Марина Цветаева. Мои Службы

 
  • Марина Цветаева. Мои Службы
  • ПРОЛОГ
  • ЭПИЛОГ:



  •       Марина Цветаева Мои Службы. Цветаева М.И. Избранные сочинения в 2-х томах
          Т.2 Автобиографическая проза.Воспоминания.Дневниковая проза.Статьи.Эссе
          -М."Литература";СПБ:"Кристалл",1999.
          OCR: Larissa Petrik

    ПРОЛОГ


          Москва, 11-го ноября 1918 г.
          - Марина Ивановна, хотите службу? Это мой квартирант влетел, Икс, коммунист, кротчайший и жарчайший.
          - Есть, видите ли, две: в банке и в Наркомнаце... и, собственно говоря (прищелкивание пальцами)... я бы, со своей стороны, Вам рекомендовал...
          - Но что там нужно делать? Я ведь ничего не умею.
          - Ах, все так говорят!
          - Все так говорят, я так делаю.
          - Словом, как вы найдете нужным! Первая - на Никольской, вторая здесь, в здании первой Чрезвычайки.
          - Я:-?!
          - Он, уязвленный
          - Не беспокойтесь! Никто вас расстреливать не заставит. Вы только будете переписывать.
          Я: - Расстрелянных переписывать?
          Он, раздраженно: - Ах, вы не хотите понять! Точно я вас в чрезвычайку приглашаю! Там такие, как вы, и не нужны...
          Я: - Вредны.
          Он: - Это дом Чрезвычайки, Чрезвычайка ушла. Вы наверное знаете, на углу Поварской и Кудринской, у Льва Толстого еще... щелк пальцами)... дом...
          Я: - Дом Ростовых? Согласна. А учреждение как называется?
          Он: - Наркомнац. Народный Комиссариат по делам национальностей.
          Я: - Какие же национальности, когда Интернационал?
          Он, почти хвастливо: - О, больше, чем в царские времена, уверяю вас!.. Так вот. Информационный отдел при Комиссариате. Если вы согласны, я сегодня же переговорю с заведующим. (Внезапно усомнившись) - Хотя, собственно говоря...
          Я: - Постойте, а это не против белых что-нибудь? Вы понимаете...
          Он: - Нет, нет, это чисто механическое. Только, должен предупредить, пайка нет.
          Я: - Конечно, нет. Разве в приличных учреждениях?..
          Он: - Но будут поездки, может быть, повысят ставки... А в банк вы решительно отказываетесь? Потому что в банке...
          Я: - Но я не умею считать.
          Он, задумчиво: - А Аля умеет?*
          Я: - И Аля не умеет.
          Он: - Да, тогда с банком безнадежно... Как вы называете этот дом?
          Я: - Дом Ростовых.
          Он: - Может быть, у вас есть "Война и мир"? Я бы с удовольствием... Хотя, собственно говоря...
          Уже лечу, сломя голову, вниз по лестнице. Темный коридор, бывшая столовая, еще темный коридор, бывшая детская, шкаф со львами... Выхватываю первый том "Войны и мира", роняю по соседству второй том, заглядываю, забываю, забываюсь...


          - Марина, а Икс ушел! Сейчас же после вашего ухода! Он сказал, что он на ночь читает три газеты и еще одну легкую газетку и что "Войну и мир" не успеет. И чтобы вы завтра позвонили ему в банк, в 9 часов. А еще, Марина (блаженное лицо), он подарил мне четыре куска сахара и кусок - вы только подумайте! - белого хлеба!
          Выкладывает.
          - А что-нибудь еще говорил, Алечка?
          - Постойте... (наморщивает брови)... да, да, да! Са-бо-таж... и еще спрашивал про папу, нет ли писем. И такое лицо, Марина, сделал... гримасное! Точно нарочно хотел рассердиться... -------- 13-го ноября (хорош день для начала!). Поварская, дом 1р. Соллогуба, "Информационный отдел Комиссариата по делам Национальностей".


          * Але 4 с половиной года (примеч. М. Цветаевой).

          Латыши, евреи, грузины, эстонцы, "мусульмане", какие-то Мара-Мара", "Эн-Дунья", - и все это, мужчины и женщины в кацавейках, с нечеловеческими (национальными) носами и ртами. А я-то, всегда чувствовавшая себя недостойной этих очагов (усыпальниц!) Рода. (Говорю о домах с колонистами и о своей робости перед ними.)


          14-го ноября, второй день службы.
          Странная служба! Приходишь, упираешься локтями в стол (кулаками в скулы) и ломаешь себе голову: чем бы таким заняться, чтобы время прошло? Когда я прошу у заведующего работы, я замечаю в нем злобу.

          Пишу в розовой зале, - розовой сплошь. Мраморные ниши окон, две огромных завешенных люстры. Редкие вещи (вроде мебели!) исчезли.

          15-го ноября, третий день службы.
          Составляю архив газетных вырезок, то есть: излагаю своими словами Стеклова, Керженцева, отчеты о военнопленных, продвижение Красной Армии и т.д. Излагаю раз, излагаю два переписываю с "журнала газетных вырезок" на "карточки"), потом наклеиваю эти вырезки на огромные листы. Газеты тонкие, шрифт еле заметный, а еще надписи лиловым карандашом, а еще клей, - это совершенно бесполезно и рассыпется в прах еще раньше, чем сожгут.
          Здесь есть столы: эстонский, латышский, финляндский, молдаванский, мусульманский, еврейский и несколько совсем нечленораздельных. Каждый стол с утра получает свою порцию вырезок, которую затем, в течение всего дня, и обрабатывает. Мне все эти вырезки, подклейки и наклейки представляются в виде бесконечных и исхищреннейших вариаций на одну и ту же, очень скудную тему. Точно у композитора хватило пороху ровно на одну музыкальную фразу, а исписать нужно было стоп тридцать нотной бумаги, - вот и варьирует: варьируем.
          Забыла еще столы польский и бессарабский. Я, не без основания, "русский" (помощник не то секретаря, не то заведующего).
          Каждый стол - чудовищен.
          Слева от меня - две грязных унылых еврейки, вроде селедок, вне возраста. Дальше: красная, белокурая - тоже страшная, как человек, ставший колбасой, - латышка: "Я эфо знала, такой миленький. Он уцастфофал в загофоре и эфо теперь пригофорили к расстрелу. Чик-чик"... И возбужденно хихикает. В красной шали. Ярко-розовый жирный вырез шеи.
          Еврейка говорит: "Псков взят!" У меня мучительная надежда: "Кем?!!"' Справа от меня - двое (Восточный стол). У одного нос и нет подбородка, у другого подбородок и нет носа. (Кто Абхазия и кто Азербайджан?) За мной семнадцатилетнее дитя - розовая, здоровая, курчавая (белый негр), легко-мыслящая и легко-любящая, живая Атснаис из "Боги жаждут" Франса, - та, что так тщательно оправляла юбки в роковой тележке, - " fiere de mourier comme une Reine de France."
          Еще - тип институтской классной дамы ("завзятая театралка"), еще - мирная дородная армянка (грудь прямо в подбородок, не понять: где что), еще ублюдок в студенческом, еще эстонский врач, сонный и пьяный от рождения... Еще (разновидность!) - унылая латышка, вся обсосанная. Еще...


