----------------------------------------------------------------------------
     Составление, предисловие и комментарии А. М. Зверева
     Блейк У. Избранные стихи. Сборник. Сост.  А.  М.  Зверев.  На  англ.  и
русск. яз. - М.: Прогресс. - 1982.
     OCR Бычков М.Н.
----------------------------------------------------------------------------



     Уильяму Блейку (1757-1827) выпало жить в  эпоху,  когда  круто  менялся
привычный порядок вещей.
     Он был современником двух великих революций: Американской 1776 года и -
спустя  тринадцать  лет  -  Французской.  Бушевали   наполеоновские   войны.
Волновалась Ирландия. Доведенные до отчаяния рабочие ломали станки,  и  лорд
Байрон произнес в парламенте речь, защищая луддитов.
     Большие события истории и  вызванные  ими  битвы  больших  идей  прочно
вплетены в биографию Блейка. Внешне она монотонна,  от  начала  и  до  конца
заполнена тяжким повседневным трудом за гроши. Неудачи, непризнание, неуют -
вот его жизнь год за годом. Все это так не похоже на  типичный  литературный
быт того времени, что многие писавшие о Блейке поражались, каким образом  он
смог подняться над суровой будничностью, став великим художником  и  поэтом.
Читая посвященные Блейку  книги,  подчас  трудно  осознать  интенсивность  и
глубину происходившей в нем  духовной  работы.  О  ней  говорят  не  столько
биографические факты, сколько  произведения,  оставшиеся  по  большей  части
неизвестными современникам, хотя именно  в  творчестве  Блейка  нашел,  быть
может,  свое  самое  целостное  и  самое  своеобразное  отражение  весь  тот
исторический период, переломный для судеб Европы.
     Перед нами не столь уж частый случай, когда художник  уходит  в  полной
безвестности, и еще долго время лишь заметает о нем  всякую  память,  но  уж
зато после посмертного "открытия" слава накатывает такими могучими  волнами,
что потомкам кажется непостижимой выпавшая гению горькая, жестокая судьба.
     Сын чулочника,  с  десяти  лет  отданный  в  учение  граверу  и  дальше
зарабатывавший себе на хлеб этим ремеслом, он с  детства  узнал,  что  такое
социальная отверженность.  Лондон  в  ту  пору  стремительно  рос,  торопясь
застроить  недавние  окраины  корпусами  мануфактур,  верфями,  приземистыми
грязноватыми домами, где обитало пролетарское население  всемирной  столицы.
Блейк принадлежал этому миру. В сущности, он был самым настоящим рабочим,  в
периоды вынужденных простоев существовавшим исключительно за  счет  щедрости
немногих друзей.
     На всю его жизнь выдалось только три более или менее благополучных года
(1800-1803), когда меценат  Уильям  Хейли  увез  Блейка  в  свое  приморское
поместье, заказав портреты выдающихся  писателей,  к  сонму  которых  втайне
причислял и самого себя, -  от  безделья  он  сочинял  назидательные  вирши.
Отличаясь добросердечием, Хейли искренне хотел  помочь  своему  протеже,  но
ровным счетом ничего не понимал ни в  идеях  Блейка,  ни  в  его  искусстве.
Бесконечные поучения, которыми сопровождались его  милости,  докучали  поэту
настолько, что он  предпочел  вернуться  в  Лондон  к  своему  полуголодному
неустроенному житью. Последние двадцать четыре года Блейк прожил  в  столице
безвыездно. Здесь он и умер. И был погребен на средства фонда  общественного
призрения - в безымянной яме для нищих.
     Проходит двадцать лет. Весенним днем молодой  художник  Данте  Габриэль
Россетти (Dante Gabriel Rossetti, 1828-1882), роясь в  богатейшей  коллекции
гравюр, собранной в Британском музее, обнаруживает на столе хранителя  пачку
сшитых листов, которые покрыты рисунками и стихами "несчастного  визионера",
этого "жалкого  безумца",  как  отзывались  о  Блейке  его  немногочисленные
знакомые   по    артистическому    миру.    Воображение    будущего    главы
"Прерафаэлитского братства"  (Pre-Raphaelite  Brotherhood)  поражено,  он  с
готовностью выплачивает требуемые хранителем  десять  шиллингов.  И  с  этой
рукописи, именуемой теперь в каталогах "Манускриптом  Россетти",  начинается
возрождение Блейка. Начинается, чтобы уже не завершиться - вплоть  до  наших
дней, когда  имя  Блейка  называют  одним  из  первых,  говоря  о  предтечах
современной англоязычной поэзии.
     Странный жребий! Эти странности  будут  долго  занимать  исследователей
Блейка, даже сегодняшних, не говоря уже о ранних  (в  их  числе  еще  одного
прерафаэлита  Александра   Гилкриста   (Alexander   Gilchrist,   1828-1861),
отдавшего многие  годы  своей  двухтомной  работе  о  Блейке,  и  Алджернона
Суинберна  (Algernon  Swinburne,  1837-1909),  в   1868   г.   напечатавшего
восторженную книгу о поэте). Воссоздавая страницы его творческой  биографии,
все  они  скажут  о   поразительной   слепоте   тогдашних   литературных   и
художественных  авторитетов  и  задним  числом  примутся  их   упрекать   за
догматическую приверженность канонам, в которые не укладывалось  блейковское
эстетическое видение.
     Вспомнят они и о безнадежной борьбе, которую Блейк  вел  с  Королевской
академией,  возглавляемой  сэром  Джошуа   Рейнольдсом   (Joshua   Reynolds,
1723-1792), великолепным портретистом, не терпевшим,  впрочем,  ни  малейших
отступлений от принятых правил рисунка и композиции. Академия раз  за  разом
отклоняла блейковские работы, находя их дилетантскими. В  ее  залы  не  были
пропущены его иллюстрации к Данте, как и гравюры по  мотивам  "Книги  Иова",
ныне признанные одной из  вершин  романтического  искусства.  Было  от  чего
прийти в отчаяние.
     В 1809 году состоялась единственная персональная  выставка  Блейка.  Он
устроил   ее   на   втором   этаже   дома,   где   помещалась   лавка    его
брата-галантерейщика.  Экспонировались   главным   образом   иллюстрации   к
"Кентерберийским рассказам"  (Canterbury  Tales)  Джеффри  Чосера  (Geoffrey
Chaucer, 13407-1400). Блейк отпечатал каталог, содержавший  глубокий  разбор
этого  произведения  и  изложение  собственного  художественного  кредо.  Но
покупателей не нашлось. Да и  посетителей  тоже.  А  единственная  рецензия,
напечатанная в "Экземинере", изобиловала колкостями по  адресу  художника  и
увенчивалась утверждением, что его следовало бы "упрятать в желтый  дом,  не
будь он столь безобиден в быту".
     Через шестнадцать лет этот каталог попал  в  руки  Вордсворта  (William
Wordsworth, 1770-1850). Почтенный мэтр судил снисходительнее,  чем  газетный
борзописец. Стихов Блейка он не знал и не пожелал с ними познакомиться, а об
его идеях тоже отозвался как о свидетельстве "безумия",  но  прибавил:  "Оно
для меня интереснее, чем здравый смысл Вальтера  Скотта  и  лорда  Байрона".
Вордсворт и здесь сводил  давние  литературные  счеты  -  под  старость  это
сделалось для него чуть ли не основным занятием, - но  тем  не  менее  искру
сильного  дарования  он  сумел  почувствовать  при  всей   своей   заведомой
предвзятости. Однако в "безумии" этого таланта  не  усомнился  и  Вордсворт.
Своего рода миф, сложившийся еще на заре творчества Блейка, сопутствовал ему
до конца.
     Что  же  побуждало  современников  с  такой  уверенностью  говорить   о
"безумии", о "больном", пусть и сильном, воображении, о нездоровых грезах  и
воспаленной  фантазии?  Отчего  так  драматично  сложилась  судьба   Блейка,
оказавшегося молчаливо, но непробиваемо изолированным от английской культуры
рубежа двух столетий, от возможного читателя, возможного зрителя?
     Ответ, кажется, напрашивается сам  собой:  его  художественное  видение
было слишком новаторским, чтобы  найти  понимание  и  отклик  у  людей  того
времени. Были,  конечно,  исключения,  но  уж  очень  редкие.  Томас  Баттс,
министерский чиновник, плененный дарованием Блейка и плативший ему по  гинее
за лист, доставляя  основной  заработок.  Или  -  уже  в  последние  годы  -
начинающий художник Джон Линелл, чье имя сохранилось в истории  живописи  не
только благодаря собственным работам, но прежде всего потому, что он заказал
Блейку дантовский цикл. Для других, включая и тогдашних знаменитостей, Блейк
был слишком необычен,  слишком  огромен  -  и  как  художник,  и  как  поэт.
Требовалось время, чтобы ясно проступили масштабы и сущность сделанного им в
искусстве.
     Конечно, Блейк, как многие великие художники, опередил  свою  эпоху.  В
этом смысле драма его жизни не так  уж  необычна,  тем  более  -  для  эпохи
романтизма, чьи герои столько раз расплачивались  за  свой  вызов  духовной,
социальной, художественной косности, снося издевки и  поношения,  гонения  и
травлю.
     Но Блейк - явление резко  специфическое  и  на  таком  фоне.  Само  его
видение, современниками почитавшееся безумным,  а  потомками  -  гениальным,
обладает настолько своеобразными истоками, что тут вряд ли уместна (и уж  во
всяком  случае  недостаточна)  до  стереотипности  обобщенная  романтическая
формула непризнанности как своего рода непременного условия бытия настоящего
художника.
     Начать хотя бы с того, что волею обстоятельств Блейк  и  в  самом  деле
был, по тогдашним меркам, дилетантом. Академия его не  признавала.  Издатели
не брали его книг. В типографии был напечатан только самый первый, еще почти
ученический сборник "Поэтические  наброски"  (1783),  где  повсюду  слышатся
отголоски сентиментализма, в частности "Ночных  мыслей"  The  Complaint;  or
Night Thoughts on the Life, Death, and Immortality, 1742-1745) Эдварда  Юнга
(Edward   Young,   1683-1765),   которые   Блейку   впоследствии    довелось
иллюстрировать. Средства для издания ссудил приятель  Блейка  художник  Джон
Флаксмен. Свою лепту внес и священник Генри Мэтью, в  чьем  доме  собирались
прихожане, не чуждые литературных интересов. Он без ведома  автора  исправил
несколько включенных в книгу стихотворений, и это  возмутило  Блейка.  Автор
забрал тираж из типографии  и  уничтожил  его  почти  полностью.  Больше  он
никогда не обращался за помощью  к  такого  рода  благодетелям.  А  ни  один
типограф не рискнул бы выпустить книжку безвестного автора за свой счет.
     И Блейку пришлось стать собственным издателем. Он изобрел особый способ
"иллюминованной печати": гравировал листы и, вручную их  раскрасив,  сшивал.
Так в нескольких десятках экземпляров опубликовал он свои "Песни Неведения и
Познания",  а  затем  и  так  называемые  "пророческие  книги"  {Свод  поэм,
получивший  в  позднейших  исследованиях   название   "пророческие   книги",
создавался Блейком на протяжении трех десятилетий - приблизительно с 1789 по
1820 гг. Единство этому циклу придает, главным образом, воплотившаяся в  нем
поэтическая  философия  и  мифология  Блейка.   Современные   литературоведы
выделяют в "пророческих  книгах"  несколько  внутренних  циклов:  1)  ранние
"пророчества" - "Тириэль", "Книга  Тэль",  еще  достаточно  традиционные  по
образности и художественным мотивам; 2) поэмы, непосредственно  связанные  с
политическими событиями конца XVIII в. - "Французская революция", "Америка",
"Европа", отчасти "Видения дщерей Альбиона"; 3) так наз. "малые  пророческие
книги", содержащие в себе блейковское истолкование  мифа  о  грехопадении  и
критику канонической христианской теологии, - "Первая книга Уризена", "Книга
Ахании", "Книга Лоса"; 4) философские поэмы, представляющие собой  изложение
важнейших космогонических, теологических, нравственных и художественных идей
Блейка, - "Бракосочетание  Рая  и  Ада",  "Мильтон",  "Иерусалим"  (подобную
классификацию см., напр., в кн.:  Martin  К.  Nurmi.  Villiam  Blake.  Lnd.,
1975].}. Оттиски продавались в его мастерской. Точнее сказать,  пылились  на
полке. Спроса не было, и после смерти Блейка большинство книг  пропало.  Те,
что чудом уцелели, теперь стоят целое состояние.
     С дистанции в полтора века, быть может, покажется,  что  эта  необычная
ситуация в каком-то смысле была для  Блейка  благом:  она  избавила  его  от
кабалы тогдашних издателей, а в том, что слово его  рано  или  поздно  будет
услышано, поэт-провидец, каким он себя считал, сомневаться  не  мог.  Однако
Блейк переживал  создавшееся  положение  достаточно  тяжело,  осыпая  градом
эпиграмм своих более удачливых - и менее щепетильных в литературных делах  -
современников, а в письмах тем немногим, кто  был  ему  близок,  жалуясь  на
тупоумие торговцев картинами и типографов, как и  на  их  раболепство  перед
авторитетами вроде Рейнольдса.
     Да и должна ли удивлять горечь  и  ярость  этих  его  строк?  С  юности
близкий к радикалам - таким, как Джозеф Джонсон (Joseph Johnson,  1743-1811)
или Томас Пейн (Thomas Paine, 1737-1809), - подобно им впрямую откликавшийся
на злобу дня и живший политическими страстями своей эпохи,. Блейк,  конечно,
писал не для истории, а для современности и, как  каждый  поэт,  хотел  быть
услышан. А его аудиторию обычно составляло всего несколько человек.  И  даже
они  ценили  в  Блейке,  как  правило,  лишь  талант  художника,   оставаясь
равнодушными к его идеям.
     Сохранилось свидетельство современника, что единственным, кто  сорок  с
лишним  лет  поддерживал  Блейка,  полностью  разделяя  его  общественные  и
нравственные убеждения, была жена поэта Кэтрин Ваучер. Надо думать,  что  ею
нередко и ограничивался круг читателей его произведений. Во  всяком  случае,
нет никаких фактов, указывающих, что  кто-нибудь  при  жизни  Блейка  прочел
стихи, оставшиеся в рукописях, - а ведь среди них есть  вещи,  первостепенно
важные для него: "Странствие", "Хрустальная шкатулка"...
     Прямым следствием этой изоляции была житейская неустроенность, нищета и
обида на современников. Косвенным - специфическая творческая позиция Блейка,
в немалой мере предопределившая и своеобразие созданного им  художественного
мира. Для истории искусства 'это, конечно, самое главное. Но нельзя забывать
и о той цене, которой было оплачено это своеобразие.
     Необычность блейковского мира почувствует каждый, кто откроет  том  его
стихов,  иллюстрированный  гравюрами.  Стихи  и  рисунок  с  самого   начала
составляли единый художественный  комплекс  -  это  многое  объясняет  в  их
образности. Еще существеннее сам  факт,  что  Блейк  вынужденно  оказался  в
стороне от литературных баталий  своего  века,  от  его  вкусов,  увлечений,
споров. От его расхожих понятий. Даже от его обиходного поэтического языка.
     Он не ждал успеха и не стремился к нему. В самом  прямом  смысле  слова
поэзия была для него духовной потребностью, и только. Он не  оглядывался  ни
на принятые каноны, ни на проверенные читательским признанием образцы. Идеи,
выразившиеся в его книгах, метафоры и символы, в  которых  они  запечатлены,
весь поэтический мир Блейка менее всего ориентирован на существующую  норму,
иметь ли в виду эстетику конца XVIII века или романтические устремления.
     При всех явных и скрытых перекличках с характерными мотивами литературы
того времени, поэзия Блейка  ощутимо  выделяется  на  общем  фоне,  побуждая
некоторых исследователей говорить о том, что это явление вообще  неорганично
для английской  поэтической  традиции,  какой  она  складывалась  вплоть  до
романтиков и даже после них - до XX века. Очевидное преувеличение, но тем не
менее здесь есть доля истины. Содержание,  которое  раскрылось  в  стихах  и
"пророческих книгах"  Блейка,  и  в  самом  деле  не  имеет  аналогий  ни  в
предшествующей,  ни  в  современной  Блейку  английской  литературе.  И  оно
определило новизну, самобытность его поэтики.
     Прерафаэлиты видели в нем гения, обитавшего в сфере чистой  духовности.
А на деле его нельзя понять, не оценив в его  стихах  образности,  навеянной
той грубой повседневностью трущобных кварталов, которая ему была привычна  с
детства. Она вошла в поэзию Блейка, сообщив ей небывалую резкость социальных
штрихов, графичность образов и такой всепроникающий урбанизм колорита, будто
его стихи были написаны не в конце XVIII века, а по меньшей  мере  столетием
позже.
     Духовные корни Блейка уходят в ту же почву. Та среда, где вырос  Блейк,
продолжала хранить, передавая из поколения в поколение,  сложившиеся  еще  в
средневековье   еретические   и   сектантские   доктрины,   в   которых   за
ветхозаветными понятиями, категориями и образами полыхает едва  сдерживаемое
пламя плебейской революционности, а идея Рая крепится требованиями достойной
жизни на земле. Преследовавшиеся еще более жестоко, чем неверие, эти  учения
- антиномианцев,  фамилистов,  "бешеных",  иоахимитов  -  выдерживали  самые
беспощадные гонения официальной церкви и  государства,  а  таившееся  в  них
пламя  на  протяжении  истории  не   раз   вырывалось   наружу,   требования
высказывались открыто - вспомнить хотя бы  о  Томасе  Мюнцере,  анабаптисте,
вожде Крестьянской войны  в  Германии,  казненном,  как  и  большинство  его
сторонников.
     По собственному свидетельству Блейка, он приобщился к этой облеченной в
религиозные символы плебейской идеологии еще с  юности.  Мальчиком  его  уже
посещали мистические видения. В 1788 году был прочитан труд  Э.  Сведенборга
(1688-1772) "Мудрость ангелов", а затем "Небо  и  Ад"  -  одно  из  основных
сочинений шведского мистика. В "пророческих книгах" повсюду попадаются следы
этого  чтения.  Не  раз   пытались   представить   Блейка   последовательным
сторонником  этого  теолога,  находя  нечто  знаменательное   в   том,   что
сведенборгианская "Новая церковь" была основана в год рождения поэта (1757).
Влияние нельзя недооценивать, но нельзя  не  видеть  и  открытого  спора  со
Сведенборгом,  развернутого  во  многих  блейковских  произведениях.  Блейку
остался  совершенно  чужд   сведенборговский   плоский   морализм,   как   и
метафизичность картины мира, созданной в "Небе и Аде", где  духовное  прочно
отделено от материального, а субъективное от сущего.
     Не могут удивить ни само это воздействие, ни последующая полемика. Идеи
Сведенборга дали толчок  мощному  оппозиционному  движению  сектантства,  но
вскоре оно далеко переросло рамки сведенборговской теологии. А  Блейку  была
важна, конечно, не сама по себе теология, ему было важно  выраженное  на  ее
языке стремление к справедливости и подлинной духовности бытия. Он воспринял
пронесенный  через  столетия  бунтарский  дух,  это  еретическое  толкование
христианства как земной справедливости, эту нравственную  ригористичность  и
особый духовный настрой, при котором суровой мерой божеского и  сатанинского
измеряется любой, даже мелкий людской поступок, и события сегодняшней  жизни
видятся как органическое  продолжение  событий  евангельской  истории  в  их
высоком этическом смысле, и весь путь человечества предстает  как  ристалище
Добра и Зла,  борющихся  со  дней  творения.  Он  воспринял  основную  мысль
еретической теологии - мысль о человечности Христа, сформулированную  еще  в
XII веке  итальянским  мистиком  Иоахимом  Флорским  (ок.  1132-1202),  идею
Вечносущего  евангелия,  согласно  которой  бог  есть  не  сила  внешняя  по
отношению к человеку, но впервые выявленная  в  Иисусе  внутренняя  духовная
сила   каждого,   высвобождение   которой    ознаменует    грядущую    эпоху
бесцерковности,  любви,  братства  и  свободы.  Он  воспринял  и  символику,
возникающую  уже  в  самых  ранних  сектантских  проповедях,   -   символику
разрушения до  камней  Вавилона  -  порочного  мира  социальной  иерархии  и
церковной лжи, и построения Иерусалима - царства человеческого  равенства  и
осуществленной  христианской  нормы,  государства-утопии,  того  Иерусалима,
который у Блейка "свободою зовется средь Альбиона сыновей".
     Понятия, в которых он мыслил,  давно  утратили  свою  содержательность,
однако и через два столетия не потускнел  демократизм  идей,  выраженных  на
этом  трудном  для  современного  читателя  языке.   Это   был   органичный,
естественный демократизм, и, собственно, он и  побуждал  Блейка  вступать  в
полемику со всеми философскими  воззрениями  своей  эпохи  и  отвергать  все
принятые  формы  общественной  организации  как  ложные  в  свете  принципов
Вечносущего евангелия.
     Ему был глубоко чужд бэконовский и локковский  рационализм,  в  котором
Блейк видел утилитарную,  бездуховную  философию,  лишь  сковывающую  высшую
человеческую способность - Воображение, ту  сокрытую  в  каждом  духовную  и
нравственную энергию, которой должны быть сокрушены темницы Вавилона,  чтобы
воздвигнуть на их месте  город  справедливости.  Основным  оппонентом  Локка
(John Locke, 1632-1704) был епископ Беркли (George Berkeley, 1685-1753),  но
его идеализм, оправдывавший  положение  вещей  в  обществе  провиденциальной
волей, у Блейка находил только одну характеристику - "кощунство". Церковь на
языке Блейка звалась Блудницей, а на полях  брошюры  берклианца  Р.  Уотсона
(Richard  Watson,  1737-1816)  он  написал:   "Господь   сотворил   человека
счастливым и богатым, и лишь хитроумие распорядилось так, что необразованные
бедны. Омерзительная книга".
     Уотсон нападал в своем памфлете  на  Томаса  Пейна.  Блейк  был  хорошо
знаком с этим выдающимся деятелем  молодой  Америки  по  лондонскому  кружку
деистов, который в юности не раз посещал; в 1792 году он  даже  помог  Пейну
ускользнуть от охотившейся за ним  британской  полиции.  Годом  раньше  была
написана "Французская революция", набранная в типографии руководителя кружка
Дж. Джонсона, но из-за цензурных строгостей не напечатанная и сохранившаяся,
быть может, далеко не  полностью.  В  ней  Блейк  еще  полон  революционного
энтузиазма, поверженная Бастилия для него - один из  вавилонских  бастионов,
наконец-то  рухнувший.  Развитие  событий  во  Франции  вскоре  умерило  его
восторженные ожидания; деизм, который  исповедовали  радикально  настроенные
друзья Блейка, остался ему чужд - он не принял обычного у деистов разделения
божественного и человеческого начал, в "Бракосочетании Рая и  Ада"  объявив,
что "все  живое  Священно";  он  не  разделял  с  деистами  представления  о
современном   обществе   как    скоплении    изолированных,    фрагментарных
существований,  связанных  чисто  механическими  отношениями  причинности  и
зависимости, он, в отличие от  них,  не  примирялся  и  никогда  не  мог  бы
примириться с таким порядком вещей.
     Все  это  как  будто  давно  отшумевшие  споры,  но  поразительно,  что
аргументы Блейка - конечно, прежде всего те, которые заключает  в  себе  его
поэзия, его искусство, - наполняются новой и новой актуальностью. Причина  в
том, что со своими противниками Блейк спорил не  только  как  мыслитель.  Он
спорил с ними еще и как художник, словно  бы  самой  историей  вызванный  из
среды людей, которым всего виднее была оборотная  сторона  "прогресса",  для
того, чтобы в гигантских  космогонических  символах  и  тяжелом  семиударном
белом  стихе,  в  косноязычии  неловко  построенных  фраз   запечатлеть   ее
напряженный,  задыхающийся  ход  на  одном  из   самых   крутых   перевалов.
Запечатлеть слом эпох, рождение новых  противоречий  и  нового  самосознания
человека в мире "сатанинских мельниц", дымящихся день  и  ночь  напролет.  И
потрясения двух пронесшихся над миром революций. И несбывшуюся надежду,  что
из их горнила явится целостная, истинно свободная и духовная личность.
     Поэзия  Блейка  была  вызвана  к  жизни  своим  временем  и  почти  без
исключений являлась непосредственным откликом на его события. Но она  далеко
переросла значение свидетельства об этом  времени.  В  ней-то,  быть  может,
впервые и выразилась та  жажда  целостности  и  полноценности  человеческого
опыта и та тоска по недостижимой свободе  духовного  бытия,  которые  станут
настойчивым, едва ли не центральным мотивом  у  европейских  и  американских
поэтов уже в XX столетии. Архаичная по символике и языку даже  и  для  своей
эпохи, она наполнилась содержанием,  в  полной  мере  понятым  только  много
десятилетий спустя. Нужно было, чтобы общезначимыми, жгуче актуальными стали
явления,  так  тревожившие  Блейка,  который  обнаружил  их  еще  на  исходе
блистательного   и   радостного   просветительского   века,    -    растущая
механистичность  сознания,   обретающегося   в   современном   Вавилоне,   и
насильственное ограничение свободной человеческой воли, и  засилье  плоского
рационализма  и  утилитаризма,  повсеместно  теснящего  Поэтический   Гений,
Воображение,  эту  величайшую  и  незаменимую  творческую  способность,  без
которой нет Человека.
     Его творчество кажется сегодня необходимым звеном, соединившим духовные
и  художественные  традиции  самых  ранних  эпох   европейской   истории   с
проблематикой,   близкой   культуре   нашего   времени.    Поступательность,
непрерывность в движении искусства, да и  всей  гуманистической  мысли,  без
Блейка так же невозможны, как без его любимых поэтов Данте и Мильтона.
     Воображение - верховное божество Блейка, которому посвящены  его  самые
восторженные гимны, - оказывается ключевым понятием  блейковской  философии,
истоки которой следует искать в еретических и сектантских воззрениях средних
веков, а отклики и продолжения - уже у романтиков, шедших,  того  не  ведая,
проторенными Блейком путями. Воображению противостоит Своекорыстие  -  Разум
рационалистов, закованный в круге  земных,  только  земных,  интересов,  или
абстрактные альтернативы  Добра  и  Зла,  из  которых  исходит  каноническая
христианская теология. Враждебные друг другу, эти  две  формы  сознания  для
Блейка идентичны в своем стремлении затруднить, сделать вовсе неосуществимым
непосредственное общение личности с заключенным в ней самой богом,  познание
сокрытой в любом человеке духовной субстанции и ее свободное  развитие.  Сам
бог для Блейка не более чем космическое воображение, вольно творящее  мир  в
согласии  со  стремлением  людей  к  органическому,  целостному  бытию  и  с
необходимостью эстетической гармонии и красоты.
     Борьба Воображения и  Своекорыстия  -  мотив,  главенствующий  во  всей
блейковской космогонии, во всей сложнейшей образной  символике  "пророческих
книг", и это борьба за целостного человека, признавшего, вопреки  конкретным
обстоятельствам своего существования, единственной  и  непререкаемой  нормой
Поэтический Гений и создающего царство справедливости из камней разрушенного
им Вавилона. Именно из той первоматерии, которой наполнена  его  сегодняшняя
жизнь (это важная особенность блейковского мышления, резко его отличающая от
утопистов, рисовавших некий труднодостижимый идеал далекого  будущего).  Для
Блейка построение такого царства - задача дня, задача  каждого  поколения  и
даже каждого человека, обязанного воздвигать его для себя, а тем самым и для
человечества.



     Блейка  традиционно  считают  первым  по  времени  поэтом   английского
романтизма. Такой взгляд отнюдь не безоснователен. Вместе с тем он не вполне
точен.
     Сделать эту оговорку побуждает не только сам  факт  невольной  изоляции
Блейка  от  художественной  жизни  той  переломной  эпохи,  когда   уверенно
прокладывал себе дорогу романтизм,  виднейшие  представители  которого  либо
вовсе не знали  о  гениальном  гравере,  либо  относились  к  нему  с  явной
предвзятостью. Так, Кольридж (Samuel Taylor Coleridge, 1772-1834),  прочитав
"Песни Неведения", выразился в том духе, что автор плохо  представляет  себе
психологию ребенка, - свидетельство явного непонимания блейковского замысла.
Ни Байрон, ни Шелли (Percy Bysshe Shelley, 1792-1822), ни Китс (John  Keats,
1795-1821) ни разу не упомянули о Блейке,  -  вероятно,  для  них  это  было
незнакомое имя.
     Суть дела, впрочем, не в этом.  Существовали  более  глубокие,  уже  не
сводимые  к  литературным  размежеваниям  причины,  которые   предопределили
конфликт Блейка как с покидавшим историческую сцену Просвещением,  так  и  с
романтической философией личности и искусства, будоражившей молодые умы.
     Строго говоря, он не поддержал ни  одного  из  важнейших  общественных,
философских, эстетических устремлений той поры. Осознав 1789 год как великий
рубеж в истории человечества, он не менее остро переживал затем  и  крушение
идей, начертанных на знамени  Французской  революции,  не  принимая  ни  той
эпохи, которой она положила конец, ни той, что родилась вместе с нею. В этом
смысле Блейк, конечно, принадлежит романтизму. И  тем  удивительнее  кажется
резкость его нападок на  свойственный  романтикам  культ  индивидуального  в
ущерб  всеобщему  и  на  их  стремление  ставить  в   пример   современникам
нетронутого цивилизацией "естественного" человека.
     На самом деле эта полемика была по-своему неизбежной. Для Блейка с  его
радикальным     демократизмом     и     глубоко     укорененными     чертами
народно-утопического миросозерцания по-иному определялась и приводила к иным
заключениям та  необходимость  выбора  между  находящимся  в  становлении  и
отошедшим, с которой  в  первые  десятилетия  начавшегося  "железного  века"
столкнулось все романтическое поколение. Сказалось и  то,  что  Блейк  этому
поколению предшествовал и скорее предугадывал  его  искания,  чем  мыслил  в
категориях романтизма.
     Ко времени выхода в свет "Лирических баллад"  (Lyrical  Ballads,  1798)
Вордсворта  и  Кольриджа,  возвестивших  приход  новой  школы,  он  был  уже
сложившимся мастером, тесно связанным  с  кругом  идей  XVIII  столетия,  но
осознавшим и воплотившим их кризисность. Уже были написаны "Песни  Неведения
и Познания". И хотя романтикам это осталось неизвестно,  история  литературы
именно от  этого  произведения  прослеживает  важнейшую  романтическую  тему
перелома эпох и открывшегося на  таком  историческом  стыке  нового  видения
душевной  жизни:  не  разделенность,  а  совмещенность,  слияние,   единство
"противоположных состояний человеческой души".
     Да и многие другие мотивы и  художественные  открытия  романтиков  были
предвосхищены Блейком. Быть может, первым в Европе он не только  эстетически
обосновал, но воплотил в живом творчестве столь существенное для  романтизма
восприятие  всего  универсума  как   абсолютного   произведения   искусства.
Блейковская космогония носит беспримесно художественный характер, как бы  ни
были важны для нее опоры, воздвигнутые философией Сведенборга.  "Пророческие
книги" в своей совокупности образуют  самый  ранний  романтический  эпос,  в
основании  которого  лежит  миф,  охватывающий  всю  историю   человечества.
Байроновские мистерии, поэмы Шелли объективно возникли  на  той  поэтической
почве, которая уже была взрыхлена Блейком.
     Он был и  первооткрывателем  того  закона  романтического  мифологизма,
который впоследствии так ярко проступил у Байрона и Шелли, а на языке теории
был еще в самом начале XIX века сформулирован Шеллингом (1775-1854), в своих
иенских чтениях говорившим о "мифологическом объяснении конкретного мира как
смешения бесконечного  и  конечного  начал  в  чувственных  вещах"  {Фр.  В.
Шеллинг. Философия искусства. М.,  1966.  с.  139.}.  И  более  того.  Поэты
романтического поколения опирались на некие устойчивые,  обладавшие  большой
художественной историей мифологические "сюжеты" (Каин,  Прометей),  а  Блейк
даже полнее, чем они, осуществил принцип, который в  шеллинговой  "Философии
искусства" - этой эстетической библии романтизма - выделен как  определяющий
для истинного искусства: "Всякий великий поэт  призван  превратить  в  нечто
целое открывшуюся ему часть мира и  из  его  материала  создать  собственную
мифологию;  мир  этот  (мифологический  мир)  находится  в  становлении,   и
современная поэту эпоха может открыть ему лишь часть этого мира;  так  будет
вплоть до той лежащей в неопределенной дали точки,  когда  мировой  дух  сам
закончит им самим задуманную великую поэму  и  превратит  в  одновременность
последовательную смену явлений нового мира" {Там же, с. 147-148.}.
     Шеллинг подкрепляет свою мысль отсылкой к Данте. Он мог бы сослаться на
Блейка - единственного из его современников, кто в полной мере следовал этой
художественной  программе,  выражающей  высшие  устремления   романтического
искусства.
     Однако  даже  такая  глубокая  родственность  блейковского   творчества
романтизму не приглушила серьезных расхождений,  дающих  себя  почувствовать
прежде всего в социальных идеях и этической концепции.
     Говоря в самой общей форме,  расхождения  определялись  отказом  Блейка
признать примат  идеального  над  материальным  -  для  романтиков  едва  ли
подлежащий сомнению. Диалектическое видение Блейка требовало признания  этих
двух начал равноправными.  В  его  художественной  вселенной  они  едины  до
неразличимости.
     Здесь наглядно проявилось духовное  воспитание  XVIII  столетия  и  еще
ощутимее сказались размышления над страницами Сведенборга  и  споры  с  ним.
Особенно  существенную  роль   сыграла   школа   Якоба   Беме   (1575-1624),
проштудированного в годы, решающие для формирования Блейка. Об этом немецком
мистике, жившем за полтора века до Блейка, Герцен отозвался как  о  человеке
"гениальной интуиции", который "поднялся до величайших истин",  хотя  и  был
заключен в мистическую терминологию: он "имел твердость  не  останавливаться
на букве... он действовал разумом, и мистицизм окрылял  его  разум"  {А.  И.
Герцен. Собр. соч. в 9-ти тт., т. 9, М., 1958, с. 118, 119.}.
     Характеристика, вполне уместная и для Блейка.  Его  мистицизм  не  имел
ничего общего ни  с  поэзией  тайн  и  ужасов,  ни  с  тем  характерным  для
романтиков томлением по недостижимому царству  чистой  идеальности,  которое
побуждало к настроениям бегства от реального  мира  в  область  запредельных
откровений и грез.  Подобно  Беме,  Блейк  был  по  складу  своего  мышления
диалектиком, неизменно исходившим из впечатлений реальной  действительности,
как бы ее ни  преображала  его  творческая  фантазия.  И  этот  своеобразный
"корректив реальности" - едва ли не самая примечательная  особенность  всего
видения Блейка.
     Она прослеживается и в его лирике, и в "пророческих книгах". Как  лирик
Блейк получил  признание  еще  у  прерафаэлитов,  и  долгое  время  историки
литературы рассматривали его творчество так, словно бы оно целиком сводилось
к "Песням Неведения и Познания" и стихам из рукописей. "Пророческие книги" -
начиная с  "Бракосочетания  Рая  и  Ада"  до  "Иерусалима"  -  были  всерьез
прочитаны лишь в самые последние десятилетия. Особенно велики здесь  заслуги
видного канадского литературоведа Нортропа Фрая (Northrop  Frye,  b.  1910),
чье исследование "Пугающая симметрия" (The  Fearful  Symmetry:  A  Study  of
William Blake, 1947) явилось подлинной вехой в блейкиане,  как,  впрочем,  и
книга американского литературоведа Дэвида Эрдмана (David  Erdman,  b.  1904)
"Пророк  в  битве  с  империей"  (Blake:  Prophet  against  Empire,   1954),
развеявшая представление о Блейке как о визионере, которому  не  могли  быть
интересны страсти своего времени и кипевшая вокруг  борьба  идей  {Советское
литературоведение  всегда  рассматривало  Блейка  в   социально-историческом
контексте его эпохи (см. работы А. А. Елистратовой, В. М. Жирмунского, Е. А.
Некрасовой и др.).}.
     Сегодня  Блейк  воспринимается  прежде  всего  как  философский   поэт,
наделенный неослабевающим интересом к  социальной  конкретности  окружающего
мира, к этой его первоматерии, питающей творческую фантазию художника.
     Эта конкретика входит уже в его "песни" раннего периода, сообщая многим
из  них  острую  злободневность,  которую  должны  были  хорошо  чувствовать
тогдашние читатели Блейка,  сколь  ни  узок  был  их  круг.  В  "пророческих
книгах",  поэтическими  средствами  мифа  воссоздающих  былое,  настоящее  и
будущее Альбиона - символа человечества, фрагменты христианской,  индийской,
античной  мифологии  дополняются  специфически   блейковскими   мотивами   и
персонажами, и возникает целостный образ эпохи  с  ее  надеждами,  заботами,
противоречиями.
     Актуальный для того времени "сюжет" всегда оказывался у Блейка отзвуком
вечной  драмы,  в  которой  сталкиваются  богоравный  свободный  человек   и
простертый ниц перед алтарем прихожанин,  Поэтический  Гений  и  утилитарный
Разум, Воображение и Своекорыстие. И сама драма наполняется содержанием  тем
более глубоким, что она развертывается в конкретном историческом  контексте,
осознается  и  переживается  реально,  ощутимо   воссозданной   исторической
личностью, какой в "пророческих книгах" предстает повествующее "я". И каждая
деталь  подобного  "сюжета"  становилась  компонентом  блейковского  мифа  о
человеке, взыскующем целостности и истинной духовности  бытия  в  мире,  уже
подчиненном   утилитаристскому   жизнепониманию   со   всеми   неисчислимыми
бедствиями, которые оно за собой влечет.
     Актуальнейшим "сюжетом" тех лет была революция в колониях Нового Света,
и  "Америка"  (1793)  доносит  живые   отголоски   умонастроения   тогдашних
лондонских радикалов, веривших, что скоро заря  новой,  истинно  разумной  и
человечной цивилизации перекинется через океан. В поэме упомянуто о решающих
эпизодах войны мятежных территорий против метрополии, названы гремевшие в ту
пору американские имена. Эмоциональная тональность "Америки",  переполняющее
ее радостное чувство завоеванной вольности, лишний раз свидетельствует,  что
Блейк во многом оставался  человеком  XVIII  столетия,  которому  ненавистен
монархический деспотизм и которого пьянит само слово Республика.
     Но Блейк воспринимал революцию, как и все на свете, прежде всего  в  ее
нравственном и эстетическом смысле -  как  шаг  на  долгом  пути  к  царству
Поэтического Гения, высвободившегося из оков.
     И  "Америка"  написана  не   для   прославления   успехов   побеждающей
демократии,  хотя   Блейк,   несомненно,   сочувствовал   им   всей   душой.
Главенствующая роль принадлежит в поэме впервые здесь появляющемуся  Орку  -
блейковскому Прометею и Адонису, одному из центральных персонажей  мифологии
"пророческих книг". В споре с ангелом  Альбиона,  олицетворяющим  покорность
заведенному  порядку  вещей,  он  не  только  обличает  английскую  тиранию,
мешающую осуществиться американской свободе; Блейку важнее вложенная в  уста
Орка мысль о необходимости революций как бродила духовной энергии человека -
революций,   отнюдь   не    завершающихся    провозглашением    политической
независимости, ибо речь  идет  о  разрушении  темниц  Своекорыстия  в  самом
человеческом сознании.
     "Америка" - это гимн Свободе, и вызов царству  Ночи,  царству  Уризена,
которое у Блейка символизирует порядок вещей в современном мире, и еще  одно
подтверждение верности поэта своему идеалу богоравной  личности,  наделенной
творческим, созидающим Воображением. Как и многие другие блейковские  поэмы,
"Америка" названа "пророчеством" не оттого, что автор  пытается  предсказать
будущее, - у Блейка  пророк  тот,  кто  в  сиюминутном  различает  вечное  и
непреходящее. Об истинном смысле борьбы, развернувшейся  в  колониях  Нового
Света, спор Орка и Уризена говорит читателю Блейка больше, чем цитируемые  в
поэме речи Вашингтона и достаточно достоверные  в  целом  картины  подлинных
событий.
     Каждая  подробность   наполняется   значением   символа,   историческая
реальность  становится  мифологической,  а  победа  революции   в   колониях
осознается Блейком прежде всего как торжество свободного Гения над  плоским,
утилитарным Разумом, оборачивающимся политической тиранией и  "своекорыстной
святостью", которая очень  далека  от  истинной  человечности.  Блейк  видел
острее многих вольнодумцев  его  эпохи,  которым  кружили  головы  вести  из
Франции и из Америки. Даже "Французская революция" при всем ее  восторженном
пафосе содержит  немало  напоминаний  о  том,  в  каких  муках  рождаются  и
принимают характер закона гуманные нормы общественной жизни. А  в  "Европе",
которая появилась всего три года спустя, постоянно слышится тревога,  и  она
внушена не только заговором монархий против революционной Франции, не только
расправой над членами лондонского Корреспондентского  общества,  заставившей
умолкнуть английских радикалов и республиканцев. Блейка тревожит пассивность
"обитателя  темницы"  -  душевной  темницы,  в  которой  обретается  рядовой
человек, не пробужденный к подлинной, высокой жизни ни 4 июля 1776 года,  ни
штурмом Бастилии.
     Поэма впервые выразила сомнения Блейка в том, что  события  во  Франции
действительно знаменуют собой  начало  новой  эры  для  всего  человечества.
Пройдет еще несколько лет, и Блейк,  избавившись  от  многих  иллюзий  своей
молодости, резко осудит бонапартизм. Впрочем, уже  и  Орк  "Европы"  заметно
отличается от Орка "Америки" - теперь  это  подавленный  дух,  блуждающий  в
чащобах смерти.
     Своеобразная трилогия, которую как бы образуют "Французская революция",
"Америка" и "Европа", отразила и противоречия эпохи,  и  менявшуюся  идейную
ориентацию Блейка в те бурные годы,  когда  создавались  эти  "пророчества".
Менялось  и  содержание,  выраженное  важнейшими   персонажами   блейковской
мифологии: оттого Орк и наделен разными, порой несочетающимися качествами  и
функциями в отдельных поэмах цикла.
     Но вместе с тем Блейк не изменил ни своим  демократическим  верованиям,
ни важнейшей для "пророческих книг" мысли о неослабевающей  борьбе  полярных
начал, придающей бытию динамизм и незавершенность.  В  "Америке"  эта  мысль
выражена всего отчетливее: мир стремительно движется, догнивает долгая  Ночь
человечества, и уже видны первые лучи Утра. Образ, созданный в финале поэмы,
- грандиозный, космический образ  огня,  борющегося  с  водами  Атлантики  и
бушующего над двумя континентами, - заключает в себе мысль об  очистительном
нравственном  пламени  революции,  которая   призвана   сокрушить   Вавилон,
воздвигнутый в сердцах людей. Не просто политический переворот, а  революция
духа является для  Блейка  ручательством,  что  воды  Атлантики  не  затопят
новосозданный материк Воображения, как в свое время затопили они  английский
остров, обращенный в вавилонскую темницу. Для Блейка назначение революции  -
приблизить день, когда исчезнут все сухопутные и водные границы, разделившие
братьев по крови, и люди снова станут семьей, живущей  по  законам,  которые
записаны в Вечносущем евангелии.
     Так блейковское мышление преображало злободневные темы его эпохи. В них
вкладывалось  содержание,   только   с   накоплением   исторического   опыта
осознававшееся в его настоящей значимости  и  приобретавшее  свою  подлинную
актуальность, когда тема, в блейковские времена  дискутировавшаяся  на  всех
углах, успевала давно уже сделаться  достоянием  профессоров.  "Безумие"  на
поверку  оказывалось  провидением,  и  в  этом  смысле  поэмы  действительно
приобретали "пророческое" значение.
     Актуальным сюжетом была в те дни и борьба за запрещение работорговли; в
1787 году было основано аболиционистское общество, шли парламентские прения,
на  которые  в   "Песнях   Неведения"   Блейк   откликнулся   стихотворением
"Негритенок". Это - редкие у него "стихи на случай", их антирасистский пафос
очевиден. Однако ими не исчерпывается в блейковском творчестве сам  "сюжет".
Написанные в 1793 году "Видения дщерей Альбиона" посвящены как будто  другой
теме; только отдельные стихи, - например, о тиране Теотормоне, у  чьих  ног,
"как волны на пустынном берегу, вскипают голоса  рабов",  -  непосредственно
ввели в поэму явление, смущавшее совесть лучших людей  эпохи.  Они  и  стали
зерном, из которого выросло все "видение". Рабство  героини  поэмы  Утуны  -
рабство  "безутешной  души  Америки",  духовное  рабство  всех,  порожденное
институтом рабовладения. Такого института не знает Альбион, но и его  дочери
"рыдают в рабстве", которое для Блейка -  универсальное  состояние  людского
рода: в Вавилоне идея равенства подменена отношениями раба  и  владельца,  а
принцип свободы - системой закабаления, социального и нравственного.
     Поразителен этот ярко выраженный у Блейка  дар  осознавать,  как  прямо
причастны к английским судьбам и  к  собственной  судьбе  события,  явления,
коллизии далеких стран и далеких эпох, осознавать  целостность,  неделимость
человечества, взаимосвязь бесчисленных явлений физического и духовного мира,
их переходность, их движущееся единство. Собственно,  Блейку  и  принадлежит
открытие   диалектического   взгляда    на    реальность,    диалектического
художественного видения.
     Всего последовательнее оно воплотилось в лучшем  его  лирическом  цикле
"Песни Неведения и Познания",  а  наиболее  открыто  диалектический  принцип
мировосприятия   был   сформулирован   в   программной   для   него    поэме
"Бракосочетание Рая и Ада". По первому впечатлению она кажется  прелюдией  к
романтической "дьяволиаде" с характерным  для  нее  прославлением  Сатаны  -
вольного духа, бросающего вызов самому небу. И кажется не без причины.  Одно
только замечание о Мильтоне, который "был прирожденным Поэтом и, сам не зная
того, сторонником  Дьявола",  когда  хотел  восславить  Бога,  -  это  целая
философия,   афористически    выраженное    кредо    всего    романтического
миропонимания.  Да  и  построение  поэмы,  тридцатью  годами  предшествующей
"Прометею" (Prometheus Unbound, 1820) Шелли и  байроновским  мистериям,  уже
полностью  отвечает  эстетике  романтизма.   В   эпоху   Юнга   даже   самый
свободомыслящий критик не мог бы оправдать этой необычной  композиции  с  ее
причудливыми видениями, с ее афоризмами, фрагментами ритмизированной  прозы,
философским диспутом поэта и пророков, а затем Ангела и Дьявола.
     Не удостаивая ни малейшим вниманием  правила  школьной  поэтики,  Блейк
создает  форму  на  глазах  читателя,  да  и   важна   ему   не   формальная
завершенность, а выраженная до конца мысль. И хотя по своей сути  это  мысль
романтическая, понять ее можно, только окунувшись  в  атмосферу  доживающего
свой век XVIII столетия. "Бракосочетание Рая  и  Ада"  -  предельное  усилие
Блейка в его борьбе как с утилитарным Разумом, так и  с  поработившей  людей
Церковью-Блудницей.  Апогей  его   титанической   борьбы   за   освобождение
Поэтического Гения. Декларация окончательного разрыва  с  исповедуемыми  его
эпохой понятиями морального добра и зла, поскольку мир оказался на переломе,
на пороге великого сдвига, перед лицом Апокалипсиса, и  лишь  раскрепощенное
Воображение, высший духовный  импульс,  таящийся  в  самом  человеке,  а  не
условное "добро" и "зло" обветшалых доктрин  указывает  верный  путь  в  эти
грозовые годы.
     Всякий односторонний, замкнутый в бытующих  понятиях  взгляд  на  жизнь
лишь обрекает личность на безысходное существование в тесном  прямоугольнике
вавилонских  стен.  Ведь  жизнь  -  это  Движение,  а  оно   "возникает   из
Противоположностей. Влечение  и  Отвращение,  Мысль  и  Действие,  Любовь  и
Ненависть необходимы для бытия Человека" - это великое органическое единство
и открылось Блейку "среди адских огней", в беседе с Исайей и  Иезекиилем,  в
испытаниях, которым подверг духовный разум  поэта  сошедший  к  нему  Ангел.
Открылся "безмерный мир восторга, недоступный вашим  чувствам",  -  чувствам
узников Уризена, персонажа, который  в  блейковской  мифологии  олицетворяет
несвободное сознание современного Альбиона. Это плен духа,  плен  мысли;  но
"Жизнь - это Действие", мысль же только служит Действию оболочкой. "Действие
- Вечный Восторг".
     Здесь - суть философской и поэтической концепции, лежащей в  фундаменте
"Песен Неведения и Познания".
     Впрочем, начатки диалектического постижения реальности можно обнаружить
уже в "Поэтических набросках".  Даже  и  за  наиболее  светлыми,  радостными
стихами этой юношеской книги  угадывается  не  выраженное  открыто,  но  уже
посетившее  Блейка  чувство  противоречивости   мира,   его   неизбежной   и
необходимой дисгармонии, неоднозначности его явлений. Безумие  у  Блейка  не
аномалия и не восславленное впоследствии  романтиками  средство  возвыситься
над  прозаизмом  жизни,  а  "нормальное"  бытие   приверженца   общепринятых
моральных представлений, неспособного совладать с диалектической  сложностью
и "взрывчатостью" истинной, не иллюзорной  действительности.  Плен  любви  в
тогдашней поэзии - непременно сладкий плен, возвышение и  очищение  души,  у
Блейка же высокое счастье соседствует с рабством, и "любви прекрасный князь"
тешится беспомощностью жертв, опутанных его сетями (Song). Блейк написал эти
стихи  четырнадцатилетним  подростком;  едва  ли  для   них   был   какой-то
биографический повод -  перед  нами  не  итог  пережитого,  а  свидетельство
формирующейся мысли.
     В  "Песнях  Неведения  и  Познания"   диалектическое   видение   Блейка
приобретает глубину и всеобъемлющую значимость,  доступную  только  великому
искусству. После того как были завершены "Песни Познания", Блейк никогда  не
гравировал отпечатанный им пятью годами раньше цикл о Неведении отдельно. Да
это едва ли и было бы возможно, потому что смысл книги, ее существо -  мысль
о неразрывности духовного опыта человека, о его  целостности,  обнимающей  и
объединяющей в некоем высшем  синтезе  заложенную  в  личности  от  рождения
"невинность", чистоту - и всю неизбежную  умудренность  каждого  далеким  от
идеала  бытием.  Эта  мысль  о  неожиданных,  даже   парадоксальных,   порою
трагических,   но   крепчайших   связях,   которыми   скреплены   мечта    и
действительность, детство и взрослый возраст человечества, его  Неведение  и
Познание, составляющие два противоположных,  однако,  строго  соразмерных  и
друг без друга одинаково незавершенных состояния Души.
     Поэтому почти каждому стихотворению из цикла о Неведении находится свое
соответствие в  цикле  о  Познании,  причем  отношения  внутри  этих  пар  -
отношения  контраста,  принципиальной  разнонаправленности,   но   также   и
органической взаимосвязи, которую необходимо понять и принять.  Здесь-то,  в
этой идее теснейшей соотнесенности  "состояний",  и  воплотился  блейковский
диалектический взгляд на реальность, схваченную в ее подвижности, борьбе,  в
резких переходах от света к тени и от трагизма к высокой духовной радости, в
ее динамике, в жизненосном Движении, сокрушающем любую схоластическую  Мысль
и любую  претензию  на  абсолютность  нравственных  квалификаций.  Там,  где
усматривают лишь торжествующее "Добро", Блейк обнаруживает и  ущербность;  в
том, что именуют "Злом", - свою красоту. И вся книга оказывается  еще  одной
попыткой опровергнуть верования века, мало того -  изменить  сам  строй  его
мышления.
     Однако художественное содержание  "Песен"  неизмеримо  значительнее  их
конкретной полемической задачи. Это поэзия, где мир осмыслен  в  сближениях,
для блейковского времени совершенно неожиданных, в высшей гармонии вечного и
непереносимой  расчлененности  социального,   текущего   своего   бытия,   в
пересечениях полярностей: ягненок, кроткий  Агнец,  -  и  созданный  тем  же
Мастером в той же кузне ослепительно  прекрасный  тигр,  воплощение  великой
энергии жизни, ее неиссякаемого огня и  ярости,  беспощадности  ее  законов;
прозревший в царстве Неведения, обретающий речь цветок -  и  другой  цветок,
больная роза, зачахшая при соприкосновении с Познанием; сияющие  лица  детей
на светлом празднике в храме - и, в тот же самый  Святой  Четверг,  голодные
детские лица на улицах с их никогда не кончающейся тьмой.
     В таких противостояниях, в сквозном контрасте воздушных,  легких  тонов
цикла о Неведении, где все на свете еще дышит радостью и счастьем,  точно  в
дни творенья, и лаконичной, жесткой  по  штриху  графики  "Песен  Познания",
изображающих полный горя макрокосм  блейковского  Сегодня,  в  самих  резких
переключениях эмоционального и образного  ряда  уловлена  трагичность  слома
эпох и выражено чувство, которое оставалось неведомо XVIII веку. Это чувство
оборвавшейся  поступательности,  единонаправленности  человеческой  истории,
чувство дискретности и разорванности  каждого  существования,  пришедшее  на
смену былому ощущению его полноты и органичности, столь  близкое  романтикам
(и еще  больше  -  поэтам  нашего  столетия)  чувство  потерянности  в  мире
разъединенных   ложью   церковных   доктрин   и   потерпевшего   банкротство
обожествленного Разума, среди людей, которые  подобны  подсолнуху,  день  за
днем тянущемуся к небосклону, но лишь утомленно провожающему светило  в  его
движении к иным, озаренным краям.
     Первооткрыватели Блейка - прерафаэлиты - воспринимали "Песни  Неведения
и Познания" как беспримесно романтическое  произведение.  И  в  самом  деле,
может показаться,  что  основной  мотив  цикла  -  трагическое  несовпадение
идеального и реального, естественного состояния мира, каким мы его  видим  в
"Песнях Неведения", и того бесчеловечного, духовно стерильного  миропорядка,
который открывается в "Песнях Познания". Это чисто романтический  мотив.  Он
органичен для замысла  Блейка,  но  не  исчерпывает  поэтическую  концепцию,
воплощенную в его шедевре.
     Естественный мир никогда не казался Блейку  идеалом,  недостижимым  для
современного человека. Это побудило его критически отнестись к  руссоистской
доктрине "естественности", столь важной для романтизма.  Романтики  доверяли
природе, порываясь к  бегству  от  цивилизации,  и  искали  панацею  от  зла
действительности в подражании "естественному" добру, "естественной" красоте.
Блейк говорил не о подражании, а о преображении мира  творческой  фантазией.
Один заказчик пожаловался, что фантазия увела Блейка  слишком  далеко.  И  в
ответ Блейк написал:  "Этот  Мир  есть  Мир  Воображения  и  Видения...  для
человека, наделенного Воображением, сама Природа - тоже Воображение".
     Гармония природы,  на  его  взгляд,  была  лишь  предвосхищением  более
высокой  гармонии,  которую  должна  создать  целостная   и   одухотворенная
личность. Это убеждение  предопределило  и  творческие  принципы  Блейка.  У
романтиков природа - зеркало души, у Блейка - скорее книга символов.  Он  не
дорожит ни красочностью пейзажа, ни его достоверностью,  как  не  дорожит  и
психологизмом. Все окружающее воспринимается им в свете духовных конфликтов,
и прежде всего через призму вечного конфликта механистического и  свободного
видения. В природе он обнаруживает ту же пассивность и механистичность,  что
и в социальной жизни.
     Поэтому и неведение, непорочность, духовная чистота,  естественность  -
все то, что определяет эмоциональную и образную гамму первой части цикла,  -
для Блейка отнюдь не является лишь неким утраченным Раем. Его мысль сложнее,
- быть  может,  наиболее  полно  она  передана  в  образе  заблудившегося  и
найденного  ребенка,  возникающем  и  в  "Песнях  Неведения"  и  в   "Песнях
Познания".
     Ребенок олицетворяет собой тип мироощущения,  обладающего  органикой  и
целостностью, которые уже недоступны  взрослому.  В  мире  взрослых  ребенок
всегда  одинок  и  несчастен.  Он  словно  заблудившаяся   "истинная   душа"
человечества. Для Блейка эта истинность - дар жизни по законам  воображения.
Но  и  в  царстве  Неведения  подобная  жизнь  не  может   быть   полноценно
осуществлена. Познание - неизбежность для каждого, и оно вторгается  даже  в
светлый  мир  ребенка.  Мальчик  теряет  в  ночи   отца,   и   потребовалось
вмешательство Неба, чтобы найти обратную дорогу. Предчувствием блужданий  по
тупиковым путям Познания отравлена радость бытия в Неведении.
     Здесь  тоже  выступает  человеческая  разделенность  и   несвобода   от
жестокого реального мира. Блейк отверг то облегченное и  иллюзорное  решение
мучившего его конфликта, которое подсказывали идеи  возврата  к  природе,  к
нравственному и  эмоциональному  неведению  как  средству  преодоления  этой
несвободы. Она могла быть преодолена лишь после того, как душа вберет в себя
весь горький опыт Познания и преобразит его в согласии с идеалами духовности
и красоты, хранимыми каждым до той поры, пока не иссякла  присущая  человеку
творческая способность - Воображение, Видение. Только тогда "истинная  душа"
будет действительно найдена - и человеком и человечеством.
     В мире Блейка полярности Неведения и Познания, пересекаясь, не отрицают
друг друга. И  в  этом  признании  "противоположных  состояний"  необходимым
условием бытия личности, в этом отказе от соблазнов бегства  в  гармоничный,
бестревожный мир, ибо отдельно от Познания его просто не  существует,  Блейк
решительно расходится с романтической философией жизни, словно  бы  опережая
ее и становясь прямым предшественником поэзии новейшего времени,  впервые  о
себе заявившей уитменовскими "Листьями травы" и лирикой Бодлера.
     Его Неведение - не идиллия, окрашивающая детские представления о  мире,
и не царство осуществленной мечты, пригрезившееся поэту в  минуты  ничем  не
омраченной душевной ясности. Это даже и  не  символ  с  годами  утрачиваемой
поэтической настроенности человека, когда ему невозможной кажется сама мысль
о разрушении, несогласованности, жестокости - в природе ли,  в  общественном
ли его существовании.
     Скорее это некое духовное качество, подспудно хранящаяся память о  том,
каким является в мир - "взрослый" мир, неизбежный для него, как и для  всех,
мир Познания, движущийся, полный противоречий, притягивающий и отталкивающий


                                 СОДЕРЖАНИЕ

     From "Poetical Sketches"
     Из книги "Поэтические наброски"

     1. Song
     1. Песня. Перевод С. Я. Маршака
     Перевод А. В. Парина
     2. То Spring
     2. К весне. Перевод В. А. Потаповой
     3. То Summer
     3. К лету. Перевод В. А. Потаповой
     4. То Autumn
     4. К осени. Перевод В. А. Потаповой
     5. То Winter
     5. К зиме. Перевод В. А. Потаповой
     6. Mad Song
     6. Безумная песня. Перевод А. В. Парина
     7. То the Muses
     7. К музам. Перевод В. А. Потаповой
     8. Blind Man's Buff
     8. Игра в жмурки. Перевод С. Я. Маршака
     9. Gwin, King of Norway
     9. Король Гвин. Баллада. Перевод С. Я. Маршака
     10. From "King Edward the Third"
     10. Песня менестреля. Перевод А. Шараповой

     From "An Island in the Moon"
     Стихи из "Острова на луне"

     11. To be or not to be
     11. Быть иль не быть, вот в чем... Перевод В. Л. Топорова
     12. Leave, О leave me to my sorrows
     12. Предоставь меня печали... Перевод В. А. Потаповой

     Songs of Innocence and of Experience Shewing the Two Contrary States of
the Human Soul
     Песни Неведения и Познания, показывающие два противоположных  состояния
человеческой души

     Songs of Innocence
     Песни Неведения

     13. Introduction
     13. Вступление. Перевод С. Я. Маршака
     Перевод В. Л. Топорова
     14. The Shepherd
     14. Пастух. Перевод С. Я. Маршака
     15. The Echoing Green
     15. Зеленое ay. Перевод В. Л. Топорова
     Перевод С. Я. Маршака
     16. The Lamb
     16* Ягненок. Перевод В. Л. Топорова
     Перевод С. Я. Маршака
     17. The Little Black Boy
     17. Негритенок. Перевод В. Л. Топорова
     Перевод С. Я. Маршака
     18. The Blossom
     18. Цветок. Перевод В. Б. Микушевича
     19. The Chimney Sweeper
     19/ Маленький трубочист. Перевод В. Л. Топорова
     Перевод С. Я. Маршака
     20. The Little Boy Lost
     20.* Заблудившийся мальчик. Перевод В. Л. Топорова
     Перевод С. Я. Маршака
     21. The Little Boy Found
     21.* Мальчик найденный. Перевод В. Л. Топорова
     Перевод С. Я. Маршака
     22. Laughing Song
     22. Смеющаяся песня. Перевод С. Я. Маршака
     23. A Cradle Song
     23. Колыбельная песня. Перевод К. Д. Бальмонта
     24. The Divine Image
     24. По образу и подобию. Перевод В. Л. Топорова
     25. Holy Thursday
     25. Святой четверг. Перевод В. Л. Топорова
     Перевод С. Я. Маршака
     26. Night
     26. Ночь. Перевод С. Я. Маршака
     * Перевод В. Л. Топорова
     27. Spring
     27. Весна. Перевод С. Я. Маршака
     28. Nurse's Song
     28. Нянюшкина песня. Перевод В. Б. Микушевича
     29. Infant Joy
     29. Дитя-радость. Перевод С. Я. Маршака
     30. A Dream
     30. Сон. Перевод В. Л. Топорова
     31. On Another's Sorrow
     31. О скорби ближнего. Перевод С. Я. Маршака

     Songs of Experience
     Песни Познания

     32. Introduction
     32. Вступление. Перевод В. Л. Топорова
     33. Earth's Answer
     33. Ответ Земли. Перевод В. Л. Топорова
     34. The Clod and the Pebble
     34. Ком Земли и Камень. Перевод В. Л. Топорова
     35. Holy Thursday
     35.* Святой четверг. Перевод В. Л. Топорова
     Перевод С. Я. Маршака
     36. The Little Girl Lost
     36. Заблудшая дочь. Перевод В. Б. Микушевича
     37. The Little Girl Found
     37. Обретенная дочь. Перевод В. Б. Микушевича
     38. The Chimney Sweeper
     38. Маленький трубочист. Перевод В. Л. Топорова
     39. Nurse's Song
     39. Нянюшкина песня. Перевод В. Б. Микушевича
     40. The Sick' Rose
     40. Больная роза. Перевод В. А. Потаповой
     Перевод А. В. Парина
     41. The Fly
     41.* Мотылек. Перевод В. Л. Топорова
     Перевод С. Я. Маршака
     42. The Angel
     42. Ангел. Перевод В. Л. Топорова
     43. The Tyger
     43. Тигр. Перевод В. Л. Топорова
     Перевод К. Д. Бальмонта
     Перевод С. Я. Маршака
     44. My Pretty Rose-Tree
     44. Мой розовый куст. Перевод В. Л. Топорова
     45. Ah! Sun-flower! weary of time
     45. Ах! Подсолнух! что за жребий... Перевод В. Л. Топорова .
     46. The Lily
     46. Лилея. Перевод А. В. Парина
     Перевод С. Я. Маршака
     Перевод В. А. Потаповой
     47. The Garden of Love
     47.* Сад любви. Перевод В. Л. Топорова
     Перевод В. А. Потаповой
     48. The Little Vagabond
     48. Маленький бродяжка. Перевод С. Я. Маршака
     * Перевод В. Л. Топорова
     49. London
     49. Лондон. Перевод С. Я. Маршака
     * Перевод В. Л. Топорова
     50. The Human Abstract
     50. Человеческая абстракция. Перевод С. Я. Маршака
     51. Infant Sorrow
     51. Дитя-горе. Перевод В. Л. Топорова
     52. A Poison Tree
     52. Древо яда. Перевод С. Я. Маршака
     53. A Little Boy Lost
     53. Заблудившийся мальчик. Перевод С. Я. Маршака
     54. A Little Girl Lost
     54. Заблудшая девочка. Перевод В. Л. Топорова
     55. То Tirzah
     55. К Тирзе. Перевод В. Л. Топорова
     56. The Schoolboy
     56. Школьник. Перевод С. Я. Маршака
     57. The Voice of the Ancient Bard
     57. Голос древнего барда. Перевод В. Б. Микушевича

     From "The Rossetti Manuscript"
     Из "Манускрипта Россетти"

                                 (1789-1793)

     58. Never seek to tell thy love
     58. Словом высказать нельзя... Перевод С. Я. Маршака
     * Перевод В. Л. Топорова
     59. I saw a Chapel all of gold
     59.* Предстал мне Златоглавый Храм
     Перевод В. Л. Топорова
     Перевод В. А. Потаповой
     60. I asked a thief to steal me a peach
     60. Вора просил я персик украсть... Перевод В. А. Потаповой
     61. I heard an Angel singing
     61. Я слышал ангела пенье... Перевод В. А. Потаповой
     62. A Cradle Song
     62.* Колыбельная. Перевод В. Л. Топорова
     63. I fear'd the fury of my wind
     63. Страшился я: мой вихрь убьет... Перевод В. А. Потаповой
     64. Infant Sorrow
     64. Дитя-горе. Перевод В. Л. Топорова
     65. Thou hast a lap full of seed
     65. Зерна у тебя в подоле... Перевод В. А. Потаповой
     66. In a Mirtle Shade
     66. Под миртовым древом. Перевод В. А. Потаповой
     67. То Nobodaddy
     67.* Отцу, не породившему сына. Перевод В. Л. Топорова
     Перевод В. А. Потаповой
     68. The Wild Flower's Song
     68. Песня дикого цветка. Перевод С. Я. Маршака
     69. О lapwing! thou fliest around the heath
     69. О чибис! Ты видишь внизу пустополье... Перевод В. А. Потаповой
     70. Soft Snow
     70. Мягкий снег. Перевод В. А. Потаповой
     71. Merlin's Prophecy
     71. Пророчество Мерлина. Перевод В. А. Потаповой
     72. Day
     72. День. Перевод В. А. Потаповой
     73. Why should I care for the men of Thames
     73. Темза и Огайо. Перевод В. А. Потаповой
     74. Abstinence sows sand all over
     74. Пламень волос и румяную плоть... Перевод В. А. Потаповой
     75. If you trap the moment before it's ripe
     75. Схватив за вихор прежде времени случай... Перевод В. А. Потаповой
     76. Не who bends to himself a Joy
     76. Летучая радость. Перевод С. Я. Маршака
     77. Riches
     77. Богатство. Перевод С. Я. Маршака
     78. An Answer to the Parson
     78. Разговор духовного отца с прихожанином. Перевод С. Я. Маршака
     79. Soft deceit & idleness
     79. Леность и обман блаженный... Перевод В. А. Потаповой
     80. Let the Brothels of Paris be opened
     80. Двери настежь, парижские бордели!.. Перевод В. Л. Топорова

                                 (1800-1803)

     81. My Spectre around me night and day
     81.* Спектр и эманация. Перевод В. Л. Топорова
     Перевод В. А. Потаповой
     82. When Klopstock England defied
     82.* Клопшток Англию хулил как хотел... Перевод В. Л. Топорова
     83. Mock on, mock on, Voltaire, Rousseau
     83. Живей, Вольтер! Смелей, Руссо!.. Перевод В. Л. Топорова
     84. When a man has married a wife
     84. Пока не женимся... Перевод С. Я. Маршака
     85. On the Virginity of the Virgin Mary and Johanna Southcott
     85. О девственности девы  Марии  и  Джоанны  Саускотт.  Перевод  В.  А.
Потаповой
     86. Morning
     86. Утро. Перевод С. Я. Маршака
     87. Now Art has lost its mental charms
     87.* Утратило искусство свой... Перевод В. Л. Топорова

                                 (1808-1811)

     88. То F[laxman]
     88. Моему хулителю. Перевод С. Я. Маршака
     89. Here lies John Trot, the friend of all mankind
     89. Ни одного врага всеобщий друг, Джон Трот... Перевод В. А. Потаповой
     90. I was buried near this dyke
     90. Эпитафия. Перевод С. Я. Маршака
     91. My title as a genius thus is prov'd
     91. Теперь попробуйте сказать, что  я  не  гениален...  Перевод  В.  А.
Потаповой
     92. Grown old in Love
     92. Всю жизнь любовью пламенной сгорая... Перевод С. Я. Маршака
     93. All pictures that's panted with sense and with thought
     93. Чувства и мысли в картине нашедший... Перевод В. А. Потаповой
     94. Why was Cupid a boy
     94. Купидон. Перевод В. А. Потаповой
     95. I asked my dear friend Orator Prig
     95. Что оратору нужно?.. Перевод С. Я. Маршака
     96. Having given great offence by writing in prose
     96. Блейк в защиту своего Каталога. Перевод В. А. Потаповой
     97. Some people admire the work of a fool
     97. Творенье дурака по вкусу многим людям... Перевод В. А. Потаповой
     98. Since all the riches of this world
     98. О благодарности. Перевод С. Я. Маршака
     99. I rose up at the dawn of day
     99. Я встал, когда редела ночь... Перевод С. Я. Маршака

     The Pickering Manuscript
     Манускрипт Пикеринга

                                 (1800-1803)

     100. The Smile
     100. Улыбка. Перевод А. В. Парина
     * Перевод В. Л. Топорова
     101. The Golden Net
     101. Златая сеть. Перевод В. А. Потаповой
     102. The Mental Traveller
     102. Странствие. Перевод В. Л. Топорова
     103. The Land of Dreams
     103. Юдоль грез. Перевод В. Л. Топорова
     104. Mary
     104. Мэри. Перевод С. Я. Маршака
     105. The Crystal Cabinet
     105.* Хрустальная шкатулка. Перевод В. Л. Топорова
     Перевод С. Я. Маршака
     106. The Grey Monk
     106. Серый монах. Перевод В. Л. Топорова
     107. Auguries of Innocence
     107.* Изречения невинности. Перевод В. Л. Топорова
     108. Long John Brown and Little Mary Bell
     108. Длинный Джон Браун и малютка Мэри Бэлл. Перевод С. Я. Маршака
     109. William Bond
     109. Вильям Бонд. Перевод В. Л. Топорова

     The Book of Thel
     Книга Тэль. Перевод С. Я. Маршака

     The Marriage of Heaven and Hell
     Бракосочетание Рая и Ада. Перевод А. Я. Сергеева

     Visions of the Daughters of Albion
     Видения дщерей Альбиона. Перевод А. Я. Сергеева

     The French Revolution
     * Французская революция. Перевод В. Л. Топорова

     America
     * Америка. Перевод В. Л. Топорова

     Europe
     * Европа. Перевод В. Л. Топорова

     From "Milton
     Из поэмы "Мильтон". Перевод С. Я. Маршака

     Комментарии
     Даты жизни и творчества Блейка


                               Selected verse
                                   Стихи


                      ИЗ КНИГИ "ПОЭТИЧЕСКИЕ НАБРОСКИ"



                   How sweet I roam'd from field to field
                   And tasted all the summer's pride,
                   Till I the Prince of Love beheld
                   Who in the sunny beams did glide!

