----------------------------------------------------------------------------
     Кимон. Перевод В.В. Петуховой
     Лукулл. Перевод С.С. Аверинцева
     Плутарх. Сравнительные жизнеописания в двух томах. Т. 1.
     Серия "Литературные памятники".
     М.: Издательство "Наука", 1994.
     Издание второе, исправленное и дополненное.
     Обработка перевода для настоящего переиздания С.С. Аверинцева,
примечания М.Л. Гаспарова.
     Издание подготовили С.С. Аверинцев, М.Л. Гаспаров, С.П. Маркиш.
     Ответственный редактор С.С. Аверинцев.
     (c) Перевод, статья, примечания, указатель имен (авторы), 1994
     Оригинал здесь - http://www.ancientrome.ru/antlitr/plutarch/index-sgo.htm
----------------------------------------------------------------------------
  

  
     Вступление (1-3)
     Происхождение, молодость, характер (4-5)
     Походы Кимона (6-9)
     Щедрость его (10)
     Победа при Эвримедонте и мир с Персией (11-13)
     Вражда к Кимону и его изгнание (14-17)
     Возвращение, кипрский поход и смерть (18-19)
  
     1. Прорицатель Перипольт {1}, тот, что привел из Фессалии в Беотию царя
Офельта и подвластные ему народы,  оставил  после  себя  род,  долгое  время
бывший в почете. Большая часть потомков  Перипольта  жила  в  Херонее  (этот
город они  захватили  первым,  изгнав  из  него  варваров).  Они  отличались
врожденной воинственностью и отвагой и настолько не щадили своей жизни,  что
почти все погибли во времена нашествия мидян и борьбы с галлами  {2}.  Среди
уцелевших был  мальчик,  круглый  сирота,  по  имени  Дамон  и  по  прозвищу
Перипольт,  намного  превосходивший  своих  сверстников  красотой   тела   и
гордостью духа, но дурно воспитанный,  со  строптивым  характером.  В  этого
юношу, только что вышедшего  из  отроческого  возраста,  влюбился  начальник
одной когорты, стоявшей в Херонее на зимних квартирах, и когда  римлянин  ни
просьбами, ни подарками ничего не добился, стало ясно, что он не остановится
перед насилием,  тем  более  что  дела  нашего  города  находились  тогда  в
плачевном состоянии и из-за своей незначительности и бедности он был у  всех
в пренебрежении. И вот Дамон,  страшась  насилия  и  взбешенный  уже  самими
домогательствами,  замыслил  убить  этого  человека  и  вовлек   в   заговор
нескольких сверстников - немногих, чтобы сохранить дело в  тайне:  всего  их
набралось шестнадцать человек. Ночью они вымазали себе лица сажей,  напились
несмешанным вином и на рассвете напали на римлянина, когда тот  совершал  на
площади  жертвоприношение.  Умертвив  его  и  нескольких  человек  из  числа
стоявших  вокруг,  они  скрылись  из  города.  Среди  общего  замешательства
собрался городской совет Херонеи и осудил заговорщиков на смерть, что должно
было искупить вину города  перед  римлянами.  Когда  после  этого  городские
власти  по  обычаю  собрались  вечером  за  общим  ужином,  товарищи  Дамона
ворвались в здание Совета и перебили их, а затем снова бежали.
     Как раз в эти дни через Херонею проходил с воинами  Луций  Лукулл  {3}.
Прервав свой поход, он по свежим следам  расследовал  дело  и  выяснил,  что
граждане не только ни в чем не повинны, но, скорее, сами оказались  в  числе
потерпевших. Затем он выступил в путь и увел с собой размещавшихся в  городе
солдат. Тем временем Дамон  разорял  разбойничьими  набегами  окрестности  и
тревожил самый город, пока граждане через послов не уговорили его вернуться,
приняв благоприятные для него постановления. Когда он явился, его  поставили
начальником гимнасия, но затем убили в парильне, когда он натирался  маслом.
После этого, по  рассказам  наших  отцов,  в  этом  месте  долго  появлялись
какие-то призраки и слышались стоны, так что двери парильни забили.  До  сих
пор люди, живущие по соседству с этим местом, верят,  что  там  показываются
привидения  и  звучат  устрашающие  возгласы.  Потомков  рода,  к   которому
принадлежал Дамон (некоторые из них еще живы и обитают главным образом подле
Стирея в Фокиде),  по-эолийски  зовут  Мазаными,  так  как  Дамон  вышел  на
убийство, намазавшись сажей.
     2. Между тем орхоменцы, соседи и  недруги  херонейцев,  наняли  в  Риме
доносчика, и тот  возбудил  против  нашего  города  судебное  преследование,
обвиняя всех граждан, словно одно лицо, в гибели убитых Дамоном римлян. Дело
поступило на рассмотрение претора Македонии (в Грецию римляне в то время еще
не посылали наместников {4}), но  ораторы,  защищавшие  в  суде  наш  город,
сослались на свидетельство Лукулла, а тот в ответ на запрос претора  изложил
подлинный  ход  событий,  и  таким  образом  Херонея,  подвергавшаяся  самой
серьезной опасности, была оправдана.
     Тогдашние  граждане  Херонеи,  которых  благодеяние  Лукулла  коснулось
непосредственно, поставили ему на площади, подле кумира  Диониса,  мраморную
статую. Нас от тех времен отделяет много поколений, но мы считаем, что  долг
благодарности Лукуллу распространяется и на нас; полагая, с другой  стороны,
что памятник, воспроизводящий  телесный  облик  человека,  намного  уступает
такому, который давал бы представление  о  его  нравственных  качествах,  мы
включаем рассказ о деяниях этого мужа в наши "Сравнительные  жизнеописания".
При этом мы будем держаться истины: ведь  благодарного  воспоминания  о  его
подвигах достаточно, а принять в отплату  за  свое  правдивое  свидетельское
показание лживые вымыслы о себе он и сам  не  пожелал  бы.  Когда  живописец
рисует прекрасный, полный прелести облик, мы требуем  от  него,  если  этому
облику присущ какой-нибудь  мелкий  недостаток,  чтобы  он  не  опускал  его
совсем, но и не воспроизводил слишком тщательно:  ведь  в  последнем  случае
теряется красота, в первом - сходство. Равным образом, раз  уж  трудно  или,
вернее сказать, просто невозможно показать  человеческую  жизнь,  безупречно
чистую, то, как и  при  передаче  сходства,  лишь  воспроизводя  прекрасное,
следует держаться истины во всей ее полноте.  А  в  ошибках  и  недостатках,
вкрадывающихся в  деяния  человека  под  воздействием  страсти  или  в  силу
государственной   необходимости,    должно    видеть    проявление    скорее
несовершенства в добродетели, чем порочности, и в повествовании  не  следует
на них останавливаться чересчур охотно и  подробно,  но  словно  стыдясь  за
человеческую  природу,  раз  она  не   создает   характеров   безукоризненно
прекрасных и добродетельных.
     3. Обдумывая, кого можно поставить рядом с Лукуллом, мы остановились на
Кимоне. Оба они были воинственны, оба показали  свою  доблесть  в  борьбе  с
варварами, но на гражданском  поприще  проявили  миролюбие  и  больше  всего
стремились доставить своему отечеству отдых от междоусобных смут, в то время
как за его пределами воздвигли трофеи и одержали  славные  победы.  Ни  один
грек до Кимона, ни один римлянин до Лукулла не заходил так далеко с  оружием
в руках, если не считать походов Геракла и  Диониса  {5},  да  еще  подвигов
Персея в землях эфиопов, мидян и армян или деяний Ясона, если  свидетельства
об этих  подвигах  и  деяниях  спустя  столько  времени  еще  можно  считать
надежными. Общая черта для обоих, пожалуй, и то,  что  их  деятельность  как
полководцев осталась незавершенной: оба сумели разгромить противника, но  ни
одному не удалось уничтожить его окончательно. Но наибольшее сходство  между
ними состоит в той широте  натуры,  в  той  расточительности,  с  какой  они
задавали пиры и помогали  друзьям,  да  в  юношеской  несдержанности  образа
жизни. Другие черты сходства,  которые  нетрудно  будет  уловить  из  самого
рассказа, нам представляется разумным оставить без упоминания.
     4. Кимон,  сын  Мильтиада,  родился  от  матери-фракиянки,  Гегесипилы,
дочери царя Олора, как  это  видно  из  посвященных  ему  стихов  Архелая  и
Меланфия.  Вот   почему   историк   Фукидид,   который   приходился   Кимону
родственником, был также сыном Олора,  носившего  это  имя  в  честь  своего
предка, и владел золотыми рудниками во Фракии.  Скончался  же  Фукидид,  как
сообщают, в Скаптесиле (место это находится во Фракии),  где  он  был  убит.
Останки были перевезены в Аттику, и  гробницу  его  показывают  в  Кимоновой
усыпальнице, рядом с могилой сестры Кимона Эльпиники. Но Фукидид  происходил
из дема Галимунта, а Мильтиад и его род - из дема Лакиады.
     Как известно, Мильтиад, присужденный к штрафу {6} в пятьдесят  талантов
и посаженный впредь до выплаты этой  суммы  в  тюрьму,  умер  в  заключении.
Кимон, оставшись  после  отца  вместе  с  молодой,  еще  незамужней  сестрой
совершенным юнцом, первые годы пользовался в городе дурной  славой,  прослыл
беспутным кутилой, похожим по нраву на деда своего Кимона, который, говорят,
за простодушие был прозван Коалемом {7}.  Стесимброт  с  Фасоса,  родившийся
приблизительно в одно время с Кимоном, свидетельствует, что тот не  выучился
ни искусствам, ни чему-либо из общеобразовательных наук, бывших в ходу среди
греков, и вовсе не обладал даром изощренного аттического красноречия,  но  в
характере его было много благородного и искреннего  и  по  своему  душевному
складу муж этот был скорее пелопоннесец.
  
     И груб, и прост, но в подвигах велик {8},
  
     подобно Гераклу  у  Эврипида,  -  вот  что  можно  прибавить  к  словам
Стесимброта.
     Еще в юные годы на него пало обвинение в близких отношениях с  сестрой.
Да и помимо того, говорят, Эльпиника была поведения не безупречного, но была
близка и с  живописцем  Полигнотом,  почему  и  утверждают,  что,  изображая
троянок в Писианактовом портике, который теперь называют Расписным, художник
в образе Лаодики написал Эльпинику {9}.  Полигнот  не  принадлежал  к  числу
художников-ремесленников и расписывал портик не из корысти, а  безвозмездно,
желая отличиться перед согражданами. Так, по крайней мере, пишут историки, и
поэт Меланфий выразил это следующим образом:
  
     Храмы и площадь Кекропа украсил, затрат не жалея,
     Кистью своей восхвалив славных героев труды.
  
     Есть и такие, которые говорят, что Эльпиника жила с Кимоном не тайно, а
в открытом  замужестве,  затрудняясь  из-за  бедности  своей  найти  жениха,
достойного ее происхождения. Но когда  Каллий,  один  из  афинских  богачей,
прельстившись Эльпиникой и познакомившись с ней, выразил готовность внести в
казну наложенный на ее отца штраф, она согласилась,  и  Кимон  выдал  ее  за
Каллия, Во всяком случае Кимон, по-видимому, вообще был  склонен  увлекаться
женщинами. Недаром поэт  Меланфий,  подшучивая  над  Кимоном  в  элегических
стихах, упоминает об Астерии родом с Саламина и еще о какой-то Мнестре,  как
о предметах его страсти. Известно также, как  горячо  любил  Кимон  Исодику,
дочь Эвриптолема, сына Мегакла, свою законную жену; когда она умерла, он был
вне себя от горя, если можно верить элегиям, написанным для утешения  его  в
скорби. Автором  их  философ  Панетий  считает  естествоиспытателя  Архелая,
небезосновательно сопоставляя даты.
     5. Все остальное в характере  Кимона  свидетельствует  о  благородстве,
достойном удивления. Ибо, не уступая  отвагою  своей  Мильтиаду,  а  разумом
Фемистоклу, он, по общему признанию, был справедливее их  обоих.  Ничуть  не
менее талантливый, чем они, в военном деле, Кимон еще в молодости,  не  имея
военного опыта, бесконечно превзошел их  гражданской  доблестью.  Когда  при
нашествии персов Фемистокл  посоветовал  народу  уйти  из  города,  покинуть
страну,  сесть  на  корабли  у  Саламина  и  сразиться  с  врагом  на  море,
большинство граждан было потрясено столь смелым  замыслом.  В  это-то  время
Кимон с сияющим лицом первым показался на Акрополе, куда он  поднялся  через
Керамик в  сопровождении  товарищей,  неся  в  руках  конские  удила,  чтобы
посвятить их богине: это как бы означало, что сейчас  государство  нуждается
не в конном войске, а в бойцах-моряках. Посвятив удила,  вооружившись  одним
из висевших в храме щитов и помолившись богине, он спустился к  морю  и  тем
самым первый показал пример неустрашимости. Был он, по  свидетельству  поэта
Иона, безупречен и внешностью  -  высок,  с  прекрасными  густыми  вьющимися
волосами.
     Выказав  в  сражении  {10}  блестящую  храбрость,   он   вскоре   начал
пользоваться известностью среди сограждан и их благоволением, так что многие
из них собирались  вокруг  него  и  побуждали,  не  откладывая,  задумать  и
совершить что-нибудь достойное Марафона. А когда он стал домогаться  участия
в государственных  делах,  народ  с  радостью  его  принял  и,  пресытившись
Фемистоклом, вознес Кимона до высших государственных должностей и  почестей,
видя в  нем  человека,  умеющего  действовать  сообразно  обстоятельствам  и
угодного простому люду своим ласковым обхождением и прямодушием. Особенно же
возвеличил его Аристид, сын Лисимаха, который видел прекрасные качества  его
характера и как бы создавал в нем соперника Фемистоклу в таланте и смелости.
     6. Когда персы уже оставили Грецию, афиняне же не имели еще  первенства
на море, а подчинялись Павсанию {11} и лакедемонянам, Кимон, отправленный на
войну стратегом, прежде всего всегда  заботился  о  том,  чтобы  граждане  в
походах соблюдали строжайший порядок  и  намного  превосходили  всех  прочих
смелостью. Далее, в то время как Павсаний  вел  изменнические  переговоры  с
варварами и переписывался с  царем,  с  союзниками  же  обращался  сурово  и
надменно, держа себя крайне нагло, в опьянении властью и безумной гордостью,
Кимон ласково принимал обиженных под свою защиту, кротко  обходясь  с  ними;
действуя не силою оружия, а словом и личным обаянием, он незаметно  отнял  у
лакедемонян верховное владычество над Грецией. Естественно, что к  Кимону  с
Аристидом примкнула большая часть союзников, не  будучи  в  состоянии  долее
переносить тяжелый нрав и высокомерие Павсания. А те,  склоняя  их  на  свою
сторону, в то же время посылали сказать эфорам, чтобы они отозвали Павсания,
по вине которого подвергается  бесчестию  Спарта  и  сеется  смута  во  всей
Греции. Рассказывают, что Павсаний приказал доставить к нему  некую  девушку
по имени Клеоника, родом из Византия, дочь знатных родителей,  с  намерением
обесчестить ее, а родители, в страхе подчиняясь  насилию,  позволили  увести
ее. У входа в спальню она попросила стоявших у двери людей погасить свет,  а
сама, подходя в темноте к ложу, в то время как Павсаний уже  спал,  нечаянно
наткнулась на светильник и опрокинула его. Встревоженный шумом и  вообразив,
что  к  нему  приближается  какой-нибудь  злоумышленник,  Павсаний   схватил
лежавший близ него кинжал и ударом его уложил девушку. Она умерла от раны  и
с тех пор не давала Павсанию покоя: являясь к  нему  ночью  во  сне  в  виде
призрака, она изрекала в гневе следующий героический стих {12}:
  
     Каре навстречу гряди: необузданность гибельна мужу.
  
     Крайне возмущенные этим  преступлением  союзники  во  главе  с  Кимоном
осадили Павсания. Павсаний бежал из Византия и, все еще тревожимый видением,
укрылся, как рассказывают, в  гераклейском  прорицалище  мертвых  {13},  где
вызвал душу Клеоники и умолял  ее  смягчить  свой  гнев.  Явившаяся  к  нему
Клеоника сказала, что по прибытии в Спарту он  скоро  освободится  от  своих
мук,  намекая,  по-видимому,  на  гибель,  которая  его  ожидала.  Об   этом
повествуют многие историки.
     7.  А  Кимон,  к  которому   уже   присоединились   союзники,   отплыл,
предводительствуя войском, во Фракию. До его сведения дошло,  что  несколько
знатных персов, родственников царя, овладели Эионом, городом,  расположенным
на реке Стримон, и тревожат окрестное греческое население. Он начал с  того,
что разбил в сражении самих персов и запер их  в  городе,  а  затем,  изгнав
фракийцев, живших за Стримоном, откуда персам доставлялся хлеб,  и  приказав
караулить всю их землю, поставил осажденных в столь  безвыходное  положение,
что царский военачальник Бут, потеряв всякую надежду, поджег город и погиб в
огне вместе с друзьями и  имуществом.  Так  Кимон  взял  город,  но  никакой
мало-мальски существенной пользы от  того  не  получил:  почти  все  сгорело
вместе с варварами. Зато местность, отличавшуюся красотой и плодородием,  он
отдал под поселения афинянам. Народ разрешил ему поставить  каменные  гермы,
на первой из которых написали:
  
     Много пришлось претерпеть и тем, что с сынами мидийцев
     Встретясь в Эионском краю, их у Стримона реки
     Голодом жгучим терзали и в схватках Ареса кровавых
     Первыми ввергли врагов в горе и злую нужду.
  
     На второй надпись гласила:
  
     Здесь в награду вождям афинский народ благодарный
     В память великих заслуг им эту герму дарит.
     Пусть же, взглянув на нее, стремится каждый потомок,
     Общему благу служа, смело на битву идти.
  
     На третьей написали:
  
     Некогда царь Менесфей {14} отсюда с Атридами вместе
     К Трои священной полям мощное войско повел.
     Был он, Гомер говорит, среди крепкобронных данайцев
     Славен искусством своим воинов строить на бой.
     Вот почему и теперь подобает афинянам зваться
     Славными в ратных делах, доблесть являя свою.
  
     8. Надписи эти, хоть имя Кимона в них ни разу не названо, казались,  по
содержанию своему, людям того времени верхом почета. Ибо  ни  Фемистокл,  ни
Мильтиад ничего подобного не удостоились. Мильтиад домогался было масличного
венка, но декелиец  Софан,  встав  со  своего  места  в  Народном  собрании,
произнес хотя и не слишком умные, но  все  же  понравившиеся  народу  слова:
"Когда ты, Мильтиад, в одиночку побьешь варваров, тогда  и  требуй  почестей
для себя одного". Но почему афиняне  были  в  таком  восхищении  от  подвига
Кимона? Не потому ли, что при других военачальниках они сражались с  врагами
лишь затем,  чтобы  избавиться  от  беды,  а  под  начальством  Кимона  были
настолько сильны, что сами наносили вред неприятелям, вторгаясь с оружием  в
их владения, и приобрели новые земли, основав колонии и в самом  Эионе  и  в
Амфиполе?
     Поселились они и на острове Скиросе, который был завоеван  Кимоном  вот
при каких обстоятельствах. Остров  населяли  долопы.  Земледельцы  они  были
плохие, издавна занимались морским  разбоем  и  перестали  щадить  даже  тех
чужеземцев, которые приезжали к ним по делам: несколько фессалийских купцов,
приставших к Ктесию, были долопами ограблены и брошены в тюрьму.  Убежав  из
тюрьмы, люди эти принесли жалобу на город в союз  амфиктионов.  Но  так  как
граждане отказались  принять  возмещение  убытков  на  общественный  счет  и
требовали, чтобы их покрыли те, кто совершил грабеж и владеет  награбленным,
эти последние испугались и отправили к Кимону письмо, прося  его  прибыть  с
флотом и занять город, который они ему сдадут. Захватив таким путем  остров,
Кимон изгнал долопов и обезопасил  Эгейское  море.  Прослышав,  что  древний
Тесей, сын Эгея, бежавший из Афин на Скирос,  был  здесь  изменнически  убит
боявшимся его царем Ликомедом, Кимон принялся усердно искать его могилу, тем
более что афинянам было дано прорицание оракула, повелевавшее им перевезти в
свой город останки Тесея и оказывать ему почести, какие подобают  герою,  но
они не знали, где именно он  покоится,  а  жители  Скироса  утверждали,  что
никакой могилы Тесея у них нет, и не позволяли ее искать.  И  все  же  место
погребения с большим трудом, после усердных поисков, было найдено, и, приняв
останки на свой корабль и великолепно  его  разукрасив,  Кимон  привез  прах
Тесея на родину по прошествии без малого четырехсот лет  {15}  после  смерти
героя. За это народ выказывал Кимону величайшее благоволение.
     К его славе послужило также ставшее впоследствии знаменитым  состязание
между поэтами-трагиками. Софокл, тогда еще юноша, ставил свою первую  пьесу,
и архонт Апсефион, заметив несогласия  и  споры  между  зрителями,  не  стал
бросать жребий для избрания судей, но, когда Кимон, войдя в театр со  своими
сотоварищами-стратегами, совершил установленные возлияния богу, остановил их
и, приведя к присяге, заставил сесть и судить состязание -  всех  десятерых,
так что каждый  оказался  представителем  от  одной  из  фил.  Почет,  каким
пользовались эти судьи, возбудил, конечно, в исполнителях особенное рвение и
соперничество. Победил Софокл,  а  Эсхил,  опечаленный  и  удрученный,  лишь
короткое после этого время пробыл, как сообщают, в Афинах, а затем с  досады
уехал в Сицилию. Там он умер и похоронен близ Гелы.
     9. Ион рассказывает, что, когда он еще в ранней юности прибыл с Хиоса в
Афины, ему пришлось обедать у Лаомедонта в обществе Кимона. После  возлияний
Кимона попросили спеть, и тот спел очень хорошо, так что все его похвалили и
нашли, что в обществе он приятнее Фемистокла: последний говорил, что петь  и
играть на кифаре он не умеет, но как сделать великим и богатым город  -  это
он знает. Затем, как обыкновенно бывает за чашей вина, разговор  перешел  на
подвиги Кимона, стали вспоминать  о  самых  выдающихся  из  них,  и  он  сам
рассказал об одной  из  своих  хитростей,  по  его  мнению,  самой  удачной.
Союзники, захватив в Сесте и Византии множество  варваров,  поручили  Кимону
произвести дележ добычи,  и  тот  распорядился  так,  что  по  одну  сторону
поставили самих пленных, а по другую сложили украшения, которые они  носили;
союзники стали порочить такой дележ, называя его несправедливым, и тогда  он
предложил им взять любую из частей: какую бы  они  ни  оставили,  афиняне-де
будут довольны. По совету самосца Герофита, считавшего, что лучше приобрести
вещи персов, чем самих персов,  союзники  взяли  себе  наряды  и  украшения,
оставив на долю афинян пленных. Все сочли  тогда,  что  этим  дележом  Кимон
просто выставил  себя  на  посмеяние:  союзники  уносили  золотые  запястья,
ожерелья, шейные цепочки, персидские кафтаны, пурпурную одежду, афинянам  же
пришлось взять себе нагие тела мало привычных к труду людей. Вскоре, однако,
съехавшиеся из Фригии и Ликии друзья и родственники пленных  стали  выкупать
их, платя за каждого большие деньги, так что у  Кимона  собрались  средства,
которых хватило на содержание флота в течение четырех месяцев, а кроме того,
немало золота из выкупных сумм осталось и для казны.
     10. Военные труды Кимона возместились сторицей,  и  это  богатство,  по
общему мнению, было им добыто с честью - на войне от врагов; еще  с  большей
для себя честью Кимон тратил его на сограждан. Так, например, он велел снять
ограды, окружавшие его владения, дабы чужеземцы и неимущие сограждане могли,
не опасаясь, пользоваться  плодами,  а  дома  у  себя  приказывал  ежедневно
готовить обед, хотя и скромный, но достаточный для пропитания многих. Каждый
бедняк, если хотел, приходил на обед и получал пищу и,  не  будучи  вынужден
зарабатывать себе на пропитание, мог заниматься только общественными делами.
Впрочем, по свидетельству Аристотеля, обеды эти приготовлялись не  для  всех
афинян, но лишь для желающих из числа земляков Кимона из дема  Лакиады.  Его
постоянно сопровождали двое или трое юношей в  богатой  одежде,  и  если  им
случалось встретить какого-нибудь убого одетого старика из горожан, один  из
них менялся с ним платьем - зрелище, казавшееся величественным. Те же юноши,
щедро снабженные мелкими деньгами,  замечая  на  площади  людей  бедных,  но
порядочных, останавливались подле них и молча вкладывали им в руку несколько
монет.
     Об этом, по-видимому, и вспоминает комический поэт Кратин  в  следующих
стихах "Архилохов":
  
     И я молил, чтоб мне, писцу Метробию,
     Дожить свой век при муже том божественном,
     Что лучше всех досель рожденных эллинов, -
     При Кимоне, который рад всегда гостям.
     При нем и в старости жирел бы я. Но он
     Покинул первым свет {16}.
  
