----------------------------------------------------------------------------
     Лисандр. Перевод М.Е. Сергеенко
     Сулла. Перевод С.А. Ошерова
     Плутарх. Сравнительные жизнеописания в двух томах. Т. 1.
     Серия "Литературные памятники".
     М.: Издательство "Наука", 1994.
     Издание второе, исправленное и дополненное.
     Обработка перевода для настоящего переиздания С.С. Аверинцева,
примечания М.Л. Гаспарова.
     Издание подготовили С.С. Аверинцев, М.Л. Гаспаров, С.П. Маркиш.
     Ответственный редактор С.С. Аверинцев.
     (c) Перевод, статья, примечания, указатель имен (авторы), 1994
     Оригинал здесь - http://www.ancientrome.ru/antlitr/plutarch/index-sgo.htm
----------------------------------------------------------------------------
 

 
     Происхождение и характер (1-2)
     Лисандр - командующий на море (3-9)
     Победа при Эгоспотамах и сдача Афин (10-15)
     Всевластие и честолюбие Лисандра (16-22)
     Лисандр и Агесилай (22-24)
     Заговор Лисандра (24-26)
     Гибель его при Галиарте (27-30)
 
     1. На сокровищнице аканфийцев в  Дельфах  {1}  сделана  такая  надпись:
"Брасид и аканфийцы принесли в дар добычу, взятую у афинян". Поэтому  многие
думают, что каменная статуя, стоящая внутри храма  у  двери,  -  изображение
Брасида. На самом деле это  изображен  Лисандр  -  по  старинному  обычаю  с
длинными волосами и бородой. Рассказы о том, что аргивяне {2}  после  своего
великого поражения остриглись в знак печали, а спартанцы в противоположность
им отпустили волосы, величаясь  своими  подвигами,  или  что  бакхиады  {3},
бежавшие из Коринфа в  Лакедемон,  выглядели  столь  жалко  и  безобразно  с
бритыми головами, что спартанцам захотелось носить длинные волосы, - все эти
рассказы неверны. Это - Ликургово предписание {4}: говорят, он  сказал,  что
длинные волосы красивому лицу придают вид  еще  более  достойный,  а  уродов
делают еще страшнее.
     2. Рассказывают,  что  отец  Лисандра,  Аристокрит,  не  принадлежал  к
царскому роду, хотя и происходил от Гераклидов. Лисандр вырос в  бедности  и
обнаружил величайшую приверженность к порядку и отеческим обычаям и поистине
мужской нрав, чуждый всяким радостям, кроме  тех,  какие  получает  человек,
окруженный почетом за совершенные им прекрасные  деяния.  Погоня  за  такими
радостями не считается в Спарте позором для  юноши:  родители  хотят,  чтобы
дети их с самого начала были чувствительны к доброй славе - огорчались бы от
порицаний и гордились похвалами. Юношу, который  и  то  и  другое  переносит
равнодушно и  безучастно,  презирают  как  лентяя,  лишенного  честолюбивого
рвения к доблести.
     Честолюбие и жажда первенства были прочно  внушены  Лисандру  лаконским
воспитанием, и нельзя в сколько-нибудь значительной степени считать причиной
этого его природный склад. Но в его природе было  больше  угодливости  перед
сильными людьми, чем  это  свойственно  спартиатам,  и  в  случае  нужды  он
спокойно терпел тяжесть чужого самовластия  (некоторые  считают  это  важным
достоинством государственного мужа). Аристотель  говорит  {5},  что  великие
люди, например Сократ, Платон и Геракл, страдали разлитием черной  желчи,  и
рассказывает про Лисандра, что он  не  сразу,  правда,  а  в  старости  тоже
страдал этим недугом. Его главным отличительным свойством было умение  легко
переносить бедность: его нельзя было соблазнить и подкупить деньгами, но, не
взирая на это, он обогатил свою родину и сделал ее корыстолюбивой, и по  его
вине  Спарта  потеряла  уважение,  которым  прежде  пользовалась   за   свое
равнодушие к богатству. После войны с  Афинами  он  привез  массу  золота  и
серебра, но не оставил себе ни одной драхмы. Когда тиранн  Дионисий  прислал
ему для его дочерей дорогие сицилийские хитоны, он не взял их,  сказав,  что
боится, как бы дочери его не стали казаться в  них  еще  уродливее.  Однако,
когда немного спустя он был отправлен послом от своего  города  к  этому  же
тиранну и тот прислал ему два одеяния, предложив  выбрать  любое  и  отвезти
дочери, Лисандр сказал, что она сама выберет  лучшее,  и  отправился  домой,
захватив оба одеяния.
     3. Между тем Пелопоннесская  война  затянулась,  и  после  сицилийского
разгрома стало ясно, что афиняне  не  удержатся  на  море  и  вскоре  вообще
прекратят борьбу. Но, когда Алкивиад, вернувшись из изгнания, стал во  главе
государства, положение значительно изменилось  и  равновесие  на  море  было
восстановлено.  Лакедемоняне  опять  испугались,  решив  с  новой   энергией
продолжать войну, для которой  требовались  искусный  военачальник  и  более
значительные, чем прежде, силы, и  послали  командовать  на  море  Лисандра.
Прибыв в Эфес, Лисандр встретил там расположение к себе и полную преданность
Спарте. Самому же городу приходилось туго: постоянное общение с варварами  и
проникновение   персидских   обычаев   грозило   решительным   возобладанием
варварского начала. Город со всех сторон был окружен лидийскими  владениями,
и персидские военачальники подолгу жили в нем. Лисандр расположился лагерем,
приказал со всех сторон стянуть к Эфесу  грузовые  суда,  открыл  верфь  для
постройки триер, возобновил торговлю в  гавани  и  работу  ремесленников  на
площади. В домах и мастерских закипела работа, и, благодаря Лисандру, с того
времени Эфес стал мечтать о влиянии и силе, какими он обладает теперь.
     4. Узнав, что Кир, сын царя, прибыл в Сарды,  Лисандр  отправился  туда
для переговоров с ним и с обвинением  против  Тиссаферна,  который,  получив
приказание помогать лакедемонянам и вытеснить афинян с моря,  как  говорили,
по наущению  Алкивиада  действовал  вяло  и  губил  спартанский  флот  своей
скупостью. Кир охотно прислушивался к обвинениям против Тиссаферна и ко всем
слухам, которые его чернили, ибо Тиссаферн был не только порочным человеком,
но и его личным врагом. Слова Лисандра и его  манера  держаться  расположили
Кира  к  спартанскому   военачальнику;   своим   угодливым   тоном   Лисандр
окончательно пленил юношу и внушил ему  намерение  продолжать  войну.  Когда
Лисандр уже собирался уезжать, Кир, угощая его,  убеждал  не  отвергать  его
благосклонности и просить, чего он только хочет, потому что ему ни в чем  не
будет отказа. "Если ты так добр ко мне, Кир, - сказал Лисандр, - прошу тебя,
прибавь морякам к их жалованию по оболу, чтобы они получали по четыре  обола
вместо трех". В восторге от честолюбивой щедрости Лисандра, Кир распорядился
выдать ему десять тысяч дариков. Тот  употребил  их  на  выдачу  добавочного
обола морякам и так прославился этим,  что  очень  скоро  вражеские  корабли
опустели. Большая часть моряков переходила к  тому,  кто  платил  больше,  а
оставшиеся, работая спустя рукава и  бунтуя,  только  доставляли  ежедневные
неприятности своим начальникам. Морского сражения, однако,  Лисандр  боялся,
несмотря на то, что сократил число врагов и ухудшил их  положение:  ему  был
страшен  Алкивиад,  человек  решительный,  имевший  много  кораблей   и   не
проигравший до тех пор ни одного сражения ни на суше, ни на море.
     5. Алкивиад, отплывая с  Самоса  в  Фокею,  оставил  начальником  флота
кормчего Антиоха. Антиох, желая оскорбить Лисандра,  смело  вошел,  на  двух
триерах в Эфесскую гавань и под крики и хохот своих моряков  быстро  проплыл
мимо стоявших на якоре вражеских судов. Раздосадованный Лисандр погнался  за
ним сначала на нескольких триерах, но, увидев, что афиняне собираются  выйти
на помощь своим, вывел в море и другие корабли. В  конце  концов,  завязался
морской бой. Победителем остался Лисандр,  захвативший  пятнадцать  триер  и
воздвигший трофей. В Афинах Народное собрание, разгневавшись на Алкивиада за
это поражение, отрешило его от должности, а воины на  Самосе  стали  открыто
поносить его, и, слыша громкую хулу, он отплыл из  лагеря  в  Херсонес.  Так
сражение,  само  по  себе  ничтожное,  стало  знаменитым  из-за   постигшего
Алкивиада несчастья.
     Созвав в Эфес представителей от городов,  которых  он  считал  наиболее
разумными и отважными среди сограждан, Лисандр впервые  внушил  им  мысль  о
перевороте и создании власти десяти {6}, которая впоследствии и установилась
при его содействии. Он убеждал этих людей объединиться в тайные  общества  и
внимательно наблюдать за состоянием государственных дел, обещая одновременно
с крушением Афин уничтожить демократию и дать  им  неограниченную  власть  в
родном городе. Его дела внушали  доверие  к  этим  обещаниям:  и  прежде  он
возводил своих друзей и  гостеприимцев  на  высокие  и  почетные  должности,
поручал им командование войсками, ради их выгоды становился соучастником  их
несправедливых и ошибочных действий. Взоры всех были устремлены на него, все
угождали ему и выражали  глубокую  преданность,  рассчитывая,  что  под  его
начальством они  достигнут  всего,  даже  того,  что  кажется  недосягаемым.
Поэтому Калликратида, явившегося на смену Лисандру командовать флотом, сразу
приняли неприветливо, а впоследствии, когда он доказал  свое  исключительное
благородство и справедливость, все же были недовольны его властью - простой,
бесхитростной, истинно дорийской. Они дивились ему,  как  прекрасной  статуе
героя, но тосковали по  Лисандру  с  его  рвением,  преданностью  друзьям  и
умением доставить  им  выгоду.  Когда  Лисандр  отплывал,  его  провожали  с
отчаянием и слезами.
     6. Лисандр еще более настроил своих приверженцев  против  Калликратида,
отослав назад в Сарды остаток тех денег, которые Кир дал ему  на  содержание
флота. Он сказал Калликратиду, что если ему угодно, пусть сам попросит денег
и позаботится о том, как содержать воинов. Наконец, перед  самым  отплытием,
он торжественно заявил Калликратиду, что передает ему флот, который является
господином моря.  Тот,  желая  положить  конец  этому  пустому  хвастовству,
спросил: "Почему же тебе не оставить Самос слева и не плыть в  Милет,  чтобы
там передать мне триеры? Если мы господствуем на море, то можем без опасения
плыть мимо засевших на Самосе врагов". На это Лисандр  ответил,  что  флотом
командует не он, а  Калликратид,  и  отплыл  в  Пелопоннес,  оставив  своего
преемника в большом затруднении. Калликратид приехал  без  денег  и  не  мог
решиться силою взять их с городов, которым  и  без  того  приходилось  туго.
Оставалось обивать пороги  царских  военачальников  и  просить,  как  просил
Лисандр. Меньше,  чем  кто-либо  иной,  был  способен  на  это  Калликратид,
независимый и гордый человек, считавший, что для  греков  достойнее  понести
поражение от своих же соотечественников, чем с протянутой  рукой  бродить  у
порога варва.ров и льстить этим людям, у которых, кроме  груды  золота,  нет
никаких достоинств.  Находясь,  однако,  в  безвыходном  положении,  он  был
вынужден отправиться в Лидию, явился прямо во дворец Кира и  велел  доложить
ему, что пришел наварх  {7}  Калликратид,  который  хочет  с  ним  говорить.
"Сейчас Киру некогда, чужестранец: он пьет вино",  -  ответил  ему  один  из
привратников. "Пустяки, - простодушно возразил Калликратид,  -  я  постою  и
подожду, пока он кончит пить". Его приняли за  неотесанного  мужлана,  и  он
ушел, осмеянный варварами. Явившись во второй раз, он снова не был допущен и
в гневе уехал в Эфес, осыпая проклятиями тех, кто впервые позволил  варварам
издеваться над собой и научил их чваниться  своим  богатством.  Он  поклялся
спутникам, что как только вернется в Спарту, сделает все для  восстановления
мира между греками, чтобы впредь  они  внушали  варварам  ужас  и  перестали
обращаться к ним за помощью в борьбе друг против друга.
     7. Но Калликратид, чей образ мыслей был достоин лакедемонянина и кто по
своей справедливости, великодушию  и  мужеству  мог  соперничать  с  первыми
людьми  Греции,  в  скором  времени  был  разбит  в  морском  сражении   при
Аргинусских островах и погиб.
     Дела союзников пошатнулись, и они отправили в Спарту посольство просить
в навархи Лисандра, обещая, что они энергичнее возьмутся  за  дело  под  его
начальством. Кир послал такую же просьбу. По закону один и тот же человек не
мог быть навархом дважды, но лакедемонянам не хотелось отказывать союзникам,
и они облекли званием наварха некоего Арака, а Лисандра отправили как бы его
помощником, а на деле - главнокомандующим. Большинство из тех, кто  принимал
участие в управлении и пользовался властью в городах, давно  уже  ждали  его
появления:  при  нем  они  рассчитывали  еще  более  усилить  свою   власть,
окончательно упразднив демократическое правление. Тем же, кому  нравились  в
правителе простота и благородство,  Лисандр  по  сравнению  с  Калликратидом
казался лукавым софистом: на войне  он  шел  к  цели  большею  частью  путем
обмана, превозносил справедливость, если это было ему выгодно, а в противном
случае объявлял прекрасным полезное, считал,  что  по  самой  природе  своей
правда не лучше лжи, но отдавал честь  той  или  другой,  в  зависимости  от
выгоды, какую они  способны  принести.  Когда  ему  говорили,  что  потомкам
Геракла не подобает добиваться побед при помощи хитрости, он отвечал на  эти
упреки презрительным смехом.  "Где  львиная  шкура  {8}  коротка,  там  надо
подшить лисью", - говорил он.
     8. Подобным образом, как сообщают, держал он себя и во время событий  в
Милете. Когда его  друзья  и  гостеприимцы,  которым  он  обещал  уничтожить
демократию  и  изгнать  их  противников,  изменили  свой  образ   мыслей   и
примирились с врагами, он притворялся на людях, что  радуется  этому  и  сам
принимает участие в примирении, но с глазу на глаз бранил  и  поносил  своих
друзей, подстрекая их  к  нападению  на  народ.  Когда  же  он  увидел,  что
начинается восстание, то устремился в город  на  помощь  мятежникам,  но  на
первых же встретившихся ему восставших грозно прикрикнул, громогласно обещая
их наказать, сторонникам же демократии велел ободриться и не ждать для  себя
ничего дурного в его присутствии.  Так  лицемерил  он,  появляясь  в  разных
личинах, ибо хотел, чтобы наиболее влиятельные и преданные  народу  люди  не
бежали, а остались в  городе  и  были  убиты.  Так  и  случилось.  Все,  кто
положился на его заверения, были перерезаны. Андроклид вспоминает его слова,
изобличающие легкость, с какой Лисандр относился к  клятвам:  он  советовал,
сообщает Андроклид, обманывать взрослых людей клятвами, как детей игральными
костями, следуя примеру Поликрата Самосского. И  это  отнюдь  не  похвально.
Военачальник  не  должен  был  подражать  тиранну,  и  не  по-лаконски  было
относиться к богам, как к неприятелю, и даже с еще большей дерзостью, потому
что клятву, данную врагу, нарушают из страха перед ним, а данную богу  -  из
пренебрежения к нему.
     9. Кир пригласил Лисандра в Сарды, дал ему денег, обещал  позднее  дать
еще и, желая доставить ему удовольствие, с  юношеским  легкомыслием  заявил,
что если ничего не получит от отца, пустит в ход собственные средства.  Если
у него ничего не останется, сказал он, он разобьет свой сделанный из  золота
и серебра трон, сидя на котором, он  занимался  государственными  делами.  В
заключение, отправляясь в Мидию к отцу, он поручил Лисандру собирать  подати
с городов и доверил ему управление. На прощанье он просил его не вступать на
море в сражение с афинянами, пока он не  вернется,  вернуться  же  обещал  с
большим числом кораблей из Финикии и Киликии. После этого  он  отправился  к
царю. Лисандр, не будучи в состоянии ни сражаться с вражеским флотом,  почти
равным по силам  его  собственному,  ни  сидеть  без  дела  с  таким  числом
кораблей, снялся с якоря, завладел  несколькими  островами  и,  высадившись,
произвел набег на Эгину и Салимин. Появившись в Аттике, он после приветствий
Агиду {9} (тот спустился к нему  из  Декелии)  показал  сухопутному  войску,
здесь находившемуся, свой мощный флот, с которым-де он, хозяин  моря,  может
плыть, куда ему угодно. Узнав, однако, что афиняне собираются отправиться за
ним в погоню, он  другим  путем,  между  островами,  убежал  в  Азию.  Найдя
Геллеспонт лишенным охраны, он осадил  Лампсак  с  моря,  а  Форак  с  пешим
войском направился туда же и подступил  к  городским  стенам.  Взяв  Лампсак
штурмом, Лисандр отдал его на разграбление воинам.
     Как раз в это время афинский флот численностью в сто восемьдесят  триер
пристал к Элеунту на Херсонесе. Узнав о падении Лампсака, афиняне тотчас  же
отправилась в Сест. Запасшись там провиантом, они зашли в Эгоспотамы, против
которых, у Лампсака, еще стоял на якоре неприятель.  Среди  прочих  афинских
военачальников  находился  и  Филокл,  убедивший  когда-то  афинян   принять
постановление о том, чтобы каждому военнопленному отрубали большой палец  на
правой руке, дабы они могли грести, но не были в состоянии держать копье.
     10. В этот день все отдыхали, рассчитывая сразиться на следующий  день.
Хотя у Лисандра было на уме другое, но, словно  и  в  самом  деле  собираясь
начать сражение с наступлением дня, он приказал матросам и кормчим взойти  с
рассветом на триеры, занять свои места и молча ждать его распоряжений. Такую
же тишину должны были соблюдать и выстроенные у моря пехотинцы. Когда взошло
солнце, афиняне выплыли сомкнутым строем и стали вызывать  врага  на  битву.
Корабли Лисандра стояли носами к неприятелю, и посадка произведена была  еще
ночью, однако он не двинулся с места и  послал  к  передним  судам  лодки  с
приказом не двигаться с места и оставаться в строю, сохраняя  спокойствие  и
не выходя навстречу врагу. Когда афиняне с  наступлением  сумерек  повернули
обратно, он снял воинов с кораблей, но лишь после  того,  как  две  или  три
триеры, отправленные им  на  разведку,  вернулись  с  известием,  что  враги
высадились на берег. На следующий и на третий день повторилось то же  самое,
пока, наконец, на четвертый день афиняне не исполнились отваги и презрения к
врагу, казалось, явно испуганному и уклоняющемуся  от  бятвы.  В  это  время
Алкивиад (он жил тогда в Херсонесе в своей  крепости),  прискакав  верхом  к
афинскому войску, поставил на вид военачальникам, что, во-первых,  неразумно
и небезопасно располагаться лагерем на морском берегу - плоском, открытом  и
лишенном надежных гаваней и что, далее, они делают ошибку, получая  провиант
из такого далекого места, как Сест, но что им лучше поскорее  перебраться  в
порт и город  Сест  и  уйти  подальше  от  стоянки  врага:  ведь  действиями
неприятеля  распоряжается  один  человек,  из  страха  перед   которым   все
немедленно выполняется по одному его знаку. Советов Алкивиада не  послушали,
и Тидей дерзко ответил ему, что войсками командует не он, а другие.
     11. Алкивиад, увидев в  этом  не  только  высокомерие,  но  и  признаки
измены, уехал обратно. На пятый день, после того как афинские  суда  сначала
вышли вперед, а потом, по обыкновению, повернули обратно с пренебрежительным
и надменным видом, Лисандр  выслал  свои  корабли  на  разведку  и  приказал
начальникам триер, как  только  они  увидят,  что  афиняне  уже  высадились,
повернуть и плыть как можно скорее обратно, а на середине  пути  поднять  на
носу корабля медный щит - знак нападения. Сам он, подплывая к каждому судну,
вызывал кормчих и начальников триер и уговаривал каждого держать в порядке и
гребцов и воинов, а по данному им знаку решительно и изо всех сил ударить на
врага. Когда на кораблях был  поднят  щит  и  труба  с  командирского  судна
проиграла сигнал к выступлению, флот снялся с якоря, а пехотинцы наперегонки
бросились по берегу к мысу. Расстояние между материками в этом  месте  равно
пятнадцати стадиям {10}, и, благодаря рвению и энергии гребцов, суда  быстро
оставили его за  собой.  Конон  первым  из  афинских  военачальников  увидел
подплывающий флот и стал кричать, чтобы воины садились на суда. Вне себя  от
отчаяния он одних звал, других  просил,  третьих  силой  заставлял  идти  на
триеры. Но все его старания были тщетны, так как люди  разошлись  кто  куда.
Высадившись и не ожидая ничего плохого, они  сразу  же  отправились  кто  на
рынок, кто  просто  побродить,  а  некоторые  легли  спать  в  палатках  или
принялись готовить завтрак. Из-за неопытности своих начальников афиняне были
очень далеки от мысли о том, что им предстояло, и враги уже подходили, крича
и громко ударяя веслами по воде, когда Конону удалось ускользнуть с  восемью
кораблями: он бежал на Кипр к  Эвагору.  Пелопоннесцы,  напав  на  остальной
флот, одни корабли захватили совсем пустыми,  а  другим  наносили  пробоины,
когда  вражеские  моряки  пытались  подняться  на  борт.  Люди,   поодиночке
спешившие на помощь, умирали безоружными возле кораблей, а тех, кто  пытался
бежать в глубь страны, убивали  высадившиеся  враги.  Лисандр  захватил  три
тысячи человек  вместе  с  военачальниками  и  весь  флот,  находившийся  на
стоянке, кроме "Парала" {11} и восьми кораблей,  бежавших  с  Кононом.  Взяв
суда на буксир и опустошив лагерь, Лисандр под звуки флейт и победных  песен
отплыл в Лампсак, совершив величайшее дело с самой  незначительной  затратой
сил и в один час положив конец войне,  самой  долгой  из  всех,  что  бывали
раньше,  и,  как  ни  одна   другая,   богатой   разными   случайностями   и
превратностями. Война эта представляет собою бесконечную вереницу сражений и
неожиданных перемен, в течение ее погибло больше  полководцев,  чем  за  все
войны, бывшие прежде в Элладе,  а  конец  ей  был  положен  благоразумием  и
опытностью одного человека. Вот почему победу эту считали делом божества.
     12. Некоторые говорили, что, когда корабль Лисандра в первый раз  вышел
из гавани против врагов, над ним по обе стороны кормы сверкали Диоскуры {12}
в виде звезд. Некоторые утверждали, что знамением,  предвещавшим  поражение,
было падение камня:  на  берегу  Эгоспотамов  свалился  огромный  камень,  и
большинство уверяло, что он упал с неба. Его  показывают  и  сейчас,  и  для
жителей Херсонеса он служит предметом поклонения. Говорят,  будто  Анаксагор
предсказывал, что одно из прикрепленных к небу тел в  случае  колебания  или
сотрясения может оборваться и рухнуть вниз. Ни одна из звезд,  утверждал  он
далее, не находится теперь  на  искони  присущем  ей  месте:  каменистые  по
составу и тяжелые, светящиеся вследствие сопротивления и разрыва эфира,  они
удерживаются в вышине,  увлекаемые  огромною  силой  вихревого  круговорота,
примерно так же, как были они удержаны от падения  на  землю  первоначально,
когда тяжелые и холодные части отделялись от вселенной. Существует,  однако,
иное, более правдоподобное  объяснение:  некоторые  полагают,  что  падающие
звезды не являются ни  током  или  разлитием  эфирного  огня,  угасающего  в
воздухе сразу вслед за вспышкой, ни  воспламенением  воздуха,  проникшего  в
большом количестве в верхние сферы, но что это - небесные тела,  срывающиеся
и падающие вследствие каких-то  причин,  подобных  уменьшению  напряжения  и
изменению обычного пути движения. Сойдя со своего пути,  они  в  большинстве
случаев падают не в населенных местах земли, а за пределами их,  в  обширном
море. Поэтому  мы  их  и  не  видим.  Даимах  в  сочинении  "О  благочестии"
подтверждает слова Анаксагора, рассказывая, что в  течение  семидесяти  пяти
дней до падения камня на небе непрерывно было  видно  огромное,  похожее  на
пылающее облако огненное  тело,  которое  не  стояло  на  месте,  а  неслось
сложным, кривым  путем,  так  что  вследствие  мощного  сотрясения  от  него
отрывались огненные куски, которые разлетались во все  стороны  и  сверкали,
как падающие звезды. После того как это тело рухнуло в  названном  месте  на
землю и тамошние жители, придя в себя от изумления и страха, сошлись к нему,
они не увидели  никаких  следов  огня;  перед  ними  лежал  камень,  правда,
большой, но совершенно несоизмеримый с  тем  огромным  огненным  телом.  Что
Даимах нуждается в снисходительных слушателях, это ясно. Если же рассказ его
соответствует  истине,   тогда   полностью   опровергается   мнение   людей,
утверждающих, что это обломок скалы, который был оторван ветрами и бурями от
какой-то горной вершины и несся,  подхваченный  вихрем,  подобно  волчку,  а
потом упал в  том  месте,  где  подхватившая  его  вращающая  сила  сдала  и
ослабела. Могло ведь быть и так, что  пламя,  которое  наблюдали  в  течение
многих дней, было настоящим огнем, и тогда его угасание  вызвало  в  воздухе
перемену, следствием которой явились сильные и порывистые  ветры,  вызвавшие
падение камня. Но об этом следует говорить подробнее в работе иного рода.
     13. Когда три тысячи афинян, взятых Лисандром в плен, были  приговорены
советом к смерти, Лисандр позвал к себе стратега Филокла  и  спросил,  какое
наказание назначит он самому себе за то, что  убеждал  граждан  так  жестоко
обходиться с пленными  греками.  Филокл,  не  сломленный  своим  несчастьем,
ответил Лисандру, что нечего ему брать на себя роль обвинителя там, где  нет
судьи; пусть он, победитель, творит то, что в случае поражения претерпел  бы
сам. После этого, вымывшись и надев чистый плащ, он во главе своих сограждан
пошел на казнь. Так сообщает Феофраст.
     После этого Лисандр  отправился  с  флотом  по  городам  и  велел  всем
афинянам, которых он там застал, вернуться в Афины,  пригрозив,  что  он  не
пощадит ни одного афинского гражданина, найденного им вне  Афин:  все  будут
казнены. Таким образом он согнал всех  афинян  в  Афины,  желая,  чтобы  там
начались нужда и лютый голод и тем самым  он  был  бы  избавлен  от  хлопот,
которые бы доставило ему население,  легко  выдерживающее  осаду.  Уничтожая
демократию и другие законные формы правления, Лисандр  повсюду  оставлял  по
одному гармосту из лакедемонян и  по  десять  правителей  из  членов  тайных
обществ, организованных им по городам. Так он  действовал  без  различия  во
вражеских и в союзнических городах, исподволь подготовляя себе  в  известном
смысле господство над Грецией. Правителей он назначал не  по  знатности  или
богатству:  члены  тайных  обществ  и  друзья,   связанные   с   ним   узами
гостеприимства, были ему ближе всего, и он  предоставлял  им  неограниченное
право награждать и карать. Лично  присутствуя  при  многих  казнях,  изгоняя
врагов своих друзей, он дал грекам образчик лакедемонского  правления,  судя
по которому добра от Спарты ждать было  нечего.  Вот  почему,  мне  кажется,
неудачным сравнение, принадлежащее комическому поэту Феопомпу: он сопоставил
лакедемонян с трактирщицами, сказавши, что, в то время  как  эллины  вкушали
сладостнейший напиток свободы, спартанцы подлили туда уксусу. Нет,  питье  с
первого же глотка оказалось противным и горьким, так как Лисандр  не  только
не позволил народу  распоряжаться  своими  делами,  но  вдобавок,  передавая
власть над городами  в  руки  немногих,  выбирал  среди  них  самых  дерзких
честолюбцев.
     14. Проведя недолгое время за этими делами,  Лисандр  послал  гонцов  в
Лакедемон с известием, что он идет с двумястами кораблей,  а  сам  в  Аттике
соединился с царями Агидом и Павсанием, чтобы  совместными  силами  поскорее
взять Афины. Но афиняне держались, и он вместе со своим флотом отбыл обратно
в Азию. Во всех городах без исключения он уничтожил законный государственный
строй, поставил правительства из десяти человек и  в  каждом  городе  многих
граждан казнил, а многих заставил бежать. Самосцев он изгнал всех,  а  город
передал бывшим изгнанникам. Отняв у афинян Сест, он не разрешил его  жителям
остаться в городе, а  отдал  его  вместе  с  землей  кормчим  и  начальникам
гребцов, служившим под его начальством. Это был первый его поступок, который
в Лакедемоне отказались одобрить, и жители Сеста  были  возвращены  обратно.
Все греки, однако, с удовлетворением наблюдали, как эгинцы  {13},  благодаря
Лисандру, спустя долгое время после выселения,  снова  возвращаются  в  свой
город и как афиняне, изгнанные с Мелоса и из Скионы, вынуждены  были  отдать
тамошние города их прежним владельцам, которых Лисандр и водворил на  старом
месте.
     Узнав, что афиняне начинают страдать от голода, он  отплыл  в  Пирей  и
принудил город к сдаче, заставив просить мира на условиях, им  предписанных.
Лакедемонские писатели рассказывают,  что  Лисандр  сообщил  эфорам:  "Афины
взяты", - а эфоры ответили ему: "Этого достаточно".  Рассказ  этот,  однако,
придуман для того, чтобы придать случившемуся вид благопристойный. Подлинное
же распоряжение эфоров было следующим: "Власти Лакедемона постановляют: если
вы разрушите Пирей и Длинные стены,  уйдете  из  всех  городов  и  сохраните
только собственную землю, вы получите мир, если вам угодно. Кроме  того,  вы
примете  обратно  изгнанников.  Что  же  касается  количества  кораблей,  вы
поступите так, как будет решено на месте". Афиняне по совету Ферамена,  сына
Гагнона, согласились на эти требования,  Рассказывают,  что  некий  Клеомен,
один из молодых вожаков толпы, спросил его, как он смеет словом и делом идти
наперекор Фемистоклу,  выдавая  лакедемонянам  стены,  которые  тот  воздвиг
против воли лакедемонян. "Я не иду наперекор Фемистоклу,  юноша,  -  ответил
Терамен. - И он воздвиг эти стены для блага граждан, и мы разрушим их для их
же блага. Если бы счастье городов зависело от стен, то хуже всех  жилось  бы
Спарте, не имеющей стен вовсе".
     15. Забрав у афинян все корабли,  кроме  двенадцати,  Лисандр  вошел  в
город в 16-й день месяца мунихиона - в тот самый  день,  в  который  некогда
афиняне победили варваров в морской битве при Саламине {14}. Он решил тотчас
же изменить государственный строй Афин. Афиняне не желали с этим  смириться,
и он заявил народу, что город нарушил условия мира,  что  стены  еще  стоят,
хотя сроки, назначенные для их срытия, уже прошли, и что  он  внесет  теперь
новое предложение, касающееся афинян, так  как  прежнее  соглашение  ими  не
выполнено. Говорят, на собрании союзников некоторые действительно предлагали
продать афинян в рабство, а фиванец Эриант  посоветовал  разрушить  город  и
обратить место, на котором он стоял, в пастбище для  овец.  Но  когда  затем
военачальники собрались вместе на пир и один фокеец запел первую песню  хора
из "Электры" Эврипида {15}, которая начинается так:
 
