Дмитрий Быков -- одна из  самых заметных фигур современной литературной
жизни. Поэт,  публицист,  критик и  --  постоянный  возмутитель спокойствия.
Роман  "Оправдание" -- его первое сочинение в прозе, и  в нем тоже  в полной
мере сказалась парадоксальность  мышления автора. Писатель предлагает  свою,
фантастическую   версию  печальных   событий  российской  истории  минувшего
столетия:  жертвы  сталинского  террора  (выстоявшие  на  допросах)  были не
расстреляны, а сосланы  в особые  лагеря, где выковывалась порода сверхлюдей
-- несгибаемых, неуязвимых, нечувствительных к жаре и холоду. И после смерти
Сталина они  начали  возникать  из  небытия --  в квартирах родных и близких
раздаются странные  телефонные звонки, назначаются  тайные встречи.  Один из
"выживших" -- знаменитый писатель Исаак Бабель...


       изд. Вагриус, Москва, 2005, ISBN 5-264-00584-2

     ОПРАВДАНИЕ

     Памяти Нонны Слепаковой

     К  1938  году  в  НКВД  скопился материал, достаточный для  того, чтобы
арестовать все население СССР.

     Р. Конквест.

     Холод -- это наша есть жизнь. Надо сознательно искать холодное и плохое
и  им  огородиться. Вот  тогда-то и будут силы  твои,  ты будешь  Победитель
Природы.  Как  хорошее и теплое  умирало, так умирает и будет умирать до тех
пор, пока не возьмутся люди за  врага и  не дадут  ему сокрушительный отпор.
Это сделает все холодное и плохое.

     Желаю тебе счастья, здоровья хорошего.

     Порфирий Иванов.

     Я вам скажу, только вы на  меня не сердитесь: я очень люблю царственную
пышность.

     Тэффи.



     Доцента  Московской  сельскохозяйственной  академии   Ивана  Антоновича
Скалдина взяли в декабре тридцать восьмого года по известному "михайловскому
делу". Сам Михайлов успел умереть за неделю до того, как начали арестовывать
всю  его  школу.  Жизнь --  а  точнее, смерть --  спас ему  как раз Скалдин:
огромного роста, сильный, редко в чем сомневающийся, он пришел на квартиру к
учителю и застал его в  прискорбном состоянии.  Не  смевшая  возразить семья
жалась по углам: старик был крут. Врач "скорой" настаивал на госпитализации,
но семидесятилетний  академик прогнал  его. О больнице он  не желал слышать.
Его  отец, дед,  прадед -- все померли дома и  не  снисходили до того, чтобы
обманывать судьбу.  Скалдин недолго  думая вызвал  карету  "скорой  помощи",
подхватил  слабо  отбивавшегося академика  на руки  (если  б  не уважение  к
основателю  школы, он  бы  вовсе  перекинул  его через  плечо) и  так снес в
машину.  Старик под  конец, покорясь чужой и  доброжелательной воле, испытал
даже  облегчение и  поверил было,  что выкарабкается.  Но врачи  "скорой" не
знали, где больница Академии наук,  и повезли  туда,  куда было  ближе. Пока
Скалдин созванивался с лечащим врачом академика, пока больного перекладывали
из машины  в коридор, из коридора снова в машину, пока  довезли до отдельной
палаты  --  ноябрьский ледяной ветер  его продул,  и  к  вечеру другого  дня
Михайлов после  короткой агонии умер. Дочь его проклинала Скалдина, кричала,
что  дома и стены свои, и он, может, был бы жив, что он не перенес волнения,
-- и сам Скалдин себя жестоко корил, хотя на гражданской панихиде в академии
его и назвали наследником "михайловского дела". Но слова "михайловское дело"
имели  уже  другой смысл, и в  первых числах  декабря  старика пришли брать.
Опухшая от слез жена и насмерть перепуганная дочь объяснили  приехавшим, что
Михайлова уже взяли,  и трое --  один стертый и вежливый,  двое мордатых  --
отбыли то ли в некотором разочаровании, то ли в испуге. Впервые на их глазах
неподконтрольная сила так явно вмешивалась в судьбу жертвы.
     А  Скалдина взяли пятого декабря, в  день новой конституции, потому что
ни праздников, ни  выходных в НКВД теперь не было. Он не испугался  и  ни на
секунду не усомнился в том, что  будет  выпущен. У него, как и  у Михайлова,
остались на воле жена и дочь, и во время обыска он успокаивал их, как только
мог. В то, что дело его  разъяснится, он верил,  пока сознавал себя,  потому
что слишком уж странные вещи ему предъявляли в качестве доказательств вины и
слишком   мало  понимал  следователь  в  том,  чем  они  в  академии  вообще
занимались.  На  обыске  у  него  нашли  опытные  семена  и  предъявили  как
доказательство  хищения народной собственности. Когда же он,  не  переставая
широко улыбаться, рассказал  следователю,  что  и  дома продолжал  работать,
изучая и проращивая образцы, что так делали все, что они спешили к годовщине
конституции рапортовать о новом сорте,  -- следователь решил, что  семена он
брал для передачи иностранным агентам. Скалдин весело расхохотался и сказал,
что ни одного агента  он никогда не  видел,  работа еще только в завершающей
стадии и довести ее  до ума мог лишь  Михайлов, а после Михайлова только он.
За  границей же, насколько ему известно, таких  специалистов нет. Поняв, что
Скалдину  что-то известно о загранице, следователь разъярился окончательно и
в первый раз ударил его кулаком в зубы.
     Ивана Антоновича никто никогда не бил, разве что в детстве,  когда он и
сам дрался очень часто. При его богатырском сложении, а главное, добродушном
характере врагов  у него не было, и  он так дружелюбно,  естественно  ставил
себя с  людьми, что и завистников не нажил. Он убежден  был, что работает на
благо Родины, что лучше его страны нет на свете и что  издеваться над людьми
здесь  не  будет никто  и никогда.  Слухи,  доходившие  о том, что  делали с
исчезнувшими  коллегами  и  соседями,  он  считал недостоверными. Поколебать
Ивана Антоновича  в  его  вере было невозможно. Следователь не встречал  еще
таких людей и потому совершенно не ожидал, что Скалдин в ответ набросится на
него и  начнет колотить  со  всей  крестьянской  мочи. Хотя крестьянином был
только его дед, а уже отец выбился в люди  и выучился на агронома, но сила и
упрямство  были у них в  роду,  и за это  Михайлов,  сам из рода  поволжских
крестьян, Скалдина выделял особо.
     Ивана Антоновича, конечно, за такое убили бы сразу, но он нужен был для
большого  сельскохозяйственного  процесса,  на  котором  объяснились бы  все
неурожаи  и голод  начиная  чуть ли  не с  двадцать  второго  года.  Сходные
процессы  бывали,   но  задумывался  главный  спектакль,   и  потому  каждый
специалист с именем был на счету. Следователь  успел нажать кнопку. Скалдина
с того  допроса держали в наручниках,  не давали спать,  ставили в клетку  с
гвоздями и вообще  подвергали  пыткам такой тяжести, что и сами не понимали,
на чем он держится.  Держался он на своем крестьянском характере, добродушии
и искренней вере,  что все  разъяснится. Пока ему не сломали правую руку, он
писал  бесконечные  письма, в  которых  подробно, доступно,  доброжелательно
раскрывал  суть  своих  и  михайловских  опытов.  В  результате  чудовищного
недоразумения ценный работник был  выключен из важного дела,  и  дело  могло
теперь --  нет, не погибнуть, конечно,  незаменимых нет, и к  тем же выводам
непременно придут другие, но  это  случится позже, а ведь дорог каждый день.
Их  пшеница сулила Родине возрастание урожайности по меньшей мере  в полтора
раза, причем  климатически  была приспособлена  к суровым  условиям русского
Севера, --  письма  его походили на  популярные брошюры,  такие  же ясные  и
благожелательные, и следователь читал их с интересом, не переставая, однако,
недоумевать: что ж он, и в самом  деле ничего  не понял? Следователь тоже не
понимал главного, он не догадывался о цели, да и запретил себе о ней думать,
но некоторые детали генерального плана  уже  были ему ясны -- и прежде всего
он сообразил, хоть и не сразу, что если кто к ним попался, то обратного хода
нет.  А  Скалдин все  не понимал, и  это  одно давало ему силы  писать  свои
письма, которые страшно раздражали следователя. Только поэтому ему и сломали
правую  руку. Обычно правую  берегли, чтобы хоть осталось чем подписываться,
но Скалдин  уж очень  достал  органы дознания  своей  доброжелательностью  и
страстью  все  объяснять.  Не   барин,  в  случае  чего   накалякает  левой.
Каллиграфии не требуется.
     Однако даже потом, со сломанной рукой и  отбитыми почками, он  не желал
сотрудничать  со  следствием,  то   есть  оговаривать  себя.  И   когда  ему
пригрозили, что  возьмут  жену, он  опять не  понял,  потому что  жене  было
двадцать два года, а дочери на двадцать лет меньше, и он представить себе не
мог,  чтобы в его стране были возможны  такие фашистские методы дознания.  С
тем, что такое  творили с ним,  он смирился -- похоже, кто-то ввел  людей  в
ужасное  заблуждение,  но  он-то был  здоровый тридцатилетний  мужчина, а  с
женщинами, даже в  заблуждении, ничего такого делать нельзя. В его стране не
было людей, которые могли бы делать такое с женщинами. И он засмеялся.
     Он смеялся и тогда, когда ему дали почитать  показания  ближайшего  его
друга,  тоже михайловского ученика  (в  их группе не  было зависти, старых и
молодых  объединяло  дело,  и  все признавали  скалдинское первенство  среди
равных).  Показали  ему и самого друга. У  того  пол-лица  занимал  багровый
кровоподтек,  и он еле слышно  повторил,  что  Скалдин  в  разговорах  вечно
сетовал: вот,  мол, приходится работать  на советскую власть, а в  Германии,
например, их  труд оценили бы  совсем иначе.  И  Скалдин смеялся,  и смеялся
после, когда  ему опять не давали спать, и  через неделю  следователь понял,
что  он  теперь всегда  будет  смеяться.  Он  забыл  свое  имя,  забыл  все.
Следователь знал по опыту, что такие очень долго не гнутся, а потом ломаются
в одночасье,  но  тогда от них  уже  никакого толку.  О  том, чтобы  вывести
Скалдина на процесс, и речи не было. Можно было попробовать привести  к нему
жену -- вдруг идиот очухается,  перепугается,  --  но санкции не  давали,  и
вообще интерес к "михайловскому делу" с апреля почему-то  заглох. Такие вещи
происходили непредсказуемо. Заинтересовались  военными,  и агрономы  отпали:
отработанных, их пустили по "тройке", без публичного процесса.
     Случись иначе, жену Скалдина, Марину,  скорее всего действительно взяли
бы, тем более что происхождение ее было двусмысленное,  интеллигентское: она
была дочерью учителя гимназии, взятого в заложники после убийства Урицкого в
восемнадцатом  году и расстрелянного через две недели.  Ей было тогда  два с
половиной  года,  и  она  ничего  не  помнила,  но атмосферу  безнадежности,
поселившуюся с  тех  пор  в  доме, впитала  навсегда. Поэтому и  ареста мужа
Марина ждала с  самого начала, еще  когда  у нее на  работе (она печатала на
машинке  в  той  же  академии,  и  там ее  полюбил  Скалдин)  взяли  старшую
машинистку. Это была строгая,  суровая женщина, всегда отчитывавшая девушек,
если они  в погоне за нормой делали слишком большие поля или раньше  времени
выкручивали  из каретки лист, в котором  вполне хватило бы места  еще на две
строчки, а ведь в  стране и до сих пор не хватало  хорошей бумаги (Марине по
ее  добросовестности  попадало  за другое -- она допечатывала лист  до самой
кромки).  Марина знала  таких женщин: они не могли  быть замешаны  ни  в чем
преступном.  Говорили,  что  старшая машинистка  передавала врагам  какие-то
данные, к которым  имела  доступ по работе, и девочки шептались,  что грымзе
так и надо, но Марина помнила, как начальница отпустила ее с работы, когда у
нее на втором месяце  закружилась  голова,  и  как  она уважала  Скалдина, и
главное -- она даже под пыткой никогда и ничего не передала бы врагам.  И  с
того самого момента, как Наталью Семеновну взяли, она уже ничего хорошего не
ждала.
     Кстати,  тогда же выяснилось, что старуха вовсе  и  не старуха,  что ей
сорок восемь лет  и что вместе с ней живет племянник, сын ее умершей от рака
сестры.  Племяннику  было  шестнадцать лет, она никогда не приводила  его на
работу  и ни словом о нем не проговаривалась, не желая, видимо, приоткрывать
свою жизнь перед подчиненными, и  объявился  он  впервые только  через месяц
после  того, как ее  взяли.  Это  было в тридцать  седьмом, когда нескольких
человек  вдруг выпустили, и тогда женщина, бывшая в камере с ней  и вышедшая
на волю, этого племянника по просьбе Натальи  Семеновны нашла.  Она передала
ему, что Наталью  Семеновну  оговорили, что если  вступятся коллеги, то  ее,
может быть, отпустят  и  что все это только ужасное недоразумение. Племянник
оказался хромоножкой, у него была родовая травма -- сестра Натальи Семеновны
была партийным  работником, много  ездила, долго недоедала  и  потому рожала
трудно.  Еще  у  него  после   шока,  вызванного   арестом   тетки,  немного
подергивалось лицо, словно он пытался стряхнуть с него выражение униженности
и мольбы,  с которым  пришел за нее  просить. Он побывал в машбюро,  пытался
добраться и  до какого-то начальства  и всех уверял, что  им  стоит пойти  к
следователю -- и Наталью Семеновну освободят, надо только добиться, чтобы их
выслушали.  Ему  обязательно   надо  было,  чтобы  коллеги  подтвердили   ее
невиновность,  ведь все  они  хорошо  ее  знали,  и все  кивали в  ответ,  а
девочки-машинистки даже напоили его  сладким чаем (новая старшая машинистка,
Клавдия Степановна,  была  добрая, не то  что грымза),  и все  обещали пойти
поговорить, но никто,  конечно, не пошел.  Марина некоторое время казнилась,
но она с самого начала понимала, что ходить никуда не надо, потому что выбор
сделан  и  заместить жертву  нельзя,  это  такой  закон.  Наталья  Семеновна
обладала  какими-то чертами, за которые надо было взять  именно ее, она была
уместна в этой жизни  и  годилась ей  в пищу.  Тем  не менее  Марина ласково
поговорила с мальчиком, который, кажется, ее не слышал, и рассказала ему про
крошечную дочь, словно подсознательно оправдываясь, почему  никуда не пойдет
(впрочем, тут же оборвала себя, потому  что нехорошо  было рассказывать  про
свою семью бедному хромоножке, у которого никого не было), и даже дала  свой
телефон  -- на  случай  какой-нибудь нужды -- и сунула денег. Деньги мальчик
взял,  страшно  краснея и подергиваясь  лицом,  -- ему,  видно,  приходилось
совсем туго, -- но не позвонил ни разу. Что случилось с Натальей Семеновной,
Марина так и не узнала, и мальчик тоже никогда уже не появился.
     Марина не знала, и никто не знал, что  шестнадцатилетний хромой мальчик
действительно пытался пробиться  на прием к следователю, потому что одна его
одноклассница, самая красивая  девочка  в школе, такого  приема  добилась  и
ходила,  говорят,  к самому  наркому. Нарком ее выслушал, тоже напоил чаем и
переправил к своему заместителю, а заместитель  затребовал дело, и вскоре ее
отец, директор мебельной фабрики, был  на свободе.  Правда, на фабрику он не
вернулся, а уехал к родителям в Брянск  и увез туда же всю семью,  и никто в
школе  больше не  видел  девочку.  Но  пересказывали  про ее  удачу  часто и
говорили даже,  что замнаркома, погладив ее по голове,  сказал, что вот если
бы  у  всех  были  такие дочери, то меньше  было бы  судебных ошибок,  из-за
которых враги очерняют органы. И мальчик стал добиваться, чтобы его  пустили
к следователю, -- но он был один и, конечно, ничего не добился. Он отстаивал
очереди, у него брали передачи, но ничего  не говорили.  И в очереди его  не
любили, потому что он дергался лицом и загнанно косился.
     Из школы он ушел; денег в доме не было, как не было и никакой родни. Он
устроился грузчиком на  ту самую мебельную фабрику, директор которой уехал в
Брянск, и его взяли на работу, хотя по возрасту и  положению он  не имел  на
нее никакого права. Тогда он понял, что  единственный способ помочь тетке --
это оказаться  рядом  с ней,  то есть быть  арестованным  как ее пособник  и
открыть  следователям  глаза,  и  он пошел в главную приемную на  Лубянке  и
заявил,  что  был теткиным  сообщником. Вот тогда  его наконец и  взяли,  но
Марина ничего этого не знала.
     Она не  знала и того, зачем всех  берут, но чувствовала только, что так
надо,  что  это  органическим  образом вытекает из самого порядка вещей. Она
все-таки  была дочерью гимназического учителя  словесности и, хотя совсем не
помнила его,  с рождения усвоила  чувство гармонической цельности  мира, его
подчиненности  художественным законам.  И  мир,  в котором она со  Скалдиным
жила,  в котором  он  катал ее в лодке  по Москве-реке, угощал  шоколадом  и
рассказывал  о  великих  планах  по  преобразованию  почв, --  предполагал и
изнанку, страшный  черный подвал, куда  время  от  времени по случайному, но
безошибочному выбору сволакивали всех этих только что веселившихся, а теперь
навеки выселившихся людей.  Никакого разумного обоснования у выбора не было,
но  был  количественный показатель, непременный  процент,  обусловленный  не
статистикой, а гармонией, как  вот теплые или холодные краски, и позволявший
поддерживать  в остальных  все нараставшее лихорадочное  веселье.  И яркость
красок, и даже повторившееся  дважды кряду  рекордно  жаркое лето,  когда  в
Москве плавился  асфальт, обеспечивались наличием  изнанки, о  которой никто
ничего достоверно не знал, но  Марина угадывала. И  потому ей было ясно, что
Скалдина  возьмут, -- их  жизнь была  слишком хороша, чтобы кончиться иначе.
Очередь была за ней, потому что  расплачиваться  предстояло всем счастливым;
она страшилась только за ребенка, но у нее  была  старая мать, которая  жила
отдельно, и после скалдинского  ареста Марина упросила ее приехать. Старуху,
верила она, не возьмет никто. Добрая, слезливая  и на  всю  жизнь испуганная
старуха никому не нужна. Брали сильных, красивых, как Скалдин, или упрямых и
строгих, как Наталья Семеновна, или молодых и догадавшихся, как она сама.
     Но ее не взяли. Случилась, как это нередко тогда бывало, непредвиденная
перемена ветра, и  вместо "михайловского  дела"  все  силы  были  брошены на
очередной военный заговор. Конечно, выпускать Скалдина, полуживого, седого и
даже  в  тюремной больнице не перестававшего хохотать,  никто не стал бы. Но
Марина была  спасена: в июле тридцать  девятого года у нее просто не приняли
очередную передачу. На иное она и не рассчитывала. Она похоронила Скалдина в
тот самый день, когда  он спускался по лестнице их арбатского дома (они жили
в  коммуналке  на  втором этаже)  и несколько раз  оглянулся,  чтобы  широко
улыбнуться ей.
     Ее никто  не выгонял с  работы -- Скалдина любили все, как-никак он был
главной надеждой  Михайлова, а  Михайлов был корифеем, и многие  верили, что
разберутся.  Она  ушла сама и  по  знакомству,  через  профессора-почвоведа,
нанялась в секретари к известному писателю  Савину, писавшему для пионеров о
достижениях   науки.  Однажды  ей  случилось  перепечатывать  его  статью  о
Михайлове  для  "Пионерской  правды",   Михайлова   там  называли   светочем
отечественной   науки,   человеком   кристальной   чистоты,   представителем
передового отряда  дореволюционной интеллигенции,  который  одним из  первых
понял и признал советскую власть. Оказалось, что  его книга о переустройстве
почв  нравилась Ленину -- об этом вспоминал Бонч-Бруевич.  Перепечатывая эту
статью, Марина лихорадочно искала упоминаний об учениках, но учеников словно
и не было -- на Михайлове агрономическая  наука  закончилась,  и  дальше  ее
предстояло развивать  массам  в  своем  творческом дерзании.  Марина  хотела
объяснить Савину, что ученик  у Михайлова был, и если бы ей  еще не  сказали
тогда,  что с  мужем все  решено и  надежды нет, она бы, конечно, попыталась
вступиться, что-то сделать, хотя и понимала безнадежность  попытки. У Савина
были  знакомства на  самом верху,  его приглашали на целый день  на какие-то
дачи, откуда он возвращался мертвецки пьяным, -- Марина тогда сразу уходила,
бросая неоконченную работу. Но вступаться не имело уже смысла, а  главное --
она понимала, что мужа взяли не за группу Михайлова, и Михайлова взяли бы не
за его опыты.  Оба сильные,  веселые и  упрямые, они представлялись любимыми
детьми этой  новой жизни  и по ее неформулируемому, но  естественному закону
должны  были  ее собою  окупить или,  вернее, удобрить. Если бы  они не были
плоть от плоти и кость от кости ее, им ничто бы не угрожало. Это было так же
естественно,  как то, что мы не едим  камней, а питаемся органической пищей,
из которой, по сути, построены. Только Михайлов успел умереть, а мертвые  не
годились в  еду,  потому  что  переставали  быть живой  материей,  становясь
камнем, почвой, водой.
     Во  время войны Савин бросил Марину, не похлопотав  ни  о ней, ни о  ее
дочери,  ни о ее  матери.  Ей  самой пришлось устраиваться  с  эвакуацией, в
академии  ее помнили и взяли в поезд. До сорок четвертого года она прожила в
Ташкенте, а потом вернулась на Арбат. Мать ее в Ташкенте умерла, не выдержав
переезда, голода и  жары. Марина  словно  закаменела и  не плакала, когда ее
зарывали. Ей  было жаль  только, что вокруг  чужая, сухая  земля, что в  ней
должно быть неудобно телу, построенному из  другого  вещества. Здешние  люди
сухи, а мать ее была тяжела, сыра и слезлива.
     У Марины  осталась  на  свете  одна Катя, не  похожая ни на нее,  ни на
Скалдина,  но славная  и  смышленая девочка, только тихая,  словно  с самого
рождения  знавшая, что  защищать ее некому.  Лишь  в  Ташкенте  Марина вдруг
догадалась, что и она, и Катя потеряли отцов в одинаковом возрасте и что это
может  стать их родовым проклятьем,  но и об  этом она подумала вскользь, не
позволяя  себе   развивать  мысль.  Секретарствовать  у  Савина   Марина  не
вернулась, хотя знала,  что он жив-здоров, пересидел войну на  Урале, откуда
писал в "Пионерскую правду" о маленьких тружениках тыла. Она работала теперь
в отделе  кадров на заводе имени Сталина.  От красоты ее мало  что осталось:
она  сжалась,  высохла, стала меньше  ростом и почти  не читала  ни книг, ни
газет. Когда она подолгу сидела в  их маленькой комнате, глядя в окно, Катя,
поднимавшая голову  от  тетради, боялась задать матери вопрос и тем нарушить
течение ее мыслей. Она  сильно удивилась бы,  узнав, что никаких  мыслей  не
было, а было какое-то безнадежное и послушное ожидание. Иногда же Марина про
себя  разговаривала с мужем, рассказывала ему, что и как она делала сегодня,
потому что в душе понимала, что больше с мужем разговаривать некому. Если он
где-то  и  был,  то только в  ней,  и постепенно в ее  мыслях он оформился в
какое-то  внутреннее  существо,  единственным  убежищем  которого  была  ее,
Маринина, голова. Он сидел там, словно в капсуле, потому что не мог же такой
большой Скалдин исчезнуть целиком, это было бы  неправильно, --  и если тело
его легло в фундамент того яркого  и  насыщенного  мира, естественной частью
которого он был, то  ведь было же что-то  в его душе,  принадлежавшее только
ей, и  это  что-то никуда не могло деться, потому что никому больше не  было
нужно. Она разговаривала  с  мужем  нечасто,  но знала, что  если  о  нем не
вспоминать, он обидится и  может умереть,  как вот если вовремя не покормить
собаку.  Нельзя  сказать,  чтобы  эти разговоры  были  ей в тягость,  но они
напоминали о прежней жизни, в которой  она еще жила, а не доживала, и потому
слишком часто тревожить себя  Марине не хотелось. Она  научилась говорить  с
мужем очень скрытно, ничем себя не выдавая. У них выработался особый кодовый
язык, происхождения отдельных понятий в котором она уже и не помнила, однако
ей  достаточно  было намекнуть, и муж  понимал. Но он требовал подробностей,
ему скучно  было в ее заторможенной, всегда полусонной голове, где  давно не
было мыслей, а только ожидание и призраки -- его,  мамы,  Натальи Семеновны,
где-то  ютились и  добрые узбеки, и  хромоногий  мальчик,  но  очень  многих
выдуло. Слишком много народу там и не могло поместиться: чтобы подкармливать
такую капсулу и  продлевать ее существование,  нужна сила,  а  силы у Марины
больше не было. Хозяйство было на дочери, с ранних лет выучившейся мыть пол,
готовить, читать  в углу не  приставая. Она  все  делала отлично  и  тихо  и
боялась  только, что  матери однажды станет плохо. Но Марина  не могла  себе
такого позволить, и девочка каким-то чутьем об этом догадывалась.
     Однажды,  пятого  сентября сорок восьмого года,  двенадцатилетняя  Катя
делала  уроки,  и  вдруг  ее  позвали  к  телефону.  Она  испугалась  --  ей
показалось,  что  заболела мать.  Но это  была не мать и не кто-то  с работы
матери, а незнакомый и сильный мужской голос:
     -- Это ты, Снегурка? Мама дома?
     -- Нет, -- ответила Катя и хотела уже спросить, кто это и что передать,
но тут поняла, что знает, кто это. Мать редко  рассказывала ей  про отца,  и
Катя знала только, что он погиб на фронте, а до этого два года  был вдали от
дома с особым заданием.  Отец  и называл ее Снегуркой,  потому что она  была
беленькая, а они с матерью -- темноволосые. Скалдин действительно шутил, что
дочь ни в мать, ни в отца, но  про проезжего молодца не добавлял, потому что
не хотел обидеть Марину. Сама Марина  никогда так  не  называла  дочь, но  в
немногих  рассказах про отца обязательно упоминала Снегурку. Больше от него,
собственно,  ничего   не  осталось:  был  игрушечный   песик,  сделанный  из
целлулоида, но он  потерялся в  песочнице, когда  Кате было  три  года. Мать
тогда очень сердилась на нее.
     -- Катька! -- весело сказал голос. -- Передай матери,  что я буду ждать
ее  сегодня, в восемь, около Почтамта. Я приехал ненадолго, мне еще тут надо
кое-что сделать,  а  потом  я к  вам  зайду.  Но  сначала мы  должны  с  ней
увидеться,  обязательно.   Я  ей  кое-что  должен  отдать.  Поняла?   Только
обязательно  запомни:  в  восемь  часов,  около  Почтамта.  Она  где  сейчас
работает?
     -- На заводе имени Сталина, --  задыхаясь,  ответила Катя. Она не могла
позвать  отца домой,  потому что он, видимо, все еще  был на задании. Но как
это он,  выполняя такое важное задание, не знает, куда перевелась мать? -- Я
могу  дать  телефон,  можно  позвонить,  ее  позовут... --  Она  старательно
избегала любых конструкций, в которых требовались "ты" или "вы".
     -- Нет, я звоню  от друга и не хочу  его  обременять, -- сказал веселый
голос. -- Позвони ей сама, а может, лучше ее и не тревожить. Она ведь придет
часов в шесть?
     -- Да, она обычно приходит в шесть. --  Катя обрадовалась, что  отец по
крайней мере знает, во сколько мать приходит с работы.
     -- Ну вот, тогда и передашь ей. Скоро увидимся, Снегурка. Будь здорова.
-- И отец повесил трубку.
     Катя долго еще стояла в коридоре у телефона, и боясь, и надеясь, что он
еще   перезвонит.   Мимо   прошаркала   туфлями   старуха-соседка,   недавно
поселившаяся к ним  вместо прежнего соседа, -- она иногда пускала ее  в свою
комнату полюбоваться картинами и попить чаю из старинных тонких чашечек, так
называемых  кузнецовских.  Непонятно было, как они уцелели в войну, в пустом
доме. Наверное, старуха куда-то спрятала их, как клад, а потом достала.
     -- Мама звонила? -- спросила старуха.
     -- Нет, -- ответила девочка, но про отца ничего не сказала. Отец был на
задании, сейчас  шел самый ответственный, последний его этап, и если он даже
не может зайти домой -- значит, ничего про него говорить пока нельзя. -- Это
подруга, спрашивает уроки.
     --  Вам очень много  задают,  -- посочувствовала  старуха. -- Разве нам
столько задавали? -- и, вздыхая, пошла на кухню.
     Катя попыталась вернуться к урокам, но  учеба не  шла, даты из Смутного
времени  не  запоминались,  так  и оставаясь  смутными.  Один  раз  ей вдруг
показалось,  что отец уже  тут, стоит за дверью, только  почему-то не  может
войти. С  сильно  бьющимся сердцем она  подошла к двери,  постояла у нее, но
открыть не решилась.
     Мать  пришла без десяти шесть, когда  Кате уже начинало мерещиться, что
она видит, как стрелка на ее  маленьких наручных часах  (подарок к окончанию
четвертого  класса) двигается:  медленно-медленно,  но  различимо.  Ей  было
страшно, только  что какой-то мужчина --  видимо,  пьяный,  -- громко и  зло
кричал за окном. На улице шел дождь, мать была в старом прорезиненном плаще.
Зонта она не брала с собой, потому  что по рассеянности часто забывала его в
трамвае или метро. В другое время Катя сразу кинулась бы разогревать ей обед
--  ведь мать очень устала. Потом они  сели бы есть, Катя расчистила бы стол
от  своих  учебников  и  стала рассказывать  школьные новости,  они  как раз
проходили  "Дубровского",  и она хотела спросить  мать, почему Дубровский не
увез  Машу с собой, а так и оставил неизвестно на кого. Но  теперь, конечно,
было не до Дубровского.
     --  Мама,  --  начала она осторожно, боясь  напугать Марину.  --  Ты не
волнуйся, пожалуйста. Папа звонил.
     Марина  ничего  не поняла  и  потому  переспросила,  какой  папа.  Катя
объяснила ей все, с самого начала,  постоянно умоляя не  волноваться. Марина
как раз всю дорогу домой от  метро  -- долгую, осеннюю, дождливую, мимо луж,
по дробящимся на асфальте отражениям  фонарей и  окон --  рассказывала мужу,
что живут они неплохо, поэтому переход к Катиному сообщению  был ей странным
образом облегчен. Муж мог позвонить, ничего необычного, ведь она только  что
с  ним долго разговаривала. И ей  понадобилось минут  двадцать, чтобы заново
осознать, что  позвонить он  не мог.  Впрочем, она  тут же  отняла десять от
сорока  восьми  и поняла, что в  июле  у него  истек срок,  а ведь что такое
десять лет без права переписки -- ей все объясняли по-разному. Оборачивалось
по-всякому, и Марина знала  это, хотя  каким-то  тайным и единственно верным
чутьем давно поняла, что  Скалдина могли только  убить,  а вернуть не могли,
потому что для поддержания  той жизни он был нужен  весь, и именно  такой, а
про нее и Снегурку никто не подумал.
     И все-- таки  Марина так привыкла  быть  неправой,  то  есть так  часто
убеждалась  в том, что  ее  правота, как  и она сама, никому не нужна,  -что
могла же она, в конце концов, и ошибиться, а значит, Скалдин мог быть жив.
     В капсуле  ее сознания  он валил лес, дробил камни,  его использовали в
каких-то страшных медицинских экспериментах (ведь фашисты экспериментировали
на людях, значит, это зачем-то  нужно). В ее снах он водил машины по  горным
дорогам, осушал болота, горел в топке, которую  отчего-то  можно было топить
только людьми, и непременно  еще живыми. Он мог вернуться  при одном условии
--  от него должны были целиком взять ту  веселую силу,  к которой  она  так
захотела прислониться в  свои девятнадцать  лет,  -- а потом его,  наверное,
можно было отрыгнуть.
     -- Катя,  -- спросила она строго, -- какой у него был голос?  Это очень
важно.
     -- Веселый, --  недоуменно  ответила Катя.  -- Нормальный голос. -- Как
будто она могла помнить обычный голос отца.
     -- Хорошо, -- с  трудом проговорила  Марина. -- Сиди смирно, никому  не
открывай, а я пойду.
     -- Рано еще, мамочка, -- попыталась удержать ее Катя. -- Посиди, поешь.
Ты ведь устала.
     -- Нет, нет, Почтамт далеко, я пойду.
     Она вышла из дома. Из булочной, что на  первом этаже, выносили огромные
овальные торты. Рядом стояла карета "скорой помощи". Вероятно, кому-то плохо
стало на сеансе в душном зальчике  арбатского "Арса". Марина давно не ходила
в кино.
     К Почтамту, на  Кирова, она  шла пешком, чтобы успокоиться, но никакого
успокоения не  наступало -- она даже  чуть не попала  под  зеленую "Победу",
обрызгавшую  ее  с ног до головы,  и  все  это  время  в  ней  не  унималась
внутренняя  дрожь, от которой трудно было не только идти,  но и  дышать. Она
старалась  идти медленно и все  равно пришла на полчаса  раньше условленного
времени. Перед  поворотом  на  Кирова, у Сретенского собора, пришлось  долго
подниматься  в  гору,  и  она никак не могла  справиться с дыханием. Часы на
Почтамте показали  без пяти восемь, восемь, пять минут девятого. Она боялась
привлекать внимание  своей неподвижностью, поэтому принималась  ходить вдоль
фасада,  но  боялась  и  пропустить мужа -- и застывала снова. У  нее мерзли
ноги, странно дрожало что-то за глазами и чесался почему-то язык. В четверть
девятого   все   еще   никто  не   пришел,   но   ей   уже   казалось,   что
постовой-регулировщик  странно поглядывает на нее,  -- хотя до  нее  ли было
регулировщику в такой дождь?
     Москва вокруг нее была совсем не та, в  которой брали Скалдина. Из  нее
навсегда ушла праздничность, которую только и  могли подпитывать непрерывным
отбором веселых и сильных людей, исчезавших неизвестно куда. Их лица глядели
с  каждого листочка,  и потому листочки были  такие свежие. Теперь люди тоже
исчезали, хотя  и  не так часто, но  прежней радости уже  не было ни в  чем.
Сила, которую  она раньше  чувствовала вокруг  себя,  словно  надорвалась на
войне. А может, вся она ушла  в землю, бесполезно потратилась во время боев,
когда  жизнь  проливалась  из  человека  в  никуда,  а  не  усваивалась  тем
божеством,  которое всех их хранило  и обеспечивало. В  общем,  Москва стала
серая, и даже новые здания, отстроенные взамен  разрушенных, не добавляли ей
красоты и света. Марина не могла этого  объяснить, но чувствовала. Если бы в
такой Москве  появился  прежний  Скалдин, на него  все оглядывались  бы.  Но
таких, как он, больше не было, а другие мало годились в пищу. Их ели нехотя,
без радости, чтобы не умереть.
     В половине  девятого никто  не  пришел,  но она твердо  решила ждать до
девяти. Скалдин никогда не опаздывал,  но мало ли какие  у  него  могли быть
обстоятельства.  Только без четверти девять  незнакомый мужской  голос вдруг
окликнул ее:
     -- Маруся!
     Так называл  ее он. С бешено  заколотившимся сердцем она обернулась, но
тут  же  увидела  высокого  молодого  человека,  навстречу  которому  бежала
худенькая девушка с зонтом. Зонт вырывался у нее из рук, но она не смеялась,
как  смеялась  бы  Марина  десять  лет  назад.  Лицо  у  нее  было  хмурое и
сосредоточенное,  словно  и ловить  зонт,  и  бежать к молодому человеку  --
работа. Молодой человек не обнял  ее, как обнял бы Скалдин, а только коротко
прижал к себе, потом взял  за руку, сунул ее в свой карман  -- согреть, -- и
они быстро пошли в сторону центра.
     После  этого Марина отчего-то  не стала дожидаться девяти, а  медленно,
снова пешком, пошла прочь. Именно тут ей стало  ясно,  что никто  не придет.
Она могла доехать до Арбата на метро, с пересадкой, но хотела именно идти, и
только  на  ходу, на  углу Петровки, ей  вспомнилось, что в  Москве  есть  и
другой, новый почтамт. Так иногда называли Центральный телеграф, построенный
лет  десять  назад  на  улице Горького, наискось от Художественного  театра.
Может быть, Скалдин ждал ее там, а может  быть, и до сих пор  стоял  там, но
все  то же тайное знание сказало ей, что никакого Скалдина нигде нет. Словно
эта  другая, чужая Маруся  раз  навсегда подтвердила  ей,  что ждать  больше
нечего. Это же тайное знание говорило ей раньше, что бесполезно хлопотать за
Наталью Семеновну и Скалдина, и бесполезно просить Савина, и не нужно ничего
ждать. Все происходило навсегда.
     Дома она  сказала Кате, что папа не пришел, что это была  чья-то плохая
шутка или кто-то ошибся номером. Он погиб на войне, и ждать больше не надо.
     -- Но ведь находятся! У  Сони отец нашелся, он  был в плену и вернулся!
-- сказала  Катя,  которая  к  приходу отца  убрала квартиру и  вырезала три
бумажные салфетки -- для их первого тройственного чаепития.
     -- Это чья-то ошибка, Катя, -- отрезала мать.
     -- А Снегурка? -- воскликнула Катя чуть не плача.
     --   Многих  девочек  называют  Снегурками...   --  И  машинально,  для
убедительности, Марина добавила: -- И меня так в детстве звали.
     Тут же она  вспомнила,  что мать действительно назвала ее  так однажды,
когда  она,  вся  в  снегу,  пришла  домой после  прогулки  с  первым  своим
кавалером.  Ей было  тогда  тринадцать  лет.  Но больше никто и  никогда  не
называл  ее  так. Ее  поразило  только,  что  почти все,  что  она  говорит,
оказывается правдой, словно ей откуда-то заранее все известно.
     Катя с мамой  сели  пить чай и  больше  не  говорили об отце.  Но самое
странное, что наутро в песочнице нашелся красный  целлулоидный пес. Катя шла
в школу через двор  и увидела его случайно. Она почти забыла эту игрушку, но
сейчас  вдруг вспомнила  с  необыкновенной ясностью.  Конечно,  это  был он.
Откуда он взялся? Может быть, отец  купил  такого же и передал привет, чтобы
они не  думали,  будто  он опять уехал навсегда? Или просто  малыши рылись в
песке  и нашли  игрушку, которую  не сумели отыскать Катя с мамой девять лет
назад?
     Она  бережно взяла  пса, поцеловала  его  и положила в портфель, а дома
показала маме. Мама долго плакала и сказала, что это,  конечно, дети, кто же
еще. С тех пор он снова жил у  них в квартире, смешной, нелепый, -- стоял на
почетном месте, на буфете, и Катя иногда тайком брала его в постель, а когда
она вышла замуж и родила сына, и ему иногда давала поиграть красного пса.
     Катя  никогда  не расспрашивала  мать,  щадя  ее,  а  когда выросла  --
расспросить не  могла, потому что через год после Катиного замужества Марина
потеряла рассудок. Она никому не позволяла прикасаться к себе, ибо это могло
повредить  живущим внутри нее существам, у которых любое чужое прикосновение
отбирало силы. Все  и  трогали  ее только  потому, что  хотели зарядиться их
силой, а больше силы нигде не было. В психиатрической больнице она перестала
есть, потому что это была плохая еда, вредная для них, и умерла за месяц.
     Все это случилось задолго  до рождения внука,  в пятьдесят шестом году.
Слава носил фамилию Катиного мужа -- Рогов -- и о  деде знал только, что тот
пропал. Конечно,  в пятьдесят седьмом  его реабилитировали, выдали справку с
фальшивой  датой и  странной  причиной смерти без указания  ее места  (сорок
третий  год,  сердечная  недостаточность,  --  словно  дед  воевал, был  под
Сталинградом  и умер там от сердечного приступа). В  шестьдесят третьем году
Скалдина  даже включили  в список  любимых учеников  Михайлова, когда  о том
вышла  подробная  книжка  в серии  "Жизнь  замечательных людей".  Оказалось,
правда,  что  последние  опыты  Михайлова  и  учеников,  прерванные  смертью
старшего  и арестом  почти  всех  младших,  были обречены  с  самого начала,
никакой сверхустойчивой пшеницы у  них бы  не  получилось,  о  чем  их  всех
предупреждал другой молодой профессор,  ученик Вавилова, арестованный за год
до   "михайловского  дела".   Перед  расстрелом   он  оговорил  всех   своих
родственников в  надежде, что эти абсурдные показания докажут абсурдность  и
его собственного ареста.  Так рассуждали многие, но никого это не  спасло, и
молодой  ученик  Вавилова был расстрелян за  попытку  затормозить  прогресс.
Затормозить  прогресс  нельзя, поэтому все когда-нибудь окажутся  не  правы.
Просто  одни  сначала мучаются  и смеются  в  ответ  на  все вопросы, другие
оговаривают себя и всех родственников, а третьи успевают умереть.
     У самой  Кати не  было сомнений  в том, что отец погиб, но история  эта
продолжала ее томить, и в восемьдесят пятом году она рассказала ее сыну. Так
Рогов узнал о посмертном звонке своего деда. А в восемнадцать лет он услышал
другую историю. У  его одноклассника, к которому он часто заходил  в гости и
где иногда оставался обедать, была бабушка Ира, толстая, но статная старуха,
в свои немалые уже годы казавшаяся Рогову чем-то бодрее  его матери. Бабушка
Ира  привечала  его и за что-то жалела.  Он  напоминал первую  ее  любовь --
мальчика с редким именем Иммануил, Има. Этот Има учился с ней в одном классе
в  тридцатые годы,  когда не  было еще раздельного  обучения.  Он  был сыном
высокопоставленных, таинственных родителей, о которых в классе почти  ничего
не знали, но трепетали, когда полный, густобровый отец Имы, казавшийся очень
старым  (Има был поздним ребенком), заходил в школу. Директор  лично выбегал
встретить его и не мог нахвалиться на сына, в самом деле круглого отличника.
Фамилия Имы была Заславский.
     В него были влюблены  все  девочки класса: высокий  полноватый еврей  с
ярко-синими глазами, он был со всеми дружелюбен, охотно давал почитать книги
из  огромной отцовской библиотеки, помогал с уроками, но никого особенно  не
приближал. Дружил  он  только с  Марком,  который и стал впоследствии  дедом
роговского одноклассника. Вместе они ставили какие-то химические опыты у Имы
дома, в огромной квартире на Ордынке.
     Лето он обычно, по  слабости здоровья, проводил  на юге, куда  ездил со
старшей  сестрой,  в  противоположность  ему  очень  некрасивой  и  сердитой
девушкой,  иногда  приходившей на родительские  собрания, когда мать и  отец
бывали заняты. Родителей из города даже на лето не отпускали дела. Тогда все
очень много работали.
     Однажды  -- класса после  седьмого --  Има пообещал  бабушке,  а  тогда
девочке Ире, что  по дороге  на юг, когда поедет  мимо Царицына, выбросит ей
письмо. В Царицыне девочка  Ира жила на  даче, которую  ее  мать  снимала за
невеликие деньги. Поезд проходил мимо  их станции  поздней ночью, потому что
из Москвы отправлялся в одиннадцать. Место было таинственное, с легендами, с
темным силуэтом недостроенного дворца,  который царица отвергла из-за  того,
что он ей напомнил гроб -- кстати, совершенно безосновательно. Дачные дети у
костра  рассказывали  о  привидениях. В  одиночку Ире  было страшно  идти на
станцию, и она взяла с собой подругу. Без четверти  двенадцать мимо Царицына
прошумел скорый поезд, и из желтого, уютно  освещенного окна вылетел камень,
обернутый  в  бумажку. Стекло  тут  же поднялось: Име были опасны сквозняки.
Девочки долго  искали камень в  колючих кустах, царапая  руки  и коленки, но
наконец нашли и прочитали письмо. Бабушка  Ира помнила из  него  только одну
строчку, которая потрясла ее до глубины души: "Поезд мчится в даль, а я -- в
неизвестность!"
     -- Ну и что такого? -- подзуживал ее внук. --  Подумаешь! На улице идет
дождь, а у нас идет концерт!
     --  Заткнись, дурак, --  беззлобно  отвечала  бабушка. -- Ничего  ты не
понимаешь. Слушай дальше.
     Насчет неизвестности, в которую мчался поезд, все  оказалось правдой. В
десятом  классе  Има исчез, потому что исчезли  его родители.  Говорили, что
отца и  мать взяли в одну ночь (они и работали вместе), а самого Иму отвезла
к себе на  Украину бабушка. Это  потом не подтвердилось. Учитель математики,
единственный в школе мужчина, кроме преподавателя военного дела, сказал, что
Има -- любимый его ученик,  кстати, -- прислал ему письмо и что  он вместе с
бабушкой в ссылке. Письма, впрочем, не показал и  вообще больше на  эту тему
не распространялся.  Рассказал он  про письмо  только Ире, да и то в походе.
Походы были его страстью.
     А летом сорок восьмого года Ира прибирала в двухкомнатной квартире мужа
неподалеку от  станции метро  "Парк  культуры" (там  они жили с  Марком, чьи
родители  почти  одновременно  умерли  вскоре  после войны), и тут  в  дверь
позвонили. Она открыла. На пороге стоял Има.
     Она узнала его  сразу -- по  огромным синим глазам  и густым бровям, --
хотя больше в нем не осталось ничего  прежнего. Даже волосы  его, прекрасные
черные  волосы, пропали,  --  на  голове кустами топорщилась серая  короткая
поросль. Выпирал огромный костистый нос. Парусиновый пиджак болтался на Име,
как на  пугале. У  ног  его  стоял  неуклюжий фанерный чемодан,  похожий  на
самодельный.
     -- Имка! -- ахнула бабушка. -- Заславский! Где же ты был?
     -- Эх, Ира. -- Он отвел глаза. -- Легче сказать, где я не  был. А Марик
дома? Я хотел ему кое-что передать.
     -- Марик в командировке, в Алма-Ате. Он будет  через три дня. Да заходи
же  ты,  ради  Бога! Он  там  гостиницу строит.  Слушай,  вот он обрадуется!
Заходи, поживешь у нас, пока его нет.
     -- Ира,  я зайду  вечером.  Мне сейчас  бежать  надо. -- Има  подхватил
чемодан и повернулся уходить.
     -- Да постой ты! Хочешь, оставь мне, что нужно, -- он вернется, и я все
передам!
     -- Нет, нет,  Ирочка, -- ответил  Има полуобернувшись. --  Это  я  могу
только лично. Я зайду через три дня. -- И он пошел к лифту.
     -- Има! -- окликнула Ира. -- А помнишь, как ты мне письмо писал? "Поезд
мчится в даль, а я -- в неизвестность".
     -- Помню.  -- Има  даже остановился от неожиданности. -- Помню! Слушай,
столько всего забыл, а это -- нет.
     --  Да  ты  останься  хоть  пообедать,  что  мы  на  лестничной  клетке
разговариваем!
     -- Я зайду, Ирушка. Обязательно зайду. -- И лифт поглотил его.
     Но он, конечно,  никогда не зашел. Марик, когда  узнал об этом  визите,
очень расстроился и даже ходил к Име домой, но там давно жили другие люди.
     А  в  восемьдесят   девятом  году  Рогов  прочел  в  "Вечерней  Москве"
воспоминания  о  Бабеле,  написанные  сыном   журналиста-правдинца  Козаева,
благополучно  пережившего  и  репрессии,  и  войну.   Больше  всего  в  этих
воспоминаниях  его  поразила  история, приключившаяся  летом  того же  сорок
восьмого --  спустя  восемь  лет после официальной даты  бабелевской смерти.
Тогда пятнадцатилетний сын журналиста  сидел дома  один -- отец, как всегда,
был в разъездах,  мать зашла  к соседке  за мукой  и  заболталась.  Раздался
телефонный звонок, и мальчик узнал голос Бабеля.
     -- Это ты, Леша? -- Даже по телефону слышно было, как Бабель улыбается.
--  Ты  больше  не  хочешь  стать  бибизяной? --  И сын журналиста узнал его
короткий смешок.
     Этого не мог знать никто, кроме ближайших друзей семьи. Леша в пять лет
действительно мечтал стать "бибизяной", потому что она может не ходить в сад
и на работу, а только скакать в джунглях и есть за бананом банан.
     --  Это  вы,  Исаак Эммануилович? -- спросил Леша,  который никогда  не
верил, что такой хороший человек может пропасть насовсем.
     -- Я, я. Узнал, хитрец. Скажи, пожалуйста, папа дома?
     -- Он уехал, Исаак Эммануилович! В командировку. Хотите, подойдет мама?
Она у соседей, я сейчас позову...
     -- Да не надо.  Я  думаю, у нас  будет  еще время  встретиться. Передай
им... а впрочем, я сам передам. Вечером зайду и передам.
     Но он  не зашел, хотя  о звонках его в  это же время вспоминали еще три
человека. Всем он хотел что-то передать,  но всякий раз откладывал визит. Он
был спокоен, сдержан и, казалось, куда-то торопился.
     Таких  историй  Рогов  за  пятнадцать лет скопил  множество. Совершенно
достоверны из  них были, правда, только  пятнадцать --  остальные напоминали
апокрифы,  и получил он их из третьих  рук.  Но  те,  которые  он  слышал от
участников  и  не  подвергал  сомнению,  были  почти  одинаковы,  сходясь  в
большинстве деталей.  Лишь два случая несколько разнились от прочих: один он
услышал от дальнего родственника с отцовской стороны, когда отец возил его к
себе на  родину в  Ленинград, а второй -- от попутчика в поезде. Эти истории
стекались к  нему  по  какому-то  странному  закону, а  может,  люди  просто
чувствовали его интерес. В обоих случаях никакого телефонного звонка не было
и никто ничего  не передавал, тогда  как в семи из тринадцати прочих историй
фигурировало обещание  передать  что-то,  на словах  или в  виде свертка, но
непременно  лично.  Оба возвращенца  появлялись  въяве  -- одного  видели  в
трамвае  в начале  сорок девятого (он  исчез  в августе сорок  первого года,
взятый  при начале  блокады за пораженческие слухи),  а  второй  померещился
случайному роговскому попутчику  уже  в пятидесятом, в  телефонной будке. Он
звонил  кому-то,  не  забывая  спокойно,  но  внимательно  оглядываться   по
сторонам. Заметил он  и  давнего фронтового  знакомца. Этот  самый  знакомец
сорок лет спустя  ехал на встречу с однополчанами по тридцать пятой дивизии,
собиравшимися  в  Калаче-на-Дону.  Дело  было  осенью  девяностого  года,  и
третьекурсник  Рогов,   младший  сержант   запаса,  не  дослуживший  год  по
милосердию Минобороны (всех  призванных  студентов  отпустили домой), ехал в
Ростов на конференцию  истфака местного университета. В вагоне-ресторане они
и разговорились.
     -- Его арестовали за какие-то  письма, -- рассказывал старик. -- Он был
отличный офицер,  хотя  человек высокомерный и со  странностями,  как многие
москвичи. Но я уважал его за храбрость, и мы  часто  разговаривали.  Он знал
много  стихов,  некоторые я попросил  списать,  чтобы  послать жене.  Что-то
Блока,  кажется... Постойте, я, кажется,  даже наизусть помню.  "Дуют четыре
ветра, волнуются семь морей, все неизменно в мире, кроме души моей..."
     -- Это не Блок, -- покачал головой Рогов.
     -- Да? Ну, может  быть, он сам  писал... Я ведь военный, не специалист.
--  Старик  задумался. -- Да, может,  и  сам. Его вызвали в особый  отдел, и
больше он  не  вернулся. Я  знал, что у него арестованы  родители,  какие-то
московские   шишки,  и  он  надеялся   выслужить   им  прощение.  На  фронте
рассказывали  про такие случаи. В нем  было что-то такое, знаете... какой-то
слом,  предназначение,  если  хотите. Я за  войну и  потом,  когда остался в
армии, такие вещи  научился различать  лучше любой гадалки.  Но все-таки мне
обидно было, что он гибнет ни за что, и  жалко было родителей --  он немного
про  них  рассказывал. Он  писал отцу  в  лагерь  и  матери в  ссылку,  мать
отвечала, а от отца давно ничего  не было. В начале войны многих заключенных
утопили на баржах, -- вы, наверное, знаете.
     Рогов кивнул.
     --  Обратиться напрямую  к  особисту я,  конечно,  не мог, -- продолжал
попутчик. -- Я  был  обычный старший лейтенант, пусть уже и представленный к
ордену, и  никто  не стал  бы  передо  мной отчитываться. Но слухи  до  меня
доходили, и я  узнал, что  его  как раз и  взяли  за переписку  с отцом. Это
показалось подозрительным, да и мало ли  что он мог там писать. Больше о нем
не было  никаких  сведений,  но  я  его не забывал,  хотел  даже матери  его
отписать, но не знал адреса. Искал, не нашел. Однажды, году в сорок седьмом,
я случайно встретил  того особиста  --  пересеклись  у  нашего помпотеха, он
демобилизовывался. Особист  наш был  не такой, как  теперь про них  пишут, а
человек  смелый,  и я даже уважал его  вчуже. Выпили  крепко. И  я  набрался
храбрости,  спросил:  ну а  как  старший лейтенант  Сутормин? Может быть, вы
помните  его?  И представьте себе, он помнил. Сутормина  трудно было забыть.
Красавец, бледный... Он сказал, что его затребовали в Москву, дело оказалось
серьезное, как-то он попал под кампанию, что ли, -- все отрицал, ни в чем не
признался и сгинул. Особист мне  намекнул, что  в  живых его бы не оставили.
Сорок четвертый год, что вы хотите.
     И вот  представьте, я летом сорок восьмого приезжаю  в Москву по делам,
остановился  в  гостинице,  иду  на  ВДНХ  --   и  что  вижу?  Его,  живого,
невредимого!  То есть мне сначала  так показалось, что невредимого.  Стоит в
телефонной  будке,  накручивает  диск,   потом   что-то  говорит,   но   сам
посматривает  по  сторонам, словно опасается  слежки. Одет  кое-как,  костюм
поношенный, какого, знаете,  бродяга постыдился бы, -- но  на  нем  прилично
сидит,  на  нем   все  прилично  сидело,  даже  гимнастерка  прожженная,  --
представляете,  какие  у нас  в  сорок четвертом  были  гимнастерки? Сами не
мылись месяцами, чего уж тут... И  вот,  знаете, когда  водил  он глазами по
сторонам, вдруг заметил меня. Ни один мускул в лице не дрогнул. Он продолжал
говорить, но глаз с  меня уже  не сводил -- у него были черные пронзительные
глаза, огромные, я  по  ним-то  и увидел при  первом знакомстве,  что он  не
жилец. Демон, мы так и звали его. И вот смотрит, говорит, а рукой делает мне
знак: подойди! Вы меня, конечно, осудите, да я и сам себе теперь простить не
могу, -- но я словно врос в землю. Смотрю на него, глаз не отвожу, а шагнуть
боюсь.  Я и сейчас  вам  не  объясню, что  это было...  хотя  с конца  сорок
второго, с семнадцати лет был на  фронте  и  видел всякое. И даже скажу вам,
что  боялся  мало. Это был обычный страх,  где-то даже привычка. Поначалу он
ощущался, а потом приходила осторожность, навык, -- в общем, знали уже,  что
если не  лезть  на рожон, так, может,  и обойдется. Но тут я смотрел  в  эту
будку -- лето,  люди  кругом,  шум стоит,  машины, говор,  какие-то узбеки в
халатах,  --  а я стою от него в десяти метрах, и  мороз дерет меня по коже.
Потому что это был и Сутормин -- и не Сутормин.
     Самое страшное,  что  он  стал  будто  меньше ростом,  сплющило  его  и
пришибло. Он  был высокий, тонкий,  а тут  -- словно вырубленный  из дерева,
обкорнанный какой-то обрубок,  фигура неуклюжая,  квадратная. Лицо  бледное,
как всегда, но надулось: то ли  вода под кожей,  то ли он как-то весь оплыл,
опустился. Не потолстел, нет, но именно что оплыл. Он и сейчас был демон, но
даже не демон поверженный,  а  -- как  бы сказать -- если бы из демона вдруг
стал бес,  обычный бес,  -- вот так оно точнее всего.  Он словно  смотрел на
меня из такого ада, который только и есть  настоящий ад -- не  с кострами  и
сковородками, а вот, простите за сравнение, одна огромная параша, из которой
нету выхода, а  если и есть, то он  уже не нужен. И вот я до  сих пор думаю:
кому же он мог звонить?
     -- Наверное, хотел что-то передать, -- машинально сказал Рогов.
     -- Что вы говорите? -- перегнулся к нему старик.
     -- Нет, так. А что дальше было?
     -- Ничего  не  было. Он поманил меня пальцем, а сам смотрит в  упор,  и
такое  глянуло на меня из его глаз, что собрал я все силы да и дернул прочь,
как  заяц.  Боевой  офицер,  с  наградами,  майор  артиллерии.  А  бежал  не
оглядываясь, очнулся  уже  на  какой-то окраине, куда  и  трамвай не  ходил.
Смотрю -- вечер, бараки вокруг -- длинные, безглазые. И мерещится мне, что в
них все такие, как он...  На  мое счастье, ехал мимо таксист.  Как  его туда
занесло? Не иначе,  ангела с машиной  прислали по  мою душу. "Садись, майор,
подвезу". Вернулся я в гостиницу,  пошел в  ресторан, напился, как давно  не
напивался, и всю ночь проспал как убитый. Только утром отпустило, но на ВДНХ
в тот раз я так и не побывал.
     -- И Сутормина больше не видели?
     --  И не видел, и сведений не имел. Хотел было запрос подать, но знаете
-- страх взял. Мне легче думать, что  обознался.  Все-таки любил же я его --
где  мне было с ним таким заново встречаться?  Ну  сами вы посудите, молодой
человек?
     -- Нет, вы скорее всего не обознались, -- задумчиво сказал Рогов.
     -- А почему вы так думаете?
     -- Не знаю. Тогда многие вернулись...
     -- Это верно, -- кивнул старик. -- Многие.  И видел я многих оттуда. Но
по  ним,  знаете, и не  сказать было  иногда. Как законсервировались  они  в
мерзлоте этой. Веселые, отличные  мужики... А таких  я  не видел, нет, таких
больше  не видел. Ну правда, и досталось  же ему -- сперва родителей  взяли,
потом фронт...
     -- Лазарь, -- сказал про себя Рогов, но старик расслышал.
     -- Вы думаете, все Каганович?
     -- Нет,  другой  Лазарь. Помните, Христос воскресил Лазаря, и  никто не
мог выдержать его взгляда?
     -- Не  читал,  -- виновато признался старик. --  Видите,  до сих пор не
удосужился...
     -- Жаль,  что  вы не подошли, -- сказал Рогов. -- Нет, нет, не платите,
пожалуйста. Позвольте мне.  Вы сами  не  представляете,  как  мне  важен ваш
рассказ.
     -- Вы не родня ему? -- Старик  прищурился. --  Бывают такие совпадения,
что ни в одной книжке не вычитаешь...
     -- Нет, -- ответил Рогов, -- не родня.
     Это свидетельство было тем  ценнее, что речь шла о  единственной личной
встрече с  вернувшимся: в остальных случаях визуального контакта не было, не
считая, впрочем,  того мимолетного ленинградского  эпизода в трамвае,  -- но
родственник отца был близорук и мало что успел  разглядеть. Видел он только,
что ехавший в трамвае двоюродный брат его жены, которого он и до войны видел
мельком, два-три раза,  был занят странным для своего возраста делом: держал
в  руке  маленькое  карманное зеркальце  и  показывал  его  кому-то  в окне.
Трамвай, в котором ехал двоюродный брат, проходил по  Петроградской стороне,
мимо  улицы  Барочной,  и в  старинном  доме на углу кто-то  смотрел в окно.
Кажется,  девочка,  кажется,  славная.  Но  все  это близорукий  родственник
роговского отца видел мельком,  а достоверно заметил только,  что двоюродный
шурин  (кажется,  это так называется?  я путаюсь во всех этих отношениях...)
пускает солнечного зайчика по стене. Родственника он не заметил -- тот стоял
на  остановке  и  ждал   другого  трамвая.   Двоюродный  брат  жены  казался
сосредоточенным, и вид у него был  слишком серьезный для  человека, занятого
таким легкомысленным делом.
     Этот зайчик  и эта сосредоточенность были  единственными звеньями,  для
которых Рогов не находил места в своей цепи. Остальное он, кажется, понимал.
Он понимал то, о чем боялся задумываться следователь его деда, и то, чего не
могла  выразить словами  его  бабка  Марина,  всю  жизнь  медленно  терявшая
рассудок  и  забывавшая то,  что было вчера. Он  понимал, почему их  брали и
почему они возвращались. Но нужны были годы, чтобы все встало на места.



