----------------------------------------------------------------------------
    OCR Бычков М.Н.
----------------------------------------------------------------------------

                       Китайская классическая поэзия

     Китайская поэзия известна  всему  миру.  На  долю  настоящего  сборника
пришлись века ее расцвета, века самых больших ее художественных  достижений,
века близости и внимания к жизни человека.
     Что важно и наиболее привлекательно для нас  в  китайской  классической
поэзии? Необычность, национальная терпкость, все то,  что  отразила  она  из
обычаев, мировоззрения, из природы и что отличает ее от всех  прочих  поэзии
Востока и Запада. Если бы было только так, то ничего, кроме  любопытства,  и
не вызывала  бы  она  у  неродного  читателя.  Но  мы  видим,  как  переводы
прекрасных ее образцов притягивают  к  себе  сердца.  А  это  означает,  что
главное в китайской поэзии все-таки общечеловеческое ее начало, содержащееся
в  ней   и   до   перевода   скрытое   от   неподготовленного   взгляда   за
таинственно-завораживающей орнаментальной стеной из иероглифов.
     Так  ли  уж  много  надо   знать,   чтобы   почувствовать   красоту   и
естественность линий  здания  или  вазы,  углубиться  в  смысл  нарисованной
картины, если их создал гений далекого от нас народа? Здесь  нет  явственных
преград между зрителем и объектом его любования, здесь и  чужестранец  может
иной раз быть не меньшим ценителем, чем соотечественник художника. Поэзия же
другого народа для общения с собой требует перевода слов и передачи  мыслей,
что всегда нелегко и что не всегда доступно. Благодаря  переводу  литературы
стран и народов в совокупности своей с полным правом становятся  литературой
всего мира, то есть литературой общечеловеческой.
     Благодаря  переводу  мы  узнали  и  китайскую  поэзию.  И  поняли,  что
национальное ее своеобразие есть лишь обрамление общих наших  с  нею  дум  и
чувств. И, поняв это, без малейшего предубеждения, а скорее в ожидании новых
радостей склоняемся над тем, что сумел донести до нас  переводчик  китайских
поэтов.
     И вот мы уже читаем стихотворения Цао Чжи, помещая его у входа в  то  в
достаточной мере зыбкое пространство, которое  называется  средневековьем  и
начинается в III веке: в первых десятилетиях  его  творил  выдающийся  поэт.
Следующая за Цао Чжи вершина китайской поэзии, может быть самая  высокая,  -
Тао Юань-мин. Он потрясает  нас  неожиданной  простотою  слова,  выразившего
сильную мысль, определенностью  и  чистой  бескомпромиссностью  этой  мысли,
всегда направленной на поиски истины.
     Так приближаемся  мы  к  преддверию  танского  государства,  с  обилием
поэтов, ум и искусство которых, кажется, и не могут быть уже превзойдены, но
за ними следуют поэты сунские, с новым  своим  взглядом  на  мир,  а  там  и
юаньские, и  минские,  хотя  и  повторяющие  многое,  но  одарившие  историю
китайской литературы свежими, самобытными индивидуальностями.
     Не странно ли действительно, что путь в  тысячу  шестьсот  лет  от  Тао
Юаньмина (не говоря уже о сравнительно "близком" расстоянии от Ли Бо, Ду Фу,
Су Ши, Лу Ю), не странно  ли,  что  отдаленность  эта  не  стерла  волнений,
пережитых поэтами, не помешала сочетать их с тревогами наших нынешних  дней?
Патина старины, легшая на светлую поверхность всех этих стихов, не заслонила
бьющейся в них живой жизни. Стихи не потеряли  своей  увлекательности  и  не
остались по преимуществу литературным памятником, как это произошло с  рядом
классических произведений мировой литературы.
     Поэты  старого  Китая  перед  читателем.  Они  не   требуют   подробных
рекомендаций и говорят о себе своими стихами.  Мы  же  скажем  о  времени  и
обстоятельствах их творчества, а также о главных чертах  его,  обусловленных
временем и обстоятельствами. Мы думаем, что достаточно  одного  лишь  нашего
направляющего движения для того, чтобы с полной силой зазвучала сама  поэзия
и рассказала о тех, для кого она творилась.
     Стихотворения  записаны  иероглифическими  знаками.  Такова  первая  их
особенность, которую можно было бы и  не  отмечать,  так  она  очевидна.  Но
иероглифическая письменность делает и перевод иным, предоставляя ему большую
свободу в выборе понятий и слов, стоящих за иероглифом.  Мы  ошибемся,  если
будем предполагать, как это иногда  делается,  что  китайское  стихотворение
представляет собой живописное зрелище и само по себе  является  в  некотором
роде картиной. Такое предположение если не окончательная неправда, то уж, во
всяком случае, огромное преувеличение, особенно для современного  китайского
читателя, видящего в иероглифе выражение понятия, и только, и забывающего  о
начале происхождения знака. Но понятие, объемлемое иероглифом, "многолико" и
многословно, и, таким  образом,  китайское  стихотворение,  конечно,  больше
подчинено фантазии  читателя,  чем  стихотворение,  записанное  фонетической
азбукой. Переводчик - тоже читатель, и он выбирает одно  из  ряда  доступных
ему читательских толкований и предлагает его своему читателю.
     В сборник вошли два основных жанра китайской классической поэзии - ши и
цы. Ши - стихи с четырехсловной (чаще всего в дотанской поэзии),
     пятисловной  и  семисловной,  с  двухстрочной  строфой,  с  цезурой   в
четырехсловных и пятисловных стихах после второго знака, а в  семисловных  -
после  четвертого  знака.  Ши  -  изначальная  и   преимущественная   форма,
просуществовавшая, как и цы, до  самого  последнего  времени.  Цы  появились
позднее, в танское время, приблизительно в VIII веке, и тематика их  вначале
ограничивалась  узколичными  переживаниями  стихотворца.   Полной   зрелости
достигли они в сунском  государстве,  а  Су  Ши  в  XI  веке  доказал  своим
творчеством, что стихам цы доступны все сферы поэзии. Цы, в отличие  от  ши,
состоят из неравных строк и сочинялись на  определенные  мелодии  -  вначале
музыка, а затем стихи. Названия мелодий остались и впоследствии, когда стихи
цы  потеряли  музыкальное  сопровождение,  уже  теперь  неизвестное  нам   и
определяемое лишь по манере размещения неравнословных строк.
     Поэзия несла с собой и хранила традицию. Читая китайских  поэтов  в  их
последовательности, не очень трудно заметить учительную,  воспитательную  ее
сторону. Поэзия и мировоззрение были в той нераздельности, какая диктовалась
нераздельностью науки и  искусства.  Функции  и  задачи  поэзии  были  столь
серьезны, столь необходимы для самого внутригосударственного устройства, что
меньше  всего  места  могло  отдаваться  поэзии  досуга,   поэзии   ленивого
созерцания или, наоборот, пылкой страсти. Мы поясним это в дальнейшем.
     В конфуцианском представлении о мироздании человек равен небу и  земле,
живя между ними и составляя вместе с ними триаду небо  -  земля  -  человек.
Через всю историю китайской поэзии проходит внимание к человеку, сочувствие,
а впоследствии и служение ему. Идея нравственной жизни была главенствующей в
китайской литературе. (Не  в  этом  ли  также  одна  из  причин  сохранности
китайской старины?)
     Нравственность в ее конфуцианском понимании как труд для страны  или  в
даосском  понимании  как  уход  от  человеческого   общества   очень   редко
проявлялась  в  обнаженном,  беспримесном  виде,  да  и  само  проповедуемое
даосизмом отшельничество на практике  не  было  полным  разрывом  с  людским
окружением. В китайских династийных историях сведения о Тао Юаньмине  даются
в разделе  "Жизнеописания  отшельников".  Уже  одно  это  показывает  широту
трактовки   отшельничества   китайской-исторической    традицией,    свободу
варьирования популярного термина. Тао Юаньмин был "отшельником",  окруженным
семьей, друзьями и деятельными соседями - все они так или иначе присутствуют
в его стихах. Его "отшельничество" - отказ от службы и  жизнь  в  трудах  на
природе.  Так  понимал  он  "естественность",  в  которой  обязан  пребывать
человек. Как и следует ожидать,  предметом  воспевания  поэзии  должно  было
стать  во  всех  его  видах  именно  отшельничество,  более   податливое   к
поэтизации,  чем  труд  для  страны,  выражаемый   в   средневековом   Китае
чиновничьей службой.
     Природа и человек в китайской поэзии слились в нерасторжимое  единство,
в котором и каждодневная жизнь среди  людей,  и  отшельничество  соседствуют
рядом. Была близость человека к благодатной китайской земле, с ее цветами  и
плодами, ее деревьями, ее  птицами,  знание  которых  завещано  Конфуцием  в
"Беседах и суждениях". Даже обширные государства средневекового Китая  с  их
шумными торговыми городами не в силах были  оторвать  поэзию  от  земли,  от
крестьянско-помещичьей основы и заставить ее воспеть беспокойный город.
     Путь китайского стихотворца был долог и труден. Те замечательные поэты,
которых мы знаем и сегодня,  изучали  конфуцианские  каноны  и  стихи  своих
предшественников для того, чтобы сдавать экзамены на  чиновничью  должность.
Каждый государственный чиновник умел писать стихи,  поэтами  же  становились
немногие. Поэты были, как правило, чиновниками, реже - людьми с  неудавшейся
карьерой и почти никогда не бывали крестьянами. Не то  чтобы  крестьянин  не
допускался  в  официальную  поэзию  или  на  государственную  службу,   сама
необходимость немалых  средств  для  десятилетий  непроизводительной  жизни,
когда все время отдавалось учению, устраняла возможный  демократизм  допуска
на государственную службу и определяла круг чиновников, а значит,  и  поэтов
из помещичьей среды.
     Сдав экзамены, приезжали они служить в чужой (непременно  чужой!),  без
родных и знакомых, край, полные трогательных воспоминаний о прошлой жизни, и
так возникала поэзия тоски по родной природе. Они вершили дела на службе  и,
сталкиваясь с человеческими несчастьями, задумывались над тем, что творилось
вокруг них. Конечно, не все. Но мы говорим о поэтах, что пришли к нам  через
цепь веков, а значит, о лучших, о самых умных и самых человечных. Недаром же
в глазах старой китайской критики моральные свойства самого поэта  заключены
в его стихах. Да и как могло быть иначе при этой системе, когда  поэт  почти
непременно  был  управителем  людьми.  Репутация  писателя   устанавливается
сначала его современниками, и  "хорошие"  стихи  дурного  человека  были  бы
немедленно разоблачены. О добром правлении в Ханчжоу  танского  Бо  Цзюйи  и
сунского Су Ши история не забыла.
     Итак,  поэзия  природы.  Поэзия  воспоминаний  и  любования  сосной   и
кипарисом, цветами и травами. Поэзия чиновников,  видящих  природу  из  окон
присутствия, поэзия буддийских монастырей в горах и на водах, поэзия лесного
сумрака и залитого солнцем крыльца. Весна и осень, соревнующиеся между собою
в восприятии разных поэтов. И редко, очень  редко  суровая  зима  и  знойное
лето. И почти никогда в отрыве от человека: даже если  природа  одна  и  как
будто сама по себе, все равно за нею следует  одушевляющий  ее  внимательный
глаз поэта, без которого нам ничего не  увидеть  и  ничего  не  понять.  Как
ничего не увидит и сам  поэт,  если  он  живет  в  суете,  не  замечая,  как
сменяются времена года. И занятость монашеская здесь не  предпочтительнее  и
не лучше суеты мирской.
     В таком случае, что же представляет собою отшельник, друг и наблюдатель
природы, без которого не обходится китайская поэзия? Уж  он-то  должен  быть
чист от "красной пыли" мирской. И тут  мы  сталкиваемся  с  упомянутым  выше
широким пониманием "ухода от мира", когда "мир" не отождествляется с людьми,
а сам факт отшельничества не становится эгоистическим спасением  собственной
души. И о теме отшельничества в поэзии мы уже не можем говорить отдельно  от
темы духовного общения, а иначе сказать - дружбы. Духовное же общение  людей
высоких помыслов не обязательно предполагает даосский уход к одинокой жизни,
и  сановник,  умеющий  внутренне  отвлечься  от  корыстолюбия,  от   жадного
карьеризма и жестокости, окружающих его, находится в великом  отшельничестве
по сравнению с малым отшельничеством уединения в горах. Так отшельничество в
китайской поэзии стало частью огромной темы верной дружбы людей, если не  во
всем одинаково воспринимающих мир, то уж, во  всяком  случае,  знающих,  что
краткий миг человеческого существования должен быть оправдан делами на благо
людей.
     Миг человеческой жизни. О краткости его никогда не  забывает  поэт.  Не
отсюда ли стремление пораньше начать срок  старости  и  так  продлить  время
сознательного, мудрого  существования,  от  которого  были  отняты  годы  на
обучение для подготовки  к  деятельности  чиновника  и  поэта.  Мы  привычно
говорим - поэта. Но будем все время помнить, что в поэзии сосредоточились  и
наука того времени, и философия. Поэты и были мыслящим слоем общества.  А  в
некоторые времена, как, например,  в  сунские,  и  самым  влиятельным  слоем
общества, потому что стояли у кормила правления.
     Поэзия была верна идее возложенной на нее учительности. Но дидактизм не
мешал ее непосредственности, ее увлеченности живым миром людей и природы, не
препятствовал быть ей  поэзией  чувства,  однако  же,  подчеркнем,  чувства,
непременно проверенного разумом. Вот почему так ограниченна поэзия юности  и
главного в юности  любовного  чувства,  не  терпящего  контроля  над  собой.
Любовная поэзия древнего и средневекового Китая - это либо народные песни от
"Шицзина" до юэфу, либо "древние стихотворения",  с  их  любовной  тоской  и
заботой супругов, где верность - их  идеал.  Любовный  же  лиризм  жанра  цы
господствовал  в  этих  стихотворениях,  по  масштабам  китайской   истории,
сравнительно недолго, лишь до той поры, пока Су Ши, а вслед за ним и  другие
сунские стихотворцы не приравняли цы к классическому жанру ши, расширив поле
их применения. Порывы юной души редко проявлялись в китайской  поэзии.  Даже
рано умершие  поэты,  ушедшие  из  жизни,  не  достигнув  и  тридцатилетнего
возраста, не оставили  стихов  беззаботной  юности,  предпочитая  им  поэзию
мысли.
     Китайский поэт приносил в поэзию  мысль,  которой  он  учился  у  своих
предшественников и которую почитал общей для всех,  поэзия  же  служила  ему
средством общения с друзьями. Недаром  так  много  "ответов",  "подражаний",
"перепевов", "посланий" встречаем мы среди китайских стихотворений. Послания
к друзьям, однако, не превращались в зашифрованный обмен некими  сведениями,
интересными и понятными лишь посвященным. Не существовало  "ордена  поэтов",
парящего высоко над презренной  толпой.  Потому  что  проповедуемые  поэтами
мысли были для всех, потому что искусным в стихотворстве  мог  быть  каждый,
готовивший себя к чиновничьей карьере. И помимо Ли Бо трудно назвать другого
поэта, который бы в своих стихах возвышал себя над людьми. Но Ли Бо возвышал
себя и над природой, что имело характер не личного высокомерия, а, как мы бы
сейчас сказали, романтический. Да  и  так  действительно  необычен  и  резко
непохож на других этот поэт, так выходит из общего ряда,  что  не  может  он
быть подвергнут ни обыденному осуждению, ни даже упреку.
     Китайская классическая поэзия рядом с людьми и для людей. Высокие  свои
достоинства она доказала одним присутствием ее среди нас, людей XX века. Эта
поэзия не сразу приобрела ясность выражения. Она  долго  требовала  разгадки
запечатленной  в  иероглифических  знаках  мысли.  "Пресность"  (так  любила
говорить старая китайская  критика)  Тао  Юаньмина  предопределила  вещность
китайской поэзии,  но  не  сумела  еще  ни  отвергнуть  неопределенность  ее
содержания, ни устранить стереотипность ее формы. Следующие за Тао Юаньмином
поколения поэтов V - VII столетий не  сразу  восприняли  его  необыкновенные
достижения.  И  только  выдающиеся  стихотворцы  времени  расцвета  танского
государства впервые по-настоящему поняли, кому  они  обязаны  подаренной  им
мощью. Написанные для современников китайские стихи на удивление  современны
и в наши дни. Современны, но, может быть,  не  всегда  понятны?  Эта  поэзия
оставила позади себя те столетия,  в  которые  она  уже  оказалась  особенно
трудной для понимания и потребовала дополнительных комментариев. Она нелегка
и сейчас, но благодаря тем самым столетиям, осветившим ее, вполне  доступна,
если  соответствующим  образом  подготовить  себя  к  ней,  -  доступна,   и
демократизм ее (решимся здесь на это выражение) очевиден.
     Поэтические беседы с друзьями - одна из причин, почему китайская поэзия
стала поэзией мысли. Как мы  уже  говорили,  поэзией  мысли,  не  отринувшей
чувства: одно не исключает другого, а скорее обогащает его. Но  и  беседы  с
друзьями имели свои причины. Эти беседы не были просто следствием стремления
выразить в письменном, стихотворном виде другу чувство  и  мысль.  Были  они
принудительными,   вызванными   обстоятельствами   жизни.   Пафос   "древних
стихотворений", создававшихся к началу и в начале нашей эры, в разлуке  жены
с мужем. Разлука так и осталась "неразлучной" с  китайской  поэзией.  Но  на
смену разлуке любящих пришла разлука  друзей.  Чиновников,  переезжающих  на
другое место службы, опальных сановников, ссылаемых в качестве правителей на
окраины государства, неудачников, так и не добившихся  должности  и  одиноко
живущих в глубинах лесов и гор, монахов в затерянных буддийских  и  даосских
храмах. И письма-стихи с размышлениями, вопросами и ответами на вопросы  шли
из столицы во все концы страны, и отовсюду в столицу, и писались  на  стенах
почтовых станций, монастырей, куда ни забрасывала поэта судьба.  Если  можно
так выразиться, китайская поэзия  в  значительной  мере  -  общественная,  с
самого рождения своего явная, выносящаяся на люди: не себе, а всем  поверяет
свои мысли и чувства поэт.
     Такая открытость китайской поэзии не противоречила ее  "дневниковости".
Воспринимаясь  как  нечто  обыденное  и  необходимое,   поэтическая   запись
применялась к каждодневным жизненным событиям, уже теперь приобретающим  для
нас  (как  всякое  далекое  по  времени  произведение   искусства)   окраску
праздничности даже в грустных размышлениях поэта. А грусти много, особенно в
танской поэзии. Грусти о себе и о людях. Есть  традиция  печалей  китайского
поэта.  Но  она  лишь  ветвь  всей  культурной  традиции  Китая,  так  и  не
отступившей в тень, а проявляющей себя и обновляющейся различным образом.
     В поэзии  общая  культурная  традиция  поддерживается  реминисценциями,
взглядом в прошлое и опорой на него в прямых  или  уклончивых  намеках,  что
создает  и  некую  прелесть   узнавания,   окутывая   стихотворение   дымкой
загадочности. Без всякой неожиданности для  читателей  XII  века,  например,
укладывается строка из поэта IV века, и  она  определяет  смысл  сказанного:
стоит только догадаться. А не догадаться нельзя, потому что читатель готов к
этой поэтической  "игре"  благодаря  знанию  своей  непрерываемой  культуры,
дошедшей до него хотя и не в полной целости, но все же в доброй сохранности.
Непрерывность  китайской  культуры   обеспечила   сбережение   традиции   и,
следовательно,  целостность  поэзии,  то  есть   плавное   эволюционирование
проходящих через нее тем, настроений, мыслей.
     И вот как ветвь неубываемого наследия  -  традиция  печалей.  Начнем  с
самой значительной из них, с печали о  смерти.  Но  печаль  ли  это?  Скорее
спокойно-грустный взгляд на "превращение" плоти, взгляд, не  проникающий  за
черту,  которая  отделяет  жизнь  от  небытия.  И  если  даосский  мыслитель
Чжуан-цзы считает, что жизнь и смерть равны между собою, то он всегда найдет
среди китайских поэтов конфуцианского  опровергателя  подобной  идеи.  Но  и
опровергатель  не  ужасом  встречает  смерть,  а  смотрит  на  нее  как   на
неизбежность, включающую его, человека, в "таблицу  предков"  для  почитания
потомками.
     Жизнь человека, в  чем  уверяют  нас  китайские  поэты,  не  более  чем
недолгий постой. Мы упоминали уже о том, что краткость эта не стоит  печали.
Но она навевает раздумья, которые мы назвали бы тихой печалью  и  в  которые
входит наблюдение за сменой времен года и возникающая грусть при прощании  с
весной, а может быть, и при встрече с осенью, а затем  и  при  уходе  осени.
Поэта не покидает чувство ожидаемой внезапности.
     Старость - предвестница смерти. Печаль о старости. Поэт  объявлял  себя
старцем в сорок лет, когда далеко еще ему было и до бессилия старости  и  до
смерти. Поэтическая старость человека, полного сил, находящегося в  духовном
расцвете, позволяла поэту говорить о собственном своем приближении к  смерти
и о тяготах одряхлевшей плоти без трагизма сопричастности. Возникала  поэзия
старости,  в  которой  жалобы  были  "эстетизированы",  а  на  их  фоне  шли
размышления о сути жизни и предназначении человека.  Так  повелось  с  самых
ранних поэтов. Когда же надвигались беды подлинной старости, то  о  них  уже
говорилось по-иному:  поэт  старался  не  навязывать  читателю  личные  свои
несчастья. Эту последнюю истину не раз отмечали сами китайские поэты в своих
стихах.
     Печаль встреч и печаль расставаний. Не странно  ли  говорить  о  печали
встречи? Но речь идет о китайской действительности, и печаль встречи  в  ней
потому, что силами обстоятельств встреча поэтов-чиновников в первую  очередь
напоминает им о новом отъезде и, значит, о скорой разлуке, о  потере  старых
друзей,  о  прошлых  невозвратных  днях.  Надо  ли   комментировать   печаль
расставания, в которой и неизвестность будущего, и  опасности  переездов  по
необжитым местам, и длительность получения писем в те времена. (Стихотворный
жанр цы первого периода его развития  овеян  тоской  по  той,  с  которой  в
разлуке поэт.) А  встречи  и  расставания  были  деталями  обыденной  жизни,
заполняющими   "дневниковые"   стихи   китайских   поэтов.   Между   прочим,
"дневниковость" мало затрагивала семейную жизнь поэта, каждодневный его быт:
поэзия поднималась над едой и одеждой, пока  еда  и  одежда  не  становились
проблемой существования.
     Печаль о самом человеке проделала большой путь в китайской поэзии. Путь
от печали о  себе  до  возмущения  страданиями  других.  Пленительные  стихи
китайских поэтов не дают нам забыть о пережитом ими. Нам редко, очень редко,
удастся найти  безмятежную  жизнь  среди  тех,  чьи  имена  навеки  украсили
китайскую литературу. Теперь уже мы знаем, что  от  бед  стихотворцев  стала
богаче и гуманнее китайская поэзия, но осознание этого  не  делает  их  беды
легче.
     Изысканность или, вернее, тонкость китайской поэзии не приводила  ее  к
элитарности. Всегдашняя близость ее к насущной жизни  определила  неуклонное
движение ко все большему  узнаванию  человека,  чему  помогала  все  большая
широта кругозора китайского поэта, который в своей стране видел все. И уже в
танском   государстве   поэт-чиновник,   мучимый   сознанием   вины    перед
крестьянином, поднимается до громкого обличения несправедливости и  передает
эту миссию поэту  следующего  поколения,  доходящему  до  открытого,  мы  бы
сказали, всенародного протеста. Такие поэты  -  Ду  Фу  и  Бо  Цзюйи.  Пусть
последний  в  своем  стихотворении  о  халате,  который   согрел   бы   всех
замерзающих, как будто повторяет первого с его  домом,  который  вместил  бы
всех сирых (повторение  -  одна  из  черт  китайской  классической  поэзии),
главное же, что и тот и другой были правдивы и бесстрашны - не только поэты,
но и лучшие  люди  времени.  После  них  иной  поэзии,  отдаляющей  себя  от
злоключений народа, существовать не могло, что история китайской  литературы
и доказала.
     Поэты не знали и не представляли себе возможности  другого  строя,  как
тот, - во главе с Сыном  Неба,  по  идее  мудрым  государем,  осуществляющим
отеческую власть над народом. Вину за людские  несчастья  возлагали  они  на
нерадивых и корыстных чиновников, обвиняя  их  перед  народом  и  государем.
Естественное для  того  времени  заблуждение  не  уменьшало  накала  гневных
обвинений, прямых стихотворных воззваний против удушающих налогов  и  против
ненужных  крестьянину  губительных  "войн  на   границах".   Поэтов   лишали
чиновничьих должностей, ссылали на дальние окраины государства, но голоса их
не умолкали.
     Боль за человека перерастала в боль за  всех  людей  родной  страны,  а
дальше  -  и  за  судьбу  страны,  и  в  XII  веке  в  сунском  государстве,
подвергшемся  вторжению  чжурчжэней  с  северо-востока  и  захвату  северных
территорий,  развивается  патриотическая  поэзия,  во  главе  которой  можно
поставить Лу  Ю,  а  в  жанре  цы  -  Синь  Цицзи,  авторов  многочисленных,
распространившихся  в  народе  стихов.  Подобная  поэзия  продолжалась  и  в
безнадежности подавления Китая монгольской династией Юань: сунская  культура
не дала себя убить, ревностно храня и обновляя продолженную и  в  дальнейшем
традицию.
     Поэты-печальники,  поэты-обличители,  поэты-заступники...   Как   иначе
назовешь тех великих и их товарищей  и  соратников,  кто  (в  особенности  в
танское и сунское время), рискуя карьерой и жизнью, и теряя высокие посты, и
погибая в ссылке в диких, не тронутых цивилизацией тех веков краях, выступал
в защиту крестьянина и призывал к доброму обращению с человеком, - поэты эти
были проникновенными  лириками.  Лирика  старых  китайских  поэтов  отражает
сложность душевных переживаний людей их  времени,  но  и  ответствует  нашим
нынешним мыслям и чувствам.
     Не из печалей ли соткана китайская поэзия? Но печаль  искусства  всегда
радость  для  наслаждающегося  встречей  с  прекрасным.  Тем  более  что,  и
печалясь, китайская поэзия вселяет в читателя радость владения кратким мигом
жизни, который одаривает нас мыслью, дружбой с достойными людьми, общением с
природой, заинтересованностью в судьбе человека, радость владения тем  мигом
жизни,  с  которым  жаль  расставаться,  не  совершив  доброго   дела.   Без
нравственности и искренности нет искусства. И все же следует снова  отметить
эти необходимые качества как  бросающиеся  в  глаза  в  китайской  поэзии  и
составляющие большую ее силу.
     Если бы  мы  писали  многовековую  историю  китайской  поэзии,  то  нам
пришлось бы следовать  за  изгибами  ее  движения  и  возвращениями  вспять,
задерживаться  на  битвах  воззрений,  отмечать  сравнительные   достоинства
поэтов, расставлять вехи на периодах развития, останавливаться  на  временах
подъема и упадка и в конце концов в заключение установить место,  занимаемое
ею в мировом литературном процессе. Мы же пишем вступление к нашему собранию
китайских стихов и даем общий  взгляд  на  китайскую  поэзию  как  на  нечто
цельное, стараемся  показать  характер  китайской  классической  поэзии,  то
преимущественное в ней, что составляет ее особенность во  всем  национальном
наследии китайской культуры.
     Китайская поэзия отдается на суд читателя. Мы верим, что, получив некое
необходимое направление, он сам и почувствует  и  домыслит  стихи  китайских
поэтов, которые, по мнению А. Блока, требуют  читательского  сотворчества  в
большей мере, чем европейская поэзия.
     У нас, пожалуй, знают китайскую поэзию. Полностью переведен  древнейший
памятник китайской поэзии  "Книга  песен"  -  "Шицзин",  отдельными  книгами
выходили стихи Цюй Юаня, Цао Чжи, Тао Юаньмина, Ван Вэя, Ли Бо,  Ду  Фу,  Бо
Цзюйи, Су Ши, Ли Цинчжао, Лу Ю, Синь Цицзи.
     Всем  нам  достаточно  хорошо  известно,  что  первейшее  требование  к
переводчику - знание языка, с которого  он  переводит,  и  культуры  народа,
которому принадлежит переводимая им литература. Всем нам известно также, что
не все переводчики китайской поэзии - и хорошие поэты в том числе - умеют ее
читать в подлиннике. А мы  хотим,  чтобы  в  нашей  стране  знали  китайскую
классическую поэзию в поэтическом же переложении. Как же быть в  этом,  увы,
нередком случае?
     Нам могут сказать, что для знакомства с поэзией достаточен прозаический
подстрочник, выполненный знатоком языка. Но поэзии равноценна только поэзия.
Больше того, поэтическим может быть и подстрочник, если он  написан  поэтом.
(Но тогда он не будет подстрочником?) Мы же ищем поэта, способного  передать
средствами русской поэзии китайский подлинник. И, понимая, что лучше  самому
поэту  уметь  читать  этот  подлинник,  мы  все-таки,  ввиду   трудности   и
длительности  освоения  китайской  классики   (вспомним   бедных   китайских
студентов, десятилетиями готовившихся к  экзаменам  в  чиновники),  ищем  (и
порою находим) такого поэта, который,  не  зная  китайского  языка,  был  бы
покорен магией китайской поэзии, и занялся бы изучением китайской  культуры,
и  был  бы  внимателен  к  замечаниям  автора  подстрочника,  даже   помогая
последнему своей поэтической интуицией.
     Бо Цзюйи когда-то сказал в стихотворении "После чтения Ли Бо и Ду  Фу":
"Устремление Неба вы, должно быть, поняли оба: // В человеческом мире есть в
хороших стихах нужда!" Мы были бы рады угодить великому поэту.


                                                                   Л. Эйдлин

(Печатается в сокращении)




     Перевод Л. Эйдлина






                             Осенний сверчок
                               живет уже в доме.
                             Видимо, год
                               кончается скоро...
                             Нам если сегодня
                               не веселиться,
                             С лунами дни
                               уйдут безвозвратно.
                             Но надо не гнаться
                               за наслажденьем,
                             А думать всегда
                               о собственном долге,
                             Любить же веселье
                               не до разгула:
                             Достойному мужу
                               в нем быть осторожным.

                             Осенний сверчок
                               живет уже в доме.
                             Видимо, год
                               покинет нас скоро...
                             Нам если сегодня
                               не веселиться,
                             С лунами дни
                               уйдут понапрасну.
                             Но надо не гнаться
                               за наслажденьем,
                             А думать еще
                               и о незавершенном,
                             Любить же веселье
                               не до разгула:
                             Достойному мужу
                               в трудах быть усердным.

                             Осенний сверчок
                               живет уже в доме.
                             Время повозкам
                               с поля на отдых...
                             Нам если сегодня
                               не веселиться,
                             С лунами дни
                               уйдут незаметно.
                             Но надо не гнаться
                               за наслажденьем,
                             А думать еще
                               о многих печалях,
                             Любить же веселье
                               не до разгула:
                             Достойному мужу
                               быть невозмутимым.




                          Быстро летит
                            сокол "утренний ветер".
                          Густо разросся
                            северный лес...
                          Давно не видала
                            я господина,
                          И скорбное сердце
                            так безутешно.
                          Что же мне делать,
                            что же мне делать?
                          Забыл он меня
                            и, наверно, не вспомнит!

                          Растет на горе
                            раскидистый дуб,
                          В глубокой низине -
                            гибкие вязы...
                          Давно не видала
                            я господина,
                          И скорбное сердце
                            неизлечимо.
                          Что же мне делать,
                            что же мне делать?
                          Забыл он меня
                            и, наверно, не вспомнит!

                          Растет на горе
                            ветвистая слива,
                          В глубокой низине -
                            дикие груши...
                          Давно не видала
                            я господина,
                          И скорбное сердце
                            как опьянело.
                          Что же мне делать,
                            что же мне делать?
                          Забыл он меня
                            и, наверно, не вспомнит!


                            340-278 гг. до н. э.




     Перевод Л. Эйдлина



                     Покойный мой отец Бо-юном звался,
                     Чжуань, Сын Неба, - славный предок мой.
                     В седьмой день года я на свет явился,
                     Сей день всех дней счастливее в году.

                     Отец, на сына поглядев впервые,
                     Его счастливым именем назвал -
                     Чжэн-цзэ, как верная дорога, имя,
                     А прозвище - "Высокий строй души".

                     Я, удостоясь счастия такого,
                     Его удвоил внешнею красой:
                     В цветущий шпажник, словно в плащ, облекся,
                     Сплел пояс из осенних орхидей.

                     И я спешил, боясь, что не успею,
                     Что мне отпущено немного лет.
                     Магнолию срывал я на рассвете,
                     Сбирал у вод по вечерам суман.

                     Стремительно текут светила в небе,
                     И осенью сменяется весна,
                     Цветы, деревья, травы увядают,
                     И дни красавца князя сочтены.

                     Ты возмужал, в пороках утопая,
                     О, почему не хочешь стать иным?
                     Мне оседлайте скакуна лихого!
                     Глядите! Путь забытый покажу.

                     Вот Юй, Чэн Тан, Вэнь-ван, - их окружили
                     Умов разнообразных цветники:
                     Там и душистый перец, и корица,
                     А не одни нежнейшие цветы.

                     В том слава Шуня и величье Яо,
                     Что смысл явлений ведали они,
                     А Цзе и Чжоу шли путем неверным
                     И потому от бедствий не спаслись.

                     Сановники веселью предаются,
                     Их путь во мраке к пропасти ведет.
                     Но разве о себе самом горюю?
                     Меня страшит династии конец.

                     Уж я ли не радел о благе общем,
                     Я шел дорогой праведных князей,
                     Но ты, всесильный, чувств моих не понял,
                     Внял клевете и гневом воспылал.