     ...Агамемнона дочь,
     В сельский дом твой пришли мы, Электра,
 
     все были  растроганы,  все  решили,  что  покончить  со  столь  славным
городом, давшим  таких  великих  людей,  и  уничтожить  его  было  бы  делом
чудовищно жестоким.
     Теперь афиняне соглашались на все. Лисандр потребовал, чтобы город  дал
большое число флейтисток, прибавил к ним всех, какие были у него в лагере, и
под звуки флейт в присутствии союзников, украсивших себя  венками  и  певших
победную песню, ибо день этот был началом свободы, срыл стены и сжег триеры.
Тотчас  же  было  изменено  и  государственное  управление:  в  Афинах  было
назначено тридцать правителей,  в  Пирее  -  десять,  на  Акрополе  размещен
сторожевой отряд и гармостом поставлен спартанец Каллибий. Когда однажды  он
замахнулся палкой на  атлета  Автолика,  которому  Ксенофонт  посвятил  свой
"Пир", тот,  схватив  его  за  ноги,  бросил  на  обе  лопатки.  Лисандр  не
рассердился на Автолика, но выбранил Каллибия, заметив ему, что он не  умеет
управлять свободными людьми. Вскоре, однако, Автолик был казнен Тридцатью  в
угоду Каллибию.
     16. Покончив с этим,  Лисандр  сам  отплыл  во  Фракию,  оставшиеся  же
деньги, а также полученные им дары и венки (многие, как и следовало ожидать,
подносили подарки самому могущественному из греков, своего рода владыке всей
Греции) отправил в Лакедемон с Гилиппом, который ранее командовал войсками в
Сицилии. Про Гилиппа рассказывают, что он расшил мешки по нижнему шву,  взял
из каждого значительную сумму и затем зашил  снова,  не  знал  того,  что  в
каждый мешок была вложена записка с  указанием  суммы,  в  нем  находящейся.
Прибыв в Спарту, он спрятал похищенное под черепичной крышей своего дома,  а
мешки передал эфорам, обратив их внимание на то,  что  печати  целы.  Вскрыв
мешки,  подсчитав  деньги  и  обнаружив  расхождение  между  наличностью   и
указанной в записке суммой, эфоры пришли в недоумение. Слуга  Гилиппа  навел
их на след, загадочно сказав, что  в  Керамике  {16}  спит  много  сов.  Как
известно, на большинстве монет  того  времени  под  афинским  влиянием  была
вычеканена сова.
     17. Гилипп, завершивший столь низким и позорным поступком свою  прежнюю
великую и блестящую деятельность, добровольно  оставил  Лакедемон.  Наиболее
проницательным из спартанцев его пример  внушил  страх  прежде  всего  перед
властью денег,  подчиняющей  себе  и  незаурядных  граждан.  Лисандра  стали
бранить и заклинали эфоров отречься, как от скверны, от  золота  и  серебра,
несущих городу  гибель.  Вопрос  был  поставлен  на  обсуждение.  По  словам
Феопомпа, Скирафид (а по сообщению Эфора, Флогид) высказался за то, чтобы не
допускать в  Спарту  золотых  и  серебряных  денег,  а  пользоваться  только
старинными, унаследованными от предков. То были деньги  из  железа,  которое
прямо из огня опускали в уксус:  после  такой  закалки  металл  нельзя  было
ковать, до того хрупким и ломким он становился. Кроме того, деньги  эти  при
большом весе и размерах имели весьма малую стоимость, были очень тяжелы,  их
было трудно переносить с места на место. По-видимому, обычай пользоваться  в
качестве денег железными или медными палочками в  форме  вертела  был  очень
древним. Поэтому для мелкой монеты и доныне удержалось название обола  {17},
а шесть оболов называются драхмой, потому что в  горсти  умещалось  как  раз
столько этих монет. Друзья Лисандра стали возражать и приложили все усилия к
тому, чтобы деньги остались в городе. Постановлено было, однако, ввозить эти
деньги только для государственных надобностей, если же  они  оказывались  во
владении у частного лица, ему грозила смерть. Как будто Ликург боялся денег,
а не страсти к деньгам! Между тем последняя не  только  не  была  уничтожена
запрещением, наложенным на частных лиц, но  вследствие  разрешения,  данного
государству, крепко укоренилась: употребление денег  давало  понятие  об  их
ценности и внушало желание их приобрести. Честный человек не  мог  презирать
как безделку то, что, как он видел, пользуется уважением в государстве, и  в
собственном хозяйстве  считать  ничего  не  стоящим  предмет,  столь  высоко
ценимый в общественной жизни. Ведь строй частной  жизни  в  гораздо  большей
степени определяется общественными установлениями, нежели наоборот: ошибки и
страсти отдельных лиц приносят государству гораздо меньше зла. Испорченность
целого естественно влечет за собой ухудшение и отдельных частей, в то  время
как погрешности отдельных частей встречают сопротивление со стороны здоровых
элементов и бывают ими исправлены. Грозный закон поставлен был  стражем,  не
допускавшим проникновения денег в дома  спартанцев,  но  сохранить  в  душах
граждан  стойкое  равнодушие  к  деньгам  не  удалось:  всем  было   внушено
стремление к богатству как к  чему-то  великому  и  достойному.  За  это  мы
укоряли лакедемонян и в другом нашем сочинении {18}.
     18. За  счет  полученной  добычи  Лисандр  поставил  в  Дельфах  медные
изображения - свое и всех навархов -  и  золотые  звезды  Диоскуров,  позже,
перед  сражением  при  Левктрах,  исчезнувшие.  В  сокровищнице  Брасида   и
аканфийцев лежала триера длиной в два локтя, сделанная из золота и  слоновой
кости, которую Кир послал Лисандру в качестве награды  за  победу.  Дельфиец
Анаксандрид рассказывает, что Лисандр оставил в Дельфах вклад в сумме одного
таланта серебром,  пятидесяти  двух  мин  и  одиннадцати  статеров,  что  не
согласуется с единодушными свидетельствами о его бедности. Тогда-то Лисандр,
пользовавшийся такой властью, какой не имел до него ни один из греков,  стал
проявлять  заносчивость  и  самонадеянность,  не  соответствующие  даже  его
власти. Дурид рассказывает,  что  ему  первому  среди  греков  города  стали
воздвигать алтари и приносить жертвы как богу и он был первым, в честь  кого
стали петь пэаны. Начало одного из них таково:
 
     Сына спартанских равнин,
     Эллады прекрасной вождя,
     Мы песней прославим своей -
     Ио, Пэан!
 
     Самосцы постановили, чтобы праздник в честь Геры, справляющийся у  них,
назывался Лисандриями. Лисандр  постоянно  держал  при  себе  поэта  Херила,
который своим поэтическим искусством должен был украшать его  деяния.  Когда
Антилох написал о нем несколько заурядных стихов, он  так  обрадовался,  что
отдал ему свою шляпу, насыпав ее доверху серебром.  Антимах  из  Колофона  и
какой-то Никерат из Гераклеи состязались  между  собой  в  его  присутствии,
читая каждый  поэму,  озаглавленную  "Лисандрия".  Он  увенчал  Никерата,  и
раздосадованный Антимах уничтожил свое  произведение.  Платон,  который  был
тогда молод и восхищался поэзией Антимаха, видя,  как  тяжело  переносит  он
свое поражение, пригласил его  к  себе  и  стал  утешать,  говоря,  что  для
непонимающих непонимание такое же зло, как слепота для  незрячих.  Когда  же
кифарист Аристоной, шесть раз одержавший победу на Пифийских играх, угодливо
заявил Лисандру, что в случае новой победы он объявит  себя  через  глашатая
Лисандровым {19}, - "Рабом, конечно?" - подхватил тот.
     19. Честолюбие Лисандра было  тягостно  только  для  людей,  занимавших
первые места в  государстве  и  равных  ему  по  достоинству.  Однако  лесть
окружающих привела  к  тому,  что  наряду  с  честолюбием  в  характере  его
появилась надменность и нетерпимость. Ни в почестях, ни в наказаниях  он  не
знал меры,  свойственной  демократическому  образу  правления:  наградой  за
дружбу и гостеприимство была у него неограниченная, тиранническая власть над
городами, а успокоить его гнев могла  только  смерть  ненавистного  врага  -
удаляться в изгнание противникам Лисандра не дозволялось. В  Милете,  боясь,
как бы главари народа не бежали, и желая выманить спрятавшихся, он  поклялся
не чинить насилий. Ему  поверили:  одни  остались,  другие  вышли  из  своих
убежищ, он же и тех и других - а было их не меньше восьмисот человек - отдал
на расправу олигархам. Число сторонников народа, убитых по  городам,  счесть
вообще невозможно; Лисандр казнил, не только карая за проступки, но, угождая
своим друзьям, повсюду помогал им сводить счеты с многочисленными врагами  и
потакал их ненасытному корыстолюбию.  Поэтому  такую  известность  приобрели
слова лакедемонянина Этеокла о том, что двух Лисандров Греция вынести бы  не
смогла. Феофраст говорит, что то же  самое  сказал  Архестрат  об  Алкивиаде
{20}. Но у Алкивиада были непереносимы  главным  образом  его  заносчивость,
страсть к роскоши и своеволие, власть же Лисандра делал тяжелой  и  страшной
его жестокий нрав.
     Лакедемоняне не придавали особенного значения жалобам на  Лисандра,  но
когда Фарнабаз, возмущенный разбоем и грабежами, которые Лисандр чинил в его
области, послал обвинение в Спарту,  эфоры  возмутились  и  казнили  Форака,
одного из друзей Лисандра, вместе с ним командовавшего войском и  уличенного
во владении деньгами, а Лисандру послали скиталу с требованием вернуться.  А
скитала вот что  такое.  Отправляя  к  месту  службы  начальника  флота  или
сухопутного войска, эфоры берут  две  круглые  палки  совершенно  одинаковой
длины и толщины. Одну они оставляют себе, другую передают отъезжающему.  Эти
палки и называют скиталами. Когда эфорам нужно сообщить какую-нибудь  важную
тайну,  они  вырезают  длинную  и  узкую,  вроде  ремня,  полосу   папируса,
наматывают ее на свою скиталу, не оставляя на ней ни одного промежутка,  так
чтобы вся поверхность палки была  охвачена  этой  полосой.  Затем,  оставляя
папирус на скитале в том виде, как он есть, они пишут на нем то, что  нужно,
а написав, снимают полосу и без палки отправляют ее военачальнику.  Так  как
буквы на ней стоят без всякой связи, но разбросаны в  беспорядке,  прочитать
написанное он может, только взяв свою скиталу и намотав  на  нее  вырезанную
полосу, располагая ее извивы в прежнем порядке, чтобы, водя  глазами  вокруг
палки и переходя от предыдущего к последующему, иметь  перед  собой  связное
сообщение. Полоса папируса называется, как и деревянная  палка,  "скиталой",
подобно тому как измеряемый предмет называется по мере.
     20. Лисандр, которого скитала нашла на Геллеспонте, пришел в  смятение.
Очень  боясь  обвинений  Фарнабаза,  он  постарался  лично   встретиться   и
переговорить с ним, чтобы достигнуть примирения. При встрече он попросил его
написать эфорам другое письмо и в нем сообщить, что он не терпел от Лисандра
никаких обид и ни в чем его не винит. Не зная Фарнабаза, он  не  подозревал,
что ведет себя, говоря словами пословицы, "с  критянином  по-критски"  {21}.
Фарнабаз обещал все исполнить и на  глазах  у  Лисандра  написал  письмо,  о
котором тот его просил. Но у него было с собой  другое,  тайком  написанное.
Прикладывая печати, он подменил письмо другим, по виду ничем не отличавшимся
от первого, и дал Лисандру то, которое  было  написано  тайком.  Явившись  в
Лакедемон и направившись по обычаю  в  здание,  где  находились  должностные
лица, Лисандр передал эфорам письмо Фарнабаза, уверенный, что самое  главное
обвинение с него снято: Фарнабаза любили в  Лакедемоне,  так  как  во  время
войны он среди царских военачальников действовал наиболее  энергично.  Когда
же эфоры, прочтя письмо, показали его Лисандру, он понял, что
 
     Хитрец Лаэрта сын, но ведь не он один {22},
 
     и ушел чрезвычайно встревоженный. Встретившись через несколько  дней  с
эфорами, он сказал им, что ему нужно отправиться к храму Аммона  и  принести
жертвы, которые он обещал богу перед битвами. Некоторые  рассказывают,  что,
действительно, Лисандру, когда он осаждал город Афиту во Фракии,  явился  во
сне Аммон и что, следуя будто бы велению божества, он  снял  осаду  и  велел
афитийцам приносить жертвы Аммону, а сам отправился  в  Африку  {23},  чтобы
умилостивить бога. Но большинство сочло его ссылку на бога просто предлогом:
Лисандр боялся эфоров, домашнее ярмо было для него невыносимо, он не  терпел
власти над собой и потому стремился вырваться  на  свободу,  словно  лошадь,
вернувшаяся с заповедных лугов и пастбищ назад к яслям и снова приневоленная
к обычной работе. Приводимую же Эфором причину этого  путешествия  я  изложу
несколько позже. (21). С  большим  трудом  добившись  от  эфоров  разрешения
уехать, Лисандр отплыл.
     После его  отъезда  цари  сообразили,  что  он  господствует  над  всей
Грецией, с помощью тайных обществ  держа  в  своих  руках  города,  и  стали
действовать так,  чтобы  вернуть  к  власти  сторонников  народа,  а  друзей
Лисандра изгнать. Опять произошли перевороты, и прежде всего афиняне из Филы
{24} напали на Тридцать и одолели их.  Лисандр,  спешно  вернувшись,  убедил
лакедемонян помочь олигархам в городах и наказать народ.  Прежде  всего  они
послали Тридцати сто талантов на  военные  расходы  и  Лисандра  в  качестве
военачальника. Цари, завидуя Лисандру и боясь, как  бы  он  не  взял  Афины,
постановили, что один из них выступит в поход. Выступил Павсаний,  будто  бы
на помощь тираннам против народа, а на деле стремясь закончить войну,  чтобы
Лисандр с помощью своих друзей опять не стал господином Афин. Цели своей  он
достиг легко: примирил афинян, прекратил междоусобную борьбу  и  нанес  удар
честолюбию Лисандра. Немного времени  спустя  афиняне  снова  отложились,  и
Павсания стали обвинять в том,  что  он  распустил  народ,  обузданный  было
властью немногих, снова дав простор его  дерзкому  своеволию.  За  Лисандром
осталась слава человека, который в своих действиях не ищет  угодить  другим,
не гонится за показным блеском, но распоряжается по собственному  усмотрению
в интересах Спарты.
     22. В разговоре с противниками он был резок и грозен.  Когда  аргивяне,
споря с лакедемонянами о разделяющей Арголиду и  Лаконию  границе,  заявили,
что их доводы справедливее, он показал им меч и  промолвил:  "Кто  держит  в
руке вот это, лучше всех  рассуждает  о  границах".  Как-то  один  мегарянин
дерзко разговаривал с ним в собрании. "Для убедительности твоих слов надо бы
иметь побольше государство, чужестранец", - заметил ему Лисандр.  Беотийцев,
колебавшихся, к какой стороне примкнуть, он спросил, как ему пройти через их
землю: подняв копье или опустив его. Явившись после  отпадения  Коринфа  под
стены города, он увидел, что лакедемоняне не торопятся взять его  приступом.
Как-то на глазах у всех заяц перескочил через ров. "Вам  не  стыдно  бояться
врага такого ленивого, что у него под стенами спят зайцы?" - обратился он  к
войску.
     Царь Агид умер, оставив после себя Леотихида, считавшегося его сыном, и
брата Агесилая. Лисандр, любивший Агесилая,  убедил  его  завладеть  царской
властью по праву законнорожденного Гераклида. Про Леотихида говорили, что он
сын Алкивиада, который, живя в Спарте изгнанником, тайком  сошелся  с  женою
Агида Тимеей. Рассказывают, что Агид, рассчитав,  что  жена  на  могла  быть
беременна от него, не обращал внимания на Леотихида и в течение  всей  жизни
открыто не признавал его. Когда же его больным привезли в Герею и он уже был
близок к смерти, под влиянием просьб и самого юноши и  своих  друзей,  он  в
присутствии многих свидетелей признал  Леотихида  своим  сыном  и,  попросив
присутствующих объявить это  лакедемонянам,  умер.  Свидетельство  в  пользу
Леотихида  было  дано.  Агесилаю,  человеку   известному   и   к   тому   же
пользовавшемуся  поддержкой  Лисандра,  оказывал   противодействие   Диопиф,
прославленный прорицатель,  отнесший  на  счет  хромого  Агесилая  следующее
предсказание:
 
     Спарта! Одумайся ныне! Хотя ты, с душою надменной,
     Поступью твердой идешь, но власть взрастишь ты хромую.
     Много придется тебе нежданных бедствий изведать,
     Долго хлестать тебя будут войны губительной волны.
 