                   He show'd me lilies for my hair,
                   And blushing roses for my brow;
                   He led me through his gardens fair
                   Where all his golden pleasures grow.

                   With sweet May dews my wings were wet,
                   And Phoebus fir'd my vocal rage;
                   He caught me in his silken net,
                   And shut me in his golden cage.

                   He loves to sit and hear me sing,
                   Then, laughing, sports and plays with me -
                   Then stretches out my golden wing,
                   And mocks my loss of liberty.



                        В полях порхая и кружась,
                        Как был я счастлив в блеске дня,
                        Пока любви прекрасный князь
                        Не кинул взора на меня.

                        Мне в кудри лилии он вплел,
                        Украсил розами чело,
                        В свои сады меня повел,
                        Где столько тайных нег цвело.

                        Восторг мой Феб воспламенил,
                        И, упоенный, стал я петь...
                        А он меж тем меня пленил,
                        Раскинув шелковую сеть.

                        Мой князь со мной играет зло.
                        Когда пою я перед ним,
                        Он расправляет мне крыло
                        И рабством тешится моим.

                        Перевод С. Я. Маршака




                О thou with dewy locks, who lookest down
                Thro' the clear windows of the morning, turn
                Thine angel eyes upon our western isle,
                Which in full choir hails thy approach, О Spring!

                The hills tell each other, and the list'ning
                Valleys hear; all our longing eyes are turned
                Up to thy bright pavilions: issue forth,
                And let thy holy feet visit our clime.

                Come o'er the eastern hills, and let our winds
                Kiss thy perfumed garments; let us taste
                Thy morn and evening breath; scatter thy pearls
                Upon our love-sick land that mourns for thee.

                О deck her forth with thy fair fingers; pour
                Thy soft kisses on her bosom; and put
                Thy golden crown upon her languish'd head,
                Whose modest tresses were bound up for thee.



                    О светлый Гений с влажными кудрями,
                    Глядящий из промытых окон утра!
                    Ты взором ангельских очей окинь
                    Наш остров западный: он ждет Весны!

                    Перекликаются холмы и долы;
                    Глаза на твой блистающий шатер
                    Устремлены: в наш край стопой святой
                    Шагни через восточную гряду!

                    Нам утренним дыханьем и вечерним
                    Упиться дай! Пускай целуют ветры
                    Твою благоуханную одежду.
                    Земля полна истомы. Жемчугами

                    Укрась и поцелуями осыпь
                    Ей грудь, перстами чудными надень
                    Златой венец на голову, чьи косы
                    Стыдливо для тебя расплетены.

                    Перевод В. А. Потаповой




                О thou who passest thro' our valleys in
                Thy strength, curb thy fierce steeds, allay the heat
                That flames from their large nostrils! thou, О Summer,
                Oft pitched'st here thy golden tent, and oft
                Beneath our oaks hast slept, while we beheld
                With joy thy ruddy limbs and flourishing hair.

                Beneath our thickest shades we oft have heard
                Thy voice, when noon upon his fervid car
                Rode o'er the deep of heaven; beside our springs
                Sit down, and in our mossy valleys, on
                Some bank beside a river clear, throw thy
                Silk draperies off, and rush into the stream:
                Our valleys love the Summer in his pride.

                Our bards are fam'd who strike the silver wire:
                Our youth are bolder than the southern swains:
                Our maidens fairer in the sprightly dance:
                We lack not songs, nor instruments of joy,
                Nor echoes sweet, nor waters clear as heaven,
                Nor laurel wreaths against the sultry heat.



                     С твоим вторженьем к нам в долины, Лето,
                     Ты жаром пышущих коней сдержи,
                     Умерь из ноздрей летящий пламень!
                     Когда в златых шатрах, среди дубов,
                     Тебя клонило в сон, цветущим телом
                     И роскошью кудрей мы любовались.

                     Мы слушали твой голос в гуще леса,
                     Когда по небу в знойной колеснице
                     Катился полдень. У ручья присядь
                     Иль у реки, в долине мшистой, сбрось
                     Одежды мягкий шелк и прыгни в воду
                     Прозрачную. Во всем великолепье,
                     Тебя долины наши любят, Лето!

                     Из серебра у наших бардов струны.
                     Южан отважней наши храбрецы.
                     Никто не пляшет лучше наших дев.
                     У нас есть песни, сладостное эхо,
                     И реки, светлые как небеса,
                     И лавролиственных венков прохлада.

                     Перевод В. А. Потаповой




               О Autumn, laden with fruit, and stained
               With the blood of the grape, pass not, but sit
               Beneath my shady roof; there thou may'st rest,
               And tune thy jolly voice to my fresh pipe,
               And all the daughters of the year shall dance!
               Sing now the lusty song of fruits and flowers.

               'The narrow bud opens her beauties to
               The sun, and love runs in her thrilling veins;
               Blossoms hang round the brows of Morning, and
               Flourish down the bright cheek of modest Eve,
               Till clust'ring Summer breaks forth into singing,
               And feather'd clouds strew flowers round her head.

               "The spirits of the air live on the smells
               Of fruit; and Joy, with pinions light, roves round
               The gardens, or sits singing in the trees.'
               Thus sang the jolly Autumn as he sat;
               Then rose, girded himself, and o'er the bleak
               Hills fled from our sight; but left his golden load.



                      Запятнанная кровью винограда,
                      Отягощенная плодами Осень,
                      Мой кров укромный не минуй, настрой
                      Свой голос в лад моей свирели свежей,
                      Чтоб года лучшим дочерям плясать!
                      Спой песню о цветах, плодах и злаках.

                      "Тугой бутон раскрыл светилу полдня
                      Свои красы; по всем прожилкам с дрожью
                      Текла любовь! Цветы венков свисали
                      Над лбом рассвета и зари вечерней
                      Стыдливыми щеками. Разразилось
                      Под перистыми облаками Лето.

                      Воздушных духов кормит сладкий запах
                      Плодов; снует на легких крыльях радость
                      По саду, заливаясь меж ветвей".
                      Так пела Осень у меня в гостях,
                      Но молча за угрюмые холмы
                      Ушла, златую ношу сбросив с плеч.

                      Перевод В. А. Потаповой




                 'О Winter! bar thine adamantine doors:
                 The north is thine; there hast thou built thy dark
                 Deep-founded habitation. Shake not thy roofs,
                 Nor bend thy pillars with thine iron car.'

                 He hears me not, but o'er the yawning deep
                 Rides heavy; his storms are unchain'd, sheathed
                 In ribbed steel; I dare not lift mine eyes,
                 For he hath rear'd his sceptre o'er the world.

                 Lo! now the direful monster, whose skin clings
                 To his strong bones, strides o'er the groaning rocks:
                 He withers all in silence, and in his hand
                 Unclothes the earth, and freezes up frail life.

                 He takes his seat upon the cliffs, - the mariner
                 Cries in vain. Poor little wretch, that deal'st
                 With storms! - till heaven smiles, and the monster
                 Is driv'n yelling to his caves beneath mount Hecla.



                       Зима, замкни алмазные врата!
                       На Севере уходит в глубь земли
                       Твой мрачный кров. Не сотрясай его,
                       Не гни подпор железной колесницей.

                       Не слышит! Над зияющей бездной
                       Несется тяжело, свой грозный скиптер
                       Воздев и стаю бурь спустив с цепи.
                       Окованы они ребристой сталью.

                       Но чу! Страшилище шагает - кожа
                       Да кости, - а под ним утесы стонут.
                       Вот-вот разденет землю, чтоб морозом
                       Дыханье жизни хрупкой умертвить.

                       Оно садится на скалу. Злосчастный,
                       Со штормом бьется мореход, пока
                       Улыбка небо озарит и рухнет
                       Чудовище в провалы Геклы с воем.

                       Перевод В. А. Потаповой




                          The wild winds weep,
                          And the night is a-cold;
                          Come hither, Sleep,
                          And my griefs unfold:
                          But lo! the morning peeps
                          Over the eastern steeps,
                          And the rustling beds of dawn
                          The earth do scorn.

                          Lo! to the vault
                          Of paved heaven,
                          With sorrow fraught
                          My notes are driven:
                          They strike the ear of night,
                          Make weep the eyes of day;
                          They make mad the roaring winds,
                          And with tempests play.

                          Like a fiend in a cloud,
                          With howling woe
                          After night I do crowd,
                          And with night will go;
                          I turn my back to the east
                          From whence comforts have increas'd;
                          For light doth seize my brain
                          With frantic pain.



                           В клоках небосклон,
                              Студеный и лютый.
                           Коснись меня, Сон,
                              Печали распутай!
                           Но щурится заря,
                              Восток животворя.
                           Щебетание утренних птах
                           Занялось в небесах.

                           И в полог угрюмый,
                              В шатер небоската
                           Летят мои думы,
                              Печалью чреваты,
                           Смущая ночи слух
                              И взоры солнцу застя,
                           И вселяют безумную ярость
                           В бушеванье ненастья.

                           Как морок, плыву
                              И в туче рыдаю.
                           Я ночью живу -
                              Наутро истаю.
                           К востоку спиной повернусь,
                           Приманкой его не прельщусь,
                           Ибо свет обжигает мой мозг,
                           Как расплавленный воск.

                           Перевод А. В. Парина




                      Whether on Ida's shady brow,
                      Or in the chambers of the East,
                      The chambers of the sun, that now
                      From ancient melody have ceas'd;

                      Whether in Heaven ye wander fair,
                      Or the green corners of the earth,
                      Or the blue regions of the air
                      Where the melodious winds have birth;

                      Whether on crystal rocks ye rove,
                      Beneath the bosom of the sea
                      Wand'ring in many a coral grove,
                      Fair Nine, forsaking Poetry!

                      How have you left the ancient love
                      That bards of old enjoy'd in you!
                      The languid strings do scarcely move!
                      The sound is forc'd, the notes are few!



                        На склонах Иды затененных,
                        В чертогах, что Восток воздвиг, -
                        В покоях, солнцем напоенных,
                        Где песнопений смолк язык,

                        Вы обретаетесь, богини,
                        Иль в небесах, среди миров?
                        Иль в тех слоях, где воздух синий
                        Рождает музыку ветров?

                        Или под лоном вод зеркальных
                        Вы, девять богоравных дев,
                        Средь рощ коралла, скал хрустальных
                        Сошлись, поэзию презрев?

                        Как вы могли забыть о чудной
                        Любви к певцам ушедших лет?
                        Ослабли струны, звуки скудны,
                        Нот мало, искренности нет!

                        Перевод В. А. Потаповой


                            8. BLIND MAN'S BUFF

                  When silver snow decks Susan's clothes,
                  And jewel hangs at th' shepherd's nose,
                  The blushing bank is all my care,
                  With hearth so red, and walls so fair;
                  'Heap the sea-coal, come, heap it higher,
                  The oaken log lay on the fire.'

                  The well-wash'd stools, a circling row,
                  With lad and lass, how fair the show!

                  The merry can of nut-brown ale,
                  The laughing jest, the love-sick tale,
                  Till, tir'd of chat, the game begins.

                  The lasses prick the lads with pins;
                  Roger from Dolly twitch'd the stool,
                  She, falling, kiss'd the ground, poor fool!

                  She blush'd so red, with side-long glance
                  At hob-nail Dick, who griev'd the chance.

                  But now for Blind man's Buff they call;
                  Of each encumbrance clear the hall -
                  Jenny her silken 'kerchief folds,
                  And blear-eyed Will the black lot holds.

                  Now laughing stops, with 'Silence! hush!'
                  And Peggy Pout gives Sam a push.

                  The Blind man's arms, extended wide,
                  Sam slips between: - 'O woe betide
                  Thee, clumsy Will!' - But titt'ring Kate
                  Is penn'd up in the corner straight!

                  And now Will's eyes beheld the play;
                  He thought his face was t'other way.

                  'Now, Kitty, now! what chance hast thou,
                  Roger so near thee! - Trips, I vow!'

                  She catches him - then Roger ties
                  His own head up - but not his eyes;
                  For thro' the slender cloth he sees,
                  And runs at Sam, who slips with ease
                  His clumsy hold; and, dodging round,
                  Sukey is tumbled on the ground! -
                  'See what it is to play unfair!

                  Where cheating is, there's mischief there.'
                  But Roger still pursues the chase,-
                  'He sees! he sees!' cries, softly, Grace;
                  'O Roger, thou, unskill'd in art,
                  Must, surer bound, go thro' thy part!

                  Now Kitty, pert, repeats the rimes,
                  And Roger turns him round three times,
                  Then pauses ere he starts-but Dick
                  Was mischief bent upon a trick;
                  Down on his hands and knees he lay
                  Directly in the Blind man's way,
                  Then cries out 'Hem!' Hodge heard, and ran
                  With hood-wink'd chance - sure of his man;
                  But down he came. - Alas, how frail
                  Our best of hopes, how soon they fail!

                  With crimson drops he stains the ground;
                  Confusion startles all around.

                  Poor piteous Dick supports his head,
                  And fain would cure the hurt he made;
                  But Kitty hasted with a key,
                  And down his back they straight convey
                  The cold relief; the blood is stay'd
                  And Hodge again holds up his head.
                  Such are the fortunes of the game,
                  And those who play should stop the same
                  By wholesome laws; such as all those
                  Who on the blinded man impose
                  Stand in his stead; as, long a-gone,
                  When men were first a nation grown,
                  Lawless they liv'd, till wantonness
                  And liberty began t' increase,
                  And one man lay in another's way:
                  Then laws were made to keep fair play.




                        Только снег разоденет Сусанну в меха
                        И повиснет алмаз на носу пастуха,
                        Дорог_а_ мне скамья пред большим очагом
                        Да огнем озаренные стены кругом.

                                   -----

                        Горою уголь громоздите,
                        А поперек бревно кладите.
                        И табуретки ставьте в круг
                        Для наших парней и подруг.

                        В бочонке эль темней ореха,
                        Любовный шепот. Взрывы смеха,
                        Когда ж наскучит болтовня,
                        Затеем игры у огня.

                        Девчонки шустрые ребят
                        Кольнуть булавкой норовят.
                        Но не в долгу у них ребята -
                        Грозит проказницам расплата.

                        Вот Роджер бровью подмигнул
                        И утащил у Долли стул.
                        И вот, не ждавшая подвоха,
                        Поцеловала пол дуреха!
                        Потом оправила наряд,
                        На Джона бросив томный взгляд.

                        Джон посочувствовал девчурке.
                        Меж тем играть решили в жмурки
                        И стали быстро убирать
                        Все, что мешало им играть.

                        Платок сложила Мэг два раза
                        И завязала оба глаза
                        Косому Виллу для того,
                        Чтоб он не видел ничего.

                        Чуть не схватил он Мэг за платье,
                        А Мэг, смеясь, к нему в объятья
                        Толкнула Роджера, но Вилл
                        Из рук добычу упустил.

                        Девчонки дразнят ротозея:
                        "Лови меня! Лови скорее!"
                        И вот, измаявшись вконец,
                        Бедняжку Кэт настиг слепец.
                        Он по пятам бежал вдогонку
                        И в уголок загнал девчонку.

                        - Попалась, Кэтти? Твой черед
                        Ловить того, кто попадет!
                        Смотри, вот Роджер, Роджер близко!.. -
                        И Кэтти быстро, словно киска,
                        В погоню кинулась за ним.
                        (Ему подставил ножку Джим.)

                        Надев платок, он против правил
                        Глаза свободными оставил.
                        И, глядя сквозь прозрачный шелк,
                        Напал на Джима он, как волк,
                        Но Джим ему не дался в руки
                        И с ног свалил малютку Сьюки.
                        Так не доводит до добра
                        Людей бесчестная игра!..

                        Но тут раздался дружный крик:
                        "Он видит, видит!" - крикнул Дик.
                        "Ай да слепец!" - кричат ребята.
                        Не спорит Роджер виноватый.

                        И вот, как требует устав,
                        На Роджера наложен штраф:
                        Суровый суд заставил плута
                        Перевернуться трижды круто.
                        И, отпустив ему грехи,
                        Вертушка Кэт прочла стихи,
                        Чтобы игру начать сначала.
                        "Лови!" - вертушка закричала.

                        Слепец помчался напрямик,
                        Но он не знал, что хитрый Дик
                        Коварно ждет его в засаде
                        На четвереньках - шутки ради.

                        Он так и грохнулся... Увы!
                        Все наши планы таковы.
                        Не знает тот, кто счастье ловит,
                        Какой сюрприз судьба готовит...

                        Едва в себя слепец пришел
                        И видит: кровью залит пол.
                        Лицо ощупал он рукою -
                        Кровь из ноздрей бежит рекою.
                        Ему раскаявшийся Дик
                        Расстегивает воротник,
                        А Сэм несет воды холодной.
                        Но все старанья их бесплодны.
                        Кровь так и льет, как дождь из туч,
                        Пока не приложили ключ
                        К затылку раненого. (С детства
                        Нам всем знакомо это средство!)

                        Вот что случается порой,
                        Когда плутуют за игрой.
                        Создать для плутовства препоны
                        Должны разумные законы.
                        Ну, например, такой закон
                        Быть должен строго соблюден:
                        Пусть люди, что других обманут,
                        На место потерпевших станут.

                        Давным-давно - в те времена,
                        Когда людские племена
                        На воле жили, -нашим дедам
                        Был ни один закон неведом.
                        Так продолжалось до тех пор,
                        Покуда не возник раздор,
                        И ложь, и прочие пороки, -
                        Стал людям тесен мир широкий.
                        Тогда сказать пришла пора:
                        - Пусть будет честная игра!

                        Перевод С. Я. Маршака




                    Come, kings, and listen to my song:
                    When Gwin, the son of Nore,
                    Over the nations of the North
                    His cruel sceptre bore;

                    The nobles of the land did feed
                    Upon the hungry poor;
                    They tear the poor man's lamb, and drive
                    The needy from their door.

                    'The land is desolate; our wives
                    And children cry for bread;
                    Arise, and pull the tyrant down!
                    Let Gwin be humbled!'

                    Gordred the giant rous'd himself
                    From sleeping in his cave;
                    He shook the hills, and in the clouds
                    The troubl'd banners wave.

                    Beneath them roll'd, like tempests black,
                    The num'rous sons of blood;
                    Like lions' whelps, roaring abroad,
                    Seeking their nightly food.

                    Down Bleron's hills they dreadful rush,
                    Their cry ascends the clouds;
                    The trampling horse and clanging arms
                    Like rushing mighty floods!

                    Their wives and children, weeping loud,
                    Follow in wild array,
                    Howling like ghosts, furious as wolves
                    In the bleak wintry day.

                    'Pull down the tyrant to the dust,
                    Let Gwin be humbled,'
                    They cry, 'and let ten thousand lives
                    Pay for the tyrant's head.'

                    From tow'r to tow'r the watchmen cry,
                    'O Gwin, the son of Nore,
                    Arouse thyself! the nations, black
                    Like clouds, come rolling o'er!'

                    Gwin rear'd his shield, his palace shakes,
                    His chiefs come rushing round;
                    Each, like an awful thunder cloud,
                    With voice of solemn sound:

                    Like reared stones around a grave
                    They stand around the King!
                    Then suddenly each seiz'd his spear,
                    And clashing steel does ring.

                    The husbandman does leave his plough
                    To wade thro' fields of gore;
                    The merchant binds his brows in steel,
                    And leaves the trading shore;

                    The shepherd leaves his mellow pipe,
                    And sounds the trumpet shrill;
                    The workman throws his hammer down
                    To heave the bloody bill.

                    Like the tall ghost of Barraton
                    Who sports in stormy sky,
                    Gwin leads his host, as black as night
                    When pestilence does fly,

                    With horses and with chariots -
                    And all his spearmen bold
                    March to the sound of mournful song,
                    Like clouds around him roll'd.

                    Gwin lifts his hand-the nations halt,
                    'Prepare for war!' he cries -
                    Gordred appears! - his frowning brow
                    Troubles our northern skies.

                    The armies stand, like balances
                    Held in th' Almighty's hand; -
                    'Gwin, thou hast fill'd thy measure up:
                    Thou'rt swept from out the land.'

                    And now the raging armies rush'd
                    Like warring mighty seas;
                    The heav'ns are shook with roaring war,
                    The dust ascends the skies!

                    Earth smokes with blood, and groans and shakes
                    To drink her children's gore,
                    A sea of blood; nor can the eye
                    See to the trembling shore!

                    And on the verge of this wild sea
                    Famine and death doth cry;
                    The cries of women and of babes
                    Over the field doth fly.

                    The King is seen raging afar,
                    With all his men of might;
                    Like blazing comets scattering death
                    Thro' the red fev'rous night.

                    Beneath his arm like sheep they die,
                    And groan upon the plain;
                    The battle faints, and bloody men
                    Fight upon hills of slain.

                    Now death is sick, and riven men
                    Labour and toil for life;
                    Steed rolls on steed, and shield on shield,
                    Sunk in this sea of strife!

                    The god of war is drunk with blood;
                    The earth doth faint and fail;
                    The stench of blood makes sick the heav'ns;
                    Ghosts glut the throat of hell!

                    О what have kings to answer for
                    Before that awful throne;
                    When thousand deaths for vengeance cry,
                    And ghosts accusing groan!

                    Like blazing comets in the sky
                    That shake the stars of light,
                    Which drop like fruit unto the earth
                    Thro' the fierce burning night;

                    Like these did Gwin and Gordred meet,
                    And the first blow decides;
                    Down from the brow unto the breast
                    Gordred his head divides!

                    Gwin fell: the sons of Norway fled,
                    All that remain'd alive;
                    The rest did fill the vale of death,
                    For them the eagles strive.

                    The river Dorman roll'd their blood
                    Into the northern sea;
                    Who mourn'd his sons, and overwhelm'd
                    The pleasant south country.




                                  Баллада

                          Внемлите песне, короли!
                          Когда норвежец Гвин
                          Народов северной земли
                          Был грозный властелин,

                          В его владеньях нищету
                          Обкрадывала знать.
                          Овцу последнюю - и ту
                          Старались отобрать.

                          "Не кормит нищая земля
                          Больных детей и жен.
                          Долой тирана-короля,
                          Пускай покинет трон!"

                          Проснулся Гордред между скал,
                          Тирана лютый враг,
                          И над землей затрепетал
                          Его мятежный стяг.

                          За ним идут сыны войны
                          Лавиною сплошной,
                          Как львы, сильны и голодны,
                          На промысел ночной.

                          Через холмы их путь лежит,
                          Их клич несется ввысь.
                          Оружья лязг и дробь копыт
                          В единый гул слились.

                          Идет толпа детей и жен
                          Из сел и деревень,
                          И яростно звучит их стон
                          В железный зимний день.

                          Звучит их стон как волчий вой.
                          В ответ гудит земля.
                          Народ идет за головой
                          Тирана-короля.

                          От башни к башне мчится весть
                          По всей большой стране:
                          "Твоих противников не счесть.
                          Готовься, Гвин, к войне!"

                          Норвежец щит подъемлет свой
                          И витязей зовет,
                          Подобных туче грозовой,
                          В которой гром живет.

                          Как плиты, что стоймя стоят
                          На кладбище немом,
                          Стоит бойцов безмолвный ряд
                          Пред грозным королем.

                          Они стоят пред королем,
                          Недвижны, как гранит,
                          Но вот один взмахнул копьем,
                          И сталь о сталь звенит.

                          Оставил земледелец плуг,
                          Рабочий - молоток,
                          Сменил свирель свою пастух
                          На боевой рожок.

                          Король войска свои ведет,
                          Как грозный призрак тьмы,
                          Как ночь, которая несет
                          Дыхание чумы.

                          И колесницы и войска
                          Идут за королем,
                          Как грозовые облака,
                          Скрывающие гром.

                          - Остановитесь! - молвил Гвин
                          И указал вперед. -
                          Смотрите, Гордред-исполин
                          Навстречу нам идет!..

                          Стоят два войска, как весы,
                          Послушные судьбе.
                          Король, последние часы
                          Отпущены тебе.

                          Настало время - и сошлись
                          Заклятых два врага,
                          И конница взметает ввысь
                          Сыпучие снега.

                          Вся содрогается земля
                          От грохота шагов.
                          Людская кровь поит поля -
                          И нет ей берегов.

                          Летают голод и нужда
                          Над грудой мертвых тел.
                          Как много горя и труда
                          Для тех, кто уцелел!

                          Король полки бросает в бой.
                          Сверкают их мечи
                          Лучом кометы огневой,
                          Блуждающей в ночи.

                          Живые падают во прах,
                          Как под серпом жнецов.
                          Другие бьются на костях
                          Бессчетных мертвецов.

                          Вот конь под всадником убит.
                          И падают, звеня,
                          Конь на коня, и щит на щит,
                          И на броню броня.

                          Устал кровавый бог войны.
                          Он сам от крови пьян.
                          Смердящий пар с полей страны
                          Восходит, как туман.

                          О, что ответят короли,
                          Представ на Страшный суд,
                          За души тех, что из земли
                          О мести вопиют!

                          Не две хвостатые звезды
                          Столкнулись меж собой,
                          Рассыпав звезды, как плоды
                          Из чаши голубой.

                          То Гордред, горный исполин,
                          Шагая по телам,
                          Настиг врага - и рухнул Гвин,
                          Разрублен пополам.

                          Исчезло воинство его.
                          Кто мог, живым ушел.
                          А кто остался, на того
                          Косматый сел орел.

                          А реки кровь и снег с полей
                          Умчали в океан,
                          Чтобы оплакал сыновей
                          Бурливый великан.

                          Перевод С. Я. Маршака




                О sons of Trojan Brutus, cloth'd in war,
                Whose voices are the thunder of the field,
                Rolling dark clouds o'er France, muffling the sun
                In sickly darkness like a dim eclipse,
                Threatening as the red brow of storms, as fire
                Burning up nations in your wrath and fury!

                Your ancestors came from the fires of Troy,
                (Like lions rous'd by light'ning from their dens,
                Whose eyes do glare against the stormy fires),
                Heated with war, fill'd with the blood of Greeks,
                With helmets hewn, and shields covered with gore,
                In navies black, broken with wind and'tide:

                They landed in firm array upon the rocks
                Of Albion; they kiss'd the rocky shore;
                'Be thou our mother and our nurse,' they said;
                'Our children's mother, and thou shalt be our grave,
                The sepulchre of ancient Troy, from whence
                Shall rise cities, and thrones, and arms, and awful pow'rs.'

                Our fathers swarm from the ships. Giant voices
                Are heard from the hills, the enormous sons
                Of Ocean run from rocks and caves, wild men,
                Naked and roaring like lions, hurling rocks,
                And wielding knotty clubs, like oaks entangled
                Thick as a forest, ready for the axe.

                Our fathers move in firm array to battle;
                The savage monsters rush like roaring fire,
                Like as a forest roars with crackling flames,
                When the red lightning, borne by furious storms,
                Lights on some woody shore; the parched heavens
                Rain fire into the molten raging sea.

                The smoking trees are strewn upon the shore,
                Spoil'd of their verdure. О how oft have they
                Defy'd the storm that howled o'er their heads!
                Our fathers, sweating, lean on their spears, and view
                The mighty dead: giant bodies streaming blood.
                Dread visages frowning in silent death.

                Then Brutus spoke, inspir'd; our fathers sit
                Attentive on the melancholy shore:
                Hear ye the voice of Brutus-'The flowing waves
                Of time come rolling o'er my breast,' he said;
                'And my heart labours with futurity:
                Our sons shall rule the empire of the sea.

                'Their mighty wings shall stretch from east to west.
                Their nest is in the sea, but they shall roam
                Like eagles for the prey; nor shall the young
                Crave or be heard; for plenty shall bring forth,
                Cities shall sing, and vales in rich array
                Shall laugh, whose fruitful laps bend down with fulness.

                'Our sons shall rise from thrones in joy,
                Each one buckling on his armour; Morning
                Shall be prevented by their swords gleaming,
                And Evening hear their song of victory:
                Their towers shall be built upon the rocks,
                Their daughters shall sing, surrounded with shining spears.

                'Liberty shall stand upon the cliffs of Albion,
                Casting her blue eyes over the green ocean;
                Or, tow'ring, stand upon the roaring waves,
                Stretching her mighty spear o'er distant lands;
                While, with her eagle wings, she covereth
                Fair Albion's shore, and all her families.'




                     О сыновья троянских беглецов,
                     От ваших голосов громоподобных
                     На галльском небе облака сгустились
                     И в сумраке ужасного затменья
                     Явился алый диск, предвестник бурь,
                     Чреватых погребением народов.

                     Из Илиона вышли ваши предки
                     (Они, как львы пещер, на свет рычали,
                     Метали взоры молниям навстречу,
                     И греческая кровь играла в жилах)
                     В тяжелых шлемах, в боевых доспехах,
                     На утлых кораблях, разбитых ветром.

                     Они бросали якоря у скал,
                     И целовали берег Альбиона,
                     И причитали: "Матерью нам будь,
                     Вскорми, вспои нас и прими останки,
                     И стань гробницей сокрушенной Трои,
                     И дай в наследство города и троны".
                     Они пустились вплавь от кораблей.
                     Тогда со стороны донесся шум:
                     Чудовищные дети океана
                     Неслись навстречу от пещер и скал,
                     Ревели, словно львы, - но вдруг застыли,
                     Как лес густой, готовый к топору.
                     В доспехах медных в битву шли отцы.
                     Чудовища рванулись напролом,
                     Как пламя, провожаемое ветром,
                     Как молнии, рожденные раздором,
                     Как ниспаденье раскаленных звезд
                     На ледяную пену океана.

                     И рухнули деревья с плоскогорья,
                     И капли крови дрогнули на листьях.
                     О, сколько бурь им отразить пришлось!
                     И ваши предки хмуро созерцали
                     Величье смерти, муки великанов,
                     Испуг в глазах, смертельный взлет бровей.

                     И вышел Брут. Отцы, ему внимая,
                     На брегах меланхолии сидели.
                     И молвил Брут: "Непрочная волна,
                     Волна времен играет надо мной,
                     Но с будущим сотрудничает сердце:
                     Моим сынам покорно будет море.

                     Они протянут мощные крыла
                     С востока на закат и будут жить,
                     Не жалуясь и жалобам не внемля.
                     Они потомкам счастье принесут:
                     Здесь встанут города, и ветви яблонь
                     Надломятся под тяжестью плодов.

                     И юноши поднимутся на тронах,
                     И каждый обвенчается с любимой.
                     Они проснутся под бряцанье копий,
                     Победный марш им будет колыбельной,
                     Они построят замки на вершинах
                     И дочерей оружьем оградят.

                     И на седые горы Альбиона
                     Придет голубоглазая свобода,
                     Возвышенная, встанет над волнами,
                     И мощное копье направит вдаль,
                     И крыльями огромными накроет
                     И подданных своих, и эту землю".

                     Перевод А. Шараповой






                     11. To be or not to be
                         Of great capacity,
                         Like Sir Isaac Newton,
                         Or Locke, or Doctor South,
                         Or Sherlock upon Death -
                         I'd rather be Sutton!

                         For he did build a house
                         For aged men and youth,
                         With walls of brick and stone;
                         He furnish'd it within
                         With whatever he could win,
                         And all his own.

                         He drew out of the Stocks
                         His money in a box,
                         And sent his servant
                         To Green the Bricklayer,
                         And to the Carpenter;
                         He was so fervent.

                         The chimneys were threescore,
                         The windows many more;
                         And, for convenience,
                         He sinks and gutters made,
                         And all the way he pav'd
                         To hinder pestilence.

                         Was not this a good man -
                         Whose life was but a span,
                         Whose name was Sutton -
                         As Locke, or Doctor South,
                         Or Sherlock upon Death,
                         Or Sir Isaac Newton?






                     11. Быть иль не быть, вот в чем
                         Вопрос, таким сычом,
                         Как сэр Йсаак Ньютон?
                         Как доктор Соут? Как Локк?
                         Как враль и демагог?
                         - Но мне милее Саттон!

                         Построил Саттон дом
                         Болезнью и трудом
                         Измученным созданьям,
                         Поэтому воздам
                         Его благим трудам,
                         Его святым стараньям.

                         Плюя на пустомель,
                         Он вывернул кошель,
                         Решив не поскупиться,
                         Чтоб дружная артель
                         В жарищу и в метель
                         Знай строила больницу.

                         Там тридцать шесть палат,
                         А окон там - трикрат;
                         Но все еще звенело
                         В его казне - и вот
                         Отвод для нечистот
                         Он воздвигает смело!

                         Что ж, разве он не мил?
                         И разве не затмил
                         Вас, доктор Соут, вас, Локк,
                         Вас, враль и демагог, -
                         Благотворитель Саттон?

                         Перевод В. Л. Топорова




                   12. Leave, O leave me to my sorrows;
                       Here I'll sit and fade away,
                       Till I'm nothing but a spirit,
                       And I lose this form of clay.

                       Then if chance along this forest
                       Any walk in pathless way,
                       Thro' the gloom he'll see my shadow
                       Hear my voice upon the breeze.



                    12. Предоставь меня печали!
                        Я, истаяв, не умру.
                        Стану духом я - и только! -
                        Хоть мне плоть и по нутру.

                        Без дорог блуждая, кто-то
                        Здесь, в лесах, повитых тьмой,
                        Тень мою приметит ночью
                        И услышит голос мой.

                        Перевод В. А. Потаповой



             Shewing the Two Contrary States of the Human Soul





                       Piping down the valleys wild,
                       Piping songs of pleasant glee,
                       On a cloud I saw a child,
                       And he laughing said to me:

                       'Pipe a song about a Lamb!'
                       So I piped with merry cheer.
                       'Piper, pipe that song again;'
                       So I piped: he wept to hear.

                       'Drop thy pipe, thy happy pipe;
                       Sing thy songs of happy cheer:'
                       So I sang the same again,
                       While he wept with joy to hear.

                       'Piper, sit thee down and write
                       In a book, that all may read.'
                       So he vanish'd from my sight,
                       And I pluck'd a hollow reed,

                       And I made a rural pen,
                       And I stain'd the water clear,
                       And I wrote my happy songs
                       Every child may joy to hear.



                 показывающие два противоположных состояния
                             человеческой души





                          Дул я в звонкую свирель.
                          Вдруг на тучке в вышине
                          Я увидел колыбель,
                          И дитя сказало мне:

                          - Милый путник, не спеши.
                          Можешь песню мне сыграть? -
                          Я сыграл от всей души,
                          А потом сыграл опять.

                          - Кинь счастливый свой тростник.
                          Ту же песню сам пропой! -
                          Молвил мальчик и поник
                          Белокурой головой.

                          - Запиши для всех, певец,
                          То, что пел ты для меня! -
                          Крикнул мальчик наконец
                          И растаял в блеске дня.

                          Я перо из тростника
                          В то же утро смастерил,
                          Взял воды из родника
                          И землею замутил.

                          И, раскрыв свою тетрадь,
                          Сел писать я для того,
                          Чтобы детям передать
                          Радость сердца моего!

                          Перевод С. Я. Маршака




                   How sweet is the Shepherd's sweet lot!
                   From the morn to the evening he strays;
                   He shall follow his sheep all the day,
                   And his tongue shall be filled with praise.

                   For he hears the lamb's innocent call,
                   And he hears the ewe's tender reply;
                   He is watchful while they are in peace,
                   For they know when their Shepherd is nigh.




                       Как завиден удел твой, пастух.
                       Ты встаешь, когда солнце встает,
                       Гонишь кроткое стадо на луг,
                       И свирель твоя славу поет.

                       Зов ягнят, матерей их ответ
                       Летним утром ласкают твой слух.
                       Стадо знает: опасности нет,
                       Ибо с ним его чуткий пастух.

                       Перевод С. Я. Маршака




                         The Sun does arise,
                         And make happy the skies;
                         The merry bells ring
                         To welcome the Spring;
                         The skylark and thrush,
                         The birds of the bush,
                         Sing louder around
                         To the bells' cheerful sound,
                         While our sports shall be seen
                         On the Echoing Green.

                         Old John, with white hair,
                         Does laugh away care,
                         Sitting under the oak,
                         Among the old folk.
                         They laugh at our play,
                         And soon they all say:
                         'Such, such were the joys
                         When we all, girls and boys,
                         In our youth time were seen
                         On the Echoing Green.'

                         Till the little ones, weary,
                         No more can be merry;
                         The sun does descend,
                         And our sports have an end.
                         Round the laps of their mothers
                         Many sisters and brothers,
                         Like birds in their nest,
                         Are ready for rest,
                         And sport no more seen
                         On the darkening Green.




                             Чу! солнце встает,
                             И чист небосвод.
                             Чу! колокола -
                             Весна к нам пришла.
                             Чу! стриж и снегирь,
                             Весенний псалтырь.
                             Чу! песни и звон
                             Друг дружке вдогон.
                             Раздвинем листву
                             С зеленым ау!

                             Вот гладкий пенек,
                             Сидит старичок.
                             Вот рядом другой.
                             Весенний покой.
                             Вот, глядя на нас,
                             Он начал рассказ:
                             "Вот так-то и мы
                             Плясали до тьмы.
                             Кидались в листву
                             С зеленым ау".

                             Но мальчик устал,
                             От старших отстал.
                             А из-за ветвей
                             Свет солнца слабей.
                             Эй, брат и сестра,
                             Домой вам пора!

                             Эй, крошка-птенец,
                             Усни наконец!
                             Покинем листву
                             С зеленым ау.

                             Перевод В. Л. Топорова




                            Little Lamb, who made thee?
                            Dost thou know who made thee?
                       Gave thee life, and bid thee feed,
                       By the stream and o'er the mead;
                       Gave thee clothing of delight,
                       Softest clothing, woolly, bright,
                       Gave thee such a tender voice,
                       Making all the vales rejoice?
                            Little Lamb, who made thee?
                            Dost thou know who made thee?

                            Little Lamb, I'll tell thee,
                            Little Lamb, I'll tell thee:
                       He is called by thy name,
                       For He calls Himself a Lamb.
                       He is meek, and He is mild;
                       He became a little child.
                       I a child, and thou a lamb,
                       We are called by His name.
                            Little Lamb, God bless thee!
                            Little Lamb, God bless thee!




                               Милый! чьей рукой
                               Сделан ты - такой?
                          Кто на свет тебя послал,
                          Кто траву тебе постлал,
                          Кто привел тебя к ручью,
                          Шерстку выдумал твою,
                          Блеять кто тебе велел
                          Так, чтоб всяк повеселел?
                               Милый! чьей рукой
                               Сделан ты - такой?

                               Слушай и внимай!
                               Слушай и внимай!
                          Твой создатель - тезка твой,
                          Ибо Агнец он Святой;
                          Кроток он и нежен он,
                          Он Дитятей наречен;
                          Ты ягненок, я дитя,
                          Он таков, как ты и я.
                               Твой Творец - Господь!
                               Твой Творец - Господь!

                          Перевод В. Л. Топорова




                  My mother bore me in the southern wild,
                  And I am black, but O! my soul is white;
                  White as an angel is the English child,
                  But I am black, as if bereav'd of light.

                  My mother taught me underneath a tree,
                  And, sitting down before the heat of day,
                  She took me on her lap and kissed me,
                  And, pointing to the east, began to say:

                  'Look on the rising sun,-there God does live,
                  And gives His light, and gives His heat away;
                  And flowers and trees and beasts and men receive
                  Comfort in morning, joy in the noonday.

                  'And we are put on earth a little space,
                  That we may learn to bear the beams of love;
                  And these black bodies and the sunburnt face
                  Is but a cloud, and like a shady grove.

                  'For when our souls have learn'd the heat to bear,
                  The cloud will vanish; we shall hear His voice,
                  Saying: "Come out from the grove, My love and care,
                  And round My golden tent like lambs rejoice."'

                  Thus did my mother say, and kissed me;
                  And thus I say to little English boy.
                  When I from black and he from white cloud free,
                  And round the tent of God like lambs we joy,

                  I'll shade him from the heat, till he can bear
                  To lean in joy upon our Father's knee;
                  And then I'll stand and stroke his silver hair,
                  And be like him, and he will then love me.




                    Там, где рожден я, - солнце и песок,
                    И черен я, одна душа бела.
                    Английский мальчик - белый ангелок,
                    А негритянский - черная смола.

                    Мать прятала меня в тени дерев
                    От зноя, наступающего днем,
                    И, к небу руку черную воздев,
                    С любовью говорила мне о нем:

                    - На небе солнце, а на солнце Бог,
                    Он дарит свет, он дарит свет и тень,
                    Чтоб каждый человек, зверек, листок
                    Хвалил рассвет и славил ясный день.

                    Лучи любви небесной горячи,
                    И жар любви мы вытерпеть должны;
                    Сгорели б мы, Господь не облачи
                    Нас в черные сплошные пелены.

                    Душа не знает этой черноты
                    И белоснежной выйдет из пелен,
                    Когда раздастся Голос с высоты
                    И призовет ягнят на небосклон.

                    Так мать мне говорила в той стране,
                    Так, белый мальчик, я скажу тебе:
                    - Ты в белой, сам я - в черной пелене,
                    Но нас, ягнят, зовет Господь к себе;

                    Я помогу тебе снести жару
                    На солнечной дороге в небеса,
                    И выйдем, братья, к божьему шатру,
                    И я твои поглажу волоса.

                    Перевод В. Л. Топорова




                           Merry, merry sparrow!
                           Under leaves so green,
                           A happy blossom
                           Sees you, swift as arrow,
                           Seek your cradle narrow
                           Near my bosom.

                           Pretty, pretty robin!
                           Under leaves so green,
                           A happy blossom
                           Hears you sobbing, sobbing,
                           Pretty, pretty robin,
                           Near my bosom.




                           Стриж! Цветы прозрели.
                           Видит нас цветок.
                           Так лети же
                           Ты, стрела без цели,
                           К тесной колыбели,
                           К сердцу ближе.

                           Милая касатка!
                           Слышит нас цветок.
                           Так лети же
                           Плакать сладко-сладко,
                           Милая касатка,
                           К сердцу ближе.

                           Перевод В. Б. Микушевича




                When my mother died I was very young,
                And my father sold me while yet my tongue
                Could scarcely cry "weep! 'weep! 'weep!'
                So your chimneys I sweep, and in soot I sleep.

                There's little Tom Dacre, who cried when his head,
                That curl'd like a lamb's back, was shav'd: so I said
                'Hush, Tom! never mind it, for when your head's bare
                You know that the soot cannot spoil your white hair.'

                And so he was quiet, and that very night,
                As Tom was a-sleeping, he had such a sight!-
                That thousands of sweepers, Dick, Joe, Ned, and Jack,
                Were all of them lock'd up in coffitfs of black.

                And by came an Angel who had a bright key,
                And he open'd the coffins and set them all free;
                Then down a green plain leaping, laughing, they run,
                And wash in a river, and shine in the sun.

                Then naked and white, all their bags left behind,
                They rise upon clouds and sport in the wind;
                And the Angel told Tom, if he'd be a good boy,
                He'd have God for his father, and never want joy.

                And so Tom awoke; and we rose in the dark,
                And got with our bags and our brushes to work.
                Tho' the morning was cold, Tom was happy and warm;
                So if all do their duty they need not fear harm.



                    Мать оставила рано меня сиротой,
                    А отец, удрученный своей нищетой,
                    Крошку-сына, который едва лепетал,
                    К трубочистам чумазым в ученье послал.

                    Не вылажу из сажи - уж так повелось.
                    Тома наголо брили. Орал он. "Да брось, -
                    Я сказал, - ты кудрявей ягненка, а тот
                    Никогда не пролез бы, как мы, в дымоход".

                    Перестал он, бедняга, кричать, да потом
                    Сон диковинно-странный увидел наш Том:
                    Будто тыщи чумазых - Дик, Джо, Нед и Джек -
                    В черный гроб заколочены кем-то навек.

                    Но приходит к ним ангел с волшебным ключом,
                    И выходят на волю Дик, Джо, Нед и Том,
                    Ну а там уж - и радость, и песни, и смех,
                    И весеннее солнце, и речка для всех.

                    Искупались, отмыли от сажи бока
                    И вбежали стремглав нагишом в облака.
                    Ангел Тому сказал: "Нужно быть молодцом,
                    И послушному сыну Бог будет отцом".

                    Тут - опять подниматься и копоть скрести,
                    И тяжелую сажу в ведерках нести.
                    Том - усердней других, хоть наказчик умолк.
                    Плакать нечего, коль выполняешь свой долг.

                    Перевод В. Л. Топорова




                   'Father! father! where are you going?
                   О do not walk so fast.
                   Speak, father, speak to your little boy,
                   Or else I shall be lost.'

                   The night was dark, no father was there;
                   The child was wet with dew;
                   The mire was deep, and, the child did weep,
                   And away the vapour flew.



                         "Отец, отец! куда спешишь?
                         Помедленней иди.
                         Такая тишь, а ты молчишь,
                         И темень впереди!"

                         И точно: тьма со всех сторон,
                         Болотная роса.
                         Напрасно он взывал, смущен,
                         Лишь пар вокруг вился.

                         Перевод В. Л. Топорова




                   The little boy lost in the lonely fen,
                   Led by the wand'ring light,
                   Began to cry; but God, ever nigh,
                   Appear'd like his father, in white.

                   He kissed the child, and by the hand led,
                   And to his mother brought,
                   Who in sorrow pale, thro' the lonely dale,
                   Her little boy weeping sought.



                       В трясину мальчик угодил,
                       Кружа за светляком;
                       Он закричал - но тут предстал
                       Господь: родным отцом.

                       Найденыша он приласкал
                       И к матери отнес,
                       Блуждавшей с криком в лесу великом,
                       Охрипшей от долгих слез.

                       Перевод В. Л. Топорова




             When the green woods laugh with the voice of joy,
             And the dimpling stream runs laughing by;
             When the air does laugh with our merry wit,
             And the green hill laughs with the noise of it;

             When the meadows laugh with lively green,
             And the grasshopper laughs in the merry scene,
             When Mary and Susan and Emily
             With their sweet round mouths sing 'Ha, Ha, He!'

             When the painted birds laugh in the shade,
             Where our table with cherries and nuts is spread,
             Come live, and be merry, and join with me,
             To sing the sweet chorus of 'Ha, Ha, He!'



                   В час, когда листва шелестит, смеясь,
                   И смеется ключ, меж камней змеясь,
                   И смеемся, даль взбудоражив, мы,
                   И со смехом шлют нам ответ холмы,

                   И смеется рожь и хмельной ячмень,
                   И кузнечик рад хохотать весь день,
                   И вдали звенит, словно гомон птиц,
                   "Ха-ха-ха! Ха-ха!" - звонкий смех девиц,

                   А в тени ветвей стол накрыт для всех,
                   И, смеясь, трещит меж зубов орех, -
                   В этот час приди, не боясь греха,
                   Посмеяться всласть: "Хо-хо-хо! Ха-ха!"

                   Перевод С. Я. Маршака




                       Sweet dreams, form a shade
                       O'er my lovely infant's head;
                       Sweet dreams of pleasant streams
                       By happy, silent, moony beams.

                       Sweet sleep, with soft down
                       Weave thy brows an infant crown.
                       Sweet sleep, Angel mild,
                       Hover o'er my happy child.

                       Sweet smiles, in the night
                       Hover over my delight;
                       Sweet smiles, mother's smiles,
                       All the livelong night beguiles.


                       Sweet moans, dovelike sighs,
                       Chase not slumber from thy eyes.
                       Sweet moans, sweeter smiles,
                       All the dovelike moans beguiles.

                       Sleep, sleep, happy child,
                       All creation slept and smil'd;
                       Sleep, sleep, happy sleep,
                       While o'er thee thy mother weep.

                       Sweet babe, in thy face
                       Holy image I can trace.
                       Sweet babe, once like thee,
                       Thy Maker lay and wept for me,

                       Wept for me, for thee, for all,
                       When He was an infant small.
                       Thou His image ever see,
                       Heavenly face that smiles on thee,

                       Smiles on thee, on me, on all;
                       Who became an infant small.
                       Infant smiles are His own smiles;
                       Heaven and earth to peace beguiles.



                         Сладость снов, сойди, как тень,
                         Сон, дитя мое одень.
                         Сны, сойдите, как ручей
                         Лунных ласковых лучей.

                         Сладкий сон, как нежный пух,
                         Убаюкай детский слух.
                         Ангел кроткий, сладкий сон,
                         Обступи со всех сторон.

                         Смех, сверкай во тьме ночей
                         Над отрадою моей.
                         Будь с ним лучшей из утех,
                         Материнский нежный смех.

                         Каждой жалобе шепни:
                         "Задремли и отдохни".
                         Каждой жалобе скажи:
                         "Крылья легкие сложи".

                         Спи, дитя, счастливым сном,
                         Целый мир уснул кругом.
                         Спи же, спи, родимый мой,
                         Я поплачу над тобой.

                         Предо мной священный лик
                         На твоем лице возник,
                         Твой Создатель здесь, во сне,
                         Горько плакал обо мне.

                         Как невинное дитя,
                         Плакал, глазками блестя,
                         О тебе и обо всех,
                         И слезами смыл наш грех.

                         И теперь глядит, любя,
                         Он с улыбкой на тебя,
                         В снах ребенка спит он сам.
                         Мир земле и небесам.

                         Перевод К. Д. Бальмонта




                      To Mercy, Pity, Peace, and Love
                      All pray in their distress;
                      And to these virtues of delight
                      Return their thankfulness.

                      For Mercy, Pity, Peace, and Love
                      Is God, our Father dear,
                      And Mercy, Pity, Peace, and Love
                      Is man, His child and care.

                      For Mercy has a human heart,
                      Pity a human face,
                      And Love, the human form divine,
                      And Peace, the human dress.

                      Then every man, of every clime,
                      That prays in his distress,
                      Prays to the human form divine,
                      Love, Mercy, Pity, Peace.

                      And all must love the human form,
                      In heathen, Turk, or Jew;
                      Where Mercy, Love, and Pity dwell
                      There God is dwelling too.



                       Добро, Смиренье, Мир, Любовь -
                       Вот перечень щедрот,
                       Которых каждый человек,
                       Моля и плача, ждет.

                       Добро, Смиренье, Мир, Любовь
                       Познал в себе Творец,
                       Добро, Смиренье, Мир, Любовь
                       Вложил в детей Отец.

                       И наше сердце у Добра,
                       И наш - Смиренья взгляд,
                       И в нашем образе - Любовь,
                       Мир - наш нательный плат.

                       Любой из нас, в любой стране,
                       Зовет, явясь на свет,
                       Добро, Смиренье, Мир, Любовь -
                       Иной молитвы нет.

                       И нехристь - тоже человек,
                       И в том любви залог:
                       Где Мир, Смиренье и Любовь, -
                       Там, ведомо, сам Бог.

                       Перевод В. Л. Топорова




        'Twas on a Holy Thursday, their innocent faces clean,
        The children walking two and two, in red and blue and green,
        Grey-headed beadles walk'd before, with wands as white as snow,
        Till into the high dome of Paul's they like Thames' waters flow.

        О what a multitude they seem'd, these flowers of London town!
        Seated in companies they sit with radiance all their own.
        The hum of multitudes was there, but multitudes of lambs,
        Thousands of little boys and girls raising their innocent hands.

        Now like a mighty wind they raise to Heaven the voice of song,
        Or like harmonious thunderings the seats of Heaven among.
        Beneath them sit the aged men, wise guardians of the poor;
        Then cherish pity, lest you drive an angel from your door.



               Они проходят по два в ряд - сама Невинность с ними!
               Они идут, лаская взгляд одежками цветными.
               Седые старцы впереди, чья кожа - жестче пемзы.
               Толпа вливается в собор, как будто воды Темзы.

               Какие россыпи цветов - зеленый, синий, красный!
               Откуда в Англии они - в туманной и ненастной?
               Услышишь: галками галдят, присмотришься: ягнята;
               Обряд свершается святой, и сами дети святы.

               Вот вихрем пенье поднялось и в небо полетело.
               Гром чистогласный огласил церковные приделы.
               И старцы, мудры и щедры, душой взмывают к богу.
               Даянье - благо; не гони просителя с порога.

               Перевод В. Л. Топорова




                      The sun descending in the west,
                      The evening star does shine;
                      The birds are silent in their nest,
                      And I must seek for mine.
                      The moon, like a flower,
                      In heaven's high bower,
                      With silent delight
                      Sits and smiles on the night.

                      Farewell, green fields and happy groves,
                      Where flocks have took delight.
                      Where lambs have nibbled, silent moves
                      The feet of angels bright;
                      Unseen they pour blessing,
                      And joy without ceasing,
                      On each bud and blossom,
                      And each sleeping bosom.

                      They look in every thoughtless nest,
                      Where birds are cover'd warm;
                      They visit caves of every beast,
                      To keep them all from harm.
                      If they see any weeping
                      That should have been sleeping,
                      They pour sleep on their head,
                      And sit down by their bed.

                      When wolves and tigers howl for prey,
                      They pitying stand and weep;
                      Seeking to drive their thirst away,
                      And keep them from the sheep.
                      But if they rush dreadful,
                      The angels, most heedful,
                      Receive each mild spirit,
                      New worlds to inherit.

                      And there the lion's ruddy eyes
                      Shall flow with tears of gold,
                      And pitying the tender cries,
                      And walking round the fold,
                      Saying 'Wrath, by His meekness,
                      And, by His health, sickness
                      Is driven away
                      From our immortal day.

                      'And now beside thee, bleating lamb,
                      I can lie down and sleep;
                      Or think on Him who bore thy name,
                      Graze after thee and weep.
                      For, wash'd in life's river
                      My bright mane for ever
                      Shall shine like the gold
                      As I guard o'er the fold.'



                          Заходит солнце, и звезда
                          Сияет в вышине.
                          Не слышно песен из гнезда.
                          Пора уснуть и мне.
                          Луна цветком чудесным
                          В своем саду небесном
                          Глядит на мир, одетый в тьму,
                          И улыбается ему.

                          Прощайте, рощи и поля,
                          Невинных стад приют.
                          Сейчас, травы не шевеля,
                          Там ангелы идут
                          И льют благословенье
                          На каждое растенье,
                          На почку, спящую пока,
                          И чашу каждого цветка.

                          Они хранят покой гнезда,
                          Где спят птенцы весной,
                          И охраняют от вреда
                          Зверей в глуши лесной.
                          И если по дороге
                          Услышат шум тревоги,
                          Печальный вздох иль тяжкий стон,
                          Они несут страдальцам сон.

                          А если волк иль мощный лев
                          Встречается в пути,
                          Они спешат унять их гнев
                          Иль жертву их спасти.
                          Но если зверь к мольбам их глух,
                          Невинной жертвы кроткий дух
                          Уносят ангелы с собой
                          В другое время, в мир другой.

                          И там из красных львиных глаз
                          Прольются капли слез,
                          И будет охранять он вас,
                          Стада овец и коз,
                          И скажет: "Гнев - любовью,
                          А немощи - здоровьем
                          Рассеяны, как тень,
                          В бессмертный этот день.

                          Теперь, ягненок, я могу
                          С тобою рядом лечь,
                          Пастись с тобою на лугу
                          И твой покой беречь.
                          Живой водой омылся я,
                          И грива пышная моя,
                          Что всем живым внушала страх,
                          Сияет золотом в лучах".

                          Перевод С. Я. Маршака




                      Sound the flute!
                      Now it's mute.
                      Birds delight
                      Day and night;
                      Nightingale
                      In the dale,
                      Lark in sky,
                      Merrily,
                 Merrily, merrily, to welcome in the year.

                      Little boy,
                      Full of joy;
                      Little girl,
                      Sweet and small;
                      Cock does crow,
                      So do you;
                      Merry voice,
                      Infant noise,
                 Merrily, merrily, to welcome in the year.

                      Little lamb,
                      Here I am;
                      Come and lick
                      My white neck;
                      Let me pull
                      Your soft wool;
                      Let me kiss
                      Your soft face:
                 Merrily, merrily, we welcome in the year.



                            Чу, свирель!
                            Смолкла трель...
                            Соловей -
                            Меж ветвей.
                            Жаворонок в небе.
                            Всюду птичий щебет.
                            Весело, весело
                            Встречаем мы весну!

                            Рады все на свете.
                            Радуются дети.
                            Петух - на насесте.
                            С ним поем мы вместе.
                            Весело, весело
                            Встречаем мы весну!

                            Милый мой ягненок,
                            Голосок твой тонок.
                            Ты ко мне, дружок, прильни,
                            Язычком меня лизни.
                            Дай погладить, потрепать
                            Шерстки шелковую прядь.
                            Дай-ка поцелую
                            Мордочку смешную.
                            Весело, весело
                            Встречаем мы весну!

                            Перевод С. Я. Маршака


                              28. NURSE'S SONG

                When the voices of children are heard on the green,
                And laughing is heard on the hill,
                My heart is at rest within my breast,
                And everything else is still.

                'Then come home, my children, the sun is gone down,
                And the dews of night arise;
                Come, come, leave off play, and let us away
                Till the morning appears in the skies.'

                'No, no, let us play, for it is yet day,
                And we cannot go to sleep;
                Besides, in the sky the little birds fly,
                And the hills are all cover'd with sheep.'

                'Well, well, go and play till the light fades away,

                And then go home to bed.'
                The little ones leaped and shouted and laugh'ed
                And all the hills echoed.



                     Когда детвора резвится с утра,
                     На холмы поднимаясь бегом,
                     Спокойно мне в моей тишине,
                     И все спокойно кругом.

                     "Домой, детвора, теперь нам пора.
                     На закате роса холодна.
                     Пора, детвора! Домой до утра!
                     Гулять нам нельзя дотемна".

                     "Нет, еще не пора! И в разгаре игра,
                     И солнце еще не зашло.
                     В небе множество птах, и стада на холмах.
                     И по-прежнему в мире светло!"

                     "Хорошо, детвора, правда, спать вам пора,
                     Не померк еще радостный свет!"
                     От холма до холма крики, смех, кутерьма,
                     Так что эхо смеется в ответ.

                     Перевод В. Б. Микушевича




                          'I have no name:
                          I am but two days old.'
                          What shall I call thee?
                          'I happy am,
                          Joy is my name.'
                          Sweet joy befall thee!

                          Pretty Joy!
                          Sweet Joy, but two days old.
                          Sweet Joy I call thee
                          Thou dost smile,
                          I sing the while,
                          Sweet joy befall thee!



                          - Мне только два дня.
                          Нет у меня
                          Пока еще имени.
                          - Как же тебя назову?
                          - Радуюсь я, что живу.
                          Радостью - так и зови меня!

                          Радость моя -
                          Двух только дней, -
                          Радость дана мне судьбою.

                          Глядя на радость мою,
                          Я пою:
                          Радость да будет с тобою!

                          Перевод С. Я. Маршака




                       Once a dream did weave a shade
                       O'er my Angel-guarded bed,
                       That an emmet lost its way
                       Where on grass methought I lay.

                       Troubled, 'wilder'd, and forlorn,
                       Dark, benighted, travel-worn,
                       Over many a tangled spray,
                       AH heart-broke I heard her say:

                       'O, my children! do they cry?
                       Do they hear their father sigh?
                       Now they look abroad to see:
                       Now return and weep for me.'

                       Pitying, I dropp'd a tear;
                       But I saw a glow-worm near,
                       Who replied: 'What wailing wight
                       Calls the watchman of the night?

                       'I am set to light the ground,
                       While the beetle goes his round:
                       Follow now the beetle's hum;
                       Little wanderer, hie thee home.'



                          В изголовье Ангел встал,
                          А во сне я увидал,
                          Что лежу на травке я
                          И гляжу на муравья.

                          А несчастный муравей,
                          Как в лесу, бредет в траве,
                          Жалок, мал и одинок.
                          Вот что, плача, он изрек:

                          "Дети! ищете ль отца,
                          Окликая без конца?
                          Ах! оставьте поиск свой.
                          Сироты, пора домой!.."

                          Я заплакал: вот бедняк.
                          Вдруг, смотрю, спешит светляк,
                          Молвя: "Хватит! это мы!
                          Кто тревожит Стража тьмы?

                          Я Светляк, со мною Жук,
                          Я есмь свет, а он есть звук,
                          Поспеши на звук и свет -
                          Охраним тебя от бед!"

                          Перевод В. Л. Топорова


                          31. ON ANOTHER'S SORROW

                        Can I see another's woe,
                        And not be in sorrow too?
                        Can I see another's grief,
                        And not seek for kind relief?

                        Can I see a falling tear,
                        And not feel my sorrow's share?
                        Can a father see his child
                        Weep, nor be with sorrow fill'd?

                        Can a mother sit and hear
                        An infant groan, an infant fear?
                        No, no! never can it be!
                        Never, never can it be!

                        And can He who smiles on all
                        Hear the wren with sorrows small,
                        Hear the small bird's grief and care,
                        Hear the woes that infants bear,

                        And not sit beside the nest,
                        Pouring pity in their breast;
                        And not sit the cradle near,
                        Weeping tear on infant's tear;

                        And not sit both night and day,
                        Wiping all our tears away?
                        O, no! never can it be!
                        Never, never can it be!

                        He doth give His joy to all;
                        He becomes an infant small;
                        He becomes a man of woe;
                        He doth feel the sorrow too.

                        Think not thou canst sigh a sigh,
                        And thy Maker is not by;
                        Think not thou canst weep a tear,
                        Arid thy Maker is not near.

                        O! He gives to us His joy
                        That our grief He may destroy;
                        Till our grief is fled and gone
                        He doth sit by us and moan.



                         Разве ближних вам не жаль,
                         Если их гнетет печаль?
                         Зная ближнего мученья,
                         Кто не ищет облегченья?

                         Можно ль, видя слез ручьи,
                         Не прибавить к ним свои?
                         И кого из вас не тронет,
                         Если сын ваш тяжко стонет?

                         И какая может мать
                         Вместе с крошкой не страдать?
                         Нет, нет, никогда,
                         Ни за что и никогда!

                         Как же тот, кто всем отец,
                         Видит скорбь твою, птенец?
                         Как всевидящий и чуткий
                         Может слышать стон малютки

                         И не быть вблизи гнезда,
                         Где тревога и нужда,
                         И не быть у той кроватки,
                         Где ребенок в лихорадке?

                         Не сидеть с ним день и ночь.
                         Не давая изнемочь?
                         Нет, нет, никогда,
                         Ни за что и никогда!

                         Он дает отраду нам,
                         Он младенцем был и сам,
                         Сам изведал он печаль,
                         И ему страдальцев жаль.

                         Разве слабый детский стон
                         С высоты не слышит он?
                         Разве каждый вздох людской
                         Не встречает он с тоской?

                         Он стремится нам помочь.
                         Наши скорби гонит прочь,
                         А пока их не прогонит,
                         Он и сам от скорби стонет.

                         Перевод С. Я. Маршака






                    Hear the voice of the Bard!
                    Who present, past, and future, sees;
                    Whose ears have heard
                    The Holy Word
                    That walk'd among the ancient trees,

                    Calling the lapsed soul,
                    And weeping in the evening dew;
                    That might control
                    The starry pole,
                    And fallen, fallen light renew!

                    'O Earth, О Earth, return!
                    Arise from out the dewy grass;
                    Night is worn,
                    And the morn
                    Rises from the slumberous mass.

                    'Turn away no more;
                    Why wilt thou turn away.
                    Die starry floor,
                    The wat'ry shore,
                    Is giv'n thee till the break of day.'





                          Слушайте голос Певца!
                          Песня его разбудит
                          Ваши сердца
                          Словом Творца -
                          Слово было, и есть, и будет.

                          Заблудшие души Оно зовет,
                          Вопия над росой вечерней,
                          А черн небосвод -
                          Вновь звезды зажжет,
                          Мир вырвет из тьмы дочерней!

                          "Вернись, о Земля Светла,
                          Мрак отряхая росный!
                          Ночь дряхла,
                          Рассветная мгла
                          Брезжит в трясине косной.

                          Не исчезай никогда!
                          Что тебе здесь неймется?
                          В небе звезда,
                          В море вода -
                          Мало ль чего найдется".

                          Перевод В. Л. Топорова


                             33. EARTH'S ANSWER

                     Earth rais'd up her head
                     From the darkness dread and drear.
                     Her light fled,
                     Stony dread!
                     And her locks cover'd with grey despair.

                     'Prison'd on wat'ry shore,
                     Starry Jealousy does keep my den:
                     Cold and hoar,
                     Weeping o'er,
                     I hear the Father of the Ancient Men.

                     'Selfish Father of Men!
                     Cruel, jealous, selfish Fear!
                     Can delight,
                     Chain'd in night,
                     The virgins of youth and morning bear?

                     'Does spring hide its joy
                     When buds and blossoms grow?
                     Does the sower
                     Sow by night,
                     Or the ploughman in darkness plough?

                     'Break this heavy chain
                     That does freeze my bones around.
                     Selfish! vain!
                     Eternal bane!
                     That free Love with bondage bound.'



                          Но тяжело во мрак
                          Смотрит Земля слепая
                          Свет иссяк!
                          Камень и прах!
                          В горе склонилась глава седая.

                          "Море меня сдавило.
                          Зависть звезд извела,
                          Как могила,
                          Мне тело изрыла
                          Ярость Отца Мирового Зла.

                          Низкий себялюбец Творец!
                          Злобный завистник Страх!
                          Утру обещанная,
                          Обесчещена,
                          Стонет на дыбе Невинность в цепях!

                          Вешнему ветру нельзя не веять,
                          Почкам - не набухать.
                          Может ли сеятель
                          Ночью сеять,
                          Пахарь - во тьме пахать?