     Равным  образом  и  леонтинец  Горгий  говорил,  что   Кимон   приобрел
имущество, чтобы пользоваться им, а  пользовался  им  так,  чтобы  заслужить
почет. А Критий, один из тридцати тираннов, говорит  в  своих  элегиях,  что
хотел бы иметь
  
     Столько богатств, как Скопады, великую щедрость Кимона,
     И с Аркесилом числом славных сравниться побед.
  
     Если спартанец Лих, как мы знаем, прославился среди греков  единственно
тем, что угощал обедами иноземцев во время гимнопедий {17}, то  безграничная
щедрость Кимона превзошла радушие и человеколюбие даже древних афинян  {18},
которыми по праву  гордится  государство.  Те  распространили  среди  греков
годные в пищу злаки, а  также  научили  людей  отыскивать  ключевую  воду  и
добывать огонь для своих нужд, Кимон же, сделавший из своего дома общий  для
всех граждан пританей {19} и в  поместьях  своих  предоставивший  чужеземцам
брать для их  надобностей  начатки  поспевших  плодов  и  все  блага,  какие
приносят с собою разные времена года, как бы снова ввел в жизнь ту сказочную
общность владения, которая была во времена Кроноса  {20}.  Что  же  касается
лиц, распространявших клевету, будто все это -  не  что  иное,  как  желание
угодить черни и  своекорыстное  искательство  народной  благосклонности,  то
лучшей уликой против них служит  образ  мыслей  Кимона,  во  всем  остальном
аристократический и спартанский. Ведь пошел же он рука об руку  с  Аристидом
против Фемистокла, старавшегося больше, чем следует, возвысить демократию, и
позже выступил противником Эфиальта из-за  того,  что  тот  в  угоду  народу
старался уничтожить Ареопаг. Будучи свидетелем того, как все, за исключением
Аристида и Эфиальта, жадно наживались за счет общественных доходов,  сам  он
до  конца  дней   своих   остался   неподкупным,   незапятнанным   взятками,
бескорыстным и искренним во всем, что он делал или говорил.  Вот,  например,
что о нем рассказывают.  Какой-то  варвар,  по  имени  Ройсак,  взбунтовался
против царя и с большой суммой денег прибыл в Афины. Тут на него  накинулись
клеветники и доносчики, и, решившись искать защиты у Кимона, Ройсак поставил
в дверях его, выходивших во двор, две чаши, наполненные одна  -  серебряными
дариками, другая - золотыми. Увидя это и улыбнувшись, Кимон спросил варвара,
кого он предполагает приобрести в Кимоне - наемника или друга. Тот  ответил,
что друга. "В таком случае ступай, - сказал ему Кимон, - и  забери  с  собой
эти  деньги.  Став  твоим  другом,  я  воспользуюсь  ими,  когда   мне   это
понадобится".
     11. С течением времени союзники, продолжая  вносить  деньги  в  союзную
казну, стали, вопреки принятым обязательствам,  воздерживаться  от  поставки
кораблей и людей и отказывались от участия в походах. Теперь, после того как
персы удалились и больше их не тревожили, они  не  видели  никакой  нужды  в
войне и желали жить мирно, занимаясь земледелием, а  потому  и  кораблей  не
снаряжали, и людей не посылали; афинские же  стратеги,  все,  кроме  Кимона,
принуждали их к этому, непокорных привлекали к суду, подвергали  карам  и  в
результате сделали афинское господство ненавистным и  тягостным.  Но  Кимон,
занимая должность стратега, шел по пути, совершенно противоположному:  силой
никого из греков ни к чему не принуждал, а от  нежелающих  отбывать  военную
службу принимал деньги или порожние суда, предоставляя тем,  кого  прельщала
спокойная жизнь, проводить время за  хозяйственными  делами  и,  безрассудно
изнеживаясь, превращаться из людей  воинственных  в  мирных  земледельцев  и
торговцев. Афинян  же  он  по  очереди  сажал  многочисленными  отрядами  на
корабли, закалял в походах и в скором времени сделал их, благодаря  денежным
средствам, поступавшим от союзников на содержание  войска,  господами  самих
плательщиков. Ибо, находясь постоянно в плавании, не выпуская из рук оружия,
афиняне, благодаря нежеланию союзников служить, получали в  походах  военное
воспитание и подготовку, а союзники, приучившись бояться  афинян  и  льстить
им, незаметно превратились в данников и рабов.
     12. Поистине, никто не смирил и не умерил гордыни  великого  царя  так,
как это сделал Кимон. Ибо он не оставил царя в покое и после того,  как  тот
удалился из Греции, но преследовал его чуть ли  не  по  пятам  и,  не  давая
варварам ни передохнуть, ни  расположиться  лагерем,  одни  из  их  областей
опустошал и покорял, другие склонял  к  отпадению  и  привлекал  на  сторону
греков, так что вся Азия - от Ионии до Памфилии - была совершенно очищена от
персидских войск. Получив известие, что царские военачальники  расположились
с большим войском и флотом близ пределов Памфилии, и  решив  дать  им  урок,
который  показал  бы  им,  что  вся  часть  моря,  лежащая  по  эту  сторону
Ласточкиных островов, для них закрыта  наглухо,  Кимон  спешно  двинулся  из
Книда и Триопия на двухстах превосходных триерах,  построенных  Фемистоклом,
которые с самого начала отличались быстротой  хода  и  подвижностью.  Теперь
Кимон уширил их и соединил палубы  мостками  {21},  чтобы,  приняв  на  борт
значительное число гоплитов, они обладали большею силой  в  бою.  Приплыв  к
Фаселиде, жители которой хоть и были родом греки, но не  приняли  греческого
флота и не пожелали отпасть от царя, Кимон опустошил их  страну  и  приказал
штурмовать город. Но плывшие вместе с Кимоном хиосцы, которые с  давних  пор
были  в  дружбе  с  фаселитами,  стали  упрашивать  его   смилостивиться   и
одновременно оповестили фаселитов о  намерениях  своего  полководца,  пуская
через стены стрелы с привязанными  к  ним  записками.  В  конце  концов  они
примирили Кимона с фаселитами, причем последние  обязались  уплатить  десять
талантов, последовать за Кимоном и принять участие в походе против варваров.
     Эфор утверждает, что царским  флотом  предводительствовал  Тифравст,  а
пехотой - Ферендат; по свидетельству же Каллисфена,  высшее  начальствование
над военными силами персов принадлежало Ариоманду,  сыну  Гобрия.  Не  желая
вступать в битву с греками, Ариоманд, согласно Каллисфену, стал на  якорь  у
реки Эвримедонта и поджидал там прибытия восьмидесяти финикийских  кораблей,
плывших к нему от острова Кипра. Решив покончить с врагом  до  их  прибытия,
Кимон вышел в море, готовый в случае, если бы неприятель не принял сражения,
принудить его к этому силой. Персы же,  чтобы  уклониться  от  боя,  сначала
вошли в реку, но, как только афиняне двинулись за ними, выплыли им навстречу
на шестистах судах, как пишет Фанодем, по Эфору же - на трехстах пятидесяти.
Но ничего достойного таких огромных сил ими совершено не  было,  по  крайней
мере, на море: они тотчас повернули к берегу, передние спрыгнули на землю  и
бросились бежать к выстроившейся  поблизости  пехоте,  а  те,  которые  были
настигнуты греками, погибли вместе с кораблями. Какое множество  вооруженных
судов было у варваров, видно из того, что, хотя многие из них,  естественно,
ускользнули, а многие были совершенно  разбиты,  афиняне  все  же  захватили
двести кораблей.
     13. Пехота персов спустилась  к  морю.  С  ходу  высадиться  и  бросить
утомленных боем греков  против  свежих  и  во  много  раз  превосходящих  их
численностью сил неприятеля казалось Кимону делом  сложным.  Но,  видя,  что
люди бодры духом,  преисполнены  мужества  и  горят  желанием  схватиться  с
варварами, он все же высадил на берег своих гоплитов. Еще не остывшие  после
жаркой морской битвы, они с громкими криками  беглым  шагом  устремились  на
врага. Персы выдержали удар и встретили их храбро. Началась жестокая  битва;
в ней пало немало славных, доблестных и пользовавшихся высочайшим  уважением
афинян. После продолжительного сражения обратив варваров в бегство,  афиняне
убивали бегущих, а затем стали брать их в плен, захватывая заодно и палатки,
полные всякого добра.
     Кимон же, одержав, подобно искусному борцу на играх, в  один  день  две
победы и затмив сухопутным боем славу  Саламина,  а  морским  -  подвиг  при
Платеях, присоединил к ним третью.  Получив  известие,  что  те  восемьдесят
финикийских триер, которые не поспели  к  сражению,  пристали  к  Гидру,  он
поспешно вышел в море - в то  время  как  финикийские  начальники,  не  имея
никаких достоверных сведений о главных силах, все еще  не  верили  слухам  и
пребывали в нерешительности. Теперь их охватил ужас, и они потеряли все свои
корабли, причем погибла и большая часть людей.
     Этот подвиг настолько смирил гордость царя, что он согласился заключить
тот знаменитый мирный договор {22}, по которому персы обязались  никогда  не
подходить к Греческому морю  ближе,  чем  на  расстояние  дневного  конского
пробега, и не плавать на военных кораблях или судах с медными носами в водах
между  Темными  скалами  и  Ласточкиными  островами.  Каллисфен.,   впрочем,
говорит, что варвар такого договора не заключал, но  на  деле  выполнял  эти
условия из страха, внушенного ему этим поражением, и так далеко отступил  от
пределов Греции, что Перикл с пятьюдесятью кораблями и Эфиальт всего лишь  с
тридцатью, даже миновав Ласточкины острова, не встретили за ними  ни  одного
персидского военного судна.  Однако  ж  в  сборник  постановлений  Народного
собрания, составленный Кратером, включена копия договора как существовавшего
в действительности. Говорят  даже,  что  по  случаю  этого  события  афиняне
воздвигли алтарь Мира и оказывали особые почести  Каллию,  участвовавшему  в
посольстве к царю.
     После распродажи военной добычи народ не только  приобрел  средства  на
покрытие текущих расходов, но и получил возможность, благодаря все  тому  же
походу, пристроить к Акрополю южную стену. Сообщают еще, что Длинные  стены,
так называемые "Ноги", были закончены постройкой позднее, но что  первый  их
фундамент был прочно заложен Кимоном; работы пришлось вести в местах  топких
и болотистых, но трясины были завалены огромным количеством щебня и тяжелыми
камнями, и все необходимые средства добывались и выдавались  также  Кимоном.
Он же первый отвел и благоустроил места, где можно было  проводить  время  в
утонченных и достойных  свободных  граждан  занятиях  и  беседах:  городскую
площадь  он  обсадил  платанами,  Академию  же,  до  того  лишенную  воды  и
запущенную, превратил  в  обильно  орошаемую  рощу  с  искусно  проведенными
дорожками для бега и тенистыми аллеями. Эти места составили украшение города
и в скором времени чрезвычайно полюбились афинянам.
     14. Некоторые из персов относясь с  пренебрежением  к  Кимону,  который
отплыл из Афин с ничтожно малым числом триер, не хотели покидать Херсонеса и
призвали к себе на помощь фракийцев из внутренних областей. Но Кимон,  напав
на них с четырьмя кораблями, захватил у них тринадцать судов. Изгнав  персов
и победив фракийцев, он подчинил весь Херсонес власти афинского государства,
а затем, сразившись на море  с  фасосцами,  отпавшими  от  афинян,  захватил
тридцать три корабля, осадил и взял город, а сверх того, приобрел для афинян
находившиеся по другую сторону  пролива  золотые  рудники  и  овладел  всеми
бывшими под управлением фасосцев землями. Отсюда он легко мог бы напасть  на
Македонию и отторгнуть значительную часть ее. Считали,  что  он  не  захотел
этого сделать, и обвинили его в том, что  он  вошел  в  соглашение  с  царем
Александром и принял от  него  подарки.  Враги  объединились,  и  Кимон  был
привлечен к суду. Защищаясь перед судьями, Кимон говорил, что он связал себя
узами гостеприимства и дружбы не с ионянами  и  не  с  фессалийцами,  людьми
богатыми, как это делали другие, чтобы за  ними  ухаживали  и  подносили  им
дары, а с  лакедемонянами,  любит  и  старается  перенять  их  простоту,  их
умеренность жизни, никакого богатства не ценит выше этих  качеств,  но,  сам
обогащая государство за счет его врагов, гордится этим. Упоминая о процессе,
Стесимброт рассказывает, что Эльпиника, решившись ходатайствовать за  Кимона
перед Периклом, как перед самым влиятельным из обвинителей,  пришла  к  нему
домой, а тот, улыбнувшись, заметил ей: "Стара  ты  стала,  Эльпиника,  чтобы
браться  за  такого  рода  дела";  однако  же  в  суде  Перикл   был   очень
снисходителен к Кимону и выступил против него только однажды, да и то как бы
по обязанности.
     15. Итак, на этот раз  Кимон  был  оправдан.  В  остальные  годы  своей
государственной деятельности  он,  находясь  в  Афинах,  старался  подчинить
своему влиянию и обуздывать народ, выступавший против знати  и  стремившийся
присвоить себе всю власть и силу. Но лишь только он отбыл с флотом  в  новый
поход, народ, дав себе полную волю, нарушил  весь  порядок  государственного
управления и старинные постановления, которыми до того  руководствовался,  и
во главе с Эфиальтом отнял у Ареопага все, за малыми исключениями,  судебные
дела, сделал себя хозяином судилищ и отдал город в руки сторонников  крайней
демократии; в это время уже вошел в силу и Перикл,  примкнувший  к  народной
партии. Поэтому,  когда  Кимон  вернулся  и,  вознегодовав  на  оскорбление,
нанесенное  достоинству  Ареопага,  пытался  вернуть  ему  судебные  дела  и
восстановить то значение знати в государстве, какое она имела при  Клисфене,
объединившиеся противники подняли шум и стали  подстрекать  народ,  повторяя
все  те  же  сплетни  об  отношениях  Кимона  с  сестрой  и  обвиняя  его  в
приверженности к Спарте. К этой же болтовне относится и следующий  известный
выпад Эвполида против Кимона:
  
                             ...плохим  
     Он не был, хоть и был беспечным пьяницей,
     Хоть часто ездил даже в Спарту ночевать,
     Оставив Эльпинику в одиночестве.
  
     Если Кимон, будучи беспечным пьяницей, взял столько городов  и  одержал
столько побед, то не ясно ли, что, будь он воздержан и бдителен, ни  до,  ни
после него не нашлось бы грека, превзошедшего его подвигами?
     16. Впрочем, Кимон и в самом деле с  юных  лет  был  поклонником  всего
лаконского. Так, из двух сыновей-близнецов, рожденных от  матери-клейторянки
{23}, одного он назвал Лакедемонянином, а другого - Элейцем, как о том пишет
Стесимброт, и потому Перикл часто  корил  их  происхождением  с  материнской
стороны. Но Диодор Путешественник утверждает, что как эти двое, так и третий
сын Кимона, Фессал, родились от Исодики, дочери Мегаклова сына  Эвриптолема.
Зато и возвысился он с помощью лакедемонян еще в ту  пору,  когда  они  вели
борьбу с Фемистоклом и хотели, чтобы Кимон, несмотря на его юные годы,  имел
в Афинах большее значение и влияние. Да и афиняне сначала  смотрели  на  это
благосклонно, извлекая из расположения спартанцев к Кимону немалые выгоды. В
первые годы роста их могущества, когда им так много  приходилось  заниматься
делами  военного  союза,  почет  и  уважение,  оказываемые  Кимону,  их   не
раздражали, ибо почти все общегреческие дела они доводили до  благополучного
конца благодаря посредничеству того же Кимона, умевшего мягко  обходиться  с
союзниками и  угодного  лакедемонянам.  Но  сделавшись  сильнее,  они  стали
выражать недовольство горячей приверженностью Кимона к спартанцам. К тому же
сам он по всякому поводу восхвалял Лакедемон перед афинянами, в  особенности
когда ему приходилось упрекать  их  или  побуждать  к  чему-нибудь.  В  этих
случаях, пишет Стесимброт, он имел привычку говорить: "А  вот  спартанцы  не
таковы". Так навлекал на себя Кимон нерасположение и, пожалуй,  даже  вражду
своих сограждан. Но из всех клевет, на него возводившихся,  самая  страшная,
несомненно, была порождена следующими обстоятельствами.
     В четвертый  год  царствования  в  Спарте  Архидама,  сына  Зевксидама,
произошло сильнейшее из всех сохранившихся в народной памяти землетрясений -
такой силы, что земля лакедемонян во многих местах обрушилась в разверзшиеся
пропасти, а некоторые из вершин Тайгета откололись. Весь город был обращен в
развалины, все дома за  исключением  пяти,  были  разрушены  землетрясением.
Рассказывают, что юноши и мальчики занимались гимнастикой внутри портика,  и
за  несколько  мгновений  до  землетрясения  около  них  показался  заяц,  и
мальчики, как были натерты маслом, бросились, резвясь, вдогонку  ему,  а  на
оставшихся юношей обрушилось здание, и они все до единого погибли.  Гробницу
их и поныне называют Воздвигнутой  землетрясением.  Архидам,  тотчас  поняв,
какая опасность угрожает государству, и видя,  что  граждане  только  тем  и
заняты, что стараются вынести из  жилищ  наиболее  ценное  имущество,  велел
протрубить сигнал, как будто бы наступал неприятель,  дабы  все,  нимало  не
медля, собрались вокруг него с оружием в руках. Только  это  одно  и  спасло
Спарту при тогдашних обстоятельствах: отовсюду с  полей  сбежались  илоты  с
намерением захватить врасплох тех из спартанцев, которым  удалось  спастись;
застав же их вооруженными и построенными в боевой порядок,  они  разбежались
по городам, начали открытую войну и переманили на свою сторону немалое число
периэков. Одновременно с ними  напали  на  спартанцев  и  мессенцы.  И  вот,
нуждаясь в  помощи,  лакедемоняне  шлют  в  Афины  Периклида,  того  самого,
который, как Аристофан представляет его в комедии {24}, бледный, в пурпурном
плаще, сидел у алтарей и молил прислать подмогу.
     В то время как Эфиальт  старался  этому  воспрепятствовать  и  заклинал
народ не помогать спартанцам,  чтобы  не  дать  подняться  городу,  во  всем
противодействующему Афинам, а оставить его  поверженным,  с  растоптанной  в
прах его гордыней, Кимон, как говорит Критий, ради лакедемонян  поступившись
возможностью  возвеличить  собственное  отечество,  склонил  народ  на  свою
сторону и выступил на помощь Спарте во главе большого отряда гоплитов. А Ион
припоминает и слова, которыми Кимон больше всего подействовал на афинян:  он
предостерегал, как бы Эллада не  стала  хромой  и  афинское  государство  не
осталось в упряжке одно, без своего напарника.
     17. В Коринфе, через который Кимон, оказав помощь лакедемонянам,  повел
свое войско домой, его встретил Лахарт и стал упрекать за то, что он ввел  в
город  вооруженные  силы,  не  испросив  предварительно  согласия  коринфян:
всякий, мол, постучавшийся в чужую дверь входит в дом  не  раньше,  чем  его
пригласит  хозяин.  "Однако  ж  вы,  Лахарт,  -  заметил  ему  Кимон,  -  не
постучались, а ворвались с  оружием  в  руках,  изрубив  двери  в  щепки,  к
клеонянам и мегарянам {25}, считая, что более  сильному  все  открыто".  Так
смело и кстати ответил он  коринфянину  и  прошел  с  войском  через  город.
Спартанцы же вторично призвали афинянина против засевших на Ифоме  мессенцев
и илотов, но, когда те явились, убоялись их  смелости  и  славы  и  из  всех
союзников их одних отослали обратно, обвинив в склонности к  переворотам.  В
гневе покинув Спарту, афиняне стали уже открыто  выражать  свое  негодование
против сторонников лакедемонян и, ухватившись за ничтожные  поводы,  изгнали
Кимона посредством остракизма на десять лет, ибо таков был срок,  в  течение
которого таким изгнанникам предписывалось жить вдали от родины.
     Но когда лакедемоняне,  возвращаясь  из  Дельф,  освобожденных  ими  от
фокейцев, расположились лагерем у Танагры и афиняне выступили, чтобы дать им
решительный бой, Кимон в полном вооружении появился среди своих сограждан по
филе Энеиде, готовый вместе с  ними  сражаться  против  лакедемонян.  Однако
Совет  пятисот,  узнав  об  этом,  запретил  военачальникам  принимать  его,
напуганный криками недругов Кимона, утверждавших, будто тот хочет  возмутить
войско и ввести лакедемонян в город. И Кимон удалился, моля Эвтиппа из  дема
Анафлист и других своих товарищей, над которыми в наибольшей  мере  тяготело
обвинение в приверженности к Спарте, твердо стоять в бою и подвигами  своими
оправдаться перед согражданами. А те, взяв его доспехи, поместили их посреди
своего отряда, тесно сплотились друг с другом,  и  сто  человек  их  пало  в
ожесточенном бою, оставив в афинянах чувство глубокой скорби и  раскаяния  в
том,  что  несправедливо  их  обвиняли.  После  этого  афиняне  уже  недолго
гневались на Кимона, отчасти потому, вероятно, что хорошо помнили обо  всем,
что  он  для  них  сделал,  отчасти  же  соображаясь   с   обстоятельствами.
Побежденные в большом сражении при Танагре и ожидая на  лето  похода  против
них пелопоннесцев, они вызвали из изгнания Кимона {26}, и тот был  возвращен
постановлением Народного собрания по предложению Перикла. Таковы были  тогда
разногласия на государственном поприще и столь велика уравновешенность  умов
и готовность идти  на  уступки,  когда  дело  касалось  общего  блага;  даже
честолюбие - страсть, господствующая над всеми чувствами, - отступало  перед
интересами отечества.
     18. Итак, Кимон тотчас  же  по  возвращении  своем  прекратил  войну  и
примирил друг с другом враждующие государства. Но когда  наступил  мир,  ему
стало ясно, что афинянам не сидится на месте, что  они  намерены,  постоянно
оставаясь в движении, увеличивать свое могущество военными  походами.  Чтобы
они не причиняли  большого  беспокойства  грекам  или,  разъезжая  на  своих
многочисленных судах вокруг островов и  Пелопоннеса,  не  давали  поводов  к
междоусобным войнам и к жалобам союзников  на  афинское  государство,  Кимон
отплыл с двумястами триерами для вторичного похода против  Египта  и  Кипра.
Ему хотелось, чтобы афиняне и закалялись в боях с варварами, и извлекали  бы
из этого законную пользу, привозя в Грецию богатства своих природных врагов.
И вот, когда все уже было подготовлено и войско  стояло  у  кораблей,  Кимон
увидел сон. Ему представилось, что на него злобно лает сука и, вперемежку  с
лаем, произносит такие слова:
  
     Ну, поспешай! Это будет на радость и мне, и щенятам.
  
