товок. Посредине - печурка, на ней - солдатский котелок и чайник. Когда вагон добрался до нашей станции на Украине, от всех его грузов не осталось почти ничего. Бойцы, приехавшие на тачанке за литературой, очень огорчились и принялись совестить сопровождающего вагон. - Эх ты, кочерыжка капустная! Распустил все по тылам - а к нам, в боевую бригаду, с поскребышами! Сопровождающий - разбитной паренек с грозным маузером на самодельной лямке - сконфуженно мялся, пока бойцы, топая по гулкому вагону, подбирали разрозненные газеты и листовки. Кончилось тем, что он решил откупиться. Открыл фанерный чемодан с висячим замком и отдал бойцам граммофонную пластинку, которую приберегал, видимо, для какого-то другого случая. Трудно описать ликование в бригаде, когда тачанка на взмыленных конях прикатила со станции и ездовой закричал с облучка: - Ура, товарищи! Пластинка... Речь Ленина! А второй, сидевший в тачанке, обхватив руками и ногами ворох литературы, которую трепал ветер, вскочил и помахал над головой пакетом: - Вот она! Вот она! В политотделе был граммофон - ящик с горластой трубой, похожей на медный контрабас в духовом оркестре. В ту пору и граммофоны попадались не так уж часто. Раздобыли один на бригаду, да и тот был теперь чиненый-перечиненый. Ему ведь тоже доставалось в боях. На трубе пестрели заплаты, поставленные бригадными кузнецами. Эти ребята ловко ковали лошадей, но нельзя сказать, чтобы столь же удачно "подковали" граммофонную трубу. Она дребезжала и искажала звуки. В этот день все учебные занятия в бригаде прошли образцово. Сами бойцы пустили слух, что тот, кто не постарается в стрельбе или на тактических занятиях в поле, пусть и не помышляет услышать голос Ильича. В бригаде было едва ли меньше тысячи штыков и сабель. Городок небольшой, подходящего помещения, конечно, не нашлось, и бойцы собрались на лугу. Сколотили помост для граммофона, а сами сели в несколько рядов полукольцом. Собрание было торжественным. Вынесли знамя. Комиссар сказал речь о мировом империализме. Потом помост покрыли кумачом и на нем водрузили граммофон. Но куда повернуть трубу? - К нам, в нашу сторону! - закричали сотни людей с фланга. - Нет, сюда поворачивай, сюда! - кричали с другой стороны. - Они и так услышат. К ним ветерок! - Не замай, не трогай! Правильно стоит! - Это были голоса из центра. Устанавливающие граммофон бойцы растерянно поглядели на комиссара. Комиссар поднял руку, но этого оказалось недостаточно, чтобы водворить спокойствие. Тогда он снял трубу с ящика и прокричал в нее, как капитан с борта корабля: - Товарищи, хватит спорить! Постыдились бы в такой торжественный момент. Объявляю: пластинку прокрутим несколько раз, с прямой наводкой трубы на все подразделения. Ясно? Гул одобрения, все смолкли и, как на чудо, глядели в жерло граммофона. И вот она, наконец, речь Ленина! Ильич говорит из Кремля... За тысячи верст - а вот как слышно: будто сам здесь, в кругу бойцов, будто думам солдатским внимает и тут же, в этой самой речи, и отвечает на них... "Капиталисты Англии, Франции и Америки, - голос из трубы отчеканивал каждое слово, - помогают деньгами и военными припасами русским помещикам... желая восстановить власть царя, власть помещиков, власть капиталистов. Нет. Этому не бывать. Красная Армия сильна тем, что сознательно и единодушно идет в бой за крестьянскую землю, за власть рабочих и крестьян, за Советскую власть. Красная Армия непобедима". Прослушали пластинку раз. Прослушали два и продолжали слушать еще и еще. За простыми словами Владимира Ильича крылась такая мудрая правда, что от повторения речи у каждого слушателя только ярче разгорались глаза. Долго, очень долго слушали бойцы бригады пластинку. - А почему, товарищ комиссар, пластинку разным голосом пускаете: то высоко, то низко, то середина на половину. Какой же настоящий-то голос у Ленина? Комиссар заглянул в трубу, однако не стал ее порочить. Распустил на себе ремень, перепоясался. Потом снял суконную фуражку, почистил рукавом. А все молчит. Наконец признался: - Хлопцы... Я ж с Донбасса, коногон из шахты. Пытаете, якой голос у Ленина? Та я ж сам не ведаю. Бои да бои, а за боями як в Москву попадешь? Опять заговорили бойцы всей бригадой. Горячась, спорили. Потом призвали на помощь комиссара: - Товарищ комиссар! Голосовать надо! Большинством решили, какой голос у Ленина. Ясно: громовой. На весь мир звучит. ЛЕНИНСКИЙ БРОНЕВИК Повесть 3 апреля 1917 года. Владимир Ильич Ленин после вынужденной и длительной эмиграции возвратился в Россию, в Петроград, и прямо с вокзала взошел на броневик. Многотысячные колонны рабочих со знаменами, транспарантами и оркестрами заполнили площадь перед Финляндским вокзалом, приветствуя своего вождя. С броневика Ленин произнес свою знаменитую речь, которую закончил словами: "Да здравствует социалистическая революция!" О событии этом знает каждый школьник. Но быть может, не всякому известно, что в гражданскую войну след исторического броневика потерялся... Шли годы. Близилась X годовщина Советской власти. Это было героическое десятилетие: советский народ одержал победу в гражданской войне и приступил к социалистическому строительству. Год шел за годом - и Советская страна отпраздновала новую великую победу: хозяйство было поднято из разрухи - работала в полную силу промышленность, четко действовали железные дороги, на полях стрекотали сельскохозяйственные машины, каждый был сыт, одет, обут... Было чем отпраздновать 10-летие Советской власти. Торжества начались заблаговременно в Ленинграде. Вот как это было... Ноябрь 1926 года. В одиннадцать ноль-ноль зарокотали с Петропавловки артиллерийские залпы. Переполненная людьми площадь у Финляндского вокзала замерла. Блеснули вскинутые музыкантами трубы, и под звуки "Интернационала" скрывавшее памятник полотнище устремилось вниз. Люди обнажили головы. Грянуло "ура!" и покатилось по площади из конца в конец, заглушая оркестр и раскаты салюта. Никто, казалось, не желал признаться себе в том, что перед глазами только бронза, - каждый увидел живые черты Ильича, его протянутую к народу руку... Грянули барабаны, и крыльцо вокзала заалело от знамен. Их вынесли из здания. Здесь были знамя губкома партии, знамя губисполкома, знамена шести районов, на которые в ту пору делился Ленинград; знамена четырех родов войск, составляющих гарнизон: пехоты, артиллерии, кавалерии, военно-морских сил. Двенадцать знаменосцев под звуки марша спустились с крыльца. Сгруппировавшись по трое, они встали по углам памятника. Тяжело качнулся на древках бархат. Почуяв ветерок, развернулись легкие шелка... Площадь вся в хвойных гирляндах, высится трибуна для почетных гостей. На краю помоста - плотный человек. Он снял шляпу и раскланивается. А из толпы возгласы: "Да ведь это Щуко, академик архитектуры!..", "Спасибо, Владимир Алексеевич, за памятник!..". Люди прихлынули к помосту. Академик сунул шляпу под мышку и бросился пожимать тянувшиеся к нему дружеские руки. Всюду поспевали фотокорреспонденты. Сфотографировали Щуко. Сфотографировали его помощника, Владимира Георгиевича Гельфрейха, тоже архитектора. Но памятник создавали трое. А где же третий, где скульптор Евсеев? Произошла неловкая заминка, но академик тотчас нашелся. Сказал с улыбкой: - Извините, товарищи. Евсеев - человек редчайшей скромности. Вот только что был на трибуне! Уверен, что Сергей Александрович и сейчас здесь, но, избегая ваших аплодисментов, прячется среди гостей. Сейчас предъявлю вам эту красную девицу! И предъявил. "Красная девица" оказалась с пышными усами казачьего образца. Празднество завершилось торжественным шествием. x x x Это было время, когда Зимний дворец, знаменитое сооружение Растрелли, как и другие дворцы царской фамилии, оказался как бы ни к чему. Самодержавие похоронено, и дворцы, как пережитки кровавого режима, стояли в запустении. С открытием памятника В. И. Ленину у Финляндского вокзала почти совпал по времени пуск Волховстроя (декабрь 1926 г.) - детище всей страны, и прежде всего ленинградцев. Вот такие сооружения были людям по душе, а не бывшие царские резиденции. Тем не менее пустовавшие помещения Зимнего дворца нашли частичное применение: в западной его части, со стороны Адмиралтейского проезда, в одном из бывших покоев развернул свои экспозиции только что создававшийся Музей Революции. Экспонаты были еще случайными и разрозненными. У стены на подставке - груда цепей. Привезли их сюда из бани для узников Петропавловской крепости. Банька, надежно огражденная от глаза постороннего, была одновременно и кузницей, где приговоренных заковывали в кандалы. Среди других экспонатов музея обескураживающее впечатление производил листок из школьной тетради, висевший в рамке под стеклом. Это был счет на один рубль двадцать копеек, поданный начальству жандармским офицером после очередной казни. Счет был составлен на десять аршин прочной пеньковой веревки и на кусок хозяйственного мыла. Покупку офицер сделал в мелочной лавке на Сенной площади. Одним из сотрудников музея был Сережа Домокуров. Впрочем, в пору называть его Сергеем Ивановичем. Мальчишкой с отцом, рабочим от Нобеля, он 3 апреля 1917 года встретил Ленина и даже приветствовал его из толпы, махал шапкой. Возможно, этот необыкновенный вечер с музыкой, которую играли оркестры, с острым светом прожекторов, освещавших то Ленина на броневике, то невиданное скопление народа на площади, - возможно, и подсказал мальчику дорогу в жизни. Он стал историком, довелось ему участвовать в создании первоначального Музея Революции, здесь он остался работать. Сейчас он только что с площади у Финляндского вокзала. Торжество открытия памятника он запечатлел фотоаппаратом-зеркалкой и беглыми записями в блокноте. Возвращаясь на работу, Домокуров мысленно уже раскидывал будущие свои фотографии по стенду. "Выхлопотать бы только где-нибудь кусок бархата, - мечтал он. - Экспозиция получится что надо!" О музее мало еще кто знал в городе, но вдруг повалили письма. Побывали они в редакциях газет, оттуда их и переадресовывали музею. Пошарив глазами, Домокуров выбрал письмо с "Красного путиловца". "Камень и бронза, - прочитал Сергей, - на веки вечные обозначили священное место, где Владимир Ильич открыл нам, рабочему люду, глаза на социалистическую революцию. Но теперь людям охота поглядеть на броневичок, с которого фактически выступил Ленин. Среди рабочей массы, когда открылся памятник у Финляндского вокзала, пошли толки, что броневичок хранится в кладовой среди самых наиважнейших государственных ценностей. Это правильно. Мы, советские граждане, обязаны содержать броневик в полной сохранности. За него спросят с нас пролетарии всех стран. И наши потомки спросят. Но взглянуть-то, наверное, можно на историческую машину? Хотя бы одним глазком? Очень в этом большая просьба от рабочего класса нашего завода". И подписи. Столько подписей, что местами они сливались, образуя кляксы, и все-таки не уместились под текстом - расползлись по полям листа. "Правильно пишут, - одобрил Сергей путиловцев. - И "Ленинградская правда" правильно сделала, что переадресовала письмо. На такие запросы нам отвечать - Музею Революции!" Он окунул перо в чернильницу и задумчиво уставился на его кончик, словно в ожидании, не скатится ли на бумагу вместе со свежей каплей и адрес броневика. Затем снял трубку с телефонного аппарата, крутнул ручку вызова и обратился к телефонистке: - Пожалуйста, Артиллерийский музей! Пока соединяли, Домокуров мысленно перешагнул через Неву и достиг Кронверка - тыльного укрепления Петропавловской крепости. Это огромное, построенное в виде подковы, толстостенное кирпичное здание с окнами-бойницами. Где-то там, внутри, на лужке, или снаружи крепостных стен, были повешены декабристы Пестель, Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин, Рылеев, Каховский. Домокуров не раз пытался в жесткой, вытоптанной траве обнаружить следы столбов и в то же время страшился такого открытия...