     Многие послушались оракула и перешли на сторону Леотихида,  но  Лисандр
заявил, что Диопиф толкует предсказание неправильно:  бог  не  разгневается,
если Лакедемоном будет управлять царь, хромающий на одну  ногу,  но  царская
власть окажется хромой, если царствовать будут не Гераклиды, а люди  низкого
происхождения и незаконнорожденные. Такими доводами и силою  своего  влияния
он убедил народ, и царем стал Агесилай.
     23. Лисандр тотчас стал убеждать его идти походом в  Азию,  внушая  ему
надежды на низвержение персидской державы и  на  великую  славу  в  будущем.
Своим друзьям в Азии он написал, чтобы они просили лакедемонян послать к ним
Агесилая военачальником для борьбы с варварами. Те послушались и отправили в
Лакедемон послов с такою просьбой. На наш  взгляд,  в  этом  случае  Лисандр
облагодетельствовал Агесилая не  меньше,  чем  когда  доставил  ему  царскую
власть. Но человеку с честолюбивым характером, хотя бы он  и  был  способным
полководцем,  путь  к  славным  подвигам  преграждает  зависть   к   равным,
вызываемая их славой: тех, кто мог бы стать его помощниками,  такой  человек
делает своими соперниками. Агесилай взял с собой Лисандра в  числе  тридцати
советников, рассчитывая иметь в нем самого  первого  и  близкого  друга.  Но
когда они прибыли в Азию, местные жители, для  которых  Агесилай  был  новым
человеком, обращались к нему редко. Лисандр же был  их  старым  знакомым,  и
друзья - из желания угодить, а люди, попавшие под подозрение,  -  из  страха
толпились у его дверей и ходили за ним по пятам.  На  сцене  случается,  что
трагический  актер,  играющий  какого-нибудь  вестника  или  слугу,  стяжает
восторженные похвалы и роль его делается первой, владыку же в диадеме  и  со
скипетром зрители едва слушают. Так было и здесь:  все  достоинство  царской
власти принадлежало царскому советнику, самому же царю не  осталось  ничего,
кроме титула.
     Следовало, пожалуй, обуздать это  неуместное  честолюбие  и  отодвинуть
Лисандра на второй план, но совершенно прогнать  и  очернить  благодетеля  и
друга, завидуя его славе, было делом, недостойным Агесилая. Сначала он лишил
его возможности действовать самостоятельно и перестал доверять  командование
военными отрядами. Затем те люди, за которых, как он знал, хлопочет Лисандр,
стали уходить от него неизменно с пустыми руками,  добившись  меньшего,  чем
любой другой проситель. Таким образом, он  исподволь  уничтожал  и  ослаблял
влияние Лисандра. Терпя во всем неудачи,  Лисандр  понял,  что  его  хлопоты
обращаются во вред его друзьям.  Он  перестал  помогать  им,  просил  их  не
приходить и не оказывать ему знаков почтения и советовал обращаться к царю и
к  тем,  кто  сейчас  может  быть  более  полезен  для  своих  приверженцев.
Большинство,  выслушав  это,  перестало  беспокоить  его  своими  делами   и
продолжало почтительно сопровождать его на прогулках и в гимнасиях,  вызывая
тем самым еще большую зависть и  раздражение  Агесилая.  Назначив,  наконец,
многих простых воинов начальниками либо доверив им управление  городами,  он
пожаловал Лисандру должность раздатчика мяса {25}. "Пусть  эти  люди  теперь
пойдут на поклон  к  моему  раздатчику  мяса",  -  сказал  он,  глумясь  над
ионийцами. Лисандр решил прийти к нему поговорить. Разговор был короткий,  в
лаконском духе. "Ты прекрасно умеешь унижать друзей, Агесилай". - "Если  они
хотят быть выше меня. А  те,  кто  способствует  усилению  моей  власти,  по
справедливости должны делить ее со мной".  -  "Может  быть,  Агесилай,  твои
слова правильнее моих поступков. Но я прошу  тебя  -  кроме  всего  прочего,
из-за чужеземцев, которые смотрят на нас, - дай  мне  такое  место  в  своем
войске, на котором я был  бы  тебе  менее  всего  неприятен  и  более  всего
полезен".
     24. После этого разговора Агесилай отправил его послом  на  Геллеспонт.
Сердясь  на  Агесилая,  Лисандр  тем  не  менее  старательно  выполнял  свои
обязанности. Знатного перса Спифридата,  стоявшего  во  главе  войска  и  не
поладившего с Фарнабазом, он  убедил  восстать  и  привел  его  к  Агесилаю.
Больше, впрочем, он никаких военных поручений не  исполнял  и  по  истечении
своего срока бесславно отплыл в Лакедемон, гневаясь  на  Агесилая  и  больше
прежнего ненавидя весь государственный строй Спарты.
     Он решил, не откладывая, взяться за осуществление своих старых замыслов
относительно  мятежа  и  государственного  переворота.  Заключались  они   в
следующем. Гераклиды, объединившиеся с дорийцами и вернувшиеся в Пелопоннес,
были большим и славным родом, но царская власть не была уделом всякого,  кто
принадлежал к нему. Царями были представители только двух домов - агиадов  и
эврипонтидов, всем остальным их знатность не давала никаких преимуществ,  но
высокую должность как награду за доблесть  мог  получить  каждый  гражданин,
которому  это  было  по  силам.  Лисандр,   принадлежавший   к   Гераклидам,
пользовавшийся громкой славой за свои деяния, имевший  влияние  и  множество
друзей, с досадой видел, что Спарта возвышается благодаря ему, а царствуют в
ней другие, ничуть не превосходящие  его  знатностью.  Он  задумал  отобрать
царскую власть у двух названных выше домов  и  сделать  ее  достоянием  всех
Гераклидов, а по словам некоторых - даже не Гераклидов, а  всех  спартанцев,
чтобы она стала почетным даром не тем, кто происходит  от  Геракла,  а  тем,
кто, подобно Гераклу, выделяется своей доблестью, которая и  возвела  его  к
богам. Он надеялся, что  царская  власть,  присуждаемая  таким  образом,  не
достанется никому, кроме него.
     25. Готовясь убедить сограждан  в  своей  правоте,  он  стал  заучивать
наизусть речь, которую написал для него Клеон Галикарнасский.  Затем,  видя,
что задуманный им план переворота по необычности  своей  и  размаху  требует
средств более бессовестных, он решил пустить в ход  против  своих  сограждан
нечто вроде театральной машины {26} и сочинил ложные оракулы и  предсказания
Пифии. Ему стало ясно, что все искусство  Клеона  не  принесет  ему  никакой
пользы, если прежде, чем ознакомить граждан с его соображениями, не потрясти
их суеверным ужасом перед  богами  и  не  подготовить  их  таким  образом  к
восприятию этой речи. Эфор рассказывает, что его попытка подкупить  пифию  и
через Ферекла склонить  на  свою  сторону  додонских  жриц  {27},  потерпела
неудачу, после чего он  отправился  к  Аммону  и  обещал  много  золота  его
прорицателям. Возмущенные, они послали гонца в Спарту  с  обвинением  против
Лисандра. Тем не менее, он был оправдан, и ливийцы, уходя, сказали:  "Мы,  о
спартанцы, будем судить лучше, когда вы прибудете в Африку, чтобы поселиться
среди нас". (Существовал старинный оракул, что  лакедемоняне  переселятся  в
Африку.)
     Теперь мы изложим, следуя рассказу одного  историка  {28}  и  философа,
тщательно разработанный, тонкий и  точно  рассчитанный  план  Лисандра:  как
математическая задача, он основывался на многих и важных предпосылках и  вел
к цели через сложные дополнительные затруднения.
     26. В Понте жила женщина, утверждавшая, что она беременна от  Аполлона.
Многие, естественно, не верили этому, другие же относились с доверием  к  ее
словам, и когда у нее родился мальчик, нашлось  немало  людей,  и  при  этом
знатных, которые приняли ревностное участие в  его  воспитании.  Ребенку  по
какой-то причине было дано имя Силен. Взявши это событие за основу,  Лисандр
с помощью многочисленных и влиятельных помощников соткал и сплел на ней  все
остальное. Не возбуждая никаких подозрений, они добились полного  доверия  к
толкам о рождении мальчика, а затем стали распространять в  Спарте  рассказ,
привезенный ими из Дельф, будто там, в  тайных  записях,  хранимых  жрецами,
есть очень древние предсказания,  взять  и  прочесть  которые  не  дозволено
никому, кроме сына Аполлона, который однажды  придет,  предъявит  хранителям
ясное   доказательство   своего   происхождения   и   заберет   таблички   с
предсказаниями. После того  как  эти  приготовления  были  завершены,  Силен
должен был явиться в Дельфы и в качестве  Аполлонова  сына  потребовать  эти
предсказания, а жрецы-соучастники, тщательно расследовав обстоятельства  его
рождения и, в конце концов, убедившись в справедливости его  слов,  показать
ему как сыну Аполлона эти записи. Он должен был прочесть их перед множеством
собравшихся и, среди прочих предсказаний, огласить оракул о царской власти -
тот, ради которого было придумано все остальное, - а именно, что  спартанцам
значительно целесообразнее выбирать царя из числа лучших граждан. Силен  был
уже юношей и явился, чтобы приступить к делу, когда вся постановка  Лисандра
провалилась  из-за  робости  одного  актера  и  соучастника,  который,   уже
принявшись было за дело, струсил и пошел на  попятный.  Все  это  раскрылось
после смерти Лисандра; при жизни его ничего не было известно.
     27. Прежде чем Агесилай вернулся из Азии, Лисандр погиб,  ввязавшись  в
Беотийскую  войну  или,  вернее,  ввергнув  в  нее  Грецию.  Об  этом  судят
по-разному: одни возлагают вину на Лисандра, другие на  фиванцев,  некоторые
считают виновными обе стороны. Фиванцев обвиняют в  том,  что  они  сбросили
жертвы с жертвенников в Авлиде {29} и что Андроклид и Амфитей,  подкупленные
деньгами царя  и  обещавшие  поднять  в  Греции  войну  против  лакедемонян,
побудили беотийцев напасть на фокейцев и опустошить их страну. Про  Лисандра
же говорят, что он был сердит на фиванцев, которые, в то время как остальные
союзники молчали, единственные  осмелились  заявить  притязания  на  десятую
часть военной добычи и  выразили  недовольство  тем,  что  Лисандр  отправил
деньги в Спарту. Особенно же был он раздосадован тем, что они первые помогли
афинянам освободиться от тридцати  тираннов,  которых  Лисандр  поставил,  а
лакедемоняне  сделали  еще  страшнее  и   могущественнее   своим   решением,
гласившим, что беглецы из Афин должны быть отовсюду возвращены назад, а  кто
этому  воспрепятствует,  исключается  из  союза.  На  это  фиванцы  ответили
постановлением, достойным подвигов Геракла и Диониса {30} и сходным с  ними:
все дома и города  в  Беотии  открыты  для  афинян,  нуждающихся  в  приюте;
человек, не  пришедший  на  помощь  беглецу,  которого  уводят  вопреки  его
желанию, платит талант штрафа; если кто-нибудь понесет через Беотию оружие в
Афины для борьбы против тираннов, фиванцы закроют глаза и заткнут  уши.  Они
не ограничились только постановлением, истинно  эллинским  и  человечным,  -
тому, что было в нем  записано,  соответствовали  их  действия:  Фрасибул  с
товарищами захватил Филу, выйдя из Фив, причем фиванцы снабдили их оружием и
деньгами,  скрывали  их  и  помогли  приступить  к  делу.  Такие   обвинения
предъявлял фиванцам Лисандр.
     28. Гнев Лисандра был вообще страшен вследствие разлития черной желчи -
недуга, усиливающегося к старости. Он уговорил эфоров объявить поход  против
Фив и сам отправился во главе войска. Спустя некоторое время был отправлен с
войском  и  царь  Павсаний.  Пройдя  кружным   путем,   Павсаний   собирался
вторгнуться в Беотию через Киферон, Лисандр же с  большим  войском  выступил
через Фокиду {31}. Он взял Орхомен, добровольно  ему  сдавшийся,  а  Лебадию
захватил силою и разграбил.  Письмом  он  предложил  Павсанию  выступить  из
Платей на соединение с ним к Галиарту, обещая, что с  наступлением  дня  сам
будет под его стенами. Письмо это попало в  руки  фиванцев,  так  как  гонец
натолкнулся на их разведку. Они оставили  свой  город  под  охраной  афинян,
явившихся к ним на помощь, а сами, двинувшись в  путь,  едва  настала  ночь,
оказались под Галиартом чуть раньше  Лисандра  и  частью  своих  сил  заняли
город. Лисандр решил сначала, расположившись на холме,  ждать  Павсания,  но
время шло, Лисандр не мог больше оставаться на месте, и вот, приказав воинам
взять оружие и ободрив союзников, он  двинул  своих  людей  колоннами  вдоль
дороги к городским стенам. Фиванцы, оставшиеся вне  города,  обошли  Галиарт
слева и ударили  врагу  в  тыл  подле  источника,  называемого  Киссусой,  в
котором, как  рассказывают,  кормилицы  выкупали  Диониса  тотчас  же  после
рождения. Вода в нем цветом несколько напоминает  вино,  прозрачна  и  очень
вкусна. Неподалеку растут критские стираксы {32}, на которые жители Галиарта
указывают в подтверждение того, что у них жил Радамант {33}; они  показывают
и его могилу, которая зовется могилой Алея. Поблизости находится и  памятник
Алкмене: став после  смерти  Амфитриона  женою  Радаманта,  она  здесь,  как
сообщают, была предана погребению.
     Фиванцы, вошедшие в город и  соединившиеся  с  галиартцами,  сперва  не
двигались с места, когда же они увидели, что  Лисандр  с  передовым  отрядом
приближается к стенам, они, внезапно открыв ворота, ударили  на  противника,
убили  Лисандра,  прорицателя  и  еще  нескольких  человек,  а  потом  бегом
вернулись к основным силам. Не давая врагам опомниться,  фиванцы  напали  на
них, загнали на холмы и перебили тысячу человек.  Фиванцев  погибло  триста,
они пали, преследуя неприятеля на голых, крутых склонах. Это были  те,  кого
обвиняли в симпатии к лаконцам: стремясь оправдаться перед согражданами, они
не щадили себя и погибли во время погони.
     29. Павсаний узнал о поражении по пути из  Платей  в  Феспии.  Выстроив
войско в боевой порядок, он двинулся  к  Галиарту.  Прибыл  туда  из  Фив  и
Фрасибул с афинянами. Павсаний хотел заключить перемирие и просить о  выдаче
тел, но между спартанцами старшего возраста поднялся  ропот,  они  пришли  к
царю и с негодованием заявили, что вернуть тело Лисандра надо не посредством
перемирия, но силой оружия, сражаясь вокруг павшего, и, победив, похоронить;
для побежденных же славно будет  лечь  на  том  же  месте,  рядом  со  своим
начальником. Так говорили старики, но Павсаний, видя, что  одолеть  в  битве
фиванцев, только что одержавших победу, дело трудное  и  что  тело  Лисандра
лежит у самой стены и, стало быть, без перемирия  его  нелегко  будет  взять
даже в случае победы, послал  к  фиванцам  вестника,  заключил  перемирие  и
отступил. Лисандра  похоронили  сейчас  же  за  границей  Беотии,  на  земле
дружественного и союзного города  Панопея.  Там  теперь  стоит  памятник  на
дороге из Дельф в Херонею. Войско расположилось там на стоянку,  и  какой-то
фокеец стал рассказывать  про  сражение  при  Галиарте  своему  земляку,  не
принимавшему в нем участия. Между прочим, он сказал,  что  враги  напали  на
них, когда Лисандр уже перешел Гоплит.  Один  спартанец,  друг  Лисандра,  с
изумлением спросил, что он имеет в виду: это название  ему  неизвестно.  "Да
ведь именно там, - ответил рассказчик, - враги и обрушились на  наши  первые
ряды: Гоплитом  называется  ручеек  под  городом!"  Услышав  это,  спартанец
заплакал и  сказал,  что  человек  не  может  избежать  своей  судьбы.  Есть
сведения, что Лисандру был дан такой оракул:
 
     Бойся Гоплита, тебе мой совет, шумящего грозно,
     Также змеи, что землей рождена и разит тебя с тыла.
 
     Некоторые, правда, утверждают, что Гоплит течет не возле  Галиарта,  но
что это поток, сбегающий с гор возле Коронеи  и  там  же  впадающий  в  реку
Филар; раньше его называли Гоплией, а теперь  Исомантом.  Галиартец  Неохор,
убивший Лисандра, имел на щите изображение змеи:  это,  видимо,  и  возвещал
оракул. Рассказывают,  что  приблизительно  во  время  Пелопоннесской  войны
фиванцам был дан в Исмении {34} оракул,  предсказавший  сразу  и  битву  при
Делии и битву при Галиарте, отделенную от первой промежутком в тридцать лет:

     С дротом идя на волков, берегись краев пограничных
     И орхалидских высот, где лиса в засаде таится.
 
     Местность около Делия, там, где Беотия граничит с  Аттикой,  называется
"Краем"; Орхалидой  именовался  холм,  который  теперь  зовется  Лисьим:  он
находится в той части Галиарта, которая обращена к Геликону.
     30. Неожиданную гибель Лисандра спартанцы восприняли  так  тяжело,  что
предъявили своему царю обвинение, грозившее ему смертью.  Он  не  явился  на
суд, а бежал в Тегею и жил там до конца своих дней  в  качестве  молящего  о
защите  на  священном  участке,  принадлежащем  Афине.  Бедность   Лисандра,
обнаружившаяся  после  его   смерти,   показала   особенно   отчетливо   его
добродетель: имея в руках такую власть и такие средства, осыпаемый дарами от
городов и царя, он не взял ни обола  на  украшение  собственного  дома.  Так
рассказывает Феопомп, чьей похвале можно верить больше, чем  порицанию,  ибо
он порицает охотнее, чем хвалит.
     Впоследствии, сообщает Эфор, когда  у  Спарты  возникли  разногласия  с
союзниками, понадобилось посмотреть записи, которые находились у Лисандра, и
Агесилай пришел к нему в дом. Он нашел у него рассуждение о  государственном
строе, где говорилось, что эврипонтидов и  агиадов  следует  лишить  царской
власти и, сделав ее доступной для всех, выбирать  царя  из  лучших  граждан.
Агесилай хотел немедленно сообщить всем о своей находке  и  показать,  каким
гражданином был на самом деле  Лисандр,  хотя  этого  никто  и  не  замечал;
Лакратид  же,  человек  разумный,  бывший  тогда  первым  эфором,  остановил
Агесилая, сказав, что надо не выкапывать  из  могилы  Лисандра,  а  закопать
вместе с ним это рассуждение -  до  того  убедительно  и  коварно  было  оно
составлено. Несмотря на это, Лисандру были возданы все  посмертные  почести,
и, между прочим, женихи его дочерей, отказавшиеся после его смерти взять  их
в жены, так как отец оказался бедняком, были приговорены к штрафу за то, что
они оказывали ему почтение, пока считали его богачом, но отреклись от  него,
когда бедность умершего открыла его справедливость и достоинство.  В  Спарте
существовало, по-видимому, наказание не только за безбрачие {35},  но  и  за
поздний или недостойный брак. Последнее налагали по преимуществу на тех, кто
сватался к девушкам из богатых, а не из хороших и близких семей.
     Вот что мы можем рассказать о Лисандре.

 

 
     Происхождение и характер (1-2)
     Сулла в войнах Мария (3-6)
     Начало гражданской войны и захват Рима (7-10)
     Война с Митридатом в Греции (11-26)
     Поход на Италию, победы, расправы (27-32)
     Сулла - диктатор (33-35)
     Болезнь, смерть и погребение (36-38)
     - Сопоставление (39(1)-43(5))
 
     1. Луций Корнелий Сулла родом был из патрициев, или, как мы бы сказали,
эвпатридов {1}, и один из предков его, Руфин {2},  был,  говорят,  консулом.
Впрочем, этот Руфин более известен не оказанною ему честью, а  выпавшим  ему
на долю бесчестьем: уличенный в  том,  что  он  имел  больше  десяти  фунтов
серебряной посуды (а закон этого не дозволял), он был  исключен  из  сената.
Потомки его жили уже в постоянной бедности, да и сам Сулла вырос в небогатой
семье, а с молодых лет ютился у чужих, снимая за небольшую плату  помещение,
чем ему и кололи глаза впоследствии - счастье его казалось несогласным с его
достоинством. Так, рассказывали, что когда после африканского похода {3}  он
возгордился и стал держаться надменно, кто-то из  людей  благородных  сказал
ему: "Ну, как тебе быть порядочным, если ты, ничего не унаследовав от  отца,
владеешь таким состоянием?" Дело в том, что, хотя и тогда нравы не сохраняли
прежней строгости и чистоты, но под тлетворным воздействием соперничества  в
роскоши и  расточительстве  стали  портиться,  тем  не  менее  равный  позор
навлекал на себя и тот, кто промотал свое богатство, и тот, кто  не  остался
верен отцовской бедности. Позднее, когда Сулла  пришел  к  власти  и  многих
лишил   жизни,   какой-то   человек   из   отпущенников,   заподозренный   в
укрывательстве одного из объявленных вне закона и приговоренный к  свержению
в пропасть, попрекал Суллу тем, что тот долгое время жил  с  ним  под  одной
крышей и сам он платил две тысячи нуммов за верхний этаж, а Сулла -  три  за
нижний, так что вся разница в их положении измерялась одной  тысячей  нуммов
или двумястами пятьюдесятью аттических драхм. Вот что рассказывают о молодых
годах Суллы.
     2. Все черты внешнего облика Суллы переданы в его статуях, кроме  разве
взгляда его светло-голубых глаз - тяжелого и проницательного - и  цвета  его
лица, который делал еще более страшным этот и без  того  трудно  переносимый
взгляд. Все лицо его было покрыто неровною красной сыпью, под  которой  лишь
кое-где была видна белая кожа. Поэтому говорят, что имя Сулла - это прозвище
{4}, которое он получил за цвет лица,  а  в  Афинах  кто-то  из  насмешников
сложил такой издевательский стих:
 
     Сулла - смоквы плод багровый, чуть присыпанный мукой.
 
