----------------------------------------------------------------------------
     Перевод В. Микушевича
     Предисловие. Перевод К. Бальмонта
     Перси Биши Шелли. Избранные произведения. Стихотворения. Поэмы. Драмы.
     Философские этюды
     М., "Рипол Классик", 1998
     OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru
----------------------------------------------------------------------------


                                  АДОНАИС

                                         Элегия на смерть Джона Китса,
                                         автора _Эндимиона, Гипериона_ и др.

                                   Ты   блистал   сперва   среди  живых  как
                              утренняя  звезда;  теперь,  когда  ты умер, ты
                              горишь, как Веспер, среди тех, которые жили.

                                                                      Платон




                                   Какой  яд,  о  Бион, осквернил твои уста,
                              какой  роковой  яд  мог  коснуться твоих уст и
                              не   смягчиться?   Какой   смертный  мог  быть
                              настолько  диким, чтоб налить и дать тебе яду,
                              когда  ты  говорил,  или чтобы бежать от твоей
                              песни?

                                                        Мосх, Эпитафия Биону

     Я  намерен  присоединить  к  лондонскому изданию этой поэмы критическое
рассуждение  о правах того, кто здесь оплакан, на место в ряду гениальнейших
писателей,  украсивших  собою  наш век. Моя хорошо известная неприязнь к тем
узким  эстетическим  принципам, сообразно с которыми были написаны некоторые
из   его   ранних   произведений,   доказывает,   по   меньшей  мере,  что я
беспристрастный  судья.  Я нахожу, что отрывок _Гипериона_ не был превзойден
ни одним из произведений какого бы то ни было писателя в таком возрасте.
     Джон  Китc  умер  в  Риме от чахотки, 23 февраля 1821 года, на двадцать
четвертом  году  своей  жизни.  Он  похоронен  на  Протестантском  кладбище,
романтическом  и  уединенном,  под  пирамидальной  гробницей  Цестия  и  под
массивными  стенами  и  башнями,  которые  служили  когда-то окружной чертой
Древнего  Рима,  а  теперь,  разрушаясь,  находятся в безутешном небрежении.
Кладбище  представляет из себя открытое пространство между руинами, усеянное
зимою  фиалками и маргаритками. Можно было бы полюбить смерть при мысли, что
будешь похоронен в таком очаровательном месте.
     Гений  оплаканного  поэта,  памяти  которого я посвятил эти недостойные
стихи,  был  столько же деликатен и хрупок, сколько прекрасен; и удивительно
ли,  что  молодой  его  цветок  увял, не раскрывшись, если он вырос там, где
изобилуют   черви?   Дикий  критический  разбор  _Эндимиона_,  появившийся в
_Quarterly   Review_,   произвел   самое   болезненное  впечатление  на  его
впечатлительную   натуру;   волнение,   вызванное   этим,  причинило  разрыв
кровеносного сосуда в легких, последовала скоротечная чахотка, - и выражение
симпатий  со  стороны более справедливых критиков, видевших истинные размеры
его   творческих   сил,   было   бессильно  залечить  рану,  нанесенную  так
неосмотрительно.
     Поистине  эти  несчастные не знают, что творят. Они распространяют свои
оскорбления  и  клевету,  не  заботясь  о  том,  коснется ли ядовитая стрела
сердца,  сделавшегося  зачерствелым  от  множества  ударов,  или такого, как
сердце  Джона Китса, созданное из более проницаемого вещества. Один из этих,
лично  мне  известный,  представляет  из  себя  самого низкого и бесчестного
клеветника. Что касается Эндимиона, каковы бы ни были недостатки этой поэмы,
может  ли она быть обсуждаема презрительно теми, кто прославил в панегириках
_Paris_  и  _Women_,  и  _Syvian Tale_, и мистрис Лефаню, и м-ра Барретта, и
м-ра  Говарда  Пайна,  и  целый  ряд  знаменитых  неизвестностей?  Не эти ли
господа,  в  своей  продажной угодливости, возымели мысль провести параллель
между  почтенным м-ром Мильманом и лордом Байроном? На какую мошку они здесь
напали,  пожравши  всех  этих  верблюдов?  В  какую  женщину, застигнутую на
прелюбодеянии,  дерзнет бросить камень осуждения первый из этих литературных
прелюбодеев?   Несчастный!   Будучи  самым  низким  из  низких,  вы  посмели
безрассудно  исказить  одно  из  лучших созданий Бога. Плохое оправдание для
вас, что, убивая, вы убивали словами, а не кинжалом.
     Обстоятельства,  сопровождавшие  последние  дни  Китса,  сделались  мне
известными  лишь  после  того,  как данная Элегия уже вся была написана. Мне
рассказывали,  что  рана,  нанесенная  этой впечатлительной душе отзывами об
_Эндимионе_,  была  усилена горькой мыслью о неотплаченных благодеяниях; как
кажется,  бедный  поэт  был  удален  с  жизненной  сцены не только теми, для
которых  он истратил свой многообещающий гений, но и теми, кому он отдал все
свое достояние и все свои заботы. За ним последовал в Рим, бывший около него
в  последние дни, мистер Северн, молодой художник, подающий большие надежды;
как  мне  сообщили,  "он  почти  рисковал своей жизнью и отказался от всяких
забот о себе, всецело посвятив себя ухаживанию за умирающим другом". Если бы
я  знал  об этих обстоятельствах, прежде чем моя поэма была окончена, у меня
было  бы  истинное  искушение  прибавить мою слабую дань одобрения той более
прочной  награде,  которую  человек достойный находит в воспоминании о своих
собственных  побудительных  мотивах.  М-р Северн может обойтись без награды,
сотканной  "из  того  вещества, из которого созданы сны". Его поведение есть
счастливое  предзнаменование  успешности его будущей деятельности, - и пусть
неугасимый  Дух  его  знаменитого  друга  оживит  создания его кисти и будет
предстательствовать за него пред лицом Забвения.


