  на  иллюстрациях  к  "Человеку-невидимке".  Но  у
невидимки из романа Герберта Уэллса,  у несчастного  Гриффина,  сквозь
бинты  чернела пустота.  А у неизвестного,  подобранного в Путятине на
Фабричной улице,  из-под бинтов выглядывало розовое ухо  -  совершенно
обыкновенное ухо,  типичное для русского человека формы.  По Володиным
наблюдениям,  у русских  уши  редко  бывают  крупными,  с  анормальным
рисунком   раковины,   оттянутыми   мочками  и  т.п.  Чаще  небольшие,
мяконькие, этаким лопушком.
     Володя глубокомысленно   рассматривал  розовый  славный  лопушок,
пробившийся на белый свет сквозь плотные  бинты.  Ухо  человека  очень
молодого  и вполне заурядного.Что еще?  Пожалуй,  невидимка достаточно
упрям и скрытен.  Ухо,  которое сейчас пролезло сквозь бинты,  у  него
прежде не оттопыривалось, а, напротив - было плотно прижато к голове.
     "Что могло случиться с этим человеком?" Володя скользнул взглядом
по  одеялу,  и  его  внимание привлекли чуть высунувшиеся пальцы левой
руки  с  плоскими,  коротко  остриженными  ногтями.  На  указательном,
среднем,  четвертом и мизинце вытатуированы какие-то буквы. Л,Е,Н,А...
Лена.  "Мы еще не знаем,  как зовут этого парня,  но его девушку зовут
Лена...  Или так звали ту, в которую он был влюблен когда-то?.. Однако
если сейчас он влюблен в  какую-нибудь  Надю,  Тоню  или  Валю...  Да,
именно в Валю,  очень распространенное имя!.. Но не будем отвлекаться!
Если у него сейчас другая девушка,  он  постарался  бы  вытравить  имя
Лена..."
     Легкий скрип заставил Володю быстро перевести взгляд на дверь.  В
палату  заглядывал  какой-то подозрительный тип.  Небритая физиономия,
грязные кирзовые сапоги в красной пыли.  Этот тип недавно имел дело  с
кирпичом.  Ага,  заметил,  что  за  ним наблюдают!  Что он предпримет?
Подмигивает и манит корявым пальцем: мол, выйди в коридор.
     Володя взял  костыли и поковылял в коридор.  Хочешь не хочешь,  а
кроме него, некому установить личность раннего посетителя.
     Медсестра открыла  глаза,  увидела  ковыляющего  Володю  и  снова
погрузилась в сон.
     Небритый ожидал Володю в коридоре, устало привалясь к стене.
     - Слышь, парень! - прошептал он. - Кореш мой тут лежит, с тобой в
палате. Как он?
     - Кореш? - спросил Володя с подчеркнутым недоверием.
     - Я  ему  молочка  принес!  - Небритый полез во внутренний карман
пиджака,  вытащил бутылку с молоком.  - Козье!  Кости заживляет!  Я  и
тебе,  - небритый полез в другой карман, вытащил вторую бутылку. - Ты,
я вижу,  тоже...  с травмой. Вечером еще принесу. Козье для поломанных
костей лучше лекарства...
     - Значит,  кореш...  - задумчиво сказал Володя,  глядя на сапоги,
припорошенные красной кирпичной пылью. - Что ж... Пошли поговорим!
     В холле Володя с трудом  опустился  в  низкое  кресло,  обтянутое
искусственной  кожей,  и  указал подозрительному на такое же кресло по
другую сторону низенького столика.
     - Поставьте  бутылки  и  валяйте без дураков!  - Володя с умыслом
взял наглый тон.  С волками жить - по-волчьи  выть.  У  него  не  было
никакого  желания  вмешиваться  не  в  свое  дело,  но  непростительно
упустить  случай.  Имя  пострадавшего  неизвестно?   Сейчас   мы   его
установим!
     Куприянов поставил на журнальный столик бутылки с козьим  молоком
- специально гонял за ним к матери!  - и,  деваться некуда,  рассказал
все как есть, по порядку, начиная с кошек.
     - Вся моя надежда - что он очнется и сам расскажет, - втолковывал
Куприянов Володе.  - Но надо успеть его спросить.  Он,  может, очнется
всего  на  минуту  и  сразу  помрет.  - Куприянов замялся и продолжал,
понизив голос: - Допустим, он очнулся, а никого рядом нет, кроме тебя.
Ты его сразу спроси и запиши.  Пока людей позовешь - будет поздно. Сам
спроси и на память не надейся,  запиши,  а врач  пускай  заверит...  -
Куприянов  подмигнул  и  похлопал  себя  по  карману.  -  За  мной  не
заржавеет, отблагодарю...
     "Вот мне  отплата за наглый тон!" Володя был буквально пригвожден
к позорному столбу.
     - Ну, зачем же вы так... - бормотал он. - Нельзя же... Вы меня не
так поняли.  Я верю,  что вы не сбивали... На вас не лежит обязанность
доказывать,  что  вы  невиновны...  Да будет вам известно,  существует
презумпция  невиновности!..  -  Володя  с  жаром  выложил  все,   чему
поднабрался, читая юридическую литературу. - Я должен вам сказать, что
вы ведете себя неправильно.  Зачем вы пришли в больницу? Допустим, что
вы не преступник,  которого всегда влечет к жертве преступления. Но вы
явно не обеспокоены судьбой пострадавшего. Вас привело сюда стремление
любой ценой добыть доказательство,  что несчастный сбит не вами. Пусть
он даст показания,  обеляющие вас,  и преспокойно отправляется на  тот
свет...   Так,   что  ли?  Это,  дорогой  мой,  не  криминал,  но  это
безнравственно!
     Куприянов удрученно  кивал  головой.  Перед  Володей  был  уже не
какой-то подозрительный тип,  а  честный  шофер,  попавший  в  сложную
переделку.  Да,  случай  на  Фабричной  - крепкий орешек,  нешаблонная
задача для опытного следователя.  Фоме,  надо полагать,  это  дело  не
доверят - молод, неопытен...
     Вернувшись в палату, Володя поставил обе бутылки с козьим молоком
на  окошко.  В  Путятине,  по неписаной традиции,  козоводством ведали
старухи,  живущие  на  окраинных   улицах.   Классическая   старушечья
животина. Но когда Танька была маленькой, Володя, презрев общественное
мнение,  завел козу Дуню,  выделявшуюся вздорным характером среди всех
посадских коз. Дуня стоила ему нервов, но у Таньки всегда было молоко.
И Володя к нему привык, к густому, пахнущему козлятиной молоку.
     "С удовольствием попью!" - говорил он себе, укладываясь в постель
и стараясь не шуметь, чтобы не потревожить медсестру.
     "Итак, я  знаю уже немало,  - размышлял Володя,  уставясь в белый
потолок.  - Случай  произошел  на  Фабричной,  напротив  дома  некоего
Ерохина.   Вечерами   там  безобразничают  мотоциклисты.  Кроме  того,
откуда-то вдруг заявился белый "Запорожец" старого выпуска.  А  Фомин,
прибывший  на  место происшествия,  поднял,  как показалось шоферу,  с
земли обломок женского гребня.  При чем тут гребень?..  Все эти детали
совершенно несопоставимы..."
     Откуда-то издалека донесся  звук  торопливых  легких,  крадущихся
шагов.  Они приближались. "Куприяновым не кончилось! - подумал Володя.
- Еще кто-то идет сюда".  Он не ошибся.  Шаги замерли у двери  палаты.
Очевидно, идущий оглянулся. Сейчас дверь неслышно приоткроется и...
     Дверь не приоткрылась  -  отлетела  настежь.  В  палату  кинулась
девчонка.
     - Саша! - выкрикнула она. - Саша! - и больше ничего. Закрыла лицо
руками, затряслась.
     Медсестра вскочила с табурета:
     - Куда? Нельзя! - и вытолкала девчонку за дверь.
     Володя торопливо  схватился  за  костыли.  В  коридоре  медсестра
возмущенно   отчитывала   девчонку   и,   судя  по  всему,  собиралась
выпроводить из больницы.
     - Идите  в  палату,  -  мягко сказал Володя медсестре.  - Я с ней
поговорю.
     Сидя в  кресле,  где  перед  тем сидел шофер Куприянов,  девчонка
ревела в три ручья.
     - Я  так  и знала...  Я ему говорила...  - Она всхлипывала совсем
по-детски.  На  вид  она  показалась  Володе   Танькиной   ровесницей.
Зареванное лицо было ему как будто знакомо.
     - Вас как зовут?
     - Лена.
     "Вот, значит, чье имя он наколол на пальцах".
     - Успокойтесь,   Лена.  Не  плачьте.  Я  вам  даю  слово,  ничего
опасного...  - Он врал,  как умел.  Придумывал бодрые прогнозы врачей.
Путался, противоречил...
     Лена верила каждому его слову,  глядела на Володю  с  надеждой  и
благодарностью.  Ему  нетрудно  оказалось  выспросить  у  нее о некоем
Александре Горелове.
     Лена познакомилась  с  ним  в  клубе  на  танцах.  Саша  учился в
вечерней школе,  а она в дневной.  Он очень упорный!  Очень гордый!  И
самостоятельный!  Родители у него умерли,  бабушкина пенсия маленькая,
он уехал из  Нелюшки  в  город,  работал  на  фабрике  грузчиком.  Все
грузчики  пьяницы,  а  он  нет.  Он  очень  серьезный,  все обдумывает
заранее.  С Леной договорился,  что сначала надо окончить школу, потом
он отслужит в армии...  Демобилизовался Саша весной, в мае. Поступил в
механический, слесарем...
     Володя слушал   и   незаметно   приглядывался  к  Лене.  Типичная
современная девица... Володя полагал, что современный девичий характер
ему прекрасно известен.  Слава богу,  одну юную современницу вырастил,
воспитал и даже выдал замуж...  Таньку,  бывало,  просишь  сбегать  за
хлебом, она не выйдет за калитку, пока не "сделает себе лицо", как это
у них называется.  Вот и у Лены спозаранку губы подмазаны.  А пудра  и
растушевка  глаз,  увы,  смыты  слезами...  Теперь взглянем на одежду.
Голубые импортные джинсы,  кожаный пиджачок. Одежда модная, дефицитная
и дорогая.  В ушах сережки с аметистами - настоящими.  На руке золотой
перстенек с рубином...  Д-да...  Володе вспомнился дешевый шик  звезды
самодеятельности  Веры  Каразеевой.  У  Лены  требования и возможности
иные.  Высокие требования!  При  нынешней  осведомленности  не  только
девчонок, но и парней о ценах на джинсы и все прочее - главным образом
не магазинных ценах,  а из-под полы - каждый,  следовательно, надевает
на  себя  не  просто модные вещи,  а точнейшую цифровую информацию для
других,  сколько он или она стоит...  Д-да... Не слишком ли дорога эта
девчонка для слесаря Горелова?
     "Стоп, стоп!  -  мысленно  воскликнул  Володя.  -  Размышления  и
обобщения  -  потом.  Сейчас  мне нужны факты.  Только они заслуживают
доверия.  Факты - оружие мыслителя... Я чуть не упустил одно важнейшее
обстоятельство:  откуда она узнала про несчастье с Сашей?  Вот именно,
откуда! Ведь на Фабричной его никто не опознал!"
     Вопрос Володи явно смутил Лену.
     - Мне тетя Луша сказала,  нянечка.  "Беги,  говорит,  твоего Сашу
привезли". Ну, я и прибежала.
     Объяснение простое и убедительное. Есть такая тетя Луша, работает
в больнице по ночам. Но почему Лена отвела глаза, давая ответ?
     - Я пойду?  - по-детски попросила она. - Вы мне сможете позвонить
на работу, когда Саша... - Лена подавила всхлип. - Мне очень нужно ему
передать... Одну вещь... То есть просьбу...
     - Напишите, я передам, - предложил Володя.
     Лена достала из дорогой кожаной сумки записную книжку,  шариковую
ручку в виде папиросы, что-то написала, вырвала листок.
     - Вот мой телефон.  Позвоните,  пожалуйста,  когда  Саша...  Меня
позовут. Скажите - Лену Мишакову.
     - Непременно! - Володя положил листок в карман больничной куртки.
     Вот, значит,  какие важные тайны.  Ничего не написала,  предпочла
дать номер телефона.  О чем-то она  хочет  предупредить  своего  Сашу.
Любопытно...  И эти слова,  которые у нее вырвались сквозь рыдания: "Я
так и знала... Я ему говорила..." О чем же могла знать и предупреждать
Сашу Горелова Лена Мишакова?
     Мишакова, Мишакова... Володя мысленно представил себе два дома на
одном участке, обнесенном новым забором из металлической сетки. Посад,
улица Лассаля,  14. Участок Мишаковых, родных братьев. Один из них жил
в старом рубленом доме,  доставшемся от родителей. Другой долго где-то
пропадал и,  вернувшись, отгрохал себе великолепный каменный особняк с
мансардой.   В   Посаде   братьев   отличали  как  Мишакова-Бедного  и
Мишакова-Богатого.  Надо полагать,  Лена дочь богатого,  а не бедного.
Хотя как знать, как знать...
     "Покой пьет воду,  а беспокой  -  мед",  -  возбужденно  бормотал
Володя, ковыляя по коридорам больницы в поисках тети Луши.
     Она мыла пол в процедурном кабинете,  ожесточенно орудуя шваброй.
К   нянечке  со  шваброй  лучше  не  подступайся,  но  Володю  снедало
любопытство, он пошел на самую низкую лесть, и тетя Луша смягчилась.
     - Я и говорю Лене:  "Беги скорей на второй этаж, плох твой Саша".
И палату сказала, где он лежит.
     - Вы ходили к ней домой? - уточнил Володя.
     - Домой? Есть мне время бегать! Ты мою норму знаешь?! - Тетя Луша
энергично  занялась  мытьем,  перестала замечать Володю и даже мазнула
шваброй его по ногам.
     С большим  трудом  он  улестил  ее,  выслушал  долгие  жалобы  на
неуважение со стороны больных и врачей к труду нянечек,  вспоминая при
этом благородную мечту Лехи из XXI века, и наконец тетя Луша вернулась
к интересующему Володю вопросу:
     - Некогда мне бегать.  Да и откуда мне знать, кого привезли? Лицо
завязанное,  документов,  говорят, никаких... И на Фабричной его никто
не знает.  Все говорили - наверное,  не здешний,  чужой...  А утресь я
вестибюль мыла...  Смотрю - Лена бежит.  И сразу ко мне: "Тетя Луша, к
вам  Сашу  не  привозили?" Я и догадалась.  "Беги,  говорю,  скорей на
второй этаж..." - Тетя Луша отставила швабру, вынула из кармана синего
халата  марлевую  салфетку,  высморкалась.  - Ну просто лица на ней не
было.  Любит,  значит.  Она с Сашей уже третий год.  Отец  против,  не
хочет, чтобы она выходила за Сашу. Да ты отца ее знаешь, Мишаков Павел
Яковлевич.
     - Это который - богатый или бедный?
     Тетя Луша осуждающе съежила губы в гузочку.
     - Болтают  без  толку.  А  я не знаю,  не скажу,  который беднее,
который богаче. Мне все едино. В старом дому живет Анатолий Яковлевич,
он  бездетный.  В новом - Павел Яковлевич,  у него детей двое - Лена и
Виктор.  Я Анатолия и Павла мальчишками вот  этакими  помню.  Павел  -
добрая душа,  Анатолий - завистник. С родным братом родительского дома
не поделил.  Павел судиться не стал,  построил себе  другой,  за  свои
кровные денежки...  - Тетя Луша раскипятилась:  - Так ты скажи родному
брату спасибо!  Нет,  от Анатолия не дождешься!  Одной матери дети,  а
разные.  Лена с моими девчонками дружит,  как-то слышу, говорит: "Дядя
Толя Сашу хвалит,  а отец ни в какую, не согласен..." Я и подумала про
себя: Анатолий нарочно Сашу хвалит, чтобы Павлу насолить, Лену с отцом
поссорить...
     "Нет, значит, мира за прекрасным новым забором, - думал Володя. -
Кипят  страсти.  И  тетя  Луша  вряд  ли  выступает  как  бесстрастный
свидетель.  Уж  я-то  свой  Посад знаю.  Сложнейшая система симпатий и
антипатий, родства, вражды, давних счетов и новых распрей..."
     Больница начала  просыпаться.  По  всем  этажам  пролетел  легкий
трепет,  как в лесу,  когда приближается гроза. Володя понял, что идет
Галина Ивановна,  главный врач. Прекрасно! Сейчас он отправится к ней,
попросит ее сообщить в милицию данные о Горелове.
     "Моя миссия на этом заканчивается",  - сказал себе Володя. Твердо
и неумолимо.



     В половине девятого нашелся "Запорожец" зубного техника  Галкина.
Машина была брошена на шоссе, ведущем к магистрали Москва - Ленинград,
в кустах неподалеку от автобусной остановки.  Возможно, что похититель
-  или  похитители  -  уехал  автобусом  или в Путятин,  или в поселок
леспромхоза.  Шансов,  что кто-то обратил на  него  -  или  на  них  -
внимание,  очень мало.  Сезонники леспромхоза народ с бору по сосенке,
друг друга толком не знают.
     "Запорожец" оказался  в  полной исправности,  у Галкина ничего не
пропало,  да там и пропадать нечему - хлам  и  старье.  Осмотр  машины
ничего  примечательного  не  дал.  Найдена записная книжка Галкина,  в
которой он ведет строгий учет километража и горючего.  Судя по записям
Галкина,  похититель  -  или похитители - проехал только расстояние от
дома Галкина до места происшествия на  Фабричной,  а  оттуда  до  того
места  на  шоссе,  где  машину  оставили,  не потрудившись хоть как-то
замаскировать в кустах, а на самом виду.
     - Думаю,  что  угнали  из озорства,  - сказал в заключение Фомину
инспектор ГАИ. - Не более того.
     - Я  тоже  так  считаю,  -  заявил  Фомин.  Как  он  и предвидел,
начальство поручило ему расследование случая, происшедшего ночью. - Не
стоит валить происшествие на Фабричной и угон "Запорожца" в одну кучу!
- И добавил скороговоркой:  - В сводку я записал отдельно,  хотя связь
тут возможна.
     Сдав дежурство,  Фомин  отправился  по  адресу,   продиктованному
Галиной  Ивановной.  Дом  Э 36 на Пушкинской улице представлял из себя
городскую достопримечательность.  Первый этаж и полуподвал  -  кирпич,
старинная русская кладка. Второй этаж - великолепный сруб и деревянные
кружева. В обоих этажах - уйма жильцов. Они осаждали горсовет жалобами
на   ветхость   дома,   требовали  сноса,  рассчитывая  перебраться  в
микрорайон,  в  новые  дома  со   всеми   удобствами.   Но   городская
интеллигенция  во  главе с директором музея Ольгой Порфирьевной встала
на защиту ценнейшего памятника русского провинциального зодчества  XIX
века. Хотя денег на реставрацию у горсовета пока не было и в ближайшее
время не предвиделось,  дом,  к  общему  негодованию  жильцов,  решили
сохранить  и  отныне  запретили  портить  исторический  облик строения
обыкновенным ремонтом.
     Если бы  Фомин  обладал  склонностью  Володи  Киселева  к  тонким
наблюдениям,  он бы,  свернув под шатровые ворота  -  тоже  являющиеся
шедевром  архитектуры,-  всерьез и надолго призадумался над микромиром
дома  Э  36  с  его  палисадником,  скамеечками,  бельевыми  веревками
лавочкой  напротив  ворот,  где  ежевечерне  заседал  Пэн-клуб - так у
путятинских остряков назывались посиделки пенсионеров.
     Но Фомин был Фоминым.  Он просто-напросто пересек двор по прямой,
спросил у старух,  где живут Шменьковы, и ни о чем больше не спрашивал
- направился по указанному маршруту: вверх по лестнице на второй этаж,
там  налево,  направо,  опять  налево  -  до  двери,  обитой  клеенкой
коричневого цвета.
     Шменьковы - муж и жена,  тихие старички из фабричных служащих,  -
встретили сотрудника милиции в крайнем расстройстве. Они уже знали про
несчастье с квартирантом.  Полчаса назад к  ним  прибежала  Лена,  его
невеста,  и  обо  всем рассказала.  Они помогли Лене собрать для Саши,
лежавшего в больнице,  самое необходимое - бритву, мыло, зубную щетку,
носовые платки.
     Фомин подумал про себя,  что  Горелову  все  это  вряд  ли  скоро
понадобится,  но  старичкам не сказал.  Пускай остаются в уверенности,
что с квартирантом ничего опасного.
     Шменьковы разговаривали с Фоминым настороженно. В Путятине старые
люди,  особенно из служащих, предпочитают сначала пораскинуть умом так
и сяк,  а уж после пускаться в откровения.  Вот и Шменьковы.  Вроде бы
никакого криминала за квартирантом нет,  рассказывай о  нем  все,  что
знаешь,  что приходит на память. Нет, не станут! Дай им хотя бы денек,
чтобы каждое слово наперед обдумать и обсудить, чтобы выслушать советы
умных людей относительно того,  о чем можно говорить,  а о чем - упаси
тебя бог! - нет.
     Комната, в которой жили старички, произвела на Фомина впечатление
крайне запущенной,  но сами Шменьковы,  очевидно,  не замечали  черных
трещин на потолке,  пятен на обоях, пыльной седины под шкафом, буфетом
и комодом...  Да и приучается человек в старости не видеть беспорядок,
если  не  хватает  сил  с  ним  воевать.  На  фоне  общего запустения,
стариковской  небрежности  выделялся  фикус  с  промытыми  до   глянца
листьями  и  буйно цветущая,  ухоженная герань на подоконнике.  Да еще
комната квартиранта светилась новыми ядовито-желтыми обоями - из самых
дешевых.
     Заглянув к квартиранту,  Фомин увидел,  что  комнатка  совершенно
крохотная,  в ней еле поместились никелированная кровать с шишечками и
шифоньер.
     - Мебель вся наша, - пояснил старичок.
     "Зачем Горелову понадобилось снимать комнату?  Да  еще  такую?  -
подумал Фомин. - Сейчас парню не проблема устроиться в общежитии..."
     - Мы не против...  Живи,  только тихо...  - скрипел старичок. - И
насчет вина...  у нас ни-ни...  Он слово дал:  "Не пью". И не обманул,
оказался вправду непьющий.  Поздно приходил - это  было,  скрывать  не
станем,  но вел себя тихо, снимал обувь. Без спросу ничего не трогал -
обязательно просил разрешения. Стирал себе сам. Ремонт у себя произвел
на  свои  деньги  -  у  нас  таких  возможностей  нет.  Мы  от него не
требовали, упаси боже. Саша сам предложил: "Сделаю ремонт, небольшой".
Побелил, обоями оклеил, столярку подновил...
     - Обои вы вдвоем клеили! - вставила старушка.
     Старичок недовольно кашлянул: не встревай!
     - Все сам!  - повторил он с нажимом.  - На свои  деньги!..  Потом
приходит,  ставит на стол торт "Полярный" за рубль двадцать и говорит,
что надо отметить окончание ремонта. Посидели, то да се... Он и сказал
нам, что подумывает жениться.
     - Тут мы и  поняли,  почему  он  за  ремонт  взялся!  -  заметила
старушка.
     Хозяин остерегающе кашлянул.
     - Ты  не  забегай,  я  по порядку...  Мы,  конечно,  ответили ему
напрямик.  Так,  мол, и так, уговор был с холостым, одиноким мужчиной.
Саша  на наш отказ без всякой обиды,  просил подумать,  не торопиться,
учесть, что Лена работает в зубной больнице - если нам надо на прием к
врачу или к протезисту,  Лена всегда устроит.  А пол помыть в коридоре
или лестницу, то это, говорит, мы с женой возьмем целиком на себя.
     - Как же! Будет она мыть! - обронила старушка.
     Старичок недовольно кашлянул.
     - Лену вы давно знаете? - спросил Фомин.
     - Не так чтобы  очень,  -  сказал  старичок,  -  но  приходила...
Иногда.
     - Лена  ему  не  пара!  -  упрямо  возвысила  голос  старушка.  -
Избалованная, привыкла дома на всем готовом. У ее родителей свой дом в
Посаде. Может быть, знаете - Мишаковы.
     Старичок встревоженно заперхал.
     - Ты лишнего не наговаривай!  Наше  дело  отвечать  на  правильно
поставленные вопросы.
     Фомин спросил хозяев,  не знают ли они, с кем дружил Горелов. Его
друзьям надо передать, что он в больнице, пускай придут, проведают.
     Старички ужасно всполошились.  Оказалось, никаких друзей Саши они
не  знают  и  передать им поэтому ничего не могут.  Саша парень тихий,
скромный, не похожий на нынешних парней, он ни с кем не дружил, никого
к   себе  не  водил.  Несомненно,  старички  хотели  выставить  своего
квартиранта в лучшем свете.  Значит,  они  хорошо  относились  к  Саше
Горелову.  Но  все  ими  сказанное почему-то оборачивалось не в пользу
Саши.
     Перед уходом  Фомин  попросил  разрешения  еще  разок заглянуть в
уютную,  как он выразился,  комнату квартиранта.  Несомненно,  Горелов
приложил  все  силы,  чтобы  Лене  - избалованной!  - тут понравилось.
Тесно,  бедновато, но чисто. Вот только дверь... Дверь Фомина смущала.
Саша  окрасил  ее  только  со  стороны своей комнаты.  Другая сторона,
обращенная в комнату хозяев, оставалась ободранной, грязной.
     Фомин закрыл дверь, открыл, опять закрыл... Мелочь, но неприятно.
Если уж взялся красить - не зажимайся, мажь обе стороны.
     "Значит, Горелов собирался жениться...  - размышлял Фомин по пути
с Пушкинской на Фабричную,  где  помещалась  зубная  лечебница  и  где
работала невеста Горелова Лена Мишакова. - Собирался жениться, поэтому
снял каморку  у  Шменьковых.  Снял  один  -  холостому  мужчине  сдают
охотней,  чем семейной паре.  Прижился,  показал себя тихим, непьющим.
Возвращаясь поздно,  снимал обувь, чтобы не беспокоить хозяев... Затем
потратился на ремонт и только тогда сказал, что хочет привести жену...
Серьезный характер!.. Однако зачем все это, если у родителей невесты в
Посаде собственный дом?"
     На углу Пушкинской  и  Фабричной  Фомин  встретился  со  знакомой
сотрудницей   фабричного   отдела   кадров.  Ему  нередко  приходилось
обращаться к  ней  по  делам  службы.  Женщины  из  отделов,  ведающих
кадрами,  обычно  знают  о  множестве людей все,  что положено,  и еще
немало сверх положенного.  По наблюдениям Фомина,  мужчинам-кадровикам
такое "сверх" дается в более скромных дозах.
     Знакомая Фомину Мария Ивановна шла, держась за щеку. Она не спала
всю ночь из-за адской зубной боли. Фомин все же рискнул спросить Марию
Ивановну,  не помнит ли она слесаря Горелова,  недавно вернувшегося из
армии.  Глядя  на  Фомина страдальческими глазами,  она ответила,  что
прекрасно помнит Александра Горелова еще  с  той  весны  -  шесть  лет
назад,  -  когда  он явился на фабрику из Нелюшки и сказал,  что хочет
поступить на работу. Горелову еще не было шестнадцати, отдел кадров не
имел права его принять.
     - Ты сам знаешь, - Мария Ивановна на время даже забыла про зубную
муку,  -  комиссия  по  делам  несовершеннолетних направляет на работу
трудных подростков.  А у Горелова - я прекрасно помню  его  табель  за
восьмой  класс  -  не  было  ни  одной  троечки.  Сейчас  материальное
положение не причина для того,  чтобы бросать школу.  А если уж  решил
бросить  -  иди,  работай  у себя в колхозе.  Что-то он,  мне кажется,
хитрил...  И ведь добился своего:  дошел до директора,  мы  его  взяли
подсобником.  С  обязательством  учиться  в вечерней школе.  Общежитие
предоставили - все честь по чести...
     - Общежитие?   -   Фомину   невольно   вспомнилась  комнатушка  с
желтенькими обоями.
     - Где  же  ему  еще  жить?  - сердито спросила Мария Ивановна.  -
Только в общежитии.  Ох, сил моих больше нет!.. Так и дергает... А тут
еще  ты  со своими вопросами!..  Ну,  работал он.  Подсобником.  Я его
вызываю:  "Пойдешь  учеником  слесаря  в  механический!"   Другой   бы
обрадовался,  а  Горелов отказался.  Наотрез!  Мол,  пока он учится по
вечерам,  ему удобнее быть  подсобником,  на  односменной  работе.  Мы
проверяли  -  он действительно учился в вечерней школе.  Потом в армию
ушел...  Ох,  зуб болит! Не мучай ты меня, Коля... Что тебе еще надо о
нем  знать?  Ну,  вернулся  после  армии.  Я  смотрю  его  документы -
оказывается,  Горелов закончил перед призывом автомобильные  курсы,  в
армии работал шофером. Вот, думаю, повезло парню. У нас в транспортном
одного шофера  посадили  -  в  пьяном  виде  сбил  человека.  Так  что
пожалуйте,  товарищ Горелов,  есть для вас работа по специальности.  И
что ты думаешь,  он мне спасибо сказал?  Как бы не так... Ох, господи!
Что  за мука такая - зубы!  А тут еще ты с вопросами!..  Не пошел он в
транспортный.  "Хочу,  говорит,  в  механический,  учеником  слесаря".
Словно  бы  в  насмешку  просит  то  место,  на  которое мальчишкой не
согласился.  И улыбочки строит.  Нам в кадрах  со  всякими  приходится
разговаривать.  То  какой-нибудь  алкаш  права качает,  то зазнавшийся
молодой специалист прямо с ножом к горлу:  "Не  обеспечите  квартирой,
завтра  же  уеду!"  Ничего...  Умеем с каждым находить общий язык.  Но
такого несговорчивого,  как Горелов,  я еще не встречала. Три часа его
воспитывала  -  не  нашли  общего  языка.  Пришлось направить учеником
слесаря в механический.
     - Значит, место там было?
     - Ну,  было!  - простонала Мария Ивановна.  - Ох, зуб еще сильнее
разболелся!  И  в кого ты,  Коля,  такой беспонятливый?  У тебя же вся
родня работает на производстве. У нас всюду люди требуются... Слесари,
наладчики, электрики... Все нужны! Ткачихи, прядильщицы, мотальщицы...
Вахтеры,  грузчики, уборщицы... Мы в кадрах не для мебели посажены, мы
соображаем,  кого куда направить.  У меня стаж тридцать лет...  - Лицо
Марии Ивановны перекосилось от ужаснейшего приступа боли.  - В  общем,
присылай запрос, как положено! - процедила она, и Фомин отступился.
     Встречные взглядывали на нее с сочувствием. И на Фомина - как ему
казалось  -  очень  жалостно.  У  него,  наверное,  был  вид человека,
страдающего от зубной боли.  Хотя на самом деле у Фомина все  тридцать
два  зуба  были  абсолютно  здоровехоньки.  Его  мучили  размышления о
Горелове.
     Фомин привык  получать от Марии Ивановны простые и категорические
характеристики рабочих и служащих Путятинской мануфактуры,  когда  ими
почему-либо  начинала  интересоваться  милиция.  О хороших людях Мария
Ивановна подбирала исключительно положительные сведения.  О  плохих  у
нее  находилось  что-нибудь  отрицательное.  Ни о ком и никогда она не
говорила так странно,  как о Горелове,  которому ставила в вину и  то,
что он рано пошел работать,  и то,  что он хорошо учился. Казалось бы,
возвращение после  армии  на  родное  предприятие  -  факт  совершенно
положительный.  Но у Марии Ивановны и здесь Горелов выглядел эгоистом.
Фомину был прекрасно известен характер Марии Ивановны. Уж если даже ей
не удалось переломить Горелова...
     В пропахшем  лекарствами  вестибюле  поликлиники  Мария  Ивановна
приостановилась, отняла ладонь от вспухшей щеки:
     - Ты все-таки объясни,  для чего тебе сведения о Горелове. На чем
он попался?
     - Горелов? - Фомин слегка оторопел. - Ни на чем...
     Она не   стала   слушать   дальше,  свирепо  глянула  на  Фомина,
безнадежно махнула на него рукой - эх,  Коля,  Коля!  - и поплелась  в
глубь белого коридора.
     Фомин хмуро глядел ей вслед.  "Уж если у вас, Мария Ивановна, так
сильно  дергает зуб,  то и не говорили бы со мной про Горелова.  В его
характеристике у вас все перекосилось..." Но тут он  вспомнил,  что  у
старичков  Шменьковых  тоже  как-то  неладно  получалось в рассказах о
Горелове. Тоже какой-то перекос.
     Вроде бы   они  его  хвалили  за  скромность,  уважительность,  а
получалось,  что он ни с кем не дружит и к старичкам подкатился не без
хитрости.
     "Интересно, каким мне обрисует Сашу Горелова  его  невеста,  Лена
Мишакова", - подумал Фомин, заглядывая в регистратуру, помещавшуюся за
перегородкой из толстого матового стекла.
     Там хозяйничали  три  юных  создания в безупречно белых халатах и
накрахмаленных изящнейших шапочках.  Хоть сейчас снимай их  для  кино.
Появись  в  регистратуре  человек  с  кинокамерой,  они бы молниеносно
сумели изобразить  кипучую  деятельность  ради  спасения  человеческих
жизней.  А пока что одна,  сердито покрикивая в окошечко,  вела запись
больных,  вторая  праздно  сидела  на  подоконнике,  третья,  прилежно
высунув язык, подсинивала веки. Которая же из них Лена Мишакова? Фомин
не стал испытывать свою проницательность.  Он просто-напросто кашлянул
и сказал:
     - Мне бы Лену Мишакову... На минутку...
     - Сюда  посторонним  нельзя,  -  огрызнулась  та,  что  сидела на
подоконнике.
     - Зачем  вам Мишакова?  - На Фомина с любопытством уставились два
разных глаза - с подкрашенным веком и с полуподкрашенным.
     - Вы откуда? - нервно спросила та, что вела у окошка записи.
     Фомин понял,  что  она  и  есть  Лена  Мишакова.  Молча   вытащил
удостоверение, развернул.
     - Что вам от меня нужно?  Я ничего не знаю!  - И  на  очередь:  -
Подождите! Что за народ такой!
     - Я тоже ничего не знаю,  - признался Фомин.  -  Саша  Горелов  в
больнице,  с ним я все еще не имел возможности побеседовать.  Не могли
бы вы мне сообщить, где он был вчера вечером, с кем встречался?
     - Конечно,  может!  - уверенно ответила за Лену девушка с разными
глазами.
     - Но, конечно, не здесь! - уточнили с подоконника. - Лен, проведи
товарища в рентгеновский кабинет. Там сейчас свободно.
     За стеклянной перегородкой нервничала очередь,  слышались гневные
возгласы.  Но по эту сторону была своя жизнь.  Там,  за  перегородкой,
могли говорить что угодно,  нервничать и протестовать, тут, внутри, на
посторонние шумы не реагировали. Это был чисто служебный навык. Фомину
приходилось наблюдать его всюду, где поставлены прилавки, перегородки,
окошечки.  Даже воздух с той и с другой стороны какой-то неодинаковый.
Снаружи плотный, а внутри разреженный, как на горных вершинах.
     Лена встала,  девушка с подоконника села на ее  место  и  ледяным
голосом  попросила  первого  из  очереди  не  совать  глупую  голову в
окошечко.  Затем критически оглядела  Лену  и  посоветовала  поправить
воротник  халата.  Лена  подергала  за  воротник,  ей пришла на помощь
девушка с разными глазами.
     - Ты,  главное, не волнуйся, - наставляла она, деловито поправляя
на Лене шапочку. - Держи себя в руках.
     - Седуксен  прими.  -  Другая заботливо протянула Лене таблетку и
мензурку с водой.
     Фомин ждал,  все больше мрачнея. Сборы на беседу обещали какие-то
чудовищные признания.  За перегородкой все громче возмущалась очередь.
Лена  медленно  и  осторожно положила таблетку на острый розовый язык,
поднесла к губам мензурку с водой.  По судорожным глоткам было  видно,
что Лена трусит предстоящего разговора.
     - Пошли, - обреченно произнесла она.
     При их появлении очередь зашипела.  Ходят тут! Отвлекают людей от
работы! Фомин заметил, как ехидно усмехнулась Лена.
     Рентгеновский кабинет  выглядел достаточно зловеще.  Посередине -
кресло, окруженное какими-то глазастыми трубочками на штативах. В углу
-  толстенная  дверь с окошечком,  напомнившая Фомину дверь камеры для
временно задержанных.  Слава богу,  что тут нет  рентгеновских  глухих
черных  штор.  Вместо  них - обыкновенные белые занавески!  И еще одну
обыкновенную вещь обнаружил Фомин - стол.  Он стоял  справа  от  окна.
Туда-то и устремилась Лена.  Она предложила Фомину сесть за стол,  что
он и сделал,  а сама вытащила из-за толстенной двери легкий табурет  и
села  сбоку,  оказавшись  таким  образом спиной к окошку.  Завершающие
приготовления к разговору окончательно настроили Фомина против невесты
Саши Горелова.
     - Значит,  так,  -  официально  начал  он.   -   Я   обязан   вас
предупредить,  что за отказ от дачи показаний и за ложные показания вы
можете быть привлечены к уголовной ответственности.  Подпишите, что вы
предупреждены.  -  Фомин  намеренно  не глядел,  как Лена подписывает,
давая понять, что ее хитрость - сесть спиной к свету - яйца выеденного
не стоит. Он, Фомин, и не такие штучки видал. - Итак, начнем. Виделись
ли вы вчера с Гореловым?
     - Виделись...  -  произнесла  Лена дрожащим голосом.  - Мы были в
кино, на восьмичасовом.
     - В клубе? - строго осведомился Фомин.
     - В "Салюте". - Ее голос упал до шепота.
     - Какой фильм? - уличающе поинтересовался Фомин.
     - "Раба любви".
     - Дальше! - потребовал Фомин.
     Дальше все происходило по заведенному в Путятине правилу.  Лена и
Саша  вышли из "Салюта",  он купил у мороженщицы два пломбира.  Сев на
лавочку возле собора,  Лена и Саша съели пломбир, поднялись и пошли по
Пушкинской.  Пары,  возвращающиеся из "Салюта", не ходят в Путятине по
пятачку,  им  положено  идти  по  густо  затененной   старыми   липами
противоположной  стороне.  Лена  с  Сашей  именно  так  и двигались по
направлению к Фабричной.  Дойдя до перекрестка Пушкинской и Фабричной,
они свернули направо.
     - Вы живете на Фабричной?
     - Нет, на Лассаля. Дом номер четырнадцать.
     - Так... Продолжайте. Вы шли по Фабричной до перекрестка с улицей
Лассаля?
     - Нет...  - Она замялась.  -  Мы  пошли  другой  дорогой,  вокруг
стадиона.
     Потайной путь от угла Фабричной и Пушкинской до  ворот  монастыря
был  Фомину  прекрасно  известен.  Отчасти узкими проулками меж глухих
заборов,  отчасти сквозь "слабые" доски,  дыры  и  перелазы.  Путь  не
ближний,  напротив  - кружной,  но в ряде случаев удобный.  Мальчишкой
Фомин пользовался этим путем,  когда  у  него  портились  отношения  с
Парижем   -   так  назывался  нижний  край  Фабричной,  застроенный  в
послевоенные годы самым незаконным образом,  без разрешения  городских
властей.  В  Париже проживал драчливый народ.  Впрочем,  и сейчас этот
край у милиции на плохом счету.
     "Может быть, у Горелова плохие отношения с Парижем, - отметил про
себя Фомин, - а может быть..."
     В десятом  классе  у  Фомина  была девчонка в Посаде.  Он ее тоже
провожал домой не по Фабричной,  а вокруг стадиона.  Всю дорогу  можно
целоваться    сколько   хочешь,   никто   не   увидит.   Садовладельцы
покровительствовали влюбленным.  Ни одного яблока парочка не тронет  -
яблочный  нейтралитет строжайше соблюдался всеми,  кто был чрезвычайно
заинтересован  в  том,  чтобы  не  натолкнуться  поздно   вечером   на
заколоченный хозяином лаз.
     - Саша меня  проводил  до  дома,  -  продолжала  Лена  уже  более
спокойно.  - Мы немного постояли,  - она рассказывала прилежно,  будто
отвечала урок.  - Потом я пошла домой.  Саша  к  нам  не  заходил.  Мы
простились на улице. Ровно в одиннадцать я была дома, а Саша...
     - Время вы помните точно? - перебил Фомин.
     - Да. Мне дома не разрешают приходить позже одиннадцати.
     - Понятно. - Фомин кивнул. - Продолжайте.
     - Саша пошел домой. Вот и все. Больше я ничего не знаю.
     - Он пошел по Фабричной или тем  же  путем,  каким  вы  дошли  до
вашего дома?
     - Я не знаю.  - Она помолчала. - Саша всегда стоит и ждет, пока я
не войду в дом.  Я поднимаюсь к себе наверх и зажигаю свет. Тогда Саша
уходит.
     "И это  все?  -  удивился  про  себя  Фомин.  - Чего же она тогда
боялась?  Почему подруги так заботливо наставляли ее перед  разговором
со мной? И какого черта, в конце концов, она села спиной к свету?!"
     Фомин встал,  прошелся  по  кабинету,  потрогал  вращающиеся   на
штативах глазастые трубки.
     - Скажите, Лена... Саша вам ничего особенного не говорил вчера? И
не помните ли вы... Он намеревался, проводив вас, пойти прямиком домой
или ему еще надо было куда-то заглянуть?.. К товарищу, например...
     Она задумалась.
     - Нет,  ничего особенного он не говорил. Я думаю, он пошел домой.
Он живет на частной квартире и стесняется приходить поздно.
     - Я был у него на квартире.  Хозяева,  как мне показалось, хорошо
относятся к Саше.  Я узнал от них,  что вы решили пожениться.  - Фомин
сел за стол,  сделал необходимую паузу.  - Извините, Лена... Я ведь не
из пустого любопытства. Почему вы решили поселиться с Сашей на частной
квартире?  Я видел его комнату,  она очень тесная... Вы ведь живете на
Лассаля,  четырнадцать?  Там  два  дома  - старый и новый.  Вы в каком
живете?
     - В новом.
     - У вас своя комната?
     - Да.
     - Тогда почему же...
     Вот это - Фомин видел!  - ей достался очень трудный вопрос.  Лена
задумалась  надолго.  Потом  словно  бы   наконец   решилась,   тяжело
вздохнула, потупилась и сказала тихо:
     - Саша дорожит  своей  самостоятельностью.  Он  считает,  что  мы
должны жить отдельно.
     "Врет, и очень неумело", - отметил Фомин.
     - Ваши родители знают об этом?
     - Да.
     - Как они относятся к Сашиному, а значит, как я понял, и к вашему
решению поселиться отдельно?
     - Родители считают, что я уже взрослая.
     "Опять врет", - отметил Фомин.
     Ему отчетливо   припоминалась   комнатушка,   оклеенная  дешевыми
ядовито-желтыми обоями, дверь, окрашенная только с одной стороны. "Да,
что-то  тут  не  так".  Он  посмотрел,  как  играют лиловыми огоньками
сережки в ушах сидящей спиной к  свету  Лены,  перевел  взгляд  на  ее
лакированные  туфли  стоимостью в половину зарплаты слесаря Александра
Горелова.  Весьма  возможно,  что  родители,  выпестовавшие   в   доме
четырнадцать по Лассаля - на вкусной домашней пище, на своем варении и
солении - это воздушное созданье,  совсем не  в  торжестве  от  такого
жениха...  Как ни печально, в наше время все еще встречаются мещанские
взгляды на брак.  И в особенности мещанские взгляды  распространены  в
Посаде.
     "Ладно, - сказал себе Фомин.  -  В  проблему  семейных  отношений
дальше вникать не будем. До поры". И спросил:
     - Не говорил ли вам когда-нибудь Саша, что он кого-то боится?
     Она вскинула голову:
     - Саша никого и никогда не боялся! Он очень смелый!
     "Ишь ты!" - изумился Фомин.
     - Саша сам ни к кому никогда не лез,  - добавила Лена,  словно бы
спохватившись.  -  Саша  очень выдержанный.  Однажды к нам пристали на
Фабричной...  ("Ага,  вот оно..." - сказал себе Фомин.) Ну, полезли, в
общем... - Лена запнулась. - Один парень.
     - Кто полез? - Фомин насторожился.
     - Игорь  Шемякин,  из  нашего  класса.  -  Она  явно жалела,  что
проболталась.
     "Вот именно!   Игорь   Шемякин!   Внук   бабы   Мани",   -  Фомин
почувствовал,  что разговор  с  Леной  наконец-то  выводит  к  чему-то
существенному.
     - А-а-а... Здоровый такой? - знающе заметил Фомин. - С наколкой?
     - Вы не думайте! - запротестовала Лена. - Он нигде... Он на флоте
служил.  У  него  на  груди  маленькая  совсем  чайка  с  распахнутыми
крыльями.
     - Значит, вы и Шемякин учились в одном классе?
     Она кивнула.
     - Вы дружили?
     Она опять кивнула.
     - Шемякин этой  весной  вернулся  из  армии.  -  Фомин  стремился
поразить  Лену  своей  осведомленностью.  -  Ему  не нравится,  что вы
дружите с Сашей Гореловым. - Не дожидаясь ни ее ответа, ни молчаливого
кивка,  Фомин торопился ковать железо,  пока горячо. - Шемякин угрожал
Горелову?
     - Я  не знаю,  о чем они говорили.  Это было неделю назад.  Игорь
отозвал Сашу в сторону.  - Лена уже взяла  себя  в  руки  и  отвечала,
обдумывая  каждое  слово.  -  Я потом спросила Сашу,  что надо от него
Игорю. Саша засмеялся и сказал: "Пустяки!"
     - Похоже,  что  он  и в самом деле не трус.  - Фомин вызвал ее на
дальнейшие откровения.
     - Он очень смелый! - воскликнула Лена, даже не замечая, как много
выдала Фомину своим восклицанием.
     Теперь Фомин  почти  не  сомневался,  что  Лена  сначала вовсе не
собиралась рассказывать о враждебных отношениях между Сашей  Гореловым
и  Игорем Шемякиным.  Она,  несомненно,  считает Игоря хорошим парнем.
Взвесила вместе с подругами создавшуюся ситуацию,  и  эти  три  мудрые
головы  в  накрахмаленных шапочках решили,  что рассказывать о ссоре -
значит поставить "хорошего" Игоря под подозрение. Надо молчать!
     "Вот какая тайна тут скрывается. Я не ошибся! Я почуял сразу".
     Фомин имел  все  основания  быть  довольным  разговором  с  Леной
Мишаковой.  Вопервых, он узнал очень важные обстоятельства жизни Саши,
которые помогут разобраться в том, что случилось ночью на Фабричной. А
во-вторых,  он  узнал,  что  Лена  Мишакова по-настоящему любит своего
жениха.  Ее  любовь  словно  бы   исправила   создавшееся   у   Фомина
перекошенное  благодаря  старичкам  и  Марии  Ивановне представление о
Горелове.
     Выйдя из зубной поликлиники,  Фомин поспешил к остановке автобуса
Э 1 "Вокзал - Посад".  Надо успеть  в  горотдел  к  тому  часу,  когда
начальство собирает участковых инспекторов.  Поговорить с Журавлевым -
Фабричная на его участке - и с посадским участковым Шевердовым.
     Завидев издали   вывернувший   с  улицы  Лассаля  автобус,  Фомин
прибавил шагу.  И тут ему наперерез вылетел и требовательно  забибикал
горбатенький  белый  "Запорожец".  Тормоза  издали поросячий визг,  из
маленькой машины выскочил маленький человек с  огромной  всклокоченной
шевелюрой.
     - Вы Фомин?  - Он выставил палец,  словно дуло пистолета. - Очень
приятно!   Разрешите   представиться:   Галкин   Геннадий  Михайлович.
Поскольку вы ведете дело о похищении моей машины, я считаю...
     Фомин его перебил:
     - Вы ошибаетесь, я не веду этого дела. - Фомин оглянулся, автобус
был уже близко. - Извините, мой автобус!
     - То есть как не ведете?  - взвизгнул Галкин и схватил Фомина  за
пуговицу пиджака. - Вы его ведете! У меня точные данные!
     - У меня тоже,  - заверил Фомин.  - Совершенно точные данные! Мне
этого дела не поручали!
     - Нет, поручали! - Галкин не отпускал пуговицу.
     - Вас неправильно информировали.  Я вашей машиной не занимаюсь. -
Спешить Фомину стало некуда - автобус ушел.
     - Однако  я  видел  собственными  глазами!  Вы  только что были в
поликлинике  и  беседовали  с   некоей   Мишаковой...   Погодите,   не
перебивайте!  Вы  обязаны меня выслушать,  я,  в свою очередь,  обязан
вставить вам зубы,  если вы ко мне обратитесь  в  мое  рабочее  время.
Прошу меня слушать и не перебивать. Мне совершенно точно известно, что
мою машину видели ночью на месте преступления.  Мне известно,  что  на
месте  преступления  милиция обнаружила жениха Мишаковой,  от которого
пытались  избавиться  его  сообщники...  Молодой  человек,  необходимо
сопоставлять  факты.  Жених  Мишаковой умеет водить машину.  Он шофер,
хотя это тщательно  скрывает...  -  Тут  Галкин  перешел  с  крика  на
драматический шепот. - Что вы скажете на такой факт? Месяц назад жених
Мишаковой,  не имеющий лишней пары брюк,  собирался купить мою машину.
Что вы на это скажете, а?
     - Что вы ее напрасно не продали,  - отрезал Фомин.  - Вряд ли  на
вашего "Запорожца" найдется еще хоть один покупатель.
     Галкин возмущенно фыркнул:
     - А что вы скажете, если узнаете, что он ее почти купил?
     - Что значит "почти"?
     - Мы не сошлись в цене.
     - Сколько  же  вы,  -  Фомин  уничтожающе  кивнул  на   маленькую
горбатенькую, - за нее просили?
     Галкин наклонил голову, сбоку поглядел на Фомина:
     - Тысячу рублей! Как?
     - Ну-ну! - пробурчал Фомин. - Заломили!
     - В прошлом году я поставил новый мотор.
     - Все равно дорого,  - уперся Фомин,  почуяв,  что в споре о цене
его спасение. - Больше семисот машина не стоит.
     - Резина тоже новая! Девятьсот пятьдесят! Как?
     Фомин оглянулся.   К   остановке   приближался   автобус.   Фомин
по-спринтерски рванул со старта и успел проскочить  в  захлопывающуюся
дверцу.  С задней площадки он увидел,  что Галкин оторопело озирается:
куда же девался покупатель?  Сейчас погонится в  своем  драндулете  за
автобусом? Нет, все еще стоит, оглядывается...
     "На что Горелову и Лене старый "Запорожец"?  -  размышлял  Фомин,
мирно   едучи  в  автобусе.  -  Им  жить  негде.  Пошутили,  разыграли
Галкина... Только и всего".
     В горотделе  Фомин  прежде  всего  спросил,  не было ли звонка из
больницы.  Нет,  из больницы не звонили.  Четверть часа назад  Фоминым
интересовалась  какая-то  женщина.  Судя по голосу,  довольно строгая.
Сказала,  что звонит по делу и ни с кем,  кроме  Фомина,  говорить  не
хочет. Ей сказали, что сегодня Фомин, возможно, на работе не появится,
он отдыхает  после  ночного  дежурства.  Посоветовали  звонить  завтра
утром.
     "На Галину Ивановну не похоже", - решил Фомин.
     ...Молодой участковый Женя Журавлев,  чемпион Путятина по штанге,
достал из планшета что-то завернутое в бумажную салфетку.
     - Вам,  Николай Палыч,  от Ерохина.  Он говорит, что половинку вы
обнаружили на месте,  где лежал потерпевший.  Ерохин сегодня с утра не
поленился, обшарил все кусты и еще нашел...
     Фомин развернул салфетку.  Кусок розового женского гребня.  Фомин
завернул находку Ерохина и смахнул в ящик стола.
     - Что передать Ерохину?
     - Благодарность!
     Гребень в  данный  момент   Фомина   не   интересовал.   Он   мог
принадлежать бабуле с Фабричной, но никак не Лене.
     - Предупреждаю,  - насупился Журавлев.  - Ерохин -  это  типичный
пережиток,  хотя  и  прикидывается  передовиком  производства.  Родную
сестру облапошил и выставил из дома.  Вся улица знает, что при покупке
тысячу рублей дала она.  Но расписки с братца,  конечно, не требовала.
Все документы на него.  Однажды она приходит с работы - все  ее  вещи,
аккуратненько  увязанные,  у  калитки.  Это еще до меня было.  Я бы не
допустил незаконного  выселения.  Прежний  уполномоченный  был,  между
прочим,  друг-приятель  Ерохина.  Женщина  поплакала.  Одна из соседок
взяла ее к  себе.  Люди  думали,  что  Ерохина  совесть  припечет  или
испугает общий осуд.  Но он хоть бы хны. Кончилось тем, что его сестре
- она в прядильном работает -  дали  место  в  общежитии...  в  бывшей
казарме.
     - Ты мне с какой целью все это выкладываешь?  - напрямик  спросил
Фомин.
     Журавлев смутился.
     - Видишь  ли...  мне  сделалось  известно,  что Ерохин постарался
наклепать на Игоря Шемякина.  Я тебя  хочу  предупредить:  между  ними
старые счеты.  Несколько лет назад (я тогда еще не работал на участке,
но о том случае имею проверенные данные) Ерохин - у него и  так  забор
высоченный!   -   протянул   вокруг   участка   колючку   и  пропустил
электрический ток.  Один пацан чуть не погиб. Тогда Игорь Шемякин - он
в  тот  год закончил школу,  ожидал призыва в армию - взял ножницы для
резки металла,  надел резиновые перчатки и ликвидировал за  одну  ночь
опасное   для   жизни   детей  ограждение,  установленное  осатаневшим
частником...  Проволоку Шемякин не присвоил,  как после уверял Ерохин,
не утопил в Путе, как собирался вначале, - он положил весь моток перед
домом Ерохина.
     - Так,  так...  - уличающе произнес Фомин. - Данные действительно
проверенные. Ножницы для резки металла, резиновые перчатки... Кто тебе
сообщил технические подробности? Игорь Шемякин?
     - Он.
     - Сегодня утром?
     - Ну, сегодня.
     - Ты его спросил, откуда у Шемякина взялись ножницы для металла и
перчатки?
     - Он  мне  сам  сказал.  Игорь в ожидании призыва подхалтуривал у
некоего  дяди  Васи,  занимающегося  ремонтом  автомобилей.  Мастер  -
золотые руки,  но зашибает.  Игорь фактически за него вкалывал.  Нужны
были деньги.  Перед  уходом  в  армию  Шемякин  перекрыл  крышу  дома,
принадлежавшего его бабушке. Шемякин живет у бабушки с пятнадцати лет.
- Журавлев торопился выложить Фомину  все  про  Игоря  Шемякина.  -  С
родителями Игорь поссорился из-за того, что они не хотели взять к себе
бабу Маню.  "Если,  - сказал он им,  - баба Маня не приедет  к  нам  в
Харьков,  то  я  уеду  к ней в Путятин".  И уехал...  А отец с матерью
вскоре  разошлись.  Отец  женился,  мать  вышла  замуж...   Вот!..   -
Участковый внезапно замолчал и после долгой паузы добавил:  - Вот все,
что я считал себя обязанным сообщить вам о двух гражданах с  Фабричной
- Ерохине и Игоре Шемякине.
     - Нет, еще не все! - заявил Фомин. - Почему Шемякин до сих пор не
поступил на работу? После демобилизации прошло достаточно времени.
     - У него  уважительные  причины.  Летом  Игорь  ездил  сдавать  в
Институт   кинематографии,   на  актерский  факультет.  Не  прошел  по
конкурсу.  Ему посоветовали подать в будущем году на сценарный.  Он им
показывал кое-что из своих произведений. Успех превзошел все ожидания.
Поэтому,  вернувшись  из  Москвы,  Игорь  Шемякин  засел  за  сценарий
полнометражного художественного фильма. Сюжет он пока держит в тайне.
     - А на какие средства он живет? Это для тебя тоже тайна?
     - Никакой  тайны.  - Журавлев нахмурился.  - Игорь опять вынужден
подрабатывать  в  частном  автосервисе   дяди   Васи.   Я   официально
предупредил Шемякина насчет устройства на работу.  Он обещал подумать,
я ему дал на размышление три дня.
     "Ай да Игорь Шемякин!  - Фомин внутренне ликовал. - Простодушного
Женю Журавлева буквально обвел вокруг пальца.  Мастер  сюжета!  Причем
себе  он  берет  роль  положительного современного героя.  Благородный
Игорь  расходится  с  родителями  и  уезжает   к   одинокой   бабушке.
Мужественный  Игорь вооружается ножницами для резки металла и вступает
в поединок с осатаневшим частником!.."
     Фомин не  стал  делиться  своими  догадками  с простодушным Женей
Журавлевым.  Даже  сделал   вид,   будто   Игорь   Шемякин   благодаря
заступничеству   Жени   совершенно   вышел  из  подозрения.  Это  было
необходимо на тот случай,  если "сценарист" начнет выспрашивать  Женю,
чем интересовался Фомин.
     - Теперь давай про мотоциклистов!..
     - Мне одному с ними не сладить,  - оправдывался Журавлев. - Я уже
ходил в  горком  комсомола,  в  штаб  дружины.  Новая  мода!  Родители
посходили с ума, покупают своим чадам мотоциклы, мотороллеры, на худой
конец - мопеды.  Ты думаешь,  там одни парни?  Черта  с  два.  Есть  и
девчонки.  Половина мотоциклистов не имеет водительских прав. Потому и
гоняют по Фабричной. Что глушители поснимали - это я даже одобряю.
     - Почему? - полюбопытствовал Фомин.
     - Да потому,  что люди шарахаются, - мрачно пояснил участковый. -
А  то  бы эти белые и желтые каждый день кого-нибудь сбивали.  То есть
каждый вечер.
     - Ты полагаешь, парня сбили они?
     - Гиря клянется,  что нет.  -  Журавлев  неопределенно  шевельнул
плечами чемпиона-штангиста.  - Гиря у желтых касок вроде главаря.  А у
белых - некий Кузя.  Гиря живет у меня на участке,  в Париже,  Кузя  -
где-то в микрорайоне.
     Утром, узнав о происшествии на Фабричной,  Женя  Журавлев  первым
делом  наведался к Гире - Николаю Гиричеву.  Предводитель желтых касок
любовно мыл и скреб своего коня марки "Ява".
     - Я  сегодня  в  вечерней смене,  потому и дома...  - заявил Гиря
участковому, не дожидаясь вопросов.
     Николай Гиричев  работал  помощником  мастера  в ткацком цехе.  В
коллективе  держался  середнячком.  К  уличным   взрослым   компаниям,
собирающимся  за  доминошными  столами  или  у  пивного ларька,  Гиря,
несмотря на свои двадцать пять лет,  не принадлежал. Что-то оставалось
в Гире от непутевого подростка, бросившего школу после седьмого класса
и устроенного матерью - с помощью милиции - на фабрику, где работала и
она  сама.  Подростки  из Парижа так и липли к Гире.  С тех пор как он
завел мотоцикл,  ребята из его окружения не  давали  родителям  покоя:
"Купи "Яву"!  Купи мотороллер!  Купи,  купи,  купи". Покупали "колеса"
отцы или старшие братья,  они сдавали на права, ездят теперь на работу
и  с  работы  уже  не  автобусом.  А  вечерами  "колеса"  поступают  в
распоряжение подростков. Гиря учит их ездить, Гиря не дает в обиду.
     По его   показаниям,  белые  каски  в  тот  вечер  смылись  около
одиннадцати,  и что они потом делали,  он,  Гиря,  не знает и знать не
хочет.   Желтые  каски  пробыли  на  Фабричной  почти  до  двенадцати.
Напоследок они гоняли по шестерке в ряд,  занимая  всю  ширину  улицы.
Фокус был в том, чтобы при встрече шестерки чисто проходили друг друга
насквозь.  Маневр они повторяли несколько раз. Улица была пуста, никто
за  это  время  не  проходил  мимо  и  никого Гиря не видел лежащим на
дороге.
     - Тебе  не  показалось  подозрительным,  что  он с утра тщательно
отмывал мотоцикл? - спросил Фомин Женю Журавлева.
     - Машина  у  него  как  игрушечка,  -  ответил  Журавлев.  -  Вся
сверкает. Он ее моет, чистит и смазывает каждый день. И все его ребята
тоже следят за технической исправностью своих машин.  Желтые каски - я
давно заметил - отличаются от белых касок любовью к технике.
     - Насчет "Запорожца" ты его спрашивал?
     - Гиря уверяет, что между одиннадцатью и двенадцатью по Фабричной
никто  не проходил и не проезжал.  Жители Фабричной подтверждают,  что
грохот и рев мотоциклов прекратился около двенадцати...
     Посадский уполномоченный  Василий Григорьевич Шевердов дослуживал
в милиции последний год и то ли по-стариковски  обленился,  то  ли  не
хотел  напоследок  ссориться  с посадскими - жил он там же,  в Посаде,
возле хлебного магазина,  где много лет работала продавщицей его жена,
тетя  Маруся,  честнейшая  женщина,  она  тут  в  войну  торговала  по
карточкам,  взвешивая  хлеб  с  аптекарской  точностью.  Шевердов   не
сомневался,   что  ему  дадут  доработать  до  пенсии,  новых  методов
милицейской службы не признавал,  а на любой серьезный случай  за  ним
оставалось нажитое годами знание своего участка.
     Фомину он поведал историю двух  братьев  Мишаковых  -  бедного  и
богатого.
     - Глядишь,  и  пригодится  для  дела...  -  Участковый   держался
стеснительно,  не  забывал,  как лавливал нынешнего уважаемого Николая
Павловича - мальчишкой, с яблоками из чужого сада. А однажды и с чужим
голубем,  которого  Колька  Фомин заманил к себе хитростью.  Голубка у
него тогда завелась...  Сизая...  Ну в  точности  такой  цвет,  как  у
кителя,  в котором сидит перед Шевердовым лейтенант Фомин.  Чудо, а не
голубка! Маленькая, изящная... Колька умолял участкового не жаловаться
деду, но Шевердов все же нажаловался.
     Рассказывая про  Мишаковых,   он   называл   старшего,   Анатолия
Яковлевича,  Бедным Мишаковым,  а младшего,  Павла Яковлевича, Богатым
Мишаковым.
     Бедный Мишаков всю жизнь прожил в Посаде. Последние лет десять он
работает в  сортировочно-моечном  цехе,  где  из  текстильных  отходов
делают обтирочные концы. Коллектив там небольшой, одни женщины. Бедный
Мишаков у них за главного.  Живет он в доме,  оставшемся по наследству
от  родителей.  Дом  небольшой,  но  крепкий,  можно сказать - вечный,
срубленный из лучшего леса. Детей у Бедного нет.
     Пока Бедный Мишаков прозябал в Посаде,  Богатый Мишаков разъезжал
по всей стране,  меняя города и профессии.  Наконец он возвращается  в
Путятин.  Бедный  предлагает раздел дома,  но Богатый с пренебрежением
отказывается.  Он  возводит  рядом  с  отчим  домом  хоромы  со  всеми
удобствами, с подвальным гаражом для "Жигулей". Его дети - дочь Лена и
сын Виктор - одеваются моднее всех в Посаде.
     Соседи начинают  замечать,  что  меж  братьями  нет лада.  Бедный
Мишаков на все расспросы о брате хмуро отмалчивается.  Богатый говорит
о брате с пренебрежительной жалостью: неудачник. Одним словом, разница
в достатке  воздвигла  меж  Мишаковыми  непреодолимую  стену.  Они  не
лаются,  не  шумят на всю улицу о своих разногласиях,  даже их жены не
бегают по соседкам с  ябедами  друг  на  друга,  но...  стена!  Глухая
стена...
     - Вы интересовались,  откуда  богатство  у  Павла  Яковлевича?  -
спросил Фомин.
     Шевердов усмехнулся:
     - О прошлом не осведомлен.  В данный отрезок времени,  проживая в
Посаде, Павел Яковлевич Мишаков зарабатывает раза в три больше, чем вы
или  я.  Причем  самым  законным образом.  У него заключены договоры с
несколькими украинскими колхозами и трудовые соглашения  с  бригадами,
которые  зимой приезжают из этих колхозов к нам в леспромхоз.  То есть
Павел Яковлевич является посредником между нашим леспромхозом,  где не
хватает рабочей силы,  и украинскими колхозами,  которым позарез нужен
лесоматериал. Никаких махинаций - все законно, через местное отделение
Госбанка,   где  у  Павла  Яковлевича  имеется  собственный  счет.  За
выполнение колхозной  бригадой  ста  трудовых  норм  выработки  колхоз
получает пятнадцать кубометров строительного леса. Павлу Яковлевичу за
посредничество колхоз платит с кубометра пять рублей.
     - Пять  рублей  с  кубометра человеку,  который не взял в руки ни
пилы, ни топора?! - Фомин отказывался поверить. - Вы сообщили в ОБХСС?
     - Посредничество   вполне  законное  дело.  Я  проверял.  У  него
действительно счет в Госбанке.
     - Мало ли что счет!
     Оставив Шевердова,   Фомин   отправился   наводить   справки   по
соседству,  в том же коридоре.  В ОБХСС ему объяснили, что у них давно
зуб на П.Я.  Мишакова, но действует он в рамках закона. Выполняет свои
обязательства добросовестно,  у колхозов к нему претензий нет.  Так за
что же привлекать?  Пока не за что. Если обнаружится что-то новенькое,
Фомину обещали сообщить.
     Шевердов встретил возвращение  Фомина  совершенно  спокойно,  без
капли торжества. Опытный был служака.
     Об отношении Богатого Мишакова к жениху дочери,  к Саше Горелову,
старый  участковый высказался уклончиво.  Явно не хотел вытаскивать на
свет новые  посадские  дрязги.  Мол,  действительно  ходит  слух,  что
Богатый  Мишаков  против  замужества  Лены.  Однако причины называются
разные.  Например,  говорят,  что отец спит и видит свою Лену  врачом.
Потому и устроил ее на работу в зубную клинику. И будто бы белый халат
у Лены Мишаковой не какой-нибудь,  а из тех,  что шились по спецзаказу
для хирургов больницы Склифосовского. Мишаков достал халат в Москве по
очень большому  знакомству.  Но  Лена  в  позапрошлом  году  провалила
экзамены  в  медицинский,  а  в  прошлом  и в нынешнем вовсе не ездила
поступать.
     Фомину припомнился  испуг  Лены  Мишаковой  при виде милицейского
удостоверения,  озабоченность ее подруг и то,  как она села  спиной  к
свету. Лена утверждает, что рассталась с Гореловым ровно в одиннадцать
часов и не знает, каким путем он отправился домой. А если верить Гире,
то  Горелов  был кем-то сбит или подвергся нападению после двенадцати.
Где он мог провести целый час?
     Шевердов ушел.  Фомин  сидел  за  столом  и  поглядывал с великой
надеждой на  телефон.  Звонок  из  больницы...  Фомин  ждал  его,  как
когда-то в школе ждал спасительного звонка с урока.  Ведь все, что ему
удалось узнать сегодня с утра,  не стоило одного короткого разговора с
Сашей Гореловым. Но телефон молчал. "Может, испорчен? Отключен?" Фомин
приподнял трубку. Пищит...
     В сердцах  Фомин  выдвинул  ящик стола,  вынул тощую папку,  дело
грузчика  Родионова,  уже  полностью  законченное,  оставалась   самая
ненавистная для Фомина часть работы - писанина,  он ее всегда тянул до
последнего.  Теперь самое время в ожидании звонка из больницы написать
обвинительное заключение. Фомин вытащил из ящика стола словарь Ушакова
и раскрыл папку.
     Грузчик Родионов,  сорока лет,  имеющий пять классов образования,
попался с поличным,  когда перекидывал через  забор  фабрики  мешок  с
паковочной  сорочкой в количестве 160,1 метра стоимостью 34 копейки за
метр.
     "Родионов виновным себя признал и пояснил,  - выводил Фомин особо
четким,  следовательским почерком, - что утром он выходил с территории
фабрики и у пивной палатки договорился о хищении сорочки.  Для чего он
тайно похитил рулон сорочки в сшитом для него мешке,  - Фомину было не
до  стиля,  его  заботило  одно:  как  уместить  все  важные  для суда
подробности в наиболее краткий текст,  - и около 11 часов выбросил  за
забор,  куда  должны  были  подойти  двое  мужчин  и по договоренности
уплатить ему 16 рублей и пол-литра водки..."
     С Родионовым  все  было абсолютно ясно с самого начала следствия.
Вора поймали на месте преступления,  он признался,  двое вступивших  с
ним  в  сговор  тоже  во  всем  признались,  свидетели  не разошлись в
показаниях.  Однако для Фомина,  когда он сталкивался с такими делами,
оставались  всегда  неясными  корни  преступления.  Он вырос в рабочем
городе,  в рабочей семье,  и у него в сознании  не  укладывалось,  как
можно  красть там,  где ты работаешь.  Старший брат Фомина,  начальник
ткацкого цеха,  помнил,  каким  замечательным  мастером  был  когда-то
Родионов  -  на  слух  определял  в станке неполадку.  А на днях перед
Фоминым сидел опустившийся человек с испитым лицом и пытался доказать,
что  он  не вор,  потому что не прятал краденого,  не уносил домой,  а
отдал  по  цене,  которая  гораздо  ниже  подлинной  стоимости.  Фомин
старался не глядеть на трясущиеся руки подследственного Родионова,  но
они все время мелькали перед глазами.  "У вас были золотые руки,  -  с
горечью сказал Фомин подследственному, закончив короткий допрос. - Как
же вы могли!.. Рабочие руки направили на подлое дело".
     Родионов ушел  как  побитая  собака,  а  к  Фомину  тут же влетел
знакомый ему парень, тоже работавший на фабрике грузчиком. В свидетели
он совсем не годился - Леха состоял на учете у психиатра.  Фомину было
известно его прозвище: "Леха из XXI века".
     Человек будущего,  как он себя отрекомендовал, заявил Фомину, что
после  долгих  раздумий  решил  не  протестовать   против   суда   над
Родионовым,  но  только  на  том  условии,  что  милиция  привлечет  к
ответственности  тех,  кто  крадет  в   крупных   масштабах.   Никаких
конкретных  фактов  у больного парня,  конечно,  не оказалось.  Фомин,
однако,  поговорил с Лехой как  бы  всерьез,  успокоил  обещаниями.  О
больших кражах никаких сигналов не поступало, но...
     Фомин дописал обвинительное заключение и взялся за  представление
на фабрику:
     "Учет и хранение материальных ценностей  ведется  на  предприятии
небрежно, в результате чего и создается обстановка, благоприятствующая
кражам". Фомин мельчил, чтобы поместилось на одной странице.
     Все, кончил.  Телефон  словно бы только этого и дожидался.  Фомин
схватил трубку:
     - Слушаю!
     - Коля!  Это ты?  Я уже три раза звонила тебе домой,  а тебя  все
нет.  Дед посоветовал искать на работе. - Фомин с радостью узнал Валю.
Она была чем-то очень взволнована,  говорила быстро.  - Господи, как я
рада, что тебя нашла! Ни с кем другим не хотелось советоваться, только
с  тобой.  (Фомин  мельком  подумал:  "Так  вот  кто  звонил   строгим
голосом".)  Коля,  тут  у  меня сидят ребята,  мои ученики...  Ты меня
слушаешь?
     - Ну,  и  что твои ребята?  - Фомин поскучнел.  Она действительно
разыскивала его по делу.
     - Они  сделали  ужасную  глупость.  Сегодня  ночью  угнали  чужую
машину. Просто покатались. А кто-то им сказал, что за угон судят... Но
они же не украли...
     "Вот, значит,  кто угнал  маленького,  горбатенького  и  появился
ночью на Фабричной.  Подростки-школьники, неплохие ребята, как уверяет
Валя.  У нее все ребята неплохие.  Сколько же их было?  Как  фамилии?"
Фомин взял ручку, приготовился записать.
     - Они оба из девятого "А",  - продолжала  Валентина  Петровна.  -
Ужасно трусят пойти в милицию.  Дома у них еще ничего не знают,  домой
они идти не хотят, боятся...
     - Бояться  им  теперь  уже  нечего.  Чем  скорее придут и во всем
признаются, тем для них лучше. Они вдвоем были или еще кто постарше?
     - Вдвоем!  Толя  не ездил,  он лишь открыл и завел машину.  Ездил
один Витя...
     "Значит, Шемякина с ними не было", - отметил про себя Фомин.
     - Все равно, пускай приходят оба. Как их фамилии?



