---------------------------------------------------------------
  Rafael Sabatini, "Scaramouche", 1921;
  Перевод: Тихонов Н. Н. (книга I и комментарии), Фрадкина Е. З. (книги
  II и III), 1990;
  Распознано по изданию: Рафаэль Сабатини, "Морской ястреб", "Скарамуш";
  Москва, "Художественная литература", 1991, ISBN 5-280-02388-4;
  OCR и spellcheck: Екатерина Грошева
---------------------------------------------------------------

                                  Чувствительные  люди,
                                  рыдающие  над  ужасами  революции
                                  уроните несколько слезинок
                                  и над ужасами, ее породившими.
                                                      Ж. Мишле*



__________________________________________________





__________________________________________________







     Он появился на свет с обостренным чувством смешного и врожденным
ощущением  того, что  мир  безумен. И  в  этом  заключалось все его
достояние. Само  его  происхождение было весьма туманно, хотя жители
деревушки  Гавриияк довольно быстро приподняли завесу таинственности.
Простодушные бретонцы оказались не так простодушны, чтобы дать ввести
себя  в  заблуждение вымышленным родством, которое не отличалось даже
таким достоинством, как оригинальность.
     Когда  некий  дворянин  объявляет  себя  крестным  отцом невесть
откуда  взявшегося  младенца  и  проявляет  неустанную  заботу  о его
воспитании  и  образовании, то и самый неискушенный селянин прекрасно
понимает, в чем тут дело. Итак, добрые обитатели Гавриияка не питали
иллюзий  относительно родства Андре-Луи Моро - так назвали мальчика -
и  Кантэна  де Керкадью, сеньора де Гавриияка, чей огромный серый дом
высился на холме над деревней.
     Грамоте  и азам наук Андре-Луи обучался в деревенской школе. Жил
он  у  старика Рабуйе - стряпчего, который в качестве поверенного вел
дела  господина  де  Керкадью. Когда мальчику исполнилось пятнадцать
лет, его  отправили  в  Париж  изучать  право  в  коллеже  Людовика
Великого*. Вернувшись   в  родные  места, он  занялся  адвокатской
практикой  совместно  с  Рабуйе. Все  расходы  оплачивал господин де
Керкадью; он   же, препоручив  Андре-Луи  попечительству  Рабуйе,
продемонстрировал   явное   желание  обеспечить  будущность  молодого
человека.
     Андре-Луи, со  своей  стороны, как  нельзя  лучше  использовал
предоставленные  ему  возможности. Мы  видим его в возрасте двадцати
четырех   лет, нашпигованным  такой  ученостью, каковая  в  голове
заурядной   вполне  могла  бы  вызвать  интеллектуальное  несварение.
Усердное  изучение  Человека  по  самым  авторитетным  источникам  от
Фукидида  до  энциклопедистов и от Сенеки до Руссо* превратило ранние
впечатления  в  твердую  уверенность  и окончательно убедило молодого
человека  в  безумии  той  разновидности  живых существ, к которой он
принадлежит. И  во  всей  его богатой событиями жизни мне не удалось
найти ни одного случая, который поколебал бы его в этом убеждении.
     Андре-Луи  был молодой человек чуть выше среднего роста, легкий,
как  пушинка, с  худым хитрым лицом, весьма приметным носом, острыми
скулами, прямыми черными волосами до плеч и большим тонкогубым ртом,
как  у клоуна. Он не был уродлив только благодаря прекрасным глазам --
насмешливо-любопытным, блестящим и почти черным. О причудливом складе
ума и на редкость изысканном слоге Андре-Луи до статочно красноречиво
свидетельствуют  его  -  увы  --  немногочисленные сочинения, и прежде
всего  его  "Исповедь". Но  пока  он  едва  ли  догадывается о своем
ораторском   даре, хотя   он  уже  принес  ему  некоторую  славу  в
литературном  салоне  Рена  --  то  есть в одном из тех многочисленных
клубов, где интеллектуальная молодежь Франции собиралась для изучения
и   обсуждения   новых   философских  идей, которыми  была  насыщена
общественная  жизнь  тех  лет. Однако  славу  он там обрел отнюдь не
завидную. Коллеги  сочли  Андре-Луи  слишком  саркастичным, слишком
язвительным  и  слишком  склонным  поднимать  на  смех их возвышенные
теории возрождения человечества. Он ответил, что всего лишь предложил
им  заглянуть  в  зеркало  правды  и  не его вина, если им показалось
смешным их собственное отражение.
     Вы, конечно, догадываетесь, что  это  заявление только вывело
коллег Андре-Луи из себя, и они принялись всерьез обсуждать вопрос об
его  исключении, каковое  стало неизбежным после того, как сеньор де
Гавриияк назначил его своим делегатом в Штаты Бретани. Все единодушно
решили, что официальному представителю дворянина и человеку, открыто
придерживающемуся реакционных принципов, не место в обществе, которое
ратует за социальные реформы.
     В   те  времена  не  ограничивались  полумерами. Свет  надежды,
блеснувший было, когда господин Неккер* наконец убедил короля созвать
Генеральные  штаты*  -  чего  не  случалось  без малого двести лет, --
недавно  померк  из-за наглости дворянства и духовенства, убежденных,
что  Генеральные  штаты  должны  иметь  такой  состав представителей,
который будет охранять их привилегии.
     Богатый  промышленный  и  портовый  город  Нант  первым  выразил
настроения, которые быстро охватывали всю страну. В начале марта 1788
года  он  издал  манифест  и  вынудил  муниципалитет  представить его
королю. В нем заявлялось, что Штаты Бретани, долженствующие собраться
в  Рене, больше  не будут, как прежде, орудием дворян и духовенства,
лишавших  третье  сословие*  права  голоса, за  исключением права, а
точнее  обязанности, утверждать уже установленные ассигнования. Дабы
положить  конец  несправедливому  положению  вещей, при  котором вся
власть  отдана  тем, кто не платит налогов, манифест требовал, чтобы
третье  сословие  было  представлено одним депутатом от каждых десяти
тысяч  жителей; чтобы  этот  депутат  обязательно принадлежал к тому
классу, который он представляет, то есть не был бы дворянином, не был
бы   уполномоченным   дворянина, его   сенешалем*, поверенным  или
управляющим; чтобы  третье сословие имело равное представительство с
двумя  другими и чтобы по всем вопросам голосовали поголовно, а не по
сословиям.
     Этот   манифест, где  содержались  и  другие, менее  серьезные
требования, поверг  Версаль*, и  прежде  всего  OEil  de  Boeuf*, в
замешательство. Он  дал  его  элегантным  острословам  заглянуть  в
будущее, куда  господин Неккер отважился приоткрыть дверь. И если бы
им  Удалось  одержать  победу, то  нетрудно  догадаться, какой ответ
последовал  бы  на  дерзкое выступление Нанта. Но господин Неккер был
кормчим, который во что бы то ни стало решил привести в гавань давший
течь  государственный  корабль. По его совету король направил дело на
согласование в Штаты Бретани с многозначительным обещанием вмешаться,
если   привилегированные   сословия   -   дворяне   и  духовенство  -
воспротивятся   требованию   народа. И  привилегированные  сословия,
безрассудно    устремись    к   собственной   погибели, разумеется,
воспротивились, в  результате  чего  его  величество  отложил  созыв
Штатов.
     Но   -  что  бы  вы  думали? -  привилегированные  сословия  не
согласились  на отсрочку, отказались склониться пред властью суверена
и, полностью  игнорируя  его  волю, продолжали готовиться к открытию
Штатов  с  твердым намерением провести выборы по-своему и несмотря ни
на   что   гарантировать   неприкосновенность   своих   привилегий  и
возможность продолжать грабить народ.
     Одним  ноябрьским  утром, прибыв  с  этой  новостью в Гавриияк,
господин  Филипп де Вильморен, студент ренской семинарии и популярный
член  литературного  салона, в  сонной  бретонской деревушке узнал о
событии, которое распалило его и без того сильное негодование. Егерь
маркиза  де  Латур  д'Азира  только что застрелил в Мепонском лесу за
рекой  местного  крестьянина  по имени Маби. Бедняга попался на месте
преступления  -  вынимал  из силка фазана, и егерь поступил в строгом
соответствии с приказанием своего господина.
     Разъяренный  актом  безжалостной  тирании, господин де Вильморен
вызвался довести дело до сведения господина де Керкадью. Маби был его
вассалом, и Вильморен надеялся склонить сеньора Гавриияка по меньшей
мере  потребовать денежной компенсации вдове и трем сиротам за смерть
кормильца.
     Но  поскольку  Андре-Луи  был  ближайшим другом, почти названным
братом  Филиппа, то  именно к нему прежде всего и отправился молодой
семинарист. Он застал Андре-Луи в длинной, низкой, отделанной белыми
панелями  столовой  Рабуйе  -  дома, где он жил с младенчества, - и,
крепко  обняв  друга, оглушил его обвинением в адрес маркиза де Латур
д'Азира.
     - Я уже слышал об этом, - сказал Андре-Луи.
     -  Ты  говоришь  таким  тоном, словно не находишь в этом ничего
удивительного, - упрекнул его друг.
     -  Я  не  способен  удивляться  зверским  поступкам, совершенным
зверем. А то, что де Латур д'Азир - зверь, известно всем. Со стороны
Маби было весьма глупо воровать у него фазанов. Уж лучше бы воровал у
кого-нибудь другого. - И это все, что ты можешь сказать?
     - А что еще? Надеюсь, у меня достаточно практический склад ума.
     -  Что  еще? Вот  это  я  намерен  высказать  твоему крестному,
господину де Керкадью. Я обращусь к нему за правосудием.
     - Против маркиза де Латур д'Азира? - поднял брови Андре-Луи.
     - А почему бы и нет?
     - Мой дорогой наивный Филипп, волки не пожирают волков.
     - Ты несправедлив к своему крестному. Он человек туманный.
     - Изволь. Я не спорю. Но дело здесь не в гуманности, а в законах
об охоте.
     Господин  де Вильморен в раздражении воздел длинные руки к небу.
Он   был   высокий, стройный  молодой  человек)  годом-двумя  младше
Андре-Луи. Как  и  подобает семинаристу, на нем было скромное черное
платье  с  белыми манжетами и воротником и черные туфли с серебряными
пряжками. Его  каштановые, незнакомые с пудрой волосы были аккуратно
перевязаны лентой.
     - Ты говоришь, как законник.
     -  Естественно. И значит, не стоит попусту тратить на меня гнев.
Лучше скажи, чего ты от меня хочешь.
     -  Я  хочу, чтобы  ты  пошел  со мной к господину де Керкадью и
употребил  все  свое  влияние, чтобы добиться правосудия. Или я прошу
слишком многого?
     -  Мой  милый  Филипп, цель моего существования - служить тебе.
Предупреждаю, твой  рыцарский  порыв  ни  к чему не приведет. Однако
позволь мне позавтракать, и я в твоем распоряжении.
     Господин  де  Вильморен  опустился в просторное высокое кресло у
опрятного  очага, в котором пылали сосновые поленья, и, ожидая, когда
его  друг  кончит  завтракать, рассказал  ему о последних событиях в
Рене. Молодой, пылкий, охваченный  энтузиазмом  и  вдохновленный
утопическими  идеалами, он  страстно обличал возмутительную позицию,
занятую привилегированными классами.
     Будучи   доверенным   лицом   дворянина  и  принимая  участие  в
обсуждении  вопросов, волнующих дворянство, Андре-Луи прекрасно знал
настроения  и  чувства  этого сословия и потому в рассказе Филиппа не
услышал   ничего   нового. Явное   нежелание  друга  разделить  его
негодование возмутило господина де Вильморена.
     -  Разве  ты  не  понимаешь, что  это  значит? - вскричал он. -
Оказывая  неповиновение королю, дворянство подрывает основание трона.
Неужели  они  не сознают что от трона зависит само их существование и
если  он  падет, то  погребет под собой тех, кто к нему ближе всего?
Неужели они не видят этого?
     -  Очевидно, нет. Ведь  они  -  правящий  класс, а мне еще не
приходилось  слышать, чтобы  правящий  класс видел что-нибудь, кроме
собственной выгоды.
     - Это наша беда. И именно это мы собираемся изменить.
     -   Вы   собираетесь   упразднить   правящий  класс? Интересный
эксперимент. Полагаю, именно таков н был изначальный план творения, и
если бы не Каин*, он вполне бы мог осуществиться.
     -  Мы  собираемся, - сказал де Вильмореи, поборов раздражение, -
передать управление страной в другие руки.
     - И вы думаете, это что-нибудь изменит?
     - Я в этом уверен.
     -  Ах! Как  я  понимаю, еще  до  принятия  сана  ты сподобился
откровения  Всевышнего  и рассчитываешь, что он поведает тебе о своих
намерениях изменить модель человечества.
     Красивое аскетичное лицо Филиппа помрачнело.
     - Ты кощунствуешь, -- сказал он с упреком.
     -  Уверяю  тебя, я совершенно серьезен. Для осуществления ваших
планов  потребуется  как минимум божественное вмешательство. Вам надо
изменить  не  систему, а  человека. Можете  ли  вы с нашими шумными
друзьями  из  ренского  литературного  салона или любое другое ученое
общество Франции изобрести такую систему правления, какая еще не была
испробована? Будущее, мой  милый Филипп, можно безошибочно прочесть
только   в   прошлом. Аb   actu   ad  posse  valet  consccutio  [По
действительному   можно   судить  о  возможном  (лат. )]. Человек  не
меняется. Он   во   все   времена   пребывает  алчным, склонным  к
стяжательству, порочным. Я говорю о человеке в целом.
     -  Ты  берешь  на  себя  смелость  утверждать, что  удел народа
невозможно  изменить  к  лучшему? -  вызывающе  спросил  господин де
Вильморен.
     -  Говоря  "народ", ты, конечно, имеешь  в виду население. Вы
намерены  упразднить  его? Только  так можно изменить к лучшему удел
народа, поскольку до тех пор, пока он остается населением, проклятие
- его удел.
     - Ты ратуешь за интересы тех, кто тебя нанимает. Что ж, полагаю,
это  вполне естественно. - Господин де Вильморен говорил со смешанным
чувством горечи н негодования.
     -  Напротив, я  абсолютно  беспристрастен. Итак, каковы же ваши
идеи? К какой форме правления вы стремитесь? Насколько я могу судить
по  твоим  словам  -  к  республике. Но ведь мы уже имеем ее. Франция
сегодня не что иное, как республика.
     Филипп удивленно посмотрел на Андре-Луи.
     - По-моему, ты злоупотребляешь парадоксами. А как же король?
     -  Король? Всем, всему свету известно, что после Людовика XIV во
Франции  не  было  короля. В  Версале живет тучный господин, который
носит   корону*; но  те  самые  новости, что  ты  сегодня  привез,
доказывают, как  мало  он  значит. Настоящие  правители - дворяне и
духовенство: они   занимают   ключевые  позиции  и  держат  в  ярме
французский  народ. Вот почему я и говорю, что Франция - республика,
республика, созданная  по  лучшему  образцу - римскому. Там, как и у
нас, были знатные патрицианские семьи, захватившие в свои руки власть
и  богатство  -  то  есть  все, чего можно желать, и было население -
раздавленное, стонущее, обливающееся  потом  и кровью, голодающее и
погибающее   в   римских   канавах. То   была  республика  -  самая
могущественная из всех нам известных.
     -  По  крайней  мере, -  Филипп едва сдерживал нетерпение, - ты
должен  признать  - в сущности, ты уже признал это, - что нами нельзя
управлять хуже, чем сейчас.
     -  Не в том дело. Будут ли нами управлять лучше, если мы заменим
один  правящий  класс  другим? Вот в чем вопрос! Без гарантии на этот
счет  я  бы  и пальцем не пошевелил. Но какие гарантии можете выдать?
Знаете ли вы, какой класс рвется к власти? Я скажу. Буржуазия.
     - Что?
     -  Ты, кажется, удивлен? Правда часто обескураживает. Ты никогда
над  этим  не  задумывался? Ну  так подумай сейчас. Вспомни Нантский
манифест. Кто его авторы?
     -  Я  могу  сказать, кто  заставил городские власти послать его
королю. Тысяч  десять  тружеников: корабельных  плотников, ткачей,
рабочих и разных ремеленников.
     -  Подстрекаемых  своими  нанимателями  -  богатыми торговцами и
судовладельцами  города, -  уточнил  Андре-Луи. - У меня есть привычка
внимательно  приглядываться  к  вещам. Именно поэтому наши коллеги из
литературного  салона  так не любят, когда я вступаю с ними в дебаты.
Там, где  я смотрю вглубь, они скользят по поверхности. За нантскими
рабочими  и  ремесленниками, о которых ты говоришь, стоят помыкающие
этими  глупцами  и  призывающие  их  проливать  кровь ради призрачной
свободы  хозяева  парусных  и  прядильных мастерских, судовладельцы и
работорговцы. Да, да, работорговцы! Люди, которые живут и богатеют на
продаже  человеческой плоти и крови в колонии, а у себя дома проводят
кампании  во  имя  святой свободы! И как ты не понимаешь, что все это
движение  -  движение  торгашей, спекулянтов, проходимцев, которые,
разбогатев, мечтают о власти и завидуют тем, кому она принадлежит по
праву рождения?
     Парижские  менялы, дающие  деньги  взаймы  государству, видя, в
каком сложном финансовом положения оказалась страна, дрожат при мысли
о  том, что единединственный человек своей властью может аннулировать
государственный  долг. Из  соображений  собственной безопасности они
втайне  подрывают основы государства, чтобы на его развалинах создать
новое, свое  -  где они будут хозяевами. С этой целью они возбуждают
народ. Мы  уже  видели реки крови в Дофине - кровь населения, всегда
кровь  населения. Теперь  нечто  подобное мы видим в Бретани. А если
новые  идеи одержат верх? Если феодальное право падет, что тогда? Или
вы   думаете, что  под  властью  менял, работорговцев  п  тех, кто
наживается  на  постыдном  ремесле  купли-продажи, удел народа станет
лучше, чем при священниках я дворянах? Тебе когда-нибудь приходило в
голову, Филипп, что   делает  власть  дворян  невыносимой? Жажда
приобретательства! Жажда приобретательства - проклятие человечества.
Неужели  ты  думаешь увидеть меньшую жажду приобретательства в людях,
которые возвысились именно благодаря ей? О, я готов признать нынешнюю
систему  правления отвратительной, несправедливой - какой угодно, но,
умоляю  тебя, загляни вперед - и ты увидишь, что строй, к которому вы
стремитесь, может оказаться несравненно хуже.
     Некоторое  время Филипп сидел задумавшись, затем возобновил свои
нападки:
     -  Ты  ничего не сказал о злоупотреблениях, ужасных, невыносимых
злоупотреблениях, при которых мы живем.
     - Там, где есть власть, всегда будут и злоупотребления властью.
     -  Но не там, где обладание властью зависит от справбдливости ее
использования.
     -  Обладание  властью  и есть власть. Мы не можем диктовать свои
условия властям предержащим.
     - Народ может, у него есть такое право.
     -  Я повторяю свой вопрос: когда ты говоришь о народе, то имеешь
в виду население? Конечно, да. Как может оно воспользоваться властью?
Оно  может  обезуметь  и  предаться  грабежу  и  разбою. Осуществлять
твердую  власть  население  не  способно, ибо власть требует качеств,
каковых у него нет, или это уже не население. Население - неизбежное,
трагическое   следствие  цивилизации. Что  касается  остального, то
злоупотребление     можно     нейтрализовать    справедливостью, а
справедливость  можно  обрести  только в просвещении. Господин Неккер
намерен обуздать злоупотребления и ограничить привилегии. Это решено.
Для этого и собираются Генеральные штаты.
     -  Видит Бог, в Бретани мы уже положили многообещающее начало! -
воскликнул Филипп.
     -  Пустое! Естественно, дворяне  без  борьбы  не уступят. Хоть
борьба  бессмысленна  и  нелепа. Впрочем, человек  по природе своей
бессмыслен и нелеп.
     -  Вероятно, -  с  подчеркнутым  сарказмом  заметил господин де
Вильморен, - убийство Маби ты тоже квалифицируешь как бессмысленное и
нелепое? Я  не  удивлюсь, если, защищая маркиза де Латур д'Азира, ты
заявишь, что  его  егерь  поступил  крайне  гуманно, застрелив Маби,
поскольку  в  противном  случае тому пришлось бы отбывать пожизненное
наказание на галерах.
     Андре-Луи   допил  шоколад, поставил  чашку  и  отодвинулся  от
стола-завтрак был окончен.
     -  Признаюсь, я  не  так  отзывчив, как ты, милый Филипп. Меня
тронула  судьба Маби. Но при всем потрясении, я не забыл, что в конце
концов он встретил смерть в момент совершения кражи.
     Господин де Вильморен в негодовании вскочил с кресла.
     -  Разве  можно ожидать иного отношения от помощника поверенного
дворянина и представителя дворянина в Штатах Бретани!
     -  Филипп, ты несправедлив! Ты сердишься на меня! - взволнованно
воскликнул Андре-Луи.
     -  Я  обижен, -  признался де Вильморен. - Я очень обижен. Твои
реакционные  взгляды  возмущают  не только меня. Тебе известно, что в
литературном салоне серьезно подумывают о твоем исключении?
     Андре-Луи пожал плечами.
     - Меня это так же мало удивляет, как и беспокоит.
     -  Иногда  мне  кажется, что  у  тебя  нет  сердца, - страстно
проговорил  господин де Вильморен. - Тебя интересует только закон, но
никак не справедливость. По-моему, Андре-Луи, я ошибся, придя к тебе.
Вряд ли ты поможешь мне в переговорах с господином де Керкадью.
     Филипп  взял шляпу с явным намерением уйти. Андре-Луи вскочил со
стула и схватил его за руку.
     -  Филипп, -  сказал  он, - клянусь, я больше никогда не стану
говорить  с  тобой  о  законе и политике. Я слишком люблю тебя, чтобы
ссориться с тобой из-за чужих дел.
     - Но я отношусь к ним, как к своим собственным, - горячо ответил
Филипп.
     -  Конечно, конечно. Потому-то я и люблю тебя. Иначе и быть не
может. Ты  - будущий священник, и тебя должны волновать дела каждого
человека. Я  же  - адвокат, поверенный дворянина, как ты говоришь, и
меня  волнуют  дела  моего клиента. Этим мы отличаемся друг от друга.
Однако тебе не отделаться от меня.
     - Откровенно говоря, я бы предпочел, чтобы ты не ходил со мной к
господину  де  Керкадью. Долг перед клиентом не позволит тебе помочь
мне.
     Гнев   Филиппа   прошел, но   его   решение, основанное   на
вышеприведенном доводе, осталось непреклонным.
     -  Прекрасно, - согласился Андре-Луи, - поступай как знаешь. Но,
по  крайней  мере, ничто не помешает мне пройтись с тобой до замка и
дождаться, когда ты закончишь дела с моим крестным.
     Мягкий  характер господина де Вильморена был чужд злопамятности,
и  молодые люди добрыми друзьями вышли из дома и направились вверх по
главной улице Гавриияка.







     Сонная  деревушка  Гавриияк лежала в полулиге от шумной дороги в
Рен, в  излучине реки Мо. Ее дома лепились у подножия и беспорядочно
взбирались   до  половины  пологого  холма, увенчанного  приземистым
замком. После уплаты дани сеньору, десятины церкви* и податей королю
карманы  жителей  Гавриияка  оставались  почти  пустыми. Но хоть им и
стоило  немалого  труда сводить концы с концами, их жизнь была не так
тяжела, как  во многих других местах Франции, и намного легче, чем у
нищих  вассалов  блистательного  сеньора  де  Латур д'Азира, обширные
владения которого отделяли от их деревни воды Мо.
     Своим  внушительным  видом  замок  Гавриияк  был  обязан  скорее
господствующему положению над деревней, чем какими-либо присущими ему
особенностями  Как и все дома в Гавриияке, он был построен из гранита
источенного  почти  тремя  веками  существования, и представлял собой
двухэтажное  здание  с  плоским  фасадом  в  четыре окна, деревянными
ставнями  и  двумя  квадратными  башнями, или шатрами с островерхими
крышами, по бокам. Здание выходило на просторную террасу, окруженную
балюстрадой. Стояло оно в глубине сада - сейчас обнаженного, но летом
густого  и  красивого, - и его вид полностью отвечал тому, чем оно и
было   в   действительности   -   жилищем   людей   непритязательных,
предпочитающих светской суете занятия земледелием.
     Владелец  замка  носил  титул  сеньора  де Гавриияк, но никто не
знал, когда, при каких обстоятельствах и кто из его предков получил
этот  неопределенный  титул. Кантэн  де  Керкадью сеньор де Гавриияк
внешностью  и склонностями вполне соответствовал впечатлению, которое
производил  его  дом. Суровый, как  гранит, он  избежал  соблазнов
придворной  жизни  и  даже  не  служил в армии своего короля, уступив
младшему  брату Этьенну честь представлять их семью в высоких сферах.
С  раннего  детства интересы господина де Керкадью сосредоточились на
его  лесах и пастбищах. Он охотился, возделывал землю и внешне весьма
мало  отличался  от  своих  арендаторов. Он  не соблюдал этикета, во
всяком  случае, соблюдал его не в той степени, какая соответствовала
его  положению  и вкусам его племянницы Алины де Керкадью. Под опекой
дядюшки  Этьенна  Алина  три  года  провела при дворе в Версале, и ее
представления  о достоинстве дворянина и владетельного сеньора сильно
расходились   с   представлениями   дяди   Кантэна. В  четыре  года
единственная  дочь  третьего де Керкадью осталась сиротой и с тех пор
тиранически  властвовала  над  сеньором  де Гавриияком, заменившим ей
отца  и  мать. Но, несмотря  на это, усилия сломить его упрямство в
отношении  порядков  в  замке  не увенчались успехом. Однако упорство
было  главной  чертой  характера Алины, и она не отчаивалась, хотя за
три  месяца, что  прошли  с  тех  пор, как  она  покинула блестящий
версальский двор, ее настойчивость не принесла желанного результата.
     Когда прибыли Андре-Луи и де Вильморен, Алина гуляла на террасе.
Было  холодно, и ее изящная фигурка была закутана в белую ротонду, а
голову  плотно  облегал  капор, отделанный  белым мехом и завязанный
бледно-голубым  бантом  у  правой щеки. Слева из-под капора выбивался
длинный  русый  локон. Резкий  ветер  разрумянил  щеки и зажег ярким
блеском темно-синие глаза девушки.
     Обоих  молодых  людей  она  знала почти с младенчества. Они были
товарищами  ее  детских  игр, а Андре-Луи, крестника своего дяди, она
называла   кузеном. Они   и   теперь   относились   друг   к  другу
по-родственному, тогда  как Филипп уже давно стал для нее господином
де Вильмореном.
     Алина  помахала молодым людям рукой и, прекрасно сознавая, какую
обворожительную картину она являет собой в эти минуты, остановилась в
ожидании у балюстрады недалеко от короткой аллеи, по которой они шли.
     -- Если вы пришли к дядюшке, господа, то выбрали неудачное время.
-  В  ее  голосе  и  облике  было заметно некоторое возбуждение. -- Он
занят, очень занят.
     --  Мы  подождем, мадемуазель, --  сказал де Вильморен, галантно
склоняясь  к  протянутой  руке. -- Неужели тот, кто хоть немного может
побыть в обществе племянницы, станет спешить к дядюшке?
     --  Господин аббат, - улыбнулась Алина, -- когда вы примете сан, я
приглашу   вас   в  духовники. Вы  так  находчивы, проницательны  и
отзывчивы...
     --  И  ни  капли  не  любопытен, -- вставил Андре-Луи, -- о чем вы
совсем не подумали.
     - Не понимаю, что вы имеете в виду, Андре?
     -  И неудивительно, -- рассмеялся Филипп, -- понять его еще никому
не удавалось.
     Затем  взгляд  его  скользнул  через  террасу  и  задержкался на
стоявшем  у  двери  замка  экипаже, какой часто можно было увидеть на
улицах большого города, но очень редко в деревне. Это был запряженный
парой  двухместный  кабриолет  с  козлами  для кучера и запятками для
лакея, отделанный лакированным ореховым деревом, с дверцей, изысканно
расписанной  пасторальными  сценами. Сейчас запятки были пусты: лакей
расхаживал  перед  дверью  замка, и  когда, выйдя из-за экипажа, он
оказался  в поле зрения де Вильморена, тот увидел роскошную голубую с
золотом ливрею маркиза де Латур д'Азира.
     -- Как! -- воскликнул Филипп. -- Значит, у вашего дядюшки маркиз де
Латур д'Азир?
     -- Да, сударь.
     В  голосе  и  взгляде  Алины  была  бездна таинственности, но де
Вильморен этого не заметил.
     --  О, прошу извинить меня. -- Он низко поклонился, держа шляпу в
руке. -- Ваш покорный слуга, мадемуазель.
     Он повернулся и пошел к дому.
     --  Может быть, мне пойти с тобой, Филипп? -- крикнул ему вдогонку
Андре-Луи.
     --  Было  бы негалантно подумать, что ты предпочтешь сопровождать
меня, -- ответил молодой человек, взглянув на Алину. -- Да и ни к чему.
Если ты подождешь...
     Де  Вильморен  пошел  прочь. После небольшой паузы Алина звонко
рассмеялась.
     -- Куда он так спешит?
     -- Повидать вашего дядюшку, а заодно и маркиза де Латур д'Азира.
     --  Но это невозможно. Они не могут встретиться с ним. Разве я не
говорила, что  они  очень  заняты? Вы  не хотите спросить меня, чем
именно, Андре?
     Андре-Луи  затруднился бы ответить, что скрывалось за загадочным
тоном Алины: душевное волнение или желание поддразнить его.
     -- К чему спрашивать, если вам самой не терпится все рассказать?
     --  Если  вы намерены и дальше язвить, то я ничего не скажу, даже
если вы попросите меня. Да-да, не скажу. Это научит вас относиться ко
мне с подобающей почтительностью.
     - Надеюсь, я не заслужу упрека в непочтительности.
     -  Особенно после того, как узнаете, что я имею прямое отношение
к визиту господина де Латур д'Азира. Он приехал из-за меня.
     Она снова рассмеялась и, сияя, взглянула на Андре-Луи.
     -  Вы, очевидно, полагаете, что остальное ясно без слов. Право,
вы можете считать меня олухом, но я ничего не понимаю.
     - Какой же вы недогадливый! Он приехал просить моей руки.
     -  Боже мой! - воскликнул Андре-Луи и, раскрыв рот, уставился на
Алину. Алина  слегка нахмурилась и, вскинув голову, на шаг отступила
от него.
     - Вам это кажется странным?
     -  Мне  это  кажется  отвратительным, -  резко  ответил  он. -
Откровенно говоря, я вам не верю. Вы просто смеетесь надо мной. Алина
поборола досаду.
     -  Я  вполне  серьезна, сударь. Сегодня  утром дядя получил от
господина  де  Латур  д'Азира  письмо, в котором тот извещал о своем
визите   и  цели  этого  визита. Не  стану  отрицать, мы  несколько
удивились.
     -  Ах, понимаю! - с облегчением воскликнул Андре-Луи. - Теперь
мне все ясно. А я уж было испугался...
     Он посмотрел на Алину и пожал плечами.
     - Почему вы замолчали? Вы было испугались, что Версаль ничему не
научил  меня? Что  я позволю ухаживать за собой, как за какой-нибудь
деревенской  простушкой? С  вашей  стороны это просто глупо. Как раз
сейчас маркиз по всем правилам просит у дяди моей руки.
     -  Значит, по обычаям Версаля самое главное - получить согласие
дяди?
     - А что же еще?
     - Ваше согласие. Ведь дело касается вас.
     Алина засмеялась.
     - Я - послушная племянница... когда меня это устраивает.
     -   И  вас  устроит, если  ваш  дядя  примет  столь  чудовищное
предложение?
     -  Чудовищное? -  в  негодовании переспросила она. - Но почему,
позвольте узнать?
     - По целому ряду причин, - раздраженно ответил Андре-Луи.
     - Назовите хотя бы одну. - В голосе Алины звучал вызов.
     - Он вдвое старше вас.
     - Вы преувеличиваете.
     - Ему по меньшей мере сорок пять.
     -  Но  выглядит  он  не  старше  тридцати. Он  очень красив, уж
этого-то  вы  не  можете  не признать. Кроме того, он богат и знатен,
чего  вы также не станете отрицать. Маркиз - самый блестящий дворянин
Бретани, он сделает меня благородной дамой.
     - Вас сделал ею Бог, Алина.
     - Вот это уже лучше. Иногда вы бываете почти учтивы. Алина пошла
вдоль парапета, Андре-Луи - рядом с ней.
     -  Я  способен  на  нечто  большее, что и докажу вам, объяснив,
почему  вы  не  должны позволить этому чудовищу осквернить прекрасное
творение Господа.
     Алина нахмурилась и поджала губы.
     - Вы говорите о моем будущем муже, - с упреком проговорила она.
     Бледное лицо Андре-Луи побледнело еще сильнее.
     -  Вы  уверены? Все  уже решено? Неужели ваш дядя согласится на
этот брак? В таком случае, вас без любви продадут в рабство человеку,
которого  вы  совсем  не  энаете. Я мечтал о лучшем будущем для вас,
Алина.
     - Что может быть лучше, чем стать маркизой де Латур д'Азир?
     Андре-Луи в сердцах взмахнул руками.
     -  Разве  мужчины  и  женщины  - суть имена? А душа? Неужели она
ничего  не  значит? Неужели все счастье и радость жизни заключаются в
богатстве, развлечениях и пустых громких титулах? Вы всегда казались
мне  высшим, почти  неземным  существом, Алина. Вы наделены сердцем
чутким, рвущимся  к  восторгам  и радостям жизни; умом возвышенным и
тонким; душой, как  мне  казалось, способной  за внешней шелухой и
фальшью  провидеть  истинную  сущность  вещей. И такие дары вы готовы
променять  на мишурный блеск иллюзорного величия, готовы продать душу
и тело за громкий титул маркизы де Латур д'Азир!
     -  Вы неделикатны, - заметила Алина, и, хоть брови ее продолжали
хмуриться, в глазах горели смешинки. - И слишком поспешны в выводах.
Согласие  дяди сведется к тому, что он разрешит маркизу просить моего
согласия. Вот и все. Мы с дядей Кантэном понимаем друг друга, и я не
репа, чтобы меня продавать.
     Андре-Луи  смотрел  на  Алину. Его  глаза  сияли  бледные  щеки
медленно заливал яркий румянец.
     -  Вы  мучили  меня, чтобы развлечься! - воскликнул он. - Но вы
сняли тяжесть с моего сердца, и я прощаю вас.
     -  Вы  опять  слишком  спешите, кузен  Андре. Я разрешила дяде
позволить  господину де Латур д'Азиру ухаживать за мною. Мне нравится
его внешность, и когда я думаю о его положении при дворе, то чувствую
себя  польщенной  предпочтением, которое он мне оказывает. Именно из
желания  разделить его положение я, возможно, и выйду за него. Маркиз
вовсе не похож на тупицу, и принимать его ухаживания очень заманчиво.
Но  выйти  за  него  замуж, наверное, еще более заманчиво, и я думаю,
что, все взвесив, я, вероятно, даже очень вероятно, решусь на это.
     Андре-Луи   глядел   на  очаровательное  детское  личико  Алины,
обрамленное белым мехом, взор его потух, краска сбежала с лица.
     - Да поможет вам Бог, Алина, - простонал он.
     Она топнула ножкой, решив, что он слишком самоуверен.
     - Вы дерзите, сударь.
     -  Молиться  -  не  значит дерзить, Алина. Я только молился, что
намерен делать и впредь. Думаю, вам понадобятся мои молитвы.
     - Вы просто невыносимы.
     Щеки Алины покраснели, а брови еще больше нахмурились. Андре-Луи
понял, что она сердится.
     -   Виной   тому   испытание, которому   вы   подвергаете  мою
выносливость. О, Алина, милая  моя кузина, подумайте о том, что вы
делаете; задумайтесь   над   подлинными   ценностями, которые  вы
собираетесь  променять  на  поддельные; над  ценностями, которые вы
никогда  не  познаете, отгородившись от них фальшивым блеском ложных
истин. Когда  господин  де  Латур  д'Азир  начнет ухаживать за вами,
приглядитесь  к  нему  внимательно, прислушайтесь  к  своему тонкому
инстинкту, положитесь  на  безошибочную  интуицию  вашей благородной
натуры  и не мешайте ей вынести справедливый приговор этому чудовищу.
Вы увидите, что...
     -  Я  вижу, сударь, что  вы  злоупотребляете  моей  добротой и
терпимостью, с  которой  дядя  и  я  всегда  относились  к  вам. Вы
забываетесь! Кто  вы  такой? Кто дал вам право разговаривать со мной
подобным тоном?
     Молодой  человек  поклонился, мгновенно став прежним Андре-Луи.
Его  лицо  вновь  было  бесстрастно, манеры холодны, речь иронична и
насмешлива.
     -  Примите  мои  поздравления, мадемуазель. Вы с поразительной
легкостью входите в роль, которую вам предстоит играть.
     -  Полагаю, сударь, что для вас это также не составит труда, -
сердито парировала Алина и отошла от него.
     -  Быть  пылью  под ногами надменной госпожи маркизы? Надеюсь, я
больше не забудусь, и вам не придется указывать мне на мое место.
     Алина вздрогнула и обернулась. Заметив, что в ее глазах зажглось
подозрение, Андре-Луи почувствовал раскаяние.
     -  О  Боже, я просто животное, Алина! - воскликнул он, подходя к
ней. - Простите меня, если можете.
     Алина   сама  хотела  просить  у  него  прощения, но  ею  слова
остановили ее.
     -  Я постараюсь, - ответила она, - если вы потрудитесь впредь не
оскорблять меня.
     -  Клянусь  вам, -  ответил Андре-Луи. - Но если понадобится, я
буду  сражаться, чтобы  спасти вас от самой себя независимо от того,
простите вы меня или нет.
     Слегка  задыхаясь, они  с вызовом смотрели друг на друга, когда
дверь открылась и из замка вышли трое.
     Первым  шел  маркиз де Латур д'Азир, граф Сольц, кавалер орденов
святого  Духа  и  святого  Людовика*, бригадный генерал армии короля.
Маркиз  был  высокий  стройный мужчина с военной выправкой и надменно
посаженной   головой. На  нем  был  богатый  камзол  алого  бархата,
отделанный  золотым  кружевом, бархатный жилет золотисто-абрикосового
цвета, черные  шелковые панталоны, черные чулки и лакированные туфли
на  красных  каблуках  с бриллиантовыми пряжками. Его пудреные волосы
были  перевязаны  муаровой  лентой. Под  мышкой  у  него была зажата
небольшая  треугольная  шляпа, у  левого бока висела изящная шпага с
золотым эфесом.
     Совершенно  беспристрастно наблюдая маркиза со стороны, видя его
великолепие, изысканную  небрежность  движений, манеры, в  которых
презрение   к   окружающим   непостижимым   образом   смешивалось  со
снисходительностью, Андре-Луи  трепетал  за  Алипу. Перед  ним  был
опытный  и неотразимый волокита, один из тех сердцеедов, что приводят
в отчаяние вдов с дочерьми на выданье и мужей хорошеньких жен.
     За  маркизом  шел  господин  де  Керкадью, являвший собой полную
противоположность  блистательному  гостю. На  своих  коротких ножках
сеньор  де  Гавриияк нес тело, которое в сорок пять лет уже проявляло
склонность  к  ожирению, и  огромную  голову, не обремененную тяжким
грузом  интеллекта. Его  красное  лицо  сплошь покрывали следы оспы,
которая  в  юности  едва  не  свела  его в могилу. Небрежность одежды
господина  де  Керкадью  граничила с неопрятностью, благодаря чему по
всей   округе   он   прослыл   женоненавистником. Утверждению  такой
репутации. В немалой степени способствовало и то обстоятельство, что,
пренебрегая  первейшим долгом дворянина - обзавестись наследником, он
не был женат.
     Последним  появился господин де Вильморен. Он был очень бледен и
задумчив; губы его были плотно сжаты, брови нахмурены.
     Навстречу  им  из  экипажа  вышел  элегантный  молодой дворянин,
шевалье*  де  Шабрийанн  -  кузен господина де Латур д'Аз. ира. Ожидая
маркиза, он  с  большим  интересом наблюдал за прогулкой Андре-Луи и
Алины, не подозревавших о его присутствии. Заметив Алину, господин де
Латур д'Азир оставил своих спутников и, ускорив шаг, направился к ней
через террасу.
     Со свойственной ему смесью вежливости и снисходительности маркиз
слегка  поклонился  Андре-Луи. Социальное положение молодого адвоката
было   довольно   двусмысленным. В   силу  неопределенности  своего
происхождения, не будучи ни дворянином, ни простолюдином, он занимал
некое  срединное  положение между двумя классами. И поскольку ни один
из  них  не  предъявлял  на  него  своих  прав, представители  обоих
обращались с ним одинаково фамильярно. Холодно ответив на приветствие
маркиза, Андре-Луи скромно отошел и направился к своему другу.
     Маркиз взял протянутую Алиной руку и галантно поднес к губам.
     - Мадемуазель, - произнес он, глядя в ее синие глаза, - ваш дядя
оказал  мне  честь, разрешив засвидетельствовать вам мое почтение. Не
окажете  ли  вы  мне честь, мадемуазель, принять меня, когда я завтра
приеду в Гавриияк? Мне надо сказать вам нечто очень важное.
     - Важное, господин маркиз? Вы меня пугаете.
     Однако  в безмятежных глазах, сверкавших из-под мехового капора,
не было заметно ни тени испуга.
     - Я далек от намерения испугать вас, - сказал маркиз.
     -  То, что вы хотите сообщить мне, сударь, важно для вас или для
меня?
     - Надеюсь - для нас обоих.
     Ответ  маркиза сопровождал пылкий взгляд его прекрасных глаз, не
оставшийся не замеченным Алиной.
     -   Вы   возбуждаете  мое  любопытство, сударь. Разумеется, я
послушная племянница и, следовательно, почту за честь принять вас.
     -  Почтете  за  честь? О нет, мадемуазель, меня почтите честью.
Завтра в это же время я буду иметь счастье навестить вас.
     Он снова поклонился, снова поднес ее руку к губам; Алина сделала
реверанс, и они расстались. Итак, начало было положено.
     У   Алины  слегка  захватило  дух. Ее  ослепила  красота  этого
человека, его царственный вид, уверенность в себе и сила, которую он
излучал. Она  невольно сравнила маркиза сего безрассудным критиком -
хилым  Андре-Луи  в  его  коричневом  сюртуке н в туфлях со стальными
пряжками  -  и  вдруг  почувствовала, что жестоко оскорбила маркиза,
позволив высказать по его адресу столь бесцеремонные суждения. Завтра
господин маркиз прибудет в замок, чтобы предложить ей разделить с ним
его  положение  и титул, а она уже унизила свое достоинство, которое,
по  ее  мнению, весьма  возросло  от  одного  лишь намерения маркиза
поднять  ее  на  такую  высоту. Больше она этого не допустит; она не
проявит недостойной слабости и не потерпит от Андре-Луи не подобающих
замечаний  относительно  человека, в сравнении с которым он не более
чем лакей.
     Так  тщеславие и честолюбие спорили с лучшей стороной ее натуры,
и та, к немалой досаде Алины, не спешила внять их доводам.
     Тем  временем  господин  де  Латур  д'Азир  садился в экипаж. Он
попрощался  с  господином  де  Керкадью  и что-то сказал господину де
Вильморену, который в знак согласия молча поклонился.
     Лакей  в  пудреном  парике вскочил на запятки, экипаж отъехал от
замка  и  покатил  по дороге. Де Латур д'Азир поклонился Алине, и она
помахала ему рукой.
     Де Вильморен взял Андре-Луи под руку.
     - Пойдем, Андре, - сказал он.
     -  Разве  вы  не  останетесь к обеду? - воскликнул гостеприимный
сеньор  де Гавриияк. - Мы должны поднять кой-какой тост, - добавил он
и  подмигнул, бросив  взгляд на приближающуюся Алину. Этот добряк не
отличался тонкостью чувств.
     Де  Вильморен  отказался  от  такой чести, сославшись на деловое
свидание. Он был холоден и сдержан.
     - А ты, Андре?
     -  Я? Ах, у меня тоже свидание, крестный, - солгал Андре-Луи. -
Кроме того, я суеверен и с подозрением отношусь к тостам.
     Ему  не  хотелось оставаться. Он был сердит на Алину за ласковый
прием, оказанный  ею  маркизу, и за недостойную сделку, которую она
собиралась заключить. Андре-Луи утратил одну из своих иллюзий и очень
страдал.







     Когда молодые люди спускались с холма, де Вильморен был молчалив
и задумчив. На этот раз всю дорогу говорил Андре-Луи. Предметом своих
рассуждений  он  избрал  Женщину. Он  вообразил, без малейшего на то
основания, будто  этим  утром открыл для себя Женщину, и все, что он
имел  сказать  про  этот  пол, было весьма нелестно, а порой и грубо.
Поняв, к  чему  сводятся  излияния  друга, де Вильморен не стал его
слушать. Хоть  это  и  может  показаться  совершенно невероятным для
французского  аббата  того  времени, Женщиной  он  не интересовался.
Бедный Филипп во многих отношениях являлся исключением.
     Напротив   "Вооруженного   бретонца"   -   постоялого   двора  и
одновременно  почты  при  въезде  в  Гавриияк - господин де Вильморен
прервал  своего  спутника  в  тот  момент, когда он воспарил к самым
вершинам своей язвительной инвективы. Спустившись на землю, Андре-Луи
увидел у двери гостиницы экипаж господина де Латур д'Азира.
     - Ты, кажется, не слушал меня, - сказал молодой адвокат.
     -  Если бы ты не был так увлечен своими рассуждениями, то мог бы
и  раньше заметить это и не тратить слов даром. Похоже, ты забыл, для
чего  мы  пришли. У меня здесь свидание с маркизом де Латур д'Азиром.
Он  пожелал  выслушать меня. Я ничего не добился в Гавриияке. Им было
не до того. Но я надеюсь на маркиза.
     - На что именно?
     -  Он сделает все, что в его власти, для вдовы и сирот. О чем бы
еще ему говорить со мной?
     -    Странная   снисходительность, -   заметил   Андре-Луи   и
процитировал: - Timeo Danaos et dona ferentes ["Боюсь данайцев, даже
дары приносящих"*].
     - Но почему?
     -  Войдем, и  увидишь, разумеется, если  ты не думаешь, что я
помешаю.
     Хозяин  постоялого  двора  проводил  молодых  людей  в  комнату,
предоставленную маркизу на то время, что он соблаговолит занимать ее.
В  дальнем конце комнаты ярко пылал огонь, у которого сидели господин
де Латур д'Азир и шевалье де Шабрийанн. Когда де Вильморен вошел, оба
встали. Андре-Луи задержался, чтобы закрыть дверь.
     -  Вы  крайне обязываете меня своей пунктуальностью, господин де
Вильморен.
     Ледяной тон маркиза противоречил любезности его слов.
     -   А, Моро?... -  В  голосе  де  Латур  д'Азира  прозвучала
вопросительная интонация. - Он с вами, сударь?
     - Если вы не возражаете, господин маркиз.
     - Отчего же? Садитесь, Моро, - через плечо бросил маркиз, словно
лакею.
     - С вашей стороны, сударь, - начал Филипп, - было весьма любезно
предложить  мне  продолжить  разговор, который  я безуспешно начал в
Гавриияке.
     Маркиз  опустился на стул и, скрестив ноги, протянул к огню свои
прекрасные руки. Отвечая, он не дал себе труда повернуться к молодому
человеку, который сел немного поодаль.
     -  Не  будем  сейчас  говорить  о  моей любезности. К ней мы еще
вернемся, - мрачно проговорил он.
     Господин  де Шабрийанн рассмеялся, и Андре-Луи почти позавидовал
его удивительной способности так легко поддаваться веселью.
     - Тем не менее я благодарен за то, что вы соизволили заняться их
делом, -  твердо  продолжал  Филипп. Маркиз через плечо взглянул на
него.
     - Чьим делом? - спросил он.
     - Чьим? Делом вдовы и сирот несчастного Маби.
     Маркиз  перевел  взгляд  с  де  Вильморена на шевалье; тот снова
рассмеялся и хлопнул себя по колену.
     -  Я думаю, - медленно проговорил господин де Латур д'Азир, - мы
не  совсем  понимаем друг друга. Я попросил вас прийти сюда, ибо счел
замок  Гавриияк  не  совсем  подходящим  местом для продолжения нашей
беседы, а  также  потому, что  не  хотел доставлять вам неудобства,
приглашая   проделать   неблизкий  путь  до  Азира. Но  мое  желание
поговорить   с   вами   связано   с   некими   выражениями, точнее,
высказываниями, которые  вы  позволили  себе  в  замке. Я  не прочь
выслушать продолжение, разумеется, если вы окажете мне такую честь.
     Андре-Луи  почувствовал недоброе. Он отличался тонкой интуицией,
несравненно  более тонкой, чем де Вильморен, который в ответ на слова
маркиза не выказал ничего, кроме легкого удивления.
     -  Я не совсем понимаю, - сказал Филипп, - какие выражения имеет
в виду господин маркиз.
     - Видимо, мне придется освежить вашу память, сударь.
     Маркиз  распрямил  ноги, повернулся на стуле и впервые за время
разговора посмотрел в лицо де Вильморену.
     -  Вы  говорили, сударь, - и как бы вы ни заблуждались, говорили
очень, я  бы  даже  сказал  -  слишком  красноречиво  -  о  том, что
недостойно  наказывать преступника на месте преступления, имея в виду
этого  вора Маби или как его там. "Недостойно" - вы употребили именно
это слово и не взяли его назад, когда я имел честь сообщить вам, что,
покарав вора, егерь Бене выполнил мой приказ.
     -  Если деяние недостойно, - возразил Филипп, - то сколь высокое
положение  ни  занимало бы отвечающее за него лицо, оно не становится
от этого более достойным. Скорее, наоборот.
     -  О! - произнес маркиз и вынул из кармана золотую табакерку. -
Вы   говорите  "если  деяние  недостойно", сударь. Следует  ли  мне
понимать, что вы уже не так уверены в том, что оно недостойно?
     На    красивом   лице   господина   де   Вильморена   отразилось
замешательство. Он не понимал, к чему клонит маркиз.
     -   Мне   кажется, господин  маркиз, раз  вы  готовы  принять
ответственность  на  себя, то должны верить в правомерность действий
вашего егеря, хотя для меня она отнюдь не очевидна.
     -  Вот  это  уже  лучше. Гораздо  лучше. -  Маркиз  изысканным
движением  поднес  к  носу щепотку табаку и стряхнул крошки с тонкого
кружевного  жабо. -  Вы  должны  отдавать  себе отчет в том, что, не
будучи землевладельцем и не имея достаточного опыта в подобных делах,
вы  рискуете  прийти  к  необдуманным  и  ошибочным  выводам. Что  и
произошло сегодня. Пусть этот случай послужит вам предостережением на
будущее, сударь. Если  я  скажу  вам, что  за последние месяцы мне
слишком  часто  досаждали  подобными набегами, вы, возможно, поймете,
что  мне  пришлось  наконец  принять  решительные  меры. Теперь всем
известно, чем это грозит, и я не думаю, чтобы кому-нибудь захотелось
рыскать  по  моим угодьям. Но это не все, господин де Вильморен. Меня
раздражает  не  столько  браконьерство, сколько  неуважение  к  моим
безусловным  и  неотъемлемым правам. Вы не могли не заметить, сударь,
что  в  воздухе  разлит  преступный дух неповиновения. Бороться с ним
можно   только  одним  способом. Проявление  малейшей  терпимости  и
мягкости, как  бы  вы  ни  были к этому склонны, в ближайшем будущем
повлечет за собой необходимость прибегнуть к еще более жестким мерам.
Я   уверен, что   вы   понимаете   меня   и, разумеется, цените
снисходительность, с  какой я представил вам объяснения относительно
дела, в  котором  ни  перед  кем не обязан отчитываться. Но если вам
по-прежнему  не  все  ясно, я отсылаю вас к закону об охоте; ваш друг
адвокат разъяснит вам его.
     Маркиз  снова  повернулся  к  огню, как бы намекая, что разговор
окончен. Однако   его  маневр  не  обманул  озадаченного  и  слегка
обеспокоенного   Андре-Луи. Он  счел  разглагольствования  де  Латур
д'Азира весьма странными и подозрительными; как будто рассчитанные на
то, чтобы     в     вежливых     выражениях, облеченных     в
оскорбительно-высокомерный тон, объяснить ситуацию, они на самом деле
могли только раздражать человека со взглядами де Вильморена.
     Так и случилось. Филипп встал.
     -  Разве  в  мире  не существует других законов, кроме закона об
охоте? -  возбужденно спросил он. - Вам доводилось слышать о законах
гуманности?
     Маркиз утомленно вздохнул.
     - Какое мне дело до законов гуманности? - спросил он.
     Некоторое время Филипп смотрел на него в немом изумлении.
     - Никакого, господин маркиз. Увы, это слишком очевидно. Надеюсь,
вы  вспомните  об этом, когда пожелаете воззвать к тем самым законам,
которые сейчас подвергаете осмеянию.
     Де  Латур  д'Азир резко вскинул голову и повернул к Филиппу свое
породистое лицо.
     -  Что  вы  имеете  в  виду? Сегодня  вы  уже  не  в первый раз
позволяете  себе  туманные  высказывания. Я склонен усматривать в них
скрытую угрозу.
     -  Не  угрозу, господин  маркиз, -  предостережение. Подобные
действия, направленные  против  божьих  созданий... О, вы  можете
усмехаться, сударь, но  они  -  такие же божьи создания, как и мы с
вами, хоть эта мысль нестерпима для вашей гордыни. Перед Богом...
     - Прошу вас, господин аббат, избавьте меня от проповеди.
     -  Вы  издеваетесь, сударь. Вы смеетесь. Интересно, будет ли вам
смешно, когда Господь призовет вас к ответу за чинимые вами насилия и
пролитую кровь?
     -  Сударь! - Шевалье де Шабрийанн вскочил, и голос его прозвучал
как удар хлыста. Но маркиз удержал кузена.
     -  Сядьте, шевалье. Вы мешаете господину аббату, а мне хотелось
бы дослушать его. Он чрезвычайно занимает меня.
     Андре-Луи, сидевший  у  двери, тоже  встал. Объятый тревогой и
предчувствием беды, он подошел к другу и взял его за руку.
     - Нам лучше уйти, Филипп, - сказал он.
     Но тот уже не мог совладать со своим порывом.
     -  Сударь, - сказал он маркизу, - подумайте о том, кто вы сейчас
и   кем   вы  станете. Вспомните, что  вы  и  вам  подобные  живете
злоупотреблениями, и  задумайтесь  над  тем, какие плоды они должны
принести в итоге.
     -  Бунтовщик! -  презрительно  проговорил  маркиз. - Вы имеете
наглость  заставлять меня слушать всякий вздор, выдуманный вашими так
называемыми современными интеллектуалами!
     -  Вздор, сударь? Вы  думаете... вы действительно считаете все
мною сказанное вздором? Феодальная власть держит в тисках все живое и
ради  собственной  выгоды  выжимает  из народа все соки! Она заявляет
права  на  воды  рек  и  огонь, на котором бедняк печет свой хлеб, на
траву  и  ячмень, на ветер, что вращает крылья мельниц! Крестьянин не
может ступить на дорогу, перейти реку по шаткому мосту, купить локоть
ткани  на деревенском рынке, не заплатив налога! По-вашему, все это -
вздор? Но  вам  и этого мало! В уплату за малейшее посягательство на
ваши  "священные"  привилегии вы отнимаете у несчастного самую жизнь,
нисколько  не думая, на какое горе обрекаете вдов и сирот! Неужели вы
успокоитесь  только  тогда, когда  ваша тень проклятием ляжет на всю
страну? Или  в  гордыне  своей  вы полагаете, что Франция - этот Иов
среди народов - будет вечно терпеть ваше ярмо?
     Филипп   остановился, словно   ожидая  ответа. Но  ответа  не
последовало. Маркиз  в  молчании  внимательно  смотрел  на  молодого
человека; в  его  глазах  поблескивал  зловещий огонь, в уголках губ
застыла презрительная полуусмешка.
     Андре-Луи потянул друга за рукаве
     - Филипп!
     Де  Вильморен  смахнул  его  руку  и  продолжал  с  еще  большим
фанатизмом:
     -  Неужели  вы  не  замечаете, что собираются тучи, предвещающие
бурю? Вы, вероятно, полагаете, будто Генеральные штаты, созываемые
господином  Неккером  и  обещанные  на будущий год, станут заниматься
только   изобретением  новых  податей  для  спасения  государства  от
банкротства? Если  так, то вас ждет разочарование. Презираемое вами
третье  сословие  докажет, что сила на его стороне; оно найдет способ
покончить с язвой привилегий, разъедающей нашу несчастную страну.
     Маркиз слегка шевельнулся на стуле и наконец заговорил.
     - Сударь, - сказал он, - вы обладаете опасным даром красноречия.
И  источник  его  скорее  в  вас самих, чем в вашем предмете. В конце
концов, что  вы мне предлагаете? Разогреть блюда, приготовленные для
обтрепанных  энтузиастов  из провинциальных клубов, чьи головы набиты
обрывками из ваших вольтеров, жан-жаков* и прочих грязных писак? Ни у
одного  из ваших философов не хватило ума понять, что мы представляем
собой  сословие, освященное древностью, что за нашими привилегиями -
авторитет веков!
     - Гуманность, сударь, - возразил Филипп, - древнее, чем институт
дворянства. Права человека родились вместе с самим человеком.
     Маркиз рассмеялся и пожал плечами.
     -  Иного  ответа  я  и  не  ожидал. В нем звучит бредовая нота,
которую тянут все философы.
     Но тут заговорил господин де Шабрийанн.
     -  Вы  слишком  долго  ходите  вокруг  да около, - с нетерпением
упрекнул он кузена.
     -  Я  уже  у  цели, -  ответил ему маркиз. - Я хотел сперва все
уточнить.
     - Черт побери! Теперь у вас не должно оставаться сомнений.
     - Вы правы. - Маркиз встал и повернулся к де Вильморену, который
ничего  не  понял  из  короткого  разговора  двух кузенов. - Господин
аббат, вы обладаете очень опасным даром красноречия, - повторил он. -
Могу  себе  представить, как оно увлекает людей. Если бы вы родились
дворянином, то  не  усвоили  бы  с  такой  легкостью ложные взгляды,
которые проповедуете.
     Де Вильморен недоуменно посмотрел на маркиза.
     - Если бы я родился дворянином, говорите вы? - медленно и слегка
запинаясь  переспросил он. - Но я и родился дворянином. Мой род и моя
кровь не уступают вашему роду и крови в древности и благородстве.
     Маркиз  слегка  вскинул  брови, по  его  губам  скользнула едва
заметная  снисходительная улыбка, темные влажные глаза смотрели прямо
в лицо Филиппу.
     - Боюсь, что вас обманули.
     - Обманули?
     -  Ваши  взгляды  свидетельствуют  о  том, что  ваша матушка не
отличалась скромностью.
     Жестокие, оскорбительные  слова растаяли в воздухе, и на устах,
произнесших   их   невозмутимо, как  пустую  банальность, появилась
спокойная усмешка.
     Наступила  мертвая  тишина. Андре-Луи  оцепенел  от  ужаса. Де
Вильморен  не  отрываясь смотрел в глаза де Латур д'Азира, как бы ища
объяснения. И  вдруг  он  понял, как  жестоко  его оскорбили. Кровь
бросилась  ему в лицо, в мягких глазах вспыхнул огонь. Он задрожал, с
уст  его  сорвался  крик, и, подавшись вперед, он наотмашь ударил по
ухмыляющейся физиономии маркиза.
     В  то  же  мгновение  господин  де  Шабрийанн вскочил со стула и
бросился между ними.
     Слишком  поздно  Андре-Луи  догадался  о западне. Слова де Латур
д'Азнра  были  не  более чем ходом, рассчитанным на то, чтобы вывести
противника  из  себя  и, вынудив его к ответному ходу, стать хозяином
положения.
     На  белом, как полотно, лице маркиза медленно проступил след от
пощечины  де  Вильморена, но  он не произнес ни слова. Теперь пришел
черед  шевалье  выступить  в  роли, отведенной  ему  в  этом гнусном
спектакле.
     -  Вы понимаете, сударь, что вы сделали? - ледяным тоном спросил
он  Филиппа. - И, разумеется, догадываетесь о неизбежных последствиях
своего поступка?
     Де  Вильморен  ни  о  чем не догадывался. Бедный молодой человек
поддался  порыву  и, не задумываясь о последствиях, поступил так, как
велела  ему  честь. Но, услышав зловещие слова де Шабрийанна, он все
понял  и  если  пожелал  избежать  последствий, на  которые  намекал
шевалье, то  только  потому, что  духовное  звание  запрещало  ему
улаживать споры таким способом. Филипп отступил на шаг.
     -  Пусть  одно  оскорбление  смоет другое, - глухо ответил он. -
Преимущества  в  любом  случае на стороне господина маркиза. Он может
чувствовать себя удовлетворенным.
     - Это невозможно. - Шевалье плотно сжал губы. Теперь он был сама
учтивость  и  одновременно  непреклонность. -  Удар нанесен, сударь.
Думаю, я  не  ошибусь, сказав, что  с  господином  маркизом еще не
случалось  ничего  подобного. Если  его  слова  оскорбили  вас, вам
следовало  потребовать  сатисфакции*, как принято между благородными
людьми. Ваши    действия    только   подтверждают   справедливость
предположения, которое  вы  сочли  оскорбительным, что, однако, не
избавляет вас от ответственности за них.
     Как  видите, в задачу шевалье входило подлить масла в огонь и не
дать жертве уйти.
     -  Я  не  стремлюсь  избежать ответственности, - вспылил молодой
семинарист, поддаваясь на провокацию.
     В конце концов, он был дворянин, и традиции его класса оказались
сильнее  семинарских  наставлений  в  гуманности. Честь обязывала его
скорее умереть, чем уклониться от последствий своего поступка.
     - Но он не носит шпагу, господа! - в ужасе воскликнул Андре-Луи.
     - Это легко исправить. Я могу одолжить ему свою.
     -  Я  имею  в  виду, господа, - настаивал Андре-Луи, негодуя и
опасаясь  за  друга, - что он не привык носить шпагу и не владеет ею.
Он семинарист - будущий священник, ему запрещено участвовать в том, к
чему вы его принуждаете.
     -  Ему  следовало подумать об этом, прежде чем ударить господина
маркиза, - вежливо заметил де Шабрийанн.
     - Но вы спровоцировали его! - гневно ответил Андре-Луи. Затем он
несколько  успокоился, но отнюдь не потому, что заметил высокомерный
взгляд шевалье. - Господи! Что я говорю! Какой смысл приводить доводы
там, где  все заранее обдумано?! Уйдем отсюда, Филипп. Неужели ты не
понимаешь, что это ловушка!..
     Но де Вильморен оборвал его:
     - Успокойся, Андре. Господин маркиз абсолютно прав.
     - Господин маркиз прав?..
     Андре-Луи  беспомощно  опустил  руки. Человек, которого он любил
больше всех живых существ, попался в тенета всеобщего безумия. Во имя
смутного и крайне превратного представления о чести он сам подставлял
грудь  под  нож. И  поступал  так  отнюдь  не  потому, что не видел
расставленной  ему  западни, но  потому, что  честь  заставляла его
пренебречь   ею. В  эту  минуту  он  показался  Андре-Луи  поистине
трагической фигурой. Возможно, и благородной, но очень театральной.







     Господин  де Вильморен пожелал немедленно приступить к поединку.
К  этому  его побуждали причины как объективного, так и субъективного
характера. Поддавшись  эмоциям, недостойным  священнослужителя, он
спешил  покончить  с  этим делом, прежде чем вновь обретет подобающее
семинаристу  расположение  духа. Кроме того, он немного боялся самого
себя, точнее - его честь опасалась его натуры. Особенности воспитания
и  цель, к  которой он шел не один год, лишили его значительной доли
той воинственности, что самой природой заложена в каждом мужчине.
     Маркизу также не терпелось завершить начатое, и, поскольку рядом
были  де  Шабрийанн, действующий от его имени, и Андре-Луи, свидетель
де Вильморена, ему ничто не препятствовало.
     Итак, через  несколько минут детали поединка были улажены, и мы
застаем  всех  четверых  на  залитой солнцем лужайке позади гостиницы
готовыми приступить к осуществлению зловещего намерения. Там им никто
не  мог  помешать. От случайного взгляда из окна их скрывала плотная
стена деревьев.
     Отбросив формальности, они не стали измерять шпаги и обследовать
место  поединка. Маркиз  отстегнул  портупею с ножнами, но остался в
камзоле  и  туфлях, считая излишним снимать их ради такого ничтожного
противника. Высокий, гибкий, мускулистый, он встал против не менее
высокого, но  очень хрупкого де Вильморена. Последний тоже пренебрег
принятыми  в таких случаях приготовлениями. Он прекрасно понимал, что
ему  совершенно  ни  к  чему  раздеваться, и встал в позицию в полном
одеянии  семинариста. Его  лицо  было  пепельно-серым, и только над
скулами горел болезненный румянец.
     Де  Шабрийанн  стоял  опершись  на  трость - шпагу он уступил де
Вильморену  -  и  со  спокойным  интересом  взирал  на  происходящее.
Напротив  него, по другую сторону от противников, стоял Андре-Луи. Из
всех  четверых  он  был  самым бледным, его глаза лихорадочно горели,
влажные пальцы судорожно сжимались и разжимались.
     Все  чувства  Андре-Луи  восставали  против поединка, внутренний
голос призывал его броситься между противниками и попытаться развести
их. Однако, сознавая  бесплодность  благого  порыва, он сдержался и
попытался  успокоить  себя  мыслью, что  эта  ссора  не  может иметь
серьезных последствий. Если честь обязывала Филиппа скрестить шпагу с
человеком, которого он ударил, то благородное происхождение де Латур
д'Азира   требовало   от  него  не  губить  юношу, которого  он  сам
спровоцировал на оскорбление. Маркиз считался человеком чести, и едва
ли  в  его  намерения  входило  нечто  большее, чем  преподать урок,
возможно  и жестокий, по долженствующий принести пользу противнику. В
этих  соображениях  заключалось единственное утешение Андре-Луи, и он
упрямо держался их.
     Противники  сошлись, зазвенела  сталь. Слегка  согнув колени и
передвигаясь  быстрыми пружинистыми движениями, маркиз держался боком
к  противнику, тогда как де Бильморен стоял к нему лицом, представляя
собой   отличную   мишень. Ноги   его   одеревенели. Порядочность,
благородство, правила   честной   игры  возмущались  против  такого
неравенства сил.
     Разумеется, поединок длился недолго. Как всякий дворянин, Филипп
в  детстве  и  юности  обучался  фехтованию, но  дальше  азов в этом
искусстве не пошел. А для поединка с таким противником, как маркиз де
Латур  д'Азир, азов было явно недостаточно. После третьего перевода в
темп  маркиз  слегка  согнул правую ногу, скользнул по влажной траве,
грациозно  подался  вперед  и, сделав  выпад, рассчитанным движением
вонзил шпагу в грудь Филиппа.
     Андре-Луи  бросился  вперед, подхватил друга и под тяжестью его
тела опустился на колени. Поникшая голова Филиппа склонилась на плечо
Андре-Луи, руки безжизненно повисли, хлынувшая из раны кровь заливала
платье.
     С  побелевшим  лицом  и  подергивающимися губами Андре-Луи снизу
вверх   смотрел  на  де  Латур  д'Азира, который, стоя  поодаль, с
печальным, но безжалостно- непреклонным выражением наблюдал дело рук
своих.
     - Вы убили его! - крикнул Андре-Луи.
     -  Естественно. - Маркиз вытер шпагу тонким шелковым платком и,
выронив  его  из  рук, добавил: - Я же сказал, что у него был слишком
опасный дар красноречия.
     Предложив   Андре-Луи   столь   исчерпывающее  объяснение  своих
действий, он пошел прочь.
     - Трусливый убийца! Вернись! Убей и меня тоже, тогда ты будешь в
полной  безопасности! - крикнул ему вдогонку Андре-Луи, все еще держа
на руках обмякшее, истекающее кровью тело Филиппа.
     Маркиз  обернулся. Его  лицо  потемнело  от гнева. Тогда, желая
удержать кузена, де Шабрийанн взял его да руку. Несмотря на то что он
усердно  подыгрывал  маркизу, случившееся привело шевалье в некоторое
смятение. Он  был гораздо моложе де Латур д'Азира и не отличался его
высокомерием.
     - Уйдемте. Малый не в себе. Они были друзьями.
     - Вы слышали, что он сказал? - спросил маркиз.
     - Ни он, ни вы да и вообще никто не может отрицать, что я сказал
правду, -  выпалил Андре-Луи. - Вы сами признали это, сударь, назвав
причину, из-за  которой  убили  Филиппа. Вы боялись его! Боялись - и
убили!
     - Допустим, вы правы. Что дальше?
     - И вы еще спрашиваете? Неужели все ваши представления о жизни и
гуманности  сводятся  только к умению носить камзол и пудрить волосы?
Ну  и конечно, обнажать оружие против детей и священников? Да есть ли
в  вас  разум, чтобы мыслить, и душа, чтобы заглянуть в нее? Или вам
надо  объяснять, что только трус убивает тех, кого он боится, и лишь
трус  вдвойне  убивает  так, как вы убили Филиппа? Если бы вы вонзили
нож  ему  в  спину, то показали бы, чего стоит ваша храбрость. Но то
была  бы откровенная гнусность. Поэтому, боясь последствий - при всем
вашем могуществе, - вы и решили скрыть свою трусость под видом дуэли.
     Маркиз  сбросил  руку  кузена и, сделав шаг в сторону Андре-Луи,
взмахнул  шпагой. Но  шевалье снова схватил его за руку и удержал на
месте.
     - Нет, Жерве! Нет! Ради Бога, успокойтесь! - Не удерживайте его,
сударь, -  неистовствовал  Андре-Луи. -  Не  мешайте  ему довершить
начатое, иначе страх будет преследовать его.
     Господин де Шабрийанн выпустил руку кузена. С побелевшими губами
и  пылающим  взглядом маркиз двинулся было к молодому человеку, столь
дерзко  его оскорбившему, но вдруг остановился. Возможно, он вспомнил
о  родстве, которое, по общему мнению, связывало Андре-Луи с сеньором
де Гавриияком, и известную всем привязанность к нему этого дворянина.
Возможно, он  внезапно  понял, что если не остановится, то окажется
перед крайне неприятной дилеммой: выбирать между необходимостью вновь
пролить  кровь  и  поссориться с владетелем замка в тот самый момент,
когда  его дружба ему очень нужна, и отступлением, чреватым ударом по
самолюбию и утратой авторитета во всей округе.
     Как бы то ни было, маркиз остановился, с бессвязным восклицанием
взмахнул руками, резко повернулся и зашагал назад.
     Когда на лужайке появился хозяин гостиницы со слугами, Андре-Луи
обнимал своего мертвого друга.
     -  Филипп! Филипп, ответь  мне! Филипп... ты слышишь меня? О,
Господи! Филипп! - в исступлении бормотал он.
     Они  сразу поняли, что ни врач, ни священник здесь уже не нужны.
Щеку  Филиппа, которую  Андре-Луи  прижимал к своему лицу, покрывала
свинцовая   бледность; его   полураскрытые  глаза  остекленели, на
приоткрытых губах проступала кровавая пена.
     Подняв  тело, слуги  отнесли его в гостиницу. Спотыкаясь, почти
ничего не видя от слез, Андре-Луи шел за ними. В маленькой комнате на
втором  этаже, куда  принесли убитого, Андре-Луи опустился на колени
перед  кроватью, сжал в ладонях руку Филиппа и, дрожа от бессильного
гнева, поклялся  ему, что  де  Латур  д'Азир дорого заплатит за это
преступление.
     -  Твоего, Филипп, красноречия - вот чего он боялся, - говорил
Андре-Луи. -  Но если я сумею добиться правосудия, то твоя смерть не
принесет  ему  того, па что он надеялся. Того, чего он боялся в тебе,
он  станет  бояться  во  мне. Он  боялся, как бы твое красноречие не
подняло  людей  против  него и ему подобных. Но оно поднимет их! Твое
красноречие  и  твой  дар  убеждения  наследую  я. Они станут моими.
Неважно, что я не верю в твою проповедь свободы. Я знаю ее от первого
до последнего слова, а больше нам ничего и не надо - ни тебе, ни мне.
И  пусть все закончится крахом, но я облеку в слова твои мысли, и мы,
по  крайней мере, нарушим его гнусный план заглушить голос, внушавший
ему  такой  страх. Хоть  он  и взял на душу твою кровь, он ничего не
добьется. Ты  не мог бы преследовать его с такой беспощадностью, как
это буду делать я.
     Эта  мысль  исполнила  душу  Андре-Луи торжеством. Она успокоила
его, смягчила его горе, и он принялся тихо молиться. Но вдруг сердце
у  него  сжалось. Филипп - мирный человек, почти священник, ревнитель
заветов Христа - предстал пред Творцом с грехом гнева на душе. Но Бог
непременно  поймет, что  гнев  Филиппа  праведен. И, как бы люди ни
трактовали Божественность, этот единственный грех не перевесит любовь
и   добро, примером  которых  была  вся  жизнь  Филиппа, не  затмит
благородной чистоты его прекрасного сердца.
     "В  конце  концов, -  подумал  Андре-Луи, - Бог не был знатным
сеньором".







     Второй  раз за этот день Андре-Луи отправился в замок. Он быстро
шел  через  деревню, не  обращая  внимания  на  любопытные взгляды и
перешептывания  людей, взволнованных событиями, в которых он играл не
последнюю роль.
     Бенуа, пожилой  слуга, несколько  торжественно  именовавшийся
сенешалем, провел  молодого  человека  в  просторную комнату первого
этажа, которая по традиции называлась библиотекой. С былых времен там
сохранилось  несколько  полок  с запыленными книгами, некогда давшими
название  комнате, но орудия охоты - ружья, рога для пороха, ягдташи,
охотничьи  ножи  -  были  гораздо  более  многочисленны, чем  орудия
познания. Комната  была  обставлена  старинной мебелью резного дуба.
Массивные дубовые балки пересекали беленый потолок.
     Когда  Андре-Луи  вошел, коренастый  сеньор де Гавриияк в явном
беспокойстве  ходил  взад  и  вперед  по  комнате. Он тут же объявил
крестнику, что  ему  уже  сообщили  о  случившемся  в  "Вооруженном
бретонце". Господин  де Керкадью признался, что весть, принесенная в
замок шевалье де Шабрийанном, ошеломила и глубоко опечалила его.
     -  Как  жалко! -  говорил  сеньор де Гавриияк, опустив огромную
голову. -  Как  жалко! Такой достойный молодой человек. О, де Латур
д'Азир  суров, он очень щепетилен и неумолим в таких делах. Возможно,
он и прав. Не знаю. Мне не доводилось убивать человека за то, что его
взгляды  отличаются  от  моих. Собственно, я вообще никого не убивал.
Это  не в моем характере. Случись со мной такое, я бы потерял сон. Но
люди устроены по-разному.
     -  Вопрос  в  том, крестный, -  сказал Андре-Луи, - что теперь
делать?
     Молодой  человек  был  спокоен, даже хладнокровен. хотя и очень
бледен. Бесцветные  глаза  господина  де Керкадью тупо уставились на
Андре-Луи.
     -  Что  делать? Черт  возьми, Андре! Судя  по  тому, что мне
рассказали, де  Вильморен  зашел слишком далеко. Он ударил господина
маркиза.
     - В ответ на откровенную провокацию.
     - На которую он сам вызвал маркиза своими революционными речами.
Голова  бедняги была полна вздором, вычитанным у энциклопедистов. Вот
к  чему  приводит  неумеренное  чтение. Я  никогда не видел в книгах
ничего  хорошего, Андре, и покуда не слыхал, чтобы ученость приводила
к чему-нибудь, кроме беды. Она выбивает человека из колеи, запутывает
его   взгляды, лишает  его  простоты,. необходимой  для  счастья  и
душевного  равновесия. Пусть  этот  прискорбный случай послужит тебе
предостережением, Андре. Ты  тоже  слишком  склонен  к  новомодным
спекуляциям  об изменении общественного устройства. Теперь ты видишь,
к   чему   это  приводит.. Прекрасный, достойный  молодой  человек,
единственная   опора  матери-вдовы, забывает  свое  положение, свой
сыновний  долг  -  все; затевает  ссору, и  его  убивают. Чертовски
грустно!
     Господин  де  Керкадью  вынул  платок  и  высморкался. Андре-Луи
почувствовал, что сердце его сжалось, а надежды на крестного - и без
того не слишком большие - поубавились.
     - Ваши критические замечания относятся только к убитому и совсем
не  затрагивают  убийцу, -  заметил  он. -  Неужели вы сочувствуете
преступлению?
     -  Преступлению? -  взвизгнул господин де Керкадью. - Боже мой,
мальчик, ведь ты говоришь о господине де Латур д'Азире!
     - Вы правы, я говорю о нем и о гнусном убийстве, им совершенном.
     -   Замолчи! -  решительно  остановил  крестника  господин  де
Керкадью. -  Я  запрещаю тебе говорить о нем в таких выражениях. Да,
запрещаю. Господин маркиз - мой друг, и, возможно, весьма скоро наши
отношения станут еще более близкими.
     - Несмотря на все случившееся? - спросил Андре-Луи.
     Господин де Керкадью выразил явное нетерпение.
     Но  какое  все это имеет значение? Я могу сожалею о случившемся,
но не имею никакого права осуждать маркиза.
     - Вы действительно так думаете?
     -  Черт  возьми, Андре, что  ты имеешь в виду? Разве я стал бы
говорить то, чего не думаю? Ты начинаешь злить меня.
     - "Не убий" - таков не только Божий, но и королевский закон.
     -  Кажется, ты  твердо  решил  поссориться  со мной. У них была
дуэль!
     -  Дуэль  такая  же, как  если  бы  они дрались на пистолетах и
заряжен   был  бы  только  пистолет  маркиза. Он  предложил  Филиппу
продолжить  начатый  здесь разговор с намерением навязать ему ссору и
убить  его. Потерпите  немного, крестный. То, что я говорю вам, - не
плод моего воображения: маркиз сам признался мне в этом.
     Искренность  молодого  человека  несколько укротила господина де
Керкадью: он опустил глаза, пожал плечами и медленно подошел к окну.
     -  Для  решения  этого спора нужен суд чести, а у нас суда чести
нет.
     - Зато у нас есть суды и блюстители правосудия.
     Сеньор де Гавриияк обернулся и испытующе посмотрел на Андре-Луи.
     -  Ну, и  какой  же  суд, по-твоему, станет рассматривать иск,
который ты, видимо, собираешься подать?
     -  В  Рене  есть  суд  королевского  прокурора. - И ты думаешь,
королевский прокурор станет тебя слушать?
     - Меня, возможно, и нет, сударь. Но если бы иск подали вы...
     -  Чтобы  я подал иск? - Глаза господина де Керкадью округлились
от ужаса.
     - Убийство произошло в ваших владениях.
     -  Чтобы я подал иск на господина де Латур д'Азира? Ты, кажется,
не  в  своем  уме. Ты  просто  безумец, такой же безумец, как и твой
несчастный  друг, который плохо кончил только потому, что вмешивался
не  в  свои дела. Разговаривая здесь с маркизом о деле Маби, позволил
себе  крайне  оскорбительные  выражения. Вероятно, ты этого не знал.
Меня  ничуть  не  удивляет, что  господин де Латур д'Азир потребовал
удовлетворения.
     - Понимаю, - безнадежно проговорил Андре-Луи.
     - Понимаешь? Что же, черт побери, ты понимаешь?
     - То, что мне придется рассчитывать только на самого себя.
     -  Дьявол! Может быть, ты соблаговолишь сказать, что ты намерен
делать?
     - Отправлюсь в Рен и изложу все факты королевскому прокурору.
     -  У  него  и  без  тебя  много дел. - И тут, как часто бывает с
людьми  ограниченных  умственных  способностей, мысли  господина  де
Керкадью   приняли  другое  направление. -  В  Рене  и  так  хватает
неприятностей  из-за  этих  дурацких  Генеральных  штатов, при помощи
которых  милейший  господин  Неккер вознамерился поправить финансовые
дела  нашего  королевства. Как  будто  мелкий банковский служащий из
Швейцарии  -  да к тому же еще и окаянный протестант - может добиться
успеха там, где потерпели фиаско такие люди, как Калонн и Бриенн*.
     - Всего доброго крестный, - сказал Андре-Луи.
     - Ты куда?
     - Сейчас домой, а утром в Рен.
     - Подожди, мальчик! Подожди! - На крупном лице сеньора появилось
выражение  заботливой  ласки. Он, ковыляя, подошел  к  крестнику и
положил  руку с короткими толстыми пальцами ему на плечо. - Послушай,
Андре, все  это  сущий  вздор  и  безумие. Твое упрямство добром не
кончится. Ты  читал про Дон Кихота и знаешь, что с ним приключилось,
когда он отправился сражаться с ветряными мельницами. Тебя ждет то же
самое  -  ни  больше  ни меньше. Оставь все как есть. Мне бы очень не
хотелось, чтобы ты попал в беду.
     Андре-Луи посмотрел на крестного и слабо улыбнулся.
     - Сегодня я дал клятву и буду навек проклят, если нарушу ее.
     -  Ты  хочешь  сказать, что уезжаешь, несмотря па мою просьбу? -
Господин  де  Керкадью  снова  рассвирепел, поскольку  характер  его
отличался  такой же вспыльчивостью, как ум - непоследовательностью. -
Прекрасно. В таком случае отправляйся... Отправляйся ко всем чертям!
     - Я начну с королевского прокурора.
     -   Но   если   попадешь   в   передряги, на  которые  сам  же
напрашиваешься, не  жди  от  меня  помощи. Коль ты предпочитаешь не
повиноваться  мне, то  ступай разбивай свою пустую голову о ветряные
мельницы - и будь проклят!
     Андре-Луи отвесил крестному насмешливый поклон и пошел к двери.
     - Если ветряные мельницы окажутся слишком прочными, - сказал он,
останавливаясь  у  порога, -  то.. я  подумаю, что можно сделать с
ветром, который их вращает. До свиданья, господин крестный.
     И Андре-Луи ушел, оставив разгоряченного господина де Керкадью в
одиночестве  биться  над разгадкой этого таинственного высказывания и
терзаться  беспокойством  как за крестника, так и за маркиза де Латур
д'Азира. Сеньор  де Гавриияк был склонен гневаться на. обоих, считая
их  своевольными  упрямцами, чьи  дикие  порывы  он  находил  крайне
обременительными  для  своего  спокойствия. Почитая душевный покой и
мирные  отношения  с  соседями  наивысшими благами жизни, он возводил
свое  мнение в ранг непреложной истины и искренне верил, что тот, кто
стремится к чему-то другому, - либо глупец, либо безумец.






     Из  Нанта  в Рен и обратно трижды в неделю отправлялись почтовые
кареты, в  которых, заплатив  двадцать  четыре ливра, можно было за
четырнадцать часов совершить путешествие в семьдесят пять миль. Раз в
неделю  один  из  дилижансов  сворачивал с большой дороги и заезжал в
Гавриияк  привезти  и  забрать письма, газеты, а иногда и пассажиров.
Обычно  Андре-Луи  ездил  этим  дилижансом, однако теперь он слишком
спешил  и  не  мог  терять  целый  день на ожидание. Поэтому он нанял
лошадь  в  "Вооруженном  бретонце"  и  на  следующее  утро  выехал из
Гавриияка. Через  час  быстрой  езды под пасмурным небом по разбитой
дороге  десять  миль унылой равнины остались позади, и он подъезжал к
Рену.
     Молодой  человек  пересек  мост  через Вилен и въехал в верхнюю,
главную, часть  города  с  населением примерно в тридцать тысяч душ,
большинство из которых в тот день высыпало на улицы, о чем можно было
судить по взбудораженным, шумным толпам, на каждом шагу преграждавшим
ему путь. Филипп не преувеличивал волнение, охватившее Рен.
     С  трудом  прокладывая  себе дорогу, Андре-Луи наконец выехал на
Королевскую  площадь, где толпа была особенно густой. Какой-то юноша,
взобравшись  на  постамент  конной  статуи Людовика XV*, обращался со
взволнованной  речью к затопившему площадь людскому морю. Судя по его
молодости  и  одежде, он был студентом, и несколько его однокашников,
стоя рядом со статуей, исполняли при нем роль почетного караула.
     Через  головы  толпы  до  Андре-Луи долетали обрывки пылких фраз
студента. "Король  дал  обещание... Они  смеются. над  авторитетом
короля... присваивают  себе  всю  полноту  власти  в Бретани. Король
распустил... Обнаглевшие  аристократы бросают вызов своему монарху и
народу... "
     Если  бы  Андре-Луи  не  знал  от  Филиппа о событиях, приведших
третье  сословие на грань открытого мятежа, то услышанного им было бы
вполне достаточно, чтобы обо всем догадаться. И он подумал, что столь
яркая  демонстрация  народного возмущения как нельзя более кстати для
его  целей. Не  без надежды на то, что она поможет ему направить ход
мыслей  королевского  прокурора  в  нужное  русло и убедить его внять
голосу  разума и доводам справедливости, он двинулся вверх по широкой
и   гладко   вымощенной   Королевской   улице, где  не  было  такого
столпотворения. Оставив  лошадь  в гостинице "Олений рог", он пешком
отправился во Дворец Правосудия.
     У  лесов  собора, строительство  которого  началось  год назад,
собралась  шумная  толпа. Не  задерживаясь, Андре-Луи  миновал ее и
вскоре  подошел  к  красивому  дворцу в итальянском стиле - одному из
немногих  общественных  зданий, уцелевших во время пожара, шестьдесят
лет назад уничтожившего большую часть города.
     Он с трудом пробился в большой зал, известный под названием "Зал
пропавших  шагов", где  ему  пришлось  дожидаться не менее получаса,
прежде  чем служитель соблаговолил доложить божеству, главенствующему
в  этом  храме, что какой-то адвокат из Гавриияка просит аудиенции по
важному делу.
     Тот факт, что божество вообще снизошло принять Андре-Луи, скорее
всего   объяснялся  серьезностью  момента. Наконец  его  по  широкой
каменной  лестнице  ввели в просторную, скудно обставленную приемную,
где он присоединился к толпе клиентов, главным образом мужчин.
     Там он провел еще полчаса, посвятив их размышлениям над тем, как
наилучшим   образом  подать  свой  иск. Размышления  привели  его  к
неутешительному  выводу: дело, которое  он собирался представить на
рассмотрение  человеку, чьи  взгляды  на мораль и законность целиком
определялись его общественным положением, имело мало шансов на успех.
     Через  узкую, но массивную и богато украшенную дверь он вошел в
прекрасную  светлую  комнату  с  таким  количеством золоченой, обитой
шелком мебели, что ее вполне хватило бы для будуара модной дамы.
     Для  божества, обитавшего в этой комнате, обстановка была весьма
обычной, что  же  касается  самого  королевского  прокурора, то его
персона-по крайней мере, на взгляд человека ординарного - была далеко
не  обычна. В  дальнем  конце  комнаты, справа от одного из высоких,
выходивших  во  внутренний двор окон, за письменным столом с откидной
крышкой, отделанной  бронзой  и  фарфоровыми вставками, расписанными
Ватто*, сидела  величественная  персона. Над пурпурным облачением с
горящим  на  груди  орденом  и  волнами кружев, в. которых, как капли
воды, сверкали   бриллианты, словно  диковинный  фрукт, покоилась
массивная  пудреная  голова господина де Ледигьера. Она была откинута
назад  и, нахмурясь, выжидательно  взирала  на  посетителя  с  таким
высокомерием, что  Андре-Луи  задал  себе  вопрос  -  не  следует ли
преклонить колени?
     При  виде  худощавого  длиннолицего молодого человека со впалыми
щеками, прямыми  длинными  волосами, одетого в коричневый редингот*,
желтые  панталоны  из  лосиной  кожи  и  высокие, забрызганные грязью
сапоги, величественная  особа  еще  больше  нахмурилась, и ее густые
черные брови над большим ястребиным носом сощлись в сплошную линию.
     -  Вы  заявили  о  себе  как  об  адвокате из Гаврийяка, имеющем
сделать важное сообщение, - грозно прогремело из-за стола.
     То  был  властный  приказ  изложить  сообщение, не  отнимая зря
драгоценного  времени  королевского  прокурора. Господин де Ледигьер
имел   все   основания   полагать, что  его  персона  производит  на
посетителей   неотразимое  впечатление, поскольку  за  время  своего
пребывания  в  должности видел, как многие бедняги пугались до потери
сознания при одном звуке его громоподобного голоса.
     Он  ожидал, что то же самое произойдет и с молодым адвокатом из
Гавриияка. Но напрасно.
     Андре-Луи  нашел, что  королевский  прокурор смешон и нелеп. Он
знал, что   под   претенциозностью  всегда  скрываются  слабость  и
никчемность, а сейчас перед ним было само воплощение претенциозности.
Она   читалась  в  этой  надменной  манере  держать  голову, в  этом
нахмуренном  челе, в  тоне  этого  рокочущего  голоса. Как ни трудно
выглядеть  героем  в  глазах слуги*, который видывал своего господина
без  доспехов  победителя, -  еще  сложнее выглядеть героем в глазах
исследователя   Человека, который  видит  то, что  скрывается  под
доспехами, хотя и в ином смысле.
     Андре-Луи решительно подошел к столу, в чем господин де Ледигьер
усмотрел откровенную дерзость.
     -  Вы  -  прокурор  его  величества  в Бретани, - сказал молодой
человек, и  надменному  вершителю  судеб  показалось, что проситель
проявил  непростительную наглость, обратившись к нему, как к равному.
- Вы отправляете королевское правосудие в этой провинции.
     На  красивом  лице  под  густо  напудренным  париком  отразилось
удивление.
     -   Ваше   дело   касается  какого-нибудь  возмутительного  акта
неповиновения со стороны черни?
     - Нет, сударь.
     Черные брови поползли вверх.
     -  В таком случае, за каким дьяволом вы бесцеремонно вторгаетесь
ко  мне  в  то самое время, когда только эти срочные и постыдные дела
требуют всего моего внимания?!
     - Меня привело к вам дело не менее срочное и не менее постыдное.
     -  Ему придется подождать! - гневно прогремел великий человек и,
взметнув облако кружев, протянул руку к серебряному колокольчику.
     - Одну минуту, сударь!
     Тон  Андре-Луи  не  допускал  возражений, и  рука де Ледигьера,
изумленного его бесстыдством, застыла в воздухе.
     - Я изложу дело предельно кратко.
     - Я, кажется, уже сказал, что...
     -  И когда вы меня выслушаете, - настойчиво продолжал Андре-Луи,
прерывая прервавшего его, - то согласитесь с моей оценкой.
     Господин де Ледигьер сурово посмотрел на молодого человека.
     - Ваше имя? - спросил он.
     - Андре-Луи Моро.
     - Так вот, Андре-Луи Моро, если вы сумеете коротко изложить свое
дело, я  выслушаю вас. Но предупреждаю, я очень рассержусь, если вам
не  удастся  оправдать  дерзкую  настойчивость, проявленную  в такой
неподходящий момент.
     -  Судить  вам, - сказал Андре-Луи и приступил к изложению дела,
начиная  со смерти Маби и далее переходя к убийству де Вильморена. До
самого  конца  он не называл имени знатного сеньора, уверенный в том,
что если введет его раньше времени, то ему не дадут закончить.
     Едва  ли в те минуты Андре-Луи догадывался о своем даре оратора,
хотя  ему  и  было  суждено совсем скоро убедиться в его несокрушимой
силе. Он   говорил   просто, без  прикрас; его  рассказ  подкупал
искренностью  и  убежденностью. Суровая  складка  на  челе  великого
человека   постепенно  разгладилась; его  лицо  смягчилось, на  нем
отразился интерес и нечто похожее на сочувствие.
     - И кто же, сударь, тот человек, которого вы обвиняете?
     - Маркиз де Латур д'Азир.
     Эффект, произведенный  этим  громким  именем, был  мгновенным.
Сочувствие, предательски  закравшееся в душу королевского прокурора,
сменилось   яростью, смешанной  с  легким  испугом, и  еще  большей
надменностью.
     -  Кто? -  заорал он и, не дожидаясь ответа, продолжал: - Какая
наглость! Явиться  сюда  с  обвинением  такого  знатного  лица, как
господин де Латур д'Азир! Как смеете вы обвинять его в трусости...
     -  Я  обвиняю  его  в  убийстве, - поправил молодой человек, - и
требую правосудия.
     - Требуете... вы? Разрази меня гром, и что же дальше?
     - Это уж вам решать, сударь.
     Пораженный   ответом   Андре-Луи, великий  человек  предпринял
довольно успешную попытку сохранить самообладание.
     -  Позвольте  предупредить  вас, -  ядовито  заметил  он, - что
предъявлять   столь  нелепые  обвинения  дворянину  по  меньшей  мере
неразумно. Это, да будет вам известно, не что иное, как преступление,
караемое  законом. А  теперь  слушайте  меня. В случае с Маби - если
допустить, что   ваши  показания  соответствуют  истине, -  егерь,
возможно, и  превысил свои полномочия, но так ненамного, что об этом
не  стоит  и  говорить. Однако, заметьте, его дело в любом случае не
подлежит  компетенции  Королевского  прокурора, равно  как  и любого
другого  суда, кроме сеньориального суда господина де Латур д'Азир а.
Им  должны  заняться судьи, назначенные самим маркизом, поскольку оно
целиком подлежит сеньориальной юрисдикции его светлости. Как адвокат,
вы должны бы знать это правило.
     -  Как адвокат, я готов оспорить его. И опять-таки, как адвокат,
я  прекрасно  понимаю, что, если бы делу дали ход, оно закончилось бы
наказанием злосчастного егеря, который всего-навсего выполнял приказ.
Из него сделали бы козла отпущения. Я же вовсе не хочу отправить Вене
на  виселицу  вместо  того, кто ее действительно заслужил, - то есть
господина де Латур д'Азира.
     Де Ледигьер в ярости ударил кулаком по столу.
     -  Ну, знаете  ли! - воскликнул он и несколько спокойнее, но с
явной  угрозой  добавил: - Ваша дерзость, любезный, переходит всякие
границы.
     -  Уверяю  вас, сударь, я  далек  от  намерения дерзить вам. Я
адвокат, выступающий  по делу - делу господина де Вильморена. Сюда я
пришел  с  единственной  целью  -  искать  правосудия  в  связи с его
убийством.
     - Но вы сами сказали, что это была дуэль! - вскричал прокурор.
     -  Я  сказал, что  убийству придали видимость дуэли. Здесь есть
некоторая  разница, что  я  и  докажу  вам, если  вы  соблаговолите
выслушать меня.
     -  Ну  что  ж, если  вам  не жалко времени, - ответил ироничный
господии де Ледигьер; за время пребывания во Дворце Правосудия ему не
доводилось  принимать  ни  одного  посетителя, чье поведение хотя бы
отдаленно напоминало поведение молодого адвоката из Гаврийяка.
     Андре-Луи понял предложение де Лсдигьера в буквальном смысле.
     -  Благодарю  вас, сударь, -  важно  ответил  он и приступил к
изложению  своих доводов. - Легко доказать, что господин де Вильморен
никогда  в  жизни  не  занимался  фехтованием, и общеизвестно, что в
искусстве  владения  шпагой господин де Латур д'Азир не имеет равных.
Можно  ли, сударь, поединок, в  котором только один из противников
вооружен, назвать   дуэлью? Учитывая   степень  владения  оружием
соответствующими  сторонами, предложенное  мною  сравнение не только
допустимо, но и напрашивается само собой.
     -  Против  любой  дуэли  можно  выдвинуть  этот  несостоятельный
аргумент.
     -  Но  не  всегда  с той степенью оправданности, как в настоящем
деле. По  крайней  мере, в одном случае этот аргумент имел решающее
значение.
     - Решающее? И когда же?
     -  Десять  лет  назад, в Дофине. Я имею в виду дело господина де
Жевра, навязавшего дуэль господину де Ларош Жанину и убившего его. Де
Жанин  был  членом влиятельного семейства: его родственники приложили
все   усилия   и   добились   правосудия. Они  выдвинули  аргументы,
аналогичные  тем, что  выдвигаются  против  де  Латур  д'Азира. Вы,
конечно, помните, что  судьи признали факт умышленной провокации со
стороны  господина  де  Жевра, признали его виновным в преднамеренном
убийстве; и он был повешен.
     Господин де Ледигьер вновь воспылал гневом.
     -  Черт  возьми! -  бушевал  он. -  У  вас хватает бесстыдства
предлагать повесить господина де Латур д'Азира?!
     -  А  почему  бы  и  нет, сударь? Если существует закон, имеется
прецедент - о чем я имел честь напомнить вам - и если можно без труда
установить соответствие всех приведенных мною фактов истине?
     -  Вы  спрашиваете  -  почему? И вы смеете задавать мне подобный
вопрос?
     -  Смею, сударь. Можете вы ответить на него? Если нет, сударь,
мне  придется  заключить, что  машину  правосудия  могут  привести в
действие только могущественные семейства, вроде Ларош Жанинов, а, для
людей  скромных  и незаметных, как бы по-варварски ни обошелся с ними
знатный сеньор, она и с места не стронется.
     Де Ледигьер понял, что спорить с этим бесстрастным и решительным
молодым  человеком  совершенно  бесполезно, и тон его стал еще более
угрожающим.
     -  Я  бы  посоветовал  вам  немедленно  убраться  отсюда  и быть
благодарным за возможность уйти целым и невредимым.
     -  Значит, мне  следует  понимать, сударь, что расследования по
моему делу не будет и вас ничто не заставит изменить решение?
     -  Вам  следует  понять, что  если  через две минуты вы все еще
будете здесь, то пеняйте на себя.
     И господин де Ледигьер позвонил в серебряный колокольчик.
     -  Сударь, я  сообщил  вам о дуэли - так называемой дуэли, - на
которой  был  убит  человек. Кажется, мне  следует  напомнить  вам,
отправителю  королевского  правосудия, что дуэли запрещены законом и
что долг королевского прокурора обязывает вас провести расследование.
Я  пришел  как  адвокат, уполномоченный  безутешной  матерью убитого
господина    де    Вильморена, потребовать    от   вас   судебного
разбирательства.
     За  спиной  Андре-Луи тихо отворилась дверь. Белый от ярости, де
Ледигьер едва сдерживался.
     -  Дерзкий  наглец, вы, кажется, пытаетесь  оказать  на  меня
давление? -  прорычал  королевский  прокурор. -  Вы  полагаете, что
королевским правосудием может управлять любой самоуверенный плебей? Я
поражаюсь  своему  терпению, однако в последний раз предупреждаю вас,
господин  адвокат: попридержите  свой  дерзкий  язык, дабы  вам  не
пришлось горько сожалеть о последствиях его бойкости.
     Он   пренебрежительно   махнул   украшенной  кольцами  рукой  и,
обратившись к служителю, который стоял за спиной Андре-Луи, приказал:
     - Проводите!
     Андре-Луи  секунду  поколебался, затем  пожал плечами и пошел к
двери. Бедный рыцарь печального образа*, он действительно встретился
с  ветряной мельницей. Вступать с ней в ближний бой было бесполезно -
ее крылья искрошат, растерзают. И все же на пороге он обернулся.
     -  Господин  де  Ледигьер, - сказал молодой человек, - позвольте
мне  привести  вам  один  любопытный  факт из естественной истории. В
течение многих веков тигр был властелином джунглей и наводил страх на
менее  крупных  зверей, в том числе и на волка. Волк - сам охотник,
и  в  конце  концов  ему  надоело, что  за  ним  охотятся. Он  стал
объединяться  с  другими  волками, и для самозащиты волки образовали
стаи. Вскоре  они  убедились в силе стаи и пристрастились к охоте на
тигра, что  имело  для  него  роковые  последствия. Вам следовало бы
изучить Бюффона*, господин де Ледигьер.
     -  Полагаю, сегодня  я  достаточно  подробно изучил буффона*, -
усмехаясь, ответил  де  Ледигьер, крайне довольный своим каламбуром.
Если  бы  не  желание  блеснуть  остроумием, он, возможно, вообще не
удостоил  бы молодого человека ответом. - И, должен признаться, я вас
не понимаю.
     - Поймете, господин де Ледигьер. Очень скоро поймете, - пообещал
Андре-Луи и вышел.