                                  Адонаис



                      Мертв Адонаис. Плачьте все со мной!
                      Он мертв. Заплачем, хоть нельзя слезами
                      Оттаять холод этот ледяной.
                      Ты, самый мрачный час между часами,
                      Приговоренный плакать вместе с нами,
                      Скажи своим: "Возлюбленного нет,
                      Но будущее всеми чудесами
                      Затмить не смеет этих юных лет,
                      Отзвучье вечное и вечно яркий свет".



                      Где ты была, Урания-царица,
                      Когда лежал твой сын, пронзен копьем,
                      Во тьме ночной? Куда могла ты скрыться?
                      Смежила ты глаза в раю своем,
                      И задрожали отзвуки кругом,
                      Мелодии дыханьем воскрешая,
                      В которые перед своим врагом
                      Он облачился, нет, не устрашая,
                      Смерть близкую свою цветами украшая.



                      Мертв Адонаис. Плачьте все со мной!
                      Рыдай в своем пределе отдаленном,
                      Урания, но нет, во тьме ночной
                      Не лучше ли на ложе раскаленном
                      Застыть слезам, - скорбям неутоленным
                      Забыться с ним в его безмолвном сне?
                      И тем, кто мудр, всем душам просветленным,
                      Не пробудиться в жадной глубине:
                      Немую песнь пожрав, смеется Смерть на дне.



                      Певучая печаль! Заплачем снова!
                      Загублен снова властелин струны,
                      Наследник старца, нищего, слепого.
                      Пока величие своей страны
                      Рабы, жрецы, тираны, ведуны
                      Топтали, проливая кровь при этом,
                      Обрядом гнусным объединены,
                      Навеки в небо вопреки наветам
                      Вознесся третий дух, рожденный горним светом.



                      Певучая печаль! Заплачем вновь!
                      Не всем стремиться к пламенной вершине.
                      Счастливей тот, чье счастье и любовь,
                      Как свечка в темноте времен, поныне,
                      Когда светила меркнут, и в гордыне,
                      Столь ненавистной людям и богам,
                      Низвержен гений, гаснет он в пустыне,
                      А если жив, то, вопреки врагам,
                      Идет за славою в далекий вечный храм.