     Летом Рогов с родителями жил на даче. Крошечный садовый участок получил
в семьдесят втором году его отец, инженер  на большом московском заводе. Все
давалось отцу  с трудом, но  в конце концов он обзавелся  набором советского
благосостояния -- правда, в самом жалком  его  варианте: у  них с  Катериной
Ивановной  появилась двухкомнатная квартира,  за  год до  рождения сына  они
купили  машину --  первую "Волгу", с передачами  на руле, --  а когда  Славе
исполнилось три года, получили и  дачу, чтобы ребенку было где дышать свежим
воздухом и есть незагазованный, выращенный без химии витамин. Участки заводу
дали в сырой и кочковатой  местности,  километрах  в  восьмидесяти  к югу от
Москвы, и дачный поселок имени Станюковича, имевшего когда-то усадьбу в этих
местах, стал расти и  обстраиваться. Строились кто  во что горазд, из  среды
заводских немедленно выделились люди с незабытыми или генетически усвоенными
сельскими  навыками,  население  мигом  расслоилось  на тех,  у  кого  почва
осушалась и  в огороде  все родилось, и тех,  кто,  подобно  Роговым, тщетно
вбухивал в болотистую местность песок  и время.  Песок немедленно  проседал,
гряды зарастали, а  если их от сорняков покрывали рубероидом, вырезая в  нем
пятиугольные дырки  для клубничных усов или смородинных саженцев, то сорняки
перли  и  сквозь  рубероид.  В парниках, под  немедленно  рвавшейся пленкой,
отчего-то урождалась  одна влажная,  белесая трава.  Памятником  бесплодному
усилию  для Рогова навеки  остался отец  с тачкой,  только что  вываливший в
гряду очередную  порцию  песка или навоза  и  отирающий лоб; он  скалился от
усталости, тяжело дышал, и  лицо его выражало при этом  не гордую радость  и
даже не здоровую злость, а почему-то мольбу. Природа  его мольбы не слышала,
и  съесть  огурец,  выращенный  собственным трудом,  ему  удалось,  кажется,
единожды в  жизни. Но  и  огурец  этот он  ел с выражением жалобным,  словно
умоляя не растаять вдруг, как мираж.
     После  выхода на  пенсию отец  окончательно  разуверился  в любых своих
усилиях и начинаниях (он работал бы  и еще, но его выпихнули, -- правда, сын
уже поступил  на истфак, и можно было расслабиться). Он проводил на даче все
больше  времени,  но  вместо  того,  чтобы высвободившееся  время  посвятить
обработке земли, пристрастился к походам за грибами. Впрочем, и  тут  ему не
везло,  земля  его не любила; и когда  соседи  приносили гигантские плетеные
корзины, полные доверху и прикрытые папоротником от завистливых взглядов, он
еле  набирал  пакет  лисичек  и  сыроежек,  которые  от  сдавливания  еще  и
крошились. Рогов-младший с детства недолюбливал соседей, но стыдился и отца.
Сам он, рослый, светло-русый, с широко поставленными  глазами и неторопливой
речью, -- пошел в Скалдиных  -- умел  и любил  повозиться в  земле, но тщета
отцовских усилий вечно стояла у него перед глазами. Дача была для всей семьи
чем-то вроде навязчивого  ритуала,  от которого не  хватало духу отделаться:
каждое лето  мать  выпалывала тут  же стремительно зараставшую, выродившуюся
клубнику, отец в  тачке  развозил по  участку  и рассыпал  кучками очередную
машину  песка, а Рогов, когда  его удавалось затащить на  дачу, принимал  во
всем этом посильное  и  неохотное участие. Он любил дачу не за это, а  за то
же, что и  все книжные дети  его времени:  тут было  искаженное,  отдаленное
напоминание об усадьбе, свидание с той книжной Родиной,  которая для всякого
думающего человека  давно  уже свелась к пейзажу,  потому  что все остальные
столкновения с ней были слишком скучны или страшны.
     Со  временем  дачный  поселок  менялся,  старые  владельцы  умирали или
продавали участки, новые  на  месте  старых полутораэтажных халуп-курятников
возводили краснокирпичные коттеджи с пристроенными парниками, и весь путь от
станции  до дома,  проходивший когда-то через колхозное  поле, петлял теперь
между  тесно поставленными новорусскими домами, одинаковых и почти жалких на
фоне  дальнего леса.  Из  былых  дачников  на всей их  улице остались только
Роговы да старик Кретов, который заходил к  ним  иногда поболтать.  Жизнь  у
Кретова была бурная. Он любил выпить, от  выпитого добрел и  рассказывал про
свои странствия.  В конце  двадцатых он гонялся за  какими-то  басмачами  по
Средней  Азии,  потом  возводил завод  на Урале,  занимался  журналистикой в
Москве, хитростью избежал  фронта, вдруг заинтересовался геологией,  получил
первое в  жизни  высшее образование (было ему уже за тридцать) и после этого
изъездил всю  страну, от  Певека  до  Горного Алтая.  Благодаря общительному
нраву  он  сходился  со страшным количеством людей, помнил  все их фамилии и
истории, и именно  от него Рогов  впервые услышал множество полудостоверных,
увлекательнейших  сплетен --  от  истории  убийства Кирова до тайны летающей
тарелки, которую  наши  сбили в семьдесят втором под Новосибирском и  тут же
навсегда засекретили. Тарелку  эту Кретов часто видел, работая  в  Сибири, и
уверял,  что  одного юношу из их партии  инопланетяне похитили, потому  что,
взятый ими в Новосибирске, он очнулся  потом в Астрахани на автовокзале и не
помнил ничего, кроме собственного имени да еще того, что какой-то трехглазый
делал ему укол.
     Рассказывать  все  это  маленькому  Рогову  было  для  Кретова   особым
наслаждением, потому что маленький Рогов боялся. По большей  части их беседы
происходили  в  лесу,  куда  Кретов  уходил в шесть  утра  и  долго  блуждал
какими-то своими, заповедными тропами. После его смерти Рогов множество  раз
пытался пройти тем же  маршрутом, но  выходил всякий раз в какие-то скучные,
прозаические и давно известные места -- постоянно пропускал развилку. Только
Кретов знал, куда повернуть, чтобы после трехчасового  петляния и  блуждания
по грибному  осиннику  выйти вдруг на  крутой  обрыв, с которого открывалась
недостоверной красоты деревушка на берегу реки, с церковью и краснокирпичным
зданием, похожим на  станционное,  --  без всякой, однако, железной  дороги.
Только  Кретов  однажды  привел  Славу  Рогова в  земляничник,  про  который
наказывал никому  не говорить, -- на огромной  поляне среди густого  елового
леса двенадцатилетний Рогов увидел столько ягод, сколько не встречал никогда
ни до, ни после.  Это было то самое, сказочное: "Одну ягодку беру, на другую
смотрю,  третью примечаю,  а четвертая мерещится". Он отлично помнил дорогу,
но сколько  ни  ходил потом, все сворачивал в какое-то болото. Кретов всегда
присаживался перекусить на один и тот же пень, доставал бутерброд из черного
хлеба с венгерским салом, а перед входом в ельник, кряхтя, бормотал про себя
одно и то  же: "Эхма, была бы денег  тьма, купил бы баб деревеньку да и драл
бы их помаленьку". Рогов на полном  серьезе пытался копировать его, повторял
и про баб деревеньку, но никогда больше не видел земляничной поляны.
     Родители отпускали его с Кретовым легко, хотя отец и ругался беззлобно,
называя геологические  россказни  бредом. Для  маленького  Рогова именно эти
россказни были первой отечественной историей, как дача была первой  Родиной.
Это была Родина билибинская, с острыми еловыми верхушками на алом  рассвете,
с буреломом,  с паутиной,  липшей к  лицу. Там желтые березовые листья  были
похожи на грибные шляпки, там легко  было представить брошенную,  а  на деле
обитаемую невидимыми существами избу (про такие  избы, рассыпанные по тайге,
часто рассказывал Кретов).  Там, за поваленным  бурей деревом,  упавшим  как
будто куда попало, без всякого закона, -- вдруг начинался совсем другой лес,
словно  этот рухнувший дуб и обозначал  границу другого  мира.  В том  мире,
который Кретову был  известен и открыт, а Рогову в одиночку недоступен, было
огромное черное  озеро в глубине светлого, дружелюбного  березняка, и Кретов
всерьез  уверял, что  дна  у  озера  нет,  специально  искали они  вдвоем  с
приехавшим товарищем,  выплывали на резиновой лодке на середину, производили
замеры  и ничего  не нашли. А однажды, еще в семьдесят пятом году, когда сам
Кретов  только-только  купил тут участок  (на котором, кстати, проводил весь
год,  кроме  зимы,  уютно устроившись  в бревенчатом доме,  питаясь кашей из
разных круп и куря свою носогрейку), -- он нашел в  этом озере обломок доски
с выгравированными  на ней буквами "The  Em", что могло означать только "The
Empire",  название  славного  британского  фрегата,  затонувшего  у  берегов
Америки в  середине прошлого века;  и говорило  это,  конечно, о том, что  в
черном  озере была дыра насквозь. Рогов  умолял  показать ему эту  доску, но
Кретов, увы, сжег ее в своей голландке прошлой холодной осенью. Тем не менее
он  успел показать ее другу, и  в Москве  он  непременно познакомит Рогова с
этим другом, чтобы тот подтвердил.
     Однако  в  Москве  они отчего-то  никогда  не  встречались: здесь  была
совершенно другая жизнь, которая удивительным образом начиналась сразу после
пересечения  кольцевой.  Не  успевал  маленький  Рогов  в отцовской  "Волге"
проехать мимо огромных  букв "Москва", встречавших их на въезде в город, как
весь  дачный  мир с  его  чудесами отодвигался  непонятно  куда.  Кретов мог
существовать только в той  жизни,  как глубоководная  рыба  на  километровой
глубине.  Вытащенный оттуда  в обычную  московскую  жизнь,  где была  школа,
ежедневная газета и горячая вода, он бы тут  же потерял все свое очарование,
поблек и,  возможно, испарился. Он был представим  только в высоких болотных
сапогах, клетчатой ковбойке, старом пиджаке и непременной шляпе, обязательно
небритый,  в сивых усах, лучше бы с огромной плетеной корзиной, которая, как
он  уверял, сама  притягивала  грибы и тащила  его  в грибные места.  Кретов
слушался корзины, и Рогов лет  до  восьми  всерьез  верил, что это она,  как
компас, ведет его единственно верным путем.
     Кретовские  рассказы   были  неиссякаемы,   и  Рогову,  который  быстро
взрослел, никогда не становилось с ним скучно. Иногда Кретов запускал его на
свой чердак,  где лежали  у  него  в огромном пыльном  мешке журналы "Вокруг
света" с незапамятных  времен и никогда потом не встречавшийся Рогову даже в
хороших библиотеках "Сибирский следопыт". Там, при свете карманного фонарика
(на чердаке было темно, только пыльные лучики  жаркого дня  проникали сквозь
щели меж смолистыми досками),  Рогов перечитал тьму фантастических  историй,
которые в  таком множестве  писали  в двадцатые годы.  В  этих историях  был
бодрый  дух   исканий,  смесь  наивной  научной  деловитости  и  счастливого
авантюризма.  Так видели мир хозяева первых радиоприемников, сосредоточенные
очкастые мальчики,  которые  непременно построили бы  новый мир,  если бы их
всех не перебили.  После  одной такой истории, впрочем, Рогов  не  спал  две
ночи.  Он  был мальчик впечатлительный  и  на  всю жизнь  запомнил  странный
рассказ (к сожалению, ему было тогда не  до фамилии автора, у тогдашних книг
в его  сознании вообще  не  было авторов --  зачем?)  --  некий американский
ученый открыл способ оживлять казненных на электрическом стуле. Ему дали для
эксперимента банду из шести жестоких убийц -- пятерых мужчин и одну женщину.
После  казни  надо  было выждать  три  часа  (почему три  часа?  для чистоты
эксперимента, чтобы уж  никакой жизни  в  них не осталось? или чтобы с душой
произошли какие-то необратимые перемены, вследствие которых она  осознала бы
всю   мерзость   убийства?).   Потом  профессор   с  красивой   лаборанткой,
изображенной тут же  на густо зачерненном рисунке  тушью, производил надрезы
на ступнях убитых, вставлял туда электроды, делал какую-то инъекцию, включал
ток... и трупы медленно оживали, приподнимались на своих стерильных кушетках
и оглядывались мутным,  ненавидящим  взглядом, словно не  в  силах  простить
того,  кто вернул  их в эту юдоль скорби  и  порока.  Таинственный профессор
отселял  воскресших   убийц  на   пустынный  остров,  выкупленный  в  личную
собственность.  И  там-то  начиналось самое интересное,  потому что  шестеро
убийц -- пятеро мужчин и женщина -- начали среди дикой природы строить новый
мир,  не похожий на  наш, строить  по тем  законам, которые открылись  им  в
страшные  три  часа, когда они  были уже не здесь и еще не  совсем там, -- и
автор, восклицая: "Но какой  это был страшный мир!",  умолкал до  следующего
номера. Этого-то следующего номера в  кретовском мешке не было, и сам Кретов
не знал,  что случилось дальше. Вероятно, этот  журнал он извел на растопку,
потому что периодически залезал на чердак за бумагой для своей печурки, и на
ритуал растопки  Рогов  тоже иногда  приглашался. Ему  невероятно  жаль было
исчезавших в огне журналов, за которыми следовали крепкие, звонкие березовые
дрова  (Кретов ходил за ними в лес с удобным, как все его  вещи, топориком),
но радость  от растопки  стоила  того. Маленький,  а  потом и  не  такой  уж
маленький Рогов с  наслаждением смотрел, как с одной спички схватывается вся
печь, как от умело уложенной бумаги огонь ползет все выше, по коре, бересте,
и, наконец,  как ровное  гудение слышится  в кретовской клетушке, по  стенам
которой пляшут тени.
     Все, что  рассказывал Кретов, было волшебно и достоверно, и  все в  его
доме  было  так  же  полусказочно.  Там стоял огромный ламповый приемник  со
шкалой,  на которой  таинственно поблескивали названия городов: Москва, Рим,
Стокгольм. Там был и старый, давно не  работающий телевизор "КВН" с огромной
линзой,  посредством  которой  Кретов  учил  Рогова  добывать  огонь  (огонь
добывался); было множество  старых,  громоздких, но  добротных вещей,  и вся
советская жизнь представлялась Рогову громоздкой,  таинственной и добротной,
как эти  вещи. Тут ничего не  было прочного,  кроме нее,  и потому после нее
стояло и работало только то, что было придумано или произведено при ней.
     Эта  жизнь,  как и  сам Кретов в  его  не знавших сноса сапогах,  в его
коробом стоявшем тулупе,  который он надевал ближе к  осени, выходя погулять
по вечерам,  --  эта  жизнь  находилась в таинственном  завете  с окружавшей
природой и  одна  умела с ней договариваться. Она потому и победила всю  эту
природу,  заставила ее служить себе, что была  одной с  ней крови  и  одного
замеса,  так же естественна и  так же  органически  бесстыдна. Она  не знала
никакого закона, кроме закона жизни, и слепо следовала ему. Поэтому-то, пока
эта советская жизнь была  могуча  и молода, она с  такой легкостью подчиняла
себе льды и  леса, камни  и пустыни:  они  договаривались,  и  меньшая  сила
уступала большей. Все, сделанное при этой советской жизни, было как  природа
-- величественно и таинственно -- и всегда обладало каким-то дополнительным,
секретным  предназначением помимо основного. По приемнику Кретова можно было
ловить не только  наши, но и вражеские голоса; больше того, Рогов был вполне
убежден (хотя никогда не спросил об  этом Кретова  напрямик), что при случае
по этому приемнику,  как по рации, можно было бы связаться  и с какой-нибудь
большой землей -- если бы они все, жители дачного  поселка,  оказались вдруг
на малой, то есть, например, в особо  дождливое лето их затопило  бы. Именно
для этих целей служила огромная суставчатая антенна, валявшаяся на чердаке и
похожая на ус  страшного с виду, но  полезного  и добродушного  жука. Там же
нашелся  старый   телефон,  огромный,   из  плотного  тяжелого   эбонита,  с
матерчатым, а  не  резиновым даже  шнуром,  на  срезе которого  поблескивали
желтые  точки проводков круглого сечения.  Но  и  телефон  этот  был  вполне
дееспособен и, даже будучи отключен от  линии, мог  соединить с кем-то, кому
нельзя было дозвониться по линии. Каждая советская  вещь имела  двойное дно,
иногда доброе, иногда злое, но в таких категориях мыслить не следовало. Было
не доброе и не злое, а жизнеполезное и жизнеопасное, и даже  не  так, потому
что и жизнь не была высшей ценностью. Было правильное и неправильное, но что
правильно и что неправильно -- мог знать только посвященный, а может быть, и
никто, кроме того, кому можно  было  дозвониться по отключенному телефону. И
маленький Рогов брал трубку и слышал в ней шорох.  Он услышал бы и голос, но
всегда  боялся и швырял трубку  на рычаг,  а потом  долго гладил ее, надеясь
выпросить прощение.
     В   Империи,  как  она  представлялась   Рогову,  стояла  вечная  ночь.
Представление это,  по-видимому, сформировалось  не без влияния единственной
довоенной книжки, которая была у них в доме, -- полярных дневников Кренкеля.
Книжка  была  черная,  со  множеством карт  и  иллюстраций,  и  дело  в  ней
происходило главным образом полярной ночью; в Империи все самое главное тоже
делалось по ночам. Эта  полночная  страна рисовалась Рогову в виде  огромной
живой  карты,  на которой таинственно перемигивались телебашни,  радиовышки,
кремлевские  звезды  и  летящие в  низких  тучах  военные самолеты.  Там шла
гайдаровская,  добротная  и  загадочная  жизнь:  по   засекреченным  адресам
отбывали  поезда, в  которых пили чай немногословные светловолосые  военные.
Глубоко под землей  строили метро --  не то, карта которого висела  у  них в
прихожей, а  тайное,  резервное, на  какой-то  особенный  случай.  Летчики в
кожаных куртках  с белыми меховыми воротниками,  в шлемах  с  наушниками,  в
защитных очках толстого стекла направляли самолеты в  пике прямо на  льдины,
успевая подхватить полярников. Все было черное и белое: ночь и зима стояли в
Империи; только поезда были голубые, а самолеты зеленые.
     Детское  ощущение огромной бодрствующей  страны  не оставляло  Рогова и
после: он любил ночевать в поездах, легче засыпая оттого, что  за окнами, на
пролетающих  мимо   станциях,  кто-то   контролировал   движение   составов,
связывался с Москвой,  рассылал загадочные сообщения. На красных станционных
зданиях  горели  белые ртутные лампы в жестяных конусах. На  самом пустынном
разъезде обязательно  сидел специальный человек, осуществляя  тайную  связь,
посылая сигналы, участвуя в непостижимом общем деле.
     Эта же советская жизнь смотрела  на Рогова с  обложек старой  "Юности",
которую  он  стал  почитывать  на  том  же  чердаке  лет  в  пятнадцать.   В
шестидесятые  Кретов  выписывал  многие  журналы -- геологам хорошо платили.
Получал он сразу по пять-шесть номеров: они дожидались его на почте, пока он
в своих болотных  сапогах пропадал в  экспедиции. С каждой  обложки смотрели
огромные  пустые пространства: то опоры  ЛЭП-500  ровной,  беглыми  штрихами
намеченной  цепочкой  уходили  в  снежную даль  на  фоне  идеально  круглого
красного  закатного  солнца;  то  лыжники  в  голубых  шапочках,  он и  она,
скользили по замерзшей глади неведомого водохранилища; то рыбаки в таких  же
вязаных  шапочках выбирали из  сети рыбу у огромного  сине-зеленого моря; то
лопасть вертолета, бросая синюю тень, зависала над тайгой. Картинки занимали
только   половину   обложки,   и  за   их  границей   угадывалась   какая-то
бесконечность, но человек не терялся в ней, ибо знал к ней ключи и был  того
же нрава, так же мало ценил свою жизнь, как и она.
     Теперь Империя исчезла, и природа задним числом мстила ей, расправляясь
с  нею  так же легко и нерассуждающе, как и та  когда-то с природой. В лесах
Рогов все чаще  находил  брошенные железные предметы непонятного назначения:
иногда в них еще  угадывался остов  старой  печки,  труба, трансформатор, но
чаще это была уже  просто груда  ржавчины,  медленно уходившая в землю. Этот
умирающий предмет был даже интереснее, чем мог он быть в своей силе и славе,
-- потому что как раз теперь он был и не печка, и не трансформатор, а что-то
совсем  другое, и, возможно, теперь из него  начало бы торчать второе, тайно
заложенное  предназначение.  Но  целомудрие  и детский страх  смерти  мешали
Рогову толком его рассмотреть.
     До самой  армии  Рогов проводил лето  на даче,  редко-редко  выезжая  с
матерью на юг, когда в семье были деньги. После второго курса ему предстояло
служить --  студентов все еще брали, он угодил в последний  призыв. Армии он
боялся страшно,  как  все интеллигентские дети,  и  каждый поход с  Кретовым
казался  ему  последним.  Призывался  Рогов  с  другими  студентами  (сессию
милосердно  давали  досдать  --  порадуйся  напоследок!)  под самый  занавес
набора,   в  июле,   и  уже  вручена  была   ему  под  расписку   последняя,
окончательная, зеленая повестка,  в  которой  неотвратимее всего были слова:
"Приходить помытым и опрятно  одетым". Непомытый и  неопрятно  одетый он  не
годился в пищу. Как назло, июль был прекрасный. Грибам еще не вышло время, и
они  с  Кретовым просто ходили  по лесам,  собирали  землянику  и  редкую  в
Подмосковье  костянику,  понемногу  выпивали.  Кретов  всегда  брал с  собой
старую, такую же добротную, как все его вещи, фляжку, -- но прежде он Рогову
не наливал, а теперь делился.
     Шел  восемьдесят  девятый год, время  больших  разоблачений,  Рогов был
историк и  внук  репрессированного,  поэтому  читал  много  и  с  жадностью.
Странно, что о репрессиях Кретов говорил мало,  о всеобщем страхе вообще  не
упоминал  и  сам,  казалось, его  не испытывал. В таинственной и праздничной
советской  истории,  похожей  в  его изложении на  густую  морозную  ночь  с
гирляндами  огней, страху  не  было  места -- вернее, то был  именно детский
святочный страх, ничего общего не имевший с серым ужасом очередей.
     -- И все-таки я не понимаю, -- сказал однажды Рогов. -- Может быть, для
поддержания страха... или для разгрома оппозиции... действительно нужны были
аресты, но не в таком же количестве? Не в том масштабе?
     -- А  кто  тут судья? -- спросил  Кретов, вкусно  надкусывая неизменный
свой  бутерброд. Он сидел на пне,  широко и прочно расставив крепкие  ноги в
сапогах  и примостив рядом  волшебную корзину,  которую брал  с собой,  даже
когда грибов явно еще не было.  --  Ты  думаешь,  они  брали для страха? Или
чтобы народу поменьше было? Я тут  прочел,  что Россию только тогда и  можно
накормить,  когда  половина  ест, а половина сидит  и бесплатно пашет. Ну не
чушь ли собачья? Да Россия могла бы весь мир кормить, если б хотела... Очень
ей это надо -- кормить.
     -- Но тогда зачем? Какой смысл?  -- Рогов немного захмелел по молодости
и  стал  разговорчив.  --  Понимаете, дядя Леша... Ну  пусть  бы брали самых
талантливых, да?  Но и этот  критерий не работает. Сколько бездарей погибло.
Сколько  мрази, которая сама  стучала, а потом  попала  под  те  же  колеса.
Хорошо,  допустим, что гибнет потенциальная оппозиция.  Но смотрите, сколько
взяли вернейших! Ладно, представим, что берут именно вернейших, что он хочет
вернуть империю. -- Слово "он" в  их разговорах давно означало только одного
человека,  и   расшифровка  не  требовалась.  --  Но  тогда   чем  объяснить
уничтожение почти всей  интеллигенции, которая была тайно против? Я  не вижу
принципа. Не могу понять, по какому параметру он отсеивал...
     -- Так и не  было  параметра. -- Кретов спокойно вытер рот и  по вечной
своей привычке провел большим пальцем по усам. -- Не было, Славушка. Ты ведь
неглупый малый, мог  бы и сам дотумкать. Ты думаешь, он тех брал, а этих  не
трогал? Бред, голубчик. Он брал ВСЕХ.
     -- В смысле?
     -- В том и смысле. Всех, без исключения.
     -- Но ведь вы же уцелели? Да две трети уцелели...
     -- Он просто не успел.  Если бы он прожил еще год, друг милый,  система
была бы закончена. Он же фильтровал,  пойми  ты это. Одних выпускал  -- эти,
значит,  ни  на что  не сгодились.  Других  совал  в лагеря. А третьи... про
третьих разговор особый, тут  мне  самому не  все  ясно. Не  время  про  это
говорить.
     Кретов  был  великий  рассказчик и знал, на чем  прервать разговор.  Он
всегда  рассказывал страшное в  несколько приемов,  и  его приходилось долго
упрашивать, чтобы он вернулся к теме, --  но и это  входило в условия  игры.
Как раз теперь небо над ними потемнело, повеял ветерок, и вместо того, чтобы
углубляться в любимый ельник, приговаривая про денег тьму, Кретов направился
обратно.  Он  жаловался на  боль в ногах,  хотя шел  по-прежнему  ровно, без
хромоты и одышки.
     -- Нет, но все-таки, дядя Леш? -- спрашивал Рогов, поспевая следом.  --
В чем смысл-то?
     -- Вот почему сейчас в армию  всех подряд  стали брать?  Раньше же тоже
студентов  не брали,  а теперь тебя  марш-марш -- и в сапоги. Почему? --  не
оборачиваясь, спросил Кретов.  Рогов  любил его и за  то, что он говорил  об
этом "марш-марш в сапоги" легко и  естественно,  словно  ничего особенного в
армии не было,  подумаешь, две  зимы и две весны. Дома  его кормили  лучшими
блюдами и разговаривали осторожно,  соглашаясь  во всем, как с покойником, и
это Рогова пугало и злило дополнительно.
     -- Служить некому, -- с усмешкой ответил Рогов.
     -- Да  чего сейчас  служить-то, кому  мы  нужны? Или  у нас враг  новый
объявился? Не смеши... Или ты думаешь, что  они армией будут прежний порядок
наводить? Да какой же порядок  наведет  такая армия, а главное -- у кого там
наверху хватит сейчас пороху на такое дело? Нет,  Славушка,  это примерно то
же самое, но в других масштабах. Поняли, черти, что он дело говорил.
     --  Да  что  за  дело-то,  дядя  Леш? --  не выдержал  Рогов.  --  Всех
пересажать -- и все дело?
     --  Проверить,  Слава,  проверить,  --  терпеливо,  как   второгоднику,
повторил  старик.  -- Не пересажать, а всех посмотреть на  свет. Знаешь, как
нефть делят на фракции? Она тоже небось думает: и зачем ее добывают  и потом
мучают,  так хорошо было в подземке-то... -- И он пустился было  в рассказ о
нефтедобыче, которую знал как никто, потому что все шестидесятые годы провел
в Западной Сибири.
     -- И  что, дядь  Леш, --  не отставал Рогов.  --  Вы думаете, если б не
помер -- так пропустили бы через эту мясорубку всех?
     --  Да  ведь вагоны  уже  стояли, -- ответил  Кретов, с неудовольствием
отвлекаясь от нефти.
     -- Где?
     -- А ты не знал? На всех вокзалах. Развозить народ. С пятьдесят второго
года.
     -- Да зачем, чего  ради?! -- почти  выкрикнул Рогов, впервые отчаиваясь
понять.  -- Работать, что ли,  стало некому? Уран был нужен для бомбы? -- Он
навскидку припоминал все самые свежие мифы, но объяснения не находил.
     -- Да чтобы выбрать кого надо, смешной ты человек! Ну  как ты в обычной
жизни выберешь  кого  надо?  Нешто  тут  человек  на  виду? Вот  погоди,  ты
вернешься  --  поговорим.  Специально доживу, тебя  дождусь. Тебе не  понять
сейчас, извини уж, -- не понять.
     -- А  вернусь? -- криво усмехнувшись, спросил  Рогов, в душе уверенный,
что  его  забьют ногами в сортире свои  же сопризывники  на другой  день. Он
много всякого слышал об  армии и,  хотя не жаловался на  силу и выдержку, не
выносил коллектива, распорядка и скуки. Ужаснее всего была непредсказуемость
запретов, бессмысленность тысячи мелких  ритуалов,  цель  которых, казалось,
была только в воспитании повиновения.
     --  Вернешься,  --  уверенно сказал Кретов.  --  Я и  бутылку  припасу,
разопьем в день возвращения. Тогда поговорим.
     И Кретов  не  соврал.  Он  всегда  откуда-то  все  знал. Через  год  их
отпустили  --  вышел указ о  возвращении студентам брони. Рогов отчасти даже
жалел о таком скором избавлении:  он чувствовал  себя не демобилизованным, а
комиссованным,  помилованным,  словно  его  покатали  во  рту,  надкусили  и
выплюнули.  Все  самое  трудное он успел перенести, а плоды  этого  годового
терпения ему уже не достались.
     Он всю жизнь, с самого раннего детства,  ощущал себя чем-то вроде моста
между  домашней и внешней жизнью.  Дома  он, поздний и единственный ребенок,
был окружен  деспотической и в  то же  время  робкой любовью; дома все  было
слабо,  хрупко, ломалось, шаталось, держалось на честном  слове. За  стенами
квартиры шла другая, куда более  суровая жизнь, и она была для  Рогова менее
мучительна, чем домашняя, -- как  и зима  была для него легче  осени, потому
что осень выглядела промежутком, межеумочным временем колебаний и тягостного
ожидания, а зима бесповоротна: худшее  наконец наступило, и его можно уже не
бояться. Армия была  легче,  чем ожидание армии, и жизнь в ней была простая,
безусловная,  в  отличие  от  тонкой,  зависящей  от тысячи  оттенков  жизни
домашней. Там все боялись  друг друга ранить, а здесь никто никого не  берег
-- все  было честней, голей и ближе к действительности. Можно было не врать.
Рогов старался не вспоминать о доме -- это разжалобило и ослабило бы его; он
мучительно тосковал  по отцу и особенно  по  матери, и  жалость эта была тем
надрывнее, чем беспомощнее  казались они отсюда. Рогов был другой породы, он
мог выдержать.
     В  армии,  как ни  странно, у него было  много  времени,  чтобы думать.
Собственно, это было единственное, чем он  мог занять себя, потому что массу
никому не  нужной работы и бессмысленных строевых упражнений выполнял не он.
Он только пытался вывести для себя законы мира, в котором оказался. Для него
как историка  это был любопытный, хотя и несколько затянувшийся эксперимент.
Бессмысленно было  все,  бессмыслицу  приняли как условие  игры, которые  не
обсуждались. Наказания и поощрения также не  мотивировались ничем, поскольку
деды  не  снисходили до  мотивации. Любимцем роты не  обязательно становился
остряк и силач, изгоем далеко не всегда оказывался слабейший, и сам Рогов, к
великому своему  удивлению,  не  только  не  был убит  в первый  же  день за
неуместную  задумчивость,  но  благополучно  дослужил  свой  год  почти  без
серьезных стычек. Перед ним был принципиально  иррациональный мир, в котором
беда прилетала ниоткуда.  Здесь бессмысленно было делать  добро, выглядевшее
признаком  слабости,  и  так же  бесполезно  -- творить  зло, которое в силу
тысячи случайных причин не успевало осуществиться. Здесь,  как и  в природе,
не было добра или зла, но была возможна только последовательность, поскольку
все  другие  критерии  оказались  утрачены.  Последовательный  неучастник  в
тотально непоследовательной игре, Рогов уцелел. Ему достаточно было хоть раз
открыть рот, чтобы заступиться за травимого или  одернуть наглого,  -- и его
оборона  была   бы   разрушена,  но  он  ни  на  секунду  не  перестал  быть
инопланетянином-наблюдателем и даже толком запомниться никому не успел. Зато
ему запомнились многие.
     Пополнять свою  коллекцию таинственных возвращений ему не удавалось, но
думать о  механизмах отбора во время репрессий он не переставал ни на минуту
и выработал целую теорию: случайность, непредсказуемость  повода  стала  ему
казаться главным  признаком Божественной воли.  Волю,  управляемую  обычными
человеческими правилами, нельзя было уважать.  Сержанта  чтили исключительно
до тех  пор, пока он мог потребовать чего угодно, в том  числе сверх устава,
хотя  сам  по себе устав, если  следовать ему  детально,  был олицетворением
абсурда. На свое счастье, Рогов не должен был никем  командовать. Он попал в
связистскую учебку  и  благополучно провел последние пять  месяцев службы на
узле связи. Это не освобождало от  периодической ссылки  в роту, от строевых
смотров и забегов,  но в  целом  служба была сравнительно легкой.  Он сильно
тосковал по дому, впервые в жизни мучительно жалел отца и особенно мать. Раз
в три месяца  она  приезжала к  нему,  и всякий  раз ему надрывали сердце ее
вопросы о службе. Он не мог ей объяснить, что мир этой службы  описывается в
иных  категориях, нежели добро, зло, жалость и прочая.  Единственное, что он
мог сказать, почти не соврав, -- это  утешить мать тем, что кормят прилично.
И действительно могло быть хуже.
     В армии  выработалась  у него  привычка подолгу задумываться,  молчать,
вполголоса разговаривать с самим собой; эта привычка была осознанной и ничем
ему не  грозила. Другая, неосознанная, была страшней: он окончательно привык
отсчитывать от  нуля, уверившись в том, что ни на кого надеяться не следует,
что есть только сила -- и сила эта сильна до  тех пор, пока мотив ее не ясен
и действия непредсказуемы.  Именно в армии  ему стала отвратительна слабость
во всех  ее видах, и  не вступался за  травимого он  не  из одной  трусости.
Трусости,  собственно,   и  не  было.   Он  так   же  понимал  бесполезность
заступничества, как его безумная  бабка  Марина. Жертва могла  выжить только
одним путем -- сживаясь с  этой  ролью  и  находя  в  ней наслаждение; такую
жертву никогда не добивали до конца, ибо она была нужна снова и снова. Самое
изощренное  мучительство, проистекавшее отнюдь не только от скуки,  а скорее
от того,  что  в  пространстве казармы человека ничто  не  отвлекало  от его
истинной  природы,  основывалось  на  том,  чтобы  никогда не  домучивать до
известного предела, который палач и жертва чувствовали  обоюдно. Вмешаться в
этот расклад значило нарушить чистоту жанра. Если жертва начинала  бунтовать
-- жалко, как  все,  что она могла делать,  -- это не вызывало  уважения,  а
скорее  усугубляло презрение,  как любая  измена.  Здесь же, в армии,  Рогов
понял, что измена  условному злу в пользу  условного добра -- точно такое же
предательство, как  всякое иное. Империя  потому и была империей  -- со всем
своим  величием,  с  победой  над   природой,  с  изготовлением  прекрасных,
громоздких  и  добротных  вещей   множественного  предназначения,   --   что
упраздняла  добро и зло, деля всех на последовательных  палачей  и  столь же
последовательных жертв, и в  этом была ее несравненная, ностальгически милая
цельность. О последнем разговоре с Кретовым  он не думал  и на дачу в первое
послеармейское лето тоже не поехал -- как ни соблазнительна была перспектива
распить со стариком его  бутылку, хотелось оттянуться на  юге. Да и бутылки,
наверное, никакой не было.
     Но  бутылка  была,  и распили они ее с Кретовым совсем  не так, как оба
предполагали летом восемьдесят девятого.  В девяносто  первом у  Рогова умер
отец, и на дачу никто из семьи  не ездил. Там все напоминало о нем, все было
сделано его неумелыми  худыми  руками,  вопреки судьбе,  желанию и  здравому
смыслу. Старая "Волга",  все еще бегавшая, тоже была  отцовская, и сел в нее
Рогов только в октябре: надо было поехать на дачу, как всегда перед зимой, и
развинтить водопровод, чтобы при наступлении холодов лед не разорвал трубы.
     Дача имела вид запущенный и жалкий, и отвоевывать ее у природы было так
же  бессмысленно,  как  просить  за  Скалдина  или  вступаться  за  рядового
Массалитинова с его огромным носом и страдальческим взором. Трава заполонила
участок, но в свою очередь сдалась заморозкам и пожухла. Заходить в дом было
слишком тяжело, все вещи  в нем были слабы  и умоляли о защите -- но ни  для
кого  нельзя  было  ничего сделать. Рогов развинтил  трубу,  перекрыл  воду,
проверил замок. Все выло, все просило зайти  и хотя бы погладить, потрогать,
хоть как-то напомнить вещам, что они  не забыты, не окончательно брошены, --
но себя было жальче. Рогов вспомнил любимую фразу  когдатошней своей пассии,
девочки  с  биофака:  "Высшие  формы  жизни имеют  предпочтение".  Она  сама
полагала себя высшей формой жизни и потому  кинула  Рогова очень  быстро,  а
предпочтение  получил  третьекурсник МГИМО, растоптавший ее  так, что она за
всю  жизнь не собрала костей. Рогов помнил об этом и  не любил  разговоров о
высших  формах жизни, но сейчас высшей  формой  был  он, и растравлять  себя
видом несчастных вещей и пыльных поверхностей не было никаких сил.
     Имущество  тут  было  не  кретовскому  чета  --  ломаные, сосланные  на
доживание вещи шестидесятых и семидесятых годов, вообще удивительно хлипкие,
хоть и с претензией на изящество, -- как, впрочем, и люди тех времен. Рогову
было жаль эти предметы и  тогда, когда их сюда свозили, и он словно видел их
молящие улыбки --  мы сгодимся,  мы  послужим... Теперь, когда  в дом за все
лето  никто  не  приехал,  от них  вовсе не было  толку,  и они должны  были
окончательно отчаяться.  У Рогова не было сил заполнять  жилище  собственным
хилым теплом.  Дому  предстояла  зима, но вещь --  она и есть вещь,  и летом
хозяева приедут снова.  Так  утешал  он  себя  и свои вещи.  Он  съел горсть
рябины,  уже сладкой  после  первого  холода, и  подумал,  что по-настоящему
сейчас хорошо бы выпить, именно и только выпить.
     Тут  он заметил дым, поднимавшийся  из трубы соседнего дома. Кретов еще
не уехал.  В пустом дачном поселке он остался один, топил печь, ходил в лес,
выпивал, вероятно. Рогов постучал, и старик не удивился.
     -- Чего не приезжали в это лето?
     Рогов рассказал про отца.
     --  Жалко,  хороший  мужик  был, --  просто и  естественно, как всегда,
сказал Кретов. -- Что ж, ты теперь за хозяина. Не женился?
     -- Собираюсь, -- признался Рогов.
     -- Что не привез?
     -- Да что ей сейчас тут делать...
     -- Это дело, это дело... Ну, по маленькой?
     Кретов  брал  водку  в  ближайшем  городке, до  которого  раз  в  месяц
добирался  на  электричке, покупал сразу много  и настаивал --  на  чесноке,
сельдерее, перце.  Получавшаяся настойка сочетала  в себе выпивку и закуску.
Рогов с наслаждением хряпнул стопку и заел венгерским салом.
     -- Как служилось? Мать вроде говорила -- не жаловался?
     -- Не жаловался, сносно. Я думал -- хуже будет...
     --  То-то.  Глаза боятся,  руки  делают.  Не  стесняйся,  закусывай,  я
запасся.
     Кретов подбрасывал дровец в печку, рассказывал, как один сумасшедший на
участке завел двенадцать коз,  а Рогов  пил, не задумываясь особо, как будет
возвращаться.  Он водил прилично,  дорога была  пустая, а выпить ему  сейчас
требовалось, тем более что погода установилась на редкость промозглая. Добро
бы настоящие холода -- но они  все  не наступали, а вместо них стояло серое,
сирое не пойми что.
     Коротко  поговорили о путче, Кретов весь его пересидел на  даче, слушая
радио,  и  расспрашивал  о  подробностях,  но  Рогов  путчем не  озаботился.
Во-первых, он не выходил из  дома, чтобы не пугать  мать,  а во-вторых,  был
все-таки  историком, уже четверокурсником,  и понимал, что из подобной затеи
ничего выйти не могло. Шум вокруг  августовской победы только раздражал его,
а  последствия  могли оказаться  хуже  всякого путча  -- победители получили
карт-бланш, о котором не смели и мечтать.
     --  Вот и я говорю, --  удовлетворенно поддакнул Кретов. -- Если бы кто
сейчас и мог взять власть... да их, верно, не осталось никого.
     --  Подпольный обком? -- спросил Рогов.  -- Стальная  когорта?  Золотая
рота?
     -- А ты не смейся. -- Старик кряхтя налил себе и ему. -- Помнишь, был у
нас с тобой разговор насчет того, как нефть делят на фракции?
     -- Помню. Перед самой армией.
     -- Так вот.  Я объяснял тебе тогда,  да  ты не врубался. Посадки-то эти
для чего  нужны были?  Ты небось  наслушался: армия бесплатных рабов... Нет,
голубчик, они бы и на обычных своих  местах  пахали как бесплатные рабы. Все
это, Слава, был один  большой фильтр, так я понимаю. И  задача его была одна
-- отфильтровать тех, кто в случае чего  и войну отразит, и страну поднимет,
и мир завоюет. Прикидываешь?
     -- Это как же -- отфильтровать?
     -- Да очень просто, милый. Проще не придумаешь.
     -- Кто выживет, что ли?
     --  Не-ет, кто  выживет -- те  второй  сорт.  --  Кретов  разгладил усы
большим пальцем правой руки. -- Те жилистые, конечно, крепкие ребята, но они
слабину дали --  себя оговорили.  Им  веры мало. Подписал на себя показания,
еще пару-тройку человек сдал --  и ту-ту, поехал жопой  клюкву  давить.  Эти
годятся на  исполнителей -- максимум. А первый сорт, элита -- те, кто ничего
на себя не подписал. Ни единого словечка не признал. Не оговорил  никого под
пытками.  Как ему  еще  было  проверить население?  Гитлер в  Германии вовсю
пытает  своих,  крепчайшие  коммунисты ломаются, война  неизбежна -- как тут
разберешь, кто  сможет такой махине противостоять?  Он и отбирал -- жестоко,
конечно, но если вдуматься, так способ его был не худший. Нет, не худший.
     -- Не может  этого быть, --  сказал  Рогов  не очень уверенно.  -- Ведь
единицы же выдержали, остальные сломались...
     -- То-то и оно, что единицы. -- Старик поднялся  пошуровать в печке. --
Единицы,  а  зачем  ему  остальные  были  нужны?  Он  так и решил для  себя:
остальных -- не жалко. Если они все такие  гнилые, с ними не то что светлого
будущего, прочного настоящего  не построишь.  Вот и  стал делить на  сталь и
шлак. Большинство  --  в  лагеря:  лучшего недостойны. Он бы всех потихоньку
туда переместил.  Жили бы, как в Камбодже при  Пол Поте. Ты обрати внимание,
что  он  ведь и  окружение  начал  фильтровать: в последние  годы под  Берию
подкапывался,  на  Молотова  орал...  Мы-то знали, как  он на  Девятнадцатом
съезде  ярился. Передали только официальную  его  речь, маленькую, -- доклад
Маленков делал, -- а он потом  на закрытом совещании еще три часа говорил! В
семьдесят-то  лет, прикинь... Он потому и тасовал их как  хотел. Ягоду снял,
расстрелял. Ежова снял, расстрелял. Берию не успел.
     Чтобы избавиться от наваждения, Рогову  понадобилось встряхнуть головой
и заново осмотреть  давно знакомую  обстановку кретовского  жилья  --  стол,
печь,  диван. Все было прежнее, никакой мистики. Но то,  что говорил старик,
выглядело  не  просто  убедительным  --  все   это  совпадало  с  роговскими
армейскими догадками, таимыми даже от себя.
     -- Ладно вам,  дядь Леш, -- сказал он без особенной уверенности. -- Эта
вся мясорубка не при нем  началась,  не на нем и  кончилась. Что ж,  Брежнев
диссидентов тоже фильтровал?
     -- Да Брежнев разве так фильтровал? -- Старик  махнул рукой и подбросил
еще дровец.
     -- Ну черт с ним, с Брежневым. Но началось-то все при Ленине!
     -- О!  --  Кретов поднял палец.  --  Но заметь:  при  Ленине-то принцип
прослеживается очень четко. Берут дворянство, так? Берут интеллигузию. Пусть
без  повода,  пусть  в  заложники,  --  но  не  берут  же  они  в  заложники
какого-нибудь еврейчика из черты оседлости, пьянчугу из рабочей слободы? Они
хватают очень даже конкретную  публику. И Сталин видит, как вся эта публика,
еще  вчера  державшая в  руках  страну,  учившая  жить,  писавшая во  всякие
журналы, на глазах обделывается!  Да  это что ж такое, господа хорошие? Хоть
посопротивляйтесь для  порядку!  Нет -- идут под нож и еще мучаются чувством
вины.  Тут  он и  понял:  с нормальным  народом, с  прежними спецами никакой
сверхдержавы не построить. Сверхстрану должны строить сверхчеловеки. А иначе
-- ну сам ты посуди, зачем через двадцать лет после революции перелопачивать
всю Россию? Это он понял: подготовительный этап закончился, начали возводить
башню... Отцеживать спецконтингент.
     Рогов все еще не принимал этой гипотезы всерьез, но здравое зерно в ней
было -- пусть даже исполнители  сами до конца  не понимали, что  творят,  но
подспудный импульс вполне мог быть таков. Когда на их глазах кололся маршал,
ползал  по цементному полу  недавний  вершитель судеб, сдавал  жену  и детей
любимый  партийный  фельетонист  --  даже  самый тупой следователь не мог не
испытывать,  помимо  обычной  плебейской мстительности, еще и удовлетворения
более высокого порядка -- от исполнения какой-то высшей справедливости. Если
такая  гниль учила их всех жить или стояла во главе армии -- так ей и  надо!
Кретовская   догадка   одна  позволяла  объяснить  тотальность   посадок   и
расстрелов, масштаб и  непредсказуемость очередных кампаний, которые --  как
он  знал  теперь  из  документов -- к  пятьдесят  четвертому  году  и впрямь
коснулись бы всех уцелевших.
     -- И куда же они девались? Те, кто не подписывал?
     -- Вот это  уже  вопрос!  -- Старик назидательно  поднял палец. --  Это
главный вопрос! И вышло так, что я знаю ответ. Я, видишь ли, в сорок седьмом
разведывал нефть  под Омском. Нефти там, конечно, никакой  не оказалось, так
что я уж готовился к  разносу, а то и к чему  похуже. Тогда ведь всем клеили
вредительство, я не знал еще, что ярлык этот только для виду. И один местный
житель, у которого в избе я стоял, мне рассказал, что где-то под Омском есть
поселение тех вроде как расстрелянных, а на самом деле туда тайно свезенных.
У  него кум там на строительстве работал. Построили поселок, не маленький, с
хорошую  воинскую часть, -- верстах в  десяти  к северу от деревни. Там  уже
тайга еле проходимая.  И с  тридцать седьмого  года  стали  туда  свозить --
отфильтрованных,  со  смертными   приговорами.   Они  для  всех  переставали
существовать, и тут уж их должны были готовить по-настоящему.
     -- К чему?
     --  Кого  к  чему.   По  склонности.  Одних  --  в  какой-нибудь  отряд
смертников, так я полагаю.  Других -- в  штабы, в военную элиту. Третьих  --
руководить производством в тылу, пуп рвать, но патроны давать... И знаешь --
они-то ведь и выиграли войну! Они и есть те неизвестные солдаты. Ты думаешь,
население в массе своей  было  готово так отражать  нашествие? Население мне
рассказывало,  когда  я под  Питером  был, что  при немцах  было очень  даже
замечательно. Порядок  и жидов меньше. А как наши перебегали к немцам? Правы
были эмигранты: ни у одной армии мира не было столько  дезертиров. Дивизиями
в  плен сдавались. А этих Сталин берег как  главный резерв, они  в декабре и
повернули ход войны. Помнишь сибирскую дивизию?
     -- Помню, -- машинально сказал Рогов.
     -- Эти сибиряки  и спасли  положение. Как их ввели  в бой -- мигом  все
наладилось. Думаю, то омское поселение было не единственное.
     Рогов хотел было спросить,  откуда Кретов знает насчет сибиряков и что,
собственно, сам он делал во время войны, но чувствовал, что эту тему трогать
не стоит. Это было единственное, о чем старик не заговаривал никогда.  Будет
время -- сам расскажет.
     -- А памятник в Александровском саду --  ты  думаешь,  это неизвестному
солдату?  Дудки:  они  и  были  неизвестными  солдатами.   Секретный  резерв
смертников,  которым возвращаться  было  некуда.  Ну а  кто  выживет -- тому
домой. Прикидываешь, почему была нужна эта  формулировка -- "десять  лет без
права переписки"? Кто-то все равно должен был вернуться. Не может так, чтобы
всех. Сталин прикидывал, что за десять лет -- с тридцать  седьмого-то -- и с
войной,  и  с  восстановлением  управятся.  Разведка  ведь,  как  говорится,
доложила точно -- он знал, когда начнется. Потому и армию всю перетряхнул --
помнишь, как маршалов стали  уничтожать? Буденного и Ворошилова  оставил для
символа, а прочих -- в мясорубку.  Кто выдержал -- тех под Омск, кто предал,
подписал на себя -- тех, известное дело, под  расстрел. На  хрен нужна такая
армия.  Тухачевский  все  признал,  а  считался  главной  надеждой.  Блюхер,
остальные... Гамарник сам застрелился.
     -- А родню-то их за что было брать? -- не выдержал Рогов. На его глазах
людоедство обретало смысл и цель.
     --  А родня знала  много, -- усмехнулся  старик. -- Или догадывалась. А
может,  он думал: раз сами такие гнилые, так и родня гнилая... Он ведь жизнь
им сохранил, только в ссылки да в лагеря отправил...  А туда  бы  все  и так
пошли.  Кроме тех, кто вынес. Выпускал он только такую гниль,  что уж совсем
ни на что не годилась: эти и сами бы померли.
     -- Это вам все в Омске рассказали? -- спросил Рогов.
     --  Какое -- в Омске...  Сам с годами додумался. Окончательно убедился,
когда в Александровском саду памятник Неизвестному солдату открыли. С вечным
огнем. Останки-то брали под Москвой, как раз  где  сибиряки сражались. Между
прочим,  двадцать восемь  панфиловцев были  тоже из  смертников.  Потому так
долго и  скрывали, что  трое  выжили.  Я помню, только  в шестьдесят  пятом,
кажется,  возник  вопрос:  ежели  все  они  погибли,  кто  же  о  подвиге-то
рассказал? Вопрос, может,  возникал и раньше, но  рассекретили только тогда.
Тут  и  дали  слово этим  троим. Ну,  может, не  все  они  были  оттуда,  из
отфильтрованных, но Клочков  точно  оттуда.  Ты не знаешь разве,  что  его в
тридцать девятом брали?
     -- Впервые слышу, -- удивился Рогов.
     --  А  ты проверь,  проверь.  Я  даже  недавно читал где-то... Ну,  под
Омском,  понятное  дело, не  знали  этого  ничего.  Их ведь когда  на  фронт
вывозили,  то, явно, не всех,  да и  тайно. Так что хозяин мой ничего про их
участие в  войне  не слыхал. Они, мужики-то,  сначала думали --  на  вредное
производство  или на опыты  какие их прислали, но оказалось -- они там стали
жить своим вроде как колхозом. Переписываться  им  ни с  кем,  понятно, было
нельзя.  Доступа -- никакого, охрана за версту не  подпускает, район  строго
засекреченный. Я и сам тогда подумал, что не иначе как опыты ставят на  них.
В  Москве, слава  Богу, разнос меня миновал,  но историю я эту запомнил и на
будущий  год опять  туда  поехал.  По  своей инициативе.  Поздно ты, Алексей
Степаныч,  говорит  мне  мужик, у  которого  я  стоял.  Распустили их. То ли
выслужили  они себе  свободу, то ли больше не  нужны. Один,  говорит, ко мне
зашел, заночевал, расспросил,  что в мире делается. Информации у  них там не
было,  понятное  дело.  Сам  я его  на  подводе на  станцию  отвез,  в поезд
посадил... И охрану  сняли. Не  веришь, говорит,  -- сам  сходи,  погляди. И
рассказал мне примерно, как до поселка добираться.
     Как  всегда,  на  самом  интересном месте  Кретов  сделал паузу,  долго
возился  с  носогрейкой, сопел, пыхтел... За окном начинало смеркаться, пора
было садиться в машину и возвращаться в Москву, но  Рогов привык дослушивать
стариковские  рассказы  до  конца.  Они  завораживали его.  Тем  более,  что
разговор был в тему.
     -- И вы пошли, дядь Леш? -- спросил Рогов, выждав положенную паузу.
     --  Пошел,  -- кивнул Кретов. -- Заблудился, долго ходил, но я  в тайге
ориентировался прилично  --  нашел.  На  совесть выстроено было.  Да  только
пусто.
     -- Что, никаких следов?
     -- Никаких. Пустые дома как есть. Барачного типа, длинные, с крошечными
оконцами. Внутри буржуйки ржавые. Электричества нет, проводов не подвели, --
как уж они  там  жили, не  представляю.  Много странного я там видел, Слава.
Плац не плац, а площадь -- то ли для маршировки, то ли  для собраний. Прудик
выкопан  вручную,  как  уж наполняли, не  знаю, дождевой,  что  ли, водой...
Стенды с картинками, которые видеть -- Бог не приведи.
     -- А что?
     -- Ой,  не спрашивай.  Рисунки  какие-то, а на  них --  пытки, уроды...
Лозунга ни одного.  Ерунды  этой,  которой  в городах  полно,  вроде  "Слава
труду", близко не было. Только один лозунг на  барачной стене, но такой, что
лучше бы не было.
     Рогов затаил дыхание. Рассказывать Кретов умел.
     --  Красной  краской,  ровными  буквами,  аккуратно,  знаешь,  и  чтобы
издалека видно, выведено: "Дома никого нет".
     Рогов засмеялся:
     -- Все ушли на фронт.
     --  Э, нет. --  Кретов погрозил  пальцем. -- Ты думаешь, это  они перед
уходом написали? Нет, брат, все не так  просто. Лозунг-то старый был, краске
лет уж  десять. Это они себе напоминали о том, что их никто не ждет. Что  та
жизнь вся кончилась, вся за бортом. Отрезаны, для всего мира давно мертвы  и
заново родились. Все  -- с  нуля. И то сказать -- какая им  была бы  прежняя
жизнь после всего, что с ними творили? Теперь  уж  только  голый человек  на
голой земле... Передовой отряд строителей коммунизма...
     -- С чего же их распустили?
     -- Этого  я знать не могу.  Очень  ты многого  хочешь, голубчик. Я  так
думаю,  действительно выслужили  они  чем-то себе свободу.  А может,  просто
разочаровался он в  этой затее -- больно мало их  было...  Но  тогда, думаю,
брать  перестали  бы. Скорей всего эти  просто свое  дело  сделали, вот их и
пожалели.  А  новых  набрали.  Да только место не  высвободилось -- они  все
вернулись.
     -- Когда?
     -- Кто когда. Это уж мне тот самый мужик отписал, у которого  я гостил.
Я  ему  специально  адрес  оставил: узнаешь,  мол, что новое, отпиши. Они  в
Сибири не так были запуганы,  как в России. Куда их сошлешь? У них  и так на
тысячу верст тайга... Так что он скрывать не стал, отписал мне.
     -- И что отписал?
     -- Я в пятьдесят первом году письмо от него получил, может, и цело где.
Писал, что еще в сорок восьмом первые стали возвращаться, тоже через деревню
прошли. Все  седые,  серые, рожи -- страшней не придумаешь. Не разговаривают
почти, а между собой все  больше на полупонятном каком-то языке, вроде  лая.
Может, и вправду там над ними эксперименты какие-то ставили?
     -- Могли, -- в задумчивости сказал Рогов.
     -- Больше я  туда не ездил.  Долго  добираться, да и  страшно,  знаешь,
как-то. Но поселок тот пустой до  сих  пор передо мной,  как вчера, стоит. И
знаешь ты самое страшное?
     -- Куда уж страшней...
     --  Там, на плацу этом, стояло  несколько  скамей, как для зрителей.  Я
боялся  отчего-то на них присесть, но на одной видел надпись. И запомнил. Да
и как не запомнить -- стихи...
     -- Ну! -- почти крикнул Рогов.
     -- "Дуют четыре ветра, волнуются семь морей..."
     -- "Все  неизменно  в мире, кроме души моей",  -- закончил Рогов, сразу
все поняв.
     -- Ты откуда знаешь? -- Кретов посмотрел на него почти в испуге.
     Вспоминая потом этот вечер, Рогов думал, что было ему чего  испугаться,
что,  услышав от дачного соседа, мальчишки, стихи из своего давнего кошмара,
--  осенним  вечером,  в  безлюдном  поселке,  без света,  которого  они  не
зажигали,  сумерничая,  а  только  в отблесках  печки,  в которой  дотлевали
уголья, -- сам он  непременно сошел бы с ума. Но Кретов был старик  крепкий.
Рогов рассказал ему историю о Сутормине.
     -- Может  быть, может  быть...  -- Старик  покачал  головой.  -- Больно
похоже... Но не забывай,  эти  стихи  не обязательно  написал тот офицер. Их
просто могли знать два человека...
     --  Могли,  -- кивнул Рогов. --  Но я в такие совпадения не  верю, дядь
Леш.
     -- А что, веришь в другие совпадения?
     --  Да.  Видите  ли,  я  несколько   раз  слышал  истории  о  том,  как
расстрелянные возвращались. Да  вы  и сами мне говорили, что формула "десять
лет  без  права переписки"  могла означать вполне  реальные  десять  лет  на
секретном заводе, если речь шла о ценном специалисте. Так  что, похоже, вы и
впрямь набрели на какой-то секретный отряд...
     -- Да не  набрел, --  вздохнул  Кретов. --  Я  же  только пустое  место
видел...
     -- Может, скажете, дядя Леша?
     -- Чего скажу?
     -- Название поселка.
     -- Да что ты, милый, какой  же там теперь поселок... Той  деревни давно
нет. Там город теперь, Омск-то  разросся... Я специально проверял, хоть и не
ездил. И тайги там давно нет. Так что если и остались где-то те выжившие или
их потомки -- то явно ушли от  людей гораздо дальше. Их сейчас не там искать
надо...
     -- Лукавите, дядь Леш, -- сказал Рогов уверенно. -- Я по голосу слышу.
     -- Да какой  смысл мне тебе врать? Был бы молодой, я сам бы съездил. Да
и тебе это нужно -- ты историк, сразу книгу бы написал...
     -- Так скажите!
     -- Да  что я  тебе скажу, если нет давно  никакого поселка?  Город там,
говорю тебе, город.
     Рогов  посмотрел на  часы.  Дома  мать,  вероятно, уже  тревожилась: он
обещал  вернуться  к шести, а засиделся у Кретова  до  половины седьмого,  и
ехать  ему предстояло  по темной  дороге не меньше двух  часов.  Гнать после
двухсот граммов водки, пусть и настоянной на чесноке, он себе не разрешал.
     --  Еще-то  приедешь?  --  спросил  Кретов, как  показалось  Рогову,  с
надеждой.
     -- Да в этом году уже вряд ли, дядя Леша. Может, забрать вас в Москву?
     -- Нет, я до ноября побуду. Чего мне в Москве делать? Скука...  Здесь я
один  -- и никого кругом, а там я один  --  и  вокруг люди. Напоминают. Нет,
поживу здесь... Летом приезжай!
     Только в машине Рогов  протрезвел и  понял, что старик  скорее всего не
врал.  Услышав стихи, он действительно схватился за стену,  словно боялся не
устоять на ногах. Скорее всего он и впрямь наткнулся на поселение, в котором
держали   репрессированных.  Впрочем,   это   еще   не   было  окончательным
доказательством   кретовской   версии   о   том,   что   под  Омск   свозили
отфильтрованных и ни  в чем не  признавшихся.  Рогов почти верил, но ему  не
хватало последнего аргумента  -- и он этот  аргумент получил. Хорошая версия
всегда притягивает нужные подтверждения.
     В  очередном  альманахе "Былое" сотрудник Омского  краеведческого музея
опубликовал  очерк о  местном  городском сумасшедшем, чье  безумие  давно не
вызывало  сомнений,   но   при  общей   деградации  личности  он   отличался
поразительной памятью на эпизоды  серебряного века и стихи тогдашних поэтов.
Умер он в шестидесятом в местной психиатрической больнице, а до этого десять
лет скитался по Омску как юродивый. Богомольные старушки подкармливали его и
считали провидцем. Он не называл своего имени, но утверждал, что знал Блока,
видел Есенина, слушал Маяковского. Потом, говорил  он, его сослали.  Но Омск
не был местом ссылки, и до пятидесятого года этого  юродивого никто здесь не
видел.  С особенным упорством  он повторял,  что умер и живет теперь  вторую
жизнь, после  смерти,  но об этом  ему свидетельствовать  нельзя.  Несколько
приведенных  в очерке рассказов юродивого о Блоке, с точным цитированием его
реплик и  стихов, выглядели поразительно  достоверно -- Рогов,  хорошо  зная
серебряный  век,  не  сомневался,  что  перед ним  один из жителей странного
поселка.
     -- Они хотели, чтобы я их оговорил. Всех  оговорил: и живых, и мертвых.
И  Александра Александровича,  -- говорил юродивый.  -- Но  я  ничего им  не
сказал. Ничего не сказал. Дудки!
     Это  явно  был  один  из  тех,   ничего  не  подписавших  и  никого  не
оговоривших. Бежать ему было некуда: он  лишился памяти  и рассудка  и жил в
Омске подаянием. Но в том, что сумасшедший  видел и слышал живого Блока,  не
было сомнений.  Именно Блок мог сказать в  десятом году:  "Все  мы не те, за
кого  себя выдаем, и те, которые понимают это, лгут вдесятеро больше. А тех,
кто не лжет, вообще следовало убить при рождении".
     Рогов, возможно, сомневался бы  и  после  этого, но  открылся доступ  к
архивам КГБ, и ему  как внуку репрессированного и вдобавок молодому историку
быстро дали допуск. Все факты о Клочкове были закрыты, получить его воинские
документы он не смог.  Это не подтверждало, но и не  опровергало Кретова. По
возрасту Клочков вполне мог успеть сесть в тридцать девятом.
     Получил Рогов и дело деда, которое  ему выдали после известного приказа
Бакатина. Странно было, что о его  деде, который в конце тридцатых занимался
безнадежным экспериментом, так заботятся -- хранят дело, например... Теперь,
когда  он  был  мертв, то  есть принес  главную жертву, заботиться уже  было
можно.  Рогов  вспомнил,  что  и  в  армии, в  первый  день, когда  майор  в
военкомате  в последний раз досматривал их вещи перед отправкой на городской
сборный  пункт,  в  интонациях его просматривалась почти отеческая нежность.
Они были  тут, никуда не  делись,  привезли и принесли себя,  --  пища  была
доступна и вызывала  теперь  дружеские чувства.  Забота о деле Скалдина была
как замена надгробия,  которое тому не полагалось, как уход за могилой, хотя
теперь Рогов отнюдь не был убежден, что пепел доцента ссыпали в общую яму  в
Донском крематории. Дед держался фанатически,  Рогов ощутил прилив внезапной
гордости  за него, и особенно его умилило, что на фотографии  в следственном
деле  Скалдин  улыбался.  Пожалуй,  сходство  между ними действительно  было
налицо. В  деле  над ней словно не властно было время, и  она выглядела  как
снятая  вчера. Никакой  печати обреченности Рогов на этом лице  не прочитал.
Скалдина фотографировали до всяких допросов, он был еще полон жизни, и Рогов
впервые заподозрил, что не  только бабка его была безумна, дед  тоже страдал
странной формой душевного заболевания,  чем и объяснялась его патологическая
стойкость. Скалдин в самом деле ничего не понимал. Он пересказывал  всю свою
биографию, подробно, как  для "Пионерской  правды", излагал теорию Михайлова
(согласно которой,  кстати,  растения реагировали на тембр голоса садовода и
агронома, так  что  общаться с ними  следовало  ласково,  --  антропософский
взгляд, заметил про себя  Рогов: доктор Штайнер  тоже  занят  был выведением
метафизики  навоза...).  Так  держаться  в  самом  деле мог  только  человек
безграничной наивности,  переходящей в идиотизм. Правда, протоколы последних
допросов были  ужасны. Там  дед уже  не  говорил ничего:  страшны  были  эти
однообразные листы  без ответов и подписи. Подшита  была (работали честно) и
справка из тюремной  больницы о реактивном психозе, который, как выяснилось,
излечению не поддавался. В июне тридцать девятого Скалдина расстреляли, хотя
в этом-то Рогов  теперь сомневался серьезнее  всего. На  папке  стоял жирный
красный крест, и ни один архивист не мог объяснить его значения.
     Правда, на деле Бабеля никакого креста не было, но Бабель поначалу себя
оговорил и только в  тридцать девятом  взял все показания обратно. Акт о его
расстреле  был  отпечатан на машинке,  никаких  указаний на судьбу рукописей
Рогов  в  нем  не обнаружил.  Но последним в  деле  --  уже  после  акта  об
исполнении  приговора --  был  подшит странный  бумажный  лист,  на  котором
наискось,  слева  направо, прямым  острым  почерком  было  крупно  выведено:
"Рассмотреть".  Что  тут  было  рассматривать  после  того,  как  в  феврале
сорокового  года  Бабель, столько  раз  в  молодости  избежавший  расстрела,
все-таки  был убит, Рогов понять не мог. Возможно, речь шла как раз о судьбе
рукописей.  Если  так, надеяться  было  не  на  что:  рассмотрение  вряд  ли
оставляло им шансы.
     Никаких документов на  старшего лейтенанта Сутормина Рогову получить не
удалось. Архивы  Министерства обороны, правда, не рассекречены и по сю пору,
но в справке, которую Рогову выдали, говорилось, что в период с 1943 по 1945
год человека с такой фамилией и в таком звании никто не арестовывал. Ветеран
в поезде мог ошибиться.
     Разумеется, был  и некоторый  процент несознавшихся,  которые,  однако,
общим  неизменным  порядком  поехали   в  лагеря:  это  несколько   нарушало
стройность  теории.  Рогов  прочел  несметное   количество   "мемориальских"
сборников,  в  которых  печатались воспоминания  таких героев.  Для  очистки
совести  некоторые  из  них  он  проверил,  если,  конечно,  выдавали  дело:
выяснилось,  что большая  часть авторов  героизировала себя  задним  числом.
Отказываясь признать самый опасный пункт обвинения  -- типа террора,  -- они
почти без нажима брали на  себя  агитацию или  любой другой менее  гибельный
подпункт   пятьдесят   восьмой,  получали  свой   пятерик  или   семерик   и
отбраковывались в лагерники -- фракцию второго сорта.  Существовали, правда,
и те, кто действительно  ничего не признал и все равно получил срок: видимо,
что-то  главное  о  них стало ясно уже  в процессе следствия, и их просто не
стали  додавливать  до  конца.  Такое случалось  в основном  до переломного,
костоломного сорок восьмого года,  в начале которого проверка стала жесточе,
чем  когда-либо. С  чем это  было связано, Рогов не знал: видимо,  Верховный
опасался новой войны и слишком еще помнил, как бесславно начал эту. Слабаков
надо было выбраковать заблаговременно. После  сорок девятого тех, кто ничего
не  подписывал, додавливали уже до конца --  либо  вырывали  признание, либо
гнали по  всем кругам: большинство упершихся после этого значились "умершими
от  сердечной  недостаточности" (Рогов  уже  почти  не  сомневался,  что это
означало отправку  в "золотой легион").  Смертная казнь была  к тому времени
гуманно отменена, ввели четвертак, но как раз четвертака-то никому из  таких
отказников не давали: они, так сказать, успевали умереть.
     Правда,  и  процент  упорствующих  в  своей   невиновности  значительно
уменьшился: признавались почти все, причем в вещах столь фантастических, что
это наводило уже на мысль о полном безразличии и следователей, и  обвиняемых
к   истинному  положению  дел.  Большая   проверка  на  глазах   становилась
бессмысленной  уже  потому, что чувство вины вошло в кровь, все ощущали себя
если  не  виновными,  то  обреченными,  и  отстаивать  свою чистоту  в  этих
обстоятельствах не имело смысла. Невиновный в одном был непременно замешан в
другом, да и ясно было, что мотивом ареста  является никак  не вина. Из этой
новой  генерации, выросшей в результате послевоенного разочарования и нового
террора,  нельзя  уже  было  выковать  никакого  "золотого  легиона".  То-то
Верховный и перестал их жалеть: брали больше и неразборчивее, чем в тридцать
седьмом.
     Судя по всему, сам Верховный не ждал  такого результата. Он  учел  все,
кроме  того,  что  после пятнадцати лет отбора  станет  не из кого выбирать.
Людям тридцатых было для чего  отстаивать свою невиновность,  люди сороковых
готовы были с равной легкостью принимать пытки за несуществующую вину или за
отказ от нее:  им ясно было, что никакой вины нет или что все -- вина, а это
по  большому счету одно и то же. Из  этого нового поколения, безразличного к
собственной участи, никак не получалась  бесстрашная когорта:  случился  тот
перебор  страха,  после которого  ужас  сделался  буднями  и  превратился  в
равнодушие. Это  и было концом  эксперимента  и вероятной причиной  роспуска
тех, кого отобрали в тридцать седьмом.
     Проживи он чуть дольше, анекдоты стали бы рассказывать ему в лицо.
     За всеми этими делами,  за несколькими беглыми студенческими  романами,
за  поездками на  пару заграничных конгрессов (в начале девяностых наши были
приглашаемы охотно  и  повсеместно)  прошли два  года,  в  которые Рогов  не
выезжал на дачу.  Он хотел кое о чем  порасспросить Кретова, но догадывался,
что старик сказал все или почти все -- допытываться было бессмысленно. Кроме
всего  прочего, в девяносто  третьем  Рогов  женился, а  в  девяносто  пятом
развелся, потому что  жена, в его классификации, была как раз олицетворением
слабости. Его  злила  ее беспомощность,  робость,  детскость, ему не льстила
роль  столпа и защитника, и он  не любил, когда ему смотрели в  рот, --  тем
более, что был  абсолютно уверен в  лицемерии жены,  которая не  понимала ни
слова из того, о чем он говорил, а значит, в душе должна была его презирать,
потому что -- в этом  он не сомневался --  люди презирают все,  что  выше их
понимания.
     К  двадцати четырем годам он вообще  стал тяготиться людьми. Даже  мать
иногда раздражала его, хотя к ней одной  он и  был  по-настоящему  привязан.
Мать он  не подвергал своей вечной  пробе на слабость или  силу, потому  что
сильна  была ее любовь к нему и  его любовь к ней, сильна была  их  связь, а
прочее  не имело значения. Прочие люди, окружавшие  его, не выдерживали даже
самой  снисходительной  пробы:  настали  времена  попустительства,  слабость
возвели в принцип, идея любой иерархии отвергалась с порога. Слово ничего не
значило,  клятва ничего  не весила, понятие  долга на глазах упразднялось, и
больше всего  это  было  похоже  на загнивание тела,  отвергшего  душу за ее
обременительностью. В  этом мире не то что не к  кому было  прислониться  --
Рогов давно  выучился  самодостаточности,  -- но  и некого было  ненавидеть,
потому что ненавидеть пришлось бы всех.
     Рогов,  однако, не впадал ни в злобу, ни в панику.  Он  был историком и
понимал, что всякая  тирания  растит умников,  которым  становится тесна,  а
всякая  свобода  поощряет глупцов,  которым она  не нужна.  Каждая  эпоха  в
собственных  недрах взращивала своих могильщиков, и  этим  обеспечивался  их
вечный круговорот, опровергавший плоскую  теорию формаций. Никаких  формаций
не было -- была одна безвыходная смена диктатур и попустительств, сглаженная
на Западе,  чересчур  откровенная на Востоке.  С годами  она,  как  и все  в
истории, убыстрялась, чем  наводила  на мысль о  неизбежности  конца  света:
ежедневной смены мир бы  не выдержал. Хотя эту модель  стоило обдумать: день
казней  сменялся  ночью  реабилитаций,  оргиастическое   самоистребление  --
оргиастической  свободой. Год  вмещал  сотни  эпох. Беда была  в  одном:  не
хватало населения.  Оно  должно было бы вымереть после  полугода таких смен:
публичные  казни  требовали  сырья,  свобода  требовала  вредных  излишеств.
Получалось что-то среднее  между гитлеровским Берлином и нероновским Римом с
некоторой  примесью Ивана Грозного. Но и эта жизнь  -- непрерывная оргия  на
руинах,  окончательно  сближавшая крайности, -- была бы лучше, чем тотальное
расслабление, которому Рогов был свидетелем и посильным хроникером.
     Он  неплохо зарабатывал, сочиняя  "исторические календари" и фривольные
очерки  для  глянцевых журналов;  не  был  обделен женским  вниманием,  хотя
долгими отношениями тяготился; много времени проводил один. Он продолжал  --
сначала  из любопытства,  потом  словно  по  обязанности  -- пополнять  свою
картотеку загадочных  возвращений  1948  года и  все  чаще  задумывался  над
гипотезой Кретова. Гипотеза по-прежнему объясняла все, исследования Суворова
и  Авторханова только подтверждали  ее. Пройти  через аресты  предстояло  не
отдельным жертвам случайного выбора, а народу в  целом  --  в  этом Рогов не
сомневался; он не до конца верил только в "золотую когорту", в поселение под
Омском, но понимал, что иначе весь фильтр не имел смысла.
     За это время он побывал на даче считанные  разы, привозя и  увозя мать.
Один раз  он Кретова  не  застал:  тот как раз уехал  за продуктами и  новой
порцией  водки, в другой  раз  бегло с ним поздоровался,  а  летом девяносто
пятого старик вообще не решился  поехать на  дачу: хворал  и  отлеживался  в
городе.  Рогову  приходила  мысль его  навестить, тем  более,  что и больной
Кретов все-таки ассоциировался  у него не со слабостью, а  с силой, -- но не
было времени, и вряд ли  теперешний, преждевременно повзрослевший, замкнутый
Рогов был  старику  по-настоящему  нужен.  Он  умел  не требовать и  даже не
вызывать  сочувствие -- в  этом было  его  достоинство, и  Рогов уважал  это
редкое  по  нынешним  временам свойство.  Для  очистки совести  он  все-таки
позвонил. Телефон Кретова был  записан в телефонной книжке отцовским крупным
и тоже как бы просящим почерком.  Рогов позвал  дядю Лешу  и усмехнулся  про
себя: какой он ему теперь дядя? Соседка сказала, что старика нет дома.
     Тем  не  менее ранним летом девяносто шестого Рогову  все-таки пришлось
поехать к тому домой, на Красные ворота, но живого Кретова он уже не увидел.
Позвонила  соседка  --  Кретов жил в коммуналке --  и  сказала,  что Алексей
Алексеевич (Рогов впервые услышал его отчество) просил кое-что передать ему.
Это  совпадение Рогова смутило. Большинство вернувшихся тоже хотели  кое-что
передать. Он почувствовал укол совести -- мог  бы и навестить  старика,  тот
был  неотъемлемой и, может быть,  лучшей  частью его детства, и вместе с ним
это  детство ушло совсем уж  невозвратно,  хотя видеть  слабость и дряхлость
Кретова было бы,  наверное, еще страшней. Так  он  по крайней мере останется
для Рогова олицетворением той прочности  и загадочности, которую оба они так
ценили  в  старых  вещах. И Рогов  подумал, что именно что-то из этих старых
вещей Кретов и завещал ему.
     Против всех его ожиданий  в Москве  Кретов  жил  бедно,  почти  скудно.
Старая соседка  провела Рогова в маленькую  комнату,  которую теперь получал
соседкин внук (видимо, так и ждавший кретовской смерти). Стены были голые, в
отставших  обоях,  --   только  на  одной  висела  огромная  и  подробнейшая
географическая  карта СССР. Вместо  кровати был топчан,  тогда как  на  даче
Кретов спал на уютнейшем, добротном черном  кожаном диване, словно впитавшем
усталость нескольких  поколений и оттого  так  и  манившем  прилечь.  Бывают
намоленные иконы, бывают и  належанные постели,  на которых перебывало много
усталых людей и на которых слаще всего спится.
     Все лучшее старик явно свез на дачу, и грустно было Рогову стоять среди
убожества,  которое того  окружало.  Кретов  жил  совсем один,  хотя на дачу
нашлась наследница -- какая-то внучатая племянница,  седьмая вода на киселе,
которая в  больнице не навестила старика ни разу,  а  ведь умирал он долго и
тяжело -- от нефрита, но после  его смерти  объявилась  буквально на  другой
день и предъявила права на наследство. За год  до смерти, в девяносто пятом,
старик  на  месяц  ездил  куда-то  --  соседке сказал,  что по  местам былых
экспедиций, где у  него  остались друзья. В  Москве у  него был единственный
друг, заходивший изредка, тот самый, о котором  он рассказывал Рогову, когда
они вышли к  бездонному озеру.  По словам соседки, это  был тоже бодрый еще,
сухой и  крепкий старик, но в последнее время не появлялся и он. Видно, тоже
болел. А может, Кретов не хотел показываться ему в своей немощи.
     Дачное соседство внучатой племянницы Рогова опечалило: ему грустно было
думать, что вещи его детства вышвырнут на свалку или пропитают своим, чужим,
запахом. Чувство вины перед стариком было у него даже острее, чем вина перед
отцом.  Все-таки  я свинья, подумал Рогов.  В комнате не слышалось  никакого
запаха,  кроме  сыроватой  затхлости: квартира была  старая. Даже кретовской
носогрейкой  тут не пахло. Трубка лежала на  столе. Соседка вышла, на минуту
оставив Рогова одного, а потом принесла что-то плоское, в газете.
     -- Вот, он просил передать вам, -- сказала она. -- Прямо так, в газете,
специально завернул.
     Газета была обычная, полстраницы из  "Комсомолки" семидесятых,  судя по
шрифту,  годов: Кретов хранил  старые подшивки,  утверждая, что интересуется
этими напластованиями как геолог. Рогов развернул плоский сверток. В руках у
него оказалось круглое карманное зеркальце.
     Он умел держать себя в руках, но тут кровь прилила к голове и застучала
в ушах. Кретов мог оставить  ему любую из своих  вещей, но только  не эту. В
этой не было  никакого  видимого  смысла, кроме того, о  котором он мог лишь
смутно догадываться. Такое же круглое карманное зеркальце показывал какой-то
девочке в окне петербургский дальний-предальний родственник отца -- выходит,
он  не просто так  пускал  своего  зайчика. В руках  у  Рогова  был  пароль,
неизвестно о  чем говорящий,  неизвестно кому  предназначенный. Он  осмотрел
газетную страницу  с обеих сторон. В глаза ему бросился крупный заголовок --
"Чистое сердце наставника"; на обороте был другой, помельче, -- "чистое небо
над Анголой". Слово "чистое" было оба раза подчеркнуто красным фломастером.
     -- Он сказал, что вы поймете, --  тихим голосом предупредила его вопрос
соседка.
     --  Я понял, --  неожиданно  для  себя отозвался Рогов. -- Тут все, что
надо. Спасибо вам.
     Поселок,  о котором говорил Кретов, и не мог называться иначе. "Чистое"
было единственно возможным названием, и если место выбирали со смыслом, а не
случайно и не в силу труднодоступности, то и названием было сказано все, что
нужно.  Непонятно было  только, при  чем  тут зеркальце,  --  об  истории  с
ленинградским  родственником Кретов  ничего сколько-нибудь внятного не знал.
Рогов  на всякий случай  приложил зеркальце к газете, но никакая тайнопись в
ней не обнаружилась -- обычные перевернутые буквы.
     Рогов, естественно, навел необходимые  справки.  Он  пролистал подшивки
"Комсомолки" за семидесятые годы  и обнаружил, что Кретов завернул зеркальце
в клочок газеты от 27 марта 1973 года, но ему эта дата ни о чем не говорила.
Проверил  он по  автомобильному атласу СССР и наличие деревни или  поселка с
названием "Чистое" в Омской области. Таких Чистых было три, и которое имел в
виду  старик --  неизвестно.  Все три  были  порядочно удалены  от  города и
находились в местах, малодоступных даже по нынешним временам.
     Отпугнуть Рогова это не могло. Он не рассчитывал на встречу с кем-то из
уцелевших -- дожить до девяносто шестого могли единицы, а после таких  пыток
и  таких  условий  в  глухом  сибирском  поселке  это  представлялось  почти
невероятным. Но поселение  было цело -- не зря Кретов ездил туда. В августе,
когда в тайге уже  не так  много мошкары, Рогов  взял отпуск, сказал матери,
что едет в Сибирь погостить к бывшей однокурснице, быстро собрался и вылетел
в Омск.
     Утром последнего  своего дня  в  Москве  Рогов  вышел на  балкон  и  со
странным, прощальным  чувством оглядел двор. Он  почему-то делал  так  перед
каждой  поездкой:  ощущение  собственной  хрупкости  и смертности  было  ему
знакомо с детства. Мог  разбиться самолет, мог  перевернуться автобус, да, в
конце  концов, он  мог  просто  остаться  в  Чистом,  если  найдет  его. Это
настроение  тихого  прощания усугублялось общей августовской грустью,  яркой
синевой неба с большими неподвижными облаками, прохладой, рябиной. В детском
городке малышей  не было,  какой-то великовозрастный детина пощипывал струны
обшарпанной  гитары,  у  соседа внизу орал телевизор.  Шло обычное, мирное и
сладостное  утро  городской окраины, радостно-печальное, как всякий  погожий
день в конце лета; прекрасны были березы  с прожелтью, старухи на скамейках,
тополя  с  их  пыльной  листвой,  дом  напротив  с  его голубыми  балконами,
завешанными  бельем,  --  все было  прекрасно, но делать  здесь  больше было
нечего.