          (Пишу на службе.)
          Опечатка:
          "Если бы иностранные правительства оставили в покое русский народ" и т. д. " Вестник Бедноты", 27-го ноября, No 32.
          Я, на полях: "Не беспокойтесь! Постоят-постоят-и оставят!"



          Пересказываю, по долгу службы, своими словами, какую-то газетную вырезку о необходимости, на вокзалах, дежурства грамотных:
          "На вокзалах денно и нощно должны дежурить грамотные, дабы разъяснять приезжающим и отъезжающим разницу между старым строем и новым".
          Разница между старым строем и новым:
          Старый строй: - "А у нас солдат был"... "А у нас блины пекли" ... "А у нас бабушка умерла".


          Только поздней поняла: "взят - конечно: нами!" Если бы белыми - так "отдан" (примеч. М. Цветаевой). 2 Готовая умереть, как французская королева (фр.).

          Солдаты приходят, бабушки умирают, только вот блинов не пекут.



          Встреча.
          Бегу в Комиссариат. Нужно быть к девяти, - уже одиннадцать - стояла за молоком на Кудринской, за воблой на Поварской, за конопляным на Арбате.
          Передо мной дама: рваная, худенькая, с кошелкой. Равняюсь. Кошелка тяжелая, плечо перекосилось, чувствую напряжение руки.
          - Простите, сударыня - Может быть, вам помочь?
          Испуганный взгляд:
          - Да нет...
          - Я с удовольствием понесу, вы не бойтесь, мы рядом пойдем.
          Уступает. Кошелка, действительно, чертова.
          - Вам далеко?
          - В Бутырки, передачу несу.
          - Давно сидит?
          - Который месяц.
          - Ручателей нет?
          - Вся Москва - ручатели, потому и не выпускают.
          - Молодой?
          -Нет, пожилой... Вы, может быть, слышали? Бывший градоначальник, Д<жунков>ский.


          С Д<жунков>ским у меня была такая встреча. Мне было пятнадцать лет, я была дерзка. Асе было тринадцать лет, и она была нагла. Сидим в гостях у одной взрослой приятельницы. Много народу. Тут же отец. Вдруг звонок: Д<жунков>ский.
          (И ответный звонок: "Ну, Д<жунков>ский, держись!")
          Знакомимся. Мил, обаятелен. Меня принимает за взрослую, спрашивает, люблю ли я музыку, И отец, памятуя мое допотопное вундеркиндство:
          - Как же, как же, она у нас с пяти лет играет!
          Д<жунков>ский, любезно:
          - Может быть, сыграете?
          Я, ломаясь:
          - Я так все перезабыла... Боюсь, вы будете разочарованы...
          Учтивость Д<жунков>ского, уговоры гостей, настойчивость отца, испуг приятельницы, мое согласие.


          * Моей сестре (примеч. М. Цветаевой).

          - Только разрешите, для храбрости, сначала с сестрой в четыре руки?
          - О, пожалуйста.
          Подхожу к Асе и, шепотом на своем языке:
          - Wi(р1)rweе (реш]ide[re]nT nlei[pet] te[pe]r spi[pi]...
          Ася не выдерживает.
          Отец: - Что это вы там, плутовки?
          Я - Асе: "Гаммы наоборот!"
          Отцу:
          - Это Ася стесняется.



          Начинаем. У меня в правой руке ре, в левой до (я в басах). У Аси - в левой руке ре, в правой до. Идем навстречу (я слева направо, она справа налево). При каждой ноте громогласный двуголосный счет; раз и, два и, три и... Гробовое молчание. Секунд через десять неуверенный голос отца:
          - Что это вы, господа, так монотонно? Вы бы что-нибудь поживее выбрали.
          В два голоса, не останавливаясь:
          - Это только сначала так.



          Наконец, моя правая и Асина левая - встретились.
          Встаем с веселыми лицами.
          Отец - Д<жунков>скому: "Ну, как вы находите?"
          И Д<жунков>ский, и свою очередь вставая: "Благодарю вас, очень отчетливо".

          - ----------

          Рассказываю. По ее просьбе называю себя. Смеемся.
          - О, он не только к шуткам был снисходителен. Вся Москва...
          На углу Садовой прощаемся. Снова под тяжестью кошелки перекашивается плечо.
          - Ваш батюшка умер?
          - До войны.
          - Уж и не знаешь, жалеть или завидовать.
          - Жить. И стараться, чтобы другие жили. Дай вам Бог!
          - Спасибо. И Вам
          .Институт.
          Думала ли я когда-нибудь, что после стольких школ, пансионов и гимназий, буду отдана еще и в Институт?! Ибо я в Институте и именно отдана (Иксом).
          Прихожу между 11 ч. и 12 ч. каждый раз сердце обмирает; у нас с Заведующим одни привычки (министерские!). Это я о главном Заведующем, - М<илле>ре, своего собственного, Иванова, пишу с маленькой буквы.
          Раз встретились у вешалки, - ничего. Поляк: любезен, Да я по бабушке ведь - тоже полячка.
          Но страшнее заведующего - швейцары. Прежние, кажется, презирают. Во всяком случае, первые не здороваются, а я стесняюсь. После швейцаров главная забота не спутаться в комнатах. Мой идиотизм на места.) Спрашивать стыдно, второй месяц служу. В передней огромные истуканы-рыцари. Оставлены за ненужностью... никому, кроме меня. Но мне нужны, равно как я, единственная из всех здесь, им сродни. Взглядом прошу защиты, из-под забрала отвечают. Если никто не смотрит, тихонько глажу скованную ногу. (Втрое выше меня.)
          Зала.
          Вхожу, нелепая и робкая. В мужской мышиной фуфайке, - как мышь. Я хуже всех здесь одета, и это не ободряет. Башмаки на веревках. Может быть, даже есть где-нибудь шнурки, но... кому это нужно?
          Самое главное: с первой секунды Революции понять: Все пропало! Тогда - все легко.
          Прокрадываюсь. Заведующий (собственный, маленький) - с места:
          - Что, товарищ Эфрон, в очереди стояли? - В трех. - А что выдавали? " Ничего не выдавали, соль выдавали. - Да, соль это тебе не сахар!
          Ворох вырезок. Есть с простыню, есть в строчку. Выискиваю про белогвардейцев. Перо скрипит. Печка потрескивает.
          - Товарищ Эфрон, а у нас нынче на обед конина. Советую записаться.
          - Денег нет. А вы записались?
          - Какое!
          - Ну что ж, будем тогда чай пить. Вам принести?