                          Холод звездных оков ледяной
                          Кости мои пронзил.
                          Страшный! злой!
                          Любуясь собой,
                          Радость и рабство ты слил".

                          Перевод В. Л. Топорова




                    'Love seeketh not itself to please,
                    Nor for itself hath any care,
                    But for another gives its ease,
                    And builds a Heaven in Hell's despair.'

                    So sung a little Clod of Clay,
                    Trodden with the cattle's feet,
                    But a Pebble of the brook
                    Warbled out these metres meet:

                    'Love seeketh only Self to please,
                    To bind another to its delight,
                    Joys in another's loss of ease,
                    And builds a Hell in Heaven's despite.'



                         - Не себялюбица Любовь:
                         Готова претерпеть беду,
                         Пролить слезу, порою кровь...
                         С любовью счастье - и в аду! -

                         Так пел беспечный Ком Земли.
                         Вдруг - Лошадь. И копытом - трах!
                         И Камень, притаясь в пыли,
                         Передразнил в таких стихах:

                         - Нет, себялюбица Любовь:
                         Готовит всем беду свою -
                         Те слезы льют, порою - кровь:
                         С любовью - горе и в раю!

                         Перевод В. Л. Топорова




                        Is this a holy thing to see
                        In a rich and fruitful land,
                        Babes reduc'd to misery,
                        Fed with cold and usurious hand?

                        Is that trembling cry a song?
                        Can it be a song of joy?
                        And so many children poor?
                        It is a land of poverty!

                        And their sun does never shine,
                        And their fields are bleak and bare,
                        And their ways are fill'd with thorns:
                        It is eternal winter there.

                        For where'er the sun does shine,
                        And where'er the rain does fall,
                        Babe can never hunger there,
                        Nor poverty the mind appal.



                         Святость - это не про вас.
                         Ваша милостыня - срам.
                         Взгляд голодных детских глаз
                         Приговор выносит вам.

                         Или плач звенит, как песнь?
                         Или плачут не всерьез?
                         Или бедность, как болезнь, -
                         Проходящая от слез?

                         Что за нищая страна!
                         Круглый год стоит зима,
                         Целый день - ночная тьма,
                         Нива тощая черна.

                         Ибо солнцем и дождем
                         Тот лишь край одарен, где
                         Детям голод незнаком
                         И - нет нужды в низкой мзде.

                         Перевод В. Л. Топорова




                           In futurity
                           I prophetic see
                           That the earth from sleep
                           (Grave the sentence deep)

                           Shall arise and seek
                           For her Maker meek;
                           And the desert wild
                           Become a garden mild.

                           In the southern clime,
                           Where the summer's prime
                           Never fades away,
                           Lovely Lyca lay.

                           Seven summers old
                           Lovely Lyca told;
                           She had wander'd long
                           Hearing wild birds' song.

                           'Sweet sleep, come to me
                           Underneath this tree.
                           Do father, mother, weep?
                           Where can Lyca sleep?

                           'Lost in desert wild
                           Is your little child.
                           How can Lyca sleep
                           If her mother weep?

                           'If her heart does ache
                           Then let Lyca wake;
                           If my mother sleep,
                           Lyca shall not weep.

                           'Frowning, frowning night,
                           O'er this desert bright,
                           Let thy moon arise
                           While I close my eyes.'

                           Sleeping Lyca lay
                           While the beasts of prey,
                           Come from caverns deep,
                           View'd the maid asleep.

                           The kingly lion stood,
                           And the virgin view'd,
                           Then he gamboll'd round
                           O'er the hallow'd ground.

                           Leopards, tigers, play
                           Round her as she lay,
                           While the lion old
                           Bow'd his mane of gold

                           And her bosom lick,
                           And upon her neck
                           From his eyes of flame
                           Ruby tears there came;

                           While the lioness
                           Loos'd her slender dress,
                           And naked they convey'd
                           To caves the sleeping maid.



                             Днесь провижу я:
                             Сон стряхнет земля
                             (В глубине души
                             Это запиши),

                             Чтобы наконец
                             Найден был Творец
                             И в пустыне сад
                             После всех утрат.

                             В дальней той стране,
                             Где нет конца весне,
                             Девочка лежит
                             Лет семи на вид.

                             Лика долго шла.
                             Птицам нет числа.
                             Голоса в глуши
                             Дивно хороши.

                             "Слышу в тишине:
                             Плачут обо мне
                             И отец и мать.
                             Как мне задремать?

                             Наступила ночь.
                             В пустыне ваша дочь.
                             Разве можно спать,
                             Если плачет мать?

                             Лике не до сна,
                             Если мать грустна.
                             Если дремлет мать,
                             Можно мне поспать.

                             Сумрачная ночь!
                             Лике спать невмочь.
                             Глядя на луну,
                             Я глаза сомкну".

                             К ней приходит сон,
                             И со всех сторон
                             Собралось над ней
                             Множество зверей.

                             Старый пляшет лев,
                             Лику разглядев,
                             Лес ликует весь:
                             Место свято здесь.

                             И вокруг нее
                             Кроткое зверье,
                             Так что лев-старик
                             Перед ней поник.

                             Он лизал ее,
                             Он лобзал ее.
                             Алая слеза
                             Зверю жжет глаза.

                             В умиленье лев.
                             Девочку раздев,
                             Львица в темный грот
                             Спящую берет.

                             Перевод В. Б. Микушевича



                         All the night in woe
                         Lyca's parents go
                         Over valleys deep,
                         While the deserts weep.

                         Tired and woe-begone,
                         Hoarse with making moan,
                         Arm in arm seven days
                         They trac'd the desert ways.

                         Seven nights they sleep
                         Among shadows deep,
                         And dream they see their child
                         Starv'd in desert wild.

                         Pale, thro' pathless ways
                         The fancied image strays
                         Famish'd, weeping, weak.
                         With hollow piteous shriek.

                         Rising from unrest,
                         The trembling woman prest
                         With feet of weary woe:
                         She could no further go.

                         In his arms he bore
                         Her, arm'd with sorrow sore;
                         Till before their way
                         A couching lion lay.

                         Turning back was vain:
                         Soon his heavy mane
                         Bore them to the ground.
                         Then he stalk'd around,

                         Smelling to his prey;
                         But their fears allay
                         When he licks their hands,
                         And silent by them stands.

                         They look upon his eyes
                         Fill'd with deep surprise;
                         And wondering behold
                         A spirit arm'd in gold.

                         On his head a crown;
                         On his shoulders down
                         Flow'd his golden hair.
                         Gone was all their care.

                         'Follow me,' he said;
                         'Weep not for the maid;
                         In my palace deep
                         Lyca lies asleep.'

                         Then they followed
                         Where the vision led,
                         And saw their sleeping child
                         Among tigers wild.

                         To this day they dwell
                         In a lonely dell;
                         Nor fear the wolfish howl
                         Nor the lions' growl.



                             И отец и мать
                             Вышли дочь искать.
                             В долах ни души.
                             Рыдания в глуши.

                             Ищут наугад,
                             Плачут и кричат.
                             Семь печальных дней
                             Они в разлуке с ней.

                             Семь ночей подряд
                             Во тьме пустынной спят.
                             В тех местах глухих
                             Сон морочит их.

                             Будто слабый крик
                             В душу к ним проник.
                             Лика голодна,
                             Измучена, бледна.

                             Истомилась мать
                             И не в силах встать.
                             Муж помог жене
                             В безлюдной той стране.

                             Немощную нес,
                             Ослабев от слез,
                             Шел едва-едва.
                             Вдруг он видит льва.

                             Гривой лев трясет.
                             Слабых кто спасет?
                             Перед грозным львом
                             Падают ничком.

                             Зверь обнюхал их
                             И, вздохнув, притих.
                             Нет, не растерзал, -
                             Руки облизал.

                             Подняли глаза.
                             Минула гроза.
                             Дух глазам предстал,
                             Золотом блистал.

                             В золотой броне,
                             Словно весь в огне.
                             Волосы до плеч.
                             Царственная речь:

                             - Следуйте за мной
                             В мой чертог земной.
                             Лика ваша в нем
                             Спит глубоким сном.

                             В заповедный грот
                             Видение ведет.
                             Спать среди зверей
                             Девочке теплей.

                             Там живут они
                             До сих пор одни,
                             Не страшась волков
                             И свирепых львов.

                             Перевод В. Б. Микушевича



                  A little black thing among the snow,
                  Crying ' 'weep! 'weep!' in notes of woe!
                  'Where are thy father and mother, say?' -
                  'They are both gone up to the Church to pray.

                  'Because I was happy upon the heath,
                  And smil'd among the winter's snow,
                  They clothed me in the clothes of death,
                  And taught me to sing the notes of woe.

                  'And because I am happy and dance and sing,
                  They think they have done me no injury,
                  And are gone to praise God and His Priest and King,
                  Who make up a Heaven of our misery.'



                      Малыш чумазый, - в метель, в мороз, -
                      На гребне крыши ослеп от слез.
                      - Куда ушли вы, отец и мать?
                      - Молиться богу, спасенья ждать.

                      - Не унывал я июльским днем,
                      Не горевал я в метель, в мороз.
                      Мне сшили саван вы, мать с отцом,
                      На гребне крыши, в юдоли слез.

                      Не унываю - пляшу, пою, -
                      А вы и рады: работа впрок.
                      Весь день на небе - да не в раю.
                      В раю - священник, король и бог.

                      Перевод В. Л. Топорова


                              39. NURSE'S SONG

                When the voices of children are heard on the green
                And whisp'rings are in the dale,
                The days of my youth rise fresh in my mind,
                My face turns green and pale.

                Then come home, my children, the sun is gone down,
                And the dews of night arise;
                Your spring and your day are wasted in play,
                And your winter and night in disguise.



                     Когда детвора резвится с утра
                     И слышится шепот в тени,
                     Как больно мне вспоминать в тишине
                     Мои минувшие дни!

                     Пора возвращаться домой, детвора!
                     На закате роса холодна.
                     Затянулась игра, и узнать вам пора,
                     Как зима ледяная темна.

                     Перевод В. Б. Микушевича




                           О Rose, thou art sick!
                           The invisible worm,
                           That flies in the night,
                           In the howling storm,

                           Has found out thy bed
                           Of crimson joy;
                           And his dark secret love
                           Does thy life destroy.



                           О роза, ты больна!
                           Во мраке ночи бурной
                           Разведал червь тайник
                           Любви твоей пурпурной.

                           И он туда проник,
                           Незримый, ненасытный,
                           И жизнь твою сгубил
                           Своей любовью скрытной.

                           Перевод В. А. Потаповой




                             Little Fly,
                             Thy summer's play
                             My thoughtless hand
                             Has brush'd away.

                             Am not I
                             A fly like thee?
                             Or art not thou
                             A man like me?

                             For I dance,
                             And drink, and sing,
                             Till some blind hand
                             Shall brush my wing.

                             If thought is life
                             And strength and breath,
                             And the want
                             Of thought is death;

                             Then am I
                             A happy fly,
                             If I live
                             Or if I die.



                               Жаль мотылька!
                               Моя рука
                               Нашла его
                               В раю цветка.

                               Мой краток век.
                               Твой краток срок.
                               Ты человек.
                               Я мотылек.

                               Порхаю, зная:
                               Сгребет, сметет
                               Рука слепая
                               И мой полет.

                               Но если мыслить
                               И значит - быть,
                               А кончив мыслить,
                               Кончаем жить, -

                               То жить желаю
                               Мой краткий срок, -
                               Весь век порхая, -
                               Как мотылек.

                               Перевод В. Л. Топорова




                    I dreamt a dream! what can it mean?
                    And that I was a maiden Queen,
                    Guarded by an Angel mild:
                    Witless woe was ne'er beguil'd!

                    And I wept both night and day,
                    And he wip'd my tears away,
                    And I wept both day and night,
                    And hid from him my heart's delight.

                    So he took his wings and fled;
                    Then the morn blush'd rosy red;
                    I dried my tears, and arm'd my fears
                    With ten thousand shields and spears.


                    Soon my Angel came again:
                    I was arm'd, he came in vain;
                    For the time of youth was fled,
                    And grey hairs were on my head.



                     Мне снился сон - престранный сон!
                     Безмужней я взошла на трон,
                     Лишь кроткий ангел был со мной -
                     Беспомощный заступник мой.

                     И день и ночь мой крик звучал,
                     А он мне слезы утирал;
                     О чем - и ночь и день - мой крик,
                     Я скрыла, ангел не постиг.

                     Он улетел в рассветный час,
                     И тыщи копий и кирас
                     Я верным стражам раздала,
                     А плакать - больше не могла.

                     Вернулся вскоре ангел мой -
                     Страх не пускает в мой покой, -
                     И не увидит никогда,
                     Что голова моя седа.

                     Перевод В. Л. Топорова




                      Tyger! Tyger! burning bright
                      In the forests of the night,
                      What immortal hand or eye
                      Could frame thy fearful symmetry?

                      In what distant deeps or skies
                      Burnt the fire of thine eyes?
                      On what wings dare he aspire?
                      What the hand dare seize the fire?

                      And what shoulder, and what art,
                      Could twist the sinews of thy heart?
                      And when thy heart began to beat,
                      What dread hand? and what dread feet?

                      What the hammer? what the chain?
                      In what furnace was thy brain?
                      What the anvil? what dread grasp
                      Dare its deadly terrors clasp?

                      When the stars threw down their spears,
                      And water'd heaven with their tears,
                      Did he smile his work to see?
                      Did he who made the Lamb make thee?

                      Tyger! Tyger! burning bright
                      In the forests of the night,
                      What immortal hand or eye,
                      Dare frame thy fearful symmetry?



                       Тигр, о тигр! кровавый сполох,
                       Быстрый блеск в полночных долах,
                       Устрашительная стать,
                       Кто посмел тебя создать?

                       В преисподней иль в эдеме
                       Некто в царской диадеме
                       Огнь в очах твоих зажег?
                       Как он вытерпел ожог?

                       Кто качнул рукою властной
                       Сердца маятник ужасный
                       И, услышав грозный стук,
                       Не убрал смятенных рук?

                       Кто хребет крепил и прочил?
                       В кузне кто тебя ворочал?
                       В чьих клещах твой мозг пылал?
                       Чьею злобой закипал?

                       А когда ты в ночь умчался,
                       Неужели улыбался
                       Твой создатель - возлюбя
                       И ягненка, и - тебя?

                       Тигр, о тигр! кровавый сполох,
                       Быстрый блеск в полночных долах,
                       Устрашительная стать, -
                       Кто велел тебе восстать?

                       Перевод В. Л. Топорова




                      A flower was offer'd to me,
                      Such a flower as May never bore;
                      But I said 'I've a pretty Rose-tree,'
                      And I passed the sweet flower o'er.

                      Then I went to my pretty Rose-tree,
                      To tend her by day and by night,
                      But my Rose turn'd away with jealousy,
                      And her thorns were my only delight.



                         Я увидел цветок. Он, маня,
                         Как в невиданном мае, расцвел.
                         "Есть розовый куст у меня", -
                         Я подумал и мимо прошел.

                         День и ночь, не ведая сна,
                         Я лелеял бы розу мою.
                         Но ревниво замкнулась она -
                         Лишь колючки ее познаю.

                         Перевод В. Л. Топорова




                 45. Ah, Sun-flower! weary of time,
                     Who countest the steps of the sun;
                     Seeking after that sweet golden clime,
                     Where the traveller's journey is done;

                     Where the Youth pined away with desire,
                     And the pale Virgin shrouded in snow,
                     Arise from their graves, and aspire
                     Where my Sun-flower wishes to go.



                     45. Ах! подсолнух! что за жребий
                         Мерить солнца шаг дневной
                         И грустить о знойном небе
                         Над блаженною страной,

                         Где, бежав от льда и злобы,
                         Отрок с девою, чисты,
                         Зрят, пустые кинув гробы,
                         Край, которым бредишь ты.

                         Перевод В. Л. Топорова




                  The modest Rose puts forth a thorn,
                  The humble Sheep a threat'ning horn;
                  While the Lily white shall in love delight,
                  Nor a thorn, nor a threat, stain her beauty bright.



                      Тернием колет Роза, строга.
                      Овечка, грозя, подымает рога.
                      А Лилея, бела, для любви расцвела,
                      Не угрозой, не терньем - красотою взяла.

                      Перевод А. В. Парина




                    I went to the Garden of Love,
                    And saw what I never had seen:
                    A Chapel was built in the midst,
                    Where I used to play on the green.

                    And the gates of this Chapel were shut,
                    And 'Thou shalt not' writ over the door;
                    So I turn'd to the Garden of Love
                    That so many sweet flowers bore;

                    And I saw it was filled with graves,
                    And tomb-stones where flowers should be;
                    And priests in black gowns were walking their rounds,
                    And binding with briars my joys and desires.



                        Я отправился в Сад Любви.
                        Я и раньше бывал там не раз.
                        Но, придя, я его не узнал:
                        Там часовня стояла сейчас.

                        Дверь в часовню была заперта.
                        "Бог накажет" - прочел я над ней.
                        Я прочел, оглянулся вокруг:
                        Не узнал ни дерев, ни аллей.

                        Там, где было просторно цветам,
                        Тесно жались могилы теперь,
                        И священники в черном шли шагом дозорным
                        И путы печали на любовь налагали.

                        Перевод В. Л. Топорова




               Dear mother, dear mother, the Church is cold,
               But the Ale-house is healthy and pleasant and warm;
               Besides I can tell where I am used well,
               Such usage in Heaven will never do well.

               But if at the Church they would give us some ale,
               And a pleasant fire our souls to regale,
               We'd sing and we'd pray all the livelong day,
               Nor ever once wish from the Church to stray.

               Then the Parson might preach, and drink, and sing,
               And we'd be as happy as birds in the spring;
               And modest Dame Lurch, who is always at church,
               Would not have bandy children, nor fasting, nor birch.

               And God, like a father, rejoicing to see
               His children as pleasant and happy as He,
               Would have no more quarrel with the Devil or the barrel,
               But kiss him, and give him both drink and apparel.



                     Ах, маменька, в церкви и холод и мрак.
                     Куда веселей придорожный кабак.
                     К тому же ты знаешь повадку мою -
                     Такому бродяжке не место в раю.

                     Вот ежели в церкви дадут нам винца
                     Да пламенем жарким согреют сердца,
                     Я буду молиться весь день и всю ночь.
                     Никто нас из церкви не выгонит прочь.

                     И станет наш пастырь служить веселей.
                     Мы счастливы будем, как птицы полей.
                     И строгая тетка, что в церкви весь век,
                     Не станет пороть малолетних калек.

                     И бог будет счастлив, как добрый отец,
                     Увидев довольных детей наконец.
                     Наверно, простит он бочонок и черта
                     И дьяволу выдаст камзол и ботфорты.

                     Перевод С. Я. Маршака




                   I wander thro' each charter'd street,
                   Near where the charter'd Thames does flow,
                   And mark in every face I meet
                   Marks of weakness, marks of woe.

                   In every cry of every Man,
                   In every Infant's cry of fear,
                   In every voice, in every ban,
                   The mind-forg'd manacles I hear.

                   How the chimney-sweeper's cry
                   Every black'ning church appals;
                   And the hapless soldiers sigh

                   Runs in blood down palace walls.

                   But most thro' midnight streets I hear
                   How the youthful harlot's curse
                   Blasts the new-born infant's tear,
                   And blights with plagues the marriage hearse.



                          По вольным улицам брожу,
                          У вольной издавна реки.
                          На всех я лицах нахожу
                          Печать бессилья и тоски.

                          Мужская брань, и женский стон,
                          И плач испуганных детей
                          В моих ушах звучат, как звон
                          Законом созданных цепей.

                          Здесь трубочистов юных крики
                          Пугают сумрачный собор,
                          И кровь солдата-горемыки
                          Течет на королевский двор.

                          А от проклятий и угроз
                          Девчонки в закоулках мрачных
                          Чернеют капли детских слез
                          И катафалки новобрачных.

                          Перевод С. Я. Маршака




                      Pity would be no more
                      If we did not make somebody poor;
                      And Mercy no more could be
                      If all were as happy as we.

                      And mutual fear brings peace,
                      Till the selfish loves increase:
                      Then Cruelty knits a snare,
                      And spreads his baits with care.

                      He sits down with holy fears,
                      And waters the ground with tears;
                      Then Humility takes its root
                      Underneath his foot.

                      Soon spreads the dismal shade
                      Of Mystery over his head;
                      And the caterpillar and fly
                      Feed on the Mystery.

                      And it bears the fruit of Deceit,
                      Ruddy and sweet to eat;
                      And the raven his nest has made
                      In its thickest shade.

                      The Gods of the earth and sea
                      Sought thro' Nature to find this tree;
                      But their search was all in vain:
                      There grows one in the Human brain.



                     Была бы жалость на земле едва ли,
                     Не доводи мы ближних до сумы.
                     И милосердья люди бы не знали,
                     Будь и другие счастливы, как мы.

                     Покой и мир хранит взаимный страх.
                     И себялюбье властвует на свете.
                     И вот жестокость, скрытая впотьмах,
                     На перекрестках расставляет сети.

                     Святого страха якобы полна,
                     Слезами грудь земли поит она.
                     И скоро под ее зловещей сенью
                     Ростки пускает кроткое смиренье.

                     Его покров зеленый распростер
                     Над всей землей мистический шатер.
                     И тайный червь, мертвящий все живое,
                     Питается таинственной листвою.

                     Оно приносит людям каждый год
                     Обмана сочный и румяный плод.
                     И в гуще листьев, темной и тлетворной,
                     Невидимо гнездится ворон черный.

                     Все наши боги неба и земли
                     Искали это дерево от века.
                     - Но отыскать доныне не могли:
                     Оно растет в мозгу у человека.

                     Перевод С. Я. Маршака




                     My mother groan'd, my father wept,
                     Into the dangerous world I leapt;
                     Helpless, naked, piping loud,
                     Like a fiend hid in a cloud.

                     Straggling in my father's hands,
                     Striving against my swaddling-bands,
                     Bound and weary, I thought best
                     To sulk upon my mother's breast.



                        Мать в слезах. Отец взбешен.
                        Страшный мир со всех сторон.
                        Затаюсь, нелеп и наг,
                        Словно дьявол в пеленах.

                        То в руках отцовских хватких
                        Я забьюсь в бесовских схватках,
                        То угрюмый взор упру
                        В мир, что мне не по нутру.

                        Перевод В. Л. Топорова




                       I was angry with my friend:
                       I told my wrath, my wrath did end.
                       I was angry with my foe:
                       I told it not, my wrath did grow.

                       And I water'd it in fears,
                       Night and morning with my tears;
                       And I sunned it with smiles,
                       And with soft deceitful wiles.

                       And it grew both day and night,
                       Till it bore an apple bright;
                       And my foe behold it shine,
                       And he knew that it was mine,

                       And into my garden stole
                       When the night had veil'd the pole:
                       In the morning glad I see
                       My foe outstretch'd beneath the tree.



                        В ярость друг меня привел -
                        Гнев излил я, гнев прошел.
                        Враг обиду мне нанес -
                        Я молчал, но гнев мой рос.

                        Я таил его в тиши
                        В глубине своей души,
                        То слезами поливал,
                        То улыбкой согревал.

                        Рос он ночью, рос он днем.
                        Зрело яблочко на нем,
                        Яда сладкого полно.
                        Знал мой недруг, чье оно.

                        Темной ночью в тишине
                        Он прокрался в сад ко мне
                        И остался недвижим,
                        Ядом скованный моим.

                        Перевод С. Я. Маршака




                      'Nought loves another as itself,
                      Nor venerates another so,
                      Nor is it possible to Thought
                      A greater than itself to know:

                      'And, Father, how can I love you
                      Or any of my brothers more?.
                      I love you like the little bird
                      That picks up crumbs around the door.'

                      The Priest sat by and heard the child,
                      In trembling zeal he seiz'd his hair:
                      He led him by his little coat,
                      And all admir'd the priestly care.

                      And standing on the altar high,
                      'Lo! what a fiend is here,' said he,
                      'One who sets reason up for judge
                      Of our most holy Mystery.'

                      The weeping child could not be heard,
                      The weeping parents wept in vain;
                      They stripp'd him to his little shirt,
                      And bound him in an iron chain;

                      And burn'd him in a holy place,
                      Where many had been burn'd before:
                      The weeping parents wept in vain.
                      Are such things done on Albion's shore?



                          "Нельзя любить и уважать
                          Других, как собственное я,
                          Или чужую мысль признать
                          Гораздо большей, чем своя.

                          Я не могу любить сильней
                          Ни мать, ни братьев, ни отца.
                          Я их люблю, как воробей,
                          Что ловит крошки у крыльца".

                          Услышав это, духовник
                          Дитя за волосы схватил
                          И поволок за воротник.
                          А все хвалили этот пыл.

                          Потом, взобравшись на амвон,
                          Сказал священник: "Вот злодей!
                          Умом понять пытался он
                          То, что сокрыто от людей!"

                          И не был слышен детский плач,
                          Напрасно умоляла мать,
                          Когда дитя раздел палач
                          И начал цепь на нем ковать.

                          Был на костре - другим на страх -
                          Преступник маленький сожжен...
                          Не на твоих ли берегах
                          Все это было, Альбион?

                          Перевод С. Я. Маршака



                                      Children of the future age,
                                      Reading this indignant page,
                                      Know that in a former time,
                                      Love, sweet Love, was thought a crime!

                          In the Age of Gold,
                          Free from winter's cold,
                          Youth and maiden bright
                          To the holy light,
                          Naked in the sunny beams delight.

                          Once a youthful pair,
                          Fill'd with softest care,
                          Met in garden bright
                          Where the holy light
                          Had just remov'd the curtains of the night.

                          There, in rising day,
                          On the grass they play;
                          Parents were afar,
                          Strangers came not near,
                          And the maiden soon forgot her fear.

                          Tired with kisses sweet,
                          They agree to meet
                          When the silent sleep
                          Waves o'er heaven's deep,
                          And the weary tired wanderers weep.

                          To her father white
                          Came the maiden bright;
                          But his loving look,
                          Like the holy book,
                          All her tender limbs with terror shook.

                          'Ona! pale and weak!
                          To thy father speak:
                          O! the trembling fear,
                          О! the dismal care,
                          That shakes the blossoms of my hoary hair!'



                                             Дети будущих веков!
                                             Из разгневанных стихов
                                             Вы узнаете о том,
                                             Что Любовь была грехом.

                             В веке золотом,
                             Светом залитом, -
                             Вечная весна
                             И, как снег ясна,
                             Юных тел нагая белизна.

                             Он, она - юны,
                             Нежных дум полны.
                             Хорошо двоим
                             Утром золотым,
                             Утром, вечным светом залитым.

                             В утренней тиши
                             В кущах ни души:
                             Не глядит отец,
                             Не спешит гонец, -
                             Уна внемлет трепету сердец.

                             Восстают из трав,
                             Радостно устав;
                             Новой встречи ждут
                             В час, как все уснут,
                             В час, когда лишь странники бредут.

                             И, как снег светла,
                             В дом к отцу вошла.
                             Бел отец как лед,
                             Полy святых забот,
                             Он взглянул - и страх ее трясет.

                             "Дочь, как ты бледна!
                             Уна, ты больна?
                             О, потоки слез!
                             Гибельный вопрос
                             Рвет, как вихрь, цветы седых волос!"

                             Перевод В. Л. Топорова




                      Whate'er is born of mortal birth
                      Must be consumed with the earth,
                      To rise from generation free:
                      Then what have I to do with thee?

                      The sexes sprung from shame and pride,
                      Blow'd in the morn; in evening died;
                      But Mercy chang'd death into sleep;
                      The sexes rose to work and weep.

                      Thou, Mother of my mortal part,
                      With cruelty didst mould my heart,
                      And with false self-deceiving tears
                      Didst bind my nostrils, eyes, and ears;

                      Didst close my tongue in senseless clay,
                      And me to mortal life betray:
                      The death of Jesus set me free:
                      Then what have I to do with thee?



                          Рожденный Матерью Земной
                          Опять смешается с Землей;
                          Став прахом, станет Персть равна -
                          Так что же мне в тебе, Жена?

                          Восстав из Спеси и Стыда,
                          Два Пола пали в Никуда;
                          Но Смерть до Сна низведена -
                          Два Пола встали после сна.

                          Мать Смертной Участи Моей!
                          Дарительница Всех Скорбей!
                          Замазала твоя слеза
                          Мне Ноздри, Уши и Глаза.

                          Мне косным сделала Язык.
                          На смерть я из Тебя возник!
                          Душа Голгофой спасена -
                          Так что же мне в тебе, Жена?

                          Перевод В. Л. Топорова




                     I love to rise in a summer morn
                     When the birds sing on every tree;
                     The distant huntsman winds his horn,
                     And the skylark sings with me.
                     O! what sweet company.

                     But to go to school in a summer morn,
                     O! it drives all joy away;
                     Under a cruel eye outworn,
                     The little ones spend the day

                     In sighing and dismay.

                     Ah! then at times I drooping sit,
                     And spend many an anxious hour,
                     Nor in my book can I take delight,
                     Nor sit in learning's bower,
                     Worn thro' with the dreary shower.

                     How can the bird that is born for joy
                     Sit in a cage and sing?
                     How can a child, when fears annoy,
                     But droop his tender wing,
                     And forget his youthful spring?

                     O! father and mother, if buds are nipp'd
                     And blossoms blown away,
                     And if the tender plants are stripp'd
                     Of their joy in the springing day,
                     By sorrow and care's dismay,

                     How shall the summer arise in joy,
                     Or the summer fruits appear?
                     Or how shall we gather what griefs destroy,
                     Or bless the mellowing year,
                     When the blasts of winter appear?



                        Люблю я летний час рассвета.
                        Щебечут птицы в тишине.
                        Трубит в рожок охотник где-то.
                        И с жаворонком в вышине
                        Перекликаться любо мне.

                        Но днем сидеть за книжкой в школе -
                        Какая радость для ребят?
                        Под взором старших, как в неволе,
                        С утра усаженные в ряд,
                        Бедняги школьники сидят.

                        С травой и птицами в разлуке
                        За часом час я провожу.
                        Утех ни в чем не нахожу
                        Под ветхим куполом науки,
                        Где каплет дождик мертвой скуки.

                        Поет ли дрозд, попавший в сети,
                        Забыв полеты в вышину?
                        Как могут радоваться дети,
                        Встречая взаперти весну?
                        И никнут крылья их в плену.

                        Отец и мать! Коль ветви сада
                        Ненастным днем обнажены
                        И шелестящего наряда
                        Чуть распустившейся весны
                        Дыханьем бури лишены, -

                        Придут ли дни тепла и света,
                        Тая в листве румяный плод?
                        Какую радость даст нам лето?
                        Благословим ли зрелый год.
                        Когда зима опять дохнет?

                        Перевод С. Я. Маршака




                  Youth of delight, come hither,
                  And see the opening morn,
                  Image of truth new-born.
                  Doubt is fled, and clouds of reason,
                  Dark disputes and artful teasing.
                  Folly is an endless maze,
                  Tangled roots perplex her ways.
                  How many have fallen there!
                  They stumble all night over bones of the dead,
                  And feel they know not what but care,
                  And wish to lead others, when they should be led.



                        Придите, молодые!
                        Уже заря зажглась,
                        И правда родилась.
                        Скрылись тени вековые,
                        Мудрствования пустые.
                        Лабиринтом вырос бред.
                        От корней проходу нет.
                        Многие споткнулись там,
                        Блуждая по костям во мраке до зари.
                        Плетутся с горем пополам,
                        Себя вождями мнят, а им самим нужны
                        Поводыри.

                        Перевод В. Б. Микушевича



                                 (1789-1793)



                    58. Never seek to tell thy love,
                        Love that never told can be;
                        For the gentle wind does move
                        Silently, invisibly.

                        I told my love, I told my love,
                        I told her all my heart;
                        Trembling, cold, in ghastly tears,
                        Ah! she doth depart.

                        Soon as she was gone from me,
                        A traveller came by,
                        Silently, invisibly:
                        He took her with a sigh.


                                 (1789-1793)



                      58. Словом высказать нельзя
                          Всю любовь к любимой.
                          Ветер движется, скользя,
                          Тихий и незримый.

                          Я сказал, я все сказал,
                          Что в душе таилось.
                          Ах, любовь моя в слезах,
                          В страхе удалилась.

                          А мгновение спустя
                          Путник, шедший мимо,
                          Тихо, вкрадчиво, шутя
                          Завладел любимой.

                          Перевод С. Я. Маршака




                   59. I saw a Chapel all of gold
                       That none did dare to enter in,
                       And many weeping stood without,
                       Weeping, mourning, worshipping.

                       I saw a Serpent rise between
                       The white pillars of the door,
                       And he forc'd and forc'd and forc'd;
                       Down the golden hinges tore,

                       And along the pavement sweet,
                       Set with pearls and rubies bright,
                       All his shining length he drew,
                       Till upon the altar white

                       Vomiting his poison out
                       On the Bread and on the Wine.
                       So I turn'd into a sty,
                       And laid me down among the swine.



                  59. Предстал мне Златоглавый Храм -
                      И заповеден был Порог,
                      И толпы оробелых там
                      Молились и валились с ног.

                      Но вот у Врат, меж двух колонн
                      Белейших, показался Змий -
                      Пополз, пополз, вползая, Он
                      Туда, где править призван Сый.

                      Златые Створы миновав,
                      По перловицам половиц
                      Вполз, ослепительно кровав,
                      В Святых Святую - и завис

                      Над миром, и, разинув Зев,
                      Исторг на Плоть и Кровь свой Яд.
                      Тогда я воротился в хлев
                      И жить решил, где свиньи спят.

                      Перевод В. Л. Топорова




                    60. I asked a thief to steal me a peach.
                        He turned up his eyes.
                        I ask'd a lithe lady to lie her down:
                        Holy and meek, she cries.

                        As soon as I went
                        An Angel came:
                        He wink'd at the thief,
                        And smil'd at the dame;

                        And without one word said
                        Had a peach from the tree,
                        And still as a maid
                        Enjoy'd the lady.




                   60. Вора просил я персик украсть.
                       Мне был молчаливый отказ.
                       Стройную даму просил я возлечь -
                       Но брызнули слезы из глаз.

                       Тут ангел вору
                       Моргнул, а гибкой
                       Леди поклон
                       Отвесил с улыбкой,

                       И овладел,
                       Между шуткой и делом,
                       Дамой податливой,
                       Персиком спелым.

                       Перевод В. А. Потаповой




                      61. I heard an Angel singing
                          When the day was springing:
                          'Mercy, Pity, Peace
                          Is the world's release.'

                          Thus he sang all day
                          Over the new-mown hay,
                          Till the sun went down,
                          And haycocks looked brown.

                          I heard a Devil curse
                          Over the heath and the furze:
                          'Mercy could be no more
                          If there was nobody poor,

                          'And Pity no more could be,
                          If all were as happy as we.'
                          At his curse the sun went down,
                          And the heavens gave a frown.

                          [Down pour'd the heavy rain
                          Over the new reap'd grain;
                          And Misery's increase
                          Is Mercy, Pity, Peace.]



                     61. Я слышал ангела пенье,
                         А день стоял - загляденье:
                         "Жалость, Согласье, Благость
                         Превозмогут любую тягость!"

                         Он пел, исполняя свой долг,
                         Над скошенным сеном - и смолк
                         После заката, когда
                         Бурой казалась скирда.

                         Над дроком и вереском, братья,
                         Я дьявола слышал заклятья:
                         "Толк о Благости вреден,
                         Коль скоро никто не беден.

                         Кто счастлив, как наше сословье,
                         Тем Жалость - одно пустословье!"
                         От заклятья солнце зашло,
                         Небес помрачнело чело,

                         И ливень хлынул с неба
                         На копны сжатого хлеба.
                         Пришла нищета в одночасье,
                         С ней - Благость, Жалость, Согласье.

                         Перевод В. А. Потаповой




                      Sleep! sleep! beauty bright,
                      Dreaming o'er the joys of night;
                      Sleep! sleep! in thy sleep
                      Little sorrows sit and weep.

                      Sweet Babe, in thy face
                      Soft desires I can trace,
                      Secret joys and secret smiles,
                      Little pretty infant wiles.

                      As thy softest limbs I feel,
                      Smiles as of the morning steal
                      O'er thy cheek, and o'er thy breast
                      Where thy little heart does rest.

                      O! the cunning wiles that creep
                      In thy little heart asleep.
                      When thy little heart does wake
                      Then the dreadful lightnings break,

                      From thy cheek and from thy eye,
                      O'er the youthful harvests nigh.
                      Infant wiles and infant smiles
                      Heaven and Earth of peace beguiles.



                             Сон! сон! поведи,
                             Где свет впереди!
                             Там свет - в глубине,
                             И - горе на дне.

                             Спи, схожий лицом
                             С заблудшим отцом.
                             Спи, грешен, лукав.
                             Спи, сыне, устав.

                             Спи, нежный и злой.
                             Спи вместе с Землей.
                             Сон в мире большом.
                             Сон в сердце твоем.

                             Уж сердце полно
                             Всего, что темно.
                             Так страшный рассвет
                             Родится на свет.

                             Он брызнет из глаз
                             В положенный час. -
                             Лукав и кровав. -
                             И - Небо поправ.

                             Перевод В. Л. Топорова




                  63. I fear'd the fury of my wind
                      Would blight all blossoms fair and true;
                      And my sun it shin'd and shin'd,
                      And my wind it never blew.

                      But a blossom fair or true
                      Was not found on any tree;
                      For all blossoms grew and grew
                      Fruitless, false, tho' fair to see.



                    63. Страшился я: мой вихрь убьет
                        Прекрасный и невинный цвет.
                        Но солнце с неба льет и льет
                        Поток лучей, а ветра нет.

                        Когда настал цветенья час,
                        Лишь пустоцвет густой-густой
                        Все рос да рос и тешил глаз
                        Бесплодной, лживой красотой.

                        Перевод В. А. Потаповой




                                     i

                     My mother groan'd, my father wept;
                     Into the dangerous world I leapt,
                     Helpless, naked, piping loud,
                     Like a fiend hid in a cloud.

                                     ii

                     Struggling in my father's hands,
                     Striving against my swaddling-bands,
                     Bound and weary, I thought best
                     To sulk upon my mother's breast,

                                    iii

                     When I saw that rage was vain,
                     And to sulk would nothing gain,
                     Turning many a trick and wile
                     I began to soothe and smile,

                                     iv

                     And I sooth'd day after day,
                     Till upon the ground I stray;
                     And I smil'd night after night,
                     Seeking only for delight,

                                     v

                     And I saw before me shine
                     Clusters of the wand'ring vine;
                     And, beyond, a Myrtle-tree
                     Stretch'd its blossoms out to me.

                                     vi

                     But a Priest with holy look,
                     In his hands a holy book,
                     Pronounced curses on his head
                     Who the fruits or blossoms shed

                                    vii

                     I beheld the Priest by night;
                     He embrac'd my Myrtle bright:
                     I beheld the Priest by day,
                     Where beneath my vines he lay.

                                    viii

                     Like a serpent in the day
                     Underneath my vines he lay:
                     Like a serpent in the night
                     He embrac'd my Myrtle bright.

                                     ix

                     So I smote him, and his gore
                     Stain'd the roots my Myrtle bore;
                     But the time of youth is fled,
                     And grey hairs are on my head.



                        Мать в слезах. Отец взбешен.
                        Страшный мир со всех сторон.
                        Затаюсь, нелеп и наг,
                        Словно дьявол в пеленах.

                        То в руках отцовских хватких
                        Я забьюсь в бесовских схватках,
                        То угрюмо взор упру
                        В мир, что мне не по нутру.

                        Но поняв, что грудь - суха,
                        Я затих: тоска - тиха.
                        Но поняв: тоска бессильна,
                        Улыбаться стал умильно.

                        Я, затихши в жалкой зыбке,
                        Раздавал свои улыбки;
                        Спрыгнул и пошел потом,
                        Наслаждением влеком.

                        И увидел я отрадные
                        Кущи, гроздья виноградные,
                        Мне деревья и кусты
                        Сыпали свои цветы...

                        И тогда отец мой скучный,
                        Пятикнижья чтец послушный,
                        Проклял сына и связал,
                        К древу мирта приковал.

                        Перевод В. Л. Топорова




                   65. Thou hast a lap full of seed,
                       And this is a fine country.
                       Why dost thou not cast thy seed,
                       And live in it merrily?

                       Shall I cast it on the sand
                       And turn it into fruitful land?
                       For on no other ground
                       Can I sow my seed,
                       Without tearing up
                       Some stinking weed.



                     65.- Зерна у тебя в подоле,
                        Благодатен этот край.
                        Что ж ты не засеешь поле
                        И не снимешь урожай?

                        - Я зарою их в песок бесплодный.
                        Там создам я край свой плодородный.
                        На другой земле нельзя
                        Сеять мне, доколе
                        От зловонных сорняков
                        Не очищу поле!

                        Перевод В. А. Потаповой




                       Why should I be bound to thee,
                       О my lovely mirtle tree?
                       Love, free love, cannot be bound
                       To any tree that grows on ground.

                       O, how sick & weary I
                       Underneath my mirtle lie,
                       Like to dung upon the ground
                       Underneath my mirtle bound.

                       Oft my mirtle sign'd in vain
                       To behold my heavy chain;
                       Oft my father saw us sigh,
                       And laugh'd at our simplicity.

                       So I smote him & his gore
                       Stain'd the roots my mirtle bore.
                       But the time of youth is fled,
                       And grey hairs are on my head.



                        Древо мирта, отчего я
                        Связан узами с тобою?
                        Как любви - самой свободе -
                        На одном цвести угодье?

                        Гнет блаженству не союзник.
                        Плохо нам с тобой, соузник.
                        Как навоз, лежу в пыли
                        На твоем клочке земли.

                        Древо плакало: протрется
                        Цепь, я плакал: не порвется.
                        А родитель хохотал:
                        Все про нас и цепь он знал.

                        Я убил отца, и корни,
                        Кровью политые, черны.
                        Вытерпевши столько лет -
                        Сам теперь и стар и сед.

                        Перевод В. А. Потаповой




                    Why art thou silent and invisible,
                    Father of Jealousy?
                    Why dost thou hide thyself in clouds
                    From every searching eye?

                    Why darkness and obscurity
                    In all thy words and laws,
                    That none dare eat the fruit but from
                    The wily Serpent's jaws?
                    Or is it because secrecy gains females' loud applause?



                         Зачем безмолвен ты, зачем
                         Незрим, Ревнивый Отче?
                         Зачем туманной пеленой
                         Пытаешь наши очи?

                         Зачем ты гневной тьмой объял
                         Слова свои святые,
                         И несть для нас иных плодов,
                         Чем те, что в зеве Змия?

                         Одна ль повинна в этом
                         Страсть женская к секретам?

                         Перевод В. Л. Топорова


                         68. THE WILD FLOWER'S SONG

                         As I wander'd the forest,
                         The green leaves among,
                         I heard a Wild Flower
                         Singing a song.

                         'I slept in the earth
                         In the silent night,
                         I murmur'd my fears
                         And I felt delight.

                         'In the morning I went,
                         As rosy as morn,
                         To seek for new joy;
                         But I met with scorn.'



                            Меж листьев зеленых
                            Ранней весной
                            Пел свою песню
                            Цветик лесной:

                            - Как сладко я спал
                            В темноте, в тишине,
                            О смутных тревогах
                            Шептал в полусне.

                            Раскрылся я, светел,
                            Пред самою зорькой,
                            Но свет меня встретил
                            Обидою горькой.

                            Перевод С. Я. Маршака




            69. О lapwing! thou fliest around the heath,
                Nor seest the net that is spread beneath.
                Why dost thou not fly among the corn fields?
                They cannot spread nets where a harvest yields.



               69. О чибис! Ты видишь внизу пустополье.
                   Тенета развешаны там на приволье.
                   Ты мог бы над спеющей нивой носиться:
                   Сетей не раскинут, где хлеб колосится!

                   Перевод В. А. Потаповой




                   I walked abroad on a snowy day:
                   I ask'd the soft Snow with me to play:
                   She play'd and she melted in all her prime;
                   And the Winter call'd it a dreadful crime.



                   Бродил я однажды по зимним тропинкам.
                   - Со мной поиграйте! - сказал я снежинкам.
                   Играли - и таяли... Их поведенью
                   Зима ужасалась, как грехопаденью.

                   Перевод В. А. Потаповой


                           71. MERLIN'S PROPHECY

                The harvest shall flourish in wintry weather
                When two Virginities meet together:
                The king and the priest must be tied in a tether
                Before two Virgins can meet together.



            Деревья зимой зацветут, взойдут из-под снега посевы,
            Когда повстречаются две целомудренных девы.
            Но сперва короля и попа стреножьте веревкой единой,
            Чтобы встретилась дева невинная с девой невинной.

            Перевод В. А. Потаповой




                   The sun arises in the East,
                   Cloth'd in robes of blood and gold;
                   Swords and spears and wrath increas'd
                   All around his bosom roll'd,
                   Crown'd with warlike fires and raging desires.



                           Восходит солнце на востоке.
                           Кровь, злато - вот его наряд!
                           Вокруг вскипает гнев жестокий.
                           Мечи и копья там горят.
                      Венец его и знаки царской власти -
                      Огни войны, воинственные страсти.

                      Перевод В. А. Потаповой




              73. Why should I care for the men of Thames,
                  Or the cheating waves of charter'd streams;
                  Or shrink at the little blasts of fear
                  That the hireling blows into my ear?

                  Tho' born on the cheating banks of Thames,
                  Tho' his waters bathed my infant limbs,
                  The Ohio shall wash his stains from me:
                  I was born a slave, but I go to be free Г



                Чем обязан я вам, - если с Темзы вы родом, -
                И коварным, отмеченным Хартией, водам?
                Разве должен терять я присутствие духа
                От всего, что вдувает наушник мне в ухо?

                Берегов этих лживых я был уроженцем
                И в бесчестных волнах искупался младенцем,
                Смой, Огайо, с меня эту мутную воду!
                Я родился рабом, но познаю свободу.

                Перевод В. А. Потаповой




                 74. Abstinence sows sand all over
                     The ruddy limbs and flaming hair,
                     But Desire gratified
                     Plants fruits of life and beauty there.



                   74. Пламень волос и румяную плоть
                       Песком Воздержанье заносит.
                       Утоленных желаний цветущая ветвь
                       На сыпучем песке плодоносит.

                       Перевод В. А. Потаповой




             75. If you trap the moment before it's ripe,
                 The tears of repentence you'll certainly wipe;
                 But if once you let the ripe moment go
                 You can never wipe off the tears of woe.



              75. Схватив за вихор прежде времени случай,
                  Заплачешь слезами раскаянья.
                  Но, миг проморгав подходящий, - не мучай
                  Себя: нет причин для отчаянья.

                  Перевод В. А. Потаповой




                    76. He who bends to himself a Joy
                        Doth the winged life destroy;
                        But he who kisses the Joy as it flies
                        Lives in Eternity's sunrise.



                         Кто удержит радость силою,
                         Жизнь погубит легкокрылую.

                         На лету целуй ее -
                         Утро вечности твое!

                         Перевод С. Я. Маршака




                   The countless gold of a merry heart,
                   The rubies and pearls of a loving eye,
                   The indolent never can bring to the mart,
                   Nor the secret hoard up in his treasury.



                       Веселых умов золотые крупинки,
                       Рубины и жемчуг сердец
                       Бездельник не сбудет с прилавка на рынке,
                       Не спрячет в подвалы скупец.

                       Перевод С. Я Маршака




                  Why of the sheep do you not learn peace?
                  Because I don't want you to shear my fleece.



                   - Мой сын, смирению учитесь у овец!..
                   - Боюсь, что стричь меня вы будете, отец!

                   Перевод С. Я. Маршака




                     79. Soft deceit & idleness
                         These are beauties sweetest dress.



                    79. Леность и обман блаженный -
                        Красоты наряд бесценный.

                        Перевод В. А. Потаповой




              80. "Let the Brothels of Paris be opened
                  With many an alluring dance
                  To awake the Pestilence thro' the city,"
                  Said the beautiful Queen of France.

                  The King awoke on his couch of gold,
                  As soon as he heard these tidings told:
                  "Arise & come, both fife & drum,
                  And the Famine shall eat both crust & crumb."

                  Then he swore a great & solemn Oath:
                  "To kill the people I am loth,
                  But if they rebel, they must go to hell:
                  They shall have a Priest & a passing bell."

                  Then old Nobodaddy aloft

                  Farted & belch'd & cough'd,

                  And said, "I love hanging & drawing & quartering
                  Every bit as well as war & slaughtering.
                  Damn praying & singing,
                  Unless they will bring in
                  The blood of ten thousand by fighting or swinging."

                  The Queen of France just touched this Globe,
                  And the Pestilence darted from her robe;
                  But our good Queen quite grows to the ground,
                  And a great many suckers grow all around.

                  Fayette beside King Lewis stood;
                  He saw him sign his hand;
                  And soon he saw the famine rage

                  About the fruitful land.

                  Fayette beheld the Queen to smile
                  And wink her lovely eye;
                  And soon he saw the pestilence
                  From street to street to fly.

                  Fayette beheld the King & Queen
                  In tears & iron bound;
                  But mute Fayette wept tear for tear,
                  And guarded them around.

                  Fayette, Fayette, thou'rt bought & sold,
                  And sold is thy happy morrow;
                  Thou gavest the tears of Pity away
                  In exchange for the tears of sorrow.

                  Who will exchange his own fire side
                  For the steps of another's door?
                  Who will exchange his wheaten loaf
                  For the links of a dungeon floor?

                  O, who would smile on the wintry seas,
                  & Pity the stormy roar?
                  Or who will exchange his new born child
                  For the dog at the wintry door?



                 80. "Двери настежь, парижские бордели!
                     Пусть зараза по городу летит,
                     С голытьбою обвенчана судьбою", -
                     Королева Франции велит.

                     Король со златого ложа слетел,
                     То услыхав, чего знать не хотел:
                     "Вставай, народ, труба зовет,
                     Не то все до крошки Голод сожрет!"

                     И вот Король дал великий обет:
                     "Приязни в кровавых казнях нет,
                     Но бунтовщикам я воли не дам -
                     На плаху полягут ко всем чертям!"

                     И вот Не Породивший Сына отец
                     Съел, рыгнул и раскашлялся под конец:
                     "Обожаю войны, повешения, четвертования,
                     Смакую каждый кусок страдания.
                     Набили оскомину благодарственные завывания,
                     Предпочитаю выслушивать поношения
                     И выкушивать многотысячные жертвоприношения!"

                     Шар Земной Антуанетта взяла, -
                     Зараза из платья ее плыла.
                     К земле клонилась наша добрая Королева -
                     Лизоблюдами отягощенное древо.

                     Увидел верный Лафайет
                     Жест властный Короля -
                     И голод Францию объял,
                     И вымерли поля.

                     Услышал верный Лафайет
                     Антуанетты смех -
                     Зараза вспыхнула в стране,
                     Затронув вся и всех.

                     Увидел верный Лафайет
                     В цепях сию Чету -
                     И с тихим плачем стал не Палач им,
                     А Сторож на посту.

                     Ты был менялой, Лафайет,
                     Но барыши пропали:
                     Ты сострадания слезу
                     Променял на слезы печали.

                     Кто променяет свой очаг
                     На черный чужой порог?
                     Кто променяет пшеничный хлеб
                     На тюремный замок?

                     Кто ж пожалеет ураган
                     И ливневый поток?
                     Кто ж променяет свое дитя
                     На пса, что в пути промок?

                     Перевод В. Л. Топорова


                                 (1800-1803)



                                     i

                  81. My Spectre around me night and day
                      Like a wild beast guards my way;
                      My Emanation far within
                      Weeps incessantly for my sin.

                                     ii

                      'A fathomless and boundless deep,
                      There we wander, there we weep;
                      On the hungry craving wind
                      My Spectre follows thee behind.

                                    iii

                      'He scents thy footsteps in the snow,
                      Wheresoever thou dost go,
                      Thro' the wintry hail and rain.
                      When wilt thou return again?

                                     iv

                      'Dost thou not in pride and scorn
                      Fill with tempests all my morn,
                      And with jealousies and fears
                      Fill my pleasant nights with tears?

                                     v

                      'Seven of my sweet loves thy knife
                      Has bereaved of their life.
                      Their marble tombs I built with tears,
                      And with cold and shuddering fears.

                                     vi

                      'Seven more loves weep night and day
                      Round the tombs where my loves lay,
                      And seven more loves attend each night
                      Around my couch with torches bright.

                                    vii

                      'And seven more loves in my bed
                      Crown with wine my mournful head,
                      Pitying and forgiving all
                      Thy transgressions great and small.

                                    viii

                      'When wilt thou return and view
                      My loves, and them to life renew?
                      When wilt thou return and live?
                      When wilt thou pity as I forgive?'

                                     a

                      ['O'er my sins thou sit and moan:
                      Hast thou no sins of thy own?
                      O'er my sins thou sit and weep,
                      And lull thy own sins fast asleep.]

                                     b

                      ['What transgressions I commit
                      Are for thy transgressions fit.
                      They thy harlots, thou their slave;
                      And my bed becomes their grave.]

                                     ix

                      'Never, never, I return:
                      Still for victory I burn.
                      Living, thee alone I'll have;
                      And when dead I'll be thy grave.

                                     x

                      'Thro' the Heaven and Earth and Hell
                      Thou shalt never, never quell:
                      I will fly and thou pursue:
                      Night and morn the flight renew.'

                                     с

                      ['Poor, pale, pitiable form
                      That I follow in a storm;
                      Iron tears and groans of lead
                      Bind around my aching head.]

                                     xi

                      'Till I turn from Female love
                      And root up the Infernal Grove,
                      I shall never worthy be
                      To step into Eternity.

                                    xii

                      'And, to end thy cruel mocks,
                      Annihilate thee on the rocks,
                      And another form create
                      To be subservient to my fate.

                                    xiii

                      'Let us agree to give up love,
                      And root up the Infernal Grove;
                      Then shall we return and see
                      The worlds of happy Eternity.

                                    xiv

                      'And throughout all Eternity
                      I forgive you, you forgive me.
                      As our dear Redeemer said:
                      "This the Wine, and this the Bread."'

                                 (1800-1803)



                       Мой Спектр опричь меня кружит,
                       Как хищник, жертву сторожит,
                       А Эманация моя,
                       Рыдая, бросила меня.

                       "Во мраке бездны безысходной,
                       Свершая грех непервородный,
                       Блуждаем и рыдаем мы -
                       Тебя мой Спектр ждет в царстве тьмы.

                       Твой след - куда ты ни пошла бы,
                       Через ущелья и ухабы, -
                       Отыщет он, сквозь град и снег.
                       Когда ж вернешься ты навек?

                       Не та ли ты, что гнев с презреньем
                       Воздвигла над моим смиреньем,
                       Не та ли, что сожгла слезми
                       Мои игралища с людьми?

                       Не ты ли семь моих любовей
                       Похоронила в море крови?
                       Не ты ль велишь, чтоб я забыл
                       Семь приснопамятных могил?

                       Еще семь раз любил я, зная,
                       Что ждет любовь земля сырая,
                       И семь других в полночном сне
                       Скользнули с факелом ко мне.

                       И семь с великою душою,
                       Наивозлюбленнейших мною,
                       Лозой увили мне чело,
                       Не ставя Зло твое во зло.

                       Когда ж вернешься ты, чтоб всех
                       Их воскресить, избыв свой грех?
                       Когда ж вернешься ты, меня -
                       Как я прощаю - не казня?"

                        ("Мои грехи тебе мешают,
                       А собственные - не смущают?
                       К моим - презренье беспредельное,
                       Своим - поешь ты колыбельную".)

                        ("Что за грех, что мной свершен,
                       Тобою не предвосхищен?
                       Шлюх ты шлешь мне на подмену -
                       Знаешь собственную цену".)

                       "Не вернусь я, ибо пеней
                       Должен быть триумф - не мене!
                       Коль тебя переживу -
                       Будет повод к торжеству!

                       Небо, Землю и Геенну
                       Не объять тебе, смятенный.
                       Полечу куда смелей
                       Провозвестницей твоей!"

                        ("Бедный, жалкий, беспомощный
                       Спутник мой во тьме полночной,
                       За тебя я, как в оковах,
                       Вся в слезах своих свинцовых".)

                       "Тщетно к вечности взываю
                       Я, пока не поломаю
                       Адский лес сухой хвои, -
                       Путы женские твои.

                       Я распну тебя на скалах,
                       Чтоб не зреть в твоих оскалах
                       Зла, ни жалости к себе,
                       Ни презрения к судьбе.

                       Или я создам другое
                       Нечто, сходное с тобою,
                       Адский лес сухой хвои -
                       Иль вступи на путь Любви.

                       И, отринув бессердечность,
                       Обретем в согласье Вечность -
                       Ведь Спасителем дана
                       Мера Хлеба и Вина".

                       Перевод В. Л. Топорова




                 82. When Klopstock England defied,
                     Uprose William Blake in his pride;
                     For old Nobodaddy aloft
                     ...and belch'd and cough'd;
                     Then swore a great oath that made Heaven quake,
                     And call'd aloud to English Blake.
                     Blake was giving his body ease,
                     At Lambeth beneath the poplar trees.
                     From his seat then started he
                     And turn'd him round three times three.
                     The moon at that sight blush'd scarlet red,
                     The stars threw down their cups and fled,
                     And all the devils that were in hell,
                     Answered with a ninefold yell.
                     Klopstock felt the intripled turn,
                     And all his bowels began to churn,
                     And his bowels turn'd round three times three,
                     And lock'd in his soul with a ninefold key;...
                     Then again old Nobodaddy swore
                     He ne'er had seen such a thing before,
                     Since Noah was shut in the ark,
                     Since Eve first chose her hellfire spark,
                     Since 'twas the fashion to go naked,
                     Since the old Anything was created...



                82. Клопшток Англию хулил как хотел,
                    Но тут как раз Вильям Блейк подоспел;
                    Ибо Не Породивший Сына отец
                    ...рыгнул и раскашлялся под конец;
                    Священная затрепетала семейка
                    От заклятья, разбудившего Британского Блейка.
                    Вильям Блейк восседал орлом
                    В окрестностях Лондона, под топольком.
                    Не усидев на насиженном месте -
                    Куча осталась на этом месте, -
                    Трижды он обернулся на месте,
                    Что было началом священной мести.
                    Кровью налилась при виде этого Луна,
                    Звезды повалились; как хватив вина,
                    И девятикратной площадною бранью
                    Отозвалось чертей Кромешное Собранье.
                    Клопшток, в ответ на троекратный поворот,
                    Трижды с визгом схватился за живот,
                    Трижды в его животе перевернулись все кишки,
                    И девять раз подряд душа его встала на дыбки...
                    Тогда Не Породивший Сына отец
                    Поклялся, что не встречался ему подобный игрец
                    С тех пор, как Ной смастерил свой ковчег,
                    С тех пор, как Ева вкусила запретных нег,
                    С тех пор, как он тьму отделил от света,
                    С тех пор, как содеять замыслил это...
                    Восчувствовав так, он меня просил,
                    Чтоб муку Клопштокову я смягчил...
                    Тако Блейк победил, облегчаясь,
                    А уж в стихах победит, ручаюсь!

                    Перевод В. Л. Топорова




                83. Mock on, mock on, Voltaire, Rousseau:
                    Mock on, mock on; tis all in vain!
                    You throw the sand against the wind,
                    And the wind blows it back again.

                    And every sand becomes a gem
                    Reflected in the beams divine;
                    Blown back they blind the mocking eye,
                    But still in Israel's paths they shine.

                    The Atoms of Democritus
                    And Newton's Particles of Light
                    Are sands upon the Red Sea shore,
                    Where Israel's tents do shine so bright.



                    83. Живей, Вольтер! Смелей, Руссо!
                        Бушуй, бумажная гроза!
                        Вернется по ветру песок,
                        Что нам швыряете в глаза.

                        Песчинка каждая - алмаз,
                        Когда в ней блещет луч небес...
                        Насмешники! для ваших глаз
                        Несть в нашей Библии чудес!

                        Придумал атом Демокрит,
                        Ньютон разъял на части свет...
                        Песчаный смерч Науки спит,
                        Когда мы слушаем Завет.

                        Перевод В. Л. Топорова




           84. When a man has married a wife, he finds out whether
               Her knees and elbows are only glued together.



                 84. Пока не женимся, сказать мы не сумеем,
                     Не склеены ли у жены колени клеем.

                     Перевод С. Я. Маршака




                  Whate'er is done to her she cannot know,
                  And if you'll ask her she will swear it so.
                  Whether 'tis good or evil none's to blame:
                  No one can take the pride, no one the shame.



                      Содеяли с нею добро или зло?
                      Не знает сама; безмятежно чело.
                      И некому это поставить в укор:
                      Ничья тут заслуга, ничей тут позор.

                      Перевод В. А. Потаповой




                       To find the Western path,
                       Right thro' the Gates of Wrath
                       I urge my way;
                       Sweet Mercy leads me on
                       With soft repentant moan:
                       I see the break of day.

                       The war of swords and spears,
                       Melted by dewy tears,
                       Exhales on high;
                       The Sun is freed from fears,
                       And with soft grateful tears
                       Ascends the sky.

                                 86. <УТРО>

                         Ища тропинки на Закат,
                         Пространством тесным Гневных Врат
                         Я бодро прохожу.
                         И жалость кроткая меня
                         Ведет, в раскаянье стеня.
                         Я проблеск дня слежу.

                         Мечей и копий гаснет бой
                         Рассветной раннею порой,
                         Залит слезами, как росой.
                         И солнце, в радостных слезах,
                         Преодолев свой тяжкий страх,
                         Сияет ярко в небесах.

                         Перевод С. Я. Маршака




              87. 'Now Art has lost its mental charms
                  France shall subdue the world in arms.'
                  So spoke an Angel at my birth;
                  Then said 'Descend thou upon earth;
                  Renew the Arts on Britain's shore,
                  And France shall fall down and adore.
                  With works of art their armies meet
                  And War shall sink beneath thy feet.
                  But if thy nation Arts refuse,
                  And if they scorn the immortal Muse,
                  France shall the arts of peace restore
                  And save thee from the ungrateful shore.'

                  Spirit who lov'st Britannia's Isle
                  Round which the fiends of commerce smile -



                    87. Утратило искусство свой
                        Пленительный духовный строй,
                        Теперь им заправляет Галл, -
                        Так добрый ангел мне сказал. -
                        Но ты, продолжил он, рожден
                        Вернуть искусство в Альбион.
                        Пойдут искусства рать на рать -
                        И галльскому - не устоять.
                        Но если Франции отдашь
                        Победу - то искусств шабаш
                        Охватит целый материк,
                        И там сочтут, что ты велик...

                        Мой дух, надежда Альбиона,
                        Заулыбался чуть смущенно...

                        Перевод В. Л. Топорова


                                 (1808-1811)

                             88. TO F [LAXMAN]

                I mock thee not, though I by thee am mocked;
                Thou call'st me madman, but I call thee blockhead.

                                 (1808-1811)



                     Пусть обо мне ты распускаешь ложь,
                     Я над тобою не глумлюсь тайком.
                     Пусть сумасшедшим ты меня зовешь,
                     Тебя зову я только дураком.

                     Перевод С. Я. Маршака



            89. Here lies John Trot, the friend of all mankind:
                He has not left one enemy behind.
                Friends were quite hard to find, old authors say;
                But now they stand in everybody's way.



               89. Ни одного врага всеобщий друг, Джон Трот,
                   Оставить не сумел у Вечности Ворот.
                   "Друг - редкость!" - мыслили так древние в тревоге.
                   Теперь друзья стоят всем поперек дороги.

                   Перевод В. А. Потаповой




                90. I was buried near this dyke,
                    That my friends may weep as much as they like.



                 Я погребен у городской канавы водосточной,
                 Чтоб слезы лить могли друзья и днем и еженощно.

                 Перевод С. Я. Маршака





              91. My title as a genius thus is prov'd:
                  Not prais'd by Hayley, nor by Flaxman lov'd.



             91. Теперь попробуйте сказать, что я не гениален:
             Флексманом я не любим, Хейли - не захвален.

             Перевод В. А. Потаповой




          92. Grown old in Love from Seven till Seven times Seven
              I oft have wish'd for Hell, for Ease from Heaven.



                92. Всю жизнь любовью пламенной сгорая,
                    Мечтал я в ад попасть, чтоб отдохнуть от рая.

                    Перевод С. Я. Маршака




         93. All pictures that's panted with sense and with thought
             Are panted by madmen, as sure as a groat;
             For the greater the fool is the pencil more blest,
             As when they are drunk they always pant best.
             They never can Raphael it, Fuseli it, nor Blake it;
             If they can't see an outline, pray how can they make it?
             When men will draw outlines begin you to jaw them;
             Madmen see outlines and therefore they draw them.



               93. Чувства и мысли в картине нашедший
                   Смекнет, что ее написал сумасшедший.
                   Чем больше дурак - тем острее наитье.
                   Блажен карандаш, если дурень - в подпитье.
                   Кто контур не видит - не может его рисовать,
                   Ни рафаэлить, ни фюзелить, ни блейковать.
                   За контурный метод вы рады художника съесть,
                   Но контуры видит безумец и пишет как есть.

                   Перевод В. А. Потаповой




                    94. Why was Cupid a boy,
                        And why a boy was he?
                        He should have been a girl,
                        For aught that I can see.

                        For he shoots with his bow,
                        And the girl shoots with her eye,
                        And they both are merry and glad,
                        And laugh when we do cry.


                        And to make Cupid a boy
                        Was the Cupid girl's mocking plan;
                        For a boy can't interpret the thing
                        Till he is become a man.

                        And then he's so pierc'd with cares,
                        And wounded with arrowy smarts,
                        That the whole business of his life
                        Is to pick out the heads of the darts.

                        'Twas the Greeks' love of war
                        Turn'd Love into a boy,
                        And woman into a statue of stone -
                        And away fled every joy.



                          Зачем ты создан, Купидон
                          С мальчишескою статью?
                          Тебе бы девочкою быть,
                          По моему понятью!

                          Ты поражаешь цель стрелой,
                          А девочка - глазами,
                          И оба счастливы, когда
                          Зальемся мы слезами.

                          В затее - мальчиком тебя
                          Создать, узнал я женщин руку:
                          Лишь возмужав, постигнешь ты
                          Глумленья сложную науку.

                          Но до тех пор - несчетных стрел
                          В тебя вопьются жальца,
                          А их выдергивать из ран
                          Всю жизнь - удел страдальца.

                          Любви придав мужскую стать,
                          Из камня женский пол ваять
                          Войнолюбивый вздумал грек -
                          И радость унесло навек.

                          Перевод В. А. Потаповой




           95. I asked my dear friend Orator Prig:
               'What's the first part of oratory?' He said: 'A great wig.'
               'And what is the second?' Then, dancing a jig
               And bowing profoundly, he said: 'A great wig.'
               'And what is the third?' Then he snored like a pig,
               And, puffing his cheeks out, replied: 'A great wig.'
               So if a great panter with questions you push,
               'What's the first part of panting?' he'll say 'A pant-brush.'
               'And what is the second?' with most modest blush,
               He'll smile like a cherub, and say: 'A pant-brush.'
               'And what is the third?' he'll bow like a rush,
               With a leer in his eye, he'll reply: 'A pant-brush.'
               Perhaps this is all a panter can want:
               But, look yonder-that house is this house of Rembrandt!



               95. - Что оратору нужно? Хороший язык?
                   - Нет, - ответил оратор. - Хороший парик!
                   - А еще? - Не смутился почтенный старик
                   И ответил: - Опять же хороший парик.
                   - А еще? - Он задумался только на миг
                   И воскликнул: - Конечно, хороший парик!

                   - Что, маэстро, важнее всего в портретисте?
                   Он ответил: - Особые качества кисти.
                   - А еще? - Он, палитру старательно чистя,
                   Повторил: - Разумеется, качество кисти.
                   - А еще? - Становясь понемногу речистей,
                   Он воскликнул: - Высокое качество кисти!