     В августе сорок  восьмого  года капитан  Иммануил Заславский, по  новым
документам Григорий Абраменко, приехал в Москву.
     На Казанском вокзале  было шумно, но  чисто. Мороженое не  продавалось:
торговля у станций метро или вокзалов, во  избежание людских скоплений, была
запрещена.  Милиция  щеголяла  в  новой  форме.  На  улицах  было  тесно  от
блестящих, лакированных машин,  многие из которых он видел раньше  только на
фотографиях в иностранных журналах, поступавших к отцу для ознакомления.
     Их предупредили, что Москва давно не та и вообще мало что осталось тем.
Предупреждение, впрочем, исходило от нового смотрителя, которого прислали из
центра взамен  убитого  Голубева в сорок  пятом году. Голубев  ни за что  не
употребил бы  формулировки "не  удивляйтесь":  он знал,  что в Чистом  давно
никто и ничему не удивляется.
     Голубев вообще считался приличным человеком. Погиб он под Кенигсбергом,
совершенно по-дурацки. Кенигсберг  был его последним  делом, после  него  он
рассчитывал вернуться домой, к семье, жившей где-то в Куйбышеве. Заславский,
честно говоря, был  уверен, что тогда же их и распустят, -- но  именно новый
смотритель, которого так  и называли Новый, хотя фамилия его была Добров,  с
темным намеком  поведал  о далеко идущих  планах по развертыванию нескольких
операций в Европе: видимо, имелось в виду закрепление успеха.
     Тем не  менее до  новой войны  дело  не  дошло  -- то  ли  сыграла роль
американская бомба, то ли Черчилль добился своего и  запугал всех в Фултоне,
--  решено  было пока  помедлить, и весь  первый  призыв, изрядно  повыбитый
тридцать восьмой  год, распустили по домам, которых у  большинства  давно не
было. Заславскому-то уж точно некуда было возвращаться.  Его родители умерли
почти одновременно, в первый же  свой лагерный год: отец надорвался  раньше,
мать  пережила  его  на  три месяца.  Точной  даты  их  гибели  Заславскому,
естественно, не сообщили, но о  том, что ждать его будет некому,  намекнул в
сороковом году Голубев -- возможно, в нарушение инструкций.
     Голубева  прислали  в  январе  сорокового  вместо  Файнштейна,  убитого
Коротиным за издевательства. Только тогда наверху сообразили, что обращаться
с  ними после  всего  следовало чуть  иначе: заметно смягчился режим,  стали
кормить  не  только  сытно,  но  и вкусно,  начали даже  сообщать  о судьбах
родственников, хотя и в самых общих  словах. Файнштейн  был зеленый, многого
не  понимал. Он не  понимал,  что терять  им  всем нечего.  Дело  было не  в
гордости,  после  всего, что  было,  никто не  гордился,  попав  в  "золотой
легион", который они между собой, не чинясь, называли "золотой ротой". Какая
тут гордость: Михайлова в камере изнасиловали (он не подписал и после этого,
но человеком себя уже не считал), Эскину мочились  в рот, Гальпериной выжгли
волосы на лобке, а уж о насилии  и говорить  не  приходилось -- она, на беду
свою, уродилась красивой,  цыганистой.  Нет, гордость  была ни при чем,  но,
видимо, в человеческую  природу  очень уж глубоко, с рождения кем-то вложено
уважение к мертвым. С покойниками следовало обращаться прилично, а Файнштейн
гонял  их  на  бега,  топал  ногами,  ругался  по матери.  Это  посягало  на
единственное,  что  у  них  оставалось,  --  на  гордость,  на  своеобразное
достоинство мертвеца, который заслуживал  уважения живых уже потому, что они
были живы, а он нет.
     Выяснилась неожиданная вещь:  выдержать любые пытки  способен не только
силач Бамбула, но и стопроцентный хиляк, из  тех, кого травили в школе и тем
закалили до полного отвращения к жизни. Наверху рассудили правильно: главное
--  душок, а выучить можно всему...  В  Москве это понимали,  а Файнштейн не
понимал. Он не верил, что перед ним элита нации,  которой предстоит отразить
нападение  фашистов,  возродить  страну и, возможно, покорить  Европу.  Пока
перед ним была инвалидная команда, едва подлеченная после пыток и не умевшая
толком ни бегать, ни стрелять. Публика подобралась  самая разношерстная, так
что  приятель Заславского, некто Кузнецов,  при  жизни врач, просто терялся:
выстаивали и коренные сибиряки, угрюмая туповатая деревенщина, и совершенные
хлюпики с огромными еврейскими  носами (у всех,  кстати, перебитыми в первые
же  дни  после  ареста).  Более того:  интеллигентские  недобитки  держались
приличнее всех, и уж совсем поражала Кузнецова, как, впрочем, и Заславского,
худая  строгая  дама из  бывшей богемы: ее готовили теперь  на военврача  --
должен  же  будет  кто-то  и  оперировать  под огнем.  Однажды у костра  они
разговорились,  и  Заславский выразил  восхищение ее спокойным достоинством.
"Ничего особенного,  -- просто  ответила она, -- мы  еще в  тринадцатом году
понимали, что жизнь ничего не стоит". В тюрьме ей высверлили, а затем выбили
все зубы и перебили обе ноги.
     Заславский понимал  ее. Он был гордым  балованным  мальчиком, советским
принцем,  и  по  всем  раскладам ему полагалось сломаться первым. Но  именно
кичливость советского  принца не  позволяла ему поддаваться мучителям. Часто
балованные дети и  изнеженные  дамы оказываются выносливее самых  упрямых  и
красношеих простолюдинов, потому  что презирают жизнь, а любят по-настоящему
только пирожные.
     А родители Имы  Заславского, надеясь спасти  сына, подписывали все, что
требовалось,  и   погибли  в  голоде   и   холоде,   в  избиениях  конвоя  и
нечеловеческой работе,  при этом врозь, а не  спасли  все равно никого.  Сам
Заславский ничего не подписал и попал в Чистое. Впрочем, может  быть, в том,
что  ближайшие родственники почти у всех  чистовских  были уничтожены,  тоже
имелся некий смысл: писать  некому, на свете ничто не держит, в  случае чего
легче будет умирать за Родину.
     Первое время  он  еще надеялся, что  родители  живы, а после  их смерти
непременно покончил бы  с собой, но  Голубев  провел с ним долгую  беседу, в
которой пытался обосновать происшедшее. Он почти убедил Иму, что никак иначе
спасти от внешнего врага первую в  мире справедливую страну было невозможно,
что  эксперимента,   подобного  этому,   не  было  в   мире,  что  разделить
человечество  на  сталь  и шлак пора  уже давно, -- Заславский  не  проникся
величием эксперимента, но  разницы между жизнью и смертью  уже  настолько не
ощущал, что от  попыток прежде времени  уничтожить себя пока  отказался. Тем
более,  что никто в Чистом не  сомневался: весь их эксперимент -- до первого
боя. Из покойников не готовят солдат. Из покойников готовят смертников.
     Большинство  было  уверено,  что  и  Коротина  после  того,  как  он  в
буквальном смысле  свернул  Файнштейну шею (Файнштейн был  тренированней, но
Коротин -- здоровей, шире), не расстреляли, а отправили в какое-то еще более
элитное, еще более Чистое. Расстрел устроили  бы  показательный, на плацу --
там же, где  поощряли отличившихся в стрельбе или рукопашном бою.  Поощрения
были словесные, чисто символические: смешно объявлять увольнение в тайге или
баловать покойника сгущенкой. Правда,  грех  жаловаться -- в город вывозили,
водили  в  кино;  никто из горожан  ни  о  чем не догадывался -- идет  строй
солдатиков  (по этому  случаю всех  переодевали  в  неудобную  общевойсковую
парадку).  Фильмы в  большинстве  своем  казались Заславскому  чушью:  то ли
действительно стали хуже снимать (всех, кто снимать умел, вероятно, отобрали
и теперь  готовили к  более  серьезным  делам),  то  ли  после  случившегося
выглядело  мелким любое кино.  Хороша, правда, была  молоденькая артистка по
фамилии Целиковская. Чем-то похожа на Иру, но, конечно, поэффектней.
     То, что их рано  или  поздно распустят, было  для  Заславского очевидно
давно -- с того самого момента, как он понял, что убьют не  всех. Их  вообще
почти не убивали: есть  странный закон, по которому бомба не падает дважды в
одну воронку. Голубев погиб именно потому, что был смотрителем, присланным в
Чистое сверху  для координации (и, вероятно,  вообще мог откосить от фронта,
но на все операции вылетал с чистовскими).
     Непонятно  было, что  Верховный собирается с  ними делать после  войны.
Убивать они годились,  строить --  навряд ли.  Был  процент идейных, которых
даже  в Чистом называли красными,  и процент порядочный -- они  прошли через
все, получили подтверждение,  что  ни  в  чем перед  Родиной  не  виновны, с
гордостью  носили в нагрудных  карманах возвращенные партбилеты и испытывали
благодарность к Верховному, который выделил их из миллионов других и призвал
для выполнения  своих великих задач. Но красных было куда меньше половины --
остальным, как  и положено  после  смерти, стало  решительно  все равно, что
будет  дальше,  и  зажечь  их  идеей великой стройки не  сумел  бы  и  самый
пламенный трибун.  В Чистом обычным делом было встать и  отойти, не дослушав
собеседника, -- и собеседник понимающе замолкал, потому что и  ему было  все
равно, рассказывать  дальше или нет. Мужчины и женщины жили рядом и общались
на  равных, как  души: естественно, в женский барак мужчин  не  пускали,  да
мужчины  бы и не пошли, но  на отлучки  в лес охрана смотрела сквозь пальцы.
Спаривались где попало, хоть и на скотном дворе (Заславский стал  мужчиной в
кухонном наряде; вольных не  было -- готовили свои, первой его женщиной была
ленинградка  Клара,  троцкистка, которой  на допросе выбили глаз). При такой
простоте нравов  и  необязательности  отношений  сплоченного  коллектива  не
получалось,  как  не  могло  бы  его  быть  и  на  кладбище:  пугать  нечем,
объединять, стало быть, -- тоже, а общий пыточный опыт не сплачивает, скорей
разъединяет, как всякое подспудное, постыдное знание друг о друге.  Дружбы в
Чистом  завязывались  редко.  Умирать в бою  --  умирали,  потому что за три
месяца (а кто и за полгода)  привыкли умирать. Но вот строители из них  были
никудышные -- подправлять  бараки,  латать щели, налаживать печи приходилось
охране.
     Дело забывчиво, а тело заплывчиво, и всякая рана со временем рубцуется:
раз уж привелось жить, то надо жить; многих,  как и Заславского  одно время,
выручало сознание исключительности  и  величия собственной  судьбы. Но  жить
надо куда-то,  зачем-то,  им  же,  вырванным  из семей,  ввергнутым в чуждую
среду, лишенным надежды на возвращение,  доживать было незачем и нечем, и не
будь  их день  так заполнен изучением  шифров, борьбы, новейшей  техники  --
многие переубивали бы друг друга  от скуки. Вражда народа и интеллигенции  и
после смерти никуда не делась -- не многие, как Коротин, уважали книжников и
хлюпиков,  прочие считали,  что городских привезли в  Чистое  по  ошибке,  и
понадобился год, чтобы они поняли: городские дают  им хорошую  фору по части
терпения, а временами и злобы. В  общем, с такой командой нечего было делать
после войны.
     Хотя  --  если  вспомнить то,  чему  учили  в Чистом,  и  то,  что  ему
приходилось потом  делать с другими: так ли жестоко их испытывали? За десять
лет, проведенных в Чистом и на фронте, плюс операция в Японии, плюс Западная
Украина,  --  Заславский понял, что их еще, в сущности, берегли. Есть  вещи,
вынести которые свыше человеческих сил; есть  вещи, перенеся которые человек
утрачивает желание и силу жить; есть пытки, непоправимо уродующие тело. Он с
особенным интересом прочитывал фронтовые очерки и смотрел  фильмы,  где были
сцены в фашистских застенках: немцы во  многом  шли дальше. У них,  впрочем,
было зверство от обреченности, думал Заславский; они поняли,  что проиграли,
и попросту отыгрывались на жертвах, -- у нас же не отыгрывались, а  растили,
можно даже сказать, ковали.  Потому  большинство  их пыток  странным образом
восходило к опыту Грозного  (с  историей которого  вряд ли из  них  кто  был
знаком), а большинство наших -- к "Молоту ведьм": Грозный мучил  кого попало
за  то,  что у него ничего  не получалось с  опричниной, а ведьм очищали для
будущей  жизни  -- совсем  другой  коленкор.  Проверялась-то,  как он  понял
довольно скоро после  прибытия в Чистое и отрывочных разговоров с товарищами
по участи, вовсе не способность терпеть боль: проверялась способность стоять
на своем  в  заведомо безнадежной ситуации, без  смысла,  ради  самой  своей
правоты, до которой, в конце концов, никому уже не было дела.
     Но  именно  люди,  способные гибнуть за бесполезную, никому  не  нужную
правоту, гибнуть  ради  собственной  совести, -- совершенно  не годились для
какого бы  то  ни было  строительства, ибо  всякая жизнь  есть один  большой
компромисс. Или не очень большой, как кому повезет.
     Заславский  не  знал  одного  --  как  именно  от  них избавятся.  Если
перебьют,  то поодиночке: массовый расстрел  у  них не  пройдет.  Отправлять
"золотую  роту" на войну в этом  смысле было ошибкой:  при попытке  массовой
расправы сработал бы инстинкт сопротивления.  Они со своим боевым опытом  до
сих пор не разоружили охрану только потому, что некуда было бежать, -- но за
посмертную свою жизнь дрались бы  как бешеные.  Конечно, потом их все  равно
переловили бы, но стягивать войска, устраивать поиски и облавы под Омском, в
густых лесах... нет,  это громоздко. Стало быть,  или убивать по одному, или
отпускать. Но  когда отпустили, Заславский, хоть и ожидавший такого  исхода,
все-таки удивился.
     Новый выстроил всех на плацу  ясным и горячим июньским днем. Он был при
полном параде. Впрочем, он на  все праздники был при  полном параде: Седьмое
ноября,  Первое  мая,  Тридцатое  июля  --  день  открытия  Чистого...  Слов
"коммуна", "колония" или "лагерь" тут не употребляли: говорили  -- "Чистое",
и все.
     -- Товарищи!  -- зычно крикнул он. -- Сегодня для всех нас... для нас с
вами... знаменательный день! Истек срок вашего  пребывания на службе Родине,
и Верховное  главнокомандование... приняло решение... вернуть вас в  мирную,
трудовую жизнь!
     Все пятьсот человек -- население Чистого, на четверть выбитое войной, в
остальном же  невредимое, -- не шелохнулись. Новый знал,  что  от них  можно
ожидать  всего,  а потому  считал за  лучшее не  ожидать ничего. Он выдержал
паузу и продолжил:
     --  Каждый из  вас...  начнет жизнь с  нуля! Новую жизнь, товарищи!  Вы
послужили Родине, и она не  забудет вас!  Те из  вас... у кого есть семьи...
вернутся в семьи! Те, кого некому  ждать... потому что так  получилось... --
Он  замялся. --  Те же,  чьи  семьи,  к сожалению,  не  выдержали  Верховной
проверки...   и  по   разным  обстоятельствам  оказались  в  соответствующих
местах...  те получат  новые документы и будут обеспечены жилплощадью!  Мною
лично  получен  приказ...  в  течение  трех  месяцев...  осуществить  полное
расформирование поселка Чистое!
     При  этих  словах Заславский  подумал,  до чего  неистребим в  человеке
инстинкт  дома:  всякий  раз,  возвращаясь  в  Чистое  с  задания  (а  таких
возвращений у него за  войну  было  три -- после Севастополя, Сталинграда  и
Кенигсберга, да после войны кое-что), он все-таки радовался знакомому месту.
Другого дома у него на свете не было, и покидать этот, как ни странно, будет
жаль. Зря, кстати,  их  -- москвичей -- боялись в сорок первом посылать  под
Москву.  Опасались,  что  сбегут.  Куда  им  было бежать?...  Впрочем, такие
опасения бытовали не только в Чистом -- поселки с "золотыми ротами" были еще
в нескольких  местах, на  что неоднократно намекал Голубев,  да и ясно было,
что проверку никак не могли выдержать только несколько сот человек. Речь шла
о  десятках  тысяч -- но где размещались остальные,  Заславский  не  знал (и
Рогов, в чьей голове разворачивалась по  дороге в Омск эта реконструкция, не
знал тоже).
     Заславского  отпустили  в первой партии. Понятие партии, впрочем,  было
условно -- они  уходили  поодиночке. Даже  до  Омска каждый  добирался своим
ходом:  все словно торопились расстаться побыстрей.  Вместе их уже ничто  не
удерживало. Новыми  адресами не обменивались, и прощальное  "Пиши!"  звучало
чистой условностью. Клара не уронила и слезы из единственного глаза.
     Только один  человек  при  прощании  повел  себя  необычно: был он, как
правило, молчалив,  а если открывал рот, на собеседника перла такая циничная
похабщина, что Заславский иногда, стыдясь себя, краснел. Ничто его не брало,
а это брало.  Подобная грязь особенно  неприятна была потому, что  марала их
посмертную  честь:  как бы  грязны ни  были иные дела,  которыми приходилось
заниматься, --  общее и главное их  дело,  в конце концов, было  чистое. Кто
забывал об этом -- воевал на порядок хуже.
     Правда, как  раз  изрыгатель похабщины  был диверсант отличного класса,
получавший, видимо,  удовольствие  от  самого  процесса.  Он  трижды летал в
белорусские командировки  налаживать партизанское движение и в  конце  войны
получил майора. Человек  он был  неприятный, с маленькими острыми глазками в
круглых очках,  с неуместной  и неопределенной  улыбочкой  -- так  улыбаются
подтверждению  самых  постыдных  своих  мыслей.  Этот-то  майор,  подойдя  к
Заславскому проститься, сказал неожиданно серьезно:
     -- Я вот чего думаю, юноша...
     -- Я не юноша, майор, -- хмуро оборвал Заславский. -- Мне двадцать семь
лет, какой я, к дьяволу, юноша...
     -- Вечный, --  усмехнулся майор. -- Есть  такой тип чистого и горячего,
страшно самолюбивого русского мальчика, в массе своей еврея. -- Он неприятно
хихикнул. -- Так-то, мальчик.
     Не надо возражать, подумал Заславский. Майор всегда играл  на повышение
-- вякну еще чего-нибудь, младенцем назовет.
     -- Так  я вот чего думаю, -- продолжал майор, хитро блестя глазками. --
Я до всех дел немного сочинял и вот прикидываю: если все это -- одна большая
проверка, что же нас там-то ждет? А?
     Он ткнул в небо коротким толстым пальцем.
     --  Кого  что, -- пожал  плечами Заславский.  -- Кто  похабные анекдоты
рассказывал -- точно на лесоповал пойдет. -- (Нба тебе, кушай.)
     -- Да я, может, и хочу на лесоповал,  -- невозмутимо  ответил майор. --
Потому что самые-то упертые для таких дел готовятся, что нам здесь, грешным,
и подумать страшно. Мы  все думаем: там рай.  А там  опять надо будет поезда
взрывать, представляешь? Сатану бомбить, мелких бесов агитировать. Вот  тебе
и  весь рай, девственные гурии. Слыхал про девственных гурий? -- (Заславский
торопливо  кивнул,  чтобы  избежать  очередной  гнусной  лекции.) -- А самое
обидное, что выслужиться нельзя. Чем  лучше будешь воевать, тем более крутые
места  будут  тебе  там  предложены.  А как  там  всех  перебьешь  --  опять
куда-нибудь переведут, Господнего дерьма не перетаскать, как говорил товарищ
Балмашев... -- (Товарищ Балмашев, верно, тоже был изрядной скотиной.) -- Вот
нас к чему готовят, представляешь, голубчик? Худшим  -- рудники, а лучшим --
войнушка. Небесное воинство, а?  Ты  подумай на досуге, стоит  ли в эти игры
играть. Бывай,  однако.  Желаю тебе счастья, здоровья  хорошего. Главное  --
жену добрую, русскую  и кучу детей. Дети --  они, знаешь,  для  нашего брата
жида главное.
     И отошел.
     Новый вручил  Заславскому документы на новое имя и ордер  на  комнату в
Москве. Видимо, подумал Заславский,  я все-таки прилично воевал, --  комната
была хоть уже и не на Ордынке,  а  в Марьиной  Роще,  но ведь могли закатать
вообще не  пойми куда, а так он все-таки возвращался в город своего детства.
И имя, и комната почти  наверняка принадлежали человеку, которого собирались
брать в  ближайшее  время.  Вероятнее всего,  родни  у  Абраменко  не  было.
Впрочем, может быть, его уже взяли, и он либо умер, не выдержав пыток,  либо
все  подписал и  поехал в лагеря. К тем, кто подписал, большинство населения
Чистого относилось  презрительно,  даже  если речь шла  о  родне:  презирать
выживших было  их единственной привилегией.  Между  тем Заславский не  знал,
кому было  трудней: им  ли, которых полгода  пытали,  заставляя  подписывать
самооговоры, или тем, кто оговорил  себя немедленно и потом годами мучился в
забоях и на лесоповалах. Были, впрочем, и те, которые подписали все и тем не
менее получили  расстрельные приговоры: так Верховный  расправлялся с  теми,
кому верил. Он им верил, а они сломались после  первого спецдопроса. Да и не
резон было маршалов, как-никак знавших очень много, отправлять в один лагерь
со всякой шушерой. Так, во всяком случае, понимал Заславский, и так объяснял
Голубев, вообще не считавший нужным скрывать слишком многое. Он, видимо,  не
думал,  что кто-то  из  них выйдет отсюда  живым. Получилось  иначе. Не  зря
говорили, что Верховный к старости смягчился.
     Вообще--  то  Заславскому  в  Москве  надо  было  встретиться  с  одним
человеком.  Точнее,  с  двумя. Во-первых, ему  интересно было  повидать свою
первую любовь Иру. Честно говоря, теряя невинность  с троцкисткой Кларой, он
представлял  именно  ее. Иру  любил  Марик -единственный человек в классе, с
которым Заславский по-настоящему  дружил,  и раз  Заславского забрали, Марик
наверняка  на   ней  женился.  Иму  это  совершенно  не  обижало,  в  Чистом
предрассудков не признавали,  но повидаться с друзьями  ему  хотелось. Новый
предупредил, что разглашение  информации о Верховных проверках нежелательно,
-- но предупредил нестрого, поскольку версия  такая давно  бытовала и слух о
Всеобщей проверке  на  вшивость муссировался во  многих очередях. Обитателям
Чистого все равно никто бы  не поверил, а  если бы кто  и поверил и поспешил
посетить  засекреченный  поселок, на его месте все равно осталась  бы только
пустая  поляна с пятью бараками. Поди пойми,  что тут было: поселок? лагерь?
деревня староверов? Да и кто поперся бы в Омск проверять...
     Заславский, впрочем, был не настолько наивен, чтобы предполагать, будто
за  ним никто не следит. Их  учили  распознавать  слежку  (многие из Чистого
оказались потом в разведке), но  учили явно не всему, да и слежка  наверняка
должна была начаться уже  в Москве. Не  зря же  им сразу  выдали ордера. Все
квартиры точно под  контролем, наверху даже интересно, как они поведут  себя
теперь.
     Собственно,  встречаться  с  Ирой  и  Мариком было незачем. Важно  было
узнать, брали  их или еще нет.  Очень  возможно, что не  брали. Тех, кто как
следует  воевал в опасных местах,  могли и не тронуть, зачтя  им за проверку
боевой  опыт.  Но тех, кто  избежал  фронта  благодаря брони или иным хитрым
способом,  должны были тягать полным ходом. Наверняка Верховный  в очередной
раз растасовал свою колоду,  низвергая тех, кто оказался сверху. Если Марика
еще не  взяли,  надо было деликатно объяснить ему, что  это ждет  всех и что
вести себя там надо по возможности твердо. Пытки не бесконечны, до смерти не
запытают -- если,  конечно,  Марик был  теперь не слишком хлипок, -- а после
полугода мучений начнется вполне приличная жизнь с перспективой возвращения,
так что не надо  ничего подписывать. Это было все, что он хотел ему сказать.
Естественно,  делиться всем  этим с  Ирой  он  не собирался: она женщина, ей
труднее будет удержать язык за зубами.  Говорить следовало  с Мариком. Марик
был его другом, достойным того, чтобы очутиться в поселке типа Чистого, а не
гнить в городе типа Магадана.
     Новый  адрес Марика  Има  разыскал на диво легко. В первом же  адресном
столе ему указали дом  близ Парка культуры.  Туда  он и направился -- что-то
мешало  ему сначала поехать в  Марьину Рощу. В Марьиной Роще, подозревал он,
все вещи еще пахнут хозяином.
     Иру он легко узнал бы  и  на  улице.  Как  все  девочки-хулиганки,  она
расцвела, но не  слишком потолстела и не  поблекла за те десять лет, что они
не виделись. Это была  женщина во всем блеске  двадцативосьмилетней красоты,
женщина умелая и ловкая, отлично державшая  дом  (ему хватило одного взгляда
на  квартиру).  Долго  живя  в бараке, в окопах, потом  ночуя в  поезде пять
последних  ночей, другой счел бы роскошной и самую  простую  обстановку,  но
глаз советского принца был  наметан и придирчив. Марику  повезло. И  хорошо,
что угадал: конечно, они поженились. А кто другой, кроме  лучшего  друга Имы
Заславского, заслуживал бы ее?
     Она  тоже  узнала  его   с  первого   взгляда,   и   это  было   лучшим
доказательством того, что предназначены они были друг другу, да  вон как оно
все вышло.
     -- Има! -- Она выронила тряпку. -- Имка! Да где же ты был?!
     -- Эх, Ира,  -- ответил он (ему казалось, что браво, вышло горько).  --
Легче сказать, где я не был.
     -- Да зайди же, я сейчас тебя  накормлю! -- (И точно, пахло едой, запах
был  домашний. Нет, там, в  Чистом,  он  не расслаблялся ни  на  секунду, но
здесь, в Москве, пожалуй, были  еще вещи, способные его размягчить, -- вещи,
которые нельзя вообразить на расстоянии,  потому что ими наслаждается плоть,
а у плоти воображения нет: ванна с горячей водой и пеной, море, еда, которая
в  действительности  всегда  оказывается   вкуснее,  чем  в  самом  голодном
воображении). -- Сейчас все будет готово.
     -- Ирочка, я спешу. Надо бы мне  с Мариком поговорить, кое-что передать
ему.
     -- Заходи  же  наконец! Марик в  Алма-Ате,  в  командировке.  Гостиницу
строит. Он все время в  разъездах, я уж и не помню, когда он жил дома дольше
недели...
     Шанс, машинально  отметил Заславский. Остаться,  и  к вечеру она моя. У
него было много женщин кроме  одноглазой  Клары: в  Европе  в конце войны не
принято было церемониться. Но Ира была его женщиной, и он мог получить свое.
Правда, потом,  если  у них дойдет до того,  для чего в его словаре не  было
слова, придется с ней говорить, а он пока не знает, что ей сказать.
     -- Нет, Ира, я еще зайду. Говоришь, через три дня?
     -- Да, но пообедай сейчас! Что же ты, сразу уйдешь?
     Он подхватил чемодан, в котором  лежала  только  смена белья, и пошел к
лифту.
     -- Има! -- окликнула она его совершенно прежним голосом. -- А  помнишь,
ты  письмо  мне  выбросил,  из поезда?  "Поезд  мчится  в даль,  а  я  --  в
неизвестность".
     Словно  ток высокого напряжения  прошел через него. Вся  прежняя  жизнь
нахлынула  разом, вернулась от одной  этой фразы -- и  тут он понял,  чтбо у
него  отняли.  Никакое величие  участи не  компенсировало такой  потери.  Он
вспомнил жаркое мягкое  купе, и вечно брюзжащую сестру,  которая вышла замуж
за  летчика,  уехала на Дальний Восток  и через год умерла от  энцефалита, и
себя, восьмиклассника, за два года до исчезновения, выбрасывающего письмо, в
которое обернут заранее подобранный на вокзале камень. За окном стремительно
пронеслись  мокрые  кусты,  колючие даже на  вид,  --  на  темно-синем  небе
июньской ночи чернели их лохматые  силуэты, --  и сестра опустила стекло. Он
никогда  не  вспоминал об  этом.  Вспоминать во  время проверки  --  значило
проиграть  сразу,   разнюниться,  расползтись,   разрешить   себе   понимать
происходящее. Этого было нельзя. А потом, после удара, от которого он на всю
жизнь  оглох  на левое ухо,  воспоминания  вообще  приходили  редко  и стали
гораздо неразборчивее.
     Но он умел держать себя в руках.
     -- Помню, -- сказал Има Заславский, ныне Григорий Абраменко. -- Знаешь,
столько всего забыл, а это помню.
     Подошел лифт.
     Он отправился в Парк культуры, съел мороженое (деньги еще оставались, а
Новый обещал, что проблем с трудоустройством не будет: в паспорте  поставлен
специальный знак,  возьмут и в вуз,  и,  если он захочет, на  производство).
Прошел Нескучным  садом. Думал  зайти  на  Ордынку, но решил поберечь  себя.
Хватало удара  от невыносимо яркого воспоминания, которое вернула ему Ира. А
интересно было бы  посмотреть на сволочей,  которые жили в его квартире. Тут
же одернул  себя:  он  уже лет восемь не  думал  ни о  ком  с такой  горячей
ненавистью.
     Город был  в цвету, но люди казались пыльными, несколько пришибленными.
В его время все  были ярче. Сперва он списал  это на войну, потом понял, что
не  меньше  половины  страны  уже  прошло  проверку,  а  она  не   добавляет
жизнерадостности.
     Было  много  новых  домов,   сплошь   серых,  похожих   на  вертикально
поставленные  длинные бараки, и немало начатого строительства. Заславский не
понимал,  зачем  столько  строить,  если  все равно  в  результате  проверки
останется не больше четверти  народу. Остальные если и будут где-то жить, то
уж явно  не  в столице. Сколько времени может  занять эксперимент?  Примерно
пятая часть населения осталась на  войне,  еще столько же  профильтровали до
нее -- стало быть, все кончится лет за двадцать.
     Но кому тогда строят  эти дома? Неужели их всех действительно вернут --
тех, кто выдержал, и тех, кто сломался, тех, кого по  году уродовали и потом
по  десять  лет учили  убийству, и тех,  кто ублажал блатных? Ведь  и  у них
кончатся сроки, а у кого-то, может, уже и кончились, -- и теперь они ходят в
той  же  толпе, что и он? Хмурые люди, умеющие молчать;  люди,  приученные к
терпению.  Проверка  имела целью  поделить население на  первых, не  готовых
подписать ничего, и вторых, готовых  подписать все. От  кого больше толку --
вот единственный вопрос: первые годятся  для  войны,  вторые -- для мира. Но
как они будут сосуществовать?
     Эту  мысль  он  отогнал  тут  же.  Конечно, никто  не вернется. Жителей
Чистого отпустили только потому, что они  уже  не представляют опасности,  а
какое-никакое величие души Верховному  все  же  присуще. Благодарность, если
угодно. Они ничего не  попытаются изменить, большинство  не заведет семей --
вот   почему   пытки   задумывались   не   столько   мучительными,   сколько
унизительными: измученный  оклемается, растоптанный  не восстанет.  Двадцать
убийств,  тридцать карательных операций, в которых  ты, железный  диверсант,
победоносно  поучаствуешь,  не   окупят  тебе  тридцати  секунд,  когда   ты
раззявленным  распоркой ртом  глотал следовательскую мочу. После этого можно
отпускать безбоязненно -- хоть в Чистое,  хоть  обратно домой.  Иное дело --
работяги, оговорившие себя и теперь  медленно доходящие  на  Севере: рабы не
перестанут быть нужны, а отпускать  их незачем и не за что. Публика  второго
сорта  Верховному  была неинтересна.  Но тогда получалось,  что дома  строят
просто так -- без  надежды их заселить? Заславский даже усмехнулся тому, что
эта простейшая мысль не пришла ему в голову. Их строят, чтобы строить, как и
их мучили, чтобы мучить, а вовсе не для того, чтобы они в чем-то признались.
Результат перестал быть важен давно -- главенствовал процесс.
     Правда, по хмурым лицам, на которых давно  не было никакого энтузиазма,
а только  усталость и тоска, Заславский  легко мог догадаться, что --  вечен
или  нет Верховный  -- затеянное им точно не вечно. Человеческая  порода, не
прошедшая закалки в  Чистом,  была  все той  же бедной человеческой породой;
если они, нежизнеспособный  и бесполезный  теперь  призыв  тридцать восьмого
года,  знали  все-таки  и настоящие  страсти,  и  настоящую  боль --  в  том
террариуме, в  который  превратилась Москва, чувств не  испытывали вообще, а
жили подделками. Верховная  проверка  еще  могла  бы  сделать людей из этого
населения, но и то вряд ли. И потому  рано или поздно они должны  были выйти
из-под гипноза  этой жизни  --  не  взбунтоваться,  а просто  вяло выползти,
перестать сначала ходить на работу, а потом и  просто обслуживать себя, -- и
это  станет не триумфом свободы, а выражением бесконечной скуки и усталости.
Это будет победа гнили, потому что железо побеждается  только ржавчиной, все
прочее против него бессильно.
     Так-- то вот, пока Заславский ходил по парку, в нем поднималось сначала
раздражение,  а потом  живое, горячее  бешенство, причины  которого  он  сам
сначала  не  понимал,  но,  сидя на  скамейке  среди  пыльных  кустов  давно
отцветшей  сирени, вдруг понял.  Он любил  Иру,  любил  сильно. Воспоминание
давно выцвело,  но  живая Ира была тут как тут.  А вместе с  ней, с ее живой
прелестью, воскресла и ненависть к Марику, в которой он себе не признавался,
и жажда жизни, на которую он уже не надеялся.
     Злоба умирает последней, он знал это: она жива, когда все чувства давно
отмерли.  И потому воскресение  его начиналось  с  возвращения  живой злобы,
которую давно вытеснила спокойная, привычная тоска. Злоба клокотала в горле,
он не знал,  что с ней делать. Сломал ветку, снова сел на  лавку. Надо  было
успокоиться.  Ведь что тут случилось на  самом-то  деле? Пока из него делали
элиту  страны,  последнюю ее надежду, --  женщина, предназначенная ему самой
судьбой, попала в руки к другому. Это не входило в расчеты, этого не учли. В
конце концов, никто  не виноват, что его взяли первым. То, что Марика это не
минует,  -- несомненно.  Но  тогда,  значит,  это  грозит  и ей, и  тогда он
потеряет ее  снова.  Это уже никуда не годилось, он встал  и быстро  пошел к
выходу. Надо  было немедленно что-то  делать,  куда-то идти,  тратить  силы,
разгонять кровь, жарко приливавшую к голове.
     Стоп,  стоп.  Всех  ли  проверяют?  А дети? Но он  знал, что  как раз с
тридцать  восьмого, в котором проверка  приняла небывалые масштабы, снят был
возрастной ценз и для детей: их  брали  с  двенадцати, кое-где и с десяти...
Собственно, на фронте  до него доходили  слухи о детском  лагере, народу там
было много  --  в конце концов,  как  было в той балладе? "Мальчику жизни не
жалко,  гибель ему  нипочем,  мне продавать свою  совесть совестно будет при
нем".  (Проверить,  когда это переведено,  сказал себе Рогов.) Из этих детей
получались  потом  превосходные диверсанты, так  называемые  сыны полков,  о
происхождении  которых впоследствии не  сумели придумать  ни  одной  внятной
легенды. Дети, взятые в тридцать восьмом, бывшие тремя годами младше  его, в
сорок первом  творили чудеса: восемнадцатилетний  Матросов, арестованный как
раз  тогда,  сделался  легендой,  хотя о  том,  что  его  сажали,  нигде  не
упоминалось; естественная вещь.  Да, если берут детей, у нее подавно нет  ни
малейшего шанса: всех, так уж всех. Разве что...
     Он, привыкший за десять лет считать проверку единственным спасением для
страны  во враждебном окружении,  он, со сладострастием мечтавший  в  первые
свои  дни в Чистом,  как  никто из  бывших  одноклассников и  отвратительных
дворовых мальчишек ее не минует, -- сам не замечал теперь, что в уме яростно
защищает Иру от общей судьбы.
     Заславский  не  знал  еще (у  него  не  было  времени это узнать),  что
принадлежал  к  счастливому  и  немногочисленному  отряду  людей, которых  в
старину называли положительными: любовь рисовалась ему как царство взаимного
доверия  и  уюта. Оттого и мысли, приходящие ему по поводу Иры, были  самого
мирного   свойства:  Крым,  укладывать  и  будить,  дети...  Обычные   мысли
семейного, чадолюбивого  и женолюбивого существа -- нашего  брата жида, прав
был  чертов  майор.  У Заславского  никогда  не было  времени  задуматься  о
собственной  необоримой природе, и  страшный, глухой инстинкт защиты  своего
рода только теперь  заговорил в  нем. Не троцкистку же Клару было беречь для
будущей жизни.
     Постой, постой. Конечно, если первым возьмут Марика... детей у них пока
нет? Нет. До детей  ли было. Если берут  Марика,  тогда все просто. Тогда он
окажется  рядом,  подставит  плечо, она  привыкнет, будет ему благодарна  за
помощь и защиту, и все решится  само собой.  Но  если возьмут ее? Черт, надо
уезжать,  уезжать:  возвращаясь  из Омска и  глядя в окно поезда,  он  видел
гигантские, невообразимые  пространства, до которых добрались бы в последнюю
очередь, а может, и не добрались бы вообще. Надо им сказать, чтобы уехали, и
уехать с ними... а с другой стороны, почему с ними? С ней. Она поедет с ним,
он это  видел по ее глазам. Он придет к ней завтра же.  Возвращаться сегодня
нелепо, да и действовать  надо с умом, с оглядкой. Марик в  Алма-Ате еще две
недели, можно  успеть многое. Он был теперь  совершенно уверен,  что  думает
именно о ее спасении, а не о собственном счастье.
     Вдруг захотелось  есть; никогда со  времен  школы,  когда он  стремглав
несся домой, размахивая  заграничным черным кожаным  портфелем,  ему  так не
хотелось есть. Только что отменили карточки, открылось несколько новых кафе;
одно, неподалеку  от  парка, звалось "Южное".  Поедим  южного. Из кавказской
кухни, однако, наличествовала  одна манная  каша  да  запеканка "лапшевник";
давайте лапшевник.  Мать готовила божественную запеканку. Вдруг,  впервые за
десять  лет,  ему с небывалой ясностью  вспомнилась эта  запеканка;  как она
уговаривала ее съесть! Как она любила его! Страшный избыток вложенной в него
любви  до сих пор ждал на  дне его  сознания неприкосновенным запасом; часть
этой  любви  переродилась в  ненависть, помогая ему  воевать, но основной ее
капитал  был перерождениям  не подвержен и,  как зарытое золото, ждал своего
часа. Теперь этот избыток надо было перенести на другое существо, потому что
таков закон жизни и другого нет.
     На удивительные мысли способен был навести лапшевник, кислый, осклизлый
лапшевник, нежный, невыразимый, таявший во рту.
     Только  когда  стало   темнеть,  Заславский  на  дребезжащем   трамвае,
натужливо певшем на разгоне, как самолет  на  взлете, поехал в Марьину Рощу.
Трамвай был почти  пустой, совершенно довоенный, со  скользящими по поручням
кожаными  петлями,  на  которых  так  неудобно   было  висеть,  но  в  давке
московского трамвая обычно можно было обходиться без поручня, держала толпа.
Теперь он ехал один,  если не считать  довольно  поганого старика на  заднем
сиденье и молодой  парочки впереди. На него оглядывались: видимо,  привлекал
внимание поношенный парусиновый пиджак,  купленный в Омске  на  барахолке, и
худоба. До войны Има Заславский никогда не бывал в Марьиной Роще. Этот район
пользовался  дурной славой,  как почти все  московские окраины. Он и вправду
выглядел  мрачно, но это была не романтическая мрачность школьных легенд,  а
убожество  приплюснутой,  скудной  жизни,  в   которой  должны  кипеть  свои
приплюснутые, как кепка, и такие же засаленные страсти.
     Заторможенный, замороженный, он только  теперь понял,  до чего отвык от
человеческой жизни и до  чего больно ему будет возвращаться к ней, зная, что
после очередной  Верховной проверки (где гарантия, что  эта была последней?)
он  может  все потерять  в одночасье.  Полгода  его пытали, два  года  учили
убивать, пять лет он убивал, еще два года прожил как во сне и ничего не знал
о человеческой  жизни. В человеческой жизни была не только твердая кость, на
которую была похожа вся его жизнь, а и жалкая мякоть,  о которой он запретил
себе думать. Можно  было  позволить  себе  пожить этой жизнью, но,  но, но?!
Жизнь кончена,  и если возобновлять ее  --  то уж никак  не в затхловатом  и
уязвимом  уюте.  Нужно  попробовать  иначе  --  может быть,  путешествовать?
Рисковать? Главное -- быть  одному, чтобы  избежать соблазна слабости, чтобы
никто не смог его шантажировать  чужой судьбой, чтобы  на  выжженном поле не
появилось  нового  ростка. Глупо  было  снова дать себя  завлечь. Но  тут он
вспомнил Иру и понял, что выбор сделан, думать поздно.
     Он  успел  уже  про  себя  сто  раз  прокрутить  все  подробности этого
разговора с нею, вспомнил,  каким  золотым светом зажглись у нее  глаза, как
она уговаривала остаться --  не без намека, конечно, не без намека; нет, она
думала о  нем  все эти  годы, раз помнила  даже его письмо,  выброшенное  из
поезда,  --  какие  могут  быть  сомнения? Все  прочие  варианты жизни сразу
показались  ему  невозможной ерундой.  Путешествовать,  рисковать...  во имя
чего, собственно, он мог рисковать? Полуребенком, восемнадцатилетним избитым
узником, приходившим в себя в закрытом санатории под Москвой вместе с сотней
таких  же,  как он, все выдержавших москвичей из  лубянской и  прочих тюрем,
неподвижно лежа  на койке  целыми  днями и обретая какое-никакое  понятие  о
будущем, то  есть  впервые за полгода  допуская мысль о  нем,  -- Заславский
мечтал: вот выйду, вот отомщу...  Кому  было мстить и где была граница между
проверкой  и  самопроизвольным  мелким  злом?  Где-то  в  реальности первого
порядка  она  наличествовала,  но в  реальности  истинной,  на  которую  при
прощании намекал  майор, отсутствовала.  Всякое испытание было проверкой,  и
спасаться  от него было так же  бессмысленно, как просить  за арестованного.
Дальше выбор был за  тобой: покоряйся или отбивайся. Он выбрал, будет теперь
отбиваться. Заславский искренне пожалел тех, кто встанет у него на пути.
     Трамвай дальше не шел. Старик  объяснил, что  здесь конечная,  а ему от
конечной надо еще минут десять идти  дворами, ну пять, если хорошим ходом...
Хорошего хода не получалось:  туфли жали ногу, привычную  к сапогу,  да он и
находился за этот день. Указывая ориентиры,  старик смотрел на него особенно
пристально  -- и  Заславский вдруг  снова,  в третий раз за день, заподозрил
наблюдение.  Он  помнил инструкцию Нового  на  случай  проверки, ареста  или
любого уличного  недоразумения с милицией. Пароль лежал в нагрудном кармане,
его выдавали при отъезде из Чистого. Новый уверял, что органы по всей стране
предупреждены. Заславский  достал круглое карманное зеркальце и показал  его
старику.
     Некоторое  время тот  изучал  собственную  небритую  физиономию,  потом
поднял глаза на Заславского:
     -- Продаете? Не интересуюсь.
     -- Жалко, -- машинально ответил Заславский и спрятал  зеркальце обратно
в карман.
     Во дворах пахло мокрой листвой.  Несколько раз он вынужден был обходить
белье, развешанное  на веревках  между  деревьями.  Небо  было  темно-синее,
позднее июньское небо, но все-таки не такое, как двенадцать лет назад, когда
он бросал  письмо. Тогда  он смотрел на него из мягкого купе, вот в чем было
дело.
     -- Слышь, -- окликнули его.
     Он ни на секунду не сомневался, что окрик адресован  ему. Больше вокруг
никого не было. Он едва  различал  темные  двухэтажные дома. Марьина Роща  в
легендах его детства славилась отсутствием фонарей,  и в  этом смысле ничего
не изменилось. Но людей он умел видеть в любой темноте -- навык полезный  --
и  опасность  тоже ощущал  сразу. Опасность была,  не  слишком серьезная, но
была.
     -- Не слышит, -- сказали сзади. -- Глухой дядя.
     Он заметил,  что окружают его быстро и что драться предстоит с пятью, а
может,  и  с  шестью  противниками,   в   чьих  намерениях   сомневаться  не
приходилось. Одного  он видел  перед собой ясно,  тот  придвинулся  и теперь
вонял  на Заславского  чесноком. Примерно  так же  дышал на него его  первый
следователь  (он, впрочем, оказался  слабохарактерным, и  за  дело  принялся
второй).  На лоб  стоявшего перед Заславским  парня  лет двадцати пяти  была
низко надвинута кепка, та самая, о которой он думал, когда только ехал сюда.
Лицо было гладкое, круглое, спокойное,  с  перебитым носом. Заславский часто
видел такие лица.
     Если бы он был  обычной жертвой, над ним поглумились бы  да  прирезали,
потому  что щадить поздних прохожих  в Москве сорок  восьмого  года  было не
принято.  Разочарования  ему  уж  точно  не  простили  бы,  а  разочарование
оказывалось  неизбежным:  в  чемодане  Заславского,  кроме   смены  белья  и
повседневной  формы,  принятой  в Чистом (черное  хебе,  сапоги,  портянки),
ничего не было. Денег у него хватило бы еще на неделю очень экономной жизни.
Останавливать  его  стоило только для  того,  чтобы покуражиться. Заславский
благодаря чутью хорошо подготовленного диверсанта знал, что сейчас его сзади
схватят за  руки.  У стоящего  перед ним парня был  нож, Заславский не видел
ножа, но чувствовал его.
     В  такие минуты, точней, секунды он  соображал очень быстро. Файнштейн,
конечно, был дурковат, а вот Голубев знал свое дело, да и другие инструкторы
у  них были не общеармейским чета. Заславский не боялся. Но у него мелькнула
мысль:  если  проверка?  Если  старик  следил?  Если  он  доложил?  Вот  его
проверяют,  и  как он  себя поведет  --  даст ли над собой  надругаться, как
десять лет назад,  или раскидает противников, или позовет  на помощь? Чистое
продолжалось, из него  не было выхода.  Вырвался на  пару  часов,  воспарил,
возмечтал --  так вот тебе. Он был  на вечном учете, на  вечной  проверке, и
мучить его,  закаляя  до последней крепости,  предстояло всю жизнь таким вот
приплюснутым   людям  с  запахом  чеснока.   Это  была  их  привилегия,   не
обеспеченная  ничем.  Это  была  их  работа,  и  далеко  не  все  они  потом
выдерживали Большую  проверку. Ведь  никто  не предупреждал их, что проверка
касается всех. И теперь они считали, что человечество будет делиться на тех,
кого  проверяют, и  на проверяющих,  получивших это  право  от  рождения. Но
кто-то должен был им объяснить.
     Правда, подстраховаться не мешало никогда. Еще  оставался шанс избежать
столкновения  (Ира!  Ира!),  и  Заславский достал  зеркальце,  заметив,  как
блеснули глаза у главного в кепке. Он, верно, решил, что жертва  полезла  за
деньгами. Заславский вынул зеркало и поднес к лицу вожака. Тот уставился, не
понимая.
     -- Слепит, падла! -- хрипло крикнул он  своим, хотя кого могло ослепить
карманное зеркальце в кромешной тьме без единого фонаря?
     Нет,  понял  Заславский, это не  проверка,  бить  надо  первым и сразу.
Выбить  зеркальце  он  уже  не дал. Его реакцией восхищался даже  Файнштейн,
который  редко  чем  восхищался.  Откуда  что  берется  в  этих   московских
мальчиках.
     Рогов  поймал  себя на  том,  что  реконструирует этот  эпизод в лучших
традициях  современного   боевика,  героем  которого  непременно  был  тайно
обученный,  строго  засекреченный советский диверсант,  из какого-то  самого
последнего  резерва,  в  существовании  которого  был  уверен  любой  житель
Империи.  Все могло кончиться,  но  в  последний момент вводился  в действие
последний и сверхсекретнейший план, ибо допустить, что не все предусмотрено,
житель Империи не мог. В боевиках, которыми  наводнились все книжные лотки и
киоски,  действовал  офицер  --   почему-то   особенно  часто  майор  --  из
расформированного сверхсекретного подразделения, предназначенного именно для
действий  в экстремальнейших,  последних  обстоятельствах. Может быть,  этой
надеждой  --  тоже  очень  советской,  а  откуда   было  взяться  другой  --
диктовалось и роговское желание найти Чистое. Там и было спрятано второе дно
Империи, ее последний резерв, который предохранил бы ее от полного гниения и
окончательного распада. Что для человека из Чистого были эти пять кентов?
     Стратегия  Заславского  была  проста:  следовало   вырубить  одного  --
остальные разбегутся.  Он понимал,  что серьезный  противник -- один,  перед
ним. Молниеносно сунув зеркало в карман, Заславский тут же кинулся на вожака
с ножом и в кепке;  отбиваться приходилось  действительно от  пятерых, он не
ошибся, но учили его все-таки прилично. Не учили одному --  останавливаться,
потому  что  от смертника ничего подобного не требовалось. Несколько  раз  в
короткой драке его обожгла густая,  белая боль -- но он любил  боль. Он даже
ответил себе когда-то, почему так было: она напоминала о тюрьме, о допросах,
о  временах его безоговорочной  правоты. И она же -- уже в Чистом, во  время
диверсионной  подготовки  -- делала  из  него  зверя:  это  было  сладостное
чувство. Когда  он  пришел в себя, трое из пятерых лежали на земле: один еще
стонал,  двое других молчали и  были  неподвижны.  Остальные (двое,  как  он
прикидывал) убежали -- видимо, за подмогой, а может, прятаться.
     Заславский даже устыдился того, что принял их за  проверяющих. Это была
обычная  сытая  шпана  --  с  ней легко  справился  бы  любой  тренированный
десантник,  а  не только  покойник. Группа Заславского  бывала в  переплетах
много хуже. Заславский лишь на миг почувствовал ту дикую,  блаженную  злобу,
которая просыпалась  только в бою. Все-таки Верховный знал, что делал, когда
пропускал  их через свою мясорубку: ничего не было, ни  любви, ни страха, но
злоба была. Злоба  была  древнее любви и страха. Она где-то гнездилась  и до
пыток, но они не знали о ней. Теперь знали.
     Заславский  нагнулся  к  вожаку  в  кепке.  Он  был  несомненно  мертв:
собственный нож торчал у него  из горла. Такие вещи Голубев  учил  делать не
раз. Второй был столь же  недвусмысленно готов, а третий корчился.  Добивать
его Заславский не стал.
     Этот третий принадлежал к хорошо ему известному  типу -- такие водились
и на  Ордынке  времен его  детства,  хотя  из какого-то древнего  холопского
инстинкта  советских принцев они  не  трогали.  Это был малый  с изнеженным,
девичьим  лицом, широко  расставленными  глазами, почти  полным  отсутствием
волос на  подбородке и теле. Такие были страшнее  всего,  и именно таков был
второй следователь Заславского. Этот тип отличался поразительной легкостью и
внезапностью  перехода от  дружелюбия к ярости: если обычному бандиту (каких
Заславский  повидал,  когда  его  кинули  к  уголовникам) для  самоподзавода
требовалась небольшая истерика, то розовые и ласковые  наносили первый удар,
не переставая улыбаться. Было в них что-то педерастическое, и древние герои,
эталоны мужества и красоты вроде Патрокла с его девичьим румянцем и девичьей
же насмешливостью,  наверняка  были  таковы. Розовые  и ласковые не повышали
голоса. Заславский подозревал, что они  необыкновенно сентиментальны,  --  у
его второго следователя на столе стояла фотография дочери с плюшевым мишкой,
а блатарь этого типа,  которого  он видел  в камере, переписывал  в  тетрадь
песни и сам тоскливо,  жалостно пел что-то народное. Эта любовь  к народному
-- узорным словечкам, каким-то  бабьим, пригорюнившимся позам -- вообще была
удивительна;  ласковость, с которой  они убивали,  и наслаждение, с  которым
мучили, выдавали подлинный, чистый садизм,  граничащий с нежностью к жертве.
Второй  следователь часто  называл  Заславского  голубком и сладко улыбался,
ломая ему пальцы. Заславский постоял секунд десять, вглядываясь в искаженное
лицо  красавца.  Тот корчился  и поскуливал,  тоже  по-бабьи,  но  и  в этом
поскуливании  Заславскому чудилась  игра,  тот почти непременный артистизм и
наигрыш, без  которого  розовые  и ласковые не делали ни шагу. Впрочем, если
тот и  переигрывал, то несильно.  В Чистом  готовили  на  совесть, и до утра
красавец скорее всего не протянул бы.
     Долго  торчать тут,  однако, тоже не следовало.  Через минуту  нагрянут
люди -- подмога или милиция. Разумеется, в темноте его толком не разглядели,
но  запомнили хорошо  -- парусиновый пиджак, например, от которого, впрочем,
мало  что осталось. Заславский сбросил его и остался в застиранной  сорочке,
купленной там же и тогда же. Идти по указанному адресу было  бессмысленно. И
вообще ему больше не хотелось жить в Марьиной Роще.
     Заславский подхватил чемодан и побежал обратно, к трамвайной остановке.
Там стоял одинокий трамвай, светясь в сгустившейся сырой темноте, -- видимо,
последний. Через полчаса Заславский был на вокзале.
     У касс он  не заметил ничего подозрительного. Слежки, похоже, не  было.
Еще через  пять минут он взял билет до Омска. Это было  единственное  место,
куда  он  мог  вернуться, -- соблазн мирной жизни исчез сам собой.  Он жалел
только, что не поговорил с Мариком. Все-таки надо его  предупредить. Ничего,
пошлет письмо с дороги.
     Поезд на Омск  отходил в  два часа ночи.  Все деньги ушли  на билет. Не
страшно, в поезде умереть с голоду не дадут. Поезд мчится в даль,  а  я -- в
неизвестность, подумал он. Вот тебе и вся неизвестность.
     В плацкарте  долго не  спали, возбужденно  переговаривались, как всегда
бывает  в первый час  в  ночных  поездах. Заславский попросил у  хорошенькой
попутчицы  -- видимо,  студентки -- лист из блокнота  и ручку  и стал писать
письмо Марику, надеясь  опустить  его на  ближайшей станции, но после первой
строчки понял, что писать бессмысленно. Он  вернул  ручку, скомкал  листок и
пошел в  тамбур  курить.  Стекло было выбито.  Заславский достал  зеркальце,
завернул его в смятый листок и выбросил в пролетающие кусты.