                     Я твердо знаю: прямота - несчастье,
                     Но с ней не в силах разлучиться я.
                     В свидетели я призываю небо, -
                     Все это ради князя я терплю.

                     Я говорю: сперва со мной согласный,
                     Потом сошел ты с этого пути.
                     С тобой, властитель, я могу расстаться,
                     Но мне твоя изменчивость горька.

                     Мои дела - цветущие поляны,
                     Я орхидеями покрыл сто му,
                     Взрастил благоухающие травы,
                     А среди них - и шпажник и духэн.

                     Как я хотел увидеть их в расцвете
                     И в должный час их срезать и собрать.
                     Пусть я увяну - горевать не стоит,
                     Жаль, если луг бурьяном зарастет.

                     В стяжательстве друг с другом состязаясь,
                     Все ненасытны в помыслах своих,
                     Себя прощают, прочих судят строго,
                     И вечно зависть гложет их сердца.

                     Все, как безумные, стремятся к власти,
                     Но не она меня прельщает, нет, -
                     Ведь старость незаметно подступает,
                     А чем себя прославить я могу?

                     Пусть на рассвете пью росу с магнолий,
                     А ночью ем опавший лепесток...
                     Пока я чую в сердце твердость веры,
                     Мне этот долгий голод нипочем.

                     Сбираю я тончайшие коренья,
                     Чтоб ими плющ упавший подвязать,
                     Коричные деревья выпрямляю,
                     Вяжу в пучки душистую траву.

                     За мудрецами шел я неотступно,
                     Но никакой хвалы не услыхал.
                     Пусть в наше время так не поступают,
                     Я, как Пэн Сянь, себя готов сгубить.

                     Дышать мне тяжко, я скрываю слезы,
                     О горестях народа я скорблю,
                     Хотя я к добродетели стремился,
                     Губила ночь достигнутое днем.

                     Пусть мой венок из шпажника разорван -
                     Из орхидей сплету другой венок.
                     За то, что сердцу моему любезно,
                     Хоть девять раз я умереть готов.

                     Твой дикий нрав, властитель, порицаю,
                     Души народа ты не постигал.
                     Придворные, завидуя по-женски
                     Моей красе, клевещут на меня.

                     Бездарные всегда к коварству склонны,
                     Они скрывают черные дела,
                     Всегда идут окольными путями,
                     Увертливость - единый их закон!

                     В душе моей - печаль, досада, горечь;
                     Несу один невзгоды этих дней,
                     Но лучше смерть, чтоб навсегда исчезнуть,
                     Чем примириться с участью такой!

                     Известно: сокол не летает в стае,
                     Так исстари на свете повелось.
                     И как квадрат и круг несовместимы,
                     Так два пути враждуют меж собой.

                     Я подавляю чувства и стремленья,
                     И оскорблениям не внемлю я,
                     Чтить чистоту и умереть за правду -
                     Так в старину учили мудрецы.

                     Я путь свой, каюсь, прежде не продумал,
                     Остановлюсь, не возвратиться ль мне?!
                     Я поверну обратно колесницу,
                     Покуда в заблужденьях не погряз.

                     Средь орхидей пусть конь мой погуляет,
                     Пусть отдохнет на Перечном холме.
                     Здесь буду я вдали от порицаний
                     И в прежние одежды облекусь.

                     Чилилл и лотос мне нарядом будут.
                     Надену плащ из лилий водяных.
                     Так скроюсь я, все кончатся несчастья,
                     О, только б верою цвела душа.

                     Себя высокой шапкой увенчаю
                     И удлиню нарядный пояс свой.
                     Благоухание и блеск сольются,
                     И совесть я нетленной сохраню.

                     Четыре стороны окинув взором,
                     Хотел бы я увидеть страны все.
                     Наряден свежий мой венок, и всюду
                     Струится благовоние его.

                     У каждого есть радость в этом мире,
                     Я с детства украшать себя привык,
                     И после смерти я таким же буду, -
                     Кто может душу изменить мою?

                     Прелестная Нюй-сюй, моя сестрица,
                     С упреками твердила часто мне:
                     "Был Гунь чрезмерно прям, и вот несчастье
                     Его постигло под Юйшань, в степи.

                     Зачем ты прям и украшаться любишь?
                     Нет никого изысканней тебя.
                     Весь двор зарос колючками, бурьяном, -
                     Лишь ты один всегда обходишь их.

                     Скажи, как людям о себе поведать,
                     И чувства наши кто поймет, скажи?
                     Живя друг с другом, люди ценят дружбу,
                     И только ты внимать не хочешь мне".

                     Шел по стопам я мудрецов старинных,
                     Но участи печальной не избег...
                     Чрез реку Сян я направляюсь к югу,
                     Чтоб обратиться с речью к Чун-хуа:

                     "Правленье Ци достойно песнопений,
                     Ся Кан в разврате гнусном утопал,
                     О будущих невзгодах он не думал
                     И братьями близ дома был убит.

                     Беспутный Хоу И, любя охоту,
                     Всегда стрелял усадебных лисиц.
                     Злодей за это должен поплатиться, -
                     Хань Чжо похитил у него жену.

                     Го Цзяо был насильником жестоким,
                     Его распутству не было границ,
                     Пороком предавался исступленно,
                     Пока не обезглавили его.

                     Ся Цзе всегда был с нравственностью в ссоре,
                     Но час настал, и вот пришла беда.
                     Всех честных Хоу Синь казнил придворных,
                     Тиранов иньских был недолог век.

                     Сурово правил Юй, но справедливо.
                     При Чжоу шли по верному пути,
                     Ценили мудрых, верили разумным
                     И соблюдали правила добра.

                     В могуществе ты бескорыстно, небо,
                     И только честным помогаешь ты,
                     Лишь дух свой просветившие наукой
                     Достойны нашу землю населять.

                     Я прошлое и будущее вижу,
                     Все чаянья людские предо мной.
                     О, можно ль родине служить без чести
                     И этим уваженье заслужить?

                     И если смерть сама грозить мне станет,
                     Я не раскаюсь в помыслах моих.
                     За прямоту свою и справедливость
                     Платили жизнью древле мудрецы".

                     Теснят мне грудь уныние и горесть,
                     Скорблю, что в век постыдный я живу,
                     Цветами нежными скрываю слезы,
                     Но слезы скорби льются без конца.

                     Склонив колени, чувства изливаю,
                     Моей душе я вновь обрел покой.
                     На феникса сажусь, дракон в упряжке,
                     Над бренным миром я взмываю ввысь.

                     Цанъу покинув при восходе солнца,
                     Я в час вечерний прилетел в Сяньпу.
                     Я погостить хотел в краю священном,
                     Но солнце уходило на покой.

                     Бег солнца я велел Си-хэ замедлить
                     И не спешить в пещеру - на ночлег.
                     Путь предо мной просторный и далекий.
                     Взлечу и вновь спущусь к своей судьбе.

                     В Сяньчи я напоил коня-дракона,
                     К стволу фусана вожжи привязал
                     И, солнце веткою прикрыв волшебной,
                     Отправился средь облаков бродить.

                     Мой проводник - Ван-шу, луны возница,
                     Фэй-ляню я велел скакать за мной,
                     Луаньхуан как вестовой мне служит,
                     Но бог Лэй-ши грохочет: "Не готов!"

                     И приказал я фениксу: в полете
                     Ни днем ни ночью отдыха не знать.
                     Поднялся ветер, зашумела буря,
                     И облака приветствовали нас.

                     Сходясь и расходясь, летели в вихре
                     И в яркий блеск ныряли облака.
                     Открыть врата велел я стражу неба,
                     Но он сурово на меня взглянул...

                     Вдруг тьма спустилась, будто при затменье,
                     Я замер с орхидеями в руке...
                     Как грязен мир, как слеп и неразборчив!
                     Там губят все и завистью живут.

                     Я утром реку Белую миную
                     И на Ланфыне привяжу коня.
                     Вдруг вспомнил старое и пролил слезы,
                     Увы! И в небе честных не найти.

                     Приблизился внезапно я к Чуньгуну,
                     Бессмертья ветвь сорвал я для венка.
                     Сойду на землю, чтоб цветок прекрасный,
                     Пока он свеж, любимой подарить.

                     На облако воссевшему Фын-луну
                     Я приказал найти дворец Ми-фэй.
                     Я снял венок для подкрепленья просьбы,
                     Послал Цзянь Сю просить ее руки.

                     Ми-фэй сперва как будто сомневалась,
                     Потом с лукавством отказала мне.
                     По вечерам она в Цюныии уходит,
                     А утром моет волосы в Вэйпань.

                     Ми-фэй красу лелеет горделиво,
                     Усладам и забавам предана.
                     Она хоть и красива, но порочна, -
                     Так прочь ее! Опять пойду искать.

                     Смотрю вокруг, весь свет передо мною,
                     С небес на землю опустился я.
                     Там, на горе с террасою дворцовой,
                     Увидел я юсунскую Цзянь Ди.

                     Я повелел, чтоб выпь была мне сватом,
                     Но выпь сказала: "Это не к добру".
                     Воркует горлица об уходящем,
                     Я ненавижу болтовню ее.

                     Сомнения в моем таятся сердце,
                     Пойти хотел бы сам, но не могу,
                     Свой дар принес юсунской деве феникс,
                     Увы! Ди-ку меня опередил.

                     Ушел бы я, но где найду обитель?
                     Я странствовать навеки обречен...
                     У Шао Кана не было супруги,
                     Когда две девы юйские цвели.

                     Но, видно, сват мой слаб, а сваха - дура,
                     И снова неудача ждет меня.
                     Мир грязен, завистью живя одною,
                     Там губят правду, почитают зло.

                     Длинна дорога к царскому порогу,
                     И не проснулся мудрый властелин.
                     Мне некому свои поведать чувства.
                     Но с этим никогда не примирюсь.

                     Собрал цзюмао и листву бамбука,
                     Велел по ним вещунье погадать.
                     Лин-фэнь сказала: "Вы должны быть вместе,
                     Ведь где прекрасное, там и любовь.

                     Как девять царств огромны - всем известно.
                     Не только здесь красавицы живут.
                     Ступай вперед и прочь гони сомненья,
                     Кто ищет красоту, тебя найдет.

                     Где в Поднебесной нет травы душистой?
                     Зачем же думать о родных местах?
                     Увы! Печаль все омрачает в мире,
                     Кто может чувства наши объяснить?

                     Презренье и любовь людей различны,
                     Лишь низкий хочет вознести себя;
                     На полке у него - пучки бурьяна,
                     Но орхидеей не владеет он.

                     И как таким понять всю прелесть яшмы,
                     Когда от них и мир растений скрыт?
                     Постели их наполнены пометом,
                     А говорят, что перец не душист!.."

                     Хотел я следовать словам вещуньи,
                     Но нерешительность меня томит.
                     По вечерам У-сянь на землю сходит, -
                     Вот рис и перец, вызову ее.

                     Незримым духом, в бренный мир летящим,
                     Навстречу девы горные идут.
                     Волшебно яркий свет от них струится.
                     У-сянь мне радость возвестила вновь:

                     "Бывать старайся на земле и в небе,
                     Своих единоверцев отыщи.
                     Тан, Юй, суровые, друзей искали,
                     И с мудрыми не ссорились они.

                     Будь только верен чистоте душевной,
                     К чему тогда посредники тебе?
                     Был мудрый Фу на каторгу отправлен,
                     А после первым у престола стал.

                     Люй-ван в придворных зрелищах сражался,
                     Его оставил при себе Вэнь-ван.
                     Был пастухом Нин Ци, создатель песен,
                     Но сделал князь сановником его.

                     Спеши, пока не миновали годы,
                     Пока твой век на свете не прошел,
                     Боюсь, что крик осенний пеликана
                     Все травы сразу запаха лишит.

                     Прелестен ты в нефритовом убранстве,
                     Но этого невеждам не понять.
                     Завидуя, они глаза отводят
                     И, я боюсь, испортят твой наряд".

                     Изменчиво в безумном беге время,
                     Удастся ль мне еще остаться здесь?
                     Завяла и не пахнет "орхидея",
                     А "шпажник" не душистей, чем пырей.

                     Дней прошлых ароматнейшие травы
                     Все превратились в горькую полынь,
                     И нет тому иной причины, кроме
                     Постыдного презренья к красоте.

                     Я "орхидею" называл опорой,
                     Не прозревая пустоты ее.
                     Она, утратив прелесть, опростилась,
                     Цветов душистых стоит ли она?

                     Был всех наглей, всех льстивей этот "перец".
                     Он тоже пожелал благоухать.
                     Но разве могут быть благоуханны
                     Предательство и грязные дела?

                     Обычаи подобны вод теченью,
                     Кто может вечно неизменным быть?
                     Я предан "перцем" был и "орхидеей",
                     Что о "цзечэ" и о "цзянли" сказать?

                     О, как мне дорог мой венок прекрасный,
                     Пусть отвергают красоту его!
                     Но кто убьет его благоуханье?
                     Оно и до сих пор еще живет.

                     Мной движет чувство радости и мира,
                     Подругу, странствуя, везде ищу;
                     Пока мое убранство ароматно,
                     Я вышел в путь, чтоб видеть земли все.

                     Лин-фэнь мне предсказала счастье в жизни,
                     Назначила отбытья добрый день,
                     Бессмертья ветвь вручила вместо риса,
                     Дала нефрит толченый вместо яств.

                     Крылатого дракона обуздала
                     И колесницу яшмой убрала.
                     Несхожим душам должно расставаться, -
                     Уйду далеко и развею скорбь.

                     На Куэньлунь лежит моя дорога,
                     Я вдаль иду, чтоб весь увидеть свет.
                     Я стягом-облаком скрываю солнце.
                     И песня птицы сказочной звенит.

                     Тяньцзинь покинув рано на рассвете,
                     Я на закате прилетел в Сицзи.
                     Покорно феникс держит наше знамя,
                     И величаво стелется оно.

                     Мы вдруг приблизились к пескам сыпучим,
                     И вот пред нами - Красная река.
                     Быть мне мостом я приказал дракону.
                     Владыка Запада меня впустил.

                     Трудна и далека моя дорога,
                     Я свите ожидать меня велел.
                     Вела дорога влево от Бучжоу,
                     И Западное море - наша цель.

                     Мои в нефрит одеты колесницы,
                     Их тысяча, они летят легко,
                     И восемь скакунов в упряжке каждой.
                     Как облака, над ними шелк знамен.

                     Себя сдержав, я замедляю скачку,
                     Но дух мой ввысь уносится один.
                     Священных Девять песен запеваю,
                     Пусть радостью мне будет этот миг.

                     И вот приблизился я к свету неба
                     И под собою родину узрел.
                     Растрогался возница... Конь уныло
                     На месте замер, дальше не идет.



                     "Все кончено!" - в смятенье восклицаю.
                     Не понят я в отечестве моем, -
                     Зачем же я о нем скорблю безмерно?
                     Моих высоких дум не признают, -
                     В обители Пэн Сяня скроюсь...


     Перевод Л. Эйдлина



                            Справедливое небо,
                            Ты закон преступило!

                            Почему весь народ мой
                            Ты повергло в смятенье?

                            Люди с кровом расстались,
                            Растеряли друг друга,

                            В мирный месяц весенний
                            На восток устремились -

                            Из родимого края
                            В чужедальние страны

                            Вдоль реки потянулись,
                            Чтобы вечно скитаться.

                            Мы покинули город -
                            Как сжимается сердце!

                            Этим утром я с ними
                            В путь отправился тоже.

                            Мы ушли за столицу,
                            Миновали селенья;

                            Даль покрыта туманом, -
                            Где предел наших странствий?

                            Разом вскинуты весла,
                            И нет сил опустить их:

                            Мы скорбим - государя
                            Нам в живых не увидеть.

                            О деревья отчизны!
                            Долгим вздохом прощаюсь.

                            Льются, падают слезы
                            Частым градом осенним.

                            Мы выходим из устья
                            И поплыли рекою.

                            Где Ворота Дракона?
                            Их уже я не вижу.

                            Только сердцем тянусь к ним,
                            Только думой тревожусь.

                            Путь далек, и не знаю,
                            Где ступлю я на землю.

                            Гонит странника ветер
                            За бегущей волною.

                            На безбрежных просторах
                            Бесприютный скиталец!

                            И несет меня лодка
                            На разливах Ян-хоу.

                            Вдруг взлетает, как птица.
                            Где желанная пристань?

                            Эту боль в моем сердце
                            Мне ничем не утишить

                            И клубок моих мыслей
                            Мне никак не распутать.

                            Повернул свою лодку
                            И иду по теченью -

                            Поднялся по Дунтину
                            И спустился по Цзяну.

                            Вот уже и покинул
                            Колыбель моих предков,

                            И сегодня волною
                            На восток я заброшен.

                            Но душа, как и прежде,
                            Рвется к дому обратно,

                            Ни на миг я не в силах
                            Позабыть о столице.

                            И Сяпу за спиною,
                            А о западе думы,

                            И я плачу по Ину -
                            Он все дальше и дальше.

                            Поднимаюсь на остров,
                            Взглядом дали пронзаю:

                            Я хочу успокоить
                            Неутешное сердце.

                            Но я плачу - земля здесь
                            Дышит счастьем и миром,

                            Но скорблю я - здесь в людях
                            Живы предков заветы.

                            Предо мною стихия
                            Без конца и без краю,

                            Юг подернут туманом -
                            Мне и там нет приюта.

                            Кто бы знал, что дворец твой
                            Ляжет грудой развалин,

                            Что Ворота Востока
                            Обратятся в руины!

                            Нет веселья на сердце
                            Так давно и так долго,

                            И печаль за печалью
                            Вереницей приходят.

                            Ах, дорога до Ина
                            Далека и опасна:

                            Цзян и Ся протянулись
                            Между домом и мною.

                            Нет, не хочется верить,
                            Что ушел я из дома,

                            Девять лет миновало,
                            Как томлюсь на чужбине.

                            Я печалюсь и знаю,
                            Что печаль безысходна.

                            Так, теряя надежду,
                            Я ношу мое горе.

                            Государевой ласки
                            Ждут умильные лица.

                            Должен честный в бессилье
                            Отступить перед ними.

                            Я без лести был предан,
                            Я стремился к вам ближе,

                            Встала черная зависть
                            И дороги закрыла.

                            Слава Яо и Шуня,
                            Их высоких деяний,

                            Из глубин поколений
                            Поднимается к небу.

                            Своры жалких людишек
                            Беспокойная зависть

                            Даже праведных этих
                            Клеветой загрязнила.

                            Вам противно раздумье
                            Тех, кто искренне служит.

                            Вам милее поспешность
                            Угождающих лестью.

                            К вам бегут эти люди -
                            Что ни день, то их больше.

                            Только честный не с вами -
                            Он уходит все дальше.

                            Я свой взор обращаю
                            На восток и на запад.

                            Ну когда же смогу я
                            Снова в дом мой вернуться!

                            Прилетают и птицы
                            В свои гнезда обратно,

                            И лиса умирает
                            Головою к кургану.

                            Без вины осужденный,
                            Я скитаюсь в изгнанье,

                            И ни днем и ни ночью
                            Не забыть мне об этом!


     Перевод А. Гитовича



                    Прекрасен тихий день в начале лета,
                    Зазеленели травы и деревья.
                    Лишь я один тоскую и печалюсь
                    И ухожу все дальше-дальше к югу.

                    Все беспредельно-пусто предо мною,
                    Все тишиной глубокою укрыто.
                    Тоскливые меня терзают мысли,
                    И скорбь изгнанья угнетает душу.

                    Я чувства сдерживаю и скрываю,
                    Но разве должен я скрывать обиду?
                    Ты можешь обтесать бревно, как хочешь,
                    Но свойства дерева в нем сохранятся.

                    Кто благороден, тот от злой обиды
                    Своим не изменяет убежденьям.
                    Нам надо помнить о заветах предков
                    И следовать их мудрости старинной.

                    Богатство духа, прямоту и честность -
                    Вот что великие ценили люди.
                    И если б Чуй искусный не работал,
                    То кто бы знал, как мудр он и способен.

                    Когда мудрец живет в уединенье,
                    Его глупцом слепые называют.
                    Когда прищуривал глаза Ли Лоу,
                    Незрячие слепым его считали.

                    И те, кто белое считает черным
                    И смешивает низкое с высоким,
                    Кто думает, что феникс заперт в клетке,
                    А куры - высоко летают в небе;

                    Кто с яшмой спутает простые камни,
                    Не отличает преданность от лести, -
                    Те, знаю я, завистливы и грубы,
                    И помыслы мои им непонятны.

                    Суровый груз ответственности тяжкой
                    Меня в болотную трясину тянет.
                    Владею драгоценными камнями,
                    Но некому на свете показать их.

                    Обычно деревенские собаки
                    Встречают злобным лаем незнакомца.
                    Чернить людей, талантом одаренных, -
                    Вот свойство подлое людей ничтожных.

                    Во мне глубоко скрыто дарованье,
                    Никто не знает о его значенье.
                    Способен я к искусству и наукам,
                    Но никому об этом не известно.

                    Я утверждать стараюсь справедливость,
                    Я знаю, честность у меня в почете.
                    Но Чун-хуа не встретится со мною,
                    И не оценит он моих поступков.

                    О, почему на свете так ведется,
                    Что мудрецы рождаются столь редко?
                    Чэн Тан и Юй из старины глубокой
                    Не подают ни голоса, ни вести.

                    Стараюсь избегать воспоминаний
                    И сдерживать нахлынувшие чувства.
                    Терплю обиды я, но верен долгу,
                    Чтобы служить примером для потомков.

                    Я ухожу, гостиницу покинув,
                    В последний путь под заходящим солнцем.
                    И, скорбь свою и горе изливая,
                    К границе смерти быстро приближаюсь.

                    Юань и Сян раскинулись широко
                    И катят бурные, седые волны.
                    Ночною мглой окутана дорога,
                    И даль закрыта мутной пеленою.

                    Я неизменно искренен и честен,
                    Но никому об этом не известно.
                    Бо Лэ давно уже лежит в могиле,
                    И кто коней оценит быстроногих?

                    Жизнь каждого судьбе своей подвластна,
                    Никто не может избежать ошибок.
                    И, неуклонно укрепляя душу,
                    Я не пугаюсь приближенья смерти,

                    Все время я страдаю и печалюсь
                    И поневоле тяжело вздыхаю.
                    Как грязен мир! Никто меня не знает,
                    И некому свою открыть мне душу.

                    Я знаю, что умру, но перед смертью
                    Не отступлю назад, себя жалея.
                    Пусть мудрецы из глубины столетий
                    Мне образцом величественным служат.


     Перевод А. Гитовича



                        Я любуюсь тобой -
                          мандариновым деревом гордым.
                        О, как пышен убор твой -
                          блестящие листья и ветви.
                        Высоко поднимаешься ты,
                          никогда не сгибаясь,
                        На прекрасной земле,
                          где раскинуты южные царства.

                        Корни в землю вросли,
                          и никто тебя с места не сдвинет,
                        Никому не сломить
                          вековое твое постоянство.
                        Благовонные листья
                          цветов белизну оттеняют,
                        Густотою и пышностью
                          радуя глаз человека.

                        Сотни острых шипов
                          покрывают тяжелые ветви,
                        Сотни крупных плодов
                          среди зелени свежей повисли,
                        Изумрудный их цвет
                          постепенно становится желтым,

                        Ярким цветом горят они
                          и пламенеют на солнце.
                        А разрежешь плоды -
                          так чиста и прозрачна их мякоть,
                        Что сравню я ее
                          с чистотою души благородной.
                        Но для нежности дивной
                          тончайшего их аромата,
                        Для нее, признаюсь,
                          не могу отыскать я сравненья.

                        Я любуюсь тобою,
                          о юноша смелый и стройный,
                        Ты стоишь - одинок -
                          среди тех, кто тебя окружает.
                        Высоко ты возвысился
                          и, никогда не сгибаясь,
                        Восхищаешь людей,
                          с мандариновым деревом схожий.

                        Глубоко твои корни
                          уходят в родимую землю,
                        И стремлений твоих
                          охватить нам почти невозможно.
                        Среди мира живого
                          стоишь независим и крепок
                        И, преград не страшась,
                          никогда не плывешь по теченью.

                        Непреклонна душа твоя,
                          но осторожны поступки -
                        Ты себя ограждаешь
                          от промахов или ошибок.
                        Добродетель твою
                          я сравню лишь с твоим бескорыстьем.

                        И, живя на земле,
                          как луна и как солнце, ты светел.
                        Все года моей жизни,
                          отпущенные судьбою,
                        Я хочу быть твоим
                          неизменным и преданным другом!
                        Ты пленяешь невольно
                          своим целомудрием строгим,
                        Но за правду святую
                          сражаешься стойко и твердо.

                        Пусть ты молод годами
                          и опытом не умудрен ты, -
                        У тебя поучиться
                          не стыдно и старцу седому.
                        С поведеньем Бо И
                          я сравнил бы твое повеленье,
                        Да послужит оно
                          для других благородным примером.


                                

     Перевод Л. Эйдлина

    ДЕВЯТНАДЦАТЬ ДРЕВНИХ СТИХОТВОРЕНИЙ

    ПЕРВОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

В пути и в пути, и снова в пути и в пути... Так мы, господин, расстались, когда мы в живых. Меж нами лежат бессчетные тысячи ли, И каждый из нас у самого края небес. Дорога твоя опасна, да и далека. Увидеться вновь, кто знает, придется ли нам? Конь хуских степей за северным ветром бежит, И птицы Юэ гнездятся на южных ветвях. А вот от меня все далее ты, что ни день. Одежда висит свободней на мне, что ни день. Плывут облака, все белое солнце закрыв, И странник вдали забыл, как вернуться домой. Тоска по тебе состарила сразу меня. Вслед месяцам год приходит внезапно к концу. Но хватит уже, не буду о том говорить... Себя береги, ешь вовремя в долгом пути!

    ВТОРОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Зелена, зелена на речном берегу трава. Густо, густо листвой ветви ив покрыты в саду. Хороша, хороша в доме женщина наверху - Так мила и светла - у распахнутого окна. Нежен, нежен и чист легкий слой белил и румян. И тонки и длинны пальцы белых прелестных рук. Та, что в юные дни для веселых пела домов, Обратилась теперь в ту, что мужа из странствий ждет. Из чужой стороны он никак не вернется к ней, И пустую постель очень трудно хранить одной.

    ТРЕТЬЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Вечно зелен, растет кипарис на вершине горы. Недвижимы, лежат камни в горном ущелье в реке. А живет человек между небом и этой землей Так непрочно, как будто он странник и в дальнем пути. Только доу вина - и веселье и радость у нас: Важно вкус восхвалить, малой мерою не пренебречь. Я повозку погнал, - свою клячу кнутом подстегнул И поехал гулять там, где Вань, на просторах, где Ло. Стольный город Лоян, - до чего он роскошен и горд. "Шапки и пояса" в нем не смешиваются с толпой. И сквозь улицы в нем переулки с обеих сторон, Там у ванов и хоу пожалованные дома. Два огромных дворца издалека друг в друга глядят Парой башен, взнесенных на сто или более чи. И повсюду пиры, и в веселых утехах сердца! А печаль, а печаль как же так подступает сюда?

    ЧЕТВЕРТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Такой уж сегодня хороший праздничный пир, Что радость-веселье словами не передать. Играют на чжэне, - и чудный напев возник, И новые песни полны красот неземных. Искусники эти поют о высоких делах. Кто музыку знает, их подлинный слышит смысл. У каждого в сердце желанье только одно: Ту тайную думу никто не выскажет вслух, Что жизнь человека - постоя единый век И сгинет внезапно, как ветром взметенная пыль, Так лучше, мол, сразу хлестнуть посильней скакуна, Чтоб первым пробиться на главный чиновный путь, А не оставаться в незнатности да в нищете, Терпеть неудачи, быть вечно в муках труда!

    ПЯТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

На северо-западе высится дом большой. Он кровлей своей с проплывающим облаком вровень. Цветами узоров в нем окна оплетены, Он башней увенчан в три яруса вышиною. Из башни доносится пенье и звуки струн. И голос и музыка, ах, до чего печальны! Кто мог бы еще этот грустный напев сочинить? Наверное, та, что зовется женой Ци Ляна... "Осенняя шан" вслед за ветром уходит вдаль, И вот уже песня в каком-то раздумье кружит... Сыграет напев, трижды вторит ему затем. В напевах волненье ее безысходной скорби. От песен не жалость к певице за горечь мук, А боль за нее - так друзья и ценители редки, - И хочется стать лебедей неразлучной четой И, крылья расправив, взлететь и подняться в небо!

    ШЕСТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Вброд идя через реку, лотосов я нарвал. В орхидеевой топи много душистых трав. Все, что здесь собираю, в дар я пошлю кому? К той, о ком мои думы, слишком далекий путь. Я назад обернулся глянуть на дом родной. Бесконечно дорога тянется в пустоте. Тем, кто сердцем едины, тяжко в разлуке жить! Видно, с горем-печалью к старости мы придем.

    СЕДЬМОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Сияньем луны все ночью озарено. Сверчок на стене ткать теплое платье зовет. Ручка Ковша повернулась к началу зимы. Множество звезд так отчетливо-ясно видны! От белой росы намокла трава на лугах: Времени года смениться пришла пора. Осенних цикад в деревьях разносится крик. Черная ласточка умчалась от нас куда? Те, что когда-то росли и учились со мной, В выси взлетели и крыльями машут там. Они и не вспомнят о дружбе руки в руке, Кинув меня, как оставленный след шагов. На юге Корзина, на севере Ковш - для небес. Небесной Корове ярма не наденешь вовек. И друг, если нет нерушимости камня в нем, - Пустое названье: что он доброго принесет!

    ВОСЬМОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Гнется, гнется под ветром тот бамбук, что растет сиротою, Укрепившись корнями на уступе горы великой... Мы с моим господином поженились только недавно. Повилики стеблинка в этот раз к плющу приклонилась. Как траве повилике вырастать указано время, Так обоим супругам повстречаться час предназначен. Я уже и от дома далеко выходила замуж. Но за далями дали, и опять между нами горы. Думы о господине очень скоро могут состарить: Он в высокой коляске что же так с прибытием медлит! Я горюю о том, что распускается орхидея, От цветенья которой все вокруг осветится ярко, И что вовремя если орхидею сорвать забудут, Лепестки ее следом за осенней травой увянут. Господин непременно сохранит на чужбине верность, И, рабе его низкой, мне тревожиться разве надо!

    ДЕВЯТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

У нас во дворе чудесное дерево есть. В зеленой листве раскрылись на нем цветы. Я ветку тяну, срываю ее красу, Чтоб эти цветы любимому поднести. Их запах уже наполнил мои рукава. А он далеко - цветы не дойдут туда. Простые цветы, казалось бы, что дарить? Они говорят, как давно мы в разлуке с ним!

    ДЕСЯТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Далеко, далеко в выси неба звезда Пастух, И светла, и светла ночью Дева, где Млечный Путь. И легки, и легки взмахи белых прелестных рук. И снует, и снует там на ткацком станке челнок. День пройдет, а она не успеет соткать ничего, И от плача ее слезы падают, точно дождь. Млечный Путь - Хань-река с неглубокой прозрачной водой Так ли непроходим меж Ткачихою и Пастухом? Но ровна и ровна полоса этой чистой воды... Друг на друга глядят, и ни слова не слышно от них!

    ОДИННАДЦАТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Я назад повернул и погнал лошадей моих прямо, Далеко, далеко их пустил по великой дороге. Я куда ни взгляну - беспредельны просторы, бескрайни! Всюду ветер восточный колышет деревья и травы. Я нигде не встречаю того, что здесь ранее было, - Как же можно хотеть, чтоб движенье замедлила старость! И цветенью и тлену свое предназначено время. Потому-то успех огорчает неранним приходом. Ни один человек не подобен металлу и камню, И не в силах никто больше срока продлить себе годы. Так нежданно, так вдруг превращенье и нас постигает, Только добрую славу оставляя сокровищем вечным.

    ДВЕНАДЦАТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Та стена на востоке высока и тянется долго, Извивается в далях не разрывным нигде заслоном. И когда буйный ветер, землю вверх взметая, поднялся, Там осенние травы разрослись и все зеленеют. Времена - все четыре - за одним другое на смену, И уже вечер года с быстротой какой набегает! В "Песнях", в "Соколе быстром", есть избыток тяжкой печали, А "Сверчок" в этих "Песнях" удручает робостью духа. Так не смыть ли заботы, волю дав велениям сердца: Для чего людям нужно на себя накладывать путы... В Янь-стране, да и в Чжао очень много прекрасных женщин, Среди них всех красивей - светлолицая, словно яшма, И она надевает из тончайшего шелка платье, И выходит к воротам, чтоб разучивать "чистые песни". Звуки струн и напевы до чего ж у нее печальны! Когда звуки тревожны, знаю, сдвинуты струн подставки; И в возвышенных чувствах поправляю одежду чинно, И, растроганный думой, подхожу к певице несмело, Про себя же мечтаю быть в летящих ласточек паре, Той, что глину приносит для гнезда к госпоже под крышу!

    ТРИНАДЦАТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Я погнал колесницу из Восточных Верхних ворот, Вижу, много вдали от предместья на север могил. А над ними осины как шумят, шелестят листвой. Сосны и кипарисы обступают широкий путь. Под землею тела в старину умерших людей, Что сокрылись, сокрылись в бесконечно длинную ночь И почили во мгле там, где желтые бьют ключи, Где за тысячу лет не восстал от сна ни один. Как поток, как поток, вечно движутся инь и ян, Срок, отпущенный нам, словно утренняя роса. Человеческий век промелькнет, как краткий приезд: Долголетием плоть не как камень или металл. Десять тысяч годов проводили один другой. Ни мудрец, ни святой не смогли тот век преступить. Что ж до тех, кто "вкушал", в ряд стремясь с бессмертными встать, Им, скорее всего, приносили снадобья смерти. Так не лучше ли нам наслаждаться славным вином, Для одежды своей никаких не жалеть шелков!

    ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Все то, что ушло, отчуждается с каждым днем, И то, что приходит, роднее нам с каждым днем... Шагнув за ворота предместья, гляжу вперед И только и вижу холмы и надгробья в ряд. А древних могилы распаханы под поля, Сосны и кипарисы порублены на дрова. И листья осин здесь печальным ветром полны. Шумит он, шумит, убивая меня тоской. Мне снова прийти бы ко входу в родимый дом. Я хочу возвратиться, и нет предо мной дорог!

    ПЯТНАДЦАТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Человеческий век не вмещает и ста годов, Но содержит всегда он на тысячу лет забот. Когда краток твой день и досадно, что ночь длинна, Почему бы тебе со свечою не побродить? Если радость пришла, не теряй ее ни на миг; Разве можешь ты знать, что наступит будущий год! Безрассудный глупец - кто дрожит над своим добром. Ожидает его непочтительных внуков смех. Как преданье гласит, вечной жизни Цяо достиг. Очень мало притом на бессмертье надежд у нас.

    ШЕСТНАДЦАТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Холодный, холодный уже вечереет год. Осенней цикады печальней в сумерках крик. И ветер прохладный стремителен стал и жесток, У того же, кто странствует, зимней одежды нет. Одеяло в узорах отдал Деве с берега Ло, С кем я ложе делила, он давно расстался со мной. Я сплю одиноко все множество долгих ночей, И мне в сновиденьях привиделся образ его. В них добрый супруг, помня прежних радостей дни, Соизволил приехать, мне в коляску взойти помог. Хочу, говорил он, я слушать чудесный смех, Держа твою руку, вернуться с тобой вдвоем... Хотя он явился, но это продлилось миг, Да и не успел он в покоях моих побыть... Но ведь у меня быстрых крыльев сокола нет. Могу ль я за ним вместе с ветром вослед лететь? Ищу его взглядом, чтоб сердце как-то унять. С надеждою все же так всматриваюсь я в даль, И стою, вспоминаю, терплю я разлуки боль. Текут мои слезы, заливая створки ворот.

    СЕМНАДЦАТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

С приходом зимы наступила пора холодов, А северный ветер - он пронизывает насквозь. От многих печалей узнала длину ночей, Без устали глядя на толпы небесных светил: Три раза пять дней - и сияет луны полный круг, Четырежды пять - "жаба" с "зайцем" идут на ущерб... Однажды к нам гость из далеких прибыл краев И передал мне привезенное им письмо. В начале письма - как тоскует по мне давно, И далее все - как мы долго в разлуке с ним. Письмо положила в рукав и ношу с собой. Три года прошло, а не стерлись эти слова... Что сердце одно любит преданно на всю жизнь, Боюсь, господин, неизвестно тебе о том.

    ВОСЕМНАДЦАТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Однажды к нам гость из далеких прибыл краев, И передал мне он узорчатой ткани кусок: Меж нами легло десять тысяч и больше ли, Но давний мой друг все же сердцем своим со мной. В узоре чета юань-ян, неразлучных птиц. Из ткани скрою одеяло "на радость двоим". Его подобью ватой - нитями вечной любви. Его окаймлю бахромой - неразрывностью уз. Как взяли бы клей и смешали с лаком в одно, - Возможно ли их после этого разделить!

    ДЕВЯТНАДЦАТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Ясный месяц на небе - белый и яркий, яркий - Осветил в моей спальне шелковый полог кровати. И в тоске и печали глаз я уже не смыкаю, И, накинув одежду, не нахожу себе места... У тебя на чужбине хоть и бывает радость, Ты бы все-таки лучше в дом наш скорей вернулся. Выхожу из покоев, долго одна блуждаю: О тоске моей мысли разве кому перескажешь?.. И, вглядевшись в дорогу, снова к себе возвращаюсь. Тихо падая, слезы платье мое орошают.

    ДИНАСТИЯ ХАНЬ

III в. до н. э.-III в. н. э.

    ЦЗЯ И

Перевод А.Ахматовой

    ПЛАЧ О ЦЮЙ ЮАНЕ

Я прежде был приближен к трону, Теперь изгнанье - жребий мой. Здесь Цюй Юань свой путь преславный Окончил в глубине речной. Тебе, река Сяншуй, вверяю Мой горестный, мой гневный стих. Мудрец попал в коварства сети И умер, задохнувшись в них. Увы! Увы! О том я плачу, Кто радостных не знал часов. Нет феникса и чудо-птицы, И все под властью хищных сов. Увы, глупец прославлен ныне, Бесчестный властью наделен. Вступивший в бой со злом и ложью, Мудрец на гибель обречен. Бо И корыстным называют, Убийцу Дао Чжэ - святым. Свинцовый нож считают острым, А длинный меч Мо-се - тупым. Вотще погиб учитель мудрый. Как не грустить, не плакать мне? Нет больше золотых сосудов, А глина грубая в цене. Волов впрягают в колесницы, Осел опередил коней, Породистый скакун уныло В повозке тащит груз камней. Уборов иньских шелк не в моде, Он в обуви подстилкой стал. О Цюй Юане я горюю - Он в жизни это испытал. Я говорю: Нет княжества его, и он меня не знает, Но я о нем грущу, я скорбью угнетен. Крылами легкими взмахнув, умчался феникс, И, устремляясь ввысь, все уменьшался он. Чтобы сберечь себя, он прячется в глубинах, На дне с драконами, под влагой быстрых рек: Чтоб стать невидимым, он стер свое сиянье, Но с мелкотой речной не будет знаться ввек. Все почитать должны мудрейших добродетель, От мира грязного таиться нужно нам, Тот вороной скакун, который терпит путы И уши опустил, - подобен жалким псам. И все же Цюй Юань виновен в том, что медлил Расстаться с князем Чу, от козней злых уйти, - Покинуть бы ему любимую столицу И, странником бродя, иной приют найти. С высот заоблачных могучий феникс, видя Всех добродетельных, слетает им помочь, Но если зло и ложь скрывает добродетель, Он вновь взмывает ввысь и улетает прочь. Известно это всем: в запрудах мелководных Большие осетры не могут долго жить. Лягушкам, что кишат в канаве узкой, Огромной рыбы ход легко остановить.

    ВАН ЦАНЬ

Перевод Г.Ярославцева

    ВЗОШЕЛ НА БАШНЮ

В свободный день я поднялся на башню И пристально смотрю вокруг, угрюм. Мне хочется печаль мою рассеять И разогнать поток тревожных дум. Уходят вдаль открытые просторы, Смотрю на землю с птичьей высоты. По сторонам от башни воды Чжана Здесь разлились, прозрачны и чисты. То место, где врастает в землю башня, Примкнуло к острову в изгибе Цзу, Каналы полноводные сверкают Среди равнины далеко внизу. На севере - курган могильный Тао, А дальше - невозделанна земля; На западе - холм Чжао, тучным рисом Засеяны поемные поля. Я вижу - все вокруг меня прекрасно, Но не родная это сторона. Удержат ли меня ее богатства, И восхищенья стоит ли она? Волнения и смуты в отчем крае В чужие земли бросили меня. Двенадцать лет я с родиной в разлуке, Двенадцать лет, до нынешнего дня! Как мне уйти от горестных раздумий, Когда душа истерзана тоской? Я вдаль смотрю, склонившись на перила, И грежу возвращением домой. Мне кажется, что там, за этой далью, Где сблизился с землею небосвод, Места родные различаю смутно, Поля, леса за гранью гор и вод... Но я оторван от моей отчизны: Там, вдалеке, лишь цепь Цзиншаньских гор. Непрошеной слезою отуманен, Теряет остроту, слабеет взор. Не суждено желанный край увидеть - Так воздуха бы с родины хлебнуть! И я навстречу северному ветру Спешу подставить жаждущую грудь. Почтенный Ни, попавший в Чэнь когда-то И там в тоске прожив трехлетний срок, Воскликнул в горе: "Дайте мне вернуться!" Без родины он больше жить не мог! Чжун И из Чу, попав в тюрьму, на лютне Лишь чуйские мелодии играл; И Чжуан Си, как ни был знаменит он, Родные песни юга вспоминал. И бедняки, и знатные вельможи Свой край навек забыть бы не смогли. Как чувства у людей и мысли схожи, Когда они от родины вдали!.. Дорога кружит и уходит в дали, И поднялась вода у переправ. О, если б ровным был путь государя! О, если б мудр он был во всем и прав! Тогда б и я в горении высоком Ему бы мог все силы посвятить. Но дни бегут и месяцы уходят, А время - невозможно воротить. Удастся ль мне способности и силы На родине далекой применить? Мне страшно оттого, что чист колодец, Но люди из него не смогут пить. Заходит солнце. Медленно шагаю, Тоскою угнетенный, вдоль перил, Теряет краски и темнеет небо, И ветер с новой силою завыл. В испуге сбилось стадо, и тревожный Над головою слышу птичий хор; А там, внизу, в полях - все так же тихо, Там бесконечный тянется простор. Вниз по ступенькам с башни я спускаюсь, Печаль и гнев мою сдавили грудь. Я места не найду себе до ночи, В раздумье тяжком не смогу уснуть.

    ДИНАСТИЯ ЦЗИНЬ

265-420 Перевод Л. Эйдлина

    ТАО ЮАНЬМИН

    ПРОШУ ПОДАЯНИЯ

Пришел недород... Голод из дому гонит меня, Я просто не знаю, куда от него мне бежать. Иду я, иду, и сюда в переулок прибрел, И в дверь постучался, и что-то промолвил с трудом. Но добрый хозяин беду мою понял без слов И, дар мне вручая. меня к себе в гости зовет. Смеемся, толкуем, пока не спускается ночь. Нам чашу приносят, и мы осушаем ее. И радость на сердце, так новый знакомый мне мил. И, слово за словом, слагаются эти стихи... "Ты вновь возродил древней матушки-прачки добро, Но стыд меня гложет, что я не талантливый Хань, Что я в благодарность тебя отдарить не могу, Что только за гробом мое воздаянье тебе!" Стихи о разном

    x x x

В мире жизнь человека не имеет корней глубоких. Упорхнет она, словно над дорогой легкая пыль. И развеется всюду, вслед за ветром, кружась, умчится. Так и я, здесь живущий, не навеки в тело одет... Опустились на землю - и уже меж собой мы братья: Так ли важно, чтоб были кость от кости, от плоти плоть? Обретенная радость пусть заставит нас веселиться, - Тем вином, что найдется, угостим соседей своих! В жизни время расцвета никогда не приходит снова, Да и в день тот же самый трудно дважды взойти заре. Не теряя мгновенья, вдохновим же себя усердьем, Ибо годы и луны человека не станут ждать!

    x x x

К ночи бледное солнце в вершинах западных тонет. Белый месяц на смену встает над восточной горой. Далеко-далеко на все тысячи ли сиянье. Широко-широко озаренье небесных пустот... Появляется ветер, влетает в комнаты дома, И подушку с циновкой он студит в полуночный час. В том, что воздух другой, чую смену времени года. Оттого что не сплю, нескончаемость ночи узнал. Я хочу говорить - никого, кто бы мне ответил. Поднял чарку с вином и зову сиротливую тень... Дни - и луны за ними - покинув людей, уходят. Так свои устремленья я в жизнь претворить и не смог. Лишь об этом подумал - и боль меня охватила, И уже до рассвета ко мне не вернется покой!

    x x x

Краски цветенья нам трудно надолго сберечь. День увяданья отсрочить не может никто. То, что когда-то, как лотос весенний, цвело, Стало сегодня осенней коробкой семян... Иней жестокий покроет траву на полях. Сникнет, иссохнет, но вся не погибнет она! Солнце с луною опять совершают свой круг, Мы же уходим, и нет нам возврата к живым. Сердце любовно к прошедшим зовет временам. Вспомню об этом - и все оборвется внутри!

    x x x

"Мыслью доблестный муж устремлен за Четыре Моря", Я ж хочу одного - чтобы старости вовсе не знать; Чтоб родные мои собрались под единой крышей, Каждый сын мой и внук - все друг другу спешили помочь; Чтоб кувшин и струна целый день пребывали со мною, Чтобы в чаре моей никогда не скудело вино; Чтоб, ослабив кушак, насладился я радостью полной, И попозже вставал, и пораньше ко сну отходил... Ну, а что мне до тех, кто живет в современном мире, Угль горящий и лед чью, враждуя, заполнили грудь? Век свой кончат они и вернутся под свод могильный, И туда же уйдет их тревога о славе пустой!

    x x x

Вспоминаю себя полным сил в молодые годы. Хоть и радости нет, а бывал постоянно весел. Неудержной мечтой унесен за Четыре Моря, Я на крыльях парил и хотел далеко умчаться. Чередой, не спеша исчезали лета и луны. Те желанья мои понемногу ушли за ними. Вот и радость уже не приносит с собой веселья: Непрестанно теперь огорчают меня заботы. Да и сила во мне постепенно идет на убыль, С каждым днем для меня все в сравнении с прошлым хуже. В тихой заводи челн ни на миг не могу я спрятать: Сам влечет он меня, не давая стоять на месте. А пути впереди так ли много еще осталось? И не знаю пока, где найду для причала берег... Людям прежних веков было жаль и кусочка тени. Мысль об этом одном в содроганье меня приводит! Я ведь, следуя древним, не оставлю золото детям. Не истрачу, то что же после смерти с ним буду делать?

    x x x

Я, бывало, услышав поученья старших годами, Закрывал себе уши: их слова меня раздражали. И должно же случиться, - проведя на свете полвека, Вдруг дошел до того я, что и сам теперь поучаю! Отыскать я пытаюсь радость прежней поры расцвета. И мельчайшей крупинки у меня не найдется больше. И уходит-уходит все быстрее и дальше время. С этой жизнью своею разве можешь встретиться снова? Все, что в доме, истрачу, чтоб наполнить его весельем И угнаться за этим лет и лун стремительным бегом. Уехать, уехать... Куда же ведет дорога? На Южную гору: в ней старое есть жилище.

    x x x

Солнце с луною никак не хотят помедлить, Торопят друг друга четыре времени года. Ветер холодный обвеял голые ветви. Опавшей листвою покрыты длинные тропы... Юное тело от времени стало дряхлым, И темные пряди давно уже поседели. Знак этот белый отметил голову вашу, И путь перед вами с тех пор все уже и уже. Дом мой родимый - всего лишь двор постоялый, И я здесь как будто тот гость, что должен уехать.

    x x x

Всем известно, что люди получают то, что им надо, Я же в жизни неладной отошел от полезных правил. Значит, так и должно быть, ничего не поделать с этим... И тогда остается от наполненной чарки радость! Вместо пахоты службой содержать я себя не думал, А увидел призванье в листьях тутов, колосьях в поле. Я своими руками, никогда не ленясь, работал, Знал и холод и голод, ел и отруби, пищу бедных. Разве ждал я обилья, что превысит меру желудка? Мне другого не надо, как наесться простой крупою. Для защиты от стужи мне довольно холстины грубой. Под некрашеной тканью я спасусь от летнего солнца. Даже скудости этой не привык я иметь в достатке - Вот что горько и больно, вот что ранит меня печалью!

    x x x

Далеко от семьи я в скитаньях по службе опять. Мое сердце, одно, в двух местах этих разных живет. Слезы скрыл рукавом - на восток убегает ладья. По теченью плыву, поспешая за временем вслед. Все же солнце зашло, и созвездия Мао и Син Тоже прячут себя за вершинами западных гор. Здесь унынье во всем, здесь сливается небо с землей. Я в тяжелой тоске вспоминаю покинутый дом. Рвусь душою к нему. Я мечтаю вернуться на юг, Но дорога длинна, и надежда не тешит меня. Цепь застав и мостов все равно не убрать мне с пути! Даже весть не дойдет, и себя я вверяю стихам...

    x x x

Я, пока не служил, буйство помыслов дерзких смирял. Мчалось время стремглав, я держать себя больше не мог. Так я ринулся в путь, где привалов и отдыха нет. Снарядился и сел и погнал до восточных вершин. Туч нависших туман словно мускус пахучий принес И холодной волной под одежду ударил мне в грудь. Смена лун и годов проходила своею чредой, Я ж, однажды прибыв, задержался на долгие дни. Мне с волненьем сейчас вспоминаются нити семьи, Эти чувства, каких так давно уже был я лишен. За годами года - десять минуло лет наконец, Не навеки же я был опутан чужими людьми. Двор закрыла и дом тень дерев, что остались в живых. Не заметишь, как вдруг солнце тоже исчезнет с луной!

    x x x

Я в скитаньях моих не сказать чтоб ушел далеко. Но назад оглянусь - как был ветер холодный суров! Снова ласточка в срок поднимается в воздух весной И, летя в вышину, пыль со стрех обметает крылом. Гуси с дальних границ о потере приюта скорбят - Жили здесь, и назад возвращаться им в северный край. В одиночестве кунь прокричит среди чистой воды: Птица там и в жару, и в осеннего инея дни. Воспеваю бедных ученых

    x x x

Во вселенной все сущее обретает свою опору. Сиротливому облаку одному приютиться негде. В дали, дали безвестные в пустоте небес исчезает, Не дождавшись до времени, чтоб увидеть последний отблеск. Чуть рассветное зарево распахнет ночные туманы, Как пернатые стаями друг за дружкой уже летают. Позже всех, очень медленно вылетает из леса птица И задолго до вечера возвращается в лес обратно... В меру сил и старания не сходя с колеи старинной, Разве тем не обрек себя на лишения и на голод? А вдобавок и дружества если более не узнаешь, Что случится от этого и какая нужда в печали?

    x x x

Как пронзителен холод, когда близится вечер года. В ветхой летней одежде я погреться на солнце сел... Огород мой на юге потерял последнюю зелень. Оголенные ветви заполняют северный сад. Я кувшин наклоняю, не осталось уже ни капли, И в очаг заглянул я, но не видно в нем и дымка. Лишь старинные книги громоздятся вокруг циновки. Опускается солнце, а читать их все недосуг. Жизнь на воле без службы не равняю с бедою чэньской, Но в смиренности тоже возроптать на судьбу могу. Что же мне помогает утешенье найти в печали? Только память о древних, живших в бедности мудрецах!

    x x x

Ученый Чжунвэй любил свой нищенский дом. Вокруг его стен разросся густой бурьян. Укрывшись от глаз, знакомство с людьми прервал. Стихи сочинять с искусством редким умел. И в мире затем никто не общался с ним, А только один Лю Гун навещал его... Такой человек, и вдруг - совсем одинок? Да лишь потому, что мало таких, как он: Жил сам по себе, спокойно, без перемен - И радость искал не в благах, не в нищете! В житейских делах беспомощный был простак. Не прочь бы и я всегда подражать ему! Поминальная песня

    x x x

Если в мире есть жизнь, неизбежна за нею смерть. Даже ранний конец не безвременен никогда. Я под вечер вчера был еще со всеми людьми, А сегодня к утру в списке душ уже неживых. И рассеялся дух и куда же, куда ушел? Оболочке сухой дали место в древе пустом... И мои сыновья, по отцу тоскуя, кричат, Дорогие друзья гроб мой держат и слезы льют. Ни удач, ни потерь я не стану отныне знать, И где правда, где ложь, как теперь смогу ощутить? Через тысячу лет, через десять тысяч годов Память чья сохранит нашу славу и наш позор? Но досадно мне то, что, пока я на свете жил, Вволю выпить вина так ни разу и не пришлось!

    x x x

Прежде было ли так, чтоб напиться я вдоволь мог, А сегодня вино здесь нетронутое стоит. На весеннем вине ходят пенные муравьи. Я когда же теперь вновь испробую вкус его? И подносов с едой предо мною полным-полно. И родных и друзей надо мной раздается плач. Я хочу говорить, но во рту моем звуков нет. Я хочу посмотреть, но в глазах моих света нет. Если в прежние дни я в просторном покое спал, То сегодня усну я в травой заросшем углу... Так я в утро одно дом покинул, в котором жил, Дом, вернуться куда никогда не наступит срок!

    x x x

Все кругом, все кругом заросло сплошною травой. И шумят и шумят серебристые тополя... Когда иней суров и девятый месяц настал, Провожают меня на далекий глухой пустырь... Ни в одной стороне человеческих нет жилищ, И могильный курган возвышается, как утес. Кони, в грусти по мне, прямо к небу взывая, ржут. Ветер, в грусти по мне, скорбно листьями шелестит... Тихий темный приют лишь однажды стоит закрыть, И на тысячи лет распрощаешься ты с зарей. И на тысячи лет распрощаешься ты с зарей, Величайший мудрец не сумеет тебе помочь... Было много людей, проводивших меня сюда, Поспешивших затем воротиться - каждый в свой дом. Но родные мои, может быть, и хранят печаль, Остальные же все разошлись и уже поют... Как я смерть объясню? Тут особых не надо слов: Просто тело отдам, чтоб оно смешалось с горой!

    СЕ ЛИНЪЮНЬ

Перевод А.Арго

    ПРИ ВОСХОЖДЕНИИ НА ГОРОДСКУЮ БАШНЮ

Погрузился в прозрачные волны рогатый дракон, В голубых облаках пролетают кричащие гуси... Ни нырять, ни летать мне судьбою, увы, не дано - Вот причина для горькой досады моей и для грусти. Но не так я умен, чтоб ученым философом стать. Чтобы землю родную пахать - силы я не имею. Мне одно остается - чиновником ревностным быть, И служу добросовестно я, но все чаще болею... Я в постели, я слаб, открываю окно широко; Я лежу, но ликуют и слух мой усталый, и взоры: Издалека доносится рокот ревучей волны, Пред глазами возникли заросшие зеленью горы. От прихода цветущей весны изменилась земля, Даже тени вечерние стали как будто светлее. Над прудами-озерами тянется к небу трава, Заливаются птицы в раскидистой, пышной аллее... Наш народ вспоминает мелодии княжества Бинь, И о чуских печальных напевах листва шелестит нам... Было время: кто жил в одиночестве, ведал покой; А сейчас одинокое сердце грустит ненасытно... Тем, кто скажет, что мудрость цвела только в прежние дни, Мы докажем, друзья, что и нам она тоже сродни!.. Перевод Л.Бежина

    ЗАКАТ ГОДА

Я тоскою охвачен, никак не усну. Да и сон не избавит от горестных дум! Лунный свет озаряет снегов пелену, Дует северный ветер, и дик и угрюм. Жизнь куда-то уходит, не медля ни дня, И я чувствую: старость коснулась меня..

    НОЧЬЮ ПОКИДАЕМ БЕСЕДКУ "КАМЕННАЯ ЗАСТАВА"

Я множество троп исходил между гор и камней. Десятую ночь провожу я в лодчонке своей. Причалив, стоим, засмотревшись на птичий полет. Мерцание звезд нас опять поманило вперед. Повисла луна на рассвете в пространстве пустом. И россыпь росы засверкала под лунным лучом...

    ДИНАСТИЯ СУЙ

420-607 Перевод Л.Бежина

    ФАНЬ ЮНЬ

    СТИХИ НА ПРОЩАНИЕ

На восток и на запад Отправлялся в скитания ты, И опять мы простились, - С той поры миновал целый век. Ты со мною прощался, И снег был похож на цветы, А сегодня вернулся, И цветы так похожи на снег.

    СЕ ТЯО

    ТО, ЧТО БЫЛО У МЕНЯ НА ДУШЕ В СВОБОДНОЕ ОТ ДЕЛ ВРЕМЯ

На свете, говорят, десятки тысяч гор, Но холмиком одним не налюбуюсь я. Здесь, у крыльца, есть все, что радует мой взор, И не влечет меня в далекие края. Стою на берегу во влажной духоте, На осень посмотрю в открытое окно: Как изменился сад, и птицы в нем не те, Осенних орхидей вокруг полным-полно. Достану из окна ветвистый старый сук И подойду к ручью, что огибает дом, Под мертвой чешуей зазеленел бамбук, Белеют стаи птиц на поле травяном. Цветов полна река у южных берегов, У северной беседки - лотосы видны. Круг солнца за нее вот-вот уйти готов, Воздушный полог мой - в сиянии луны... Пусть разожгут очаг, нарежут овощей, Я соберу друзей за молодым вином. Когда усталый сон сморит моих гостей, Кому еще нужна природа за окном?!

    ДИНАСТИЯ ТАН

608-906

    МЭН ХАОЖАНЬ

Перевод Л.Эйдлина

    ПРОВОЖУ НОЧЬ В ГОРНОЙ КЕЛЬЕ УЧИТЕЛЯ Е. ЖДУ ДИНА. ОН НЕ ПРИХОДИТ

Вечернее солнце ушло на запад за гору. Повсюду ущелья внезапно укрылись тьмой. Над соснами месяц рождает ночную свежесть. Под ветром источник наполнил свободный слух. Уже дровосеки все скоро уйдут из леса, И в сумраке птицы находят себе приют. А он, этот друг мой, прийти обещался к ночи, И цинь одиноко все ждет на тропе в плющах.

    ОСЕНЬЮ ПОДНИМАЮСЬ НА ЛАНЬШАНЬ. ПОСЫЛАЮ ЧЖАНУ ПЯТОМУ

На Бэйшане среди облаков белых Старый отшельник рад своему покою... Высмотреть друга я всхожу на вершину. Сердце летит, вслед за птицами исчезает. Как-то грустно: склонилось к закату солнце. Но и радость: возникли чистые дали. Вот я вижу - идущие в села люди К берегу вышли, у пристани отдыхают. Близко от неба деревья, как мелкий кустарник. На причале лодка совсем как месяц. Ты когда же с вином ко мне прибудешь? Нам напиться надо в осенний праздник!

    ЛЕТОМ В ЮЖНОЙ БЕСЕДКЕ ДУМАЮ О СИНЕ СТАРШЕМ

Вот свет над горою внезапно упал на запад. И в озере месяц неспешно поплыл к востоку. Без шапки, свободно дышу вечерней прохладой, Окно растворяю, лежу, отринув заботы. От лотосов ветер приносит душистый запах. Роса на бамбуках стекает с чистым звучаньем. Невольно захочешь по струнам циня ударить, Но жаль не услышит знаток, кому это в радость... При чувствах подобных о друге старинном думы, А полночь приходит - и он в моих сновиденьях!

    НОЧЬЮ ВОЗВРАЩАЮСЬ В ЛУМЭНЬ

В горном храме колокол звонкий - померк уходящий день. У переправы перед затоном за лодки горячий спор. Люди идут песчаной дорогой в селения за рекой. С ними и я в лодку уселся, чтоб ехать к себе в Лумэнь... А в Лумэне месяц сияньем деревья открыл во мгле. Я незаметно дошел до места, где жил в тишине Пан Гун. В скалах проходы, меж сосен тропы в веках берегут покой. Только один лумэньский отшельник придет и опять уйдет.

    НА ГОРЕ СИШАНЬ НАВЕЩАЮ СИНЬ Э

Колышется лодка - я в путь по реке отправляюсь: Мне надо проведать обитель старинного друга. Закатное солнце хоть чисто сияет в глубинах, Но в этой прогулке не рыбы меня приманили... Залив каменистый... Гляжу сквозь прозрачную воду. Песчаная отмель... Ее я легко огибаю. Бамбуковый остров... Я вижу - на нем рыболовы. Дом, крытый травою... Я слышу - в нем книгу читают. За славной беседой забыли мы оба о ночи. Все в радости чистой встречаем и утренний холод... Как тот человек он, что пил из единственной тыквы, Но, праведник мудрый, всегда был спокоен и весел!

    К ВЕЧЕРУ ГОДА ВОЗВРАЩАЮСЬ НА ГОРУ НАНЬШАНЬ

В Северный дом больше бумаг не ношу. К Южной горе вновь я в лачугу пришел: Я неумен - мной пренебрег государь; Болен всегда - и поредели друзья. Лет седина к старости гонит меня. Зелень весны году приносит конец. Полон я дум, грусть не дает мне уснуть: В соснах луна, пусто ночное окно...

    НА ПРОЩАНЬЕ С ВАН ВЭЕМ

В тоскливом безмолвье чего ожидать мне осталось? И утро за утром теперь понапрасну проходят... Я если отправлюсь искать благовонные травы, Со мной, к сожаленью, не будет любимого друга, И в этой дороге кто станет мне доброй опорой? Ценители чувства встречаются в мире так редко... Я только и должен хранить тишины нерушимость, - Замкнуть за собою ворота родимого сада!

    ПИШУ НА СТЕНЕ КЕЛЬИ УЧИТЕЛЯ И

Учитель там, где занят созерцаньем, Поставил дом с пустынной рощей рядом. Вдаль от ворот - прекрасен холм высокий. У лестницы - глубоко дно оврага... Вечерний луч с дождем соединился. Лазурь пустот на тени дома пала... Ты посмотри, как чист и светел лотос, И ты поймешь, как сердце не грязнится!

    НОЧЬЮ ПЕРЕПРАВЛЯЮСЬ ЧЕРЕЗ РЕКУ СЯН

Путешествуя, гость к переправе спешит скорей. Невзирая на ночь, я плыву через реку Сян. В испареньях росы слышу запах душистых трав, И звучащий напев угадал я - "лотосы рвут"... Перевозчик уже правит к свету на берегу. В лодке старый рыбак, скрытый дымкой тумана, спит. И на пристани все лишь один задают вопрос - Как проехать в Сюньян, он в какой лежит стороне.

    НА ПУТИ В СТОЛИЦУ ЗАСТИГНУТ СНЕГОМ

Здесь вдаль протянулась дорога к Циньской столице. Бескрайнее мрачно здесь к вечеру года небо. И в сумраке зимнем конец луны и начало. Нападавшим снегом закрыты горы и реки. Усталые гуси пропавшую ищут отмель. Без пищи вороны кричат на пустынном поле. И гость опечален - напрасно он ждал приюта: Нигде не увидел он дыма людских селений!

    В ДЕРЕВНЕ У ДРУГА

Мой старый друг на курицу с пшеном Позвал меня в крестьянское жилище... Зеленый лес деревню обступил, Цепь синих гор за ней уходит косо. Сидим, глядим на ток и огород. Пьем, говорим о конопле и тутах... Когда придет "двойной девятки" день, Сюда вернусь к цветенью хризантемы!

    В РАННИЕ ХОЛОДА НА РЕКЕ. МОИ ЧУВСТВА

Листья опали, и гуси на юг пролетели. Северный ветер студен на осенней реке. В крае родимом крутые излучины Сяна. В высях далеких над Чу полоса облаков. Слезы по дому в чужой стороне иссякают. Парус обратный слежу у небесной черты. Где переправа? Кого бы спросить мне об этом? Ровное море безбрежно вечерней порой...

    МОИ ЧУВСТВА В ПОСЛЕДНЮЮ НОЧЬ ГОДА

И тяжел и далек путь за три горных края Ба По опасным тропам, где идти десять тысяч ли. Средь неравных вершин на проталине снежной в ночь С одинокой свечой из иной страны человек. Отдвигается вдаль кость от кости, от плоти плоть, И на месте родных верный спутник - мальчик-слуга. Где же силы терпеть эту в вечных скитаньях жизнь? С наступлением дня начинается новый год.

    ВАН ВАНЬ

Перевод Л.Эйдлина

    ДОЕЗЖАЮ ДО ПОДНОЖИЯ ГОРЫ БЭЙГУШАНЬ

Страннику путь за зеленой горой пролег. Лодка его бирюзовой рекой плывет. Ровен разлив - и два берега далеки. Ветер прямой - и на глади парус один... Солнце в морях на исходе ночи взошло. В водах весна вдруг вторгается в старый год. Письма родных где в дороге меня найдут? Стаи гусей, возвращаясь, летят в Лоян!

    ВАН ВЭЙ

Перевод А.Гитовича

    К СЛЮДЯНОЙ ШИРМЕ ДРУГА

У друга в доме Ширма слюдяная Обращена к цветам, К деревьям сада - В нее вошла природа Как живая, И оттого Рисунка ей не надо.

    ЮНОШИ

Синфэнским винам В мире равных нет: За доу платят Тысячу монет. Но удальцами Этот край богат - И каждый Угостить другого рад. И кони спят, Ненужные пока, Привязанные Возле кабака. ВЕСЕННЕЙ НОЧЬЮ В БАМБУКОВОЙ БЕСЕДКЕ ПОДНОШУ ШАОФУ ЦЯНЬ ЦИ, ВОЗВРАЩАЮЩЕМУСЯ В ЛАНЬТЯНЬ Ночь тиха. Сквозь непроглядный мрак Где-то слышен Только лай собак. Мне завидно: В хижине своей Ты живешь Далеко от людей, Собираешь травы Поутру, Презирая Власти мишуру.

    ОТВЕЧАЮ БРАТЦУ ЧЖАНУ ПЯТОМУ

В Чжуннани есть лачуга - К ней заросла дорожка. Там на седые горы Гляжу я из окошка. Гостей там не бывает И заперты ворота. Никто не потревожит - Безделье и дремота. Один ловлю я рыбу И пью вино хмельное. Приехал бы сюда ты И стал бы жить со мною.

    ПРОВОЖАЯ ЦЗЫЧЖОУСКОГО ЛИ ШИЦЗЮНЯ

Десятки тысяч деревьев К небу стремятся гордо, В тысячах гор кукушки Кукуют где-то высоко. Всю ночь, под нещадным ливнем, Мокла в горах природа, И вот уже с каждой ветки Льются сотни потоков. Когда китайские женщины Подать приносят утром, Когда крестьяне, измучась, Требуют правды в деревне - Тогда, подобно Вэнь Вэну, Ты рассуди их мудро, Чтобы народная слава Касалась не только древних.

    ПРОВОЖАЮ ДРУГА, ВОЗВРАЩАЮЩЕГОСЯ НА ЮГ

Весенние реки На юге несутся, бушуя, И дикие гуси Уже покидают Трехречье. А здесь, где спокойны Безбрежные воды Ханьшуя, Я с другом прощаюсь До новой, негаданной встречи. В Юньго ты увидишь Возделанных пашен квадраты, Где вечно работают Жители древнего края. И я представляю, Как будут родители рады, Увидевши издали Пестрый халат Лаолая.