                   Перевод С. Я. Маршака




           96. Having given great offence by writing in prose,
               I'll write in verse as soft as Bartoloze.
               Some blush at what others can see no crime in;
               But nobody sees any harm in riming.
               Dryden, in rime, cries 'Milton only plann'd':
               Every fool shook his bells throughout the land.
               Tom Cooke cut Hogarth down with his clean graving:
               Thousands of connoisseurs with joy ran raving.
               Thus, Hayley on his toilette seeing the soap,
               Cries, 'Homer is very much improv'd by Pope.'
               Some say I've given great provision to my foes,
               And that now I lead my false friends by the nose.
               Flaxman and Stothard, smelling a.sweet savour,
               Cry 'Blakified drawing spoils painter and engraver';
               While I, looking up to my umbrella,
               Resolv'd to be a very contrary fellow,
               Cry, looking quite from skumference to centre:
               'No one can finish so high as the original Inventor.'
               Thus poor Schiavonetti died of the Cromek-
               A thing that's tied around the Examiner's neck!
               This is my sweet apology to my friends,
               That I may put them in mind of their latter ends.
               If men will act like a maid smiling over a churn,
               They ought not, when it comes to another's turn,
               To grow sour at what a friend may utter,
               Knowing and feeling that we all have need of butter.
               False friends, fie! fie! Our friendship you shan't sever;
               In spite we will be greater friends than ever.



            Поскольку от прозы моей остались у многих занозы,
            Гравюр Бартолоцци нежней, стихи напишу вместо прозы.
            Иной без причин заливается краской стыда.
            Однако никто в рифмоплетстве не видит вреда.
            "Мильтоном создан лишь план!" - Драйден
                                        в стихах восклицает,
            И всякий дурацкий колпак бубенцами об этом бряцает.
            Хогарта Кук обкорнал чистеньким гравированьицем.
            С ревом бегут знатоки, восхищаясь его дарованьицем.
            Хейли, на мыло взирая, хватил через меру:
            "Поп, - закричал он, - придал совершенства Гомеру!"
            За нос фальшивых друзей вожу, говорят, я неплохо
            И ополчиться успел, от врагов ожидая подвоха.
            Флексман со Стотхардом пряность учуяли нюхом:
            "Беда, коль гравер и художник проникнутся
                                        блейковским духом!"
            Но я, непокладистый малый, на собственный зонт
            Беспечно смотрю снизу вверх и готов на афронт.
            В точку, где сходятся спицы, уставив гляделки,
            Кричу я: "Лишь автор способен достичь
                                      благородства отделки!"
            Жертва кромеков, - несчастный погиб Скьявонетти:
            Петля на шею - мы скажем об этом предмете!
            Прошу у друзей извиненья - зачем наобум
            Я мысль о грядущей кончине привел им на ум?
            Как девушка, над маслобойкой стан склонившая гибкий,
            Мутовку другим уступая, с лица не стирайте улыбки,
            Не скисайте от слова друга, если оно не хвалебно,
            Не забывайте, что масло любому из нас потребно!
            Ложным друзьям в досаду, наперекор их фальши,
            Истинной дружбы узы крепнуть будут и дальше!

            Перевод В. А. Потаповой




              97. Some people admire the work of a fool,
                  For it's sure to keep your judgement cool;
                  It does not reproach you with want of wit;
                  It is not like a lawyer serving a writ.



              97. Творенье дурака по вкусу многим людям.
                  О нем наверняка мы без волненья судим.
                  Нас в тупости оно не упрекнет; в отместку,
                  Как стряпчий, - не пришлет судебную повестку.

                  Перевод В. А. Потаповой




               98. Since all the riches of this world
                   May be gifts from the Devil and earthly kings,
                   I should suspect that I worshipp'd the Devil
                   If I thank'd my God for worldly things.



                     От дьявола и от царей земных
                     Мы получаем знатность и богатство.
                     И небеса благодарить за них,
                     По моему сужденью, - святотатство.

                     Перевод С. Я. Маршака




                99. I rose up at the dawn of day -
                    'Get thee away! get thee away!
                    Pray'st thou for riches? Away! away!
                    This is the Throne of Mammon grey.'

                    Said I: This, sure, is very odd;
                    I took it to be the Throne of God.
                    For everything besides I have:
                    It is only for riches that I can crave.

                    I have mental joy, and mental health,
                    And mental friends, and mental wealth;
                    I've a wife I love, and that loves me;
                    I've all but riches bodily.

                    I am in God's presence night and day,
                    And He never turns His face away;
                    The accuser of sins by my side doth stand,
                    And he holds my money-bag in his hand.

                    For my worldly things God makes him pay,
                    And he'd pay for more if to him I would pray;
                    And so you may do the worst you can do;
                    Be assur'd, Mr. Devil, I won't pray to you.

                    Then if for riches I must not pray,
                    God knows, I little of prayers need say;
                    So, as a church is known by its steeple,
                    If I pray it must be for other people.

                    He says, if I do not worship him for a God,
                    I shall eat coarser food, and go worse shod;
                    So, as I don't value such things as these,
                    You must do, Mr. Devil, just as God please.



                  99. Я встал, когда редела ночь.
                      - Поди ты прочь! Поди ты прочь!
                      О чем ты молишься, поклоны
                      Кладя пред капищем Мамоны?

                      Я был немало удивлен -
                      Я думал, - это божий трон.
                      Всего хватает мне, но мало
                      В кармане звонкого металла.

                      Есть у меня богатство дум,
                      Восторги духа, здравый ум,
                      Жена любимая со мною.
                      Но беден я казной земною.

                      Я перед богом день и ночь.
                      С меня он глаз не сводит прочь.
                      Но дьявол тоже неотлучен:
                      Мой кошелек ему поручен.

                      Он мой невольный казначей.
                      Я ел бы пищу богачей,
                      Когда бы стал ему молиться.
                      Я не хочу, а дьявол злится.

                      Итак, не быть мне богачом.
                      К чему ж молиться и о чем?
                      Желаний у меня немного,
                      И за других молю я бога.

                      Пускай дает мне злобный черт
                      Одежды, пищи худший сорт, -
                      Мне и в нужде живется славно...
                      И все же, черт, служи исправно!

                      Перевод С. Я. Маршака



                                 (1800-1803)



                      There is a smile of love,
                      And there is a smile of deceit,
                      And there is a smile of smiles
                      In which these two smiles meet.

                      And there is a frown of hate,
                      And there is a frown of disdain,
                      And there is a frown of frowns
                      Which you strive to forget in vain,

                      For it sticks in the heart's deep core
                      And it sticks in the deep backbone -
                      And no smile that ever was smil'd,
                      But only one smile alone,

                      That betwixt the cradle and grave
                      It only once smil'd can be;
                      And, when it once is smil'd,
                      There's an end to all misery.


                                 (1800-1803)



                        Есть Улыбка Любви,
                        Есть Улыбка притворной Личины,
                        Есть Улыбка Улыбок -
                        В ней обе Улыбки едины.

                        Есть Ухмылка Вражды,
                        Есть Ухмылка Презренья,
                        Есть Ухмылка Ухмылок,
                        От которой не знают забвенья,

                        Ибо в струпьях душа от нее
                        И нутро в несчислимых увечьях;
                        Но единой Великой Улыбке
                        Суждено на устах человечьих

                        Единожды вспыхнуть в пути
                        От Колыбели до Гроба;
                        Но достаточно ей расцвести --
                        И впадает в ничтожество Злоба.

                        Перевод А. В. Парина




                    Three Virgins at the break of day: -
                    'Whither, young man, whither away?
                    Alas for woe! alas for woe!'
                    They cry, and tears for ever flow.
                    The one was cloth'd in flames of fire,
                    The other cloth'd in iron wire,
                    The other cloth'd in tears and sighs
                    Dazzling bright before my eyes.
                    They bore a Net of golden twine
                    To hang upon the branches fine.
                    Pitying I wept to see the woe
                    That Love and Beauty undergo,
                    To be consum'd in burning fires
                    And in ungratified desires,
                    And in tears cloth'd night and day
                    Melted all my soul away.
                    When they saw my tears, a smile
                    That did Heaven itself beguile,
                    Bore the Golden Net aloft,
                    As on downy pinions soft,
                    Over the Morning of my day.
                    Underneath the net I stray,
                    Now entreating Burning Fire
                    Now entreating Iron Wire,
                    Now entreating Tears and Sighs -
                    O! when will the morning rise?



                       Три девы в предрассветный час:
                       "Куда ты, юноша, от нас?
                       О горе, горе!" Из очей
                       У каждой хлынул слез ручей.
                       Одна - огнем одела стан,
                       Другой - наряд железный дан.
                       На третьей - полное сиянья,
                       Из слез и вздохов одеянье.
                       И сеть из пряжи золотой
                       Несут, рыдая, в лес густой.
                       Заплакав с ними, я узрел
                       Любви и Красоты удел:
                       Они двойным огнем палимы.
                       Желанья их неутолимы.
                       До слез я жаждал им помочь, -
                       Одетым в слезы день и ночь.
                       Тут вызвал я у них улыбку,
                       Что небеса ввела б в ошибку, -
                       Улыбку, что златую сеть
                       Заставила, как пух, взлететь
                       И захлестнуть начало дней
                       Моих, чтоб я блуждал под ней.
                       Взываю к Ярому Огню,
                       Молю Железную Броню,
                       Слезам и Вздохам говорю:
                       - Когда увижу я зарю?

                       Перевод В. Л. Потаповой




                    I travell'd thro' a land of men,
                    A land of men and women too;
                    And heard and saw such dreadful things
                    As cold earth-wanderers never knew.

                    For there the Babe is born in joy
                    That was begotten in dire woe;
                    Just as we reap in joy the fruit
                    Which we in bitter tears did sow.

                    And if the Babe is born a boy
                    He's given to a Woman Old,
                    Who nails him down upon a rock,
                    Catches his shrieks in cups of gold.

                    She binds iron thorns around his head,
                    She pierces both his hands and feet,
                    She cuts his heart out at his side,
                    To make it feel both cold and heat.

                    Her fingers number every nerve,
                    Just as a miser counts his gold;
                    She lives upon his shrieks and cries,
                    And she grows young as he grows old.

                    Till he becomes a bleeding Youth,
                    And she becomes a Virgin bright;
                    Then he rends up his manacles,
                    And binds her down for his delight.

                    He plants himself in all her nerves,
                    Just as a husbandman his mould;
                    And she becomes his dwelling-place
                    And garden fruitful seventyfold.

                    An aged Shadow, soon he fades,
                    Wandering round an earthly cot,
                    Full filled all with gems and gold
                    Which he by industry had got.

                    And these are the gems of the human soul,
                    The rubies and pearls of a love-sick eye,
                    The countless gold of the aching heart,
                    The martyr's groan and the lover's sigh.

                    They are his meat, they are his drink;
                    He feeds the beggar and the poor
                    And the wayfaring traveller:
                    For ever open is his door.

                    His grief is their eternal joy;
                    They make the roofs and walls to ring;
                    Till from the fire on the hearth
                    A little Female Babe does spring.

                    And she is all of solid fire
                    And gems and gold, that none his hand
                    Dares stretch to touch her baby form,
                    Or wrap her in his swaddling-band.

                    But she comes to the man she loves,
                    If young or old, or rich or poor;
                    They soon drive out the Aged Host,
                    A beggar at another's door.

                    He wanders weeping far away,
                    Until some other take him in;
                    Oft blind and age-bent, sore distrest,
                    Until he can a Maiden win.

                    And to allay his freezing age,
                    The poor man takes her in his arms;
                    The cottage fades before his sight,
                    The garden and its lovely charms.

                    The guests are scatter'd thro' the land,
                    For the eye altering alters all;
                    The senses roll themselves in fear,
                    And the flat earth becomes a ball;

                    The stars, sun, moon, all shrink away,
                    A desert vast without a bound,
                    And nothing left to eat or drink,
                    And a dark desert all around.

                    The honey of her infant lips,
                    The bread and wine of her sweet smile,
                    The wild game of her roving eye,
                    Does him to infancy beguile;

                    For as he eats and drinks he grows
                    Younger and younger every day;
                    And on the desert wild they both
                    Wander in terror and dismay.

                    Like the wild stag she flees away,
                    Her fear plants many a thicket wild;
                    While he pursues her night and day,
                    By various arts of love beguil'd;

                    By various arts of love and hate,
                    Till the wide desert planted o'er
                    With labyrinths of wayward love,
                    Where roam the lion, wolf, and boar.

                    Till he becomes a wayward Babe,
                    And she a weeping Woman Old.
                    Then many a lover wanders here;
                    The sun and stars are nearer roll'd;

                    The trees bring forth sweet ecstasy
                    To all who in the desert roam;
                    Till many a city there is built,
                    And many a pleasant shepherd's home.

                    But when they find the Frowning Babe,
                    Terror strikes thro' the region wide:
                    They cry 'The Babe! the Babe is born!'
                    And flee away on every side.

                    For who dare touch the Frowning Form,
                    His arm is wither'd to its root;
                    Lions, boars, wolves, all howling flee,
                    And every tree does shed its fruit.

                    And none can touch that Frowning Form,
                    Except it be a Woman Old;
                    She nails him down upon the rock,
                    And all is done as I have told.



                       Я странствовал в Стране Людей,
                       Я был в Стране Мужей и Жен -
                       И лютый страх застыл в глазах,
                       В ушах остался с тех времен.

                       Там тяжкий труд - Зачать Дитя,
                       Забава Праздная - Рожать;
                       Так нам легко сбирать плоды,
                       Но тяжко сеять и сажать.

                       Дитя же, если это Сын,
                       Старухе Дряхлой отдают,
                       И та, распяв его гвоздем,
                       Сбирает крик в златой сосуд.

                       Язвит терновником Чело,
                       Пронзает Ногу и Ладонь,
                       И Сердце, грудь ему разъяв,
                       Кидает в прорубь и в огонь.

                       "Тут больно? - ищет. - Тут? а тут?"
                       В находке каждой - торжество.
                       Растет он в муках, а она
                       Лишь молодеет оттого.

                       И вот он - строен и кровав.
                       И дева с ужасом в глазах.
                       И, путы сбросив, он ее
                       Берет - всю в путах и в слезах.

                       "Тут больно? - ищет. - Тут? а тут?"
                       Ведет, как плугом, борозду;
                       Он обитает в ней теперь,
                       Как в нескончаемом саду.

                       Но вянет вскорости и он,
                       В своем жилище, как слепой,
                       Крадясь меж Блещущих Богатств,
                       Что захватил за День Земной.

                       Его богатства - жемчуг слез,
                       Рубины воспаленных глаз,
                       И злато раскаленных дум,
                       И страсть, и просьба, и приказ.

                       Он - это ел, он - это пил;
                       Теперь он кормит и поит
                       И перехожих, и больных -
                       Отныне дом его открыт.

                       К нему приходят - поглазеть,
                       Он стал посмешищем для всех;
                       Младенец-Дева из огня
                       Должна восстать, чтоб смолкнул смех.

                       И восстает из очага -
                       Златая, огненная стать, -
                       Не подымается рука
                       Дотронуться и спеленать.

                       А Дева ищет не его -
                       Богат иль беден, юн иль стар
                       Ее избранник, - но ему
                       Дом старца преподносит в дар.

                       Ограбленный, уходит вон.
                       Ища странноприимный дом,
                       Где выйдет Дева из огня
                       И слюбится со стариком.

                       Седой, согбенный и слепой,
                       Берет он Огненную Дщерь -
                       И вот рассыпался дворец.
                       И сад осыпался теперь.

                       Все перехожие - бежать,
                       Дрожа в смятенье, как листва,
                       И шаром плоская Земля
                       Крутится в вихре естества.

                       Шарахаются звезды прочь,
                       Забившись в щели пустоты,
                       Не стало пищи и питья,
                       Одни пустыни столь пусты.

                       Но есть Невинные Уста,
                       Они - Вино, и Хлеб, и Мед;
                       Есть Птицы Глаз на вертелах -
                       И, воскресая, ест и пьет.

                       Он знает, что растет назад,
                       Растет в младенческие дни;
                       В пустыне страха и стыда
                       Вдвоем скитаются они.

                       Она, как лань, несется прочь -
                       И, где промчалась, вырос лес,
                       Ее смятеньем порожден;
                       А он - за ней, во тьму древес,

                       Во тьму древес, во тьму Любви
                       И Ненависти, - он за ней;
                       И все извилистей леса,
                       Непроходимей и темней.

                       И вся пустыня заросла
                       Столпами мертвенных дерев,
                       И в Дебрях Бегства и Любви
                       Уж рыщут Волк, и Вепрь, и Лев.

                       И он добился своего!
                       Младенец он, она - дряхла;
                       Вернулись люди в те края,
                       А в небо - звезды без числа.

                       Деревья принесли плоды,
                       Маня и пищей и питьем;
                       Уже возводят города
                       И строят хижины кругом.

                       Но лишь Ужасное Дитя
                       Увидят жители страны,
                       Как с громким воплем: "Родилось!"
                       Сбегут из этой стороны.

                       Ведь ведомо: лишь прикоснись
                       К Ужасной Плоти - и умрешь;
                       Волк, Вепрь и Лев бегут, дрожа,
                       Деревья оголила дрожь.

                       Ведь ведомо: на эту Плоть
                       Управы людям не сыскать,
                       Пока Старуха не придет...
                       И все, как сказано, - опять.

                       Перевод В. Л. Топорова




                      Awake, awake, my little boy!
                      Thou wast thy mother's only joy;
                      Why dost thou weep in thy gentle sleep?
                      Awake! thy father does thee keep.

                      'O, what land is the Land of Dreams?
                      What are its mountains, and what are its streams?
                      O father! I saw my mother there,
                      Among the lilies by waters fair.

                      'Among the lambs, clothed in white,
                      She walk'd with her Thomas in sweet delight.
                      I wept for joy, like a dove I mourn;
                      O! when shall I again return?'

                      Dear child, I also by pleasant streams
                      Have wander'd all night in the Land of Dreams;
                      But tho' calm and warm the waters wide, -
                      I could not get to the other side.

                      'Father, О father! what do we here
                      In this land of unbelief and fear?
                      The Land of Dreams is better far,
                      Above the light of the morning star.'



                        - Проснись, мой мальчик, мой малыш!
                        Зачем ты плачешь и кричишь?
                        Не бойся, милый! Погоди -
                        Отец прижмет тебя к груди.

                        - Ах! я блуждал в Юдоли Грез.
                        Я видел реку и утес.
                        И мать - всю в лилиях - живой
                        Я там увидел над водой.

                        Среди ягнят, белым-бела,
                        Она со мной по травам шла.
                        От счастья плакал я тогда.
                        Но как вернуться мне туда?

                        - Сынок, я был в Юдоли Грез,
                        Я видел реку и утес,
                        Но так безбрежен был поток,
                        Что переплыть его не мог.

                        - Отец, отец! чего ж мы ждем!
                        Юдоль Отчаянья кругом!
                        В Юдоли Грез, блаженных Грез,
                        Мы позабудем горечь слез!

                        Перевод В. Л. Топорова




               Sweet Mary, the first time she ever was there,
               Came into the ball-room among the fair;
               The young men and maidens around her throng,
               And these are the words upon every tongue:

               'An Angel is here from the heavenly climes,
               Or again does return the golden times;
               Her eyes outshine every brilliant ray,
               She opens her lips-'tis the Month of May.'

               Mary moves in soft beauty and conscious delight,
               To augment with sweet smiles all the joys of the night,
               Nor once blushes t6 own to the rest of the fair
               That sweet Love and Beauty are wortriy our care.

               In the morning the villagers rose with delight,
               And repeated with pleasure the joys of the night,
               And Mary arose among friends to be free, к
               But no friend from henceforward thou, Mary, shalt see.

               Some said she was proud, some call'd her a whore,
               And some, when she passed by, shut to the door;
               A damp cold came o'er her, her blushes all fled;
               Her lilies and roses are blighted and shed.

               'O, why was I born with a different face?
               Why was I not born like this envious race?
               Why did Heaven adorn me with bountiful hand,
               And then set me down in an envious land?

               'To be weak as a lamb and smooth as a dove,
               And not to raise envy, is call'd Christian love;
               But if you raise envy your merit's to blame
               For planting such spite in the weak and the tame.

               'I will humble my beauty, I will not dress fine,
               I will keep from the ball, and my eyes shall not shine;
               And if any girl's lover forsakes her for me
               I'll refuse him my hand, and from envy be free.'

               She went out in morning attir'd plain and neat;
               'Proud Mary's gone mad,' said the child in the street;
               She went out in morning in plain neat attire,
               And came home in evening bespatter'd with mire.

               She trembled and wept, sitting on the bedside,
               She forgot it was night, and she trembled and cried;
               She forgot it was night, she forgot it was morn,
               Her soft memory imprinted with faces of scorn;

               With faces of scorn and with eyes of disdain,
               Like foul fiends inhabiting Mary's mild brain;
               She remembers no face like the Human Divine;
               All faces have envy, sweet Mary, but thine;

               And thine is a face of sweet love in despair,
               And thine is a face of mild sorrow and care,
               And thine is a face of wild terror and fear
               That shall never be quiet till laid on its bier.



                   Прекрасная Мэри впервые пришла
                   На праздник меж первых красавиц села.
                   Нашла она много друзей и подруг,
                   И вот что о ней говорили вокруг:

                   "Неужели к нам ангел спустился с небес
                   Или век золотой в наше время воскрес?
                   Свет небесных лучей затмевает она.
                   Приоткроет уста - наступает весна".

                   Мэри движется тихо в сиянье своей
                   Красоты, от которой и всем веселей.
                   И, стыдливо краснея, сама сознает,
                   Что прекрасное стоит любви и забот.

                   Утром люди проснулись и вспомнили ночь,
                   И веселье продлить они были не прочь.
                   Мэри так же беспечно на праздник пришла,
                   Но друзей она больше в толпе не нашла.

                   Кто сказал, что прекрасная Мэри горда,
                   Кто добавил, что Мэри не знает стыда.
                   Будто ветер сырой налетел и унес
                   Лепестки распустившихся лилий и роз.

                   "О, зачем я красивой на свет рождена?
                   Почему не похожа на всех я одна?
                   Почему, одарив меня щедрой рукой,
                   Небеса меня предали злобе людской?

                   - Будь смиренна, как агнец, как голубь, чиста, -
                   Таково, мне твердили, ученье Христа.
                   Если ж зависть рождаешь ты в душах у всех
                   Красотою своей - на тебе этот грех!

                   Я не буду красивой, сменю свой наряд,
                   Мой румянец поблекнет, померкнет мой взгляд.
                   Если ж кто предпочтет меня милой своей,
                   Я отвергну любовь и пошлю его к ней".

                   Мэри скромно оделась и вышла чуть свет.
                   "Сумасшедшая!" - крикнул мальчишка вослед.
                   Мэри скромный, но чистый надела наряд,
                   А вернулась забрызгана грязью до пят.

                   Вся дрожа, опустилась она на кровать,
                   И всю ночь не могла она слезы унять,
                   Позабыла про ночь, не заметила дня,
                   В чуткой памяти злобные взгляды храня.

                   Лица, полные ярости, злобы слепой,
                   Перед ней проносились, как дьяволов рой.
                   Ты не видела, Мэри, луча доброты.
                   Темной злобы не знала одна только ты.

                   Ты же - образ любви, изнемогшей в слезах,
                   Нежный образ ребенка, узнавшего страх,
                   Образ тихой печали, тоски роковой,
                   Что проводят тебя до доски гробовой.

                   Перевод С. Я. Маршака




                     The Maiden caught me in the wild,
                     Where I was dancing merrily;
                     She put me into her Cabinet,
                     And lock'd me up with a golden key,

                     This Cabinet is form'd of gold
                     And pearl and crystal shining bright,
                     And within it opens into a world
                     And a little lovely moony night.

                     Another England there I saw,
                     Another London with its Tower,
                     Another Thames and other hills,
                     And another pleasant Surrey bower.

                     Another Maiden like herself,
                     Translucent, lovely, shining clear,
                     Threefold each in the other clos'd -
                     O, what a pleasant trembling fear!

                     O, what a smile! a threefold smile
                     Fill'd me, that like a flame I burn'd;
                     I bent to kiss the lovely Maid,
                     And found a threefold kiss return'd.

                     I strove to seize the inmost form
                     With ardour fierce and hands of flame,
                     But burst the Crystal Cabinet,
                     And like a weeping Babe became-

                     A weeping Babe upon the wild,
                     And weeping Woman pale reclin'd,
                     And in the outward air again
                     I fill'd with woes the passing wind.



                        Плясал я на пустом просторе,
                        Казалось, пляска весела;
                        Но Дева Юная поймала -
                        В свою шкатулку заперла.

                        Была хрустального шкатулка,
                        Была жемчужной, золотой;
                        Нездешний мир в ней открывался
                        С нездешней Ночью и Луной.

                        Нездешней Англия предстала:
                        Нездешней Темзы берега,
                        Нездешний Тауэр и Лондон,
                        Нездешни милые луга.

                        И Дева деялась нездешней,
                        Сквозя сквозь самое себя.
                        Я видел: в ней была другая!
                        В той - третья, видел я, любя!

                        Я трепетал... О, Три Улыбки!
                        Пламеньев пылких три волны!
                        Я целовал их, и лобзанья
                        Трикраты мне возвращены!

                        Я к третьей, к тайной, к сокровенной
                        Длань пламесущую простер -
                        И сжег хрустальную шкатулку,
                        Младенцем пал в пустой простор.

                        И Женщина заголосила,
                        И я, Младенец, голосил,
                        И ветер пролетал по свету,
                        И ветер крики разносил.

                        Перевод В. Л. Топорова




                    'I die, I die!' the Mother said,
                    'My children die for lack of bread.
                    What more has the merciless tyrant said?'
                    The Monk sat down on the stony bed.

                    The blood red ran from the Grey Monk's side,
                    His hands and feet were wounded wide,
                    His body bent, his arms and knees
                    Like to the roots of ancient trees.

                    His eye was dry; no tear could flow:
                    A hollow groan first spoke his woe.
                    He trembled and shudder'd upon the bed;
                    At length with a feeble cry he said:

                    'When God commanded this hand to write
                    In the studious hours of deep midnight,
                    He told me the writing I wrote should prove
                    The bane of all that on Earth I love.

                    'My brother starv'd between two walls,
                    His children's cry my soul appalls;
                    I mock'd at the wrack and griding chain,
                    My bent body mocks their torturing pain.

                    'Thy father drew his sword in the North,
                    With his thousands strong he marched forth;
                    Thy brother has arm'd himself in steel,
                    To avenge the wrongs thy children feel.

                    'But vain the sword and vain the bow,
                    They never can War's overthrow.
                    The hermit's prayer and the widow's tear
                    Alone can free the world from fear.

                    'For a tear is an intellectual thing,
                    And a sigh is the sword of an Angel King,
                    And the bitter groan of the martyr's woe
                    Is an arrow from the Almighty's bow.

                    'The hand of Vengeance found the bed
                    To which the purple tyrant fled;
                    The iron hand crush'd the tyrant's head,
                    And became a tyrant in his stead.'



                        Мать причитает: - Нам конец!
                        Замучен в крепости отец.
                        Ни крошки в доме... Дети, спать! -
                        Монах садится на кровать.

                        На лбу его кровавый шрам.
                        Кровь лужей натекла к ногам.
                        Как молнией спаленный дуб,
                        Он полужив и полутруп.

                        Но ни слезы в его очах...
                        Вздохнувши горестно, монах
                        Собрался из последних сил
                        И с жалким криком возгласил:

                        - Когда Господь моей руке
                        Велел писать о злой тоске,
                        Он рек: быть этому письму
                        Проклятьем роду твоему.

                        Был брат мой в крепость заточен.
                        Несчастных сирот слыша стон,
                        Я - сам истерзан и в цепях, -
                        Смеясь, превозмогал свой страх.

                        Отец твой рать свою созвал,
                        Ей путь на Север указал;
                        Твой брат с дружиною своей
                        Отмстил за плач твоих детей.

                        Но тщетна хитрость, хрупок меч,
                        Бойцов отважных губит сечь,
                        А торжествует только тот,
                        Кто молится и слезы льет.

                        Пусть вдов и мучеников плач
                        С издевкой слушает палач,
                        Но воинство невинных слез
                        Ведет в сражение Христос!

                        Рука Возмездия найдет
                        Того, кто в Пурпуре цветет,
                        Но мститель, пусть он справедлив,
                        Убийцей станет, отомстив.

                        Перевод В. Л. Топорова




                  To see a World in a grain of sand,
                  And a Heaven in a wild flower,
                  Hold Infinity in the palm of your hand,
                  And Eternity in an hour.
                  A robin redbreast in a cage
                  Puts all Heaven in a rage.
                  A dove-house fill'd with doves and pigeons
                  Shudders Hell thro' all its regions.
                  A dog starv'd at his master's gate
                  Predicts the ruin of the State.
                  A horse misus'd upon the road
                  Calls to Heaven for human blood.
                  Each outcry of the hunted hare
                  A fibre from the brain does tear.
                  A skylark wounded in the wing,
                  A cherubim does cease to sing.
                  The game-cock dipt and arm'd for fight
                  Does the rising sun affright.
                  Every wolfs and lion's howl
                  Raises from Hell a Human soul.
                  The wild deer, wandering here and there,
                  Keeps the Human soul from care.
                  The lamb misus'd breeds public strife,
                  And yet forgives the butcher's knife.
                  The bat that flits at close of eve
                  Has left the brain that won't believe.
                  The owl that calls upon the night
                  Speaks the unbeliever's fright.
                  He who shall hurt the little wren
                  Shall never be belov'd by men.
                  He who the ox to wrath has mov'd
                  Shall never be by woman lov'd.
                  The wanton boy that kills the fly
                  Shall feel the spider's enmity.
                  He who torments the chafer's sprite
                  Weaves a bower in endless night.
                  The caterpillar on the leaf
                  Repeats to thee thy mother's grief.
                  Kill not the moth nor butterfly,
                  For the Last Judgement draweth nigh.
                  He who shall train the horse to war
                  Shall never pass the polar bar.
                  The beggar's dog and widow's cat,
                  Feed them, and thou wilt grow fat.
                  The gnat that sings his summer's song
                  Poison gets from Slander's tongue.
                  The poison of the snake and newt
                  Is the sweat of Envy's foot.
                  The poison of the honey-bee
                  Is the artist's jealousy.
                  The prince's robes and beggar's rags
                  Are toadstools on the miser's bags.
                  A truth that's told with bad intent
                  Beats all the lies you can invent.
                  It is right it should be so;
                  Man was made for joy and woe;
                  And when this we rightly know,
                  Thro' the world we safely go.
                  Joy and woe are woven fine,
                  A clothing for the soul divine;
                  Under every grief and pine
                  Runs a joy with silken twine.
                  The babe is more than swaddling-bands;
                  Throughout all these human lands
                  Tools were made, and born were hands,
                  Every farmer understands. -
                  Every tear from every eye
                  Becomes a babe in Eternity;
                  This is caught by Females bright,
                  And return'd to its own delight.
                  The bleat, the bark, bellow, and roar
                  Are waves that beat on Heaven's shore.
                  The babe that weeps the rod beneath
                  Writes revenge in realms of death.
                  The beggar's rags, fluttering in air,
                  Does to rags the heavens tear.
                  The soldier, arm'd with sword and gun,
                  Palsied strikes the summer's sun.
                  The poor man's farthing is worth more
                  Than all the gold on Afric's shore.
                  One mite wrung from the labourer's hands
                  Shall buy and sell the miser's lands
                  Or, if protected from on high,
                  Does that whole nation sell and buy.
                  He who mocks the infant's faith
                  Shall be mock'd in Age and Death.
                  He who shall teach the child to doubt
                  The rotting grave shall ne'er get out.
                  He who respects the infant's faith
                  Triumphs over Hell and Death.
                  The child's toys and the old man's reasons
                  Are the fruits of the two seasons.
                  The questioner, who sits so sly,
                  Shall never know how to reply.
                  He who replies to words of Doubt
                  Doth put the light of knowledge out.
                  The strongest poison ever known
                  Came from Caesar's laurel crown.
                  Nought can deform the human race
                  Like to the armour's iron brace.
                  When gold and gems adorn the plough
                  To peaceful arts shall Envy bow.
                  A riddle, or the cricket's cry,
                  Is to Doubt a fit reply.
                  The emmet's inch and eagle's mile
                  Make lame Philosophy to smile.
                  He who doubts from what he sees
                  Will ne'er believe, do what you please.
                  If the Sun and Moon should doubt,
                  They'd immediately go out.
                  To be in a passion you good may do,
                  But no good if a passion is in you.
                  The whore and gambler, by the state
                  Licensed, build that nation's fate.
                  The harlot's cry from street to street
                  Shall weave Old England's winding-sheet
                  The winner's shout, the loser's curse,
                  Dance before dead England's hearse.
                  Every night and every morn
                  Some to misery are born.
                  Every morn and every night
                  Some are born to sweet delight.
                  Some are born to sweet delight,
                  Some are born to endless night.
                  We are led to believe a lie
                  When we see not thro' the eye,
                  Which was born in a night, to perish in a night,
                  When the Soul slept in beams of light.
                  God appears, and God is Light,
                  To those poor souls who dwell in Night;
                  But does a Human Form display
                  To those who dwell in realms of Day.




                      Небо синее - в цветке,
                      В горстке праха - бесконечность;
                      Целый мир держать в руке,
                      В каждом миге видеть вечность.

                      Если птицу в клетку прячут,
                      Небеса над нею плачут.
                      Голубятня с голубями
                      Гасит дьяволово пламя.
                      Пес голодный околеет -
                      Англия не уцелеет.
                      Конь, исхлестанный плетьми, -
                      Сигнал к расправе над людьми.
                      Крик затравленного зайца
                      В человечий мозг вонзается.
                      Жаворонка подобьешь -
                      Добрых ангелов спугнешь.
                      Петушиный бой начнется -
                      Солнце в небесах качнется.
                      Волчий вой и львиный рев
                      Будят спящих мертвецов.
                      Лань, крадущаяся в кущах,
                      Охраняет сон живущих.
                      Трус-мясник и храбрый воин -
                      Близнецы со скотобоен.
                      Нетопырь родится серый
                      Из души, лишенной веры.
                      Что безбожник, что сова -
                      Нет им сна, душа мертва.
                      Тот, кто птицу бьет впустую,
                      Заслужит ненависть людскую.
                      Тот, кто холостит свой скот,
                      Тщетно женской ласки ждет.
                      Если мальчик шлепнет мошку -
                      Паучьей он пойдет дорожкой.
                      Тот, кто мучает жука,
                      Будет мучиться века.
                      В гусенице разумей
                      Горе матери твоей.
                      Коль погибнет стрекоза -
                      Грянет божия гроза.
                      Кто коня к сраженьям школит,
                      Сей грех вовеки не замолит.
                      Покорми кота и пса -
                      Тебя прокормят небеса.
                      Яд комаров, жужжащих летом, -
                      Брат меньшой иным наветам.
                      Зависть вечно вся в поту,
                      Этот пот - у змей во рту.
                      По части яда превзошел
                      Любой поэт медвяных пчел.
                      И червонцы, и полушки
                      У скупца в руках - гнилушки.
                      Правду подлую скажи -
                      Выйдет гаже подлой лжи.
                      Вот что нужно знать всегда:
                      Слитны радость и беда.
                      Знай об этом - и тогда
                      Не споткнешься никогда.
                      Радость и беда - одно
                      Платье, хитро сплетено:
                      Под невзрачное рядно
                      Поддето тонкое сукно.
                      Жизнь ребенка поважней
                      Им испорченных вещей:
                      Стукни по столу. От стуку
                      Станет жаль не стол, а руку.
                      Слезы, пролитые нами,
                      Станут нашими сынами -
                      Сыновья отыщут мать,
                      Чтоб смеяться и сверкать.
                      Блеянье, мычанье, ржанье -
                      Волны в райском океане.
                      Мальчуган, наказан розгой, -
                      Раю твоему угроза.
                      Платье нищего убого,
                      Но не лучше и у бога.
                      Воин с саблей и ружьем
                      Солнце делает ржавьем.
                      Грош поденщика ценнее,
                      Чем сокровища Гвинеи.
                      Грош бедняге не уступишь -
                      Край скупцов продашь и купишь,
                      А коль властью наделен -
                      Продашь и купишь Альбион.
                      Отучить дитя от веры -
                      Заслужить потоки серы.
                      Научить дитя сомненьям -
                      Распроститься с Воскресеньем.
                      Тот, кто веру в детях чтит,
                      Муки ада посрамит.
                      Игры малых, мысли старых -
                      Урожай в земных амбарах.
                      Тот, кто хитро вопрошает,
                      Как ответить, сам не знает.
                      Речам сомненья не ответствуй,
                      А не то погасишь свет свой.
                      Лавры Цезаря таили
                      Яд, убийственный по силе.
                      Где человек бывает хуже,
                      Чем среди своих оружии?
                      Плуг цени дороже злата -
                      И не будешь ведать зла ты.
                      Точнейший - и наверняка -
                      Ответ сомненью - скрип сверчка.
                      Орел - стремглав, мураш - ползком,
                      А мудрость - сиднем, но верхом.
                      Чуть философ усомнится -
                      Стукни. Он решит, что мнится.
                      Солнце, знай оно сомненья,
                      Грело б дьявола в геенне.
                      Страстью хорошо пылать,
                      Плохо - хворостом ей стать.
                      Взятку дав, игрок и блядь
                      Страною стали заправлять.
                      Зазываньями блудницы
                      Саван Англии кроится.
                      Выиграл иль проигрался -
                      Гроб страны засыпать взялся.
                      Темной ночью и чуть свет
                      Люди явятся на свет.
                      Люди явятся на свет,
                      А вокруг - ночная тьма.
                      И одних - ждет Счастья свет,
                      А других - Несчастья тьма.
                      Если б мы глядели глазом,
                      То во лжи погряз бы разум.
                      Глаз во тьму глядит, глаз во тьму скользит,
                      А душа меж тем в бликах света спит.
                      Тем, кто странствует в ночи,
                      Светят Господа лучи.
                      К тем, кто в странах дня живет,
                      Богочеловек грядет.

                      Перевод В. Л. Топорова




                 Little Mary Bell had a Fairy in a nut,
                 Long John Brown had the Devil in his gut;
                 Long John Brown lov'd little Mary Bell,
                 And the Fairy drew the Devil into the nutshell.

                 Her Fairy skipp'd out and her Fairy skipp'd in;

                 He laugh'd at the Devil, saying 'Love is a sin.'
                 The Devil he raged, and the Devil he was wroth,
                 And the Devil enter'd into the young man's broth.

                 He was soon in the gut of the loving young swain,
                 For John ate and drank to drive away love's pain;

                 But all he could do he grew thinner and thinner,
                 Tho' he ate and drank as much as ten men for his dinner.

                 Some said he had a wolf in his stomach day and night,
                 Some said he had the Devil, and they guess'd right;
                 The Fairy skipp'd about in his glory, joy and pride,
                 And he laugh'd at the Devil till poor John Brown died.

                 Then the Fairy skipp'd out of the old nutshell,
                 And woe and alack for pretty Mary Bell!
                 For the Devil crept in when the Fairy skipp'd out,
                 And there goes Miss Bell with her fusty old nut.



                  Была в орехе фея у крошки Мэри Бэлл,
                  А у верзилы Джона в печенках черт сидел.
                  Любил малютку Мэри верзила больше всех,
                  И заманила фея дьявола в орех.

                  Вот выпрыгнула фея и спряталась в орех.
                  Смеясь, она сказала: "Любовь - великий грех!"
                  Обиделся на фею в нее влюбленный бес,
                  И вот к верзиле Джону в похлебку он залез.

                  Попал к нему в печенки и начал портить кровь,
                  Верзила ест за семерых, чтобы прогнать любовь,
                  Но тает он, как свечка, худеет с каждым днем
                  С тех пор, как поселился голодный дьявол в нем.

                  - Должно быть, - люди говорят, - в него забрался волк!
                  Другие дьявола винят, и в этом есть свой толк.
                  А фея пляшет и поет - так дьявол ей смешон.
                  И доплясалась до того, что умер длинный Джон.

                  Тогда плясунья-фея покинула орех.
                  С тех пор малютка Мэри не ведает утех.
                  Ее пустым орехом сам дьявол завладел.
                  И вот с протухшей скорлупой осталась Мэри Бэлл.

                  Перевод С. Я. Маршака




                  I wonder whether the girls are mad,
                  And I wonder whether they mean to kill,
                  And I wonder if William Bond will die,
                  For assuredly he is very ill.

                  He went to church in a May morning,
                  Attended by Fairies, one, two, and three;
                  But the Angels of Providence drove them away,
                  And he return'd home in misery.

                  He went not out to the field nor fold,
                  He went not out to the village nor town,
                  But he came home in a black, black cloud,
                  And took to his bed, and there lay down.

                  And an Angel of Providence at his feet,
                  And an Angel of Providence at his head,
                  And in the midst a black, black cloud,
                  And in the midst the sick man on his bed.

                  And on his right hand was Mary Green,
                  And on his left hand was his sister Jane,
                  And their tears fell thro' the black, black cloud
                  To drive away the sick man's pain.

                  'O William, if thou dost another love,
                  Dost another love better than poor Mary,
                  Go and take that other to be thy wife,
                  And Mary Green shall her servant be.'

                  'Yes, Mary, I do another love,
                  Another I love far better than thee,
                  And another I will have for my wife;
                  Then what have I to do with thee?

                  'For thou art melancholy pale,
                  And on thy head is the cold moon's shine,
                  But she is ruddy and bright as day,
                  And the sunbeams dazzle from her eyne.'

                  Mary trembled and Mary chill'd,
                  And Mary fell down on the right-hand floor,
                  That William Bond and his sister Jane
                  Scare could recover Mary more.

                  When Mary woke and found her laid
                  On the right hand of her William dear,
                  On the right hand of his loved bed,
                  And saw her William Bond so near,

                  The Fairies that fled from William Bond
                  Danced around her shining head;
                  They danced over the pillow white,
                  And the Angels of Providence left the bed.

                  I thought Love lived in the hot sunshine,
                  But О he lives in the moony light!
                  I thought to find Love in the heat of day,
                  But sweet Love is the comforter of night.

                  Seek Love in the pity of others' woe,
                  In the gentle relief of another's care,
                  In the darkness of night and the winter's snow,
                  In the naked and outcast, seek Love there!



                       Я поражаюсь безумью Дев,
                       Я поражаюсь их жажде крови,
                       И я поражаюсь: Вилли Бонд жив,
                       Хотя пошатнулось его здоровье!

                       Он в церковь майским утром пошел;
                       Одна, две, три - замелькали Феи,
                       Но Ангелы Провиденья спугнули Фей,
                       И Вилли домой повернул, мрачнея.

                       Не пошел он пасти овец,
                       Не пошел он пахать землицу -
                       Чернее тучи пришел домой,
                       Чернее тучи в постель ложится.

                       Ангел Провиденья встал в ногах,
                       Ангел Провиденья стерег изголовье,
                       А посредине - тучи черней -
                       Мрачный Мужлан помирать наготове.

                       Одесную встала Мэри Грин,
                       Ошуюю встала его сестра,
                       Но плач непритворный над тучей черной
                       Не поднял страдальца с его одра.

                       "О Вильям, ежели ты разлюбил,
                       Ежели полюбил другую, -
                       Поди и в жены ее возьми,
                       И к вам служанкой тогда пойду я!"

                       "Вот в этом, Мэри, ты права.
                       Ты занимаешь чужое место.
                       Другую в Жены я возьму,
                       Так что же мне в тебе, Невеста?

                       Ты пуглива, и ты бледна,
                       Лунный хлад на челе витает,
                       А она - горяча, смела,
                       Пламя солнца в очах блистает!"

                       Мэри внемлет, и Мэри зрит,
                       Мэри падает, где стояла;
                       Бездыханную с половиц
                       Переносят под одеяло.

                       Но едва очнулась она -
                       Обнаружила, торжествуя,
                       Что положена на кровать
                       От желанного одесную.

                       Феи, спугнутые с утра,
                       Воротились и заплясали
                       На подушках вокруг нее.
                       Ангелы Провиденья пропали.

                       Любовь, я думал, - жар и свет.
                       А вышло - полутьма и трепет.
                       Любовь, я думал, - Солнца Смех.
                       А вышло - тихий лунный лепет.

                       Ищите в горестях Любовь,
                       В слезах, в участии, в заботе,
                       Во тьме, в снегах, среди нагих
                       И сирых. Там ее найдете!

                       Перевод В. Л. Топорова




                                THEL'S MOTTO

                   Does the Eagle know what is in the pit
                   Or wilt thou go ask the Mole?
                   Can Wisdom be put in a silver rod,
                   Or Love in a golden bowl?



       The daughters of [the] Seraphim led round their sunny flocks -
       All but the youngest: she in paleness sought the secret air,
       To fade away like morning beauty from her mortal day:
       Down by the river of Adona her soft voice is heard,
       And thus her gentle lamentation falls like morning dew: -

       'O life of this our spring! why fades the lotus of the water?
       Why fade these children of the spring, born but to smile and fall?
       Ah! Thel is like a wat'ry bow, and like a parting cloud;
       Like a reflection in a glass; like shadows in the water;
       Like dreams of infants, like a smile upon an infant's face;
       Like the dove's voice; like transient day; like music in the air.
       Ah! gentle may I lay me down, and gentle rest my head,
       And gentle sleep the sleep of death, and gentle hear the voice
       Of Him that walketh in the garden in the evening time.'

       The Lily of the Valley, breathing in the humble grass,
       Answered the lovely maid and said: I am a wat'ry weed,
       And I am very small, and love to dwell in lowly vales;
       So weak, the gilded butterfly scarce perches on my head.
       Yet I am visited from heaven, and He that smiles on all
       Walks in the valley, and each morn over me spreads His hand,
       Saying, "Rejoice, thou humble grass, thou new-born lily-flower,
       Thou gentle maid of silent valleys and of modest brooks;
       For thou shalt be clothed in light, and fed with morning manna,
       Till summer's heat melts thee beside the fountains and the springs,
       To flourish in eternal vales." Then why should Thel complain?
       Why should the mistress of the vales of Har utter a sigh?'

       She ceas'd, and smil'd in tears, then sat down in her silver shrine.

       Thel answer'd: 'O thou little Virgin of the peaceful valley,
       Giving to those that cannot crave, the voiceless, the o'ertired;
       Thy breath doth nourish the innocent lamb, he smells thy milky garments,
       He crops thy flowers while thou sittest smiling in his face,
       Wiping his mild and meeking mouth from all contagious taints.
       Thy wine doth purify the golden honey; thy perfume,
       Which thou dost scatter on every little'blade of grass that springs,
       Revives the milked cow, and tames the fire-breathing steed.
       But Thel is like a faint cloud kindled at the rising sun:
       I vanish from my pearly throne, and who shall find my place?'

       'Queen of the vales,' the Lily answer'd, 'ask the tender Cloud,
       And it shall tell thee why it glitters in the morning sky.
       And why it scatters its bright beauty thro' the humid air.
       Descend, О little Cloud, and hover before the eyes of Thel.'

       The Cloud descended, and the Lily bowed her modest head,
       And went to mind her numerous charge among the verdant grass.



       'O little Cloud,' the Virgin said, T charge thee tell to me
       Why thou complainest not, when in one hour thou fade away:
       Then we shall seek thee, but not find. Ah! Thel is like to thee:
       I pass away: yet I complain, and no one hears my voice.'
       The Cloud then show'd his golden head and his bright form emerg'd,
       Hovering and glittering on the air before the face of Thel.

       'O Virgin, know'st thou not our steeds drink of the golden springs
       Where Luvah doth renew his horses? Look'st thou on my youth,
       And fearest thou, because I vanish and am seen no more,
       Nothing remains? О Maid, I tell thee, when I pass away,
       It is to tenfold life, to love, to peace, and raptures holy:
       Unseen descending, weigh my light wings upon balmy flowers,
       And court the fair-eyed dew, to take me to her shining tent:
       The weeping virgin, trembling, kneels before the risen sun,
       Till we arise link'd in a golden band and never part,
       But walk united, bearing food to all out tender flowers.'

       'Dost thou, О little Cloud? I fear that I am not like thee,
       For I walk thro' the vales of Har, and smell the sweetest flowers,
       But I feed not the little flowers; I hear the warbling birds,
       But I feed not the warbling birds; they fly and seek their food:
       But Thel delights in these no more, because I fade away;
       And all shall say, "Without a use this shining woman liv'd,
       Or did she only live to be at death the food of worms?" '

       The Cloud reclin'd upon his airy throne, and answer'd thus: -

       'Then if thou art the food of worms, О Virgin of the skies,
       How great thy use, how great thy blessing! Everything that lives
       Lives not alone nor for itself. Fear not, and I will call
       The weak Worm from its lowly bed, and thou shalt hear its voice.
       Come forth, Worm of the silent valley, to thy pensive Queen.'
       The helpless Worm arose, and sat upon the Lily's leaf,
       And the bright Cloud sail'd on, to find his partner in the vale.



       Then Thel astonish'd view'd the Worm upon its dewy bed.

       'Art thou a Worm? Image of weakness, art thou but a Worm?
       I see thee like an infant wrapped in the Lily's leaf.
       Ah! weep not, little voice, thou canst not speak, but thou canst weep.
       Is this a Worm? I see thee lay helpless and naked, weeping,
       And none to answer, none to cherish thee with mother's smiles.'

       The Clod of Clay heard the Worm's voice and rais'd her pitying head:
       She bow'd over the weeping infant, and her life exhal'd
       In milky fondness: then on Thel she fix'd her humble eyes.

       'O Beauty of the vales of Har! we live not for ourselves.
       Thou seest me, the meanest thing, and so I am indeed.
       My bosom of itself is cold, and of itself is dark;
       But He, that loves the lowly, pours His oil upon my head,
       And kisses me, and binds His nuptial bands around my breast,
       And says: "Thou mother of my children, I have loved thee,
       And I have given thee a crown that none can take away."
       But how this is, sweet Maid, I know not, and I cannot know;
       I ponder, and I cannot ponder; yet I live and love.'

       The Daughter of Beauty wip'd her pitying tears with her white veil,
       And said: 'Alas! I knew not this, and therefore did I weep.
       That God would love a worm I knew, and punish the evil foot
       That wilful bruis'd its helpless form; but that He cherish'd it
       With milk and oil I never knew, and therefore did I weep;
       And I complain'd in the mild air, because I fade away,
       And lay me down in thy cold bed, and leave my shining lot.'

       'Queen of the vales,' the matron Clay answer'd, 'I heard thy sighs,
       And all thy moans flew o'er my roof, but I have call'd them down.
       Wilt thou, О Queen, enter my house? "Tis given thee to enter
       And to return: fear nothing, enter with thy virgin feet.'



       The eternal gates' terrific Porter lifted the northern bar:
       Thel enter'd in and saw the secrets of the Jand unknown.
       She saw the couches of the dead, and where the fibrous roots
       Of every heart on earth infixes deep its restless twists:
       A land of sorrows and of tears where never smile was seen.

       She wander'd in the land of clouds thro' valleys dark, list'ning
       Dolours and lamentations; waiting oft beside a dewy grave
       She stood in silence, list'ning to the voices of the ground,
       Till to her own grave-plot she came, and there she sat down,
       And heard this voice of sorrow breathed from the hollow pit.

       'Why cannot the Ear be closed to its own destruction?
       Or the glist'ning Eye to the poison of a smile?
       Why are Eyelids stor'd with arrows ready drawn,
       Where a thousand fighting men in ambusji lie,
       Or an Eye of gifts and graces show'rhig fruits and coined gold?
       Why a Tongue impress'd with honey from every wind?
       Why an Ear, a whirlpool fierce to draw creations in?
       Why a Nostril wide inhaling terror, trembling, and affrigfit?
       Why a tender curb upon the youthful, burning boy?
       Why a little curtain of flesh on the bed of our desire?'

       The Virgin started from her seat, apd with a shriek
       Fled back unhinder'd till she came into the vales of Har.







                              Известно ль орлу, что таится в земле?
                              Иль крот вам скажет о том?
                              Как мудрость в серебряном спрятать жезле,
                              А любовь - в ковше золотом?



               В долине дщери Серафимов пасли своих овец.
               Но Тэль, их младшая сестра, блуждала одиноко,
               Готова с первым дуновеньем исчезнуть навсегда.
               Вдоль по течению Адоны несется скорбный ропот,
               И льются тихие стенанья, как падет роса.

               - О ты, бегущая вода! Зачем твой лотос вянет?
               Твоих детей печален жребий: мгновенный смех и смерть.
               Ах, Тэль, - как радуга весны, как облако в лазури,
               Как образ в зеркале, как тени, что бродят по воде,
               Как мимолетный детский сон, как резвый смех ребенка,
               Как голос голубя лесного, как музыка вдали.
               Скорей бы голову склонить, забыться безмятежно,
               И тихо спать последним сном, и слышать тихий голос
               Того, кто по саду проходит вечернею порой.

               Невинный ландыш, чуть заметный среди смиренных трав,
               Прекрасной девушке ответил: - Я - тонкий стебелек,
               Живу я в низменных долинах; и так я слаб и мал,
               Что мотылек присесть боится, порхая, на меня.
               Но небо благостно ко мне, и тот, кто всех лелеет,
               Ко мне приходит в ранний час и, осенив ладонью,
               Мне шепчет: "Радуйся, цветок, о лилия-малютка,
               О дева чистая долин и ручейков укромных.
               Живи, одевшись в ткань лучей, питайся божьей манной,
               Пока у звонкого ключа от зноя не увянешь,
               Чтоб расцвести в долинах вечных!" На что же ропщет Тэль?
               О чем вздыхает безутешно краса долины Гар?

               Цветок умолк и притаился в росистом алтаре.

               Тэль отвечала: - О малютка, о лилия долин,
               Ты отдаешь себя усталым, беспомощным, немым,
               Ты нежишь кроткого ягненка: молочный твой наряд
               С восторгом лижет он и щиплет душистые цветы,
               Меж тем как ты с улыбкой нежной глядишь ему в глаза,
               Сметая с мордочки невинной прилипший вредный сор.
               Твой сок прохладный очищает густой янтарный мед.
               Дыша твоим благоуханьем, окрестная трава
               Живит кормилицу-корову, смиряет пыл коня.
               Но Тэль - как облако, случайно зажженное зарей.
               Оно покинет трон жемчужный, и кто его найдет?

               - Царица юная долин! - промолвил скромный ландыш, -
               Ты можешь облако спросить, плывущее над нами,
               Зачем на утренней заре горит оно и блещет,
               Огни и краски рассыпая по влажной синеве.
               Слети к нам, облако, помедли перед глазами Тэль!

               Спустилось облако, а ландыш, головку наклонив,
               Опять ушел к своим бессчетным заботам и делам.



               - Скажи мне, облако, - спросила задумчивая Тэль, -
               Как ты не ропщешь, не тоскуешь, живя один лишь час?
               Но час пройдет, и больше в небе тебя мы не найдем.
               И Тэль - как ты. Но Тэль тоскует, и нет ответа ей!
               Главу златую обнаружив и выплыв на простор,
               Сверкнуло облако, витая над головою Тэль.

               - Ты знаешь, влагу золотую прохладных родников
               Пьют наши кони там, где Лува меняет лошадей.
               Ты смотришь с грустью и тревогой на молодость мою,
               Скорбя о том, что я растаю, исчезну без следа.
               Но знай, о девушка: растаяв, я только перейду
               К десятикратной новой жизни, к покою и любви.
               К земле спускаясь невидимкой, я чашечек цветов
               Касаюсь крыльями и фею пугливую - росу
               Молю принять меня в прозрачный, сияющий шатер.
               Рыдает трепетная дева, колени преклонив
               Перед светилом восходящим. Но скоро мы встаем
               Соединенной, неразлучной, ликующей четой,
               Чтоб вместе странствовать и пищу нести цветам полей.

               - Неужто, облачко? Я вижу, различен наш удел:
               Дышу я тоже ароматом цветов долины Гар,
               Но не кормлю цветов душистых. Я слышу щебет птиц,
               Но не питаю малых пташек. Они свой корм в полях
               Находят сами. Я исчезну, и скажут обо мне:
               Без пользы век свой прожила сияющая дева,
               Или жила, чтоб стать добычей прожорливых червей?..

               С престола облако склонилось и отвечало Тэль:

               - Коль суждено тебе, о дева, стать пищей для червей,
               Как велико твое значенье, как чуден твой удел.
               Все то, что дышит в этом мире, живет не для себя.
               Не бойся, если из могилы червя я позову.
               Явись к задумчивой царице, смиренный сын Земли!

               Могильный червь приполз мгновенно и лег на влажный лист,
               И скрылось облако в погоне за спутницей своей.



               Бессильный червь лежал, свернувшись, на маленьком листке.
               - Ах, кто ты, слабое созданье? Ты - червь? И только червь?

               Передо мной лежит младенец, завернутый в листок.
               Не плачь, о слабый голосок! Ты говорить не можешь
               И только плачешь без конца. Никто тебя не слышит,
               Никто любовью не согреет озябшее дитя!..

               Но глыба влажная земли малютку услыхала,
               Склонилась ласково над ним и все живые соки,
               Как мать младенцу, отдала. И, накормив питомца,
               Смиренный взгляд спокойных глаз на деву устремила.

               - Краса долин! Мы все на свете живем не для себя.
               Меня ты видишь? Я ничтожна, ничтожней в мире всех,
               Я лишена тепла и света, темна и холодна.
               Но тот, кто любит всех смиренных, льет на меня елей,
               Меня целует, и одежды мне брачные дает,
               И говорит: "Тебя избрал я, о мать моих детей,
               И дал тебе венец нетленный, любви моей залог!"
               Но что, о дева, это значит, понять я не могу.
               Я только знаю, что дано мне жить и, живя, любить.

               Тэль осушила легкой тканью потоки светлых слез
               И тихо молвила: - Отныне не стану я роптать.
               Я знала: друг всего живого не может не жалеть
               Червя ничтожного и строго накажет за него
               Того, кто с умыслом раздавит беспомощную тварь.
               Но я не знала, что елеем и чистым молоком
               Червя он кормит, и напрасно роптала на него,
               Страшась сойти в сырую землю, покинуть светлый мир.

               - Послушай, девушка, - сказала приветливо земля, -
               Давно твои я слышу вздохи, все жалобы твои
               Неслись над кровлею моею, - я привлекла их вниз.
               Ты хочешь дом мой посетить? Тебе дано спуститься

               И выйти вновь на свет дневной. Перешагни без страха
               Своею девственной ногою запретный мой порог!



               Угрюмый сторож вечных врат засов железный поднял,
               И Тэль, сойдя, узнала тайны невиданной страны,
               Узрела ложа мертвецов, подземные глубины,
               Где нити всех земных сердец гнездятся, извиваясь, -
               Страну печали, где улыбка не светит никогда.

               Она бродила в царстве туч, по сумрачным долинам,
               Внимала жалобам глухим, и часто отдыхала
               Вблизи неведомых могил, прислушиваясь к стонам
               Из глубины сырой земли... Так, медленно блуждая,
               К своей могиле подошла, и тихо там присела,
               И услыхала скорбный гул пустой, глубокой ямы:

               - Зачем всегда открыто ухо для роковых вестей,
               А глаз блестящий - для улыбки, таящей сладкий яд?
               Зачем безжалостное веко полно жестоких стрел,
               Скрывая воинов бессчетных в засаде, или глаз,
               Струящий милости и ласки, червонцы и плоды?
               Зачем язык медовой пылью ласкают ветерки?
               Зачем в круговорот свой ухо втянуть стремится мир?
               Зачем вдыхают ноздри ужас, раскрывшись и дрожа?
               Зачем горящий отрок связан столь нежною уздой?
               Зачем завеса тонкой плоти над логовом страстей?..

               Тэль с криком ринулась оттуда - и в сумраке, никем
               Не остановлена, достигла долин цветущих Гар.

               Перевод С. Я. Маршака






                    Rintrah roars, and shakes his fires
                         in the burden'd air;
                    Hungry clouds swag on the deep.

                    Once meek, and in a perilous path,
                    The just man kept his course along
                    The vale of death.
                    Roses are planted where thorns grow,
                    And on the barren heath
                    Sing the honey bees.

                    Then the perilous path was planted,
                    And a river and a spring
                    On every cliff and tomb,
                    And on the bleached bones
                    Red clay brought forth;

                    Till the villain left the paths of ease,
                    To walk in perilous paths, and drive
                    The just man into barren climes.

                    Now the sneaking serpent walks
                    In mild humility,
                    And the just man rages in the wilds
                    Where lions roam.

                    Rintrah roars, and shakes his fires in the burden'd air;
                    Hungry clouds swag on the deep.

                                   -----





                      Ринтра ревет и пылает
                           в тяжелом небе;
                      Жадные тучи дрожат над пучиной.

                      Кроткий праведник некогда
                      Проходил по опасной дороге
                      В долине смерти.
                      Вместо терниев - розы,
                      На вереске пустоши
                      Поют медоносные пчелы.

                      Теперь не пройти по опасной дороге:
                      Из каждой скалы и могилы
                      Забили ручей и река,
                      И белые кости мертвых
                      Обагрились от красной глины;

                      И злодей оставил дорогу покоя
                      И по опасной дороге
                      Загнал человека в пустыню.

                      Ныне в нежном смиренье ползает
                      Злая змея.
                      И ярится праведник в голых странах,
                      Где бродят львы.

                      Ринтра ревет и пылает в тяжелом небе;
                      Жадные тучи дрожат над пучиной.

                                   -----

     As  a  new  heaven is begun, and it is now thirty-three years since its
advent, the Eternal Hell revives. And lo! Swedenborg is the Angel sitting at
the  tomb: his writings are the linen clothes folded up. Now is the dominion
of  Edom,  and  the  return of Adam into Paradise. See Isaiah xxxiv and xxxv
chap.
     Without   Contraries  is  no  progression.  Attraction  and  Repulsion,
Reason and Energy, Love and Hate, are necessary to Human existence.
     From  these  contraries  spring  what the religious call Good and Evil.
Good  is  the  passive  that obeys Reason. Evil is the active springing from
Energy.
     Good is Heaven. Evil is Hell.

                                   -----



     All  Bibles  or  sacred  codes  have  been  the causes of the following
Errors: -
     1. That Man has two real existing principles, viz. a Body and a Soul.
     2.  That  Energy, call'd Evil, is alone from the Body; and that Reason,
call'd Good, is alone from the Soul.
     3. That God will torment Man in Eternity for following his Energies.
     But the following Contraries to these are True: -
     1.  Man  has  no Body distinct from his Soul; for that call'd Body is a
portion  of  Soul  discern'd by the five Senses, the chief inlets of Soul in
this age.
     2.  Energy  is  the  only life, and is from the Body; and Reason is the
bound or outward circumference of Energy.
     3. Energy is Eternal Delight.

                                   -----

     Тридцать  три года назад с началом нового рая возродился и Вечный Ад. И
взгляни:  Сведенборг,  словно  Ангел,  сидит  на  гробе,  и  слова  его - на
плащанице.  Настало господство Едома, и Адам возвратился в рай; смотри книгу
Исайи, главы XXXIV и XXXV.
     Движение  возникает из Противоположностей. Влечение и Отвращение, Мысль
и Действие, Любовь и Ненависть необходимы для бытия Человека.
     Противоположности  создают  то,  что  верующие  называют Добром и Злом.
Добро пассивно и подчиняется Мысли. Зло активно и проистекает от Действия.
     Добро - это Рай. Зло - это Ад.

                                   -----



     - Все Священные книги - причина Ошибочных Мнений:

     1. Что человек разъят на Тело и Душу.

     2. Что Действие, то есть Зло, от Тела; а Мысль, то есть Добро, от Души.

     3.  Что  Бог  будет  вечно  казнить Человека за Действия. Но Истина - в
Противоположном:

     1.  Душа  и Тело неразделимы, ибо Тело - частица Души и его пять чувств
суть очи Души.

     2.  Жизнь  -  это  Действие  и  происходит от Тела, а Мысль привязана к
Действию и служит ему оболочкой.
     3. Действие - Вечный Восторг.

                                   -----

     Those  who  restrain  Desire, do so because theirs is weak enough to be
restrained;  and  the  restrainer or Reason usurps its place and governs the
unwilling.
     And  being  restrained,  it by degrees becomes passive, till it is only
the shadow of Desire.
     The  history  of  this  is written in _Paradise Lost_, and the Governor
or Reason is call'd Messiah.
     And  the  original  Archangel,  or  possessor  of  the  command  of the
Heavenly Host, is call'd the Devil or Satan, and his children are call'd Sin
and Death.
     But in the Book of Job, Milton's Messiah is called Satan.
     For this history has been adopted by both parties.
     It indeed appear'd to Reason as if Desire was cast out; but the Devil's
account is, that the Messiah fell, and formed a Heaven of what he stole from
the Abyss.
     This  is  shown in the Gospel, where he prays to the Father to send the
Comforter, or Desire, that Reason may have Ideas to build on; the Jehovah of
the Bible being no other than he who dwells in flaming fire.
     Know that after Christ's death, he became Jehovah.
     But  in  Milton,  the  Father  is  Destiny, the Son a Ratio of the five
senses, and the Holy-ghost Vacuum!
     Note.  The  reason  Milton wrote in fetters when he wrote of Angels and
God,  and at liberty when of Devils and Hell, is because he was a true Poet,
and of the Devil's party without knowing it.

                                   -----

     Обуздать  желание  можно,  если  желание  слабо:  тогда мысль вытесняет
желание и правит противно чувству.

     Подавленное желание лишается воли и становится собственной тенью.
     Об  этом нам повествует "Утраченный Рай" и "Государь", где Разум назван
Мессией.
     А  первоначальный Архангел, стратег небесного воинства, назван Дьяволом
и Сатаной, а дети его - Грехом и Смертью.

     Тот, кого Мильтон назвал Мессией, в Книге Иова - Сатана.
     Ибо историю Иова приняли обе враждующие стороны.
     Мысль искренне презирает Желание, но Дьявол нас уверяет, что пал не он,
а Мессия, и, пав, устроил Рай из того, что украл в Аду.
     Смотри  Евангелие, где Мессия молит Отца послать ему утешителя, то есть
Желание,  чтобы  Мысль  его  обрела  Подтверждение; библейский Иегова не кто
иной, как тот, кто живет в пылающем пламени.
     Знай, что после Христовой смерти он вновь стал Иеговой.
     Но  Мильтон  считает  Отца - Судьбой, Сына - Вместилищем чувств, а Духа
Святого - Пустотой!
     Заметь,  что Мильтон в темнице писал о Боге и Ангелах, а на свободе - о
Дьяволе  и  Геенне,  ибо  был  прирожденным  Поэтом  и,  сам  не  зная того,
сторонником Дьявола.

                                   -----



     As I was walking among the fires of Hell, delighted with the enjoyments
of  Genius, which to Angels look like torment and insanity, I collected some
of  their  Proverbs;  thinking that as the sayings used in a nation mark its
character, so the Proverbs of Hell show the nature of Infernal wisdom better
than any description of buildings or garments.
     When  I came home, on the abyss of the five senses, where a flat- sided
steep  frowns  over the present world, I saw a mighty Devil, folded in black
clouds, hovering on the sides of the rock: with corroding fires he wrote the
following  sentence  now  perceived by the minds of men, and read by them on
earth: -

          _How do you know but ev'ry Bird that cuts the airy way,
          Is an immense World of Delight, clos'd by your senses five_?


                                   -----



     Я шел среди адских огней, и мое Вдохновенье казалось Ангелам муками или
безумием;  а  я  собирал  Пословицы, ибо если реченья народа раскрывают душу
народа, то Пословицы Ада говорят о мудрости Преисподней вернее, чем описания
и рассуждения путешественника.
     Вернувшись домой, над бездной пяти чувств, на хмурой отвесной круче над
нынешним миром я увидел в тучах могучего Дьявола - он огнем высекал на камне
то, что сегодня открыто людскому уму:

             Вам, людям, не узнать, что в каждой птице на лету
             Безмерный мир восторга, недоступный вашим чувствам!

                                   -----



     In seed time learn, in harvest teach, in winter enjoy.
     Drive your cart and your plough over the bones of the dead.
     The road of excess leads to the palace of wisdom.
     Prudence is a rich, ugly old maid courted by Incapacity.

     He who desires but acts not, breeds pestilence.
     The cut worm forgives the plough.
     Dip him in the river who loves water.
     A fool sees not the same tree that a wise man sees.

     He whose face gives no light, shall never become a star.
     Eternity is in love with the productions of time.
     The busy bee has no time for sorrow.
     The  hours  of folly are measur'd by the clock; but of wisdom, no clock
can measure.
     All wholesome food is caught without a net or a trap.
     Bring out number, weight, and measure in a year of dearth.
     No bird soars too high, if he soars with his own wings.