     Столь непонятное видение было истолковано другом  Кимона,  посидонийцем
Астифилом, обладавшим даром прорицателя, в том смысле,  что  оно  предвещает
ему смерть. Рассуждал он так. Собака, лающая на  человека,  -  враг  ему,  а
врагу ничем нельзя больше удружить, как своею смертью,  смешение  же  лая  с
человеческой речью показывает, кто неприятель:  это  персы,  ибо  персидское
войско представляет собой смесь греков и варваров. Затем, когда после своего
видения Кимон приносил жертву Дионису, а жрец рассекал жертвенное  животное,
муравьи, собравшись во множестве, стали хватать сгустки крови  и  переносить
их к Кимону; их долго никто не  замечал,  и  понемногу  они  облепили  этими
сгустками большой палец его ноги. И случилось так,  что  в  тот  миг,  когда
Кимон это увидел, подошедший жрец показал ему печень, у которой не оказалось
верхней части. Но так как отказаться от похода было  уже  невозможно,  Кимон
отплыл и, послав шестьдесят судов в Египет, с остальными двинулся  к  Кипру.
Там  он  разбил  царский  флот,  состоявший  из  финикийских  и  киликийские
кораблей, и покорил окрестные города.  Не  упускал  он  из  вида  и  Египта,
задумав не более и не менее как полный разгром Персидской державы.  К  этому
он особенно стремился по той причине, что ему стало известно, сколь  великой
славой и влиянием пользуется у варваров Фемистокл, обязавшийся перед царем в
случае похода на  греков  принять  на  себя  командование  его  войсками.  В
действительности же, как говорят,  Фемистокл,  не  надеясь  взять  верх  над
счастьем и доблестью Кимона, оставил  всякую  мысль  об  успешных  действиях
против греков и добровольно покончил с собой. А Кимон, замысливший  обширные
военные планы и державший свой флот в  водах  Кипра,  отправил  посланцев  к
оракулу Аммона, поручив испросить у бога некое тайное прорицание, ибо  никто
не знает, для чего именно они были посланы, и  бог  ничего  не  изрек  им  в
ответ, а сразу по прибытии повелел удалиться, так как сам Кимон находится-де
уже при нем. Повинуясь повелению, посланцы сошли к морю и, прибыв  в  лагерь
греков, находившийся  тогда  у  границы  Египта,  узнали,  что  Кимон  умер.
Исчислив, сколько дней прошло после того, как  бог  отослал  их  назад,  они
поняли,  что  слова  его  заключали  намек  на  кончину  этого   мужа,   уже
пребывавшего тогда у богов.
     19. Скончался Кимон  при  осаде  Кития,  по  свидетельству  большинства
авторов - от болезни, по мнению же некоторых  из  них  -  от  раны,  которую
получил в бою с варварами. Умирая, он приказал своим сподвижникам немедленно
отплыть, скрывая его смерть, что и было исполнено; ни враги, ни союзники  ни
о чем не догадывались, афиняне же благополучно возвратились "под начальством
Кимона, за тридцать дней до того умершего", как выразился Фанодем.
     После смерти Кимона  уже  ни  один  из  греков,  предводительствовавших
войсками, не совершил ничего блестящего в борьбе с варварами. Они  оказались
во власти своекорыстных искателей народной  благосклонности  и  разжигателей
междоусобных войн, и не было никого,  кто  содействовал  бы  их  примирению;
поэтому они бросились, очертя голову, в борьбу, тем самым дав царю передышку
и причинив несказанный ущерб могуществу греков. Лишь много спустя Агесилай и
его военачальники вступили с войском в Азию, но  и  они  недолго  воевали  с
персидскими полководцами,  господствовавшими  над  приморской  областью,  не
совершили ничего блестящего и великого и, вовлеченные в водоворот  возникших
в Греции новых распрей и волнений, ушли, оставив в союзных  и  дружественных
городах персидских сборщиков податей, тогда как при  Кимоне,  когда  он  был
стратегом, ни один персидский гонец  не  спускался  на  побережье,  ни  один
конный не показывался ближе, чем в четырехстах стадиях от моря.
     Что останки Кимона  были  действительно  перевезены  в  Аттику,  о  том
свидетельствуют памятники, которые и поныне называются Кимоновыми. Однако  и
китийцы, как уверяет оратор Навсикрат, чтут какую-то  Кимонову  могилу,  ибо
однажды, в годину голода и неурожая, бог повелел им не пренебрегать  памятью
Кимона, но  оказывать  ему  знаки  благоговения,  как  высшему  существу,  и
почитать его.
 

 
     Происхождение и воспитание (1)
     Лукулл в войнах Суллы (2-4)
     Консульство (5-6)
     Война с Митридатом (7-20)
     Война с Тиграном (21-32)
     Смещение Лукулла Помпеем (33-37)
     Лукулл на покое: роскошная жизнь и ученые занятия (38-42)
     Смерть Лукулла (43)
     - Сопоставление (44(1)-46(3)).
 
     1.  Дед  Лукулла  {1}  занимал  некогда  должность  консула,  а  Метелл
Нумидийский приходился ему  дядей  по  матери.  Что  касается,  однако,  его
родителей, то отец его был уличен в казнокрадстве, а мать, Цецилия, слыла за
женщину дурных нравов. Сам Лукулл в молодые годы,  прежде  чем  вступить  на
поприще государственной деятельности, добиваясь какой-либо должности,  начал
с того, что привлек к суду обвинителя своего отца, авгура  Сервилия,  уличая
его  в  должностном  злоупотреблении.  Римлянам  такой  поступок   показался
прекрасным, и суд этот был у всех на устах, в нем видели проявление  высокой
доблести. Выступить с обвинением даже без особого  к  тому  предлога  вообще
считалось у римлян делом отнюдь не бесславным, напротив, им очень нравилось,
когда молодые люди травили нарушителей закона,  словно  породистые  щенки  -
диких зверей. Во время этого суда страсти так разгорелись, что  не  обошлось
без раненых и даже убитых; все же Сервилий был оправдан.
     Лукулл выучился довольно искусно говорить  на  обоих  языках,  так  что
Сулла даже посвятил ему составленное им самим описание своих  деяний  {2}  с
тем, чтобы Лукулл обработал и придал стройность этому повествованию. В самом
деле, речь Лукулла была изящной и слово было послушно ему не только там, где
того требовали нужды практической деятельности, не так,  как  у  иных,  речь
которых волнует площадь,
 
     Как моря гладь мутит тунец стремительный {3},
 
     но вне площади становится "сухой и грубой, чуждой Музам". Нет, он еще в
юные годы всей душой  прилежал  к  той  изощренной  образованности,  которую
называют "вольной" {4} и которая предметом своим имеет прекрасное. Когда  же
он достиг преклонных  лет,  то,  отдыхая  от  многочисленных  битв,  целиком
предался философии, пробуждая в себе наклонность к умозрению, а честолюбивые
стремления, вспыхнувшие вследствие ссоры с Помпеем, весьма вовремя унимая  и
подавляя. О его ученых занятиях, помимо сказанного, сообщают также вот  что.
В юности он в шутку (которая затем, однако, обернулась  серьезным  занятием)
условился с оратором Гортензием и историком Сизенной,  что  напишет  стихами
или прозой, на греческом или латинском языке, как выпадет жребий,  сочинение
о войне с марсами. По-видимому, ему досталось писать прозой  и  по-гречески;
какая-то история Марсийской войны на греческом языке существует и поныне.
     Свою привязанность к брату Марку он обнаружил во  множестве  поступков,
но римляне чаще всего вспоминают о самом первом  из  них:  хотя  Лукулл  был
старше, он не пожелал без брата  добиваться  какой-либо  должности  и  решил
ждать,  покуда  тот  достигнет  положенного  возраста.  Этим  он   настолько
расположил к себе римлян, что в свое отсутствие был избран в эдилы вместе  с
братом.
     2. Юношей, приняв участие в Марсийской  войне,  он  сумел  неоднократно
выказать свою отвагу  и  сметливость.  За  эти  качества  и  еще  больше  за
постоянство и незлобивость Сулла приблизил его к  себе  и  с  самого  начала
постоянно доверял ему поручения особой важности;  к  их  числу  принадлежал,
например, надзор за монетным делом.  Во  время  Митридатовой  войны  большая
часть монеты в Пелопоннесе чеканилась под наблюдением Лукулла и в честь  его
даже получила наименование "Лукулловой". Ею оплачивались необходимые закупки
для военных нужд, и она быстро разошлась, а после долго имела хождение.
     Когда Сулла оказался  в  таком  положении,  что,  засев  в  Афинах,  он
господствовал на суше, но на море хозяйничали враги, отрезая ему возможность
подвоза продовольствия, он отправил Лукулла в  Египет  и  Ливию,  чтобы  тот
привел оттуда суда. Было это в самый разгар  зимних  бурь;  на  трех  легких
греческих суденышках и стольких же родосских ладьях  с  двумя  рядами  весел
Лукулл пустился в  открытое  море,  навстречу  вражеским  кораблям,  которые
повсюду во множестве бороздили море, пользуясь численным преимуществом.  Все
же ему удалось достигнуть Крита и привлечь его на  свою  сторону.  Затем  он
явился избавителем для  киренцев,  город  которых  был  приведен  в  тяжелое
состояние беспрестанными смутами и войнами, и упорядочил их  государственный
строй, заставив киренцев припомнить одно изречение Платона,  с  которым  тот
некогда пророчески к ним обратился. Дело, кажется,  происходило  так:  когда
они просили философа составить для них законы и сделать из их народа  своего
рода образец разумно устроенного государства, он ответил,  что  трудно  быть
законодателем у киренцев, покуда они пользуются таким благополучием. В самом
деле, никто не может быть строптивее человека,  которому  кажется,  что  ему
улыбается удача; напротив, никто не повинуется приказу с такой  готовностью,
как тот, кто смирен судьбою. Так было и на  этот  раз,  и  киренцы  послушно
приняли законы, данные им Лукуллом.
     Оттуда он отплыл в Египет. По дороге на римлян напали пираты, и  Лукулл
потерял большую часть своих судов, но сам спасся и торжественно высадился  в
Александрии. Навстречу ему вышел весь флот в великолепном убранстве, как это
принято при возвращении  царя.  Юный  Птолемей,  наряду  с  другими  знаками
исключительного внимания к гостю,  предоставил  ему  кров  и  стол  в  своем
дворце;  до  того  времени  туда  не  допускался  еще  ни  один   чужеземный
полководец. Средства на его содержание были отпущены вчетверо  большие,  чем
обыкновенно,  однако  Лукулл  не  принимал  ничего  сверх  необходимого.  Он
отказался также  и  от  присланного  царем  подарка  -  а  тот  стоил  целых
восемьдесят талантов! По рассказам, он  не  стал  ни  посещать  Мемфис3,  ни
осматривать другие прославленные достопримечательности Египта, заметив,  что
это  прилично  делать  досужему  путешественнику,   разъезжающему   в   свое
удовольствие, а не тому, кто, как он, оставил своего полководца в палатке, в
открытом поле, неподалеку от укреплений врага.
     3. От союза с римлянами Птолемей, страшась войны, уклонился. Однако  он
предоставил Лукуллу суда, которые сопровождали его до Кипра, а при  отплытии
преподнес ему в знак своего расположения и  почтения  оправленный  в  золото
смарагд огромной цены. Лукулл поначалу вежливо отказывался,  но  когда  царь
показал ему, что на  камне  вырезано  его  собственное  изображение,  Лукулл
остерегся отвергать дар, чтобы не рассориться с Птолемеем окончательно и  не
стать на море жертвой его козней:
     Он поплыл вдоль берега и набрал в приморских городах, кроме тех из них,
что принимали участие в пиратских беззакониях, множество кораблей и  с  ними
прибыл на Кипр. Там он узнал, что неприятели укрылись в  засаде  у  мысов  и
поджидают его; тогда он распорядился вытащить на берег все суда и  обратился
к городам с просьбой приготовить зимние квартиры и продовольствие, как будто
намеревался задержаться на Кипре до весны.  Но  как  только  задул  попутный
ветер, он неожиданно велел спустить корабли на воду и отплыл; днем он шел  с
подвязанными и спущенными парусами, ночью - на всех парусах.  Таким  образом
он благополучно достиг Родоса. У родосцев он получил корабли, а граждан Коса
и Книда уговорил изменить царю и вместе идти на  самосцев.  Хиос  он  своими
силами очистил от царских войск, освободил колофонян и  схватил  их  тиранна
Эпигона.
     В это самое время Митридат уже сдал Пергам и вынужден был запереться  в
Питане. Там его окружил и осадил с суши Фимбрия, так что царь  обратил  свои
взоры к морю; оставив даже мысль о том,  чтобы  продолжать  борьбу  с  таким
решительным и победоносным  противником,  как  Фимбрия,  он  начал  отовсюду
собирать и призывать к себе свои суда. Фимбрия видел все это, но у  него  не
хватало морских сил, поэтому он послал к Лукуллу, упрашивая  его  прийти  со
своими кораблями и помочь изловить  самого  ненавистного  и  враждебного  из
царей, чтобы не ушла от римлян эта драгоценная  добыча,  ради  которой  было
принято столько ратных трудов, - Митридат, который уже  попал  в  западню  и
окружен тенетами! Когда он будет  захвачен,  продолжал  Фимбрия,  никому  не
достанется большей славы, нежели тому, кто заградил ему выходы и настиг  при
бегстве. Если он, Фимбрия, будет теснить Митридата с суши, а  Лукулл  запрет
его с моря, то честь победы будет принадлежать им двоим, а  хваленые  победы
Суллы у Орхомена и под Херонеей римляне не будут ставить ни во что.
     Слова Фимбрии были далеко не лишены смысла; напротив, всякому ясно, что
послушайся его тогда Лукулл,  приведи  он  в  Питану  свои  корабли  (они  и
находились-то неподалеку) и замкни гавань - войне пришел бы конец и мир  был
бы избавлен от бесчисленных бед. Но Лукулл, по-видимому,  ставил  свой  долг
перед Суллой превыше как своего собственного, так и государственного  блага.
Возможно также, что он  не  желал  иметь  ничего  общего  с  Фимбрией,  этим
негодяем, который недавно из властолюбия убил своего друга и  полководца,  а
может быть, на то была воля божества,  чтобы  он  спас  Митридата  -  своего
будущего противника. Как бы то ни было, он не принял этого предложения,  так
что Митридат смог уплыть, смеясь над Фимбрией  и  его  войском.  Сам  Лукулл
сначала разбил в морском сражении  при  Лекте  Троадском  встретившиеся  ему
царские  корабли.  Затем  он  приметил,  что  у  Тенедоса  стоят  на   якоре
превосходящие силы Неоптолема, и двинулся на них во  главе  своих  судов  на
родосской пентере, которую вел Дамагор, человек, преданный римлянам и весьма
опытный в морских сражениях. Когда Неоптолем стремительно поплыл навстречу и
приказал своему кормчему таранить корабль Лукулла, Дамагор, опасаясь тяжести
царского корабля с его  окованным  медью  носом,  не  решился  принять  удар
носовой частью, но стремительным движением повернул корабль и подставил  под
таран корму. Удар был нанесен, но не причинил судну вреда, так как не  задел
его подводную часть. Тем временем подоспели на помощь свои, и  Лукулл  велел
снова повернуть  на  врагов;  совершив  немало  достопамятных  подвигов,  он
обратил врагов в бегство и пустился в погоню за Неоптолемом.
     4. Оттуда он направился на соединение с Суллой, который уже  стоял  под
Херсонесом  и  готовился  переправиться  в  Малую  Азию.  Лукулл   обеспечил
безопасность переправы и помог перевезти войска. Когда затем, по  заключении
мира, Митридат отплыл в обратный путь Понтом Эвксинским, а Сулла наложил  на
Азию штраф в двадцать тысяч талантов, сбор этих денег и чеканка монеты  были
поручены Лукуллу. Надо полагать, это явилось для городов, испытавших на себе
жестокость Суллы, некоторым утешением,  ибо,  исполняя  столь  неприятную  и
суровую  обязанность,  Лукулл  выказал  себя  не   только   бескорыстным   и
справедливым, но и человечным.
     С митиленцами, которые осмелились на явную измену, он тоже  хотел  было
обойтись мягко, назначив им умеренное наказание за то,  что  они  сделали  с
Манием {5}. Когда же он увидел, что  они  упорствуют  в  своем  безумии,  он
двинулся на них с моря, одолел в сражении, запер в городских стенах и  начал
осаду. Вскоре, однако, он среди бела дня, у всех на глазах, удалился в  Элею
- чтобы незаметно вернуться и притаиться в засаде близ города. И вот,  когда
митиленцы дерзко и  без  всякого  порядка  вышли,  надеясь  беспрепятственно
разграбить пустой лагерь, он ударил на них, великое множество взял  в  плен,
пятьсот мятежников перебил в бою и захватил шесть тысяч  рабов  и  несметную
добычу.
     Волею богов дела задерживали Лукулла в Азии, и он остался непричастен к
тем ужасам, которые щедро и на разные лады творили в Италии Сулла  и  Марий.
Это не помешало Сулле питать к нему не меньшее благоволение, нежели  к  кому
бы то ни было другому из своих друзей,  и  в  знак  своей  привязанности  он
посвятил Лукуллу, как уже было сказано, свои  "Воспоминания",  а  умирая,  в
завещании назначил его опекуном своего сына, обойдя Помпея. Кажется,  именно
это послужило первой причиной для ревнивой зависти и раздора между  Лукуллом
и Помпеем - ведь оба были еще молодыми людьми,  загоравшимися  при  мысли  о
славе.
     5. Вскоре после кончины Суллы, около  сто  семьдесят  шестой  олимпиады
{6}, Лукулл вместе с Марком Коттой был избран консулом.  В  ту  пору  многие
стремились снова разжечь войну с Митридатом, и Марк сказал о войне, что  она
"не умерла, а только задремала".  Поэтому  Лукулл  был  огорчен,  когда  ему
досталась  в  управление  Галлия,  лежащая  по  сю  сторону  Альп,  где   не
представлялось возможности совершить что-нибудь значительное. Всего же более
тревожила его слава, завоеванная Помпеем в Испании  {7}:  сумей  только  тот
покончить с Испанской войной, и наверняка  его,  и  никого  другого,  тотчас
изберут полководцем для войны с Митридатом. Когда Помпей потребовал денег  и
написал, что, если ему ничего не пришлют, он оставит Испанию  и  Сертория  и
отведет войска в Италию, Лукулл с великой охотой содействовал высылке денег,
лишь бы тот ни под каким видом не возвращался во время его консульства: если
бы тот явился с таким огромным войском, все государство оказалось бы  в  его
руках! Вдобавок Цетег, человек, пользовавшийся тогда наибольшим  влиянием  в
государстве, ибо словом и делом угождал толпе, относился к Лукуллу  довольно
враждебно,  потому  что  тому  были  омерзительны  его  постыдные   любовные
похождения, его наглость и распущенность. С ним Лукулл  вступил  в  открытую
борьбу, в то время как Луция  Квинтия,  другого  народного  вожака,  который
восстал  против  установлений  Суллы  и   пытался   насильственно   изменить
государственный строй, он многочисленными  частными  беседами  и  публичными
увещаниями убедил отказаться от своих планов и унять свое  честолюбие;  так,
действуя как можно более сдержанно, он к величайшей пользе  для  государства
пресек страшную болезнь при самом ее возникновении.
     6. Тем временем пришло известие, что Октавий, правитель Киликии,  умер.
Многие жаждали получить эту провинцию и заискивали перед Цетегом  как  перед
человеком, который более, чем кто-либо иной, мог в этом помочь. Лукулла сама
по себе Киликия не  очень  привлекала,  но  он  рассчитывал,  что  если  она
достанется ему, то рядом окажется Каппадокия, и  тогда  уже  никого  другого
воевать с Митридатом не пошлют. Поэтому он пустил в ход все  средства,  лишь
бы  никому  не  уступить  эту  провинцию,  и  кончил  тем,  что  под  гнетом
обстоятельств, изменив собственной природе, решился на  дело  недостойное  и
непохвальное, однако ж весьма полезное для достижения его цели. Жила тогда в
Риме некая Преция, которая была  известна  всему  городу  своей  красотой  и
наглостью.  Вообще-то  она  была  ничем  не  лучше  любой  женщины,  открыто
торгующей собой, но у нее было умение использовать тех,  кто  посещал  ее  и
проводил с ней время, для своих замыслов, касавшихся государственных  дел  и
имевших в виду выгоду ее друзей. Благодаря этому в придачу  к  прочим  своим
притягательным свойствам она приобрела славу деятельного  ходатая  за  своих
поклонников, и ее влияние необычайно возросло. Когда же ей удалось завлечь в
свои сети и сделать своим любовником Цетега, который  в  это  время  был  на
вершине славы и прямо-таки  правил  Римом,  тут  уже  вся  мощь  государства
оказалась в ее руках: в общественных делах ничто не  двигалось  без  участия
Цетега, а у Цетега - без приказания Преции. Так вот  ее-то  Лукуллу  удалось
привлечь на свою сторону  подарками  или  заискиванием  (впрочем,  для  этой
надменной и тщеславной женщины сама по себе возможность  делить  с  Лукуллом
его честолюбивые замыслы казалась, вероятно, чрезвычайно заманчивой). Как бы
то ни было, Цетег сразу принялся всюду восхвалять  Лукулла  и  сосватал  ему
Киликию. Но стоило Лукуллу добиться своего - и  ему  уже  не  было  нужды  в
дальнейшем содействии Преции или Цетега: все сограждане в полном  единодушии
поручили ему Митридатову войну, считая, что никто другой не  способен  лучше
довести ее до конца: Помпей все еще бился с Серторием,  Метелл  был  слишком
стар, - а ведь только этих двоих и можно было считать достойными соперниками
Лукулла в борьбе за звание полководца. Тем не менее и Котта, товарищ Лукулла
по должности, после долгих и настоятельных просьб  в  сенате  был  послан  с
кораблями для охраны Пропонтиды и для обороны Вифинии.
     7. И вот Лукулл во главе легиона,  который  он  сам  набрал  в  Италии,
переправился в Малую Азию. Там он принял командование над остальными силами.
Все войско было давно испорчено привычкой  к  роскоши  и  жаждой  наживы,  а
особенно  этим  отличались  так  называемые   фимбрианцы,   которых   совсем
невозможно было держать в руках: сказывалась привычка к безначалию! Ведь это
они во главе с Фимбрией убили своего консула и полководца Флакка, а затем  и
самого Фимбрию предали Сулле. Все это были люди строптивые и буйные, хотя  в
то же время храбрые, выносливые и обладавшие большим военным опытом.  Однако
Лукуллу удалось в короткое время  сломить  дерзость  фимбрианцев  и  навести
порядок среди остальных. Должно быть, им впервые пришлось тогда  столкнуться
с  настоящим  начальником  и  полководцем,  ведь  до  сей  поры  перед  ними
заискивали, приучая их обращать воинскую службу в забаву.
     Между тем дела у врагов обстояли  следующим  образом.  Поначалу,  когда
Митридат двинул на римлян свое войско, изнутри прогнившее,  хотя  на  первый
взгляд  блистательное  и  горделивое,  он  был,  словно   шарлатаны-софисты,
хвастлив и надменен, но затем с позором пал. Однако  неудача  прибавила  ему
ума. Задумав начать войну во  второй  раз,  он  ограничил  свои  силы  и  их
вооружение тем, что было действительно  нужно  для  дела.  Он  отказался  от
пестрых полчищ, от устрашающих разноязыких варварских воплей, не  приказывал
больше готовить изукрашенного золотом и драгоценными камнями оружия, которое
прибавляло не мощи своему обладателю, а только жадности врагу. Мечи он велел
ковать по римскому образцу, приказал готовить длинные щиты и коней  подбирал
таких, что хоть и не нарядно  разубраны,  зато  хорошо  выучены.  Пехоты  он
набрал сто двадцать тысяч и снарядил ее наподобие  римской;  всадников  было
шестнадцать тысяч, не считая серпоносных колесниц. К этому он  прибавил  еще
корабли, на сей раз без  раззолоченных  шатров,  без  бань  для  наложниц  и
роскошных покоев для женщин, но зато полные оружием, метательными  снарядами
и деньгами. Закончив эти приготовления, царь вторгся в Вифинию. Города снова
встречали его с радостью, и не  только  в  одной  Вифинии:  всю  Малую  Азию
охватил приступ  прежнего  недуга,  ибо  то,  что  она  терпела  от  римских
ростовщиков и сборщиков податей, переносить  было  невозможно.  Впоследствии
Лукулл прогнал  этих  хищных  гарпий,  вырывавших  у  народа  его  хлеб,  но
первоначально он лишь увещевал их, призывая к умеренности, чем  и  удерживал
от полного отпадения общины, из которых, можно сказать, ни одна  не  хранила
спокойствия.
     8. Пока Лукулл был занят этими делами,  Котта  решил,  что  настал  его
счастливый час, и начал готовиться к битве с  Митридатом.  Приходили  вести,
что Лукулл подходит и уже остановился во Фригии, и вот Котта, воображая, что
триумф почти что в его руках, и боясь, что придется делить славу с Лукуллом,
поторопился со сражением - и достиг того, что в один день был  разбит  и  на
суше, и на море, потеряв шестьдесят судов со всеми людьми  и  четыре  тысячи
пехотинцев. Сам он был заперт и осажден в Халкедоне, так что ему  оставалось
ждать  избавления  только  от  Лукулла.  Тогда  стали  раздаваться   голоса,
призывавшие  Лукулла  бросить  Котту  на  произвол  судьбы,  идти  вперед  и
захватить Митридатовы владения, пока они лишены защитников. Такие речи  вели
главным образом солдаты, досадовавшие, что  Котта  своим  безрассудством  не
только навлек злую погибель на себя и  своих  подначальных,  но  и  для  них
становится помехой как раз тогда, когда они  могли  бы  выиграть  войну  без
единой битвы. Однако Лукулл выступил перед  солдатами  с  речью,  в  которой
заявил, что предпочел бы вызволить из  рук  врагов  хоть  одного  римлянина,
нежели завладеть всем достоянием вражеским.  Архелай  (тот,  что  возглавлял
войска Митридата в Беотии, но затем отложился от него и перешел на службу  к
римлянам) заверял, что стоит только Лукуллу появиться в Понтийском  царстве,
тотчас все оно окажется в его руках. Лукулл возразил, что  он  не  трусливее
обыкновенных охотников и не станет обходить зверя, чтобы идти войной на  его
опустевшее логово. После таких слов он двинулся на Митридата, имея  в  своем
распоряжении тридцать тысяч пехотинцев и две с половиной тысячи конников.
     Став  лагерем   в   виду   вражеских   войск,   он   был   поражен   их
многочисленностью и  решил  было  в  бой  не  вступать,  а  выиграть  время,
затягивая войну; однако Марий, военачальник Сертория, посланный им во  главе
отряда из Испании к Митридату, вышел навстречу Лукуллу и вызвал его на  бой.
Тот выстроил свои войска в боевой порядок, и противники уже  вот-вот  должны
были сойтись, как вдруг, совершенно внезапно, небо разверзлось и  показалось
большое огненное тело, которое  неслось  вниз,  в  промежуток  между  обеими
ратями; по виду своему оно более всего походило на бочку, а по  цвету  -  на
расплавленное серебро. Противники, устрашенные знамением, разошлись без боя.
Это случилось, как рассказывают, во Фригии, около  места,  которое  называют
Офрия. Лукулл рассчитал,  что  при  любых  приготовлениях  и  самых  больших
средствах долгое время обеспечивать пропитанием в непосредственной  близости
от врага такое  множество  солдат,  какое  было  у  Митридата,  -  выше  сил
человеческих. Он велел привести к себе одного из пленных и  сначала  спросил
его, много ли товарищей было с ним в одной палатке,  а  затем  -  сколько  в
палатке было запасено продовольствия. Когда тот ответил,  Лукулл  велел  ему
уйти и  подверг  такому  же  допросу  другого,  третьего,  затем  сопоставил
количество заготовленного продовольствия с числом едоков и пришел к  выводу,
что запасы врагов кончатся в три-четыре дня. Это окончательно  убедило  его,
что спешить с битвой не следует. Он велел делать в лагере  огромные  запасы,
чтобы можно было, вдоволь обеспечив себя,  поджидать,  когда  нужда  доведет
врага до крайности.
     9. Тем временем Митридат замыслил напасть на  кизикийцев,  которые  уже
понесли большие жертвы в сражении  при  Халкедоне,  -  они  потеряли  четыре
тысячи солдат и десять судов. Желая скрыть  свои  действия  от  Лукулла,  он
двинулся немедленно после ужина, темной и ненастной ночью, а на рассвете уже
расположил свои силы перед городом, под горой  Адрастии.  Лукулл,  узнав  об
этом, отправился за ним следом. Довольный тем, что не пришлось столкнуться с
неприятелем, еще не успев выстроить своих в  боевой  порядок,  он  разместил
солдат лагерем возле деревни, название которой  было  Фракия;  по  природным
качествам эта позиция наилучшим образом обеспечила господство над местностью
и  дорогами,  по  которым  только  и  могло  идти  продовольствие   солдатам
Митридата. Предвидя в своих расчетах будущее, он не делал из них  тайны,  но
когда лагерь был устроен и работы кончены, созвал солдат на сходку  и  гордо
заявил, что через несколько дней добудет им бескровную победу.
     Между тем  Митридат  окружил  Кизик  с  суши  десятью  лагерями,  занял
кораблями пролив, отделяющий город  от  материка,  и  повел  осаду  с  обеих
сторон. Кизикийцы  с  полным  бесстрашием  относились  к  опасности,  твердо
решившись вынести любые беды, но сохранить верность римлянам; однако они  не
знали, где находится Лукулл, и отсутствие всяких о нем сведений  внушало  им
тревогу. Между тем его лагерь находился  от  них  так  близко,  что  был  им
прекрасно виден, но их вводили в обман воины Митридата,  которые,  показывая
на римлян, раскинувших на возвышенном месте свои палатки, говорили: "Видите?
Это армянские и мидийские войска, их прислал на  помощь  Митридату  Тигран!"
Осажденные приходили в ужас от того, что такое множество врагов окружает их,
и начинали думать, что даже если бы Лукулл и пришел, он уже не  смог  бы  им
помочь. Первым сообщил им о близости Лукулла Демонакт, посланец Архелая. Ему
они не поверили, думая, что он лжет, чтобы утешить их в  бедствиях,  но  тут
явился мальчик, захваченный врагами в плен и сумевший бежать,  и  когда  они
принялись его расспрашивать, не слышно ли, где  Лукулл,  он  принял  это  за
шутку и засмеялся, а поняв, что они спрашивают  всерьез,  показал  рукой  на
римский лагерь. Тогда к кизикийцам вернулась бодрость.
     По Даскилийскому озеру плавали довольно большие  челны,  и  вот  Лукулл
велел вытащить самый большой из них на берег и довезти на повозке до моря, а
затем посадил в него столько воинов, сколько в нем  поместилось.  Ночью  они
незаметно переправились через пролив и пробрались в город.
     10. Кажется, и само божество, благосклонно взирая на отвагу кизикийцев,
старалось их ободрить, что проявилось как в иных очевидных знамениях, так  в
особенности  в  следующем.  Когда  наступил  праздник  Феррефаттий  {8},   у
осажденных не было черной коровы для жертвы,  и  они  вылепили  из  теста  и
поставили у алтаря ее изображение.  Между  тем  посвященная  богине  корова,
которую нарочно для этого откармливали, паслась, как и весь скот кизикийцев,
на противоположном берегу пролива,  однако  в  самый  день  празднества  она
покинула стадо, одна добралась вплавь до  города  и  предоставила  себя  для
жертвоприношения.  Богиня  сама  явилась  в  сновидении   городскому   писцу
Аристагору и молвила: "Вот, я пришла и веду на трубача понтийского флейтиста
ливийского {9}. Возвести же  гражданам,  чтобы  они  ободрились!"  Кизикийцы
дивились такому вещанию, между тем на заре подул резкий  северный  ветер,  и
море  взволновалось.  Осадные  машины  царя,  дивные   творения   фессалийца
Никонида, придвинутые к стенам города, своим шумом  и  лязгом  первыми  дали
понять, что произойдет  в  ближайшем  будущем.  Затем  с  невероятной  силой
забушевал южный ветер, в короткое время  он  сокрушил  все  машины  и  среди
прочих раскачал и повалил деревянную осадную башню в сотню  локтей  высотой.
Рассказывают также, что многим жителям Илиона являлась во сне Афина.  Богиня
обливалась потом и, показывая свое разодранное одеяние, говорила, что только
что  пришла  из  Кизика,  за  граждан  которого  она  билась.  Илионцы  даже
показывают каменную плиту, на  которой  начертаны  постановления  и  записи,
касающиеся этого случая.
     11. До сего времени Митридата обманывали его собственные полководцы,  и
он пребывал в неведении относительно голода, царившего в его лагере, досадуя
на то, что  кизикийцы  все  еще  не  сдаются.  Но  скоро  настал  конец  его
честолюбивому и воинственному  пылу:  он  узнал,  какая  нужда  терзала  его
солдат, доводя их до людоедства. Да, Лукулл не превращал войну в  зрелище  и
не стремился к показному блеску: как говорится, он бил врага  по  желудку  и
прилагал все усилия к тому, чтобы  лишить  его  пропитания.  Поэтому,  когда
Лукулл   занялся   осадой   какого-то    укрепления,    Митридат    поспешил
воспользоваться случаем и отослал в Вифинию всю свою конницу вместе с обозом
и наименее боеспособную часть пехоты. Как только Лукулл узнал  об  этом,  он
поспешил ночью прибыть в лагерь и ранним утром (было все это зимой) пустился
в погоню во главе десяти когорт и конницы. Преследователи попали  в  снежную
бурю и терпели немалые трудности. Многие солдаты из-за  холода  выбились  из
сил и отстали, но с оставшимися Лукулл настиг врагов у реки Риндака и  нанес
им такое поражение, после которого женщины из Аполлонии  выходили  за  стены
собирать поклажу Митридатовых солдат и грабить трупы. Убито  было  врагов  в
этом сражении, надо полагать, множество, а  захватить  удалось  шесть  тысяч
коней, несметное количество вьючного скота и пятнадцать тысяч  пленных.  Всю
эту добычу Лукулл провел мимо вражеского лагеря. Меня  удивляет  утверждение
Саллюстия {10}, будто римляне тогда впервые увидели  верблюдов.  Неужели  он
полагает, что ни войску Сципиона, победившему в свое время Антиоха,  ни  тем
римским солдатам, которые незадолго до того бились с Архелаем под  Орхоменом
и при Херонее, не было случая познакомиться с этим животным?
     Митридат решил отступать как можно скорее  и,  чтобы  отвлечь  внимание
Лукулла и задержать его с тыла, послал в Греческое море  флот  под  командою
Аристоника. Лукулл изменой захватил последнего почти в миг его  отплытия,  а
при нем десять тысяч золотых, которыми тот надеялся подкупить кого-нибудь  в
римском войске. После этого Митридат бежал морем, а войско начальники пехоты
повели  сушей.  Лукулл  ударил  на  отступающих  около  реки  Граника,  взял
множество пленных и перебил двадцать тысяч. Говорят, что если считать вместе
и обозных и воинов, то  у  врагов  погибло  немногим  меньше  трехсот  тысяч
человек.
     12. После этого  Лукулл  вступил  в  Кизик  и  насладился  заслуженными
почестями и любовью граждан. Затем он двинулся  вдоль  Геллеспонта,  набирая
корабли. Прибыв в Троаду, он расположился на  ночлег  в  храме  Афродиты,  и
ночью, во сне, ему предстала богиня, которая молвила:
 