     С соседней кровати послышался слабый стон.  Володя поднял  голову
от  синего  томика  Ключевского.  В  дверях,  убегая,  мелькнул  халат
медсестры.  Вскоре в палате появилась  Галина  Ивановна,  за  нею  вся
обычная свита. Кто-то проскочил вперед, пододвинул табурет к изголовью
забинтованного  невидимки.  Галина  Ивановна  села  и   склонилась   к
Горелову. Он что-то сказал невнятно.
     - Милый вы мой!  - Галина Ивановна взяла  невидимку  за  руку.  -
Молодчина! Вот обрадовали!
     По ее знаку наступила полная тишина. Из бинтов послышалось:
     - Го... лова... бо... лит...
     - Ничего,  ничего,  миленький!  - Галина Ивановна склонилась  над
забинтованной головой.  - Теперь пойдем на поправку. - Она через плечо
отдала энергичные,  краткие распоряжения,  понятные только ее свите. -
Самое страшное уже позади, сейчас укольчик сделаем... - Она еще что-то
говорила утешительное,  а потом спросила:  - Хотите ли  вы  рассказать
следователю, как все случилось?
     - Не на... - еле слышно произнес Горелов. - Болит...
     - Не  надо  так  не  надо.  Торопить не будем.  - Она внушительно
поглядела на свиту.  Это значило,  как понял Володя,  что  следователь
может  сколько  угодно  просить и настаивать - все равно его сегодня к
Горелову не пустят.
     Володю это почему-то обрадовало. Медики ушли, он остался вдвоем с
невидимкой.  Володе  показалось,  что  розовый  лопушок,  торчащий  из
бинтов, насторожился, прислушивается. И пальцы с синими буковками ЛЕНА
напряженно сжались.
     "Сказать ему,  что  приходила его девушка,  или пока не говорить?
Слаб,  разволнуется".  Поколебавшись,  Володя   решил   не   волновать
Горелова:  "Никакого  вмешательства  в  это  дело!"  Однако  наперекор
разумному решению  мысль  трудилась  над  разгадкой  известных  Володе
фактов.  Во-первых:  Лена о чем-то "говорила" своему Саше,  что-то она
"знала".  Во-вторых:  тетя Луша не бегала за  Леной  в  Посад,  кто-то
другой  -  но  кто  же?  -  известил  Лену о несчастье с Гореловым.  И
в-третьих:   человек-невидимка   явно   не   спешит   встретиться   со
следователем...
     Володя остро ощущал,  что ему сейчас недостает  прежнего  размаха
воображения,  умения  выстроить  оригинальную и смелую концепцию.  Да,
прав был знаменитый математик,  утверждавший,  что  лучшие  творческие
идеи приходят не за столом. "И тем более, - добавил Володя про себя, -
не в постели!  Лучшие  идеи  приходят  во  время  прогулок  на  свежем
воздухе.  Я  залежался  и  потому  не  в  форме,  -  таков был Володин
категорический  диагноз.  -  Скорее  на  улицу,  и  как  можно  больше
движения!" Он встал, взял костыли и поковылял из палаты.
     - Берегись! Задавлю! - Больничным коридором навстречу Володе лихо
катил  в  инвалидной коляске Васька Петухов.  - Владимир Алексаныч!  -
заорал во все горло Васька,  дрыгая в воздухе  обеими  здоровехонькими
ногами.  Руки его крутили ободья огромных колес.  - Покатаемся, а? Я к
вам через весь город!  Своим ходом.  Милиционер хотел задержать,  а  я
ему:  "Еду  в больницу".  Он отпустил...  Поверил!  - Это слово Васька
выговорил не без гордости.  Разве бывало  раньше,  чтобы  ему,  Ваське
Петухову, вот так - сразу! - поверили? И кто? Сама милиция!
     Инвалидную коляску Васька извлек из монастырского подземелья. Чья
она,   уже  никто  не  помнил.  Дед  Анкудинов  и  чудо-фотограф  Женя
отремонтировали коляску -  с  Васькиной  активной  помощью.  И  вот  -
пожалте кататься, Владимир Алексаныч!
     - Спасибо! - Володя растрогался. - Ты даже не представляешь себе,
как я рад!..
     - Да что там... Пустяки... - важничал Васька.
     - Не  пустяки...  Понимаешь,  я  увидел  коляску  и с этой минуты
поверил в себя. В любом деле очень важно поверить, что начинает везти.
Везенье придает человеку сил.
     С помощью Володи  Васька  спустил  коляску  со  второго  этажа  и
выкатил  из  больничных дверей в сосновый лес.  Колеса подпрыгивали на
вылезших из земли корнях. Невидимая паутина внезапно налипала на лицо,
Володя ее соскребал обеими руками. Обилие паутины обещало долгое бабье
лето.
     Васька привез Володю на отлогий берег Пути.
     - Съедем, а? Как на саночках!
     - Была не была! - вскричал Володя. - Съедем!
     Вниз коляска скатилась - дух захватывало.  Но  зато  и  попыхтели
они,  выбираясь обратно.  Васька толкал коляску сзади, Володя изо всех
сил крутил колеса. Ничего, выбрались без посторонней помощи.
     Наверху они   остановились  передохнуть.  Васька  вдруг  смешливо
фыркнул.
     - Ты что? - спросил Володя.
     - Да так...  - Васька покрутил головой.  - Вспомнил... Сегодня на
переменке... Надо же! Сидят и трясутся... Я им... А они...
     Васькины рассказы огорчали Володю скудостью словаря. В записи они
бы превратились в нечто маловразумительное.  Но в живой Васькиной речи
- с выразительной мимикой,  жестами  -  была  уйма  чувств,  красок  и
образов.    Слушая   Ваську,   Володя   вспоминал   отзыв   известного
исследователя Арктики о речи эскимосов.  Эскимоса трудно понять,  если
не  глядеть  на  говорящего.  Имеют  значение  не столько слова - их у
эскимосов немного, - сколько эмоции, они расцвечивают речь.
     Однажды Володя  пошел  на  смелый опыт.  Сразу после Васькиного -
причем не лучшего!  - рассказа о новом фильме  Володя  раскрыл  свежий
номер  толстого журнала и прочел несколько страниц прозы Мастера - так
называли критики одного известного писателя.  И что же?  Проза Мастера
произвела  на  Володю впечатление вялой.  Мастер отбирал каждое слово,
как яблоко на базаре,  ощупывая и обнюхивая с  брезгливой  складкой  у
рта. Он писал изысканно и потому бесчувственно, бессердечно, без души.
Володя через этот опыт - его примитивность  он  прекрасно  понимал!  -
постиг,  что  выразительность  языка  достигается не отбором особенных
слов,  а умением поставить простое слово так,  чтобы оно  зазвучало  в
полную  силу...  Гости  съезжались  на  дачу...  Все  смешалось в доме
Облонских...
     Сейчас, слушая    бессвязную,    но    поразительно    красочную,
эмоциональную речь Васьки и не сводя глаз с его плутоватой физиономии,
Володя  представлял себе вживе...  Школьная мальчишечья уборная,  двое
девятиклассников, вынужденные принимать очень важное решение... Васька
в роли опытного советчика... Суть вопроса Володе еще неясна, но он уже
ощутил,  что эти двое из  девятого  "А"  влипли  в  какую-то  скверную
историю.  Васька им что-то говорит... Ах, вот что... Васька им говорит
полушепотом,  что учительница  физики  Валентина  Петровна  знакома  с
Фоминым из милиции,  для нее Фомин расшибется в лепешку!..  Тут Володя
почувствовал язвительнейший укол в область сердца. Васькины сведения в
житейских вопросах отличались большой достоверностью.
     А эти двое девятиклассников,  видно, тоже знали, что есть вещи, в
которых Васька Петухов разбирается почище любого отличника.  Они вняли
его совету,  пошли и покаялись учительнице физики...  Стоп,  стоп!.. В
чем же они покаялись?
     Володя увидел вживе!..  Ночь,  двое мальчишек подходят  к  белому
"Запорожцу" первого выпуска.
     "Спорим - не заведешь!" - говорит Витька Мишаков Тольке  Гнедину.
"Ерунда! - отвечает Толька. - Это мы запросто!"
     "Кто, кто?  - Володя словно очнулся.  - Витька  Мишаков,  младший
брат Лены?"
     Витька в  описании  Васьки  выглядит  так:  жирный,  в  импортных
шмотках,  владелец  магнитофона "Сони" и мопеда.  Отец у Витьки хмырь,
деловой мужик,  Витьку держит в ежовых  рукавицах  и,  по  достоверным
сведениям, временами лупит шлангом от пылесоса.
     - Ну,  не лупит,  - уточнил Васька,  -  а  разочек-другой  врежет
ума...
     У Тольки отец большой начальник  -  главный  инженер  Путятинской
фабрики.  Толька  парень  неплохой,  технарь.  Магнитофон  у  него  не
покупной  -  сделал   сам.   Ездит   на   микромотоцикле   собственной
конструкции.  Взял  обыкновенный детский самокат,  приспособил на него
велосипедный моторчик. Красота! Двадцать километров в час...
     Тольку, конечно,  увлекла  интересная техническая задача.  Прежде
чем завести мотор "Запорожца",  надо было  разгадать,  какие  хитрости
против  угонщиков  применяет  владелец  машины  зубной  техник Галкин.
Хитростей оказалось много,  но  все  они  нейтрализовались  простейшим
образом - отключением аккумулятора. Толька отключил аккумулятор, отпер
ножичком дверцу,  снял "Запорожец" с  ручного  тормоза.  Затем  ребята
откатили  машину  подальше  от  окон  Галкина,  потому что "Запорожец"
тарахтит, как мотоцикл. И Толька доказал свою правоту - завел мотор. А
Витьке захотелось еще и покататься.  Тогда Толька вылез и пошел домой.
Витька сел за руль и поехал.  И вот ведь  дурак!  Вместо  того  чтобы,
накатавшись, поставить "Запорожец" на место или где-нибудь неподалеку,
Витька бросил машину черт те где,  на  шоссе.  Теперь  обоим  придется
отвечать.  Витьке за угон, а Тольке, быть может, лишь за соучастие, но
все равно - уголовная статья.  Васька там же,  в мальчишечьей уборной,
подробнейшим образом объяснил обоим девятиклассникам, что на этот счет
говорит уголовный кодекс.  Витька аж захныкал - боится не  кодекса,  а
пылесосного шланга. Тольку дома не бьют, но отец у него дрожит за свой
авторитет,   Тольке   дома   будет   долгая,   нудная   выволочка.   И
характеристика  теперь  испорчена,  а  Толька  мечтает  после десятого
поступать в какой-то мудреный институт.
     По совету  Васьки  оба  преступника двинулись на поиски Валентины
Петровны.  А Васька буквально через две  минуты  встретил  в  школьном
дворе одного знакомого парня из компании Гири.
     Тут Володя выслушал с большим интересом краткий и  яркий  Васькин
рассказ о желтых касках и враждующих с ними белых касках...
     Так вот,  один из желтых поведал Ваське,  что ночью на  Фабричной
был  сбит  какой-то  прохожий,  но желтые тут чисты как стеклышки и их
враги белые тоже.  Один парень с Фабричной,  Игорек Шемякин,  напрямик
заявил Фомину из милиции,  что мотоциклисты никого не сбивали.  Игорек
сам ничего не видел,  но его бабушка ночью не спала  и  видела  своими
глазами старый "Запорожец"...
     Так вот  оно   что!..   Володино   воображение   нарисовало   всю
последовательность событий.  Виктор Мишаков ехал на "Запорожце",  сбил
нечаянно пешехода,  подбежал к нему, узнал жениха сестры Сашу Горелова
и  в панике кинулся наутек.  Бросил машину на шоссе,  вернулся домой с
первым автобусом и...  И,  боясь отца,  во всем признался сестре.  Вот
почему Лена спозаранку появилась в больнице.  И вот почему ей надо как
можно скорее увидеться с Сашей.  Она хочет попросить Сашу, чтобы он не
давал  никаких  ниточек,  ведущих к Виктору...  Да,  все выстраивается
вполне логично.  Однако в эту стройную концепцию не укладываются слова
Лены: "говорила", "знала".
     Володя отправил  Ваську  домой  учить  уроки  и  с  удовольствием
покатался  по  дорожкам,  где  сердечникам  указывали  путь  стрелки и
дощечки: 200 метров, 400, 500, 800...
     О радость  движения!  Володе  явилась  парадоксальная мысль,  что
пребывание в больнице ничуть не изолировало его  от  городской  жизни.
Напротив - сюда,  в больницу,  стекаются все новости,  от важнейших до
мельчайших.  Умей только черпать,  отцеживать,  что тебе нужно.  Взять
хотя  бы  сегодняшний Васькин рассказ.  Сколько он дал наблюдательному
человеку!  А если поразмыслить над особенностями  больничного  быта?..
Пребывание  в  больничной  палате  один  на  один открывает в человеке
такое,  что в обычной жизни не заметно,  не бросается в  глаза.  Взять
хотя  бы  Володиного  соседа,  человека-невидимку.  Что-то  в нем есть
загадочное... Вернее, скрытное...
     Выехав на  главную  аллею,  Володя издалека увидел Лену Мишакову,
сидящую на скамейке  рядом  с  пожилым  мужчиной,  явно  не  из  числа
болящих,  -  не  в  пижаме  из  пестренького вельвета,  а в нормальном
костюме.
     "Сейчас познакомимся  с  Павлом Яковлевичем Мишаковым",  - сказал
себе Володя.
     Лена поднялась и пошла ему навстречу.
     - Меня все еще не пускают.  Говорят,  что Саше лучше,  а сами  не
пускают. Ему правда лучше?
     - Намного! - Володя продолжал крутить руками колеса и остановился
только перед скамейкой, где сидел пожилой мужчина.
     На Володю он произвел  впечатление  очень  робкого,  затюканного.
Неужели  Павел  Яковлевич,  Богатый  Мишаков,  носит  такой плохонький
костюм неопределенного стариковского цвета, такой, жгутиком, галстук?
     - Здравствуйте,  - несколько смущенно произнес Володя.  - Вы отец
Лены?
     - Это мой дядя,  - покраснев, объяснила Лена, потому что сам дядя
уныло молчал. - Папа в командировке.
     - Очень приятно! - Володя поклонился.
     Все встало на свое место.  Анатолию Яковлевичу, Бедному Мишакову,
вполне подходил облик неудачника - унылое лицо и робкое молчание. Он и
дальше,  за все время разговора Володи с Леной,  не проронил ни слова.
Напрасно  Володя пытался его расшевелить.  Анатолий Яковлевич так и не
преодолел свою застенчивость.
     Лена по-детски  всхлипывала,  слушая  Володин  - подробнейший!  -
рассказ о том,  как Саша очнулся,  как  пришла  Галина  Ивановна,  что
говорила она и что отвечал Саша.  Все очень подробно, вплоть до отказа
Саши встретиться сегодня со следователем. При этом известии Лена ничем
себя не выдала. Лицо Анатолия Яковлевича хранило уныние.
     Под конец Володя спросил, не надо ли что передать Саше.
     - Вот,  пожалуйста.  -  Лена достала из сумки фирменный пакет,  в
каких продают импортные тряпки.  Володя  разглядел  сквозь  прозрачный
пластик металлическую мыльницу, электробритву, футляр с зубной щеткой.
- И скажите Саше, что у него дома все в порядке, хозяева кланяются.
     Володя не спешил брать эту типичнейшую больничную передачу.
     - Саше бритва пока не  требуется.  Он  лежит,  не  встает,  бинты
снимут,  наверное,  не  скоро.  Вы  успеете  сами вручить.  Завтра вас
обязательно к нему пустят.
     - Нет,  пожалуйста,  -  она  и умоляла и настаивала,  - передайте
сегодня, сейчас. И непременно скажите, что я была у него дома.
     Ее "непременно"   насторожило  Володю.  Он  взял  передачу.  Даже
пообещал махнуть Лене из окна. Сигнал будет означать, что ее поручение
выполнено в точности, что Саша бодрствует и получил передачу.
     - Обещайте, что вы махнете мне в ответ и пойдете домой.
     Лена обещала.
     Володя подкатил  к  ступеням  главного  входа,  отыскал  укромное
место,  чтобы  поставить  свой  драгоценный  экипаж,  и  поковылял  на
костылях в палату.  Он нарочно не спешил,  пока его было видно с улицы
через  стеклянную  дверь.  "Моя  нога  в  гипсе,  я передвигаюсь очень
медленно".  Но,  оказавшись вне видимости,  он зачастил костылями.  На
лестничной  площадке  второго  этажа  Володя остановился,  огляделся и
внимательно изучил содержимое пакета.  Что запрятано в бритве? Ничего.
В футляре для зубной щетки?  Только зубная щетка.  В мыльнице?  Володе
показалось,  что кусок белого туалетного мыла  был  разрезан  вдоль  и
что-то  внутри положили.  Попробовал разорвать половинки - не удалось.
"Хоть перекусывай зубами!"  -  подумал  он,  и  во  рту  сделалось  до
отвращения мыльно.  Ничего не поделаешь - придется отдать Саше все как
есть.
     В палату он вошел не бесшумно. Нарочно погремел костылями, громко
поприветствовал медсестру, сидевшую возле Горелова с вязаньем.
     Забинтованная голова  пошевелилась  на подушке.  Володя подскакал
ближе.
     - Вы  не  спите?  Там внизу - ваша знакомая,  ее зовут Лена.  Она
здесь утром была и сейчас пришла,  но ее пока не  пускают...  Вы  меня
слышите?  -  Человек-невидимка  поднял  руку  в подтверждение.  - Лена
принесла вам бритву,  мыло,  зубную щетку.  Она просила непременно,  -
Володя голосом подчеркнул это слово, - непременно передать, что была у
вас дома,  там все в порядке, хозяева вам кланяются... - Володя поймал
себя   на   том,   что   произносит  обыкновенные  слова  с  фальшивой
многозначительностью.    "Хозяева    кланяются"    прозвучало,     как
сакраментальное: "Здесь продается славянский шкаф?"
     Торчащий из бинтов розовый лопушок сделался алым.
     - Спасибо, - сказал Горелов тихо, но вполне четко.
     Володя направился  к  окошку  и   подал   условный   знак.   Лена
по-современному,  как в итальянском фильме,  покачала рукой: "чао" - и
пошла по главной  аллее.  Володя  поискал  глазами:  где  же  Анатолий
Яковлевич? Его уже не было, наверное, ушел раньше.
     Больница готовилась  ко  сну.  По  палатам  прошли  медсестры   с
вечерними назначениями,  с таблетками,  каплями,  ампулами и шприцами.
Погас верхний  свет  в  палатах,  затеплились  настольные  притененные
лампы.   Володя  лежал  на  спине.  В  его  разгоряченном  воображении
прокручивался некий детективный сюжет.
     Итак, Лена знала,  что Саше угрожает опасность.  Виктор в ту ночь
угнал чужую машину и  поехал  именно  на  Фабричную.  Павел  Яковлевич
Мишаков  находился  в  отъезде.  Лену  в  больницу  провожает Анатолий
Яковлевич,  которому - это очень важно!  -  нравится  Саша.  Но  Павлу
Яковлевичу  жених  дочери  не  нравится,  Богатый Мишаков против того,
чтобы  Лена  вышла  замуж  за  Сашу.  Что  мог  натворить  при   таких
обстоятельствах   Саша   Горелов,   если   учесть,  что  он  смелый  и
самостоятельный? Допустим, решил поговорить с отцом Лены напрямик. Тот
отказал  наотрез.  Тогда  Саша...  Не  мог ли он узнать - случайно!  -
что-то о Павле Яковлевиче? Допустим, о каких-то темных делишках. Тогда
он пригрозил отцу Лены:  или не противьтесь нашему счастью,  или...  А
тот!.. Где уж тягаться Горелову с матерым дельцом!..
     Володя долго   не  мог  уснуть.  Побаливала  нога  -  сегодня  ей
досталось,  хотя у Володи теперь есть средство передвижения.  Он лежал
тихо,  не шевелясь,  и ему казалось,  что сосед тоже не спит, мучается
мыслями. Но не спросишь, о чем думает Саша Горелов.
     "Итак, все  нити  ведут  к  Павлу  Яковлевичу,  - бессонно маялся
Володя.  - Все,  кроме одной.  Павел Яковлевич не стал бы впутывать  в
опасное  дело родного сына,  а на Фабричной был именно Витя Мишаков...
Или все-таки кто-то другой?.."
     Володя заснул  наконец,  и  ему  приснился  сон,  будто  за  ним,
опаснейшим преступником,  гоняется  не  кто  иной,  как  Фома.  Володя
прятался,  залезал  в  водопроводные  колодцы с чугунными крышками,  в
узкие каменные щели,  в канавы с отбросами,  но неизменно его настигал
страшный  враг  -  Фома.  Надо  было  вскакивать,  бежать,  прятаться,
втискиваться,  припадать к земле.  Володю гнало жуткое чувство, что за
ним идет планомерная охота и его рано или поздно сцапают...
     Даже проснувшись,  поняв, что он ни в чем не виноват, что он не в
канаве, а в чистой больничной постели, Володя продолжал какое-то время
испытывать чувство страха.
     - Козлятушки-дитятушки!  А  я  коза,  в  бору  была!  -  В  дверь
просунулась сияющая физиономия шофера  Куприянова.  -  Ребята,  я  вам
молока принес!  - Он протиснулся в дверь с двумя полулитровыми банками
в руках. - Пейте на здоровье, завтра еще принесу. - Куприянов поставил
банки  с  молоком  на  подоконник,  сел  в  ногах  Володиной постели и
горестно сморщился,  глядя на забинтованную голову Горелова. - Здорово
его саданули.  И бросили,  гады! Говорят, пацаны. Угнали чужую машину.
Весь город так и гудит. Главный инженер Гнедин своего сынка выгородил,
а другой пойдет под суд...
     Володя испугался,  что Куприянов сейчас возьмет и брякнет фамилию
другого, но Куприянов фамилию не назвал - может быть, он ее и не знал.
     Человек-невидимка на соседней постели беспокойно шевельнулся.
     - Саша, вы не спите? - спросил Володя.
     - Нет, - послышалось с соседней кровати.
     - Пришел  ваш спаситель.  Это он ночью ехал по Фабричной и увидел
вас.
     - Чуть не переехал! - брякнул Куприянов.
     Володя на него зашипел:  думай,  что говоришь!  Куприянов  встал,
попятился к двери.
     - Он уходит, - сообщил Володя человеку-невидимке.
     - Я потом,  - пообещал Куприянов.  - Я завтра еще молока принесу.
Козье очень полезно для костей, быстрее срастаются.
     - Спасибо... - послышалось сквозь бинты.
     - Поправляйтесь поскорее.  Оба поправляйтесь! - Куприянов вышел и
бережно прикрыл за собою дверь.
     - Отличный  мужик!  -  убежденно  произнес  Володя  и   признался
невидимке, что с первого взгляда принял Куприянова черт те за кого.
     - Зачем он приходил? - с беспокойством спросил Горелов.
     - Понимаете,  хотя он и ваш спаситель, его в милиции заподозрили,
не он ли сбил.  Мужик со страху примчался в больницу.  Считал, что его
судьба   зависит  от  ваших  показаний.  -  Володя  говорил  медленно,
наблюдая,  как сжимаются и разжимаются пальцы с синими буковками ЛЕНА.
- Но милиция, судя по всему, и сама разобралась.
     - Сегодня зачем приходил?  - Невидимка,  кажется, посчитал Володю
бестолковым, не умеющим выделить что-то самое важное.
     - Сегодня?  Молока принес.  Козьего.  Он и вчера приносил.  Ну, и
хотел поделиться с вами и со мной радостью, что признан невиновным.
     - Зачем? - страдальчески повторил невидимка.
     Володя ужаснулся:   "Господи,  какой  я  идиот!  Горелову  опасно
говорить,  опасно волноваться..." И тут, слава богу, вошла медсестра с
букетом градусников в стеклянной банке.
     Во время  обхода  Галина  Ивановна  предупредила  Горелова,   что
сегодня,  сейчас  к  нему придет следователь.  Володя решил:  "Была не
была!  Никуда не уйду,  я  лежачий  больной".  И  упрятал  костыли  за
кровать.  Мог ли он предвидеть,  кто явится к Горелову?! Фома! В белом
халате и с кожаной папкой в руке.  Володя  мгновенно  закрыл  глаза  и
притворился, что спит.
     - Здравствуй,  Киселев!  -  Фомина  не  обманула  наивная  уловка
Володи.  - Извини,  я до вчерашнего не знал,  что ты в больнице.  Валя
тебя ждет внизу.
     - Чувствительно благодарен!  - Володя сел в постели, изобразил на
лице жесточайшую муку и принялся нарочито  медленно  спускать  на  пол
загипсованную ногу.
     Фомин кинулся к нему:
     - Давай я помогу!
     - Нет уж, я сам! - Володя выудил из-за кровати упрятанные костыли
и поковылял в коридор.
     Его разговор с Фомой мог показаться  невидимке  фальшивым.  "Валя
тебя ждет внизу". Это типичный "славянский шкаф"! Горелов теперь имеет
все основания считать,  что меня к нему подсадили для слежки.  Ведь он
очень подозрителен и чего-то боится.  Даже Куприянову он,  кажется, не
поверил, потому и спрашивал уныло: "Зачем?"
     Валентина Петровна  ждала  Володю  в  вестибюле  и  первым  делом
потребовала, чтобы он продемонстрировал самоходную коляску:
     - Вася  Петухов  мне  все уши прожужжал,  рассказывая о ней.  Под
твоим влиянием он становится хвастуном.  - Она заметила Володину обиду
и поспешила добавить: - Зато школьные дела Васи благодаря тебе идут на
лад. За всю неделю ни одной двойки...
     Володя нехотя выкатил свой инвалидный экипаж. От прогулки по лесу
отказался.  Предложил посидеть на скамейке,  неподалеку от  больничных
дверей. Ему хотелось видеть, с каким лицом выйдет Фома.
     - Кстати,  - проронил он с самым равнодушным видом,  - вы с Фомой
здесь случайно встретились или сговорились прийти вместе?
     - Мы с ним сегодня с утра...  - Валентина Петровна рассказала, по
какой причине ей пришлось сегодня спозаранку отправиться в милицию.
     ...При допросе Толи Гнедина и Вити Мишакова  присутствовали  отцы
обоих  ребят  и  Валентина  Петровна,  их  учительница.  Дело об угоне
"Запорожца" ведет не Фомин, а другой работник милиции, но Фомин все же
пришел послушать.
     Витя Мишаков показал, что вечером гулял по пятачку, стало скучно,
решил пойти домой и по дороге встретил Толю Гнедина. Встреча произошла
неподалеку от того места,  где стоит совершенно  дряхлый  "Запорожец".
Ребята  заспорили,  на ходу машина или нет.  Чтобы проверить,  открыли
дверцу, сняли с ручного тормоза и укатили "Запорожец" за угол. "У дома
заводить побоялись, - пояснил Витя, - хозяин бы сразу выскочил - и нам
по шее".  Машина,  по его словам,  долго не заводилась, но потом мотор
все  же  заработал.  Ребята испугались,  потому что "Запорожец" трещал
громче пулемета.  "В состоянии страха", как выразился Витя Мишаков, он
включил передачу и поехал, а Толя остался.
     Витя сначала  направился  по  Фабричной,  чтобы  бросить   машину
где-нибудь за больницей,  но потом вспомнил,  что ночью там автобус не
ходит,  и,  развернувшись,  поехал в  сторону  леспромхоза.  В  кустах
неподалеку от остановки он и бросил машину.  "В полной исправности", -
подчеркнул Витя. И поехал домой. Время возвращения он точно не помнит,
примерно в половине первого.
     Толя Гнедин подтвердил показания Вити слово в слово.  Он вернулся
домой  без  пяти  минут двенадцать,  позже ему приходить не разрешают.
Толя все время порывался  растолковать  следователю,  насколько  глупа
широко  применяемая  в  Путятине  противоугонная сигнализация,  но его
останавливали, не давали говорить.
     Толин отец   не   стал   выгораживать  сына.  Он  заботился  лишь
выгородить самого себя и во всех  недостатках  воспитания  Толи  винил
жену.
     - Ну и, конечно, школу! - возмущенно сказала Валентина Петровна.
     Совершенно по-иному держался в милиции отец Вити, Павел Яковлевич
Мишаков.  Его внешний вид крайне удивил Валентину Петровну. Витя ходит
во всем импортном,  в умопомрачительных джинсах "супер райфл", а Павел
Яковлевич предстал  перед  следователем  в  серых  брюках,  невзрачной
стеганой куртке и вполне отечественных ботинках.  Впрочем, держался он
с большим достоинством, ни капельки не заискивал - в противоположность
отцу Толи,  который то заносчиво напоминал следователю о своем высоком
положении, то униженно лебезил.
     Павел Яковлевич   с   достоинством   выслушал   упреки  в  плохом
воспитании сына. Однако когда следователь сказал, что мальчишке вредно
иметь  с  малых  лет  все,  что только душа пожелает,  Павел Яковлевич
возразил мягко, но решительно:
     "Вот это вы напрасно,  вы тоже молоды,  не слушайте,  что говорят
иные ограниченные люди.  Достаток ребенка не портит.  Портит нужда. От
нее и зависть, и зло, и преступление. Избалованность быстро проходит с
первыми самостоятельными шагами,  с первыми жизненными трудностями. Но
зависть, поразившая организм с малых лет, остается навсегда".
     "Боже мой! - сверкнуло в уме у Володи. - Да это же он про бедного
брата!"
     Валентина Петровна продолжала пересказ педагогической речи  Павла
Яковлевича  Мишакова.  Особенно  тревожило  Павла Яковлевича бездумное
отношение нынешних подростков к советским законам.
     "Я сам  до мозга костей законник!  Во всем Путятине вы не найдете
второго  такого  законника,  как  я.  На  государственном  предприятии
бухгалтер  может  что-то  перекинуть  из  одной статьи в другую.  Или,
например,  зачислить  шофера,   который   возит   главного   инженера,
слесарем-сантехником...  -  При этих словах Павел Яковлевич с усмешкой
покосился на отца Толи,  и  тот  покраснел.  -  А  я  нет...  -  Павел
Яковлевич  убедительно  покивал  головой:  - Я не могу.  Я обязан быть
кристально честным,  потому что мне ни  одной  мелочи  не  спустят.  С
посредника спрос особый!  Колхозные бухгалтеры приезжают, диву даются:
"Нам бы так у себя!" А родной сын...  - Тут Павел Яковлевич повернулся
к  Вите:  - Родной сын каждый день видит:  его отец трудится,  дорожит
оказанным доверием.  И что же?  Родной сын сглупа открыл чужую машину,
поехал куда глаза глядят.  И ведь нет чтобы сначала подумать: можно ли
брать чужую машину? Что за это полагается по статье такой-то УК РСФСР?
Ну хорошо,  по первому разу могут и не дать строгого наказания. А если
так же - сглупа и по незнанию законов!  - угодить  во  что  похуже?  -
Теперь  он  глядел  и  на сына и на Толю:  - Кто вас оправдает за вашу
молодость и глупость?"  -  Павел  Яковлевич  огорченно  махнул  рукой,
опустился на стул.
     И тогда заговорил Фомин. Он попросил Витю и Толю выйти в коридор.
Вместе  с  ними ушел - по неотложным делам - отец Толи.  Фомин спросил
Павла Яковлевича не о Вите, а о Горелове. "Вам Горелов не нравится?" -
спросил Фомин напрямик.
     "Без виляний?  - Павел Яковлевич улыбнулся и сам себя поправил: -
Впрочем,  здесь,  у  вас,  нельзя  не отвечать начистоту.  - Он сделал
небольшую паузу,  вытер лоб белоснежным платком.  -  Да,  мне  Горелов
глубоко  несимпатичен.  Я  бы не сказал о нем ни одного дурного слова,
если бы он погиб... Но он, слава богу, жив, поправляется, и я могу это
сказать.  Дочь  моя  пережила огромное потрясение,  я уступил ей,  она
теперь рада,  счастлива,  но у меня не лежит к  нему  сердце,  тут  уж
ничего не поделаешь".
     "Но причина? - допытывался Фомин. - Должна быть причина!"
     Павел Яковлевич  поглядел  на  него  с сочувствием,  как на очень
молодого, совсем еще зеленого:
     "Чтобы понять мою причину, надо прожить с мое".
     ...Володя тайно торжествовал.  Лучшего подарка, чем этот рассказ,
Валентина Петровна не могла бы и нарочно придумать.  "Я был тысячу раз
прав в своих расчетах на новости,  стекающиеся в  больницу.  Но  каков
Павел Яковлевич!  В сложнейшей ситуации, когда его сын почти причастен
к случаю на Фабричной - Фома дал это ясно понять!  -  Павел  Яковлевич
откровенно  говорит  о своей неприязни к Горелову.  Вот его реакция на
прямолинейность Фомы:  ты мне прямо,  и я тебе  прямо.  Отличный  ход!
Павел  Яковлевич  прекрасно  понимает,  что  появление  на Фабричной в
ночной час его сына - это,  конечно,  не алиби для него самого,  но...
но,  несомненно,  отводит подозрения... По всем законам логики. Однако
всегда ли при расследовании надо исходить из логики?  Павел  Яковлевич
способен действовать не по шаблону...  И он абсолютно уверен,  что его
сын не причастен к случаю  на  Фабричной.  Откуда  такая  уверенность?
Только от знания. Он знает, кто преступник".
     Мог ли Володя когда-нибудь думать,  что,  сидя с Валей,  будет  с
таким жгучим нетерпением ожидать,  когда же наконец заявится Фома.  Но
получилось  именно  так.  Володя  сгорал  от  любопытства:   "Чем   же
закончится разговор Фомы с человеком-невидимкой? Я на девяносто девять
процентов уверен,  что Горелов сейчас темнит,  отговаривается головной
болью, потерей памяти и так далее..."
     Завидев Фомина,  вышедшего из больничных дверей отнюдь не  бодрой
походкой,  Володя  вперился  в  него  испытующим взглядом:  "Фома явно
недоволен. Потерпел фиаско!.."
     Конечно, не стоило рассчитывать, что Фома начнет сгоряча делиться
своими неудачами. Напротив, он держался с обычной самоуверенностью.
     - Ты нас с Валей извини... Мы с Валей в следующее воскресенье...
     Это бестактное "мы с Валей" бесило Володю,  но  он  не  показывал
виду.  Фомин  продолжал  в  том  же  духе,  принялся  строить планы на
будущее,  когда Володю выпишут из больницы и  Валя  устроит  по  этому
случаю торжественный прием, нажарит пирожков с грибами...
     Володя терпел, терпел и перебил:
     - Итак,  насколько  я  понимаю,  Горелов тебе ничего не сказал!..
Понимаешь,  тут есть моя вина.  Приходил шофер... Ну, тот, которого ты
заподозрил...  Одним словом,  Горелов уже знает, что следствие сначала
пошло по неправильному пути,  заподозрив ни в чем не повинного шофера,
а затем невиновность Куприянова была установлена и...
     С Фомина мгновенно слетела веселость.
     - Вот  что,  Киселев!..  Я  тебе  очень благодарен за то,  что ты
оперативно  сообщил  в  милицию  имя  потерпевшего.  (Володя  шутовски
раскланялся,  прижав  ладонь  к  груди.)  Слушай,  ты можешь не валять
дурака?!  - вспылил Фомин.  - Я тебя прошу,  Кисель,  не лезь ты в это
дело.  Оно  не  для  сыщика-любителя.  Тут не четыре фотоаппарата и не
дурачок Жора Суслин...  Тут... - Фомин осекся. По его лицу было видно,
что он и так наговорил лишнего. - Давай не портить нашу старую дружбу!
- потребовал Фомин.
     - Давай! - уклончиво ответил Володя.
     "Дружбу! - саркастически подумал он. - Как бы не так!"
     Володя позволил  Фоме  катить  инвалидный  экипаж  до  больничной
проходной,  где простился с Фомой и Валентиной Петровной.  Обратно  он
возвращался не торопясь.  Толкнет одно колесо,  потом другое. Но вдруг
коляска пошла сама.  Володя оглянулся и увидел,  что  ему  на  подмогу
пришел Леха.
     - У меня сегодня отгул,  - рассказывал Леха.  - С утра я  посетил
военкомат.  Говорю - так и так, мой год уже давно прошел, а вы меня до
сих пор не призвали.  Они не могут ничего толком  объяснить.  Тогда  я
пробился к военкому.  Мы с ним обстоятельно поговорили о международном
положении,  и  он  мне  обещал,  что  возьмет  меня  на  учет.   Когда
понадоблюсь,  вызовет.  Говорит:  сам не ходи, я тебя вызову. Приятно,
Владимир Александрович, пообщаться с умным человеком...
     Володя подумал, что военком действительно поступил умно. Вообще в
Путятине можно разделить людей на умных и глупых  по  их  отношению  к
Лехе из XXI века. Кто над ним смеется, тот сам дурак.
     - Я недавно с одним писателем познакомился,  - продолжал Леха.  -
Большой талант. Трудится сейчас над киносценарием на современную тему.
А денег ни копейки.  Я ему предлагал:  возьми у меня. Не берет. Тогда,
говорю,  устраивайся  на грубейшую,  грязнейшую работу.  Он удивился и
спрашивает:  золотарем прикажешь идти?  Я чувствую,  что  до  него  не
доходит важнейший принцип будущего XXI века. Объяснил популярно, в чем
заключается благородство тяжелой, грязной работы. Вижу - понимает... -
Леха  выдержал  паузу  и торжественно произнес:  - С сегодняшнего утра
Игорь Шемякин работает здесь, в больнице, истопником. Я вас непременно
с ним познакомлю.
     Игорь Шемякин? Это имя и эту фамилию Володя уже где-то слышал. Он
напряг  память.  Ага,  вот  оно что...  Про Игорька,  Шемякина говорил
Васька.  Игорек Шемякин живет  на  Фабричной,  дружит  с  ребятами  из
компании  желтых  касок,  они его считают своим парнем,  бывают у него
дома.  Игорек рассказывал Гире,  предводителю желтых, что той ночью на
Фабричной появлялся какой-то старый "Запорожец".  Игорек сам не видел,
но его бабушка не спала и видела своими глазами...  Очень интересно...
А  Леха говорит об Игорьке Шемякине как о большом таланте.  Тут что-то
есть.  Далеко не о каждом Леха будет говорить с восторгом.  Чем же его
покорил этот друг и покровитель желтых касок?
     Тем временем Леха сбегал в больничную  котельную  и,  вернувшись,
сообщил, что Игорь скоро освободится.
     - Леха,  - спросил Володя,  - а ты с Сашей Гореловым случайно  не
знаком?
     - Знаком!  - ответил Леха довольно безразлично.  -  Он  до  армии
работал в нашей бригаде.
     - Ну, и как он?
     - Мы  с  Гореловым  разные люди...  - Леха задумчиво помолчал.  -
Совершенно разные.  Наши жизненные цели не сходятся...  Как бы вам это
объяснить  попонятней?..  Приведем такой пример.  Горелов высадился на
незнакомой планете.  С чего он начнет?  Он  поставит  домик,  огородит
палисадником   и   так   далее.   Тогда  как  первый  параграф  устава
звездоплавателей требует при  высадке  на  незнакомую  планету  прежде
всего  установить  контакты  с  ее  обитателями,  сообщить им основные
данные о нашей земной цивилизации.
     - Домик с палисадником тоже кое-что сообщит инопланетянам о жизни
на Земле, - заметил Володя. - Но ты, Леха, значит, не взял бы Горелова
с собой в звездный корабль?
     Леха недовольно помотал головой.
     - Вы,   Владимир   Александрович,   неправильно  ставите  вопрос.
Повторяете  типичную  ошибку  представителя  двадцатого  века,   когда
господствовала  теория  отбора  наиболее  достойных...  Так вот,  я бы
Горелова с собой взял.  Прежде всего потому,  что Горелову  необходимо
приобрести  более  широкий  взгляд  на  жизнь,  подняться над буднями.
Путешествие на звездолете его изменит, несомненно. Он научится мыслить
в  масштабе  Вселенной,  избавится от замкнутости,  индивидуализма.  В
двадцать первом веке,  - продолжал  Леха  с  воодушевлением,  -  самым
большим  пороком  будет  считаться  индивидуализм.  И  не потому,  что
индивидуалист ничего не дает обществу - оно и без него сыто и одето! -
а потому, что он обкрадывает самого себя...
     - Верная мысль!  - заметил Володя.  - Значит,  Горелов, работая в
бригаде грузчиков, держался особняком, ни с кем не дружил?
     - Ни с кем.  - Леха таинственно  понизил  голос:  -  Я  попытался
вступить с ним в контакт по принципу обмена не словами,  а мыслями,  к
которому человечество придет в двадцать первом  веке,  но  безуспешно.
Его мозг окружен непроницаемой оболочкой... - Леха озабоченно постучал
себя по голове,  прислушался и еще постучал:  -  Видите  ли,  Владимир
Александрович, науке известны разные способы психозащиты...
     Леху, если он  заговорит  о  психозащите,  нельзя  останавливать,
перебивать.  Володя  слушал внимательно и время от времени поддакивал.
Ничто  не  действовало  на  Леху  так  благотворно,  как  уважительное
внимание.  Постепенно он успокоился. Володя вылез из своего экипажа, и
они с Лехой уселись на садовую скамейку, рядом с двумя стариками.
     Старик в  поношенном  ватнике  рассказывал  старику  в больничной
пижаме,  как ночью ему  почудилось,  будто  залезли  в  голубятню.  Он
вскочил,  выбежал из дома... Возле голубятни никого, замок цел. Но зря
птица шуметь не станет.  Голубятник выглянул на улицу и  увидел  двоих
мужчин.  Вроде  бы  чужие,  не  посадские.  Но в ночной час и своих не
узнаешь, тем более что со спины и далеко.
     Разговор про   голубей   Володю   немного   раздражал.  Посадские
старики-голубятники большей частью  барыги.  Никакой  любви  к  гордой
птице, только рубли на уме, продать, нажить, обдурить юнцов...
     - А вот и Игорь! - обрадовался Леха.
     Из черной  дыры,  ведущей в котельную,  показался верзила в синем
казенном  халате.  Истопник-писатель  выглядел  лет  на  двадцать,  не
больше.  Знакомясь  с  Володей,  вытащил из кармана халата замасленные
концы и стал усердно, напоказ тереть руки:
     - Я грязный! Испачкаетесь!
     Володя терпеть не мог мужского кокетства.  Честному Лехе кажется,
что  под  его  влиянием  большой  талант проникся любовью к грубейшей,
грязнейшей работе. Как бы не так! Типичный практицизм и дальний расчет
деловых   людей  от  литературы.  Этот  истопник-писатель  уже  сейчас
сочиняет фразы для будущих  интервью.  "Кем  я  только  не  побывал  в
юности! Даже истопником в маленькой провинциальной больнице. Нигде мне
так не писалось и не мечталось, как там, у пылающей топки..."
     - Это вы,  что ли,  с Гореловым в одной палате? - свысока спросил
Володю  истопник-писатель,  продолжая   вытирать   руки   почерневшими
концами.
     - Он со мной, - сухо уточнил Володя.
     - Лежит,  помалкивает? - Истопник-писатель нехорошо усмехнулся. -
Правильно  делает!  -  И,  встав  в  позу,  продекламировал:   "Молчи,
скрывайся и таи и чувства и мечты свои!.." - Прищурился и посмотрел на
Володю: - Дальше знаете?
     - "Пускай  в душевной глубине и всходят и зайдут оне..." - Володя
поднялся и поковылял подальше от напористого интеллектуала.
     - "Мысль   изреченная   есть   ложь"!   -   проорал   ему   вслед
истопник-писатель.
     Больные с ближних лавочек перепуганно оглянулись.
     - "Лишь жить в самом себе умей..." - машинально бормотал  Володя,
ковыляя вверх по лестнице. - Ну и долдон!
     Однако Володя уже прекрасно понимал,  что истопник-писатель Игорь
Шемякин  никакой  не долдон...  И не собрат Лехи по несчастью!  Никоим
образом.  Он человек бесспорно неглупый,  имеющий свою  цель,  готовый
одолеть  любую  преграду на пути к этой цели.  Все эти качества делали
для Володи еще более загадочным появление Игоря Шемякина в больнице  в
роли  истопника.  "Горелова  он явно не любит.  Знает,  что Горелов не
хочет помочь следствию... Любопытно!!!"
     Неожиданное появление    Шемякина    нанесло    некоторый    урон
детективному сюжету,  сложившемуся в воображении  Володи.  Но  кое-что
прояснилось, встало на свое место.
     В коридоре второго этажа Володя  встретился  с  унылым  Анатолием
Яковлевичем.  У  Бедного  Мишакова  был вид возвращающегося с похорон.
Володе он улыбнулся робко,  как бы извиняясь за то, что без позволения
заходил в его палату.
     - Лена там?
     На Володин  вопрос  Анатолий  Яковлевич  ответил с той же робкой,
заискивающей улыбкой:
     - Сидят, беседуют...
     Володя хотел было  вернуться,  чтобы  не  мешать,  но  передумал:
"Зайду,  возьму  Ключевского  и заверю влюбленных,  что не появлюсь до
конца дня".  Он поковылял дальше и,  обернувшись,  поймал недовольный,
даже встревоженный взгляд Анатолия Яковлевича.
     Дверь палаты была чуть приоткрыта. Приблизившись, Володя понял по
голосам, доносившимся из палаты, что после ухода Мишакова-Бедного Саша
и Лена принялись возбужденно обсуждать какие-то свои сложности.
     - Правильно!  И  я  ему  сказала,  что  ты  никуда  не  собирался
заходить...
     - А дальше не помню... Кто-то ударил, и я упал...
     Судя по всему, они говорили о своих показаниях следователю.
     - Теперь он тебя оставит в покое! - сказала Лена. - Я уверена.
     - Но если твой папочка...  - озлобленно заговорил Саша и  перешел
на шепот.
     - Чем хочешь поклянусь,  он не знал! - воскликнула Лена. - Витька
сказал только мне. Отца он боится.
     - Да тише ты! - зашипел Саша.
     Володя еле  успел  сделать два прыжка назад,  благословляя мягкие
больничные тапочки и резиновые пятки костылей.  Дверь захлопнулась.  И
тут  же  распахнулась настежь.  Лена обеспокоенно выглянула в коридор.
"Слава богу,  от меня до двери метра три",  - молниеносно пронеслось в
голове у Володи.
     - Лена!  Помогите бедному инвалиду. На моей тумбочке синий томик,
Ключевский. Вынесите мне его, и я уж поплетусь, чтобы вам не мешать...
     Сунув Ключевского за борт вельветовой пижамы, Володя не поплелся,
а довольно резво поскакал на костылях.  Ему надо было срочно кое о чем
спросить истопника-писателя Игоря, Шемякина.