     В омской гостинице "Юбилейная", сидя над  картой области,  купленной  в
газетном  киоске, Рогов курил  и намечал маршруты.  Близость цели, неясность
собственного статуса и  азарт  первопроходца  --  все делало  его  легким  и
смелым.
     Первое  Чистое,  которое  он  еще  в Москве  наметил  для начала,  было
ближайшим к  городу,  доступнейшим и маловероятнейшим местом предполагаемого
поселения. Маловероятна, впрочем, была удача всей затеи,  но еще в самолете,
реконструируя историю Заславского, он  понял  со всей определенностью: среди
людей  им  места  не  было.  Они  могли  только  вернуться  и  зажить  своим
обособленным  миром.  Вернулись  бы  и  женщины,   которым  точно   было  не
приспособиться к роли тихих домохозяек, послушных жен и кротких совслужащих.
Пошли бы дети. Скорее всего любовь  случалась и до  войны, но за тем,  чтобы
никаких  детей, следили наверняка --  и сами, и приставленные.  Какие дети у
диверсионной группы? Радистка Кэт -- бред, сюжетный ход...
     Этих потомков, выросших на поселении, на которое  не распространялся ни
один  из человеческих законов,  Рогов и рассчитывал найти. Он знал, что  для
достижения совершенства "золотая когорта" должна была пройти через последнее
испытание -- через мирную жизнь, которая обречена была их отвергнуть,  как и
они  отвергли  бы  ее. Нужен был последний,  высший подвиг: омский затвор, в
который  их ввергли искусственно,  должен был превратиться  в  добровольный.
Здесь для Заславского, каким его  видел Рогов, должна была начаться истинная
жизнь --  жизнь  без изнурительных тренировок,  драк  и стрельб.  И  в  ней,
возможно, они поняли бы замысел о себе Верховного, а возможно, и Высочайшего
главнокомандующего, который решил на пепелище их жизней выстроить новый мир.
Этот  новый мир, возводимый их детьми вне соблазнов большой земли, Рогов мог
увидеть уже завтра.  Но в  душе он  был уверен, что истинная  встреча с  ним
состоится не  в первом и  даже не  во втором, а  в третьем Чистом  --  самом
отдаленном, отстоявшем от города на триста  километров. Первое, по сибирским
меркам,  находилось  под  боком  --  каких-то  сто  пятьдесят:  до  Кулемина
автобусом,  а  там, сказали на  автовокзале, надо искать,  кто подвезет.  До
этого  Чистого  автобус  не  ходил  давно:   там  и  жили-то,  объяснил  ему
разговорчивый охотник в ожидании автобуса, полтора человека.
     Через три  часа разболтанный тупорылый автобус старосоветского образца,
заляпанный  грязью  до полной неразличимости его  истинного  цвета,  высадил
десяток пассажиров в Кулемине.
     Удаляясь  от Москвы, Рогов почти физически чувствовал, как удаляется он
и   от   современности,   погружаясь   в  какое-то   среднее  и   неизменное
общероссийское время. В Кулемине стоял  примерно год семьдесят пятый.  Здесь
было спокойно, жизнь шла медленно, и, несмотря на хронический неуют, который
Рогов, подобно всем  домашним  детям,  испытывал  поначалу в  чужих  местах,
угрозы  для  себя  он  не чувствовал  никакой.  Если Москва  была  предельно
уязвимым пространством, через которое  тянулись тысячи  силовых  линий, неся
опасность  и  новизну,  --   здесь  царила   та  полузабытая,   идиллическая
стабильность, от которой большинство чувствовало  себя как в теплой ванне, а
меньшинство сходило с ума. Здесь поразительно легко было поверить, что ничто
и никогда не изменится, --  и либо  так и прожить всю жизнь,  не просыпаясь,
либо спиться  от этого сознания. Это была часть Омской области, больше всего
похожая  на среднюю  Россию: смешанный  лес, пологие равнины, вдоль  которых
полз автобус, резкая синева неба, пыль и запах сухой травы.
     Кулемино  представляло собой  не город, и  не  райцентр,  и не  поселок
городского типа,  а  какой-то  универсальный населенный  пункт с  признаками
всего  перечисленного  --  выродившийся  город среди выродившихся  деревень.
Рогов  непонятно  зачем  походил по  нему,  пытаясь,  по  всей  вероятности,
отсрочить разочарование или шок от находки. На местном базаре, насчитывавшем
два ряда, торговали семечками, облепихой и серой -- палочками горькой смолы;
серы  Рогов, экзотики  ради, купил:  просто желая почувствовать,  что вокруг
Сибирь. На вкус смола была отвратительна и жестоко липла к зубам. Наконец он
начал спрашивать,  как ему  проехать в Чистое, но сначала  никакого  Чистого
никто не мог вспомнить, а потом некоторые с трудом припоминали, что да, есть
неподалеку такая  деревня, то есть она  была, но что с ней сейчас -- сказать
невозможно,  поскольку туда давно никто не ездил за ненадобностью. Уже  пять
лет  назад  там  жили  три старика и  пять  старух,  изредка добиравшиеся до
Кулемина, а кто  жив сейчас -- поди пойми. В Кулемине было три старообразных
"Волги" с шашечками, но  в Чистое ехать не хотел никто. Дорога, как  сказали
Рогову на базаре,  размыта и разбита, а главное -- поездка не имела никакого
смысла: пустых деревень  по  области  полно.  Слишком  больших  денег  Рогов
предложить не мог.
     В  конце  концов  ему  пояснили,  что  всей  дороги  до  Чистого  будет
километров двенадцать  и  он с легкостью  их преодолеет  еще до обеда,  если
выйдет засветло;  теперь же наилучшим для него было устроиться в местный дом
для приезжих.  Он  так и  назывался  --  видимо потому, что  на гостиницу не
тянул. Это было двухэтажное  строение, облупленное, но изначально  крашенное
отчего-то розовой  краской.  Рогов оказался в нем вторым постояльцем. Первым
был военный моряк, старший лейтенант, приехавший к отцу в отпуск. Ночевать у
отца он, однако,  не стал --  у него  была  давняя, первая любовь  в  родном
Кулемине,  и встретиться с ней,  теперь разведенной и в одиночку поднимающей
десятилетнего сына, он мог только в  доме для приезжих, -- отец, видимо, был
старых правил, не такой, чтобы  приводить  к  нему в  дом  бабу,  хотя  бы и
разведенную. Кроме того, под  Мурманском  на  базе у  моряка остались жена и
дочка (он не повез их к бате: нечего таскаться через всю страну), отец о них
знал и измену не одобрил бы;  к бабе тоже было  нельзя: у нее сын.  Пришлось
соврать,  что ушел выпивать  к  однокласснику, и ждать, когда первая  любовь
уложит  сына.  Со скуки моряк  был  невероятно  разговорчив.  Они сошлись  в
комнате  у  дежурной,  которая  пила  чай  из  железной  кружки  и  смотрела
черно-белый, дребезжащий от громкого  звука телевизор,  принимавшийся гудеть
при  появлении  любых  титров  -- вернейшая  примета старости.  Старлей,  по
счастью,  ни о чем  не  спрашивал  и  говорил  только  сам --  в  основном о
невыносимой службе, об идиотизме начальства, отсутствии денег и жилья. Рогов
был  неинтересным  собеседником.  Он   только  кивал  и  никак  не  разделял
возмущения старлея, потому что вообще  не очень умел поддерживать разговор с
незнакомыми  людьми;  да и  не  до  того  ему было.  Завтра  он мог  увидеть
собственного деда или хоть тех, кто его знал. Рогов ловил себя на том, что к
деду почти ничего не испытывает, кроме смутной вины за то, что тому пришлось
вынести, -- нормальный человек  всегда чувствует  себя виноватым перед  тем,
кто много вынес, и из-за этого тысячи  мерзавцев, которых много и заслуженно
били люди без предрассудков, преуспевают во все новых и  новых мерзостях, не
встречая сопротивления.
     Об  этом Рогов  успел  путано  подумать тем долгим вечером в  Кулемине,
отойдя наконец от телевизора, выглядевшего здесь единственным напоминанием о
реальности, и избавившись от моряка. Один  в комнате на троих (других в доме
для  приезжих  вообще  не было,  человек,  добравшийся до Кулемина,  был  по
определению неприхотлив), он долго смотрел в лиловеющее окно и в который уже
раз  пытался понять: есть ли в  страдании  хоть какой-то  смысл  и  можно ли
обойтись без этого опыта? Он и сам втайне  мечтал о Верховной проверке:  без
нее любая доброта  казалась ему неполной  и неподлинной.  Да  он и  не любил
доброты. Чаще  всего  она  была ограниченной, напористой и  агрессивной.  Он
ценил не  доброту,  а надежность,  добротность  --  то, что  чувствовалось в
Кретове и  в хорошо сохранившихся  вещах пятидесятых годов. Доброта потакала
человеку  и  расслабляла  его  до  того невыносимого  состояния,  в  котором
находился   теперь   весь  мир   вокруг  Рогова   --  мир   попустительства,
необязательности и осыпающихся зданий. Заснул  он, однако, быстро. В сильной
тоске у него включался какой-то защитный механизм, отрубавший сознание.
     Утро  обещало  жаркий день.  Рогов проснулся  в  восьмом часу. Дежурная
спала на  диване  внизу,  не  раздеваясь: какое  непостижимое  чувство долга
заставляло ее ночевать тут, где она все равно была никому не нужна (и откуда
могли в  Кулемино приехать ночью, если  автобус ходил раз в сутки?),  понять
было невозможно,  но  Рогов порадовался  этому беспричинному  и бесполезному
самопожертвованию. Это было одно из явлений, свидетельствовавших, что не все
еще  на свете свелось к слабости или выгоде. Рогов вышел на улицу с длинными
резкими  тенями.  Всех вещей у  него был  рюкзак с  двумя  свитерами, сменой
белья, банкой  консервов, ножом  и спичками. В нагрудном кармане он  с самой
Москвы держал кретовское зеркальце, которое на ночь клал под подушку.
     Направление ему указали накануне: на  запад  от  Кулемина, вдоль  линии
электропередачи. Электричество в Чистое провели еще в тридцатые годы, -- что
ж, все совпадало, хотя об электричестве Кретов не говорил ни слова.
     Чтобы  преодолеть двенадцать километров, ему требовалось обычно  два  с
половиной  часа,   но  до  Чистого  он  шел  добрых  четыре,  останавливаясь
передохнуть. Чем ближе была деревня, тем  труднее становилось ему  идти.  Он
словно преодолевал чье-то сопротивление, задыхался  -- то ли от волнения, то
ли от  странной  для августа жары,  -- и останавливался на дороге, петляющей
среди ровного поля. Иногда встречались полосы леса, по  небу медленно ползли
высокие, пышные кучевые облака со свинцовым  плоским  исподом. Низко, словно
на  самом  поле,  вдали  лежала пыльно-сизая туча.  Ни одной  деревни  между
Кулемином  и Чистым не  было  -- это  подтверждало слова Кретова  о том, что
поселок разбили  в безлюдном месте, -- но Кретов говорил о лесах, тогда  как
тут было поле, ровное, похожее на степь. Не мог же  лес исчезнуть? Возможно,
он начинался ближе к Чистому, ведь не со стороны же Кулемина подходил к нему
Кретов пятьдесят лет назад! Никаких следов человека --  ни домов,  ни стогов
-- в поле  не было,  только линия электропередачи тянулась  дальше и дальше.
Было   же  кому  когда-то  осваивать   эти   пространства!  Теперешний   мир
сконцентрировался, сузился, тогда как  главной задачей  того было непрерывно
расширяться,  отвоевывая  себе место для  жизни, а иногда и  просто оставляя
следы. Провода вполне могли обрываться где-то,  а линия --  никуда не вести:
важно было  обозначить,  что  и тут  проходил  человек.  Линия  и обрывалась
километров через семь от города, провода доходили  до последней  башни  -- и
все; но направление уже было задано, так что теперь он не мог бы сбиться.
     К полудню Рогов дошел наконец  до жилья -- до семи черных изб, которые,
верно,  выглядели  не слишком добротными  и  в  лучшие свои  годы.  Аврально
строили,  подумал  Рогов.  Сразу  за  деревней  начинался  редкий  желтеющий
смешанный лес, подступивший  к ней вплотную.  Никакой таблички  с  названием
населенного пункта не было. Рогов несколько раз кричал "ау" и "эй", но никто
не отзывался.
     Он  подошел  к избам ближе и хотел уже  обходить их по одной,  когда из
самой дальней, стоявшей у леса,  вышла девушка с ведром в  руке. Ни о  какой
девушке  он  в  Кулемине не  слышал, все, кто помнил  о  Чистом, говорили  о
стариках. Не туда зашел?
     -- Скажите, это Чистое? -- спросил Рогов.
     Девушка подняла на  него  глаза -- серо-зеленые и совершенно прозрачные
--  и  кивнула.  Что  еще  сказать, Рогов  не знал. Она прошла  мимо  него к
колодцу, но оглянулась, и он принял это за приглашение идти с ней.
     Он не взялся бы сказать, хороша она или некрасива, но и обычным назвать
ее лицо он не решился бы. Вся она -- и голые руки, и ноги, и лицо -- была не
бледной, а белой, такая белизна  бывает у разбавленного молока.  Росту в ней
было  не  больше метра шестидесяти. Пушистые соломенные волосы, выбивавшиеся
из-под такой же, как кожа, белой косынки, светились  в солнечном луче, но во
всем облике была какая-то покорная,  кроткая грусть  -- видимо, так казалось
еще и  оттого, что  она  не  говорила ни слова. Они дошли до  колодца, мятое
ведро  спустилось  в сырость, пахнущую полусгнившей древесиной, и поднялось,
гулко плеща.  Рогов попытался  взять у нее  ведро, чтобы донести обратно, но
она так же молча покачала головой и понесла его сама, словно выполняя только
ей определенную повинность.
     Рогов шел за ней -- девушка не звала, но и не возражала. На пороге избы
она  обернулась  и поманила  его.  Будь на ее  месте другая  или другой,  он
испугался  или,  во  всяком  случае,  напрягся  бы,   но   от  нее  и  самый
подозрительный гость не мог ожидать  дурного.  Опустив голову, она шагнула в
полумрак  старого  рассохшегося  дома,  в котором пахло какими-то  травами и
сухими  цветами,  но запах  полусгнившего дерева -- не такой резкий, как  от
колодца,  -- пробивался и  тут. У стола  сидел высокий  белобородый старик в
линялых  кальсонах  и  такой  же белой, как снятое  молоко, рубахе навыпуск.
Ласково улыбаясь, он встал Рогову навстречу.
     По всему полу была  разложена сухая степная трава  и полевые цветы, все
это сохло  и пахло,  но какой смысл было сушить в  избе эту траву,  когда на
дворе  жарко,  а вдобавок и  трава самая обычная --  полынь, степные  злаки,
никакого  целебного  действия,  --  он  не постигал.  Старик улыбался молча,
как-то виновато. Рогов несколько раз громко назвал себя, сказал, что приехал
поискать  сосланных, среди которых в  этих  краях мог быть и его дед, --  но
старик только  смотрел на  него, даже не кивая; девушка подошла к  старику и
встала  рядом,  чуть  впереди,  словно  желая  защитить  того  от роговского
громкого голоса,  и так  они, не  переглядываясь,  кротко  глядя  на Рогова,
стояли минут пять, пока он говорил. Опомнившись, он вынул зеркальце. Девушка
улыбнулась,  подошла, мягко взяла зеркальце  из его  рук и, поймав солнечный
луч,  пустила  зайчика, словно  показывая ему  этот фокус впервые. Доверчиво
улыбаясь, она вернула круглое стеклышко, и он, не понимая, получил ли  отзыв
на свой пароль, сунул его обратно в карман. Девушка без тени стеснения взяла
его за руку, подвела к столу и указала на грубую деревянную табуретку. Рогов
сел,  и на  такую же  табуретку  напротив  опустился старик.  По-прежнему не
говоря  ни слова и  улыбаясь, девушка  налила  молока из  большого глиняного
кувшина, достала  из прибитого  к  стене  расписного, как  в  детском  саду,
шкафчика краюху хлеба и отрезала толстый ломоть.  Рогов поблагодарил и отпил
молока,  тоже белого, чистого, нежирного, и  откусил черствого, но  вкусного
хлеба.  Только  тут он  понял,  как хочет пить,  а  напившись (девушка  тихо
подливала), ощутил и голод, до того изгоняемый жаждой.
     Он  не  представлял,  как  себя   вести,  хотя  не  чувствовал  особого
напряжения:  встретили  его по  крайней  мере приветливо. Молчание  девушки,
стоявшей за спиной старика, и самого старика, не сводившего ласковых глаз  с
Рогова,  покуда  он  ел, было  одинаково не  похоже  на  обет  молчания,  на
испытание,  которому  подвергают  новичка,  или   на  болезнь  --  например,
глухонемоту.  Рогов  видывал  глухонемых,  знал  их  беспокойные, судорожные
жесты, которыми  они  мучительно пытались  показать собеседнику всю силу  не
находящих выхода,  обуревающих  их желаний, надежд и  кошмаров. Здесь же был
покой и тихий внутренний лад, заставляющий,  однако, подозревать, что это не
столько гармония,  сколько деградация,  медленное превращение в растение,  в
дерево,  в  собственную  избу.  Язык  тут  был не  нужен,  и его  забыли  за
ненадобностью, заместили глухотой  и тишиной,  словно  избавились  от лишней
составляющей и теперь  торопились освободиться  от прочих  ненужностей вроде
мышления.
     Допив  вторую  кружку  молока  и  прожевав  ломоть,  Рогов  хотел  было
пуститься  в  объяснения  и  расспросы,  но  почувствовал  их  ненужность  и
промолчал, не сводя глаз со  старика, словно боясь пропустить какой-то знак.
Старик  встал и, ничего  не объясняя,  вышел. Рогов выглянул: хозяин сел  на
крыльцо и  глядел  куда-то вдаль; самым естественным Рогову показалось сесть
рядом. Он  все ждал, когда  с  ним  наконец заговорят,  разъясняя глубокую и
важную  тайну,  ради которой он добрался  сюда,  -- но если тайна и была, ее
предлагалось постичь  самостоятельно.  Здесь  происходило что-то простое, но
чрезвычайно  серьезное, требующее  замкнутости и тишины. В  бесшумном жарком
воздухе  только кричал  иногда большой  рыжий  петух  на  дворе  да  жужжала
очнувшаяся  вдруг  муха, но в молчании  этом чувствовалась не сонливость,  а
сосредоточенность  все  на  той  же  тайне.  Чтобы  постичь ее,  нужно  было
всего-навсего  отказаться   от  слов,   воспоминаний,  всего  ненасущного  и
сиюминутного:  опуститься  на ступеньку  ниже, к траве, дереву,  мухе, к  их
бессловесной и сосредоточенной жизни; но Рогов не мог сделать  этого  усилия
-- он был не отсюда и шел, по всей видимости, не сюда. Может быть, произведи
он над собой эту единственную  и такую нехитрую операцию, он понял бы, что и
идти никуда не надо, и искать больше  нечего, потому  что  вся  беда наша  в
какой-то избыточности, зря гоняющей нас  с места на  место, -- но  он не был
еще  готов  зажить  такой  сокращенной,  травянистой  жизнью.  Ему  все  еще
казалось,  что  человеку  зачем-то  даны  слово  и  мысль,  а в  Чистом  уже
догадались, что все это ни к чему.
     Он не знал, сколько  так просидел рядом со стариком  -- минуту ли,  час
ли.  Из  соседней  избы вышла сгорбленная,  подслеповатая старуха  с  темным
ласковым  лицом и  принялась  кормить кур, а  потом снова  скрылась в  доме,
успев,  однако,  пристально  поглядеть  на Рогова и улыбнуться  ему,  словно
жданному  гостю, который не мог не прийти, -- и оттого слишком-то радоваться
его появлению не обязательно. Вскоре вдали  показалось небольшое,  голов  на
девять, стадо, которое так же  сосредоточенно и послушно, как все здесь, шло
к  избам,  наплывая из  медленно меркнущего  солнечного  сияния. За  стадом,
забросив кнут на плечо, шел невысокий пыльный  пастух. Как и все деревенские
пастухи, виданные Роговым  в  жизни (эта-то похожесть всего  вокруг  на  его
собственные  представления  и  заставляла его потом думать, что  Чистое  ему
только привиделось), этот  шел в разбитых,  рыжих от старости кирзачах, одет
был  в пузырястые  штаны и  латаный  серый пиджак, а на голове  носил  серую
парусиновую  кепку. На  вид  ему было  не меньше  шестидесяти  лет,  во  рту
поблескивали  железные зубы. Он смолил  беломорину, но,  подойдя  к деревне,
заплевал и  выбросил ее. Загнав коров в длинный  сарай на самом краю деревни
(этот край Рогов назвал про себя степным в отличие от лесного), пастух зашел
в небольшую, самую древнюю и хлипкую на вид избу и больше не показывался.
     Девушка,  которая все это время с чем-то возилась в  избе, тоже вышла и
села на  крыльцо,  и Рогов  обрадовался ей. Она взяла его левую руку,  долго
рассматривала ладонь,  словно  собиралась  гадать,  но  вместо  этого только
провела по  ней  легкими и ласковыми пальцами,  так  что  он  поморщился  от
щекотки. Улыбалась она при этом так, как улыбаются незлые, тихие дети, вечно
думающие одну  свою  думу,  но  не обижающиеся,  когда  их  отвлекают. Рогов
вспомнил, где и когда видел такую улыбку.
     Однажды, когда он был влюблен в студентку мединститута, она взяла его в
загорский интернат для слепоглухонемых; были там и другие дети с врожденными
патологиями, одна страдала каким-то странным заболеванием лобных долей мозга
--  они  медленно  разрушались  без  видимой  причины.  В  детстве  она  еще
запоминала стишки, участвовала  в играх, но к началу отрочества почти совсем
перестала  реагировать  на  внешний  мир.  Воспитательница,  водившая  их по
интернату, в котором Рогов, против обыкновения,  не боялся уродов,  а горячо
жалел    их,   попросила   его   обратить   особое   внимание   на   тонкие,
аристократические  пальцы  девочки,  всю  ее  гибкую  и  длинную  фигуру, на
благостное  и сосредоточенное  выражение лица: трудно было  поверить,  что у
этого  ребенка нет  никакой тайны, есть только тихая  жизнь растения  (хотя,
возможно, жизнь растения и есть самая большая тайна -- вот почему посмертный
распад  тела, превращение его в  грязь, камни и  траву  обставляется в нашем
сознании такой таинственностью и надеждой). Взгляд  девочки, ни на минуту не
фокусируясь,  бродил по стенам. Она  почти не чувствовала  боли или  холода,
легко  обходилась  без прогулок, скоро  должна была перестать самостоятельно
ходить в уборную, -- но обо всех этих страшных вещах Рогов, глядя на нее, не
думал,  а  чувствовал   только  кротость  и  благость,  исходящие  от  этого
полурастительного существа.  И  это  Чистое напоминало  ему  весь  загорский
интернат, потому что, когда он вместе с воспитательницей ходил по тому, тоже
безмолвному, дому, он  ощущал  невероятно  напряженное  поле,  словно  дети,
лишенные  речи,  непрерывно обменивались какой-то внесловесной  информацией.
Тут  не говорили, тут ловили сигналы, --  и точно  так же, вспомнил  он, его
вдруг взял за руку глухонемой, но хорошо видящий мальчик лет восьми, который
несся  куда-то мимо  и  вдруг задержался, пристально  посмотрел на Рогова  и
захотел  с ним поздороваться.  Что мальчик мог прочитать по его руке? Почему
сразу  отошел  в сторону,  погрустнел,  постоял секунд  десять  и  опрометью
бросился  обратно  -- туда,  откуда только что прибежал? И  какую невыразимо
печальную правду поняла о нем эта девушка, долго вглядывавшаяся в его ладонь
и погладившая ее словно в утешение?
     Все вокруг жалело его:  пыльное поле, опускавшееся солнце,  бледная, но
на глазах сгущавшаяся голубизна. Все вдруг стало туманным и  бледно-синим, и
в  этом тумане, млечном, как  синяя акварельная краска, разведенная в только
что  налитой из  крана  воде  с  еще не осевшей мутью,  двигались неопасные,
дружелюбные тени. Из домов выходили люди,  тянулись к старику, который встал
с крыльца  и  жестом позвал  Рогова  за собой. Старик снял с пузатого буфета
керосиновую лампу, поставил ее на стол и засветил.  Тотчас в теплом вечернем
воздухе,   воздухе   последних   теплых  вечеров,  закружились   над  столом
бледнокрылые,  белые  и бежевые  бабочки. Девушка достала  из  печи  чугунок
картошки (Рогов именно так и представлял  себе никогда не виденный чугунок).
В избу -- видимо, посмотреть на гостя -- сходились новые и новые люди, общим
числом девять: Рогов разглядел старуху, кормившую кур, и еще  двух, таких же
древних,  согбенных  и  ласковых. Последним пришел  пастух,  ему  не хватило
табуретки,  и он встал в углу, около  двери. Девушка  не присаживалась ни на
минуту, она  хлопотала у  стола, доставала  миски,  накладывала  картошку  и
квашеную  капусту, резала  хлеб,  потом  бесшумно прошла к печке  и  встала,
прислонившись к ней спиной.
     Стол стоял у окна, и синий свет, медленно загустевая и темнея, падал на
миски  с картошкой, на глечик и хлеб. Полоса  прохладного тумана протянулась
между домом и лесом. Запахло землистой сыростью. Мотыльки неутомимо бились о
лампу. Рогов  сам  не заметил,  как  возник в воздухе тягучий, высокий звук,
похожий и на  стон  проводов, и  на  гудок далекого  поезда,  -- такие звуки
слышатся иногда ночами в степи. Он рос, то повышаясь, то понижаясь, и только
когда это протяжное мычание подхватил второй голос, Рогов понял, что старики
поют.
     Это  была  песня  без  слов и как будто  без  мотива -- или  с  мотивом
настолько сложным, что непривычное ухо не могло его уловить. Невозможно было
понять, ведет ли каждый свою отдельную партию потому, что не слышит других и
не  хочет подстраиваться к ним, или  потому, что это так  надо.  Нет,  понял
Рогов, они  слышат, иногда  в  плетении голосов возникало  что-то похожее на
диалог --  один делал паузу, другой  подхватывал, --  но  уловить фразировку
было невозможно:  ритм тоже  либо отсутствовал,  либо  был  слишком сложен и
разнообразен, как  непериодическая  дробь.  Старики, однако, мычали  истово,
вытягивая шеи, напрягая  пальцы рук,  сложенных на коленях, и глядя  в окно,
все в одну  сторону  и  как  будто даже  в  одну  точку. Рогов не взялся  бы
определить, сколько времени это продолжалось. Уже совсем стемнело в степи, а
они все не  расходились:  стон  стихал, прерывался,  певцы  откашливались  и
сморкались, но  начинали через  минуту ровно  с  той  же  ноты,  на  которой
смолкли.  Молчала  только  девушка.  Она стояла у печи не  двигаясь,  иногда
только  переводя ласкающий, нежный взгляд с одного лица на другое; скользили
ее глаза и по Рогову.
     Вдруг  все  повернулись к ней:  она,  видно,  ждала этого,  четко  зная
момент, когда должна вступить, -- но все-таки вздрогнула, напряглась и сжала
опущенные руки в кулачки. Потом  она выпрямилась, странно запрокинула голову
и  взяла  горловую  высокую  ноту, словно  вскрикнула  гортанно, и замолчала
опять.  Вскрик  повторился,  пальцы  ее  сжимались и разжимались.  На  лицах
стариков выражалось напряженное внимание.
     С  третьей  попытки   она  повела  вдруг  мелодию  --  Рогову   впервые
показалось,  что он  ее  уловил,  впервые в  ее течении,  подъемах и  спадах
появилось какое-то  подобие ритма, --  и чем-то невыносимо прекрасным должна
была обернуться эта  тема  в своем развитии. В ней  чувствовалось  огромное,
бесконечное пространство, не казавшееся,  однако, величественным: выпевалась
горькая   жалоба,  которую  на  всем  этом  бескрайнем  пространстве  некому
услышать, а  степь и  небо умолять бесполезно. Но  из самой  тщетности  этой
жалобы могла родиться и вот уже рождалась неизреченная, ни в каких словах не
нуждавшаяся красота, и Рогов даже привстал  на своей табуретке, подаваясь ей
навстречу,  --  как вдруг  девушка оборвала  мелодию  и  громко закашлялась,
прижимая руки ко рту и глядя на всех с выражением вины и испуга.
     Видимо,  так было не в первый раз.  Каждый  день старики исподволь вели
неясную,  неуловимую  песню, подводя  ее к главному соло, и каждый  раз  все
срывалось, когда, казалось бы,  уже должно  было родиться  что-то небывалое.
Чем могло обернуться  преодоление этого незримого порога? Речь бы вернулась,
степь  ли зазеленела бы новыми всходами, небо ли засияло  бы всеми звездами?
Рогов не знал,  но чувство близкого, обещанного  и не случившегося чуда было
так явственно, что  он не  шевелился, боясь  спугнуть его.  Минут  пять  все
молчали. Потом старик подошел к девушке, обнял ее, и она  спрятала  голову у
него на груди.
     Все принялись прощаться -- подходили к девушке, гладили ее  по  голове,
плечам,  рукам,  быстро  припадали к груди старика  и  выходили,  на  пороге
оглядываясь с  тревожным сожалением. Одна  из старух, направляясь  к  двери,
мелко кивала. Скоро Рогов остался в избе с девушкой и стариком. Старик вышел
на крыльцо и снова долго сидел там,  глядя куда-то в степь. Туман рассеялся,
по горизонту ходили тихие бледные зарницы.
     Девушка,  сразу  ставшая еще более кроткой и виноватой,  быстро вышла в
сени  и вернулась со старинным пестрым тюфяком, набитым сухой травой:  точно
такой был у Рогова на даче. Она положила его у печи и быстро, не раздеваясь,
забралась на лежанку. Рогов скинул куртку, лег  и укрылся ею. Он еще слышал,
как  вернулся старик  и,  тихо вздыхая, устроился на  лавке.  С  лежанки  не
доносилось  ни звука. Рогов  забылся и спал  без  снов, пока  чье-то  легкое
прикосновение не разбудило его.
     Он открыл глаза. Девушка сидела у его изголовья на полу, положив легкую
теплую ладонь  ему  на  голову. Пальцы  ее  вздрагивали,  словно  улавливали
какие-то  тайные и  мучительные  его мысли,  не понятные  даже  ему  самому.
Бледный  рассвет занимался  за окнами, девушка, видно, сидела так уже давно.
На лице ее было такое  сострадание и мука,  что Рогов почувствовал отчаянную
жалость  и к  ней, и к себе  самому.  Ни о чем, хоть  отдаленно  похожем  на
близость, он и подумать  не мог.  Ее губы беззвучно шевелились, и  непонятно
было -- то ли она лепит слова, то ли просто покусывает губу от боли, которую
причиняет ей соприкосновение с его душой.
     Рогов  потерял  счет  времени  и  незаметно  забылся  опять.  Когда  он
проснулся снова,  на этот раз окончательно, было  уже  совсем  светло.  День
намечался золотой и горячий.  Старик  сидел  у стола и приветливо  улыбался.
Рогов вскочил, скатал тюфяк, кивнул старику и вышел на улицу.
     Старуха из соседнего  дома  молчаливо и  сосредоточенно набрасывала  на
траву  густую  мелкоячеистую сеть; потом  поднимала  ее и набрасывала снова.
Сначала  Рогову  показалось,  что  она  кого-то  ловит,  но  сеть  падала  и
поднималась без всяких следов улова. Старуха поворачивалась на месте и снова
забрасывала  в  траву свой  невод,  и  опять он был пуст -- только травинки,
случалось,  застревали в ячейках. Это  занятие по бессмысленности --  или по
непостижимости смысла -- было сродни сушению травы на полу, в избе. Еще одна
старуха копалась в своем  огороде  --  копалась в  самом  буквальном смысле,
расковыривая  палкой  какую-то  ямку  в  земле.  Еще один  старик  вышел  из
ближайшей к лесу избы, повернулся  прямо  к лесу и  принялся мочиться; Рогов
подошел к  нему и  присоединился. Ни одной уборной он около домов не заметил
-- видимо, здесь давно обходились так.
     Девушки  нигде не  было видно.  Когда Рогов  вернулся  в  избу,  старик
осторожно и вдумчиво  втыкал в  стены бумажные флажки, вроде  тех,  которыми
военачальники  в  советских   фильмах  обильно  кропят  карты.  Флажки  были
изготовлены из булавок  и неровно  вырезанных квадратиков  алой  бумаги  для
аппликаций;  иногда  старик  задумывался  и  перемещал только  что воткнутый
флажок по ему одному ведомому закону -- чуть выше или ниже по косяку, дальше
или  ближе  от  окна.  Он виновато  посмотрел  на Рогова  и  продолжил  свое
таинственное занятие. Рогов ободряюще кивнул и, не  желая мешать ему,  вышел
на крыльцо.
     Он  не знал,  что здесь  делать.  Делать можно было что  угодно: носить
решетом воду, конопатить щели  блинами, поджигать воду и тушить ее  соломой,
-- но он не дозрел еще до этих занятий и потому понимал, что в Чистом ему не
место. Понимал он и  то, что  люди, которых  он искал,  живут не здесь.  Бог
весть когда он понял это:  во время ли бессловесного пения, ночью ли, теперь
ли, когда каждый из  них  занят методичной, но бессмысленной  и таинственной
работой (он знал, что это распространяется на всех жителей деревни: тех, что
в домах, и тех, что, быть может, в лесу), но "золотая  когорта" избранных не
могла доживать в таком идиллическом распаде, и старческая кротость не должна
была  стать их  уделом.  Может  быть,  он и встретил чудо -- новую ступень в
эволюции человека на обратном его пути  к бессловесной твари, -- но это было
не то чудо, которое он искал.
     Девушка вышла  из леса с  корзиной грибов, издали улыбнулась  Рогову и,
подходя, уже  не  отводила  от  него  глаз.  Потом поставила  корзину  перед
крыльцом и  встала перед ним, словно ожидая чего-то.  Ему  вдруг  захотелось
рассказать  о себе,  хотя  все главное она  откуда-то знала и так, -- может,
действительно ночью пальцами прочла его мысли. Он взял ее за руку -- она  не
отняла ее -- и повел за собой в степь.
     От деревни отошли метров на триста. Девушка шла безропотно, ни о чем не
спрашивая  и все так же ласково поглядывая на него сбоку  и снизу. Бог знает
чего она ожидала. Наконец Рогов сел на жесткую траву и указал ей место рядом
с собой.
     Он долго сидел молча, глядя на эту сухую, колкую осеннюю траву, которую
вообще любил больше весенней: весенняя была беззащитна, ничего не понимала и
радовалась  неизвестно  чему,  а эта  уже что-то знала, до чего-то доросла и
переставала быть просто травой. Она ужесточалась, деревенела,  кололась, при
попытках выполоть ее резала руки. Еще немного  -- и она перешла  бы в другое
качество:  стебли репейника,  татарника,  зверобоя  становились  твердыми  и
ломкими,  целый  лес  репьев  вырастал  на  даче,  сухими  бодыльями торчала
московская мимоза, -- это были почти деревья, уже знающие что-то главное, но
одеревенение их означало смерть.  Никакой  другой ценой  понять главное было
нельзя.
     Рогов посмотрел на девушку: она не сводила с него глаз и не двигалась с
места.
     -- Вот что, -- сказал он. -- Спасибо тебе,  я уйду сейчас. Я, понимаешь
ли, ищу таких людей, которые уже не совсем люди. Их много мучили, они многое
видели. Их специально отбирали, чтобы спасти всех остальных, понимаешь?
     Она  не  кивнула  и не  пошевелилась, но он знал,  что ей  понятно  все
сказанное, а может быть, и не сказанное.
     --  Я  не  очень  представляю  себе,  какие  это  должны быть  люди, --
продолжал он, улегшись  на живот и чувствуя покалывание сухих стеблей сквозь
рубашку. --  Совсем  не  знаю  их.  Я только знаю, что если кто-то сегодня и
спасет всех -- то  исключительно они или те, кого они вырастили вместо себя.
Иначе  мы  все погибнем,  а  может, выродимся. Или станем как  ваши старики,
которые траву сетью ловят. Они очень хорошие старики, но я с  такими жить не
хочу.
     Она  опустила глаза -- в  первый раз отреагировав  на его  слова чем-то
внешним; ей было неприятно слышать это.
     -- Я  остался бы с  тобой, -- торопливо оправдывался он.  -- Я понимаю,
что без тебя  им  конец, а  может, ты сама отсюда  и не  можешь  жить  нигде
больше. Но я не хочу так.  Это, конечно, тоже не совсем человеческое, но мне
нужно другое...
     Девушка по-прежнему смотрела на него; тень тревоги как будто  мелькнула
в ее глазах, хотя могло и показаться.
     -- В общем, я уйду,  -- сказал он твердо. -- Я еще вернусь, конечно. --
Он отлично  знал,  что не вернется,  но от этих  несчастных нельзя было уйти
просто  так,  не  поблагодарив, не оставив надежды. Может  быть,  они  ждали
кого-то вроде него, как  ждут  Мессию, -- чем  иначе объяснить  их  странное
гостеприимство,  их песню, которую, быть может,  они пели  только ради него?
Нет,  нет, он  не  мог уйти,  не обещав вернуться. --  Я приду  потом, когда
найду. Или не найду. Тогда и скажу тебе -- нашел или нет.
     Он встал, но она, оставаясь на  земле, обеими руками поймала его руку и
потянула  вниз;  она  тянула  слабо,  но  упорно,  и на лице  ее  показалось
умоляющее, слезное выражение -- такое беспомощное и робкое, что еще немного,
и у него опять защипало бы в носу.
     -- Надо, -- сказал он. -- Мне так надо, понимаешь?
     Она отчаянно затрясла головой.
     -- Надо, -- повторил Рогов. --  Я тут  у вас жить не смогу и там, -- он
махнул рукой в сторону далекого Кулемина, -- тоже не смогу.  Ты  в городе-то
бываешь? Хлеб иногда купить, пенсию за них получить?
     Она кивнула.
     -- Ну, значит, сама все видишь.
     Девушка опустила голову и отпустила его руку.
     --  Вставай,  пойдем.  -- Он  нагнулся к  ней и  заглянул  ей  в  лицо.
Выражение его  было  теперь странным --  тупым, застывшим;  глаза смотрели в
землю, но вряд ли что видели. -- Пошли, пошли. -- Рогов тронул ее за плечо.
     Медленно  и  неловко  она  встала  и побрела за  ним.  Они  вернулись в
деревню, Рогов  взял рюкзак,  с  порога поклонился старику и вышел. Девушка,
как  ватная  кукла, стояла  у косяка. Она  не  шелохнулась, когда  он вышел.
Словно костяк вынули, подумал он.
     Кем он был для  этих людей, да и людей ли? Чаемым принцем, за  которого
они отдали бы  свою единственную спасительницу, свою последнюю  радость? Или
действительно  тем пророком,  с приходом  которого  они  наконец  смогли  бы
целиком спеть свою вечно  обрывающуюся песню? Или здесь настолько отвыкли от
людей, что в радость был каждый новый пришелец?
     Рогов надел рюкзак, еще раз  оглянулся и пошел  к городу. Несколько раз
он  оборачивался с дороги: девушка  стояла в  дверях,  старуха  ковырялась в
земле палкой. Он отошел уже метров на восемьсот, когда вслед ему от  деревни
вдруг  донеслось глухое, жалобное  мычание.  Он  посмотрел назад: к  деревне
брели коровы.  Некоторые уже дошли  до  домов и стояли  там, вытянув шеи ему
вслед и беспомощно, жалобно мыча.
     Он зажал уши и стремительно побежал прочь. Кто останется тут на два дня
-- вообще не уйдет  отсюда. Но и когда Рогов, задыхаясь,  перешел на шаг,  а
дома исчезли из  виду, он все  еще  слышал тонкий протяжный стон и не  знал,
снаружи доносится он или вечно теперь будет звучать в его голове.