          Коридоры пусты и чисты. Из дверей щелк машинок. Розовые стены, в окне колонны и снег. Мой розовый райский дворянский Институт! Покружив, набредаю на спуск в кухню: схождение Богородицы в ад или Орфея в Аид. Каменные, человеческой ногой протертые плиты. Отлого, держаться не за что, ступени косят и крутят, в одном месте летят стремглав. Ну и поработали же крепостные ноги! И подумать только, что в домашней самодельной обуви! Как зубами изгрызаны. Да, зуб, единственного зубастого старца: Хроноса - зуб!
          Наташа Ростова! Вы сюда не ходили? Моя бальная Психея! Почему не вы - потом, когда-то - встретили Пушкина? Ведь имя то же! Историкам литературы и переучиваться бы не пришлось. Пушкин - вместо Пьера и Парнас - вместо пеленок. Стать богиней плодородия, быв Психеей, Наташа Ростова - не грех?
          Это было бы так. Он приехал бы в гости. Вы, наслышанная про поэта и арапа, пестроватым личиком вынырнули бы - и чем-то насмешенная, и чем-то уже пронзенная... Ах, взмах розового платья о колонну!
          Захлестнута колонна райской пеной! И ваша - Афродиты, Наташи, Психеи - по крепостным скользящим плитам - лирическая стопа!
          - Впрочем, вы просто по ним пролетали за хлебом на кухню!

          - ----------


          Но всему конец: и Наташе, и крепостному праву, и лестнице. (Говорят, что когда-нибудь и Времени!) Кстати, лестница не так длинна, - всего двадцать две ступеньки. Это я только по ней так долго (1818 г. - 1918 г.) шла.
          Твердо. (Хочется сказать: твердь. Моложе была и монархия была - не понимала: почему небесная твердь. Революция и собственная душа научили.) Выбоины, провалы, обвалы. Расставленные руки нащупывают мокрые стены. Над головой, совсем близко, свод. Пахнет сыростью и Бониваром. Мнится, и цепи лязгают Ах, нет, это звон кастрюлек из кухни! Иду на фонарь.




          Кухня- жерло. Так жарко и красно, что ясно: ад. Огромная, в три сажени, плита исходит огнем и пеной. "Котлы кипят кипучие ножи точат булатные, хотят козла зарезать"... А козел-то я.
          Черед к чайнику. Черпают уполовником прямо из котла. Чай древесный, кто говорит из коры, кто из почек, я просто вру - и корней Не стекло - ожог. Наливаю два стакана. Обертываю в полы фуфайки. На пороге коротким движением ноздрей втягиваю конину: сидеть мне здесь нельзя, - у меня нет друзей.




          - Ну-с, товарищ Эфрон, теперь и побездельничать можно! Это я пришла со стаканами.)
          - Вам с сахарином или без?
          - Валите с сахарином!
          - Говорят, на почки действует. А я, знаете...
          ...Да и я, знаете...
          Мой заведующий эсперантист (т. е. коммунист от Филологии). Рязанский эсперантист. Когда говорит об Эсперанто, в глазах теплится тихое безумие. Глаза светлые и маленькие, как у старых святых, или еще у Пана в Третьяковской галерее. Сквозные. Чуть блудливые. Но не плотским блудом, а другим каким-то, если бы не дикость созвучия, я бы сказала: запредельным. (Если можно побить Вечность, то ведь можно и блудить с нею! И блудящих с нею (словесников!) больше, нежели безмолвствующих любящих!)
          Рус. Что-то возле носа и подбородка. Лицо одутлое, непроспанное, Думаю, пьяница.
          Пишет по-новому, - в ожидании всемирного эсперанто. Политических убеждений не имеет. Здесь, где все коммунисты, и это благо. Красного от белого не отличает. Правой от левой не отличает. Мужчин от женщин не отличает, Поэтому его товариществование совершенно искренно, и я ему охотно плачу тем же. После службы ходит куда-то на Тверскую, где с левой стороны (если спускаться к Охотному) эсперантский магазин. Магазин закрыли, витрина осталась: засиженные мухами открытки эсперантистов друг к другу со всех концов света. Смотрит и вожделеет. Здесь служит, потому что обширное поле для пропаганды; все нации. Но уже начинает разочаровываться.
          - Боюсь, товарищ Эфрон, что здесь все больше... (шепотом) жиды, жиды и латыши. Не стоило и поступать: этого добра - вся Москва полна! Я рассчитывал на китайцев, на индусов. Говорят, что индусы очень восприимчивы к чужой культуре.
          Я: - Это не индусы, это - индейцы.
          Он: " Краснокожие?
          Я: - Да, с перьями. Зарежут и воспримут целиком. Если вы во френче - с френчем, если ты во фраке - с фраком. А индусы - наоборот: страшная тупость. Ничто чужое в глотку не идет, ни идейное, ни продовольственное. (Вдохновляясь) - Хотите формулу? Индеец (европейца) воспринимает, индус (Европу) извергает. И хорошо делают.
          Он, смущенный:
          - Ну, это вы... Я, впрочем... Я больше от коммунистов слыхал, они тоже рассчитывают на Индию... (В свою очередь вдохновляясь) - Думал - в лоск разэсперанчу (Опадая) Без пайка - и ни одного индуса! Ни одного негра! Ни одного китайца даже.. А эти (круговой взгляд на пустую залу) - и слушать не хотят! Я им: Эсперанто, они мне: Интернационал! (Испугавшись собственного крика) - Я ничего не имею против, по сначала эсперанто, а потом уж... Сначала слово.
          Я, впадая:
          - А потом дело. Конечно. Сначала бе слово и слово бе...
          Он, снова взрываясь:
          - И этот Мара-Мара! Что это такое? Откуда взялось? Я от него еще - не только слова: звука не слыхал! Это просто немой или идиот. Ни одной вырезки не получает - только жалованье. Да мне не жаль. Бог с ним, но зачем приходит? Ведь каждый день, дурак, приходит! До четырех, дурак, сидит. Приходил бы 20-го, к получке.
          Я, коварно:
          - А может 6ыть, он, бедненький, все надеется? Приду, а на столе вырезка про мою Мару-Мару?
          Он, раздраженно:
          - Ах, товарищ Эфрон, бросьте! Какие там вырезки? Кто про Мару-Мару писать будет? Где она? Что она? Кому она нужна?
          Я, задумчиво:
          - А в географии ее нет... (Пауза.) И в истории нет... А что, если ее вообще нет? Взяли и выдумали, - для форсу. Дескать, все нации. А этого нарядили... А это просто немой... (Конфиденциально) - Нарочно немого взяли, чтобы себя не выдал, по-русски...
          Он, с содроганием доглатывая остывший чай:
          - А чччерт их знает!