    ПРОВОЖАЮ ЦЮ ВЭЯ, ПРОВАЛИВШЕГОСЯ НА ЭКЗАМЕНАХ И ВОЗВРАЩАЮЩЕГОСЯ В ЦЗЯНДУН

Вы, к сожаленью, Не добились цели, И нам приходится Прощаться снова. Вы сделали Все то, что вы сумели, - И дома встретят вас Уже седого. За десять тысяч ли Вам ехать надо К родным местам - Вы не были давно в них. Я должность бы устроил Вам в награду, Но сам я - Только маленький чиновник.

    НА ПРОЩАНЬЕ

- Скорее слезайте, сударь, с коня, Давайте выпьем вдвоем. Куда вы держите долгий путь? - Позвольте спросить о том. "Сложилась жизнь не так, как хотел, - Вы отвечаете мне. - И я возвращаюсь к Южным горам, Монахом жить в тишине". - Если так, - извините меня за вопрос, Я знаю, что жизнь нелегка. Но помните: дружба наша чиста, Как белые облака.

    НАБЛЮДАЮ ОХОТУ

Ветер крепчает, Но луков звенят голоса, То у Вэйчэна Охотятся вновь полководцы. Высохли травы. У соколов злые глаза. Поступь коней Молодою и легкою стала. Но уж промчались охотники Мимо холмов, В лагерь Силю Возвратились. И все-таки вскоре Снова глядят На восток, где стреляли в орлов, Где облака проплывали В небесном просторе.

    ПРОХОДЯ МИМО ГОРНОЙ ХИЖИНЫ МОНАХА ТАНЬ СИНЯ У ОБИТЕЛИ ГАНЬХУАСЫ

День догорает... С посохом в руке Я жду вас У Тигрового ручья, Кричу - но только Эхо вдалеке Звучит. И к дому Возвращаюсь я. Поет мне птица В зарослях цветов Таинственную Песенку свою. Деревня спит. И ветер меж домов Свистит, как осенью, В глухом краю.

    ОТВЕЧАЮ ШАОФУ ЧЖАНУ

На склоне лет Мне тишина дороже Всех дел мирских - Они лишь тлен и прах. Тщеславие Меня давно не гложет, Мечтаю только О родных лесах. Сосновый ветер Я приму как милость, Луну и лютню. Вот и все пока. Вы знать хотите, Что со мной случилось? - Ответом будет "Песня рыбака".

    ОДИНОКО СИЖУ ОСЕННЕЙ НОЧЬЮ

Одиноко сижу И грущу о своей седине. Скоро стражу вторую Услышу я в доме пустом. Под осенним дождем Опадают цветы в тишине И цикады печально Поют за восточным окном. Но, в конце-то концов, Что печалиться о седине - Эликсира бессмертья, Увы, изготовить нельзя. Пусть болезни и старость Уже подступают ко мне - Знаю: вечным останется Только закон бытия.

    ОЖИДАЮ ЧУ ГУАНСИ, НО ОН НЕ ПРИЕЗЖАЕТ

С утра все двери Открываю снова, Встаю, сажусь, Но не сидится что-то. Когда ж дождусь я Гостя дорогого, - Его встречая, Выйду за ворота? ...Но отзвучали Колокола звуки, Весенний дождь Пронесся над столицей. Ужель меня Забыли вы в разлуке - И грусть надолго В доме воцарится?

    ПОЗДНЕЙ ВЕСНОЙ МЕНЯ НАВЕСТИЛ ШАОИНЬ ЯНЬ С ДРУЗЬЯМИ

Совсем запущен старый сад - Я не трудился столько дней. Зато немало редких книг В библиотеке у меня; Зато отличные грибы Я приготовил для гостей, Что навестить меня пришли В убогий дом на склоне дня. Птенцов выводят воробьи - Едва появится трава; А иволги - те запоют, Когда увянут все цветы. И грустно каждому из нас, Что вот седеет голова, Что вот опять проходит год И снова не сбылись мечты. РАССТАВШИСЬ С МОИМ МЛАДШИМ БРАТОМ ЦЗЯНЕМ, ПОДНЯЛСЯ К ХРАМУ СИНЕГО ДРАКОНА И ГЛЯЖУ ВДАЛЬ НА ГОРУ ЛАНЬТЯНЬШАНЬ На осенней дороге С тобою расстались мы снова, Бесконечная мгла Охватила немые просторы. Я поднялся на холм, Но не вижу тебя, молодого, - Вижу только туман И покрытые тучами горы. Ты исчез - растворился В тумане холодном и синем, Равнодушное небо Пронзили ночные зарницы. И тоскует душа О тебе, что живешь на чужбине, И летит моя мысль За походной твоей колесницей.

    ЗИМНЕЙ НОЧЬЮ ПИШУ О ТОМ, ЧТО У МЕНЯ НА СЕРДЦЕ

Эта зимняя ночь Тишиной донимает меня. Лишь в часах водяных Разбиваются капли, звеня. Побелела трава - На траве, как на мне, седина, И сквозь голые ветви Печальная светит луна. Дорогие одежды С моим несогласны лицом - Свет жестокой свечи Выделяет морщины на нем. Знаю я: молодежь Полюбил императорский дом, Я взглянул на себя - И мне стыдно идти на прием.

    ПРИБЫВ В ХУАЧЖОУ, СМОТРЮ ЧЕРЕЗ РЕКУ НА ГОРОД ЛИЯН И ВСПОМИНАЮ ДИН ЮЯ

За рекой заря восходит - Там светает понемногу, Там деревья и кустарник Разрослись в дремучий лес. Мы пришли, полюбовались, Но уже пора в дорогу, Горный пик на горизонте В дымке облачной исчез. Мы пришли, полюбовались И уходим ранним утром. Вас я, друг мой, не увижу - Широка речная гладь. Но надеюсь, что рассказы О правленье вашем мудром Всю далекую дорогу Будут нас сопровождать.

    В РАЗГАР ВЕСНЫ В ДЕРЕВНЕ

Весенняя горлица Так говорлива! Белы и свежи Абрикосов цветы. Рублю для плотины Засохшие ивы, Слежу за путем Родниковой воды. Привет передали мне Ласточки с юга, Где старый мой друг В этом новом году Свой кубок не сразу Подносит ко рту - Сидит, вспоминает Отшельника-друга.

    КРЕСТЬЯНСТВУЮ НА РЕКЕ ЦИШУЙ

Я - на покое, На Цишуй-реке, Гор не видать - Равнина широка. За рощей солнце Скрылось вдалеке, И вместо улицы Блестит река. Уходит пастушонок, Глядя вдаль, Собаки за людьми Бредут гурьбой. Тот, кто развеял Старую печаль, Придет - запрет Калитку за тобой.

    НАПИСАЛ, ВЕРНУВШИСЬ НА РЕКУ ВАНЧУАНЬ

Слышу - у входа в долину Колокола зазвучали. Пора домой дровосекам, Пора домой рыбакам. В сумерках, на закате, Горы полны печали, И я один возвращаюсь К белеющим облакам. Уже водяные орехи Созрели - держатся еле, Ивовый пух летает, Легкий и молодой. Травы у тихой речки Буйно зазеленели... В глубокой тоске калитку Запер я за собой.

    ПРОЖИВАЮ НА БЕРЕГУ ВАНЧУАНИ

С тех пор как домой Я вернулся в Байшэ - С тех пор я не видел Зеленых ворот. Живу потихоньку В своем шалаше, Работой встречаю я Солнца восход. Зеленые травы Склонились к воде, И белая птица По речке плывет. Я Чэню подобен Всегда и везде: С утра поливаю Чужой огород.

    ПРАЗДНО ПРОЖИВАЯ НА БЕРЕГУ ВАНЧУАНИ, ПРЕПОДНОШУ СЮЦАЮ ДИ

Здесь темно-лазоревы горы, Хотя уж стоят холода, Хотя уже поздняя осень, А горные реки шумят. Стою я у хижины жалкой, Где жить мне, быть может, всегда, И слушаю в сумерках светлых Вечернюю песню цикад. Гляжу: над речной переправой Закат догорает вдали. Гляжу: над соседней деревней Плывет одинокий дымок. Когда бы, подобно Цзе Юю, Вы здесь бы напиться могли - Пять ив возле хижины жалкой Я тоже представить бы мог.

    ПОДНОШУ ПЭЙ ДИ

Все время, Исстрадавшийся в разлуке, Тебя я Вспоминаю без конца: Когда соединялись Наши руки - Соединялись Братские сердца. Жизнь беспощадна: "Рукава халатов Разъединились". И моя тоска На склоне лет, Стремящихся к закату, Поистине Горька и глубока.

    СМОТРЮ С ВЫСОТЫ НА РЕКУ ХАНЬ

Три Сяна смыкаются С Чуского царства границей, И девять потоков Сливаются тут воедино. Здесь тесно реке - Она землю покинуть стремится, И гор не видать За ее водяною равниной. А на берегах Разрослись города и деревни, Река омывает их Грозно седыми волнами. Прекрасен Сянъян Красотой молодою и древней - И, следуя Шаню, Я тут запирую с друзьями.

    ВЗДЫХАЮ О СЕДИНЕ

Как стар я стал - Усталый и седой, Как тяжко ноют Старческие кости! Я словно Между небом и землей - Живу здесь Никому не нужным гостем. Печалюсь горько О горах родных - Тут - день и ночь Пустые разговоры. Что мне До современников моих? Оставлю город И уеду в горы.

    НАПИСАЛ, ВЕРНУВШИСЬ НА ГОРУ СУНШАНЬ

Река неустанно Течет за каймой камыша, А лошадь устала По трудной дороге тащиться. Спокойные воды Встречают меня не спеша, Меня провожают Летящие в сумерках птицы. Развалины города У переправы видны, На горных вершинах Заката лежит позолота. Скорей бы добраться К предгорьям родной стороны, Вернувшись домой, Я тотчас же закрою ворота.

    ОСЕНЬЮ В ГОРАХ

Дождь кончился, И небо чистым стало. Но по прохладе чуешь: Скоро осень. Ручей стремится, Огибая скалы, Луна восходит Среди старых сосен. Вдали я слышу Женщин разговоры, Уж поздно - надо К дому торопиться, Пускай цветы Совсем увянут скоро - Я здесь останусь, Не вернусь в столицу.

    ЖИЗНЬ В ГОРАХ

Мучительно одинокий, Калитку я запираю, Кругом громоздятся горы В алом блеске заката, Рядом со мной - деревья Птиц приютили стаю, А люди не навещают - Не то, что было когда-то. Бамбук как будто припудрен, Его окружают травы, И лотос наряд роняет - Ему он больше не нужен. Костра огонек зажегся Налево от переправы, То сборщик речных орехов Вернулся - готовит ужин.

    В ГОРАХ ЧЖУННАНЬ

К столице древней подошла Цепь величавых гор Тайи - Та, что от моря самого Хребты раскинула свои. Вверху сомкнулись облака, Любуюсь я - как бел их цвет. Под ними дымки синева, Войдешь в нее - ее уж нет. Цепь этих гордых гор страну Своей громадой рассекла: На юге - солнца ясный свет, На севере - сырая мгла. С утра опять сюда приду, Вот только бы найти ночлег. Пойду, пожалуй, за ручей - Там мне поможет дровосек.

    ХИЖИНА В ГОРАХ ЧЖУННАНЬ

На середине жизни оценил я Путь истины и совершенства путь. Теперь, на склоне лет, я поселился В горах Чжуннань: прожить бы как-нибудь. Когда ко мне приходит вдохновенье, Один я в горы ухожу всегда. Дела житейские - давно я понял - Перед природой - прах и суета. Гуляю долго, прихожу к долине И слышу бормотанье ручейка, Сажусь, смотрю на горы и на небо, Где тихо проплывают облака. И если где-нибудь в горах случайно Я встречу дровосека-старика, Болтаю с ним, смеюсь - и забываю, Что до дому дорога далека.

    ПРОХОЖУ МИМО ХРАМА "СОБРАВШИХСЯ БЛАГОВОНИЙ"

Храм "Собравшихся благовоний", Где он скрыт, от людей вдали? И взбираюсь по кручам вновь я Вот уж несколько трудных ли. Нет тропы меж старых деревьев, Нет тропы среди горных скал, Но откуда же гулкий, древний, Дальний колокол прозвучал? Камни грозные - скал превыше - Ручейка поглотили стон. Зной полуденный, словно крышей, Тенью лиственной охлажден. Но ты видишь воды мерцанье, Пруд, заросший со всех сторон. Укрощен твоим созерцаньем Источающий яд дракон.

    ПОСЫЛАЮ ГУБЕРНАТОРУ ВЭЙ ЧЖИ

Лежит старинный городок - В развалинах, в пыли. Вокруг него пустынно все На много тысяч ли. Бледна осенняя заря - И слышу я, старик, Лишь бормотанье ветерка Да лебединый крик. И возле хижины моей Осыпалась листва, И отражается в пруду Увядшая трава. Так день за днем влачу в глуши Скупую жизнь свою, И о "Печальном старике" Я песенку пою. И даже ты, мой старый друг, Представить бы не смог, Как я теперь, на склоне лет, Печально-одинок.

    ОСЕННЕЙ НОЧЬЮ В ОДИНОЧЕСТВЕ ОБРАЩАЮСЬ К ЦУЙ СИНЦЗУНУ

Ночь тиха. Лишь трепетных цикад Голоса печальные Звенят. Ветер - северный. Он каждый год, Днем и ночью, К осени ведет. Думаю, Что ты уже не прост - Хочешь получить Высокий пост. У меня же Волосы белы - Что мне До придворной похвалы? Впрочем, Может быть, и ты такой - И пойдешь отшельничать Со мной?

    ПРОЕЗДОМ У ДОМА ЛИ И

Ворота закрыты Немало, наверное, дней - Здесь, вижу, давно Не ступали копыта коней. Я гостем случайным Иду в переулке глухом, Собаки залаяли Где-то за ближним леском. Но вот и хозяин Без шпилек в седых волосах, Даосскую книгу Он в старческих держит руках. Мы с ним уж давно От волнений мирских далеки. Нам славы не нужно, И бедность для нас - пустяки. Как только допьем мы Ичэнское наше вино, В отшельничью хижину Я возвращусь все равно.

    КРЕСТЬЯНЕ НА РЕКЕ ВЭЙЧУАНЬ

Глухую деревню Закат озарил, неподвижен. Бараны и овцы Бредут возле нищенских хижин. Старик, беспокоясь, Стоит, опершись на ограду: Где внук его малый, Что пас проходящее стадо? Поют петухи, И желтеют колосья пшеницы, И черви на тутах Не в силах уже шевелиться. Крестьяне с работ Возвращаются к отчему крову, Друг друга приветствуют - Ласково доброе слово. Вот так бы и мне Отдыхать и работать беспечно. И я напеваю: "Сюда бы вернуться навечно..."

    ПОСЫЛАЮ ПЭЙ ДИ

День или ночь - Прекрасно все вокруг. Для вас пишу стихи я, Милый друг. Гляжу спокойно В голубую высь, На посох Подбородком опершись. Весенний ветерок В сиянье дня Колеблет орхидеи У плетня. Зайдут крестьяне В хижину мою - И каждого В лицо я узнаю, Всем радостно: Воды полно кругом, Образовавшей Пресный водоем. Еще, конечно, Сливы не цветут, Но почки Дружно набухают тут. И я прошу вас, Друг мой дорогой, - Быстрее доставайте Посох свой: Осмелюсь доложить, Что настает Пора Крестьянских полевых работ.

    ИЗНЫВАЮ ОТ ЖАРЫ

Багровое солнце Сжигает и небо, и землю. И огненных туч Громоздятся огромные горы. И травы, и листья Сгорают, свернувшись и дремля, И высохли реки, И быстро мелеют озера. Одежды из шелка Сейчас тяжелее железных. И в лес не пойдешь - Нету тени - от солнца сгоришь ты. Оконные шторы Уж несколько дней бесполезны, И за день одежду Стираю и дважды, и трижды. Но мысли мои Ничему не подвластны на свете - Они устремляются В дальнюю даль по вселенной: На тысячи ли Там несется стремительный ветер, И волны морские Покрыты кипящею пеной. И понял я вдруг, Что страдает лишь бренное тело: Слабеет оно, Но душа остается крылатой. "Ворота сладчайшей росы" Открывают несмело - И дух наслаждается Их чистотой и прохладой.

    ЛИ БО

Перевод А.Гитовича

    ЛЕТНИМ ДНЕМ В ГОРАХ

Так жарко мне - Лень веером взмахнуть. Но дотяну до ночи Как-нибудь. Давно я сбросил Все свои одежды - Сосновый ветер Льется мне на грудь.

    НАВЕЩАЮ ОТШЕЛЬНИКА НА ГОРЕ ДАЙТЯНЬ, НО НЕ ЗАСТАЮ ЕГО

Собаки лают, И шумит вода, И персики Дождем орошены. В лесу Оленей встретишь иногда, А колокол Не слышен с вышины. За сизой дымкой Высится бамбук, И водопад Повис среди вершин... Кто скажет мне, Куда ушел мой друг? У старых сосен Я стою один.

    О ТОМ, КАК ЮАНЬ ДАНЬЦЮ ЖИЛ ОТШЕЛЬНИКОМ В ГОРАХ

В восточных горах Он выстроил дом Крошечный - Среди скал. С весны он лежал В лесу пустом И даже днем Не вставал. И ручейка Он слышал звон, И песенки Ветерка. Ни дрязг и ни ссор Не ведал он - И жить бы ему Века.

    ВЕСЕННИМ ДНЕМ БРОЖУ У РУЧЬЯ ЛОФУТАНЬ

Один в горах Я напеваю песню, Здесь наконец Не встречу я людей. Все круче склоны, Скалы все отвесней, Бреду в ущелье, Где течет ручей. И облака Над кручами клубятся, Цветы сияют В дымке золотой. Я долго мог бы Ими любоваться - Но скоро вечер, И пора домой.

    ЗИМНИМ ДНЕМ ВОЗВРАЩАЮСЬ К СВОЕМУ СТАРОМУ ЖИЛИЩУ В ГОРАХ

С глаз моих утомленных Еще не смахнул я слезы, Еще не смахнул я пыли С чиновничьего убора. Единственную тропинку Давно опутали лозы, В высоком и чистом небе Сияют снежные горы. Листья уже опали, Земля звенит под ногою, И облака застыли Так же, как вся природа. Густо бамбук разросся Порослью молодою, А старое дерево сгнило - Свалилось в речную воду. Откуда-то из деревни Собака бежит и лает, Мох покрывает стены, Пыльный, пепельно-рыжий. Из развалившейся кухни - Гляжу - фазан вылетает, И старая обезьяна Плачет на ветхой крыше. На оголенных ветках Молча расселись птицы, Легла звериная тропка Возле знакомой ели. Книги перебираю - Моль на них шевелится, Седая мышь выбегает Из-под моей постели. Надо правильно жить мне - Может быть, мудрым буду? Думаю о природе, Жизни и человеке. Если опять придется Мне уходить отсюда - Лучше уйду в могилу, Сгину в земле навеки.

    СТИХИ О ЧИСТОЙ РЕКЕ

Очищается сердце мое Здесь, на Чистой реке; Цвет воды ее дивной - Иной, чем у тысячи рек. Разрешите спросить При Синьань, что течет вдалеке: Так ли камешек каждый Там видит на дне человек? Отраженья людей, Словно в зеркале светлом, видны, Отражения птиц - Как на ширме рисунок цветной. И лишь крик обезьян, Вечерами, среди тишины, Угнетает прохожих, Бредущих под ясной луной.

    СТРУЯЩИЕСЯ ВОДЫ

В струящейся воде Осенняя луна. На южном озере Покой и тишина. И лотос хочет мне Сказать о чем-то грустном, Чтоб грустью и моя Душа была полна.

    СРЕДИ ЧУЖИХ

Прекрасен крепкий аромат Ланьлинского вина. Им чаша яшмовая вновь, Как янтарем, полна. И если гостя напоит Хозяин допьяна - Не разберу: своя ли здесь, Чужая ль сторона.

    ПОД ЛУНОЙ ОДИНОКО ПЬЮ

    I

Среди цветов поставил я Кувшин в тиши ночной И одиноко пью вино, И друга нет со мной. Но в собутыльники луну Позвал я в добрый час, И тень свою я пригласил - И трое стало нас. "Но разве, - спрашиваю я, - Умеет пить луна? И тень, хотя всегда за мной Последует она?" А тень с луной не разделить, И я в тиши ночной Согласен с ними пировать Хоть до весны самой. Я начинаю петь - ив такт Колышется луна, Пляшу - и пляшет тень моя, Бесшумна и длинна. Нам было весело, пока Хмелели мы втроем. А захмелели - разошлись, Кто как - своим путем. И снова в жизни одному Мне предстоит брести До встречи - той, что между звезд, У Млечного Пути.

    II

О, если б небеса, мой друг, Не возлюбили бы вино - Скажи: созвездье Винных Звезд Могло бы быть вознесено? О, если б древняя земля Вино не стала бы любить - Скажи: Источник Винный мог По ней волну свою струить? А раз и небо, и земля Так любят честное вино - То собутыльникам моим Стыдиться было бы грешно. Мне говорили, что вино Святые пили без конца, Что чарка крепкого вина Была отрадой мудреца. Но коль святые мудрецы Всегда стремились пить вино - Зачем стремиться в небеса? Мы здесь напьемся - все равно. Три кубка дайте мне сейчас - И я пойду в далекий путь. А дайте доу выпить мне - Сольюсь с природой как-нибудь. И если ты, мой друг, найдешь Очарование в вине - Перед ханжами помолчи - Те не поймут: расскажешь мне.

    ПРОВОЖУ НОЧЬ С ДРУГОМ

Забыли мы Про старые печали - Сто чарок Жажду утолят едва ли, Ночь благосклонна К дружеским беседам, А при такой луне И сон неведом, Пока нам не покажутся, Усталым, Земля - постелью, Небо - одеялом.

    ЗА ВИНОМ

Говорю я тебе: От вина отказаться нельзя, - Ветерок прилетел И смеется над трезвым, тобой. Погляди, как деревья - Давнишние наши друзья, - Раскрывая цветы, Наклонились над теплой травой. А в кустарнике иволга Песни лепечет свои, В золотые бокалы Глядит золотая луна. Тем, кто только вчера Малолетними были детьми, Тем сегодня, мой друг, Побелила виски седина. И терновник растет В знаменитых покоях дворца, На Великой террасе Олени резвятся весь день. Где цари и вельможи? - Лишь время не знает конца, И на пыльные стены Вечерняя падает тень. ----- Все мы смертны. Ужели Тебя не прельщает вино? Вспомни, друг мой, о предках Их нету на свете давно.

    ЭКСПРОМТ

Подымаю меч И рублю ручей - Но течет он Еще быстрей. Подымаю кубок И пью до дна - А тоска Все так же сильна.

    ПРОВОЖАЮ ДРУГА, ОТПРАВЛЯЮЩЕГОСЯ ПУТЕШЕСТВОВАТЬ В УЩЕЛЬЯ

Любуемся мы, Как цветы озаряет рассвет, И все же грустим: Наступает разлука опять. Здесь вместе с тобою Немало мы прожили лет, Но в разные стороны Нам суждено уезжать. Скитаясь в ущельях, Услышишь ты крик обезьян, Я стану в горах Любоваться весенней луной. Так выпьем по чарке - Ты молод, мой друг, и не пьян: Не зря я сравнил тебя С вечнозеленой сосной.

    ПОСВЯЩАЮ МЭН ХАОЖАНЮ

Я учителя Мэн Почитаю навек. Будет жить его слава Во веки веков. С юных лет Он карьеру презрел и отверг - Среди сосен он спит И среди облаков. Он бывает Божественно-пьян под луной, Не желая служить - Заблудился в цветах. Он - гора. Мы склоняемся перед горой. Перед ликом его - Мы лишь пепел и прах.

    ПРОВОЖАЮ ДУ ФУ НА ВОСТОКЕ ОКРУГА ЛУ У ГОРЫ ШИМЭНЬ

Мы перед разлукой Хмельны уже несколько дней, Не раз поднимались По склонам до горных вершин. Когда же мы встретимся Снова, по воле своей, И снова откупорим Наш золоченый кувшин? Осенние волны Печальная гонит река, Гора бирюзовою Кажется издалека. Нам в разные стороны Белено ехать судьбой - Последние кубки Сейчас осушаем с тобой.

    ВОСПЕВАЮ ГРАНАТОВОЕ ДЕРЕВО РАСТУЩЕЕ ПОД ВОСТОЧНЫМ ОКНОМ МОЕЙ СОСЕДКИ

У соседки моей Под восточным окном Разгорелись гранаты В луче золотом. Пусть коралл отразится В зеленой воде - Но ему не сравниться с гранатом Нигде. Столь душистых ветвей Не отыщешь вовек - К ним прелестные птицы Летят на ночлег. Как хотел бы я стать Хоть одной из ветвей, Чтоб касаться одежды Соседки моей. Пусть я знаю, Что нет мне надежды теперь, Но я все же гляжу На закрытую дверь.

    С "ОСЕННЕГО БЕРЕГА" ПОСЫЛАЮ ЖЕНЕ

Нету отдыха мне Никогда и нигде - Путь все дальше ведет От родимого края. Перебрался я в лодку, Живу на воде, И расстроился снова, Письмо посылая. Не дано нам с тобою Скитаться вдвоем, Ты на севере, Я - на томительном юге. С той поры, Как семью я покинул и дом, Что я знаю - три года - О милой супруге? Побледнело лицо, На висках седина - Как вернуть бы Твою молодую улыбку? Гость однажды приехал, Хмельной от вина, И в руках он держал "Пятицветную рыбку". Прочитал я Парчовые знаки твои, И казалось, Что иероглифы рыдают. Сотни рек, сотни гор Преградили пути, Но желанья и мысли У нас совпадают.

    ПОДНОШУ СЫМА ПЭЮ

Цвет перьев зимородка - Цвет наряда Красавицы, Что в зале танцевала. Кого по красоте Поставлю рядом? Одну луну - И не смущусь нимало. За грацию, За красоту такую Ее все дамы Дружно поносили - И государь Изгнал ее, тоскуя, Он, клевете поверивший В бессилье. И вот красавица Живет в унынье, Совсем изнемогая От печали. К соседям Не заглядывает ныне, Сидит за прялкой Целыми ночами. Но пусть она Работает напрасно И не следит, как прежде, За собою - И все-таки Она еще прекрасна: Таких немного встретишь Под луною. ----- Вот так и я, мой государь, В печали - Боюсь: Надежды сбудутся едва ли.

    БЕЗ НАЗВАНИЯ

И ясному солнцу, И светлой луне В мире Покоя нет. И люди Не могут жить в тишине, А жить им - Немного лет. Гора Пэнлай Среди вод морских Высится, Говорят. Там, в рощах Нефритовых и золотых, Плоды, Как огонь, горят. Съешь один - И не будешь седым, А молодым Навек. Хотел бы уйти я В небесный дым, Измученный Человек.

    СТИХИ О КРАТКОСТИ ЖИЗНИ

День промелькнет - Он короток, конечно, Но и столетье Улетит в простор. Когда простерлось небо В бесконечность? Десятки тысяч кальп Прошло с тех пор. И локоны у феи Поседели - То иней времени Оставил след. Владыка Взор остановил на деве - И хохот слышен Миллионы лет. Остановить бы Шестерых драконов И привязать их К дереву фусан, Потом, Небесный Ковш Вином наполнив, Поить - чтоб каждый Намертво был пьян. ----- Хочу ли Знатным и богатым быть? Нет! Время я хочу остановить.

    УВИДЕВ ЦВЕТОК, НАЗЫВАЕМЫЙ "БЕЛОГОЛОВЫМ СТАРИКОМ"

У деревенских Глиняных домов Бреду уныло По земле суровой, И на лугу, Средь полевых цветов, Гляжу - растет "Старик белоголовый". Как в зеркало, Смотрю я на цветок: Так на него Виски мои похожи. Тоска. Ужели Этот карлик мог Мои печали старые Умножить?

    СУ У

Десять лет он у варваров Прожил в жестоком плену, Но сумел сохранить Доверительный знак государев. Белый гусь столько раз Пролетал, возвращая весну, Но письма не принес - А скрывался, крылами ударив. Пас овец он - Су У - В чужедальнем и диком краю, Там, в горах и степях, Тосковал он о родине милой. Ел он снег, проклиная И голод, и долю свою, Пил он воду из ям, Если летняя жажда томила. А когда, получивший свободу, Он тронулся в путь, Обернулся на север - И вспомнил снега и морозы, Вспомнил нищенский пир, Где склонился он другу на грудь, И заплакали оба - И в кровь превращалися слезы.

    ВЕТКА ИВЫ

Смотри, как ветви ивы Гладят воду - Они склоняются Под ветерком. Они свежи, как снег, Среди природы И, теплые, Дрожат перед окном. А там красавица Сидит тоскливо, Глядит на север, На простор долин, И вот - Она срывает ветку ивы И посылает - мысленно В Лунтин.

    ОСЕННИЕ ЧУВСТВА

Сколько дней мы в разлуке, Мой друг дорогой, - Дикий рис уже вырос У наших ворот. И цикада Уж свыклась с осенней порой, Но от холода плачет Всю ночь напролет. Огоньки светляков Потушила роса, В белом инее Ветви ползучие лоз. Вот и я Рукавом закрываю глаза. Плачу, друг дорогой, И не выплачу слез.

    НОЧНОЙ КРИК ВОРОНА

Опять прокаркал Черный ворон тут - В ветвях он хочет Отыскать приют. Вдова склонилась Над станком своим - Там синий шелк Струится, словно дым. Она вздыхает И глядит во тьму: Опять одной Ей ночевать в дому.

    ГОРЕЧЬ

Цветку подобна новая жена, Хотя бы и достойная любви. Я - старая - на яшму похожу И не скрываю помыслы свои. Цветок непостоянен. Непрочна Его любви блистающая нить. Но яшмовое сердце никогда Не сможет разлюбить иль изменить. И я была когда-то молодой, Но, постаревшая, живу одна. А ты увидишь: время пролетит - И станет старой новая жена. Не забывай же о царице Чэнь, Той, что была любимою женой, - Ее покои в Золотом дворце Покрыты паутиною седой.

    ГАО ШИ

Перевод Л.Эйдлина

    ПРОВОЖАЮ ДУНА СТАРШЕГО

Желтые тучи на десять ли, в сумерках белый день. Северный ветер гонит гусей, сыплется, вьется снег. Брось горевать, что в свой дальний путь едешь ты без друзей: Есть ли под нашим небом такой, кто бы не знал тебя!

    ДУ ФУ

Перевод А.Гитовича

    ВЗИРАЯ НА СВЯЩЕННУЮ ВЕРШИНУ

Великая горная цепь - К острию острие! От Ци и до Лу Зеленеет Тайшань на просторе. Как будто природа Собрала искусство свое, Чтобы север и юг Разделить здесь на сумрак и зори. Родившись на склонах, Плывут облака без труда, Завидую птицам И в трепете дивном немею. Но я на вершину взойду И увижу тогда, Как горы другие Малы по сравнению с нею. СТИХИ В ПЯТЬСОТ СЛОВ О ТОМ, ЧТО У МЕНЯ БЫЛО НА ДУШЕ, КОГДА Я ИЗ СТОЛИЦЫ НАПРАВЛЯЛСЯ В ФЭНСЯН В Дулине Человек в пеньковом платье, Хоть постарел - А недалек умом: Как мог такую глупость Совершить я, Чтоб с Цзи и Се Равнять себя тайком? А просто Во дворце я непригоден. И надо мне Безропотно уйти. Умру - поймут, Что о простом народе И сердца жар, Бредя тропой земною, Я отдавал народу Всей душой. Пусть господа Смеются надо мною, Но в громких песнях Слышен голос мой. Не то чтоб не хотел Уйти от шума И жить, не зная Горя и тревог, - Но с государем, Что подобен Шуню, Расстаться добровольно Я не мог. Не смею утверждать, Что ныне нету Людей, способных Управлять страной, Но, как подсолнечник Стремится к свету, Так я стремился Верным быть слугой. Я думаю О стае муравьиной, Что прячется В тиши спокойных нор. А я хотел, Как истинный мужчина, На океанский Вырваться простор. Для этого И жить на свете стоит, А не искать вниманья У вельмож. Пусть пыль забвения Меня покроет, Но на льстецов Не буду я похож. Сюй Ю и Чао Фу Не так страдали, Стыжусь - А измениться не могу. Вином пытаюсь Разогнать печали. И песнями - Гнетущую тоску. Теперь зима, И листья облетели, От ветра Треснут, кажется, холмы. Ночные небеса Грозят метелью, И я бреду Среди угрюмой тьмы. Окоченели пальцы - Силы нету, А пояс развязался, Как на грех. Но до Лишани Доберусь к рассвету, Где государь Пирует без помех. Колышутся знамена, Как в столице, В дозоре гвардия - На склонах гор. Над Яочи Горячий пар клубится, И блеск оружья Ослепляет взор. Здесь государь Проводит дни с гостями, Я слышу - Музыка звучит опять. Те, кто в халатах С длинными кистями, Купаться могут здесь И пировать. Но шелк, сияющий В дворцовом зале - Плод женского Бессонного труда. Потом мужчин Кнутами избивали - И подати Доставили сюда. И если Государь наш милостивый, Тот дивный шелк Сановникам даря, Хотел, чтоб власти Были справедливы То не бросал ли он Подарки зря? Да, здесь чиновников Полно повсюду, А патриотам - Не открыть сердца. К тому ж, я слышал, Золотые блюда Увезены Из алого дворца. И три небесных феи В тронном зале, Окутав плечи Нежной кисеей, Под звуки флейт, Исполненных печали, С гостями веселятся День-деньской. И супом Из верблюжьего копыта Здесь потчуют Сановных стариков, Вина и мяса Слышен запах сытый, А на дороге - Кости мертвецов. От роскоши До горя и бесправья - Лишь шаг. И нет упрека тяжелей. Я колесницу К северу направил, Чтобы добраться К рекам Цин и Вэй. Тяжелый лед На реках громоздится Везде, Куда ни взглянешь на пути. Уж не с горы ль Кунтун Он вдаль стремится, Как бы грозя Небесный Столб снести? Плавучий мост Еще не сломан, к счастью, Лишь балки Неуверенно скрипят, И путники Сквозь ветер и ненастье Скорее перейти его Спешат. Моей семьи Давно уж нет со мною, И снег, и ветер Разделили нас. Я должен снова Встретиться с семьею, И вот ее Увижу я сейчас. Вхожу во двор - Там стоны и рыданья: От голода Погиб сынишка мой. И мне ль - отцу - Скрывать свое страданье, Когда соседи Плачут за стеной. И мне ль - отцу - Не зарыдать от боли, Что голод Сына моего убил, Когда все злаки Созревали в поле, А этот дом Пустым и нищим был. Всю жизнь Я был свободен от налогов, Меня не слали В воинский поход, И если так горька Моя дорога, То как же бедствовал Простой народ? Когда о нем Помыслю поневоле И о солдатах, Павших на войне, - Предела нет Моей жестокой боли, Ее вовеки Не измерить мне!