     A dead body revenges not injuries.
     The most sublime act is to set another before you.
     If the fool would persist in his folly he would become wise.
     Folly is the cloak of knavery.
     Shame is Pride's cloak.
     Prisoners  are  built  with  stones  of  Law,  brothels  with bricks of
Religion.
     The pride of the peacock is the glory of God.
     The lust of the goat is the bounty of God.
     The wrath of the lion is the wisdom of God.
     The nakedness of woman is the work of God.
     Excess of sorrow laughs. Excess of joy weeps.
     The  roaring  of lions, the howling of wolves, the raging of the stormy
sea,  and  the  destructive sword are portions of eternity too great for the
eye of man.
     The fox condemns the trap, not himself.
     Joys impregnate. Sorrows bring forth.
     Let man wear the fell of the lion, woman the fleece of the sheep.
     The bird a nest, the spider a web, man friendship.
     The  selfish, smiling fool, and the sullen, frowning fool shall be both
thought wise, that they may be a rod.
     What is now proved was once only imagin'd.
     The  rat, the mouse, the fox, the rabbit watch the roots; the lion, the
tiger, the horse, the elephant watch the fruits.
     The cistern contains: the fountain overflows.
     One thought fills immensity.
     Always be ready to speak your mind, and a base man will avoid you.
     Everything possible to be believ'd is an image of truth.
     The  eagle never lost so much time as when he submitted to learn of the
crow.
     The fox provides for himself; but God provides for the lion.
     Think in the morning. Act in the noon. Eat in the evening. Sleep in the
night.
     He who has suffer'd you to impose on him, knows you.
     As the plough follows words, so God rewards prayers.
     The tigers of wrath are wiser than the horses of instruction.
     Expect poison from the standing water.
     You never know what is enough unless you know what is more than enough.
     Listen to the fool's reproach! it is a kingly title!
     The  eyes  of  fire, the nostrils of air, the mouth of water, the beard
of earth.
     The weak in courage is strong in cunning.
     The  apple  tree never asks the beech ftow he shall grow; nor the lion,
the horse, how he shall take his prey.
     The thankful receiver bears a plentiful harvest.
     If others had not been foolish, we should be so.
     The soul of sweet delight can never be defil'd.
     When  thou  seest an eagle, thou seest a portion of Genius; lift up thy
head!
     As  the  caterpillar  chooses the fairest leaves to lay her eggs on, so
the priest lays his curse on the fairest joys.
     To create a little flower is the labour of ages.
     Damn braces. Bless relaxes.
     The best wine is the oldest, the best water the newest.

     Prayers plough not! Praises reap not!
     Joys laugh not! Sorrows weep not!
     The  head Sublime, the heart Pathos, the genitals Beauty, the hands and
feet Proportion.
     As  the  air  to  a  bird  or  the sea to a fish, so is contempt to the
contemptible.
     The  crow  wish'd  everything  was  black,  the owl that everything was
white.
     Exuberance is Beauty.
     If the lion was advised by the fox, he would be cunning.
     Improvement  makes  straight  roads;  but  the  crooked  roads  without
improvement are roads of Genius.
     Sooner murder an infant in its cradle than nurse unacted desires.
     Where man is not, nature is barren.
     Truth can never be told so as to be understood, and not be believ'd.
     Enough! or Too much.

                                   -----



     Во время посева учись, в жатву учи, зимой веселись.
     Прокладывай путь и веди борозду над костями мертвых.
     Дорога излишеств приводит к дворцу мудрости.
     Ничтожество угождает расслабленному богачу по имени Благоразумие.
     Бездеятельное желание рождает чуму.
     Червь, рассеченный плугом, не должен винить плуг.
     Брось в реку того, кто пьет одну воду.
     В одном и том же дереве глупец и мудрец найдут не одно и то же.
     Кто не способен светить, не станет звездой.
     Вечность - это любовь, закаленная временем.
     Деловитой пчеле недосуг тосковать.
     Часы измеряют время безумия, но не мудрости.

     Здоровую пищу не ловят капканом или силком.
     В голод твои друзья - мера, число и вес.
     Птица на собственных крыльях не взлетит чересчур высоко.
     Мертвый не мстит за обиды.
     Благородный ставит соседа выше себя.
     Упорствуя в глупости, глупец становится мудрым.
     Глупость - одежда Лукавства.
     Позор - одеяние Гордости.
     Тюрьмы строят из камней Закона, Дома Терпимости - из кирпичей Религии.
     Красота Павлина - слава Божья.
     Похоть козла - щедрость Божья.
     Свирепость льва - мудрость Божья.
     Нагота женщины - творенье Божье.
     От избытка горя смеются, а от избытка радости плачут.
     Львиный  рык,  волчий  вой,  ярость  бури  и  жало  клинка суть частицы
вечности, слишком великой для глаза людского.

     Лиса в капкане клянет не себя, но капкан.
     Радость обременяет. Горе разрешает от бремени.
     Для мужа - львиная шкура, для жены - овечье руно.

     Птице - гнездо, пауку - паутина, человеку - дружба.
     Веселый  добрый  дурак  и хмурый злобный дурак сойдут за умных, держа в
руке розги.
     Сегодняшняя истина прежде была лишь догадкой.
     Крыса,  мышь, лиса и кролик видят корни; лев, тигр, лошадь и слон видят
плоды.
     Пруд копит воду, ручей расточает.
     Одною мыслью можно заполнить бескрайность.
     Говори откровенно, и лжец от тебя убежит.

     Все достойное веры есть образ истины.
     Учась у вороны, орел только губит время.

     Лиса кормит себя, льва кормит Бог.

     Думай утром. Действуй днем. Ешь вечером. Спи ночью.

     Тот, кто тебе подчинился, познал тебя.
     Как плуг подчиняется слову, так Бог слышит молитву.
     Тигры гнева мудрей лошадей поученья.
     Знай, что в стоячей воде отрава.
     Не узнаешь меры, пока не узнал избытка.

     Внимать упреку глупца достойно царя!
     Очи огня, ноздри воздуха, губы воды, борода земли.

     Слабый мужеством силен хитростью.
     Ясень не учит яблоню росту; лошадь не учит льва охоте.

     Благодарность приносит обильную жатву.
     Если кто-то спасся от глупости, значит, и мы можем.
     Душевную благодать нельзя замарать.
     Видя Орла, видишь частицу Гения: выше голову!

     Гусеница  оскверняет  лучшие  листья,  священник  оскверняет  чистейшие
радости.
     Чтобы создать цветок, нужна работа веков.
     Проклятие сковывает, Благословение освобождает.
     Вино - чем старше, тем лучше; вода - чем свежей, тем лучше.
     Молитвы не сеют! Гимны не жнут!
     Радости не смеются! Печали не плачут!
     В  мыслях  Парение,  в сердце Сострадание, в чреслах Красота, в ногах и
руках Соразмерность.
     Небо - птице, море - рыбе, презренье - презренным.

     Ворона хотела, чтоб мир почернел, сова - чтоб он побелел.

     В Излишестве - Красота.
     Если б лиса поучала льва, он бы сделался хитрым.
     Человек выпрямляет кривые пути; Гений идет кривыми.

     Лучше убить дитя в колыбели, чем сдерживать буйные страсти.
     Где нет человека, природа пустынна.
     Люди не примут правды, если поймут ее, но не поверят.

     Довольно! - то же самое, что: Чересчур!

                                   -----

     The  ancient Poets animated all sensible objects with Gods or Geniuses,
calling  them  by  the names and adorning them with the properties of woods,
rivers,  mountains,  lakes, cities, nations, and whatever their enlarged and
numerous senses could perceive.
     And  particularly  they  studied  the  Genius of each city and country,
placing it under its Mental Deity;
     Till  a  System  was formed, which some took advantage of, and enslav'd
the  vulgar  by  attempting  to  realise or abstract the Mental Deities from
their objects-thus began Priesthood;

     Choosing forms of worship from poetic'tales.
     And at length they pronounc'd that the Gods had order'd such things.
     Thus men forgot that All Deities reside in the Human breast.

                                   -----

     Поэты древности одушевляли предметы вокруг себя, видели в них Богов или
Гениев,  звали  их  по  именам  и  украшали  их достоянием гор, лесов, озер,
городов, народов, ибо мир они воспринимали шире и глубже, чем мы.
     Они  пристально  изучали  гения  каждого города и страны и находили ему
место в свите вымышленного божества.
     И   возникла   картина   миропорядка;   но  корыстные  люди  стремились
представить   во  плоти  вымышленные  божества,  и  отрешить  их  от  зримых
предметов,   и   этим  поработить  доверчивых  и  неразумных:  так  возникли
Священнослужители;
     Они создавали обряды из мифов, сочиненных поэтами.
     И наконец объявили, что все на земле сотворили Боги.

     И люди забыли, что Все божества живут в их груди.

                                   -----



     The  Prophets  Isaiah  and  Ezekiel dined with me, and I asked them how
they dared so roundly to assert that God spoke to them; and whether they did
not  think at the time that they would be misunderstood, and so be the cause
of imposition.
     Isaiah  answer'd:  'I  saw no God, nor heard any, in a finite organical
perception;  but  my  senses discover'd the infinite in everything, and as I
was  then  persuaded,  and  remain  confirm'd,  that  the  voice  of  honest
indignation is the voice of God, I cared not for consequences, but wrote.'
     Then I asked: 'Does a firm persuasion that a thing is so, make it so?'
     He replied: 'All Poets believe that it does, and in ages of imagination
this  firm  persuasion removed mountains; but many are not capable of a firm
persuasion of anything.'
     Then  Ezekiel  said:  'The  philosophy  of  the  East  taught the first
principles  of  human  perception.  Some  nations held one principle for the
origin, and some another: we of Israel taught that the Poetic Genius (as you
now  call  it) was the first principle and all the others merely derivative,
which  was  the cause of our despising the Priests and Philosophers of other
countries,  and  prophesying  that  all  Gods  would  at  last  be proved to
originate  in  ours  and  to be the tributaries of the Poetic Genius. It was
this  that  our  great poet, King David, desired so fervently and invokes so
pathetically,  saying  by this he conquers enemies and governs kingdoms; and
we  so  loved  our  God,  that  we  cursed  in  his  name all the Deities of
surrounding  nations,  and  asserted  that  they  had  rebelled.  From these
opinions  the vulgar came to think that all nations would at last be subject
to the Jews.'
     'This,'  said  he, 'like all firm persuasions, is come to pass; for all
nations  believe  the Jews' code and worship the Jews' god, and what greater
subjection can be?'
     I  heard  this  with  some  wonder, and must confess my own conviction.
After dinner I ask'd Isaiah to favour the world with his lost works; he said
none of equal value was lost. Ezekiel said the same of his.

     I also asked Isaiah what made him go naked and barefoot three years. He
answer'd: 'The same that made our friend Diogenes, the Grecian.'
     I  then  asked  Ezekiel  why  he ate dung, and lay so long on his right
and  left  side.  He  answer'd,  'The  desire  of  raising  other men into a
perception  of the infinite: this the North American tribes practise, and is
he  honest who resists his genius or conscience only for the sake of present
ease or gratification?'

                                   -----



     Пророки  Исайя и Иезекииль делили со мной трапезу, и я спросил, как они
отважились утверждать, что Сам Бог говорил с ними, и не боялись, что неверно
понятые слова их родят принужденье и ложь.
     Исайя  ответил:  "Я не слыхал Бога ушами и не видал глазами, но чувства
мои  нашли  бесконечность  в  каждом  предмете,  и  я  уверовал,  что  голос
праведного  гнева  есть  глас  Божий,  и,  не  думая о последствиях, написал
книгу".
     Тогда я спросил: "Способна ли вера в свою правоту претворить эту веру в
Истину?"
     От  ответил: "Все поэты стоят на этом, и некогда вера сдвигала горы, но
не многим дано уверовать".

     Тогда   Иезекииль   сказал:   "Философия   Востока  учила  первоосновам
восприятия  мира: одни народы избрали одну основу, другие другую; мы, иудеи,
учили,  что  первооснова - Поэтический Гений (я пользуюсь вашими словами), а
другие   основы  вторичны;  поэтому  мы  презирали  иноземных  Священников и
Философов  и  пророчествовали,  что  все убедятся в первичности нашего Бога,
Поэтического  Гения;  этого  жадно  жаждал  наш великий поэт Царь Давид, ибо
желал побеждать врагов и удерживать царства Поэзией; мы любили нашего Бога и
отвергали  богов  сопредельных  народов,  и  невежды  решили,  что  мы хотим
покорить все народы.

     Наша  вера  сделалась  жизнью:  народы  чтут  иудейские книги и молятся
иудейскому богу - кого же нам покорять?"

     Я  слушал  их  с  удивлением  и  поверил  в их правоту. После трапезы я
попросил  Исайю вернуть миру утраченные книги: он сказал, что ни одна важная
книга не утрачена. То же сказал Иезекииль.
     Потом я спросил Исайю, что заставило его три года ходить нагим и босым.
Он ответил: "То же, что нашего друга грека Диогена".
     Тогда  я  спросил  Иезекииля,  отчего  он ел навоз и так долго лежал на
левом  и  правом  боку?  Он  ответил:  "Я  желал,  чтобы  люди  поняли смысл
бесконечности;  то  же  делают  и  индейцы  Америки; да и честен ли тот, кто
противится своему гению или совести ради мига покоя и удовольствия?"

                                   -----

     The  ancient  tradition that the; world will be consumed in fire at the
end of six thousand years is true^as I have heard from Hell.
     For  the cherub with his flaming sword is hereby commanded to leave his
guard at tree of life; and when he does, the whole creation will be consumed
and appear infinite and holy, whereas it now appears finite and corrupt.
     This will come to pass by an improvement of sensual enjoyment.
     But  first  the notion that man has a body distinct from his soul is to
be  expunged;  this  I  shall  do  by  printing  in  the infernal method, by
corrosives,  which  in  Hell  are  salutary  and medicinal, melting apparent
surfaces away, and displaying the infinite which was hid.

     If the doors of perception were cleansed everything would appear to man
as it is, infinite.
     For  man  has  closed  himself  up till he sees all things thro' narrow
chinks of his cavern.

                                   -----

     Истинна  древняя  вера в то, что мир в конце шести тысяч лет погибнет в
огне, - так мне сказали в Аду.
     Ибо когда Херувим с пламенеющим мечом оставит стражу у древа жизни, все
творение испепелится и станет святым и вечным, как ныне греховно и тленно.

     Путь же к этому - через очищение радостей плоти.

     Для  начала докажем, что душа и тело неразделимы; и я буду вытравливать
мысли  мои  на  металле  кислотами, кои в Аду спасительны и целебны, ибо они
разъедают поверхность предметов и обнажают скрытую в них бесконечность.

     Если б врата познания были открыты, людям открылась бы бесконечность.
     Но люди укрылись от мира и видят его лишь в узкие щели своих пещер.

                                   -----



     I  was  in  a  Printing-house  in  Hell,  and  saw  the method in which
knowledge is transmitted from generation to generation.

     In the first chamber was a Dragon-Man, clearing away the rubbish from a
cave's mouth; within, a number of Dragons were hollowing the cave.
     In  the second chamber was a Viper folding round the rock and the cave,
and others adorning it with gold, silver, and precious stones.
     In  the  third  chamber was an Eagle with wings and feathers of air: he
caused  the  inside  of  the  cave  to  be  infinite. Around were numbers of
Eagle-like men who built palaces in the immense cliffs.
     In  the  fourth  chamber  were Lions of flaming fire, raging around and
melting the metals into living fluids.
     In the fifth chamber were Unnamed forms, which cast the metals into the
expanse.
     There  they  were  received  by Men who occupied the sixth chamber, and
took the forms of books and were arranged in libraries.

                                   -----



     В печатне Ада я видел, как знания переходят от поколения к поколению.

     В  первой  комнате  Человек-Дракон  выметал  мусор  с  порога, куда его
выносили другие Драконы.

     Во второй - вдоль стен выгибался Змей, и его украшали серебром, золотом
и каменьями.

     В  третьей  - Орел с воздушными крыльями утверждал бесконечности Ада, а
вокруг него Люди-Орлы высекали дворцы в беспредельных скалах.

     В  четвертой - Львы огненным жаром дыхания превращали металлы в текучие
жидкости.

     Из пятой Безымянные существа проливали эти металлы в шестую.

     В шестой - их вбирали Люди, расставленные по полкам, как книги.

                                   -----

     The  Giants  who  formed this world into its sensual existence, and now
seem  to  live  in it in chains, are in truth the causes of its life and the
sources  of  all  activity;  but the chains are the cunning of weak and tame
minds  which have power to resist energy. According to the proverb, the weak
in courage is strong in cunning.

     Thus  one portion of being is the Prolific, the other the Devouring. To
the  Devourer  it  seems as if the producer was in his chains; but it is not
so, he only takes portions of existence and fancies that the whole.
     But  the  Prolific would cease to be Prolific unless the Devourer, as a
sea, received the excess of his delights.
     Some  will  say:  'Is  not God alone the Prolific?' I answer: 'God only
Acts and Is, in existing beings or Men.'
     These  two  classes  of  men  are always upon earth, and they should be
enemies: whoever tries to reconcile them seeks to destroy existence.

     Religion is an endeavour to reconcile the two.
     _Note_. Jesus Christ did not wish to unite, but to separate them, as in
the  Parable of sheep and goats! And He says: 'I came not to send Peace, but
a Sword.'

     Messiah  or  Satan  or  Tempter  was  formerly thought to be one of the
Antediluvians who are our Energies.

                                   -----

     Создавшие  мир  и  ныне  как  будто  окованные цепями мира Гиганты суть
причины  жизни  и  источники действий; но цепи - всего лишь хитрость слабых,
покорных   умов,  которым  достало  силы  сопротивляться  силе;  как  гласит
пословица: слабый мужеством силен хитростью.

     Бытие  создает  Изобилие  и  Поглощение;  Поглощение мнит, что держит в
цепях Изобилие, но на деле берет ничтожную долю, принимая ее за целое.

     Но  Изобилие  истощится,  если  избыток его восторгов не будет тонуть в
морях Поглощения.
     Кто-то  спросит:  "Разве  не  в  Боге  одном  Изобилие?" Я отвечу: "Бог
существует и действует только в Людях".
     Сторонники  Изобилия  и  сторонники  Поглощения  живут на земле и вечно
враждуют: кто старается их примирить, убивает жизнь.
     Их старается примирить Религия.
     Заметь:  Иисус Христос не соединял, но разделял, и в Притче об агнцах и
козлищах он говорит: "Не Мир пришел Я принести, но Меч".

     Мессия,  он  же  Сатана, он же Искуситель - не допотопная Древность, но
нынешняя наша Сила.

                                   -----



     An  Angel  came  to  me  and  said:  'O  pitiable, foolish young man! О
horrible!  О  dreadful  state!  Consider  the  hot, burning dungeon thou art
preparing  for  thyself  to  all  Eternity,  to which thou art going in such
career.'
     I  said:  'Perhaps  you  will be willing to show me my eternal lot, and
we  will  contemplate  together upon it, and see whether your lot or mine is
most desirable.'
     So  he  took  me  thro' a stable, and thro' a church, and down into the
church  vault,  at  the end of which was a mill. Thro' the mill we went, and
came  to  a  cave. Down the winding cavern we groped our tedious way, till a
void boundless as a nether sky appear'd beneath us, and we held by the roots
of  trees, and hung over this immensity. But I said: 'If you please, we will
commit  ourselves  to this void, and see whether Providence is here also. If
you will not, I will.' But he answer'd: 'Do not presume, О young man, but as
we  here  remain,  behold  thy  lot which will soon appear when the darkness
passes away.'
     So  I  remain'd with him, sitting in the twisted root of an oak. He was
suspended in a fungus, which hung with the head downward into the deep.
     By  degrees  we  beheld  the  infinite  Abyss,  fiery as the smoke of a
burning  city;  beneath  us,  at an immense distance, was the sun, black but
shining;  round  it  were  fiery  tracks  on  which  revolv'd  vast spiders,
crawling after their prey, which flew, or rather swum, in the infinite deep,
in  the  most terrific shapes of animals sprung from corruption; and the air
was  full  of  them,  and  seem'd composed of them-these are Devils, and are
called Powers of the Air. I now asked my companion which was my eternal lot?
He said: 'Between the black and white spiders.'
     But  now,  from  between  the black and white spiders, a cloud and fire
burst  and rolled thro' the deep, blackening all beneath; so that the nether
deep  grew  black as a sea, and rolled with a terrible noise. Beneath us was
nothing  now  to  be seen but a black tempest, till looking East between the
clouds  and  the  waves  we saw a cataract of blood mixed with fire, and not
many  stones'  throw  from  us  appear'd  and sunk again the scaly fold of a
monstrous  serpent.  At  last,  to  the  East,  distant about three degrees,
appear'd  a  fiery  crest  above the waves. Slowly it reared like a ridge of
golden  rocks, till we discover'd two globes of crimson fire, from which the
sea  fled  away  in  clouds  of  smoke;  and  now  we saw it was the head of
Leviathan.  His  forehead  was divided into streaks of green and purple like
those  on  a tiger's forehead. Soon we saw his mouth and red gills hang just
above the raging foam, tinging the black deep with beams of blood, advancing
toward us with all the fury of a Spiritual Existence.

                                   -----



     Ангел  сошел ко мне и сказал: "О жалкий безумец! О мерзкий! О гибнущий!
Жизнью своей ты себе уготовил в вечности огненную преисподнюю".

     Я ответил: "Покажи мне мою судьбу, и мы вместе решим, чей жребий лучше,
мой или твой".

     Он  повел  меня  сквозь  конюшню,  и  церковь,  и склеп, и в конце была
мельница;  мы  прошли  из  нее  в  пещеру,  и  томительно  долго  спускались
извилистым  подземельем,  и  вот  увидели под собой пустоту, бескрайнюю, как
опрокинутые  небеса,  и  на  корнях растений повисли над пустотой; я сказал:
"Бросимся в пустоту и посмотрим, есть ли в ней провидение, - если не хочешь,
я  брошусь  один".  Он ответил: "Смирись, юнец, когда расступится тьма, мы и
отсюда увидим твой жребий".

     И  я  остался  сидеть  на  изогнутом  корне дуба, а он держался за мох,
свисавший с обрыва.

     Мы  рассмотрели  бескрайнюю  Бездну, яростную, как дым горящего города;
внизу  бесконечно  далеко  от нас светило черное солнце; вокруг черных лучей
его вращались, ловя добычу, черные пауки, зловещие твари, рожденные тлением;
они  летели,  или,  вернее,  плыли,  в  бездонных глубинах, и воздух был так
насыщен  ими,  что  казалось, из них состоит: это Дьяволы; и зовут их Силами
воздуха.  Я  спросил моего спутника, в чем же мой вечный жребий. Он ответил:
"Быть в середине меж черными и белыми пауками".
     Но  из  середины меж черными и белыми пауками вырвались туча и пламя, и
глубь  почернела,  как  море,  и покатилась с ужасным ревом; черная буря все
скрыла  от  глаз,  лишь  на  востоке с неба в море спадал водопад из крови с
огнем,  и  на  расстоянии  нескольких  брошенных  камней  появилась  и вновь
погрузилась  во  мрак  чешуя чудовища; и возник над войнами яростный гребень
дракона,  он  поднимался,  как  золотистый  гребень  горы; и две сферы алого
пламени  разогнали  тучи  и  дым:  мы  увидели  пурпурную  и  зеленую голову
Левиафана,  полосатую, как голова тигра; мы увидели его пасть над клокочущей
пеной  и  жабры,  струившие  кровь  в  черную глубину; он устремился к нам с
неистовством гнева.

                                   -----

     My  friend  the  Angel  climb'd  up  from  his station into the mill: I
remain'd  alone,  and  then  this appearance was no more; but I found myself
sitting  on  a pleasant bank beside a river, by moonlight, hearing a harper,
who  sung  to  the  harp;  and  his theme was: "The man who never alters his
opinion is like standing water, and breeds reptiles of the mind.'
     But  I  arose and sought for the mill, and there I found my Angel, who,
surprised, asked me how I escaped.
     I  answer'd:  'All  that we saw was owing to your metaphysics; for when
you  ran  away,  I found myself on a bank by moonlight hearing a harper. But
now  we  have seen my eternal lot, shall I show you yours?' He laugh'd at my
proposal; but I, by force, suddenly caught him in my arms, and flew westerly
thro'  the  night,  till  we  were elevated above the earth's shadow; then I
flung  myself  with  him  directly  into the body of the sun. Here I clothed
myself  in  white, and taking in my hand Swedenborg's volumes, sunk from the
glorious  clime,  and  passed all the planets till we came to Saturn. Here I
stay'd  to  rest, and then leap'd into the void between Saturn and the fixed
stars.
     'Here,' said I, 'is your lot, in this space-if space it may be call'd.'
Soon  we  saw  the  stable  and  the church, and I took him to the altar and
open'd  the  Bible,  and  lo!  it  was  a  deep pit, into which I descended,
driving  the  Angel  before  me.  Soon  we saw seven houses of brick. One we
enter'd;  in  it were a number of monkeys, baboons, and all of that species,
chain'd  by  the middle, grinning and snatching at one another, but withheld
by  the  shortness  of their chains. However, I saw that they sometimes grew
numerous,  and  then the weak were caught by the strong, and with a grinning
aspect,  first  coupled  with,  and then devour'd, by plucking off first one
limb  and then another, till the body was left a helpless trunk. This, after
grinning  and  kissing it with seeming fondness, they devour'd too; and here
and  there I saw one savourily picking the flesh off of his own tail. As the
stench  terribly  annoy'd  us  both, we went into the mill, and I in my hand
brought the skeleton of a body, which in the mill was Aristotle's Analytics.
     So  the  Angel  said:  'Thy  phantasy  has  imposed  upon  me, and thou
oughtest to be ashamed.'
     I  answer'd:  'We  impose  on  one  another, and it is but lost time to
converse with you whose works are only Analytics.'

                                   -----

     Друг  мой  Ангел  бежал  на  мельницу;  я остался один, и видение вдруг
исчезло;  я  сидел у приятной реки в лунном свете и слушал арфу и песню: "Не
склонный  к  переменам ум - стоячая вода, в воображении его - нечистых гадов
рой".

     Я пришел на мельницу к Ангелу; он удивился мне и спросил, как я спасся.
     Я  ответил:  "Ты  показал мне плоды своей метафизики: когда ты бежал, я
остался  при  лунном  свете  возле  реки  и слушал пение. Ты показал мне мой
вечный  жребиц, а я покажу тебе твой". Он засмеялся, но я обхватил его, и мы
полетели  на  запад сквозь ночь выше тени земной и опустились на солнце, и я
облачился  в  белое,  и, захватив тома Сведенборга, покинул страну сияния, и
миновал все планеты, и мы прилетели к Сатурну: я отдохнул и ринулся в бездну
между Сатурном и неподвижными звездами.

     Я  сказал:  "Твой жребий - в этих пределах, если здесь предел". И вновь
перед  нами  была  конюшня  и  церковь, и я подвел Ангела к алтарю и раскрыл
Библию,  и - о, чудо! - это был вход в подземелье, и я погнал по нему Ангела
к  семи  кирпичным  домам  и  ввел  в  один  дом; мартышки и обезьяны в нем,
скалясь,  бросались  друг  на  друга,  насколько  пускали  их цепи, сильные,
ухватив  слабых,  отгрызали  им  ноги и руки, обладали беспомощными телами и
тотчас  их  пожирали; и мы от смрада сбежали на мельницу, и я принес с собою
скелет, который был "Аналитикой" Аристотеля.

     Ангел  сказал:  "Стыдись, ты показал мне свой бред". Я ответил: "Мы оба
показали  друг  другу  свой  бред, но я не буду попусту спорить с тобой, ибо
твой труд - "Аналитика". В Противоборстве суть истинной Дружбы.

                                   -----

     I  have always found that Angels have the vanity to speak of themselves
as  the  Only  Wise.  This they do with a confident insolence sprouting from
systematic reasoning.
     Thus  Swedenborg  boasts  that  what  he writes is new; tho' it is only
the Contents or Index of already publish'd books.
     A  man  carried  a monkey about for a show, and because he was a little
wiser  than  the monkey, grew vain, and conceiv'd himself as much wiser than
seven  men.  It  is  so with Swedenborg: he shows the folly of churches, and
exposes hypocrites, till he imagines that all are religious, and himself the
single one on earth that ever broke a net.
     Now  hear  a  plain fact: Swedenborg has not written one new truth. Now
hear another: he has written all the old falsehoods.
     And  now  hear  the  reason.  He  conversed  with  Angels  who  are all
religious,  and  conversed not with Devils who all hate religion, for he was
incapable thro' his conceited notions.
     Thus  Swedenborg's  writings  are  a  recapitulation of all superficial
opinions, and an analysis of the more sublime-but no further.
     Have  now  another  plain fact. Any man of mechanical talents may, from
the  writings of Paracelsus or Jacob Behmen, produce ten thousand volumes of
equal  value  with  Swedenborg's,  and  from those of Dante or Shakespear an
infinite number.
     But  when  he  has done this, let him not say that he knows better than
his master, for he only holds a candle in sunshine.

                                   -----

     Я   всегда  замечал,  что  Ангелы  почитают  мудрыми  только  себя;  их
самомнение - плод постоянного умствования.

     И  Сведенборг хвастает тем, что все сочиненное им ново, а на деле оно -
Свод выжимок из старинных книг.
     Человек  водил  напоказ  обезьяну,  ибо  был  немного  умнее  ее, но он
возгордился  и почел себя много умнее семерых мудрецов. Таков Сведенборг: он
показал  греховность  церквей  и  ложь  лицемеров и возомнил, что он один на
земле вырвался из сетей религии.
     Во-первых,  Сведенборг  не открыл ни одной новой истины. Во-вторых, его
сочинения - старая ложь.
     И  вот причина: Сведенборг беседовал с Ангелами, которые любят религию,
но тщеславие не позволило ему беседовать с Дьяволами, которые ее ненавидят.
     Поэтому  Сведенборг повторяет чужие мнения и исследует лишь небеса - но
не больше.
     И  всякий  посредственный  человек  способен из книг Парацельса и Якоба
Беме  произвести  десять  тысяч  томов равной ценности со Сведенборгом, а из
книг Шекспира и Данте - бесчисленное их множество.
     Но, так поступив, пусть не скажет, что превзошел своих учителей, ибо он
всего лишь держит свечу при солнечном свете.

                                   -----



     Once  I  saw a Devil in a flame of fire, who arose before an Angel that
sat on a cloud, and the Devil utter'd these words: -
     'The  worship  of  God  is:  Honouring  his  gifts  in  other men, each
according to his genius, and loving the greatest men best: those who envy or
calumniate great men hate God; for there is no other God.'

     The  Angel  hearing  this  became almost blue; but mastering himself he
grew yellow, and at last white, pink, and smiling, and then replied: -
     'Thou  Idolater!  is  not  God  One?  and  is  not  he visible in Jesus
Christ?  and  has  not  Jesus  Christ  given  his sanction to the law of ten
commandments? and are not all other men fools, sinners, and nothings?'

     The  Devil answer'd: 'Bray a fool in a mortar with wheat, yet shall not
his  folly  be  beaten  out of him. If Jesus Christ is the greatest man, you
ought  to  love  Him  in  the greatest degree. Now hear how He has given His
sanction to the law of ten commandments. Did He not mock at the sabbath, and
so  mock  the  sabbath's God; murder those who were murder'd because of Him;
turn  away  the  law  from  the woman taken in adultery; steal the labour of
others  to  support Him; bear false witness when He omitted making a defence
before  Pilate; covet when He pray'd for His disciples, and when He bid them
shake  off  the  dust of their feet against such as refused to lodge them? I
tell you, no virtue can exist without breaking these ten commandments. Jesus
was all virtue, and acted from impulse, not from rules.'

     When  he had so spoken, I beheld the Angel, who stretched out his arms,
embracing the flame of fire, and he was consumed, and arose as Elijah.
     _Note_.  -  This  Angel,  who  is  now become a Devil, is my particular
friend.  We  often  read  the  Bible  together in its infernal or diabolical
sense, which the world shall have if they behave well.

     I  have also The Bible of Hell, which the world shall have whether they
will or no.

                                   -----



     Однажды я видел, как Ангел сидел на облаке и перед ним восстал Дьявол в
пламени и сказал:
     "Поклоняться  Богу  -  значит  чтить дары его в людях, отдавать каждому
должное  и  больше других любить великих людей: кто завидует и возводит хулу
на великих, тот ненавидит Бога, ибо нет во вселенной иного Бога".
     Ангел  сделался синим, но совладал с собой, и сделался желтым, белым и,
наконец, розовым, и с улыбкой ответил:
     "О  творец  Кумиров!  Разве  Бог  не Один? Разве он во плоти не являлся
Иисусом  Христом?  Разве  Иисус  Христос  не дал нам десять заповедей? Разве
прочие люди не безумцы, грешники и ничтожества? "
     Дьявол ответил: "Растолки безумца в ступе с пшеницей, и безумие отлетит
от него. Раз Иисус Христос был самым великим человеком, ты должен любить его
больше,  чем  всех  остальных  человеков. Подумай же, как он дал свои десять
заповедей.  Разве  не  насмехался  он над субботою и Богом субботы? Разве не
убивал  тех,  кто  убиты  во  имя  его? Разве не отвратил закон от блудницы?
Разве  не  крал чужой труд на пропитанье себе? Разве не лжесвидетельствовал,
когда  не  стал  защищать  себя  перед  Пилатом? Разве не соблазнялся, когда
молился  об  учениках и когда повелел им отрясти прах от ног, выходя из дома
того,  кто  не  принял  их?  Я говарю: добродетель всегда нарушает заповеди.
Иисус - добродетель и действовал от души, а не по законам".
     И  тут  я увидел, как Ангел простер свои руки, и обнял пламя, и исчез в
нем, и вознесся, как Илия.

     Заметь:  этот  Ангел  стал  Дьяволом  и  ныне мой лучший друг; мы часто
вместе читаем библию и находим в ней инфернальный, или дьявольский, смысл, и
мир его узнает, если того заслужит.

     И  еще у меня есть Библия Ада, и смысл ее мир узнает, хочет он того или
нет.

                                   -----

     One Law for the Lion and Ox is Oppression.

     Томление - общий закон для Льва и Вола.



     1. The Eternal Female groan'd! it was heard over all the Earth.

     2. Albion's coast is sick, silent; the American meadows faint!

     3.  Shadows  of  Prophecy shiver along by the lakes and the rivers; and
mutter across the ocean: France, rend down thy dungeon!

     4. Golden Spain, burst the barriers of old Rome!

     5.  Cast thy keys, О Rome, into the deep down falling, even to eternity
down falling.

     6. And weep.

     7. In her trembling hand she took the new born terror, howling.

     8. On those infinite mountains of light, now barr'd out by the Atlantic
sea, the new born fire stood before the starry king!

     9.  Flag'd  with  grey brow'd snows and thunderous visages, the jealous
wings wav'd over the deep.

     10.  The speary hand burned aloft, unbuckled was the shield; forth went
the  hand of jealousy among the flaming hair, and hurl'd the new born wonder
thro' the starry night.

     11. The fire, the fire is falling!

     12.  Look  up! look up! О citizen of London, enlarge thy countenance! О
Jew,  leave  counting  gold!  return  to  thy oil and wine. О African! black
African! (go, winged thought, widen his forehead.)

     13.  The  fiery limbs, the flaming hair, shot like the sinking sun into
the western sea.

     14. Wak'd from his eternal sleep, the hoary element roaring fled away.

     15.  Down rush'd, beating his wings in vain, the jealous king; his grey
brow'd  councellors,  thunderous warriors, curl'd veterans, among helms, and
shields,  and  chariots,  horses,  elephants,  banners, castles, slings, and
rocks.

     16. Falling, rushing, running! buried in the ruins, on Urthona's dens;

     17.  All  night  beneath  the  ruins;  then, their sullen flames faded,
emerge round the gloomy king.

     18.  With  thunder  and  fire, leading his starry hosts thro' the waste
wilderness,  he  promulgates  his  ten commands, glancing his beamy eye-lids
over the deep in dark dismay.

     19.  Where  the  son  of  fire  in his eastern cloud, while the morning
plumes her golden breast,

     20.  Spurning  the  clouds written with curses, stamps the stony law to
dust, loosing the eternal horses from the dens of night, crying:


                    AND NOW THE LION & WOLF SHALL CEASE

                                   Chorus

     Let  the  Priests of the Raven of dawn no longer, in deadly black, with
hoarse note curse the sons of joy. Nor his accepted brethren - whom, tyrant,
he  calls  free-lay the bound or build the roof. Nor pale religious letchery
call that virginity that wishes but acts not!

     For every thing that lives is Holy.




     1. Возопила Вечная Женственность! Весь Мир услыхал ее.

     2. Но брег Альбиона безмолвен; луга Америки далеки!

     3.   Зыблются  тени  Пророчества  по  озерам  и  рекам,  взывают  через
Атлантику: Разрушь темницу, о Франция!

     4. Золотая Испания, рви оковы ветхого Рима!

     5. И ты, о Рим, брось ключи свои в бездну, да канут в вечность.

     6. Зарыдай и склони почтенную седину.

     7. Ибо новорожденный ужас взяла Женственность в слабые руки и указала:

     8.  На  бескрайних  нагорьях  сиянья,  за океаном - новорожденное пламя
восстало пред оком алчного короля.

     9.  В  хмурых  снегах  и  грозных  виденьях вороньи крылья взвились над
пучиной.

     10.  Но  рука  с  занесенным копьем горит, рухнул щит; взметнулась рука
алчности  к  вспыхнувшим  волосам  и отбросила в звездную ночь новорожденное
диво.

     11. Пламя, пламя с небес!

     12.  Ввысь,  ввысь  глядите!  Увидь,  что  творится в мире, о горожанин
Лондона! Брось считать золотые монеты, о Иудей, вернись к библейскому ладану
и  вину! О Африканец! О черный Африканец! (Лети, крылатая мысль, расширь ему
разум.)

     13.  Руки  и  волосы  в  пламени,  словно  вечернее  солнце, скрылись в
западном море.

     14. Нарушен вечный сон древней стихии, с ревом она уносится прочь:

     15.  Рухнул алчный король, тщетно крыльями бил он; седые его советники,
грозные  воины,  дрогнувшие  ветераны  средь шлемов, щитов, колесниц, коней,
слонов и знамен, крепостей, луков и стрел

     16.  Мечутся,  падают,  гибнут!  Погребены  под  руинами  в подземельях
Уртоны;

     17.  Всю  ночь  под  руинами; иссякло мрачное пламя, толпятся они вкруг
угрюмого Короля.

     18.  В  огне  и  громе ведет он орды бесплодной пустыней, провозглашает
десять  вороньих  заповедей,  но  в  черном  унынии из-под век косится он на
восток,

     19. Где в златопером облачке утра сын пламени

     20. Разгоняет тучи, исчерченные проклятьями, воздвигает столп закона на
прахе, выпускает из подземелий ночи коней вечности и возглашает:


                        ОТНЫНЕ СГИНУТ И ЛЕВ И ВОЛК!

                                   Припев

     О Жрецы вороньего утра, теперь чернота ваша не смертоносна, не хулите ж
сынов   веселья!  О  приемные  братья  Ворона,  -  вас  он,  тиран,  именует
свободными,  -  не  воздвигайте стен, не скрывайте крышами небеса! О бледный
церковный разврат, сойди с пути вольных желаний девства!

     Ибо все живое Священно.

     Перевод А. Я. Сергеева



                          ВИДЕНИЯ ДЩЕРЕЙ АЛЬБИОНА

                     The Eye sees more than
                     the Heart Knows


                     Глаз видит больше,
                     Чем Сердце знает.



                       I loved Theotormon,
                       And I was not ashamed;
                       I trembled in my virgin fears,
                       And I hid in Leutha's vale!

                       I plucked Leutha's flower,
                       And I rose up from the vale;
                       But the terrible thunders tore
                       My virgin mantle in twain.



                       Я полюбила Теотормона
                       И не стыдилась, что люблю;
                       Я трепетала в страхе девичьем
                       И пряталась в долине Левты.

                       Я сорвала цветок над Левтою
                       И в путь пустилась из долины;
                       Но грозный гром одежду девичью
                       Ударом надвое рассек.



     Enslav'd, the Daughters of Albion weep; a trembling lamentation
     Upon their mountains; in their valleys, sighs toward America.

     For the soft soul of America, Oothoon, wander'd in woe
     Along the vales of Leutha, seeking flowers to comfort her;
     And thus she spoke to the bright Marigold of Leutha's vale; -

     'Art thou a flower? art thou a nymph? I see thee now a flower,
     Now a nymph! I dare not pluck thee from thy dewy bed!'

     The Golden nymph replied: 'Pluck thou my flower, Oothoon the mild!
     Another flower shall spring, because the soul of sweet delight
     Can never pass away.' She ceas'd, and clos'd her golden shrine.

     Then Oothoon pluck'd the flower, saying: 'I pluck thee from thy bed,
     Sweet flower, and put thee here to glow between my breasts;
     And thus I turn my face to where my whole soul seeks.'

     Over the waves she went in wing'd exulting swift delight,
     And over Theotormon's reign took her impetuous course.

     Bromion rent her with his thunders; on his stormy bed
     Lay the faint maid, and soon her woes appall'd his thunders hoarse.

     Bromion spoke: 'Behold this harlot here on Bromion's bed,
     And let the jealous dolphins sport around the lovely maid!
     Thy soft American plains are mine, and mine thy north and south:
     Stamp'd with my signet are the swarthy children of the sun;
     They are obedient, they resist not, they obey the scourge;
     Their daughters worship terrors and obey the violent.
     Now thou may'st marry Bromion's harlot, and protect the child
     Of Bromion's rage, that Oothoon shall put forth in nine moons' time.'

     Then storms rent Theotormon's limbs: he roll'd his waves around
     And folded his black jealous waters round the adulterate pair.
     Bound back to back in Bromion's caves, terror and meekness dwell:
     At entrance Theotormon sits, wearing the threshold hard
     With secret tears; beneath him sound like waves on a desert shore
     The voice of slaves beneath the sun, and children bought with money,
     That shiver in religious caves beneath the burning fires
     Of lust, that belch incessant from the summits of the earth.

     Oothoon weeps not; she cannot weep, her tears are locked up;
     But she can howl incessant, writhing her soft snowy limbs,
     And calling Theotormon's Eagles to prey upon her flesh.

     'I call with holy voice! Kings of the sounding air,
     Rend away this defiled bosom that I may reflect
     The image of Theotormoti on my pure transparent breast.'

     The Eagles at her call descend and rend their bleeding prey:
     Theotormon severely smiles; her soul reflects the smile,
     As the clear spring, muddied with feet of beasts, grows pure and smiles.

     The Daughters of Albion hear her woes, and echo back her sighs.

     'Why does my Theotormon sit weeping upon the threshold,
     And Oothoon hovers by his side, persuading him in vain?
     О cry: Arise, О Theotormon! for the village dog
     Barks at the breaking day; the nightingale has done lamenting;
     The lark does rustle in the ripe corn, and the eagle returns
     From nightly prey, and lifts his golden beak to the pure east,
     Shaking the dust from his immortal pinions to awake
     The sun that sleeps too long. Arise, my Theotormon! I am pure,
     Because the night is gone that clos'd me in its deadly black.
     They told me that the night and day were all that I could see;
     They told me that I had five senses to enclose me up;
     And they enclos'd my infinite brain into a narrow circle,
     And sunk my heart into the Abyss, a red, round globe, hot burning,
     Till all from life I was obliterated and erased.
     Instead of morn arises a bright shadow, like an eye
     In the eastern cloud; instead of night a sickly charnel-house,
     That Theotormon hears me not. To him the night and morn
     Are both alike; a night of sighs, a morning of fresh tears;
     And none but Bromion can hear my lamentations.

     'With what sense is it that the chicken shuns the ravenous hawk?
     With what sense does the tame pigeon measure out the expanse?
     With what sense does the bee form cells? Have not the mouse and frog
     Eyes and ears and sense of touch? Yet are their habitations
     And their pursuits as different as their forms and as their joys.
     Ask the wild ass why he refuses burdens, and the meek camel
     Why he loves man. Is it because of eye, ear, mouth, or skin,
     Or breathing nostrils? No! for these the wolf and tiger have.
     Ask the blind worm the secrets of the grave, and why her spires
     Love to curl round the bones of death; and ask the rav'nous snake
     Where she gets poison, and the wing'd eagle why he loves the sun;
     And then tell me the thoughts of man, that have been hid of old.

     'Silent I hover all the night, and all day could be silent,
     If Theotormon once would turn his loved eyes upon me.
     How can I be defil'd when I reflect thy image pure?
     Sweetest the fruit that the worm feeds on, and the soul prey'd on by woe,
     The new-wash'd lamb ting'd with the village smoke, and the bright swan
     By the red earth of our immortal river. I bathe my wings,
     And I am white and pure to hover round Theotormon's breast.'

     Then Theotormon broke his silence, and he answered: -

     'Tell me what is the night or day to one o'erflow'd with woe?
     Tell me what is a thought, and of what substance is it made?
     Tell me what is a joy, and in what gardens do joys grow?
     And in what rivers swim the sorrows? And upon what mountains
     Wave shadows of discontent? And in what houses dwell the wretched,
     Drunken with woe, forgotten, and shut up from cold despair?

     'Tell me where dwell the thoughts, forgotten till thou call them forth?
     Tell me where dwell the joys of old, and where the ancient loves,
     And when will they renew again, and the night of oblivion past,
     That I might traverse times and spaces far remote, and bring
     Comforts into a present sorrow and a night of pain?
     Where goest thou, О thought? to what remote land is thy flight?
     If thou returnest to the present moment of affliction,
     Wilt thou bring comforts on thy wings, and dews and honey and balm,
     Or poison from the desert wilds, from the eyes of the envier?'

     Then Bromion said, and shook the cavern with his lamentation: -

     'Thou knowest that the ancient trees seen by thine eyes have fruit;
     But knowest thou that trees and fruits flourish upon the earth
     To gratify senses unknown-trees, beasts, and birds unknown;
     Unknown, not unperceiv'd, spread in the infinite microscope,

     In places yet unvisited by the voyager, and in worlds
     Over another kind of seas, and in atmospheres unknown?
     Ah! are there other wars, beside the wars of sword and fire?
     And are there other sorrows beside the sorrows of poverty?
     And are there other joys beside the joys of riches and ease?
     And is there not one law for both the lion and the ox?
     And is there not eternal fire, and eternal chains
     To bind the phantoms of existence from eternal life?'

     Then Oothoon waited silent all the day and all the night;
     But when the morn arose, her lamentation renew'd:
     The Daughters of Albion hear her woes, and echo back her sighs.

     'O Urizen! Creator of men! mistaken Demon of heaven!
     Thy joys are tears, thy labour vain to form men to thine image.
     How can one joy absorb another? Are not different joys
     Holy, eternal, infinite? and each joy is a Love.

     'Does not the great mouth laugh at a gift, and the narrow eyelids mock
     At the labour that is above payment? And wilt thou take the ape
     For thy counsellor, or the dog for a schoolmaster to thy children?
     Does he who contemns poverty, and he who turns with abhorrence
     From usury feel the same passion, or are they moved alike?
     How can the giver of gifts experience the delights of the merchant?
     How the industrious citizen the pains of the husbandman?
     How different far the fat fed hireling with hollow drum,
     Who buys whole corn-fields into wastes, and sings upon the heath!
     How different their eye and ear! How different the world to them!
     With what sense does the parson claim the labour of the farmer?
     What are his nets and gins and traps; and how does he surround him
     With cold floods of abstraction, and with forests of solitude,
     To build him castles and high spires, where kings and priests may dwell;
     Till she who burns with youth, and knows no fixed lot, is bound
     In spells of law to one she loathes? And must she drag the chain
     Of life in weary lust? Must chilling, murderous thoughts obscure
     The clear heaven of her eternal spring; to bear the wintry rage
     Of a harsh terror, driv'n to madness, bound to hold a rod
     Over her shrinking shoulders all the day, and all the night
     To turn the wheel of false desire, and longings that wake her womb
     To the abhorred birth of cherubs in the human form,
     That live a pestilence and die a meteor, and are no more;
     Till the child dwell with one he hates, and do the deed he loathes,
     And the impure scourge force his seed into its unripe birth,
     Ere yet his eyelids can behold the arrows of the day?

     'Does the whale worship at thy footsteps as the hungry dog;
     Or does he scent the mountain prey because his nostrils wide
     Draw in the ocean? Does his eye discern the flying cloud
     As the raven's eye; or does he measure the expanse like the vulture?
     Does the still spider view the cliffs where eagles hide their young;
     Or does the fly rejoice because the harvest is brought in?
     Does not the eagle scorn the earth, and despise the treasures beneath?
     But the mole knoweth what is there, and the worm shall tell it thee.
     Does not the worm erect a pillar in the mouldering churchyard
     And a palace of eternity in the jaws of the hungry grave?
     Qver his porch these words are written: "Take thy bliss, О Man!
     And sweet shall be thy taste, and sweet thy infant joys renew!"

     'Infancy! Fearless, lustful, happy, nestling for delight
     In laps of pleasure: Innocence! honest, open, seeking
     The vigorous joys of morning light, open to virgin bliss,
     Who taught thee modesty, subtil modesty, child of night and sleep?
     When thou awakest wilt thou dissemble all thy secret joys,
     Or wert thou not awake when all this mystery was disclos'd?
     Then com'st thou forth a modest virgin knowing to dissemble,
     With nets found under thy night pillow, to catch virgin joy
     And brand it with the name of whore, and sell it in the night
     In silence, ev'n without a whisper, and in seeming sleep.
     Religious dreams and holy vespers light thy smoky fires:
     Qnce were thy fires lighted by the eyes of honest morn.
     And does my Theotormon seek this hypocrite modesty,
     This knowing, artful, secret, fearful, cautious, trembling hypocrite?
     Then (s Oothoon a whore indeed! and all the virgin joys,
     Of life are harlots; and Theotormon is a sick man's dream;
     And Oothoon is the crafty slave of selfish holiness.

     'But Oothoon is not so, a virgin fill'd with virgin fancies,
     Open to joy and to delight wherever beauty appears:
     If in the morning sun I find it, there my eyes are fix'd
     In happy copulation; if in evening mild, wearied with work,
     Sit on a bank and draw the pleasures of this free-born joy.

     'The moment of desire! the moment of desire! The virgin
     That pines for man shall awaken her womb to enormous joys
     In the secret shadows of her chamber: the youth shut up from
     The lustful joy shall forget to generate, and create an amorous image
     In the shadows of his curtains and in the folds of his silent pillow
     Are not these the places of religion, the rewards of continence,
     The self-enjoyings of self-denial? Why dost thou seek religion?
     Is it because acts are not lovely that thou seekes't solitude,
     Where the horrible darkness is impressed with reflections of desire?

     'Father of Jealousy, be thou accursed from the earth!
     Why hast thou taught my Theotormon this accursed thing,
     Till beauty fades from off my shoulders, darken'd and cast out,
     A solitary shadow wailing on the margin of nonentity?

     'I cry: Love! Love! Love! happy happy Love! free as the mountain wind!
     Can that be Love, that drinks another as a sponge drinks water,
     That clouds with jealousy his nights, with weepings all the day,
     To spin a web of age around him, grey and hoary, dark;
     Till his eyes sicken at the fruit that hangs before his sight?
     Such is self-love that envies all, a creeping skeleton,
     With lamplike eyes watching around the frozen marriage bed!

     'But silken nets and traps of adamant will Oothoon spread,
     And catch for thee girls of mild silver, or of furious gold.
     I'll lie beside thee on a bank, and view their wanton play
     In lovely copulation, bliss on bliss, with Theotormon:
     Red as the rosy morning, lustful as the first-born beam,
     Oothoon shall view his dear delight; nor e'er with jealous cloud
     Come in the heaven of generous love, nor selfish blightings bring.

     'Does the sun walk, in glorious raiment, on the secret floor
     Where the cold miser spreads his gold; or does the bright cloud drop
     On his stone threshold? Does his eye behold the beam that brings
     Expansion to the eye of pity; or will he bind himself
     Beside the ox to thy hard furrow? Does not that mild beam blot
     The bat, the owl, the glowing tiger, and the king of night?
     The sea-fowl takes the wintry blast for a cov'ring to her limbs,
     And the wild snake the pestilence to adorn him with gems and gold;
     And trees, and birds, and beasts, and men behold their eternal joy.
     Arise, you little glancing wings, and sing your infant joy!
     Arise, and drink your bliss, for everything that lives is holy!'
     Thus every morning wails Oothoon; but Theotormon sits
     Upon the margin'd ocean conversing with shadows dire.

     The Daughters of Albion hear her woes, and echo back her sighs.




              Рыдают в рабстве Дщери Альбиона, стон их слышен
              В долинах и в горах; к Америке летят их вздохи:
              Там безутешная душа Америки Утуна
              Бродила по долине Левты, и себе в отраду
              Цветок искала, и, найдя, спросила Маргаритку:

              - Скажи, цветок иль нимфа ты? То вижу я цветок,
              То нимфу. Разлучу ль тебя с твоим росистым ложем?

              Златая нимфа ей в ответ: - Сорви меня, Утуна!
              Другой цветок взрастет взамен меня: душа блаженства
              Бессмертна. - И укрылась нимфа в венчике златом.

              Утуна сорвала цветок, сказав: - Ты разлучилась
              С росистым ложем - так сияй же на моей груди:
              С тобой мне весело спешить, куда влечет душа.

              И полетела на волнах крылатого блаженства,
              Над царством Теотормона пустилась в быстрый путь.

              Но громом Бромион сразил ее; она упала
              На ложе бурное его и воплем гром пронзила.
              Воззвал глумливый Бромион: - Взгляни, в моих объятьях -
              Блудница, и хранят ее ревнивые дельфины!
              Твоя Америка - моя, мои твой юг и север,
              И выжжено мое тавро на черных детях солнца.
              Они не ропщут и покорны моему бичу,
              Их дочери дрожат меня и уступают силе.
              Бери мою наложницу, храни мое дитя -
              Ты через девять месяцев его получишь в дар!

              Но потрясенный Теотормон отгоняет бурю,
              И волны темной ревности спешат к прелюбодею.
              Спиной к спине в пещерах Бромиона страх и срам.
              Пред входом, слезы затаив, упорный Теотормон;
              У ног его, как волны на пустынном берегу,
              Вскипают голоса рабов; их продают за деньги,
              В монашеские норы загнала их злая похоть -
              Ее, как лаву, непрестанно изрыгают горы.

              Утуна слез не льет, не может: слезы в ней иссякли;
              Но тело снежное ее трепещет от стенаний,
              Она к себе скликает Теотормоновых птиц:
              - Ко мне, Орлы, владыки звонких токов неба!
              Когтями рвите грудь мою и обнажите душу,
              Чтоб образ Теотормона запечатлелся в сердце.

              Орлы слетелись и когтили жалобную жертву;
              Сурово улыбнулся Теотормон, и Утуна
              В душе своей запечатлела горькую улыбку -
              Так солнце после бури отражается в реке.

              Вздыхают Дщери Альбиона, слыша стон Утуны.

              - Зачем рыдает у пещер мой грозный Теотормон,
              Зачем душа Утуны тщетно молит о спасенье?
              Восстань, о Теотормон, ибо деревенский пес
              Залаял пред рассветом, соловей окончил песню,
              И жаворонок шелестит во ржи, и возвратился
              С добычею Орел, и поднял клюв к востоку,
              И стряхивает прах с бессмертных крыльев, и зовет
              Медлительное солнце. Пробудись, мой Теотормон,
              Меня пятнала тьма, но ночь прошла, и я чиста.
              Мне говорят, что только ночь и день могу я видеть,
              Что пять моих убогих чувств мою замкнули душу
              И заключили в тесный круг мой беспредельный разум,
              А сердца моего горящий шар низвергли в Бездну;
              Мне говорят, что я навек отторжена от жизни,
              Что утром для меня восходит туча, а не солнце,
              И вечером ступаю я не к ночи, а к могиле:
              Мой Теотормон мне не внемлет! Для его души
              Что свет - что тьма: ночь вздохов или утро свежих слез,

              Лишь Бромион с усмешкой слышит мой унылый стон.

              Что заставляет кур бежать от ястребиной злобы?
              Что заставляет голубей искать дорогу к дому,
              А пчел роиться в улье? Разве мыши и лягушки
              Не обладают зрением и слухом? Отчего же
              Их нравы, обиталища и радости различны?
              И отчего осел упрям, и отчего верблюд
              Покорен человеку? Оттого ли, что у них
              Есть зренье, осязанье, обонянье, слух и вкус?
              Нет, ибо тем же наделен равно и тигр и волк.
              Спроси червей о тайне гроба, отчего они
              Живут среди костей? Спроси коварную змею,
              Откуда в ней смертельный яд; затем орла спроси,
              Зачем он любит высь и солнце; и тогда открой мне
              Издревле затаившиеся мысли человека.

              Когда бы Теотормон обратил ко мне свой взор,
              Я не стенала бы весь день, всю ночь бы не стенала.
              Да есть ли грех на мне, когда во мне твой чистый образ?
              Всех слаще - плод, в котором червь; душа, в которой горе;
              Ягненок, на котором дым костра; и яркий лебедь
              У красных берегов реки бессмертья. Я омыла
              Крыла свои и тороплюсь прильнуть к твоей груди.

              Прервал свое молчанье Теотормон и ответил:

              - Скажи, что значат свет и тьма в земной юдоли горя?
              И что такое мысль и какова ее природа?
              И что такое радость, где она, в каких садах?
              В каких потоках скорбь струится, на какие горы
              Упала тень тоски и где влачат свой век страдальцы,
              Кого дурман трудов спасает от самоубийства?
              Скажи, кем зиждется забытая до срока мысль
              И где живет былая радость и минувшая любовь?
              Когда они вернутся к нам, и сгинет мрак забвенья,
              И я смогу перенестись сквозь время и пространство
              И облегчить сегодняшнюю боль, и мрак, и горе?
              Куда ты улетаешь, мысль, в какой далекий край,
              И если возвратишься в этот бедствующий мир,
              Что принесешь ты на крылах - росу, бальзам и мед
              Иль яд из водяных пустынь, из вражеских очей?

              Тут Бромион сотряс свои пещеры грозным криком:

              - Ты видишь древние деревья и на них плоды -
              Узнай же, что деревья и плоды произрастают
              Для чувств, не ведомых поднесь; что под всесильной линзой
              Предвидятся в иных мирах, морях и небесах
              Такие твари, о каких не мыслил открыватель.
              Знай: войны на земле ведут не только огнь и меч;
              Знай: бедствия несут не только нищета и скорбь,
              Равно как счастье - не одни богатство и довольство!
              Пойми же: не один закон для льва и для осла;
              Нет вечного огня, равно как вечных нет цепей,
              Способных призрак жизни отрешить от вечной жизни!

              В молчании Утуна протомилась день и ночь;
              Когда же вновь настал рассвет, то вновь она взмолилась.

              Вздыхают Дщери Альбиона, слыша стон Утуны.

              - О Уризен, творец людей, небес немудрый Демон,
              Вотще ты людям дал свой образ: поглощают слезы
              Их радость! Разве ты не породил иную радость -
              Святую, безграничную, бессмертную Любовь?

              Но разве алчный рот скупца не презирает щедрость?
              И разве узкий глаз не отвергает бескорыстья?
              Возьмешь ли ты в советчики мартышку? Дашь ли детям
              В учители собаку? Не одной и той же страстью
              Подвигнуты и те, кто отгоняет жалких нищих,
              И те, кто отвращается от злых ростовщиков.
              О, разве щедрый на дары поймет восторг торговца?
              И разве горожанин знает муки земледельца?
              И разве с ними схож тупой наемник с барабаном -
              Он превращает ниву в пустошь и горланит песни!
              Какие разные у все миры, глаза и уши!
              Как смеет пастор требовать даров у хлебопашца,
              В какие сети и силки он ловит прихожан,
              Как в души их вливает отвлеченные понятья
              И загоняет в дебри одиночества и страха -
              И строит храмы и дворцы, достойные царей!
              Каким заклятьем юную неопытную деву
              Он сочетает с ненавистной старостью? Должна ли
              В цепях усталой похоти она прожить всю жизнь
              И мертвенными ледяными думами завешивать
              Прозрачный небосвод своей весны, сходить с ума,
              И вянущие плечи подставлять бичам зимы,
              И по ночам кружиться в колесе притворной страсти,
              И с отвращением рождать незрелых, нежеланных
              Детей, подобных серафимам, но в людском обличье.
              Нечистым семенем они зачаты ради смерти -
              Как им любить родителей, как им ценить свой труд,
              Когда в их робкие глаза вонзились стрелы дня?

              Скулит ли кит голодным псом у твоего порога?
              Вдыхая воды океана, может ли он чуять
              Добычу высоко в горах, и так же ли, как ворон,
              Он видит облака и, как стервятник, мерит небо?
              Паук плетет ли паутину над гнездом орла?
              При виде полных закромов порадуется ли муха?
              Нужна ль орлу земля и все подземные богатства?
              Зато их знает крот, о них тебе расскажет червь -
              Не он ли воздвигает столп над рыхлой почвой тленья
              И вечный свой дворец в несытых челюстях могил?
              Не на пороге ль гроба надпись: "Человек, познай
              Блаженство и верни себе младенческую радость!"

              Младенчество! Бесстрашное, счастливое, святое,
              Ты жадно жаждешь радостей и льнешь к груди блаженства.
              Невинность! Честная, открытая, ты страстно ищешь
              Восторгов утра и вкушаешь девственное счастье.
              Кто научил стыдливости дитя ночного сна?
              Проснувшись, не предашь ли ты свои простые тайны,
              Иль вовсе не проснешься ты, когда спадет завеса?
              Тогда ты выйдешь в мир суровой лицемерной девой,
              И девственную радость будешь уловлять силками,
              И заклеймишь ее блудницей, и продашь за деньги
              В ночи, в молчании, без шепота, в притворном сне.
              Святые звезды и высокие мечты взирают
              На дымный пламень, вспыхнувший однажды чистым утром.
              О Теотормон, ты ли жаждешь скромности поддельной,
              Искусного, опасливого, злого лицедейства?
              Коль так, твоя Утуна - шлюха, девственная радость -
              Распутница, а сам ты, Теотормон, - бред безумца.
              Ужель я - хитрая рабыня набожной корысти?

              Нет, я не такова: я дева и лечу мечтами
              Навстречу радости и счастью. На восходе солнца
              Открытые глаза мои в согласии счастливом,
              А вечером, усталая, я нахожу отраду
              На тихом берегу реки в покое и приволье.

              О, миг восторга! Миг восторга! Вожделеет дева,
              Чтоб юноша ей чрево пробудил для наслажденья
              В укромной тишине, - иначе юность под замком
              Разучится рождать детей и мыслить милый облик
              В тени стыдливых занавесей на немой подушке.
              Зачем ты ищешь благочестья? Разве в нем награда
              За годы воздержания и самоотрицанья?
              Ты презираешь грубость плоти и зовешь к безбрачью,
              В котором тьма пронизана роением желаний?

              Будь проклят, Породитель гнусной Ревности! За что
              На Теотормона ты наложил свое проклятье?
              Пока мои сияющие плечи не померкли -
              Я - тень, рыдающая у границ небытия.

              И я зову: Любовь! Любовь! Счастливая Любовь,
              Счастливая, свободная, как ветер на вершинах!
              Не ты, Любовь, туманишь ночь - сомненьем, день - слезами;
              Не ты сетями старости неволишь человека,
              И он уже не видит плод, висящий перед ним.
              Не ты, но Себялюбие, скелет с горящим взором,
              Ревнивый сторож над чужим холодным брачным ложем.

              Но дев нежно-серебряных и жарко-золотых
              В силки из шелка или в западни из бирюзы
              Утуна для любимого уловит и, сама
              Счастливая, увидит их счастливое соитье,
              Их прихотливую игру с тобой, мой Теотормон.
              Горя желаньем, словно первый алый луч рассвета,
              Утуна будет созерцать чужой восторг, и Ревность
              Не омрачит ей, бескорыстной, небеса Любви.

              Сойдет ли солнце в праздничных одеждах в подземелье,
              Где скряга прячет золото? Опустится ли тучка
              На каменный порог его? Увидит ли злодушный
              Лучи добра, что расширяют очи состраданья,
              Или, как вол, пойдет он по привычной борозде?
              Ужели благотворные лучи бессильны против
              Совы, Летучей Мыши, Тигра и Владыки Ночи?
              Морская птица прячется в ненастном зимнем ветре,
              Змея к себе приманивает золото и жемчуг,
              А злаки, звери, птицы, люди вечно жаждут счастья.
              Восстаньте ж и зачните песнь младенческому счастью!
              Восстаньте ж для блаженства, ибо все живое свято!

              Так стонет дева каждым утром, ибо Теотормон
              Напрасно спорит с грозными тенями океана.

              Вздыхают Дщери Альбиона, слыша стон Утуны.

              Перевод А. Я. Сергеева






    The dead brood over Europe: the cloud and vision descends over
       cheerful France;
    О cloud well appointed! Sick, sick, the Prince on his couch! wreath'd
       in dim
    And appalling mist; his strong hand outstretch'd, from his shoulder
       down the bone,
    Runs aching cold into the sceptre, too heavy for mortal grasp -
       no more
    To be swayed by visible hand, nor in cruelty bruise the mild flourish-
       ing mountains.
    Sick the mountains! and all their vineyards weep, in the eyes of the
       kingly mourner;
    Pale is the morning cloud in his visage. Rise, Necker! the ancient
       dawn calls us
    To awake from slumbers of five thousand years. I awake,
       but my soul is in dreams;
    From my window I see the old mountains of France, like aged men,
       fading away.
    Troubled, leaning on Necker, descends the King to his chamber of
       council; shady mountains
    In fear utter voices of thunder; the woods of France embosom
       the sound;
    Clouds of wisdom prophetic reply, and roll over the palace roof
      heavy.
    Forty men, each conversing with woes in the infinite shadows of
       his soul,
    Like our ancient fathers in regions of twilight, walk, gathering round
       the King:
    Again the loud voice of France cries to the morning; the morning
       prophesies to its clouds.
    For the Commons convene in the Hall of the Nation. France shakes!
       And the heavens of France
    Perplex'd vibrate round each careful countenance! Darkness of old
       times around them
    Utters loud despair, shadowing Paris; her grey towers groan, and the
       Bastille trembles.
    In its terrible towers the Governor stood, in dark fogs list'ning
       the horror;
    A thousand his soldiers, old veterans of France, breathing red clouds
       of power and dominion.
    Sudden seiz'd with howlings, despair, and black night, he stalk'd like
       a lion from tower
    To tower; his howlings were heard in the Louvre; from court to
       court restless he dragg'd
    His strong limbs; from court to courf curs'd the fierce torment
       unquell'd,
    Howling and giving the dark command; in his soul stood the purple
       plague,
    Tugging his iron manacles, and piercing thro' the seven towers dark
       and sickly,
    Panting over the prisoners like a wolf gorg'd. And the den nam'd
       Horror held a man
    Chain'd hand and foot; round his neck an iron band, bound to the
       impregnable wall;
    In his soul was the serpent coil'd round in his heart, hid from the
       light, as in a cleft rock:
    And the man was confin'd for a writing prophetic. In the tower nam'd
       Darkness was a man
    Pinion'd down to the stone floor, his strong bones scarce cover'd
       with sinews; the iron rings
    Were forg'd smaller as the flesh decay'd: a mask of iron on his face
       hid the lineaments
    Of ancient Kings, and the frown of the eternal lion was hid from the
       oppressed earth.
    In the tower named Bloody, a skeleton yellow remained in its chains
       on its couch
    Of stone, once a man who refus'd to sign papers of abhorrence;
       the eternal worm
    Crept in the skeleton. In the den nam'd Religion, a loathsome sick
       woman bound down
    To a bed of straw; the seven diseases of earth, like birds of prey,
       stood on the couch
    And fed on the body: she refus'd to be whore to the Minister, and
       with a knife smote him.
    In the tower nam'd Order, an old man, whose white beard cover'd
       the stone floor like weeds
    On margin of the sea, shrivell'd up by heat of day and cold of night;
       his den was short
    And narrow as a grave dug for a child, with spiders' webs wove,
       and with slime
    Of ancient horrors cover'd, for snakes and scorpions are his
       companions; harmless they breathe
    His sorrowful breath: he, by conscience urg'd, in the city of Paris
       rais'd a pulpit,
    And taught wonders to darken'd souls. In the den nam'd Destiny
       a strong man sat,
    His feet and hands cut off, and his eyes blinded; round his middle a
       chain and a band
    Fasten'd into the wall; fancy gave him to see an image of despair
       in his den,
    Eternally rushing round, like a man on his hands and knees, day
       and night without rest:
    He was friend to the favourite. In the seventh tower, nam'd the tower
       of God, was a man
    Mad, with chains loose, which he dragg'd up and down; fed with
       hopes year by year, he pined
    For liberty. - Vain hopes! his reason decay'd, and the world of
       attraction in his bosom
    Centred, and the rushing of chaos overwhelm'd his dark soul: he
       was confin'd
    For a letter of advice to a King, and his ravings in winds are heard
       over Versailles.