     Андре-Луи  сломал копье в неравном поединке с ветряной мельницей
-  образ, подсказанный  господином де Керкадью, не выходил у него из
головы  -  и  понимал, что  уцелел только по счастливой случайности.
Оставался  ветер, точнее  -  ураган. Благодаря  событиям  в  Рене -
отголоскам  более  серьезных  событий  в  Нанте  - ветер этот задул в
благоприятном для молодого адвоката направлении.
     Андре-Луи бодро зашагал к Королевской площади, то есть туда, где
собралось  больше  всего  народа  и  где, как он рассудил, находились
сердце и мозг волнений, охвативших город.
     Возбуждение, царившее на площади, когда он покинул ее, не шло ни
в какое сравнение с тем, что он застал по возвращении. Тогда хоть и с
трудом, но  удавалось расслышать голос оратора, который с постамента
статуи Людовика XV обличал первое и второе сословия. Сейчас же воздух
дрожал  от  гневных  криков  толпы. То тут, то там люди пускали в ход
трости  и  кулаки; повсюду  бушевали  яростные  страсти; и жандармы,
посланные   королевским   прокурором  для  восстановления  порядка  и
поддержания  спокойствия, походили  на  жалкие и беспомощные обломки
кораблекрушения, раскиданные бурным людским океаном.
     Со  всех  сторон  неслись  крики: "Во  дворец! Во дворец! Долой
убийц! Долой дворян! Во дворец! "
     Ремесленник, который   в  давке  оказался  плечом  к  плечу  с
Андре-Луи, объяснил ему, что привело народ в такое возбуждение:
     -  Они  застрелили  его. Его  тело лежит у подножия статуи. Еще
одного студента час назад убили там, где строится собор. Черт возьми!
Не мытьем, так катаньем, но они добьются своего! - Голос ремесленника
дрожат  от  ярости. - Они  ни  перед  чем  не остановятся. Если им не
удастся  запугать нас, то они перебьют всех поодиночке! Они во что бы
то  ни  стало  решили  провести  Штаты  Бретани по-своему, принимая в
расчет только свои интересы.
     Ремесленник  продолжал говорить, но Андре-Луи отвернулся от него
и нырнул в поглотившее его людское море.
     Он  добрался  до  места, где лежал убитый юноша и рядом с трупом
стояло несколько испуганных, растерянных студентов.
     - Как! Вы здесь, Моро? - произнес чей-то голос.
     Андре-Луи  огляделся  и увидел, что на него с явным неодобрением
смотрит  худощавый  смуглый  человек  чуть старше тридцати, с волевым
ртом  и  самоуверенно  вздернутым носом. Это был Ле Шапелье*, ренский
адвокат, влиятельный  член литературного салона города, неиссякаемый
источник   революционных   идей  и  обладатель  исключительного  дара
красноречия.
     -  Ах, это  вы, Шапелье! Почему вы не обратились к ним с речью?
Почему не говорите, что делать? Давайте, давайте, старина!
     И  Андре-Луи  показал  на  пьедестал  статуи. Темные беспокойные
глаза Ле Шапелье подозрительно рассматривали бесстрастное лицо, ища в
нем   скрытую   иронию. Эти   два  человека  придерживались  крайне
противоположных  политических  взглядов, и, как бы подозрительно ни
относились  к Андре-Луи его коллеги из ренского литературного салона,
их  недоверчивость  не  шла  ни в какое сравнение с недоверчивостью и
подозрительностью  Ле  Шапелье. И  если  бы энергичный республиканец
одержал  верх  над  семинаристом  де  Вильмореном, то Андре-Луи давно
исключили  бы  из  общества  интеллектуальной  молодежи  Рена, членов
которого он выводил из себя вечными насмешками над их идеями. Поэтому
Ле Шапелье в предложении Андре-Луи заподозрил
     насмешку, даже  не  найдя  в  его  лице  ни малейшего намека на
иронию. По  опыту  он  знал, что мысли и чувства Андре-Луи далеко не
всегда отражаются на его лице.
     - Наши взгляды на сей счет едва ли совпадают, - ответил он.
     - Разве здесь может быть два мнения? - спросил Андре-Луи.
     -  Когда мы рядом, всегда существует два мнения, Моро, тем более
сейчас, когда  вы являетесь представителем дворянина. Вы видите, что
наделали ваши друзья, и, без сомнения, одобряете их методы.
     Ле Шапелье был холодно-враждебен.
     Андре-Луи спокойно посмотрел на своего коллегу.
     Мог  ли  Шапелье  догадаться  о  намерениях  своего  неизменного
оппонента в теоретических спорах?
     - Если вы не скажете им, что надо делать, это сделаю я.
     -  Черт  возьми! Если  вы  хотите получить пулю, я не стану вас
удерживать. Возможно, она поможет сравнять счет.
     Не  успел  он  произнести  эти  слова, как тут же пожалел о них:
словно  приняв  вызов, Андре-Луи  вскочил  на пьедестал. Ле Шапелье,
боясь, что    Андре-Луи, публично   объявленный   представителем
привилегированных  сословий, намерен произнести речь в их поддержку -
ничего  другого  он  не мог себе представить, - схватил его за ногу и
попытался стащить вниз.
     - О нет! Спускайтесь, глупец! -  кричал  он. - Вы думаете, мы
позволим вам все испортить шутовскими выходками? Спускайтесь!
     Ухватившись  за ногу бронзового коня, Андре-Луи удержал позицию,
и  его  звонкий  голос, подобно призывному горну, грянул над бурлящей
толпой:
     - Граждане Рена, Родина в опасности!
     Эффект  был  поразительным. По людскому морю прошла легкая зыбь,
лица  обратились  вверх, шум  стих. Все молча смотрели на стройного
молодого  человека со съехавшим на сторону шейным платком, с длинными
развевающимися  на  ветру  черными волосами, бледным лицом и горящими
глазами.
     Когда  Андре-Луи  понял, что  в  мгновение ока овладел толпой и
покорил  ее  смелостью  обращенных  к  ней слов, его охватило чувство
торжества.
     Даже   Ле  Шапелье, который  все  еще  сжимал  колено  молодого
человека, перестал тянуть его вниз. Реформатор по-прежнему был уверен
в намерениях Андре-Луи, но и его этот призыв привел в замешательство.
     Медленно, внушительно  начал  свою  речь  молодой  адвокат  из
Гавриияка, и голос его долетал до самых дальних концов площади.
     -  Содрогаясь от ужаса перед содеянным здесь, взываю я к вам. На
ваших  глазах  совершено  убийство  -  убийство  того, кто, движимый
истинным   благородством, не  думая  о  себе, поднял  голос  против
беззакония. Страшась этого голоса, боясь правды, как твари подземные
боятся  солнца, наши  угнетатели  подослали своих агентов, чтобы они
заставили его навсегда замолкнуть.
     Ле  Шапелье  наконец  выпустил  колено  Андре-Луи  и в полнейшем
изумлении  смотрел  на  него  снизу  вверх. Казалось, Моро не шутит,
впервые  говорит  серьезно  и  впервые на стороне истины. Что на него
нашло?
     -  Чего, как не убийства, можно ждать от убийц? История, которую
я расскажу вам, подтвердит, что то, чему вы были сегодня свидетелями,
далеко не ново, и вы увидите, с кем надо вести борьбу. Вчера...
     Но  здесь  ему  пришлось  прерваться. Шагах в двадцати От него в
толпе громко крикнули:
     - Еще один из той же компании!
     Вслед  за голосом раздался выстрел, и чуть выше головы Андре-Луи
о  бронзовую  статую расплющилась пуля. Толпа заволновалась, особенно
там, откуда стреляли. Стрелявший принадлежал к многочисленной группе
оппозиционеров. Их  сразу  окружили, и  им  стоило  немалого  труда
защитить своего товарища.
     У  подножия статуи студенты хором поддержали Ле Шапелье, который
уговаривал Андре-Луи скрыться.
     -  Спускайтесь! Скорее спускайтесь! Они убьют вас, как убили Ла
Ривьера.
     -  Пусть убьют! - Андре-Луи театральным жестом распростер руки и
рассмеялся. -  Я  в  их власти. Если им угодно, пусть прибавят и мою
кровь  к  той, что  они  уже  пролили. Недалек  тот день, когда они
захлебнутся  в  этом кровавом потоке. Не мешайте им. Ремесло убийц им
давно  знакомо. Только убив меня, они помешают мне обратиться к вам и
рассказать о них всю правду!
     И  он  снова  рассмеялся: на сей раз не только от торжества, как
думали  все  смотревшие  на  него, но  и  от удовольствия. Радостное
возбуждение  Андре-Луи  объяснялось  двумя  причинами. Во-первых, он
неожиданно для себя обнаружил, с какой легкостью за считанные секунды
он  может  овладеть  вниманием толпы; во-вторых, вспомнил, что хитрый
кардинал  де  Рец*  для  возбуждения  симпатий  к  своей  особе  имел
обыкновение  нанимать  несколько  человек, чтобы  те обстреливали из
ружей  его  карету. Нынешнее положение Андре-Луи напоминало проделки
знаменитого  мошенника. Правда, он  не  нанимал стрелявшего, но был
весьма  признателен  ему и готов извлечь из его выстрела максимальную
выгоду.
       Единомышленники    убийцы, стараясь    защитить   товарища,
пробивались сквозь разъяренную, напирающую со всех сторон толпу.
     -  Пропустите  их! - крикнул Андре-Луи. - Не все ли равно, одним
убийцей меньше, одним больше. Не задерживайте их, соотечественники, и
выслушайте меня!
     Как  только  был  восстановлен  относительный порядок, Андре-Луи
начал  рассказ. Теперь он говорил без выспренности, но со страстью и
прямотой, которые придавали особую убедительность каждой подробности
и  яркость  -  каждой  детали. Люди  слушали  рассказ  о  событиях в
Гавриияке, и  сердца  их разрывались от боли. Андре-Луи исторг слезы
слушателей  мастерским описанием горя безутешной вдовы Маби и ее трех
голодных детей, "сиротству обреченных в отмщение за смерть фазана", и
отчаяния   безутешной   матери   господина  де  Вильморена, ренского
семинариста, известного  многим  из них, который встретил смерть при
благородной   попытке   отстоять   права   нищего   представителя  их
обездоленного сословия.
     - Маркиз де Латур д'Азир счел его красноречие слишком опасным и,
чтобы  заставить  замолчать, убил  его. Но  он просчитался. Я, друг
несчастного   Филиппа  де  Вильморена, принял  на  себя  его  миссию
проповедника и обращаюсь к вам от его имени.
     Услышав такое признание, Ле Шапелье наконец понял, что произошло
с Моро и что заставило его изменить тем, кто его нанимал.
     -  Я  здесь  не  только  для того, - продолжал Андре-Луи, - чтобы
призвать  вас  отомстить  убийце Филиппа де Вильморена. Я здесь, чтобы
сказать вам то, что сказал бы он сам, если бы был жив.
     До  сих  пор  Андре-Луи  был искренен. Однако он не добавил, что
вовсе  не  верит  в  то, о чем собирается говорить, и считает все это
лицемерием   честолюбивой  буржуазии, которая  вещает  устами  своих
адвокатов  с  целью ниспровергнуть существующий порядок. Напротив, он
оставил  свою  аудиторию  в  полной уверенности, будто придерживается
именно тех взглядов, которые проповедует.
     С  поразившим  его  самого  красноречием  Андре-Луи обрушился на
пассивность    королевского   правосудия   в   тех   случаях, когда
преступниками   оказываются   представители   знати. С  каким  едким
сарказмом говорил он об их королевском прокуроре де Ледигьере!
     -  Вас  удивляет, что господин де Ледигьер отправляет правосудие
таким  образом, что  оно  всегда  бывает на стороне аристократов? Но
разве справедливо, разве разумно требовать от него иного?
     Он  выдержал  паузу, дав слушателям возможность оценить всю силу
его  сарказма. Однако  на  Ле Шапелье это оказало обратное действие,
вновь  пробудив  сомнения и поколебав понемногу крепшую уверенность в
искренности Андре-Луи. К чему он клонит?
     Но  республиканцу  недолго  пришлось  пребывать в неизвестности.
Андре-Луи вновь заговорил, и говорил так, как, по его представлениям,
говорил  бы Филипп де Вильморен. Он так часто спорил с ним, так часто
присутствовал  на  дискуссиях  в их литературном салоне, что как свои
пять  пальцев  знал весь лексикон, весь арсенал доводов - по существу
близких к истине - несчастного реформатора.
     -  Задумайтесь, из кого состоит наша прекрасная Франция. Миллион
ее  населения  - представители привилегированных сословий. Они и есть
Франция. Ведь  вы, разумеется, и помыслить не смеете, что остальные
заслуживают  хоть  малой толики внимания. Стоит ли принимать в расчет
двадцать  четыре  миллиона  душ  и  делать  вид, будто  они являются
представителями вели кой нации и существуют для чего-то иного, нежели
для рабского служения миллиону избранных?
     Андре-Луи достиг цели: горький смех прокатился по площади.
     -  Неужели  вас  удивляет  тот  факт, что, видя  угрозу  своим
привилегиям  со  стороны  этих  двадцати  четырех  миллионов, главным
образом  черни, возможно, и созданной Творцом, но только затем, чтобы
быть  рабами  привилегированных  сословий, они  отдают  королевское
правосудие  в надежные руки всяких ледигьеров, то есть людей, которые
лишены  мозгов, чтобы  думать, и сердца, чтобы сочувствовать горю и
страданиям? Подумайте  и о том, что им приходится защищать от черни,
то есть от нас с вами.
     Рассмотрим хотя бы некоторые из феодальных прав, которые рухнут,
если  привилегированные  сословия  подчинятся  воле своего суверена и
признают за третьим сословием такое же право голоса.
     Что станет с правом полевой подати, налога на фруктовые деревья,
таксы  на  виноградники? Что будет с барщиной, благодаря которой они
пользуются  даровой  рабочей  силой; с  установлением  сроков  сбора
винограда, позволяющих  им  первыми  собирать урожай; с запретами на
виноделие, отдающими  в  их  руки  контроль над торговлей вином? Что
будет  с  их  правом  отнимать  у  своих вассалов последний лиард* на
содержание  роскошных  поместий? Что  будет  с  цензами, доходами с
наследства, поглощающими  одну  пятую  стоимости  земли; с платой за
выгул  скота  на общинной земле; с налогом на пыль, которую поднимает
стадо, идущее  на рынок; с пошлиной за все выставляемое на продажу и
прочее, и прочее? Что станет с их правом на использование труда людей
и животных во время полевых работ; на переправы через реки, на мосты,
на  рытье  колодцев, на садки для кроликов и голубятни; наконец - на
огонь, который   дает   им  возможность  взимать  налог  с  каждого
крестьянского очага? Что станет с их исключительным правом заниматься
рыбной  ловлей и охотой - с правом, нарушение которого приравнивается
чуть ли не к государственной измене?
     А  их  постыдные, отвратительные  права  на  жизнь и тело своих
подданных, редко  используемые, но  отнюдь  не  отмененные? Если бы
дворянин, вернувшись  с охоты, пожелал убить пару своих крепостных и
омыть  их кровью ноги, он и по сей день мог бы выдвинуть в оправдание
свое непререкаемое феодальное право на такой поступок.
     Этот  миллион привилегированных тиранически властвует над телами
и  душами  двадцати  четырех миллионов презренной черни, существующей
только  для того, чтобы ублажать их. Горе тому, кто во имя гуманности
поднимет  голос  против  роста  злоупотреблений, давно перешедших все
границы! Я  рассказал  вам  об  одном  из  тех, кого хладнокровно и
безжалостно  убили за такую попытку. Здесь, на этом постаменте, убили
другого, около  строящегося  собора  - третьего. Вы были свидетелями
покушения  и  на  мою жизнь. Между ними и правосудием, которое должно
покарать убийц, стоят все эти ледигьеры, королевские прокуроры. Они -
стены, воздвигнутые  для защиты привилегированных сословий, когда их
злоупотребления доходят до абсурда.
     Стоит  ли  удивляться, что они не отступят ни на шаг и будут изо
всех  сил  сопротивляться выборам третьего сословия, которое, получив
право  голоса, сметет  все  привилегии  и  уравняет  в глазах закона
привилегированные   сословия   с  ничтожными  плебеями, которых  они
попирают  ногами, и, обложив их такими же налогами, как всех прочих,
добудет  деньги, необходимые для спасения государства от банкротства,
в  которое  они  едва  не  ввергли  его. Они  скорее  предпочтут  не
подчиниться воле самого короля, чем согласиться на все это.
     Неожиданно Андре-Луи вспомнил фразу, которую накануне услышал от
де  Вильморена. Тогда  он  не придал ей никакого значения, теперь же
воспользовался ею:
     -  Действуя  так, они  подрывают  основы  трона. Глупцы! Они не
понимают, что если трон падет, то первыми погребет под собой тех, кто
к нему ближе всего.
     Оглушительный  рев  был ответом на эти слова. Дрожа от волнения,
которое  передалось и его бесчисленным слушателям, Андре-Луи замолчал
и иронично улыбнулся, Затем, взмахнув рукой, он попросил внимания. По
мгновенной  тишине  он понял, что окончательно и безраздельно овладел
толпой. В его словах каждый услышал собственные мысли, которые месяцы
и годы смутно волновали простых людей, не находя выражения.
     Андре-Луи заговорил снова, более спокойно. Но ироничная улыбка в
уголках его губ стала еще заметней.
     -  Уходя от Ледигьера, я в качестве предостережения напомнил ему
один  эпизод  из  естественной  истории. Я рассказал ему, что, когда
волкам, в  одиночку  бродившим  по  джунглям, надоели  бесконечные
преследования тигра, они объединились и стали сами охотиться на него.
Господин  де  Ледигьер презрительно ответил, что не понимает меня. Но
вы догадливее его и, думаю, поняли меня? Не так ли?
     Толпа  ответила  ревом  и  одобрительным  смехом. Он до предела
накалил страсти, и люди были готовы на все. Если в схватке с ветряной
мельницей Андре-Луи потерпел поражение, то ветер, по крайней мере, он
подчинил своей воле.
     -  Во  Дворец! -  ревела  толпа, потрясая  в воздухе кулаками,
тростями, а  кое-где  и  шпагами. -  Во Дворец! Долой де Ледигьера!
Смерть королевскому прокурору}
     Да, ветер действительно был подвластен Андре-Луи. И властью этой
он  был обязан своему грозному ораторскому дару - дару, который нигде
не  обладает  такой  силой, как во Франции, ибо нигде больше людские
эмоции не откликаются с такой готовностью на призыв Красноречия.
     Теперь  по одному слову Андре-Луи буря снесет ветряную мельницу,
в сражении с которой он потерпел неудачу. Однако это вовсе не входило
в его намерения, о чем он прямо и заявил:
     -  Подождите! Разве  слепое  орудие  продажной системы достойно
вашего благородного негодования?
     Он  надеялся, что  его  слова  дойдут до Ледигьера, считая, что
королевскому   прокурору   неплохо   хоть   раз   услышать   о   себе
нелицеприятную правду.
     -  Сперва  вы  должны  подняться  против  самой  системы, должны
сокрушить  систему, а  не  ее  орудия, вроде этой жалкой разряженной
куклы. Поспешность  только испортит дело. Самое главное, дети мои, -
никакого насилия!
     "Дети мои"! Слышал бы его крестный!
     -  Последствия  преждевременного  применения  силы вы уже не раз
видели  по  всей  Бретани  и  слышали, к  чему оно приводит в других
провинциях  Франции. Насилие  вызовет ответное насилие. Они только и
ждут  случая заявить о своих правах на власть и закабалить вас больше
прежнего. Вызовут войска, и вас встретят штыки наемников. Не доводите
дело  до  этого, заклинаю  вас. Не  провоцируйте  их, не давайте им
долгожданного  предлога  ввергнуть  вас в грязь, смешанную с вашей же
кровью.
     Безмолвие нарушил новый крик:
     - Что же нам делать? Что?
     -  Я  скажу вам, - ответил Андре-Луи. - Богатство и сила Бретани
сосредоточены  в Нанте - в городе, который энергия буржуазии и тяжкий
труд народа сделали одним из самых процветающих в королевстве. Именно
в  Нанте  началось движение, вынудившее короля издать указ о роспуске
нынешнего  состава Штатов - указ, которому те, чья власть основана на
привилегиях   и   злоупотреблениях, не  подумали  подчиниться. Надо
известить   Нант   о   том, что   здесь  происходит, и  ничего  не
предпринимать, пока  он  не  подаст  нам  пример. Как мы видели, он
достаточно  силен  и  может  настоять на своем, чего нельзя сказать о
Рене. Пусть  он  еще  раз покажет свою силу, а до тех пор соблюдайте
спокойствие. Только  так  вы  победите. Только  так  акты  насилия,
свершаемые на ваших глазах, будут полностью и окончательно отмщены.
     Андре-Луи  спрыгнул с пьедестала статуи так же неожиданно, как и
вскочил  на него. Он выполнил свою миссию. Он сказал все, а возможно,
и  больше того, что мог бы сказать его убитый друг, с чьего голоса он
говорил. Но  слушатели  не позволили ему незаметно ретироваться. Над
площадью  поднялся  оглушительный  гром  голосов. Андре-Луи сыграл на
чувствах  народа - на каждом поочередно, - как искусный арфист играет
на  своем  инструменте. Люди  дрожали от возбуждения, вызванного его
речью; в  их  душах  пела  надежда, разбуженная  финальным аккордом
сыгранной  им  страстной  симфонии. Как только Андре-Луи оказался на
земле, дюжина  студентов  подняла  его на плечи, и он снова предстал
взорам бурно аплодирующей толпы.
     Изысканный  Ле  Шапелье  с  трудом  протиснулся к нему: его лицо
пылало, глаза сияли.
     -  Мой  мальчик, -  сказал  он  Андре-Луи, - сегодня вы раздули
костер, который  пламенем  свободы  разгорится по всей Франции! - И,
обратившись  к  студентам, коротко приказал: - В литературный салон!
Быстро! Мы  должны  немедленно  составить план действий. Надо срочно
отправить  в  Нант делегатов и передать нашим друзьям послание народа
Рена.
     Толпа   расступилась, и  по  образовавшемуся  проходу  студенты
понесли героя дня. Выразительно жестикулируя, Андре-Луи призывал всех
разойтись по домам и терпеливо ждать грядущих событий.
     -  С  невиданной  стойкостью  веками  сносили  вы притеснения, -
польстил  он  им. -  Потерпите еще немного. Конец уже близок, друзья
мои.
     Его вынесли с площади и понесли по Королевской улице к одному из
немногих  старых  домов, уцелевших в этом восставшем из пепла городе.
На  верхнем  этаже  дома, в комнате, освещенной ромбовидными окнами с
желтыми  стеклами, обычно проводились собрания литературного салона.
Вскоре сюда стали стекаться его члены, извещенные посланиями, которые
Ле Шапелье успел отправить им по пути с площади.
       В  комнату набилось человек пятьдесят. Большинство из них были
люди  молодые, пылкие и воодушевленные призрачными мечтами о свободе.
За   закрытыми   дверьми   раскрасневшееся, взволнованное  общество
приветствовало Андре-Луи, словно заблудшую овцу, вернувшуюся в стадо,
и обрушило на него целый поток поздравлений и благодарностей.
     Затем   они   принялись  обсуждать  свои  ближайшие  планы. Тем
временем  двери  дома  взял  под  охрану  стихийно возникший почетный
караул. Он  оказался  очень кстати, так как едва члены литературного
салона  успели собраться, как нагрянули жандармы, которых господин де
Ледигьер  послал немедленно арестовать смутьяна, подстрекавшего народ
Рена  к  мятежу. Жандармов  было  пятьдесят человек. Но будь их даже
пятьсот, то  и  этого  оказалось  бы  недостаточно. Толпа разбила их
карабины, проломила  некоторым головы и растерзала бы всех на куски,
если  бы  они вовремя не протрубили отбой и не вышли из потасовки, на
которую никак не рассчитывали.
     Пока  на улице происходили эти бурные события, в комнате наверху
красноречивый   Ле   Шапелье  держал  речь  перед  своими  коллегами.
Поскольку  здесь  не  свистели  пули и было некому передать его слова
властям, Шапелье, ничего  не опасаясь, мог проявить свое ораторское
искусство  в  полном  блеске. Его  недюжинный  дар  излился  в речи,
настолько же откровенной и жесткой, насколько изыскан и элегантен был
сам республиканец.
     Ле  Шапелье похвалил речь коллеги Моро за силу и страстность, но
прежде  всего  за  мудрость. Слова Моро были для них неожиданностью.
Прежде они знали его только как сурового критика своих реформаторских
прожектов  и  не  без  дурных  предчувствий услышали о его назначении
делегатом  дворянина  в  Штаты Бретани. Но им известно, из-за чего он
сменил убеждения. Столь неожиданная перемена объясняется убийством их
дорогого  коллеги  де  Вильморена. На примере этого зверского деяния
Моро  наконец  воочию  убедился, сколь  силен  дух  зла, который они
поклялись  изгнать из Франции. Сегодня коллега Моро заявил о себе как
о  самом  стойком  среди  них  апостоле  новой  веры. Он  указал  им
единственно  правильный  и разумный путь. Иллюстрация, заимствованная
Моро  из  естественной  истории, весьма  уместна. Самое  главное  -
объединиться  по  примеру волков, обеспечить единство действий народа
всей  Бретани  и  немедленно послать делегата в Нант, который доказал
свое право быть штаб-квартирой бретонских сил.
     Энтузиазм  Андре-Луи  несколько остыл, и, сидя на скамье у окна,
он  в  замешательстве внимал потоку красноречия, льющемуся из уст его
коллеги.
     Когда аплодисменты смолкли, он услышал громкий голос:
     - Я предлагаю назначить делегатом самого уважаемого члена нашего
салона - Ле Шапелье.
     Ле  Шапелье  поднял  голову в щегольском парике, и все заметили,
что он побледнел. Пальцы его нервно теребили лорнет.
     -  Друзья  мои, -  медленно  проговорил он, - я глубоко сознаю,
какую честь вы оказываете мне. Но, приняв ее, я узурпировал бы честь,
которая по праву принадлежит другому. Кто может достойнее представить
нас, кто  более заслуживает быть нашим делегатом и говорить с нашими
друзьями  в Нанте от имени Рена, чем борец, который сегодня уже облек
в  слова  несравненной  силы  мысли  и чувства этого великого города?
Предоставьте эту честь тому, кому она принадлежит, - Андре-Луи Моро.
     Под  бурю  аплодисментов, встретивших  предложение  Ле Шапелье,
Андре-Луи встал, поклонился и тотчас согласился.
     -   Да   будет   так, -  просто  сказал  он. -  Возможно, мне
действительно  следует продолжить то, что я начал, хотя, по-моему, Ле
Шапелье был бы более достойным представителем. Я выеду вечером.
     - Вы отправитесь немедленно, мой мальчик, - возразил Ле Шапелье,
и  его  дальнейшие  слова  объясняли  его  великодушие: - После всего
случившегося  вам  небезопасно задерживаться в Рене. Вам надо выехать
тайно. Никто  не  должен  знать  о вашем отъезде. Мне бы не хотелось
подвергать  вас  лишней  опасности. Вы должны отдавать себе отчет, на
какой  риск  идете. Чтобы  уцелеть и помочь нам в трудах по спасению
нашей  многострадальной  Родины, вы должны быть предельно осторожны,
передвигаться  тайно  и даже скрыть свое имя. В противном случае люди
де Ледигьера схватят вас - и прощайте.







     Андре-Луи  выехал  из  Рена  навстречу  куда  более  рискованной
авантюре, чем  мог  вообразить, покидая  Гавриияк. Он провел ночь в
придорожной  гостинице, рано  утром  продолжил  путь и около полудня
следующего дня добрался до Нанта.
     За   время  одинокого  путешествия  по  однообразным  бретонским
равнинам, особенно  унылым  в  их  зимнем  убранстве, у  него  была
возможность   обдумать  свои  действия  и  положение, в  котором  он
оказался. Из стороннего наблюдателя, проявлявшего чисто теоретический
и  отнюдь  не  благожелательный  интерес  к новым идеям общественного
устройства  и  упражнявшего  свой  ум на этих идеях, как фехтовальщик
упражняет  глаз  и  руку, по не заблуждаясь относительно их сути, он
неожиданно для себя превратился в смутьяна-революционера и пустился в
революционную  деятельность самого отчаянного свойства. Представитель
и  делегат  дворянина  в  Штатах  Бретани, он  вопреки элементарному
здравому  смыслу  одновременно  оказался  делегатом  и представителем
всего третьего сословия Рена.
     Трудно  определить, в какой степени Андре-Луи, увлеченный в пылу
страсти  неудержимым  потоком собственного красноречия, мог поддаться
самообману. Однако   можно  с  полной  уверенностью  сказать, что,
хладнокровно   оглядываясь   назад, он   нисколько  не  заблуждался
относительно   содеянного   им   на   Королевской   площади  Рена. С
неподражаемым  цинизмом  он  изложил  своим  слушателям  только  одну
сторону вопроса. Но поскольку существующий во Франции порядок защищал
де  Латур  д'Азира  и  гарантировал ему полную безнаказанность любого
преступления, то  оный  порядок  и  должен  нести ответственность за
правонарушения, которым  он  потворствует. Усматривая в этом доводе
полное  оправдание своим действиям, Андре-Луи с легким сердцем прибыл
подстрекать   к   мятежу  жителей  славного  города  Нанта, который,
благодаря  своим  широким  улицам  и  прекрасному порту, соперничал в
великолепии с Бордо и Марселем.
     Он  нашел  гостиницу  на  набережной Ла Фосс, где оставил коня и
пообедал, сидя  в  амбразуре окна, из которого были видны обсаженная
деревьями набережная и широкая гладь Луары с покачивающимися на якоре
торговыми  судами  из  всех  стран мира. Солнце пробилось из-за туч и
залило  тусклым  зимним  светом  желтоватую  воду  и  суда с высокими
мачтами.
     На  набережных  кипела  такая же бурная жизнь) как на набережных
Парижа. Там  толпились  иностранные  моряки  в  диковинных  робах, с
резким, неприятным  говором; пронзительно  выкликающие  свой  товар
дородные  торговки  рыбой  с  корзинами  сельди  на голове, в широких
юбках, из-под  которых  виднелись  голые икры; лодочники в шерстяных
колпаках  и закатанных до колен штанах; крестьяне в куртках из козьей
шкуры; корабельные плотники и грузчики из доков; крысоловы; водоносы;
продавцы  чернил  и  другие мелкие торговцы-разносчики. Иногда в этой
бурлящей  толпе  простонародья Андре-Луи замечал торговцев в скромных
одеждах; купцов  в  длинных, подбитых  мехом  сюртуках; изредка  -
богатого  судовладельца, катившего  в  запряженном парой кабриолете;
порой - элегантную даму в портшезе*, рядом с которым вприпрыжку бежал
жеманный  аббат  из  числа  придворных  епископа; изредка - офицера в
красном  мундире, надменно восседающего на холеном коне. Один раз под
окном  Андре-Луи  проехала  огромная  карета аристократа с гербами на
дверцах  и двумя лакеями на запятках в пудреных париках, белых чулках
и  роскошных  ливреях. Под  окном  проходили  капуцины* в коричневых
рясах, бенедиктинцы*  в  черных  и множество белого духовенства* - в
шестнадцати приходах Нанта Богу служили весьма усердно.
     Здесь же, резко контрастируя с церковной и монастырской братией,
бродили  осунувшиеся, потрепанные  искатели  приключений  и неспешно
прохаживались  блюстители  порядка  -  жандармы  в голубых мундирах и
гетрах.
     В  людском  потоке, который тек под окном Андре-Луи, можно было
увидеть  представителей всех классов, составлявших семидесятитысячное
население богатого промышленного города.
     От  слуги, который  подал ему скромный обед - похлебку, вареную
говядину  и графин дешевого вина, - Андре-Луи узнал о настроении умов
в   Нанте. Слуга, ярый  сторонник  привилегированных  сословий, с
сожалением  признал, что город охвачен волнениями. Многое зависит от
того, какой  оборот примут события в Рене. Если король действительно
распустил  Штаты  Бретани, то  все  будет хорошо и мятежники лишатся
повода к дальнейшему нарушению общественного порядка. В Нанте устали
от  беспорядков  и не хотят их повторения. По городу разносятся самые
противоречивые  слухи, и каждое утро Торговую палату осаждают толпы,
жаждущие  узнать  что-нибудь определенное. Но никаких известий еще не
приходило. Никто  точно не знает, распустил его величество Штаты или
нет.
     Когда  Андре-Луи  дошел  по Торговой площади, пробило два часа -
самое  оживленное  время  на  бирже. Площадь  с внушительным зданием
биржи, построенным  в  классическом  стиле, заполняла такая плотная
толпа, что   он  с  немалым  трудом  пробился  к  ступеням  пышного
ионического портика. Одного слова Андре-Луи было бы достаточно, чтобы
проложить  дорогу, но  он  намеренно не произнес его. Как гром среди
ясного  неба обрушится он на это бурлящее от нетерпения людское море,
как  вчера  обрушился  на толпу в Рене. Он хотел, чтобы его появление
было внезапным и неожиданным.
     Подходы   к   Торговой   палате   бдительно  охраняли  швейцары,
вооруженные длинными посохами, которых купцы срочно собирали в случае
необходимости. Как  только  молодой  адвокат  попытался подняться по
ступеням  лестницы, один из швейцаров решительно преградил ему дорогу
посохом.
     Андре-Луи  шепотом сказал ему, кто он такой. Посох мгновенно был
поднят, и молодой человек следом за швейцаром поднялся по лестнице. У
двери он остановился.
     -  Я подожду здесь, - объявил он своему проводнику. - Пригласите
президента сюда.
     - Ваше имя, сударь?
     Андре-Луи  чуть было не ответил, но вспомнил предостережение Ле
Шапелье  об  опасности, сопряженной с его миссией, и совет соблюдать
инкогнито.
     -  Это не имеет значения. Президенту мое имя неизвестно. Я всего
лишь гонец народа. Ступайте.
     Швейцар  ушел, оставив  Андре-Луи  одного. Время от времени он
поглядывал на людское море, волнующееся внизу. Все лица были обращены
к нему.
     Вскоре  вышел  президент  в  сопровождении целой толпы, занявшей
весь портик; в нетерпении люди проталкивались поближе к Андре-Луи.
     - Вы гонец из Рена?
     -  Я  -  делегат, посланный  литературным  салоном этого города
сообщить вам о том, что происходит в Рене.
     - Ваше имя?
     Андре-Луи немного помедлил.
     - Пожалуй, чем меньше мы будет называть имен, тем лучше.
     Глаза   президента  округлились  от  важности. Это  был  тучный
краснолицый   человек, весьма   самодовольный   а  кичащийся  своим
богатством.
     Президент на мгновение заколебался.
     - Войдемте в Палату, - наконец предложил он.
     -  С  вашего  позволения, сударь, я скажу то, что мне поручено
сказать, прямо отсюда, с лестницы.
     - Отсюда? - Важный купец нахмурился.
     -  Мое  послание адресовано народу Нанта, а с этого места я могу
обратиться  одновременно  ко множеству жителей города всех сословий и
рангов. Я  желаю  -  равно  как  и  те, кого я представляю, - чтобы
возможно больше жителей Нанта услышали меня.
     - Сударь, скажите, король действительно распустил Штаты?
     Андре-Луи  посмотрел  на  президента, улыбнулся, словно  прося
извинения, и махнул рукой в сторону толпы. Глаза всех собравшихся на
площади  были  обращены  на  молодого  человека. Непостижимый стадный
инстинкт  подсказал  людям, что этот худощавый незнакомец, вызвавший
президента и половину членов Палаты, и есть долгожданный вестник.
     -  Пригласите  сюда  остальных  господ  членов Палаты, сударь, -
сказал Андре-Луи, - и вы все узнаете.
     - Пусть будет по-вашему.
     Услышав  слова президента, толпа дрогнула и хлынула на лестницу,
оставив  свободным  лишь  небольшое  пространство  посередине верхней
ступени.
     Андре-Луи  неторопливо вышел на обозначенное таким образом место
и остановился, возвышаясь над всем собранием. Он снял шляпу и обрушил
на толпу первую фразу своего обращения - обращения исторического, ибо
оно является крупной вехой на пути Франции к революции.
     -  Народ  великого города Нанта, я прибыл, чтобы призвать тебя к
оружию!
     Прежде  чем  продолжить, он обвел взглядом притихшую от легкого
испуга площадь.
     -  Я  -  делегат народа Рена, уполномоченный сообщить вам о том,
что  происходит  вокруг, и  в  страшный  час  бедствий  призвать вас
подняться  и  выступить  на  защиту  нашей страны. - Имя, ваше имя! -
крикнул кто-то.
     Толпа   мгновенно   подхватила  вопрос, и  вскоре  вся  площадь
скандировала его.
     Возбужденной  черни  Андре-Луи  не мог ответить так, как ответил
президенту. Надо  было  что-то  придумать, и  он  с честью вышел из
положения.
     -  Мое  имя, -  сказал  он, - Omnes Omnibus - Все за Всех. Пока
зовите  меня так. Я гонец, рупор, голос - не более. Я прибыл сообщить
вам, что  привилегированные  сословия, созвав в Рене Штаты Бретани,
поступили  наперекор  вашей  воле  -  нашей  воле - и вопреки желанию
короля. Поэтому его величество распустил Штаты.
     Раздались  восторженные  аплодисменты. Люди смеялись, шумели, и
наконец  над  площадью  грянул клич: "Да здравствует король! " Заметив
сильную  бледность  Андре-Луи, в  толпе  догадались, что  он еще не
закончил; постепенно восстановилась тишина, и он смог продолжить:
     -  Вы рано радуетесь. К сожалению, дворяне, с присущим им наглым
высокомерием, игнорировали  королевский  приказ. Они не расходятся и
продолжают решать вопросы по своему усмотрению.
     Тревожное  молчание послужило ответом на обескураживающий эпилог
речи, начало которой было встречено с таким бурным восторгом.
     -   Те, кто  уже  давно  противопоставил  себя  своему  народу,
правосудию, справедливости  и  самой  гуманности, теперь восстали и
против   своего   короля. Они   скорее  насмеются  над  авторитетом
королевской власти и над самим королем, чем уступят хоть малую толику
своих   чрезмерных   привилегий, благодаря  которым  они  так  долго
процветали  ценой прозябания целой нации. Они твердо решили доказать,
что во Франции нет иной власти, кроме власти праздных паразитов.
     В  толпе  раздались  слабые хлопки, но большая часть собравшихся
молча ждала продолжения.
     - В этом нет ничего нового. Так было всегда. За последние десять
лет  привилегированные  сословия, пользуясь своим влиянием, заставили
уйти в отставку нескольких министров, которые, понимая нужды и тяготы
государства, советовали  принять те самые меры, которых требуем мы с
вами, видя   в  них  единственное  средство  остановить  неуклонное
скатывание   нашей   Родины  в  пропасть. Господина  Неккера  дважды
призывали  принять  министерство  и  дважды отстраняли, как только он
начинал  настаивать  на  проведении  реформ, угрожающих  привилегиям
дворян  и  духовенства. Теперь его призвали в третий раз, и, похоже,
Генеральные  штаты  наконец  будут  созваны  несмотря  ни  на что. Но
привилегированные  сословия  решили  профанировать  то, что они не в
силах   предотвратить. Так  как  созыв  Генеральных  штатов  -  дело
решенное, дворяне  и духовенство непременно постараются - если мы не
примем  мер  и  не  помешаем  им  -  внедрить в третье сословие своих
ставленников, лишить  его  реального  представительства и превратить
Генеральные  штаты  в  орудие  увековечения  своей власти и угнетения
народа. Их ничто не остановит. Они насмеялись над авторитетом короля
и  прибегают  к  убийствам, чтобы заставить замолчать тех, кто смеет
обличать  их. Вчера в Рене по наущению дворян были убиты два молодых
человека, которые обратились к народу, как я сейчас обращаюсь к вам.
Их кровь взывает к отмщению.
     Над  площадью  поднялся  глухой  ропот; негодование  слушателей
постепенно росло и наконец взорвалось гневным ревом.
     -  Граждане  Нанта, Родина  в опасности! Выступим на ее защиту!
Заявим  всему  миру, что мы видим, какие сопротивление встречают все
попытки избавить третье сословие от цепей многовекового рабства у тех
сословий, чей  безумный  эгоизм  в  слезах  и  страданиях несчастных
усматривает гнусную дань и стремится завещать ее своим потомкам. Судя
по   варварским   методам, которыми   пользуются   наши  враги  для
увековечения  своего  господства, у нас есть все основания опасаться,
что  аристократы  намерены возвести его в конституционный принцип. Не
допустим  этого! Установление свободы и равенства должно стать целью
каждого  гражданина  - представителя третьего сословия. Так сплотимся
же  во  имя  этой цели! Особенно те, кто молод и энергичен, - те, кто
имел  счастье  родиться  в  наше просвещенное время и воспользоваться
бесценными плодами философии восемнадцатого века.
     Толпа  разразилась  бурными  аплодисментами. Он покорил ее своим
красноречием и поспешил закрепить победу.
     - Поклянемся во имя гуманности и свободы сплотиться для борьбы с
нашими врагами и противопоставить их кровожадности спокойное упорство
людей, исполненных сознания правоты своего дела! - громко воскликнул
он. -  Выразим  протест против всех тиранических декретов, в которых
нас  попытаются  объявить  мятежниками  за наши чистые и справедливые
помыслы! Честью  нашей  Родины  поклянемся: если хоть одного из нас
схватят  по  приговору  неправедного  суда  на  основании  тех актов,
которые  объясняются  политической необходимостью, а на деле являются
проявлением  деспотизма, поклянемся, говорю  я, не жалеть сил и для
самозащиты  свершить  то, что велят нам свершить природа, мужество и
отчаяние!
     Долго  не  смолкала  овация, встретившая  заключительные  слова
оратора. С  удовольствием  и даже злорадством Андре-Луи отметил, что
богатые  купцы, которые раньше стояли на лестнице, а теперь, окружив
его, пожимали ему руки, были не просто участниками, но предводителями
исступленной, восторженной толпы.
     Это  еще  более  утвердило  его  в  уверенности, что  не только
философские  идеи, лежащие  в  основе нового общественного движения,
почерпнуты  у  мыслителей  из  рядов  буржуазии, но  и необходимость
претворения  этих  идей  на  практике наиболее ясно осознается именно
буржуазией, которой  привилегированные  сословия не дают развиваться
соответственно  ее  богатству. И  если  можно сказать, что Андре-Луи
возжег   в   Нанте   факел  революции, то  факел  этот  ему  вручили
представители крупной буржуазии города.
     Надо   ли   останавливаться   на  последствиях? Дело  историков
рассказать  о  том, что  клятва, данная гражданами Нанта по призыву
Omnes  Omnibus'a, стала  ключевой  формулой  официального  протеста,
подписанного тысячами горожан. Он, в сущности, целиком соответствовал
воле, высказанной  самим  сувереном, и  его результаты не заставили
долго себя ждать. Кто скажет, в какой степени он помог Неккеру, когда
27-го  числа того памятного ноября министр добился от Совета принятия
наиболее  серьезных  мер, на которые дворяне и духовенство отказались
дать  свое согласие? В тот день был издан королевский декрет, который
предписывал  избрать  в Генеральные штаты не менее тысячи депутатов и
предоставить  третьему сословию число мест, равное числу депутатов от
дворянства и духовенства, вместе взятых.







     На  следующий  день, в сумерки, Андре-Луи подъезжал к Гавриияку.
Отлично  понимая, что  скоро начнутся поиски поборника революционных
идей, призвавшего парод Нанта к оружию, он хотел, чтобы его посещение
этого  приморского  города  как  можно  дольше оставалось в тайне. Он
сделал  большой  крюк, дважды  пересек реку - в Брюсе и немного выше
Шавани  - и подъехал к Гавриияку с севера, будто возвращаясь из Рена,
куда, как всем было известно, отправился два дня назад.
     Примерно  в  миле  от  деревни  он  в полутьме заметно всадника,
который  медленно  ехал  ему  навстречу. Когда между ними оставалось
всего  несколько  ярдов, он, приглядевшись, увидел, что закутанный в
плащ  всадник  наклонился в седле и внимательно всматривается в него.
Почти тут же раздался женский голос:
     - Ах, это вы, Андре! Наконец-то!
     Несколько   удивленный   Андре-Луи   сдержал   коня   и  услышал
нетерпеливый, взволнованный вопрос:
     - Где вы были?
     - Где я был, кузина Алина? О... бродил по свету.
     -  Я  целый  день разъезжаю здесь, поджидая вас. - Алина спешила
все  объяснить, и  голос  ее  прерывался. - Сегодня утром в Гавриияк
примчались  жандармы. Они искали вас. Все перевернули вверх дном и в
замке, и  в  деревне, пока  не  узнали, что вы должны вернуть коня,
которого  наняли в "Вооруженном бретонце". Они остались в гостинице и
ждут. Я целый день высматриваю вас, чтобы предупредить о западне.
     - Милая Алина! Чтобы я был причиной такого волнения!
     - Пустяки. Это не главное.
     - Напротив, это самое главное, а пустяки - все остальное.
     -  Вы  понимаете, что они приехали арестовать вас? - Нетерпение
Алины  росло. -  Вас  разыскивают  за  подстрекательство  к  мятежу.
Господин де Ледигьер выдал ордер на ваш арест.
     - Подстрекательство к мятежу? - переспросил Андре-Луи и вспомнил
про Нант. Не может быть, чтобы в Рене все так быстро узнали и приняли
меры.
     -  Да, подстрекательство. Подстрекательство в преступной речи,
которую в среду вы произнесли в Рене.
     - Ах, вот в чем дело! Уф!
     Будь   Алина   внимательнее, вырвавшийся   у  Андре-Луи  вздох
облегчения, возможно, и  подсказал бы ей, что у него есть основания
опасаться  последствий  еще  большего  преступления, которое он успел
совершить с тех пор.
     - О, это сущие пустяки.
     - Пустяки?
     -  Я  сильно подозреваю, что истинные намерения господ жандармов
неверно  истолкованы. Вероятнее всего, они прибыли поблагодарить меня
от  имени  господина  де  Ледигьера. Я  утихомирил  людей, когда они
собирались спалить Дворец Правосудия и его в придачу.
     -  Да, после того, как вы же и вдохновили их на этот подвиг. Вы,
наверное, испугались  дела рук своих и отступили в последнюю минуту.
Но, если  мне правильно передали, вы наговорили де Ледигьеру такого,
чего он никогда не забудет.
     - Понимаю, - проговорил Андре-Луи и задумался.
     Но  мадемуазель  де  Керкадью  уже  обдумала  все, что  считала
необходимым, и  в  ее  сообразительной  юной  головке  созрел  план
действий.
     - Вам нельзя ехать в Гавриияк, - сказала она. - Вам надо сойти с
коня  и  отдать  его  мне. На ночь я поставлю его в конюшню замка, а
завтра  утром, когда вы будете достаточно далеко отсюда, верну его в
гостиницу.
     - Ах, но это невозможно.
     - Невозможно? Почему?
     -  По  нескольким причинам. Во-первых, вы не подумали о том, что
будет с вами.
     -  Со  мной? Вы думаете, я испугаюсь своры неотесанных болванов,
посланных де Ледигьером? Я никого не подстрекала к мятежу.
     -  Но помогать тому, кого разыскивают за это преступление, почти
все равно что совершить его. Таков закон.
     -  Какое  мне  дело  до  закона? Вы  воображаете, будто  закон
осмелится задеть меня?
     -  Ах  да. Конечно. Я совсем забыл, что вас охраняет одна из тех
привилегий, которые я обличал в Рене.
     -  Обличайте ее сколько угодно, но воспользуйтесь преимуществом,
которое  она  вам  предлагает. Послушайте, Андре, делайте, как вам
говорят. Слезайте  с коня. - Видя его колебания, Алина наклонилась и
схватила  его  за  руку. Голос ее дрожал от волнения. - Андре, вы не
видите, насколько  серьезно  ваше  положение. Если  вас схватят, то
наверняка  повесят. Как  вы  этого  не понимаете? Вам нельзя ехать в
Гавриияк. Вы  должны  немедленно  уехать  и переделать, пока пройдет
гроза. Вам надо скрываться, пока дядюшка не употребит свои связи и не
добьется для вас прощения.
     -  В таком случае мне долго придется ждать, - заметил Андре-Луи.
- Господин де Керкадью не удосужился обзавестись друзьями при дворе.
     -  У  нас  есть господин де Латур д'Азир, - к немалому удивлению
молодого человека напомнила Алина.
     -  Он! -  воскликнул  Андре-Луи  и рассмеялся. - Но ведь прежде
всего  против  него  я  и  бунтовал  народ  Рена. Мне  следовало  бы
догадаться, что вам не передали мою речь.
     - Передали, и эту ее часть - среди прочего.
     -  Ах! И  тем  не  менее вы заботитесь о безопасности человека,
который  покушается  на  жизнь  вашего  будущего  супруга, призывая в
союзники  закон  или  справедливый  гнев  народа? Или, быть может,
убийство  бедного  Филиппа открыло вам глаза на вашего избранника, на
его  истинную  природу, и  вы  изменили свое отношение к перспективе
стать маркизой де Латур д'Азир?
     -  В своих рассуждениях вы часто проявляете полную неспособность
отличить частное от общего.
     -  Возможно. Но  не  до  такой степени, чтобы вообразить, будто
господин де Латур д'Азир хоть пальцем пошевелит по вашей просьбе.
     -  В  чем  вы, как  всегда, ошибаетесь. Если я попрошу его, то
непременно пошевелит.
     - Если вы попросите? - ужаснулся Андре-Луи.
     -  Ну  да! Видите ли, я пока не дала согласия стать маркизой де
Латур д'Азир. Я еще думаю. И такое положение имеет свои преимущества.
Одно  из них состоит в том, что оно гарантирует абсолютную покорность
поклонника.
     -  Так, так... Мне ясна ваша коварная логика. Вы могли бы зайти
настолько  далеко, чтобы сказать ему: "Откажете в моей просьбе - и я
откажусь выйти за вас замуж". И вы решитесь на это?
     - Если будет необходимо, то да.
     -  Вы  не  учитываете  вытекающие последствия. Не понимаете, что
свяжете  себе  руки  и  уже  не сможете отказать ему, не уронив своей
чести. Неужели  вы думаете, что я хочу вашей погибели и соглашусь на
это?!
     Алина выпустила рукав Андре-Луи.
     - Вы просто безумец! - воскликнула она, теряя терпение.
     -   Возможно. Но   мне   нравится  мое  безумие. В  нем  есть
увлекательность  и  острота, неведомая вашему здравомыслию. С вашего
позволения, Алина, я, пожалуй, отправлюсь в Гавриияк.
     - Андре, вам нельзя туда ехать! Это равносильно смерти!
     Она осадила лошадь и, поставив ее поперек дороги, преградила ему
путь.
     Уже  наступила  ночь, и только свет выплывшего из-за туч месяца
рассеивал непроницаемую тьму.
     -  Послушайте, - уговаривала Алина, - сделайте, как я прошу. За
вашей  спиной  показалась карета. Она едет сюда. Нас не должны видеть
вместе.
     Андре-Луи  быстро принял решение. Ложный героизм ему был чужд, и
его  отнюдь не соблазняла перспектива качаться на виселице в угоду де
Ледигьеру. Он   выполнил   принятое  обязательство. Благодаря  ему
прозвучал  - и как прозвучал! - голос, который де Латур д'Азир считал
навсегда  умолкшим. Но это было далеко не все, к чему он стремился в
жизни.
     - Алина, только с одним условием.
     - Каким?
     -  Вы  поклянетесь  никогда  не  прибегать ради меня к помощи де
Латур д'Азира.
     -  Раз  вы  настаиваете  и у нас совсем нет времени, я согласна.
Доедем вместе до тропинки. Карета приближается.
     Тропинка, про  которую говорила Алина, отходила от дороги ярдов
на  триста  ближе  к  деревне  и вела вверх по склону к самому замку.
Вскоре  они  в  полном  молчании  свернули  на обсаженную кустарником
тропу. Проехав ярдов пятьдесят, Алина остановила Андре-Луи.
     - Пора, - сказала она.
     Андре-Луи молча спрыгнул с коня и передал ей узду.
     - Алина, - сказал он, - я просто не знаю, как благодарить вас.
     - В этом нет необходимости, - ответила она.
     - Но когда-нибудь я расплачусь с вами.
     -   В   этом  также  нет  необходимости. Я  не  сделала  ничего
особенного, Андре. Просто  ни  я, ни  дядюшка  не хотим, чтобы вас
повесили, хотя он и очень сердит на вас.
     - О, не сомневаюсь!
     - И неудивительно. Вы были его делегатом, его представителем. Он
рассчитывал  на  вас, а  вы  оказались  перебежчиком. Он справедливо
негодует  на  вас, называет предателем и клянется, что никогда больше
не будет разговаривать с вами. Но он вовсе не хочет, Андре, чтобы вас
повесили.
     -  По  крайней  мере, в  этом  вопросе мы придерживаемся одного
мнения, поскольку я тоже не хочу быть повешенным.
     -  Я  помирю  вас. А  теперь  прощайте, Андре. Когда будете в
безопасности, дайте о себе знать.
     Алина   протянула   ему  руку, призрачно  белевшую  в  темноте.
Андре-Луи поднес ее к губам.
     - Благослови вас Бог, Алина.
     Алина  исчезла. Андре-Луи  стоял, прислушиваясь  к затихающему
стуку  копыт, и, когда  он  смолк  вдали, медленно побрел к дороге,
слегка  сгорбившись  и  опустив  голову. Он  раздумывал  о том, куда
направиться. Вдруг  он  остановился, вспомнив, что у него почти нет
денег. Он не знал ни одного надежного места в Бретани, где можно было
бы укрыться, поэтому осторожность требовала как можно скорее покинуть
провинцию. Только  так он мог избежать смертельной опасности. Но для
этого   нужны   лошади, а   как   их   раздобыть, имея  в  кармане
один-единственный луидор* да несколько серебряных монет?
     К  тому  же он очень устал. Последние два дня Андре-Луи почти не
спал  и  большую часть времени провел в седле, что весьма утомительно
для  человека, не привыкшего к долгим путешествиям верхом. Он был так
измучен, что уйти за ночь сколько-нибудь далеко нечего было и думать.
Возможно, ему удалось бы добраться до Шавани. Но там надо поужинать и
переночевать. А что потом? Завтра?
     Если  бы  Андре-Луи  подумал  обо  всем раньше, то мог бы занять
несколько луидоров у Алины. Он было решил отправиться за ней в замок,
но  осторожность  удержала  его. Прежде  чем  он отыщет Алину, слуги
непременно увидят его, и ему уже не удастся скрыться.
     У Андре-Луи не было выбора. Надо пешком добраться до Шавани, там
переночевать  и  на  рассвете  идти  дальше. Приняв такое решение, он
вышел  на  дорогу и повернул в ту сторону, откуда только что приехал.
Вскоре он опять остановился. Шавань лежала на пути в Рен, и идти туда
было  опасно. Оставалось  одно  - вновь отправиться на юг. За лугом,
между  дорогой и деревней, была переправа. Там можно было перебраться
на   другой   берег, не  проходя  мимо  деревни. Отгородившись  от
непосредственной  опасности  водным  барьером, он мог бы чувствовать
себя относительно спокойно.
     К  переправе  вела тропа, которая сворачивала с большой дороги в
четверти мили от Гавриияка. Минут через двадцать Андре-Луи уже шел по
ней, едва  волоча  ноги  от  усталости. Он  обошел  стороной  домик
перевозчика, в  окнах  которого горел огонь, и в темноте прокрался к
лодке. Нащупал  цепь, крепившую лодку, и к немалому своему огорчению
убедился, что она на замке.
     Андре-Луи  выпрямился  и  беззвучно  рассмеялся. Этого следовало
ожидать. Переправа  принадлежала де Латур д'Азиру и была под замком,
дабы местные жители не повадились пользоваться ею, не платя пошлины.
     Так  как  иного  выхода  не  было, Андре-Луи подошел к домику и,
постучав, отступил в сторону, чтобы на него не упал свет.
     - Лодку, - лаконично потребовал он.
     Перевозчик, дюжий  негодяй, которого  Андре-Луи  хорошо  знал,
вернулся  в  дом  за  фонарем  и  вскоре  вышел  снова. Спустившись с
крыльца, он поднял фонарь, и его свет упал на молодого человека.
     - Господи помилуй! - вырвалось у лодочника.
     - Вижу, ты понимаешь, что я спешу, - сказал Андре-Луи, посмотрев
на его удивленную физиономию.
     -  Как  тут  не  спешить, когда виселица в Рене уже который день
поджидает  вас! -  прорычал  перевозчик. -  Коли  у вас хватило ума
вернутся  в  Гавриияк, ступайте поскорее восвояси. Я никому не скажу,
что мы виделись.
     -  Благодарю, Френель. Твой совет полностью соответствует моим
намерениям. Именно поэтому мне и нужна лодка.
     -  Вот  уж  нет, -  решительно  заявил  Френель. -  Язык-то  я
попридержу, но упаси меня Бог помогать вам.
     - Ты вполне мог не узнать меня. Забудь, что ты видел мое лицо.
     - Забыть-то забуду, сударь. Но большего от меня не просите. Я не
могу перевезти вас через реку.
     - Тогда дай мне ключ от лодки, и я переправлюсь сам.
     -  Одно  другого  стоит. Не  могу. Я  буду помалкивать о вашем
приходе, но не стану - не могу - помогать вам.
     Андре-Луи  взглянул на упрямое, решительное лицо лодочника и все
понял. Состоя  на  службе  у  де  Латур д'Азира, этот человек не мог
сделать ничего наперекор воле господина.
     - Френель, - спокойно сказал Андре-Луи, - если, как ты говоришь,
меня  ждет виселица, то только смерть Маби толкнула меня на поступок,
повлекший за собой этот страшный приговор. Если бы Маби не убили, мне
не  надо было бы поднимать голос, как я это сделал. Кажется, Маби был
твоим  другом. Неужели в память о нем ты не исполнишь мою пустяковую
просьбу и не поможешь мне спастись от петли?
     Лодочник отвел взгляд, и его лицо стало еще угрюмее.
     -  Я  бы  помог, кабы  смел, но  я  не  смею. - Неожиданно он
разразился гневом, словно ища в нем поддержку: - Как вы не понимаете,
что  я не смею помогать вам? С чего вы вдруг взяли, что бедняк должен
рисковать ради вас жизнью? Чего такого вы или ваша братия сделали для
меня? Лодку  я  вам  не  дам. Поймите  же это, сударь, и немедленно
уходите  -  уходите, пока  я  не  вспомнил, что говорить с вами и не
донести кому следует - и то опасно. Уходите!
     Лодочник  повернулся  спиной, собираясь  войти в дом. Андре-Луи
охватила  полная  безнадежность. Но  через  секунду  она  прошла. Он
вспомнил  про  пистолет, который  Ле Шапелье  почти силой навязал ему
перед  отъездом  из  Рена. Тогда он весьма пренебрежительно отнесся к
подарку. Правда, пистолет не заряжен, но Френель не знает об этом.
     Андре-Луи  действовал  быстро. Правой рукой он вынул пистолет из
кармана, левой схватил лодочника за плечо и повернул к себе.
     -  Что  вам  еще  нужно? - сердито спросил Френель. - Разве я не
сказал...
     Он  не  закончил. Дуло пистолета было на расстоянии фута от его
глаз.
     -  Мне  нужен  ключ  от  лодки, Френель. Больше ничего. Либо ты
немедленно  дашь  его  мне, либо  я  возьму его сам, после того, как
вышибу  тебе  мозги. Мне  бы не хотелось убивать тебя, но я не стану
раздумывать. На карту, поставлена моя жизнь, и раз один из нас должен
умереть, то  тебе не покажется странным, если я предпочту, чтобы это
был ты.
     Френель  сунул  руку  в  карман, вытащил  ключ  и  протянул его
Андре-Луи. Пальцы его дрожали - скорее от злости, чем от страха.
     -  Я  уступаю  насилию. -  Он  по-собачьи  оскалился. -  Но не
воображайте, будто это вам поможет.
     Андре-Луи взял ключ, но пистолет не отвел.
     -  По-моему, ты  мне  угрожаешь, -  сказал  он. - Это нетрудно
заметить. Как только я уйду, ты побежишь доносить на меня и направишь
по моему следу жандармов.
     -  Нет, нет! - вскричал лодочник, почуяв опасность. В холодном,
зловещем  голосе  Андре-Луи  он  услышал свой приговор и испугался. -
Клянусь, сударь, я не собираюсь доносить на вас.
     - Пожалуй, мне стоит обезопасить себя на твой счет.
     -  Боже  мой! Сжальтесь, сударь! - дрожа от страха, взмолился
негодяй. - Я вовсе не хочу причинять вам вред. Я не скажу ни слова. Я
не...
     -  Я  бы  предпочел  положиться  на  твое молчание, а не на твои
уверения. Однако я дам тебе шанс. Возможно, это и глупо, но я терпеть
не  могу  проливать  кровь. Ступай в дом, Френель. Иди, старина, а я
пойду за тобой.
     Когда  они вошли в убогое жилище лодочника, Андре-Луи велел тому
остановиться.
     - Дай веревку, - приказал он.
     Френель повиновался.
     Через  несколько минут лодочник был накрепко привязан к столу, а
его   рот  заткнут  импровизированным  кляпом  из  обмотанной  шарфом
деревяшки.
     Прежде чем уйти, Андре-Луи задержался на пороге.
     - Доброй ночи, Френель, - сказал он.
     Злобный взгляд с немой яростью сверкнул в его сторону.
     -  Едва  ли  твоя лодка понадобится этой ночью. Но поутру к тебе
наверняка  кто-нибудь  придет  на  выручку. А  до тех пор постарайся
стойко  переносить  неудобства, памятуя о том, что навлек их на себя
собственной неотзывчивостыо. Если ты скоротаешь ночь, предаваясь этим
размышлениям, то урок не пройдет для тебя даром. Возможно, к утру ты
станешь  настолько доброжелательным, что и вовсе забудешь, кто связал
тебя. Доброй ночи.
     Андре-Луи перешагнул порог и закрыл за собой дверь.
     Отвязать  лодку  и  переправиться  через  быструю, посеребренную
лунным  сиянием  реку  было  делом нескольких минут. Андре-Луи провел
лодку  сквозь  заросли  жухлой осоки, которой порос южный берег реки,
спрыгнул  на  землю, закрепил  цепь и, не найдя тропинки, зашагал по
сырому лугу отыскивать дорогу.




__________________________________________________





__________________________________________________









     Оказавшись  на  Редонской  дороге, Андре-Луи  повернул на юг и,
повинуясь  скорее  инстинкту, нежели разуму, устало побрел вперед. У
него  не было четкого представления ни о том, куда он идет, ни о том,
куда  следует  идти. Важно  было одно: оказаться как можно дальше от
Гавриияка.
     У Андре-Луи возникла смутная мысль вернуться в Нант и попытаться
с  помощью  своего  внезапно проявившегося ораторского дара добиться,
чтобы  его  укрыли  как  первую  жертву  порядков, против которых он
призывал    восстать. Однако   возможность   эта   была   настолько
неопределенной, что он не принял эту мысль всерьез.
     Андре-Луи  развеселился, вспомнив, в каком виде оставил Френеля:
во рту кляп из шарфа, глаза горят от ярости.
     "По-моему, я  действовал  не  так  уж  плохо, если учесть, что
никогда  не  был  человеком действия", - пишет он. Эта фраза время от
времени  повторяется  в  его обрывочной "Исповеди" - таким образом он
постоянно  напоминает, что  создан  для  того, чтобы  мыслить, а не
действовать, и оправдывается, когда жестокая необходимость вынуждает
его  применять  силу. Я  подозреваю, что  это упорное подчеркивание
своего  философского  склада - а надо признать, для этого у пего были
основания - выдает обуревавшее его тщеславие.
     Усталость   все   усиливалась, и   теперь   Андре-Луи   ощущал
подавленность  и  недовольство  собой. Да, он перегнул палку, когда
набросился на господина де Ледигьера и наговорил ему оскорблений. Это
было  глупо. "Гораздо  лучше  быть злым, чем глупым, - как-то сказал
Андре-Луи. - Большинство бед этого мира - не плод злобы, как твердят
нам  священники, а плод глупости". Как мы знаем, он считал гнев самым
нелепым   из   всех  проявлений  глупости  и  все  же  позволил  себе
разгневаться   на  такое  ничтожество, как  Ледигьер, -  на  лакея,
бездельника, пускай облеченного властью, позволяющей ему творить зло.
А  ведь  прекрасно  можно было бы выполнить взятую на себя миссию, не
возбуждая мстительного негодования королевского прокурора.
     И вот он оказался на дороге, в костюме для верховой езды, и весь
его капитал составлял один-единственный луидор и несколько серебряных
монет  в  кармане, а  также  знание  закона, которое, увы, не могло
уберечь его от последствий нарушения этого закона.
     Правда, было  у  него кое-что в запасе - дар смеха, в последнее
время редко дававший о себе знать, философский взгляд на вещи и живой
темперамент  -  а  ведь все это вместе составляет экипировку искателя
приключений  всех  времен. Однако Андре-Луи не принимал в расчет эти
свойства, в которых крылось его истинное спасение.
     Рассеянно размышляя подобным образом, он продолжал устало брести
в  сумерках, пока не почувствовал, что больше не в состоянии идти. Он
приблизился  к  городишку  Гишену, и теперь, когда Гишен находился у
него  всего  в  полумиле, а  Гавриияк  -  в  добрых семи милях, ноги
отказались ему служить.
     Дойдя  примерно до середины огромного выгона к северу от Гишена,
Андре-Луи  остановился. Свернув  с  дороги, он  рассеянно  пошел по
тропинке, которая   привела  его  к  пустырю, заросшему  кустиками
можжевельника. Справа  виднелась  живая изгородь с колючками, шедшая
вдоль выгона. За ней неясно вырисовывалось высокое строение, стоявшее
на  краю  длинной  полоски  луга  Это  было открытое гумно. Возможно,
именно  бессознательная  надежда  на  кров, возникшая у Андре-Луи при
виде  большой  темной  тени, и  заставила его остановиться. С минуту
поколебавшись, он  направился  к  калитке  в изгороди. Распахнув эту
калитку  с пятью засовами, он вошел и оказался перед гумном величиной
с  дом. Оно  состояло из крыши и полдюжины кирпичных столбов, но под
крышей  высился  огромный стог сена, что в такую холодную ночь сулило
заманчиво теплый ночлег. К кирпичным столбам были прикреплены большие
бревна  таким  образом, что их концы образовывали лесенки, по которым
могли  взбираться  работники, чтобы  набрать  сена. Из последних сил
Андре-Луи  вскарабкался  по  одной из лестниц и повалился на верхушку
стога. Пришлось  встать  на  колени, так как низкий потолок не давал
выпрямиться. Он  снял  редингот, шейный  платок, промокшие сапоги и
чулки, затем  разгреб сено и зарылся в него по шею. Минут через пять
он уже крепко спал, позабыв обо всех мирских заботах.
     Когда  он  проснулся, солнце  стояло  высоко  в небе, и, еще не
вполне  осознав, где он и как сюда попал, Андре-Луи заключил, что уже
позднее  утро. Затем он различил голоса, звучавшие где-то поблизости,
но сначала не обратил на них внимания. Он прекрасно выспался и теперь
нежился в тепле, в приятной полудреме.
     Но  когда  сон  улетучился  и Андре-Луи все вспомнил, он высунул
голову   из   сена, прислушиваясь, и  сердце  забилось  сильнее  от
зарождающегося  страха, что, быть  может, голоса  не  сулят ничего
хорошего. Однако, услышав женский голос, мелодичный и серебристый, он
несколько   успокоился, хотя  в  этом  голосе  и  звучали  тревожные
интонации.
     -  Ах, боже  мой, Леандр, нам надо немедленно расстаться. Если
только мой отец...
     И тут ее перебил мужчина, пытавшийся ободрить собеседницу:
     -  Нет, нет, Климена, вы  ошиблись. Никого  нет. Мы в полной
безопасности. Почему вы пугаетесь каждой тени?
     -  Ах, Леандр, если только он застанет нас вместе!.. Я трепещу
при одной мысли...
     Андре-Луи успокоился: он подслушал достаточно, чтобы понять, что
это  просто  влюбленная  парочка, которая, имея меньше оснований для
страха, чем  он, боится  еще  больше. Любопытство  заставило  его
перебраться на самый край стога. Лежа ничком, Андре-Луи вытянул шею и
заглянул вниз.
     На  выщипанном  лугу  между амбаром и изгородью стояли мужчина и
женщина. Оба были молоды. Юноша был хорошо сложен и недурен собой, с
роскошной   каштановой  шевелюрой, завязанной  в  косичку  с  черным
атласным  бантом. Он был одет с явной претензией па дешевый шик, что
не  располагало  в  его  пользу. Камзол модного покроя из выцветшего
бархата цвета сливы украшало серебряное кружево, великолепие которого
давным-давно  поблекло. Молодой человек носил кружевные гофрированные
манжеты, но  так как они не были накрахмалены, то обвисли, как ветки
плакучей   ивы. Из-под  манжет  виднелись  красивые, нежные  руки.
Панталоны из простой черной ткани и бумажные черные чулки не вязались
с  великолепным  камзолом. На крепких башмаках красовались пряжки из
дешевых  тусклых  стразов*. Если  бы  не  открытое  и искреннее лицо
молодого  человека, Андре-Луи причислил бы его к рыцарям того ордена,
который  добывает свой хлеб нечестным путем. Однако он воздержался от
окончательного  приговора, занявшись  изучением  девушки. Надо сразу
признаться, что  это занятие не на шутку увлекло его, хотя, несмотря
на  начитанность, любознательность  и  молодость, Андре-Луи не имел
привычки размышлять о прекрасном поле.
     Юная  девушка, которой было самое большее лет двадцать, обладала
прелестным  лицом  и обольстительной фигурой. Кроме того, ее отличали
искрящаяся  живость  и  грациозность  движений  - подобного сочетания
Андре-Луи  не  встречал  никогда в жизни. А в изысканных переливах ее
голоса  -  мелодичного, серебристого голоса, который его разбудил, -
было  очарование, неотразимое, должно  быть, даже в самой уродливой
женщине. На  девушке была зеленая накидка, откинутый капюшон которой
позволял  видеть  изящную  головку. Каштановые  локоны, обрамлявшие
овальное лицо, вспыхивало золотом в лучах утреннего солнца. Цвет лица
был  так нежен, что его можно было бы сравнить лишь с лепестком розы.
На  таком  расстоянии  нс  различить  было  цвет  глаз, но Андре-Луи
догадывался, что  они  синие, и  любовался тем, как они блестят под
тонкими темными бровями.
     Андре-Луи  сам  не понимал, почему его огорчает, что она в столь
близких  отношениях  со  смазливым  молодым человеком, вырядившимся в
обноски  какого-то  дворянина. Он  не  мог  определить происхождение
девушки, однако, судя  по  речи, она  не  была  простолюдинкой. Он
прислушался.
     -  Я  не  буду  знать  покоя, Леандр, пока мы не обвенчаемся, -
говорила  она. - Только тогда он ничего не сможет со мной сделать. И
все  же, если  мы поженимся без его согласия, мы только ухудшим свое
положение, а я почти отчаялась получить его согласие. "Да, - подумал
Андре-Луи, -  очевидно, ее  отец  наделен  здравым смыслом и его не
обмануло  великолепие  роскошного  наряда  господина  Леандр  а  и не
ослепил блеск дешевых стразовых пряжек".
     - Моя дорогая Климена, - отвечал молодой человек, стоя перед ней
и  держа  за обе руки, - вам не следует предаваться унынию. Если я не
открываю  вам  все  хитроумные  уловки, подготовленные  мною с целью
добиться  согласия вашего жестокосердого родителя, проистекает это от
того, что я не склонен лишать вас удовольствия, которое доставит вам
сюрприз, ожидающий  вас. О, доверьтесь мне и тому изобретательному
другу, о котором я говорил, - он должен появиться с минуты на минуту.
     Высокопарный осел! Заучил он свою речь заранее или же это просто
педантичный  идиот, способный выражаться только напыщенными тирадами?
Как может такой нежный цветок расточать свой аромат перед этим нудным
типом? К тому же у него такое дурацкое имя!
     Так  рассуждал  Андре-Луи  на своем наблюдательном пункте. Между
тем девушка отвечала:
     - О, довериться вам - именно этого жаждет мое сердце, Леандр, но
меня  гложут  опасения, что уже ничем нельзя помочь. Именно сегодня я
должна  обвенчаться  с  ужасным  маркизом  Сбруфаделли. Он приедет в
полдень, чтобы  подписать  брачный  контракт, -  и я стану маркизой
Сбруфаделли. О! - вырвался вопль боли прямо из нежного юного сердца.
-  Это  имя  жжет  мне  губы. Если бы оно стало моим, я бы никогда не
смогла  произнести  его  -  никогда! Этот человек так мерзок! Спасите
меня, Леандр! Спасите! Вы - единственная надежда.
     Внезапно  Андре-Луи  почувствовал сильное разочарование. Вопреки
ожиданиям, она  оказалась  не  на  высоте. Она  была  явно заражена
высокопарным   стилем   своего   нелепого  возлюбленного. Ее  словам
недоставало  искренности, так  что, воздействуя  на  разум, они не
трогали  сердце. Возможно, дело  тут  было  в антипатии Андре-Луи к
господину Леандру и к теме разговора.
     Итак, отец  выдает  ее  за маркиза! Значит, она знатна и тем не
менее  согласна  выйти  замуж  за этого скудоумного молодого искателя
приключений  в  потрепанных  кружевах! "Именно  чего-то  подобного и
следовало  ожидать  от  слабого пола", - подумал Андре-Луи. Философия
научила его считать женщин самой безумной частью безумного вида.
     - Этому не бывать! - бушевал господин Леандр, - Никогда! Клянусь
вам! -  Он  погрозил  кулачком  синему своду небес - ну чем не Аякс,
бросающий  вызов  Юпитеру! *  -  Ах, ну  вот и наш хитроумный друг...
(Андре-Луи  не  уловил  имя, так  как  в этот момент господин Леандр
повернулся  к  калитке  в изгороди. )- Разумеется, у него есть для нас
новости.
     Андре-Луи  взглянул  в сторону калитки. В нее вошел тощий, хилый
человечек  в  порыжевшем плаще и треуголке, сильно надвинутой на нос,
чтобы  затенить  лицо. Когда незнакомец снял шляпу и отвесил молодым
влюбленным  поклон, волоча  перо шляпы по земле, Андре-Луи признался
себе, что, угоразди его самого родиться с таким вот лицом висельника,
он  носил  бы свою шляпу точно так же, чтобы скрыть как можно больше.
Если часть туалета господина Леандра составляли обноски дворянина, то
вновь  прибывший, очевидно, был облачен в обноски господина Леандра.
Однако, несмотря  на  ужасную  одежду  и  еще  более  ужасное лицо с
трехдневной  щетиной, этот  малый  держался  не  без достоинства. Он
приблизился  торжественной, неестественной походкой и изящно отставил
ногу отработанным движением.
     - Сударь, - произнес он с видом заговорщика, - время пришло, а с
ним и маркиз. Итак, пора действовать.
     Молодые люди в ужасе отпрянули друг от друга. Климена заламывала
руки, рот был полуоткрыт, а грудь соблазнительно вздымалась под белой
кружевной  косынкой. Господин  Леандр, застывший  с разинутым ртом,
олицетворял собой глупость и испуг.
     Вновь прибывший продолжал трещать:
     -  Я  был  в  гостинице час тому назад, когда маркиз нагрянул, и
внимательно  изучал  его, пока  он  завтракал. Так  вот, у меня не
осталось  ни  малейшего  сомнения, что нам будет сопутствовать успех.
Что  касается  внешности  маркиза, я  мог  бы развлечь вас подробным
описанием того, какую форму придала природа этой тучной вульгарности.
Но  не  это  главное. Для  нас  важно, что  у  него в голове, и я с
уверенностью  говорю вам, что, как выяснилось, он так туп, что очертя
голову ринется в первую же ловушку, которую я для него приготовил.
     - Расскажите мне, расскажите! О, говорите же! - умоляла Климена,
протягивая  руки, и  устоять  перед  этой мольбой не смог бы ни один
смертный. Вдруг  она  слабо  вскрикнула: - Мой отец! - Обезумев, она
поворачивалась то к одному, то к другому. - Он идет! Мы пропали!
     - Вы должны бежать, Климена, - сказал господин Леандр.
     - Поздно! - рыдала она. - Он здесь!
     -   Успокойтесь, мадемуазель, успокойтесь! -  уговаривал  ее
хитроумный  друг. - Будьте спокойны и положитесь на меня. Обещаю, что
все будет хорошо.
     -  О! -  вяло пискнул господин Леандр. - Что бы вы ни говорили,
мой  друг, это  -  крушение всех наших надежд. Даже ваш острый ум не
поможет нам выпутаться. Никогда!
     В  калитку  вошел  огромный  человек с возбужденным лунообразным
лицом  и  большим  носом. Он был одет скромно, как подобает солидному
буржуа. Человек  этот, несомненно, был  разгневан, однако слова, в
которых  выразилось  его  негодование, привели  Андре-Луи  в  полное
изумление.
     -  Леандр, ты  болван! Слишком вяло, слишком бесстрастно! Твои
слова  не  убедят ни одного крестьянского парня! Ты хоть понимаешь, о
чем  тут  идет  речь? Так! - воскликнул он и, широким жестом отбросив
круглую  шляпу, встал рядом с господином Леандром и повторил те самые
слова, которые  тот только что произнес, а все трое наблюдали за ним
спокойно и внимательно.
     -  О, что бы вы ни говорили, мой друг, это - крушение всех наших
надежд. Даже ваш острый ум не поможет нам выпутаться. Никогда!
     Безумное  отчаяние звучало в голосе толстяка. Он снова обернулся
к господину Леандру и презрительно бросил:
     -  Вот так. Пусть твой голос выразит страстную безнадежность. Ну
подумай  -  ведь ты же спрашиваешь Скарамуша не о том, поставил ли он
заплату на твои штаны. Ты - отчаявшийся влюбленный, выражающий...
     Внезапно  он замолчал, пораженный. Андре-Луи, наконец поняв, что
тут  происходит  и  какой  он  болван, расхохотался, и раскаты смеха,
звучавшего жутковато под огромной крышей, всех напугали.
     Первым  пришел  в себя толстяк, что и выразил и свойственной ему
манере, произнеся один из сарказмов, которые всегда держал наготове:
     -  Слышишь, Леандр, сами  боги  смеются  над  тобой. -  Затем
обратился к крыше гумна и к ее невидимому обитателю: - Эй! Вы там!
     Андре-Луи показался, высунув взъерошенную голову.
     - Доброе утро, - любезно произнес он.
     Когда  Андре-Луи  привстал на колени, он увидел широкий выгон за
изгородью, а  на нем - огромный, сильно потрепанный фаэтон, повозку,
доверху груженную бревнами, накрытыми промасленных брезентом, и нечто
вроде  дома  на  колесах, из крошечной трубы которого медленно вился
дымок. Неподалеку  три  крупные  фламандские  лошади  и пара ослов с
удовольствием  щипали  траву. Все  животные были стреножены. Если бы
Андре-Луи  увидел  эту  картину раньше, он получил бы ключ к странной
сцене, разыгранной  перед  его глазами. За изгородью двигались люди.
Трое  из них собрались в этот момент у калитки: девушка с живым лицом
и   вздернутым  носиком  -  наверно, Коломбина*, субретка*; тощий,
подвижный  юноша  -  должно  быть, Арлекин*, и, наконец, простоватый
парень - вероятно, дзани* или лекарь*.
     Андре-Луи охватил все это одним взором, пока здоровался. В ответ
на его приветствие Панталоне* заорал:
     - Какого черта вы делаете наверху?
     - Абсолютно то же самое, что вы делаете внизу, - нарушаю границу
чужих владений.
     -  Вот  как! -  сказал Панталоне и взглянул на своих товарищей,
причем  его большое красное лицо уже не выражало прежней уверенности.
Хотя  подобное  нарушение  было  для  них  делом  привычным, однако,
услышав, как их действия называют своим именем, толстяк смутился.
     - Чья это земля? - спросил он менее уверенным тоном.
     Андре-Луи ответил, натягивая чулки:
     - Насколько мне известно, это владения маркиза де Латур д'Азира.
     - Пышное имя. Этот благородный господин суров?
     -  Этот господин - дьявол, или, пожалуй, вернее было бы сказать,
что по сравнению с ним сам дьявол - благородный господин.
     -  И все же, - вмешался актер со злодейской внешностью, игравший
Скарамуша, - вы признаете, что сами, не колеблясь, нарушаете границу
его владений.
     - Да, но, видите ли, я - законник, а законники, как известно, не
способны  соблюдать  закон, точно  так  же  как  актеры  не способны
актерствовать. Кроме  того, сударь, на  нас  оказывает воздействие
природа, и природа одерживает верх над уважением к закону, как и над
всем прочим. Когда я добрался сюда вчера ночью, природа одержала верх
надо  мной. Итак, я  спал  здесь, позабыв  об  уважении  к  весьма
высокопоставленному  и  могущественному  маркизу  де  Латур  д'Азиру.
Однако заметьте, господин  Скарамуш*, что, в отличие от вас и ваших
товарищей, я нарушаю границу не столь демонстративно.
     Надев  сапоги, Андре-Луи легко спрыгнул вниз и стоял в рубашке,
перекинув  через  руку  редингот, который собирался надеть. Маленькие
хитрые   глазки   "благородного   отца"*   внимательно  изучали  его.
Незнакомец  одет скромно, но на нем костюм хорошего покроя, а рубашка
из  тонкого  батиста. Да  и  речь  его  подтверждает, что он человек
образованный. Отметив про себя все это, господин Панталоне решил быть
любезным.
     -  Я  весьма признателен вам за предостережение, сударь, - начал
он.
     -  Так воспользуйтесь им, друг мой. Люди господина д'Азира имеют
приказ  стрелять  в  нарушителей  границы. Берите  с  меня  пример и
удирайте.
     Актеры  последовали  за  Андре-Луи  через  калитку  в изгороди к
лагерю, расположившемуся на выгоне. Уже попрощавшись с ними, он вдруг
заметил  молодого  человека, который  совершал  утренний  туалет над
ведром, поставленным на деревянную ступеньку у задней стенки фургона.
С минуту поколебавшись, Андре-Луи повернулся к господину Панталоне.
     -   Если   бы  я  не  боялся  бессовестно  злоупотреблять  вашим
гостеприимством, сударь, - сказал он откровенно, - то перед тем, как
распроститься, я  бы  попросил  разрешения последовать примеру этого
превосходного молодого человека.
     -  Но, мой дорогой сударь, нет ничего проще. - Хозяин труппы был
само  добродушие. -  Пожалуйста, прошу  вас. Родомон* даст вам все
необходимое. На сцене он - пожиратель огня, а в жизни - самый большой
щеголь труппы.
     - Эй, Родомон!
     Умывающийся  молодой  человек  выпрямил длинное тело, склоненное
над  ведром, и, весь в мыльной пене, взглянул на них. Панталоне отдал
распоряжение, и   Родомон, который  действительно  был  столь  же
дружелюбен  и  мягок в жизни, сколь грозен и ужасен на сцене, радушно
предоставил ведро в распоряжение незнакомца.
     Итак  Андре-Луи  снова снял свой шейный платок я редингот и стал
закатывать   рукава   топкой  рубашки. Родомон  снабдил  его  мылом,
полотенцем, сломанным гребнем и даже засаленной лентой для волос - на
случай, если  господин  потерял свою собственную. От ленты Андре-Луи
отказался, а  гребень с благодарностью принял. Наконец он покончил с
умыванием  и  стоял  с  полотенцем  через  плечо, приводя  в порядок
растрепанные  волосы  перед  обломком  зеркала, прикрепленным к двери
фургона.
     Пока  Андре-Луи причесывался под болтовню приветливого Родомона,
его  слух вдруг уловил стук копыт. Он беззаботно взглянул через плечо
и  застыл с гребнем в руке, раскрыв рот. Вдали на дороге, идущей мимо
выгона, показался отряд из семи всадников в синих мундирах с красными
обшлагами жандармерии.
     Андре-Луи  ни  па  минуту  не  усомнился, за  какой добычей они
гонятся, и внезапно ощутил холодную тень виселицы. Отряд остановился,
и сержант, возглавлявший его, заорал зычным голосом:
     - Эй вы! Эй! - В тоне слышалась угроза.
     Все  члены  труппы  -  а  их  было около двенадцати - замерли на
месте. Панталоне  величаво  выступил  вперед, откинув назад голову -
совсем как королевский прокурор.
     -  Что  же  это  такое, черт побери? - изрек он, но было неясно,
относятся  ли  его слова к Року, Небесам или сержанту. Затем, перейдя
на крик, он снова спросил: - Что такое?
     Последовало  краткое совещание между всадниками, затем они рысью
пустились через выгон прямо к лагерю актеров.
     Андре-Луи  все  еще  стоял  у  задней  стенки фургона, продолжая
машинально  проводить  расческой  по  спутанным волосам. Он следил за
приближающимся   отрядом, и  ум  его  лихорадочно  работал, готовый
немедленно принять решение в зависимости от обстоятельств.
     Еще не успев подъехать, сержант прорычал в нетерпении:
     - Кто дал вам разрешение разбить здесь лагерь?
     Вопрос  отнюдь  не  успокоил  и не ввел в заблуждение Андре-Луи.
Облава  на  бродяг  и  нарушителей границы владений не имела никакого
отношения  к  службе  этих  людей, и если они и занимались подобными
делами, то лишь мимоходом - возможно, в надежде удержать налог в свою
пользу. Вероятнее всего, отряд ехал из Рена, и его настоящей задачей
была  охота  на  молодого  законника, обвиняемого в призыве к мятежу.
Между тем Панталоне заорал в ответ:
     -   Кто   дал   нам  разрешение, спрашиваете  вы? Какое  такое
разрешение? Это общинная земля*, которой могут пользоваться все.
     Сержант рассмеялся неприятным смехом и пришпорил лошадь.
     -  Во  всех  огромных  владениях  господина де Латур д'Азира нет
общественной  земли  в  точном значении этого слова, - произнес голос
над  ухом  Панталоне. - Это цензива*, и со всех, кто здесь пасет свой
скот, взимаются налоги.
     Пантопоне  повернулся  и  увидел рядом с собой Андре-Луи в одной
рубашке, без шейного платка. На плече - полотенце, в руке - гребень.
     -  Пропади  оно  все  пропадом, - выругался Панталоне, - да ведь
этот маркиз де Латур д'Азир - настоящий великан-людоед!
     - Я уже сообщил вам свое мнение о нем, - сказал Андре-Луи. - Что
касается  этих  парней, лучше  будет, если я займусь ими сам. У меня
есть  опыт в делах такого рода. - И, не дожидаясь согласия Панталоне,
Андре-Луи  выступил  вперед, чтобы встретить приближающийся отряд. Он
ясно понимал, что его может спасти только смелость.
     Когда   через   минуту   сержант  остановил  своего  коня  перед
полуодетым  Андре-Луи, тот  расчесывал  волосы, глядя снизу вверх с
простодушной и обезоруживающей улыбкой. Сержант резко окликнул его:
     - Вы - предводитель этой группы бродяг?
     - Да... то есть мой отец - вон там - действительно предводитель.
-  Он  ткнул большим пальцем в сторону Панталоне, который, держась на
заднем  плане, уставился  на них, ничего не слыша. - Что вам угодно,
капитан?
     -  Мне угодно сказать, что вас, скорее всего, посадят в тюрьму -
всю  вашу  компанию. - Сержант проговорил это громко и грубо, и голос
его  разнесся  по выгону и дошел до слуха всех членов труппы, которые
замерли, подавленные. Доля бродячих актеров достаточно тяжела и без
тюрьмы.
     -  Но  как  же  так, мой капитан? Это общинная земля - ею могут
пользоваться все.
     - Ничего подобного.
     -  А  где  ограждения? -  спросил  Андре-Луи, взмахнув рукой с
гребнем, как бы показывая, что место не занято.
     -  Ограждения! - фыркнул сержант. - При чем тут ограждения! Это
цензива. Здесь  можно  пастись, только уплатив ценз маркизу де Латур
д'Азиру.
     - Но мы же не пасемся, - изрек простодушный Андре-Луи.
     - Черт вас подери, фигляр! Не пасетесь! Зато пасется ваш скот!
     -  Они  так  мало  едят! - сказал Андре-Луи извиняющимся тоном и
снова улыбнулся заискивающей улыбкой.
     У сержанта стал еще более грозный вид.
     -   Не   это  главное. Главное  то, что  ваши  действия  могут
рассматриваться как кража, а за кражу полагается тюрьма.
     -  Я  полагаю, что теоретически вы правы, - вздохнул Андре-Луи и
снова  принялся  расчесывать  волосы, по-прежнему глядя снизу вверх в
лицо  сержанту. -  Но  мы грешили по неведению. Мы благодарны вам за
предостережение. -  Он  переложил  гребень  в  левую  руку, а правую
погрузил  в карман панталон. Послышалось приглушенное звяканье монет.
-  Мы  в  отчаянии, что  из-за  нас вы отклонились от своего пути, и
хотели  бы  хоть  немного  загладить  причиненное беспокойство. Может
быть, ваши  люди  окажут  нам  честь, выпив в ближайшей гостинице за
здоровье   господина  де  Латур  д'Азира  или  кого  угодно  на  свое
усмотрение.
     Тучи на челе сержанта начали рассеиваться.
     -  Ну ладно, - резко сказал он. - Но вы должны сняться с лагеря,
ясно? - Он наклонился в седле, и Андре-Луи вложил ему в руку монету в
три ливра*.
     - Через полчаса, - сказал Андре-Луи.
     - Почему через полчаса? Почему не сразу?
     - О, но ведь нам нужно время, чтобы позавтракать.
     Они  взглянули  друг на друга. Сержант перевел взгляд на большую
серебряную  монету  в  своей  руке, и  наконец  его  черты  утратили
суровость.
     -  В  конце  концов, -  сказал  он, - мы не обязаны работать на
господина  де  Латур  д'Азира. Мы  -  из ренской жандармерии. - Веки
Андре-Луи  дрогнули, выдав его. - Но не копайтесь, а то нарветесь на
людей маркиза, а уж они-то не так сговорчивы. Ну ладно, приятного вам
аппетита, сударь, - пожелал он на прощание.
     - Доброго пути, капитан, - ответил Андре-Луи.
     Сержант  повернул  свою  лошадь, и отряд приготовился ехать. Они
уже отъезжали, когда сержант снова остановился.
     -  Эй, сударь! -  позвал он через плечо. Андре-Луи подскочил к
стремени. -  Мы  разыскиваем  негодяя  по  имени  Андре-Луи Моро, из
Гаврийяка, скрывающегося от правосудия. Его должны повесить за призыв
к  мятежу. Вам  не  встречался  человек, поведение которого казалось
подозрительным?
     - Как раз встречался, - очень смело ответил Андре-Луи, и на лице
его было написано горячее желание угодить сержанту.
     - Встречался? - вскричал сержант. - Где? Когда?
     - Вчера вечером в окрестностях Гишена...
     - Да, да! - Сержант почувствовал, что идет по горячим следам.
     -  Был там один человек, который, по-моему, очень боялся, как бы
его не узнали... Лет пятидесяти или около того...
     -  Пятидесяти! - воскликнул сержант, и лицо его вытянулось. - Нет!
Это  парень  не  старше  вас, худой, примерно вашего роста, с черными
волосами  -  точно такими, как у вас, судя по описанию примет. Будьте
начеку, господин актер. Королевский прокурор Рена сообщил нам сегодня
утром, что  заплатит  десять  луидоров  любому, кто  даст сведения,
которые  помогут  схватить  этого негодяя. Итак, вы можете заработать
десять луидоров, если будете смотреть в оба и сообщите властям. Может
быть, вам повезет.
     -  Да, это было бы сказочное везение! - рассмеялся Андре-Луи. Но
сержант  уже  пришпорил  лошадь  и  поскакал, догоняя  своих  людей.
Андре-Луи  продолжал  смеяться совершенно беззвучно, как с ним иногда
бывало, когда он находил шутку особенно остроумной.
     Затем  он  медленно  повернулся  и  снова  пошел  к  Панталоне и
остальным  членам  труппы, которые  собрались  вместе  и  пристально
смотрели в его сторону.
     Панталоне   шел   ему  навстречу, протянув  обе  руки. Сначала
Андре-Луи показалось, что он хочет его обнять.
     -  Мы  приветствуем  вас, наш  спаситель! - с пафосом произнес
толстяк. - Над нами уже нависла тень тюрьмы, от которой стыла кровь.
Как  бы  бедны мы ни были, все мы - честные люди, и ни один из нас не
испытал  такого  ужасного  бесчестия, как  тюрьма. Никто  из нас не
пережил  бы  этого. Если бы не вы, мой друг, нам бы не миновать беды.
Как вы совершили это чудо?
     - Во Франции это чудо совершается с помощью портрета короля. Вы,
вероятно, замечали, что  французы - нация верноподданных. Они любят
своего  короля, а  еще  больше  -  его  портреты, особенно когда они
отчеканены  па  золоте. Их  почитают, даже  когда они отчеканены на
серебре. Сержант был так ослеплен созерцанием этого благородного лика
-  на  монете  в три ливра, - что гнев его испарился, и он отправился
своей дорогой, предоставив нам мирно удалиться.
     -  Ах, в самом деле! Он сказал, что мы должны сняться с лагеря.
За дело, ребята! Пошли, пошли...
     -   Но  только  после  завтрака, -  сказал  Андре-Луи. -  Этот
верноподданный  короля  был  так  глубоко  тронут, что  отпустил нам
полчаса  на  завтрак. Правда, он  говорил, что могут появиться люди
маркиза. Но он, так же как я, знает, что их не стоит всерьез бояться
и  даже  если они появятся, портрет короля - на этот раз отчеканенный
на меди - растопит и их сердца. Итак, мой дорогой господин Панталоне,
завтракайте спокойно. Судя по запаху стряпни, который сюда доносится,
излишне желать вам приятного аппетита.
     -  Мой  друг, мой  спаситель! -  Панталоне  стремительно обнял
молодого человека за плечи. - Вы непременно позавтракаете с нами.
     -  Признаюсь, я  питал  надежды  па  ваше приглашение, - сказал
Андре-Луи.