     Лев могучий, что спишь? От тебя недалеко олени!
 
     Лукулл поднялся, созвал друзей и рассказал им о своем видении.  Еще  не
рассветало, когда из Илиона пришли с известием, что  возле  Ахейской  гавани
показалось тринадцать царских пентер, плывущих на Лемнос. Лукулл  немедленно
вышел в море, захватил эти суда, убив начальствовавшего над ними Исидора,  а
затем двинулся дальше - против остальных. Враги в это время стояли на якоре.
Они подтянули все суда вплотную к берегу и принялись  ожесточенно  биться  с
палуб, нанося  урон  солдатам  Лукулла.  Место  было  такое,  что  оказалось
невозможным обойти корабли неприятеля, а так как Лукулловы суда качались  на
волнах, а суда противника спокойно стояли на твердом дне, одолеть их  прямым
натиском также было немыслимо.  С  трудом  удалось  Лукуллу  высадить  своих
отборных солдат в таком месте острова, где к берегу хоть как-то  можно  было
пристать, и, ударив на врагов с тыла, они одних перебили,  других  принудили
рубить  канаты  и  спасаться,  уходя  в  море,  а  там  неприятельские  суда
сталкивались друг с другом и попадали под таран кораблей Лукулла.  Множество
врагов было убито, а в  числе  пленных  оказался  сам  Марий  -  полководец,
присланный Серторием. Он был крив на  один  глаз,  и  еще  перед  нападением
Лукулл отдал солдатам  приказ  не  убивать  одноглазых,  чтобы  Марий  перед
смертью претерпел поношение и позор.
     13.  Покончив  с  этим,  Лукулл  устремился  в  погоню  уже  за   самим
Митридатом. Он рассчитывал настигнуть его еще в Вифинии, где его должен быть
запереть Воконий, посланный с кораблями в  Никомедию,  чтобы  не  дать  царю
бежать. Однако Воконий, занявшись посвящением в  самофракийские  таинства  и
торжествами по этому случаю, упустил  время,  и  Митридат  отплыл  со  своим
флотом. Царь спешил уйти в воды Понта Эвксинского прежде, чем Лукулл за  ним
погонится, но его застигла сильная буря; часть судов она рассеяла, а  прочие
потопила, так что все взморье еще много дней было усеяно обломками кораблей,
которые выбрасывал прибой. Грузовое судно, на  котором  плыл  сам  Митридат,
из-за своей величины не могло подойти к берегу, и кормчие остановили  его  в
разбушевавшемся море, среди ярости волн, но и  на  воде  оно  уже  не  могло
держаться, так как в трюм набралась вода, и царю пришлось перейти на  легкое
пиратское суденышко, доверив свою жизнь морским  разбойникам.  Этим  опасным
способом  ему  удалось,  вопреки  всякому  ожиданию,  благополучно   достичь
Гераклеи Понтийской.
     Таким образом, судьба  не  покарала  Лукулла  за  его  похвальбу  перед
сенатом. Когда сенаторы постановили выделить на постройку военных судов  три
тысячи талантов, он воспротивился этому и высокомерно заверил их  в  письме,
что и без таких затрат и хлопот, с одними только кораблями союзников  сумеет
прогнать Митридата с моря. Не  без  божественной  помощи  это  удалось  ему:
говорят, что бурю  на  понтийский  флот  наслала  Артемида  Приапская  {11},
гневаясь на ограбление своего храма и похищение кумира.
     14.  Многие  советовали  тогда  Лукуллу  на  время  прекратить  военные
действия; но он пренебрег этими советами и через Вифинию и  Галатию  вторгся
во владения царя. Сначала он терпел недостаток в съестных припасах, так  что
тридцати тысячам галатов было приказано следовать за его войском и нести  на
плечах по медимну зерна, но он шел вперед, преодолевая  все  препятствия  на
своем пути, и дождался такого изобилия, что бык стоил в лагере драхму, раб -
четыре драхмы, а прочую добычу вообще ни во что не ставили и  либо  бросали,
либо уничтожали. В самом деле, сбыть ее товарищу воин не мог - у  того  ведь
тоже  было  всего  вдоволь.  Однако  вплоть  до  самой  Фемискиры  и  долины
Фермодонта и конники и пехотинцы могли производить разрушения и грабежи лишь
в сельских местностях, а потому стали укорять Лукулла, что он  приводит  все
города к подчинению мирным путем и не дает им случая нажиться, взяв хотя  бы
один из них приступом. "Ведь вот и теперь, -  говорили  воины,  -  мы  легко
могли бы взять Амис, этот цветущий  и  богатый  город,  стоит  только  живее
взяться за осаду,  но  нам  приходится  все  бросить,  чтобы  идти  за  этим
человеком в Тибаренскую и Халдейскую глушь воевать с Митридатом!"  Не  думал
Лукулл, что все это доведет солдат до такого безумия, до  какого  они  дошли
впоследствии, и оставлял подобные речи без внимания, пропуская их мимо ушей.
Скорее он находил нужным оправдывать свои действия перед тем, кто, напротив,
обвинял его в медлительности  за  то,  что,  задерживаясь  возле  маловажных
селений и городов, он дает Митридату возможность накопить силы. "Это-то  мне
и нужно, - возражал он им, - я медлю с умыслом: пусть царь снова усилится  и
соберет достаточные для борьбы войска, так, чтобы он оставался на месте и не
убегал при нашем приближении. Или  вы  не  видите,  что  за  спиной  у  него
беспредельные просторы пустыни, а рядом - Кавказ,  огромный  горный  край  с
глубокими ущельями, где могут найти защиту и прибежище  хоть  тысячи  царей,
избегающих встречи с врагом. К тому же от Кабир всего несколько дней пути до
Армении, а в Армении царствует Тигран, царь царей, который  со  своей  ратью
преграждает парфянам дорогу в  Малую  Азию,  а  греческие  городские  общины
переселяет в Мидию, который завладел Сирией и Палестиной, а  царей  из  рода
Селевка предает смерти и уводит в неволю их жен и дочерей. И такой человек -
родственник, зять Митридату! Уже если тот прибегнет  к  его  защите,  он  не
оставит его в беде и начнет с ними  войну.  Как  бы  нам,  торопясь  выгнать
Митридата из его владений, не связаться на свою беду с Тиграном! Ведь он уже
давно ищет предлога для войны с нами, а где же он найдет лучший, чем  помочь
в беде царственному  родичу?  К  чему  нам  добиваться  этого,  зачем  учить
Митридата, к чьей помощи прибегнуть в борьбе против нас? Зачем загонять  его
в объятия Тиграна, когда он сам этого не хочет и считает  за  бесчестие?  Не
лучше ли будет дать ему время собрать собственные силы  и  снова  воспрянуть
духом - ведь тогда нам придется сражаться не с  мидянами  и  армянами,  а  с
колхами, тибаренами и каппадокийцами, которых мы много раз бивали!"
     15. Таковы были соображения, по которым Лукулл долго стоял перед Амисом
и не прилагал особого усердия к его  осаде.  Однако  по  окончании  зимы  он
поручил осаду Мурене, а сам двинулся на Митридата, который в это время стоял
в Кабирах, намереваясь там дать отпор римлянам. Царю удалось  набрать  около
сорока тысяч пехотинцев и четыре тысячи всадников, на  которых  он  возлагал
особые надежды. Митридат перешел реку Лик и там,  в  долине,  стал  вызывать
римлян  на  бой.  Разыгралось  конное  сражение,  и  римляне  бежали.  Некий
Помпоний, человек не безвестный, был ранен и попал в плен. Когда его,  тяжко
страдающего от ран, привели к Митридату и царь спросил его, станет ли он ему
другом, если будет пощажен, Помпоний ответил: "Если ты заключишь с римлянами
мир - да. Если нет - я враг!". Митридат подивился  ему  и  не  причинил  ему
никакого зла.
     Лукулл боялся сойти на равнину,  так  как  перевес  в  коннице  был  на
стороне   врагов,   но   идти   длинной   горной   дорогой,   по   лесистым,
труднопроходимым местам он тоже не решался.  По  счастью,  к  нему,  привели
нескольких греков, которые прятались в какой-то пещере, и старший среди них,
Артемидор, обещал Лукуллу послужить ему  проводником  и  доставить  в  такое
место, где войско может безопасно расположиться лагерем и где есть небольшое
укрепление, нависающее над Кабирами. Лукулл поверил  ему  и  с  наступлением
ночи велел развести костры и трогаться в путь.  Благополучно  миновав  узкие
проходы, он занял  укрепление,  и  на  заре  враги  снизу  увидели,  что  он
разбивает лагерь прямо над ними, в таком месте, откуда может, если пожелает,
на них напасть, а если решит сидеть спокойно, будет для них недосягаем.
     Ни та, ни другая сторона пока не намеревалась пытать удачу в битве. Но,
как рассказывают, случилось так, что  воины  царя  погнались  за  оленем,  а
наперерез им бросились римляне. Завязалась стычка, и к тем, и  к  другим  на
подмогу все время подходили товарищи, наконец, царские солдаты победили.  Те
римляне, которые из лагеря видели бегство  своих  товарищей,  в  негодовании
сбежались к Лукуллу, упрашивая его вести их на врага и требуя подать  сигнал
к сражению. Но Лукулл решил показать им, чего стоит в  трудах  и  опасностях
войны присутствие умного полководца, и  поэтому  велел  им  не  трогаться  с
места, а сам спустился на равнину и первым же беглецам, которые попались ему
навстречу, приказал остановиться и идти с ним на врага. Те  повиновались,  а
когда и остальные повернули назад и собрались все вместе,  они  без  особого
труда обратили врагов  в  бегство  и  гнались  за  ними  до  самого  лагеря.
Возвратившись к своему войску, Лукулл наложил на беглецов  обычное  в  таких
случаях позорное наказание: они должны были на глазах других воинов в  одних
туниках, без пояса, вырыть ров в двенадцать футов длиной.
     16. Был в войске Митридата некто  Олтак,  из  дандарийских  правителей;
дандарии - это одно из варварских племен,  что  живут  по  берегам  Мэотиды.
Человек этот в бою выказывал незаурядную силу и отвагу, мог подать  совет  в
самых  важных  делах  и  к  тому  же  отличался   приятным   обхождением   и
услужливостью. И вот этот Олтак постоянно вел ревнивый спор о  первенстве  с
одним из единоплеменных правителей, что и  побудило  его  обещать  Митридату
совершить великое деяние - убить Лукулла. Царь одобрил этот  замысел  и  для
вида несколько раз оскорбил Олтака, чтобы тому легче было разыграть  ярость,
после чего Олтак на коне перебежал к Лукуллу. Тот принял его  с  радостью  и
вскоре, испытав на деле его сметливость  и  готовность  услужить,  настолько
привязался к нему, что иногда допускал его к своей трапезе и на совещания  с
военачальниками. Наконец дандарий решил, что благоприятный  миг  настал.  Он
велел слугам вывести своего коня за пределы лагеря, а сам в  полдень,  когда
солдаты отдыхали, пошел к палатке  полководца,  рассчитывая,  что  никто  не
помешает ему войти: ведь он уже стал своим человеком и к тому  же  он  может
сказать, что у него важные вести. Он бы и вошел  беспрепятственно,  если  бы
Лукулла не спасло то, что стольких полководцев сгубило, - сон. Как раз в это
время Лукулл задремал, и Менедем, один  из  его  слуг,  стоявший  у  дверей,
заявил Олтаку, что тот пришел не вовремя: Лукулл  только  что  заснул  после
тяжких трудов и множества бессонных ночей. Олтак  не  послушался  его  и  не
ушел, сказав, что войдет и без спроса: ему-де нужно  переговорить  об  очень
нужном и важном деле. Тут  Менедем  рассердился  и  со  словами:  "Нет  дела
важнее, чем беречь Лукулла!" - вытолкал обеими руками надоедливого дандария.
Тот, в страхе, тихонько выбрался  из  лагеря,  сел  на  коня  и  вернулся  в
Митридатов лагерь, так ничего и не сделав.  Вот  так  и  дела  человеческие,
подобно снадобьям, получают спасительную или губительную силу в  зависимости
от обстоятельств.
     17. Вскоре после этого Сорнатий с десятью когортами  был  отправлен  на
поиски  продовольствия.  За  ним  погнался  Менандр,  один  из   полководцев
Митридата, но Сорнатий вступил с ним в бой, нанес ему немалый урон и обратил
врагов в бегство. Затем, чтобы солдаты имели хлеб  в  полном  изобилии,  был
снова отряжен с войсками Адриан. Митридат не оставил этого  без  внимания  и
выслал против него значительные пешие и конные  силы  под  предводительством
Менемаха и Мирона, однако, говорят,  все  они,  кроме  двоих  человек,  были
изрублены римлянами. Митридат пытался скрывать размеры этой беды:  просто-де
его полководцы по неопытности своей потерпели небольшую  неудачу.  Но  когда
Адриан торжественно прошествовал мимо его лагеря в  сопровождении  множества
повозок, груженных продовольствием и боевой добычей, царь впал в  уныние,  а
его  солдат  охватили  смятение  и  неодолимый  страх.  Тогда  было   решено
немедленно отступать. Царские служители  заблаговременно  начали  потихоньку
вывозить свое имущество, а другим не давали этого делать. Солдаты  пришли  в
ярость, столпились у выхода  из  лагеря  и  начались  бесчинства:  имущество
расхищалось, а владельцев предавали смерти. Полководцу Дорилаю,  у  которого
только  и  было,  что  пурпурное  платье  на  плечах,  пришлось  из-за  него
погибнуть,  жреца  Гермея  насмерть  затоптали  в  воротах.  Сам   Митридат,
брошенный всеми своими прислужниками и конюхами, смешался с толпой и  насилу
выбрался из лагеря. Он даже не смог взять из царских конюшен  коня,  и  лишь
позднее евнух Птолемей, заметив его в  потоке  бегущих,  спрыгнул  со  своей
лошади и уступил ее царю. В это время римляне уже напирали сзади  и  гнались
за царем с такой быстротой, что вполне могли бы его захватить. Но когда  они
были совсем близко от цели, эта добыча,  за  которой  так  долго  охотились,
претерпевая тяжкие труды и великие опасности, из-за алчности и  корыстолюбия
солдат ускользнула от римлян,  и  Лукулл,  уже  победив,  лишился  победного
венка! Дело было так. Погоня уже настигла было коня,  уносившего  Митридата,
как вдруг между царем и преследователями оказался один из мулов, на  которых
везли золото: может быть, он попал туда случайно, а возможно, царь с умыслом
подсунул его римлянам. Солдаты стали расхватывать поклажу мула, и  пока  они
подбирали золото и дрались между  собою,  время  было  упущено.  То  был  не
единственный плод  их  алчности,  горечь  которого  довелось  тогда  вкусить
Лукуллу. Когда был взят в плен Каллистрат, поверенный  тайн  царя,  солдатам
было приказано отвести его в лагерь живым, но по дороге они приметили у него
в поясе пятьсот золотых и убили  его.  Несмотря  на  это,  Лукулл  отдал  им
неприятельский лагерь на разграбление.
     18. Когда Кабиры и почти все остальные крепости  были  взяты,  в  руках
Лукулла оказались богатые сокровищницы, а  также  темницы,  в  которых  было
заточено множество греков и  немало  царевых  родичей;  все  они  уже  давно
считали себя погибшими, и Лукулл мало сказать  принес  им  избавление  -  он
воскресил их и вернул к жизни. Этому спасительному  пленению  подверглась  в
числе прочих и сестра Митридата Нисса, в то время  как  его  жены  и  другие
сестры, пребывавшие близ Фарнакии, казалось  бы,  вдали  от  бед,  в  полной
безопасности, погибли жалким образом. Во время бегства Митридат послал к ним
евнуха Бакхида, чтобы тот предал их смерти. Среди многих других  женщин  там
были две сестры царя - Роксана и Статира, досидевшие  в  девицах  до  сорока
лет, и две его жены, родом ионянки, - Береника с Хиоса и Монима из Милета. О
последней особенно  много  говорили  в  Греции:  когда  в  свое  время  царь
домогался ее благосклонности и послал ей пятнадцать тысяч  золотых,  она  на
все отвечала отказом, пока он  не  подписал  с  ней  брачный  договор  и  не
провозгласил ее царицей, прислав диадему. Она проводила дни свои в скорби  и
кляла свою красоту, которая дала ей господина вместо  супруга  и  варварскую
темницу вместо замужества и домашнего очага, заставила жить вдали от Греции,
только во сне видя то счастье, на  которое  она  понадеялась  и  на  которое
променяла подлинные блага эллинской  жизни.  Когда  явился  Бакхид  и  велел
женщинам самим умертвить себя тем способом, который  каждая  из  них  сочтет
самым легким и безболезненным, Монима сорвала с головы диадему, обернула  ее
вокруг шеи и повесилась, но тут же сорвалась. "Проклятый лоскут,  -  молвила
она, - и этой услуги ты не оказал мне!" Плюнув на диадему, она отшвырнула ее
и подставила горло Бакхиду, чтобы он ее зарезал. Береника взяла чашу с ядом,
но ей пришлось  поделиться  им  со  своей  матерью,  которая  была  рядом  и
попросила ее об этом. Они испили вместе, но силы яда достало только на более
слабую из них, а Беренику, выпившую меньше, чем было нужно, отрава никак  не
могла прикончить, и она мучилась до тех пор, пока Бакхид не придушил  ее.  О
незамужних сестрах царя рассказывают, что если  одна  из  них  выпила  яд  с
громкой бранью и отчаянными проклятиями, то у Статиры не вырвалось ни одного
злого или недостойного ее слова; напротив, она воздала хвалу своему брату за
то, что, сам находясь в смертельной опасности,  он  не  забыл  позаботиться,
чтобы они умерли свободными и избегли бесчестия. Лукуллу, от природы доброму
и человеколюбивому, все это доставило немалое огорчение.
     19. Теперь он двинулся  вперед  и  дошел  до  Талавр.  Однако  Митридат
четырьмя днями раньше успел бежать к Тиграну в Армению,  и  Лукулл  повернул
назад. Он покорил халдеев и тибаренов, захватил  Малую  Армению  и  заставил
сдаться много крепостей и  городов.  Затем  он  послал  к  Тиграну  Аппия  с
требованием выдать Митридата, а сам направился к Амису, который все  еще  не
был взят. Причиною тому было искусство полководца Каллимаха  в  изготовлении
боевых машин и его невероятная изобретательность. Он делал все  возможное  в
условиях осады, чтобы повредить римлянам,  и  впоследствии  жестоко  за  это
поплатился; Лукулл однако перехитрил его: неожиданно бросившись на приступ в
тот час, когда Каллимах обыкновенно отпускал солдат на отдых, Лукулл овладел
небольшой частью стены, и Каллимах бежал, но перед этим поджег город - то ли
для того, чтобы римляне не смогли воспользоваться победой,  то  ли  стараясь
облегчить себе бегство: в самом деле, когда беглецы садились на  суда,  всем
было не до них. Когда мощное пламя, выбившись вверх, охватило стены, солдаты
приготовились грабить. Сожалея о гибнущем  городе,  Лукулл  пытался  снаружи
подать помощь и приказывал гасить пожар, но никто его не  слушал.  Войско  с
криком, гремя оружием, требовало добычи, пока  Лукулл  не  уступил  насилию,
надеясь, что так, по крайней мере, сам город будет спасен  от  огня.  Но  он
ошибся в своих расчетах. Солдаты повсюду шарили с факелами,  всюду  заносили
огонь и таким  образом  сами  погубили  большую  часть  строений.  Когда  на
следующий день Лукулл вступил в город, он со  слезами  молвил  друзьям,  что
если и прежде не раз завидовал Сулле, то сегодня  как  никогда  дивится  его
удачливости: ведь он пожелал спасти Афины и спас их. "А я, - продолжал он, -
хотел состязаться с ним в этом, но судьба уготовила мне славу  Муммия!"  Все
же он старался помочь городу оправиться, насколько это было возможно.  Пожар
был затушен ливнем, который не без божьего изволения хлынул во время  взятия
города. Большую часть домов, пострадавших от огня,  Лукулл  велел  отстроить
еще в своем присутствии; он ласково принял бежавших жителей Амиса, когда  те
возвратились в город, позволил селиться в нем всем  желающим  из  греков,  а
также прирезал к землям  города  сто  двадцать  стадиев.  Амис  был  основан
афинянами в те времена, когда их держава процветала  и  владычествовала  над
морем; потому-то множество афинян, желавших спастись от тираннии  Аристиона,
приезжали сюда, селились и приобретали права гражданства. Так  довелось  им,
убежав от домашних бед, отведать горя на чужбине. Впрочем, те  из  них,  кто
спасся, получили от Лукулла пристойную одежду и по двести  драхм  каждый,  а
затем были отпущены с миром.
     В числе других  попал  тогда  в  плен  и  грамматик  Тираннион.  Мурена
выпросил его себе и затем отпустил на волю, недостойно воспользовавшись этим
подарком.  Конечно,  Лукулл  не  хотел,  чтобы   такому   человеку,   высоко
почитаемому  за  свою  ученость,  пришлось  стать  сначала  рабом,  а  потом
вольноотпущенником: подарить ему мнимую свободу  означало  отнять  настоящую
{12}. Впрочем, это был не единственный случай,  когда  Мурена  показал  себя
человеком, намного уступавшим в душевном благородстве своему полководцу.
     20.  Между  тем  Лукулл  занялся  городами  Азии.  Теперь,   когда   он
освободился от военных забот, он хотел сделать  так,  чтобы  и  сюда  пришли
правосудие и законность - провинция была  давно  уже  их  лишена  и  терпела
невероятные, несказанные бедствия. Откупщики налогов и ростовщики грабили  и
закабаляли страну: частных  лиц  они  принуждали  продавать  своих  красивых
сыновей и девушек-дочерей, а города - храмовые приношения, картины и кумиры.
Всех должников ожидал один конец  -  рабство,  но  то,  что  им  приходилось
вытерпеть перед этим, было еще  тяжелее:  их  держали  в  оковах,  гноили  в
тюрьмах, пытали на "кобыле" {13} и заставляли стоять под  открытым  небом  в
жару на солнцепеке, а в мороз в грязи или на льду, так что после этого  даже
рабство казалось им облегчением.
     Застав провинцию в столь бедственном положении, Лукулл сумел в короткий
срок избавить этих несчастных от их притеснителей.  Он  начал  с  того,  что
запретил брать за ссуду более одного  процента  {14};  далее,  он  ограничил
общую сумму процентов размером самой ссуды; наконец, третье и  самое  важное
его постановление предоставляло заимодавцу право  лишь  на  четвертую  часть
доходов должника. Ростовщик, включавший  проценты  в  сумму  первоначального
долга, терял все. Не прошло и четырех лет,  как  благодаря  этим  мерам  все
долги были выплачены и имения вернулись к  своим  владельцам  незаложенными.
Эта всеобщая задолженность была последствием того штрафа  в  двадцать  тысяч
талантов, который наложил на провинцию Сулла. Ростовщикам уже было выплачено
вдвое больше, чем они ссудили, но при помощи процентов они  довели  долг  до
ста двадцати тысяч талантов. Теперь  эти  ростовщики  кричали  в  Риме,  что
Лукулл-де чинит им страшную несправедливость, и  подкупами  натравливали  на
него кое-кого из народных вожаков; эти дельцы пользовались большим  влиянием
и  держали  в  руках  многих  государственных  деятелей,  которые  были   их
должниками. Зато Лукулла теперь любили не только  облагодетельствованные  им
общины, но и другие провинции считали за счастье получить такого правителя.
     21. Тем  временем  Аппий  Клодий  направился  к  Тиграну  (этот  Клодий
приходился братом тогдашней жене Лукулла). Сначала царские проводники повели
его кружным путем, через верхнюю часть  страны,  заставив  попусту  потерять
много времени. Узнав  от  одного  вольноотпущенника-сирийца  прямую  дорогу,
Клодий  отказался  от  прежней  -  длинной  и  запутанной,  как  софизм,   и
распростился с проводниками-варварами. Через несколько дней он  переправился
через Евфрат и прибыл в Антиохию "при Дафне" {15}. Там  ему  и  велено  было
дожидаться Тиграна: тот находился в  отлучке,  занятый  покорением  каких-то
финикийских городов. За это время Клодий  успел  привлечь  на  свою  сторону
многих правителей, втайне тяготившихся господством армянского владыки (в  их
числе был и  Зарбиен,  царь  Гордиены).  Многие  порабощенные  города  тайно
отправляли к нему посланцев, и он обещал им помощь от имени Лукулла, но пока
советовал воздерживаться  от  решительных  действий.  Для  греков  армянское
владычество  было  невыносимым  бременем,  в  особенности  потому,  что  под
влиянием своих необычайных удач царь преисполнился дерзости  и  высокомерия:
ему стало казаться, будто все, что составляет предмет зависти  и  восхищения
со стороны обыкновенных людей, не только находится в его власти, но нарочито
ради него создано. Когда Тигран начинал, его возможности и планы были совсем
ничтожны, а теперь он покорил множество народов, сломил,  как  не  удавалось
еще никому другому, мощь парфян и переполнил Месопотамию греками, которых он
во множестве насильно переселил туда из  Киликии  и  Каппадокии.  Из  других
народов он согнал с прежних  мест  также  кочевые  племена  арабов,  которых
поселил  поближе  к  своей  столице,  чтобы  использовать  их  для  торговых
надобностей. При нем находилось много царей на положении слуг, а четырех  из
них он постоянно держал подле себя в качестве провожатых или телохранителей:
когда он ехал на коне, они бежали рядом в коротеньких хитонах, а когда сидел
и  занимался  делами  -  становились  по  бокам,  скрестив  руки  на  груди.
Считалось, что эта поза наилучшим образом выражает  полное  признание  своей
рабской зависимости: принимавшие ее как бы отдавали в распоряжение господина
вместе со своим телом и свою  свободу  и  выражали  готовность  все  снести,
стерпеть без возражений.
     Однако Аппий, нимало не смущенный и не испуганный этим пышным зрелищем,
с самого начала напрямик заявил,  что  пришел  с  тем,  чтобы  или  получить
Митридата, который должен быть проведен в триумфальном шествии Лукулла,  или
объявить Тиграну войну. Тигран силился слушать его с  невозмутимым  лицом  и
деланной усмешкой, но от присутствовавших  не  укрылось,  до  какой  степени
поразила его прямота речи этого юноши.  Едва  ли  не  впервые  ему  пришлось
услышать голос свободного человека - впервые за те двадцать пять лет, что он
царствовал, или, лучше сказать, глумился  над  народами.  Ответ,  данный  им
Аппию, гласил, что Митридата он не выдаст,  а  если  римляне  начнут  войну,
окажет им отпор. Разгневавшись на Лукулла за то,  что  тот  именовал  его  в
письме просто "царем", а не "царем царей", он и сам в своем ответе не назвал
его императором.  Однако  Аппию  он  послал  роскошные  дары,  а  когда  тот
отказался их принять, добавил к  ним  еще  новые.  Аппий,  не  желая,  чтобы
думали, будто он отвергает подарки из вражды к Тиграну, взял  одну  чашу,  а
остальное отослал обратно и поспешил вернуться к своему полководцу.
     22. До сего времени Тигран не разу не пожелал ни видеть  Митридата,  ни
говорить с ним - это со своим-то родичем, лишившимся столь великого царства!
Он обращался с ним презрительно и надменно  и  держал  его,  словно  узника,
вдали от себя, в болотистых и нездоровых местах. Однако теперь он вызвал его
ко двору, оказывая знаки почтения и любви; цари устроили  тайное  совещание,
стараясь  устранить  причины  для  взаимного  недоверия  -  на  беду   своим
приближенным, ибо на них они сваливали  вину.  В  числе  последних  оказался
Метродор из Скепсия, человек  немалой  учености  и  не  чуждый  красноречия,
который при Митридате достиг такого влияния, что его называли "отцом  царя".
Рассказывают, что когда Митридат послал его к Тиграну просить помощи  против
римлян, Тигран спросил: "А сам ты, Метродор, как посоветуешь мне поступить в
этом деле?" То ли  желая  блага  Тиграну,  то  ли  зла  Митридату,  Метродор
ответил, что как посол  он  просит  за  своего  государя,  но  как  советчик
рекомендует отказать ему. Теперь Тигран все  рассказал  Митридату,  попросив
его не быть с Метродором слишком жестоким; но тот был немедленно  умерщвлен,
и  Тиграну   пришлось   раскаиваться   в   своей   откровенности.   Впрочем,
откровенность эта была не единственной причиной гибели Метродора, она только
дала последний толчок  недобрым  намерениям  Митридата,  который  уже  давно
втайне ненавидел своего приближенного. Это стало совершенно очевидно,  когда
были захвачены  тайные  бумаги  царя,  среди  которых  был  приказ  о  казни
Метродора.  Тигран  устроил  Метродору  великолепные  похороны,  не  пожалев
никаких трат, чтобы почтить после смерти того, кого он предал при жизни.
     При дворе Тиграна нашел конец  и  ритор  Амфикрат,  если  только  стоит
упомянуть  и  его  ради  его  афинского  происхождения.  По  рассказам,   он
изгнанником прибыл в Селевкию на Тигре, и, когда его  попросили  там  давать
уроки красноречия, он кичливо и презрительно ответил: "В лохани  дельфин  не
уместится!" Потом он уехал ко двору Клеопатры, Тиграновой супруги  и  дочери
Митридата, но вскоре был оклеветан; ему запретили всякие сношения с греками,
и он уморил себя голодом. Он тоже был с почестями  похоронен  Клеопатрой,  и
могила его находится близ  Сафы  (это  название  какой-то  местности  в  той