* (* С тех пор прошло полстолетия, когда историками-учеными было точно установлено место казни. Это бугор на берегу заполненного водой и окружающего Кронверк рва. Теперь там высится обелиск - памятник казненным.) В самом Кронверке, где музей, бывать ему еще не довелось, но слыхал он, что там, в бывших боевых помещениях, хранится коллекция оружия - одна из богатейших в мире... Надежные стены, военная охрана - вполне подходящее место и для броневика. Но по телефону ответили: - Артмузей экипажей не экспонирует. Автомобили не по нашей части. - Но позвольте! - заспорил Сергей. - Это же не просто автомобиль - бронированный. Боевая машина. Где же ей быть, как не у вас? - Извините, коллега, - прервал его артиллерист, - меня ожидает экскурсия... - И затрещали звонки отбоя. "Уважаемый род войск, а не очень-то вежливый. - Сергей положил трубку. - В Эрмитаж, вот куда надо! - смекнул он. - Артиллеристы и в самом деле ни при чем. Государственная кладовая особого назначения - это в Эрмитаже!" Телефонистка соединила: - Готово. Заговорил Домокуров, да тут же, словно обжегшись, кинул трубку на рычаг... Фу, какой конфуз, отчитали, как последнего недоросля. А поди знай, что у них только скульптуры, картины, греческие вазы, египетские мумии! Однако где же броневик? Сергей машинально крутил телефонный шнур. "Гм, гм... задачка приобретает налет таинственности, - с веселой озабоченностью подумал он. - Это любопытно!.. А что сделал бы в этих обстоятельствах всеместно известный доктор Ватсон, друг и сотрудник Шерлока Холмса? Пожалуй, перелистал бы "Весь Ленинград". И Сергей развалил на коленях громоздкую книгу с тонкими, слипающимися страницами. Водя пальцем по колонкам цифр, выбрал номер, показавшийся ему подходящим. Позвонил. Музей города. Ведать не ведают. В Этнографический позвонил. В Морской музей (подумалось: "В гражданскую и матросы воевали на броневиках")... Но опять неудача. "Сорок музеев в Ленинграде? - Домокуров уселся поудобнее. - Обзвоним все сорок!" Музей почт и телеграфов, Геологический, Медицинский, Театральный... "Нет... Не знаем... Не слыхали..." - только и ответы. Наконец Сергей, обессилев, откинулся на спинку стула. Пальцы онемели, в плече ломота... "Сколько же можно накручивать ручку телефонного индуктора? - с досадой подумал он. - Без толку все это!" x x x Сергей оделся, вышел на крыльцо. Мороз. Налетал ветер с моря. Сквозь сетку падавшего снега едва виднелась колоннада Адмиралтейства. Причудливо приоделись в иней деревья. Вагоны трамвая, поднимая снежную пыль, казалось, тащат за собой кисейные шарфы... Сергей зябко запахнул на себе изрядно выношенное "терписезонное" пальто и зашагал в белую мглу. Конюшенная площадь. От Зимнего сюда рукой подать. Здесь помещались царские конюшни, каретники. Они и сейчас стоят, эти здания... Сергея привела сюда простая мысль. Из писем рабочих он узнал, что броневик, послужив в апреле трибуной для Владимира Ильича, в октябре участвовал в штурме Зимнего. Ну а потом - не на улице же его бросили? Красногвардейцы для заслуженной машины наверняка приглядели надежное укрытие. А чего лучше эти каменные здания. Сергею понравились прочные, дубовые ворота. На всех огромные висячие замки... Надежное хранилище! - Дедушка, а где ключи? - обратился Сергей к сидевшему тулупу. Тулуп, не раскрываясь, слегка пошевелился: - Ступай в исполком! Председатель райисполкома, выслушав сотрудника Музея Революции, чистосердечно признался, что исполкомовское хозяйство запущено, людей в канцелярии много, а толку от них мало. - Но если броневик, считаешь, у нас... - И председатель закончил вдохновенно: - Сам возьмусь, а разроем авгиевы конюшни! Пошли. Шествие, побрякивая ключами, возглавлял кладовщик. Взял с собой председатель и рабочих. Стали отпирать ворота на Конюшенной. Все внутри было забито рухлядью. В одном из проемов даже произошел обвал. На тротуар и на мостовую повалились, выстреливая клубами пыли, хромоногие столы, стулья, диковинного вида кресла и диваны, расколотые афишные тумбы, какие-то ящики... Но надо преодолеть эту свалку! Сергей подхватил упавшую к его ногам оглоблю и устремился вперед. Раскопки происходили несколько дней, но броневика на Конюшенной не оказалось. x x x Едва Домокуров покинул здание исполкома, как следом - человек в бушлате и в морской фуражке. Неожиданный попутчик со злой усмешкой отрекомендовался: - Был первой статьи военным моряком, да из балтийских бурных вод - плюх в чернильницу! "И в самом деле, - подумал сочувственно Сергей, - флота нет, корабли не плавают, требуют ремонта, куда моряку деваться?" Вместе подошли к Зимнему дворцу. - Ну, мне сюда, в этот подъезд. - И Домокуров на прощанье подал спутнику руку. Моряк встрепенулся: - А я ведь неспроста приладился к тебе! Оказывается, председатель исполкома велел пошарить, не затерялся ли броневик где-нибудь в подвалах дворца. - Вполне возможное дело... - сказал моряк, удерживая Домокурова за руку. - Я сам из тех, кто штурмовал Зимний. И помнится, пошел среди братвы по цепи слушок, что у нас-де подбит броневик и утащен юнкерами. Слушок мы оставили без интереса; в тот час уже доламывали "временных"... А теперь, конечно, броневик прибрать надо. Историческая ценность. Вышли на набережную. Ударил в глаза ослепительно белый простор неподвижной Невы. Вот они перед крылечком. Ступенька, дверь. Рядом с парадной колоннадой подъезда этот вход и не приметишь. Вошли. Короткий коридор, спуск - и они в подземелье. Словно горнорудная штольня, узкая и длинная, простиралась под дворцом. Освоившись в полумраке, зашагали вперед. Под ногами хрустели черепки, как видно, это была осыпь со стен, с потолка, накопившаяся годами. На стенах провисший, а то и рухнувший кабель. Матрос приглядывался к ответвлениям от штольни. Они как темные провалы. Даже свет фонарика терялся в их глубине. - Думаете, там? - насторожился Домокуров. - Сперва, было, подумалось, - сказал матрос. - Только нет, броневик туда не закатишь. Больно низко, да и узко для бронемашины... Шагаем дальше! В полумраке где-то забрезжил свет... Прибавили шагу. Светлое пятно, быстро увеличиваясь, приобретало квадратную форму. Оказалось, это выход наружу, во двор. Небольшой дворик меж четырех стен здания. Сугробы снега, не тронутые даже птичьими следами. Матрос и Домокуров на всякий случай прощупали снег палками. - Сдается, собачий дворик миновали, - усмехнулся матрос. - В точности не скажу. Запашок от царских болонок, которых выводили фрейлины на прогулку, сам понимаешь, выветрился... Дворики стали чередоваться один за другим: Кухонный, Египетский... еще какие-то. В другое время они и сами по себе заинтересовали бы Сергея. Но сейчас - вперед, скорее вперед! Лабиринт дворцовых построек и двориков внезапно расступился, и глазам открылась обширная внутренняя площадь. На снежной белизне прозрачно темнел, как наштрихованный, маленький сквер... А что там, между деревьями? Стоит что-то... Сергей, затаив дыхание, вгляделся. Нет, всего лишь постамент и бронзовая фигурка богини или нимфы... А зима-то навьюжила на обнаженную красавицу снежную папаху! Тут в сторонке словно ожил один из сугробов. Бараний тулуп, приблизившись, потребовал документы. Матрос предъявил бумагу из исполкома. Караульный глянул на печать, на подпись, козырнул и уважительно вступил в разговор. - Броневик?.. Нет, чего не видал, того не видал. Да и откуда ему здесь быть-то? - Караульный уютно оперся на винтовку. - И зиму и лето я здесь на посту. На травке не было, и в непогоду не было, откуда же ему из-под снега объявиться?.. Никак нет! И караульный исчез так же незаметно, как появился. Словно сугробом стал. Постояли, огляделись. - А ворота видишь? - И матрос кивнул вдаль. Как приятно узнавать в незнакомом знакомое! В самом деле, знаменитые ворота. Только с изнанки. Сквозь ажур с гербами Сергей различил подножие Александровской колонны и уголок Дворцовой площади. Отдыхали, привалившись к бревну. Какое-то горизонтальное бревно на тумбах. Что это за устройство - и на ум не шло. Лишь отдышавшись и приведя себя в порядок, Домокуров заинтересовался яркой раскраской бревна. Чередовались черные и белые косые полосы с красным кантом. На бревне по всей длине - массивные железные кольца. Нетрудно было догадаться, что это коновязь. Казалось, мгновение - и послышится топот копыт, потом, на полном скаку, присев на задние ноги, замрет взмыленная лошадь. Ее подхватит под уздцы караульный солдат, отведет к коновязи, а всадник в запыленном мундире и кивере, выпрыгнув из седла, кинется с пакетом вверх по широкой лестнице в царские покои... И опять топот копыт, и опять - курьер за курьером, курьер за курьером... "Тридцать тысяч курьеров!" - пришло на ум Сергею, и он рассмеялся. - Ты о чем это? - лениво спросил матрос. - Да так... Просто вспомнилось, что Гоголь - гениальный писатель. Однако к делу: куда теперь? Или это все? Матрос усмехнулся: - Почему все? Теперь у нас с тобой по курсу Висячий царицын сад. Сходил куда-то и привел почтенных лет человека, который недовольно позевывал - явно от прерванного сна. Одет он был вызывающе небрежно: дырявая безрукавка, из ботинок вываливаются портянки, но на голове фуражка с кокардой, повязанная башлыком: смотрите, мол, каким несчастным меня, чиновника, сделали большевики! Ржаво проскрипела врезанная в полотно ворот калитка - и Домокуров с матросом очутились в слепящей темноте. Застойный воздух. Пыль с древесным запахом - признак усердной и вольготной работы жука-точильщика. Но вот в непроглядном мраке Сергей уловил какое-то мерцание. Вгляделся - и перед ним стали вырисовываться старинные экипажи с жирной, густой позолотой. Целые дома на колесах. Домокуров и моряк пробирались где в рост, где ползком, обшаривая пол, стены, не оставляя без внимания ни одного экипажа, в каждом подозревая замаскированный броневик. Напоследок остановились перед каретой-двуколкой. На черной лакированной поверхности ее еще переливался зеркальный блеск. А в боку - дыра с вывороченной белесой щепой... В неумолчной воркотне смотрителя зазвучали скорбные ноты. Это была карета Александра Второго. Народоволец Игнатий Гриневицкий в 1881 году метнул в нее бомбу и казнил царя. Ценою собственной жизни. Но вот кладбище экипажей позади... - Ну? - ядовито спросил Домокуров. - Что скажешь теперь, моряк? Куда же девался броневик? - А ты петухом не наскакивай, - сказал матрос. - Я ведь не утверждал, что он именно здесь, в достоверности. А догадку проверить не мешало. Иль не так? Расстались невесело. x x x Возвратился Домокуров в музей. В зале, как всегда, посетители. Глядит - у одного из них тетрадь в твердых корочках. "Забыл убрать", - подосадовал он на себя. В эту тетрадь он записывал беседы с ветеранами революции и различные факты из революционного прошлого Петрограда и страны. Все это он старался использовать в экспозициях. Но тетрадь сама по себе еще не экспозиция, и Домокуров, извинившись перед любознательным посетителем, который перелистывал тетрадь, представился: "Сотрудник музея" и протянул руку за тетрадью. Но посетитель руку отстранил, повернулся на голос - и Домокуров оказался перед крупным плечистым человеком. При взгляде на него Сергей невольно подумал: "Видать, не вывелись еще Ильи Муромцы, рождаются и нынче". Богатырь, добродушно улыбнувшись, отдал тетрадь: - Не дочитал я, тут про наш "Красный треугольник", может, расскажешь. Присели. Богатыря заинтересовало прогремевшее на весь Питер событие перед революцией. Сам он на заводе только с двадцатого. Сейчас в подвалах "Красного треугольника" хранятся запасы сырья, а тогда... Ослизлый каменный пол, лежат как попало на соломе женщины. Некоторые из них еще стонут и корчатся. Толпятся родственники, кладут пятаки в провалы глаз и накрывают лица мертвых платками. Крики, плач, бессвязные причитания... Но вот какой-то человек со строгим лицом коротко взмахивает руками. Еще раз взмахивает - это приказ, требование... Он затягивает молитву, и вот уже люди крестятся и нестройно поют хором: "Да будет воля твоя, да приидет царствие