     -- Папы нет  дома, --  ответил ломающийся голос, и  тепло,  трогательно
прозвучало  "папа",  сказанное  этим юношеским  баритоном.  Остро толкнулась
зависть, но сам виноват, сам бросил Мишку. -- Он в командировке, будет через
две недели. Хотите, Исаак Эммануилович, я маму позову? Она у соседей...
     -- Не надо, -- сказал Бабель. -- Я вечерком зайду и передам.
     Нет, говорить с  женой  Козаева он  не собирался, с его сыном  -- тоже.
Показаться  в  Москве нужно было как  можно  меньшему числу людей из прежней
жизни: ненужные расспросы и  слухи только во вред. Он давно  знал, что будет
делать, выйдя  из Чистого (что  Чистое не вечно -- не сомневался, сомневался
только,  доживет ли).  Анонимность,  полная безымянность,  другой  человек с
другой судьбой. Его и предупредили:  писать пишите, но помните: вы Тернович.
У них там были забавные представления о писательстве и о говорящих фамилиях.
Он никогда не позволил бы себе такой безвкусицы в повести о своих скитаниях:
Тернович.
     Заплатить только кое-какие старые долги. Предупредить, чтобы знали, как
себя вести: в том, что как-то  себя вести рано или  поздно придется всем, он
не  сомневался. Первый  эксперимент --  тот, что поставлен над  ними, --  во
время войны  принес блестящие результаты, а война была не последняя: будет и
еще, и скоро; не внешняя, так внутренняя.
     Он  вышел из  будки  и направился  на  почту  --  низенький,  очкастый,
незаметный в  любой толпе; на круглом лице блестит нееврейский нос-пуговица,
на плече брезентовая сумка.
     В почтовом отделении пахло расплавленным сургучом, под двумя портретами
кисла  сонная девушка.  Он купил конверт и  к нему  сдвоенный лист  почтовой
бумаги с изображением деревенского  домика наверху. Перья были из  рук  вон,
корябали  бумагу. Он писал,  как всегда,  медленно, выбирая слова:  не  было
гарантий, что  не  читают  уже ВСЮ  почту. С ним  больше  ничего нельзя было
сделать,  с ним и с самого начала мало что можно было сделать, -- но вредить
Козаеву не хотелось. Устная речь -- другое дело, на словах  он мог бы многое
объяснить,  теперь же приходилось быть осторожным.  Письмецо  отняло  у него
полчаса  времени,  один  раз на  него пристально взглянул  старик,  зашедший
узнать, почему ему в  ящик не  положили "Гудок", который он вот уже двадцать
лет  выписывает,  стыдно!  --  но,  не  найдя  ничего интересного в круглом,
по-безуховски небритом лице,  кивнул каким-то  своим мыслям  и вышел. Бабель
посмотрел ему вслед, подождал -- и перо снова пошло повизгивать и царапаться
(как женщина, которая нас не хочет, добавил бы он в юношеские годы).
     "Милый друг мой,  --  писал он,  ставя по неискоренимой  привычке "мой"
после "друг", вообще любя постпозитивы, --  милый друг мой, пишу коротко, вы
поймете. Письмо это уничтожьте сразу. Я был на работе, трудной и сопряженной
с опасностью. Не все можно рассказать. Будет время, и мы обо всем поговорим,
как  раньше.  Мы  тогда  спорили  с  вами,  есть ли  замысел  во  всем,  что
происходит. -- (Формулировка казалась ему  достаточно обтекаемой, можно было
понять  и  в метафизическом  смысле,  но  Козаев поймет  в  буквальном,  ибо
разговоров  явно  не  забыл.)  -- Мне кажется,  что  он  есть,  и потому  не
удивляйтесь,  если  и  вас коснется  судьба. Об одном прошу: соглашайтесь со
всем, что вам будут говорить. Не упорствуйте. Помните, как мы предположили с
вами:  если  не  будет  упорствовать  никто, то  общая  участь,  быть может,
смягчится. Вы были правы, хотя и не буквально. Помните: упорствуя, вы никого
не спасете. Мы никогда  не знаем общего плана, можем лишь посильно не мешать
ему.  Я  вернулся  ненадолго,  и  никто  не  должен  знать об этом  отпуске.
Предупреждая вас, я не  превышаю своих полномочий и все  же  прошу никому не
говорить об  этом  письме. Но если вы найдете  нужным передать мой совет еще
кому-то, это будет только к лучшему. Вы можете сказать, что  получили его от
надежного  человека.  Я  знаю  теперь,  что  определение это  имеет  ко  мне
кое-какое отношение.
     Не грустите и будьте бодры, мы еще увидимся. Вспоминаю чудесную Валечку
и  милого  Лешу и верю, что всякое горе минует  вас.  Но если  участь многих
окажется и вашей, -- (он  спросил себя, не слишком ли это ясно, и нашел, что
не слишком),  -- знайте, что  ничто не делается  без смысла  и  учета  наших
свойств. Не  случайна была  и моя  судьба,  вовсе  не столь безысходная, как
можно было думать. Если же сейчас вам  покажется, -- (это был важный, тонкий
момент,  и  его следовало как-то подчеркнуть),  -- что я передаю вам не свое
мнение или склоняю вас к ошибке, вспомните мое обещание никогда не хитрить с
вами.  Я  обязан вам, и помню это, и ценю сказанное слово. Если когда-то и в
чем-то вы верили мне, если помните вечера в славном вашем доме, о котором  я
часто думал вдалеке от него, -- прошу вас поверить и сейчас.
     Обнимаю вас и верю -- нет,  знаю, -- что впереди у нас много еще встреч
и  радостей, и родной наш юг еще  увидит  нас веселыми,  жирными  стариками,
которым будет тогда что вспомнить. Ваш ребе Исаак".
     Тут было два пароля:  ссылка  на жирных стариков  (Козаев  немало тогда
забавлялся   этой  фразе)  и   "ребе   Исаак",  принятая   в  их  разговорах
шутливо-почтительная форма. Они должны были уничтожить любое сомнение.
     Он вдруг с усмешкой подумал,  что никогда не писал  Козаеву. Общение их
было  устным,  свободным  от  этикета письменной речи. Беседовали чаще всего
наедине, не  особенно поэтому заботясь  об иносказаниях. Козаев был  простой
малый,  Бабель любил цельных  и  ясных людей, не доверяя  эстетам --  обычно
слабакам и истерикам. Но нехитрую тайнопись журналист должен  был понять, не
ясно  только,  мог  ли  еще  поверить. Мало было  теперь  людей, которые  бы
чему-нибудь  верили -- особенно  если речь шла  о старых, давно  не виденных
друзьях. Прошлое отдалялось с каждым новым  днем страха, с  каждой бессонной
ночью. Иногда Бабель жалел  тех,  кто прожил  эти десять лет  на свободе. Их
беспрерывное и бессмысленное ожидание  было страшней всякой  пытки. Думал он
подчас и о том,  что  мертвые жалеют живых, -- но  мертвые никого не жалели,
это он знал наверняка.
     Да, сегодня люди не верили, что они существовали и  как-то  действовали
вчера  и  позавчера,  время  растягивалось, и  сам  он  сомневался,  что жил
когда-то  с  людьми, не в тайге, не  в Чистом. Но Козаев был  не из тех, кто
отказывается от прошлого,  он видел это по немногим его публикациям, которые
успел  просмотреть на  фронте  и потом, в Москве. Конечно,  ушла  свежесть и
радость и тот  наивный задор, с которым все  козаевские ровесники, толком не
видавшие Гражданской,  писали о  пустынях, колхозах  и самолетах.  Наивный и
радостный пафос странствий и освоений, детский их  конструктивизм,  недолгое
упоение безобидным и благотворным, казалось, насилием над реками и пустошами
быстро вытеснялись болезненной  восторженностью,  истерической  экзальтацией
самоуничижения. Тон как будто остался тот же -- восторг и священная оторопь,
но  мощь была уже не  своя, чужая, и восхищались все эти юные счастливцы уже
не человеком как таковым, но вполне конкретным  человеком, в котором  словно
слились  все  их  таланты и воли. Козаев, пожалуй,  еще  продержался  дольше
других.  Непостижимо  было, как  все эти первопроходцы и  преобразователи за
каких-то  пять лет превратились  в беспомощных, насмерть перепуганных детей,
как  повелители песчаных  бурь сами низвели себя  до  песка: он  и теперь не
вполне  понимал,  как  это  сделалось.  Никаким  страхом  нельзя  было этого
добиться  --  видно,  работала другая  закономерность.  Стоило  ощутить себя
всемогущим, сделаться господином рек и дорог, как тотчас рождалась мечта и о
самоподчинении.  Нет господина, который тут же не сотворил бы  себе другого,
верховного господина, -- наверняка его видел  над собой и  Сам, и  Бабель не
удивился бы,  узнав, что  к  концу жизни (не  может же  она,  в самом  деле,
длиться вечно) он  думает удалиться в монастырь,  препоручив ответственность
за паству господину всего. Тот, кто более  всех  упивался собственной мощью,
проходя  безводной  равниной или взлетая в облака  с  летчиком,  затянутым в
черную кожу,  -- тот был первым и в  упоении собственным  ничтожеством перед
лицом власти и не лгал ни раньше, ни после. Не было иерархии, в которой хоть
один  участник  пирамиды  оказался  бы  свободен  от  чувства всевластия над
обитателями нижней  ступеньки и  беспомощного  преклонения  перед  хозяевами
верхней,  все звенья  бамбукового ствола были намертво  впаяны друг в друга,
Козаев ни в чем не виноват.
     Он заклеил  письмо,  надписал адрес, опустил конверт в  ящик и  вышел в
умытую  ливнем,  посвежевшую  Москву.  Август  сорок  восьмого был  горячий,
душный,  с  частыми  грозами.  Только  после  них  ненадолго  и  можно  было
вздохнуть. Так во всем. Как ни было погано в девятнадцатом году, а  все-таки
дышалось  как никогда, и сквозь истончившуюся ткань почти исчезнувшего  быта
просвечивала изнанка, различались узелки. Он  плохо смотрел тогда, глаза его
слишком  часто  туманились  жаждой  оправдания,  но  дышалось,  дышалось  --
вольнее,  чем прежде и потом. Если бы  возможна была эта  волшебная свежесть
без грозы! -- но,  сама служа грозе единственным  оправданием, она  не могла
возникнуть ниоткуда.
     Он шел по  Москве и думал: почему  в новой ее архитектуре разлито такое
величие,  а в литературе -- такая  невыносимая пошлость? Почему эти огромные
кирпичи, сложенные в просторные здания, прекрасны и будут  прекрасны даже на
будущий вкус (может  быть, на него-то  и станут особенно хороши, очистившись
от времени,  его  примет  и  наслоений), а  такие  же  многопудовые  громады
нынешних эпопей из колхозно-индустриальной жизни вызовут только хохот?
     Он вспомнил, как в Омске первым делом зашел в книжный магазин: ненавидя
себя за это, он так и не нашел за всю жизнь ничего  интереснее литературы. В
Чистом новые книги были редкостью, не надо им было читать книг. Только после
долгих и  назойливых его  просьб стали что-то присылать, но тут уже началась
война и стало не до чтения. В Омске, конечно, не достать свежих журналов, но
книжный выбор изрядный, солидный:  он пролистал  несколько суконных эпопей и
понял, что  за  время  его отсутствия  изменилось немногое.  Новый гений  не
родился  из  всего  этого  пламени,  да  и пламя  оказалось не  тем,  что  в
девятнадцатом  году.  Из  одного   огня  выпархивает  феникс,   из   другого
выскальзывает саламандра, из третьего вообще ничего не добудешь, кроме пепла
и костей.
     Скорее   всего  разгадка  была  в  том,  что  во  всех  изобразительных
искусствах, от живописи до  кино, в  котором он много халтурил в предвоенные
годы,  мертвая  натура  была  прекрасна и величественна, а  в литературе  --
единственном  из всех  искусств, имевшем  дело с живой душой,  -- мертвечина
оставалась   мертвечиной.   Все,   даже   музыка,   было   телом   культуры,
монументальным и музейным телом,  в одной  литературе дышала душа --  и если
переставала  дышать,  слово  было  только  бесчувственной  материей.   Нечто
подобное  он  еще  в  начале  двадцатых  понял  об авангарде.  Авангард  был
прекрасен в живописи, в архитектуре,  в теории, но в литературе невыносим --
нельзя было читать футуристов, немыслимо скучны были эпигоны Белого,  так  и
сяк ломавшие язык.  Это была мертвая масса,  нечем вздохнуть. Поэтому  он не
любил романа, не  верил  больше  в  роман. Роман был домом  новой постройки,
многопудовым,  каменным,  с тою только  разницей,  что жили в нем  такие  же
мертвые кирпичи под разными именами. Теперь надо было писать совсем коротко,
он знал уже, как надо, но не спешил. Сперва уехать очень далеко, спрятаться.
     Эренбургу он позвонил  из уличной телефонной кабинки. Было странно, что
столько всего  изменилось в городе,  а телефоны прежние. Пожалуй, ни  в  ком
Бабель не был уверен так, как в Эренбурге: менялись  те, кто мог ломаться, а
этот всегда только гнулся. Вода  принимает форму колбы,  стакана, шприца, но
форма сосуда не влияет  на состав воды.  Это свойство стоило уважать: он и в
Париже, и у  нас, и,  верно,  в первой своей загранице, году в  пятнадцатом,
когда они еще не знали друг о друге, был один и тот же.
     В  сущности, слово "еврей" ни о чем не говорит, оно еще шире, размытее,
чем  слово  "русский".  Есть иудей,  есть жид,  есть хасид,  рабби, шлимазл,
жовиальный одессит, есть  несколько женских  типов, которые  он  склонен был
называть скорее по именам, ибо типы эти ему встречались,  со многими  был он
близок. Но  если был на свете еврей, именно еврей, чистый еврей,  то это был
Эренбург.
     В  нем доминировала единственная еврейская черта --  точнее, сплав  их,
чудный синтез независимости и приспособляемости не только не исключающих, но
обусловливающих друг друга. Он соглашался на все, прилаживался к любой среде
-- лишь бы сохранить что-то свое, совершенно от среды не зависящее. Бабель и
сам  затруднился бы сказать,  что  это  было: вольномыслие? скепсис? жалоба?
Печально-юродивое "нет", которое еврей говорит Творцу, тогда как все говорят
только "да", тысячу раз  "да"  и "спасибо"?  Бабель  любил этот его анекдот,
любил  и  всю эту  книгу, в  которой сквозь  газетную скоропись проглядывала
неодолимая тоска внутренней пустоты. Может быть, евреев гнали во все времена
именно  за  то,  что они  догадались об этой  пустоте и  служили миру вечным
напоминанием о ней; во всяком случае,  бешеная  их  деятельность шла  только
отсюда. Все это  -- забалтывание бездны, заплетание ее нитями кропотливого и
бессмысленного  труда,  вся  цель  которого  была  в том,  чтобы забыть  про
отсутствие  цели. Эту сосущую,  свербящую пустоту чувствовали в них, и ей-то
благодаря они были так неуловимы, неистребимы. Еврей на всем рисовал вопрос.
Иудей знал, зачем  живет, и чувствовал  в  тощих своих  чреслах великую мощь
Творца;  одесский  налетчик  знал,  зачем  он  живет,  и даже  иной  шлимазл
умудрялся выстроить  себе  мироздание по  мерке;  но  еврей, истинный еврей,
трусливый и независимый, неутомимый и робкий, знал, что ничего нет. Для него
материя мироздания исчезла  задолго до ошеломляющих  открытий молодого века.
Эренбург  был такой  еврей -- лихорадочно-пустой, и за одно то, что никакому
убеждению,  никакой  цельной системе не  позволял он заполнить свою  бездну,
вечно носимую внутри, Бабель  уважал его особо. Не важно было, что он пишет.
Все, что  он писал, только подчеркивало  свистящую эту  пустоту,  как  гипс,
залитый в пустоты помпейского пепла, лишь яснее обозначал их.
     Даже война  ничего не  изменила в  нем, хотя сделала ему имя, настоящее
имя,  которого не сделали ни стихи, ни  проза.  Его фельетоны  и передовицы,
часто водянистые, всегда  избыточные,  потому только и  читались, что  он со
своей вечной незаполненностью  пытался понять  всех: для  него  и немцы были
люди, жалкие, обманутые  люди, и потому чтение его статей было  утешительно.
Враги  в его показе  были не иноприродными  существами,  которых так боялись
поначалу, а конкретные,  со  своими семьями и страхами  курты и фрицы, и  уж
обычных-то людей нам, все-таки не совсем людям, грешно было не побить.
     Бабель знал, что сам Эренбург к телефону не  подойдет, не тот  масштаб.
Но знал он и то, что Эренбург в Москве:  позавчера выступал на конгрессе, он
всегда выступал на конгрессах, для того и держали. Ему все равно было, о чем
говорить  и  с кем.  Скулящая  от  огромности  мировой пустоты душа  его  не
принимала в этом участия.
     -- Вас  слушают,  -- казенно сказал  женский  голос  --  секретарша или
домработница.
     --   Скажите  Илье  Григорьевичу,  что   с  ним  хочет  говорить  Исаак
Эммануилович, он знает, -- быстро  проговорил Бабель, не забывая поглядывать
по сторонам маленькими, но зоркими глазами в круглых очках.
     Эренбург, конечно, ничего не понял. Бабель услышал его ворчание.
     -- Илья, я в Москве и хочу вас видеть, -- так же быстро сказал Бабель в
ответ на его хмурое  "Слушаю". Этой фразой -- "Я в Москве и хочу вас видеть"
-- начинал он всегда их все более редкие разговоры; вечно один не заставал в
Москве другого.
     Эренбург осип от волнения, Бабель услышал, как он прочищает горло.
     --  Иса, --  выдавил  он со второй  попытки, --  Иса, я знал. Ничего не
говорите. Или вы можете?
     -- Я могу говорить, но надо увидеться. К вам лучше не надо. Где и когда
вам будет удобно?
     --  Может быть,  у  Герцена? --  привычно спросил  Эренбург, но  тут же
смешался: --  Простите,  я просто... я  всегда  знал,  но сейчас стал совсем
дураком от неожиданности.
     -- Ильюша, вы  неисправимы. И  я даже  рад, что  вы так неисправимы. Вы
забыли, что я и раньше никогда не ходил к Герцену. Если вас не смущает такая
перспектива, встретимся на  Гоголевском бульваре, у  фотоклуба. У  вас  ведь
теперь автомобиль с шофером?
     -- Да, -- ответил Эренбург с гордостью, которую не успел спрятать.
     -- Так оставьте ваш автомобиль где-нибудь в начале бульвара и подходите
пешком. Мы с вами на этой лавочке однажды сидели,  помните,  когда встретили
старуху...
     -- Господи! --  воскликнул Эренбург. -- Он помнит старуху!  Скажите, но
где вы остановились?
     Голос его  ничуть не изменился,  и такая же,  почти женская,  наседочья
забота звучала в нем иногда.
     -- Мне  останавливаться незачем, -- сказал  Бабель. --  Если есть дела,
отменяйте: я завтра уеду, а поговорить надо.
     Он  действительно  ничуть  не изменился,  и та  же  нераздельная  смесь
трогательного и отталкивающего,  трогательно-отталкивающего была в  нем. Это
сочеталось, как полет и  шарканье  его походки -- хлопотливая устремленность
вперед.  Так же  шаркали  отступления  в его  романах, хороших  репортерских
романах, испорченных  потугами на эпос. И так же  он  говорил "Иса".  Всегда
хотел  быть немного  европейцем, или азиатом, или кем  угодно, но только  не
тем, кем был. Вода искала сосуд, боялась пролиться...  Однажды даже Павленку
назвал Пьером -- тот дернулся, как дернулся бы русский рабочий, предложи ему
собственная  жена французскую любовь.  Иса -- это было скорее  по-кавказски,
угадывались бурка, шашка, словно намек на кавалерийское прошлое.
     Когда-- то на этой же лавке, шестой от храма Христа  Спасителя,  сидели
они  с ним,  только  что  посетив "Землю  и  фабрику", выпив чаю в  кабинете
уютного, по-хохлацки  располневшего  Нарбута,  обреченность  которого как-то
стушевалась  и заплыла, перестала напоминать  о себе. (Он знал  про Нарбута,
его  взяли  раньше; думал спасти жену,  подписал  все  и выжил бы, но он был
калека, а у калеки шансов не было. Калеке  надо было стоять до конца, терять
нечего.  Впрочем,  много ли знаем мы о  том, что делают с другими?) Тогда, в
апреле, звонким  и  блещущим  днем они вышли  из "ЗИФа", что располагался на
Варварке,  и  побрели, беседуя,  благо  делать было  нечего, по  Бульварному
кольцу -до  "Художественного" и дальше; здесь  присели, и  Эренбург  закурил
отвратительно зловонный  "Норд". Он и курил  быстро, жадно  и так же ел и не
мог наесться.
     Шел  разговор, чуть  ли не  первый  у них настоящий, --  Илья, конечно,
играл немного в ученика,  подшучивал, обращался "мэтр" (Францию любили оба).
Мимо спешили какие-то счастливые люди, гулко щелкали копытами  лошади, пахло
навозом, землей, мокрой корой,  -- но  тут напротив них остановилась высокая
грузная старуха, явно из бывших, хотя такое же величавое достоинство видывал
он  подчас  и  у  самых  простых крестьянок.  Она  остановилась,  пристально
вгляделась и сказала неожиданно высоким для ее фигуры голосом:
     -- Вы думаете, мы всю жизнь будем за вас платить? Нет, любезные, сперва
мы за вас, потом вы за нас. Так колесико и движется.
     Оба они смутились, хотя Эренбург и крикнул в ответ что-то дерзкое: мол,
пошла вон, карга, мы по  субботам не подаем, -- но настроение было испорчено
надолго.  Не  в  обиде на  жидов  было  дело, понял потом  Бабель.  Колесико
действительно так и двигалось, только ускорилось до того, что между "ними" и
"нами" почти не осталось разницы.
     Теперь  они стояли перед той же  лавкой; Эренбург  неуклюже обнял его и
сразу  отстранился. Бабелю было это больно. Он совсем было позабыл при  виде
не меняющегося друга, что  сам-то теперь построен из другого вещества, людям
неуютно рядом с ним. Нет, к Тоне нельзя ни в коем случае...
     -- Вы совсем вернулись? -- спросил Эренбург, чтобы заполнить паузу.
     --  Я был не в лагере, -- ответил  Бабель, -- была одна  работа,  она и
есть, она еще не кончена.
     -- Рудники?  --  с  ужасом спросил Эренбург. Он, как  всегда, знал  все
слухи.
     -- И не рудники. Будет время, я скажу вам. Как  вы,  Ильюша, чтбо вы? Я
мало знаю о вашей жизни, хотя много читал...
     -- Последний роман не читали? --  оживился Эренбург. -- Думаю, стоящий.
Впервые  за  много лет  почувствовал,  что  дал  Европу,  живую  Европу.  --
(Выражения  типа "дать" или даже "дать  вещь" остались от  конструктивистов:
тот же производственный подход, делатели вещей, дежурная просьба о включении
литературы в пятилетний план, чтобы потом отчитаться...) -- Но что я! О себе
говорите, о себе! --  И он стеснительным  жестом погладил рукав бабелевского
пропыленного пиджака.
     Бабель покачал головой, глядя  поверх  очков. Ильюша не менялся,  и  не
менялось  все  кокетливое,  комическое,  неприятное  в  нем.  Впрочем,  одно
неприятное и не меняется, спасибо ему,  низкий  поклон! Что  в нем-то  самом
изменилось, кроме  страсти  все  за  всеми замечать? Читал ли  он  последний
роман!  Допустим  даже, что  там,  где он был (мало ли какие  бывают опасные
задания), у него находилось время и возможность читать советские новинки, --
но начать  разговор с этого... Эренбург  и  у известной стенки спрашивал  бы
целящихся, читали  ли они  последний  роман  и что  о нем думают.  Проклятое
ремесло, заставляющее считать свои буковки смыслом и оправданием мира. Люди,
люди,  что с вами сделаешь!  Как говаривал один  его неслучившийся персонаж,
все  дожидавшийся  очереди, но  так,  кажется,  никуда и не  вставленный, --
гомельский сапожник, нещадно  колотивший ученика:  "Сколько ни колоти, толку
не выколотишь. Если бить  мясо, так  можно сделать отбивную, но  осетрину вы
уже  не сделаете. Если бы наверху это понимали, так  все  давно  бы уже было
иначе.  Но  если  все только гладить  и  облизывать  мясо, то и отбивной  не
получится", -- добавлял сапожник. Что  ж, в словах его был резон. Интересно,
какие у него  вырастали  ученики.  Скорей всего как  у  всех --  из  имеющих
склонность к ремеслу толк получался, из остальных выходили мученики.
     --  Ильюша,  -- помолчав,  заговорил  Бабель, --  я не  могу  вам всего
рассказать,  но  многие  догадки  наши  были  верны.  Я  вижу,  вас  узнают.
Пройдемся, чтбо сидеть у всех на виду.
     -- Ждет машина, -- предложил Эренбург. -- Едем ко мне?
     -- Нет, не нужно. Погулять хочу, давно не был в Москве.
     Они встали и чинно пошли по  бульвару, свернули на Сивцев Вражек -- там
меньше было народу, -- и Эренбург закурил; он курил теперь  длинные, изящные
папиросы  с  золотым  ободком,  из  коробки с надписью  "Советская Украина".
Вероятно, их подарили ему на каком-то юбилее советской Украины. Он порывался
заскочить  в  маленький  книжный  магазин  на  Арбате,  купить  Бабелю  свой
последний роман, но  Бабель  спешил. Он не забывал поглядывать по  сторонам:
нет, слежки все не было.
     -- Вы хотя бы пишете там, Иса? -- спросил Эренбург.
     -- Пишу, пишу. Я напечатаю скоро. Но позвал  я вас  не  для того, чтобы
говорить о литературе. Я вас должен предупредить: вас могут взять.
     Лицо Эренбурга побелело, колени подогнулись. Странно, что он до сих пор
так боится.
     -- Я знаю, -- пролепетал он.
     -- Не  вас лично, -- поморщился  Бабель,  -- взять  могут любого. У вас
столько же оснований  бояться,  как у  всех. Я только хочу сказать: если вас
возьмут, подписывайте все.  Не  больше,  чем вам предъявят, но  и не меньше.
Рассказывайте, кайтесь, придумывайте подробности.  Они не очень хорошо умеют
придумывать  подробности. Помогайте следствию, вы же писатель. Главное -- не
упорствуйте, что ни в чем не виноваты. Будут пытать, а конец все равно один.
Если во всем  сознаетесь,  что  было и чего не было,  поедете  в лагерь, ну,
дадут вам пять или семь... Выживают люди.
     -- Я знаю, -- кивнул Эренбург, -- Заболоцкий вернулся... Я думал, что и
вы вернулись...
     -- А он вернулся? -- оживился Бабель. -- И что, печатается?
     -- Да, у него взяли два стихотворения, чтобы разругать. Он теперь долго
не высунется. Переводит в основном. Переменился очень, постарел, худой...
     -- Ну, худой -- не страшно. А то совсем был поросенок. Видите, пишет...
Главное, помните: если вас берут -- это не значит, что  вы провинились.  Это
значит,  что вы нужны, что  идет проверка  -- и надо соглашаться, понимаете,
соглашаться. Вы, может  быть, думаете, что меня подослали. Нет, Ильюша, хотя
я не знаю, какие вам дать доказательства. Поверьте мне, ведь вы знали меня.
     Он отметил про себя  это "знали" в прошедшем времени и подумал, что его
язык умнее его.
     -- Я думал, вас нет больше, -- тихо сказал Илья.
     -- В известном смысле нет, то есть здесь нет, в литературе нет... Ну, в
литературе давно не было -- так, обозначался, чтоб не подумали, будто совсем
потерял дар речи. Я ведь не писал  ничего,  вы знаете? Роман,  новый цикл --
все вздор: было тридцать папок начал  и концов, набросков, цельного куска ни
одного. Я только там опять начал писать, там много любопытного.
     -- Вы  --  там?  --  мотнул  головой  Эренбург, указывая  куда-то, где,
видимо, рисовалась ему заграница.
     --  Нет, я  внутри  страны,  тоже  дел хватает.  Был во время  войны  в
Белоруссии,  был в Польше,  прошел  по  старым конармейским местам...  Думаю
сделать добавления в книгу, -- легко соврал он, хотя про Белоруссию и Польшу
--  правда:  был  туда  заброшен, организовывал  партизанский  отряд.  Отряд
действовал  удачно, много  деревень пожгли за  его  удачные  действия. --  Я
немного знаю вас, Ильюша, и люблю,  поверьте мне. Именно поэтому я не говорю
вам  всего,  легкая,  открытая вы  душа.  Вы  ни одного услышанного слова не
можете удержать в себе: бурлите, клекочете.  Иногда надо поверить на  слово.
Меня  к вам не подсылали, я  не агент, не шпион, я не работаю в разведке.  Я
был  довольно  близок  ко  всем этим делам, ходил в  известные  дома,  но их
человеком  никогда не  был,  вы знаете.  Мне только хочется вас  избавить от
лишних  мучений. Многие из тех, кто упорствовал, спасли  себя, купили жизнь.
Так купил ее и я, хотя заплатил подороже, чем надо: она не стоит столько.  Я
не признал ничего.  Но  вы до конца  не  выдержите,  а  тех,  кто сдается на
полпути, не ждет ничего хорошего. Поэтому  я  говорю  вам: сдавайтесь сразу.
Этим вы  ничего не измените, никого не предадите. Сами не называйте имен, но
если  они про кого-то спрашивают, значит, человек  уже на карандаше и  вы не
навредите ему.
     -- Вас спрашивали про меня? -- снова бледнея, прошептал Эренбург.
     -- Про вас -- нет, -- соврал Бабель. -- Но  слушайте дальше, я перехожу
к  трудным  вещам.  Они  берут  не  для  того,  чтобы  осудить.  Они  просто
расставляют людей  по местам, потому  что только так можно проверить, кто  к
чему  годен.  Им  кажется, что такой  предельной  проверкой  можно правильно
разделить общество. Молоку, верно, тоже несладко в сепараторе, а? Раньше был
принцип: кто сколько сделает; потом пришли суровые времена, и они  придумали
принцип: кто сколько  выдержит. Тех, кто выдержит все, они используют,  тех,
кто ломается, -- выбрасывают;  правильнее  всего поведут себя те,  кто сразу
откажется  играть в  эту  игру  и предоставит  им  наговаривать на  себя что
вздумается. Такие получат по пять или семь лет и вернутся.
     Они  шли  мимо  школы, в  которой заканчивались приготовления  к началу
осени:  дети,  уже вернувшиеся с  каникул, подметали площадку перед входом и
собирали ветки, другие украшали лозунгом вход, два мальчика красили решетки.
     -- А что,  девочек теперь не берут на субботники? -- спросил Бабель. --
Берегут?
     -- Вы  не знаете?  -- вопросом  на вопрос ответил  Эренбург.  -- Теперь
обучают  раздельно. Где же  вы  все-таки были, что не  знаете  таких базовых
вещей?
     -- Там детей не было,  -- вздохнул Бабель. -- Вы не думайте, Ильюша, --
это же отдельный,  особенный мир, в нем своя иерархия и множество провинций.
В аду есть истопники, есть наблюдатели и  есть грешники.  Я думаю, грешникам
лучше  всего. Их помучают, очистят  от  грехов  и выпускают. А  истопникам и
наблюдателям торчать там вечно. В аду лучше быть гостем, чем хозяином, вы не
находите?
     --  Пожалуй, -- как  бы нехотя  согласился Эренбург.  --  А  вы  меньше
изменились, чем кажется. Я хотел бы почитать, что вы пишете.
     -- Почитаете,  -- пообещал Бабель.  --  Но  если  я  действительно мало
изменился, вы  поверите мне  и не будете играть в их игры. Знаете, что самое
главное? Главное --  не  принимать их  условия. Я пытался это делать тут, но
там не  сразу сориентировался. Ведь они действуют как?  Я  тоже не сразу это
понял,  но  теперь могу  примерно сказать:  главное --  они  хотят, чтобы вы
играли по правилам. А сами могут делать что угодно. Они хотят, чтобы вы были
последовательны, а сами сделают  свою прямую такой извилистой, что вы концов
не найдете.  Главная задача -- повернуть  так, чтобы  вы были не правы.  Так
будьте не правы с самого начала -- тогда с вами уже никто не сделает ничего.
     -- А вы? -- спросил Эренбург. -- Как было с вами?
     --  Я -- другое дело,  -- неохотно отвечал Бабель,  -- я думал сначала,
что если  упереться, то  можно их  заставить пойти на попятный. В результате
они сохранили мне жизнь, дали даже работу, но это только мой вариант, другим
он  не  годится.  Они  все  равно возьмут  свое. Если  вы выдержите все,  --
предположим такой  немыслимый  случай, -- они заставят  вас  делать все, что
угодно, думая, что  вам теперь все равно, раз вы  железный. И вы  будете это
делать ради них. Все, что  вы делаете,  будет ради них, в том-то и штука. Вы
все равно не поймете  сейчас, о  чем я говорю. Поэтому просто послушайтесь и
сразу признайтесь: тогда  они  по крайней  мере не смогут сначала  мучить, а
потом использовать вас.
     -- Нет, я пойму, -- неожиданно сказал Эренбург, -- я давно догадываюсь.
Знаете, Иса, это к лучшему, что вы  сейчас не в Москве и  что вас  вообще не
видно. Я знаю по некоторым признакам... и говорят... --  Он приблизил губы к
уху Бабеля и зашептал с лихорадочной  быстротой: -- Скоро  возьмутся за нас.
Будет государственный погром.
     Бабель в  изумлении посмотрел на  него поверх очков. Он не  совсем  еще
разучился удивляться.
     -- Очень интересно.
     -- Да, да... Они  готовят большой  погром,  мы уже не смогли напечатать
книгу  о фашистских зверствах на оккупированных территориях, уже  считается,
что  победил один  русский  народ... Они начинают  издали, но метят  в  нас.
Сначала  ругают Запад,  потом  преклонение  перед  Западом... я  знаю, знаю.
Следующие будем  мы. Может  быть,  это тоже испытание -- в конце концов,  он
семинарист, он мог читать, что Бог испытывает свой народ. Но скорее всего мы
ему  просто надоели.  Я думаю, вы преувеличиваете, говоря про испытание. Вас
одного  могли  оставить в  живых  чудом,  вспомнить заслуги, талант... Может
быть, им нужен свидетель  их небывалых дел, когда  можно будет рассказать...
Они  же  так  любят  дарить писателю бесценный опыт. Но здесь все будет  без
испытаний, они  просто возьмут и натравят на нас остальных, --  (он даже тут
не  сказал "русских",  он любит русских, подумал Бабель). -- Вы знаете,  это
легко.
     Насчет испытания Бабель разубеждать не стал. Ни к чему рассказывать про
Чистое: не запрет, но стыд подсказывал ему молчать о поселке. Вообще говоря,
идея  разобраться   с   евреями  была  по-своему  красива,  была   роскошной
иллюстрацией  той непоследовательности, которая составляла  главное  условие
всех  побед. Только что мы спасли еврейский народ и тут же показали ему, кто
теперь Бог Израиля. В этом внезапном повороте чувствовалась почти библейская
мощь. Значит, рассортировать евреев, сделать отряд НАШИХ евреев... остальных
можно в пыль  -- ненадежный сорт... Черт, может,  они это смекнули, глядя на
меня? Я  ведь был  у них на хорошем счету,  говорили, что такого  подрывника
поискать... Да, что  бы ты ни делал, всегда играешь в их игры.  Но с  другой
стороны...  с другой стороны,  тут  была последовательность  особого рода --
последовательность  неумолимого,  самого  точного  выбора;  он  знал  ее  за
Верховным и сейчас опять  поразился  его  чутью. Отбирать  из уже избранных,
отфильтрованных   веками   гонений,  закаленных  тысячелетиями   скитаний...
странно,  что он  не  начал  с  нас,  но поначалу  еще  надо было  соблюдать
видимость всеобщего равенства. Теперь можно переходить к нам; да, да, прицел
был   таков  с   самого  начала.  Как  странно,  что  даже  в  худших  своих
предположениях  я  до сих  пор не поспеваю  за ним!  Все дело в  том, что он
всегда играет на повышение: не успеваешь научиться жить  без одной руки, как
тебе обрубают ноги...
     -- Я не исключаю, -- медленно проговорил Бабель, -- хотя не знаю всего.
Но думаю, что мой совет верен и в этой ситуации. Кайтесь в любых грехах.
     -- Как Бухарин, -- прошептал Эренбург еле слышно.
     -- Бухарин -- отдельный  случай, сам из них, -- быстро  ответил Бабель.
--  Бухарин  был  ближний  круг  и  так  легко  сломался,  им  это  казалось
предательством. Остальные -- совсем не то, их не убивали. И вас не убьют, не
та вы шишка, чтобы  они считали вас своим. А если убьют -- надо иметь в виду
и такой вариант,  его всегда надо иметь в виду, -- вы по крайней мере умрете
человеком. Не животным, ползающим в своих испражнениях, а человеком.
     --  Человеком?!  --  возмущенно переспросил Эренбург. -- Все  признать,
оговорить себя -- это вы называете хорошей смертью?
     -- Хорошей смерти не бывает, --  улыбнулся Бабель.  --  Бывает плохая и
очень плохая. Та, о которой я говорю вам, -- не худшая.
     -- Иса,  вы живы?  -- спросил вдруг  Эренбург. --  Мне кажется, что вас
послали не они, а какая-то, -- он усмехнулся, -- более высокая инстанция.
     -- Это опасное заблуждение, --  сказал Бабель. --  Чрезвычайно опасное.
Большой наш порок,  что  мы  все  время  думали, будто  они  имеют  какое-то
отношение  к более высокой инстанции. Будто  она  посылает нам  что-то через
них. Нет, Ильюша, у них свои промыслы, а там -- свои.
     -- Там мы тоже всегда проигрываем, -- скептически улыбнулся Эренбург.
     Он был  все тот же Эренбург, трусливый, но говорящий "нет"; очень может
быть, что и "нет" свое он говорил из трусости,  не желая признать правоты за
кипящей, кровавой,  огненной лавой  жизни, --  но  за  этой лавой и  не было
никакой правоты. Надо ли было вариться в ней всю жизнь, чтобы понять это? Не
всегда  надежный, тщеславный,  как  все  данники их постыдного литературного
дела, он  во  всех компромиссах сохранил свое отрицание --  такое отрицание,
что на фоне  его было все равно,  к чему приспосабливаться. Да, это  был все
тот  же Эренбург, но они не  виделись десять  лет, и  он  понял теперь,  как
все-таки любил его, бедного.
     -- Не  думаю, -- ответил Бабель.  -- Там  мы проигрываем не всегда. Ну,
поговорим позже.
     Странно, что Илья не победил еще в себе страха. Не дай Бог, чтобы страх
этот из  него  выбили следовательскими кулаками. Пора было  идти.  Бабель не
знал,  увидятся ли  они еще, но почти не  сомневался, что Эренбургу придется
идти  по  своим  кругам:  кажется, он  сделал  все,  чтобы дать  ему шанс на
спасение. Страшно было отпускать его туда, но и прятать некуда.
     -- Вас  они  не убьют, -- вдруг  успокоил его  Бабель.  --  Вы  слишком
фигура, чтобы вас убить, сделать врагом. Вы им нужны будете живой. Сделайте,
как я сказал, и будете живы. Это я говорю вам верно. Ну, свидимся.
     Он быстро и неловко обнял Эренбурга и пошел прочь.
     -- Иса! -- крикнул Эренбург вслед. -- Вы появитесь еще?
     Он обернулся, кивнул и ускорил шаг.
     Только одного еще  человека  надо  было  повидать непременно, и человек
этот был Олеша  -- чудом уцелевший, обреченный  еще в тридцать седьмом. Все,
кого  Бабель  в тех  кругах  знал,  прозрачно  намекали:  Олеша  ведет  себя
неправильно. Одно  время Бабель думал, что  это хитрость (он во  всем  тогда
видел  многослойную,  сложную  хитрость,  пока  не  догадался, до  чего  все
просто). Многие думали, что Олешу,  со  всеми его ресторанными филиппиками и
салонной фрондой, не трогали именно из-за этого: ходил в осведомителях... Но
в осведомителях он не ходил.  Бабель был уверен  на протяжении своей жизни в
пяти-шести   друзьях,  из  них  до  сего  дня  дожили  трое,  двоих  он  уже
предупредил.
     У Олеши  телефон сменился, но Бабель знал, где можно найти  друга.  Был
никому не  ведомый шалманчик у Белорусского вокзала, туда Олеша ходил во дни
безденежья. Судя по атмосфере, дела его не могли быть блестящи. Это до войны
он  хаживал в "Националь". В сущности, предупреждать  его было ни к чему: он
был теперь, видимо,  почти руина, таких  не брали. Разрушать  себя  он начал
давно и  целенаправленно,  вообще  был  педантом,  и  это был  лучший выход:
опередить  на  ход, успеть раньше, чем  тебя  разрушат они. Его потому и  не
взяли  в тридцать восьмом,  что, по сути, уже и в тридцать шестом-то  нечего
было  брать.  Эренбурга  Бабель   уважал  за  самосохранение,  Олешу  --  за
самоуничтожение,  в  котором  он  опередил собственную  судьбу.  Такая  игра
дорогого стоила.
     Бабель  успел  выпить  две  кружки  пива,  стоя  за  грязным  мраморным
столиком.  Неопрятный  старик,  сутулившийся рядом,  предложил ему  вяленого
леща, Бабель поблагодарил и взял. За окном стал сеять дождь, уже не тот, что
утром,  -- буйный, освежающий, --  а  мелкий,  тихий.  Бабель не  услышал, а
увидел  его  косой пунктир  на  стекле,  которое с каждой минутой  мутнело и
синело. Бабель никогда не  понимал,  как можно написать московский пейзаж: в
московском пейзаже не было красок.
     Олеша пришел к  девяти  вечера, уже  пьяный,  в грязном  черном пальто,
несмотря на теплынь: пусть дождь, но  не  ходить же  летом в этом убожестве!
Первый  признак разрушения  --  все  время  мерзнешь:  все виденные  Бабелем
бродяги и  старые, потерявшие  удачу воры  были в сальных тряпках,  облезлых
кацавейках. Олеша постоял  на пороге, выискивая знакомые лица, увидел Бабеля
и без тени изумления или страха направился к нему.
     -- Здравствуйте, Бабель, -- сказал он.
     Старик  рядом кивнул  Олеше  и  не обратил  ни  малейшего  внимания  на
произнесенную фамилию: был поглощен своей рыбой.
     -- Хорошо,  что  вы  пришли. В  последнее время все такая  дрянь ходит.
Вчера был Авербах.
     Авербах подписал все,  оговорил тьму народу, каялся, но его пощадить не
могли: своих не щадили. Дали власть, а он не оправдал.
     -- Ходит кто попало, -- продолжал Олеша,  не делая пауз  для возможного
ответа собеседника. Он давно привык работать в режиме монолога: некому  было
поддерживать блестящий  разговор,  и не  призраку же предоставлять слово для
ответа.  -- Был Воронский, был  Дементьев. Мейерхольд никогда  не придет, он
мне не может простить,  что я не защитил Зину. Что же я  мог?  Маяковский не
ходит, он верил  в меня, а  я  не оправдал его надежд.  Но  то, что  я делаю
здесь, тоже искусство.
     Это было немного  театрально, но,  в общем,  неплохо.  В конце  концов,
лучше, чем эпопея. В некотором смысле  он  изобрел новый жанр, но  в нем мог
работать только сам. Хорошо, что меньше стало метафор: они отвлекали от сути
и  резали глаз, в то время как основной  язык,  язык чувств и характеристик,
был бедноват. Олеша умел  сравнить так,  чтобы  было  видно,  как  он  умеет
сравнить, но не так, чтобы было видно предмет.
     -- Неплохо,  --  честно одобрил Бабель. --  Но надо записывать, или это
умрет с вами. Может  быть пьеса, монопьеса. Вы один говорите со всеми, их не
видно, зритель видит только вас, но для вас они реальность.
     --  Я остыл к  театру, потому  что  мне не  нравятся его люди. -- Олеша
достал  из  кармана  ополовиненную чекушку и  прикончил в  один глоток. -- Я
любил Мейерхольда,  но он бросил меня.  У Мейерхольдов было так:  они  брали
человека, приближали к себе, делали  своим, а  потом выбрасывали, потому что
увлекались новым. Я должен был  к этому готовиться,  но я -- другое.  Лисица
знает  множество  вещей, еж знает  одну большую  вещь. Я всю жизнь  думаю об
одном  и том же -- о моем праве на жизнь. Мейерхольд  думал о тысяче  разных
вещей, и  я быстро наскучил  ему. Я наскучил всем, а вы меня терпите  только
потому, что вас тоже  интересует одна большая вещь. Вас интересует гибель, а
я гибну. И вы смотрите.
     --  Я  бы  даже  сказал -- любуюсь, --  ответил  Бабель,  действительно
любовавшийся.
     -- И что, узнали вы там наконец, как это бывает?
     -- Как это бывает, я знал и  здесь. Но что  это такое,  не понял до сих
пор. Самое обидное, что ты и там этого не понимаешь. Более того:  чаще всего
даже не замечаешь, в какой именно момент это с тобой происходит.
     -- Но вы в раю? Я надеюсь, что вы в раю.
     -- Нет, друг мой, все не так просто.
     -- Минуту, минуту...  Это  интересно. Вы подождете,  пока я возьму себе
пива?
     Бабель хотел было попросить,  чтобы он  взял и ему,  но  понял, что это
будет  нарушением правил, и  молча кивнул. Олеша вернулся  с двумя кружками,
обе поставил перед собой и тщательно сдул пену с первой.
     -- Ну так продолжайте. Вы начали про рай.
     -- Я не был еще в раю, -- ответил  Бабель. -- Был в аду, поварился там,
надоел всем. Полагаю, что главные грехи мои искуплены. Теперь я в  чистилище
-- какой-то полусвет, столы, кружки... Сегодня ночью меня переводят в рай.
     -- Остро... -- Олеша взглянул на него исподлобья. -- Из вас не выварили
яда в вашем  аду. Если это чистилище, то здесь неплохо. Пиво только дрянное,
но оно везде теперь дрянное. Все теперь дрянное. Раньше было качественнее: и
мучители, и мученики, и пытки. Теперь  так себе, отрабатывают  жизнь  спустя
рукава...
     -- Имеете двадцать копеек, -- сказал Бабель.
     -- Нет, нет, меня тоже коснулось это обесценивание. Разве так я говорил
раньше? Впрочем, вы не помните, там, говорят, отмирает память...
     -- Врут.
     Олеша его не услышал -- шел новый монолог:
     --  Но  я еще могу придумать  сюжет. Хотите  сюжет?  Вам  все  равно не
пригодится,   но  если   вдруг  в  раю  потянет  писать  --   берите.  Некий
изобретатель... психолог...  вдруг  открывает, что  каждого  человека  можно
свести с  ума, подобрав к его рассудку особый код. Сказать несколько слов, и
вы  ребенок, или  маньяк,  или  растение  --  без  чувств, без мыслей...  Он
забавляется, подбирая эти  ключи, изучая  биографии, ставя опыты... И знаете
ли, что выясняется? Чтобы девушка, чьей любви он  домогался, утратила всякую
волю  к  сопротивлению,  ей  надо  прочесть  древний  воинственный  гимн  --
настолько сильна ее ненависть, настолько тверда воля. Гимн войдет в резонанс
с ее ненавистью, как рота солдат с мостом, и сопротивление рухнет.  Но самое
странное,  что  надо  сделать,  чтобы  свести с  ума  местного  тирана. Надо
прочесть  ему  детскую  считалку: эники-беники  ели вареники. Ведь он  дитя,
всего только обиженное дитя... Самые страшные существа  в мире  -- обиженные
дети.  В сущности, я всю жизнь только тем и занимаюсь, что ищу такие  ключи,
но пока свел с ума только себя самого...
     Старик,  предложивший Бабелю вяленого леща, в испуге взглянул  на Олешу
и, не допив кружки, с неожиданной для него быстротой вышел.
     -- Вот еще один, -- улыбнулся Бабель.
     -- Да, я мог бы написать это... но теперь большие вещи уже не для меня.
Я могу теперь писать только крошечные кусочки -- по одной, по две фразы. Это
конец, распад. -- Олеша сделал огромный глоток.
     --  Вы напоминаете  мне  птицу, --  по привычке оглянулся Бабель. -- Вы
напоминаете  мне птицу, которая научилась летать и  жалуется,  что  не может
больше  ходить.  Зачем  писать  романы?  Это  мертвый  жанр,   жанр  детства
человечества. Посмотрите, все уменьшается, стремится к миниатюре. Мы доживем
еще  до  переносных  радио, до крошечных пишмашинок, которые  сами бегают по
листу,  управляемые,  может   быть,  движением  вашего  глаза...  Литература
сведется к рассказу,  а  рассказ  --  к  слову, знаку. Пишите  свои отрывки,
составьте из них книгу, и это будет книга вашей жизни.
     В глазах Олеши, впервые за время разговора, загорелась надежда.
     -- Вы думаете? -- спросил он.
     -- Думаете вы, -- ответил Бабель. -- Я  только выражаю ваши собственные
тайные мысли.
     --  Но что,  если  вы  живой?  -- спросил  Олеша.  Как  все  настоящие,
законченные  алкоголики,  он  ненадолго  трезвел  от  выпитого,  чтобы потом
окончательно обвалиться в беспамятство.
     Бабель опять  усмехнулся: забавно.  Эренбург  боялся,  что  он мертвый.
Олеша боится, что он живой.
     --  Я  вам подарю сюжет  для  пьесы.  --  Бабель  снова  оглянулся.  --
Разговаривают  двое, и каждый  уверен, что  собеседник  мертв.  В  некотором
смысле оба правы. По крайней мере можно ничего не скрывать. Это единственная
форма откровенного разговора.
     -- Слушайте, --  сказал Олеша с неожиданно жалобной нотой в голосе.  --
Почему меня не берут? Я что, полное ничтожество?
     -- Будет  вам,  -- успокоил  его  Бабель. --  Это не критерий. А насчет
книги  отрывков правда подумайте. Я с удовольствием  прочел бы ее. Мне пора.
Будете в Одессе, заглядывайте.
     -- Так вы в Одессу?
     -- Думаю,  да, -- сказал Бабель.  -- Какой  еще рай они выдумают, кроме
Одессы? Впрочем,  знаете, иногда я думаю:  а вдруг и в раю все то же, только
более  высокого  порядка? Опять  кого-нибудь убивать...  Мне  начинает  даже
казаться, что у вас в чистилище лучше. Как на ваш вкус?
     Но Олеша уже не ответил ему. Кратковременное  оживление  прошло, взгляд
его  сделался  бессмысленным,  нижняя  губа  безобразно  отвисла.  Красивого
разложения не бывает. Бабель положил под  его кружку несколько купюр и вышел
в дождь.
     Наутро Олеша проснулся  и  смутно припомнил разговор.  Приходил Бабель,
да; подсказал идею  с  книгой  короткой  прозы... Но Бабеля давно  нет.  Это
говорил его собственный больной рассудок, ведь слова его галлюцинации -- его
слова. Значит, мозг нащупал выход. Надо  только  писать каждый  день,  пусть
хоть строчку,  но  каждый день.  Он так и думал до конца  дней, что  сам это
изобрел.
     Поезд в Одессу отходил с Киевского вокзала в  двадцать три  пятнадцать.
Бабель  взял билеты еще  с утра, дел в  Москве  больше не было, он  не спеша
добрался  на  троллейбусе  "Б"  до  Смоленской  площади   и  пешком  перешел
Бородинский мост.  Вокзальная площадь была перегорожена: строилось метро. Он
подходил уже к башне вокзала, когда услышал сзади окрик:
     -- Майор!
     Народу  в  этот  час  было  мало. Окрик  мог  относиться только к нему,
надежду следовало оставить. Майора он получил после Кракова. Обернулся.
     -- Большой город, а не разминешься, -- сказал Сутормин.
     Сутормин попал к нему в группу в конце  сорок третьего, когда набора  в
Чистое уже почти не было. Серьезный был малый, потому и взяли.
     -- Здоров, лейтенант, -- сказал Бабель.
     -- Куда собрался?
     -- Что мне тут делать, я на родину поеду.
     -- А жена, дети?
     -- Сын давно с другим папой, жену пугать не хочу.
     -- А я гуляю, майор. Тут в вокзальном буфете до утра наливают,  икорка,
культурненько... Слышь, пошли бы опрокинули грамм по двести.
     -- Не могу, поезд скоро.
     -- А... Ты понимаешь, я уж думал -- все, ничем меня не возьмешь. Но тут
гулял я сегодня по Москве  и вдруг вижу -- он! Который сдал-то меня тогда. Я
знаю, он донес, больше  некому. Особист,  конечно, не говорил  --  кто;  там
вообще  разговоры были короткие. Но  я-то  чуял, я о  многом  только  с  ним
говорил. Может, письма еще... но письма я аккуратные писал.  И представляешь
-- идет гладкий, в форме, остался, стало быть, в армии... Еще стихи мы с ним
друг  другу читали,  ты представляешь? Я много стихов знал... Идет прямо мне
навстречу,  а?  Я юркнул в будочку  телефонную, там стою,  и  тут словно кто
взгляд его направил --  как упрется в  меня! Слушай, побелел весь.  Тут-то у
меня сомнений не  осталось: все, точно он. Он донес. Я его подманиваю, а сам
глазами шнырк-шнырк: если народу много, так никто и не заметит, как я его...
Конечно, хорошо бы  помучить,  чтоб понимал, но где ж  ты его помучаешь?  Со
мной  не  пойдет  никуда,  тоже не дурак...  А так  бы  я его  аккуратненько
положил, подруга-то верная вот она. -- Сутормин сделал неуловимое  движение,
тоненько  блеснуло лезвие. Эти  штуки  он умел хорошо. -- Ну  вот. А он  как
дернет от  меня...  Думаю, уклался, не  иначе. Теперь  гуляю. Имею я  право,
майор?
     -- Имеешь, лейтенант, -- ответил Бабель. -- Имеешь, Костя.
     Он  мог теперь  назвать  его по  имени. Сутормин слишком мало  пробыл в
Чистом, он был еще  слишком живой, в нем жива  была ненависть  и смешной дух
мщения. Никому нельзя отомстить: все, кто был там с довойны, это понимали.
     -- Пойду я, -- сказал Бабель. -- Ты бы подругу-то не распускал.
     --  А кто меня  теперь тронет? Мы  ж  неприкасаемые. Отслужили.  Дальше
Чистого не пошлют.
     --  Пошлют, Костя. -- Бабель прямо посмотрел  в его сплошь черные, чуть
навыкате глаза. -- Никто ни на что не посмотрит,  и вся их благодарность  --
может, сразу шлепнут.  Ты  думаешь, у  тебя здесь индульгенция  лежит? -- Он
хлопнул  его по  нагрудному карману.  -- У тебя, может,  здесь смертный твой
приговор лежит.
     -- Индуль... что?
     -- Ладно, Константин, передо мной-то не играй. Я  своего брата книжника
за версту чую. Это там мы еле говорили --  поди-подай, целься-пли... Ты ведь
вузовец, верно?
     -- Догадлив, майор. С исторического.
     --  А если  с исторического,  так  вдвойне должен  все понимать  про их
благодарность. И мой тебе совет -- уезжай из Москвы подальше. Мама жива?
     -- Жива. Вернулась недавно.
     --  Вот и  уезжайте,  пока  целы  оба. Подальше, подальше.  Лучше  бы в
деревню. Тебе на виду ходить не надо, тебе прятаться надо.
     -- Думаешь?
     --  Я не только  думаю, я  и делаю.  -- Бабель взглянул на часы: у него
оставалось  десять минут -- ровно столько, чтобы пройти  к  поезду. -- Бывай
здоров, лейтенант.
     -- Ты куда теперь?
     -- В Брянск, -- схитрил Бабель. Нечего слишком откровенничать, даже и с
таким   хорошим   парнем,  как  Сутормин.  Встречи  с  прошлым   хороши,  но
утомительны.
     -- Буду в Брянске -- поищу.
     -- Поищи. -- Бабель хлопнул его по плечу, повернулся и пошел к поезду.
     --  Слышь, майор! -- крикнул Сутормин  ему вслед. -- Как тебя звать-то?
Теперь-то?
     -- Симен, -- отозвался Бабель не оборачиваясь.
     В  Одессе  он  снял  комнату   близ  порта,  устроился  в  "Маяк",  где
ответственным секретарем служил верный человек, помнивший его, и тихо прожил
еще двадцать  лет, работая правщиком --  то есть придавая ума и блеска чужим
газетным писаниям, в которых за угрюмой скукой  канцелярита не так уж трудно
было  разглядеть ироническую  и пылкую душу южанина.  Он  выпускал эту душу,
счищал  с нее шелуху, и ничего прибавлять не требовалось. "Маяк" стало можно
читать, им начали гордиться.
     Он увидел любимую свою Молдаванку, и  Привоз, и Дюка, и Екатерининскую,
и  Пушкинскую.  И  он  увидел  море. У  моря  он проводил теперь  почти  все
свободное время,  додумывая свою московскую мысль  о том, что монументальная
архитектура  прекрасна,  а  монументальная  литература  невыносима. Он  брал
теперь шире.  Сидя  у моря, он  понимал,  что  пленившая его  когда-то эпоха
только и делала, что подражала природе, перенимала ее законы -- или, вернее,
единственный ее закон целесообразности. В мире природы нет незаменимых, одна
морская волна  не хуже  другой,  и  он жил в  мире,  где  никто  не считался
единственным. Природа  не  знает  нравственного  закона,  но знает глухой  и
слепой инстинкт жизни: он прекрасен в траве, в плюще, заплетающем развалины,
прекрасен  даже тогда,  когда природа  жадно и быстро  уничтожает  дело  рук
человека. Но общество людей, руководимых только этим инстинктом,  невыносимо
для живой души.
     Природа знает примеры взаимопомощи и примеры борьбы  за  выживание, она
гениально непоследовательна  и этим  неотразимо обаятельна.  Природе  нельзя
верить,  ее смешно наделять душой и мыслью. Душа  и мысль даны только нам, и
если в погоне  за  величием  природы  мы подражаем  ее равнодушию  и жадной,
ползучей  воле  к  жизни,  единственным  доступным  нам величием  становится
величие  зверства. Он понимал теперь, что восхищало его в крупных  и сильных
характерах девятнадцатого года. Перед ним была людская масса, отринувшая все
людское,  живущая темным и необоримым инстинктом выживания, целесообразности
и равновесия; он был мыслящей щепкой, носимой по этому морю, но слезы страха
и восторга мешали  ему видеть  истину. Истина заключалась в том, что страна,
полагавшая  высшей  добродетелью  приспособление  и  цепкость, была обречена
пожирать  самое себя, с болью и  мукой вновь рождая человека. И как мертвеет
литература,  перенимая  каменное монументальное  величие нового ампира,  так
мертвеет   жизнь,   когда   общество   распространяет   на   себя   критерии
дочеловеческого тварного мира, в котором  нет  совести и сознания, хотя есть
дикая мощь и подлинное величие.
     Он любил  смотреть на  море,  наслаждаясь тем, как уместно и гармонично
здесь  было  все  то, что  мучило его  в истории.  Он полюбил пустые  пляжи,
пустыри  и ржавчину окраин,  торжество  травы и песка  над следами человека,
победу  круга  над  прямой, силу  и  беспощадность природы в  предельном  ее
выражении. Его вечно тянуло к противоположности, к слепой и могучей жажде, к
бессмертию  ползучей силы. Он  любил все это, как  можно любить  абсолютно и
безнадежно другое.  Все  это нас  переживет,  и правильно  сделает. Человека
всегда тянет к морю, пустыне и  джунглям, к жадному росту, пышному цветению,
ломким сочным стеблям, к  бессовестным и лживым женщинам, которые одни умеют
внушить истинную страсть; но пока человек жив, он другой породы.
     В  пятьдесят втором он женился  на молоденькой,  только из школы, и  за
последующие шестнадцать лет своей  жизни  рассказал ей  все.  Он написал две
книги  коротких  рассказов и  несколько писем к  старым  друзьям,  якобы  от
читателей. Получил участок за городом, с удовольствием там возился. Сын его,
родившийся  в  этом  браке,  эмигрировал в начале  восьмидесятых,  сейчас  в
Лос-Анджелесе, программист. Проза  лежит у  жены, готовая к  публикации,  но
время ее еще не пришло.
     Это здесь, чувствовал Рогов, и все  сходилось:  в большом  селе Чистом,
куда  надо было идти  три  километра  пешком от разъезда Камышинского, он не
провел и часа,  а  уже понимал, что  теперь  наконец нашел. Все  сходилось с
описаниями  Кретова:  кругом  лес,  о  живших  в нем  когда-то  людях  здесь
разговаривали  неохотно, и пейзаж  был самый что ни на есть  соответствующий
легенде, в которой Рогов уже не сомневался ни  на  секунду: величественно  и
мрачно.  Впрочем,  возможно,  виноват  был  странный  красновато-бурый  цвет
вечернего неба и  неприветливость старика, у которого Ротов остановился. Дом
был старый, крепкий,  пахнущий сложно и сборно, -- тут жило  много народу, и
каждый оставил в этом запахе что-то свое. Теперь старик перебивался один, но
присутствие многих людей странным образом законсервировалось и еще ощущалось
-- такое бывает в бревенчатых домах. И по тому, как старик себя вел,  трудно
было  предположить, что  он одинок:  в нем не чувствовалось ни  слабости, ни
тоски,  ни надлома.  Рогова он пустил без  особенной охоты,  и даже отданные
вперед за три ночлега деньги никак не изменили его настроения: постоялец дал
щедро -- три  бумажки по сто тысяч, -- но старик только сунул их на полку, в
книгу, названия которой Рогов не разглядел. Почитать в доме вообще было мало
что  -- несколько  старых "Работниц" да древний "Справочник  агронома",  еще
довоенный,  скалдинских времен.  Забавно, если Скалдин  его  видел, уходя из
Чистого и останавливаясь здесь.
     Ужинать сели не по-деревенски поздно, в девятом часу. Старик, видно, ел
только  к  ночи  и только  чтоб уснуть,  --  на  сытое  брюхо он  чувствовал
сонливость. Над столом горела голая, слабая желтая лампочка. По углам лежали
тени. Старик ел молча,  на электроплитке сипел чайник.  Рогов полил картошку
постным маслом,  окунул в соль черемшу и отрезал себе черного хлеба.  Втайне
он надеялся,  что старик поставит выпить  и  разговорится, да и расслабиться
хотелось -- он все-таки устал, добираясь. Но хозяин не пил -- старовер, да и
только.
     --  А  что, Николай  Акимыч,  --  спросил  Рогов,  приступая  к  чаю  и
выкладывая из рюкзака пакет пряников, -- нет ли тут  поблизости поселения? Я
слышал, ссылали...
     -- Ходят люди, -- неопределенно сказал старик.
     -- Далеко?
     -- Я откуда знаю... Они к нам не заглядывают.
     -- Что же, в лесу ходят?
     -- Бывает, и в лесу.
     -- А что за люди?
     -- Не знаю.
     Рогов понял, что ловить тут нечего, и подивился, как крепко  вбит был в
хозяина  страх. Вся  секретность давно кончилась,  но  он,  видимо,  все еще
боялся проболтаться. Надо было попробовать зайти с другого конца:
     -- Дед у меня тут жил, примерно ваших лет.
     -- Может, и жил, -- бессмысленно ответил хозяин.
     -- Сослали его сюда.
     -- Это  когда ж сослали?  К нам не ссылали. -- Старик смотрел на него в
упор с крайним недружелюбием.
     -- В тридцать девятом, -- сказал Рогов. Пора было идти ва-банк.
     -- Я с двадцать четвертого,  --  подозрительно сказал старик, -- никого
тут не ссылали. Ты думаешь, раз в Сибирь, так и к нам? Сибирь большая.
     Рогов не нашелся, что на это ответить, а в объяснения входить побоялся.
Это  выглядело  бы  как  попытка в чем-то оправдаться  перед хозяином,  хотя
никакой вины  Рогов за  собой не  знал. Задавать  же вопросы о селе: сколько
народу, да  чем живут,  да  платят ли  в преобразованном  колхозе  --  он не
собирался:  из собственного опыта  ему было известно,  что  разговоры  эти у
сельских жителей чаще всего вызывают злость. То ли они понимали, что Рогов в
действительности  интересовался совсем другими вещами,  то  ли им  неприятно
было лишний раз признаваться в нищете и развале.
     После некоторого молчания старик заговорил первым. Он не взял роговских
пряников, допил свой чай, хрустя твердым желтым рафинадом, и опять уставился
на гостя.
     -- Ты что ж, деда ищешь?
     -- Ищу. -- Рогов не отвел взгляда.
     -- И откуда знаешь, что он тут? Писал, что ли?
     -- Не писал, а так... косвенно догадываюсь.
     -- Сказал, что ли, кто?
     -- Да, человек один.  --  Рогов не хотел раскрывать  всего. --  Он  тут
геологом работал и... в общем, видал его.
     -- Где видал-то?
     -- В лесу.
     -- Смотри ты... --  Старик  впервые  улыбнулся,  впрочем,  без  всякого
веселья. -- Лесовик он, что ли, дед-то твой?
     -- Не лесовик, -- зло ответил Рогов. Ему  не нравилось, что старик  без
всякого повода так явно к  нему недоброжелателен, да еще  и  издевается  над
Скалдиным. На секунду у него мелькнула мысль, что это  Скалдин и есть и  что
любой старик  здесь  теоретически мог быть им, но  уж  деда-то он узнал  бы.
Николай Акимыч не имел ничего общего с человеком на фотографии из дела, да и
выглядел он слишком молодо, слишком хорошо  даже  для своих  лет. Деду  было
куда больше.
     -- Ты вот что. -- Старик зачем-то оглянулся  на дверь. -- Ты жить живи,
я не запрещаю, ты мне не в обузу. Но мой тебе совет: в лес не ходи. Знаю  я,
какого ты деда ищешь.
     -- Какого? -- встрепенулся Рогов. -- В чем дело-то?
     -- А в том. Ты меня дурить  хочешь? Другого  кого дури. Так вот  я тебе
скажу... без этих ваших... У нас тут прямо говорят. В лес не ходи. Не то тут
место, чтобы в лес тебе ходить. Пойдешь искать -- и  такое найдешь,  что сам
не думаешь. Во. А дурить меня не надо, меня много кто дурил. Ищи их теперь.
     -- Слушайте,  Николай Акимыч. -- Рогов разозлился всерьез.  --  Вы  мне
начистоту --  я вам начистоту. Я слышал,  что  моего деда, которого взяли  в
тридцать  восьмом, выслали  сюда. Должны  были расстрелять,  а вместо  этого
выслали. И что таких, как он,  было много. Поэтому я его ищу. Понятно это? И
не надо мне приписывать чего ни попадя. У вас тут золота нет  и нефти  тоже,
искать нечего.
     Старик посмотрел  на него внимательно,  с выражением, которого Рогов не
понял: то ли издевательским, то ли сострадающим.
     -- Ты что ж, думаешь, их всех не расстреливали, а ссылали?
     -- Не всех. Некоторых.
     -- Я  думал, в это  только тогда  верили. Да  и то  дураки. Я уж думал,
перевелись такие.
     Рогов не стал отвечать на это. Старик помолчал.
     -- В общем, мое дело сказать. Кого ты там ищешь -- не моя печаль. Но  в
лес не ходи. Не те тут места, чтобы новый человек один в лес ходил.
     У  Рогова мелькнула мысль, что старик  набивает себе цену  и просится к
нему в проводники.
     -- Может, вы меня сводите? -- спросил он.
     -- Ты  со  мной  шуток не  шути!  -- прикрикнул  вдруг  хозяин с  такой
яростью, которой  Рогов,  при всем стариковом  недоброжелательстве, никак не
мог предположить в нем. -- С  другими шути, дома у себя! А у меня со мной не
шути!
     -- Да я не шучу, вы же сами сказали...
     -- Что я сказал, я сам знаю! Хочешь идти -- иди, твое дело. Не  жалуйся
потом.
     Старик  встал  из-за  стола и  вышел на  крыльцо  курить.  Рогов  пошел
укладываться. В душном бревенчатом доме ему  долго  не спалось, а  когда  он
заснул,  сон  был   неспокойный  --   все  время  снился  какой-то  складной
летательный  аппарат,  который  он  носил  в  рюкзаке  и  доставал  по  мере
необходимости, когда надо было перелететь  на небольшое  расстояние; аппарат
представлял собой что-то вроде складного стула со множеством шестеренок  под
сиденьем.  Надо было сесть на  этот  стул и резко потянуть  вниз,  до упора,
черную  металлическую  рукоятку  --  тогда  аппарат  взлетал  и  с  заводным
металлическим  стрекотом   несся  низко  над   лесом.  Сон  был  цветной,  в
черно-лиловых  тонах, и  черно-лиловым  был  островерхий,  еловый  лес.  Но,
взлетев  в   очередной  раз,   Рогов  почувствовал,  что   сделал   какую-то
непоправимую теперь ошибку -- то ли недостаточно сильно оттянул рукоятку, то
ли  забыл  собрать  руль,  --  как  бы  то ни было,  теперь  не  он  задавал
направление, а стрекочущий аппарат нес его по собственной воле. Рогов помнил
во сне, что эта воля сильно расходилась с его собственной, что ему надо было
совсем не туда, что  он  вообще, может,  собирался повернуть  к  дому, -- но
теперь  сделать  было  уже  ничего  нельзя.  Внезапно  его  перевернуло,  он
почувствовал, что летит теперь вниз головой  -- да, собственно,  не летит, а
падает. Аппарат медленно, как осенний лист, опускался вместе с ним куда-то в
лес, в черную густоту деревьев, расступавшихся по мере падения;  в лесу были
поляны, а  между ними колодцы, и последним усилием  -- кажется, мысленным --
можно было не угодить в колодец, а с  поляны попытаться стартовать снова, но
Рогов, уже просыпаясь от ужаса,  успел понять, что аппарат не взлетит больше
никогда.  Это был не тот  лес, из которого  можно улететь, и даже не тот, из
которого удается уползти.
     Он  проснулся  в  тягостном недоумении: одним из самых стойких, детских
его  предубеждений  была  уверенность в том,  что, если  летаешь  во  сне --
значит, растешь. Расти ему было поздно. Ни счастья полета, ни обрывающегося,
колотящегося ужаса падения  он не испытывал  очень давно,  но вот смутное  и
тягостное чувство человека,  зашедшего не туда, было  ему знакомо. Сон тем и
был страшен,  что  это  чувство,  подспудно  отравлявшее  ему  две последние
недели,  вышло  наконец наружу  и  могло  быть  названо.  Это не  был  страх
неизвестности или неуют в непривычных  местах, но  именно сознание того, что
его относит дальше и дальше от цели и что самой цели нет,  что она выдумана,
и выдумана  плохо. Иногда спросонок он  спрашивал себя, что делает здесь, но
зеркальце, кретовское зеркальце под подушкой на все отвечало ему. Он нащупал
его и сейчас, подумал мельком --  не показать  ли Николаю Акимычу, -- но тут
же отмел  эту мысль. Николай Акимыч был не тот человек, чтобы показывать ему
зеркальце.
     Черная тишина мерно тикала:  шли стенные  часы, слава Богу, без боя, --
видимо,  давно испорченные. Время они еще показывали, а  бить  разучились. В
кромешной  темноте, держась за  стену,  Рогов выполз  на крыльцо.  Ночь была
холодная, с  множеством крупных августовских  звезд.  Как  всегда в холодную
ночь, все они были ярки и одноцветны -- того бело-голубого оттенка, каким  в
нашем  сознании всегда  обладает либо очень  холодный,  либо  очень  горячий
предмет. Рисунок созвездий  был  не знаком, сдвинут:  Рогов с  трудом  нашел
"дубль-ве",  искать  ковш пришлось дольше, а на краю  неба уже был  различим
серебристый мазок, всегда видимый осенью. Только очень чуткий глаз разглядел
бы там четыре звезды  ромбиком и пятую у  одной из его  вершин. Про  себя он
называл этот мазок змеем, имея в виду бумажного.
     Ни в одной избе вокруг не горели окна, не слышалось даже  собачьего лая
во дворах. Молчал и лес, ни звука не  доносилось оттуда. Его черная зубчатая
стена  казалась  монолитной:  черней,  непроглядней  дымно-синего неба,  она
впервые испугала Рогова по-настоящему.
     "И бездна нам обнажена", -- вспомнил он.  Ночью  не следовало принимать
решений, доверять ночным настроениям тоже было  нельзя. Но именно сейчас он,
как  никогда,  захотел  домой.  Даже  в  армии  Рогов  не  испытывал  ничего
подобного.  Еще немного --  и он  расплакался бы,  как потерянный  щенок или
ребенок,  плачущий ночью  об этом  щенке. Надо  вернуться,  говорил  он себе
вслух, чтобы  успокоиться. Вернуться и оставить  все это или  приезжать не в
одиночку.  Почему я  поехал один? Потому ли,  что это только мой долг и  мое
дело? Но  мало  ли что  может случиться,  я  же  с  самого  начала знал, что
направляюсь в глушь. Мало ли как меня встретят, никакие пароли не спасут. Он
озяб и  передернул  плечами.  Да, но  кого мне было брать  с  собой? Друзей,
которым можно стопроцентно доверять, у  меня нет. Я совершенно один.  Раньше
это  состояние  его  радовало,  теперь  мучило.  Он  чувствовал  невероятное
сиротство здесь, в Богом забытом углу, под крупными  звездами. Раньше звезды
вызывали  у  него  легкую,  сладостную  грусть,  как  что-то   прекрасное  и
недосягаемое,  но  теперь  они  были грозны,  и  даже  не  то  что грозны, а
невыразимо  равнодушны. Чужим было все:  старик, изба, лес,  небо.  Все жило
своей жизнью, которая никак не  пересекалась с  роговской. И с  чего я взял,
что они меня примут? У них точно  та же,  отдельная, жизнь, которая давно не
связана с миром живых.  Все их связи тысячу лет как перерублены. Он зашел не
туда, но зашел уже так далеко, что не мог просто так вернуться.
     И  куда ему было возвращаться? Эта мысль проявлялась в сознании по мере
того, как он все полнее просыпался и  трезвел,  и над испуганным его телом с
его  животными  страхами постепенно брал верх рассудок. Рассудок  расставлял
все по  местам и  устанавливал привычные ориентиры. Он спрашивал: что  дома?
Дома был круг  жизни, из которого не  находилось  выхода;  женщины,  которым
нужна была  только  нянька; слабость и  жалкость,  следы которых он  находил
повсюду;  мать, по которой  он скучал все время, но с которой не мог ладить,
пока  не разобрался в себе.  А разобраться в  себе -- значило найти  причину
того, что здесь происходило  сорок лет назад, потому  что просто так  жить с
этим он  не мог. Следовало либо отказаться  от всякой  человечности, признав
высшую логику,  либо вернуться  в  теплую и  скучную, захламленную жизнь,  в
которой ему нечего было делать. И он посмотрел на звезды  уже как равный, но
в небе ничего не изменилось.
     Обняв себя за плечи, он  еще некоторое время постоял среди двора, потом
пошел спать.  Старик  следил за  ним в окно,  но Рогов  не  обратил  на него
внимания.
     Теперь он  шел по  лесу  и все  отчетливее понимал,  что заблудился, но
Теперь он шел по лесу и все отчетливее понимал, что  заблудился, но странно:
когда ночью, в относительной  безопасности, он проснулся  и вышел на крыльцо
--  ему было страшно под бело-голубыми звездами, а теперь,  в  неизвестном и
буреломном лесу, где на  много верст вокруг, казалось, не было человека,  он
не чувствовал страха. Может, дело  было в дневном свете, еще ярком, хотя его
часы показывали половину пятого, а может, в том, что лес он любил с детства.
Самоубийством было в одиночку идти в тайгу,  где мог  встретиться зверь, мог
потеряться путь, но он чувствовал, что идет  верно, словно  чей-то взгляд  в
спину подталкивал и направлял  его.  Кроме того,  у него была краюха  хлеба,
банка тушенки, был нож, спички, было, наконец, зеркальце.
     Лес  вокруг него был странен  -- Рогов всегда  иначе  представлял  себе
тайгу. Деревья росли то густо, то редко, часты были бурые поляны, засыпанные
хвоей, встречались острова  чистого березняка -- они всегда казались  Рогову
просветом, выходом, потому что на даче березы росли вдоль опушки, и он так и
привык  --  раз  березы, значит,  дом  близко.  Но  здесь он  шел по  тропе,
впадавшей то в березняк, то в осинник, и она все глохла; вдруг он обнаружил,
что  идет без  дороги.  Пошел  было  назад,  но, видно,  взял  левей.  Тропа
потерялась,  хотя  сколько  бы  ни  было  вокруг  бурелома,  сколько  бы  ни
громоздились  мертвые,  поваленные стволы,  местность  не  выглядела  дикой.
Правда,  и   привычных  для  подмосковного   грибника  примет  человеческого
пребывания не было, это-то его и смущало  поначалу: он никогда еще не бродил
в лесу, где  не валялись бы ржавые железки или пластиковые стаканчики. Здесь
человек  не оставлял  никаких следов, разве что  странные метины на стволах,
иногда свежие, иногда заплывшие, метрах в полутора от земли. Но это мог быть
и зверь  в  конце концов.  Остановился, поглодал кору, пошел  дальше.  Какой
зверь?  Этого  он не представлял. Лось,  что  ли? В метинах не было никакого
смысла:   бессистемно  раскиданные   по   осиновым   и   березовым   стволам
горизонтальные  надрезы,  ничего  больше. Попадались грибы  --  размокшие  и
перестоявшие;  впрочем, несколько отличных подберезовиков Рогов пропустил  с
сожалением. Иногда лес принимался шуметь,  но вообще день был тихий и ясный,
напоминающий золотую осень. Паутина  липла к лицу. Компас у Рогова был, и он
знал, что возвращаться в  случае чего -- если начнет  темнеть, а он так и не
найдет ни поселка, ни тропы -- надо будет строго на запад.
     Пролетел самолет. Розовеющий след его был Рогову надеждой  и утешением,
он  доказывал,  что где-то есть привычный мир, а кроме  того, сама блестящая
точка самолета в небе над лесом  напоминала про обложки "Юности", которые он
в изобилии видел у  Кретова на чердаке.  Самолеты  летали  и  над их  дачным
лесом: неподалеку располагался  военный  аэродром. Этот длинный след  словно
явился  из старых  фильмов  о геологах,  о  кострах  с пением под гитару,  о
вырубке просек, о высоковольтных линиях в тайге. Всякий раз, когда он в лесу
слышал звук заходящего  на посадку  самолета или просто  видел  в небе белую
газовую полосу, тянущуюся за еле различимой и неспешно движущейся точкой, --
это  напоминало  о быстрых  и  ненадежных,  но  веселых  временах.  И  Рогов
повеселел.
     Никаких звуков, кроме его собственного дыхания и шагов да периодических
негромких разговоров с самим собой, чтобы не чувствовать одиночества, в лесу
не было. И вдруг  -- сразу после того, как он проводил глазами самолет, -- в
ушах у него раздался  быстрый и неразборчивый женский шепот, словно кто-то в
самое ухо  ему  произнес непонятную фразу; несколько раз  в  ней  настойчиво
повторялось одно  и то же слово. Странно  было не только то, что  он  слышал
явственный, хоть  и  непонятный  шепот в  пустом лесу,  странно было то, что
шепот этот, раздававшийся у самого уха, не был похож на обращение, скорее на
заклинание. Кто-то бормотал сам с собой, и  это  было  еще странней, чем сам
звук чужого голоса рядом.
     Рогов вздрогнул  и огляделся: как раз в это время  залепетала  над  ним
осина,  и  галлюцинация  получила  простое,  почти  скучное объяснение.  Он,
однако, испугался не на  шутку: все эти одинокие хождения пора было кончать.
Он сверился с компасом и решительно двинулся на запад,  хотя  и без  компаса
видел, куда садилось солнце. Рано или поздно  он выйдет на тропу, до темноты
наверняка.
     Но  не сделал  он  и  пяти  шагов, как  шепот  повторился,  по-прежнему
явственный; теперь не  было  даже  спасительного  сомнения  насчет того,  не
лиственный ли это лепет. К тому же и ветер стих, ни один листок не шевелился
над  головой Рогова.  Фраза, которую  произносил голос,  была  короткой,  но
повторялась как минимум трижды, правда, без настойчивости, а вот именно так,
как бормочет себе под нос сумасшедший, словно заговаривая, забалтывая самого
себя.  Почему  Рогов  решил, что  голос  женский,  он  не ответил бы  и сам:
наверное, виновата была  жаркость и какая-то  подспудная  влажность  шепота,
который он чувствовал словно  в глубине собственной ушной раковины. Он резко
оглянулся --  и  опять не увидел ничего.  Бормотание повторилось, он зашагал
быстрее. Это  было похоже  и на  молитву, и на заговор,  и на заклинание, но
больше всего напоминало бессвязное бормотание во сне.
     Через десять  минут быстрой ходьбы Рогов испугался всерьез: места  были
незнакомые,  зарубки  на  стволах повторялись все  чаще и были теперь разной
формы: извилистые, тильдой,  или прямые, парные, параллельные;  один раз ему
померещилось что-то похожее на стрелку. Он  точно здесь не проходил.  Утешив
себя, что  раньше петлял, а теперь идет  напрямик, но не  переставая  корить
себя за беспечность в тайге,  с  которой  шутки плохи, он  пошел дальше,  но
ужас,  подобный  тому,  который он  испытал  однажды в море, отплыв  слишком
далеко от  берега  при небольшом начинавшемся шторме, уже наползал откуда-то
снизу, словно поднимаясь по ногам. К  тому же и темнело. Самым же  страшным,
тем,  в  чем  он себе не  признавался,  было  непроходящее ощущение чьего-то
взгляда, который подталкивал его в спину. Впрочем, теперь он не подталкивал,
а с тайным злорадством наблюдал, что Рогов будет делать.
     Он оглянулся. Снова тот же звук!
     Невидимая  струна  повисла  в  воздухе.  Рогов  чувствовал  невероятное
напряжение,  готовое  вот-вот   разрешиться.  За  ним  следили,   и  следили
недоброжелательно,  как старик  за  ужином.  Черт  бы побрал старика  с  его
предупреждениями!  На всякий  случай Рогов  вынул  зеркальце и  показал  его
по-прежнему пустому лесу. Ничего не изменилось.
     -- Этак я с ума сойду, -- сказал он громко и вслух.
     Хрустнула  ветка.  Он стремительно  обернулся  на  хруст: никого.  Часы
показывали половину шестого, но времени, казалось  ему, прошло  много больше
часа: он приложил часы к уху. Тиканье их показалось ему оглушительным.
     Темнело  быстро, как всегда бывает в лесу.  Розовое  небо начало  густо
лиловеть, Рогов  приметил и первую звезду. Он  разговаривал  с собой  теперь
безостановочно, надеясь отогнать галлюцинацию, но и звук собственного голоса
казался ему странен. Сердце у него колотилось, как у загнанного зайца. Между
тем  впереди завиднелся просвет, и  Рогов ускорил шаги.  Вероятнее всего, он
выходил к Чистому, только не совсем там, где вошел. Он и при возвращениях из
дачного леса обычно брал левее  или правее, может быть, подсознательно желая
разнообразия.  Впереди определенно было  жилье:  ему  казалось  даже, что он
чувствует запах дыма.
     Но вместо  жилья перед ним была широкая поляна, почти идеально круглая.
Напротив Рогова стоял незнакомый мужик  в болотных  сапогах.  Мужик  смотрел
выжидательно и  как будто  не без злорадства. Над плечом его  выступал ствол
ружья, на голове была  бесформенная кепка. Что-то еще странное  было  в этой
фигуре, но что именно, Рогов не успел разглядеть.
     --  Вы  не  скажете, как  выйти к  Чистому? --  спросил он  срывающимся
голосом.
     Человек молчал, и Рогов подумал было, что  везет же ему на бессловесные
встречи, но тут из кустов с  разных сторон вышли еще двое, тоже в  темном, с
ружьями,  в  бесформенных  шапках.  Четвертый  и  пятый так  же одновременно
подошли к Рогову сзади. Он почувствовал их приближение и резко обернулся, но
оба, не говоря ни слова, схватили его за руки и вывернули их. Рогов согнулся
и сдавленно крикнул:
     -- Вы что? Я из Чистого... пустите... вы что...
     Человек  в центре  поляны  сделал  жест рукой. Рогова  подвели к  нему.
Держали крепко -- он не мог  даже толком оглянуться  и рассмотреть  тех, кто
его вел. Только  теперь  он разглядел, в чем заключалась другая странность в
облике молчаливого хозяина, -- он был тут, видимо, за старшего, -- у него не
было бровей, вместо них тянулись шрамы.  Когда Рогова подвели совсем близко,
он заметил, что на левой кисти у странного человека не хватает двух пальцев.
     Прокаженные,  с  ужасом  понял он.  Колония  прокаженных,  прячущихся в
тайге. Вот о чем предупреждал старик.
     Старший  дернул шеей  -- это,  видимо,  был  условный  знак, -- и  двое
других, так и стоявшие у  кустов, из которых  вышли, приблизились и обыскали
Рогова. Стащили  рюкзак, забрали  нож, остальное  попихали обратно. У Рогова
мелькнула последняя надежда.
     -- Посмотрите в нагрудном кармане. -- Он попытался  подбородком указать
на карман.
     Когда его  общупывали и обхлопывали, на зеркальце не обратили внимания.
Старший  сделал шаг  к Рогову, вынул зеркальце,  посмотрел, коротко кивнул и
спрятал обратно.
     --  Откуда?  --  спросил  он  тихо  и  хрипло,  как  человек,  давно не
говоривший вслух.
     -- Геолог один... дал. Завещал.
     -- Сам откуда? -- с раздражением уточнил вопрос старший. Рогов так и не
понял, сработало зеркальце или нет.
     -- Из Москвы, -- ответил он, ненавидя себя за страх.
     -- Здесь зачем?
     -- Я  ищу... -- Он  замялся.  Он и в самом деле не определил  даже  для
себя, как называть тех, кого выслали сюда в тридцать восьмом. -- Сосланных.
     -- Зачем?
     -- Здесь был мой дед... кажется, -- ответил Рогов.
     -- Кого привел?
     -- Я один. А кто вы?
     На этот вопрос не последовало никакого ответа. Странный человек долго и
молча  разглядывал Рогова. У Рогова, впрочем, был теперь шанс в свою очередь
разглядеть его. Он не решился бы определить возраст старшего: ему могло быть
и  сорок, и шестьдесят.  Рогов никогда не догадывался, что отсутствие бровей
может так изменить  лицо, сделать  его почти инопланетным, хотя  и природные
данные у  этого  землянина были  хоть куда. Лицо длинное, желтое, без единой
горизонтальной  морщины,  с  младенчески  чистым лбом, но  с двумя глубокими
вертикальными  складками,  тоже похожими  на  шрамы,  вдоль  щек.  Самым  же
удивительным было  выражение, которое  Рогов никак  не  мог приписать  одной
своей поимке: это было выражение  странной радости, отдаленно схожее с  тем,
которое  на самых последних безумных фотографиях  было у Ленина. С таким  же
выражением  смотрел на  новобранца  один из  самых  жестоких дедов его роты,
сержант,  необычайно  изобретательный  по  части  унижений.  Если  остальные
припахивали    новобранцев   традиционно,    не    утруждаясь   выдумыванием
преднамеренных  унижений (такое выдумывание требовало наблюдения за жертвой,
знания ее  слабых мест и страхов), то у  сержанта  Гамалеева не  было других
развлечений, кроме самоцельного,  сознательного  и  тонкого  измывательства.
Жертва в первый момент не могла  себе представить, что кто-то  может всерьез
получать  удовольствие  от   подобных   развлечений.  Сержант  Гамалеев  был
персонажем сказочного толка, почти  героем  детской  книжки  --  клинический
случай зла, сознающего  себя и наслаждающегося собой. Чувствовал ли он  себя
сверхчеловеком,  заставляя того  же  Массалитинова рвать письма от  девушки,
которые тот хранил  в тумбочке, или  в  подробностях  высказывая несчастному
Чурилину все, что он думает о его матери, приехавшей в часть после одного из
особенно печальных его писем? В последнем случае, кстати, вся прелесть пытки
заключалась в том, что Чурилин чувствовал себя соучастником преступления, то
есть тоже как бы издевался над собственной  матерью, потому что три человека
его держали, и ничего  сделать с Гамалеевым он не мог, а плевать ему в  лицо
было бы слишком  мелодраматично --  это значило бы опозориться окончательно.
Чурилина, кстати, из части в конце концов перевели, но единственное  письмо,
полученное от него  в роте с нового места,  свидетельствовало о том, что там
ему еще хуже.
     Так  вот:  допустить, что Гамалеев мечтал  об  одной сверхчеловечности,
Рогов не мог. Он,  не вступаясь за жертв и не участвуя в пытках, внимательно
наблюдал за сержантом  и  догадывался, что получаемое  им удовольствие  было
другого рода. Гамалеев всерьез изучал пределы человеческой природы и Божьего
терпения.  И  то и  другое  оказывалось  безграничным. Простых  избиений или
заурядного дедования  вроде приказа  постирать  хебе для таких экспериментов
было недостаточно. В результате  рядовой  Масленов, "дух", не прослуживший и
трех  месяцев, ногами лупил  своего  слабейшего сопризывника Громова, потому
что  иначе Гамалеев  со  свитой  измордовал бы его  самого,  -- и  Гамалеев,
чистый,  строгий  идеалист,  в эту  секунду  с  наслаждением  погиб  бы  под
обвалившимся потолком или  принял  в  себя  испепеляющую  Божью  молнию,  но
Господь  бездействовал,  Громов  повизгивал, а  Масленов  ощущал себя  почти
ровней дедам  и  входил в раж (и потому особенным наслаждением было сразу же
после этого заставить его отжиматься на очке). О таких утонченных испытаниях
(которым  Гамалеев подвергал,  конечно, не  столько  "духов", сколько совсем
другого   духа)  никто  из  участников  этого  глобального  эксперимента  не
догадывался, они и в книжках не читали ни о чем подобном,  и потому Гамалеев
был для них персонажем именно сказочным: в  жизни ведь очень немногие делают
зло из чистого, идеалистического желания злодействовать. Зло обычно делается
из лености или корысти, со  множеством самооправданий. Гамалеев  был  особая
статья, хотя,  возможно, его демонический вызов Господу диктовался  на самом
деле заурядным врожденным  садизмом и неумением ему противостоять. Но как бы
то ни  было -- поверить  в реальность столь чистого, незамутненного  образца
последовательной  и  упорной  античеловечности  жертве поначалу было трудно,
особенно  если  она  была  малообразованна  и  вообще   попала  под  призыв,
спустившись с гор за  солью. И вот  при виде  этого-то недоумения, неверия в
реальность происходящего -- "неужели  это  со мной, неужели  это  может быть
вообще" -- на лице Гамалеева и появлялось то же выражение скрываемой, как бы
стыдливой  радости, с какой развратник  смотрит на новую пассию, оказавшуюся
девственницей.  Он  со  своей  стороны тоже почти  уже  не верил,  что такое
бывает.  Нечто  подобное  этой   стыдливой  радости,   в  которой  сливались
презрение,  обожание  и  предвкушение, Рогов  увидел  на  лице старшего -- и
по-настоящему пожалел, что сунулся в Чистое.
     -- Глаза, -- бросил старший с тем великолепным презрением, без которого
не обходится ни одна пытка, и Рогову завязали глаза.
     Дальше  его  чрезвычайно  грубо  и  сильно  толкали куда-то,  продолжая
держать за  руки сзади. Он не задавал вопросов, понимая, что лучший для него
вариант сейчас вообще никак себя не обозначать.  Прошло не  меньше получаса,
когда  вместо хвойной подстилки и скользкой  листвы он  ощутил под  сапогами
утоптанную, твердую почву. Ему вспомнился рассказ Кретова  про плац  посреди
тайги. Но и по этому плацу его водили минут десять, прежде чем вся процессия
остановилась.  Рогов  услышал  скрип двери:  видимо,  старший  вошел куда-то
доложить о нем. Еще минуты три все ждали.  Наконец Рогову пригнули  голову и
втолкнули в жарко натопленное помещение. Здесь пахло нагретым деревом, как в
сауне.
     -- Вот, -- сказал старший, стоявший, судя по голосу, где-то поодаль. --
Деда он ищет.
     -- Отпустить,  --  произнес  вяловатый  старческий голос.  --  Да глаза
развяжите ему, теперь-то что...
     Стоявший  сзади развязал тугую  повязку,  и  Рогов, жмурясь,  встряхнул
головой. В  помещении, куда  его привели, было  полутемно, а в окне,  против
которого он  стоял, застыла  уже  сплошная чернота:  видать,  проходили  они
долго. На самодельном, грубом столе  горела  керосиновая  лампа,  к  которой
сидевший у  стола старик  потянулся, чтобы сделать язычок огня подлиннее. Он
внимательно рассматривал  Рогова,  а  у  того  перед глазами  плыли  звезды:
повязка была туговата, и теперь он мало что различал.
     Все  же видно было, что у стола,  сбоку, сидит  в таком же самодельном,
грубом, но удобном кресле очень бледный старик, с  бритым скопческим лицом и
глазами,  которые  казались угольными, --  да и где было разглядеть сослепу,
при одной керосиновой лампе. За верность догадки  Рогов не поручился  бы, но
старик,  казалось, пребывал в некотором недоумении.  Во всем облике его была
важность и привычка к власти, но как эту власть  употребить применительно  к
Рогову, он явно не понимал.  Молчание затягивалось, старик слегка  барабанил
пальцами  по столу и покачивал головой. На вид ему было за семьдесят.  Рогов
заметил, что ростом он был мал, телом довольно сух и с виду слаб.
     --  Ты, Василий, иди, --  сказал наконец старик. -- Орлов своих забери.
Мне  Андрона хватит. -- (В углу,  на лавке, сидел еще один крупный,  толстый
мужик, но лица его Рогов не видел.) -- Потолкуем с новым, какой такой дед.
     Василий усмехнулся и вышел. За ним протопали двое, только что державшие
Рогова. Двое других из группы, видимо, ждали снаружи. Роговский рюкзак лежал
на столе, уже распотрошенный; жалкие его внутренности ни у кого интереса  не
вызвали.
     --  Помяли они  тебя?  --  ровным  голосом  спросил старик, когда дверь
закрылась. Сесть он не  предложил,  да  и не  на  что было  -- всей мебели в
комнате была андроновская лавка, стул и стариково кресло. Очевидно, сидя  со
стариком  не  разговаривали.  Он   был  тут  главный,  столь  главный,   что
старшинство  Василия над  своими было иллюзорно по сравнению со стариковским
старшинством над всеми.
     -- Не очень, -- честно ответил Рогов.
     -- Зла не держи, им положено. Это охрана наша, -- не меняя тона, блекло
сказал главный. -- Говори, чего тебе надо.
     Вместо ответа  Рогов достал зеркальце  и  показал старику. Тот протянул
руку, взял  его и повертел. Рогову  показалось, что на лице его мелькнула та
же растерянность,  что и в первый момент: надо было как-то отреагировать, но
он не совсем понимал  как.  Наконец он кивнул,  как и Василий на  поляне,  и
вернул зеркальце.
     -- А все-таки  кто  тебе сказал?  -- спросил он, по-прежнему  не  меняя
голоса, так что Рогов так и не понял, поведал ему о чем-то кретовский пароль
или нет.
     -- Мне  о  вашем поселении рассказал  один человек, который  был тут  в
сорок восьмом, -- решил прямо признаться  Рогов. -- Я думаю, что здесь был и
мой дед. И вообще я хотел... посмотреть, если это можно.
     -- Померещилось твоему человеку, -- сказал  главный. -- В сорок восьмом
тут одни волки  бродили.  Он волка встретил, ему и показалось со страху. Что
за человек?
     -- Геолог.
     -- Геологам и не то кажется. Что смотреть хочешь?
     Рогов не нашелся, что ответить. Он и себе  не  отвечал, чего  тут ищет,
настолько ясно было ему самому, что он ищет в Чистом какой-то другой  жизни;
но как было это объяснить человеку, живущему этой самой другой жизнью, он не
представлял.
     --  Дуют  четыре  ветра,  волнуются семь морей,  -- продекламировал он,
решив выкладывать все. -- Все неизменно в мире, кроме души моей.
     Старик приподнял  бровь,  но  ничего  похожего  на  узнавание Рогов  не
заметил на его белом лице.
     -- Говоришь ты складно, а закона не знаешь, -- сказал он наконец. -- На
будущее запомни: когда со мной говорят, стоят смирно.  Ну да с тебя три  дня
спросу  не будет:  живи, смотри. Если за эти три дня поймешь закон -- будешь
жить, не поймешь -- пеняй на себя. Три  дня у  нас человек  присматривается,
грехи  за ним записывают,  но  не  наказывают.  На четвертый все,  в  чем ты
грешен, тебе припомнится  -- будут наказывать наравне  со всеми. Андрон,  --
старик обернулся к толстяку на лавке, -- запиши  за ним: не стоял смирно. --
Он вновь оборотился к Рогову: -- Как зовут тебя?
     -- Вячеслав.
     -- Андрон, запиши за ним: неполный  ответ.  Надо говорить: "Меня  зовут
Вячеслав"  --  или:  "Мое имя  Вячеслав", --  как  тебе больше нравится,  но
отвечают  мне полно. Меня зовут Константин, и я здесь за старшего. Выше меня
только закон, и закона я слушаюсь, как все. Спросить ни о чем не хочешь?
     -- А закон... где-то можно ознакомиться с законом? -- спросил Рогов, не
желая больше делать ошибок.
     --  Андрон,  -- повернулся  Константин в  темный  угол,  где  ворочался
толстяк, что-то  записывая в смутно белевшую амбарную  книгу.  -- Запиши ему
второй неправильный ответ. Ты мне не  ответил; я спросил: "Спросить ни о чем
не хочешь?" Надо отвечать: "Хочу", или: "Я хочу", или: "Да, я хочу", или: "Я
хочу спросить", -- как тебе нравится. Тогда  я говорю: спрашивай.  Тогда  ты
спрашиваешь. Ты спросил неправильно и  нарушил закон.  Тем  не  менее я тебе
отвечу: закон  можно понять или не понять. Он слишком велик, чтобы его можно
было записать. Записывают не законы, а их приложения к разным случаям. Мы не
можем  предусмотреть все случаи,  поэтому не  записываем  закон. Если ты его
поймешь, будешь жить. Еще о чем-то спросить хочешь?
     -- Нет, -- ответил Рогов, продолжая стоять по стойке "смирно".
     -- Этот  день  не в счет, тебя привели вечером. Три дня присматривайся,
на четвертый будешь как все.  Теперь пойдем, мы нынче хороним новоказненного
Гавриила. Заодно посмотришь на похороны, у нас это редко.
     Старик встал, оказавшись выше,  чем предполагал Рогов, и прямо  на свою
белую  рубаху набросил ватник,  висевший тут же на прибитой к стене толстой,
гладко  отполированной  сухой  ветке. Сзади  поднялся  Андрон: Рогову стоило
большого труда не отшатнуться при виде его лица.  Лица,  собственно, не было
--  сплошные узлы  и бугры,  свежие  и  старые  шрамы  и  единственный глаз,
циклопически смотревший из всего этого мясного месива. Угадывались  и нос, и
подбородок,  но  все  было  в красных  вздутиях.  Да, это прокаженные, понял
Рогов,  прокаженные,  у  которых не  осталось никакой иной  жизни и никакого
развлечения, кроме как  предельно регламентировать  свою жизнь  и наказывать
непокорных.  Господи, неужели они заразят и меня? Но ведь проказа  не всегда
заразна,  бывали случаи, когда  люди  находились рядом  с  ними  годами -- и
ничего... Андрон был в  черной рубахе и старых тренировочных штанах.  Он был
огромен и напоминал гору.
     --  Ты  сегодня  гость,  прямо  со  мной  пойдешь,  --  объявил  Рогову
Константин.
     Это,  видимо,  считалось  исключительной честью.  Через  три дня  Рогов
перестанет быть гостем, станет как  все и  будет подвержен любым наказаниям,
но теперь у него был зыбкий статус нового  человека, сомнительная привилегия
гостя, чья расплата отсрочена. Константин был единственным, на  ком Рогов не
замечал никаких увечий -- по крайней мере видимых. Впрочем,  в стране слепых
и  король  кривой  --  было  вполне  естественно,  чтобы над  этой  коммуной
прокаженных властвовал здоровый.
     --  Виноват я, папа, --  густо, неразборчиво, словно с  кашей  во  рту,
проговорил  Андрон. --  Я сперва  подумал, что ты  не возьмешь его, а ты его
взял. По закону я не мог про тебя так думать, а я подумал. Записать мне?
     -- Подойдешь  к  старосте и скажешь,  -- с  легким раздражением ответил
старик. -- Что тебе на себя писать, ты что, не запомнишь? Пошли...
     Старик подтолкнул Рогова, они вышли, и Рогов впервые смог  осмотреться.
Под теми же  холодными и ясными звездами, под которыми он  пережидал прошлой
ночью  приступ  тоски и слабости, на идеально  утоптанной, твердой  площадке
среди  леса,  стеной  обозначавшегося вокруг  в  радиусе доброго  километра,
стояли семь или восемь больших бревенчатых домов. Рогов, памятуя  кретовский
рассказ,  ожидал  увидеть именно  бараки,  но  тут  же понял,  что в  новом,
добровольном своем  отшельничестве обитатели  Чистого  наверняка должны были
обзавестись    более    цивильным    жильем.   Избы    казались   огромными,
грозно-прочными; света не было ни в одной. Людей Рогов различил только возле
самой дальней  избы, около которой  попыхивали  красные папиросные огоньки и
угадывалось  движение небольшой,  человек в  двадцать, толпы. Кто-то входил,
кто-то выходил.
     К  этой  дальней  избе они и направились. Рогов подумал было, по своему
обыкновению, что  сейчас последний  его  шанс  бежать:  Андрон шел сзади, но
миссия его была, по всей видимости, охранять старика и  прислуживать ему, да
если он  и бросится за Роговым  вслед в темный лес  -- что  он там  различит
единственным глазом, среди ночи? Но здесь люди какие-никакие и жилье, -- там
же был холод, ощущавшийся все острее,  да  и рюкзак с теплыми вещами, ножом,
спичками остался в стариковой избе.  Рогов мало  верил, что  нашел тех, кого
искал,  но кто бы они ни были -- надо было  по крайней мере получить новый и
неожиданный опыт. И потом,  сколько  он  себя помнил, попытка бегства всегда
оставалась для  него  лишь теоретической возможностью, своего рода утешением
для испуганной души. Он спрашивал себя иногда:  а если  бы его дед знал, что
за  ним  завтра  придут, --  стал  бы  убегать  или нет?  Ведь  всегда  есть
возможность шагнуть в сторону, ночью выйти из  дома, взять  билет  на поезд,
уехать в глушь, в Тмутаракань, спрятаться там... Многим, как он знал, страна
представлялась такой  же  глухой  толщей, как ему -- ночной  лес:  там можно
спрятаться, переждать, пересидеть бурю.  Но никто не уходил,  все тряслись в
ожидании ночных  звонков --  и  не потому, что  на новом  месте трудно  было
устроиться,  а  новый человек  обратил бы на  себя внимание: была еще  такая
глушь,  где  и  устраиваться  было не надо,  и на  новых  людей  не обращают
внимания -- живи  себе, никого не трогай... Шага  в сторону  никто не  делал
исключительно потому, что слишком сильна была вера в неизбежность, должность
происходящего: таков был заведенный порядок,  игра по правилам. Наказание  в
этой  игре  входит в  правила и не  предполагает  вины, -- виной же является
нарушение правил, отход  от них, и уж  отошедшему не  будет никакой  пощады.
Тот, кого возьмут  ночью, еще может доказать свою невиновность, но  тот, кто
сбежит, не должен рассчитывать на  снисхождение, если попадется.  А  если не
попадется -- значит, в игре от его бегства сдвинется  какой-то такой винтик,
от  которого в  итоге разрушится  вся  система,  и  это  будет  хуже  любого
наказания.  То, что  происходило с  Роговым сейчас, тоже было должным, -- не
зря же какая-то сила сорвала его с места и погнала из уютной Москвы, которая
теперь  выглядела  несуществующей,  в глухие  леса,  в  деревню  уродов,  на
похороны  казненного. Хотя какой  смысл  имела  казнь в поселке, где  каждый
здоровый мужчина наверняка на счету?
     Чем ближе  они подходили к избе, тем  отчетливее  был виден свет сквозь
глухие, почти  без  щелей, ставни. Свет этот казался особенно  ярок в густой
тьме и словно распирал избу изнутри. Стоявшие на крыльце люди, которых Рогов
не рассмотрел, стремительно расступились перед Константином. Старик поднялся
на  крыльцо, подталкивая перед собой Рогова. Сзади  протопал Андрон. Видимо,
ждали только их:  курившие  затоптали папиросы и без единого слова поднялись
следом.
     В избе пахло сырым  деревом  и  горячим свечным воском, пол был  устлан
хвоей.  Весь  дом состоял из крошечных сеней  и огромного, просторного, ярко
освещенного  помещения с забитыми окнами:  помимо ставней,  изнутри все  три
окна  были  забраны  щитами,  сколоченными  из грубых  серых  досок.  Горело
множество свечей: и привычных,  церковных, гладко-коричневых, и  самодельных
--  витых, перекрученных,  неровных, а  то и вовсе  состоявших из  плошки  с
расплавленным  воском и  длинного, угрем плавающего в  ней фитиля. У дальней
стены на таких же грубых и серых козлах стоял свежеструганый, белый, любовно
и  заботливо сделанный  гроб  --  кощунственно-затейливая  лиственно-ягодная
резьба покрывала его, и вообще в  этой сырой  и просторной избе он  выглядел
самым  светлым  и праздничным  предметом. В  гробу,  укрытый по самую бороду
линялым  ватным  одеялом, лежал седой  мужик  лет сорока пяти -- возраст его
Рогов мог  определить единственно по  крепкому  и почти дородному  сложению:
мужик был, судя по всему, гол; по бугристым безволосым плечам и груди не без
живописности были разложены длинные,  черные с сединой  космы и почти сплошь
седая борода. На  плечах виднелись следы побоев -- как показалось Рогову, от
бича,  недавние, едва запекшиеся.  Свежий труп, свежие раны,  свежий гроб --
Рогов сам подивился тому,  что именно это определение просится и к мужику, и
к  антуражу;  одно  только  линялое  одеяло  снижало  праздничность картины.
Новоказненный Гавриил  имел  выражение  надутое  и  тупое. Рогов редко видел
покойников, но в лице каждого  замечал тайну  -- или покой, или  невыразимое
презрительное равнодушие, вот уж подлинно несовместимое с жизнью, как писали
в медицинских  заключениях о травмах и ранах.  Если  новоказненному Гавриилу
что-то  и открылось в последние его  микросекунды, зрелище это  преисполнило
его такой  важности,  такого  запоздалого  достоинства, словно он  всю жизнь
догадывался  именно   о  том,   что  увидел,   и  подтверждение  собственной
прозорливости  даже  на  смертном  одре  было  ему  важнее,  чем  эта  новая
реальность. Впрочем, возможно,  он просто  никогда не считал себя  достойным
рая, а увидев рай, первым делом напыжился от гордости. Каким именно способом
казнили этого могучего бородача, Рогов  не понял: странгуляционной полосы не
было видно из-за волос и бороды, да и вряд ли перед повешением кто-либо стал
бы полосовать  приговоренного  кнутом, -- а никаких  увечий, кроме шрамов на
плечах, издали видно не было.
     В светлом  помещении Рогов вдруг и сразу перестал бояться,  он и вообще
не  боялся  покойников, скорее жалея  их -- отыгравших свое, оставленных той
силой, которая одушевляла мир и  вот отвернулась от них. Они сделали  что-то
такое, что от них требовалось, и внимание невидимых хозяев переключилось  на
других, -- какой смысл интересоваться законченными вещами? В загробную жизнь
Рогов  тоже не  верил  ни  секунды:  она  полностью  обессмысливала  земную.
Реализоваться следовало на отведенном пятачке.
     Вышло так, что, подталкиваемый Андроном, он  оказался на самой середине
избы и  здесь  остановился, не решаясь подойти  ближе.  Чуть поодаль,  сунув
озябшие руки под  мышки, стоял Константин: при  ярком свете  было видно, что
ему  никак не меньше семидесяти пяти,  а может, и хорошо за восемьдесят. При
этом белые волосы  его были густы и аккуратно  расчесаны  на  прямой пробор.
Прочих  Рогов видел смутно,  да  и мудрено было разглядеть  их --  почти все
мужчины  заросли   бородами,  немногочисленные  женщины  стояли  в  платках,
повязанных низко, над самыми глазами. Все были в ватниках и кирзовых сапогах
-- впрочем, чистых: видимо, по торжественному случаю.
     -- Погляди, погляди, -- прогудел Андрон, подталкивая Рогова в спину. --
Так же вот лежать будешь.
     -- Почему? -- обернулся Рогов.
     -- Все так лежать будем, -- вздохнул Андрон.
     Рогов  пожал  плечами и ничего  не ответил. Старик  подождал, пока  все
зайдут в избу и встанут вдоль стен: набилось человек семьдесят.
     -- Все ли? -- спросил он, почти не повысив голоса.
     -- Все, -- ответил кто-то от двери.
     --  Ну,  начнем,  что  ли, --  произнес Константин  все  так же  ровно,
выступая на полшага вперед, к гробу,  -- и чем ближе он к нему подходил, тем
с каждым  шагом громче делался его ровный голос. -- Гавриил, солагерник наш,
--  (при слове "солагерник" у Рогова вздрогнуло сердце -- он тут же перестал
сомневаться, что достиг  наконец  цели),  --  знал  закон  --  и отступил от
закона;  отступил от закона  -- и соблюл закон; соблюл закон -- и отлетел от
закона.
     В дальнейшей его  речи, более всего похожей на паутину  или, верней, на
ус  телескопической антенны,  где каждая  фраза общим  звеном  соединялась с
предыдущей, Рогов немедленно  запутался  и  перестал  видеть  хотя  бы  тень
смысла.  Он  поразился  только  тому, как  может  старик  помнить  весь этот
двадцатиминутный бубнеж,  в котором все вертелось вокруг закона: отступил от
закона,  исполнил закон, исказил закон;  иногда  глаголы повторялись,  но  с
неправильной периодичностью, которая окончательно лишала рационального зерна
эту странную молитву. Рогов попробовал считать, глядя в пол: вот "преступил"
прозвучало через  три  слова,  вот  "исказил" промелькнуло  через пять,  вот
появилось вовсе уже  странное  "распустил закон",  "испустил  закон",  -- но
Константин строил свою речь строго, явно по заранее  заготовленному чертежу,
и через пятнадцать минут этого словоплетения Рогову стало уже казаться, что,
если тот ошибется, недоплетет, пропустит глагол, рухнет и  изба, и  гроб,  и
лес. И напротив, правильное, в строгом  соответствии  с  законом  повторение
слов про закон могло  каким-то образом если не  оживить голого  Гавриила, то
препроводить  его в  мир иной максимально гладким образом. Бог не упоминался
ни разу, и ни разу Константин не повернулся лицом к собравшимся, -- он так и
стоял у гроба,  опустив голову и внятно произнося  слова. Закончил он так же
внезапно, как начал:  "Раздражил закон  --  и умилостивил закон, умилостивил
закон  -- и принял закон, принял закон --  и вместил  закон", -- и  на  этих
словах  внезапно  развернулся, встав  лицом  к  толпе.  Рогова поразили  его
застывшие расширенные глаза.
     Но  не успел  Константин  повернуться, как сзади,  от  дверей,  взлетел
звонкий до  пронзительности женский голос -- Рогов  машинально поднес руки к
ушам; оборачиваться было бесполезно -- сзади монолитно,  тесно стояла темная
сырая масса, и он все равно никого не  разглядел бы в ней.  Голосившей  было
лет  сорок, судя по визгливости  и надсаде,  а  может, и меньше -- кто знал,
быстро ли тут старели.
     Везут бревно семь коней,
     Семь не увезут -- восьмого припрягут,
     Восьмого припрягут -- второго не уймут,
     Второго не уймут -- налево не пойдут,
     Налево не пойдут -- чужого не возьмут,
     Чужого не возьмут -- другого не поймут,
     Другого не поймут -- дороги не примнут,
     Дороги не примнут -- подковы не погнут,
     Подковы не погнут -- шелкову не порвут...
     Дальше  смысл  опять потерялся, и  Рогову показалось,  что повторы  эти
нужны  только для того,  чтобы, повторяя очередное звено, плакальщица успела
придумать следующее. Ни пресловутого закона, ни логики во всем этом странном
плаче,  размеренном,  как  свист  военной  флейты,  уловить  было нельзя  --
соблюдалась  лишь  рифма, а  потом исчезли  и  слова, превратившись  в  кашу
слогов, созвучий, организованных  только  внешне: "Корова  баламут -- подова
роговут,  подова роговут  --  заслова  калабут,  заслова  калабут  --  угова
забарут..."  Здесь  вступили  два мужских голоса,  частящих и причитающих на
одной ноте: "Шел кузнец -- нес песец, нес песец -- плел борец, плел борец --
пал  боец,  пал  боец --  стал отец..." Рогов перестал  вдумываться и только
ждал,  когда это кончится.  Но до конца  было далеко -- вступали  все  новые
голоса  и  вносили  новые  ритмы:  слово  было  не  более  чем   материалом,
строительным  кирпичом.  Рогову  подумалось  про  радения,  но  на  радениях
бичевали  друг друга, бились и падали, -- здесь же стояли неподвижно, истово
выкрикивая непостижимую  ахинею, прерывая ее в  четко определенный момент  и
словно  передавая другим  эстафету  обряда.  Сам  обряд,  видимо, заключался
только  в  смене ритмов, то есть в чисто внешнем  следовании какому-то давно
утраченному  канону; на канон указывали осмысленные, как будто ясные  первые
строчки каждого  нового плача, Рогов даже  знал  фольклорные прообразы  этих
текстов --  о  бревне, о кузнеце, --  но стоило  плакальщикам начать, как от
оригинала  оставался только размер да  фонетический рисунок, соблюдавшийся с
бессмысленной строгостью.
     --  Вышиб  дно и вышел вон, -- снова заговорил  от гроба Константин, --
выпил дно и выжег вон, видел дно и выпил вон, вытер дно и вытек вон...
     Он остановился (внезапность остановки, как догадался  Рогов,  входила в
правила)  и  опустил  глаза;  это  означало  конец  какого-то  одного  этапа
церемонии и начало нового. Установилась неподвижная тишина. Константин снова
посмотрел  на толпу, перебегая взглядом по лицам.  Рогов  стоял чуть впереди
прочих, сзади -- неподвижный Андрон, словно запрещавший оглянуться.
     -- Гавриил  стал преступником и перестал быть преступником, -- спокойно
сказал старик. -- Все мы знаем, в чем его проступок,  и все мы знаем, что до
его проступка нам  нет дела. Пусть в мире считают, что есть тяжкие проступки
и легкие проступки: мы знаем, что всякий проступок есть проступок и за любой
можно карать  равно. Кто  преступил в  малом  --  преступит и в большом, кто
преступил в большом -- преступал и в малом. В мире не знают, но мы знаем. --
(Рогов  понял,  что  миром   называлось  все,  кроме   поселка.)   --  Казнь
совершилась,  порядок водворен. Гавриил ошибся  в счете,  недосчитался  двух
деревьев и казнен бичеванием.  Если  бы он  украл или  убил, он  не смог  бы
преступить закона  сильнее, чем сделал это.  Но теперь  он чист, и мы  снова
зовем его братом. Время. Кто ответственный?
     -- Павел, -- хрипло сказал мужской голос.
     -- Поможешь Гавриилу убраться,  --  буднично распорядился  старик. -- У
нас  новый,  нового поставите  на довольствие  и спать определите к Павлу  в
избу. Павел, объяснишь ему правила на первые дни. Расходимся.
     При этих его словах голый Гавриил сел в гробу, откинул линялое одеяло и
спустил неожиданно худые, покрытые язвами ноги. Из-за  спины Рогова вышагнул
рослый мужик и протянул ком одежды -- Гавриил без  тени стыдливости принялся
натягивать черные трусы, старые брюки, розовую байковую рубаху. Все его тело
было исполосовано старыми и свежими рубцами. Рогов смотрел на него оцепенев.
     -- Так он живой? -- спросил он, обернувшись к Андрону  и чувствуя в нем
чуть ли не единственную свою опору в этом рехнувшемся мире.
     -- А ты думал, мертвый? --  широко улыбнулся Андрон,  показывая ровные,
крепкие нижние зубы и полное отсутствие верхних. -- Где ж народу напасешься.
У нас до смерти не казнят.
     Толпа шумела, расходясь; Гавриил, наскоро одевшись, уже схватил метлу и
подметал  пол,  еще  двое  мужиков,  странно  потоптавшись  у  гроба, словно