стране).
     23. Тем временем Лукулл, полной мерой одарив провинцию Азию правосудием
и  миром,  не  пренебрег  и  тем,  что  служит  к  веселью  и  удовольствию.
Остановившись в Эфесе, от старался угодить  городам  победными  шествиями  и
празднествами, состязаниями атлетов и гладиаторов. Со своей стороны,  города
отвечали ему  учреждением  в  его  честь  Лукулловых  игр  и  той  искренней
преданностью, которая дороже всяких почестей.
     Когда возвратился Клодий и решено было идти войной на  Тиграна,  Лукулл
снова направился с войском в Понтийское царство и осадил Синопу - или, лучше
сказать, захвативших ее киликийцев,  которые  держали  сторону  царя.  Враги
ночью бежали, успев умертвить множество  синопцев  и  поджечь  город;  когда
Лукулл обнаружил их бегство, он  вступил  в  Синопу,  перебил  восемь  тысяч
неприятелей, которые попали в его руки, а гражданам вернул  их  имущество  и
вообще проявил особую  заботу  об  этом  городе,  причиной  чего  было  одно
видение. Некто предстал перед ним во сне с такими словами: "Подойди поближе,
Лукулл! Автолик здесь и желает встретиться  с  тобой!"  Проснувшись,  Лукулл
сначала не мог понять, что означает его сновидение. В тот же  день  он  взял
Синопу и во время преследования бежавших к  своим  судам  киликийцев  увидел
лежащее у берега изваяние, которое киликийцы не успели дотащить до  корабля:
это было одно из лучших творений Сфенида. И вот кто-то говорит Лукуллу,  что
это изваяние изображает Автолика, героя, основавшего Синопу!  Этот  Автолик,
как передают, ходил с Гераклом из Фессалии в поход на амазонок, а отцом  его
был Деимах; когда он вместе с Демолеонтом и Флогием плыл назад, его  корабль
разбился возле Педалия на полуострове, однако сам он вместе  с  доспехами  и
товарищами спасся и отвоевал у сирийцев Синопу;  до  этого  городом  владели
сирийцы, согласно преданию, возводившие свой род к Сиру,  сыну  Аполлона,  и
Синопе, дочери Асопа. Когда  Лукулл  услышал  все  это,  ему  пришло  на  ум
наставление Суллы,  который  в  своих  "Воспоминаниях"  советует  ничего  не
считать столь достоверным и надежным, как то, что возвещено сновидением.
     Между тем он  получил  известие,  что  Митридат  и  Тигран  намерены  в
ближайшее время вступить со  своими  силами  в  Ликаонию  и  Киликию,  чтобы
первыми открыть военные действия, вторгнувшись  в  Азийскую  провинцию.  Это
заставило его подивиться армянскому царю: если уж тот имел намерение напасть
на римлян, почему он не заключил союз с  Митридатом,  когда  понтиец  был  в
расцвете могущества, почему не соединил свои войска с его  ратью,  когда  та
еще была полна мощи, зачем дал ему пасть и  обессилеть,  а  теперь  начинает
войну при ничтожных надеждах на успех, обрекая себя  на  погибель  вместе  с
теми, кто уже не может оправиться и подняться?
     24.  Когда  к  тому  же  Махар,  сын  Митридата,  правивший  Боспорским
царством, прислал Лукуллу венец ценой в тысячу золотых с  просьбой  признать
его другом и союзником римского народа, Лукулл счел, что прежняя  война  уже
окончена, и, оставив Сорнатия с  шеститысячным  отрядом  стеречь  Понтийскую
область, сам с двенадцатью тысячами  пехоты  и  меньше  чем  тремя  тысячами
конницы отправился вести следующую войну.  Могло  показаться,  что  какой-то
дикий, враждебный здравому смыслу порыв гонит его в средоточие  воинственных
племен с их бесчисленной конницей, в необозримую страну, отовсюду окруженную
глубокими реками и горами, на которых не тает снег. Его солдаты,  которые  и
без того не отличались послушанием, шли в поход  неохотно,  открыто  выражая
свое недовольство. Тем временем в Риме народные вожаки выступали  с  шумными
нареканиями и обвинениями против Лукулла: он-де бросается из одной  войны  в
другую, - хотя государство не имеет в том  никакой  надобности,  -  лишь  бы
оставаться главнокомандующим и по-прежнему извлекать выгоду из опасностей, в
которые он ввергает отечество. Со временем эти наветы достигли своей цели.
     Между тем Лукулл поспешно проделал путь до Евфрата и  огорчился,  найдя
реку разлившейся и мутной от зимних ливней: он думал, что будет очень долгим
и хлопотным делом собрать плоты и навести переправу. Однако  с  вечера  вода
стала убывать, за ночь еще спала, и к утру уже можно было видеть реку, снова
вошедшую в берега.  Когда  местные  жители  заметили,  что  на  месте  брода
поднялись маленькие островки и река вокруг них обмелела, они стали воздавать
Лукуллу божеские почести, ибо раньше такие вещи случались редко,  а  теперь,
как им казалось, река сама, по доброй воле,  покорно  и  кротко  подчинилась
ему,  дав  возможность  переправиться  быстро  и  без  труда.  Итак,  Лукулл
воспользовался  счастливым  случаем  и  перевел  войска  через  Евфрат.  При
переправе ему было благоприятное знамение.  В  тех  местах  пасутся  коровы,
посвященные персидской Артемиде, которую варвары, обитающие  по  ту  сторону
Евфрата, чтут превыше всех божеств; эти коровы  предназначаются  только  для
жертвоприношений, они вольно бродят по округе, клейменные  тавром  богини  в
виде светоча, и изловить в случае надобности  одну  из  них  стоит  немалого
труда. И вот во время переправы Лукуллова войска через Евфрат одна  из  этих
коров подошла к камню, который считается посвященным богине, встала на  него
и, наклонив голову так, словно ее пригнули веревками, предала  себя  Лукуллу
на заклание. Он принес также  быка  в  жертву  Евфрату  в  благодарность  за
благополучную переправу. Этот день войско отдыхало, а начиная со  следующего
Лукулл стал продвигаться по Софене, ничем не обижая местных жителей, которые
охотно покорялись ему и радушно  принимали  римское  войско.  Когда  солдаты
выражали желание  захватить  крепость,  в  которой,  по  слухам,  находились
большие сокровища, Лукулл ответил: "Возьмите лучше  вот  ту  крепость!  -  и
показал на далекие горы Тавра, - а это все и  так  достанется  победителям".
Поспешно продолжая путь, он перешел Тигр и вступил в Армению.
     25. Первому вестнику, который сообщил Тиграну  о  приближении  Лукулла,
вместо награды отрубили голову; больше  никто  об  этом  не  заговаривал,  и
Тигран продолжал пребывать в спокойном  неведении,  когда  пламя  войны  уже
подступало к нему со всех сторон. Он слушал только  тех,  кто  твердил,  что
Лукулл явит себя великим полководцем, если у него хватит  смелости  хотя  бы
дождаться Тиграна в Эфесе и не убежать из Азии, едва завидев такую несметную
рать. Да, не всякий ум способен остаться непомраченным после  великих  удач,
как не всякое тело в силах вынести много  неразбавленного  вина.  Первым  из
Тиграновых приближенных осмелился открыть ему правду Митробарзан. И он  тоже
получил за свою откровенность плохую награду - во главе трех тысяч конницы и
великого множества пехоты он был немедленно выслан против Лукулла с  наказом
самого полководца взять живым, а остальных растоптать!  В  это  время  часть
войска Лукулла уже расположилась лагерем, а остальные были еще в пути; когда
передовая стража сообщила о приближении неприятеля,  Лукулл  был  обеспокоен
тем, что солдаты не все в сборе и не выстроены в боевую  линию  и  нападение
врагов может вызвать замешательство. Устройство лагеря он взял  на  себя,  а
своего легата Секстилия выслал вперед с тысячью шестьюстами конных и немного
большим  числом  тяжелой  и  легкой  пехоты,  приказав  ему  приблизиться  к
неприятелю и выжидать, пока не придет известие, что  оставшиеся  с  Лукуллом
солдаты уже разместились в лагере.  Секстилий  так  и  хотел  поступить,  но
Митробарзан дерзким нападением принудил  его  вступить  в  бой,  и  началось
сражение. Митробарзан пал с оружием в руках,  его  солдаты,  за  исключением
немногих, были перебиты при бегстве.
     После этого Тигран оставил Тигранокерты, огромный город, основанный  им
самим, и отступил к Тавру; туда он начал отовсюду собирать войска. Чтобы  не
дать ему времени на эти приготовления, Лукулл  выслал  Мурену,  поручив  ему
нападать на идущие к Тиграну силы, мешая их соединению, а также Секстилия  -
чтобы тот преградил дорогу огромному отряду  арабов,  который  тоже  шел  на
помощь царю. Секстилий напал на арабов, когда они  были  заняты  устройством
лагеря, и перебил большую часть  их;  в  это  же  время  Мурена,  следуя  за
Тиграном по пятам, улучил миг, когда тот проходил узким и тесным ущельем, по
которому растянулось его войско, и напал на него. Сам Тигран  бежал,  бросив
весь свой обоз; множество армян погибло, а еще больше было захвачено в плен.
     26. И вот, когда дела шли столь удачно, Лукулл снялся с  лагеря,  пошел
на Тигранокерты и, расположившись  у  стен  этого  города,  начал  осаду.  В
Тигранокертах жило множество греков, насильно  переселенных  из  Киликии,  и
варваров,  которых  постигла  та  же  судьба   -   адиабенцев,   ассирийцев,
гордиенцев, каппадокийцев, родные города которых Тигран  разрушил,  а  самих
пригнал  сюда  и  принудил  здесь   поселиться.   Тигранокерты   изобиловали
сокровищами и дорогими приношениями богам,  ибо  частные  лица  и  правители
наперебой расширяли и украшали город, желая угодить царю.  Потому-то  Лукулл
усиленно вел осаду, рассчитывая, что Тигран не выдержит, но уступит гневу и,
вопреки собственному намерению, придет, чтобы дать решительное  сражение.  И
он рассчитал верно. Правда, не раз  -  и  через  нарочных,  и  в  письмах  -
Митридат советовал Тиграну уклоняться от сражения,  но  при  помощи  конницы
отрезать  неприятеля  от  подвоза  продовольствия.  Столь  же   настоятельно
уговаривал царя быть осторожнее и избегать встречи с  "неодолимым",  как  он
говорил, римским оружием и Таксил, который прибыл от  Митридата  и  принимал
участие в походе. Сначала Тигран спокойно выслушивал такие советы, но  когда
собрались к нему со всеми силами армяне и гордиенцы и явились во главе своих
войск мидийские и адиабенские царьки, когда  от  Вавилонского  моря  прибыли
полчища арабов, а от Каспийского - толпы альбанов и сопредельных им  иберов,
да к ним еще присоединились, тоже в немалом числе, вольные племена с берегов
Аракса, привлеченные лаской и подарками Тиграна,  -  тут  уж  и  на  царских
пирах, и в царском совете только и слышны  были  самонадеянные  похвальбы  и
угрозы в духе варваров. Таксилу стала угрожать казнь за то, что он выступает
против битвы, и даже самого Митридата Тигран заподозрил в том,  что  тот  из
зависти старается отговорить его от великого подвига. Именно поэтому  он  не
стал его дожидаться, чтобы не делить с ним славу, и выступил со  всем  своим
войском. По рассказам, он  жаловался  при  этом  своим  друзьям  на  великую
досаду, охватывающую его при мысли, что придется помериться силами  с  одним
Лукуллом, а не со всеми римскими  полководцами  сразу.  Его  самонадеянность
нельзя назвать совсем уж безумной и безрассудной -  ведь  в  своей  рати  он
видел столько племен и царей, столько боевых колонн  тяжелой  пехоты,  такие
тучи конницы! Действительно, лучников  и  пращников  у  него  было  двадцать
тысяч, всадников - пятьдесят пять тысяч, из которых  семнадцать  тысяч  были
закованы в броню (это число приводится в донесении Лукулла сенату),  тяжелой
пехоты полтораста тысяч (в соединениях различной  численности).  Работников,
которые были заняты прокладыванием дорог, наведением мостов,  очисткой  рек,
рубкой леса и другими работами, было тридцать пять тысяч, они были выстроены
позади бойцов и придавали войску еще более внушительный вид,  вместе  с  тем
увеличивая его мощь.
     27. Когда Тигран, перевалив через Тавр,  показался  со  своей  ратью  и
увидел расположившееся у  Тигранокерт  римское  войско,  осажденные  варвары
встретили его появление рукоплесканиями и оглушительными криками и  со  стен
стали с угрозами показывать римлянам на армян. На военном совете  у  Лукулла
одни предлагали идти навстречу Тиграну, сняв осаду, другие же говорили,  что
нельзя оставлять позади себя столько неприятелей, а  стало  быть,  нельзя  и
прекращать осаду. Лукулл объявил, что обе стороны, каждая порознь,  неправы,
но вместе они дают хороший совет, и разделил войско на две части:  Мурену  с
шестью тысячами пехотинцев он оставил продолжать осаду, а сам взял  с  собой
двадцать  четыре  когорты,  которые  составляли  не   более   десяти   тысяч
тяжеловооруженной пехоты, а также всю конницу и  около  тысячи  пращников  и
стрелков из лука и двинулся с ними на врага. Когда он остановился лагерем  у
реки, в широкой долине, его войско показалось Тиграну совсем ничтожным.  Это
доставило льстецам царя повод  для  острот:  одни  изощрялись  в  насмешках,
другие потехи ради метали жребий о будущей добыче, и не было полководца  или
царька, который не обратился бы к Тиграну с просьбой поручить все  дело  ему
одному, а самому сидеть в качестве зрителя. Самому Тиграну  тоже  захотелось
показать себя изящным остроумцем, и он сказал своим  всем  известные  слова:
"Для посольства их много, а для войска  мало".  Так,  в  шутках  и  забавах,
прошел этот день.
     На  рассвете  следующего  дня  Лукулл  вывел  своих  людей   в   полном
вооружении. Неприятельское войско стояло к востоку от реки, между  тем  река
делает там поворот на запад, и в этом направлении  находится  самое  удобное
место для переправы; и вот, когда Лукулл поспешно повел туда войско,  Тигран
вообразил, что он отступает. Он подозвал к себе  Таксила  и  сказал  ему  со
смехом: "Видишь, как бегут  твои  "неодолимые"  римские  пехотинцы?"  Таксил
молвил в ответ: "Хотелось бы мне,  государь,  чтобы  ради  твоей  счастливой
судьбы совершилось невозможное! Но ведь эти люди не надевают в  дорогу  свое
самое лучшее платье, не начищают щитов и не  обнажают  шлемов,  как  теперь,
когда они вынули доспехи из кожаных чехлов. Этот блеск показывает,  что  они
намерены сражаться и уже сейчас идут на врага". Он еще не  кончил  говорить,
как Лукулл повернул свои войска, показался первый орел {16} и когорты  стали
выстраиваться по центуриям для переправы. Тигран с  трудом  пришел  в  себя,
словно после опьянения, и два или три раза воскликнул:  "Это  они  на  нас?"
Среди великого смятения его полчища начали строиться в боевой  порядок.  Сам
царь принял командование над средней  частью  войска,  левое  крыло  доверил
адиабенскому царю, а правое, в  передних  рядах  которого  находилась  также
большая часть броненосной конницы - мидийскому.
     Когда  Лукулл  еще  только  собирался  переходить  реку,  некоторые  из
военачальников убеждали его остерегаться этого дня - одного  из  несчастных,
так называемых "черных" дней года: в этот день некогда  погибло  в  битве  с
кимврами римское  войско,  которым  предводительствовал  Цепион.  Но  Лукулл
ответил достопамятным словом: "Что ж,  я  и  этот  день  сделаю  для  римлян
счастливым!" Это был канун октябрьских нон {17}.
     28. Дав такой ответ и призвав солдат ободриться, он переправился  через
реку и сам пошел на врага  впереди  своего  войска;  на  нем  был  блестящий
чешуйчатый панцирь из железа и обшитая бахромой накидка. Он сразу же обнажил
меч - в знак того, что с этим противником, привыкшим бить  издали  стрелами,
надо  не  медля  сойтись  врукопашную,   поскорее   пробежав   пространство,
простреливаемое из лука. Тут он заметил, что закованная в броню конница,  на
которую неприятель возлагал особые надежды, выстроена под холмом с плоской и
широкой вершиной, причем дорога в четыре  стадия  длиною,  которая  вела  на
вершину, нигде не была трудной или крутой. Тогда он приказал находившимся  в
его распоряжении фракийским и галатским всадникам ударить на  неприятельскую
конницу сбоку и мечами отбивать ее копья: ведь  вся  сила  этой  броненосной
конницы - в копьях, у нее нет  никаких  других  средств  защитить  себя  или
нанести вред врагу, так как она словно замурована в свою тяжелую, негнущуюся
броню. Сам Лукулл во главе двух когорт устремился к холму;  солдаты  шли  за
ним, полные решимости, ибо они видели, что их полководец, с оружием в руках,
пеший, первым идет на врага, деля с ними труды и опасности. Взойдя на холм и
встав на такое место, которое  отовсюду  было  хорошо  видно,  он  вскричал:
"Победа  наша,  наша,  соратники!"  С  этими  словами  он  повел  солдат  на
броненосную конницу, наказав при этом не пускать больше в ход  дротиков,  но
подходить к врагу вплотную и разить мечом в бедра и  голени  -  единственные
части тела, которые не закрывала броня. Впрочем, во всем этом  не  оказалось
надобности: броненосные всадники не дождались нападения римлян, но с воплями
обратились в постыднейшее бегство, врезавшись со своими отягощенными  броней
конями в строй своей же пехоты, прежде  чем  та  успела  принять  какое-либо
участие в сражении. Так без  пролития  крови  было  наголову  разбито  столь
огромное войско. Тиграновы воины бежали, или,  вернее,  пытались  бежать,  -
из-за густоты и глубины своих рядов они сами же себе не давали дороги,  -  и
началась страшная  резня.  Тигран  в  начале  битвы  пустился  в  бегство  в
сопровождении немногих спутников. Увидев, что сын делит с ним его  беду,  он
снял  со  своей  головы  диадему  и,  прослезившись,  вручил  ему,  приказав
спасаться другой дорогой, используя любую возможность. Но юноша не осмелился
надеть диадему и отдал ее на сохранение  самому  надежному  из  своих  слуг.
Случилось так, что этот слуга попал в плен, и таким образом диадема  Тиграна
была присоединена к остальной военной  добыче.  Говорят,  что  у  неприятеля
погибло свыше ста тысяч пехотинцев, а  из  всадников  не  ушел  живым  почти
никто. У римлян было ранено сто человек и убито пять.
     Философ Антиох в сочинении "О богах", говоря об этой битве, утверждает,
что солнце  еще  не  видело  ей  подобной,  а  другой  философ,  Страбон,  в
"Исторических записках" рассказывает,  что  сами  римляне  чувствовали  себя
пристыженными и смеялись над собою, оттого что подняли оружие против  такого
сброда. По словам Ливия {18}, римляне никогда не вступали в  бой  с  врагом,
настолько превосходящим их численностью: в самом деле,  победители  вряд  ли
составляли и двадцатую часть побежденных. Что  касается  самых  способных  и
опытных в военном деле римских полководцев,  то  они  больше  всего  хвалили
Лукулла за то, что он одолел  двоих  самых  прославленных  и  могущественных
царей   двумя   противоположными    средствами    -    стремительностью    и
неторопливостью: если Митридата, находившегося в то время в расцвете  своего
могущества,  он  вконец  измотал,  затягивая  войну,  то  Тиграна   сокрушил
молниеносным  ударом.  Во  все  времена  не  много  было  таких,   как   он,
полководцев, которые выжиданием прокладывали бы  себе  путь  к  действию,  а
отважным натиском обеспечивали безопасность.
     29. Как раз поэтому Митридат и не спешил,  полагая,  что  Лукулл  будет
вести  войну  со  своей  обычной  осторожностью,  уклоняясь  от   битв.   Он
неторопливо шел на  соединение  с  Тиграном,  как  вдруг  ему  повстречалось
несколько армян, в смятении и ужасе отступавших по той же дороге.  Он  начал
догадываться,  что  случилось  недоброе.  Затем  он  встретил  безоружных  и
израненных беглецов уже в большем числе и от них услышал о поражении,  после
чего принялся разыскивать Тиграна.  Найдя  его  всеми  покинутым  и  жалким,
Митридат не стал припоминать ему былых обид, - напротив, он сошел с  коня  и
начал вместе с ним оплакивать их общее  горе,  а  затем  предоставил  в  его
распоряжение слуг из собственной свиты и  стал  ободрять  его  надеждами  на
будущее. После это они принялись снова набирать войско.
     Между тем в Тигранокертах греческое население восстало против  варваров
с намерением передать город  Лукуллу,  и  тот  взял  его  приступом.  Забрав
находившиеся в Тигранокертах сокровища, он самый город отдал на разграбление
солдатам, которые нашли в нем, наряду  с  прочим  добром,  на  восемь  тысяч
талантов одной монеты; помимо этого, он роздал им  из  добычи  по  восемьсот
драхм на каждого. Узнав, что в городе находится множество  актеров,  которых
Тигран отовсюду набрал для торжественного открытия выстроенного  им  театра,
Лукулл использовал их для игр и зрелищ по случаю своей победы. Греков Лукулл
отпустил на родину, снабдив на дорогу деньгами, и точно так  же  поступил  с
варварами, насильно  поселенными  в  Тигранокертах.  Так  разрушение  одного
города дало возможность возродиться многим, вернув им  жителей;  эти  города
чтили теперь Лукулла как своего благодетеля и нового основателя.
     Успешно шли у Лукулла и все прочие дела, и он заслуживал этого  -  ведь
он больше стремился к  тем  похвалам,  которые  воздаются  за  правосудие  и
человеколюбие, нежели к тем, которыми награждают военные подвиги. Последними
он в немалой степени был обязан войску, а еще более - судьбе,  в  первых  же
сказывалась его душевная кротость и  отличное  воспитание,  и  именно  этими
качествами Лукулл без оружия покорял чужеземные народы. Так, к нему  явились
царьки арабов, отдавая в его руки свои  владения;  к  нему  примкнуло  также
племя софенцев. У гордиенцев он вызвал такую  преданность,  что  они  хотели
было оставить свои города и с женами и детьми  следовать  за  ним.  Причиной
тому послужило вот что. Зарбиен, царь гордиенский, как уже говорилось, вел с
Лукуллом  через  Аппия  тайные  переговоры  о  союзе,  так   как   тяготился
тиранническим владычеством Тиграна. На него донесли и он был казнен,  причем
вместе с ним погибли его дети и жена (это было еще  до  вторжения  римлян  в
Армению). Лукулл не забыл об этом: вступив в страну гордиенцев,  он  устроил
Зарбиену торжественные похороны,  причем  погребальный  костер  был  украшен
тканями, царским золотом и отнятыми у Тиграна драгоценностями; своими руками
Лукулл  зажег  его  и  вместе  с  друзьями  и  близкими  покойного  совершил
заупокойное возлияние, именуя Зарбиена другом и союзником  римского  народа.
По приказу Лукулла ему был также поставлен памятник, который  стоил  немалых
денег, - ведь Лукулл нашел во дворце Зарбиена  великое  множество  золота  и
серебра и  три  миллиона  медимнов  зерна,  так  что  и  солдатам  было  чем
поживиться, и Лукулл заслужил всеобщее восхищение  тем,  что  вел  войну  на
средства, приносимые ею самой, не беря ни драхмы из государственной казны.
     30. В это время к нему явилось  посольство  и  от  парфянского  царя  с
предложением дружбы и союза.  Лукулл  был  рад  этому  и  со  своей  стороны
отправил к парфянину послов, но те уличили этого царя  в  предательстве:  он
тайно просил у Тиграна Месопотамию в виде платы за союз с ним. Когда  Лукулл
узнал об этом, он решил оставить в покое Тиграна и  Митридата,  считая  этих
противников уже сломленными, а идти  на  парфян,  чтобы  помериться  с  ними
силами. Очень уж заманчивым казалось ему одним воинственным натиском, словно
борцу, одолеть трех  царей  и  с  победами  пройти  из  конца  в  конец  три
величайшие под солнцем державы. Поэтому он  отправил  в  Понтийскую  область
Сорнатия и другим военачальникам отдал приказ вести к нему  размещенные  там
войска (он намеревался выступить в подход  из  Гордиены).  Однако  если  эти
военачальники и раньше встречали со стороны воинов угрюмое неповиновение, то
тут им пришлось убедиться в  полной  разнузданности  своих  подчиненных.  Ни
лаской, ни строгостью они ничего не могли добиться от солдат, которые громко
кричали, что даже и здесь они не  намерены  оставаться  и  уйдут  из  Понта,
бросив его без единого защитника. Когда вести об этом дошли до Лукулла,  они
оказали дурное воздействие и на ту часть войска, что была при нем. Привыкнув
к богатству и роскоши, солдаты сделались равнодушны к службе и желали покоя;
узнав о дерзких речах своих понтийских товарищей, они называли их настоящими
мужчинами и стали говорить, что этот пример достоин подражания: ведь  своими
подвигами они давно заслужили себе право на избавление от трудов и отдых!
     31. Такие-то речи,  и  еще  похуже,  приходилось  слушать  Лукуллу.  Он
отказался от похода на парфян и в разгар лета снова выступил против Тиграна.
Когда он перевалил через Тавр, его привело в отчаяние то, что поля были  еще
зелены - настолько запаздывают там времена года из-за холодного воздуха! Все
же он спустился, дважды или трижды разбил  армян,  которые  осмеливались  на
него нападать, и начал беспрепятственно разорять селения;  ему  удалось  при
этом захватить хлебные запасы, приготовленные для Тиграна, и  таким  образом
он обрек неприятелей на лишения, которых перед  этим  опасался  сам.  Лукулл
неоднократно пытался вызвать армян на  бой,  окружая  их  лагерь  рвами  или
разоряя страну у них на глазах; однако они, после того как  он  столько  раз
наносил им  поражения,  сидели  смирно.  Тогда  он  двинулся  к  Артаксатам,
Тиграновой столице, где находились малолетние дети царя и  его  жены,  -  уж
этого города, думал он, Тигран без боя не уступит!
     Рассказывают,  что  карфагенянин  Ганнибал,  после  того   как   Антиох
окончательно  проиграл  войну  с  римлянами,  перешел   ко   двору   Артакса
Армянского, которому дал множество полезных  советов  и  наставлений.  Между
прочим он приметил местность, чрезвычайно удачно расположенную  и  красивую,
но лежавшую в запустении, и, сделав  предварительные  наметки  для  будущего
города, позвал Артакса, показал ему эту местность  и  убедил  застроить  ее.
Царь остался доволен и попросил Ганнибала, чтобы тот сам взял на себя надзор
над строительством. Возник большой и очень красивый город, которому царь дал
свое имя и провозгласил его столицей Армении.
     На этот город и двинулся теперь Лукулл, и Тигран не мог  этого  снести.
Он выступил со своим войском  в  поход  и  на  четвертый  день  расположился
лагерем возле римлян; его  отделяла  от  них  река  Арсаний,  через  которую
римлянам необходимо было переправиться на пути к Артаксатам.  Лукулл  принес
богам жертвы, словно победа уже была  в  его  руках,  и  начал  переправлять
войско, выстроив  его  таким  образом,  что  впереди  находилось  двенадцать
когорт, а остальные охраняли тыл, чтобы враг не  ударил  римлянам  в  спину.
Ведь перед ними выстроилось великое  множество  конницы  и  отборных  бойцов
врага, а  в  первых  рядах  заняли  место  мардийские  лучники  на  конях  и
иберийские копейщики, на  которых  -  среди  иноплеменных  солдат  -  Тигран
возлагал особые надежды, как на самых  воинственных.  Но  с  их  стороны  не
последовало никаких подвигов: после небольшой стычки с римской конницей  они
не выдержали  натиска  пехоты  и  разбежались  кто  куда.  Римские  всадники
погнались за ними и тоже рассыпались в разные стороны, но в этот  миг  вышла
вперед конница Тиграна. Лукулл был устрашен  ее  грозным  видом  и  огромной
численностью и велел своей коннице прекратить преследование. Сам  он  первым
ударил на атропатенцев, чьи лучшие силы находились как раз  против  него,  и
сразу же нагнал на них такого страха, что они побежали прежде, чем дошло  до
рукопашной. Три царя участвовали в этой битве против  Лукулла,  и  постыднее
всех бежал, кажется Митридат Понтийский,  который  не  смог  выдержать  даже
боевого клича римлян. Преследование продолжалось долго и затянулось  на  всю
ночь, пока римляне не устали не только  рубить,  но  даже  брать  пленных  и
собирать добычу. По утверждению Ливия, если в первой битве потери неприятеля
были многочисленнее, то на этот раз погибли и попали в плен более знатные  и
видные люди.
     32. Воодушевленный и  ободренный  таким  успехом,  Лукулл  вознамерился
продолжить свой путь в глубь страны  и  окончательно  сломить  сопротивление
врага. Но уже в пору осеннего равноденствия  неожиданно  наступила  жестокая
непогода: почти беспрестанно сыпал снег, а когда небо  прояснилось,  садился