твое..." Но и в словах смирения перед богом звенят ноты отчаяния и протеста. Строгий человек, не переставая коротко взмахивать руками, будто ловил мух, кивком головы показал на оттопыренный карман своего пальто. Его сразу поняли, потянули из кармана тоненькие желтые свечки, оставляя взамен медяки и серебрушки. По всему подвалу замерцали пугливые, шарахающиеся от сквозняков огоньки. Но песнопение стало стройнее, крепче. На полу возле бившейся в бреду матери сидел мальчишка. Красивые черные глаза, про которые она, бывало, смеясь, говорила сыну: "Это цыганские звезды", как-то странно оборачиваются белками. Это непонятно и страшно. Он дергает ее за распустившиеся волосы, а мать не слышит, даже не узнает его. И вдруг какая-то сила ударяет его в самое сердце, и с распростертыми руками он падает на тело матери, зарывается головой в черную гущу волос, и мерещится мальчонке, что это уже не волосы матери, а сомкнувшаяся над его маленькой жизнью беспросветная ночь... - Вот ужасти... - вздохнул посетитель. - А как ты узнал про то, что в подвале? - Да я же и есть тот мальчишка... - с трудом выговорил Сергей - не узнал своего голоса. Поспешил прочь. Завод тогда принадлежал капиталистам и назывался "Товарищество российско-американской резиновой мануфактуры "Треугольник"". А для капиталистов - только бы прибыль. И пустили в цехах по столам для клейки галош неочищенный бензин: он ядовит, но зато подешевле. Начались обмороки, но администрация жалоб не приняла. Так отравилось около ста галошниц, большинство из них умерло. Это произошло в 1915 году. Сироту подобрали и определили в приют. Потом детский дом с советским флагом на фасаде, школа. А там рабфак и университет. О своих неудачах в поисках броневика Домокуров помалкивал, но сколько же можно таиться? То и дело пропадал с работы - нарвался уже на замечание заведующего музеем товарища Чугунова. Сергей уважал начальника - дельный администратор, иного не скажешь. Но конечно, у каждого свои слабости. По паспорту Чугунов Феодосий Матвеевич, а требовал, чтобы говорили "Федос". В музее посмеивались: "Не иначе как поклонник Дюма. В "Трех мушкетерах" - Атос, Портос... Ну, и Федос становится в строку..." А Чугунов, как оказалось, даже и не слыхал, что был такой знаменитый романист. Дело обстояло проще. Как-то невзначай Домокуров обмолвился, сказал "Феодосий". Чугунов обрезал: "Не делай из меня попа-поповича!" Любил он называть себя ученым словом - атеист. А деловые качества Чугунова проявились, например, в следующем. Заметил он, что в заброшенном Зимнем дворце, наряду с официальным Музеем Революции, подает признаки жизни как бы другой музей - нелегальный. Дворцовая челядь после залпа "Авроры" рассеялась, но когда дворец никого уже не интересовал, кое-кто из лакеев и камердинеров царской службы тайком возвратился во дворец и устроился там на жительство. Власти не обратили на это внимания - да и попробуй сыщи притаившегося человека, если во дворце тысяча комнат, да не пустых, а полностью обставленных. Лакеи, камердинеры - это были люди с обиженными лицами. Ревниво оберегая свою форму - одежду с галунами, они высокомерно, как бы делая одолжение, принимали во дворце любопытных. Лакейская их душа не в силах была примириться с тем, что порог императорского дворца переступает простолюдин, дерзили посетителям, но двери перед ними не закрывали: жить-то надо, а каждый посетитель охотно раскошеливался. В Аничковом дворце, где едва теплилась новая жизнь, бойко делал денежку личный слуга Александра III. Тот, будучи еще наследным принцем, обосновал во дворце свою резиденцию. Пиры, торжественные приемы, но особенно любил будущий царь уединяться в библиотеке на третьем этаже. Он садился в кресло и, глядя через окно на Невский, трубил в трубу. Мелодия не всегда получалась, но труба подавала густые звуки, и это, видимо, удовлетворяло трубача. Посетителей этого курьезного уголка дворца с поклоном встречал экскурсовод (упомянутый слуга Александра III), с умилением рассказывал о своем хозяине и в заключение снимал с плечиков рабочий его китель. Трепетной рукой старик прикасался к заплате на рукаве кителя: "Вот, мол, как просты в жизни были их высочество, а вы, господа, его поносите!" Это был ударный момент экскурсии, после чего звенели кидаемые старику монетки... Так вот, в заслугу Чугунову следует поставить то, что он добился расчистки этих и им подобных старорежимных гнезд во дворцах. x x x - Ну где же ты, миляга, пропадаешь? - встретил Чугунов Сергея недовольным голосом. - А я, Федос Матвеевич, к вам с отчетом, а еще больше за советом. - И Домокуров доложил о своей неудавшейся попытке обнаружить в городе исторический броневик. - Федос Матвеевич, помогите советом, вы же опытнее меня. Вот послушайте, куда я обращался, в каких местах побывал. Слушал Чугунов, слушал и вдруг резко выпрямился в кресле. - Так-так... - процедил он и смерил Домокурова насмешливым взглядом. - Сразу в городском масштабе, значит? Шумим, братцы, шумим? Домокуров побледнел, сказал тихо: - Я вас не понимаю, Федос Матвеевич... - Больно прыток, говорю! - Чугунов схватил тяжелое пресс-папье и стукнул им по столу. - Ты эту возню с броневиком брось. Что еще за розыск? Дело туманное, и нечего в туман залезать! Домокуров стоял ошеломленный: "Сказать такое о ленинской реликвии..." Он смотрел во все глаза на начальника, словно не узнавал его... И Чугунов дрогнул под этим взглядом. Заговорил спокойно, изображая в голосе дружелюбие. - Первым делом, Сергей Иванович, распутайся с письмами. Так и напиши: "В Музее Революции броневика нет, и сведениями о нем не располагаем". Вот и все. Дашь мне на подпись... Ну чего молчишь? Не вилять же нам? - Нет-нет, - спохватился Домокуров, - я за правду, только за правду! Да ведь перед рабочими совестно. Музей Революции - и вдруг такая неосведомленность... Лучше я еще побегаю, поищу, а? Можно? Чугунов рассмеялся. - Давай-ка, друг, спустимся с небесных эмпиреев на грешную землю. Побегаю, говоришь, поищу. Но ведь это же не в жмурки играть - искать броневик. Ни тебе, ни мне с тобой, ни музею в целом такая задача не под силу... Эва! - вдруг воскликнул он, щелкнув себя ладонью по лбу. - Все кругленько получится! Вот послушай. Мы с тобой отписываем на заводы. Там, понятно, огорчение... Ну и что? Да разве рабочий класс на этом успокоится, как бы не так! Сами пустятся в поиски. А это - не ты да я, да мы с тобой. Там многотысячные коллективы, транспорт, связь; им, как говорится, и карты в руки! - Хорошо... - пробормотал Сергей и машинально повторил вслед за Чугуновым: - Отписываем на заводы... Все кругленько... А сам - ни с места. В мучительном раздумье трет пальцами виски. - Ну, что у тебя еще? - не выдерживает Чугунов. - Федос Матвеевич... - Сергей медлит. Но он уже не в силах промолчать. Честная его натура не терпит недомолвок, и он желает объясниться с Чугуновым до конца. - Скажите, Федос Матвеевич, а если бы случилось - ну, вместе с заводом вы взялись бы искать броневик? Чугунов глядит на парня, и взгляд его твердеет: - Нет, не взялся бы. Да и откуда ему быть, тому броневику? Хватились через десять лет. Да если бы он уцелел - давно был бы найден! Разочароваться в человеке всегда больно. Сергей стал избегать встреч с Чугуновым. x x x Невский. Улица Гоголя. Высится, уходя в темноту ночного неба, грузное каменное здание Центральной телефонной станции. Народу за поздним временем в переговорном зале было немного. Сидели, позевывали, дожидаясь вызова. Домокуров подошел к окошечку для заказов и просунул кассиру удостоверение и деньги. - Москву прошу. Кремль. Коменданта Кремля. Девушка откинулась на спинку стула и с пытливым удивлением посмотрела на молодого клиента. Сергей вспыхнул. - А вы удостоверение раскройте! Я из Музея Революции. Оформляйте! Девушка, пожав плечами, склонилась над квитанционной книжкой. Сергей вошел в будку, взял трубку. - Вы соединены. Говорите! Он вздрогнул. Уже отзывается Москва. Все. Отступления нет. Сергей зажмурился и выпалил, не переводя дыхания: - По имеющимся в Музее Революции сведениям, броневик, с которого выступал Владимир Ильич, хранится в Москве, а место ему в Ленинграде. Скажите, как получить броневик? Некоторое время в трубке было слышно только свистящее дыхание пожилого и не очень здорового человека. И вдруг раскатистое: - Не берите на пушку! Никогда он не был в Москве, ваш броневик. Выходит, потеряли, так надо понимать? И нечего сваливать с больной головы на здоровую! - Все больше раздражаясь, комендант потребовал: - А кто это говорит со мной? Фамилию назовите, должность! Домокуров поежился: "Кажется, влип... И соврать, кто ты, нельзя, все равно дознается". - Комсомолец? - допытывались у него. - А сколько вам лет? - Сергей промолчал. - Тогда все ясно, больше вопросов не имею. Ну, чего вам пожелать на прощанье, изобретательный молодой человек? Действуйте. Напористость ваша мне нравится. И уверен - обязательно разыщете броневик! Сергей пошел на работу. В зале встретил Чугунова. - Федос Матвеевич, - сказал он весело, - вам кланяется комендант Кремля. Чугунов вспыхнул от гнева, готовый отчитать младшего сотрудника за неуместную шутку. Но спокойный насмешливый взгляд Домокурова привел его в замешательство. - Неужели ты, - с усилием прошептал Чугунов, - осмелился... - Очень приятный собеседник. Мы с ним перекинулись по телефону. А про броневик сказал так: "Потеряли? Сами и разыскать обязаны!" Чугунов схватился за голову. - Уж до самого верха пустил звон о броневике... Что ты со мной делаешь, мальчишка сумасшедший! Ушел к себе. Потом вызвал Домокурова. - Говорю официально. Если желаешь работать в музее, чтоб больше ни слова о броневике. И думать забудь! x x x Нет, не забыл Домокуров думать о броневике. Но как и где искать? Один, ни совета, ни поддержки. Однажды вечером шагал он по городу, не разбирая улиц, только бы развеять грустные мысли. Морозный воздух, вечернее оживление большого города, сверкание огней - все это немного взбодрило его. Но голова оставалась тяжелой. Откуда ни возьмись, иззябший мальчишка. Выхватил из полотняной сумки на груди газету и протягивает: - Крррасснн... Вчирррн... Это была "Красная газета", вечерний выпуск. Сергей положил монету в маленькую грязную руку: - Получай, Мороз Красный нос! Подмигнул беспризорнику и наклонился к нему, просто так, из доброго чувства. Но тот, как ежик, фыркнул, оскалился - и был таков. Сергей невольно задумался о судьбах этих сирот. Живут в трущобах. Всему городу известна одна из таких: это огромный, еще с революции недостроенный и заброшенный дом в Кирпичном переулке. Только послушать, какие "ужасти" рассказывают о Кирпичном обыватели!.. Неторопливые, продуманные шаги, которые делаются для возвращения каждому из этих малышей детства, а следовательно, и жизни, обыватель считает толчением воды в ступе. "Жестокая это вещь - обывательщина! - заключил свои размышления Сергей. - "Чугуновщина!"" - неожиданно вырвалось у него. Свежая вечерка. Одна из заметок сразу же его заинтересовала: бросилось в глаза слово "броневик". Сергей поспешил к фонарю. Газета преподносила новость: если бы не находчивость ленинградских рабочих, памятника у Финляндского вокзала не было бы, остался бы в проекте, в чертежах. Подумать только, как еще бедна страна! Чтобы отлить монументальную фигуру Ленина, требовалась медь - шестьсот пудов. Но это 1926 год. И газета разъясняла, что Волховская ГЭС и воздушные линии от нее до Ленинграда потребовали столько меди, что ее пришлось собирать по всей стране. Но где взять медь для памятника? И тут пошли разговоры об арсеналах минувших войн. В ящиках, а то и россыпью, в кучах, содержались негодные уже ружейные патроны, артиллерийские стаканы... Вот металл! И какой подходящий для памятника тому, кто впервые, как государственную политику, провозгласил мир между народами! Открыли ворота арсеналов. И обозы с медным ломом двинулись на завод "Красный выборжец". Там и отлили фигуру Ленина. Домокуров сложил газету. "Вот куда надо - "Красный выборжец"... Вот где искать следы броневика! Но не ночью же..." А домой не хотелось. В кино или в театр поздно. Но одиночество невыносимо, и он вспомнил богатыря с "Треугольника", с которым познакомился в музее. Егор Лещев, и адрес у Домокурова записан. Но не до поисков квартиры - он поехал прямо на завод. В вечерней мгле замелькали освещенные окна в три ряда, все чаще, чаще, пока не превратились в цепочку огней. Казалось, нет конца этому столетней давности угрюмому корпусу на Обводном... - Первая проходная! - объявил кондуктор. Нет, не здесь. - Вторая проходная! Домокуров вышел из вагона. Старичок вахтер в проходной, взглянув на удостоверение, объявил: - К Егору Лещеву? Имеется дядя Егор. Как раз заступил в ночь. - А сам позвонил куда-то, промолвил: - Товарищ из революции музея... - И ему разрешили необычного посетителя пропустить. Тесный коридор, где то и дело приходилось останавливаться, чтобы дать дорогу вагонетке с сырьем или готовыми изделиями, которую толкали по рельсам вручную. Наконец вход в горячий цех. Домокуров приоткрыл тяжелую железную дверь, а навстречу ему облако пара. Шум, шипенье котлов, невнятные в сырости голоса рабочих... В этом цехе, в массивных стальных котлах провариваются под давлением как бы огромные сырые бублики. Тестом для них служит смесь из каучука, серы и сажи. А извлекают из котлов автомобильные шины. Называется этот процесс вулканизацией. Сергей, набравшись духу, шагнул по мокрому плитчатому полу - ему показали котел Лещева. И узнал его человек, помахал приветливо. Выкрикнул несколько слов, велел Сергею дождаться звонка - перерыва в работе. x x x Лещев, шлепая босыми ногами, вышел из цеха к Сергею. - Ну, вот я, и в своем законном виде! Были на вулканизаторе только плохонькие брюки да брезентовый фартук с высоким нагрудником, заслонявший голое тело от пара. Сели в уголке перед бочкой, в которой плавали окурки. Домокуров машинально вынул портсигар. Да и не стал закуривать... И говорить вдруг расхотелось, ныть, стонать... Просто ему хорошо, душевно, уютно возле добродушного великана. Между тем Егор Фомич, отдохнув, принялся, причмокивая, попивать молоко из бутылки. Он очень гордился тем, что получает молоко за вредное производство. Бесплатно. От Советской власти. - А у тебя, Сергей Иванович, я вижу, своя вредность... Ну-ка выкладывай, какая нужда пригнала тебя сюда. Ведь ночь на дворе! - А я соскучился по вас, - пробормотал Сергей, - вот и все мое дело... Да вот еще заметка любопытная в вечерке... Прочитал я и огорчился: стоять бы броневику у нас в музее, с которого Владимир Ильич Ленин... А где он, тот броневик, никто и не ведает. С ног я сбился... - За броневик страдаешь - и это все!.. А я уж, глядючи на тебя, подумал, не из больницы ли ты выписался... Эх, парень, надолго ли тебя в жизни хватит при этаком-то самоедстве... Обучился в университете и считаешь: сразу привалила тебе ума палата. Ан нет, ум хорошо, а два-то лучше. И тут Лещев прямо-таки ошеломил парня известием: - Нужны тебе сведения об историческом броневике? Да распожалуйста! В полном виде можешь получить здесь, у нас на заводе! x x x Собрание ветеранов "Красного треугольника" происходило в библиотеке-читальне завода. Приглашенные работницы и рабочие сидели чинно, с достоинством, как приличествует пожилым людям, тем более при такой повестке дня, как подготовка к десятилетию своего родного государства. Здесь же, среди ветеранов, и Егор Фомич. Сияет как красное солнышко. Еще бы - устроил дело Сереги! Собрание вел товарищ Семибратов, секретарь парторганизации завода. Он был здесь новым человеком, но своей простотой и отзывчивостью уже сумел снискать уважение рабочих. Что же касается заводской комсомолии, то парни и девушки, как услыхал Сергей, поголовно влюбились в него. "Политкаторжанин! - с гордостью осведомили ребята Домокурова. - В царских карателей стрелял в девятьсот седьмом. С тех пор Ермолаич в цепях маялся, закованный, до самой революции... К нему с каким хошь делом - не прошибешься!" Егор Фомич представил Домокурова партийному секретарю, и Константин Ермолаич понял парня, успел даже посочувствовать ему и в готовую уже повестку дня собрания включил пункт: "Ленинский броневик". Из сидевших в президиуме Семибратов, пожалуй, был самым невидным. Малорослый, с испорченным оспой лицом. Бородка кустилась неровно между проплешинами. И сам плешивый. Но все это не мешало Домокурову глядеть на Ермолаича глазами влюбленных в него комсомольцев. Собрание одобрило доложенный парткомом план подготовки завода к юбилею. Потом пошли разговоры о разных заводских делах. Да и не только о заводских. Кто-то из рабочих спросил секретаря: - А как у нас отношения с американцем? Неужели и к десятилетию Советского государства не признает нас де-юре? - Недалеко видит! - ввернул другой. - Недальновидный! В зале рассмеялись игре слов. Семибратов, тоже смеясь, с удовольствием повторил каламбур: "Метко сказано!" И тут же в нескольких словах напомнил о миролюбивой, но полной достоинства политике Советского Союза. Секретаря спросили, как дела на самом заводе. - А неплохи дела, - сказал, потирая руки, Ермолаич. - Галоши с маркой нашего завода - красный треугольничек на подошве - перешагнули государственную границу и бойко раскупаются в странах Востока. Женщины в зале оживились: - А мы для тех мест и кроим особенно: на магометанский фасон - с клапаном! Вопрос за вопросом... Но вот Домокуров услышал свою фамилию. - Присутствующий здесь сотрудник Музея Революции поручил мне сказать вам, товарищи... Сергей поднялся без особой радости. Понял - не избежать насмешек, упреков: "Для чего же, мол, вы, Музей Революции, существуете, если даже о ленинском броневике в неведении?.. Посовестились бы так работать!" Старики огорчились: - А мы-то от завода письмо в редакцию подавали. По цехам и отделам списки уже составляют на экскурсии... Отменить? Э-эх... Семибратов поспешил на выручку Домокурову. Сказал, что музей правильно поступает, обращаясь за помощью к рабочим. - Только бы найти броневик! - воскликнул он. - Вот был бы подарок трудящихся своей стране-имениннице! Мысль понравилась, в зале зааплодировали. И кажется, жарче всех бил в ладоши Домокуров. Семибратов предложил учредить на заводе совет поисков исторического броневика. - Нет возражений? Запишем. В таком случае, нечего и откладывать. - Он спустился с возвышения в зал. - Давайте-ка сдвинем стулья в кружок. - Посиделки, значит? - засмеялись женщины, бойко рассаживаясь в первых рядах. - Мы и песни можем сыграть! x x x Начал Семибратов с того, что призвал ветеранов сосредоточиться, мысленно перенестись в семнадцатый год, на площадь, в свою построившуюся для торжественной встречи Владимира Ильича рабочую колонну. Мягкими, размеренными движениями он некоторое время поглаживал свою неказистую бородку, и в этом жесте был призыв к неспешному, углубленному раздумью. Затем вскинулся. Сказал энергично: - А теперь расскажите, как выглядел броневик, с которого Владимир Ильич держал речь. Ветераны хором, звонкоголосо ответили, что, мол, самое это простое дело - описать броневик. Но тут же пошли переглядки: никто не решался начать это описание. Наконец разговорились. Но что это: вопрос ясный, почему же такая разноголосица? Сергей беспомощно опустил блокнот. Глянул на Семибратова - и у того на лице недоумение. Уже пятый высказывался или шестой по счету. Каждый начинал решительно, задористо. Запинка происходила потом... - Как сейчас, вижу броневик! Владимир Ильич не сразу повел речь, сперва поклонился рабочему классу - вот какой уважительный. А народу привалило - страсть, ни пройти ни проехать через площадь... А что касаемо броневика, много ли тут скажешь? Знатный прикатили броневичок - ведь для Ленина. Сила! Похоже, были на нем корабельные башни. - Брось завираться-то! - вмешалась могучего сложения женщина. - Башни, да еще корабельные! Где Ты увидел? Какими глазами смотрел? - Она переплела руки на груди и от этого стала выглядеть еще внушительнее. - Сама была у Фильянского. И уж мне-то виднее было: с факелом пришла. - Она строго посмотрела по сторонам. - Ну да, с факелом! Будто уж и не помните, как мы, бабы, взяли на приступ заводской пожарный сарай? Дежурные в медных касках с перепугу кто куда, а мы - цап-царап и забрали факелы... Похвалите хоть нас за смелость, мужики, власть-то была еще хозяйская! С теми факелами, с огнями, и выступили на площадь. Красота была! Истинная красота! Предыдущий оратор взъярился: - Постой! Ишь развела: "Мы - бабы да мы - бабы!" Ты о броневике говори, как спрашивают. Не башни, по-твоему, да, не башни? А какого же он тогда устройства, броневик? Отвечай народу, что ты выглядела со своими факелами? Мужчина, топая ногами, наступал на богатыршу. А она только локтем повела, отстраняя крикуна, и сделала это с таким спокойствием, словно опасалась только одного: как бы мужичок сгоряча да не ушибся об нее. Переждала, пока тот окончательно выбранился, и сказала: - Без башен был броневичок. Вовсе гладенький, ну, к примеру, как твоя плешивая голова. Многие рассмеялись. - К Матрене лучше не подступайся! Она не только когда-тось пожарный сарай разоружила. Не забудь, сама-одна заграничные кипы ворочает да кидает на складе каучук-сырья. А на тебя, Кирюша, ей только дунуть - и нет тебя! Лещев с первой же минуты возникшей разноголосицы потерял спокойствие. Всверливался взглядом в каждого, кто начинал говорить, ожидая, что придут же наконец люди к толковому суждению о броневике! Он вскакивал и, глянув виновато на Сергея и на его не тронутый карандашом блокнот, умоляюще прижимал руки к груди. - Товарищи, - гудел он, - ну поимейте же сочувствие... Ведь сурьезный же разговор, а мы и в самом деле, как в деревне на посиделках! - Ладно, ты! - вскинулась на него богатырша. - Увещеватель! Сам-то что скажешь о броневике! Ну-кось? Лещев покрякал-покрякал, в затылке поскреб. Сел и только уже после этого сказал осторожно: - Кажись, из-под брони пулеметы выглядывали... Как считаешь, Матрена Поликарповна? - А в этом уж сами разбирайтесь! - отрезала богатырша. - Пулеметы - дело не женское! - И, поджав губы, она отвернулась к соседке. x x x Сидели допоздна. Но так ничего и не прояснилось. Вот уже и разошлись все, а Домокуров не находит в себе силы подняться с места. Сидеть бы вот так да сидеть, ни о чем не помышляя... Семибратов, прохаживаясь по помещению библиотеки, гасил лишний свет. Подсел к Домокурову. - Что же это значит, товарищ из музея, в чем тут дело?.. Собрались почтенные люди. Каждый из них участвовал во встрече Ленина, был на площади, видел броневик. И в стремлении раскрыть истину людям нельзя отказать - вон какие тут разыгрывались баталии вокруг броневика!.. А в результате что? Ни одного достоверного сведения. Признаюсь, для меня это психологическая загадка... А твое мнение, товарищ Домокуров? - А что я? - отозвался Сергей с горечью. - Знаю только, что в царской армии числилось сто двадцать броневиков. К семнадцатому году. Это по спискам ГАУ, которые мне удалось обнаружить. Числилось, а где они? Неизвестно. Семибратов заинтересовался: - А что такое ГАУ? - Главное артиллерийское управление царской армии, - объяснил Сергей. Семибратов вцепился в свою бородку. Сидел озадаченный. - Сто двадцать... - бормотал он. - А нам из этой армады предстоит выделить один-единственный... Да, тут нужны приметы и приметы. Много примет, чтобы составить паспорт броневика. А хорошо составленный паспорт - это почти фотография... Словом, нужен паспорт, иначе бессмысленно и начинать поиски. - Константин Ермолаич! - вырвалось тут у Домокурова. - А сами вы почему отмалчиваетесь? Назовите приметы, какие помните, вот и начнем составлять паспорт броневика! Старый политкаторжанин вздохнул. - Эх, дружок, рад бы!.. Да только оттуда, где я кандалил, до Питера чуть разве поближе, чем с того света... Не поспел я к возвращению Владимира Ильича. x x x В этот предвесенний, но еще зимний день - с мокрыми сосульками на солнцепеке и с