     - Всегда готов помочь родной милиции!  - заявил Фомину  с  порога
старый знакомый, путятинский умелец дядя Вася.
     - Садитесь! - сурово бросил Фомин и углубился в бумаги.
     - Однако  чему обязан?..  - хорохорился неблагодарный родственник
тети Дены и делал воровские попытки заглянуть в бумаги,  лежащие перед
Фоминым.
     Фомин потомил его с четверть часа и жестко  сказал,  устремив  на
дядю Васю профессиональный проницательный взгляд:
     - Прошлый раз вы меня обманули.  Электронику на синем  "Москвиче"
наладили не вы.
     - То есть как не я?!  - протестующе вскричал умелец.  -  Думаете,
если без образования...
     - Электронику наладили синему "Москвичу"  не  вы,  -  спокойно  и
холодно повторил Фомин.
     - Закурить  можно?  -  спросил  дядя  Вася,  как   полагается   в
детективном кино. - Вы правы, гражданин следователь. Электронику делал
мой  помощник  Игорь  Шемякин.  Но  под  моим  неусыпным   техническим
руководством!
     - Чем он еще занимался под вашим неусыпным руководством?
     - Понимаю!  -  Умелец  воспрянул  духом.  - Игорь Шемякин.  Этого
следовало ожидать!  Нынешняя молодежь, знаете ли... - И торопливо стал
выкладывать все, что знал об Игоре Шемякине.
     - Я к нему - как к родному сыну,  - изливался дядя Вася. - Вырвал
из  плохой компании,  приобщил к общественно полезному труду,  делился
секретами мастерства...
     - И доходами делились?  - перебил Фомин. - Тогда за "Москвича" вы
сорвали с клиента двадцать пять рублей. Какую часть получил Шемякин?
     - Вы его не знаете! - вскричал умелец. - Игорь из глотки вырвет!
     - Сколько? - настаивал Фомин.
     - Десятку! - трагически прошептал умелец. - Хотите верьте, хотите
нет. Десятку! А чей инструмент? Чьи материалы? Кто его всему научил?..
Игорь  Шемякин,  это  я  вам прямо скажу,  социально опасная личность.
Приходит вчера ко мне и говорит, чтобы я искал другого помощника, а то
его участковый припирает. Он вообще-то грубее выразился об участковом,
я вам передаю суть его заявления.  "Чем,  - спрашиваю, - жить будешь?"
Он  нагло  засмеялся  и похвастал,  что нашел очень хорошую должность.
Какую? Истопником в больнице. Мне это сразу показалось подозрительным.
Молодой  человек  с  десятилеткой бежит от умственной тонкой работы по
ремонту автомобилей,  и куда?! В истопники. Неспроста! Нет, неспроста!
-  Дядя Вася вопросительно взглянул на Фомина,  ожидая поддержки своих
подозрений,  но Фомин изобразил полнейшее спокойствие.  - Я, гражданин
следователь,  излагаю только факты, - с достоинством продолжал умелец,
- не беру на себя право анализировать,  однако...  - На небритом  лице
дяди Васи появилось знакомое Фомину особое глубокомысленное выражение,
означавшее,  что умелец наконец-то докопался до причины всех причин. -
Во-первых,  еще  работая  вместе  со  мной,  Игорь Шемякин у себя дома
систематически занимался ремонтом мотоциклов и мопедов,  для чего брал
мой  инструмент  и  расходовал  мои  дефицитные  материалы.  Причем  -
обратите внимание!  - все клиенты Шемякина  -  несовершеннолетние,  не
имеющие водительскиих прав.  Попросту говоря, шпана, бандиты, желтые и
белые каски.  Мне  не  известно,  они  ли  совершили  преступление  на
Фабричной.  Мне,  может  быть,  вообще  не известно,  убили кого-то на
Фабричной или не убили.  - Дядя Вася  деликатно  помолчал.  -  Но  мне
известно,  что  Шемякин  систематически  под  покровом ночи занимается
ремонтом мотоциклов.  Выводы можете сделать сами!  Теперь во-вторых...
Вы,  конечно,  знаете,  что  в  городе  все еще не изжиты недостатки в
снабжении углем частного жилищного сектора.  В то  же  время  больница
снабжается  углем  систематически  и  в  большом количестве.  Прежнего
истопника уволили за то,  что он сплавлял налево дефицитное топливо. -
Дядя  Вася  прижал  к  груди пропитанную смазкой пятерню.  - Кто может
проверить,  сколько угля истопник  бросил  в  топку,  а  сколько,  так
сказать,  использовал в целях личного обогащения?  Большой соблазн для
неустойчивого человека...
     Дядя Вася ушел от следователя,  очень собою довольный. Он был зол
на Игоря.  Так ждал возвращения парня с военной службы,  так  надеялся
взвалить на него всю тонкую работу - и на тебе!
     От Фомина  не  укрылось  стремление  дяди  Васи   утопить   Игоря
Шемякина. Однако важную ниточку беседа с умельцем все-таки дала. Игорь
Шемякин ремонтирует мотоциклы желтых и  белых  касок.  Ремонтирует  по
ночам. То-то он тогда крутил...
     Вызванный Фоминым  помощник  мастера  Николай  Гиричев,   он   же
предводитель желтых касок по кличке Гиря, после долгого запирательства
подтвердил,  что Игорь  Шемякин  иногда  оказывал  техническую  помощь
несовершеннолетним, не имеющим водительских прав мотолюбителям.
     - А что тут плохого?!  - с вызовом спросил Гиря.  - Если ночью  у
кого мотоцикл заглох,  домой с поломанной машиной не вернешься!  Утром
людям на работу ехать,  а мотор не заводится!  Кто  виноват?  Известно
кто:  который ночью брал...  - Великовозрастный Гиря по-детски шмыгнул
носом.  - Ну,  и вложат ума...  И уж больше вечером колеса не дадут...
Вам,  может, трудно понять, а Игорек моих ребят понимает... Если ночью
какая поломка - вся надежда на Игорька.  Он сам предложил: "Приходите,
стучите в окошко". Игорек здоров спать, не скоро добудишься. Баба Маня
выручала...  Поднимется,  Игорька  поднимет...  Он   злой   спросонок,
ругается... Потом отойдет, подобреет... Скольких ребят выручил...
     - Задаром? - жестко спросил Фомин. - Только честно, без виляния!
     Гиря жалобно зашмыгал носом:
     - Мы что, не понимаем?
     - Деньги Шемякин брал? Деньги, спрашиваю!
     - А что деньги?  - Гиря перестал возить носом.  - Много вы купите
запчастей  за  деньги?  Ребята  Игорьку  запчасти  приносили.  Он себе
мотоцикл собирает...  А деньги...  - Гиря отрицательно затряс кудлатой
головой. - Откуда у ребят лишние деньги!
     - Так и запишем,  - сурово объявил Фомин,  - брал плату запасными
частями неизвестного происхождения. Теперь пойдем дальше. Почему вы не
сообщили участковому Журавлеву, что в ту ночь, когда на Фабричной... -
Фомин помолчал. - Мне говорить или вы скажете?
     - Я сам тогда еще не знал.  Мне после ребята  сказали...  -  Гиря
осекся.
     - Так кто же из ваших в ту ночь  обращался  за  помощью  к  Игорю
Шемякину? - в упор спросил Фомин.
     Николай Гиричев понуро уставился в пол.
     - Кто?
     Предводитель желтых касок безмолвствовал.  Но он был, как говорят
в  милиции,  еще  на ранней стадии антиобщественного поведения.  Фомин
знал, что такие, как Гиря, долго не упираются.
     - Пацан один, - с трудом выдавил Гиря, - наш... из Парижа...
     - В котором часу?
     - Двенадцати не было.
     - Значит,  один  из  вашей  компании  обратился  к  Шемякину   за
технической  помощью  незадолго  до  двенадцати.  -  Фомин  говорил  и
записывал. - Я вас правильно понял?
     - Правильно, - обреченно признал Гиря.
     - Когда Шемякин закончил ремонт?
     - Не знаю... - Гиря вспотел от напряжения.
     - Ремонт был несложный?
     - Несложный я сам ребятам делаю, - пробурчал Гиря.
     - Значит, сложный?
     Гиря молча кивнул.
     - Значит,  Игорь  Шемякин  у  себя  во  дворе  в  ту  ночь  около
двенадцати и после занимался ремонтом мотоцикла?
     Гиря опять молча кивнул.
     - Имя, адрес владельца мотоцикла?
     - А вам зачем?
     - Здесь вопросы задаю я! - напомнил Фомин.
     Гиря сел прямее,  достал из кармана платок,  вытер мокрое от пота
лицо и сказал с удивившим Фомина достоинством:
     - Задайте ваши вопросы мне.  За своих ребят я  сам  отвечу.  Если
надо,  перед  судом.  У этого,  который ремонтировался...  у него отец
неродной...  Ему и так несладко,  а тут вы придете...  -  Гиря  умолк,
Фомин тоже молчал,  ему сделалось стыдно, что он так жестко напирал на
помощника мастера Николая Гиричева.  - Я и без вопросов... - продолжал
Гиричев,  -  ...  Игорек  и этот,  наш...  Они до полпервого возились.
Моторчик старенький на мопеде.  Ничего,  наладили, заработал... Игорек
сразу выключил моторчик и объяснил,  что люди спят...  Мотай домой без
лишнего шума,  на своей тяге...  Наш, значит, выехал со двора на своей
тяге,  а через несколько домов остановился.  Хотел еще разок проверить
моторчик...  Боялся очень...  Я ж вам говорил, у него отец неродной...
Только он хотел включить...
     На столе Фомина зазвонил телефон.
     - Минуточку! - Фомин взял трубку.
     Звонили из ОБХСС.
     - Николай Павлович,  тут у нас есть кое-что про Мишакова.  Зайди.
Очевидно, имеет прямое отношение к случаю на Фабричной.
     - Спасибо,  зайду.  -  Фомин  опустил  трубку  на  рычаг и сказал
Гиричеву:  - Продолжайте...  Что же случилось в тот момент, когда этот
ваш остановился, чтобы еще раз проверить мотор?..
     Закончив разговор с Гиричевым,  Фомин дал ему  расписаться  внизу
стандартного бланка допроса свидетеля.
     - Никому ни слова! - предупредил Фомин.
     Гиричев поспешил скорее убраться из милиции.  Фомин отправился по
соседству,  в ОБХСС.  Там он пробыл довольно долго и вернулся к себе в
приподнятом, боевом настроении.



     Володя оторопел.  Уходя  на прогулку,  он оставил невидимку мирно
спящим.  Не прошло и двух часов - невидимка исчез.  На его койке лежал
совершенно незнакомый человек с остроносым лицом, сплошь в желто-синих
пятнах.
     Володин ошалелый  взгляд  вызвал  на желто-синем лице ироническую
гримасу.  На койке Горелова лежал сам Горелов.  "Как нелепо, что я его
не узнал! - пронеслось в голове Володи. - Сгорал от нетерпения увидеть
наконец невидимку без бинтов, ожидал этого со дня на день, а случилось
давно ожидаемое - и я Горелова не узнал.  Другое лицо, другой человек.
В бинтах Горелов был, если можно так выразиться, красивей..."
     - Поздравляю! - с чувством произнес Володя. - От всей души.
     - Было бы с чем, - кисло отозвался новый Горелов.
     - А  я вас не узнал,  - бойко болтал Володя,  укладываясь на свою
койку.  - По народным приметам,  быть вам богатым.  Впрочем, это уж не
такое счастье, - беззаботно продолжал Володя. - По народной пословице,
богатому сладко естся,  да плохо спится.  А Сенека считал,  что высшее
богатство  -  это  отсутствие  жадности...  - Покосившись незаметно на
соседа,  Володя увидел,  что Горелов закрыл  глаза.  Делает  вид,  что
уснул.
     Приподнявшись на  локте,   Володя   внимательно   вглядывался   в
незнакомое  лицо.  Пребывание  в  одной палате,  общий больничный быт,
схожие  сны  про  погоню  -  все  это,  как  и   предполагал   Володя,
способствовало  проникновению  в  глубь  характера  Саши Горелова.  Но
Володя и не предполагал прежде,  что сможет так сильно  привязаться  к
замкнутому,  необщительному соседу по палате, так всерьез проникнуться
его  интересами,  которые  Володя  все  лучше  понимал,  несмотря   на
скрытность Саши Горелова.
     Больничная жизнь шла своим чередом.  По утрам неизменно появлялся
в  дверях  краснокожий  улыбающийся  Куприянов с двумя банками козьего
целебного молока. Горелов перестал спрашивать, зачем шофер все ходит и
ходит  к  нему  и к Володе.  Горелов послушно выпивал,  подбадриваемый
Володей,  свою банку молока.  При этом у него делался взгляд  ничейной
собаки, которая не верит ласке и всегда ожидает подлости от человека.
     После Куприянова забегала по дороге на  работу  Лена,  заваливала
Сашину тумбочку вкусно пахнущей домашней снедью.
     - Мама специально для тебя пекла!  - приговаривала  Лена,  пичкая
больного. - Папа специально для тебя достал с таким трудом!
     Володя догадывался,  что в семействе  Павла  Яковлевича  Мишакова
отношение к Горелову круто переменилось.  Не потому ли перестал бывать
робкий, запуганный Анатолий Яковлевич?
     "А где же друзья-ровесники?  - размышлял Володя после ухода Лены.
- Почему они не идут?  Одноклассники,  товарищи по  армейской  службе,
ребята из цеха?.. Хоть кто-нибудь?!"
     От цеховой общественности к Горелову однажды явилась заполошенная
тетка,  ни  о  чем  его  толком  не  спросила,  выложила  на  тумбочку
профсоюзные дары - торт, бутылку лимонада, кило яблок - и была такова.
     Как-то раз  Володя застал в палате тихую старушку.  Она оказалась
квартирной хозяйкой  Саши  Горелова.  Принесла  пачку  печенья,  банку
компота своего приготовления и долго извинялась за старика,  он не мог
прийти,  гипертония  высокая...  Потом  стала  жаловаться  на   нового
квартиранта.  И грубый он,  и музыку заводит, и ног не вытирает. По ее
жалобам Володя понял, каким прекрасным, тихим, услужливым квартирантом
был Горелов.
     "Но если Саша  отказался  от  комнаты  у  стариков,  -  размышлял
Володя, - это означает, что из больницы он отправляется к Мишаковым...
Следовательно,  со дня на день надо ожидать появления в палате  самого
Павла Яковлевича".
     Павел Яковлевич появился таким манером.  Широко распахнул  дверь,
оглядел палату, заулыбался:
     - Салют,  молодые люди!  Вы,  оказывается,  роскошно  устроились!
Номер  люкс!  А  я-то  слышу дома с утра до вечера жалобные разговоры:
больница,  койка...  Невольно вообразишь что-то вроде  барака,  палату
человек на сорок, хрип и стон... Кошмар, одним словом.
     Вид Богатого Мишакова полностью соответствовал описанию,  данному
Валентиной Петровной. Одет просто, никакого шика. В толпе не выделишь,
не обратишь внимания.  "Но, - сказал себе Володя, - там, где ему надо,
Павел Яковлевич Мишаков будет встречен так, как ему надо. Что-то в нем
есть  этакое...  Уверенность,  властность.  И  обаяние...  Несомненное
обаяние.  Лицо  неинтеллигентное,  грубоватое,  но никак не тупое,  не
хамовитое, в глазах светится ум, улыбка подкупает..."
     Павел Яковлевич  взял  табурет,  стоящий  возле постели Горелова,
вынес на середку палаты, сел, уперев в колени крупные руки мастерового
человека.
     Володя схватился за костыли.  Надо оставить Сашу наедине с  отцом
Лены.  При  свидетеле  Богатый  Мишаков  все  равно говорить о деле не
станет.  Володя поковылял из палаты. Но не тут-то было. Костыли у него
отобрали и поставили на место.
     - Не беспокойтесь, вы нам не мешаете. У нас с Сашей секретов нет.
Я пришел к нему, чтобы хоть сейчас увезти из больницы к себе домой. Я,
Саша,  вовсе не снимаю своего предложения,  хотя ожидал увидеть тебя в
несравнимо худших условиях.  Конечно, больница есть больница. Домашняя
обстановка намного приятней.  Однако здесь у тебя постоянное врачебное
наблюдение...   -   Павел  Яковлевич  взглянул  на  Володю,  явно  ища
поддержки.  -  И  сосед,  как  я  вижу,  подходящий  по  возрасту,  не
какой-нибудь   скучный   пенсионер.  У  вас  тут,  конечно,  разговоры
интересные... Новые книги, новые фильмы... Третьим к себе не возьмете?
Я бы недельку полежал,  отдохнул.  - Мишаков посерьезнел, сочувственно
кивнул на Володину загипсованную ногу:  - Вы,  как  я  вижу,  с  очень
серьезной  травмой.  Не  мешало  бы из больницы прямиком куда-нибудь в
Мацесту,  понежить косточки...  Где же это вас так угораздило? Саша не
помнит,  что  с ним было,  а вы?..  Надо полагать,  спортивная травма?
Неудачный прыжок с шестом?
     - С   лестницы   загремел,-   сообщил   Володя   с   максимальной
сдержанностью,  сопротивляясь стремлению  Павла  Яковлевича  перевести
беседу на его дела.
     - Лестница высокая?  - спросил  Мишаков,  выразительно  вскидывая
руку.
     - Пять метров.
     - Вам  повезло.  Я знаю человека,  который поскользнулся у себя в
доме, на огурце собственного засола, и сломал позвоночник.
     Горелов продолжал хранить упорное молчание.  Павла Яковлевича это
не смущало.  Он становился все раскованнее и общительнее.  Володя, как
бычок на веревочке,  упираясь,  но покоряясь,  рассказал ему про себя,
про музей,  про Пушкова. "Уж не спросит ли он меня сейчас про "Девушку
в турецкой шали" и про кражу в клубе? - думал Володя. - Я бы, ей-богу,
не удивился... Он может и об этом спросить!"
     Но до  таких  расспросов  все  же не дошло.  Павел Яковлевич стал
рассказывать про свою  жизнь  на  Крайнем  Севере.  Себя  в  герои  не
произвел, выставил в юмористическом плане.
     "Умен, - думал Володя, почти любуясь Павлом Яковлевичем. - Умен и
тонок...  Какой разительный контраст между братьями!  Ничего общего. И
как по-разному они явились к Горелову.  Один утирал слезы,  другой - с
шуточками.  Робкий  Анатолий  Яковлевич  относится  к Саше по-доброму,
самоуверенный Павел Яковлевич открыто говорит Фоме о том, что Саша ему
неприятен.  Да-а-а...  Тут есть над чем поломать голову. Особенно если
вспомнить,  что тетя Луша - а значит,  и многие в  Посаде!  -  считает
Анатолия  Яковлевича  злым  завистником.  А  Павел Яковлевич в милиции
развивал теорию о бедности и зависти,  явно имея в  виду  собственного
брата-неудачника..."
     Павел Яковлевич не затянул свой визит. Прощаясь, сердечно пожелал
Володе  скорейшего  выздоровления  и  выразил  надежду,  что  они  еще
встретятся, и не раз.
     - Непременно  побываю  в  музее.  Как  же...  Пушков...  Куда  ни
приедешь,  обязательно спрашивают о нем...  - Павел Яковлевич поставил
табурет  на  место,  возле койки Саши Горелова,  и наклонился над ним.
Володя напряг слух.  Сейчас будет что-то  сказано,  самое  главное!  -
Значит, предложение остается в силе, - сказал Павел Яковлевич довольно
сухо.  - Мы тебя ждем...  Одним словом,  собирайся...  -  и,  дружески
кивнув Володе, пошел к двери.
     Горелов и на приглашение угрюмо отмолчался.
     Володя уставился  в захлопнувшуюся дверь палаты.  В ушах раздался
страшный грохот.  Рушился выстроенный Володей великолепный детективный
сюжет.  Павел Яковлевич в больничной палате, как и в милиции, не врал,
не кривил душой.  Это не он сводил какие-то счеты с Гореловым ночью на
Фабричной.
     Перед Володей в клубах пыли лежала груда разрозненных фактов.  Но
тогда  кто  же  пытался  расправиться  с  Сашей?  Кого  Саша  и сейчас
продолжает бояться?
     Ворочая груду фактов, Володя неожиданно увидел среди них то, чему
прежде не придавал никакого значения. Неужели?..
     В палату вбежала сияющая Лена.
     - Саша!  Я договорилась с Галиной Ивановной! Я так рада! Папа нас
довезет!
     - Твой папочка?  - Горелов отвратительно выругался.  - Можешь ему
передать. - И опять посыпалась брань.
     Володя молниеносно очутился между Гореловым и Леной.
     - Вы не имеете права так с ней разговаривать!
     - Не лезь не в свое дело! - выкрикнул Горелов.
     Лена размазывала по щекам краску с ресниц и век.
     - Саша,  что случилось? Папа вышел такой добрый, веселый... Саша,
я ничего не понимаю!
     - Ты все прекрасно понимаешь!  Не маленькая!  Ненавижу  всю  вашу
семейку!  Ну,  что  стала?  Уходи!  Видеть  тебя  не  хочу!  Противно!
Понимаешь или нет? Противно! - ненавидяще хрипел Горелов.
     Лена порывалась  что-то сказать,  но он не давал.  Плача навзрыд,
она выбежала из палаты.
     - За  что  вы  ее?  -  возмущенно  спросил  Володя,  подскакав  к
Горелову. - Она-то в чем виновата? Ее отец, если хотите знать...
     - Ничего я не хочу!  - заорал Горелов.  - Отстань! Чего ты ко мне
прилип?! Я не в камере, я в больнице. Успеешь вымотать душу допросами!
     Володя в ужасе попятился от Горелова.
     - А как я мальчишкой жил,  ты знаешь?  - орал  Горелов.  -  Валяй
отсюда! Иди - стучи своему начальнику!
     Володя спиной толкнул дверь,  зацепился костылем за косяк и  чуть
не упал. Чьи-то руки его поддержали. Это был Васька.
     - Владимир Алексаныч, чо случилось?
     - Ничего, Вася. Пойдем, погуляем...
     Володя наконец-то  все  понял.  И  почувствовал  себя   последним
негодяем:  "Какое  я  имел право?!  Это уже не присвоение власти,  про
которое говорил Фома,  это в тысячу раз хуже.  Неужели я действительно
занимаюсь  частным расследованием для удовлетворения своего тщеславия?
Неужели я по натуре жесток?.."
     Васька, понимающе   сузив   желто-зеленые   глаза,  помог  Володе
спуститься  по  лестнице,  лихо  выкатил  инвалидный  экипаж.  Но   не
торопился трогать с места, чего-то ждал.
     - Владимир Алексаныч!  - Васька ткнул рукой в направлении главной
аллеи. - Уже... Идет!
     По главной аллее к подъезду вышагивал,  как  всегда  уверенный  в
себе, Фомин с разбухшей кожаной папкой в руке.
     - На минуточку,  -  виновато  позвал  Володя.  -  Я  должен  тебе
признаться... Я...
     - Опять!!! - Фомин умел быть таким же лаконичным и красочным, как
Васька Петухов.
     - Это очень  серьезно!  -  взмолился  Володя.  -  Я  должен  тебя
предупредить... Ты удивишься, когда я назову имя. Это не...
     - Спокойно!  - перебил Володю Фомин.  - Имя я знаю и без тебя. Мы
только что его арестовали...
     - Что ж,  - с достоинством произнес Володя,  - я рад, что не могу
сообщить тебе ничего нового.  Пожалуйста, скажи об этом Саше Горелову.
Скажи ему, что я не был подослан к нему тобой.