примериваясь,  как  бы  половчей   взяться,   снимали   его  с  козел.  Лишь
приглядевшись, совершенно обалдевший от всего увиденного, Рогов заметил, что
у каждого из работников нет одной руки -- у одного левой,  у другого правой.
Гроб они снимали, стоя друг к другу спинами. Вдруг, приплясывая и кривляясь,
к ним подскочил малорослый мужичонка --  скуластый,  бледный, косоглазый; он
все словно приседал, упершись руками в бока, и мелко частил:
     -- Гаврилушко, Гаврилушко, поделом, поделом!  Мало тебе  влупили, мало,
мало! -- Он  вприсядку ходил  вокруг Гавриила,  картинно-широкими движениями
подметавшего пол, путался под ногами и гримасничал: -- Тебя били, а ты ветры
пускал! Тебя били, а ты  пердел! Уперднулся, Гаврилушко! В другой раз не так
бить будут! Андронушко, запиши ему!
     Рогов был уверен, что вот сейчас Гавриил  врежет мужичонке,  но тот все
продолжал мести, стараясь не задеть дергающегося уродца.
     -- А где новый-то, новый-то! -- закричал вдруг юродивый, останавливаясь
и оглядываясь.  Раскосый взгляд его наконец уперся  в  Рогова.  --  Справный
малый, справный,  справный!  Надолго  нам  его  хватит!  --  Он снова  пошел
вприсядку, теперь вокруг Рогова; от него кисло несло.
     --  Николка, отвяжись, -- не  оборачиваясь  и не повышая голоса, сказал
ему от двери Константин. -- Он первый день, не вошел еще.
     -- А и не войдет, дедонька, по глазам вижу -- не войдет, не войдет! Где
ж ему войти! -- Николка хлопал себя по коленям и ляжкам, ходя вокруг Рогова,
как цыган вокруг лошади. -- Быть ему на палках, быть на рогульках!
     Рогов почувствовал к этому приплясывающему уроду такую внезапную, редко
когда  в  жизни  испытанную  ненависть,  что  замахнулся  было,  но  Николка
отпрыгнул с визгом:
     -- Дедонька, накажи его! Напиши ему! Николку трогать нельзя! Николку не
трогают! Напиши ему! -- и завыл  так,  что Рогов снова захотел  заткнуть уши
пальцами.
     Константин, уже выходя и по-прежнему не оборачиваясь, бросил:
     -- Николку не трогают. Тебе Павел объяснит.
     --  Я  объясню,  --  густым басом  сказал рослый мужчина, отделяясь  от
стены;  он,  очевидно,  ждал  этого  момента. В  голосе его  была  радостная
готовность, особенно испугавшая Рогова:  так, верно, один  людоед делится  с
другим сведениями о своем аппетите, стараясь  при этом, чтобы будущее жаркое
получше слышало этот нежный, воркующий разговор.  -- Все ему сейчас объясню.
Пошли  со  мной, новый!  Да,  слышь, помни: когда зовут, отвечай  по  имени:
"Слышу, Павел!" Закон такой. Понял, нет?
     --  Понял,  Павел, --  послушно ответил Рогов,  уже сообразив,  что  за
первые три дня он должен любой ценой найти лазейку для бегства.
     Вглядываться в  лицо  Павла он  боялся, но когда наконец  заставил себя
поднять  глаза  --  отшатнулся:  человека  с  вырванными  ноздрями он  видел
впервые. О подобных вещах ему случалось только читать. Павлу было на вид лет
тридцать, и ясно, что изуродовали  его никак  не в застенках  Верховного, --
стало  быть,  пытки  в  Чистом  продолжались;  да,  в сущности, чем  и могли
заполнять свой  досуг люди,  чья  жизнь была подчинена непрерывной закалке и
проверке? Только теперь Рогов  понял, что те,  кого он искал, обречены  были
проводить свою  жизнь в  беспрерывном взаимном мучительстве, испытывая  друг
друга на прочность и знание закона: все остальное  не имело смысла, да они и
не умели уже ничего другого.
     -- Пойдем. -- Павел ласково взял Рогова за плечо и повернул к выходу. В
дверь просачивались остатки  толпы --  кто с  костылем,  кто  с  палкой, кто
натягивая шапку,  кто  простоволосый,  с  непременными длинными  и  грязными
патлами.
     -- Нет закона трогать новых, -- прогудел Андрон. -- Руки прими от него.
Пишу тебе.
     -- Ах  нет, нет, нет, Андрон! -- застонал Павел, вихляясь и хватаясь за
голову;  Рогов сразу понял, что он придуривается, но  не разобрал  зачем. --
Ах, Андрон, не пиши мне! Не буду, Андрон!
     --  Нет  закона, чтобы меня упрашивать.  Пишу тебе на завтра палки,  --
сказал  Андрон.  С  тетрадью он  не расставался:  свернутая  в  трубку,  она
крепилась  у него в специальной петле  под  мышкой,  к  ней  была пришпилена
обгрызенная шариковая ручка  образца еще  семидесятых,  казалось, годов.  --
Ступай, не показывайся.
     -- Пошли,  пошли, --  протянул  Павел, держа на  всякий случай  руки  в
карманах.
     Рогов вышел на холодный воздух. Он боялся, что, как только они с Павлом
останутся без Андронова присмотра, тот окончательно распояшется и набросится
на него с приставаниями ли, с кулаками ли, -- и потому, сам себя ненавидя за
трусость, он несколько раз оглянулся в надежде, что Андрон идет за ними. Как
ни  ужасен тот был, для него все-таки существовал закон. Павел, однако,  вел
себя смирно; он  подталкивал Рогова к дальней избе,  а  Андрон уже  спешил в
другую сторону -- нагонять Константина.
     Теперь  Рогову  ничего не  оставалось,  как  идти  с Павлом к  длинному
бараку, к которому уже тянулись еле различимые впереди группки по три-четыре
человека; шли  в  молчании, только вспыхивали огоньки  папирос. Павел  ничем
себя не обозначал. Рогов ожидал инструктажа, но, видимо, некоторая пауза для
нагнетания страстей входила в условия  игры: жертва  должна была  дозреть  в
страхе и неопределенности.  Скоро  пришли: как и в главной избе,  служившей,
видимо,  для скорбных и праздничных сборов (если здесь  вообще бывали другие
праздники, кроме того,  которому Рогов  только  что был  свидетелем), ставни
были наглухо закрыты. Сквозь щели не пробивалось никакого света.
     Рогову надоело  молчать и ждать. Он уже понял,  что  в  ближайшее время
нарушит  закон  не  раз и  не  два,  а потому  надо пользоваться трехдневной
безнаказанностью и задавать как можно больше вопросов.
     -- Где я спать-то буду?
     --  Сейчас покажу, -- неожиданно  спокойно и  почти дружелюбно  ответил
Павел. -- Тока у нас нет, сам видишь, а свечей мы зазря не палим. Заходи.
     Рогов вошел в помещение, где возились  и укладывались обитатели барака,
общим числом, как мог он  оценить  приблизительно, до  двадцати. В  нос  ему
ударил запах немытого тела и  сырой одежды: сукна,  шерсти, -- так  пахло  в
ротной сушилке после кросса под дождем. Павел посветил зажигалкой.
     -- Вот  тут будешь спать. -- Он указал место в углу.  -- Со  мной рядом
покуда. Куда тебя после карантина определят  -- пусть решает Константин, три
дня буду тебе  показывать, что к  чему, и если въедешь в закон -- авось  жив
будешь.
     В этих словах Рогову померещилось  утешение. Он подумал даже, что Павел
втайне не  желает ему зла  и, глядишь, поможет в случае  чего  бежать, -- но
слишком раскрываться перед ним Рогов не спешил. Все тут было обманчиво, и за
дружелюбием  могла скрываться новая ловушка; да и бежать было рано. Так и не
понятно было, нашел ли он, что искал.
     В  середине барака, на полу которого все и разлеглись, подложив одежду,
тюфяки или спальники, стояла большая железная печь,  и около нее бодрствовал
дежурный. Время от времени он подкладывал дрова, потом снова и снова брел по
проходу между  двумя рядами лежавших, от стены  до  двери. В  казарме  такой
проход назывался "взлетной полосой".
     --  Сейчас спи,  с утра поведу показывать,  как живем. Ложись, нба  вот
тебе укрыться.  -- Он безошибочно, в полной тьме, взял откуда-то с невидимой
полки  суконное  солдатское одеяло и пихнул его  Рогову в руки.  Вокруг  них
молча укладывались, откуда-то уже доносился храп.
     -- А если на двор ночью?
     -- Подойдешь к дежурному, попросишься на двор. Там он  тебе покажет, за
домом. Смотри драпануть не вздумай: сегодня такой патруль ходит -- ни одного
ребра не оставят, в мешок превратят.
     -- Да я и не собираюсь...
     --  Мне  дела  нет,  что  ты  собираешься,  не  собираешься... Язык  не
распускай.
     Больше всего Рогова поражала  внезапность  этих переходов:  от симпатии
Павел  стремглав  переходил  к ярости,  как вот сейчас, и Рогову  стало  уже
казаться,  что это тоже входит в  правила игры,  как  в правила дзэна входит
внезапный удар палкой.
     Он  безропотно  лег  на  деревянный пол. Глаза, как водится, постепенно
привыкали  к  темноте,  но  смотреть  было  не  на   что,  кроме  дежурного,
расхаживавшего  взад-вперед  по  "взлетной  полосе"; время  от  времени  тот
подходил к одному из спящих и светил ему  в лицо карманным фонариком, иногда
толкал ногой слишком расхрапевшегося; кто-то вышел на двор и вернулся. Павел
лежал рядом, дыша почти бесшумно: спал или караулил? Рогов заснул нескоро, и
сон его был душен, тяжел.
     Проснулся он как от толчка:  в  помещении было по-прежнему темно, но  в
полуоткрытую дверь проникал  серый пасмурный свет.  Утро против его ожиданий
начиналось не с общего  подъема и построения, а с покряхтываний, ругательств
и стонов:  каждый вставал сам по  себе,  иные  еще лежали, натянув на голову
одеяла или закрывая лица  шапками, оберегая остатки сна.  Дисциплина  вообще
была нестрогой, и это более всего поражало Рогова в первый день: закон с его
бесчисленными иезуитскими тонкостями,  которыми  обставлялся каждый шаг,  не
предполагал ни идеальной чистоты  в бараках,  ни единообразной  одежды. Если
целью  поставлено максимальное  мучительство  себя  и  других,  мелочи вроде
чистоты или  распорядка  дня никого занимать не  могут, но это  Рогов  понял
только к вечеру. К вечеру он вообще многое понял.
     Теперь,  при  свете  дня,  он  мог  наконец  рассмотреть  весь  лагерь.
Вырубленная  и  вытоптанная площадка  среди  леса  была  много  больше,  чем
показалось ему  ночью, -- большое, ровное пространство,  на  котором нетесно
стояли десять деревянных строений. Самым маленьким из них была Константинова
изба, срубленная из толстого бруса, самым большим -- барак, в котором давеча
отпевали  недоказненного Гавриила. На  дальнем краю  площадки,  за бараками,
Рогов  разглядел высокий деревянный помост,  предназначенный, как показалось
ему  сначала, для публичных  выступлений. Ели в  деревянной  столовой  стоя,
начерпывая  кашу с тушенкой  из больших  бачков, похожих на армейские, -- и,
как в армии, перекуривали  после каждой еды. Завтракали сразу после подъема:
Рогов  увидел  группки  обитателей поселка,  тянувшиеся к  столовой от  трех
других  бараков.  Общее  число лесных жителей  он оценил  только вечером  --
многие, как  выяснилось,  не ходили  есть;  всего  в  бараках  жило  человек
восемьдесят. На вчерашнюю церемонию не явился патруль да несколько больных.
     Перловки  с тушенкой  каждый  накладывал себе вдоволь  (Рогова особенно
заинтересовал вопрос,  где  взяли  консервы,  -- но, видимо,  местные жители
частенько захаживали в  Чистое, доезжали и до самого Омска, только выпускали
туда не всех,  а  уже  проверенных).  Хлеба  было мало -- своего, видимо, не
пекли, да и где в тайге будешь сеять-веять-молотить; этими словами Рогов, не
сильный в сельском хозяйстве, определял для себя все земледельческие работы.
Для желающих  на отдельном  столе стояло несколько мисок с овощами --  грубо
накрошенные   горькие   огурцы   и  бледные   помидоры,  посыпанные  крупной
крупитчатой солью. Все это, видимо, росло на огородах, темно-зеленой полосой
видневшихся  за  помостом. После  завтрака,  завершившегося желтым  чаем без
сахара, Павел повел Рогова как раз туда.
     --  Сбор каждый вечер там, -- показал он  на  квадратный,  ограниченный
колышками плац перед помостом. -- Там и казним.
     -- Что, каждый вечер?
     -- Не, казним по праздникам.  Вчера праздник был  --  новолуние. Каждый
вечер   казнить  никакого  интересу.   В  будни  так  --  по  мелочи.  Когда
палки-рогульки, когда порка, когда дыба. -- Он хохотнул.  -- Да ты не бойся,
у тебя еще два дня.
     -- Павел, а с законом где-то можно... ознакомиться хотя бы?
     --  Ежели  ты  за  три  дня  поймешь  закон, так  тебе не  надо  с  ним
знакомиться. А ежели не поймешь, то тебе и никакое знакомство не поможет. Ты
пойми, садовая  голова, закон не  писан, закон вот тут  должен быть.  --  Он
ткнул себя пальцем в покатый лоб. -- Сам откуда?
     -- Из Москвы.
     -- Эк тебя занесло! Что ж ты сюда-то собрался?
     -- Посмотреть, -- осторожно ответил Рогов.
     -- Рассказал  кто?  Вроде некому,  у нас  московских не  было...  Кроме
Константина, конечно, но он уж лет сорок в Москве не был.
     -- Геолог один говорил.
     -- Откуда ж тут  геолог? Разве, может, слух до них дошел... Не, у нас с
самой Москвы еще не было. Были всякие, из Новосибирска были, с Алтая были, с
Кулунды...
     -- А  сам  ты откуда? -- Рогов  вполне  был  готов  к  окрику: "Язык не
распускай!" -- или: "Сегодня мы спрашиваем!", но услышал вполне дружелюбное:
     -- С Казахстана я. Там жить не  стало возможности, казахи все отняли, с
работы погнали... Ну,  я  и  поехал в  Омск к брату, а тут  про  Константина
услышал. Про него всякое говорят, но вообще уважают... Ну и поехал.
     -- И как?
     -- А как? Живем... -- неопределенно ответил Павел.
     Они дошли до помоста, на котором Рогов вблизи разглядел огромную колоду
-- именно такова в его представлении была плаха. Рядом возвышался невысокий,
крепко вбитый в  землю глаголь, правда без петли. Тут же была будка, похожая
на дачный сортир и явно рассчитанная на одного.
     -- Ну, главное все вечером увидишь, -- небрежно пояснял Павел, -- а тут
огороды.  Земля славная,  родит хорошо... Садоводов не  трогают, их  трогать
нельзя. Садоводов всего  пять. Их казнить можно, а наказания им не пишут: на
них же земля, работа, кроме них некому...
     Отвоеванная  у леса почва и  впрямь была плодородна: Рогов с изумлением
увидел арбузные плети, а на них -- небольшие, но вполне кондиционные с  виду
арбузы. Густо росла  петрушка, высоко возносились желтые  созвездия укропных
соцветий, перла из земли огромная морковь,  небольшими тугими вилками белела
сквозь темную зелень внешних листов капуста.
     -- Где ж воду берете? --  спросил Рогов. Он не заметил вокруг ни пруда,
ни водокачки.
     -- А река недалеко, ты не видал, что ль? Как же ты шел?
     -- Я не сам шел, -- усмехнулся Рогов. -- Вели меня, глаза завязали...
     --  Вон там река, метров двести. За лесом. Константин около нее и велел
строиться.
     Рогов слышал о таких таежных реках, похожих  скорее на ручьи, но сам ни
разу их не видел. Больше всего он жалел сейчас о том, что не вышел  к реке в
своих вчерашних скитаниях: русло  вывело бы его, он знал -- идя вдоль  реки,
не заблудишься. Главное теперь было -- попасть  к реке, но  туда в одиночку,
ясное дело, нового  человека  не пустили бы, да и  патруль... Он не  понимал
одного: если  на каждое  новолуние кого-то  забивают до полусмерти, а каждый
вечер  мучают по  сокращенной программе  -- почему не сбегают остальные? Или
тут охраняют каждого? Хотя откуда взять столько охраны? Впрочем, он  начинал
уже  догадываться о целях этого странного поселения,  но пока представлял их
смутно,  боясь  верить  собственной  догадке.  Больше   всего  ему  хотелось
спросить,  как они со своими  жалкими печками и щелястыми бараками  выживают
жестокой, континентальной  омской  зимой, -- но это-то мучительное выживание
как раз не противоречило его догадке.
     -- А давно ты тут? -- спросил он Павла.
     -- Третий год езжу, -- непонятно ответил тот.
     Сами бараки явно были выстроены не в тридцатых,  -- уж как-нибудь Рогов
отличил бы  тогдашнюю постройку  от  сравнительно  недавней. Вообще  от  тех
времен в поселке, где преобладали люди в возрасте от тридцати до пятидесяти,
остался, по-видимому, один Константин. Впрочем, надежда сохранялась -- Рогов
видел пока далеко не всех.
     --  Пойдем детский лагерь покажу.  -- Павел  подтолкнул  его  в сторону
небольших домиков у самого края леса.
     Рядом с  домиками  шатким  плетнем была  выгорожена  большая,  примерно
двадцать на двадцать метров, площадка. Когда они подошли к ней -- от помоста
до  лагеря было  шагов пятьсот, -- Рогов разглядел через забор,  что  дети в
ватниках  и  дешевых  старых  куртках занимаются  чем-то похожим на зарядку.
Никаких детей на вчерашнем отпевании не было, но, с другой стороны, брать их
на подобные мероприятия, к тому же поздние, действительно не было резону.
     Зарядка  происходила  в  молчании,  и  мужчина  лет  сорока,  в  старом
спортивном  костюме,  без  видимых увечий,  показывал  упражнения.  Впрочем,
показывал он одно, а дети делали совершенно другое, каждый свое. Роднила все
эти упражнения только их  абсолютная бессмысленность:  тренер стоял на одной
ноге, поджав другую, сводя и разводя в стороны  руки, согнутые в локтях. Его
тощая фигура напоминала цаплю,  бьющую  крыльями,  только очень  ритмично  и
невозмутимо. Детей было пятнадцать, Рогов сразу подсчитал их, -- все разного
возраста,  от восьми  до  пятнадцати примерно лет, и  каждый выполнял  свое,
некрасивое,  монотонное  и  бессмысленное  движение.  Иной кружился волчком,
иной, отставив одну руку  в сторону  и опустив вдоль тела другую, переступал
на  месте  вправо-влево,  иной  отжимался, подчас  просто  падая на землю  и
некоторое время так лежа (ведь холодно, ужаснулся Рогов), или хлопал себя по
ляжкам, по плечам,  по ушам  --  и вновь, в другом  порядке, повторял резкие
хлопки.
     -- Надолго они так?
     -- До обеда, -- пожал плечами Павел.
     Тут тренер  резко подпрыгнул, приземлился на  обе  ноги, развернулся на
сто  восемьдесят  градусов  и,  стоя  задом  к детям, непристойно  нагнулся,
коснувшись земли пальцами тощих рук. Теперь Рогов видел, что у него нет уха.
Никто из  детей даже не смотрел  на  тренера,  движения каждый менял,  как и
когда  хотел, и на Рогова с Павлом оглянулись  всего два  или  три человека.
Остальные казались целиком поглощенными бессмысленной гимнастикой.
     -- А что толку-то им так дергаться?
     -- Освобождаются. Пока голову не очистишь, закон не поймешь.
     -- Может, и  мне попробовать? --  расхрабрившись  и  уже позволяя  себе
некий вызов, спросил Рогов.
     Вместо  ответа Павел вдруг резко ударил его в  глаз. Первым побуждением
Рогова было немедленно дать сдачи, но Павел был явно здоровее, да и понимал,
что пленнику  рисковать  не  след.  Был,  правда,  риск,  что  теперь  Павел
подумает, будто с ним все  можно, -- но сразу ставить  себя,  как называлось
это во всех замкнутых коллективах, он не решился.
     --  Ты  чего,  в  чем  дело? --  отпрыгивая  и  сам  ненавидя  себя  за
жалко-суетливую интонацию, выкрикнул он.
     -- Вот твоя гимнастика, -- неожиданно спокойно ответил Павел. -- Пойдем
пасеку покажу.
     Пока они снова шли на  другой конец поселка, к пасеке, в  голове Рогова
промелькнула  тысяча  способов отомстить  и бежать,  но все они были  покуда
малоисполнимы. У него отобрали нож, да он и не слишком представлял себе, как
бы стал им  орудовать; завалить Павла ударом кулака было нереально, оглушить
сзади невозможно -- тот все время шел позади и словоохотливо, уже без всяких
роговских расспросов, объяснял назначение лагеря.
     -- У нас, вишь ты, с детьми многие, ну нельзя  ж их в общие бараки, вот
и живут в лагере. Опять  же много беспризорщины в городе, -- которые  знают,
те и свозят их сюда. Они у нас живо в закон въезжают.
     В этом Рогов не сомневался, но вслух ничего не сказал. Он иногда  щупал
глаз, под которым набряк фингал. Павел ударил его далеко не со всей мочи, но
и этого хватило. Можно, конечно, было сказать ему, что  новых не трогают, --
но  это, видимо,  и не называлось  "трогать". Это  было именно  что-то вроде
инициации,  после которой  Павел сразу стал дружелюбнее, или гимнастического
упражнения, только во взрослом варианте местной гимнастики.
     Навстречу попались трое, тащивших тяжелое бревно. Среди них Рогов узнал
Андрона.
     -- Павел, что шапки не ломаешь? -- спросил Андрон. -- Пишу тебе!
     Все  трое синхронно  остановились,  сбросили  бревно.  Павел  торопливо
сдернул  синий вельветовый берет,  но  Андрон уже доставал из-под мышки свою
тетрадь. Он старательно  вписал туда несколько  слов  (Рогов разглядел,  что
наверху страницы стояло красивое, красной ручкой выведенное "Павел Баташев",
-- видимо, на  каждого была заведена своя  страница) и снова спрятал тетрадь
под мышку, после чего скомандовал:
     -- Взяли!
     Зачем и куда они несли бревно, Рогов  не понял: никакого  строительства
вокруг  не  наблюдалось.  Пасека  раскинулась вдоль опушки метров на двести:
несколько больших ульев, между которыми расхаживал в брезентовой робе рослый
бородач, отвечающий за все это хозяйство. Рогов  почти  не удивился, увидев,
что все лицо  его заплыло и опухло от множества пчелиных укусов,  от которых
тут, вероятно, не принято было предохраняться.
     -- Здоров, Михаил! -- крикнул ему Павел еще издали. -- Нового веду!
     --  Покрестить его,  что ли? --  бодро спросил Михаил, и  у  Рогова  не
возникло сомнений в характере предстоящего "крещения".
     -- Нет, он на карантине пока! Так, покажешь ему...
     -- Это можно, --  гостеприимно проговорил искусанный Михаил;  он вообще
был мужик уверенный, и  казалось, что эта-то уверенность, красная, ядовитая,
его и распирает,  так что с каждым укусом он словно все больше преисполнялся
самовлюбленностью.  Причина, должно быть, была еще и в том, что пасечник жил
отдельно от всех, вне  бараков, на отшибе, и в отличие от прочих имел  право
жить  с женой:  изба его,  несколько кособокая, но крепкая, стояла  тут  же.
Жены, правда, нигде не было видно,  но по намекам, которыми он обменивался с
Павлом, Рогов успел  понять,  что пасечник  женат  недавно и жену привез  из
города. Дело  на  пасеке  было  поставлено  отлично:  ничего  не  понимая  в
пчеловодстве, Рогов  не  мог не  отметить основательности ульев и не оценить
меда; три куска сот Михаил поднес ему на алюминиевой тарелке.
     --  Прямо  как  знал я,  --  сказал он радостно.  --  Баба мне  говорит
сегодня: дай  медку! А я в ответ: нет, мать, погоди, быть гостю! Чую нового!
Он когда же пришел?
     -- Вчера, -- ласково отвечал Павел. Интонация  его,  когда он говорил о
Рогове  с  другими  обитателями  поселка,  становилась снова  той  же  самой
ласковой,  воркующей, и какая-то тайная гордость за Рогова звучала в  ней --
так хозяйка хвалит сына-отличника или удавшийся пирог. -- Его вчера привели,
он и на отпевании был. Зря ты не пошел.
     -- Не положено, -- вздохнул Михаил.
     -- Да ладно, -- махнул рукой Павел. -- Ты на сколько отпеваний отлучен?
     --  На  четыре,  --   жалобно  протянул   Михаил,   вмиг  растеряв  всю
уверенность.
     -- И сколько еще?
     -- Еще одно...
     -- Да простил бы он тебя. В следующий раз сходи.
     -- А когда теперь?
     -- Эх, Михаил,  -- сказал Павел. -- От людей отбился, ничего не знаешь.
Сегодня вечером Петька представление покажет, стало быть, и конец ему.
     -- Петька-то? -- Пасечник усмехнулся. -- Это погляжу. Это стоит того.
     До обеда Павел показал Рогову склады, сказав, что закон запрещает к ним
приближаться  всем, кроме  женщин  --  дежурных  по  кухне;  рассказал,  как
назначаются дежурные по поселку и  патруль (каждому приходилось заступать по
два раза в месяц),  а напоследок повел к женскому бараку.  Мужских было два,
женский -- один, и  запах  в нем стоял как  будто  более  слабый, но и более
отвратительный, чем в том, где спал  в эту ночь Рогов. Он замечал иногда и в
больницах, где  ему  случалось по разным поводам недолго лежать в молодости,
что  вонь  женских  палат --  другая: более  тонкая,  но  и  более  мерзкая.
Подспудно  Рогов знал  и  то, что  увидит в женском бараке нечто куда  более
страшное, чем видел до сих  пор в мужских: он знал и то, что женщины,  часто
бывая не в пример прекраснее, отважнее и талантливее  мужчин,  точно так  же
превосходят их  и  в падении, небрежении,  невежестве,  --  и  даже  женское
уродство страшней  и как-то кощунственнее мужского. Женщин в поселке не было
видно -- только одна попалась Рогову  на глаза, когда  они с Павлом ходили к
помосту.  Женщина  --  вероятно,  дежурная  по  кухне  --  вышла  из лесу  с
коромыслом.  Свободные от дежурства, догадался Рогов,  весь день проводили в
бараке;  по здешним законам,  видимо,  допускалось и особое,  дополнительное
мучение -- строго раздельная жизнь.
     В бараке  было  душно.  Одни шили, другие  вышивали или вязали, третьи,
сидя на крыльце и вдоль стены, перетирали с сахаром облепиху. Внутри барака,
где тоже топилась железная печь, многие были полуодеты, и приход двух мужчин
не заставил их ни  смутиться, ни прикрыться. Со стыдливостью в Чистом вообще
обстояло странно.
     Рогов  инстинктивно  отводил  глаза.  Его  не  встретили ни  глумливыми
усмешками, ни подначками, -- рассматривали спокойно и  просто, как экспонат,
видимо, прикидывая, каков он  будет, когда и на него начнут распространяться
общие  правила;  поскольку  единственной  радостью обитателей  поселка  было
наблюдать за мучениями друг  друга, каждый  житель Чистого тут же соображал,
каков будет  Рогов на дыбе  или  на рогульках  (рогульки он представлял себе
смутно,  и как  выглядит наказание ими -- не знал).  Только один  взгляд  он
почувствовал кожей --  взгляд,  полоснувший  его, как  узкое  лезвие.  Рогов
уставился в тот угол барака, откуда блеснул темный глаз, горячо скользнувший
по нему: невысокая девушка  в низко повязанном платке, согнувшись, сидела на
лавке,  протянувшейся  вдоль  стены, и что-то бормотала, покачиваясь.  Рогов
вслушался: ему померещилось, что  из угла доносится тот самый  жаркий шепот,
который послышался ему тогда в лесу.
     -- Марака... карака... барака... тарака... -- бормотала она с ударением
на втором слоге, опустив голову, повязанную грязно-белым  платком,  и сцепив
перед собой пальцы. Но вдруг, словно почувствовав его взгляд, подняла лицо и
посмотрела на него исподлобья, прямо, с вызовом.
     Он испуганно заметил, что у нее один глаз -- один, но  огромный, черный
и влажный, как ягода; вторая глазница была прикрыта дряблым веком. На вид ей
было  лет  двадцать пять,  лицо  смуглое и  скуластое  -- треугольное лицо с
маленьким  коричневым  ртом.  Что-то  притягивающее  и пугающее  было  в  ее
птичьем, круглом глазе, и странная связь была между Роговым и ею -- он понял
это сразу и в тот же миг вспомнил, что в странной фантазии, пришедшей ему по
поводу  Имы Заславского,  тоже  была  любовь к одноглазой троцкистке.  С ним
часто бывало такое, он  знал за собой  эту способность угадывать будущее, на
первый  взгляд абсурдное и непостижимое, -- самые бредовые догадки,  которые
он боялся даже додумывать до конца,  вдруг  сбывались в его судьбе, и не зря
же  пришла  ему  в  голову  эта  одноглазая!  Теперь  она  сидела  напротив,
нацелившись в лицо ему своим единственным глазом, и он понимал, что забрел в
эти края не без ее тайного участия.
     --  Пошли, -- подтолкнул его Павел. -- В  женский барак нашим ходу нет,
только новым показываем -- чтоб знали, куда ходить не след.
     Они вышли на свет. Рогов посмотрел на часы -- было уже два.
     -- Часы не  положены, -- важно  сказал Павел и протянул за ними руку  в
полной уверенности, что Рогов безропотно повинуется.
     Часы было жалко -- дорогие, купленные в Чехии, -- но  Рогов и впрямь их
отдал. Это почему-то вызвало у Павла скептическую ухмылку.
     -- Не въедешь  ты в закон,  --  покачал он головой,  и Рогов  так  и не
понял, относилось  ли это  к тому, что он не отдал часов сразу,  или к тому,
что отдал их теперь.
     Обедали  долго, все  той  же  тушенкой  -- правда, теперь с  водянистой
намятой картошкой;  выдано  было  несколько арбузов. После  молча курили.  К
Рогову никто не подходил, словно пребывание в карантине делало его заразным,
зачумленным и  доступным только для Павла.  Рогов  понимал,  что на  этот  и
ближайшие два  дня попал в полную зависимость от Павла,  и боялся  того, чем
все это могло  закончиться.  Павел же охотно разговаривал  с  остальными, но
Рогова  не  упоминал:  обсуждали в основном предстоящее шоу Петра.  Судя  по
всему, посмотреть было на что.  Самого  Петра видно не было: из реплик Павла
следовало,  что  тот  готовится,  уединившись  в будочке около помоста.  Шоу
предполагалось  через  три часа после  обеда,  и время,  особенно без часов,
тянулось  для Рогова  невыносимо медленно. Из курилки, представлявшей  собою
деревянный,  типа  караульного,  гриб возле  столовой, все постепенно начали
расходиться. Больше  всего  Рогова занимал вопрос --  куда  деваются люди из
поселка  днем:   они   сходились   для   вечернего   сбора  или  для  жирной
консервно-крупяной трапезы,  но на утрамбованной  территории лагеря Рогов со
своим  гидом  за все предобеденные  три часа встретил только Андрона с тремя
помощниками, несших непонятное  бревно.  В  лагере  никто  не работал:  лишь
женщины, судя  по всему, так  и сидели в бараке,  штопая свою и чужую одежду
или заготавливая затируху. Все бросали окурки в железное ведро, стоявшее под
грибом, и  уходили  в  разных направлениях --  иногда поодиночке, иногда  по
двое-трое. Одни  исчезали в  бараках,  другие  в  лесу: стало быть, выход за
территорию поселка на работы был разрешен.
     Глядя  на  этих  людей, уходивших  делать свои таинственные дела, Рогов
испытывал все более  глубокую  тоску: такую же тоску  он чувствовал  всегда,
попадая в новые места, где люди уже живут заведенным порядком, а  ему в этот
порядок  еще  только  предстоит  войти.  Вот  так  же  чувствовал  он  себя,
оказавшись в новой  школе после  переезда  -- то  был  восьмой класс, -- или
впервые проснувшись в армии, в учебке, куда он прибыл  с  последней партией.
Все уже  маршировали, бегали, что-то  таскали, -- они же,  последняя  троица
только что обскубанных тупой машинкой новобранцев, только пришивали погоны к
хебе. Их посадили как раз в ротную курилку и предоставили самим себе; иногда
кто-то  из "духов", прослуживших уже неделю-другую, забегал к ним и  с видом
прожженного, опытного  знатока  предупреждал,  что  скоро придется вешаться.
Кругом  кипела  жизнь, какая-никакая,  они  же  были  выброшены  из  всякой.
Подшиваться надо  было  так, чтобы между  стежками не проходил  палец.  Шить
Рогов  не умел. Но  тоска  происходила не только от  этого и даже не от этой
отдельности от всех,  которая  в другое  время  Рогова  бы обрадовала,  -- а
главным образом от того, что все это было преддверием новой и ужасной жизни,
в которую будет вовлечен и он. Любые переходные и межеумочные времена вообще
всегда были  для Рогова  мучительны  --  он  любил  определенность,  и  даже
солнечный осенний  день заставлял  его  в душе кричать: скорее бы! Скорее бы
началась  мерзость  зимы с  ее  темными  утрами  и  тотальной  враждебностью
человеку -- враждебностью, которую он и так чувствовал во всем, но летом она
маскировалась, а  зимой  бывала обнажена:  если  убивать, то  лучше сразу  и
честно.
     Вот  и теперь, сидя в курилке, он мучился больше всего оттого, что пока
присутствует  в  аду  туристом,  а через три  дня  натурализуется,  и  тогда
непостигаемые  правила  преисподней  распространятся и на  него. Плохо  быть
отдельно от всех,  но хуже будет со всеми, -- это  он  понимал, и  душа  его
выла.
     --  Павел, а что они все делают? -- решился  он спросить, потому что не
мог больше молчать.
     -- Да кто что. -- Павел сплюнул. -- Время проводят. Одни деревья метят,
другие считают. Гавриил вон сбился  -- видал, что было с Гавриилом?  Ну,  по
дереву работают по мелочи... Иногда пилят, валят... Мышцу качают...
     -- А кто задания дает?
     --  Да в начале сезона Константин определяет, где кому быть, -- они там
и торчат. Только  дежурных назначают да вот  с новичками  в  карантин.  Меня
часто на карантин бросают -- я закон хорошо знаю. Всосал.
     Рогова озадачили слова о начале сезона, но входить в детали он не стал,
даром что Павлу,  казалось,  нравилось  болтать. Рогов ничего  не  понимал в
настроениях  Павла. На глазах сбывался один из самых  страшных  кошмаров его
детства  -- путешествие с  безумным  спутником;  кошмар этот  возникал  чаще
других и заставлял его вскакивать с колотящимся сердцем. Ему снилось, что он
бродит по  пустому  закатному городу, как правило, по Москве, по каким-то ее
районам, на которых  она  тогда  для  него  кончалась, и  по мере расширения
географии его  поездок -- к родне, к  друзьям, к репетитору  --  изменялся и
пейзаж сна, пока действие  его наконец не переместилось в реальные окраины и
пригороды  вроде  Новопеределкина. Был  болезненно-красный закат, солнце уже
село, но все небо было в  алом тумане, и жарким, пыльным вечером он бродил и
по  городу  с сумасшедшим спутником (реже спутницей), не зная,  как от  него
отвязаться. Самое страшное заключалось в том, что спутник  был непредсказуем
--  мог  засмеяться,  мог   наброситься,   и   приходилось   его  все  время
заговаривать,  причем  с  какого-то  момента тот  переставал слушать начатую
историю и  только смотрел на Рогова в упор, как умеют смотреть  сумасшедшие,
--  с  бессмысленной подозрительностью.  Так  они  кружили  и  кружили, пока
спутник вдруг не лез в нагрудный карман за чем-то невыносимо страшным  -- но
за чем именно, Рогов никогда не успевал досмотреть. Больше всего на свете он
боялся безумия -- чужого, потому что о своем и подумать не мог без дрожи.
     -- А зачем считать деревья? -- спросил Рогов.
     --  За вопрос "зачем", вообще  говоря, по закону  бичевание, --  сказал
Павел с мрачным удовлетворением. -- Имей в виду.
     -- Что, запишешь мне?
     -- Во время карантина не пишут. А вот ты себе где-нибудь запиши.
     -- А еще какие вопросы нельзя?
     --  По ситуации, --  расплывчато  ответил  Павел. На  лице его заиграло
что-то похожее на вдохновение: видимо, он действительно хорошо  знал и любил
закон. -- Иногда, например, нельзя спрашивать: "Как дела?" При ясной  погоде
нельзя спрашивать: "Что мне сегодня делать?" При пасмурной погоде нельзя про
патруль: кто, мол, в  патруле да когда я дежурный? При северном ветре нельзя
спрашивать, который час.
     -- Так ведь часы запрещены, -- полувопросительно произнес Рогов, потому
что  погода была  пасмурная, а мало ли  какие  слова  нельзя произносить при
такой погоде.
     -- Ну,  --  рассудительно  кивнул  Павел.  -- Запрещены. -- (Он  сделал
паузу, словно придумывая объяснение.) -- Но это только в карантине, а  после
карантина кой-кому разрешены. Мне, например, можно -- но только при условии,
что у меня  будут свои. Видишь,  у  меня свои. -- Он  вынул из кармана  часы
Рогова и невозмутимо показал ему.
     Тень догадки  мелькнула в  голове Рогова -- на секунду  ему показалось,
что он ухватил самую суть закона, -- но тут же все потонуло в прежней мути.
     Неожиданно  -- он всегда  появлялся  неожиданно --  из дальнего  барака
(второго  мужского,  мысленно  окрестил   его  Рогов)  выскочил   Николка  и
стремительно понесся  к столовой. Ни на завтраке, ни  на обеде его  не было,
видимо, он ел отдельно и вообще обладал привилегиями.
     --  Что,  Павлушко, -- кричал он  издали,  --  не  все  сожрали, не все
смолотили?  А?  Не все  новый  пожрал?  Здоровый  малый, здоровый, здоровый,
брюхо-то  набил!  --  Он   закружился   вокруг  Рогова.  --  Пожрешь,  потом
отработаешь,  всем отработаешь!  Полюбуемся,  полюбуемся  новым!  --  Он еще
попрыгал,  зловонно дыша на  Рогова,  а  потом  отскочил в  сторону  и боком
побежал к столовой, все косясь на курилку.
     -- А Николка что делает? -- спросил Рогов.
     --  Что хочет, то  и  делает, -- пожал плечами Павел.  --  Он на  таком
положении, что ему только Константин указ. Николка Божий человек, блаженный.
     Рогов  затруднялся  представить  себе  Бога, у которого такие люди,  но
другого Бога здесь, видимо, не знали.
     -- И что, его трогать нельзя?
     -- Трогать нельзя, жаловаться на  него нельзя,  спорить с ним нельзя. В
нем  закон и  есть.  По закону, скажем,  воровать нельзя.  Но ежели  Николка
сворует, то ему можно. Кому другому -- нельзя, а ему можно.
     -- И что ж вы его терпите?
     -- Мы не  терпим, -- вдруг  озлился Павел. -- По закону  он нужен.  Без
него закон неполный. В Николке соль земли. Богоносец он, понял ты или нет?
     -- Бого-кто? -- спросил Рогов, откровенно издеваясь. Ему начало всерьез
надоедать все это, а  злоба у него всегда изгоняла страх, как жажда забивает
голод.
     -- Богоносец! -- рявкнул Павел. -- "Бого-кто"! Это ты бого-кто, чумоход
болотный, а  Николку  не трожь!  Из  него  все вышли, от него сам Константин
зависит! Им  повелевает, но от него и зависит. Глас  Николкин -- глас Божий.
Тут все во имя Николкино. Для кого иначе-то?
     Снова что-то знакомое мелькнуло Рогову  во всех этих сочетаниях -- глас
Николки, вышли из  Николки, во имя Николкино, -- но ум его в Чистом мутился,
и мысль снова потонула в страхах и тоске.
     --  Все уж  видели,  -- раздумчиво между тем  сказал  Павел.  --  Разве
свинарник  тебе  показать...  Пошли посмотрим.  -- И  они направились к краю
поселка, забирая левее помоста.
     Свиньи, общим числом двенадцать,  толкались и хрюкали  в загоне. Только
что  двое  одноруких  чистовцев,  которые  накануне  снимали  с  козел  гроб
новонедоказненного Гавриила,  приволокли им из  столовского  барака огромный
котел объедков, оставшихся с обеда. В  котле, в отвратительной жиже, хлюпали
арбузные корки, куски хлеба, каша с жирным мясом. Котел был встречен взрывом
хрюканья  и визга. Свиней содержали чисто, но свинья  грязь  найдет -- загон
был  вытоптан  и вымешен полусотней копыт,  и в  этой  пыли,  которую  после
каждого  дождя, вероятно,  развозило  в  липкую  кашу,  валялись  две  самые
толстые, уже не в силах подняться.
     --  Свинья  -- зверь простой, а  умный,  --  с непонятной гордостью  за
свиней сказал Павел. -- Знает, когда жрать несут.
     -- Когда резать будете? -- спросил Рогов, чтобы что-нибудь спросить.
     -- До холодов всех порешат, -- с такой же гордостью, но уже, видимо, не
за свиней, сказал Павел.  -- Каких  поедим, каких продадим. Надо  тебя Прову
показать. Пров!
     На  зов  из  крошечной  слепой  избушки  вышел  низкорослый  мужик  лет
тридцати, с желтым,  одутловатым лицом и мутными глазами. Рогов по  привычке
искал  у  него  увечья, но не  нашел --  видимо,  что-то под одеждой,  вроде
Гаврииловых шрамов.
     -- Кто звал? -- спросил он равнодушно, но Рогов за этим равнодушием, за
бегающими глазами  навыкате уже  чувствовал  дикую  злобу,  искавшую  только
повода.
     -- Я звал, -- радостно сказал Павел, предчувствуя, видимо, развлечение.
-- Нового показать привел.
     --  Ты,  что  ли,  новый?  -- все так  же ровно,  но в  высшей  степени
пренебрежительно,  словно  Рогов  принадлежал  к  безнадежно  низшему сорту,
спросил Пров. -- А? Че молчим, новый?
     Это обращение на  "мы",  имитирующее разговор  с ребенком, Рогов хорошо
знал по армии: что буреем, воин?
     -- А что с тобой говорить-то? -- спросил он, начиная закипать.
     -- А че ты чекаешь-то? -- незабытым, столь знакомым тоном безнаказанной
шпаны спрашивал Пров.  За Провом  явно был опыт шестерки, долго  наблюдавшей
подобные инициации в качестве  рядового члена  команды,  -- команда,  верно,
стояла  полукругом,  пока  пахан   производил  ритуальный  опрос,  служивший
прелюдией к долгому и изощренному измывательству. -- Ты  че чекаешь-то,  че?
Че ты чекаешь, ты? -- И он ткнул Рогова в грудь кривым пальцем.
     Павел стоял у загона, отвратительно скалясь.  Рогов ощутил  ненавистный
холод в желудке, словно ледяной кулак сжимался там.
     -- Карантин, --  сказал он, ненавидя себя за  подлое желание прикрыться
здешним законом. -- Что ты лезешь, я в карантине.
     -- В  карантине, ну и че?  -- невозмутимо повторял  Пров,  наступая  на
него. -- И че? И трава не расти?
     -- Пров, новых не трогают, -- подал голос Павел, но явно  исключительно
ради проформы, рассчитывая на изобретательный ответ.
     --  И че?  --  спросил и  его Пров. -- А про число сегоднее ты помнишь?
Какое  седня число? Седня двадцать пятое число.  --  И  снова  повернулся  к
Рогову, продолжая наступать на него. Число было двадцать первое,  это  Рогов
помнил. -- Карантин  ему.  Закон он выучил. Закон  тебе,  да? Говно жрать --
твой закон. А? Чего  молчим-то? А? -- И Рогов, не  успев увернуться, получил
тяжелый, неожиданной силы удар в челюсть; рот сразу наполнился кровью.
     Этого  ему  хватило,  чтобы   мобилизоваться:  он  ненавидел  прелюдии,
ожидания,  подготовки, но после  первого удара страх  исчезал, и тогда Рогов
действовал  четко -- на зависть  шпане. Никогда  не тренируясь, не занимаясь
никакой борьбой,  считая ниже своего достоинства изучать приемы самообороны,
Рогов  чувствовал  иногда такую  душную ярость,  что оттащить  его от жертвы
бывало непросто.  В армии  он  так  дрался  всего  единожды,  когда  сержант
выбросил из его тумбочки материнские письма; инцидент стоил ему пяти и потом
еще пяти нарядов  по роте, но сержанта никто не любил, и  большая часть роты
была  на роговской стороне.  Так что  драться  Рогов не  умел, а  вот убить,
вероятно, в известном состоянии мог бы.
     -- Убью, сука! -- взвыл Пров, еле успевая заслоняться  от града ударов,
но Рогову  этот визг только прибавил прыти. Он  и ноги пустил  в ход, и Пров
уже встал на одно колено,  закрывая  только голову, а потом и вовсе упал, --
но тут Рогова сбил с ног прыгнувший на него Павел.
     -- Ты что, тебе ж  конец теперь! -- заорал он.  -- Оставь его, ты, чума
бешеная! Он же свинарь, тебе за свинаря знаешь что будет?!
     -- Убери, убери его! -- стонал Пров, катаясь по земле. Сквозь шум крови
в ушах Рогов слышал  бешеный  топот и хрюканье, доносившиеся  из  загона. Он
оглоушил бы и Павла, но начал уже выдыхаться, да и Павел был здоров.
     -- Ты что, -- уже мирно продолжал Павел. -- Свинаря кто же  трогает? За
свинаря  по закону тебе шкаф, да после шкафа три  дня самому за  свинаря. --
Рогова  особенно раздражало, что Павел произносит "свинаря" с  ударением  на
"и", но сил злобиться у  него уже не было: как всегда после приступа ярости,
он чувствовал только опустошение.
     -- Что за шкаф? -- спросил он равнодушно.
     --  Теперь узнаешь, тебе через три дня  сразу шкаф.  И  учти, свинарь в
любом случае пишется: в карантине ты, не в карантине...
     --  Лично ему шкаф сделаю, -- плюясь красным и поднимаясь с кряхтением,
говорил Пров. -- Лично, гад буду, лично!
     --  Ладно,  -- широко улыбаясь,  сказал  Павел. -- Познакомились. Пошли
обратно, скоро сбор большой. Пров, ты пойдешь Петра-то смотреть?
     -- Не видел я твоего Петра, -- сплюнул Пров.
     На обратном пути Рогов спросил Павла:
     -- Слышь, а почему за свинаря пишут в карантине? Три дня же, Константин
говорил.
     -- Три  дня,  пока закон не всосешь, -- с  прежним  дружелюбием отвечал
Павел. -- А раз на свинаря полез, значит, ты закон всасывать начал. Глядишь,
у тебя на второй день карантин закончится.
     -- Понятно, -- сказал Рогов. -- А сколько он у тебя был?
     -- А тебя скребет? -- оскалился Павел,  с прежней внезапностью переходя
к злобе.
     -- Скребет, а че? -- вопросом на вопрос ответил Рогов.
     --  Смотри  ты, --  проговорил  Павел с подобием уважения и чуть ли  не
любования в голосе. -- Еще чуть -- и совсем всосешь. Я все три дня всасывал,
даже в книжку писал -- то-то надо, то-то нельзя... Константин увидел книжку,
мне потом груша была.
     --  Полная  груша-то? --  спросил Рогов, полагая, что  груша --  что-то
аналогичное крантам.
     -- Была  бы полная -- жив не был бы, -- сплюнул Павел.  -- До  половины
раскрыли.
     Рогов, не в силах представить себе грушу, замолк. В оставшиеся до сбора
полтора  часа он валялся на  траве  под  присмотром  Павла и, кажется,  даже
задремал ненадолго -- настолько все было нереально и так он устал от этого.
     Сбор был главным  событием дня: кто в чем --  в старой военной форме, в
тренировочных костюмах  древнего образца, в ватниках и болоньевых куртках, в
грязных  китайских пуховках  жители Чистого  тянулись к помосту. Откуда  они
только не брались:  из леса, из бараков,  из столовой, из-под  земли;  Рогов
наконец  увидел,  что  пятеро  копали  яму,  явно слишком  большую  даже для
братской  могилы.  Она располагалась  на  краю площадки,  за  Константиновым
бараком, и смысла в  ее рытье было не больше, чем в  таскании бревна. Земля,
выброшенная из ямы, видимо, тут же  разбрасывалась и разравнивалась: насыпей
Рогов не видел.
     Из своей избы вышел Константин с  неизменным Андроном  -- сам в  чистом
длинном  пальто,  доходившем  ему  до пят,  Андрон  --  во вчерашнем тулупе.
Свежело, Рогов попросил  у  Павла разрешения сбегать в барак за рюкзаком, но
одного его, естественно, никто отпускать  не собирался. Они дошли до барака,
Рогов натянул свитер. Павел с явным нетерпением торопил:
     --  На сбор не опаздывают. Ты знаешь, что тебе после карантина будет за
опоздание на сбор? Палец, не меньше.
     Что  такое все эти груши и пальцы, Рогов уточнять не хотел. Он пробыл в
поселке меньше суток, а ему уже до смерти надоело  метаться между страхом  и
злобой: других состояний  --  просветлений, озарений,  благости --  он и  не
предполагал  тут. Последние сомнения мог развеять сбор  -- главное,  видимо,
что  он  должен  был  тут увидеть. Но  самой  страшной была мысль о том, что
только такая  жизнь,  всецело подчиненная  сложному и изощренному  закону, и
могла стать уделом обитателей подлинного  Чистого или  их наследников: ни  в
чем, кроме усложнений закона и  кар за его несоблюдение, смысла для них быть
уже не могло. И поскольку Рогов нигде в мире не видел ничего подобного этому
поселению,  оставалось признать, что его-то он и искал --  и не мог бы найти
ничего другого, потому что лишь беспрерывное самоограничение  со  все новыми
изощрениями могло  представлять интерес  для человека, прошедшего  Верховную
проверку.  Такой  человек  должен  был  обожествлять принципы  и  в  принцип
возводить  любую  мелочь, регламентировать  каждый  чих  и  за  несоблюдение
регламента  в мелочах карать так же, как за  убийство,  например,  --  ибо с
точки зрения человека, выдержавшего полгода  пыток и не  сдавшегося, разницы
между ошибкой, проступком и преступлением по определению нет.
     Но что такое  закон,  думал Рогов, идя со всеми к помосту, -- что такое
закон, который он,  по словам Павла, начал уже понимать  -- и понимать, если
верить Павлу,  после нападения на  свинаря? Впрочем,  чему здесь можно  было
верить... Все было  обманкой  для нового человека, и пройти по этому минному
полю,  не  подорвавшись, не смог бы и самый  тренированный  провидец.  Закон
двадцать пятого числа, бывшего к  тому  же двадцать первым;  северный ветер;
чудесное превращение  чужих  часов  в  собственные;  неприкасаемый  Николка,
груша, палец,  палки-рогульки,  три сезона -- все сливалось в один затяжной,
бессмысленный кошмар,  и подобрать  к нему единый  код  было по  определению
нельзя; только  отсутствие кода могло быть единственным законом -- но в этот
миг  его отвлекли.  Он так  сосредоточился  на собственных  мыслях,  что  не
заметил, как одноглазая подошла к нему и тронула за рукав. От нее шел тот же
тонкий,  тошный  запах  женского барака, но она  накрасилась  -- и что самое
отвратительное, накрасила  не  только  губы и щеки,  но  даже грубо, как  на
тюремном  вечере  самодеятельности,  размалевала веки;  особенно ужасно было
сморщенное  синее  веко отсутствующего  левого  глаза.  А  ведь  она молода,
мелькнуло у  Рогова, молода  и была  бы  хороша,  будь при  ней оба глаза  и
пропади куда-нибудь эта боевая раскраска.
     -- После сбора приходи, со мной пойдешь, -- тихо сказала она, наклонясь
к его  уху и  чуть не касаясь  его  губами;  он узнал влажный, жаркий шепот,
который вчера на закате морочил его в лесу.
     -- А этот? -- Он кивнул на Павла.
     --  Этот ничего тебе не сделает, я с  ним договорюсь. Как будет  отбой,
час выжди. Часы взяли?
     Рогов кивнул.
     -- На. -- Она быстро  сунула ему крошечные  женские часики с браслетом.
-- В десять.
     -- А ты?
     -- Я  себе  еще  возьму, я староста барака.  -- В  голосе ее  зазвучала
начальственная гордость. -- Что, не ждал?
     Рогов пожал плечами.
     -- А патруль?
     -- Ты не понял? -- Во  взгляде единственного  ее глаза  читалось  явное
разочарование. -- Нет никакого  патруля. На тебя  случайно  напоролись,  там
наши деревья метили. Что ж ты тормозной-то такой, новый? Мне ж Пашка сказал,
ты вроде продвинулся.
     -- Когда он успел? -- удивился Рогов.
     -- Нам  много время не  надо. Ты бы спал побольше.  -- Она  хихикнула и
отстала.
     Тут же к Рогову подпрыгнул Николка.
     -- А, новый, новый! Петра посмотришь, Петра  посмотришь! А потом сам, а
потом сам! Внимательно смотри, пригодится!
     -- Пошел ты, -- сказал Рогов.
     -- Сам пойдешь, сам пойдешь! Андронушко, запиши ему!
     Но Андрон был уже далеко впереди, и  было ему  не  до Николки. Он давал
последние наставления четверке мрачных людей, окруживших пятого, связанного.
Разглядеть его толком за широкими спинами охранявших Рогов не сумел -- видел
только,  что толстый; в Чистом  вообще  было  на  удивление  много дородных.
Помост  пока  стоял  пустым;  потом  двое  вынесли  на  него  кресло --  для
Константина, догадался Рогов. Догадывался он и о том, кто  был Константин, и
понимал даже,  почему  его однополчанин с такой  смесью  ужаса и  омерзения,
словно увидев выходца из ада, бежал от лейтенанта Сутормина в  сорок восьмом
году. Как  будто прочитав его  мысль, Константин обернулся в  его сторону  и
кивнул  -- не ему,  а  своим мыслям; потом пальцем подманил Андрона и что-то
шепнул ему, подобострастно  нагнувшемуся. Андрон направился к Рогову,  и тот
со  стыдом и омерзением почувствовал, как  потеют руки и снова  ледяная рука
сжимает желудок. Двадцать пятое число: карантин больше не охранял его. Он не
был застрахован ни от одной  из местных казней. Господи, подумал он, что ж я
не остался с ними,  с теми? Господи, сделай меня  деревом,  травой,  тропой,
Господи, спрячь меня от человека
     -- Пойдем, -- пробасил Андрон. -- Константин возлюбил тебя,  воспомнил.
Говорит, поставьте нового, чтобы лучше видно было.
     -- Свинарь! Свинарь! --  закричали  в толпе, снова  с ударением на "и".
Рогов понял кое-что, и это кое-что его не обрадовало.
     Между тем  постепенно темнело, пасмурный свет  мерк.  Константин тяжело
поднялся на помост и медленно опустился  в  кресло.  Андрон пять  раз звучно
хлопнул  в огромные ладони, -- видимо, это заменяло бой курантов. Воцарилась
тишина. Еле-еле покрапал дождь, но тут же стих.
     --  Собратья, -- тихо и скрипуче выговорил Константин.  -- Сегодня мы в
первый  раз казним  двух  новопосвящаемых, Алексея и  Елисея, удушаем сестру
нашу Анну, предавшую нас, и в последний раз прощаемся с братом нашим Петром,
превысившим  меру  терпения   нашего.  Время   позднее,   погода  серая,  --
поторопимся. Андрон, подымись да прочти.
     Всего,  что  происходило затем, Рогов старался  не  видеть, но  не  мог
ничего с  собой сделать и  время от времени смотрел:  искушение было сильно,
хоть  он и  понимал  темную,  подземную  природу  этого искушения.  Страшное
возбуждение владело  им,  и  только  одно  оправдание  могло  быть  у  этого
возбуждения  -- он так до конца и не верил в реальность происходящего. Между
тем  происходящее было  реально:  двое  дюжих выволокли на помост  бледного,
онемевшего от ужаса молодого парня, который трясся и повисал у них на руках.
     --  Новопосвящаемый   брат  наш  Алексей!   --   возгласил  Андрон.  --
Преступление:  выбросил  окурок  между полуднем и  первым  часом  пополудни.
Наказание через отрубление. Свинарь, делай свое дело.
     -- Стой, стой. -- Константин поднял руку и остановил церемонию.  --  Не
задерживай,  да  не гони. Надо слово сказать. Говори, Алексей, свинарь-то  у
нас дело знает, он успеет.
     Но  Алексей не мог не  только  говорить --  он  еле стоял.  Рогов снова
опустил глаза, однако хорошо успел разглядеть его белое лицо, длинные  рыжие
кудряшки, забранные в хайратник, и широко раскрытые серые глаза. Парня этого
гораздо  проще было  представить  в  хипповой  коммуне  или программистской,
допустим,  тусовке;  смотрелся  бы  он  и у  толкиенистов.  Алексей  немного
похватал ртом воздух, оглядел лица, скользнул и по Рогову, который нет-нет и
взглядывал воровато на помост. Прошло около минуты.
     -- Пу...пу...пустите меня, я передумал, -- очень тихо сказал Алексей.
     В  толпе  зааплодировали. Рогов  наконец оглянулся: на  всех  лицах был
написан жгучий интерес и непритворное наслаждение.
     -- Молод. -- Константин поощрительно улыбнулся. -- Молод, но перспектив
не лишен. Ничего, еще обучится, -- пальцев много. Приступаем, брат свинарь.
     На помост вскочил Николка, который, конечно, не мог пропустить зрелища.
Он закружил, захлопотал вокруг плахи, приговаривая:
     --  Мало  тебе,  мало тебе, Алексеюшка!  Запишите ему --  плохо просит,
плохо просит! А ты окурками не швыряйся, не швыряйся!
     Никто  не  осаживал Николку, напротив --  такой образ действий, судя по
всему, был в поселке привычен и вызывал горячее одобрение.
     Двое, державшие брата Алексея, с силой подтащили его к плахе и положили
на нее левую руку новоказнимого. Алексей завизжал, как резаная свинья. Менее
всего  Рогов  мог  представить  себе,  что  сам он станет  делать в подобной
ситуации,  которая запросто  могла  ему  предстоять уже  на следующий  день:
во-первых,  есть  вещи,  которых  не   отрепетируешь,  ибо  в  экстремальных
положениях  все  происходит  наоборот,  против  обычной  логики;  во-вторых,
реальности происходящего верить было невозможно. Кругом был девяносто шестой
год,  август, Восточная Сибирь, -- и  тем  не менее свинарь  размахнулся,  с
радостным хеканьем опустил топор, визг Алексея оборвался, и мгновение спустя
что-то  шлепнулось  на  помост. Пров  тут  же подскочил к упавшему предмету,
поднял  его и  показал  толпе: Рогов понял, что  имел в виду Павел, говоря о
казни "палец". Понятно,  тут же подумал  он:  нарушений множество, жизней не
напасешься. А пальцев вон сколько,  считая те, что на  ногах. Интересно, что
сделали  однорукие. Не  иначе,  чихнули  во  время  церемонии. Алексей  тихо
плакал, повизгивая; двое быстро и привычно бинтовали ему левую руку. Свинарь
сунул отрубленный палец в карман. Послышались приветственные крики.
     -- Оттяпали, оттяпали! -- кричал Николка. -- Небось обделался, верно уж
обделался! -- Он скатился  с помоста по ступенькам,  не решаясь спрыгнуть по
малости роста и, как догадался Рогов,  робости натуры. Рогов охотно  убил бы
его. Теперь он почти не сомневался, что смог бы это сделать, и более того --
что этот поступок мог бы стать главным оправданием его жизни.
     --  Порадуемся за новонаказанного брата  нашего, -- тихо и тепло сказал
Константин. -- Каждый из нас  знает, какое умиление снизошло  сейчас на душу
его.  Живому  пройти  через  казнь  и  с  новой  силой  вернуться  к  жизни,
отвергнуться  от  братьев своим  неслыханным  проступком и  вернуться  в  их
прощающие  объятия -- есть ли другой рай, возлюбленные? Поприветствуем брата
Алексея!
     Сзади бешено захлопали. Павел закурил. Рогов дал себе слово проследить,
куда он денет окурок.
     -- Брат Елисей! -- басом возгласил Андрон. -- Преступление: не выбросил
окурка  между  двенадцатью  и  часом  пополудни. Окурок  спрятан  в  карман,
обнаружен братом Евгением. Наказание через отрубление. Осложнение: просил не
записывать ему. Наказание через плюновение.
     -- Приступай, свинарь, -- разрешил Константин.
     Елисей,  видимо, был лагерник  со  стажем, ибо шел  уверенно,  его даже
придерживали  сзади, чтобы  не  так  рвался  вперед,  к самому  интересному.
Свинарю  поднесли  пучок  какой-то травы;  он взял ее в рот и медленно начал
жевать, тяжело двигая челюстями.
     -- Говори, Елисей,  --  сказал  Константин,  вновь  жестом останавливая
Прова.
     --  Сознаю  тяжесть  греха  моего  и  умоляю  простить  хотя  бы  после
искупления, -- бойко отбарабанил Елисей.
     -- Ты бы сверх формы что-нибудь, -- поморщился  Константин. -- В другой
раз, Андрон, напиши ему. Нельзя же все по образцу, тебя люди слушают.
     -- А  если не по  образцу.  --  Елисей расправил  плечи. -- Если  не по
образцу,  а от  сердца...  тогда  я так  скажу:  семь  дней  дали мне  между
проступком и казнью, и все семь дней боялся я, что  будет  со мною. А сейчас
не боюсь, братья, потому что все будет уже сейчас! Смерти бояться -- это,  я
скажу по-простому, все одно, что бабу драть и бояться кончить! Вот что я вам
скажу,  и  дозвольте  мне, как  любимому герою моего  незабвенного  детства,
самому скомандовать: руби меня, свинарь!
     --  Андрон,  --  неприязненно сказал Константин, чувствуя,  видимо, что
толпа не знает,  как реагировать на дерзкую, слишком гладкую речь. -- Запиши
ему  самоволие  с  отсрочкой на  две  недели, наказание  через кислоту. Оно,
конечно, есть закон:  казнимому перед казнью  не писать,  но есть  и  другой
закон: самоволия не  поощрять и в казнимом; за преимуществом  второго закона
противоречие решается в его пользу. Теперь приступай, свинарь.
     Снова на помост выскочил Николка:
     --   Своевольничать,  своевольничать!  Плюновение  совершу,  плюновение
совершу!
     Двое  так же приложили к  плахе  руку несколько опешившего Елисея, Пров
хекнул, Елисей коротко взвыл,  потом  выждал паузу и наконец  заорал долго и
мощно,  на  одной  ноте,  запрокинув  к  небу  искаженное  лицо.  Его  ловко
перевязали, потом вдруг резко вывернули руки, и он  нагнулся, перестав орать
от неожиданности.
     --  Плюновение! -- объявил  Андрон;  Пров  подошел  к Елисею  и  смачно
выхаркнул  ему в лицо травяную жвачку.  Рогов  зажмурился и  принялся тереть
лицо -- щеки, веки, -- чтобы погасить приступ тошноты.
     Елисея сволокли вниз и швырнули под помост, где  он тут же скорчился на
боку в позе эмбриона. Теперь он орал беззвучно -- широко раззявливал рот, не
смея или  позабыв утереться. Палец  аккуратно положили рядом с ним. Выполнив
все это, двое вернулись на помост.
     -- Павел,  -- обратился Рогов,  временно  уговорив  себя,  что все-таки
видит сон. -- Ты прости уж, что отвлекаю...
     -- А? -- переспросил Павел, совершенно поглощенный зрелищем.
     -- Я спросить хочу: один  бросил окурок,  другой  не  бросил.  А пальцы
обоим рубанули. Закон это объясняет как-нибудь?
     -- Ну а как же. -- Павел заплевал окурок, положил его в рот  и, пожевав
немного,  проглотил. --  Закон  все объясняет. Один  -- Алексей,  другой  --
Елисей. Ежели бы Алексей окурка не выбросил, так ему бы ничего не было, хоть
он все карманы  окурками набей,  хоть ватник ими  сожги. А ежели бы  Елисей,
примерно сказать, окурок  выбросил, так  ему  бы  даже поощрение  было. Ага,
поощрение. Видишь, какой закон у нас? Закон у нас всеобщий, -- непонятно, но
с  удовлетворением  закончил Павел. --  А сейчас самое как  есть  интересное
пойдет.
     Под помостом суетился Николка, поплевывая в лицо Елисею.
     -- Сестра наша Анна, -- сухо сказал Константин, когда стих возбужденный
гул, --  снова предала нас  третьего дня, покинув  лагерь  ночью.  Наказание
через удушение.
     Рогов  изумился  было,  почему  объявить  о  наказании  Анны решил  сам
Константин,  не  доверив Андрону,  -- но  все  понял, едва  Анна,  точно  на
эстраду,  взбежала на  помост. Анной звали  одноглазую старосту  барака,  ту
самую,  которая  звала его из лагеря  ночью. Если старосте барака  за ночную
отлучку грозит  удушение, подумал Рогов, мне и вовсе башку оттяпают.  К тому
же  если  удушение настоящее (проступок был посерьезнее окурка,  и он вполне
допускал, что хоть одна казнь на  каждом сборе может оказаться  реальной) --
тогда  предложение Анны встретиться  с ней ночью приобретало занятный смысл.
Эта мысль несколько  расшевелила  отупевшего Рогова: он знал  за  собой  эту
счастливую  способность  тупеть  в  минуты  сильного страха  или  опасности:
подлинный ужас  догонял его  потом.  Так отходил  наркоз, и  эта  боль, быть
может, бывала еще  и побольнее  той,  от  которой он был избавлен  благодаря
счастливому свойству психики.
     Двое, которые сначала тащили Алексея, а потом вели Елисея, встали рядом
с Анной; она  присела  на  плаху. Третий выскочил откуда-то сзади  с длинным
мокрым полотенцем. Еще одна  пара -- неизменные двое одноруких -- внесла  на
помост носилки и спрыгнула вниз, рядом с отпрянувшим Роговым. Рогов, однако,
с ужасом ловил  себя на том, что возбужден не на  шутку и на  удушение  Анны
посмотрит с большим интересом.
     -- Делай! -- скомандовал Андрон.
     Анна  сняла платок  и оказалась  темной шатенкой  с блестящими,  хорошо
промытыми волосами. Свинарь подошел сзади  и взял ее за руки. Двое (их Рогов
мысленно прозвал  "двое  из ларца", в отличие от пары безруких, обозначенных
им как "двое без ларца")  захлестнули  вокруг ее шеи мокрое полотенце, свели
его концы  и принялись  закручивать,  как закручивают  белье. Скоро побежала
вода,  лицо  Анны  побагровело,  она  несколько  раз  царапнула  по  помосту
каблуками  высоких  грубых  сапог.  Рогов  жадно смотрел на  нее.  Полотенце
закручивалось  все туже,  Анна  уже  с  трудом  дышала  и наконец  несколько
картинно  уронила голову набок;  "двое из  ларца" с видимым трудом крутанули
полотенце еще пару раз, выжав несколько  тяжелых капель, и тут же  размотали
его.  Рогов  не  видел,  в сознании  Анна  или  нет:  единственный  глаз  ее
закатился, и  она не шевелилась. Общими усилиями ее  положили  на  носилки и
снесли под помост.
     -- Притворяется, -- уверенно сказал Павел. -- Я  Аньку  знаю. Они плохо
давят:  она  только забалдела  --  эти  и кончают. --  (У Рогова хватило еще
мерзости,   которой   он    тут   же   устыдился,   обратить   внимание   на
двусмысленность.) -- Вот я ее давил, голыми  руками, -- у нее настоящий кайф
был. Она рассказывала, что ангелов видела. Говорит -- все в искрах. Меня вот
дави не дави, я никогда ангелов не увижу.
     -- Петр! --  звучно и  празднично  объявил между тем  Андрон,  и  Рогов
услышал  сдержанный  гул одобрения.  Шоу  Петра,  по  всей  видимости,  было
кульминацией  сбора, тем более что Константин  назвал казнь Петра последней,
ибо терпение солагерников было истощено.
     На помост  втолкнули  толстого и рослого  малого со связанными  руками;
ватник  его был  распахнут,  виднелся тельник. Лицо у Петра было  откровенно
бандитское, пухлое, небритое, и для довершения приблатненности облика он был
по всему телу сизо татуирован и подстрижен под бобрик; низкий лоб собрался в
морщины.
     --  Развяжите,  --  милостиво  кивнул  Константин.  --  А  ты, свинарь,
готовься:  голову  рубить  --  не  то что палец. Это всего  третье,  кажись,
обезглавливание у тебя?
     -- Четвертое, -- поправил свинарь.
     -- Андрон, запиши ему возражение... Приступай, Петр.
     -- Прости, Константин, -- густо и  убедительно сказал Петр. -- Ведь так
вот  всегда:  покаешься, потом подойдет под  сердце -- и  опять грешишь.  Не
хотел я тебе согрубить, видит Бог, не хотел.
     --   Ты  Бога-то  не  поминай,  --  с  видимым  удовольствием  произнес
Константин,  которому разыгрывание этой  пьесы  перед небольшой, но  страшно
воодушевленной аудиторией  доставляло  приятнейшие минуты. -- Ты кайся, тебе
секунды остаются.
     -- Соколик  мой, горностаек! -- закричал Петр, падая на колени с гулким
стуком; помост содрогнулся.  Лежавшие  под ним  Елисей и  Анна,  однако,  не
отреагировали. -- Светик мой, семицветик! Ножки тебе буду  целовать, дай еще
раз мамыньку увидеть.  Как же я помру, не  увидевши мамыньки!  -- Причитания
его   приобретали  все  более  надрывный  характер,  составляя  удивительный
контраст  со  специфической  внешностью.  -- Мамынька  глазыньки  проглядит:
где-то мой сынок непутевый? Пощади, отец родной, заставь век Бога молить!
     Что--  то подобное я  слышал или читал, подумал Рогов. Он  сам дивился,
как у него  хватает  сил  и гнусности спокойно, с некоторым  даже эстетизмом
анализировать происходящее. Впрочем,  никак иначе ко всему  этому  и  нельзя
было относиться  -сборы  явно были  давно и  хорошо отрежиссированы, и Рогов
каким-то краем сознания понимал, что взывают они в конце концов именно к его
эстетическому, а  никак не к  нравственному чувству -- особенно если учесть,
что преступление Петра не оглашалось, да и вряд ли имело значение. Но где-то
я  это  определенно читал,  снова  подумал он.  "Князь  Серебряный"? "Доктор
Живаго"? Про мамыньку точно из "Живаго", про ножки -- из одного горьковского
рассказа, где убивали конокрада; поразительно начитанная публика!
     Петр  между  тем совсем уж картинно мотал головой,  стоя на  коленях, и
раскачивался всем телом из  стороны в сторону. Слезы были самые настоящие, и
чем  каменнее  выглядело  спокойствие  Константина,  которому  начинал  уже,
кажется, надоедать затянувшийся пролог зрелища, тем более подлинное отчаяние
читалось  на  лице  Петра:  он,  видимо,  начинал понимать, что  теперь  ему
действительно ничто не поможет.
     -- Ладно, -- сказал наконец Константин. -- Неинтересно. Связывайте его,
ребята, обратно, да и порешим поскорей. Ужинать пора.
     -- А-а-а!  --  взвыл  вдруг  Петр,  вскакивая  с колен и  одним прыжком
отдаляясь от края помоста, к которому, напирая сзади на Рогова и жарко дыша,
подалась  толпа. -- Жестокие,  жестокие!  А-а-а! Ой, не троньте  меня!  Всех
убью, один останусь! -- Он вдруг выхватил из рукава  необыкновенно длинную и
острую заточку и  несколько  раз  рассек  ею  воздух  вокруг  себя. Свинарь,
стоявший сзади, бросился было к нему, но Петр  его заметил  -- почувствовал,
видно,  дрожь досок,  -- стремительно  обернулся  и кулаком  вломил  свинарю
промеж глаз; тот, уже получив сегодня от Рогова и  еле запудрив кровоподтеки
на лице, отлетел метров  на пять и чуть не рухнул на землю.  Пользуясь общим
замешательством,  Петр   спрыгнул  с  помоста  назад,  к  огороду,  и,  пнув
кинувшегося ему  наперерез  садовника,  дернул в  лес. В сгущающейся темноте
августовского вечера там ему едва ли угрожала погоня.
     Сдержанное "А-а-ах!" прокатилось по толпе.
     -- Ушел, -- густо сказал Андрон. -- Пишу себе.
     Толпа замерла, не зная, как реагировать. Молчание тянулось  минуты две;
Константин не оборачивался и не  вставал из кресла. Голова его была опущена,
и молчание не предвещало ничего хорошего.
     -- Слабовато Петька отработал на этот раз,  -- пренебрежительно, сквозь
зубы,  сказал Павел. -- С пистолетом лучше получилось. Но у  него Константин
отобрал пистолет, потому что он в тот раз Макара ранил по-настоящему.
     -- Так что ж, он уйдет? -- тупо спросил Рогов. -- Не ищут же...
     -- Да кому он нужен, его искать. -- Павел широко, сладко зевнул, но тут
же испуганно прикрыл рот рукой. -- Искать еще. Завтра припрется как милый. У
него  же специализация такая --  побег,  больно причитает хорошо. Его еще ни
разу не  казнили. Приговаривают каждую неделю, а казнить не казнят. Он побег
показывает. Один раз  прямо  из  петли  убежал --  подговорил  Григория, тот
веревку успел подрезать.  Ну сюрприз  был! Сегодня он  так, не в ударе. Было
время -- все плакали,  как он  просил.  В ногах  валялся.  А потом все равно
сбегал. Это  у него для подзавода  распорядок такой -- сперва  просит-молит,
потом пиф-паф! Или  вот  с заточкой, как сейчас. Один раз со спицей бегал, у
баб спер.  Изобретательный, зараза.  Но вообще лениться стал: конец  сезона,
что ты хочешь.
     -- И что? -- спросил Рогов. -- Он завтра вот так спокойно вернется?
     --  Если  зверь не заест,  --  кивнул Павел.  -- Да какой тут зверь?  У
Петьки наверняка нора вырыта, или шалаш он себе поставил -- ночь просидит, а
утром вернется. Он же не хочет бежать,  куда  ему бежать? Это ему Константин
такую работу определил, а  так он даже  не отлучился отсюда за три сезона на
моей  памяти  ни разу. Бегает  тут  поблизости ночью,  иногда баб пугает  --
стонет там в  лесу всяко... А к утру всегда тут, жрать-то хочется. Он знаешь
как  жрет?  Но  Константин  велел  ему  не жалеть:  у  него, говорит, амплуа
нервное...
     То единственное, в  чем на миг мелькнула подлинность, оказалось главной
обманкой.  Петр  не  был  ни  мучеником,  ни беглецом.  Со  странной  смесью
отвращения и умиления посмотрел Рогов на Константина. Да, сомневаться нельзя
было: это он, последний,  кто  остался  от  первого поколения чистовцев. Кто
угодно из обитателей поселка  мог оказаться потомком его деда --  двоюродным
дядькой, троюродным братом  самого Рогова;  Павел,  кстати, вполне годился в
троюродные  братья.  Что   еще  им  оставалось   тут  делать?  Какие  другие
развлечения были доступны людям, которых все время  проверяли и мучили, пока
они не поняли, что это  единственное занятие, к  которому в  конечном  итоге
сводятся все остальные?  Стоило  ли развлекаться,  ссориться,  любить,  если
предельным  выражением  жизни,  ее  наиболее насыщенной  формой  была казнь,
сочетавшая  в себе и подспудный  эротизм,  и  соблюдение  сложного закона, и
чувство   справедливости,   и   элемент   воспитательного   развлечения  для
наблюдателя? Что было  интересного, кроме  казней, что более  предельное мог
измыслить человеческий мозг и что  еще было делать людям, чьи  родители ушли
от  мира? Все казалось бы мало тем,  кто  жил тут,  в тайге, без комфорта  и
электричества:  нужна  была  острая  и  напряженная  жизнь,  и  ничто, кроме
непрерывного  самомучительства,  такой остроты не  давало.  Да, он в Чистом,
сомнений  не  было. Кретов  не врал про изображения  пыток, которые видел  в
местном боевом  листке. Интересно только, почему они  замазали надпись "Дома
никого нет" и  куда девались скамейки, стоявшие  раньше на  плацу.  Впрочем,
тогда, вероятно,  не было  помоста, а скамейки нужны  были для  того,  чтобы
высиживать бесконечно длинные партсобрания и политзанятия. Теперь вместо них
были  сборы,   то  есть  казни,   --  это  короче,  а  главное,  динамичнее.
Мучительство -- единственное, что никогда не надоест.
     Константин сидел все так же неподвижно, свесив  голову на грудь. Андрон
подошел к нему, нагнулся и заглянул в лицо. Рогов не успел даже заподозрить,
что  старик помер  во время  представления: все-таки  Петр  умел рвать душу.
Конечно, смерть старика мало огорчила бы Рогова, хотя без  того тут запросто
могла начаться смута, в которой  не поздоровилось бы ему первому. Но  больше
всего  он  испугался  того,  что  теперь  никто  не расскажет  ему про деда.
Константин,  однако,  был живехонек. Он просто  уснул. Андрон потряс  его за
плечо, и  старик поднял  белую голову, мутным взглядом  обводя  толпу. Нитка
слюны свисала с губ. Он был все-таки очень стар, страшно сказать, как стар.
     --  Расходимся, братья, ужин, --  спокойно  сказал Константин  и  вновь
свесил голову на грудь. Андрон бережно подхватил его и, как ребенка, понес в
резиденцию. Сзади "двое  без ларца", симметрично покачивая пустыми рукавами,
несли кресло.
     Ужин  прошел  в сдержанных  обсуждениях  побега Петра  и в  спорах,  во
сколько ждать его  завтра;  кто-то назойливо  выспрашивал,  отчего  не  идет
Елисей -- он мужчина крепкий, от плюновения никто еще не умирал...
     -- А чего Анну не отпевают? -- спросил Рогов у Павла.
     --  Чего  ее отпевать,  это  разве казнь? Бережет ее Константин, любит.
Больно  хорошо ногами скребет, только отрубается  быстро. Рассказывает потом
-- закачаешься. Что она там видела и все дела.
     -- И что, многое видела?
     -- Жри давай. -- Перемены настроения у Павла были мгновенны.
     Нет,  положительно главного воспитателя-карантинщика,  старого  медведя
Балу, знатока закона, что-то связывало со  старостой женского барака. Он был
в  нее влюблен, -- может  быть,  даже взаимно,  --  и уж точно  оказывал  ей
услуги, которые при  желании можно было расценить как любовные: душил голыми
руками,  доводил до  состояния,  в котором она видела  ангелов... Непонятно,
зачем ей мог теперь понадобиться новый человек. Но судя по тому, что  она не
скрыла  от Павла своего  намерения встретиться с  ним ночью, -- как любовник
Рогов ее не интересовал.
     --  Павел, -- Рогов переменил  тему, -- скажи, ты тут никого по фамилии
Скалдин не знаешь?
     -- Не-а, --  покачал головой Павел, набив полный  рот  хлебом с маслом;
сверху, по маслу, он размазал смоченный в чашке чаю сахар.
     Так  многие  делали  в  армии,  и  зрелище  было отвратительное.  Рогов
предпочитал свой кусок сахару давить между двумя столовыми ложками. Впрочем,
сейчас у него вообще не было аппетита.
     -- Никого по фамилиям не знаю, -- добавил Павел, прожевав. -- У  нас не
принято. И я только три сезона...
     -- А раньше? Многие тут раньше?
     -- Есть, -- неопределенно ответил Павел. -- Но фамилии  один Константин
знает, а тебе к нему до конца карантина обращаться нельзя. --  Допив  чай из
алюминиевой кружки, Павел склонился к уху Рогова: -- Про ночные походы  твои
я ничего не знаю, ничего  не слышал. С Анькой ночью лучше не ходить, но  раз
позвала --  иди: в карантине не отказываются. Только  смотри,  чтоб не  знал
никто. В карантине выбор хороший. -- Он понимающе гыгыкнул. -- Не пойдешь --
шкаф, пойдешь -- груша.
     -- Слышь, Павел. -- Рогов снова осмелел, втайне обрадовавшись тому, что
Павел по ночам с Анной не ходит. -- А куда свинарь пальцы денет?
     --  Известно куда, -- усмехнулся  Павел. -- Свиньям скормит. Свиньи все
сожрут.
     После  ужина разошлись по баракам.  Рогов  глянул  на  часики: четверть
девятого.  Он так устал и так  был полон увиденным,  что заснуть поначалу не
мог  --  не  отпускало  возбуждение, и все та же ледяная  рука  нет-нет да и
сжимала желудок при мысли о  том, что он тут пленник, что вывести его отсюда
некому. На Павла в этом смысле полагаться было нельзя -- выслушает, покивает
сочувственно да  прямо Константину и сдаст. С послезавтрашнего дня  на него,
якобы  уже все насчет закона усвоившего, но так ничего и не  понявшего, этот
самый  закон начинал распространяться, а  потому для  бегства оставался один
день -- завтрашний.
     Он   все--   таки  засыпал   потом,  но  ненадолго,  урывками.   Прежде
интересовавшая или  пугавшая чужая воля,  в полном  распоряжении которой  он
был, внушала  ему  теперь ненависть. Никто не смеет держать его черт-те где,
да  и  все  эти  фокусы  с  казнями...  Те  закалялись  и  проверялись,  эти
развлекаются. Нет, бежать, бежать, одна надежда, что Анна выходит из поселка
по ночам. Может быть, это лунатизм, а может, тоска по любви, но она  куда-то
исчезает ночью; а  может, ей просто хочется нормальной еды, а не вечной этой
жирной тушенки с водянистыми овощами. Тогда она точно бегает в деревню -хотя
бы  за хлебом; отсюда и тамошние слухи о таинственных людях. Может быть, она
в  этот раз и возьмет его  с  собой, хотя  он решительно не понимал, чем мог
заслужить    ее    благосклонность.   Стопроцентной    уверенности    в   ее
доброжелательности  не  было,  но  относительно  других  была  стопроцентная
уверенность, что еще и сдадут. Не пойдешь -- шкаф, пойдешь -- груша.
     Но  если было даже полшанса бежать из этого вымечтанного Роговым места,
следовало попытаться; и каждые полчаса он просыпался и  рассматривал часики.
Стрелки  их  слабо  светились  (знала,  что  дать!)   и  показывали  девять,
полдесятого, десять... Рогов ощутил даже  желание  угреться, посещавшее  его
всегда, когда уют  бывал непрочен: ничто не делает  одеяла таким теплым, как
необходимость вставать! В армии,  помнится,  когда  дневальный будил  его на
смену в наряд по  КПП или в  столовую (кухонный наряд вставал на час  раньше
роты),  Рогов  давал себе  слово в Москве ставить  будильник каждую ночь  на
полчетвертого, самое  сонное,  по  его наблюдениям, время,  --  чтобы с  тем
большим  наслаждением понять, что идти  никуда не надо, и  снова  завалиться
спать. Он так  и не успел  эту  идею  осуществить  -- и  не успеет  никогда,
подумал он, если не вырвется отсюда.
     Без  четверти  одиннадцать он встал,  предупредил дежурного,  ходившего
между дверью и печкой взад-вперед с выражением тупым и сонливым, соврал, что
идет до ветру ("Знаешь куда?" -- "Знаю"), и вышел на холодный воздух.
     Тучи закрывали небо, прятали месяц и звезды; поднимался ветер. Рогов не
мог  взять рюкзака,  чтобы дежурный ничего не  заподозрил, но перед  выходом
натянул второй свитер.  Жалко  было оставлять сумку, свою,  родную  вещь,  в
чужих  руках;  все тут  были  ему  трижды чужими,  больше  того  -- инакими,
иноприродными;  но  он  должен  был  представлять  себе, что ищет. Выбора  у
чистовцев, как и у  него, не было. Дети несчастных, свезенных сюда насильно,
они обречены были стать такими -- вечная дисциплина, вечная проверка, вечная
охота на новых, чтобы не иссякал материал...
     Рогов поднял  воротник  куртки  и  поспешно, широкими  шагами  пошел  к
женскому бараку, но тут не пойми откуда, как всегда, выскочил Николка.
     -- Новый  сбежит! -- заорал  он невыносимо визгливым  голосом. -- Почти
сбежал, уже бежит! Поднимайтесь, люди, свежее мясо уходит!
     Рогов,  начисто забыв о Николкиной неприкосновенности, со всего размаха
ударил его в нос.
     --  Нет  такого  закона,  чтобы  бить  Николку!  --  отчаянно  завизжал
юродивый.
     -- Нет такого  закона, чтобы всех  бить, а  одного  не бить, --  сказал
Рогов и добавил ему, уже под глаз: --  Нет такого  закона, чтобы ублюдков не
трогать. Нет такого закона, чтобы их терпеть!
     Николка тут же замолчал и взглянул на Рогова в непостижимом восторге, в
его  глазах,  один из  которых  стремительно  заплывал,  Рогов прочел  почти
преклонение.
     -- Во въехал! -- прошептал юродивый, показывая большой палец. -- Всосал
закон, въехал, въехал... Превышай, просто превышай, вот тебе и весь закон...
Они тебе -- нет такого закона, а ты им -- нет такого  закона, чтобы не  было
такого закона! И вообще.  Ай, понял! Ай, понял! -- И  он укатился  в никуда,
как и появился ниоткуда.
     Тут-- то все части головоломки и сложились у Рогова в целую картину. Он
понял, что никакого закона нет, не  будет и никогда не было,  а единственная
цель жителей поселка -не соблюдение закона, а достижение максимума возможной
муки при минимальном,  чисто формальном ее оправдании. Эта  мысль мелькала у
него и раньше, но не оформлялась словесно: да,  конечно, никакого режима тут
нет! И большого закона, закона Империи -- тоже никогда не было, ибо он полон
юридических  бессмыслиц  и  противоречий, и  единственная  его цель  во  все
времена -- максимально изобретательно мучить  всех, ибо  в  противном случае
человек  превращается  в медузу без костяка. Мучительство было  единственным
способом дать  человеку сверхличную цель -- ведь в благополучии он  способен
был заботиться только о личной, а человек устроен так, что на метр семьдесят
он  прыгнет, только если  планка поставлена на метр девяносто; в  случае  же
отказа  от планки  очень  скоро начинает переступать ногами на месте --  вот
тебе и все прыжки.
     Только  под  пытками  открывалась истина, все  прочее заслоняло ее. Так
было во всем, в большом мире тоже: закон давно ничего не регламентировал. Он
предписывал систему  пыток,  частичных казней  и  прочих  способов взаимного
мучительства, а правила поведения -- Бог с ними, их можно было преступать по
двадцать раз на дню. Правота покупалась дешево, как никогда: достаточно было
сказать  любому прохожему: "Нет  такого  закона,  чтобы  шаркать",  --  и ты
делался его господином, пока он  не понимал, что  отзыв на этот пароль: "Нет
такого  закона, чтобы лезть". Чем глупее и мерзее вещь, которую ты про  него
сказал, тем больше шансов на  успех, на жестокое порабощение: и шпана, когда
воспитывала  хлюпика,  и власть,  когда  боролась с  диссидентами,  начинали
примерно с одного  и того же:  посмотрите на себя!  Следовал  нелицеприятный
анализ внешности героя, внимание акцентировалось на грязном, несвежем белье;
если  бы  диссиденты  в ответ замечали  следователю, что да, они в  несвежем
белье и перхоти,  но у него-то гнилостно пахнет изо  рта, -- как знать, быть
может, это  превышение  ошеломило бы следователя  так, что  он  рухнул бы со
стула   или   выпустил  диссидента.  "Нет  такого  закона,   чтобы   ты  тут
существовал", -- на каждом шагу напоминала страна. "Нет такого закона, чтобы
ты открывала пасть", -- так должен был выглядеть законный ответ.
     Теперь он действительно понял. Теперь на утверждение,  что при северном
ветре четного числа нельзя  начинать сморкаться с левой ноздри, Рогов всегда
мог ответить, что  согласно приложению это  допускается, потому что  сегодня
пасмурно;  а  вот вы нарушаете, серьезно  нарушаете  -- вы  вчера в ковбойке
были,  ай-яй-яй,  по  воскресеньям  -- в ковбойке, позор! Пункт  пятнадцатый
статьи  тридцать восьмой,  не помните? Как  же!  Там за  это вплоть до  сами
знаете чего... Никакого критерия, кроме готовности идти все дальше  и дальше
и наконец расплатиться жизнью, пока не изобретено.
     Вот  я  и один  из них, подумал он.  Вот я и  знаю  закон. Единственный
закон, по которому жила найденная им элита нации, да и самураи, делавшие все
возможное, чтобы обставить свою жизнь максимумом запретов и  при малейшем их
нарушении совершить ритуальное самоубийство: говори и делай что хочешь, лишь
бы  мука твоя была максимальна. В ней  --  единственная гарантия  значимости
того, что делается с тобой.  Поначалу, может  быть,  какой-то закон и впрямь
регламентировал их жизнь, но  за шестьдесят лет, прошедших со  дня основания
Чистого, ситуация не то чтобы выродилась, но  логически дошла  до  желанного
абсурда, до естественного предела. Соблюдение оказывалось не так важно,  как
нарушение; и если  пытки так и так составляли главное занятие чистовских, то
логично было постепенно сделать их самоценными, а повод -- чисто формальным.
Жизнь присутствовала здесь  в своем  предельно  концентрированном выражении,
благая сущность наказания выступала в  химически  чистом виде, сама по себе,
не омраченная поводом, предлогом, торговлей... Смешон и глуп загробный мир в
представлении тех, кто видит его этакой гигантской небесной бухгалтерией: ты
сделал, и тебе воздалось. Нет, очистка души, ее возгонка осуществляется  вне
зависимости от твоих грехов, -- да и чем ты виноват, если, родившись, пришел
в мир,  где все начинает пытать тебя с  первого дня? Никто  не волен  никого
судить,  ибо  ни один человек не лучше другого; никто не волен поставить над
другим закон, но всякий волен  мучить всякого, ибо только  это дает человеку
почувствовать,  что он живет.  И любовь была острее  в постоянном  соседстве
ужаса, и равенство гарантировалось  само  собой,  когда и староста барака, и
последний юродивый во всякий  день могли стать  жертвами свинаря на глазах у
толпы;  и   усвоившим  закон   считался  именно   тот,   кто   бросался   на
неприкосновенного --  на  шута-юродивого,  на  палача-свинаря...  Исполнение
закона  начиналось с посягательства на закон, текст загробной службы не имел
никакого смысла, ритуал соблюдался ради соблюдения ритуала...
     Ай  да Константин! Рогов искренне восхищался им  в  эту минуту.  И хотя
ночной,  мучительный  телесный  страх боли и постоянного дискомфорта  внушал
ему, что такая жизнь не для него, -- он ясно понимал, что мечта его, мечта о
справедливом мире, где люди заботятся не только о  жратве,  -- осуществилась
тут. Правда, без всякого искусства, без какого бы то ни было просвета, -- но
все  искусство  ушло  в  пытки,  а  разве  пытка  не есть  концентрированное
выражение той же литературы,  которую Рогов еще имел  наивность любить?  Что
делает  литература? Транслирует  чужой  опыт,  чаще всего  опыт боли.  Пытка
транслировала  тот  же  опыт,  давая  почувствовать  себя  то  средневековым
колдуном,  то  советским партизаном. Если где-то  в  мире  еще  существовала
интенсивная жизнь с концентрированной, невыносимо сгущенной любовью, страхом
и надеждой, --  это было здесь, в Чистом, и только  потомки любимых питомцев
Верховного  могли до такого додуматься. Вот откуда  была физически  ощутимая
густота бытия в фильмах тридцатых годов и в музыке, скажем, сороковых.
     В  Чистом пошли дальше:  они  начисто  отказались  от унылых,  рутинных
занятий  вроде хлебопечения  или  сталелитья,  к  минимуму  свели  заботы  о
прокорме,   весь  день  посвящали   нарочито   бессмысленной   деятельности,
раскрепощавшей ум... "Вот твоя гимнастика",  --  вспомнилось ему. Что  ж, не
худшая гимнастика. Да и  разве  перенесение  бревна или  копание  ямы  менее
осмысленны, чем долгая и  унылая,  изо дня  в день,  работа на  прокорм,  на
унитаз, работа, от которой никому ни жарко ни холодно, работа, после которой
наливаешься пивом у телевизора  и проваливаешься в сон? Чистое потому и было
Чистым, что являло  собой пример  предельно очищенной  жизни, в которой  все
условности  были   отброшены,  все  механизмы   обнажены;   жизнь  во   всей
ослепительной наготе, графическая модель,  косточка  без  персика -- вот что
они устроили в  сибирской тайге, уважительно  расступившейся перед великим и
бессмысленным страданием -- единственным, что  отличало человека  от  прочих
тварей. Смысл жизни был не в зарабатывании денег на хлеб, не в строительстве
домов,  которые рано  или  поздно  обречены рухнуть,  не  в сочинении  книг,
количество  которых,  множась,  совершенно уничтожало  значение новых; смысл
жизни был не в  истреблении  себе подобных,  не в захвате чужих земель, не в
жалкой,  животной  по своей  сути  борьбе  за  существование,  -- он  был  в
причинении и переживании боли, бессмысленной и бесполезной,  то  угнетающей,
то возвышающей душу. Боль  была поставлена  во главу  угла  -- не тупая боль
избиваемого животного, но высокая метафизика наказания, перед лицом которого
все равны;  боль  утонченного  мучительства, боль-катарсис, боль-облегчение!
Этот  поистине сверхчеловеческий замысел  имел единственный недостаток -- он
был слишком высок; но когда-нибудь дозреют же все
     Восхищенно замерев перед  этой ледяной абстракцией, Рогов не замечал ни
усиливающегося ветра, ни глухо  гудящего в  отдалении леса.  Ежели бы теперь
внезапно  расчистилось  небо и проступила  ясная темно-синяя твердь, звезды,
отрастающий  ноготь  месяца  --  это как  нельзя  больше  соответствовало бы
внезапной  и  ослепительной  ясности  в его  душе.  Но  ничего подобного  не
произошло -- природа не терпит спецэффектов.
     Анна  с  небольшим рюкзаком за  плечами  ждала его у  крыльца, ежась  и
притоптывая, пристукивая сапогом  о  сапог.  На кончике носа у  нее блестела
капля: холодно, товарищи, холодно!
     -- Ты б еще подольше! -- шепотом крикнула она. -- Кто-нибудь видел?
     -- Дневальный только... -- О случае с Николкой Рогов умолчал.
     -- Ну, дневальный у вас  сегодня  тупой, --  спокойно сказала Анна.  --
Ладно, пошли. -- И быстро пошла к лесу. Рогов еле поспевал за ней.
     -- Мы куда? -- спросил он, когда они подошли к первым деревьям.
     -- Выведу тебя. Убьют тебя наши, больно ты прям для них.
     Рогов   чувствовал   одновременно  и  безумное   облегчение,  и   почти
невыносимое  презрение к себе:  только  что  ему открылась высшая,  истинная
жизнь --  и он оказался так позорно не готов к ней! Но ничего, у  него будет
еще время охладеть к земным соблазнам и вернуться сюда.
     --  Скажи, -- спросил  он,  -- не  знаешь ли ты кого здесь  по  фамилии
Скалдин?
     -- Откуда мне знать. -- Она не обернулась, уверенно и быстро идя  между
высоких стволов. -- Мы по именам  общаемся, имена сами себе  даем. Я тоже не
всю жизнь Анной была.
     -- А давно ты тут?
     -- Шестой сезон. Как аборт сделала, мне сказали, что детей уж не будет.
Я жить не хотела. Константин встретил,  привез.  Ох же,  думаю, и дура была!
Жизнь-то вона где. Я  и  не видела  жизни-то.  Константин хитро меня взял --
утешать  не стал.  Хочешь вешаться  --  вешайся, говорит,  но  что  ж  добру
пропадать. Пусть хоть люди посмотрят. Ну и привез сюда, а там втянулась.
     -- Постой, -- не понял Рогов. -- Ты где с ним встретилась?
     -- А в Омске. Его у нас многие знают. У него вся милиция, все газеты --
свои, везде дружки.  Не то  б  давно сюда ментов навели  или  телевизионщики
понаехали. А нам зачем? Тутошняя жизнь не для всякого.
     -- Так он что, в городе живет? -- Рогов даже остановился.
     -- А что  такого?  -- Она посмотрела на  него через  плечо. -- Мы все в
городах живем, сюда  на сезоны выезжаем. С июля по сентябрь: раньше -- гнус,
клещ, дальше -- холодно. Ты в тайге поживи без электричества, зимой-то.
     -- Жили же люди...
     -- Ну да. Агафья Лыкова. Она пусть и живет, мы не староверы.
     -- Это да, -- усмехнулся Рогов. -- Вы новые.
     -- К  нам отовсюду приезжают, --  гордо продолжала  она.  --  Только  с
Москвы еще  не  было. Ну, не  всем и  говорят, не  всех и берут... А тебя  я
приманила. Слыхал, как я на поляну тебя вывела?
     -- Слыхал шепот какой-то.
     -- Так я ж и  шептала. Я  в тот день деревья  метила  -- гляжу, мальчик
хорошенький. Думаю, дай приманю, побалуюсь напоследок. Скоро в город, кому я
в  городе  нужная? Скучные все. И наши  все -- сам  видел, какие, с  ними не
разбалуешься.  Один  Пашка безносый туда-сюда...  Сам  попросил  ноздри  ему
порвать. Да у нас почти  каждый  сам себе  назначает.  Алеша вот  опозорился
вчера:  сам  же предложил палец рубить. Никто  его  силком не  тащил. Смысла
захотелось. Смысл -- он-то не для всякого...
     -- Стоп, стоп. -- Рогов снова остановился по вечной своей неспособности
соображать на ходу. -- Так что ж, это поселение... не с сороковых тут?
     --  Не,  поселение  с сороковых. Большая, знатная секта  была. Как  раз
староверы.  Строго  жили, себя блюли.  С коммуняками  --  ни-ни, все сами по
себе. Хозяйство было: коровы,  козы... Потом раскол у них случился. Что это,
я не  знаю, всегда так бывает, -- она  подняла к  нему лицо  и требовательно
уставилась смородинным глазом, -- как кто отколется от основного, так тут же
и  внутри  себя  раскалываться  начинает?  Это,  наверное,  самая радость --
раскалываться-то; кто раз попробовал, тот уж не то что с другой компанией, а
и с  человеком  не  уживется.  Константин  их  расколол.  Закон  их  ему  не
понравился. Грубо живете, говорит. Ну и ушел со своими, рядом построился. Те
потом к людям вернулись, а Константин стал из города людей набирать.  Многие
ездили, да  не  все  выдерживали. Постепенно  костяк подобрался  --  человек
шестьдесят;  иной и по три сезона  не ездит, как вот Василий, а потом  опять
потянет сюда  --  ну, он и снова к нам. Всех тянет. Я уж и не знаю,  куда  б
делась, если бы не Костино.
     -- Костино? -- переспросил он.
     --  Ну да, Костино.  Сам Константин так  назвал,  в свою честь.  Он  же
закон-то открыл.
     -- А Чистое?
     -- Чистое -- это деревня тут, тупорылая, -- засмеялась  Анна. -- Боятся
они нас. Три  тут деревни: Белое, Голое да Чистое. Про Голое -- верно, а две
другие -- такое все черное,  такое грязное... Как живут  люди -- не поймешь.
Зачем живут, для чего живут...
     --  Скажи,  -- протянул Рогов, до  которого доходило  медленно: слишком
много  полных  поворотов кругом за один день, -- так Константин не сидел при
Сталине?
     -- Ну откуда ему  было сидеть.  Он у староверов  вырос, не воевал даже.
Тут в Камышинском боялись их трогать, в военкомате-то районном. Они своих не
выдавали,  ну, их  и не трогали. Не  то б пожгли тут все --  я  тебе говорю,
суровая же секта была.
     Она  замолчала.  Минут  десять шли  молча,  продираясь  через  бурелом;
признаков  жилья  не  было.  Рогов  всерьез  перепугался  --  Анна  говорила
непонятные, всю его стройную систему перевернувшие вещи.  Вдруг она безумна?
Путешествие с сумасшедшим из  старого его сна повторялось который  уж раз за
сутки.
     -- А  куда  мы идем-то?  --  стараясь  придать  голосу как можно больше
беззаботности, спросил он.
     -- Говорю же, выведу тебя, -- отвечала она не оборачиваясь; но в голосе
ее клокотал теперь какой-то призвук, предвкушение. -- Скоро уж, скоро.
     А ведь в систему Чистого,  подумал Рогов, вполне вписывается такой ход:
отведет меня от  всех и  будет мучить одна; какая ей  знакома любовь,  кроме
мучительства?  А если я,  допустим, скручу себя и  сумею-таки ударить,  даже
оглушить женщину, то куда я отсюда денусь? Мне и днем отсюда не выйти, не то
что ночью.
     --   Скоро,   скоро,  --  повторила  Анна,  и   еще  через  пять  минут
беспорядочной,  быстрой,  петляющей  ходьбы  им открылась  небольшая круглая
поляна, в середине которой смутно виднелся скособоченный дом.
     --  Изба  охотничья, -- сказала  Анна, наконец  оборачиваясь.  --  Сама
нашла. Тут будешь жить.
     -- Ты же меня хотела в Чистое вывести! -- крикнул Рогов.
     -- Эх, новый, новый. -- Анна покачала головой. -- Никогда ты в закон не
въедешь.  Закон  ведь   что?  Обманка.  Только  так  в  суть-то  и  влезают.
Привыкнешь,  что  все  тебе врут, --  ну и начнешь  за обманной маской вещей
различать   их  истинный  облик.   --  Она  заговорила   как   по  писаному,
пересказывая,  вероятно,  проповеди  Константина. -- Вот пошел  ты  со мной,
думал: я тебя так возлюбила, что к людям выведу. Верно, выведу, да только не
к  людям,  а  от  людей.  Был  ты  общий,  а  станешь  мой.  Когда ж  мне  и
побаловаться-то? Про эту избу никто не  знает,  нас не найдут. Жратвы я сюда
натаскала загодя -- на  месяц  хватит,  ты ж знаешь,  это не первая  отлучка
моя... Вот и еще консерв принесла, --  она  скинула  рюкзак, --  дрова есть,
печь тут исправная... Поживем, побалуемся. Надоешь -- выпущу. Или тут брошу.
Зачем ты мне нужен, когда надоешь. Вишь, как оно все  выглядит? А ты  небось
напридумал  себе: любовь, побег... Да  никакого нет  побега,  вот тебе  весь
побег твой. И деваться тебе некуда: убьешь меня -- сам не выйдешь. Пошли.
     Анна  резко   распахнула  скрипучую  дверь,  взяла   откуда-то  спички,
засветила  керосиновую  лампу, подошла к  печке. Сквозь сени,  полные сырым,
гнилостным запахом старого дерева, Рогов прошел за ней. В избе  было грязно,
сыро,  в крошечное оконце выведена труба железной печки, у стены  -- широкая
лавка,  ближе  к окну --  стол. Под столом  грудой  были навалены консервные
банки: судя по их количеству, готовилась она основательно, планируя провести
с ним не меньше месяца.
     -- Слушай, -- все еще  не мог  смириться  он. --  Так это поселение сам
Константин и выстроил?
     --  Почему  сам.  Люди с ним пришли, они  построились.  А  тот  поселок
староверов, секта-то, он и посейчас цел, пустой стоит. Километра два от нас,
может, три...
     Туда, верно, и забрел Кретов, с ужасом догадался  Рогов.  Увидел пустые
бараки и решил, что это лагерь Верховного.  А  это  брошенная секта. Значит,
ничего  нет, и только  что открывшаяся ему правда нового мироустройства была
собственным  его вымыслом? Значит, ездили  сюда,  как на  турслет, только  с
пытками?
     -- Слушай,  Анна, а  руки этим... что всегда парой-то ходят...  за  что
отрубили?
     --  Не поняла, -- сказала Анна с ударением на "о". -- Не поняла. Каким,
что плаху несли, что ль?
     -- Ну.
     -- Ой, чудак ты человек!  -- залилась она. -- Ой, новый, да  когда ж ты
въедешь-то! Ты что ж думаешь, тут руки  рубят? Тут пальцы-то не  всякий день
рубят. Инвалиды сюда ездят, вот и все. Им  среди наших увечных проще, они не
такими убогими себя чувствуют.  Вот и  вся  недолга.  Нешто  тут человек  бы
выжил, без больницы-то, если  бы ему руку отрубить? Это из Омского  общества
инвалидов, их много у нас... Богатые есть. Ты склады наши видел, тушенку ел?
Чтоб  к Константину  попасть, большие деньги платят, еду  привозят.  Где еще
такого  повидаешь, чтобы  живую  бабу душили?  --  Она засмеялась.  --  Есть
любители, есть...
     -- А глаз тебе тоже... здесь...
     -- Глаз мне муженек мой выбил, когда мне еще девятнадцати не было, -- с
ненавистью  сказала  Анна.  Переход  от  доброжелательности  к   ожесточению
совершался у нее, как и у Павла, мгновенно. -- Избил меня, глаз повредил, ну
и удалили глаз. По лицу бил, сволочь, царство ему небесное,  прости Господи.
-- (Об участи муженька Рогов расспрашивать  не стал.) -- Живот  не трогал --
знал, что беременная, ребенка хотел. А я и сделала аборт, да только не  его,
а себя  наказала.  Мне теперь  никогда  ребеночка не  иметь,  а  мне  только
ребеночек и нужен. Уж я воспитала бы его...
     Уж ты воспитала бы его, подумал Рогов. Ох, ты и воспитала бы его!
     Анна  меж тем затопила печь,  куда  были  заблаговременно сложены сухие
березовые дрова; крошечный домик наполнился дымом, но вскоре его вытянуло.
     -- Есть хочешь? -- спросила она. -- Чайку, может? Нет? Ну, тогда выпей.
Вот,  фляжку  я тебе  взяла.  Думаешь,  легко у  нас тут выпивку достать? Ан
достала, для милого дружка и сережку из ушка.
     Вполне  допуская,  что при здешней  системе обманок во фляге может быть
что угодно, вплоть до  мочи, Рогов отвинтил крышку мятой  солдатской фляги и
хлебнул:  нет,  ничего,  обычный  свекольный  самогон,  он  пивал  такой  на
практике, собирая  в  Белоруссии  свидетельства  о партизанской  войне после
четвертого курса.  Там он, кстати, и узнал,  как  расплачивались белорусские
деревни за партизанские вылазки. Самогон был хорош.
     -- Ладно, присосался. -- Анна с раздражением отобрала флягу. -- Всем бы
вам одного.
     -- А вам -- другого, -- добродушно ответил он.
     -- А нам -- другого, -- вдруг  улыбнулась она.  -- Начинаешь, начинаешь
въезжать-то понемногу... Ну, сейчас согреется в избе, да и ляжем. Раздевайся
покуда.
     Мысль о том, что ему придется лечь с ней, что она для этого и притащила
его сюда и  будет  теперь требовать исполнения этой  повинности  не раз и не
два, вызвала у Рогова новую вспышку злобы. Мало ей было отнять у него только
что обретенную  веру  в существование и  обретение настоящего  Чистого, мало
того, что вымечтанный им образчик новой жизни оказался, по  сути, туристским
лагерем с садомазохистским уклоном, --  теперь он должен был еще  и ублажать
ее!  Может,  если долго ее бить, она покажет  дорогу? Да нет, она привычная,
битье ей только в радость... Он вырвал у нее из рук фляжку и сделал  еще два
больших глотка.
     -- Ну что? -- Он  поставил фляжку на стол  и схватил Анну за плечи.  --
Любиться будем?  А?  Любиться будем? --  Он  сам за  собой заметил, что стал
повторять слова, как Николка: это здорово подзаводило.
     Единственный глаз Анны заморгал, как ему показалось, испуганно.
     -- Ты что, ты что, -- забормотала она.
     Весь страх  прошедших  суток,  все  разочарование,  все отчаяние -- все
поднялось в нем. Повторяя: "Любиться будем, да? Любиться будем?",  он срывал
куртку, кофту,  юбку  с  ее покорного, но крепкого тела,  --  он чувствовал,
каким  сильным было это чистое, гладкое тело  сибирячки; и даже  сырой запах
дома не забивал здорового, жаркого запаха этого тела -- от нее пахло пботом,
и  ромашкой,  с  которой  она  мыла  блестящие   волосы,  единственное  свое
украшение,  и женским  желанием. Груди  были маленькие, горячие,  с длинными
сосками, живот сильный и твердый, все тело было таким  жарким, что  казалось
смуглым, да  он  и  не  видел  его толком  во тьме избы.  Если  не  замечать
сморщенного века и не помнить, как она его украла  из одного плена в другой,
с ней можно  было  иметь  дело, особенно  после свекольного самогона --  тем
более, что в такие минуты зрение  Рогова как бы размывалось,  он старался не
вглядываться,  чтобы  не  увидеть  чего-то,  что  сразу  погубило  бы  любое
возбуждение. Такие  детали  есть,  и потому он фиксировал взгляд  на шее, на
плече.
     Да, она  могла и умела вызвать желание, даром  что  была груба, проста,
лжива, -- грубость и ложь  были женские, а тело молодое, девическое, и можно
было забыть  о ее  вранье и глумливом смехе.  Но не помнить о  том, как  она
увлекла  его  из константиновского плена в свой, как обманом заманила  туда,
откуда уж вовсе нельзя было бежать, -- он не мог,  а  потому сильно и  грубо
мял ее тело, с отвращением понимая, что ей только того и надо. Она и сама не
отставала, кусала его рот, царапала спину. Лавка была узка, они свалились на
пол,  и  он  долго, зло,  как  никогда  прежде,  вбивался  в  нее  на  полу;
почувствовал, что подступает, с другой бы начал сдерживаться, чтобы продлить
ей удовольствие,  но тут  не стал -- невелика  барыня. Она  полежала  молча,
стиснув зубы и выравнивая дыхание. Он лежал рядом  на животе, и сон одолевал
его.
     -- Слабоват, -- сказала она. -- Ну да ничего, время будет, притремся.
     Рогов, впрочем, не поручился бы, что это не приснилось ему. Ветер шумел
за окнами. Не было сил противиться сну, больше похожему на обморок.
     Он проснулся внезапно, с необыкновенной ясностью в голове и легкостью в
теле. Сел  на  лавке:  огромный месяц за окном стоял  так низко, что едва не
упирался нижним  рогом  в стекло. В его  ртутном  белом свете ясно виднелись
обесцвеченные стволы, листья, травы. Видимо, ветер разогнал тучи. Анна спала
на боку,  по-детски  подложив  под  щеку  сложенные ладони. Рогов слышал  ее
хрипловатое дыхание.
     Мысль  о побеге  явилась естественно  и мгновенно:  уходить  надо  было
теперь,  пока месяц еще  не выцвел  и сон ее не истончился перед  рассветом.
Стараясь  двигаться неслышно,  Рогов  встал,  подхватил с  пола сумку с едой
(Анна дорогу знает, не пропадет, ему нужнее) и вышел из домика.
     Лес  был светел, и в сиянии  месяца все выглядело нереально четким, как
пестрые картинки на изнанке век. Странно, но Рогов отлично знал теперь, куда
идти. Месяц стоял на юго-западе, Чистое  было на востоке. Минут пять он  шел
среди высвеченных стволов и  вдруг  увидел перед  собой  широкую  поляну; на
поляне  стояла изба  -- та самая, из которой он только что вышел, -- а в ней
спала Анна. Он знал это, даже не заходя внутрь: в ушах у него снова раздался
тот же самый жаркий голос, что и позавчера (Господи, неужели  позавчера?), в
день, когда он заблудился в лесу. Но теперь это было не заклинание -- теперь
это был  смех,  не  ликующий  и  не злорадный,  а  ровный, тихий смех,  смех
шепотом.
     Рогов  кинулся  дальше, миновав  поляну,  побежал  наискось  от месяца,
опускавшегося  все  ниже.  Он  стоял  теперь  прямо над лесом, неестественно
огромный. Шарахаясь от него и натыкаясь  на стволы, Рогов  бежал те  же пять
минут и снова выбежал на  поляну,  и снова безрадостный смех  раздался в его
ушах.
     Месяц висел теперь плашмя, как белое крыло, и занимал собою полнеба. Не
разбирая дороги, не соблюдая направления, Рогов ломился через лес, натыкаясь
на кусты, путаясь в неожиданно выросшей траве, -- но снова безрадостный смех
звучал у него в ушах, и силуэт дома  на  поляне в ртутном свете виднелся еще
издали. Этот белый свет затоплял лес,  белый свет с черного неба. Дверь дома
открылась, и так  страшно  было то, что должен был увидеть Рогов  на пороге,
что его подбросило на лавке, и на этот раз он проснулся действительно.
     Белый свет пасмурного дня заливал дом, и смертельная  скука была в этом
пасмурном дне, как и во  всяком позднем,  больном пробуждении. Анна спала на
боку,  по-детски подложив под щеку  сложенные ладони. Мысль о побеге... нет,
все это уже было. Мысли о побеге приходят главным образом во сне.  Рогов сел
на  полу  и обхватил  голову  руками. Анна зашевелилась,  потянулась и  села
рядом, не  глядя на него.  Лицо  у  нее было  одутловатое,  опухшее  со сна,
старое.  На  тело  он старался  не  смотреть. Она встала, привела в  порядок
одежду,  вынула  откуда-то из складок юбки круглое  зеркальце -- точь-в-точь
такое, как у него, -- посмотрелась в него и поправила волосы.
     -- Откуда у тебя оно? -- сипло спросил Рогов.
     -- У всех такое,  Константин сказал носить, --  удивленно ответила она.
-- Как же без него?
     И действительно, с удивившим его самого спокойствием подумал Рогов. Как
же  без него? Отрежут ухо,  рассекут бровь -- надо  же  полюбоваться.  Вроде
татуировки у дикарей: поглядеть хоть, за какую красоту терпел.
     -- Ну? -- спросил он. -- И что теперь будем делать?
     --  Как что?  --  спросила  она  так презрительно-равнодушно,  что  он,
решивший  уже ни  одной  новой  обманке  не дивиться,  все-таки  изумился  и
обиделся. -- Домой пойдешь.
     -- В Чистое?
     -- Зачем в Чистое? Нешто у тебя там дом? Откуда пришел, туда и пойдешь.
     -- Как я пойду, я дороги не знаю?
     --  Что тут  знать-то,  три километра. Я тебе покажу, в  какую сторону.
Неужто не дойдешь? За руку тебя вести?
     -- Но ты же вчера говорила...
     --  Мало  что я говорила.  Не место  тебе  тут. Нам  такие мальчики без
надобности.
     Господи, подумал Рогов. Вдруг это и было испытание, вдруг ее подговорил
Константин?
     -- Это что же, он тебе присоветовал меня так проверить? -- спросил он с
ненавистью.
     --  Дурак  ты,  дурак,  --  равнодушно  сказала она.  -- Вижу,  мальчик
гладкий, отчего не поиграть. Поиграла, и ладно. Мальчик  как мальчик. Нечего
тебе делать с нами, хилый больно.
     Только тут он испугался ее  по-настоящему. Конечно, все это нужно  было
понять с  самого  начала. Зачем он ей, и какая ей нужна  любовь -- после той
безумно  напряженной жизни,  которая шла  в  поселке? Там, где  каждый  день
творится произвол,  и страх, и мука, там, где каждый день казнь и  всегда не
до конца, --  какая ей еще любовь? Любовь в этих местах только такой и может
быть -- на одну ночь,  с бесчисленными обманками.  А наутро надо рвать любую
связь,  потому  что  только боль и дает  еще им всем почувствовать, что  они
живут.  Как  он  мог купиться? Ведь  один знакомец как-то в сильном подпитии
говорил ему: в любви самое ценное -- разрыв, помнишь про страсть к разрывам,
так  вот, она  действительно манит,  потому  что только  разрыв  и дает тебе
почувствовать, что любовь была. Раньше,  говорил  он,  я ненавидел  разлуки,
теперь тороплю их, как могу. Прощания, расставания разные -- мирные, бурные,
яростные,  --  только  они и  дают доказательство, что  я  жив. Вот она,  их
любовь, и  только такая любовь могла быть в настоящем Чистом, если оно  было
где-то и когда-то. На все про все сутки, а дальше опять пальцы рубить.
     Он  встал, застегнул  рубаху,  достал  из нагрудного кармана зеркальце:
недоуменное, по-детски обиженное небритое лицо смотрело на него.
     -- Ладно, иди,  --  скучно  сказала  она. -- Тут  тебе напрямую полчаса
ходу. Шагов через сто от дома выйдешь на тропу, она тебя приведет.
     --  К Константину?  --  не удержался он.  -- У вас  ведь все  тут...  с
двойным донышком...
     -- Больно нужен ты Константину, -- отвернулась Анна.
     Надо  было что-то сказать на  прощание, что-то злое. Он вспомнил закон.
Закон в том и заключался, чтобы все время  превышать уровень чужой мерзости,
отвечать на него мерзостью десятикратной, -- но что он мог сделать? Сказать,
что у нее рожа опухшая, что изо рта пахнет? Еще как-нибудь ударить горбатого
по  горбу?  Он знал, что для таких слов она неуязвима,  да он и не сказал бы
таких  слов. Ударить  ее? Да, пожалуй, он мог бы ее ударить. Но доставить ей
большей  радости было  нельзя, только  того она  и  хотела -- может  быть, и
сознательно  провоцировала  его. Он  представил себе ее блаженно  закатившей
единственный глаз и передернулся от омерзения.
     И все-- таки Рогов нашел последние слова.
     -- Ладно,  -- сказал  он,  стоя у двери. --  Бывай здорова,  желаю тебе
счастья,  здоровья хорошего.  Мужа доброго  и детей побольше.  Дети  -- они,
знаешь, главное.
     -- Мразь! -- Яростный черный глаз уперся в него.
     -- Бывай здорова, -- повторил Рогов и спустился с крыльца.
     Через час он был в Чистом, а еще через два часа -- в Камышинском.