     Прибегать к подобным свидетельствам вполне уместно, когда речь  идет  о
человеке, который, как рассказывают, был по природе таким  любителем  шуток,
что молодым  и  еще  безвестным  проводил  целые  дни  с  мимами  и  шутами,
распутничая вместе с ними, а когда стал  верховным  властелином,  то  всякий
вечер собирал самых бесстыдных из людей театра и сцены и  пьянствовал  в  их
обществе, состязаясь с ними в острословии; о человеке, который  в  старости,
по общему мнению, вел себя не так, как подобало его возрасту, и, унижая свое
высокое звание, пренебрегал многим, о чем ему следовало бы помнить. Так,  за
обедом Сулла и слышать не хотел  ни  о  чем  серьезном  и,  в  другое  время
деятельный и,  скорее,  мрачный,  становился  совершенно  другим  человеком,
стоило ему оказаться на  дружеской  пирушке.  Здесь  он  во  всем  покорялся
актерам и плясунам и готов был выполнить любую просьбу.  Эта  распущенность,
видимо, и породила в нем болезненную склонность к чувственным наслаждениям и
неутолимую страсть к удовольствиям,  от  которой  Сулла  не  отказался  и  в
старости. Вот еще какой счастливый случай с ним  приключился:  влюбившись  с
общедоступную, но состоятельную женщину по имени Никопола, он перешел  потом
на положение ее любимца (в силу привычки и удовольствия, которое  доставляла
ей его юность), а после смерти этой  женщины  унаследовал  по  завещанию  ее
имущество. Наследовал он и своей мачехе, которая любила его как сына.  Таким
образом приобрел он изрядное состояние.
     3. Назначенный квестором к консулу  Марию  в  первое  его  консульство,
Сулла с ним вместе отплыл в Африку  воевать  с  Югуртой.  Во  время  военных
действий Сулла во всем показал себя с лучшей стороны и сумел воспользоваться
представившимся случаем,  чтобы  приобрести  дружбу  нумидийского  царя  {5}
Бокха. Послы Бокха, ускользнувшие от  шайки  нумидийских  разбойников,  были
радушно приняты Суллой, который, отсылая  их  назад,  одарил  их  и  дал  им
надежных провожатых. А Бокх, давно уже ненавидя и боясь  приходившегося  ему
зятем Югурту, теперь, когда тот, гонимый военными неудачами, бежал  к  нему,
решил его погубить. Бокх вызвал к  себе  Суллу,  предпочитая  чужими,  а  не
собственными руками схватить и выдать Югурту врагам. С ведома  Мария  Сулла,
взяв с собою нескольких солдат, пошел навстречу величайшей  опасности,  ради
поимки неприятеля доверив свою жизнь варвару, не  хранившему  верности  даже
самым близким ему людям. Впрочем, Бокх, в руках которого оказались и Сулла и
Югурта и который сам поставил себя перед необходимостью  нарушить  уговор  с
одним из них, очень долго колебался и размышлял, но, в конце концов, решился
на предательство, задуманное им прежде, и передал Сулле  Югурту.  Триумф  за
это достался, конечно, Марию, который, однако, втайне был уязвлен  тем,  что
его недоброжелатели и завистники славу и успех стали приписывать Сулле. Да и
сам Сулла, от природы самонадеянный, теперь, когда  после  жизни  скудной  и
безвестной о нем впервые пошла добрая молва  среди  сограждан  и  он  вкусил
почета, в честолюбии своем дошел до того, что приказал вырезать  изображение
своего подвига на печатке перстня и с тех пор постоянно ею  пользовался.  На
печатке был изображен Сулла, принимающий Югурту из рук Бокха.
     4. Все это раздражало Мария, но он еще пользовался в  походах  услугами
Суллы, считая, что тот слишком ничтожен, а потому  не  заслуживает  зависти.
Сулла был легатом Мария в  его  второе  консульство  и  военным  трибуном  в
третье, и Марий был обязан  ему  многими  успехами.  Так,  в  бытность  свою
легатом Сулла захватил  вождя  тектосагов  {6}  Копилла,  а  будучи  военным
трибуном, склонил большой и многолюдный народ марсов  к  дружбе  и  союзу  с
римлянами. После этого, почувствовав, что он восстановил против себя  Мария,
который уже не желал поручать ему никаких дел и противился  его  возвышению,
Сулла  сблизился  с  Катулом,  товарищем  Мария  по  должности,   прекрасным
человеком, хотя и не столь способным полководцем. Пользуясь его  доверием  в
самых важных и значительных делах, Сулла прославился  и  вошел  в  силу.  Он
покорил  большую  часть  альпийских  варваров,  а  когда  у   римлян   вышло
продовольствие, принял эту заботу на себя и сумел запасти столько, что воины
Катула не только сами не знали ни в чем нужды,  но  и  смогли  поделиться  с
людьми Мария. Этим Сулла, по собственным его словам, сильно озлобил Мария. И
вот эта-то  вражда,  столь  незначительная  и  по-детски  мелочная  в  своих
истоках, но затем, через кровавые усобицы и жесточайшие  смуты  приведшая  к
тираннии и полному расстройству дел в государстве, показывает, сколь  мудрым
и сведущим  в  общественных  недугах  человеком  был  Эврипид  {7},  который
советовал остерегаться честолюбия, как демона, самого злого и пагубного  для
каждого, кто им одержим.
     5. Сулла думал, что достаточно уже прославил себя воинскими  подвигами,
чтобы выступить на государственном поприще, - сразу после похода он посвятил
себя гражданским делам; он записался кандидатом в городские преторы, но  при
выборах потерпел неудачу. Виновницею тому была, по его мнению,  чернь:  зная
дружбу его с Бокхом и ожидая - в случае, если он, прежде чем стать претором,
займет должность эдила, - великолепной травли африканских  зверей  {8},  она
избрала преторами других  соискателей,  чтобы  заставить  его  пройти  через
эдильскую должность. Но похоже на то, что Сулла  скрывает  истинную  причину
своей неудачи - сами события уличают его в этом.  Ведь  спустя  год  претура
все-таки досталась Сулле, который лестью и подкупом расположил народ в  свою
пользу. Вот почему Цезарь,  которому  Сулла  в  гневе  пригрозил  употребить
против него свою власть претора, издевательски ответил  ему:  "По  праву  ты
почитаешь своей эту власть - разве ты не купил ее?".
     После претуры Суллу посылают в  Каппадокию  {9},  как  было  объявлено,
чтобы вернуть туда Ариобарзана,  а  на  деле  -  чтобы  обуздать  Митридата,
который стал не в меру  предприимчив  и  чуть  ли  не  вдвое  увеличил  свое
могущество и державу. Войско, которое Сулла привел с собою,  было  невелико,
но с помощью ревностных союзников он,  перебив  много  каппадокийцев  и  еще
больше пришедших им на подмогу армян, изгнал Гордия и  водворил  на  царство
Ариобарзана.
     Когда Сулла стоял у Евфрата, к нему явился парфянин Оробаз, посол  царя
Арсака. До тех пор оба народа еще не соприкасались друг  с  другом;  видимо,
счастью своему Сулла обязан и тем, что первым из римлян, к  кому  обратились
парфяне с просьбой о союзе и дружбе, оказался именно он.  Рассказывают,  что
Сулла поставил три кресла - одно для Ариобарзана, другое для Оробаза, третье
для себя - и во время переговоров сидел посредине. Оробаза  парфянский  царь
впоследствии за это казнил, а Суллу  одни  хвалили  за  то,  что  он  унизил
варваров,  а  другие  хулили  за  наглость  и  неуместное  тщеславие.  Среди
спутников Оробаза, как передают, был один халдей {10}, который, посмотрев  в
лицо Сулле и познакомившись с движениями его духа и тела -  не  мельком,  но
изучив их природу согласно с правилами своей науки, -  сказал,  что  человек
этот непременно достигнет самого высокого положения, да и сейчас  приходится
удивляться, как он терпит над собой чью-то власть.
     По возвращении Суллы в Рим  Цензорин  обвинил  его  во  взяточничестве,
потому что из дружественного и союзного царства он вернулся с большой суммой
денег,  собранной  вопреки  закону.  Впрочем,  Цензорин  не  явился  в  суд,
отказавшись от обвинения.
     6. Между тем вражда Суллы и Мария получала все новую пищу; на этот  раз
поводом послужило честолюбие Бокха. Желая польстить римскому народу и  в  то
же время угодить Сулле, Бокх поставил на Капитолии статуи Победы с  трофеями
в руках, а подле них золотое  изображение  Югурты,  которого  Бокх  передает
Сулле. Когда рассерженный Марий собрался было  уничтожить  эти  изваяния,  а
сторонники  Суллы  готовились  встать  на  его   защиту   и   раздор   между
приверженцами того и другого едва не вверг  в  пламя  весь  город,  тогда-то
разразилась, сдержав  на  этот  раз  распрю,  давно  уже  угрожавшая  городу
Союзническая война. В войне этой, которая оказалась и чрезвычайно  жестокой,
и полной всяческих превратностей, которая принесла  римлянам  многочисленные
бедствия и самые тяжкие опасности, в этой  войне  Марий  не  смог  совершить
ничего великого и тем самым  доказал,  что  воинская  доблесть  нуждается  в
цветущем возрасте  и  силе;  Сулла  же  замечательными  подвигами  стяжал  у
сограждан славу великого полководца, у друзей - величайшего и даже у  врагов
- самого счастливого и удачливого.
     Однако Сулла избежал участи Тимофея, сына Конона, чьи враги, приписывая
его успехи счастливому случаю, заказали картину, на которой был  представлен
спящий  Тимофей  и  Счастье,  улавливающее  города  своею   сетью.   Тимофей
разгневался и бушевал, как последний мужлан, словно у  него  отнимали  славу
его дел, и как-то, вернувшись  из  похода,  как  считали,  вполне  удачного,
сказал, обращаясь к народу:  "А  уж  в  этом  походе,  афиняне,  Счастье  не
принимало никакого участия". В отместку  за  такое  нескрываемое  честолюбие
божество, говорят, зло подшутило над Тимофеем: он уже не совершил ни  одного
славного подвига, потерял удачу  во  всех  своих  делах  и,  рассорившись  с
народом, был изгнан  из  родного  города.  Сулла  же,  напротив,  не  только
испытывал удовольствие, когда завистники называли его счастливцем,  но  даже
сам раздувал эти толки, все свои успехи  приписывая  богам  и  объясняя  все
своим счастьем - то ли из хвастовства,  то  ли  действительно  следуя  своим
представлениям о божестве. Ведь и  в  "Воспоминаниях"  Суллы  написано,  что
дела, на которые он отваживался  по  внезапному  побуждению,  удавались  ему
лучше тех, которые он считал хорошо обдуманными.  Там  же  он  говорит,  что
больше одарен счастьем, чем военными способностями,  а  стало  быть,  отдает
предпочтение  счастью  перед  доблестью;  вообще  он  считал  себя  любимцем
божества - ведь даже согласие с Метеллом {11}, своим товарищем по  должности
и свойственником, он приписывал некоей божественной  удаче.  В  самом  деле,
тот, кто, как можно было ожидать, доставит  Сулле  немало  хлопот,  оказался
самым сговорчивым товарищем по  должности.  Кроме  того,  в  "Воспоминаниях"
Сулла убеждает Лукулла (которому это  сочинение  посвящено)  ни  на  что  не
полагаться с такой уверенностью, как на то, что укажет ему  ночью  божество.
Когда он был послан с войском на Союзническую войну, рассказывает Сулла,  то
близ Лаверны {12} широко разверзлась земля, оттуда вырвался язык  пламени  и
огненным столпом уперся в небо. Это, по словам предсказателей, означало, что
доблестный муж, с прекрасною и  необычною  внешностью,  придет  к  власти  и
прекратит нынешние смуты в государстве. И вот он-то сам, утверждал Сулла,  и
есть этот муж: ведь золотистые волосы отличают его среди других людей,  а  о
доблести своей  после  стольких  прекрасных  и  великих  подвигов  он  может
говорить без ложного стыда. Таковы были его представления о божественном.
     В остальном же он производил впечатление  человека  переменчивого  и  с
самим собой несогласного: он много отбирал насильно и еще  больше  раздавал,
без оснований возносил и без оснований оскорблял, обхаживал тех, в ком  имел
нужду, и чванился перед теми, кто имел нужду в нем, так что  непонятно,  что
было  более  свойственно  его  натуре  -  высокомерие  или  угодливость.  За
случайные провинности он засекал до смерти,  но  смотрел  сквозь  пальцы  на
самые тяжкие преступления, легко мирился с  лютой  обидой,  а  за  мелкие  и
ничтожные  оскорбления  мстил  казнями  и  конфискациями  имущества;   такую
несоразмерность в наказаниях можно,  пожалуй,  объяснить  тем,  что,  крутой
нравом и мстительный от природы, Сулла, ради пользы, умел  сдерживать  гнев,
уступая расчету. Так, когда его солдаты в ту же Союзническую войну камнями и
палками убили легата Альбина, бывшего претора, Сулла  оставил  столь  тяжкий
проступок безнаказанным и даже гордился этим, не без хвастовства говоря, что
благодаря  этому  его  люди,  дескать,  станут  еще  воинственнее,   искупая
храбростью свою вину. На тех, кто осуждал его,  Сулла  не  обращал  никакого
внимания, но угождал собственному войску, уже  тогда  замышляя  покончить  с
Марием, и  считая,  что  война  с  союзниками  окончена,  надеялся  получить
командование в войне с Митридатом.
     По возвращении Суллы в  Рим  его  выбрали  консулом  вместе  с  Квинтом
Помпеем. Сулле было тогда пятьдесят лет, и в ту пору он вступил  в  почетный
для него брак с Цецилией, дочерью верховного жреца  Метелла.  За  это  Суллу
высмеивали в многочисленных песенках, ходивших  среди  простонародья,  да  и
среди высшей знати многие были возмущены, считая, говоря словами Тита  {13},
что этот человек недостоин такой жены,  хотя  сами  признали  его  достойным
консульства. Замужем за Суллой побывала, впрочем, не одна Метелла:  впервые,
еще юнцом, он женился на Илии, которая родила ему дочку, затем,  после  нее,
на Элии, в третий же раз на Клелии. Последней, под предлогом  ее  бесплодия,
он дал развод, отпустив ее с почетом: он и сказал о ней  много  хорошего,  и
богато одарил. Однако, введя всего через несколько дней в свой дом  Метеллу,
он показал, что не был честен в своих упреках Клелии.  Метелле  он,  правда,
угождал всегда и во всем, так что римскому народу, когда тот пожелал вернуть
из изгнания сторонников Мария, пришлось после полученного  от  Суллы  отказа
призвать на помощь Метеллу. Вероятно, и  с  афинянами,  взяв  их  город,  он
обошелся особенно жестоко, потому что они, насмехаясь над  ним  с  городских
стен, грубо поносили Метеллу. Но об этом ниже {14}.
     7. Когда Сулла, невысоко ценя консульство в сравнении с тем, что он для
себя готовил, в мыслях своих стремился к войне с Митридатом, соперником  его
выступил  Марий,  снедаемый  тщеславием  и  честолюбием  -  не  подвластными
возрасту страстями. Этот обрюзгший человек, которому в недавней войне  из-за
преклонных уже лет изменили силы, рвался за море, в дальние походы.  И  вот,
когда Сулла отправился к войску, куда его призывали не завершенные еще дела,
Марий оставаясь дома, занялся подготовкой пагубнейшей распри, принесшей Риму
больше вреда, чем все войны вместе взятые, как  то  и  предвещали  знамения,
посланные римлянам божеством. А именно, на древках знамен сам сабою вспыхнул
огонь, который едва погасили, три ворона притащили своих птенцов на дорогу и
съели, а остатки унесли обратно в гнездо. Мыши прогрызли золотые приношения,
выставленные в храме, а когда служители поймали  одну  самку,  она  принесла
пятерых мышат прямо в  мышеловке  и  троих  загрызла.  И  самое  главное:  с
безоблачного,  совершенно  ясного  неба  прозвучал   трубный   глас,   такой
пронзительный и горестный, что все обезумели от страха перед величием  этого
знамения. Этрусские толкователи объявили,  что  чудо  это  предвещает  смену
поколений и преображение всего  сущего.  Существует,  говорили  они,  восемь
человеческих поколений, различающихся между собой нравами и укладом жизни, и
для каждого  божеством  отведено  и  исчислено  время,  ограниченное  кругом
большого года {15}. Когда же этому кругу приходит конец, и начинается новый,
всякий раз то ли из земли, то ли с неба приходит  какое-нибудь  удивительное
знамение, чтобы те, кто размышлял над такими вещами и умудрен в них,  тотчас
поняли, что в мир явились люди, и  живущие,  и  мыслящие  по-иному,  и  боги
пекутся о них больше или меньше, чем о прежних.  Среди  прочего,  продолжали
прорицатели, при чередовании поколений большие перемены  испытывает  и  сама
наука предсказания будущего: она  то  обретает  большое  уважение,  а  также
точность и надежность, благодаря идущим от богов ясным знамениям, то  -  при
новом поколении, - напротив, влачит жалкое существование, рассуждая о многом
наугад и пытаясь  проникнуть  в  грядущее  с  помощью  темных  и  ненадежных
средств.   Вот    какие    предания    рассказывали    самые    ученые    из
толкователей-этрусков, те, что считались наиболее сведущими. Когда сенаторы,
заседая в храме Беллоны, слушали рассуждения гадателей об этих предметах,  в
храм на глазах у всех влетел воробей, в клюве  у  него  была  цикада,  часть
которой он выронил, а другую унес с собой. Гадатели возымели подозрение, что
это предвещает распрю и раздоры между имущими  и  площадною  чернью  города.
Последняя ведь голосиста, словно цикада, а те, другие,  -  сельские  жители,
обитающие среди полей.
     8. Марий тем временем заручился поддержкой народного трибуна Сульпиция,
человека, не знавшего себе равных в самых гнусных пороках {16}, так  что  не
стоило и задаваться вопросом, кого он превосходит испорченностью: можно было
спрашивать только, в чем он испорченнее самого себя. Жестокость, дерзость  и
жадность делали его нечувствительным к позору и способным на любую мерзость:
ведь это он, поставив посреди форума стол,  не  таясь,  подсчитывал  деньги,
вырученные  от  продажи   вольноотпущенникам   и   пришлым   прав   римского
гражданства. Сульпиций содержал  три  тысячи  вооруженных  мечами  бойцов  и
окружил себя толпой готовых на все молодых людей из всаднического  сословия,
которых  именовал  антисенатом.  Он  провел  закон,  по  которому  сенаторам
запрещалось иметь долг, превышающий две тысячи драхм, а  сам  оставил  после
себя долгов на три миллиона. Этот-то человек, обратившись по поручению Мария
к народу и нарушив силой  оружия  весь  ход  дел  в  государстве,  предложил
несколько вредных  законопроектов,  одним  из  которых  он  передавал  Марию
командование  в  Митридатовой  войне.   Это   вынудило   консулов   объявить
неприсутственные  дни,  тогда  Сульпиций  во  время   собрания,   созванного
консулами у храма Диоскуров {17}, возмутил  против  них  толпу,  и  в  числе
многих других на форуме погиб молодой сын консула Помпея. Сам Помпей бежал и
скрылся, а Сулле, загнанному погоней в дом Мария, пришлось выйти к народу  и
отменить решение о неприсутственных днях. Поэтому Сульпиций, который  Помпея
отрешил от должности, у Суллы консульства не отобрал,  но  лишь  перепоручил
поход против Митридата Марию и тут же послал в Нолу военных трибунов,  чтобы
те, приняв войско, привели его к Марию.
     9. Но Сулла, бежавший в лагерь,  успел  опередить  трибунов,  и  воины,
узнав о случившемся, побили посланцев Сульпиция камнями, а приверженцы Мария
в Риме со своей  стороны  принялись  избивать  друзей  Суллы  и  грабить  их
имущество. Появились изгнанники и  беглецы:  одни  пробирались  в  город  из
лагеря, другие из города в лагерь. Сенат, который  уже  не  был  свободен  в
своих решениях, но руководился предписаниями Мария и Сульпиция,  узнав,  что
Сулла идет на город, послал  двух  преторов,  Брута  и  Сервилия,  чтобы  те
запретили ему двигаться дальше. Преторы говорили с Суллой слишком дерзко,  и
воины, кинувшись на них, хотели их растерзать, но только изломали ликторские
розги {18}, сорвали с преторов окаймленные  пурпуром  тоги  и  после  многих
оскорблений отослали их назад. Вид  преторов,  лишенных  знаков  отличия,  и
принесенное ими известие о  том,  что  усобицу  уже  невозможно  сдержать  и
положение непоправимо, произвели тяжелое и страшное впечатление.  Марий  был
теперь занят подготовкой  к  борьбе,  а  Сулла,  располагая  шестью  полными
легионами, вместе с товарищем по должности двигался от Нолы; он  видел,  что
войско готово немедленно идти на город, но сам  колебался,  испытывая  страх
перед  опасным  начинанием.  Однако  когда  он  совершил   жертвоприношение,
прорицатель Постумий, протянув  к  нему  обе  руки,  потребовал,  чтобы  его
связали и до сражения продержали под стражей: он-де готов  пойти  на  казнь,
если все дела Суллы не придут к скорому и благополучному  завершению.  Да  и
самому Сулле, как рассказывают, во сне явилась богиня, чтить которую римляне
научились от каппадокийцев {19}, это то  ли  Луна,  то  ли  Минерва,  то  ли
Беллона. Сулле снилось, будто богиня, представ перед  ним,  протягивает  ему
молнию и, называя по имени каждого из его врагов, повелевает поразить их, и,
пораженные молнией, они падают  и  исчезают.  Доверившись  этому  видению  и
рассказав о нем товарищу по должности, Сулла,  как  только  рассвело,  повел
войско  на  Рим.  У  Пикт  {20}  его  встретило  посольство:  послы  умоляли
повременить, так как сенат восстановит справедливость, издав соответствующие
постановления.  Сулла  согласился  разбить  лагерь  здесь  же   и   приказал
командирам сделать для этого обычные в таких случаях промеры, так что послы,
поверив ему, ушли. Однако тотчас вслед за  тем  Сулла  выслал  вперед  Луция
Базилла и Гая Муммия, которые  захватили  ворота  и  стену  у  Эсквилинского
холма, а потом и сам устремился за ними со всею поспешностью, на  какую  был
способен. Хотя отряд Базилла, ворвавшись  в  город,  стал  одолевать  врага,
многочисленная  толпа  безоружного  народа  остановила  его  продвижение   и
оттеснила назад к стене. Но тут подоспел Сулла: увидев, что  происходит,  он
громким голосом отдал приказание поджигать дома и, схватив  пылающий  факел,
сам  кинулся  вперед,  а  лучникам   дал   приказ   осыпать   кровли   домов
зажигательными стрелами. Он  не  следовал  заранее  намеченному  плану,  но,
потеряв  власть  над   собой,   предоставил   своему   гневу   распоряжаться
происходящим. Перед  глазами  его  были  одни  враги,  и  он,  нисколько  не
задумываясь о друзьях, родственниках, домашних,  нимало  не  сочувствуя  им,
прокладывал себе путь огнем, не разбирающим правых и виноватых. Тем временем
Марий, оттесненный к храму Земли {21}, воззвал к рабам, обещая  им  свободу,
но, осиленный наступавшим противником, бежал из города.
     10. Сулла, созвав сенат, осудил на смерть самого Мария и еще нескольких
человек, в их числе и  народного  трибуна  Сульпиция.  Сульпиций,  преданный
своим рабом, был убит (раба этого Сулла сперва освободил, а  затем  приказал
сбросить со скалы), а за голову Мария Сулла назначил награду,  не  обнаружив
тем самым ни благоразумия, ни порядочности - ведь совсем незадолго он, придя
в дом Мария и сдавшись на его милость, был отпущен целым и невредимым.  Если
бы Марий тогда не отпустил Суллу, а дал Сульпицию  расправиться  с  ним,  он
остался бы полным хозяином положения, и все же он Суллу пощадил,  а  немного
спустя, когда Марий сам оказался в такой же крайности, с ним обошлись совсем
по-иному. Сенат втайне досадовал на  это,  а  народ  и  на  деле  дал  Сулле
почувствовать свою враждебность и возмущение. Так, провалив с позором Нония,
племянника Суллы, и Сервилия, которые домогались должностей, народ должности
эти отдал тем, чье избрание, как  предполагали,  доставит  Сулле  наибольшее
огорчение.
     Сулла же делал вид, что это его радует, -  ведь  благодаря  ему  народ,
дескать, и пользуется свободою поступать, как хочет, - а  чтобы  отвести  от
себя  ненависть  толпы,  провел  в  консулы  принадлежавшего  к  стану   его
противников Луция Цинну, взяв с него скрепленное страшными клятвами обещание
поддерживать дело Суллы. Цинна поднялся на Капитолий и, держа в руке камень,
принес присягу на верность, скрепив ее таким заклятием: пусть будет он, если
не сохранит доброго отношения к Сулле, вышвырнут из  города,  подобно  этому
камню, брошенному его собственной рукой. После этого  в  присутствии  многих
свидетелей он бросил камень на землю. Но вступив в должность  Цинна  тут  же
принялся расшатывать устои существовавшего порядка. Он  подготовил  судебное
дело против Суллы, поручив обвинение одному из народных трибунов - Виргинию.
Но Сулла, пожелав и обвинителю и судьям долго здравствовать,  отправился  на
войну с Митридатом.
     11. Говорят, что в те  самые  дни,  когда  Сулла  с  войском  готовился
покинуть Италию, Митридату, находившемуся тогда в  Пергаме,  явились  многие
знамения: так, пергамцы с помощью каких-то приспособлений опускали  на  него
сверху изображение Победы с венцом в руке, и  над  самой  головой  Митридата
статуя развалилась, а венец упал наземь и разбился на куски, так что народ в
театре был повергнут в ужас, а Митридат - в глубокое уныние, хотя успехи его
в то время превосходили все ожидания. Отняв  Азию  у  римлян,  а  Вифинию  и
Каппадокию у тамошних царей, он обосновался в Пергаме, наделяя своих  друзей
богатствами, землями и неограниченной  властью;  из  сыновей  его  один,  не
тревожимый никем, управлял старинными владениями в Понте и Боспоре вплоть до
необитаемых областей за Мэотидой, другой  же,  Ариарат,  с  большим  войском
покорял Фракию и Македонию. И в иных краях, подчиняя  их  власти  Митридата,
действовали его полководцы, самым выдающимся из которых был Архелай. Корабли
Архелая господствовали почти над всем морем,  он  подчинил  себе  Киклады  и
другие расположенные по эту сторону мыса Малеи острова, завладел даже  самой
Эвбеей; выступив из Афин, он склонил  к  отпадению  от  Рима  все  греческие
племена до границ Фессалии и лишь при Херонее  потерпел  небольшую  неудачу.
Здесь встретил его Бруттий Сура, легат Сентия,  претора  Македонии,  человек
замечательной отваги и ума. Оказав упорное  сопротивление  Архелаю,  который
подобно бурному потоку несся по Беотии, и выдержав при  Херонее  три  битвы,
Бруттий задержал его и вновь оттеснил к морю. Но, получив от  Луция  Лукулла
приказание  освободить  место  для  приближающегося  Суллы,  которому  сенат
поручил вести эту войну, Бруттий тотчас оставил Беотию и вернулся к  Сентию,
хотя дела его шли успешнее, чем он мог надеяться, а греки, привлеченные  его
безупречным благородством, уже готовы были перейти на сторону римлян. И  все
же именно эти подвиги прославили Бруттия всего сильнее.
     12. Сразу овладев остальными городами  Греции,  призвавшими  его  через
послов, Сулла подступил со всеми своими силами  к  Афинам,  которые  держали
сторону царя, вынуждаемые к этому  тиранном  Аристионом  и,  окружив  Пирей,
повел осаду, установив всевозможные военные машины и вступая во всякого рода
стычки. И хотя, выжди Сулла немного,  он  без  малейшей  опасности  взял  бы
Верхний город  {22},  уже  доведенный  голодом  до  крайности,  но  стремясь
поскорее возвратиться в Рим  из  боязни,  как  бы  там  не  произошел  новый
переворот, он торопил события, не останавливаясь в ходе войны перед опасными
предприятиями, многочисленными сражениями и громадными расходами: не  говоря
о прочих приготовлениях, только  на  работах  по  сооружению  осадных  машин
ежедневно были заняты десять тысяч пар мулов. Так как многие машины выходили
из строя -  рушились  под  собственной  тяжестью  или  сгорали,  подожженные
зажигательными стрелами врагов, и потому не хватало леса, Сулла принялся  за
священные рощи: он опустошил Академию, самый богатый деревьями  пригород,  и
Ликей {23}.
     Нуждаясь в больших деньгах для ведения войны, Сулла не оставил в  покое
и  святилища  Эллады,  посылая  то  в  Эпидавр  {24},  то   в   Олимпию   за
прекраснейшими и ценнейшими из приношений. Даже дельфийским  амфиктионам  он
написал, что сокровища бога лучше было бы перевезти к нему,  у  него-де  они
будут целее, а если он и воспользуется ими, то возместит  взятое  в  прежних
размерах. Вслед за тем он послал туда своего друга, фокейца Кафиса, приказав
ему принять каждую вещь по весу.  Кафис  прибыл  в  Дельфы,  но  не  решался
прикоснуться к святыням и пролил много слез, оплакивая при амфиктионах  свою
участь. И когда кто-то сказал ему, что слышал, как зазвучала  находящаяся  в
храме кифара, Кафис, то ли поверив этому, то ли желая  внушить  Сулле  страх
перед божеством, написал ему об  этом.  Но  Сулла  насмешливо  ответил,  что
удивляется Кафису: неужели тот не понимает, что пением выражают  веселье,  а
не гнев, и велел своему посланцу быть смелее и  принять  вещи,  которые  бог
отдает с радостью. И вот, когда все прочие сокровища втайне  от  большинства
греков были отправлены  к  Сулле,  амфиктионам  пришлось,  наконец,  сломать
серебряную  бочку,  которая  одна  еще  оставалась  нетронутой  из   царских
пожертвований {25} и  которую  из-за  ее  величины  и  тяжести  нельзя  было
взвалить целиком на вьючных животных. Тут им вспомнились Тит Фламинин, Маний
Ацилий и Эмилий Павел: один из них выгнал из  Греции  Антиоха,  двое  других
разгромили в войнах македонских царей, и все же они  не  только  не  тронули
эллинских святилищ, но даже сами  пополнили  их  новыми  дарами,  почтили  и
возвеличили. Да, но ведь они  в  согласии  с  законом  распоряжались  людьми
воздержными, привыкшими беспрекословно повиноваться начальствующим, и  сами,
обладая царственной возвышенностью духа, соблюдали умеренность  в  расходах,
ограничиваясь скромными и  строго  определенными  тратами,  а  лесть  войску
почитали более позорной, нежели страх перед  врагом;  теперь  же  полководцы
добивались первенства не доблестью, а насилием и, нуждаясь в  войске  больше
для борьбы друг против друга, чем против врагов, вынуждены  были,  командуя,