     Прошло полмесяца. Выписавшийся из больницы Киселев, прихрамывая и
опираясь на трость, шел с Фоминым по Сиреневому бульвару, соединяющему
старую часть города с  микрорайоном.  Они  шли  в  гости  к  Валентине
Петровне.  Сентябрь  в  Путятине  выдался теплый и солнечный.  Осенняя
листва празднично освещала город.  Только  на  бульваре  кусты  сирени
оставались темно-зелеными.
     - Фома,  ты,  несомненно,  растешь  профессионально,  -   говорил
Володя,  замысловато, манипулируя окованной серебром тростью, подарком
из Москвы от Веры Брониславовны.  - Твое  описание  комнаты  Горелова,
желтеньких обоев и особенно двери, окрашенной только со своей стороны,
поверь мне,  великолепно!  - Трость эффектно взлетела  и  вонзилась  в
хрустящий песок Сиреневого бульвара.
     - Кисель,  не пытайся купить меня на дешевую лесть, - предупредил
Фомин.  - Не купишь!..  Хотя я сегодня очень добрый. - Последние слова
следователь произнес весьма многозначительно.
     "Опять получил благодарность!" - снисходительно подумал Володя.
     Некоторое время они шли молча.
     - А знаешь...  - задумчиво взговорил Володя, - Богатый Мишаков на
самом деле наищепетильнейший законник.  Именно поэтому он был настроен
против  Саши  Горелова...  Да,  жалко  мне Сашу...  Что все-таки с ним
будет?
     - Суд  решит,  -  нехотя  отозвался  Фомин.  - До призыва в армию
Горелов участвовал в хищении.
     - Но  ведь учтут,  что он сам порвал с Мишаковым и даже пострадал
за это? - с надеждой спросил Володя.
     - Все учтут, - сухо сказал Фомин. - Я, знаешь ли, не люблю бывать
на суде.  Я там только мешаю  своим  присутствием  -  и  подсудимым  и
свидетелям.  В суде все сначала...  А ты, Кисель, - грозно предупредил
Фомин, - надеюсь, не будешь вмешиваться в судебный процесс! Как-нибудь
обойдутся  без  тебя.  Учтут,  что  Горелов  сам порвал с фирмой,  что
пострадал за  это.  Учтут,  что  он  до  того,  как  порвать,  пытался
шантажировать отца невесты.  И пятьсот рублей на книжке - тоже факт не
в пользу Горелова.  Кстати,  его невеста тогда передала ему через тебя
бритву,  мыло,  зубную  щетку  для  того,  чтобы  Саша  не волновался.
Передача означала,  что она побывала у Саши в комнате  и  позаботилась
изъять  сберкнижку  -  на  случай  обыска.  Ловко,  ничего не скажешь.
Знаешь,  Кисель,  как на воровском жаргоне  называются  наивные  люди,
которых используют вроде тебя?..
     - Не знаю и  не  хочу  знать!  -  парировал  Володя.  -  Лена  не
принадлежит  к  воровскому  миру.  И она заботилась не о деньгах,  а о
Саше. Она его любит!
     - В жизни Горелова деньги значили немало, - возразил Фомин. - А я
ведь  сначала  не  поверил  Галкину,  что  Горелов  торговал  у   него
"Запорожец".  "Чепуха! - думаю. - Розыгрыш!" Оказалось, чистая правда.
Горелов почти купил "Запорожец"...  Галкин, скажу тебе, сама точность.
Можешь смело заказывать ему коронки.
     - На твоем месте,  - веско заявил Володя,  - я бы  сразу  поверил
Галкину...  Логическая  линия  поведения,  -  трость  изобразила нечто
извилистое на песке аллеи.  - Маленькая  комнатка,  но  почти  своя...
Маленькая  старая  машина,  но  опять-таки своя.  Психология человека,
который  на  другой  планете   прежде   всего   воздвигнет   домик   с
палисадником.
     - Что, что? - удивился Фомин.
     - Я  привел  характеристику,  которую  дал  Горелову один парень,
увлекающийся  фантастикой.  Кстати,  факт  в  пользу  Горелова!   Леха
все-таки берет его с собой на звездный корабль.
     - Леха?  - Фомин свирепо глянул на  Володю.  -  Кисель,  кто  мне
клялся,  что  никого  не  опрашивал?  Что  пользовался только фактами,
стекающимися в больницу, так сказать, естественным путем? А тут у тебя
оказываются не только... - Фомин сердито фыркнул, - сточные воды...
     - Но  ты  бы  не  стал  выслушивать  Леху!  -   вскричал   Володя
протестующе.  - Для тебя он не свидетель!  Ты же мне рассказывал,  как
Леха приходил требовать привлечения крупных расхитителей...
     - Ну ладно,  ладно...  - проворчал Фомин.  - Скажи спасибо, что я
сегодня очень добрый, - и улыбнулся мечтательно.
     Валентина Петровна   встретила   их   в  раскрытых  дверях  своей
квартиры.  Володе как-то не по  себе  сделалось  от  обилия  блеска  и
глянца, от вылизанного паркета, снежной белизны тюлевых гардин, сияния
зеркальных стекол серванта и книжных полок.  Он сам  вел  хозяйство  и
знал, каких усилий стоит держать дом в такой готовности номер один.
     - Только что любовалась вами из  окошка,  -  похвалила  Валентина
Петровна. - Шли дружно, беседовали. Значит, можете? Всегда бы так!
     - Ох,  не сглазь!  - предупредил Володя, ставя окованную серебром
трость в угол микроскопической прихожей.
     Он вовсе не собирался сегодня ссориться с Фомой, но уступать тоже
не намерен.  Да и какой из Фомы рассказчик для финала детектива. Курам
на смех!
     Валентина Петровна заботливо поддержала Володю под локоть:
     - Боюсь за твою ногу.  У меня пол натерт,  скользкий,  как лед. -
Она  подвела Володю к креслу возле журнального столика,  усадила.  - А
ты,  Коля, поработаешь! - распорядилась Валентина Петровна. - Поможешь
хозяйке...
     Фомин - лентяй из лентяев,  дома никогда и ничего не делающий  по
хозяйству!  -  охотно  всунул  голову  в  завязки пестрого кокетливого
фартука и принялся помогать Валентине  Петровне.  Володю,  сидящего  в
кресле  с  "Крокодилом",  злило,  что Фома так уверенно расхаживает по
квартире,  знает,  где стоят тарелки,  где хрусталь, где перец и соль.
Изображает своего человека в доме!  И передник словно на него сшит.  И
блюдо с горой румяных пирожков Фома поставил на стол  с  таким  видом,
будто принимал участие в их приготовлении:
     - Пирожки с грибами, Кисель! Помнишь, в больнице уговаривались?
     За столом    Валентина    Петровна,    подперев   щеку   ладонью,
полюбовалась,  как гости аппетитно едят,  и стала рассказывать о своих
учениках,  замечательных ребятах,  всем классом взявших на поруки Толю
Гнедина и Витю Мишакова.
     - Витю  теперь просто не узнать.  Похудел,  стал тише воды,  ниже
травы...  - Она рассказывала,  а сама поглядывала все нетерпеливей  на
Володю и на Фомина.
     Володя давно  понял,  что  Валентине  Петровне  хочется  поскорее
услышать  всю  историю  Саши Горелова,  но решил:  "Я спешить не буду.
Пусть первым выскочит Фома.  Это  даст  ей  возможность  сравнить  два
рассказа,  две точки зрения, понять принципиальное различие между мной
и Фомой..."
     Однако Фомин  совершенно  не торопился поведать о своих блестящих
служебных успехах. Он бессовестно увлекся пирожками!
     - Ах, вы так! - Валентина Петровна решительно забрала у них блюдо
с пирожками. - Или вы будете рассказывать, или...
     - А  что  рассказывать?  -  Фомин  привстал,  сделал  одной рукой
отвлекающий хозяйку маневр,  а другой стащил сразу несколько пирожков.
- Нечего рассказывать. С этим делом возни еще на полгода.
     Володя заподозрил подвох:
     - Почему так долго? Ведь все уже ясно!
     - А потому...  - Фомин кинул пирожок в рот, аппетитно прожевал. -
Там  накладных  -  горы.  Сортировочно-моечный  цех  будет  подвергнут
тщательной ревизии.  Обтирочные  концы,  оказывается,  давали  немалый
доход. А ведь что такое концы? Тряпье, нитки... Кто станет ежедневно и
строго проверять,  сколько отходов вывозят с фабрики?.. У меня недавно
проходило дело о хищении. Грузчик перебросил через забор мешок с двумя
рулонами сорочки,  вора тут  же  схватили...  Но  вот  проезжает  мимо
вахтера  машина,  в  ней  навалом  текстильные  отходы.  Сколько среди
отходов  путанки?  И  вообще,  сколько  весит  весь  этот  мусор!   На
хлебоприемных  пунктах есть специальные весы для машин,  а в фабричной
проходной  таких  весов  нет...  -  Фомин  скучно  поглядел  на  своих
слушателей.  -  Даю  справку:  тонна  обтирочных  концов  стоит триста
рублей.  Излишки,  которые образовывались в сортировочно-моечном цехе,
складывались за год в многие тысячи.  Еще справка: по государственному
стандарту двадцать пять процентов обтирочных концов должна  составлять
уточная   и   основная   путанка.   Жулики  практиковали  недовложение
путанки...  - Фомин кинул в рот еще один  пирожок  в  знак  того,  что
рассказ окончен.
     "Недовложение... - Володя иронически  улыбнулся.  -  Ну  и  язык!
Недовложение  путанки!..  Излагая  события в таком канцелярском стиле,
можно угробить даже "Собаку Баскервилей"..."
     Словно в  подтверждение  Володиных  критических мыслей о рассказе
Фомина, Валентина Петровна произнесла пресно, буднично:
     - Моя мама не хотела верить.  Твердит:  "Я его эконького знала. С
детства горемычный..."
     Володя, внутренне  торжествуя,  сказал  себе:  "Теперь  пора!" И,
обратившись к Валентине Петровне, произнес как бы мимоходом, небрежно:
     - Что  он  не  тот,  за  кого себя выдавал,  мне говорила однажды
больничная нянечка, тетя Луша. Я сразу...
     Его перебил возмущенный Фомин:
     - Значит,  ты допрашивал не только Леху,  но и тетю Лушу!  Это уж
просто безобразие!
     - Коля,  не мешай! - Валентина Петровна оживилась. - Пусть Володя
рассказывает. А ты потом.
     "Все-таки справедливость  существует!"  -   мысленно   воскликнул
Володя.
     Он уже давно обдумал, с чего начнет свой рассказ...
     - Итак,  представьте  себе,  что  я  закурил свою старую пенковую
трубку...  -  Володя  сделал  необходимую  паузу,   давая   слушателям
настроиться.  -  В  этом деле,  - он выговаривал первые слова нарочито
медленно,  как бы взвешивая каждое на строжайших весах,  - мне помогло
довольно  странное  обстоятельство...  Лицо Горелова оказалось скрытым
под повязкой,  как у человека-невидимки.  Я видел только ухо,  розовый
лопушок,  и должен был сам мысленно нарисовать глаза,  склад губ, все,
что выражает характер человека...
     - Оч-чень  увлекательно!  -  заметил  Фомин,  полностью  завладев
блюдом с пирожками.
     Володя оставил реплику без внимания и продолжал:
     - Кроме того,  в наших биографиях много общего. Я знаю, что такое
остаться без родителей и самому пробиваться в жизни.  Но у меня было о
ком заботиться. У меня - Танька. Саша остался в худшем положении - ему
надо  было  заботиться  о  единственном себе.  Эгоистами становятся не
только избалованные недоросли,  но и такие,  как Горелов.  Леха мне во
многом   помог   понять   Сашу.   И   своим   рассказом  про  домик  с
палисадником...  И даже больной  мыслью,  что  мозг  Горелова  окружен
непроницаемой для контактов оболочкой.  Саша действительно замкнулся в
скорлупе.
     Ему хотелось прочно стоять на ногах. Вечерняя школа Саше давалась
с большим трудом,  он пришел к выводу, что не вытянет заочно институт,
надо  пробиваться  по-другому,  скромненько,  не заносясь.  Есть люди,
которые переоценивают свои возможности и способности.  Саша, напротив,
занижал   их  с  каким-то  дальновидным  расчетом,  предусмотрительной
оглядкой.  Тише едешь,  дальше будешь - вот его кредо.  И  в  этом  же
причина его несчастья.
     На тихого,  скромного юношу  обратил  внимание...  -  Прежде  чем
назвать имя,  Володя сделал паузу.  - Анатолий Яковлевич Мишаков,  тип
весьма примечательный.  Почему он выбрал  из  всей  бригады  грузчиков
именно  Сашу?  Ведь  в таких бригадах всегда сыщется сорный человечек,
более податливый на участие в темных махинациях. Однако с каким-нибудь
сорным  мужиком  связываться  небезопасно - влипнет на другом деле,  а
заодно  расскажет  и  про  фирму  Анатолия  Яковлевича.   Нет,   фирме
требовался человек - говорю не в шутку,  а вполне серьезно! - честный,
порядочный.  У Гоголя в "Игроках" шулер,  подкупая лакея, говорит, что
ничего  от  него  не требует,  "только честности".  Анатолий Яковлевич
действовал по тому же принципу. Надеюсь, суд это поймет.
     - Ну,  ну,  -  удивленно  пробурчал  Фомин.  -  Суду требуются не
оригинальные идеи, а простые факты.
     Володя глянул на него свысока:
     - Вот тебе самый убедительный факт.  Мудрейший Анатолий Яковлевич
платил Саше Горелову маленькие суммы за маленькие услуги.  Предложи он
Саше сразу не пять,  а пятьдесят,  запахло бы преступлением,  а на это
Горелов   ни   за   что   бы   не   пошел.   Саше   казалось,   что  в
сортировочно-моечном цехе,  откуда приезжают на фабрику  за  отходами,
время   от  времени  возникают  какие-то  нехватки  копеечного  сырья,
материально ответственные лица вынуждены  покрывать  эти  нехватки  за
свой счет,  а люди они, само собой разумеется, небогатые. Производство
концов - это все-таки не какая-нибудь трикотажная артель, где вяжут из
излишков левую продукцию.
     - Однако тогда же Горелов завел сберкнижку,  - заметил Фомин. - И
начал откладывать помаленьку.
     - У него было какое-то особое отношение к деньгам,  получаемым от
Анатолия  Яковлевича,  -  заявил  Володя.  -  Думаю,  что  по  мере их
накопления Саша постепенно начал разбираться,  с кем имеет дело.  Хотя
об истинных масштабах деятельности фирмы он сможет узнать лишь теперь.
Так? - Володя повернулся к Фомину.
     - Так, - согласился Фомин.
     - Я убежден,  что Саша, едва лишь понял, во что его втянули, стал
искать  способа  выйти  из фирмы Анатолия Яковлевича.  К тому же в это
время он познакомился в клубе на танцах с Леной Мишаковой. Однажды она
пригласила  его  к себе домой.  Представьте себе такую сцену.  Усадьба
Мишаковых. Справа - новый дом Павла Яковлевича, слева - старая избушка
Анатолия  Яковлевича  Саша входит в калитку и сталкивается с Анатолием
Яковлевичем.  Отец Лены видит из окна,  что новый знакомый его  дочери
здоровается несколько скованно с Анатолием Яковлевичем. Делишки братца
прекрасно известны Мишакову-Богатому.  Ему достаточно  спросить  Сашу,
где и кем он работает, чтобы догадаться, какова его роль в фирме.
     - Художественный вымысел! - перебил Фомин.
     - Не  спорь,  он  интересно  рассказывает.  -  Валентина Петровна
встала из-за стола и сходила на кухню  за  чайником.  -  Продолжай!  -
попросила она Володю, разливая по чашкам крепкий чай.
     Володя победно оглянулся на Фомина.
     - Не  удержусь  от  того,  чтобы  не  порассуждать  о  сходстве и
несходстве двух братьев.  Оба они,  в общем-то, из породы хищников. Но
Павел Яковлевич,  как он сам говорит - и не врет! - истинный законник.
Ему нравится грести деньгу открыто,  смело,  красиво - конечно,  в его
представлении о красоте жизни.  А его брат Анатолий Яковлевич прячется
в нору и крадет,  крадет,  крадет - скромненько, помаленечку, полагая,
что ничем не рискует,  что облик вечного неудачника - надежная защита.
Павел Яковлевич открыто презирает  братца,  но  не  за  бедность,  как
считали  в Посаде.  Возможно,  Мишаков-Бедный прятал куда больше,  чем
тратил Мишаков-Богатый.  Павел Яковлевич презирал Анатолия  Яковлевича
за  мышиное трусливое воровство.  Он был убежден,  что рано или поздно
брат угодит в тюрьму.  Свое отношение к Анатолию Яковлевичу отец  Лены
перенес и на Горелова.  Для него Саша - несчастный дурачок, играющий в
кошки-мышки с законом, да еще по мелочи, по пятерке.
     Саша Горелов   вернулся   из   армии   с  твердым  намерением  не
возобновлять связей с фирмой.  Именно поэтому Саша, имея специальность
шофера,  устраивается на работу в механический цех.  Он полагает,  что
здесь  окажется  абсолютно  ненужным  Анатолию   Яковлевичу.   Наивная
надежда!  У  Анатолия  Яковлевича  железная настойчивость,  он точит и
точит бедного парня;  возможно,  фирме как раз требуется шофер.  А тут
еще Игорь Шемякин,  школьный товарищ Лены.  Он тоже вернулся из армии.
Его бабушка раньше работала в сортировочно-моечном  цехе.  Игорь  знал
про махинации с обтирочными концами и про участие в них Горелова...
     Володя вкратце поведал своим слушателям про случайную  встречу  в
больнице  с  истопником-писателем,  про  замасленные  концы,  которыми
истопник-писатель чуть не тыкал Володю  в  нос,  и  про  презрительный
отзыв Игоря о Горелове.
     - Однажды,  - продолжал Володя,  - Игорь встречает  на  Фабричной
Лену и Сашу, отзывает Сашу в сторонку и требует оставить Лену в покое:
"Ты все равно скоро сядешь!  Не ломай девчонке  жизнь".  Именно  после
этого Саша делает колоссальную глупость - идет к Павлу Яковлевичу.  То
ли он просил защиты,  то ли, не догадываясь о законности всех действий
этого  дельца,  пытался шантажировать Павла Яковлевича,  то ли угрожал
пойти в милицию и все рассказать про делишки его брата.  Скорее всего,
он  кидался  от  просьб  к  угрозам.  Павел  Яковлевич  его  выставил.
Законнику ни капельки не жаль было Анатолия Яковлевича -  пускай  Саша
его  сажает.  И  к  тому  же законник знал,  что разоблачение фирмы не
спасет Сашу от скамьи подсудимых - он соучастник.  Конечно,  в  случае
явки  с  повинной  суд  не  накажет  парня  слишком сурово,  примет во
внимание  все  смягчающие  вину  обстоятельства,   но   Лена...   Лена
непременно должна будет в нем разочароваться. "Иди, жалуйся!" - кричит
Павел Яковлевич вслед Саше.
     - Воображение! - Фомин усмехнулся. - А факты? Кто видел и слышал?
     - Спроси  об  этом  Анатолия  Яковлевича!  -  уверенно  парировал
Володя.  - Он и видел и слышал.  Саша сделался опасным для фирмы...  И
вот в ту ночь Анатолий Яковлевич не спит. Ему нужно еще раз поговорить
с Гореловым,  припугнуть.  Но не возле дома. Анатолий Яковлевич и Саша
идут по улице Лассаля в сторону Фабричной. Их случайно видел в ту ночь
один дед-голубятник...
     - А ты  случайно  разговорился  с  этим  стариком!  -  язвительно
вставил Фомин.
     - Представь себе,  я с ним не  перемолвился  ни  словечком!  -  с
достоинством  сообщил Володя.  - Он рассказывал про этот ночной эпизод
не мне,  а одному больному.  А я действительно по  чистой  случайности
сидел рядом на лавочке.  Ты,  Фома,  только что иронизировал: "сточные
воды"...  Но ведь о том,  что  больные  -  самые  осведомленные  люди,
говорил еще доктор Вернер Григорию Александровичу Печорину.
     - Сижу как на уроке,  - пробурчал Фомин.  - И Гоголя  мы  сегодня
цитировали, и Лермонтова...
     - Володя, продолжай, - попросила Валентина Петровна.
     - В  ту  ночь  между  Анатолием  Яковлевичем  и  Сашей произошел,
несомненно,  очень резкий  разговор.  Саша  ненавидит  обоих  братьев,
чувствует,  что  загнан  в угол...  Наверное,  он угрожал...  Анатолий
Яковлевич поднимает с земли камень...  Не сомневаюсь,  что  он  ужасно
трусит  в  этот  момент,  весь  дрожит...  Но  жестокие преступления и
совершаются-то чаще из трусости.  А из чего же еще? Ведь не из отваги.
Да  и такие преступления,  какое совершил Горелов,  тоже происходят из
трусости,  малодушия.  Марк Аврелий говорил,  что самый презренный вид
малодушия - это жалость к самому себе...
     Володя умолк. Валентина Петровна обратилась к Фомину:
     - Коля, это действительно все так и было?
     Фомин неопределенно  пожал  плечами.  Но  Валентина  Петровна  не
отступала:
     - Коля,  тебе,  наверное, тоже нелегко было добраться до Анатолия
Яковлевича. Ведь Саша Горелов ничего не рассказал...
     - Я добрался до  Анатолия  Яковлевича  вполне  просто,  -  нехотя
ответил   Фомин.   -   Поговорил   с   помощником  мастера  Гиричевым,
предводителем желтых касок.  Он дал показания,  что в ту ночь один  из
его  компании  был  у  Игоря Шемякина.  Они до часу ночи ремонтировали
мопед.  Возвращаясь домой,  парень оказался  свидетелем  преступления.
Остается  добавить,  что  в  ОБХСС  уже  имелся  материал  на Анатолия
Яковлевича...
     - У  тебя  все просто,  - упрекнула Фомина Валентина Петровна.  -
Поучился бы у Володи, как показывать себя в лучшем свете!
     Володя был уязвлен. Но не подал виду.
     - А тебе,  Фома,  не кажется,  что свидетелем преступления был не
только  мальчишка из компании Гири,  но и житель Фабричной Ерохин?  Он
тоже в ту ночь не спал.
     - Не  исключено,-  сухо  ответил Фомин.  - Но видел Ерохин или не
видел?  Тут мы останемся в неведении.  Даже  твои  дедуктивные  методы
бессильны перед Ерохиным, можешь мне поверить...
     - Лену очень жалко,  - сказала Валентина Петровна.  - Она  знала,
что Саша участвует в махинациях Анатолия Яковлевича?
     - Думаю,  что отец ей в конце концов раскрыл  глаза...  -  Володя
покривил душой.  Лена, конечно, и до ссоры Саши с Павлом Яковлевичем о
многом догадывалась.  Ведь ее первые слова,  услышанные Володей, были:
"Я так и знала...  Я говорила..." - В ту ночь,  - продолжал Володя,  -
Витю Мишакова угораздило поехать на угнанном "Запорожце" по Фабричной.
Он видит,  что кто-то лежит на дороге,  вылезает из машины,  подходит,
узнает  Сашу  Горелова...  Избалованный  сынок  Павла  Яковлевича   не
кидается на помощь потерпевшему,  а спешит удрать.  Но утром он все же
сообщает Лене...  Ей мгновенно становится все  ясно,  и  она  бежит  в
больницу.   Но   Саша   без   сознания,   с   ним  нельзя  поговорить,
посоветоваться. Лена начинает действовать по своему разумению. Бежит к
Саше домой, прячет сберкнижку, затем вступает в переговоры с Анатолием
Яковлевичем.  Он ей внушил,  что разоблачение фирмы опасно и для Саши.
Об  этом  думает  малодушно  и  Саша,  лежа  на  больничной койке.  Он
отказывается сообщить тебе, Фома, кем было совершено ночное нападение.
Мы с тобой думали,  что он боялся кого-то, но на самом деле он боялся,
что,  добравшись до Анатолия Яковлевича,  мы раскроем и его участие  в
хищениях...
     Фомин хотел что-то вставить, но промолчал.
     - Наконец Лену пускают к Саше, - продолжал Володя. - Она передает
ему обещание  Анатолия  Яковлевича:  не  выдашь  -  оставим  в  покое.
Недоверчивый Саша настоял, чтобы Анатолий Яковлевич самолично явился к
нему и подтвердил свое обещание.  Анатолий Яковлевич согласился на это
- я видел его там, в больнице, собственными глазами. Он вышел от Саши,
утирая слезы...  Лена по своей наивности полагала,  что теперь  все  в
порядке.  На  что рассчитывал опытный Анатолий Яковлевич?  Он был весь
охвачен страхом...  А Саша Горелов...  - Володя повернулся к Фомину: -
Саша,  когда все уже, казалось, было улажено, вдруг взбунтовался!.. Он
все-таки не безнадежен.  Не явись ты в тот день,  Горелов, быть может,
сам пришел бы к тебе с повинной.
     Валентина Петровна молча собрала тарелки,  понесла их  на  кухню.
Володя видел,  что ей больше ни о чем не хочется расспрашивать.  Фомин
взял остывший чайник и пошел за ней.  Володя  остался  поразмышлять  в
одиночестве.  Он ощущал,  что сегодняшний его рассказ получился совсем
не таким,  как прошлый детектив с похищением четырех фотоаппаратов  из
фабричного  клуба.  Тогда  Володя  все-таки выступил защитником Васьки
Петухова.  А сейчас?..  Зачем было вмешиваться  в  чужую  жизнь,  если
никого не удалось спасти, оправдать?..
     "У этих двоих,  у Лены и у Саши,  впереди еще много  трудного,  -
размышлял  Володя,  пытаясь  представить  себе желтую комнатенку,  так
впечатляюще описанную Фомой,  с дверью,  покрашенной только  со  своей
стороны. - Спасти себя могут только они сами, если научатся заботиться
не только о маленьком собственном счастье.  Человек может претендовать
лишь  на  столько  счастья  для себя,  сколько он может дать радости и
добра другим..."
     Валентина Петровна вернулась в комнату, достала из буфета варенье
в хрустальной вазе на высокой тонкой ножке - такие  вазы  для  варенья
особо  любимы  в  Путятине  еще  с прошлого века.  Из кухни доносилось
звяканье тарелок - Фомин усердно мыл посуду.  Валя подсела  к  Володе,
ласково заглянула в глаза.
     - Правда, Коля очень хороший?
     Володя молниеносно все понял.  "Вот почему Фома сегодня добрый. А
я-то воображал, что он радуется благодарности по службе!"
     - Фома отличный парень!  - Голос Володи не дрогнул.  - Когда ваша
свадьба?
     Валентина Петровна расцеловала Володю в обе щеки.
     - Ты на самом деле самый проницательный человек  на  свете!  -  И
позвала: - Коля, иди сюда! Володя, оказывается, давно все знал!
     "Разве я говорил, что давно?" - удивился Володя.
     Пришел Фомин  в пестреньком фартуке,  с кухонным полотенцем через
плечо,  с мокрыми руками и самоуверенный,  как всегда. Володя понимал,
что   обязан  произнести  сейчас  сердечные  поздравления.  Что  такое
счастье?..  Это...  Нет,  прочь все умнейшие  цитаты  -  надо  сказать
своими,  простыми,  искренними  словами!..  Но отчего-то не идут на ум
обыкновенные слова.
     Валентина Петровна незаметно для Володи сделала знак Фомину.  Тот
вытер руки кухонным полотенцем и сел к столу.
     - Слушай,  Киселев...  Мне  нужен  твой  совет в одном запутанном
деле.
     - Тебе? - Володя взглянул с недоверием. - Мой совет?
     - Ну да! - Фомин стойко вынес Володин испытующий взгляд.
     - Попытаюсь...  -  Володя  мог  бы  торжествовать:  "Ты  все-таки
нуждаешься в моих советах!" - но он предпочел держаться невозмутимо.







     У Вихря мозжили суставы,  он чувствовал приближение  холодов,  но
страха  не  было.  Вихрь  знал,  что ему уже не придется,  как прошлой
осенью,  плестись обратно в фабричную конюшню. У него появился Хозяин,
появилась стоящая правильная работа.
     Когда-то давно  Вихрь  делал  эту  стоящую  работу,  и  люди  его
уважали.  А  на  фабрике  Вихря угнетали насмешки над его единственной
лошадиной силой,  ничтожной по нынешним временам,  когда в мотоцикле и
то  сидят  тридцать  семь  лошадей.  Вихрь  вовсе  не  был  так  туп и
нечувствителен к словам, как полагали завзятые остряки.
     Вовсе плохо  стало  Вихрю,  когда  умер  старый  конюх дядя Егор.
Конюхи менялись часто,  и среди них уже не встречались добрые, знающие
свое  дело.  От  каждого оставались у Вихря памятные рубцы.  И били-то
зазря.  Он никогда не ленился в упряжи.  Он работал всю жизнь и хранил
верность правилам,  которые исстари сложились у рабочих лошадей и были
известны опытным людям.  Если рабочая лошадь  замедляет  шаг,  опытный
человек ее не хлестнет,  он знает,  что лошадь сама умеет раскладывать
силы - где расслабиться, где подналечь. А Вихря хлестали, не уважая ни
его  стариковский для лошади возраст,  ни трудовой стаж.  Он постоянно
чувствовал себя униженным.  Не стало выездов в  город,  которые  Вихрь
любил.  "Вот  еще!  Буду  я срамиться!  - раскричалась женщина в белом
засаленном халате. - Хотят, чтобы я привезла ящик макарон, пускай дают
машину!"   Конюх   погнал  Вихря  обратно  в  конюшню,  ругаясь,  стал
распрягать.  Новый  конюх  всегда  ругался,  запрягая  или   распрягая
лошадей.  Он  не  умел  обращаться с упряжью,  с уздечками,  хомутами,
гужами,  оглоблями,  седелками и  чересседельниками,  а  винил  всегда
лошадей,  ругался и бил кулаком по глазам.  Вихрь пугался,  шарахался,
упряжь сваливалась - и мучение начиналось сызнова.
     Прошлой весной  на  майские праздники конюх три дня не проведывал
лошадей.  Голодные лошади понуро терпели,  стоя в  конюшне.  Фабричный
двор  их не манил.  Чего они там не видали?  Вытоптанной догола земли,
черных масляных луж?  Вихрь вышел и  побрел  вдоль  забора,  пощипывая
пробившуюся  кое-где хилую травку.  Возле конных ворот он остановился.
Может быть, отворятся?
     Иногда по ночам Вихрь просыпался от слабого скрипа этих ворот.  В
конюшню вбегали торопливые люди,  светили фонариками, в глазах лошадей
загорался  синий  и  красный  огонь.  Люди  ловко  накидывали уздечки,
выводили лошадей за ворота.
     Вихрь полюбил ночные прогулки по городу,  потому что днем ему все
больше  приходилось  стоять  без  дела  в  конюшне.  Прогулки   всегда
заканчивались  за  городом,  в  лесу.  Лошадей кормили овсом,  и Вихрь
уводил свой табун обратно в конюшню.
     В тот майский день ворота так и не отворились. Вихрь побрел вдоль
забора, стало темнеть, ворота в город стояли открытыми, Вихрь оказался
на  улице  и  завороженно  двинулся  тем  путем,  каким  ездили ночные
всадники, - в зеленый свободный мир.
     В конюшню  он  не  вернулся,  остался в лесу,  облюбовал укромные
поляны с сочной травой и повел вольную жизнь,  держась  в  стороне  от
лосиных троп и не подпуская близко людей.
     А потом пришла осень.  Вихрю стало страшно в почернелом безлистом
сквозном лесу. Он уныло поплелся обратно в конюшню.
     Конюх избил его стальным  прутом  и  больше  не  называл  Вихрем,
только   по-ругательному  Тунеядцем,  держал  впроголодь  и,  выпивши,
кричал, что сдаст на мясокомбинат.
     Следующей весной Вихрь снова ушел в бега.  Теперь он инстинктивно
брел в ту сторону, где родился и рос, где его впервые запрягли и стали
приучать  к  работе.  Как  и  в  прошлом году,  Вихрь обходил стороной
лосиные тропы и не подпускал к себе  людей.  Но  одному  он  почему-то
доверился,  позволил накинуть уздечку.  Вихрю почудилось, что когда-то
раньше он знал этого человека. А может быть, и нет. Просто от человека
пахло землей и работой.  Вихрь послушно пошел за ним, и человек привел
его в деревню.  Собрались женщины,  жалели Вихря, принесли ему ведерко
болтушки из муки и мелко нарезанной моркови.  Человека они называли не
по имени, а Хозяин, очень уважительно.
     Вихрь с удовольствием поел болтушки, напомнившей ему давние годы,
деревню,  где он родился и рос.  Там его тоже кормили болтушкой,  и на
фабрике дядя Егор, а после смерти дяди Егора - никогда.
     Вихрь ел и чутко шевелил ушами.  Женщины  жаловались  Хозяину  на
пастуха Жижина. Вовсе разнаглел! Плати ему десятку за вспашку огорода.
А где ее, десятку, взять? И спрашивали Хозяина с опаской:
     - Тебе не попадет? Лошадь-то чужая. Хватятся.
     - Не хватятся! - уверенно говорил Хозяин.
     На ночь Вихря заперли в коровнике. Рядом в загородке стояла коза.
Наверх забрались куры  с  петухом,  они  долго  возились  на  нашесте,
бормотали, хлопали крыльями и наконец затихли. Вихрь тоже задремал. На
воле ему делалось по ночам бесприютно.  Он  пугался  скрипа  деревьев,
крика  ночных птиц,  даже мышиного писка.  А тут,  просыпаясь время от
времени по стариковской своей привычке,  он слышал рядом  спящих  кур,
козу,  втягивал  ноздрями  домашние  запахи  коровника  и  все  больше
надеялся, что теперь все будет правильно и справедливо.
     На рассвете  Вихря разбудил хриплый крик петуха.  Пришел Хозяин с
охапкой только что накошенной  росистой  травы.  Он  выстриг  у  Вихря
шерсть   вокруг  болячек,  чем-то  помазал.  Вихрь  почувствовал,  что
постоянный мучительный зуд исчез.
     Несколько дней  Вихря  держали взаперти,  Хозяин приходил и мазал
его пахучей мазью,  женщины кормили болтушкой,  в  которую  они  стали
понемножку  класть  запаренный  овес.  И наконец наступил день,  когда
Хозяин вывел Вихря во двор,  густо заросший травой.  Вихрь  увидел  на
траве знакомый предмет и тоненько заржал. Женщины радостно загомонили:
     - Плуг узнал, плуг! Лошади, они умные.
     Хозяин похлопал Вихря по спине:
     - Умеешь пахать? А я нет.
     Он стал запрягать, и Вихрь шарахнулся от поднятой руки.
     - Ты что? Ты не бойся.
     Хозяин обнял   Вихря  за  шею,  а  женщины  запричитали  и  стали
объяснять Хозяину, что у пьяниц и дураков лошади завсегда пугливые.
     - Ничего,  пройдет.  -  Хозяин  крепче  обнял  Вихря  и  дал знак
женщинам, чтобы надели хомут.
     Вихрь мелко дрожал, но больше не шарахался.
     За плугом сначала шла одна из женщин.  Вихрь чувствовал,  что она
держит плуг умело,  но слабо. Потом за плуг взялся Хозяин. Он оказался
понятливым.  Да и Вихрь ему подсказывал,  что следует делать человеку,
идущему  за  плугом.  Хозяин  с непривычки быстро уставал,  садился на
землю.  Вихрь отдыхал,  стоя в борозде. Он тоже быстро уставал, пахать
землю  -  трудная  работа  и для человека и для лошади,  но нет работы
главнее и важнее,  чем пахать.  Пока они управились с тремя огородами,
Вихрь  натер  шею,  у  Хозяина  руки  покрылись кровавыми мозолями.  С
перевязанными руками Хозяин сидел за праздничным столом,  накрытым  по
случаю  завершения  весенне-полевых  работ.  Стол вынесли во двор,  на
травку.  Вихрь с марлевой нашлепкой на стертом месте встал неподалеку,
и  его  тоже  угостили  пирогом.  Женщины  усердно потчевали Хозяина и
вздыхали:
     - Что бы мы делали-то без тебя! Без мужских рук!
     Хозяин не жил постоянно  в  деревне.  Бывал  наездами.  Он  сразу
принимался за работу.  Чинил ветхую упряжь или брал косу и шел косить.
Старый коровник он перестроил в конюшню для Вихря.  Однажды  он  повел
Вихря  через  деревню  на  чужой  заброшенный  двор,  выкатил из сарая
телегу,  запряг Вихря.  Пока доехали до своего двора,  телега потеряла
два колеса.  Хозяин долго возился с ней,  ремонтировал, мазал колесной
мазью.  Телега вышла  хоть  куда.  Женщины  нарядились  в  праздничные
платья,  уселись  в  кузов,  и Вихрь повез их по мягкой лесной дороге.
Хозяин его не стегал,  только почмокивал. Женщины тонко затянули песню
про  горькую  рябину.  Песня  напомнила  Вихрю давние годы,  когда он,
бывало, летом вез с поля телегу, наваленную доверху косами и граблями,
а сзади шли и пели женщины. Не три, а много женщин, очень много.
     Вихрь ходко трусил по лесной дороге, пока не понял, что она ведет
в  город.  Ему  сделалось тоскливо,  и он поплелся еле-еле,  а потом и
вовсе остановился.  Где-то совсем близко,  за кустами,  шумело  шоссе,
сквозь кусты проникали запахи машин и асфальта.
     - Приехали,  - сказал Хозяин.  - Ну  и  конь,  все-то  он  знает!
Правильно, тебе в город не надо.
     Женщины слезли с телеги и пошли  в  сторону  шоссе.  Вихрь  повез
Хозяина  обратно  в  деревню.  К  вечеру  Вихрь  весело бежал знакомой
дорогой, чтобы встретить нагостившихся в городе женщин.
     Вихрю стало представляться,  что,  вернувшись к работе,  какую он
делал в молодые годы, можно воротить и молодость, и свои прежние силы.
Но  начинало  к  непогоде мозжить суставы,  и он понимал,  что годы не
возвращаются.  Меж тем Вихря теперь не каждый бы узнал,  кто его видел
прежде.  Из  тощего одра он превратился в ухоженного и справного коня.
Видно,  что старый,  ну и пусть.  Зато выносливый и работящий. Вихрь и
внутренне  переменился,  к  нему  вернулось  прежнее  самоуважение.  В
деревню он бежал той особой трусцой, какой лошадь бежит к дому. Хозяин
разрешил  женщинам отпускать Вихря одного попастись в лесу,  и Вихрь к
вечеру являлся точно по часам. Работы стало немного, только съездить с
Хозяином куда-нибудь неподалеку за сеном.  Хозяин накосил столько, что
Вихрь мог быть спокоен:  хватит до новой травы.  Но  в  жизни  так  не
бывает,  что  подряд  только удачи и радости.  Когда-нибудь приходит и
беда.  В одну из ездок за сеном Вихрь потерял подкову с правой  задней
ноги. Хозяин загоревал. Что теперь делать? Где найти кузнеца?
     Несколько дней Хозяин пропадал неизвестно где,  потом явился, сел
на Вихря верхом без седла, и они двинулись по незнакомой дороге. Здесь
давно никто не проезжал - ни верхом,  ни на  телеге,  трава  поднялась
Вихрю по брюхо.  Ехали долго, наконец открылась лесная поляна и на ней
избы.  Вихря охватила непонятная тревога,  он вытянул шею и громко, во
всю мочь, заржал.
     - Что это он?  - спросил Хозяина старичок,  вышедший  на  крыльцо
крайней избы.
     - Не знаю.  - Хозяин спрыгнул, взял Вихря под уздцы. - Первый раз
слышу,  чтобы  он  так  кричал.  -  Хозяин  достал  из  кармана  кусок
посоленного хлеба,  дал Вихрю.  - Ну,  ну,  дурачок... - Ласковая рука
коснулась морды Вихря. - Чего испугался?
     Вихрь сжевал хлеб и опять заржал,  но уже не громко,  а слабо. Он
узнал деревню, где родился и рос.
     Старик и Хозяин повели его к  стоявшему  на  отшибе  закопченному
дому. Вихрь узнал по запаху кузницу. Старик отпер дверь, разжег огонь,
до Вихря донесся жар раскаленного докрасна железа.  Хозяин завел его в
станок, Вихрь приготовился вытерпеть неизбежную боль. Она оказалась не
такой острой и не такой долгой,  как он ожидал.  Старик знал свое дело
лучше, чем кузнец, к которому Вихря водили в городе.
     Кончив работу, старик ласково погладил Вихря.
     - У нас когда-то был такой конь.  Малость посветлее.  И звездочка
на лбу. А грива ну точь-в-точь. Рыжко его звали.
     - И  Вихрь был посветлее,  - сказал Хозяин.  - И звездочка у него
была.
     - Так, так... - Старик потрепал Вихря по холке. - Понятно.
     Вихря повели к дому старика.  Старик отпер дверь сарая, скрылся в
темной  глубине,  что-то  там ронял,  ворочал,  потом стал выносить из
сарая всякую всячину.  Седло, хомут, расписную дугу, стопку пожелтелых
брошюр, войлоки...
     - Спасибо, не надо, - отговаривался Хозяин.
     - Бери!  - кричал старик. - Зазря сгниет! - Он выкатил напоследок
расписную легкую телегу,  помог Хозяину запрячь в нее Вихря.  -  Бери,
бери! И доставь мне, милок, удовольствие, дозволь напоить твоего коня.
Может, в жизни больше не придется!
     Старик принес  полное ведерко.  Вихрь узнал давний радостный вкус
хрустальной ключевой воды,  вытянул ведерко  до  дна,  благодарственно
фыркнул ноздрями в светлых капельках.
     - На здоровье!  - вскричал  старик.  -  Носи  мою  подкову  и  не
спотыкайся!..  А ты,  - старик повернулся к Хозяину,  - там в брошюрах
все есть,  учись,  будешь сам ковать.  И не забудь,  тридцать  первого
августа  день  Флора  и  Лавра,  твоего коня законный праздник.  Так и
зовется - день Флора-распрягальника,  Флор да Лавер до рабочей  лошади
добер... Запомнишь? Тридцать первое.
     - Не забуду.  Спасибо,  дедушка!  - Хозяин поклонился  старику  и
взялся за вожжи.



     Прошел без  малого  год  после  истории  с "человеком-невидимкой"
Гореловым и разоблачения Анатолия Яковлевича Мишакова.
     Фомин теперь работал в отделе уголовного розыска.  Володя Киселев
стал директором музея, а Ольга Порфирьевна ушла на пенсию. Фомин очень
надеялся,  что, заняв солидную должность, Кисель перестанет изображать
из себя частного детектива.  И Валентина Петровна  тоже  считала,  что
Володе пора сделаться солидней. На свадьбе Валентины Петровны и Фомина
он был дружкой жениха и произнес множество тостов с цитатами в  стихах
и прозе.
     Жаркое сухое лето завершалось благодатными грибными  дождями.  По
субботам  весь Путятин устремлялся в окрестные леса.  Фомин уговорился
со старшим братом Виктором махнуть на машине куда-нибудь подальше,  за
Нелюшку,  в сосновые боры. Однако вместо поездки по грибы он в субботу
с утра оказался  в  горотделе.  Накануне  вечером  какие-то  подростки
угнали  лошадей  из  фабричной конюшни.  Обычно угонщиками лошадей - в
милиции их  называли  лошадниками  -  занималась  инспекция  по  делам
несовершеннолетних.  Но  на  этот раз подростки совершили нападение на
конюха и унесли ружье. Такими вещами занимается уголовный розыск.
     Начальник горотдела   Петр   Петрович  Налетов  имел  обыкновение
высказываться кратко и энергично:
     - Суббота.  В  лесу  люди.  Как можно скорее найти лошадников.  И
главное, ружье.
     - Отберем. - Фомину розыск показался несложным. Мальчишки. Никуда
не денутся. Лишь бы не перестреляли друг друга.
     Дежурный по  отделу  успел  с  утра  пораньше  передать  сельским
участковым инспекторам приметы угнанных лошадей  и  предупредить,  что
подростки,  пока  неизвестные,  вооружены охотничьей "ижевкой".  Фомин
знал,  что по деревням у людей свои давние счеты  с  угонщиками.  Если
кто-то их заметит и сообщит участковому,  в добровольцах недостатка не
будет, задержат и ружье отберут.
     "Но для этого,  конечно,  нужно, чтобы заметили", - размышлял он,
спускаясь по лестнице во двор и направляясь в  одноэтажный  деревянный
флигель, где помещалась инспекция по делам несовершеннолетних.
     В первой  комнате  флигеля  с  картинками  на  стенах,   детскими
книжками  на  полках и игрушками на ковре Фомин увидел двоих мальчишек
лет семи.  Вид самый запущенный, лица унылые и озлобленные, на столе -
раскрытые   тетрадки   в  косую  линейку.  Инспектор  Нина  Васильевна
Вороханова стоит за  спиной  одного  из  мальчишек  и  выводит  в  его
тетрадке шариковой ручкой "ма-ма".
     - Готовимся к первому сентября.
     Нина Васильевна  вывела  "ма-ма"  во второй тетрадке и пригласила
Фомина в комнату,  служившую ей кабинетом, затем вернулась, заперла на
ключ входную дверь, погрозила ключом еще более приунывшим мальчишкам:
     - Никуда не уйдете,  пока я сама вас  не  отпущу!  -  Она  плотно
притворила  за  собой  дверь кабинета и пояснила Фомину:  - Все другие
дети  придут  в  первый  класс,  умея  писать  и  считать.  А  у  этих
родители... - Она печально помолчала. - Вот готовлю их к школе.
Получается, что некому, кроме милиции, научить писать "мама"...
     - По-моему,  ты, Нина, занимаешься не своим прямым делом. - Фомин
держался с ней,  как опытный сотрудник с новичком.  Вороханова  только
год работала инспектором по делам несовершеннолетних,  а до этого была
пионервожатой.  - Твое дело,  Нина,  борьба с  детской  преступностью,
главным образом предупреждение...
     - Вот  я  и  предупреждаю!  -  Нина  Васильевна  полезла  в  ящик
письменного  стола,  достала  связку  самодельных уздечек из веревок и
проволоки.  - Потому что многие беды с ребятами начинаются с того, что
они  плохо  подготовлены  к  школе  и сразу попадают в разряд тупарей,
умственно недоразвитых.  - Она взяла  с  этажерки  и  поставила  перед
Фоминым  узкий  ящик  с картотекой.  - А потом их начинают выгонять на
уроках из класса.  И никто  не  обременяет  себя  беспокойством,  куда
пойдет выгнанный ученик.  А он,  например,  может пойти в раздевалку и
там  пошарить  по  карманам  чужих  пальто.  Они  тут  у  меня   пишут
откровенные признания,  как стали на преступный путь. И довольно часто
приходится читать,  что человека выгнали из класса, он пошел болтаться
по школе,  заглянул в раздевалку или в пустой кабинет... Я бы навсегда
запретила  выгонять  учеников  из  класса!  -  С  этими  словами  Нина
Васильевна  вытащила  из-за  шкафа  ружье,  похожее  на  настоящее,  с
отполированным ложем и вороненым стволом.
     Фомин взял у нее ружье.
     - Да уж...  Ты бы, наоборот, запирала своих учеников на ключ. Как
этих...  -  Он  кивнул  в  сторону  комнаты,  где  двое  томились  над
тетрадками,  и принялся разглядывать ружье или,  вернее,  поджигушку -
самопал.  - Смотри-ка,  растем технически. Даже подворонили ствол. Чья
работа?
     - Одного апача.
     - Чья? Как ты сказала?
     - Есть  такая компания лошадников.  Они себя называют апачами.  -
Нина Васильевна подошла к висящей на стене самодельной карте Путятина,
указала   на   правый  верхний  угол.  -  Апачи  живут  вот  здесь,  в
Двудворицах.  Фабричная конюшня у них под боком.  И она  считается  их
зоной действия.
     - Что,  что?  - Фомин отложил опасную самоделку  и  уставился  на
карту. - Какая зона? Кто ее отвел?
     - Коля,  я тебе сейчас все объясню! - Нина Васильевна вооружилась
школьной  указкой.  -  Только ты не перебивай,  я по порядку.  У нас в
Путятине действуют четыре компании лошадников.  У  каждой  своя  зона,
другие  лошадники  туда  не  суются...  Ну разве только Супа со своими
может залезть на чужую территорию.
     - Супа? А это кто такой?
     - Коля,  я же просила, не перебивай! Сейчас все поймешь. Компании
лошадников  объединились  по  месту жительства.  - Она,  как на уроке,
объясняла и водила указкой по карте.  - Про апачей ты уже знаешь,  они
живут в Двудворицах.  В Крутышке своя компания.  Еще одна вот здесь, в
Париже.  Четвертая - в микрорайоне.  Теперь смотри,  какие у них  зоны
действия. Значит, апачи угоняют лошадей из фабричной конюшни. Крутышка
ходит в деревни за  железную  дорогу.  Париж  -  в  совхоз,  там  есть
небольшие  конюшни на отделениях.  Зона лошадников из микрорайона - по
Нелюшкинскому шоссе.
     - Полный  порядок!  -  скептически  заметил Фомин.  - Учет у тебя
налажен. Значит, на конюха совершили нападение апачи?
     Нина Васильевна положила указку, села за свой стол.
     - Нет,  Коля,  не они. Как хочешь, но на апачей не похоже. Они не
могли  напасть  на  сторожа.  Апачи никогда не хулиганят,  не загоняют
лошадей,  не рвут им губы проволокой, не бросают привязанными без воды
и без корма.
     Слушая ее горячую речь в защиту апачей,  Фомин пришел  к  выводу,
что Нина Васильевна,  пожалуй, слишком доверчива и мягкосердечна. Ведь
сама только что выложила  такой  факт,  дающий  основания  подозревать
апачей.  Надо будет ей показать на простом примере, насколько у нее не
сходятся концы с концами.
     - Погоди,  Нина, - перебил он. - Я тебе верю, что апачи не мучают
лошадей.  Но у одного из них  ты  отобрала  самодельное  огнестрельное
оружие,  из  которого  вполне  можно  с  умыслом  или без умысла убить
человека.  - Фомин повел рукой в сторону самопала.  - Ты согласна, что
это не детская игрушка, а оружие?
     Она кивнула:
     - Согласна.
     - Тогда  будем  рассуждать  последовательно.  Сначала  он  сделал
самопал,  а  потом  совершил  нападение  на  сторожа,  чтобы завладеть
настоящим ружьем.  Так?  - Фомин был уверен, что Нина Васильевна опять
согласится  с  его  доводами,  но  она  молчала.  - Кстати,  у кого ты
отобрала самопал?  - Он вытащил из  кармана  свою  разбухшую  записную
книжку. - Имя, фамилия, адрес?
     - Витя  Жигалов,  ребята  его  зовут  Чиба,  улица  Пушкина,  дом
двадцать.  Но только я у него самопал не отбирала. Пожалуйста, запиши,
Витя Жигалов принес свой самопал добровольно.  Я с ним побеседовала, и
он сразу принес.  Ему вовсе не интересно стрелять, он любит мастерить.
Обрати внимание на ствол, из самопала никогда не стреляли.
     Фомин тщательно обследовал стальную вороненую трубку, запаянную с
одного конца, поколупал ногтем возле просверленного в трубке отверстия
для  засыпки пороха.  Из самопала действительно ни разу не выстрелили.
Для чего тогда  было  мастерить,  да  еще  отделывать,  воронить,  как
настоящее ружье?
     - Для красоты.  Представь себе всадника в лунном освещении.  Куда
эффектней,  если за плечами блеснет ствол ружья.  У хулиганов - другой
вкус. У них обрезы. Припрятанные под куртками.
     - Н-да...  -  протянул  Фомин.  - А как ты думаешь,  ружье конюха
годится для красоты?
     Он придвинул к себе картотеку и стал переписывать фамилии,  имена
и адреса лошадников из Двудвориц,  так  называемых  апачей,  с  Костей
Мусиным во главе,  он же Костя-Джигит...  Нина Васильевна продолжала с
непонятным Фомину упрямством защищать эту компанию лошадников.  По  ее
мнению,   напасть  на  конюха  могли  лошадники  из  микрорайона.  Они
отличаются особой жестокостью к лошадям.  В деревнях их ненавидят,  но
одинокие старухи из страха пускают в избы переночевать.  Зимой,  когда
холодно.  Главный у лошадников  микрорайона  Супа,  Алексей  Супрунов,
недавно  приехавший  в  Путятин.  Супа  связан  с  Бесом,  Александром
Безиным.  Фактически компанией из микрорайона управляет Безин,  а  для
вида   -  Супа.  Если  нападение  на  конюха  совершили  подростки  из
микрорайона, от них можно ожидать, что из "ижевки" сделают обрез.
     - Понятно...  - Фомин помрачнел.  - Но я все-таки начну с апачей,
как ты их называешь.  А ты тем временем поспрошай лошадников из других
компаний,  прощупай,  что  им известно о вчерашнем угоне.  И никому не
говори про ружье.  Они не должны знать,  что мы ищем оружие. Спрашивай
только про лошадей.

     Старинное из красного кирпича здание конюшни находилось в дальнем
углу фабричной территории,  там имелись свои конные ворота, выходившие
к реке.  В давние времена фабрика держала до полусотни рабочих лошадей
и  еще  выездных,  для  экипажей.  Сейчас,  по  сведениям,  полученным
Фоминым, на балансе числилось семь лошадей, их использовали только для
перевозок между цехами.
     А в  ту пору,  когда Фомин бегал к конюху дяде Егору за овсом для
голубей,  на фабричных лошадях еще ездили по городу и  на  станцию  за
мелким грузом.  Зимой, в школьные каникулы, дядя Егор обвешивал тройку
лошадей лентами и бубенцами,  застилал сани  ковром  из  директорского
кабинета и катал по городу визжащих от радости детишек.
     Идучи фабричным двором,  Фомин вспоминал, каких трудов ему стоило
завоевать  расположение  дяди  Егора.  Прибежишь  к  нему,  подождешь,
поюлишь - только тогда даст скребок: "Ступай, почисть лошадок". Только
лошадками  называл,  другого  слова  и знать не хотел.  Поработаешь на
совесть - отсыплет немножко овса.  "Я из вас сделаю рабочий класс!"  -
говорил  он  путятинским  голубятникам и всей прочей шушере.  И не дай
тебе бог однажды плохо вычистить стойло или раструсить  сенцо.  Больше
ты для дяди Егора не человек.
     Летом, когда  у  школьников  каникулы,  фабричные  лошади  ходили
вычищенные  и  расчесанные как не на всяком ипподроме.  В шашечку даже
расчесывали,  как цирковых.  Самым старательным помощникам дядя Егор в
награду  доверял  купание  лошадок  в  Путе.  Он самолично отпирал три
винтовых  замка,  нешироко  растворял  конные  ворота.  Тогда  еще  не
водилось  подростков-угонщиков.  Дядя  Егор  боялся  конокрадов-цыган.
Ключи от трех винтовых замков он не доверял никому.
     Повернув за  угол  ткацкого  цеха,  Фомин  прежде  всего  обратил
внимание на  конные  ворота.  Они  были  заложены  двумя  здоровенными
брусьями. Конюха Фомин увидел возле конюшни, он сидел на лавочке, как,
бывало, дядя Егор. Шилов Петр Николаевич. Исчерпывающие сведения о нем
Фомин  получил  от  своего  старшего  брата  Виктора.  Шилов работал в
ткацком цехе  наладчиком  станков,  вынужден  был  уйти  по  состоянию
здоровья  на более легкую работу,  в конюхи.  Женат,  двое детей,  уже
взрослые,  сын в армии,  дочь уехала  учиться.  Последнее  время  стал
попивать.
     - Здравствуйте,  Петр  Николаевич.  -  Фомин  присел  на  дубовую
колоду. Тут он, бывало, сиживал, приходя к дяде Егору.
     - Наше вам,  Николай Палыч.  А я уж заждался. - Конюх поморщился,
осторожно потрогал перевязанную бинтом голову.  - Болит... Пойду лягу.
Расскажу вам и пойду...
     Шилов оказался  ночью  на  конюшне  случайно.  Выпил  в  гостях у
старого друга и забоялся идти домой.
     - Жена,  знаете ли... Запилит! Я и решил соснуть в сенце. Вот тут
и лег,  - конюх показал на ворох сена у входа в конюшню.  - В  котором
часу пришли за лошадьми,  сказать не могу. Проснулся, вскочил, а сзади
ка-а-ак саданут по затылку!..  Больше ничего не помню.  Утром вроде бы
просыпаюсь   с   похмелья,  голова  трещит.  Где  лошади?  До  затылка
дотронулся и -  боже  ты  мой!  -  в  глазах  круги.  Побежал  звонить
участковому.  Он приходит, я показываю ему пустую конюшню и вдруг вижу
-  нет  ружья.  Оно  вон  там  висело,  на  гвозде.  Участковый  сразу
построжал.  Объяснил  мне насчет ответственности за небрежное хранение
оружия. Ну, думаю, влип...
     - Ружье казенное?
     - Мое. Документы в порядке, можете проверить, они дома лежат.
     - Ружье унесли с патронами?
     - Только ружье.  Без патронов.  Я его в  ремонт  сдавал  -  курок
сбился.  В  четверг  взял в мастерской,  хотел отнести на квартиру,  -
конюх покашлял,  - чтобы, значит, хранить по всем правилам, как зеницу
ока.  А в продмаг пиво привезли. Я занял очередь. Домой бежать далеко,
отнес ружье в конюшню.
     - Вы  помните  хорошо,  что повесили его в конюшне на этот именно
гвоздь?
     - В  пятницу  утром  висело.  - Конюх опять поморщился,  потрогал
затылок.  - Болит.  Пойду лягу.  А документы на ружье, если разрешите,
жена принесет.
     - Да, конечно.
     "Крутит, - отметил про себя Фомин.  - Участковый, что ли, напугал
ответственностью за небрежное хранение?"  Фомин  знал,  что  при  дяде
Егоре конюшня на ночь не запиралась.  А сейчас?  Шилов пояснил,  что и
сейчас строжайше запрещено запирать лошадей на замок.  Вдруг пожар? Не
успеешь вывести,  сгорят.  Это правило,  распространенное повсеместно,
конечно,  облегчало подросткам угон лошадей из деревенских конюшен. Но
фабричная ведь находится на охраняемой территории.
     - Пройдемте к воротам,  - предложил  Фомин  конюху.  -  Утром  вы
увидели их открытыми?
     - Взламывают! Я заколачиваю. Опять взламывают. Опять заколачиваю.
     - Понятно...
     Приблизившись к воротам,  Фомин увидел нечто  весьма  любопытное.
Нижний брус,  вдвинутый в железные скобы,  был приколочен к деревянным
створкам новехонькими гвоздями с блестящими шляпками. И никаких ржавых
следов  от старых гвоздей,  которыми,  как уверяет Шилов,  он "опять и
опять" заколачивает ворота после каждого угона.  А верхний брус? Фомин
дотянулся, слегка толкнул брус и еле успел отскочить. Брус вырвался из
железных скоб и тяжело грохнулся на землю.
     - Спокойно! - посоветовал Фомин конюху и вытащил зубами занозу из
ладони.  - Значит, заколачиваете и заколачиваете? Да вы сегодня первый
раз вбили гвозди в брус.  И сделали это потому, что пропало ружье и вы
хотели ввести милицию в заблуждение, показать себя более ответственным
человеком,  чем  вы  есть на самом деле.  А до сих пор лошадникам было
нетрудно отодвигать брусья и открывать ворота.  И  вам  было  нетрудно
восстанавливать всю вашу бутафорию. Я правильно объясняю?
     - Правильно.  - Конюх вздохнул,  осторожно  потрогал  затылок.  -
Вынужден  был  пойти на...  как вы говорите,  бутафорию.  Обычно после
угона я конные ворота не запираю.  Старые лошади всегда возвращаются в
свою  конюшню.  Устанавливаю,  что  все лошади на месте,  и закладываю
ворота. Лошади и теперь вернутся. Все шесть, в полном составе.
     - Шесть? - Фомин насторожился. - А седьмая?
     - Седьмая в длительной отлучке,  вернется только зимой.  -  Конюх
отчаянным  жестом сдвинул бинт со лба на темя.  - Я честно предупредил
бухгалтерию,  летом у меня штат неполный, выписывайте не на семь, а на
шесть едоков. Они и слышать не хотят. Сказали: если в бумагах появится
цифра  "шесть",  то  менять  ее  на  "семь"  можно  будет  только  при
предъявлении документа о покупке новой лошади. Совсем меня запутали!
     - Не они,  а вы их запутали,  Шилов!  - жестко сказал Фомин. - Но
меня  вам  запутать  не  удастся.  В  бухгалтерию вы подаете отчеты на
прокорм семи лошадей.  Кому вы сбываете излишки овса?  Надеюсь,  вы не
станете  меня  уверять,  что  делите порцию отсутствующей лошади между
остальными?  Кстати, когда она пропала и какие меры были вами приняты?
В милицию сообщили?
     Конюх уцепился за последний вопрос:
     - Как  же,  сообщили.  Конь  рыжей масти,  старый,  кличка Вихрь,
особая примета - на лбу белая отметина.  Только  попробуй  найди  его.
Пока  сам  не придет...  - И Шилов,  явно увиливая от ответа на вопрос
Фомина об излишках овса,  стал изливать  свое  возмущение  безобразным
поведением коня по кличке Вихрь.
     Вихрь, в  прошлом  скромный  и  работящий  конь,  переродился   в
злостного  тунеядца.  Прошлой  весной он ушел в бега,  все лето шлялся
неизвестно где, а похолодало - явился обратно в конюшню. Шилов поверил
в чистосердечное раскаяние коня, не попрекнул ни единым злым словом. И
чем  же  ответил  Вихрь  на  человеческую  доброту?  Черной  лошадиной
неблагодарностью.  Стоило  солнышку  пригреть,  травке зазеленеть,  он
опять ударился в бега.  Но ничего...  Наступят холода, и конь-тунеядец
приплетется   с  повинной.  Пусть  на  этот  раз  не  рассчитывает  на
снисхождение. Найдутся меры!
     Фомин не утаил своего недоверия к рассказу Шилова.
     - Значит,  рыжий, с белой отметиной на лбу? - На всякий случай он
записал  приметы  Вихря.  -  Вы  не пытались его отыскать?  Поймать не
пробовали?
     - Вихря?  Поймать?  Он и близко к себе не подпустит.  Я в прошлом
году пробовал поймать. Не вышло. Даже Костя-Джигит... - Конюх осекся и
умолк, отвел глаза.
     - Продолжайте!  -  потребовал  Фомин.  -  И  поясните,  в   каких
отношениях  вы  состоите  с  упомянутым вами сейчас несовершеннолетним
Константином Мусиным.
     Конюх поморщился и поднял было руку к затылку.
     - Не надо.  - Фомин поглядел на конюха особым взглядом,  которому
долго учился.  - Не надо симулировать,  Петр Николаевич.  Никто вас по
затылку не стукал.  Вы проспали и лошадей,  и ружье.  Снимайте бинт  и
выкладывайте   все,   что  может  помочь  милиции  побыстрее  отыскать
лошадников и отобрать у них ружье.
     Шилов со злостью сорвал бинт.
     - Проспал я, проспал! Утром, не прочухавшись, вызвал участкового.
Хотя  лошади  и  приходят,  об угонах полагается сообщать.  Я не сразу
заметил,  что ружья нет. Заметил, только когда пришел участковый. Он у
нас законник, стал мне разъяснять: "Оружие в руках несовершеннолетних!
Влетит тебе за небрежное хранение". С перепугу я и соврал, что на меня
напали.
     Фомин вспомнил,  как настойчиво  твердила  Нина  Васильевна,  что
апачи  не  могли напасть на конюха.  Они и в самом деле не напали.  Но
вполне могли похитить ружье. Хотя бы "для красоты", как она говорит.
     Конюх продолжал  свои чистосердечные признания.  С апачами у него
налажено мирное сосуществование.  Он пошел на это ради лошадей. Другие
подростки  мучают животных,  а ребята из Двудвориц под влиянием конюха
Шилова даже стали кормить угнанных лошадей.  Поэтому  нельзя  считать,
что  овес,  проданный апачам,  уходит на сторону,  он достается тем же
фабричным лошадям.  За овсом апачи заглядывают исключительно в дневное
время,  хотя,  конечно, проникают на территорию фабрики через забор, а
не через  проходную.  Чаще  других  конюху  приходится  иметь  дело  с
Костей-Джигитом  или с Бубой,  фамилия которого конюху не известна,  а
зовут Андреем.
     "Бубенцов, - отметил про себя Фомин.  Что у него в карточке? Отца
нет, живет с мамой и бабушкой, в школе характеризуется отрицательно".
     - Когда они последний раз приходили к вам за овсом?
     - В пятницу.
     - Кто приходил?
     - Оба.  Я еще,  помню, удивился. Приходит сначала Костя, покупает
десять кило. Через час Буба и тоже просит десять кило.
     - А ружье они могли увидеть?
     - Кто их знает? В конюшню заходили оба.
     "Видели, - подумал Фомин.  - Один  увидел,  сказал  другому,  тот
пришел  удостовериться,  что  ружье  все еще висит".  С легким сердцем
Фомин пошагал в Двудворицы.