          Топота и грохота. Это национальности возвращаются с кормежки. Подкрепившись кониной, за вырезки. (Лучше бы вырезку, а? Кстати, до революции, руку на сердце положа не только не отличала вырезку от требухи, - крупы от муки не отличала! И ничуть не жалею.)
          Товарищ Иванов, озабоченно: - Товарищ Эфрон, товарищ М<илле>р может зайти, спровадим-ка поскорей наше барахло. Сгребает) - "Продвижение Красной Армии. Стеклова ставим... "Ликвидация безграмотности"... "Долой белогвардейскую сволочь" - Это вам - "Буржуазия орудует"... Опять вам... "Все на красный фронт"... Мне... "Обращение Троцкого к войскам"... Мне... "Белоподкладочники и бслогвар"... Вам...
          "Приспешники Колчака"... Вам... "Зверства белых"... Вам... Потопаю в белизне. Под локтем - Мамонтов, на коленях - Деникин, у сердца - Колчак.
          - Здравствуй, моя "белогвардейская сволочь"!
          Строчу со страстью.
          - Да что же вы, товарищ Эфрон, не кончаете? Газету, No, число, кто, о чем, - никаких подробностей! Я сначала было тоже так - полотнищами, да М<илле>р наставил: бумаги много изводите.
          - А М<илле>р верит?
          - Во что?
          - Во все это.
          - Да что тут верить! Строчи, вырезай, клей...
          - И в Лету - бух! Как у Пушкина.
          - А М<илле>р очень образованный человек, я все еще не потерял надежду...
          - Представьте, мне тоже кажется! Я с ним недавно встретилась у виселицы... фу ты, Господи! - У вешалки: все эти "белогвардейские зверства" в голове... Четверть первого! Ничего, даже как-то умно поглядел... Так вы надеетесь?
          - Как-нибудь вечерком непременно затащу его в клуб эсперантистов.
          - Аспирант в эсперанты?
          Espere, enfant,demain! Еt рuis, demain еnсоrе...
          Еt рuis touyours demain... Crоуоns еn 1'ауеniг
          Еsреre! Еt сhаquе fois que se leve 1'aurore
          Sоуоns la. Роur рriеr соmmе Dieu роur nоus benir
          Реut-etrе...
          Ламартина стих. Вы понимаете по-французски?
          - Нет, но представьте себе, очень приятно слушать. Ах, какой бы из вас, товарищ Эфрон, эсперантист...
          - Тогда я еще скажу, Я в 6-ом классе об этом сочинение писала:
          " A une jeune fille qui avait raconte con reve"
          Un baiser... sur le front! Un baiser- meme en reve
          Mais de mon triste front le frais baiser s'enfuit...
          Mais de l'ete jamais ne revendra la seve,
          Mais l'aurore jamais n etreindrera la nuit -


          * Надейся, дитя, завтра! И потом - завтра-опять...
          И потом - всегда - завтра... Будем верить в будущее.
          Надейся! И всякий раз, как заря начинает вставать,
          Будем просить, чтобы Бог благословил нас.
          Может быть... (фр).

          2 "Девушке, рассказавшей свой сон".
          Поцелуй... в лоб! Поцелуй - лишь во сне!
          Но недавний поцелуй слетает с моего грустного лба...
          Но из лета никогда не вернуться живительному соку,
          И заря никогда не одолеет ночь (фр.).




          Вам нравится? (И, не давая ответить) - Тогда я вам еще дальше скажу:
          Un baiser sur le front! Tout mon etre frisonne,
          On dirant que mon sang va remonter son cours...
          Enfant! - ne dites plus Vos rever a personne
          Et ne reves jamais ...ou bien - reves toujors!

          Правда, пронзает? Тот француз, которому я писала это сочинение, был немножко в меня... Впрочем) вру; это была француженка, и я была в нее..
          - Товарищ Эфрон! (Шепот почти над ухом. Вздрагиваю. За плечом мой "белый негр", весь красный. В руке хлеб.) - Вы не обедали, может хотите? Только предупреждаю, с отрубями...
          - Но вам же самой, я так смущена...
          - А вы думаете... (морда задорная, в каждой бараньей кудре - вызов)... я его на Смоленском покупала? Мне Филимович с Восточного стола дал, - пайковый, сам не ест. Половину съела, половину вам. Завтра еще обещал. А целоваться все равно не буду!



          Озарение: завтра же подарю ей кольцо - то, тоненькое с альмандином. Альмандин - Алладин - Альманзор - Альгамбра __ ...с альмандином. Она хорошенькая, и ей нужно. А я все равно не сумею продать.)



          Дон. - Дон. - Не река-Дон, а звон. Два часа. И - новое озарение: сейчас придумаю срочность и уйду. Про белогвардейцев сейчас кончу - и уйду. Быстро и уже без лирических отступлений (я - вся такое отступление!) осыпаю серую казенную бумагу перлами своего почерка и виперами своего сердца Только ять выскакивает, контрреволюционное, в виде церковки с куполом - Ять!!! - "Товарищ Керженцев кончает свою статью пожеланием генералу Деникину верной и быстрой виселицы. Пожелаем же и мы, в свою очередь, товарищу Керженцеву"...
          - Сахарин! Сахарин! На сахарин запись! - Все вскакивают. Надо воспользоваться чужим сластолюбием в целях своего свободолюбия. Вкрадчиво и нагло подсовываю Иванову свои вырезки Поцелуй в лоб! Все мое существо дрожит, И кажется, кровь возобновляет свой круг... Дитя! - Не рассказывайте Ваших снов никому. И не грезьте никогда - или- мечтайте всегда] (фр. ) Накрываю половинкой бело-негрского хлеба. (Другая половинка - детям.)
          - Товарищ Иванов, я сейчас уйду. Если М<илле>р спросит, скажите, в кухне, воду пью.
          - Идите, идите.
          Сгребаю черновую с Казановой, кошелку с 1 ф<унтом> соли... и боком, боком...
          - Товарищ Эфрон! - нагоняет меня уже возле рыцарей. - Я завтра совсем не приду. Очень бы вас просил, приходите - ну - хотя бы к 10 '/2 часам. А послезавтра, тогда, совсем не приходите, Вы меня крайне выручите. Идет?
          - Есть!
          Тут же, при недоумевающих швейцарах, молодцевато отдаю честь, и гоном - гоном - белогвардейской колоннадой, по оснеженным цветникам, оставляя за собой и национальности, и сахарин, и эсперанто, и Наташу Ростову -- к себе, к Але, к Казанове: домой!




          Из "Известий":
          "Господство над морем - господство над миром!"
          (Упоена как стихом.)



          9/23 января (Известия Ц.И.К. "Наследник").
          Кто-то читает: "Малолетний сын Корнилова, Георгий, назначен урядником в Одессе".
          Я, сквозь общий издевательский хохот, невинно:
          - Почему урядником? Отец же не служил в полиции!
          (А в груди клокочет.)
          Чтец: - Ну там, знаете, они все жандармы!
          (Самое трогательное, что ни коммунист, ни я в ту минуту и не подозревали о существовании казачьих урядников.)