                      Цветок сегодня сокрушен грозою,
                      В котором вся любовь была жива,
                      Вспоен девичьей чистою слезою,
                      Питомец хрупкий твоего вдовства.
                      Певучая печаль! К чему слова?
                      Конец любви! Конец надежде смелой!
                      Раскрылись лепестки едва-едва,
                      Завистливая буря налетела,
                      И вместо всех плодов - безжизненное тело.



                      В столице разрушительных эпох,
                      Где Смерть царит над красотою тленной,
                      Он приобрел за свой чистейший вздох
                      Себе могилу посреди вселенной,
                      Где вечность веет, где благословенный
                      Лазурный италийский небосвод -
                      Достойный склеп для скорби сокровенной.
                      Кто на покой последний посягнет?
                      В своем росистом сне усталый отдохнет.



                      Нет, никогда ему не пробудиться!
                      Тень белой смерти в сумерках быстрей
                      Ползет по склепу. Тление стыдится
                      И мешкает невольно у дверей,
                      Залюбовавшись жертвою своей.
                      Ждет вечный Голод, самый кровожадный
                      И самый хищный зверь из всех зверей,
                      Когда дерзнет накинуть сумрак хладный
                      На эту красоту покров свой безотрадный.



                      Оплачем Адонаиса! Мечтам,
                      Посланницам крылатым помышлений,
                      Его стадам питаться нечем там,
                      Где пел для них любвеобильный гений,
                      Мелодиями вместо наставлений
                      Воспитывая. - Нет! пресекся путь,
                      И возжигать в умах нельзя стремлений;
                      Возникнуть, и поникнуть, и заснуть
                      В отчаянье, когда застыла эта грудь.



                      Над ним крылами лунными всплеснула,
                      Потрогав лоб ему, мечта одна:
                      "Не умер он! Сквозь шелк ресниц блеснула
                      Слезинка, вестница немого сна.
                      На дремлющем цветке роса видна!"
                      Дочь смертная загубленного рая,
                      Слезы своей не узнает она
                      И, чистая, бледнеет, исчезая,
                      Как тучка, стоит ей заплакать в царстве мая.



                      Одна мечта бальзамом звездных рос
                      Навеки тело легкое омыла;
                      Пожертвовав с кудрями россыпь слез,
                      Мечта другая все венцы затмила,
                      А третья бы сама переломила,
                      Не выдержав причудливой тоски,
                      Лук меткий свой, когда ничто не мило,
                      Когда погашен льдом его щеки
                      Зубчатый пламень стрел всем целям вопреки.



                      Недвижных уст коснулся луч проворный.
                      Целуя вдохновительный исток,
                      Наперекор премудрости дозорной
                      Он тронуть сердце, полное тревог,
                      Молниеносной музыкою мог;
                      Но поцелуй погашен смертью льдистой;
                      Как метеор, блуждая без дорог,
                      Пятнает нимб луны морозно-мглистой,
                      Он в бедности мелькнул зарницею струистой.



                     Крылатые мольбы среди других,
                     И судьбы, не подняв своей вуали,
                     И тени в сонме проблесков благих,
                     И вздохи, племя робкое печали.
                     Блаженство со слезами, как вначале,
                     Ведомое улыбкой вместо глаз,
                     Торжественно и скорбно выступали,
                     Как будто собрались в последний раз.
                     Так над водой туман клубится в ранний час.



                     Мертв Адонаис. Мысль преображала
                     Все, что любил он: облик, запах, цвет.
                     Заря на горизонте задрожала:
                     Сквозь волосы в слезах закапал свет,
                     Которым прежде был весь мир согрет:
                     Гром скорбно застонал среди тумана,
                     Рыдают ветры дикие в ответ,
                     Летая по вселенной неустанно,
                     И в беспокойном сне просторы океана.