морозцем в тени - несметная армия лыжников в ярких костюмах устремилась к Финляндскому вокзалу. Ни спортивных еще магазинов в городе, ни фабрик, которые бы работали на спортсменов... Но молодежь не унывала. Это даже интересно: из домашних обносков, которые не жалко дотрепать в лесу, скомбинировать костюм - да так, что заплаты говорили не о скудости гардероба, а о веселой фантазии советских девушек и ребят. Домокуров как обычно примкнул к студенческой компании. Шумно и весело! А в это воскресенье ему выпало дежурство по лыжной вылазке, приехать пришлось спозаранку. Отстояв длиннющую очередь к кассам, он купил на всех билеты и вышел маячить на площадь. Стоял, мерз, а перед ним Финляндский вокзал. Мелькнула мысль: ведь здесь, на этом самом месте, в семнадцатом году был митинг. Встречали товарища Ленина. Ну-ка, кто ближе всех мог пробраться к броневику? Железнодорожники! Они же здесь хозяева, как у себя-то на вокзале! x x x С 3 апреля 1917 года, почти за десять лет, состав железнодорожников на Финляндском вокзале, конечно, изменился. Но старожилы нашлись. Домокурову устроили свидание с товарищем Пресси. Сергей застал железнодорожника за арифмометром, среди листов со статистическими таблицами. Познакомились. - Товарищ Пресси, когда Владимир Ильич говорил, вы откуда слушали? Не очень далеко были? Тот улыбнулся. - Это же вокзал. А я железнодорожник. Так что место у меня, считай, было литерное. Чтобы не соврать вам... - Он подумал немного, потом уверенно вытянул перед собой руку. - Так близко?! - воскликнул Домокуров, замирая. - У самого броневика? Пресси поправил: - Ну, нельзя сказать - у самого. У самого броневика были матросы, а я сразу за ними. Метрах в двух... "В двух метрах! - торжествовал Сергей. - Да тут можно было каждую гайку на броне разглядеть!" Домокуров раскрыл блокнот. Однако Пресси начал издалека. Должно быть, встреча с молодым человеком, в котором он увидел заинтересованного слушателя, расположила его к воспоминаниям. - Итак, молодой человек, знаете ли вы, что такое "кастрюлька"? И перед Сергеем раскрылась жизнь железнодорожного рабочего из сезонников. Эстонец. С малолетства батрачил на немецких баронов. Эстония в те царские времена даже и называлась на немецкий лад: Эстляндия. Батрак пахал, сеял, косил, поспевал и в свинарник, и в птичник, и на конюшню, и в оранжерею-розарий, однако досыта не едал. Даже скудным батрацким хлебом не могла оделить Эстония эстонца. Покинул батрак отчий дом, пристал к толпам полуголодных людей, что тянулись отовсюду к Петербургу, надеясь прокормиться в блистательной царской столице. Но и в Петербурге хлеб для батрака оказался не слаще. Вот тут и началась погоня за "кастрюлькой". Открылся дачный сезон, и Пресси повезло - устроился грузчиком на Финляндский вокзал. Только и успевал подставлять спину под сундуки, ящики и пианино выезжавших на дачу столичных господ. И так весь день, дотемна. Зато когда распрямишься, можно не спеша и с достоинством войти в трактир, сесть и небрежно кинуть на стол монету. Появилась привычка каждый день есть досыта. Сам перед собой загордился. Ночлежкой стал брезговать, снял угол у чистоплотной вдовы. Но кончился дачный сезон - и финны ему: "Убирайся, больше не нужен!" А впереди зима. Огромный, незнакомый город сразу показался страшным. Услышал, что иной голодный, бесприютный человек и до весны не доживает, помирает на улице... И возмечтал Пресси о "кастрюльке". Загляденье, какой осанистый финский железнодорожник! Особую значительность придает фигуре форменная фуражка: высокая тулья с кантом, длинный лакированный козырек... "Кастрюлькой" прозвали эту фуражку. Она и в самом деле похожа на предмет кухонного инвентаря. Но смысл понятия глубже: "кастрюлька" - символ недосягаемого для сезонника житейского благополучия железнодорожника штатной службы. Впрочем, путь к благополучию никому не заказан: научись говорить по-фински и изучи железнодорожное дело. Апрель 1917-го застал Пресси на Финляндском вокзале все тем же поденщиком, "кастрюлька" осталась в мечтах... И вот 3 апреля с поезда сошел Ленин... - Товарищ Пресси! - Домокуров решил наконец направить разговор непосредственно к цели. - Расскажите, пожалуйста, о броневике. Каков он с виду, башни там или что... Нам каждая гаечка важна! - Гаечка?.. - Старик заморгал и потер озадаченно лоб. - Гаечка, говорите? Гм... - С усмешкой он откинулся на спинку стула. - Эх, товарищ вы мой... - В словах сочувствие. - Сразу видать, не были вы на площади... При чем тут гайка? Ну при чем? На Ленина каждый смотрел. Слова его ловил... А слова жгучие, дух забирало от его слов! Посудите: вдруг из речи Владимира Ильича открывается мне, что вовсе я не какая-то там черная кость, враки это! А есть я, Густав Пресси, - пролетарий. Даже государством могу управлять! Оживилось, помолодело у человека лицо, Пресси кивнул на блокнот в руках Домокурова: - Это можно и записать. Про со-циа-ли-стическую революцию речь была! А тебе - гаечки... Да посуди же сам - Ленин говорил... Ленин! И стоял он, как известно, на броневике. А что там за устройство у броневика, ну какое это имело значение? Чудак ты, товарищ. Да любого спроси, кто в тот вечер был на площади: "Куда глядел? Под ноги Ильичу?" Осмеют же! Домокуров медленно закрыл блокнот. Поблагодарил железнодорожника, вышел на улицу. Захотелось постоять, чтобы опомниться... "Все ясно! - подумал Сергей. - Вот она, товарищ Семибратов, психологическая разгадка: в тот памятный вечер никто со вниманием не взглянул на броневик. Владимира Ильича слушал рабочий класс!" Но как же поиски? "А никак, - с горечью заключил он. - Ни одной приметы в руках. Никто ничего не запомнил... Какие уж тут поиски броневика!" x x x Сергей Иванович Домокуров несколько огрузневшей походкой (годы брали свое!) шел по Суворовскому проспекту. Он направлялся в Смольный. Аллея разросшихся деревьев, которых в 1917 году не было. Колоннада, крыльцо. По широким его ступеням в семнадцатом году поздним октябрьским вечером быстро, деловито прошагал внутрь Владимир Ильич Ленин. Перед крыльцом, охраняя штаб социалистической революции, стоял тогда броневик... "Где же он теперь, неуловимый? - с огорчением подумал Сергей Иванович. - Миновало десятилетие Советского государства, приближается двадцатилетие, сколько же можно искать?.. Ясно, что в Смольном забеспокоились". Домокуров был рад вызову. В самом деле, пора о броневике поговорить под флагом Смольного! x x x Утро Сергей Иванович провел в Мраморном дворце. Дворец, памятник архитектуры XVIII века, обживался заново. Он еще не был открыт для посетителей, но над входом уже горели новенькие бронзовые буквы: "Музей В. И, Ленина. Ленинградский филиал". Обком партии подобрал для работы в музее группу научной молодежи во главе с солидным ученым, исследователем ленинского наследства. Крепкий, дружный образовался коллектив. Но и работу поднимали немалую. Это ведь музей особенный, каких раньше не бывало. Надо было построить экспозицию - настолько выразительную, доходчивую, чтобы посетители, даже самые неподготовленные из них, пройдя потоком анфиладу залов, уносили бы живой образ Ленина в свою жизнь, в повседневную работу, в раздумья о будущем. Домокуров уже несколько лет учительствовал, но был счастлив, попав в этот коллектив энтузиастов. Кто-то, видать, запомнил его по Музею Революции в Зимнем дворце, хотя и музея-то этого уже давно не существует. Оказалось, что и его скромный опыт полезен молодежи, которая, переступая порог Мраморного дворца, и вовсе не имела понятия о музейной работе. Вспомнил Домокуров о бесплодных своих поисках броневика и вновь загорелся надеждой: "Рождается Музей Ленина, а это ли не первостепенная его задача - разыскать броневик!" Но пока что под мраморными сводами дворца царила горячка завершающихся работ. В залах появились макетчики, столяры, обойщики, слесари, отопители, стекольщики. Всюду пилили, строгали, стучали... Открыть музей предстояло к 7 ноября 1937 года - в ознаменование 20-летия Октябрьской революции. - Дайте срок, Сергей Иванович, дайте срок... Смилуйтесь! - подшучивал директор над нетерпением Домокурова. - Вот откроем музей, впустим народ - и сразу за поиски броневика! x x x Сергей Иванович шел в Смольный не с пустыми руками. В портфеле у него тетрадка в твердых корочках, где на титульном листе красовалась надпись: "Паспорт бронеавтомобиля". Когда он завел эту тетрадку? Давно, уже чернила поблекли от времени, были черными, стали желтыми... Но за годы поисков броневика не все кончалось неудачами. Были и открытия, находки. Только паспорт броневика из них не составлялся. x x x Вот одна из примет броневика, попавшая в тетрадку. Ехал Домокуров в трамвае по Выборгской, мимо Финляндского вокзала. Здесь, огибая памятник, вагон притормаживает на крутом повороте. Монумент огромен, из окна вагона не охватишь взглядом. Но вдруг - что такое? Новая деталь? Будто скворечня распахнулась на памятнике... Домокуров спрыгнул на остановке, возвратился. Э, да за скворечню он принял пулеметную амбразуру. В бронзе условно она выполнена в виде пары щитков. "Странно, однако... - подивился Домокуров. - Как же я прежде не замечал этой детали?" Но вспомнился "Красный треугольник", ветераны, которые бесплодно тужились описать броневик, вспомнился Пресси, и все объяснилось: если перед глазами Ильич, то даже бронзовому его изваянию, оказывается, не смотрят под ноги! "А почему, собственно, щитки? - Домокуров остановился на этой мысли. - Почему не что-нибудь другое? Разве мало у броневика деталей?" В самом деле, броневики и нынче знакомы каждому ленинградцу. Дважды в году их выводят на Дворцовую площадь, а после парада, возвращаясь в свои гарнизоны, броневики тянутся по улицам города. Тут и неспециалист заметит, что пулеметные башни у броневиков устроены по-разному: встречаются со щитками, а бывают и без щитков... Выходит, с военной точки зрения ограждение амбразур не обязательно? А на памятнике щитки... Почему? Так захотел скульптор? x x x Район Мариинского театра, улица Писарева. Приехав по адресу, Домокуров очутился перед кирпичным зданием с огромными деревянными воротами. Жилище циклопов! Ворота медленно и тяжко, качаясь полотнами, со скрипом открылись. А вот и циклопы: оказывается, это театральные декорации. Уложенные на длинные ломовые дроги, декорации напоминали гигантских радужных стрекоз с перебитыми крыльями. В упряжке, красиво выгибая шею, зацокали по мостовой дородные битюги. Домокуров, проводив взглядом процессию, поднялся на верхний этаж и с недоверием переступил порог... Куда он попал? Над головой стеклянный свод оранжереи. Но здесь не выращивают цветов. Здесь рисуют декорации. Полотнища расстелены на полу, словно нарезанные в поле гектары. Живописцы шагают, как артель косарей. Все разом: взмах - оттяжка... только не с косами они, а с малярными кистями на длинных палках. Кисти макают в ведра. Впрочем, эти только кладут грунт. Пишут декорации другие: те передвигаются по полотнищам с табуретками, чтобы сесть, ведерки у них поменьше, кисти поделикатнее. В вышине, под стеклянным сводом, - узкий мосток. Оттуда видна каждая декорация целиком, и художники внимательно прислушиваются к голосу сверху, который временами гремит через рупор. Человек под куполом... Сказали, что это Евсеев, автор памятника. Сергей обрадовался удаче. Но вот скульптор внизу. Свободная до колен блуза без пояса, обычная у художников. Пятнистая от краски. И лицо запачкано, даже в волосах что-то цветное. Увидев посетителя, Евсеев на ходу причесывается, подкручивает усы. Вопросительный взгляд и церемонный по-старинному полупоклон: - Чем могу служить? Домокуров двинулся через эти церемонии напролом: - Держу пари, товарищ Евсеев, что третьего апреля семнадцатого года вы были у Финляндского вокзала и видели броневик, с которого говорил Ленин! Евсеев выдерживает взгляд, усмехается: - А вот и не угадали... Не был я у вокзала при встрече Владимира Ильича. Домокуров не уступает: - А щитки на памятнике? Разве это