          В нашем Наркомнаце есть домашняя церковь, - соллогубовская, конечно. Рядом с моей розовой залой. Недавно с "белым негром" прокрались. Тьма, сверкание, дух как из погреба. Стояли на хорах. "Белый негр" крестился, я больше думала о предках (привидениях!). В церкви мне хочется молиться только, когда поют. А Бога в помещении вообще не чувствую.
          Любовь - и Бог. Как это у них спевается? (Любовь, как стихия любовного, Эрос земной.) Кошусь на своего белого негра; молится, глаза невинные. С теми же невинными глазами, теми же моленными устами...
          Если бы я была верующей и если бы я любила мужчин, это во мне бы дралось, как цепные собаки.
          Отец моего "белого негра" служит швейцаром в одном из домов (дворцов), где часто бывает Ленин (Кремль). И мой "белый негр", часто бывая на службе у отца, постоянно видит Ленина. - "Скромный такой, в кепке".
          Белый негр - белогвардеец, то есть, чтобы не смешивать: любит белую муку, сахар и все земные блага. И, что уже серьезнее, горячо и глубоко богомолен.
          - Идет он мимо меня, М<арина> И<вановна>, я: "Здрасьте, Владимир Ильич!" - а сама (дерзко-осторожный взгляд вокруг: - Эх, что бы тебя, такого-то, сейчас из револьвера! Не грабь церквей! (разгораясь): - И знаете, М<арина> И<вановна>, так просто, - вынула револьвер из муфты и ухлопала!.. (Пауза). - " Только вот стрелять не умею... И папашу расстреляют...
          Попади бы мой негр в хорошие руки, умеющие стрелять, и умеющие учить стрелять, и, что больше, - умеющие губить и не жалеть - а--эх!..




          Есть у нас в комиссариате одна старая дева - тощая - с бантом - влюбленная в своих великовозрастных братьев-врачей, достающая им по детским карточкам шоколад, - проныра, сутяга, между прочим, знающая языки ("такая семья"), и т. д. Когда она слышит о чьей-нибудь болезни, то - с непоколебимой уверенностью - и точно отрубая что-то рукой - определяет: "Заразилась или "Заразился", смотря по тому, идет ли речь о лице женского или мужского пола.
          Тиф или ишиас - у нее все с<ифи>лис.
          Стародевический психоз.



          А есть другая - пухлая, сырая, бабушкина внучка, подружка моего белого негра, провинциалочка. Это совсем трогательная девочка. Только недавно приехала из Рыбинска. Дома остались бабушка и братец. Двойной и неистощимый кладезь блаженств.
          - Наша бабушка такая: маленьких детей но выносит. Грудного нипочем на руки не возьмет: запах, говорит, от них и беспокойство. Ну, а подрастут - ничего. Нарядит, научит. Меня с шестого года растила. "Кушать хочешь?" - "Хочу" - "Ну, иди на кухню, смотри, как обед готовится". Так я с десяти лет уж решительно все умела (оживляясь): не только пироги там, котлеты, - и паштеты, и заливное, и торты... Так же и с шитьем: "Ты девочка, тебе женщиной быть, хозяйкой, детей-мужа обшивать". Я - бегать, она меня за ручку да на скамеечку: "платки подрубай", "полотенца меть", а война началась - на раненых. Сама кроила, сама шила. Потом папаша женился - сиротка я - братец народился, все приданое ему сама... Все пеленки с меточками, гладью - А одеяльце его, в чем гулять выносят, так все моим кружевом обшито, в четыре пальца, кремовое... (Блаженно) - Ведь бабушка меня и вязать и гладью... Пяльцы мне собственные заказала... Мы богато жили! А все сама! И бабушка сама, и я сама... Я не могу, чтобы руки зря лежали!
          Смотрю на руки: ручки: золотые! Маленькие, пухлые: стройные востроватые пальчики. Крохотное колечко с бирюзинкой. Был жених, недавно расстрелян в Киеве.
          - Мне его приятель писал, тоже студент-медик. Выходит мой Коля из дому, двух шагов не прошел - выстрелы. И прямо к его ногам человек падает. В крови. А Коля - врач, не может же он раненого оставить. Оглянулся: никого. Ну и взял, стащил к себе в дом, три дня выхаживал. - Офицер белый оказался. - А на четвертый пришли, забрали обоих, вместе и расстреляли...
          Ходит в трауре. Лицо из черноты землисто-серое. Недоедание, недосыпание, одиночество. Тошная, непонятная, непривычная работа в Комиссариате. Призрак жениха. Беспризорность.
          Бедная тургеневская мещаночка! Эпическая - сиротка русских сказок! Ни в ком, как в ней, я так не чувствую великого сиротства Москвы 1919 г. Даже в себе.
          Недавно заходила ко мне, стояла над моими развороченными сундуками: студенческий мундир, офицерский френч, сапоги, галифе, - погоны, погоны, погоны... - Марина Ивановна, вы лучше закройте. Закройте и замок повесьте. Пыль набивается, летом моль съест... Может, еще вернется...
          И, задумчиво разглаживая какой-то беспомощный рукав:
          - Я бы так не могла. Совсем как человек живой... Я и сейчас плачу...



          Недавно были с ней в оперетке: она, "белый негр" и я (в первый раз в жизни). Напевы милые, стихи плохие. Сух и жесток русский язык в польских устах. Но... какая-то любовь, но... вне селедок и кошелок, но... свет, смех, жест!
          Убожество? Но мне чем хуже - тем лучше. "Настоящее искусство" меня бы сейчас оскорбило. Все требования бы встали: "я не скот!"
          А так - подделка за подделку: после фарса советского - полусветский фарс



          Два слова еще о моей "невесте". С глазами, заплаканными по жениху (чудесные, карие), часами и жалобно выматывает себе и окружающим душу: "Я так люблю все жирное и сладкое... Я раньше гораздо полнее была... Я без сливочного масла жить не могу... Мне мороженая картошка в рот не идет"...




          О ты, единственное блюдо
          Коммунистической страны!
          (Стих о вобле в меньшевицкой газете "Всегда вперед").