     Костя Мусин,  по прозвищу Костя-Джигит,  и  Андрей  Бубенцов,  по
прозвищу  Буба,  проживали  в  знаменитом  доме  номер двадцать,  Доме
Пушкина, как его называли в Путятине.
     В какой-то  послевоенный год железнодорожник,  по фамилии Пушкин,
обнаружил на станции невостребованный груз - ящики с деталями парковой
скульптуры.  Он  открыл  один  из  ящиков  и  увидел знакомую кудрявую
голову.  Железнодорожник писал во все концы - хозяева скульптуры так и
не откликнулись.  Тогда он перевез ящики в Двудворицы и смонтировал во
дворе дома номер двадцать каменную садовую скамью и  сидящего  на  ней
Пушкина-лицеиста.  Жильцы  обсадили памятник березками,  по праздникам
стали приносить Пушкину цветы.  Посторонним они всерьез говорили,  что
дому  номер  двадцать  по  случаю  досталась  скульптура работы самого
Опекушина,  который слепил Пушкина в  Москве.  Энергичная  учительница
литературы   из   Двудворицкой   школы   пыталась  провести  во  дворе
разъяснительную работу.  "Не Опекушин у вас и вообще  не  оригинал,  а
массовая копия".  Жильцы посоветовали литераторше обходить Дом Пушкина
стороной. Слава памятника росла, молодожены приезжали сюда прямиком из
Дворца бракосочетаний и возлагали к ногам Пушкина цветы.
     Войдя во двор,  Фомин увидел в тени выросших берез на  деревянной
длинной   лавочке   стайку   молодых   мам,  нарядных,  причесанных  и
накрашенных,  а перед  ними  -  выставку  детских  колясок  на  вполне
приличном международном уровне.
     - Коля!  Фомин!  - защебетали они наперебой.  - Иди сюда! Правда,
что   на  фабрике  ночью  конюха  избили?  И  ружье  украли!  Ты  кого
подозреваешь?  Неужели ребят из нашего дома?  Что ты,  Коля!  Наши  не
могли!
     - Извините,  - Фомин принял вид самый официальный  и  суровый.  -
Спешу. Как-нибудь потом. Посидим, посплетничаем. - Он ускорил шаг.
     Молодые мамы,   сами   того   не   зная,   открыли   Фомину   его
непростительный  промах.  "Я  должен  был  сразу  взять в расчет,  что
сенсационные  новости  распространяются  по  Путятину   с   чудовищной
быстротой.  А  я предупредил Нину Васильевну,  чтобы ни слова о ружье.
Глупо темнить, если все знают..."
     У Бубенцовых   Фомину   открыла   худая  растрепанная  женщина  с
папиросой в зубах.
     - Андрей  дома?  - Он показал ей удостоверение.  - Мне надо с ним
поговорить.
     - Я его мать.  Проходите. - Она провела его в комнату, усадила за
круглый стол,  накрытый клеенкой.  - Если не ошибаюсь, вы внук Фомина?
Ваш дедушка помог покойному мужу получить эту квартиру...  - Бубенцова
вдавила докуренную папиросу в хрустальную пепельницу,  взяла из  пачки
"Беломора" следующую,  чиркнула спичкой.  - Врачи настаивают,  чтобы я
бросила курить, мама и Андрей умоляют, а я не могу.
     Фомин обратил  внимание,  что  ее тонкие нервные пальцы все время
что-то сучат невидимое. Кадровая прядильщица.
     - А где же Андрей?
     - Он скоро придет.
     За перегородкой,  разделявшей  комнату  на  две,  что-то звякнуло
стеклянно. Бубенцова нервно оглянулась.
     - Простите, но вам вряд ли стоит ждать Андрея. Он вернется только
к вечеру. Он уехал по грибы.
     - Ваш сын сегодня ночевал дома?
     - Разумеется.  - Беспокойные пальцы ловили невидимую нитку.  -  А
где же еще он мог ночевать?
     "Вот именно,  где?  -  подумал  Фомин.  -   Ее.   кажется,   тоже
интересует, где ночевал Андрей. За перегородкой не он, а бабушка. Пьет
свое лекарство. Из-за Андрея..."
     Ничего нет хуже,  как говорить с матерями и бабушками о том,  где
были и что делали интересующие милицию  люди.  От  матерей  и  бабушек
никогда  не  дождешься правдивых и точных сведений.  Сидят,  комкают в
руках  платочки  и  врут,  врут,  врут...  Святая  материнская   ложь.
Послушать,  так сынок днем сидит дома и читает хорошие книжки, а ночью
сладко спит в своей постели.  Или он вчера спозаранку уехал к дяде  во
Владимир,  к  тете  в Архангельск и потому никак не мог участвовать во
вчерашней драке,  в краже,  в нападении...  Конечно,  Фомин знал,  как
можно  поймать  на  вранье  мать  и  бабушку Андрея Бубенцова.  Задать
несколько вопросов матери,  потом пройти за перегородку и задать те же
самые  вопросы  бабушке.  Ответы  непременно  окажутся  разными.  Одна
скажет, что он ушел по грибы, другая будет уверять, что уехал кататься
на  велосипеде.  Мать  припомнит,  что  Андрей  вчера допоздна сидел у
телевизора,  бабушка побожится,  что он ходил в гости  к  товарищу.  И
тогда  Фомин  усадит  их  рядом  и спросит:  "Дорогие мои,  как же вас
понимать? Какие у вас самые серьезные причины меня обманывать?"
     Но что-то  не  хотелось  ему  применять  нажитый  опыт  по  части
выяснения разных тайн в этой  комнате.  Возможно,  еще  придется  сюда
прийти  с фактами в руках.  А пока пускай радуются,  что защитили,  не
выдали. Своим волнением они выдали вполне достаточно для начала.
     Из-за перегородки  выплыла  высокая  старуха с суровым,  властным
лицом,  дохнула на Фомина  запахом  валерьянки,  подала  фотографию  в
рамке, выпиленной лобзиком:
     - Вот он, наш Андрюша.
     Фотография оказалась расплывчатой,  любительской. Фомину невольно
вспомнился чудо-фотограф Женя Анкудинов.  Уж он бы проявил  на  снимке
"идею физиономии",  как изволит выражаться Киселев.  А тут что? Лохмы,
расхристанная ковбойка,  растерянная улыбка. Характера не видать. Зато
обнаруживается   характерная   примета:  справа,  выше  виска,  волосы
завихрились вверх, как говорится, теленок зализал.
     Держа в  руках рамку с фотографией,  Фомин окончательно уверился,
что мать и бабушка не видели Андрея со вчерашнего вечера,  а может, со
вчерашнего утра,  а может, и несколько дней. Они не находят себе места
от тревоги,  и это означает,  что у них имеются основания бояться,  не
стряслось  ли  с  ним  нечто  ужасное.  Потому-то  бабушка  и показала
сотруднику   милиции   фотографию   своего    ненаглядного    Андрюши.
Позаботилась,  чтобы  Фомин  на  всякий случай запомнил,  как выглядит
Андрей Бубенцов.

     Костю Мусина  Фомин  застал  дома.  Вождь   апачей,   смуглый   и
узкоглазый,  с черными торчащими космами, ни капли не встревожился. Он
сухо проинформировал Фомина, что родители и сестренка уехали по грибы.
     - А ты что же? - спросил Фомин.
     - А я стираю, - ответил вождь сквозь зубы.
     Фомин прошел следом за ним в кухню, обратив по пути внимание, что
в комнате на обеденном  столе  разложены  какие-то  ведомости.  Костин
отец,  бухгалтер,  о  педантичности  которого  в  городе  рассказывали
легенды,  взял на дом какую-то срочную работу,  но  душа  грибника  не
утерпела, и он все же укатил, а Костю явно в наказание оставил дома.
     На кухне возле раковины перегруженно выла  стиральная  машина,  в
корыте,  поставленном на два табурета,  лежала гора замоченного белья,
на газовой плите грелась в баке вода и клокотал  в  огромной  кастрюле
суп.
     - Нда-а, - посочувствовал Фомин. - Провинился, что ли, вчера?
     Вопрос остался   без  ответа.  Вождь  остановил  машину,  вытащил
деревянными щипцами окутанное  паром  белье,  загрузил  новую  партию.
Фомин  понял,  что  Костя Мусин вышел в вожди не на одном лишь внешнем
сходстве с индейцем. Он скрытен и упрям. Фомин достал записную книжку.
"Ладно, приступаем к делу".
     - В котором часу уехали родители?
     - Не помню. Я рано лег спать. В девять. Они еще были дома.
     - Тебе известно,  что  вчера  были  угнаны  лошади  из  фабричной
конюшни?
     Вождь пошуровал шумовкой в кастрюле с супом.
     - Известно. Услышал сегодня утром во дворе.
     - От кого?
     - Утром все знали.
     - А в доме знают, что лошадей из фабричной конюшни всегда угоняет
твоя компания?
     - Знают. - Вождь усмехнулся.
     - В пятницу днем ты заходил в конюшню?
     - Заходил.
     - Где спрятал купленный овес?
     - В сарайке.
     - Сколько купил?
     - Десять кило.
     - А сколько купил Бубенцов?
     Что-то дрогнуло в невозмутимом индейском лице. Так, так... Мусин,
оказывается,  не  знал,  что  после него у конюха побывал Бубенцов.  А
известно ли ему, что Бубенцов не ночевал дома?
     Но Костя уже оправился от минутной растерянности,  на все вопросы
отвечал твердо и упрямо,  ничем себя больше не выдал. Про Бубенцова он
ничего  сказать не может,  не виделся с ним ни вчера днем,  ни сегодня
утром. Про угон лошадей ничего не знает, кроме того, что услышал утром
во дворе. Овес им куплен про запас, на всякий случай. Лежит в сарайке,
можете проверить.
     Фомин вспомнил   выставку  колясок  во  дворе  и  решил  пока  не
проверять сарайку. Похоже, что вождь апачей действительно не причастен
ко  вчерашнему  угону.  Родители  не  взяли  его  с  собой по грибы за
какое-то другое прегрешение, совершенное днем, а не поздно вечером. Но
вот Бубенцов...  Он может быть причастен.  Костя говорил о Бубенцове с
явной неприязнью. Не могло ли случиться так, что Бубенцов вышел из-под
власти вождя, завел свою компанию и совершил самочинный угон?
     Фомин строго посоветовал Косте  Мусину  сидеть  дома,  никуда  не
отлучаться:  он  еще  может  понадобиться,  -  и  отправился дальше по
Двудворицам.
     Витя Жигалов тоже оказался дома. И родители у него тоже уехали по
грибы.
     - Вчера,  в половине восьмого,  на машине, - сказал Витя. - У нас
"Запорожец".  - По этому немного хвастливому добавлению  Фомин  понял,
что Витя человек открытый, не то что Костя Мусин.
     Юного техника Фомин застал,  казалось бы,  за хорошим делом: Витя
мастерил  электрогитару.  На  вопрос  о самопале Витя пренебрежительно
отмахнулся.    Самопалы    пройденный    этап,    сейчас    в     моде
вокально-инструментальные ансамбли. Инструменты и радиоусилители стоят
дорого,  приходится соображать самим.  Фомин вспомнил,  как зимой  ему
пришлось  искать  похитителей тракторного пускача.  Оказалось,  пускач
утащили подростки,  затеявшие соорудить самодельный снегоход.  В пору,
когда  Фомин  был мальчишкой,  мастеровитость считалась за гарантию от
всякой порчи, от хулиганства, воровства и пьянства.
     "А теперь  что-то в жизни сместилось,  - размышлял он,  оглядывая
исподволь рабочий стол юного  техника  Вити  Жигалова.  -  Позапрошлой
ночью  кто-то  срезал трубку телефона-автомата возле продмага на улице
Лассаля.  Кому-то понадобились дефицитные детали.  Не Вите ли?  Нет, у
него на столе телефонных деталек не видать".
     Витя Жигалов в одно слово с вождем заявил, что лег спать в девять
часов, об угоне услышал утром во дворе, от кого - не помнит, утром все
знали.
     "Ай да Мусин! - отметил про себя Фомин. - Держит своих индейцев в
струне".
     - Лег,  значит,  в девять?  - переспросил он благодушно.  - И про
угон услышал утром во дворе?  Так,  так...  - Фомин  покивал,  как  бы
одобряя  правдивость юного техника,  и вдруг резко переменил тон:  - А
что еще велел тебе говорить Костя-Джигит?
     Витя испуганно заморгал:
     - Больше ничего не велел.
     - Ты с Бубенцовым дружишь?
     - Да ну его! Он чокнутый.
     - А Мусин какой?
     Витя покраснел, зашарил глазами по столу.
     - Что ищешь?
     - Отвертку.
     - Она у тебя в руке!
     Витя окончательно растерялся. Остальное было делом техники. Фомин
узнал,  что апачи собирались в пятницу вечером покататься.  Пришли,  а
конюшня пустая, на дверях записка с ругательными словами. Подписи нет,
но  и  так  ясно:  лошадей  угнали  старые враги апачей,  лошадники из
микрорайона.
     - Не  верите  мне,  что  лошадей  уже  не было,  спросите у Вовки
Дьякова или у Мишки Курочкина,  у Тольки  Голубева...  -  Простодушный
Витя  ссылался,  конечно,  на тех,  кто ходил в тот вечер на фабричную
конюшню.
     А про ружье, как выяснилось, он ничегошеньки не знал.
     Чтобы не подводить доверчивого мальчишку,  Фомин не пошел сразу к
тем, кто был вчера с Костей-Джигитом в конюшне. Он сначала понаведался
кое  к  кому  из  списка  апачей,  полученного  от  Нины   Васильевны.
Оказалось, и эти ребята знают в подробностях о вчерашнем происшествии.
Из тех,  о ком проболтался Витя,  Вовки Дьякова дома не было,  а  Миша
Курочкин и Толя Голубев показали то же,  что и Витя Жигалов.  Никто из
ребят ружья в конюшне не видел.
     "Нина права,  ружье  унесли  ребята  из компании Лешки Супрунова.
Правда,  и они не нападали на конюха.  Зато могли совершить  угон  для
вида,  а на самом деле приходили специально за ружьем". Фомин вспомнил
рассказ Шилова.  Конюх занял очередь за пивом и побежал отнести ружье.
Наверняка  даже  объявил во всеуслышание,  что скоро вернется,  только
отнесет ружье в конюшню.  Кто мог это слышать?  Очень многие. Компания
Супрунова - Супы,  - которой фактически руководит Александр Безин,  по
прозвищу Бес,  могла прийти специально за ружьем.  Но тогда зачем  они
оставили улику - ругательную записку? И вообще, зачем угоняли лошадей?
Конюх спал, можно было спокойно взять ружье и уйти.
     "Везет мне на дела,  которые из простейших превращаются в сложные
и запутанные", - сокрушался Фомин, возвращаясь в горотдел.



     Что-то большое и темное приближалось из глубины березового  леса.
Лось?  - Володя вгляделся.  Нет,  не он.  Меж берез неслышной поступью
пробирался гнедой конь.  Володя,  сам не зная для чего пошел следом за
ним.  Конь  вывел  Володю к просторной лесной поляне.  Посередке трава
росла повыше и погуще, там, должно быть, прятался небольшой бочажок.
     Володя снял  с  плеч  тяжелый,  почти  доверху  полный пестерь на
широких брезентовых лямках,  присел на  пень  у  края  поляны.  Гнедой
хрупал траву возле бочажка, тревожно прядал ушами и пофыркивал. Володя
полез в  карман  старого  плаща,  достал  свой  припас,  завернутый  в
тряпицу.  Презрения достойны те, кто тащит с собой на природу пакеты с
бутербродами,  бутылки  с  лимонадом,  консервы!..  Настоящий  грибник
предпочитает всем яствам горбушку черного хлеба,  посыпанную солью,  и
никогда не заворачивает ее в бумагу,  только в холщовую тряпицу. Такие
горбушки,  навалявшись в кармане,  делаются еще вкуснее. И запивать их
надо хрустальной водой из лесного ключа.
     Володя отломил кусочек,  бросил в рот. Пища богов! Он быстро умял
половину горбушки и только тогда спохватился:  "Что же я один ем! Надо
и его угостить". Он поднялся с пенька и направился к гнедому. Кажется,
лошадям подносят хлеб на раскрытой  ладони?  Володя  приостановился  в
сомнении.  Ему  никогда  не  приходилось  водить  близкое знакомство с
деревенскими сивками и саврасками.  С фаворитами скачек тоже. Опасливо
поглядывая на гнедого,  Володя не трогался с места.  "Еще лягнет своим
тяжеленным копытом! Я для него совершенно чужой. Может, я подбираюсь с
подлыми мыслишками.  А у него вон какие зубы.  Возьмет да и тяпнет.  И
вообще,  почему он шастает один  по  лесу,  а  не  пасется  в  дружной
лошадиной  компании?  Подозрительно!"  Володя  огляделся по сторонам и
обнаружил,  что на поляне  этим  летом  косили.  Круг  пожухлой  травы
остался,  очевидно,  от копешки сена. А вот и след тележных колес. Кто
же тут косил.  Лесник?  Навряд ли.  Он выбрал бы себе  покос  ближе  к
Ермакову,  где  лесничество.  А  из  Дебри  косить некому.  Там сейчас
остались только три старухи,  они коров не держат.  Но у них, кажется,
есть коза? Володе вспомнилась строптивая коза Дуня, которую он держал,
когда Танька была маленькой.  Интересно, почем теперь воз сена? Володя
досадливо  помотал  головой,  отгоняя  нелепый вопрос.  "Мне дела нет,
почем нынче сено,  и мне  все  равно,  кто  тут  косил!  Есть  загадки
поинтересней! Например, та, недавняя, с кладом..."
     Клад, найденный при сносе старого  дома  на  улице  Володарского,
наделал  шума  на  весь  Путятин.  Заметка  про  клад  даже  попала  в
московские газеты.  Нашел его бульдозерист. Развалил громадную печь, и
из кирпичей выкатилась круглая жестяная банка. Ни золота, ни серебра в
ней не оказалось. В банку были упрятаны туго свернутые дореволюционные
бумажные  деньги,  двадцать  тысяч  желтыми  сторублевками с портретом
Екатерины II.  Бульдозерист сдал  свою  находку  в  милицию,  а  Фомин
преподнес  банку  Володе  в  тот  самый  вечер,  когда  они вспоминали
закончившееся дело Горелова  и  Володя  узнал  о  предстоящей  свадьбе
Фомина и Валентины Петровны. "Вот тебе для развития дедукции" - сказал
Фомин.
     На другое утро Володя уже рылся в старых газетах, переплетенных в
пудовые  книжищи.  "Есть!  Нашел!"  1905  год,  ноябрь.   Заметка   об
ограблении   кассира.   Неизвестные  лица  в  черных  масках.  Полиция
полагает,  что совершена революционная экспроприация, деньги пойдут на
приобретение револьверов для рабочей дружины.
     Володя знал,  кого  можно  расспросить  о  подробностях   давнего
ограбления.  Деда Фомина.  Он,  конечно, был тогда мальчишкой, с ним в
боевой дружине важными секретами не делились,  но ходили же по  городу
какие-то слухи.
     Дед обрадовался,  увидев Володю. Он стал уже совсем плох, но лечь
в  больницу отказался.  По утрам внуки - Николай и Виктор - переносили
его на руках из постели  в  стоящее  у  окна  старинное  вольтеровское
кресло,  доставшееся  Фоминым  при  распродаже  кубринского имущества.
Месяц спустя Володя шел перед гробом, обитым кумачом, и нес на красной
подушечке  орден Ленина,  вспоминая свою последнюю встречу с Колькиным
дедом. Какая ясная память до самого конца жизни!
     "Темное дело, по городу чего только не болтали, - рассказывал ему
дед Фомин.  - По этому случаю руководители  стачки  созвали  митинг  в
Народном  доме  и  объявили,  что  рабочий класс Путятина к ограблению
непричастен.  Я своими ушами слышал.  А уже после революции к  нам  на
юбилей стачки приехал Михаил Васильевич Фрунзе,  товарищ Арсений, он у
нас бывал в пятом году.  Собрались участники стачки,  стали вспоминать
митинги  за Путей,  сражения с казаками.  И про ограбление заспорили -
чьих рук дело.  Кто говорит,  что жандармы устроили провокацию,  чтобы
засудить кого-нибудь из рабочих, но не сумели подстроить веские улики.
Кто доказывает,  что кассира ограбили эсеры и действительно собирались
купить на эти деньги оружие,  но кто-то их надул,  деньги пропали зря.
Однако большинство участников стачки стояло  на  том,  что  под  видом
экспроприаторов-революционеров   действовали  обыкновенные  грабители.
Такие случаи были тогда не в редкость".
     "Но что же случилось с грабителями после нападения на кассира?  -
размышлял Володя,  возвращаясь от Фомина.  - Почему все двадцать тысяч
остались в целости? Что им помешало поделить добычу?"
     Казалось, он зашел в тупик.  И тут вдруг  Володю  осенила  мысль.
Несомненно, гениальная!
     Он кинулся в городской архив:  "Где могут быть  записаны  фамилии
тогдашних домовладельцев?"
     Чихая от пыли,  Володя  целую  неделю  рылся  в  старых  бумагах.
Наконец   он   натолкнулся   на  переписку  городского  архитектора  с
домовладельцами  по  поводу  самовольных  пристроек.  Архивный  гулкий
подвал   огласился   торжествующим  хохотом.  Вот,  оказывается,  кому
принадлежал дом с кладом, замурованным в печку! Фамилия, имя, отчество
-  все сходится.  Не было,  значит,  нападения!  Не было неизвестных в
масках!  Кассир симулировал грабеж, запрятал деньги и стал ждать срока
давности.
     "Но не так уж долго пришлось  ему  ждать.  Грянула  революция,  и
деньги с портретом Екатерины II обратились в ничто",  - писал Володя в
очерке "Клад", опубликованном городской газетой.
     Номер с  его очерком Ольга Порфирьевна - она тогда еще не ушла на
пенсию - распорядилась поместить под стекло и вывесить в  историческом
зале музея. Рядом в витрине выставили жестяную банку, набитую царскими
деньгами.  Путятинцы толпами шли в музей,  город  наконец-то  узнал  о
своем выдающемся детективе.

     ...Нетерпеливое пофыркивание  возвратило Володю на лесную поляну.
Конь чуял запах хлеба,  раздувал ноздри и  грустно  глядел  на  Володю
крупными лиловыми глазами: "Ну что же ты?" Володя мобилизовал всю свою
волю,  раскрыл  ладонь  с  горбушкой,  шагнул  вперед.  Гнедой  тотчас
отступил  -  тоже  на  шаг.  Володя  занес ногу,  но не шагнул,  замер
неподвижно - конь озадаченно переступил копытами.
     - Ты что? Не доверяешь?
     При звуке  человеческого   голоса,   конь   передернулся,   будто
припомнил что-то малоприятное.
     - Ну, как знаешь.
     Володя положил  хлеб  наземь,  попятился.  Гнедой  не  тронулся с
места.
     - Не стесняйся! Ешь! - крикнул Володя, отойдя к краю поляны.
     Конь взмахнул хвостом,  приблизился  к  хлебу,  подобрал  соленую
горбушку  мягкими губами и принялся жевать.  На грустной длинной морде
выразилось удовольствие.
     - Извини,  брат,  что  мало!  -  крикнул  Володя,  влезая в лямки
пестеря. - Я не знал, что мы встретимся!
     Пора было возвращаться домой.  А по пути можно заглянуть в Дебрь.
Возле деревушки есть дивное место для белого гриба.
     Володя ревниво  относился к своему положению в городской иерархии
грибников. Пожалуй, лишь несколько неутомимых дедов и проворных старух
приносили  белых больше,  чем он.  В грибной охоте не выедешь на одном
везении.  Это тебе не рыбалка,  где торжествуют удачники вроде Фомина.
Наблюдательность   и   еще  раз  наблюдательность!  Профан  рыщет  под
деревьями в поисках гриба, а истинный знаток не высматривает везде, он
ищет  грибное  место  и  там  спокойненько,  аккуратненько  занимается
сбором. Эту науку Володя усвоил с малых лет. На нем лежала обязанность
запасти на всю зиму сушеных и соленых,  да еще он подрабатывал в сезон
до ста рублей,  сдавая грибы на  приемный  пункт.  И  сейчас  при  его
музейной  зарплате  Володю выручали грибы.  Из сушеных - суп,  соленые
хороши с картошкой.  И Таньке с Сашей можно послать. Грибы в подарок -
питательно и не обидно для их гордости.
     Володя поправил на плечах брезентовые лямки  и  пошагал  неторной
лесной  дорогой  по  следу  тележных  колес,  глубокому  и  черному на
заболоченных низинках и еле заметному на сухих участках дороги.
     Колесный след  вывел  Володю  к заброшенной деревушке.  Дебрь и в
лучшие свои времена не была большой и многолюдной.  Теперь лес забирал
обратно  все,  что  у него когда-то отвоевали люди.  Кустарник заселил
огороды и подступил к заколоченным домам,  на  стенах  полуразрушенной
церкви выросли березки,  сады одичали, и забредавшие в Дебрь мальчишки
уже не соблазнялись  отсутствием  хозяев  -  яблоки  стали  мелкими  и
горькими.   Но   три   избы   наперекор   всеобщему  запустению  бойко
посверкивали промытыми окошками,  на  подоконниках  пышно  цвела  алая
герань,   соцветия   глядели   на  улицу,  будто  там  все  оставалось
по-прежнему и есть кому порадоваться красоте.
     Три старухи   наотрез  отказались  покинуть  свои  избы,  как  ни
прельщал  их  сельсовет  комнатами  в  новом  доме  с  водопроводом  и
отоплением.  Одна  из старух доводилась дальней родней сторожихе музея
тете Дене.  Володя,  если случалось забрести в  деревушку,  непременно
передавал  дебринской  Анютке  поклон  от  тети Дены и уносил из Дебри
ответный  поклон  тетке  Денисии.   Последние   жительницы   деревушки
рассказывали  ему  о своей войне с сельсоветом.  Неперспективную Дебрь
оставили без электричества - старухи отыскали  в  чуланах  керосиновые
лампы  и  запаслись  керосином.  Сельсовет перестал присылать по весне
тракториста для вспашки огородов - три подружки стали нанимать пьяницу
Жижина,  работавшего на ферме пастухом и имевшего в своем распоряжении
лошадь.  Сельсоветчики решили применить крутые меры, не снабжать Дебрь
хлебом, нечего гонять туда продавца ради трех покупательниц. Напрасные
надежды!  Три подружки явились на почту и выписали каждая  по  газете.
Никуда не денешься,  в Дебрь каждый день катит почтальон,  а трудно ли
вместе с почтой прихватить  для  старух  хлеба  и  еще  что-нибудь  из
продуктов!  Летом  почтальон  ездит  в  Дебрь  на велосипеде,  а зимой
сельсоветчики,  кляня упрямых старух, предоставляют в его распоряжение
ту  самую  лошаденку,  на  которой  летом пасет колхозное стадо Жижин.
Машины не могут добраться до Дебри ни летом, ни зимой.
     Но кто  же  все-таки  пробился сюда недавно?  Да еще на легковой?
Володя не верил своим глазам: свежий четкий след автомобильных шин лег
вдоль  улицы,  изничтожив  колею загадочной телеги.  Уж не приезжал ли
кто-то опять с новыми мерами  против  последних  жительниц  деревушки?
Володя  прибавил  шагу.  Подойдя  ближе  к избе дебринской Анютки,  он
услышал громкий мужской голос.  Так  и  есть!  Новое  гонение!  Володя
наклонился к окошку. В глаза ударило голубое сияние. "Телевизор! Как я
сразу не догадался!  Старухи изловчились добыть телевизор,  работающий
на  батарейках!  Чихали  они теперь на отсутствие электричества!.." По
голосу ведущего Володя узнал, что подружки смотрят популярную передачу
"Очевидное  -  невероятное".  Однако  как неприятен голос современного
всезнайки,  когда он звучит не в комнате с  удобными  креслами,  а  на
природе, в лесу...
     Володя потопал сапогами на крыльце, чтобы предупредить хозяйку, и
вошел.  Увы!  Там,  где  исправно  работает  телевизор,  уже нет места
человеческому общению!  "Вам привет от тети Дены".  - "И  ей  от  меня
поклон". Вот и вся беседа! Володя видел, что старухи страдают от того,
что не могут поговорить с гостем.  Не так-то  много  к  ним  забредало
гостей!  Однако  никаких  нету  сил  оторваться  от  голубого  экрана,
прилепил  он  их  к  себе,  как  клейкая   бумага.   Володя   поспешил
ретироваться, чтобы не доставлять старухам страдание.
     С крыльца избы дебринской Анютки Володя заметил,  что напротив  в
церкви настежь распахнуты двери.  По степени разрушения эта церковь XX
века  далеко  опередила  самые  древние   в   окрестностях   памятники
архитектуры.  Ее построил накануне революции богатый лесопромышленник,
намеревавшийся прочно обосноваться в  Дебри.  Причем  не  удержался  и
своровал даже на собственном богоугодном деянии. Кирпич и железо купил
самого низкого качества, иконы приобрел оптом и за гроши. Вскоре после
закрытия  церкви  купол  рухнул  и  разнес  в  щепы  иконостас,  дожди
размочили стены, и с них поотлетала штукатурка.
     Войдя в церковь, Володя зябко поежился. Несмотря на открытое небо
над головой,  тут стоял могильный хлад.  Под  ногами  хрустели  щепки,
крошилась штукатурка,  возле амвона чернел след костра. Красть тут уже
давно было нечего.  Но кто-то все же  хаживал  через  груды  мусора  к
узкому  ходу  на колокольню.  Володя поставил пестерь и полез вверх по
искрошившимся кирпичным ступеням.  Вокруг колокольни метались  стрижи.
Володя  увидел  обрывок  цепи на железной балке,  ухватился и опасливо
глянул  вниз  -  высоты  он  боялся.  Перед   глазами   все   поплыло,
закружилось, но Володя не отступил. Наконец картина внизу прояснилась.
Деревня выглядела с высоты еще более заброшенной,  крыши зияли черными
провалами,  кустарник  и  бурьян казались непроходимыми.  Ну а как там
избы трех подружек?  Тоже с прохудившимися крышами...  Зато огороды за
избами!..  Володя присвистнул от удивления.  Уж он-то знал,  что такое
вскопать, посадить, прополоть, окучить. А тут у каждой соток по шесть.
И  картошка,  и  капуста,  и  морковь,  и  лук.  Неужели  сами со всем
управляются?  И  тут  Володе  бросилось  в  глаза  что-то   блескучее.
Прозрачная пленка.  Ею прикрыт здоровенный стог сена за скотным двором
заброшенной  усадьбы.  "Однако,  -  подумал  Володя,  -  как   укромно
поставлен стог. С улицы не углядишь, только сверху. Похоже, что, кроме
трех старух,  тут появился еще  кто-то.  Ну  и  хорошо.  Крепче  будут
держаться".
     Через час  с  полным  доверху  пестерем  Володя  вышел  к   шоссе
неподалеку   от   Медвежьего   оврага.   Обычай   грибников   требовал
пересортировки дневной добычи.  Володя откладывал в  сторону  грибы  с
наиболее  ярко  выраженным  характером.  "Сущность  всякой  красоты  в
соответствии своему назначению",  - утверждает Джакомо Леопарди. Грибы
должны  смотреться  не  как натюрморт,  не как фрукты на блюде,  а как
живая жизнь леса.  Он выложил сверху лучшие грибы,  добавил в качестве
последнего   штриха   веточку   дуба   с   тройкой  желудей  и  отошел
полюбоваться. Кажется, удалось!
     Возле моста через Медвежий овраг на обочине маячила унылая фигура
в нейлоновой  желтой  куртке  с  капюшоном.  Поза  выдавала  долгие  и
безнадежные попытки перехватить машину.  Но кто же нынче ездит пустой!
Володя прикинул, что можно встать за поворотом и опередить желтого, но
тут же отогнал неблагородную мысль.
     На хруст Володиных шагов из  желтого  нейлона  высунулась  черная
борода.
     - А-а... Мыслитель! Привет!
     Толя, верный  оруженосец  босса  Юры.  Встреча  с  ним  не  могла
доставить Володе никакой радости.  В памяти  тотчас  всплыли  досадные
промахи  первого  расследования,  ошибка  с  двумя  копиями "Девушки в
турецкой шали".
     - Рад  тебя  видеть!  -  Толя  держался  как закадычный приятель,
начисто забыл издевательский  спектакль,  подстроенный  Володе  боссом
Юрой. - Да брось ты пыжиться! Перед тобой человек в несчастье!
     Володя смягчился  и   выслушал   горестный   рассказ.   Приличные
интеллигентные люди проводят трудовой отпуск на лоне природы.  Разбили
палатки, удят рыбу, собирают грибы, все тихо, мирно. И что же? Сегодня
утром  просыпаются и видят - у "Жигулей" продырявлены все четыре шины,
"Жигули" сидят осями на земле.  Кто?  Зачем?  Как  подкрался?  Ведь  с
интеллигентами прибыл на отдых Ральф, московская знаменитость, золотой
медалист,  он щенком стоил пятьсот рублей...  Впору думать,  что  шины
пропорол леший или какая-нибудь лесная кикимора.
     - Или кто-то из своих, - заметил Володя.
     - Да ты что!  Интеллигентные люди. Все чисты как стеклышко, народ
проверенный.
     Володя хотел спросить, на чем проверенный, но промолчал.
     - Слушай!  - Толя состроил жалобную мину.  - Я им  нахвалил  ваши
места.  И теперь вроде бы я во всем виноват,  мне и шины чинить.  А ты
думаешь,  легко в лесных условиях  размонтировать,  вулканизировать?..
Говорят,  у  вас  в  городе  частник  есть,  мастер  на все руки.  Ты,
случайно, адреса не знаешь?
     Володя поколебался,  но  все  же  назвал  Толе  адрес  тети Дены.
Впрочем,  в Путятине первый же встречный направил бы Толю именно туда,
к неблагодарному родственнику тети Дены.  Мимо них изредка проносились
битком набитые "Жигули", "Москвичи" и "Запорожцы". Виктор Фомин увидел
Володю,  притормозил  -  "Как-нибудь  потеснимся!"  - но Володя не мог
уехать, бросив несчастного Толю на произвол судьбы.
     Не скоро  они  дождались  в  этот  субботний день идущего в город
грузовика.  Выбежали на асфальт,  замахали руками. Тяжелый голубой ЗИЛ
на полном ходу пролетел мимо. И вдруг остановился, дал задний ход.
     - Я тебя  не  сразу  узнал!  -  Из  кабины  выскочил  улыбающийся
Куприянов. - Как жизнь молодая? Нога не болит? - Он вытащил из кармана
куртки какие-то бумажки. - А я в колхоз ездил. Мы им в порядке шефства
движок отремонтировали,  вот отвез...  Проверь, документы в порядке. А
то ты еще подумаешь...
     Володя покраснел.
     - Вы совершенно напрасно.  Я ничего не думаю.  То есть  не  думаю
ничего плохого. Я только подумал, что, может, вы согласитесь помочь...
     Толя его перебил и стал сам рассказывать о проколотых шинах.
     - Лошадники!  Больше некому!  - Куприянов в сердцах выругался.  -
Поймать бы да крапивой по голому заду.  Хулиганы!  Я их вчера  вечером
согнал  с  шоссе.  Скачут по асфальту как бешеные.  Вот здесь где-то и
согнал,  перед мостом.  Совести нет.  Лошади за день  уработались,  им
отдых положен...
     - А верно!  - заметил Толя.  - Вечером какие-то ребята возле  нас
околачивались. С лошадьми.
     Володя уже  слышал  мельком   о   новом   увлечении   путятинских
подростков. Надо будет расспросить Ваську. Уж он-то знает.
     Куприянов велел Толе лезть в кузов,  а Володю хотел усадить рядом
с  собой в кабину,  но Володя отверг все привилегии и полез за Толей в
кузов.
     Грузный ЗИЛ  медленно полз по узкой лесной дороге,  переваливаясь
по-утиному с боку на бок. Ветки хлестали по кабине и по бортам, Володе
и Толе пришлось улечься на дно кузова, но и здесь их доставали зеленые
лапы.
     Перед болотом  Куприянов  остановил машину,  вышел прогуляться по
старой осевшей гати:  выдержит ли она тяжесть ЗИЛа? Гать выдержала, но
еле-еле.
     Толя нашел для своих друзей  прекрасное  место  на  берегу  Пути.
Среди  зелени  эффектно  выглядели  оранжево-синие палатки,  полосатые
шезлонги,  раскладной столик с крышкой из красного пластика,  такие же
стулья, но ярче всего сияли "Жигули" цвета яичного желтка.
     "Богато живут", - отметил про себя Володя.
     Навстречу выбежал  обрадованно  долговязый очкарик в студенческой
зеленой куртке.
     - Ну наконец-то! - крикнул он.
     Не спеша подошел седой  мужчина  в  джинсах  и  толстом  свитере,
молодо улыбнулся:
     - Спасибо,  товарищи! Прекрасно понимаю, как вам не хотелось сюда
ехать!  -  Он долго тряс руку Куприянова,  а затем и Володя ощутил его
крепкое рукопожатие и внимательный взгляд: а ты что за птица?
     Третьим показался   из   палатки   заспанный  толстяк  в  красном
тренировочном костюме, заворчал на Толю:
     - Тебя за смертью посылать!
     Володя понял, что "Жигули" принадлежат толстяку.
     Едучи сюда,  он  полагал,  что  увидит  босса Юру,  но его в этой
компании не оказалось.  Впрочем,  он и не подходил  к  ней.  Серьезные
люди,  очевидно  техническая  интеллигенция.  Даже  странно,  откуда у
примитивного Толи такие друзья.
     Желтые "Жигули"  стояли  на деревянных чурбаках,  колеса валялись
рядом. Володя попытался запустить мизинец в еле заметное отверстие. Не
лезет! А любопытно, чем же продырявили? Он подозвал Куприянова.
     - Первый раз вижу такие проколы,  - заявил Куприянов, внимательно
осмотрев все четыре шины.
     Володя приблизил нос к отверстию.
     - Вроде бы пахнет горелой резиной.  - И оглянулся на седого.  Тот
улыбался. - Не верите?
     - Мне нравится ваша любознательность, - сказал седой. - Простите,
вы кто по специальности?
     - Историк. А вы?
     - Металлург. И мои друзья тоже.
     "Я угадал!   -   отметил   про   себя   Володя.   -   Техническая
интеллигенция".  Новые друзья Толи произвели на  него  самое  приятное
впечатление.
     Однако, когда  стали   грузить   колеса,   Володино   впечатление
несколько   переменилось.   Все   трое   командовали  Толей  уж  очень
по-хозяйски,  свысока,  словно бы наняли к себе в  услужение.  Даже  у
очкарика   в   студенческой   куртке   прорывалось   этакое   властное
покрикивание.
     "Бедный Толя!  Ему  на  роду  написано состоять при ком-нибудь на
подхвате.  И все-таки интеллигентные люди не должны  так  подчеркивать
его положение в своей компании.  Будь даже они все докторами наук. Это
не  интеллигентно.  Это  стиль  современной  интеллектуальной   элиты,
дипломированного  мещанства..."  Володя  демонстративно полез в кузов,
чтобы помочь Толе.
     По дороге он не стал расспрашивать Толю,  где и как тот обзавелся
такими важными знакомыми. Толя сам рассказал, что долговязый очкарик в
студенческой куртке его двоюродный брат Кирилл.
     - Забыл,  как  сшибал  у  меня  пятерки   перед   стипендией,   -
пожаловался Толя.
     Слева показались корпуса нового больничного городка, под колесами
загудел  мост  через Путю.  Окошки Посада пламенели в лучах заходящего
солнца. Алым светом были облиты купола монастыря и крепостная стена.
     - Остановите у Лассаля, - попросил Володя. - Я дойду пешком.
     Куприянов пропустил его просьбу мимо ушей и с ветерком домчал  до
самого дома.
     Из калитки высунулся с таинственным видом Васька Петухов.
     - Владимир Алексаныч!  Вас один человек дожидается!  По важному и
неотложному делу!
     Володя не спеша прошел в дом, вымыл руки, переоделся, причесался.
Все  проделал  в   своем   обычном   темпе.   Спенсер   говорил,   что
самообладание,  как  и  все  качества,  развивается  через упражнение.
Васька нетерпеливо подпрыгивал,  но Володя еще немного потянул время -
переложил  книгу  с  места на место,  поправил завернувшийся половик и
только тогда разрешил себе выйти в палисадник.
     Под сиренью  за пятигранным столом сидел подросток,  поразительно
похожий на индейца. Смуглое лицо, черные жесткие космы, узкие глаза.
     - Кто это? - Володя строго поглядел на Ваську.
     - Костя-Джигит!
     Так произносятся  самые  знаменитые имена.  Например:  "Владислав
Третьяк!"
     - Очень приятно! - Володя слегка поклонился. - Вы ко мне по делу?
Слушаю.
     Подросток встал, пригладил ладонью индейские космы.
     - Уважаемый Владимир Александрович!  Мы хотим обратиться к вам за
помощью.  Нам  известно,  что вы умеете распутывать самые таинственные
преступления.  -  Подросток  запнулся,  достал  из  кармана  сложенный
тетрадный листок,  развернул,  пробежал глазами и опять сложил.  - Вы,
Владимир Александрович, проницательны, как комиссар Мегрэ...
     Володя все больше недоумевал:  "Куда он клонит?  Уж не собирается
ли кто прибегнуть к моим услугам?  Нет,  чепуха,  игра фантазии.  Юный
знаток  западной детективной литературы явился,  чтобы пригласить меня
на  читательскую  конференцию  в  детскую  библиотеку..."   Подросток,
похожий   на   индейца,   заметил  Володину  улыбку,  скомкал  заранее
сочиненную речь.
     - Мы пробовали сами. Не получается.
     - Кто это "мы"? - спросил Володя.
     - Апачи.
     - Костя-Джигит у них вождь!  - вставил Васька. - Он их знаете как
муштрует!
     Вождь нахмурился:
     - Я не муштрую. Я добиваюсь порядка и дисциплины.
     - Понятно,  - проронил Володя,  еще ни бельмеса не смысля.  - Так
что  же  случилось у апачей,  входящих,  если я не ошибаюсь,  в группу
атапасков?
     Эрудиция нередко  выручала  Володю.  И  сейчас "группа атапасков"
произвела впечатление.
     - Предательство!  - сурово произнес подросток.  - Кто-то из наших
выдает Бесу секретные данные. Вчера вечером я окончательно убедился.
     - Бес?..  -  Володя  несколько  раз  повторил  про  себя прозвище
некоего врага апачей:  "Кто такой Бес?  Какие секретные данные?  И что
произошло вчера вечером?"
     Васька изнывал от  желания  выложить  кучу  сведений,  но  Володя
предостерегающе поднял руку.
     - Погоди, не мельтеши. Дай подумать...
     Ему было  над  чем  поразмыслить!  Взрослому человеку,  директору
музея,  предложили принять участие в детской  игре.  "Я  их,  конечно,
поблагодарю за доверие. Однако ловить вместе с ними шпиона?.."
     И тут в памяти всплыла старая голубятня  в  Посаде,  столпившиеся
мальчишки.  Колька  Фомин  вылезает  из  низкой дверцы,  весь в пуху и
голубином помете,  обводит  собравшихся  заплаканными  глазами,  потом
смотрит  на одного,  на Петьку Кошелева:  "Ты".  Петька сразу начинает
вопить,  размазывать слезы с соплями,  хотя его еще никто  пальцем  не
тронул.  Потом ему,  конечно,  врезали как надо.  Петька действительно
оказался  шпионом  и  предателем,  он  помог  известному  в   Путятине
голубятнику-барыге дяде Жоре выкрасть лучших Колькиных голубей.
     "Зачем он это сделал?  Как ему теперь ходить  по  земле?"  Володя
сильнее переживал Петькино предательство,  чем сам Петька, - тот ходил
себе по земле вихляющейся походкой,  клянчил у ребят конфеты и курево,
липнул к играющим в футбол. И однажды Володя увидел, что Петька как ни
в чем не бывало гоняет со  всеми  мяч,  а  потом  увидел,  что  Петька
приятельски положил лапу на Колькино плечо. Вот тогда-то Володя понял,
что Петька настоящий,  лишенный совести предатель.  Появилось  желание
незаметно  наблюдать за ним.  Но вскоре Кошелевы продали дом и уехали.
Петькина дальнейшая судьба  осталась  для  Володи  неизвестной.  Может
быть,  на новом месте Петька смог начать новую,  честную жизнь? Володя
надеялся,  что произошло именно так.  И вот теперь,  годы  спустя,  он
вновь  сталкивается с мальчишечьим предательством.  "Человек,  который
предал друзей...  Если, конечно, вождь апачей не выдумывает! Я не могу
уйти сейчас в сторону, отказаться..."
     Краем глаза Володя видел,  как Васька надувает щеки,  подмигивает
вождю апачей: мол, видал! Умственная работа!
     "И потом,  что значит игра? - продолжал философствовать Володя. -
Сама  жизнь  порой не так серьезна и не так много требует от человека,
как детская игра.  Особенно классическая,  в традициях народа. Прятки,
например,  или  лапта.  "Ножички",  "казаки-разбойники".  И - не будем
обижать  девочек  -  "дочки-матери".  А  классические  солдатики?!   В
солдатиков играют мальчишки и слушатели военных академий.  Каждая игра
родилась на свет не случайно,  она готовит ко всем трудностям жизни. И
как  она  проявляет человеческий характер со всеми его достоинствами и
недостатками! Сразу видно, кто храбр и кто трусоват, кто надежен и кто
способен   подвести,  кто  добр  и  кто  жесток".  Володе  вспомнились
собственные испытания. В "двенадцать палочек" случалось водить и два и
три дня. В "ножички" он играл исключительно несчастливо. А иной раз те
же "ножички" назывались по-другому - "кол".  Удачливые соперники лупят
по  колу,  загоняют  глубоко  в  землю.  А  тебе  - тащить его зубами.
Унизительно?  Да!  Но не позорно.  Позор -  испугаться  и  сбежать  от
унижения,  не  отводить,  не вытащить кол...  "Я многим обязан детской
игре, в том числе и такой, как "кол", которую, как считает мой любимый
писатель Виктор Астафьев, придумали еще пещерные дети.
     Сейчас люди стали  путать,  где  игра,  а  где  спорт.  Хотя  это
совершенно  разные  вещи.  В спорте все рассчитано на секунды,  метры,
очки.  Игра широка и многосложна,  как сама жизнь.  В ней  возможен  и
подвиг,  и...  измена.  Лидеров  выбирает она сама,  а не учитель и не
тренер.  Попробуй поставь маткой в лапте старосту класса!..  Как много
теряют  нынешние  ребята от того,  что "вышли из моды" лапта,  прятки,
чехарда.  Бассейн или фигурное катание не дают им того,  что  получали
прежние поколения от своих незатейливых игр. Но если (так... Если так,
то апачи - явление положительное!  Игра в индейцев.  Классическая игра
русских  интеллигентных  мальчиков.  У  Чехова  есть  рассказ  о  двух
гимназистах, которые собирались бежать в Америку..."
     Васька, зорко   наблюдавший   за  Володей,  уловил,  что  решение
принято, и восторженно вскричал:
     - Полный отпад!  - Свои самые сильные чувства он,  увы, выражал с
помощью модного жаргонного слова.  Володя нахмурился,  и Васька тотчас
перевел возглас на русский язык. - Очень хорошо, Владимир Алексаныч!
     - Только никакой  болтовни,  -  предупредил  Володя.  -  Иначе  я
прекращаю.
     Вождь апачей молча достал  из-за  пазухи  потрепанный  блокнот  в
картонных корочках, положил перед Володей на стол.
     Володя взял блокнот. На первых двух страницах он обнаружил список
апачей.   Дьяк,   Рыжий,   Буба,   Кура,  Колобок,  Снегурка,  Чапа...
Обыкновенные путятинские  уличные  прозвища.  Володя  испытал  сильное
разочарование.   Индейская   внешность   вождя   апачей  ввела  его  в
заблуждение.  Впрочем,  надо было сразу обратить внимание,  что  вождь
зовется  Костя-Джигит,  а  не Соколиный Глаз и не Монтигомо Ястребиный
Коготь.
     Не отказаться  ли,  пока  не  поздно?  Никакие  они  не  индейцы,
обыкновенная уличная шайка.  Володя без интереса  перекинул  несколько
блокнотных   страниц.   Что   это?   Характеристики?  Володя  чуть  не
расхохотался.  Про Чибу:  "Шатен,  уравновешен, хороший семьянин". Про
Дьяка:  "Голубоглазый блондин,  отважен, пользуется успехом у женщин".
Характеристики не отличались большим разнообразием. Затем шли страницы
с текстом "Клятвы апачей", составленной довольно коряво и переписанной
разными почерками без знаков препинания и  с  ошибками.  Внизу  каждой
страницы   красовалось   коричневое   размазанное  пятно.  Кровь?  Они
расписываются кровью?  Листая страницу за  страницей,  он  все  больше
убеждался,  что  догадка верна.  Но чем же они тогда занимаются,  если
потребовалось скрепить клятву кровью?  Володя понял,  что  ввязался  в
скверное  дело.  "Что  ж...  Чем  хуже,  тем  лучше.  Тем  нужнее  мое
вмешательство в тайны апачей!"
     Володя не   торопясь   продолжал  изучать  потрепанный,  взбухший
блокнот  Кости-Джигита.  Самое  удивительное  сыскалось  на  последних
листках.  Инвентарные  списки  по  шалашу  Э 1 и шалашу Э 2,  отчет по
израсходованным суммам на овес, лапшу и манную крупу, разные ведомости
и счета...
     Володя, став директором музея,  изрядно потрудился,  пока овладел
всеми хитростями бухгалтерии и делопроизводства. Зато теперь он мог по
достоинству  оценить  хозяйственность   Кости-Джигита.   Но   чем   же
занимаются    эти    загадочные    апачи   с   их   клятвами   кровью,
характеристиками,  заимствованными  из   популярного   телефильма,   и
образцово поставленным учетом?
     - Итак, - он отложил блокнот в сторону, - я готов вас выслушать.
     Через минуту  он  слушал  Костю-Джигита  затаив  дыхание.  Только
сегодня Володя  заинтересовался  путятинскими  лошадниками  -  и  вот,
пожалуйста,  Васька  привет  к нему не рядового лошадника,  а главаря!
Костя-Джигит рассказывал,  стараясь говорить  правильными  фразами,  и
потому   у  него  получалось  сухо,  невыразительно.  Выручал  Васька,
раскрашивая схему Кости-Джигита  своими  эмоциональными  дополнениями.
Перед  Володей  возникла  картина,  выполненная в той манере,  в какой
писались в прошлом веке батальные  полотна.  Одно  из  таких  полотен,
документально   зафиксировавшее  битву  за  какой-то  кавказский  аул,
хранилось в путятинском музее: топографически выписанные горы, фигурки
офицеров  и  солдат,  кони,  пушки,  разбросанное снаряжение - никаких
вольных мазков, все в точности, до самой малой пряжечки и ремешка.
     На Володиной   -   воображаемой!  -  картине  столь  же  рельефно
раскинулся город Путятин,  поделенный на зоны подростками-лошадниками.
Двудворицы,  где  живут  апачи,  Володя  увидел  в правом верхнем углу
картины.  И выше,  в лесочке за Двудворицами,  он обнаружил выписанный
детально, до прутика, шалаш. Здесь апачи хранят свое снаряжение. А что
нужно угонщику?  Во-первых, уздечка, во-вторых, запасные штаны. Насчет
штанов Володе дали подробные разъяснения.  Они рвутся, поскольку апач,
как и все прочие лошадники,  ездит без седла. По дырам на определенном
месте обычно и разоблачают лошадника.  Инспектор по несовершеннолетним
Нина Васильевна приходит  жаловаться  родителям,  они,  бывают,  и  не
верят, тогда она говорит: "Поищите-ка штаны с дырами". И все, попался.
Но апачи нашли выход.  Завели себе запасные штаны и хранят их в шалаше
Э 1.
     Вторую базу  апачи  соорудили  подальше,  в  заброшенной  избушке
лесника.  Там  они  держат  запас корма для лошадей и запас продуктов,
крупу,  картошку.  Если  Володя  захочет,  ему  покажут.   Но   вообще
местонахождение  базы  апачи  держат в секрете.  Это их главная тайна!
Добравшись на фабричных лошадях до базы,  апачи их кормят и отпускают.
Жестокое обращение с лошадьми у апачей карается немедленным изгнанием.
Другие лошадники напяливают на головы капроновые чулки,  чтоб никто не
узнал,  и пролетают во весь опор по вечернему пятачку, но апачи против
таких фокусов. Апачи хотели, чтобы и другие лошадники перестали колоть
лошадей ножами, не привязывали без корма и воды, не гонялись по городу
в масках.  Составили обращение по всем международным правилам,  но  не
получили  ответа  ни  от одной компании лошадников.  А Бес сразу после
этого стал мстить апачам. Его ребята разорили ближнюю базу, унесли все
снаряжение.  База была хорошо замаскирована, ее так просто не найдешь.
Стало ясно,  что среди апачей завелся предатель.  А после вчерашнего и
вовсе уже нет сомнения.
     - Вчера ребята Беса...  - В узких глазах  Кости-Джигита  сверкнул
гнев, вождь апачей приготовился поведать о чудовищной подлости врагов,
но Володя не дал ему договорить.
     - Я  знаю,  что  случилось  вчера,  -  бросил  Володя  с деланной
небрежностью.
     Впрочем, и  в  самом  деле  не  так-то  сложно  было  для  Володи
вычислить по имеющимся в его распоряжении фактам, что произошло вчера.
Он  знал  от  Куприянова,  что  какие-то  подростки во весь опор гнали
лошадей.  Видел своими глазами продырявленные шины.  На кого указывают
приметы?  На  ребят  Беса,  которые мучают лошадей и вообще занимаются
пакостями.  Костин гнев свидетельствует,  что на этот раз они  учинили
нечто  из  ряда  вон выходящее.  Разорили дальнюю базу?  Нет,  судя по
обещанию вождя показать базу,  там все в целости.  А  лошадники  ночью
околачивались   возле   туристов.  Выходит,  что  ребята  Беса  успели
напакостить апачам до выезда  из  города.  Чем  же?  Не  тем  ли,  что
нарушили неписанный уговор, угнали лошадей из фабричной конюшни?
     Володя изложил  свою  догадку  Косте-Джигиту,  и  тотчас  услышал
Васькин восторженный стон.
     Потрясенный Володиной  проницательностью,  Костя-Джигит   изложил
любопытные   подробности  вчерашнего  происшествия.  Апачи  собирались
вечером покататься на фабричных лошадях. Пришли, а конюшня пустая, и к
косяку  дверей  пришпилен  большой  конверт  с надписью:  "Апачам".  В
конверте лежал тетрадный двойной лист,  весь исписанный  ругательскими
словами.  Ребята Беса в точности знали,  что апачи появятся в конюшне.
Еще одно доказательство, что среди апачей орудует шпион Беса.
     - Вот  улика.  - Костя-Джигит достал из кармана и протянул Володе
измызганный конверт.  - Возьмите,  пригодится  для  расследования.  По
почерку можно определить, кто писал.
     Володя взял конверт, отложил в сторону.
     - Кто писал,  определить нетрудно.  Даже не заглядывая в конверт.
Писал кто-то из ребят Беса.  А вы ищете предателя среди своих. Но если
он действительно существует,  то он, скорее всего, был вчера вечером с
апачами, а не с ребятами Беса.
     - Ну!  -  Васька подпрыгнул от восторга.  - Я говорил!  Дедукция.
Предатель с вами ходит! А они, Владимир Алексаныч, Бубу подозревают.
     При этих  словах  Володе  вспомнилась  страница  блокнота.  Буба:
"...блондин, уравновешен..."
     Костя-Джигит насупился   и  начал  отсчитывать,  загибая  пальцы.
Во-первых, Бубу однажды засекли в микрорайоне с Бесом. Во-вторых, Буба
заявил,  что  больше  не  хочет заниматься угоном лошадей,  и перестал
ходить с апачами, но Костя был у него и видел своими глазами, как Буба
делал новую уздечку,  - значит,  он с кем-то ходит. И в-третьих, вчера
Буба купил у конюха десять килограммов овса.
     - Погоди,  -  перебил Володя,  - ты же говорил,  что только апачи
кормят лошадей. Зачем же Бубе овес, если он ходит с ребятами Беса?
     - Для прикрытия! - убежденно заявил вождь апачей. - Я купил овес,
иду из конюшни,  а навстречу Буба.  Он понял, что вечером мы пойдем за
лошадьми.  И  сразу донес Бесу.  - Костя запнулся,  озадаченно почесал
лоб.  - А может,  он сначала заглянул в конюшню,  будто бы за овсом, и
увидел ружье. И рассказал Бесу, а Бес послал своих за ружьем...
     "Этого мне еще не хватало!  Истории с каким-то ружьем!" - подумал
Володя. И спросил строгим голосом:
     - Не можешь ли ты сказать пояснее, что за ружье?
     - Конюха.  Висело  на гвозде.  Ребята Беса лошадей угнали и ружье
унесли.  А в милиции знают,  что из фабричной конюшни угоняем мы. Тень
подозрения на апачах. И не докажешь.
     - Но ведь ребята Беса оставили ругательную записку?
     - Думаете,  милиция поверит? Вор унес ружье и оставил вместо него
записку?  В милиции скажут,  что я ее  сам  изготовил,  как  фальшивую
улику. Я даже показывать не стал.
     - Кому?
     - Да   приходили   уже.   -  Костя  скривился.  -  Если  бы  Нина
Васильевна...  - Вождь сделал жест, означающий, что Нине Васильевне он
бы записку показал, она бы поверила.
     Васька захохотал:
     - Владимир Алексаныч! Знаете, кто к нему приходил?
     На этот  раз  Володя  не  собирался  изумлять   мальчишек   своей
догадливостью.  Не  говоря  ни слова,  он придвинул к себе измызганный
конверт.  Фома наверняка не поинтересовался сложными отношениями между
подростками  из Двудвориц и компанией Беса из микрорайона.  Надо будет
как можно скорее передать ему это письмо.  Оно,  конечно,  не  снимает
подозрения с апачей.  Если ребята Беса унесли из конюшни ружье,  зачем
им было оставлять записку, явную улику против себя?.. "Да, - продолжал
размышлять Володя,  - ругательная записка свидетельствует,  что ребята
Беса ружья не брали.  В конюшне побывал еще  кто-то".  Володя  раскрыл
блокнот,  отыскал  страницу  с  характеристикой Бубы,  начал разбирать
Костины  каракули:  "...блондин,  уравновешен,  хороший   семьянин..."
Интересно,  как  может  проявить  качество  семьянина мальчишка?..  На
следующей строке характеристики Володя  запнулся.  "Обладает..."  -  и
дальше неразборчиво.  Чем обладает этот "хороший семьянин"? "Сверх..."
-  и   дальше   опять   непонятное   слово.   Кажется,   надо   читать
"естественными". Что значит "естественными"? Внезапная догадка озарила
Володю.  "Примем в расчет успехи  Кости-Джигита  в  правописании.  Что
получится?   "Сверхъестественными"...   Теперь   уже   легко  прочесть
следующее  слово  -  "...способностями"...   Любопытно!   "...обладает
сверхъестественными способностями".
     Костя-Джигит считал свои характеристики исчерпывающими и неохотно
отвечал на Володины расспросы.  Почему "хороший семьянин"?  Потому что
мать  и  бабушка  над  Бубой   трясутся.   Какие   "сверхъестественные
способности"?  В  одной  деревне живет старуха,  у нее собака на цепи,
Пират,  жуткая зверюга,  клыки - во! На всех кидается, а Бубу увидит и
хвостом  виляет,  ползет к нему на брюхе.  Старуха так и сказала Бубе:
"Ты колдун".  Цыган дядя Паша показывал апачам, как по-цыгански красть
лошадей.  Ведро на руку,  будто в нем овес, и подманивай. А Бубе ведра
не надо,  он подойдет, положит руку лошади на холку - и готово, лошадь
идет с ним.
     Володя невольно вспомнил  собственную  робость  перед  гнедым.  А
поведение жуткой зверюги Пирата, несомненно, проливает свет на события
минувшей ночи.  Теперь  понятно,  почему  осрамился  золотой  медалист
Ральф.  Значит,  все-таки  Буба был с ребятами Беса,  подозрения Кости
подтверждаются...  "Впрочем, не будем излишне легковерными. Сказка про
колдуна, знающего язык зверей, весьма и весьма сомнительна".
     После ухода Кости-Джигита  Володя  и  Васька  затопили  печь  для
классической  сушки белых грибов и соорудили себе на ужин великолепную
жареху из подберезовиков  и  подосиновиков.  За  ужином  Васька  вдруг
вскочил и стукнул себя кулаком в лоб:
     - Владимир Алексаныч! Балденная идея!
     - Какая? - строго спросил Володя.
     - Гениальная!
     Васькин план   действий,   увы,   не   блистал   оригинальностью.
Стандартный ход - засылка своего человека  в  шайку  Беса  с  заданием
втереться в доверие главаря и узнать,  кто с ним связан из апачей.  На
роль ловкого разведчика Васька, разумеется, назначал себя.
     - Мне раз плюнуть, я вотрусь.
     Было бы  непедагогично   подвергать   разгрому   Васькин   первый
самостоятельный  вариант  детектива.  Володя  внимательнейшим  образом
выслушал все его соображения. В плане засылки ловкого разведчика был и
еще  один  -  более  существенный  - недостаток.  Ребята Беса - это не
мальчики из Двудвориц со своими  клятвами  кровью.  Мало  ли  в  какую
скверную  историю  может  влипнуть  Васька,  пока  будет  втираться  в
доверие.
     - Да-а-а...  В  этом  что-то есть...  - Володя изобразил глубокое
раздумье.  - Но пока еще  не  время.  Оставим  твой  план  в  резерве.
Подождем, изучим ситуацию.
     Васька исполнился гордости.
     - Ладно, Владимир Алексаныч. Можно и подождать.
     Но Володя на всякий  случай  потребовал,  чтобы  Васька  дал  ему
честное слово ничего самовольно не предпринимать.
     От натопленной печи несло жаром, Володя ворочался, не мог уснуть.
Кто  же  все-таки  стащил  в  конюшне  ружье?  Кто  подбросил на место
происшествия письмо, адресованное апачам? Кто проколол шины?
     Наконец он  уснул.  Из-за  жары и духоты ему снились кошмары,  он
убегал от всадников в черных масках,  спрятался в сарае,  заперся, они
стали ломиться...
     Володя проснулся весь в поту.  Старый киселевский дом  дрожал  от
тяжелых ударов в дверь. Володя вскочил с постели, зажег свет и откинул
крючок.
     - Ночевать  пустишь?  -  Толя,  не  дожидаясь ответа,  ввалился в
комнату.  Остро запахло бензином, керосином, машинным маслом и прочими
неизвестными  Володе  техническими  составами.  - Ну и шкура твой дядя
Вася!  Эксплуататор! А старуха - сущая ведьма! Не то чтобы покормить -
помыться не предложили. На ночевку я уж и не просился.
     Толя отмылся  во  дворе  под  рукомойником,  жадно  доел  остатки
жарехи,  продолжая проклинать дядю Васю и подонков, изуродовавших шины
новеньких "Жигулей".
     - Попадись   они  мне,  я  бы  им  руки-ноги  переломал.  Знаешь,
мыслитель, чем они орудовали? Твой приятель сказал - прожгли! Много он
понимает! Стреляли!
     - Стреляли?!  - Володя протер глаза и убедился, что видит Толю не
во сне. - Из чего? Ружье? Револьвер?
     - А я откуда знаю? - Толя явно пожалел, что проболтался.
     - Ты в милицию сообщил?
     - Охота была связываться.  Да и что проку?  Страховку за шины  не
платят.
     - Если хулиганов поймают, суд может их обязать, чтобы уплатили за
причиненный ущерб.
     - Ну...  Пока  там  суд...  -  Толя  старательно  замазывал  свою
оплошность. - И вообще, мне-то какая забота? Машина не моя.
     Володя решил ему подыграть:
     - Ладно,  приятели  твои не обедняют.  А дядя Вася,  конечно,  не
светлая личность.
     Володя выдал     путятинскому     умельцу     самую    негативную
характеристику.  И умышленно утаил,  что  дядя  Вася  с  недавних  пор
вообразил себя внештатным активом милиции.  Можно не сомневаться,  что
завтра же спозаранку он будет у Фомина.
     Намаявшийся Толя  уснул  мгновенно.  Володя оделся,  взял блокнот
Кости-Джигита,  письмо,  вышел в  сад,  зажег  лампу  над  пятигранным
столом.  "Ружье!..  Чехов  говорил:  если в первом акте на стене висит
ружье,  в  последнем  оно  должно  выстрелить.  Современный  детектив,
наоборот,  начинается  с  выстрела,  ружье удается обнаружить только в
финале. Мой детектив уже начался, ружье выстрелило, четыре раза..."
     Володино воображение нарисовало картину ночного леса,  оживило ее
шелестом ветра в деревьях, криками ночных птиц. Володя увидел палатки,
крадущуюся  фигуру с ружьем,  золотого медалиста Ральфа,  предательски
завилявшего хвостом и поползшего  на  брюхе,  лунный  блик  на  стекле
автомобиля...
     И тут  вдруг  Володе  бросилось  в   глаза   нечто   странное   и
неправдоподобное.  "Поразительно! Как же я раньше не обратил внимание?
Был там днем, говорил с Толей и его приятелями, а не заметил. Днем все
показалось мне естественным. Но стоило вообразить, как это происходило
ночью,  - совсем другое дело.  Почему никто не  проснулся  от  четырех
подряд  выстрелов?  Или зададимся другой загадкой:  почему они ночью -
все! - уходили из лагеря? Куда и зачем?"