не с натуры? Ну, не на площади, так, очевидно, позже видели броневик... Сергей Александрович, ну припомните, это так важно! - Сожалею, но... - И скульптор разводит руками. Вид у него почти виноватый. - Я никогда не видел броневика. - Так-с... - бормочет Домокуров. Опять неудача. Он раздосадован и говорит колко: - Значит, щитки - это выдумка. Здорово это у вас, скульпторов, получается! Где бы соблюсти историческую достоверность, вы... Тут Сергей Александрович - сама деликатность - взрывается: - Простите, да как вы могли подумать такое! Заподозрить меня в отсебятине! Щитки сделаны по чертежу, - говорит он с достоинством, - и я покажу вам этот чертеж. Евсеев пригласил молодого человека следовать за ним. Домокуров было замялся: на полу декорации с нарисованными облаками. Ведь наследишь. - Идемте, идемте! - И Сергей Александрович смело ступил на облака. - Это задник из "Руслана и Людмилы". Устарел, пускаем в переработку. Напишем здесь скалы для "Демона". По скалам, тем более будущим, Сергей зашагал уже без опаски. Еще немного - и они за дощатой перегородкой. - Моя мастерская, - веско объявил Евсеев. - Здесь я только скульптор. И, как бы в подтверждение этой очевидности, защелкнул дверь на замок. - Прошу садиться. - Он любезно кивнул на старинное кресло. Но роскошное наследие прошлого проявляло склонность валиться набок и даже опрокидываться... Домокуров предпочел постоять. - Сейчас покажу вам чертеж... - Сергей Александрович в раздумье обхватил пальцами подбородок. От, этого холеные усы его несколько приподнялись и приобрели сходство со стрелкой компаса. - Гм, гм, где же он у меня? В углу буфет. Сквозь мутные, непромытые стекла виднелась посуда: черепки и банки с красками, лаками, какими-то наполовину усохшими жидкостями. - Видимо, он здесь! - И Сергей Александрович решительно шагнул к буфету. Распахнул нижние филенчатые дверцы, но тут же, спохватившись, выставил вперед колено, потому что наружу комом поползло измазанное в красках тряпье. Сергей Александрович захлопнул дверцу и некоторое время конфузливо отряхивался от пыли. Буфет был в углу налево, теперь он шагнул в угол направо, к этажерке. Тут громоздились в изобилии какие-то гроссбухи, клочьями висели на них обветшалые кожаные корешки. Это были отслужившие свое и выбракованные партитуры опер. - Из Мариинского театра, - проворчал скульптор. - Валят мне всякий хлам... Он расшевелил бумажные залежи, и с этажерки начали соскальзывать на пол легкие рулончики. Каждый из них мог быть чертежом. Нет, не то, все не то! А в дверь стучались. Все настойчивее. Евсеева требовали в декорационный зал. Пришлось прервать поиски. Сергей Александрович извинился, сложив крестом руки на груди: мол, я не властен над собой - и резво поспешил к двери. - Я только на минуту. В чем-то запутались живописцы... x x x Домокуров прождал полчаса. Попробовал дверь - заперта. - Нет, не пущу... Нет, нет! - запротестовал скульптор, удерживая Домокурова. - Куда вы? Чертеж отыщется обязательно! Но у Домокурова уже отпал интерес к чертежу: что в нем, в листе бумаги? Факт установлен, исторический броневик был с пулеметными щитками, и эту примету можно со слов скульптора записать в паспорт. Первая примета! - Спасибо вам, Сергей Александрович! - Вы о чертеже? - не понял тот и добавил рассеянно: - Отыщется, отыщется, некуда ему деться... Чертеж - это мелочь. Я вам покажу кое-что позначительнее... И он бережно выставил на стол скульптуру под чехлом - маленькую, размером она не превышала настольную лампу. Снял чехольчик и отступил на шаг: глядите, мол. Домокуров всмотрелся: - Ленин! Глиняная, серо-зеленого цвета статуэтка, необожженная и кое-где уже скрошившаяся. Но как выразителен образ Владимира Ильича! Оба теперь сидели на одном стуле, плечом к плечу. Скульптор задумчиво поворачивал статуэтку то одной стороной, то другой. И скупо, как бы через силу, время от времени произносил два-три слова. Он, Евсеев, ночью потянулся к глине... Это была самая глухая, траурная ночь над Советской страной. Люди плакали. Сил не было заснуть. "Как же мы проснемся наутро без Ленина?" Эта мысль не умещалась ни у кого в голове... - А я лепил... - прошептал Евсеев. - Это было мое надгробное слово Ильичу. Скульптор поднялся. - А теперь взгляните на этюд отсюда. Вот в этом ракурсе. Домокуров, встав со стула, посмотрел из-под руки скульптора, и в статуэтке внезапно открылись ему новые черты. - Сергей Александрович, а ведь статуэтка мне знакома. Где я мог ее видеть? Евсеев улыбнулся: - Не скажу. Догадайтесь! И Домокуров догадался. Маленькая вещица имела хотя и неполное, но несомненное сходство с монументальной фигурой на площади у Финляндского вокзала. - А вот здесь... - и Евсеев широким жестом пригласил Домокурова осмотреться, - я лепил фигуру для памятника в полном масштабе - двух сажен высотой. Домокуров был озадачен. Помещение просторное, но даже до потолка не будет двух саженей. - Как же вы, Сергей Александрович, здесь поместились с работой? Евсеев браво вскинул голову. Потом опустил руки в обширные карманы блузы и показал головой вниз: - Очень просто, через проруб! Два этажа соединили в один. Домокуров с интересом выслушал подробности. На полу нижнего этажа была установлена массивная металлическая площадка. На роликах. Скульптор мог поворачивать ее как ему удобно для работы. А чтобы многопудовая масса глины, нарастая, не обвалилась, лепка происходила на кованом каркасе. И по мере того как дело двигалось, скульптуру обносили со всех сторон деревянными лесами, точно такими как при постройке зданий. Внизу рабочие разминали сухую глину, замачивали ее в бадье, при помощи лебедки подавали на леса. Это специальная глина. Добывается у Пулковских высот близ Ленинграда. Свободная от примесей, очень пластична, то есть вязка, послушна в руках, а при высыхании не растрескивается. Пулковская глина известна каждому скульптору. А вот и другие принадлежности работы... - Окоренок, - сказал Евсеев. Сергей Иванович увидел половину распиленного поперек бочонка. Это как бы чаша с водой. Во время работы скульптор окунает в чашу руки. Есть и молоток, деревянный, с широким торцом, для утрамбовки накладываемой на каркас глины. Наконец, стеки. Это легкие звонкие палочки. Скульптору они нужны для выработки деталей лица, рук, костюма. x x x Однако самое интересное в рассказе Евсеева было впереди. Образ Ленина... Гений пролетарской революции... Как же воплотить его? Никаких образцов. Во всем мире нет монументального памятника, воздвигнутого революционеру. Значит, изобретай, надейся только на удачу. Щуко и Гельфрейх разрабатывали архитектурную часть памятника. Но даже эти видные зодчие не отважились спроектировать фигуру Ленина по своему усмотрению. Они настежь распахнули двери мастерской, призвали на помощь людей, знавших Ильича лично, - его соратников по революционной борьбе, учеников. Побывал в мастерской Михаил Иванович Калинин, приезжала Надежда Константиновна Крупская. Оба рассказывали о Ленине. А старые питерцы по вечерам набивались к порогу скульптора толпами. Путиловский слесарь, клепальщик с судостроительного, и ткач, и булочник, и железнодорожный машинист - множество рабочих приобщилось в эти дни к искусству ваяния. Вначале только уважительно глядели, как под пальцами скульптора словно бы оживает глина, а потом порадовали его и толковыми советами. - Кстати... - и Сергей Александрович притронулся к плечу Домокурова, как бы требуя особенного внимания к дальнейшему. - Вот бывает так: лепишь, лепишь, а для полноты образа, чувствуешь, чего-то недостает. Начинаешь искать это "нечто" - ощупью, наугад. Рождается одна деталь, другая, третья... но чувствуешь - не то, все не то. Ужасно это мучительное ощущение - бесплодность, хоть бросай работу. Когда лепил Ленина, - продолжал скульптор, - не получалась правая рука. Ну никак. Жест вялый, невыразительный... А ведь Ильич на площади был счастлив встречей с дорогим его сердцу питерским пролетариатом. А речь его - это же призыв к историческому перевороту в судьбах человечества! Евсеев, разволновавшись от воспоминаний, пошел вышагивать по комнате. Внезапно остановился: - Дайте вашу руку. Сергей Иванович протянул правую, стараясь воспроизвести положение руки на памятнике. - Так, - сказал Евсеев, - похоже. Но главное не уловили. Сложите пальцы дощечкой, а большой оттопырьте. - И он, схватив ладонь Домокурова, резко скосил ее вниз. - Вот этот энергичный ленинский жест! Я уловил его здесь, у одного из рабочих, который заговорил со мной, - о чем, уже не помню. И меня как осенило. Появился Щуко. Владимир Алексеевич несколько раз заставлял рабочего воспроизводить этот жест - такой скупой и вместе с тем удивительно полновесный. "Великолепно, великолепно, - шумно радовался академик, - наконец-то решение найдено. Именно так надо поставить руку и никак иначе!" Не менее счастлив был и сам рабочий. Он много раз слышал Ленина на митингах и незаметно для себя перенял жесты Ильича, которые, врезавшись в память, стали его собственными жестами. x x x У выхода из мастерской стоял объемистый деревянный ларь. В нем - сухая глина. Домокуров придержал шаг и вопросительно взглянул на Евсеева. - Да, это та самая, - кивнул скульптор. - Рассыпана после того, как была отлита гипсовая форма... Правда, не вся - ларь с тех пор не раз пополнялся... - Он пошарил в ларе. - Вот вам комочек на память! А о чертеже не беспокойтесь, - напомнил Евсеев. - Вот выберу время... - Сергей Александрович, а от кого вы получили чертеж? - О, это я отлично помню! - оживился скульптор. - Это было так. Владимир Алексеевич Щуко забежал и, даже не садясь (он всегда такой стремительный), облокотился о край стола и нарисовал на листке бумаги круглую башню, а сбоку как бы два крылышка. Сказал: "Интересная деталь, сделайте". - А где он сам узнал про крылышки? Лицо добрейшего Сергея Александровича стало строгим. Он даже выдержал паузу - для внушительности: - Помилуйте, спеша, заехал академик... Главный руководитель по сооружению памятника... С моей стороны было бы бестактностью задавать не относящиеся к делу вопросы. Я лепщик - и не более того. Впрочем, Евсеев не умолчал, что он и Щуко - старинные друзья. "А вот это кстати, что друзья", - подумал Сергей и попросил познакомить его с академиком. Как сотрудника музея. - Отчего же, можно... - Евсеев подкрутил усы. - Только как это сделать? Владимир Алексеевич в Москве. Строит библиотеку имени Ленина. Возле Румянцевского музея, где Владимир Ильич брал книги... Домокуров не стал откладывать дела. Взял у Евсеева рекомендательное письмо и вместе со своим отправил в Москву. В приподнятом настроении Сергей вернулся от скульптора домой. Снял с полки тетрадку в твердом переплете, сел к столу и, старательно вырисовывая буквы, записал в тетрадь на отдельной страничке примету броневика: ПАСПОРТ бронеавтомобиля, с которого в 1917 году у Финляндского вокзала выступал Владимир Ильич Ленин Примета Э 1: башня со щитками. Вскоре пришел ответ из Москвы. Академик Щуко новых сведений не прибавил, но в письме была названа фамилия: Фатеев Лев Галактионович. Щуко рекомендовал Домокурову обратиться к этому человеку. x x x Совещание в Смольном, на которое был приглашен Домокуров, как выяснилось, состоится на третьем этаже, в Лепном зале. Смольный! Домокурову уже случалось здесь бывать. Но всякий раз, вступая под его старинные своды, он в волнении испытывал потребность хоть несколько мгновений побыть наедине со своими мыслями, чувствами. Вот и сейчас, рассчитав время, он задержался на втором этаже и медленно пошел по коридору. Коридоры в Смольном как бы прорезаны в толще здания, лишены дневного света и на всю свою огромную длину освещены электричеством. Впрочем, во втором и в третьем этажах каждый коридор заканчивается окном, выходящим на улицу. Но это, конечно, не источник света; лишь в ранний утренний час или в час заката в коридоры заглядывают лучи солнца, и тогда навощенный паркет сияет золотистой дорожкой. Дойдя до конца коридора, Сергей