    ВЕСЕННИЙ ПЕЙЗАЖ

Страна распадается с каждым днем. Но природа - она жива: И горы стоят, и реки текут, И буйно растет трава. Трагедией родины удручен, Я слезы лью на цветы. И вздрогнет душа - если птица вдруг Крикнет из темноты. Три месяца кряду горят в ночи Сигнальных костров огни. Я дал бы десять тысяч монет За весточку от семьи. Хочу надеть головной убор, Но так ослабела плоть, И волосы так поредели мои, Что шпилькой не заколоть.

    РАННЕЙ ОСЕНЬЮ СТРАДАЮ ОТ ЖАРЫ, А ВОРОХ ДЕЛ НЕПРЕРЫВНО РАСТЕТ

Седьмой, осенний месяц. День шестой. Страдаю я - Жара и пыль везде. Сижу Перед расставленной едой, Но не могу Притронуться к еде. Наступит ночь - И ночи я не рад, Коль скорпионы Приползут ко мне, Потом, попозже, Мухи налетят, И станет Нестерпимее вдвойне. Затиснутый В чиновничий халат, Хочу кричать Неведомо куда: "О, почему Служебные дела Скопились ныне Так, как никогда?" Смотрю на юг, Где сосны над рекой Вскарабкались На горных круч простор. Вот если б мне Ступить босой ногой На толстый лед Могучих этих гор!

    В ОДИНОЧЕСТВЕ

В синем небе кружит Одинокая хищная птица, А под нею - две чайки Плывут по реке не спеша. Хищник может легко За добычею вниз устремиться, Но не знает тревоги Беспечная чаек душа. Надвигается вечер, Росой покрывается поле, А паук на ветвях Паутину плетет и плетет. И законы природы Близки человеческой доле - Одиноко стою Среди тысячи дел и забот.

    ПОСВЯЩАЮ ВЭЙ БА, ЖИВУЩЕМУ НА ПОКОЕ

В жизни нашей Редки были встречи, Мы как Шан и Шэнь В кругу созвездий. Но сегодняшний Прекрасен вечер - При свече сидим С тобою вместе. Молодость ушла Бродить по свету, Головы у нас Седыми стали. Спросишь о друзьях - Иных уж нету - И душа Сгорает от печали. Нужно было Два десятилетья, Чтоб я вновь вошел В твои покои. У тебя, гляжу, Жена и дети, И детей - Не двое и не трое. С уважением Меня встречая, О дороге Спрашивают длинной. Но, вопросы эти Прерывая, За вином Ты посылаешь сына. И велишь Пырей нарезать свежий, Рис варить, С пшеном его мешая. И за то, Чтоб быть в разлуке реже, Пьем, За чаркой чарку осушая. Десять чарок выпил - Не хмелею, Но я тронут Дружбой неизменной... Завтра ж нас разделят, К сожаленью, Горных кряжей Каменные стены.

    ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ОСЕНИ

Луна - как и солнце: Она остановки не знает. Вчерашняя ночь Разделила нам осень и лето. Цикада в траве Непрерывно звенеть продолжает, А ласточка к югу Уже улетела с рассвета. Всю жизнь я стремился Уйти в одиночество, в горы, И вот уже стар - А свое не исполнил желанье. Давно бы я бросил Служебные дрязги и ссоры, Лишь бедность мешает мне Жить в добровольном изгнанье.

    ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ, В КОТОРЫХ ВЫРАЖАЮ СВОИ ЧУВСТВА

    I

Дикого гуся Несет из Монголии ветер, С севера дуя, Он мелкую гальку несет. Звонко свистит - И в лесу содрогаются ветви, Пышные травы К земле в три погибели гнет. Семьи в богатых домах Собираются вместе - Флейты звучат там, Тепло, и веселье, и свет. Там не узнают О путнике в южном предместье - Он до сих пор еще В летнее платье одет.

    II

Чтоб лак добывать, Вековые деревья срубают, И сало сжигают, Чтоб в лампе светил фитилек. Цветок орхидеи Под белой росой опадает, Весенние ветры Ломают коричный цветок. Министр из дворца С подчиненными вышел своими. Дорожка, как прежде, Посыпана желтым песком. И только правителя Сяо Не видно меж ними - И все современники Горько жалеют о том.

    III

Свирепый тигр Страшит не только слабых, А все же Попадается в тенета: Уже зажаты В крепких путах лапы - Напрасно Угрожает и ревет он. Он мертвой шкурой Ляжет на кровати, И не ожить Зрачкам его стеклянным. С людьми бывает И похуже, кстати! Да будет это Ведомо тиранам!

    СВЕРЧОК

Так неприметен он и мал, Почти невидимый сверчок, Но трогает сердца людей Его печальный голосок. Сверчок звенит среди травы, А ночью, забираясь в дом, Он заползает под кровать, Чтоб человеку петь тайком. И я, от родины вдали, Не в силах слез своих сдержать: Детей я вспомнил и жену - Она всю ночь не спит опять. Рыданье струн и флейты стон Не могут так растрогать нас, Как этот голосок живой, Поющий людям в поздний час.

    СВЕТЛЯК

Он, говорят, Из трав гнилых возник Боится солнца, Прячется во тьму. Слаб свет его ночной Для чтенья книг, Но одинокий путник Рад ему. Под дождиком - Я видел иногда - Он к дереву Прижмется кое-как. А вот когда Настанут холода, Куда, спрошу я, Денется, бедняк?

    НОЧЬЮ В ДЕРЕВНЕ

Погода стала Ветреной, постылой, Нет никого На берегу реки. Лишь мельница Шумит себе уныло, Да у соседей Светят огоньки. Здесь мне пришлось Надолго поселиться - Как много горя Бунты принесли! Есть братья у меня - Они в столице, И между нами - Десять тысяч ли.

    ОТДАЮСЬ СВОИМ МЫСЛЯМ

На мокрой ветке Иволга щебечет, И чайки плавают У островка. Цветы совсем поникли В этот вечер, И стала неспокойною Река. Седой старик - Варю вино из проса. Стучится дождь У моего окна. Я на судьбу Не взглядываю косо: В уединенье Слава не нужна.

    ВЕСЕННИЕ ВОДЫ

Когда весною Персики цветут, Вода в реке Прибавиться должна. К полудню Отмели не будет тут И о калитку Стукнется волна. Наживку опускаю На крючке И трубы провожу На огород, А стаи птиц Собрались на реке, И каждая По-своему поет.

    БЕСЕДКА НА БЕРЕГУ РЕКИ

Лежа греюсь на солнце В беседке, у сонной реки, И, стихи повторяя, Гляжу я в далекую даль, Облака проплывают Спокойно, как мысли мои, И усталому сердцу Ушедших желаний не жаль. А природа живет Непрерывною жизнью своей, А весенние дни Так прозрачны теперь и тихи. Не дано мне вернуться На лоно родимых полей, Чтоб развеять тоску - Через силу слагаю стихи.

    В ЕДИНЕНИИ С ПРИРОДОЙ

    I

Скупое сердце Дорожит лучом, Речные струи - В водяной пыли. Все отмели Покрыты камышом, От дома к дому Тропки пролегли. Халат Я лишь накидываю свой И Тао Цяню Следую во всем. Нет пред глазами Суеты мирской, Хоть болен я - А легок на подъем.

    II

Встречаю я Весеннюю зарю Там, где цветы Заполонили сад. И с завистью теперь На птиц смотрю. А людям Отвечаю невпопад. Читая книги - Пью вино за двух, Где трудно - Пропущу иероглиф. Старик-отшельник - Мой хороший друг - Он знает, Что я истинно ленив.

    ЗАХОДЯЩЕЕ СОЛНЦЕ

Занавеску мою Озаряет закат, Ветерок над ручьем - Одинокий и кроткий, - Он приносит из сада Цветов аромат И струится К стоящей у берега лодке. На ветвях Воробьиный царит произвол, И стрекозы летят Из неведомых далей. Молодое вино, Кто тебя изобрел: Раз хлебнешь - И развеются сотни печалей.

    ДЕНЬ "ХОЛОДНОЙ ПИЩИ"

В глухой деревне В день "холодной пищи" Опавшие Кружатся лепестки. Восходит солнце, Осветив жилища, И в легкой дымке - Отмель у реки. Крестьяне пригласят - Пойду к их дому. Пришлют подарки - Не отвергну их. Здесь все друг с другом Хорошо знакомы, И даже куры - Спят в дворах чужих.

    ДЕРЕВО НАНЬМУ

Цвет кроны дерева Темно-зеленый - Она весной Подобна балдахину. Я выстроил шалаш себе Под кроной, Что тень свою Бросает на равнину. Она и в поддень Кажется прохладной, И ветерок Всегда звенит над нею. Когда напьюсь - То мучаюсь нещадно, А здесь - засну И быстро протрезвею.

    НЕГОДНЫЕ ДЕРЕВЬЯ

Когда бреду Тропинкою знакомой, Всегда топорик Я беру в дорогу. Деревья тень бросают Возле дома, Рублю негодные - А все их много. Кизиловые Я не вырубаю, А вот цзиси - Вовек щадить не буду. Негодное, Теперь я это знаю, Роскошно Разрастается повсюду.

    НА БЕРЕГУ РЕКИ В ОДИНОЧЕСТВЕ ХОЖУ, ЛЮБУЯСЬ ЦВЕТАМИ

    I

Цветы с утра Таким сияют блеском, Что я поистине Подавлен ими. Бешусь: Опять поговорить мне не с кем И поделиться Чувствами своими. Бегу Соседа подымать с постели И узнаю Всегда одно и то же: Что он уж где-то Пьянствует с неделю, А дома - Лишь его пустое ложе.

    II

Весенним днем На берегу покатом Цветы переплелись Сплошною чашей. Шатаюсь, Опьяненный ароматом, Поистине Боюсь весны пьянящей. В стихах или вине - Была б охота - Сравнюсь С любыми сыновьями века: Так что не надо Сбрасывать со счета Меня - Уже седого человека.

    ЗАСОХШИЕ ПАЛЬМЫ

Бесчисленные пальмы В Сычуани Высоко подняли Свои вершины, Но им, кору сдирая, Тело ранят - Не будет скоро их И половины. Они напрасно Листья расстилали Зеленые И летом и зимою. Но - раненные - Выдержат едва ли И скоро Попрощаются с листвою. Мне бедствия народа Сердце ранят, Чиновники забыли Слово "жалость". Вы, жители долин Янцзы и Ханя, Скажите - что у вас Еще осталось? Вы, словно пальмы, Выдержать не в силах, И я о вас Вздыхаю не впервые. Те, кто мертвы, Покоятся в могилах, Но чем - спрошу - Прокормятся живые? Посвистывает иволга Печально, Вокруг нее Зеленый луг раскинут. И я в печали Думаю о пальмах, Что в сорных травах Пропадут и сгинут.

    БОЛЬНОЕ МАНДАРИНОВОЕ ДЕРЕВО

Больные деревья Теряют последние силы, Судьба их печальна - С годами все хуже и хуже. Плоды завязались, Но так они слабы и хилы, И терпки на вкус, И горьки, словно дикие груши. Разрежь мандарин - Он червями изъеден слепыми, И, право, не стоит, Плоды собирая, трудиться. Плоды несъедобны - Что делать прикажете с ними? Одна кожура еще, Может быть, в пищу годится. Дрожащие листья Совсем на ветвях пожелтели, Им больно и страшно Расстаться с родными ветвями. Суровой зимою Нагрянут снега и метели, И сможет ли дерево Снова бороться с ветрами? В Пэнлайском дворце Среди яркой и щедрой природы На пышных деревьях Под солнцем блестят мандарины. Но если случаются Неурожайные годы, То стол императора Блеск свой теряет старинный. Бесчинствуют банды, Народ погибает без хлеба, Пора б государю Свой стол сократить вполовину. Болеют деревья По тайному умыслу неба, И я опасаюсь, Что вновь пострадает невинный. Когда-то гонец От далекого Южного моря Скакал к государю В карете, набитой дарами, И сотни коней Погибали в горах и предгорьях, - Еще и поныне Владеет печаль стариками.

    ИЗОБРАЖАЮ ТО, ЧТО ВИЖУ ИЗ СВОЕГО ШАЛАША, КРЫТОГО ТРАВОЙ

В захолустной деревне Стоит мой шалаш. У ограды Зеленеет сосна, Тишина и безлюдье вокруг. Чья-то лодка плывет По реке, в пелене снегопада, Под ударами ветра Склонился к тропинке бамбук. Рыбы мерзнут в воде, К тростникам прижимаясь бесшумно. И на отмели гуси Готовятся в дальний полет. Сычуаньским вином Я развеял бы грустные думы - Только нет ни гроша, А в кредит мне никто не дает.

    БОЯСЬ ЛЮДЕЙ

Цветы распускаются, Полные жизни, Поют на чужбине Весенние птицы. Отсюда - За тысячи ли от отчизны - Три года гляжу я, Как солнце садится. Людей опасался я, Хижину строя, И мне по душе Эти дальние дали. Тропинка Давно зарастает травою: Не жду, Чтоб копыта коней простучали.

    ВЕСЕННЕЙ НОЧЬЮ РАДУЮСЬ ДОЖДЮ

Добрый дождь - Свою он знает пору - И приходит вовремя, Весною. Вслед за ветром Он уйдет не скоро, Землю Влагой напоив живою. На реке, на челноках, Повсюду Огоньки мигают Еле-еле... На рассвете Любоваться буду, Как цветы В Чэнду похорошели.

    ОТПРАВЛЯЮСЬ ИЗ ЛАНЧЖУНА

Я знаю - Змеи впереди меня И яростные тигры Позади. Весь день иду Вдоль горного ручья, Пустынно все - Куда ни погляди. Унылый ветер Свищет с высоты, И тучи Прижимаются к земле. Печальные деревья И кусты Поникли под дождем В осенней мгле. Жена в тревоге - Дочь больна опять, Я тороплюсь Скорей домой прийти, И разве можно в спешке Сосчитать Цветы, Что я встречаю на пути? Три месяца, Как я оставил дом, - Одно письмо Пришло за этот срок. Когда же я, Укрывшийся с трудом, Избавлюсь От печалей и тревог?

    ВЫРАЖАЮ СВОЕ БЕСПОКОЙСТВО

Я слышал: опять Беспорядки в китайской столице - В правдивости слухов Еще не могу убедиться. Но все же слова мудрецов Вспоминаю при этом, Что долг императора - Следовать мудрым советам. На белых конях По Китаю несутся туфани, Везде натолкнешься На всадника в желтом тюрбане. Дворцы, что от Суйской династии Приняты нами, Не слишком ли часто Сжигаются ныне врагами?

    ПЕСНЯ О РЕКЕ ОКОЛО ЛАНЧЖОУ

Цвет быстрой воды, Омывающей склоны, С чем может Сравниться на взгляд, - Не с черной ли тушью И яшмой зеленой, Когда они Рядом лежат? Гляжу я, как солнце Блестит, пламенея, Сквозь гребень Зеленой волны, - И всю эту прелесть Ты ценишь сильнее, Придя Из песчаной страны. Мальчишки на лодках Несутся, ликуя, Проносятся мимо Стрелой. И белые чайки С добычею в клюве Летают Над самой волной. И эта, Залитая светом картина Мне сердце Пронзает сейчас. Такой благодати, Как здесь, над Цзялином, Немного В Китае у нас.

    ВЕЧЕРНИЙ ХОЛОДОК

Туман укрыл Деревья на равнине, Вздымает ветер Темных волн поток. Поблекли краски, Яркие доныне, Свежее стал Вечерний холодок. Забили барабаны, И поспешно Смолк птичий гам У крепостного рва. Я вспомнил пир, Когда по лютне нежной Атласные Скользили рукава.

    ЗАПИСАЛ СВОИ МЫСЛИ ВО ВРЕМЯ ПУТЕШЕСТВИЯ НОЧЬЮ

В лодке с высокою мачтой Тихою ночью плыву я. Гладя прибрежные травы, Легкий проносится ветер. Мир заливая сияньем, Светит луна, торжествуя, И над Великой рекою Воздух прозрачен и светел. Если бы литература Мне помогла хоть немного: Освободила от службы - Вечной погони за хлебом. Ныне ж мое положенье Схоже своею тревогой С чайкой, которая мечется Между землею и небом.

    ПОЛНОЧЬ

На башне, В сотни сажен высотою, Брожу я в полночь У ажурных окон. Комета Пролетает над водою, И слабо светит месяц - Так далек он. В густом лесу Укрыться может птица, И рыба в море - Где б ни проплывала. Друзей немало у меня В столице, А писем получаю Слишком мало.

    ОДИНОКИЙ ДИКИЙ ГУСЬ

Дикий гусь одинокий Не ест и не пьет, Лишь летает, крича, В бесприютной печали. Кто из стаи Отставшего путника ждет, Коль друг друга Они в облаках потеряли? Гусю кажется - Видит он стаю, как встарь, Гусю кажется - Где-то откликнулась стая. А ворона - Пустая, бездумная тварь - Только попусту каркает, В поле летая.

    О ЧЕМ ВЗДЫХАЮ

Честолюбья - Нет давно со мною, У чужих Живу на попеченье. Вся страна Охвачена войною, Не вернуться мне В мое селенье. Я подобен Бедной обезьяне, Плачущей Во время снегопада. К временам Удэ и Кайюаня Нам давно бы Возвратиться надо.

    ПОДНЯВШИСЬ НА ВЫСОТУ

Стремителен ветер, и небо высоко. В лесу обезьяны вопят. Над чистой осенней водою потока Осенние птицы летят. Осенние листья кружат, опадая. Багряны они и легки, И тянутся вдаль от родимого края Просторы Великой реки. Куда меня гнало и гонит доныне По тысячам разных дорог? На старой террасе, на горной вершине, Я снова совсем одинок. Сижу, позабывший о прежней отраде, Покрыла виски седина, - Печальный изгнанник, сижу я, не глядя На чару хмельного вина.

    НОЧЬЮ

Роса опадает, и небо высоко, Осенние воды чисты. В пустынных горах, в одиночестве, ночью, Страшится душа темноты. А парусник тоже один на причале - Там еле горят огоньки. Удары вальков я с трудом различаю, Настолько они далеки. Вторично цветут для меня хризантемы, Слабею я день ото дня. И дикие гуси письма не приносят - Они не жалеют меня. На звезды гляжу, опираясь на посох, Дорога моя далека. И, кажется, тянется прямо к столице Серебряная река.

    МЕЖДУ ЯНЦЗЫЦЗЯНОМ И РЕКОЙ ХАНЬ

Я - путник, скитающийся давно Меж двух величавых рек, Ненужный ученый - в чужом краю Затерянный человек. Брожу я от родины вдалеке, И некому мне помочь, И я одинок, подобно луне В долгую зимнюю ночь. Близится горестный мой закат, Но душа еще молода. Быть может, не будут болезни мои Мучить меня всегда? Я слышал, что в древние времена Кормили старых коней Отнюдь не за то, что они могли Работать на склоне дней.

    ПРИ ВИДЕ СНЕГА

Снег с севера Врывается в Чанша, Летит по воле ветра Над домами. Летит, Листвой осеннею шурша, И с дождиком Мешается в тумане. Пуст кошелек - И не дадут в кредит Налить вина В серебряный мой чайник. Где человек, Что просто угостит? Я жду: Быть может, явится случайно.

    МЭН ЦЗЯО

Перевод Л.Эйдлина

    ПУТНИК

У матери нежной иголка и нитка в руках: Готовится путник одеться в дорожный халат. Чем ближе к прощанью, тем чаще и чаще стежки, И страшно: домой он не скоро, не скоро придет... Кто может ручаться, что малой травинки душа Всей мерой отплатит за теплую ласку весны!

    ЛЮ ЮЙСИ

Перевод Л.Эйдлина

    ПРОВОЖАЮ ВЕСНУ

Ведь вчера еще только взошел на башню, поздравляя весну с приходом, А сегодня поднялся на башню снова, чтобы с ней уже попрощаться. И цветы орхидей в увядшем уборе сбереженной росою плачут. Ивы длинными рукавами веток налетевшему ветру машут. И красавица в гладком зеркале видит, как лицо ее изменилось. Чуский гость у речного берега знает, что надежды его напрасны... И за десять тысяч веков и доныне одинаковы те печали. Остается вином допьяна напиться и забыть обо всем на свете.

    ОСЕНЬ

С древности самой встречали осень скукою и печалью. Я же скажу, что осени время лучше поры весенней. Светлая даль, журавль одинокий в небе над облаками Могут поднять мое вдохновенье прямо к лазурным высям. Ясные горы, чистые воды, с ночи лежащий иней. В яркой листве краснота деревьев тронута желтизною. Если к тому же взойти на башню - свежесть проникнет в кости. Это не то, что дурман весенний и от него безумье.

    БО ЦЗЮЙИ

Перевод Л.Эйдлина

    НАПИСАЛ ПРИ РАССТАВАНИИ О ТРАВЕ НА ДРЕВНЕЙ РАВНИНЕ

Повсюду сплошная на древней равнине трава. Достаточно года, чтоб ей отцвести и ожить. Степные пожары дотла не сжигают ее. Лишь ветер весенний подул - и рождается вновь. И запах из далей до старой дороги достиг, И зелень - под солнцем приникла к развалинам стен... Опять провожаем мы знатного юношу в путь. Травы этой буйством печаль расставанья полна.

    Я СМОТРЮ, КАК УБИРАЮТ ПШЕНИЦУ

Приносит заботы крестьянину каждый месяц. А пятый и вовсе хлопот прибавляет вдвое. Короткою ночью поднимется южный ветер, И стебли пшеницы, на землю ложась, желтеют... Крестьянские жены в корзинах еду проносят, А малые дети кувшины с водою тащат. Один за другим идут по дороге к полю. Мужчины-кормильцы на южном холме, под солнцем. Подошвы им ранит дыханье земли горячей. Им спины сжигает огонь палящего неба. В труде непрестанном, как будто им зной не в тягость. Вздохнут лишь порою, что летние дни так долги... Еще я вам должен сказать о женщине бедной, Что с маленьким сыном стоит со жнецами рядом И в правой ладони зажала поднятый колос, На левую руку надела свою корзину. Вам стоит подслушать бесхитростную беседу - Она отзовется на сердце печалью тяжкой: "Все дочиста с поля ушло в уплату налога. Зерно подбираю - хоть так утолить бы голод". А я за собою какие знаю заслуги? Ведь в жизни ни разу я сам не пахал, не сеял. А все ж получаю казенные триста даней, До нового года зерно у меня в избытке. Задумаюсь только, и мне становится стыдно, И после весь день я не в силах забыть об этом.

    СПРАШИВАЮ У ДРУГА

Посадил орхидею, но полыни я не сажал. Родилась орхидея, рядом с ней родилась полынь. Неокрепшие корни так сплелись, что вместе растут. Вот и стебли и листья появились уже на свет. И душистые стебли, и пахучей травы листы С каждым днем, с каждой ночью набираются больше сил. Мне бы выполоть зелье, - орхидею боюсь задеть. Мне б полить орхидею, - напоить я боюсь полынь. Так мою орхидею не могу я полить водой. Так траву эту злую не могу я выдернуть вон. Я в раздумье: мне трудно одному решенье найти. Ты не знаешь ли, друг мой, как в несчастье моем мне быть?

    СОБИРАЮ ТРАВУ ДИХУАН

Все погибли хлеба: не смочил их весенний дождь. Все колосья легли: рано иней осенний пал. Вот и кончился год. Нет ни крошки во рту у нас. Я хожу по полям, собираю траву дихуан. Собираю траву - для чего она мне нужна? Может быть, за нее мне дадут немного еды. Чуть забрезжит свет - и с мотыгой своей иду. Надвигается ночь - а корзина все не полна. Я ее отнесу к красной двери в богатый дом. И продам траву господину с белым лицом. Господин возьмет - и велит покормить скакуна, Чтоб лоснились бока и от блеска светилась земля. Я хочу в обмен от коня остатки зерна. Пусть они спасут мой голодный тощий живот.

    В ЖЕСТОКУЮ СТУЖУ В ДЕРЕВНЕ

В год восьмой, в двенадцатый зимний месяц, В пятый день сыплет и сыплет снег. Кипарис и бамбук замирают в садах и рощах. Как же вытерпят стужу те, кто раздет и бос? Обернулся, гляжу - в этой маленькой деревеньке На каждый десяток восемь-девять дворов в нужде. А северный ветер, как меч боевой, отточен, И ни холст, ни вата не прикроют озябших тел. Только греются тем, что жгут в лачугах репейник И печально сидят всю ночь, дожидаясь дня. Кто же не знает, что в год, когда стужа злее, У бедного пахаря больше всего невзгод. А взгляну на себя - я в это самое время В домике тихом затворяю наглухо дверь. Толстым халатом накрываю шелк одеяла. Сяду ли, лягу - вволю теплом согрет. К счастью, меня миновали мороз и голод. Мне также неведом на пашне тяжелый труд. Но вспомню о тех, и мне становится стыдно: Могу ль я ответить - за что я счастливей их?

    Я СШИЛ СЕБЕ ТЕПЛЫЙ ХАЛАТ

Холст из Гуэй бел, точно свежий снег. Вата из У нежнее, чем облака. И холст тяжелый, и ваты взят толстый слой. Сшили халат мне - вот уж где теплота! Утром надену - и так сижу дотемна. Ночью накроюсь - спокойно сплю до утра. Я позабыл о зимних морозных днях: Тело мое всегда в весеннем тепле. Но как-то средь ночи меня испугала мысль. Халат я нащупал, встал и заснуть не мог: Достойного мужа заботит счастье других. Разве он может любить одного себя? Как бы добыть мне халат в десять тысяч ли, Такой, чтоб укутать люд всех четырех сторон. Тепло и покойно было бы всем, как мне, Под нашим бы небом не мерз ни один бедняк!

    БРОЖУ В УЩЕЛЬЕ У ШИМЭНЬЦЗЯНЬ - ПОТОКА КАМЕННЫХ ВОРОТ

К водопаду в ущелье нет протоптанных давних троп. Продираясь сквозь чащу, я ищу былого следы И все время встречаю осень ясную гор и вод - Так чиста и светла она, как, наверное, в старину. Говорят, что когда-то Хуэй-юань и все те, кто с ним, Написали стихи свои на огромной этой скале. Облака их накрыли, мох нарос и спрятал от глаз, За зеленой стеною не узнаешь, где их найти. Негустыми рядами обступает дикий бамбук Обнаженные ветром груды тысячелетних камней. С той поры, как исчезло государство Восточной Цзинь, Никогда уже больше не проходит здесь человек. Безраздельно в Воротах лишь осенний звучит поток, И бурлит и клокочет в пустоте он и день и ночь.

    ПОСЕТИВ СЯНЪЯН, ДУМАЮ О МЭН ХАОЖАНЕ

Горы Чу - этот край голубых высоких вершин. Воды Хань - этот край бирюзовых бегущих волн. Их пленительный дух воплотился в образы весь, - В те, что Мэн Хаожань нам оставил в своих стихах. Я сегодня весь день распеваю его стихи: Я, поэта любя, навещаю его страну... Чистый ветер ее не наследуется никем. Тень вечернего дня понапрасну сходит в Сянъян. Вдаль на юг я гляжу, на вершину горы Лумэнь, И как будто вдохнул запах воздуха тех времен. Сам старинный приют потаенно там где-то скрыт Глубиной облаков и деревьев зеленой тьмой.

    ЛУНА НА ЧУЖБИНЕ

Гость недавно пришел из Цзяннани к нам. В ночь прихода месяц рождался вновь. В странах дальних, где путник долго бродил, Трижды видел он чистый и светлый круг. Утром вслед за ущербной луною шел, Ночью рядом с новым месяцем спал. Чьи это сказки, что нет у луны души? Тысячи ли разделяла невзгоды с ним! Утром встанет на мост над рекою Вэй, Ночью выйдет на старый чанъаньский путь. Разве скажешь, еще у кого в гостях Этой ночью будет светить луна?

    ЦВЕТЫ - НЕ ЦВЕТЫ

Как будто цветы. Не цветы. Как будто туман. Не туман. В глубокую полночь придет. Наутро с зарею уйдет. Приходит, подобно весеннему сну, на несколько быстрых часов. Уходит, как утренние облака, и после нигде не сыскать.

    ХОЛОДНАЯ НОЧЬ НА ЖЕНСКОЙ ПОЛОВИНЕ

Вот полночь уже. Постель моя холодна. Я сплю без него, и нет даже сил привстать. Душистый огонь в курильнице отгорел, И слезы в платке застыли прозрачным льдом. Боясь потерять и тень, что всегда со мной, Я всю эту ночь не буду гасить фонарь.

    НОЧЬЮ В ДОМЕ НАД РЕКОЙ ЧИТАЮ СТИХИ ЮАНЯ ДЕВЯТОГО

Прошедшею ночью в том доме над самой рекою Я пел до рассвета, так было стихов твоих много. Слова разлетались над красной резною решеткой, И падали рифмы пред быстробегушей рекою. И, чисты и четки, в гармонию звуки сливались. Возвышенно-тонки, вошли в совершенное мысли. Ты взял в свои песни сияние белого снега, Для них захватил ты лазурного облака прелесть. В них каждый отрезок - литая из золота строчка, Узоры двойные - нефритом скрепленные пары. Ветров сразу восемь возникло в холодной пустыне, В пять радужных красок зажженный пожар полыхает. Петлей ледяною свиваясь, звук стынет за звуком, Жемчужною низью круглятся за знаками знаки. В поэмах созвучья сплетаются вышивки тоньше, Их кости и мышцы нежнее и мягче, чем хлопок. Бурлят и клокочут, вздымаясь кипящей волною, Поют, разливаясь, сильней, чем свирели и струны. Медовый источник забил, из земли вырываясь, Напев величавый нисходит с высокого неба. И духи и бесы, внимая, как будто рыдают, И рыбы-драконы, услыша, застыли в молитве. В кругу своем звезды смятенно сбиваются в толпы, Луна, опускаясь, на время осталась послушать. Растрогались гуси - они тишины не нарушат. Грустят обезьяны - и те погрузились в молчанье. И льются ручьями у ссыльного странника слезы, Свой путь прерывает торговца проезжего лодка... О песнях украдкой певицы тебя умоляют, Мы внемлем неслышно тоскующих жен перепевам. Косыми рядами стих пишут на стенах беленых, Короткие строфы на красной бумаге выводят. Вкус мяса забудешь в часы наслажденья стихами. Болезни проходят, как только за песни возьмешься. Чжан Цзи их узнает - и падает ниц от восторга, Ли Шэнь их услышит - и все забывает от счастья. Путь дао извилист, но гений на нем лишь воспрянет, В свободе от службы поэзия станет призваньем. Велением неба твой голос величия полон, По правилам жизни влачишь свои дни в неудачах. Я вижу, как слабы стихи, что написаны мною, Я знаю всю силу души и талантов другого. В старанье, в работе хоть мы и добились того же, Но тонкость и грубость все с разных сторон повисают. Мы, каждый, имеем по тысяче созданных песен, Заброшены оба на берег далекого моря. И головы наши от песен все больше белеют, И взглядом любовным мы оба сквозь даль проникаем. Нам письма к поэтам мешают трапезовать утром, И в поисках слова мы глаз по ночам не смыкаем. На старости платим долгов поэтических бремя, Навечно связали мы судьбы свои с письменами. Мы часто вздыхаем о Чэне - мыслителе мудром, Всегда мы тоскуем о Ли - небожителе павшем. Их громкая слава лишила успехов житейских, И горечь раздумий небесный им век сократила. Им не было счастья в их пору найти пониманье. Что им после смерти любовь или жалость потомков! Скорбим друг о друге сегодня и мы точно так же: В Пэньпу я в изгнанье, ты в ссылке своей в Тунчуани.

    ДАРЮ ЖЕНЕ

Белую голову только склоню со вздохом, Темные брови тотчас же и ты печалишь. На зиму платье ты чинишь при свете лампы. Девочка наша играет с тобою рядом. Дом обветшал - все завесы и ширмы стары - И неуютен - в циновках осенний холод. Бедность людская ведь тоже бывает разной. Лучше за мною быть замужем, чем за Цянь-лоу.

    РАННЯЯ ВЕСНА НА ЮЖНОМ ОЗЕРЕ

Ветер ходит кругами, исчезли тучи, только что прекратился дождь. Отражается солнце в озерных водах, потеплело, и ярче свет. Воздух в далях как будто усеян алым - абрикосы цветут в горах. Полосами простерлась новая зелень - окаймил берега камыш. Низко крыльями машут белые гуси, тяжело летят, как зимой. Языки недвижимы у желтых иволг, не ведут они разговор. Этим я не хочу сказать, что в Цзяннани уже не так хороша весна: Год за годом болезни мои и дряхлость ослабляют влеченье к ней.