                     Затеряно среди безгласных гор,
                     Его напев беззвучно вспоминая,
                     Тоскует эхо; звонкий птичий хор,
                     Песнь дровосеков, музыка лесная -
                     Все без ответа; нимфа как больная
                     Без этих губ, которые милей
                     Тех, по которым плакала немая,
                     Став тенью звуков; и среди полей,
                     И в дебрях только всхлип в ответ природе всей.



                     Скорбит весна, и падают бутоны,
                     Подобно листьям осени сухим.
                     Почиет мрачный год под эти стоны,
                     Покинутый возлюбленным своим.
                     Был Фебом Гиацинт не так любим,
                     Не так Нарцисс любим самим собою,
                     Как он любим обоими. Над ним
                     Завяли обделенные судьбою.
                     Не запах, нет, печаль над пажитью любою.



                     Не так скорбит, рыданьем тронув лес,
                     Душа мелодий скорбных, Филомела;
                     Не так скорбит орлица, дочь небес,
                     Где некому летать легко и смело,
                     Когда гнездо навеки опустело,
                     Как, Адонаис, о тебе скорбит
                     Твой Альбион теперь, когда взлетела
                     Душа твоя испуганно в зенит,
                     И проклят каин тот, которым ты убит.



                     Ушла зима, но не уходит горе,
                     Хотя повсюду веянье тепла,
                     И ветры и потоки в дружном хоре;
                     Проснулся муравей, жужжит пчела,
                     И ласточка-певунья весела,
                     Щебечут птицы в каждом перелеске,
                     В дубраве мшистым гнездам нет числа,
                     И ящерка скользит в зеленом блеске,
                     И змеи по весне как золотые всплески.



                     Через холмы, дубравы и моря
                     Из недр земных, как воды ключевые,
                     С тех пор как первая взошла заря
                     И, возвещая сдвиги вековые,
                     Над хаосом вознесся Бог впервые,
                     Жизнь хлещет, и, в нее погружены,
                     Приветливы светила кочевые,
                     И все стихии в чаянье весны
                     Облагорожены и преображены.



                     И под землей, почуяв дух отрадный,
                     Дразня червя, глотающего прах,
                     Цветами труп дохнул в могиле смрадной,
                     Как будто звездный свет живет в цветах,
                     И смерть благоухает на устах;
                     Нет смерти, только смертный ум встревожен
                     И за себя испытывает страх;
                     И должен меч распасться прежде ножен,
                     Слепою молнией внезапно уничтожен.



                     Так, значит, все, что мы любили в нем,
                     То, что любых сокровищ драгоценней,
                     Похищено одним жестоким днем,
                     Который смертен сам на этой сцене?
                     А кто же мы? В кровопролитной смене
                     Актеры или зрители? В долгу
                     У смерти жизнь: чем зеленей, тем тленней.
                     Всех встречных губит время на бегу,
                     Подобно самому свирепому врагу.



                     Нет, никогда ему не пробудиться!
                     "Откликнись, мать бездетная! Рыдай! -
                     Взывает скорбь. - Какая боль гнездится
                     В груди твоей! Слезам пролиться дай! -
                     Его страдание перестрадай!"
                     "Воспрянь!" - донесся хор немых отзвучий
                     С мольбой мечтаний в безутешный рай,
                     И, памятью терзаемая жгучей,
                     Она воспрянула в своей тоске могучей.



                     Воспрянула, как на востоке ночь,
                     Которая землею завладела,
                     Когда, гонимый, улетает прочь
                     Осенний день, как дух, покинув тело,
                     И, словно труп, земля похолодела.
                     Так скорбный страх Уранию настиг,
                     И мгла распространилась без предела,
                     И путь угрюмый безнадежно дик
                     Туда, где в темноте сияет мертвый лик.