Иванович в задумчивости постоял перед величественной дверью, за ней - Белоколонный зал, выдержанное в строгих архитектурных формах творение Кваренги. Здесь была провозглашена Лениным Советская власть. Потом Домокуров прошагал в другой конец коридора. Вот дверь, он бывал и здесь. За дверью небольшое помещение, из которого попадаешь в комнатку, где в октябрьские дни Владимир Ильич приютился с Надеждой Константиновной. Домокуров живо представил себе перегородку-ширму, за нею аккуратно застланные солдатские постели. А в передней части комнаты - диван и столик с громоздким телефонным аппаратом шведской фирмы "Эриксон". За этим столиком Владимир Ильич ухитрялся работать. Однако пора и на заседание. В Смольном придерживаются пунктуальности, какую завел Ленин. Домокуров поднялся на третий этаж. Перед входом в Лепной зал толпился народ. - Серега! - услышал он. - Здоров! Перед Домокуровым - дядя Егор. Одет празднично, на могучих крутых его плечах вот-вот лопнет пиджак. Уголки белого пикейного воротничка вздыбились. Лицо натужное, красное. - Э, да тебе нужна "скорая помощь", - усмехнулся Домокуров. Протянул руки, ослабил узел на галстуке, поправил воротничок и только после этого спросил, по какой надобности Егор в Смольном. - Затребовали! От "Красного треугольника" делегацией пришли. - И добавил озабоченно: - Не иначе как отчет спросят о броневике. А что мы можем? Совет избрали, помнишь, еще когда? С тех пор и советуемся, как тот броневик искать. Состарились уже, а все советуемся... Домокуров был рад встрече. Но под взглядом человека, столь щедрого к нему душой, почувствовал себя неловко. Так и не навестил Егора Фомича... Конечно, занят, конечно, трудно выкроить время - ведь не ближний свет: из центра добираться до Нарвской заставы, но... И тут он обнаружил, что перед ним в самом деле - старик. Богатырь сдал - плечи обвисли, в рыжих волосах седина, будто пепел в догорающем костре... - Дядя Егор, - сказал как мог сурово, - неужели вы до сих пор у своих котлов на вулканизации? Выворачиваете вручную эти тридцатипудовые сковороды?.. С грузошинами? Вам бы здоровье поберечь! - Эка, хватил, сковороды! - Лещев засмеялся. Ему было приятно внимание ученого молодого человека. - Там, - продолжал он, - уж машины впряжены. Молодежь толковая пришла: около машин-то ведь с понятием надо, в технике разбираться, в электричестве! Ну а мне полегче работенка нашлась... А ты-то, Серега, сам-то как?.. Дверь в зал неслышно открылась. - Дядя Егор, до перерыва!.. - едва успел выговорить зажатый толпой Сергей. x x x Совещание открыл... Э, да это же Семибратов! В ответственном обкомовском работнике Домокуров узнал бывшего партийного секретаря на "Красном треугольнике". Все та же клочковатая с проплешинами бородка, и не обрюзг, не раздобрел ничуть за десяток лет, - видно, умеет, как говорится, себя соблюдать, молодец... Разглядывает Домокуров старого знакомого, а у самого беспокойная мысль: "Семибратов... Как-то поведет он дело?" Чугуновское неверие в существование исторической машины, к сожалению, весьма распространено - в этом он, Домокуров, не раз убеждался за минувшие годы. Невольно и сейчас насторожился. А Семибратов между тем говорил о том, что в связи с приближающимся двадцатилетием октябрьского штурма и Советского государства каждый из наших людей еще пристальнее вглядывается в пройденный путь, проверяет, как выполняются заветы Ленина. - Вот я вижу в зале художников, - продолжал Семибратов. - Некоторые из них даже запасливо прихватили альбомы для эскизов. Здесь ученые-историки и исследователи ленинского наследства. Артисты, писатели, старые большевики и наряду с ними рабочая комсомольская молодежь с заводов, наши неутомимые партийные пропагандисты... Что же мы можем предъявить к юбилею, товарищи? Полагаю, что все мы порадуемся тому, что в дни юбилейных торжеств в Москве откроется Музей Владимира Ильича Ленина, а в Ленинграде - полноправный его филиал... Семибратов переждал шум аплодисментов. Потом наклонился к сидевшему в президиуме Николаю Александровичу Емельянову, сестрорецкому рабочему, оберегавшему жизнь Ленина в июле 1917 года, взял у того листок бумаги и, заглядывая в него, стал называть вещи, которыми пользовался Владимир Ильич в Разливе. Лодка с веслами, чайник для костра, топорик... Зал откликался аплодисментами. Но вот наконец Семибратов заговорил о броневике, и с первых же слов его у Сергея Ивановича отлегло от сердца. - Подготавливая совещание, - сказал Константин Ермолаевич, - мы, естественно, стремились пригласить всех, кто помог бы разрешить вопрос о броневике. Однако некоторые пригласительные билеты нам не удалось вручить. Возвратила почта, не помог и адресный стол... В зале заинтересовались: - А кто они такие? - Сейчас скажу. По сведениям, которыми мы располагаем, эти товарищи в исторический день третьего апреля тысяча девятьсот семнадцатого года находились в броневике или возле него в тот момент, когда Ленин говорил речь. Они были солдатами бронедивизиона и уж, конечно, как специалисты, досконально знали машину. Молодые большевики, эти товарищи по зову ЦК, рискуя навлечь на себя тяжелую военную кару со стороны Временного правительства, вывели броневик для встречи Ленина... Представляете, как эти люди были бы желанны сегодня на нашем совещании!.. Впрочем, один из этих нужных товарищей здесь. И председательствующий вопросительно посмотрел в сторону. Там, за ступенькой, ведущей в президиум, у стены суетился человек в темных очках. Он развешивал на стойках обширные листы бумаги. Это были куски из плана Ленинграда, сильно увеличенные и ярко раскрашенные. По неуверенным, стесненным движениям и по тому, как человек старательно примеривался указкой к каждому плакату, Домокуров понял, что перед ним если не слепой, то уж во всяком случае едва зрячий. И подумал с сочувствием: "Ну зачем такого инвалида беспокоить? Можно было и к нему поехать". Семибратов спросил человека в очках: готов ли он? - Сейчас, сейчас, - ответил тот, нервно взмахнув указкой, как бы защищаясь. - А вы не торопитесь, Федор Антонович, - сказал Семибратов успокаивающе, - заканчивайте свои приготовления. - И объявил, что первое слово предоставляется профессору Фатееву. "Льву Галактионовичу", - мысленно подсказал Домокуров. - ...Льву Галактионовичу! - добавил во всеуслышание председательствующий и сел. Из-за стола президиума, опершись на него обеими руками, с усилием поднялся старик. В крупной фигуре его было что-то горообразное. И, как белое облако на склоне горы, во всю грудь борода. Лев Галактионович взошел на трибуну. Начал речь. Это была предыстория ленинского броневика. Профессор говорил свободно, даже ораторски красиво, а материал прямо-таки заворожил слушателей своей колоритностью. Домокуров улыбнулся, вспомнив, как смешно они встретились после письма, пришедшего Домокурову из Москвы от архитектора Щуко. x x x Васильевский остров. Одна из многочисленных линий - похожих одна на другую улиц. Старинный подъезд с полустершимся железным скребком для ног возле ступени. Старомодно выглядели и женщины в квартире, которые вышли вдвоем на звонок. Одинаково одетые, одинаково причесанные, они, даже не дослушав посетителя, дружно ответили: "Нет дома!" - и захлопнули дверь. Домокуров, запасшись терпением, пришел во второй раз, пришел в третий... Медная дощечка с витиевато вырезанной фамилией профессора, твердым знаком и буквой ять уже наводила уныние своей знакомостью, когда Домокуров наконец заставил старушек выслушать себя. На шум вышел профессор. - Тетушка Глаша! - Старик устрашающе выкатил глаза на одну из женщин. - Тетушка Праксея! - оборотился он к другой. - Что здесь происходит? Не могу я работать под ваше кудахтанье! А вам что угодно, молодой человек? Записка от академика Щуко произвела нужное действие. Через две-три минуты Домокуров уже сидел в кресле, с любопытством осматриваясь в кабинете ученого. Книги, книги, книги, за которыми и стен не видно; стойкий запах старинных кожаных переплетов; в овальных и прямоугольных рамках фотопортреты знаменитых людей с дарственными надписями. Профессор еще раз прочитал записку; было видно, что весточка из Москвы доставила ему удовольствие. Затем отложил записку, расчистил перед собой стол, и лицо его сразу приняло деловое выражение. Домокуров понял, что здесь лишним временем не располагают, поэтому начал без обиняков: - А сами вы, Лев Галактионович, видели исторический броневик? - Довелось... - Старик прошелся ладонью по бороде, от подбородка вниз, по пышному ее вееру. - Довелось, довелось... Только в те стародавние времена интересующий вас, молодой человек, броневик не был ни историческим, ни даже особо чем-нибудь примечательным. Я говорю о тысяча девятьсот пятнадцатом годе. - О пятнадцатом? - Домокуров от неожиданности рассмеялся, подумал: "Этак можно и до сотворения мира допятиться!" А профессор: - Рассмешил вас? Конечно, пятнадцатый год - не семнадцатый. Даже эпохи разные. И вероятно, у вас в мыслях зародилось ироническое: "А способен ли, дескать, ты, старина Фатеев, доказать, что броневик тысяча девятьсот семнадцатого, с которого выступил Владимир Ильич Ленин, одна и та же машина?" - Именно это я и подумал... - смущенно признался Домокуров. Но тут же к старику появилось доверие... x x x Фатеев потянулся к ящику с сигарами. Задумчиво обрезал одну из них настольной гильотиной, раскурил и начал так: - Существовал, знаете ли, любопытный народец - прокатчики. Прошу не путать. Имеются в виду не рабочие прокатных станов на Урале или в Донбассе. Там народ заводской, степенный... Но были прокатчики и другого рода-племени. Знавал я их по своей служебной должности как инженер Санкт-Петербургской городской управы... Фатеев припомнил времена - самое начало века, когда по улицам Петербурга наряду с конками побежали вновь изобретенные экипажи. Без лошадей - на бензиновом моторе. Молодому инженеру городские власти вменили в обязанность наводить порядок в новом и небезопасном виде транспорта. Своевольничали и досаждали ему так называемые машины на прокате. Это были автомобили самой неожиданной формы, яркой, рекламной раскраски. Стоянка их была у Гостиного двора на Невской линии. Надрывали голоса зазывалы: "Эй, эй, господин, пожалуйте ко мне! "Жермен-штандарт" - лучший автомобиль в мире. Для видных господ!", "Мадам, покорнейше прошу "Дедион-бутон" - специальный дамский автомобиль, не дергает, не стреляет, самого нежного хода! Пожалуйте ваши покупочки, мадам. Садитесь", "Господа, молодые люди, кого с ветерком? И-эх, прокачу!" Так заманивали шоферы прокатчики из почтеннейшей публики седоков. Работали они от хозяев, каждый гнался за выручкой, поэтому считались только с капризами пассажиров, но никак не с правилами уличной езды. Шальной, отчаянный был народ. Прокатчики побаивались городского инженера. Мудреного его отчества не выговаривали, а просто: "Держись, ребята, колокольня идет!" Прогонит инженер с Невского и пропала выручка: клиенты только на Невском. - Хочу, чтобы вы взяли на заметку одного из прокатчиков, - сказал профессор. - Известен был под кличкой Вася-прокатчик. Виртуоз за рулем, любимец публики! Никто из шоферов на прокате не собирал такой выручки, как этот сорвиголова. Но не вылезал у меня из штрафов... Записали Вася-прокатчик? Отлично. Последуем дальше. - И Лев Галактионович продолжал: - Году в пятнадцатом, в разгар войны и не особенно удачных для России сражений с немцами, царское правительство закупило в Англии автомобили под броней. Это была боевая новинка. Поставки броневиков для русской армии выполняла по преимуществу фирма "Остин". Новинку осваивали в Петрограде. И уже отсюда, укомплектовав людьми, отправляли броневики на фронт. Лихие ребята-прокатчики стали первыми шоферами броневиков. Много ли их в России было, шоферов? А бронемашины из-за границы идут и идут. Военные власти забеспокоились: кого сажать за руль? Решили открыть школу шоферов. Лев Галактионович был тогда уже крупным специалистом автомобильного