     Актеры  завтракали  около фургона, под ярким солнцем, смягчившим
холодное  дыхание  ноябрьского  утра, и, сидя  среди них, Андре-Луи
подумал  о  том, что  это странная, но приятная компания. В их кругу
царила   атмосфера  веселости. Делая  вид, что  у  них  нет  забот,
комедианты  подшучивали над испытаниями и злоключениями своей кочевой
жизни. Они  были  очаровательно  неестественны; -  жесты  их  были
театральны, а речь - напыщенна и жеманна. Занимаясь самыми обыденными
делами, они  держались  как  на  сцене. Казалось, они действительно
принадлежат  к  особому  миру, который становится реальным только на
подмостках  сцены, в  ярком  свете  рампы. Андре-Луи пришла в голову
циничная   мысль, что, быть  может, именно  чувство  товарищества,
связывающее  актеров, делает  их  столь нереальными. Ведь в реальном
мире  алчная  борьба за блага и дух стяжательства отравляют дружеские
отношения.
     Их  было  ровно  одиннадцать  -  трое  женщин  и  восемь мужчин.
Называли  они  друг  друга  сценическими именами, которые говорили об
амплуа и никогда не изменялись, какую бы пьесу ни играли, - разве что
слегка варьировались.
     -  Наша  труппа  верна традициям старой итальянской комедии дель
арте*, - сообщил Панталоне. - Сейчас таких трупп осталось мало. Мы не
обременяем  память, заучивая  высокопарные  фразы, являющиеся плодом
мучительных   усилий   бездарного  автора. Каждый  из  нас  -  автор
собственной  роли, которую создает прямо на сцене. Мы импровизаторы -
импровизаторы старой благородной итальянской школы.
     -  Именно  так  я  и  предположил, -  сказал Андре-Луи, - когда
увидел, как вы репетируете свои импровизации.
     Панталоне нахмурился.
     -  Я  заметил, сударь, что ваше остроумие имеет едкий, чтобы не
сказать язвительный, привкус, и это очень хорошо. Полагаю, что именно
подобный  юмор  подходит  к  вашему  выражению  лица, однако он может
завести  вас не туда, как и случилось на этот раз. Репетиция - случай
исключительный - понадобилась из-за того, что наш Леандр недостаточно
владеет  актерским  мастерством. Мы  пытаемся обучить его искусству,
которое  ему  необходимо  и  которым - увы - не наделила его природа.
Если  же и это не поможет... Впрочем, не будем нарушать наше согласие
ожиданием бед, которых мы надеемся избежать. Мы любим нашего Леандра,
несмотря на все его недостатки. Позвольте познакомить вас с труппой.
     И   Панталоне  стал  представлять  свою  труппу. Он  указал  на
долговязого добродушного Родомона, которого Андре-Луи уже знал.
     -   Поскольку   Родомон  наделен  длинными  руками  в  ногами  и
крючковатым  носом, он  играет  в наших пьесах Капитана*, - объяснил
Панталоне. - У него отменные легкие - вы бы только послушали, как он
вопит. Сначала  мы  назвали  его Спавенто, или Эпуванте*, но это имя
недостойно  такого  великого  артиста. Никогда  еще  с  тех нор, как
великолепный  Мондор*  изумил  мир, подобный хвастун не появлялся на
подмостках  сцены. Итак, мы  присвоили  ему  имя  Родомон, которое
прославил  Мондор. И даю слово как актер и благородный человек - а я
благородный человек или был им - мы не ошиблись в выборе.
     Ужасный  Родомон, смущенный таким обилием похвал, покраснел, как
школьница, под серьезным испытующим взглядом Андре-Луи.
     -  Следующий  - Скарамуш, которого  вы также уже знаете. Иногда
он Скален, а иногда - Ковиелло*, чаще всего - Скарамуш, и уж поверьте
мне, для  этой  роли  он  подходит  больше всего - я бы даже сказал,
слишком  подходит. Потому что он Скарамуш не только на сцене, но и в
жизни. Он  умеет  хитро  вести  интригу  и стравливать людей, притом
держится  с вызывающим нахальством, когда уверен, что ему не отплатят
той  же монетой. Он - Скарамуш, маленький застрельщик. Но я по натуре
своей снисходителен и люблю все человечество.
     -  Как сказал священник, целуя служанку, - огрызнулся Скарамуш и
снова принялся за еду.
     -  Как  видите, он, подобно вам, наделен язвительным юмором, -
сказал  Панталоне  и  продолжил: - А вот этот ухмыляющийся мошенник с
деревенской  физиономией  и  шишкой на носу - конечно же, Пьеро*. Кем
же еще ему быть?
     -  Я  бы  гораздо  лучше  сыграл Влюбленного*, - сказал сельский
херувим.
     -  Заблуждение, свойственное  Пьеро, - пренебрежительно заметил
Панталоне. -  Вот  тот  грузный насупленный негодяй, состарившийся в
грехе, аппетит  которого с годами все возрастает, - Полишинель*. Как
видите, природа  создала  каждого  для  той роли, какую он играет. А
проворный  веснушчатый  нахал  -  Арлекнн. Он  не  похож  на вашего,
усыпанного блестками, в которого упадок современного театра превратил
первенца  Момуса*, -  нет, это  настоящий  дзани комедии дель арте,
оборван ный, весь в заплатах, наглый, трусливый и мерзкий буффон.
     -  Как  видите, природа  создала  каждого  из нас для той роли,
которую он играет, - передразнил Арлекин главу труппы.
     -  Внешне, мой друг, только внешне, иначе мы бы так не мучились,
обучая   красивого  Леандра  роли  Влюбленного. А  вот  Паскарьель*,
играющий  лекарей, нотариусов, лакеев. Он  добродушный, услужливый
малый; к  тому  же  прекрасный  повар, ибо родился в Италии - стране
обжор. И  наконец, я сам - отец труппы и Панталоне. Играю, как мне и
положено, благородных  отцов. Правда, порой  я  - обманутый муж, а
иногда  -  невежественный, самонадеянный доктор. Чаще всего я зовусь
Панталоне, хотя  у  меня единственного есть настоящее имя. Это имя -
Бине, сударь.
     А теперь - наши дамы. Первая по старшинству - Мадам. - Он махнул
большой  рукой  в  сторону  полной блондинки лет сорока пяти, которая
сидела на нижней ступеньке фургона. - Это наша Дуэнья*, или Мать, или
Кормилица - в зависимости от сюжета пьесы. Ее называют очень просто и
по-королевски  - Мадам. Если когда-то у нее и было имя вне сцены, она
давно  позабыла  его, да так оно, пожалуй, и лучше. Затем у нас есть
вот  эта  дерзкая  негодница  с  вздернутым  носом  и  большим ртом -
разумеется, это наша субретка Коломбина. И наконец, моя дочь Климена,
играющая  Влюбленную, -  подобный талант можно встретить разве что в
Комеди  Франсез*. Кстати, у  нее  настолько  дурной  вкус, что она
стремится поступить в этот театр.
     Красивая Климена - а она действительно была красива - встряхнула
каштановыми  локонами  и  рассмеялась, взглянув на Андре-Луи. Глаза у
нее, как он теперь разглядел, были не синие, а карие.
     -  Не верьте ему, сударь. Здесь я королева, а я предпочитаю быть
королевой в нашей труппе, а не служанкой в Париже.
     -  Мадемуазель, -  весьма торжественно изрек Андре-Луи, - будет
королевой всюду, где ей угодно будет царствовать.
     Единственным   ответом   был  застенчивый, но  в  то  же  время
обольстительный   взгляд   из-под  трепещущих  ресниц. Отец  Климены
закричал, обращаясь  к  миловидному молодому человеку, который играл
Влюбленного:
     - Слышишь, Леандр? Тебе следует упражняться в красноречии такого
рода.
     Леандр томно поднял брови.
     -  В  самом  деле? - промолвил он и пожал плечами. - Да ведь это
просто общее место.
     Андре-Луи одобрительно рассмеялся.
     - У господина Леандра более живой ум, чем вам кажется. Как тонко
он заметил, что назвать мадемуазель Климену королевой - общее место.
     Некоторые, в том числе и господин Бине, засмеялись.
     -  Вы  полагаете, он настолько остроумен, что имел в виду именно
это? Ха! Да все его тонкие замечания случайны.
     В разговор вступили остальные, и скоро Андре-Луи был уже в курсе
всех дел странствующих комедиантов. Они направляются в Гишен, надеясь
подработать   на   ярмарке, которая  должна  открыться  в  следующий
понедельник. В  субботу в полдень они триумфально вступят в город и,
соорудив  сцену  на  старом  рынке, в  тот  же  вечер сыграют первое
представление  по  новой  канве  -  или  сценарию  -  господина Бине.
Деревенские  зрители  просто  рот  разинут от спектакля. Тут господин
Бине  тяжело  вздохнул  и  обратился  к смуглому пожилому Полишинелю,
который, насупившись, сидел слева от него:
     -  Да, нам  будет  не хватать Фелисьена. Ума не проложу, что мы
будем без него делать.
     -  Ну, что-нибудь  придумаем, - проговорил Полишинель с набитым
ртом.
     -  Ты всегда так говоришь, так как знаешь, что тебе-то, конечно,
не придется придумывать.
     - Его нетрудно заменить, - сказал Арлекин.
     -  Разумеется, если  бы  мы  были в городе. Но где же нам взять
парня  даже  таких средних способностей, как у Фелисьена, среди селян
Бретани? -  Господин  Бине  повернулся  к  Андре-Луи. - Он был нашим
бутафором, машинистом сцены, плотником, билетером, а иногда играл на
сцене.
     - Роль Фигаро*, полагаю, - сказал Андре-Луи, вызвав смех.
     -  Значит, вы  знакомы  с  Бомарше*! -  Бине с живым интересом
взглянул на молодого человека.
     - Мне кажется, он довольно известен.
     -  Да, конечно, - в Париже. Но я бы никогда не поверил, что его
слава докатилась до глухих уголков Бретани.
     - Я провел несколько лет в Париже - в коллеже Людовика Великого.
Там и познакомился с произведениями Бомарше.
     - Опасный человек, - нравоучительно сказал Полишинель.
     -  Да, тут  ты прав, - согласился Панталоне. - умен - этого я у
него не отнимаю, хотя лично мне авторы ненужны. Но это зловредный ум,
виновный в распространении пагубных новых идей. Я думаю, что подобных
авторов следует запрещать.
     - Господин де Латур д'Азир, вероятно, согласился бы с вами - тот
самый, которому стоит только повелеть - и общинная земля превратится
в  его  собственность. - Андре-Луи осушил кружку, наполненную дешевым
вином, которое пили актеры.
     Его  замечание  могло  бы  вызвать  дальнейший  спор, если бы не
напомнило  господину Бине, на каких условиях они здесь задержались, а
также о том, что уже прошло более получаса. Он моментально вскочил на
ноги  с живостью, неожиданной для такого тучного человека, и принялся
отдавать команды, как маршал на поле битвы.
     -  Живей, живей, ребята! Мы что, так и будем здесь рассиживаться
и  обжираться весь день? Время летит, и если мы хотим войти в Гишен в
полдень, надо  еще  сделать  массу  дел. Давайте-ка  одевайтесь! Мы
снимемся с лагеря через двадцать минут. Дамы, за дело! Идите к себе в
фаэтон  и  постарайтесь  навести красоту. Скоро на вас будет смотреть
весь Гишен, и от того впечатления, которое произведет ваша наружность
сегодня, зависит, чем заполнятся ваши внутренности завтра. В путь! В
путь!
     Привыкнув  беспрекословно  повиноваться  этому  самодержцу, все
засуетились. Вытащили  корзины  и коробки и уложили в них деревянные
тарелки  и  остатки  скудного  пиршества. Через  минуту  на земле не
осталось никаких следов лагеря, и дамы удалились в фаэтон. Мужчины же
забирались в фургон, когда Бине повернулся к Андре-Луи.
     -  Здесь  мы расстанемся, сударь, - сказал он театрально, - ваши
должники  и  друзья, обогащенные  знакомством  с вами. - Он протянул
пухлую руку.
     Андре-Луи  задержал  ее  в  своих. Последние несколько минут он
лихорадочно размышлял. Когда он вспомнил, как спрятался среди актеров
от  своих  преследователей, его  осенило, что  ему не найти лучшего
места, чтобы укрыться, пока его не перестанут искать.
     -  Сударь, -  сказал  он, -  это я ваш должник. Не каждый день
выпадает  счастье сидеть в кругу такой прославленной и очаровательной
труппы.
     Маленькие  глазки Бине впились в молодого человека. Он обнаружил
не иронию, а лишь искренность н чистосердечие.
     -  Я  неохотно  расстаюсь  с  вами, - продолжал Андре-Луи. - Тем
более   неохотно, что   не  вижу  абсолютно  никакой  необходимости
расставаться.
     -  Как  так? -  промолвил  Бине, нахмурившись и медленно убирая
руку, которую молодой человек задержал дольше, чем следовало.
     -  А  вот  как. Вы  можете  считать  меня  кем-то  вроде рыцаря
печального  образа  в  поисках  приключений, в  настоящий  момент не
имеющего  определенной цели в жизни. Ничего удивительного, что первое
знакомство  с вами и вашей выдающейся труппой вызывает у меня желание
узнать  вас  поближе. Что  касается  вас, то, насколько я понял, вам
нужен  кто-нибудь  взамен  вашего Фигаро - кажется, его имя Фелисьен.
Может  быть, с  моей  стороны самонадеянно предполагать, что я смогу
справиться с обязанностями столь разнообразными и сложными...
     -  Вы  снова  дали  волю язвительному юмору, мой друг, - перебил
Бине. -  Если  бы  исключить его, - добавил он медленно и задумчиво,
прищурив  маленькие  глазки, -  мы  могли  бы  обсудить предложение,
которое вы, по-видимому, делаете.
     - Увы! Мы не можем ничего исключить. Если вы принимаете меня, то
принимаете  целиком - такого, как есть. Как же иначе? Что же касается
этого  юмора, который  вам  не по вкусу, вы могли бы извлечь из него
выгоду.
     - Каким образом?
     -   Разными  способами. Например, я  мог  бы  обучать  Леандра
объясняться в любви.
     Панталоне расхохотался.
     -  А  вы  уверены  в  своих  силах  и  не  страдаете от излишней
скромности.
     - Следовательно, я обладаю первым качеством, необходимым актеру.
     - Вы умеете играть?
     -  Полагаю, что  да - при случае, - ответил Андре-Луи, вспомнив
свое  выступление в Рене и Нанте. "Интересно, - подумал он, - удалось
ли  Панталоне  хоть раз за всю сценическую карьеру так же взволновать
толпу своими импровизациями? "
     Господин Бине размышлял.
     - Много ли вы знаете о театре?
     - Все.
     -  Я  уже  говорил, что скромность вряд ли помещает вам сделать
карьеру.
     -  Судите  сами. Я знаю произведения Бомарше, Эглантина, Мерсье,
Шенье*  и  многих других наших современников. Кроме того, я, конечно,
читал  Мольера, Расина, Корнеля* и многих менее крупных французских
писателей. Из иностранных авторов я хорошо знаком с Гоцци, Гольдони,
Гварини, Биббиеной, Макиавелли, Секки, Тассо, Ариосто и Федини*. А из
античных  авторов  я знаю почти всего Еврипида, Аристотеля, Теренция,
Плавта*...
     - Довольно! - взревел Панталоне.
     - Но до конца списка еще далеко, - сообщил Андре-Луи.
     -  Отложим  остальное до следующего раза. Боже мой, что же могло
вас заставить прочесть столько драматургов?
     -  По мере своих скромных сил я изучаю человека, а несколько лет
назад  сделал  открытие, что  лучше  всего  это можно сделать, читая
размышления о нем, написанные для театра.
     -  Это  весьма  оригинальное  и  глубокое  открытие, -  заметил
Панталоне  вполне серьезно. - Подобная мысль никогда не приходила мне
в  голову, а  ведь  она  так  верна. Сударь, это  истина, которая
облагораживает  наше искусство. Мне ясно, что вы способный человек, -
стало ясно, как только я вас увидел, а я разбираюсь в людях. Я понял,
кто  вы, как только вы сказали "Доброе утро". Как вы думаете, смогли
бы  вы  при  случае  помочь  мне  подготовить  сценарий? Мой  ум так
обременен  тысячью мелких дел, что не всегда готов к такой работе. Вы
полагаете, что смогли бы мне помочь?
     - Абсолютно уверен.
     -  М-да. Я тоже в этом не сомневался. С обязанностями Фелисьена
вы  скоро  познакомитесь. Ну  что  ж, если желаете, можете поехать с
нами. Полагаю, вам понадобится жалованье?
     - Ну, если так принято.
     - Что бы вы сказали о десяти ливрах в месяц?
     - Я бы сказал, что это далеко не сокровища Перу.
     -  Я бы мог дать пятнадцать, - неохотно сказал Бине, - но сейчас
плохие времена.
     - Ручаюсь, что изменю их к лучшему для вас.
     -  Не  сомневаюсь, что  вы в этом уверены. Итак, мы поняли друг
друга?
     -  Вполне, -  сухо сказал Андре-Луи и таким образом оказался на
службе у Мельпомены.






     Если  вступление  труппы  в  городок  Гишен и не было в точности
таким  триумфальным, как  того  желал Бине, по крайней мере оно было
достаточно  впечатляющим  и оглушительным, чтобы селяне рот разинули.
Комедианты  казались  им причудливыми существами из другого мира - да
так  оно  и было. Впереди ехал фаэтон, запряженный двумя фламандскими
лошадьми, который  скрипел и издавал стоны. Правил им сам Панталоне,
огромный  и  тучный Панталоне, затянутый в красный костюм, на который
он  надел  длинную  женскую ночную сорочку коричневого цвета. На лице
красовался  огромный  картонный  нос. На козлах рядом с ним восседал
Пьеро, в  белом  балахоне  с  длинными рукавами, скрывавшими руки, в
широких  белых штанах и черной шапочке. Лицо его было набелено мукой.
В руках у Пьеро была труба, и он извлекал из нее ужасающие звуки.
     На   крыше   экипажа   ехали  Полишинель, Скарамуш, Арлекин  и
Паскарьель. Полишинель, в черном камзоле, покрой которого был в моде
лет  сто  тому назад, с горбами спереди и сзади, с белыми брыжами и в
черной  маске, скрывавшей верхнюю часть лица, стоял широко расставив
ноги, чтобы не свалиться, и торжественно и яростно колотил в барабан.
Трое  других  сидели  по  углам  крыши, свесив ноги. Скарамуш, весь в
черном  по  испанской  моде  семнадцатого  века, с наклеенными усами,
бренчал  на  гитаре, которая  издавала  нестройные  звуки. Арлекин,
оборванный и покрытый заплатами всех цветов радуги, в кожаном поясе и
с деревянной шпагой, время от времени ударял в тарелки. Верхняя часть
его  лица была вымазана сажей. Паскарьель, одетый лекарем - в шапочке
и белом переднике, - веселил зрителей, демонстрируя огромный жестяный
клистир, который, выпуская воздух, издавал жалобный писк.
     В  самом  экипаже сидели три дамы, составлявшие женский персонал
труппы. Они выглядывали в окошку, обмениваясь остротами с горожанами.
Климена, Влюбленная, одетая  в красивый атлас, затканный цветами, в
тыквообразном  парике, скрывавшем  ее  собственные локоны, выглядела
настоящей  светской  дамой, так  что  становилось непонятно, как она
попала  в  эту  странную  компанию. Мадам в роли "благородной матери"
тоже  была одета с роскошью, правда столь нарочитой, что это вызывало
смех. Ее   прическа   представляла   собой  чудовищное  сооружение,
украшенное  цветами  и  маленькими  страусовыми перьями. Лицом к ними
спиной  к  лошадям  сидела притворно застенчивая Коломбина в платье в
зеленую и синюю полоску и в белом муслиновом чепце молочницы.
     Старый   фаэтон, в  свои  лучшие  дни, быть  может, возивший
какого-нибудь прелата, просто чудом не разваливался и лишь стонал под
чрезмерной и столь неподходящей для него ношей.
     За фаэтоном следовал фургон, впереди которого шествовал длинный,
тощий  Родомон, с  лицом, вымазанным красной краской, нацепивший для
пущего  устрашения  грозные  усищи. На  голове  у  него была широкая
фетровая  шляпа  с  грязным  пером, на ногах - высокие сапоги. Зычным
голосом  он изрыгал угрозы, суля всем встречным кровавую расправу, от
которой  кровь  стыла в жилах. На крыше фургона сидел один Леандр. Он
был  в голубом атласном костюме с кружевными гофрированными манжетами
и  в  красных  туфлях  на каблуках. Волосы напудрены, палице мушки, в
руках  -  лорнет. На боку маленькая шпага. Леандр выглядел настоящим
придворным  и  был очень красив. Женщины Гишена кокетливо строили ему
глазки, а он принимал это как естественную дань своим чарам и отвечал
им. темже. Подобно  Климене, он  выглядел. чужим  в  этой  компании
разбойников.
     Шествие  замыкал  Андре-Луи, который  вел  двух ослов, тащивших
повозку  с  реквизитом. Он наклеил себе фальшивый нос, чтобы не быть
узнанным. Больше  он  ничего  не  изменил в своей внешности, даже не
переоделся. Андре-Луи устало плелся в хвосте рядом с ослами, и никто
не обращал на него ни малейшего внимания, что вполне его устраивало.
     Актеры  обошли город, буквально бурливший: готовились к ярмарке,
которая  должна была состояться на следующей неделе. Время от времени
они  останавливались, кзкофоння сразу смолкала, и Полишинель громовым
голосом  объявлял, что  сегодня вечером в пять часов на старом рынке
знаменитая труппа импровизатором господина Бине сыграет новую комедию
в четырех актах под названием "Бессердечный отец".
     Наконец  они  прибыли на старый рынок, занимавший цокольный этаж
ратуши. Рынок был открыт четырем ветрам: с обоих фасадов у него было
по  две  арки, а  по  торцам  -  по одной. Почти все ежи были забиты
досками. Через две незаколоченные арки публика будет входить в театр,
а городские оборвыши и скряги, которым жаль истратить несколько су на
билеты, смогут   воспользоваться  ими, чтобы  хоть  одним  глазком
взглянуть на представление.
     Никогда  в жизни Андре-Луи, не привыкший к физическому труду, не
трудился  так, как в этот полдень. Надо было соорудить и подготовить
сцену  в  конце  рыночного  зала. Он  начал  понимать, какой  ценой
достанутся ему пятнадцать ливров в месяц. Сняв пышные наряди, Родомон
и  Леандр  помогали  Андре-Луи  плотничать. Они работали вчетвером -
точнее, втроем, так  как  Панталоне только выкрикивал распоряжения.
Примерно  через полчаса остальные четверо актеров, пообедавших вместе
с  дамами, сменили Андре-Луи с товарищами, и те и свою очередь пошли
обедать. Полишинель остался за главного.
     Перейдя  площадь, Андре-Луи  с  актерами  подошли  к  маленькой
гостинице, где они уже успели поселиться. В узком коридоре он лицом к
лицу  столкнулся  с  Клименой, которая, сбросив роскошное оперенье,
переоделась в свое обычное платье.
     - Ну что, понравилось? - развязно спросила она.
     Он взглянул ей прямо в глаза.
     - А я рассчитываю на вознаграждение, - ответил он своим странным
холодным  тоном. Когда он так говорил, трудно было понять, что он при
этом думает.
     Она нахмурилась.
     - Вам... вам уже понадобилось вознаграждение!
     - Клянусь честью, оно-то и привлекло меня с самого начала.
     Они  были  совсем  одни, так как остальные ушли в приготовленную
для  труппы  комнату, где  был накрыт стол. Андре-Луи внезапно остро
ощутил  очарование ее женственности, а поскольку, основательно изучив
Мужчину, он  розным  счетом  ничего не смыслил в Женщине, то ему и в
голову  не пришло, что это сама Климена воздействует на него, тонко и
неуловимо.
     -  Что  же  это  за  вознаграждение? - спросила она его с самым
невинным видом.
     -  Пятнадцать  ливров  в месяц, - отрывисто ответил он, с трудом
удержавшись на самом краю пропасти.
     С  минуту  она  озадаченно смотрела на него, совершенно сбитая с
толку, затем пришла в себя.
     -  А  в  придачу к пятнадцати ливрам - полный пансион, - сказала
она. -  Не забудьте и его принять в расчет. Мне кажется, про пансион
вы совсем забыли, и ваш обед остынет. Пойдемте!
     -  Вы  еще  не  обедали? -  воскликнул  он, и  ей  послышалась
взволнованная нотка в его голосе.
     - Не обедала, - отвечала она через плечо. - Я ждала.
     -  Чего? - спросил он с надеждой, простодушно подставив себя под
удар.
     -  Вот  дурень! Ну ясное дело - мне же надо было переодеться, -
грубо ответила она. Заманив его в ловушку, она не могла отказать себе
в  удовольствии  ударить. Но  он  был из тех, кто отвечает ударом на
удар.
     -  Хорошие  манеры вы оставили наверху вместе с нарядом светской
дамы. Понятно.
     Она густо покраснела.
     - Вы дерзки, - ответила она запинаясь.
     - Мне часто говорят об этом, но я не верю. - Андре-Луи распахнул
перед  Клименой  дверь  и, отвесив весьма изысканный поклон, который
произвел  на нее сильное впечатление (хотя он был просто скопирован у
Флери*  из  Комеди  Франсез, где Андре-Луи часто бывал в дни учебы в
коллеже  Святого  Людовика), жестом пригласил ее войти. - После вас,
мадемуазель. -  Для  большей  выразительности  он умышленно разделил
последнее слово на две части.
     - Благодарю вас, сударь, - ответила она ледяным тоном, в котором
слышалась  насмешка  - правда, едва заметная, ибо молодой человек был
просто  очарователен. Ни  разу  за  весь  обед  она  не обратилась к
Андре-Луи, зато, вопреки  обыкновению, уделила  все  свое внимание
вздыхавшему  по ней Леандру. Бедняга так плохо играл ее возлюбленного
на сцене, поскольку страстно мечтал сыграть эту роль в жизни.
     Не  обращая  внимания  на поведение Климены, Андре-Луи с большим
аппетитом поглощал селедку с черным хлебом. Трапеза была скудная, как
у всех бедняков в ту голодную зиму. Поскольку он связал свою судьбу с
труппой, дела  которой  были  далеки  от  процветания, ему следовало
философски относиться к неизбежным невзгодам.
     -  У  вас есть имя? - спросил его Бине, когда в беседе за столом
возникла пауза.
     -  Думаю, что есть, - ответил Андре-Луи. - Я полагаю, это имя -
Parvissimus.
     - Parvissimus? - переспросил Бине. - Это фамилия?
     - В труппе, где только руководитель пользуется привилегией иметь
фамилию, ее  не  пристало  иметь  по  следнему  члену. Итак, самое
подходящее для меня имя - Parvissimus, или Самый последний.
     Шутка  позабавила  Бине. Она  была остроумна и говорила о живом
воображении. Определенно, им надо вместе заняться сценариями.
     -  Я  бы предпочел это плотницким работам, - произнес Андре-Луи.
Однако в тот день ему снова пришлось трудиться в поте лица до четырех
часов. Наконец  тиран  Бине  заявил, что  удовлетворен сделанным, и
вместе  с  Андре-Луи  занялся освещением, используя для этого сальные
свечи и лампы, наполненные рыбьим жиром.
     В  пять  часов  раздались  три удара, поднялся занавес и начался
спектакль "Бессердечный отец".
     Среди  обязанностей, унаследованных  Андре-Луи  от исчезнувшего
Фелисьена, были и обязанности билетера. Одетый в костюм Полишинеля, с
картонным  носом, он  впускал публику. Это переодевание устраивало и
его, н  господина  Бине, который, на всякий случай припрятав платье
Андре-Луи, теперь  был  спокоен, что новичок не удерет с выручкой от
сборов. Что  до  Андре-Луи, то  он, не  питая иллюзий относительно
истинной  цели  Панталоне, охотно  согласился переодеться, ибо таким
образом  был  гарантирован  от  того, что  его  узнает  какой-нибудь
знакомый, случайно оказавшийся в Гишене.
     Представление   оставило   немногочисленную  публику  совершенно
равнодушной. На скамейках, поставленных в передней части зала, перед
сценой, разместилось  двадцать  семь  человек. Билеты на одиннадцать
мест  стоили  двадцать  су*, остальные шестнадцать были по двенадцать
су. За скамейками стояло еще около тридцати зрителей - эти места были
по шесть су. Итак, сборы составили примерно два луидора десять ливров
и  два  су. Заплатив  за  наем  помещения рынка и освещение, а также
расплатившись  в  гостинице  по счету, господин Бине располагал бы не
особенно  крупной  суммой, а надо было еще раздать жалованье актерам.
Ничего   удивительного, что  добродушия  господина  Бине  несколько
поубавилось в тот вечер.
     -  Ну, что вы думаете о спектакле? - спросил он Андре-Луи, когда
они возвращались в гостиницу после представления.
     -  Я  допускаю  возможность, что  он мог быть хуже, но исключаю
такую вероятность, - ответил тот.
     В  полном  изумлении господин Бине замедлил шаг и, повернувшись,
взглянут на своего спутника.
     - Гм! - хмыкнул он. - Тысяча чертей! Однако вы откровенны.
     - Да, подобная добродетель не слишком-то популярна у дураков.
     - Ну, я-то не дурак, - сказал Бине.
     -  Потому-то  я  и  откровенен  с  вами. Я делаю вам комплимент,
предполагая, что вы умны, господин Бине.
     -  О, в самом деле? Да кто вы такой, черт подери, чтобы что-либо
предполагать? Ваши предположения дерзки, сударь. - После этих слов он
умолк, занявшись невеселыми подсчетами.
     Однако  полчаса  спустя, за  ужином, он  вернулся к прерванной
беседе.
     -  Наш новичок, превосходный господин Parvissimus, имел наглость
заявить  мне, что допускает возможность, что наша комедия могла быть
хуже, но  исключает такую вероятность. - И он раздул большие красные
щеки, приглашая посмеяться над глупым критиком.
     - Да, нехорошо, - как всегда, сардонически отозвался Полишинель.
Высказывая  свое мнение, он бывал смел, как Радамант*. - Нехорошо. Но
несравненно  хуже, что публика имела наглость придерживаться того же
мнения.
     -  Кучка  невежественных  олухов, -  усмехнулся Леандр, вскинув
красивую голову.
     -  Ты  не  прав, - возразил Арлекин. - Ты рожден для любви, мой
дорогой, а не для критики.
     Леандр, который, судя  по  всему, не  хватал  звезд  с  неба,
презрительно взглянул на маленького человечка сверху вниз.
     - А ты сам, для чего рожден ты? - осведомился он.
     -  Этого никто не знает, - последовало искреннее признание. - Да
и вообще дело темное. И вот так у многих из нас, уж поверь.
     - Но почему, - прервал его господин Бине, испортив таким образом
начало доброй ссоры, - почему ты говоришь, что Леандр не прав?
     - В общем - потому, что он всегда не прав. В частности - потому,
что  я считаю публику Гишена слишком взыскательной для "Бессердечного
отца".
     - Вы бы выразили свою мысль удачнее, - вмешался Андре-Луи, из-за
которого  начался  спор, -  если бы сказали, что "Бессердечный отец"
слишком невзыскателен для публики Гишена.
     - Ну а в чем тут разница? - спросил Леандр.
     -  Дело  не  в  разнице. Я просто предложил более удачную форму
изложения вопроса.
     - Месье изощряется в остроумии, - усмехнулся господин Бине.
     - Почему более удачную? - поинтересовался Арлекин.
     -  Потому  что  легче  довести  "Бессердечного  отца"  до уровня
взыскательной гишенской публики, нежели гишенскую публику - до уровня
невзыскательного "Бессердечного отца".
     -   Дайте-ка   мне  это  обмозговать, -  простонал  Полишинель,
схватившись за голову.
     Но  тут Климена, сидевшая на другом конце стола между Коломбиной
и Мадам, бросила вызов Андре-Луи.
     - Вы бы переделали эту комедию, не так ли, господин Parvissimus?
- воскликнула она.
     Он повернулся к ней, чтобы парировать злобный выпад.
     - Я бы посоветовал ее изменить, - поправил он.
     - А как бы вы изменили ее, сударь?
     - Я? О, к лучшему.
     - Ну разумеется! - произнесла она елейно-саркастическим тоном. -
А как бы вы это сделали?
     -  Да, расскажите  нам, -  заорал  господин  Бине и добавил: -
Тишина, прошу вас, дамы и господа. Послушаем господина Parvissimus'a.
     Андре-Луи перевел взгляд с отца на дочь и улыбнулся.
     -  Черт  возьми! -  сказал  он. -  Я оказался между дубинкой и
кинжалом. Мне  повезет, если  я  останусь в живых. Ну что ж, раз вы
приперли  меня  к  стенке, расскажу, что бы я сделал. Я бы вернулся к
оригиналу и использовал его еще шире.
     - К оригиналу? - воскликнул автор - господин Бине.
     -  Кажется, пьеса называется "Господин де Пурсоньяк", а написана
она Мольером.
     Кто-то  хихикнул, но, конечно, не господин Бине. Он был задет за
живое, и  взгляд  маленьких  глазок  выдавал, что  он далеко не так
добродушен, как кажется.
     - Вы обвиняете меня в плагиате, - вымолвил он наконец, - в краже
идей у Мольера?
     -  Но  ведь  есть  и  другая  возможность, - невозмутимо ответил
Андре-Луи. - Два великих ума могут независимо друг от друга прийти к
одному результату.
     С  минуту  господин Бине внимательно изучал молодого человека. У
того  было  любезное  и непроницаемое выражение лица, и господин Бине
решил загнать его в угол.
     - Значит, вы не хотите сказать, что я воровал у Мольера?
     -  Нет, но  я  советую  вам  это  сделать, сударь, - последовал
странный ответ.
     Господин Бине был шокирован.
     -  Вы советуете мне это сделать! Вы советуете мне, Антуану Бине,
в моем возрасте стать вором!
     -   Он   ведет  себя  возмутительно, -  заявила  мадемуазель  с
негодованием.
     - Возмутительно - вот именно! Благодарю вас, моя дорогая. А я-то
поверил  вам  на  слово, сударь. Вы сидите за моим столом, вам выпала
честь  войти  в  состав моей труппы, и после всего вы имеете наглость
советовать  мне, чтобы я стал вором. Вы советуете мне заняться самым
страшным   воровством, которое  только  можно  себе  представить, -
воровством  идей! Это  несносно, недопустимо! Боюсь, что я глубоко
ошибся  в  вас  - да и вы, по-видимому, не за того меня приняли. Я не
такой негодяй, каким вы меня считаете, сударь, и не собираюсь держать
в  своей  труппе  человека, который осмеливается предлагать мне стать
негодяем. Возмутительно!
     Он  очень разозлился. Голос его гремел на всю маленькую комнату,
а притихшие и испуганные актеры глядели на Андре-Луи - единственного,
на  кого  этот  взрыв  праведного  гнева  не  произвел ровно никакого
впечатления.
     - Сударь, отдаете ли вы себе отчет в том, что оскорбляете память
великого человека? - спросил Андре-Луи очень спокойно.
     - Что? - не понял Бине.
     Андре-Луи принялся излагать свои софизмы.
     -  Вы  оскорбляете  память  Мольера, который является величайшим
украшением  нашей  сцены, а также одним из величайших украшений нашей
нации, когда заявляете, что то, что он всегда делал не задумываясь, -
низость. Не  думаете же вы в самом деле, что Мольер когда-либо давал
себе  труд  быть  оригинальным в своих идеях, что истории, которые он
рассказывал  в  своих  пьесах, никогда не рассказывались до него. Они
были   взяты   -   как  вам  прекрасно  известно, хотя  вы, кажется
запамятовали, так  что  приходится  напоминать  вам  - у итальянских
авторов, а  уж откуда те их взяли, одному Богу известно. Мольер взял
старые  истории  и  пересказал их по-своему. Именно это я и предлагаю
вам  сделать. Ваша  труппа  -  труппа  импровизаторов, вы сочиняете
диалоги  по ходу действия, а Мольер никогда даже и не пытался сделать
что-нибудь  подобное. Вы можете, если вам угодно, обратиться прямо к
Боккаччо  или  Саккетти*  -  хотя, по-моему, это было бы чрезмерной
щепетильностью. Однако  даже тогда не будет никакой уверенности, что
вы добрались до первоисточника.
     Итак, Андре-Луи одержал полную победу. Вы видите, какой спорщик
в  нем  погиб. С каким искусством умел он доказать, что черное - это
белое. Он  произвел  сильное  впечатление  на  труппу, особенно  на
господина  Бине, который  взял  на  вооружение  неопровержимый довод
против  тех, кто  в  дальнейшем  вздумал бы обвинять его в плагиате.
Господин Бине отступил в полном боевом порядке.
     -  Итак, вы  думаете, - сказал он, заключая бурный спор, - что
фабула  нашего "Бессердечного отца" могла бы выиграть, если полистать
"Господина  де  Пурсоньяка"? Поразмыслив, я признаю, что между ними,
возможно, и есть некоторое поверхностное сходство.
     -  Да, я  совершенно уверен, что это следует сделать - только с
умом. Со времен Мольера многое изменилось.
     Следствием спора явилось то, что вскоре Бине удалился, прихватив
с  собой  Андре-Луи. Эта парочка засиделась в ту ночь допоздна и была
неразлучна все воскресное утро.
     После  обеда  господин  Бине  прочитал  собравшейся труппе новый
вариант   "Бессердечного   отца", которого   по   совету  господина
Parvissimus'a  он  переделал, не  пожалев  сил. Еще до начала чтения
труппа  догадывалась, кто  настоящий  автор, когда  же сценарий был
дочитан, не  оставалось  никаких  сомнений  на  этот  счет. В пьесе
появилась  живость, автор умел овладеть вниманием публики. Более того
-  те, кто знал Мольера, поняли, что сценарий вовсе не приблизился к
оригиналу, а  еще  больше  отошел от него. Заглавная роль, взятая из
пьесы   Мольера, стала  второстепенной, к  великому  неудовольствию
Полишинеля, которому  она  досталась. Однако  все другие роли стали
значительнее, только  у  Леандра  она  осталась без изменений. Двумя
главными  персонажами  стали  теперь Скарамуш, ведущий интригу в духе
Сбригантини  и  Панталоне-Отец. Имелась  также  комическая  роль для
Родомона  -  крикливый  забияка, нанятый Полишинелем, чтобы искрошить
Леандра  на  мелкие кусочки. Поскольку Скарамуш вышел на первый план,
пьеса получила теперь другое название - "Фигаро-Скарамуш".
     Название было изменено не без сопротивления со стороны господина
Бине. Но  его  подавил  неумолимый  соавтор, который фактически был
единственным  автором. Наконец-то  Андре-Луи  смог использовать свою
завидную  начитанность - правда, без зазрения совести, зато с выгодой
для себя.
     - Вы должны идти в ногу со временем, господии Бине. Сегодня весь
Париж  в  восторге  от  Бомарше, а  его  Фигаро известей всему миру.
Давайте-ка  воспользуемся  его  славой, чтобы  привлечь публику. Она
пойдет  смотреть  даже  пол-Фигаро, но  ее  не  заманишь  и  дюжиной
"Бессердечных  отцов". Поэтому мы наденем плащ Фигаро на какой-нибудь
персонаж и объявим об этом в нашем названии.
     -  Но  поскольку  я  глава труппы... - неуверенно начал господин
Бине.
     -  Если вы не в состоянии попять, в чем заключается ваша выгода,
вы  скоро  останетесь  главой  без  туловища. А кому она тогда нужна?
Можем  ли  мы накинуть плащ Фигаро на плечи Панталоне? Вот видите, вы
смеетесь  над  такой  нелепой  идеей. Подходящий  кандидат для плаща
Фигаро-Скарамуш: ведь это его брат-близнец.
     Тиран  Бине, укрощаемый  подобным  образом, уступил; утешаясь
мыслью, что  если  он  вообще  что-либо смыслит в театре, то за свои
пятнадцать  ливров  в  ближайшее  время  получит  ту  же  цифру, но в
луидорах.
     Прием, оказанный труппой "Фигаро-Скарамушу", утвердил его в этом
мнении. Один Полишинель, раздосадованный исчезновением половины своей
роли, заявил, что сценарий дурацкий.
     -  Ты назвал мое произведение дурацким, не так ли? - с угрозой в
голосе спросил его господин Бине.
     -  Ваше  произведение? -  переспросил  Полишинель  и  добавил с
издевкой: - Ах, простите, я и не понял, что вы - автор.
     - Так заруби это себе на носу сейчас.
     - Что до авторства, то вы работали в весьма тесном содружестве с
господином Parvissimus'ом - дерзко намекнул Полишинель.
     - А если и так? Что ты имеешь в виду?
     - Разумеется, то, что он всего лишь очинял вам перья.
     -  Я  тебе  уши  очиню, если ты не перестанешь дерзить, - заорал
взбешенный Бине.
     Полишниель немедленно встал и потянулся.
     - Тысяча чертей! - сказал он. - Если Папталоне вздумалось играть
Родомона, я, пожалуй, пойду. Он не так уж забавен в этой роли. - И
Полишинель  удалился  с  важным видсы, прежде чем господин Бине вновь
обрел дар речи.







     В  четыре  часа  дня  в понедельник поднялся занавес и нр. чалось
представление   "Фигаро-Скарамуш". Публика  заполнила  три  четверти
рыночного  зала. Господин  Бине отнес такой наплыв за счет ярмарки и
великолепного  шествия  труппы  по  улицам  Гишена в самое оживленное
время  дня, а  Андре-Луи  -  исключительно  за счет названия. Именно
Фигаро привлек буржуа, которые заняли более половины мест по двадцать
су  и  три  четверти мест по двенадцать су. В этот раз они клюнули на
приманку, а дальнейшее зависит от того, как сыграет труппа пьесу, над
которой  он трудился во славу Бине. В достоинствах самого сценария он
не  сомневался, ибо  черпал  материал у надежных авторов, беря у них
самое  лучшее, -  что  было, как  он  заявил, только справедливо по
отношению к ним.
     Труппа  превзошла  себя. Публика  с интересом следила за хитрой
интригой, которую  плел  Скарамуш, восхищалась красотой и свежестью
Климены, была  почти  до  слез  тронута жестокой судьбой, которая на
протяжении  четырех  долгих  актов  не  давала ей броситься в объятия
красивого  Леандра, изнывавшего  от  любви, ревела  от восторга при
посрамлении  Панталоне, бурно  веселилась  от  буффонад его веселого
лакея  Арлекина  и  от  неестественной  походки  и  свирепого рычания
трусливого Родомона.
     Успех  труппы  Бине  в  Гишене был обеспечен. В тот вечер актеры
угощались  бургундским*  за счет господина Бине. Сборы достигли суммы
восемь  луидоров  -  за  всю  карьеру  господина Бине дела не шли так
хорошо. Он  был очень доволен и даже настолько снизошел, что признал
заслуги  господина  Parvissimus'a, в  какой-то мере способствовавшие
успеху.
     -  Его  предложение  было  весьма ценным, - осторожно сказал он,
боясь преувеличить заслуги соавтора, - и я сразу понял это.
     -   Не   забудьте  и  его  умение  очинять  перья, -  проворчал
Полишинель. - Самое главное - иметь при себе человека, который хорошо
очиняет перья. Я непременно учту это, когда стану автором.
     Но  даже  насмешки  не могли вывести господина Бине из состояния
эйфории.
     Во  вторник  представление  прошло  с  таким  же  успехом, а  в
финансовом  отношении  даже успешнее. Десять луидоров и семь ливров -
эту  неслыханную  сумму  пересчитал после спектакля билетер Андре-Луи
при  господине Бине. Никогда еще господин Бине не зарабатывал столько
денег  за один вечер, и уж меньше всего он рассчитывал па неожиданную
удачу в такой несчастной маленькой деревушке, как Гишен.
     -  Да, но  сейчас в Гишене ярмарка, - напомнил ему Андре-Луи. -
Сюда  съехались  для  купли-продажи из Нанта и Рена. Завтра последний
день  ярмарки, так  что  народу  будет  еще  больше и мы обязательно
увеличим вечерние сборы.
     - Увеличим? Да я буду вполне счастлив, друг мой, если мы получим
столько же.
     -  Можете  не  сомневаться в этом, - заверил его Андре-Луи. - Не
выпить ли нам бургундского?
     И  тут  разразилась  катастрофа. О  начале ее возвестили глухие
удары  и  стук  от  падения, кульминацией же был грохот за дверью, от
которого все вскочили на ноги в тревоге.
     Пьеро  выбежал  за  дверь  и увидел человека, лежавшего внизу, у
лестницы. Он испускал стоны, следовательно, был жив. Пьеро подошел и,
перевернув  его, обнаружил, что  это  Скарамуш, который  морщился,
гримасничал и подергивался.
     Вся труппа, столпившаяся позади Пьеро, расхохоталась.
     -  Я  всегда  говорил, что нам с тобой надо поменяться ролями! -
закричал  Арлекин. -  Ты  же  просто  блестящий  акробат! Ты что тут
делаешь - тренируешься?
     -  Дурак! -  огрызнулся Скарамуш. - Чего ты ржешь, когда я чуть
шею себе не сломал?
     -  Ты  прав. Нам  бы  надо  плакать, что  ты ее не сломал. Ну,
старина, вставай. - Н он протянул руку.
     Скарамуш  ухватился  за  нее, приподнялся  с  земли  и с воплем
повалился обратно.
     - Нога! - простонал он.
     Бине  пробрался  сквозь группу актеров, расшвыривая их направо и
налево. До  него  быстро дошло, в чем дело: судьба и раньше играла с
ним такие шутки.
     - Что у тебя с ногой? - угрюмо спросил он.
     - Наверное, сломал, - пожаловался Скарамуш.
     -  Сломал? Хм! А ну-ка, вставай. - Он подхватил его под мышки и
поднял.
     Скарамуш  встал  на  одну  ногу, завывая; вторая подогнулась при
попытке встать на нее, и он рухнул бы снова, не поддержи его Бине. От
стенаний  Скарамуша  у  всех  в  ушах  звенело, Бине  же на редкость
изобретательно ругался.
     -  Чего  ты  ревешь, как бык? Не ори, придурок. Эй, кто-нибудь,
стул сюда.
     Принесли стул, и Бине швырнул на него Скарамуша.
     - Ну-ка, посмотрим, что у тебя с ногой.
     Не  обращая  внимания  на завывания Скарамуша, он сорвал чулок и
туфлю.
     -  Что с ней такое? - спросил он, внимательно приглядываясь. - Я
ничего не вижу. - Он схватил пятку одной рукой, носок - другой и стал
вращать. Скарамуш  вопил  от  боли, пока Климена не остановила Бине,
вцепившись в его руку.
     -  Боже  мой, ты  совсем  бесчувственный! - укорила она отца. -
Парень повредил ногу. Зачем его мучить? Разве это его вылечит?
     -  Повредил ногу! - ответил Бине. - Я не вижу ничего особенного,
из-за чего стоило бы поднимать столько шума. Возможно, он ушиб ее...
     -  Человек  с  ушибленной  ногой  так не кричит, - сказала Мадам
через плечо Климены. - Может быть, он вывихнул ее.
     - Этого я и боюсь, - захныкал Скарамуш.
     Бине с отвращением сплюнул.
     - Отнесите его в постель, - приказал он, - и сходите за врачом.
     Распоряжения  были  исполнены. Явился врач и, осмотрев пациента,
сообщил, что  у  него  нет ничего страшного - просто при падении он,
должно  быть, слегка растянул ногу. Несколько дней покоя, и все будет
в порядке.
     -  Несколько дней! - воскликнул Бине. - Тысяча чертей! Вы хотите
сказать, что он не сможет ходить?
     -  Это  было  бы  неблагоразумно  да и невозможно - ну разве что
несколько шагов.
     Господин Бине расплатился с доктором и сел думать. Он налил себе
бургундского, без  единого  слова  залпом  выпил  его и уставился на
пустой стакан.
     -  Вечно  со мной случается что-то в таком духе, - проворчал он,
ни к кому не обращаясь. Все члены труппы стояли перед ним в молчании,
разделяя  его  уныние. -  Пора бы мне знать, что не одно, так другое
произойдет, чтобы  все погубить, когда впервые в жизни по-настоящему
повезло. Ну да ладно, все кончено. Завтра собираемся и едем. Н это в
лучший ярмарочный день, когда мы на вершине славы и могли бы выручить
целых  пятнадцать  луидоров! Не  тут-то  было  - все летит к чертям!
Проклятье!
     - Вы хотите отменить завтрашнее представление?
     Все - и в том числе Бине - повернулись к Андре-Луи.
     -  А что же нам делать? Играть "Фигаро-Скарамуша" без Скарамуша?
- насмешливо спросил Бине.
     -  Конечно, нет. -  Андре-Луи  вышел  вперед. - Но можно ведь
перераспределить   роли. Например, у  нас  есть  прекрасный  актер
Полишинель. Полишинель отвесил ему поклон.
     - Тронут до слез, - заметил он, как всегда, сардонически.
     - Но у него есть собственная роль, - возразил Бине.
     - Маленькая роль, которую мог бы сыграть Паскарьель.
     - А кто будет играть Паскарьеля?
     - Никто. Мы его уберем. Пьеса не должна пострадать.
     - Он предусматривает все. Что за человек! - съязвил Полишинель.
     Но Бине не спешил соглашаться.
     -   Вы   предлагаете, чтобы   Полишинель  играл  Скарамуша? -
недоверчиво спросил он.
     - А почему бы и нет? При его способностях он должен справиться.
     - Опять-таки тронут до слез, - вставил Полишинель.
     -  Играть  Скарамуша с такой фигурой? - Бине приподнял ся, чтобы
ткнуть  указующим  перстом  в  сторону плотного коренастого коротышки
Полишинеля.
     - За неимением лучшего, - возразил Андре-Луи.
     -  Тронут  столь  глубоко, что рыдаю в три ручья. - На этот раз
поклон  Полишинеля был просто великолепен. - Нет, в самом деле, выйду
на воздух, чтобы остыть, - ведь мне столько раз пришлось краснеть.
     - Пошел к черту, - напутствовал его Бине.
     -  Чем  дальше, тем  лучше. - Полишинель направился к двери. На
пороге он остановился и принял театральную позу. - Слушай меня, Бине.
Бог  теперь  я  не  буду  играть Скарамуша ни за что на свете. - И он
вышел. Надо сказать, это был весьма величественный уход.
     Андре-Луи пожал плечами, развел руками и вновь опустил их.
     -  Вы  все  испортили, -  сказал он господину Бине. - А все так
легко  можно было уладить. Ну да ладно, хозяин здесь вы, и, поскольку
вы хотите уезжать, я полагаю, нам следует заняться сборами.
     Он  тоже  вышел. Господин Бине минуту постоял, размышляя, и его
маленькие глазки стали очень хитрыми. Он нагнал Андре-Луи в дверях.
     -  Давайте  пройдемся  вместе, господин Parvissimus, - сказал он
очень ласково.
     Господин  Бине взял Андре-Луи под руку и вывел на улицу, где все
еще  царило оживление. Они прошли мимо палаток, выстроенных на рынке,
и спустились с холма к мосту.
     -  Вряд  ли  мы  будем  завтра  укладываться, -  наконец сказал
господин Бине. - Нет, завтра вечером мы играем.
     - Насколько я знаю Полишинеля - нет. Вы...
     - А я думаю не о Полишинеле...
     - О ком же тогда?
     - О вас.
     - Я польщен, сударь. Что же именно вы обо мне думаете?
     На вкус Андре-Луи, тон у Бине был слишком льстивым и вкрадчивым.
     - Я думаю о вас в роли Скарамуша.
     - Фантазия, - сказал Андре-Луи. - Вы, конечно, смеетесь.
     - Ничуть. Я вполне серьезен.
     - Но я же не актер.
     - Вы мне говорили, что смогли бы играть.
     - О, при случае... возможно, маленькую роль...
     - Но, сыграв большую роль, вы можете прославиться за один вечер.
Многим ли выпадал подобный шанс?
     - Я не стремлюсь к этому, господин Бине. Не сменить ли нам тему?
- У него был ледяной тон еще и потому, что он почуял в поведении Бине
какую-то скрытую угрозу.
     -  Мы  сменим  тему, когда это будет угодно мне, - сказал Бине,
обнаруживая  стальную  хватку, таящуюся  под вкрадчивостью. - Завтра
вечером вы будете играть Скарамуша. У вас гибкий ум, идеальная фигура
и  едкий  юмор, как  раз  подходящий  для этой роли. Вы должны иметь
большой успех.
     - Гораздо вероятнее, что я с треском провалюсь.
     -  Неважно, -  ответил Бине и цинично пояснил свою мысль: - Это
будет лично ваш провал, а деньги от сборов к тому времени уже будут у
нас в кармане.
     - Благодарю вас, - сказал Андре-Луи.
     - Завтра вечером мы можем заработать пятнадцать луидоров.
     - К несчастью, у вас нет Скарамуша, - сказал Андре-Луи.
     -  К  счастью, он  у меня есть, господин Parvissimus. Андре-Луи
высвободил руку.
     - Вы начинаете меня утомлять, - сказал он. - Пожалуй, я вернусь.
     -  Минуточку, господин Parvissimus. Уж если мне суждено потерять
пятнадцать   луидоров, не  обессудьте, если  я  заработаю  их  иным
способом.
     - Это ваше личное дело, господин Бине.
     -  Простите, господин Parvissimus, но, возможно, оно касается и
вас. - Бине снова взял его под руку. - Окажите любезность перейти со
мной через дорогу вон к той почте. Мне нужно кое-что показать вам.
     Андре-Луи  пошел  с  ним. Еще  до того, как они подошли к листу
бумаги, прикрепленному к двери, он уже совершенно точно знал, что на
нем написано. И действительно, объявление гласило, что вознаграждение
в  двадцать  луидоров будет уплачено тому, кто даст сведения, которые
помогут  задержать  некоего  Андре-Луи  Моро, адвоката из Гаврийяка,
которого разыскивает королевский прокурор Рена по обвинению в призыве
к мятежу.
     Господин  Бине  наблюдал за Андре-Луи, пока тот читал. Они так и
стояли под руку, и хватка у Бине была мертвая.
     -  Итак, мой друг, выбирайте, - сказал он, - угодно ли вам быть
господином  Parvissimus'ом  и сыграть за втра Скарамуша или Андре-Луи
Моро  из  Гаврийяка  и  отправиться  в  Рен  к  полному  удовольствию
королевского прокурора?
     -  А что, если вы ошибаетесь? - спросил Андре-Луи, лицо которого
было непроницаемо, как маска.
     - Я все же рискну, - хитро взглянул на него господин Бине. - Вы,
кажется, упомянули, что вы-адвокат. Какая неосторожность, мой милый.
Вряд  ли  два  адвоката будут одновременно скрываться в одной округе.
Как видите, тут особого ума не надо, чтобы догадаться. Итак, господин
Андре-Луи, адвокат из Гаврийяка, что будем делать?
     - Мы обсудим это на обратном пути, - сказал Андре-Луи.
     - А что тут обсуждать?
     - Мне кажется, есть некоторые детали. Я должен знать, на каком я
свете. Пойдемте, сударь, будьте так добры.
     -  Отлично, - отвечал Бине, и они повернули обратно по улице, но
господин  Бине  цепко придерживал своего молодого друга за руку и был
начеку на случай, если бы тому вздумалось сыграть с ним шутку. Однако
эта  предосторожность была излишней, так как Андре-Луи был не из тех,
кто  тратит  энергию впустую. Он знал, что тяжелый и мощный Панталоне
физически гораздо сильнее его.
     - Если я поддамся на ваши весьма красноречивые и соблазнительные
уговоры, господин Бине, - сказал он ласково, - какие у меня гарантии,
что  вы  не  продадите  меня  за  двадцать луидоров после того, как я
сыграю свою роль?
     - Порукой мое слово чести, - выразительно ответил господин Бине.
     Андре-Луи рассмеялся.
     - О, мы заговорили о чести, вот как! Нет, в самом деле, господин
Бине, вы определенно считаете меня идиотом.
     В  темноте  он  не  видел, как  краска  прилила к круглому лицу
господина Бине. Толстяк помолчал, а потом ворчливо ответил:
     - Возможно, вы правы. Какие гарантии вам нужны?
     - Не знаю, какие гарантии вы могли бы дать.
     - Я уже сказал, что сдержу слово.
     - Пока вам не станет выгоднее продать меня.
     -  От  вас зависит, чтобы мне всегда было выгодно держать слово.
Ведь  именно  благодаря  вам мы так преуспели в Гишене. О, я искренне
признаю это.
     - Наедине, - сказал Андре-Луи.
     Господин Бине пропустил колкость мимо ушей.
     -  Вы добились для нас успеха своим "Фигаро-Скарамушем", и, если
будете  продолжать в том же духе, я, конечно, не захочу потерять вас.
Вот вам и гарантия.
     -  Однако  сегодня  вечером  вы чуть не продали меня за двадцать
луидоров.
     -  Потому  что  -  черт  побери! -  вы взбесили меня, отказав в
услуге, которая  вполне  вам  по  силам. Уж  если  бы  я  был таким
законченным  негодяем, как  вы считаете, то мог бы вас продать еще в
прошлую   субботу. Я  хочу, чтобы  вы  меня  поняли, мой  дорогой
Parvissimus.
     -  Ради  Бога, только  не  извиняйтесь, а то вы становитесь еще
утомительнее, чем обычно.
     -  Ну, разумеется, вы  не  упустите случая понасмешничать. Ох,
когда-нибудь  вам это дорого обойдется. Итак, вот гостиница, а вы так
и не сообщили мне свое решение.
     Андре-Луи взглянул на него.
     - Конечно, мне придется сдаться - другого выхода нет.
     Господин Бине наконец-то выпустил его руку и хлопнул по спине.
     -  Хорошо сказано, дружище. Вы об этом не пожалеете. Говорю вам,
сегодня  вы  приняли  великое  решение - а я кое-что смыслю в театре.
Завтра вечером сами скажете мне спасибо.
     Андре-Луи  пожал плечами и зашагал к гостинице, но господин Бине
окликнул его:
     - Господин Parvissimus!
     Андре-Луи   обернулся. Перед  ним  высилась  грузная  фигура  с
протянутой рукой. Луна заливала ярким светом круглое лицо Бине.
     -  Господин  Parvissimus, не держите камень за пазухой - терпеть
этого не могу. Сейчас мы пожмем друг другу руки и все забудем.
     С  минуту  Андре-Луи с отвращением изучал его, затем, поняв, что
начинает злиться, почувствовал, что смешон - почти так же смешон, как
этот  подлый  хитрец  Панталоне. И тогда Андре-Луи рассмеялся и взял
протянутую руку.
     - Никаких обид?
     - О нет, никаких обид, - ответил Андре-Луи.






     Скарамуш  стоял  перед  зеркалом, рассматривая себя: набеленное
лицо  с закрученными усиками, тщательно наклеенными, старинный черный
костюм, обтягивающий  фигуру, на боку шпага, за спиной - гитара. Он
был  во  всем  черном  -  от  плоской  бархатной  шляпы  до  туфель с
розетками. Созерцание   собственного  отражения  настроило  его  на
сардонический лад, как нельзя больше подходивший для роли Скарамуша.
     Андре-Луи  размышлял  о том, что его жизнь, до недавнего времени
небогатая событиями, неожиданно стала бурной. За одну неделю он успел
побывать  адвокатом, народным  трибуном, разыскиваемым преступником,
билетером  -  и  вот, наконец, стал шутом. В прошлую среду он вызвал
слезы  праведного  гнева  у  толпы  Рена, а  в  эту  среду  ему надо
рассмешить до слез публику Гишена. Несмотря на различие ситуаций, тут
было  и  сходство: в  обоих  случаях  он был комедиантом. Да н роль,
которую  он  играл  в  Рене, сродни  той, которую сыграет сегодня на
спектакле, -  ибо  кем же он тогда был, как не Скарамушем, маленьким
застрельщиком, хитрым интриганом, разбрасывающим ловкой рукой семена
смуты. Разница лишь в том, что сегодня он выступает под именем, верно
характеризующим  его амплуа, тогда как на прошлой неделе выступал под
личиной респектабельного молодого адвоката из провинции.
     Поклонившись отражению в зеркале, Андре-Луи обратился к нему:
     -  Шут! Наконец-то ты нашел себя, став самим собой. Несомненно,
ты будешь пользоваться большим успехом.
     Услышав, как  господин  Бине  выкрикивает  его  новое  имя, он
спустился и увидел всю труппу, собравшуюся у выхода из гостиницы.
     Разумеется, все  изучали  его  с  большим  интересом, особенно
господин Бине и Климена. Первый рассматривал его серьезным испытующим
взглядом, а последняя - презрительно скривив губы.
     -  Неплохой  грим, -  заметил господин Бине. - Вы выглядите как
настоящий Скарамуш.
     -  К  сожалению, довольно  часто мужчины не те, кем выглядят, -
ледяным тоном сказала Климена.
     -  Ко мне эта истина сейчас не относится, - ответил Андре-Луи, -
ибо впервые в жизни я тот, кем выгляжу.
     Мадемуазель  Бине  еще сильнее скривила губы и отвернулась, зато
другие  по достоинству оценили шутку - возможно, потому, что она была
туманной. Коломбина подбодрила Скарамуша дружеской улыбкой, сверкнув
белыми  зубами, а  господин  Бине  еще раз поклялся, что у Андре-Луи
будет  большой успех, поскольку он смело бросается в это предприятие.
Затем  громовым  голосом, на минутку одолженным у Капитана, господин
Бине приказал труппе построиться для парадного марша.
     Новый  Скарамуш  занял место рядом с Родомоном, а так как старый
ушел  час  тому  назад, чтобы  встать  у входа в рыночный зал вместо
Андре-Луи, они полностью поменялись ролями.
     Актеры  отправились  в путь, возглавляемые Полишинелем, бившим в
большой   барабан, и  Пьеро, который  дул  в  трубу, а  оборванцы,
выстроившиеся  шеренгами, наслаждались бесплатным зрелищем, принимая
парад.
     Через  десять  минут  прозвучали  три  удара, открылся занавес и
стали видны потрепанные декорации, изображавшие не то лес, не то сад,
и   Климена, в   лихорадочном   волнении  ожидавшая  Леандра. Этот
меланхоличный  влюбленный  стоял в кулисах, напряженно прислушиваясь,
чтобы  не  пропустить свою реплику, рядом с неоперившимся Скарамушем,
который должен был выйти после него.
     В  этот  момент  Андре-Луи  почувствовал  дурноту и, попытавшись
мысленно пробежать первый акт сценария, который сам же сочинил, вдруг
понял, как  в кошмарном сне, что не помнит ни слова. В холодном поту
он  бросился  к  листу  с кратким содержанием спектакля, висевшему на
стене. Андре-Луи  все  еще изучал сценарий при тусклом свете фонаря,
как   его   схватили  за  руку  и  поволокли  к  кулисам. Перед  ним
промелькнуло   нелепое   лицо  Панталоне  со  сверкающими  глазами  и
послышалось хриплое рычание:
     - Климена уже три раза подала вам реплику.
     Не  успел  Андре-Луи опомниться, как его вытолкнули на сцену. Он
стоял  перед  полным  залом, мигая  в  ослепительном  блеске рампы с
оловянными отражателями, и вид у него был такой растерянный и глупый,
что   публика, заполнившая   в  тот  вечер  весь  зал, разразилась
оглушительным  смехом. Вначале  Андре-Луи еще больше растерялся, его
била  легкая  дрожь. Климена насмешливо наблюдала за ним, предвкушая
провал, Леандр  уставился  на  него  в  оцепенении, а  за  кулисами
иритаиновывал от ярости господин Бине.
     -  Черт  побери, -  стонал  он  перед  перепуганными  актерами,
собравшимися там, - что же будет, когда они поймут, что он не играет?
     Но  публика  так  ни  о  чем  и не догадалась, так как столбняк,
напавший на Скарамуша, длился считанные секунды. Когда до него дошло,
что  над  ним  смеются, он  вспомнил, что  должны  смеяться  не над
Скарамушем, а  вместе  с ним. Нужно спасать ситуацию и выжать из нее
все, что  возможно. И  вот подлинный ужас и растерянность сменились
разыгранными, гораздо более явными, но менее комичными. Он спрятался
за  нарисованный  куст, ясно давая понять, что его напугал кто-то за
сценой, и, когда смех наконец-то стал смолкать, обратился к Климене и
Леандру:
     -   Прошу  прощения, прекрасная  госпожа, если  мое  внезапное
появление вас напугало. По правде говоря, после истории с Альмавивой*
я  уже  не  так  отважен, как  когда-то. Вот там в конце тропинки я
столкнулся  лицом  к  лицу  с  пожилым человеком, который нес тяжелую
дубину, и  мне пришла в голову ужасная мысль, что это ваш отец и ему
выдали   нашу   маленькую  хитрость, с  помощью  которой  вы  должны
обвенчаться. Мне  кажется, на эту мысль меня навело не что иное, как
дубинка. Не то чтобы я боялся - вообще-то я ничего не боюсь, - однако
я  подумал  о  том, что, если это ваш отец и он проломит мне голову
дубинкой, вместе  со  мной  погибнут ваши надежды. Ибо что бы вы без
меня делали, бедные дети?
     Всплески смеха из зала все время подбадривали его, помогая вновь
обрести  врожденную дерзость. Публика определенно сочла его забавным,
и  он рассмешил ее даже больше, чем сам на то рассчитывал, причем тут
сыграли  роль  случайные  обстоятельства. Дело  в том, что Андре-Луи
очень  боялся, как  бы  его, несмотря  на  грим, не узнал по голосу
кто-нибудь из Гаврийяка или Рена. И он решил воспользоваться тем, что
Фигаро-  испанец. В коллеже Людовика Великого он знал одного испанца,
который  говорил по-французски бегло, но с каким-то нелепым акцентом,
произнося  множество  шипящих  и  свистящих  звуков. Андре-Луи часто
копировал этот акцент, как молодежь обычно передразнивает насмешившие
ее  черточки, и вот сейчас очень кстати вспомнил испанского студента
и, подражая его акценту, рассмешил гишенскую публику.
     Господин   Бине, прислушиваясь  за  кулисами  к  этому  бойкому
экспромту, на  который  не  было  и  намека  в  сценарии, облегченно
вздохнул.
     - Вот дьявол! - прошептал он с усмешкой. - Так это он нарочно?
     Ему   казалось  невозможным, чтобы  человек, охваченный  таким
ужасом, как Андре-Луи, столь быстро овладел собой, однако как знать?
     И  вот, чтобы  разрешить  сомнения, господин Бине без обиняков
задал Андре-Луи в антракте вопрос, не дававший ему покоя.
     Онп  стояли  в  уголке, служившем  им  артистическим  фойе, где
собиралась  вся  труппа. Только  что опустился закавес после первого
акта, прошедшего  с таким блеском, какого еще не знала труппа, и все
поздравляли  нового  Скарамуша, вынесшего  на  своих плечах основную
тяжесть. А  он, слегка опьяненный успехом, который завтра, возможно,
покажется  ему  пустым  звуком, ответил господину Бине таким образом,
что с лихвой отомстил Климене за ее злорадство.
     -  Неудивительно, что  вы  спрашиваете об этом, - мне следовало
предупредить вас, что я намерен сразу же расшевелить публику. Правда,
мадемуазель  Бине  не  подыграла  мне, когда  я изображал испуг. Еще
немного  -  и  она  бы  все погубила. В следующий раз, мадемуазель, я
заранее подробно расскажу вам о своих планах.
     Климена  густо покраснела под гримом, но не успела она подыскать
колкий  ответ, как  отец задал ей хорошую головомойку, причем сделал
это  с  тем  большим  жаром, что сам был одурачен превосходной игрой
Скарамуша.
     Спектакль  продолжался, и успех Скарамуша был еще больше, чем в
первом  акте. Теперь  он  прекрасно владел собой, и успех воодушевил
его, как  может  воодушевить лишь успех. Дерзкий, живой, лукавый, он
был идеальным воплощением Скарамуша. Остроумный от природы, Андре-Луи
заимствовал многие строчки у Вомарше, так что у наиболее просвещенных
зрителей создалось впечатление, будто Фигаро имеет прямое отношение к
спектаклю, и они приобщились к "высшему свету" столицы.
     Наконец  занавес  опустился  в  последний  раз, и  Скарамуша  с
Клименой много раз вызывали на поклоны.
     Когда  они  отступили  и  занавес  скрыл их от публики, начавшей
расходиться, подошел  господин  Бине, потирая пухлые руки. Да, этот
бродячий  адвокат, случайно залетевший в труппу, послан самим небом,
чтобы заработать ему состояние. Невиданный успех, выпавший на их долю
в  Гишене, следует  удвоить  в других местах. Теперь уже не придется
спать  под  изгородью  и затягивать потуже пояс - превратности судьбы
позади. Бине  положил  руку на плечо Скарамушу и всмотрелся в него с
улыбкой, льстивость  которой  не  могли скрыть даже красная краска и
огромный фальшивый нос.
     -  Ну, чтовы должны мне сказать? - спросил он. - Разве я был не
прав, когда  уверял, что вы будете иметь успех? Неужели вы думаете,
что  я, всю  жизнь  проработавший  в театре, не отличу прирожденного
актера! Скарамуш, вы  -  мое  открытие. Я  направил вас на дорогу,
ведущую к славе и богатству. Я жду благодарности.
     Скарамуш  рассмеялся  в  ответ, и  смех  его  был  не  особенно
дружелюбен.
     - Панталоне есть Панталоне! - сказал он.
     Бине помрачнел.
     -  Я  вижу, вы еще не простили мне маленькой хитрости, с помощью
которой   я   добился, чтобы   вы   не  зарывали  талант  в  землю.
Неблагодарный! Я  ведь хотел одного - помочь вам, а, как видите, это
мне удалось. Продолжайте в том же духе, и вы закончите Парижем. Может
быть, вы  еще  будете играть на сцене Комеди Франсез и соперничать с
Тальма, Флери и Дюгазоном* - и всем этим будете обязаны старому Бине.
Вы еще скажете спасибо этому мягкосердечному дураку.
     -  Если  бы  вы  были  таким  же хорошим актером на сцене, как в
жизни, то сами давно играли бы в Комеди Фраисез, - сказал Скарамуш. -
Но  я  не  держу  камень  за пазухой, господин Бине. - Он засмеялся и
протянул руку, которую Бине схватил и крепко пожал.
     -  Вот и хорошо. Мой мальчик, у меня великие планы для вас - для
нас. Завтра  мы  отправляемся в Мор - там до конца недели ярмарка, в
понедельник попытаем счастья в Пиприаке, а потом надо подумать. Может
быть, я  близок  к  осуществлению  мечты  всей  своей жизни. Сегодня
вечером  мы, наверно, заработали больше пятнадцати луидоров. Где же,
черт возьми, этот мошенник Кордеме?
     Бине  назвал  первого  Скарамуша, который так некстати подвернул
лодыжку, его настоящим именем, и это означало, что в труппе Бине ему
никогда больше не видать почетной роли Скарамуша.
     - Пойдемте поищем его, а потом отправимся в гостиницу и разопьем
бутылочку самого лучшего бургундского, а то и две.
     Но Кордеме нигде не было, и никто из труппы не видел его с конца
представления. Бине  прошел ко входу, но и там не нашел его. Сначала
он разозлился, потом, продолжая напрасно звать Кордеме, встревожился,
и, наконец, когда Полишинель обнаружил за дверью брошенный костыль,
не  на шутку разволновался. В душу Бине закралось ужасное подозрение,
и он заметно побледнел под гримом.
     -  Но  он  же  не  мог  ходить  без  костыля  сегодня вечером! -
воскликнул он. - Как же он ушел без костыля?
     - Наверно, он пошел в гостиницу, - предположил кто-то.
     - Но он же не мог ходить без костыля, - настаивал господин Бине.
     Поскольку  стало  ясно, что  Кордеме  нет  в рыночном зале, все
отправились в гостиницу и оглушили хозяйку расспросами.
     - Да-да, господин Кордеме недавно заходил.
     - Где он сейчас?
     - Он сразу же опять ушел. Он заходил за своей сумкой.
     - За своей сумкой! - Бине чуть не хватил апоплексический удар. -
Когда это было?
     Она взглянула на часы, висевшие над камином.
     -  Примерно  полчаса  назад, за  несколько  минут  до  ренского
дилижанса.
     -  Ренского  дилижанса! -  Господин Бине лишился дара речи. - А
он... он мог ходить? - спросил он наконец в ужасном волнении.
     -  Ходить? Да  он  бежал, как заяц, когда вышел из гостиницы. Я
сама  подумала, что это подозрительно - ведь он так сильно хромал, с
тех пор как упал с лестницы. А что случилось?
     Господин Бине рухнул в кресло, схватился за голову и застонал.
     -  Этот мерзавец все время притворялся! - воскликнула Климена. -
Он разыграл падение с лестницы, это был трюк. Он надул нас.
     -  Пятнадцать  луидоров, не  меньше, а то и все шестнадцать! -
воскликнул  господин  Бине. -  О, бессердечный негодяй! Надуть меня,
который был ему отцом, - да еще в такой момент!
     Актеры стояли молча, застыв в страхе, и гадали, насколько теперь
уменьшится их скудные жалованье. Вдруг раздался смех.
     Господин Бине сверкнул налившимися кровью глазами.
     -  Кто  смеется? - взревел он. - Кто этот бессердечный негодяй,
который имеет наглость смеяться над моим несчастьем?
     Андре-Луи, все  еще  облаченный  в  великолепный  черный  наряд
Скарамуша, смеясь, выступил вперед.
     -  Ах, это  вы! Вы  у меня не так засмеетесь, мой друг, если я
вздумаю возместить убытки одним способом, известным мне.
     -  Тупица! - презрительно отозвался Скарамуш. - Слон с куриными
мозгами! Ну и что с того, что Кордеме удрал с пятнадцатью луидорами?
Разве он не оставил вам взамен нечто гораздо более ценное?
     Господин Бине разинул рот от удивления.
     - Да ты, наверно, выпил - и хватил лишку, - заключил он.
     -  Да, выпил - из фонтана Талии*. Ну неужели вы так ничего и не
поняли? Разве вам не ясно, какое сокровище оставил Кордеме?
     - Что же он оставил?
     -  Замечательный  сюжет  для  пьесы  - он разворачивается передо
мной. Часть  названия  мы  позаимствуем  у  Мольера  и назовем пьесу
"Проделки  Скарамуша". Если публика Мора и Пиприака животики со смеха
не надорвет, то в дальнейшем я согласен играть тупицу Панталоне.
     Полишинель хлопнул в ладоши.
     -  Превосходно! -  горячо  проговорил  он. - Обратить неудачу в
удачу, убыток - в прибыль! Вот что значит быть гением!
     Скарамуш отвесил изысканный поклон.
     - Полишинель, вы пришлись мне по сердцу. Люблю тех, кто способен
оценить  меня  по  достоинству. Если бы Панталоне был хоть наполовину
так  умен, как  вы, мы бы, несмотря на побег Кордеме, выпили сегодня
бургундского.
     - Бургундского? - взревел господин Бине, но его прервал Арлекин,
захлопавший в ладоши.
     - Вот это сила духа! Вы слышали, хозяйка? Господин Бине попросил
бургундского.
     - Я не просил ничего подобного.
     - Но вы же сами слышали, любезная сударыня. Мы все слышали.
     Остальные  хором подхватили слова Арлекина, а Скарамуш улыбнулся
господину Бине и похлопал его по плечу.
     -  Ну  же, приятель, бодрей! Ведь  вы  сами говорили, что нас
ожидает   богатство! Разве   мы  не  получили  средство  заработать
состояние? Итак, бургундского, и выпьем за "Проделки Скарамуша"!
     И  господин  Бине, до  которого  наконец  дошла идея Андре-Луи,
сдался и напился вместе со всеми.






     Хотя  мы  перерыли  горы сохранившихся сценариев импровизаторов,
так  и  не  удалось  обнаружить  "Проделки  Скарамуша", ставшие, как
говорят, прочным  фундаментом процветания труппы Бине. Впервые пьесу
сыграли  в  Море  на следующей неделе после дебюта Андре-Луи, который
выступил  в  заглавной  роли. И актеры, и публика называли его теперь
Скарамушем. Если  он хорошо справился с ролью Фигаро-Скарамуша, то в
новой  пьесе, которая была гораздо лучше предыдущей, превзошел самого
себя.
     После Мора отправились в Пиприак, где дали четыре представления,
сыграв  по  два  раза  обе  пьесы, ставшие костяком репертуара труппы
Бине. Скарамуш, войдя во вкус, играл теперь намного лучше. Спектакли
проходили так гладко, что Андре-Луи даже предложил Бине после Фужере,
куда  они должны были поехать на следующей неделе, попытать счастья в
настоящем  театре в городе Редон. Эта мысль сначала ужаснула Бине, но
Андре-Луи   постоянно  подогревал  его  честолюбие, и, поразмыслив,
толстяк кончил тем, что поддался искушению.
     В  те  дни  Андре-Луи  казалось, что  он  нашел  свое  истинное
призвание, и  он  уже начинал любить новую профессию и даже мечтал о
карьере  актера-автора, которая увенчалась бы Меккой всех комедиантов
-  Комеди  Франсез. Кроме того, от сочинения канвы для импровизаторов
он  мог  бы  перейти  к  пьесам  с диалогом - настоящим пьесам, как у
Шенье, Эглантина и Бомарше.
     Такие   мечты  показывают, как  легко  Андре-Луи  привязался  к
профессии, к   которой  Случай  и  господин  Бине  общими  усилиями
подтолкнули  его. Я нисколько не сомневаюсь, что у него был подлинный
талант  драматурга  и  актера, и убежден, что, сложись все иначе, ой
занял  бы прочное место среди французских драматургов и таким образом
полностью осуществил свои планы.
     Однако, предаваясь   мечтам, Андре-Луи   не   пренебрегал  и
практической стороной дела.
     - Вы понимаете, - спросил он господина Бине, - что в моей власти
заработать вам состояние?
     Они  сидели  вдвоем  в  небольшом  зале  гостиницы  в  Пиприаке,
распивая   бутылку   превосходного  вольнэ*. Только  что  закончился
четвертый, и последний, спектакль. Дела в Пиприаке шли прекрасно, как
в Море и Гишене. О процветании говорило и то, что они пили вольнэ.
     -  Я  соглашусь  с  вашими  словами, мой дорогой Скарамуш, чтобы
услышать продолжение.
     -  Я ничего не имею против того, чтобы заработать вам состояние.
Однако  я не должен забывать и свои интересы. Вы же понимаете, что за
пятнадцать  ливров в месяц не продают столь исключительное дарование,
как у меня.
     - Есть другой вариант, - мрачно сказал Бине.
     - Другого варианта нет. Не будьте ослом, Бине.
     Бине вскочил как ужаленный: его актеры никогда не говорили с ним
таким тоном.
     -  Впрочем, идите  и  сообщите  полиции, что она может схватить
некоего  Андре-Луи  Моро, -  продолжал Скарамуш беззаботно, - но это
будет  конец  вашей прекрасной мечты о Редоне, где вы впервые в жизни
играли  бы  в  настоящем театре. Без меня вам там не бывать, и вы это
прекрасно  знаете. А  я  не  собираюсь ни в Редон, ни в Фужере, да и
вообще никуда, пока у нас с вами не будет справедливого договора.
     -  Ну  зачем же так горячиться? - посетовал Бине. - Разве у меня
душа  ростовщика? Когда мы заключили наш договор, я понятия не имел -
да  и  откуда  мне  было  знать? - что вы окажетесь мне так полезны.
Дорогой мой Скарамуш, надо было просто напомнить мне - ведь я человек
справедливый. С сегодняшнего дня вы будете получать тридцать ливров в
месяц - видите, я сразу удваиваю ваше жалованье. Я человек щедрый.
     - Но вы не честолюбивы. Послушайте-ка меня.
     И  Андре-Луи  принялся  излагать план, от которого у Бине волосы
дыбом встали.
     - После Редона - Нант, - сказал Андре-Луи. Нант и Театр Фейдо*.
     Господин  Бине  поперхнулся  вином. Дело  в  том, что Фейдо был
Комеди  Франсез  провинции. Великий  Флери играл там перед публикой,
которая   была  весьма  строга. Хотя  господин  Бине  втайне  лелеял
честолюбивые  мечты  о  Редоне, они казались ему столь опасными, что
вызывали  спазмы  в  животе. А Редон по сравнению с Нантом был просто
кукольным театром. И вот мальчишка, которого он случайно подобрал три
недели назад и который за это время из сельского адвоката превратился
в актера и автора, спокойно рассуждает о Нанте и Театре Фейдо!
     -   А   почему   не   Париж   и  Комеди  Франсез? -  насмешливо
поинтересовался господин Бине, когда наконец отдышался.
     - Не исключено, что позже мы поедем и туда, - последовал дерзкий
ответ.
     - Ах, так! Да вы пьяны, мой друг.
     И  тут  Андре-Луи  изложил  детальный план, сложившийся у него в
уме. Фужере  послужит  учебной  площадкой  для Редона, а Редон - для
Нанта. Они пробудут в Редоне, пока там достаточно платят, и продолжат
работу  над репертуаром. Они найдут трех-четырех талантливых актеров.
Андре-Луи   напишет   несколько   новых   сценариев, которые  будут
обкатываться на спектаклях, и таким образом в репертуаре труппы будет
с  полдюжины  надежных  пьес. Часть доходов нужно потратить на новые
костюмы и декорации. Итак, если все пойдет хорошо, через пару месяцев
они  наконец  будут  готовы попытать счастья в Нанте. Правда, в Фейдо
допускались  лишь известные труппы, но в Нанте уже лет тридцать, а то
и  более  не  выступала труппа импровизаторов. Они будут новинкой, и,
если  постараются, на спектакли сбежится весь Нант. Скарамуш клялся,
что  если все предоставят ему, то возрожденная во всем блеске комедия
дель арте превзойдет все ожидания театральной публики Нанта.
     -  Мы  поговорим  о  Париже  после Нанта, - закончил он в высшей
степени буднично, - а о Нанте - после Редона.
     Его  слова звучали так убедительно, что он мог бы уговорить кого
угодно, и  в  конце  концов  увлек господина Бине. Хотя перспектива,
которую  нарисовал Андре-Луи, вселяла ужас в господина Бине, она в то
же  время  опьяняла  его, и сопротивление его все слабело. На каждое
возражение  Скарамуш  приводил сокрушительный довод, и в конце концов
Бине обещал подумать.
     -  Редон  укажет  нам  путь, -  сказал  Андре-Луи, -  и  я  не
сомневаюсь, в какую сторону он укажет.
     Таким образом великая редонская авантюра, перестав быть отчаянно
смелым  предприятием, превратилась  просто  в репетицию более важных
событий. Бине, пребывавший  в  восторженном  состоянии, заказал под
влиянием минуты еще одну бутылку вольнэ. Подождав, пока ее откупорят,
Скарамуш продолжал.
     - Все эти планы могут осуществиться, - небрежно сказал он, глядя
сквозь бокал на свет, - пока я с вами.
     -  Согласен, мой  дорогой  Скарамуш, согласен. Наша случайная
встреча оказалась счастливой для нас обоих.
     -  Для  нас  обоих, - подчеркнул Скарамуш. - Я тоже так считаю.
Думаю, пока что вам нет смысла выдавать меня полиции.
     -  Да как я могу даже подумать об этом! Вы смеетесь, мой дорогой
Скарамуш, Прошу вас никогда больше не вспоминать мою маленькую шутку.
     -  Она уже забыта, - сказал Андре-Луи. - А теперь о второй части
моего предложения. Уж если я стану кузнецом вашего счастья, не мешает
мне немного подумать и о себе.
     - Вот как? - нахмурился господин Бине.
     - Да, и, если не возражаете, мы сегодня же заведем бухгалтерские
книги и займемся делами труппы.
     -  Я  человек  искусства, -  гордо заявил господин Бине. - Я не
торгаш.
     -  Но  у  вашего искусства есть деловая сторона, которой следует
заниматься  по-деловому. Я все продумал сам, так что вам не придется
входить  в  детали  и  отрываться  от  творчества. Все, что  от вас
требуется, - ответить согласием или отказом на мое предложение.
     - Ах, вот как! Ну, и что же это за предложение?
     -  Вы назначаете меня своим компаньоном с равной долей в доходах
труппы.
     Большое лицо Панталоне побледнело, а маленькие глазки раскрылись
до предела, в то время как он изучал Андре-Луи. Наконец он взорвался:
     -  Видно, вы  сошли  с  ума, раз  делаете мне такое чудовищное
предложение.
     - Признаю, что оно не безупречно. Например, будет несправедливо,
если  помимо  работы, которую я берусь для вас выполнять, я еще буду
играть  Скарамуша  и  писать  сценарии  без  всякого  вознаграждения,
довольствуясь   лишь   половиной   доходов, причитающихся  мне  как
компаньону. Поэтому  перед тем, как делить доходы, нужно вычесть мое
актерское жалованье и небольшой гонорар за каждый сценарий. Вам также
причитается  жалованье  за  роль  Панталоне. Кроме  того, нужно еще
вычесть  жалованье всех остальных, а также прочие издержки. Останется
чистый доход, который мы с вами поделим поровну.
     Конечно, господин   Бине   не   мог  проглотить  залпом  такое
предложение. Сначала он заявил, что даже думать о нем не желает.
     -  В таком случае, мой друг, мы немедленно расстанемся, - сказал
Скарамуш. - Завтра я вынужден буду с вами проститься.
     Бине    разбушевался. В    прочувствованных   выражениях   он
разглагольствовал  о  неблагодарности. Он  даже  снова позволил себе
намекнуть  на  маленькую  шутку  относительно полиции, которую обещал
никогда не упоминать.
     -  Ну  что  же, поступайте как вам заблагорассудится. Непременно
сыграйте  роль  доносчика. Однако  учтите, что  тогда  вы наверняка
лишитесь  моих  услуг и снова, как до моего прихода в труппу, станете
пустым местом.
     Господин Бине плевать хотел на последствия! К черту последствия!
Этому  молодому нахалу, этому сельскому адвокатишке придется зарубить
себе на носу, что господин Бине не из тех, кем можно командовать!
     Скарамуш поднялся.
     -  Прекрасно, - сказал он полуравнодушно-полупокорно. - Как вам
будет  угодно. Однако  не  забывайте, что утро вечера мудренее. Быть
может, при  холодном свете утра вы лучше разглядите мое предложение.
То, что  предлагаю я, принесет нам обоим богатство. То, что задумали
вы, принесет  нам  обоим  гибель. Спокойной ночи, господин Бине. Да
помогут вам небеса принять мудрое решение.
     Разумеется, господину  Бине  не  оставалось  ничего  иного, как
принять  единственно возможное решение, - ведь хозяином положения был
Андре-Луи, твердо  стоявший  на своем. Конечно, дело не обошлось без
споров, причем господин Бине торговался слишком долго и отчаянно для
человека  искусства, который  ничего  не  смыслит в делах. Андре-Луи
пошел  на  кое-какие уступки: например, он согласился писать сценарии
бесплатно. Пошел  он  и  на  то, чтобы  господин Бине назначил себе
жалованье, совершенно несоразмерное с заслугами.
     Итак, наконец  все  вопросы  были улажены, и собравшейся труппе
сообщили  новость, которая, разумеется, вызвала  зависть  и обиды,
однако   все   успокоились, как  только  выяснилось, что  прибавят
жалованье. Надо  сказать, что  господин  Бине никак не хотел на это
согласиться, но Скарамуш был неумолим.
     -  Если  мы  собираемся играть в Фейдо, у нас должна быть труппа
актеров, знающих  себе  цену, а не кучка заморышей. Чем лучше мы им
заплатим, тем больше они нам заработают.
     Таким  образом  Андре-Луи  справился  с  недовольством труппы по
поводу  слишком  быстрого  продвижения  новичка, и  его  главенство,
которому  подчинился  сам  господин  Бине, приняли с готовностью - за
одним исключением.
     Этим   исключением  была  Климена. Ее  злило, что  не  удалось
поставить   на  колени  интересного  молодого  незнакомца, буквально
свалившегося  к  ним  на  голову  в  то утро близ Гишена. Его упорное
нежелание  замечать  ее  особу постоянно разжигало эту злобу. Узнав о
том, что   Андре-Луи  станет  компаньоном  отца, Климена  пыталась
отговорить  последнего. Она  вышла  из  себя и назвала отца дураком,
после  чего  господин  Бине  в  свою очередь вышел из себя и в лучших
традициях  Панталоне  надавал  дочери пощечин, которые она добавила к
счету  Скарамуша. Климена выжидала случая заставить его расплатиться
по  этому  счету, который  все  возрастал, но  случай  все никак не
представлялся, так  как  у Скарамуша было дел по горло. Всю неделю в
Фужере  шла  подготовка, и  его видели только на представлениях, а в
Редоне он носился как вихрь между театром и гостиницей.
     Сразу  же  стало  ясно, что  редонский эксперимент удался. Весь
месяц, проведенный  в этом оживленном городке, Андре-Луи, ободренный
успехом, работал  день и ночь. Момент был выбран удачно, поскольку в
самом  разгаре  была  торговля  каштанами, центром  которой является
Редон. Каждый  вечер  маленький  театр  был  полон. Сельские жители,
привозившие  каштаны  на  редонский  рынок, рассказывали о спектаклях
труппы, и слава ее росла. На представления приезжали со всей округи,
из  соседних  деревушек  -  таких, как Адлер Сен-Перье и Сен-Никола.
Чтобы  не  дать  угаснуть  интересу  публики, Андре-Луи каждую нелелю
готовил  новый сценарий. Он добавил к репертуару труппы еще три пьесы
-  "Женитьба  Панталоне", "Робкий  влюбленный"  и "Ужасный капитан".
Последняя пользовалась наибольшим успехом. В основу Андре-Луи положил
"Хвастливого воина" Плавта. В пьесе была прекрасная роль для Родомона
и  неплохая роль хитрого лейтенанта при Капитане для Скарамуша. Успех
спектакля  в  немалой мере объяснялся тем, что Андре-Луи дал довольно
подробные указания в тексте, как должен развиваться диалог, а кое-где
даже  вставил  сами  диалоги, правда  не  настаивая на том, чтобы их
воспроизводили дословно.
     Между  тем  дела  шли  на  лад, и  Андре-Луи, призвав на помощь
портных, занялся гардеробом труппы, который давно следовало обновить.
Он  также  отыскал  пару  нищих художников и, соблазнив их маленькими
ролями  лекарей  и  нотариусов, включил  в  труппу. В  свободное от
спектаклей  время  они  писали  новые декорации. Так шла подготовка к
покорению  Нанта, как Андре-Луи называл предстоящие гастроли. Никогда
в  жизни  Андре-Луи  столько  не работал - можно даже сказать, что он
вообще  в  жизни не работал по сравнению с тем, что делал сейчас. Его
энергия  была  неистощима, и  он  все  время  пребывал  в прекрасном
настроении. Он  носился  как  угорелый, играл  в спектаклях, писал,
придумывал, руководил, в  то  время как Бине наконец-то наслаждался
отдыхом, пил  каждый  вечер бургундское и вкушал белый хлеб и прочие
яства. Толстяк  уже  начал  поздравлять  себя  с  тем, что  проявил
проницательность, сделав  этого  трудолюбивого, неутомимого молодого
человека  компаньоном. Когда  стало ясно, насколько неосновательными
были  его  страхи  перед  гастролями в Редоне, он перестал испытывать
ужас, обуревавший его раньше при одной мысли о Нанте.
     Радужное  настроение  Бине разделяла вся труппа, как всегда - за
исключением  Климены. Она  перестала  задирать Скарамуша, наконец-то
поняв, что  ее  насмешки не достигают цели, а лишь бьют рикошетом по
ней  же  самой. Таким образом ее смутная неприязнь, не находя выхода,
все усиливалась.
     Однажды  Климена  намеренно  столкнулась  с  Андре-Луи, когда он
уходил  из  театра после представления. Все ушли, а она вернулась под
предлогом, будто что-то забыла.
     - Скажите, что я вам сделала? - спросила она напрямик.
     - Сделали мне, мадемуазель? - не понял он.
     - Почему вы меня ненавидите?
     - Ненавижу вас, мадемуазель? Я ни к кому не питаю ненависти, ибо
это самое неразумное из всех чувств. Я никогда не испытывал ненависти
даже к своим врагам.
     - Ах, какое христианское смирение!
     -  Ненавидеть вас - вас!.. По-моему, вы восхитительны. Я всегда
завидую  Леандру. Кстати, я серьезно подумывал о том, чтобы заставить
его играть Скарамуша, а самому взять роль Влюбленного.
     - Не думаю, чтобы вы пользовались успехом.
     -  Это  единственное, что меня удерживает. Однако если бы у меня
был  такой источник вдохновения, как у Леандра, возможно, я бы сыграл
убедительно.
     - Что же это за источник?
     - Возможность играть вместе с такой очаровательной Клименой.
     Она не дала себе труда вглядеться в его худое лицо.
     - Вы смеетесь надо мной, - сказала она и проплыла мимо Андре-Луи
в   театр. Да, с   таким   бесполезно  говорить  -  он  абсолютно
бесчувственный. Разве это мужчина?
     Однако, когда  минут через пять Климена вернулась, она увидела,
что он задержался.
     - Еще не ушли? - надменно осведомилась она.
     -  Я ждал вас, мадемуазель. Ведь вы идете в гостиницу. Нельзя ли
мне сопровождать вас...
     - Какая галантность! Неужели вы снизошли до меня?
     - Может быть, вы предпочитаете, чтобы я не сопровождал вас?
     -  Ну  что  вы, как  можно, господин Скарамуш! К тому же нам по
пути, а улицы ничьи. Просто я ошеломлена неожиданной честью.
     Взглянув  на  Климену, Андре-Луи заметил, как надменно выражение
ее прелестного лица, и рассмеялся.
     - А что, если я боялся, что к этой чести не стремятся?
     -  Ах, теперь понятно! - воскликнула она. - Значит, это я должна
добиваться  такой  неслыханной  чести  и бегать за мужчиной, чтобы он
заплатил  мне  простой  долг  вежливости. Раз  это  утверждаете  вы,
господин  Всезнайка, значит, так  оно и есть, и мне остается только
просить прощения за свое невежество.
     -  Вам  нравится  быть жестокой, - сказал Скарамуш. - Ну что же,
ничего не поделаешь. Пойдемте?
     И   они  направились  к  гостинице, идя  быстрым  шагом, чтобы
согреться: вечер  был  ветреный. Некоторое  время  они  шли  молча,
украдкой наблюдая друг за другом.
     -  Так  вы  считаете меня жестокой? - наконец спросила Климена с
вызовом, и стало ясно, что слова Андре-Луи задели ее за живое.
     Он взглянул на нее с полуулыбкой.
     - Вы не согласны?
     - Вы - первый, кто обвиняет меня в жестокости.
     -  Не  смею предположить, что я - первый, к кому вы жестоки, ибо
такое  предположение  было  бы  слишком  лестно для меня. Лучше будем
считать, что другие страдали молча.
     -  Боже  мой! Так вы страдали? - Было непонятно, говорит ли она
серьезно или подтрунивает над ним.
     - Мое признание - приношение на алтарь вашего тщеславия.
     - В жизни бы не подумала, что вы страдаете.
     -  Разумеется - ведь я прирожденный актер, как говорит ваш отец.
Я  был  актером  задолго  до  того, как стал Скарамушем. Поэтому я и
смеялся  -  я  часто  смеюсь, когда  мне  больно. Вам нравилось быть
надменной - и я в свою очередь играл надменность.
     - Очень хорошо играли, - сказала она не задумываясь.
     - Конечно, ведь я - превосходный актер.
     - А отчего же вы так внезапно изменились?
     -  В  ответ  на  перемену  в  вас. Вы  устали  от роли жестокой
красавицы  - скучная роль, поверьте мне, к тому же недостойная вашего
таланта. Если  бы я был женщиной и обладал вашей красотой и грацией,
Климена, я счел бы ниже своего достоинства использовать их как оружие
нападения.
     -  Красота  и  грация! - повторила она, притворяясь удивленной.
Однако  тщеславная  девчонка  смягчилась. - Когда же вы их заметили,
господин  Скарамуш? Он  взглянул на нее, восхищаясь живой красотой и
женственностью, которые с самого начала неудержимо влекли его.
     -  Однажды  утром, когда  вы  с  Леандром репетировали любовную
сцену.
     Климена  опустила веки под пристальным взглядом Скарамуша, но от
него не укрылось удивление, промелькнувшее в ее глазах.
     - Ведь вы видели меня тогда в первый раз!
     -  До  этого  мне  не представилась возможность заметить, как вы
прелестны.
     -  И вы думаете, что я вам поверю? - спросила она, но так мягко,
как никогда еще с ним не говорила.
     -  Значит, вы  не  поверите, если  я признаюсь, что в тот день
именно ваша красота решила мою судьбу? Ведь это из-за нее я вступил в
труппу вашего отца.
     Климена задохнулась. Куда девалась ее неприязнь к Андре-Луи?
     - А зачем вы это сделали?
     - Чтобы когда-нибудь предложить вам стать моей женой.
     От  изумления  Климена остановилась, чтобы взглянуть Андре-Луи в
лицо. Теперь в ее взгляде не было и тени застенчивости, глаза холодно
сверкали, на  щеках  появился  легкий румянец. Она заподозрила в его
словах непростительную насмешку.
     - А вы не теряете времени даром, не так ли?
     - Да. Разве вы еще не заметили? Я поддаюсь внезапным порывам. Вы
же  видели, что  я  сделал  из  труппы  Бине  за  каких-нибудь  пару
месяцев-другой не добился бы и половины за целый год. Так почему же я
должен  быть  медлительней  в  любви, чем  в  работе? Я сдерживался,
вопреки  своим чувствам, чтобы не напугать вас стремительностью. Видя
ваше  холодное  безразличие, я вынужден был платить той же монетой, и
это  было  тяжелее  всего. Я  ждал  -  о, как терпеливо! - когда вам
надоест быть жестокой.
     -   Вы  удивительный  человек, -  произнесла  она  без  всякого
выражения.
     -  Да, -  согласился он. - Не будь у меня уверенности, что я не
совсем обычен, я бы не смел ни на что надеяться.
     Они машинально продолжили свой путь.
     -  Вы  жалуетесь  на  мою стремительность, - сказал он, - однако
заметьте, пока что я ничего вам не предложил.
     - Как? - промолвила она, нахмурившись.
     -  Я  просто поведал вам о своих надеждах. Я не так безрассуден,
чтобы сразу же спрашивать, суждено ли им сбыться.
     -  Клянусь  честью, вы поступили благоразумно, - резко ответила
она.
     - Не сомневаюсь в этом.
     Климену  так  раздражало его самообладание, что остаток пути она
проделала в молчании.
     Случилось  так, что, когда в тот вечер Климена собиралась уйти к
себе  после  ужина, они с Андре-Луи оказались одни в комнате, которую
господин Бине снял для своей труппы (как видите, дела труппы Бине шли
в гору).
     Климена встала, и Скарамуш тоже поднялся, чтобы зажечь ей свечу.
Держа  свечу  в  левой руке, правую она протянула ему. Белая округлая
рука была обнажена до локтя.
     - Спокойной ночи, Скарамуш, - сказала она так мягко и нежно, что
он  затаил  дыхание  и  стоял, не сводя с нее сверкающих черных глаз,
затем схватил кончики длинных тонких пальцев и, склонившись, прижался
губами. Снова взглянул на Климену, женственность которой притягивала
и  манила. Ее лицо побледнело, на приоткрытых губах бродила странная
улыбка, грудь под кружевной косынкой вздымалась.
     Не  выпуская  руки Климены, Андре-Луи притянул ее к себе. Она не
сопротивлялась. Он  взял у нее из рук свечу и поставил на буфет, и в
следующую  секунду  ее  гибкое  тело  оказалось у него в объятиях. Он
целовал Климену, шепча ее имя, как молитву.
     -  А  сейчас  я жестока? - спросила она, тяжело дыша. Он ответил
поцелуем. - Я была жестокой, потому что вы ничего не хотели замечать,
- прошептала она.
     И  тут  отворилась  дверь, и вошел господин Бине, отцовский взор
которого оскорбило неблагопристойное поведение родной дочери.
     Он  стоял  разинув рот, а Климена и Андре-Луи оторвались друг от
друга нарочито неспешно и с притворным спокойствием.
     - Что это значит? - возмутился сбитый с толку господин Бине.
     -  А  разве  тут нужны объяснения? Разве они будут красноречивее
того, что  вы  видели? Просто  нам  с  Клименой  пришло  в  голову
пожениться.
     - А разве не важно, что придет в голову мне?
     - Конечно, важно, но у вас слишком хороший вкус и доброе сердце,
чтобы чинить нам препятствия.
     -  Вы считаете, что это само собой разумеется. Ну конечно-ведь у
вас  все  само  собой разумеется, это ваша манера. Так вот моя дочь -
это  не  само собой разумеется! У меня насчет нее вполне определенные
планы. Вы вели себя недостойно, Скарамуш, вы обманули мое доверие. Я
очень сердит на вас.
     Он  выступил  вперед  враскачку  своей  тяжелой, но удивительно
бесшумной  походкой. Скарамуш повернулся к Климене и с улыбкой подал
ей свечу.
     -  Если вы оставите нас вдвоем, Климена, я по всей форме попрошу
вашей руки у вашего отца.
     Она  удалилась, слегка взволнованная и еще более похорошевшая от
смущения. Скарамуш   закрыл   за   ней   дверь  и, повернувшись  к
разгневанному  господину  Бине, который  бросился  в кресло во главе
короткого  стола, попросил  руки  Климены  по  всей  форме, как  он
выразился. Вот как он это сделал:
     -  Милый  тесть, я  вас  поздравляю. Наш  брак означает Комеди
Франсез  для Климены, и очень скоро. Вы же будете купаться в лучах ее
славы. Да, вы еще сможете прославиться как отец госпожи Скарамуш.
     Бине, лицо  которого  медленно  багровело, свирепо  смотрел на
Андре-Луи. Да, что  бы  он  ни  сказал  и  что  бы  ни сделал, этот
мальчишка, с  которым  бесполезно  бороться, все  равно поставит на
своем. От  унижения  ярость Бине усиливалась. Наконец он вновь обрел
дар речи.
     -  Проклятый  разбойник! - вскричал он в приступе гнева, стукнув
по  столу  кулаком, похожим  на  окорок. -  Разбойник! Сначала  ты
забираешь  половину моих законных барышей, а теперь хочешь похитить и
мою  дочь! Нет, будь я проклят, если отдам ее бессовестному негодяю
без имени, которого ждет виселица!
     Скарамуш, ничуть не расстроенный, дернул за сонетку. Щеки у него
разрумянились, глаза сияли. В этот вечер он был доволен миром. Что ни
говори, а он в большом долгу перед господином де Ледигьером!
     -  Бине, -  сказал  он, - забудьте хоть на один вечер, что вы -
Панталоне, и  ведите  себя  как приветливый тесть, заполучивший зятя
исключительных достоинств. Сейчас мы выпьем бутылочку бургундского за
мой  счет, самое лучшее бургундское, какое только можно раздобыть во
всем  Редоне. Успокойтесь, иначе вы не сможете воздать этой бутылке
должное - ведь избыток желчи мешает ощутить букет.