                     Покинула Эдем свой потаенный
                     И, в мире не найдя другой тропы,
                     Вступила в этот город непреклонный,
                     Где сталь, где камень, где сердца толпы
                     Ей ранили незримые стопы;
                     За нежность языки и мысли мстили,
                     Исподтишка язвили, как шипы,
                     И капли крови, сестры красных лилий,
                     Цветами вечными бесплодный путь мостили.



                     Как будто в склепе строгий судия,
                     При ней, всевластной, смерть сама смутилась
                     И покраснела до небытия;
                     И, кажется, дыханье возвратилось
                     К нему на губы, так что засветилась
                     Жизнь бледная... "Побудь! Повремени,
                     Чтобы во тьме звезда не закатилась!" -
                     Урания вскричала, - и они
                     Со смертью ласковой одни в ее тени.



                     "Ответь! Заговори со мною снова!
                     Хоть поцелуем только мне ответь!
                     Пусть будет поцелуй короче слова,
                     В пустой груди твоя частица впредь -
                     Для памяти достаточная снедь,
                     Мой Адонаис, если в этом склепе
                     С тобою не дано мне умереть,
                     Хотя не жаль мне всех великолепий
                     И время для меня подобно вечной цепи.



                     Зачем же ты покинул торный путь,
                     Мой нежный сын, в своей мятежной вере
                     Осмелившись до срока посягнуть
                     На змея ненасытного в пещере?
                     Возрос бы ты, как месяц в горней сфере,
                     Копье-насмешку и зеркальный щит,
                     Щит мудрости обрел бы, так что звери
                     Бежали бы, как в ужасе бежит
                     Олень от них самих, чудовищных на вид.



                     Голодный волк, отважный лишь в погоне,
                     Крикливый вран, который трупам рад,
                     Гриф, зоркий страж бесчисленных агоний,
                     Жестоких победителей собрат,
                     Который на крылах разносит смрад,
                     Спешили скрыться, стоило герою
                     Лук натянуть, смеясь, и супостат,
                     Напуганный недетскою игрою,
                     В смятении пяту лизал ему порою.



                     С восходом солнце ясное царит,
                     И в ласковых лучах плодятся гады.
                     Закат - кончина всех эфемерид,
                     И пламенеют в небе мириады
                     Бессмертных звезд, и люди свету рады,
                     Когда восходит гений ради них,
                     В пути своем не ведая преграды;
                     Поник - и больше нет роев земных;
                     Лишь родичи его среди пространств ночных".



                     Шли пастухи с гирляндами сухими,
                     Волшебные одежды разорвав;
                     Паломник Вечности пришел с другими,
                     Столь рано в жизни восторжествовав;
                     В своем небесном нимбе величав.
                     Облек он песню сумрачным покровом,
                     Как молнию среди глухих дубрав;
                     В Ирландии рожден, в краю суровом,
                     Нежнейший лирик шел с певучим скорбным зовом.



                     Как призрак бледный в сборище людском,
                     Как туча в миг прощанья с небосклоном,
                     Когда последний отдаленный гром
                     Тревожит землю похоронным звоном,
                     Был тот, кто зваться мог бы Актеоном,
                     Увидев обнаженные красы
                     Самой природы вопреки законам;
                     С тех пор несутся годы, как часы,
                     И мысли гонятся за ним, как злые псы.



                     Как барс в роскошном царственном движенье,
                     Дух некий дивный, словно красоту,
                     Любовь снедает; мощь в изнеможенье,
                     И этот миг ему невмоготу;
                     Так меркнет свет, впадая в темноту;
                     Надломлена волна; и на востоке
                     Смеется солнце, жизнь губя в цвету;
                     Дождь высох в небесах, скудеют соки,
                     И тлеет в сердце смерть, но пламенеют щеки.



                     Увенчанный фиалками пришел,
                     Хотя венок его поблек в тумане.
                     Тирс, весь в плюще росистом, не тяжел,
                     Но трепетал он в этой слабой длани,
                     Как сердце вопреки смертельной ране.
                     Не глядя на попутчиков иных,
                     Пришел последний в этом скорбном клане;
                     Так, раненный, на пастбищах лесных
                     Олень сторонится оленей остальных.