заискивать перед подчиненными и  сами  не  заметили,  как,  бросая  солдатам
деньги на удовлетворение их низменных потребностей и тем покупая  их  труды,
сделали предметом купли-продажи и самое  родину,  а  желая  властвовать  над
лучшими, оказались в рабстве у худших из худших. Вот что  изгнало  Мария,  а
потом вернуло его для войны с Суллою, вот что сделало Цинну убийцею  Октавия
и Фимбрию убийцею Флакка {26}. Но едва ли не главным виновником,  положившим
начало этому злу, был Сулла, который, чтобы соблазнить и  сманить  тех,  кто
служил под чужою командой, слишком щедро оделял своих солдат; тем  самым  он
развращал и чужих воинов, толкая их на  предательство,  и  своих,  делая  их
людьми безнадежно распущенными. Понятно, что он нуждался в крупных суммах, и
всего более для осады Афин.
     13. Дело в том, что Суллой овладело неодолимое, безумное желание  взять
Афины - потому ли, что он в каком-то исступлении бился с тенью  былой  славы
города,  потому  ли,  что  он  приходил  в  бешенство,  терпя   насмешки   и
издевательства, которыми с городских стен ежедневно осыпал  его,  глумясь  и
потешаясь над ним и над Метеллой, тиранн Аристион. Человек  этот,  чья  душа
была сплавом из наглости и жестокости, который усвоил  и  совместил  в  себе
худшие из Митридатовых пороков и  страстей,  подобно  смертоносной  болезни,
обрушился на город, прошедший некогда невредимым сквозь бесчисленные  войны,
претерпевший многие тираннии и усобицы, а теперь стоявший на краю гибели.  И
хотя медимн пшеницы стоил тогда в  Афинах  тысячу  драхм,  а  люди  питались
девичьей ромашкой, росшей вокруг акрополя, варили сандалии  и  лекифы  {27},
Аристион проводил время в ежедневных попойках и пирушках, военных плясках  и
насмешках над врагами, не тревожась о том, что священная лампада богини {28}
потухла из-за недостатка масла. Верховной жрице, которая  попросила  у  него
половину гектея  пшеницы,  он  послал  перцу,  а  членов  Совета  и  жрецов,
умолявших его пожалеть город  и  заключить  соглашение  с  Суллой,  разогнал
стрелами. Уже гораздо  позже,  и  то  с  большой  неохотой,  он  послал  для
переговоров  о  мире  двоих  или  троих  из  своих  собутыльников,  которые,
нисколько не интересуясь спасением города, важно повели  речь  о  Тесее,  об
Эвмолпе, о Персидских войнах, так что Сулла  сказал  им:  "Идите-ка  отсюда,
милейшие, и все свои россказни прихватите с собой: римляне ведь послали меня
в Афины не учиться, а усмирять изменников".
     14. Тогда-то, как передают, и  донес  кто-то  Сулле  о  подслушанном  в
Керамике разговоре:  старики  беседовали  между  собой  и  бранили  тиранна,
который не охраняет подступы к стене у Гептахалка, в том единственном месте,
где враги могут легко через нее перебраться. Сулла не  пропустил  мимо  ушей
это донесение, но посетив ночью удобное для приступа место и  осмотрев  его,
взялся за дело. Как рассказывает в своих "Воспоминаниях" сам  Сулла,  первым
взошел на стену Марк Атей. На неприятельского воина, который  преградил  ему
путь, Атей обрушил такой удар, что переломил меч о его шлем, и  все-таки  не
отступил, остался на своем месте и  упорно  его  удерживал.  Именно  с  этой
стороны и был взят город, как об этом рассказывают старейшие  из  афинян.  А
сам Сулла, срыв и сравняв с  землей  стену  между  Пирейскими  и  Священными
воротами {29}, вступил в город в полночь -  грозный,  под  рев  бесчисленных
труб и рогов, под победные клики и улюлюканье солдат,  которые,  получив  от
Суллы позволение грабить и убивать, с обнаженными мечами носились  по  узким
улицам.  Убитых  не  считали,  и  вплоть  до  сего  дня  лишь  по  огромному
пространству, залитому тогда кровью, судят об их множестве. Ведь, не  говоря
уже о тех, кто погиб в других частях города,  только  резня  вокруг  Площади
обагрила кровью весь Керамик по самые Двойные ворота, а многие говорят,  что
кровь вытекла за ворота и затопила пригород. Но сколь ни велико  было  число
людей, погибших насильственной смертью, не меньше было и тех, что  покончили
с собой, скорбя об участи родного города, который, как они  думали,  ожидало
разрушение. Это наполняло отчаянием лучших граждан - они боялись остаться  в
живых, не  надеясь  найти  в  Сулле  никакого  чувства  меры,  ни  малейшего
человеколюбия. Но когда в ноги Сулле повалились с мольбою изгнанники Мидий и
Каллифонт,  когда  с  просьбой  пощадить  город  обратились  к  нему   также
соратники-сенаторы, он, и сам уже пресытившись  местью,  произнес  несколько
слов в похвалу древним афинянам и сказал, что дарует немногих многим,  милуя
живых ради мертвых.
     Сулла взял Афины, как сам он говорил в  "Воспоминаниях",  в  мартовские
календы, в день, почти совпадающий с новолунием месяца анфестериона; в  этом
месяце, по случайному совпадению, афиняне  творят  многочисленные  обряды  в
память  о  страшных  бедствиях,  причиненных  проливными  дождями,  так  как
примерно в это время, по их расчетам, случился некогда потоп {30}.
     Когда город был взят, началась осада Акрополя, куда бежал  тиранн.  Она
была поручена Куриону. Тиранн стойко продержался немалое время,  пока  жажда
не вынудила его сдаться. И божество тотчас дало  знамение,  так  как  в  тот
самый день и час, когда Курион свел пленника вниз, на чистом  до  того  небе
собрались облака и хлынул ливень, насытивший водою Акрополь. Немного  спустя
Сулла взял Пирей и сжег большую часть его зданий, в том числе и удивительное
строение - арсенал Филона {31}.
     15. Тем временем военачальник Митридата Таксил, спустившись из Фракии и
Македонии со ста тысячами пехотинцев, десятью тысячами всадников  и  девятью
десятками серпоносных колесниц, вызвал к себе Архелая, который все еще стоял
на якоре у Мунихии, не желая очистить море, но и не  стремясь  к  схватке  с
римлянами, а считая  разумным  затянуть  военные  действия,  чтобы  оставить
противника без припасов. Сулла, однако, предвидел все это гораздо лучше, чем
Архелай, а потому из мест  скудных,  которые  и  в  мирное  время  не  могут
прокормить собственных  обитателей,  отошел  в  Беотию.  Расчет  его  многим
казался ошибочным, ибо, зная, что сила врага в колесницах и  коннице,  Сулла
тем не менее покинул суровую и  неудобную  для  действий  конницы  Аттику  и
оказался среди равнин и открытых пространств Беотии. Но, чтобы избежать, как
было сказано, голода и нужды, он вынужден был  пойти  навстречу  опасностям,
которыми грозило сражение. Кроме того,  Сулла  боялся  за  Гортензия.  Этого
искусного и горячего полководца, который вел к  Сулле  войско  из  Фессалии,
подстерегали в теснинах варвары. Вот какие причины заставили Суллу отойти  в
Беотию. Но Гортензия провел другою дорогою наш земляк  {32}  Кафис.  Обманув
варваров {33}, он вывел его через Парнас к самой Титоре, которая была  тогда
не городом, как ныне,  но  крепостцою  на  крутой  скале;  в  древности  там
укрылись и спасли свою  жизнь  и  имущество  бежавшие  от  Ксеркса  фокейцы.
Гортензий расположился лагерем  и  днем  отразил  натиск  врагов,  а  ночью,
преодолев трудный спуск к Патрониде, присоединился к вышедшему ему навстречу
Сулле.
     16.  Оказавшись  вместе,  они  заняли   холм,   возвышающийся   посреди
Элатийской равнины; холм этот велик, плодороден, а у подножия его есть вода.
Он называется Филобеот, и Сулла очень хвалит его природу  и  местоположение.
Когда  римляне  разбили  лагерь,  враги  увидели,  что  их  совсем  немного:
всадников оказалось не больше полутора  тысяч,  а  пеших  меньше  пятнадцати
тысяч.  Поэтому,  вопреки  сопротивлению  Архелая,  остальные  военачальники
выстроили войско к бою, покрыв  всю  равнину  конями,  колесницами,  щитами.
Воздух не вмещал крика и шума,  поднятого  множеством  племен,  одновременно
строившихся  в  боевой  порядок.  Даже   чванливая   пышность   драгоценного
снаряжения  отнюдь  не  была  бесполезна,  но  делала  свое  дело,  устрашая
противника: сверкание оружия, богато украшенного золотом и  серебром,  яркие
краски мидийских и скифских одеяний, сочетаясь с блеском меди  и  железа,  -
все это волновалось и двигалось, создавая огненную, устрашающую картину, так
что римляне сгрудились в своем лагере, и Сулла, который  никакими  уговорами
не мог вывести их из оцепенения, ничего не предпринимал, не желая  применять
силу к уклоняющимся от битвы, и с трудом сдерживал себя, глядя на  варваров,
с хвастливым смехом потешавшихся над римлянами. Но именно это  и  обернулось
для Суллы величайшей выгодой. Враги, которые и  без  того  были  не  слишком
послушны своим многочисленным начальникам, из презрения к римлянам перестали
соблюдать какой бы то ни было порядок. Лишь небольшая часть их оставалась  в
лагере, а все остальные в поисках добычи разбредались на  расстояние  многих
дней пути от лагеря. Сообщают, что они разрушили Панопей и разорили Лебадию,
ограбив святилище {34}, и все это - без приказания кого-либо из начальников.
А Сулла, негодуя и печалясь о  судьбе  городов,  которые  гибли  у  него  на
глазах, не позволял своим воинам бездельничать, но  принуждал  их  работать,
заставляя отводить русло Кефиса  и  копать  рвы;  он  не  давал  им  никакой
передышки   и   беспощадно   наказывал   нерадивых,   чтобы   отвращение   к
изнурительному труду заставило воинов самих желать опасности.
     Так и  вышло.  На  третий  день  работы  они  с  криком  стали  просить
проходившего мимо Суллу, чтобы он вел  их  на  врагов.  Сулла  ответил,  что
слышит это не от желающих сражаться, а от не желающих работать, однако, если
они и в самом деле хотят боя, пусть сразу идут с оружием туда - и он  указал
им на бывший акрополь Парапотамиев {35}. Этот  разрушенный  к  тому  времени
город35 стоял на крутом, скалистом холме;  от  горы  Гедилия  холм  отделяет
только река Асс, которая у самого подножия этого холма сливается с  Кефисом,
становясь от этого бурной и  стремительной  и  превращая  холм  в  природное
укрепление,  подходящее  для  лагеря.   Поэтому   Сулла,   заметивший,   что
неприятельские "медные щиты" устремились к этой высоте, захотел предупредить
их и овладеть ею первым. И он ею овладел, благодаря усердию своих солдат.  А
когда вытесненный оттуда Архелай двинулся на Херонею, херонейцы, служившие в
римском войске, обратились к Сулле с просьбой не оставлять их город в  беде.
Сулла послал туда одного из военных трибунов, Габиния, с легионом и отпустил
херонейцев, которые хотели было опередить Габиния, но  не  смогли.  Вот  как
благороден был этот человек: неся  спасение,  он  превзошел  усердием  самих
спасаемых. Юба, впрочем, говорит, что послан был не Габиний, а  Эриций.  Вот
как близка была опасность, которой счастливо избег наш город.
     17. Из Лебадии римлянам были присланы благоприятные вещания Трофония  и
предсказания  победы.  Об  этом  у  местных  жителей  существует   множество
рассказов, а в "Воспоминаниях" самого Суллы, в десятой книге, написано,  что
когда Херонейское сражение было уже выиграно, к  нему  пришел  Квинт  Титий,
человек отнюдь не безвестный среди тех, что вели торговые дела в  Греции,  и
сообщил, что Трофоний предсказывает в ближайшее время и на том же месте  еще
одну битву и победу. После этого строевой солдат по имени Сальвиен принес от
бога ответ,  какой  оборот  примут  дела  в  Италии.  Об  обличии  бога  оба
рассказали одно и то же: он показался  им  прекрасным  и  великим,  подобным
Зевсу Олимпийскому.
     Перейдя через Асс, Сулла расположился лагерем у подножия Гедилия против
Архелая, соорудившего сильное укрепление между Аконтием и  Гедилием.  Место,
где тот разбил свои шатры, и по сей день  зовется  Архелаем  по  его  имени.
Переждав один день, Сулла оставил здесь Мурену с легионом и двумя когортами,
чтобы помешать врагу беспрепятственно выстроиться в боевой  порядок,  а  сам
принес у Кефиса жертвы и по окончании священнодействия двинулся  к  Херонее,
где должен был принять стоявшее там войско и осмотреть так называемый Фурий,
захваченный  к  тому  времени  врагами.  Фурий  -  это   скалистая   вершина
конусообразной горы, которую мы зовем Орфопагом, внизу под ним - речка Мол и
храм Аполлона Фурийского. Этим именем бог называется в память о Фуро, матери
Херона,  который,  как   передают,   основал   Херонею.   Другие,   впрочем,
рассказывают, что здесь явилась Кадму корова {36}, данная ему  в  проводники
Пифийским богом, и от  нее  место  получило  такое  название:  словом  "фор"
финикийцы обозначают корову.
     Когда Сулла подходил к Херонее, военный трибун, которому было  поручено
командование в городе, во главе вооруженных  воинов  вышел  навстречу,  неся
лавровый венок. Сулла принял венок, приветствовал солдат и призвал их  смело
встретить опасность.  После  этого  к  нему  обратились  двое  херонейцев  -
Гомолоих и Анаксидам, которые брались,  получив  от  Суллы  небольшое  число
солдат, выбить  врагов,  державших  Фурий.  Есть,  говорили  они,  тропинка,
неизвестная неприятелю, - от так называемого Петраха мимо святилища Муз  она
выведет на Фурий, так что окажешься прямо над головой у  противника;  пройдя
по ней, нетрудно напасть на врагов и перебить их сверху камнями или  согнать
на равнину. Габиний засвидетельствовал мужество и  верность  этих  людей,  и
Сулла велел им взяться за дело. А сам он выстроил пехотинцев и,  распределив
конницу по двум крыльям, правое принял сам, а левое передал  Мурене.  Легаты
же Гальба и Гортензий с  запасными  когортами  поставлены  были  в  тылу  на
высотах, чтобы не допустить окружения: было видно, что  неприятель,  укрепив
одно из своих крыльев многочисленной конницей и  проворной  легкой  пехотой,
сделал его гибким и  подвижным,  готовясь  сильно  растянуть  его  и  обойти
римлян.
     18. Тем временем херонейцы, во главе  которых  Сулла  поставил  Эриция,
незаметно обойдя Фурий и появившись перед варварами, привели  их  в  сильное
смятение и обратили  в  бегство.  Многие  погибли  от  руки  товарищей,  ибо
понеслись вниз по склону, натыкаясь на собственные копья  и  сталкивая  друг
друга со скал, а неприятель, напиравший  сверху,  поражал  их  в  спину,  на
защищенную доспехами, так что павшие при Фурии исчисляются  тремя  тысячами.
Из бежавших одни нашли свою гибель, встретившись с двигавшимся им  наперерез
Муреной, который уже выстроил своих в боевой порядок, а другие, кинувшись  к
своему лагерю  и  впопыхах  налетев  на  фалангу,  перепугали  и  привели  в
замешательство большинство  солдат,  военачальников  же  заставили  потерять
время, что принесло огромный вред, ибо Сулла, едва заметив смятение в  рядах
противника, тут же ударил и быстро  преодолел  расстояние,  разделявшее  оба
войска, чем лишил силы серпоносные колесницы. Дело в том,  что  главное  для
этих колесниц - продолжительный разбег, который сообщает  стремительность  и
мощь их прорыву сквозь неприятельские ряды, а  на  коротком  расстоянии  они
бесполезны и бессильны, словно стрелы, пущенные из  плохо  натянутого  лука.
Так и вышло в тот раз у варваров, и римляне, отразив вялое нападение  лениво
двигавшихся первых колесниц, с рукоплесканиями и смехом  потребовали  новых,
как они обычно делают на бегах в цирке. Затем в бой вступила пехота; варвары
выставили вперед сариссы {37} и, сдвинув щиты, пытались сохранить  сомкнутый
строй. Но римляне побросали  свои  дротики  и  обнаженными  мечами  отбивали
вражеские копья, стремясь, поскорее схватиться  врукопашную,  так  как  были
охвачены гневом. Дело в том, что в первых рядах вражеского строя они увидели
пятнадцать тысяч рабов,  которых  царские  полководцы  набрали  по  городам,
объявили свободными и включили в число гоплитов. Какой-то римский центурион,
говорят, сказал, что только на Сатурналиях {38} случалось ему видеть,  чтобы
рабы пользовались свободой, да и то лишь в речах. Тем  не  менее,  благодаря
глубине и плотности своего строя,  рабы  слишком  медленно  уступали  напору
римской тяжелой пехоты и, вопреки  своей  природе,  стояли  отважно.  Только
множество дротиков и  зажигательных  стрел,  пущенных  римлянами  из  задних
рядов, обратило их в беспорядочное бегство.
     19. Тогда Архелай повел правое крыло в обход, а  Гортензий  послал  для
бокового удара свои когорты, двинувшиеся беглым  шагом.  Но  Архелай  быстро
повернул против него две  тысячи  находившихся  при  нем  всадников,  и  под
натиском превосходящих сил противника Гортензию  пришлось  отойти  к  склону
горы, а враги мало-помалу оттесняли его от основных сил римлян и захватывали
в кольцо. Узнав об этом, Сулла бросил правое крыло, где бой еще не  начался,
и кинулся на помощь Гортензию. Но Архелай, догадавшись об этом  перестроении
по поднявшейся пыли, оставил Гортензия в  покое,  а  сам  повернул  своих  и
устремился туда, откуда ушел Сулла, на  правый  фланг,  чтобы  в  отсутствие
командующего захватить римлян врасплох. В тот же миг и Мурена  был  атакован
Таксилом с его "медными щитами",  так  что  доносившиеся  с  двух  сторон  и
отражавшиеся от окрестных гор крики остановили Суллу, который не мог решить,
где его присутствие нужнее. Он принял решение вернуться на прежнее место, на
помощь Мурене отправил Гортензия с четырьмя когортами, а сам, приказав пятой
следовать за собой, поспешил на правый фланг, который  и  без  него  успешно
выдерживал натиск Архелая. С появлением Суллы враг  был  полностью  сломлен,
разбит и бежал без оглядки, а римляне гнали беглецов до реки и горы Аконтия.
Сулла не кинул в опасности и Мурену, но устремился на подмогу его воинам,  а
увидав, что они уже одолевают неприятеля, присоединился  к  преследователям.
Многие из варваров погибли на равнине,  но  большинство  было  изрублено  во
время бегства к лагерю, так что из несметного множества их лишь десять тысяч
добрались  до  Халкиды.  Сулла  не  досчитался,  как  он  сам  рассказывает,
четырнадцати солдат, да и  из  тех  двое  к  вечеру  вернулись.  Поэтому  на
поставленных им трофеях Сулла написал имена Марса, Победы и Венеры {39} -  в
знак того, что своим успехом не менее обязан счастью, чем искусству и  силе.
Один трофей, в память  о  сражении  на  равнине,  Сулла  поставил  там,  где
началось отступление воинов  Архелая,  бежавших  до  ручья  Мола,  а  другой
воздвигнут на вершине Фурия в память  об  окружении  варваров,  и  греческие
письмена на нем называют героев этого дела - Гомолоиха и Анаксидама.
     Победу Сулла отпраздновал в Фивах, соорудив театр у Эдипова  источника.
Судьями на состязаниях были греки, вызванные из других городов,  так  как  к
фиванцам Сулла питал непримиримую вражду  {40}  и  отрезал  у  них  половину
земли, посвятив ее Пифийскому и Олимпийскому  богам  и  приказав,  чтобы  из
доходов с этих земель были возмещены богам те деньги, которые он взял.
     20.  После  этого  Сулла,  узнав,  что  принадлежавший  к   стану   его
противников Флакк избран консулом и плывет с войском  через  Ионийское  море
будто бы для борьбы с Митридатом, а  на  деле  -  с  ним,  Суллою,  двинулся
навстречу ему в Фессалию. Когда Сулла находился у города Мелитии,  с  разных
сторон стали приходить вести, что в тылу у него опять  действует,  опустошая
все на своем пути, царская армия,  численностью  не  уступающая  прежней.  В
Халкиду с множеством кораблей прибыл  Дорилай,  который  привез  восемьдесят
тысяч отборных воинов Митридата, наилучшим образом обученных и  привыкших  к
порядку и повиновению, тотчас вторгся в Беотию и овладел  всей  страной.  Не
взирая  на  сопротивление  Архелая,  Дорилай  очень  хотел  принудить  Суллу
вступить  в  бой,  а  насчет  предыдущего  сражения  говорил,  что  не   без
предательства, дескать, стала  возможной  гибель  такого  огромного  войска.
Впрочем, Сулла быстро вернулся и показал Дорилаю, что Архелай  и  разумен  и
хорошо знаком  с  доблестью  римлян:  после  небольшой  стычки  с  Суллой  у
Тилфоссия Дорилай сам оказался первым среди тех, кто предпочитал  не  решать
дело битвой, но затягивая войну, вынуждать  противника  к  напрасной  потере
средств и времени. Тем не менее  сама  позиция  придала  решимости  Архелаю,
который расположился лагерем у Орхомена, ибо местность  здесь  предоставляла
наилучшие условия для сражения тому, чья сила была  в  коннице.  Среди  всех
равнин Беотии, отличающихся обширностью и красотой, лишь та, что примыкает к
Орхомену, совершенно лишена  деревьев  и  простирается  до  самых  болот,  в
которых теряется река Мелан, берущая свое начало под городом орхоменцев. Это
единственная из греческих рек, которая велика и судоходна в верховьях,  а  к
летнему солнцестоянию разливается,  подобно  Нилу,  и  взращивает  растения,
подобные нильским - только здесь они малорослы  и  не  приносят  плодов.  Но
протяженность ее невелика, почти вся вода вскоре теряется в глухих болотах и
лишь небольшая часть ее вливается в Кефис -  как  раз  там,  где  на  болоте
больше всего тростника, который идет на флейты.
     21. Когда обе армии стали лагерем поблизости одна  от  другой,  Архелай
расположился на отдых, а Сулла стал вести рвы с  двух  сторон,  чтобы,  если
удастся, отрезать врагов от удобных для конницы  мест  с  твердой  почвой  и
оттеснить в болота. Враги, однако, этого не потерпели, но, получив от  своих
полководцев разрешение действовать, потоком хлынули на римлян  и  не  только
рассеяли тех, кого Сулла назначил  на  работы,  но  и  смяли  большую  часть
выстроенного к бою  войска,  которое  обратилось  в  бегство.  Тогда  Сулла,
спрыгнув с коня и схватив знамя, сам кинулся  навстречу  врагам,  пробиваясь
сквозь толпу бегущих и крича: "Римляне, здесь,  видно,  найду  я  прекрасную
смерть, а вы запомните что на вопрос: "Где предали  вы  своего  императора?"
{41} - вам придется отвечать: "При Орхомене"". Слова эти  заставили  бегущих
повернуть, и с правого крыла на помощь Сулле подошли две когорты,  во  главе
которых он оттеснил врага. Затем, отведя своих  чуть-чуть  назад  и  дав  им
позавтракать,  Сулла  вновь  принялся  рыть  ров  перед  вражеским  лагерем.
Противники снова атаковали - в более строгом порядке,  чем  прежде.  В  этой
стычке на правом крыле погиб, сражаясь с  замечательной  доблестью,  пасынок
Архелая Диоген, а лучники, теснимые римлянами так,  что  не  могли  натянуть
лук, пытались отразить противника, сжимая в кулаке пучок стрел и действуя им
наподобие меча. Наконец их загнали в лагерь, и  они  провели  тяжелую  ночь,
страдая от ран и горюя о погибших. На  следующий  день  Сулла  опять  подвел
своих солдат к вражескому лагерю  и  продолжил  работу.  Враги  высыпали  во
множестве, готовые к сражению, Сулла напал на них и, обратив в бегство, взял
штурмом лагерь, который остальные варвары,  видя  поражение  своих,  уже  не
отважились защищать. Кровь убитых наполнила болота, озеро {42} было завалено
трупами, и до сих пор, по прошествии почти двухсот лет, в трясине находят во
множестве варварские стрелы, шлемы, обломки железных панцирей  и  мечи.  Вот
что, насколько нам известно, произошло у Херонеи и при Орхомене.
     22. Между тем в Риме Цинна и  Карбон  чинили  беззаконные  насилия  над
знатнейшими людьми и многие бежали от тираннии, устремляясь, как в  надежную
гавань, в лагерь Суллы, так что недолгое время спустя вокруг него  собралось
подобие сената. К нему прибыла и Метелла,  которая,  взяв  детей,  с  трудом
выбралась из города. Она принесла Сулле весть о том, что дом  и  имения  его
сожжены недругами, и молила прийти на помощь оставшимся на  родине.  И  вот,
когда Сулла  колебался,  не  зная,  что  предпринять  (он  не  мог  оставить
отечество в беде, но и уходить, бросив неоконченным столь важное начинание -
войну против  Митридата,  не  собирался),  явился  к  нему  делосский  купец
Архелай,  который  тайно  привез  многообещающие  предложения  от   царского
полководца Архелая. Это так обрадовало Суллу, что он поспешил встретиться  с
вражеским полководцем для переговоров. Встретились они у моря,  близ  Делия,
где находится святилище Аполлона. Первым говорил Архелай; он  убеждал  Суллу
оставить Азию и Понт и, взяв у царя деньги,  триеры  и  сколько  понадобится
войска, плыть в Рим, чтобы начать войну со своими противниками. Сулла  же  в
свою очередь советовал Архелаю не заботиться  о  Митридате,  но  воцарившись
вместо него, сделаться союзником римского народа  и  выдать  флот.  А  когда
Архелай отверг мысль  о  предательстве,  Сулла  сказал:  "Так,  значит,  ты,
Архелай,  каппадокиец  и  раб,  или,  если  угодно,  друг  царя-варвара,  не
соглашаешься на постыдное дело даже ради таких  великих  благ,  а  со  мною,
Суллою, римским полководцем, смеешь заводить разговор о предательстве. Будто
ты не тот самый Архелай, что бежал от Херонеи с горсткой  солдат,  уцелевших
от стодвадцатитысячного войска, два дня прятался  в  Орхоменских  болотах  и
завалил все дороги Беотии трупами своих людей!"  После  этого  Архелай  стал
вести себя по-другому и, простершись ниц, умолял  Суллу  прекратить  военные
действия и примириться  с  Митридатом.  Сулла  согласился,  предложив  такие
условия мира: Митридат уходит из Азии и Пафлагонии, отказывается от  Вифинии
в пользу Никомеда и от Каппадокии в пользу Ариобарзана, выплачивает римлянам
две тысячи  талантов  и  передает  им  семьдесят  обитых  медью  кораблей  с
соответствующим снаряжением, Сулла же закрепляет за  Митридатом  все  прочие
владения и объявляет его союзником римлян.
     23. Договорившись с Архелаем, Сулла повернул назад и через  Фессалию  и
Македонию двинулся к Геллеспонту вместе с Архелаем,  которому  оказывал  все
знаки уважения. Когда близ Лариссы Архелай опасно  заболел,  Сулла,  прервав
поход, заботился о нем, как об одном из собственных полководцев. Это внушало
подозрения, что Херонейская битва не была честной. К тому же Сулла, отпустив
из плена захваченных им друзей Митридата, лишь  тиранна  Аристиона,  который
был врагом Архелая, умертвил ядом. Наконец, что всего важнее, Сулла  подарил
Архелаю десять тысяч плефров земли на Эвбее и объявил его другом и союзником
римского народа. Во всяком случае сам Сулла в своих "Воспоминаниях" защищает
себя от таких обвинений.
     Вскоре прибыли послы от Митридата и  сообщили,  что  он  принимает  все
условия, но просит, чтобы у него не отбирали Пафлагонию, и с  требованием  о
выдаче флота решительно не согласен. "Что вы говорите?  -  отвечал  в  гневе
Сулла. - Митридат притязает на Пафлагонию и спорит о флоте?  А  я-то  думал,
что он поклонится мне в ноги, если я оставлю ему правую его руку, которою он
погубил столько римлян? {43} Но погодите, скоро я  переправлюсь  в  Азию,  и
тогда он заговорит по-другому, а то  сидит  в  Пергаме  и  отдает  последние
распоряжения в войне, которой  и  в  глаза  не  видал!"  Послы,  напуганные,
замолчали, Архелай же принялся умолять Суллу и старался смягчить  его  гнев,
взяв его за правую руку и проливая слезы. Наконец он уговорил  Суллу,  чтобы
тот послал к Митридату его самого: он-де  добьется  мира  на  тех  условиях,
каких хочет Сулла, а если не убедит царя, то покончит с собой. С  тем  Сулла
его и отправил, а сам, вторгшись в страну медов и сильно опустошив ее, опять
повернул в Македонию. Подле Филипп его поджидал Архелай с  вестью,  что  все
улажено и что Митридат очень просит Суллу встретиться с ним для переговоров.
Главной причиной тому был  Фимбрия,  который,  умертвив  Флакка  -  консула,
принадлежавшего к противникам Суллы, и победив Митридатовых полководцев, шел
теперь на самого царя. Страшась его, Митридат  предпочел  добиваться  дружбы
Суллы.
     24. Итак,  встреча  состоялась  в  Дардане,  что  в  Троаде.  Митридата
сопровождали двести военных кораблей, двадцать тысяч гоплитов,  шесть  тысяч
всадников и множество серпоносных колесниц, Суллу - четыре когорты пехоты  и
двести всадников. Митридат вышел навстречу Сулле и протянул ему руку, но тот
начал с вопроса, прекратит ли он войну на условиях,  которые  согласованы  с
Архелаем. Царь отвечал молчанием, которое Сулла прервал словами:  "Просители
говорят первыми - молчать  могут  победители".  Тогда  Митридат,  защищаясь,
начал речь о войне, пытаясь одно приписать воле богов, а за другое возложить
вину на самих римлян. Тут Сулла, перебив его, сказал, что он давно слыхал от
других, а теперь и сам видит, сколь силен Митридат в красноречии: ведь  даже
держа речь о таких подлых и беззаконных делах, он без всякого труда  находит
для них благовидные объяснения. Изобличив царя в совершенных им  жестокостях
и высказав свои обвинения, Сулла  еще  раз  спросил,  выполнит  ли  Митридат
условия, договоренность  о  которых  была  достигнута  через  Архелая.  Царь
ответил, что выполнит, и только тогда  Сулла  приветствовал  его  и,  обняв,
поцеловал, а затем подвел к нему царей Ариобарзана и Никомеда и примирил его
с ними. Наконец,  передав  Сулле  семьдесят  кораблей  и  пятьсот  лучников,
Митридат отплыл в Понт. Сулла чувствовал, что  его  воины  возмущены  мирным
соглашением,  ибо  они  считали  для   себя   страшным   позором   то,   что
ненавистнейший из царей, по приказу которого  в  один  день  перерезаны  сто
пятьдесят тысяч живших в Азии римлян, беспрепятственно отплывает из Азии,  с
богатой добычей, взятой в этой стране, которую он в течение четырех  лет  не
переставал грабить и облагать поборами.  Поэтому  Сулла  стал  оправдываться