    But the dens shook and trembled: the prisoners look up and assay
       to shout; they listen,
    Then laugh in the dismal den, then are silent; and a light walks
       round the dark towers.
    For the Commons convene in the Hall of the Nation; like spirits of
       fire in the beautiful
    Porches of the Sun, to plant beauty in the desert craving abyss,
       they gleam
    On the anxious city: all children new-born first behold them, tears
       are fled,
    And they nestle in earth-breathing bosoms. So the city of Paris, their
       wives and children,
    Look up to the morning Senate, and visions of sorrow leave pensive
       streets.

    But heavy-brow'd jealousies lour o'er the Louvre; and terrors of
       ancient Kings
    Descend from the gloom and wander thro' the palace, and weep
       round the King and his Nobles;
    While loud thunders roll, troubling the dead. Kings are sick
       throughout all the earth!
    The voice ceas'd: the Nation sat; and the triple forg'd fetters of
       times were unloos'd.
    The voice ceas'd: the Nation sat; but ancient darkness and trembling
       wander thro' the palace.

    As in day of havoc and routed battle, among thick shades of
       discontent,
    On the soul-skirting mountains of sorrow cold waving, the Nobles
       fold round the King;
    Each stern visage lock'd up as with strong bands of iron, each strong
       limb bound down as with marble,
    In flames of red wrath burning, bound in astonishment a quarter
       of an hour.

    Then the King glow'd: his Nobles fold round, like the sun of old
       time quench'd in clouds;
    In their darkness the King stood; his heart flam'd, and utter'd a
       with'ring heat, and these words burst forth:

    'The nerves of five thousand years' ancestry tremble, shaking the
       heavens of France;
    Throbs of anguish beat on brazen war foreheads; they descend and
       look into their graves.
    I see thro' darkness, thro' clouds rolling round me, the spirits of
       ancient Kings
    Shivering over their bleached bones; round them their counsellors
       look up from the dust,
    Crying: "Hide from the living! Our bonds and our prisoners shout
       in the open field.
    Hide in the nether earth! Hide in the bones! Sit obscured in the
       hollow scull!'
    Our flesh is corrupted, and we wear away. We are not numbered
       among the living. Let us hide
    In stones, among roots of trees. The prisoners have burst their
       dens.
    Let us hide! let us hide in the dust! and plague and wrath and tempest
       shall cease."

    He ceas'd, silent pond'ring; his brows folded heavy, his forehead
       was in affliction.
    Like the central fire from the window he saw his vast armies spread
       over the hills,
    Breathing red fires from man to man, and from horse to horse: then
       his bosom
    Expanded like starry heaven; he sat down: his Nobles took their
       ancient seats.

    Then the ancientest Peer, Duke of Burgundy, rose from the Monarch's
       right hand, red as wines
    From his mountains; an odour of war, like a ripe vineyard, rose
       from his garments,
    And the chamber became as a clouded sky; o'er the Council he
       stretch'd his red limbs
    Cloth'd in flames of crimson; as a ripe vineyard stretches over .
       sheaves of corn,
    The fierce Duke hung over the Council; around him crowd, weeping
       in his burning robe,
    A bright cloud of infant souls: his words fall like purple autumn
       on the sheaves:


    'Shall this marble-built heaven become a clay cottage, this earth an
       oak stool, and these mowers
    From the Atlantic mountains mow down all this great starry harvest
       of six thousand years?
    And shall Necker, the hind of Geneva, stretch out his crook'd sickle
       o'er fertile France,
    Till our purple and crimson is faded to russet, and the kingdoms of
       earth bound in sheaves,
    And the ancient forests of chivalry hewn, and the joys of the combat
       burnt for fuel;
    Till the power and dominion is rent from the pole, sword and sceptre
       from sun and moon,
    The law and gospel from fire and air, and eternal reason and
       science
    From the deep and the solid, and man lay his faded head down
       on the rock
    Of eternity, where the eternal lion and eagle remain to devour?
    This to prevent, urg'd by cries in day, and prophetic dreams
       hovering in night,
    To enrich the lean earth that craves, furrow'd with ploughs, whose
       seed is departing from her,
    Thy Nobles have gather'd thy starry hosts round this
       rebellious city,
    To rouse up the ancient forests of Europe, with clarions of
       cloud-breathing war,
    To hear the horse neigh to the drum and trumpet, and the trumpet
       and war shout reply.
    Stretch the hand that beckons the eagles of heaven: they cry over
       Paris, and wait
    Till Fayette point his finger to Versailles-the eagles of heaven must
       have their prey!'

    He ceas'd, and burn'd silent: red clouds roll round Necker; a
       weeping is heard o'er the palace.
    Like a dark cloud Necker paus'd, and like thunder on the just man's
       burial day he paus'd.
    Silent sit the winds, silent the meadows; while the husbandman and
       woman of weakness
    And bright children look after him into the grave, and water his
       clay with love,
    Then turn towards pensive fields: so Necker paus'd, and his visage
       was cover'd with clouds.

    The King lean'd on his mountains; then lifted his head and look'd
       on his armies, that shone
    Thro' heaven, tinging morning with beams of blood; then turning to
       Burgundy, troubled: -
    'Burgundy, thou wast born a lion! My soul is o'ergrown with
       distress
    For the Nobles of France, and dark mists roll round me and blot
       the writing of God
    Written in my bosom. Necker rise! leave the kingdom, thy life is
       surrounded with snares.
    We have call'd an Assembly, but not to destroy; we have given gifts,
       not to the weak;
    I hear rushing of muskets and bright'ning of swords; and visages,
       redd'ning with war,
    Frowning and looking up from brooding villages and every dark'ning
       city.
    Ancient wonders frown over the kingdom, and cries of women and
       babes are heard,
    And tempests of doubt roll around me, and fierce sorrows, because
       of the Nobles of France.
    Depart! answer not! for the tempest must fall, as in years that are
       passed away.'

    Dropping a tear the old man his place left, and when he was
       gone out
    He set his face toward Geneva to flee; and the women and children
       of the city
    Kneel'd round him and kissed his garments and wept: he stood a
       short space in the street,
    Then fled; and the whole city knew he was fled to Geneva, and
       the Senate heard it.
    But the Nobles burn'd wrathful at Necker's departure, and wreath'd
       their clouds and waters
    In dismal volumes; as, risen from beneath, the Archbishop of Paris
       arose
    In the rushing of scales, and hissing of flames, and rolling of
       sulphurous smoke: -

    'Hearken, Monarch of France, to the terrors of heaven, and let thy
       soul drink of my counsel!
    Sleeping at midnight in my golden tower, the repose of the labours
       of men
    Wav'd its solemn cloud over my head. I awoke; a cold hand passed
       over my limbs, and behold!
    An aged form, white as snow, hov'ring in mist, weeping in the
       uncertain light.
    Dim the form almost faded, tears fell down the shady cheeks: at
       his feet many cloth'd
    In white robes, strewn in air censers and harps, silent they lay
       prostrated;
    Beneath, in the awful void, myriads descending and weeping thro'
       dismal winds;
    Endless the shady train shiv'ring desdended, from the gloom where
       the aged form wept.
    At length, trembling, the vision sighing, in a low voice like the
       voice of the grasshopper, whisper'd:
    "My groaning is heard in the abbeys, and God, so long worshipp'd,
       departs as a lamp
    Without oil; for a curse is heard hoarse thro' the land, from a
       godless race
    Descending to beasts; they look downward, and labour, and forget
       my holy law;
    The sound of prayer fails from lips of flesh, and the holy hymn
       from thicken'd tongues;
    For the bars of Chaos are burst; her millions prepare their fiery
       way
    Thro' the orbed abode of the holy dead, to root up and pull down
       and remove,
    And Nobles and Clergy shall fail from before me, and my cloud and
       vision be no more;
    The mitre become black, the crown vanish, and the sceptre and
       ivory staff
    Of the ruler wither among bones of death; they shall consume from
       the thistly field,
    And the sound of the bell, and voice of the sabbath, and singing of
       the holy choir
    Is turn'd into songs of the harlot in day, and cries of the virgin in
       night.
    They shall drop at the plough and faint at the harrow, unredeem'd,
       unconfess'd, unpardon'd;
    The priest rot in his surplice by the lawless lover, the holy beside the
       accursed,
    The King, frowning in purple, beside the grey ploughman, and their
       worms embrace together."
    The voice ceas'd: a groan shook my chamber. I slept, for the cloud
       of repose returned;
    But morning dawn'd heavy upon me. I rose to bring my Prince
       heaven-utter'd counsel.
    Hear my counsel, О King! and send forth thy Generals; the command
       of Heaven is upon thee!
    Then do thou command, О King! to shut up this Assembly in their
       final home;
    Let thy soldiers possess this city of rebels, that threaten to bathe
       their feet
    In the blood of Nobility, trampling the heart and the head; let the
       Bastille devour
    These rebellious seditious; seal them up, О Anointed! in everlasting
       chains.'
    He sat down: a damp cold pervaded the Nobles, and monsters of
       worlds unknown
    Swam round them, watching to be delivered-when Aumont, whose
       chaos-born soul
    Eternally wand'ring, a comet and swift-falling fire, pale enter'd the
       chamber.
    Before the red Council he stood, like a man that returns from hollow
       graves: -

    'Awe-surrounded, alone thro' the army, a fear and a with'ring blight
       blown by the north,
    The Abbe de Sieyes from the Nation's Assembly, О Princes and
       Generals of France,
    Unquestioned, unhindered! Awe-struck are the soldiers; a dark
       shadowy man in the form
    Of King Henry the Fourth walks before him in fires; the captains
       like men bound in chains
    Stood still as he pass'd: he is come to the Louvre, О King, with a
       message to thee!
    The strong soldiers tremble, the horses their manes bow, and the
       guards of thy palace are fled!'

    Uprose awful in his majestic beams Bourbon's strong Duke; his
       proud sword, from his thigh
    Drawn, he threw on the earth: the Duke of Bretagne and the Earl
       of Bourgogne
    Rose inflam'd, to and fro in the chamber,' like thunder-clouds ready
       to burst.

    'What damp all our fires, О spectre of Henry!' said Bourbon, 'and
       rend the flames
    From the head of our King? Rise, Monarch of France! command me,
       and I will lead
    This army of superstition at large, that the ardour of noble souls,
       quenchless,
    May yet burn in France, nor our shoulders be plough'd with the
       furrows of poverty.'

    Then Orleans, generous as mountains, arose and unfolded his robe,
       and put forth
    His benevolent hand, looking on the Archbishops, who changed as
       pale as lead,
    Would have risen but could not: his voice issued harsh grating;
       instead of words harsh hissings
    Shook the chamber; he ceas'd abash'd. Then Orleans spoke; all was
       silent.
    He breath'd on them, and said: 'O Princes of fire, whose flames are
       for growth, not consuming,
    Fear not dreams, fear not visions, nor be you dismay'd with sorrows
       which flee at the morning!
    Can the fires of Nobility ever be quench'd, or the stars by a
       stormy night?
    Is the body diseas'd when the members are healthful? can the man
       be bound in sorrow
    Whose ev'ry function is fill'd with its fiery desire? can the soul,
       whose brain and heart
    Cast their rivers in equal tides thro' the great Paradise, languish
       because the feet,
    Hands, head, bosom, and parts of love follow their high
       breathing joy?
    And can Nobles be bound when the people are free, or God weep
       when his children are happy?
    Have you never seen Fayette's forehead, or Mirabeau's eyes, or the
       shoulders of Target,
    Or Bailly the strong foot of France, or Clermont the terrible voice,
       and your robes
    Still retain their own crimson?- Mine never yet faded, for fire
       delights in its form!
    But go, merciless man, enter into the infinite labyrinth of another's
       brain
    Ere thou measure the circle that he shall run. Go, thou cold recluse,
       into the fires
    Of another's high flaming rich bosom, and return unconsum'd, and
       write laws.
    If thou canst not do this, doubt thy theories, learn to consider all
       men as thy equals,
    Thy brethren, and not as thy foot or thy hand, unless thou first
       fearest to hurt them.'

    The Monarch stood up; the strong Duke his sword to its golden
       scabbard return'd;
    The Nobles sat round like clouds on the mountains, when the storm
       is passing away: -
    'Let the Nation's Ambassador come among Nobles, like incense of
       the valley!'
    Aumont went out and stood in the hollow porch, his ivory wand
       in his hand;
    A cold orb of disdain revolv'd round him, and covered his soul
       with snows eternal.
    Great Henry's soul shuddered, a whirlwind and fire tore furious
       from his angry bosom;
    He indignant departed on horses of heav'n. Then the Abbe de
       Sieyes rais'd his feet
    On the steps of the Louvre; like a voice of God following a storm,
       the Abbe follow'd
    The pale fires of Aumont into the chamber; as a father that bows
       to his son,
    Whose rich fields inheriting spread their old glory, so the voice
       of the people bowed
    Before the ancient seat of the kingdom and mountains to be
       renewed.

    'Hear, О heavens of France! the voice of the people, arising from
       valley and hill,
    O'erclouded with power. Hear the voice of valleys, the voice of
       meek cities,
    Mourning oppressed on village and field, till the village and field
       is a waste.
    For the husbandman weeps at blights of the fife, and blasting of
       trumpets consume
    The souls of mild France; the pale mother nourishes her child to
       the deadly slaughter.
    When the heavens were seal'd with a stone, and the terrible sun
       clos'd in an orb, and the moon
    Rent from the nations, and each star appointed for watchers of
       night,
    The millions of spirits immortal were bound in the rains of sulphur
       heaven
    To wander enslav'd; black, depress'd in dark ignorance, kept in
       awe with the whip
    To worship terrors, bread from the blood of revenge and breath
       of desire
    In bestial forms, or more terrible men; till the dawn of our peaceful
       morning,
    Till dawn, till morning, till the breaking of clouds, and swelling of
       winds, and the universal voice;
    Till man raise his darken'd limbs out of the caves of night. His
       eyes and his heart
    Expand-Where is Space? where, О Sun, is thy dwelling? where
       thy tent, О faint slumb'rous Moon?
    Then the valleys of France shall cry to the soldier: "Throw down
       thy sword and musket,
    And run and embrace the meek peasant." Her Nobles shall hear
       and shall weep, and put off
    The red robe of terror, the crown of oppression, the shoes of
       contempt, and unbuckle
    The girdle of war from the desolate earth. Then the Priest in
       his thund'rous cloud
    Shall weep, bending to earth, embracing the valleys, and putting
       his hand to the plough,
    Shall say: "No more I curse thee; but now I will bless thee:
       no more in deadly black
    Devour thy labour; nor lift up a cloud in thy heavens,
       О laborious plough;
    That the wild raging millions, that wander in forests, and howl
       in law-blasted wastes,
    Strength madden'd with slavery, honesty bound in the dens
       of superstition,
    May sing in the village, and shout in the harvest, and woo
       in pleasant gardens
    Their once savage loves, now beaming with knowledge, with gentle
       awe adorned;
    And the saw, and the hammer, the chisel, the pencil, the pen,
       and the instruments
    Of heavenly song sound in the wilds once forbidden, to teach
       the laborious ploughman
    And shepherd, deliver'd from clouds of war, from pestilence,
       from night-fear, from murder,
    From filling, from stifling, from hunger, from cold,
       from slander, discontent and sloth,
    That walk in beasts and birds of night, driven back by the sandy
       desert,
    Like pestilent fogs round cities of men; and the happy earth sing
       in its course,
    The mild peaceable nations be opened to heav'n, and men walk
       with their fathers in bliss."
    Then hear the first voice of the morning: "Depart, О clouds
       of night, and no more
    Return; be withdrawn cloudy war, troops of warriors depart,
       nor around our peaceable city
    Breathe fires; but ten miles from Paris let all be peace,
       nor a soldier be seen!"'

    He ended: the wind of contention arose, and the clouds cast their
       shadows; the Princes
    Like the mountains of France, whose aged trees utter an awful
       voice, and their branches
    Are shatter'd; till gradual a murmur is heard descending into
       the valley,
    Like a voice in the vineyards of Burgundy when grapes are shaken
       on grass,
    Like the low voice of the labouring man, instead of the shout
       of joy;
    And the palace appear'd like a cloud driven abroad; blood ran down
       the ancient pillars.
    Thro' the cloud a deep thunder, the Duke of Burgundy, delivers
       the King's command: -

    'Seest thou yonder dark castle, that moated around, keeps this
       city of Paris in awe?
    Go, command yonder tower, saying: "Bastille, depart! and take
       thy shadowy course;
    Overstep the dark river, thou terrible tower, and get thee up
       into the country ten miles.
    And thou black southern prison, move along the dusky road to
       Versailles; there
    Frown on the gardens" - and, if it obey and depart, then the
       King will disband
    This war-breathing army; but, if it refuse, let the Nation's
       Assembly thence learn
    That this army of terrors, that prison of horrors, are the bands
       of the murmuring kingdom.'

    Like the morning star arising above the black waves, when
       a shipwreck'd soul sighs for morning,
    Thro' the ranks, silent, walk'd the Ambassador back to the Nation's
       Assembly, and told
    The unwelcome message. Silent they heard; then a thunder roll'd
       round loud and louder;
    Like pillars of ancient halls and ruins of times remote,
       they sat.
    Like a voice from the dim pillars Mirabeau rose; the thunders
       subsided away;
    A rushing of wings around him was heard as he brighten'd,
       and cried out aloud:
    'Where is the General of the Nation?' The walls re-echo'd:
       'Where is the General of the Nation?'

    Sudden as the bullet wrapp'd in his fire, when brazen cannons
       rage in the field,
    Fayette sprung from his seat saying 'Ready!' Then bowing like
       clouds, man toward man, the Assembly
    Like a Council of Ardours seated in clouds, bending over
       the cities of men,
    And over the armies of strife, where their children are
       marshall'd together to battle,
    They murmuring divide; while the wind sleeps beneath,
       and the numbers are counted in silence,
    While they vote the removal of War, and the pestilence weighs
       his red wings in the sky.

    So Fayette stood silent among the Assembly, and the votes were
       given, and the numbers numb'red;
    And the vote was that Fayette should order the army to remove
       ten miles from Paris.

    The aged Sun rises appall'd from dark mountains, and gleams
       a dusky beam
    On Fayette; but on the whole army a shadow, for a cloud
       on the eastern hills
    Hover'd, and stretch'd across the city, and across the army,
       and across the Louvre.
    Like a flame of fire he stood before dark ranks, and before
       expecting captains:
    On pestilent vapours around him flow frequent spectres
       of religious men, weeping
    In winds; driven out of the abbeys, their naked souls shiver
       in keen open air;
    Driven out by the fiery cloud of Voltaire, and thund'rous rocks
       of Rousseau,
    They dash like foam against the ridges of the army, uttering
       a faint feeble cry.

    Gleams of fire streak the heavens, and of sulphur the earth,
       from Fayette as he lifted his hand;
    But silent he stood, till all the officers rush round him like
      waves
    Round the shore of France, in day of the British flag, when
      heavy cannons
    Affright the coasts, and the peasant looks over the sea
      and wipes a tear:
    Over his head the soul of Voltaire shone fiery; and over the army
      Rousseau his white cloud
    Unfolded, on souls of war, living terrors, silent list'ning
      toward Fayette.
    His voice loud inspir'd by liberty, and by spirits of the dead,
      thus thunder'd: -

    'The Nation's Assembly command that the Army remove ten miles
      from Paris;
    Nor a soldier be seen in road or in field, till the Nation
      command return.'

    Rushing along iron ranks glittering, the officers each to his
      station
    Depart, and the stern captain strokes his proud steed, and
      in front of his solid ranks
    Waits the sound of trumpet; captains of foot stand each by his
      cloudy drum:
    Then the drum beats, and the steely ranks move, and trumpets
      rejoice in the sky.
    Dark cavalry, like clouds fraught with thunder, ascend on the
      hills, and bright infantry, rank
    Behind rank, to the soul-shaking drum and shrill fife, along
      the roads glitter like fire.

    The noise of trampling, the wind of trumpets, smote the Palace
      walls with a blast.
    Pale and cold sat the King in midst of his Peers, and his noble
      heart sunk, and his pulses
    Suspended their motion; a darkness crept over his eyelids,
      and chill cold sweat
    Sat round his brows faded in faint death; his Peers pale like
      mountains of the dead,
    Cover'd with dews of night, groaning, shaking forests and floods.
      The cold newt,
    And snake, and damp toad on the kingly foot crawl, or croak
      on the awful knee,
    Shedding their slime; in folds of the robe the crown'd adder
      builds and hisses
    From stony brows: shaken the forests of France, sick the kings
      of the nations,
    And the bottoms of the world were open'd, and the graves
      of archangels unseal'd:
    The enormous dead lift up their pale fires and look over
      the rocky cliffs.

    A faint heat from their fires reviv'd the cold Louvre; the frozen
      blood reflow'd.
    Awful uprose the King; him the Peers foliow'd; they saw
      the courts of the Palace
    Forsaken, and Paris without a soldier, silent. For the noise
      was gone up
    And follow'd the army; and the Senate in peace sat beneath
      morning's beam.







           Смерть над Европой нависла; виденья и тучи на Францию
              пали -
           Славные тучи! Ничтожный король заметался на меченом
              смертью
           Ложе, окутан могильным туманом; ослабла десница;
              и холод,
           Прянув из плеч по костям, влился в скипетр, чрезмерно
              тяжелый для смертной
           Длани - бессильной отныне терзать и кровавить цветущие
              горы.

           Горы больные! Стенают в ответ королевской тоске
              вертограды.
           Туча во взоре его. Неккер, встань! Наступило
              зловещее утро.
           Пять тысяч лет мы проспали. Я встал, но душа пребывает
              во дреме;
           Вижу в окне, как седыми старухами стали
              французские горы.

           Жалкий, за Неккера держится, входит Король в зал
              Большого Совета.
           Горы тенистые громом, леса тихим граяньем стонут
              во страхе.
           Туча пророческих изобличений нависла над крышей
              дворцовой.
           Сорок мужей, заточенных печалью в темницу души
              королевской,
           Как праотцы наши - в сумерках вечных, обстали больного
              владыку,
           Францию перекричать обреченно пытаясь, воззвавшую
              к туче.
           Ибо плебеи уже собрались в Зале Наций.
              Страна содрогнулась!
           Небо французское недоуменно дрожит вкруг растерянных.
              Темень
           Первовремен потрясает Париж, сотрясает
              Бастилии стены;
           Страж и Правитель во мгле наблюдают, страшась, нарастающий
              ужас;
           Тысяча верных солдат дышит тучей кровавой Порядка
              и Власти;
           Черной печалью Чумленный зарыскал, как лев, по чудовищным
              тюрьмам,
           Рык его слышен и в Лувре, не гаснет под ветром судилища
              факел;
           Мощные мышцы трудя, он петляет, огнем опаляет
              Законы,
           Харкает черною кровью заветов, кровавой чумою
              охвачен,
           Силясь порвать все тесней и больней его тело
              щемящие цепи,
           Полупридушенным волком, к жильцам Семи Башен взывая,
              хрипит он.
           В Башне по имени Ужас был узник за руки, и ноги,
              и шею
           С камнем повенчан цепями; Змий в душу заполз и запрятался
              в сердце,
           Света страшась, как в расщелине скальной, - пророчество
              стало Пророку
           Вечным проклятьем. А в Башне по имени Тьма был одет
              кандалами
           (Звенья ковались все мельче, ведь плоть уступала железу -
              и жало
           Голую кость) королевич Железная Маска - Лев Вечный
              в неволе.
           В Башне по имени Зверство скелет, отягченный цепями,
              простерся,
           Дожелта выгрызен Вечным Червем за отказ оправдать
              преступленья.
           В Башне по имени Церковь невинности мстили, которая
              скверне
           Не покорилась: ножом пресекла растлевающий натиск
              прелата, -
           Ныне, как хищные птицы, терзали ей тело
              Семь Пыток Геенны.
           В Башне по имени Правопорядок в нору с детский гроб втиснут
              старец.
           Вся заросла, как лианами мелкое море, седой бородою
           Камера, где в хлад ночной и в дневную жару слизь
              давнишнего страха
           Считывал он со стены в письменах паутины - сосед
              скорпионов,
           Змей и червей, равнодушно вдыхавших мученьем загаженный
              воздух:
           Он по велению совести с кафедры в граде Париже
              померкшим
           Душам вещал чудеса. Заточен был силач, палачом
              ослепленный,
           В Башне по имени Рок - отсекли ему руки и ноги, сковали
           Цепью, ниспущенной сверху, середку, - и только провидческой
              силой
           Он ощущал, что отчаянье - рядом, отчаянье ползает вечно,
           Как человек - на локтях и коленях... А был - фаворит
              фаворита.
           Ну, а в седьмой, самой мерзостной, Башне, которая названа
              Божьей,
           Плоть о железа содрав, год за годом метался по кругу
              безумец,
           Тщетно к Свободе взывая - на том он ума и лишился, -
              и глухо
           Волны Безумья и Хаоса бились о берег души;
              был виновен
           Он в оскорбленье величества, памятном в Лувре и слышном
              в Версале.
           Дрогнули стены темниц, и из трещин послышались пробные
              кличи.
           Смолкли. Послышался смех. Смолк и он. Начал свет полыхать
              возле башен.
           Ибо плебеи уже собрались в Зале Наций: горючие искры
           С факела солнца в пустыню несут красоты животворное
              пламя,
           В город мятущийся. Отблески ловят младенцы и плакать
              кончают
           На материнской, с Землей самой схожей, груди. И повсюду
              в Париже
           Прежние стоны стихают. Ведь мысль о Собранье несчастным
              довлеет,
           Чтобы изгнать прочь из дум, с улиц прочь роковые кошмары
              Былого.

           Но под тяжелой завесой скрыт Лувр: и коварный Король,
              и клевреты;
           Древние страхи властителей входят сюда, и толпятся,
              и плачут.
           В час, когда громом тревожит гробы, Королей всей земли
              лихорадит.
           К туче воззвала страна - алчет воли, - и цепи тройные
              ниспали.
           К туче воззвала страна - алчет воли, - тьма древняя бродит
              по Лувру,
           Словно во дни разорений, проигранных битв и позора,
              толпятся
           Жирные тени, отчаяньем смытые дюны, вокруг государя;
           Страх отпечатан железом на лицах, отдавлены мрамором
              руки,
           В пламени красного гнева и в недоумении тяжком
              безмолвны.

           Вспыхнул Король, но, как черные тучи, толпой приближенные
              встали,
           Тьмою окутав светило, но брызнул огонь венценосного
              сердца.
           Молвил Король: "Это пять тысяч лет потаенного страха
              вернулись
           Разом, чтоб перетрясти наше Небо и разворошить
              погребенья.
           Слышу, сквозь тяжкие тучи несчастия, древних монархов
              призывы.
           Вижу, они поднимаются в саванах, свита встает вслед
              за ними.
           Стонут: беги от бесчинства живущих! все узники вырвались
              наши.
           В землю заройся! Запрячься в скелет! Заберись
              в запечатанный череп!
           Мы поистлели. Нас нет. Мы не значимся в списках живущих.
              Спеши к нам
           В камни и корни дерев затаиться. Ведь узники
              вырвались ныне.
           К нам поспеши, к нам во прах - гнев, болезнь, и безумье,
              и буря минуют!"

           Молвил, и смолк, и чело почернело заботой, насупились
              брови, -
           А за окном, на холмах, он узрел, загорелось, как факелы,
              войско
           Против присяги, огонь побежал от солдата к солдату, -
              и небом,
           Туго натянутым, грудь его стала; он сел; сели
              древние пэры.

           Старший из них, Дюк Бургундский, поднялся тогда одесную
              владыки,
           Красен лицом, как вино из его вертограда;
              пахнуло войною
           Из его красных одежд, он воздел свою страшную
              красную руку,
           Страшную кровь возвещая, и, как вертоград над снопами
              пшеницы,
           Воля кровавая Дюка нависла над бледным бессильным
              Советом, -
           Кучка детей, тучка светлая слезы лила в пламень мантии
              красной, -
           Речь его, словно пурпурная Осень на поле пшеницы, упала.

           "Станет ли, - молвил он, - мраморный Неба чертог
              глинобитной землянкой,
           Грубой скамьею - Земля? Жатву в шесть тысяч лет
              соберут ли мужланы?
           В силах ли Неккер, женевский простак, своим жалким серпом
              замахнуться
           На плодородную Францию и династический пурпур, связуя
           Царства земные в снопы, древний Рыцарства лес вырубая
              под корень,
           Радость сраженья - врагу, власть - судьбе, меч и скипетр
              отдавая созвездьям,
           Веру и право огню предавая, веками испытанный разум
           В глуби земли хороня и людей оставляя нагими
              на скалах
           Вечности, где Вечный Лев и Орел ненасытно терзают
              добычу?
           Что же вы сделали, пэры, чтоб слезы и вещие сны
              обманули,
           Чтобы противу земли не восстал ее вечный посев сорным
              цветом?
           Что же предприняли в час, когда город мятежный
              уже окружили
           Звездные духи? Ваш древний воинственный клич пробудил ли
              Европу?
           Кони заржали ль при возгласах труб? Потянулись к оружию ль
              руки?
           В небе парижском кружатся орлы, ожидая победного
              знака, -
           Так назови им добычу, Король, - укажи на Версаль
              Лафайету!"

           Смолк, пламенея в молчанье. Кровавым туманом подернутый
              Неккер
           (Крики и брань за окном,) промолчал, но как гром над
              гробами молчанье.
           Молча лежали луга, молча стояли ветра, и двое
              молчащих -
           Пахарь и женщина в слабости - труп его слов обмывали
              любовью,
           Дети глядели в могилу - так Неккер молчал, так лицо прятал
              в тучу.

           Встал, опираясь на горы, Король и взглянул на великое
              войско,
           В небе затмившее кровью сверканье заката, и молвил
              Бургундцу:
           "Истинный Лев есе ти! Ты один утешенье в великой
              кручине,
           Ибо французская знать уж не верит в меня, письмена
              Валтасара
           В сердце моем прочитав. Неккер, прочь! Ты - ловец, ставший
              ныне добычей.
           Не для глумленья над нами созвали мы Штаты.
              Не на поруганье
           Роздали наши дары. Слышу: точат мечи, слышу: ладят
              мушкеты,
           Вижу: глаза наливаются кровью решимости в градах
              и весях,
           Древних чудес над страной опечалены взоры,
              рыдают повсюду
           Дети и женщины, смерчи сомнений роятся, печаль
              огневеет,
           В рыцарях - робость. Молчи и прощай! Смерчи стихнут,
              как древле стихали!"
           С тем он умолк, пламенея, - на Неккера красные тучи
              наплыли.
           Плача, Старик поспешил удалиться в тоске по родимой
              Женеве.
           Детский и женский звучал ему вслед плач унылый вдоль улиц
              парижских.
           Но в Зале Наций мгновенно прознали об этом позорном
              изгнанье.

           Все ж не умерился гнев благородных, а тучей вскипел
              грозовою.
           Громче же всех возопил, проклиная Париж,
              его Архиепископ.
           В серном дыму он предстал, в клокотанье огней и в кровавой
              одежде.

           "Слышишь, Людовик, угрозы Небес! Так испей, пока есть еще
              время,
           Мудрости нашей! Я спал в башне златой, но деяния злобные
              черни
           Тучей нависли над сном - я проснулся - меня разбудило
              виденье:
           Холоднорукое, дряхлое, снега белее, трясясь
              и мерцая,
           Тая туманом промозглым и слезы роняя на чахлые щеки,
           Призраки мельче у ног его в саванах крошечных роем
              мелькали,
           Арфу держали в молчанье одни, и махали кадилом
              другие;
           Третьи лежали мертвы, мириады четвертых
              вдали голосили.
           Взором окинув сию вереницу позора, рек
              старший из духов
           Голосом резче и тише кузнечика: "Плач мой внимают
              в аббатствах,
           Ибо Господь, почитавшийся встарь, стал отныне лампадой
              без масла,
           Ибо проклятье гремит над страною, которую племя
              безбожных
           Нынче терзает, как хищники, взоры тупя, и трудясь,
              и отвергнув
           Святость законов моих, языком забывая звучанье
              молитвы,
           Сплюнув Осанну из уст. Двери Хаоса треснули, тьмы
              неподобных
           Вырвались вихрем огня - и священные гробы
              позорно разверсты,
           Знать омертвела, и Церковь падет вслед за нею, и станет
              пустыня:
           Черною - митра, и мертвой - корона, а скипетр и царственный
              посох
           С грудой костей государевых вкупе истлеют в час
              уничтоженья;
           Звон колокольный, и голос субботы, и пение ангельских
              сонмов
           Днем - пьяной песней распутниц, а ночью - невинности
              воплями станет;
           Выронят плуг, и падут в борозду - нечестны, непростимы,
              неблаги,
           Мытарь развратный заменит во храме жреца;
              тот, кто проклят, - святого;
           Нищий и Царь лягут рядом, и черви, их гложа, сплетутся
              в объятье!"
           Так молвил призрак - и гром сотрясал мою келью. Но тучей
              покоя
           Сон снизошел на меня. А с утра я узрел поруганье державы
           И, содрогаясь, пошел к государю с отеческим Неба советом.
           Слушай меня, о Король, и вели своим маршалам - в дело!
              Господне
           Слушай решенье: спеши сокрушить в их последнем прибежище
              Штаты,
           Дай солдатне овладеть этим градом мятежным, где кровью
              дворянства
           Ноги решили омыть, растоптав ему грудь и чело;
              пусть поглотит
           Этих безумцев Бастилия, Миропомазанник, вечною тьмою!"
           Молвил и сел - и холодная дрожь охватила вельмож,
              и очнулись
           Монстры безвестных миров, ожидая, когда их спасут
              и окликнут;
           Встал дюк Омон, чья душа, как комета, не ведая цели,
              ни сроков,
           В мире носилась хаосорожденной, неся поруганье и гибель, -
           Как из могилы восстав, он предстал в этот миг пред кровавым
              Советом:
           "Брошены армией, преданы нацией, мечены скорою смертью,
           Слушайте, пэры, и слушай, прелат, и внемли, о Король!
              Из могилы
           Вырвался призрак Наваррца, разбужен аббатом Сийесом
              из Штатов.
           Там, где проходит, спеша во дворец, все немеют и чувствуют
              ужас,
           Зная о том, для чего он могилу покинул
              до Судного часа.
           Бесятся кони, трепещут герои, дворцовая
              стража бежала!"

           Тут поднялся самый сильный и смелый из отпрысков крови
              Бурбонской,
           Герцог Бретанский и герцог Бургонский, мечом потрясая
              отцовским,
           Пламенносущий и громом готовый, как черная туча,
              взорваться:
           "Генрих! как пламя отвесть от главы государя? Как пламенем
              выжечь
           Корни восстанья? Вели - и возглавлю я воинство
              предубежденья,
           Дабы дворянского гнева огонь полыхал над страною
              великой,
           Дабы никто не посмел положить благородные выи
              под лемех".

           Дюк Орлеанский воздвигся, как горные кряжи, могуч
              и громаден,
           Глядя на Архиепископа - тот стал белее свинца, -
              попытался
           Встать, да не смог, закричал - вышло сипом, слова
              превратились в шипенье,
           Дрогнул - и дрогнула зала, - и замер, - и заговорил
              Орлеанец:
           "Мудрые пэры, владыки огня, не задуть, а раздуть его
              должно!
           Снов и видений не бойтесь - ночные печали проходят
              с рассветом!
           Буря ль полночная - звездам угроза? Мужланы ли - пламени
              знати?
           Тело ль больно, когда все его члены здоровы? Унынью ли
              время,
           Если желания жгучие обуревают? Душе ли томиться, -
           Сердце которой и мозг в две реки равномерно струятся
              по Раю, -
           Лишь оттого, что конечности, грудь, голова и причинное
              место
           Огненным счастьем объяты? Так может ли стать угнетенным
              дворянство,
           Если свободен народ? Иль восплачет Господь, если счастливы
              люди?
           Или презреем мы взор Мирабо и решительный вид
              Лафайета,
           Плечи Тарже, и осанку Байи, и Клермона отчаянный голос,
           Не поступившись величьем? Что, кроме как пламя,
              отрадно петарде?
           Нет, о Бездушный! Сперва лабиринтом пройди бесконечным
              чужого
           Мозга, потом уж пророчествуй. В гордое пламя,
              холодный затворник,
           Сердца чужого войди, - не сгори, - а потом уж толкуй
              о законах.
           Если не сможешь - отринь свой завет и начни привыкать
              постепенно
           Думать о них, как о равных, - о братьях твоих, а не членах
              телесных,
           Власти сознанья покорных. И прежде всего научись
              их не ранить".

           С места поднялся Король; меч в златые ножны возвратил
              Орлеанец.
           Знать колыхалась, как туча над кряжем, когда порассеется
              буря.
           "Выслушать нужно посланца толпы. Свежесть мыслей нам будет
              как ладан!"

           В нише пустой встал Омон и потряс своим посохом кости
              слоновой;
           Злость и презренье вились вкруг него, словно тучи
              вкруг гор, застилая
           Вечными снегами душу. И Генрих, исторгнув из сердца
              пламенья,
           Гневно хлестнул исполинских небесных коней и покинул
              собранье.
           В залу аббат де Сийес поднялся по дворцовым ступеням -
              и сразу,
           Как вслед за громом и молнией голос гневливый грядет
              Иеговы,
           Бледный Омона огонь претворил в сатанинское пламя
              священник;
           Словно отец, увещающий вздорного сына, сгубившего
              ниву,
           Он обратился к Престолу и древним горам,
              упреждая броженье.
           "Небо Отчизны, внемли гласу тех, кто взывает с холмов
              и из долов,
           Застланы тучами силы. Внемли поселянам,
              внемли горожанам.
           Грады и веси восстали, дабы уничтожить и грады,
              и веси.
           Пахарь при звуках рожка зарыдал, ибо в пенье небесной
              фанфары -
           Смерть кроткой Франции; мать свое чадо растит
              для убийственной бойни.
           Зрю, небеса запечатаны камнем и солнце
              на страшной орбите,
           Зрю загашенной луну и померкшими вечные звезды
              над миром,
           В коем ликуют бессчетные духи на сернистых неба обломках,
           Освобожденные, черные, в темном невежестве
              несокрушимы,
           Обожествляя убийство, плодясь от возмездья,
              дыша вожделеньем,
           В зверском обличье иль в облике много страшней -
              в человеческой персти,
           Так до тех пор, пока утро Покоя и Мира, Зари
              и Рассвета,
           Мирное утро не снидет, и тучи не сгинут, и Глас
              не раздастся
           Всеобнимающий - и человек из пещеры у Ночи не вырвет
           Члены свои затененные, оком и сердцем пространство
              пронзая, -
           Тщетно! Ни Солнца! Ни звезд!.. И к солдату восплачут
              французские долы:
           "Меч и мушкет урони, побратайся с крестьянином кротким!"
              И, плача,
           Снимут дворяне с Отчизны кровавую мантию зверства
              и страха,
           И притесненья венец, и ботфорты презренья, - и пояс
              развяжут
           Алый на теле Земли. И тогда из громовыя тучи
              Священник,
           Землю лаская, поля обнимая, касаясь наперствием плуга,
           Молвит, восплакав: "Снимаю с вас, чада, проклятье
              и благословляю.
           Ныне ваш труд изо тьмы изошел, и над плугом нет тучи
              небесной,
           Ибо блуждавшие в чащах и вывшие в проклятых богом
              пустынях,
           Вечно безумные в рабстве и в доблести пленники
              предубеждений
           Ныне поют в деревнях, и смеются в полях, и гуляют
              с подружкой;
           Раньше дикарская, стала их страсть, светом знанья лучась,
              благородной;
           Молот, резец и соха, карандаш, и бумага, и звонкая
              флейта
           Ныне звучат невозбранно повсюду и честного пахаря
              учат
           И пастуха - двух спасенных от тучи военной,
              чумы и разбоя,
           Страхов ночных, удушения, голода, холода,
              лжи и досады,
           Зверю и птице ночной вечно свойственных - и отлетевших
              отныне
           Вихрем чумным от жилища людей. И земля на счастливой
              орбите
           Мирные нации просит к блаженству призвать, как их предков,
              у Неба".
           Вслед за священником Утро само воззовет:
              "Да рассеются тучи!
           Тучи, чреватые громом войны и пожаром убийств
              и насилий!
           Да не останется доле во Франции ни одного
              ратоборца!"

           Кончил - и ветер раздора по Зале пронесся, и тучи
              сгустились;
           Были вельможи, как горы, как горные чащи, трясомые
              вихрем;
           И, незаметно в шатанье дерев, в треске сучьев, рос шепот
              в долине
           Или же шорох - как будто срывались в траву виноградные
              гроздья,
           Или же голос - натруженный крик землепашца, не возглас
              восторга.
           Туче, чреватой огнем, уподобился Лувр, заструилась
              по древним
           Мраморам алая кровь; Дюк Бургундский дождался монаршего
              слова:

           "Видишь тот замок над рвом, что внушает Парижу опаску?
              Скомандуй
           Этой громаде: "Бастилия пала! Сошел замок призрачный
              с места,
           Тронулся в путь, через реку шагнул, отошел от Парижа
              на десять
           Миль. Твой черед, неприступная Южная крепость. Направься
              к Версалю,
           Хмуро взгляни в те сады!" И коль выполнит это она,
              мы распустим
           Армию нашу, что дышит войной, а коль нет -мы внушим
              Ассамблее:
           Армия страхов и тюрьмы мучений суть цепи стране
              возроптавшей".

           Словно звезда, возвещая рассвет потерпевшим
              кораблекрушенье,
           Молча направился горестный вестник пред Национальным
              собраньем
           С горестной вестью предстать. Молча слушали. Молча,
              но громкие громы
           Громче и громче гремели. Обломки колонн, прах времен -
              так молчали.
           Словно из древних руин, к ним воззвал Мирабо - громы стихли
              мгновенно,
           Хлопанье крыл было вкруг его крика: "Услышать хотим
              Лафайета!".
           Стены откликнулись эхом: "Услышать хотим Лафайета!".
              И в пламя, -
           Молниеносно, как пуля, что взвизгнула в знак объявления
              боя, -
           С места сорвавшись, "Пора!" закричал Лафайет.
              И Собранье
           В тучах застыло безмолвно, колчан, полный молний,
              над градами жизни.
           Градами жизни и ратями схватки, где дети их шли друг
              на друга;
           Голосовали, шепчась, - вихрь у ног, - голоса подсчитали
              в молчанье,
           И отказали войне, и Чума краснокрылая в небо
              метнулась.

           Молча пред ними стоял Лафайет, ожидая исхода их тяжбы, -
           И приказали войскам отойти за черту в десять миль
              от Парижа.

           Старое солнце, садясь за горой, озарило лучом
              Лафайета,
           Но в глубочайшей тени было войско: с восточных холмов
              наплывала
           И простиралась над городом, армией, Лувром
              гигантская туча.
           Пламени светлою долей стоял он над пламени
              темною долей;
           Там бесновались ряды депутатов и ждали решенья солдаты,
           Плача, чумной вереницей струились виденья приверженцев
              веры -
           Голые души, из черных аббатств вырываясь бесстыдно
              на божий
           Свет, где кровавая туча Вольтера, и грозные скалы
              Жан-Жака
           Мир затеняли, они разбивались, как волны,
              о выступы войска.
           Небо зарделось огнем, и земля серным дымом сокрылась
              от взора,
           Ибо восстал Лафайет, но в молчанье по-прежнему,
              а офицеры
           Бились в него, разбиваясь, как волны о Франции мысы
              в годину
           Битвы с Британией, крови и взора крестьянской слезы
              через море.
           Ибо над ним воспарял, пламенея, Вольтер, а над войском -
              Жан-Жака
           Белая туча плыла, и, разбужены, войнорожденные
              зверства
           Льнули ко грому речей, вдохновленных свободой и мыслью
              о мертвых:
           "Коль порешили вы в Национальном собранье войскам
              удалиться,
           Так и поступим. Но ждем от Собранья и Нации новых
              приказов!"

           Стронулось войско железное с огненным громом и грохотом
              с места;
           Ждали сигнальной трубы офицеры, вскочили в седло
              вестовые;
           Близ барабанщиков верных стояли, скорбя,
              капитаны пехоты;
           Подан был знак, и дорос до небес, и отправилось войско
              в дорогу.
           Черные всадники - тучи, чреватые громом, - и пестрой
              пехоты
           Двинулись толпы - при звуках трубы и фанфары, под бой
              барабанный.

           Топот и грохот, фанфары и трубы качнули дворцовые
              стены.
           Бледный и жалкий, Король восседал в окруженье испуганных
              пэров,
           Сердце не билось, и кровь не струилась, и тьма опечатала
              веки
           Черной печатью; предсмертной испариной тело и члены
              покрылись;
           Пэры вокруг громоздились, как мертвые горы, как мертвые
              чащи,
           Или как мертвые реки. Тритоны, и жабы, и змеи возились
           Возле державных колен и сквозь пальцы державной ноги
              подползали,
           Ближе к державной гадюке, забравшейся в мантию,
              дабы оттуда
           С каменным взором шипеть, потрясая французские чащи;
              настало
           Всеотворенье Всемирного Дна и восстанье архангелов спящих;
           Встал исполинский мертвец и раздул надо всеми их бледное
              пламя.

           Жар его сжег стены Лувра, растаяла мертвая кровь,
              заструилась.
           В гневе очнулся Король и дремотные пэры, узрев запустенье:
           Лувр без единой души, и Париж без солдат и в глубоком
              молчанье,
           Ибо шум с войском пропал, и Сенат в тишине дожидался
              рассвета.

           Перевод В. Л. Топорова








       The shadowy Daughter of Urthona stood before red Ore,
       When fourteen suns had faintly journey'd o'er his dark abode:
       His food she brought in iron baskets, his drink in cups of iron.
       Crown'd with a helmet and dark hair the nameless Female stood;
       A quiver with its burning stores, a bow like that of night,
       When pestilence is shot from heaven-no other arms she need!
       Invulnerable tho' naked, save where clouds roll round her loins
       Their awful folds in the dark air: silent she stood as night;
       For never from her iron tongue could voice or sound arise,
       But dumb till that dread day when Ore ussay'd his fierce embrace.

       'Dark Virgin,' said the hairy Youth, 'Thy father stern, abhorr'd,
       Rivets my tenfold chains, while still on high my spirit soars;
       Sometimes an eagle screaming in the sky, sometimes a lion
       Stalking upon the mountains, and sometimes a whale, I lash
       The raging fathomless abyss; anon a serpent folding
       Around the pillars of Urthona, and round thy dark limbs
       On the Canadian wilds I fold; feeble my spirit folds;
       For chain'd beneath I rend these caverns: when thou bringest food
       I howl my joy, and my red eyes seek to behold thy face -
       In vain! these clouds roll to and fro, and hide thee from my sight.

       Silent as despairing love, and strong as jealousy,
       The hairy shoulders rend the links; free are the wrists of fire;
       Round the terrific loins he seiz'd the panting, struggling womb;
       It joy'd: she put aside her clouds and smiled her first-born smile,
       As when a black cloud shows its lightnings to the silent deep.
       Soon as she saw the Terrible Boy, then burst the virgin cry:-

       'I know thee, I have found thee, and I will not let thee go:
       Thou art the image of God who dwells in darkness of Africa,
       And thou art fall'n to give me life in regions of dark death.
       On my American plains I feel the struggling afflictions
       Endur'd by roots that writhe their arms into the nether deep.
       I see a Serpent in Canada who courts me to his love,
       In Mexico an Eagle, and a Lion in Peru;
       I see a Whale in the South Sea, drinking my soul away.
       О what limb-rending pains I feel! thy fire and my frost
       Mingle in howling pains, in furrows by thy lightnings rent.
       This is Eternal Death, and this the torment long foretold!'

       The stern Bard ceas'd, asham'd of his own song; enrag'd he swung
       His harp aloft sounding, then dash'd its shining frame against
       A ruin'd pillar in glittering fragments; silent he turn'd away,
       And wander'd down the vales of Kent in sick & dream lamentings.









              Видит Уртоны дщерь тенистая Орка в крови.
              Носит ему еду четырнадцать пламенных солнц.
              Кормит она его: в железном кувшине питье,
              В чаше железной яства; косы царевны темны;
              Пламенем полн колчан - в руке у нее, под рукой -
              Лук окаянной ночи, стрелы смертельны - и все!
              Большего ей не надо! Неуязвима она,
              Хоть и нагая, - тучи ластятся к чреслам ея;
              Тьмою стоит безмолвной, звука не ведал язык;
              Пробил постыдный час - жаждет объятия Орк!

              "Темная Дева, - рек власатый, - отец твой сковал
              Цепи великие телу - но дух мой парит
              В небе орлом свободным, рыскает яростным львом
              В горных ущельях, мчится мощным китом в глубину.
              Волнами всхлестнут, змием вьюсь я к Уртоне в чертог,
              Члены твои нагие лаской дерзаю обвить
              В мыслях! Канадских пустынь пленник, я сохну, пленен,
              Властны ли цепи Дух мой страсти лишить? Чуть придешь,
              Жадно реву, кровавым взором тебя познаю -
              Тщетно! Ты, в тучах скрыта, ложа бежишь моего".

              Молча, как страсть безумья, грозно, как ревность миров,
              Дикие плечи цепи сбросили - подлинна мощь!
              Чудные чресла рознял, к лону, ликуя, припал -
              Радостно лоно, пышет жаром, и тучи ушли -
              Огненный взор его прожег их молчащую глубь.
              Девственный крик ответил яростной страсти самца:
              "Знаю тебя, нашла тебя, никогда не уйду!
              Детище божье, жилец Африки вечно ночной,
              Пал ты, даруя мне жизнь в темной юдоли смертей!
              Ярость я чую, злость, Америки схватку и стон,
              Горесть корней, сцепивших руки в подземной борьбе.
              Вижу я Змия днесь, в Канаде он слюбит меня!
              В Мексике схватит Гриф! И Лев похотливый - в Перу!
              Вижу Кита у брега, душу мне выпьет до дна!
              О, что за боль! Мой мороз в пламени стаял твоем!
              Боль и позор навеки - в бороздах молний твоих!
              Вот она, Смерть, настала! Вот он, предсказанный гнев!"

              Строгий Певец умолкнул, песни своей устыдясь,
                 в бешенстве бросил он
              Арфу свою навстречу звукам ее - к вершинам,
                 а затем преломил
              Пламенный остов ее о руины колонны и, молча насупясь,
              Прочь зашагал в больных и страшных своих печалях
                 по Кентскому долу.




       The Guardian Prince of Albion burns in his nightly tent:
       Sullen fires across the Atlantic glow to America's shore,
       Piercing the souls of warlike men who rise in silent night.
       Washington, Franklin, Paine, and Warren, Gates, Hancock, and Green
       Meet on the coast glowing with blood from Albion's fiery Prince.

       Washington spoke: 'Friends of America! look over the Atlantic sea;
       A bended bow is lifted in Heaven, and a heavy iron chain
       Descends, link by link, from Albion's cliffs across the sea, to bind
       Brothers and sons of America; till our faces pale and yellow,
       Heads depress'd, voices weak, eyes downcast, hands work-bruis'd,
       Feet bleeding on the sultry sands, and the furrows of the whip
       Descend to generations, that in future times forget.'

       The strong voice ceas'd; for a terrible blast swept over
          the heaving sea:
       The eastern cloud rent: on his cliffs stood Albion's wrathful Prince,
       A dragon form, clashing his scales: at midnight he arose,
       And flam'd red meteors round the land of Albion beneath;
       His voice, his locks, his awful shoulders, and his glowing eyes
       Appear to the Americans upon the cloudy night.

       Solemn heave the Atlantic waves between the gloomy nations,
       Swelling, belching from its deeps red clouds and raging fires.
       Albion is sick! America faints! Enrag'd the Zenith grew.
       As human blood shooting its veins all round the orbed heaven,
       Red rose the clouds from the Atlantic in vast wheels of blood,
       And in the red clouds rose a Wonder o'er the Atlantic sea-
       Intense! naked! a Human fire, fierce glowing, as the wedge
       Of iron heated in the furnace; his terrible limbs were fire,
       With myriads of cloudy terrors, banners dark, and towers
       Surrounded: heat but not light went thro' the murky atmosphere.

       The King of England looking westward trembles at the vision.

       Albion's Angel stood beside the Stone of Night, and saw
       The Terror like a comet, or more like the planet red,
       That once enclos'd the terrible wandering comets in its sphere.
       Then, Mars, thou wast our centre, and the planets three flew round
       Thy crimson disk; so, ere the Sun was rent from thy red sphere,
       The Spectre glow'd, his horrid length staining the temple long
       With beams of blood; and thus a voice came forth, and shook the temple: -
       'The morning comes, the night decays, the watchmen leave their
           stations;
       The grave is burst, the spices shed, the linen wrapped up;
       The bones of death, the cov'ring clay, the sinews shrunk and dry'd
       Reviving shake, inspiring move, breathing, awakening,
       Spring like redeemed captives, when their bonds and bars are burst.
       Let the slave grinding at the mill run out into the field,
       Let him look up into the heavens and laugh in the bright air;
       Let the enchained soul, shut up in darkness and in sighing,
       Whose face has never seen a smile in thirty weary years,
       Rise and look out; his chains are loose, his dungeon doors are open;
       And let his wife and children return from the oppressor's scourge.
       They look behind at every step, and believe it is a dream,
       Singing: "The Sun has left his blackness, and has found a fresher
          morning,
       And the fair Moon rejoices in the clear and cloudless night;
       For Empire is no more, and now the Lion and Wolf shall cease."'

       In thunders ends the voice. Then Albion's Angel wrathful burnt
       Beside the Stone of Night; and, like the Eternal Lion's howl
       In famine and war, reply'd: 'Art thou not Ore,
          who serpent-form'd
       Stands at the gate of Enitharmon to devour her children?
       Blasphemous Demon, Antichrist, hater of Dignities,
       Lover of wild rebellion, and transgressor of God's Law,
       Why dost thou come to Angel's eyes in this terrific form?'

       The Terror answer'd: T am Ore, wreath'd round the accursed tree:
       The times are ended; shadows pass, the morning 'gins to break;
       The fiery joy, that Urizen perverted to ten commands,
       What night he led the starry hosts thro' the wide wilderness,
       That stony Law I stamp to dust; and scatter Religion abroad
       To the four winds as a torn book, and none shall gather
          the leaves;
       But they shall rot on desert sands, and consume in bottomless
          deeps,
       To make the deserts blossom, and the deeps shrink to their
          fountains,
       And to renew the fiery joy, and burst the stony roof;
       That pale religious lechery, seeking Virginity,
       May find it in a harlot, and in coarse-clad honesty
       The underfil'd, tho' ravish'd in her cradle night and morn;
       For everything that lives is holy, life delights in life;
       Because the soul of sweet delight can never be defil'd.
       Fires enwrap the earthly globe, yet Man is not consum'd;
       Amidst the lustful fires he walks; his feet become like brass,
       His knees and things like silver, and his breast and head like gold.

       'Sound! sound! my loud war-trumpets, and alarm my Thirteen
          Angels!
       Loud howls the Eternal Wolf! the Eternal Lion lashes his tail!
       America is dark'ned; and my punishing Demons, terrified,
       Crouch howling before their caverns deep, like skins dry'd
          in the wind.
       They cannot smite the wheat, nor quench the fatness of the earth;
       They cannot smite with sorrows, nor subdue the plough and spade;
       They cannot wall the city, nor moat round the castle of princes;
       They cannot bring the stubbed oak to overgrow the hills;
       For terrible men stand on the shores, and in their robes I see
       Children take shelter from the lightnings: there stands
          Washington,
       And Paine, and Warren, with their foreheads rear'd toward
          the East -
       But clouds obscure my aged sight. A vision from afar!
       Sound! sound! my loud war-trumpets, and alarm my Thirteen Angels!
       Ah, vision from afar! Ah, rebel form that rent the ancient
       Heavens! Eternal Viper self-renew'd, rolling in clouds,
       I see thee in thick clouds and darkness on America's shore,
       Writhing in pangs of abhorred birth; red flames the crest
          rebellious
       And eyes of death; the harlot womb, oft opened in vain,
       Heaves in enormous circles: now the times are return'd upon thee,
       Devourer of thy parent, now thy unutterable torment renews.
       Sound! sound! my loud war-trumpets, and alarm my Thirteen Angels!
       Ah, terrible birth! a young one bursting! Where is the weeping
          mouth,
       And where the mother's milk? Instead, those ever-hissing jaws
       And parched lips drop with fresh gore: now roll thou in the
          clouds;
       Thy mother lays her length outstretch'd upon the shore beneath.
       Sound! sound! my loud war-trumpets, and alarm my Thirteen
          Angels!
       Loud howls the Eternal Wolf! the Eternal Lion lashes his tail!'

       Thus wept the Angel voice, and as he wept the terrible blasts
       Of trumpets blew a loud alarm across the Atlantic deep.
       No trumpets answer; no reply of clarions or of fifes:
       Silent the Colonies remain and refuse the loud alarm.
       On those vast shady hills between America and Albion's shore,
       Now barr'd out by the Atlantic sea, call'd Atlantean hills,
       Because from their bright summits you may pass to the Golden
          World,
       An ancient palace, archetype of mighty Emperies,
       Rears its immortal pinnacles, built in the forest of God
       By Ariston, the King of Beauty, for his stolen bride.

       Here on their magic seats the Thirteen Angels sat perturb'd,
       For clouds from the Atlantic hover o'er the solemn roof.

       Fiery the Angels rose, and as they rose deep thunder roll'd
       Around their shores, indignant burning with the fires of Ore;
       And Boston's Angel cried aloud as they flew thro' the dark
          night.

       He cried: 'Why trembles honesty; and, like a murderer,
       Why seeks he refuge from the frowns of his immortal station?
       Must the generous tremble, and leave his joy to the idle,
          to the pestilence
       That mock him? Who commanded this? What God? What Angel?
       To keep the gen'rous from experience till the ungenerous
       Are unrestrain'd performers of the energies of nature;
       Till pity is become a trade, and generosity a science
       That men get rich by; and the sandy desert is giv'n
          to the strong?
       What God is he writes laws of peace, and clothes him in a tempest?
       What pitying Angel lusts for tears, and fans himself with sighs?
       What crawling villain preaches abstinence and wraps himself
       In fat of lambs? No more I follow, no more obedience pay!'

       So cried he, rending off his robe and throwing down
          his sceptre
       In sight of Albion's Guardian; and all the Thirteen Angels
       Rent off their robes to the hungry wind, and threw their golden
          sceptres
       Down on the land of America; indignant they descended
       Headlong from out their heav'nly heights, descending swift
          as fires
       Over the land; naked and flaming are their lineaments seen
       In the deep gloom; by Washington and Paine and Warren they
          stood;
       And the flame folded, roaring fierce within the pitchy night,
       Before the Demon red, who burnt towards America,
       In black smoke, thunders, and loud winds, rejoicing in its terror,
       Breaking in smoky wreaths from the wild deep, and gath'ring thick
       In flames as of a furnace on the land from North to South,
       What time the Thirteen Governors, that England sent, convene
       In Bernard's house. The flames cover'd the land; they rouse;
          they cry;
       Shaking their mental chains, they rush in fury to the sea
       To quench their anguish; at the feet of Washington down fall'n
       They grovel on the sand and writhing lie, while all
       The British soldiers thro' the Thirteen States sent up a howl
       Of anguish, threw their swords and muskets to the earth, and run
       From their encampments and dark castles, seeking where to hide
       From the grim flames, and from the visions of Ore, in sight
       Of Albion's Angel; who, enrag'd, his secret clouds open'd
       From North to South, and burnt outstretch'd on wings of wrath,
          cov'ring
       The eastern sky, spreading his awful wings across the heavens.
       Beneath him roll'd his num'rous hosts, all Albion's Angels camp'd
       Darken'd the Atlantic mountains; and their trumpets shook
          the valleys,
       Arm'd with diseases of the earth to cast upon the Abyss-
       Their numbers forty millions, must'ring in the eastern sky.

       In the flames stood and view'd the armies drawn out in the sky,
       Washington, Franklin, Paine, and Warren, Allen, Gates, and Lee,
       And heard the voice of Albion's Angel give the thunderous
          command;
       His plagues, obedient to his voice, flew forth out of their
          clouds,

       Falling upon America, as a storm to cut them off,
       As a blight cuts the tender corn when it begins to appear.
       Dark is the heaven above, and cold and hard the earth beneath:
       And, as a plague-wind, fill'd with insects, cuts off man
          and beast,
       And, as a sea o'erwhelms a land in the day of an earthquake,
       Fury, rage, madness, in a wind swept through America;
       And the red flames of Ore, that folded roaring, fierce, around
       The angry shores; and the fierce rushing of th' inhabitants
          together!
       The citizens of New York close their books and lock their chests;
       The mariners of Boston drop their anchors and unlade;
       The scribe of Pennsylvania casts his pen upon the earth;
       The builder of Virginia throws his hammer down in fear.

       Then had America been lost, o'erwhelm'd by the Atlantic,
       And Earth had lost another portion of the Infinite;
       But all rush together in the night in wrath and raging fire.
       The red fires rag'd! The plagues recoil'd! Then roll'd they
          back with fury
       On Albion's Angels: then the Pestilence began in streaks of red
       Across the limbs of Albion's Guardian; the spotted plague smote
          Bristol's,
       And the Leprosy London's Spirit, sickening all their bands:
       The millions sent up a howl of anguish and threw off their
          hammer'd mail,
       And cast their swords and spears to earth, and stood, a naked
          multitude:
       Albion's Guardian writhed in torment on the eastern sky,
       Pale, quiv'ring toward the brain his glimmering eyes, teeth
          chattering,
       Howling and shuddering, his legs quivering, convuls'd each muscle
          and sinew:
       Sick'ning lay London's Guardian, and the ancient mitred York,
       Their heads on snowy hills, their ensigns sick'ning in the sky.
       The plagues creep on the burning winds, driven by flames of Ore,
       And by the fierce Americans rushing together in the night,
       Driven o'er the Guardians of Ireland, and Scotland and Wales.
       They, spotted with plagues, forsook the frontiers; and their
          banners, sear'd
       With fires of hell, deform their ancient Heavens with shame
          and woe.
       Hid in his caves the Bard of Albion felt the enormous plagues,
       And a cowl of flesh grew o'er his head, and scales on his back
          and ribs;
       And, rough with black scales, all his Angels fright their ancient
          heavens.
       The doors of marriage are open, and the Priests, in rustling
          scales,
       Rush into reptile coverts, hiding from the fires of Ore,
       That play around the golden roofs in wreaths of fierce desire,
       Leaving the Females naked and glowing with the lusts of youth.

       For the Female Spirits of the dead, pining in bonds of religion,
       Run from their fetters; reddening, and in long-drawn arches
          sitting,
       They feel the nerves of youth renew, and desires of ancient
          times
       Over their pale limbs, as a vine when the tender grape appears.
       Over the hills, the vales, the cities rage the red flames
          fierce:
       The Heavens melted from North to South; and Urizen, who sat
       Above all heavens, in thunders wrapp'd, emerg'd his leprous head
       From out his holy shrine, his tears in deluge piteous
       Falling into the deep sublime; flagg'd with grey-brow'd snows
       And thunderous visages, his jealous wings wav'd over the deep;
       Weeping in dismal howling woe, he dark descended, howling
       Around the smitten bands, clothed in tears and trembling,
          shudd'ring, cold.
       His stored snows he poured forth, and his icy magazines
       He open'd on the deep, and on the Atlantic sea, white,
          shiv'ring;
       Leprous his limbs, all over white, and hoary was his visage;
       Weeping in dismal howlings before the stern Americans,
       Hiding the Demon red with clouds and cold mists from the earth;
       Till Angels and weak men twelve years should govern o'er the
          strong;
       And then their end should come, when France receiv'd the Demon's
          light.
       Stiff shudderings shook the heav'nly thrones! France, Spain,
          and Italy
       In terror view'd the bands of Albion, and the ancient Guardians,
       Fainting upon the elements, smitten with their own plagues!
       They slow advance to shut the five gates of their law-built
          Heaven,
       Filled with blasting fancies and with mildews of despair,
       With fierce disease and lust, unable to stem the fires of Ore.
       But the five gates were consum'd, and their bolts and hinges
          melted;
       And the fierce flames burnt round the heavens, and round
          the abodes of men.




              Князь пламенеет, Страж, у врат Альбиона в шатре;
              Пламя пылает; гроз в Америке гром загремел,
              Души взрывая бдящих битвы мужей, а не спят
              Вашингтон, Франклин, Пейн, Уоррен, Гэйтс, Хэнкок и Грин;
              Бреги кровавы Князь с высот Альбиона слепит.

              Вашингтон молвил, хмур: "Отечество, взор за моря
              Кинь: в небе лук натянут и виснет тяжкая цепь;
              Звеньев и звеньев ржавь со скал Альбиона сюда
              Вьется: вязать народ Америки, души сушить,
              Нурить главы, немоту несть, обездоливать дух,
              Очи и ноги жечь, ремни сыромятны рукам,
              Рабство - сынам и внукам, рабства и правнукам гнет!"

              Молвил могучий, смолк, и ветр завихренный взвился,
              Туча Востока вклочь, сам Князь Альбиона, со скал,
              Гневен, глядит драконом, ждет, пробудившись во тьме,
              Камнем ведет небесным власти пылающий круг;
              Взор его, космы, плеч бугры, устрашающий глас
              В ужас повергнуть чают Нового Света жильцов.

              Тяжкие дыбит волны море меж наций войны,
              Красные тучи, смерчи пламени мечет оно.
              Недуг постиг Альбион. Обморок - Новый Свет! Огнь
              Пышет в Зените Неба! Кровь из артерий Судьбы.
              Крови колеса - тучи - катятся чрез океан,
              В тучах кровавых Чудо явлено гордое днесь:
              Яростно! голо! Огнь, победно зажженный людьми!
              Жаркий брусок железа - в кузне рожден Человек.
              Гнев - его члены, страх - дыханье, неволя - купель,
              Может он сжечь дотла - не несущий света Огонь!

              Мрачен Король Английский, Запад пугает его.

              Англии Ангел, в Нише Ночи таящийся, зрит:
              Ужас кометой высь объял, разрастаясь, - верней,
              Красной планетой, попавшей под жернова комет.
              Марс, ты был центр системы, в пленницы ты залучил
              Три планеты, покуда Солнце не оторвалось
              От твоей красной мощи, Спектра огня, - и тогда
              В красных лучах заалел Храм и загрохотал Глас:
              "Утро восходит, ночь уходит, и Стражи бегут,
              Треснули гробы, ладан высох и саван истлел.
              Голые кости, прах, поникший, казалось, навек,
              Вспряли, проснувшись, - Жизнь дыханьем
                 опять в них вошла,
              Сбросив победно цепи, узы и ядра тюрьмы.
              Фабрик рабы, спешите - воля и поле вас ждут!
              Небо очам откройте - воздух, и смех, и простор!
              Сердцу велите (вздохи ведомы Горя ему,
              За тридцать лет ни разу не улыбнулись уста)
              Вскрыться навстречу жизни, где нет ни Врат, ни Цепей,
              Детям и женам чтоб надсмотрщика бич не грозил.
              Пусть их не верят. Вера позже придет: не во сне
              Все это. Песнь восторга грянет: "Исходом из тьмы
              Солнце взошло, луна сияет в блаженной ночи,
              Власть изошла - теперь не будет ни Волка, ни Льва!"
              В грома раскатах смолк. Но Англии Ангел, взбешен,
              В Нише Ночной горит, рыча изгладавшимся львом;
              Вечный воитель кличет Змия: "Чудовищный Орк!
              Ты ли раздор посеял, чая младенцев пожрать
              Матери Энитармон? Бес, Антихрист, Бунтарь,
              Смуты Самец, Растлитель, Скот, Богомерзкая Тварь.
              Ангелу смеешь, Орк, в обличье ужасном предстать?"