    ОБЪЯСНЕНИЕ К СТИХАМ

Я новые песни одну за другой слагаю. Пишу не затем я, что громкою славой пленяюсь. Я старые строки все время читаю и правлю. Труды над стихами душевную радость приносят. И если прикажут мне областью править подольше, Не стану искать я путей, чтоб вернуться в столицу. Хочу одного лишь - на реках, на глади озерной, Стихи распевая, всю жизнь провести до кончины.

    МОЙ ВЗДОХ ПРИ ВЗГЛЯДЕ НА ГОРУ СУН И РЕКУ ЛО

Наконец-то сегодня Сун и Ло у меня пред глазами: Я назад обернулся и вздыхаю о тяготах мира, Где цветенье и слава преходящи, как быстрые воды, Где печали и беды поднимаются выше, чем горы. Только горе изведав, знаешь радости полную цену, После суетной жизни станет милым блаженство покоя. Никогда не слыхал я, чтобы птица, сидевшая в клетке, Улетев на свободу, захотела вернуться обратно.

    ДУ МУ

Перевод Л.Эйдлина

    К ДОРОГЕ

Я окно растворил - и остыла моя постель. Лежа, глаз не сомкну: вспоминаю Сяо и Сян... Видам горных вершин не настанет время стареть, А людские сердца день-деньской в суете хлопот... В соснах ветра порыв - то ли поздний, полночный дождь. За завесой луна - то ли иней, наполнивший дом... На коне одному хорошо бы поехать домой: Над рекою как раз апельсинами пахнуть должно!

    ДИНАСТИЯ СУН 960-1279

    ЛИ ЮЙ

Перевод В.Марковой

    x x x

Грядою встала горная цепь. За ней поднялась другая. Как ясно видны их громады вдали! Как небо над ними высоко! Клубится в лощинах холодный туман, Но где он, мой друг далекий? Уже хризантемы в садах расцвели, Уже отцвести успели. Кленовые листья горят огнем, И тянутся с севера гуси, А друг мой еще не вернулся ко мне, Один я брожу безотрадно. Зачем на небе светит луна И веет ласковый ветер?

    x x x

Вновь весенняя светит луна, Вновь раскрылся весенний цвет. Ах, когда же придет конец Этой вечной смене времен? А когда-то бывало не так: Сколько радостей знал я весной! Прошлой ночью в лачуге моей Снова ветер с востока дохнул. Тяжко родину вспоминать При сиянье весенней луны. Как, наверно, яшмой горят В этом свете перила крыльца И резных ступеней ряды Там, в далеком моем дворце! Только юность моя прошла, Алый цвет на щеках поблек. Как, скажите, такую тоску Может сердце одно вместить? Нет конца ей, как водам весной, Что разливом бегут на восток.

    ОУЯН СЮ

Перевод Г.Ярославцева

    СКВОЗЬ СОН...

Дыханьем ночи, звуками свирели заполнено пространство под луной, И мудрено не потерять дорогу: вокруг - такое множество цветов! Как поменять мне отношенья с миром - я не решу за шахматной игрой; Не лучше ли всего за винной чаркой мне, гостю, вспоминать родимый кров.

    ДВА БЛАГОРОДНЫХ ДЕРЕВА ВОЗЛЕ ДОМА

Два дерева выросли около дома, тенисты и стройны; Одно постоянно кивает другому, друг друга достойны. Поднимется ветер иль выпадет иней - их зелень не реже; В холодное время все вянет и стынет, а листья - все свежи! О, сколько деревья желанной прохлады в жару навевают, От стужи туманов их купы-громады в ночи укрывают. Чуть персикам, грушам пора наливаться - тут малый и старый Верхом и в повозках скорее стремятся к воротам базара. А я - в одиночестве... Не покидаю привычные стены, Печали отдавшись, все так же вздыхаю, томлюсь неизменно И мыслю: ко времени ль ныне такое вокруг оживленье? - Нет, благо провижу я только в покое и в уединенье. Всегда в постоянстве своем укрепляться достойным приятно, А низкие склонны менять да меняться - и неоднократно.

    ВЭНЬ ТУН

Перевод А.Ахматовой

    ЖИЗНЬ В ДЕРЕВНЕ

Упала тень на окна, На сосны возле них, Уплыли в небе тучи, И летний дождь затих. Лучи проникли в рощу, - Зрей груша и орех! На улице под солнцем Ребячий слышен смех. У горного потока Стада коров мычат, В пруду ныряют утки И множество утят. И каждый землепашец Вином богат опять, Друзей в селе соседнем Он будет угощать.

    ЛУ Ю

Перевод В.Тихомирова

    ДЕЛЮСЬ ЧУВСТВАМИ, МНОЮ ВЛАДЕВШИМИ В ХОЛОДНУЮ НОЧЬ

Сижу перед полной чаркой - не пью. Печальные мысли пьянят сильнее, чем хмель. Многое видел, побывал не в одном краю - Тоску схоронить не смог ни в одной из земель. В столицу приехал, помню, то было давно. Конь на бегу гривой густою тряс. На синей башне ночью пили вино. Веселая песня в небесную даль неслась. Вернуть невозможно счастья минувших дней. До шеи свисают длинные пряди седин. Прекрасна в окне луна над горами Эмэй: Осень пришла, грущу с луною один на один. Под утро луна озаряет пустую кровать: Глаз не смыкал - цикады пели окрест. Понял давно: от печали нельзя сбежать - Чего же ради уйду из родимых мест.

    ВЫЗДОРАВЛИВАЮ

В селенье горном болел - поправляюсь; шапку надел - велика. На юге, в долине Янцзы, - весна, а мы все тепла ждем. Грущу, - в пустынном краю герой стал немощней старика. Вижу - цветы, воспетые всеми, обрывает ветер с дождем. Удобно лежу в подушках; вдыхаю цветочный дух у окна. Стыдно выйти - так разрослись дикие травы в саду. Книги расставил; читаю письмо; отставил чарку вина. Печальные вести - много несчастий случилось в этом году.

    ЧИНОВНЫЕ ДЕЛА

Когда же смогу, хотя бы на время, уйти от чиновных дел? Годы идут; на моей голове волос уже поседел. Только отдамся душевной беседе - высокого гостя встречай. Только что видел светлые сны - вставай, бубенец прозвенел. Уйти бы в горы под облака - век бы на них глядел. Дружил бы с овчаром и с дровосеком за трапезой вместе сидел. Стихи записал - пора бы теперь в сердце смирить гнев: Птице в неволе крыло подрезают, что делать - таков удел.

    БОЛЕЮ

Болею; лежу в саду; стар, - стала седой голова. Снадобья пью - тем и живу; одолело меня нездоровье. В дымке луна; в невысоких горах, слышу, кричит сова. Свет из окна; на высоких деревьях, вижу, воронье гнездовье. Силу мою подорвали несчастья, ложь, наветы, злословье. Душу мою истомила нужда - сердце бьется едва. Юные годы вспомню - и вправду будто прошли века. Не о себе говорю - о государстве мысли мои и слова. В НАЧАЛЕ ОСЕНИ НАПИСАЛ СТИШКИ НА РИФМУ: "СТАРИК У ОКНА ДОЖИВАЕТ ПОСЛЕДНИЕ ДНИ. К СТАРЫМ ДЕРЕВЬЯМ ОСЕНЬ ЯВИЛАСЬ ВДРУГ" Всяк о себе думает в наши дни. По этой причине столько несчастий вокруг. Тот, кто не делит мир на "я" и "они", Тот в этом мире мой друг.

    ВАН АНЬШИ

Перевод Г.Ярославцева

    НА РЕКЕ

Ветер всколыхнул Речную гладь, Лепестки сорвал Цветов прибрежных... Боль разлуки Так легко понять В звуках флейты Медленных и нежных. Вот склонилось Солнце на закат, И заря над речкой Потухает. Звуки флейты На восток летят, На вершинах горных Замирают...

    ПРОГУЛКА ЗА ГОРОД

Предо мною открылись Просторы долины речной, Там густые деревья И берег с высокой травой. Но горячее солнце Здесь так раскалило песок, Что открывшимся видом Я любоваться не мог. Лишь мельком оглядевшись И робко ступая ногой, Поспешил я укрыться От зноя в тутовник густой.

    СУ ШИ

Перевод Е.Витковского В СЫЧЖОУ СНЕГ; НОЧЬЮ НАКАНУНЕ НОВОГО ГОДА ХУАН ШИШИ ПОСЫЛАЕТ МНЕ ВИНО И РЫБУ Мельтешит-мельтешит на закате снежок, подобно белейшей муке. Звенит-звенит весенний ручей; иду по песку не спеша. Прежние странствия кажутся сном, растаявшим вдалеке. Скиталец бездомен, словно монах - бредет всегда налегке. Кисточку взял, но замерзла тушь, тушечница холодна. Зачем только в тусклой лампе моей скручен фитиль из цветка? В полночь посыльный - слуга от вас рыбы принес, вина. Ошеломленный, с постели вскочил, - смеялись дети, жена.

    x x x

Листья джута на солнце блестят, летят семена конопли. Из чьей шелковарни по всей округе запахи потекли? Девушки за веретена взялись, слышны голоса вдали. Седые волосы, пьяный взор, одеждой не скрыть худобы. Зерно незрелое трет в руках, от голода руки слабы. Вопрошает: скоро ли в здешних краях созреют бобы?

    x x x

Ветер в одежде свистит, цветы опадают и там и тут. Деревня слева, деревня справа, в шелковарне нити поют. На ивах мох, и желтые тыквы здесь продают. Испил вина, но дорога длинна, мечтаю только о сне. От полдневного солнца, от мысли о чае жажда сильнее вдвойне. В дверь постучусь - в крестьянском дому напиться позволят мне.

    x x x

Обновлены прошедшим дождем, стали травы нежней. Дорога песчаная не пылит, еду верхом по ней. Землю в поте лица пахать - желания нет сильней. Полдневное солнце печет вовсю, свежи конопля и тут. Благовонные запахи горькой полыни в теплом ветре плывут. Государев посланник, надо признать, настоящий хозяин тут!

    ЛИ ЦИНЧЖАО

Перевод М.Басманова

    x x x

Куда я с башни ни бросаю взор - Лазурь небес и дали синева. До горизонта выткала ковер Душистая зеленая трава... Мне лучше бы на башню не всходить, Чтоб старых ран в душе не бередить. Давно ль пробились первые ростки? Теперь бамбук у храма - в полный рост. Сошли цветы, опали лепестки, Смешались с глиной ласточкиных гнезд. Гляжу на лес и всей душой скорблю Да крик кукушки из лесу ловлю.

    x x x

Бескрайняя весенняя тоска, И волосы убрать желанья нет. Вдруг ветер налетел издалека, На землю слива уронила цвет. Бледны в холодном небе облака, Бегущие за месяцем вослед. А я опять наедине с собой Вдыхаю ароматных трав дымок. За пологом с жемчужной бахромой, Как вишня, красный светит огонек. Что, если холод будет, как зимой? Поможет ли тогда волшебный рог?..

    x x x

Крик залетного гуся слышу, Вижу яшмовой тучи следы. Снова снег осыпает крыши, Из курильницы тянется дым. Птица-феникс - заколка резная, И на ней отраженье свечи. Отчего - я сама не знаю - Радость в сердце мое стучит? Где-то звуки рожка на рассвете Ускоряют утра приход. Ковш с Тельцом - Два созвездия встретить На востоке заря встает. Ни цветочка нигде не видно, Но я знаю: весна в пути. Ветер западный - так обидно! - Холодам не дает уйти.

    x x x

Стих ветер наконец-то. И вокруг В пыли цветы душистые лежат. Мне не поднять к прическе слабых рук, Гляжу с тоской на гаснущий закат. Мир неизменен. Но тебя в нем нет, В чем жизни смысл - того мне не понять. Мешают говорить и видеть свет Потоки слез, а их нельзя унять. Как хорошо на Шуанси весной, О том я слышала уже не раз. Так, может быть, с попутною волной По Шуанси отправиться сейчас?.. Но лодке утлой непосилен груз Меня не покидающей тоски. От берега отчалю - и, боюсь, Тотчас же окажусь на дне реки.

    x x x

Прозрачной дымкой, тучею кудлатой Уходит долгий, Непогожий день. Девятый день грядет луны девятой, Свеча курится пряным ароматом, Пугливую отбрасывая тень. К полуночи Повеяло прохладой, Под полог проникает ветерок. И будет одиночеству наградой Лишь яшмовой подушки холодок. Припомнилось мне: в тихий час заката Мы за плетнем восточным Пьем вино... Еще поныне в рукавах халата Таится запах сорванных когда-то Цветов, которых нет уже давно. Какой измерить мерою страданье! А ветер западный Рвет штору на окне... Ты желтой хризантемы увяданье Увидеть мог бы, заглянув ко мне.

    x x x

Гладь озерную расколов, Ветер волны нагнал без числа, И едва уловим Запах редких цветов - Это поздняя осень пришла. Блеск воды и горы синева По душе мне в осенние дни. Чтобы их описать, Где найду я слова? Как отрадны для взора они! Желтый лотоса лист и плоды - Здесь и там, за песчаной косой. И на ряске Прозрачные капли воды, И трава под жемчужной росой. А на отмели цапля стоит, Отвернулась сердито она. На меня она, видно, Обиду таит, Что так рано уйти я должна.

    x x x

Там, где слились воедино Тучи с озерным простором, Где предрассветная дымка Тает над сонной волной, - Тысячи парусных лодок В танце закружатся скоро. Небо бледнеет, и гаснут Звезды одна за одной. Сон необычный мне снился, Будто бы в Небо я взмыла, Голос из бездны небесной Вдруг обратился ко мне. Ласково и с участьем Небо меня спросило, Путь свой куда направляю В этой земной стороне. Горькое Небу признанье Было моим ответом: "Солнце клонится к закату, Путь же, как прежде, далек. Вся моя жизнь - постиженье Трудного дела поэта, Но совершенных так мало Мною написано строк!.." Ветер поднялся в округе, Ветер от края до края. Гордо парит надо мною В выси заоблачной гриф... Мчи за Саньшань меня, ветер, Лодку волной подгоняя, Пусть ни на миг не ослабнет Твой дерзновенный порыв!

    x x x

Ни души на унылом дворе. Дует ветер, и дождь моросит. Дверь циновкой закрою плотней. Слышу - шепчутся с ивой цветы: "Приближается праздник Цинмин, А за ним - непогожие дни, Вереница мучительных дней!" Трудный стих завершен наконец, Опьянение за ночь прошло, И теперь я могу отдохнуть. Где-то гусь пролетел в вышине - Догоняет он стаю свою. Много надо бы с ним передать, Но далек и тяжел его путь. А на башне последние дни С холодами не сладит весна. Я давно не касаюсь перил И на сад из окна не смотрю. Свет погас. Остывает постель, Но от дум не могу я заснуть; Если в сердце закралась печаль, Лучше выйти и встретить зарю. Поправляю прическу, а взгляд Ловит чистые капли росы - Я любуюсь на тунг молодой И тянусь всей душою к нему, В небе солнце стоит высоко, И туман исчезает в лучах... Ясный выдастся день или нет Я еще и сама не пойму.

    x x x

Грусть в сердце. И смятенье дум. Тревожит каждый звук. Холодный мир вокруг угрюм, И пусто все вокруг. Луч обласкал - и вновь темно, И холодно опять. С ненастным ветром и вино Не может совладать. Печальный голос слышен мне: "Наш старый друг, прощай". То гуси где-то в вышине Летят в далекий край. Здесь было много хризантем, Цвели - и отцвели. О них кто вспомнит и зачем? Валяются в пыли. Я у окна чего-то жду, И скорбь меня гнетет, А тут еще, как на беду, Дождь без конца идет. Утун, промокший до корней, И сумеречный свет. И в небе, как в душе моей, Просвета нет и нет.

    СИНЬ ЦИЦЗИ

Перевод М.Басманова

    В НОЧЬ НА ПРАЗДНИК ФОНАРЕЙ

Ночью ветер подул с востока, И хлопушки вдруг в небе синем, Словно сад, расцвели, и поблекли, И рассыпались звездным ливнем. Ароматами пряными веет, И повсюду в бурлящем потоке - Люди, кони, коляски резные... Слышен голос флейты далекий. А часы водяные капелью Уж весеннее время считают. "Пляска рыбок" и "Танец дракона" Ни на миг до утра не стихают. Мимо девушка промелькнула, Прозвенел ее смех безмятежный, Да сверкнуло шитье золотое, Ароматом повеяло нежным. До утра средь толпы бродил я, Только девушки этой не встретил. Вдруг - увидел ее На балконе, В фонаря догорающем свете.

    В ХРАМЕ В ПОЛНОЧЬ РАЗДАЕТСЯ ЗВОН КОЛОКОЛА

Все тщетно и печально так на свете! Я дни свои за чаркой коротаю. Лишь несколько имен из тьмы столетий Нам сохранила старина седая. Дворцы где ханьские и циньские, ответьте? - Дожди их смыли и развеял ветер. Мне юность снилась, радость и веселье, - Я пел, плясал, ничем не озабочен... Старик монах поднял меня с постели, Ударив в колокол зачем-то среди ночи. И вот стою, заснуть не в состоянье, И ветра западного слушаю рыданья.

    БЕССОННИЦА

Когда болезни подползут и старость, Бег времени всю душу растревожит, - Тогда одно короткое мгновенье Вам тысяч цзиней золота дороже! Я был природы данником исправным, Я дань воздал горам, долинам, рекам. А страсть мою к истории и книгам Не залечил бы и искусный лекарь. На хитрость хитростью И дерзостью на дерзость Умел, корысть отбросив, Отвечать я... Пусть люди друг на друга непохожи, Но в их глазах видны их душ печати!.. Я жизнь мою от самого рожденья Теперь припомнил и за фразой фразу Пишу о том, что пережил когда-то, Для сборника "Забавные рассказы".

    x x x

Едва облетят и увянут Цветы зеленеющей сливы, Как следом пора наступает Погоды холодной, дождливой. Просвет - редким гостем на небе, Дожди и туманы чредою... Но силы весны закипают В потоке бурлящей водою. К чему мне богатство и знатность? Они в суету повергают, И только порой выдается Досуга минута-другая. Нет, ярким цветком у дороги Цвести в этой жизни не надо - К себе лишний раз привлекаешь Людей любопытные взгляды.

    x x x

Вернулся на озеро Эху и после выздоровления написал эти строки. Я в храме у ручья всегда с циновкой. Прохладой веет. Осень у порога. Клубятся облака, с водой сливаясь, И к вечеру редеют понемногу. Алеют лотосы, кренясь друг к другу, Как пьяные, - волною их качает. Молчит, ни звука не проронит цапля - Свои у ней заботы и печали! И впрямь, пожалуй, Мне пора на отдых, - Я размышляю, Сам с собой в разладе. И, может быть, совсем не так уж плохо Жить на природе среди гор и падей! Еще не знаю, много иль немного Сил поубавилось за день вчерашний, Но только чувствую, что нет желанья Всходить на самый верх высокой башни.

    x x x

Эти стихи написал в год жэнь- сюй, в день моего рождения, и выразил в них свои чувства. Я шестьдесят три долгих года прожил, Счет потеряв деяньям и свершеньям. Быть может, поздно сожалеть - и все же Вся жизнь моя достойна сожаленья! Теперь я знаю: все не так, как должно, Я поступил от самого рожденья. И что сегодня мыслил непреложным, Назавтра снова ставил под сомненье. Вино же, Утоляющее жажду, Не истина, скорее - заблужденье. Вот почему, испив его однажды, Нет нужды предаваться размышленью. И впредь, Чтобы забыться от недуга, Продлю с гостями сладкие мгновенья: Мы будем пить и, захмелев, друг другу Читать всю ночь свои стихотворенья.

    ДИНАСТИЯ ЮАНЬ

1280-1367

    ЦЗЕ СИСЫ

Перевод Е.Витковского

    СВИТОК С ИЗОБРАЖЕНИЕМ ПЕЙЗАЖА

Чуть приметно деревья колышутся в дымке седой. Светит луна над неровной горной грядой. У дальнего берега обратная лодка видна. Слева и справа утесы стоят над водой. Является мысль от мирских соблазнов уйти, С дровосеками и рыбаками дружбу отныне вести. Обширное озеро, синие горы вдали. В эту страну, увы, не знаю пути.

    ГАО ЦИ

Перевод А.Арго

    ПЕЧАЛЬНАЯ ПЕСНЯ

По горам, над крутым обрывом Я нелегкой дорогой еду. Наши кони страшно устали, Люди тоже валятся с ног. Ах, не лучше ль бедная юность, Чем моя богатая старость? Лучше с болью домой вернуться, Чем, ликуя, вечно бродить... Облака проплывают в небе И, гонимые легким ветром, Очертанья свои меняют, Чтоб рассеяться без следа. Я смотрю в голубое небо, Я пою печальную песню, И, как тонкие нити, слезы Заструились из глаз моих.

    ДИНАСТИЯ МИН

1368-1644

    ТАН СЯНЬЦЗУ

Перевод Е.Витковского

    НОЧУЮ НА БЕРЕГУ РЕКИ

Лежит тишина над осенней рекой, редки лодок огни. Ущербный месяц на небе слежу, стоя в лесной тени. Водяные птицы от света луны встрепенутся, снова заснут. Светлякам на крылья пала роса: летать не могут они.

    ДИНАСТИЯ ЦИН

1644-1911

    СЮЙ ЧЖО

Перевод Г.Ярославцева

    МУЛ, ЗАПРЯЖЕННЫЙ В ТЕЛЕГУ

Ночь на исходе. Прокричал петух. Закаркала Ворона где-то. Звезд яркий блеск Рассеялся, потух, Земля холодным Инеем одета. Луна спешит на запад Отдохнуть. День трудный Начинается для мула. Он раньше всех Собрался в тяжкий путь, И сон в домах Шагами всколыхнул он. Бьешь лошадь - Удержи у морды кнут, Бьешь мула - Не разбей бедняге спину! Вороны живо Рану расклюют... Как запряжешь Несчастную скотину? До поздней ночи Мул не отдохнет, От тяжестей До крови стерлась кожа. Погонщик! Если мул твой упадет, Кто восемь ртов Кормить тебе поможет?

    СЮЙ ЦЮ

Перевод А.Ахматовой

    ПЕСЕНКА "СОРВАННАЯ ВЕТКА ИВЫ"

Уж сорок лет, как я приехал в Ляо, Десятый год сыночку моему. Он услыхал случайно речь родную, Но те слова неведомы ему.

    СИН ДЭ

Перевод А.Арго

    СОБИРАЯ ТУТОВЫЕ ЯГОДЫ

Вижу теперь, что тогда я жестоко ошиблась, Боль и тоска овладели душою моей. Льются из глаз и струятся кровавые слезы. Та же земля - почему ты мне стала чужой? Разве тогда я не знала, что он не вернется? Знала и все ж назначала свидания час. Время прошло. Я гляжу на отцветшую сливу. Месяц поблек и склонился на запад. Я жду.

    ЮЙ ЧЖИ

Перевод А.Ахматовой

    ЛЮТЫЙ ТИГР

Тот лютый тигр внезапно появился, Его кровавых подвигов не счесть, Покинул он пещерное жилище, Чтоб у дороги в зарослях засесть. Ночной порой сквозь завыванье ветра Везде рычанья страшные слышны, И путники спешат домой вернуться На всех путях своей родной страны. Усильями всеобщими народу Злодея удалось бы победить, Но лисьи стаи под защитой тигра Готовы когти в путников вонзить. Кто тигра взял бы голыми руками? Такого не найдется храбреца. Простые люди бродят, озираясь, Испуганно трепещут их сердца. Где те, которые пред взглядом грозным, Не задрожав, на месте устоят? Зверь в сумерках высматривал добычу, Теперь и днем его сверкает взгляд. Закрыв глаза, проходят мимо тигра, Весь мир зверей от ужаса дрожит. Но толстобрюхих разве беспокоит Людей голодных истощенный вид? О лютый тигр, о тигр великолепный! Тебе неведом леденящий страх, Но на холме Балинь вокруг беседки Ковер осенних трав уже зачах. Злорадно выпускают полководцы Из луков стрелы золотым дождем, - Они в скалу вонзаются глубоко, Что ж о злодействе говорить твоем?

    ЛЮБОВАНИЕ ФОНАРЯМИ

Перевод С.Северцева Новый год миновал, А на улице дождь все упрямей, И в весенней грязи Увязают копыта коней... А ведь нынче у нас "Любование фонарями" - Праздник чаш золоченых, Нефритовых труб и огней! Но огни фейерверка Во мгле затерялись впустую, Знают все в Лоудуне Правителя строгую речь: Чтоб дождя и тумана Рассеять завесу густую, В честь луны поскорее Светильники всюду возжечь! Чуть закончились танцы И пенье гостей именитых, Вдруг послышалось: иволга Песню свою завела, А сквозь красные окна В узор занавесок расшитых Глянул месяц - и вмиг Разорвалась дождливая мгла. Словно утро пришло - Так сверкают огни из тумана: То блестят фонари На шесть улиц и девять дорог. В этот год наступила весна Удивительно рано! Как желанная гостья, Явилась на праздники в срок. Я надеюсь: не в пиршества Души свои погружая - Пребывают в молитвах Чиновники наши сейчас И у неба для подданных Будут просить урожая, Вспоминая беду, Прошлый год посетившую нас. Помню: в эту же пору Дремал я в покое и лени, Дождь шумел за стеной, Нам суля урожайные дни. Пышный ряд фонарей Сквозь туман улыбался весенний. Сколько было надежд! Кто мог знать, что обманут они? А потом, в сентябре, Налетела, ярясь, непогода - Урожай погубила И прахом развеяла труд. Страшный выдался год! Продал землю и сына я продал, Чтоб налог уплатить, - До веселых ли праздников тут? Впрочем, слух долетел, Что чиновники наших провинций Обо всем императору Подали точный доклад. Говорят, манифест уже должен Вот-вот появиться, И арендную плату Нам снизить должны, говорят. Потому-то в Хайчэне Сегодня веселье повсюду, До рассвета без устали - Музыка, пенье, игра. Если слух достоверен, То можно и бедному люду Развлекаться сегодня На радостях - хоть до утра! Только это - мечты! Это только пригрезиться может Недозрелым ученым В их скудных и праздных умах. Но заманчивый слух В эту ночь хоть кого обнадежит - Все на праздник ушли, И темно в опустелых домах. Как хотел бы я взять Мой нефритовый девятисвечник, Что на кольца дракона Изогнутой формой похож, Чтобы путь озарить К исполненью мечтаний извечных, Чтобы в темных жилищах Развеять извечную ложь!

    ТАНЬ СЫТУН

Перевод А.Гитовича

    ПИШУ, СИДЯ В СЕДЛЕ

Всю юность я провел, О странствиях тоскуя, На жизнь домашнюю С презрением смотрел. И вот - гоню коня, Лечу сквозь мглу ночную, И только снег кругом Белеет, словно мел. И птицы падают, Окоченев от стужи, Голодный волк трусит За мною по следам. Не говорите мне, Что "берег - это хуже, Чем океан", - На миг я не поверю вам.

    ГОРА КУНТУН

Большая Медведица в небе легла, И острые пики гор Сквозь воздух колючий тянутся к ней Хотят посмотреть в упор. Разверзлась Вселенная. Облака, Как море, плывут вослед. И в небеса обозначен путь: Ворота к нему - хребет. А сосны пошли в драконовый бой, Гоня туманы скорей, И скалы пустились бежать наутек, Подмяв под себя зверей. Кругом - куда ни глянешь - цветы Пылают среди долин. И бесполезно спрашивать нам: "Где источник Улин?"

    x x x

Крики гусей Пробудили меня от мечты, Вниз по долине Янцзы Опускаюсь безмолвно. Чуский бамбук На долину глядит с высоты, Челн из Сяншуя Вздымают вечерние волны. Если не сходит сюда Императора дочь - Горные духи Тоскуют и плачут об этом. В пору такую - В ненастье, и ветер, и дождь Строфы "Лисао" Написаны были поэтом.

    ПЕСЕНКА ОБ ОПИЙНОМ МАКЕ И МЕШКЕ ИЗ-ПОД РИСА

Проса нет в крестьянском чане, Риса больше нет в мешке. Помираем с голодухи, Жизнь висит на волоске. А помрем - и не заметят Те, кто выручить могли. Только горький мак посеян На десятки тысяч ли. ----- Риса нет, а мак цветет - Стонет гибнущий народ.

    СТИХИ О ТОМ, КАК ВЕЗЛИ ПРОВИАНТ ПО ГОРАМ ЛЮПАНЬШАНЬ

По скалам медленно скользят копыта, Трещит под грузом старая телега. Здесь пропасти отвесны и опасны, Оступишься - и нету человека. Закрыто небо снежной пеленою, Но не гневи чиновников, возница: Все силы у тебя они отнимут - А разве можешь ты не покориться? Не думай, что везешь добра ты гору. То пот и кровь крестьянского Китая. Пожалуй, всем уже подумать впору Про пот и кровь крестьянского Китая.

    НОВАЯ ПОЭЗИЯ

    ВЭНЬ ИДО

Перевод Г.Ярославцева

    ПЕСНЯ КИТАЙСКИХ ПРАЧЕК

Стирка белья - самое распростра- ненное занятие среди китайцев, прожива- ющих в Америке. Поэтому там часто задают вопрос китайским студентам: "Твой отец прачка?" Раз, два, три! Чище белье стирай! Раз, два, три! Гладь и катай, гладь и катай! С утра до ночи, с утра до ночи стою у стиральной доски. Несите в стирку, несите в стирку белье, платки и носки. От крови и грязи, от жира и пота отмою и в срок отдам. Несите в стирку грязные вещи, скорее несите к нам! Затхлый, противный запах из чана, но можешь ли ты не стирать? Вымоешь, выгладишь, накрахмалишь - все грязным станет опять. Терпи, китаец, и знай свое дело: стирать, стирать и стирать! Ты говоришь мне: стирать - это низко, мол, ниже нельзя упасть. Но не одних же потомков Танов решила судьба проклясть! Мне говорили - отец Иисуса плотником был. Знаешь ли ты, христианин, об этом или забыл? С мылом, с водою - не станешь героем. Стирку чужого белья Трудно сравнить со строительством в доке военного корабля. Вечно возиться с грязью и потом мне ни к чему. Но надо, чтоб кто-то сделал работу. Хочешь - найму! Под Новый год по родине милой, бывает, слезу прольешь. В полночь опять за работу станешь и лампу впотьмах зажжешь... Так не возьмешься? Не хочешь? - То-то! Делай же дело свое. Грязна работа - твоя ли забота! Знай требуй с китайца белье. Раз, два, три! Чище белье стирай! Раз, два, три! Гладь и катай, гладь и катай! С утра до ночи, с утра до ночи стою у стиральной доски. Несите в стирку, несите в стирку белье, платки и носки. От крови и грязи, от жира и пота отмою и в срок отдам. Несите в стирку грязные вещи, скорее несите к нам!

    ТИХАЯ НОЧЬ

Свет лампы мягко освещает стены, Солидны стулья, стол и гобелены. Я к дружеской их близости привык. Здесь аромат идет от старых книг, И белизна, и контур чаши стройной, Как добродетель женская, покойны. Сопит младенец, ухвативший грудь, И тут же ухитрился прикорнуть Мой старший... Шепчет сердцу сон их сладкий, Что мирно все вокруг, что все в порядке. В таинственной, уютной тишине Песнь умиления дрожит во мне, Но - тут же превращается в проклятье. Ночь, не отдамся я в твои объятья! Спокойствие в четырехстенном мире Не для меня: мой мир намного шире. Когда и через стены мне слышны Отчаянье, истошный вопль войны, Когда лишь по углам покой теснится, Ночь, как же сердцу моему не биться? О, если б только собственные чувства Предметом были моего искусства, Лишь ради них я раскрывал бы рот - Пусть прах могильный этот рот забьет! Пусть в черепе кроты найдут жилище, Пусть станет плоть червям могильным пищей, Когда стенных часов уютный бой Вдруг для меня, довольного собой, Своим вином, своим стихописаньем, - Моих соседей заглушит стенанья, А книжица изысканных стихов Мне тени заслонит сирот и вдов, Окопников, что умирают стойко, Безумных, что грызут зубами койку!.. Нет, как бы ты меня ни подкупало, О счастье, этих стен мне слишком мало. Чу, выстрелы!.. Загубленные души... И вопль предсмертный снова лезет в уши. Мирком от мира не отгородиться. Ночь, как же сердцу моему не биться?!

    ДУМЫ О ХРИЗАНТЕМЕ

Пишу накануне дня "двойной девятки" - праздника осени. Хризантемы в зеленой фарфоровой вазе, Хризантемы в хрустальном граненом сосуде, И в плетеной корзиночке феи небесной, И с кувшином вина на эмалевом блюде; Хризантемы средь тонких бокалов и крабов... Хризантемами часто любуемся все мы: Вот бутоны, вот те, что едва приоткрылись, А подальше - там в полном цвету хризантемы! Здесь "куриные лапки" кровавого цвета Смотрят в небо, блестя золотистой каймою; Пышный "праздничный шар" над землею склонился Розоватой причудливой бахромою. Рядом - сонно-ленивые желтые астры, Как пчелиные соты у них сердцевины; Лепестки их, что тесно прижались друг к другу, Прикрывают цветок занавескою длинной. Хризантема - цветок и прекрасный и гордый - Тяо Цяня великой души воплощенье! Ты на празднике осени с нами ликуешь, Это день твоего, хризантема, рожденья. Не напомнишь ты нам сладострастную розу, Незаметной фиалке с тобой не сравниться. Прославляли тебя поколенья поэтов, Ты - великой истории нашей частица. О цветок благородный! Ты - сердце поэта! Я пою о тебе - и душа оживает, А когда я в раздумье о родине нашей - Хризантемой надежды мои расцветают. Вей же, вей над Китаем, о ветер осенний! Я желаю воспеть - нет прекраснее темы! - Хризантему - красу моей милой отчизны, И отчизну, прекрасную, как хризантема! Я прошу тебя, ветер, лети над Китаем, Пронеси над отчизною думы поэта; Пусть слова мои станут твоим дуновеньем, Разбросай их цветами по целому свету. Вей же, вей над Китаем, о ветер осенний! Воспеваю я в строках горячих поэмы Хризантему - красу моей славной отчизны, И отчизну, прекрасную, как хризантема!