     В  сохранившихся экземплярах "Нантского курьера" можно прочесть,
что  на  Сретение*  труппа  Бине  открыла  свои  гастроли "Проделками
Скарамуша". В  Нанте она появилась иначе, чем в деревнях и маленьких
городах, где  о спектаклях заранее не объявлялось и внимание публики
привлекали парадом при въезде. Андре-Луи повел дело по примеру Комеди
Франсез. Он заказал в Редоне афиши, и за четыре дня до приезда труппы
в Нант их расклеили у Театра Фейдо и по всему городу. Афиши тогда еще
были  в  новинку, и, естественно, они привлекли всеобщее внимание.
Андре-Луи поручил это дело одному из новых членов труппы - смышленому
молодому человеку по имени Баск, которого выслал вперед.
     Вы можете ознакомиться с такой афишей в Музее Карнавале*. Актеры
в  ней  названы сценическими именами - все, кроме Бине с дочерью, - и
поскольку  не сказано, что актер, играющий в одной пьесе Тривелена, в
другой  играет  Тарбарена, создается  впечатление, что труппа вдвое
больше, чем  на  самом  деле. Афиша гласит, что вслед за "Проделками
Скарамуша", открывающими  гастроли, будут  сыграны  еще  пять пьес,
названия  которых  перечисляются. Почтенная  публика увидит и другие
пьесы, если  благосклонный прием просвещенного города Нанта заставит
труппу Бине продлить свое пребывание в Театре Фейдо. Подчеркнуто, что
это  труппа  импровизаторов, играющих в старой итальянской манере, и
что Франция целых полвека не видала ничего подобного. Афиша призывала
публику  не  упустить  случай  увидеть прославленных актеров, которые
воскресят  для  нее  великолепие комедии дель арте. Далее сообщается,
что  после  Нанта  последует  Париж, где  они намерены бросить вызов
Комеди  Франсез  и  показать миру, насколько искусство импровизаторов
выше искусства актеров, которые полностью зависят от автора и, выходя
на сцену, каждый раз произносят один и тот же текст.
     Это  была  дерзкая  афиша, и господин Бине, увидев ее, со страху
чуть с ума не сошел - вернее, с того, что осталось.. от его ума после
бургундского, которым  теперь  он  позволял  себе злоупотреблять. Он
весьма  красноречиво  выступил  против, но  Андре-Луи  отмел все его
доводы.
     -  Согласен, это  дерзкая  афиша, -  сказал  он. - Но в вашем
возрасте  пора  знать, что ничто в мире не пользуется таким успехом,
как дерзость.
     -  Я  запрещаю  ее, положительно запрещаю, - настаивал господин
Бине.
     -  Я  знал, что  вы  будете  возражать, и знаю, что очень скоро
скажете спасибо за то, что я вас не послушался.
     - Вы допрыгаетесь до беды.
     -  Я  допрыгаюсь  до  удачи. Самое  страшное, что вам грозит, -
вернуться  в  залы деревенских рынков, из которых я вас вытащил. Нет,
назло вам я повезу вас в Париж - только предоставьте все мне.
     И  Андре-Луи  вышел, чтобы проследить, как печатаются афиши. Его
приготовления  не  ограничились  одними афишами. Ой написал эффектную
статью  о блеске комедии дель арте и о труппе импровизаторов великого
артиста  Флоримона  Бине, возрождающей ее. Бине звали не Флоримон, а
всего-навсего  Пьер, но  у  Андре-Луи  было удивительное театральное
чутье. Статья и афиши должны были разжечь интерес публики. Андре-Луи
наказал  Баску, у которого были родственники в Нанте, употребить все
свое  влияние  и, не жалея средств, пристроить эту статью в "Нантский
курьер" дня за два до приезда труппы Бине.
     Так   как   статья   была  интересная  и  обладала  несомненными
литературными   достоинствами, неудивительно, что  Баску  удалось
выполнить поручение.
     Таким  образом, когда  в  первую  неделю  февраля Бине со своей
труппой  появился  в  Нанте, город был уже подготовлен. Господин Бине
хотел, как  всегда, пройти  по  городу  в полной парадной форме под
барабанный бой и грохот тарелок, но Андре-Луи был неумолим.
     -  Нет, так мы только обнаружим свою бедность, - сказал он. - Мы
войдем  в  город  незаметно, и  пусть  на  нас  работает воображение
публики.
     Как  всегда, он  настоял на своем. Господин Бине, который и так
уже  выдохся в борьбе с железной волей Скарамуша, был совершенно не в
состоянии  сражаться с ним теперь, когда на его стороне была Климена,
вместе с ним осуждавшая опца за неповоротливость и устаревшие приемы.
В  метафорическом  смысле  господин  Бине  сложил оружие к, проклиная
день, когда взял в труппу этого молодчика) поплыл по течению. Он был
убежден, что  в  конце  концов  потонет, а  пока  что  топил  свое
раздражение  в  бургундском. Слава  Богу, бургундского  было - хоть
залейся. Никогда в жизни у него не было столько бургундского. Ну что
ж, все  обстоит  не  так  плохо, как  кажется. Во всяком случае, он
благодарен Скарамушу за бургундское. Итак, опасаясь худшего, господин
Бине надеялся на лучшее.
     И  вот  взвился  занавес  в  день первого представления труппы в
Театре  Фейдо, и Бине, трепеща, ждал в кулисах своего выхода. В зале
было  порядочно публики, любопытство которой удалось возбудить умелой
подготовкой.
     Хотя  сценарий "Проделок Скарамуша", по-видимому, не сохранился,
из  "Исповеди" Андре-Луи нам известно, что пьеса начиналась сценой, в
которой  Полишинель в роли надменного влюбленного, безумно ревнивого,
уговаривает  горничную  Коломбину  шпионить  за ее госпожой Клименой.
Вначале  он  пытается  умаслить  ее с помощью лести, но этот номер не
проходит с дерзкой Коломбиной, которая любит, чтобы льстецы были хотя
бы  привлекательны и оказывали должное внимание ее собственным весьма
пикантным  прелестям. Тогда подлый горбун переходит к угрозам и сулит
Коломбине ужасную месть, если она выдаст или ослушается его, но и это
не  помогает. Наконец, Полишинель прибегает к подкупу, и Коломбина,
охотно  получив  от  него  кругленькую сумму, соглашается шпионить за
Клименой и сообщать ему о поведении своей хозяйки.
     Оба  хорошо  сыграли  эту  сцену  -  возможно, их  подстегивало
собственное  волнение  при  виде  шикарной  публики. Полишинель  был
чертовски  неистов, высокомерен  и  настойчив, а Коломбина - просто
неподражаема, когда  пропускала  мимо ушей лесть, дерзко насмехалась
над  угрозами  и, наконец, ловко выкачивала из него деньги. По залу
прокатился смех, который показывал, что все идет хорошо, но господину
Бине, дрожавшему   в  кулисах, не  хватало  оглушительного  гогота
деревенских жителей, перед которыми он привык играть, и он еще больше
разволновался.
     Не  успел Полишинель выйти за дверь, как в окно влетел Скарамуш.
Обычно  это  эффектное появление разыгрывалось с грубым комикованием,
от которого зал просто выл от восторга. Однако сейчас Скарамуш провел
сцену  иначе. Лежа  сегодня  утром  в  постели, он решил покончить с
буффонадой, восхищавшей  прежнюю  публику, и добиться успеха тонкой
игрой. Он  сыграет  лукавого, насмешливого  плута, сдержанного и не
лишенного  чувства собственного достоинства, и произнесет текст сухо,
с  совершенно  серьезным выражением лица, как будто не сознавая юмор,
пронизывающий  его  речь. Таким  образом, даже если публика не сразу
раскусит его, тем больше он ей понравится в конечном счете.
     Верный своему решению, Андре-Луи так и играл сейчас роль друга и
наперсника   Леандра, томящегося  от  любви. Скарамуш  является  за
новостями  о  Климене, не упуская из виду денежные мешки Панталоне и
свою  интрижку с Коломбиной. Андре-Луи вольно обошелся с традиционным
костюмом  Скарамуша, добавив к нему красные прорези и заменив черный
бархатный  берет  конусообразной  шляпой  с загнутыми полями и пучком
перьев. Кроме того, он отказался от гитары.
     Господин  Бине, не  услышав  рева  публики, которым она обычно
приветствовала  выход  Скарамуша, не на шутку встревожился. И тут он
уловил   что-то  непривычное  в  поведении  Скарамуша  и  еще  больше
напугался. Дело  в  том, что  тот, хотя  и  говорил  с иностранным
акцентом, нажимая на шипящие звуки, совершенно отказался от нарочитой
шумливости, которую так любила их публика.
     Господин Бине ломал руки в отчаянии.
     - Все кончено, - сказал он. - Этот парень погубил нас. И поделом
мне, дураку, за то, что я позволил ему верховодить.
     Но  когда господин Бине вышел на сцену, до него начало доходить,
как  он  ошибся: оказалось, что публика внимательно слушает и на всех
лицах - спокойная понимающая усмешка. А когда после окончания первого
акта  упал  занавес  и  раздался  гром аплодисментов, он почувствовал
уверенность, что они выйдут сухими из воды.
     Если бы Панталоне из "Проделок Скарамуша" не был пугливым старым
идиотом, который  вечно  все  путает, Бине погубил бы эту роль. Но,
поскольку   он   трясся   от   страха, нерешительность  и  тупость,
составлявшие  суть роли, усилились, и это принесло успех. А успех был
такой, что он с лихвой оправдал всю шумиху, которую Скарамуш устроил
перед приездом в Нант.
     Самого  же Скарамуша вслед за признанием публики ждало признание
товарищей   по   труппе, которые   с  жаром  приветствовали  его  в
артистическом  фойе  театра  после  спектакля. Благодаря его таланту,
изобретательности и энергии они за несколько недель из кучки бродячих
фигляров  превратились  в  труппу  первоклассных артистов. От их лица
выступил Полишинель, который, отдавая дань таланту Андре-Луи, сказал,
что  под  его руководством они покорят весь мир, как сегодня покорили
Нант.
     Увлекшись, актеры не пощадили чувства господина Бине, который и
так  уже был сильно раздражен тем, что с его желаниями не считаются и
что  он бессилен перед Скарамушем. Хотя Бине скрепя сердце смирился с
тем, что власть постепенно ускользает у него из рук, утешаясь ростом
своих  собственных  доходов, в глубине души он затаил обиду, гасившую
искры  благодарности  к  его компаньону. Сегодня вечером нервы у него
были натянуты до предела, и он так яростно винил в своих переживаниях
Скарамуша, что  даже  полный и совершенно непостижимый успех не смог
оправдать того в его глазах.
     Теперь  же, когда  Бине к тому же обаружил, что труппа его ни в
грош  не  ставит  - его собственная труппа, которую он так медленно и
терпеливо  собирал, -  чаша  его  терпения  переполнилась и недобрые
чувства, до сих пор дремавшие в груди, пробудились. Сдерживая ярость,
чтобы  не  выдать  себя, он тем не менее счел необходимым немедленно
отстоять  свои права. Не хватало еще, чтобы с ним перестали считаться
в  труппе, которой он так долго командовал, пока ею не завладел этот
тип, наполнивший его кошелек и отнявший власть.
     Итак, когда Полишинель закончил свою речь, вперед выступил Бине.
Грим помог ему скрыть горькие чувства, и он притворно присоединился к
похвалам Полишинеля в адрес своего дорогого компаньона, но сделал это
так, чтобы  стало  ясно, что  все, чего добился Скарамуш, сделано с
помощью и под руководством Бине. Он поблагодарил Скарамуша - так, как
господин  благодарит  своего  дворецкого  за  старательно выполненные
приказания.
     Речь  Бине  не  обманула  труппу  и  не  успокоила  его самого -
напротив, его горечь только усилилась от этой тщетной попытки. Ну да
ладно, по  крайней мере его честь спасена и он показал им, кто глава
труппы. Пожалуй, я  не совсем точно выразил свою мысль, сказав, что
его  речь  не  обманула  актеров, так  как  они  все же заблуждались
относительно  его  чувств. Они  верили, что, приписывая все заслуги
себе, в  душе  он  так  же, как все, благодарен Скарамушу. Андре-Луи
вместе с актерами разделял это заблуждение и в короткой ответной речи
великодушно подтвердил заслуги господина Бине.
     Затем  он объявил, что их успех в Нанте тем дороже для него, что
теперь может сбыться его заветная мечта - обвенчаться с Клименой. Да,
он сознает, что совершенно недостоин такого счастья. Теперь они с его
добрым  другом  господином Бине, которому он обязан всем, чего достиг
для  себя  и  труппы, станут  еще  ближе. Новость вызвала радостное
оживление, ибо в театральном мире так же любят влюбленных, как везде.
Все  шумно  приветствовали  счастливую  пару - за исключением бедного
Леандра, глаза которого стали еще грустнее, чем обычно.
     В  тот вечер они сидели одной семьей на втором этаже в гостинице
на  набережной  Ла  Фосс  -  в  той самой гостинице, откуда несколько
недель  тому  назад  Андре-Луи  отправился  играть совсем другую роль
перед  нантской  публикой. Но  разве  та  роль  сильно отличалась от
нынешней? -    размышлял   он. Разве   и   тогда   он   не   был
Скарамушем-интриганом, речистым  и  лицемерным, обманывавшим людей и
цинично  вводившим  их в заблуждение, излагая мнения, которые не были
его  собственными? Разве  удивительно, что  он  так  быстро добился
блестящего  успеха  как  актер? Не  был  ли  он  всегда актером и не
предназначила ли его для этого сама природа?
     В  следующий вечер они играли "Робкого влюбленного" перед полным
залом. Слухи  о  блестящем  начале  гастролей облетели весь город, и
успех   был   такой  же, как  в  понедельник. В  среду  они  давали
"Фигаро-Скарамуша", а в четверг вышел "Нантский курьер" со статьей на
целую  колонку, в  которой  расхваливались  блестящие импровизаторы,
посрамившие заурядных декламаторов, произносящих заученные тексты.
     Андре-Луи  посмеивался  про себя, читая эту газету за завтраком,
так как у него не было никаких заблуждений насчет ложности последнего
утверждения. Просто  их  труппа  - новинка, и пышность, с которой ее
подали, провела автора статьи. В этот момент вошли Бине с Клименой, и
Андре-Луи приветствовал их. Он помахал газетой:
     - Все в порядке, мы остаемся в Нанте.
     -  Вот  как? - кисло сказал Бине. - У вас всегда все в порядке,
мой друг.
     - Прочтите сами, - протянул Андре-Луи газету.
     Господин  Бине  начал  читать  с  угрюмым выражением лица, потом
молча отложил газету и принялся за еду.
     -  Ну  что, я  был  прав? - спросил Андре-Луи, которого слегка
заинтриговало поведение господина Бине.
     - В чем?
     - Когда говорил, что надо ехать в Нант.
     -  Если  бы  так не считал я, мы бы никуда не поехали, - ответил
господин Бине, продолжая есть.
     Удивленный Андре-Луи сменил тему.
     После   завтрака  они  с  Клименой  отправились  прогуляться  по
набережной. Ярко  светило солнце, не такое холодное, как в последние
дни. Когда  они  выходили, Коломбина  бестактно  навязалась  им  в
спутницы. Правда, Арлекин несколько исправил дело, догнав их бегом и
присоединившись к Коломбине.
     Андре-Луи, шагавший  с  Клименой впереди, завел разговор о том,
что занимало его сейчас больше всего.
     -  Ваш  отец очень странно держится со мной. Можно подумать, что
он ни с того ни с сего стал ко мне плохо относиться.
     -  Ну  что  вы, вам  кажется, - возразила Климена. - Отец очень
благодарен вам, как и все мы.
     -  Ничуть  не  бывало. Он злится на меня, и, кажется, я знаю, за
что. А вы? Разве вы не догадываетесь?
     - Нет, нисколько.
     -  Если  бы вы были моей дочерью - слава Богу, это не так, я был
бы   обижен  на  мужчину, который  отобрал  бы  вас. Бедный  старый
Панталоне! Он  назвал  меня  разбойником, когда  я  сказал ему, что
собираюсь на вас жениться.
     - Он прав. Вы - дерзкий разбойник, Скарамуш.
     -  Что  противоречит  моему  амплуа, -  сказал  он. - Ваш отец
считает, что  актеры должны играть на сцене роли, соответствующие их
характеру.
     -  Но вы же действительно берете все, чего пожелаете, не так ли?
- Она взглянула на него восхищенно и застенчиво.
     -  Да, когда  удается. Я не стал дожидаться, пока ваш отец даст
согласие  на  наш  брак, и, когда  он фактически отказал мне, силой
вырвал у него это согласие. Ручаюсь, теперь ему ни за что не получить
его обратно. Наверно, это злит вашего отца больше всего.
     Климена   засмеялась   и  приготовилась  сострить  в  ответ, но
Андре-Луи  не  слышал  ни  слова. По набережной, где было оживленное
движение, к ним приближался кабриолет, верх которого был почти сплошь
из  стекла. Двумя  великолепными  гнедыми  лошадьми  правил  кучер в
роскошной ливрее.
     В  кабриолете  сидела  хрупкая  молодая  девушка, закутанная  в
ротонду из меха рыси. Ее лицо с тонкими чертами было красиво. Девушка
подалась  вперед, губы  ее  полураскрылись, она  пожирала Скарамуша
глазами. Наконец, почувствовав  на  себе  взгляд, он посмотрел в ее
сторону и, пораженный, остановился.
     Климена, прервав фразу на середине, тоже остановилась и потянула
Андре-Луи за рукав.
     - Что случилось, Скарамуш?
     Но  он  не  отвечал. В  эту  минуту  осанистый кучер, повинуясь
распоряжению  маленькой  госпожи, остановил  возле  них кабриолет, и
лакей в белых чулках соскочил на землю. Климене изящно одетая девушка
в  карете с гербами показалась сказочной принцессой. И эта принцесса,
глаза  которой  засияли, а  на  щеках  вспыхнул  румянец, протянула
Скарамушу руку в элегантной перчатке.
     - Андре-Луи! - позвала она.
     Скарамуш запросто взял эту царственную особу за руку - точно так
же, как  мог  бы  взять за руку Климену, - и, не спуская с нее глаз,
отражавших ее радостное удивление, фамильярно обратился по имени:
     - Алина!







     Дверь, -  приказала  Алина  лакею  и  на  одном дыхании сказала
Андре-Луи: - Садитесь.
     - Минуту, Алина.
     Он  повернулся  к  своей  спутнице, застывшей  в изумлении, и к
подошедшим в этот момент Арлекину с Коломбиной.
     -  Вы  позволите, Климена? - сказал он, запыхавшись. Но это было
скорее  утверждение, чем вопрос. - К счастью, вы не одни. Арлекин вас
проводит. Увидимся за обедом.
     С  этими  словами  он, не дожидаясь ответа, вскочил в кабриолет.
Лакей  закрыл  дверцу, кучер  щелкнул  кнутом, и королевский экипаж
покатил по набережной, а три комедианта смотрели ему вслед с открытым
ртом.
     Наконец Арлекин рассмеялся:
     - Наш Скарамуш - переодетый принц!
     Коломбина захлопала в ладоши и сверкнула белыми зубами.
     - Ах, Климена, прямо как в романе! Какая прелесть!
     Климена  перестала  хмуриться, чувство  обиды  сменилось  у нее
недоумением.
     - Но кто она?
     - Конечно же, его сестра, - уверенно заявил Арлекин.
     - Его сестра? Откуда ты знаешь?
     - Я просто знаю, что он скажет тебе, когда вернется.
     - А почему?
     -  Потому что ты все равно не поверила бы, скажи он, что это его
мать.
     Проводив  экипаж  взглядом, они побрели в ту же сторону. А в это
время  в  экипаже Алина с серьезным видом разглядывала Андре-Луи. Она
сжала губы, тонкие брови слегка двинулись.
     -  У  вас  странная  компания, Андре, - вот первое, что она ему
сказала. -  Или  я ошиблась и ваша спутница - не мадемуазель Бине из
Театра Фейдо?
     -  Вы  не  ошиблись. Однако я и не предполагал, что мадемуазель
Бине уже так известна.
     -  О, что до этого... - Она пожала плечами, в голосе послышалось
спокойное   презрение. Она  пояснила: -  Просто  вчера  я  была  на
спектакле. Думаю, я узнала ее.
     - Вы были вчера вечером в Фейдо? Как же я вас не увидел?
     - А вы тоже там были?
     -  Был  ли  там  я? -  воскликнул он, но, опомнившись, сразу же
заговорил  безразличным  тоном. - О да, я там был. - Ему почему-то не
хотелось признаться, что он без всякого сопротивления пал, с ее точки
зрения, так  низко. Слава Богу, грим и измененный голос сделали его
неузнаваемым даже для Алины, которая знала его с детства.
     - Понятно, - сказала она и еще плотнее сжала губы.
     - Что же вам понятно?
     -  Что  мадемуазель Бине на редкость привлекательна. Разумеется,
вы были в театре, это ясно по вашему тону. Знаете, вы разочаровываете
меня, Андре. Наверно, это глупо с моей стороны и говорит о том, что я
недостаточно  хорошо  знаю сильный пол. Мне известно, что большинство
светских  молодых  людей  испытывает  непреодолимую тягу к существам,
которые  выставляют  себя напоказ на подмостках, но от вас я этого не
ожидала. Я  имела  глупость  вообразить, что  вы  не  такой  и выше
подобного  пустого  времяпрепровождения. Я  считала, что вы немного
идеалист.
     - Вы льстите мне!
     -  Да, теперь я вижу, что заблуждалась, но вы сами сбили меня с
толку. Вы  столько  рассуждали  о  какой-то  морали, с  таким пылом
разглагольствовали   о   философии, так  тонко  лицемерили, что  я
обманулась. Странно, что при таком актерском даровании вы не вступили
в труппу мадемуазель Бине.
     - Вступил, - сказал он.
     Ему  пришлось  признаться  в этом, ибо он выбрал меньшее из двух
зол.
     На   лице  Алины  появилось  недоверие, сменившееся  ужасом  и,
наконец, отвращением.
     -  Ну конечно, - сказала она после долгой паузы, - таким образом
вы могли находиться вблизи своей пассии.
     - Это лишь одна из причин, была и другая. Дело в том, что, когда
мне пришлось выбирать между сценой и виселицей, я проявил неслыханную
слабость, предпочтя  первое. Такое поведение недостойно. человека со
столь  благородными  идеалами, как у меня, но что поделаешь? Подобно
всем  теоретикам, оторванным  от  жизни, я нахожу, что проповедовать
легче, чем  осуществлять. Итак, мне остановить карету и выйти, чтобы
не  осквернять ее своей недостойной персоной? Или рассказать, как все
случилось?
     - Сначала расскажите, а там видно будет.
     Он рассказал, как встретил труппу Бине и жандармов и понял, что,
присоединившись  к  труппе, сможет в безопасности переждать, пока не
минует опасность.
     Услышав  объяснения, Алина  смягчилась, и тон ее перестал быть
ледяным.
     - Мой бедный Андре, почему же вы не сказали мне все сразу?
     -  Во-первых, вы не дали мне на это времени; во-вторых, я боялся
шокировать вас зрелищем своего падения.
     Она приняла его слова всерьез.
     -  Так  ли  уж необходимо было вступать в труппу? И почему вы не
написали нам, где находитесь? Я же вас просила.
     -  Я  как  раз думал об этом вчера, но колебался из-за некоторых
соображений.
     - Вы думали, нам будет неприятно узнать, чем вы занимаетесь?
     - Пожалуй, я предпочитал удивить вас своими блестящими успехами.
     -  О, так вы собираетесь стать великим актером? - с откровенным
пренебрежением спросила она.
     - Возможно. Но меня больше привлекают лавры великого драматурга.
И  не  фыркайте  столь презрительно. Писать пьесы - почетное занятие.
Высший  свет считает за честь знакомство с такими людьми, как Бомарше
и Шенье.
     - А вы не хуже их?
     - Я надеюсь их превзойти, однако признаю, что именно они научили
меня ходить. Как вам понравилась вчерашняя пьеса?
     - Она забавна и хорошо задумана.
     - Позвольте познакомить вас с автором.
     - Так это вы? Но ведь это труппа импровизаторов.
     - Даже импровизаторам нужен автор, чтобы писать сценарии, - пока
что я пишу только их, но скоро возьмусь за пьесы в современном духе.
     -  Вы  обманываете себя, мой бедный Андре. Чем была бы вчерашняя
пьеса без актеров? Вам повезло со Скарамушем.
     - Познакомьтесь с ним - только это секрет!
     -  Вы  -  Скарамуш? Вы? -  Она  повернулась, чтобы как следует
разглядеть  Андре-Луи. Он  улыбнулся  своей  особенной  улыбкой - не
разжимая  губ, -  от которой на щеках появлялись глубокие складки, и
кивнул. - Так я вас не узнала?
     -  Вы, разумеется, вообразили, что я - рабочий сцены? А теперь,
когда  вы  знаете  все  обо мне, расскажите, что в Гаврийяке? Как мой
крестный отец?
     - Он здоров, - сказала она, - и все еще сильно разгневан на вас.
     -  Напишите, что я тоже здоров и процветаю, и этим ограничьтесь.
Не  стоит  сообщать  ему, чем  я  занимаюсь, - ведь у него есть свои
предрассудки. К  тому  же  это было бы неосторожно. А теперь я задам
вопрос, который  у  меня  на  языке  вертится с тех пор, как я сел в
экипаж. Что выделаете в Нанте, Алина?
     - Я приехала навестить свою тетю, госпожу де Сотрон. Это с ней я
была  вчера  в  театре: нам  стало скучно в замке. Но сегодня у тети
будут гости, и среди них - маркиз де Латур д'Азир.
     Андре-Луи нахмурился и вздохнул.
     -  Алина, вы  когда-нибудь  слышали, как погиб бедный Филипп де
Вильморен?
     -  Да, мне  рассказал  сначала  дядя, а потом и сам господин де
Латур д'Азир.
     - Разве это не помогло вам решить вопрос о браке?
     - А при чем тут это? Вы забываете, что я всего лишь женщина и не
смогу рассудить мужчин в подобных делах.
     -  А  почему бы и нет? Вы вполне способны это сделать, тем более
что  вы  выслушали  обе  стороны. Ведь  мой крестный, надо полагать,
сказал  вам правду. Вы можете, но не хотите рассудить. - Тон его стал
резким. - Вы намеренно закрываете глаза на справедливость, ибо иначе
вам   пришлось  бы  отказаться  от  противоестественных  честолюбивых
устремлений.
     - Превосходно! - воскликнула она и взглянула на него насмешливо.
- А знаете, вы просто смешны! Я нахожу вас среди отбросов общества, и
вы, не краснея, выпускаете руку актрисы и идете поучать меня.
     -  Даже если бы они были отбросами общества, то и тогда уважение
и  преданность  вам. Алина, заставили бы меня дать совет. - Он стал
суров  и  непреклонен. -  Но  это не отбросы. Актриса может обладать
честью  и добродетелью, но их нет у светской дамы, которая, вступая в
брак, продает  себя  за  богатство  и  титул, чтобы  удовлетворить
тщеславие.
     Алина  задохнулась  и  побелела  от  гнева. Она протянула руку к
шнурку.
     -  Я  полагаю, мне  лучше  высадить  вас, чтобы вы вернулись и
поискали чести и добродетели у своей девки из театра.
     - Вы не должны так говорить о ней.
     -  Ну  вот, теперь  еще  не  хватало  нам  поспорить  о ней. Вы
считаете, я  слишком  деликатно  выразилась? Наверно, мне следовало
назвать ее...
     - Если уж вы непременно хотите говорить о ней, называйте ее моей
женой.
     Изумление умерило гнев Алины, и она еще сильнее побледнела.
     -  Боже мой! - произнесла она и с ужасом взглянула на него. - Вы
женаты? Женаты на этой...
     -  Еще  нет, но  скоро женюсь. И позвольте сказать вам, что эта
девушка, о которой вы говорите с презрением, даже не зная ее, так же
порядочна и чиста, как вы, Алина. Ум и талант помогли ей пробиться, и
она   обязательно   добьется   большего. К   тому  же  у  нее  есть
женственность, поэтому   она  при  выборе  супруга  руководствуется
природным инстинктом.
     Дрожа от гнева, Алина дернула за шнурок.
     -  Вы  сию  же  минуту  выйдете, - бушевала она. - Как вы смеете
сравнивать меня с этой...
     - С моей женой, - перебил он, не дав ей сказать грубое слово. Он
открыл  дверцу  сам, не  дожидаясь  лакея, и  спрыгнул  на землю. -
Передайте  от меня привет убийце, за которого вы собираетесь замуж, -
яростно сказал он и захлопнул дверцу. - Езжайте, - бросил он кучеру.
     Экипаж  покатил  прочь  по  предместью Жиган, а Андре-Луи стоял,
дрожа  от  ярости. Однако  пока  он шел в гостиницу, гнев постепенно
остывал, и он начал понимать Алину, а поняв, в конце концов простил.
Не  ее  вина, что  она  считает  каждую  актрису потаскушкой: так ее
воспитали. Воспитание также приучило ее спокойно принимать чудовищный
брак по расчету, к которому ее склонили.
     Вернувшись  в  гостиницу, он  застал труппу за столом. Когда он
вошел, воцарилось  молчание, столь  внезапное, что  волей-неволей
пришлось  предположить, что  беседовали  о  нем. Арлекин и Коломбина
рассказали  историю  о  переодетом  принце, которого увезла в фаэтоне
какая-то принцесса, не упустив ни одной детали.
     Климена  была  задумчива  и молчалива. Она размышляла о том, что
Коломбина  назвала "как в романе". Ясно, что ее Скарамуш - не тот, за
кого   себя  выдавал, иначе  он  и  та  дама  из  высшего  света  не
фамильярничали бы друг с другом. Еще не зная, что он занимает высокое
положение, Климена  завоевала его - и вот награда за ее бескорыстную
привязанность. Даже   тайная   враждебность   Бине   растаяла   при
поразительной новости. Он весьма игриво ущипнул дочь за ушко:
     -  Так-так, дитя мое, уж тебе-то удалось разглядеть, что кроется
за его маской!
     Климена обиженно отвергла это предположение.
     - Ничего подобного, - ответила она. - Я считала его тем, за кого
он себя выдавал.
     Бине с самым серьезным видом подмигнул дочери и рассмеялся:
     -  Ну  разумеется! Но, подобно твоему отцу, который когда-то был
благородным  человеком и умеет отличить повадки благородных людей, ты
сумела  разглядеть  в нем что-то изысканное, отличающее его от тех, с
кем  тебе, увы, до сих пор приходилось водиться. Так же, как и мне,
тебе  хорошо  известно, что  свою  высокомерную  манеру  держаться и
повелительный  тон он усвоил не в затхлой конторе адвоката и что ни в
речах, ни  в мыслях у него нет ничего от буржуа, за которого он себя
выдает. Завоевав его, ты проявила проницательность. Известно ли тебе,
Климена, что я еще буду очень гордиться тобой?
     Климена  вышла, не  ответив  отцу: его льстивый тон претил ей.
Конечно, Скарамуш  светский господин - если угодно, со странностями,
но  прирожденный  аристократ. А  она станет настоящей госпожой. Отцу
придется научиться иначе обращаться с ней.
     Когда возлюбленный Климены вошел в комнату, где они обедали, она
взглянула  на  него  застенчиво  -  но иначе, чем раньше. Она впервые
заметила   гордую   посадку  головы, упрямый  подбородок, изящество
движений  -  изящество  человека, у  которого  в юности были учителя
танцев и фехтования.
     Ее  покоробило, когда  он, бросившись  в кресло, обменялся, по
своему  обыкновению, остротами с Арлекином, как с равным. Еще больше
ее  задело, что  Арлекин, который  теперь знал, кто такой Скарамуш,
держался с ним с неподобающей фамильярностью.







     -  Знаете  ли  вы, -  сказала  Климена, - что я жду объяснений,
которые вы, как мне кажется, должны дать?
     Андре-Луи  опоздал к обеду, и теперь они были за столом одни. Он
набивал  себе  трубку: поступив  в труппу Бине, он приобрел привычку
курить. Остальные ушли, поняв, что Скарамуша и Климену надо оставить
наедине. Правда, Андре-Луи придерживался на этот счет иного мнения.
Он лениво затянулся, потом нахмурился.
     -  Объяснений? -  спросил  он, взглянув  на нее. - А по какому
поводу?
     - По новоду того, что вы обманывали нас - меня.
     - Я никого не обманывал.
     -  Вы  хотите  сказать, что просто держали язык за зубами и что
молчание - не обман? Разве скрывать от будушей жены свое прошлое - не
обман? Вам  не  следовало  притворяться, что  вы - простой сельский
адвокат, впрочем, любому  ясно, что это не так. Возможно, это очень
романтично, но... Итак, объяснитесь ли вы наконец?
     -  Ясно, -  сказал  он  н  затянулся  трубкой. - Вы ошибаетесь,
Климена, - я никого не обманывал. Если я не все о себе рассказал, то
лишь  потому, что не считал это важным. Но я никогда не выдавал себя
за другого. Когда я представился, то говорил правду.
     Его упорство начало раздражать Климену, и раздражение отразилось
на ее прелестном лице н прозвучало в голосе.
     -  Ха! А  та  знатная дама, которая вас увезла в кабриолете, не
особенно со мной церемонясь? Вы ведь с ней накоротке. Кто она вам?
     - Почти сестра.
     -  Почти  сестра! - вознегодовала Климена. - Арлекин угадал, что
вы  скажете именно так. Он шутил, но мне было не очень смешно. Теперь
же, когда он оказался прав, мне совсем не смешно. Надеюсь, у нее есть
имя, у этой сестры?
     -  Разумеется, у  нее  есть  имя. Ее зовут мадемуазель Алина де
Керкадью. Она племянница Кантена де Керкадью, сеньора Гаврийяка.
     -  Ого! Недурное  имя  у  вашей сестрицы! И что же это значит -
"почти сестра", дружок?
     Впервые  за  время  знакомства  с  Клименой  Андре-Луи, к своему
сожалению, заметил некоторую вульгарность манер и сварлиность тона.
     - Точнее было бы сказать, что она приходится мне почти кузиной.
     - Почти кузиной? Да что же это за родство такое! Клянусь честью,
вы кого угодно запутаете!
     - Да, тут нужно кое-что пояснить.
     - А я вам о чем битый час твержу?
     - Да нет, просто все это неважно. Впрочем, судите сами. Ее дядя,
господин де Керкадью, - мой крестный отец, поэтому мы с Алиной вместе
играли  в детстве. Все в Гавриияке думают, что господин де Керкадью -
мой  настоящий  отец. Он с ранних лет заботился о моем воспитании, и
только  благодаря  ему  я  получил  образование  в в коллеже Людовика
Великого. Я обязан ему всем, что имею, - точнее, всем, что имел, так
как  по  своей воле теперь оказался на улице и не имею ничего - кроме
того, что зарабатываю в театре или иным способом.
     Климена сидела бледная, ошеломленная жестоким ударом, нанесенным
ее  гордыне. Еще вчера рассказ Скарамуша не произвел бы на нее ровно
никакого  впечатления, а  сегодняшнее происшествие лишь возвысило бы
Скарамуша  в  ее  глазах. Но теперь, когда ее воображение соткало для
него  такое  великолепное  происхождение, когда  все  уверены, что,
заключив с ним брак, она сделается знатной дамой, признание Скарамуша
сокрушило  и  унизило  ее. Переодетый  принц  оказался всего-навсего
незаконнорожденным  сыном  сельского дворянина! Она станет посмешищем
актеров, которые только что завидовали се романтической судьбе!
     -  Вам  следовало рассказать мне это раньше, - глухо проговорила
она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
     - Да, возможно. Однако разве это важно?
     - Важно? - Она подавила ярость, чтобы задать следующий вопрос. -
Вы  говорите, что все считают господина де Керкадью вашим отцом. Что
вы имеете в виду?
     -  То, что сказал. Я не разделяю общего убеждения. Возможно, во
мне  говорит  инстинкт. Кроме  того, я как-то спросил об этом самого
господина  де Керкадью, и он ответил отрицательно. Возможно, этому не
стоило  придавать значения, учитывая обстоятельства, но я всегда знал
крестного  как  человека, весьма  щепетильного  в  вопросах чести, и
потому верю ему. Он заверил меня, что не знает, кто мой отец.
     -  А  насчет  вашей  матери он так же плохо осведомлен? - Климена
насмешливо  улыбалась, но  Андре-Луи  не  заметил этого, так как она
сидела спиной к свету.
     -  Он не открыл ее имени, но признался, что она была его близким
другом.
     Его удивил смех Климены, довольно-таки неприятный.
     -  Очень  близким  другом, уж можете не сомневаться, простак вы
этакий. Какую фамилию вы носите?
     Он сдержал закипающее негодование и спокойно ответил на вопрос:
     -  Моро. Мне  сказали, что  моя фамилия происходит от названия
бретонской  деревушки, в которой я родился, но мне и не нужна никакая
фамилия. Мое  единственное  имя  -  Скарамуш, и  право  на  него  я
заработал. Итак, как видите, моя дорогая, - заключил он с улыбкой, -
я нисколько вас не обманывал.
     -  Да, теперь  я  вижу, -  безрадостно  рассмеялась она, затем
глубоко вздохнула и поднялась. - Я очень устала.
     Он  мгновенно  вскочил  на  ноги, но Климена отмахнулась усталым
жестом:
     - Я пожалуй, пойду отдохну до театра.
     И  она не спеша направилась к выходу. Скарамуш кинулся открывать
дверь, но Климена вышла, даже не взглянув на него.
     Ее короткий романтический сон закончился. Великолепное сказочное
царство, возведенное  за  последний час с такими точными деталями, -
царство, в  котором она должна была властвовать, - рассыпалось у нее
на  глазах, и  обломки  лежали  у  ног. Каждый из этих обломков стал
камнем преткновения, мешавшим видет Скарамуша прежними глазами.
     Андре-Луи сидел в амбразуре окна, покуривая и задумчиво глядя на
реку. Он был заинтригован. Климена шокирована, это ясно, но непонятно
-  почему. Признание, что  он  незаконнорожденный, не  должно было
особенно  повредить  ему в глазах девушки, воспитанной в такой среде,
как  Климена. И  тем не менее совершенно очевидно, что его слова все
испортили.
     За  этими  размышлениями  и  застала  его Коломбина, вернувшаяся
через полчаса.
     -  В  полном  одиночестве, мой  принц! - засмеялась она, и это
приветствие   внезапно   открыло   ему  истину. Климена  так  сильно
разочарована, потому  что  рухнули  надежды, которые создало буйное
воображение  актеров  после  случайной встречи с Алиной. Бедное дитя!
Скарамуш улыбнулся Коломбине.
     - Пожалуй, я еще немного побуду принцем, пока все не привыкнут к
мысли, что я не принц, - сказал он.
     - Не принц? Ну тогда герцог или на худой конец маркиз.
     -  Даже  не кавалер - разве что кавалер ордена Фортуны. Я просто
Скарамуш, и все мои замки - воздушные.
     На оживленном добродушном лице было написано разочарование.
     - А я-то думала...
     - Я знаю, - перебил он. - В том-то и беда.
     О  размерах  этой  беды он смог судить вечером по тому, как вела
себя  Климена  со  светскими  молодыми  людьми, которые  в антрактах
толпились   в   артистическом   фойе, чтобы   выразить   восхищение
несравненной   Влюбленной. До  сих  пор  она  держала  себя  с  ними
осмотрительно, внушая уважение, но сегодня была легкомысленно-весела,
бесстыдна, развязна.
     Андре-Луи   в   мягкой  форме  сказал  ей  об  этом, когда  они
возвращались домой, и посоветовал впредь быть благоразумнее.
     -  Мы  еще  не женаты, - резко ответила она. - Подождите, пока мы
поженимся, и тогда уж будете меня учить, как вести себя.
     -  Я верю, что тогда у меня не будет для этого повода, - ответил
он.
     - Ах, вы верите! Ну конечно - вы же так легковерны!
     - Климена, я вас обидел. Простите меня.
     - Ладно, ничего, - сказала она. - Чего же еще от вас ожидать.
     Но  Андре-Луи  остался  спокоен, так как знал причину ее дурного
настроения, и, сожалея, понимал, а понимая, прощал. Он заметил, что
ее  отец  тоже  в  дурном  расположении  духа, и  это  его  искренне
позабавило. Близкое знакомство с господином Бине могло вызвать к нему
лишь  презрение. Что до остальных членов труппы, они были настроены к
Скарамушу  очень  дружелюбно. Казалось  даже, что  он на самом деле
утратил  высокое  положение, существовавшее лишь в их воображении. А
может  быть, тут сыграло роль то, что актеры видели, как повлияло на
Климену падение Скарамуша с ослепительных высот.
     Единственным исключением был Леандр, который наконец-то вышел из
обычного  меланхолического  состояния. Теперь в его взгляде сверкало
злобное  удволетворение, и  он  с  лукавой  насмешкой величал своего
соперника "мой принц".
     Назавтра  Андре-Луи почти не видел Климену, и неудивительно, так
как  снова  с  головой  ушел  в  работу, готовя  "Фигаро-Скарамуша",
которого  должны  были  сыграть  в  субботу. Кроме того, несмотря на
многочисленные дела в театре, он теперь каждое утро посвящал один час
занятиям  в  академии  фехтования, чтобы улучшить осанку и свободнее
двигаться на сцене. Однако в это утро его отвлекали мысли о Климене и
Алине, причем, как ни странно, особенно беспокоила его последняя. Он
считал, что  поведение  Климены - временное явление, но мысль о том,
как  держала себя с ним Алина, терзала его, и еще больше мучила мысль
о ее возможном обручении с маркизом де Латур д'Азиром.
     И  тут  Андре-Луи  пронзила  мысль  о добровольно взятой на себя
миссии, о которой он совсем забыл. Он похвастался, что голос, который
господин  де  Латур д'Азир попытался заставить умолкнуть, зазвенит по
всей  стране, -  и что же он для этого сделал? Он подстрекал толпу в
Рене  и  Нанте  в  таких  выражениях, которые мог бы использовать сам
бедный Филипп, а что же дальше? Раздались крики "Держи! ", и он удрал,
как  трусливая шавка, и забился в первую попавшуюся конуру, в которой
отсиживается, занимаясь  исключительно  собственной  персоной. Какая
огромная разница между словом и делом!
     Итак, пока  он  убивает  время  на  пустяки и играет Скарамуша,
мечтая  о  том, чтобы  стать  соперником Шенье и Мерсье, господин де
Латур д'Азир нагло разгуливает, вытворяя что ему заблагорассудится. И
бесполезно  утешаться  мыслью, что  семена, которые  он посеял, уже
приносят плоды, а требования, высказанные им в Нанте от лица третьего
сословия, признаны справедливыми господином Неккером главным образом
благодаря  волнениям, вызванным  его  анонимной  речью. Его  миссия
заключается  не в том, чтобы хлопотать о возрождении человечества или
о  полном  обновлении  социальной  структуры Франции. нет, его миссия
заключается  в  том, чтобы  заставить  господина  де  Латур  д'Азира
расплатиться сполна за зверское убийство Филиппа де Вильморена. Мысль
о  том, что  только возможность брака Алины с маркизом заставила его
вспомнить  о  своей  клятве, не не прибавила Андре-Луи самоуважения.
Вероятно, он  был  несправедлив  к себе, когда отбрасывал как пустую
софистику  доводы  о том, что ничего нельзя было сделать и что высуни
он  голову, как  его немедленно повезли бы под стражей в Рен и он бы
совершил прощальный уход со сцены жизни прямо на виселицу.
     Невозможно  читать  эту часть "Исповеди", не испытывая жалости к
Андре-Луи: чувствуешь, как раздирали его противоречивые чувства и как
он  себя  осуждал  и  презирал. И если у вас достаточно воображения,
чтобы  поставить  себя  на  его  место, вы поймете, что было возможно
только  одно  решение  -  к  нему-то  и пришел Андре-Луи, - а именно:
немедленно  начать  действовать, как  только  станет  ясно, в каком
направлении надо двигаться, чтобы достичь своей истинной цели.
     Случилось  так, что  первой, кого он увидел в четверг вечером,
выйдя  на  сцену, была Алина, а вторым - маркиз де Латур д'Азир. Они
сидели  в  ложе  бенуара  прямо  над  сценой, были  с ними и другие.
Особенно  выделялась  худощавая  пожилая  дама  в  роскошном туалете,
которая, как  предположил  Андре-Луи, была графиней де Сотрон. Но в
первый  момент  он  видел  лишь  тех двоих, которые в последнее время
занимали  все  его мысли. Даже если бы он увидел их врозь, это лишило
бы его самообладания - но когда он увидел их вместе, то почти начисто
забыл, для  чего  вышел  на  сцену. Затем  он овладел собой и начал
играть. Он пишет, что играл с небывалым подъемом и никогда за всю его
короткую, но бурную сценическую карьеру ему так не аплодировали.
     За  первым  ударом  последовал  в  тот  вечер  и второй. Войдя в
артистическое  фойе после второго акта, Андре-Луи увидел, что там еще
более  людно, чем обычно, а в дальнем углу, склонившись над Клименой,
стоит  господин  де  Латур д'Азир. Маркиз впился глазами в ее лицо и,
улыбаясь, занимал беседой. Он полностью завладел вниманием Климены, а
надо  сказать, что  этой  привилегии  не удостаивался еще ни один из
завсегдатаев  кулис. Эти  менее  важные  господа  расступились перед
маркизом, как шакалы перед львом.
     Андре-Луи  застыл, пораженный, затем, оправившись от изумления,
принялся  изучать  маркиза  критическим  оком. Он  отметил  красоту,
изящество, изысканные  манеры и полное самообладание. Особенно же он
отметил  выражение  темных  глаз, пожиравших красивое лицо Климены, и
его губы сжались.
     Господин  де  Латур  д'Азир  не  заметил  ни  Андре-Луи, ни его
взглядов, а  если  и  заметил, то  не  узнал  под гримом Скарамуша.
Впрочем, если  бы  маркиз и узнал его, то не испытал бы ни малейшего
беспокойства.
     В  смятении Андре-Луи сел поодаль. Вскоре он осознал, что к нему
обращается  жеманный  молодой  человек, и  с усилием что-то ответил.
Поскольку  Клименой  завладел  маркиз, а  Коломбину  взяли в плотное
кольцо   щеголи, то   менее   значительным   посетителям   пришлось
довольствоваться   обществом   Мадам  и  мужского  персонала  труппы.
Господин  Бине  был  душой веселой компании, которая смеялась до слез
над  его остротами. Казалось, он вышел из мрачного расположения духа,
владевшего  им последние два дня, и пребывал в прекрасном настроении.
Скарамуш  заметил, как  упорно его взгляд возвращается к дочери и ее
ослепительному поклоннику.
     В   тот  вечер  у  Андре-Луи  и  Климены  состоялся  разговор  в
повышенном  тоне, и Климена наговорила резкостей. Когда он снова, на
этот   раз   более   настоятельно, попросил   невесту   вести  себя
осмотрительней и не поощрять ухаживаний такого человека, как господин
де  Латур  д'Азир, она осыпала его оскорблениями. Она просто потрясла
его  ядовитым  тоном  и  грубой  бранью, которой  он никак от нее не
ожидал.
     Андре-Луи  попытался  урезонить  Климену, и наконец она пошла на
некоторые уступки.
     -  Если  вы  обручились  со мной только для того, чтобы быть мне
помехой, то чем раньше мы расстанемся, тем лучше.
     - Значит, вы не любите меня, Климена?
     -  При  чем  тут  любовь? Просто я не потерплю нелепую ревность.
Актрисе приходится принимать поклонение от всех.
     -  Согласен. Тут  нет ничего страшного, если она ничего не дает
взамен.
     Побелев, Климена резко повернулась к нему.
     - Что именно вы имеете в виду?
     -   По-моему, это  понятно  без  объяснений. Девушка  в  вашем
положении  может  принимать поклонение при условии, что она принимает
его   с  достоинством  и  вежливым  равнодушием, показывая, что  не
собирается  даровать  взамен никаких милостей, кроме улыбки. Если она
благоразумна, то устроит так, чтобы воздыхатели собирались вокруг нее
все   вместе, и   не   останется  наедине  ни  с  одним. Если  она
осмотрительна, то  никогда  не  подаст  надежд, чтобы  не попасть в
положение, когда   не   в  ее  власти  будет  воспрепятствовать  их
осуществлению.
     - Да как вы смеете?
     -  Я  знаю, о  чем говорю, и знаю господина де Латур д'Азира, -
ответил  Андре-Луи. Это человек бесжалостный и жестокий, берущий все,
чего  пожелает, не  считаясь  с тем, добровольно ли это ему дают, не
задумывающийся  о  горе, которое  приносит, потакая своим прихотям,
признающий  один закон - силу. Подумайте об этом, Климена, и спросите
себя, проявил ли я неуважение, предупредив вас.
     И он вышел, не желая продолжать разговор на эту тему.
     Следующие  дни  были  несчастливыми  для  него  и еще для одного
человека. Этим  человеком  был  Леандр, которого упорное ухаживание
господина де Латур д'Азира за Клименой повергло в глубочайшее уныние.
Маркиз не пропускал ни одного представления. Он постоянно оставлял за
собой  ложу  и  неизменно  появлялся либо один, либо со своим кузеном
господином де Шабрийаном.
     На  следующей  неделе, во вторник, Андре-Луи рано утром вышел из
дому  один. Он был не в духе, раздраженный своим крайне унизительным
положением, и  пошел пройтись, чтобы бы развеяться. Повернув за угол
площади    Буффе, он   столкнулся   с   худощавым   господином   с
болезненно-бледным  цветом лица. На нем ловко сидело черное платье, а
под круглой шляпой был парик, перевязанный лентой. При виде Андре-Луи
человек  отступил, навел на него лорнет и, наконец, окликнул голосом,
в котором звучало изумление:
     - Моро! Где же вы, черт возьми, прятались все эти месяцы?
     Это был Ле Шапелье, адвокат, глава Ренского салона.
     - Под юбками Мельпомены, - ответил Скарамуш.
     - Не понимаю.
     - Тем лучше. Как вы, Изаак? И что происходит в в мире? Кажется,
в последнее время все спокойно?
     -  Спокойно! -  засмеялся  Ле  Шапелье. -  Да  где же вы были?
Спокойно! - он указал на кафе в тени мрачной тюрьмы, находившейся по
ту  сторону площади. - Пойдемте выпьем баварского пива. Вы нам просто
позарез  нужны, мы вас повсюду ищем и - надо же! - вдруг сваливаетесь
как снег на голову!
     Они  пересекли  площадь и вошли в кафе.
     - Так вы считаете, что в мире все спокойно! С ума сойти! Значит,
вы  ничего  не  слыхали  про  королевский  указ  о созыве Генеральных
штатов? Теперь  мы  должны  получить  то, чего требовали сами и чего
требовали  для  нас  вы  здесь, в  Нанте. А  слыхали  вы про указ о
предварительных  выборах  -  выборах  выборщиков? А знаете, какой шум
поднялся в Репе в прошлом месяце? Дело в том, что в указе говорилось,
что   три  сословия  должны  вместе  заседать  в  Генеральных  штатах
бальяжей*, но  в  Ренском  бальяже  аристократы  вечно  упорствуют в
неподчинении. Н  вот они взялись за оружие - шестьсот человек вместе
со  своей  челядью, возглавляемые вашим старым другом, господпном де
Латур  д'Азиром, н  решили  разбить в пух н прах нас, представителей
третьего  сословия, чтобы положить коксц нашей наглости. - Ле Шапелье
тихо  рассмеялся, -  Но  не  тут-то  было: мы показали им, что тоже
кое-чего  стоим  и умеем владеть оружием. Именно к этому вы призывали
нас здесь, и Нанте в ноябре прошлого года. Мы дали нм решительный бой
на   улице  под  командованием  вашего  однофамильца  Моро, военного
полицейского. Да, задали мы им перцу - они еле ноги унесли н укрылись
в  монастыре  кордельеров. Так  закончилось их сопротивление власти
короля и воле народа.
     Ле  Шапелье  вкратце  остановился  на  деталях событий и наконец
перешел к делу, из-за которого, но его словам, вынужден был охотиться
за Андре-Луи и совсем было отчаялся найти его.
     Нант  посылает  пятьдесят  делегатов в Рен на собра ние, которое
должно  выбрать  депутатов от третьего со словия и отредактировать их
наказы. Сам Рен представлен полностью, а то время как такие деревни,
как  Гаврийяк, посылают двух делегатов от каждых двухсот дворов или и
того  меньше. И  Гаврийяк, и Рен, и Нант летят, чтобы Андре-Луи Моро
был в числе их делегатов: Гаврийяк - поскольку он из их деревни и там
известно, какие жертвы народному делу он принес: Рен - поскольку там
слышали  его  вдохновенное выступление в день убийства студентов; что
касается Нанта, то там не знали, кто он такой на самом деле, и хотели
послать  его  от  Нанта  как  оратора, обращавшегося к ним под именем
Omnes  Omnibus  и  выработавшего  для  них  меморандум, который, как
полагают, в  большой  степени  повлиял  на  господина  Неккера  при
формулировании условий созыва.
     Поскольку  Андре-Лун  не смогли найти, его не включили ни в одну
делегацию. Теперь  же  случилось  так, что в делегации от Нанта есть
одна-две  вакансии, и именно для того, чтобы заполнить их, Ле Шапелье
приехал в Нант.
     Андре-Луи решительно отверг предложение Ле Шапелье.
     -   Вы  отказываетесь? -  вскричал  тот. -  Вы  с  ума  сошли!
Отказываться, когда тебя требуют со всех сторон! Да понимаете ли вы,
что   скорее  всего  вас  выберут  одним  из  депутатов  и  пошлют  в
Генеральные  штаты  в Версаль, чтобы представлять нас в деле спасения
Франции?
     Но, как  мы  знаем, Андре-Луи  вовсе не был озабочен спасением
Франции. В данный момент он был занят спасением двух женщин, которых
любил-правда, совершенно по-разному, - от мужчины, которого поклялся
уничтожить. Он  твердо  стоял  на  своем  отказе, пока Ле Шапелье с
удрученным видом не оставил все попытки убедить его.
     -  Странно, - сказал Андре-Луи, - что я настолько занят ерундой,
что даже не заметил, что жители Нанта с головой ушли в политику.
     -  С  головой! Мой друг, Нант-просто бурлящий котел политических
страстей! На   поверхности  все  спокойно  лишь  потому, что  есть
уверенность, что  все идет как надо. Но при малейшем намеке, что это
не так, котел перекипит и страсти выплеснутся,
     - В самом деле? - задумчиво переспросил Скарамуш. - Эти сведения
могут  пригодиться. - Затем он сменил тему. - Знаете ли вы, что Латур
д'Азир находится здесь?
     -  В  Нанте? Однако, если он выходит на улицу, ему не откажешь в
мужестве: ведь жители Нанта знают о его прошлом и о той роли, которую
он  сыграл  в  мятеже в Рене. Удивительно, что его не побили камнями.
Впрочем, рано или поздно побьют-нужно только, чтобы кто-нибудь подал
эту мысль.
     -  Что же, не исключено, - сказал Андре-Луи и улыбнулся. - Он не
так  уж  часто показывается - по крайней мере на улице, так что он не
столь отважен, как вам кажется. Я как-то сказал ему, что у него ни на
грош мужества, а одна наглость.
     На  прощание  Ле  Шапелье  снова  попросил приятеля обдумать его
предложение.
     -  Дайте  мне знать, если передумаете. Я остановился в "Олене" и
пробуду там до послезавтра. Если вы честолюбивы, не упустите шанс.
     - Мне кажется, я не честолюбив, - сказал Андре-Луи и пошел своей
дорогой.
     В  тот  вечер  в  театре Андре-Луи пришла в голову озорная мысль
проверить  слова  Ле  Шапелье  о  настроении  умов  в  городе. Играли
"Грозного  капитана", в  последнем акте которого Скарамуш выводит на
чистую воду трусливого задиру и хвастуна Родомона.
     После  смеха, который неизменно вызывало разоблачение Капитана,
Скарамушу  оставалось лишь заклеймить его презрением в фразе, которая
изменялась  на каждом спектакле в зависимости от вдохновения. На этот
раз он решил придать ей политическую окраску.
     -  Итак, о  хвастливый  трус, твоя ничтожность разоблачена! Ты
устрашал  людей  высоким  ростом, огромной  шпагой, лихо заломленной
шляпой, и  они  вообразили, что ты так грозен, каким кажешься из-за
своей  наглости. Но при первом же столкновении с подлинной силой духа
ты  трясешься и хнычешь, и огромная шпага остается в ножнах. Ты похож
на  привилегированных, когда они лицом к лицу сталкиваются с третьим
сословием.
     Это  была  дерзость  с  его  стороны, и  он  готов был к смеху,
аплодисментам, возмущению  - к чему угодно, по только не к тому, что
последовало. Реакция  партера  и амфитеатра была такой неожиданной и
бурной, что  Андре-Луи  был напуган, как мальчик, поднесший спичку к
стогу  сена, высушенного  на  солнце. Зал  разразился овацией, люди
вскакивали  на  ноги, забирались  на  сиденья, размахивали шляпами.
Раздавались радостные, одобрительные возгласы. Так продолжалось, пока
не закрылся занавес.
     Скарамуш  стоял, задумчиво улыбаясь сжатыми губами. В последний
момент  перед  ним мелькнуло лицо господина де Латур д'Азира, который
слегка  подался вперед в своей ложе, так что, вопреки обыкновению, на
него не падала тень. Лицо его искажала злоба, глаза горели.
     -  Боже  мой! -  рассмеялся Родомон, приходя в себя от подлинного
испуга, сменившего  наигранный  ужас. - Ну и мастак вы задеть их за
живое, Скарамуш!
     Скарамуш взглянул на него и усмехнулся.
     -  При случае это может пригодиться, - сказал он и ушел к себе в
гримерную переодеваться.
     Его  ожидал  выговор. Он  задержался в театре из-за декораций к
новой  пьесе, которые  надо было установить назавтра. Когда Скарамуш
покончил  с  этим  делом, остальные  члены труппы давно уже ушли. Он
нанял портшез и отправился в гостиницу - при нынешнем достатке он мог
позволить себе подобную роскошь.
     Когда  Андре-Луи  вошел  в общую комнату труппы на втором этаже,
господин  Бине, голос  которого был слышен еще на лестнице, громко и
горячо  о  чем-то  говорил. Внезапно  замолчав, он круто обернулся к
вошедшему.
     -  Наконец-то  явились! -  Приветствие было столь странным, что
Андре-Луи лишь взглянул на него со спокойным удивлением.
     -  Я жду объяснений по поводу безобразной сцены, которую вызвало
ваше сегодняшнее выступление.
     - Безобразной сцены? Разве аплодисменты публики - безобразие?
     - Публика? Вы хотите сказать - сброд. Из-за того, что вы играете
па  низких  страстях  толпы, мы лишимся покровительства всех знатных
господ.
     Андре-Луи  прошел  мимо  господина Бине к столу. Он презрительно
пожал плечами - в конце концов, этот человек оскорбил его.
     - Вы, как всегда, сильно преувеличиваете.
     -  Ничуть. Кроме  того, разве я не хозяин в собственном театре?
Это труппа Бине, и дела в ней будут вестись, как принято у Бине.
     -  А кто же те знатные господа, потерять покровительство которых
вы так боитесь? - спросил Андре-Луи.
     -  Вы  полагаете, их  нет? Ну, так вы очень ошибаетесь. После
сегодняшнего  спектакля ко мне зашел маркиз де Латур д'Азир и в самых
резких  выражениях высказался о вашей скандальной выходке. Я вынужден
был принести извинения, и...
     -  Очередная  глупость  с  вашей  стороны, - сказал Андре-Луи. -
Человек, уважающий  себя, указал бы этому господину на дверь. - Лицо
господина  Бине  начало  багроветь. - Вы называете себя главой труппы
Бине, хвастаете, что  будете  хозяином  в  своем  театре, а  сами
вытягиваетесь, как  лакей, перед первым попавшимся наглецом, который
приходит  к  вам  в  артистическое фойе и заявляет действительно себя
уважали, то выставили бы его за дверь.
     Послышался   одобрительный   шепот   актеров, которых  возмутил
высокомерный тон маркиза, оскорбившего их всех.
     - А еще я скажу, - продолжал Андре-Луи, - что человек, уважающий
себя, с  радостью ухватился бы за любой предлог указать господину де
Латур д'Азиру на дверь.
     - Что вы имеете в виду? - В вопросе раздались раскаты грома.
     Андре-Луи  обвел  взглядом  труппу, которая собралась за столом,
накрытым к ужину.
     -  Где  Климена? -  резко спросил он. Леандр подскочил, отвечая
ему. Он был бледен и трясся от волнения.
     -  Она  уехала из театра в карете маркиза де Латур д'Азира сразу
же  после  представления. Мы  слышали, как он предложил отвезти ее в
свою гостиницу.
     Андре-Луи  взглянул  на  часы  над  камином. Он казался слишком
спокойным.
     - Это было час с лишним назад. Она еще не вернулась?
     Он  пытался поймать взгляд господина Бине, но тот упорно смотрел
в сторону. Снова ответил Леандр:
     - Еще нет.
     -  Так! - Андре-Луи сел и налил себе вина. В комнате воцарилась
гнетущая  тишина. Леандр наблюдал за Андре-Луи выжидающе. Коломбина -
сочувственно. Даже  господин  Бине, казалось, ожидал  от Скарамуша
реплики, как в театре, но тот разочаровал его.
     - Вы оставили мне что-нибудь поесть? - спросил Андре-Луи. К нему
придвинули  блюда, и он принялся за еду. Ужинал он молча и, видимо, с
хорошим  аппетитом. Господин  Бине  сел, налил себе зина и выпил, а
затем  попытался  завязать  разговор  то  с  одним, то с другим. Ему
отвечали  односложно: в  тот вечер господин Бине явно не пользовался
расположением своей труппы.
     Наконец  снизу  послышались  громыхание  колес и перестук копыт.
Затем  донеслись  голоса, звонкий  смех Климены. Андре-Луи продолжал
невозмутимо есть.
     - Какой актер! - шепнул Арлекин Полишинелю, и тот угрюмо кивнул.
     Вошла  Климена. Это был эффектный выход примадонны: голова гордо
поднята, подбородок  вздернут, в  глазах  искрится смех. Она играла
триумф  и  высокомерие. Щеки  у нее горели, густые каштановые волосы
были  слегка  растрепаны. В левой руке Климена держала огромный букет
из  белых  камелий. На  среднем  пальце  красовалось  кольцо с очень
дорогим  бриллиантом, блеск  которого  сразу  же  приковал  всеобщее
внимание.
     Ее  отец вскочил, чтобы приветствовать дочь с необычной для него
отеческой нежностью:
     - Наконец-то, дитя мое!
     И он повел ее к столу. Климена устало опустилась на стул. Хотя в
ней  чувствовалась  некоторая  нервозность, улыбка не сходила с губ,
даже  когда она взглянула на Скарамуша. И только Леандр, не сводивший
с  нее  тоскливого  взгляда, заметил, что  в карих глазах мелькнуло
что-то похожее на страх.
     Андре-Луи  продолжал  спокойно  есть, даже не взглянув в сторону
Климены. Постепенно   до   актеров   начало  доходить, что, хотя,
несомненно, назревает  скандал, разразится он только после их ухода.
Первым  встал  и  удалился  Полишинель, и это послужило сигналом для
остальных. Через пару минут в комнате остались только господин Бине с
дочерью  и Андре-Луи. И тут наконец-то последний положил нож и вилку,
отхлебнул   глоток  бургундского  и, откинувшись  на  спинку  стула,
взглянул на Климену.
     -  Надеюсь, у вас была приятная прогулка, мадемуазель, - сказал
он.
     - Весьма приятная, сударь. - Она держалась вызывающе, безуспешно
пытаясь состязаться с ним в хладнокровии.
     -  И  довольно прибыльная, насколько я могу судить об этом камне
на  таком расстоянии. Он стоит самое малое пару сотен луидоров, а это
огромная  сумма даже для такого богатого аристократа, как господин де
Латур  д'Азир. Не  будет  ли  дерзостью со стороны того, кто намерен
стать вашим мужем, поинтересоваться, что вы дали ему взамен?
     Господин  Бине  загоготал, и  в  его  грубом  смехе  прозвучали
презрение и цинизм.
     - Я не дала ничего, - с негодованием ответила Климена.
     - Ах, так! Значит, этот бриллиант - плата вперед.
     - Черт возьми, вы себя неприлично ведете, - запротестовал Бине.
     -  Неприлично! -  Андре-Луи  метнул  в  господина  Бине взгляд,
исполненный   такого  испепеляющего  презрения, что  старый  негодяй
заерзал  на стуле. - Вы упомянули о приличиях, Бине? Из-за вас я чуть
не  вышел  из себя, а уж это совсем не в моих правилах. - Он медленно
перевел взгляд на Климену, которая оперлась и стол локтями н опустила
подбородок в ладони. Она смотрела на Андре-Луи с вызовом и насмешкой.
- Мадемуазель, - медленно произнес он, - я хотел бы, исклю чительно в
ваших интересах, чтобы вы подумали, что делаете.
     -  Я  прекрасно  могу  сама  все  обдумать и не нуждаюсь в ваших
советах, сударь.
     -  Ну  что, получили? - фыркнул Бине. - Надеюсь, ответ пришелся
вам по вкусу.
     Андре-Луи  слегка  побледнел. Он  все еще пристально смотрел па
Климену, и  его  большие темные глаза выражали неверие. На господина
Бине он не обращал ни малейшего внимания.
     -   Мадемуазель, вы, разумеется, не  хотите  сказать, что
собираетесь  добровольно, с  полным  пониманием  того, что делаете,
променять  достойный брак па... на то, что вам может предложить такой
человек, как господин де Латур д'Азир?
     Господин Биие резко повернулся к дочери.
     -  Ты только послушай, что говорит этот сладкоречивый ханжа! Ну,
теперь-то наконец ты видишь, что этот брак погубит тебя! Этот человек
всегда  будет  рядом  с  тобой-неудобный  муж, который  не даст тебе
воспользоваться ни одним шансом, моя девочка.
     Она вскинула голову, соглашаясь с отцом.
     - Он начинает утомлять меня своей глупой ревностью, - призналась
она. - Боюсь, что как муж он будет невыносим.
     Андре-Луи  почувствовал, что  у  него  сжалось  сердце, но, как
настоящий  актер, и виду не подал. Он рассмеялся довольно неприятным
смехом н поднялся.
     -  Я склоняюсь перед вашим выбором, мадемуазель. Надеюсь, вам не
придется сожалеть о нем.
     -   Сожалеть? -  вскричал  господин  Бине. Он  рассмеялся  от
облегчения, видя, что дочь паконец-то избавилась от этого поклонника,
которого он никогда не одобрял - за исключением тех нескольких часов,
когда считал Андре-Луи знатной особой. - А о чем ей сожалеть? Что она
принимает    знаки    внимания    от   знатного   дворянина, такого
могущественного  и богатого, что он дарит ей, как простую безделушку,
драгоценность  ценой в годовое жалованье актрисы из Комеди Франсез? -
Он встал, приблизился к Андре-Луи и уже более мирным тоном продолжал:
- Ну-иу, мой друг, никакого камня за пазухой! Черт возьми! Неужели вы
встанете на пути у девушки? Не можете же вы в самом деле винить ее за
этот  выбор? Вы  подумали  о  том, что  он  для нее значит? Что под
покровительством  такого  человека  она  всего  добьется? Разве вы не
видите, как  сказочно  ей  повезло? Конечно, если вы ее любите, да
притом так ревнивы, то не можете не признать, что так лучше?
     Андре-Луи долго молча рассматривал его, затем снова рассмеялся.
     - О, вы фантастичны, - сказал он. Повернулся на каблуках и пошел
к двери.
     Презрение, сквозившее  во  взгляде  Андре-Луи и звучавшее в его
словах  и  смехе, сильно  уязвило  господина  Бине  н  отбило  охоту
мириться.
     -  Фантастичны, да? -  закричал  он, глядя вслед удалявшемуся
Скарамушу маленькими глазками, сейчас налитыми злобой. - Фантастичны,
потому что предпочли могущественное покровительство знатного вельможи
браку с нищим ублюдком без имени? О да, мы фантастичны!
     Андре-Луи повернулся, держась за ручку двери.
     -  Нет, я  ошибся, - сказал он. - Вы не фантастичны. Вы просто
мерзки - вы оба. - И он вышел.







     Солнечным   мартовским  утром, в  воскресенье, мадемуазель  де
Керкадью  прогуливалась  со  своей  теткой  по  широкой террасе замка
Сотрон. У  Алины  был  покладистый характер, и тем удивительней, что
последнее  время  она  стала  раздражительной  и  проявляла низменный
интерес к житейским делам. Это еще более, чем всегда, убедило госпожу
де   Сотрон, что  ее  брат  Кантен  просто  возмутительно  руководил
воспитанием  этого ребенка. Похоже было на то, что Алина знает все, в
чем  девушке  лучше  быть  несведущей, зато  несведуща  во всем, что
девушке следует знать. По крайней мере, таково было мнение госпожи де
Сотрон.
     - Скажите, сударыня, все мужчины - скоты? - спросила Алина.
     В  отличие  от  брата, графиня  была  высокой, величественного
сложения. В  те  дни, когда  она еще не вышла замуж за господина де
Сотрона, злые языки говорили, что она - единственный мужчина в семье.
С  высоты  своего  благородного  роста  она  с  тревогой взглянула на
маленькую племянницу.
     -  Право же, Алина, что у вас за манера задавать самые нелепые н
неприличные вопросы.
     - Наверно, это оттого, что я нахожу жизнь нелепой и неприличной.
     - Жизнь? Молодая девушка не должна рассуждать о жизни.
     -  Отчего  же? Ведь я жива. Или вы считаете, что неприлично быть
живой?
     -  Неприлично, когда  молодая  девушка  пытается узнать слишком
много  о  жизни. Что же касается вашего нелепого вопроса о мужчинах,
то, если  я  напомню, что мужчина - благороднейшее творение Господа,
возможно, вы сочтете, что я вам ответила.
     Госпожа  де Сотрон явно не была расположена продолжать беседу на
эту  тему, но благодаря своему возмутительному воспитанию мадемуазель
де Керкадыо была упряма.
     -  Если  это так, - сказала она, - не объясните ли вы, отчего их
так неодолимо влечет к нескромным особам нашего пола?
     Госпожа  де  Сотрон  остановилась и, шокированная, воздела руки,
затем взглянула на Алину сверху вниз.
     -  Моя  дорогая  Алнна, иногда  вы действительно переходите все
границы. Я  напишу  Кантону, что, чем скорее вы выйдете замуж, тем
лучше для всех.
     - Дядя Кантен предоставил мне самой решать этот вопрос.
     -  Это  самая  последняя  и самая вопиющая из всех его ошибок, -
отозвалась госпожа де Сотрон с глубокой убежденностью. - Слыханное ли
дело, чтобы девушке предоставили самой решать вопрос о ее замужестве?
Да  это  просто... неделикатно  допускать, чтобы  она сама думала о
подобных  вещах. -  Госпожа  де  Сотрон  содрогнулась. -  Кантен  -
деревенщина  и  ведет  себя  просто  возмутительно. Подумать только -
маркиз  де  Латур  д'Азир должен расхаживать перед вами, демонстрируя
себя, чтобы вы решили, подходит ли он вам! - Она снова содрогнулась.
-  Да ведь это просто вульгарность, это чуть ли не... разврат... Боже
мой! Когда  я  выходила за вашего дядю, все было решено между нашими
родителями. Я впервые увидела его, когда он пришел подписать брачный
контракт. Да  я  бы  со  стыда  умерла, будь  иначе. Вот так должны
делаться подобные дела.
     - Вы несомненно правы, сударыня, но, поскольку мое дело делается
иначе, прошу  простить, если поступаю иначе, чем другие. Господин де
Латур  д'Азир желает жениться на мне. Ему было позволено ухаживать за
мной. А  теперь я была бы рада, если бы его поставили в известность,
что он может прекратить свои ухаживания.
     Госпожа  де  Сотрон  остановилась, окаменев  от  изумления. Ее
длинное лицо побледнело.
     -  Как... что  вы  такое  говорите? -  задохнулась  она. Алина
спокойно повторила свои слова.
     -  Но  это  же  возмутительно! Никто  не  позволит  вам  играть
чувствами  такого  человека, как маркиз. Как, ведь всего неделю назад
вы позволили сообщить ему, что станете его женой!
     -  Я  поступила... опрометчиво. Поведение маркиза убедило меня в
ошибке.
     -  Ах, Боже мой! - воскликнула графиня. - Разве вы не понимаете,
какая  большая  честь  вам оказана? Маркиз сделает вас первой дамой в
Бретани. Вы, маленькая  дурочка, и  этот  большой  дурак  Кантен
несерьезно  относитесь к такому на редкость счастливому случаю. - Она
предостерегающе  подняла  палец. - Если вы дальше будете так же глупо
себя вести, господин де Латур д'Азир возьмет свое предложение назад и
удалится обиженный, и будет прав.
     -  Я как раз пытаюсь объяснить вам, сударыня, что именно этого я
больше всего хочу.
     - Да вы сошли с ума!
     -  Может быть, сударыня, я как раз в своем уме, если предпочитаю
полагаться  на  свою  интуицию. Не  исключено, что у меня даже есть
основания возмущаться тем, что человек, который домогается моей руки,
п  то  же  самое  время  столь  упорно  волочится  за этой несчастной
актрисой из Фейдо.
     - Алина!
     -  Разве  я  не права? Или, может быть, вам не кажется странным,
что  господин  де  Латур  д'Азир  ведет себя подобным образом в такое
время?
     -  Алина, вы  сами  себе  противоречите. Вы  то шокируете меня
неподобающими выражениями, то изумляете ханжеством: вас воспитали как
маленькую  буржуазку  -  да, вот именно, маленькую буржуазку. Кантен
всегда был в душе немного лавочником.
     -  Я  спрашивала  ваше  мнение  о  поведении  господина де Латур
д'Азира, сударыня, а не о своем собственном.
     -  Но с вашей стороны неделикатно замечать такие вещи, о которых
вам следовало быть неосведомленной, и я представить себе не могу, кто
был таким... таким бесчувственным, чтобы сообщить вам об этом. Но раз
уж  вы  в  курсе  дела, то вам следовало бы из скромности не замечать
вещей, которые-  имеют  место... вне  поля  зрения  молодой  особы,
воспитанной надлежащим образом.
     - Будут ли они вне поля моего зрения, когда я выйду замуж?
     -  Если  БЫ  будете  мудро вести себя, то останетесь в неведении
относительно подобных вещей, иначе... пострадает ваша невинность. Мне
бы  ни  в  коем  случае  не  хотелось, чтобы господин де Латур д'Азир
узнал, что  у  вас  столь  необычные  познания. Этого никогда бы не
случилось, если бы вы были должным образом воспитаны в монастыре.
     -  Но вы же не отвечаете мне, сударыня, - в отчаянии воскликнула
Алина. - Речь идет не о моем целомудрии, а о целомудрии господина де
Латур д'Азира.
     -  Целомудрие! - Губы  графини  задрожали от ужаса. - Где это зы
узнали такое кошмарное, такое неприличное слово?
     И  госпожа де Сотрон совершила насилие над своими чувствами, так
как поняла, что тут нужны большое спокойствие и рассудительность.
     -  Дитя  мое, поскольку вы уже знаете столько всего, чего вам не
следует знать, не будет большого вреда, если я добавлю, что у мужчины
должны быть маленькие развлечения подобного рода.
     - Но почему, сударыня? Почему?
     -  Ах, Боже мой! Вы требуете, чтобы я объяснила загадки природы.
Это так, потому что это так. Потому что таковы мужчины.
     -  Потому что мужчины - скоты, хотите вы сказать. Именно с этого
вопроса я и начала нашу беседу.
     - Вы безнадежно глупы, Алина.
     - Вы хотите сказать, что у нас разные взгляды на вещи, сударыня?
Очевидно, вы  думаете, что  я требую чего-то невероятного, - это не
так. Просто  я  имею  право ожидать, что в то время, как господин де
Латур  д'Азир  ухаживает за мной, он не будет одновременно волочиться
за шлюхой из театра. Получается, что меня ставят на одну доску с этим
мерзким  существом, а это унижает и оскорбляет меня. Маркиз - тупица,
и   его   ухаживание   в   лучшем  случае  заключается  в  напыщенных
комплиментах, глупых  и  избитых. К  тому  же  эти  комплименты  не
выигрывают  от  того, что  их  произносят губы, на которых еще горят
грязные поцелуи этой женщины.
     Графиня  была до такой степени шокирована, что на какое-то время
лишилась дара речи. Затем она воскликнула:
     -  Боже  мой! Я  бы  никогда  не  подумала, что  у  вас  такое
неделикатное воображение!
     - Ничего не могу с собой поделать, сударыня. Каждый раз, как его
губы  прикасаются к моей руке, я обнаруживаю, что думаю о том, к чему
они  только что прикасались, и сразу же выхожу мыть руки. В следующий
раз, сударыня, если вы не будете столь любезны передать маркизу мою
просьбу, я прикажу подать воды и вымою руки прямо при нем.
     -  Но  что  же  мне  ему  сказать? Как... какими словами можно
передать такую просьбу? - Тетушка была в ужасе.
     -  Будьте  искренни с ним, сударыня, - в конце концов, это легче
всего. Скажите ему, что, какой бы грязной ни была его жизнь в прошлом
и  какой бы грязной он ни намеревался сделать ее в будущем, он должен
хотя  бы стремиться к чистоте, когда сватается к девственнице, чистой
и непорочной.
     Госпожа  де  Сотрон  отпрянула, зажав уши, и на ее красивом лице
выразился ужас, а мощная грудь бурно вздымалась.
     -  О, как  вы  можете? -  задохнулась  она. -  Как  вы можете
употреблять такие ужасные выражения? Где вы им научились?
     - В церкви, - ответила Алика.
     -  Ах, в  церкви говорят много такого, что... что ни. за что не
решились  бы  произнести  в  свете. Мое  дорогое дитя, ну как я могу
сказать подобную вещь маркизу? Как?
     - Сказать мне самой?
     - Алина!
     - Ну так вот, следует что-нибудь сделать, чтобы оградить меня от
оскорблений. Маркиз  внушает мне только отвращение, и хотя, наверно,
стать  маркизой де Латур д'Азир - это прекрасно, я скорей бы вышла за
сапожника, который ведет себя как порядочный человек.
     Алина  говорила с такой горячностью и решимостью, что госпожа де
Сотрон  постаралась  справиться  с отчаянием и убедить ее. Алина - ее
племянница, и  брак  с маркизом почетен для всей семьи, поэтому надо
добиться его любой ценой.
     - Послушайте, моя дорогая, давайте все обсудим, - увещевала она,
- Маркиз вернется только завтра.
     - Да, это так, и я знаю, куда он уехал - или, по крайней мере, с
кем. Боже  мой, ведь у этой девки есть отец и один недотепа, который
собирается на ней жениться, и ни один из них и не думает вмешиваться.
Полагаю, они придерживаются того же мнения, что и вы, сударыня, - что
у   светского  человека  должны  быть  маленькие  развлечения. -  Ее
презрение   обжигало, как  огонь. -  Однако, сударыня, вы  хотели
сказать?..
     - Что послезавтра вы возвращаетесь в Гаврийяк. Господин де Латур
д'Азир, весьма вероятно, приедет туда, когда освободится.
     - Вы имеете в виду, когда догорит эта сальная свеча?
     - Называйте как вам угодно. - Как видите, графиня уже отказалась
от  борьбы  с  неприемлемыми выражениями племянницы. - В Гаврийяке не
будет  мадемуазель  Бине, и  эта  история  останется  в прошлом. Как
неудачно, что  он  встретил  ее  в такой момент. В конце концов, эта
девчонка  очень  привлекательна, вы не можете это отрицать. Вы должны
быть снисходительны.
     - Неделю назад маркиз сделал мне официальное предложение. Я дала
ему  согласие, отчасти идя навстречу желаниям своей семьи, отчасти...
-  Она  замолчала. на  мгновение  заколебавшись, затем продолжала с
глухой болью в голосе: - Отчасти потому, что мне безразлично, за кого
выходить. А теперь я хочу отказать ему по причинам, которые изложила
вам, сударыня.
     Госпожа де Сотрон пришла в ужасное волнение:
     -  Алина, я никогда вам этого не прощу. Ваш дядя Кантен будет в
отчаянии. Вы не сознаете, что говорите. от чего отказываетесь. Разве
вы не понимаете, какое у вас положение в обществе?
     -  Если  бы  я  не  понимала, то  давно положила бы конец этому
сватовству, которое  терпела лишь потому, что сознавала всю важность
брака  с  человеком, занимающим  такое  положение, как маркиз. Но я
требую от брака большего, а дядя Кантен предоставил мне решать самой.
     -  Да  простит  ему  Бог! -  сказала  госпожа  де Сотрон, потом
заторопилась: -  Предоставьте теперь все мне, Алина, и положитесь на
меня. О, положитесь на меня! - умоляла она. - Я посоветуюсь с вашим
дядей Шарлем. Но только не принимайте окончательного решения, пока не
закончится  эта  несчастная  история. Маркиз принесет покаяние, дитя,
раз вы этого деспотично требуете, но не посыпать же ему главу пеплом?
Вы ведь этого не хотите?
     -  Я вообще ничего не хочу, - пожала плечами Алина, так что было
неясно, согласна она или нет.
     Итак, госножа де Сотрон имела беседу с мужем. Господин де Сотрон
был  худощавым  мужчиной  средних  лет, с  весьма  аристократической
внешностью. Он  был наделен здравым смыслом. Жена точно описала ему,
каким  тоном  говорила  с  ней  племянница  - крайне неделикатным, по
мнению  госпожи  де  Сотрон. Она  даже  привела несколько выражений,
которые употребила Алина.
     В результате, когда в понедельник днем к замку подкатил дорожный
экипаж наконец-то вернувшегося маркиза де Латур д'Азира, его встретил
граф  де  Сотрон, который желал обменяться с ним парой слов, даже не
дав тому переодеться.
     -  Жерве, вы  глупец, -  таким великолепным образом граф начал
беседу.
     -  Вы  не  открыли мне ничего нового, Шарль, - ответил маркиз. -
Однако на какое именно безрассудство вы намекаете?
     Маркиз  бросился  на  кушетку  и, устало раскинув на ней длинное
изящное    тело, взглянул   на   друга   с   утомленной   улыбкой.
Аристократическая  красота его бледного лица, казалось, бросала вызов
натиску годов.
     - Ваше последнее безрассудство. Эта Бнне.
     -  Ах, вот  оно  что! Фу! Ну какое же это безрассудство - так,
эпизод.
     -  Да, безрассудство  -  в  такое-то время! - настаивал Сотрон.
Отвечая на вопросительный взгляд маркиза, он веско произнес: - Алина.
Она  знает. Я не могу сказать, откуда ей стало известно, но она знает
н глубоко оскорблена.
     С лица графа сошла улыбка.
     - Оскорблена? - тревожно переспроснл он.
     -  Да. Вы же знаете, какая она. Вы знаете, какие идеалы она себе
создала. Ее задело, что в то самое время, когда вы к ней сватаетесь,
вы заводите интрижку с этой девчонкой Бине.
     - Откуда вы знаете?
     -  Она  поделилась  со  своей  теткой. Наверно, бедная девочка в
чем-то  права. Она  говорит, что не потерпит, чтобы ее руки касались
губы, загрязненные... Ну, вы  понимаете. Представьте  себе, какое
впечатление  произвела  подобная вещь на такую чистую, чувствительную
девушку, как  Алина. Она сказала - уж лучше мне предупредить вас, -
что  в  следующий  раз, когда  вы  поцелуете  ей  руку, она прикажет
принести воды и вымоет ее прямо при вас.
     Лицо   маркиза   вспыхнуло, он  поднялся. Зная  его  бешеный,
нетерпеливый   нрав, де  Сотрон  был  готов  к  вспышке, но  ее  не
последовало.
     Маркиз  отвернулся  от  него  и  медленно  пошел к окну, склонив
голову  и  заложив руки за спину. Остановившись там, он заговорил, не
оборачиваясь, и в голосе его звучали одновременно презрение и тоска.
     -  Вы  правы. Шарль, я  глупец, безнравственный глупец! У меня
осталось  довольно разума, чтобы это понять. Наверно, дело в том, как
я  всегда  жил, -  мне никогда не приходилось отказывать себе в том,
чего  же-л ал. - Тут он вдруг резко обернулся: - О, Боже мой! Я желаю
Алину  так, как еще никогда никого не желал. Думаю, что убью себя от
ярости, если  потеряю  ее  из-за  собственного  безрассудства. - Он
стукнул себя по лбу. - Я - скотина. Мне бы следовало знать, что, если
эта  прелестная  святая  узнает  о моих шалостях, она будет презирать
меня. Говорю  вам, Шарль, что пойду в огонь, чтобы вновь снискать ее
уважение.
     -  Надеюсь, его  можно будет завоевать меньшей ценой, - ответил
Шарль  я, чтобы  разрядить обстановку, которая уже начинала докучать
ему  своей торжественностью, сделал слабую попытку пошутить: - От вас
требуется  лишь  воздержаться  от  того  огня, который мадемуазель де
Керкадью не склонна считать очистительным.
     -  Что  до  этой Бине, с пей покончено - да, покончено, - сказал
маркиз.
     - Поздравляю. Когда вы приняли это решение?
     - Только что. Как бы я хотел, чтобы это произошло сутки назад. -
Он  пожал плечами. - Мне за глаза хватило двадцати четырех часов в ее
обществе, как хватило бы любому мужчине. Продажная и жадная маленькая
шлюха. Тьфу! - содрогнулся он от отвращения к себе и к ней.
     -  Ах, так! Тем лучше - это облегчает для вас задачу, - цинично
заметил господин де Сотрон.
     - Не говорите так, Шарль. И вообще, не будь вы таким глупцом, вы
бы предупредили меня заранее.
     -  Может  оказаться, что я предупредил вас как раз вовремя, если
только вы воспользуетесь моим предостережением.
     -  Я принесу любое покаяние. Я упаду к ее ногам, я унижусь перед
ней. Я  признаю  свою  вину  в  чистосердечном раскаянии н, с Божьей
помощью, постараюсь  исправиться  ради этого прелестного создания. -
Слова его звучали трагически-серьезно.
     Для   господина   де   Сотрона, который  всегда  видел  маркиза
сдержанным, насмешливым   и   надменным, это  было  поразительным
открытием. Ему  даже  стало  неприятно, как  будто он подглядывал в
замочную скважину. Он похлопал приятеля по плечу:
     -  Мой  дорогой Жерве, что за романтическое настроение! Довольно
слов. Поступайте, как решили, и, обещаю вам, скоро все наладится. Я
сам буду вашим послом, и у вас не будет причин жаловаться.
     - А нельзя мне самому пойти к ней?
     -  Вам  пока  разумнее  держаться  в  тени. Если хотите, можете
написать  ей и выразить свое искреннее раскаяние в письме. Я объясню,
почему  вы  уехали, не повидав ее, - скажу, что это сделано по моему
совету. Не  волнуйтесь, я  сделаю  это  тактично  -  ведь я хороший
дипломат, Жерве. Положитесь на меня.
     Маркиз  поднял  голову, и Сотрон увидел лицо, искаженное болью.
Протянув руку, господин де Латур д'Азир сказал:
     -  Хорошо, Шарль. Помогите мне сейчас - и считайте своим другом
навек.