перед ними, говоря, что если бы Фимбрия и Митридат объединились против него,
то воевать сразу с обоими было бы ему не по силам.
     25. Выступив против Фимбрии, который  стоял  лагерем  у  Фиатир,  Сулла
остановился поблизости и стал  обводить  его  лагерь  рвом.  Воины  Фимбрии,
выходя  за  частокол  в  одних  туниках,  приветствовали  солдат   Суллы   и
принимались усердно помогать им в работе. Сам Фимбрия, убедившись в измене и
боясь Суллы, в котором видел непримиримого врага, покончил  самоубийством  в
собственном лагере.
     Азию же Сулла покарал {44} общим штрафом в двадцать тысяч  талантов,  а
кроме того, наглым вымогательством размещенных на постой солдат разорил чуть
не каждый  частный  дом.  Было  указано,  что  домохозяин  обязан  ежедневно
выдавать своему постояльцу по четыре тетрадрахмы и кормить обедом его самого
и его друзей, сколько бы тому ни вздумалось привести,  а  центурион  получал
пятьдесят драхм в день и одежду - отдельно для дома и для улицы.
     26. Сулла отплыл из Эфеса со всеми кораблями и на третий день  вошел  в
гавань Пирея. Его посвятили в таинства {45}, и  он  забрал  себе  библиотеку
теосца  Апелликона,  в  которой  были  почти  все  сочинения  Аристотеля   и
Феофраста, тогда еще мало кому известные. Когда библиотека была доставлена в
Рим, грамматик Тираннион, как  рассказывают,  многое  привел  в  порядок,  а
родосец Андроник, получив от Тиранниона копии привезенных книг,  обнародовал
их  и  составил  указатели,  которыми  пользуются  и  поныне.   Старшие   же
перипатетики сами по себе были, видимо,  людьми  умными  и  учеными,  но  из
сочинений Аристотеля и Феофраста знали, кажется, немногое, и то  не  слишком
хорошо, потому что наследство скепсийца  Нелея,  которому  Феофраст  оставил
свои книги, досталось людям невежественным и безразличным к науке.
     Сулла находился в Афинах, когда его стало мучить болезненное оцепенение
и тяжесть в ногах - то, что Страбон {46} называет "детским лепетом подагры".
Перебравшись  из-за  этого  в  Эдепс  {47},  он  лечился  теплыми  водами  и
развлекался, проводя время в обществе актеров. Раз, когда он прогуливался по
берегу моря, какие-то рыбаки поднесли ему несколько великолепных рыб. Узнав,
что рыбаки из Галеи, Сулла, обрадованный подарком, спросил: "Так  кто-то  из
галейцев еще  жив?"  (Преследуя  врага  после  победы  при  Орхомене,  Сулла
разрушил сразу три беотийских города - Анфедон, Ларимну и Галеи.) У  рыбаков
от ужаса отнялся язык, но Сулла,  улыбнувшись,  разрешил  им  удалиться,  не
страшась за будущее: дескать, заступники, с  которыми  они  к  нему  пришли,
неплохи и заслуживают внимания. Говорят, что после этого  галейцы,  осмелев,
вернулись в свой город.
     27. А Сулла, спустившись через Фессалию и Македонию к  морю,  готовился
на тысяче двухстах кораблях переправиться из Диррахия в Брундизий. Невдалеке
от Диррахия расположена Аполлония, а с нею рядом Нимфей -  священное  место,
где в горах, среди зелени лесов и лугов, бьют  источники  неугасимого  огня.
Рассказывают, что здесь поймали спящего  сатира,  такого,  каких  изображают
ваятели  и  живописцы.  Его  привели  к  Сулле  и,  призвав   многочисленных
переводчиков, стали расспрашивать, кто он такой. Но он  не  произнес  ничего
вразумительного, а только испустил грубый  крик,  более  всего  напоминавший
смесь конского ржания с козлиным блеянием. Напуганный Сулла  велел  прогнать
его с глаз долой.
     Собираясь перевезти воинов через море, Сулла боялся, как бы,  достигнув
Италии, они не разбрелись по своим городам  {48}.  Но  они  по  собственному
почину принесли клятву не  расходиться  и  самовольно  не  чинить  в  Италии
никаких насилий, а затем, видя,  что  Сулла  нуждается  в  больших  деньгах,
устроили сбор пожертвований и вносили каждый по своим  возможностям.  Сулла,
правда, не принял пожертвований, но  похвалил  своих  людей  за  усердие,  и
ободрил их, а затем, как он сам рассказывает, приступил к  переправе,  чтобы
выступить  против  пятнадцати  неприятельских   полководцев,   располагавших
четырьмястами   пятьюдесятью   когортами   {49}.   Божество   недвусмысленно
возвестило ему удачу, ибо, когда, только  что  переправившись,  он  совершал
близ Тарента  жертвоприношение,  на  печени  жертвенного  животного  увидели
очертания лаврового венка с двумя лентами. А  незадолго  до  переправы  близ
горы Тифаты {50} в Кампании средь бела дня появились два огромных козла; они
дрались, воспроизводя все движения людей в бою. Но  то  было  лишь  видение:
мало-помалу поднимаясь от земли, оно расплылось в воздухе,  подобно  неясным
теням, и, наконец, исчезло. Спустя недолгое время на этом самом месте,  куда
Марий-младший и консул Норбан привели большие силы, Сулла, даже не  выстроив
и не разделив войско на отряды, но положившись на всеобщее  воодушевление  и
единодушный порыв отваги, обратил врагов в бегство и,  перебив  семь  тысяч,
загнал Норбана в город  Капую.  Это,  по  словам  Суллы  {51},  и  послужило
причиной тому, что воины его не разошлись по городам, но остались в строю  и
исполнились  презрения  к  противнику,  гораздо  более  многочисленному.   В
Сильвии, рассказывает Сулла, повстречался ему раб некоего Понтия,  одержимый
божественным наитием, и сказал, что его устами Беллона возвещает Сулле успех
и победу в этой войне, но, если Сулла не поторопится, сгорит Капитолий,  что
и случилось в предсказанный рабом  день,  а  именно,  накануне  квинтильских
(или, как мы теперь их называем, июльских) нон {52}.
     А вот что произошло с Марком Лукуллом, одним из полководцев  Суллы.  Он
стоял  у  Фидентии  с  шестнадцатью  когортами  против   пятидесяти   когорт
противника, и  хотя  видел  боевой  пыл  своих  воинов,  не  решался  начать
сражение, так как многие из его людей  были  безоружны.  Пока  он  медлил  и
раздумывал, подул мягкий, ласковый ветерок и осыпал  войско  дождем  цветов,
принесенных с соседнего луга, и цветы сами собою так легли на щиты  и  шлемы
воинов, что врагам показалось, будто  бы  это  венки.  Воодушевленные  этим,
воины Лукулла начали  сражение  и,  перебив  восемнадцать  тысяч,  захватили
неприятельский  лагерь.  Этот  Лукулл  приходился   братом   тому,   который
впоследствии победил Митридата и Тиграна.
     28.  Все  еще  видя  себя   окруженным   многочисленными   лагерями   и
значительными силами противника,  а  потому  действуя  как  оружием,  так  и
хитростью, Сулла пригласил к себе для мирных переговоров второго  консула  -
Сципиона. Тот принял его  приглашение,  начались  встречи  и  совещания,  но
Сулла,  постоянно  находя  новые  предлоги,  все  откладывал   окончательное
решение, а тем временем  разлагал  солдат  Сципиона  с  помощью  собственных
воинов, которые были столь же искусны во всякого рода  хитростях  и  кознях,
как и сам их полководец. Они приходили в лагерь к неприятелям и,  оказываясь
среди них, одних сразу сманивали деньгами, других обещаниями, третьих лестью
и уговорами. Наконец Сулла с двадцатью когортами подошел вплотную  к  лагерю
Сципиона. Солдаты Суллы приветствовали солдат Сципиона,  а  те  ответили  на
приветствие и присоединились к ним. Покинутый Сципион был  схвачен  в  своей
палатке, но отпущен, а Сулла, который, как на подсадных  птиц,  приманил  на
свои двадцать когорт сорок неприятельских, увел  всех  в  свой  лагерь.  Вот
почему Карбон, говорят, сказал, что, воюя с жившими в душе Суллы  лисицей  и
львом, он больше терпел от лисицы.
     После этого при Сигнии Марий, у которого было восемьдесят пять  когорт,
стал вызывать Суллу на бой. Сулла и сам жаждал сражения именно в этот  день,
потому что увидел такой сон: приснилось ему, что  старик  Марий,  уже  давно
умерший,  советует  Марию,  своему  сыну,  остерегаться  наступающего   дня,
который-де несет ему тяжкую неудачу. Поэтому Сулла жаждал боя  и  послал  за
Долабеллой, чей лагерь находился поодаль. Но  так  как  дороги  были  заняты
врагами, преграждавшими путь Сулле, солдаты его,  с  боем  прокладывая  себе
дорогу,  устали,  а  заставший  их  за  этими  трудами  ливень  измучил   их
окончательно. Центурионы подошли к Сулле и указали ему на  солдат,  которые,
не держась на ногах от усталости, отдыхали на земле, подложив под себя щиты,
и просили отложить сражение. Но когда Сулла  нехотя  согласился,  а  солдаты
стали насыпать вал для лагеря и рыть ров, на них напал Марий.  Гордо  скакал
он перед строем, надеясь, что рассеет войско, в котором царит замешательство
и беспорядок. И тут волею божества совершилось то, о  чем  Сулла  слышал  во
сне. Гнев овладел его солдатами и, бросив работу  и  воткнув  свои  копья  в
землю  подле  рва,  они  выхватили  мечи  и  вступили  в  рукопашный  бой  с
противниками. Те долго не продержались, но обратились в бегство, и множество
их было убито. Марий бежал в Пренесту, но нашел  ворота  уже  запертыми.  Он
обвязался спущенною ему веревкой и был поднят  на  стену.  Некоторые  (в  их
числе и Фенестелла) говорят, что Марий и не заметил, как началось  сражение:
отдав все распоряжения, измученный бессонницей и усталый, он прилег на землю
и заснул где-то в тени; лишь потом, когда началось  бегство,  его  с  трудом
разбудили. В этом сражении  Сулла,  говорят,  потерял  только  двадцать  три
человека, а врагов перебил двадцать тысяч. Столь же  успешны  были  действия
его полководцев - Помпея, Красса, Метелла, Сервилия. Не  потерпев  почти  ни
одной неудачи, - разве что самые незначительные,  -  они  сокрушили  большие
силы врагов, так что  глава  стана  противников,  Карбон,  ночью  сбежал  от
собственного войска и отплыл в Африку.
     29. Но в последнем сражении самниту Телезину, который напал  на  Суллу,
как запасной  борец  на  утомленного  атлета,  едва  не  удалось  разбить  и
уничтожить его у самых ворот Рима. Дело  было  так.  Собрав  большой  отряд,
Телезин вместе с луканцем Лампонием спешил к Пренесте, чтобы  освободить  от
осады Мария, но тут узнал, что навстречу ему уже движется Сулла,  а  с  тыла
подходит Помпей. Ни вперед, ни назад пути не было, и Телезин, опытный  воин,
испытанный в тяжелых боях,  снявшись  ночью  с  лагеря,  тронулся  со  всеми
войсками прямо к Риму. Еще немного - и он ворвался бы в  беззащитный  город.
Но, не доходя десяти стадиев  до  Коллинских  ворот  {53},  Телезин,  высоко
занесясь в своих надеждах и гордясь тем, что столько полководцев (и  каких!)
стали жертвами его хитрости, сделал привал. С рассветом против него выступил
конный отряд, составленный из знатнейших юношей города. Многие из  них  были
убиты и среди других благородный  и  прекрасный  человек  Аппий  Клавдий.  В
городе  началось  обычное  в  таких  случаях  смятение   -   крики   женщин,
беспорядочная беготня, как будто он был уже взят приступом,  и  тут  римляне
увидели Бальба: гоня во весь  опор,  он  прискакал  от  Суллы  с  семьюстами
всадников. Остановившись ненадолго, чтобы дать передышку  взмыленным  коням,
он приказал поскорее взнуздать их снова и напал на противника. Тем  временем
появился и сам Сулла. Он велел своим передовым, не теряя времени, завтракать
и  принялся  строить  боевую  линию.  Долабелла  и  Торкват  упрашивали  его
подождать, не идти с усталыми солдатами на крайне рискованное дело (ведь  не
с Карбоном и Марием предстояло им сражаться,  а  с  самнитами  и  луканцами,
самыми лютыми врагами Рима и самыми воинственными племенами), но он не  внял
их  просьбам  и  распорядился  протрубить  сигнал  к  нападению,  хотя   уже
перевалило за девятый час дня  {54}.  Началось  сражение,  каких  дотоле  не
бывало. На правом крыле, куда был  поставлен  Красс,  дела  шли  блестяще  и
римляне побеждали, но левому приходилось  худо,  и  Сулла  кинулся  туда  на
выручку. Под ним был белый конь, горячий и очень резвый, - по этому-то  коню
узнали его двое из врагов и направили на него свои копья. Сам Сулла этого не
заметил, но его конюх успел хлестнуть коня и заставить его отскочить как раз
настолько, чтобы копья воткнулись в землю у самого хвоста. Рассказывают, что
у Суллы было золотое изваяньице Аполлона, вывезенное из Дельф, которое он  в
сражениях всегда носил спрятанным  на  груди,  а  в  этот  раз,  целуя  его,
обратился к нему со словами:  "О  Аполлон  Пифийский,  ты,  кто  в  стольких
сражениях прославил и возвеличил счастливого Суллу Корнелия, кто  довел  его
до ворот родного города, неужели ты бросишь его теперь вместе с согражданами
на  позорную  гибель?".  Воззвав  в  таких  словах  к   богу,   Сулла,   как
рассказывают, принялся одних  умолять,  другим  угрожать,  третьих  стыдить.
Наконец, когда левое крыло все же было разбито, он, смешавшись  с  бегущими,
укрылся в лагере, потеряв много товарищей и близких. Немало римлян,  которые
вышли поглядеть на сражение, тоже нашли свою гибель  под  копытами  лошадей,
так что с городом, казалось, было уже покончено, и немногого  не  доставало,
чтобы Марий освободился от осады. Многие из беглецов кинулись к  Пренесте  и
советовали Лукрецию Офелле, оставленному  для  руководства  осадой,  немедля
сниматься с лагеря, так как Сулла-де погиб и Рим в руках неприятеля.
     30. Но уже глубокой  ночью  в  лагерь  Суллы  прибыли  люди  Красса  за
продовольствием для него и  его  воинов,  которые  после  одержанной  победы
преследовали врагов до самой Антемны {55}, и там же  расположились  лагерем.
Выслушав это известие и узнав, что большая часть  врагов  погибла,  Сулла  с
рассветом пришел к Антемне. Три тысячи неприятелей прислали к нему  вестника
с просьбой о пощаде, и Сулла обещал им безопасность, если они явятся к нему,
прежде нанеся ущерб остальным его врагам. Те поверили, напали  на  своих,  и
многие с обеих  сторон  полегли  от  рук  недавних  товарищей.  Однако  всех
уцелевших, как из нападавших, так  и  из  защищавшихся,  всего  около  шести
тысяч, Сулла собрал у цирка {56}, а сам созвал сенаторов на заседание в храм
Беллоны. И в то самое время, когда Сулла начал говорить, отряженные им  люди
принялись за избиение этих шести тысяч. Жертвы, которых  было  так  много  и
которых резали в  страшной  тесноте,  разумеется,  подняли  отчаянный  крик.
Сенаторы  были  потрясены,  но  уже  державший  речь  Сулла,  нисколько   не
изменившись в лице, сказал им, что требует внимания к своим  словам,  а  то,
что происходит снаружи, их не касается: там-де по его  повелению  вразумляют
кое-кого из негодяев.
     Тут уж и самому недогадливому из римлян стало ясно, что произошла смена
тираннов, а не падение тираннии. Марий с самого начала был крутого нрава,  и
власть лишь  усугубила  его  прирожденную  свирепость,  а  не  изменила  его
естество. Сулла же, напротив, вкусив счастья, сперва  вел  себя  умеренно  и
просто, его стали считать и вождем знати и благодетелем народа, к тому же он
с молодых лет был смешлив и столь жалостлив, что легко давал волю слезам. Он
по справедливости навлек на великую власть обвинение в том, что она не  дает
человеку  сохранить  свой  прежний  нрав,  но   делает   его   непостоянным,
высокомерным и бесчеловечным. В чем  тут  причина:  счастье  ли  колеблет  и
меняет человеческую природу или,  что  вернее,  полновластье  делает  явными
глубоко  спрятанные  пороки,  -  это  следовало  бы  рассмотреть  в   другом
сочинении.
     31. Теперь Сулла занялся убийствами, кровавым делам в городе не было ни
числа, ни предела, и многие, у кого и дел-то с Суллой никаких не было,  были
уничтожены личными врагами,  потому  что,  угождая  своим  приверженцам,  он
охотно разрешал им эти бесчинства.  Наконец,  один  из  молодых  людей,  Гай
Метелл, отважился спросить в сенате у Суллы, чем кончится это бедствие и как
далеко оно должно зайти, чтобы  можно  стало  ждать  прекращения  того,  что
теперь творится. "Ведь мы просим у тебя, - сказал он,  -  не  избавления  от
кары для тех, кого ты решил уничтожить, но избавления от  неизвестности  для
тех, кого ты решил оставить в живых". На возражение Суллы, что он-де еще  не
решил,  кого  прощает,  Метелл  ответил:  "Ну  так  объяви,  кого  ты  решил
покарать". И Сулла обещал сделать это. Некоторые,  правда,  приписывают  эти
слова не Метеллу, а какому-то Фуфидию, одному из окружавших Суллу  льстецов.
Не посоветовавшись ни с кем из должностных лиц, Сулла тотчас составил список
{57} из восьмидесяти имен. Несмотря на всеобщее недовольство, спустя день он
включил в список еще двести двадцать человек, а на третий - опять по меньшей
мере столько же. Выступив по этому  поводу  с  речью  перед  народом,  Сулла
сказал, что он переписал тех, кого ему удалось  вспомнить,  а  те,  кого  он
сейчас запамятовал, будут внесены в список в следующий раз. Тех, кто  принял
у себя или спас осужденного,  Сулла  тоже  осудил,  карой  за  человеколюбие
назначив смерть и не делая исключения ни для брата,  ни  для  сына,  ни  для
отца. Зато тому, кто умертвит осужденного, он назначил награду за убийство -
два таланта, даже если раб убьет господина, даже если сын - отца.  Но  самым
несправедливым было постановление о том, что гражданской  чести  лишаются  и
сыновья и внуки осужденных, а  их  имущество  подлежит  конфискации.  Списки
составлялись не в одном Риме, но в каждом городе Италии. И  не  остались  не
запятнанными убийством ни храм бога, ни очаг  гостеприимца,  ни  отчий  дом.
Мужей резали на глазах жен, детей - на глазах матерей. Павших жертвою  гнева
и вражды было ничтожно мало по сравнению с теми, кто был убит  из-за  денег,
да и сами каратели,  случалось,  признавались,  что  такого-то  погубил  его
большой дом, другого - сад, а иногда - теплые воды. Квинт Аврелий,  человек,
чуждавшийся  государственных  дел,  полагал,  что  беда  касается  его  лишь
постольку, поскольку он сострадает  несчастным.  Придя  на  форум,  он  стал
читать список и, найдя там свое имя, промолвил: "Горе мне! За  мною  гонится
мое альбанское имение" {58}. Он не ушел далеко,  кто-то  бросился  следом  и
прирезал его.
     32. Тем временем Марий-младший, чтобы избежать плена, покончил с собой.
Сулла прибыл в Пренесту и приступил к расправе: сперва он  выносил  приговор
каждому в отдельности, а затем, не желая тратить времени, распорядился  всех
пренестинцев (их было двенадцать тысяч)  собрать  вместе  и  перерезать.  Он
подарил прощение лишь хозяину дома,  где  остановился.  Но  тот,  с  большим
благородством сказав Сулле, что  никогда  не  захочет  быть  благодарным  за
спасение своей жизни палачу  родного  города,  постарался  затеряться  среди
сограждан и добровольно погиб вместе с ними. Самым неслыханным, однако, был,
видимо, случай с Луцием Катилиной. Еще до того, как положение в  государстве
определилось, он убил своего брата, а теперь просил Суллу внести  убитого  в
список, словно живого, что и было сделано. В благодарность за  это  Катилина
убил некоего Марка Мария, человека из стана противников Суллы. Голову его он
поднес сидевшему на форуме Сулле, а сам подошел к  находившемуся  поблизости
храму Аполлона {59} и умыл руки в священной кропильнице.
     33. Но, не говоря об убийствах, и остальные поступки Суллы тоже  никого
не радовали. Он провозгласил себя диктатором, по прошествии ста двадцати лет
{60} восстановив эту должность. Было постановлено, что он не  несет  никакой
ответственности за все происшедшее, а  на  будущее  получает  полную  власть
карать смертью, лишать имущества, выводить колонии, основывать  и  разрушать
города, отбирать царства и жаловать их, кому вздумается.
     Сидя на своем кресле, он с таким высокомерным  самоуправством  проводил
распродажи конфискованных имуществ, что, отдавая их почти  задаром,  вызывал
еще большее озлобление, чем отбирая,  так  как  красивым  женщинам,  певцам,
мимическим актерам и подонкам из вольноотпущенников он жаловал  земли  целых
народов и доходы целых городов, а иным из своих  приближенных  -  даже  жен,
совсем не жаждавших такого брака. Так было с Помпеем Великим:  желая  с  ним
породниться, Сулла предписал ему дать прежней жене развод, а в дом его  ввел
дочь Скавра и своей жены Метеллы,  Эмилию,  которую  беременной  разлучил  с
Манием Глабрионом. У Помпея она и умерла от родов.
     Лукреций Офелла, тот,  что  успешно  осаждал  Мария  в  Пренесте,  стал
домогаться консульства и выступил  соискателем.  Сулла  сперва  старался  не
допустить этого. Но, когда Офелла, пользуясь поддержкой толпы,  ворвался  на
форум, Сулла послал одного из своих центурионов зарезать его, а сам, сидя на
своем кресле в  храме  Диоскуров,  с  высоты  наблюдал  за  убийством.  Люди
схватили центуриона и привели его к креслу Суллы, но тот  велел  возмущенным
замолчать и сказал, что так  распорядился  он  сам,  а  центуриона  приказал
отпустить.
     34. Захваченная у Митридата добыча, великолепная и  дотоле  невиданная,
придавала триумфу Суллы особую пышность,  но  еще  более  ценным  украшением
триумфа и поистине прекрасным зрелищем  были  изгнанники.  Самые  знатные  и
могущественные из  граждан,  увенчанные,  сопровождали  Суллу,  величая  его
спасителем и отцом, потому что и вправду  благодаря  ему  вернулись  они  на
родину, привезли домой детей и жен.
     Когда торжество уже было закончено, Сулла, выступив перед народом, стал
перечислять свои деяния, подсчитывая свои удачи с не  меньшим  тщанием,  чем
подвиги, и в заключение повелел именовать себя  Счастливым  -  именно  таков
должен быть самый точный перевод слова "Феликс" [Felix].  Сам  он,  впрочем,
переписываясь и ведя дела с греками, называл себя Любимцем  Афродиты.  И  на
трофеях его в нашей земле написано: "Луций Корнелий Сулла Любимец Афродиты".
А когда Метелла  родила  двойню,  он  назвал  мальчика  Фавстом,  а  девочку
Фавстой, потому что у римлян слово "фавстон" [faustum] значит  "счастливое",
"радостное". И настолько вера Суллы в свое счастье превосходила веру  его  в
свое дело, что после того, как такое множество людей было им перебито, после
того, как в городе произошли такие перемены и преобразования,  он  сложил  с
себя власть и предоставил народу распоряжаться консульскими выборами, а  сам
не принял в них участия,  но  присутствовал  на  форуме  как  частное  лицо,
показывая свою готовность дать отчет любому, кто захочет.  К  неудовольствию
Суллы, наиболее вероятным было избрание в консулы Марка Лепида. Этот дерзкий
человек и недруг Суллы достиг такого успеха  не  собственными  силами,  а  с
помощью Помпея, который пользовался расположением народа и просил за Лепида.
Поэтому Сулла, увидал идущего с  выборов  Помпея,  который  радовался  своей
победе, подозвал его  и  сказал:  "Как  хорошо,  мальчик,  разобрался  ты  в
государственных делах, проведя на  должность  Лепида  впереди  Катула  {61},
человека шального впереди достойного. Теперь уж тебе не спать спокойно -  ты
сам создал себе соперника". Эти слова оказались как бы пророческими.  Вскоре
Лепид, преисполнившись гордыней, начал войну против Помпея.
     35. Пожертвовав Геркулесу {62} десятую часть своего имущества, Сулла  с
большой  расточительностью  стал   задавать   игры   для   народа.   Излишек
заготовленных припасов был так велик, что каждый день много еды вываливали в
реку,  а  вино  пили  сорокалетнее  и  еще  более  старое.  В  разгар  этого
затянувшегося на много дней пиршества  заболела  и  умерла  Метелла.  Сулла,
которому жрецы не разрешали ни подходить к умирающей, ни осквернять свой дом
похоронами {63}, написал Метелле разводное письмо  и  велел,  пока  она  еще
жива,  перенести  ее  в  другой  дом.  Так  из   суеверного   страха   Сулла
неукоснительно исполнил все предусмотренное обычаями, но, не поскупившись  в
затратах  на  похороны,  он  преступил  закон  об  ограничении  расходов  на
погребение, внесенный им самим. Преступал он и собственные постановления  об
умеренности в еде, стремясь рассеять свою  печаль  в  попойках  и  пирушках,
лакомясь изысканными кушаньями и слушая болтовню  шутов.  Несколько  месяцев
спустя на гладиаторских играх - в  ту  пору  места  в  театре  еще  не  были
разделены и женщины сидели вперемешку с мужчинами - случайно  поблизости  от
Суллы  села  женщина  по  имени  Валерия,  красивая  и  знатная  родом  (она
приходилась дочерью Мессале  и  сестрою  оратору  Гортензию  {64}),  недавно
разведенная с мужем. Проходя мимо Суллы, за его спиною, она, протянув  руку,
вытащила шерстинку из его тоги и проследовала на свое место.  На  удивленный
взгляд Суллы Валерия ответила: "Да ничего особенного, император, просто и  я
хочу для себя малой доли твоего счастья". Сулле приятно было это слышать,  и
он явно не остался равнодушен, потому что через подосланных  людей  разузнал
об имени этой женщины, выведал, кто она родом и как живет. После этого пошли
у них перемигивания, переглядывания, улыбки,  и  все  кончилось  сговором  и
браком. Валерии все это, быть может, и не в укор, но Суллу к этому  браку  -
пусть с безупречно целомудренной и благородною женщиной  -  привели  чувства
отнюдь не прекрасные и не безупречные; как  юнец,  он  был  покорен  смелыми
взглядами и заигрываниями - тем,  что  обычно  порождает  самые  позорные  и
разнузданные страсти.
     36. Впрочем, и поселив  Валерию  в  своем  доме,  он  не  отказался  от
общества актрис, актеров и кифаристок. С самого утра он пьянствовал с  ними,
валяясь на ложах. Ведь кто в те  дни  имел  над  ним  власть?  Прежде  всего
комический актер Росций, первый мим Сорик и  изображавший  на  сцене  женщин
Метробий, которого Сулла, не скрываясь, любил до конца своих дней, хотя  тот
и постарел.
     Все это питало болезнь Суллы, которая долгое время  не  давала  о  себе
знать, - он вначале и не подозревал, что внутренности его  поражены  язвами.
От этого вся его плоть сгнила, превратившись во вшей, и хотя их обирали день
и ночь (чем были заняты многие прислужники), все-таки удалить удавалось лишь
ничтожную часть вновь появлявшихся. Вся одежда Суллы, ванна,  в  которой  он
купался, вода, которой он умывал руки, вся его  еда  оказывались  запакощены
этой пагубой, этим неиссякаемым потоком - вот до чего дошло. По многу раз на
дню погружался он в воду, обмывая и очищая свое тело. Но ничто не  помогало.
Справиться с перерождением  из-за  быстроты  его  было  невозможно,  и  тьма
насекомых делала тщетными все средства и старания.
     Говорят, что в далекой древности вшивая болезнь {65}  погубила  Акаста,
сына Пелия, а позднее поэта и певца Алкмана, богослова Ферекида,  Каллисфена
Олинфского, брошенного в  темницу,  а  также  юриста  Муция.  Если  же  сюда
добавить и тех, кто не  прославился  ничем  полезным,  но  все  же  приобрел
известность, то упомянем и беглого раба по имени Эвн, который начал  рабскую
войну в Сицилии; пойманный и привезенный в Рим, он умер от вшивой болезни.
     37. Сулла не только предчувствовал свою кончину, но даже писал  о  ней.
За два дня до смерти он завершил двадцать вторую книгу  "Воспоминаний",  где
говорит, будто халдеи предсказали ему,  что,  прожив  прекрасную  жизнь,  он
умрет на вершине счастья. Там же Сулла рассказывает, что ему явился  во  сне
его сын, умерший немного раньше Метеллы. Дурно  одетый,  он,  стоя  у  ложа,
просил отца отрешиться от забот, уйти вместе с ним к матери, Метелле, и жить
с нею в тишине и покое. Однако Сулла  не  оставил  занятий  государственными
делами. Так, за десять дней до кончины он установил  в  Дикеархии  {66}  мир
между враждовавшими сторонами и на будущее написал для ее жителей  закон  об
управлении городом. А за день до кончины ему  стало  известно,  что  Граний,
занимавший одну из высших должностей  в  городе,  ожидая  смерти  Суллы,  не
возвращает казне  денег,  которые  задолжал.  Сулла  вызвал  его  к  себе  в
опочивальню, и, окружив своими слугами, велел удавить. От крика и судорог  у
Суллы прорвался гнойник, и его обильно  вырвало  кровью.  После  этого  силы
покинули его, и, проведя тяжелую ночь, он умер, оставив после себя двоих еще
несмышленых детей от Метеллы. Валерия после его смерти родила дочку, которую
назвали Постумой. Такое имя римляне дают тем, кто появляется на  свет  после
смерти отца.
     38. Многие поднялись и сплотились  вокруг  Лепида,  чтобы  лишить  тело
Суллы подобающего погребения. Но Помпей, хотя и  был  недоволен  Суллой  (из
своих друзей тот обошел в завещании  его  одного),  преодолел  сопротивление
одних просьбами и обходительными речами, на других воздействовал угрозами и,
доставив тело в Рим, дал возможность похоронить его без помех и с почестями.
Рассказывают, что женщины принесли Сулле столько благовоний, что они  заняли
двести десять носилок, а кроме того, из драгоценного ладана и киннамона было
изготовлено большое изображение самого Суллы и изображение ликтора.  День  с
утра выдался пасмурный, ждали  дождя,  и  погребальная  процессия  тронулась
только в девятом часу. Но сильный  ветер  раздул  костер,  вспыхнуло  жаркое
пламя, которое охватило труп целиком. Когда костер уже угасал и  огня  почти
не осталось, хлынул  ливень,  не  прекращавшийся  до  самой  ночи,  так  что
счастье, можно сказать, не покинуло Суллу даже на похоронах.
     Надгробный памятник Сулле стоит на  Марсовом  поле  {67}.  Надпись  для
него, говорят, написана и оставлена им самим. Смысл ее  тот,  что  никто  не
сделал больше добра друзьям и зла врагам, чем Сулла.
 