    ПАЛИТРА ЖИЗНИ

Я полагал, что жизнь - Бумажный листок бесцветный, Но на листе цвета Все больше мне заметны: Зеленый помогал Развитью моему, Дал красный сердцу пыл, Направленность уму; Цвет синий - целомудрие внушал, Цвет розовый - надеждой окрылял, И верности учила желтизна. О, как в палитре сей она важна! Познал и серый цвет я - цвет печали, - Его разводов не было вначале... О смерти возвестит мне черный цвет - Его пока что на бумаге нет. И что ж, бесцветный лист? - Нет, красок пестрота! Так полюбил я жизнь, Любя ее цвета.

    ИНЬ ФУ

Перевод Г.Ярославцева

    В БЕЗМОЛВИИ НОЧИ

Ни песен, ни вздохов: все ночью молчит, В глухом тупике коромыслом стучит Разносчик пельменей. В каморке будильник печально трещит И меряет время. Мне вспомнилась прелесть младенческих дней: Деревня, где стаи парят журавлей, Хозяйка с обедом спешит поскорей На ниву, где ждет ее друг... Зеленые волны и спящих полей Просторы вокруг. Но вот пелена грозовых облаков Окутала крылья степных ветряков И неба лазурь. Вещают глухие раскаты громов О близости бурь. И птицы укрыться от бури спешат, Торопится женщина с поля назад. Вот молния... гром! Гневные строки стихов прозвучат Вместе с дождем!

    ОДИНОКОЕ ОКНО

Подслеповатое окно Не пропускает света. Тоскливо, тихо и темно... Играет флейта где-то. На небе месяц молодой Меж облаков ныряет, Моторов отдаленный вой С завода долетает. Раздумье горькое, тоска В тиши сверлят мне душу, Да верещание сверчка Уныло лезет в уши. Чуть слышен жалобный мотив, Однообразен, скучен, Он по-осеннему тосклив И мысли так созвучен! Он говорит, что кровь моя Кипеть уж перестала; Глубоко в сердце ранен я, Надломленный, усталый. Живой порыв минувших дней Иссяк во мне с годами, И свет померк в душе моей, Угас отваги пламень... Но нет же, нет! Воспрянет вновь Мой дух неутомимый, Ведь к жизни жгучая любовь Со мной неразделима. Ночь темная еще царит, И думы одиноки... Скорей бы первый луч зари Зажегся на востоке!

    НОЧЬЮ

Смотрят звезды с неба в озерную гладь, Ветер приносит трав полевых ароматы. Мир мой - пустыня! Как же мне в нем не страдать? Я - существую, вечной тоскою объятый. Дай мне, о небо, ясный, сияющий день! Новых страданий, горестей новых не шли мне, Душу больную не потревожь, не задень, Дай мне излиться в искреннем, радостном гимне. Падаю духом, словно слезливый поэт. Завоевать ли слабому горы и реки? Днем - сновиденья колют иголками веки, Ночью - печалюсь, сна и покоя мне нет... Жажда все видеть, как ты сильна в человеке!

    ВОСХИЩАЮСЬ...

Фиалка ранняя, цветок степей Хэчжуна, Перед ветрами ты обнажена; Свежа и ароматна, как весна, Киваешь им своей головкой юной. Нет у тебя соперниц, ты - одна! Однообразные вокруг пески без края: Ни ручейка, чтоб корни напоить, Ни веточки, чтоб голову склонить, Когда сойдет на землю тьма ночная... Как тяжело одной в пустыне быть! Я восхищен тобой, тебя благословляю. Как одинока ты и как горда! Лишь аромат пленительный, всегда Нас женственною статью покоряя. Спокойствие ли суть твоя? - О да! Душа бесстрашная тверда и терпелива. И если гаснут в небе звезды вдруг - Нет, не сразят фиалку ни испуг, Ни тьма, ни ветров ледяных порывы. Она лишь вопрошает сиротливо: "Когда пустыня превратится в луг?" Я восхищен тобой, цветок степей Хэчжуна! Перед ветрами ты обнажена. Свежа, благоуханна и нежна, Киваешь им своей головкой юной. Нет у тебя соперниц, ты - одна!

    КТО ЖЕ ЕЩЕ?

Кто же еще заставит меня скорбеть? Кто же еще раздумья мои встревожит? Я не хочу ночами тайком вздыхать И не хочу ни убиваться, ни плакать. Нет никого в моей бесприютной жизни... Нет никого, кто встал бы мне на защиту. Я в темноте вокруг себя огляделся - Всюду молчанье... Есть мощь, есть жар, зажечь бы мне жизни светильник. Внять голосу моему мог бы мир равнодушный. Только душа, отбросив старое платье, Обнажена перед ненастной ночью. Студит ее ветер в холодном объятье...