иней и ударял мороз. Лошади едва могли пить ледяную воду; тяжело приходилось
им на переправах, когда лед ломался  и  острыми  краями  рассекал  им  жилы.
Большая часть этой страны изобилует густыми лесами, ущельями и болотами, так
что солдаты никак не могли обсушиться:  во  время  переходов  их  заваливало
снегом, а на привалах они мучились, ночуя  в  сырых  местах.  Поэтому  после
сражения они всего несколько дней шли за Лукуллом, а  затем  начался  ропот.
Сначала они обращались к нему с просьбами через военных трибунов,  но  затем
их сходки стали уже более буйными, и ночью они кричали по своим палаткам,  а
это служит признаком близкого бунта в войске.  И  хотя  Лукулл  перепробовал
множество настоятельных увещаний, упрашивая их запастись терпением, пока  не
будет взят "армянский Карфаген" и стерто с лица земли это творение  злейшего
врага римлян (он имел в виду Ганнибала), ничто не помогало,  и  он  вынужден
был повернуть  назад.  На  обратном  пути  он  перешел  через  Тавр  другими
перевалами и спустился в плодородную и теплую страну, называемую  Мигдонией.
В  ней  находится  большой  и  многолюдный  город,  который  варвары   зовут
Нисибидой, а греки - Антиохией  Мигдонийской.  В  этом  городе  правили  два
человека: по своему высокому положению правителем был Гур, брат Тиграна, но,
в силу своей опытности и тонкого мастерства в сооружении машин, - тот  самый
Каллимах,  который  доставил  Лукуллу  столько  хлопот  под  Амисом.  Лукулл
раскинул у  стен  Нисибиды  лагерь  и  пустил  в  ход  все  приемы  осадного
искусства; вскоре  город  был  взят  приступом.  Гур  сдался  добровольно  и
встретил милостивое обращение, но Каллимаха,  хотя  тот  и  обещал  показать
римлянам тайные клады с великими сокровищами, Лукулл не стал слушать и велел
заковать в цепи, чтобы впоследствии расправиться с ним за тот пожар, который
разрушил Амис и  отнял  у  Лукулла  случай  польстить  своему  честолюбию  и
выказать грекам свое расположение.
     33. До сего времени счастье, можно сказать, сопутствовало Лукуллу в его
походах, но отныне словно упал попутный для него ветер - таких трудов стоило
ему каждое дело, с такими препятствиями приходилось сталкиваться повсюду. Он
по-прежнему  проявлял  отвагу  и  твердость  духа,   достойные   прекрасного
полководца, но его новые деяния не принесли ему ни славы, ни  благодарности.
Мало того, в неудачных начинаниях и бесполезных раздорах он едва не растерял
и свою прежнюю славу.  Не  последней  причиной  тому  было  его  собственное
поведение: он никогда не умел быть ласковым  с  солдатской  толпой,  почитая
всякое угождение подчиненным за унижение и подрыв власти начальствующего.  А
хуже всего было то, что с людьми могущественными и равными ему по  положению
он тоже ладил плохо, глядел  на  всех  свысока  и  считал  ничтожествами  по
сравнению  с  собой.  Да,  такие  недостатки,   говорят,   соседствовали   с
многочисленными  достоинствами  Лукулла,  который  был  статным,   красивым,
искусным в красноречии и выказывал острый ум как на форуме, так и в походах.
Саллюстий утверждает {19}, что солдаты невзлюбили его с самого начала войны,
когда он заставил их провести в лагере две зимы подряд:  одну  под  Кизиком,
вторую под Амисом. Потом каждую зиму им тоже приходилось  нелегко:  или  они
должны были зимовать  во  враждебной  стране,  или  располагались  на  земле
союзников в палатках, под открытым небом - ведь в греческий и  дружественный
город Лукулл не входил с войском ни разу. Их недобрым чувствам к  полководцу
в изобилии давали новую пищу  вожаки  народа  в  Риме,  которые  из  зависти
обвиняли Лукулла в том, что затягивать войну  его  побуждают  властолюбие  и
корыстолюбие, в то время как в его руках почти целиком находятся  Киликия  и
Азийская провинция, Вифиния и  Понт,  Армения  и  земли,  простирающиеся  до
Фасиса, что недавно он еще к тому же  разорил  дворец  Тиграна,  словно  его
послали грабить царей, а не воевать с ними. Такие речи  вел,  как  передают,
Луций Квинтий, один из преторов; он-то главным  образом  и  добился  решения
назначить Лукуллу преемником в  управлении  провинцией.  Было  решено  также
уволить от службы многих солдат, находившихся под его началом.
     34. Уже эти неприятности были достаточно серьезны, но к ним прибавилось
еще одно обстоятельство, которое окончательно погубило  Лукулла.  Был  некий
Публий Клодий, человек наглый и  преисполненный  величайшей  заносчивости  и
самонадеянности. Он приходился  братом  жене  Лукулла,  и  про  него,  между
прочим, ходила молва, что он состоит с ней  в  преступной  связи  (она  была
крайне развратной женщиной). В ту пору  он  находился  в  войске  Лукулла  и
пользовался там не таким почетом, как ему хотелось, а хотелось ему быть выше
всех. Между тем из-за  своего  образа  жизни  ему  приходилось  стоять  ниже
многих. Поэтому он начал исподтишка заигрывать с фимбрианцами и  настраивать
их против Лукулла, а те охотно слушали его  льстивые  слова:  угодливость  и
искательство начальника были им не  внове.  Ведь  это  их  когда-то  Фимбрия
подговорил убить консула Флакка и выбрать  полководцем  его  самого.  Вот  и
теперь они охотно слушали Клодия и называли его "другом солдат" за  то,  что
тот притворялся,  будто  принимает  их  дела  близко  к  сердцу.  Клодий  же
постоянно возмущался, что войнам и мукам не видно конца, что  до  последнего
дыхания их заставляют биться со всеми народами, сколько их ни есть, и гоняют
по всей земле, между тем как достойной награды за все эти походы им  нет,  а
вместо  этого  приходится  сопровождать   повозки   и   верблюдов   Лукулла,
нагруженных золотыми чашами в драгоценных камнях! То ли дело, продолжал  он,
солдаты Помпея! Они уже давно мирные граждане и живут  со  своими  женами  и
детьми где-нибудь на плодородных  землях  или  по  городам,  а  ведь  им  не
пришлось  загонять  Митридата  и   Тиграна   в   необитаемые   пустыни   или
ниспровергать азийские столицы, они всего-то и воевали, что с изгнанниками в
Испании да с беглыми рабами в  Италии!  "Уж  если,  -  завершал  он,  -  нам
приходится нести службу без отдыха  и  срока,  почему  бы  нам  не  поберечь
остаток сил и жизни для такого вождя, который видит для себя высшую честь  в
обогащении своих солдат?"
     Эти нападки оказали свое воздействие на войско Лукулла, и оно не  пошло
за своим полководцем ни на Тиграна, ни на Митридата. Последний  не  преминул
снова вторгнуться из Армении в Понт и уже отвоевывал свое царство, а римские
солдаты праздно сидели в Гордиене, ссылаясь на зимнее время и поджидая,  что
вот-вот явится Помпей или другой полководец, чтобы сменить Лукулла.
     35. Когда, однако, пришло известие, что Митридат разбил Фабия и идет на
Сорнатия  и  Триария,  они  устыдились  и  пошли  за  Лукуллом.  Триарий  из
честолюбия захотел, не дожидаясь Лукулла, который был близко, добыть легкую,
как ему казалось, победу, но вместо этого потерпел  крупное  поражение:  как
передают, в битве полегло более семи тысяч римлян, в числе которых было  сто
пятьдесят центурионов и двадцать четыре военных трибуна. Лагерь попал в руки
Митридата. Когда через несколько дней подошел Лукулл, ему  пришлось  прятать
Триария от разъяренных солдат. Митридат уклонялся от  сражения  с  Лукуллом,
поджидая Тиграна, который с большими силами  шел  на  соединение  с  ним,  и
Лукулл решил двинуться навстречу Тиграну и дать ему бой  прежде,  чем  враги
снова соединятся. Однако по пути фимбрианцы подняли  бунт  и  покинули  свое
место в строю, ссылаясь на то, что  они  уволены  от  службы  постановлением
сената, а Лукулл не имеет больше права приказывать им,  поскольку  провинции
переданы другим. Нет такого унижения, которому  не  подверг  бы  себя  тогда
Лукулл: он уговаривал каждого из солдат поодиночке,  с  малодушными  слезами
ходил из палатки  в  палатку,  некоторых  даже  брал  за  руку.  Но  солдаты
отталкивали его руку, швыряли ему под  ноги  пустые  кошельки  и  предлагали
одному биться с врагами - сумел же он один поживиться  за  счет  неприятеля!
Все же остальные воины своими  просьбами  вынудили  фимбрианцев  согласиться
прослужить лето с условием, что они будут уволены,  если  за  это  время  не
появится неприятель, чтобы дать им сражение. Необходимость заставила Лукулла
довольствоваться и этой малостью, чтобы  не  остаться  одному  и  не  отдать
страну противнику. Он держал солдат всех вместе, ни  к  чему  их  больше  не
принуждал и не вел на врага - лишь бы они от него не уходили.  Ему  пришлось
мириться с тем, что Тигран опустошает Каппадокию, что к Митридату  вернулась
прежняя дерзость - к Митридату, о котором  он  доносил  сенату,  что  с  ним
покончено! После этого донесения из Рима были отправлены должностные лица  в
количестве  десяти  человек  для  устройства  дел  в  Понте,  как  в  стране
окончательно покоренной, а когда они явились,  им  пришлось  убедиться,  что
Лукулл даже над самим собою  не  властен  -  им,  как  хотят,  помыкают  его
солдаты. Их бесстыдство в отношении к своему полководцу дошло до того, что в
конце лета они надели доспехи,  обнажили  мечи  и  принялись  звать  на  бой
врагов, которых не было и в помине. Они прокричали  военный  клич,  помахали
потехи ради мечами и  покинули  лагерь,  заявив,  что  срок,  в  продолжение
которого они  обещали  Лукуллу  оставаться  с  ним,  уже  вышел.  Между  тем
остальных солдат вызывал к себе письмами  Помпей.  Благодаря  любви  к  нему
народа и угодливости народных вожаков, он уже был назначен  полководцем  для
военных действий против Митридата и Тиграна, хотя сенат  и  лучшие  граждане
считали, что с Лукуллом поступают несправедливо, назначая ему  преемника  не
столько для войны, сколько для триумфа, и заставляя его уступать другому  не
труды полководца, но награду за эти труды.
     36. Еще более предосудительным казалось происходящее тем, кто находился
тогда в провинции. И в самом деле,  у  Лукулла  отняли  право  награждать  и
наказывать солдат, Помпей никому не разрешал приходить к нему или  поступать
согласно  его  приказаниям  и  тем  распоряжениям,  которые  Лукулл  издавал
совместно с десятью посланцами  сената.  Эти  распоряжения  Помпей  отменял,
издавая собственные указы, и его присутствия приходилось  бояться,  так  как
сила была на его стороне. Все же друзья обоих  полководцев  решили  устроить
между ними встречу, которая и произошла  в  одной  деревне  в  Галатии.  Они
любезно  приветствовали  друг  друга  и  принесли  взаимные  поздравления  с
одержанными  победами;  если  Лукулл  был  старше  по  возрасту,  то  Помпей
пользовался большим почетом, так как он большее число раз был полководцем  и
имел два триумфа. Перед обоими ликторы несли пучки  розог,  увитые  лаврами,
чтобы почтить их  победы,  Но  Помпею  пришлось  проделать  долгий  путь  по
безводным и сухим местам, и лавры, обвивавшие розги его  ликторов,  засохли;
заметив это, ликторы Лукулла дружески  поделились  с  ними  своими  лаврами,
которые были свежи и зелены. Друзья Помпея сочли это благим  знамением  -  и
действительно, деяния Лукулла послужили к украшению похода Помпея.
     Что же  касается  переговоров,  то  они  не  привели  к  примирению,  и
полководцы разошлись в еще большей отчужденности, чем пришли. Помпей объявил
недействительными распоряжения Лукулла и отнял у него всех  солдат,  оставив
только тысячу шестьсот человек для триумфа, но и те последовали за  Лукуллом
не слишком охотно. До какой же степени не хватало ему  природного  дара  или
удачи в том, что для полководца необходимее всего! Ведь если бы при стольких
своих отличных качествах - отваге и осмотрительности, уме и  справедливости,
он имел еще и это достоинство, то не Евфрат был бы рубежом римской державы в
Азии, но край света и Гирканское море. В самом деле,  все  остальные  народы
уже ранее покорил Тигран, а парфяне во времена Лукулла еще не  достигли  той
мощи, что во времена Красса; их государство еще не было таким  сплоченным  и
из-за междоусобных войн и раздоров с соседями не в  силах  было  дать  отпор
нападениям армян. Но должен добавить, что, на мой взгляд,  вред,  нанесенный
Лукуллом своему отечеству через других людей, перевешивает  пользу,  которую
он принес ему сам. В  самом  деле,  армянские  трофеи,  воздвигнутые  совсем
недалеко от границ Парфии, взятие Тигранокерт и Нисибиды, великие богатства,
доставленные  из  этих  городов  в  Рим,  диадема  Тиграна,  захваченная   и
пронесенная в триумфальном шествии, - все это подстрекнуло Красса к походу в
Азию, внушив ему мысль, что ее обитатели - только добыча и средство  наживы,
и ничего больше. Вскоре, однако, он познакомился с  парфянскими  стрелами  и
примером своим доказал, что Лукулл добился победы не потому, что враги  были
слишком глупы и малодушны, но благодаря собственному  мужеству  и  искусству
полководца. Но это случилось позднее.
     37. Вернувшись в Рим, Лукулл прежде всего  узнал,  что  брат  его  Марк
привлечен Гаем  Меммием  к  суду  за  то,  что  ему  приходилось  делать  по
приказанию Суллы, исполняя  должность  квестора.  Марка  оправдали,  но  тут
Меммий обратил свои нападки уже на самого Лукулла и стал  настраивать  народ
против него, советуя отказать ему в триумфе за  то,  что  он-де  нажился  на
войне и с умыслом затягивал ее. Лукулл оказался втянутым в жестокую  распрю,
и лишь когда первые и наиболее влиятельные  граждане  пошли  по  трибам,  им
насилу удалось, потратив много  стараний  и  просьб,  уговорить  народ  дать
согласие на триумф. ... [Текст в оригинале испорчен.] Триумф Лукулла не был,
как другие, рассчитан на то, чтобы удивить чернь  протяженностью  шествия  и
обилием проносимых в нем  предметов.  Зато  Лукулл  украсил  Фламиниев  цирк
великим множеством вражеского оружия и военными машинами царя,  и  уже  одно
это зрелище было на редкость внушительным.  В  триумфальном  шествии  прошли
несколько закованных в  броню  всадников,  десяток  серпоносных  колесниц  и
шестьдесят приближенных и полководцев царя; за  ними  следовали  сто  десять
военных кораблей с окованными медью носами, золотая статуя самого  Митридата
в шесть футов  высотою,  его  щит,  усыпанный  драгоценными  камнями,  затем
двадцать носилок с серебряной посудой и  еще  носилки  с  золотыми  кубками,
доспехами и монетой, в количестве тридцати двух. Все это несли носильщики, а
восемь мулов везли золотые ложа, еще пятьдесят шесть - серебро в  слитках  и
еще сто семь - серебряную  монету,  которой  набралось  без  малого  на  два
миллиона семьсот тысяч драхм. На больших писчих  досках  значилось,  сколько
денег передано Лукуллом Помпею на ведение войны с пиратами, сколько  внесено
в казну, а сверх того - что каждому солдату выдано  по  девятьсот  пятьдесят
драхм. Затем  Лукулл  устроил  великолепное  угощение  для  жителей  Рима  и
окрестных сел, которые римляне называют "виками" [vici].
     38. Разведясь с Клодией, женщиной  разнузданной  и  бесчестной,  Лукулл
женился на сестре Катона, Сервилии, но и этот брак  не  был  удачным.  Чтобы
сравняться с  Клодией,  Сервилии  не  доставало  одного  -  молвы,  что  она
согрешила с  родным  братом,  в  остальном  она  была  такой  же  гнусной  и
бесстыдной. Уважение к Катону долго заставляло  Лукулла  терпеть  ее,  но  в
конце концов он с ней разошелся.
     Сенат возлагал на Лукулла необычайные надежды, рассчитывая найти в  его
лице человека, который, опираясь на свою  огромную  славу  и  влияние,  даст
отпор самовластию Помпея и возглавит борьбу лучших  граждан.  Однако  Лукулл
расстался с государственными делами. Быть может, он видел,  что  государство
поражено недугом, не поддающимся исцелению,  возможно  также,  что  он,  как
полагают некоторые, пресытился славой и решил после стольких битв и  трудов,
которые увенчались не слишком  счастливым  концом,  отдаться  жизни,  чуждой
каких бы то ни было забот и огорчений. Некоторые одобряют происшедшую в  нем
перемену, избавившую его от печальной участи Мария, который после побед  над
кимврами, после великих и славных подвигов не пожелал дать себе покой,  хотя
и был окружен завидным для каждого почетом; неутолимая жажда славы и  власти
побудила его, старика, тягаться с  молодыми  на  государственном  поприще  и
довела до страшных поступков  и  бед,  еще  более  страшных,  чем  поступки.
Говорят, что и Цицерон лучше провел бы свою старость, уйди он на покой после
победы над Катилиной, и Сципион - если бы он, прибавив к Карфагену Нуманцию,
на этом и остановился {20}. Поистине, и в государственной деятельности  есть
свой круг побед {21}, и когда он завершен, пора кончать.  В  состязаниях  на
государственном поприще -  ничуть  не  меньше,  чем  в  гимнасии,  -  тотчас
обнаруживается, если борца покидают молодые силы. Напротив, Красс  и  Помпей
насмехались над тем, что Лукулл  предался  наслаждениям  и  расточительству,
словно жизнь в свое  удовольствие  была  менее  подобающей  его  летам,  чем
государственные дела и походы.
     39. В жизнеописании Лукулла, словно в древней  комедии  {22},  поначалу
приходится читать о государственных и военных делах, а к концу - о  попойках
и пирушках, чуть ли не о пьяных шествиях с песнями и  факелами  и  вообще  о
всяческих  забавах.  Ведь   к   забавам   следует   отнести,   по-моему,   и
расточительное  строительство,  расчистку  мест  для  прогулок,   сооружение
купален, а  особенно  -  увлечение  картинами  и  статуями,  которые  Лукулл
собирал, не жалея денег. На эти вещи он  щедро  тратил  огромное  богатство,
накопленное им в походах, так что даже в наше время, когда роскошь  безмерно
возросла,  Лукулловы  сады  стоят  в  одном  ряду  с  самыми   великолепными
императорскими садами. К этому надо добавить  постройки  на  побережье  и  в
окрестностях Неаполя, где он насыпал искусственные холмы, окружал свои  дома
проведенными от моря каналами, в которых разводили рыб,  а  также  воздвигал
строения посреди самого моря. Когда стоик Туберон увидел все это, он  назвал
Лукулла "Ксерксом в тоге" {23}. Подле Тускула у него были загородные жилища,
с открытыми залами и портиками, с башнями, откуда открывался широкий вид  на
окрестность; когда там побывал Помпей, он неодобрительно сказал Лукуллу, что
тот наилучшим образом приспособил поместье для летнего  времени,  но  сделал
его непригодным для жизни зимой. Лукулл со  смехом  возразил:  "Что  же,  ты
думаешь, что я глупее журавлей и аистов и не знаю, что надо менять  жилье  с
переменой времени года?" Как-то одному претору захотелось  блеснуть  играми,
которые он давал народу, и он попросил у  Лукулла  пурпурных  плащей,  чтобы
нарядить хор. Лукулл ответил,  что  посмотрит,  сможет  ли  он  дать,  а  на
следующий день спросил, сколько  нужно.  Когда  претор  ответил,  что  сотни
хватит, ему было предложено взять вдвое больше. По этому поводу  поэт  Флакк
{24} заметил, что не может признать богатым такой  дом,  где  заброшенные  и
забытые вещи не превышают своим числом те, которые лежат на виду.
     40. Лукулл устраивал ежедневные пиры с  тщеславной  роскошью  человека,
которому внове его богатство. Не только застланные пурпурными тканями  ложа,
украшенные драгоценными камнями чаши,  увеселительное  пение  и  пляски,  но
также разнообразные яства и не в меру хитро приготовленные печенья  вызывали
зависть у людей с низменными вкусами.  Помпей,  напротив,  заслужил  похвалы
своим поведением во время болезни: когда врач предписал ему съесть дрозда, а
слуги заявили, что летом дрозда не  найдешь  нигде,  кроме  как  у  Лукулла,
который их разводил, Помпей не позволил обращаться  туда,  сказав:  "Неужели
жизнь Помпея может зависеть от причуд роскоши Лукулла?"  Катон  был  Лукуллу
другом и свояком, но образ жизни Лукулла ему совсем не нравился, и  когда  в
сенате один юнец завел длинную речь, в которой назойливо  распространялся  о
бережливости и воздержности, Катон встал и сказал: "Да перестань! Ты  богат,
как Красс, живешь, как Лукулл, а говоришь, как Катон!" Некоторые утверждают,
что эти слова действительно были сказаны, но не Катоном.
     41. Как бы то ни было, Лукулл не только получал удовольствие от  такого
образа жизни, но и гордился им, что ясно видно  из  его  памятных  словечек.
Так, сообщают, что ему случилось много дней подряд угощать каких-то  греков,
приехавших в  Рим,  и  эти  люди,  в  которых  и  впрямь  проснулось  что-то
эллинское, засовестившись, что из-за  них  каждый  день  производятся  такие
расходы, стали отказываться от приглашения. Но Лукулл с улыбкой  сказал  им:
"Кое-что из этих расходов делается и ради вас, достойные греки,  но  большая
часть -  ради  Лукулла".  Когда  однажды  он  обедал  в  одиночестве  и  ему
приготовили  один  стол  и  скромную  трапезу,  он  рассердился   и   позвал
приставленного к этому делу раба; тот ответил, что раз гостей не  звали,  он
не думал, что нужно готовить дорогой обед, на что его господин сказал: "Как,
ты не знал, что сегодня Лукулл угощает Лукулла?" Об  этом,  как  водится,  в
городе много говорили. И вот однажды, когда Лукулл прогуливался на форуме, к
нему подошли Цицерон и Помпей. Первый был одним из его лучших  друзей,  а  с
Помпеем, хотя у них и была распря из-за командования в  Митридатовой  войне,
они часто встречались и беседовали, как добрые знакомые.  После  приветствия
Цицерон спросил, нельзя ли к нему зайти; Лукулл ответил, что  был  бы  очень
рад, и стал их приглашать, и тогда Цицерон сказал: "Мы хотели бы отобедать у
тебя сегодня, но только так, как уже приготовлено для тебя  самого".  Лукулл
замялся и стал просить отсрочить посещение, но они не соглашались и даже  не
позволили ему поговорить  со  слугами,  чтобы  он  не  мог  распорядиться  о
каких-либо приготовлениях сверх тех, какие  делались  для  него  самого.  Он
выговорил у них только одну уступку - чтобы они разрешили ему сказать  в  их
присутствии одному из  слуг,  что  сегодня  он  обедает  в  "Аполлоне"  (так
назывался один из роскошных покоев в его доме). Это было уловкой, при помощи
которой он все же провел своих друзей: по-видимому, для  каждой  столовой  у
Лукулла была установлена стоимость обеда и каждая  имела  свое  убранство  и
утварь, так что рабам достаточно было услышать, где он хочет обедать, и  они
уже знали,  каковы  должны  быть  издержки,  как  все  устроить  и  в  какой
последовательности  подавать  кушанья.  По  заведенному   порядку   обед   в
"Аполлоне" стоил пятьдесят тысяч драхм; и на этот раз было потрачено столько
же, причем Лукуллу удалось поразить Помпея не только величиной расходов,  но
и быстротой, с которой все было приготовлено. Вот на что  Лукулл  недостойно
расточал свое богатство, словно ни  на  миг  не  забывал,  что  это  добыча,
захваченная у варваров.
     42. Однако следует с  похвалой  упомянуть  о  другом  его  увлечении  -
книгами. Он собрал  множество  прекрасных  рукописей  и  в  пользовании  ими
проявлял еще больше благородной щедрости, чем  при  самом  их  приобретении,
предоставляя свои книгохранилища  всем  желающим.  Без  всякого  ограничения
открыл он доступ  грекам  в  примыкавшие  к  книгохранилищам  помещения  для
занятий и портики для прогулок, и, разделавшись  с  другими  делами,  они  с
радостью хаживали туда, словно в некую обитель  Муз,  и  проводили  время  в
совместных беседах. Часто  Лукулл  сам  заходил  в  портики  и  беседовал  с
любителями учености, а тем, кто занимался общественными  делами,  помогал  в
соответствии с их нуждами, - коротко говоря, для всех греков, приезжающих  в
Рим,  его  дом  был  родным  очагом  и  эллинским  пританеем.  Что  касается
философии, то если ко всем учениям он относился с интересом  и  сочувствием,
особое пристрастие и любовь он всегда питал к Академии - не к  той,  которую
называют Новой и которая как раз  в  ту  пору  расцветала  благодаря  учению
Карнеада, распространявшемуся Филоном,  но  к  Древней,  которую  возглавлял
тогда Антиох Аскалонский, человек глубокомысленный  и  очень  красноречивый.
Лукулл приложил немало  стараний,  чтобы  сделать  Антиоха  своим  другом  и
постоянным сотрапезником, и  выставлял  его  на  бой  против  последователей
Филона. В числе последних был, между прочим, и Цицерон, который  написал  об
этой философской школе очень изящное сочинение; в нем он вкладывает  в  уста
Лукулла речь в защиту возможности познания, а сам отстаивает противоположную
точку зрения. Книжка так и озаглавлена - "Лукулл" {25}. С Цицероном  Лукулла
связывали, как  уже  было  сказано,  близкая  дружба  и  сходный  взгляд  на
государственные  дела.  Надо  сказать,  что   Лукулл   не   совсем   покинул
государственное  поприще,  хотя  от  честолюбивых  споров  о  первенстве   и
влиятельности, участвуя в которых, как он видел, не  избежать  опасностей  и
жестоких оскорблений, он сразу же отказался в пользу Красса  и  Катона  (те,
кто с подозрением взирал на могущество Помпея,  когда  Лукулл  отказался  их
возглавить, сделали своими вождями в сенате именно этих двоих). Он бывал  на
форуме по делам своих друзей, а в сенате  -  когда  нужно  было  дать  отпор
какому-нибудь  честолюбивому  замыслу  Помпея.  Так,  он  добивался   отмены
распоряжений, которые тот сделал  после  своей  победы  над  царями:  Помпей
потребовал  раздачи  земельных  участков  своим  солдатам,  но  Лукулл   при
поддержке Катона расстроил его планы, после чего Помпей прибег  к  поддержке
Красса и Цезаря {26} или, лучше сказать, вступил с ними в заговор,  наполнил
город вооруженными солдатами и насилием добился исполнения своих требований,
прогнав с форума приверженцев Катона и Лукулла. Лучшие из граждан были  этим
возмущены, и тогда помпеянцы  привели  некоего  Веттия,  который  якобы  был
схвачен при попытке покушения на жизнь Помпея. На допросе  в  сенате  Веттий
назвал несколько имен,  но  перед  народом  заявил,  что  убить  Помпея  его
подстрекал Лукулл. Словам его никто не придал значения -  всем  сразу  стало
ясно, что этого человека подучили клеветать сторонники  Помпея.  Дело  стало
еще яснее через несколько дней, когда из тюрьмы был выброшен труп Веттия,  и
хотя уверяли, будто он умер своей смертью, на его теле были следы удушения и
побоев. Очевидно, что его  позаботились  убрать  те  самые  люди,  по  чьему
наущению он выступил со своим наветом.
     43. Все это побудило  Лукулла  еще  дальше  отойти  от  государственной
деятельности; когда же Цицерон ушел в изгнание, а  Катон  был  отправлен  на
Кипр, он окончательно с нею расстался. Говорят, что к тому же  незадолго  до
смерти его рассудок помрачился и стал мало-помалу  угасать.  По  утверждению
Корнелия Непота {27}, Лукулл повредился в уме не  от  старости  и  не  из-за
болезни, но потому, что его извел своими снадобьями Каллисфен, один  из  его
вольноотпущенников.  Каллисфен  думал,  что  действие  снадобий  внушит  его
господину большую привязанность к нему, но вместо  этого  оно  расстроило  и
сгубило рассудок Лукулла, так что еще при его  жизни  управление  имуществом
взял на себя его брат. И все же, когда Лукулл умер, можно было подумать, что
кончина  застигла  его  в  самом   разгаре   военной   или   государственной
деятельности:  народ  сбегался  в  печали,  тело  было  вынесено  на   форум
знатнейшими  юношами,  а  затем  толпа  хотела  силой  добиться,  чтобы  его
схоронили на Марсовом поле, где был погребен Сулла. Так как этого  никто  не
ожидал и приготовить все  необходимое  для  погребения  было  нелегко,  брат
Лукулла стал уговаривать народ и в  конце  концов  убедил,  чтобы  ему  дали
похоронить умершего в поместье близ Тускула, где все уже было готово.  После
этого и сам Марк прожил недолго. Подобно тому, как возрастом и славою он  не
намного  отставал  от  горячего  брата,  так  и  в  смерти  он  не  замедлил
последовать за ним.
 