              Ужас Живой в ответ: "Я змий, цепью скованный Орк,
              С древом обвенчан. Век тот кончился, этот - будь мой!
              Огненный смех Уризен в заповеди превратил -
              В десять своих заветов, - звезды в пустыню впустив.
              Ныне скрижаль сотру, религию брошу ветрам
              Книжицей драной! Ха! никто не подымет листов:
              Скрошатся те в песке, бесследно потонут в морях,
              Цветом пойдут пустыни, моря омелеют в ручьи,
              Радость в огне родится, крыша миров затрещит;
              Будет святошам тяжко, Девственность вздумай искать,
              Кроме как в шлюхе, - срам девичий утратить спешит
              Дочь в колыбели, - ночью темной, безоблачным днем.
              Ибо Живое свято, и жизни желает Жизнь,
              Скверны в Веселье нету, в Счастье сама Чистота:
              Пламя планету жрет, но смертный - и тут невредим,
              Пламя ему потеха, бронзовой стала пята,
              Бедра - из серебра, глава золотою и грудь!"

              "Гряньте, фанфары! в бой, тринадцати ангелов сонм!
              Вечный Волчище взвыл! Взъярившийся Лев возревел!
              Демоны дерзки, чуя новый Америки чин,
              Воют из бездн, трепещут - кожа в дубильне ветров.
              Нив не пожечь им, злаки тучные не засушить,
              Плуг и мотыгу в порчь волшбой не ввести им и в ржавь.
              Град не построить им, не вырыть под миром рва,
              Сорным побегом хмеля поле не опустошить.
              Ибо стоят на бреге страшные трое - я зрю -
              Вашингтон, Пейн, Уоррен - в длинных одеждах своих
              Чада от молний пряча, - гневно пытают Восток.
              Тучи мой взор затмили. Горе мне! - старческий взор!
              Гряньте, фанфары! в бой, тринадцати ангелов сонм!
              Тучи мой взор затмили! Смут Предводитель сожрет
              Небо Востока! Дьявол! Новорожденный! И Он,
              В тучах и в тучах, брег Америки сгложет огнем,
              Корчась в мученьях. О, ублюдок кровавый, не зря
              Смерти очами зришь: Блудницыно лоно опять
              Кругом пошло - теперь не попусту - вспять времена!
              Жрешь ты Отца, но здесь к тебе подбирается боль.
              Гряньте, фанфары! в бой, тринадцати ангелов сонм!
              Мерзостный! Грязь рождена! Грех!
                 Где слеза хоть одна?
              Млеко грудное где? Лишь пасть, да каменья зубей,
              Губы в крови; небесна ночь - колыбель Сатаны;
              В тучах ты высишься, мать - простерта на берегу.
              Гряньте, фанфары! в бой, тринадцати ангелов сонм!
              Вечный Волчище взвыл! Взъярившийся Лев возревел!"

              Плакал так Ангел. Гром фанфар был ответом ему,
              Голос тревоги рос, Атлантики тяжкая глубь
              Заколыхалась. Молча внемлет Америка, спит,
              Уху колоний глухо эхом волненья звуча.
              Англию с Новым Светом связала гряда холмов;
              Ныне над нею - Море, только вершины видны.
              С этих вершин взойдешь в Атлантов Златую Страну,
              В древний дворец - прообраз могучих земных держав.
              Башни бессмертны ввысь вознеслись (таковы Аристон,
              Царь Красоты, похищенной деве в память возвел).

              Здесь, в волшебном дворце, - тринадцати ангелов сонм.
              Мрачно сидят - под своды тучи вползают, черны.

              Гневно восстали все, и гром загремел тяжело
              Над берегами, пламя Орка которые жрет;
              Бостона Ангел рек в полете над миром ночным:

              "Честность отвергнуть, - вскричал, - чтобы
                 убийце польстить?
              Чтобы убийца бежал от покаянья сюда?
              Благо забыть ли? Отдать радость разбойной чуме,
              Чтоб не дразнить ее? Кто - Бог, повелевший сие?
              Благо скрыть от познанья, чтоб время дать неблагим
              Силы природных энергий пакостно извратить?
              Чтоб куплей-продажей любовь стала,
                 и Благо - злом?
              Чтоб человек богател, над совестию глумясь?
              Кто же тот Бог, о мире твердящ и несущ грозу?
              Кто же тот Ангел, слез алчущ и вздохов земных?
              Кто воздержанье смеет славить, блаженствуя сам
              В масле, в жиру? Довольно! Больше я вам не слуга!"

              Так он вскричал, раздрав одежды и скипетр уронив.
              Страх Альбион объял - тринадцати ангелов сонм
              Скинул, раздрав, одежды, скиптры свои побросал.
              Наземь упало пламя. Ангелы пали на брег,
              Страшные, страшной клятвой ныне объединены.
              Голое пламя - так их лики горели во тьме.
              Вашингтон, Пейн, Уоррен готовы встретить гостей.
              Вскинулось пламя ночью, рыкая кровью чумы,
              Демон горел вдали, Америку страхом стращал;
              Пламя на пламя, дым на дым, громыханье на гром
              В схватке сошлись: задымлен брег с Океана, с Земли,
              Кузней страна пылает - Север, и Юг, и Восток.
              В Бернарда дом меж тем тринадцать Губернских Владык
              Англии входят, бдят, боятся и держат совет.
              В страхе великом - огнь повсюду - они не вольны,
              Вашингтон, пасть к ногам твоим и пощады просить.
              Стелются, плачут, лежа ползают, войско же их
              Громче громов ревет - тринадцати штатам на смех, -
              Наземь мечи и мушкеты в страхе бросив свои,
              Заперлись в крепость, тщась спасение там обрести;
              Ярость и Призрак Орка гонят назад, а вперед -
              Англии Ангел, шлющий тайные тучи беды
              С Юга на Север, жгущий, гнева простерши крыла,
              Небо Востока, спрятав Солнце в их черной тени.
              Войско встает ползком - Атлантики горы и брег,
              Ангелы, люди - все, кого Альбион снарядил.
              Трубы, фанфары - в бой! Америку - в бездну, на дно!
              Сорок мильонов было Запада войско - народ.

              Огненным оком видят войско небесно в огне
              Вашингтон, Франклин, Пейн, Уоррен, Гэйтс,
                 Аллен и Ли.
              Англии Ангел кинул полчищам клич боевой;
              Верные вихри вспряли, тучи беды полились
              Новым потопом - смять Америку в море, сгубить, -
              Так вот зерно восково слижет пожар и пожрет.
              Тьма в небесах, внизу - Земля холодна и тверда;
              Вихрем чумным сметает людей и зверей с земли,
              Землетрясенья смерчи за день над миром прошлись.
              Злоба! вражда! безумье! вгрызлись Америке в кровь.
              Орка пылало пламя! пламя ревело! рвалось!
              Бреги объяв убийством, рознью, раздором, резней!
              Житель Нью-Йорка запер шкаф и Писанье на ключ,
              Бостонский кормчий груза на борт баркаса не брал,
              Стряпчий из Дельфи вылил склянку конторских чернил,
              Бросил виргинский плотник полудостроенный дом.

              Так бы и сгинуть ей, Америке, в лютом огне,
              И бесконечность Земли стала б чуть меньше тогда, -
              Дерзкой не будь отваги! Ярости гневной не будь!
              Пламени молний! Силы! - силы отвадить чуму,
              Поворотить из Англии гостью в Англию вспять:
              Стражам - бубоны! язвы - Англии детищам! хворь -
              Йорку, Бристолю! лепру - Лондону! морок - войскам!
              Взвыли мильоны, латы сбросили, ржавь их раздрав,
              Сабли и копья прочь; предстали нагою толпой.
              Страж Альбиона, скрючась, скорчась, крича и рыча,
              Сильным стеная стоном, в кровь скрежеща челюстьми,
              Дрожью дрожа, суча ногами, задавленный, зрит:
              Хвори Лондон крутят и древний епископский Йорк -
              Главы гниют в предгорьях, тело в долине гниет, -
              Гневом и гневом веет Орк и пожаром на них;
              Армии грозны Ночь Америки сжала в кулак -
              Скоттов крушить и рушить, саксов, ирландцев, Уэльс.
              Те, несчастливцы, с фронта - жалок раздранный - бегут;
              Знамя поникло, гложет Ад лоскуты на ветру;
              Вечный пещерник, гордый Бард Альбиона, познав
              Ужас, оброс кулями сала, хвостом, чешуей;
              Все в чешуе предстали ангелы, Звезд Срамота,
              Брака врата разверзлись, Пастырь порос чешуей,
              Сжавшись рептилией жалкой, лишь бы Орка не зреть, -
              Пламенем пляшет тот, пылающей похотью жжет -
              Жены нагие рдеют, кинуты навзничь скоттом.
              Ибо бессмертны Духи-Девы, религии Ад
              Ныне покинув и узы сбросив, алым цветут,
              Полнят победой похоть юности, жажду веков,
              Бледные ноги стали пенны, как чаши вина.

              Грады, и веси, холмы, долы и дали - в огне,
              Плавится небо, каплет пламенем, плавится сам
              Вечный Уризен, плачет, прячет проказу в дыму,
              Криком кричит, потопом плачет, печалится: Мир
              Чуть шевелится - снегом, призраком Зла, заметен;
              Гром оглушительный грянул, криков ревнивых дитя.
              Жалко унижен, вниз Уризен сошел, вопия:
              Войско разбито, слезы блещут, смятенье и хлад.
              Снег он согреб, железные вытряс, стеная, гроба
              Над Атлантидой - бездна мрачно глотала дары.
              Болен проказой, дряхл Уризен - землисто глядит,
              Дико ревя, хоронит демона битвы во склеп -
              Американцы, строги, смотрят во склеп, к мертвецам.
              Ангел и Слабость правят - Сила двенадцать лет спит,
              Слабость свести - взойдет во Франции Демон Огня.
              Троны небес трясутся! Немец, испанец, француз
              Видят гибель в мученьях мощи английской былой -
              Прахом она пошла, чумой умерла изнутри.
              Прочь поспешили все - спасти Небеса, запереть
              Храм пятивратный, Веру, грезы дурные прогнать,
              Ржу отчаянья смыть... Но с Орком не сладят они,
              Врат не уберегут - ведь в огне растекся засов.
              Дикое пламя Небо, Землю и Душу пожрет.

              Перевод В. Л. Топорова






      'Five windows light the cavern'd Man: thro' one he breathes the air;
      Thro' one hears music of the spheres; thro' one the Eternal Vine
      Flourishes, that he may receive the grapes; thro' one can look
      And see small portions of the Eternal World that ever groweth;
      Thro' one himself pass out what time he please, but he will not;
      For stolen joys are sweet, and bread eaten in secret pleasant.'

      So sang a Fairy, mocking, as he sat on a streak'd tulip,
      Thinking none saw him: when he ceas'd I started from the trees,
      And caught him in my hat, as boys knock down a butterfly.
      'How know you this,' said I, 'small Sir? where did you learn
         this song?'
      Seeing himself in my possession, thus he answer'd me:
      'My Master, I am yours! command me, for I must obey.'

      'Then tell me, what is the Material World, and is it dead?'
      He, laughing, answer'd: 'I will write a book on leaves
         of flowers,
      If you will feed me on love-thoughts, and give me now
         and then
      A cup of sparkling poetic fancies; so, when I am tipsy,
      I'll sing to you to this soft lute, and show you all alive
      The World, when every particle of dust breathes forth its joy.'

      I took him home in my warm bosom: as we went along
      Wild flowers I gathered; and he show'd me each Eternal Flower:
      He laugh'd aloud to see them whimper because they were
         pluck'd.
      They hover'd round me like a cloud of incense. When I came
      Into my parlour and sat down, and took my pen to write,
      My Fairy sat upon the table, and dictated EUROPE.






              "Пять Окон у Души твоей, в темницу заточенной, -
              Лиется воздух сквозь одно, музыка сфер - в другое,
              А в третье - Вечное Вино течет благословенно,
              Четвертое - открыто в мир, вечнорастущий, вечный.
              Есть пятое - дабы душа из тела вырывалась
              В любую пору: сладок хлеб, вкушаемый украдкой".

              Такую песню распевал Эльф около тюльпана
              И думал: нету никого поблизости. Внезапно
              Я, выскочив из-за дерев, накрыл малютку шляпой,
              Как бабочку. "Откуда знать тебе, дружок, об этом?"
              Мой пленник понял, что ему не избежать неволи.
              "Мой господин, - он запищал, - я весь к твоим услугам".

              "Тогда скажи мне, что есть Мир Материи - и мертв ли?"
              Смеясь, ответил он: "Трактат, начертанный на листьях,
              Я написать готов, коль ты меня вскормишь любовью,
              Да поднесешь мне кубок-два искрящихся фантазий.
              Я, захмелев чуток, спою тебе о жизни мира,
              Где радость дышит и живет в любой пылинке праха".

              Пригрел его я на груди, а он мне по дороге
              На все бессмертные цветы указывал персточком.
              Он объяснил мне трепет их в тот миг, как их срывают.
              Их аромат меня объял, божественный, как ладан.
              Когда вернулся я домой и сел к столу работать,
              Мой Эльф, посмеиваясь, мне продиктовал "Европу".



        The nameless Shadowy Female rose from out the breast of Ore,
        Her snaky hair brandishing in the winds of Enitharmon;
        And thus her voice arose: -

        'O mother Enitharmon, wilt thou bring forth other sons,
        To cause my name to vanish, that my place may not be found?
        For I am faint with travel,
        Like the dark cloud disburden'd in the day of dismal thunder.

        'My roots are brandish'd in the heavens, my fruits in earth
        beneath
        Surge, foam, and labour into life, first born and first consum'd!
        Consumed and consuming!
        Then why shouldst thou, Accursed Mother, bring me into life?

        'I wrap my turban of thick clouds around my lab'ring head,
        And fold the sheety waters as a mantle round my limbs;
        Yet the red sun and moon
        And all the overflowing stars rain down prolific pains.

        'Unwilling I look up to heaven, unwilling count the stars:
        Sitting in fathomless abyss of my immortal shrine
        I seize their burning power,
        And bring forth howling terrors, all-devouring fiery kings,

        'Devouring and devoured, roaming on dark and desolate mountains,
        In forests of Eternal Death, shrieking in hollow trees.
        Ah, mother Enitharmon!
        Stamp not with solid form this vig'rous progeny of fires.

        'I bring forth from my teeming bosom myriads of flames,
        And thou dost stamp them with a signet; then they roam abroad,
        And leave me void as death.
        Ah! I am drown'd in shady woe and visionary joy.

        'And who shall bind the Infinite with an eternal band
        To compass it with swaddling bands? and who shall cherish it
        With milk and honey?
        I see it smile, and I roll inward, and my voice is past.'

        She ceas'd, and roll'd her shady clouds
        Into the secret place.



                Тенистая Дщерь восстала с Оркова ложа любви.
                Змееподобные косы веют на лютом ветру.
                Голос ее звучит:

                "Матерь Энитармон! Кого породишь ты еще,
                Чтобы мое униженье стало бы смерти под стать?
                Хватит мне этих мук!
                Туче обычной легко ль, когда загремит адский гром?

                Корни мои на небе, чахнут в почве мои плоды,
                В жизнь впадая, как в море, чтоб навек раствориться в ней.
                Умереть и убить!
                Будь же ты проклята, Мать, за то, что меня родила!

                На голову я одела кромешной тучи тюрбан,
                Я члены мои сокрыла под саваном черных вод,
                Но льют Солнце с Луной
                Вечных мучений ливень на слабое тело мое.

                Поневоле гляжу я в небо, поневоле я чту
                Звезды в моей недоле, в беспросветной жизни моей.
                Вижу: их свет кровав.
                Вижу: они чреваты смертью, ужасом и огнем.

                Я вижу: жгут и горят. Вижу: жгут и горят везде -
                На потаенных вершинах и в чащах посмертных дней.
                Матерь моя, зачем?
                Зачем из дрожащих огней твердыню жизни куешь?

                Из груди исторгаю свирепое пламя твое.
                Тщетно! его ты пускаешь исчадием ярости в жизнь.
                Вот я пуста, как смерть,
                В призрачном горе и в призрачном счастье погребена.

                Кто же теперь сменит Вечности мокрые пелены?
                Вечные мокрые пелены? Кто накормит ее
                Млеком и медом? Ах!
                Вот улыбнулась, проснулась, и к ней сейчас побегу!"

                Умолкла, тучи за собой
                Ведя в безвестный путь.



           The deep of winter came,
           What time the Secret Child
           Descended through the orient gates of the Eternal day:
           War ceas'd, and all the troops like shadows fled to their
              abodes.

           Then Enitharmon saw her sons and daughters rise around;
           Like pearly clouds they meet together in the crystal
              house;
           And Los, possessor of-ihe Moon, joy'd in the peaceful night,
           Thus speaking, while his num'rous sons shook their bright fiery
              wings: -

           'Again the night is come,
           That strong Urthona takes his rest;
           And Urizen, unloos'd from chains,

           Glows like a meteor in the distant North.
           Stretch forth your hands and strike the elemental
              strings!
           Awake the thunders of the deep!

           'The shrill winds wake,
           Till all the sons of Urizen look out and envy Los.
           Seize all the spirits of life, and bind

           Their warbling joys to our loud strings!
           Bind all the nourishing sweets of earth
           To give us bliss, that we may drink the sparkling wine
              of Los!
           And let us laugh at war,
           Despising toil and care,
           Because the days and nights of joy in lucky
              hours renew.

           'Arise, О Ore, from thy deep den!
           First-born of Enitharmon, rise!
           And we will crown thy head with garlands of the ruddy vine;
           For now thou art bound,
           And I may see thee in the hour of bliss, my eldest-born.'

           The horrent Demon rose, surrounded with red stars of fire,
           Whirling about in furious circles round the Immortal Fiend.

           Then Enitharmon down descended into his red light,
           And thus her voice rose to her children: the distant heavens
              reply: -

           'Now comes the night of Enitharmon's joy!
           Who shall I call? Who shall I send,
           That Woman, lovely Woman, may have dominion?
           Arise, О Rintrah! thee I call, and Palamabron, thee!
           Go! tell the Human race that Woman's love is Sin;
           That an Eternal life awaits the worms of sixty winters,
           In an allegorical abode, where existence hath never come.
           Forbid all Joy; and, from her childhood, shall the little
              Female
           Spread nets in every secret path.

           'My weary eyelids draw towards the evening; my bliss is yet
              but new.

           'Arise! O Rintrah, eldest-born, second to none but Ore!
           О lion Rintrah, raise thy fury from thy forests black!
           Bring Palamabron, horned priest, skipping upon
              the mountains,
           And silent Elynittria, the silver-bowed queen.
           Rintrah, where hast thou hid thy bride?
           Weeps she in desert shades?
           Alas! my Rintrah, bring the lovely jealous
              Ocalythron.

           'Arise, my son! bring all thy brethren,
           О thou King of Fire!
           Prince of the Sun! I see thee with thy innumerable
              race,
           Thick as the summer stars;
           But each, ramping, his golden mane shakes,
           And thine eyes rejoice because of strength, О Rintrah, furious
              King!'

           Enitharmon slept
           Eighteen hundred years. Man was a dream,
           The night of Nature and their harps unstrung!
           She slept in middle of her nightly song
           Eighteen hundred years, a Female dream.

           Shadows of men in fleeting bands upon the winds
           Divide the heavens of Europe;
           Till Albion's Angel, smitten with his own plagues, fled with
              his bands.
           The cloud bears hard on Albion's shore,
           Fill'd with immortal Demons of futurity:
           In council gather the smitten Angels of Albion;
           The cloud bears hard upon the council-house,
              down rushing
           On the heads of Albion's Angels.

           One hour they lay buried beneath the ruins of that hall;
           But as the stars rise from the Salt Lake, they arise in pain,
           In troubled mists, o'erclouded by the terrors of struggling
              times.

           In thoughts perturb'd they rose from the bright ruins, silent
              following
           The fiery King, who sought his ancient temple,
              serpent-form'd,
           That stretches out its shady length along
           the Island white.
           Round him roll'd his clouds of war; silent the Angel went
           Along the infinite shores of Thames to golden
              Verulam.
           There stand the venerable porches, that high-towering
              rear
           Their oak-surrounded pillars, form'd of massy stones, uncut
           With tool, stones precious!-such eternal in the heavens,
           Of colours twelve (few known on earth) give light
              in the opaque,
           Plac'd in the order of the stars; when the five senses
              whelm'd
           In deluge o'er the earth-born man, then turn'd the fluxile
              eyes
           Into two stationary orbs, concentrating all things:
           The ever-varying spiral ascents to the Heavens of Heavens
           Were bended downward, and the nostrils' golden gates shut,
           Turn'd outward, barr'd, and petrify'd against the Infinite.

           Thought chang'd the Infinite to a Serpent, that which
              pitieth
           To a devouring flame; and Man fled from its face and hid
           In forests of night; then all the eternal forests were divided
           Into earths, rolling in circles of Space, that like an ocean
              rush'd
           And overwhelmed all except this finite wall of flesh.
           Then was the Serpent temple form'd, image of Infinite, |
           Shut up in finite revolutions, and Man became an Angel,
           Heaven a mighty circle turning, God a tyrant crown'd.

           Now arriv'd the ancient Guardian at the southern porch,
           That planted thick with trees of blackest leaf,
              and in a vale
           Obscure enclos'd the Stone of Night; oblique it stood, o'erhung
           With purple flowers and berries red, image
              of that sweet South,
           Once open to the heavens, and elevated on the human neck,
           Now overgrown with hair, and cover'd with a stony roof.
           Downward 'tis sunk beneath th' attractive North, that round
              the feet,
           A raging whirlpool, draws the dizzy enquirer to his grave.

              Albion's Angel rose upon the Stone of Night.
              He saw Urizen on the Atlantic;
              And his brazen Book,
              That Kings and Priests had copied on Earth,
              Expanded from North to South.

           And the clouds and fires pale roll'd round in the night
              of Enitharmon,
           Round Albion's cliffs and London's walls: still Enitharmon slept.
           Rolling volumes of grey mist involve Churches,
              Palaces, Towers;
           For Urizen unclasp'd his Book, feeding his soul with pity.
           The youth of England, hid in gloom, curse the pain'd heavens,
              compell'd
           Into the deadly night to see the form
              of Albion's Angel.
           Their parents brought them forth, and Aged Ignorance preaches*
              canting,
           On a vast rock, perceiv'd by those senses that are clos'd front
              thought -------
           Bleak, dark, abrupt it stands, and overshadows London city.
           They saw his bony feet on the rock, the flesh consum'd
              in flames;
           They saw the Serpent temple lifted above, shadowing the Island
              white;
           They heard the voice of Albion's Angel, howling in flames of Ork,
           Seeking the trump of the Last Doom.

           Above the rest the howl was heard from Westminster, louder and
              louder:
           The Guardian of the secret codes forsook his ancient mansion,
           Driven out by the flames of Ore; his furr'd robes
              and false locks
           Adhered and grew one with his flesh and nerves, and veins shot
              thro' them.
           With dismal torment sick, hanging upon the wind, he fled
           Grovelling, along Great George Street, thro' the Park gate:
              all the soldiers
           Fled from his sight: he dragg'd his torments to the wilderness.

           Thus was the howl thro' Europe!
           For Ore rejoie'd to hear the howling shadows;
           But Palamabron shot his lightnings, trenching down his
              wide back;
           And Rintrah hung with all his legions in the nether deep.

           Enitharmon laugh'd in her sleep to see (O woman's triumph!)
           Every house a den, every man bound: the shadows are fill'd
           With spectres, and the windows wove over with curses of iron:
           Over the doors 'Thou shalt not,' and over the chimneys 'Fear' is
              written:
           With bands of iron round their necks fasten'd into the walls
           The citizens, in leaden gyves the inhabitants of suburbs
           Walk heavy; soft and bent are the bones
              of villagers.

           Between the clouds of Urizen the flames of Ore roll heavy
           Around the limbs of Albion's Guardian, his flesh consuming:
           Howlings and hissings, shrieks and groans, and voices of despair
           Arise around him in the cloudy heavens of Albion. Furious,
           The red-limb'd Angel seiz'd in horror
              and torment
           The trump of the Last Doom; but he could not blow
              the iron tube!
           Thrice he assay'd presumptuous to awake
              the dead to Judgement.
           A mighty Spirit leap'd from the land of Albion,
           Nam'd Newton: he seiz'd the trump, and blow'd the enormous
              blast!
           Yellow as leaves of autumn, the myriads
              of Angelic hosts
           Fell thro' the wintry skies, seeking their graves,
           Rattling their hollow bones in howlings
              and lamentation.

           Then Enitharmon woke, nor knew that she had
              slept;
           And eighteen hundred years were fled
           As if they had not been.
           She call'd her sons and daughters
           To the sports of night
           Within her crystal house,
           And thus her song proceeds: -

           'Arise, Ethinthus! tho' the earth-worm call,
           Let him call in vain,
           Till the night of holy shadows
           And human solitude is past!

           'Ethinthus, Queen of Waters, how thou shinest
              in the sky!
           My daughter, how do I rejoice! for thy children flock
              around,
           Like the gay fishes on the wave, when the cold moon drink"
              dew.
           Ethinthus! thou art sweet as comforts to my
              fainting soul,
           For now thy waters warble round the feet of Enitharmon.

           'Manatha-Varcyon! I behold thee flaming in my
              halls.
           Light of thy mother's soul! I see thy lovely eagles round;
           Thy golden wings are my delight, and thy flames of soft
              delusion.

           'Where is my luring bird of Eden? Leutha,
              silent love!
           Leutha, the many-colour'd bow delights upon thy wings!
           Soft soul of flowers, Leutha!

           Sweet smiling Pestilence! I see thy blushing light;
           Thy daughters, many changing,
           Revolve like sweet perfumes ascending, О Leutha,
              Silken Queen!

           'Where is the youthful Antamon, Prince of the Pearly Dew?
           О Antamon! why wilt thou leave thy mother Enitharmon?
           Alone I see thee, crystal form,
           Floating upon the bosom'd air,
           With lineaments of gratified desire.
           My Antamon! the seven churches of Leutha seek thy love.

           'I hear the soft Oothoon in Enitharmon's tents;
           Why wilt thou give up woman's secrecy,
              my melancholy child?
           Between two moments Bliss is ripe.
           О Theotormon! robb'd of joy, I see thy salt
              tears flow
           Down the steps of my crystal house.

           'Sotha and Thiralatha! secret dwellers of dreamful caves,
           Arise and please the horrent Fiend with your
              melodious songs;
           Still all your thunders, golden-hoof d, and bind your horses
              black.
           Ore! smile upon my children,
           Smile, son of my afflictions!
           Arise, О Ore, and give our mountains joy
              of thy red light!

           She ceas'd; for all were forth at sport beneath the solemn moon
           Waking the stars of Utizen with their immortal
              songs;
           That Nature felt thro' all her pores the enormous revelry,
           Till Morning oped the eastern gate;
           Then every one fled to his station, and Enitharmon wept.

           But terrible Ore, when he beheld the morning
              in the East,
           Shot from the heights of Enitharmon,
           And in the vineyards of red France appear'd the light
              of his fury.

           The Sun glow'd fiery red!
           The furious Terrors flew around
           On golden chariots, raging with red wheels,
              dropping with blood!
           The Lions lash their wrathful tails!
           The Tigers couch upon the prey and suck the ruddy tide;
           And Enitharmon groans and cries in anguish and dismay.

           Then Los arose: his head he rear'd, in snaky
              thunders clad;
           And with a cry that shook all Nature
              to the utmost pole,
           Call'd all his sons to the strife of blood.



          Во глубине зимы
          Таинственное Дитя спустилось на Землю
          Сквозь Восточные врата Вечного дня.
          Война кончилась, и солдаты, подобно ночным теням, бежали
             в укрытия.

          Энитармон окинула взором своих сыновей с дочерями.
          В доме хрустальном они, как жемчужные тучи, сошлись
             для беседы.
          Лос, предводитель Луны, ликованья не сдерживал мирною
             ночью,
          Так возвещая сынам, потрясавшим лучистыми крыльями яро:

          "Снова настала ночь.
          Бестревожно Уртона вкушает отдых;
          Уризен же, освободившись от пут,
          Пылает на дальнем Севере огнем.
          Руки прострите и коснитесь своими перстами стихией
             исполненных струн,
          Гряньте громом глубин!

          Резкий ветр засвистал.
          Сыны Уризена с завистью внемлют Лосу.
          Покорим Духов Жизни, заставим их
          Отдать потайную неукротимую радость нашим пламенносущим
             струн_а_м!
          Да пребудет восторг
          Вселенной - веселием нашим и чашей Лоса,
          Отныне искрящейся мирным вином,
          Презрительным смехом помянем войну,
          Труд и тревоги, - ведь Радости ночи и дни возвернутся
             в свой час непременно.

          Орк-пещерник, восстань!
          Проснись, перворожденный сын Энитармон!
          Мы увенчаем хмелем твою главу.
          Хочу, мой первенец, увидеть тебя:
          Хочу в час блаженства увидеть тебя, как ты есть,
             мой закованный в цепи гордец!"

          Яростный демон восстал в окружении красных созвездий огня,
          Мыслью и взором чертя вкруг Врага Неизбывного бешеный круг.
          Энитармон опустилась к нему и ступила в кровавое пламя.
          К чадам своим обратилась, и Небом подхвачены были призывы:

          "Ночь Свершенья пришла!
          Кого позвать мне, кого, скажите, послать мне,
          Как поступить, чтоб Женщине дали власть?
          Ринтра, мой сын, восстань! Встань, Паламаброн!
          Ты ли поведаешь миру, что нету для Женской любви
             другого слова, чем Грех?
          И ждет шестьдесят лет
          Червя, чтоб воспрянуть для Вечной Жизни, тело?
          И радость земная - запретное Зло?
          И Дева родится затем только, чтобы расставить капканы
             на тропах благих?

          Веки устало смыкаю, не жду перемен, не желаю такого
             блаженства.

          Ринтра, первенец, встань!
          Старше тебя лишь Орк. Львом возреви из чащи,
          Паламаброна-жреца с собой возьми
          И Элинитрию - с луком серебряным молчаливую королеву-
             сестру.
          Где невеста твоя?
          Ринтра, ответь, где гневная Окалитрон?
          Все ли в пустыне горько плачет она?
          Увы, так и есть. Приведи ее, Ринтра, сюда, приведи ее,
             Ринтра, ко мне!

          Встань, владыка огня!
          Братьев своих приведи, солнцеликий витязь.
          Племя моих сыновей зреть я хочу!
          Словно летние звезды, горят они!
          Каждый гривой своею трясет златой!
          Ринтра, грозный король, ты ликуешь в сознании мощи своей,
             взирая на них".
          Энитармон спит
          Восемнадцать веков: Человек - ее греза!
          Ночь Природы и рваные струны арф!
          Спит посредине песни своей ночной,
          Восемнадцать веков женственным сном спит.
          Тени людей в истончившихся кандалах, в перетлевших путах
             витают вверху:
          Небо Европы вклочь.
          Ангелу Альбиона уже не до гнева:
          Страшно стучится туча в британский брег,
          Ныне не гнетом, а славою, грядущей свободою чревата и -
             навсегда.
          Ангелов гложет ерах.
          В Зале Совета они, но стучится туча
          Страшным стуком и в Залу Совета. Гром
          Грянул над головами заступников Альбиона; они пали наземь,
             во прах.

          Час лежали они,
          Замурованы в рухнувшей Зале. Но словно
          Звезды над мертвым морем, провидя Смерть,
          Битвы грядущие и пораженья, - восстали в тумане и страхе
             над миром,

          Молча последовав за Властелином Огня прочь из пышных
             развалин
          В змиеподобный и Змию воздвигнутый храм на вершине,
             с которой
          Он затмевал небо Англии, тенью своею мрача белый остров.
          В тучах, чреватых войною, ступал огненосный Владыка
             по свету,
          Ангелы следом вдоль Темзы брегов бесконечных в собор
             поспешали;
          Там, в Веруламе, священные светочи ярко горели по стенам;
          Там драгоценные камни - нетленны, как те, что на небе, -
             струили
          Свет в двунадесять цветов, на земле из которых известно
             премало,
          В ту равнозвездную тьму, пяти органам чувств заповедную
             темень,
          Что, как Потоп, затопляет сознанье живущим и очи ввергает
          В две постоянных орбиты, объявшие разом и вещи, и мысли, -
          Дубом обшиты - по дубу резьба - из массивного камня
             колонны;
          Были здесь закреплены звенья нижние вечно зыбучей спирали,
          В Небо Небес уходящей; и Ноздри Златые ворот затворились
          И не вбирали изнанкою изголодавшеюся Бесконечность.
          Мысль претворить возмогла Бесконечность живую
             в коварного Змия,

          В пламени всепожирающем миру представшего, - и человеки,
          Плача, бежали от взора его в Сокровенного Мрака чащобы,
          Ибо из Вечных Лесов получились премногие смертные Земли,
          В вихре пространства вращаясь, потоплены, как в океане, -
             и только
          Плоти вершины последние чуть поднимались над черной водою.
          Змиеподобный воздвигнуть во славу Коварного Храм
             порешили, -
          Тень Бесконечности, ныне разъятой на циклы конечных
             вращений,
          Ангелом стал Человек, Небо кругом, Господь - венценосным
             тираном.

          Ныне пришел древний Страж в этот Храм и взошел он на южную
             паперть,
          Всю окруженную наичернейших листов чернолистом, в долине,
          Глухо и скрыто обставшей Наклонную Ночи Колонну, заветным
          Пурпурным цветом поросшую - образом сладко-коварного Юга,
          Некогда к Небу взнесенную гордой главой Человека, а ныне
          Крышкой прикрытую, как волосатая и безголовая Шея, -
          Ночи Колонну, наклонную в сторону Севера, ибо оттуда,
          Водоворот тошнотворный, глядела, звала и манила Погибель.

          Англии Ангел встал
          Над Колонною Ночи, Уризена видя,
          Уризена с Медною книгой его,
          Которую короли и жрецы переписали, дабы устрашить ею мир,
          Север и Юг казня.

          Бледный огонь и тучи тяжело катились в ночи Энитармон,
          Вкруг Альбиона утесов и лондонских стен; Энитармон спала.
          Клубы густые седого тумана - Религия, Войско и Царство, -
          Таяли, ибо Уризен решил книгу раскрыть, страданьем
             исполнясь.
          Тяжко проклинала измученные Небеса британская юность,
          Ибо сплошной мрак наступил, подобающий
          Ангелу Альбиона.
          Родители оттаскивали их прочь, и Престарелая Невинность
          Проповедовала, ползая по склону Скалы,
             лишающей мыслей, -
          Кости Престарелой Невинности скользили по склону,
              плоть шипела огнем,
          Змию воздвигнутый Храм, в воздух взмыв, затенял и мрачил
              белый Остров;
          Ангела Альбиона рыдания прозвучали в пламени Орка,
          Тщетно трубя о начале Судного дня.

          Плач - и все громче и громче - стоял и в Вестминстере;
             выло аббатство;
          Тайного Знанья хранитель покинул свою вековую обитель,
          Пламенем Орка гоним: мех на рясе топорщился,
             ворс и волосья
          Из парика встали дыбом и с плотью и мозгом срослись
             воедино.
          В диких мученьях он мчался по улицам, яростным ветром
             гонимый, к воротам
          Парка; солдаты шарахались; вопли его разносились в пустыне.

          Крик над Европой, рев!
          Скованный Орк стенаниям внемлет, ликуя,
          Но Паламаброн потрясает своим
          Пылающим факелом; Ринтра же держит в подземных глубинах
             свои легионы до верной поры.

          Энитармон смеется во сне (торжество ее женского знанья!),
          Видя, что в тюрьмы жилища, и в узников люди теперь
             превратились;
          Призраки, тени и спектры повсюду, а окна - в проклятьях
             решеток;
          Страшное "Бог накажет" начертано на дверях и "Страшись!" -
             в Небе;
          В тяжких оковах в застенке лежит горожанин; и житель
             предместья
          В тяжких оковах бредет; и крестьянина кости трещат
             и крошатся.

          В тучах Уризена Орково пламя победно бушует, сжирая
          Плоть Альбионова Стража и нежные мощные члены калеча;
          Крики и стоны, стенанья и плачи, отчаянья жалкие речи
          О гибели Стража над Альбионом повисли. И тщетно взывает
          Огненный Ангел в позоре бесславном своем и в безмерном
             мученье
          К Судному дню: он трубит что есть силы - труба остается
             беззвучна!
          Трижды пытается он Страшный суд возвестить,
             воскрешая усопших.

          Очнулся мощный дух
          По имени Ньютон - поднял трубу и дунул
          С чудовищной силой во весь Альбион!
          Как листья Осени, желты и мертвы,
          Мириады Ангелов пали с Небес,
          Ища свои земные могилы, треща полыми костями и жалко крича.

          Тогда проснулась Энитармон, не ведая больше о том,
             что она спала.
          Восемнадцать веков
          Миновали, как будто их не было вовсе.
          Сыновей с дочерьми она призвала
          На празднество пышных полночных забав
          В ее хрустальный дом,
          Такую Песнь запев:

          "Дочерь Этинта, встань! Пусть угрожает Червь -
          Он тебя не пожрет, пока не пройдет Ночь,
          Ночь Священных теней,
          Когда одинок человек.

          Дочерь Этинта, Царица Вод, как в небесах ты сияешь
             прекрасно!
          Дочерь Этинта, сколь счастлива я зреть твои чада
             вместе с тобою!
          Резвые рыбки в лунной дорожке - малые чада твои,
             Этинта!
          Дочерь моя, ты душе угодна, боль ее ран ты заговоришь -
          Дочерь моя, долгожданной лаской ноги омыла Энитармон!

          Маната-Варкион!
          Свет материнской души, пламенеешь в доме.
          С тобой, златокрылым, твои орлы.
          Пламя нежного заблуждения, вымолвить трудно, насколько
             ты мне желанен!

          Где моя райская птица соблазна, Леута, двуединство любви
             с молчаньем?
          Леута, радуги многоцветье на крыльях!
          Леута, мать цветов!
          С нежной улыбкой Чума! Вижу твой свет!
          Дщери твои, о Дщерь,
          Перетекают одна в другую, переливаются, как сладкие запахи.

          Встань и ты, Антамон!
          Юный король серебристой росы, не медли!
          Почему ты покинул Матерь свою?
          Я вижу одна, как горишь хрусталем,
          Я вижу, как льешься в эфире миров,
          Суля исполненье желаний сердцам.
          Мой Антамон! семь Храмов сестры твоей Леуты истово ищут
             твоей любви!

          Сладкой Утуны глас
          Слышу отныне под кровом Энитармон.
          Тайну женщин зачем ты открыла всем?
          Увы, мое печальное дитя, наслаждение мгновенье спустя
             увянет.
          Теотормон! Мой сын,
          Счастья лишенный, я вижу, ты горько плачешь!

          Сота и Тиралата! жильцы пещер,
          Восстаньте из тайной тьмы и утешьте могучего Врага
             пленительной песней!
          Укротите ваши златоподкованные громы и сдержите черных
             коней!

          Орк, на братьев взгляни!
          Орк, с улыбкой взгляни!
          Улыбнись, мой из сердца рожденный сын,
             своим кровавым сиянием горы залей!

          С этим умолкла, и чада ее принялись возле пышности лунной
          Звезды будить, пленниц Лоса, свои распевая бессмертные
             гимны,
          В жилах природы взыграло вино небывалой разгульной Пирушки;
          Утро открыло Врата Востока - бежали
          Каждый на прежнее место свое. И Энитармон возрыдала.

          И только страшный Орк,
          Увидев Восход, не пожелал возвратиться.
          Низвергнут с недавней вершины, он пал
          На виноградники Франции, тут же запламеневшие кровью,
             громом, огнем.

          Солнце в огне, в крови!
          Ужас стоит кругом!
          Золотые колесницы покатились на красных колесах
             по красной крови.
          Гневный Лев ударил хвостом по земле!
          Тигр выкрался из тумана, ища добычу!
          Матерь заплакала.

          И тогда грозный Лос
          В громе и грохоте предстал перед всем миром
          И криком, пронзившим Природу насквозь,
          Созвал своих сыновей, возвещая им сраженье
             до последней капли крови.

          Перевод В. Л. Топорова








                     And did those feet in ancient time
                     Walk upon England's mountains green?
                     And was the holy Lamb of God
                     On England's pleasant pastures seen?

                     And did the Countenance Divine
                     Shine forth upon our clouded hills?
                     And was Jerusalem builded here
                     Among these dark Satanic Mills?

                     Bring me my Bow of burning gold:
                     Bring me my Arrows of desire:
                     Bring me my Spear: О clouds unfold!
                     Bring me my Chariot of fire.

                     I will not cease from Mental Fight,
                     Nor shall my Sword sleep in my hand
                     Till we have built Jerusalem
                     In England's green & pleasant Land.



                        На этот горный склон крутой
                        Ступала ль ангела нога?
                        И знал ли агнец наш святой
                        Зеленой Англии луга?

                        Светил ли сквозь туман и дым
                        Нам лик господний с вышины?
                        И был ли здесь Ерусалим
                        Меж темных фабрик сатаны?

                        Где верный меч, копье и щит,
                        Где стрелы молний для меня?
                        Пусть туча грозная примчит
                        Мне колесницу из огня.

                        Мой дух в борьбе несокрушим,
                        Незримый меч всегда со мной.
                        Мы возведем Ерусалим
                        В зеленой Англии родной.



           Thou hearest the Nightingale begin the Song of Spring.
           The Lark sitting upon his earthy bed, just as the morn
           Appears, listens silent; then springing from the waving
              Cornfield, loud
           He leads the Choir of Day: trill, trill, trill, trill,
           Mounting upon the wings of light into the Great Expanse,
           Reechoing against the lovely blue & shining heavenly Shell,
           His little throat labours with inspiration; every feather
           On throat & breast & wings vibrates with the effluence
              Divine
           All Nature listens silent to him, & the awful Sun
           Stands still upon the Mountain looking
              on this little Bird
           With eyes of soft humility & wonder, love & awe,
           Then loud from their green covert all the Birds begin
              their Song:
           The Thrush, the Linnet & the Goldfinch, Robin & the Wren
           Awake the Sun from his sweet reverie upon
              the Mountain.
           The Nightingale again assays his song, & thro' the day
           And thro' the night warbles luxuriant, every Bird
              of Song
           Attending his loud harmony with admiration & love.
           This is a Vision of the lamentation of Beulah
              over Ololon.



              Ты слышишь, первый соловей заводит песнь весны -
              Меж тем как жаворонок ранний на земляной постели
              Сидит, прислушиваясь молча, едва забрезжит свет.
              Но скоро, выпорхнув из моря волнующейся ржи,
              Ведет он хор веселый дня -
              Трель-трель, трель-трель, трель-трель, -
              Взвиваясь ввысь на крыльях света - в безмерное
                 пространство.
              И звуки эхом отдаются, стократ отражены
              Небесной раковиной синей. А маленькое горло
              Работает, не уставая, и каждое перо
              На горле, на груди, на крыльях трепещет от прилива
              Божественного тока. Вся природа,
              Умолкнув, слушает. И солнце на гребне дальних гор
              Остановилось и глядит на маленькую птичку
              Глазами страха, удивленья, смиренья и любви.
              Но вот из-под зеленой кровли свой голос подают
              Все пробудившиеся птицы дневные - черный дрозд,
              Малиновка и коноплянка, щегол и королек -
              И будят солнце на вершине от сладостного сна.
              А там уж снова соловей зальется щедрой трелью,
              Защелкает на все лады с заката до утра.
              И всюду - в рощах и полях - с любовью,
                 с изумленьем
              Перед гармонией его умолкнет птичий хор.



        Thou perceivest the Flowers put forth their precious Odours,
        And none can tell how from so small a center comes such sweets,
        Forgetting that within that Center Eternity expands
        Its ever during doors that Og & Anak fiercely guard.
        First, e'er the morning breaks, joy opens in the flowery bosoms,
        Joy even to tears, which the Sun rising dires,
           first the Wild Thyme
        And Meadow-sweet, downy & soft waving among the reeds,
        Light springing on the air, lead the sweet Dance: they wake
        The Honeysuckle sleeping on the Oak; the flaunting beauty
        Revels along upon the wind; the White-thorn, lovely May,
        Opens her many lovely eyes listening; the Rose still sleeps
        None dare to wake her; soon she bursts her crimson curtain'd bed
        And comes forth in the majesty of beauty; every Flower,
        The Pink, the Jessamine, the Wall-flower, the Carnation,
        The Jonquil, the mild Lilly, opes her heavens; every Tree
        And Flower & Herb soon fill the air with an innumerable Dance,
        Yet all in order sweet & lovely. Men are sick with Love,
        Such is a Vision of the lamentation of Beulah over Ololon.



              Ты замечаешь, что цветы льют запах драгоценный.
              Но непонятно, как из центра столь малого кружка
              Исходит столько аромата. Должно быть, мы забыли,
              Что в этом центре - бесконечность, чьи тайные врата
              Хранит невидимая стража бессменно день и ночь.

              Едва рассвет забрезжит, радость всю душу
                 распахнет
              Благоухающую. Радость до слез. Потом их солнце
              До капли высушит.
                                Сперва тимьян и кашка
              Пушистая качнутся и, вспорхнув
              На воздух, начинают танец дня
              И будят жимолость, что спит, объемля дуб.
              Вся красота земли, развив по ветру флаги,
              Ликует. И, глаза бессчетные раскрыв,
              Боярышник дрожит, прислушиваясь к пляске,
              А роза спит еще. Ее будить не смеет
              Никто до той поры, пока она сама,
              Расторгнув пред собой пурпурный полог,
              Не выйдет в царственном величье красоты.

              Тогда уж все цветы - гвоздика, и жасмин,
              И лилия в тиши - свое раскроют небо.
              Любое дерево, любой цветок, трава
              Наполнят воздух весь разнообразной пляской.
              Но все же в лад, в порядке строгом. Люди
              Больны любовью...

              Перевод С. Я. Маршака


                              КОММЕНТАРИИ {*}

     {* Настоящие комментарии опираются на следующие исследования: Damon  S.
F. The Blake Dictionary: The Ideas and Symbols of William Blake, Providence,
1965; Beer, John. Blake's Visionary Universe, Manchester, 1969; Erdman D. V.
Blake: Prophet Against Empire, N. Y., 1977. Использованы также примечания А.
Острайкер в издании The Complete Poems  of  William  Blake,  Ed.  by  Alicia
Ostriker, Penguin Books, 1977.}

     Первые посмертные издания Блейка  относятся  к  середине  XIX  века.  В
основном, они были  осуществлены  участниками  "Прерафаэлитского  братства".
Особенно  велики  заслуги  братьев  Россетти  и  Александра  Гилкриста  (ем.
предисловие, с. 6-7).
     Научное издание Блейка было впервые подготовлено в 1925  г.  сэром  Дж.
Кинсом, посвятившим изучению его творчества в целом около  шестидесяти  лет.
Ученый  осуществил  и  факсимильные  перепечатки  всех   дошедших   до   нас
награвированных самим Блейком произведений.  Итогом  работы  Дж.  Кинса  над
творчеством Блейка явились его издания 60-х годов:  Geoffrey  Keynes  (Ed.).
The Complete Writing of William Blake, Oxford, 1966; Geoffrey Keynes  (Ed.).
The Letters of William Blake, Hart-Davis, 1968.
     Из других современных изданий укажем однотомники под  редакцией  У.  Б.
Йетса {The Poems of William Blake, Ed.  by  W.  B.  Yeats,  Lnd.  1905),  А.
Кейзина {The Portable Blake, Ed. by  A.  Kazin,  N.  Y.,  1946)  и  новейшее
издание А. Острайкер.
     В России первое упоминание о  Блейке  появилось  в  1834  г.,  когда  в
журнале  "Телескоп"  была  перепечатана  из  какого-то  английского  журнала
заметка,  характеризовавшая  поэта  в  духе  тогдашних   представлений   как
"безумца". Первые стихотворные переводы из Блейка были сделаны в 1900 г.  К.
Бальмонтом (вошли в его книгу "Из мировой поэзии",  Берлин,  1921).  С  10-х
годов Блейка начал переводить С. Маршак, периодически возвращавшийся к  нему
на протяжении десятилетий и сделавший  его  творчество  достоянием  широкого
круга русских читателей. В 1965 г. вышел его итоговый сборник "Вильям  Блейк
в  переводах  С.  Маршака".  Многие  переводы  С.  Маршака   без   изменений
перепечатывались в последующих  изданиях:  "Поэзия  английского  романтизма"
("Библиотека всемирной литературы", М., 1975) и однотомник, подготовленный к
150-летию со дня смерти Блейка (Вильям Блейк.  Стихи,  М.,  1978).  Эти  два
издания отразили и работу других поэтов-переводчиков, обратившихся к  Блейку
в последние годы (даты первых публикаций  переводов  нами  в  дальнейшем  не
отмечаются;  специально  отмечены  только  переводы,  публикуемые  в  данном
издании впервые).
     Тексты оригиналов в настоящем издании даны по книге The Poetical  Works
of William Blake, Ed.  with  an  Introduction  and  Textual  Notes  by  John
Sampson, Lnd.,  Oxford  University  Press,  1934.  В  издании  Дж.  Сэмпсона
орфография и пунктуация, как правило, приведены в соответствие с современной
нормой, хотя сохранены нарушения грамматических норм,  наиболее  характерные
для Блейка, а также существенные для его метрики и ритмики.
     Поэтический  язык  Блейка  в  целом  соответствует  нормам   английской
литературной речи конца XVIII - начала XIX века. Архаичность  сказывается  в
широком употреблении устаревших глагольных и местоименных форм  (art,  doth,
hast,  wilt,  canst,  seeketh  и  т.  п.;  thou,  thee,  thy,  thyself),   в
особенностях написания некоторых слов (desart, thro, giv'n,  watry,  eyne  и
др.), порою вызванных требованиями так наз. "визуальной рифмы"  (eye-rhyme),
а  также  в  оттенках  семантики,  не  всегда  соответствующей'  современным
значениям слов.
     Помимо случаев наиболее трудных и важных для понимания текста, подобные
отступления от утвердившейся в современном языке нормы не оговариваются, как
и примеры типичной для  поэтического  языка  синтаксической  инверсии  ("And
builds a Hell in Heavens despite" и т. п.).
     Основные трудности  для  читателя  создает  обилие  необычных  имен  из
области блейковской мифологии, а  также  не  всегда  уловимые  специфические
значения ряда понятий философии Блейка. Очерк важнейших понятий такого  рода
дается во вступительной статье.  Среди  многочисленных  образов  блейковской
мифологии важнейшее значение имеют: Уризен (Urizen) -  символ  механического
Разума, неприемлемого для Блейка, воплощение тиранического начала, насилия и
несвободы; Лос (Los, анаграмма латинского sol - "солнце") - "Вечный пророк",
олицетворяющий Творческий  Гений;  Орк  (Ore,  анаграмма  латинского  cor  -
"сердце") - символ вольности и революции. Эти и другие персонажи обладают  в
мире Блейка своими  Эманациями  (см.  коммент.  к  стихотворению  "Спектр  и
Эманация").
     Философские мотивы  и  функции,  выполняемые  в  блейковской  мифологии
отдельными ее персонажами и  их  эманациями,  далее  разъясняются  только  в
необходимых случаях применительно к  тексту  комментируемого  стихотворения.
Раскрыты  также   наиболее   существенные   мифологические,   библейские   и
литературные  (особенно  шекспировские   и   мильтоновские)   реминисценции,
которыми изобилует поэзия Блейка.


                            ПОЭТИЧЕСКИЕ НАБРОСКИ

     Сборник отпечатан в 1783 г. на средства, предоставленные Дж. Флаксменом
(John Flaxman) и священником Э. Мэтью (A.  S.  Mathew),  без  ведома  Блейка
редактировавшим некоторые стихотворения. Существует версия, согласно которой
Блейк, недовольный вмешательством Мэтью, забрал из  типографии  весь  тираж,
намереваясь его уничтожить,  и  сохранились  лишь  22  экземпляра  из  числа
подаренных  автором  своим  знакомым.  Однако   найдены   и   экземпляры   с
дарственными  надписями  Дж.  Флаксмена   и   его   жены;   это   заставляет
предположить, что тираж полностью поступил в распоряжение Флаксмена и Мэтью,
оплативших расходы по изданию.  Новейшими  исследованиями  установлено,  что
книга была  отпечатана  в  типографии  известного  издателя  Джона  Николса,
специализировавшегося на  перепечатках  раритетов  и  первым  предпринявшего
издание средневековых рукописей и хроник.


                                  1. ПЕСНЯ

     Одно из первых стихотворений Блейка, написанных, когда ему  было  около
14 лет.
     the Prince of Love - Эрос, или Купидон
     my  golden  wing  -  вероятно,   имеется   в   виду   Психея,   нередко
изображавшаяся в виде бабочки или молодой женщины с крыльями бабочки
     Приводим перевод А. Парина:

                        Несли беззаботные крылья мои
                           Меня по лугам, по долинам,
                        Пока я не встретила князя любви
                           И стал он моим властелином.

                        И он плетеницей увил мне чело
                           И в волосы вплел мне лилеи,
                        И в сад, где все золотом буйным цвело,
                           Вошла я, от счастья хмелея.

                        И майские росы кропили крыла,
                           И пела я песни, ликуя, -
                        Шелковая сеть мне крыла оплела,
                           Попала я в клеть золотую.

                        И любо с улыбкой у клетки сидеть
                           И слушать меня чародею,
                        На крылья мои золотые глядеть,
                           Глумясь над неволей моею.


                                 2. К ВЕСНЕ

     Первое стихотворение из так наз. "Стихов о временах года", где у Блейка
впервые  выражена   идея   цикличности   человеческой:   жизни   и   принцип
четырехступенчатого построения, важный для его космогонии  (см.  коммент.  к
"Странствию" и "Бракосочетанию Рая и Ада").
     ...languish'd head  -  цитата  из  Мильтона  (John  Milton,  16081674):
"Комус" (Comus, 1634, 1. 744); "Самсон Борец" {Samson  Agonistes,  1671,  1.
119)


                                 5. К ЗИМЕ

     mount Hecla - Гекла, вулкан в Исландии


                             6. БЕЗУМНАЯ ПЕСНЯ

     Навеяно чтением  "Короля  Лира",  прежде  всего  монологами  Эдгара.  В
сборнике Томаса Перси (Thomas Percy,  1729-1811)  "Реликты  древнеанглийской
поэзии" (Reliques of Ancient English Poetry, 1765), с которым Блейк, по всей
видимости, был хорошо знаком, есть цикл из  шести  стихотворений  под  общим
заглавием "Безумные песни". Считается одним из первых произведений Блейка, в
которых выразилось неприятие узкорационалистического материализма XVIII в.
     ...the night is a-cold - ср. в "Короле Лире" (акт III,  сц.  4):  "Poor
Tom's a-cold"
     Like a fiend in a cloud - у Блейка облако -  символ  тела,  являющегося
темницей души (см. в "Песнях Неведения" "Вступление" и "Черный  мальчик",  а
также в "Песнях Познания" - "Дитя-горе")


                                 7. К МУЗАМ

     Ida - Ида, гора на о. Крит, место рождения Зевса; по другим мифам,  эта
гора находилась в окрестностях Трои и на ней происходил суд Париса
     Fair Nine - Девять муз античной мифологии

                            8. BLIND MAN'S BUFF
                              8. ИГРА В ЖМУРКИ

     Ритмика  стихотворения   и   образность   первых   строк   наводят   на
предположение, что перед нами подражание комедии Шекспира "Напрасные  усилия
любви" {Love's Labour's Lost, Act V, Sc. 2): "When icicles hang by the  wall
/ And Dick the shepherd blows his nail."


                               9. КОРОЛЬ ГВИН

     Сюжет баллады позаимствован у  Томаса  Чаттертона  (Thomas  Chatterton,
1752-1770),  чьи  произведения  представляют  собой  имитации  средневековой
фольклорной поэзии. В сборнике Чаттертона "Всякая всячина" (Miscellanies  in
Prose  and  Verse,  1778  есть  баллада  "Гордред  Ковен"  (Gordred  Covan),
повествующая о норвежском тиране,  покорившем  Остров  человека.  Д.  Эрдман
полагает, что в этом стихотворении Блейк откликнулся на события американской
революции 1776 г. Как и некоторые другие комментаторы, он  считает  Гордреда
прообразом Орка из "пророческих книг" (см. коммент. к "Америке").
     Like blazing comets - возможно, заимствование из первой части  "Генриха
IV" (акт I, сц. 1), где армии сходятся  "like  the  meteors  of  a  troubled
heaven"


                            10. ПЕСНЯ МЕНЕСТРЕЛЯ

     Отрывок  (сц.  VI)  из  незавершенной  драмы  "Эдуард  III",  навеянной
шекспировскими хрониками, главным образом, "Генрихом V". Основным источником
для Блейка послужила, видимо, книга Томаса Кука (Thomas Cooke. Life of  King
Edward III of England, Lnd., 1734), изображавшая Эдуарда III  "прославленным
обходительным убийцей" ("a gallant and illustrious Murderer"),  хотя  образ,
созданный Блейком, противостоит такой трактовке исторического  персонажа.  В
драме впервые появляются символы, развитые в "пророческих  книгах":  Орел  -
воплощение Гения, Альбион - символ человечества, порабощенного  механическим
разумом (см. также коммент. к "Америке").
     Trojan Brutus - имеется в виду Брут, который, согласно мифу,  бежал  из
Трои и, победив гигантов,  населявших  Британские  острова,  положил  начало
нации бриттов
     prevented - зд. prefigured, anticipated


                       11. СТИХИ ИЗ "ОСТРОВА НА ЛУНЕ"

     Неоконченная рукопись Блейка в прозе и стихах, своего рода сатирическое
обозрение в традициях литературы XVIII в., была создана примерно к  1784  г.
По замыслу должна  была  изображать  жителей  Луны  как  общество,  "имеющее
некоторое  сходство  с  Англией".  В   персонажах   произведения   пародийно
запечатлены некоторые друзья Блейка и он сам. Публикуются  песни  из  9-й  и
11-й глав этой рукописи: они исполняются философом Квидом по прозвищу  Циник
(имеется в виду Блейк) и мисс Джиттипин (вероятно, имеется в виду жена Джона
Флаксмена, см. коммент. к "Поэтическим наброскам").
     Sir Isaac Newton - на Ньютона Блейк безосновательно  возлагал  вину  за
воцарение механистического разума как нормы мышления и поведения
     Doctor  South  /  Or  Sherlock  upon  Death  -  Подразумеваются  авторы
религиозных трактатов Роберт Саут (1634-1716) и Уильям  Шерлок  (1641-1707);
последнему,  в  частности,  принадлежит  сочинение  A  Practical   Discourse
concerning Death, 1689.
     Sutton - Томас Саттон (1532-1611),  филантроп,  основавший  на  началах
благотворительности мужскую школу и приют для престарелых "Чартерхаус".


             Shewing the Two Contrary States of the Human Soul


        изображающие два противоположных состояния человеческой души

     "Песни  Неведения"  создавались  приблизительно  между  1784-1790  гг.,
впервые  награвированы  в  1789  г.  (31  лист,  сохранился  21  экземпляр).
Стихотворения "Нянюшкина песня", "Заблудившийся мальчик",  "Святой  четверг"
первоначально входили в рукопись "Острова на Луне".
     "Песни Познания" создавались в основном  между  17901792  гг.,  впервые
награвированы  совместно  с  "Песнями  Неведения"  в  1794  г.  (54   листа,
сохранилось 27 экземпляров). В  дальнейшем  гравировались  только  вместе  с
первым циклом.
     При  окончательном  редактировании  из  "Песен  Неведения"   в   "Песни
Познания" были перенесены 4  стихотворения:  "Заблудшая  дочь",  "Обретенная
дочь", "Школьник", "Голос древнего барда". Стихотворение "К Тирзе" добавлено
не ранее 1803 г.
     Идея объединения "Песен" в единое целое могла  быть  подсказана  Блейку
его любимым поэтом Мильтоном,  издавшим  в  1645  г.  в  виде  диптиха  свои
юношеские поэмы L'Allegro и Л Penseroso, где один и тот же  герой  изображен
на двух  стадиях  своего  духовного  развития.  Сходный  принцип  композиции
применен Айзеком Уоттсом (Isaac Watts, 1674-1748) в его "Божественных песнях
для детей на простом языке" {Divine Songs Attempted in Easy Language for the
Use of Children, 1715). По своему  содержанию,  однако,  стихи  Блейка  либо
очень далеки от поэзии Уоттса, либо полемичны по отношению к ней.
     В издании Дж. Сэмпсона стихи расположены согласно блейковскому  изданию
1794 г. В дальнейшем порядок  расположения  менялся,  окончательный  вариант
установлен сэром Дж. Кинсом и принят во всех новейших  изданиях,  включая  и
настоящее.


                              13. INTRODUCTION
                               13. ВСТУПЛЕНИЕ

     Стихотворение содержит основную мысль  всего  цикла:  от  безмятежности
Неведения через горечь Познания к высшему жизнеприятию. Приводим перевод  В.
Топорова:

                         С дудкой я бродил в лесах,
                         Дул в зеленое жерло.
                         Вижу: с тучки в небесах
                         Свесилось дитя мало.

                         - Про ягненка мне сыграй! -
                         Я сыграл, как мне велят.
                         - Ах! и снова начинай! -
                         Вижу: божий мальчик рад.

                         - Если в песне есть слова,
                         Их, счастливец, не таи!
                         - Спел я, что играл сперва.
                         Хвалит он слова мои.

                         - В книжку песню помести,
                         Чтобы все прочесть могли! -
                         И уж облачко в пути...
                         Взял я пригоршню земли,

                         Ею воду замутил
                         И тростинку поломал:
                         Без пера и без чернил
                         Детям книгу написал.


                               15. ЗЕЛЕНОЕ АУ

     Приводим перевод С. Маршака:

                               Смеющееся эхо

                               Солнце взошло,
                               И в мире светло.
                               Чист небосвод.
                               Звон с вышины
                               Славит приход
                               Новой весны.
                               В чаще лесной
                               Радостный гам
                               Вторит весной
                               Колоколам.

                               А мы, детвора,
                               Чуть свет на ногах,
                               Играем с утра
                               На вешних лугах,
                               И вторит нам эхо
                               Раскатами смеха.
                               Вот дедушка Джон.
                               Смеется и он.
                               Сидит он под дубом
                               Со старым народом,
                               Таким же беззубым
                               И седобородым.

                               Натешившись нашей
                               Веселой игрой.
                               Седые папаши
                               Бормочут порой: -
                               Кажись, не вчера ли
                               На этом лугу
                               Мы тоже играли,
                               Смеясь на бегу,
                               И взрывами смеха
                               Нам вторило эхо!

                               А после заката
                               Пора по домам.
                               Теснятся ребята
                               Вокруг своих мам.
                               Так в сумерках вешних
                               Скворчата в скворешнях,
                               Готовясь ко сну,
                               Хранят тишину.
                               Ни крика, ни смеха
                               Впотьмах на лугу.
                               Устало и эхо.
                               Молчит, ни гугу.


                                16. ЯГНЕНОК

     В стихотворении содержится евангельская реминисценция: "На другой  день
видит Иоанн идущего к нему Иисуса и говорит: Вот Агнец Божий, Который  берет
на Себя грех мира" (От Иоанна,  I,  29).  Ср.  также  заключительные  строки
трактата Блейка "Не существует естественной религии" {There  is  No  Natural
Religion): "Therefore God becomes as we are, that  we  may  be  as  He  is."
Перевод В. Топорова публикуется впервые.
     Приводим перевод С. Маршака:

                                   Агнец

                            Агнец, агнец белый!
                            Кем ты, агнец, сделан?
                            Кто пастись тебя привел
                            В наш зеленый вешний дол,
                            Дал тебе волнистый пух,
                            Голосок, что нежит слух?

                               Кто он, агнец милый?
                               Кто он, агнец милый?

                            Слушай, агнец кроткий,
                            Мой рассказ короткий.
                            Был, как ты, он слаб и мал.
                            Он себя ягненком звал.
                            Ты - ягненок, я - дитя.
                            Он такой, как ты и я.

                               Агнец, агнец милый,
                               Бог тебя помилуй!


                               17. НЕГРИТЕНОК

     В стихотворениях Уоттса (см. коммент. на с. 503) Praise for  Birth  and
Education in a Christian Land и Praise for  the  Gospel  английский  мальчик
благодарит  Бога  за  то,  что  родился  христианином,   а   не   язычником.
Стихотворение  Блейка  утверждает  равенство  всех   обитающих   в   царстве
Неведения.
     Приводим перевод С. Маршака:

                               Черный мальчик

                     Мне жизнь в пустыне мать моя дала,
                     И черен я - одна душа бела.
                     Английский мальчик светел, словно день,
                     А я черней, чем темной ночи тень.

                     Учила мать под деревом меня
                     И, прерывая ласками урок,
                     В сиянье раннем пламенного дня
                     Мне говорила, глядя на восток:

                     - Взгляни на Солнце - там господь живет,
                     Он озаряет мир своим огнем.
                     Траве, зверям и людям он дает
                     Блаженство утром и отраду днем.

                     Мы посланы сюда, чтоб глаз привык
                     К лучам любви, к сиянию небес.
                     И это тельце, этот черный лик -
                     Ведь только тучка иль тенистый лес.

                     Когда глазам не страшен будет день,
                     Растает тучка. Скажет он: "Пора!
                     Покиньте, дети, лиственную сень,
                     Резвитесь здесь, у моего шатра!"

                     Так говорила часто мать моя.
                     Английский мальчик, слушай, если ты
                     Из белой тучки выпорхнешь, а я
                     Освобожусь от этой черноты, -

                     Я заслоню тебя от зноя дня
                     И буду гладить золотую прядь,
                     Когда, головку светлую клоня,
                     В тени шатра ты будешь отдыхать.

     to bear the beams of love - ср. стихотворение Уоттса Grace Shining  and
Nature Fainting: "Nor is my soul refined enough / To bear the beaming of his
love, / And feel his warmer smiles."
     Is but a cloud - см. коммент. к  стихотворению  "Безумная  песня";  ср.
также Данте "Чистилище", II, ст. 122-123


                          19. МАЛЕНЬКИЙ ТРУБОЧИСТ

     Стихотворение представляет собой отклик  Блейка  на  призывы  передовой
общественности Англии запретить эксплуатацию детского труда. Эта тема  тогда
широко  обсуждалась  в  английской  печати  (см.,  в  частности,   "Эссе   о
трубочистах"  Чарльза  Лэма  -  Charles  Lamb,   1775-1834).   В   1824   г.
стихотворение было перепечатано  в  составленном  Дж.  Монтгомери  альманахе
Chimney Sweepers' Friend  and  Climbing  Boys  Album.  Перевод  В.  Топорова
публикуется впервые.
     Приводим перевод С. Маршака:

                            Маленький трубочист

                   Был я крошкой, когда умерла моя мать.
                   И отец меня продал, едва лепетать
                   Стал мой детский язык. Я невзгоды терплю,
                   Ваши трубы я чищу, и в саже я сплю.

                   Стригли давеча кудри у нас новичку,
                   Белокурую живо обстригли башку.
                   Я сказал ему: - Полно! Не трать своих слез.
                   Сажа, братец, не любит курчавых волос!

                   Том забылся, утих и, уйдя на покой,
                   В ту же самую ночь сон увидел такой:
                   Будто мы, трубочисты, -Дик, Чарли и Джим, -
                   В черных гробиках тесных, свернувшись, лежим.

                   Но явился к нам ангел, - рассказывал Том, -
                   Наши гробики отпер блестящим ключом,
                   И стремглав по лугам мы помчались к реке,
                   Смыли сажу и грелись в горячем песке.

                   Нагишом, налегке, без тяжелых мешков,
                   Мы взобрались, смеясь, на гряду облаков,
                   И смеющийся ангел сказал ему: "Том,
                   Будь хорошим - и бог тебе будет отцом!"

                   В это утро мы шли на работу впотьмах,
                   Каждый с черным мешком и с метлою в руках.
                   Утро было холодным, но Том не продрог.
                   Тот, кто честен и прям, не боится тревог.