          Мой помощник.
          Наш стол обогатился новым сотрудником (собездельником было бы точней). Богатырь, малиновый налив, волжанин. Вечно и зверски голоден. За обедом безнадежно просит надбавки: молча подставленная тарелка кротко и упорно вопиет. Ест все.
          Собой красавец: восемнадцать лет, румянец такой, что жарко рядом сидеть: пещь! Безбород и безус. Робок. Боится двинуться - знает, что сокрушит. Боится кашлянуть - знает, что оглушит. Робоcть и кротость великана. У меня к нему нежность, как к огромному теленку: безнадежная, потому что дать - нечего.
          Узрев его впервые у стола - уральского ведмедя над кружевом "Известий", мы с Ивановым одновременно усмехнулись. Что думал Иванов - не знаю, я же в ту секунду знала: "Завтра не приду, и послезавтра не приду, и после-послезавтра не приду. 5уду стирать и писать".
          Не приходила не три дня, а шесть. На седьмой являюсь. Стол чист - ни одной вырезки: как языком слизано. Иванова ни признака. Медведь, расставив локти, один царствует.
          Я, обеспокоенно:
          - А где Иванов? Где вырезки?
          Медведь, сияя:
          - Иванова я с тех пор в глаза не видал! Я здесь целую неделю один восседал.
          Я, в ужасе:
          - Но вырезки? Журнал вели? Он, блаженно: - Какое- журнал! Все в корзине! Попытался было - перо плохое, бумага праховая, пишу - сам не разбираю. И такой сон на меня напал... К весне, должно быть.
          (Я, мысленно; "Врешь, медведь, к зиме"!)
          Он, продолжая:
          - Ну, думаю, была-не была! Сгреб это я их, простыни-то эти, и в корзину. Утром прихожу - пусто. Должно быть, уборщица сожгла. И каждый день так. Маленькие все целы, для вас берег.
          Выдвинут ящик: сонм белых бабочек!
          И я, обольщенная строчкой и уже оторвавшись: мысленно:
          "Сонм белых бабочек! Раз, два... четыре...
          ( - нет! - )
          Сонм белых девочек! раз, две, четыре...
          Сонм белых девочек - да нет - в эфире
          Сонм белых бабочек! Прелестный сонм
          Великих маленьких княжон...
          и, огрызаясь, к "сотруднику":
          - Сейчас мы все это восстановим... (мысленно; кроме великих княжон!) - разберите хронологически.
          Он: - Как это?
          Я:- По числам. Ну, 5"ое февраля. Римское II - это февраль, Вам ясно? 1 - январь, II - февраль...
          Не дышит и не мигает.
          -Тогда, постойте... Тогда просто пишите письмо домой. Берите перо и пишите: "Милая мама, мне здесь очень скучно и голодно"... в этом роде, или наоборот: "Мне здесь очень весело и сытно". Потому что, иначе она огорчится. А я сейчас буду восстанавливать статьи Стеклова и Керженцева.
          Он, восхищенно: - Из головы?!
          Я: - Не из сердца же!
          И, махом: "В статье от 5-го февраля 1919 г. "Бслогвардейщина и белый слон"' товарищ Керженцев утверждает"...


          Перекочевываем на новое пепелище, - из дома Ростовых на Иерусалимское подворье. Целых десять дней перебираемся. Докрадываем остатки ростовско-соллогубовского добра. Я взяла себе на память тарелку с гербом. В кирпично-красном поле - ' Никогда не существовавшей' (примеч. М. Цветаевой), борзая. Лирическая кража, даже рыцарская: тарелка не глубокая и не мелкая, по нынешнему времени - явно для полужидкой воблы) а дома у меня на ней будет стоять чернильница.
          Бедные соллогубовские эльзевиры! В раскрытых ящиках! Под дождем! Пергаментные переплеты, французские витиеватые литеры... Свозят возами. Библиотечной комиссией заведует Брюсов Везут: диваны, комоды, люстры. Рыцари мои остаются. Вписанные в стену портреты, кажется, тоже. На месте - дележ. Ревностный спор "столов".
          - Это нашему заведующему! "
          -Нет, нашему!
          - У нас стол карельской березы, к нему и кресло.
          - Вот именно потому, что у вас стол, у нас будет кресло!
          - Но нельзя же разбивать гарнитур!
          Я, сентенциозно:
          - Можно разбивать только головы!
          "Столы" бескорыстны, - мы все равно ничего не получим. Все в кабинеты заведующих, влетает мой белый негр:
          - Товарищ Эфрон! Если бы вы знали, как у Ц-лсра хорошо! Секретер красного дерева, ковер, бронзовые 6ра! Точно в старое время! Хотите, посмотрим?
          Бежим через этажи. Комнаты No Отдел такой-то... Кабинет заведующего. Входим, Негр торжествующе:
          - Ну?
          - Ему бы подушку под ноги и болонку...
          - Будет с него и кота!
          В глазах веселящийся бес.
          - Товарищ Эфрон! Поймаем ему кота! Тут в 18-ой квартире есть. А? Я, лицемерно:
          - Но он здесь все загадит.
          - Вот этого-то я и хочу! Громилы проклятые!
          Через три минуты кот выкраден и заперт. "Служба" кончена. Летим, родства не помня, со всех шести этажей.
          - Товарищ Эфрон! Малиновая оттоманка-то, а?
          - А графинины ковры-то, а? Вдогон диаболнческое мяуканье мстителя.

          - ----------------

          Три насущных М.
          - Ну, как довезли картошку?
          - Да ничего, муж встретил.
          - Вы знаете, надо в муку прибавлять картошку: 2/3 картошки, 1/3 муки.
          - Правда? Нужно будет сказать матери.
          У меня: ни матери, ни мужа, ни муки.



          Мороженая картошка.
          - Товарищ Эфрон! Картошку привезли! Мороженая!
          Узнаю, конечно, позже всех, но дурные вести - всегда слишком рано.
          "Наши" уехали в экспедицию, сулили сахарные россыпи и жировые залежи, проездили два месяца и привезли... мороженую картошку! По три пуда на брата. Первая мысль: как довезти? вторая: как съесть? Три пуда гнили.
          Картошка в подвале, в глубоком непроглядном склепе. Картошка сдохла, и ее похоронили, а мы, шакалы, разроем и будем есть. Говорят, привезли здоровую, но потом вдруг кто-то "запретил", а пока запрет сняли, картошка, сперва замерзнув, затем оттаяв, сгнила. На вокзале пролежала три недели.
          Бегу домой за мешками и санками. Санки - Алины, детские, бубенцовые, с синими вожжами, - мой подарок ей из Владимирского Ростова. Просторное плетение корзиночкой, спинка обита кустарным ковром. Только двух собак запрячь - и айда! - в северное сияние...
          Но собакой служила я, северное сияние же оставалось позади: ее глаза! Ей тогда было два года, она была царственна. ("Марина, подари мне Кремль!" - пальцем указывая на башни.) Ах, Аля! Ах, санки по полуденным переулкам! Моя тигровая шуба (леопард? барс?), которую Мандельштам, влюбившись в Москву, упорно величал боярской. Барс! Бубенцы!
          У подвала длинный черед. Обмороженные ступени лестницы, Холод в спине: как втащить? Свои руки, - в эти чудеса я верю, но три пуда вверх! По тридцати упирающимся и отбрасывающим ступеням! Кроме того, один полоз сломан. Кроме того, я не уверена в мешках. Кроме всего, я так веселюсь, что - умри! - не помогут.
          Впускают партиями: по десяти человек. Все - парами, мужья прибежали со своих служб, матери приплелись. Оживленные переговоры, планы: тот обменяет, этот два пуда насушит, третий в мясорубку пропустит (это три пуда-то?!) - есть собираюсь, очевидно, только я.
          - Товарищ Эфрон, добавочные брать будете? На каждого члена семьи полпуда. У вас сеть удостоверение на детей?
          Кто-то:
          - Не советую! Там одна слизь осталась.
          Кто-то еще:
          - Загнать можно!
          Продвигаемся. Охи, выдохи, временами - смех: в темноте чьи-то руки встретились: мужская и женская. (Мужская с мужской - не смешно.) Кстати, откуда это веселяшее действие Эроса на малых сих? Вызов? Самооборона? Скудость средств выявления? Робость под прикрытием легкости? Дети ведь, испугавшись, тоже часто смеются. "L'аmour n еst ni joyeux tendre".
          А может быть- вернее всего - никакого аmоur, просто неожиданность: мужская с мужской - ругань- мужская с женской - смех. Неожиданность и безнаказанность.
          Говорят о предстоящем суде над сотрудниками, представили огромные счета и на закупленное и на прожитое : какие-то постои, подводы, извозчики... Себе, конечно, нахватали всего.
          - Вы заметили, как такой-то отъелся?
          - А такой-то? Щеки лопаются!
          Впустили. Навстречу ошалелая вереница санок. Полозья по ногам. Окрики. Тьма. Идем по лужам. Запах поистине тлетворный.
          - Да посторонитесь же!!!
          - Товарищ! Товарищ! Мешок лопнул!
          Хлипь. Хлябь. Ноги уходят по щиколку. Кто-то, тормозя весь цуг, яростно разувается: валенки насквозь' Я давно уже не чувствую ног. -Да свет-то когда-нибудь - будет?!
          - Товарищи! Удостоверение потеряла! Ради всего святого - спичку! Вспыхивает. Кто-то на коленях, в воде, беспомощно разгребает слизь
          - А вы в карманах поищите! - Вы, может, дома забыли?  Да разве тут найдешь?! - Продвигайтесь! Продвигайтесь! Товарищи, встречная партия! Поберегись!!!
          И - прогал. Прогал и водопад. Квадратная дыра в потолке сквозь которую дождь и свет. Хлещет, как из дюжины труб. - Потонем! - Прыжки, скачки, кто-то мешок упустил, у кого-то в проходе санки завязли. - Господи!