     В горотделе Фомин прежде всего спросил, есть ли вести от сельских
участковых  инспекторов,  предупрежденных  с утра,  чтобы следили,  не
появятся ли поблизости подростки-лошадники.
     Никаких известий  от  участковых не поступало.  Угонщики вместе с
шестеркой лошадей как сквозь землю провалились.
     Фомин позвонил в штаб дружины и попросил, чтобы дружинники обошли
всех городских охотников и кого удастся из сельских.  Пусть знают, что
подростки  украли  ружье,  необходимо  быть  настороже,  информировать
милицию о каждой даже самой малой пропаже огневого припаса.  Подростки
обязательно попытаются выйти на кого-нибудь из охотников, потому что в
магазине им патронов не продадут.
     Вскоре после Фомина пришла Нина Васильевна.  Ей удалось узнать от
мелюзги,  всегда почтительно околачивающейся неподалеку от Супы и  его
дружков,  что  вчера ребята из микрорайона собирались идти в городской
парк на танцы.  А  кто-то  сказал,  что  апачи  назначили  сбор.  Супа
предложил  своим  подшутить  над апачами - угнать лошадей из фабричной
конюшни. Никакого разговора о ружье мелюзга не слышала.
     Безин, как  рассказали  пенсионерки из его дома,  проводящие весь
день на  лавочке  у  подъезда,  спозаранку  куда-то  укатил  на  своем
мотороллере.  Вернулся он часов в одиннадцать, весь заляпанный грязью.
И без грибов,  чем и обратил на себя особое  внимание  старух.  Другие
соседи возвращались тоже на заляпанных машинах и мотоциклах,  но все с
грибами, поскольку нынче пошел сильный слой белых.
     - Белых?  -  не  веря  своим  ушам,  вскричал Фомин.  - И помногу
приносят?
     - Я не спрашивала.  - Она растерянно улыбнулась. - Мне, Коля, и в
голову не пришло.
     - Потому  что  ты не грибник,  - скорбно пояснил Фомин.  - Ладно,
давай, что у тебя дальше.
     - Безин никуда из дома не отлучался.  Окна у него открыты, на всю
мощь  орет  музыка.  У  Безина  импортная   стереоустановка,   подарок
родителей.  А сами они работают где-то на Севере.  По его словам, гнут
горб,  чтобы накопить на "Жигули".  А его прислали сюда,  на попечение
бабушки.  Безин  где-то  достает  самую  модную музыку,  крутит целыми
днями.  Другие тоже крутят, но только Безин ровно в одиннадцать вечера
вырубает звук. Хоть часы по нему проверяй.
     - И хорошо,  что соблюдает правила, - заметил Фомин. - А ты вроде
бы недовольна.
     - Я не верю,  что Безин может хоть что-то сделать из  уважения  к
другим. Других он откровенно, не скрываясь, презирает. Ты же знаешь, у
нас народ терпеливый.  Если у  кого  гулянка  до  утра,  разве  соседи
сделают замечание?  В парке на танцах ансамбль гремит до двух ночи,  а
люди из ближних  домов  жаловались?  Нет.  Ладно,  мол,  пускай,  дело
молодое.  Вот  Безин  и демонстрирует свое столичное презрение к нашей
провинциальной уживчивости.  Ровно в одиннадцать одним щелчком всем по
носу.
     - Здорово ты его не любишь.
     - Есть  за  что!  Он  мне  как-то  сказал с наглой своей улыбкой:
"Лучше быть плохим и жить хорошо,  чем быть хорошим и жить  плохо".  И
оглядывает этак оценивающе,  как я одета на свою зарплату. Ладно, меня
такими взглядами не проймешь.  А других?  Спроси  любого  мальчишку  в
микрорайоне,  любую  девчонку,  они  тебе  перечислят,  без чего нынче
нельзя жить.  Фирменные штаны,  фирменная рубашка, кроссовки "Адидас".
Для  них  папа  с мамой - не авторитет,  учителя - ханжи,  книги врут,
инспектор Вороханова - смешная идеалистка... Зато Безин - личность. Он
прикажет  - они в лепешку расшибутся,  все сделают,  не раздумывая.  А
девчонки?..  Они в упор не видят,  кто  красив,  кто  умен,  кто  всех
сильнее.  Видят,  у кого сколько престижных вещей.  А у Безина,  кроме
модных шмоток, золотого кольца, еще и мотороллер, стереопроигрыватель.
И отнюдь не все это куплено на деньги родителей.  Они,  по его словам,
жмотничают.  А он обходится и без их помощи. Мне он заявил, что ездить
на Север за длинным рублем,  как его папа с мамой, удел серых. А он не
серый,  он  делает  деньги  здесь.  И  знаешь,  каким  авторитетом  он
пользуется  у подростков?!  Одному объясняю:  "У тебя второй разряд по
гимнастике,  а Бес не умеет подтянуться на турнике. Ты можешь починить
любой магнитофон или транзистор,  а Бес - ни уха ни рыла в технике. Ты
на гитаре играешь, в ансамбль приняли, а Бес - нуль, бездарность". Все
таланты человеку перечислила,  вознесла его до небес.  И что, думаешь,
услышала в ответ от этой одаренной  личности?  "Вы,  Нина  Васильевна,
смешная  идеалистка  со  своими  примерами из спорта и техники.  А Бес
умеет..."  Начинаю  допытываться,  что  же,  в  конце  концов,   такое
особенное  умеет  Безин.  Жмется:  "Ну  как  вы,  Нина Васильевна,  не
понимаете...  Умеет жить..." И я чувствую,  он недоговаривает.  Боится
Безина. Тот умеет подчинить себе, запугать. Супу превратил в раба...
     - Н-да-а... - произнес задумчиво Фомин. - А как ты думаешь, Безин
мог утром повидаться с Супой и всеми прочими?  Не к ним ли он ездил на
мотороллере?
     - Супрунова дома нет.  И еще нескольких из его компании. Я теперь
примерно знаю,  кто вместе с ним участвовал в угоне. - Нина Васильевна
протянула  Фомину  листок  с  десятком фамилий.  - Когда они вернутся,
трудно сказать.  По-разному бывало.  И по два дня пропадали. Но скорее
всего, заявятся сегодня вечером...
     - Придется опять просить дружинников. - Фомин взялся за телефон.
     В штабе  обещали  организовать  наблюдение  за домами,  где живут
Безин, Супрунов и другие лошадники.
     В семь часов вечера Фомин съездил на мотоцикле домой,  пообедал и
возвратился обратно.  За время его отсутствия ничего не произошло.  От
сельских  участковых  по-прежнему  никаких  известий.  Супрунов  и его
компания домой не вернулись.  Дружинники видели одного подозреваемого,
но он в угоне не участвовал, ездил с родителями в лес.
     Ровно в восемь в кабинете Фомина раздался звонок,
     - Фомин,  ты? - спросил бодрый голос. - Скажи, в чем преимущество
гужевого транспорта перед автомобилем?  - Звонили из ГАИ,  они там все
воображали  себя  великими  юмористами.  -  Не знаешь?  Ну так слушай.
Угнанный автомобиль никогда сам не возвращается к хозяину.  -  На  том
конце провода смеялся не один юморист,  целая компания.  - Зато лошадь
возвращается!  - В ГАИ все буквально рыдали  со  смеху.  -  Фомин,  ты
понял?  Выходи встречать.  Идут в город, все шесть. Только что передал
пост на Нелюшкинском шоссе.
     Фомин хотел  было  опять  взять  мотоцикл,  но  передумал и пошел
пешком.  Повернув  с  Пушкинской  на  Фабричную,  он  увидел  лошадей,
Шестерка  шла  гуськом  посередке улицы нестройным,  утомленным шагом,
низко опустив печальные головы.  Фомина так и резануло по  сердцу.  Он
пошел  следом  за  лошадьми,  замечая на асфальте темно-алые капли.  У
одной из лошадей поранена губа,  а может,  и  у  нескольких.  Шестерка
дошла   до   конца   фабричлой  ограды,  повернула  направо,  миновала
Двудворицы,  опять повернула направо и  остановилась  перед  запертыми
конными воротами.  Ругнув про себя Шилова,  Фомин перелез через забор,
отодрал приколоченный брус и отворил  ворота,  приветствуемый  дружным
лошадиным ржанием. Шестерка потрусила к конюшне. Фомин затворил ворота
и пошел открывать конюшню.  Внутри было темно, он нащупал выключатель,
зажег  свет  и  стал  освобождать  лошадей  от уздечек,  скрученных из
электрического шнура и проволоки. У двух лошадей губы оказались сильно
порезанными.  Фомин  поискал  аптечку.  Нету,  не обзавелись.  Насыпал
лошадям овса,  но обе лошади с пораненными губами не  стали  есть.  Он
посидел, подождал. Не едят, не могут.
     Уходя, он прихватил с  собой  уздечки,  необходимое  вещественное
доказательство. В проходной вахтер остолбенел, увидев Фомина.
     - Что-то я не упомню, когда вас пропускал...
     - Я через забор! - пояснил Фомин. - Передайте начальству - лошади
пришли.  И пусть конюха отыщут.  И  пусть  он  вызовет  ветеринара.  И
передайте Шилову,  завтра я лично проверю состояние лошадей! - Фомин в
сердцах захлопнул за собой дверь.
     В горотделе   он   внимательно  осмотрел  самодельные  варварские
уздечки.  Поводья из электрического шнура были обрезаны на всех  шести
одинаковым образом,  наискосок. Вернее, отрублены каким-то орудием, не
столько  острым,  сколько  тяжелым,  потому   что   кончики   проводов
расплющены.  Наверное,  топором.  Значит,  лошадей  освободили не сами
угонщики,  а кто-то другой.  Когда они спали.  Или когда отлучились на
время  - допустим,  пошли искать патроны.  А может,  они вовсе бросили
лошадей привязанными,  без корма и воды.  Бросили  на  верную  гибель,
потому что электрический провод лошадям не перетереть ни за что.
     С наступлением темноты Фомин и двое дружинников заняли позицию  в
детском бревенчатом городке, составлявшем гордость микрорайона и всего
Путятина.  Чего здесь  только  не  было!  Терем  Василисы  Прекрасной,
крепость с зубчатыми стенами,  ладья Садко, избушка Бабы-Яги на курьих
ножках, горки и качели. Фомин и его помощники укрылись в ладье, отсюда
им  удобно  было  наблюдать  за  домами,  где  жили Безин,  Супрунов и
лошадники из их компании.  В окнах Безина горел яркий свет,  внизу  на
лавочке,  где  обычно  сидят  пенсионеры,  собрались  девчонки,  по их
заявкам Безин ставил на стереопроигрыватель пластинки с записями "Бонн
М",  но на улицу так и не вышел.  Ровно в одиннадцать,  как и говорила
Нина Васильевна,  Безин  выключил  музыку  и  погасил  свет.  Девчонки
посидели  немного  и  разошлись.  К двенадцати во всех окрестных домах
остались освещенными лишь несколько  окон.  Одно  из  них  в  квартире
Супруновых. Не спят, волнуются.
     Лошадники появились в половине первого.  Дружинники разглядели  в
руках Лешки Супрунова большую спортивную сумку.
     - Глупо нести ружье в дом,  - шепнул Фомин своим помощникам, - но
кто его, дурака, знает!
     Фомин не собирался беседовать со  всеми  сразу,  надо  подождать,
чтобы разошлись по домам. Лешку Супрунова он взял на себя.
     Компания не спешила расстаться,  направилась в  детский  городок.
Фомин  и  его  помощники  нырнули за борт ладьи,  но Супа с приятелями
предпочел избушку Бабы-Яги.  Вскоре он вышел из избушки,  и скрылся  в
подъезде  дома,  где  жил Безин.  У Безина зажегся слабый свет.  Фомин
подумал,  что Лешка Супрунов не станет тревожить такую важную персону,
как  Бес,  по  пустякам.  Минуты через три свет погас,  и вскоре Лешка
вышел из  подъезда.  В  избушке  состоялся  какой-то  разговор,  затем
лошадники разошлись.
     - Осмотрите избушку, всю обшарьте,- сказал Фомин своим помощникам
и пошел следом за Лешкой.
     Время, конечно,  позднее, но придется побеспокоить его родителей.
Впрочем, они и так не спят... Фомин не любил появляться у людей ночью.
После визита сотрудника милиции людям уже не уснуть до утра.  Но  если
упустишь   очень   важный  ночной  час,  потом  и  за  много  дней  не
наверстаешь.
     Лампочки на лестнице не горели. Фомин слышал наверху, через этаж,
крадущиеся шаги,  звякнули ключи.  "Ходу!" - приказал себе Фомин  и  в
несколько   прыжков  настиг  Лешку,  загородил  дорогу,  нажал  кнопку
электрического фонарика.
     - Откуда возвращаешься так поздно? Что в сумке? Покажи!
     В тот же миг наверху распахнулась  дверь  одной  из  квартир,  на
лестничную площадку выскочил мужчина в пижаме.
     - Алексей!  Где ты шлялся?!  - Мужчина заметил рядом с мальчишкой
Фомина  и  все  понял,  хотя Фомин был в штатском.  - Товарищ,  прошу,
пройдите в квартиру. - Он пропустил вперед Фомина, Лешка шел следом. -
Дошлялся,  мерзавец!  -  Отцовский  пинок  швырнул  Лешку  через узкий
коридор.
     Лешка вышиб   лбом   дверь,   Фомин   увидел  женщину,  торопливо
путающуюся в пуговицах халата.
     - Прошу!  -  мужчина  подобрал  с пола вылетевшую из Лешкиных рук
спортивную сумку,  внес в комнату.  - Смотрите. И ты смотри! - крикнул
он женщине. - Твое воспитание!
     "Молнию" на сумке заело.  Лешкин отец побагровел  от  напряжения,
рванул замочек,  пластик треснул,  содержимое сумки посыпалось на пол.
Пачки  импортных  сигарет,  пакетики  жевательной   резинки,   яблоки,
несомненно,  из  чужого сада,  колода карт,  моток капроновой веревки,
перочинный нож, трехгранный напильник. Ну и конечно, штаны с дырами на
заду. Но ружья не было.
     - Извините, - сказал Фомин Лешкиной матери. - Вчера ваш сын и еще
несколько  ребят  из  соседних домов угнали лошадей.  При этом пропало
ружье  конюха.  Сами  понимаете,  огнестрельное  оружие  в   руках   у
несовершеннолетних.  - Фомин помедлил самую малость и круто повернулся
к Лешке,  успевшему развалиться на диване.  - Супрунов, где ты спрятал
ружье?  Встань,  я  с тобой разговариваю!  (Лешка встал.) Советую тебе
говорить правду. Это в твоих интересах. Где ружье?
     После, вспоминая  свой  ночной приход к Супруновым,  Фомин понял,
что Лешка признался бы сразу,  не будь рядом отца и матери.  Отец орал
на  Лешку и тряс за шиворот,  мать повторяла сквозь слезы:  "Лешенька,
скажи...  Скажи,  что ты не брал". Потом Лешкиной матери стало плохо с
сердцем,  отец  заметался  в  поисках  нитроглицерина,  а  Лешка опять
разлегся на диване с яблоком, подобранным с пола.
     - Не люблю шума... - Лешка обтер яблоко рукавом, смачно откусил и
продолжал с набитым ртом: - Ну, ладно. Взяли мы ружье, я взял...
     - Где  спрятал?  - Фомин наклонился над Лешкой,  схватил за руку,
яблоко выпало.
     Лешкин отец  наконец  нашел  нитроглицерин,  подал таблетку жене,
другую сунул себе в рот.
     - "Где,  где"...  - передразнил Лешка,  не решаясь, однако, вновь
взяться за яблоко.  - Вы мне вопросов не задавайте, я сам, по порядку.
Ружье висело, я его взял. Мы покатались на лошадях и решили отдохнуть.
Заехали в лес.  Там туристы,  они  нас  погнали  Мы  проехали  немного
дальше, поели и легли спать. Утром просыпаемся - ни лошадей, ни ружья.
Вы,  конечно, хотите знать, пробовали ли мы из него стрелять. Отвечаю:
нет, у нас не было патронов.
     - Вы слышите? - Лешкина мать радостно всплеснула руками. - Они не
стреляли!  Леша не стрелял!  Он говорит правду,  даю вам честное слово
матери.
     Фомин и  без  ее честного слова знал,  что Лешка Супрунов на этот
раз говорит чистую правду.  Ружье ночью пропало.  Очевидно,  его  унес
тот,  кто  обрубил  поводья  из  электрического  провода  и  освободил
лошадей.  Но если это был хороший, жалостливый человек... Он давно уже
принес  бы  ружье в милицию.  Или нашел бы способ сообщить,  что оно у
него.  Выходит, обрубил поводья и унес ружье кто-то, чьи мотивы весьма
сомнительны. Возможно, кто-то из этой же компании. Но с какими целями?
     - Ложись спать, - сказал Фомин Лешке. - Завтра в десять ко мне.
     Лешкин отец накинул плащ и вышел проводить Фомина.
     - Страшное несчастье,  - говорил он убито.  - Мы уехали  из  Шуи,
потому  что  Алексей  связался с плохой компанией.  Бросили прекрасную
квартиру. Но здесь началось то же самое.
     Фомин молчал.  А  что можно сказать?  Что от самих себя никуда не
уедешь?
     На улице  его  поджидали оба дружинника.  Они обшарили все углы в
избушке Бабы-Яги и ничего не  нашли,  кроме  окурков.  Зато  потом  им
повезло.  Одного  из  лошадников  родители  выгнали  из дома с древним
напутствием: "Ступай туда, откуда пришел". Парень решил переночевать у
Бабы-Яги и угодил прямиком в руки дружинников. Они его взяли в оборот,
и он во всем признался.  И в том,  что компания Супы угнала лошадей из
фабричной конюшни. И в том, что Супа прихватил висевшее там ружье...
     Дальше дружинники пересказали Фомину слово в слово то  же  самое,
что  он  только  что  слышал  от Лешки Супрунова.  Точность совпадения
озадачила Фомина.  "Не Безин ли приказал?" Фомин поглядел  наверх,  на
темное раскрытое окно, и ему почудилось, что там кто-то стоит.



     Вихрь проснулся среди ночи.  В деревне что-то случилось,  хлопали
двери, тревожно перекликались голоса. Вихрь вздохнул и весь напрягся в
ожидании.  Сейчас ему придется исполнить древний закон рабочих лошадей
- себя не пощадить, но честно сослужить людям.
     Со скрипом  отворилась  дверь,  в  конюшню  внесли свет жестяного
керосинового  фонаря,  женские  трясущиеся  от  волнения  руки   стали
собирать  Вихря  в  дорогу.  Он  беспокойно  оглядывался:  где Хозяин?
Хозяина не было. Не с ним ли случилась беда?
     - Ты уж выручай, Вихорек! - приговаривали женщины, запрягая Вихря
в легкую телегу, подаренную стариком кузнецом.
     Они подвели  его  к  крыльцу,  ушли  в  избу  и вскоре появились,
согнувшись под тяжестью человеческого тела,  завернутого с  головой  в
толстое  стеганое одеяло.  Вихрь испуганно всхрапнул:  лошади не любят
возить мертвых.  Женщины с трудом приподняли длинный сверток и занесли
в кузов. Вихрь успокоился: в одеяло был завернут живой человек.
     Одна из женщин подошла к Вихрю,  погладила,  уронила ему на  губы
теплые соленые капли:
     - Прости, Вихорек, если что...
     Другая села на облучок, натянула вожжи и негромко приказала:
     - С богом!
     Вихрь влег в хомут,  взял с места и сразу же заспешил впритруску,
слыша позади слабые стоны и слезную мольбу:
     - Терпи, скоро доедем...
     Какое там "скоро"! Вихрь по сборам, по прощанию понял, что дорога
будет долгой,  трудной.  Только бы хватило сил! Нынче ему никак нельзя
то подналегать,  то расслабляться,  нынче ему бежать  да  бежать.  Его
торопили вожжи,  взмахи тонкой хворостины,  упрашивал голос:  "Но-о-о,
милый!",  подгоняли стоны, доносившиеся с телеги. Дорога не кончалась,
телега  сделалась  невыносимо  тяжелой,  Вихрь задыхался,  весь взмок,
каждый шаг мучительно отдавался в  больных  суставах,  глаза  застилал
туман, но он все бежал и бежал, слыша позади: "Но, милый! Терпи, скоро
доедем..."
     Терпеть он  умел,  на  том возрос и жил.  В роду у Вихря все были
терпельники.  Так неужто он,  последний в своем роду,  не вытерпит все
муки  на  последнем,  быть  может,  своем  пути?  Кончается терпеливый
лошадиный род - так пусть кончается не бесславно.
     Вихрь подналег из последних запасов сил, и ему показалось, что он
помчал резво, как, бывало, в молодости. Только уперевшись в больничные
ворота,  Вихрь очнулся и понял, что не летел сюда во весь опор, а едва
доковылял, шатаясь и засекаясь. Но ведь не свалился, довез!
     Обернувшись назад,  он следил, как сверток в одеяле переложили на
носилки и унесли.  За  носилками  шла  женщина,  все  еще  держа  свою
ненужную  теперь  слабую  хворостину.  Вихрь бессильно уронил голову и
расставил дрожавшие ноги  пошире,  он  боялся  упасть.  Но  больничный
сторож не позволил Вихрю стоять на месте,  умело распряг и, нашептывая
ласковые слова,  стал водить Вихря по двору,  обтирать мокрую спину  и
бока  взятым из телеги сухим душистым сеном.  Вихрь понял,  что сторож
когда-то имел дело с рабочими лошадьми, ему можно довериться.
     Но ни  Вихрь,  ни больничный сторож не знали ничего о войне между
Ермаковским сельсоветом,  помещавшимся рядом с больницей, и последними
жительницами Дебри.
     - Откуда у них лошадь?  - удивились утром  в  сельсовете,  увидев
привязанного к телеге Вихря.  Чужие люди взяли его под уздцы,  привели
на чужой двор,  заперли в сарае. Днем пришел больничный сторож, принес
Вихрю  ведро  с теплой болтушкой,  от нее вкусно пахло овсом,  Вихрь с
удовольствием  уплел  больничную  кашу  из  "Геркулеса",  разбавленную
водой. Он ждал, когда за ним придет женщина с хворостиной, чтобы ехать
обратно в деревню.  Она все не шла. Вихрь вспомнил, как другая женщина
попрощалась с ним словно бы навсегда, и его охватила гнетущая тоска.
     На другой день чужие люди  привели  к  сараю  фабричного  конюха,
который  всегда  ругался,  бил Вихря кулаком по глазам и говорил,  что
сдаст на мясокомбинат.  Вихрь  задрожал  от  страха  и  стал  колотить
копытами в стену сарая.  После хорошей жизни у Хозяина ему не хотелось
возвращаться обратно на фабрику.
     - Психует! - сказали чужие люди и отошли подальше.
     Конюх заглянул в сарай и рассердился, раскричался:
     - Почему  не передали приметы?  Ездишь из-за вас попусту!  У меня
рыжий пропал,  с белой отметиной на лбу.  А у вас какой?  Гнедой,  без
отметины!
     Накричавшись, конюх повернулся и пошел, двери сарая опять заперли
на замок.
     Вихрь вытянул шею и заржал.  Он испугался, что стал теперь никому
не   нужным.  Уж  пусть  снова  голый  фабричный  двор,  насмешки  над
единственной лошадиной силой.  Но конюх  не  узнал  его  голоса  и  не
вернулся.



     В шесть утра Фомина разбудил звонок дежурного по горотделу:
     - Передо мной сидит  гражданин  и  уверяет,  что  ты  его  хорошо
знаешь.  Пришел  с  ценной информацией и,  похоже,  по твоему розыску.
Машина за тобой уже послана.
     Фомин приготовился  к  неприятному  известию,  что перед дежурным
сидит Киселев.  Но,  слава богу,  это оказался всего лишь  дядя  Вася.
Приехав в горотдел, Фомин увидел принесенные дядей Васей "сведения" на
столе перед дежурным.  Четыре расплющенные пули.  Фомин забрал пули  и
повел дядю Васю к себе.
     - Я черного сразу узнал,  но виду не подал.  Помните, в запрошлом
годе   художники   пытались  обокрасть  музей?  -  Рассказ  дяди  Васи
сопровождался таинственным  подмигиванием.  -  Один  из  ихней  шайки.
Пытался,  между прочим,  отобрать у меня вещественные улики.  Но не на
такого напал.  "Куда-то,- говорю ему,- бросил, не помню". А все четыре
пули  у меня в кармане.  Потом перепрятал в банку из-под графита.  Еле
утра дождался - и скорее в милицию...
     По предположениям   дяди  Васи,  в  лесу  произошла  стычка  двух
бандитских  шаек,  не  поделивших  добычу.   А   художник   темнит   и
прикрывается   подростками-лошадниками,   которые   будто   бы   ночью
прострелили шины.  На самом деле художник и его  сообщники  за  кем-то
гнались  на "Жигулях",  бандиты,  как в кино,  отстреливались,  целя в
шины.
     - Теперь  они где-то в лесу,  скрываются.  - Дядя Вася перешел на
трагический шепот.  - Не дай  бог,  напорется  на  них  кто-нибудь  из
грибников!  Пришьют и зароют в чащобе,  так что и не отыщешь.  Мой вам
совет: срочно вызывайте вертолет, сверху вы их мигом обнаружите.
     Фомин мрачно разглядывал четыре комочка свинца.  Значит, Супрунов
все-таки соврал.  Патроны у мальчишек были. А туристы, обратившиеся за
помощью к дяде Васе,  те самые,  которые прогнали лошадников от своего
лагеря.
     - Вам художник сообщил, где их лагерь? - спросил Фомин дядю Васю.
- На чем он привез шины?  И говорил ли, кто ему посоветовал обратиться
за помощью к вам?
     Дядя Вася клятвенно прижал к груди растопыренную черную пятерню.
     - Вот ей-богу, больше ничего не смог выведать! Сам удивляюсь, как
мне удалось прибрать пули. А грузовик скрылся. Я выхожу и вижу у своих
ворот художника.  Сразу вспыхивают подозрения,  но спросить,  на какой
машине он приехал, значит, спугнешь...
     Дядя Вася  удалился  с гордо поднятой головой.  И тотчас раздался
телефонный звонок.
     - Привет!  Мне  дежурный  сказал,  что  ты  уже  на  работе.  Как
самочувствие?  - Голос Киселева звучал до  наглости  жизнерадостно.  -
Дядя Вася приходил?  Пули принес?  Коля,  я серьезно.  Не огрызайся на
друга детства и  не  бросай  трубку.  Нашего  старого  знакомого  Толю
направил  к  дяде Васе я.  Учти,  произошла чисто случайная встреча на
шоссе,  никакого вмешательства в дела милиции.  -  Киселев  тараторил,
уверенный  в  том,  что Фомин на другом конце провода слушает с полным
вниманием.  - Дядя Вася,  конечно, не знает, где стоит лагерь. А я там
побывал. Значит, так. Поедешь по Нелюшкинскому шоссе. Не доезжая моста
через Медвежий овраг,  по правую сторону есть сверток в лес.  Вчера мы
на ЗИЛе оставили там след.  Не собьешься. Поезжай по следу - и увидишь
роскошную жизнь  современной  интеллектуальной  элиты.  И  я  бы  тебе
посоветовал...
     - Потом,  Володя,  потом, - перебил Фомин. - Спасибо тебе, ты мне
очень помог.
     К туристам Фомин поехал вместе с инспектором ГАИ.  Холеный пес  в
раззолоченном  ошейнике  выскочил  навстречу "газику",  предупреждающе
гавкнул. Из палаток выглянули сонные, разгневанные лица.
     - Безобразие! У людей отпуск!
     Последним выглянул чернобородый Толя. На его лице выразился явный
испуг,  сменившийся  жалкой  просительной миной:  "Не выдавай,  что мы
раньше встречались". Фомин кивнул в ответ: "Понял, не выдам". Туристы,
продолжая  возмущаться,  расселись  по  шезлонгам,  ни  один из них не
собирался помочь Фомину и инспектору ГАИ в поисках  пыжей.  Толя  тоже
возмущался,  но  взглядами  выражал  самое горячее сочувствие Фомину и
инспектору ГАИ,  ползавшим по  мокрой  от  росы  траве.  После  долгих
поисков  были  найдены  три пыжа из газеты,  еще один исчез неизвестно
куда.  К сожалению,  так и не удалось  установить  время,  когда  были
совершены  выстрелы.  На  все  расспросы туристы отговаривались полным
незнанием.
     Сколько они  еще  тут  рассчитывают  прожить?  А это как позволит
погода.
     На обратном   пути  инспектор  ГАИ  разъяснял  Фомину,  насколько
надежен существующий порядок учета личного автотранспорта  и  контроль
на дорогах.
     - Эти желтые "Жигули" мы  берем  на  себя.  Проследим  за  каждой
поездкой.  Установим,  кто  владелец.  Между  прочим,  раньше и лошади
состояли  на  строгом  учете.  Мне  батя   рассказывал.   Существовали
лошадиные   паспорта.  Год  рождения,  кличка,  масть,  приметы,  кому
принадлежит.  Обязательно  полагалось  таврить  лошадей,   у   каждого
хозяйства  имелся  свой  именной  знак.  А  теперь...  Все пересели на
машины,  о  лошадях  никакой  заботы.  О  них  даже  в  отчетности  не
упоминают...
     Автоинспектор оказался родом деревенский.  Вгорячах он забыл  про
все преимущества автотранспорта перед гужевым.
     - Сами не уважаем рабочего коня,  - возмущался  автоинспектор,  -
потому и мальчишки себя так ведут!  Где это раньше бывало, чтобы пацан
лошадь после работы гонял вскачь,  да еще ножом колол! Понимали... Мой
батя  конюхом  работает  в колхозе.  Нашел в лесу двух угнанных коней,
привел в деревню,  известил милицию о  приметах.  И  что  ты  думаешь?
Хозяева так и не нашлись.  Они наверняка уже успели акт составить, что
несчастные  дружно  откинули  копыта.  Как  же  после  этого   обратно
приведешь?..  А  лошадки  неплохие.  Они  и  сейчас  у бати в конюшне.
Работают.  Статного  батя  назвал  Генералом.  А  другого,  здоровилу,
Трифоном. Жил когда-то у нас в деревне такой мужик-силач...
     Рассказ автоинспектора вновь пробудил у Фомина надежду на  скорое
завершение  розыска.  "Лошадей,  угнанных  подростками из микрорайона,
освободил какой-то добрый человек.  И ружье у него.  Он просто еще  не
успел  добраться  до города и сдать.  Сейчас приеду в горотдел,  и мне
скажут,  что ружье уже принесли.  И пойду я к Петру Петровичу с  делом
посерьезнее. Конечно, не сражение двух банд в лесу, но, судя по испугу
Толи, что-то там нечисто".