     -- Холод --  это наша есть  жизнь, -- прочувствованно сказал бородатый.
-- Окружи себя холодом, и  будешь ты победитель природы. Теплое и хорошее --
оно  что?  Оно  фьють.  -- Он показал глазами вверх,  то  ли  указывая таким
образом на эфемерность всего теплого или  хорошего, то ли давая понять,  что
все теплое по вечному своему физическому свойству должно вознестись туда. --
Сначала все холодное и плохое, а потом оно победит, и  тогда можно смотреть,
можно говорить.
     Старик выцепил Скалдина из множества попутчиков в  разболтанном жестком
вагоне на второй день пути. Скалдин -- чуть ли не единственный на весь вагон
-- ехал без спутника, без  семьи, и старик, возможно, решил его развлечь  по
своим понятиям; а может, безошибочным чутьем  психа угадал, что здесь если и
пошлют, то по крайней мере не сразу.
     -- Теперь другое: зачем ты выплевываешь из себя? Ты харкнул, и вот тебя
покинул грамм  силы.  Я трое суток могу  не лить, не класть, и  тогда во мне
такая сила, что  вот смотри! --  Сумасшедший вытащил из  кармана бахромчатых
штанов гвоздь, изогнутый буквой "зю", и с легкостью разогнул его. Согнут он,
вероятно, был для предыдущего собеседника.
     --  Паршек знаешь кто?  -- спросил он  Скалдина  и сделал паузу, словно
ожидая ответа.
     -- Не знаю, -- сказал Скалдин. -- Ты, наверное.
     Они  стояли  в  невыносимо  грязном  и  душном тамбуре  -- два огромных
человека, почти ровесники, оба выглядящие много старше своих лет. Скалдин --
сухой,  с ровно-коричневым строгим лицом, широкий в кости, одетый в  темные,
хорошего  покроя  брюки  и  защитного  цвета  рубашку,  -- и  второй,  босой
сумасшедший,  лет  сорока  пяти,  по  скалдинской   прикидке,  но  кажущийся
дедом-лесовиком  или  некрасовским  богатырем  Савелием из-за огромной пегой
бороды, кучерявой и  нечесаной;  волосом он  вообще порос густо --  ситцевая
рубаха  с  оторванными рукавами позволяла  видеть  бугристые плечи и толстые
руки, сплошь заросшие рыжим, местами седеющим каракулем.
     -- Паршек  есть водитель нового пути, -- назидательно сказал старик. --
Паршек идет туда,  куда не все идут. Паршек под  немцем был,  Паршека  немец
проверял. В  мотоциклетке катал,  вишь ты.  А  что мне мотоциклетка?  Я и  в
двадцать  градусов босой  ходил, и в  двадцать  пять босой  ходил. Хотели  в
проруби  спытать,  но лень стало вертеть  прорубь. А  Паршек  им не  сказал,
Паршек только Сталину скажет. Это  подарок на тридцать лет советской власти.
Послезавтра  приедем, буду ходить,  смотреть,  как  чего.  Может,  Агафьюшка
поможет.  Везде  есть Божьи люди,  и в Москве есть  Божьи люди:  они Паршека
знают, прямо к Сталину приведут. Ты думаешь, он Божьих людей не слушает? А я
так думаю, что Божьи люди  все ему говорят, иначе как бы ему в  голову вошел
такой ум?  Такой план великий как бы ему в голову вошел? Он сам понимает, он
на  холодное опирается. Всех приморозит.  Вот  тебя подморозил,  и ты смотри
какой стал, какой хороший, для всех удобный. Только выплевываешь зря. Теперь
скажи мне, детка, что ты кушаешь?
     --  Что  есть,  то  и  кушаю,  --  усмехнулся  Скалдин. Любопытно  было
послушать психа -- в его словах  шевелился темный, не вполне понятный,  но в
принципе уловимый смысл.
     -- Э, так  не  годится, так не будет твоя  заслуга, -- покачал  головой
бородатый.  --  Твоя заслуга,  победа  твоя будет,  когда ты  с  пятницы  до
воскресенья ничего кушать не будешь, --  тогда  ты будешь господин  природы.
Мне природа сама все в голову подает, я давно понял.  Ты помнишь, дите вчера
плакало? Я в руки взял --  сразу заснуло  дите. Ты слушай: с пятницы никогда
ничего, а в воскресенье выйдешь  голыми ножками на  снег, встанешь, два раза
проглонешь...
     -- Чего проглону? -- спросил Скалдин, от души забавляясь.
     -- Что  проглонешь  -- слюни проглонешь,  не  перебивай.  Проглонешь, а
потом всем людям пожелай добра.  Скажешь: люди мои, люди, желаю вам счастья,
здоровья  хорошего. Вот, детка, а потом иди и кушай все, что тебе захочется.
Можешь  покурить  даже, если совсем  нет терпежу. Если  терпежу  нет, вообще
многое можно: вредней себя одолевать-то. Мудрость природы есть в чем? -- Как
большинство пророков, старик предпочитал излагать свое учение в виде ответов
на  собственные  вопросы. -- Мудрость  природы есть в том, чтобы самому  все
захотеть, что тебе не хочется. И тогда ты будешь господин природы.
     Скалдин   подумал  и  рассудил  про   себя,   что   лучшего  подарка  к
тридцатилетию советской власти сделать было нельзя.
     Он еще несколько  раз  выходил с бородатым в тамбур; в  общем вагоне не
было никакой  возможности разговаривать:  жара, вонь.  В Омск их  в тридцать
девятом везли зимой, и  мучились они тогда  в степи, наоборот, от холода, --
но тот вагон был королевским по сравнению с этим. Видно, совсем они стали не
нужны, если распускали их  по одному и денег выдали ровно на  месяц  скудной
жизни да  на дорогу домой  самым дешевым  поездом.  Правда,  был  у Скалдина
теперь орден.
     Кроме общения с господином природы, развлечений в поезде не было. Вагон
был  густо набит плотной людской  массой,  ехали  какие-то казахи,  какие-то
чучмеки в халатах, -- Скалдин встречал чучмеков на войне, воевали они плохо.
Злость в них  была,  но  тупая,  и  просыпалась, только  когда у них свои же
что-нибудь крали. Если бы у них что-нибудь украли немцы, о,  чучмеки были бы
неудержимы, --  но  увы.  Воевали  вообще плохо,  это Скалдин  вынужден  был
признать: без  чистовцев, да без мелединцев, да без  новосибирского ударного
батальона, в который свезли упорствующих со  всей средней России, они бы  со
всем своим пространством проиграли войну не  раз. Идиот Жуков  полагал,  что
войны  выигрываются кулаком  и криком, идиот  Власов -- ненавистью к  жидам;
поразительные люди  были  эти советские  генералы, и  ежели  б не  Грохотов,
прошедший через  Меледино и негласно  руководивший обороной Москвы,  а потом
блеснувший  при  Курске, -- не видать  бы  Верховному  теперь ни  Москвы, ни
Берлина. Но Верховный сам был из сидельцев, понимал в этом деле и в тридцать
восьмом году все успел. Идея большого фильтра была хорошая идея.
     Скалдин был  замечен  еще под  Москвой  и Грохотову лично известен, ему
открывалась  бы  славная  военная  карьера,  но из людей,  прошедших фильтр,
Верховный предпочитал не  выращивать  крупное  начальство. Поначалу  Скалдин
очень обижался, но теперь понимал,  что  и здесь была мудрость  -- жестокая,
конечно, но всякая мудрость жестока. Они свое дело сделали,  для новой войны
хватит новых, фильтр  работал, а  слишком хорошо  воевать и  расти по службе
чистовским  и мелединским не  след. В  мирное время в армии  должны  служить
идиоты, иначе, не ровен час...
     Нет, о мести Скалдин не думал, и переворот его не соблазнял. Но слишком
большое количество профессионалов в армии опасно для  страны, где все решает
один; идея с  двумя армиями -- мирной, тупой, и резервной, из смертников, --
имела  свои   плюсы.   Другое  дело,  что  теперь  ему  вовсе  не  улыбалось
встраиваться в мирную жизнь, потому что он знал уже цену этой мирной жизни и
своим довоенным трудам;  кому  охота растить  хлеб, который будет спален или
потоптан при  первой же  атаке -- а атак будет еще ого-го...  Какая разница,
что жрать человеку; лучше, если бы он мог совсем не жрать.
     До войны  Скалдин  был не  то чтобы глуп, но  избыточно  доверчив.  Что
говорить,  в нем была корневая  сила, славная  сельская закваска, которая  и
позволила ему  выжить в  тюрьме,  потом  в Чистом,  потом под  Москвой,  под
Курском, под Варшавой. (Дальше Польши их не пустили:  боялись перебежек; ну,
перестраховщики!   Да  дорвись   они  до  того  мира,  нешто  они  стали  бы
встраиваться в  него?  Всем бюргерам жирные  их  глотки  бы перервали, да  и
только.)  Да, так вот, сила  была, а  ума  не  было. Занимался  черт-те чем.
Пшеничка.  Пшаница,  как  уважительно говорил учитель  его,  Михайлов,  тоже
хороший мужик  и тоже  дурак. До войны  Скалдин занимался, как  бы  сказать,
тончайшим слоем, называвшимся то наукой, то культурой, -- в общем, маслом на
бутерброде, кремом на  торте, и к истинной  жизни, откуда и шла его корневая
сила, все это не имело никакого отношения. Не будь фильтра, так бы и прожил.
     Он отчетливо помнил миг, когда условности отступили, словно оставшись в
другой  жизни:  последние добольничные дни помнились  ему смутно, разве  что
страшный  гнет  бессонницы, сумеречной  реальности,  в  которой  слова вдруг
теряли значение. Ему показали потом запись того, что он говорил на последнем
допросе:  решительно непонятно  было,  как он  мог  это  говорить.  "В людях
понедельник,  вторник,  среда, четверг, пятница. Иголка,  шило,  нож, топор,
пила, молоток, рубанок, шприцы. Корова, лошадка, коза, овца. -- (Ему, верно,
казалось, что следователь  показывает  какие-то картинки, надо называть, что
на них,  иначе примут  за  сумасшедшего).  --  Ухват, курица,  утка, гусыня,
индюшка, соловей, щегол, синичка. Лошадка копытом бьет, дождик  сверху льет,
знать, погода плохая. А вода  в ванну нальется, надо  садиться купаться. Вон
корову поят. Нога моя  меняется  в  боли,  рука меняется в боли. Почты долго
нет,  а хотелось бы  почитать,  тут  есть какой-то секрет. Прочитано мне и с
моих слов записано верно".
     Когда  он очнулся  в  больнице, ничего  не  было понятно;  просто  было
чувство,  что  все  хорошо,  спокойно.  Вошла  красная  в   белом,  принесла
прозрачное; дала пить -- горькое. Вошел белый в белом, сказал обычное: ну-с,
ну-с, как-с.  Огромное  облегчение, хотя слов "огромное облегчение" тоже еще
не было. На сломанной правой руке был гипс, поили  горьким три раза в  день,
на ночь сладким, с утра  кислым.  Слова он вспомнил  на удивление быстро, но
вот понятия некоторые  так  и  не вернулись. Например, приходил следователь,
желто-зеленый  в белом;  следователь -- потому  что  так следовает, следует,
чтобы он приходил. Спрашивал про пшеницу. А я не знаю, какая пшеница,  зачем
ее растить, когда всем известно, что пшеницу земля родит сама. Спрашивал про
академию: а зачем академия, когда сам человек знает, сколько нужно, а больше
ему для  жизни не нужно?  Восстанавливался он  теперь  на  удивление быстро.
Больше ни о чем не спрашивали. Однажды доктор, это  ведь был он  -- белый  в
белом,  сказал:  вот все бы  так.  Но не  у каждого можно вызвать реактивный
психоз.  Этот  после психоза  словно  шкуру  сбросил,  а  под  ней  оказался
идеальный солдат.
     Конечно,  к  идеальному солдату  вернулась  потом  вся  память,  и  что
говорить -- это было больно,  больно. Но ощущение  излишности,  избыточности
всего, чем он жил, -- какой-то любви, какой-то семьи, какой-то науки, --  не
оставляло его. Какая  наука, когда с  человеком так просто  сделать все, что
угодно? Положим, любовь к прекрасному, о которой так  много говорил в Чистом
один ленинградский искусствовед. Именно любовь к прекрасному,  утверждал он,
позволила ему выжить,  выстоять  и  ничего  не сказать. Ему  казалось,  что,
сознаваясь в  небывших грехах, он тем  самым оскорбит прекрасное, которое до
такой степени ему доверялось,  что позволяло себя исследовать. Значит, плохо
били, сказал тогда  Скалдин; в  Ленинграде вообще плохо бьют. Надо укреплять
кадры. Теперь, он слышал, уже взялись. Поднес спичку  к холсту -- и все твое
прекрасное. Все крем на торте, масло на бутерброде. Величие  их страны в том
и было, что она научилась отсекать лишнее.
     -- Но только  масло  и делает его бутербродом, -- поджав  губы, заметил
искусствовед.
     -- Хлеб надо жрать, -- сказал  тогда Скалдин. -- Вы думаете,  искусство
делает вас человеком, любовь  делает вас человеком... Червем они вас делают,
только и всего. Человек -- это то, чего нельзя отнять; вместе с жизнью разве
что. Я говорю о советском человеке, понятное дело.
     Подъезжая  к  Москве, бородатый  в последний  раз наставлял Скалдина  в
тамбуре:
     -- Значит,  отпиши  мне, я вернусь к себе  в  Чувилкино  и  буду ждать.
Напиши, как пошло, какое теперь твое есть счастье. Помнишь, как не кушать?
     --  Помню,  --  улыбнулся Скалдин. Псих  был  единственным  человеком в
поезде, который  не вызывал у него отвращения, и если вдуматься, не такой уж
он был псих.
     -- И ножками, ножками по снегу чаще. Надо сознательно искать холодное и
плохое, не  богатству  учиться,  а бедности. Все у себя отними, и ты  будешь
господин. Понятно говорю?
     -- Понятно, -- кивнул Скалдин. Сумасшедший говорил дело.
     --  Вот, -- удовлетворенно кивнул Паршек.  -- А  я  потому так  понятно
говорю,  что  мне  сама природа  шепчет. Ну,  желаю тебе  счастья,  здоровья
хорошего.
     -- И тебе счастья, здоровья хорошего, -- ответил Скалдин и крепко пожал
ему руку.
     Эта фраза Бог знает почему привязалась к Рогову еще в самолете на Омск,
где он читал  в "Московских  новостях" яростную  статью Дворкина.  Теперь он
никак не мог от нее избавиться.
     Скалдин сам не знал хорошенько, зачем едет в Москву. Надо было повидать
семью, может, помочь чем-то. Жить  с женой он, конечно, теперь вряд  ли смог
бы:  Марусю  он  помнил  слабой,  нежной,  и  сделать из  нее  человека было
практически  невозможно -- все  в ней  было человеческое, ничего сверх. Была
еще дочка,  можно  попытаться хоть  из  нее  воспитать  человека, настоящего
человека  без предрассудков, выучить ее  ничего не хотеть, чтобы  ничего  не
терять,  -- но  только  при  условии, что Маруся не  будет лезть. Работу ему
обещали,  он  умел  теперь  многое. Грохотов,  которого взяли  в  Московское
управление Октябрьской железной дороги небольшим, но влиятельным начальником
(армейскую  карьеру,  естественно,  обрубили  уже  в  сорок пятом), обещал в
случае чего содействие.  И то сказать,  на  транспорте много  чего следовало
подтянуть, -- вот вам наглядный пример, опаздываем чуть не на полсуток. Надо
будет обратиться, Грохотов вспомнит. Он  написал из Москвы  одному Скалдину,
как  только  устроился: сжато,  конечно,  без  эмоций, как и  должен  писать
настоящий человек настоящему человеку.
     Нет,  их  не переселили; по  крайней мере эта милость  была  их  семьям
оказана. Их и не взяли. Один молоденький еврей на полном серьезе уверял, что
все семьи взяты,  чтобы уж никто  не ждал  дома. Глупости. Человек -- хозяин
своих чувств, и  если ему надо забыть, что кто-то ждет дома, он  забудет без
всяких усилий государства. Надо самому себе быть государством, это  и значит
быть государственником. Еще бы не хватало, чтобы ты стал настоящим солдатом,
арестовывать  всю  твою  семью. Нет,  его  семью, конечно,  не  тронули.  Он
попросил Грохотова проверить, и тот проверил:  жена работала на ЗИСе, бывшем
АМО, Катя училась в школе;  прислал и телефон -- Г1-16-29. До войны телефона
не было.
     Заявляться сразу не нужно. Скалдин позвонил из автомата.
     Трубку взяла старуха, которой он  не помнил  (ее вселили в сорок шестом
вместо уехавшего к родителям  в Куйбышев  соседа Зингермана; Зингерман вдруг
решил бросить  перспективную работу в Музее  Революции  и поехал  на  Волгу,
якобы  собирать материал о  революционном движении, а  на самом  деле просто
сбежал, надеясь пересидеть там новые надвигающиеся чистки; Рогов это знал от
матери, а Скалдин не знал). Он попросил позвать Марину, ее не было,  хорошо,
тогда Катю, Катя была.
     -- Снегурка,  --  начал  он, сердясь на себя за  это  прозвище,  нечего
пудрить  ребенку  мозги нежностями, но  надо было произнести  пароль, что-то
безусловно опознаваемое. -- Мама дома?
     -- Нет, она на работе,  -- сказал  почти Маринин, но еще более  нежный,
слабый голосок, домашний, как байковый халат.
     -- А когда она будет?
     -- Часов в шесть, -- испуганно ответила девочка.
     -- Катька,  --  желая  ее  подбодрить,  сказал  Скалдин. Он  машинально
отметил,  что  сердцебиение  усилилось  совсем чуть-чуть  -- вот что  значит
владеть собой. Конечно, страна позаботилась о солдатской жене и ребенке, что
же тут  удивительного? Это была особая, новая страна,  она не бросала  своих
солдат, и потому ее  стоило защищать. Суровая, но любимая страна. -- Катька,
я  тут  должен  маме  кое-что  передать.  -- (Наверняка у  них  трудности  с
деньгами,  пусть знают,  что  он  приехал  не пустой.)  --  Мы  с ней должны
увидеться, но я пока  не могу к вам прийти. Хочу кое-что сделать. Я сейчас у
друга, не  могу долго занимать  телефон.  Скажи маме, что  я буду  ждать  ее
сегодня на Почтамте в восемь часов вечера.
     Почтамт  он придумал  давно, еще в  Чистом. Хорошее  место,  лучшее для
встречи: много людей, светло, празднично. Все ждут писем, отправляют письма.
Он все-таки  жалел, что  в Чистом не  бывает  писем, хотя, естественно, умел
подавлять подобные импульсы.  Встретиться  вне дома было  необходимо,  чтобы
сразу избежать неловких  ситуаций: вдруг  он  придет  и  увидит  там другого
мужчину,  он не  просил Грохотова проверять еще и это,  человек занятой, для
чего  же  обременять. Да и как  проверишь. Надо испытать Марусю, придет  ли:
если придет, значит, ему можно  в дом. Может оказаться, что заявляться сразу
еще  по каким-либо причинам неудобно; и вообще --  удачная разведка есть уже
половина боя. Холод -- это наша есть жизнь. Вот неотвязная фраза!
     -- Я все передам,  --  робко сказала девочка. -- А когда... когда можно
будет...
     -- Я скоро приду, -- весело уверил ее Скалдин. -- Ты как учишься?
     -- На отлично, -- ответила дочь дрожащим голосом.
     -- Вот и очень хорошо. Ну, до свидания.
     Он повесил трубку и только теперь ощутил, как голоден, какой прекрасный
солнечный  день  в  Москве, как радостно  начало  осени, а вместе  с  нею  и
трезвых, сильных холодов Родины, проверяющих  на подлинность все живущее. Он
задержался в  Омске, ожидая ответа от Грохотова,  -- не хотел  ехать  наобум
лазаря, --  и  в Москву прибыл только пятого  сентября; жильем в  Омске  его
готовы были обеспечивать долго, выслужил, и  он прожил  у тихой  хозяйки две
недели, ожидая подтверждения из Москвы. Как выяснилось, Грохотов не обманул.
     Кафе -- роскошь,  денег мало; он направился прямо в гастроном близ трех
вокзалов,  новый,  до  войны его  не  было.  Во  всем  этом новом московском
великолепии была  доля и  его труда. Да,  тяжеловато,  несколько  избыточно,
хотелось бы большей аскезы; но в столице  можно  позволить себе  царственную
пышность.  Прочая страна и так жила аскетически, -- он видел, знал. Холод --
это наша есть жизнь.
     -- Сарделечек килограммчик, -- ворковала женщина прямо перед Скалдиным.
     Он  простоял   в  очереди  за  своей  бутылкой  кефира  и  полубуханкой
пеклеванного уже полчаса, и от недавней гордости не осталось и следа. Москва
жрала, Москва вырождалась.  С кем мы  будем  побеждать? А  ведь если нам еще
воевать  и  строиться, нужны  настоящие  люди,  неужели  всех  перековывать?
Никаких кузниц не хватит!
     --  Яичек  десяточек,  --  и  долгая,  долгим  недоеданием  воспитанная
нежность к еде звучала в ее невыносимом голосе. -- Яички свеженькие у вас?
     Интересно, какой ответ она ожидала услышать? Голос ее был влажен, в нем
звучало отвратительное гортанное бульканье, сырой подспудный призвук; и еда,
которую  она   выбирала,  по  консистенции  была  этому  голосу  под  стать.
Разумеется, яички она произносила как иички, даже -- йийички.
     А ведь по-настоящему-то не голодала, подумал Скалдин.  Он легко отличал
людей, хлебнувших  лиха хотя бы неполным  хлебком: беда  придавала им не  то
чтобы благородства  --  из  иного  дерева не выточишь  ферзя, -- но  хотя бы
минимальную  сдержанность.  Эта  же  была  говорлива:   она   могла   теперь
поговорить,  долго  и  с  наслаждением  позаказывать. Скалдин  не  терпел  и
барственности,  жалкого  снобизма  бывших,  который   теперь  только  и  мог
проявляться в ресторанах да магазинах (он помнил еще довоенное, дочистовское
--  до  всего  --  посещение ресторана с  Марусей, их  единственный  поход в
"Рыбацкий", что близ  Курского): отвратительную  манеру подзывать официанта,
манеру,  в  которой  сочеталось  презрение  к лакею  и вместе  с тем  тайное
подмигиванье  (оба из тех), связь  с  ним  -- палача  с  жертвой:  принесите
ветчины,  но  проследите, чтобы  ветчина была  настоящая. Сволочь,  тебе  бы
брюквы. Но эта крайность -- уменьшительно-ласкательное обожание, преклонение
перед  едой, жалкая попытка выбрать  из того никакого  ассортимента, который
возник  после  отмены  карточек,  --  была  еще  отвратительнее.  И  он  еле
выдерживал  злобу,  душившую его.  Эта же  злоба  душила  его  внука Рогова,
стоявшего   теперь  в  очереди  в  продовольственном  магазине  "Березонька"
напротив  гостиницы  "Юбилейная"   в  Омске.  Женщина  перед  ним  неутомимо
перечисляла:
     -- Шпроточек баночку... пожалуйста, сырочку  еще... хороший сырочек? --
(Сырочек  был  один,  пресный "Адыгейский", больше  похожий  на  слежавшийся
творог.) -- Хлебушка, пожалуйста, батончик... маслица пачечку...
     Вас бы в Чистое,  думали  дед и внук, всех бы вас в Чистое. Человек был
везде, человек  стоял в очередях и давился в  транспорте, человек  занимался
решением своих копеечных проблем и переваливанием их на окружающих, все было
человеком,   человека  не  должно   было  больше  быть.  Человека  развелось
невероятно,  нечеловечески  много.   Его  надо  было  отфильтровать,  сжать,
прокипятить в десяти водах --  да  не так,  понарошку,  как в Константиновой
коммуне, а так, чтобы великое общее дело заслонило все его частные интересы,
чтобы он  думать  забыл про  свое  здоровье  и  погоду,  чтобы ему  навсегда
расхотелось "йийичек". Скалдин не помнил, как достоял эту очередь.
     И как очутился на Арбате, он тоже не помнил.
     Он потом  себя  уговаривал,  что разведка есть разведка, нельзя  же  не
узнать хотя бы,  как они живут. Двор  его  дома  был тот же самый,  прежний.
Марина вернется только  в шесть, сейчас  пять.  Он поднялся по лестнице,  по
которой  спустился в декабре  тридцать восьмого. Прибитый им ящик для  почты
висел на своем месте. Вот, порадовался он. Была война, бомбежки, черт  знает
что, а ящик висит. Хорошо сделанная вещь есть хорошо сделанная вещь.
     Я  вернулся,  рапортовал  он лестнице, чувствуя  уважение к  ее крепким
ступенькам и грязным,  но целым, выстоявшим стенам дома. Я ушел  и вернулся,
вот я здесь,  крепкий, не погнувшийся. Вы целы, я цел. Я  знал,  что вернусь
сюда,  и докладываю: вот --  я  --  здесь,  по слову на ступеньку. И никакой
одышки.  А ведь сорок.  И почти никакого сердцебиения. Разумеется, звонить в
дверь он не будет. Он просто показывает этой двери, что цел.
     (Если бы мать знала, что он  за дверью, -- что сделала бы она? Выбежала
бы к нему навстречу, повисла на  нем? Нет, едва ли.  Скорее всего с таким же
бешено  бьющимся  сердцем, с расширенными сухими  глазами  замерла  бы с той
стороны, боясь пошевелиться.)
     Так  они постояли друг против друга. Потом  одновременно  повернулись и
пошли каждый своим путем: Скалдин во двор, Катя -- читать про Смутное время.
     Во дворе Скалдин  уселся на скамейку (новую, раньше не было), закурил и
стал смотреть  на  детей,  играющих  в  песочнице,  и  на  молодую  мамашу с
мальчиком лет пяти, сидевшую на  соседней лавочке. Мальчик ползал по лавочке
и  не хотел слушать стихи,  которые мать  ему читала по толстой синей книге.
Скалдин прислушался.
     Ночь идет на мягких лапах,
     Дышит, как медведь.
     Мальчик создан, чтобы плакать,
     Мама -- чтобы петь.