                               [Сопоставление] 
 
     44 (1). Самым завидным в  жизни  Лукулла  можно,  пожалуй,  считать  ее
завершение: он успел  умереть  раньше,  чем  в  жизни  римского  государства
настали те перемены, которые уже тогда уготовлялись ему роком в междоусобных
войнах,  и  окончил  дни  свои  в  отечестве,  пораженном  недугом,  но  еще
свободном. В этом у него особенно много общего с Кимоном -  и  тому  суждено
было  умереть  в  пору,  когда  эллинское  могущество,  еще  не  ослабленное
раздорами, находилось в расцвете. Впрочем, есть здесь и разница: Кимон  умер
в походе, пал смертью полководца, не отказавшись  от  дел  и  не  предаваясь
праздности, он не искал награды за бранные труды в пиршествах и  попойках  -
наподобие тех Орфеевых  учеников,  которых  высмеивает  Платон  {28}  за  их
утверждения, будто награда, ожидающая праведников в Аиде, состоит  в  вечном
пьянстве. В  самом  деле,  если  мирный  досуг  и  занятия,  дающие  радость
умозрения, представляют собой самое пристойное  отдохновение  для  человека,
который  в  преклонных  летах  расстается  с  военными  и   государственными
заботами, то завершить свои  славные  подвиги  чувственными  удовольствиями,
перейти от войн и походов к любовным утехам и предаваться забавам и  роскоши
- все это уже недостойно прославленной Академии и  прилично  не  подражателю
Ксенократа, но скорее тому, кто склоняется  к  Эпикуру.  При  этом  вот  что
удивительно: как раз смолоду Кимон вел себя предосудительно и невоздержно, в
то время как молодость Лукулла была благопристойной и целомудренной. В  этом
отношении выше из них тот, кто менялся к лучшему: более похвальным  является
такой  душевный  склад,  худшие  свойства  которого  с  годами  дряхлеют,  а
прекрасные - расцветают.
     Если и Кимон, и Лукулл были в равной  мере  богатыми,  то  пользовались
своим богатством они по-разному: в самом деле, нельзя помещать  в  один  ряд
строительство южной стены афинского  Акрополя,  которое  было  закончено  на
деньги, предоставленные Кимоном, и те чертоги в Неаполе, те омываемые  морем
башни, которые воздвигал Лукулл на свою восточную добычу. Нельзя  сравнивать
и обеды Кимона, простые и радушные, с сатраповской роскошью  пиров  Лукулла:
стол Кимона ценой малых издержек  ежедневно  питал  толпы,  стол  Лукулла  с
огромными затратами служил немногим любителям  роскоши.  Возможно,  впрочем,
что различие в их поведении вызвано только обстоятельствами: кто знает, если
бы Кимону довелось после трудов и походов дожить до старости, чуждой военным
и гражданским занятиям, не предался ли бы он еще более  разнузданной  жизни,
не знающей удержа в наслаждениях? Ведь он, как я уже говорил, любил  вино  и
веселье и подвергался нареканиям  молвы  из-за  женщин.  С  другой  стороны,
успехи в серьезных делах, принося с  собой  иные,  высшие  наслаждения,  так
действуют на души, от природы способные  к  государственной  деятельности  и
жадные до славы, что не оставляют им досуга для низких страстей и  побуждают
вовсе забывать о них; поэтому если бы Лукулл окончил век в бранях и походах,
то даже самый злоречивый и склонный к порицаниям человек,  мне  кажется,  не
нашел бы случая осудить его. Вот все, что я хотел  сказать  относительно  их
образа жизни.
     45 (2). Что касается их бранных дел, то нет сомнения, что оба  выказали
себя славными воителями  и  на  суше,  и  на  море.  Однако  если  мы  зовем
"победителями сверх ожидания" тех атлетов, которые в один день увенчали себя
победой в борьбе и в панкратии {29}, то и  Кимон,  в  один  день  увенчавший
Элладу венками победы на суше и на море,  заслуживает  особого  места  среди
полководцев. Кроме того,  Лукуллу  вручила  верховное  предводительство  его
родина, а Кимон сам добыл его своей родине: если первый покорял земли врагов
в такое время, когда его отечество уже имело главенство над  союзниками,  то
второй, застав родной  город  в  подчиненном  положении,  дал  ему  разом  и
владычество над союзниками и победу над врагами: персов  он  силой  принудил
очистить море, спартанцев убедил покинуть его добровольно.
     Если величайшее достоинство полководца состоит в умении добиться, чтобы
ему повиновались охотно, из преданности, то следует сказать, что Лукулла  ни
во что не ставило его собственное войско,  Кимон  же  вызывал  восхищение  у
союзников; от первого солдаты ушли к другим, ко второму перешли  от  других.
Один вернулся из похода, брошенный теми, кого он повел  с  собой,  а  другой
возвратился из плавания, уже повелевая теми, с кем вместе  его  отправили  в
поход, чтобы исполнять чужие  приказания,  и  оказал  своему  отечеству  три
важнейших услуги сразу: достиг с врагами мира, над союзниками -  главенства,
с лакедемонянами - согласия.
     Оба пытались ниспровергнуть великие царства и покорить всю Азию, и  оба
- безуспешно. С Кимоном это случилось единственно по воле судьбы -  ведь  он
умер посреди походов и побед; что касается Лукулла, то с него нельзя  вполне
снять вину за то, что он, по неведению или по небрежности, не  принимал  мер
против того солдатского недовольства и ропота,  из  которых  родилась  столь
великая ненависть к нему. Быть может, впрочем, и в этом у него  есть  что-то
общее с Кимоном. Ведь и Кимона граждане привлекали к суду и в  конце  концов
подвергли остракизму, чтобы десять лет, как говорит Платон  {30},  и  голоса
его не слышать.  Люди,  от  природы  склонные  к  аристократическому  образу
мыслей, редко попадают в тон народу и не  умеют  ему  угождать:  обычно  они
действуют  силой  и,  стремясь  вразумить  и  исправить  распущенную  толпу,
вызывают у нее озлобление, подобно тому как повязки тяготят больных, хотя  и
возвращают к природному состоянию  вывихнутые  члены.  Итак,  это  обвинение
следует, пожалуй, снять с обоих.
     46 (3). С другой стороны, Лукулл прошел в своих походах гораздо  дальше
Кимона. Он первым из римлян перевалил с войском через  Тавр  и  переправился
через Тигр; он взял и сжег азийские столицы - Тигранокерты и Кабиры,  Синопу
и Нисибиду - на глазах их  государей;  земли,  простирающиеся  к  северу  до
Фасиса и к востоку до Мидии, а также на юг до Красного моря, он покорил  при
помощи арабских царьков и вконец сокрушил  мощь  азийских  владык,  так  что
оставалось только переловить их самих, убегавших, словно звери, в пустыни  и
непроходимые леса. Веским доказательством тому служит вот что:  если  персы,
словно они не столь уж и пострадали от  Кимона,  вскоре  вооружились  против
греков и наголову разбили их сильный отряд в Египте, то после побед  Лукулла
уже  ни  Митридат,  ни  Тигран  ничего  не   смогли   совершить.   Митридат,
обессилевший и измотанный в прежних сражениях, ни разу не осмелился показать
Помпею свое войско за пределами лагерного частокола, а затем бежал в  Боспор
и там окончил свою жизнь; что касается Тиграна, то он сам  явился  к  Помпею
совершенно безоружный, повергся перед ним и, сняв со своей  головы  диадему,
сложил  ее  к  его  ногам,  льстиво  поднося  Помпею  то,  что  ему  уже  не
принадлежало,  но  было  в  триумфальном  шествии  провезено  Лукуллом.   Он
радовался, получая обратно знаки царского достоинства, и тем самым  признал,
что лишился их прежде. Выше следует поставить того полководца, - как и  того
атлета, - которому удастся больше измотать силы противника,  прежде  чем  он
передаст его своему преемнику  в  борьбе.  Вдобавок,  если  Кимону  пришлось
воевать с персами после того,  как  их  непрестанно  обращал  в  бегство  то
Фемистокл, то Павсаний, то Леотихид, когда мощь царя была  уже  ослаблена  и
гордыня персов сломлена великими поражениями, так что ему нетрудно  было  их
одолеть, поскольку дух их уже прежде  был  сломлен  и  подавлен,  то  Лукулл
столкнулся с Тиграном в пору, когда тот еще не испытал поражения ни в  одной
из множества данных им битв и был преисполнен заносчивости.  По  численности
также  нельзя  и  сравнивать  силы,  разбитые  Кимоном,  с   теми,   которые
объединились против Лукулла.
     Таким образом, если все принять во внимание, нелегко  решить,  кому  же
следует отдать предпочтение, -  тем  более,  что  и  божество,  по-видимому,
проявляло благосклонность к обоим,  открывая  одному,  что  следует  делать,
другому - чего нужно беречься. Сами боги, стало быть своим приговором  обоих
признают людьми достойными и по природе своей им близкими.