          Картошка на полу: заняла три коридора. В конце более защищенном, менее гнилая. Но иного пути к ней, кроме как по ней же нет. И вот: ногами, сапогами. Как по медузьей горе какой-то. Брать нужно руками: три пуда. Но оттаявшая слиплась в чудовищные гроздья. Я без ножа. И вот, отчаявшись (рук не чувствую) - Любовь - не веселье и нежность (фр.), какую попало: раздавленную, мороженую, оттаявшую... Мешок уже не вмещает. Руки, окончательно окоченев, не завязывают. Пользуясь темнотой, начинаю плакать, причем тут же и кончаю.
          - На весы! На весы! Кому на весы?!
          Взваливаю, тащу.
          Развешивают два армянина, один в студенческом, другой в кавказском. Белоснежная бурка глядит пятнистой гиеной. Точно архангел коммунистического Страшного Суда! (Весы заведомо врут!)
          - Товарищ барышня! Не задерживай публику!
          Ругань, пинки. Задние напирают. Я загромоздила весь проход. Наконец, кавказец, сжалившись - или рассердившись, откатывает мой мешок ногой. Мешок слабо завязанный, рассыпается. Клюканье. Хлипанье. Терпеливо и не торопясь подбираю.



          Обратный путь С картошкой. (Взяли только два пуда, третий утаили.) Сначала беснующимися коридорами, потом сопротивляющейся лестницей, слезы или пот на лице, не знаю.
          И не знаю, дождь иль слезы
          на лице горят моем...
          Может, и дождь! Дело не в этом! Полоз очень слаб, расщепился посредине, навряд ли доедем. (Не я везу санки, вместе везем. Санки - сподвижник по беде, а беда - картошка. Собственную беду везем! )
          Боюсь площадей. Арбатской не миновать. Можно было с Пречистенского переулками, но там спуталась бы. Ни снега, ни льда: везу по воде, местами - по сухому. Задумчиво любуюсь на булыжники, уже розовые..
          - О, как все это я любила!
          Вспоминаю Стаховича. Увидь он меня сейчас, я бы неизбежно сделалась для него предметом гадливости. Все, вплоть до лица, в подтеках. Я не лучше собственного мешка. Мы с картошкой сейчас - одно.
          - Да куда ты пре-ешь! Нешто это можно - прямо на людей ! Буржуйка бесхвостая!
          - Конечно, бесхвостая, - только черти хвостатые!
          Кругом смех. Солдат, не унимаясь:
          - Ишь, шляпку нацепила! А морду-то умыть...
          Я, в тон, указывая на обмотки:
          - Ишь, тряпки нацепил!
          Смех растет. Я, не желая упустить диалога, останавливаюсь, якобы поправляя мешок.
          Солдат, расходясь:
          - Высший класс называется! Интеллихенция! Без прислуги лица умыть не могут!
          Какая-то баба, визгливо: - А ты мыла дай! Мыло-то кто измылил? Почем мыло-то на Сухаревой, знаешь?
          Кто-то из толпы:
          - Чего ему знать? Ему казенное идет! А вы, барышня, картошку несете?
          - Мороженую. На службе дали.
          - Известно, мороженую- хорошая-то самим нужна! Подсобить, что ли?
          Толкаю вожжи напрягаются, еду. Пощади голос бабы ... солдату:
          - Что ж она, что в шляпе, не человек, что ли?
          Рас-су-ди-ил!



          Итог дня: два чана картошки. Едим все: Аля, Надя, Ирина, я, Надя - Ирине, лукаво:
          - Кушай, Ирина, она сладкая, с сахаром.
          Ирина, тупясь и отворачиваясь: - Ннне...


          20 марта, Вместо "Монпленбеж", задумавшись, пишу "Монплэзир" (Мопр1аisir вроде маленького Версаля XVIII в ).
          Благовещение 1919 г.
          Цены:
          1 ф<у11Т> муки-- 35 р<ублсй>
          1 ф<унт> картошки - 10 р<ублей>
          10 ф<унтов> моркови - 7 р<ублей> 50 к<опеек>
          1 ф<унт> луку - 15 р<ублей>
          селедка -. 25 р<ублей>
          (Жалованье - ставки у нас еще не прошли - 775 руб<леи> в месяц.)



          25-го апреля 1919 г.
          Ухожу из Комиссариата. Ухожу потому что не могу составить классификации. Пыталась, из жил лезла, - ничего. Не понимаю Не понимаю, чего от меня хотят: "Составьте, сопоставьте, рассортируйте... Под каждым делением - подразделение". Все в одно слово, как спелись. Опросила всех: от заведующего отделом до одиннадцатилетнего курьера - "Совсем просто". И, главное, никто не верит, что не понимаю, смеются.
          Наконец, села к столу, обмакнула перо в чернила, написала: <Классификация", потом, подумав; "Деления", потом еще, подумав: "Подразделения". Справа и слева. Потом застыла.



          Прослужила 5'/2 месяцев, еще бы две надели - и отпуск (с зачетом жалованья). Но не могу. И вырезки за три месяца не наклеены, И на ять начинают поглядывать: "Неужели, товарищ, еще не привыкли?"... Классификацию нужно представить к 28-му. Последний срок. Нужно отдать справедливость, коммунисты доверчивы и терпеливы, в старорежимном учреждении меня бы, сразу разглядев, сразу выгнали. Здесь я сама подаю в отставку. Заведующий М<иллер>, прочтя мое заявление, коротко:
          - Лучшие условия?
          - Военный паек и льготные обеды на всех членов семьи. (Молниеносный и наглейший вымысел.)
          - Тогда не смею задерживать. Только не прогадайте; такие учреждения быстро рушатся.
          - Я ответственным работником.
          - По чьей рекомендации?
          - Двух членов партии до Октября.
          - Чем поступаете?
          - Переводчиком.
          - Переводчики очень нужны. Желаю успеха.
          Выхожу. Уже в дверях - оклик:
          - Товарищ Эфрон, классификацию, конечно, представите?
          Я, умоляюще:
          - Все материалы налицо... Мой заместитель легко справится... Уж лучше вычтите из жалованья!