    ПРИМЕЧАНИЯ

"Шицзин" - "Книга песен" конфуцианского канона, состоящая из народных песен, а также из песен придворных и ритуальных. Песни эти относятся к XIVII вв. до н. э. По преданию, они были отобраны Конфуцием. Цюй Юань (прибл. 340-278 гг. до н. э.) Первая поэтическая индивидуальность в истории китайской литературы. В поэзии Цюй Юаня нашла также отражение трагедия его жизни придворного, претерпевшего гонения в борьбе за благо родной его страны Чу. "Лисао" ("Скорбь") - поэма, написанная Цюй Юанем в период, когда он был отрешен от должности при дворе и сослан на юг Китая. Само название "Лисао" вызывает среди литературоведов и комментаторов различные толкования. "Лисао" выражает скорбь поэта; однако одни считают, что это скорбь поэта в результате конфликта с придворной средой, другие же утверждают, что это скорбь поэта в изгнании. В поэме описывается не только конфликт поэта с правящей верхушкой, но и его решимость до конца бороться за справедливость, его скорбь о судьбе своей родины и народа, к которым поэт питает безграничную любовь. Чжуань, или Чжуаньсюй (2513-2435 гг. до н. э.) - легендарный китайский император, считавшийся, по традиции, предком царского рода Чу, к которому принадлежал и сам Цюй Юань. В седьмой день года - то есть 7 января, которое в древности считалось самым счастливым днем для рождения. Чжэн-цзэ - дословно значит: "Правильные принципы". Имя китайца всегда имеет свой смысл и значение; оно часто выражает цель или принципы, которые как бы обусловливают жизненный путь человека. Суман - болотное растение, не увядающее зимой. В древнем Китае его приносили в жертву луне. ...дни красавца князя... - Имеется в виду Хуай-ван, царь государства Чу, где родился поэт. Юй - легендарный древнекитайский император, правление которого, по традиционной китайской хронологии, относится к 2205-2197 гг. до н. э., основатель династии Ся (2205-1783 гг. до н. э.). Чэн Тан (1783-1753 гг. до н. э.) - основатель династии Шан (1766-1154 гг. до н. э.) - сверг последнего правителя династии Ся - Цзе-вана, отличающегося жестокостью. Шунь - один из трех легендарных императоров древности, по преданию правивший в 2255-2208 гг. до н. э. Яо - легендарный китайский император, якобы правивший в 2357-2258 гг. до н. э. Время правления Яо и Шуня конфуцианцы представляли как "золотой век" китайской истории. Цзе, или Цзе-ван - последний правитель династии Ся. Своими бесчинствами и жестокостью восстановил против себя народ и владетельных князей. Чэн Тан пытался образумить правителя, но тот остался глух к его советам. Тогда Чэн Тан возглавил восстание и в 1784 г. до н. э. сверг Цзе с престола. В 1766 г. до н. э. Цзе покончил с собой. Чжоу, или Чжоу-ван - последний правитель династии Инь (Шан), правивший с 1154 по 1122 г. до н. э. Имя его стало синонимом жестокого тирана. Против него поднял восстание основатель Чжоуской династии У-ван. В 1122 г. до н. э. он разгромил иньские войска в битве при Муе, и Чжоу-ван покончил с собой, бросившись в огонь. Му - мера площади, равная 6,144 а. Духэн - душистое растение, цветущее весной; встречается в тенистых местах среди скал. Пэн Сянь - мудрый сановник одного из правителей династии Инь. Как говорит предание, правитель отвергал советы Пэн Сяня, и тот в знак протеста утопился в реке. Чилим - разновидность водяного каштана (Тгара па1апз). Однолетнее водяное растение с зубчатыми листьями треугольной формы, цветущее белыми цветами. Гунь - имя отца легендарного императора Юя. Предание говорит, что Гунь был казнен императором Шунем в Юйшане по обвинению в неумелой борьбе с наводнением, которое якобы произошло в то время в Китае. Это событие относится в XXIII в. до н. э. Сян - река на территории нынешней провинции Хунань. Чун-хуа - имя легендарного императора Шуня (см. выше). Его могила находится на горе Цзюишань к югу от реки Сян. Ци - сын императора Юя, правивший Китаем с 2197 по 2188 г. до н. э. Ся Кан, или Тай Кан - сын Ци, правивший с 2188 по 2159 г. до н. э. Хоу И - правитель княжества Цюн, живший в XXII в. до н. э., узурпировавший власть династии Ся и убитый за это своим близким сановником Хань Чжо. Хань Чжо - сановник, убивший Хоу И и присвоивший его власть. Впоследствии, в 2079 г. до н. э., был убит одним из придворных по имени Бо Ми, который возвел на престол наследника законной династии Ся - Шао Кана (годы правл. 2079-2058 гг. до н. э.). Го Цзяо - сын Хань Чжо. По приказу отца в 2119 г. до н. э. убил правителя Сяна. Ся Цзе - см. Цзе-ван. Хоу Синь, или иньский Чжоу-ван - последний правитель династии Инь, известный своей жестокостью. Однажды в припадке гнева он приказал казнить своих преданных сановников и приготовить из них кровавый соус. Чжоу - династия Чжоу (1122-246 гг. до н. э.). Цанъу - место, где, по преданию, умер легендарный император Шунь. Сянъпу - священная высота в горах Куэньлунь. Си-хэ - возница солнца, по китайской мифологии олицетворяемый в образе девушки. ...не спешить в пещеру - на ночлег. - По китайской мифологии, солнце на ночь прячется в пещеру в горе Яньцзы. Сяньчи - озеро, в котором по утрам умывается солнце. К стволу фусана вожжи привязал... - Фусан - сказочное дерево, за которым прячется солнце. Фэй-лянь - божество ветра в китайской мифологии. Луаньхуан - сказочная птица, олицетворяющая гуманных и мудрых людей. Лэй-ши - божество грома в китайской мифологии. ...реку Белую миную... - Белая река (Байхэ) - берет начало в горах Куэньлунь. В китайских легендах говорится, что вода этой реки дает человеку бессмертие. Ланфын - одна из вершин в горной цепи Куэньлунь, считающаяся обиталищем бессмертных. Чуньгун (букв.: "Дворец весны") - по китайской мифологии, находится в небесном царстве. ...бессмертья ветвь... - Ветвь сказочного дерева цюн, растущего на Куэньлуне; дает бессмертие тому, кто ее носит. Фын-лун - божество грома и облаков в китайской мифологии. Ми-фэй - дочь сказочного императора Фу-си. Как гласит легенда, Ми-фэй утопилась в реке Лошуй и стала духом этой реки. Цзянь Сю - один из преданных сановников сказочного императора Фу-си. Цюньши - местность на территории нынешней провинции Хэнань. В Цюньши будто бы жил Хоу И после захвата им власти у династии Ся. Вэйпань - древнее название реки, берущей начало на территории нынешней провинции Ганьсу у горы Яньцзы, в пещере которой, по китайской мифологии, прячется на ночлег солнце. Цзянь Ди - имя девицы, якобы жившей при легендарном императоре Ди-ку, который впоследствии на ней женился. ...дар принес юсу некой деве феникс... - Поэт имеет в виду предание, связанное с именем Цзянь Ди. Однажды Цзянь Ди со своей сестрой купалась в реке Сюаньцю. В это время над ней пролетала птица "сюань" (феникс) и уронила яйцо. Яйцо это было так красиво, что девушка подобрала его и спрятала на груди (по другой версии - проглотила), вследствие чего она потом родила Ци, который был предком основателя Шанской (Иньской) династии Чэн Тана. Ди-ку - имя легендарного императора, будто бы царствовавшего в Китае с 2435 по 2365 г. до н. э. Шао Кан - правитель династии Ся. Восстановил власть династии Ся, которую захватил Хань Чжо. ...две девы юйские... - две жены Шао Кана из семьи Яо, жившие в княжестве Юй. Их обеих правитель княжества Юй отдал в жены Шао Кану, когда последний в поисках убежища скрывался от Хань Чжо в княжестве Юй. Когда Хань Чжо приказал убить правителя Сяна, жена последнего была беременна. Она бежала в княжество Чжэн и там родила сына - Шао Кана. Впоследствии придворный сановник Бо Ми убил Хань Чжо и помог Шао Кану занять престол. Цюй Юань упоминает здесь о Шао Кане потому, что последний, как и он сам, родился на чужбине и вынужден был проводить жизнь в скитаниях. Цзюмао - растение, цветущее красными цветами (Hibisus Syriacus). Лин-фэнь - имя знаменитой прорицательницы в древнем Китае. Как девять царств огромны... - Подразумевается Китай, который в древности был разделен на девять округов. ...но орхидеей не владеет он. - Здесь орхидея символ красоты. У-сянь - имя мифической шаманки и прорицательницы. ...вот рис и перец... - В древности китайцы приносили в жертву рис и перец, чтобы вызвать нужных им духов. ...девы горные идут. - Имеется в виду могила и храм императора Шуня на горе Цзюишань. Называется также Цанъу. Под горными девами, по-видимому, под- разумеваются прислужницы храма. Мудрый Фу - один из мудрых придворных сановников иньского правителя У Дина (1324-1265 гг. до н. э.), долгое время находившийся на каторге в местечке Фуянь. Фу (полное имя - Фу Юэ) проявил себя умным и весьма способным человеком, за что был освобожден и получил от У Дина пост министра двора. Люй-ван - один из сподвижников чжоуского Вэньвана, воспитатель его сына - У-вана. Существует предание, что однажды перед выездом на охоту Вэнь-ван гадал, и гадание показало, что Вэнь-ван найдет себе помощника. Во время охоты Вэнь-ван встретился с Люй-ваном, который ловил рыбу на реке Вэйшуй, и пригласил его к себе на службу. В это время Люй-вану было уже более семидесяти лет. Впоследствии Люй-ван пользовался большим уважением У-вана и оказал ему большую помощь в битве при Мус, где в 1122 г. до н. э. У-ван разгромил войска династии Инь. Нин Ци. - Рассказывают, что первоначально он был пастухом. Обладал прекрасным голосом. Однажды он был в столице княжества Ци. Остановившись там на ночлег, он накормил своих волов и запел. Пение его услышал правитель княжества Ци - Хуань-гун, который как раз в это время вышел из дворца. Хуаньгун был так поражен глубоким смыслом, заложенным в песнях Нин Ци, что пригласил его к себе на службу и сделал своим сановником. ...крик осенний пеликана // Все травы сразу запаха лишит. - По поверьям древних китайцев, крик пеликана осенью возвещает о потере цветами своего благоухания. ...в нефритовом убранстве... - В старину китайцы носили на поясе различные привески из нефрита (яшмы), которые служили украшениями и одновременно свидетельствовали о знатности их владельца. Завяла и не пахнет "орхидея"... - Здесь: намек на младшего сына чуского царя Хуай-вана, которого звали Цзы-лань. "Лань" - по-китайски значит "орхидея". ...всех льстивей этот "перец". - Намек на одного из чуских министров по прозвищу "Перец", который изменил Цюй Юаню и переметнулся в стан его врагов. "Цзечэ" и "цзянли" - местные названия душистых трав в провинциях Хубэй и Хунань. ...песня птицы сказочной звенит. - Нефритовая птица в китайской мифологии - непременная спутница заоблачных путешествий. Она, звеня, как колокольчик, сопровождает странника. Тяньцзинь ("Небесный брод") - восточный край Млечного Пути. Сицзи ("Западный предел") - западный край Млечного Пути. Красная река, или Чишуй - древнее название неизвестной реки. Бучжоу - название горы, расположенной к западу от хребта Куэньлунь. Священных Девять песен запеваю... - Имеются в виду старинные обрядовые песни времен династии Ся. "Девятнадцать древних стихотворений" выбраны Сяо Туном (501-531) и под этим названием помещены в его антологии "Вэньсюань" ("Литературный изборник"). Написаны они, по-видимому, не ранее I в. Имена их авторов остались неизвестными. Первое стихотворение. Ли - мера длины, равная приблизительно 0,5 км. Конь хуских степей - конь северных степей. Ху - общее название народностей на севере Китая. Здесь, по-видимому, имеются в виду сюнну. И птицы Юэ - птицы Байюэ, крайнего юга страны. Герои стихотворения разъединены, как север и юг. Третье стихотворение. Дау - мера объема, равная приблизительно 10 л, а также название сосуда для вина. И поехал гулять там, где Бань, на просторах, где Ло. - Ваньсянь - главный город области Наньян во времена Поздней Хань (25-220), так называемая "Южная столица". Ло - Лоян, столица Поздней Хань. "Шапки и пояса" - чиновная знать. Там у ванов и хоу пожалованные дома. - Ваны и хоу - титулованная владетельная знать. Чи - мера длины, равная 0,32 м. Четвертое стихотворение. Чжэн - двенадцатиструнный музыкальный инструмент, напоминающий настольные гусли. Пятое стихотворение. Кто мог бы еще этот грустный напев сочинить? // Наверное, та, что зовется женой Ци Ляна. - Ци Лян - сановник древней страны Ци, павший в бою под стенами страны Цзюй. Его жена безутешно оплакивала мужа в продолжение десяти дней, после чего покончила с собой. Согласно преданию, оставила песню "Вздохи жены Ци Ляна". По другой версии, песня эта принадлежит младшей ее сестре. Смысл процитированных строк следует понимать как сравнение горестной судьбы жены Ци Ляна с судьбой той, кто поет в башне. "Осенняя шан" вслед за ветром уходит вдаль... - "Осенняя шан", или "чистая шан" - печальная мелодия, в которой звучат настроения осени. Седьмое стихотворение. Сверчок на стене ткать теплое платье зовет. - В китайском тексте буквально сказано, что сверчок кричит на восточной стене. Но сверчок здесь назван "призывающим ткать", то есть предупреждающим о наступлении холодов, а значит, о необходимости теплой одежды. Потому-то он и на восточной, встречающей солнце, стене. Восьмое стихотворение. Он в высокой коляске что же так с прибытием медлит! - Высокая коляска (по определению Палладия, "чиновничий экипаж с высоким передком") указывает на то, что молодой муж уехал за карьерой. Девятое стихотворение. Простые цветы, казалось бы, что дарить? // Они говорят, как давно мы в разлуке с ним! - То есть напоминают о том, как много прошло времени (снова и снова расцветают цветы). Десятое стихотворение. Стихотворение представляет собой, по-видимому, один из самых ранних вариантов легенды о Ткачихе и Пастухе, разлученных друг с другом. Старая легенда рассказывает о том, что на восточном берегу Небесной Реки жила Ткачиха, дочь Небесного царя. Из года в год трудилась она, ткала небесную одежду из облачной парчи. Небесный царь пожалел ее одиночество и выдал замуж за Пастуха, жившего на западном берегу Реки. После замужества она забросила тканье. Небесный царь разгневался, приказал ей вернуться на восточный берег Реки и разрешил лишь раз в году видеться с Пастухом. С тех пор их встреча происходит ночью в седьмой день седьмого месяца по лунному календарю. Надо думать, что в стихотворении под Ткачихой и Пастухом все же разумеются разлученные государственной службой супруги ханьского времени. Одиннадцатое стихотворение. Так нежданно, так вдруг превращенье и нас постигает... - Превращенье - смерть, то есть переход плоти в другую материю. Двенадцатое стихотворение. Та стена на востоке высока и тянется долго... - Возможно, что поэт говорит о городской стене "восточной столицы" Лояна. В "Песнях", в "Соколе быстром", есть избыток тяжкой печали, // А "Сверчок" в этих "Песнях" удручает робостью духа. - "Песни" - "Книга песен" ("Шицзин"). В песне о соколе жена убивается по находящемуся на чужбине мужу, в песне о сверчке - призыв к тому, чтобы не отдаваться целиком радостям, помня о необходимости ограничений в жизни. Поэт осуждает настроения этих песен. В Янь-стране, да и в Чжао... - В период "Сражающихся царств" (453-221 гг. до н. э.) страна Янь была на территории уезда Дасин нынешней провинции Хэбэй, страна Чжао соседствовала с ней, будучи расположенной на месте уезда Ханьдань провинции Хэбэй. Здесь поэт называет старинными именами эти северные края, славившиеся красотой и музыкальностью женщин. И она надевает из прозрачного шелка платье, // И выходит к воротам, чтоб разучивать "чистые песни". - "Чистые песни" - мелодия "чистой шан", или "осенней шан", печальная, пронизанная настроениями увядающей природы. Когда звуки тревожны... - то есть струны натянуты для высокого тона. Тринадцатое стихотворение. Я погнал колесницу из Восточных Верхних ворот, // Вижу, много вдали от предместья на север могил. - Стена, окружавшая столицу Лоян, имела двенадцать ворот, из них трое, выходивших на восток, в том числе Верхние Восточные, расположенные севернее остальных. И почили во мгле там, где желтые бьют ключи... - Желтые ключи - могила. В древности белый цвет относился к металлу, зеленый - к дереву, черный - к воде, красный - к огню и желтый - к земле. Вот почему бьющие в могиле ключи называются желтыми. Как поток, как поток, вечно движутся инь и ян... - Инь и ян - темное (женское) и светлое (мужское) начало. Их сменой обусловливается движение жизни. Китайские комментаторы видят здесь, в смене инь и ян, переход от одного времени года к другому: древние считали весну и лето - ян, светлым началом, осень и зиму - инь, темным началом. Что ж до тех, кто "вкушал", в ряд стремясь с бессмертным встать, // Им, скорее всего, приносили снадобья смерти. - "Вкушал" - значит, пользовался снадобьями бессмертия, которые во время Поздней Хань часто давали обратный эффект и даже приводили к смерти. Пятнадцатое стихотворение. - Как преданье гласит, вечной жизни Цяо достиг. - Цяо - Ванцзы Цяо, наследник правившего в VI в. до н. э. чжоуского Лин-вана, по преданию много лет учившийся у святого даоса и, приобретя бессмертие, улетевший от людей, как полагается бессмертным, на белом журавле. Шестнадцатое стихотворение. Одеяло в узорах отдал Деве с берега Ло. - По преданию, дочь мифического царя Фу-си утонула в реке Ло и стала духом реки. Она упоминается в "Лисао" Цюй Юаня. Она отдавала свою любовь, и надо думать, что упоминание Девы реки Ло означает подозрение супруга в неверности. Семнадцатое стихотворение. Три раза пять дней - и сияет луны полный круг. // Четырежды пять - "жаба" с "зайцем" идут на ущерб... - В пятнадцатый день месяца наступает полнолуние. С двадцатого дня луна идет на ущерб. "Жаба" с "зайцем" символизируют луну. По народному поверью, на луне живут жаба и яшмовый заяц, толкущий снадобье бессмертия. В жабу превратилась Хэнъэ (или Чанъэ), женамифического стрелка Хоуи, проглотившая хранившееся у него лекарство бессмертия и улетевшая на луну. Восемнадцатое стихотворение. В узоре чета юань-ян, неразлучных птиц. // Из ткани скрою одеяло "на радость двоим". // Его подобью ватой - нитями вечной любви. //Его окаймлю бахромой - неразрывностью уз. - Одеяло "на радость двоим" - одеяло с узором неразлучных юань-ян, брачное одеяло. Это стихотворение, по мнению китайских комментаторов, близко к народным песням. Как и в народных песнях, в нем есть слова-омонимы, имеющие двойное значение ("шуангуань"). Так иероглифы, означающие вечную любовь (чан сы), при чтении вслух дают значение и "длинных нитей". Так "неразрывность уз" может относиться и к окаймляющей одеяло бахроме. Как будто романтическое содержание при громком чтении приобретает и нарочито обыденный смысл. Цзя И (201-169 гг. до н. э.) Плач о Цюй Юане. Дао Чжэ - известный разбойник; по преданию, жил во времена легендарного Хуан-ди - "Желтого императора" (III тысячелетие до н. э.). По другим преданиям, Дао Чжэ - младший брат Лю Сяхуэя, жившего в период Чуньцю в царстве Лу. Он наводил страх своими налетами на земли владетельных князей. Меч Мо-се. - Мо-се была женой Гань Цзяна. Уский князь Хо Люй приказал Гань Цзяну выплавить металл для изготовления меча. Металл не поддавался огню; тогда Мо-се спросила, что нужно сделать, чтобы металл расплавился. Гань Цзян ответил: когда металл не плавится, духу очага нужно принести в жертву женщину. Мо-се бросилась в плавильную печь, после чего металл был выплавлен и сделаны два меча. Мечи были названы именем Мо-се. Вань Цань (177-217) Вань Цань прославился глубокими знаниями и талантом. Долгие годы жил поэт на чужбине и не привлекался к государственной службе из-за своего низкого происхождения. Взошел на башню. Чжан и Цзу - реки на территории нынешней провинции Хубэй. Курган могильный Тао - усыпальница богача Тао Чжугуна, вельможи из царства Юэ. Холм Чжао - усыпальница одного из чуских князей по имени Чжао. ...навстречу северному ветру спешу подставить жаждущую грудь. - Имеется в виду ветер с севера, из родных мест поэта. Почтенный Ни, попавший в Чэнь когда-то... - Имеется в виду Конфуций (Кун Цю, или Кун Чжунни), которому пришлось три года прожить на чужбине, в царстве Чэнь (на территории нынешней провинции Хэнань). Все это время Конфуций тосковал по родному княжеству Лу и своим ученикам. Чжун И (VII-VI вв. до н. э.) - уроженец княжества Чу. Попав в плен в царство Цзинь, Чжун И в ответ на предложение цзиньского князя сыграть на лютне заиграл мелодию родного царства Чу. Чжуан Си (VII-VI вв. до н. э.) - уроженец царства Юэ, занимал высокий пост в царстве Чу. Однажды чуский князь сказал: "Чжуан Си - уроженец Юэ, но на родине он был ничтожеством; у меня же в Чу он знатный сановник. Вспоминает ли он свою родину?" Один из присутствовавших при этом ответил: "Когда человек болен, он вспоминает родину. Сейчас Чжуан Си лежит больной, если он думает о, родине, то поет родные песни Юэ, если же нет, то поет песни Чу". Князь послал к Чжуан Си человека послушать. Оказалось, что тот лежит и напевает песни Юэ. Тао Юаньмин (365-427) Прошу подаяния. Но стыд меня гложет, что я не талантливый Хань... - то есть не знаменитый полководец III в. до н. э. Хань Синь. В юности, когда Хань Синь был беден, он удил рыбу у городской стены. Одна из прачек накормила его. Он сказал ей: "Я непременно отблагодарю тебя, матушка". Став богатым и знатным, он нашел эту прачку и одарил ее золотом. Стихи о разном. "В мире жизнь человек а...". Опустились на землю - и уже меж собой мы братья... - то есть опустились впервые на землю из материнского лона. "Мыслью доблестный муж...". "Мыслью доблестный муж устремлен за Четыре Моря" - строка из стихотворения поэта Цао Чжи (192232). Четыре моря - вся Поднебесная. "Вспоминаю себя...". В тихой заводи челн ни на миг не могу я спрятать - то есть судьбу не спрятать от времени: оно быстротечно и влечет человека все дальше. Людям прежних веков было жаль и кусочка тени. - Поэт имеет в виду тень, отбрасываемую солнечными часами и указывающую время. "Я, бывало, услышав...". Я ведь, следуя древним, не оставлю золото детям. - Поэт намекает здесь на Шу Гуана, по свидетельству "Истории Хань" жившего в I в. до н. э. Шу Гуан, достигнув высокого положения при дворе Сюань-ди, подал в отставку. Государь подарил ему на прощанье двадцать цзиней золота, а наследник - пятьдесят цзиней. Полученное золото Шу Гуан тратил на пиры с друзьями. На все уговоры о покупке земли и домов для детей он отвечал, что дети и внуки должны достаточно усердно трудиться и на той земле, какая у них есть. Она в состоянии прокормить их. Он же вообще не собирается оставлять им золото, потому что не хочет, чтобы они изленились в довольстве: умный, когда у него слишком много добра, теряет свой разум, глупый же становится еще безрассуднее. "Солнце с луною...". На Южную гору: в ней старое есть жилище. - Имеются в виду, возможно, могилы предков в горе, то жилище, которое ждет и самого поэта. Воспеваю бедных ученых. "Как пронзителен холод...". Жизнь на воле без службы не равняю с бедою чэньской... - то есть постигшими Конфуция и его учеников лишениями в Чэнь. Разгневанный Цзылу спросил учителя, может ли оказаться в унизительной для него бедности человек совершенный, и Конфуций разъяснил ему, что может, но человек совершенный тверд в бедности, в то время как человек маленький распускает себя. "Ученый Чжунвэн..." Ученый Чжунвэй любил свой нищенский дом... И в мире затем никто не общался с ним, // А только один Лю Гун навещал его... - В книге Хуанфу Ми "Гао ши чжуань" об отшельниках высокой добродетели даны следующие сведения: "Чжан Чжунвэй, уроженец Пинлина, был широко образован, искусен в словесности, особенно любил в поэзии "ши" и "фу". Жил бедно, уединенно. Бурьян в его дворе был так высок, что скрывал человека. Современникам он не был известен, и только Лю Гунь (Лю Мэнгун) знался с ним". Се Линъюнь (385-433) Фань Юнь (451-503) Се Тяо (464-499) Мэн Хаожань (689-740) Провожу ночь в горной келье учителя Е. Жду Дина. Он не приходит. Цинь - струнный музыкальный инструмент, старинный предшественник цитры. Доезжаю до подножия горы Бэйгушань. Письма родных где в дороге меня найдут? // Стаи гусей, возвращаясь, летят в Лоян! - Гуси, возвращаясь в Лоян, родной город поэта, куда он едет с юга, донесут родным весть о нем. Ван Вэй (699-759) Юноши. Синьфэн - местность в современной провинции Шэньси, в окрестностях столицы Чанъаня, знаменитая своим вином. Стр. 193. Весенней ночью в бамбуковой беседке подношу шаофу Цянь Ц и, возвращающемуся в Ланьтянь. Шаофу - уездный чиновник, надзиравший за общественной безопасностью. Цянь Ци - поэт, имевший высшую ученую степень цзиньши, как и Ван Вэй. Ланьтянь - уезд в современной провинции Шэньси. ...собираешь травы... - Намек на старинную легенду о двух братьях-отшельниках - Бо И и Шу Ци. Когда в XII в. до н. э. князь У-ван сверг последнего императора Иньской династии Чжоу-синя и основал новую Чжоускую династию, оба брата, отказавшиеся есть хлеб У-вана, которого они считали мятежником и узурпатором, удалились на гору Шоуяншань и стали жить там, собирая для своего пропитания папоротники. Отвечаю братцу Чжану пятому. Чжан пятый - друг и единомышленник поэта по буддизму. Он называл поэта "старшим братом", поэтому тот называет его "братцем". Пятый - потому что тот был пятым мужчиной в роду. Чжуннань - горы в провинции Шэньси. Провожая цзычжоуского Ли Шицзюня. Цзычжоу - уезд в современной провинции Сычуань. Ли Шицзюнь - друг поэта, занимавший разные должности. Вэнь Вэн - известный в древности правитель области Шу (ныне провинция Сычуань), много сделавший для того, чтобы просветить и эту страну, бывшую тогда далекой варварской окраиной. Провожаю друга, возвращающегося на юг. Трехречье - местность на границе современных провинций Хунань и Хубэй, где сходятся реки Миньцзян, Лицзян и Сянцзян, у города Юэяна. Гуси покидают Трехречье, улетая весной на север. Ханыиуй - река Хань, северный приток Янцзыцзяна. Юньго - в древности область, находившаяся в пределах уезда Аныгун в современной провинции Хубэй. Увидевши издали пестрый халат Лаолая - увидев возвращение почтительного сына. Лаолай один из превозносимых конфуцианством образцовых, почтительных к родителям сыновей. По преданию, достигнув семидесятилетнего возраста, он продолжал носить пестрые детские платьица и играл в игрушки, чтобы порадовать и повеселить своих престарелых родителей и не дать им почувствовать, как они стары. Провожаю Цю Вэя, провалившегося на экзаменах и возвращающегося в Цзяндун. Цю Бэй - друг Ван Вэя, тоже поэт. Экзамены - в феодальном Китае существовала трехступенчатая система государственных экзаменов на ученые степени, дававшие доступ к государственной службе. Экзамены на первую степень - "сюцай" - проводились в уездном центре, на вторую - "цзюйжэнь" - в области, а экзамены на высшую ступень - "цзиньши" - проводились раз в три года в столице. Часто даже эрудированные и талантливые люди не выдерживали схоластических экзаменов и иногда до старости лет являлись сдавать их заново. Цзяндун - район современной провинции Цзянсу. Приехавшему на экзамены в столицу и провалившемуся Цю Вэю придется далеко ехать домой. На прощанье. Южные горы - Наньшань, или Чжуннаньшань - горы в провинции Шэньси. Наблюдаю охоту. Вэйчэн - город в современной провинции Шэньси, недалеко от Чанъаня. Силю - пригород Чанъаня. Проходя мимо горной хижины монаха Тань Синя у обители Ганьхуасы. Ганьхуасы - буддийский храм, находившийся в горах Ланьтяньшань в провинции Шэньси. Одиноко сижу осенней ночью. Скоро стражу вторую услышу я... - В древности в Китае ночное время (с семи часов вечера до пяти часов утра) делилось на двухчасовые "стражи", отмечавшиеся ударами гонга или колокола. Вторая стража - время от девяти до одиннадцати часов вечера. Ожидаю Чу Гуанси, но он не приезжает. Чу Гуанси - известный поэт, приятель Ван Вэя. Поздней весной меня навестил шаоинь Янь с друзьями. Шаоинь - помощник начальника уезда. Расставшись с моим младшим братом Цзянем, поднялся к храму Синего дракона и гляжу вдаль на гору Ланьтяньшань. Цзянь - любимый брат Ван Вэя, тоже поэт. Храм Синего дракона - находился к юго-востоку от Чанъаня. Ланьтяньшань - горы в восточной части уезда Ланьтянь в провинции Шэньси. Зимней ночью пишу о том, что у меня на сердце. ...молодежь полюбил императорский дом... - Намек на историю с неким Янь Сы. Однажды, гласит предание, ханьский император У-ди (140-87 гг. до н. э.) увидел в одном из своих приказов старого чиновника, имевшего незначительное звание. Император спросил его, почему он, такой старый, все еще в низших чинах? Чиновник ответил: "Меня зовут Янь Сы, и я уже во времена Вэнь-ди (179-157 гг. до н. э.) получил это звание, но император Вэнь-ди любил гражданские дела, а я увлекался военными; потом император Цзин-ди (156-141 гг. до н. э.) любил старых чиновников, а я был еще молод; вы, ваше величество, любите молодых чиновников, а я уже стар. Вот так мне в течение трех царствований не везло". Император был тронут его словами и назначил его губернатором области Гуйцзи. Прибыв в Хуачжоу, смотрю через реку на город Лиян и вспоминаю Дин Юя. Хуачжоу - ныне уезд Хаусянь в провинции Хэнань. Лиян. - Остатки старого танского города Лиян находятся в северо-восточной части уезда Цзюньсянь в провинции Хэнань. Дин Юй. - Подробности о нем неизвестны. Видимо, был чиновником в Лияне. Крестьянствую на реке Цишуй. Цишуй - река в современной провинции Хэнань. ...запрет калитку за тобой. - В знак того, что он удаляется от мира. Написал, вернувшись на реку Ванчуань. Ванчуань - река в провинции Шэньси. На ее берегу находилось имение Ван Вэя. Проживаю на берегу Ванчуани. Ванчуань - см. примечание к предыдущему стихотворению. Байшэ - букв.: "Белая община". Здесь поэт так называет свое имение на реке Ванчуань. Зеленые ворота - восточные ворота столичного города Чанъаня. Чэнь. - Речь идет о Чэнь Чжунцзы, брате министра древнего царства Ци. Видя, что последний поступает бесчестно и несправедливо, Чэнь Чжунцзы не захотел "дышать с ним одним воздухом" и бежал с женой и детьми в царство Чу. Там он поселился в местности Юйлин, отчего получил прозвище "Юйлинцзы". Князь царства Чу узнал о его добродетели и послал к нему гонца с двумя тысячами лан золота, прося Чэнь Чжунцзы стать его министром, но тот отказался и нанялся орошать огороды. Стихотворение построено на противопоставлении белого цвета зеленому - Байшэ ("Белая община") - Зеленым воротам; зелень растительности отражается в белой реке и т. д. Праздно проживая на берегу Ванчуани, преподношу сюцаю Пэй Ди. Сюцай - первая ученая степень. Подробнее - см. примечание к "экзаменам" в стихотворении "Провожаю Цю Вэя, провалившегося на экзаменах и возвращающегося в Цзяндун". Пэй Ди - поэт и друг Ван Вэя, упоминание о нем встречается неоднократно. Цзе Юй - прозвище некого Лу Туна. В царствование чуского князя Чжао-вана (V в. до н. э.). Лу Тун, видя, что политическая обстановка неустойчива, прикинулся сумасшедшим и покинул службу. Современники прозвали его "юродивым", или "безумцем из Чу". Однажды, когда Конфуций прибыл в царство Чу, Цзе Юй проходил мимо ворот его дома. Конфуций захотел с ним поговорить, но тот отказался и убежал. В этом стихотворении Ван Вэй сравнивает Пэй Ди с Цзе Юем, но, не решаясь сравнить себя с Конфуцием, уподобляет себя Тао Цяню, знаменитому поэту IVV столетий нашей эры, у дома которого росли пять ив и который называл себя поэтому "господином пяти ив". Подношу Пэй Ди. "Рукава халатов разъединились" - то есть "мы расстались" (в оригинале "полы халатов"). Смотрю с высоты на реку Xань. Хань - северный приток реки Янцзыцзян. Три Сяна - три уезда в современной провинции Хунань, в название которых входит слово "сян" - Сяньтянь, Сянъинь, Сянсян. Чуское царство - древнее царство, находившееся на территории современных провинций Хунань, Хубэй и части провинций Цзянсу, Цзянси и Чжэцзян. Сянъян - город на берегу реки Хань в современной провинции Хубэй. Шань - генерал Цзинской династии (265-420 гг.) Шань Цзянь, который любил бывать в Сянъяне и любоваться его пейзажами, попивая вино. Написал, вернувшись на гору Суншань. Суншань - гора в современной провинции Хэнань. ...закрою ворота. - В знак того, что "ухожу от мира и хочу жить отшельником". Жизнь в горах. Речные орехи - водяные орехи, плоды их съедобны. В горах Чжуннань. Тайи - другое название гор Чжуннань. Хижина в горах Чжуннань. ...путь истины и совершенства путь. - В данном случае речь идет о буддийском учении. Прохожу мимо храма "Собравшихся благовоний". Храм "Собравшихся благовоний" - находился около Чанъаня. Укрощен твоим созерцаньем источающий яд дракон. - Буддийские монахи-отшельники, погружаясь в созерцание, стремятся подавить в себе все страсти и желания, всякое стремление к жизни. Поэт сравнивает страсть, стремление к жизни с ядовитым драконом, заимствуя этот образ из буддийской священной книги "О нирване". Посылаю губернатору Вэй Чжи. Вэй Чжи - был губернатором разных областей: Сянъян, Хэдун, Чжунли, Цзянчжоу и др. Где он был губернатором во время написания Ван Вэем этого стихотворения - неизвестно. ...и о "Печальном старике" я песенку пою. - Старинная песнь типа юэфу. Осенней ночью в одиночестве обращаюсь к Цуй Синцзуну. Цуй Синцзун - родственник и друг поэта, упоминание о нем встречается неоднократно. Проездом у дома Ли И. Ли И - друг поэта, его имя часто встречается в стихах поэта. ...без шпилек в седых волосах... - В древности в Китае мужчины носили волосы, собранные на макушке в пучок, и прикалывали их шпильками. "Без шпилек" - значит, небрежно причесанный, не следящий за своей внешностью. Даосская книга. - Даосизм - философская и религиозная система, основоположником которой считается легендарный Лао-цзы (VI в. до н. э.). Как только допьем мы // Ичэнское наше вино... - Город Ичэн в современной провинции Хубэй был известен прекрасным вином. Изнываю от жары. "Ворота сладчайшей росы" - образное обозначение буддийского учения. Ли Бо (701-762) Навещаю отшельника на горе Дайтянь, но не застаю его. Гора Дайтянь, или Дакан - находится на территории современной провинции Сычуань. О том, как Юань Даньцю жил отшельником в горах. Юань Даньцю - известный даосский алхимик, живший отшельником на горе Хуашань в современной провинции Шэньси. Император Сюаньцзун (712-756), увлекавшийся даосизмом, высоко ценил и почитал его, неоднократно приглашал ко двору для беседы и выслушивал его поучения. Ли Бо связывала с Юань Даньцю крепкая дружба. Многие стихотворения поэта посвящены этому отшельнику. Весенним днем брожу у ручья Лофутань. Лофутань - ручей в современной провинции Шэньси, названный по имени Л о Фу - целомудренной красавицы ханьских времен. Стихи о Чистой реке. Чистая река (Цинси) - в современной провинции Аньхуэй; получила это название благодаря прозрачности своих вод. Синьань (Цзян) - тоже знаменитая чистотой и прозрачностью вод река в той же провинции Аньхуэй. И лишь крик обезьян... - Крик обезьян в китайской поэзии всегда ассоциируется с глубокой тоской. Струящиеся воды. Южное озеро - то есть озеро к югу от того места, где находился поэт. В Китае ориентация по странам света гораздо распространеннее, чем у нас. Там, например, не скажут: "идите направо" или "налево", а, в зависимости от реальной обстановки, "идите на север" или "на запад". Отсюда часто горы, озера, деревни, веранды, даже окна в доме называются северными, южными, восточными или западными. Среди чужих. Ланьлинское вино - знаменитое вино, изготовлявшееся в Ланьлине, на территории современной провинции Шаньдун. Под луной одиноко пью (II). ...созвездье Винных Звезд - три звезды (Цзюци) в правом южном углу созвездия Большой Медведицы. Источник винный - источник в уезде Цзюцюань (букв.: "Винный источник") провинции Ганьсу, вода в котором, по свидетельству древних книг, имеет вкус вина. За вином. И терновник растет // В знаменитых покоях дворца...- Речь идет о дворце Ши Ху, племянника Лэ, князя царства Позднее Чжао (одного из царств, существовавших на территории Китая в V-III вв. до н. э.). После смерти Лэ Ши Ху, отстранив законного наследника Хуна, завладел престолом и провозгласил себя правителем. В этом дворце он задавал пиры своим приближенным. Знаменитый маг того времени Фо Тучэн предсказал, что скоро этот дворец зарастет терновником. Так и случилось: после смерти Ши Ху род его иссяк, - и царство погибло. Великая терраса. - Речь идет о террасе Гусу, построенной для торжественных пиров в эпоху "Борющихся царств" (V-III вв. до н. э.) У-ваном, князем царства У, после его победы над царством Юэ. Однако вскоре У-ван забросил воинские дела, увлекшись любовными утехами, и был свергнут с престола. Экспромт. Выражение "рассекать воду в ручье (реке) мечом" - метафора, показывающая бесполезность какого-либо действия, невозможность остановить что-либо. Провожаю друга, отправляющегося путешествовать в ущелья. Ущелья - три знаменитых ущелья в верхнем течении реки Янцзыцзян. Сосна - символ вечности. Посвящаю Мэн Хаожаню. Мэн Хаожань - известный поэт, старший современник и друг Ли Бо. ...среди сосен он спит и среди облаков. - То есть ведет жизнь отшельника. Провожаю Ду Фу на востоке округа Лу у горы Шимэнь. Шимэнь - гора в северо-восточной части уезда Цзюйфу, на территории современной провинции Шаньдун. В глубокой древности на Шаньдунском полуострове находилось царство, а затем округ Лу. Осенние волны печальная гонит река... - Имеется в виду река Сышуй в провинции Шаньдун, протекающая через уезд Цзюйфу. ...гора бирюзовою кажется издалека. - Имеется в виду гора Цулай на юго-востоке уезда Тайань в провинции Шаньдун. С "Осеннего берега" посылаю жене. "Пятицветная рыбка" - образное название письма. Подношу сыма Пэю. Сыма - начальник военного приказа при генерал-губернаторе. Цвет перьев зимородка - бирюзово-лазоревый цвет. В этом стихотворении Ли Бо, описывая брошенную фаворитку, рассказывает о себе: он тоже когда-то пользовался расположением государя, но потом по навету своих врагов был изгнан из столицы. Стр. 269. Без названия. Гора Пэнлай - даосский рай; по повериям древних китайцев, находится на одном из островов, расположенных в Восточном море против берегов Китая. Вера в существование этого рая было так крепка, что, например, при императоре Цинь Шихуанди (221-210 гг. до н. э.) были даже снаряжены экспедиции для розыска этой обители блаженных. Стихи о краткости жизни. Кальпа (инд.) - буддийский термин, означающий огромный период времени. ...локоны у феи поседели... - Здесь речь идет о фее Ма-гу, которая, по преданию, живет так долго, что видела, как море трижды превращалось в поросшее тутовыми деревьями равнины, а затем опять сады сменялись морем. ...хохот слышен миллионы лет. - Речь идет о Небесном владыке - даосском верховном божестве, которое, увидев как-то Яшмовую деву, прислужницу богини фей Си-ванму, расхохотался; этот хохот слышен до сих пор в грохоте грома. Остановить бы шестерых драконов... - Согласно легенде, шестеркой драконов запряжена колесница солнца, которой правит Си-хэ. Небесный Ковш - созвездие Большой Медведицы. ...поить - чтоб каждый намертво был пьян. - То есть чтобы пьяные драконы не могли дальше везти колесницу солнца и таким образом время остановилось бы. Увидев цветок, называемый "белоголовым старике м". "Белоголовый старик" - цветок, имеющий на стебле белые, как будто седые волоски, отчего и произошло его китайское название. Су У. В 100 г. до н. э. Су У был послан ханьским императором У-ди к племени сюнну в качестве посла. Там он был предательски схвачен и брошен в темницу, где его морили голодом и жаждой, добиваясь измены родине. Когда же шаньюй (вождь сюнну) убедился, что Су У не удастся склонить к измене, его сослали навечно - "пока бараны не станут ягниться" - далеко на север, в район озера Байкал, где он много лет пас овец. При ханьском императоре Чжао-ди (87-74 гг. до н. э.) отношения Китая с сюнну наладились, и новый китайский посол потребовал освобождения Су У, но ему ответили, что тот умер. Через несколько лет в те места прибыл другой китайский посол. К нему ночью тайно пробрался человек из бывшей свиты Су У и рассказал о судьбе последнего. На следующий день посол, по совету этого человека, заявил шаньюю, что китайцам известно все о Су У из письма, которое тот якобы привязал к лапке перелетного гуся, по счастливой случайности сбитого стрелою самого китайского императора. Пораженный шаньюй признался, что сообщение о смерти Су У было ложью, и распорядился освободить его и отпустить в Китай. Когда Су У уезжал, его провожал старый друг Ли Лин, в свое время командовавший китайскими войсками в походе против сюнну и после проигранного сражения оказавшийся у них в плену. Ли Лин дал прощальный обед Су У, на котором восхвалял непреклонную верность последнего и горевал, что сам не может вернуться вместе с ним на родину, о чем и написал стихотворение, частично использованное Ли Во. Ветка ивы. Ветка ивы - символ разлуки и сопутствующей ей тоски. Лунтин - местность на территории современной Внутренней Монголии. Здесь находилась ставка хана племени сюнну. Ночной крик ворона. По поверью, ворон каркает ночью, когда потеряет свою пару. Стихотворение написано в стиле старинных песен юэфу под этим же названием. Горечь. Царица Чэнь - любимая жена ханьского императора У-ди (140-87 гг. до н. э.); покинутая им ради нового увлечения, она была переселена из покоев Золотого дворца во дворец Чанмэнгун. "Так и ты, - говорит поэт устами старой, покинутой жены, - когда-нибудь разлюбишь новую жену, и ее покои будут так же заброшены". Гао Ши (702-765) Ду Фу (712-770) Взирая на священную вершину. Стихотворение написано в 737 г., когда молодой Ду Фу, путешествуя по нынешней провинции Шяньдун, любовался горой Тайшань, одной из пяти знаменитых и священных гор Китая, на которую, по преданию, в свое время подымался Конфуций. Великая горная цепь... - Речь идет о горе Тайшань. От Ци и до Лу... - княжества Ци и Лу, которые в древности были расположены на территории современной провинции Шаньдун. Стихи в пятьсот слов о том, что у меня было на душе, когда я из столицы направлялся в Фэнсян. Дулин - местность в современной провинции Шэнси в окрестностях Чанъаня. танской столицы. Здесь некоторое время жил Ду Фу. Семья его находилась тогда в Фэнсяне, тоже в провинции Шэньси. Человек в пеньковом платье - то есть простолюдин, не состоящий на государственной службе. Цзи и Се - мудрые министры легендарного императора Шуня, проявлявшие заботу о простом народе. Шунь - один из пяти легендарных древних императоров, считавшихся образцовыми и мудрыми правителями: Хуан-ди, Чжуаньсюй, Ди-ку, Яо, Шунь (III тысячелетие до н. э.). Сюй Ю и Чао Фу - знаменитые отшельники времени легендарного императора Яо. Лишань - гора к востоку от Чанъаня. На ней находился Хуацингун - летний дворец танского императора Сюаньцзуна. Яочи - букв.: "Яшмовый пруд". Согласно китайской мифологии, так называлось озеро в райских садах богини фей Си-ванму, расположенных на отрогах гор Куэньлунь. Здесь подразумевается теплый источник на горе Лишань. ...в халатах с длинными кистями... - Такие халаты носили высшие чиновники. ...золотые блюда увезены из алого дворца. - Ходили слухи, что семья фаворитки императора Ян Гуйфэй обкрадывает дворец. ...три небесных феи - имеются в виду Ян Гуйфэй, любимая наложница императора Сюаньцзуна, и ее две сестры. И супом из верблюжьего копыта ...потчуют... - изысканным китайским кушаньем. Цин и Вэй - реки к северу от Чанъаня, по дороге оттуда в Фэнсян. Кунтун - гора в провинции Ганьсу. Небесный Столб ~ по китайской мифологии, медный столб поддерживал небеса и находился у горы Бучжоу, в западной части хребта Куэньлунь. Плавучий мост - понтонный мост через реку Хуанхэ у города Хэяна в современной провинции Хэнань. Через этот мост проходила дорога из Лояна на север. ...я был свободен от налогов... - Ду Фу принадлежал к сословию чиновников и поэтому был освобожден от налогов и военной службы. Стихотворение написано за несколько дней до восстания Ань Лушаня и прекрасно рисует положение и настроение в канун этого восстания, кровавой волной прокатившегося по стране. Весенний пейзаж. Стихотворение написано Ду Фу, когда он был задержан отрядами мятежников в Чанъане и ему казалось, что все рушится. Однако то, что природа родной страны осталась неизменной и весна вновь пришла в захваченный врагами Чанъань, - залог того, что все в свое время возродится. ... горят в ночи сигнальных костров огни - из-за идущих военных действий. Я дал бы десять тысяч монет // За весточку от семьи. - Ду Фу в это время был отрезан от семьи, находившейся в деревне Цянцунь. Посвящаю Вэй Б а, живущему на покое. Шан и Шэнь - созвездия Орион и Люцифер, которые почти никогда не бывали видны на небе одновременно. Первый день осени. Вчерашняя ночь разделила нам осень и лето. - По китайскому народному календарю, связанному с сельскохозяйственными работами, год делится на 24 отрезка времени-сезона. Одним из таких сезонов, начинающимся в двадцатый день шестого месяца (приблизительно 6 августа) и продолжающимся до седьмого дня седьмого лунного месяца, является "начало осени" (ли цю). Таким образом, ночь с девятнадцатого на двадцатый день шестого лунного месяца отделяет лето от осени. Три стихотворения, в которых выражаю свои чувства (II). Правитель Сяо в 749 г. был ложно обвинен в измене и смещен с должности. Светляк. ...из трав гнилых возник... - В Китае существует поверье о том, что светляки зарождаются в гнилой траве. Слаб свет его ночной для чтенья книг... - Видный государственный деятель IV в. Цзюй Инь в молодости был так беден, что даже не мог купить свечей или масла для светильника, и поэтому, как гласит легенда, читал при свете светляков. Весенние воды. ...и трубы провожу на огород... - Водопровод из бамбуковых труб для орошения огорода. Беседка на берегу реки. ...у сонной реки... - Речь идет о реке Цзиньцзян в современной провинции Сычуань. В единении с природой (I). Тао Цянь, или Тао Юаньмин - знаменитый поэт, одним из мотивов поэзии которого был призыв к опрощению, к слиянию с природой. Стихотворение написано в "крытой травой хижине", как поэт называл домик, в котором жил на берегу ручья Хуаньхуаси в окрестностях Чэнду в провинции Сычуань. День "холодной пищи". Накануне дня поминовения умерших, примерно в начале апреля по современному календарю, в очагах в течение трех дней не разводили огня, и потому эти дни назывались днями "холодной пищи". Дерево наньму. Наньму - род кедра. Это дерево росло около "крытою травой хижины", в которой жил поэт в окрестностях Чэнду, и он его упоминает в целом ряде стихотворений. Негодные деревья. Цзиси - локустовое, иначе - рожковое дерево. Больное мандариновое дерево. Пэнлайский дворец - императорский дворец в Чанъане. Назван по имени обители бессмертных, Пэнлая, находившейся якобы на острове в далеком Восточном море. ...гонец от далекого Южного моря... - Гонец из Наньхая (нынешняя провинция Гуандун) привез ханьскому императору Хэ-ди (89-105) плоды личжи. В действительности же автор, как видно их последующих строк, имеет в виду тот известный факт, что по приказу танского императора Сюаньцзуна (годы царствования 713-755) к столу его возлюбленной Ян Гуйфэй привозились с далекого юга любимые ею плоды личжи. Для этого из столицы до берегов Южно-Китайского моря были учреждены почтовые станции, и гонцы, рискуя жизнью и загоняя коней, день и ночь скакали по этому тракту, доставляя к столу императорской фаворитки ее любимое лакомство. Боясь людей. ...за тысячи ли от отчизны... - То есть бесконечно далеко от родных мест. Поэт в это время жил в провинции Сычуань, а его родные места - окрестности столицы. ...не жду, чтоб копыта коней простучали. - То есть "не жду приезда гостей". Весенней ночью радуюсь дождю. Чэнду, - Вплоть до настоящего времени главный город провинции Сычуань. В танские времена его называли "Южной столицей" (Наньду). Отправляюсь из Ланчжуна. Ланчжун - город на реке Цзялинцзян в современной провинции Сычуань. ...я тороплюсь скорей домой прийти... - После трехмесячного пребывания в Ланчжуне поэт торопился домой, к семье, находившейся в это время в Цзычжоу (в той же провинции Сычуань). Выражаю свое беспокойство. ...опять беспорядки в китайской столице... - В октябре 763 г. туфани, тибетские племена, совершили набег на Китай и ворвались в столицу Чанъань, но знаменитый генерал Го Цзыи, подавивший мятеж Ань Лушаня, прогнал их. Суйская династия (589-618 гг.) - предшествовала династии Тан. Песня о реке около Ланчжоу. Цзялин - река Цзялинцзян. Вечерний холодок. Забили барабаны... - Удары барабанов городской стражи отмечали наступление ночи; после этого ворота города запирались и движение на улицах прекращалось. Записал свои мысли во время путешествия ночью. ...и над Великой рекою... - Речь идет о реке Янцзыцзян, вниз по которой из Чэнду медленно передвигался на джонке Ду Фу с семьей. Ныне ж мое положенье... - Положение Ду Фу в это время было чрезвычайно тяжелым: с государственной службы он ушел, не выдержав царившей среди чиновничества атмосферы взяточничества, низкопоклонства, взаимной вражды и подозрительности, здоровье его непрерывно ухудшалось, денег не было, и будущее было совершенно неясно. Полночь. На башне - речь идет о башне в городе Куйчжоу, на берегу Янцзыцзяна в восточной части провинции Сычуань, где Ду Фу прожил около двух лет (766-768). Это был период последнего мощного прилива творческих сил поэта, еще не старого - ему было 55 лет, - но тяжело больного и надломленного жизнью. В Куйчжоу Ду Фу написал около 430 стихотворений. О чем вздыхаю. Удэ и Кайюань - названия годов правления танских императоров Гаоцзу и Сюаньцзуна, когда в стране царил мир. Удэ - 618-626 гг., Кайюань - 713-741 гг. Поднявшись на высоту. Великая река - Янцзыцзян. Это стихотворение написано Ду Фу во время его последних скитаний по Янцзыцзяну, и мотив поздней осени в природе сочетается с мотивом осени его жизни. Стихотворение считается китайскими критиками чуть ли не лучшим семисложным "люйши" не только в творчестве Ду Фу, но и во всей китайской поэзии, написанной в этом размере. Ночью. Удары вальков я с трудом различаю... - Поэту рисуется такая картина: на берегу реки женщины стирают при свете луны, ударяя вальками о камни. Вторично цветут для меня хризантемы... - Поэт второй год находился в юго-восточной части провинции Сычуань (в 765 г. он был в Юньане, а в 766 г. - в Куйчжоу), и таким образом он вторично видит здесь цветение южных хризантем. ...дикие гуси письма не приносят... - По старинной легенде, перелетные гуси доставляют письма. Подробности см. в примечании к стихотворению Ли Бо "Су У". На звезды гляжу... - Букв.: "на Волопаса и Ковш" (Большую Медведицу). Серебряная река - Млечный Путь. При виде снега. Снег с севера врывается в Чанша. - Чанша - столица провинции Хунань. Снег здесь редкость. Мэн Цзяо (751-814) Лю Юйси (772-842) Бо Цзюйи (772-846) Написал при расставании о траве на древней равнине. Опять провожаем мы знатного юношу в путь. // Травы этой буйством печаль расставанья полна. - Опять, то есть так, как проводили знатного юношу в далекий путь в стихах древнего поэта. Знатный юноша, отправляющийся в путь, и буйство травы - нарочитое заимствование из "Чуских строф", поэзии IV-III вв. до н. э. Брожу в ущелье у Шимэнь цзянь - потока Каменных Ворот. Шимэнъцзянь - находится на западном склоне горы Лушань в нынешней провинции Цзянси. Говорят, что когда-то Хуэй-юань и все те, кто с ним... - Хуэй-юань - буддийский наставник времени государства Восточная Цзинь, основатель сообщества Белого Лотоса. Государство династии Восточная Цзинь существовало с 317 по 420 г. Посетив Сянъян, думаю о Мэн Хаожане. На юго-востоке Сянъяна на горе Лумэнь жил уединенно поэт Мэн Хаожань. Стихотворение написано в 794 г., когда Бо Цзюйи впервые приехал в Сянъян, место службы его отца. Цветы - не цветы. Это стихотворение о предутренней дымке. Ночью в доме над рекой читаю стихи Юаня девятого. Вкус мяса забудешь в часы наслажденья стихами. - Как некогда Конфуций, который во время пребывания в Ци услышал древнюю мелодию шао легендарного государя Шуня и после в продолжение трех месяцев не знал вкуса мяса, так поразила его совершенная эта музыка. Чжан Цзи - поэт, один из друзей Бо Цзюйи. Ли Шэнь - поэт (ум. 846). Мы часто вздыхаем о Чэне- мыслителе мудром, // Всегда мы тоскуем о Ли - небожителе павшем. - Чэнь - поэт Чэнь Цзыан (656-698). Ли - великий китайский поэт Ли Бо. Так удивительны были его гениальные стихи, что поэт Хэ Чжичжан (659-744) назвал его падшим небожителем, сосланным к людям с небес. Дарю жене. Лучше за мною быть замужем, чем за Цянъ-лоу. - Древний Цянь-лоу был нищ, но не соблазнился приглашениями государей стран Ци и Лу на должность советника. Когда он умер, то в доме не оказалось одеяла, которое могло бы целиком покрыть его тело. Бедность же Бо Цзюйи позволяла ему иметь и пологи и циновки. Ранняя весна на Южном озере. Южным озером называется южная часть озера Поянху. Мой вздох при взгляде на гору Сун и реку Ло. Стихотворение написано поэтом, когда он на склоне лет вернулся в Лоян. Ду Му (803-852) Ли Юй (937-978) Оуян Сю (1007-1072) Вэнь Тун (ок. 1010) ЛуЮ (1125-1210) Ван Аньши (1026-1070) Су Ши (1037-1101) В Сычжоу снег; ночью накануне Нового года Хуан Шиши посылает мне вино и рыбу. Хуан Шиши - один из друзей Су Ши; подробных сведений о нем не сохранилось. "Листья джута на солнце блестят...". Это и два следующих стихотворения написаны в жанре цы ("мелодии"). Этот жанр при своем возникновении был тесно связан с музыкой, но со временем связь утратилась, хотя цы и продолжали создаваться на определенные мелодии, которые определяли ритмический рисунок стиха, количество знаков в строке (неодинаковое, в отличие от классического жанра ши). Первоначально цы писались почти исключительно на любовную тематику; Су Ши выступил реформатором жанра и блестяще продемонстрировал, что в цы можно касаться широкого круга тем. Ли Цинчжао (1084-1151) Бескрайняя весенняя тоска. Волшебный рог - рог мифического животного единорога (кит. цилинь). Тот, кто имел этот рог, обладал, по преданию, чудодейственной силой. "Стих ветер наконец-то. И вокруг...". Шуанси - река на территории нынешнего уезда Цзиньхуа, провинции Чжэцзян. "Прозрачной дымкой, тучею кудлатой..." Девятый день луны девятой - то есть девятый день девятого месяца по китайскому лунному календарю, время глубокой осени. В этот день в Китае отмечался праздник Чунъян, когда, по установившимся обычаям, население отправлялось в горы. Первоначально прогулки носили характер шествий с молениями о предотвращении бедствий и ниспослании счастья. Постепенно Чунъян превратился в веселый праздник осени, во время которого участники загородных прогулок пили вино, настоянное на лепестках хризантемы, и развлекались на лоне природы. В канун праздника поэтесса в тоскливом одиночестве вспоминает прошедшие годы, когда она встречала этот праздник вместе со своим возлюбленным. ...яшмовой подушки холодок. - Имеется в виду деревянное или каменное изголовье в виде валика. ...мы за плетнем восточным пьем вино... - Поэтесса перефразирует известные строки стихов китайского поэта Тао Юаньмина: Хризантему сорвал под восточной оградой в саду, И мой взор в вышине встретил склоны Южной горы. Из стихов "За вином". Перевод Л. Эйдлина "Там, где слились воедино...". Стихотворение позднего периода творчества Ли Цинчжао, свидетельствующее о том, что годы лишений, скитаний и одиночества на чужбине не сломили дух поэтессы. Ей по-прежнему не чужды "дерзновенные порывы". Беседуя с Небом, она выражает неудовлетворенность своим творчеством и вместе с тем полна решимости достичь вершин поэтического мастерства. Гриф (кит. пэн) - легендарная птица; один взмах ее крыльев позволяет ей преодолеть расстояние в девять тысяч ли и взмыть в небесную высь на девяносто тысяч ли. Саньшань (букв.: "Три горы") - горы, существующие якобы на трех островах Восточного моря близ берегов Китая, где, по преданию, обитают бессмертные. "Ни души на унылом дворе...". Цинмин - пятый из двадцати четырех сезонов сельскохозяйственного года по лунному календарю. Отмечается в пятый и шестой день четвертого месяца и знаменует начало весенних полевых работ. В эти дни приносились жертвы предкам. Синь Цицзи (1140-1207). Крупнейший поэт, писавший в жанре цы. В ночь на праздник фонарей. Праздник фонарей - последний день праздника весны, приходится на пятнадцатое число первого месяца по лунному календарю. По традиции в ночь на праздник фонарей устраиваются уличные шествия с фонариками и различные представления ("Танец дракона", "Танец льва" и т. д.). В ночном небе вспыхивают огни фейерверков. Праздничные гулянья продолжаются до утра. В храме в полночь раздается звон колокола. Дворцы где ханьские и циньские.... - Имеется в виду Китай при династиях Цинь (246-207 гг. до н. э.) и Хань (206 г. до н. э. - 220 г. н. э.). Бессонница. ...пишу о том, что пережил когда-то, // Для сборника "Забавные рассказы". - Поэт считает, что его жизнь, полная разочарований, напрасно затраченных усилий и несбывшихся надежд, была бы хорошим материалом для подобных рассказов. Цзе Сисы (1274-1344) Гао Ци (1336-1374) Тан Сяньцзу (1550-1617) Сюй Чжо (1624-1713) Сюй Цю (ок. 1650) Песенка "Сорванная ветка ивы". "Сорванная ветка ивы" - жанр поэтических произведений, говорящих о разлуке. Существует следующее объяснение этому названию. В древности на реке Башуй, к востоку от города Чанъаня, был мост. По обычаю, жители города провожали уезжающих до этого моста, около которого срывали ветку ивы и дарили ее на память уезжающему, с тем чтобы он посадил ее на чужбине как воспоминание о родине. Ляо - название округа на территории нынешней южной Маньчжурии. Син Дэ (1655-1685) Юй Чжи (ок. 1700) Лютый тигр. Лютый тигр - образ жестокого временщика, захватившего власть в свои руки. .. .лисьи стаи под защитой тигра готовы когти в путников вонзить. - То есть толпы хитрых чиновников, окружающих временщика и прикрывающихся его именем для совершения беззаконий. Любование фонарями. "Любование фонарями" - праздник фонарей в начале года, когда каждая китайская семья вывешивала у дверей дома фонарики. ...сквозь красные окна... - Красить ворота и окна в красный цвет разрешалось только феодальной знати. ...блестят фонари на шесть улиц и девять дорог. - То есть фонари зажжены на всех улицах города. Тань Сытун (1865-1898) Гора Кунтун. Источник Улин. - Имеется в виду легенда об Улинской Персиковой долине. В легенде рассказывается о рыбаке, случайно попавшем в сказочную долину, за- росшую персиковыми деревьями и заселенную людьми, оторванными от остального мира. Они жили блаженной жизнью, не зная, что делается на свете. Вернувшись на родину, рыбак рассказал обо всем виденном своему правителю. Тот отправил людей на поиски сказочной страны. Но во второй раз рыбак уже не смог отыскать Улинский источник. Легенда эта записана поэтом Тао Юаньмином под названием "Персиковый источник". Вэнь Идо (1896-1945) Песня китайских прачек. ...потомков Танов решила судьба проклясть. - Автор имеет в виду китайцев, называя их по имени династии Тан (618-907 гг.) Инь Фу (1909-1931)

Популярность: 103, Last-modified: Mon, 02 Jul 2001 20:48:55 GMT