     Предоставив  приятелю действовать в качестве своего полномочного
представителя   и  объяснить  мадемуазель  де  Керкадью, что  только
искреннее раскаяние вынудило его уехать не простившись, маркиз укатил
из   Сотрона   в  полном  унынии. Для  человека  с  таким  тонким  и
взыскательным  вкусом  суток  с  мадемуазель Бине оказалось более чем
достаточно. Он  вспоминал  об этом эпизоде с тошнотворным чувством -
неизбежная   психологическая   реакция, -  удивляясь  тому, что  до
вчерашнего  дня  она казалась ему столь желанной, и проклиная себя за
то, что ради такого ничтожного и мимолетного удовольствия он поставил
под  угрозу  свои шансы стать мужем мадемуазель де Керкадью. Однако в
его  расположении духа нет ничего странного, так что я не буду на нем
задерживаться. Причина гнездилась в конфликте между скотом и ангелом,
которые сидят в каждом мужчине.
     Шевалье   де   Шабрийанн, бывший   при  маркизе  чем-то  вроде
компаньона, сидел  напротив  него  в  огромном  дорожном экипаже. Нх
разделял складной столик, и шевалье предложил сыграть в пикет. Однако
маркиз, погруженный  в раздумье, не был расположен играть в карты. В
то время как экипаж громыхал по булыжной мостовой Нанта, он вспомнил,
что обещал мадемуазель Бине посмотреть ее сегодня вечером в "Неверном
возлюбленном". А  теперь  получается, что он бежит от нее. Мысль эта
была  невыносима по двум причинам: во-первых, он нарушил данное слово
и  ведет  себя  как  трус. Во-вторых, он  дал  повод этой корыстной
маленькой  шлюхе  -  так  он  теперь  мысленно  называл  ее, и не без
оснований, -   ожидать   от   него   помимо   полученного   щедрого
вознаграждения прочих милостей. Она почти выторговала у него обещание
устроить  ее  будущее. Он должен взягь ее в Париж, предоставить дом,
полностью  обставленный, и  при  его  могущественном покровительстве
двери  лучших  столичных  театров  распахнутся  перед  ее талантом. К
счастью, он  нс  связал  себя  никакими обязательствами, однако и не
отказал. Теперь  необходимо  договориться, поскольку  он  вынужден
выбирать  между  мелкой  страстишкой, которая уже угасла, и глубокой,
почти бесплотной любовью к мадемуазель де Керкадью.
     Маркиз  решил, что  честь велит ему не медлен и о избавиться от
ложного  положения. Конечно, мадемуазель Бине устроит сцену, но ему
хорошо  известно лекарство от подобного рода истерик. В конце концов,
деньги имеют свои преимущества.
     Он  потянул  за  шнурок. Экипаж остановился, у дверцы показался
лакей.
     -  В  Театр  Фейдо, -  приказал  маркиз. Лакей исчез, и экипаж
покатил дальше. Господин де Шабрийанн цинично рассмеялся.
     - Я бы попросил вас умерить ваше веселье, - отрезал маркиз. - Вы
не  поняли, -  И  он объяснился, что было редким снисхождением с его
стороны. Сейчас  он  не  мог  допустить, чтобы его превратно поняли.
Шабрийанну передалась серьезность маркиза.
     -  А  почему  бы  не  написать  ей? -  предложил  он. - Должен
признаться, что лично для меня так было бы проще.
     Ответ   маркиза  как  нельзя  лучше  показал, в  каком  он  был
состоянии.
     -  Письмо  может  не  дойти  до  адресата  пли его могут неверно
истолковать, а  я не могу рисковать. Если она не ответит, я так и не
узнаю  почему. Я  не  обрету  спокойствия до тех пор, пока не положу
конец  этой истории. Экипаж подождет нас у театра. Потом мы продолжим
наш путь и в случае необходимости будем ехать всю ночь.
     -  Черт  возьми! -  сказал  господин  де Шабрийанн с гримасой и
больше не произнес ни слова.
     Большой  дорожный экипаж остановился перед главным входом Фейдо,
и маркиз вышел. Вместе с Шабрийанном он вошел в театр, не подозревая,
что сразу же попадет в руки Андре-Луи.
     Андре-Луи разозлило долгое отсутствие Климены, уехавшей из Нанта
в   обществе   маркиза. Его   раздражение   еще  усиливалось  из-за
омерзительного  самодовольства, с  которым  господин  Бине отнесся к
этому событию, которое невозможно было превратно истолковать.
     Как   ни   стремился   Андре-Луи   подражать  стоикам, сохраняя
спокойствие  духа, и  судить  с полной беспристрастностью, в глубине
души ин страдал, к чувства его были оскорблены. Климену он не винил -
он  в  ней  ошибся. Она  была просто бедным, беспомощным суденышком,
гонимым любым дуновением. Ее снедала жадность, и Андре-Луи поздравлял
себя  с  тем, что  обнаружил  это  до  того, как женился. Теперь он
испытывал  к  Климене лишь жалость, смешанную с презрением, и жалость
эта  была  порождена  любовью, которую  он  так  недавно  питал. Она
походила на осадок на дне бокала, после того как осушено крепкое вино
любви. Гнев же Андре-Луи был и а правлен против отца Климены и против
ее соблазнителя.
     Мысли, обуревавшие  Андре-Луи  в  понедельник  утром, когда он
обнаружил, что  о  Климена  не  вернулась  из  поездки, в  которую
отправилась  в экипаже маркиза, и так разозлила его, а тут еще подлил
масла  в  огонь  обезумевший  Леандр. До  сих  пор  эти  двое мужчин
испытывали  друг  к  Другу  презрение, что часто случается в подобных
случаях. Теперь же общая беда сделала нх союзниками - так, по крайней
мере, казалось  Леандру, когда он отправился на поиски Андре-Луи. Он
нашел его на набережной, напротив гостиницы. Андре-Луи курил с полной
безмятежностью.
     -   Тысяча   чертей! -  воскликнул  Леандр. -  Как  вы  можете
преспокойно курить в такое время? Скарамуш взглянул на него и сказал:
     -  По-моему, не так уж холодно. Светит солнце, и мне здесь очень
хорошо.
     - Я говорю не о погоде! - в сильном волнении возразил Леандр.
     - Так о чем же тогда?
     - Разумеется, о Климене.
     -  А! Эта  дама перестала меня интересовать. Леандр стоял прямо
перед   ним. Теперь   он  прекрасно  одевался, и  нарядный  костюм
подчеркивал красоту его фигуры, волосы были тщательно напудрены. Лицо
было бледным, большие глаза казались еще больше, чем обычно.
     -  Перестала  вас  интересовать? Разве вы не собираетесь па ней
жениться?
     Андре-Луи выпустил облако дыма.
     -  Надеюсь, вы не желали меня оскорбить, предположив, что я буду
довольствоваться объедками с чужого стола.
     -  Боже  мой! -  произнес  сраженный  Леандр  и некоторое время
пристально  смотрел  на  Андре-Луи. - У вас совсем нет сердца? Вечный
Скарамуш!
     -  Что  же, по-вашему, мне делать? - спросил Андре-Луи, в свою
очередь выказывая легкое удивление.
     - По-моему, вы не должны уступать ее без борьбы.
     -  Слишком поздно. - С минуту Андре-Луи попыхивал своей трубкой,
а Леандр в бессильной ярости сжимал кулаки, - Да к к чему противиться
неизбежному? Разве вы боролись, когда я отнял ее у вас?
     -  Ее  нельзя  было  отнять  у меня, так как она не была моей. Я
только  вздыхал  о ней, а вы ее завоевали. К тому же это разные вещи.
Вы предлагали честный брак, а теперь ей грозит погибель.
     Волнение молодого человека тронуло Андре-Луи, и он взял Леандр а
за руку.
     -  Вы  мне  нравитесь, Леандр, и я рад, что невольно спас вас от
вашей судьбы.
     - О, вы не любите ее! - страстно воскликнул Леандр. - Вы никогда
не  любили  ее. Вы  не знаете, что значит любить, иначе вы бы так не
говорили. Боже  мой! Если бы она была помолвлена со мной, я бы убил
этого  человека  - убил, слышите? А вы... вы стоите здесь, покуривая,
дышите  воздухом к называете ее объедками с чужого стола. Не понимаю,
как я не ударил вас за эти слова.
     Он  вырвал  свою руку у Андре-Луи и, казалось, хотел ударить его
сейчас.
     - Вы зря сдержались - такой поступок подошел бы к вашему амплуа.
     Леандр  с  проклятием  повернулся  на  каблуках, чтобы уйти, но
Андре-Луи остановил его.
     -  Минуту, мой  друг. А  теперь встаньте на мое место. Вы сами
женились бы на ней сейчас?
     -  Женился  бы я? - Глаза его страстно блеснули. - Женился бы я?
Да скажи она, что выйдет за меня, я навеки стал бы ее рабом.
     - Раб - верное слово, раб в аду.
     -  Подле нее для меня рай, что бы она ни сделала. Я люблю ее - я
же не такой, как вы. Я люблю ее, слышите?
     -  Я знаю, хотя и не подозревал, что у вас столь сильный приступ
этой  болезни. Ну  что  же, видит Бог, я тоже любил ее, и достаточно
сильно, чтобы разделять вашу жажду крови. Что касается меня, то одна
голубая  кровь Латур д'Азира вряд ли утолит мою жажду, и мне хотелось
бы добавить к ней грязную жидкость, текущую в жилах мерзкого Бине.
     На  секунду  он  не  совладал  с  волнением, и  язвительный тон
последних  слов выдал Леандру, что под ледяной невозмутимостью бушует
пламя. Молодой человек схватил Андре-Луи за руку.
     -  Я  знал, что  вы играете, - сказал он. - Вы чувствуете - да,
чувствуете то же, что и я.
     - До чего же мы хороши - братья во злобе. Кажется, я выдал себя.
Итак, что  дальше? Хотите  посмотреть, как этого смазливого маркиза
разорвут в клочки? Могу развлечь вас таким зрелищем.
     - Что? - уставился иа него Леандр, не уверенный, чю Скарамуш, по
своему обыкновению, не шутит.
     - Все очень просто, если мне немного помогут. Вы мне поможете?
     -  Располагайте  мной  -  я готов на все, - воскликнул Леандр. -
Если  вам потребуется мои жизнь - берите ее. Андре-Луи снова взял его
за руку.
     - Пройдемтесь, я научу вас.
     Когда они пришли домой, труппа уже обедала. Мадемуазель Бине еще
не  вернулась. За  столом  царило  мрачное настроение, у Коломбины и
Мадам было тревожное выражение липа. Дело в том, что отношения Бине с
труппой с каждым днем становились все более натянутыми.
     Андре-Луи  и Леандр сели на свои места. Маленькие злобные глазки
Бине следили за ними, а толстые губы сложились в кривую усмешку.
     - Вы так внезапно подружились. - съязвил он.
     -  Как  вы  наблюдательны, Бнне, -  холодно ответил Скарамуш с
оскорбительной  ненавистью  в  голосе. - Возможно, вы поняли причину
этой дружбы?
     - Ее нетрудно понять.
     - Развлеките труппу, изложив эту причину, - попросил Скарамуш и,
не дождавшись, добавил: - Как? Вы колеблетесь? Разве ваше бесстыдство
не безгранично?
     Биие поднял большую голову.
     - Вы хотите поссориться со мной, Скарамуш? - Гром загремел в его
голосе.
     -  Поссориться? Вы смеетесь! С такими, как вы, не ссорятся. Все
мы  знаем, какой  репутацией  пользуются  слепые мужья. По, Боже мой
какова же репутация у слепых отцов?
     Бипе с усилием поднялся - огромная тупа. Он яростно сбросил руку
Пьеро, сидевшего слева, когда тот попытался остановить его.
     -  Черт  подери! - взревел он, - Бели ты будешь говорить со мной
таким тоном, я все твои паршивые кости переломаю!
     -  Если  вы хоть пальцем до меня дотронетесь, Бине, я наконец-то
перестану  сдерживаться  и  убью  вас! -  Скарамуш  был, как всегда,
спокоен, и  потому  его  слова  звучали  особенно  угрожающе. Труппа
встревожилась. Он высунул из кармана дуло пистолета, который недавно
купил. -  Я  хожу  с  оружием, Бине. Я честно предупредил н, если вы
дотронетесь  до  меня, убью вас без всякого сожаления, как слизняка.
Да, вот  на  что  вы  больше  всего  похожи  - на слизняка. Толстое,
омерзительно  скользкое тело, гадость, лишенная души и ума. Нет, я не
могу  сидеть  с  вами  за  одним  столом  -  меня  тошнит. - Скарамуш
оттолкнул тарелку и встал. - Пойду поем за общим столом внизу.
     Вслед за ним вскочила Коломбина.
     - Я с вами, Скарамуш, - воскликнула она.
     Это   подействовало   как  сигнал. Даже  если  бы  все  заранее
сговорились, они  не  могли  бы действовать более слаженно. Вслед за
Коломбиной  вышел  Леандр, за Леандром - Полишинель, а за ними и все
остальные. Бине  остался во главе стола в опустевшей комнате. Он был
потрясен, и  его  вдруг охватил страх, который не могла умерить даже
ярость.
     Бине  сел, чтобы  обдумать положение дел, и за этими печальными
размышлениями  через полчаса застала его дочь, наконец-то вернувшаяся
из поездки.
     Климена  была бледна, и впд у нее был слегка испуганный. Теперь,
когда  ей  предстояло  нелегкое  испытание  -  предстать  перед  всей
трупной, ее охватило смущение.
     Увидев, что в комнате один отец, Климена остановилась на пороге.
     -  А где все? - спросила она, овладев собой настолько, что голос
звучал естественно.
     Бнне  поднял голову и взглянул на дочь глазами, налитыми кровью.
Он  нахмурился, надул  толстые  губы, и в горле у него заклокотало.
Однако, оглядев ее, он успокоился. Она такая грациозная и хорошенькая
и  выглядит  как  настоящая  светская дама в длинном дорожном костюме
темно-зеленого цвета, отделанном мехом. В руках - муфта, а на красиво
причесанных   каштановых  волосах  -  широкополая  шляпа, украшенная
пряжкой  со  сверкающим  искусственным  бриллиантом. Пока у него есть
такая   дочка, нечего  бояться  будущего, и  пускай  себе  Скарамуш
отмачивает какие угодно номера.
     Однако  Бнне  не  произнес  вслух  пи  одну из этих утешительных
мыслен.
     -  Нтак, дурочка, наконец-то ты явилась, - проворчал он вместо
приветствия. -  Я  уже начинал беспокоиться, не придется ли отменять
сегодня  спектакль. Меня  бы  не  особенно  удивило, если  бы ты не
вернулась  вовремя. В  самом  деле, с  тех пор как ты решила играть
козырными картами, не слушая моих советов, меня уже ничто не удивит.
     Климена  подошла  к  столу и, опершись о него, взглянула на отца
сверху вниз чуть ли ие надменно.
     - Мне не о чем жалеть.
     -  Все  дураки  так сначала говорят. Да ты бы не призналась, что
жалеешь, даже  если  бы  жалела, -  такой  уж  у  тебя характер. Ты
поступаешь  по-своему, не  слушая старших. Черт побери, девчонка, ну
что ты знаешь о мужчинах?
     - Я ведь не жалуюсь, - напомнила она.
     -  Пока  нет, но  все  впереди. Ты скоро поймешь, что следовало
слушаться своего старого отца. Пока твой маркиз сходил по тебе с ума,
с  этим  дураком  можно было делать все что угодно. Пока ты позволяла
ему  только целовать кончики пальцев... Ах, тысяча чертей - вот когда
надо  было  устраивать  свое  будущее! Да проживи ты хоть тысячу лет,
такого случая больше не подвернется, ты его упустила - и ради чего?
     Климена села.
     - Ты низок, - сказала она с омерзением.
     -  Низок, да? - Его толстые губы снова скривились. - Я хлебнул
довольно  грязи  со  дна  жнзни, да  и ты тоже. У тебя на руках была
карта, с  которой  можно  было  выиграть целое состояние, если бы ты
ходила  так, как я подсказывал. Нет, ты сдала ее, и где же состояние?
Теперь  мы  можем  ждать  удачи, как у моря погоды, а ждать придется
долго, если в труппе будет такая погода, как сейчас! Негодяй Скарамуш
проделал  перед ними свои обезьяньи штучки, и они вдруг стали страшно
доброд  стельны  мн. Они  не  желают  больше сидеть со мной за одним
столом. - Он захлебывался от злости и сардонической веселости. - Твой
друг  Скарамуш  подал  им  пример. Дошло до того, что он угрожал моей
жизни! Грозился  меня убить! Назвал меня... Впрочем, какое это имеет
значение? Гораздо  хуже, если  в  один  прекрасный день труппа Бине
обнаружит, что вполне может обойтись без господина Бнне и его дочери.
Этот  ублюдок, к которому я дружески отнесся, потихоньку отнял у меня
все. Сегодня  в  его  власти  отнять  у  меня  труппу, а этот подлец
достаточно неблагодарен, чтобы воспользоваться этим.
     - Пускай, - пренебрежительно сказала мадемуазель.
     - Пускай? - изумился он. - А что будет с нами?
     -  Труппа Бине абсолютно не интересует меня, - ответила Климена.
-  Я  скоро  еду  в  Париж. Там есть театры получше, чем Фейдо: Театр
госпожи  Монтансье в Пале-Рояле, Амбигю Комик*, Комеди Франсез. Может
быть, у меня даже будет собственный театр.
     У  Бине  сделались  большие глаза. Он вложил толстую руку в руку
дочери, и она заметила, что рука дрожит.
     - Он обещал? Обещал?
     Климена  взглянула  на  него, склонив голову набок. Глаза стали
лукавыми, на безупречных губах играла странная улыбка.
     -  Он  не  отказал, когда я попросила об этом, - ответила она с
убежденностью, что все обстоит так, как она желает.
     -  Чушь! - с раздражением проворчал Бине, убрал руку и поднялся.
- Он не отказал! - передразнил он дочь и продолжал с жаром: - Если бы
ты  вела  себя  так, как я советовал, он согласился бы на любую твою
просьбу  и, более  того, дал  бы  тебе все, что в его власти, а эта
власть  безгранична. Ты  же  превратила  уверенность  в надежду, а я
терпеть  не  могу  надежды. Черт побери! Я питался одними надеждами и
сыт ими по горло.
     Зяай  Климена  о беседе, которую в тот самый момент вели в замке
Сотрон, она   бы   не   смеялась   так  самоуверенно  над  мрачными
предсказаниями  отца. Однако ей так и не суждено было никогда узнать
об  этой  беседе, и это было самым жестоким наказанием. Она винила во
всех бедах, вдруг обрушившихся на нее, коварного Скарамуша и считала,
что  из-за  этого  негодяя  рухнули ее надежды на будущее и распалась
труппа Бине.
     Возможно, Климена  не  так  уж  ие  права, поскольку  даже без
предостережения господина де Сотрона неприятные события того вечера в
Театре  Фейдо  могли вызвать у маркиза желание порвать эту связь. Что
же  до  труппы  Бине, то, разумеется, случившееся  было  делом рук
Андре-Луи - правда, он не только не стремился к такому результату, но
у  него и в мыслях не было ничего подобного. В антракте после второго
акта   Андре-Луи  зашел  в  гримерную, которую  Полишинель  делил  с
Родомоном. Полишинель переодевался.
     -  Нет  смысла  переодеваться, - сказал он. - Спектакль вряд ли
продолжится  после  сиены, которой мы с Леандром открываем следующий
акт.
     - Что вы имеете в виду?
     - Скоро увидите. - Он положил какую-то бумагу на стол Полишинеля
среди  склянок с гримом. - Взгляните-ка. Это что-то вроде завещания в
пользу  труппы. Когда-то я был адвокатом, так что документ в порядке.
Я оставляю вам всем свою долю от доходов труппы.
     -  Но  вы  же  не  хотите сказать, что покидаете нас? - вскричал
Полишинель в тревоге.
     Во взгляде Родомона читался тот же вопрос. Скарамуш красноречиво
пожал плечами. Полишинель продолжал с угрюмым видом:
     -  Конечно, этого  следовало ожидать. Но почему уйти должны вы?
Ведь  вы  -  мозг  труппы, вы  создали  из нас настоящую театральную
труппу. Если  кто-то  должен  уйти, пусть убирается Б и не со своей
проклятой  дочкой. А если уйдете вы, тогда - тысяча чертей! - мы все
уйдем с вами вместе.
     -  Да, -  присоединился  Родомон, - хватит с нас этого жирного
подонка.
     -  Конечно, я  думал  об  этом, -  ответил  Андре-Луи, - не из
тщеславия, а  веря  в  нашу  дружбу. Мы  сможем  обсудить это после
сегодняшнего спектакля, если я останусь в живых.
     - Если останетесь в жнвых? - вскричали оба. Полишинель встал.
     - Какое же безумство вы задумали?
     -  Во-первых, как мне кажется, я доставлю удовольствие Леандру,
во-вторых, я уплачу один старый долг. Тут прозвучали три удара.
     -  Ну  вот, мне пора. Сохраните эту бумагу, Полишинель. В конце
концов, она может и не понадобиться.
     Андре-Луи  вышел. Родомон устазплся на Полишинеля, Полишинель -
на Родомона.
     - Какого черта он задумал? - осведомился последний.
     - Легче всего это узнать, увидев собственными глазами, - ответил
Полишинель. Он  поспешно  закончил  переодевание, несмотря на слова
Скарамуша, и вышел вместе с Родомоном.
     Подойдя  к  кулисам, они услышали бурю аплодисментов из зала. Но
это  были  необычные  аплодисменты, в  них звучала какая-то странная
нота. Когда  все  стихло, зазвучал  голос  Скарамуша  - звонко, как
колокол.
     -  Итак, дорогой Леандр, как видите, когда вы говорите о третьем
сословии, нужно выражаться более точно. Что же такое третье сословие?
     - Ничто, - ответил Леандр.
     Зал  затаил  дыхание, так что слышно было в кулисах, и Скарамуш
быстро продолжил:
     - Увы, это верно. А чем оно должно быть?
     - Всем.
     Раздался  одобрительный рев зала, который никак не ожидал такого
ответа.
     -  И  это верно, - сказал Скарамуш. - Более того: так будет, так
уже есть сейчас. Вы в этом сомневаетесь?
     - Я на это надеюсь, - ответил подготовленный Леандр.
     -  Вы  можете  быть  в  этом уверены, - сказал Скарамуш, и вновь
возгласы одобрения превратились в гром.
     Полишинель  и  Родомон  переглянулись, и  первый  ш  утл  и  во
подмигнул.
     -  Тысяча  чертей! -  зарычал голос позади них. - Этот мерзавец
снова принялся за свои политические штучки?
     Обернувшись, актеры  увидели  господина Бине, который подошел к
ним  своей  бесшумной  походкой. Поверх алого костюма Панталоне была
надета  женская  ночная  сорочка, волочившаяся  по  земле. На лице,
украшенном   фальшивым   носом, сверкали  маленькие  глазки. Однако
внимание   актеров   вновь  привлек  голос  Скарамуша, вышедшего  на
авансцену.
     -  Он  сомневается, - говорил тот залу. - Но ведь и сам господин
Леандр   -   из   тех, кто  поклоняется  изъеденному  червями  идолу
Привилегии, потому-то  он  и  побаивается поверить в истину, которая
становится  очевидной  для  всего  мира. Стоит ли убеждать его? А не
рассказать  ли  ему, как компания аристократов со своими вооруженными
слугами - всего шестьсот человек - несколько недель тому назад в Рене
попытались  навязать  свою  волю третьему сословию? Напомнить ли ему,
как  третье  сословие, создав  военный фронт, очистило улицы от этой
знатной черни?..
     Его  прервали  аплодисменты  -  фраза  дошла до публики. Те, кто
корчился, когда привилегированные называли их этой позорной кличкой,
были в восторге от того, что ее обратили против самой знати.
     -  Но  позвольте  же  рассказать  вам об их предводителе - самом
кровавом  аристократе  из  всей аристократии крови! Вы знаете его. Он
боится  многого, но больше всего - голоса истины, который такие, как
он, стремятся  заставить умолкнуть. И он выстроил своих аристократов
вместе  с  их челядью и повел на несчастных буржуа, посмевших поднять
свой  голос. Но эти самые несчастные буржуа не пожелали быть убитыми
на  улицах  Рена. Им  пришло  в  голову, что, раз уж знатные господа
решили, что  должна  пролиться  кровь, почему бы ей не быть голубой
кровью  аристократов? Они тоже построились - аристократия духа против
аристократии крови - и погнали господина де Латур д'Азира со всем его
войском  с  поля  боя  с  пробитыми  головами  и  вдребезги разбитыми
иллюзиями. Те  укрылись у кордельеров, и бритые предоставили в своем
монастыре  убежище  оставшимся  в  живых. Среди  них  был  и  гордый
предводитель, господин де Латур д'Азнр. Вы слыхали об этом доблестном
маркизе, повелевающем жизнью и смертью?
     Зал взревел, потом снова замер, когда Скарамуш продолжал:
     -  О, это было славное зрелище - могучий охотник, удирающий, как
заяц, п прячущийся в монастыре кордельеров! С тех пор его не видали в
Рене, а  хотели  бы. Однако  он  не  только  доблестен  -  он еще и
осторожен. Л  как  вы  думаете, где  он  скрывается  - этот знатный
господин, желавший  омыть улицы Рена кровью горожан, чтобы заставить
умолкнуть  голос  разума  и  свободы, который звучит сегодня по всей
Франции? Где   же   прячется   этот   привилегированный, считающий
красноречие столь опасным даром? Он в Нанте.
     Зал снова взревел.
     -  Что  вы  говорите? Невозможно? Да в этот самый момент, друзья
мои, он  в  театре, среди  вас  -  укрылся  в  той ложе. Он слишком
застенчив, чтобы показаться, - сама скромность! Он там, за занавесом.
Не  покажетесь  ли своим друзьям; господин маркиз? Видите - они хотят
побеседовать с вами. Они не верят, что вы здесь.
     Надо  сказать, что, какого бы мнения ни придерживался Андре-Луи
относительно  господина  де  Латур  д'Азира, кем-кем, а трусом тот не
был. Утверждение, что  он  прячется  в Нанте, было неверным: маркиз
приехал туда открыто и смело. Однако случилось так, что до той минуты
жители  Нанта  не подозревали о его присутствии в городе. Разумеется,
маркиз  счел  бы  ниже  своего  достоинства оповещать горожан о своем
приезде, точно так же, как и скрываться от них.
     Сейчас, услышав брошенный ему вызов, маркиз де Латур д'Азир, не
обращая  внимания  на  зловещий  гул  зрительного  зала  и на попытки
Шабрийанна  удержать его, откинул занавес ложи и неожиданно появился,
бледный, спокойный и полный презрения.
     Маркиза  встретили  гиканьем и выкриками, ему грозили кулаками и
тростями.
     - Убийца! Негодяй! Трус! Предатель!
     Но   он   храбро  стоял  под  шквалом, улыбаясь  с  невыразимым
презрением. Он  ждал, когда  прекратится  шум, чтобы в свою очередь
обратиться к залу, но скоро понял, что ждет напрасно.
     В   партере   уже   бушевали  страсти. Сыпались  градом  удары,
выхватывались   шпаги   -  правда, из-за  тесноты  ими  нельзя  было
воспользоваться. Зрители  ломали стулья и превращали их в оружие, от
канделябров   откалывали   куски, которые  становились  метательными
снарядами. Те, кто  сопровождал  дам  пли  был  робок  по  природе,
торопились покинуть театр, который уже походил на арену для петушиных
боев.
     Один  из  импровизированных  снарядов, пущенный из ложи каким-то
господином, едва  не  угодил  в  Скарамуша, стоявшего  на сцене и с
торжеством  наблюдавшего  за  бурей, которую посеял. Зная, из какого
легко  воспламеняющегося  вещества  состоит  публика, он швырнул в ее
гущу зажженный факел раздора, чтобы разжечь большой пожар.
     Он   видел, как   толпа  быстро  разбивается  на  группировки,
представлявшие  ту  или  иную  сторону великой распри, уже начинавшей
охватывать всю Францию. Театр дрожал от криков.
     - Долой чернь! - орали одни.
     -  Долой  привилегированных! - вопили другие. И тут, перекрывая
весь этот гам, резко и настойчиво прозвучал выкрик:
     -  В  ложу! Смерть  ренскому  палачу! Смерть де Латур д'Азиру,
который воюет с народом!
     Бросились  к  двери  партера, открывавшейся на лестницу, которая
вела в ложи.
     Теперь, когда   битва   распространялась  со  скоростью  огня,
вырываясь  из театра на улицу, ложа де Латур д'Азира, ставшая главной
мишенью  буржуа, объединила  дворян, находившихся в театре, и людей
незнатного происхождения, примыкавших к партии привилегированных.
     Маркиз  прошел  в глубь ложи, чтобы встретить своих союзников. В
партере  кучка разъяренных дворян, рвавшихся через пустую оркестровую
яму  па  сиену, чтобы  рассчитаться с дерзким комедиантом, встретила
отпор  со  стороны  людей, чувства  которых  он  выразил. Андре-Луи,
который  к  тому  же  вспомнил  о  канделябре, не стал дожидаться и,
обернувшись к Леандру, сказал:
     - Я думаю, пора уходить.
     Леандр, белый  как  мел  под  гримом, напуганный бурей, далеко
превосходившей  все, что могло подсказать ему небогатое воображение,
что-то  невнятно пробормотал в знак согласия. Но было поздно, так как
в этот момент на них напали сзади.
     Господину  Бине  наконец-то удалось прорваться мимо Полишинеля и
Роломона, которые, видя, что  он  в  ярости жаждет кропи, пытались
удержать   его. Полдюжины  дворян-завсегдатаев  актерского  фойе  -
пробрались  на сцену, чтобы задать перцу негодяю, взбунтовавшему зал.
Они-то  и  отшвырнули актеров, повисших на Бине. Дворяне следовали за
Бине  с  обнаженными  шпагами, за  ними  бежали Полишинель, Родомон,
Арлекин, Пьеро. Паскарьель  и  художник  Баск, вооруженные тем, что
попало  под  руку. Они  были  исполнены  решимости  спасти человека,
которому симпатизировали и с которым связывали все надежды.
     Впереди  всех  мчался, переваливаясь, Бине, развивший скорость,
которой  от  него  никто  не  ожидал. Он  размахивал длинной палкой,
неотделимой от Панталоне.
     -  Бесчестный  мерзавец! -  ревел  Биие. - Ты меня погубил! Но.
тысяча чертей, ты за все заплатишь.
     Андре-Луи повернулся, чтобы встретиться с ним лицом к лицу.
     -  Вы  путаете  причину  со  следствием, - сказал он, но ему не
удалось  продолжить. Палка Бине опустилась на его плечо и сломалась.
Если  бы Андре-Луи так быстро не отскочил, удар пришелся бы по голове
и, возможно, оглушил  бы  его. Отскакивая, Андре-Луи сунул руку в
карман, и  сразу  же  за треском сломавшейся палки послышался щелчок
взводимого курка.
     -  Вас же предупреждали, грязный сводник! - воскликнул Андре-Луи
и выстрелил в Бнне.
     Бине, издав  крик, повалился  на  пол, а Полишинель, еще более
мрачный, чем всегда, быстро сказал Андре-Луи на ухо:
     -  Вы  перестарались. А  теперь бегите, или с вас шкуру сдерут.
Живей!
     Андре-Луи   не   заставил   себя  упрашивать. Один  из  господ,
следовавших  за Биие и горевших жаждой мести, пропустил Скарамуша при
виде  второго  пистолета, который  тот извлек. Андре-Луи добрался до
кулис  и  столкнулся с двумя сержантами: полиция уже прибыла в театр,
чтобы  восстановить  порядок. Их вид пробудил у Андре-Луи неприятную
мысль  о  том, каково  его  положение  перед  лицом закона в связи с
недавними  подвигами  и особенно в связи с пулей, застрявшей в тучном
теле Бине.
     -  Дайте  пройти, пли  я  вам  голову размозжу! - пригрозил он,
размахивая  пистолетом, и напуганные жандармы, у которых не было при
себе   огнестрельного   оружия, отступили   и  пропустили  его. Он
проскользнул мимо двери актерского фойе, в котором заперлись актрисы,
пережидая  бурю, и  выскочил  на  улицу  с  черного  хода. Она была
пустынна. Андре-Луи   побежал, стремясь   поскорей  добраться  до
гостиницы, где  остались деньги и одежда: не мог же он отправиться в
путь в костюме Скарамуша.




__________________________________________________




__________________________________________________











     "Возможно, Вы согласитесь, что следует сожалеть о моем отказе от
костюма  Скарамуша, потому  что, безусловно, ни один не подходит мне
так, как  этот. - Так писал Андре-Луи из Парижа Ле Шапелье в письме,
которое  сохранилось. - Мне суждено, видимо, всегда играть одну и ту
же  роль: заваривать  кашу  и  сразу  ускользать, чтобы не попасть в
свалку. Это  оскорбительная  для  меня  мысль, и  я  ищу утешения в
высказывании   Эпиктета*  (Вы  когда-нибудь  читали  Эпнктета? ), что
мы-всего лишь актеры, играющие в пьесе ту роль, на которую нас угодно
назначить   Режиссеру. Однако   обидно, что  мне  досталась  столь
презренная  роль  и  вечно  приходится  блистательно  демонстрировать
искусство  удирать. Однако  если  мне  недостает  храбрости, то, но
крайней  мере, я  благоразумен, и, следовательно, нехватку  одной
добродетели  с  лихвой  возмещает  избыток другой. В прошлый раз меня
собирались  повесить  за  подстрекательство  к  мятежу  - что же, мне
следовало  остаться, чтобы дать себя повесить? На этот раз меня могут
повесить  сразу за несколько вещей, включая убийство: дело в том, что
я  не  знаю, жив ли этот мерзавец Бине после того, как я всадил в его
толстое  брюхо хорошую порцию свинца. Не могу сказать, чтобы это меня
особенно волновало, - напротив, я даже надеюсь, что он мертв, и пошел
он ко всем чертям! Нет, правда, мне в самом деле все равно.
     У меня полон рот собственных забот. Я истратил почти все скудные
средства, которые  ухитрился  припрятать  перед тем, как сбежал в ту
кошмарную  ночь  в  Нанте. Единственное, в  чем, как мне кажется, я
кое-что  смыслю, это юриспруденция и театр, но они закрыты для меня:
ведь, чтобы  найти  работу по этой части, придется раскрыть, что я -
тот  самый  малый, который  срочно требуется палачу. При сложившихся
обстоятельствах вовсе не исключено, что я умру с голоду, особенно при
нынешних  грабительских  ценах  на  продукты  в  этом городе. Я вновь
прибегаю  за  помощью  к Эпиктету. "Лучше умереть с голоду, - говорит
он, -  прожив  без  горя  и  страха, чем жить среди изобилия, но со
смятенным  духом". Похоже, что я умру в положении, которое он считает
столь   завидным, а  то, что  оно  не  кажется  мне  таковым, лишь
доказывает, что из меня вышел неважный стоик*".
     До нас дошло еще одно письмо Андре-Луи, написанное примерно в то
же  самое  время  и  обращенное  к  маркизу  де  Латур  д'Азиру. Оно
опубликовано  господином  Эмилем  Керсаком  в его "Подводных течениях
революции  в  Бретани". Он обнаружил это письмо в архивах Рена, куда
оно было передано господином ле Ледигьером. получившим его от маркиза
для судебного преследования.
     "Из  парижских  газет, - пишет Андре-Луи в нем, - в подробностях
сообщивших  о  скандале  в  Театре  Фейдо  и  раскрывших, кто  такой
Скарамуш, спровоцировавший  этот  скандал, я  узнал  также, что Вам
удалось  избежать  судьбы, которую  я Вам готовил, когда вызвал бурю
общественного  негодования и направил ее против Вас. Однако мне бы не
хотелось, чтобы  Вы  почерпнули  удовлетворение  в  мысли, будто  я
сожалею, что  Вас  миновала расправа, - это не так. Напротив, я даже
рад  этому  обстоятельству. Наказание  виновного  смертью  имеет тот
недостаток, что жертва не знает, что ее покарало правосудие. Если бы
Вас  разорвали  в  клочки  в  тот вечер, я бы теперь сетовал, думая о
Вашем  вечном  безмятежном сне. Виновный должен искупать свой грех не
легкой  безболезненной  смертью, а терзаниями разума. Видите лн, я не
уверен, что  грешника после смерти непременно ожидает ад, в то время
как  нисколько  не  сомневаюсь, что муки ада могут ожидать его в этой
жизни. Поэтому я желаю, чтобы Вы еще немного пожили, дабы испить всю
горечь ада на этой земле.
     Вы  убили  Филиппа  де  Вильморена, так  как  боялись того, что
назвали  весьма  опасным  даром красноречия. В тот день я дал клятву,
что  Ваше  злодеяние не принесет плодов. Вы совершили убийство, чтобы
заставить  умолкнуть  голос, который  благодаря мне будет звучать по
всей стране как набат. Вот так я представлял себе месть. Ясно ли Вам,
каким  образом  я  отомстил  и  как  буду  мстить впредь? Разве Вы не
услышали  голос  Филиппа  де Вильморена в речи, которой я воспламенил
народ в Рене в то утро, когда Вы совершили свое злодеяние? Этот голос
излагал его идем с огнем и страстью, ибо Немезида* наделила меня ими.
Разве  Вы  не услышали вновь голос Филиппа де Вильморена, говорившего
устами  Omnes  Omnibus'a  (это  опять был мой голос), который, требуя
петицию, возвещал   гибель  Ваших  надежд  на  подавление  третьего
сословия? Задумывались  ли  Вы  о  том, что  именно разум человека,
воскресшего во мне, его друге, вынудил Вас сделать бесплодную попытку
избавиться  от  меня в январе прошлого года? Она закончилась тем, что
Вашему  наголову разбитому отряду пришлось искать убежища в монастыре
кордельеров. И разве в тот вечер, когда Вас разоблачили перед народом
в Театре Фейдо, Вы снова не услышали в голосе Скарамуша голос Филиппа
де Вильморена? Вы имели глупость вообразить, что ударом шпаги сможете
уничтожить  опасный дар красноречия. Голос из могнлы преследует Вас -
не  так  ли? -  и не смолкнет, пока Вы не провалитесь в преисподнюю.
Теперь  Вы  уже жалеете, что не убили и меня вместе с Филиппом, как я
предлагал. Я  ликую, представляя себе горечь Вашего сожаления: ведь
сожаление  об  упущенных  возможностях - самый страшный ад, в котором
только  может  пребывать  живая  душа, особенно такая душа, как Ваша.
Именно поэтому я обрадовался, узнав, что Вы уцелели во время скандала
в  Фейдо, хотя в тот вечер у меня были совсем другие намерения. Да, я
доволен, что  Вы  будете  жить, для  того  чтобы  неистовствовать и
страдать, наконец-то  узнав  -  у  Вас  так  и не хватило ума самому
догадаться  об  этом, -  что  Ваше злодеяние было бессмысленным, ибо
голос   Филиппа   де  Вильморена  всегда  будет  преследовать  Вас  и
разоблачать  громко и упорно до тех пор, пока Вы не падете в крови от
справедливой  ярости, которую разжигает опасный дар красноречия Вашей
жертвы".
     Я  нахожу  странным, что  Андре-Луи  ни разу не упомянул в этом
письме  мадемуазель  Бпне, и склонен считать, что он слегка покривил
душой, приписав  свои действия в Фейдо одной взятой на себя миссии и
умолчав о своих уязвленных чувствах к Климене.
     Эти  два  письма, написанные в апреле 1789 года, привели к тому,
что Андре-Луи стали еще упорнее разыскивать.
     Ле Шапелье разыскивал его для того, чтобы предложить свою помощь
и  еще  раз попытаться убедить, что ему следует заняться политической
карьерой. Выборщики Нанта разыскивали его - точнее, Omnes Omnibus'a,
не  догадываясь, что  это  Андре-Луи, -  каждый  раз, как возникало
вакантное  место. А  маркиз  де  Латур д'Азир и господин де Ледигьер
разыскивали его, чтобы отправить на виселицу.
     Горя жаждой мщения, разыскивал его и господин Бине, оправившийся
от раны и обнаруживший, что совершенно разорен. Пока он болел, труниа
покинула  его  и  выступала, имея успех, под руководством Полишинеля.
Маркиз, которому происшествие в Театре Фейдо помешало лично сообщить
мадемуазель  Бине  о намерении положить конец их отношениям, вынужден
был  сообщить  ей  об  этом письменно спустя несколько дней из Азира.
Хотя он попытался смягчить удар, вложив в конверт чек, чтобы погасить
долговые  обязательства, несчастная Климена была безутешна. К тому же
ее  приводил в ярость отец, постоянно напоминавший о том, что события
приняли такой оборот потому, что она пренебрегла его мудрыми советами
и  поторопилась  уступить настояниям маркиза. Вполне естественно, что
отец и дочь объясняли бегство господина де Латур д'Азира беспорядками
в  Фейдо. Они  обвинили  Скарамуша  и в этой беде и вынуждены были с
горечью  признать, что  этот негодяй придумал непревзойденную месть.
Возможно, Климена  даже пришла к мысли, что для нее было бы выгоднее
честно  поступить  со  Скарамушем, выйдя за него замуж и предоставив
ему, бесспорно  наделенному  талантами, возвести  ее  на  высоты, к
которым  влекло  ее  честолюбие и попасть на которые ей теперь нечего
было  и надеяться. В таком случае, она была достаточно наказана, ибо,
как  сказал  Андре-Луи, сожаление  об упущенных возможностях - самый
страшный ад.
     Итак, столь упорно разыскиваемый Андре-Луи Моро как сквозь землю
провалился, и за ним тщетно охотилась расторопная парижская полиция,
подхлестываемая  королевским  прокурором  из  Рена. А  между  тем он
находился  в  доме  на улице Случая, в двух шагах от Пале-Рояля, куда
его привела чистая случайность.
     То, что  в  письме  к Ле Шапелье Андре-Луи называет возможным в
ближайшем  будущем, на  самом  деле  уже  произошло: он остался без
средств. Деньги у него кончились, включая и те, которые были выручены
от продажи вещей, без которых можно было обойтись.
     Положение  его  было столь отчаянным, что, шагая в одно ветреное
апрельское  утро  но  улице  Случая, он  остановился, чтобы прочесть
объявление  на двери дома по левой стороне улицы, если стоять лицом к
улице  Ришелье. Почему  он  пошел  по  улице  Случая? Возможно, его
привлекло название, подходившее к случаю.
     Объявление, написанное  крупным  круглым почерком, гласило, что
господину  Бертрану  дез Ами с третьего этажа требуется обходительный
молодой   человек, знакомый   с  искусством  фехтования. Над  этим
объявлением  была  прикреплена черная продолговатая доска, на которой
красовался  щит. Щит  был  красный, с  двумя  скрещенными шпагами и
четырьмя   геральдическими   лилиями*   -  по  одной  в  каждом  углу
Андреевского креста. Под щитом золотыми буквами было написано:


                  учитель фехтования Королевской академии

     Андре-Луи  остановился, размышляя. Пожалуй, он  может  о себе
сказать, что обладает требующимися качествами. Он, несомненно, молод
и, кажется, достаточно  обходителен, а уроки фехтования, которые он
брал  в  Нанте, дали  ему  по  крайней  мере элементарные познания в
искусстве  фехтования. Судя  по  всему, объявление  висит здесь уже
несколько  дней, значит, претендентов на это место не так уж много.
Возможно, в  таком  случае господин Бертран дез Ами будет не слишком
разборчив. Андре-Луи  не ел целые сутки, и хотя должность, о которой
предстояло узнать поточнее, не была пределом мечтаний, привередничать
сейчас не приходилось.
     Кроме  того, ему  понравилось имя Бертран дез Ами: оно вызывало
ассоциации  с рыцарским духом и дружбой*. А поскольку профессия этого
человека  приправлена  романтикой, то, возможно, он не будет задавать
слишком много вопросов.
     Кончилось   тем, что  Андре-Луи  поднялся  на  третий  этаж  и
остановился  на  площадке перед дверью с надписью "Академия господина
Бертрана  дез  Ами". Он открыл дверь и очутился в скудно обставленной
прихожей. Из  комнаты, дверь которой была заперта, доносился топот,
звон  клинков, и  все  эти  звуки покрывал звучный голос, несомненно
говоривший  по-французски, но на том языке, который услышишь только в
школе фехтования:
     -  Продолжайте! Ну  же, вперед! Вот так! А теперь флапконада в
кварте. Парируйте! Начнем сначала. Вперед! Оборонительное положение в
терции. Перенос  оружия, и  из  квинты  батманом  вниз... Ну  же,
вытягивайте  руку! Вытягивайте! Смелей! Доставайте! - укоризненно
воскликнул голос. - Так-так, уже лучше. - Звон клинков прекратился. -
Помните: кисть  ладонью  вниз, локоть не слишком отведен. На сегодня
хватит. В  среду  будем  отрабатывать  выпад  в  точку. Это сложнее.
Скорость придет, когда будет отработана техника движений.
     Другой  голос  негромко  ответил. Послышались удаляющиеся шаги.
Урок был окончен. Андре-Луи постучал в дверь.
     Ему  открыл  высокий, стройный, хорошо  сложенный  человек лет
сорока. На  нем  были  черные  шелковые штаны, чулки и легкие туфли.
Грудь была заключена в плотно прилегавший стеганый нагрудник из кожи,
доходивший  до  подбородка. Лицо  смуглое, с  орлиным  носом, глаза
темные, рот твердо очерченный. В блестящих черных волосах, собранных
в косичку, кое-где сверкала серебряная нить.
     На  согнутой  руке  он  держал  фехтовальную маску с проволочной
сеткой   для   защиты  глаз. Его  проницательный  взгляд  исследовал
Андре-Луи с головы до ног.
     -  Что  вам угодно? - вежливо осведомился он. Было очевидно, что
он  принял  Андре-Луи  не  за  того, и  это  неудивительно, так как,
несмотря  на  бедственное  положение, у него был безупречный туалет.
Господии дез Ами в жизни бы не догадался, что это - все имущество его
посетителя.
     -  У вас внизу объявление, сударь, - сказал Андре-Луи и понял но
тому, как  загорелись  глаза  учителя фехтования, что претенденты на
предлагаемую  должность  действительно  не  обивают  его порог. Затем
взгляд господина дез Ами сделался удивленным.
     - Так вас привело сюда объявление?
     Андре-Луи пожал плечами и слегка улыбнулся.
     - Нужно на что-то жить, - пояснил он.
     -  Входите  же, присядьте, я сейчас. Через минуту я освобожусь и
займусь вами.
     Андре-Луи  сел  на  скамью, тянувшуюся  вдоль побеленном стены.
Комната  была  длинная, с низким потолком, пол голый. Кое-где у стены
стояли простые деревянные скамьи - точно такие же, как та, на которой
он   сидел. Стены  были  увешаны  фехтовальными  трофеями, масками,
скрещенными  рапирами, толстыми нагрудниками, разнообразными шпагами,
кинжалами  и  мишенями  разных  веков  и стран. Висел здесь и портрет
тучного  господина  с  большим  носом, в тщательно завитом парике, с
синей  лентой  святого  Духа, в  котором Андре-Луи узнал короля. Был
здесь  и  пергамент  в  раме  - диплом Королевской академии, выданный
господину  дез  Ами. В одном углу стоял книжный шкаф, а возле него -
письменный  стол  с  креслом. Стол  был повернут к одному из четырех
окон, ярко  освещавших  длинную  комнату. Полный, прекрасно одетый
молодой  человек  стоял возле стола, надевая камзол и парик. Господин
дез Ами не спеша подошел к нему, двигаясь с удивительным изяществом и
гибкостью, обратившими  на  себя внимание Андре-Луи, и теперь стоял,
беседуя со своим учеником к помогая ему завершить туалет.
     Наконец молодой человек удалился, вытирая пот тонким платком, от
которого остался в воздухе запах духов. Господин дез Ами закрыл дверь
и повернулся к претенденту, который сразу же поднялся.
     - Где вы обучались? - отрывисто спросил учитель фехтования.
     -  Обучался? -  Вопрос  застал Аядре-Луи врасплох. - В колледже
Людовика Великого.
     Господин дез Ами нахмурился и внимательно взглянул на Андре-Луи,
проверяя, не осмеливается ли тот шутить.
     -  Боже  мой! Я  же  не  спрашиваю, где вы изучали латынь! Меня
интересует, в какой школе вы занимались фехтованием.
     - А, фехтованием! - Андре-Луи никогда не приходило в голову, что
фехтование  можно  серьезно  рассматривать  как науку, - Я никогда им
особенно не занимался. Когда-то взял несколько уроков в... в деревне.
     Брови учителя приподнялись.
     -  Но в таком случае зачем же вы потрудились подняться на третий
этаж? - воскликнул он, так как был нетерпелив.
     -  В  объявлении не сказано, что требуется превосходное владение
шпагой. Если я недостаточно искусен, все же, владея основами, мог бы
вскоре   наверстать   упущенное. Я  быстро  учусь  чему  угодно, -
похвастался  Андре-Луи. -  Что  до  остального, то  я обладаю всеми
нужными качествами. Как видите, я молод, и я предоставляю вам судить,
ошибаюсь  ли, полагая, что  обходителен. Правда, по  профессии  я
принадлежу к тем, кто носит мантию, тогда как ваш дезнз гласит "cedat
toga armis" ["Пусть мантия уступит оружию"* (лат. )].
     Господин  дез  Ами  одобрительно  улыбнулся. Несомненно, молодой
человек  весьма  ловок, и, по-видимому, у него живой ум. Он оглядел
критическим оком фигуру претендента.
     - Как ваше имя? - спросил он.
     Андре-Луи на минуту замешкался, затем ответил:
     - Андре-Луи.
     Темные глаза взглянули на него еще пристальнее.
     - А как дальше? Андре-Луи...
     - Просто Андре-Луи. Луи - моя фамилия.
     - Какая странная фамилия! Судя по акценту, вы из Бретани. Почему
вы оттуда уехали?
     -  Чтобы спасти свою шкуру, - ответил Андре-Луи, не задумываясь,
но тут же поспешил исправить ошибку. - У меня есть враг.
     Господин дез Ами нахмурился, поглаживая квадратный подбородок.
     - Вы сбежали?
     - Можно сказать и так.
     - Трус, да?
     -  Я  так не думаю. - П Андре-Луи сочинил романтическую историю,
полагая, что  человек, зарабатывающий на жизнь шпагой, должен питать
слабость  к  романтическому. -  Видите  ли, мой  враг - на редкость
искусный  фехтовальщик. Лучший  клинок нашей провинции, если не всей
Франции  -  такова  его  репутация. Я  решил  поехать в Париж, чтобы
серьезно  заняться  фехтованием, а  затем вернуться и убить его. Вот
почему, честно  говоря, меня привлекло ваше объявление. Видите ли, у
меня  нет  средств, чтобы  брать  уроки иным способом. Я думал найти
здесь работу в области права, но ничего не получилось. В Париже и так
слишком  много  адвокатов, а пока я искал работу, я истратил все свои
скудные средства, так что... так что само провидение послало мне ваше
объявление.
     Господин дез Ами схватил его за плечи и заглянул в глаза.
     - Это правда, друг мой?
     -  Ни единого слова правды, - ответил Андре-Луи, рискуя погубить
свои  шансы  из-за  непреодолимого порыва сказать то, чего от него не
ждут. Однако  господии  дез  Ами  расхохотался, а вволю посмеявшись,
признался, что очарован честностью претендента.
     -  Снимите камзол, и посмотрим, что вы умеете, - сказал он. - Во
всяком  случае, природа  создала  вас  для  фехтования. У  вас есть
легкость, живость  и  гибкость, хорошая  длина руки, и к тому же вы
умны. Из  вас может что-нибудь получиться. Я научу вас так, чтобы вы
могли   преподавать  начатки  искусства  новым  ученикам, а  я  буду
завершать  их  обучение. Давайте попробуем. Возьмите маску и рапиру и
идите сюда.
     Учитель  повел  Андре-Луи  в  конец  зала, где  голый  пол  был
расчерчен  меловыми линиями, показывающими новичку, как нужно ставить
ноги.
     В конце десятнмннутного боя господин дез Ами предложил ему место
и  дал  необходимые  пояснения. Кроме  обучения начинающих он должен
каждое   утро  подметать  зал, начищать  рапиры, помогать  ученикам
одеваться, а  также быть полезным в других отношениях. Его жалованье
пока что составит сорок ливров в месяц. Бели ему негде жить, он может
спать в алькове за фехтовальным залом.
     Как  видите, у этой службы были и унизительные стороны, однако,
если  Андре-Луи  хотел  обедать  каждый  день, ему следовало начать с
того, чтобы съесть свою гордость на первое.
     -  Итак, - сказал он, подавляя гримасу, - мантия уступает место
не только шпаге, но и метле. Да будет так. Я остаюсь.
     По своему обыкновению, Андре-Луи, сделав выбор, с головой ушел в
работу. Он   всегда   вкладывал   в   то, чем   занимался, всю
изобретательность  ума  и  телесные  силы. Он  обучал молодых господ
основам фехтования, показывая им замысловатый салют, который довел до
совершенства, упорно  проработав  над  ним  несколько дней, и восемь
приемов  защиты. В  свободное  время  он отрабатывал эти приемы сам,
тренируя глаз, руку и колени.
     Видя  рвение  Андре-Луи, господин  дез Ами вскоре понял, что из
него может выйти настоящий помощник, и занялся им всерьез.
     -  Ваше  прилежание  и  рвение заслуживают большей суммы, нежели
сорок  ливров  в  месяц, мой друг, - сказал учитель в конце недели. -
Однако  пока  что я буду возмещать то, что вам причитается, передавая
секреты  этого  благородного искусства. Ваше будущее зависит от того,
как  вы воспользуетесь исключительно счастливой возможностью получать
у меня уроки.
     После  чего  каждое  утро  до  прихода  учеников учитель полчаса
фехтовал  с  новым  помощником. Под  руководством  такого блестящего
наставника   Андре-Луи  совершенствовался  со  скоростью, изумлявшей
господина  дез Ами и льстившей ему. Он был бы еще более изумлен, хотя
и  не  столь польщен, если бы узнал, что секрет поразительных успехов
Андре-Луи  в  немалой  степени  объясняется  тем, что  он  поглощает
содержимое библиотеки учителя. Она была составлена примерно из дюжины
трактатов по фехтованию, написанных такими великими мастерами, как Ла
Буассьер, Дане  и  синдик*  Королевской  академии Огюстен Руссо. Для
господина  дез  Ами, мастерство которого было основано на практике, а
отнюдь  не  на  теории, и который не был ни теоретиком, ни любителем
чтения, эта маленькая библиотека была всего лишь удачным придатком к
академии фехтования, частью обстановки. Сами же книги ничего для него
не  значили, и  он  не  был человеком такого склада, чтобы извлекать
пользу из чтения, да и представить себе не мог, что это возможно. Что
до  Андре-Луи, то  он, напротив, имел вкус к научным занятиям и умел
черпать  знания  из  книг. Он  читал  руководства  по  фехтованию и,
запоминая  рекомендации разных мастеров, критически сопоставлял их и,
сделав выбор, применял на практике.
     В конце месяца господин дез Ами внезапно понял, что его помощник
превратился   в  очень  искусного  фехтовальщика, в  бою  с  которым
приходится напрягаться, чтобы избежать поражения.
     -  Я  с  самого  начала  утверждал, что природа создала вас для
фехтования, - сказал учитель однажды. - Видите, насколько я был прав.
И  надо  сказать, я  хорошо  знал, как отточить данные, которыми вас
наделила природа.
     - Слава учителю! - сказал Андре-Луи.
     У  них  установились  самые дружеские отношения. Теперь господин
дез  Ами  давал  помощнику не только новичков. Учитель фехтования был
человеком   благородным  и  щедрым, и  ему  в  голову  не  приходило
воспользоваться   затруднительным  положением  молодого  человека, о
котором  он  догадывался. Напротив, он вознаградил усердие Андре-Луи,
повысив его жалованье до четырех луидоров в месяц.
     Как  это часто бывает, от вдумчивого и серьезного изучения чужих
теорий  Андре-Луи  перешел  к  разработке своих собственных. Как-то в
июне, лежа утром в алькове, он обдумывал отрывок из Дане о двойных и
тройных  ложных выпадах, прочитанный накануне вечером. Когда он читал
это  место  вчера, ему  показалось, что  Дане остановился на пороге
великого  открытия в искусстве фехтования. Теоретик по своему складу,
Андре-Луи разглядел теорию, которой не увидел сам Дане, предложив ее.
Сейчас  он лежал на спине, разглядывая трещины на потолке и размышляя
о  своем  открытии  с  ясностью, которую  раннее утро часто приносит
острому  уму. Не забывайте, что почти два месяца Андре-Луи ежедневно
упражнялся   со   шпагой   п  ежечасно  думал  о  ней, и  длительная
сосредоточенность  на одном предмете позволила ему глубоко проникнуть
в него. Фехтование в том виде, как он им занимался, состояло из серии
атак  и защит, серии переводов в темп с одной линии на другую, причем
серия  эта всегда была ограниченной. Любая комбинация включала обычно
полдюжины соединений с каждой стороны - и затем все начиналось снова,
причем  переводы  в темп были случайными. А что, если их рассчитать с
начала до конца?
     Это  была  первая  часть  будущей  теории  Аидре-Луи, вторая же
заключалась  в  следующем: идею  Дане  о тройном ложном выпаде можно
развить  таким  образом, чтобы, рассчитав переводы и темп, объединить
их  в  серию  с  кульминацией  па  четвертом, пятом  пли даже шестом
переводе   в   темп. Иными  словами, можно  провести  серию  атак,
провоцирующих  ответные  удары, которые  парируют  встречным ударом,
причем  ни  один ответный удар не должен попасть в цель-таким образом
противника  заставляют раскрыться. Нужно заранее продумать комбинацию
так, чтобы  противник, все время стремясь попасть в цель, незаметно
для  себя  все  больше  раскрывался, и в конце концов, сделав выпад,
покончить с ним неотразимым ударом.
     В свое время Андре-Луи довольно прилично играл о шахматы, причем
умел думать на несколько ходов вперед. Если применить эту способность
к  фехтованию, можно  вызвать чуть ли не революцию в этом искусстве.
Правда, и в теории ложных выпадов можно усмотреть некоторую аналогию
с  шахматной  игрой, но  у  Дане все ограничивалось простыми ложными
выпадами - одиночными, двойными и тройными. Однако даже тройной выпад
примитивен по сравнению с методом, на котором Андре-Луи построил свою
теорию.
     Продолжая  размышлять, он  пришел  к выводу, что держит в руках
ключ к открытию. Ему не терпелось проверить свою теорию на практике.
     В  то  утро  Андре-Луи попался довольно способный ученик, против
которого  обычно было нелегко обороняться. Встав в позицию, Андре-Луи
решил  нанести  удар  на четвертом переводе, заранее рассчитав четыре
выпада, которые должны к нему привести. Они соединили шпаги в терции,
и  Андре-Луи  провел  атаку, сделав  батман  и  выпрямив руку. Как и
следовало  ожидать, последовал  полу  центр, на  который  он быстро
ответил  выпадом  в  квинте. Противник  снова  нанес встречный удар,
Андре-Луи вошел еще ниже и, когда ученик парировал именно так, как он
и  рассчитывал, сделал выпад, повернув острие в кварту, и нанес удар
прямо в грудь. Это оказалось так легко, что Андре-Луи даже удивился.
     Они начали снова. На этот раз Андре-Луи решил атаковать на пятом
переводе, и  опять  это вышло без всякого труда. Тогда, еще усложнив
задачу, он попробовал на шестом переводе, задумав комбинацию из пяти
предварительных соединений. И скова все оказалось совсем просто.
     Молодой  человек  рассмеялся, и  в голосе его прозвучала легкая
досада:
     - Сегодня я разбит наголову.
     -  Вы сегодня не в форме. - вежливо заметил Андре-Луи и добавил,
сильно  рискуя, поскольку  хотел проверить свою теорию до конца: - Я
почти  уверен, что  нанесу  вам удар именно так и тогда, как объявлю
заранее.
     -  Ну, уж это не выйдет! - возразил способный ученик, насмешливо
взглянув на него.
     -  Давайте  попробуем. Итак, на  четвертом  переводе  в темп я
коснусь вас. Вперед! Защищайтесь!
     Все  вышло  так, как  обещал  Андре-Луи. У  молодого человека,
считавшего  Андре-Луи весьма посредственным фехтовальщиком, с которым
можно  размяться, пока  занят  учитель, широко  раскрылись глаза от
изумления. В  порыве  великодушия  возбужденный  Андре-Луи  едва  не
раскрыл свою методику, которой позже суждено было распространиться во
всех фехтовальных залах, но вовремя сдержался.
     Днем  академия  опустела, и господин дез Ами позвал Андре-Луи на
урок: иногда  он  еще  занимался со своим помощником. Впервые за все
время знакомства учитель получил от него прямой укол в первом же бою.
Он рассмеялся, весьма довольный, так как был человеком великодушным:
     - Ого! А вы быстро растете, мой друг. Он все еще смеялся, правда
уже  не  такой  довольный, получив  укол  во втором бою. После этого
учитель  начал драться всерьез, и Андре-Луи получил три укола подряд.
Скорость  и  точность  господина дез Ами опрокинули теорию Андре-Луи,
которая, не  будучи  подкреплена  практикой, нуждалась  в серьезной
доработке.
     Однако Андре-Луи считал, что правильность его теории доказана, и
пока  что  удовольствовался  этим. Оставалось усовершенствовать ее на
практике, и этому-то он и отдался со всей страстью первооткрывателя.
Он   ограничил   себя   полудюжиной   комбинаций, которые   усердно
отрабатывал, пока не достиг автоматизма, и проверял их безотказность
на лучших учениках господина дез Ами.
     Наконец примерно через неделю после последнего урока с Андре-Луи
учитель снова позвал его пофехтовать.
     Вновь  получив укол в первом же бою, господин дез Ами призвал на
помощь  все  свое  искусство, но сегодня и это не помогло ему отбить
стремительные атаки Андре-Луи.
     После третьего укола учитель отступил назад и сорвал маску.
     -  Что это? - спросил ок. Он был бледен, темные брози нахмурены.
Никогда  в  жизни  его  самолюбие не было так уязвлено. - Вас научили
тайному приему?
     Он  всегда  хвастался, что  знает  о шпаге слишком много, чтобы
верить  чепухе  о  тайных  приемах, но  сейчас его убежденность была
поколеблена.
     -  Нет, - ответил Андре-Луи. - Я много работал, к тому же иногда
я фехтую, прибегая к помощи мозгов.
     -  Да, вижу. Ну что же, мой друг, я достаточно обучил вас. Я не
собираюсь держать помощника, который сильнее меня.
     - Вам это не угрожает, - с приятной улыбкой ответил Андре-Луи. -
Вы  фехтовали  все утро и устали, а я сегодня был совсем мало занят и
потому свеж. Вот единственный секрет моей случайной победы.
     Тактичность  Андре-Луи  и  добродушие  господина дез Ами не дали
делу    зайти   слишком   далеко. Андре-Луи   продолжал   ежедневно
совершенствовать  свою теорию, превращая ее в безотказную методу, но,
фехтуя  с господином дез Ами, теперь заботился о том, чтобы на каждый
его  укол  приходилось по крайней мере два укола учителя. Такова была
его  дань  осторожности, но  на  большее  он не шел, желая скрыть от
учителя уровень своего мастерства - правда, не до конца.
     И надо сказать, что Андре-Луи блестяще справился с задачей. Став
весьма  искусным фехтовальщиком, он был теперь правой рукой господина
дез Ами, который гордился им как самым блестящим из своих учеников. А
помощник учителя никогда не разрушал иллюзии последнего, помалкивая о
том, что  своими успехами гораздо больше обязан библиотеке господина
дез Ами и собственному уму, нежели полученным урокам.






     ["Кого Бог хочет погубить... "* (лат. )]

     И  снова, как  и  в труппе Бине, Андре-Луи всем сердцем отдался
новой  профессии, которой  вынужден  был  заняться и которая надежно
укрыла его от преследования.
     Благодаря   этой   профессии  он  наконец-то  мог  считать  себя
человеком  действия  -  хотя  по-прежнему придерживался иного мнения.
Однако   он   не   утратил  склонности  к  размышлениям, а  события,
происходившие  в  Париже  весной  и летом 1789 года, давали для этого
обильную  пищу. Андре-Луи был в числе первых читателей одной из самых
поразительных  страниц  в  истории  человечества, и в конце концов он
вынужден  был  сделать  вывод, что  заблуждался  п  что  правы такие
экзальтированные, пылкие фанатики, как Вильморен.
     Я  подозреваю, что  он  гордился своими ошибками, приписывая их
тому, что  у  него  самого  слишком  трезвый  и  логичный  ум, чтобы
предугадать глубины человеческого безумия, теперь обнаружившиеся.
     Андре-Луи  наблюдал, как в ту весну в Париже усиливались голод и
нишета, которые народ сносил с терпением, и размышлял о причинах бед.
Франция  притихла  и  замерла  в  ожидании. Ждали созыва Генеральных
штатов, которые должны были исправить финансовое положение, устранить
источники   недовольства, исключить  злоупотребления  и  освободить
великую  нацию от кабалы, в которой ее держало надменное меньшинство,
составлявшее  около  четырех  процентов  населения. Ожидание породило
застой  в  промышленности  и торговле, Люди не хотели ни покупать, ни
продавать, пока  не  станет  ясно, какими  средствами намерен гений
швейцарского  банкира  господина  Неккера  вытянуть  их  из болота, А
поскольку  вся  деятельность  была  парализована, мужчин выкидывали с
работы, предоставляя им умирать с голоду вместе с женами и детьми.
     Наблюдая  все  это, Андре-Луи  мрачно  улыбался. Пока  что  он
оказался  прав. Страдают  всегда неимущие. Те, кто стремится сделать
революцию, выборщики, -  люди  состоятельные. Это крупные буржуа и
богатые  торговцы. И в то время, как эти люди, презирающие "чернь" и
завидующие  привилегированным, так  много  говорят о равенстве - под
которым они подразумевают свое собственное равенство с дворянством, -
неимущие погибают от нужды в своих убогих хижинах.
     Наконец, в  мае, прибыли  депутаты, в  числе которых был и Ле
Шапелье, друг  Андре-Луи, и  в Версале открылись Генеральные штаты.
Дела  начали  принимать  интересный  оборот, и Андре-Луи усомнился в
правильности мнений, которых придерживался до сих пор.
     Когда  король  дал третьему сословию двойное представительство в
Генеральных  штатах, Андре-Луи  поверил, что  перевес голосов этого
сословия неизбежно повлечет за собой реформы.
     Однако  он  недооценивал  власть  привилегированных  над  гордой
королевой-австриячкой*, а  также ее власть над тучным, флегматичным,
нерешительным  монархом. Андре-Луи  понимал, что  привилегированные
должны  дать бой в защиту своих привилегий: ведь человек, живущий под
проклятием   стяжательства, никогда   добровольно  не  отдаст  свою
собственность  - неважно, владеет ли он ею по справедливости пли нет.
Удивляло    другое: непроходимая    глупость    привилегированных,
противопоставляющих  разуму  и  философии  грубую  силу, а  идеям  -
батальоны  иностранных  наемников. Как  будто  идеи  можно проткнуть
штыками!
     "Ясно, - пишет он, - что все они - просто Латур д'Азиры. Я и не
предполагал, что  этот  вид столь распространен во Франции. Символом
знати  может  служить  чванливый  забияка, готовый  проткнуть шпагой
любого, кто  ему  возразит. А  что  за  методы! После фарса первого
заседания  третье  сословие  было  предоставлено  самому себе и могло
ежедневно собираться в зале "малых забав", но было лишено возможности
продолжать  работу. Дело  в  том, что привилегированные не пожелали
присоединиться к нему для совместной проверки полномочий депутатов, а
без    этого   нельзя   было   перейти   к   выработке   конституции.
Привилегированные  имели  глупость вообразить, что своим бездействием
они  вынудят  третье  сословие  разойтись. Они решили развлечь группу
Полиньяк*, управлявшую  безмозглой королевой, нелепым видом третьего
сословия, парализованного и бессильного с самого начала".
     Так  началась  война  между привилегированными и двором, с одной
стороны, и Собранием и народом - с другой.
     Третье  сословие  сдерживалось  и  ждало с врожденным терпением.
Ждало  целый  месяц, в  то  вpeмя  как  деловая жизнь была полностью
парализована  и  рука  голода  еще крепче сдавила горло Парижа; ждало
целый  месяц, в  то  время  как привилегированные собирали в Версале
армию, чтобы  запугать "чернь", - армию из пятнадцати полков, девять
из  которых  были  швейцарскими  и  немецкими, и стягивали артиллерию
перед  зданием, где  заседали  депутаты. Но депутаты даже не думали
пугаться  и  упорно  не замечали пушки и иностранную форму наемников.
Они  не  желали  замечать  ничего, кроме цели, ради которой их собрал
вместе королевский указ.
     Так продолжалось до 10 июня, когда великий мыслитель и метафизик
аббат Сийес* дал сигнал. "Пора кончать", - сказал он.
     По   его   предложению   первое  и  второе  сословия  официально
приглашались присоединиться к третьему.
     Но привилегированные, ослепленные жадностью и глупым упрямством,
верили  в  один  верховный  закон  -  силу  и, полагаясь  на пушки и
иностранные   полки, отказывались   согласиться   с   разумными   и
справедливыми требованиями третьего сословия.
     "Говорят, что  одно  третье  сословие  не  может  сформировать
Генеральные  штаты, -  писал  Сийес. -  Ну  что же, тем лучше - оно
сформирует Национальное собрание".
     Теперь   он   призвал   осуществить   это, и  третье  сословие,
представлявшее  девяносто шесть процентов нации, взялось за дело. Для
начала было объявлено, что только собрание третьего сословия является
правомочным представителем всей нации.
     Привилегированные  сами  на это напросились и теперь получили по
заслугам.
     OEil de Boeuf очень позабавили действия третьего сословия. Ответ
был   предельно  прост: закрыли  зал  "малых  забав", где  заседало
Учредительное  собрание. Должно быть, Боги до слез смеялись над этими
беспечными  остряками! Во  всяком  случае, Андре-Луи смеется, когда
пишет следующее:
     "Вновь  грубая  сила  против  идей. Опять  стиль Латур д'Азира.
Несомненно. Учредительное  собрание*  обладало  слишком опасным даром
красноречия. Однако  как  можно  было  надеяться, что, закрыв зал,
помешают  работе  Учредительного собрания! Разве нет других залов, а
за неимением залов - широкого купола небес? "
     Очевидно, именно  таков  был ход мыслей представителей третьего
сословия, ибо, обнаружив, что двери заперты и входы охраняет стража,
отказавшаяся  их пустить, они под дождем направились в зал для игры в
мяч, совершенно    пустой, и   провозгласили   там   (с   целью
продемонстрировать двору всю тщетность мер, направленных против них),
что, где  бы  они  ни  находились, там  находится  и  Национальное
Учредительное  собрание, После  этого  они  дали  грозную  клятву не
расходиться  до  тех  пор, пока  не  выполнят задачу, для которой их
созвали, -  дать  Франции  конституцию. Свою клятву они очень удачно
завершили криками: "Да здравствует король! "
     Таким   образом, торжественное  заявление  о  верности  королю
сочеталось  с  решимостью  дать  бой  порочной  и прогнившей системе,
злополучным центром которой был сам монарх.
     Ле  Шапелье в тот день лучше всех выразил чувства Учредительного
собрания  и нации в целом, увязав преданность трону с долгом граждан,
когда  предложил, "чтобы  его  величеству сообщили, что враги страны
взяли  в  кольцо трон и что их советы стремятся поставить монархию во
главе партии".
     Однако      привилегированные, начисто     лишенные     как
изобретательности, так и дара предвидения, применили прежнюю тактику.
Граф д'Артуа* заявил, что утром намерен играть в мяч, и в понедельник
22  июня  представители третьего сословия обнаружили, что их изгоняют
из  зала  для  игры  в  мяч так же, как раньше изгнали из зала "малых
забав". На  этот  раз  многострадальному  бродячему  Учредительному
собранию, которое  первым делом должно дать хлеб голодающей Франции,
придется  отложить  свое  начинание  для того, чтобы господин д'Артуа
сыграл  в  мяч. Однако  граф, страдавший, подобно многим в то время,
близорукостью, не  видел зловещей стороны своего поступка. Quos Deus
vult  perdere... Как и в прошлый раз, терпеливое Собрание удалилось и
теперь нашло прибежище в церкви Святого Людовика*.
     А  между  тем  остряки  из  OEil  de  Boeuf, сами себя обрекшие,
готовятся   довести   дело   до   кровопролития. Раз   Национальное
Учредительное  собрание  не  понимает  намеков, надо  объяснить  ему
попроще. Напрасно  пытается  Неккер  построить мост через пропасть -
король, несчастный  пленник  привилегированных, и слышать об этом не
хочет. Он  настаивает  - как, вероятно, от него требуют, - чтобы три
сословия  остались раздельными. Если же они хотят воссоединиться - ну
что  же, он  не  возражает, пусть они соберутся вместе, но только по
этому  случаю  и только для рассмотрения общих вопросов, к каковым не
относятся  права  трех  сословий, состав будущих Генеральных штатов,
феодальная   и   сеньориальная   собственность, экономические   или
юридические  привилегии  -  короче говоря, исключалось все, что могло
иметь отношение к изменению существующего режима, все, что составляло
цель, вдохновлявшую  третье сословие. Эта наглая насмешка наконец-то
ясно  показала, что созыв Генеральных штатов королем - всего-навсего
уловка, которая должна была ввести в заблуждение народ.
     Третье  сословие, получив  извещение, направляется в зал "малых
забав", чтобы   встретиться  с  остальными  сословиями  и  услышать
королевскую декларацию. Господин Неккер отсутствует; ходят слухи, что
он   уходит   в   отставку. Поскольку  привилегированные  не  желают
воспользоваться  его  мостом, он, разумеется, не  собирается здесь
оставаться, а  то  еще  решат, что  он одобряет декларацию, которую
должны  зачитать. Как он может ее одобрять, раз она ничего не меняет?
В  ней говорится, что король санкционирует равенство налогообложения,
если  дворянство  и  духовенство  откажутся  от  своих  экономических
привилегий; что  собственность  следует  уважать, особенно церковную
десятину  и  феодальные  нрава  и  поборы; что  по вопросу о свободе
личности  Генеральным  штатам предлагается изыскать способ, с помощью
которого  можно  будет  примирить  отмену тайных приказов об аресте с
мерами, необходимыми для защиты фамильной чести и подавления мятежей;
что  на  требование  равных  возможностей  для  всех  при  приеме  на
государственную  службу  король  вынужден  дать  отказ - особенно это
касается  армии, в  которой  он не желает никаких изменений, - а это
означает, что, как  и  прежде, военная карьера остается дворянской
привилегией  и  что  ни  одному  человеку незнатного происхождения не
достичь звания выше чина младшего офицера.
     А  чтобы у представителей девяноста шести процентов нации, и без
того  уже  достаточно  разочарованных, не  осталось и тени сомнения,
медлительный флегматичный монарх бросает вызов:
     "Если  вы  покидаете меня в таком прекрасном предприятии, я один
позабочусь  о  благе  моего  народа; я  буду считать себя одного его
истинным представителем".
     И после этого он распускает их:
     "Я  приказываю  вам, господа, немедленно разойтись. Завтра утром
вы   отправитесь  в  палаты, предназначенные  для  каждого  сословия
соответственно, и возобновите свои заседания".
     И  его  величество  удаляется, а за ним - привилегированные, то
есть  дворянство  и  духовенство. Он  возвращается  в замок, где его
встречают  одобрительные возгласы ОЕil de Boeuf. Королева же, сияющая
и  торжествующая, заявляет, что  доверяет знати судьбу своего сына,
дофина*. Однако король не разделяет ликования, охватившего дворец. Он
мрачен  и  неразговорчив. Ледяное  молчание народа произвело на него
неприятное  впечатление. Он не привык к такому молчанию. Теперь он не
очень-то позволит тем, кто давал ему дурные советы, подталкивать себя
по роковому пути, на который сегодня ступил.
     Перчатку, брошенную королем в Собрании, подняло третье сословие.
Когда  появляется  королевский обер-церемониймейстер, чтобы напомнить
Байи*, председателю   Национального   собрания, что  король  велел
представителям третьего сословия расходиться, ему отвечают:
     "Мне кажется, что собравшейся нации нельзя приказывать".
     И  тогда  великий  человек Мирабо* - гигантского роста и гения -
громовым  голосом отсылает обер-церемониймейстера: "Мы слышали слова,
которые внушили королю, и не вам, сударь, не имеющему здесь ни места,
ни голоса, ни права говорить, напоминать нам о них. Пойдите и скажите
вашему господину, что мы здесь - по воле народа и оставим наши места,
только уступая силе штыков".
     Вот   так  была  поднята  перчатка. Говорят, что  господин  де
Брезе-молодой  обер-церемониймейстер - был настолько потрясен словами
Мирабо, его  величием, величием  двенадцати  сотен депутатов, молча
смотревших  на  него, что  вышел, пятясь, как  в  присутствии особ
королевской крови.
     Толпа  на  улице, узнав  о  ходе  событий, в ярости движется к
королевскому  дворцу. Шесть тысяч человек заполняют внутренние дворы,
штурмуют  сады  и  террасы. Веселость  королевы  внезапно омрачается
страхом. Такое  случается с ней в первый, но не в последний раз, ибо
она  не прислушается к грозному предостережению. Ей предстоит познать
страх  еще не раз, но это ее ничему не научит. Однако сейчас королева
в панике умоляет короля поскорее исправить то, что натворили она и ее
друзья, и  призвать  волшебника  Неккера  -  ведь  он один может все
уладить.
     К  счастью, швейцарский  банкир  еще не уехал, он под рукой. Он
спускается во внутренний двор и успокаивает народ.
     "Да-да, дети мои, успокойтесь. Я остаюсь! Остаюсь! "
     Они  целуют ему руку, а он ходит среди них, растроганный до слез
проявлением веры в него. Прикрывая своей репутацией честного человека
вопиющую глупость придворной камарильи, он дает двору отсрочку.
     Так  развивались  события  23  нюня. Вести о случившемся быстро
долетели   до   Парижа. Означало   ли  это, гадал  Андре-Луи, что
Национальное  собрание  добилось  реформ, которых  с каждым днем все
отчаяннее   не  хватало? Он  надеялся  на  это, так  как  в  Париже
становилось  беспокойно, а  голод  все усиливался. Длинные очереди у
булочных   росли   с   каждым   днем, а   хлеба  было  все  меньше.
Распространялись  опасные  слухи о спекуляции зерном, которые в любой
момент могли вызвать серьезные волнения.
     В  течение  двух  дней  не произошло ничего нозого. Перемирие не
было  подтверждено, королевскую декларацию не отменили. Похоже было,
что  двор  стоит  на своем. И тут вмешались выборщики Парижа, которые
ранее  договорились  постоянно  собираться  на совет, чтобы завершить
наказы   своим   депутатам. Сейчас   они   предложили  сформировать
гражданскую  гвардию, организовать ежегодно переизбираемую коммуну и
обратиться  к королю с петицией о выводе войск из Версаля и об отмене
королевской  декларации  от  двадцать  третьего числа. 13 тот же день
солдаты  французской  гвардии  вышли  из  казарм и пошли и Пале-Рояль
брататься  с  народом, клянясь не повиноваться приказам, направленным
против Национального собрания. За это их полковник господин дю Шателе
посадил под арест одиннадцать солдат.
     Между  тем  петиция  выборщиков  попала  к  королю. Мало  того,
небольшая  группа дворян во главе с изнеженным своекорыстным герцогом
Орлеанским*, к великой радости Парижа, присоединилась к Национальному
собранию.
     Король, которого  господин  Пеккер  призывал  к  благоразумию,
решился  на  воссоединение  сословий, которого требовало Национальное
собрание. В  Версале  ликовали, так как это означало заключение мира
между  привилегированными  и  народом. Если бы это было действительно
так, все могло бы обойтись. Однако для привилегированных урок прошел
даром, и  они  так  ничему  и  не  научились, пока. не стало слишком
поздно. Воссоединение   было   обманом, насмешкой   со   стороны
аристократов, которые только тякули время и выжидали удобного случая,
чтобы  прибегнуть  к  силе  -  единственному  средству, в которое они
верили.
     И вскоре такой случай представился. В самом начале июля господин
де  Шателе  -  суровый, заносчивый  служака  -  предложил  перевести
одиннадцать  солдат  французской  гвардии, посаженных  под арест, из
военной  тюрьмы  Аббеи  в  грязную тюрьму Бисетр, куда сажали воров и
уголовников  самого низкого пошиба. Услышав об этом, народ наконец-то
ответил  насилием на насилие. Толпа в четыре тысячи человек ворвалась
в  Аббеи  и  вызволила  оттуда не только одиннадцать гвардейцев, но и
всех   заключенных, кроме   одного, оказавшегося  вором, которого
водворили обратно.
     Это  было  открытое  восстание, а  привилегированные знали, как
справиться  с восстанием. Они задушат непокорный Париж железной рукой
иностранных  наемников. О мерах быстро договорились. Старый маршал де
Бройль*, ветеран  Семилетней  войны*, полный солдатского презрения к
штатским  и  полагавший, что  нх  можно напугать одним видом военной
формы, взял управление в свои руки. Его заместителем был Безенваль. В
окрестностях   Парижа  стояли  иностранные  полки, названия  которых
действовали на парижан, как красное на быка: полки Рейсбаха, Дисбаха,
Нассау, Эстергази и Ремера. Швейцарцы были посланы для подкрепления к
Бастилии, в бойницах которой уже е 30 июня виднелись угрожающие жерла
заряженных пушек.
     10  июля  выборщики  вновь обратились к королю с просьбой убрать
войска. На  следующий  день им ответили, что войска нужны для защиты
прав  Национального  собрания! А  еще  через  день, в  воскресенье,
филантроп  доктор  Гильотен*, чье  приспособление для безболезненной
смерти  вскоре  найдет  столько  работы, явился  из Собрания, членом
которого  был, чтобы  заверить  парижских  выборщиков, что, вопреки
видимости, все  идет  хорошо, так как Неккер еще тверже, чем всегда,
держится  в  седле. Гильотен  не знал, что в этот самый момент столь
часто удаляемый и призываемый господин Неккер снова изгнан камарильей
королевы. Привилегированные жаждали финала - и доигрались, дождавшись
финала для самих себя.
     В  это  время  другой  филантроп, также  доктор, некий Жан-Ноль
Марат*, итальянского  происхождения, -  публицист, который  провел
несколько  лет  в  Англии  и  опубликовал там ряд работ по социальным
вопросам, писал:
     "Будьте осторожны! Помните о фатальных последствиях мятежа. Если
вы  безрассудно прибегнете к нему, с вами поступят как с восставшими,
и потечет кровь".
     В то воскресное утро, когда новость об отставке Неккер а вызвала
смятение и ярость, Андре-Луи был в саду Пале-Рояля - этого средоточия
лавок  и  кукольных театров, игорных домов, кафе и борделей - в саду,
где все назначали свидания.
     Он увидел, как худощавый молодой человек с лицом, изрытым оспой,
который  был бы уродлив, если бы не чулесные глаза, вскочил на столик
перед  кафе  де  Фуа, размахивая  обнаженной  шпагой и восклицая: "К
оружию! "  Народ  в  изумлении  замолчал, и молодой человек, заикаясь,
произнес  весьма  красноречивую  речь, подстрекавшую  к действию. Он
говорил, что  немцы, которые стоят на Марсовом поле*, сегодня ночью
войдут в Париж, чтобы перебить его жителей.
     -  Давайте  наденем  кокарду! - воскликнул он и сорвал с дерева
листок - зеленую кокарду надежды.
     Волнение   охватило   толпу. Это   была  разношерстная  толпа,
состоявшая  из  мужчин  и  женщин всех слоев общества - от бродяги до
аристократа, от потаскушки до светской дамы. С деревьев оборвали все
листья, и головы украсились зелеными кокардами.
     -   Вы   -   между  двух  огней, -  неистовствовал  заикающийся
подстрекатель. -  Между  немцами  нa  Mарсовом  поле и швейцарцами в
Бастилии. К оружию! К оружию!
     Волнение   бурлило   и  перекипало. Из  Музея  восковых  фигур,
находившегося  поблизости, принесли бюст Неккера, а затем бюст этого
комедианта, герцога  Орлеанского, у  которого  была  своя  партия и
который, как  любой  многообещающий  оппортунист тех дней, готов был
воспользоваться  моментом  для  собственного  блага. Бюст Неккера был
задрапирован крепом.
     Андре-Луи, наблюдавший эту сцену, испугался. Дело в том, что па
него  произвел  впечатление  памфлет Марата, где была выражена мысль,
которую  он сам более полугода назад высказал перед толпой в Рене. Он
чувствовал, что  этих  людей  надо  остановить. Этот  заика  к ночи
взбунтует весь город, если ему не помешать. Молодой человек - адвокат
но  имени  Камнль Демулен*, который позже стал знаменитым, - спрыгнул
со  стола, все  еще  размахивая шпагой и крича: "К оружию! За мной! "
Андре-Луи   стал   пробираться  к  импровизированной  трибуне, чтобы
загладить впечатление от опасной речи предыдущего оратора. Пробившись
сквозь  толпу, он вдруг липом к липу столкнулся с высоким, прекрасно
одетым человеком, на красивом липе которого было суровое выражение, а
в больших темных глазах - гнев.
     Так они долго стояли, глядя в глаза друг другу и не замечая, как
мимо течет толпа. Затем Андре-Луи рассмеялся.
     -  У  этого  малого тоже очень опасный дар красноречия, господин
маркиз, - сказал он. - Сегодня во Франции много таких. Они вырастают
на почве, которую вы и подобные вам оросили кровью мучеников свободы.
Возможно, скоро настанет черед пролиться вашей крови: почва пересохла
и жаждет ее.
     - Висельник! - ответил маркиз. - Вами займется полиция. Я сообщу
начальнику полиции, что вы находитесь в Париже.
     -  Боже  мой! -  воскликнул  Андре-Луи. - Неужели вы никогда пе
образумитесь! Как  вы  можете  рассуждать о полиции, когда сам Париж
вот-вот  обрушится вам на голову или загорится под ногами? Ну что же,
господин  маркиз, кричите громче. Разоблачите меня здесь, перед этими
людьми, - и вы сделаете из меня героя. А может быть, мне разоблачить
вас? Пожалуй, так я п сделаю. Мне кажется, пора вам наконец получить
по заслугам. Эп, послушайте! Разрешите представить вам...
     Но  тут  людской поток увлек его за собой, разлучив с господином
де  Латур  д'Лзиром. Тщетно  пытался  он выбраться из толпы. Маркиз,
которого  завертел  водоворот, остался стоять на месте, и последнее,
что  увидел  Андре-Луи, -  улыбка  иа плотно сжатых губах, уродливая
улыбка.
     Между  тем  сад  опустел, так как все ушли за смутьяном-заикой с
зеленой кокардой.
     Человеческий   поток   влился   в  улицу  Ришелье, и  Андре-Луи
волей-неволей  пришлось отдаться его течению, по крайней мере пока не
дошли  до  улицы  Случая. Там ему удалось отделиться от толпы, и, не
имея  ни  малейшего  желания  быть  раздавленным насмерть или принять
участие  в  затевавшихся безумствах, он скользнул в эту улицу и пошел
домой  в  пустую  академию. Учеников сегодня не было, и даже господни
дез Ами вышел, чтобы узнать новости о событиях в Версале.
     Такое  затишье  было необычным для академии Бертрама дез Ами. На
фоне общего застоя в делах Парижа академия фехтования процветала, как
никогда  прежде. Учитель и его помощник были заняты с утра до вечера,
и  теперь  Андре-Луи  платили  за  уроки, которые  он  давал, причем
половину   оплаты   удерживал  учитель  -  надо  сказать, что  такая
договоренность  устраивала  Андре-Луи. По  воскресеньям  занятия шли
только  полдня. В  это  воскресенье  тревога  и возбуждение в городе
достигли  такого  накала, что, когда  к  одиннадцати часам никто не
появился, дез Ами и Андре-Луи ушли. Они беззаботно простились друг с
другом - отношения у них были самые дружеские, - - и ни одному даже в
голову не пришло, что им не суждено больше свидеться в этом мире.
     В  тот  день  в  Париже  пролилась  кровь, На Вандомской площади
толпу, из  которой  выскользнул  Андре-Луи, поджидал  отряд драгун.
Всадники  врезались  в  нее, разогнали  народ, разбили восковом бюст
господина  Неккера  и  убили  одного человека. Им оказался несчастный
солдат  французской гвардии, который не отступил. Это было началом, а
затем  Безенваль  привел своих швейцарцев с Марсова поля и выстроил в
боевом  порядке  на  Елисейских  полях. При  них было четыре орудия.
Драгуны Безенваля заняли позиции на площади Людовика XV.
     Вечером  огромная  толпа, двигавшаяся  по  Елисейским  полям  и
Тюильрийскому  саду*, тревожно следила за военными приготовлениями. В
адрес  иностранных наемников выкрикнули какие-то оскорбления, и в них
было брошено несколько камней. Безенваль, потеряв голову, а возможно,
действуя  по приказу, послал за своими драгунами и велел им разогнать
толпу. Но  толпа  была слишком густая, так что всадникам трудно было
передвигаться. Несколько человек было задавлено, толпа разъярилась, и
поэтому  в  драгунов, которых  привел  в  Тюильри принц де Ламбеск*,
полетели  камни  и  бутылки. Ламбеск  отдал  приказ  стрелять. Толпа
бросилась  врассыпную. Люди  хлынули  из Тюильрн и разнесли по всему
городу рассказы о немецкой кавалерии, топчущей женщин и детей. Призыв
к  оружию, брошенный  днем  в Пале-Рояле Демуленом, теперь повторяли
совершенно серьезно.
     Убитых  подобрали  и унесли, и в их числе - Бертрана дез Лми. Он
был пламенным сторонником дворянства - как все, кто живет шпагой, - и
погиб  под  копытами  коней  иностранных  наемников, которых послало
дворянство и вел дворянин.
     Андре-Луи, ждавшему  в  тот  вечер на третьем этаже дома No13 по
улице  Случая  возвращения  своего  друга  и учителя, четыре человека
принесли  искалеченное  тело  одной  из самых первых жертв резолюции,
которая началась всерьез.









     Из-за  волнений  в  Париже, который два следующих дня походил на
вооруженный  лагерь, похороны Бертрана дез Ами пришлось отложить. Они
состоялись   в   среду   этой   недели, столь   богатой  событиями,
сострясавшими  нацию  до  основания, что  смерть  учителя фехтования
прошла почти незамеченной даже среди его учеников. Тело господина дез
Амп  два  дня  лежало  в академии, и за это время туда почти никто не
заходил. Правда, несколько учеников явилось на занятия, а от них эту
новость   узнали  другие, так  что  в  последний  путь  на  кладбище
Пер-Лашез*  учителя  сопровождало  десятка два молодых людей, впереди
которых в качестве главного плакальщика шел Андре-Луи.
     Насколько  было  известно Андре-Луи, у господина дез Ами не было
родственников, поэтому  он  никого  не известил. Однако через неделю
после  смерти  учителя  из  Пасси*  явилась его сестра и заявила свои
права  на  наследство, которое было немалым: дела учителя шли весьма
успешно, и он откладывал деньги. Основная сумма была вложена в бумаги
одной компании и в государственные акции. Андре-Луи направил сестру к
адвокатам и больше никогда не видел.
     Смерть  дез Ами вызвала у Андре-Луи глубокое чувство одиночества
и  скорбь, и  у  него  и  в  мыслях не было, что судьба подарила ему
неожиданное  богатство. Дело в том, что сестре учителя перепали лишь
те  деньги, которые тот скопил, а его помощник получил доступ к самой
золотой  жиле  -  академии  фехтования. К этому времени Андре-Луи уже
настолько  утвердился  в  роли учителя фехтования, что многочисленные
ученики  рассчитывали, что он встанет во главе академии. Никогда еще
школы  фехтования  так  не процветали, как в эти тревожные дни, когда
каждый держал свою шпагу наготове и учился ею владеть.
     Только  через  пару  недель  осознал  Андре-Луи перемены в своем
положении и одновременно почувствовал ужасную усталость: ведь все это
время  он работал за двоих. Если бы ему не пришла в голову счастливая
мысль  разбить самых способных учеников на пары и, пока они фехтовали
друг с другом, поправлять их, стоя рядом, он бы никогда не справился.
Но  все  равно  ему приходилось фехтовать по шесть часов ежедневно, и
каждое  утро  он ощущал усталость, не прошедшую со вчерашнего дня. Он
понял, что не выдержит, и нанял помощника для занятии с начинающими -
то есть для самой тяжелой работы. Благодаря счастливой случайности on
легко  нашел  себе  помощника - им стал один из его учеников по имени
Ледюк. С  приближением  лета  учсииков  стало  еще  больше, так что
пришлось   взять   еще   одного   помощника   -  способного  молодого
преподавателя, которого  звали  Галош, - и снять еще одно помещение
этажом выше.
     Для  Андре-Луи  это  был  период напряженной работы - он работал
даже  больше, чем  в  те  времена, когда создавал труппу Бине, - и,
следовательно, период  небывалого  процветания. Он сетует на то, что
из-за  несчастливого  стечении обстоятельств Бертран дез Ами умер как
раз  в  тот момент, когда фехтование вошло в моду и на нем можно было
разбогатеть.
     Герб  Королевской  академии, на который Андре-Луи ко имел нрава,
все  еще красовался над дверью. Он справился с этой задачей способом,
достойным  Скарамуша: оставив  герб и надпись "Академия Бертрана дез
Ами, учителя   фехтования", приписал  следующие  слова: "которой
руководит Андре-Луи".
     Теперь  он был так занят, что почти не выходил из дому и узнавал
новости  только  от учеников и из газет, которые после провозглашения
свободы  прессы  бурным  потокoм  затопили  Париж. Так  узнал  он  о
революционных  процессах, последовавших  за  падением Бастилии*. Это
событие  произошло  как  раз  за  день до похорон господина дез Ами и
явилось  основной  причиной, их задержавшей. Спровоцировано опо было
необдуманными действиями принца Ламбеска, повлекшим и за собой гибель
учителя фехтования.
     Разгневанный народ потребовал у выборщиков, заседавших в ратуше,
дать  ему оружие для защиты от иностранных убийц-наемников, и в конце
концов  те  согласились. Поскольку  оружия у выборщиков не было, они
позволили народу вооружиться самому. Они также дали всем красно-синие
кокарды  -  это  были  цвета  Парижа. По  поскольку  ливреи  герпога
Орлеанского  были  такого  же цвета, добавили белый - цвет старинного
знамени  Франции. Так родился трехцветный флаг Франции. В дальнейшем
был   создан   Постоянный   комитет   выборщиков  для  наблюдения  за
общественным порядком.
     Получив разрешение, народ взялся за дело с таким рвением, что за
тридцать  шесть  часов  было  выковано шесть тысяч пик. Во вторник, в
девять   часов   утра, тридцать  тысяч  человек  собрались  у  Дома
инвалидов*. К   одиннадцати   часам   они   захватили  все  оружие,
составлявшее  около  тридцати  тысяч  ружей, а остальные в это время
завладели Арсеналом и забрали порох.
     Таким образом готовился народ отразить атаку на город, которая в
тот  вечер  должна  была  начаться  с  семи  сторон. Однако Париж, не
дожидаясь  нападения, взял  инициативу  в  свои  руки. Он решился па
безумное  предприятие  -  захват  грозной  крепости  Бастилии, и, как
известно, это  удалось. Восставших  поддержали  солдаты  и  офицеры
французской  гвардии, имевшие  в  своем распоряжении пушки, и к пяти
часам Бастилия пала.
     Эта  новость, принесенная в Версаль Ламбеском, которого вместе с
его   драгунами  обратила  в  бегство  грозная  сила, родившаяся  из
булыжников  Парижа, вызвала замешательство у двора. Народ располагал
орудиями. захваченными  в  Бастилии. На улицах строились баррикады.
Атаку  так  долго  откладывали, что  теперь  она  привела  бы лишь к
бессмысленной  бойне, которая  еще  больше  пошатнула  бы и без того
пошатнувшийся престиж монархии.
     Двор, снова  моментально  поумневший  со страху, решил выиграть
время. Надо  вернуть  Неккера  и  согласиться, чтобы  три  сословия
заседали вместе, как требует Национальное Учредительное собрание. Это
была  полная  капитуляция  силы  перед  силой - единственным доводом,
который  они  признавали. Король пошел в Национальное собрание один,
чтобы   сообщить   об   этом  решении. Члены  Собрания  вздохнули  с
облегчением, ибо их сильно тревожило положение дел в Париже. "Никакой
силы, кроме  силы разума и довода" - таков был девиз Собрания, и они
следовали  ему  два  года, с  редким терпением и твердостью перенося
бесконечные провокации.
     Когда  король  покидал  Собрание, какая-то женщина, обхватив его
колени, задала ему вопрос, волновавший всю Францию:
     -  Ах, сир, вы  в  самом деле искренни? Вы уверены, что вас не
заставят передумать?
     Однако  этот  вопрос уже не стоял, когда пару дней спустя король
один, без  охраны  - за исключением представителя нации, - приехал в
Париж   для   окончательного   примирения. Это   была   капитуляция
привилегированных. Двор  был  в  ужасе: ведь эти мятежные парижане -
враги, королю  опасно  разгуливать  среди  них! Если король частично
разделял эти страхи - а так позволяет предположить его мрачный вид, -
то  он  должен  был  признать их безосновательными. Да, его встречали
двести  тысяч  человек  без  военной формы, вооруженные кто чем, - но
встречали, как почетный караул.
     Мэр Байи преподнес ему у заставы ключи от города.
     -  Это те самые ключи, которые были преподнесены Генриху IV*. Он
завоевал свой народ. Теперь народ вновь завоевал своего короля.
     В  ратуше  мэр  Байи  поднес  королю новую кокарду - трехцветный
символ  конституционной  Франции. Утвердив формирование Национальной
гвардии  и  назначение Байи и Лафайета*, монарх снова отбыл в Версаль
под крики "Да здравствует король! ", которыми его приветствовал верный
народ.
     И  вот  вы  видите  привилегированных: перед  жерлом  пушки они
наконец-то  сдаются. А  ведь  сделай они это раньше, не пролились бы
моря  крови  - в основном их собственной. Они приходят в Национальное
собрание, чтобы  всем  вместе  трудиться  над  конституцией, которая
должна  возродить Францию. Но это воссоединение - насмешка, точно так
же  как  архиепископ  Парижский. поющий "Те Deum"* по случаю падения
Бастилии. Все, чего добилось Национальное собрание, - это появление в
его рядах пяти или шести сотен врагов, мешавших его работе.
     Но все эти сведения хорошо известны, и о них можно прочитать где
угодно  во  всех  подробностях. Я привожу слово в слово лишь то, что
нашел в записках Андре-Луи, показывающих, как изменились его взгляды.
Сейчас он поверил в те истины, которые когда-то проповедовал, не веря
в них.
     Между  тем  изменилось  не только материальное, но и юридическое
положение  Андре-Луи  благодаря  переменам вокруг него. Ему больше не
надо  было  прятаться  от  закона. Кто выдвинул бы теперь против него
нелепое  обвинение  в подстрекательстве к мятежу в Бретани? Какой суд
осмелился  бы  послать  его  на  виселицу  за то, что он давным-давно
высказал то, о чем теперь говорила вся Франция?
     Что касается обвинения в убийстве, то кого сейчас заинтересовала
бы  смерть  несчастного  Бине, убитого - если только он действительно
был убит - при самозащите?
     В  один прекрасный день, в начале августа, Андре-Луи сделал себе
выходной, так как в академии теперь прекрасно управлялись помощники,
нанял фаэтон и отправился в Версаль. Он хотел заехать в кафе д'Амори,
где  собирался  Бретонский  клуб, из которого позже родилось Общество
друзей  конституции, более известное как Якобинский клуб*. Андре-Луи
приехал повидать Ле Шапелье, который был одним из основателей клуба и
человеком весьма популярным. Он также был председателем Национального
собрания в этот важный период, когда оно вырабатывало Декларацию прав
человека и гражданина.
     Когда  Андре-Луи  спросил  у  официанта  в  белом переднике о Ле
Шапелье, тот  сразу залебезил перед ним, что говорило об известности
депутата.
     Господин  Ле  Шапелье  был  наверху  с друзьями. Официанту очень
хотелось   услужить   Андре-Луи, но  он  колебался, боясь  помешать
господину депутату.
     Чтобы  придать  официанту смелости, Андре-Луи дал ему серебряную
монету. Затем, сев за столик с мраморной столешницей у окна, которое
выходило  на  широкую  площадь, окруженную деревьями, принялся ждать.
Там, в  общей комнате кафе, пустынного в этот полуденный час, к нему
подошел  великий  человек. Не прошло и года с тех пор, как он отдавал
Андре-Луи первенство в тонком деле руководства. Сегодня же Ле Шапелье
-  на  вершине, он  один  из великих вождей нации, которая в родовых
муках, а Андре-Луи - внизу, в общей массе.
     Оба  думали об этом, рассматривая друг друга и отмечая перемены,
происшедшие  за  несколько  месяцев. В  Ле Шапелье Андре-Луи заметил
утонченность  в  одежде и наружности. Он похудел, побледнел, в глазах
появилась  усталость. Бретонский  депутат, рассматривавший Андре-Луи
сквозь  лорнет  в  золотой  оправе, отметил в нем еще более заметные
перемены. Постоянные занятия фехтованием в течение последних месяцев
придали  ему грациозность движений, горделивую осанку и властный вид.
Благодаря этому он казался выше. Одет он был с элегантностью, которая
не  бросалась  в  глаза, но  стоила  очень  дорого. Андре-Луи носил
небольшую  шпагу  с  серебряным  эфесом, к которой, казалось, привык.
Черные волосы, которые, как помнил Ле Шапелье, обычно свисали прямыми
прядями, теперь  блестели  и были собраны в косичку. Он выглядел как
настоящий франт.
     Однако  вскоре  друзьям стало ясно, что перемены в обоих - чисто
внешние. Ле Шапелье остался все тем же прямым н открытым бретонцем с
резкими  манерами  и  отрывистой  речью. С минуту он стоял улыбаясь,
удивленный  и  обрадованный, потом  открыл объятия. Они обнялись под
почтительным взглядом официанта, который тотчас же стушевался.
     -  Андре-Луи, друг мой! Какими судьбами? Вы всегда сваливаетесь
как снег на голову.
     - Сваливаются сверху, а я явился снизу, чтобы рассмотреть вблизи
того, кто на вершине.
     -  На  вершине! Да если бы вы только захотели, то сами бы стояли
сейчас на моем месте.
     - Я боюсь высоты, да и атмосфера на вершине слишком возвышенная.
Вот н вы что-то не очень хорошо выглядите, Изаак. Вы бледны.
     -  Собрание  заседало  всю ночь. Эти проклятые привилегированные
доставляют нам много хлопот н будут мешать, пока мы не издадим декрет
об их ликвидации.
     Они сели.
     - Ликвидация! А не слишком ли вы замахнулись? Впрочем, вы всегда
были максималистом.
     -   Это  необходимо  сделать  для  их  же  спасения. Я  пытаюсь
ликвидировать  их официально, чтобы их не ликвидировал народ, который
они бесят.
     - Ясно. А король?
     -  Король  - олицетворение нации. Мы спасаем его н нацию от ярма
Привилегии. Наша конституция выполнит это. Вы согласны?
     Андре-Луи пожал плечами.
     - Какое это имеет значение? Я в политике мечтатель, а не человек
действия. До  недавнего  времени  я  был весьма умеренных взглядов -
более  умеренных, чем  вам  кажется. Однако  теперь  я  стал  почти
республиканцем. Наблюдая, я  понял, что этот король - пустое место,
марионетка, которая  пляшет  в  зависимости  от  руки, дергающей за
ниточку.
     - Этот король, сказали вы? А какой другой король может быть? Вы,
разумеется, не  из тех, кто грезит о герцоге Орлеанском? У него есть
свои  приверженцы  -  нечто  вроде  партии, возникшей на почве общей
ненависти  к  королеве. К тому же известно, что она терпеть не может
герцога. Есть  и  такие, которые  думают  сделать  его  регентом, а
некоторые даже помышляют о большем - Робеспьер* из их числа.
     - Кто? - спросил Андре-Луи, которому было неизвестно это имя.
     - Робеспьер - нелепый маленький адвокат, представляет Аррас. Это
старомодный, неуклюжий, застенчивый  тупица, вечно гнусавящий свои
речи, которые  никто  не  слушает. Он  -  ультрароялист. Роялисты и
орлеанисты используют его в своих целях. У Робеспьера есть упрямство,
он  настойчиво  добивается, чтобы его слушали, - и однажды его могут
услышать. Но не думаю, чтобы ему или другим удалась затея с герцогом
Орлеанским. Фи! Сам герцог может желать этого, но... Этот человек -
евнух  в  преступлении: он хочет, но не может. Эта фраза принадлежит
Мирабо.
     Ле Шапелье прервался, чтобы узнать у Андре-Луи о его новостях.
     - Вы вели себя со мной так, как будто я вам не друг, - посетовал
он. -  Вы даже не намекнули в письме, где вас искать, и, дав понять,
что  находитесь  на  грани  нищеты, не позволили прийти на помощь. Я
беспокоился о вас, Андре-Луи, однако, судя по вашему виду, совершенно
напрасно. Очевидно, дела у вас идут хорошо. Расскажите же о себе.
     Андре-Луи честно рассказал другу все, что с ним произошло.
     -  Знаете, вы  меня  просто  изумляете, - заявил депутат. - От
мантии  -  к котурнам, а теперь от котурнов - к шпаге! Интересно, чем
все это кончится?
     - Вероятно, виселицей.
     -  Фу! Я ведь серьезно. А почему бы не тогой сенатора во Франции
с сенатом? Она могла бы сейчас быть вашей, захоти вы раньше.
     - Самый верный путь на виселицу, - засмеялся Андре-Луи.
     Ле  Шапелье  сделал нетерпеливый жест. Интересно, вспомнилась ли
ему  эта  фраза четыре года спустя, когда его самого везли в "повозке
смерти" на Гревскую площадь*?
     -   Нас, бретонских  депутатов, в  Собрании  шестьдесят  шесть
человек. Если   освободится  место, согласны  ли  вы  занять  его?
Достаточно одного моего слова, не говоря уже о вашем влиянии в Рене и
Нанте, - и все будет в порядке.
     Андре-Луи не смог сдержать смех.
     -  А  знаете, Изаак, еще не было случая, чтобы при нашей встрече
вы не пытались втянуть меня в политику.
     - Потому что у вас дар политика. Вы рождены для политики.
     -  Ах  да  - Скарамуш в реальной жизни. Я уже сыграл эту роль на
сцене, и  довольно. Скажите  мне, Изаак, что нового слышно о моем
старом друге Латур д'Азире?
     -  Он  здесь, в  Версале, черт бы его подрал, - бельмо на глазу
Собрания. Его замок в Латур д'Азкре сожгли. К сожалению, в тот момент
его самого там не было. Пламя нисколько не подпалило его наглость, Он
мечтает, что, когда  кончится  это  философское  помрачение  умов,
найдутся рабы, которые восстановят его замок.
     -  Значит, в Бретани были волнения? - Андре-Луи стал серьезным,
так как мысли его обратились к Гаврийяку.
     -   Да, и   предостаточно, как, впрочем, повсюду. Ничего
удивительного! Все  эти  проволочки, когда в стране голод! Последние
две недели замки вылетают в трубу. Крестьяне взяли пример с парижан и
поступают  со  всеми  замками, как с Бастилией. Однако и там порядок
восстанавливается, как в Париже, так что сейчас стало спокойнее.
     - А что с Гаврийяком? Вы не знаете?
     -  Надеюсь, там все хорошо. Господин де Керкадью - это не маркиз
де  Латур д'Азир. Он жил в согласии со своими людьми. Не думаю, чтобы
они  нанесли  ущерб Гаврийяку. А разве вы не переписываетесь со своим
крестным?
     -  При нынешних обстоятельствах - нет. То, что вы рассказываете,
еще  больше  осложнит  дело, так как он должен считать меня одним из
тех, кто   помог  зажечь  факел, спаливший  многое  из  того, что
принадлежало  его классу. Пожалуйста, постарайтесь узнать, все ли там
в порядке, и дайте мне знать.
     - Непременно, тотчас же.
     При  расставании, уже  собираясь  сесть в свой кабриолет, чтобы
вернуться в Париж, Андре-Луи задал еще один вопрос:
     -  Вы  случайно  не  слыхали, не  женился  ли господин де Латур
д'Азнр?
     -  Не  слыхал  - а это означает, что не женился. О свадьбе такой
важной особы непременно раззвонили бы повсюду.
     -  Разумеется, -  равнодушным  тоном  ответил  Андре-Луи. - До
свидания, Изаак! Заезжайте  ко  мне на улицу Случая, 13. Приезжайте
поскорее!
     -  Непременно, как  только  позволят  мои обязанности. В данное
время они приковали меня к Версалю, как цепи.
     - Бедный раб долга, проповедующий свободу!
     -  Верно! Именно  поэтому  я  и  приеду: у меня есть долг перед
Бретанью. Я должен сделать Omnes Omnibus'a одним из ее представителей
в Национальном Учредительном собрании.
     -  Я  буду весьма обязан вам, если вы пренебрежете этим долгом, -
рассмеялся Андре-Луи.