дела. К нему обратились за советом. Пришел Фатеев в Михайловский манеж. Здесь, где, бывало, развлекаясь, гарцевали на породистых конях всадники из высшего общества, по случаю войны расположилась автоброневая часть. Поглядел профессор на то, как обучают новобранцев, и сказал генералу: - Я бы выпускал шоферов вдвое больше. - Помилуйте, где же я возьму столько инструкторов! - Не тревожьтесь, управятся и эти. И Фатеев попросил отрядить ему из солдат двух-трех слесарей. - Гляжу... - Тут Лев Галактионович опять сделал отступление в рассказе. - Представляете идут ко мне солдаты, а впереди торопится, припадая на костыль, - кто бы вы думали? - Вася-прокатчик, и крест Георгия на груди, словом, герой! Из троих солдатиков лучше всех помог он мне слесарной работой... Загадочная все-таки вещь, я вам скажу, человеческий характер! Однако что же придумал Фатеев? Он предложил поставить в броневике второй руль. Так и сделали. Второй руль отнесли в заднюю часть машины. Два руля - два учебных места. Солдаты-ученики садились затылками друг к другу. Одному гнать машину вперед, другому назад. Конечно, не сразу, машина не тронулась бы с места, а по очереди, переключая управление то на передний руль, то на задний. А инструктор, вместо того чтобы ездить неотлучно рядом с одним учеником, теперь устраивался под броней между обоими, давая указания то одному, то другому... Рассказывая о манеже, профессор что-то изображал на листочке ватмана, пользуясь то карандашом, то резинкой, то пером. - Возьмите, Сергей Иванович. Пригодится! Это оказался чертеж дополнительного рулевого устройства в броневике. Домокуров полюбовался картинкой и попросил пририсовать к башне щитки. - Щитки? - Старик озадаченно вскинул брови. - Какие еще такие щитки? Домокуров напомнил: - Щитки на башне. Ведь академик Щуко в письме ссылается на вас. Или забыли... Сами же подсказали ему эту деталь. - Я?.. - Тут старик выкатил на Сергея глаза, как выкатывал на своих тетушек. - Я подсказал кому-то что-то для памятника?.. Он встал, взволнованный, и заходил по кабинету. - Нет, это уже, извините, фантасмагория! Напоминаю вам, я автомобилист и в манеже не броневиком занимался - автомобилем! Ходовая часть машины, двигатель, рулевое управление - вот моя компетенция как инженера. А чисто военные устройства - увольте, они меня нимало не интересовали... Расхаживая, он усердно дымил сигарой, закашлявшись, положил ее на край пепельницы и продолжал: - Да, ставя дополнительный руль, я работал над броней. Но эта коробка только стесняла движения. Было тесно, неуютно, я набил себе шишек и синяков - вот и все, чем мне запомнился броневик в целом! Лев Галактионович поглядел на шапочку пепла, образовавшуюся на погасшей сигаре, и, стараясь шапочку не уронить, опрокинул сигару в пепельницу. - А напоследок, - сказал он, садясь в кресло, - еще раз о Васе-прокатчике. С группой солдат он был на площади, где готовилась встреча Ленину. Вдруг на броневике, что выдвинулся к вокзалу, замечает белую цифру на борту: это была двойка. Солдат подошел ближе, заглянул внутрь машины и с достоверностью убедился, что это тот самый броневик, в котором под руководством инженера вольной службы делали в манеже реконструкцию. Слесарь, как всякий рабочий, узнал, разумеется, дело собственных рук. Взволнованный открытием, Прокатчик не ограничился тем, что увидел сам. Он подвел к броневику еще нескольких солдат, своих товарищей, чтобы и те удостоверились в необычном устройстве машины. А через некоторое время на этот самый броневик взошел Владимир Ильич Ленин.. Наутро Прокатчик, радостный, пришел ко мне и все рассказал. - Лев Галактионович! - Домокуров бережно закрыл блокнот. - На прощанье только одно слово: как фамилия Прокатчика? - Искренне досадую, - вздохнул профессор. - Если бы я помнил! x x x Так или иначе встреча на Васильевском, считал Домокуров, удалась. Долго в паспорте маячил один-единственный пункт: "Башня со щитками". А тут привалило сразу три новых: Примета Э 2: под броней два руля (второй, дополнительный, перед задней стенкой). Примета Э 3: машина английская, фирмы "Остин". Примета Э 4: снаружи на борту цифра "2" (крупно белой краской). Сейчас, на трибуне в Смольном, профессор Фатеев рассказал о броневике нечто новое: - Дублированный руль, - говорил он, - приобрел не только учебное значение. Повадились ко мне офицеры и техники из действующей армии - "за чертежиком". Я, разумеется, заинтересовался, что за польза от дубля в сражениях. И тогда один из офицеров познакомил меня с тактикой боя броневиков. Коротко говоря, машина, на которую, как правило, обрушивается артиллерийский огонь, вынуждена, уходя от опасности, маневрировать - взад-вперед, взад-вперед... А как дать задний ход? Не откроешь ведь дверцу, не высунешься, чтобы направить машину, - мигом подстрелят. И вслепую, наугад, пятиться не лучше: как раз завалишься в свежую воронку от снаряда... Так вот, дублированный руль, как обнаружили сами фронтовики, и спасает их от подобных неприятностей... Теперь Домокуров огорчился. Оказывается, дублированные рули не на одной машине. Значит, это уже не решающая примета. Придется выявлять дополнительные, но сколько их потребуется, где и когда удастся собрать? Поиск осложняется... x x x Профессор возвратился с кафедры на свое место за столом и, отдуваясь, расправлял бороду. Председательствующий громко объявил: - Слово предоставляется заслуженному красногвардейцу, бывшему командиру бронеавтомотоциклетно-пулеметного отряда при Смольном - первой советской воинской части - товарищу Быкову Федору Антоновичу! Зал выразил свои симпатии оратору горячими аплодисментами. И тут, прокашлявшись, заговорил ветеран у своих плакатов. - Это правильно доложено... - Послышался его глуховатый голос. - В общем и целом... Профессор. - Он стукнул об пол комлем указки, как бы понуждая себя говорить складнее. Преодолел волнение, речь наладилась. В его отряде, как оказалось, среди прочих броневиков "Лейтенант Шмидт", "Рюрик" и других, числом девять, находился и ленинский броневик. - "Двойка"? - подсказал Фатеев. - "Двойку" мы аннулировали. В первую же зиму, в Смольном. Присвоить броневику революционное имя - вот как постановили в отряде. Принято единогласно. Сами бойцы и название придумали: "Враг капитала". Красиво этак легло пояском на башню. Суриком пустили: краска такая, на Семянниковском у судостроителей разжились; что ни буква - жаром пышет! Команда броневика была из тройки лучших бойцов отряда. Нес он, в очередь с другими броневиками, караульную службу у Смольного. А народ в Смольный - рекой. И каждому хотелось подойти к броневику, прикоснуться к броне и особенно к башне - той самой... Караул оттеснял любопытных: "Посторонитесь, товарищи, броневик на боевом посту. В случае тревоги из-за вас и не развернуться!" А командир Быков, чтобы разредить толпу у броневика, поднимался на каменное крыльцо перед входом в Смольный, рассказывал о революционной истории броневика и отвечал на вопросы слушателей... - А теперь, - объявил бывший красногвардеец - и голос его поднялся до пафоса, - не под осенним дождем у крыльца, а выступаю я в Лепном зале Смольного, и не перед случайными слушателями, а перед большевистскими делегатами с заводов и перед учеными людьми... Спасибо товарищу Семибратову, что не забыли о моем существовании! Переждав аплодисменты, Быков повел деловой разговор. Он подтвердил слова профессора Фатеева о том, что в машине было двойное управление. - И щель была в задней броневой стенке, - добавил он. - Смотровая. Чтобы водить броневик, когда понадобится, задним ходом. Фатеев встрепенулся. Громогласно пробасил: - Мы дрелью щель эту высверлили. Да зубилом вырубали! А Домокуров строчил в блокноте - такие удивительные новости... Едва успел записать примету, как уже просится в блокнот другая... Впервые было сказано, что броневик имел две башни с пулеметами. Быков развернул плакат со схемой: прямоугольник, в него вписаны две окружности. Броневик в плане. Веерами показаны секторы огня. Увлекшись, Быков пустился нахваливать чисто военные, тактические особенности броневика. Это на многолюдном собрании было уже лишнее. Семибратов деликатно направил его мысль в нужную сторону. Попросил Быкова рассказать, как и где он искал броневик. Оказалось, красногвардеец шаг за шагом обошел пригородные пустыри и свалки, потом, расчертив план города на квадраты, принялся шагать по дворам, обследуя каждый глухой уголок, стараясь не упустить ни дровеника, ни сарая. Случалось, его останавливали дворники: "Ты что тут высматриваешь, почтенный?" Сперва он пытался объясниться, но упоминание о попытке разыскать историческую реликвию только усиливало подозрение среди дворников: "Вон чем прикрывается бродяжка, что-то больно грамотный!" - не раз его препровождали в милицию. Там спрашивали у него паспорт, он предъявлял. Истинным намерениям его в большинстве случаев верили, но советовали обзавестись документом: мол, предъявителю сего разрешается поиск в черте города исторического броневика. "Предъявитель! - возмущался Быков. - Я, старый слуга партии, для них всего лишь предъявитель!" Документа ему, конечно, не выправили - не существовало официальной формы для такого документа, но Быков упрямо продолжал хождение по дворам. Постепенно в городе к нему привыкли. Решили: "Чудак, но человек безвредный. Ну и пусть развлекается, роется по задворкам!" Говорил в Лепном зале Быков с умолчанием, иносказательно - видно, опасался показаться людям смешным. Но выслушали его с уважением и сочувствием: из рассказа вставал образ человека, самоотверженно и страстно преданного высокой идее. Больной и почти ослепший, он шаг за шагом вознамерился обследовать громадный город. "Но это невозможно! Тут и здоровому жизни не хватит!" - так подумал Домокуров и решил предложить Быкову свою помощь. К сказанному о броневике интересное добавление сделал профессор Фатеев. Оказывается, исторический броневик, как и некоторые другие "остины", достраивался не в Англии, а на одном из старейших русских заводов - Ижорском, близ Петербурга. От фирмы "Остин" - шасси и двигатель. А конструкция корпуса, форма и расположение башен - русское. И "броневая рубашка" не английская. Ижорцы одели машину в броню своего состава и собственной варки. x x x На трибуне новый оратор - военный с полным набором шпал в петлицах. Он не спешил начинать. Деловито опорожнил портфель и разложил перед собой бумаги. Жестом привычного к кафедре человека наполнил водой из графина стакан и, блеснув стеклами очков, заговорил. Обращаясь к карте Советского Союза, которая появилась по его знаку в руках красноармейца, ученый как бы распахнул перед слушателями грандиозную панораму фронтов гражданской войны... Вот там водил полки командарм Фрунзе. Здесь и здесь внезапная, как вихрь, конница Буденного опрокидывала целые вражеские армии. Там разгуливал по тылам врага неуловимый Котовский. На Украине поднимал партизан Щорс, а в Сибири - Лазо. У Волги сокрушал белогвардейцев Чапаев... - Двадцать два миллиона квадратных километров, товарищи, так или иначе были охвачены действиями Красной Армии и партизан. Такого плацдарма освободительной войны народов еще не знал мир! Ученый отхлебнул воды, помедлил и продолжал: - Перехожу к частному, но сегодня в первую очередь интересующему нас вопросу - о действиях бронечастей. Организуя свои удары, Красная Армия создавала мощные броневые кулаки... Опять несколько крупных, но точных мазков - и перед глазами слушателей поля сражений... Вот набирается сил, трубит поход на Москву адмирал Колчак; тут броневые средства республики - десятки бронепоездов, отряды бронемашин - уходят на восток. Завтра марш, марш-поход начинает Деникин, и броневой советский кулак нависает над белыми армиями на юге страны. Послезавтра броня с юга перекидывается на запад, а там на север... - Нет сомнения, - сказал ученый, - что и броневик, о котором сегодня идет речь, успел побывать на многих фронтах гражданской войны. Тем более что это не только бое