                     Не требуя других примет и знаков,
                     Услышав этот неумолчный стон,
                     Все поняли: над мертвецом заплакав,
                     Свою судьбу оплакивает он.
                     Мучительный, непостижимый тон!
                     "Кто ты?" - вздохнула мать. В ответ ни слова,
                     И только лоб высокий обнажен,
                     Откуда вновь закапать кровь готова,
                     Как с Каинова лба и как со лба Христова.



                     Чей нежный вздох над мертвым приглушен?
                     Чей лоб замаскирован черной тканью?
                     Как будто самый грустный приглашен,
                     Чтоб монумент подвергся нареканью.
                     И если места больше нет стенанью
                     В груди Того, чья мудрая мечта
                     Учила кротко жертвенному знанью,
                     Да будут сомкнуты мои уста:
                     Он сердцем жертвовал, и жертва принята.



                     Дерзнувший опоить отраду нашу,
                     Убийца, разве только был он глух,
                     Когда подлил отравы в эту чашу,
                     Свой собственный обкрадывая слух,
                     Червь безымянный, ибо певчий дух
                     Заранее смиряет злобу мира,
                     И тех заворожив, кто сердцем сух;
                     И сдавлен вой в груди пустой и сирой,
                     Когда безвременно осиротела лира.



                     Ославленный в бесславии своем!
                     Живи, не бойся! Не раздавят гада.
                     Позором упивайся день за днем.
                     Страшнее казни для тебя пощада,
                     Когда самим собой остаться надо,
                     Разбрызгав ядовитую слюну,
                     И ты стыдишься собственного смрада,
                     Запятнанный, пятнаешь всю страну
                     И, как побитый пес, влачишь свою вину.



                     Нет, мы не будем плакать! Наш любимый
                     От коршунов прожорливых вдали.
                     Спит или бодрствует неистребимый,
                     Недосягаем дух для здешней тли.
                     Тебе не оторваться от земли;
                     Он, чистый, взмыл в свой пламень первородный,
                     Откуда светочи произошли;
                     Он там сияет, вечный и свободный,
                     Твой чадный стыд покрыт золой твоей холодной.



                     Не умер он; он только превозмог
                     Сон жизни, сон, в котором истязаем
                     Мы все самих себя среди тревог;
                     Сражаться с привиденьями дерзаем,
                     Ничто неуязвимое пронзаем
                     Ножом духовным; это мы гнием
                     Здесь, в нашем затхлом склепе; исчезаем,
                     Терзаемые страхом день за днем.
                     Надежды-черви нас готовы съесть живьем.



                     Он воспарил над нашим наважденьем,
                     В котором оставаться мы должны,
                     Горячку называя наслажденьем
                     В ночи, где ложь и злоба так сильны,
                     И жизнью безнадежно мы больны;
                     Он воспарил над миром, исцеленный,
                     И не узнает ранней седины;
                     Вовеки не узнает, окрыленный,
                     Как цепенеет прах, забвеньем оскорбленный.



                     Он жив, он пробудился. Смерть мертва.
                     Скорбеть не нужно. Ты, заря-юница,
                     Зажги росу лучами торжества;
                     С тобой любимый; ты - его светлица.
                     Возвеселитесь, ключ, цветок и птица!
                     Утешься, воздух! Землю не тумань!
                     Зачем сегодня миру плащаница?
                     Улыбка звезд видней в такую рань,
                     И тяжела земле заплаканная ткань.



                     Не умер он; теперь он весь в природе;
                     Он голосам небесным и земным
                     Сегодня вторит, гений всех мелодий,
                     Присущ траве, камням, ручьям лесным,
                     Тьме, свету и грозе, мирам иным,
                     Где в таинствах стихийных та же сила,
                     Которая, совпав отныне с ним,
                     И всех и вся любовью охватила
                     И, землю основав, зажгла вверху светила.