                            [Сопоставление] 
 
     39 (1). Теперь, когда жизнь Суллы тоже  рассказана  нами,  приступим  к
сопоставлению. Так вот, оба они, и Лисандр и Сулла, сходным образом достигли
величия, сами положив начало своему возвышению, но  только  Лисандр  получал
должности по доброй воле граждан правильно устроенного  государства,  ничего
не домогаясь насилием, вопреки их желанию, и не основывал свое могущество на
нарушении законов.
 
     Часто при распрях почет достается в удел негодяю {68}.
 
     Именно так в Риме в те времена,  при  полной  развращенности  народа  и
болезненном расстройстве  государственной  жизни,  появляется  то  один,  то
другой могущественный властитель, и нет  ничего  удивительного  в  том,  что
Сулла пришел к власти, если Главции и Сатурнины изгоняли из города Метеллов,
если в Народном собрании убивали консульских сыновей, если чуть что  брались
за оружие, серебром и золотом подкупая воинов, огнем  и  мечом  устанавливая
законы, силой подавляя  несогласных.  Я  не  обвиняю  того,  кто  при  таких
обстоятельствах достиг высшей  власти,  но  не  считаю,  что  когда  дела  в
государстве так плохи, стать первым - значит быть лучшим. Напротив, Лисандр,
которого  Спарта,  где  царили  тогда  порядок  и  благоразумие,  отправляла
предводителем в самые важные  походы  и  поручала  ему  самые  важные  дела,
почитался едва ли не лучшим из лучших и первым из первых. Поэтому он не  раз
возвращал свою власть гражданам и не  раз  получал  ее  вновь,  ведь  честь,
воздававшаяся  его  доблести  и  обеспечивавшая   ему   первенство,   всегда
оставалась при нем. А Сулла, раз только поставленный над войском, десять лет
подряд не выпускал из рук оружия, назначая себя то консулом, то проконсулом,
то диктатором и всегда оставаясь тиранном.
     40 (2). И Лисандр,  правда,  как  было  сказано,  намеревался  изменить
государственный строй, но более мягкими и законными  способами,  чем  Сулла,
воздействуя убеждением, а не силой оружия, и не опрокидывая все  разом,  как
тот, а изменив  к  лучшему  самый  порядок  поставления  царей;  впрочем,  и
естественная справедливость, казалось, требовала, чтобы городом, стоявшим во
главе Эллады, правил лучший из лучших в силу высоких нравственных качеств, а
не родовитости. Ведь и охотник ищет собаку, а не  щенков  от  той  или  иной
суки, и всадник - коня, а не потомство от той или иной кобылы (а что как  от
кобылы родится мул?). Точно так же и для государственного мужа самой большой
ошибкой будет думать не о том, что за человек правитель, а о том, от кого он
происходит. Спартанцы и сами лишали власти иных царей за то, что те были  не
настоящими  царями,  а  жалкими  ничтожествами.  А  если  порок  заслуживает
презрения  невзирая  на  знатность  рода,  то   не   в   силу   благородства
происхождения, а сама по себе почтенна добродетель.
     Далее, один бывал несправедлив ради друзей, а другой  -  и  к  друзьям.
Лисандр, по общему мнению, больше  всего  дурных  поступков  совершил  из-за
друзей  и  больше  всего  убийств  -  чтобы  утвердить   их   господство   и
тиранническую власть. Сулла же и у Помпея {69}, завидуя ему, отобрал войско,
и у Долабеллы, сперва поручив ему флот, пытался потом отнять командование, и
Лукреция Офеллу, который за многие и  важные  свои  заслуги  хотел  получить
консульство, приказал зарезать  у  себя  на  глазах.  Так,  уничтожая  самых
близких себе людей, Сулла заставлял всех  смотреть  на  него  со  страхом  и
трепетом.
     41 (3). Различное отношение Лисандра и Суллы к наслаждениям  и  деньгам
еще яснее  показывает,  что  один  предпочитал  действовать,  как  подлинный
правитель, а другой - как  тиранн.  Первый  при  всей  своей  неограниченной
власти  и  могуществе  ни  разу,   кажется,   не   позволил   себе   никакой
распущенности, ни одной мальчишеской выходки, и уж если к кому из спартанцев
не приложима поговорка
 
     Хоть дома львы, да в поле лисы хитрые{70},
 
     так это к нему - настолько скромно, воздержно, истинно по-лаконски  вел
он себя повсюду. А желания Суллы не умерялись  ни  бедностью  в  юности,  ни
возрастом в старости, и, как говорит Саллюстий {71}, он, вводя для сограждан
законы о браке и умеренности, сам предавался сластолюбию и распутству.  Этим
Сулла настолько истощил и  опустошил  государственную  казну,  что  стал  за
деньги продавать союзным и дружественным городам свободу  и  самоуправление,
хотя каждый день конфисковывал и назначал к торгам имущество самых богатых и
знатных домов. Но никакого счета не было тому, что он расточал на  льстецов.
Да и можно ли было ждать, чтобы в тесном кругу, за  вином  и  развлечениями,
оказался хоть мало-мальски расчетливым и  бережливым  тот,  кто  однажды,  в
присутствии целой толпы народа продавая большое имение, нисколько не  таясь,
приказал отдать его одному из своих друзей за первую же  цену,  которую  тот
назвал, а  когда  кто-то  другой  предложил  больше  и  глашатай  объявил  о
надбавке, разгневался и сказал: "Друзья-сограждане, меня притесняют  жестоко
и тираннически! Неужели мне не позволено распоряжаться моей добычей,  как  я
хочу?" Лисандр же, напротив, даже поднесенные лично ему  подарки  вместе  со
всем прочим добром отослал согражданам. Поступок этот я, кстати сказать,  не
одобряю, потому что равный вред нанесли своим  городам  и  Лисандр,  который
добывал деньги для Спарты, и Сулла,  который  грабил  Рим,  но  хочу  о  нем
упомянуть, ибо он показывает, что человек этот был чужд корыстолюбия. В том,
что касалось родного  города,  у  каждого  из  них  была  своя  беда.  Сулла
наставлял сограждан в умеренности, сам будучи невоздержан и расточителен,  а
Лисандр населил свой город страстями, от которых  сам  был  свободен;  стало
быть, вина одного в том, что он сам был хуже собственных законов, а  другого
в том, что он делал сограждан хуже, чем был  сам.  Да,  ибо  Лисандр  научил
Спарту чувствовать нужду в том, в чем сам умел  нужды  не  чувствовать.  Вот
каковы они были в делах гражданских.
     42 (4). Что же до дел военных, до  битв,  успехов  полководца,  грозных
опасностей  и  числа  воздвигнутых  трофеев,  то  здесь  Лисандр  вообще  не
выдерживает сравнения с Суллой. Правда, Лисандр одержал две  победы  в  двух
морских сражениях. Прибавим сюда осаду Афин - дело само по себе не столь  уж
великое, но превознесенное молвой. То, что случилось в Беотии при  Галиарте,
произошло, быть может, из-за неудачного стечения  обстоятельств,  но  скорее
из-за нерасчетливости: Лисандр не стал ждать  большого  войска  во  главе  с
царем, которое вот-вот должно было прийти из Платей, но в гневе, побуждаемый
честолюбием, не вовремя бросился к стене и  пал  совершенно  бессмысленно  в
результате случайной вылазки врагов. Не отбиваясь  от  могучего  противника,
как Клеомброт при Левктрах,  не  тесня  отступающих  и  тем  упрочивая  свою
победу, как Кир или Эпаминонд {72}, получил Лисандр смертельный удар. И если
те умерли смертью царей и полководцев,  то  Лисандр  пожертвовал  собою  без
славы, погибнув  подобно  простому  пехотинцу  из  передового  отряда  и  на
собственном примере показав, что  древние  спартанцы  справедливо  опасались
сражений под стенами города, где от руки случайного человека и даже  ребенка
или женщины иной  раз  гибнет  сильнейший  воин,  подобно  тому  как  Ахилл,
говорят, был убит Парисом в воротах. А сколько побед в открытом бою  одержал
Сулла, сколько десятков тысяч врагов он  истребил,  не  легко  и  сосчитать.
Самый Рим он брал дважды, и Пирей, афинскую гавань, он взял не измором,  как
Лисандр, но после многих и великих битв, сбросив Архелая в море.
     Важно сравнить  и  противников  Суллы  и  Лисандра.  Мне  кажется,  что
развлечением, детской забавою было  воевать  на  море  с  Антиохом,  кормчим
Алкивиада, или дурачить вожака народа в Афинах Филокла, который
 
     Бесчестным плутом был, да острым на язык {73}.
 
     Ведь таких людей  Митридат  не  счел  бы  возможным  равнять  со  своим
конюхом, а Марий - со своим  ликтором!  Но,  обходя  молчанием  всех  прочих
поднявшихся  против  Суллы  властителей,  консулов,  полководцев,   народных
вожаков, я хочу спросить только одно: кто среди римлян  был  грознее  Мария,
среди царей -  могущественнее  Митридата,  среди  италийцев  -  воинственнее
Лампония и Телезина? Сулла  же  первого  изгнал,  второго  покорил,  а  двух
последних убил.
     43 (5). Но важнее всего сказанного, по-моему, то, что Лисандру во  всех
его  начинаниях  сопутствовала  помощь  соотечественников,   а   Сулла   был
изгнанником, был побежден врагами. И в то самое время, как преследовали  его
жену, сравнивали с землею его дом, убивали его друзей, он, сражаясь в Беотии
против бесчисленных полчищ и подвергаясь опасности ради  отечества,  воздвиг
трофей  и  не  сделал  никакой  уступки,  не  оказал  никакого  снисхождения
Митридату; хотя тот предлагал ему союз и предоставлял войско для  похода  на
врагов, Сулла лишь тогда приветствовал царя,  лишь  тогда  подал  ему  руку,
когда из собственных его уст  услышал,  что  тот  оставляет  Азию,  передает
римлянам флот и возвращает Вифинию  и  Каппадокию  их  царям.  Ничего  более
прекрасного, ничего более высокого по духу, чем эти подвиги, Сулла, кажется,
вообще не совершил; он поставил общее выше личного и, словно породистый пес,
вцепившись, не разжал челюстей, прежде чем противник не сдался; тогда только
обратился он к мести за свои обиды.
     Наконец, при сравнении характеров Суллы и Лисандра имеет какой-то вес и
все то, что связано с Афинами. Если Сулла, овладев городом,  когда  тот  вел
войну ради укрепления мощи и владычества Митридата, оставил афинянам свободу
и самоуправление, то Лисандр не пощадил Афин, когда они потеряли собственное
владычество, собственную державу, столь  великую  прежде,  но,  уничтожив  в
Афинах демократическое  правление,  поставил  над  ними  бесчеловечнейших  и
преступных тираннов.
     Теперь, стараясь не слишком погрешить против истины, мы  рассудим  так:
подвиги Суллы - больше, но провинности Лисандра - меньше, а  потому  отдадим
одному из них награду за воздержанность  и  благоразумие,  а  другому  -  за
искусство полководца и мужество.