     В горотделе  никто  не  выскочил  навстречу  Фомину  с  радостным
известием,  что  ружье  уже  принесли.  Лешка  Супрунов уныло сидел на
скамье в полутемном коридоре. Было без четверти одиннадцать.
     - Подожди, вызову! - бросил, проходя, Фомин.
     Первым делом он доложил дежурному про подозрительных туристов.  А
потом справился у дружинников, как провел утро Безин.
     Дружинники караулили Безина с ночи. Он вышел в половине седьмого,
сел  на  мотороллер,  поехал по Сиреневому бульвару и затем свернул на
Советскую.  Один из дружинников преследовал его на  своем  мопеде.  На
Советской  дружиннику встретился родной дядя,  ехавший на "Запорожце",
недавно купленном у зубного техника Галкина.  Дядя спешил в Нелюшку на
свадьбу,  однако все же согласился помочь дружиннику. Жена, сидевшая в
машине,  возражала,  но  слабо.  "Запорожец"  преследовал  Безина   по
Советской,  затем по Фабричной и дальше по шоссе.  Безин катил, ничего
не подозревая.  Неподалеку от Медвежьего оврага преследуемый свернул в
лес.  Дружинник  решил,  что  это  проверка со стороны Безина - нет ли
хвоста,  и "Запорожец" проехал мимо.  Через километр дружинник  сошел,
дядя с женой, как и намеревались, покатили в Нелюшку на свадьбу. Безин
на шоссе не появлялся.  Дружинник сел на попутку и  вернулся  на  свой
пост   возле   дома.   В  восемь  часов  он  и  его  напарник  увидели
подъезжающего Безина.  Очевидно,  его возвращения  дожидался  и  Лешка
Супрунов.  Лешка  вышел  из дома,  о чем-то он и Безин говорили минуты
три,  а затем Лешка направился через пустырь в  сторону  Фабричной.  К
кому  он шел,  проследить не удалось.  На пустыре между микрорайоном и
Парижем построены десятки частных гаражей и сараев.  Лешка  скрылся  в
этом лабиринте.  Без четверти девять Лешка вернулся. В девять к Безину
пришел подросток. Не из микрорайона, чужой. С приметным вихром.
     Фомин понял,  что приходил вызванный Безиным Андрей Бубенцов. Да,
не зря показывала бабушка фотографию любимого внука!  Парень оставался
у Безина недолго и вышел чем-то довольный.
     "Итак, Безин,  по прозвищу Бес,  побывал у  туристов.  Но  зачем?
Туристы,  несомненно,  не  подкрадывались  ночью  к спящим подросткам,
чтобы освободить лошадей.  И уж тем более не брали  ружья.  Зачем  оно
им?"
     Фомин выглянул в коридор и сказал Лешке:  "Заходи",  но  не  стал
сразу с ним работать,  а дал еще потомиться,  позвонил на фабрику: где
конюх  и  оказана  ли  медицинская  помощь  лошадям,  пострадавшим  от
жестокого обращения?
     Лешка тревожно ерзал на стуле,  ему казалось, что забота Фомина о
лошадях  -  милицейский  прием,  психическая  атака.  На фабрике долго
искали конюха и наконец  сообщили,  что  он  уехал  куда-то  в  район.
Кажется, лошадь нашлась. Та, что давно пропала. Конюх поехал за ней.
     - Как вернется, передайте, чтобы позвонил. - Фомин положил трубку
и занялся Лешкой.  - Давай,  Супрунов, рассказывай про ружье, с самого
начала.
     Рассказывал Лешка, поглядывая время от времени на потолок, причем
с такой заинтересованностью,  что Фомин невольно следовал за  Лешкиным
взглядом,  но,  увы,  не  обнаруживал  на  потолке  ничего  достойного
внимания.
     Итак, в  пятницу  вечером большая компания подростков собралась у
гастронома.  И вдруг кто-то сказал,  что апачи  хотят  вечером  угнать
лошадей.
     - Я предложил разыграть апачей.  Они придут, а лошади тю-тю. И не
секрет,  кто угнал.  Мы в конюшне письмо оставим. Ребятам понравилось.
Сбегали за снаряжением  и  пошли.  Шесть  человек.  Конюх  спал,  даже
храпел. Мы вошли в конюшню с фонариками, разобрали лошадей. Смотрю, на
гвозде ружье. Я взял, повесил через плечо. Поискал патроны - не нашел.
Хотел  оставить ружье,  а потом раздумал.  Покатаюсь с ружьем и верну.
Ну,  подброшу...  На лошадях мы поехали по Нелюшкинскому шоссе.  Мы не
знали, что на фабрике такие плохие лошади. Обычно мы берем в колхозах,
колхозные хоть немного скачут,  а фабричные - не хотят.  Один  тип  на
ЗИЛе наорал на нас,  чуть всех не передавил. Мы съехали с шоссе в лес.
Попали на туристов,  они стали обзываться:  "Шпана, хулиганье!" Велели
убираться подальше, а то натравят собаку. Мы отъехали от них на другую
сторону  оврага,  привязали  лошадей,  поели  и  легли  спать.   Утром
просыпаемся - где лошади?  Ушли. И ружье пропало. Я очень испугался, я
ведь не насовсем взял,  только покататься.  Честное слово,  я бы ружье
вернул, то есть подкинул бы на место.
     - А оно исправное?
     - Откуда мне знать?  - Лешка обозлился:  ловит,  как дурачка. - Я
стрелять не пробовал.
     - Мог по виду определить, исправное или нет.
     - Темно было.
     - И все-таки...
     - Исправное. Лаком пахло. Смазкой.
     - Теперь  я  верю  -  ты его держал в руках.  Ружье было накануне
взято владельцем из мастерской. Пошли дальше. Давай уточним, в котором
часу вы привязали лошадей и легли спать? И когда проснулись?
     Лешка отвечал,  не забывая сверяться с  потолком.  Нелепость  его
положения заключалась в том, что ружье он унес по собственной дурости.
А вовсе не по приказу Беса,  как думают в милиции.  Лешка видел,  куда
клонит  Фомин.  Что,  мол,  лошадей  угнали для вида,  а на самом деле
пришли за ружьем.
     Проще простого  было  бы  для  Лешки  признаться  Фомину,  что он
заранее ничего не замышлял.  Стояли у  гастронома,  трепались,  пришел
Бес,  отозвал Лешку и сказал,  что апачи на сегодня назначили сбор.  У
Беса есть какой-то шпион в Двудворицах,  выдает  ему  индейские  тайны
Кости-Джигита.  Ну и что такого?!  Подшутить, что ли, нельзя? Пошли за
лошадьми.  По  дороге  вспомнили,  какое   обращение   разослал   всем
лошадникам Костя-Джигит. Сочинили для смеха письмо, решили оставить на
видном месте. А ружье просто на глаза попалось...
     Лешка мог  бы  добавить  с  застенчивым  видом,  что  ему  вообще
свойственны необдуманные поступки.  Сделает что-нибудь и сам не  умеет
объяснить. Такая вот загадка человеческой психики.
     Лешкины родители,  вовсе отчаявшись, стали с прошлого года водить
его  к  психиатрам.  Те признавали Лешку вполне нормальным,  только со
склонностью к  "безмотивной  агрессии".  А  последний,  у  кого  были,
сказал,  что "безмотивная агрессия" - неправильный термин, безмотивных
поступков  вообще  не  бывает.   Просто   у   Лешки   "деформированные
потребности".   Лешка   слушал   и   мотал   себе  на  ус,  что  такое
"деформированные   потребности".   Это   значит,    сильно    развитые
биологические,   неверно  ориентированные  социальные,  а  духовные  и
культурные находятся в зачаточном состоянии.
     После очередной   консультации   с   медиками   Лешкины  родители
приходили в еще большее отчаяние.  А он  все  успешнее  применял  свои
познания  в  психиатрии,  чтобы допекать отца с матерью и фокусничать,
когда попадал в милицию.
     Но сейчас  он  опасался  хоть  малость  переиграть.  Бес приказал
давать самые правдивые показания,  утаив только одно,  никому из ребят
не известное, кроме Лешки: угнать фабричных коней велел Бес.
     Фомин отправил Лешку в коридор:
     - Посиди, подумай. Может, еще что вспомнишь.
     А сам отправился во флигелек, к Нине Васильевне.
     У нее,  перебывали  с утра по очереди остальные пятеро угонщиков.
Ни один не запирался,  рассказывали с большой охотой, не путались и не
противоречили.  Пять  чистосердечных  признаний совпали полностью,  до
мелочей,- кто где стоял, кто первым вошел в конюшню, кто писал записку
апачам.  Все пятеро уверяли, что Лешка про ружье заранее не говорил, а
потом,  когда взял,  будто бы заявил при всех: "Ружье вернем. За ружье
могут посадить. Сотру отпечатки пальцев и подброшу в конюшню".
     Эти слова вколотил в головы всем пятерым Лешка - после того,  как
побывал ночью у Беса.
     - Я думаю,  им можно верить,  - сказала Фомину Нина Васильевна. -
Они  всего-навсего  собирались  обдурить  апачей.  Каждый  из  пятерых
вспомнил, что о назначенном апачами сборе они узнали от Супрунова.
     - И он так говорит, - заметил Фомин.
     - Но видишь ли... - Нина Васильевна замялась. - Апачи каждый свой
шаг окружают тайной.  Каким же образом Супрунову удалось узнать день и
час сбора?
     - Ну,  это  уже  из  области  детских игр,  - пробурчал Фомин.  -
Хотя...  - Ему пришло на память беспокойство матери и  бабушки  Андрея
Бубенцова,  затем  другие  факты:  покупка Андреем овса,  злой блеск в
глазах Кости-Джигита при упоминании о Бубенцове, отзыв Вити Жигалова -
"чокнутый"...  А  сегодня  утром  Бубенцов  наведался к Безину и вышел
очень довольный. Это уже не детская игра!
     Фомин пересказал Нине Васильевне все, что ему удалось разузнать в
Двудворицах.
     - Безину о назначенном апачами сборе сообщил Бубенцов, - уверенно
заявил Фомин. - Но зачем Безину эти детские индейские тайны?
     - Ему зачем?!  - Нину Васильевну удивила непонятливость Фомина. -
А для развлечения.  Чтобы дразнить,  измываться, унижать других! Чтобы
утверждать свое превосходство!  Но Андрей...  - Она решительно мотнула
головой.  - Нет,  он не мог предать апачей.  Он действительно  немного
чокнутый.  Недавно  пришел  ко  мне  и  просит помочь ему устроиться в
школу-интернат. Я прямо руками развела. "Чего, говорю, тебе надо? Дома
условия вполне нормальные. Мама и бабушка на тебя не надышатся".
     - Вот видишь,  -  отечески  укорил  Фомин.  -  У  парня  какая-то
червоточина. А тебя послушать, все твои подопечные один лучше другого,
и ничего плохого они сделать не могут.
     ...Возобновив беседу с Лешкой,  Фомин среди прочих вопросов задал
ему и вопрос о том, кто разведал тайну апачей насчет дня и часа сбора.
Лешка поднял глаза в потолок, что-то там искал долго и старательно, но
так и не нашел.
     - Да ну их! Тоже мне тайны! Сказал кто-то, не помню.
     - Ладно, я сейчас помогу тебе вспомнить... - Фомин выдержал паузу
и  выпалил  в  упор:  -  Безин?  Я правильно говорю?  У него есть свой
человек в Двудворицах.  Кто?  Бубенцов? Ты сегодня ходил за Бубенцовым
по поручению Безина?
     Но Лешка так и не выдал своего шефа.  Окаменел и вообще  перестал
отвечать на вопросы.
     Нина права,  Безин их всех здорово запугал.  Но к похищению ружья
он,  возможно, и не причастен. Он послал их "подшутить" над апачами. И
Лешка действительно взял ружье просто так.  И оно действительно  затем
исчезло неведомо куда...
     - Можешь идти домой, - разрешил он Лешке. - И думай, думай. Я еще
тебя вызову. И не раз.
     Выходя, Лешка столкнулся нос к  носу  с  конюхом  Шиловым.  Фомин
отметил, что они друг с другом незнакомы. "Впрочем, это обстоятельство
ровным счетом ничего не значит.  Кроме того, что я теперь окончательно
сбит с толку".
     - У   лошадей   самочувствие   удовлетворительное,    температура
нормальная,  - бойко докладывал Шилов.  - Две освобождены от работы по
случаю временной нетрудоспособности.
     - Говорят, седьмая отыскалась?
     - Пустой номер,  Николай Палыч. - Конюх досадливо махнул рукой. -
Напрасные надежды.  Вихрь рыжий,  с белой отметиной на лбу.  А нашелся
гнедой.  И без отметины. Да и не такой старый. Зря только ездил, время
терял.
     Фомин повел Шилова к дежурному по горотделу.  Дежурный говорил по
телефону,  полупривстав  и  поминутно  повторяя с величайшим усердием:
"Вас понял!..  Есть!" Это значило,  что на проводе начальство.  Увидев
Фомина,  дежурный сделал страшные глаза:  мол, разговор касается тебя.
Фомину  такое  известие  не  доставило  удовольствия.  Ему  вовсе   не
хотелось,  чтобы начальство и сегодня,  в воскресенье,  интересовалось
розыском ружья,  идущим из рук вон плохо. Оглядывая кабинет начальника
с  длинным  зеленым  столом посередке,  Фомин представил себе со всеми
подробностями,  как завтра в девять утра здесь соберутся сотрудники  и
Налетов при всех устроит разбор его неумелых действий.
     - Есть!  - в последний раз отчеканил дежурный и положил трубку. -
Тебя  просили  пока  не  уходить,  - сообщил он Фомину,  не вдаваясь в
подробности при постороннем.
     - Ясненько!  - проронил Фомин как можно беспечальней. И оглянулся
на застрявшего возле двери Шилова. - Подойдите-ка сюда поближе, сядьте
и расскажите о своей поездке в Ермаково.
     Выслушав Шилова, дежурный зашелестел бумажками.
     - Вот...    Сообщение   из   Ермакова.   Работниками   сельсовета
конфискован конь,  который,  по имеющимся достоверным  сведениям,  был
похищен  подростками-лошадниками  еще  весной  и  спрятан в деревне по
названию Дебрь с согласия тех  тамошних  жительниц,  являющихся  таким
образом соучастницами кражи государственного имущества.
     - Столько сведений собрали, только про масть забыли! - возмутился
дежурный.  - Ну, ничего, сейчас поищем, кто заявлял о пропаже гнедого.
- Он перелистывал бумаги и вычитывал  вслух:  -  "Кобыла  соловая,  по
кличке  Малинка..." Не то!  "Мерин серый в яблоках..." Не то!  "Корова
черно-пестрая, один рог сломан..." Не то! "Коза Маруся, гусыня с пятью
гусятами..." Вот!  "Гнедой в белых чулках, возраст семь лет, пропал на
прошлой неделе из совхозной конюшни,  особая примета - хвост  острижен
под самый корень..."
     - Нет,  нет...  - Шилов все энергичнее  мотал  головой.  -  Не  в
чулках. Хвост длинный. И лет не семь - поболе.
     Дежурный еще порылся в записях,  но больше там гнедых  не  нашел.
Только один - в белых чулках с остриженным под корень хвостом.
     Фомин слышал от старых  рыбаков,  что  в  прежние  времена  леску
делали  из  конского волоса,  выстригали помаленьку из хвостов,  особо
ценя  белые.  Но  кому  и  зачем  сейчас  понадобилось   отхватить   у
несчастного  гнедого  весь  хвост  целиком?  Как  ему теперь от оводов
защищаться,  от прочей мухоты? Дикая, жестокая, бессмысленная выходка!
Фомину   вспомнились  слова  автоинспектора,  с  которым  он  ездил  к
туристам:  "Сами не уважаем рабочего коня, потому и мальчишки себя так
ведут". Конечно, не уважаем. В Ермакове обнаружился какой-то гнедой, а
заявления о его пропаже нет.  Совершенно безобразный и  возмутительный
факт.  И если копнуть,  выяснится, что где-то уже преспокойно сочинили
акт,  написали, что гнедой сломал ногу и его пришлось пристрелить. Или
еще  под каким-нибудь предлогом списали,  зная,  что за коня строго не
спросят. За Вихря ведь тоже ни с кого не спрашивают.
     - С  завтрашнего дня вы сами начнете искать своего рыжего с белой
отметиной! - приказал Фомин Шилову.
     Шилов изобразил полную готовность:
     - Я что?  Я пожалуйста! Лишь бы начальство разрешило отлучиться в
рабочее  время  с  рабочего места.  Вихря ведь не по деревням придется
искать.  По лесам да по полям.  Он  не  такой,  чтобы  его  поймали  и
запрягли. Вихрь никого к себе близко не подпустит.
     После ухода Шилова Фомин сказал дежурному:
     - А гнедым, который в Ермакове, я займусь сам. Найду, кто хозяин,
и установлю,  почему не заявлял. Пора кончать с бесхозным отношением к
лошадям.
     - Не тем тебе надо заниматься,  Фомин,  - рассудительно  возразил
дежурный.  -  Тебе,  Фомин,  надо подумать,  и очень крепко,  с чем ты
пойдешь к Петру Петровичу сегодня в шестнадцать ноль-ноль.
     ...В шестнадцать  ноль-ноль  вместе с Петром Петровичем Налетовым
приехал заместитель по  оперативной  части  Вадим  Федорович  Баранов.
Фомин  поплелся  докладывать,  что  дело  о ружье становится сложным и
запутанным.  Но  вопреки  его  ожиданиям  и  посулам  дежурного,  Петр
Петрович   уделил   безуспешным  поискам  ружья  только  одну,  правда
сокрушительную, фразу:
     - Действовал ты недостаточно оперативно, без огонька, потому и не
добился результата.
     Оказалось, Фомин   вызван  на  шестнадцать  ноль-ноль  по  совсем
другому поводу.
     - С утра сегодня занимаемся твоими туристами,  - сообщил Налетов.
- Там действительно что-то не  чисто.  Как  видишь,  -  он  кивнул  на
Баранова,  - и Вадим Федорович,  несмотря на воскресенье,  тоже здесь.
Уже установлено,  что шины привез в ремонт шофер Куприянов.  Он же  их
отвез сегодня утром. Мы его пока не трогаем. Поглядим, что дальше.
     "Куприянов? Но ведь Кисель говорил, что художника направил к дяде
Васе  он!" Фомин помялся и передал Петру Петровичу утренний разговор с
директором музея Киселевым.
     - А-а-а, опять твой детектив, - ехидно заметил Баранов.
     - Его информация оказалась своевременной  и  полезной,  -  твердо
заявил Фомин. - Мы должны опираться на общественность!
     Покидая кабинет  Налетова,  Фомин  подумал:  "А  ведь  Кисель  не
поверит, что я за него заступался. Хоть клянись - не поверит".

     Дома Валентина Петровна встретила Фомина вопросом:
     - Ты Володю на улице не встретил? Он только что ушел.
     - Что ему нужно? - подозрительно спросил Фомин.
     - Ничего.  Зашел  в  гости,  рассказывал  о  своих   планах.   Он
собирается  создать  при  музее  исторический кружок.  Уже есть актив,
ребята  из  Двудвориц.  Он  хочет   познакомиться   с   их   школьными
характеристиками. Я позвонила в Двудворицкую школу и договорилась, ему
покажут характеристики.
     - Значит,  Кисель  все-таки  приходил  не в гости,  а по делу,  -
проворчал Фомин.  - Напрасно я заподозрил,  что он ходит любезничать с
тобой, пока я на работе.
     Продолжая ворчать,  Фомин оставил в передней ботинки,  сбросил  в
комнате пиджак,  прошел в ванную и встал под душ,  резко переключая то
на горячую, то на холодную воду. "Эх, все равно с баней не сравнить. В
субботу  сходишь  в  баню,  попаришься,  и  всю  неделю  голова ясная,
работоспособность отличная. Если бы в эту субботу я побывал в парилке,
не  было  бы  безрезультатной  копотни с пропавшим ружьем.  Я бы мигом
нашел.  Да,  вся причина в том, что у меня сорвалась субботняя баня. -
Фомин  яростно намылил голову и пустил почти кипяток.  - Так!  Улучшим
кровообращение!.. Но каков Кисель! Что ему надо в Двудворицах?" Ванную
заволокло  паром,  Фомину  начали  приходить в голову дельные планы на
завтра.
     Он выбрался из ванной красный, как помидор, с махровым полотенцем
на шее,  и уселся  за  кухонный  стол,  поминутно  вытирая  полотенцем
обильный и крупный пот.
     - И  напрасно  ты  подозреваешь  Володю  Киселева.  -   Валентина
Петровна  поставила  на  стол тарелку щей и села напротив.  - Про твои
дела он меня совершенно не расспрашивал.  Ни про  лошадников,  ни  про
ружье.  Не будет он заниматься всякой мелочью после того,  как раскрыл
ограбление, происшедшее семьдесят пять лет назад!



     В понедельник Володя вышел из дома спозаранку,  чтобы перехватить
на  автобазе  Куприянова.  Затем Володе предстоял визит в Двудворицкую
школу,  где канцелярия откроется не раньше десяти.  Разрыв во  времени
примерно два часа.  Можно бы забежать домой, но слишком дальний конец.
Поэтому Володя решил сразу взять с собой блокнот Кости-Джигита.
     Спускаясь вниз по улице Лассаля,  Володя размышлял о том, что два
часа сегодня пропадут зазря.  Расточительность  времени  -  худшая  из
всех. Так говорил итальянский писатель Чезаре Канту. Человеку, который
дорожит своим временем, необходимо иметь хотя бы какое-нибудь средство
передвижения.  "Хотя  бы  лошадь!.."  -  мелькнуло  в голове,  и сразу
представилась сытая лошадка,  запряженная в коляску на рессорах,  в ту
самую  коляску,  которая  до сих пор хранится вместе с прочим хламом в
бывшем каретном сарае во дворе музея.
     "А почему бы и нет?  - спросил себя Володя совершенно серьезно. -
Зубной техник Галкин ездил на "Запорожце",  теперь купил "Москвича". А
я  буду  ездить на собственной лошади,  это дешевле.  Не так уж трудно
запасти на зиму сена.  У меня  есть  опыт,  я  держал  козу  и  вполне
справлялся..."  Володя  увидел дивную картину.  Вот он утром запрягает
свою смирную - непременно смирную!  - лошадку  и  едет  на  работу.  И
другие  едут  на  работу  на  дрожках,  в  колясках,  во всяких прочих
экипажах.  Володя почтительно раскланивается с едущей  в  больницу  на
дрожках  с красным крестом Галиной Ивановной и при этом замечает,  что
он сам  уже  в  бороде  и  в  усах.  Что  ж,  вполне  естественно  для
интеллигентного  человека,  живущего  в провинции.  "Как только заведу
лошадь, так сразу же отпущу бороду и усы".
     Володя продолжает  воображаемую поездку по Путятину,  где наконец
оценили конный транспорт,  самый дешевый и не загрязняющий  атмосферу.
Володя  заезжает  во  двор  музея,  ставит  свою  смирную - непременно
смирную!  -  лошадку  в  старинную  конюшню.  Потом  на  его   лошадке
сотрудники музея отправляются в горсовет, по другим делам. Или лошадку
запрягают в телегу,  привозят на ней уголь, дрова. Сколько удобств! Не
надо  обивать чужие пороги,  выклянчивать машину.  Все сами,  на своем
транспорте...
     В мечтах Володя не заметил,  как дошагал до автобазы. Он подоспел
вовремя - из ворот выезжал голубой ЗИЛ Куприянова.
     - Толково!  - заявил Куприянов,  выслушав Володино предложение. -
Сделаю. Сегодня же. В самом лучшем виде.
     Провожая взглядом   тяжелый   ЗИЛ,   Володя  с  особым  вниманием
остановил взгляд на могучих колесах.  "Никакой лошадке с  тележкой  не
справиться с тем, что сегодня сделает Куприянов на своем ЗИЛе..."
     Деревенскими улочками Крутышки Володя вышел к  городскому  парку.
Когда   его  закладывали  в  1929  году,  в  честь  первой  пятилетки,
безвестный фотограф забрался на крышу фабрики и  запечатлел  с  высоты
пустырь,  нарядных  рабочих  и работниц,  сажающих молодые деревца.  В
прошлом году  Володя  попросил  клубного  фотографа  Шарохина  сделать
снимок  с  той  же  самой  точки.  Теперь  в  музее  висят  рядом  две
фотографии. На второй - густые кроны деревьев, сплошная зелень, из нее
выглядывает макушка карусели и раковина танцплощадки.
     Основательная прогулка  по  тенистым  аллеям  парка   входила   в
Володины  планы.  При  ходьбе  мозг  заряжается  энергией,  появляются
блистательные идеи,  каких вовек не дождешься, высиживая за письменным
столом.
     Сначала Володя  поразмышлял  о  своем   вчерашнем   разговоре   с
Валентиной   Петровной:   "Есть   люди,   которые   избавляют  нас  от
необходимости прилгнуть.  Сами все  прибавят  и  досочинят".  Идучи  к
Валентине Петровне,  Володя чувствовал себя неловко.  Он не имел права
доверять ей чужие тайны и не хотел выдумывать фальшивые причины своего
интереса к ребятам из Двудвориц. В конце концов он составил уклончивую
фразу: "Я познакомился с компанией подростков из Двудвориц, и мне было
бы полезно знать, что о них думают в школе". Валентина Петровна тотчас
взялась за  телефон  и  стала  звонить  подруге,  которая  работает  в
Двудворицкой  школе.  "Создал  бы  ты,  что  ли,  в  музее кружок юных
историков,  - заметила Валентина Петровна,  крутя  пальцем  телефонный
диск.  -  Ну,  вот,  опять занято!  Да,  кружок - хорошее дело!" Когда
наконец Валентина Петровна  дозвонилась  до  подруги,  ее  воображение
превратило  собственные  благие  пожелания  в  Володины планы работы с
подростками  из  Двудвориц.   "Ты   ему   покажи   характеристики,   -
втолковывала она подруге.  - Он кружок создает.  Юные историки,  очень
увлекательное занятие для твоих  трудных.  Но  с  одними  трудными  он
пропадет, дай ему на подмогу хороших девочек..."
     Вспомнив рекомендации  Валентины  Петровны,   Володя   иронически
улыбнулся.  "Апачи  и кружок юных историков?  Ха-ха-ха!  Несовместимо!
Апачи не пойдут в  музей.  У  апачей  другие  потребности.  Их  влечет
запретность,  опасность,  риск,  тайна, вражда. Апачей только отпугнет
перспектива заняться чем-нибудь полезным - для них самих,  для  людей.
Даже  если  создать  в Путятине кружок конного спорта,  члены которого
будут не только кататься,  но  и  ухаживать  за  лошадьми,  чистить  и
кормить... Власть в этом кружке, как и в любом другом, тотчас захватят
старательные  девочки.  Они  начнут  борьбу   с   опозданиями.   Будут
прорабатывать   нерях,  которые  плохо  чистят  закрепленных  за  ними
лошадей.  Установят самые строгие правила приема. И уже не подойдешь к
лошади с двойкой в дневнике и с плохой школьной характеристикой.
     - Вот именно! - вскричал Володя и остановился.
     Какая-то очень  важная  мысль  рождалась  в  голове  и  требовала
максимума   сосредоточенности:   "Они   станут   требовать    школьную
характеристику!.. Ха-ра-кте-ри-сти-ку! В школе одна, у Кости-Джигита -
другая. Но характеристикам всегда свойственно тяготение к стандарту. Я
могу   их  сравнить,  сопоставить.  И  это  не  должно  стать  простым
вычислением среднего арифметического:  сложить  и  разделить  пополам.
Есть другой путь.  Не арифметика, а химия. Две безликие характеристики
- это две пробирки с бесцветными жидкостями.  Их  надо  слить  в  одну
колбу. Что произойдет? Легкое помутнение? Или взрыв?.."
     Володя двинулся дальше,  радостно потирая руки.  "В каждом  своем
расследовании  я  стараюсь использовать оригинальный прием.  Расследуя
кражу   четырех   фотографических   аппаратов,   я    изобрел    метод
фотографического  воображения.  Теперь  у меня на вооружении химия.  А
она,  как говорил великий Ломоносов,  широко распростирает руки свои в
дела человеческие".
     В Двудворицкой школе Володе выдали по его списку  груду  папок  с
личными  делами.  Он  уединился  в  кабинете химии,  под сенью таблицы
Менделеева,  в  окружении  шкафов,  набитых  пробирками,   колбами   и
ретортами. Слева он положил школьные папки, справа Костин блокнот.
     Для начала Володя поставил простейший  опыт.  Чиба,  он  же  Витя
Жигалов.  У  Кости в блокноте:  "Шатен,  уравновешен,  ловок,  хороший
семьянин".  В школьной характеристике: "Ленив, на уроках невнимателен,
в общественной жизни участия не принимает".  Прекрасно. И тот и другой
реактив абсолютно бесцветны.  Володя поставил перед собой воображаемую
колбу, приблизил к ее горлышку две воображаемые пробирки с бесцветными
жидкостями. В колбу потекли две струйки. И вдруг внутри все забурлило,
замутилось, стал выпадать хлопьями голубой осадок.
     - Отлично!  - Володя поглядел воображаемую колбу на свет. - Чиба,
он же Витя Жигалов, вовсе не пустой человек.
     Дальнейшие опыты неизменно  давали  бурную  реакцию.  Жидкость  в
колбе  окрашивалась  то  в синий,  то в зеленый,  то в оранжевый цвет,
выпадали всевозможные  осадки.  И  лишь  однажды  никакой  реакции  не
произошло,  бесцветные  жидкости  из  двух  пробирок  втекли в колбу и
спокойно перемешались. Володя взбалтывал воображаемую колбу, ставил на
воображаемую горелку.  Никакого результата. Перед ним был классический
пример приспособления личности к двум  различным  формам  человеческих
отношений.
     - Н-да...  - пробормотал Володя,  - стоит  обратить  внимание  на
Куру, ученика 8-го "А" Михаила Курочкина...
     "А теперь внимание!  - мысленно скомандовал  он  самому  себе.  -
Максимум  осторожности.  Исследуется  Андрей  Бубенцов.  Что  у него в
школьной характеристике?"  "Слабо  развит,  интересы  ограниченные,  в
классе авторитета не имеет". А что в блокноте Кости-Джигита? "Блондин,
уравновешен,   хороший    семьянин,    обладает    сверхъестественными
способностями..." Володя поглядел на свет вторую пробирку.  Жидкость в
ней была словно бы подкрашена чем-то зеленым. "Что ж! Сливаем!" Володя
еле  успел  отшатнуться.  Воображаемая  колба  в его руках разлетелась
вдребезги.  Да,  это был  настоящий  лабораторный  взрыв.  Володя  мог
торжествовать.
     "Изобретенный мной  метод  химической  реакции  способен   давать
практические  результаты.  Я,  конечно,  не стану делиться полученными
сведениями с Васькой и Костей-Джигитом,  -  размышлял  Володя,  наводя
порядок на своем воображаемом лабораторном столе.  - И не знаю,  стоит
ли рассказывать о моих опытах Фоме.  Он меня поднимет  на  смех,  Фома
консерватор    по    натуре,    он   отвергает   оригинальные   методы
расследования..."
     Выйдя из  школы,  Володя  не  поленился  обойти ее вокруг и самым
внимательнейшим образом изучить настенные надписи и рисунки, сделанные
мелом,  углем,  карандашами  всех  цветов.  По опыту своего детства он
знал,  как много можно тут почерпнуть ценнейшей информации. Володя сам
когда-то  в  приступе  бессильной  злости  нарисовал  мелом  на заборе
мерзейшую рожу с огромными ушами и оскаленным ртом,  а внизу  начертал
имя своего врага и с наслаждением вывел:  "Дурак". Множество таких рож
глядело на него сейчас со школьной стены,  с ближних  заборов  и  стен
домов.  Володя  обратил  внимание  на  то,  что  все рисунки словно бы
выполнены одной рукой. Разные мстители изображали разных своих врагов,
но  всюду  скалилась  одна  и та же рожа с оттопыренными ушами и тремя
волосинками торчком.
     "Все это чем-то напоминает ритуальные маски,  - подумал Володя. -
Сколько лет мне было,  когда  я  в  злой  обиде  нарисовал  такую  же?
Одиннадцать. А ведь в этом возрасте я уже рисовал вполне недурно, одну
из моих работ - портрет Таньки на фоне  цветущей  сирени  -  взяли  на
областную выставку юных художников.  И все-таки, когда дошло до мести,
я изобразил на стене  то  же,  что  изобразил  бы  любой,  не  имеющий
никакого понятия о линии и перспективе..."
     Володя так увлекся своими размышлениями,  что чуть  не  проглядел
знакомое имя,  нацарапанное на стене мелом,  причем уже давно,  потому
что меловые линии раскисли от дождей. А вот и еще одна рожа с такой же
подписью.  И тоже мел изрядной давности.  "Мусин дурак". Значит, очень
крепко досадил кому-то в минувшем учебном году  восьмиклассник  Мусин,
он же Костя-Джигит.
     Но именно о нем Володя до сих пор не знал почти ничего.  Прозвище
говорило  о  талантах  наездника.  Блокнот  - о том,  что вождь апачей
сорганизовал ребят из Двудвориц не в уличную шайку,  а в  товарищество
на паях.  В школьной характеристике написано, что у Мусина способности
средние,  но учится он  неплохо,  потому  что  старателен  и  усидчив.
Характеристика  совершенно  бесцветная,  как  и  все прочие.  Однако у
Володи нет второй  такой  же  бесцветной  пробирки,  чтобы  произвести
лабораторный   опыт.   Ведь   в   блокноте  вождя  апачей  отсутствует
характеристика Кости-Джигита.  "Мне известно только,  что он брюнет. А
вот  насколько  он отважен и уравновешен и какой он семьянин - тут все
сплошная неизвестность.  И насчет отношений вождя с  Бубенцовым  тоже.
Хотя,  возможно,  разгадка  тайны  как  раз  в  отношениях между этими
двумя..." Воодушевленный  такой  идеей,  Володя  с  удвоенным  рвением
продолжал свое исследование настенных надписей и рисунков.
     Ему встретилось  довольно  много   классических   надписей   типа
"А+Б=любовь".  Одна  из  них  была  выведена на стене трансформаторной
будки,  причем довольно высоко, с земли не достать. Как видно, здесь в
старших классах бушевали довольно сильные чувства.
     Однако, сколько ни искал Володя хоть какое-нибудь  упоминание  об
Андрее  Бубенцове,  ему  ничего  найти  не  удалось.  Зато ему удалось
обнаружить на стене  нового  спортивного  зала,  пристроенного  совсем
недавно  к  старому  школьному  зданию,  весьма  серьезное  сообщение.
Надпись была  сделана  карандашом  на  чистейшем  силикатном  кирпиче:
"Курочкин  предатель".  Володя  потрогал пальцем белые шелушинки возле
букв. Карандаш совсем недавний. Кто-то узнал о предательстве Курочкина
и решил известить других.
     "Но почему  он  решил  сделать  свою  надпись  здесь,  на   стене
спортивного  зала,  где  ее  никто  не  увидит до первого сентября?  -
размышлял Володя,  покидая необитаемый летом школьный двор.  - Если  я
найду  ответ  на  этот  вопрос,  мне  очень многое станет понятным..."
Володя призвал на помощь воображение и увидел  школьный  двор,  битком
набитый  ребятами.  Первоклассники  с  букетами  и увесистыми ранцами.
Старшие налегке,  только мятая тетрадка за  пазухой.  Все  в  пределах
заранее  известного  и  предсказуемого.  Но  есть  одна неожиданность.
Какая?  Володя  ожесточенно  потер  лоб.  Что  же  там  произойдет,  в
недалеком  от  сегодняшнего  утра  первом  утре  занятий?  И вдруг его
осенила догадка.  Вот оно что?..  Кто-то не  придет  в  школу  первого
сентября.  И  не  придет тот самый ученик,  который оставил надпись на
стене спортивного зала.  Он  потому  и  написал  сейчас,  что  первого
сентября  его здесь не будет.  Надпись мелкая,  но ее заметят.  Другим
непонятно,  однако апачи поймут. Володя в нерешительности остановился.
Не  повернуть  ли  обратно?  Не  спросить ли,  кто приходил на днях за
документами?  И  какие  привел  объяснения  своего  ухода  из   школы?
Возможно,  его  уход  связан с последними происшествиями,  со странным
интересом некоего Беса к апачам,  даже с  похищением  ружья.  А  может
быть, он просто уезжает с родителями из Путятина и напоследок передает
апачам важное сообщение.  Пока жил здесь, боялся, а теперь разоблачает
Курочкина...  Перебирая в уме возможные варианты, Володя не трогался с
места.  Ему не хотелось возвращаться в школу.  В  музее  сейчас  тихо,
никого   нет.   На  полках  старинных  книжных  шкафов,  среди  томов,
переплетенных в кожу,  с золотым тиснением на корешках,  стоят и труды
по  коневодству,  каталоги  и альбомы с фотографиями скаковых лошадей.
Помнится,  была там и папка с гравюрами...  "Обучать - значит  учиться
вдвойне", - говорил французский моралист Жозеф Жубер. Я должен знать о
лошадях  все.  Стыдно   щеголять   перед   мальчишками   поверхностной
эрудицией..."
     Улицы Двудвориц,  застроенные одинаковыми бревенчатыми  домами  в
два этажа,  навели Володю на философские размышления. В тридцатые годы
в Путятине гордились новыми Двудворицами.  Сюда переселились из казарм
семьи кадровых рабочих.  С тех пор народ,  конечно, переменился, но до
сих пор ощущается в Двудворицах коммунарский дух, живут здесь открыто,
гостюют  по  праздникам  друг  у  друга,  а  если обломились перила на
крылечке,  не ждут столяра из домоуправления,  кто-нибудь из жильцов в
ближайшую субботу починит.  В микрорайоне жизнь уже совсем другая, там
труднее поднять жильцов на  благоустройство  двора,  зато  каждый  без
конца  совершенствует  и  украшает  свою,  квартиру.  По-особому живет
Крутышка,   деревенская,   одноэтажная,   пенсионеры    из    Крутышки
приторговывают на городском рынке свининой и ягодами,  овощами.  Париж
населен людьми безалаберными,  там нет ни садов,  ни огородов.  Посад?
Посад  населен  посадскими...  Володя  поколебался  и  не  стал искать
определение,  что же отличает посадских,  среди  которых  есть  и  еще
особая часть - монастырские.  "Что ни город,  то норов",  - утверждает
русская пословица.  Но и в городе,  что ни край,  то своя особина. Это
очень   важно   помнить,  разбираясь  в  делах  подростков-лошадников.
Костя-Джигит и Бубенцов живут в Доме Пушкина.  Имеет  ли  какое-нибудь
значение этот факт?
     В свое  время  Володя  решительно  принял  сторону  жильцов  Дома
Пушкина в их споре с литераторшей из Двудворицкой школы. По Володиному
глубочайшему убеждению, самая темная бабка из дома номер двадцать была
ближе  и к Пушкину и к Опекушину,  чем все умные дуры на свете.  Умных
дур Володя считал своими злейшими врагами,  относя к ним тех,  кто всю
жизнь поучает других, ничему от людей не учась.
     "Нельзя быть  в   Двудворицах   и   не   поклониться   Александру
Сергеевичу".  Володя свернул во двор Дома Пушкина, и его чуть не сбили
с ног выскочившие навстречу Васька и Костя-Джигит.
     - Владимир Алексаныч! Ушел! - горестно вскричал Васька.
     - Кто ушел?
     - Буба!
     - А кто мне давал честное слово?  - строго спросил Володя.  - Кто
мне обещал ничего не затевать?
     Под его  взглядом  Васька  уныло  съежился,  зато  вождь   апачей
держался невозмутимо.  Володя понял,  что слежка за Бубенцовым целиком
Васькина затея и что Васька,  возможно,  присочинил,  будто  выполняет
Володино поручение.
     - Я рад, что Бубенцову удалось от вас уйти! - продолжал Володя. -
Мне все больше нравится Андрей Бубенцов, хотя я с ним не знаком.
     Володя рассчитывал задеть этими словами вождя апачей,  вызвать на
разговор, но вождь стоял с каменным лицом. А вспылил и завелся Васька.
     - Нравится?  А вы знаете,  чем он занимается?  - И Васька с жаром
выложил все, что ему удалось узнать.
     С утра пораньше он и  Костя  спрятались  под  скамьей  Пушкина  и
подслушали  вылетавший  через  раскрытое  окно  громкий воспитательный
разговор матери и бабушки с Бубой.  Разговор  содержал  немало  ценной
информации.  Оказывается,  Буба  связался  со шпаной,  не ночует дома,
опять угоняет лошадей. Насчет угона лошадей вылетели из окна не только
попреки, но и вещественное доказательство - самодельная уздечка.
     - Во!  -  Васька  вытащил  из-за   пазухи   ремешки,   украшенные
накладками из посеребренного металла.
     - Тонкая работа!  - авторитетно объявил Володя, осмотрев уздечку.
- С чего вы взяли, что самоделка? Такую и в музее не стыдно выставить.
     При слове "музей" Васька сделал охотничью стойку.  Володе удалось
воспитать в нем величайшее почтение к своим занятиям.
     - Ну? - Васька выразительно глянул на вождя апачей: "Как? Отдадим
в музей?".
     - Пожалуйста,  берите.  - Костя ухмыльнулся.  - Буба себе  другую
сделает,  еще лучше.  Он в прошлом году знаете какую сделал! Из дедова
офицерского ремня!  Тоже мать с бабушкой ругались. Память о деде. Буба
им  обещал больше не ходить с угонщиками.  А сегодня они плачут,  а он
уперся: "Ходил и буду!" Орет на них. Раньше никогда не орал.
     - "Я  не  маленький"!  - проверещал Васька,  явно подражая голосу
Бубы. - "Имею право сам выбирать своих друзей"!
     В Васькином   эмоциональном   исполнении  речи  Бубы  звучали  на
редкость нагло и бессердечно.
     "Я, кажется,  поторопился  выразить  симпатии  к  этому  Бубе,  -
подумал Володя.  - И я опростоволосился с оценкой уздечки, уронил свой
авторитет.   Надо  что-то  предпринять,  чем-то  их  удивить".  Володя
предложил Ваське продолжить свой  рассказ  и  стал  слушать  с  особым
вниманием, выискивая, за что бы зацепиться.
     Наблюдатели видели,  как ушли из дома мать и бабушка Бубы. Васька
неслышно  прокрался  к  дверям  квартиры  Бубенцовых на втором этаже и
обнаружил на дверях  огромный  висячий  замок.  Наблюдатели  пришли  к
выводу,  что Буба подвергнут домашнему аресту.  В Двудворицах это мера
наказания применяется  родителями  часто.  Васька  и  Костя-Джигит  не
оставили  своего  наблюдательного  пункта  и сосредоточили внимание на
окнах квартиры Бубенцовых,  выходивших во двор.  Время шло, но Буба не
делал попыток выбраться из дома через окно. Васька еще раз подкрался к
дверям квартиры Бубенцовых,  чтобы подслушать,  чем занимается Буба. И
тут  Ваську  ожидал неприятный сюрприз.  Огромный висячий замок исчез,
окно на лестничной площадке,  выходившее  на  противоположную  сторону
дома, оказалось полуоткрытым. Буба перехитрил наблюдателей и скрылся.
     - Бежал через окно? - Володя мигом понял, что вот она, зацепка. -
Нет,  - сказал он сыщикам, - тут что-то не так... - И предложил им еще
раз повторить все сначала.
     Когда они,  перебивая  друг  друга,  дошли  до огромного висячего
замка, Володя мысленно вскричал: "Эврика!"
     - Вот что,  Костя...  Нет,  лучше ты,  Васька.  Сходи-ка проведай
заново квартиру Бубенцовых,  и ты увидишь,  что замок опять на  месте.
Обязательно  дотронься до него,  и ты убедишься,  что,  во-первых,  он
висит не в замочных петлях, а прикручен как-нибудь, и во-вторых, он не
заперт.
     Васька молниеносно исчез и немного погодя  вернулся  с  вытянутой
физиономией.
     - Висит! Незапертый! Владимир Алексаныч, как вы догадались?
     - Очень просто! - Володя специально натренировался в произношении
этой  реплики.  Жест  смущения,  слабая   улыбка   -   и   собеседники
догадываются,  что все было далеко не просто. А собственные наблюдения
кажутся любому куда убедительнее чужих слов.  - Да,  очень  просто,  -
повторил Володя с удовольствием.  - Где ты, Васька, видел, чтобы двери
квартир  запирались  в  наше  время  на  висячие  замки?  Такие  замки
предназначены для сараев и кладовок.  Я уверен,  что в дверях квартиры
Бубенцовых есть внутренний замок.  А висячий прицепил Андрей. Невинная
хитрость!  Андрей надеялся,  что вы увидите замок и подумаете, что его
нет дома.  Но вам взбрело в голову,  что Андрей посажен  под  домашний
арест,  и вы остались.  Андрей наблюдал за вами из окна, он, очевидно,
огорчился,  что хитрость не удалась, и снял замок. Вот тут ты, Васька,
подкрался к двери Бубенцовых второй раз,  обнаружил,  что замка нет, и
поднял тревогу. Андрей увидел, как вы умчались сломя голову. Теперь он
мог  спокойно  уйти.  Причем  не  отказал  себе  в  удовольствии опять
прицепить  замок  на  дверь.  Он  надеялся,  что  ты,   Васька,   туда
наведаешься  в третий раз.  Ты именно так и поступил,  но уже по моему
совету...
     Васька не  сразу  взял  в  толк  Володины  разъяснения,  но когда
наконец понял,  в чем состояла хитрость Бубенцова, покатился со смеху.
Костя-Джигит  уяснил  себе  все с первых слов и,  кажется,  проникся к
Володе заново изрядным почтением.
     - Вот  что...  -  Володя  изобразил наивысшую строгость.  - Чтобы
больше никаких не согласованных со мною действий!  Иначе я отказываюсь
вам помогать. Даете слово?
     - Даю! - веско промолвил вождь, и Володя догадался, что слово это
дано не только за себя, но и за Ваську.
     - Ну!  - Васька вместил,  по своему обыкновению,  в один  краткий
эмоциональный возглас весьма основательную и прочувствованную речь: "Я
больше не буду! Но уж вы, Владимир Алексаныч, не подкачайте! Я вас так
расхвалил этим пустоголовым апачам".
     - Подождите меня здесь!  - распорядился Володя. - Потом проводите
до музея.
     Он зашел  во  двор,  постоял  возле  кудрявого  лицеиста.  Однако
поэтическому  настроению  назойливо мешало суетное желание разглядеть,
как Васька и Костя умудрились втиснуться под скамью.
     По пути  в  музей Володя выведывал у Кости-Джигита дополнительные
сведения об апачах. Чем, например, может сегодня заниматься Чиба, Витя
Жигалов? Тем же, что всегда. Сидит дома, мастерит электрогитару. "Ага,
вот что означают голубые хлопья в осадке,  - подумал  Володя.  -  Витя
Жигалов умелец и конструктор".
     - Ну а,  например, Курочкин? - Володя задал этот вопрос как можно
равнодушней.
     Вождь медлил с ответом, и его опередил Васька:
     - Он в кино пошел, Владимир Алексаныч!
     Володя внутренне подосадовал на неуместную Васькину шустрость, но
делать   нечего,   излишний  интерес  к  Курочкину  может  насторожить
Костю-Джигита.
     Музей по  понедельникам  был закрыт для посетителей.  В вестибюле
тетя Дена вязала носок.  Володя прошел черным ходом во двор,  поднялся
по чугунной наружной лестнице в кабинет директора. Через минуту он уже
унесся далеко отсюда,  на просторы южнорусских  степей,  в  знаменитый
Хреновский конный завод, где граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский
вывел новую породу лошадей,  несравненного  орловского  рысака,  красу
России.
     - Потрясающе! - вскричал Володя, добравшись в истории коневодства
до   удивительного  поступка  Василия  Ивановича  Шишкина,  ближайшего
помощника графа Алексея Григорьевича.
     Вскочив из-за  стола,  Володя возбужденно зашагал по кабинету.  В
его воображении возникла  во  всех  деталях,  со  всеми  подробностями
картина  похорон  достославного  рысака  Любезного  1-го,  помершего в
возрасте 25 лет... Манеж конного завода. Рядом вырыта глубокая могила.
Конюхи  в искренней печали опускают в могилу красавца коня в роскошном
убранстве...  Однако в каком именно?  Володя подошел к столу,  раскрыл
один  из  альбомов с изображениями знаменитых рысаков.  Сколько вкуса,
мастерства вложено в конскую  упряжь!  Теперь  Володя  видел  во  всех
деталях,  как был наряжен в последний путь Любезный 1-й. Шитая попона,
уздечка в серебре.  И  капор,  непременно  капор!  Уздечка  показалась
Володе  знакомой.  Где-то недавно он видел в точности такой узор.  Ах,
да!  Уздечка,  которую вышвырнули из окна  Бубенцовых!  Прелюбопытный,
оказывается,  человек  Андрей  Бубенцов!  Володя  захлопнул  альбом  и
продолжил чтение истории русского коневодства.
     В этой  толстенной  книге  упоминались  все  русские  императоры,
каждый из них был причастен к судьбе того или иного орловского рысака.
Но  в  сравнении  со  знаменитыми  рысаками,  вписавшими  свои имена в
историю   русского   коневодства,   императоры   выглядели   мелко   и
незначительно.
     С восторгом  прочел  Володя   страницы,   посвященные   великому,
несравненному  Крепышу.  Поражение  Крепыша  в 1912 году на московском
ипподроме стало черным днем для всех русских любителей конного спорта.
На  славу  орловского  рысака  подло  посягнул  наездник-иноземец.  Он
придержал Крепыша и дал выиграть приз американскому  рысаку  Дженераль
Эйчу.
     "Черный день России.  Каково?!  - Володя задумался.  -  Я  сейчас
вычитал очень важную для меня подробность. Лошадь как предмет народной
гордости.  Создатели породы орловских рысаков гениально угадали, какая
лошадь  по  всем  своим  качествам  отвечает русскому вкусу,  русскому
характеру.  Но ведь все эти годы,  когда на конных  заводах  пестовали
орловского   рысака,   по   деревням   крестьяне   создавали   своего,
крестьянского, работящего коня. Сколько существовало неписаных конских
родословных!  Знали ведь, чье потомство славится силой, выносливостью,
неприхотливостью.  Знали и упорно, последовательно отбирали. У каждого
народа  своя  любовь  к лошади,  свои требования к ней.  У кавказского
горца - своя,  у степняка-казаха своя. "Какой русский не любит быстрой
езды",  -  писал Гоголь,  воспевший русскую тройку,  птицу-тройку.  Но
превыше всех самых красивых и  самых  родовитых  лошадей  крестьянская
лошадка,  впряженная  в плуг.  Лев Толстой написал житие изумительного
Холстомера,  однако  на  картине  Репина  Толстой   пашет   землю   на
крестьянской лошадке..."
     Теперь Володя знал, о чем ему надо говорить с апачами и с другими
путятинскими лошадниками.  Он прочтет им цикл лекций.  Здесь, в музее.
Их жестокость к лошадям - результат невежества. Они никогда не слыхали
ни о Любезном 1-м,  ни о Крепыше,  ни о Холстомере.  Зато видят каждый
день,  как лихо скачут всадники в кино и  на  экране  телевизора,  как
падают подстреленные кони.  Покончить с невежеством - значит покончить
с жестокостью.
     Володины мечтания  были  прерваны  гулкими  шагами  по ступенькам
наружной лестницы. Двое торопливо поднимались в кабинет. Володя поднял
голову и с любопытством посмотрел на дверь.  Она распахнулась настежь,
в кабинет вступила чинно и  строго  тетя  Дена,  за  ней  протиснулась
бочком  старуха,  державшая  в  руке  тонкую хворостину.  Володя узнал
дебринскую Анютку.