                     Прекрасное украсивший сперва,
                     В прекрасном весь, в духовном напряженье,
                     Которое сильнее вещества,
                     Так что громоздкий мир в изнеможенье,
                     И в косной толще, в мертвом протяженье,
                     Упорно затрудняющем полет,
                     Возможны образ и преображенье,
                     Когда, превозмогая плотский гнет,
                     В зверях и в людях дух лучей своих глотнет.



                     И в небесах времен видны затменья,
                     Как в мире, где небесные тела
                     Превыше смертного недоуменья,
                     И днем звезда в пространстве, где была;
                     Смерть - разве только низменная мгла,
                     В которую сияние одето.
                     Дарует мысль сердцам свои крыла,
                     И выше смерти - вечная примета! -
                     В эфире грозовом живые вихри света.



                     И в сокровенном свой храня закон,
                     Питомцы славы неосуществленной
                     Встают с высоких тронов: Чаттертон,
                     Агонией доселе истомленный,
                     Отважный Сидней, воин умиленный, -
                     Возвышенный в любви и на войне,
                     Лукан, своею смертью просветленный,
                     И с ними Адонаис наравне,
                     Так что забвение поникло в стороне.



                     Воспрянул сонм безвестных, безымянных,
                     Чей пламень в мире навсегда зажжен,
                     В пространствах, вечным светом осиянных,
                     Своими Адонаис окружен.
                     "Любимый!
                     Вот он, твой крылатый трон! -
                     Воскликнула. - Теперь владыки в сборе.
                     Даруй безгласной сфере свой канон,
                     И в музыке восторжествуют зори.
                     Звезда вечерняя ты в нашем вечном хоре".



                     Кто там скорбит? Слепым не окажись!
                     Себя ты с ним сравни, безумец нежный!
                     Душой за землю зыбкую держись,
                     В пространства направляя центробежный
                     Духовный свет, чтобы достиг безбрежной
                     Окружности, но там, где ночь со днем,
                     Останься с легким сердцем ты, мятежный,
                     Иначе упадешь за окоем,
                     Надеждою прельщен, блуждающим огнем.



                     Направься в Рим! Рим - не его могила,
                     Могила нашей радости, но там,
                     Где пыльный скарб история свалила,
                     Эпохи, царства, мифы - древний хлам,
                     Наш Адонаис щедр сегодня сам,
                     Один из тех, кто, мыслью коронован,
                     С врагом не делит мира пополам
                     И нашими недугами взволнован,
                     Хоть выше всех времен его престол основан.



                     Направься в Рим, туда, где с давних пор
                     Склеп, город, рай и царство запустенья
                     И где руины, как отроги гор,
                     Где на костях пахучие растенья
                     В причудах своего переплетенья,
                     И некий дух показывать готов
                     Зеленый холм, не знающий смятенья.
                     Как смех младенца, светлый смех цветов,
                     И свежая трава - целительный покров.



                     И время там над ветхими стенами,
                     Как пламя на пожарище седом.
                     Пирамидальный пламень перед нами.
                     Нет! Осенив его незримый дом,
                     Ввысь мрамор указует острием, -
                     Державный знак его последней воли.
                     Видны могилы свежие кругом,
                     Среди лучей возделанное поле,
                     Последний стан для тех, кто чтил его дотоле.



                     Никто из них пока не исцелен.
                     Как молоды могилы юной рати!
                     Ключ грустных этих дум запечатлен,
                     И ты, пришелец, не ломай печати!
                     Раскаешься, сломав ее некстати,
                     И только желчь да слезы в роднике
                     Обрящешь дома по своем возврате.
                     Весь век мы в мире, как на сквозняке.
                     Как Адонаису, нам лучше вдалеке.



                     Жить одному, скончаться тьмам несметным.
                     Свет вечен, смертны полчища теней.
                     Жизнь - лишь собор, чьим стеклам разноцветным
                     Дано пятнать во множестве огней
                     Блеск белизны, которая видней,
                     Когда раздроблен смертью свод поддельный,
                     И тот, кто хочет жить, стремится к ней.
                     Мелодия, руина, мир скудельный
                     Таят веками смысл неизъяснимо цельный.