          Не вычли. Нет, руку на сердце положа, от коммунистов я по сей день, лично, зла не видела. (Может быть - злых не видела!) И не их я ненавижу, а коммунизм. (Вот уж два года, как со всех сторон слышу: "Коммунизм прекрасен, коммунисты - ужасны!" В ушах навязло!)
          Но, возвращаясь к классификации (озарение: не к ней ли сводится весь коммунизм?!) - точь-в-точь то же, что пятнадцати лет с алгеброй (семи - с арифметикой!). Полные глаза и пустой лист. То же, что с кройкой - не понимаю, не понимаю: где влево, где вправо, в висках винт, во лбу свинец. То же, что с продажей на рынке, когда-то - с наймом прислуги, со всем моим стопудовым земным бытом: не понимаю, ни могу. Не выходит.
          Думаю, если бы других заставили писать "Фортуну", они бы почувствовали точно то же, что я.



          Поступлю в Монпленбеж, - в Картотеку.
          26-го апреля 1919.
          Только что вернулась, и вот, великая клятва: не буду служить Никогда. Хоть бы умерла.
          Было так. Смоленский бульвар, дом в саду. Вхожу. Комната как гроб. Стены из карточек: ни просвета. Воздух бумажный (не книжный, благородный, а - праховый. Так, разница между библиотекой и картотекой: там храмом дышишь, здесь - хламом!). Устрашающе-нарядные барышни (сотрудницы). В бантах и в "ботах". Разглядят - запрезирают. Сижу против решетчатого окна, в руках русский алфавит. Карточки надо разобрать по буквам (все на Л. все на Б), потом по вторым буквам, то есть: Абрикосов, Авдеев, потом по третьим. Так с 9-ти утра до 5 '/2 вечера. Обед дорогой, есть не придется. Раньше давали то-то и то-то, теперь ничего не дают. Пасхальный паек пропущен. Заведующая - коротконогая сорокалетняя каракатица, в корсете, в очках, страшная. Чую бывшую инспектрису и нынешнюю тюремщицу, С язвительным простосердечием изумляется моей медлительности: (У нас норма - двести карточек в день. Вы, очевидно, с этим делом незнакомы"... Плачу. Каменное лицо и слезы как булыжники. Это скорей похоже на тающего оловянного идола, чем на плачущую женщину. Никто не видит, потому что никто не поднимает лба: конкурс на быстроту:
          - У меня сколько-то карточек!
          - У меня столько-то.
          И вдруг, сама не понимая, встаю, собираю пожитки, подхожу к заведующей:
          - Я сегодня не записалась на обед, можно сходить домой?
          Зоркий очкастый взгляд:
          - Вы далеко живете?
          - Рядом.
          - Но чтобы через полчаса были здесь. У нас это не полагается.
          - О, конечно.
          Выхожу - все еще статуей. На Смоленском рынке слезы - градом. Какая-то баба, испуганно:
          - Ай обокрали тебя, а, барышня! И вдруг - смех! Ликованье! Солнце во все лицо! Конечно. Никуда. Никогда.



          Не я ушла из Картотеки: ноги унесли! Душа- ноги, вне остановки сознания. Это и есть инстинкт.

    ЭПИЛОГ:



          7-го июля 1919 г.
          Вчера читала во "Дворце Искусств" (Поварская, 53, д<ом> Соллогуба, моя бывшая служба) - "Фортуну". Меня встретили хорошо, из всех читавших - одну - рукоплесканиями. (Оценка не меня, а публики.)
          Читали, кроме меня: Луначарский - из швейцарского поэта Карла Мюллера, переводы; некий Дир Туманный ~ свое собственное, т. е. Маяковского, - много Даров Туманных и сплошь Маяковский! Луначарского я видела в первый раз. Веселый, румяный, равномерно и в меру выпирающий из щеголеватого френча. Лицо средне-интеллигентское: невозможность зла. Фигура довольно круглая, но "легкой полнотой" (как Анна Каренина). Весь налегке. Слушал, как мне рассказывали, хорошо, даже сам шипел, когда двигались. Но зала была приличная.
          "Фортуну" я выбрала из-за монолога в конце"
          ...Так нам и надо за тройную ложь
          Свободы, равенства и братства!
          Так отчетливо я никогда не читала.
          ...И я, Лозэн, рукой белей чем снег.
          Я подымал за чернь бокал заздравный!
          И я, Лозэн, вещал, что полноправны
          Под солнцем дворянин и дровосек!
          Так ответственно я никогда не дышала. (Ответственность! Ответственность! Какая услада сравнится с тобой! И какая слава?! Монолог дворянина - в лицо комиссару, - вот это жизнь! Жаль только, что Луначарскому, а не... хотела написать Ленину, но Ленин бы ничего не понял, - а не всей Лубянке, 2!)
          Чтению я предпослала некое введение: кем был Лозэн, кем стал и от чего погиб.
          По окончании стою одна, с случайными знакомыми. Если бы не пришли, - одна. Здесь я такая же чужая, как среди квартирантов дома, где живу пять лет, как на службе, как когда-то во всех семи русских и заграничных пансионах и гимназиях, где училась, как всегда - везде



          Читала в той самой розовой зале, где служила. Люстра просияла (раньше была в чехле). Мебель выплыла. Стены прозрели бабками. (И люстры, и мебель, и прабабки, и предметы роскоши, и утварь . - . вплоть до кухонной посуды, -все обратно отбито "Дворцом Искусств" у Наркомнаца. Плачьте, заведующие!)
          В одной из зал - прелестная мраморная Психея. Настороженность души и купальщицы. Много бронзы и много тьмы. Комнаты насыщенны. Тогда, в декабре, они были голодные: голые. Такому дому нужны вещи. Вещи здесь меньше всего - вещественность. Вещь непродажная - уже знак. А за знаком - неминуемо - смысл. В таком доме они - смыслы.



          Поласкалась к своим рыцарям.




          14-го июля 1919 г.
          Третьего дня узнала от Б<альмон>та, что заведующий "Дворцом Искусств". Р<укавишник>ов, оценил мое чтение "Фортуны" - оригинальной пьесы, нигде не читанной, чтение длилось 45 мин<ут>, может больше, в 60 руб<лей>.
          Я решила отказаться от них - публично - в следующих выражениях: "60 руб<лей> эти возьмите себе - на 3 ф<унта> картофеля (может быть, еще найдете по 20 руб<лей>!) - или на 3 ф<унта> малины - или на 6 коробок спичек, а я на свои 60 руб<лей> пойду у Иверской поставлю свечку за окончание строя, при котором так оценивается труд".
          Москва, 1918-1919