     Серенькое утро благоухало  укропом,  чесноком,  лавровым  листом.
После удачной грибной охоты Путятин приступил к засолке,  повытаскивал
из погребов бочки, стеклянные банки, развел огонь в летних кухнях.
     Дразнящие запахи,   к   которым  примешивался,  наплывая  густыми
волнами,  ни с чем не сравнимый запах сушеных белых грибов,  несколько
омрачили боевое и уверенное настроение идущего на работу Фомина. "Черт
бы побрал  этих  лошадников!  Сентябрь  на  носу,  неизвестно,  какими
окажутся следующие суббота и воскресенье.  А что, если похолодает? Ну,
ничего... Сегодня, я это дело закончу".
     Но Фомину  так  и не удалось приступить к осуществлению тщательно
обдуманного плана.  На Советской его обогнал на  мотоцикле  участковый
уполномоченный  из  Ермакова.  Молодой  и  шустрый  участковый  мчал с
бешеной скоростью и не заметил идущего по тротуару Фомина.  И Фомин не
успел  разглядеть,  кто  сидит  в  коляске.  Заметил  только,  что  на
пассажире - или  задержанном?  -  зеленая  спецовка,  какие  выдают  в
студенческих стройотрядах.
     В горотделе дежурный не дал Фомину раскрыть рта для вопроса,  нет
ли вестей про лошадников.
     - Где ты пропадаешь?  - накинулся на него дежурный.  - Срочно  на
полусогнутых к Налетову. Полчаса тебя ищем!
     В кабинете начальника горотдела Фомин увидел  уполномоченного  из
Ермакова и его пассажира в студенческой спецовке, седенького старичка.
Уполномоченный сидит в сторонке,  а старичок на верхнем конце длинного
крытого   зеленым   сукном  стола  что-то  горячо  рассказывает  Петру
Петровичу Налетову  и  заместителю  начальника  по  оперативной  части
Вадиму Федоровичу Баранову.
     - Садись ближе  и  слушай!  -  приказал  Налетов.  -  Товарищ  из
Ленинграда,  слесарь  с  Кировского  завода,  проводит отпуск в родной
деревне.
     Фомин сел  в  середине  стола,  огляделся  по сторонам:  а где же
ружье?  Он почему-то сразу подумал,  что ленинградец и есть тот добрый
человек, который унес ночью ружье, похищенное Лешкой Супруновым.
     - Живу в своей деревне,  привожу в порядок  родительский  дом,  -
продолжал свой рассказ старичок.  - Скоро пенсия,  вот и подумываю, не
перебраться ли сюда насовсем.  Починил крышу,  расчистил сад.  Копаюсь
помаленьку.  Места  дальние,  глухие,  ни одна душа в мою деревушку не
заглядывает.  Начинаю понемногу знакомиться с жителями соседних  таких
же глухих деревушек.  Они-то и предупредили меня, что в лесу появились
подозрительные туристы.  Ходят по деревням, что-то высматривают, лазят
в заколоченные дома.  И замечено,  что кое-где из пустых домов исчезли
иконы. Я проверил у себя в деревне - как будто все на месте, все цело.
А вчера пошел в Ермаково за продуктами, возвращаюсь к вечеру - и вроде
бы что-то не так,  вроде бы у избы,  что рядом с моей, доски, которыми
окно заколочено,  передвинуты.  Дай,  думаю,  проверю. Подозрительного
окна касаться не стал,  распечатал соседнее. Заглядываю в избу - так и
есть,  красный угол ободран,  икон нет. Хотел было бежать в Ермаково к
участковому,  но не решился на ночь глядя.  Кто их знает,  грабителей,
может,  они  за  мной  подсматривали.  А утром взял пестерь,  будто по
грибы, а сам прямиком в Ермаково, - смущенно закончил ленинградец.
     Налетов встал и торжественно пожал руку старичку.
     - Вы действовали точно и умело. Большое вам спасибо.
     Фомин, слушая ленинградца,  сначала приуныл.  Не сбылась надежда,
что нашлось наконец ружье.  Ведь  для  Фомина  главным  было  отыскать
ружье,  а  не  ловить угонщиков.  Но потом он повеселел.  Если позвали
слушать старичка, значит, возьмут в группу по задержанию.
     Возглавил группу сам Петр Петрович.  В нее вошли Баранов,  Фомин,
участковый и еще проводник с собакой, с тем самым Джульбарсом, который
обнаружил в монастырском подземелье украденные фотокамеры.
     Выехали на УАЗе.  Ленинградца усадили впереди,  рядом с  шофером,
остальные  поместились  позади.  Когда  свернули  с  шоссе,  проводник
приказал Джульбарсу вспрыгнуть на сиденье,  обхватил его  и  прижал  к
себе.
     - Джульбарсу хуже нет как ездить  по  ухабам.  Вы  вон  за  скобы
ухватились, а ему держаться нечем.
     Пес в подтверждение слов проводника конфузливо моргнул  и  лизнул
обхватившую его руку.
     В обворованной избе Джульбарс уверенно взял след,  пошел по  нему
резво  и,  как  говорят  проводники,  "не занюхиваясь".  Участковый по
приказанию  Налетова  остался  в  деревне.  Фомин   бежал   вслед   за
проводником. Налетов и Баранов стали отставать.
     "Нагло орудовали,  - размышлял Фомин.  - Никаких хитростей, чтобы
сбить собаку со следа.  Считали, что сделали свое дело аккуратно, окно
заколотили, единственный - и к тому же временный - обитатель деревушки
ничего  не  заметил...  Или...  Или  они собирались сразу же удрать из
своего лагеря. И катят сейчас по шоссе на тех самых желтых "Жигулях".
     Джульбарс в  азарте  погони  выскочил на знакомую Фомину поляну и
обескураженно завертелся на месте.
     Так и есть!  Ни палаток,  ни машины!  В ожидании,  когда появятся
Налетов и Баранов, Фомин решил повнимательнее осмотреть поляну.
     "Вот здесь стояли "Жигули",  и я исползал на карачках всю траву в
поиске пыжей.  Может,  в самом  деле  некто  мне  неизвестный  пытался
помешать  отъезду  похитителей  икон?  Он  прострелил  шины  в ночь на
субботу.  Из-за неизвестного они проторчали на поляне лишних два  дня,
однако  времени даром не теряли,  продолжали шарить по пустым избам...
Но что же мешало неизвестному пойти и заявить  о  похитителях  икон  в
милицию? Только то, что он их поля ягода. Конкурент!.. - Фомину пришла
на память болтовня дяди Васи про схватку в лесу двух бандитских  шаек.
-  А что,  если Толя вправду проговорился дяде Васе,  о конкуренте или
конкурентах,  дал толчок фантазии  умельца?  Не  исключено.  А  Кисель
болтал   разные   глупости   насчет  интеллектуальной  элиты  и  потом
намеревался дать мне ценный совет,  но я торопился и положил трубку...
Что   хотел   сказать  Кисель?  Что  он  знает  об  этих  туристах?  О
неизвестном,  который украл ружье у  спящих  лошадников  и  прострелил
шины?.."
     Послышался треск сучьев,  из лесу показались запыхавшиеся Налетов
и  Баранов.  Бегло осмотрев покинутый лагерь,  Налетов решил разделить
группу на две.
     - Ты,  Вадим  Федорович,  двигайся  обратно.  Выйдешь  к  машине,
свяжешься с ГАИ,  узнаешь,  что им известно о  желтых  "Жигулях",  нас
встретишь   у  моста  через  Медвежий  овраг.  Фомин,  отсюда  сколько
километров ходу?
     - Не больше семи.
     - Засекаем время.  - Налетов и все остальные поглядели на часы. -
Выход на шоссе через два часа.
     - Не много ли? - спросил Фомин.
     - Прогуляемся  не спеша,  осмотрим дорогу,  Джульбарс поработает.
Они могли припрятать иконы где-нибудь в  лесу.  После  происшествия  с
шинами их "Жигули" под особым наблюдением,  это они знают.  Припрятали
иконы,  уехали чистенькими, потом выждут срок и вернутся за иконами. А
то и пришлют кого-нибудь новенького...
     На лесной заросшей дороге переплетались три автомобильных  следа.
Самый широкий - от ЗИЛа, на котором сюда заезжал Куприянов. Поуже - от
"газика" ГАИ.  Самый узенький и недавний - от "Жигулей".  Впереди  шел
проводник   с   Джульбарсом   на  поводке,  позади  Налетов  и  Фомин,
внимательно   осматривая   каждый   свою   сторону   дороги.    Ничего
подозрительного  не встречалось.  Только раз Джульбарс свернул в лес и
проводник подобрал пустую пачку от сигарет "Мальборо".
     Километра через  три  на  дороге  появился еще один автомобильный
след.  Кто-то  на  тяжелой  грузовой  машине  разворачивался  довольно
бестолково.  Заехал  в  лес,  оставил  на  мягкой почве четкий рисунок
протекторов,  выехал на дорогу и отчего-то забуксовал на вполне  сухом
месте, долго тут бился и провертел колесами две глубоченные ямы.
     Джульбарс заволновался.
     - Они тут вылезали "Жигули" толкать, - пояснил проводник.
     - Осмотри  лес  вокруг!  -  Налетов  присел  на  корточки   возле
отпечатков шин развернувшейся машины.  - А ведь тот же ЗИЛ!  Щербатина
на правом протекторе.  Как думаешь,  Фомин, почему Куприянов не доехал
до них? Почему повернул обратно?
     Фомин много чего успел подумать,  разглядывая ямы,  набуксованные
на дороге.  Он и про Киселева подумал со злостью: "Куприянову такого в
жизни не сообразить.  Это Кисель!  Опять лезет не  в  свое  дело!"  Но
выкладывать свои догадки начальству? Ни за что.
     - Кто его знает,  - промямлил Фомин.  - Если бы другая  машина...
Можно  бы  предположить,  что шофер ошибся дорогой,  на этом месте ему
стало ясно,  что он едет не туда.  Развернулся  и  поехал  обратно.  А
Куприянов?..  Его  могли на этом месте встретить.  Кто-то ему знакомый
сел в кабину, и они поехали обратно.
     - Возможно, - сказал Налетов. - Растешь на глазах.
     "И еще кто-то...  растет!" - чуть не сорвалось  у  Фомина.  Какой
проницательностью он мог бы сейчас блеснуть!
     Проводник вернулся и доложил, что, пожалуй, никто из преследуемых
здесь не откололся.  Двинулись дальше.  Дорога виляла под уклон,  ямы,
пробуксованные сумасшедшим ЗИЛом,  становились все глубже,  вокруг них
валялся истерзанный хворост,  втоптанные в грязь еловые лапы. "Жигули"
тут пробивались с великим трудом.  Возле одной из ям Джульбарс  облаял
рваную   брезентовую   рукавицу,   возле   другой   проводник   поднял
обнаруженную Джульбарсом кожаную пуговицу.
     - Фирменная! Хозяин спасибо скажет.
     - Ну,  ты оптимист!  - удивился Налетов.  - Вам с Джульбарсом  от
жуликов спасибо? - И спросил Фомина: - К болоту идем?
     - С километр осталось!  - доложил Фомин. - Болото обширное, через
него проложена гать. Давно прокладывали, сгнила.
     Свои догадки относительно того,  в каком виде сейчас гать,  Фомин
оставил при себе.
     Проводник с Джульбарсом продолжали педантично прочесывать лес  по
обе  стороны  дороги.  Никаких  следов.  Пассажиры  "Жигулей" в полном
составе упорно пробивались к шоссе.
     Лес все больше редел,  мельчал, обрастал седыми космами, тонул во
мху.  Наконец завиднелась меж деревьев яркая зелень  болота,  блеснуло
оконце чистой воды.
     "Р-р-р..." - негромко предупредил Джульбарс проводника.
     - Спокойно,  - посоветовал псу Фомин.  И пояснил проводнику:  - У
них там собака.
     Он не  ошибся  в  своих догадках.  Куприянов постарался.  Гати не
было.  На  ее  месте  пузырилась  черная  болотная  жижа.  В  сторонке
приткнулись "Жигули". Возле машины на поваленной сосенке сидели спиной
к лесу четверо.
     - Останешься в лесу,  - приказал Налетов проводнику.  - А то твой
Джульбарс с ходу опознает вора, испортит нам радостную минуту встречи.
Ты,  Фомин, подойдешь к ним, как к добрым знакомым. Мы с тобой ищем не
похитителей икон, а подростков-лошадников. Ясно?
     - Ясно! - Фомин направился к "Жигулям".
     Налетов взял немного в сторону.
     А где  же Ральф?  Золотой медалист выскочил сбоку,  из кустов,  и
злобно рявкнул.  Компания нехотя оглянулась. Никакого испуга в глазах,
только     ожесточение.    Полюбуйтесь,    мол,    нашей    российской
расхлябанностью. Тем, что может натворить какой-то олух!
     - Н-да,  - посочувствовал Фомин,  разглядывая ободранную сосну по
другую сторону болота.  - Он-то себя  на  тросе  вытянул,  а  вам  как
выбраться?  До зимы придется ждать. Пока не замерзнет. - Среди сидящих
на поваленном дереве Фомин обнаружил новое лицо.  Подросток в шикарных
темных  очках,  делающих его похожим на заграничного гангстера.  "Это,
конечно, Безин. Тогда где же Толя?" Фомин перевел взгляд на "Жигули" и
увидел,  что  задняя  дверца  приоткрыта,  из  машины  торчат  ноги  в
грязно-белых шерстяных носках. Толя, конечно, повкалывал больше всех и
теперь спит.
     - Петр Петрович! - крикнул Фомин Налетову. - Идите сюда, я старых
знакомых встретил!
     Налетов подошел, оглядел "Жигули", жалостливо поохал.
     - Лошадников  ищем,  -  пояснил Фомин своим "старым знакомым".  -
Третий день. Вам они сегодня не попадались?
     Вопрос остался без ответа.  На лицах было написано:  "Иди ты куда
подальше!  И без тебя тошно".  Ральф занервничал,  наставил уши.  Чует
неподалеку другого пса.
     - Ваша собачка не укусит? - благодушно спросил Налетов.
     Фомин приготовился.  Сейчас  Налетов  скажет,  что  и с ними есть
собака,  позовет  проводника,  будто  бы  замешкавшегося  в  лесу,   и
Джульбарс укажет на вора...  Но все испортил Безин.  Вскочил,  схватил
спортивную сумку и кинулся бежать.
     - Назад! - заорали на него три глотки. - Идиот!
     Безин удирал без оглядки.
     - Задержи! - бросил Налетов Фомину. - Сумку не прозевай.

     Преследуя Безина,  Фомин  время  от  времени  поглядывал на часы.
Назначенный Налетовым срок встречи на шоссе настал.  "Сейчас  Баранов,
не дождавшись нас,  едет навстречу...  Он уже у болота... Оставил УАЗ,
пошел в обход...  Добрался, помогает Налетову. Нашли иконы в "Жигулях"
или не нашли?.."
     Безин на бегу далеко  отбросил  сумку.  Пока  Фомин  ее  отыскал,
преследуемый  выиграл  метров  двести.  Фомин поднажал и опять повис у
Безина на плечах, напоминая время от времени:
     - Спокойно! Поиграли, и хватит. Все равно не уйдешь.
     Безин бежал из последних  сил,  тяжело  запинаясь  о  корни.  Лес
раздался,   Фомин  увидел  бревенчатый  угол,  заколоченное  наискосок
оконце.  Безин,  почти падая с ног,  метнулся за угол и  исчез.  Фомин
влетевший следом за ним на заросший двор, уже никого там не обнаружил.
     "Все!.. Игра в догонялки кончилась.  Начинаем играть в прятки. Но
куда же он залез?" Фомин с досадой оглядел заброшенную усадьбу. Изба с
крылечком,  сараюшка,  ход в погреб.  Крапива в рост человека. Лопухи.
Нигде вроде бы не потревожено, не промято. "Ну и черт с ним! Никуда не
денется,  придет домой.  А сумка у меня".  Но тут Фомину представились
насмешки  завтра  в горотделе.  Да что завтра!  Годы будут вспоминать!
Упустил сопливого мальчишку...  Но куда же он все-таки ушмыгнул? Фомин
присел  на  скособоченное  крыльцо.  Главное  дело - не пересуетиться.
Действовать спокойно. Да, спокойно...
     В детстве,  когда  играли  в "двенадцать палочек",  Фомин никогда
подолгу не водил.  Не то что Кисель.  Тому померещится,  что кто-то  в
подземелье  юркнул,  и  он  туда без оглядки.  Пока бегал,  двенадцать
палочек разлетелись,  -  начинай  сначала.  Киселю  приходилось  из-за
своего нетерпения по три дня водить.  А Фомин подберет палочки, сложит
на доску и далеко не отходит. Потому что знает: спрятались и следят за
каждым его шагом.  И всех ближе спрятался самый хитрый, самый быстрый.
Только удалишься на лишний шаг,  он выскочит и ногой по доске. Поэтому
первая  задача - застукать того,  кто спрятался всех ближе.  Остальные
сами пойдут в руки.
     Из-за этих  детских  воспоминаний Фомину вдруг померещилось,  что
Безин сейчас прячется рядом и наблюдает за ним.  "Чепуха какая! На что
ему за мной следить?  Уполз отсюда и чешет без оглядки".  Но ощущение,
что Безин  прячется  где-то  близко,  не  проходило.  Фомин  явственно
услышал   чье-то  дыхание.  Оглянулся  назад  -  никого,  заколоченная
крест-накрест  дверь.  "Добегался  до  галлюцинаций!  Фантазирую,  как
Кисель!" Фомин в сердцах ударил кулаком по крыльцу.  Наступила мертвая
тишина.  Ни вдоха, ни выдоха. Но Фомину недолго пришлось торжествовать
победу  над  наваждением.  Невидимка  опять  задышал.  Чаще и тяжелей.
Словно бы нырял под воду,  задержал  дыхание  сколько  мог,  а  теперь
выскочил,  судорожно  хватает ртом воздух.  "Ах,  вот где ты!  - Фомин
встал и топнул ногой по трухлявым доскам.  - Черта с два я кому-нибудь
расскажу,  какие  мне тут мерещились домовые.  Я с самого начала знал,
что он прячется под крыльцом. Я потому и сел на крыльцо".
     Снизу послышалось кошачье чихание.  Фомин вспомнил юность, сбацал
по доскам чечеточку и негромко спросил:
     - Безин, тебе мои танцы еще не надоели?
     Под крыльцом  зашуршало,  сбоку,  из  собачьей  дверцы,  выбрался
путятинский супермен, весь в пыли, паутине, древесной трухе.
     - Снимай-ремень! - скомандовал Фомин.
     Безин с  усмешкой  протянул  ему  широченный,  по последней моде,
ремень с ковбойскими бляшками.  Фомин  ловким  приемом  вывернул  руки
супермена за спину, стянул ремнем.
     - Теперь не побегаешь. Спокойно пойдем куда надо. И побеседуем по
дороге...
     - О чем, шеф? - нагло спросил Безин.
     - О жизни.
     Фомин решил осмотреть деревушку.  Может быть,  тут кто  и  живет,
укажет  дорогу.  Три  дома  выглядели не брошенными,  на окошках цвела
герань,  Фомин постучался  в  один,  в  другой,  в  третий.  Никто  не
выглянул.  Торная  дорога  сыскалась  за  церквушкой  с  провалившимся
куполом.  И пожалуй,  вела не в лесную глухомань,  а куда-то  в  более
населенные места.
     Фомин не спешил заводить разговор с идущим впереди Безиным. "Нина
права,  парень нагловат и подловат.  Супрунов уперся и не выдал его, а
Безин и верного своего Супу заложит,  и всех знакомых  спекулянтов,  и
этих с иконами.  Мальчишки молчат или из чувства товарищества,  или из
страха перед главарями, а главари продают, главарям своя шкура дороже.
И  не  буду я с Безиным заговаривать по душам.  У него и нету души.  С
Безиным правильнее сесть за стол и вопрос - ответ, вопрос - ответ..."
     Впереди послышались  громкие веселые голоса,  скрип телеги,  стук
копыт по мягкой дороге. Кто-то ехал навстречу. Из-за поворота вывернул
гнедой  конь  в  нарядной  упряжи,  дуга расписана зелеными листьями и
алыми розами.  Фомин отступил с дороги  и  потянул  за  собой  Безина.
Гнедой  бежал  весело,  Фомина  поразило,  что конь словно бы сияет от
радости.
     Но еще  больше удивился Фомин,  когда увидел,  кто правит гнедым.
Воистину  мудра  была  бабушка  Андрея   Бубенцова,   когда   показала
фотографию  любимого  внука!  У подростка,  который лихо держит вожжи,
волосы  справа  у  виска  торчат  вверх.  Как  теленок  лизал.  Андрей
Бубенцов,  собственной персоной!.. Но когда Фомин разглядел, кто сидит
рядом,  у него глаза полезли на лоб.  Кисель!  Сидит,  свесив ноги  до
земли,  и  что-то  рассказывает  Бубенцову  с  самой распрекраснейшей,
дружеской  улыбкой.  "Как  он  сюда  попал?  Какие  у  Киселя  дела  с
Бубенцовым?"
     Третий в телеге сидел отворотясь, на задке, закутанный с головой.
Фомин  решил  не удивляться больше ничему.  Даже если он увидит в этой
подозрительной компании Ольгу Порфирьевну,  бывшую  директоршу  музея.
Или печально известного дядю Васю.  Или даже свою жену Валю! От Киселя
можно ожидать чего угодно!
     Меж тем  Бубенцов  заметил,  что  Безин  находится  на  положении
арестованного. Он побледнел, но не отвернулся, кивнул Безину и буркнул
какое-то  нечленораздельное приветствие.  А Киселев ужасно обрадовался
встрече с Фоминым.
     - Приветик!  Надеюсь,  у  тебя  все в порядке?  "Жигули" в плену?
Возле болота?  - По голосу чувствовалось,  что он чрезвычайно  доволен
собой.
     Телега проехала мимо,  и Фомин увидел,  что третий седок -  самая
обыкновенная   деревенская  старуха.  Он  испытал  даже  что-то  вроде
разочарования.
     - Пошли! - скомандовал Фомин приунывшему Безину. - И ответь-ка на
вопрос: какие отношения тебя связывают с Бубенцовым?
     - Никакие.   -   Безин   презрительно   сплюнул.   -   Вы   лучше
поинтересуйтесь у него, где он лошадь украл.
     - Спасибо за информацию. Поинтересуюсь!
     Фомин подумал не без злорадства:  "Значит,  Кисель разъезжает  на
краденой лошади.  Поздравляю!.." Фомина не удивила легкость, с которой
Безин выдал Бубенцова.  "Для такого типа  это  в  порядке  вещей.  Зря
Бубенцов проявлял свое благородство и здоровался с Бесом".
     - А откуда ты взял,  что лошадь краденая?  - Фомин задал вопрос с
нарочитым неверием. - Старуху видел? Лошадь наверняка колхозная.
     - Ну да, колхозная... - издевательски протянул Безин.
     - Так,  так...  -  Фомин  понял,  что отношения между этими двумя
отнюдь не дружеские.  Даже наоборот. На чем-то они не поладили. И быть
может, не далее как вчера, когда Безин вызвал к себе Бубенцова.
     При таких  обстоятельствах  Фомину  уже   не   доставило   особой
сложности  получить  у  Безина  необходимые сведения о Бубенцове.  Без
всякого деликатного подхода и задушевных бесед. Вопрос - ответ, вопрос
- ответ.  Пока дотопали до Ермакова, из ответов Безина сложился вполне
отвратительный  облик  Бубенцова.  Крадет  лошадей.  В  прошлом   году
связался  со  старым  конокрадом цыганом дядей Пашей,  тот ему передал
какие-то свои секреты.  И с похитителями икон связан. Если бы не Буба,
то Безин бы с ними и не знался. Похитители икон обещали заплатить Бубе
сто рублей.  Они его подрядили обокрасть одну тетку.  Она пса  держит,
лютого,  как тигр.  А Бубу собаки не трогают. Он сначала согласился за
сто рублей,  а потом струсил.  Но может и не струсил - хотел  потянуть
время и содрать побольше.



     По пути   в  Ермаково,  в  тряском  автобусе,  дебринская  Анютка
рассказала Володе, каким образом угодил в плен умный и самоотверженный
Вихрь.
     Ночью у одной из старух начались боли в правом боку.  Час от часу
сильнее. Что делать? Надо скорей в больницу. Запрягли Вихря и поехали.
Врач после операции сказал,  что опоздай они немного - и больную бы не
спасти. Гнойный аппендицит. Вот ведь какая беда. А Вихрь ее отвел...
     - Уж он  так  старался...  -  вспоминала  со  слезами  дебринская
Анютка.  -  А  я  вовсе  обеспамятела.  Под  утро  хватилась:  где наш
спаситель?  Увели!  Я в сельсовет - не  отдают!  Велят,  чтобы  Хозяин
пришел. А разве ему отдадут? Ему не отдадут. Как нам теперь в глаза-то
ему глядеть, Хозяину...
     Автобус остановился   в   Ермакове   напротив  сельсовета.  Возле
высокого крыльца понуро стоял привязанный к  резному  столбику  гнедой
конь.   Дебринская  Анютка  кинулась  к  нему,  обняла  за  шею.  Конь
обрадовался, заржал.
     "Да ведь  это  он,  гнедой  дикарь  с  лесной  поляны!" - осенило
Володю.
     Из окна  сельсовета  выглянул сердитый человек в стальных суровых
очках.
     - Вот и Дебрь припожаловала!  - ехидно провозгласил он, обращаясь
к кому-то в комнате. - Сейчас мы им устроим очную ставку!
     "Кто там у них?  - заволновался Володя. - Неужели сам Хозяин, как
его величают бабули?  Но ни он меня  не  знает,  ни  я  его.  Придется
ориентироваться    по    ходу   разговора.   Определить   ситуацию   и
действовать..."
     Володе очень  помогло  экспансивное поведение его спутницы.  Пока
она размахивала  своей  хворостиной,  припоминала  сельсоветчикам  все
прошлые обиды,  Володя огляделся.  Типичная конторская обстановка. Три
письменных стола,  деревянный диванчик для посетителей. В красном углу
стол председателя, там сверкают стальные очки. На столе напротив лежат
счеты с измызганными деревяшками,  женщина,  сидящая за этим столом, -
бухгалтер.  А  другая,  в  уголке,  возле несгораемого ящика,- кассир.
Перед этим обществом гордо стоит подросток. Володя мысленно перебрал в
памяти листки с характеристиками из блокнота Кости-джигита.  "Блондин?
Несомненно.  Уравновешен?  Вполне.  Стоит  и  молчит.  Чем   и   довел
председателя до белого каления.  Да, здесь вся атмосфера пропитана его
упрямым молчанием.  Следовательно,  они еще ничего не знают. Я тоже не
знаю,  на  чем  он  попался,  но  за  мной  преимущество:  я  мыслю  и
анализирую". Володя приосанился и заговорил нудным голосом:
     - Что  тут  происходит?  Я  учитель  Андрея  Бубенцова и хотел бы
знать.
     Люди с  неорганизованным  мышлением  никогда не отвечают на прямо
поставленный простой вопрос.  Сначала  Володе  было  высказано  немало
горьких  истин  о  нынешнем состоянии педагогической науки и практики.
Критику школы он выслушал с  легким  сердцем.  Володя  и  сам  мог  бы
кое-что  сказать  о  Двудворицкой  школе,  но,  разумеется,  не в этой
аудитории.  Хладнокровно отнесся Володя и к выпадам против него  лично
как негодного воспитателя.  Наблюдая потихоньку за Андреем Бубенцовым,
он сделал для себя очень важный  вывод:  этот  уравновешенный  блондин
намерен  по-прежнему  не  произносить ни слова.  Меж тем сельсоветчики
начали  излагать  состав  преступления.  Оказывается,  Андрей  пытался
похитить лошадь,  которую сельсовет конфисковал у присутствующей здесь
гражданки.  При этих словах  Володина  спутница  вознамерилась  что-то
растолковать  человеку  в  стальных очках,  но Володя ее удержал.  Как
полагает Шопенгауэр,  правда может подождать, потому что у нее впереди
долгая жизнь.  Пускай считают Андрея заурядным лошадником, а старух из
Дебри пускай подозревают в укрывательстве той  шайки,  насчет  которой
участковому передавали из города особое предупреждение.  Упоминание об
участковом несколько смутило Володю, но, к счастью, вскоре выяснилось,
что участковый уехал в город.
     Все тем же скрипучим голосом Володя потребовал немедленной выдачи
своего  ученика,  несовершеннолетнего  Андрея  Бубенцова.  Призвав  на
помощь  всю  свою  эрудицию,  он  цитировал  опешившим  сельсоветчикам
уголовно-процессуальный     кодекс,     по     которому     задержание
несовершеннолетнего может применяться лишь в исключительных случаях. В
заключение Володя категорически потребовал, чтобы присутствующей здесь
гражданке вернули телегу и лошадь.
     - Присутствующая  здесь  гражданка,  - образцово нудил Володя,  -
проживает  на  территории  Ермаковского  сельсовета,   и   вы   имеете
возможность ее вызвать...
     Сельсоветчики растерялись.  Но неожиданный  удар  нанесла  Володе
кассирша.
     - А расписку напишете?  - спросила она и  с  видом  превосходства
оглянулась   на   председателя  и  бухгалтершу:  вот,  мол,  как  надо
действовать с такими умниками.  Говорить-то  они  мастера,  а  бумажку
подписать кишка тонка.
     Володя, как и всякий  русский  человек,  с  опаской  относился  к
бумаге, которую надо подписать. Однако не отступать же теперь!
     - Разумеется!   -   Свой   уверенный   ответ   Володя   подкрепил
соответствующим   жестом:   протянул   руку  и  нетерпеливо  пошевелил
пальцами:  а ну,  где эта бумага?  Давайте ее сюда, мне некогда с вами
канителиться...
     Андрей Бубенцов  глядел  на  него  широко   распахнутыми   ясными
глазами.  Дебринская  Анютка  состроила постную мину,  чтобы не выдать
своей радости.  У  Володи  еще  была  возможность  отказаться,  но  он
решительно  извлек  из  кармана  шариковую ручку и погрузился в болото
канцелярского стиля: "Настоящим удостоверяю, что мною взят на поруки в
Ермаковском   сельсовете  несовершеннолетний  Бубенцов  А.  ..."  Лихо
подписавшись,  Володя проставил внизу число и месяц, подумал немного и
вывел свой настоящий адрес. Он не собирался скрываться от правосудия.
     Вихрь помчал из Ермакова во всю свою стариковскую  прыть,  словно
понимая,  что  отсюда  надо уносить ноги как можно скорее.  Дебринская
Анютка отбросила хворостину и расхохоталась. Глядя на нее, засмеялся и
Володя.  Дольше всех крепился державший вожжи Андрей,  но наконец и он
присоединился к общему веселью.
     "Мальчишка наверняка  сгорает от любопытства,  - думал Володя.  -
Сейчас  начнет  стеснительно  выспрашивать,  кто  я  такой  и   почему
примчался к нему на выручку..."
     Увы!.. Володино аналитическое мышление на  этот  раз  подвело.  К
Андрею  Бубенцову  не  следовало применять стандартных мерок.  Он и не
собирался ни  о  чем  расспрашивать  своего  спасителя.  Он  просто  и
естественно  принял  Володю в друзья,  бесхитростно стал рассказывать,
как  повстречал  в  лесу  одинокого  Вихря,  обреченного  конюхом   на
живодерню,  как  привел  коня в Дебрь к трем добрым старухам,  вспахал
огород и стал называться Хозяином,  пахать землю и  запасать  сено  на
зиму.  Цыган  дядя  Паша  снабдил  Андрея мазью от лошадиных болячек и
сварил по старинному цыганскому рецепту краску,  превратившую Вихря из
рыжего с белой отметиной на лбу в гнедого без всяких отметин.
     Дядя Паша!..  Володя вспомнил, что про дядю Пашу мельком упоминал
при первой встрече Костя-Джигит.  Обмолвился,  что дядя Паша показывал
апачам,  как цыгане ловят  лошадей.  "А  я  пропустил  мимо  ушей,  не
расспросил!"
     Хорошо знакомый  Володе  старый  цыган   с   медной   лысиной   и
черно-седой   всклокоченной  бородищей  с  давних  времен  прижился  в
Путятине,  работал в будке под вывеской "Металлоремонт".  Володя еще в
детстве  носил дяде Паше в починку прохудившиеся кастрюли - на новые у
него  денег  не  было.  А  недавно  старый  цыган   мастерски   запаял
исторический  кубринский  самовар.  Не  он  ли  научил  Андрея  делать
красивые уздечки с бляшками?
     - Ага, - сказал Андрей, - дядя Паша и цыганские умеет делать, и с
русским узором.
     - А еще чему он тебя учил?
     - Дядя Паша говорит,  на ипподромах,  если лошадь стала  нервная,
непригодная для скачек,  ее передают ребятам.  Потому что лошади любят
детей и  стараются  быть  с  ними  добрыми.  Она  побудет  с  ребятами
несколько  месяцев,  успокоится  и  опять может участвовать в скачках.
Дядя Паша говорит,  что и  ребятам  для  улучшения  характера  полезно
ходить за лошадьми.
     "Ах ты старый лошадник!" - с восхищением подумал Володя.
     Из дальнейшего  рассказа  Андрея  выяснилось,  что ему помогал не
только дядя Паша.  Мальчишке удивительно везло на добрых людей. Старик
из  затерянной в лесу деревушки подковал Вихря и надарил Андрею разной
упряжи,  даже телегу подарил.  И книги дал по кузнечному  делу,  велел
учиться ковать. А уж три бабули из Дебри души не чают в Вихорьке.
     - Все свои запасы моркови ему скормили,  - рассказывал Андрей.  -
Придется   в   будущем   году  побольше  вспахать  под  огороды.  Овес
обязательно посею.
     Телега мягко катилась по заросшей лесной дороге.
     - А   вы   знаете,   почему   тридцать   первого   августа   день
Флора-распрягальника? - спросил Андрей.
     - Знаю.  - Володя обрадовался,  что  может  поддержать  беседу  о
лошадях.  - По старинной легенде,  пастухи потеряли табун и обратились
за помощью к Флору и Лавру. Те помогли отыскать табун. С тех пор они и
считаются покровителями лошадей.  На иконах так и рисуют Флора и Лавра
с пастухами на лошадях,  и внизу табун скачет.  Ну а  у  нас  на  Руси
народный праздник,  наверное,  связан с окончанием полевых работ.  Все
убрано, свезено, пора дать отдых верному помощнику...
     Андрей благодарно просиял.
     - И я так думал, что лошади заработали свой праздник.
     "Вот тебе  и  Буба!  -  Володе  вспомнился  воображаемый  взрыв в
химическом кабинете.  Как давно это  было!  -  Мог  ли  я  предвидеть,
начиная поиск шпиона,  выдающего тайны апачей Бесу, что мне удастся не
только осуществить оригинальное расследование,  но и  встретить  среди
ребят  прекрасного  мечтателя!  Я еду с ним сейчас не в прошлое,  не в
старую,  доживающую свой век деревню.  Его мечта абсолютно современна.
Реальна!  Кто-то  из  великих сказал,  что человеку - каждому!  - надо
посадить дерево  и  вырастить  сына.  Наше  время  добавило  еще  одну
необходимость:  поработать на земле, походить за плугом. И лучше всего
в детстве..."
     С той же простотой и бесхитростностью Андрей поведал Володе,  что
задумал перевестись из Двудворицкой школы в  Ермаково,  там  есть  при
школе интернат для учеников из дальних деревень.
     - Мне деревенская жизнь больше нравится.  Люди друг  друга  лучше
знают. И работа. Кончу школу и пойду работать в колхоз.
     - Конюхом! - увлеченно подхватил Володя.
     Увы. Он опять ошибся.
     - Я пойду по специальности,  - объяснил Андрей.  - В  Ермаковской
школе обучают на тракториста. К лошадям меня и так пустят.
     Видно было, что мальчишка все обдумал серьезно и обстоятельно.
     - Вот только мама и бабушка... - Голос Андрея дрогнул. - Я им еще
не говорил.  Я бы давно сказал,  да Вихря жалко. Они бы велели вернуть
на фабрику.  А мне его жалко отдавать.  И маму жалко.  И бабушку.  Они
плачут.  После каждого родительского собрания. Им в школе наговорят...
-  Андрей  отвернулся  в  сторону.  - Меня в школе и в глаза обзывают:
"Дурак,  мешком прибитый".  Ну и  пускай  я  для  них  дурак.  Уйду  в
интернат, в Ермаково.
     Андрей сел  прямо,  прищелкнул  языком.  Вихрь  согласно  тряхнул
гривой,  прибавил шагу.  Андрей дал ему немного пробежаться и окликнул
ласково, негромко:
     - Да ладно тебе, не спеши!
     И тотчас Вихрь поплелся с прохладцей.
     - Слушается! - похвалил Володя.
     - Ага,  - согласился Андрей.  - Понимает.  - И добавил упрямо:  -
Если не отпустят в интернат, все равно у них учиться не буду!
     - Я знаю,  - осторожно вставил Володя. - Ты недавно ходил в школу
за документами, но тебе не выдали.
     - Ага,  - подтвердил Андрей,  совершенно не  интересуясь,  откуда
Володе известно, что он ходил за документами.
     - Ты вышел из школы  злой  и  обиженный,  -  задумчиво  продолжал
Володя,  -  и  написал  карандашом  на стенке нового спортивного зала:
"Курочкин предатель". Зачем ты это сделал?
     Андрей и теперь не удивился, откуда Володя все знает.
     - Я решил,  что больше в школу не приду.  А Курочкин...  - Андрей
замялся.
     - Выдает одному человеку тайны апачей,  - подсказал Володя.  -  А
Костя-Джигит подозревает тебя.
     - Ага!  -  Андрей  обрадовался  тому,  что  Володя  сам  произнес
неприятные слова.
     "У мальчишки удивительно чистая душа!  - восхитился Володя.  - Он
искренен  и  доверчив.  У ограниченных людей это вызывает раздражение.
Они не понимают, как можно быть таким доверчивым и непосредственным. И
прилепили свое тупоумное объяснение - дурак".
     Вихрь почувствовал,  что  Дебрь  уже   близко,   весело   заржал.
Дебринская Анютка поддернула кончики белого в горошину платка,  завела
тонким голосом:
                    Ай, по бережку конь идет,
                    По другому вороной идет.
                    Сива-гривушкой помахивает,
                    Золотой уздой побрякивает.
Ну чего же вы? - упрекнула она Володю с Андреем.
     Они подтянули так громко,  что  Вихрь  удивленно  оглянулся,  еще
больше развеселив всю компанию.
     Дорога сделала  поворот,  и  Володя  увидел  Фомина  с   каким-то
подростком.  Невозможно было отказать себе в удовольствии хоть немного
поддеть Фому.
     Однако что  за юнец его сопровождает?  Спутник Фомина произвел на
Володю самое невыгодное впечатление.  Тусклые глаза,  мерзкая ухмылка.
Володя   огорчился,  когда  Андрей,  поравнявшись  с  юнцом,  дружески
поприветствовал его.  "А ведь это Бес! - молниеносно определил Володя.
- Жаль, что Андрей все-таки знается с этим типом". Оглянувшись, Володя
обнаружил,  что у юнца, уходящего по лесной дороге на два шага впереди
Фомина,  руки связаны за спиной. "Ах, вот оно что! Бес пойман. Неужели
это произошло в Дебри? Что там делал Бес? - Володя терялся в догадках.
- Может быть, в Дебри что-то прояснится..."
     Надежды оказались напрасными.  Старуха,  остававшаяся  в  деревне
одна-одинешенька, до смерти напугалась. Ходят двое, стучат в избы, а у
одного - она в щелку подглядела - руки связаны. Не иначе как жулики!
     Володя не  стал ей объяснять,  что жуликам незачем связывать друг
другу руки и незачем стучать. Они бы тишком пошарили по избам.
     "Но кого  же искал Фома в Дебри?  Почему водил с собой связанного
Беса?  Если Фома приходил за Андреем,  он бы остановил нас на  дороге.
Да, загадка..."
     Андрей распряг  Вихря,  угостил  распаренным   овсом,   заботливо
приготовленным к их возвращению.
     - Иди погуляй!  - Мальчишка взял Вихря за холку, повел к воротам,
но конь сделал несколько шагов и уперся, дальше не пошел. - Боишься? -
ласково спросил Андрей и пояснил Володе:  - Видите,  как его напугали.
Он теперь долго будет всего бояться. У лошадей знаете какая память!
     Вихрь понял,  о чем говорит Хозяин,  положил ему  на  плечо  свою
стариковскую  костлявую  голову.  С  Хозяином  он  никого  и ничего не
боялся,  он еще больше поверил в могущество Хозяина,  который пришел и
забрал  его  от  чужих недобрых людей,  привел обратно в деревню,  где
Вихрь опять будет жить спокойно и делать  нужную,  правильную  работу.
Эта  спокойная  жизнь  и  правильная  работа казались Вихрю теперь еще
прекрасней и дороже,  как бывает всегда с тем,  что утратил,  а  потом
посчастливилось сызнова обрести.
     Человека, приехавшего на телеге вместе с Хозяином,  Вихрь узнал и
терпеливо надеялся,  что получит от него посоленный хлеб. Так и вышло.
Человек пошел в избу и вынес кусок,  но не положил, как в прошлый раз,
на  землю,  а  протянул Вихрю на раскрытой ладони.  Вихрь покосился на
Хозяина и деликатно взял хлеб мягкими стариковскими губами.
     У Володи комок встал поперек горла.  Неужели всему конец? Неужели
нельзя оставить все по-прежнему?  Ну,  пускай  бы  старухи  никуда  не
уезжали из своей родной деревни!  И пускай бы конь, много поработавший
на своем веку,  доживал тут на покое. И ходил бы к ним из Ермаковского
сельского   интерната  Андрей  Бубенцов.  Три  старухи,  да  конь,  да
мальчишка. Славная компания!..
     - Пойдемте,  я вам все покажу.  - Андрей повел Володю по деревне,
отпирал сараи и  скотные  дворы,  показывал,  каким  хозяйством  успел
обзавестись.
     В одном месте Володя увидел плуг со сверкающим от недавней работы
лемехом,  в  другом крестьянские сани,  подлатанные свежим деревом,  с
новыми железными полосками  на  полозьях.  Володя  понял,  что  каждую
нужную  ему  вещь Андрей чинил и оставлял там,  где она стояла.  И при
надобности  словно  бы  по-соседски  одалживался  и  с  благодарностью
возвращал.
     - Сейчас  еще  покажу!  -  сказал  Андрей  с  каким-то  особенным
выражением.
     Он долго возился с хитрыми запорами вросшего  в  землю  омшаника.
Наконец  тяжелая  дверь  из  полуторных досок растворилась,  на Володю
дохнуло запахом меда и воска.  Андрей прошел в омшаник,  снял с окошка
внутренний  ставень.  Вечерний  розовый  свет  упал  на ульи,  стоящие
повдоль бревенчатой,  заново проконопаченной стены.  Андрей возился  у
противоположной стены, снимал и откладывал в сторону доски, мешковину,
какие-то латаные одежки. Из-под хлама появился громадный ларь, в таких
когда-то  хранили  зерно.  Андрей  поднял  массивную крышку и принялся
снимать лежащие сверху старые газеты. Сундук оказался доверху наполнен
иконами.
     - Можно посмотреть? - спросил Володя.
     - Только не перепутайте. Там написано, какая из какого дома.
     Володя стал бережно вынимать одну икону за другой.  Больше  всего
тут оказалось самых простеньких.  Дешевая литография, поверх нее оклад
из жести,  грубо посеребренной или позолоченной, веночек искусственных
цветов - и все это заключено в лакированный застекленный футляр.
     Да, не шедевры древней  иконописи!  Не  Рублев  и  не  безвестный
русский гений.  Ну и что же?  Володя внимательно прочитывал надписи на
газетной бумаге:  "Из  дома  Печниковой  Груни...  Из  дома  Мочаловой
Таси..." Видно,  старухи диктовали Андрею, что писать. И они подзабыли
некоторые фамилии.  Володе  попались  иконы,  принадлежавшие  какой-то
Нюре,  у которой "во дворе колодец", "безногому Николаю". Он аккуратно
заворачивал бесценные семейные реликвии и вновь наклонялся над  ларем.
Может быть,  там сыщутся и старинные доски?  Их надо будет попросить у
старух на сохранение в музей. И выставить обязательно с надписями: "Из
дома такого-то в деревне Дебрь".
     - Бабушки  просили  схоронить  от  плохих  людей,  -  рассказывал
Андрей. - Богатые, на "Жигулях" приехали, сначала хотели купить у бабы
Ани все иконы.  Баба Аня отказалась.  А через день одна икона пропала.
Самая дорогая.  По пустым домам посмотрели - тоже поворовано, еще две,
самых дорогих.  Я расспросил, какие люди, какая машина. Ну и нашел, по
машине узнал - желтые "Жигули". Туристы. В лесу жили, в палатках. И по
деревням шарили.  Я того дедушку сразу же предупредил,  который  Вихря
подковал.  А сам стал следить за туристами.  Не сразу получилось иконы
забрать,  ходил несколько дней.  А когда принес,  бабушки решили и все
другие  иконы  в  деревне поснимать,  спрятать в одном месте.  Бабушки
ждут,  что люди вернутся в деревню.  Как людям тогда в глаза  глядеть,
если жили здесь и не уберегли!
     - Это  хорошо,  что  ты  помог  бабушкам...  -  Володя  запнулся.
"Спросить или не спрашивать? Эх, была не была, спрошу!" И положил руку
Андрею на плечо. - Но ведь туристов этих четверо. И собака. Как же ты?
     - Ага.  Четверо.  - Андрей что-то вспомнил,  тихо засмеялся.  - Я
подождал, они ушли. А собака что? Ей можно объяснить.
     - Значит, правду говорят, что тебя собаки не трогают?
     - Я всех собак не проверял.
     Володя вновь склонился над ларем. Небольшой сверток был перевязан
с особой тщательностью.
     - Самая дорогая? - спросил Володя Андрея.
     - Ага.
     Володя развязал бечевку, с шорохом слетели на пол газетные листы.
Доска небольшого размера была сплошь черна.  Володя провел пальцем  по
обратной стороне, нащупал порожек. Старинная! Приятели Толи не простые
жулики.  Специалисты. Володя заглянул в ларь и увидел еще два свертка,
упакованные  с  особой тщательностью.  Теперь он и не разворачивая мог
сказать, что в них.
     - Спасибо,  Андрей!  -  произнес  Володя торжественно.  - Ты спас
очень дорогие иконы. И не деньгами меряется их цена. Красотой!
     - А я думал, они только для бабушек самые дорогие.
     - И для них!  И для всех!  Ты молодец,  Андрей.  Я очень рад, что
встретил  тебя.  И  знаешь  что?  Если  ты  мне доверяешь...  - Володя
испытующе поглядел на Андрея и дождался его кивка. - Если доверяешь...
Отдай мне то ружье, я его отнесу и сдам.
     - Ага, - обрадовался Андрей. - И патроны.
     "Вот и все. И кончился детектив", - печально сказал Володя самому
себе.



     - Где он взял патроны? - спросил Налетов.
     - Прошлой зимой в Дебри жил охотник. Оставил целую пачку.
     - Охотнички,  -  проворчал  Налетов.  -   Туристики...   Упускаем
заброшенные   деревни.  Чуть  иконы  не  прошляпили.  Спасибо  старику
ленинградцу.
     - Его предупредил Бубенцов!
     - Это тебе Киселев сказал?  - Налетов увидел по лицу Фомина,  что
попал   в   точку.   -   Ты   правильно  делаешь,  что  опираешься  на
общественность.  Но не очень-то увлекайся. Сегодня твой Киселев дает в
сельсовете   какую-то   безграмотную   расписку,  посылает  Куприянова
уничтожить гать. Завтра еще что-нибудь выкинет...
     Фомин стиснул зубы и промолчал. А что он мог сказать? "Это не мой
Киселев! Возьмите его себе!" Глупо.
     - Ты   на  будущее  изучи  как  следует  инструкцию  о  работе  с
общественными  помощниками.  Там  сказано:  "Помощник   не   совершает
самостоятельных следственных действий". Разъясни своему Киселеву.
     "Как же!  - подумал Фомин. - Ему разъяснишь!" Но оспаривать совет
начальства не стал.
     Киселев ждал его во флигельке у Нины  Васильевны.  Они  о  чем-то
беседовали и разом умолкли при появлении Фомина.
     - Ну?! - вскричал Володя с Васькиной выразительностью.
     - Не понукай,  не запрягал!  - осадил Фомин своего "общественного
помощника".  - И учти,  Нина такой  же  работник  милиции,  как  и  я.
Представитель закона.  Действующий согласно правилам и инструкциям. Не
смей ее втягивать в свои аферы!
     Нина Васильевна покраснела.
     - Коля!  Как тебе не стыдно!  У  Владимира  Александровича  такие
замечательные мысли! Мы составляем план работы. Владимир Александрович
прочтет подросткам лекции о русском коневодстве.
     Нина Васильевна  поглядела на Володю:  "Что же вы?  Говорите!  Вы
скажете лучше меня". Но Володя не раскрыл рта.
     - Мы организуем при Доме пионеров кружок,  - продолжала она.  - И
чтобы не только катались.  Возьмут шефство над стариками, будут пахать
огороды,  косить сено, возить дрова. Летом поездки в ночное!.. Купание
лошадей в Путе!.. Представляешь, какое удовольствие для мальчишек?
     - Представляю.  - Фомину было не до восторгов.  Он с возрастающим
напряжением следил  за  тем,  как  Кисель  роется  в  карманах.  Опять
какие-то фокусы?
     - Возьми,  может  пригодится...  -  Володя  наконец   извлек   из
внутреннего  кармана пиджака прозрачный пакет,  в котором лежал мятый,
измызганный конверт.
     У Фомина  отлегло от сердца.  Он догадался,  что в этом конверте.
Письмо  апачам,  оставленное  в  конюшне  Лешкой  Супруновым   и   его
приятелями.  В целях воспитания "общественного помощника" не мешало бы
напуститься на Киселя.  Какое он имел право  оставить  у  себя  важную
улику! Но уж больно у Киселя жалкий вид.
     Фомин взял из Володиных рук злополучное письмо и,  не заглянув  в
него, сунул в папку.
     - Давай, Нина... Что у тебя там еще?
     - В  райкоме  комсомола  сказали:  "Поддержим".  Фабком  -  "за",
обещали дать лошадей. И Вихря мы непременно заберем к себе.
     Володя скорбно отвернулся. И тут у Фомина лопнуло терпение.
     - Ладно тебе!  Не вешай носа. И пойми, я не могу хлопотать, чтобы
Вихря  оставили  в  деревне.  Обязанность  милиции  -  вернуть  лошадь
владельцу.
     - Но  неужели  нельзя  оставить  все как есть?  - грустно спросил
Володя.  - Три старухи,  конь да мальчишка.  Уже деревня  не  пропала,
живет!  Коля! Нина Васильевна! Поймите, мои планы работы с подростками
не содержат ничего оригинального.  Все это способен  предложить  любой
мыслящий человек...  А то, что создал Андрей Бубенцов... Вспомните, он
живет в Доме Пушкина!  Он придумал сказку и создал  ее  наяву,  своими
руками.  В его сказку я бы позвал всех других ребят.  Поймите, на свет
родилась новая, самая современная детская игра!
     Фомин понял,  что ему тут больше делать нечего. Едва он закрыл за
собой дверь, Нина Васильевна радостно воскликнула:
     - Продолжим,   Владимир   Александрович!   Мы   говорили  о  Мише
Курочкине... Мишей займусь я. Мне уже давно казалось, что тайны апачей
выдает он. У него какая-то обида на Костю-Джигита.
     - Обида на Костю?
     Володя молниеносно  вспомнил  рожи  на  стенах и заборах у школы.
Костя Мусин там изображен дважды.  "Каким я оказался  недалеким!  Надо
было сразу догадаться,  кто так мстительно нарисовал Костю-Джигита.  И
ведь я был совсем рядом с разгадкой.  Возвращаясь из школы, я встретил
в  Двудворицах  Ваську  и  Костю-Джигита,  которые упустили Андрея.  Я
прекрасно помню свою тогдашнюю  внезапную  мысль,  что  Костя  кого-то
крепко  обидел.  И  потом  я  спросил Костю про Мишу Курочкина,  и мне
ответил не Костя, а Васька. Я должен был обратить внимание на странную
медлительность  вождя,  на  его  нежелание  говорить о Курочкине.  Да,
разгадка была рядом, и я ее непростительно прозевал..."
     - Я его,  конечно,  не оправдываю,  - сказала Нина Васильевна.  -
Предательство - это предательство.
     - Публилий  Сир...  -  задумчиво  начал  Володя.  -  Публилий Сир
говорил, что лучше не замечать обиду, чем мстить за нее...
     Нина Васильевна хотела было спросить,  кто такой Публилий Сир, но
постеснялась.
     - А Бертольд Ауэрбах...  - Володя сделал паузу, и Нина Васильевна
успела дать себе слово,  что сегодня же пойдет в библиотеку,  поищет в
энциклопедии  и  Публилия  Сира,  и  Бертольда Ауэрбаха.  Не забыть бы
только трудные имена!  -  Так  вот,  Бертольд  Ауэрбах,  -  с  пафосом
произнес Володя, - сформулировал великолепно: "Кто мстит, тот вместе с
другими губит и себя".
     - И верно! - Нина Васильевна всплеснула руками. - Я так и передам
Курочкину!  Лучше  и  не  скажешь!  Большое  вам   спасибо,   Владимир
Александрович,  за мудрые советы.  А теперь...  - Она заглянула в свой
календарик.  - Надо решить, на какое число мы назначим общий сбор всех
лошадников.
     - На какое?..  - Володя неопределенно пожал плечами:  "Не все  ли
равно, на какое". И рассеянно уставился в окно.
     Во дворе  милиции  шла  своя  жизнь.  Въехал   запыленный   синий
фургончик  с  красной  полосой  на  боку,  из  него  выпрыгнула рослая
овчарка,  степенно вылез пожилой проводник. А вот стремглав вылетел из
дверей Фомин, вскочил на мотоцикл и был таков. Наверное, получил новое
задание.  Навряд ли интересное.  А это кто? Володя встрепенулся. Через
двор,  неуверенно  оглядываясь  по  сторонам,  шел к флигельку великий
сказочник. Володя распахнул окно.
     - Андрей!  Я давно тебя жду!  - И повернулся к Нине Васильевне. -
Значит,  запише