     Предлагаемый читателю перевод  "Сравнительных  жизнеописаний"  Плутарха
впервые вышел в серии "Литературные памятники" в 1961-1964 гг. (т.  1  подг.
С. П. Маркиш и С. И. Соболевский; т. 2 подг. М. Е. Грабарь-Пассек  и  С.  П.
Маркиш;  т.  3  подг.  С.  П.  Маркиш).  Это  был  третий   полный   перевод
"Жизнеописаний" на русском  языке.  Первым  были  "Плутарховы  Сравнительные
жизнеописания славных  мужей  /  Пер.  с  греч.  С.  Дестунисом".  С.  П.б.,
1814-1821. Т. 1-13; вторым - "Плутарх. Сравнительные жизнеописания / С греч.
пер. В. Алексеев, с введением и примечаниями". С. П.б.; Изд. А. С. Суворина,
Б. г. Т. 1-9. (Кроме того,  следует  отметить  сборник:  Плутарх.  Избранные
биографии / Пер. с греч. под  ред.  и  с  предисл.  С.  Я.  Лурье,  М.;  Л.:
Соцэкгиз, 1941, с хорошим историческим комментарием - особенно  к  греческой
части; некоторые из переводов этого сборника перепечатаны  в  переработанном
виде в настоящем издании.)
     Перевод С. Дестуниса ощущается в наше время большинством читателей  как
"устарелый по языку", перевод В. Алексеева больше напоминает не  перевод,  а
пересказ, сделанный безлично-небрежным стилем конца XIX в. Издание 1961-1964
гг.  было  первым,  которое  ставило  осознанную  стилистическую   цель.   В
послесловии от  переводчика  С.  П.  Маркиш  сам  выразительно  описал  свои
стилистические задачи.
     В  нынешнем  переиздании  в  переводы  1961-1964   гг.   внесены   лишь
незначительные изменения - исправлены  случайные  неточности,  унифицировано
написание собственных  имен  и  т.п.,  общая  же,  стилистическая  установка
оставлена неизменной. Сохранено и послесловие патриарха  нашей  классической
филологии  С.  И.  Соболевского,  которое  своей  старомодностью  составляет
поучительный  литературный  памятник.  Заново  составлены   все   примечания
(конечно,  с  учетом  опыта  прежних  комментаторов;  некоторые  примечания,
заимствованные из прежних изданий, сопровождаются именами их авторов).  Цель
их - только пояснить текст: вопрос об исторической  достоверности  сведений,
сообщаемых Плутархом,  об  их  соотношении  со  сведениями  других  античных
историков и пр. затрагивается лишь изредка,  в  самых  необходимых  случаях.
Наиболее  известные  мифологические   имена   и   исторические   реалии   не
комментировались. Все важнейшие даты вынесены в хронологическую таблицу, все
справки о лицах - в именной указатель, большинство географических названий -
на прилагаемые карты.
     Цитаты из  "Илиады",  за  исключением  оговоренных  случаев,  даются  в
переводе Н. И. Гнедича, из "Одиссеи" -  в  переводе  В.  А.  Жуковского,  из
Аристофана  -  в  переводах  А.  И.  Пиотровского.   Большинство   остальных
стихотворных цитат переведены М. Е. Грабарь-Пассек; они тоже  в  примечаниях
не оговариваются.
     Во избежание повторений, приводим здесь основные  единицы  греческой  и
римской системы мер, встречающиеся у Плутарха. 1  стадий  ("олимпийский";  в
разных местностях длина стадия колебалась) = 185 м;  1  оргия  ("сажень")  =
1,85 м; 1 фут = 30,8 см; 1 пядь = 7,7 см. 1 римская миля = 1000 шагов = 1,48
км. 1 греческий плефр как единица длины = 30,8 м, а как единица  поверхности
= 0,1 га; 1 римский югер = 0,25 га. 1 талант (60 мин) = 26,2 кг; 1 мина (100
драхм) = 436,5 г; 1 драхма (6 оболов) = 4,36 г; 1 обол = 0,7 г. 1 медимн  (6
гектеев) = 52,5 л; 1 гектей (римский "модий") = 8,8 л; 1  хой  =  9,2  л;  1
котила ("кружка") = 0,27 л. Денежными единицами служили (по весу серебра) те
же талант, мина, драхма и обол; самой употребительной серебряной монетой был
статер ("тетрадрахма", 4 драхмы), золотыми  монетами  в  классическую  эпоху
были лишь персидский "дарик" (ок. 20 драхм) и  потом  македонский  "филипп".
Римская  монета  денарий  приравнивалась  греческой  драхме  (поэтому  суммы
богатств и в римских  биографиях  Плутарх  дает  в  драхмах).  Покупательная
стоимость денег сильно менялась (с VI по IV в. в Греции цены возросли раз  в
15), поэтому никакой прямой пересчет их на наши деньги невозможен.
     Все даты без  оговорки  "н.э."  означают  годы  до  нашей  эры.  Месяцы
римского года соответствовали месяцам  нашего  года  (только  июль  в  эпоху
республики назывался "квинтилис", а август "секстилис"); счет дней в римском
месяце опирался на именованные дни - "календы" (1 число), "ноны" (7 число  в
марте, мае, июле и октябре, 5 число в остальные месяцы) и "иды" (15 число  в
марте, мае, июле и октябре, 13 число в  остальные  месяцы).  В  Греции  счет
месяцев был в каждом государстве свой; Плутарх обычно пользуется  календарем
афинского  года  (начинавшегося  в  середине  лета)  и  лишь   иногда   дает
параллельные названия:
     июль-август - гекатомбеон (макед. "лой"), праздник Панафиней.
     август-сентябрь - метагитнион (спарт. "карней", беот.  "панем",  макед.
"горпей");
     сентябрь-октябрь - боэдромион, праздник Элевсиний;
     октябрь-ноябрь - пианепсион;
     ноябрь-декабрь - мемактерион (беот. "алалкомений");
     декабрь-январь - посидеон (беот. "букатий");
     январь-февраль - гамелион;
     февраль-март - анфестерион, праздник Анфестерий;
     март-апрель - элафеболион, праздник Больших Дионисий;
     апрель-май - мунихион;
     май-июнь - фаргелион (макед. "десий");
     июнь-июль - скирофорион.
     Так  как  вплоть  до  установления  юлианского  календаря  при   Цезаре
держалась  неупорядоченная  система  "вставных  месяцев"  для   согласования
лунного месяца с солнечным годом, то точные даты дней упоминаемых  Плутархом
событий обычно неустановимы. Так как греческий год  начинался  летом,  то  и
точные даты лет для событий греческой истории часто  колеблются  в  пределах
двух смежных годов.
     Для ссылок на биографии Плутарха в  примечаниях,  таблице  и  указателе
приняты следующие сокращения:  Агес(илай),  Агид,  Ал(ександр),  Алк(ивиад),
Ант(оний), Ар(истид), Арат, Арт(аксеркс), Бр(ут),  Гай  (Марций),  Гал(ьба),
Г(ай) Гр(акх), Дем(осфен), Дион Д(еметри)й,  Кам(илл),  Ким(он),  Кл(еомен),
К(атон)  Мл(адший),  Кр(асс),  К(атон)   Ст(арший),   Лик(ург),   Лис(андр),
Лук(улл), Мар(ий), Марц(елл),  Ник(ий),  Нума,  Отон,  Пел(опид),  Пер(икл),
Пирр,  Пом(пей),  Поп(ликола),  Ром(ул),   Сер(торий),   Сол(он),   Сул(ла),
Т(иберий) Гр(акх), Тес(ей), Тим(олеонт),  Тит  (Фламинин),  Фаб(ий  Максим),
Фем(истокл), Фил(опемен), Фок(ион), Цез(арь), Циц(ерон),  Эвм(ен),  Эм(илий)
П(авел).
     Сверка перевода сделана по последнему  научному  изданию  жизнеописаний
Плутарха: Plutarchi Vitae parallelae, recogn. Cl. Lindscog  et  K.  Ziegler,
iterum recens. K. Ziegler, Lipsiae, 1957-1973.  V.  I-III.  Из  существующих
переводов Плутарха на разные языки  переводчик  преимущественно  пользовался
изданием: Plutarch. Grosse Griechen und Romer / Eingel,  und  Ubers,  u.  K.
Ziegler. Stuttgart; Zurich, 1954. Bd. 1-6 и комментариями к нему.  Обработку
переводов для настоящего переиздания сделал  С.  С.  Аверинцев,  переработку
комментария - М. Л. Гаспаров.
 
                                   Кимон 
 
     * Первые три главы этого жизнеописания переведены С.С. Аверинцевым.
 
     1. Прорицатель Перипольт  -  местный  херонейский  герой,  связанный  с
малоизвестными преданиями о "переселении эолян" из Фессалии в  Беотию  вслед
за "переселением дорян" из Средней Греции в Пелопоннес (традиционная дата  -
XI в.).
     2.  ...нашествие  мидян  и  борьба  с  галлами.  -  Нашествие  мидян  -
Греко-персидские войны; борьба с галлами - 279-275 гг.
     3. ...проходил... Лукулл. - В 86-85 гг., в войне с Митридатом.
     4. ...еще не посылали наместников... - С 146 г. Греция считалась частью
провинции Македонии, и только с 27 г. стала отдельной провинцией  ("Ахайей")
с отдельным наместником в Коринфе.
     5. ...походов Геракла... - На запад, к "Геркулесовым столбам";  Диониса
- на восток, в сказочную Индию; Персея - на юг, где он спас Андромеду,  дочь
эфиопского царя, и в землю мидян, где от него повели начало персы; Ясона - в
Колхиду, на самом северном из известных грекам морей.
     6. ...штрафу... - В возмещение издержек неудачного похода 489 г. против
острова Пароса. После его смерти штраф должны были выплатить дети; для этого
им дал денег Каллий (ниже, гл. 4).
     7. Коалемом - Т.е. "глупцом".
     8. И груб, и прост, но в подвигах велик... -  Стих  из  несохранившейся
трагедии Эврипида "Ликимний".
     9. ...в Писианактовом портике... - В V  в.  он  был  расписан  фресками
Полиглота и получил название Расписного (или Пестрого);  он  дал  имя  школе
стоиков. Лаодика - одна из дочерей Приама.
     10. В сражении - при Саламине.
     11. ...подчинялись Павсанию... - см.: Ар., 23; Фем., 23.
     12. ...героический стих... - Гексаметр, размер героического эпоса.
     13. ...в гераклейском  прорицалище  мертвых...  -  Гераклея  Понтийская
лежала в устье реки, называвшейся, как река в  царстве  мертвых,  Ахеронтом;
поэтому здесь было и прорицалище, где вызывали души умерших.
     14. Менесфей  -  правитель  Афин  и  вождь  афинян  в  троянской  войне
("Илиада", II, 253): см. Тес., 32.
     15. Четырехсот лет - обмолвка: от легендарной датировки Тесея до  V  в.
тело его "пролежало" на Скиросе ок. 800 лет.
     16. И я молил... / Покинул первым свет. - Пер. С.А. Ошерова.
     17.  Гимнопедии  -   спартанский   праздник   в   честь   Аполлона,   с
гимнастическими и музыкальными состязаниями.
     18. ...древних афинян... - Намек  на  миф  об  элевсинском  Триптолеме,
воспитаннике Деметры, учившем людей хлебопашеству.
     19. Пританей - здание на городской  площади,  где  получали  бесплатный
обед должностные лица и почетные граждане.
     20. ...времена Кроноса...  (бога,  царившего  над  миром  до  Зевса)  -
сказочный золотой век равенства и изобилия.
     21. ...соединил палубы мостками... - Триеры Фемистокла  имели  палубный
настил для воинов только на носу и на  корме,  теперь  же  на  переброшенных
Кимоном мостках они могли размещаться вдоль всего борта.
     22. ...тот  знаменитый  договор...  Ласточкины  острова...  -  Договор,
завершивший греко-персидские войны, если и не является плодом патриотической
фантазии историков, то был заключен не после  Эвримедонта  (мнимый  "Кимонов
мир"), а в 449 г. после битвы при Саламине Кипрском ("Каллиев мир").  Темные
скалы, выход из Боспора в Черное море (название - из мифа об аргонавтах),  и
Ласточкины острова у берегов Ликии - восточные границы Эгейского бассейна.
     23. Клейторянки - из североаркадского города Клейтора.
     24. Аристофан... в комедии... - "Лисистрата", 1138 сл.
     25. ...к клеонянам и мегарянам... - Клеоны (между Коринфом  и  Аргосом)
были захвачены  Коринфом  в  460-х  годах,  Мегары  постоянно  враждовали  с
Коринфом.
     26. ...вызвали из изгнания Кимона...  -  Это,  как  и  весь  рассказ  о
появлении Кимона при Танагре, - олигархическая легенда;  в  действительности
Кимон пробыл в изгнании  весь  десятилетний  срок  461-451  гг.  (битва  при
Танагре - 457 г.).
 
                                   Лукулл 
 
     1. Дед Лукулла... - Тоже Луций Лициний Лукулл, первый в своем роду  был
консулом в 151 г.; отец Лукулла был наместником Сицилии в 102 г.  (во  время
восстания рабов), там проворовался и был наказан изгнанием.
     2. ...описание своих деяний... Сулла составил его на  греческом  языке,
поэтому Плутарх очень широко им пользовался.
     3. Как моря гладь мутит тунец стремительный... -  Стих  из  неизвестной
трагедии.
     4. Вольной (досужей) - т.е. достойной свободного человека, которому  не
приходится своими знаниями зарабатывать на жизнь. Лукуллу  посвятил  Цицерон
один из своих философских диалогов ("Академика").
     5. ...с Манием. - Аквилием, консулом 101 г.  (подавителем  сицилийского
восстания рабов); разбитый  Митридатом,  он  бежал  в  Митилены,  был  выдан
Митридату и казнен им.
     6.  ...около  сто  семьдесят  шестой  олимпиады...  -   В   76-73   гг.
(консульство Лукулла и Котты  -  74  г.).  Счет  лет  по  олимпиадам  иногда
использовался греческими историками (с III в.) для удобства  хронологии,  но
никогда не употреблялся в государственных документах.
     7. Помпеем в Испании - в войне с Серторием.
     8. ...праздник Феррефаттий... - В  честь  Персефоны-Ферсефаты,  которая
считалась богиней-хранительницей Кизика. Подземным богам приносили в  жертву
животных темной масти.
     9. ...на  трубача  понтийского  флейтиста  ливийского.  -  Т.е.  против
северного ветра - южный (в буквальном и переносном смысле: Митридат и Лукулл
наступали с севера и с юга).
     10. ...утверждение Саллюстия... - История, отр. III, 42.
     11. Артемида Приапская - чтимая в Приапе,  городе  на  Пропонтиде  близ
устья Граника.
     12. ...Мнимую свободу... - Т.е.  сделать  его  из  свободного  человека
рабом, а из раба вольноотпущенником.
     13. ...на "кобыле"... - Это  было  горизонтальное  бревно,  на  котором
пытаемому растягивали конечности.
     14. ...ссуду более одного процента... -  В  месяц,  т.е.  12%  годовых:
высшая норма процентов, признаваемая римскими законами.
     15. "При Дафне" - так назывался знаменитый пригород-парк,  по  которому
Антиохию - столицу Сирийского  царства  отличали  от  других  многочисленных
Антиохий.
     16. Первый орел - легионное знамя.
     17. ...канун октябрьских нон - 6 октября 69 г.
     18. ...по словам Ливия... - в 98 (несохранившейся) книге "Истории".
     19. ...Саллюстий утверждает... - "История", отр. V, 10.
     20. ...на этом и остановился. - Т.е. не вредил  бы  своей  популярности
противодействием делу Гракхов.
     21. ...круг побед... - Как у греческих  атлетов,  которые,  победив  на
Немейских, Истмийских, Пифийских и, наконец, Олимпийских играх, уже не знали
более высокой славы.
     22. ...в древней комедии... - у Аристофана  и  его  современников,  где
основная часть комедии служила агитации на политические темы, а концовка, по
фольклорной обрядовой традиции, посвящалась празднику и пиру.
     23. "Ксерксом в тоге". - Т.е. превращал сушу  в  море  и  море  в  сушу
(намек на Афонский канал и мост через Геллеспонт).
     24. ...поэт Флакк... - Гораций. Послания, I, 6, 40-46; ср. КМл. 19.
     25. "Лукулл" - II книга сочинения "Академика".
     26. ...Помпей прибег к поддержке... - См. Пом., 47 сл. и Цез., 13-14 (в
59 г.).
     27. По утверждению Корнелия  Непота...  -  Его  биография  Лукулла  (из
сборника "О знаменитых людях") до нас не дошла.
     28. ...высмеивает Платон... - "Государство", II, 363 с.
     29. В панкратии - "всеборье", сочетание борьбы с кулачным  боем,  часть
всех греческих состязаний.
     30. ...как говорит Платон... - Горгий, 516d.

Популярность: 37, Last-modified: Sun, 19 Nov 2006 18:54:31 GMT