     Отгоню я сны плохие,
     Чтобы спать могли
     Мальчики мои родные,
     Пальчики мои.
     Ну зачем вот все это -- мальчики, пальчики?! Зачем все это? Кого они, в
конце  концов,  растят?   Есть  же,  например,  Аркадий   Гайдар...  Скалдин
отвернулся.
     Сын окрепнет, осмелеет,
     Скажет: "Ухожу".
     Красный галстучек на шею
     Сыну повяжу...

     И прилаженную долю
     Вскинет, как мешок,
     Сероглазый комсомолец,
     На губах пушок.
     Ну да, да, это уже ничего.
     Налепив цветные марки
     Письмам на бока,
     Сын мне снимки и подарки
     Шлет издалека.

     Заглянул в родную гавань
     И уплыл опять.
     Мальчик создан, чтобы плавать,
     Мама -- чтобы ждать.
     Ну, а кто же возражает против такого порядка вещей?
     Вновь пройдет годов немало...
     Голова в снегу;
     Сердце скажет: "Я устало,
     Больше не могу..."

     И, бледнея, как бумага,
     Смутный, как печать,
     Мальчик будет горько плакать,
     Мама -- будет спать.
     Господи, что же это такое?! Это надо было остановить немедленно!
     А пока на самом деле
     Все наоборот:
     Мальчик спит в своей постели,
     Мама же -- поет.

     И фланелевые брючки,
     Первые свои,
     Держат мальчикины ручки,
     Пальчики мои.
     -- Что, что, что  это  такое?! --  заорал Скалдин.  -- Что  вы делаете,
что?! Что это у вас, что?!
     Перепуганная молодая женщина  показала ему синий переплет:  "Избранное"
Веры Инбер.
     -- У  этого  же  автора  есть  прекрасные  стихи! -- кричал Скалдин. --
"Пулковский меридиан", "Путь воды"! Что  вы  делаете, чему вы  учите  детей!
Ведь этим  детям  убивать,  этим  детям умирать! Это растление,  как  вы  не
понимаете, что  все  это растление! Вы не должны учить  его  всему тому, что
потом придется сдирать, как кожу!
     Женщина  в ужасе подхватила мальчика  и убежала, оставив книгу, дети из
песочницы бросились врассыпную, кого-то унесла мать, только что беседовавшая
с соседкой. Двор  опустел, а он все кричал, да не кричал уже -- хрипло лаял,
и пока не поднес руку к лицу, не понял, что рыдает.
     Он не плакал  никогда, никогда  не  плакал. Может  быть, он и теперь не
плакал:  погода испортилась, стал даже покрапывать дождь.  Конечно, это  был
дождь.
     Отсюда  надо было уходить, да  и  Маруся, вероятно,  скоро придет.  Был
соблазн  посмотреть на  Марусю  и  уж потом  следом  за  ней  отправиться  к
Почтамту, но зачем,  не надо  --  он  пройдет  пешком,  один,  он развеется.
Скалдин  с  трудом  поднялся  со  скамейки  и  сделал  два  шага,  но  вдруг
почувствовал, что ноги не держат его.
     Он  тяжело  сел прямо  на бортик песочницы  и стал  пальцами  царапать,
разгребать  песок  -- влажный  с краю, в  центре защищенный грибом.  Боль  в
подушечках пальцев  и под ногтями  должна  была  отвлечь от  разрастающейся,
раскаленной боли в груди.
     Пальцы его наткнулись на какой-то небольшой твердый предмет: он вытащил
его, поднес к  глазам  (вдруг стало  темнее,  нет,  все-таки  погода  сильно
испортилась)  --  и  узнал  первую  игрушку,  которую купил дочери: это  был
целлулоидный  пес  с  большими  ушами, красный,  с белыми  глазками,  словно
удивленными  какой-то  непомерной  обидой:  вертикальные,  овальные,  зрачки
внизу.
     Скалдина  взяли,  всех взяли, а  тех, кого не взяли,  еще брали; прошла
война, убили несчитанное количество человек; Скалдин освобождал  концлагерь,
видел, что там творили с людьми, и понимал, что не будь Большой  проверки --
его страна не устояла бы  против такой машины; горели дома, в руинах  лежали
города,  умерли  Свенцицкий,  Гусев,  Копосов,  Балаболин,  Харламов, Патин,
Чибисов, Коломейцев, Говорунов, Балаян, Крохин, Петрухин, Лоренц, Касатиков,
Кружевецкий, --  а  целлулоидный красный пес  лежал в  песочнице, дожидаясь,
пока он придет сюда. Вот что было долговечней всего.
     Боль становилась невыносимой. Совсем стемнело:  должно быть, усиливался
дождь. Скалдин разжал руку. Через полчаса та самая  молодая мать, которую он
испугал, вспомнила,  что забыла  под  дождем книгу -- хорошую,  новую книгу,
купленную  накануне  в  книжном   магазине  напротив  арбатского  "Арса"  за
пятнадцать  рублей.  Промокшая  книга дожидалась  ее  на  скамейке. Странный
мужчина, наверное, уже ушел.  Но он не ушел, он  лежал в песочнице, на боку.
Вызвали "скорую", оказалось -- поздно. Впрочем, сказал врач, с самого начала
было поздно.
     А может, он выжил и все  случилось иначе? Может,  он просто не  захотел
видеть жену и дочь, понимая, что мирная жизнь уже не для него? Стал военным,
нашел  Грохотова, после  разоблачения культа попал в армию инструктором? Или
уехал к сумасшедшему в Чувилкино и  помогал ему проповедовать, что холод  --
это наша есть жизнь? Или вернулся в Чистое вместе со всеми  и создал с  ними
новую  коммуну -- без  принуждения, на  добровольных  началах,  где  все они
вместе поддерживали форму на случай, если завтра война?
     А пса, наверное, выкопали дети, кому же, кроме детей.
     Ничего не знал теперь Рогов, едущий в третье Чистое.



     Люди ушли  недавно. Это  чувствовалось во  всем  --  казалось, в  печке
найдется горячая  каша; но  каши  не было, а так  -- полная  иллюзия  живого
присутствия. Рогов ходил из дома в дом, осматривая вещи, ища следы. У каждой
двери он сначала  стучался, спрашивал: есть  ли  кто, --  и,  не  дождавшись
ответа, входил.
     Но  это  было  то, то  самое. Здесь уж сомневаться было  нельзя. Третье
Чистое, в которое Рогов ехал через большую узловую станцию Крутихино и потом
еще добирался  пешком,  вернуло  ему надежду.  Был божественно ясный  день и
божественно красивый  лес, золотой на просвет, и в  лес  вела хорошо убитая,
ровная тропа, по которой, верно, часто ходили.
     С  самого  утра Рогов  чувствовал  беспричинный восторг. Третье Чистое,
куда  он  поехал  для  очистки  совести,  с  самого  начала обещало  наконец
разгадку: что ж, что два раза  не повезло, в третий он не промахнется. И все
словно подманивало,  объясняло, обещало: сделай следующий  шаг  --  а  там и
откроется, там и откроется...
     В  избах  было пусто,  но обстановка  -- деревянные  столы,  табуретки,
старые  серванты  --  была  на месте.  По России было  бессчетно оставленных
деревень, но  в  этой  теплилась жизнь  -- запустением  не  пахло.  Конечно,
вглядись  он чуть пристальней,  отрешись хоть  на миг от веры в то, что цель
его так  близка, -- он заметил  бы и паутину в углах,  и пыль  на  столах, и
выгнившие кое-где бревна, но он так долго искал жизнь и смысл там, где давно
не было ни того, ни другого, что не вглядывался. Было чувство, что люди ушли
только для того,  чтобы выманить его, чтобы он поспешил за ними по тропинке,
уводящей в лес, -- так живописно она лежала среди поля, так манила в золотой
березняк метрах в пятистах  от  деревни. И  Рогов,  обойдя  все  десять изб,
направился по тропе.
     День сиял,  словно медленно оттаивая, наливаясь прощальным теплом. Лес,
казалось, играл с ним -- то приближался, то отдалялся.  Наконец он  вошел  в
редкий  поначалу,   быстро  густеющий  березняк;  тропа  не  сужалась,   она
по-прежнему  уверенно  вела  его  к  цели.  Он  словно  чувствовал  на  себе
доброжелательные, радостные взгляды и все ближе, все уверенней пробирался  к
цели долгого путешествия.
     Ведь возможна  красота и  вне человека, возможен и человек,  вымахавший
выше себя  самого!  Все говорило об этом: восхитительная гармония, мягкость,
чистота;  только  на  фотографиях  в  старых  календарях  мыслим  был  такой
августовский,  зелено-золотой  лес, небо такой глубокой, невероятной синевы,
стволы такой прямизны.
     Впереди  завиднелся  просвет: большая,  идеально  круглая  поляна,  вся
покрытая пестрым разнотравьем. Рогов различал бесчисленное множество цветов,
разросшихся столь буйно  и густо, что удивительно было, откуда в лесу  вдруг
это  полевое пиршество. Тропа подводила  к самой  поляне и  исчезала, словно
цель пути была здесь наконец достигнута. У цели следовало помедлить.
     -- Здравствуйте! -- крикнул Рогов.
     Эхо отозвалось ему -- или  то было не эхо? Он вспомнил вдруг, где видел
такую поляну. Точно так выглядело земляничное место, куда привел  его Кретов
и куда он потом никогда не  мог добраться  сам. Вот ведь добрался! Он верил,
что,  преодолевая время и пространство, старик показал ему тогда  будущее --
но,  пока не  исполнились сроки, в  это  будущее не  было  пути. Вспомнив  о
Кретове, чей дух, наверное, ликовал теперь, сопутствуя ему (и  впрямь кто-то
словно  подталкивал в спину), Рогов  достал  из кармана  зеркальце и  послал
солнечный зайчик направо, налево, вперед!
     Гармонический,  светлый,  свободный  мир ждал его --  мир новых  людей,
спасших землю,  вырастивших  в тиши и  тайне поколение таких, каким случайно
вырос он, Рогов. Дивная, немыслимо  прекрасная  жизнь начиналась в этом раю,
куда  до него не  мог попасть  никто,  --  заколдованный  замок  ждал своего
открывателя.
     И, счастливо хохоча, он шагнул на поляну; сперва шагнул, потом побежал,
побежал, побежал --  и не  понял,  как  очутился  по грудь  в  ледяной жиже,
засасывавшей  его глубже и глубже. Просто  цветы оказались  вдруг  у  самого
лица, а потом холод поднялся по ногам.
     Громадное,  идеально  круглое  болото  простиралось  вокруг  него.  Лес
казался невообразимо далеким. Цепляться за сочные, хрустко ломавшиеся стебли
было бесполезно, руки путались в них. Не  прошло и трех минут, как он ушел в
ледяную жижу по  горло, пытался,  но не мог и кричать. Тонкий сип выходил из
груди, и, молотя руками по зыбкой  поверхности, он  только глубже  уходил  в
черноту, в подпочву, в изнанку царственной роскоши, благоухавшей вокруг.
     То  живое и  теплое, что  одно только  и  было  Роговым, отличая его от
ледяного и замкнутого  мира вокруг, уходило  в бездну, в  царство бешеного и
бездумного роста, в пространство распада, где не было мысли, совести, памяти
--  ничего  не  было.  То   человеческое,   что  мечтал  он  преодолеть,  --
преодолевалось  наконец.  И  некого  было  звать  на  помощь  -- потому  что
проваливался  он  в  себя,  в  собственное  оправдание  проверок,   смертей,
мясорубок,  в  собственное признание  их великого  тайного смысла. Смысл был
здесь, под ним и вокруг, -- все, что он принял и оправдал, поглотило его.
     Опускаясь, задыхаясь, в  последнем напряжении теряя  остатки  рассудка,
повредившегося еще год назад, незаметно для  всех, как сошла  когда-то с ума
его несчастная бабка Марина, --  он ничего не понимал. Он не успел понять --
и  с чего  ему было понять,  -- что  старик  Кретов завещал ему талисман,  с
которым  не  расставался во  всех  поездках, --  карманное зеркальце, ничего
особенного; подарок одной подруги, случайный роман  много лет  назад. Кретов
не  воевал, потому что  сидел,  вышел только в  сорок  шестом, спасся чудом:
чертежники были в дефиците, а чертил он мастерски. Неучастия своего  в войне
простить никогда не мог, хотя так и не знал, кого следует винить; как знать,
может, без  посадок и  войну б  не выиграли.  Версию о  проверке он  выдумал
именно в своем подневольном КБ, когда надо было чем-то занять голову. Иногда
потом  забавлял   друзей  и  возлюбленных,  многие  говорили,  что  и   сами
догадывались.
     Как--  никак,   стране   он   послужил:  после  освобождения   оказался
востребован  как геолог, искал и находил  нефть.  Зеркальце путешествовало с
ним  по Сибири с  сорок  девятого  года. Любовь  не сложилась: вернувшись из
последней  экспедиции,  он  увидел  на  пыльном  столе  в запущенной комнате
записку:  "Дома никого нет" -и все понял. А вот талисман, оставшийся от нее,
выручал. Значит, все-таки любила. После семьдесят второго он жил  на пенсию,
работать  уже  не  мог:  посадил  здоровье  и  в лагере,  и  в  экспедициях,
развлекался тем, что читал  газеты, подчеркивал от нечего  делать ляпсусы  и
повторы.  Например,   если  на  одной  странице   случались  два  одинаковых
заголовка.
     А стихи  про  четыре ветра и семь  морей были напечатаны  в 1934 году в
"Сибирском следопыте". Книжный мальчик Кретов и книжный мальчик Сутормин оба
любили этот журнал. Кретов выжил, Сутормин -- тоже. И книжному мальчику  Име
Заславскому  повезло  больше,  чем  его   родителям.  Но  Скалдина,  седого,
сумасшедшего Скалдина, расстреляли в январе тридцать девятого года, и Бабеля
расстреляли,  хотя другу-правдисту Козаеву так  не хотелось  в  это  верить.
Могли   расстрелять  и  Соловьева,  дальнего   ленинградского   родственника
роговского  отца.  Но  ему  повезло:  дело, которое  ему  клеили,  оказалось
чересчур  дуто:  он  должен был  целиться из своего окна в товарища Жданова,
когда тот проезжал по Староневскому, но окно его  квартиры на  Староневском,
вот незадача, выходило во  внутренний двор. Он отделался  десяткой и был так
счастлив, так счастлив, все время с тех пор был счастлив, и, уже вернувшись,
улыбался  всем  детям,  а  в  случае  хорошей  погоды  посылал им  солнечных
зайчиков. Не было в Ленинграде более счастливого человека. Он думал, что это
Бог его спас, что во всем происходящем был великий изначальный замысел: всех
пересажать  и  перестрелять,  а  его   отпустить,  чтобы  был  в  Ленинграде
счастливый человек.



     Нам осталось досказать немногое.
     Нам осталось рассказать, кто, собственно, позвонил Кате Скалдиной в тот
день,  пятого сентября,  когда  дети  у них во дворе выкопали  из  песочницы
красного целлулоидного пса.
     Шестнадцатилетний  племянник-хромоножка  Марининой начальницы,  Натальи
Семеновны, которую взяли незадолго до Скалдина, оговорил себя, чтобы попасть
к тетке, но оговорил так неумело, что к расстрелянной тетке, слава Богу,  не
попал  и  получил только  пять  лет.  Следователь  его  пожалел и,  конечно,
отпустил бы, но мальчик пришел сам, и отпустить его было нельзя.
     Он отсидел, выучился  на фельдшера, выжил, срок  истек в сорок третьем,
держали  до конца  войны, но  выпустили со  стандартным  поражением в правах
"минус  десять"; это значило, что десять крупнейших  городов страны для него
закрыты, и он  поселился в Смоленске,  просто потому, что врач, с которым он
подружился в лагере, жил там и обещал его устроить.
     В  сорок шестом  он  приехал  в Смоленск, в  сорок седьмом устроился, в
сорок  восьмом женился. У  него  были  теперь  небольшие  деньги: он работал
медбратом в местном госпитале, начинал уже думать о высшем образовании, ведь
он  отсидел, искупил, могли принять в  Смоленский мединститут. Ему  нравился
город  с  его  знаменитым собором,  с  холмами,  с  католической строгостью,
проступавшей  в  местных  православных   храмах,  с  добрыми  светловолосыми
девушками,  с дружелюбным кружком  местной интеллигенции. Два  года он сидел
тихо, на третий решил отдать один долг.
     Дело  в  том, что  перед самым  его приходом  к  следователю  --  перед
последней и отчаянной попыткой выручить тетку -- он попытался пойти к ней на
работу, поискать  заступников, свидетелей ее  сказочной добросовестности, но
там  от него  шарахались,  как  от  прокаженного. А  ведь  Наталья Семеновна
помогала всем этим девушкам, хотя и была с ними строга, и одну отговорила от
аборта, деликатно ссужала  деньгами,  хотя  сама  нуждалась...  Только  один
человек выслушал его, напоил чаем и пожалел, и это была Марина Скалдина, чей
муж скоро разделил участь его тетки.
     Теперь он  был  не  тот  бедный мальчик  с нервным  тиком, а  красивый,
уверенный  в  себе  мужчина,   пусть  хромой,  пусть  по-прежнему  с  легким
подергиванием века,  --  но  он  выжил,  прошел  через  многое,  научился не
бояться,  драться, зашивать раны. Таким он мог показаться Марине  Скалдиной.
Теперь он  мог  ей  помогать, был в госпитале на хорошем счету, и со времени
его освобождения прошло два  года -- можно было попробовать хоть раз выехать
в Москву и встретиться с  единственным человеком,  не предавшим и пожалевшим
его. Он позвонил по межгороду -- телефон помнил все десять лет, -- Марины не
было  дома,  дочка  в   школе,  но  старуха-соседка  подтвердила,  что   они
по-прежнему  живут на  Арбате.  В  конце концов,  чем  он  рисковал?  Многие
освобожденные жили в Смоленске,  у многих было минус десять, и все  ездили в
Москву  --  ничего,  обходилось.  Один  даже  был  в Большом  театре, слушал
"Евгения  Онегина"  с  Лемешевым.  Как-никак, с  войны  прошло три  года  --
паспортные  проверки  на  улицах  становились  все  реже, а от  милицейского
патруля  в центре  он легко убежал бы,  отлично помня город. Центр, говорят,
берегли -- не перестраивали.
     И  вечером  четвертого  сентября,  сказав молодой  жене, что через день
вернется, а сейчас поедет навестить  одноклассника, племянник-хромоножка сел
в  поезд,  а  утром  вышел  в  Москве.  Он  вез  Марине денег  и  две  банки
маринованных грибов -- теща отлично мариновала грибы. Букет  он решил купить
перед встречей.
     Он  растворился  в московской  толпе, погулял по городу, дождался, пока
школьники пойдут из школ, позвонил Марининой дочери  (он помнил, что в семье
ее называли Снегуркой, и решил воспользоваться этим прозвищем, чтобы девочка
не  испугалась)  -- и узнал, что Марина придет с работы к шести. Просто  так
заявляться к ней домой было опасно -- все-таки мало ли, вдруг заинтересуется
старший по  квартире,  проверит  документы  у  позднего гостя,  а у  него  в
паспорте  минус десять. Скрипучий  голос старухи  ему  очень не  понравился.
Встретиться лучше всего  было в нейтральном месте -- например, у Почтамта: и
в центре, и людно, и не ошибешься.
     Он  зашел в маленькую  пивную  на  Трубной, пропустил пару кружечек,  с
наслаждением оглядывая посетителей, слушая их московский говор. В  Смоленске
так не говорили, хотя  акцент тамошних жителей был  почти неопределим. Тик у
него  стал  как  будто сильней, чаще,  как  всегда  при сильном,  хотя бы  и
радостном  волнении. Особенно  понравился  ему  высокий  молодой  военный за
соседним  столиком, настоящий  красавец.  Военный  был  с  девушкой,  шутил,
обсасывал  гвардейские усы. После войны стало гораздо больше хороших  людей.
Воздух как-то очистился.
     Военный этот  был  штатный осведомитель и покупал таким образом свободу
(попался  на растрате казенных денег в своем полку,  где служил  начальником
финчасти), да заодно  и  получал некоторое  количество деньжат на  посещения
московских  пивных  в  обществе девушек. Ему сразу показался  подозрительным
нервный тип  с  нервным тиком, и когда  племянник Натальи Семеновны вышел из
пивнушки, медленно направляясь к Кирова,  капитан  Советской  Армии попросил
девушку подождать, а сам  добежал до  ближайшего постового, назвал человека,
которому раз в месяц докладывал обо всех разговорах,  предъявил свой паспорт
и  указал  на подозрительного прохожего,  который, прихрамывая, удалялся  по
Бульварному кольцу, с трудом одолевая подъем.
     Постовой    поблагодарил,     быстро    вызвал    наряд,    и    дальше
племянник-хромоножка шел  в  сопровождении  двух оперативников  в  штатском,
которым тоже показалась подозрительной и его хромота, и то, что он все время
озирался по сторонам.
     Он шел  и дышал воздухом влажного московского  вечера: покрапал  дождь,
расцвели  зонты.  Улыбка   не  сходила  с  его  лица,  и  даже  участившееся
подергиванье щеки не  портило настроения.  Это был его город, и толпа  в нем
была его,  дружественная, она бы  не выдала. Он  шел  отдать  долг  женщине,
которая помогла ему когда-то, -- шел выживший, сильный, помнящий добро.
     Почтамт  был совсем  рядом, за углом. Он  посмотрел на часы: оставалось
пять  минут.  Медленно, предвкушая  счастье,  улыбаясь  дрожащим  лицом,  по
мокрому асфальту,  сиявшему  отражениями фонарей, двинулся  он к освещенному
подъезду.
     Тут-- то его и взяли.

     Чепелево -- Москва.

Популярность: 28, Last-modified: Sun, 28 Oct 2007 08:15:01 GMT