                     Тогда зачем же сердцу трепетать,
                     Измучившись в напрасном ожиданье?
                     Год потускнел. Зачем судьбу пытать,
                     Когда в желанной близости страданье
                     И даже казнь; в разлуке увяданье,
                     Зато приветлив солнечный зенит,
                     И ветер, ласковый в своем блужданье:
                     Зов Адонаиса во всем звенит.
                     Разрозненное здесь он там соединит.



                     Свет вездесущий, разум, откровенье!
                     Слепой любовью ты обременен;
                     В зверях и в людях ты - благословенье,
                     Проклятием рожденья затемнен,
                     Однако не погашен; замутнен,
                     Но в зеркалах телесных вожделенный
                     По всей вселенной, до конца времен,
                     Пролейся над моей душою пленной,
                     Освободив меня от этой тучи тленной!



                     Дыханье Адонаиса во мне.
                     Отвергнутый другими голосами,
                     Отплыл я вдаль один в своем челне.
                     В толпе пугливой понимают сами:
                     Не плыть им под моими парусами.
                     Для них земля достаточно тверда,
                     Тогда как мой приют за небесами,
                     И, словно путеводная звезда,
                     Дух Адонаиса влечет меня туда.






     Элегия написана в 1821 году.
     Классическая  форма  элегии  с  мифологическим обрамлением была выбрана
Шелли  под влиянием элегии Джона Мильтона на смерть его друга Эдварда Кинга,
-  "Лицидас" (1673). Написанный Спенсеровой строфой, это - памятник в стихах
(по  определению  Эдварда  Даудена,  1843-1913)  одному  из самых утонченных
английских  поэтов  Джону  Китсу  (1795-1821).  Тем  не  менее,  как считает
переводчик  поэмы  В.  Микушевич,  "Адонаис  - как бы единый творческий дух,
проявляющийся  в  разные  эпохи, в разных поэтах, обрекающий на мученичество
и  бессмертие.  В  последних строфах поэмы к духу Адонаиса приобщается и сам
Шелли...  Литературная  злоба  дня - лишь перипетия мировой драмы, в которой
пресмыкающемуся  вероломству "бессмертной пошлости" противостоит героическая
духовность Адонаиса".
     ...властелин  струны...  - английский поэт Джон Мильтон (см. стих. "Дух
Мильтона"),
     ...Паломник Вечности... - английский поэт Д. Г. Байрон (1788-1824). См.
"Сонет к Байрону".
     ...Нежнейший лирик... - ирландский поэт Томас Мур (1779-1852).
     ...кто зваться мог бы Анактеоном... - возможно, сам Шелли.
     ...Как  с  Каинова  лба... - Здесь, скорее, байроновский Каин, "мученик
мятежный",   уподобляемый   Христу   и,   следовательно,   самому   Адонаису
(В.Микушевич).
     ...самый  грустный...  - английский поэт и литературный критик Ли (Лей)
Хант (1784-1859), друг Шелли.
     Чаттертон  Томас  (1752-1770) - английский поэт, доведенный до отчаяния
нищетой и принявший яд. Английские романтики считали его своим предтечей.
     Сидней (Сидни) Филип (1554-1586) - английский поэт, благородный рыцарь.
Погиб в сражении против испанцев в Нидерландах.
     Лукан  Марк  Анний  (39-65) - римский поэт, племянник Сенеки, казненный
Нероном за участие в заговоре.
     ...Пирамидальный  пламень...  -  Имеется  в виду пирамидальная гробница
Цестия.  Описывая  этот  уголок римского кладбища, Шелли говорит, что "можно
было   бы   полюбить   смерть  при  мысли,  что  будешь  похоронен  в  таком
очаровательном месте". Там покоится прах Перси Биши Шелли.

                                                              Л. Володарская

Популярность: 22, Last-modified: Thu, 15 Sep 2005 05:02:22 GMT