     Предлагаемый читателю перевод  "Сравнительных  жизнеописаний"  Плутарха
впервые вышел в серии "Литературные памятники" в 1961-1964 гг. (т.  1  подг.
С. П. Маркиш и С. И. Соболевский; т. 2 подг. М. Е. Грабарь-Пассек  и  С.  П.
Маркиш;  т.  3  подг.  С.  П.  Маркиш).  Это  был  третий   полный   перевод
"Жизнеописаний" на русском  языке.  Первым  были  "Плутарховы  Сравнительные
жизнеописания славных  мужей  /  Пер.  с  греч.  С.  Дестунисом".  С.  П.б.,
1814-1821. Т. 1-13; вторым - "Плутарх. Сравнительные жизнеописания / С греч.
пер. В. Алексеев, с введением и примечаниями". С. П.б.; Изд. А. С. Суворина,
Б. г. Т. 1-9. (Кроме того,  следует  отметить  сборник:  Плутарх.  Избранные
биографии / Пер. с греч. под  ред.  и  с  предисл.  С.  Я.  Лурье,  М.;  Л.:
Соцэкгиз, 1941, с хорошим историческим комментарием - особенно  к  греческой
части; некоторые из переводов этого сборника перепечатаны  в  переработанном
виде в настоящем издании.)
     Перевод С. Дестуниса ощущается в наше время большинством читателей  как
"устарелый по языку", перевод В. Алексеева больше напоминает не  перевод,  а
пересказ, сделанный безлично-небрежным стилем конца XIX в. Издание 1961-1964
гг.  было  первым,  которое  ставило  осознанную  стилистическую   цель.   В
послесловии от  переводчика  С.  П.  Маркиш  сам  выразительно  описал  свои
стилистические задачи.
     В  нынешнем  переиздании  в  переводы  1961-1964   гг.   внесены   лишь
незначительные изменения - исправлены  случайные  неточности,  унифицировано
написание собственных  имен  и  т.п.,  общая  же,  стилистическая  установка
оставлена неизменной. Сохранено и послесловие патриарха  нашей  классической
филологии  С.  И.  Соболевского,  которое  своей  старомодностью  составляет
поучительный  литературный  памятник.  Заново  составлены   все   примечания
(конечно,  с  учетом  опыта  прежних  комментаторов;  некоторые  примечания,
заимствованные из прежних изданий, сопровождаются именами их авторов).  Цель
их - только пояснить текст: вопрос об исторической  достоверности  сведений,
сообщаемых Плутархом,  об  их  соотношении  со  сведениями  других  античных
историков и пр. затрагивается лишь изредка,  в  самых  необходимых  случаях.
Наиболее  известные  мифологические   имена   и   исторические   реалии   не
комментировались. Все важнейшие даты вынесены в хронологическую таблицу, все
справки о лицах - в именной указатель, большинство географических названий -
на прилагаемые карты.
     Цитаты из  "Илиады",  за  исключением  оговоренных  случаев,  даются  в
переводе Н. И. Гнедича, из "Одиссеи" -  в  переводе  В.  А.  Жуковского,  из
Аристофана  -  в  переводах  А.  И.  Пиотровского.   Большинство   остальных
стихотворных цитат переведены М. Е. Грабарь-Пассек; они тоже  в  примечаниях
не оговариваются.
     Во избежание повторений, приводим здесь основные  единицы  греческой  и
римской системы мер, встречающиеся у Плутарха. 1  стадий  ("олимпийский";  в
разных местностях длина стадия колебалась) = 185 м;  1  оргия  ("сажень")  =
1,85 м; 1 фут = 30,8 см; 1 пядь = 7,7 см. 1 римская миля = 1000 шагов = 1,48
км. 1 греческий плефр как единица длины = 30,8 м, а как единица  поверхности
= 0,1 га; 1 римский югер = 0,25 га. 1 талант (60 мин) = 26,2 кг; 1 мина (100
драхм) = 436,5 г; 1 драхма (6 оболов) = 4,36 г; 1 обол = 0,7 г. 1 медимн  (6
гектеев) = 52,5 л; 1 гектей (римский "модий") = 8,8 л; 1  хой  =  9,2  л;  1
котила ("кружка") = 0,27 л. Денежными единицами служили (по весу серебра) те
же талант, мина, драхма и обол; самой употребительной серебряной монетой был
статер ("тетрадрахма", 4 драхмы), золотыми  монетами  в  классическую  эпоху
были лишь персидский "дарик" (ок. 20 драхм) и  потом  македонский  "филипп".
Римская  монета  денарий  приравнивалась  греческой  драхме  (поэтому  суммы
богатств и в римских  биографиях  Плутарх  дает  в  драхмах).  Покупательная
стоимость денег сильно менялась (с VI по IV в. в Греции цены возросли раз  в
15), поэтому никакой прямой пересчет их на наши деньги невозможен.
     Все даты без  оговорки  "н.э."  означают  годы  до  нашей  эры.  Месяцы
римского года соответствовали месяцам  нашего  года  (только  июль  в  эпоху
республики назывался "квинтилис", а август "секстилис"); счет дней в римском
месяце опирался на именованные дни - "календы" (1 число), "ноны" (7 число  в
марте, мае, июле и октябре, 5 число в остальные месяцы) и "иды" (15 число  в
марте, мае, июле и октябре, 13 число в  остальные  месяцы).  В  Греции  счет
месяцев был в каждом государстве свой; Плутарх обычно пользуется  календарем
афинского  года  (начинавшегося  в  середине  лета)  и  лишь   иногда   дает
параллельные названия:
     июль-август - гекатомбеон (макед. "лой"), праздник Панафиней.
     август-сентябрь - метагитнион (спарт. "карней", беот.  "панем",  макед.
"горпей");
     сентябрь-октябрь - боэдромион, праздник Элевсиний;
     октябрь-ноябрь - пианепсион;
     ноябрь-декабрь - мемактерион (беот. "алалкомений");
     декабрь-январь - посидеон (беот. "букатий");
     январь-февраль - гамелион;
     февраль-март - анфестерион, праздник Анфестерий;
     март-апрель - элафеболион, праздник Больших Дионисий;
     апрель-май - мунихион;
     май-июнь - фаргелион (макед. "десий");
     июнь-июль - скирофорион.
     Так  как  вплоть  до  установления  юлианского  календаря  при   Цезаре
держалась  неупорядоченная  система  "вставных  месяцев"  для   согласования
лунного месяца с солнечным годом, то точные даты дней упоминаемых  Плутархом
событий обычно неустановимы. Так как греческий год  начинался  летом,  то  и
точные даты лет для событий греческой истории часто  колеблются  в  пределах
двух смежных годов.
     Для ссылок на биографии Плутарха в  примечаниях,  таблице  и  указателе
приняты следующие сокращения:  Агес(илай),  Агид,  Ал(ександр),  Алк(ивиад),
Ант(оний), Ар(истид), Арат, Арт(аксеркс), Бр(ут),  Гай  (Марций),  Гал(ьба),
Г(ай) Гр(акх), Дем(осфен), Дион Д(еметри)й,  Кам(илл),  Ким(он),  Кл(еомен),
К(атон)  Мл(адший),  Кр(асс),  К(атон)   Ст(арший),   Лик(ург),   Лис(андр),
Лук(улл), Мар(ий), Марц(елл),  Ник(ий),  Нума,  Отон,  Пел(опид),  Пер(икл),
Пирр,  Пом(пей),  Поп(ликола),  Ром(ул),   Сер(торий),   Сол(он),   Сул(ла),
Т(иберий) Гр(акх), Тес(ей), Тим(олеонт),  Тит  (Фламинин),  Фаб(ий  Максим),
Фем(истокл), Фил(опемен), Фок(ион), Цез(арь), Циц(ерон),  Эвм(ен),  Эм(илий)
П(авел).
     Сверка перевода сделана по последнему  научному  изданию  жизнеописаний
Плутарха: Plutarchi Vitae parallelae, recogn. Cl. Lindscog  et  K.  Ziegler,
iterum recens. K. Ziegler, Lipsiae, 1957-1973.  V.  I-III.  Из  существующих
переводов Плутарха на разные языки  переводчик  преимущественно  пользовался
изданием: Plutarch. Grosse Griechen und Romer / Eingel,  und  Ubers,  u.  K.
Ziegler. Stuttgart; Zurich, 1954. Bd. 1-6 и комментариями к нему.  Обработку
переводов для настоящего переиздания сделал  С.  С.  Аверинцев,  переработку
комментария - М. Л. Гаспаров.
 
                                  Лисандр 
 
     1. На сокровищнице аканфийцев в  Дельфах...  -  Т.е.  на  часовне,  где
хранились приношения,  сделанные  Аполлону  Дельфийскому  в  разные  времена
жителями города Аканфа в Халкидике, в 423 г. перешедшего от Афин к Брасиду.
     2. ...рассказы о том, что аргивяне... - Геродот, I, 82 (о борьбе Аргоса
и Спарты за Фирею в VI в.).
     3. Бакхиады - знатный коринфский род, правивший Коринфом в VIII-VII вв.
и изгнанный Кипселом.
     4. Ликургово предписание - см.: Лик., 22.
     5. Аристотель говорит... - пс. Аристотель, "Проблемы", 30.
     6. ...власти десяти... (декархии) - Организация олигархической  власти,
насаждавшаяся спартанцами в Ионии; потом по этому образцу была  организована
"тиранния Тридцати" в Афинах.
     7. Наварх - командующий флотом.
     8. ...львиная шкура... - Неизменное облачение Геракла.
     9. Агиду  -  Агид  II  командовал  спартанским  гарнизоном  в  Декелее,
державшим под контролем центральную Аттику (см.: Алк., 23, 34).
     10. Пятнадцать стадий - менее 3 км.
     11. ...кроме "Парала"... - см. примеч. к Фем., 7.
     12.  Диоскуры  -  Кастор  и  Поллукс,  впоследствии  отождествленные  с
созвездием Близнецов, считались героями-хранителями Спарты.
     13. Эгинцы - Жители Эгины были выселены  афинянами  в  431  г.,  жители
острова Мелоса - в 416 г., а фракийской Скионы - в 421 г., и земли  их  были
заняты афинскими поселенцами.
     14. ...морской бой при Саламине...  -  Кипрском:  эта  последняя  битва
греко-персидских войн (449 г., см.: Ким.,  18-19)  отмечалась  ежегодно  как
праздник "Мунихии".
     15. ...из  "Электры"  Эврипида...  -  ст.  167-168:  микенские  девушки
навещают царевну Электру, выданную за  бедного  крестьянина,  и  сочувствуют
горькой перемене в ее судьбе.
     16.  ...в  Керамике...  -  "Гончарный  квартал"  в  Афинах:  намек   на
черепичную кровлю (keramos) домов.
     17. ...название  обола...  -  Действительно,  родственно  слову  obelos
"вертел", а "драхма" означает "горсть", "охват".
     18. ...в другом нашем сочинении. - вероятно, Лик., 30.
     19. ...объявит себя... Лисандровым... - Т.е. публично посвятит ему свою
победу.
     20. ...об Алкивиаде... - Алк., 16.
     21. ...с критянином по-критски... - см. Эм. П., примеч. 32.
     22. Хитрец Лаэрта сын, но ведь не он один... -  стих  (об  Одиссее)  из
несохранившейся трагедии Эврипида "Телеф".
     23. ...в Африку... - Храм и оракул египетского  бога  Аммона,  которого
греки отождествляли с Зевсом, находился в оазисе  среди  Ливийской  пустыни;
ср. Ал., 26-27.
     24. ...афиняне из Филы... -  Фрасибул  и  другие  изгнанники-демократы,
бежавшие в Фивы, затем захватившие аттическую крепость Филу (см. ниже,  27),
а потом и всю Аттику. После нескольких  месяцев  борьбы  между  демократами,
крайними и умеренными олигархами (в которой посредником был спартанский царь
Павсаний), демократия в Афинах была восстановлена.
     25.  ...раздатчик  мяса...  -  Т.е.  начальник  интендантской   службы.
Должность  эта  сама  по  себе  была  ответственной  и  почетной   {Плутарх.
Застольные беседы, II, 10), но в глазах боевых военачальников унизительна.
     26. ...вроде театральной машины... - Такой, с помощью которой в  вышине
над сценой появлялись боги.
     27. ...додонских жриц... - Т.е. Лисандр сперва хотел подкупить  древний
оракул Зевса в Додоне, потом оракул Аммона в Ливии, и  наконец,  дельфийский
оракул Аполлона.
     28. ...одного историка... - По-видимому, Эфора.
     29. ...сбросили жертвы... в Авлиде... - При отплытии Агесилая в 396 г.,
см.: Агес., 6. Поводом к Коринфской войне послужил  пограничный  спор  между
Локридой Озольской, союзной с Фивами, и Фокидой, союзной с Лакедемоном.
     30. ...Геракла и Диониса... - Эти боги особо чтились в Фивах  (где  они
будто бы  родились)  и  считались  покровителями  и  заступниками  слабых  и
гонимых.
     31. ...Лисандр... выступил через Фокиду... - переправившись туда  через
Коринфский залив.
     32. Стиракс - дерево, дающее благовонную смолу.
     33. Радамант - сын Зевса, ставший в подземном царстве  судьею  мертвых;
по местному беотийскому мифу, он бежал сюда от своего брата Миноса Критского
и женился на Алкмене, матери Геракла (Аполлодор, II, 4, 11).
     34. В Исмении - храм Аполлона Исмения с  оракулом  находился  на  южной
окраине Фив.
     35. ...наказание не только за безразличие... - см. Лик., 15.
 
                                   Сулла 
 
     1. Эвпатридов - так называлась родовая аристократия в Афинах (букв. "от
хороших отцов", как и латинское слово "патриции").
     2. Руфин - прапрадед Суллы, был дважды консулом (290  и  277  г.);  Руф
Сулла, прадед, и Сулла, дед - только преторами (218 и 186 г.);  а  отец,  Л.
Сулла, не поднялся и до преторства.
     3. ...после африканского похода... - Т.е. югуртинской войны, на которой
богатели все полководцы.
     4. Прозвище - ср. Гай, 11; такое значение  слова  "Сулла"  в  латинском
языке неизвестно, обычно его производят от sura (икра ноги) - уменьшительное
surula - *surla-sulla.
     5. ...нумидийского царя... - Обмолвка: Бокх был  царем  Мавритании  (н.
Марокко), а не Нумидии (н. Алжир).
     6. Тектосаги - южногалльское племя, союзное с  вторгшимися  кимврами  и
тевтонами; марсы - германское племя, в I в. н.э. жившее за средним Рейном.
     7. Эврипид - "Финикиянки", 531 сл. (слова Иокасты ее сыну Этеоклу).
     8. ...травли... зверей... - Ее Сулла устроил для народа, когда  добился
претуры в 93 г.; кроме зверей, он привез из Африки  охотников  и  впервые  в
Риме травил зверей, не привязанных к столбам, а свободных, как на  настоящей
охоте (Плиний, VIII, 16, 20).
     9. ...в Каппадокию... - За эту страну боролись вифинский царь Никомед и
понтийский царь Митридат, агентом которого был Гордий; Рим взялся  разрешить
конфликт, объявил Каппадокию независимой  от  обоих  и  посадил  там  своего
ставленника Ариобарзана.
     10.  Халдей  -  так  греки  и  римляне  называли  восточных  ученых   и
предсказателей (по названию народа, владевшего в VI в. Вавилонией).
     11.  Метелл  (впоследствии  воевавший  против  Сертория  в  Испании)  -
приходился двоюродным братом жене Суллы и был вместе с ним консулом в 80 г.
     12. Лаверна - италийская богиня воров; место ее культа в  вулканической
зоне Апеннин точно не известно.
     13. Тит - Ливий, кн.  77  (не  сохранилась).  Метелла  славилась  своим
дурным нравом.
     14. Ниже - гл. 13.
     15. ...кругом большого года... - У гадателей так назывался  срок  жизни
одного поколения, определяемый  по  возрасту  самого  долговечного  человека
этого поколения: так, по счету  этрусков,  семь  "больших  лет"  их  истории
длились 100, 100, 100, 100, 123, 119 и 119 лет, в I в. до н.э.  шло  восьмое
поколение, а после десятого должен был прийти "конец  даже  имени  этрусков"
(Цензорин, 17, 5, по Варрону).
     16. ...в самых гнусных пороках... - Эта характеристика  Сульпиция  Руфа
явно заимствована Плутархом из "Воспоминаний" Суллы  или  другого  столь  же
враждебного источника, а более мягкая в  "Марии",  34-35,  -  из  марианских
авторов.
     17. ...у храма Диоскуров... - Этот храм на форуме  (развалины  которого
сохранились) часто был местом заседаний сената, а народные сходки созывались
перед ним.
     18. ...ликторские розги... - Свита претора состояла из 6 ликторов.
     19. ...богиня...  каппадокийцев...  -  Великая  Матерь  с  ее  кровавым
оргиастическим культом.
     20. Пикты - почтовая станция в 40 км от Рима по юго-восточной Латинской
дороге, за Эсквилинскими воротами.
     21. Храм Земли - по дороге от взятого Суллой  Эсквилина  к  Палатину  и
Капитолию; здесь тоже часто собирался сенат.
     22. Верхний город - Афины, в отличие от приморского Пирея.
     23. Академия - в роще к северу от Афин (о ней см. Тес., 32) и Ликей - в
парке  к  востоку  от  Афин  славились  как  философские  школы,  первая   -
последователей Платона, вторая - последователей Аристотеля.
     24. Эпидавр - в этом городе находился знаменитый и  богатый  храм  бога
врачевания Асклепия.  Олимпия  с  ее  храмом  Зевса  еще  ни  разу  не  была
разграблена и дала Сулле больше всего средств.
     25.  ...царских  пожертвований...  Речь  идет  о  пожертвованиях  Креза
Лидийского  (560-546),  имя  которого  стало   нарицательным.   Из   четырех
серебряных бочек, им подаренных (Геродот, I, 51) три уже  были  похищены  во
время Священной войны 356-346 гг.
     26. Убийцею Флакка. - См. Мар., 42 и ниже Сул., 23.
     27. Лекифы - сосуды для масла, иногда изготовлявшиеся из кожи.
     28. ...священная лампада богини... - См.: Нума, 9; эта  лампада  горела
на акрополе в Эрехтейоне и наполнялась маслом только раз в год (Павсаний, I,
26, 7).
     29. ...между Пирейскими и Священными воротами...  На  протяжении  свыше
300 м.
     30. Потоп - мифический потоп, из которого спасся лишь герой  Девкалион;
расселину, в которую ушли воды этого потопа, показывали за восточной  стеной
Афин, и в новолуние анфестериона там приносили жертвы (Павсаний, I, 18).
     31. ...арсенал Филона... (нач. III в.) - Морской арсенал, вмещавший  до
тысячи боевых судов.
     32. ...наш земляк  Кафис...  -  Кафис  был  фокейцем  (фокидянином),  а
Херонея, родина Плутарха, стояла в получасе пути от границы  Фокиды,  родины
Кафиса.
     33. Обманув варваров... - Вероятно, Гортензий должен был  пройти  через
Фермопилы, но Кафис провел его горными тропами юго-западнее. Титора  -  одна
из вершин Парнасского кряжа, где фокидяне укрывались  от  персов  в  480  г.
Патронида - город в Фокиде.
     34. ...разорили Лебадию, ограбив святилище...  -  Знаменитый  подземный
оракул Трофония.
     35.  Парапотамии  были  разрушены  Ксерксом  в  480   г.   и   вторично
македонянами ок. 346 г.
     36. Корова - согласно мифу, финикийский царевич Кадм был послан  искать
свою сестру Европу, похищенную Зевсом, но Аполлон  велел  ему  вместо  этого
идти следом за встреченной коровой и там, где она ляжет, основать город; так
были основаны Фивы.
     37. Сариссы - длинные копья (2 м у первой шеренги, до 6 м  у  следующих
шеренг), которыми была вооружена фаланга македонского образца.
     38.  ...на  Сатурналиях...  -  Во  время   этого   римского   праздника
солнцеворота, 17-21 декабря, в память о золотом веке всеобщего равенства при
боге Сатурне рабы получали на один день "карнавальную" свободу, и господа им
прислуживали.
     39. Венеры - как богини удачи; самый удачный  бросок  в  игре  в  кости
назывался по-латыни Венерой.
     40. ...непримиримую вражду... - За поддержку Архелая.
     41.  Императора  -  слово  это  первоначально  было  почетным   титулом
победоносного полководца.
     42. Озеро - большое озеро  Копаида,  окруженное  болотами,  куда  возле
Орхомена впадал Кефис; ныне оно осушено.
     43. ...погубил столько римлян... - Когда  по  приказанию  Митридата  (в
начале войны, 88 г.) по всей Малой Азии было  перебито  множество  римлян  и
италиков (более 80 тыс. за один день в одной Вифинии).
     44. Азию... покарал... - За поддержку  Митридата;  с  самого  Митридата
Сулла взял вдесятеро меньше (гл. 22). Оставшиеся верными Риму общины (напр.,
Родос) были щедро награждены.
     45. ...в таинства... - В Элевсинские мистерии. Это был  такой  же  жест
внимания к греческой культуре, как и  приобретение  сочинений  Аристотеля  и
Феофраста. Сочинения Аристотеля делились на "эксотерические"  (для  широкого
читателя) и  "эсотерические"  (для  наследников  Аристотеля  по  философской
школе): эти последние постепенно были забыты, и конфискация Суллы вернула им
известность:  до  нас  дошли  (частично)  только  они,   а   эксотерические,
славившиеся в древности, не дошли.
     46. Страбон - в сохранившейся "Географии" его таких слов  нет;  видимо,
они - из несохранившихся "Исторических записок" Страбона.
     47. Эдепс - на Эвбее славился целебными тепловыми источниками.
     48. ...не разбрелись по своим городам. - Вернувшись из похода и вступив
в Италию, римский полководец должен был распускать свое войско, но Сулла  не
собирался этого делать.
     49. ...четырьмястами  пятьюдесятью  когортами...  -  Т.е.,  по  полному
набору, 225 тыс. человек (45 легионов) против 40 тыс. человек (5 легионов  с
вспомогательными войсками) у Суллы -  контраст  явно  преувеличенный.  Среди
"пятнадцати неприятельских полководцев" были консулы Сципион и Норбан, Марий
Младший, Серторий и др. вплоть до Телезина (гл. 29).
     50. Тифата - гора в Апеннинах к северу от Капуи; битва Суллы с Норбаном
была между Тифатой и Капуей.
     51. ...по словам Суллы... - В  его  автобиографических  "Записках"  (на
греческом языке),. главном источнике Плутарха.
     52. ...накануне... ( ...июльских) нон - 6 июля 83 г.  (по  доюлианскому
календарю); храм Юпитера Капитолийского, главная римская святыня, сгорел  по
невыясненным причинам, и это было сочтено знаком падения республики.
     53. ...до коллинских ворот... - Северные ворота Рима, за  которые  вела
дорога в Самний; отсюда пытались брать Рим и галлы, и Ганнибал, и сам  Сулла
в 88 г.
     54. ...девятый час дня... (считая от  рассвета)  -  Т.е.  ок.  3  часов
пополудни.
     55. Антемна - городок в нескольких километрах к северу от  Рима;  здесь
погиб Телезин и другие италики-марианцы.
     56. ...у цирка... - Фламиниев цирк на Марсовом поле близ храма Беллоны,
богини войны.
     57. Список - по-латыни, "проскрипцию". По подсчетам историков, только в
Риме погибли при Марии ок. 50 сенаторов и 1000 всадников, при Сулле - ок. 40
сенаторов и 1000 всадников.
     58.  ...альбанское  имение.  -  В  Лации  было  несколько   местностей,
называвшихся Альба.
     59. ...к находившемуся поблизости храму Аполлона... -  Т.е.  поблизости
от Марсова поля, где велся учет проскрипциям. Перед храмами стояли сосуды  с
освященной (погружением факела, зажженного от  алтаря)  водой  для  омовения
всех входящих.
     60. ...ста двадцати лет... - с  202  г.,  когда  в  последний  раз  был
назначен диктатор (Г. Сервилий Гемин) - только  чтобы  провести  консульские
выборы в отсутствие должностных лиц.
     61. ...Лепида впереди Катула... - Т.е. благодаря Помпею, Лепид  получил
на выборах больше голосов, чем Катул.
     62. Геркулесу - чтившемуся как податель богатств. В "Римских вопросах",
15, Плутарх обсуждает,  "почему  многие  богатые  люди  посвящают  Геркулесу
десятую часть имущества".
     63. ...осквернять свой дом похоронами... - Сулла был  понтификом  и  не
имел права общаться с умирающими и мертвыми.
     64. ...сестрою оратору Гортензию... -  Ошибка:  сестра  Гортензия  была
замужем за Валерием Мессалой, родственником Валерии.
     65. ...вшивая болезнь...  (фтириазис).  -  Болезнь,  при  которой  тело
разлагается заживо,  не  раз  упоминается  античными  авторами,  но  точному
отождествлению  не  поддается.  По   последующему   описанию,   Сулла   умер
естественной смертью от разрыва кровеносных сосудов. Акаст - мифический царь
Иолка, сын Пелия.
     66. Дикеархия - греческое название  кампанского  города  Путеолы,  близ
которого находилось имение Суллы.
     67. ...на Марсовом поле... - Где хоронили  только  царей  (подчеркивает
Аппиан, I, 106, в подробном описании этих великолепных похорон).
     68. Часто при распрях почет  достается  в  удел  негодяю.  -  Анонимный
гексаметр-пословица (ср.: Ник., 11; Ал., 53).
     69. И у Помпея - см.: Пом.,  13.  О  столкновении  Суллы  с  Долабеллой
ничего не известно.
     70. Хоть дома - львы, да в поле лисы хитрые... (пер.  С.А.  Ошерова)  -
Пословица, перефразируемая Аристофаном, "Мир", 1189. Смысл:  дома  спартанцы
блюдут простоту нравов, но за рубежом купаются в роскоши.
     71. Саллюстий - в I книге "Истории" (не сохранилась).
     72. Кир или Эпаминонд - оба они погибли  от  ран,  полученных  в  самом
конце уже выигранных битв при Кунаксе и Мантинее.
     73. Бесчестным плутом... был, да острым на язык.  -  Стих  неизвестного
автора.

Популярность: 42, Last-modified: Sun, 19 Nov 2006 18:54:31 GMT