     'weep! 'weep!  'weep!  -  иронически  обыгрывается  типичное  для  того
времени разговорное произношение слова "sweep"


                         20. ЗАБЛУДИВШИЙСЯ МАЛЬЧИК

     Некоторыми комментаторами стихотворение рассматривается как  предвестие
позднейших философских произведений Блейка  о  человечестве,  оказавшемся  в
плену плоскорационалистических представлений и утратившем Бога.  Перевод  В.
Топорова публикуется впервые.
     Приводим перевод С. Маршака:

                     "Где ты, отец мой? Тебя я не вижу,
                     Трудно быстрей мне идти.
                     Да говори же со мной, говори же,
                     Или собьюсь я с пути!"

                     Долго он звал, но отец был далеко.
                     Сумрак был страшен и пуст.
                     Ноги тонули в тине глубокой,
                     Пар вылетал из уст.

     And away the vapour flew - Слово "vapour" употреблено здесь в  значении
"блуждающий огонек", подобный  болотным  огням  (ср.  will-o'-the  wisp),  и
непосредственно связано с "wandr'ng light" следующего  стихотворения.  Лист,
на котором награвированы эти стихи, изображает мальчика, протягивающего руки
к лучу света: он предчувствует приближение Отца.


                           21. МАЛЬЧИК НАЙДЕННЫЙ

     Перевод В. Топорова публикуется впервые.
     Приводим перевод С. Маршака:

                     Маленький мальчик, устало бредущий
                     Вслед за болотным огнем,
                     Звать перестал. Но отец вездесущий
                     Был неотлучно при нем.

                     Мальчика взял он и краткой дорогой,
                     В сумраке ярко светя,
                     Вывел туда, где с тоской и тревогой
                     Мать ожидала дитя.


                              23. КОЛЫБЕЛЬНАЯ

     По своей метрической  организации  "Колыбельная"  близка  стихотворению
Уоттса  Cradle  Hymn.  Однако,  если  в  стихотворении  Уоттса  благополучие
младенца противопоставлено бесприютности Иисуса, по преданию  родившегося  в
хлеву ("How much better thou'rt attended / Than the Son of God  could  be...
Here's no ox anear thy bed"), то Блейк скорее подчеркивает близость  ребенка
и творца ("Sweet babe once like thee, / Thy maker lay and wept for me").


                          24. ПО ОБРАЗУ И ПОДОБИЮ

     all must love - В  данном  случае  слово  "must"  указывает  не  только
долженствование, но и существование, выступая синонимом как  should,  так  и
do.


                             25. СВЯТОЙ ЧЕТВЕРГ

     Приводим перевод С. Маршака:

                Куда идут ряды детей, умытых, чистых, ясных,
                В нарядных платьях - голубых, зеленых, синих, красных?
                Седые дядьки впереди. Толпа течет под своды
                Святого Павла, в гулкий храм, шумя, как Темзы воды.

                Какое множество детей - твоих цветов, столица!
                Они сидят над рядом ряд, и светятся их лица.
                Растет в соборе смутный шум, невинный гул ягнят.
                Ладони подняты у всех, и голоса звенят.

                Как буря, пенье их летит вверх из пределов тесных,
                Гремит, как гармоничный гром среди высот небесных.
                Седые пастыри внизу. Лелейте же сирот,
                Чтоб добрый ангел не ушел от запертых ворот.

     Holy Thursday - День Вознесения в англиканской церкви  (первый  четверг
мая). В лондонском соборе св. Павла в  этот  день  на  торжественную  службу
собирали сирот.
     mighty wind - ср. Acts, II, 2-4


                                  26. НОЧЬ

     Приводим перевод В. Топорова, публикуемый впервые:

                                    Ночь

                        Взошла, хоть все еще закат,
                        Вечерняя звезда.
                        Умолкши, в гнездах птицы спят,
                        Лишь я лишен гнезда.
                        Луна, как растение,
                        В небесном цветении
                        Любуется тьмой
                        С улыбкой немой.

                        Покойны травы и стога,
                        Отрада дн_е_вных стад.
                        Ягнята дремлют. На луга
                        Заступники спешат.
                        Они, светозарные,
                        Вольют в благодарные
                        Земные создания
                        Свое ликование.

                        Они обстанут тихость гнезд
                        И мир звериных нор,
                        Ночных дерев неслышный рост
                        И сонный плеск озер.
                        А встретят неспящего
                        И жалко кричащего -
                        Пребудут при нем
                        Забвеньем и сном.

                        Где кровоалчны Волк и Лев,
                        Они вздымают стон
                        О том, чтоб сгинул глад и гнев
                        И агнец был спасен.
                        А зверь не отступится -
                        Пред богом заступятся
                        За тварь убиенную,
                        За душу бесценную.

                        И в рай ведут овцу со львом,
                        Но лев уже не тот:
                        Из огненных очей ручьем
                        Златые слезы льет.
                        "Мое превращение -
                        В его всепрощении,
                        И кротость его -
                        Мое естество!

                        Теперь, ягненок, я пасусь
                        С тобою наравне
                        И Агнцу Божьему молюсь
                        В небесной вышине.
                        В блаженном раскаянье
                        Сбылись мои чаянья,
                        Ночь стала благой,
                        А грива - златой!"

     And now beside thee... - ср. Исайя,  II,  6:  "Тогда  волк  будет  жить
вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе  с  козленком;  и  теленок,  и
молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их"
     ...life's river - ср. Откровение Иоанна Богослова, 22,1: "И показал мне
чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл, исходящую от престола Бога  и
Агнца"


                                  30. СОН

     В  сборнике  Уоттса  имеется  стихотворение  The  Ant,  or   Emmet   по
метрическому рисунку совпадающее с этим стихотворением Блейка.
     hie = hasten

                          31. ON ANOTHER'S SORROW
                           31. О СКОРБИ БЛИЖНЕГО

     Wiping all our tears away - ср. Откровение  Иоанна  Богослова,  7.  17:
"...и отрет Бог всякую слезу с очей их"


                               ПЕСНИ ПОЗНАНИЯ


                               32. ВСТУПЛЕНИЕ

     Стихотворение  содержит  призыв  к  Падшему  Человеку,  чьим   символом
выступает  Земля,  восстать  и  вернуть  себе  утраченное   могущество   над
Вселенной. Человек должен жить не по  законам  механического  разума,  а  по
законам воображения, являющегося для Блейка высшей способностью человека.
     Calling the lapsed soul - подразумевается грехопадение Адама и Евы
     The starry pole - Северный полюс. В символике  Блейка  ассоциируется  с
состоянием войны.
     О Earth, О Earth, return! - ср.  Иеремия  22,  29:  "О,  земля,  земля,
земля! Слушай слово Господне "
     The starry floor, / The wat'ry shore - в символике  Блейка  обозначения
царства Уризена, или же "ньютоновского (см. коммент. на  с.  505)  космоса",
как и starry Jealousy и the heavy chain в следующем стихотворении

                             33. EARTH'S ANSWER
                              33. ОТВЕТ ЗЕМЛИ

     Развитие темы  предыдущего  стихотворения:  волею  Уризена  мир  окован
цепями страха и зла, а  Вечность  подменена  в  нем  конечностью  времени  и
пространства.


                             35. СВЯТОЙ ЧЕТВЕРГ

     Параллель к одноименному стихотворению "Песен  Неведения".  Перевод  В.
Топорова публикуется впервые. Приводим перевод С. Маршака:

                               Святой четверг

                        Чем этот день весенний свят,
                        Когда цветущая страна
                        Худых, оборванных ребят,
                        Живущих впроголодь, полна?

                        Что это - песня или стон
                        Несется к небу, трепеща?
                        Голодный плач со всех сторон.
                        О, как страна моя нища!

                        Видно, сутки напролет
                        Здесь царит ночная тьма,
                        Никогда не тает лед,
                        Не кончается зима.

                        Где сияет солнца свет,
                        Где роса поит цветы, -
                        Там детей голодных нет,
                        Нет угрюмой нищеты.


                             36. ЗАБЛУДШАЯ ДОЧЬ

     Grave = engrave
     And the desart  wild  /  Become  a  garden  mild  -  Согласно  античной
мифологии, Земля превращается  в  бесплодную  пустыню  в  период  пребывания
Персефоны в подземном царстве Аида и вновь расцветает каждой  весной,  когда
по велению Зевса Персефона возвращается к своей матери  Деметре.  Ср.  также
Исайя, 35, I: "Возвеселится пустыня и  сухая  земля,  и  возрадуется  страна
необитаемая, и расцветет, как нарцисс".
     Lyca - Один из  блейковских  образов  чистой  души,  которая  страдает,
приобщаясь к Познанию (ср. "Книгу Тэль"). Гравюра изображает  не  семилетнюю
девочку, а девушку-подростка в объятиях юноши.


                            37. ОБРЕТЕННАЯ ДОЧЬ

     allay = put to rest


                          38. МАЛЕНЬКИЙ ТРУБОЧИСТ

     Параллель к одноименному стихотворению "Песен Неведения".

                              39. NURSE'S SONG
                            39. НЯНЮШКИНА ПЕСНЯ

     Параллель к одноименному стихотворению "Песен Неведения".


                              40. БОЛЬНАЯ РОЗА

     В представлениях  Блейка  любовь  -  это  чисто  духовное  переживание,
непримиримое с физическим инстинктом, символом  которого  является  червь  в
данном стихотворении и других произведениях, изображающих  мир  Познания  (в
стихах о Неведении этот образ отсутствует). Приводим перевод А. Парина:

                            О роза, ты гибнешь!
                            Червь, миру незрим,
                            В рокотании бури,
                            Под  покровом ночным

                            Высмотрел ложе
                            Алого сна твоего
                            И потайной и мрачной любовью
                            Губит твое естество.


                                41. МОТЫЛЕК

     В XVIII в. слово "fly" означало любое крылатое насекомое яркой окраски.
Перевод В. Топорова публикуется впервые Приводим перевод С. Маршака:

                                    Муха

                               Бедняжка муха,
                               Твой летний рай
                               Смахнул рукою
                               Я невзначай.

                               Я - тоже муха:
                               Мой краток век.
                               А чем ты, муха,
                               Не человек?

                               Вот я играю,
                               Пою, пока
                               Меня слепая
                               Сметет рука.

                               Коль в мысли сила,
                               И жизнь, и свет,
                               И там могила,
                               Где мысли нет, -

                               Так пусть умру я
                               Или живу, -
                               Счастливой мухой
                               Себя зову.

     Am not I / A fly like thee? - Ср. у Т. Грея (Thomas Gray, 17161771) Ode
on the Spring: "Poor Moralist! and what art Thou? A solitary fly!"


                                 42. АНГЕЛ

     По своему общему смыслу перекликается с "Больной розой".


                                  43. ТИГР

     Параллель   к   стихотворению   "Ягненок"   из    "Песен    Неведения".
Многочисленные   толкования   "Тигра"   отражают   сложность    центрального
образа-символа. Большинство современных комментаторов в большей или  меньшей
степени разделяют интерпретацию, предложенную С. Ф. Дэмоном (S.  F.  Damon):
олицетворяя ярость разрушения, Тигр символизирует и  очистительную  энергию,
необходимую, чтобы сокрушить заблуждения и зло мира, порабощенного Уризеном,
и проложить  путь  к  свету  через  темные  заросли  людских  самообманов  и
жестокостей, составляющих сущность современного бытия.
     Приводим перевод К. Бальмонта:

                         Тигр, тигр, жгучий страх,
                         Ты горишь в ночных лесах.
                         Чей бессмертный взор, любя,
                         Создал страшного тебя?

                         В небесах иль средь зыбей
                         Вспыхнул блеск твоих очей?
                         Как дерзал он так парить?
                         Кто посмел огонь схватить?

                         Кто скрутил и для чего
                         Нервы сердца твоего?
                         Чьею страшною рукой
                         Ты был выкован - такой?

                         Чей был молот, цепи чьи,
                         Чтоб скрепить мечты твои?
                         Кто взметнул твой быстрый взмах,
                         Ухватил смертельный страх?

                         В тот великий час, когда
                         Воззвала к звезде звезда,
                         В час, как небо все зажглось
                         Влажным блеском звездных слез, -

                         Он, создание любя,
                         Улыбнулся ль на тебя?
                         Тот же ль он тебя создал,
                         Кто рожденье агнцу дал?

     Приводим также широкоизвестный перевод С. Маршака:

                        Тигр, о тигр, светло горящий
                        В глубине полночной чащи,
                        Кем задуман огневой
                        Соразмерный образ твой?

                        В небесах или глубинах
                        Тлел огонь очей звериных?
                        Где таился он века?
                        Чья нашла его рука?

                        Что за мастер, полный силы,
                        Свил твои тугие жилы
                        И почувствовал меж рук
                        Сердца первый тяжкий звук?

                        Что за горн пред ним пылал?
                        Что за млат тебя ковал?
                        Кто впервые сжал клещами
                        Гневный мозг, метавший пламя?

                        А когда весь купол звездный
                        Оросился влагой слезной, -
                        Улыбнулся ль, наконец,
                        Делу рук своих творец?

                        Неужели та же сила,
                        Та же мощная ладонь
                        И ягненка сотворила,
                        И тебя, ночной огонь?

                        Тигр, о тигр, светло горящий
                        В глубине полночной чащи!
                        Чьей бессмертною рукой
                        Создан грозный образ твой?

     forests of the night - у  Данте  ("Ад")  и  Мильтона  ("Комус")  лесная
чащоба олицетворяет земное бытие


                            45. АХ! ПОДСОЛНУХ!..

     Who countest the steps of the  sun  -  В  "Метаморфозах"  Овидия  нимфа
Клития, отвергшая любовь  бога  солнца  Гипериона,  обращена  в  цветок,  на
протяжении всего дня поворачивающий головку вслед солнцу.


                                 46. ЛИЛЕЯ

     Приводим перевод С. Маршака:

                         Есть шип у розы для врага,
                         А у барашка есть рога.
                         Но чистая лилия так безоружна,
                         И, кроме любви, ничего ей не нужно.

     Приводим также перевод В. Потаповой:

                                   Лилии

                      Шипы для защиты испытаны Розой.
                      Своей красоты не пятнают угрозой
                      В любовном всесилии лишь белые Лилии,
                      Восторженно льющие свой блеск в изобилии.


                               47. САД ЛЮБВИ

     Согласно Блейку, в сфере Познания властвует церковность,  обращающая  в
кладбище райский сад Неведения, тогда как подлинная  вера  не  имеет  ничего
общего с религиозной догматикой и запретами. Перевод В. Топорова публикуется
впервые.
     Приводим перевод В. Потаповой:

                         Я увидел в Саду Любви,
                         На зеленой лужайке, - там,
                         Где, бывало, резвился я, -
                         Посредине стоящий Храм.

                         Я увидел затворы его,
                         "Ты не должен!" - прочел на вратах.
                         И взглянул я на Сад Любви,
                         Что всегда утопал в цветах.

                         Но, вместо душистых цветов,
                         Мне предстали надгробья, ограды
                         И священники в черном, вязавшие терном
                         Желанья мои и отрады.


                           48. МАЛЕНЬКИЙ БРОДЯЖКА

     Приводим перевод В. Топорова, публикуемый впервые:

                                  Сорванец

                    Маманя, чем в церкви холодной дрожать,
                    Уж лучше в кабак я отправлюсь опять;
                    Хоть знаю о том, что пиво с вином
                    На небе считают смертельным грехом.

                    Вот если бы в церкви давали пивка,
                    Да грели бы грешников у камелька,
                    Любой бы орал священный хорал,
                    А грязный кабак за углом прогорал;

                    Вот что бы священнику выпить со мной -
                    Я возликовал бы, как птичка весной;
                    Да выгнать к чертям уродливых дам,
                    Которые нас приучают к постам.

                    Да если б Господь, как папаша хмельной,
                    Играл бы, дурачился вместе со мной,
                    Не клял Сатану за тягу к вину,
                    А выпил бы с ним, да притом не одну!


                                 49. ЛОНДОН

     Приводим перевод В. Топорова, публикуемый впервые:

                                   Лондон

                         Размышляя о Правах,
                         Я по Лондону брожу.
                         В каждом взоре вижу страх,
                         Страх и горе нахожу.

                         В каждом крике каждых уст,
                         В хоре детских голосов, -
                         Каждый шорох, каждый хруст -
                         Ржанье ржавых кандалов.

                         Церковь каждую клянут
                         Трубочистов черных кличи,
                         Вопли ветеранов льют
                         Кровь - в дворцовое величье.

                         А в ночи - всего лютей
                         Шлюхи визг, чернотворящий
                         Новорожденных - в чертей,
                         Новобрачных - в прах смердящий.

     each  charter'd  street  ...  charter'd  Thames  -   Блейк   иронически
обыгрывает  слово  "charter",  означающее   сумму   привилегий   и   свобод,
предоставленных хартиями городу Лондону.


                        50. ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ АБСТРАКЦИЯ

     Параллель к стихотворению "По образу и подобию" из "Песен Неведения".


                               51. ДИТЯ-ГОРЕ

     Параллель к стихотворению "Дитя-радость" из "Песен Неведения".


                         53. ЗАБЛУДИВШИЙСЯ МАЛЬЧИК

     Параллель  к  стихотворениям   "Заблудившийся   мальчик"   и   "Мальчик
найденный" из "Песен  Неведения".  Перекликается  со  стихотворением  Уоттса
Obedience to Parents.


                                55. К ТИРЗЕ

     Имя Тирза взято из "Песни Песней" (6, 4). Персонаж фигурирует у  Блейка
также  в  "Мильтоне"  и  "Иерусалиме".  Олицетворение  физической   страсти,
отвергнутой,  поскольку  плотский  инстинкт  лишает  любовь  духовности.  На
гравюре изображено тело мертвеца, над которым  склонился  старик,  готовящий
его к погребению; на одеянии старика начертано: "It is  raised  a  spiritual
body" (I Corinthians, 15, 44).


                         ИЗ "МАНУСКРИПТА РОССЕТТИ"

     Альбом, представляющий собой рабочую  тетрадь  Блейка  и  заполнявшийся
рисунками и стихами приблизительно с 1789 по 1811 гг. Был приобретен в  1847
г.  Данте  Габриэлем  Россетти.  Содержит   первоначальные   варианты   ряда
стихотворений из "Песен Неведения и Познания", а также стихи, не  включенные
в этот цикл, рисунки,  прозаические  заметки  и  пр.  В  издании  Дж.  Кинса
обосновано деление материала этой тетради на три раздела по хронологическому
принципу, сохраняемое и нами. Датировка обосновывается, исходя из размещения
набросков тех гравюр, относительно которых с большей или  меньшей  точностью
известно время исполнения.




                       58. СЛОВОМ ВЫСКАЗАТЬ НЕЛЬЗЯ...

     Приводим перевод В. Топорова, ранее не публиковавшийся:

                           Изреченная любовь
                           Станет отреченной;
                           И безмолвен, и незрим
                           Ветер сокровенный.

                           Я ей открыл, я ей открыл
                           Любовь мою и душу -
                           Задрожала, зарыдала,
                           Убежала тут же.

                           А прохожий той порой,
                           Сокровенно хладен,
                           И безмолвен, и незрим,
                           Быстро с нею сладил.


                    59. ПРЕДСТАЛ МНЕ ЗЛАТОГЛАВЫЙ ХРАМ...

     Одно из стихотворений Блейка, обличающих  церковь-"блудницу",  которая,
по  его  представлениям,  не  имеет  ничего  общего  с   духом   и   смыслом
христианского учения.
     Перевод В. Топорова публикуется впервые. Приводим перевод В. Потаповой:

                         Я храм увидел золотой -
                         И оробел. Он был открыт,
                         И тьма народа перед ним
                         Молилась, плакала навзрыд.

                         Увидел я змею меж двух
                         Колонн, сверкавших белизной.
                         Сбив створки с петель золотых,
                         Она вползла в проем дверной.

                         В рубинах, перлах гладкий пол
                         Раскинулся, как жар горя.
                         А склизкая ползла, ползла
                         И доползла до алтаря.

                         На вино и хлеб святой
                         Изрыгнула яд змея.
                         Я вернулся в хлев свиной.
                         Меж свиней улегся я.


                        61. Я СЛЫШАЛ АНГЕЛА ПЕНЬЕ...

     Предполагалось в  качестве  параллели  к  стихотворению  "По  образу  и
подобию" из "Песен Неведения". Отдельные строки в несколько измененном  виде
вошли в "Человеческую абстракцию" из "Песен Познания".


                              62. КОЛЫБЕЛЬНАЯ

     Предполагалось  в  качестве  параллели  к   "Колыбельной"   из   "Песен
Неведения".
     Перевод В. Топорова публикуется впервые.


                               64. ДИТЯ-ГОРЕ

     Две  первые  строфы  вошли  в  одноименное  стихотворение   из   "Песен
Познания".
     But the time of youth is fled / And grey hairs are on my head -  строки
повторены в стихотворении "Под миртовым древом" и с небольшим  изменением  в
стихотворении "Ангел" ("Песни Познания").


                              67. НИЧЬЕМУ ОТЦУ

     Одно  из  многочисленных  стихотворений  Блейка,  направленных   против
официозной  церковности.  Nobodaddy  -  неологизм  Блейка  (Daddy  Nobody  в
противоположность Father of All).
     Перевод В. Топорова публикуется впервые.
     Приводим перевод В. Потаповой:

                                Ничьему папе

                         Отец придирчивый! Зачем
                         Ты в облаках, высоко,
                         Скрываешься, незрим и нем,
                         От ищущего ока?

                         Зачем твой сумрачный закон,
                         Язык твой темный, полный гнева,
                         Нам повелят вкушать плоды
                         Не с древа, - у змеи из зева?

                         Ужели оттого, что к тайности
                         Отзывчив женский пол до крайности?

                           71. MERLIN'S PROPHECY
                          71. ПРОРОЧЕСТВО МЕРЛИНА

     Merlin's Prophecy - ср. слова Шута  после  исполнения  им  сатирических
куплетов в "Короле Лире" (акт III, сц. 2): "This prophecy Merlin shall make;
for I live before his time." Мерлин - маг при дворе короля Артура.


                             73. ТЕМЗА И ОГАЙО

     Один из ранних откликов Блейка на Войну  за  независимость  в  Северной
Америке 1775-1783 гг. Блейк  воспринял  ее  как  начало  освобождения  всего
человечества из темниц современного Вавилона (см. также "Америку").
     charter'd streams - см. коммент. к стихотворению "Лондон"


                  80. ДВЕРИ НАСТЕЖЬ, ПАРИЖСКИЕ БОРДЕЛИ!..

     Стихотворение навеяно событиями Французской революции 1789 г.
     Queen of France -  Мария-Антуанетта  (1755-1793),  казненная  вместе  с
Людовиком XVI. Ее описание пародирует  портрет,  созданный  Эдмундом  Берком
(Edmund  Burke,  1729-1797)  в  "Размышлениях  о   революции   во   Франции"
{Reflections on the Revolution in France, 1790), где  низвергнутая  королева
изображена в патетических тонах.
     ...old Nobodaddy - см.  коммент.  к  стихотворению  "Ничьему  отцу".  В
данном контексте образ  приобретает  дополнительный,  конкретно-исторический
смысл, поскольку старший сын Людовика XVI скончался в 1789  г.,  а  младший,
отличавшийся слабым здоровьем, с 1791 г. находился в заточении (умер в  1795
г.).
     suckers - зд. растения-паразиты
     Fayette -  Маркиз  де  Лафайет  (1757-1834),  французский  политический
деятель,  один  из  генералов  американской  армии   в   период   Войны   за
независимость в Северной Америке 1775-1783 гг.  По  возвращении  во  Францию
командовал  Национальной  гвардией,  охранявшей  низложенного  короля.   Был
сторонником Конституционной монархии, за что подвергался нападкам радикалов,
добивавшихся его отставки. Бежал из Франции и был арестован в  Австрии,  где
провел в заточении четыре года (1793-1797).  См.  также  поэму  "Французская
революция".




                           81. СПЕКТР И ЭМАНАЦИЯ

     Перевод В. Топорова публикуется впервые.
     Spectre ...  Emanation  -  По  определению  Н.  Фрая,  "Блейк  называет
Призраками абстрактные идеи  и  прежде  всего  Себялюбие.  С  этим  понятием
связано другое - Эманация, т. е. целостная форма всех вещей, которые любит и
которые создает человек"  (N.  Frye.  Fearful  Symmetry,  1947).  Ср.  также
определения, которые даны этим понятиям  у  А.  Острайкер:  до  грехопадения
Спектр и Эманация сосуществуют в одном  существе,  а  в  дальнейшем  женское
начало (Эманация) приобретает самостоятельное  существование.  Призрак,  или
Спектр, - это человеческий рацио на той  ступени,  когда  связь  человека  и
Бога, а тем самым и целостность человека уже  утрачены.  В  поэме  "Мильтон"
читаем:  "Дух  Отрицания  есть  Спектр,  или  же  Рациональные   Способности
Человека, и это Позолота, скрывающая Бессмертный мой Дух, и  это  Себялюбие,
которое необходимо отринуть  и  уничтожить  навеки".  По  символике  Блейка,
человек, обращающий себя в Спектр, неполноценен даже  физически  -  Эманация
есть утраченное "женское" начало,  та  духовность,  которая  восстанавливает
целостность  личности  и  в  физическом  отношении,  поскольку  Рай  -   это
преодоление не  только  разлада  между  рациональным  и  чувственным,  но  и
разделения Человека на начала  мужское  и  женское.  См.  также  коммент.  к
стихотворению "Странствие".
     This the Wine, and this the Bread - от Матфея, 26, 26-28; от Марка, 14,
22-24; от Луки, 22, 19-20.
     Приводим перевод В. Потаповой:

                             Призрак и Эманация

                       Мой Призрак день и ночь теперь
                       Следит за мной, как хищный зверь,
                       А Эманация - мой грех
                       Оплакивает горше всех.

                       В бездонной глубине, в бескрайней,
                       Блуждаем втайне, плачем втайне.
                       Под вихрем, воющим в алчбе,
                       Крадется Призрак мой к тебе -

                       Узнать, обнюхивая снег,
                       Куда направишь ты свой бег.
                       Сквозь частый дождь и зимний град
                       Когда воротишься назад?

                       В гордыне, ты затмила бурей
                       Блеск утренней моей лазури.
                       Ночь, - с ревностью и неприязнью, -
                       Слезами кормишь и боязнью.

                       Семь раз любовь мою сразил
                       Твой нож, семь мраморных могил
                       Я воздвигал, с холодным страхом,
                       И хмуро слезы лил над прахом.

                       И семь еще осталось милых:
                       Они рыдают на могилах.
                       И семь любимых, не тревожа
                       Мой сон, жгут факелы у ложа.

                       Мне семь возлюбленных, в постели,
                       На скорбный лоб венок надели
                       Из виноградных лоз и, в жалости,
                       Прощают все грехи - до малости!

                       Когда, сменив на милость гнев,
                       Вернешься - оживить семь дев?
                       Ответь, когда вернешься ты
                       Для всепрощенья и доброты?

                       "Не вернусь, - не жди и ведай:
                       Я горю одной победой!
                       Живой, - мне быть твоею милой,
                       А мертвой, - быть твоей могилой!

                       Сквозь небо, землю, рай и ад
                       Помчусь вдогон - мне нет преград!
                       Дни и ночи напролет
                       Длиться будет мой полет".

                       Мой долг - избавиться от власти
                       Гееннской рощи, женской страсти,
                       Затем чтоб Вечности порог
                       Достойно преступить я мог.

                       Не дам тебе насмешки множить!
                       Тебя я должен уничтожить
                       И, сотворив другую стать,
                       Слугу судьбы моей создать.

                       Покончим оба, по условью,
                       С гееннской рощей и с любовью
                       И узрим, вне ее игры,
                       Блаженной Вечности миры.

                       Нам жить - в прощенье обоюдном.
                       Не так ли в поученье чудном
                       Спасителем изречено?
                       "Се хлеб, - сказал он, - се вино".


                  82. КЛОПШТОК АНГЛИЮ ХУЛИЛ, КАК ХОТЕЛ...

     Немецкий поэт Фридрих Готлиб Клопшток (1724-1803) в августовском номере
лондонского The German Museum за 1800 г. сопоставлял немецкие  и  английские
переводы Гомера, порицая англичан за  "грубость  стиха"  и  приписывая  этот
недостаток дурному влиянию Свифта. Стихи Блейка  написаны  в  ответ  на  эти
обвинения, чем и объясняется  вызывающая,  "свифтовская"  приземленность  их
лексики. Перевод В. Топорова публикуется впервые.
     For old Nobodaddy aloft / ...and belch'd and cough'd - повторены строки
из стихотворения  "Двери  настежь,  парижские  бордели!";  Nobodaddy  -  см.
коммент. к стихотворению "Ничьему отцу"
     Lambeth - Ламбет, район Лондона, где в 1791-1800 гг. жил Блейк


                    83. ЖИВЕЙ, ВОЛЬТЕР! СМЕЛЕЙ, РУССО!..

     В целом Блейк объективно оценивал роль великих французских  мыслителей,
считая,  что  их  идеи  подготовили  события  1789  г.  Однако   нараставшее
разочарование поэта во Французской революции  вызвало  несколько  горьких  и
язвительных стихотворений, включая и эти строки.
     The Atoms of Democritus - согласно учению греческого философа Демокрита
(ок. 470 или 460 до н. э. - умер в глубокой старости), каждая  вещь  в  мире
состоит из мельчайших атомов, находящихся в непрерывном движении
     Newton's Particles - речь идет о ньютоновском  открытии  семи  основных
цветов спектра


             85. О ДЕВСТВЕННОСТИ ДЕВЫ МАРИИ И ДЖОАННЫ САУСКОТТ

     Джоанна    Саускотт    (1750-1814)    -     полуграмотная     служанка,
последовательница одной из хилиастических сект.  В  1813  г.  объявила,  что
носит во чреве второго мессию, и была  подвергнута  медицинской  экспертизе.
Год спустя умерла от водянки.


                                  86. УТРО

     ...the Western path - у Блейка Запад всегда  ассоциируется  с  духовным
высвобождением
     The war of swords and spears / Melted by dewy tears - образ,  доносящий
впечатление от  усыпанного  звездами  небосклона,  символа  царства  Разума,
которое исчезает с приходом рассвета (ср. "Тигр": "When the stars threw down
their spears / And water'd heaven with their tears")



     Эпиграммы,  в  основном  преобладающие  в  этом  разделе   "Манускрипта
Россетти", вызваны ссорой Блейка с издателем Р. X. Кромеком  и  художниками,
работавшими по его заказам, а также неуспехом выставки работ Блейка  в  1809
г. и охлаждением в отношениях с  Флаксменом  (см.  коммент.  к  "Поэтическим
наброскам"), разделявшим, как казалось Блейку, негативную оценку его графики
и живописи (см. также предисловие, с. 9, и хронологическую таблицу).


              89. НИ ОДНОГО ВРАГА, ВСЕОБЩИЙ ДРУГ, ДЖОН ТРОТ...

     Джон Трот - имя нарицательное, обозначает мужлана


                 92. ВСЮ ЖИЗНЬ ЛЮБОВЬЮ ПЛАМЕННОЙ СГОРАЯ...

     Предполагается, что эпиграмма была написана в  1806  г.,  когда  Блейку
было 49 лет.

       93. ALL PICTURES THAT'S PANTED WITH SENSE AND WITH THOUGHT...
                 93. ЧУВСТВА И МЫСЛИ В КАРТИНЕ НАШЕДШИЙ...

     pant = paint; считается,  что  Блейк  пародировал  произношение  Р.  X.
Кромека
     Fuseli   -   Генри   Фюзели   (1741-1825),   художник,   швейцарец   по
происхождению; один из значительных представителей  английского  романтизма;
был другом Блейка и поклонником его таланта
     they can't see an outline - речь идет  о  способе  гравирования.  Блейк
придерживался старого "контурного" метода с  четкой  линией  рисунка,  в  то
время как в моду вошел "точечный" метод с  размытыми  контурами  (см.  также
коммент. к стихотворению "Блейк в защиту своего Каталога").


                                94. КУПИДОН

     woman into a statue of stone -  по  всей  вероятности,  подразумевается
легенда о Пигмалионе и Галатее


                          95. ЧТО ОРАТОРУ НУЖНО...

     panter - см. коммент.  к  стихотворению  "Чувства  и  мысли  в  картине
нашедший..."


                     96. БЛЕЙК В ЗАЩИТУ СВОЕГО КАТАЛОГА

     Имеется в виду Каталог выставки 1809 г. (см. предисловие, с. 7).
     as soft as Bartoloze -  Франческо  Бартолоци  (Bartolozzi,  1727-1815),
флорентийский  гравер,  большую  часть  жизни  проживший  в   Англии;   член
Королевской  академии;  популяризировал  метод   "точечного"   гравирования,
который благодаря размытости контуров отличался особенной мягкостью рисунка
     Dryden, in rime - В 1674  г.  Джон  Драйден  (John  Dryden,  1631-1700)
написал рифмованными стихами либретто The  State  of  Innocence  no  мотивам
"Потерянного Рая", исказив дух и смысл  мильтоновского  произведения.  Блейк
отозвался об этом опыте переложения Мильтона  следующим  образом:  "Глупость
отдаст  предпочтение  Драйдену,  поскольку  он  пишет  в  рифму,   монотонно
перезвякивая от начала до самого конца".
     Tom Cooke cut Hogarth down with his clean graving -  Гравер  Томас  Кук
(Cooke, 1744-1818) копировал работы Хоггарта  и  приспосабливал  их  к  тому
стилю, который был моден во времена Блейка
     Hayley - У. Хейли; см. предисловие, с. 6, и хронологическую таблицу
     Homer is ... improv'd by Pope -  имеется  в  виду  перевод  "Илиады"  и
"Одиссеи", сделанный  ведущим  поэтом  английского  классицизма  Александром
Попом (1688-1744). Стих перевода подчинен классицистическим  нормам,  отчего
пострадал язык Гомера.
     Stothard - Томас Стотхард (1755-1834;, художник, которому Кромек  отдал
заказ на иллюстрации к "Кентерберийским рассказам" Чосера,  ранее  обещанный
Блейку
     poor Schiavonetti died  of  the  Cromek  -  Гравер  Луиджи  Скьявонетти
(1770-1812) умер во время работы над гравюрой с оригинала Стотхарда.


                     99. Я ВСТАЛ, КОГДА РЕДЕЛА НОЧЬ...

     the Throne of Mammon - mammon - по-арамейски "богатство"  (ср.  Матфей,
6, 24; Лука, 16, 9-13); позднее в средневековых книгах  стало  употребляться
как имя собственное, означающее дьявола


                            МАНУСКРИПТ ПИКЕРИНГА

     Тетрадь из 11 листов, находившаяся  в  1868  г.  во  владении  издателя
Бэзила  Пикеринга.  Часть  стихов  из  нее  появилась  в  жизнеописании   А.
Гилкриста. Стихотворения из этой тетради обычно датируются 1801-1803 гг.


                                100. УЛЫБКА

     Приводим перевод В. Топорова, публикуемый впервые:

                                   Улыбка

                         Есть Улыбка любви,
                         Есть Улыбка обмана
                         И есть Улыбка Улыбок -
                         В ней обе других слиянны.

                         Есть пристальный Взор вражды,
                         Есть пристальный Взор презренья,
                         И есть этих Взоров Взор -
                         И несть от него спасенья.

                         Ибо он прожигает мозг,
                         Ибо душу он разъедает
                         И о прежних улыбках всех
                         Память в мускулах рта стирает.

                         Но единожды за всю жизнь
                         Есть Улыбка еще сильнее -
                         И бессильно земное Зло,
                         Если ты улыбнешься ею.


                              101. ЗЛАТАЯ СЕТЬ

     "Сеть" в этом стихотворении имеет  тот  же  смысл,  что  и  "клетка"  в
стихотворении  "Песня"  из   "Поэтических   набросков":   незримые   -   или
позолоченные - оковы, которыми в земной юдоли сковано Воображение.


                              102. СТРАНСТВИЕ

     По мнению большинства исследователей, "дитя" в этом стихотворении - дух
Свободы, "старуха" - современное Блейку общество. Стихи  представляют  собой
аллегорию, изображающую тернистый и  причудливый  путь  Свободы  через  века
истории, как  представлял  себе  этот  путь  автор.  Свобода  облагораживает
общество. Однако, восторжествовав, Свобода отрицает самое  себя  (мотив,  по
всей вероятности, подсказанный событиями во Франции); Жизнь  -  вышедшая  из
огня дева - прогоняет  такую  Свободу  (дряхлый  старец,  ищущий  подругу  в
жертвы), но Земля (девочка, которая оказывается в руках старца)  по-прежнему
жаждет Свободы, и теперь уже Земля облагораживает старца - только для  того,
чтобы от этого союза родился Младенец, т. е. все тот же дух Свободы, и "все,
как сказано, опять".
     По другим толкованиям, "Странствие" - стихи о конечной  бессмысленности
жизни, пока она не  достигает  стадии  Рая.  В  символике  Блейка  Вселенная
представлена в процессе прохождения через  четыре  духовных  состояния.  Рай
(Eden) - высшее единство Творца и его творения;  Порождение  (Generation)  -
распад органической связи между  человеком  и  Богом,  человеком  и  другими
людьми; Беула (Beulah)  -  христианский  идеал  восстановления  этой  связи,
который для Блейка и при условии его осуществления не  означает  обретенного
Рая, ибо Беула рассматривается им  только  как  Лимб;  Ульро  (Ulro)  -  мир
современной Блейку действительности, Ад. Каждому из этих  состояний  присуща
своя доминирующая "эмоция": Раю - страсть, Порождению - интеллект,  Беуле  -
милосердие и любовь, Ульро - желание и инстинкт. В  "Странствии"  содержится
призыв к радикальному освобождению Поэтического Гения, таящегося в  человеке
и единственно способного открыть человечеству  такие  пути  духовной  жизни,
которые сделают возможным истинный ее прогресс, а не  механическое  кружение
на  месте.  Помимо  евангельских  мотивов,  в  стихотворении  обнаруживаются
отголоски мифа о Прометее и созданного Блейком мифа о Лосе (см. коммент.  на
с. 498).
     Just as we reap in joy the fruit / Which we in bitter tears did  sow  -
библейская реминисценция: "They  that  sow  in  tears  shall  reap  in  joy"
{Psalms, 126, 5)


                         105. ХРУСТАЛЬНАЯ ШКАТУЛКА

     Перекликается со стихотворением "Песня" из "Поэтических  набросков".  В
символическом плане стихотворения изображено состояние Беулы (см. выше), для
которого характерно триединство тела, интеллекта и страсти, однако четвертый
компонент целостного человека - дух -  еще  отсутствует.  Поэтому  отношения
между любящими перерастают в конфликтную ситуацию: оба  стремятся  подчинить
другого своей воле - подлинный союз невозможен.
     Перевод В. Топорова публикуется впервые. Приводим перевод С. Маршака:

                             Хрустальный чертог

                       На вольной воле я блуждал
                       И юной девой взят был в плен.
                       Она ввела меня в чертог
                       Из четырех хрустальных стен.

                       Чертог светился, а внутри
                       Я в нем увидел мир иной:
                       Была там маленькая ночь
                       С чудесной маленькой луной.

                       Иная Англия была,
                       Еще неведомая мне, -
                       И новый Лондон над рекой,
                       И новый Тауэр в вышине.

                       Не та уж девушка со мной,
                       А вся прозрачная, в лучах.
                       Их было три - одна в другой.
                       О сладкий, непонятный страх!

                       Ее улыбкою тройной
                       Я был, как солнцем, освещен.
                       И мой блаженный поцелуй
                       Был троекратно возвращен.

                       Я к сокровеннейшей из трех
                       Простер объятья - к ней одной.
                       И вдруг распался мой чертог.
                       Ребенок плачет предо мной.

                       Лежит он на земле, а мать
                       В слезах склоняется над ним.
                       И, возвращаясь в мир опять,
                       Я плачу, горестью томим.

     Surrey  Dower  -  Во  времена  Блейка   территория   графства   Серрей,
славящегося парками и лесами, включала лондонский район Ламбет, где поэт жил
в 1791-1800 гг.
     a weeping Babe - ср. символику "Странствия"


                         107. ИЗРЕЧЕНИЯ НЕВИННОСТИ

     По  форме  это  произведение  Блейка  напоминает  назидательные   поэмы
Кристофера Смарта (Ch. Smart, 1722-1771) "Песнь Давиду" (A  Song  to  David,
1763) Jubilitate Agno, в  которых  разнообразные  явления  окружающего  мира
сопоставляются с теми или иными библейскими образами или цитируемыми стихами
из  Евангелия.  Перевод  В.  Топорова  публикуется  впервые.   Вступительное
четверостишие  считается  одной  из  афористических  формулировок   сущности
романтизма.
     Приводим его в переводе С. Маршака:

                     В одном мгновенье видеть вечность,
                     Огромный мир - в зерне песка,
                     В единой горсти - бесконечность
                     И небо - в чашечке цветка.

     The game-cock dipt - петушиные бои были официально запрещены в Англии в
1849 г. chafer = dark beetle


                108. ДЛИННЫЙ ДЖОН БРАУН И МАЛЮТКА МЭРИ БЕЛЛ

     Отдельные исследователи, основываясь на сюжетном сходстве,  усматривают
в стихотворении перекличку с десятой новеллой третьего дня "Декамерона".


                              109. ВИЛЬЯМ БОНД

     Then what have I to do with thee -  см.  коммент.  к  стихотворению  "К
Тирзе" ("Песни Познания")


                                 КНИГА ТЭЛЬ

     Написана и отпечатана в 1789 г., сохранилась в 15 экземплярах. Наряду с
"Тириэлем" самая ранняя из "пророческих  книг".  Свидетельствует  о  влиянии
Мильтона, в частности, "Комуса", "маски",  рассказывающей  о  Деве,  которая
заблудилась в лесу, где она повстречала злого мага.  Братья,  обратившись  к
нимфе Сабрине, спасают сестру от Комуса. Подобно героине  Мильтона,  Тэль  -
чистая душа, которая впервые соприкасается с миром Познания и в ужасе  бежит
от  него.  Одни   комментаторы   интерпретируют   символику   "Книги   Тэль"
преимущественно в физиологическом плане (лилия - невинность героини,  облако
- плодотворящее начало, глина - материнство), другие  считают,  что  Тэль  -
символ фантазии, посетившей реальный мир и  поспешившей  укрыться  в  долине
Гара; возможны и параллели с атничным мифом о Прозерпине.
     Thel -  др.-греч.  "желание",  "воля";  см.  коммент.  к  стихотворению
"Заблудшая дочь" из "Песен Познания"
     Seraphim -  толкуется  по-разному;  в  частности,  указывается,  что  в
сочинениях философа-алхимика Корнелия Агриппы (1486-1535)  понятие  "сыновья
Серафима" означает людей, чьи семьи особенно многочисленны, а стада приносят
самое большое потомство. В таком случае речь идет  об  отказе  Тэль  служить
простым инструментом продолжения рода.
     the river of Adona - вероятно,  река  Адонис,  упомянутая  Мильтоном  в
"Потерянном Рае" при описании ритуалов плодородия
     the voice / Of Him that walketh - cp. Genesis, 3, 8:  "And  they  heard
the voice of the Lord God walking in the garden in the cool of the day"
     the vales of Har - царство непорочной любви. В мифологии Блейка - Гар и
Хева (Heva) - прародители человечества.
     Luvah = Лува; зд. символ Эроса. Позднее  в  мифологии  Блейка  -  Князь
любви, ведущий борьбу с Уризеном за человеческую душу.
     Worm - см. коммент. к стихотворению "Больная роза" из "Песен Познания"
     to her own grave-plot  -  т.  е.  в  темницу  собственного  физического
существования
     and there she sat down - ср. Psalms, 137, I: "By the rivers of Babylon,
there we sat down, yea, we wept..."


                          БРАКОСОЧЕТАНИЕ РАЯ И АДА

     Датируется примерно  1790  г.  "Песнь  Свободы"  добавлена  позднее,  в
1792-1793 гг. Поэма представляет собой философский  диспут,  порой  открытую
полемику  со  шведским  теологом  Эммануилом  Сведенборгом  (1688-1722;  см.
предисловие, с. 12-13). В 1789 г. Блейк присутствовал на собрании лондонских
сведенборгианцев, это могло послужить поводом к созданию поэмы. В  80-е  гг.
он читал ряд трудов Сведенборга, впервые тогда  переведенных  на  английский
язык  (сохранились  маргиналии  Блейка  на  экземпляре   книги   Сведенборга
"Мудрость ангелов"). Поэма содержит первое последовательное  изложение  идей
самого Блейка и критику современных ему социальных и религиозных институтов.
Вступление к поэме  считается  самым  ранним  образцом  свободного  стиха  в
английской поэзии.
     Rintrah - Ринтра, один из  сыновей  Лоса  (см.  коммент.  на  с.  498),
пророк, олицетворяющий гнев, который охватывает Воображение при  взгляде  на
порочный мир
     swag = sag, sway
     Where lions roam - ср. с историями пророков Исайи (24) и Иезекииля (5 и
32), возглашающих истину в пустыне
     As a new heaven is begun, and it is now thirty-three  years  since  its
advent... - имеется в виду 1757 г., год рождения  Блейка,  когда  в  Лондоне
была учреждена  сведенборгианская  "Новая  церковь".  Согласно  Сведенборгу,
Страшный суд начнется в 1757 году. К моменту создания поэмы Блейку 33  года,
т. е. столько, сколько, по общераспространенному тогда мнению, было Христу к
моменту распятия
     the dominion of Edom - страна Исава, старшего  сына  Исаака,  лишенного
прав первородства хитроумием младшего своего брата Иакова. Исаак сказал ему:
"Вот, от тука земли будет обитание твое, и от росы небесной  свыше"  (Бытие,
27^39-40)
     Isiah XXXIV and  XXXV  chap.  -  в  этих  главах  Книги  Пророка  Исайи
говорится об отмщенье Божьем всем народам  и  о  возвращении  Творца,  когда
возрадуется бесплодная земля
     Good is Heaven.  Evil  is  Hell.  -  ср.  маргиналии  Блейка  на  полях
сочинения  Сведенборга  "Мудрость  ангелов":  "Heaven  and  Hell  are   born
together."
     The Governor of Reason is call'd Messiah - в "Потерянном Рае"  Мильтона
Сын Божий низвергает Сатану, изгнав его из райских кущ, и судит Адама и  Еву
за их грех
     Milton's Messiah is called Satan - Блейк имел в виду ту карающую  роль,
которую выполняет Сын Божий у Мильтона, подобно Сатане в Книге Иова
     This is shown in the Gospel - см. от Иоанна, 14, 16-17, 26
     Proverbs of  Hell  -  помимо  Псалтири  (Book  of  Proverbs)  одним  из
произведений, определивших выбор такой  формы,  считаются  хорошо  известные
Блейку "Афоризмы" (1788) И. К. Лафатера (1741-1801)
     this firm persuasion removed mountains - ср.  слова  Иисуса:  "Если  вы
будете иметь веру с горчичное зерно и  скажете  горе  сей:  "перейди  отсюда
туда", и она перейдет" (от Матфея, 17, 20)
     our great poet, King David - Давиду приписывается авторство  библейских
псалмов
     I also asked Isaiah what made him go naked and barefoot three  years  -
ср. Исайя, 20
     I then asked Ezekiel why he ate dung... - ср. Иезекииль, 4
     the cherub with his flaming sword - после изгнания Адама Бог  "поставил
на востоке у сада Едемского Херувима и  пламенный  меч  обращающийся,  чтобы
охранять путь к дереву жизни" (Бытие, 3, 24)
     the doors of perception - имеются в виду пять органов чувств
     ...chinks  of  his  cavern  -  образ   восходит   к   диалогу   Платона
("Республика", VII)
     ...Parable of sheep and goats! - см. от Матфея, 25, 32-33; 10, 34
     ...between saturn and the fixed stars  -  в  докоперниковой  астрономии
Сатурн рассматривался как предельная небесная сфера
     Paracelsus   -    Парацельс    (1493-1541),    швейцарский    врач    и
естествоиспытатель; был известен и как алхимик и еретический теолог
     Jacob Rehmen - Якоб Беме (1575-1624), немецкий философ  и  теолог  (см.
также предисловие, с. 20)
     ...Did He not mock at the sabbath - см. от Марка,  2,  27;  от  Иоанна,
8-22;  11;  от  Матфея,  27,  13-14;  мотив  развит  Блейком  в  "Вечносущем
евангелии" {The Everlasting Gospel, с. 1818)
     Jesus  was  all  virtue  -  в  данном  случае  "virtue"  употреблено  в
специфическом значении, выделяющем латинский корень "vir" - "муж"
     A Song of  Liberty  -  навеяно  взятием  Бастилии  (1789)  и  попытками
европейских монархий задушить  Французскую  революцию.  В  частности,  здесь
нашла отражение неудавшаяся интервенция  во  Францию  в  сентябре  1792  г.,
предшествовавшая войне, которую Англия  объявила  Французской  республике  в
феврале 1793 г.
     По Блейку, Революция - дитя Природы; Тирания пытается удушить Младенца,
однако на его защиту  встает  Человечество,  и  Тирания  вынуждена  временно
отступить.
     dungeon - Бастилия
     thy keys - ключи традиционно служили у пап символом власти
     starry king - Уризен. О значении символики звезд у Блейка см.  коммент.
к стихотворению "Вступление" ("Песни Познания").
     the hoary element - морские воды
     Urthona's dens - Уртона, в мифологии Блейка,  олицетворение  инстинкта,
интуиции; предстает в виде кузнеца, обитающего в провалах и пещерах


                          ВИДЕНИЯ ДЩЕРЕЙ АЛЬБИОНА

     Поэма награвирована в 1793 г., сохранилась в 17 экземплярах (один  -  в
связке с "Книгой Тэль").  Заглавие  на  титульном  листе:  "Visions  of  the
Daughters of Albion. The Eye sees more than  the  Heart  knows.  Printed  by
Willm Blake. 1793."
     Поэма тематически связана с "Книгой Тэль": если Тэль обитает в  царстве
Неведения, то Утуна (предполагается, что ей была  посвящена  несохранившаяся
отдельная поэма Блейка) оказывается уже в царстве Познания, и поэму в  целом
можно рассматривать как резкую критику принципов, на которых основывались  в
английском обществе той поры семейные отношения.  Блейк  обрушивается  и  на
такие  явления   современной   ему   действительности,   как   работорговля,
эксплуатация детского труда, политическая тирания, религиозная нетерпимость,
- все это для него Рабство, противостоящее Свободе. Сюжет поэмы  незатейлив:
Утуна (дочь Лоса и Энитармон, являющейся женским  началом  Вечного  пророка)
любит Теотормона (он появляется  и  в  других  блейковских  произведениях  -
иногда как один из  сыновей  Лоса,  олицетворяя  осторожность,  самоконтроль
художника, иногда как персонаж гамлетовского типа), однако подвергается
     насилию со стороны Бромиона (от  греч.  βρόμιος  -  "рев";  зд.  символ
грубой, бездуховной силы; в других "пророческих книгах" -  один  из  сыновей
Лоса). Это не поколебало чувства Утоны к Теотормону, однако она не встречает
ответного чувства.
     Leutha - Леута, дочь Лоса и Энитармон,  эманация  Бромиона,  наделенная
чертами, с обыденной точки зрения, говорящими о греховности
     Stamp'd with my signet - т. е. клейменая наподобие рабов
     Theotormon's Eagles - отголосок мифа о Прометее, прикованном  к  скале;
посланный Зевсом орел прилетал клевать его печень
     The Father of Jealousy - Уризен
     one Law for both the lion and  the  ox?  -  ср.  заключительные  строки
"Бракосочетание Рая и Ада"


                           ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

     Сохранилась в виде гранок несостоявшегося издания. На  титульном  листе
набрано: "The French Revolution. A Poem in  Seven  Books.  Book  the  First.
London. Printed for J. Johnson. N 72. St. Paul's Church-yard, MDCCXCI."
     В   предуведомлении   издателя   говорилось,   что   "остальные   части
произведения завершены и будут напечатаны в соответствующем порядке", однако
написал ли Блейк другие главы, помимо первой, остается неизвестным.
     Сюжет поэмы определяется выдающимся событием  -  падением  Бастилии  14
июля 1789 г. В поэме отразилась хроника революционного 1789 г.  во  Франции,
хотя, конечно, многое изменено  и  дополнено  воображением  Блейка.  Стих  -
свободный семистопный анапест - применен Блейком только в этой поэме.
     Перевод В. Топорова публикуется впервые.
     the Prince - Людовик XVI (1754-1793)
     Necker -  Жак  Неккер  (1732-1804),  швейцарец,  министр  финансов  при
Людовике XVI в 1777-1781 и  1788-1790  гг.  Сочувствовал  оппозиции.  Сыграл
значительную роль в подготовке Генеральных Штатов 1789 г.
     ...five thousand years  -Дохристианское  поверье,  сохранившееся  среди
сектантов,  утверждало,  что  мир  был  сотворен  в  4004  г.  до  н.  э.  и
просуществует ровно 6000 лет. Таким образом, в 1804 г. должен был  произойти
Страшный суд. Кроме  того,  по  мысли  Блейка,  на  земле  пять  тысячелетий
господствовала монархия, которую теперь сменяет республика.
     Forty men - имеется в виду Королевский совет
     the Commons - Блейк  называет  так  представителей  третьего  сословия,
собиравшихся в мае и июне 1789 г. в Версале
     in the Louvre - на самом деле сторонники короля собирались не в  Лувре,
а в Версале
     Hide from the living - ср. Откровение Иоанна Богослова, 6, 15-16
     Duke of Burgundy - в действительности последний герцог Бургундский умер
в 1714 г.
     Atlantic mountains = Atlantean Hills, см. коммент. к "Америке"
     starry hosts - см. коммент. на с. 535
     Fayette  -  Лафайет  (см.  коммент.  к  стихотворению  "Двери  настежь,
парижские бордели!"). В действительности Лафайет командовал  гвардией  с  15
июля 1789 г.
     Necker... leave the kingdom - Неккер как либерал был отстранен  королем
от должности 11 июля 1789 г.
     the Archbishop - ср. Иов, 4, 17: "Человек праведнее ли Бога? и муж чище
ли Творца своего?"
     Aumont - Герцог Омон (1723-1799)  отказался  от  командования  гвардией
накануне 14 июля
     Abbe de Sieyes - аббат  Эманнюэль  Жозеф  Сийес  (1748-1836),  один  из
деятелей Великой французской  революции,  которого  Блейк  называл  "голосом
народа"
     King Henry the Fourth -  Генрих  IV  (1553-1610),  французский  король,
пользовавшийся любовью подданых; Блейк сравнивает его с аббатом Сийесом
     Bourbon ...  Duke  of  Bretagne...  Earl  of  Bourgogne  -  вымышленные
персонажи.
     Orleans  -  Герцог   Орлеанский   (1747-1793)   завоевал   популярность
пожертвованиями в голодные годы. Штурмующие Бастилию несли в своих  колоннах
скульптурные изображения герцога, а также Неккера.
     instead of words harsh hissings - см. "Потерянный Рай", X, 517-519
     Mirabeau ... Target ...  Bailly  ...  Clermont  -  лидеры  политических
группировок  в  Учредительном  собрании:  Оноре   Габриель   Рикети   Мирабо
(1749-1791), мэр Парижа Жан Сильвен  Байи  (1736-1793),  граф  Станислав  де
Клермон-Танер (1757-1792) и, видимо, Жак Гийом Туре (1746-1794)
     ...Great Henry's soul - имеется в виду Генрих IV (см. выше)
     ...nor a soldier be seen - в действительности с требованием  распустить
королевскую гвардию выступил не Сийес, а Мирабо (8 июля 1789 г.)
     black southern Prison -  видимо,  Сен-Жерменское  аббатство,  служившее
тюрьмой; было взято штурмом 29 июня, при этом освобождены 11 узников
     the General of the Nation  -  Лафайет;  см.  коммент.  к  стихотворению
"Двери настежь, парижские бордели!"
     ...ten miles from Paris - вымышленный эпизод


                                  АМЕРИКА

     Поэма отпечатана Блейком в 1793 г., сохранилось 15 экземпляров.
     На титульном листе значится: "America. A Prophecy. Lambeth. Printed  by
William Blake in the year 1793."
     Поэма содержит упоминания о важнейших событиях американской революции и
Войны за независимость 1775-1783 гг.,  истолкованных  мифологически.  Борьба
Ангела Альбиона и Орка - гнета и вольности  -  станет  одним  из  постоянных
"сюжетов" в "пророческих книгах" Блейка.  Орк,  появляющийся  из  толщи  вод
Атлантики,  бросает  вызов  Ангелу   Альбиона,   призывая   к   освобождению
человечества. Начавшееся восстание тринадцати  колоний  Нового  Света  Ангел
Альбиона пытается подавить, насылая чуму, которая,  однако,  поражает  самое
Англию. Вмешательством Уризена революция отсрочена на двенадцать лет, но  ее
огонь не угас - по истечении этого срока он  вспыхнет  вновь  во  Франции  и
охватит всю Европу.
     Перевод В. Топорова публикуется впервые.
     The shadowy Daughter of Urthona - ср. в "Европе" Shadowy Female: Уртона
- см. коммент. на с. 547; дочь Уртоны - символ Природы  после  грехопадения.
Насилие Орка над дочерью Уртоны знаменует начало революционной войны.
     ...an eagle ... a lion ... a whale ... a serpent - символы  свободы  на
знаменах национально-освободительных движений в Северной и Южной Америке
     Washington ... Greene - лидеры американской революции,  ее  идеологи  и
полководцы во время Войны за независимость:  Джордж  Вашингтон  (1732-1799),
Бенджамин  Франклин  (17061790),  Томас  Пейн  (1737-1809),  Джозеф   Уоррен
(1741-1775), Горацио Гейтс (17287-1806), Джон Хэнкок  (1737-1793),  Нэтэниел
Грин (1742-1786).
     The morning  comes...  -  здесь  и  далее  Блейк  говорит  об  основных
принципах американской  "Декларации  независимости",  провозгласившей  право
человека на жизнь, свободу и счастье
     Lion and Wolf - эмблемы британского могущества
     Ore  ...  serpent-form'd  -  Орк  предстает  символом  бунта,   подобно
библейскому Сатане или Змию на канадском стяге
     Enitharmon - см. коммент. к "Видениям дщерей Альбиона"
     Thirteen Angels - Английские  властители  тринадцати  колоний  в  Новом
Свете
     Atlantean hills = Atlantic mountains - по Блейку, идеальное  мифическое
государство Атлантида  (единство  Англии  и  Америки),  которое  пало  из-за
колониалистских  устремлений  Англии;  океан   -   символ   их   сегодняшней
разъединенности
     Ariston - Аристон, в истории Геродота -  спартанский  царь,  похитивший
невесту у друга. В мифической блейковской Атлантиде - царь красоты.
     Bostons Angel - Бостон был центром  революционно-освободительных  идей,
вызревавших в колониях
     Bernards  house  -  сэр  Фрэнсис  Бернард,  губернатор  Массачусетса  в
1760-1769 гг.; эпизод вымышленный
     The Bard of Albion -  имеется  в  виду  поэт-лауреат  Уайтхед  (William
Whitehead, 1715-1785), восхвалявший британскую колониальную политику
     Allen ... and Lee - Итен Аллен  (1738-1789),  солдат,  герой  Войны  за
независимость, и Чарлз Ли (1731-1782), генерал в армии Вашингтона
     the Pestilence began - Блейк имеет  в  виду  беспорядки  в  Бристоле  и
Лондоне, вызванные войной в американских колониях,  а  также  частые  случаи
дезертирства из английских войск и начинавшуюся в те годы  душевную  болезнь
короля Герога III
     a wine... the tender grape - ср. Песнь Песней, 2,13
     twelve years - с 1777 г.  (разгар  революции  в  Америке)  по  1789  г.
(взятие Бастилии)
     the five gates - пять органов чувств


                                   ЕВРОПА

     Поэма отпечатана в 1794 г., сохранилась в 12 экземплярах. На  титульном
листе: "Europe. A Prophecy. Lambeth. Printed by Willm Blake, 1794."
     "Европа" тематически связана с "Америкой".  Изображенный  в  поэме  сон
Энитармон  (см.  коммент.  к  "Видениям  дщерей  Альбиона")   повествует   о
восемнадцати веках рабства от Рождества Христова до  Французской  революции.
Вопреки усилиям Англии отсрочить рассвет, он начался со взятием Бастилии.
     Перевод В. Топорова публикуется впервые.
     Five windows - пять чувств
     The nameless Shadowy Female - Природа, которая в  последующем  монологе
сетует на то, что ее силы тратятся впустую: создавая жизнь, она не может  ее
освободить для духовного величия. См. также коммент. к "Америке".
     Los, possessor of the Moon -:  Обычно  у  Блейка  Лос  выступает  богом
Солнца, Энитармон - богиней Луны
     Urthona - см. коммент. к "Бракосочетанию Рая и Ада"
     Arise, О Ore - Орк за непослушание родительской воле прикован,  подобно
Прометею, к скале в пещере
     That Woman ... may have dominion - Энитармон мечтает о  власти  церкви,
теснящей  дух  истинного  христианства.  Церковь  ассоциируется  с   культом
девственности и подавлением свободного Эроса.
     Rintrah - см. коммент. к "Бракосочетанию Рая и Ада"
     Palamabron -  Паламаброн,  сын  Лоса  и  Энитармон,  символ  художника,
сострадающего человечеству
     Elynittria - дочь Лоса и Энитармон, эманация Паламаброна (см. выше)
     Ocalythron - дочь Лоса и Энитармон, эманация Ринтры (см. выше)
     the council-house - парламент
     his  ancient  temple,  serpent-form'd  ...  Verulam  -  речь   идет   о
друидической религии древних бриттов
     ...deluge - библейский потоп под пером Блейка приобретает особый смысл,
символизируя крах истинной веры под натиском материализма
     God a tyrant crown'd  -  согласно  интерпретации  Блейка,  друидическая
религия знаменовала ту же ограниченность и  превратность  верований,  что  и
рационализм XVIII в.
     Stone of Night ... attractive North - Север у Блейка знаменует холодную
рациональность, Юг - тепло и любовь
     Palamabron shot ... / And Rintrah hung - согласно новейшим толкованиям,
сыновья Лоса здесь уподоблены Уильяму Питтумладшему  (1759-1806)  и  Эдмунду
Берку (1729-1797), политическим лидерам Англии той поры
     A mighty Spirit ... / Nam'd Newton - см. коммент. к стихам из  "Острова
на Луне"
     Ethinthus - Этинта, дочь Лоса и Энитармон, богиня Луны
     Manatha-Varcyon - супруг Этинты
     Leutha - см. коммент. к "Видениям дщерей Альбиона"
     Antamon  -  Антамон,  сын  Лоса  и  Энитармон,   символ   романтических
устремлений юности
     Oothoon - см. коммент. к "Видениям дщерей Альбиона"
     Theotormon - см. коммент. к "Видениям дщерей Альбиона"
     Sotha - Сота, сын Лоса и Энитармон, олицетворение Эроса, иногда  -  бог
войны
     Thiralatha - эманация Соты
     Then Los arose - зд. Лос выступает  в  своей  обычной  функции  Вечного
пророка и бога Солнца


                             ИЗ ПОЭМЫ "МИЛЬТОН"

     Поэма  отпечатана  в  1809  г.  (начата  в  1804  г.);  сохранилось   4
экземпляра. На титульном листе значится: "Milton. A Poem in two  books.  The
Author and Painter William Blake, 1804. To Justify the Ways of God to Men."
     "Мильтон" является наиболее сложной по символике  "пророческой  книгой"
Блейка. С.  Маршаком  переведена  стихотворная  часть  вступления  к  поэме,
ставшая в XIX в. народной песней, часто исполнявшейся на рабочих митингах, а
также фрагмент из второй части (с выпуском одной строки, так что  образуются
как бы два самостоятельных стихотворения). В  целом  "Мильтон"  представляет
собой   апофеоз   борьбы   Блейка    с    механистическим,    "уризеновским"
миропониманием. Мильтон  призван  сбросить  "уризеново  ярмо"  и  освободить
Альбион. По Блейку, он терпит  поражение  в  этой  борьбе  не  только  из-за
неравенства сил, но и потому, что сам  Мильтон  остается  в  плену  ложного,
церковно-теологического сознания.
     Jerusalem - см. предисловие, с. 21
     Og & Anak - в Библии - гиганты, поверженные Израилем, у Блейка - символ
мнимой мощи и угрозы

                                                                   А. Зверев



     1757, 28 ноября - В семье Джеймса и Кэтрин Блейков родился сын Уильям.
     1767 - Начинает посещать школу рисования на Стрэнде.
     1771 - Становится учеником гравера Джеймса Бэзайра.
     1776-1777 - Завершена книга "Поэтические наброски",
     1779 - Начало профессиональной работы  в  качестве  гравера  у  Джозефа
Джонсона и других издателей и книготорговцев.
     1780 - Знакомство с гравером Генри Фюзели, ставшим одним  из  ближайших
друзей Блейка. Несколько рисунков выставлено в Королевской академии.
     1782 - Женитьба на дочери зеленщика Кэтрин Софии Ваучер.  Знакомство  с
художником Джоном Флаксменом, который вводит Блейка в салон Генри Мэтью.
     1783 - Напечатан сборник "Поэтические наброски".
     1784 - Совместно с гравером  Джеймсом  Паркером  открывает  собственную
печатню на  Броуд-стрит.  Три  года  спустя  печатня  продана  из-за  угрозы
банкротства. Написан "Остров на Луне", представляющий  собой  сатиру  на  Г.
Мэтью и посетителей его салона.
     1788-1789 - Первые издания,  награвированные  способом  "иллюминованной
печати" (афоризмы о "естественной  религии",  содержащие  краткое  изложение
основных идей Блейка). Чтение  Сведенборга  ("Мудрость  ангелов").  Написана
самая ранняя из "пророческих книг" "Тириэль".
     1789 - "Книга Тэль". "Песни Неведения". Первые стихотворения  так  наз.
"Манускрипта Россетти".
     1790 - "Бракосочетание Рая и Ада".
     1791 - "Французская  революция".  Рукопись  набрана  в  типографии  Дж.
Джонсона и рассыпана ввиду гонений на вольнодумцев  и  друзей  революционной
Франции. "Видения дщерей Альбиона". "Америка". Знакомство с Томасом Баттсом,
министерским чиновником, оказывавшим Блейку поддержку и материальную  помощь
до конца его жизни.
     1794 - "Песни Познания". "Европа". "Первая книга Уризена".
     1795 - "Книга Лоса". "Книга Ахании".
     1796 - Иллюстрации к "Ночным мыслям" Эдуарда Юнга.
     1797-1799 - Из-за отсутствия новых заказов Блейк  оказывается  на  краю
нищеты.
     1800-1803  -  Знакомство  с  Уильямом  Хейли,  пребывание  в   Фелпхеме
(Суссекс).
     1803, сентябрь - Возвращение в Лондон.
     1805 - Иллюстрации к поэме "Могила" Э. Блэра.  Издатель  Р.  X.  Кромек
приобретает их за ничтожно малую цену.
     1807-1808 - Иллюстрации к "Потерянному Раю" Джона Мильтона.
     1808-1809  -  Награвирован  "Мильтон"  ("пророческая  книга",   начатая
примерно в 1804 г.).
     1809, май-сентябрь - Выставка работ Блейка в  галантерейной  лавке  его
брата Джеймса.
     1810 - Иллюстрации к "Кентерберийским рассказам" Джефри Чосера.
     1811-1817 - Так наз. "темный  период"  биографии  Блейка,  относительно
которого почти не сохранилось фактов и свидетельств.
     1818 - Знакомство с Джоном Линнелом и молодыми художниками  его  круга,
преклонявшимися перед Блейком.
     1820 - Награвирован "Иерусалим" ("пророческая книга", начатая  примерно
в 1804 г.).
     1821 - По  заказу  Т.  Баттса  выполнены  иллюстрации  к  "Книге  Иова"
(акварели).
     1822  -  Поощрительная   премия   Королевской   академии   (25   фунтов
стерлингов).
     1825 - Награвированы иллюстрации к "Книге  Иова"  (отпечатаны  в  марте
1826 г.).
     1825-1826 - По заказу Дж. Линнела выполнены иллюстрации к "Божественной
комедии" Данте.
     1827, 12 августа -  Смерть  Уильяма  Блейка.  Кэтрин  Блейк  умерла  18
октября 1831 г.


Популярность: 196, Last-modified: Tue, 17 Oct 2006 16:35:45 GMT