     Через  несколько дней Ле Шапелье нанес Андре-Луи ответный визит.
Он явился на улицу Случая с точными сведениями, что в Гаврийяке все в
порядке  и  люди  господина  де Керкадью не участвовали в волнениях в
провинции, которые теперь, к счастью, подавлены.
     Хотя  бедняки еще ощущали тиски нужды и очереди у булочных росли
с   приближением   осени, привычное   течение  жизни  налаживалось.
Естественно, в  Париже  постоянно  бурлили  страсти, но парижане уже
привыкли жить во взрывоопасной атмосфере и не допускали больше, чтобы
она серьезно мешала их делам и развлечениям. Да и самих взрывов можно
было бы избежать, если бы не упрямство привилегированных, исполненных
решимости биться до конца. Они все еще упорно сопротивлялись, в то же
время бросая довольно крупные жертвы на алтарь отечества. Пришел полк
из  Фландрии, и  народ  усмотрел  в  этом  новую  угрозу, решив, что
Привилегия  опять  поднимает  свою  мерзкую, алчную голову. Готовился
заговор   с  целью  взять  парижан  измором. Следствием  явился  так
называемый   поход   менад-поход   на   Версаль  парижских  торговок,
возглавляемых  Мари. Итак, в  начале  октября  Тюильрийский  Дворец
очистили  от  наводнявших  его  паразитов, человеческих  и прочих, и
освободили место для короля.
     Королю  пришлось  приехать и поселиться среди своего народа. Его
любящие  подданные  хотели, чтобы  он  жил  среди них - как залог их
собственной  безопасности. Раз нм суждено голодать - что ж, пускай и
он голодает вместе с ними.
     Андре-Луи  размышлял, чем же все это кончится. Ему казалось, что
разумно  поступили  только те аристократы, которые уехали за Гранину,
не  дожидаясь, пока  горячие  головы, составлявшие  большинство  их
партии, погубят  весь  свой  класс. Между  тем  академии  Андре-Луи
процветала, и он уже подумывал о том. чтобы занять первый этаж дома No
13  и  взять  третьего  помощника. Его  останавливало лишь нежелание
галантерейщика, жившего   на  этом  этаже, расстаться  с  выгодной
клиентурой, которой были для него ученики академии фехтования.
     Остальная часть дома No 13 теперь принадлежала Андре-Луи. Недавно
он  приобрел второй этаж, который переделал в удобное жилище для себя
и помощников. Он нанял экономку и мальчика-слугу.
     Теперь, когда Национальное собрание заседало в Париже, он часто
видел  Ле  Шапелье, с которым сблизился. Обычно они вместе обедали в
Пале-Рояле  или где-нибудь еще, и через Ле Шапелье Андре-Луи приобрел
несколько  новых  друзей. Однако  он  избегал салоны, куда его часто
приглашали, -  салоны, в которых царил утонченный республиканский и
философский дух.
     Пришла  весна, и  как-то  вечером Андре-Луи отправился в Комеди
Франсез, где давали "Карла IX" Шенье, разрешенного не без борьбы.
     Это  был  бурный  вечер. Намеки со сцены подхватывались залом, и
ими   перебрасывались   сторонники  враждующих  политических  партий,
приверженцы  старого  и  нового  режимов. Упорное нежелание некоторых
мужчин  в  партере снять шляпу накалило страсти докрасна. Дело в том,
что  в  Комеди  Франсез  была королевская ложа. и согласно неписаному
закону  полагалось  обнажать  голову  в  знак почтения к королевскому
семейству, даже если ложа была пуста.
     Мужчины, решившие   остаться  в  шляпе, сделали  это  в  знак
республиканского  протеста  против  бессмысленной  традиции. Однако,
когда  их  разоблачили  и  поднялся  такой шум, что не было слышно ни
слова  со  сцены, они поспешно отказались от своего республиканского
высокомерия-правда, за  одним  исключением. Один  человек упрямо не
желал снять шляпу и, повернув крупную львиную голову к тем, кто этого
требовал, смеялся над ними. Его мощный голос гремел на весь театр:
     -  Неужели  вы  воображаете, что  сможете  заставить меня снять
шляпу?
     Это  было  последней  каплей. В  лицо ему полетели угрозы, а он
выпрямился  и  бесстрашно стоял перед ними, демонстрируя атлетическое
сложение, обнаженную  шею  Геркулеса и на редкость безобразное лицо.
Смеясь прямо в лицо противникам, он надвинул шляпу на брови.
     - Тверже, чем шляпа Сервандони*! - издевался он над ними.
     Андре-Луи  рассмеялся. В  этом  огромном  человеке, бесстрашно
смеявшемся над врагами среди нарастающего гама, было что-то нелепое и
одновременно  величественно-героическое. Дело могло плохо кончиться,
не  вмешайся  полиция, которая арестовала и увела этого человека. Он
явно был не из тех, кто сдается.
     -  Кто он? - спросил Андре-Луи соседа, когда зрители снова стали
рассаживаться, успокаиваясь.
     -  Не  знаю, - ответил тот. - Говорят, что его фамилия Дантон* и
он  председатель  клуба  кордельеров*. Конечно, он плохо кончит: это
сумасшедший и большой оригинал.
     На  следующий  день  об этом происшествии говорил весь Париж, на
минуту  позабыв о более серьезных делах. В академии фехтования только
и  разговору было, что о Комеди Франсез и ссоре между Тальма и Ноде*.
из-за  которой  заварилась вся каша. Однако вскоре внимание Андре-Луи
отвлекли совсем другие дела: в полдень к нему явился Ле Шапелье.
     -  У  меня  есть  новости, Андре-Луи. Ваш крестный в Медоне. Он
приехал туда два дня тому назад. Вы слышали об этом?
     -  Конечно, нет. Откуда я мог узнать? А почему он в Медоне? - Он
почувствовал легкое необъяснимое волнение.
     -  Не  знаю. В Бретани опять беспорядки. Может быть, господин де
Керкадью поэтому и уехал.
     - Итак, он приехал к брату, ища убежища? - спросил Андре-Луи.
     -  Не  к  брату, а в дом брата. Да где же вы живете, Андре, если
никогда  не знаете новостей? Этьенн де Гаврийяк эмигрировал несколько
месяцев назад. Он - приближенный господина д'Артуа и уехал за границу
вместе  с  ним. Теперь они, несомненно, в Германии и готовят заговор
против  Франции-ведь именно этим занимаются эмигранты. Эта австриячка
в Тюильри в конце концов погубит монархию.
     -  Да-да, -  нетерпеливо  ответил  Андре-Луи. В  то  утро  его
совершенно не интересовала политика. - Ну так как же Гаврийяк?
     - Как, разве я не сказал, что Гаврийяк в Медоне, в доме, который
покинул  его  брат? Черт возьми! Вы что, не слышите меня? Я полагаю,
что  Гаврийяк  остался  на  попечении Рабуйе, управляющего. Узнав эту
новость, я тотчас же поехал к вам, подумав, что, наверно, вы захотите
в Медон.
     -  О, конечно. Я сразу же поеду - как только смогу. Сегодня не
получится, завтра  -  тоже. Я  слишком занят. - Он взмахнул рукой в
сторону  зала, откуда доносились звон клинков, быстрое шарканье ног и
голос учителя Ледюка.
     -  Как  хотите, дело  ваше. Я  ухожу - не хочу мешать. Давайте
пообедаем вместе в кафе де Фуа сегодня вечером. Будет Керсен.
     -  Минутку! -  остановил  его  на  пороге  голос  Андре-Луи. -
Мадемуазель де Керкадью приехала вместе с дядей?
     -  Откуда я знаю? Поезжайте и узнайте сами! Он ушел, а Андре-Луи
застыл  на  месте, погруженный  в размышления. Затем он повернулся и
пошел продолжать занятия со своим учеником - виконтом де Вилленьором.
Он  показывал  ему  полуцентр  Дане, демонстрируя  с  помощью рапиры
преимущества этого приема.
     Андре-Луи  фехтовал с виконтом, который в то время, пожалуй, был
самым  способным  из  его  учеников, а  все мысли его были в Медоне.
Попутно он вспоминал, какие уроки у него сегодня днем и завтра утром,
прикидывая, которые  из  них можно отложить без ущерба для академии.
Уколов  виконта  три  раза  подряд, Андре-Луи вернулся в настоящее и
поразился  точности, которой  можно  достичь чисто автоматически. Он
совершенно  не  думал  о  том, что  делает, а запястье, рука, колени
работали, как  точная  машина, в  которую  их превратила постоянная
практика в течение года с лишним.
     Только  в  воскресенье  смог  Андре-Луи  сделать  то, к чему так
страстно  стремился, -  за  это время нетерпение его еще возросло. И
вот, одетый  еще более тщательно, чем обычно, и причесанный одним из
парикмахеров  эмигрировавших  аристократов, оставшимся без работы, он
сел в нанятый экипаж и поехал в Медон.
     Между  домами  младшего  Керкадью  и старшего было столь же мало
сходства, как и между самими братьями. Младший брат был придворным, а
старший   -   человеком   сельским. Этьенн   де  Керкадью  построил
величественный  дом  для себя и своей семьи на холме в Медоне. Вокруг
дома   был  миниатюрный  парк. Жилище  приближенного  графа  д'Артуа
располагалось  на полпути между Версалем и Парижем. Господин д'Артуа,
любитель  игры  в  мяч, эмигрировал одним из первых. Вместе с Конде,
Конти*, Полиньяками и другими приближенными королевы, а также вместе
с  маршалом  де Бройлем и принцем де Ламбеском, понимавшими, что сами
их имена стали ненавистными народу, он покинул Францию сразу же после
падения  Бастилии. Он уехал за границу играть в мяч и завершать дело
крушения  французской монархии, которым вместе с другими занимался во
Франции. С  графом  д'Артуа  уехал  и Этьенн де Керкадью, захватив с
собой жену и четверых детей. Таким образом, случилось так, что сеньор
де  Гаврийяк, сбежавший  из Бретани, охваченной волнениями, - в этой
провинции аристократы оказались самыми несговорчивыми во всей Франции
- в отсутствие брата расположился в его великолепном доме в Медоне.
     Однако у нас нет никаких оснований предполагать, что господин де
Керкадью  был  там счастлив. Человек, привыкший к спартанскому образу
жизни  и  простой  пище, чувствовал  себя  не в своей тарелке в этой
сибаритской  обстановке, среди  мягких  ковров, обилия  позолоты  и
батальона  прилизанных  слуг  с  неслышной  походкой. Дни, которые в
Гаврийяке  у  господина  де  Керкадью  были  поглощены хозяйственными
заботами, в  Медоне  тянулись страшно медленно. Он очень много спал,
чтобы  убить  время, и  если  бы  не Алина, которая даже не пыталась
скрыть  восторг  от  того, что  они совсем рядом с Парижем - центром
событий, возможно, почти сразу же удрал бы из непривычной обстановки.
Не  исключено, что  постепенно он привык и смирился бы с бездельем в
роскоши, но  пока  что  оно  угнетало его. Поэтому, когда в июньское
воскресенье  около полудня Андре-Луи появился в Медоне, его провели к
брюзгливому и заспанному господину де Керкадью.








     Его  ввели без доклада, как было прияято в Гаврийяке, ибо Бенуа,
старый  сенешаль  господина де Керкадью, сопровождал своего сеньора и
был   назначен   дворецким   в   Медоне  -  к  бесконечному  и  почти
нескрываемому веселью нахальной челяди Этьенна.
     От  восторга  Бенуа  приветствовал  господина  Андре  совершенно
нечленораздельно. Он разве что не прыгал вокруг него, как верный нес,
провожая в гостиную к сеньору де Гаврийяку, который - по словам Бенуа
- счастлив будет вновь увидеть господина Андре.
     -  Сеньор! Сеньор! -  воскликнул он дрожащим голосом, опередив
посетителя на пару шагов. - Это господин Андре... Господин Андре, ваш
крестник, который  спешит  поцеловать  вам  руку. Он здесь... Такой
нарядный, что  вы  его  и  не узнаете. Он здесь, сударь! Разве он не
красавчик?
     И  старый  слуга  потирал  руки от удовольствия, убежденный, что
принес господину самую радостную весть.
     Андре-Луи  переступил порог огромного зала, устланного коврами я
ослеплявшего   великолепием. Очень   высокий   потолок, украшенный
гирляндами, колонны с каннелюрами и позолоченными капителями. Дверь,
в  которую он вошел, и окна, выходившие в сад, были необычайно высоки
-  почти  такой  же  высоты, как  сама  комната. Это была гостиная с
богатой  позолотой и обилием украшений из золоченой бронзы на мебели,
которая  ничем  не  отличалась  от  гостиных людей богатых и знатных.
Никогда еще не употреблялось столько золота в декоративных целях, как
в  эту  эпоху, когда из-за острой нехватки золотых монет в обращение
были  пущены  бумажные деньги. Андре-Луи острил, что, если бы удалось
заставить  людей  оклеивать  стены бумагой, а золото класть в карман,
финансы королевства скоро были бы в гораздо лучшем состоянии.
     Сеньор  -  принаряженный, в  кружевных  гофрированных манжетах,
чтобы    соответствовать   обстановке, -   поднялся, ошеломленный
неожиданным  вторжением  и  многословием  Бенуа, который с приезда в
Медон был в таком же унынии, как он сам.
     - Что такое? А? - Его бесцветные близорукие глаза вглядывались в
посетителя. -  Андре! - произнес он удивленно и сурово, и на большом
розовом лице выступил румянец.
     Бенуа, стоявший   спиной  к  хозяину, ободряюще  подмигнул  и
усмехнулся  Андре-Луи, чтобы  тот  не  пугался явной неприветливости
крестного. Затем умный старик стушевался.
     - Что тебе здесь нужно? - проворчал господин де Керкадью.
     -  Поцеловать  вам  руку, как  сказал  Бенуа, и  ничего более,
крестный, - смиренно ответил Андре-Луи, склонив гладкую черноволосую
голову.
     - Ты прекрасно жил два года, не целуя ее.
     -  Не  упрекайте меня моим несчастьем, сударь. Маленький человек
стоял  очень прямо, откинув назад непропорционально большую голову, и
его бесцветные выпуклые глаза смотрели очень сурово.
     -  Ты считаешь, что загладил свою вину, исчезнув так бессердечно
и не подавая о себе вестей?
     -  Сначала я не мог открыть, где нахожусь, - это было опасно для
моей  жизни. Затем некоторое время я нуждался, оставшись без средств,
и  гордость не позволила мне после всего обратиться к вам за помощью.
Позже...
     - Нуждался? - перебил сеньор. Губы его задрожали, потом, овладев
собой, он  нахмурился  еще  сильнее. Он  рассматривал  элегантного
крестника, который  так  изменился, и отметил богатый, но неброский
наряд, стразовые пряжки на туфлях и красные каблуки, шпагу с эфесом,
отделанным  серебром  с  перламутром, тщательно  причесанные волосы,
которые  раньше  свисали прядями. - По крайней мере сейчас незаметно,
чтобы ты нуждался, - съязвил он.
     - Нет, теперь я преуспеваю, сударь. Этим я отличаюсь от обычного
блудного  сына, который возвращается только тогда, когда нуждается в
помощи. Я же возвращаюсь единственно потому, что люблю вас, сударь, и
возвращаюсь, чтобы сказать вам это. Я помчался к вам в тот самый миг,
как  узнал, что вы здесь. - Он приблизился. - Крестный! - сказал он и
протянул руку.
     Но  господин  де  Керкадью  был  непреклонен, отгородившись  от
крестника щитом холодного достоинства и обиды.
     -  Какие  бы  несчастья  ты  ни перенес, они намного меньше тех,
которые  ты  заслужил  своим  постыдным  поведением, -  к  тому же я
заметил, что  они ничуть не умерили твою дерзость. Ты полагаешь, что
достаточно  явиться  сюда  и  сказать: "Крестный" - и все сразу будет
прощено  и  забыто. Ты  ошибаешься. Ты  наделал  слишком много зла:
оскорбил все, за что я стою, и меня лично, предав мое доверие к тебе.
Ты - один из гнусных негодяев, которые ответственны за эту революцию.
     -  Увы, сударь, я вижу, что вы разделяете общее заблуждение. Эти
гнусные  негодяи  лишь  требовали  конституцию, которую им обещали с
трона. Откуда  им  было знать, что обещание было неискренним или что
его  выполнению  будут мешать привилегированные сословия. Сударь, эту
революцию вызвали дворяне и прелаты.
     -  И  у  тебя  хватает дерзости - да еще в такое время! - стоять
здесь  и  произносить эту гнусную ложь! Как ты смеешь утверждать, что
революцию  сделали  дворяне, когда  многие  из  них, следуя примеру
герцога  д'Эгийона*, бросили  все  свои  личные  феодальные права на
алтарь отечества. Или, может быть, ты станешь это отрицать?
     -  О нет. Они сами подожгли свой дом, а теперь пытаются потушить
пожар водой и, когда это не удается, валят всю вину на пламя.
     - Я вижу, ты явился сюда, чтобы побеседовать о политике.
     -  Нет, вовсе  не  за  тем. Я  пришел, чтобы, по возможности,
объясниться. Понять  всегда  значит  простить. Это великое изречение
Монтеня*. Если бы мне удалось сделать так, чтобы вы поняли...
     -  И  не  надейся. Я  никогда не смогу понять, как тебе удалось
приобрести такую дурную славу в Бретани.
     - Ах нет, сударь, вовсе не дурную!
     - А я повторяю - дурную среди людей достойных. Говорят даже, что
ты - Omnes Omnibus, но я не могу, не хочу в это поверить.
     - Однако это так.
     Господин де Керкадью захлебнулся.
     - И ты сознаешься? Ты смеешь в этом сознаваться?
     - Человек должен иметь мужество сознаваться в том, что осмелился
сделать, - иначе он трус.
     -  А ты, конечно, храбрец - ты, каждый раз удирающий после того,
как совершил зло. Ты стал комедиантом, чтобы укрыться, и натворил бед
в  обличье  комедианта. Спровоцировав мятеж в Нанте, ты снова удрал и
стал  теперь  Бог  знает  чем - судя по твоему процветающему виду, ты
занимаешься  чем-то бесчестным. Боже мой! Говорю тебе, что два года я
надеялся, что тебя нет в живых, и теперь глубоко разочарован, что это
не  так. -  Он  хлопнул в ладоши и, повысив и без того резкий голос,
позвал: -  Бенуа! -  Затем  господин де Керкадью подошел к камину и
встал  там, с  багровым лицом, весь трясясь от волнения, до которого
сам себя довел. - Мертвого я мог бы тебя простить, поскольку тогда ты
заплатил бы за все зло и безрассудство, но живого - никогда! Ты зашел
слишком  далеко. Бог  знает, чем  это  кончится. Бенуа, проводите
господина Андре-Луи Моро до двери.
     По  тону  было  ясно, что  решение  это бесповоротно. Бледный и
сдержанный, Андре-Луи  выслушал приказ удалиться, испытывая странную
боль  в  сердце, и увидел побелевшее, перепуганное лицо и трясущиеся
руки Бенуа. И тут раздался звонкий мальчишеский голос:
     -  Дядя! - В голосе звучало безмерное негодование и удивление. -
Андре! - Теперь в голосе слышались радость и радушие.
     Оба  обернулись  и  увидели  Алину, входившую из сада, - Алину в
чепце  молочницы  по  последней  моде, но  без  трехцветной кокарды,
которая обычно прикреплялась к таким чепцам.
     Тонкие  губы  большого  рта Андре сложились в странную улыбку. В
памяти  его  мелькнула  сцена  их  последней встречи. Он увидел себя,
исполненного  негодования, когда, стоя  на тротуаре Нанта, провожал
взглядом карету Алины, отъезжавшую по Авеню Жиган.
     Сейчас  она шла к нему протянув руки, на щеках Горел румянец, на
губах  была  приветливая  улыбка. Андре-Луи низко поклонился и молча
поцеловал ей руку.
     Затем  она  жестом  приказала  Бенуа  удалиться  и с присущей ей
властностью  встала  на  защиту Андре, которого выгоняли столь резким
тоном.
     -  Дядя, - сказала она, оставив Андре и направляясь к господину
де  Керкадью, -  мне  стыдно  за  вас! Как, позволить, чтобы чувство
раздражения заглушило вашу привязанность к Андре!
     -  У меня нет к нему привязанности. Была когда-то, но он пожелал
убить  ее. Пусть он убирается ко всем чертям. И заметьте, пожалуйста,
что я не позволял вам вмешиваться.
     - А если он признает, что поступил дурно...
     - Он не признает ничего подобного. Он явился сюда, чтобы спорить
об  этих  проклятых  правах  человека. Он  заявил, что  и не думает
раскаиваться. Он с гордостью объявил, что он, как говорит Бретань, -
тот негодяй, который скрылся под прозвищем Omnes Omnibus. Должен ли я
это простить?
     Она   повернулась, чтобы  взглянуть  на  Андре  через  большое
расстояние, разделявшее их.
     -  Это действительно так? Разве вы не раскаиваетесь, Андре, даже
теперь, когда видите, какой вред причинен?
     Она  явно  уговаривала  его  сказать, что  он  раскаивается, и
помириться с крестным. На какую-то минуту Андре-Луи почувствовал себя
растроганным, но затем счел такую увертку недостойной себя и ответил
правдиво, хотя в голосе его звучала боль.
     -  Раскаяться  означает  признаться в чудовищном преступлении, -
медленно  произнес он. - Как вы этого не видите? О сударь, наберитесь
терпения  и  позвольте  мне  объясниться. Вы говорите, что в какой-то
мере  я  отвечаю  за  то, что  произошло. Говорят, что мои призывы к
народу в Рене и Нанте внесли свой вклад в нынешние события. Возможно,
и  так. Не  в  моей  власти  отрицать  это с полной определенностью.
Разразилась  революция, пролилась  кровь. Возможно, прольется еще.
Раскаяться  - значит признать, что я поступил дурно. Но как же я могу
признать, что  поступил  дурно, и  таким образом взять на себя долю
ответственности   за   все   кровопролитие? Буду  с  вами  до  конца
откровенен, чтобы  показать, насколько далек от раскаяния. То, что я
совершил   в  то  время, я  фактически  сделал  вопреки  всем  своим
убеждениям. Поскольку  во  Франции  не  было  справедливости, чтобы
наказать  убийцу  Филиппа  де  Вильморена, я действовал единственным
способом, которым, как мне казалось, можно было обратить совершенное
зло  против виновного и против тех, у кого была власть, но не хватало
духа  его  наказать. С  тех пор я понял, что заблуждался, а прав был
Филипп  де Вильморен и его единомышленники. У освобожденного человека
не может быть несправедливого правительства. Я воображал, что, какому
бы классу ни дали власть, он будет ею злоупотреблять. Теперь я понял,
что   единственная   гарантия   против   злоупотребления   властью  -
определение срока пребывания у власти волей народа.
     Поймите, сударь, что  я  совершенно  искренне  считаю, что не
совершил  ничего, в чем должен раскаиваться, - напротив, когда Франция
получит  это  великое благо - конституцию, я смогу гордиться тем, что
сыграл свою роль в создании условий, при которых это стало возможным.
     Наступила пауза. Лицо господина де Керкадью побагровело.
     - Ты кончил? - отрывисто спросил он.
     - Если вы меня поняли, сударь.
     -  О, я  тебя  понял  и... и  прошу тебя уйти. Андре-Луи пожал
плечами  и опустил голову. Как он стремился сюда, как радостно ехал -
и только для того, чтобы получить окончательную отставку. Он взглянул
на  Алину. У  нее  было  бледное  и расстроенное лицо. Теперь она не
представляла  себе, как  помочь  Андре-Луи. Его чрезмерная честность
сожгла все корабли.
     - Хорошо, сударь. Но прошу вас помнить одно, когда меня здесь не
будет: я  не  пришел  к  вам, гонимый нуждой, просить о помощи, как
блудный  сын. Нет, я  пришел, ни  о чем не прося, как хозяин своей
судьбы, и   меня   привели  сюда  только  привязанность, любовь  и
благодарность, которые я к вам питаю и всегда буду питать.
     -  Да-да! -  воскликнула  Алина, повернувшись  к дяде. Вот, по
крайней  мере, довод  в  пользу  Андре, подумала  она. -  Это так.
Конечно...
     Господин  де  Керкадью  что-то невнятно прошипел в ответ, сильно
раздраженный.
     -  Возможно, впоследствии  это  поможет  вам вспоминать обо мне
более доброжелательно, сударь.
     -  Я  вообще не вижу оснований вспоминать о вас, сударь. Еще раз
прошу вас удалиться.
     Андре-Луи взглянул на Алину, все еще колеблясь. Она ответила ему
взглядом в сторону своего разгневанного дяди, слегка пожала плечами и
подняла брови, и вид у нее был унылый.
     Она  как  бы говорила: "Вы видите, в каком он настроении. Ничего
не поделаешь".
     Андре-Луи  поклонился  с  той особой грацией, которую приобрел з
фехтовальном зале, и вышел за дверь.
     -  О, это  жестоко! -  воскликнула  Алина сдавленным голосом н
бросилась за ним.
     - Алина! - остановил ее голос дяди. - Куда вы идете?
     - Но мы же не знаем, где его искать.
     - А кто собирается искать этого негодяя?
     - Мы никогда больше его не увидим!
     - Именно этого я больше всего хочу.
     Алина вышла в сад.
     Господин  де  Керкадью  звал  ее, приказывая вернуться, но Алина
заткнула  уши  и  поспешила  через лужайку к аллее, чтобы перехватить
Андре-Луи.
     Когда  он  показался, опечаленный, она  вышла из-за дерева ему
навстречу.
     - Алина! - радостно воскликнул он.
     - Я не могла допустить, чтобы вы вот так ушли. Я знаю его лучше,
чем  вы, и  уверена, что  скоро его доброе сердце растает. Тогда он
будет  сожалеть, захочет  послать  за  вами  и не будет знать вашего
адреса.
     - Вы так думаете?
     -  О, я  знаю. Вы  появились  в  самый  неудачный  момент: он
раздражен, бедный, с тех пор, как сюда приехал, Дядя чувствует себя
здесь  не  в своей тарелке. Он тоскует без своего любимого Гаврийяка,
охоты и работ в поле и в душе обвиняет вас за эти перемены. В Бретани
стало  неспокойно. Несколько  месяцев назад сожгли дотла замок Латур
д'Азира. Если снова начнутся волнения, может прийти черед Гаврийяка.
Во  всем  этом  дядя  винит вас и ваших друзей. Но скоро он отойдет и
будет  сожалеть, что  вот  так отослал вас - ведь я знаю, что он вас
любит, несмотря ни на что. Когда придет время, я уговорю его, и тогда
нам надо будет знать, где вас искать.
     - В доме No 13 на улице Случая. Число несчастливое, да и название
подходящее, так что легко запомнить.
     Она кивнула.
     - Я провожу вас до ворот.
     И  они  не  спеша пошли рядом по длинной аллее. Светило июньское
солнце, и на аллею падали тени от деревьев, стоявших по бокам.
     -  Вы хорошо выглядите, Андре. А знаете, вы сильно изменились. Я
рада, что  у  вас  все в порядке. - Не дожидаясь ответа, она сменила
тему и заговорила о том, что занимало ее больше всего. - Я так хотела
увидеть  вас  все  эти  месяцы, Андре. Вы - единственный, кто мог мне
помочь  и  сказать правду, и я злилась, что вы так и не написали, где
вас искать.
     -  Вы считаете, что ваше поведение при нашей последней встрече в
Нанте должно было вдохновить меня на письмо?
     - Как? Вы все еще обижены?
     -  Я  никогда  не  обижаюсь, и вам бы следовало это знать. - Он
очень  гордился  этой  чертой  характера. Ему нравилось считать себя
стоиком. -  Но  у  меня еще остался шрам от раны, и вы бы пролили на
него бальзам, взяв обратно то, что сказали в Нанте.
     -  Ну  что  же, в таком случае беру свои слова обратно. А теперь
скажите мне, Андре...
     -  Но вы не бескорыстны: вы уступили лишь для того, чтобы что-то
получить   взамен. -   Он  добродушно  рассмеялся. -  Давайте  же,
приказывайте.
     -  Скажите  мне, Андре... - Она остановилась в нерешительности,
затем  продолжила, опустив глаза: - Скажите мне... правду о том, что
случилось в Фейдо.
     Андре-Луи  нахмурился. Он сразу же понял, что именно подсказало
эту просьбу. Очень просто и сжато рассказал он Алине свою версию этой
истории.
     Она  внимательно  слушала. Когда  он закончил, она вздохнула, и
лицо ее стало задумчивым.
     -  Это  мне уже рассказывали. Правда, добавляли, что господин де
Латур  д'Азир  приехал  в  театр специально для того, чтобы порвать с
мадемуазель Бине. Не знаете, так ли это?
     -  Не  знаю, да  и не вижу причин для разрыва. Мадемуазель Бине
была  для  маркиза  развлечением, до  которого  так  падки  он и ему
подобные...
     -  О, причина была, - перебила Алина. - Этой причиной была я. Я
побеседовала  с  госпожой  де  Сотрон  и  сказала ей, что отказываюсь
принимать  того, кто  является  ко  мне, вывалявшись в грязи. - Она
говорила с большим трудом, отвернув вспыхнувшее лицо.
     -  Если  бы  вы ко мне прислушались... - начал Андре-Луи, но она
вновь перебила его:
     - Господин де Сотрон передал маркизу мое решение и рассказал мне
потом, что  он  в  отчаянии, полон  искреннего  раскаяния  и  готов
представить  мне  любые доказательства преданности. Господин де Латур
д'Азир поклялся, что сразу же покончит с этой связью и больше никогда
не  увидят  мадемуазель  Бине. И  вот  буквально на следующий день я
узнаю, что  он  чуть  не  погиб во время скандала в театре. Сразу же
после  разговора  с  господином де Сотроном, после всех торжественных
клятв  он  отправился  прямо к этой Бине, Я была возмущена и заявила,
что  ни  при каких обстоятельствах больше не приму господина де Латур
д'Азира. И  вот  тут  мне  стали  докучать  с  этим  объяснением его
поступка. Я долго не верила.
     - Значит, теперь вы поверили, - быстро сказал Андре. - Почему?
     -  Я не сказала, что верю. Но... но я не могу и не верить. С тех
пор  как  мы  приехали  в  Медон, господин де Латур д'Азир находится
здесь, и он поклялся мне, что это так.
     -  О, если  господин  де  Латур  д'Азир поклялся... - Андре-Луи
рассмеялся, и в смехе прозвучала саркастическая нота.
     -  Разве  вам  известно, чтобы  он когда-нибудь солгал? - резко
оборвала она, и это его сдержало. - В конце концов, господин де Латур
д'Азир - человек чести, а люди чести никогда не лгут. Вы иронизируете
- следовательно, вам известен случай, когда он солгал?
     -  Нет, - ответил Андре-Луи. Справедливость требовала, чтобы он
признал, что его враг обладает по крайней мере этой добродетелью. - Я
не  слышал, чтобы  он  лгал, -  это  верно. Такие, как он, слишком
надменны и самоуверенны, чтобы прибегать ко лжи. Но мне известно, что
он совершал поступки столь же низкие...
     -  Нет  ничего  ниже  лжи, - перебила Алина. Она придерживалась
принципов, которые  ей привило воспитание. - Только у лжецов - а они
ближайшая  родня  воров  - нет никакой надежды. Только тот, кто лжет,
действительно теряет честь.
     -  Мне  кажется, вы защищаете этого сатира, - сказал он ледяным
тоном.
     - Я просто хочу быть справедливой.
     -  Справедливость  может  представиться вам совсем в ином свете,
когда вы наконец решитесь стать маркизой де Латур д'Азир, - сказал он
с горечью.
     - Не думаю, чтобы я когда-нибудь приняла такой решение.
     - Но вы все еще не до конца уверены - несмотря ни на что?
     - Разве в этом мире можно быть в чем-нибудь уверенной?
     - Да. Можно быть уверенным в том, что совершаешь глупость.
     Алина  либо  не  расслышала, либо  не  обратила внимания на его
слова.
     -  Так  вы  не  знаете наверняка, что в тот вечер в Театре Фейдо
дело было не так, как утверждает господин де Латур д'Азир?
     -  Нет, не знаю, - признал он. - Возможно, это так. Однако какое
это имеет значение?
     - Это  могло  бы  иметь  значение. Скажите, а что в конце концов
стало с мадемуазель Бине?
     - Не знаю.
     -  Не  знаете? - Она обернулась, чтобы взглянуть на него. - И вы
говорите  об  этом  с  таким безразличием! Я думала... думала, что вы
любите ее, Андре.
     -  Любил - правда, недолго. Я ошибся. Потребовался Латур д'Азир,
чтобы  открыть  мне истину. Да, эти господа иногда могут пригодиться.
Они помогают постигать важные истины таким глупцам, как я. К счастью,
мне  повезло: разоблачение  предшествовало  женитьбе. Теперь я могу
хладнокровно  оглянуться на этот эпизод и поблагодарить судьбу за то,
что  чудом  избежал последствий обмана чувств, который часто путают с
любовью. Как видите, этот опыт весьма поучителен.
     Алина взглянула на него с искренним удивлением.
     - Знаете, Андре, иногда мне кажется, что у вас нет сердца.
     -  Очевидно, потому, что  порой  я  обнаруживаю ум. А вы сами,
Алина? А эта история с господином де Латур д'Азиром? Говорит ли она о
сердце? Если бы я сказал, о чем она говорит, мы бы снова поссорились,
а  видит  Бог, я  не  могу  ссориться с вами сейчас. Я... я поступлю
иначе.
     - Что вы имеете в виду?
     -  В  данный  момент ничего, поскольку вам не грозит брак с этим
животным.
     - А если бы грозил?
     -  О, в таком случае привязанность к вам указала бы мне средство
помешать этому, если только... - Он остановился.
     -  Если  только? -  спросила она с вызовом, вытянувшись во весь
свой небольшой рост. Взгляд ее был высокомерен.
     -  Если только вы бы не признались мне, что любите его, - сказал
он  просто, и  она  неожиданно смягчилась. Тогда он добавил, покачав
головой: - Но это, конечно, невозможно.
     - Почему? - спросила Алина очень тихо.
     -  Потому  что  вы  такая, как  есть, - очень хорошая, чистая и
восхитительная. Ангелы  не  сочетаются  с дьяволами. Вы можете стать
женой маркиза, но из вас не получится чета - никогда, никогда.
     Они  дошли до железных ворот в конце аллеи, за которыми виднелся
желтый экипаж, поджидавший Андре-Луи. Вдруг послышались скрип колес и
стук  копыт, и  появился  другой  экипаж, который остановился возле
фаэтона, привезшего   Андре-Луи. Это   была   красивая  карета  с
полированными  панелями  из красного дерева. Гербы из золота и лазури
ослепительно  сверкали  на  солнце. На  землю  спрыгнул лакей, чтобы
распахнуть  ворота. Но в этот момент дама, сидевшая в карете, увидела
Алину и, помахав ей, отдала приказание лакею.








     Форейтор  натянул  вожжи, лакей  отворил дверцу кареты, опустил
подножку  и  подал руку своей госпоже, помогая ей сойти. Должно быть,
эта  дама  когда-то  была  очень  хороша. И теперь, когда ей было за
сорок, она  еще  обладала  той  утонченной  красотой, которой время
одаряет  некоторых  женщин. Ее  туалет  и  осанка говорили о высоком
положении.
     -  Здесь  я  с  вами  прощусь, поскольку у вас гостья, - сказал
Андре-Луи.
     - Но ведь это ваша старая знакомая, Андре. Вы помните графиню де
Плугастель?
     Он  вгляделся  в приближавшуюся даму, навстречу которой побежала
Алина. Теперь, услышав ее имя, он узнал ее. Конечно, если бы он сразу
взглянул  повнимательнее, то узнал бы без всякой подсказки. Он узнал
бы  ее  когда  угодно  и  где  угодно, несмотря  на  то, что прошло
шестнадцать лет с тех пор, как они виделись в последний раз. При виде
ее в Андре-Луи пробудились дорогие воспоминания, которые не вытеснили
последующие события.
     Когда  ему  было  десять лет и его должны были послать в школу в
Рен, она  приехала с визитом к его крестному, кузиной которого была.
Случилось  так, что  как  раз  в это время Рабуйе привез Андре-Луи в
поместье Гаврийяк, где тот был представлен госпоже де Плугастель. Эта
великосветская   молодая   дама  во  всем  блеске  красоты, с  таким
изысканным  выговором, что маленькому бретонскому мальчику казалось,
будто  она  говорит  на  каком-то  неведомом  языке, сначала  слегка
напугала  его. Но  она  как-то  незаметно развеяла эти страхи, и его
покорило  ее  таинственное  очарование. Теперь он вспоминал, с каким
ужасом  позволил  заключить  себя  в объятия и с какой неохотой потом
покидал их. Ему также вспоминалось, как приятно пахли сиренью ее духи
- память удивительно цепко удерживает такие детали.
     В течение трех дней, проведенных в Гаврийяке, он ежедневно бывал
в  поместье  и  проводил долгие часы в обществе своей новой знакомой.
Эта  женщина, у  которой  не было детей, всем сердцем полюбила не по
годам развитого и умного мальчика.
     -  Отдайте  мне  его, кузен  Кантен, -  просила  она крестного
Андре-Луи  в  последний  день. -  Позвольте мне увезти его с собой в
Версаль - он будет моим приемным сыном.
     Но  сеньор  только  серьезно покачал головой, молча отказывая, и
больше  этот вопрос не обсуждался. Сейчас Андре-Луи вспомнилось, что,
когда она прощалась с ним, на глазах у нее были слезы.
     - Думайте обо мне иногда, Андре-Луи, - были ее последние слова.
     Андре-Луи  вспомнил, как  ему  тогда  польстило, что  за такой
короткий  срок  он  завоевал  любовь  этой светской дамы. Он сам себе
казался  значительнее, и это ощущение продлилось несколько месяцев, а
затем постепенно забылось.
     Сейчас, глядя  на  нее, сильно изменившуюся за шестнадцать лет,
исполненную  величавого  спокойствия и безупречно владеющую собой, он
вспомнил все, и ему показалось, что они где-то еще встречались.
     Алина нежно обняла гостью и в ответ на ее вопросительный взгляд,
который та обратила на спутника девушки, сказала:
     - Это Андре-Луи. Вы помните Андре-Луи, сударыня?
     Госпожа  де  Плугастель остановилась. Андре-Луи заметил, что она
побледнела и задохнулась от удивления.
     Голос, грудной  и  мелодичный, который  он  так хорошо помнил,
повторил его имя:
     - Андре-Луи!
     Она  произнесла это имя так, что стало ясно, что оно пробудило в
ней воспоминания - возможно, воспоминания об ушедшей молодости. Потом
она долго молча рассматривала Андре-Луи, склонившегося перед ней.
     --  Ну конечно, я его помню, - наконец промолвила она и подошла,
протянув  руку, которую  он  покорно  поцеловал. - Так вот каким вы
стали?! - Андре-Луи покраснел от гордости, так как в ее тоне звучало
удовлетворение. Казалось, он  перенесся на шестнадцать лет назад, в
Гаврийяк, и снова стал маленьким бретонским мальчиком. Она обернулась
к  Алине. - Как ошибался Кантен! Он был бы рад снова увидеть его, не
так ли?
     - Так рад, сударыня, что указал мне на дверь, - сказал Андре-Луи.
     -  Ах! -  нахмурилась  она, все  еще не отрывая от него темных
задумчивых глаз. - Мы должны что-то сделать, Алина. Конечно, он очень
сердит, но  я буду просить за вас, Андре-Луи, а я - хороший адвокат.
Он поблагодарил и откланялся. - Я с благодарностью оставляю свое дело
в ваших руках. Мое почтение, сударыня.
     И   получилось   так, что, несмотря  на  недружелюбный  прием,
оказанный ему крестным, Андре-Луи насвистывал песенку, в то время как
желтый экипаж уносил его в Париж, на улицу Случая. Встреча с госпожой
де  Плугастель  ободрила  его, а обещание вместе с Алиной выступить в
его защиту придало уверенности, что все обойдется.
     Он  не  ошибся, так  как  в  четверг  около  полудня в академии
появился господин де Керкадью. Жиль, мальчик-слуга, сообщил Андре-Луи
эту новость, и тот, сразу же прервав урок, снял маску и вышел как был
-  в  кожаном  нагруднике, застегнутом  до подбородка, с рапирой под
мышкой - в скромную гостиную, где его ожидал крестный.
     Маленький сеньор де Гаврийяк встретил его стоя, и вид у него был
воинственный.
     - Меня замучили просьбами простить тебя, - объявил он вызывающим
тоном, желая  подчеркнуть, что  согласился  на  это, только  чтобы
покончить с надоевшими приставаниями.
     Однако  слова  крестного ничуть не обманули Андре-Луи. Он понял,
что сеньор притворяется, чтобы отступить в полном боевом порядке.
     -  Я  благословляю тех, кто за меня просил, - кто бы это ни был.
Вы снова делаете меня счастливым, крестный.
     Андре-Луи   взял   протянутую   руку   и, повинуясь   привычке
мальчишеских  лет, поцеловал  ее. Это был символический акт полного
подчинения, а    также    восстановления    уз    покровителя    и
покровительствуемого  со  всеми  вытекающими правами и обязанностями.
Никакие  слова  так не помогли бы ему заключить мир с этим человеком,
который  любил его. Лицо господина де Керкадью еще больше порозовело,
губы задрожали, и он прошептал охрипшим голосом:
     -  Мой дорогой мальчик! - Затем опомнился, откинул назад крупную
голову  и  нахмурил брови. Голос его вновь стал резким, как обычно. -
Надеюсь, ты признаешь, что вел себя ужасно и был крайне неблагороден?
     - Разве это не зависит от точки зрения? - возразил Андре-Луи, но
тон его был примирительным.
     -  Это  зависит  от  факта, а не от точки зрения. Меня уговорили
смотреть  на  этот  факт  сквозь пальцы, но я надеюсь, что ты намерен
исправиться.
     -  Я... я обязательно буду воздерживаться от политики, - сказал
Андре-Луи, и  это  было  самое большое, что он мог обещать, не кривя
душой.
     -  Это  уже кое-что. - Крестный позволил себе смягчиться теперь,
когда была сделана уступка его справедливому негодованию.
     - Кресло, сударь?
     -  Нет, нет. Я заехал, чтобы вместе с тобой нанести визит. Тем,
что  я  согласился  снова  принять тебя, ты всецело обязан госпоже де
Плугастель. Я хочу, чтобы ты съездил поблагодарить ее.
     -  У  меня  здесь  есть  дела... -  начал было Андре-Луи, затем
остановился. -  Неважно! Я  все  устрою. Минуту. - И он повернулся,
чтобы идти в академию.
     -  А  что  у  тебя за дела? Ты случайно не учитель фехтования? -
Господин де Керкадью окинул взглядом кожаный нагрудник и рапиру.
     -  Я  -  владелец этой академии, академии покойного Бертрана дез
Ами. Сегодня это самая процветающая школа фехтования в Париже.
     Господин де Керкадью поднял брови.
     - И ты - ее владелец?
     -  Учитель  фехтования. Я унаследовал академию после смерти дез
Ами.
     Он оставил господина де Керкадью размышлять над своими словами и
ушел, чтобы отдать распоряжения и переодеться.
     - Итак, вот почему ты теперь носишь шпагу, - заметил господин де
Керкадью, когда они садились в поджидавший экипаж.
     -  Да, а  также потому, что в наше время нелишне иметь при себе
оружие.
     -  И  ты  хочешь  сказать, что человек, зарабатывающий на жизнь
таким  в  общем-то  благородным  ремеслом, которое  приносит  доходы
благодаря  дворянству, может  якшаться  с  мелкими  адвокатишками  и
грязными памфлетистами, которые сеют раздор и неповиновение?
     -  Вы забываете, сударь, что я сам - мелкий адвокатишка, каковым
стал  согласно вашим желаниям. Господин де Керкадью хмыкнул и понюхал
табак.
     - Ты говорил, академия процветает? - вскоре спросил он.
     -  Да. У  меня  два  помощника, и я мог бы нанять третьего. Это
тяжелая работа.
     - Но значит, ты хорошо обеспечен.
     - Да, не жалуюсь. У меня гораздо больше, чем мне нужно.
     -  В  таком  случае  ты  сможешь  внести  свой  вклад  в выплату
государственного долга, - съязвил дворянин, очень довольный, что зло,
которое Андре-Луи помогал сеять, отзовется и на нем.
     Затем разговор перешел на госпожу де Плугастель. Насколько понял
Андре-Луи, господин  де  Керкадью  весьма неодобрительно относился к
предстоящему  визиту  по  причине, неясной Андре-Луи. Однако графиню
отличало  своеволие, и ей нельзя было ни в чем отказать. Господин де
Плугастель  находился  в  Германии, но собирался скоро вернуться. Из
этого   неосторожного  признания  легко  можно  было  заключить, что
господин  де  Плугастель  -  один  из  тех  эмиссаров, которые, ведя
интригу, сновали  между  королевой  Франции и ее братом, австрийским
императором.
     Экипаж   остановился   перед  красивым  особняком  в  предместье
Сен-Дени, на  углу улицы Рая. Вылощенный лакей провел их в маленький
будуар, весь  в  позолоте  и  парче, который выходил на террасу над
садом, представлявшим  собой  парк  в  миниатюре. Здесь  их ожидала
госпожа  де  Плугастель. Она встала, отпуская молодую особу, читавшую
ей  вслух, и пошла им навстречу. Она протянула обе руки, приветствуя
кузена Керкадью:
     -  Я  опасалась, что вы не сдержите слово, так как не надеялась,
что вам удастся привезти его. - Улыбаясь, она приветливо взглянула на
Андре-Луи.
     Молодой человек галантно ответил:
     -  Память  о  вас, сударыня, столь глубоко запечатлелась в моем
сердце, что уговоры были бы излишни.
     -  О, льстец! -  произнесла  госпожа  де  Плугастель  и жестом
остановила его. - Нам надо немного побеседовать, Андре-Луи, - сказала
она с серьезностью, слегка встревожившей его.
     Они  сели, и некоторое время разговор вращался вокруг общих тем,
которые, впрочем, в  основном  касались  Андре-Луи, его  занятий и
воззрений. И  все  это время хозяйка изучала его добрыми, печальными
глазами, пока  он  снова  не  почувствовал  беспокойство. Интуиция
подсказывала  Андре-Луи, что его привезли сюда с какой-то иной целью,
нежели та, о которой сообщили.
     Наконец, как  будто  об  этом  заранее сговорились - а неловкий
сеньор де Гаврийяк был совершенно не способен притворяться, - крестный
встал  и  под  предлогом, что хочет осмотреть сад, вышел на террасу,
белую  каменную  балюстраду  которой  обвивала  герань, горевшая алым
огнем. Спустившись вниз, он исчез среди листвы.
     - Теперь мы можем поговорить более откровенно, - сказала госпожа
де  Плугастель. -  Идите  сюда, сядьте рядом со мной. - Она указала
место на канапе.
     Андре-Луи подошел, правда с чувством некоторой неловкости.
     -  Вы  знаете, - сказала она мягко, положив на его руку свою, -
что  очень  дурно  себя  вели  и  ваш  крестный  имеет  все основания
гневаться?
     -  Сударыня, будь  это  так, я был бы самым несчастным из всех
смертных. -  И  он  объяснился так же, как в воскресенье перед своим
крестным. -  Мой  поступок  был  вызван  тем, что  в  стране, где
парализовано  правосудие, это был единственный способ объявить войну
подлому негодяю, убившему моего лучшего друга. Это жестокое, зверское
убийство невозможно было наказать законным путем. Но мало того, позже
-  простите  за  откровенность, сударыня, - он обольстил женщину, на
которой я собирался жениться.
     - Ах, Боже мой! - воскликнула она.
     - Простите. Я знаю, что это ужасно. Наверно, вы ГЕОНИ маете, что
я  пережил. Последняя  история, в  ко-горой  я замешан, - скандал в
Театре  Фейдо, вызвавший  беспорядки  в Нанте, - была спровоцирована
именно этим.
     -  Кем  она была, эта девушка? Как это похоже на женщин, подумал
он. Их всегда интересует несущественное.
     - Эта бедная дурочка была актрисой. Ее имя - мадемуазель Бине. Я
не жалею о ней. В то время я был актером в труппе ее отца, куда попал
после  того  случая в Рене. Я вынужден был скрываться от правосудия -
ведь  во  Франции  оно  обращено против несчастных, которые незнатны.
Итак, у  меня было достаточно причин, чтобы спровоцировать скандал в
театре.
     -  Бедный мальчик, - нежно сказала она. - Только. женское сердце
способно понять, сколько вы выстрадали. Поэтому я легко могу простить
вам все. Но теперь...
     -  Ах, сударыня, вы  не  поняли. Если бы сегодня я думал, что
только  личные  мотивы  заставляют  меня  участвовать  в  святом деле
ликвидации  привилегий, я, наверно, покончил бы с собой. Мое истинное
оправдание   -  в  неискренности  тех, кто  хотел  превратить  созыв
Генеральных штатов в фарс.
     - А может быть, в таком вопросе разумно быть неискренним?
     - Разве может неискренность быть разумной?
     - О да, может, поверьте мне! Я вдвое старше вас и знаю жизнь.
     -  Я  бы  сказал, сударыня, что  неразумно  то, что осложняет
существование, а ничто так не осложняет его, как неискренность.
     -  Но  я  уверена, Андре-Луи, что  у  вас  не столь превратные
представления, чтобы  не  понимать  необходимость правящего класса в
любой стране?
     -  Ну  конечно. Но  власть необязательно должна передаваться по
наследству.
     - А каким же иным способом?
     Он ответил ей сентенцией:
     -   Человека, сударыня, создает  его  работа, и  пусть  права
наследуются  только  от  такого родителя. В таком случае всегда будет
преобладать  лучшая  часть  нации, и  государство  достигнет великих
успехов.
     - Значит, вы не придаете происхождению никакого значения?
     - Никакого, сударыня, - иначе меня огорчило бы мое собственное.
     На  лице  ее выступил яркий румянец, и он испугался, не оскорбил
ли  ее бестактностью. Но вопреки его ожиданиям упрека не последовало.
Госпожа де Плугастель только спросила:
     - А оно вас не огорчает? И никогда не огорчало, Андре?
     - Никогда, сударыня. Я доволен.
     - И вы никогда... никогда не сожалели, что не знали родительской
любви?
     Он рассмеялся, не принимая ее жалость, в которой не нуждался.
     -  Напротив, сударыня, я содрогаюсь при одной мысли, что бы они
из меня сделали, и благодарен судьбе за то, что сам себя сформировал.
     Она с минуту грустно смотрела на него, потом улыбнулась и кротко
покачала головой.
     -  Вам  не  откажешь  в самоуверенности. Однако мне хотелось бы,
чтобы вы взглянули на вещи под иным углом. Сейчас открываются великие
возможности  для  молодого человека с умом и талантом. Я могла бы вам
помочь, и  если  бы вы согласились, то с моей помощью могли бы пойти
очень далеко.
     "О да, вы бы помогли мне попасть на виселицу, отправив в Австрию
с  такой  же  предательской  миссией  от  имени королевы, с какой там
находится  господин  де  Плугастель, -  подумал он. - Конечно, таким
образом я достиг бы весьма высокого положения".
     Вслух он ответил так, как требовала вежливость:
     -  Я  благодарен  вам, сударыня. Видите ли, поскольку я - за те
идеалы, которые   вам   изложил, то  не  смог  бы  служить  делу,
препятствующему их воплощению в жизнь.
     -   Вас  вводят  в  заблуждение  предрассудки  и  личные  обиды,
Андре-Луи. Неужели вы позволите им встать на пути вашей карьеры?
     -   Даже   если   бы   то, что  я  называю  идеалами, было  бы
предрассудками, разве  честно  с  моей стороны идти против них, в то
время как я их придерживаюсь?
     -  Ах, если бы я могла убедить вас, что вы заблуждаетесь! Я могу
сделать  так  много  для  того, чтобы  ваши  таланты нашли достойное
применение! На  службе  короля  вы  бы скоро преуспели. Подумайте об
этом, Андре-Луи, а затем как-нибудь еще побеседуем.
     Он ответил с холодной вежливостью:
     -  Боюсь, сударыня, что это ничего бы не изменило. Тем не менее
благодарю вас за весьма лестное для меня участие. К своему несчастью,
я ужасно упрям.
     - А кто же кривит душой сейчас?
     -  О, сударыня, неискренность  такого  рода никого не вводит в
заблуждение.
     И  тут из сада вновь появился господин де Керкадью и с некоторой
нервозностью  заявил, что ему пора возвращаться в Медон и но пути он
завезет своего крестника на улицу Случая.
     - Вы должны снова привезти его, Кантен, - сказала графиня, когда
они прощались.
     - Возможно, как-нибудь, - туманно ответил господин де Керкадью и
увлек за собой крестника.
     В  карете  он напрямик спросил Андре-Луи, о чем говорила госпожа
де Плугастель.
     -  Она  была  очень  добра - славная женщина, - задумчиво сказал
Андре-Луи.
     -  Черт побери, я же не спрашиваю, какое у тебя сложилось мнение
о ней. Я спросил, что она тебе сказала.
     -  Она старалась внушить мне, что мои взгляды ошибочны. Говорила
о  великих  делах, которые  я мог бы совершить, и любезно предложила
помощь, если  я  возьмусь  за ум. Но поскольку чудес не бывает, я не
стал ее обнадеживать.
     -  Понятно. А не говорила ли она что-нибудь еще? Крестный сказал
это таким повелительным тоном, что Андре-Луи повернулся и взглянул на
него.
     - А вы ожидали, что она скажет что-нибудь еще?
     - О нет.
     -  В  таком  случае она оправдала ваши надежды. - Как? О, тысяча
чертей! Почему ты не можешь говорить по-человечески, чтобы тебя можно
было понять, не ломая голову?
     Господин  де Керкадью ворчал всю дорогу до улицы Случая, или, во
всяком  случае, так  показалось  Андре-Луи. Наконец он умолк и сидел
теперь в угрюмой задумчивости.
     -  Ты можешь вскоре заехать к нам в Медон, - сказал он Андре-Луи
при  расставании. - Но запомни, пожалуйста: если ты хочешь, чтобы мы
остались друзьями, - никакой революционной политики!










     Как-то утром, в августе, Ле Шапелье появился в академии на улице
Случая   в   сопровождении   человека  с  необычной  внешностью. Его
исполинское  телосложение  и обезображенное лицо показались Андре-Луи
знакомыми. Этому человеку было слегка за тридцать. Глаза у него были
небольшие  и  ясные, скулы  широкие, нос кривой, как будто сломанный
ударом, а  рот  почти бесформенный из-за шрама (в детстве бык боднул
его  в лицо). Как будто этого было мало, чтобы сделать его наружность
отталкивающей, лицо носило следы оспы. Одет он был небрежно: длинный
алый  камзол, доходивший  почти  до  лодыжек, грязные  панталоны из
оленьей  кожи  и  сапоги  с  отворотами. Ворот  рубашки, не особенно
чистой, распахнут, галстук  полуразвязан, мускулистая шея полностью
раскрыта и высится на мощных плечах как столб. В левой руке - трость,
скорее  походившая  на  дубину, к  конусообразной  шляпе прикреплена
кокарда. У  незнакомца  был  властный  вид, крупная голова откинута
назад, как будто он постоянно бросал вызов.
     Ле Шапелье представил его Андре-Луи с большой серьезностью:
     -  Это  господин Дантон, наш коллега-адвокат, председатель Клуба
кордельеров, о котором вы, вероятно, слышали.
     Разумеется, Андре-Луи  о  нем слышал. Да и кто же в то время не
слышал? К  тому же он вспомнил, где видел Дантона: это был тот самый
человек, который  отказался  снять  шляпу  в Комеди Франсез во время
представления "Карла IX", проходившего столь бурно.
     С  интересом рассматривая его теперь, Андре-Луи размышлял о том,
отчего  так  получается, что  все  или  почти  все  ярые  сторонники
нововведений  переболели  оспой. Мирабо, журналист Демулен, филантроп
Марат, маленький  адвокат из Арраса Робеспьер, этот ужасный Дантон -
все они носили на лице следы оспы. А нет ли здесь связи? - пришло ему
в  голову. Не  вызывает  ли заболевание оспой последствия морального
порядка, приводящие к подобным взглядам?
     Андре-Луи  стряхнул  праздные  размышления, точнее, их спугнул
громовой голос Дантона:
     -  Этот... Шапелье  рассказал  мне  о вас. Он говорит, что вы -
... патриот.
     Андре-Луи  поразил топ, но еще больше - непристойности, которыми
гигант, не  моргнув глазом, пересыпал свою речь, впервые обращаясь к
незнакомому человеку. Он рассмеялся, ибо не оставалось ничего иного.
     -   Если   он   вам   так  сказал, то  немного  преувеличил. Я
действительно  патриот, но  что  до остального, скромность вынуждает
меня отрицать это.
     - Да вы, кажется, шутник, - загремел гость, однако рассмеялся, и
от смеха задрожали стекла. - Не обижайтесь на меня. Уж таков я.
     -  Очень  жаль, -  ответил  Андре-Луи. Ответ обескуражил короля
рынков.
     - Что? Что такое, Шапелье? Он задирает нос, этот твой друг?!
     Щеголеватый  бретонец, который рядом со своим спутником выглядел
настоящим франтом, своей прямотой не уступал грубости Дантона, хотя и
обходился без сквернословия. Он пожал плечами, отвечая Дантону:
     -  Просто ему не нравятся ваши манеры, что вовсе ие удивительно:
они ужасны.
     -  Ах, вот как! Все вы одинаковы... бретонцы! Однако перейдем к
делу. Вы уже слышали, что произошло в Собрании вчера? Нет? Боже мой!
Где же вы живете? Л вы не слышали, что этот негодяй, который называет
себя  королем  Франции, на днях позволил пройти по французской земле
австрийским  войскам, шедшим уничтожить тех, кто борется за свободу в
Бельгии? Вы случайно не слышали об этом?
     - Да, - холодно ответил Андре-Луи, с трудом скрывая раздражение,
возникшее из-за вызывающего поведения Дантона. - Я слышал об этом.
     -  О! И что же вы думаете по этому поводу? - Гигант стоял перед
ним подбоченясь.
     Андре-Луи обернулся к Ле Шапелье:
     -  Я  не  совсем  понимаю. Вы привели этого господина, чтобы он
устраивал мне экзамен?
     -  Черт  подери! Да  он  колючий, как дикобраз! - запротестовал
Дантон.
     -  Нет-нет, -  примирительно  ответил Шапелье, пытаясь смягчить
неприятное впечатление, произведенное его спутником. - Мы нуждаемся в
вашей  помощи, Андре. Дантон считает, что вы - тот человек, который
нам нужен. Послушайте...
     -  Да  скажите  ему  все  сами, - согласился Дантон. - Вы с ним
говорите на одном жеманном... языке. Может быть, вас он поймет.
     Ле  Шапелье  продолжал, не  обращая  внимания  на  то, что его
перебили.
     -  Таким  образом, король  нарушил  неоспоримые  права  страны,
занятой  созданием  конституции, которая  сделает  ее свободной. Это
вдребезги  разбило  все  филантропические иллюзии, которые мы все еще
питали. Некоторые  заходят  так  далеко, что объявляют короля врагом
Франции. Но, конечно, это уж слишком.
     -  Кто так говорит? - закипел Дантон и ужасающе выругался в знак
полного несогласия.
     Ле Шапелье отмахнулся от него и продолжал:
     -  Во  всяком случае, все это, вместе взятое, снова взбудоражило
Собрание. Между  третьим  сословием  и привилегированными - открытая
война.
     - А разве когда-нибудь было иначе?
     -  Пожалуй, нет, но теперь эта война приобрела новый характер.
Вероятно, вы слышали о дуэли между Ламетом и герцогом де Кастри?
     - Пустячное дело.
     -  По  своим  результатам. Однако  все  могло окончиться совсем
иначе. Мирабо задирают и оскорбляют теперь на каждом заседании. Но он
хладнокровно  занимается своим делом. Другие не столь осмотрительны и
отвечают  оскорблением  на  оскорбление, ударом на удар, и на дуэлях
проливается  кровь. Фехтовалыцики-аристрократы  превратили  дуэли  в
систему.
     Андре-Луи кивнул. Он думал о Филиппе де Вильморене.
     -  Да, -  сказал он, - узнаю их старый трюк, такой же простой и
прямой, как  они  сами. Я удивляюсь только, что они не додумались до
этой  системы раньше. В первые дни Генеральных штатов, в Версале, она
могла  бы  произвести  более сильное впечатление, а теперь они немого
опоздали.
     -  Но  они  хотят  наверстать упущенное время - тысяча чертей! -
заорал  Дантон. - Эти задиры-фехтовальщики, эти дуэлянты-убийцы так и
сыплют  вызовами  в  бедняг адвокатов, которые умеют фехтовать только
гусиными  перьями. Это  настоящее убийство. А вот если бы я проломил
своей палкой одну-две аристократические башки и свернул несколько шей
этими  самыми пальцами, закон послал бы меня болтаться на виселице. И
это  страна, которая борется за свободу! Да будь я проклят! Мне даже
не разрешают в театре оставаться в шляпе! А они-эти!..
     -  Он  прав, -  сказал Ле Шапелье. - Такое положение становится
невыносимым. Два дня назад господин д'Амбли пригрозил Мирабо тростью
перед  всем  Собранием. Вчера  господин де Фоссен обратился к своему
сословию, призывая  к  убийству. "Почему  бы нам не напасть на этих
мерзавцев  со  шпагой  в руке? " - спросил он. Да, он выразился именно
так!
     - Это гораздо проще, чем создавать законы, - сказал Андре-Луи.
     -  Лагрон, депутат  от  Ансени  на  Лауре, ответил ему - мы не
расслышали, что именно. Когда он покидал Манеж, один из забияк грубо
оскорбил  его. Лагрон всего-навсего проложил себе дорогу локтями, но
какой-то молодчик крикнул, что его ударили, и вызвал Лагрона. Сегодня
рано  утром  они дрались на Елисейских полях*, и Лагрон был убит: ему
спокойно, не спеша воткнули шпагу в живот. Его противник дрался, как
учитель   фехтования, а  у  бедного  Лагрона  даже  не  было  своей
собственной шпаги - пришлось одолжить, чтобы пойти на дуэль.
     Андре-Луи, думавшего о Вильморене, история которого повторялась
вплоть до мельчайших подробностей, охватило волнение. Он сжал кулаки,
стиснул  зубы. Маленькие  глазки  Дантона следили за ним пристальным
взглядом.
     -  Итак, что вы думаете? Положение обязывает? Дело в том, что мы
тоже  должны  обязать  их, этих... Мы  должны  отплатить  им той же
монетой, уничтожить их. Надо столкнуть этих убийц в бездну небытия их
же средствами.
     - Но как?
     - Как? Черт подери! Разве я не сказал?
     - Для этого-то нам и нужна ваша помощь, - вставил Ле Шапелье.
     -  У  вас, вероятно, есть способные ученики, а среди них - те,
которые  питают  патриотические  чувства. Идея Дантона заключается в
том, чтобы небольшая группа этих учеников во главе с вами хорошенько
проучила задир.
     Андре-Луи нахмурился.
     -  А  каким  именно образом, полагает господин Дантон, это можно
осуществить? Господин Дантон неистово высказался сам:
     -  А  так: мы  проведем  вас  в  Манеж  в час, когда в Собрании
оканчивается  заседание, и  покажем  шесть  главных кровопускателей.
Тогда  вы  сможете  их  оскорбить  раньше, чем  они успеют оскорбить
кого-то   из   представителей. А   на   следующее   утро   самим...
кровопускателям   пустят  кровь  secundum  artem  [по  всем  правилам
искусства  (лат. )], тогда и остальным будет над чем призадуматься. В
случае  необходимости  лечение  можно  повторить  вплоть  до  полного
выздоровления. Если же вы убьете этих... тем лучше.
     Он  остановился, на  желтоватом  лице  выступила краска: он был
взволнован  своей  идеей. Андре-Луи с непроницаемым видом пристально
смотрел на него.
     - Ну, что вы на это скажете?
     - Придумано весьма хорошо. - И Андре-Луи отвернулся и взглянул в
окно.
     - И это все, что вы можете сказать?
     -  Я  не  скажу вам, что еще думаю по этому поводу, поскольку вы
меня, вероятно, не  поймете. Вас, господин Дантон, в какой-то мере
извиняет  то, что вы меня не знаете. Но как могли вы, Изаак, привести
сюда этого господина с подобным предложением?
     Ле Шапелье смутился.
     -  Признаюсь, я  колебался, -  начал  он  оправдываться. - Но
господин Дантон не поверил мне на слово, что вам может прийтись не по
вкусу такое предложение.
     -  Не  поверил! -  завопил  Дантон, перебивая  его. Он  резко
повернулся  к  Ле  Шапелье, размахивая большими руками. - Вы сказали
мне, что  ваш  приятель  -  патриот. Патриотизм  не знает угрызений
совести. И вы называете этого жеманного учителя танцев патриотом?
     - А вы бы, сударь, согласились ради патриотизма стать убийцей?
     - Конечно, согласился бы - разве вы не слышали? Я же сказал, что
с удовольствием давил бы их своей дубинкой, как... блох!
     - Что же вам мешает?
     - Что мне мешает? Да то, что меня повесят. Я же говорил!
     -  Ну  и  что с того? Вы же патриот! Почему бы вам не прыгнуть в
пропасть, подобно  Курцию*, раз вы верите, что ваша смерть принесет
пользу вашей стране?
     Господин Дантон начал проявлять признаки раздражения:
     - Потому что моей стране принесет больше пользы моя жизнь.
     - Позвольте же и мне, сударь, тешить себя аналогичной тщеславной
мыслью.
     -  А  что  же вам угрожает? Вы бы сделали свое дело, прикрываясь
дуэлью, - как поступают они.
     -  А  вам не приходило в голову, сударь, что закон вряд ли будет
считать   обычным   дуэлянтом  учителя  фехтования, убившего  своего
противника, -  особенно  если  будет  доказано, что этот учитель сам
спровоцировал дуэль?
     - Ах, вот оно что! Тысяча чертей! - Господин Дантон надул щеки и
произнес  с  испепеляющим презрением: - Так вот в чем дело! Вы просто
боитесь!
     -  Можете  считать, если угодно, что я боюсь сделать тайком то,
что  такой хвастливый патриот, как вы, боится сделать открыто. Есть у
меня и другие причины, но с вас довольно и этой.
     Дантон задохнулся, потом выругался более изощренно, чем раньше.
     -  Вы правы!.. - признал он к изумлению Андре-Луи. - Вы правы, а
я не прав. Я такой же никудышный патриот, как вы, и к тому же трус. -
И  он  призвал  в  свидетели  весь  Пантеон*. - Только, видите ли, я
кое-что  стою, и если меня схватят и повесят - увы! Сударь, мы должны
найти  какой-то  другой  выход. Извините за вторжение. Прощайте! - Он
протянул свою ручищу.
     Ле Шапелье стоял в замешательстве, удрученный.
     - Поймите меня, Андре. Простите, что...
     -  Пожалуйста, ни  слова больше. Заходите ко мне поскорее. Я бы
уговорил  вас  остаться, но  уже  бьет  девять часов и сейчас придет
первый ученик.
     -  Да  я  бы  и не отпустил его, - сказал Дантон. - Мы с ним еще
должны решить задачу, как уничтожить господина де Латур д'Азира и его
друзей.
     -   Кого? Вопрос  прозвучал  резко, как  выстрел. Дантон  уже
повернулся   к  двери, но  остановился, удивленный  тоном, которым
Андре-Луи произнес вопрос. Они с Ле Шапелье снова обернулись.
     - Я сказал, господина де Латур д'Азира.
     - Какое отношение он имеет к вашему предложению?
     - Он? Да ведь он - главный кровопускатель.
     Ле Шапелье добавил: - Это он убил Лагрона.
     -  Он  не  принадлежит  к  числу  ваших  друзей, не  так  ли? -
поинтересовался Дантон.
     -  Так  вы  хотите, чтобы я убил Латур д'Азира? - очень медленно
спросил Андре-Луи, как человек, мысленно что-то взвешивающий.
     -  Вот  именно, -  ответил  Дантон. -  И  тут потребуется рука
мастера, могу вас уверить.
     - Ну что же, это меняет дело, - сказал Андре-Луи, думая вслух. -
Весьма соблазнительно.
     - Ну так за чем же дело стало?.. - Исполин снова шагнул к нему.
     -  Погодите! -  поднял  руку  Андре-Луи, затем, опустив голову,
отошел к окну.
     Ле  Шапелье  и Дантон, обменявшись взглядами, стояли в ожидании,
пока Андре-Луи размышлял.
     Сначала  он  даже  удивился, почему сам не избрал подобный путь,
чтобы закончить давнишнюю историю с господином де Латур д'Азиром. Что
пользы  с того, что он стал искусным фехтовальщиком, если не отомстит
за  Вильморена и не защитит Алину от ее собственного честолюбия. Ведь
так  легко  было  разыскать  Латур  д'Азира, нанести ему смертельное
оскорбление  и  таким  образом  добиться  своего. Сегодня это было бы
убийством  -  убийством столь же коварным, как расправа Латур д'Азира
над  Филиппом  де  Вильмореном. Однако  теперь  роли переменились, и
Андре-Луи  шел  бы  на дуэль, не сомневаясь в ее исходе. С моральными
препонами  он  быстро  справился, однако  оставались юридические. Во
Франции  все  еще существовал закон, который Андре-Луи тщетно пытался
привести   в   действие  против  Латур  д'Азира. Однако  этот  закон
моментально  сработал  бы  в аналогичном случае против него самого. И
тут  внезапно, словно по наитию, он увидел выход, который привел бы к
высшей  справедливости. Андре-Луи  стало  ясно, как добиться, чтобы
наглый  и  самоуверенный  враг сам наткнулся на его шпагу и к тому же
считался бы зачинщиком дуэли.
     Андре-Луи снова повернулся к посетителям. Он был очень бледен, в
больших темных глазах появился какой-то странный блеск.
     -  Наверно, трудно будет найти замену бедному Лагрону, - заметил
он. -  Наши земляки вряд ли поспешат запять это место, чтобы попасть
на шпагу Привилегии.
     -  Да, конечно, -  уныло  ответил  Ле  Шапелье, затем, видимо
догадавшись, о чем думает друг, воскликнул: - Андре! А ты бы?..
     -  Именно  об  этом  я  думал  - ведь таким образом я бы получил
законное  место  в  Собрании. Если вашим Латур д'Азирам угодно будет
задирать  меня  - ну что же, их кровь падет на их собственные головы.
Я, разумеется, и  не  подумаю  расхолаживать  этих  господ. -  Он
улыбнулся. - Я всего-навсего плут, пытающийся быть честным, - вечный
Скарамуш, творение софистики. Так вы думаете, Ансени выставил бы меня
своим представителем?
     - Выставил бы своим представителем Omnes Omnibus'a? - Ле Шапелье
рассмеялся, и  на лице его отразилось нетерпение. - Ансени будет вне
себя от гордости. Правда, это не Рен или Нант, как могло быть, захоти
вы раньше. Однако таким образом вы будете представлять Бретань.
     - Мне придется ехать в Ансени?
     -  Вовсе  не обязательно. Одно письмо от меня муниципалитету - и
вы утверждены. Не нужно никуда ехать. Пара недель - самое большее - и
дело сделано. Итак, решено?
     Андре-Луи  на  минуту задумался. А что делать с академией? Можно
договориться  с Ледюком и Галошем, чтобы они продолжали занятия, а он
будет  только руководить. В конце концов Ледюк теперь прекрасно знает
свое  дело, и на него вполне можно положиться. В случае необходимости
можно нанять третьего помощника.
     - Да будет так, - наконец произнес Андре-Луи.
     Ле  Шапелье  пожал  ему  руку и принялся пространно поздравлять,
пока его не перебил стоявший у двери гигант в алом камзоле.
     -  А  какое  отношение  это имеет к нашему делу? - спросил он. -
Означает ли это, что когда вы будете представителем, то без угрызений
совести проткнете маркиза?
     -- Если маркиз сам напросится - в чем я не сомневаюсь.
     -  Да, разница  есть, -  усмехнулся  господин  Дантон. - У вас
изобретательный  ум. - Он обернулся к Ле Шапелье. - Кем, вы говорили,
он был сначала? Адвокатом, не так ли?
     - Да, я был адвокатом, а затем фигляром.
     - И вот результат!
     - Пожалуй. А знаете ли, мы с вами не так уж непохожи.
     - Что?
     -  Когда-то, подобно  вам, я подстрекал других убить человека,
которому желал смерти. Вы, разумеется, скажете, что я был трусом.
     Чело  гиганта  помрачнело, и Ле Шапелье уже приготовился встать
между  ними. Но тучи рассеялись, и на раскаты оглушительного смеха в
длинном зале отозвалось эхо.
     -  Вы укололи меня второй раз, причем в то же самое место. О, вы
здорово  фехтуете. Мы станем друзьями. Мой адрес - улица Кордельеров.
Любой... негодяй  скажет вам, где живет Дантон. Демулен живет этажом
ниже. Загляните  к  нам  как-нибудь  вечером. У нас всегда найдется
бутылка для друга.








     Маркиз, отсутствовавший  более недели, наконец вернулся на свое
место  на  правой  стороне  в Национальном собрании. Пожалуй, нам уже
следует  называть его бывшим маркизом де Латур д'Азиром, так как дело
было  в  сентябре  1790  года, через  два  месяца после того, как по
предложению  Ле  Шапелье  - этого бретонского левеллера* - был принят
декрет, отменивший институт наследственного дворянства. Было решено,
что знатность так же не должна передаваться по наследству, как позор,
и  что точно так же, как клеймо виселицы не должно позорить потомство
преступника, возможно  достойное, герб, прославляющий  того, кто
совершил  великое  деяние, не должен украшать его потомков, возможно
недостойных. Таким образом, фамильные дворянские гербы были выброшены
на   свалку  вместе  с  прочим  хламом, который  не  желало  терпеть
просвещенное  поколение  философов. Граф  Лафайет, поддержавший это
предложение, вышел  из  Собрания  просто  господином  Мотье, великий
трибун  граф Мирабо стал господином Рикетти, а маркиз де Латур д'Азир
--  господином  Лесарком. Это  было сделано под горячую руку накануне
великого  национального  праздника  Федерации  на  Марсовом  поле, и,
несомненно, те, кто  поддался  общему  порыву, горько раскаялись на
следующее утро. Итак, появился новый закон, который пока что никто не
удосужился провести в жизнь.
     Однако  это  к  слову. Итак, как я сказал, был сентябрь, и в тот
пасмурный, дождливый  день  сырость  и  мрак, казалось, проникли в
длинный зал Манежа, где на восьми рядах зеленых скамей, расположенных
восходящими    ярусами, разместилось   около   восьмисот--девятисот
представителей трех сословий, составлявшие нацию.
     Дебатировался   вопрос, должен   ли   орган, который  сменит
Учредительное  собрание, работать  совместно  с королем. Обсуждалось
также, следует  ли этому органу быть постоянным и должен ли он иметь
одну или две палаты.
     На  трибуне  был  аббат  Мори*, сын  сапожника, который  в  то
противоречивое  время  именно поэтому был главным оратором правой. Он
ратовал  за  принятие  двухпалатной  системы  по английскому образцу.
Сегодня он был еще многословнее и скучнее, чем обычно, и аргументация
его  все  больше приобретала форму проповеди, а трибуна Национального
собрания  все  сильнее походила на кафедру проповедника. Однако члены
Собрания  все  меньше  походили  на  прихожан  --  они становились все
беспокойнее     под    этим    неиссякаемым    потоком    выспреннего
словоизвержения. Напрасно  четыре служителя с тщательно напудренными
головами, в   черных  атласных  панталонах, с  цепью  на  груди  и
позолоченными  шпагами  на  боку  кружили  по залу, хлопая в ладоши и
призывая к порядку:
     - Тишина! По местам!
     Тщетно  звонил  в  колокольчик председатель, сидевший за столом,
покрытым зеленой материей, напротив трибуны. Аббат Мори слишком долго
говорил, и  к  нему  потеряли  интерес. Наконец-то  поняв  это, он
закончил, и  гул  голосов  стал  общим, а  затем  резко  оборвался.
Воцарилось молчание, все ждали, головы повернулись, а шеи вытянулись.
Даже  группа секретарей за круглым столом, расположенным ниже помоста
председателя, стряхнула  обычную апатию, чтобы взглянуть на молодого
человека, впервые поднявшегося на трибуну Собрания.
     -- Господин Андре-Луи Моро, преемник покойного депутата Эмманюэля
Лагрона от Ансени в департаменте Луары.
     Господин   де   Латур   д'Азир   вышел   из   состояния  мрачной
рассеянности, в  которой  пребывал. Преемник  депутата, которого он
убил, в  любом случае заинтересовал бы его. Можете себе представить,
как  усилился  его  интерес, когда, услышав знакомое имя, он в самом
деле  узнал  молодого  негодяя, который вечно становился ему поперек
пути, так  что маркиз уже сожалел, что сохра- нил ему жизнь два года
назад  в  Гавряйяке. Господину  де  Латур  д'Азиру  показалось, что
появление молодого человека на месте Лагрона -- не простое совпадение,
а прямой вызов.
     Маркиз  взглянул на Андре-Луи скорее с удивлением, чем с гневом,
и ощутил какое-то смутное, почти пророческое беспокойство.
     И  действительно, новый  депутат, само появление которого было
вызовом, заявил о себе в выражениях, не оставлявших и тени сомнения в
его намерениях:
     --  Я  предстаю  перед  вами  как преемник того, кто был убит три
недели тому назад.
     Такое  начало, приковавшее к Андре-Луи всеобщее внимание, сразу
же вызвало крик негодования правой. Он сделал паузу и взглянул на них
с легкой улыбкой -- на редкость самоуверенный молодой человек.
     --  Господин  председатель, мне  кажется, что депутаты правой не
принимают  мои  слова. Ничего  удивительного: господа  правой, как
известно, не любят правды.
     Раздался  рев. Члены  левой  выли  от  смеха, а  члены  правой
угрожающе  вопили. Служители сновали по залу, взволнованные, вопреки
обыкновению, хлопали в ладоши и тщетно призывали к порядку.
     Председатель позвонил в колокольчик.
     Голос  Латур  д'Азира  привставшего  с  места, перекрыл  шум: --
Фигляр! Тут не театр!
     --  Да, сударь, тут охотничье угодье для задир-фехтовальщиков, --
последовал ответ, и шум усилился.
     Новый депутат в ожидании тишины озирался по сторонам. Он заметил
ободряющую  усмешку  Ле  Шапелье, сидевшего  неподалеку, и спокойную
одобрительную   улыбку  Керсена  --  знакомого  бретонского  депутата.
Несколько поодаль он увидел крупную голову Мирабо, откинутую назад, --
тот  наблюдал  за  ним  с некоторым удивлением, слегка нахмурясь. Ему
бросилось  в  глаза бледное лицо адвоката из Арраса -- Робеспьера, или
де  Робеспьера, как  теперь  называл  себя  маленький сноб, присвоив
аристократическое "де" в качестве прерогативы человека, выдающегося в
советах  страны. Склонив  набок тщательно завитую голову, депутат от
Арраса  внимательно изучал оратора в лорнет, а очки в роговой оправе,
в которых он читал, были сдвинуты на лоб. Тонкие губы Робеспьера были
растянуты  в улыбке тигра, впоследствии столь знаменитой и вызывавшей
такой страх.
     Постепенно  шум  замер, так что стали слышны слова председателя,
который серьезно обратился к молодому человеку, стоявшему на трибуне:
     --   Сударь, если  вы  хотите, чтобы  вас  услышали, позвольте
посоветовать  вам  не  вести  себя  вызывающе. -- Затем он обратился к
залу: --  Господа, если  мы  хотим  продолжать, я  попросил  бы вас
сдерживать свои чувства, пока оратор не закончит речь.
     Я  попытаюсь  подчиниться, господин  председатель, предоставив
господам правой заниматься провокациями. Я сожалею, если то немногое,
что  я  сказал, прозвучало  вызывающе, однако я не мог не упомянуть
известного  депутата, место  которого  недостоин  занимать, а также
умолчать  о  событии, вызвавшем  прискорбную  необходимость  замены.
Депутат    Лагрон    был    человеком    редкого    благородства    и
самоотверженности. Его  вдохновляла  высокая  цель  -- выполнить долг
перед  своими выборщиками и перед этим Собранием. Он обладал тем, что
его противники называли опасным даром красноречия.
     Латур   д'Азира   передернуло  от  этой  знакомой  фразы  --  его
собственной   фразы, которую  он  употребил, чтобы  объяснить  свои
действия  в истории с Филиппом де Вильмореном и которую ему постоянно
швыряли в лицо с мрачной угрозой.
     И  тут  раздался  голос  остроумного  Казалеса -- самого большого
насмешника  в партии привилегированных, который воспользовался паузой
в речи оратора.
     --  Господин  председатель, --  очень  серьезно  спросил он, -- не
совсем  ясно, для  дего  поднялся  на  трибуну  новый депутат: чтобы
принять  участие  в  дебатах  по  поводу  структуры  законодательного
собрания  или чтобы произнести надгробную речь над покойным депутатом
Лагрону?
     На  этот  раз бурному веселью предались депутаты правой, пока их
не остановил Андре-Луи:
     --  Этот  смех  непристоен! -- В такой истинно галльской манере он
бросил  перчатку  в лицо привилегированным, не желая довольствоваться
полумерами. Смех мгновенно смолк, уступив мести безмолвной ярости.
     Он торжественно продолжал:
     --  Всем  вам  известно, как  умер  Лагрон. Чтобы упомянуть его
смерть, требуется мужество, а чтобы смеяться при ее упоминании, нужно
обладать   качествами, которые  я  затрудняюсь  определить. Если  я
заговорил  о его кончине, то лишь в силу необходимости, объясняя свое
появление  среди  вас. Теперь мой черед нести его ношу. У меня нет ни
силы, ни  мужества, ни мудрости Лагрона, но я буду нести эту ношу со
всей  отпущенной мне силой, мужеством и мудростью. Я надеюсь, что те,
кто  нашел  средство  заставить умолкнуть его красноречивый голос, йе
прибегнут к такому же средству, чтобы заставить замолчать меня.
     С  левой  стороны  раздались  слабые  аплодисменты, а с правой --
презрительный смех.
     --  Родомон! --  позвал  его  кто-то. Андре-Луи  взглянул  в том
направлении, откуда   донесся  этот  голос, --  там  сидела  группа
дуэлянтов-убийц -- и улыбнулся. Его губы беззвучно прошептали:
     -  Нет, мой  друг  - Скарамуш. Скарамуш, ловкий, опасный малый,
идущий  к  своей  цели  извилистыми  путями. - Вслух он продолжал: -
Господин  председатель, среди нас есть такие, кто не понимает, что мы
собрались  затем, чтобы  создать  законы, с помощью которых Францией
можно   будет   справедливо   управлять   и  вытащить  ее  из  болота
банкротства, где  она  может  увязнуть. Да, есть такие, кто жаждет
крови, а  не  законов, и  я  серьезно предупреждаю их, что они сами
захлебнутся в крови, если не откажутся от силы в пользу разума.
     Эта   фраза   тоже   пробудила  воспоминания  у  Латур  д'Азира.
Повернувшись, он  обратился  к  своему  кузену Шабрийанну, сидевшему
рядом:
     - Опасный негодяй этот ублюдок из Гаврийяка.
     Шабрийанн, побелевший  от  гнева, взглянул на него сверкавшими
глазами:
     - Пусть выговорится. Не думаю, чтобы сегодня его вновь услышали,
- предоставьте это мне
     Латур  д'Азир  вряд  ли  смог  бы объяснить, почему о с чувством
облегчения  откинулся  на сиденье. Он говорил себе, что нужно принять
вызов, однако, несмотря и ярость, ощущал какое-то странное нежелание
это   делать. Да, этот  малый  умел  пробудить  в  нем  неприятные
воспоминания  о  молодом  аббате, убитом в саду позади "Вооруженного
бретонца"  в  Гаврийяке. Не  то  чтобы  смерть Филиппа де Вильморена
отягощала  совесть  господина  де  Латур д'Aзиpa - oн считал, что его
поступок  полностью  оправдан. Нет, дело  было  в  том, что память
воскрешала  перед  ним  неприятную  картину: обезумевший  мальчик на
коленях  возле  любимого друга, истекавшего кровью, умолявший убить и
его и называвший маркиза убийцей и трусом, чтобы разозлить его.
     Между  тем, покончив с темой смерти Лагрона, депутат на трибуне
наконец   подчинился   порядку   и   заговорил   на   тему, которая
дебатировалась. Правда, он  не  вы  сказал  ничего  заслуживающего
внимания  и  не  предложил  ничего определенного. Речь его была очень
краткой - ведь она послужила лишь предлогом для того, чтобы подняться
на трибуну.
     Когда  после  заседания  Андре-Луи  покидал зал сопровождении Ле
Шапелье, он  обнаружил, что его со всех сторон окружают депутаты, в
основном   бретонцы. Они, как   телохранители, защищали  его  от
провокаций, неизбежных  после  его  вызывающей  речи  в Собрании. На
минуту с ним поравнялся огромный Мирабо.
     -  Поздравляю вас, господин Моро, - сказал великий человек. - Вы
прекрасно  держались. Несомненно, они  будут  жаждать  вашей крови.
Однако  возьму  на себя смелость дать вам совет: будьте осторожны, не
позволяйте   себе  руководствоваться  ложным  чувством  донкихотства.
Игнорируите  их вызовы - именно так поступаю я сам. Я заношу каждого,
кто  меня  вызвал, -  а  их уже пятьдесят - в свой список, и там они
навсегда   останутся. Отказывайте   им  в  том, что  они  называют
сатисфакцией, и все будет хорошо.
     Апдре-Луи улыбнулся и вздохнул.
     - Для этого требуется мужество.
     - Конечно. Но, по-моему, вам его не занимать.
     - Возможно, это не так, но сделаю все, что в моих силах.
     Они   прошли   через  вестибюль, и  хотя  там  уже  выстроились
привилегированные, нетерпеливо поджидавшие молодого человека, который
имел  наглость  оскорбить  их  с  трибуны, телохранители Андре-Луи не
подпустили их близко.
     Андре-Луи  вышел на улицу и остановился под навесом, сооруженным
у  входа  для  подъезжавших  экипажей. Шел  сильный  дождь, и земля
покрылась  густой  грязью, так что Андре-Луи стоял, не решаясь выйти
из-под  навеса. Рядом  с ним был Ле Шапелье, не покидавший его ни на
минуту.
     Шабрийанн, зорко  следивший  за  Андре-Луи, увидел, что момент
самый подходящий, и, сделав ловкий маневр, оказался под дождем, лицом
к  лицу  с  дерзким  бретонцем. Он грубо толкнул Андре-Луи, как будто
желая освободить себе место под навесом.
     Андре-Луи  ни  на  секунду  не усомнился относительно цели этого
человека, не заблуждались на этот счет и те, кто стоял поблизости, и
сделали   запоздалую   попытку  сомкнуться  вокруг  нового  депутата.
Андре-Луи  был  горько  разочарован: он  ждал  вовсе  не Шабрийанна.
Разочарование  отразилось  у  него на лице, и самонадеянный Шабрийанн
ложно истолковал его.
     Ну что же, Шабрийанн так Шабрийанн - он не ударит в грязь лицом.
     -  Кажется, вы  толкнули  меня, сударь, - очень вежливо заметил
Андре-Луи  и  так  толкнул Шабрийанна плечом, что тот вылетел обратно
под дождь.
     - Я хочу укрыться от дождя, сударь, - резко сказал шевалье.
     -  Для  этого  вам  необязательно  стоять  на  моих  ногах - мне
почему-то  не нравится, когда мне наступают на ноги. Они у меня очень
чувствительны, сударь. Возможно, вы этого не знали. Пожалуйста, ни
слова больше.
     -  Да  я  ничего  и  не  говорю, грубиян вы этакий! - воскликнул
шевалье, не вполне владея собой.
     - Неужели? А я полагал, что вы собираетесь извиниться.
     -  Извиниться? - засмеялся Шабрийанн. - Перед вами? А знаете, вы
просто  смешны! - Он снова шагнул под навес и на глазах у всех грубо
вытолкнул Андре-Луи.
     -  Ах! - закричал Андре-Луи с гримасой. - Вы сделали мне больно,
сударь. Я  же  просил не толкать меня! - Он повысил голос, чтобы его
все слышали, и еще раз отправил господина де Шабрийанна под дождь.
     Хотя  Андре-Луи был худощав, у него была железная рука благодаря
ежедневным  усердным занятиям со шпагой, к тому же он вложил в толчок
всю   свою   силу. Его  противник  отлетел  на  несколько  шагов  и,
зацепившись  за  бревно, оставленное  каким-то  рабочим, сел прямо в
лужу.
     Все   свидетели  происшествия  разразились  смехом, а  нарядный
господин  встал, с  ног  до  головы  обрызганный  грязью, и в ярости
подскочил к Андре-Луи.
     Этот   бретонец   сделал   его   смешным, что  было  абсолютно
непростительно.
     -  Вы  мне  за это заплатите, - захлебывался Шабрийанн. - Я убью
вас.
     Андре-Луи  рассмеялся  прямо  ему в лицо, и в наступившей тишине
прозвучали слова:
     - О, так вот чего вы желаете? Почему же вы сразу не сказали? Мне
бы  не  пришлось  сбивать  вас  с  ног. Я полагал, что господа вашей
профессии  справляются  с  делами  подобного  рода  не без изящества,
соблюдая  при этом правила хорошего тона. Если бы вы вели себя именно
так, не пострадали бы ваши панталоны.
     -  Когда  мы  встретимся? - зарычал Шабрийанн, побагровевший от
ярости.
     -  Когда  ва  м  угодно, сударь. Решайте сами, когда вам удобнее
меня  убить. Мне кажется, вы заявили именно об этом намерении, не так
ли? - Андре-Луи был сама учтивость.
     -  Завтра  утром  в  Булонском лесу*. Может быть, вы захватите с
собой приятеля?
     - Разумеется, сударь. Надеюсь, нам повезет с погодой. Терпеть не
могу  дождь. Шабрийанн  удивленно  взглянул  на него. Андре-Луи мило
улыбнулся.
     -  А  теперь  не  смею больше задерживать вас, сударь. Мы вполне
поняли  друг  друга. Я  буду  в Булонском лесу завтра в девять часов
утра.
     - Это слишком поздно для меня, сударь.
     -  А  любое  другое  время  -  слишком рано для меня. Я не люблю
нарушать  свои  привычки. Итак, девять  часов или никогда - как вам
угодно.
     -  Но  в  девять  часов  я  должен  быть на утреннем заседании в
Собрании.
     -  Боюсь, сударь, что сначала вам придется убить меня, а мне бы
не хотелось быть убитым раньше девяти часов.
     Поведение  Андре-Луи шло настолько вразрез с обычной процедурой,
что  Шабрийанну трудно было это переварить. В тоне сельского депутата
звучала зловещая насмешка - точно так привилегированные разговаривали
со своими жертвами из третьего сословия. Чтобы еще больше раздразнить
Шабрийанна, Андре-Луи  -  актер Скарамуш во всем - вынул табакерку и
твердой рукой протянул ее Ле Шанелье, а затем угостился сам.
     По-видимому, Шабрийанну  после  всего, что он вытерпел, даже не
была предоставлена возможность удалиться с достоинством.
     -  Хорошо, сударь, - сказал он. - Пусть будет в девять часов. И
посмотрим, станете ли вы потом так нагло разговаривать.
     И он бросился прочь под презрительными насмешками провинциальных
депутатов. Ничуть не умерило его ярость и то, что, пока он шел домой
по улице Дофины, ему всю дорогу улюлюкали мальчишки, потешавшиеся над
грязью, капавшей  с  атласных  панталон и фалд элегантного камзола в
полоску.
     Надо  сказать, что  за презрительной усмешкой третьего сословия
таились  негодование и страх. Это уж слишком! Один из этих задир убил
Лагрона, и  вот  вызов  получил  его  преемник в первый же день, как
появился, чтобы  занять  место  покойного, и теперь его тоже убьют.
Несколько  человек  подошли  к  Андре-Луи, уговаривая его не ездить в
Булонский  лес  и  не  обращать  внимания  на  вызов  и  на  всю  эту
историю-ведь  это умышленная попытка убрать его с дороги. Он серьезно
выслушал  советы, угрюмо покачал головой и наконец пообещал обдумать
их.
     На дневном заседании он как ни в чем не бывало занял свое место,
как будто ничего не случилось.
     Однако  утром, когда  началось  заседание, места  Андре-Луи  и
Шабрийанна  в  Собрании  были свободны. Уныние и негодование охватило
представителей  третьего  сословия, н в их выступлениях звучала более
язвительная  нота, чем  обычно. Они не одобряли безрассудство своего
новичка. Некоторые  открыто  осуждали его неосмотрительность, и лишь
небольшая  группа  доверенных  лиц  Ле Шапелье надеялась когда-нибудь
увидеть его снова.
     Поэтому, когда  в  начале  одиннадцатого  появился  Андре-Луи,
спокойный  и  сдержанный, и  направился  к  своему  месту, депутаты
третьего  сословия  изумились и вздохнули с облегчением. В тот момент
на  трибуне  находился  оратор правой. Он резко прервал свою речь и с
недоверием   н   беспокойством   уставился  на  Андре-Луи: уразуметь
случившееся  было  выше  его сил. Затем прозвучал голос, презрительно
объяснивший изумленному Собранию, что случилось:
     - Они не дрались. В последний момент он увильнул.
     Должно  быть, это так, подумали все. Тайна разъяснилась, и люди
снова  начали  рассаживаться. Однако Андре-Луи, добравшийся до своего
места, услышал  объяснение, всех удовлетворившее, и остановился. Он
чувствовал, что должен открыть истину.
     -  Господин  председатель, примите мои извинения за опоздание. -
Не было никакой необходимости извиняться, но Скарамуш не мог отказать
себе  в  удовольствии  прибегнуть  к  театральному  эффекту. -  Меня
задержало  одно  срочное  дело. Я должен также передать вам извинения
господина   де   Шабрийанна. В   дальнейшем   он   будет  постоянно
отсутствовать в Собрании.
     Воцарилась гробовая тишина. Андре-Луи сел.








     Как  вы  помните, шевалье де Шабрийанн был замешан в чудовищной
истории, стоившей  жизни Филиппу де Вильморену. Мы знаем достаточно,
чтобы  предположить, что он был не только секундантом Латур д^Азира в
том  поединке, но фактически подстрекателем. Поэтому Аидре-Луи вполне
мог  ощущать  удовлетворение, предложив  жизнь шевалье манам* своего
убитого  друга, и  рассматривать это как акт справедливости, которой
нельзя  было  добиться  другими средствами. Нельзя забывать и то, что
Шабрийаип пошел на дуэль, уверенный, что ему, опытному фехтовальщику,
придется иметь дело с буржуа, который никогда не держал шпагу в руке.
Итак, с  моральной точки зрения, он был немногим лучше убийцы, и то,
что  он  сам  угодил  в  яму, которую рыл для Андре-Луи, было высшей
справедливостью. Однако, несмотря   на   все   это, я  счел  бы
отвратительной  циничную  нотку, прозвучавшую в сообщении Андре-Луи в
Собрании  о  случившемся, если бы поверил, что она искренна. В таком
случае  было  бы  справедливым  мнение Алины, которое разделяли с ней
многие, близко знавшие Андре-Луи, что он совершенно бессердечен.
     Вы  усмотрели  то  же  бессердечие  в  его  поведении, когда он
обнаружил  измену  мадемуазель  Бине, однако меры, принятые им, чтобы
отомстить  за  себя, доказывают противоположное. Мне кажется, что его
презрение  к  этой  женщине  родилось  из любви, которую он некоторое
время к ней питал. Не думаю, чтобы эта любовь была столь глубока, как
он  вообразил  вначале, но  не  верю  и  тому, что  она  была столь
поверхностна, как он пытался доказать. Ведь он прямо из кожи вон лез,
притворяясь, что  вычеркнул  мадемуазель  Бине из памяти, узнав о ее
неверности. Да и циничное бесчувствие, с которым он выразил надежду,
что убил Бине, - тоже притворство. Правда, он знал, что мир прекрасно
обойдется  без  таких, как Бине. Как вы помните, Андре-Луи обладал на
редкость  беспристрастным  видением, позволявшим рассматривать вещи в
истинном  свете, не  прислушиваясь  к  голосу чувства. В то же время
совершенно невероятно, чтобы он мог хладнокровно и цинично размышлять
об убийстве живого существа.
     Вот   так   же  невозможно  поверить, что, явившись  прямо  из
Булонского  леса, где  он только что убил человека, он был искренен,
упомянув  об  этом событии в возмутительно легкомысленных выражениях.
Конечно, он был Скарамушем, но не до такой же степени! Однако он был
им  в  достаточной мере, чтобы маскировать истинные чувства эффектным
жестом, а  истинные  мысли-эффектной  фразой. Он  всегда  оставался
актером  -  человеком, который  заранее  рассчитывает  реакцию зала,
боится  обнаружить  свои  чувства  и вечно озабочен тем, чтобы скрыть
свой  истинный  характер  за  вымышленным. Тут было и озорство, и еще
что-то.
     Сейчас   над   легкомысленными   словами   Андре-Луи   никто  не
рассмеялся, да  он  и не рассчитывал на это. Он хотел вызвать ужас и
знал, что, чем небрежнее будет его тон, тем скорее удастся произвести
именно то впечатление, которого он добивался.
     Нетрудно  догадаться, как  развивались  события  дальше. Когда
заседание   окончилось, Андре-Луи   поджидала  в  вестибюле  дюжина
дуэлянтов-убийц. На. этот раз люди из его собственной партии не были
столь  озабочены его охраной - они увидели, что он вполне способен за
себя  постоять. Он  ловко  перенес  военные  действия  на территорию
противника и полностью перенял методы вражеского лагеря.
     Андре-Луи  оглядел враждебную группу, манеры и одежда которой не
оставляли  сомнений  относительно  их принадлежности. Он остановился,
ища взглядом человека, с которым ему не терпелось столкнуться, однако
де Латур д'Азира среди них не было. Это показалось ему странным: ведь
маркиз  был  кузеном и близким другом Шабрийанна и сегодня должен был
находиться  в  первых  рядах. Дело  же  заключалось в том, что Латур
д'Азир   был   изумлен  и  глубоко  опечален  совершенно  неожиданным
поворотом событий, к тому же какое-то странное чувство сдерживало его
желание  отомстить. Возможно, он  тоже  помнил роль, которую сыграл
Шабрийанн  в  той истории в Гаврийяке, и видел в безвестном Андре-Луи
Моро, упорно  преследовавшем  его, рокового  мстителя. Собственная
нерешительность, особенно после провокации, озадачивала маркиза.
     Поскольку  среди  ожидавших Андре-Луи не было Латур д'Азира, ему
было  все  равно, кто будет следующим. Им оказался молодой виконт де
Ламотт-Руайо, один из самых смертоносных клинков в этой компании.
     На  следующее утро, в среду, Андре-Луи, снова опоздав в Собрание
на  час, объявил  почти  в  тех  же выражениях, как сообщал о смерти
Шабрийанна, что господин де Ламотт-Руайо, вероятно, не будет нарушать
согласие  в  Собрании  в  течение нескольких недель. Он добавил, что,
если   виконту   повезет, он  полностью  оправится  от  последствий
неприятного  происшествия, совершенно неожиданно случившегося с ним в
это утро.
     В   четверг   утром   Андре-Луи  сделал  точно  такое  заявление
относительно  де  Блавона. В  пятницу  он  объявил, что его задержал
господин  де  Труакантен, и, повернувшись  к  правой  и придав лицу
сочувственное выражение, сказал:
     -  Я  рад  сообщить  вам, господа, что господин де Труакантен в
руках  очень  искусного  хирурга, который надеется вернуть его в ваши
ряды через несколько недель.
     Это  было невероятно, фантастично, неслыханно. И друзья, и враги
в  Собрании с одинаково ошеломленным видом выслушивали эти ежедневные
вежливые сообщения. Четверо самых грозных дуэлянтов-убийц выведено из
строя, причем  один  из  них  убит, -  и  все  это проделал с таким
равнодушным   видом   и   объявил  небрежным  тоном  этот  несчастный
провинциальный адвокатишка!
     Он  начал  приобретать  в  их  глазах  романтический ореол. Даже
группа  философов  левой, отказывавшаяся поклоняться какой-либо силе,
кроме   силы  разума, поглядывала  теперь  на  него  с  почтительным
вниманием, которого  не  смог  бы привлечь к нему никакой ораторский
триумф.
     Постепенно  слава  об  Андре-Луи  разнеслась  по  всему  Парижу.
Демулен посвятил ему панегирик в своей газете "Революции", где назвал
его паладином третьего сословия, и эту фразу подхватил народ, который
тоже  стал  его  так  называть. Его с презрением упомянули в "Деяниях
апостолов"  -  насмешливом  органе  партии привилегированных, который
издавала группа беспечных господ, пораженных редкой близорукостью.
     Настала  пятница  той  бурной  недели в жизни молодого человека,
который  впоследствии  будет  столь  упорно  напоминать  нам, что он
никогда   не  был  человеком  действия. Выйдя  в  вестибюль  Манежа,
Андре-Луи, шедший между Ле Шапелье и Керсеном, обнаружил, что там нет
ни души, и даже приостановился от удивления.
     - Значит, с них довольно? - спросил он, обращаясь к Ле Шапелье.
     - Полагаю, с них довольно вас, - ответил тот. - Они предпочитают
заняться тем, кто, в отличие от вас, неспособен постоять за себя.
     Андре-Луи  был  разочарован: ведь он занялся этим делом с весьма
определенной   целью. Правда, убийство  Шабрийанна  было  недурной
закуской и принесло некоторое удовлетворение, но трое других были ему
вовсе  ни к чему. Он шел на дуэль с ними неохотно и постарался, чтобы
они    легко    отделались-насколько    позволяла   его   собственная
безопасность. Неужели никто больше не клюнет на приманку, и человек,
для  которого  она  предназначена, так и не покажется? В таком случае
надо принять меры.
     Снаружи под навесом стояла группа аристократов, которые о чем-то
серьезно  беседовали. Среди них Андре- Луи заметил де Латур д'Азира и
сжал  губы. Ему  не следует провоцировать их-они сами должны втянуть
его  в  ссору. В то утро "Деяния апостолов" уже сорвали с него маску,
поведав, что он-учитель фехтования с улицы Случая, преемник Бертрана
дез  Ами. Для  человека  такой  профессии  опасно было участвовать в
дуэли, а  теперь, после  разоблачения, целью которого была апология
аристократии, - вдвойне опасно.
     Однако  надо  было  что-то  предпринять, иначе  все  его усилия
оказались   бы   напрасными. Подчеркнуто   не   глядя   на   группу
привилегированных, Андре-Луи повысил голос, чтобы его услышали:
     -  Кажется, напрасно  я  опасался, что  мне  придется провести
остаток своих дней в Булонском лесу.
     Наблюдая  за  ними  краем  глаза, Андре-Луи  заметил  в  группе
движение. Они повернулись, чтобы взглянуть на него, и только. Ну что
же, придется  добавить. Медленно  шагая  между  друзьями, Андре-Луи
сказал:
     -  Ну  разве не удивительно, что убийца Лагрона не предпринимает
никаких  шагов  против  его преемника? Впрочем, ничего удивительного.
Возможно, на   то   сеть-  причины. Скорее  всего, этот  господин
благоразумен.
     Андре-Луи  уже  миновал  группу, и его последняя фраза повисла в
воздухе, причем он сопроводил ее вызывающим смехом.
     Долго  ждать  не  пришлось. Позади раздались быстрые шаги, и на
плечо  легла  рука, резко повернувшая его, Он оказался лицом к лицу с
господином  де  Латур д'Азнром, глаза которого сверкали от гнева. Все
свидетели этой сцены стояли в замешательстве.
     - Полагаю, вы имели в виду меня, - спокойно произнес маркиз.
     -  Я  имел  в  виду  убийцу-это  так, однако я говорил со своими
друзьями. - Андре-Луи казался еще более невозмутимым, чем маркиз, так
как был опытным актером.
     -  Вы  говорили  довольно  громко, так  что невольно можно было
услышать.
     - Тот, кто желает подслушать, часто ухитряется это сделать.
     - Я вижу, что ваша цель - оскорбить.
     -  О  нет, маркиз, вы  ошибаетесь, я никого не хочу оскорбить.
Однако я терпеть не могу, когда меня хватают руками, особенно если не
считаю их чистыми, поэтому от меня вряд ли можно ожидать учтивости.
     Веки  господина де Латур д'Азира вздрогнули, и он поймал себя на
том, что  чуть  ли не восхищен тем, как держится Андре-Луи. Ему даже
показалось, что он сам проигрывает при сравнении, поэтому он потерял
самообладание и пришел в ярость.
     -   Вы   говорили  обо  мне  как  об  убийце  Лагрона. Не  буду
притворяться, что  не  понял  вас, тем более что вы уже излагали мне
свои взгляды раньше.
     - О сударь, я весьма польщен!
     -  Тогда  вы  назвали  меня  убийцей за то, что я воспользовался
своим искусством, чтобы избавиться от смутьяна, который угрожал моему
спокойствию. А  чем же лучше вы, учитель фехтования, задирающий тех,
кто, естественно, хуже вас владеет шпагой?
     Друзья  де  Латур  д'Азира  выглядели  обеспокоенными. Казалось
невероятным, чтобы  знатный дворянин настолько забылся, что снизошел
до  спора с этим презренным адвокатом-фехтовальщиком, да еще выставил
себя в смешном свете.
     -  Я  их  задираю? -  с  удивлением  спросил  Андре-  Лун. - Но
позвольте, господин  маркиз, ведь это они задирают меня, да еще так
глупо. Они толкают меня, бьют по щекам, наступают на ноги. Должен ли
я  на  том  основании, что  я  -  учитель фехтования, сносить плохое
обхождение  ваших  друзей, не  блещущих хорошими манерами? Возможно,
если  бы  они  обнаружили раньше, что я-учитель фехтования, их манеры
стали бы лучше. Но обвинять меня! Какая несправедливость!
     -  Комедиант! -  презрительно бросил маркиз. - Разве это меняет
дело? Разве люди, дравшиеся с вами, живут шпагой, как вы?
     - Напротив, господин маркиз, они умирают от шпаги с удивительной
легкостью. Не думаю, чтобы вы желали присоединиться к их числу.
     - А почему это? - вспыхнул Латур д'Азир.
     -  О! -  приподнял  брови  Андре-Луи  и медленно произнес: - Да
потому, сударь, что  вы  предпочитаете  легкие  жертвы - Лагронов и
Вильморенов. Которых вам ничего не стоит прирезать, как овец.
     И тут маркиз ударил его.
     Андре-Луи  отступил  назад, и глаза его сверкнули, но он тут же
овладел собой и улыбнулся в лицо рослому врагу:
     -  Ну  что  же, ничуть  не  лучше  других! Так, так! Прошу вас,
заметите, как  повторяется  давняя  история-  правда, с  некоторыми
нюансами. Поскольку  бедный  Вильморен  не смог вынести низкую ложь,
которой  вы  довели  его до бешенства, он вас ударил. Поскольку вы не
можете  вынести низкую правду, вы убьете меня. Однако в обоих случаях
низость  исходит  от  вас. Сейчас, как и в тот раз, того, кто ударил,
ждет... -  Он  остановился, - Впрочем, к чему уточнять? Вы знаете, о
чем  я  говорю, -  вы  же сами написали это слово в тот день острием
своей  слишком  проворной  шпаги. Но довольно! Я готов встретиться с
вами, сударь, если вы пожелаете.
     - А чего же другого я могу желать? Поболтать?
     Андре-Луи со вздохом повернулся к друзьям.
     - Итак, мне придется еще раз прогуляться в Булонский лес. Изаак,
не  будете  ли  вы  столь  любезны  переговорить  с  одним  из друзей
господина  маркиза  и  договориться  на  завтра-как  всегда, в девять
часов.
     -  Завтра  я не смогу, - отрывисто сказал маркиз, обращаясь к Ле
Шапелье. - У меня в деревне дело, которое нельзя отложить.
     Ле Шапелье взглянул на Андре-Луи.
     -  Тогда для удобства маркиза назначим встречу на воскресенье, в
то же время.
     -  Я  не  дерусь  в  воскресенье. Я  не язычник, чтобы нарушать
церковный праздник.
     -  Но  ведь  добрый  Бог, разумеется, не позволит себе проклясть
такого знатного господина, как маркиз, по столь ничтожному поводу? Ну
да  ладно, Изаак, договоритесь, пожалуйста, на понедельник, если на
этот  день  не  приходится  праздник  и  если у господина маркиза нет
других неотложных дел. Предоставляю это вам.
     Он  поклонился с видом человека, утомленного этими пустяками, и,
взяв под руку Керсена, удалился.
     -  Ах, черт  побери, ну и здорово же вы навострились! - заметил
бретонский депутат, совершенно неискушенный в подобных делах.
     -  Да, пожалуй. Я учился у них, - рассмеялся Андре-Луи, который
был  в  прекрасном настроении. А Керсен пополнил ряды тех, кто считал
Андре-Луи человеком без сердца и совести.
     Но   если   мы   заглянем  в  его  "Исповедь"  -  а  именно  там
обнаруживается  сущность  человека, свободная  от  притворства, - то
прочтем, что  в  ту  ночь, встав  на  колени, он беседовал со своим
покойным   другом  Филиппом  и  призвал  его  дух  в  свидетели, что
собирается   сделать   последний   шаг, чтобы   выполнить   клятву,
произнесенную над его телом два года тому назад в Гаврийяке.








     Неотложным  делом, назначенным  у господина де Латур д'Азира на
воскресенье, была встреча с господином де Керкадью. Он выехал в Медон
рано    утром, сунув    в    карман   последний   выпуск   "Деяний
апостолов"-листка, остроты которого, направленные против сторонников
перемен, немало  забавляли  сеньора де Гаврийяка. Ядовитые насмешки,
которыми  осыпались  эти  мошенники, утешали его в изгнании из родных
мест, которым он был обязан их деятельности.
     За  последний  месяц  господин  де  Латур  д'Азир дважды наносил
визиты сеньору де Гаврийяку в Медоне, и вид Алины, такой прелестной и
свежей, такой  остроумной  и  живой, заставил  загореться  пламенем
угольки, тлевшие под золой прошлого, которые маркиз считал потухшими.
Он желал ее так, как желают рая. Думаю, это была самая чистая страсть
в  его  жизни, и, приди  она  раньше, он мог бы стать совсем другим
человеком. Когда  после  скандала  в  Фейдо Алина наотрез отказалась
принимать  его, это был самый жестокий удар в его жизни. Маркиз разом
лишился и любовницы, которую высоко ценил, и жены, без которой не мог
жить. Низменная  страсть  к мадемуазель Бине могла бы утешить его за
вынужденный отказ от возвышенной, любви к Алине, а ради любви к Алине
он готов был пожертвовать связью с мадемуазель Бине. Однако события в
театре  отняли у него обеих. Верный слову, данному Сотрону, он порвал
с мадемуазель Бине лишь для тото, чтобы обнаружить, что Алина порвала
с ним. А к тому моменту, когда он достаточно оправился от горя, чтобы
вновь подумать об актрисе, она бесследно исчезла.
     Во   всех   своих  бедах  он  винил  Андре-Луи. Этот  безродный
провинциал  преследовал  его, как Немезида, - и стал его злым гением.
Да, вот именно - злым гением! И скорее всего в понедельник... Ему не
хотелось  думать  про  понедельник. Не то чтобы он боялся смерти - он
был так же храбр в этом отношении, как подобные ему.
     К  тому  же  он  был  слишком  уверен  в  своем искусстве, чтобы
допустить   возможность  гибели  на  дуэли. Однако  смерть  была  бы
логическим  завершением  зла, которое умышленно или случайно причинил
ему  этот  Андре-Луи  Моро. Маркизу  казалось, что он слышит наглый
мелодичный голос, небрежно сообщающий эту новость в понедельник утром
в  Собрании. Он  отогнал эти мысли, рассердившись на себя за то, что
предавался  им. Все это сантименты. В конце концов, хотя Шабрийанн и
Ламотт-Руайо были незаурядными фехтовальщиками, ни один из них не мог
с  ним сравниться. Он ехал по сельским тропинкам, залитым приветливым
сентябрьским  солнцем, и настроение его постепенно улучшалось. В нем
шевельнулось предчувствие победы, и, поняв, что нет никаких оснований
опасаться  поединка  в  понедельник, он  уже  рвался  на него. Дуэль
положит конец преследованию, жертвой которого он был. Он раздавит эту
нахальную  и  упрямую  блоху, которая  кусает его при каждом удобном
случае. Прибодрившнсь  подобным  образом, маркиз с большей надеждой
принялся размышлять и о своих шансах у Алины.
     Он  был  с  ней предельно откровенен, когда месяц тому назад они
впервые  встретились  после  перерыва. Он  рассказал ей всю правду о
причинах  своего появления в Фейдо в тот вечер и заставил понять, что
она была к нему несправедлива. Правда, пока дальше он не пошел.
     Для начала этого было вполне достаточно. А при последней встрече
две  недели  тому  назад  она  приняла  его  с искренним дружелюбием.
Правда, она  держалась  несколько  отчужденно, но этого и следовало
ожидать: ведь  он  еще  не заявил со всей определенностью, что вновь
питает  надежду завоевать ее. Какой же он дурак, что едет туда только
сегодня!
     Вот   в   таком  приподнятом  настроении  маркиз  приехал  в  то
воскресное  утро  в  Медон. Он  оживленно  беседовал с господином де
Керкадью  в  гостиной, ожидая  появления  Алины. Он  с уверенностью
высказался  о будущем страны-в то утро он смотрел на мир через самые,
розовые очки. Уже появились признаки, что настроения становятся более
умеренными. Нация  начинает понимать, куда ведет ее этот адвокатский
сброд. Маркиз  вынул  "Деяния апостолов" и прочел язвительный абзац,
Затем, когда  наконец  появилась мадемуазель де Керкадью, он передал
листок ее дяде.
     Господин де Керкадью, заботясь о будущем племянницы, ушел читать
газету  в  сад, где  занял такую позицию, чтобы пара была в поле его
зрения, как велел ему долг, но вне пределов слышимости.
     Маркиз  поспешил  воспользоваться  случаем. Он вполне откровенно
объяснился   и  умолял  Алину  вернуть  ему  свою  благосклонность  и
позволить  питать надежду на то, что в один прекрасный день она снова
подумает о его предложении.
     -  Мадемуазель, -  говорил  он голосом, дрожавшим от подлинного
чувства, -  вы  не  можете  сомневаться  в  моей  искренности. Меня
справедливо  изгнали, ибо я показал себя недостойным великой чести, к
которой  стремился. Однако  изгнание ни в коей мере не уменьшило мою
преданность   вам. Только  представьте  себе, что  я  вынес, и  вы
согласитесь, что я полностью искупил свою тяжкую вину.
     Она  взглянула  на  него, и ее красивое лицо стало задумчивым, а
взгляд - мягким.
     - Сударь, я сомневаюсь не в вас, а в себе.
     - Вы имеете в виду свои чувства ко мне?
     - Да.
     - Но ведь после того, что произошло, это вполне понятно.
     -  Нет, сударь, так было всегда, - спокойно перебила она. - Вы
говорите так, будто потеряли меня по своей вине, однако это не совсем
верно. Позвольте  быть  с вами откровенной. Сударь, вы не могли меня
потерять, так  как  я никогда не была вашей. Я сознаю, что вы оказьь
ваете мне честь, и глубоко уважаю вас...
     - Но такое начало... - с надеждой воскликнул он.
     - А кто убедит меня в том, что это начало, а не конец? Если бы я
питала к вам какие-то чувства, сударь, то послала бы за вами сразу же
после  того  случая, о котором вы упомянули. По крайней мере, я бы не
осудила  вас, не  выслушав  ваших  объяснений. А так... - Она пожала
плечами, улыбаясь кротко и печально. - Вы меня понимаете?
     Однако сказанное не обескуражило его, а, напротив, ободрило.
     -   Ваши   слова  позволяют  мне  питать  надежду, мадемуазель.
Располагая  столь  многим, я  могу  рассчитывать  добиться большего.
Клянусь, я  докажу, что  достоин. Разве  тот, кто удостоен счастья
находиться рядом с вами, может не стремиться стать достойным?
     Не  успела Алина ответить ему, как из сада ворвался взъерошенный
господин  де Керкадью с пылающим лицом, в очках, сдвинутых на лоб. Он
не   мог  вымолвить  ни  слова  и  лишь  размахивал  листком  "Деяний
апостолов".
     Если бы у маркиза была возможность высказать свои чувства вслух,
он   бы   выругался. Он   закусил   губу, раздосадованный  весьма
несвоевременным вторжением.
     Алина вскочила, встревоженная состоянием своего дяди.
     - Что случилось?
     -  Случилось? -  наконец  обрел он дар речи. - Негодяй! Лжец! Я
согласился  забыть  прошлое  при вполне определенном условии, чтобы в
будущем  он  избегал  политики. Он принял условие, и теперь, - тут он
яростно  хлопнул по газете, - он снова надул меня. Он не только опять
занялся   политикой, он  стал  членом  Собрания  и, что  еще  хуже,
использовал свое искусство учителя фехтования для убийства. Боже мой!
Да разве во Франции больше нет закона?
     Лишь  одно  смутно  омрачало безмятежное настроение господина де
Латур  д'Азира  -  сомнение  насчет  этого  Моро  и  его  отношений с
господином  де  Керкадью. Он  знал, каковы  они были когда-то и как
изменились  впоследствии  из-за  неблагодарности  Моро, выступившего
против  класса, к  которому принадлежал его благодетель. О чем он не
знал-так  это  о  состоявшемся  примирении. Дело в том, что последний
месяц  -  с  тех  самых  пор, как  обстоятельства вынудили Андре-Луи
отступить   от   слова, данного  крестному, -  молодой  человек  не
осмеливался приехать в Медон, к тому же случилось так, что имя его ни
разу  не  упоминалось  в  присутствии Латур д'Азира. Теперь же маркиз
узнал  сразу  и  о  примирении, и о новом разрыве, благодаря которому
пропасть  стала  еще  шире, чем  когда-либо. Поэтому он не преминул
заявить о своем собственном мнении.
     -  Закон  есть, -  ответил он. - Закон, который утверждает этот
безрассудный  молодой  человек, -  закон  шпаги. - Он говорил очень
серьезно, чуть ли не грустно, сознавая, что почва все-таки зыбкая. -
Не  думайте, что ему удастся бесконечно продолжать карьеру убийцы, -
рано  или  поздно  он встретит шпагу, которая отомстит за других. Вы,
очевидно, заметили, что мой кузен Шабрийанн - в числе жертв. Он был
убит в этот четверг.
     -  Если  я  не выразил вам соболезнования, Азир, то лишь потому,
что  негодование  заглушило  во  мне  все другие чувства. Негодяй! Вы
говорите, что рано или поздно он встретит шпагу, которая отомстит за
других, Молю Бога, чтобы это случилось поскорее.
     Маркиз ответил спокойно, и в голосе его слышалась печаль:
     -  Я думаю, что ваша молитва будет услышана. У этого несчастного
молодого  человека  завтра  свидание, на  котором, возможно, с ним
расквитаются за все.
     Маркиз  говорил  с  такой спокойной убежденностью, что его слова
прозвучали  как  смертный  приговор. Бурный поток гнева господина де
Керкадью  внезапно  иссяк, кровь  отхлынула  от  горящего  лица, а в
бесцветных  глазах  выразился  ужас. Это  яснее  всяких слов сказало
господину  де  Латур  д'Азиру, что  все  грозные  слова господина де
Керкадью  в  адрес  крестника  произнесены  в порыве негодования. При
известии о том, что возмездие уже ждет этого негодяя, мягкосердечие и
любовь  одержали  верх, а гнев внезапно утих. Грех Андре-Луи, как бы
ужасен он ни был, сделался несущественным по сравнению с тем, что ему
грозило.
     Господин  де Керкадью облизал губы. - А с кем у него свидание? -
спросил он, пытаясь придать голосу твердость.
     Господин де Латур д'Азир наклонил красивую голову, опустив глаза
на сверкающий паркет.
     -  Со  мной, - произнес он спокойно, уже понимав, что эти слова
посеют  беду, и сердце его сжалось. Он услышал, как слабо вскрикнула
Алина, и увидел, как отшатнулся в ужасе господин де Керкадью.
     И тогда маркиз очертя голову пустился в объяснения:
     -  Зная  о  ваших  с  ним отношениях, господин де Керкадью, и из
глубокого  уважения  к  вам  я  сделал  все  от меня зависящее, чтобы
избежать этого, - хотя, как вы понимаете, смерть моего дорогого друга
и  кузена  Шабрийанна  призывала меня к действию и я знал, что друзья
осуждают мою осторожность. Однако вчера этот молодой человек заставил
меня  отказаться  от  сдержанности. Он спровоцировал меня умышленно и
публично, грубо оскорбив, - и завтра утром... в Булонском лесу... мы
деремся.
     В  конце  он  слегка  запнулся, ощутив  враждебную атмосферу, в
которой  внезапно  оказался. Он был готов к враждебности господина де
Керкадью, но никак не ожидал ее от Алины.
     Маркиз  начал сознавать, что на пути, который, как ему казалось,
он  расчистил, возникли  новые  препятствия. Однако  его гордость и
чувство справедливости не оставляли места для слабости.
     Переводя  с  дяди  на  племянницу  взгляд, всегда такой смелый и
прямой, а  сейчас  странно  уклончивый, он с горечью понял, что даже
если  завтра убьет Андре-Луи, тот отомстит ему своей смертью. Нет, он
ничуть  не  преувеличивал, придя к выводу, что этот Андре-Луи Моро -
его  злой  гений. Теперь Латур д'Азир ясно видел, что ему никогда не
удастся победить противника, - последнее слово все равно останется за
Андре-Луи. Маркиз осознал это с горечью, яростью и чувством унижения
-  до  сих пор неведомым ему - и еще яростней стал стремиться к цели,
понимая всю тщетность своих попыток.
     Внешне  он  казался  спокойным  и  невозмутимым, как человек, с
сожалением  принимающий  неизбежное. Господин де Керкадью понял, что
его невозможно остановить.
     -  Боже  мой! - вот и все, что он произнес чуть слышно, вернее,
простонал.
     Господин  де Латур д^Азир, как всегда, сделал то, чего требовали
приличия, -  он  откланялся. Он  понимал, что  не  подобает  более
оставаться там, где его новость произвела такое впечатление. Итак, он
удалился, унося в душе горечь, сравнимую лишь со сладостью надежд, с
которыми  ехал  в Медон. Да, последнее слово, как всегда, осталось за
Андре-Луи Моро.
     Когда  маркиз вышел, дядя и племянница переглянулись, и в глазах
обоих был ужас. Алина, бледная как полотно, в отчаянии ломала руки.
     - Почему вы не просили его... не умоляли?.. - Она замолчала.
     -  А  зачем? Он прав, и... есть вещи, о которых нельзя просить.
Просить  о  них - напрасное унижение. - Он сел со стоном. - О, бедный
мальчик, бедный, запутавшийся мальчик!
     Как видите, ни один из них ни на минуту не усомнился в исходе.
     На  обоих подействовала спокойная уверенность, с которой говорил
Латур  д'Азир. Он не был хвастуном и считался исключительно искусным
фехтовальщиком.
     - Что значит унижение, когда речь идет о жизни Андре!
     -  Я  знаю. Боже мой! Разве я сам этого не знаю? Я бы унизился,
если  бы  мог  надеяться, что, унизившись, добьюсь своего. Но Азир -
человек твердый и неумолимый, и...
     Внезапно Алина покинула его.
     Она догнала маркиза, когда тот уже садился в карету, и окликнула
его. Он обернулся и поклонился.
     - Мадемуазель?
     Он  сразу  же догадался, о чем пойдет речь, и уже предчувствовал
страшную боль от того, что вынужден будет ей отказать. Однако, следуя
приглашению, он вошел за Алиной в прохладный зал с мраморным полом в
черно-белую клетку. Посредине зала стоял резной стол из черного дуба,
возле  которого  маркиз остановился и встал, слегка опершись на него.
Алина села рядом в большое малиновое кресло.
     - Сударь, я не могу позволить вам вот так уехать, - сказала она.
- Вы представить себе не можете, каким ударом для дяди будет, если...
если с его крестником случится завтра непоправимая беда. То, что дядя
говорил вначале...
     -  Мадемуазель, я  все  сразу понял и, поверьте, весьма огорчен
сложившимися  обстоятельствами. Можете  не сомневаться, что это так.
Вот все, что я могу сказать.
     - Неужели это все? Андре очень дорог своему крестному.
     Умоляющая  нота  резанула  его, как  ножом, и  внезапно у него
возникло  другое  чувство, которое, как он осознавал, было недостойно
его, но  от  которого  невозможно  было  отделаться. Он  не решался
выразить это чувство словами и признаться самому себе, что в человеке
столь  низкого  происхождения  он  видел  соперника, и  тем не менее
приступ  ревности  был  сильнее, чем  безграничная  гордость за свой
знатный род.
     -  А  вам он тоже дорог, мадемуазель? Кем является Андре-Луи для
вас? Простите мой вопрос, но я хочу понять все до конца.
     Наблюдая  за  Алиной, он  заметил, что  лицо ее залила краска.
Сначала он решил, что это смущение, но ее синие глаза сверкнули, и он
понял, что   это   гнев, и  успокоился. Раз  она  оскорблена  его
предположением, можно  не волноваться. Ему и в голову не пришло, что
он мог неверно истолковать причину ее гнева.
     - Мы с Андре вместе играли в детстве, и мне он тоже очень дорог.
Я  отношусь к нему, как к брату. Если бы я нуждалась в помощи и рядом
не  оказалось  дяди, Андре  был бы первым, к кому я обратилась бы. Я
ответила на ваш вопрос, сударь? Или вы желаете еще что-нибудь обо мне
узнать?
     Он  закусил  губу. Конечно, сегодня утром он слишком расстроен,
иначе   ему   никогда  бы  не  пришло  в  голову  глупое  подозрение,
оскорбившее ее.
     Маркиз очень низко поклонился.
     -  Мадемуазель, простите, что  я задал вам подобный вопрос. Вы
дали более полный ответ, чем я смел надеяться.
     Он  замолчал, ожидая, чтобы она продолжила разговор. Некоторое
время  Алина сидела молча, в растерянности, на белом лбу обозначилась
морщина, пальцы  нервно  барабанили по столу. Наконец она ринулась в
бой:
     - Сударь, я пришла, чтобы умолять вас отложить поединок.
     Она  увидела, что его темные брови приподнялись, а красивые губы
тронула полная сожаления улыбка, и торопливо продолжала:
     - Какую честь может принести вам подобная встреча, сударь?
     Это  был  тонкий  удар  по  фамильной гордости, которая, как она
полагала, преобладала  у  маркиза над всем прочим и которая столь же
часто заставляла его совершать ошибки, как и доступать правильно.
     - Мадемуазель, я  ищу  тут  не  чести, а  справедливости. Я уже
объяснил, что  не  я  добивался  этого поединка. Мне его навязали, и
честь не позволяет мне отказаться.
     -  Но  если вы пощадите его, разве это нанесет урон вашей чести?
Сударь, никто  не  подумает  усомниться  в вашей храбрости и неверно
истолковать ваши мотивы.
     -  Вы  ошибаетесь, мадемуазель. Разумеется, мои  мотивы будут
превратно  истолкованы. Вы  забываете, что  за  прошлую неделю этот
молодой  человек  приобрел  определенную  репутацию, из-за которой не
каждый отважится на поединок с ним.
     Она отмела этот довод чуть ли не с презрением, считая его хитрой
уверткой.
     - Да, но к вам это не относится, господин маркиз. Ее уверенность
польстила ему, но под сладостью таилась горечь.
     -  Позвольте заверить вас, мадемуазель, что и я - не исключение,
но  дело  не  только  в  этом. Поединок, который навязал мне господин
Моро, - лишь кульминация затянувшегося преследования.
     - Которое вызвали вы сами, - прервала она. - Будьте справедливы,
сударь.
     - Надеюсь, мне не дано быть иным.
     - Тогда вспомните, что вы убили его друга.
     -   Тут   мне   не   в  чем  себя  упрекнуть. Меня  оправдывают
обстоятельства, а  последующие  события  в  этой  обезумевшей стране
подтверждают мою правоту.
     -  А  то, что... - Она запнулась и отвела от него взгляд. - То,
что вы... вы... А мадемуазель Бине, на которой он собирался жениться?
     С минуту маркиз смотрел на нее в полнейшем изумлении.
     - Собирался жениться? - повторил он недоверчиво, даже с испугом.
     - Вы не знали?
     - А откуда это знаете вы?
     -  Разве  я  не  сказала, что  мы  с ним - как брат и сестра? Я
пользуюсь  его доверием. Он рассказал мне об этом до того... до того,
как вы сделали этот брак невозможным.
     Он смотрел в сторону, и во взгляде его были волнение и печаль.
     -  Этим  человеком  и  мной  словно  играет  рок, - произнес он
медленно  и задумчиво, - который ставит нас поочередно на пути друг у
друга. - Он вздохнул, потом снова повернулся к ней: - Мадемуазель, до
этого   самого  момента  я  ни  о  чем  не  подозревал. Но... -  Он
остановился, подумал  и  затем  пожал плечами. - Если я причинил ему
зло, то  сделал  это  неумышленно, и было бы несправедливо обвинять
меня. Во всех наших действиях значение имеет лишь намерение.
     - Да, но разве это не меняет дела?
     -  Нисколько, мадемуазель. То, что я узнал сейчас, все равно не
послужит мне оправданием в случае, если я уклонюсь от неизбежного. Да
и  что  могло  бы оправдать меня больше, нежели боязнь причинить боль
моему доброму другу - вашему дяде и, возможно, вам, мадемуазель.
     Внезапно  она  встала и выпрямилась, глядя маркизу прямо в лицо.
Отчаяние вынудило ее использовать козырную карту, на которую, как она
считала, можно положиться...
     - Сударь, - сказала она, - сегодня вы оказали мне честь, выразив
определенные... определенные надежды...
     Он  взглянул  на  нее  чуть ли не с испугом. В молчании, не смея
заговорить, он ждал продолжения.
     -  Я... Я... Пожалуйста, поймите, сударь, что  если  вы  не
откажетесь  от  той  встречи... если  вы не отмените ваше свидание в
Булонском лесу завтра утром, то вы не сможете никогда больше касаться
этой темы и видеть меня.
     Она  сделала  все, что  могла, изложив дело подобным образом, -
теперь был его черед, и ему оставалось лишь сделать предложение.
     - Мадемуазель, вы не хотите сказать, что...
     - Да, сударь, и это окончательное решение.
     Он  взглянул  на  нее страдальческими глазами, и никогда еще его
красивое   мужественное   лицо  не  было  таким  смертельно  бледным.
Протестуя, он  поднял руку, которая дрожала, и быстро опустил, чтобы
Алина  ничего  не заметила. Так длилось краткое мгновение, пока в нем
шла  битва  между желаниями и требованиями чести. Он сам не сознавал,
какую  роль  играла в этой борьбе мстительность. Отступление означало
позор, а позор был для него немыслим. Она просит слишком многого, не
понимая, что  это  безрассудно и несправедливо. Однако он видел, что
разубеждать ее бесполезно.
     Это  был  конец. Даже если завтра утром он убьет Андре-Луи Моро,
на  что  он неистово надеялся, победа все равно останется за тем даже
после смерти.
     Он  поклонился, и  во  взгляде  его выразилась глубокая печаль,
переполнявшая сердце.
     -  Мое почтение, мадемуазель, - прошептал он и повернулся, чтобы
уйти.
     Испуганная  Алина  в  смятении  отступила  назад, прижав руку к
груди.
     - Но вы же не ответили мне, - в ужасе проговорила она ему вслед.
     Остановившись   на   пороге, маркиз  обернулся. Из  прохладной
полутьмы   зала  она  увидела  его  изящный  черный  силуэт, который
вырисовывался   на   фоне  ослепительного  солнечного  света, -  это
воспоминание  будет  преследовать  ее, как  кошмар, в ужасные часы,
которые ей предстоит пережить.
     -  Что  вы  хотите, мадемуазель? Я только избавил себя и вас-от
боли отказа.
     Он  ушел, оставив ее, подавленную и негодующую. Алина опустилась
в  огромное  малиновое  кресло  и уткнулась лицом в ладони. Она упала
духом, лицо горело от стыда и волнения. С ней случилось невероятное.
Ей  казалось, что  эта  унизительная  сцена никогда не изгладится из
памяти.








     Господин  де  Керкадью написал письмо. "Крестник! - начал он без
всяких  эпитетов. -  Я  с  болью  и негодованием узнал, что ты вновь
опозорил   себя, нарушив  данное  мне  обещание  воздерживаться  от
политики. Еще больше я возмутился, узнав, что всего за несколько дней
твое  имя  стало  притчей  во  языцех, что  ты сменил оружие ложных,
коварных  доводов, направленных против моего класса, которому ты всем
обязан, на  шпагу  убийцы. Мне стало известно, что на завтра у тебя
назначено свидание с моим добрым другом господином де Латур д'Азиром.
Происхождение   налагает  на  дворянина  определенные  обязательства,
которые  не  позволяют ему уклониться от дуэли. Что касается тебя, то
человек  твоего класса может отказаться от поединка чести, не принося
при  этом никаких жертв. Твоя ровня, очевидно, сочтет, что ты проявил
похвальное благоразумие. Поэтому я прошу тебя - а если бы считал, что
все  еще  имею  над  тобой  власть, на что был бы вправе рассчитывать
после  своих  благодеяний, то  приказал бы - не дай зайти этому делу
слишком  далеко  и  откажись  от  завтрашней  встречи. Поскольку твое
поведение   показало, что  мне  нечего  надеяться  на  твое  чувство
благодарности  и  ты можешь не выполнить мою настоятельную просьбу, я
вынужден добавить, что, если ты завтра останешься в живых, я навсегда
забуду  о  твоем  существовании. Если  в  тебе  осталась  хоть искра
привязанности  ко  мне, о которой ты заявлял, и если ты хоть немного
ценишь чувства, которые продиктовали мне это письмо (несмотря на все,
что  ты  сделал, чтобы  их  убить), ты  не откажешься выполнить мою
просьбу".
     Это  было  бестактное  письмо, да  господин  де  Керкадью  и не
отличался  тактом. В  этом  письме, доставленном в воскресенье утром
грумом, специально   посланным   в  Париж, Андре-Луи  прочел  лишь
беспокойство  за господина де Латур д'Азира, которого крестный назвал
своим добрым другом, а также за будущее племянницы.
     Андре-Луи  задержал  грума  на целый час, сочиняя ответ, который
был  краток, но  тем не менее стоил ему больших трудов и был написан
после  нескольких  неудачных  попыток. В  конце  концов  он  написал
следующее:

                         "Господин крестный!
     Обратившись  к  моему  чувству  привязанности, Вы сделали отказ
крайне  затруднительным для меня. Всю жизнь я буду искать возможность
доказать  вам  ее, и поэтому я просто в отчаянии, что не могу дать то
доказательство, о  котором Вы меня сегодня просите. Между господином
де  Латур  д'Азиром  и  мной  стоит слишком многое. Кроме того, Вы не
отдаете   должного   мне   и   моему  классу, говоря, что  для  нас
необязательно   соблюдение   правил   чести. Я   считаю   их  столь
обязательными, что при всем желании не смог бы отступить.
     Если в дальнейшем Вы будете настаивать на своем суровом решении,
мне придется перенести его-несомненно, что при этом я буду страдать.
                       Ваш любящий и благодарный крестник Андре-Луи".

     Отправив  письмо с грумом господина де Керкадью, он счел, что на
этом  дело  закончилось. Это  причинило  ему  сильную  боль, но  он
переносил рану с притворным стоицизмом, внешне спокойный.
     На  следующее  утро  к Андре-Луи заехал Ле Шапелье, чтобы вместе
позавтракать. В  четверть  девятого, когда  они  уже вставали из-за
стола, чтобы  ехать  в  Булонский  лес, экономка, удивила Андре-Луи,
доложив о мадемуазель де Керкадью.
     Он  взглянул  на  часы. Хотя кабриолет уже ждал у дверей, у него
еще  было  несколько  минут. Извинившись перед Ле Шапелье, Андре-Луи
быстро прошел в приемную.
     Алина  подошла  к  нему, очень  взволнованная, в  лихорадочном
возбуждении.
     -  Не  буду делать вид, что не знаю, зачем вы приехали, - быстро
сказал  он, чтобы  не  терять  время. - Учтите, что у нас очень мало
времени, так что имеет смысл приводить только самые веские доводы.
     Алина  была  удивлена: она еще не успела произнести ни слова, а
то, что сказал Андре-Луи, равносильно категорическому отказу. К тому
же он держался, как чужой, и тон его был холоден и официален. Никогда
еще он не говорил с ней так.
     Алина  была задета, так как, конечно, не догадывалась о причинах
его  поведения. Дело  в том, что Андре-Луи так же ошибся на ее счет,
как  накануне  -  относительно крестного. Он решил, что обоими движет
страх  за  господина  де  Латур  д'Азира, и  ему  даже  в  голову не
приходило, что они могут бояться за него самого - настолько уверен он
был в исходе дуэли.
     Если   тревога   господина   де   Керкадью  за  "доброго  друга"
раздосадовала  Андре-Луи, то  приезд  Алины  вызвал  у него холодную
ярость. Он  решил, что  она  была с ним неискренней и что тщеславие
заставило  ее благосклонно отнестись к ухаживаниям господина де Латур
д'Азира. Если  что и могло утвердить Андре-Луи в намерении драться с
маркизом, так  это  именно  страх Алины за своего поклонника, ибо он
считал, что спасти Алину не менее важно, чем отомстить за прошлое.
     Она  испытующе взглянула на него, и его невозмутимое спокойствие
в такой момент изумило ее.
     - Как вы спокойны, Андре!
     -  Меня  нелегко  вывести  из  равновесия, и это пред- мет моей
гордости.
     -  Но... Андре, этого поединка не должно быть! - Она подошла к
нему вплотную и положила руки на плечи.
     - Разумеется, у вас есть убедительный довод, почему он не должен
состояться?
     - Вас могут убить, - ответила Алина, и глаза ее расширились.
     Андре-Луи  ожидал чего угодно, только не этого, так что с минуту
он только пристально смотрел на нее. Итак, все ясно.
     Он  рассмеялся, отстраняя ее руки, и отступил назад. Это детская
хитрость, недостойная ее.
     -  Вы  в  самом  деле  рассчитываете  добиться  своего, пытаясь
запугать меня? - спросил он довольно насмешливо.
     -  О, да  вы просто с ума сошли! Господин де Латур д'Азир имеет
репутацию самой опасной шпаги во Франции.
     -   А   вы   никогда  не  замечали, что  большинство  репутаций
незаслуженные? Шабрийанн  был  опасным фехтовальщиком, и он в земле.
Ламотт-Руайо был еще более искусным фехтовальщиком, и он на попечении
хирурга. То  же  самое  случилось  и  с другими дуэлянтами-убийцами,
мечтавшими   насадить   на  шпагу  бедную  овечку  -  провинциального
адвоката. А сегодня мне предстоит встреча с предводителем этих задир.
Ему  придется  расплатиться  по  давно просроченным счетам - можете в
этом не сомневаться. Итак, если у вас нет других доводов...
     Его  сарказм  был  для  нее  загадкой: неужели он действительно
полагает, что  сможет победить господина де Латур д'Азира? Поскольку
на  Алину повлияла твердая убежденность ее дяди в противоположном, ей
казалось, что Андре-Луи просто играет роль, которую доведет до самого
конца.
     Будь что будет, но надо ответить ему.
     - Вы получили письмо дяди?
     - Да, и ответил на него.
     -  Я  знаю. И  он  выполнит  свое  обещание, если только вы не
откажетесь от своих ужасных планов.
     -  Ну  что  же, этот  довод  уже  лучше. Если что-нибудь в мире
способно поколебать меня, так именно этот довод. Однако у нас с Латур
д'Азиром старые счеты. Над телом Филиппа де Вильморена я дал клятву и
даже   не  надеялся, что  Бог  предоставит  мне  такую  великолепную
возможность сдержать ее.
     -  Но  вы  еще не сдержали ее, - предостерегла она. Он улыбнулся
ей:
     -  Верно! Но  скоро будет девять часов. Скажите мне, - внезапно
спросил он, - почему вы не обратились с подобной просьбой к господину
де Латур д'Азиру?
     -  Обращалась, -  ответила она и покраснела, вспомнив вчерашний
эпизод. Андре-Луи совершенно превратно истолковал ее смущение.
     - А он?
     -  Обязательства  господина  де  Латур  д'Азира... - начала она,
потом остановилась и коротко ответила: - О, он отказал.
     -  Так-так. Конечно, он должен был поступить именно так, чего бы
это  ему  ни  стоило. Однако  на его месте я бы счел цену ничтожной.
Правда, люди  разные. -  Он вздохнул. - Думаю, что и на вашем месте
оставил бы все как есть.
     - Я вас не понимаю, Андре.
     -  Я  не  так  уж непонятно выражаюсь, как мог бы. Обдумайте мои
слова, и, возможно, они  помогут  вам быстро утешиться. - Он снова
взглянул  на часы. - Очень прошу вас, располагайтесь в этом доме, как
у себя, а мне пора.
     Ле Шапелье заглянул в дверь.
     -  Простите  меня, что  помешал, но мы опоздаем, Андре, если вы
не...
     -  Иду, -  ответил  Андре-Луи. - Вы весьма обяжете меня, Алина,
если  дождетесь  моего  возвращения. Особенно  принимая  во внимание
обещание вашего дяди.
     Алина не ответила ему, так как онемела. Он принял ее молчание за
знак согласия и, поклонившись, вышел. Она слышала, как они спускались
с  Ле  Шапелье  по  лестнице, о  чем-то беседуя. Голос Андре-Луи был
спокойным.
     Он просто сошел с ума! Его ослепили самоуверенность и тщеславие.
     Послышался  стук  колес отъезжающего экипажа, и она села, ощутив
дурноту  и  изнеможение. Ужас  охватил  ее: она  была  уверена, что
Андре-Луи  отправился  на  верную  смерть. Так  она сидела некоторое
время, потом  вскочила, ломая  руки. Надо что-то сделать, чтобы не
допустить этого кошмара. Но что она может сделать? Если она последует
за  ним  в Булонский лес и вмешается, это вызовет скандал и к тому же
не  поможет. Условности были непреодолимым барьером. Неужели никто не
поможет ей?
     Алина  стояла  в  полном  отчаянии от собственной беспомощности.
Вдруг  вновь  послышались  стук  колес  и  цоканье  копыт по булыжной
мостовой. Подъехавший  экипаж с грохотом остановился перед академией
фехтования.
     Неужели вернулся Андре-Луи? Она неистово ухватилась за соломинку
надежды. В дверь громко и нетерпеливо постучали. Алина услышала шаги
экономки Андре-Луи, спешившей открыть дверь.
     Алина  бросилась  к  двери  приемной  и, широко  распахнув  ее,
прислушалась затаив дыхание. Но это был не тот голос, который она так
отчаянно  надеялась  услышать. Какая-то женщина настойчиво спрашивала
господина  Андре-Луи, и голос показался ей знакомым. Это была госпожа
де Плугастель.
     Взволнованная, она  кинулась  на  площадку  лестницы  как  раз
вовремя, чтобы  услышать, как  госпожа  де Плугастель воскликнула в
волнении:
     -  Он  уже  уехал? Как давно? И по какой дороге? Алина услышала
достаточно, чтобы понять, что графиня приехала по тому же делу, что и
она  сама. Это  показалось  ей  вполне  естественным, так как все ее
помыслы  были  сосредоточены на одном. Мысли путались, и ее ничуть не
удивило исключительное внимание госпожи де Плугастель к Андре-Луи.
     Не раздумывая, она сбежала по крутой лестнице с криком:
     - Сударыня! Сударыня!
     Дородная   миловидная   экономка   посторонилась, и  две  дамы
столкнулись  на  пороге  лицом  к  лицу. У госпожи де Плугастель был
измученный вид, в глазах- невыразимый ужас.
     -  Алина! Вы здесь! - воскликнула она. Затем, отбросив в спешке
все несущественное, спросила: - Вы тоже опоздали?
     -  Нет, сударыня, я его видела. Я умоляла его, но он не пожелал
ничего слушать.
     - Какой ужас! - содрогнулась госпожа де Плугастель. - Я услышала
об этом всего полчаса назад и сразу же бросилась сюда, чтобы помешать
им.
     Женщины  смотрели  друг  на  друга  в немом отчаянии. На залитой
солнечным  светом улице пара зевак остановилась поглазеть на красивый
экипаж, в который были впряжены великолепные гнедые лошади, и на двух
нарядных дам, стоявших на пороге академии фехтования.
     Госпожа де Плугастель повернулась к экономке:
     - Как давно уехал ваш господин?
     -  Минут  десять, не  более. - Считая этих знатных дам друзьями
последней   жертвы  своего  непобедимого  господина, добрая  женщина
старалась сохранить внешне бесстрастный вид.
     Госпожа де Плугастель ломала руки.
     - Десять минут! О! - простонала она. - Куда он уехал?
     - Встреча назначена на девять часов в Булонском лесу, - сообщила
Алина. -  А  не  поехать  ли  нам  вслед? Может быть, нам бы удалось
добиться своего?
     - Ах, Боже мой! Вопрос в том, успеем ли мы? В девять часов! А на
подобные  дела нужно всего около четверти часа. Боже мой! А не знаете
ли вы, где именно в Булонском лесу они должны встретиться?
     - Нет, знаю лишь, что в Булонском лесу.
     -  В  Булонском лесу! - в полном отчаянии воскликнула госпожа де
Плугастель. -  Но  ведь Булонский лес-с пол-Парижа! - Задыхаясь, она
устремилась вперед. - Алина, скорее! Садитесь! Поехали!
     Затем она приказала кучеру:
     -  В  Булонский  лес через Кур-ла-Рен. Езжайте как можно скорее.
Если успеем, получите десять пистолей. Погоняйте!
     Она втолкнула Алину в карету и вскочила сама с легкостью молодой
девушки. Не  успела  она  усесться, как карета, слишком тяжелая для
таких  гонок, покатилась, раскачиваясь и кренясь, а вслед ей неслись
проклятия  прохожих, которых  едва  не  расплющили  о  стену  или не
задавили колесами.
     Госпожа  де  Плугастель  прикрыла  глаза, губы ее тряслись. Она
побелела  как  мел, лицо исказилось. Алина молча наблюдала за ней. Ей
казалось, что  графиня  страдает  так  же  сильно, как она, и так же
терзается дурными предчувствиями.
     Позднее  это  удивит  Алину, но сейчас она была в смятении и все
мысли ее сосредоточились на их безнадежной миссии.
     Карета  покатила  по  площади  Людовика  XV и наконец выехала на
Кур-ла-Рен-красивую  улицу, обсаженную  деревьями, которая проходила
между Елисейскими полями и Сеной. По этой широкой улице, которая в то
время   дня  была  пустынной, они  поехали  быстрее, и  за  каретой
оставалось облако пыли.
     Но  хотя  скорость  была  опасной, она  не  устраивала  женщин,
сидевших  в  карете. Когда они доехали до заставы в конце Кур-ла-Рен,
то услышали, как в городе бьет девять часов, и каждый удар звучал как
приговор.
     У  заставы их ненадолго задержали формальности. Алина спросила у
дежурного  сержанта, давно  ли  проехал кабриолет, и описала его. Ей
ответили, что минут двадцать тому назад тут проехал экипаж, в котором
сидели  депутат  господин  Ле  Шапелье  и  паладин  третьего сословия
господин  Моро. Сержант  был  прекрасно осведомлен. Усмехнувшись, он
сказал, что  даже мог угадать, по какому делу господин Моро так рано
отправился в ту сторону.
     Они  поспешили  дальше. Теперь они ехали по открытой местности.
Дорога  по-прежнему шла вдоль реки. Обе женщины ехали молча, с полной
безнадежностью  глядя  вперед, и  рука госпожи де Плугастель сжимала
руку  Алины. Справа за лугами уже можно было различить длинную линию,
в  которую слились деревья Булонского леса. Карета свернула в сторону
и  покатила  по  той дороге, которая, удаляясь от реки, вела направо,
прямо к лесу.
     Наконец мадемуазель де Керкадью нарушила мрачное молчание:
     - О, нам не успеть! Это невозможно!
     -   Не  говорите  так! Пожалуйста! -  воскликнула  госпожа  де
Плугастель.
     -   Но   ведь  давно  пробило  девять, сударыня! Андре  всегда
пунктуален, а  такие... дела занимают немного времени. Сейчас все...
все уже кончено.
     Графиня закрыла глаза. Однако скоро она выглянула в окно.
     - Едет какой-то экипаж, - сообщила она, и дрогнувший голос выдал
ее.
     - О нет! Не надо! - Алина выразила словами то, о чем обе думали.
Она задыхалась, перед глазами стоял туман.
     В  облаке пыли со стороны Булонского леса к ним мчалась открытая
коляска. Они следили за ней, не решаясь заговорить, - впрочем, Алине
так трудно было дышать, что она бы не смогла выговорить ни слова.
     Поравнявшись, оба экипажа замедлили скорость, чтобы разминуться
на узкой дороге. Алина была у окна вместе с госпожой де Плугастель, и
обе испуганными глазами смотрели на открытую коляску.
     -  Который  из  них, сударыня? О, который? - спросила Алина, не
осмеливаясь взглянуть сама.
     С  ближней  стороны  сидел  смуглый молодой человек, которого не
знала  ни  одна  из  них. Улыбаясь, он беседовал со своим спутником.
Через  мгновение  стал  виден и второй. Он не улыбался, и лицо у него
было бледное и застывшее. Это был маркиз де Латур д'Азир.
     Обе  женщины  пристально смотрели на него в немом ужасе, пока он
не заметил их. Неописуемое изумление выразилось на его угрюмом лице.
     В этот момент Алина с протяжным вздохом в обмороке опустилась на
пол кареты.








     Поскольку  Андре-Луи  доехал  быстро, он очутился в условленном
месте на несколько минут раньше назначенного времени, хотя и выехал с
небольшой  задержкой. Там  его  уже  ждали господа де Латур д'Азир и
д'0рмессон   -   смуглый  молодой  человек  в  синей  форме  капитана
королевской охраны.
     Всю  дорогу  до  Булонского  леса  Андре-Луи, погруженный в свои
мысли, был  молчалив. Его  взволновала  беседа  с  мадемуазель  де
Керкадью.
     - Несомненно, этого человека надо убить, - сказал он.
     Ле  Шапелье  не  ответил  ему. Бретонца  поражало  хладнокровие
земляка. В  последнее  время  ему часто приходило в голову, что этот
Моро  начисто  лишен всего человеческого. Ле Шапелье также считал его
поведение  непоследовательным. Когда  ему  предложили  участвовать в
борьбе с дуэлянтами-убийцами, он был надменно презрителен, а взявшись
за   дело, щеголял  легкомыслием  и  бесстрастностью, которые  были
отвратительными.
     Приготовления к дуэли были проделаны быстро и в молчании, однако
без неподобающей спешки. Оба сняли камзолы, жилеты и туфли и, закатав
рукава  рубашки, встали друг против друга. Они были исполнены мрачной
решимости снова расплатиться по длинному счету. Противник должен быть
убит. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из них питал опасения относительно
исхода боя.
     Возле  них  стояли  Ле Шапелье и молодой капитан, внимательные и
сосредоточенные.
     - Вперед, господа!
     Тонкие, опасно   хрупкие  клинки  со  звоном  скрестились, и,
скользнув  друг  по  Другу, замелькали, быстрые  и  сверкающие, как
молния, и столь же неуловимые для глаза.
     Маркиз  атаковал  стремительно  и  энергично, и Андре-Луи сразу
понял, что  ему  предстоит  иметь  дело  с  противником совсем иного
уровня, нежели те, с кем приходилось драться за последнюю неделю.
     Сейчас  перед ним был фехтовальщик, который благодаря постоянной
практике  приобрел удивительную скорость и совершенную технику. Кроме
того, он превосходил Андре-Луи физической силой и длиной выпада, что
делало  его весьма опасным противником. К тому же он был хладнокровен
и сдержан, бесстрашен и решителен. "Сможет ли что-нибудь нарушить его
спокойствие? " - подумал Андре-Луи.
     Он  желал, чтобы  маркиз  уплатил долг сполна, а для этого мало
было  просто  убить его, как тот убил Филиппа. Нет, сначала он должен
осознать, как  Филипп, что не в его силах предотвратить собственную
гибель, -  на  меньшее  Андре-Луи  был  не согласен. Господин маркиз
должен испить до дна чашу отчаяния.
     Когда   Андре-Луи   широким  взмахом  парировал  длинный  выпад,
завершивший  первую  комбинацию, он  даже рассмеялся - радостно, как
мальчик, играющий в любимую игру.
     Этот  странный, неуместный  смех явился причиной того, что уход
маркиза с выпада был более поспешным и менее горделивым, чем обычно.
     Это  сильно  встревожило  его, и так уже расстроенного тем, что
удар, безукоризненно  рассчитанный и правильно нанесенный, не достиг
цели.
     Маркиз  тоже  с  самого начала понял, что его противник блестяще
владеет  шпагой, даже  для  учителя фехтования, и приложил все силы,
чтобы сразу же положить конец поединку.
     Однако   смех, сопровождавший  отражение  удара, показал, что
поединок  только начинается и до конца еще далеко. И тем не менее это
был конец - конец абсолютной уверенности господина де Латур д'Азира в
себе. Он  понял, что, если  хочет  победить, должен  действовать
осмотрительно и фехтовать так, как никогда в жизни.
     Они   начали  снова, и  опять  атаковал  маркиз, на  этот  раз
руководствуясь  принципом, что  лучшая защита - нападение. Андре-Луи
был  рад  этому, так  как хотел, чтобы противник растратил силы. Его
великолепной  скорости  он  противопоставил еще большую, которую дали
учителю  фехтования  ежедневные  занятия  в  течение  почти двух лет.
Красивым, легким движением прижав сильной частью клинка слабую часть
клинка  противника, Андре-Луи полностью прикрывал себя в этом втором
бою, который снова завершился длинным выпадом.
     Уже ожидая его, Андре-Луи парировал легким касанием и неожиданно
шагнул  вперед  как  раз  в  пределах  стойки противника, так что тот
оказался  в  его  власти  и, как завороженный, даже не пытался уйти с
выпада.
     На  этот  раз  Андре-Луи не рассмейся - он лишь улыбнулся в лицо
господину де Латур д'Азиру и не воспользовался своим преимуществом.
     - Ну же, закройтесь, сударь! - резко приказал он. - Не могу же я
заколоть  открытого  противника! -  Он нарочно отступил назад, и его
потрясенный противник наконец ушел с выпада.
     Господин   д'Ормессон, от  ужаса  затаивший  дыхание, наконец
выдохнул. Ле Шапелье тихо выругался и пробормотал:
     - Тысяча чертей! Он искушает судьбу, валяя дурака!
     Андре-Луи заметил, что лицо противника стало мертвенно-бледным.
     -  Мне  кажется, вы  начинаете понимать, сударь, что должен был
чувствовать в тот день в Гаврийяке Филипп де Вильморен. Мне хотелось,
чтобы вы это поняли, а теперь можно закругляться.
     Он  атаковал, быстрый, как  молния, и какое-то мгновение Латур
д'Азиру   казалось, что  острие  шпаги  противника  находится  сразу
повсюду. Затем с низкого соединения в шестой позиции Андре-Луи быстро
и  легко устремился вперед, чтобы сделать выпад в терции. Он направил
острие  шпаги, чтобы пронзить противника, которого серия рассчитанных
переводов  в  темп  застав  вила  раскрыться  на этой линии. Но к его
досаде и удивлению, маркиз парировал удар и, что еще хуже, сделал это
слишком поздно. Если бы он парировал удар полностью, все бы обошлось.
Но   маркиз   ударил   по  клинку  в  последнюю  секунду, и  острие,
отклонившись от линии его тела, вонзилось в правую руку.
     Секундантам  не  были видны подробности боя. Они увидели только,
как замелькали сверкающие клинки, а затем Андре-Луи растянулся, почти
касаясь  земли, в  выпаде, направленном вверх, и пронзил правую руку
маркиза чуть пониже плеча.
     Шпага  выпала  из  ослабевших пальцев Латур д'Азира, и он стоял,
обескураженный, перед  противником, который сразу же ушел с выпада.
Маркиз  закусил  губу, в  лице  не  было  ни  кровинки, грудь тяжело
вздымалась. Касаясь  окровавленным  острием  шпаги  земли. Андре-Луи
мрачно  смотрел  на  него, как смотрят на добычу, которую упустили в
последний момент из-за собственной неловкости.
     В  Собрании  и  в газетах такой исход боя могли бы провозгласить
еще  одной  победой  паладина  третьего  сословия, и  только  он сам
сознавал всю горечь своей неудачи.
     Господин д'0рмессон подскочил к своему дуэлянту.
     - Вы ранены?! - глупо воскликнул он.
     -  Пустяки, -  ответил  Латур д'Азир. - Царапина. - Но губы его
скривились от боли, а правый рукав тонкой батистовой рубашки был весь
в крови.
     Д'0рмессон, человек  опытный  в  подобных  делах, вынул льняной
платок, быстро разорвал его и перебинтовал рану.
     Андре-Луи  продолжал стоять как одурманенный, пока Ле Шапелье не
тронул   его  за  руку. Он  очнулся  от  задумчивости, вздохнул  и,
отвернувшись, принялся  одеваться. Больше  он ни разу не взглянул в
сторону противника и сразу же ушел.
     Когда  в  сопровождении  Ле  Шапелье  он  молча, в  подавленном
настроении  шел  к  въезду  в  Булонский  лес, где они оставили свой
экипаж, их  обогнала коляска с Латур д'Азиром и его секундантом. Эта
коляска  подъехала к самому месту поединка. Раненая рука маркиза была
на  импровизированной  перевязи, сделанной из портупеи его спутника.
Если  бы  не  пустой  правый  рукав  небесно-голубого  камзола  и  не
бледность, маркиз выглядел бы как обычно.
     Теперь  вы  понимаете, как случилось, что он вернулся первым, и,
увидев  его  целым  и невредимым, обе дамы решили, что оправдались их
худшие опасения.
     Госпожа де Плугастель попыталась закричать, но голос не слушался
ее. Она  попыталась  открыть  дверцу  кареты, но  пальцы  не  могли
справиться  с  ручкой. А  между  тем  коляска  медленно  удалялась и
мрачный, пристальный  взгляд прекрасных глаз маркиза встретился с ее
взглядом, полным  муки. Господин  д'0рмессон, так  же, как маркиз,
поклонившийся графине, выпрямился и показал на пустой рукав спутника.
Камзол, застегнутый  на одну пуговицу у горла, приоткрылся справа, и
стали видны рука на перевязи и окровавленный батистовый рукав.
     Даже  теперь госпожа де Плугастель не решалась сделать очевидный
вывод  - что маркиз, раненный сам, мог нанести противнику смертельную
рану.
     Наконец  она вновь обрела голос и тотчас же приказала остановить
коляску.
     Господин  д'0рмессон вышел из коляски и встретился с госпожой де
Плугастель в узком пространстве между двумя экипажами.
     - Где господин Моро? - Этим вопросом она удивила его.
     - Несомненно, сударыня, он не спеша едет следом за нами.
     - Он не ранен?
     -  К  сожалению, это  он... - начал господин д'0рмессон, но его
решительно перебил господин де Латур д'Азир:
     - Графиня, интерес, проявленный вами к господину Моро...
     Он остановился, заметив, что она смотрит на него с едва уловимым
вызовом. Однако его фраза и не нуждалась в продолжении.
     Возникла  неловкая  пауза. Затем графиня взглянула на господина
д'0рмессона, и  ее  поведение  изменилось. Она попыталась объяснить,
почему ее интересует господин Моро:
     - Со мной мадемуазель де Керкадью. Бедное дитя в обмороке.
     Больше  она ничего не сказала, так как ее сдерживало присутствие
господина д'0рмессона.
     В  тревоге  за  мадемуазель де Керкадью господин де Латур д'Азир
вскочил, несмотря на рану.
     -  Я  не  в  состоянии  оказать  помощь, сударыня, - сказал он с
виноватой улыбкой, - но...
     Невзирая  на протесты д'0рмессона, маркиз с его помощью вышел из
коляски, затем  она  отъехала, чтобы освободить дорогу для экипажа,
приближавшегося со стороны Булонского леса.
     Таким  образом, получилось  так, что, когда  кабриолет  через
несколько  минут поравнялся с двумя экипажами, Андре-Луи увидел очень
трогательную  сцену. Привстав, чтобы  получше  все  рассмотреть, он
увидел   Алину, в  полуобморочном  состоянии  сидевшую  на  подножке
экипажа. Госпожа  де  Плугастель  поддерживала  ее, маркиз де Латур
д'Азир  в  тревоге  склонился  над девушкой, а за ним стояли господин
д'0рмессон и лакей графини.
     Госпожа  де  Плугастель  заметила  Андре-Луи, когда он проезжал
мимо. Ее  лицо  просияло, и  ему  даже казалось, что она собирается
окликнуть  его. Чтобы избежать неловкости, которую вызвала бы встреча
с  бывшим  противником, он  предупредил  ее, холодно поклонившись, -
сцена, которую  он  наблюдал, еще  усилила  его холодность-и сел на
место, упорно глядя вперед.
     Могло ли что-нибудь сильнее утвердить его в убеждении, что Алина
умоляла его отказаться от дуэли из- за господина де Латур д'Азира? Он
собственными глазами увидел даму, охваченную волнением при виде крови
милого  друга, и милого друга, воскрешающего ее заверениями, что рана
неопасна. Позже, много  позже, он  будет  проклинать  собственную
глупость. Пожалуй, он  слишком суров к себе, ибо как еще можно было
истолковать подобную сцену?
     Прежние  подозрения  превратились  в  твердую уверенность. Алина
была  с  ним  неискренней, отрицая свои чувства к господину де Латур
д'Азиру, но женщины скрытны в такого рода делах. Не мог он винить ее
и  за  то, что  она  не  устояла  перед редкими достоинствами такого
человека, как  маркиз, -  ибо при всей своей враждебности он не мог
отказать этому человеку в привлекательности.
     -  Боже  мой! -  воскликнул он вслух. - Какие страдания я бы ей
принес, убив его!
     Будь  она  с  ним  искренней, она  бы  легко добилась, чтобы он
исполнил  ее  просьбу. Если бы она сказала, что любит маркиза, он бы
сразу сдался.
     Андре-Луи  тяжело вздохнул и прошептал молитву, прося прощения у
тени Вильморена.
     - Возможно, к лучшему, что мой удар не попал в цель, - промолвил
он.
     - Что вы имеете в виду? - удивился Ле Шапелье.
     -  Что  я должен оставить всякую надежду когда- либо вернуться к
этому делу.








     Господин  де  Латур д'Азир больше не появлялся в Манеже, и никто
не  видел  его  в  Париже  все  месяцы, пока в Национальном собрании
заседали, чтобы закончить работу над конституцией Франции, Хотя рана
была незначительной, его гордость была смертельно ранена.
     Ходили  слухи, что он эмигрировал, но это была часть правды. Вся
правда  заключалась  в  том, что  он  присоединился к группе знатных
путешественников, сновавших между Тюильри и штаб-квартирой эмигрантов
в  Кобленце. Иными словами, он стал одним из тайных агентов королевы,
которые в конце концов должны были погубить монархию.
     Однако время еще не пришло. Пока что роялисты продолжали считать
сторонников  нововведений  фиглярами и смеялись над ними. Смеясь, они
издавали свою веселую газету "Деяния апостолов" в Пале-Рояле.
     Господин  де  Латур  д'Азир нанес один визит в Медон. Его хорошо
принял  господин де Керкадью - ведь они не были в ссоре. Однако Алина
не  вышла  из  комнаты, непоколебимая  в  своем  решении  никогда не
принимать  маркиза. На это решение никоим образом не повлияло то, что
Андр^-Луи  не  пострадал  в  поединке. Она предложила себя маркизу за
определенную  цену, на  которую  намекнула, а тот отказался купить.
Унижение, которое  Алина  каждый  раз испытывала, вспоминая об этом,
исключало всякую возможность новой встречи с маркизом.
     Это  неизменное  решение Алины передал ему господин де Керкадью,
и, понимая; как  глубоко  она  оскорблена, Латур д'Азир удалился и
никогда больше не возвращался в Медон.
     Что  касается  Андре-Луи, то, не имея оснований надеяться, что
крестный  отступится от слова, данного в письме, он смирился и больше
не  появлялся  в  доме  господина  де  Керкадью. Правда, в ту зиму он
дважды  видел крестного и Алину: первый, раз - в Деревянной галерее в
Пале-Рояле, причем они издали обменялись поклонами, а второй раз - в
ложе  Французского  театра, где они не заметили его. Алину он увидел
еще  раз в начале весны - она была в ложе театра вместе с госпожой де
Плугастель и снова не заметила его.
     Между  тем  Андре-Луи  продолжал  выполнять  свои  обязанности в
Собрании   и   руководил  академией  фехтования, которая  продолжала
преуспевать, чему немало способствовали его прогулки в Булонский лес
в  ту  памятную  неделю  в  сентябре. Поскольку  он  существовал  на
восемнадцать  франков  в  день-зарплата  депутата, - его значительные
сбережения  еще  возросли, и  он  предусмотрительно  поместив  их  в
Германии. Он  продал акции французских компаний и перевел полученную
сумму  через  немецкого  банкира  с  улицы Дофины. За эти два года он
приобрел  значительный  земельный участок недалеко от Дрездена. Он бы
предпочел родную страну, но землевладение во Франции не без оснований
казалось  ему  ненадежным. Сегодня одна часть французов лишила другую
собственности, а   завтра   могли  пострадать  те, кто  купил  эту
собственность.
     А  сейчас  мы обратимся к той части "Исповеди", которая наиболее
объемиста и интересна, поскольку занимает свое место среди документов
эпохи. Он  описывает  бурную  жизнь  Парижа  и  основные  события  в
Собрании. Он   рассказывает, что   мир   и   порядок   полностью
восстановились, промышленность  получила  толчок, работы хватало на
всех. Для Франции настала пора экономического процветания. Революция
завершилась, повторяет Андре-Луи слова, сказанные в Собрании Дюпоном.
Итак, были созданы условия, чтобы монархия приняла проделанную работу
и  согласилась  стать конституционной, чистосердечно пойдя на то, что
власть ее будет ограничена и подчинена воле нации и общему благу.
     Но пойдет ли на это корона? Этот вопрос волновал все умы. Люди в
тревоге  оглядывались  на  все  шаги, предпринятые с момента первого
заседания  Генеральных штатов в Версале в зале "малых забав" два года
назад, и, вспоминая, как часто нарушалось данное слово, сомневались,
что его сдержат на этот раз. Особые подозрения вызывали королева и ее
ближайшее окружение. Было какое-то предчувствие, что нужно еще немало
сделать, прежде  чем  Франция  сможет  спокойно насладиться законным
равенством, которого  она  добилась для своих детей. В ту весну 1791
года ни один. человек-не исключая экстремистов из Клуба кордельеров -
не  мог даже отдаленно представить себе, какие препятствия предстояло
преодолеть и через какие ужасы пройти.
     Эпоха  процветания  и  ложного  мира длилась до бегства короля в
Варенн  в  июне, которое  явилось  результатом  тайных поездок между
Парижем  и  Кобленцем. Это предательское бегство уничтожило последние
иллюзии. Кончилось   мирное   время, начались  волнения. Позорное
возвращение  под  конвоем  его  величества, походившего на сбежавшего
школьника, которого  ведут  домой, чтобы  высечь  розгами, и  все
последующие  события  того  года, вплоть  до роспуска Учредительного
собрания, уже  описаны  другими  авторами, к  тому  же они почти не
связаны с нашей историей, так что я избавлю вас от повторения.
     В  сентябре было распущено Учредительное собрание, поскольку его
работа   была   завершена. Король  явился  в  Манеж, чтобы  принять
конституцию и подписать ее. Революция действительно закончилась.
     Последовали   выборы   в  Законодательное  собрание, в  котором
Андре-Луи   снова   представлял  Ансени. Поскольку  в  Учредительном
собрании   он   был  всего  лишь  преемником  депутата, на  него  не
распространялось   действие   декрета, принятого   по   предложению
Робеспьера  и заключавшегося в том, что члены Учредительного собрания
не  могут  быть избраны в Законодательное собрание. Если бы Андре-Луи
соблюдал  не  только  букву, но  и  дух  закона, он бы уклонился от
переизбрания. Но  его  так  горячо  желал Ансени и так уговаривал Ле
Шапелье, вынужденный  уйти  в отставку, что он сдался. Это никого не
задело: подвиги  паладина  третьего  сословия сделали его популярным
среди  всех  партий, даже  партии  прежней правой. Якобинцы, в клубе
которых  он  дважды  выступал, приняли его хорошо, и он пользовался у
них  большим  авторитетом. В  те дни от него ожидали великих деяний.
Пожалуй, и он ожидал от себя того же, ибо честно признается, что в те
времена  разделял  общее  заблуждение, будто революция закончилась и
Франции  нужно  лишь  руководствоваться статьями конституции, которая
была ей дана.
     Андре-Луи   вместе  с  прочими  упустил  из  виду  два  момента:
во-первых, двор  не  захочет  принять  нововведения, а во-вторых, у
нового Собрания нет опыта, необходимого, чтобы справиться с интригами
двора. Законодательное  собрание  состояло  из  молодых  людей, лишь
немногие  из них были старше двадцати пяти лет. Преобладали адвокаты,
и   в   их  числе  -  группа  адвокатов  из  Жиронды*, вдохновленных
возвышенными  республиканскими идеями. Но эти адвокаты были молоды, у
них  не  было опыта ведения дел, и теперь они беспомощно барахтались,
поощряя своими ошибками партию двора к возобновлению борьбы.
     Сначала   это   была   словесная, газетная  битва, в  которой
участвовали   такие  газеты, как  "Друг  короля"  и  "Друг  народа".
Последнюю  газету недавно с неистовым пылом начал выпускать филантроп
Марат.
     Нервы   общества, которое   держали  в  постоянном  напряжении
революция  и  контрреволюция, могли  сдать, и  тогда  разразился бы
кризис. А теперь пол-Европы стремилось наброситься на Францию, желая
наказать  ее  за французского короля. Этот ужас повлечет за собой все
грядущие  ужасы. Ситуация  была  на руку Маратам, Дантонам, Эберам и
всем остальным экстремистам, которые подстрекали толпу.
     И  вот  в  то самое время, когда двор занимался интригами, когда
якобинцы, возглавляемые  Робеспьером, вели  войну  с  жирондистами,
которые  под  предводительством  Верньо* и Бриссо* искали себя, когда
фельяны*  воевали с теми и другими, когда на границе был зажжен факел
войны  с  другими странами, а дома тайно разжигался факел гражданской
войны, Андре-Луи пришлось уехать из самого центра событий.
     Духовенство  раздувало  повсюду контрреволюционные беспорядки, и
нигде  они не были так остры, как в Бретани. Считалось, что Андре-Луи
пользуется  в  своей родной провинции влиянием, и вполне естественно,
что  комиссия  двенадцати  в  ранние  дни жирондистского министерства
попросила  его, по предложению Ролана*, поехать в Бретань. Он должен
был мирными средствами - насколько это возможно - бороться с вредными
влияниями.
     Муниципалитеты  имели  вполне  определенные полно" мочия на этот
счет, но  многие из них сами не внушали доверия из-за своей странной
инертности, поэтому  необходимо  было послать представителя с самыми
широкими  полномочиями, чтобы  обратить  внимание муниципалитетов на
опасность   роста  реакционных  настроений. Желательно  было, чтобы
Андре-Луи  действовал мирными способами, но он был вправе прибегать и
к  другим мерам, что ясно из приказов, которые, он при себе имел. Эти
приказы  именем  нации  предписывали  всем  французам  оказывать  ему
всяческое  содействие  и  предостерегали  тех, кто попытается чинить
препятствия.
     Итак, Андре-Луи  стал одним из пяти полномочных представителей,
которые  в  ту  весну  1792  года, когда  на  площади  Карусель было
сооружено   орудие  безболезненной  смерти  доктора  Гильотена, были
направлены  с  одинаковым  заданием  в провинциальные департаменты. В
известном  смысле, они  были  предшественниками  тех представителей,
которые столь широко распространились при Национальном конвенте.
     Учитывая  то, что  случилось  в  Бретани  впоследствии, нельзя
сказать, чтобы  миссия Андре-Луи оказалась особенно успешной, однако
это  не  имеет прямого отношения к нашей истории. Он пробыл в Бретани
месяца четыре и, задержавшись там еще, быть может, добился бы больших
результатов, если  бы  в начале августа его не отозвали в Париж. Там
назревала   беда, более   грозная, чем  беспорядки  в  Бретани, и
политическое небо над столицей покрыли тучи, более черные, чем за все
время с 1789 года.
     Дорожный  экипаж  уносил Андре-Луи на восток, и он видел повсюду
признаки  надвигавшихся бедствий и внимал слухам о них. В Париж - эту
пороховую  бочку  - был опрометчиво брошен факел. Этим факелом явился
манифест  их  величеств прусского короля и австрийского императора, в
котором   ответственными   за   случившееся   объявлялись  все  члены
Национального   собрания, департаментов, районов, муниципалитетов,
мировые  судьи  и солдаты Национальной гвардии. Далее сообщалось, что
Париж будет предан военной экзекуции.
     Это  было  беспрецедентное объявление войны - не всей Франции, а
ее  части. Поразительно, что этот манифест, опубликованный в Кобленце
26  мая, стал известен в Париже уже 28 мая. Это наводит на мысль, что
правы  те, кто считал его источником не Кобленц, а Тюильри. "Мемуары"
госпожи  де  Кампан*  с  головой  выдают королеву, которая имела план
военных  действий, составленный пруссаками, стоявшими на французской
границе   в   полной   боевой  готовности. Методичные  пруссаки  при
составлении плана указывали точные даты, и ее величество была в курсе
всех  деталей. В такой- то день прусские солдаты будут под Верденом,
такого- то числа - под Шалоном, а тогда-то - под стенами Парижа. Буйе
поклялся, что от Парижа камня на камне не останется.
     А  Париж, получив  манифест, понял, что  это  вызов  на  бой,
брошенный   не  Пруссией, а  старым  ненавистным  режимом, который,
казалось, навсегда смела конституция. Франция наконец-то поняла, что
конституцию приняли только для виду и единственный выход - восстание.
Нужно  опередить иностранные армии, посланные для усмирения. В Париже
еще  оставались  федераты, приехавшие  из  провинции на национальный
праздник  14  июля, и в их числе - марсельцы, пришедшие с юга маршем
под свой новый гимн*, который вскоре отзовется таким ужасным эхом. Их
задержал в столице Дантон, предупрежденный о том, что готовится.
     И  теперь, на  виду  друг  у  друга, обе стороны начали открыто
вооружаться. Наемники-швейцарцы   были  переведены  из  Курбевуа  в
Тюильри, а  "рыцари кинжала" - сотня аристократов-поклялись до конца
защищать  трон. В  их  рядах был и господин де Латур д'Азир, недавно
вернувшийся из-за границы из лагеря эмигрантов. Этот отряд собрался в
королевском  дворце, хотя им, как французам, следовало бы находиться
вместе  с  армией  на  севере. В секциях опять ковали пики, из земли
откапывали  мушкеты, раздавали  патроны. В Законодательное собрание
приходили петиции с требованием начать военные действия. Париж понял,
что  приближается  развязка  долгой  борьбы  Равенства с Привилегией.
Такова  была  обстановка  в  городе, куда  спешил сейчас Андре-Луи с
запада, к развязке собственной карьеры.



     Глаза XIV
     ВЕСКИЙ ДОВОД

     В  эти первые августовские дни мадемуазель де Керкадью гостила в
Париже  у  кузины  и дражайшего друга дяди - госпожи де Плугастель. И
хотя бурлившие волнения предвещали взрыв, игривая атмосфера веселости
и шутливый тон при дворе, где они бывали почти ежедневно, успокаивали
обеих. Господин  де  Плугастель  приезжал из Кобленца и снова уезжал
туда  по  тому  тайному делу, которое теперь постоянно принуждало его
находиться  в  разлуке  с  женой. Но когда он бывал вместе с ней, то
заверял, что принимаются все меры и восстание следует приветствовать,
так  как оно окончится полным разгромом революции во внутреннем дворе
Тюильрийского  дворца. Вот  почему, добавлял он, король находится в
Тюильри  - иначе он бы покинул столицу под охраной своих швейцарцев и
"рыцарей  кинжала", которые проложили бы для него дорогу, если бы это
понадобилось.
     Однако  в  начале  августа  воздействие  ободряющих  речей вновь
уехавшего  господина  де  Плугастеля все слабело, чему способствовали
последние  события. Наконец, 9 августа, в особняк Плугастель прибыл
гонец  из  Медона  с  запиской от господина де Керкадью, в которой он
настоятельно  просил племянницу немедленно выехать к нему и советовал
госпоже  де Плугастель составить ей компанию. Наверно, вы уже поняли,
что  господин  де Керкадью был из числа тех, у кого есть друзья среди
людей  разных  классов. Благодаря своей родословной он был на равной
ноге  с  аристократами, а  благодаря простому обхождению, грубоватым
манерам  и добродушию прекрасно ладил с людьми, которые были ниже его
по  происхождению. В  Медоне  его  знали  и  уважали простые люди, и
поэтому  Руган  -  мэр, с  которым  он был в дружеских отношениях, 9
августа  предупредил его о буре, которая разразится завтра. Зная, что
племянница  господина де Керкадью в Париже, он посоветовал забрать ее
оттуда, так  как  в следующие сутки там будет небезопасно находиться
знатным  особам, особенно  тем, которые  подозреваются  в  связях с
партией двора.
     Относительно  же  связи  господина  де  Плугастеля  с  двором не
возникало никаких сомнений. Ясно было и то - скоро это подтвердилось,
-  что  бдительные  и  вездесущие  тайные  общества, бодрствовавшие у
колыбели  молодой  революции, были  прекрасно  осведомлены  о частых
поездках  господина  де  Плугастеля  в  Кобленц  и  не питали никаких
иллюзий  насчет  их  цели. Поэтому в случае поражения партии двора в
готовящейся   битве  госпоже  де  Плугастель  угрожала  бы  в  Париже
опасность. Небезопасно  было находиться в ее особняке и любому гостю
знатного происхождения.
     Любовь  господина  де  Керкадью к обеим женщинам еще усилила его
страх, вызванный   предостережением  Ругана, поэтому  он  поспешил
отправить им записку с просьбой немедленно выехать в Медон.
     Мэр, дружески  расположенный  к  господину де Керкадью, любезно
отправил  его  послание  в Париж с собственным сыном, сообразительным
юношей  девятнадцати  лет. Прекрасный  августовский  день клонился к
закату, когда молодой Руган появился в особняке Плугастель.
     Госпожа де Плугастель приветливо приняла его в гостиной, роскошь
которой  в  сочетании  с величественным видом самой хозяйки произвела
ошеломляющее   Впечатление   на   простодушного   парня. Госпожа  де
Плугастель  решила  немедленно  отправиться в путь, поскольку срочная
депеша друга подтвердила ее собственные опасения.
     -  Вот  и  хорошо, сударыня, - сказал молодой Руган, - в таком
случае честь имею откланяться.
     Но  она  не  отпустила  его. Сначала  он должен подкрепиться на
кухне, пока они с мадемуазель де Керкадью соберутся, а потом поедет
в  Медон  в  его  карете вместе с ними. Она не могла допустить, чтобы
юноша, пришедший сюда пешком, таким же образом вернулся домой.
     Хотя   молодой   человек  заслужил  такую  любезность, доброта,
проявившаяся   в   заботе  о  другом  в  такой  момент, вскоре  была
вознаграждена. Если  бы госпожа де Плугастель поступила иначе, ей бы
пришлось изведать еще большие муки, чем было суждено.
     До  заката  оставалось  каких-нибудь  полчаса, когда они сели в
экипаж  и  направились  в сторону Сен-Мартенских ворот, через которые
собирались  выехать  из  Парижа. На запятках стоял всего один лакей.
Руган, сидевший в карете вместе с дамами - редкая милость, - начинал
влюбляться в мадемуазель де Керкадью, которую считал красивее всех на
свете  и  которая  беседовала  с  ним  просто  и непринужденно, как с
равным. Все   это   вскружило   голову   н   несколько   поколебало
республиканские идеи, которые, как ему казалось, он вполне усвоил.
     Карета  подъехала к заставе, где ее остановил пикет Национальной
гвардии, пост  которого  находился у самых железных ворот. Начальник
караула шагнул к Двери экипажа, и графиня выглянула в окно кареты.
     - Застава закрыта, сударыня, - отрывисто сказал он.
     - Закрыта? - переспросила она. Это просто невероятно. - Но... вы
хотите сказать, что мы не можем проехать?
     -  Да, если  у  вас  нет пропуска, сударыня. - Сержант небрежно
оперся  о  пику. - Есть приказ никого не впускать и не выпускать без
соответствующих документов.
     - Чей приказ?
     - Приказ Коммуны Парижа.
     -  Но мне необходимо сегодня вечером уехать за город. - В голосе
госпожи де Плугастель звучало нетерпение. - Меня ждут.
     - В таком случае, сударыня, нужно получить пропуск.
     - А где его можно получить?
     - В ратуше или в комитете вашей секции.
     С минуту она размышляла.
     - Тогда в секцию. Не откажите в любезности сказать моему кучеру,
чтобы он ехал в секцию Бонди. Он отдал ей честь и отступил назад.
     - Секция Бонди, улица Мертвых.
     Госпожа  де  Плугастель  откинулась  назад. Они  с  Алиной были
взволнованы, и  Руган  принялся их успокаивать. В секции уладят этот
вопрос и непременно выдадут пропуск. С какой стати им могут отказать?
Это простая формальность, не более!
     Он  так убежденно говорил, что дамы приободрились. Однако вскоре
они  впали  в еще более глубокое уныние, получив категорический отказ
от комиссара секции, который принял графиню.
     -  Ваша  фамилия, сударыня? -  резко  спросил он. Этот грубиян
самого последнего республиканского образца даже не встал, когда вошли
дамы. Он  заявил  им, что находится здесь не для того, чтобы давать
уроки  танцев, а  чтобы  выполнять свои обязанности. - Плугастель, -
повторил он, отбросив титул, как будто это была фамилия какого-нибудь
мясника  или  булочника. Сняв  с полки тяжелый том, он раскрыл его и
принялся  перелистывать. Это был справочник секции. Наконец комиссар
нашел  то, что искал. - Граф де Плугастель, особняк Плугастель, улица
Рая. Так?
     -  Верно, сударь, -  ответила  графиня со всей вежливостью, на
какую была способна после оскорбительного поведения этого малого.
     Наступило  долгое  молчание, пока  он изучал карандашные пометы
против  этой фамилии. В последнее время секции работали гораздо более
четко, чем от них можно было ожидать.
     -  Ваш  муж  с  вами, сударыня? - резко спросил он, все еще не
отрывая взгляда от страницы.
     - Господина графа нет со мной, - ответила госпожа де Плугастель,
делая ударение на титуле.
     -  Нет  с вами? - Он вдруг оторвался от чтения и взглянул на нее
насмешливо и подозрительно. - А где же он?
     - Его нет сейчас в Париже, сударь.
     - Ах, вот как! Вы думаете, он в Кобленце?
     Графиня  похолодела. В  словах комиссара было что- то зловещее.
Почему  секции  так подробно осведомлены об отъездах и приездах своих
обитателей? Что готовится? У нее было такое чувство, будто она попала
в ловушку или на нее незаметно накинули сеть.
     - Не знаю, сударь, - ответила она неверным голосом.
     - Конечно, не знаете. - Кажется, он издевается. - Ладно, оставим
это. Вы тоже хотите уехать из Парижа? Куда вы собираетесь?
     - В Медон.
     - По какому делу?
     Кровь  бросилась  ей  в  лицо. Его наглость была невыносима для
женщины, к  которой  относились с величайшим почтением и те, кто был
ниже  ее  по положению, и те, кто был равен. Однако она понимала, что
сейчас  столкнулась  с  совершенно  новыми  силами, и потому, овладев
собой и справившись с раздражением, твердо ответила:
     - Я хочу доставить эту даму, мадемуазель де Керкадью, к ее дяде,
который там проживает.
     - И это все? Вы можете поехать туда в другой день, дело не такое
уж срочное.
     - Простите, сударь, но для нас это дело весьма срочное.
     -  Вы не убедите меня в этом, а заставы закрыты для всех, кто не
может  убедительно  доказать, что  им  необходимо срочно уехать. Вам
придется подождать, сударыня, пока не снимут запрет. Прощайте.
     - Нo, сударь...
     -  Прощайте, сударыня, -  повторил  он многозначительно, и сам
король  не  смог  бы  закончить аудиенцию более высокомерно. - Можете
идти.
     Графиня  вышла  вместе  с  Алиной, и  обе они дрожали от гнева,
сдерживать  который  заставило  их  благоразумие. Они  снова  сели в
карету, желая поскорее оказаться дома.
     Изумление  Ругана  превратилось  в тревогу, когда они рассказали
ему о случившемся.
     - А почему бы не попытаться съездить в ратушу? - предложил он.
     -  Это  бесполезно. Нужно  смириться  с  тем, что нам придется
остаться в Париже, пока не откроют заставы.
     -  Возможно, тогда  это  уже  не  будет  иметь для нас никакого
значения, - заметила Алина.
     - Алина! - в ужасе воскликнула графиня.
     -  Мадемуазель! - вскричал Руган с той же интонацией. Теперь ему
стало  ясно, что людям, которых задерживают подобным образом, должна
угрожать  какая-то  опасность, неопределенная, но от этого еще более
ужасная. Он  ломал  голову, ища выход из положения. Когда они снова
подъехали к особняку Плугастель, он объявил, что знает, что делать.
     -  Пропуск, полученный  не  в  Париже, тоже  годится. А теперь
послушайте  и  доверьтесь мне. Я немедленно возвращаюсь в Медон. Отец
дает  мне два пропуска: один - на меня, второй - на три лица. По этим
пропускам  можно  будет  попасть  из  Медона  в  Париж  и  обратно. Я
возвращаюсь  в Париж по своему пропуску, который потом уничтожу, и мы
уезжаем все вместе, втроем, по второму пропуску, сказав, что приехали
из  Медона  сегодня. Это же совсем просто! Если я выеду тотчас же, то
успею вернуться сегодня.
     - Но как же вас выпустят? - спросила Алина.
     - Меня? Псс! Об этом не беспокойтесь. Мой отец - мэр Медона, его
многие  знают. Я  пойду  в  ратушу и скажу правду - что задержался в
Париже до закрытия застав и что отец ждет меня домой сегодня вечером.
Меня, конечно, пропустят. Все проще пареной репы.
     Его   уверенность   вновь   подбодрила   их. Им  действительно
показалось, что все так просто, как он рисует.
     -  Тогда  пусть пропуск будет на четверых, мой друг, - попросила
графиня. - Для Жака, - объяснила она, указав на лакея, который сейчас
помогал им выйти.
     Руган уехал, уверенный в скором возвращении, и они, разделяя его
уверенность, остались  ждать. Однако шли часы, наступила ночь, а его
все не было.
     Они  ждали  до полуночи, и каждая из них ради другой делала вид,
будто  абсолютно  уверена, что  все в порядке, между тем как у обеих
кошки  на  сердце  скребли. Они  коротали  время, играя в триктрак в
большой гостиной, как будто их ничто не тревожило.
     Наконец пробило полночь, и графиня со вздохом поднялась.
     - Он приедет завтра утром, - сказала она, сама не веря.
     - Конечно, - согласилась Алина. - Он и не мог вернуться сегодня.
К  тому  же  лучше  ехать  завтра: ведь  поездка в столь поздний час
утомила бы вас.
     Рано  утром  их  разбудил  колокольный звон - сигнал тревоги для
секций. Затем  донесся  барабанный бой и топот множества марширующих
ног. Париж  поднимался. Вдали  зазвучала  перестрелка, загрохотала
пушка.
     Завязался   бой  между  двором  и  секциями. Вооруженный  народ
штурмовал  дворец  Тюильри. По  городу  носились  самые дикие слухи,
проникли  они  и в особняк Плугастель через слуг. Говорили об ужасной
битве  за  дворец, которая закончится бессмысленной резней тех, кого
безвольный  монарх бросил на произвол судьбы, отдав себя и свою семью
под  защиту  Законодательного собрания. Ступив на путь, указанный ему
плохими  советчиками, он  плыл  по  течению  и, как только возникла
необходимость  оказать  сопротивление, отдал приказ сдаться, оставив
тех, кто стоял за него до конца, на милость разъяренной толпы.
     Вот  так  разворачивались  события  в Тюильри, а в это время две
женщины  в  особняке  Плугастель  все  еще  ждали возвращения Ругана,
теперь  уже  не  особенно на это надеясь. А Руган все не возвращался.
Отцу  дело  не  показалось  таким  простым, как  сыну, и  он не без
оснований боялся прибегнуть к подобному обману.
     Руган-старший  вместе  с  сыном  пошел  к господину де Керкадью,
чтобы сообщить, что случилось, и честно рассказал о предложении сына,
принять которое не решался.
     Господин  де  Керкадью  попытался  тронуть  его  мольбами и даже
попробовал подкупить, но все было бесполезно.
     - Сударь, если все раскроется - а это неизбежно, - меня повесят.
Кроме  того, хотя я очень хочу сделать для вас все, что в моих силах,
это будет нарушением долга. Вы не должны просить меня, сударь.
     -  Как  вы  полагаете, что может случиться? - спросил потерявший
голову господин де Керкадью.
     -  Война, -  ответил  Руган, который, как  видите, был хорошо
осведомлен. -  Война  между  народом  и  двором. Я  в отчаянии, что
предупредил  вас  слишком поздно. Но в конце концов, я думаю, что вам
нечего волноваться. С женщинами не станут воевать.
     Господин де Керкадью ухватился за это соображение и, когда мэр с
сыном   ушли, попытался  успокоиться. Однако  в  глубине  души  он
сомневался, памятуя  о  поездках  господина де Плугастеля. Что, если
революционеры столь же хорошо осведомлены на этот счет? Скорее всего,
так оно и есть. Жены политических преступников, как известно, в былые
времена  страдали  за  грехи  своих мужей. При народном восстании все
возможно, и Алина будет в опасности вместе с госпожой де Плугастель.
     Поздно   ночью, когда  господин  де  Керкадью  уныло  сидел  в
библиотеке  с  погасшей  трубкой, в которой искал утешения, раздался
сильный стук в дверь.
     Старый  сенешаль  Гаврийяка, открывший  дверь, увидел на пороге
стройного  молодого  человека в темно-оливковом рединготе, доходившем
ему до икр. На нем были панталоны из оленьей кожи и сапоги, на боку -
шпага. Он  был  опоясан  трехцветным  шарфом, на  шляпе красовалась
трехцветная кокарда, придававшая ему зловеще-официальный вид в глазах
старого слуги феодализма, полностью разделявшего опасения господина.
     -  Что  вам  угодно, сударь? - спросил он почтительно, но не без
опаски.
     И тут его поразил решительный голос незнакомца:
     - Что с вами, Бенуа? Черт возьми! Вы совсем забыли меня?
     Трясущейся  рукой  старик  поднял  фонарь повыше и осветил худое
лицо с большим ртом.
     -  Господин Андре! - воскликнул Бенуа. - Господин Андре! - Затем
бросил взгляд на шарф и кокарду и умолк, совсем растерявшись.
     Но  Андре-Луи  прошел  мимо  него в широкую приемную с мраморным
полом в черно-белую клетку.
     - Если крестный еще не удалился на покой, проведите меня к нему.
Если он уже лег, все равно проведите.
     -  О, конечно, господин Андре! Я уверен, он будет счастлив вас
увидеть. Он еще не лег. Пожалуйста, сюда, господин Андре.
     Андре-Луи, следуя  из  Бретани, полчаса назад въехал в Медон и
сразу  же  отправился  к мэру, чтобы узнать что-нибудь определенное о
событиях  в  Париже. По мере его приближения к столице ужасные слухи
все  усиливались. Руган  сообщил  ему, что восстание неизбежно, что
секции  уже  завладели  заставами  и  что  никому, кроме лиц, имеющих
официальные полномочия, не удастся ни въехать, ни выехать из Парижа.
     Андре-Луи  кивнул, и  мысли  у  него были самые серьезные. Он и
раньше предвидел опасность второй революции, зреющей в недрах первой.
Эта  вторая  революция  может  разрушить все, чего добились, и отдать
бразды  правления  низкой  клике, которая ввергнет страну в анархию.
Вероятность  того, что  случится то, чего он опасался, возросла, как
никогда. Он  поедет сейчас же, прямо ночью, чтобы узнать самому, что
происходит. Уже стоя на пороге, он обернулся, чтобы спросить Ругана,
в Медоне ли еще господин де Керкадью.
     - А вы знаете его, сударь?
     - Он - мой крестный.
     -  Ваш  крестный! А  вы  -  представитель! Да ведь вы тот самый
человек, который  ему нужен! - И Руган рассказал Андре-Луи о поездке
своего сына в Париж с поручением и обо всех последующих событиях.
     Этого  было  достаточно. То, что  два  года  назад крестный на
определенных  условиях  отказал ему от дома, сейчас не имело никакого
значения. Оставив  свой  экипаж  у  маленькой  гостиницы, Андре-Луи
направился прямо к крестному.
     А  господин  де  Керкадью, ошеломленный неожиданным появлением в
столь   поздний   час   того, на  кого  он  затаил  горькую  обиду,
приветствовал  его  примерно в тех же выражениях, как когда-то в этой
самой комнате при аналогичных обстоятельствах.
     - Что вам здесь угодно, сударь?
     -  Служить  вам, чем могу, крестный, - таков был обезоруживающий
ответ.
     По он отнюдь не обезоружил господина де Керкадью.
     -  Тебя  так  долго  не  было, что я уже начал надеяться, что ты
больше не побеспокоишь меня.
     -  Я  и теперь не рискнул бы ослушаться вас, если бы не надежда,
что могу быть вам полезен. Я видел Ругана, мэра...
     -  Что  это  ты  там  говорил  насчет  того, что не осмеливался
ослушаться меня?
     - Сударь, вы запретили мне появляться в вашем доме.
     Господин де Керкадью в растерянности уставился на него.
     - И поэтому ты не появлялся у меня все это время?
     - Конечно. А почему же еще?
     Господин  де  Керкадью  долго  смотрел  на  него, потом неслышно
выругался. Как  трудно иметь дело с человеком, который понимает твои
слова  так  буквально! Он ожидал, что Андре-Луи появится в раскаянии,
чтобы   признать   вину   и   просить   крестного  вернуть  ему  свое
расположение. Господин де Керкадью сейчас так и сказал крестнику.
     -  Но  разве  я мог надеяться, что вы отступите от своего слова,
сударь? Вы же выразили свое намерение вполне определенно. Да и какие
слова раскаяния помогли бы мне, даже если бы я собирался исправиться?
А  я  не  имел  ни  малейшего  желания исправляться. Возможно, мы еще
поблагодарим Бога за то, что это так.
     - Поблагодарим Бога?
     -  Я  -  представитель  и  располагаю некоторой властью. Я очень
вовремя  возвращаюсь  в  Париж  и, вероятно, могу сделать для вас то,
чего  не  смог Руган. Сухарь, это необходимо, если хотя бы наполовину
верно  то, что  я  подозреваю. Я  сделаю  так, что  Алина  будет в
безопасности.
     Господин  де  Керкадью безоговорочно капитулировал. Он подошел и
взял Андре-Луи за руку.
     -  Мой  мальчик, -  сказал он, явно растроганный, - ц тебе есть
благородство. Если  порой  казалось, что  я резок с тобой, это было
оттого, что  я боролся с твоими дурными наклонностями. Я хочу, чтобы
ты  держался  подальше  от  политики, которая  довела эту несчастную
страну  до  такого  ужасного  положения. На границе - враг, а в самом
отечестве  вот-вот  вспыхнет гражданская война. Вот что наделали твои
революционеры.
     Андре-Луи не стал спорить и заговорил о другом:
     -  Алину  нужно  немедленно  увезти  из  Парижа, пока  город не
превратился  в бойню - а это может случиться, если страсти, бурлившие
все  эти  месяцы, вырвутся  наружу. План Ругана-младшего хорош - во
всяком случае, я не могу придумать лучше.
     - Но Руган-старший и слышать об этом не хочет.
     -  Вы  имеете  в  виду, что  он  не  станет делать это под свою
ответственность. Но  я  оставил  ему расписку за своей подписью, что
пропуск  в  Париж и обратно в Медон для мадемуазель де Керкадью выдан
им по моему приказу. Мои полномочия, которые я предъявил ему, снимают
с  него ответственность за то, что он мне повиновался. Этой распиской
он  должен воспользоваться только в крайнем случае, для своей защиты.
Взамен он выдал мне этот пропуск.
     - Он уже у тебя?
     Господин де Керкадью взял листок бумаги, протянутый Андре-Луи, и
рука его дрожала. Он приблизил листок к свечам и, прищурив близорукие
глаза, принялся читать.
     -  Если  вы  пошлете этот пропуск утром с Руганом-младшим, Алина
будет  здесь  к  полудню, - сказал Андре Луи. - Сегодня, к сожалению,
уже ничего нельзя сделать, не вызвав подозрений: час слишком поздний.
Итак, крестный, теперь вы знаете, почему я явился к вам, нарушив ваш
приказ. Если я могу быть еще чем- нибудь вам полезен, вам стоит лишь
приказать, пока я здесь.
     -  Но разве, Андре... разве Руган не сказал тебе, что там есть и
другие...
     - Он упомянул госпожу де Плугастель и ее слугу.
     -  Тогда  почему  же?.. -  Господин  де  Керкадью остановился и
вопросительно  взглянул  на  Андре-Луи. Тот  с очень серьезным видом
покачал головой.
     -  Это  невозможно, - ответил он. Господин де Керкадью даже рот
открыл от изумления.
     - Невозможно? - переспросил он. - Но почему?
     -  Сударь, то, что я делаю для Алины, не вынуждает меня идти на
сделку  с совестью - правда, ради Алины я бы пошел против совести. Но
госпожа де Плугастель - совсем другое дело. Ни Алина, ни ее родные ке
замешаны  в  контрреволюционном  заговоре, который является истинным
источником  катастрофы, угрожающей  нам. С  чистой  совестью я могу
помочь  ей уехать из Парижа. Но госпожа де Плугастель - жена графа де
Плугастеля, о  котором всем известно, что он - агент, осуществляющий
связь между двором и эмигрантами.
     - Тут нет ее вины, - в ужасе воскликнул господин де Керкадью.
     -   Согласен. Но  ее  в  любой  момент  могут  вызвать, чтобы
установить, принимает  ли она участие в интригах мужа. Известно, что
сегодня  она  была  в  Париже. Если  завтра  ее начнут разыскивать и
откроется, что она уехала, начнется расследование. Обнаружится, что я
нарушил  свой  долг  и  воспользовался своими полномочиями для личных
целей. Надеюсь, сударь, вы понимаете, что на такой риск не идут ради
постороннего человека.
     - Постороннего? - с упреком переспросил сеньор.
     - Да, постороннего для меня.
     -  Но для меня она не посторонняя, Андре. Она моя кузина и друг,
которым я дорожу. Ах, Боже мой, то, что ты сказал, доказывает, что ее
необходимо  срочно  увезти из Парижа. Ее нужно спасти, Андре, - любой
ценой! У нее гораздо более опасное положение, чем у Алины!
     Он  стоял  -  проситель  перед  своим  крестником, непохожий на
сурового человека, приветствовавшего Андре-Луи, когда тот вошел. Лицо
господина  де  Керкадью  было бледным, руки дрожали, на лбу выступили
капли пота.
     -  Крестный, я бы сделал все, что можно, но это не в моих силах.
Спасти ее - значит погубить Алину и вас, а также и меня.
     - Мы должны рискнуть.
     - Конечно, у вас есть право говорить за себя.
     -  О, и за тебя, поверь мне, Андре! - Он приблизился к молодому
человеку. -  Андре, умоляю тебя поверить на слово и получить пропуск
для госпожи де Плугастель.
     Андре взглянул на него, заинтригованный.
     -  Это  странно. Я  сохранил  благодарную память о том, что она
заинтересовалась  мной  на  несколько  дней, когда я был ребенком, а
также  проявила  ко  мне  интерес  недавно  в  Париже, когда пыталась
обратить  меня в то, что считает истинной политической верой. Но я не
стану рисковать за нее своей шеей или вами с Алиной...
     - Ах! Но послушай, Андре...
     - Это мое последнее слово, сударь. Уже поздно, а я хочу ночевать
в Париже.
     -  Нет, нет! Подожди! - Сеньор де Гаврийяк пришел в неописуемое
отчаяние. - Андре, ты должен!
     В  этой настойчивости и неистовом упорстве было что-то странное,
заставлявшее  предположить, что  тут  кроется  какой-то таинственный
мотив.
     -  Должен? -  переспросил  Андре-Луи. - Но почему? Ваши доводы,
сударь?
     - Андре, у меня достаточно веские доводы.
     -   Прошу   вас, позвольте   мне  самому  судить  об  этом, -
безапелляционным тоном произнес Андре-Луи.
     По-видимому, его  требование  привело  господина  де Керкадью в
отчаяние. Он  шагал  по  комнате, заложив руки за спину. Наконец он
остановился перед крестником.
     -  Ты  не  можешь  поверить  мне  на  слово, что  такие  доводы
существуют? - спросил он с сокрушенным видом.
     - В таком деле, как это, - деле, которое может меня погубить? О,
сударь, разве это было бы разумно?
     -  Но  если я скажу тебе, то нарушу слово чести и свою клятву. -
Господин  де  Керкадью  отвернулся, ломая руки, и состояние его было
достойно   сожаления. Затем  он  вновь  повернулся  к  Андре-Луи. -
Положение  безвыходное, и  поскольку  ты  столь  невеликодушен, что
настаиваешь, я  вынужден  открыть  тебе  правду. Она  поймет, когда
узнает: у меня нет выбора. Андре, мой мальчик... - Он снова замолк в
испуге, потом  положил  руку  на  плечо  крестнику, и  тот к своему
изумлению  увидел, что  бесцветные  близорукие  глаза  полны слез. -
Госпожа де Плугастель - твоя мать.
     Последовало  долгое  молчание. То, что услышал Андре-Луи, трудно
было  сразу  осознать. Когда  до него наконец дошли слова крестного,
первым  его побуждением было вскрикнуть. По он овладел собой и сыграл
стоика  -  он вечно должен был кого-то играть и был верен себе даже в
такой  момент. Он  молчал  до  тех  пор, пока  актерское  чутье  не
подсказало, что он сможет говорить спокойно.
     - Понятно, - сказал он абсолютно невозмутимо. Он окинул взглядом
прошлое, перебирая  воспоминания о госпоже де Плугастель. Наконец-то
он  понял ее странный интерес к себе и нежность, смешанную с печалью,
которые до сих пор интриговали его.
     -  Понятно, - повторил он и добавил: - Конечно, только дурак мог
не догадаться об этом давным-давно.
     На  этот раз вскрикнул господин де Керкадью, отпрянувший, как от
удара.
     -  Боже  мой, Андре, из чего ты сделан? Как ты можешь подобным
образом принимать такое известие?
     -  А  как  я  должен  его  принимать? Разве меня должно удивить
открытие, что  у  меня  была  мать? В  конце  концов, еще никому не
удавалось появиться на свет без участия матери.
     Внезапно  Андре-Луи  сел, чтобы  скрыть предательскую дрожь. Он
вынул  из  кармана  платок, чтобы  вытереть  лоб, ставший влажным, и
неожиданно для себя разрыдался.
     При  виде  этих слез, катившихся по побледневшему лицу, господин
де  Керкадью  быстро  подошел  к  нему, сел рядом и ласково обнял за
плечи.
     -  Андре, мой бедный мальчик, - шептал он. - Я... я был дураком,
когда  думал, что  у тебя нет сердца. Меня обмануло твое дьявольское
притворство, а  теперь  я  вижу... вижу... - Он не знал, что именно
видит, или же не решался выразить это словами.
     - Пустяки, сударь. Я ужасно устал, и... у меня насморк. - Затем,
поняв, что  эта  роль  ему  не  по  силам, он  отказался от всякого
притворства. - Но... но почему из этого сделали такую тайну? Хотели,
чтобы я никогда об этом не узнал?
     - Да, хотели... Это... это следовало сделать из осторожности.
     -  Но почему же? Раскройте мне тайну до конца, сударь. Рассказав
мне так много, вы должны рассказать все.
     - Причина в том, мой мальчик, что ты появился на свет года через
три  после того, как твоя мать вышла за господина де Плугастеля, года
через полтора после отъезда ее мужа в армию и месяца за четыре до его
возвращения. Господин де Плугастель никогда ничего не подозревал и по
важнейшим  семейным причинам не должен ничего заподозрить. Вот почему
все  хранилось  в  строжайшей  тайне. Вот почему никто не должен был
ничего  знать. Когда  пришло время, твоя мать уехала в Бретань и под
вымышленным именем провела несколько месяцев в деревне Моро. Там ты и
появился на свет.
     Андре-Луи  осушил  слезы и теперь сидел, сдержанный и собранный,
что-то обдумывая.
     -  Когда  вы говорите, что никто не должен был ничего знать, то,
конечно, хотите сказать, что вы, сударь...
     -  О, Боже мой, нет! - Вспыхнув, господин де Керкадью вскочил на
ноги. Казалось, само предположение наполнило его ужасом. - Да, я один
из  тех  двоих, кто знал тайну, но все не так, как ты думаешь, Андре.
Неужели  ты полагаешь, что я лгу тебе? Разве стал бы я отрицать, если
бы ты был моим сыном?
     - Довольно того, что вы сказали, что это не так.
     -  Да, это  не  так. Я - кузен Терезы и самый верный друг, как
хорошо  ей  известно. Она  знала, что может мне довериться, и когда
попала  в отчаянное положение, то пришла за помощью ко мне. Когда-то,
задолго  до того, я хотел на ней жениться. Но я не из тех, кого могла
бы  полюбить женщина. Однако она доверилась моей любви, и я не предал
ее доверия.
     - Так кто же мой отец?
     -  Не  знаю. Она никогда не говорила мне. Это была ее тайна, и я
не спрашивал. Это не в моем характере, Андре.
     Андре-Луи молча стоял перед господином де Керкадью.
     - Ты мне веришь, Андре?
     - Конечно, сударь, и мне жаль - жаль, что я не ваш сын.
     Господин  де  Керкадью  судорожно  схватил  крестника  за руку и
держал, не говоря ни слова. Затем выпустил ее и спросил:
     - Как ты собираешься поступить, Андре? Теперь ты знаешь все.
     Андре-Луи  постоял, размышляя, потом рассмеялся. Положение имело
свои комические стороны, и он пояснил:
     -  А  что  изменилось  от  того, что  я посвящен в тайну? Разве
сыновнее  почтение  может  возникнуть  внезапно, не  успел  я узнать
новость? Должен  ли я, забыв осторожность, рисковать своей шеей ради
матери, которая настолько осторожна, что и не собиралась объявиться?
То, что  тайна  раскрыта, - дело случая. Просто так легли игральные
карты Судьбы.
     - Решение за тобой, Андре.
     -  Нет, оно  мне  не  под силу. Пусть решает, кто может, а я не
могу.
     - Значит, даже теперь ты отказываешься?
     -  Нет, я согласен. Поскольку я не могу решить, что делать, мне
остается  сделать  то, что положено сыну, Это нелепо, но жизнь вообще
нелепа.
     - Ты никогда не пожалеешь об этом.
     -  Надеюсь, что  это  так. Однако  мне  представляется  весьма
вероятным, что пожалею. А теперь мне нужно снова повидаться с Руганом
и  получить  у  пего  еще  два  пропуска. Пожалуй, при  сложившихся
обстоятельствах будет лучше, если я сам отвезу их утром в Париж, Буду
признателен, если  вы позволите мне у вас заночевать, сударь. Я... я
должен сознаться, что сегодня уже ни на что не способен.








     Давно миновал полдень того бесконечного дня ужасов. с постоянным
тревожным   набатом, перестрелкой, барабанным  боем  и  отдаленным
ворчанием  рассерженных  масс. Госпожа де Плугастель и Алина сидели в
ожидании  в  красивом  особняке  на  улице  Рая. Ругана они перестали
ждать, так  как  понимали, что  по  какой-либо  причине-а  сейчас,
несомненно, таких   причин   могло   быть  много  -  этот  дружески
расположенный  к  ним гонец не вернется. Они ждали сами не зная чего.
Сразу  после полудня шум боя стал нарастать, приближаться, и с каждой
минутой  становился  все ужаснее. Это были выкрики разъяренной толпы,
которая опьянела от крови и жажды все рушить.
     Яростная   человеческая   волна   остановилась   совсем   рядом.
Послышались  удары  в  дверь  и  требования  отворить, затем - треск
дерева, звон  разбитого  стекла, возгласы  ужаса, гневные выкрики и
грубый смех.
     Охотились  за двумя несчастными швейцарскими гвардейцами, тщетно
пытавшимися  спастись. Их  настигла  в  доме по соседству озверевшая
толпа  и  жестоко  расправилась  с  ними. Затем  охотники мужского и
женского пола, образовавшие батальон, зашагали по улице Рая, распевая
"Марсельезу" - песню, в те дни новую для Парижа:

         Вперед, сыны  отчизны  милой,
         Мгновенье  славы  настает!
         К нам тирания черной силой
         С кровавым знаменем идет!

     Эта   ужасная   песня, которую   выкрикивали   резкие  голоса,
становилась  все  громче. Госпожа  де  Плугастель  и  Алина невольно
прижались  друг  к  другу. Они слышали, как грабят соседний дом. Что,
если сейчас настанет черед особняка Плугастель? Для подобных опасений
не   было   реальных   причин, но   в  такой  неразберихе, неверно
истолкованной   и  поэтому  еще  более  устрашающей, всегда  ожидают
худшего.
     Ужасная  песня  и топот ног, обутых в тяжелые башмаки, по грубым
булыжникам стали затихать, удаляясь. Женщины с облегчением вздохнули,
как  будто их спасло чудо, но через минуту снова встревожились, когда
в  комнату  влетел, позабыв об этикете, Жак - молодой лакей, которому
графиня  доверяла больше, чем остальным слугам. С напуганным видом он
сообщил, что  через ограду сада только что перелез какой-то человек,
заявивший, что он - друг графини, и пожелавший, чтобы его немедленно
провели к ней.
     -   Но  он  выглядит  как  санкюлот*, сударыня, -  предостерег
преданный малый.
     Сердце графини забилось в надежде, что это Руган.
     - Введите его, - приказала она, задыхаясь.
     Жак  вышел  и  вскоре  вернулся  вместе  с  высоким  человеком в
длинном, потрепанном и очень просторном пальто и широкополой шляпе с
огромной трехцветной кокардой. Войдя, он снял шляпу.
     Жак, стоявший  за  спиной посетителя, заметил, что, хотя сейчас
его  волосы  растрепаны, они  сохранили  следы тщательной прически и
пудры. Молодой  лакей  недоумевал, что  за лицо должно быть у этого
человека, если  при  виде него госпожа вскрикнула и отпрянула. Затем
Жаку жестом приказали удалиться.
     Посетитель  дошел до середины гостиной, еле волоча ноги и тяжело
дыша. Опершись  о  стол, он  стоял  лицом  к  лицу  с  госпожой  де
Плугастель, которая в ужасе смотрела на него.
     В  дальнем  конце  комнаты  сидела  Алина. Она в замешательстве
всматривалась в лицо, которое показалось ей знакомым, хотя его трудно
было  узнать под маской из крови и грязи. Он заговорил, и Алина сразу
же узнала по голосу маркиза де Латур д'Азира.
     -  Мой дорогой друг, - говорил он, - простите, если напугал вас.
Простите, что вторгаюсь сюда без разрешения, в такое время и подобным
образом. Но... вы видите, в каком я положении. Я скрываюсь. Не зная,
где  укрыться, я  подумал  о  вас  и  сказал себе, что, если удастся
добраться до вашего дома, я мог бы найти у вас убежище.
     - Вы в опасности?
     -  В  опасности! - Этот вопрос вызвал у него беззвучный смех. -
Если  я  выйду сейчас на улицу и мне повезет, проживу еще минут пять!
Мой  друг, это была настоящая бойня! Некоторые из нас в конце концов
сбежали  из Тюильри, но их преследовали на улице и убивали. Не думаю,
чтобы  сейчас остался в живых хоть один швейцарец. Бедняги, им больше
всех  досталось. Что до нас-Боже мой! Нас они ненавидят еще сильнее,
чем   швейцарцев. Поэтому   мне   пришлось   прибегнуть   к   этому
отвратительному маскараду.
     Он  сбросил  лохмотья и, отшвырнув их, шагнул вперед. На нем был
черный костюм из атласа - форма сотни "рыцарей кинжала", которые в то
утро  в  Тюильри  встали  на  защиту  своего  короля. Его камзол был
распорот  на  спине, шейный  платок  и кружевные манжеты разорваны и
запачканы  кровью, лицо  вымазано, прическа  в беспорядке - на него
страшно   было   смотреть. Однако   он, как  всегда, держался  с
непринужденной  уверенностью  и  не  забыл поцеловать дрожавшую руку,
которую ему протянула графиня.
     - Вы правильно сделали, что пришли ко мне, Жерве, - сказала она.
-  Да, пока  тут  можно  укрыться, и  вы в полной безопасности - по
крайней  мере, пока мы сами в безопасности. На моих слуг вполне можно
положиться. Садитесь и рассказывайте все.
     Маркиз повиновался, рухнув в кресло, которое она придвинула ему.
Он  совершенно обессилел от усталости и нервного напряжения. Он вынул
из кармана платок и вытер с лица кровь и грязь.
     -  Рассказывать  особенно  нечего. -  В тоне его звучала горечь
отчаяния. - Дорогая моя, это конец для всех нас. Плугастелю повезло,
что  он  сейчас  за границей. Впрочем, ему всегда везло. Если бы я не
был  так  глуп, чтобы  поверить  тем, кто, как сегодня выяснилось,
совершенно  не  заслуживают доверия, то и сам был бы за границей. То,
что я остался в Париже, - безумство, венчающее жизнь, полную безумств
и  ошибок. А  то, что  я  в  свой  отчаянный  час явился к вам, еще
усугубляет все это. - Он горько рассмеялся.
     Госпожа де Плугастель облизала сухие губы.
     - А... дальше?
     -  Остается  только как можно скорее уехать, если еще не поздно.
Во  Франции  для  нас больше нет места- разве что под землей. Сегодня
это  стало  ясно. -  Он  взглянул на нее, такую бледную и робкую, и,
улыбнувшись, погладил  прекрасную руку, лежавшую на спинке кресла. -
Моя  дорогая Тереза, если вы из милосердия не напоите меня, я умру на
ваших   глазах  еще  до  того, как  черни  представится  возможность
прикончить меня.
     Она вздрогнула.
     -  Мне следовало самой об этом подумать, - упрекнула она себя и,
быстро  обернувшись, попросила: -  Алина, скажите  Жаку, чтобы он
принес...
     -  Алина! - повторил он, перебив графиню, и в свою очередь резко
обернулся. Алина встала, и он наконец увидел ее и, усилием воли снова
поднявшись, склонился  в  церемонном  поклоне. -  Мадемуазель, я не
подозревал, что вы здесь, - сказал он, чувствуя себя крайне неловко,
как будто застигнутый за чем-то недостойным.
     -  Я это поняла, сударь, - ответила Алина, которая, отправившись
выполнять  поручение  графини, остановилась перед господином де Латур
д'Азиром. -  Я от всего сердца сожалею, что мы встретились при столь
прискорбных обстоятельствах.
     Они не виделись после его дуэли с Андре-Луи - с того самого дня,
как маркиз похоронил надежду завоевать ее.
     Он остановился, как будто собираясь ответить ей, но, взглянув на
госпожу  де  Плугастель, лишь  молча  поклонился  со  сдержанностью,
странной для того, кто бывал таким бойким на язык.
     - Прошу вас, сударь, сядьте, вы совсем измучены.
     -  Вы  очень  любезны, что заметили это. С вашего разрешения, я
сяду. - И он снова сел. Алина направилась к двери и вышла.
     Когда   она   вернулась, маркиз  и  госпожа  де  Плугастель  по
непонятной  причине  поменялись местами. Теперь она сидела в кресле с
позолотой, обитом  парчой, а  он, несмотря  на усталость, оперся о
спинку  и, судя  по  позе, о чем-то серьезном просил ее. Когда вошла
Алина, он  сразу  же  умолк  и  отодвинулся, так что у нее возникло
чувство, будто она помешала. Она заметила, что графиня в слезах.
     Вскоре  явился  Жак  с  подносом, уставленным яствами и винами.
Графиня  налила гостю бургундского, и он залпом выпил, затем, показав
грязные  руки, попросил разрешения привести себя в порядок прежде чем
приняться за еду.
     Жак  проводил  маркиза  и  помог  ему, и, когда тот вернулся, он
выглядел  как  обычно  и  незаметно было следов жестокой переделки, в
которую  он  попал. Он держался спокойно, с достоинством, однако был
очень  бледен  и  измучен. Казалось, он  внезапно постарел, так что
теперь ему можно было дать его возраст.
     Пока маркиз с большим аппетитом угощался - по его словам, у него
с  утра  не было во рту маковой росинки, - он рассказывал подробности
ужасных  событий  этого  дня. Ему  удалось сбежать из Тюильри, когда
стало   ясно, что  все  потеряно  и  началось  массовое  истребление
швейцарцев, израсходовавших последние патроны.
     -  Да, все было сделано не так, - заключил он. - Мы были робки,
когда  следовало быть решительными, и решительны, когда стало слишком
поздно. Нам все время недоставало правильного руководства, а теперь -
как  я  уже  говорил  - нам пришел конец. Остается только бежать, как
только выяснится, как нам это сделать.
     Госпожа  де  Плугастель рассказала о надеждах, которые возлагала
на Ругана.
     Это  вывело  маркиза  из уныния. Он склонен был смотреть на вещи
оптимистически.
     -  Вы напрасно оставили всякую надежду, - уверял он. - Если этот
мэр  настроен  дружески, он поступит. как обещал его сын. Вчера ночью
было  слишком  поздно  сюда  ехать, а сегодня - если только он уже в
Париже - с той стороны города невозможно пробраться. Скорее всего, он
еще   приедет. Молюсь, чтобы  он  появился: сознание, что  вы  и
мадемуазель  де Керкадью вдали от этого ужаса, будет для меня большим
утешением.
     - Мы должны взять вас с собой, - сказала госпожа де Плугастель.
     - Ах! Но каким образом?
     -  Молодой  Руган  должен  привезти пропуск на три лица - Алину,
меня и моего лакея Жака. Вы бы могли занять его место.
     -  Клянусь  честью, сударыня, я бы занял место любого человека,
чтобы уехать из Парижа, - рассмеялся маркиз.
     У  дам  тоже  поднялось  настроение  и ожили угасшие надежды. Но
когда   на  город  вновь  спустились  сумерки, а  спаситель  все  не
появлялся, надежда вновь стала слабеть.
     Наконец  господин  де  Латур  д'Азир, сославшись  на усталость,
попросил  разрешения  удалиться, чтобы  немного отдохнуть перед тем,
что, возможно, вскоре  предстоит. Когда  он вышел, графиня убедила
Алину пойти прилечь.
     -  Я  позову  вас, дорогая, как только он появится, - пообещала
она, мужественно делая вид, что уверена в этом.
     Алина  нежно  поцеловала  ее и ушла, настолько спокойная внешне,
что графиня даже начала сомневаться, понимает ли она, какая опасность
грозит им теперь, когда в доме человек, хорошо известный и вызывающий
такую ненависть, человек, которого, вероятно, уже разыскивают.
     Оставшись  в  одиночестве, госпожа  де  Плугастель  прилегла на
кушетку  в  гостиной. Была жаркая летняя ночь, стеклянные двери были
открыты   в   прекрасный  сад. Откуда-то  издали  доносились  звуки,
говорившие, что  толпа продолжает вершить расправы, которыми начался
этот кровавый день.
     Госпожа  де  Плугастель  прислушивалась к этим звукам, благодаря
небеса  за  то, что события разворачиваются далеко отсюда, в секциях,
расположенных  к  югу  и западу, и опасаясь, как бы секция Бонди, где
находился ее особняк, в свою очередь не стала сценой ужасов.
     Кушетка, на которой лежала графиня, была в тени, так как свет в
гостиной  был  погашен. Горели  лишь  свечи  в  массивном серебряном
канделябре, который   стоял  на  круглом  столике  с  инкрустацией,
находившемся в середине комнаты, - островок света в сумерках.
     Часы над камином мелодично пробили десять, и тут в доме раздался
другой  звук, неожиданно  нарушивший  тишину  и  заставивший графиню
вскочить на ноги, задыхаясь от страха и надежды. Кто-то сильно стучал
в  дверь внизу. Последовали минуты напряженного ожидания, и в комнату
ворвался Жак. Он огляделся, не сразу заметив свою госпожу.
     - Сударыня! Сударыня! - выпалил он, задыхаясь.
     -  Что там, Жак? - Графиня овладела собой, и голос ее был тверд.
Она вышла из тени в островок света, к столику.
     -  Внизу  какой-то человек. Он спрашивает... он хочет немедленно
видеть вас.
     - Какой-то человек? - переспросила она.
     -  Он... кажется, это должностное лицо. По крайней мере, у него
трехцветный шарф. Он отказывается назвать свое имя - говорит, что оно
вам ничего не скажет и что он должен увидеть вас сию же минуту.
     - Должностное лицо? - переспросила графиня.
     - Должностное лицо, - повторил Жак. - Я бы не впустил его, но он
потребовал  отворить  именем  нации. Сударыня, приказывайте, что нам
делать. Со мной Робер. Если вы пожелаете... что бы ни случилось...
     -  Нет-нет, мой  добрый Жак. - Она великолепно владела собой. -
Если  бы  у  него были дурные намерения, он, разумеется, пришел бы не
один. Проводите его ко мне, а потом попросите мадемуазель де Керкадью
присоединиться к нам, если она не спит.
     Жак  вышел, несколько  успокоенный. Графиня  села  в  кресло у
столика  со  свечами. Она машинально разгладила платье. Если напрасны
ее надежды, напрасны и мимолетные страхи.
     Дверь  отворилась, и  снова появился Жак. За ним, быстро шагая,
вошел  стройный  молодой  человек  в  широкополой шляпе с трехцветной
кокардой. Оливковый  редингот  был  перехвачен  в  талии трехцветным
шарфом. На боку висела шпага.
     Он  раскланялся, сняв  шляпу, и в ее стальной пряжке отразилось
пламя свечей. У него было худое смуглое лицо, а взгляд больших темных
глаз  был  пристальный и испытующий. Графиня подалась вперед, не веря
своим  глазам. Потом глаза у нее загорелись, бледные щеки окрасились
румянцем. Вдруг она встала, вся дрожа, и воскликнула:
     - Андре-Луи!








     Его   дар  смеха, кажется, окончательно  иссяк. Он  продолжал
рассматривать  графиню  странным  испытующим  взглядом, и его темные
глаза, вопреки  обыкновению, не светились юмором. Однако мрачным был
его  взгляд, но  не  мысли. Благодаря беспощадной остроте видения и
способности  к  беспристрастному  анализу  он  видел  всю нелепость и
искусственность  чувств, которые  сейчас  испытывал, не позволяя им
завладеть  собой. Источником этих чувств было сознание, что она - его
мать  (как будто та случайность, что она произвела его на свет, могла
теперь, спустя  столько  времени, установить  между  ними  реальную
связь). Мать, которая  бросает  своего  ребенка, не достойна этого
звания - и зверь так не поступит.
     Он  пришел  к  выводу, что  согласие спасти ее в такой момент -
сентиментальное  донкихотство  чистой воды. Расписка, без которой мэр
Медона  не  соглашался  выдать  пропуск, поставила под угрозу все его
будущее  и, возможно, саму жизнь. Он пошел на это не ради реальности,
а  из  уважения  к  идее  -  он, который  всю  жизнь  избегал пустой
сентиментальности!
     Так  думал  Андре-Луи, рассматривая  графиню  внимательно  и  с
обостренным  интересом, вполне  естественным  для  того, кто впервые
увидел свою мать, когда ему исполнилось двадцать восемь лет.
     Наконец  он перевел взгляд на Жака, все еще стоявшего в открытых
дверях.
     -  Сударыня, не  могли  бы  мы  поговорить  наедине? - спросил
Андре-Луи.
     Она  отослала  лакея, и дверь за ним закрылась. Она ждала, чтобы
он объяснил свой визит в столь необычное время.
     -  Руган  не  смог вернуться, - коротко пояснил он. - По просьбе
господина де Керкадью вместо него приехал я.
     -  Вы! Вас  прислали  спасти  нас! - Нота изумления в ее голосе
звучала сильнее, чем облегчение.
     - Да, а также для того, чтобы познакомиться с вами, сударыня.
     - Познакомиться со мной? Что вы хотите этим сказать, Андре-Луи?
     - В этом письме господина де Керкадью сказано все.
     Заинтригованная  его  странными  словами  и  еще  более странным
поведением, она взяла сложенный лист, дрожащими руками сломала печать
и  поднесла  письмо к свету. Она читала, и глаза ее стали тревожными.
Наконец  она  застонала  и  бросила  взгляд, исполненный  ужаса, на
молодого  человека, сильного  и стройного, который стоял перед ней с
таким бесстрастным видом. Она попыталась читать дальше, но не смогла:
неразборчивые  буквы  господина де Керкадью плыли перед глазами. Да и
какое  это имело значение? Она прочла достаточно. Листок затрепетал в
ее  руках  и упал на стол. Лицо у нее стало белее мела. С невыразимой
грустью смотрела она на Андре-Луи.
     - Итак, вы знаете все, дитя мое? - Ее голос перешел на шепот.
     - Знаю, матушка.
     Она   вскрикнула  при  этом  новом  для  нее  слове, и  от  нее
ускользнула тонкая насмешка, смешанная с упреком, с которой это слово
было произнесено. Для нее время остановилось. Она совершенно забыла о
гибели, которая  грозила  ей  как  жене  тайного  агента, и обо всем
остальном  -  ее  сознание  заполнила  лишь одна мысль, что она стоит
перед своим сыном, рожденным от адюльтера, в тайне и стыде, в далекой
бретонской  деревне  двадцать восемь лет тому назад. В этот момент ей
даже  не  пришло  в  голову, что  секрет  ее  раскрыт  и  могут быть
последствия.
     Она  сделала  один-два  неверных шага и открыла объятия. Рыдания
душили ее.
     -  Вы  не  подойдете  ко  мне, Андре-Луи? С  минуту  он стоял,
колеблясь, потрясенный  этим призывом и чуть ли не рассерженный тем,
что  сердце его откликнулось вопреки разуму. Горькое чувство, которое
испытывали  они оба, было странным и нереальным, однако он подошел, и
ее руки обняли его, а мокрая щека прижалась к его щеке.
     -  О Андре-Луи, дитя мое, если бы вы только знали, как я мечтала
вот так прижать вас! Если бы вы знали, как я страдала, отказывая себе
в  этом! Керкадью не должен был вам говорить - даже сейчас. Он должен
был  молчать  ради  вас  и  предоставить  меня  моей судьбе. И однако
сейчас, когда я могу вот так обнять вас и услышать, как вы называете
меня матушкой, - о Андре- Луи, я рада, что так случилось. Сейчас я ни
о чем не жалею.
     -  А  стоит  ли  беспокоиться, сударыня? -  спросил Андре-Луи,
стоицизм  которого  был  сильно поколеблен. - Ни к чему поверять нашу
тайну  другим. Сегодня  мы  -  мать и сын, а завтра вернемся на свои
места и все забудем - по крайней мере внешне.
     -  Забудем? У  вас  нет  сердца, Андре-Луи? Ее вопрос странным
образом  воскресил  его  актерский взгляд на жизнь, который он считал
истинной  философией. Он  также  вспомнил о предстоящих испытаниях и
понял, что  должен  овладеть  собой и помочь ей сделать то же самое,
иначе они погибли.
     -  Этот  вопрос  так часто предлагался мне на рассмотрение, что,
должно  быть, в  нем  содержится истина, - сказал он. - Ну что же, в
этом следует винить мое воспитание.
     Она  еще  сильнее  обхватила  его за шею, как будто он попытался
высвободиться из объятий.
     -  Вы не вините меня в своем воспитании? Теперь, когда вы знаете
все, вы не можете обвинять меня! Вы должны быть милосердны! Вы должны
простить меня. Должны! У меня не было выбора.
     -  Когда  мы  знаем  все  о  чем  бы  то ни было, мы не можем не
простить. Это  глубочайшая  религиозная  истина. Фактически  в  ней
заключена  вся  религия - самая благородная религия, какой когда-либо
руководствовался человек. Я говорю это вам в утешение, матушка.
     Она отскочила от него с испуганным возгласом: за ним в сумраке у
двери  мерцала  призрачная  белая  фигура, Она приблизилась к свету и
превратилась  в Алину, которая явилась по просьбе графини, переданной
Жаком. Войдя незамеченной, она увидела Андре-Луи в объятиях женщины,
которую тот назвал матушкой. Алина сразу же узнала его по голосу. Она
вряд ли могла бы сказать, что больше поразило ее: появление Андре-Луи
или то, что она случайно подслушала.
     - Вы слышали, Алина? - воскликнула госпожа де Плугастель.
     -  Да, сударыня, невольно. Вы посылали за мной. Простите, если
я... - Она остановилась и долго с любопытством смотрела на Андре-Луи.
Девушка  была  бледна, но  совершенно  спокойна. - Итак, наконец вы
пришли, Андре, - сказала она, протянув ему руку. - Вы могли бы прийти
раньше.
     -  Я  прихожу, когда  нужен, - ответил он, - ибо только в такое
время  можно  быть  уверенным, что  тебя  примут. - Он сказал это с
горечью и, наклонившись, поцеловал ей руку.
     -  Надеюсь, вы  можете  простить  мне  прошлое, так как мне не
удалось  достичь  своей  цели, -  сказал  он  мягко. -  Я  не  могу
притворяться, что  неудача  была  намеренной, - это не так. Однако,
кажется, мое невезение не принесло вам удачи: вы еще не замужем.
     -  Есть  вещи, которых вам никогда не понять, - холодно ответила
Алина.
     -  Например, жизнь, - согласился он. - Союзнаюсь, что норой она
ставит  в  тупик. Те самые объяснения, которые должны бы упрощать ее,
только усложняют дело. - И он взглянул на госпожу де Плугастель.
     - Полагаю, вы хотите этим что-то сказать.
     - Алина! - заговорила графиня. Она знала, как опасны полуправды.
-  Уверена, что  могу  довериться  вам  и  что  Андре-Луи  не станет
возражать. -  Она взяла письмо, чтобы показать Алине, предварительно
испросив взглядом согласия Андре-Луи.
     - Ну конечно, сударыня. Это исключительно ваше дело.
     Алина  переводила  встревоженный  взгляд с одного на другого, нс
решаясь взять письмо. Прочитав его до конца, она положила его на стол
и  стояла, в  задумчивости  склонив  голову. Потом  она подбежала к
графине и обняла ее.
     -  Алина! -  Это  был  радостный крик удивления. - Вы совсем не
питаете ко мне отвращения!
     -  Моя  дорогая! -  сказала  Алина и поцеловала залитое слезами
лицо, которое, казалось, за эти несколько последних часов постарело
на целые годы.
     Андре-Луи, изо    всех   сил   старавшийся   не   поддаваться
чувствительности, заговорил голосом Скарамуша:
     -  Сударыня, было  бы неплохо отложить все порывы чувств до тех
пор, пока им можно будет предаться в более подходящее время и в более
безопасном месте. Уже поздно. Если мы хотим убраться подальше от этой
бойни, разумнее было бы, не задерживаясь, отправиться в путь.
     Средство  подействовало безотказно: дамы сразу же вспомнили, как
обстоят дела, и отправились собираться.
     Их  не  было  около  четверти  часа, и он в одиночестве шагал по
длинной   комнате, причем  нетерпение  его  умерялось  лишь  полной
неразберихой  в  мыслях. Когда  они  наконец  вернулись, с ними был
высокий  мужчина  в  обтрепанном  пальто  с широкими полами и шляпе с
загнутыми вниз полями. Он остановился в тени у двери.
     Так  было  условлено  заранее, когда Алина предупредила графиню,
что  Андре-Луи  испытывает непримиримую вражду к маркизу и исключено,
чтобы он пальцем пошевелил ради спасения последнего.
     Надо  сказать, что, несмотря  на  близкую  дружбу, связывавшую
господина  де  Керкадью  и  его  племянницу с госпожой де Плугастель,
графиня  была  посвящена не во все их дела. Так, она была в неведении
относительно   предполагаемого   брака  Алины  с  маркизом  де  Латур
д'Азиром. Алина  никогда  не  говорила  об  этом, да  и господин де
Керкадью  не  касайся  этой  темы  с приезда в Медон, поняв, что этим
планам не суждено осуществиться.
     Волнение господина де Латур д'Азира в то утро, когда после дуэли
он  увидел  Алину  в  обмороке  в  экипаже  графини, выглядело вполне
естественным  для  человека, который  считал  себя  виновным в этом.
Госпожа  де  Плугастель не догадывалась также, что вражда между двумя
мужчинами  была  вызвана  вовсе  не политическими мотивами и ссора их
была  иного  рода, нежели  те, из-за  которых  Андре-Луи  регулярно
совершал  прогулки  в  Булонский  лес. Однако  графиня понимала, что
незавершенная  дуэль  является  достаточным  основанием  для  страхов
Алины.
     Поэтому  она предложила пойти на обман, и Алина согласилась быть
в  нем пассивной стороной. Они сделали ошибку, не предупредив маркиза
де Латур д'Азира, так как всецело положились на его страстное желание
бежать  из  Парижа. Они  недооценили  чувство  чести, которое движет
такими людьми, как маркиз, воспитанными на ложных принципах.
     Андре-Луи  обернулся, чтобы взглянуть на эту закутанную фигуру,
вышел  из  глубины гостиной, погруженной в сумрак, и свет упал на его
бледное  худое  лицо. Псевдолакей  вздрогнул, тоже шагнул вперед, к
свету, н  сдернул  широкополую  шляпу. Авдре-Луи заметил, что рука у
него  белая, красивой  формы, а на пальце сверкнул камень. Затем он
захохнулся, и  каждая  жилка  в  нем  напряглась, когда  он  узнал
открывшееся ему лицо.
     -  Сударь, я не могу воспользоваться вашим неведением, - сказал
этот  несгибаемый, гордый  человек. -  Если дамы смогут убедить вас
спасти меня, вы, по крайней мере, вправе знать, кого спасаете.
     Маркиз  стоял у стола очень прямой и полный достоинства, готовый
погибнуть так, как жил, - без страха и обмана.
     Андре-Луи  подошел  к  столу  с  другой  стороны, и тут наконец
мускулы его напряженного лица расслабились и он рассмеялся.
     -  Вы  смеетесь? -  нахмурился  оскорбленный  господин де Латур
д'Азир.
     - Это чертовски забавно.
     - У вас своеобразное чувство юмора, господин Моро.
     -  Да, пожалуй. Неожиданности всегда действуют па меня подобным
образом. За время нашего знакомства вы проявили себя с разных сторон,
а сегодня обнаружилась еще одна, которой я не ожидал в вас встретить:
вы честный человек.
     Господина де Латур д'Азира начало трясти, но он не отвечал.
     -  Поэтому, сударь, я расположен быть милосердным. Вероятно, это
глупо с моей стороны, но вы меня удивили, так что даю вам три минуты,
чтобы  покинуть этот дом и принять меры для собственной безопасности.
То, что произойдет с вами после этого, меня не касается.
     - Ах, нет! Андре, послушайте... - начала графиня, сокрушаясь.
     -  Простите, сударыня. Это  самое большое, что я могу сделать,
причем  я  и  так  нарушаю  свой  долг. Если господин де Латур д'Азиp
останется, он  погубит  себя и навлечет опасность на вас. Если он не
уйдет  сию же минуту, то отправится вместе со мной в штаб секции и не
пройдет  часа, как  его  голова  будет  красоваться  на  пике. Он -
известный  контрреволюционер, "рыцарь  кинжала", один  из тех, кого
народ  жаждет  уничтожить. Итак, вы знаете, сударь, что вас ожидает.
Решайте, и поторопитесь ради дам.
     -  Но  вы  же  не  знаете, Андре-Луи! -  Госпожа де Плугастель
испытывала невыносимые муки. Она подошла к нему и схватила за руку. -
Ради всего святого, Андре-Луи, будьте к нему милосердны! Вы должны!
     -  Но  я  и  так  проявил милосердие, сударыня, - больше, чем он
заслуживает, и  он  это  знает. Судьба  вмешалась самым причудливым
образом, чтобы  свести нас вместе сегодня вечером. Похоже на то, что
наконец-то  ома  заставит  его  расплатиться. Однако  ради  вас я не
воспользуюсь случаем, при условии, что он поступит так, как я сказал.
     Маркиз  ответил  ледяным  тоном, в то время как его правая рука
что-то искала под широкими складками пальто:
     - Я рад, господин Моро, что вы заговорили со мной таким тоном, -
это избавляет меня от всех сомнений. Вы только что говорили о Судьбе,
и  должен  с  вами  согласиться, что  она  вмешалась  самым странным
образом, -  хотя, возможна, вы даже не представляете себе, до какой
степени вы правы. Годами вы стояли у меня на пути, постоянна угрожая.
Вы постоянно хотели отнять у меня жизнь - вначале косвенно, а затем и
прямо. Из-за  вас рухнули самые высокие надежды в моей жизни. Вы все
время  были  моим  злым  гением. К  тому  же  вы  - один из тех, кто
спровоцировал сегодняшнюю развязку, принесшую мне отчаяние.
     -  Подождите! Послушайте! -  задыхаясь, молила  графиня. Она
бросилась  от Андре-Луи к маркизу, как будто предчувствуя, что сейчас
произойдет. - Жерве! Это ужасно!
     -  Наверно, ужасно, но  неизбежно. Он сам виноват в этом. Я -
отчаявшийся  человек, сбежавший  после  проигранного  дела. У этого
человека  в  руках  ключи  к  спасению, к тому же у нас с ним старые
счеты.
     Наконец  его  рука  показалась  из-под  полы пальто, и в ней был
пистолет.
     Госпожа  де  Плугастель с воплем отчаяния бросилась перед ним на
колени и изо всех сил вцепилась в руку.
     Тщетно пытался маркиз высвободиться. Он воскликнул:
     - Тереза! Вы сошли с ума? Вы хотите погубить меня и себя? У него
пропуск, в котором наше спасение!
     Тут заговорила Алина-охваченная ужасом свидетельница этой сцецы,
- быстрый ум которой мгновенно нашел выход:
     - Сожги пропуск, Андре! Сожги немедленно - рядом с тобой свечи!
     Но  Андре-Луи  воспользовался  минутным  замешательством  графа,
чтобы в свою очередь вытащить пистолет.
     -  Я  думаю, лучше  сжечь  ему мозги, - ответил он. - Сударыня,
отойдите от него.
     Но  госпожа  де  Плугастель  поднялась  на  ноги, чтобы прикрыть
маркиза своим телом. Однако она все еще цеплялась за его руку с такой
неожиданной силой, что он не мог воспользоваться пистолетом.
     - Андре! Ради Бога, Андре! - повторяла она охрипшим голосом.
     -  Отойдите, сударыня, -  снова  приказал Андре- Лун еще более
суровым  тоном, -  и  пусть  этот  убийца  получит  по  заслугам. Он
подвергает  наши  жизни  опасности. Отойдите! -  Он кинулся вперед,
собираясь  выстрелить  через  плечо  графини, и Алина слишком поздно
сделала движение, чтобы помешать ему.
     - Андре! Андре!
     Обезумев, с  исказившимся  лицом, находясь  на грани истерики,
графиня  наконец  воздвигла  ужасный  барьер  между  этими мужчинами,
которые ненавидели и жаждали убить друг друга:
     -  Он  ваш  отец, Андре! Жерве, это ваш сын - наш сын. Письмо
там... на столе... О Боже мой! - И она, обессиленная, соскользнула на
землю и зарыдала у ног маркиза де Латур д'Азира.








     Над  этой  женщиной, тело  которой сотрясали рыдания, - матерью
одного  и  любовницей  другого - скрестились взгляды двух смертельных
врагов. В  этих взглядах были потрясение и интерес, которые не могли
бы выразить никакие слова.
     Возле стола застыла окаменевшая Алина.
     Первым  опомнился  господин  де  Латур  д'Азир. Ом вспомнил, что
графиня  сказала  что-то  о  письме  на  столе. Нетвердой походкой он
прошел  мимо  внезапно обретенного сына и взял листок, лежавший возле
канделябра. Он  долго  читал, и  никто не обращал на него внимания.
Алина  не  отрывала  от  Андре-Луи  взгляда, полного  сострадания  и
удивления, а он, как зачарованный, смотрел на свою мать.
     Господин де Латур д'Азир медленно дочитал письмо до конца, потом
очень  спокойно положил его обратно. Поскольку он, как подлинное дитя
своего  века, умел  подавлять  чувства, следующей  его заботой было
овладеть собой. Затем он шагнул к госпоже де Плугастель и наклонился,
чтобы поднять ее.
     - Тереза, - сказал он.
     Инстинктивно  подчинившись приказу, звучавшему в его голосе, она
попыталась  встать и успокоиться. Маркиз вел, вернее, нес ее к креслу
у стола.
     Андре-Луи  наблюдал  за  ними, не  пытаясь  помочь. Он все еще
безмолвствовал, сбитый  с толку. Словно во сне он увидел, как маркиз
склонился над госпожой де Плугастель, и услышал его вопрос:
     - Как давно вы об этом узнали, Тереза?
     - Я... я всегда знала. Я поручила его заботам Керкадью. Один раз
я видела его ребенком... Ах, какое это имеет значение?
     -  Почему  вы мне не рассказали? Почему вы обманули меня? Почему
сказали, что  ребенок  умер  через  несколько  дней  после рождения?
Почему, Тереза? Почему?
     -  Я  боялась. Я... я  думала, так будет лучше - чтобы никто,
никто, даже  вы, ничего  не  знал. И  до сегодняшней ночи никто не
знал-кроме  Кантена, который  вынужден был все рассказать Андре-Луи,
чтобы заставить его приехать сюда и спасти меня.
     - А я, Тереза? - настаивал маркиз. - Я имел право знать.
     -  Право! А что вы могли сделать? Признать его? И что же дальше?
Ха! - То был смех отчаяния. - Был Плугастель, была моя семья, и были
вы... переставший  любить, - страх разоблачения задушил вашу любовь.
Для  чего  мне  было  говорить  вам? Зачем? Я бы и сейчас ничего не
сказала, если бы можно было иначе спасти вас обоих. Один раз мне уже
пришлось  пережить  подобное, когда  вы  дрались в Булонском лесу. Я
ехала  помешать  дуэли, когда вы встретили меня. Я бы разгласила свой
секрет, если бы не удалось другим способом предотвратить этот кошмар.
Но Бог милостиво избавил меня от этого.
     Им  и  прежде  не приходило в голову сомневаться в ее словах, но
теперь, когда она упомянула о дуэли, объяснилось многое из того, что
до сих пор оставалось неясным ее слушателям.
     Господин  де  Латур  д'Азир, лишившись  последних  сил, тяжело
опустился в кресло и закрыл лицо руками.
     Через   окна, выходившие   в  сад, до  них  долетел  издалека
приглушенный  звук  барабанного  боя, напоминая, что  происходит  в
городе. Но  они не обратили на это ни малейшего внимания. Каждому из
них, наверно, казалось, что  здесь  они  столкнулись с еще большим
ужасом, чем тот, который терзал Париж. Наконец заговорил Андре-Луи, и
тон его был ровный и невероятно холодный.
     - Господин де Латур д'Азир, я полагаю, что это открытие, которое
вряд  ли может быть для вас более неприятным, нежели для меня, ничего
не  меняет, так как не может уничтожить того, что стоит между нами, -
разве  что  еще  увеличивает  счет. И  все  же... Но  что  толку  в
разговорах? Вот пропуск, выписанный для лакея госпожи де Плугастель.
Взамен  я  настоятельно  прошу  вас, сударь, об одной услуге: чтобы я
больше никогда вас не видел и не слышал.
     -  Андре! - резко повернулась к нему мать, и снова прозвучал тот
вопрос: -  Разве у вас нет сердца? Что он вам сделал, чтобы питать к
нему такую жгучую ненависть?
     -  Сейчас  вы  услышите, сударыня. Два года назад в этой самой
комнате  я  рассказал  вам  о  человеке, который  жестоко убил моего
любимого  друга и обольстил девушку, на которой я собирался жениться.
Этот человек - господин де Латур д'Азир.
     Она застонала в ответ и закрыла лицо руками.
     Маркиз  вновь  поднялся  на  ноги и медленно подошел, не отрывая
взгляда от лица сына.
     -  Вы  непреклонны, -  мрачно  сказал  он. -  Но  я  узнаю эту
непреклонность. Она в крови, которая течет в ваших жилах.
     - Избавьте меня от этих разговоров, - сказал Андре-Луи.
     Маркиз кивнул:
     -  Я не буду касаться этой темы. Но я хочу, чтобы вы поняли меня
-  и  вы, Тереза, тоже. Сударь, вы обвиняете меня в убийстве своего
любимого  друга. Признаю, что, возможно, я использовал недостойные
средства. Но что же мне оставалось? Каждый день я убеждаюсь, что был
прав. Господин  де  Вильморен  был  революционером, человеком новых
убеждений, который хотел переделать общество в соответствии со своими
убеждениями. Я  же  принадлежу  к  сословию, которое, естественно,
желало, чтобы  общество  оставалось  прежним, и  вам  еще  придется
доказать, что прав ваш друг, а не я. Каждое общество неизбежно должно
состоять  из  нескольких  слоев. Такая  революция, как эта, может на
время  превратить  его  в  нечто  хаотичное, но скоро из хаоса должен
возродиться  порядок, иначе жизнь погибнет. С восстановлением порядка
восстановятся   и   различные   слои, необходимые  в  организованном
обществе. Те, что  вчера  были  наверху, при  новом  порядке могут
лишиться  собственности, причем никто от этого не выиграет. Я боролся
с   этой   идеей   всеми   средствами. Господин  де  Вильморен  был
подстрекателем  самого  опасного  типа - красноречивый, проповедующий
ложные  идеалы, он  сбивал  с  толку  бедных  невежественных  людей,
заставляя  их  поверить, что  от предлагаемой им перемены мир станет
лучше. Вы  -  умный  человек, и  я уверен, что вы знаете, насколько
пагубна  эта  доктрина. В устах господина де Вильморена она была тем
опаснее, что  он был человеком искренним, к тому же наделенным даром
красноречия. Необходимо было заставить его замолчать, и я сделал это
из  самозащиты, хотя  и  не  имел  ничего  лично против господина де
Вильморена. Он  был  человеком  моего  класса, приятным, способным и
достойным уважения.
     Вы  считаете, что я убил его, потому что жаждал крови, как дикий
зверь, набрасывающийся  на свою добычу. Вот тут вы ошиблись с самого
начала. Я  сделал  это с тяжелым сердцем - о, избавьте меня от вашей
усмешки! Я  не  лгу  и никогда не лгал. Клянусь всем святым, что это
правда. Мой поступок отвратителен мне самому, но я пошел на него ради
себя и своего сословия. Спросите себя - заколебался бы хоть на минуту
господин  де  Вильморен, если  бы  ценой  моей смерти мог приблизить
осуществление своей утопии?
     Затем вы решили, что самая сладкая месть - расстроить мои планы,
воскресив  голос, который  я  заставил  умолкнуть, и, став апостолом
равенства, заменить господина де Вильморена. Однако сегодня вы можете
убедиться, что Бог не создал людей равными и, следовательно, прав был
я. Вы видите, что происходит в Париже. Отвратительный призрак анархии
шествует  по  стране, охваченной беспорядками. Вероятно, у вас хватит
воображения, чтобы представить, что за этим последует. Неужели вам не
ясно, что из этой грязи и разрухи не может возникнуть идеальная форма
общества?
     Но  к  чему  продолжать? Полагаю, что  сказал  довольно, чтобы
заставить  вас понять единственное, что действительно имеет значение:
я  убил господина де Вильморена, выполняя долг перед своим сословием.
Истина, которая может вас оскорбить, но в то же время должна убедить,
заключается  в  том, что я могу оглянуться на этот поступок спокойно,
ни  о  чем  не  жалея - разве только о том, что он разверз между нами
пропасть.
     Если бы я был кровожадным зверем, как вы считаете, то должен был
бы убить вас в тот день в Гаврийяке, когда, стоя на коленях над телом
друга, вы  оскорбляли  и  провоцировали  меня. Как  вы  знаете, я
вспыльчив. Однако я сдержался, так как могу простить оскорбление, но
не могу смотреть сквозь пальцы, как нападают на мое сословие.
     Маркиз сделал паузу, затем продолжил менее уверенно:
     -  Что  касается  мадемуазель  Бине, вышло  не  очень удачно. Я
причинил вам зло. Правда, я не знал о ваших отношениях.
     Андре-Луи резко прервал его:
     - А если бы вы знали, это изменило бы что-нибудь?
     -  Нет, -  честно ответил маркиз. - У меня все недостатки моего
класса, и  не  стану притворяться, что это не так. Но можете ли вы -
если способны быть беспристрастным - осуждать меня за это?
     - Сударь, я вынужден признать, что в этом мире никого невозможно
осуждать, что  бы  он ни сделал, ибо все мы - игрушки судьбы. Только
взгляните  на  эту  семейную  встречу  - здесь, в эту ночь, тогда как
где-то  там, на  улицах... О Боже мой, давайте кончать. Пусть каждый
идет  своей  дорогой, и  напишем  слово "конец" в этой ужасной главе
нашей жизни.
     Господин  де  Латур д'Азир с минуту помолчал, глядя на Андре-Луи
серьезно и печально.
     -  Ну  что  же, наверно, так  будет лучше, - наконец сказал он
вполголоса  и повернулся к госпоже де Плугастель. - Если я причинил в
своей  жизни  зло, о  котором  горше  всего  сожалею, то  это  зло,
причиненное вам, моя дорогая.
     -  Не  надо, Жерве! Не  теперь! - пробормотала она, перебивая
маркиза.
     -  Нет, теперь - в первый и последний раз. Я ухожу и вряд ли еще
увижу  кого-нибудь  из  вас, которые  должны  были  бы  стать самыми
близкими и дорогими для меня людьми. Он говорит, что все мы - игрушки
судьбы, но это не совсем так. Судьба - умная сила, и мы платим за то
зло, которое совершили в жизни. Этот урок я выучил сегодня. Встав на
путь  предательства, я  приобрел  сына, который, так  же как я, не
догадывался о нашем родстве. Он стал моим злым гением, срывал все мои
планы  и, наконец, способствовал моей окончательной гибели. Все так
просто - ведь это высшая справедливость. Мое безоговорочное признание
этого   факта   -   единственная  компенсация, которую  я  могу  вам
предложить.
     Он  остановился и взял руку графини, безвольно лежавшую у нее на
коленях.
     -  Прощайте, Тереза! - Голос его дрогнул. Железное самообладание
отказало ему.
     Она  встала  и припала к нему, никого не стесняясь. Пепел давней
любовной  истории  разворошили  в, эту  ночь, и под ним обнаружились
тлеющие  угольки, которые  ярко  вспыхнули напоследок, перед тем как
угаснуть  навсегда. Однако она не пыталась удержать его, понимая, что
их  сын  указал  единственно  возможный  и  разумный  выход, и  была
благодарна маркизу, который принял его.
     -  Храни вас Бог, Жерве, - прошептала она. - Вы возьмете пропуск
и... и вы дадите мне знать, когда будете в безопасности?
     Маркиз  взял  ее  лицо  в  ладони и очень нежно поцеловал, затем
легонько  оттолкнул  ее  от себя. Он выпрямился и, наружно спокойный,
взглянул на Андре-Луи, протягивавшего ему листок бумаги.
     -  Это  пропуск. Возьмите  его. Это мой первый и последний дар,
который  я  меньше  всего  рассчитывал  вам преподнести, - дар жизни.
Таким  образом  в  известном  смысле  мы  квиты. Это не моя ирония, а
ирония судьбы. Возьмите пропуск, сударь, и идите с миром.
     Господин   де   Латур  д'Азир  взял  пропуск. Его  глаза  жадно
всматривались  в  худое  лицо, сурово застывшее. Он спрятал бумагу на
груди  и вдруг судорожно протянул руку. Сын вопросительно взглянул на
него.
     -  Пусть  между  нами  будет  мир, во имя Бога, - сказал маркиз,
запинаясь.
     В  Андре-Луи  наконец зашевелилась жалость. Лицо его стало менее
суровым, и он вздохнул.
     - Прощайте, сударь, - ответил он.
     - Вы тверды, - печально сказал ему отец. - Впрочем, возможно, вы
правы. При  других  обстоятельствах  я бы гордился, что у меня такой
сын. А теперь... - Внезапно он прервал речь и отрывисто проговорил: -
Прощайте.
     Он   выпустил   руку  сына  и  отступил  назад. Они  официально
поклонились друг другу.
     Затем   господин  де  Латур  д'Азир  поклонился  мадемуазель  де
Керкадью  в  полном  молчании, и  в  этом  поклоне  были отречение и
завершенность.
     После этого маркиз повернулся и твердым шагом вышел из комнаты и
из  их жизни. Спустя несколько месяцев они услышали, что он на службе
у австрийского императора.








          На  следующее  утро  Андре-Луи прогуливался по террасе в
Медоне. Было  очень рано, и только что взошедшее солнце превращало в
бриллианты  росинки  на  лужайке. Внизу, за  пять  миль отсюда, над
Парижем  поднимался утренний туман. Несмотря на ранний час, в доме на
холме все уже были на ногах и в суматохе готовились к отъезду.
     Вчера  ночью  Андре-Луи благополучно выбрался из Парижа вместе с
матерью и Алиной, и сегодня они должны были уехать в Кобленц.
     Андре-Луи  прохаживался, заложив  руки  за спину, погруженный в
свои  мысли  -  никогда  еще  жизнь  не  давала  ему  такого богатого
материала  для  размышлений. Вскоре  из  библиотеки через стеклянную
дверь на террасу вышла Алина.
     - Вы рано поднялись, - приветствовала она его.
     -  Да, пожалуй! Честно  говоря, я вообще не ложился. Я провел
ночь, вернее ее остаток, размышляя у окна.
     - Мой бедный Андре!
     -  Вы  верно  охарактеризовали  меня. Я  действительно  бедный,
поскольку  ничего  не  знаю  и  не  понимаю. Это состояние не так уж
удручает, пока его не осознаешь. А тогда... - Он развел руками. Алина
заметила, что у него измученный вид.
     Она  пошла  рядом  с  ним вдоль старой гранитной балюстрады, над
которой герань разметала свой зелено-алый шлейф.
     - Вы уже решили, что будете делать? - спросила Алина.
     -  Я  решил, что у меня нет выбора. Я тоже должен эмигрировать.
Мне  повезло, что  я  имею  такую  возможность, повезло, что вчера в
Париже  я  не нашел в этом хаосе никого, перед кем мог бы отчитаться.
Если  бы я сделал эту глупость, то сегодня уже не был бы вооружен вот
этим. - Он вынул из кармана всемогущий документ комиссии двенадцати,
предписывающий  всем  французам оказывать представителю любую помощь,
которую  он  потребует, и  предостерегающий  тех, кто  вздумает ему
мешать, и  развернул  перед  Алиной. - С его помощью я в сохранности
довезу  вас всех до границы, а дальше господину де Керкадью и госпоже
де Плугастель придется везти меня. Таким образом мы будем квиты.
     - Квиты? - повторила она. - Но вы же не сможете вернуться!
     -  Вы, конечно, понимаете, как  мне  не терпится это сделать!
Алина, через день-два начнут наводить справки, что со мной случилось.
Все выяснится, а когда начнется погоня, мы будем уже далеко. Вы же не
думаете, что   я  смог  бы  дать  правительству  удовлетворительное
объяснение  по  поводу  своего  отсутствия  -  если  только останется
какое-нибудь правительство, которому пришлось бы давать отчет?
     -  Вы  хотите  сказать, что  пожертвуете  своим  будущим, своей
карьерой, которая  только  начинается? -  У  нее  дух  захватило от
изумления.
     - При нынешнем положении дел для меня не может быть карьеры - по
крайней  мере, честной, а вы, надеюсь, не считаете, что я бесчестен.
Пришел  день  Дантонов и Маратов, день сброда. Бразды правления будут
брошены толпе, или она захватит их сама, пьяная от тщеславия, которое
возбудили  в  ней  Дантоны  и Мараты. Последуют хаос, деспотия грубых
скотов, управление  целого его недостойными элементами. Это не может
долго  продолжаться, так как если нацией не будут управлять ее лучшие
представители, она неминуемо задохнется и придет в упадок.
     - А я думала, что вы республиканец.
     -  Да, это так, и я говорю, как республиканец. Я хочу, чтобы во
Франции  было общество, которое выбирает свое правительство из лучших
представителей  всех  классов и отрицает право какого-либо из классов
на  захват  власти  - будь это дворянство, духовенство. буржуазия или
пролетариат, поскольку власть, сосредоточенная в руках одного класса,
пагубна  для  всеобщего  блага. Два года тому назад казалось, что наш
идеал  стал  реальностью. Монополия  власти  была  отнята  у класса,
который  слишком  долго  правил, передавая власть по наследству, что
несправедливо. Власть равномерно распределили по всему государству, и
если бы на этом остановились, все было бы хорошо. Но мы зашли слишком
далеко, увлеченные   порывом   и   подхлестываемые   сопротивлением
привилегированных сословий, и в результате - ужасные события, которые
мы  наблюдали  вчера  и которые только начинают разворачиваться. Нет,
пет, -  заключил  он. -  Там  могут делать карьеру только продажные
пройдохи, но  не  человек, который хочет себя уважать. Пришло время
удалиться, и, уходя, я ничем не жертвую.
     - Но куда вы пойдете? Что будете делать?
     -  Что-нибудь  подвернется. За  четыре  года  я  успел побывать
адвокатом, политиком, учителем  фехтования, актером - да, особенно
последним. В  мире  всегда найдется место для Скарамуша. А знаете, в
отличие  от Скарамуша я, как ни странно, проявил предусмотрительность
и теперь - владелец маленькой фермы в Саксонии. Думаю, мне бы подошло
сельское  хозяйство. Это  занятие  располагает  к созерцанию, а я, в
конце  концов, никогда не был человеком действия и не подхожу на эту
роль.
     Алина  взглянула ему в лицо, и в синих глазах ее была задумчивая
улыбка.
     - Интересно, существует ли роль, на которую вы не подходите?
     -  Вы так думаете? Однако нельзя сказать, чтобы я добился успеха
хоть  в  одной  из тех ролей, которые играл. Я всегда кончал тем, что
удирал, -  вот  и  теперь  удираю, оставляя  процветающую  академию
фехтования, которая, вероятно, достанется    Ледюку. Виной
этому-политика, от  которой  я также удираю. Вот что я действительно
умею. Это тоже отличительная черта Скарамуша.
     - Почему вы всегда подтруниваете над собой?
     -  Наверно, потому, что считаю себя частью этого безумного мира,
который  нельзя принимать всерьез. Если бы я принимал его всерьез, то
лишился  бы  рассудка  -  особенно  после  того, как  объявились мои
родители.
     -  Не  надо, Андре! - попросила она. - Вы же знаете, что сейчас
неискренни.
     -  Конечно. Как вы можете ожидать от человека искренности, когда
в  основе  человеческой  природы  лежит  лицемерие? Мы  воспитаны  в
лицемерии, живем  им  и  редко  осознаем  его. Вы  видели, как оно
свирепствует    во   Франции   последние   четыре   года: лицемерят
революционеры, лицемерят сторонники старого режима - и в конце концов
лицемерие  породило  хаос. И  сам  я, критикующий  все подряд в это
прекрасное, Богом  данное  утро, - самый отъявленный лицемер. Именно
осознание  этой  истины  не  давало  мне  спать  всю ночь. Два года я
преследовал   всеми   возможными  средствами... господина  де  Латур
д'Азира.
     Он запнулся, как бы не решаясь произнести это имя.
     - Два года я обманывал себя относительно мотивов, подстегивавших
меня. Вчера ночью он назвал меня своим злым гением и признал, что это
высшая справедливость. Возможно, так оно и есть, и даже если бы он не
убил Филиппа де Вильморена, это ничего бы не изменило. Да нет, теперь
я  точно  знаю, что  это так, и вот почему я называю себя лицемером,
бедным лицемером, занимающимся самообманом.
     - Но почему, Андре?
     Он спокойно смотрел на нее.
     -  Потому  что  он  добивался  вас, Алина, и из-за этого я был
непримирим  к  нему. Я напряг все силы, чтобы сокрушить его - и таким
образом спасти вас, чтобы вы не стали жертвой собственного тщеславия.
     Мне  не  хочется  о  нем говорить, но я должен сказать несколько
слов  - надеюсь, в последний раз. До того как пересеклись линии наших
жизней, я  слышал, что  о  нем  говорили  в деревне. Вчера ночью он
упомянул несчастную мадемуазель Бине и, пытаясь оправдаться, ссылался
на  свое  воспитание  и  образ  жизни. Что  тут  можно  сказать? Он,
вероятно, не  может  быть  иным. Но  довольно! Для  меня  он  был
воплощением  зла, как  вы-воплощением  добра; он  олицетворял грех,
вы-чистоту. Я  возвел вас на самый высокий трон, и вы его заслужили.
Мог  ли я допустить, чтобы вас увлекло вниз ваше тщеславие, чтобы зло
сочеталось  браком с добром? Что, кроме горя, могло это вам принести?
Так я вам и сказал в тот день в Гаврийяке. И я решил спасти вас любой
ценой от этой ужасной участи, а моя неприязнь к нему приобрела личный
оттенок. Если бы вы сказали мне, что любите его, все было бы иначе. Я
бы  мог надеяться, что в союзе, освященном любовью, вы поднимаете его
до себя. Но сочетаться с ним без любви-о, это было отвратительно! И я
сражался  с ним-крыса против льва, - сражался упорно, пока не увидел,
что  любовь  вытеснила  в вашем сердце тщеславие. И тогда я прекратил
борьбу.
     -  Любовь  вытеснила  тщеславие! - На глазах се закипали слезы,
пока  она слушала его, но сейчас волнение уступило место изумлению. -
Когда же вы это заметили? Когда?
     -  Я... я  ошибся. Теперь я знаю. Однако в то время... да, в то
утро, когда вы, Алина, пришли просить меня отказаться от дуэли с ним,
вами двигал страх за него?
     - За него! Это был страх за вас, - воскликнула она, не сознавая,
что говорит. Но это не убедило его.
     -  За  меня? Но  вы  же  знали  -  все знали, - чем я занимался
ежедневно и чем кончались мои прогулки в Булонский лес.
     -  Да, но  он отличался от тех, с кем вы дрались, - у него была
репутация  очень искусного фехтовальщика. Дядя считал его непобедимым
и убедил меня, что, если вы встретитесь, ничто не спасет вас.
     Он смотрел на нее нахмурившись.
     -  Зачем  вы  так, Алина? - спросил он строго. - Я понимаю, что,
изменившись  с  тех пор, вы хотите сейчас отречься от прежних чувств.
Наверно, таковы женщины.
     -  О  чем  вы  говорите, Андре? Как вы не правы! Я сказала вам
правду.
     -  Значит, это из страха за меня вы упали в обморок, увидев, что
он возвращается с поединка раненый? Вот что тогда открыло мне глаза.
     -  Раненый? Я  не  заметила его раны. Я увидела, что он сидит в
коляске  живой  и  невредимый, и решила, что он вас убил, как обещал.
Какой еще вывод я могла сделать?
     Андре-Луи  увидел  ослепительный  свет и испугался. Он отступил,
прижав руку ко лбу.
     - Так вот почему вы упали в обморок? - спросил он недоверчиво.
     Алина смотрела на него, не отвечая. Она поняла, что увлеклась и,
желая убедить его, сказала лишнее. В глазах ее появился страх.
     Андре-Луи протянул к ней руки.
     - Алина! Алина! - Его голос дрогнул. - Так это из-за меня...
     -  О, Андре, слепой Андре, конечно, из-за вас! Только из-за вас!
Никогда, никогда он меня не интересовал - и о браке с ним я подумала
лишь  один раз, когда... когда в вашу жизнь вошла та актриса и я... -
Она  замолчала  и, пожав  плечами, отвернулась. - Я решила жить ради
тщеславия, так как больше не для чего было жить.
     Он дрожал.
     - Я грежу или же сошел с ума.
     - Вы слепы, Андре, просто слепы.
     -  Слеп  лишь  в  том  случае, когда  увидеть  означало бы быть
самонадеянным.
     -  И  тем  не  менее прежде я не замечала, чтобы вам недоставало
самоуверенности, - ответила она задорно, став прежней Алиной.
     Когда  минуту спустя господин де Керкадью вышел из библиотеки на
террасу, он  увидел, что они держатся за руки, не сводя друг с друга
глаз, словно в блаженном райском сне.







_____________________________________________________________________




     Мишле*  Жюль  (1798-1874)  -  французский историк романтического
направления. Главные сочинения Мишле: "История Франции" (до 1790 г. )
и "История Французской революции".

... в коллеже Людовика Великого* - Людовик, Великий (1638-1715) -
французский  король  с  1643 г. Сын Людовика XIII и Анны Австрийской.
Французы  дали  ему прозвище Король-Солнце и Великий. Ему приписывали
знаменитое  изречение: "Государство  -  это  я! ". Людовик XIV довел
абсолютизм  до  своего апогея. Он вел большое количество победоносных
войн, которые, хотя  и  принесли  Франции славу, сильно истощили ее
казну.

... от  Фукидида  до  энциклопедистов  и  от  Сенеки до Руссо*. -
Фукидид  (ок. 460-400 гг. до н. э. ) - древнегреческий историк. Автор
"Истории"   (в   8-ми   книгах)   -   труда, посвященного   истории
Пслопоннесской  войны  (до  411  г. до н. э. ), считающегося вершиной
античной  историографии. Энциклопедисты - французкие просветители, во
главе  с  Дидро участвовавшие в создании "Энциклопедии, или Толкового
словаря наук, искусств и ремесел" (35 томов, 1751-1780), Сенека Луинй
Анкей  (ок. 4  г. до  н. э. - 65  г. н. э. ) - римский политический
деятель, философ  и  писатель, представитель стоицизма; воспитатель
Нерона. Руссо Жан-Жак (1712 - 1778) - французский философ и писатель,
один из видных провозвестников Французской буржуазной революции XVIII
в.

     Неккер*   Жак  (1732-1804)  -  французский  министр  финансов  в
1777-1781, 1788-1790  гг. Сыграл  значительную  роль  в  подготовке
Генеральных  штатов  1789  г. Частичными  реформами  пытался  спасти
государство от финансового краха.

     Генеральные штаты* - высшее сословно-представительное учреждение
Франции   в  1302-1789  гг., состоявшее  из  депутатов  духовенства,
дворянства  и  третьего сословия. Созывались королями главным образом
для  получения  от  них  согласия  на сбор налогов. Депутаты третьего
сословия  Генеральных  штатов  в  1789  г. объявили себя Национальным
собранием.

     Третье  сословие*  -  податное  население Франции XV-XVIII вв. -
купцы, ремесленники, крестьяне. С  XVI  в. - также и буржуазия, и
рабочие. (В  отличие от третьего сословия первые два - духовенство и
дворянство - не облагались налогами. )

... его  сенешалем*... -  Сенешаль - в южной части средневековой
Франции  королевский чиновник, глава судебно-административного округа
(сенешальство). На севере Франции ему соответствовал бальи. Должность
сенешаля упразднила Великая французская революция.

     Версаль*  - дворец в окрестностях Парижа, который с 1682 по 1789
г. являлся резиденцией королей Франции.

     ОЕil  de  Boeuf*  (фр. "бычий глаз") - так называлась освещенная
через потолок комната для придворных перед спальней короля в Версале.
Здесь   в   ожидании   короля   придворные   обменивались  новостями,
пересказывали последние сплетни, затевали интриги.

     Каин*  -  в  библейской  мифологии  старший  сын  Адама  и  Евы,
земледелец. Убил из зависти брата Авеля - пастыря овец. Проклят богом
за братоубийство и отмечен особым знаком ("Каинова печать").

... тучный  господин, который  носит корону*... - Имеется в виду
Людовик XVI (1753-1793), король Франции в 1774-1792 гг.

     После  уплаты... десятины церкви*... - Имеется в виду церковная
десятина  -  налог, взимаемый  в  пользу церкви в виде одной десятой
части  любого  вида дохода. Особенно был распространен в католических
странах, прежде   всего   во  Франции; отменен  во  время  Великой
французской революции.

... кавалер  орденов  святого Духа и святого Людовика*... - Орден
святого  Духа  давался  только  самым знатным вельможам. Знаком этого
ордена была синяя лента. Орден святого Людовика был учрежден в память
о   французском   короле   Людовике   IX   (1215-1270), причисленном
католической  церковью к лику святых (1297). Орден святого Людовика -
золотой  мальтийский  крест  с  белой окантовкой и золотыми лилиями в
углах  -  давался за боевые заслуги военным, прослужившим не менее 28
лет. Его  девизом было: "Награда воинскому мужеству". Орден крепился
на красной ленте.

     Шевалье*  -  В  феодальной Франции титул "шевалье" носили обычно
младшие сыновья дворян. Согласно правовым кормам тех лет они не могли
рассчитывать на наследство и поэтому старательно делали карьеру.

     "Боюсь данайцев, даже дары приносящих"* - стих из поэмы римского
ноэта Вергилия (70-19 гг. до н, э, ) "Энеида".

... вольтеров, жан-жаков*... -  Имеются в виду поэт, драматург,
фклософ, один   из  крупнейших  деятелей  французского  Просвещения
Франсуа-Мари Вольтер (наст. фамилия Аруэ) (1694-1778) и Жан-Жак Руссо
(см. выше).

... потребовать     сатисфакции*... -    Сатисфакция    -    в
феодально-дворянском  обществе  удовлетворение  за оскорбление чести,
обычно в форме дуэли с оскорбителем.

... такие люди, как Колонн и Бриенн*. - Калонн Шарль-Александр де
(1734-1802), генеральный   контролер  финансов  в  1787  г. Бриенн
Этьен-Шарль Ломени, граф де (1727-1794), епископ Койдона, архиепископ
Тулузский, затем  - Санский; министр Людовика XVI и кардинал. В 1787
г. назначен генеральным контролером финансов вместо Калонна, а вскоре
-   премьер-министром, но   на  этих  постах  выказал  свою  полную
неспособность, следствием   чего   явилась   необходимость   созыва
Генеральных штатов 15 июля 1788 г. Вскоре его заменил Неккер. Граф де
Бриенн был арестован в 1794 г. и умер в тюрьме.

... статуи  Людовика  XV*... -  Людовик  XV (1710-1774) - король
Франции   с   1715  по  1774  г., правнук  Людовика  XIV. Любовь  к
удовольствиям, лень  и  нежелание  управлять, а  также  стремление
ввязаться во множество ненужных конфликтов в Европе вызвали презрение
к королю и королевской власти у огромной части французов.

     Ватто* Антуан (1684-1721) - французский живописец и рисовальщик.
В   бытовых   и   театральных   сценах, так   называемых  галантных
празднествах, отмеченных  изысканной  нежностью  красочных  нюансов,
трепетностью рисунка, воссоздал мир тончайших душевных переживаний.

     Редингот* - длинный сюртук для верховой езды.

     Как  ни  трудно  выглядеть  героем  в  глазах слуги*... - Данный
пассаж представляет собой несколько переиначенную сентенцию Вольтера:
"Лакей не может признавать героя в своем господине". Вероятнее всего,
автор  обратил на нее внимание в соответствующем месте романа А. Дюма
"Товарищи Иегу".

     Рыцарь  печального  образа* - аллюзия на героя романа Сервантеса
Дон Кихота.

     Вам  следовало  бы изучить Бюффона*... - Бюффон Жорж-Луи-Леклерк
(1707-1788)  -  французский  натуралист, иностранный  почетный  член
Петербургской  Академии  наук  (с  1776  I. ). В своем основном труде
"Естественная  история"  (т. 1-3, 1719-1788) высказал представления о
развитии  земного  шара  и его поверхности, о единстве плана строения
органического  мира. Бюффон отстаивал идею об изменяемости видов под
влиянием условий среды.

... я   достаточно   подробно   изучил  буффона*... -  Буффон  -
гротесковый  персонаж, шут, которого короли имели обыкновение держать
при дворе, чтобы он развлекал их шутками.

     Ле  Шапелье*  - историческое лицо, французский адвокат XVIII в.,
предложивший в 1791 г. антирабочий декрет французскому Учредительному
собранию. Декрет запрещал стачки и организации рабочих.

     Кардинал  де  Рец*, Жан-Франсуа-Поль  Ганди  де  (1613-1679)  -
французский   политик   и  писатель. Став  коадъютором  архиепископа
Парижского, он играл важную роль в смутах времен Фронды, организовал
день Баррикад и был душою противников королевского министра кардинала
Мазарини.

     Лиард* - мелкая серебряная монета.

... элегантную  даму в портшезе*... - Портшез - легкое переносное
кресло, род паланкина.

     Капуцины* - монахи ордена святого Франциска. Капуцинами называли
часть   братьев   миноритов  или  францисканцев. Основателем  ордена
капуцинов  был Матье де Басен (XVI в. ). Капуцины были очень популярны
среди бедноты, откуда в основном пополняли свои ряды.

     Бенедиктинцы*   -   члены   католического   монашеского  ордена,
основанного  в  530  г. Бенедиктом Нурсийским в Италии. Были особенно
влиятельны в X-XI вв. Являются опорой и современного Ватикана..

... и  множество  белого  духовенства*... -  Белое духовенство -
общее   название   низших   (не   монашествующих)  священнослужителей
(священники, дьяконы) в отличие от черного духовенства (высшего).

     Луидор* - золотая монета крупного достоинства.

... пряжки  из  дешевых  тусклых  стразов*. - Стразы - химические
соединения, имитирующие бриллианты и другие драгоценные камни.

... Аякс, бросающий  вызов  Юпитеру*... -  герой  древнегреческих
мифов, сын Ойлея, потерпевший кораблекрушение и укрывшийся на скале,
откуда он бросил вызов небу, воскликнув: "Я спасусь, несмотря на волю
богов! "  Нептун  расколол  скалу  своим  трезубцем, и Аякса поглотило
море.

     Коломбина* - традиционный персонаж итальянской народной комедии:
служанка, участвующая в развитии интриги.

     Субретка*  -  сценическое  амплуа: бойкая, находчивая служанка,
помогавшая   своим  господам  в  их  любовных  интригах. Возникло  в
итальянской народной комедии, затем перешло во французскую комедию.

     Арлекин*  -  традиционный  и  популярнейший персонаж итальянской
народной комедии - слуга, участвующий в развитии интриги. Позднее, во
французском   народном  театре  XVIII-начале  XIX  в., -  счастливый
соперник Пьеро.

     Дзани*   (дзанни)  -  шутовской  персонаж  итальянской  народной
комедии, плебей, чаще всего - крестьянин.

     Лекарь*  (или Доктор) - комический персонаж итальянской народной
комедии, богатый, скупой и падкий до женщин старик.

     Панталоне*  -  персонаж  итальянской  народной  комедии, старик
купец, богатый, почти  всегда скупой, хворый. Он самоуверен, но его
всегда одурачивают Скапен или Арлекин.

     Скарамуш*  (Скарамучча)  -  одна  из  масок итальянской народной
комедии, родственная  Капитану, также  хвастливый  воин. Скарамушем
прозвали  одного  из  известнейших неаполитанских комедиантов Тнберио
Фиорилли (1608-1694).

... хитрые  глазки  "благородного  отца"*... - Благородный отец -
амплуа в трагедии и высокой ко медии.

     Родомон*   -   фанфарон, прикидывающийся  храбрецом; от  имени
храброго, но  хвастливого  и  наглого  персонажа из поэмы Л. Ариосто
"Неистовый Роланд".

     Общинная   земля*  -  общинное  землевладение  -  одна  из  форм
земельной   собственности, принадлежность  определенного  земельного
участка крестьянской общине.

     Цензива*    -    недворянское, преимущественно   крестьянское,
наследственное   земледержание  в  средневековой  Франции. Держатель
цензивы  ежегодно выплачивал сеньору ценз (денежную, реже натуральную
ренту) и государству - талью. Отменена в 1793 г.

... монету  в  три  ливра*... -  Ливр  -  французская серебряная
монета. В 1793 г. заменена франком.

... Служители  мельпомены*... -  Мельпомена  - в древнегреческой
мифологии муза трагедии, одна из девяти муз в свите Аполлона.

     Дель  арте*  -  комедия  масок, вид итальянского театра XVI-XVII
вв., спектакли  которого  создавались методом импровизации на основе
сценария. Персонажи-"маски": слуги - Бригелла, Арлекин, Пульчинелла,
Ковьелло, Коломбина; глупый жадный купец Панталоне, фанфарон и трус
Капитан, болтун Доктор, педантичный, назойливый Тарталья и др.

... он  играет  в  наших  пьесах  Капитана*... -  Спавенто, или
Эпуванте   -   маска   Капитана   из  итальянской  народной  комедии,
воплощавшая  в комедийном плане образ и действия испанскою офицера. В
этом   персонаже   соединялись   холодное   высокомерие, жестокость,
жадность, чопорность  и бахвальство, скрывающие трусость. "Спавенто"
по-итальянски значит "ужас".

     Мондор*  Филипп-Жирар  - шарлатан с Нового моста в Париже в XVII
в. В 1640 г. он ушел на покой богатым и знаменитым.

     Иногда  он  Скапен, а  иногда - Ковиелло*... - Скапен - хитрый,
плутоватый  слуга, один из основных персонажей народного итальянского
театра, перенесенных   на  французскую  сцену  Мольером  в  комедии
"Проделки  Скапена". Ковьель  - слуга из комедии Мольера "Мещанин во
дворянстве" - также персонаж итальянской народной комедии (Ковиелло).
Он действует хитростью, напором, ловкой изобретательностью.

     Пьеро*  - обычный персонаж пантомимы, в белом костюме и с лицом,
посыпанным   мукой. Традиционный  персонаж  французского  народного
театра.

... сыграл  Влюбленного*... -  Влюбленный, Влюбленная  -  маски
итальянской народной комедии. Однако, в отличие от других персонажей,
они  -  менее  всего  маски. Их  характеры  могли быть различными, и
психологическую   характеристику   масок   давали   сами  комедианты.
Влюбленные  выделялись  среди  других  масок  тем, что  должны  были
выступать   на   сцене   в   роскошных  костюмах, подчеркивающих  их
аристократическое происхождение.

     Полишинель*  (Пульчинелла)  - неаполитанский шутовской персонаж,
один  из  любимейших  героев карнавалов, народных игр, беллетристики.
Это  смешной паяц, часто - горбун с петушиным носом, иногда - круглый
дурак, порою - умный лукавец.

... превратил  первенца  Момуса*... - Момус - древнегреческий бог
смеха.

     Паскарьель*  -  в итальянской народной комедии тип слуги-обжоры,
пьяницы и скандалиста.

     Дуэнья* - Здесь: амплуа в театре.

     Комеди  Франсез*  -  французский  драматический театр. Основан в
1680 г. Людовиком XIV, когда по его приказу труппа Бургундского отеля
объединилась  с  труппой  театра  Генего. Стал  школой  актерского и
режиссерского  искусства. Сохраняя  в  репертуаре  Ж. Б. Мольера, П.
Корнеля, Ж. Расина, П. Бомарше, остается  верным  классическим
традициям.

     Фигаро*   -   главный   герой   драматической  трилогии  Бомарше
"Севильский   цирюльник", "Безумный  день, или  Женитьба  Фигаро",
"Преступная мать". Первые две части имели настолько шумный успех, что
были  разыграны  на сцене версальского театра; главные роли исполняли
члены королевской семьи.

     Бомарше*   Пьер  Огюстен  Карон  де  (1732-1799)  -  французский
драматург. Мировую   славу  Бомарше  принесли  комедии  "Севильский
цирюльник"  (1775)  и  "Женитьба  Фигаро" (1784), в которых изображен
конфликт  между  третьим  сословием  и  дворянством  накануне Великой
французской революции. Герой комедии - полный энергии и ума слуга.

... произведения... Мерсье, Шенье*... -  Мерсье  Луи Себастьен
(1740-1814)  -  французский  писатель. Создал утопический роман "2410
год"   (1770), пьесы, эстетический  трактат  "О  театре"  (1773).
Реалистические  очерки  Мерсье  "Картины  Парижа"  (1781-1788) рисуют
предреволюционную  эпоху. Шенье  Марн  Жозеф (1764-1811)-французский
поэт  и драматург. Стихи и трагедии Шенье "Кард IX, или Урок королям"
(1789), "Кай  Гракх" (1792) направлены против тирании и религиозного
фанатизма.

... читал  Мольера, Pacина, Корнеля*... - Мольер (наст. имя Жан
Батист Поклен) (1622--1673) - великий французский комедиограф" актер,
театральный   деятель, реформатор  сценического  искусства. Сочетая
традиции  народного  театра  с  достижениями классицизма, создал жанр
социально-бытовой  комедии, высмеивал  сословие предрассудки дворян,
ограниченность  буржуа  ("Смешные жеманницы", 1660; "Ученые женщины",
1672; "Мещанин  во  дворянстве", 1670). Значение  наследия Мольера
определяется  жизненностью его образов, оказавших огромное влияние на
развитие  мировой  драматургии  и  театра. Расин  Жан  (1639-1699) -
французский  драматург, крутшейшпй  представитель классицизма, автор
психологических трагедий на античные и восточные сюжеты. Корнель Пьер
(1606-1684) - крупнейший французский драматург эпохи классицизма.

... знаком  с  Гоцци, Гольдони, Гварини, Биббиеной, Макиавелли,
Секки, Тассо, Ариосто  и  Федини*... -  Гоцци  Карло (1720-1806) -
итальянский  драматург, автор  фантастических  сказок  для театра. В
творчестве  Гоцци  сильны  традиции комедии дель арте. Гольдони Карло
(1707-1793)  - итальянский лраматург, создатель национальной комедии.
Осуществил просветительскую реформу итальянской драматургии н театра,
вытеснив импровизированную комедию дель арте драматургией с реальными
характерами н содержанием, проникнутым просветительскими идеями. Перу
Гольдони  принадлежат 267 пьес, в том числе такие шедевры, как "Слуга
двух  господ"  (1745), "Трактирщица"  (1753)  н др. Гварини Баттиста
(1538-1612)  -  итальянский  поэт, теоретик  литературы и искусства.
Изысканные  мадригалы, трагикомические  пасторали  ("Верный пастух",
1580-1583)  Гварнни  утверждают  далекие  от  гуманистических идеалов
Возрождения принципы развлекательной литературы. Его перу принадлежит
"Учебник  трагикомической  поэзии"  (1601-1602). Биббиена (наст. имя
Бернарде  Довици) (1470-1520) - итальянский драматург. Кардинал. Один
из  первых  представителей  жанра "ученой комедии". Прославился своей
комедией "Каландрия", постановка которой (1548) в Лионе в присутствии
короля  Генриха  II  и  его  супруги Екатерины Медичи положила начало
влиянию  итальянского  искусства  на  французский  театр. Макиавелли
Пикколо  (1469-1527)  -  итальянский политическнй мыслитель, историк,
писатель. Основные  произведения  - "История Флоренции", "Государь",
комедия  "Мандрагора". Макиавелли  видел  главную  причину  бедствий
Италии в ее политической раздробленности, преодолеть которую способна
лишь  сильная  государственная  власть. Ради  упрочения  государства
считал  допустимыми  любые  средства. Секки  Антонио  -  итальянский
антрепренер, для  которого  много  работал  Карло Гоцци. Им написано
несколько  комедий, в  свое  время  имевших  успех. Тассо  Торквато
(1544-1595)  -  итальянский  поэт  эпохи Возрождения, автор эпической
поэмы  "Освобожденный  Иерусалим". Ариосто  Лодовико  (1474-1533)  -
итальянский  поэт эпохи Возрождения, автор рыцарской поэмы "Неистовый
Роланд", написанной  на  сюжет  французского  средневекового  эпоса
("Песнь  о  Роланде" и куртуазных романов "Круглого стола"). Федини -
итальянский драматург XVI века.

... из   античных   авторов... Еврипида, Аристотеля, Теренция,
Плавта*... -   Еврипид  (ок. 480-406  гг. до  н. э. )  -  великий
древнегреческий  поэт-драматург, младший  из  трех  великих афинских
трагиков  (Эсхил, Софокл, Еврипид). Аристотель (384-322 гг. до н, э. )
- древнегреческий философ и ученый, сочинения которого охватывают все
области   тогдашней  науки. Андре-Луи  имеет  в  виду  его  трактаты
"Поэтика"  и "Риторика". Теренций Публий (ок. 195-159 гг. до н. э. ) -
римский  комедиограф. Используя  сюжеты  и  маски  Новой  аттической
комедии, вышел за рамки традиционных комедийных схем, вводя этические
и  гуманистические  мотивы  и создавая психологически очерченные типы
(комедии  "Евнух", "Девушка  с  Андроса"). Теренций оказал заметное
влияние  на  европейскую  драматургию. Плавт Тит Макций (середина III
в. - ок. 184  г. до н. э. ) - римский комедиограф. Перерабатывая Новую
аттическую   комедию   в   стиле   карикатуры   и  буффонады, создал
характеры-маски в стихотворных комедиях "Ослы", "Горшок", "Хвастливый
воин" и др.

     Флери*  -  Абрахам  Жозеф  Бенар по прозвищу Флери (1750-1822) -
французский актер-комик.

     Су*   -   французская  мелкая  монета  (сначала  золотая, затем
серебряная и медная), равная по достоинству 1/20 ливра. Чеканилась до
1793 г.

     Радамант*  -  Такое  имя  носил  сын Зевса и Европы, славившийся
своей справедливостью. Он был судьей в подземном царстве теней.

... обратиться  прямо  к  Боккаччо  или  Саккетти... -  Боккаччо
Джованнн   (1313-1375)   -   итальянский   писатель-гуманист  Раннего
Возрождения. Создал    поэмы   на   сюжеты   античной   мифологии,
психологическую повесть "Фьяметта" (1343), пасторали, сонеты, В своем
главном   произведении  "Декамерон"  (1350-1353), проникнутом  духом
свободомыслия  и  жизнерадостным  юмором, Боккаччо изображает широкую
картину  жизни  итальянского  общества. Саккетти Франко (1330-1400) -
итальянский  писатель, автор  сборника  "Триста новелл" (сохранились
223) антифеодального и антиклерикального содержания

... угощались  бургундским*... -  Бургундское  -  красное  вино,
изготовляемое из винограда, растущего в провинции Бургундия.

... после истории с Альмавивой*... - Альмавива - персонаж комедии
Бомарше   "Севильский  цирюльник"  и  "Безумный  день, или  Женитьба
Фигаро".

... соперничать  с  Тальма  и  Дюгазоном*  - Тальма Франсуа-Жозеф
(1763-1826)  - великий французский актер. С 1787 г. выступал в театре
Комеди  Франсез. Во время Великой французской революции участвовал в
создании  "Театра  Республики"  (1791-1799). Крупнейший представитель
классицизма, реформатор  костюма  и  грима. Дюгазон Жан-Батист-Анри
(1755-1821)  -  знаменитый  Французский актер-комик. С особым успехом
исполнял роли комических слуг и сам написал несколько комедий.

     из  фонтана  Талии*. - Талия - в древнегреческой мифологии муза
комедии.

     Вольнэ* - одна из марок бургундских вин (провинции Кот-д'Ор).

     Театр  Фейдо*  -  знаменитый театр, который действовал в Нанте в
революционный период.

     Сретение*  -  один  из  так  называемых двунадесятых праздников.
Отмечается  2  февраля. В  его основу легла описанная в Евангелии от
Луки  встреча  старца  Симеона с младенцем Иисусом, которого родители
принесли в Иерусалимский храм.

     Музей Карнавале* - Особняк Карнавале расположен в Париже на углу
улиц  Франк-Буржуа  и  Севинье. Был  построен  Жаном Гужоном и Жаном
Бюлланом и принадлежал некогда мадам де Керневенуа (искаженное ее имя
в просторечии стало произноситься Карнавале), которая приобрела его в
1578  г. В  1366  г. Париж  купил  это  здание  и  разместил  в нем
муниципальный  музей, включающий  в  свои  собрания ценные коллекции
революционной эпохи.

... в Генеральных штатах бальяжей*... - Бальяж - в северной части
средневековой Франции - административный округ.

     Театр  госпожи  Монтансье  в  Пале  Рояле, Амбигю  Комик*... -
Монтансье  Маргарита  Брюнс  -  французская актриса и директор театра
(1730-1820). Пале-Рояль - в XVIII в. резиденция герцогов Орлеанских в
Париже. Амбигю  Комик  -  парижский  театр  на  бульваре Сен-Мартен,
основан Одино в 1770 г.

... в  высказывании  Эпиктета*... -  Эпиктет  (ок. 50-ок. 140) -
римский   философ-стоик, раб, позднее  вольноотпущенник. "Беседы"
Эпикура, содержащие  моральную  проповедь  (центральная  их  тема  -
внутренняя свобода человека), записаны его учеником Аррианом.

     Стоик*   -  последователь  и  приверженец  философии  стоицизма,
проповедовавшей сдержанность, суровость и стойкость в несчастье.

     Немезида*  -  в греческой мифюлогии - богиня возмездия, карающая
за нарушение общественных н моральных норм. Синоним неизбежной кары.

... и четырьмя геральдическими лилиями*... - Геральдические лилии
- эмблема французского королевского дома.

... ему  понравилось имя Бертран без Ами, оно вызывало ассоциации
с  рыцарским  духом  и  дружбой*. - Ассоциации с рыцарским духом имеют
исторический   характер: видимо, Андре-Луи  вспомнил  знаменитого
провансальского  трубадура Бертрана де Борна (1140-1225), певца любви
и  рыцарских подвигов. Ассоциации с дружбой носят смысловой характер:
ами (ami) по-французски значит "друг".

     "Пусть   мантия   уступит   оружию"*  -  переиначенный  стих  из
утраченной   поэмы  Цицерона  "О  своем  консульстве", цитируемый  в
трактате  "Об  обязанностях"  (1, 22, 77): "Пусть  оружие  уступит
мантии".

     Синдик*  - в феодальных государствах Западной Европы - старшина,
избиравшийся для защиты интересов корпорации, которую он представлял.

     "Кого  Бог  хочет  погубить... "*  -  начало  цитаты  из трагедии
Еврипида   "Антигона". Продолжение  ее  звучит  следующим  образом:
"... того он лишает рассудка".

... гордой  королевой-австриячкой*... -  Имеется  в виду супруга
Людовика   XVI   Мария-Антуанетта   (1755-1793), дочь   австрийской
императрицы   Марии   Терезии   и   сестра   австрийского  императора
Франца-Иосифа.

     Группа   Полиньяк*   -   Имеется   в  виду  ближайшее  окружение
Иоланды-Маронны  Габриэль  де  Пластрон, супруги  герцога Полиньяка,
ближайшей подруги Марии-Антуанетты и воспитательницы "детей Франции".

     Аббат  Сийес*  Эмманюэль  Жозеф  (1748-1836)  -  деятель Великой
французской  революции, один из основателей Якобинского клуба, с 1791
г. член клуба фельянов. Сийес участвовал в выработке Декларации прав
человека и гражданина. В 1799 г. вошел в Директорию. После переворота
18 брюмера 1799 г. - один из консулов.

     Учредительное   собрание*  -  В  Генеральных  штатах, созванных
Людовиком XVI в мае 1789 г., депутаты третьего сословия объявили себя
17 июня 1789 г. Национальным, а 9 июля - Учредительным собранием.

     Граф  Д'Артуа*  (1757-1836) - младший брат Людовика XVI, будущий
король Франции Карл Х (1824-1830).

... в  церкви  Святого  Людовика*  -  Людовик  Святой (Людовик IX
(1214-1270), французский король с 1226 г.

... судьбу  своего  сына, дофина*. -  Дофин  - титул наследника
французского престола.

     Байи*  Ж. - Сильвен (1736-1793) - известный французский писатель и
ученый, член Французской Академии (1784). Во время революции занялся
политической  деятельностью: в  1739 г. парижские избиратели выбрали
его  депутатом  в  Генеральные  штаты, а  затем депутаты выбрали его
председателем  (президентом)  Генеральных штатов. 16 июля 1789 г. его
избрали мэром Парижа. В 1793 г. революционный трибунал приговорил его
к смерти.

     Мирабо*  Габриэль-Оноре Рикетти граф де (1749-1791) - знаменитый
деятель первых лет Великой французской революции, блестящий оратор. В
молодости  он  вел  чрезвычайно  распущенную  жизнь, за  что  не раз
подвергался тюремному заключению.

... во главе с изнеженным своекорыстным герцогом Орлеанским*... -
Герцог   Орлеанский   Луи-Филипп-Жозеф   де   Бурбон   (1747-1793)  -
единственный принц из дома Бурбонов, перешедший на сторону революции,
во   время   которой   он   принял   фамилию  Эгалите  (по-французски
"равенство"). Переход   этот  был  продиктован  не  убеждениями, а
честолюбием; и  за  контрреволюционные происки герцог Орлеанский был
обезглавлен.

     Бройль*  Виктор Франсуа герцог де (1718-1804) - маршал Франции с
1759 г.

... ветеран Семилетней войны*... - Семилетняя война (1756-1763) -
война  между  Пруссией, Великобританией  (в  унии  с  Ганновером)  и
Португалией, с  одной  стороны, и  Австрией, Францией, Испанией,
Саксонией и Швецией - с другой. Вызвана обострением англо-французской
борьбы  за  колонии  и  столкновением  агрессивной политики Пруссии с
интересами Австрии, Франции и России.

... Филантроп   доктор   Гильотен*... -   Гильотен  Жозеф-Иньяс
(1738-1814)  -  французский  врач, профессор  анатомии  в  Парижском
университете. В  1789  г. он изобрел инструмент для обезглавливания
осужденных на смертную казнь, названный его именем (гильотина).

     Марат*  Жан-Поль  (1743-1793)  -  в  период  Великой французской
революции один из вождей якобинцев. С сентября 1789 г. издавал газету
"Друг  народа", в  которой  разоблачал происки жирондистов. Вместе с
Робеспьером руководил подготовкой народного восстания 31 мая - 2 июня
1793 г., отнявшего власть у жирондистов. Убит Шарлоттой Корде.

... стоят   на  Марсовом  поле*... -  Марсово  поле  -  обширная
местность  в  Париже, расположенная  между  северным фасадом Военной
школы  и левым берегом Сены. Марсово поле предназначалось для военных
маневров и смотров войск.

     Демулен*   Камиль  (1760-1794)  -  деятель  Великой  французской
революции, журналист. Единомышленник Дантона, вместе с ним казнен.

... и  Тюильрийскому  саду*... -  Тюильрийский  сад (и дворец) -
старинная  резиденция  королей  Франции в Париже. Расположен на месте
старого  черепичного  завода, откуда и происходит это название. После
революции  Тюильрийский  дворец  стал местопребыванием исполнительной
власти. Сад  разбит  знаменитым  архитектором  Ле  Нотром; является
популярным местом прогулок.

     Принц  де  Ламбеск*  Шарль-Эжен  (1751-1825)  -  один  из  самых
страстных  контрреволюционеров  и одна из крупнейших фигур эмиграции.
Родился  в  Версале, умер  в  Вене. Людовик  XVIII сделал его пэром
Франции.

     Пер-Лашез*   -   большое  парижское  кладбище  в  Менильмонтане,
расположенное   на   территории   бывшей  резиденции  отца  Ла  Шеза,
исповедника  Людовика XIV. Здесь Сабатини допускает ошибку, поскольку
оно было открыто только в 1804 г.

     Пасси* - западное предместье Парижа, расположенное между городом
н Булонским лесом. В 1657 г. здесь были открыты целебные источники. С
середины  XVIII  в. светские  врачи  посылали больных на этот модный
курорт; здесь лечились Ж. - Ж. Руссо, Б. Франклин и др.

... последовавших  за падением Бастилии*... - Бастилия - крепость
в  Париже, построенная  в  1370-1382  гг.; с XV в. - государственная
тюрьма. Штурм  Бастилии  (14  июля  1789  г. ) явился началом Великой
французской революции. В 1790 г. Бастилия была срыта.

... собрались  у  Дома  инвалидов*... Дом инвалидов - убежище для
ветеранов, один  из  самых  замечательных  архитектурных  памятников
Парижа, построенный   в   1670-1677   гг. Накануне  революции  там
содержались не столько увечные солдаты, сколько слуги вельмож.

... ключи, которые  были  преподнесены  Генриху  IV*  - Намек на
исторический  факт: королю  Генриху  IV были вручены ключи от города
Парижа  после  того, как  он  отрекся  от  протестантизма  и  принял
католическое вероисповедание (1593).

... и назначение... Лафайета*... - Лафайет Мари Жозеф (1757-1834)
-   маркиз, французский  политический  деятель. Участник  Войны  за
независимость  в  Северной  Америке  в  звании  генерала американской
армии. В начале Великой французской революции командовал Национальной
гвардией. Будучи сторонником конституционной монархии, перешел после
народного восстания 10 августа 1792 г. на сторону контрреволюции.

     "Те   Deum"*   -   название  и  начальные  слова  торжественного
католического гимна; соответствует русскому "Тебе Бога хвалим".

     Якобинский клуб* - политический клуб периода Великой французской
революции. Назван  по  месту  заседаний  в Париже в бывшем помещении
доминиканцев (во Франции именовались якобинцами). Имел много филиалов
в  провинциях; бретонский клуб - один из филиалов Якобинского клуба в
провинции Бретань.

     Робеспьер* Максимилиан (1758-1794) - деятель Великой французской
революции, один  из  руководителей якобинцев. Фактически возглавив в
1793  г. революционное правительство, сыграл огромную роль в разгроме
внутренней и внешней контрреволюции. Казнен термидорианцами.

... везли  в  "повозке  смерти"  на Гревскую площадь*? - Гревская
площадь - площадь в Париже, расположенная на правом берегу Сены перед
городской  ратушей; начиная  со средних веков до 1830 г. была местом
публичных казней.

     Сервандони*  Жан-Жсром  (1695-1766)  -  итальянский архитектор и
художник. Работал   в  основном  во  Франции; являлся  театральным
художником-декоратором.

     Дантон*  Жорж-Жак  (1759-1794)  -  один  из  виднейших  деятелей
Великой  французской революции, талантливый оратор. Сыграл выдающуюся
роль в 1792 г. в борьбе против нашествия австро-прусских интервентов.
Был  членом  Конвента. Впоследствии возглавил правое крыло якобинцев,
выражавшее    интересы   "новых   богачей". Казнен   по   приговору
революционного трибунала.

... председатель   клуба   кордельеров*. -  Клуб  кордельеров  -
политический клуб времен революции, получивший свое название по месту
заседаний в стенах бывшего монастыря кордельеров (францисканцев).

     Ноде*  Жозеф  (1786-1878)  - французский историк, автор "Истории
готов в Италии".

     Вместе  с  Конде, Конти*... - Конде Луи-Жозеф, принц де (1736-
 - 1818)  -  французский  государственный  н военный деятель. Конти Луи
Франсуа  Жозеф  де  Бурбон, принц  де  (1734-1814). Конти - близкие
родственники правящей династии - считались принцами крови.

... следуя примеру герцога д'Эгийона*... - Д'Эгийон Арман Виньеро
дю  Плесси-Ришелье, герцог де (1720-1788) - министр иностранных дел в
1771-1774 гг., весьма посредственный дипломат, но ловкий интриган.

... великое   изречение   Монтеня*. -   Монтень   Мишель  Эйкем
(1533-1592)   -   французский   философ  и  писатель-моралист, автор
"Опытов".

... они  дрались  на  Елисейских  полях*... -  Елисейские поля -
знаменитое   место   гуляний  в  Париже  между  площадью  Согласия  и
Триумфальной аркой Этуаль, длиною 1880 м.

... прыгнуть  в  пропасть, подобно  Курцию*... - По преданию, на
римском  Форуме в древности разверзлась бездна, и жрецы объявили, что
она  закроется  лишь в том случае, если Рим пожертвует самым для него
дорогим. Тогда  юноша  по  имени  Марк Курций, воскликнув, что самое
дорогое  для  Рима  -  доблесть, в полном вооружении и верхом на коне
бросился в бездну, которая тут же закрылась.

     Пантеон* - усыпальница выдающихся людей в Париже.

... этого бретонского левеллера*... - Левеллер - член радикальной
политической  партии в период Английской буржуазной революции XVII в.
(до  1647 г. левое крыло индепендентов), объединявшей главным образом
мелкобуржуазные городские слои.

     Аббат Мори* (1746-1817) - французский кардинал, происходивший из
бедной семьи. Он начал проповедовать в юности и имел большой успех; в
1785  г. вступил во Французскую Академию, в 1789 г. избран депутатом
от  духовного  сословия  в  Генеральные  штаты. В своих выступлениях
защищал  церковь  и  духовенство. После  того  как окончилась сессия
Конституционной ассамблеи, он покинул Францию и скрылся в Италии.

... утром в Булонском лесу*... - Булонский лес - парк на западной
окраине Парижа, традиционное место гуляний парижан.

     Паладин*   -   странствующий   рыцарь, искатель   приключений.
Переносное значение: очень храбрый и галантный человек.

... манам*  своего  убитого друга... - Маны - в римской мифологии
души умерших, почитавшиеся как божества.

... группа  адвокатов  из Жиронды*... - жирондисты - политическая
группировка  периода  Великой  французской  революции, представлявшая
преимущественно      республиканскую      торгово-промышленную      и
земледельческую  буржуазию. Название  "жирондисты"  дано  историками
позднее  - по департаменту Жиронда, откуда были родом многие депутаты
группировки.

     Верньо*   Пьер   Виктюрньен   (1753-1793)   -   деятель  Великой
французской   революции, один   из  руководителей  жирондистов. По
приговору революционного трибунала казнен.

     Бриссо*  Жак  Пьер  (1754-1793)  -  деятель  Великой французской
революции, лидер жирондистов. В Конвенте с 1789 г. возглавлял борьбу
против якобинцев. По приговору революционного трибунала казнен.

     Фельяны*   -   политическая  группировка, в  значительной  мере
определявшая  политику  Учредительного и Законодательного собраний во
время  Великой  французской  революции. Названа  но  месту заседаний
своего клуба в бывшем монастыре ордена фельянов в Париже. Состояла из
представителей   крупной   буржуазии   и   либерального   дворянства,
выступавших за конституционную монархию.

... по  предложению  Ролана*... -  Ролан  де Ла Платьер Жан Мари
(1734-1792)  -  французский  политический  деятель. В 1792 г. министр
внутренних  дел, друг жирондистов. Предпринял попытку спасти Людовика
XVI. Вел борьбу против возвышения Робеспьера. Покончил с собой, узнав
о казни жены.

     Госпожа  де  Кампан*  Жанна  Луиза Жане (1752-1822) - директриса
нескольких  популярных  воспитательных  учреждений  в  Париже, чтица
дочерей Людовика XV, приятельница Марии-Антуанетты. Оставила мемуары,
являющиеся ценнейшим документом своего времени.

     Новый   гимн   -   имеется   в   виду  "Марсельеза", французкая
революционная песня, впоследствии государственный гимн Франции. Слова
и музыка (1792) К. Ж. Руже де Лиля.

     Санкюлот*  -  прозвище крайних революционеров, наиболее активных
элементов  городской  бедноты. Слово  происходит от французких слов:
sans  (без) и culottes (короткие, доходящие до колен штаны). Короткие
штаны  -  кюлот  -  обычно  носили  аристократы  и крупная буржуазия.
Беднейшие  и  мелкие  буржуа и полупроретарии носили длинные штаны до
пят.


_____________________________________________________________________

  Rafael Sabatini, "Scaramouche", 1921;
  Перевод: Тихонов Н. Н. (книга I и комментарии), Фрадкина Е. З. (книги
  II и III), 1990;
  Распознано по изданию: Рафаэль Сабатини, "Морской ястреб", "Скарамуш";
  Москва, "Художественная литература", 1991, ISBN 5-280-02388-4;
  OCR и spellcheck: Екатерина Грошева


Популярность: 53, Last-modified: Fri, 26 Apr 2002 17:15:20 GMT