Друг  мой  далекий  и  прелестный, стало быть ты ничего не
забыла за эти восемь с лишком лет разлуки,  если  помнишь  даже
седых,  в  лазоревых  ливреях, сторожей, вовсе нам не мешавших,
когда, бывало, морозным петербургским утром  встречались  мы  в
пыльном,  маленьком,  похожем на табакерку, музее Суворова, Как
славно целовались мы за спиной воскового  гренадера!  А  потом,
когда  выходили  из  этих  старинных  сумерек, как обжигали нас
серебряные пожары Таврического сада и  бодрое,  жадное  гаканье
солдата,   бросавшегося  по  команде  вперед,  скользившего  на
гололедице,  втыкавшего  с  размаху  штык  в  соломенный  живот
чучела, посредине улицы.
     Странно:  я  сам  решил,  в  предыдущем  письме к тебе, не
вспоминать, не говорить о прошлом, особенно о мелочах прошлого;
ведь  нам,  писателям,  должна  быть  свойственна   возвышенная
стыдливость  слова,  а  меж  тем я сразу же, с первых же строк,
пренебрегаю   правом   прекрасного   несовершенства,    оглушаю
эпитетами  воспоминание,  которого коснулась ты так легко. Не о
прошлом, друг мой, я хочу тебе рассказывать.
     Сейчас -- ночь. Ночью  особенно  чувствуешь  неподвижность
предметов,--  лампы,  мебели,  портретов  на  столе. Изредка за
стеной в водопроводе всхлипывает, переливается вода,  подступая
как  бы,к  горлу  дома.  Ночью  я  выхожу  погулять.  В  сыром,
смазанном черным салом,  берлинском  асфальте,  текут  отблески
фонарей;  в  складках  черного  асфальта -- лужи; кое-где горит
гранатовый огонек над ящиком пожарного  сигнала,  дома  --  как
туманы,  на  трамвайной  остановке  стоит  стеклянный,  налитый
желтым светом,  столб,--  и  почему-то  так  хорошо  и  грустно
делается мне, когда в поздний час пролетает, визжа на повороте,
трамвайный   вагон--   пустой:   отчетливо  видны  сквозь  окна
освещенные  коричневые  лавки,  меж  которых  проходит   против
движенья,   пошатываясь,   одинокий,   словно   слегка  пьяный,
кондуктор с черным кошелем на боку.
     Странствуя по тихой, темной улице, я  люблю  слушать,  как
человек  возвращается домой. Сам человек не виден в темноте, да
и никогда нельзя знать наперед,  какая  именно  парадная  дверь
оживет, со скрежетом примет ключ, распахнется, замрет на блоке,
захлопнется;  ключ  с внутренней стороны заскрежещет снова, и в
глубине, за  дверным  стеклом,  засияет  на  одну  удивительную
минуту мягкий свет.
     Прокатывает  автомобиль  на  столбах мокрого блеска,-- сам
черный, с желтой полоской под окнами,-- сыро трубит в ухо ночи,
и его тень проходит у меня под ногами. Теперь уже совсем  пуста
улица. Только старый дог, стуча когтями по панели, нехотя водит
гулять вялую, миловидную девицу, без шляпы, под зонтиком. Когда
проходит  она  под  красным  огоньком, который висит слева, над
пожарным  сигналом,  одна  тугая  черная  доля  зонтика  влажно
багровеет.
     А  за  воротом,  над  сырой  панелью,--  так  нежданно! --
бриллиантами  зыблется  стена  кинематографа.  Там  увидишь  на
прямоугольном,  светлом,  как  луна,  полотне  более  или менее
искусно дрессированных людей; и  вот  с  полотна  приближается,
растет,  смотрит в темную залу громадное женское лицо с губами,
черными, в блестящих трещинках, с серыми мерцающими  глазами,--
и чудесная глицериновая слеза, продолговато светясь, стекает по
щеке.  А  иногда  появится,-- и это, разумеется, божественно,--
сама жизнь, которая  не  знает,  что  снимают  ее,--  случайная
толпа, сияющие воды, беззвучно, но зримо шумящее дерево.
     Дальше,  на  углу  площади,  высокая, полная проститутка в
черных мехах медленно  гуляет  взад  и  вперед,  останавливаясь
порой   перед   грубо  озаренной  витриной,  где  подрумяненная
восковая дама показывает ночным зевакам свое изумрудное текучее
платье, блестящий шелк персиковых чулок. Я люблю видеть, как  к
этой   пожилой,  спокойной  блуднице  подходит,  предварительно
обогнав ее и дважды обернувшись,  немолодой,  усатый  господин,
утром приехавший по делу из Папенбурга. Она неторопливо поведет
его  в меблированные комнаты, в один из ближних домов, которого
днем никак не отыщешь среди остальных, таких  же  обыкновенных.
За входной дверью равнодушный, вежливый привратник сторожит всю
ночь  в неосвещенных сенях. А наверху, на пятом этаже, такая же
равнодушная старуха мудро отопрет свободную  комнату,  спокойно
примет плату.
     А  знаешь  ли,  с  каким великолепным грохотом промахивает
через мост, над  улицей,  освещенный,  хохочущий  всеми  окнами
своими  поезд? Вероятно, он дальше предместья не ходит, но мрак
под черным сводом моста полон в  это  мгновенье  такой  могучей
чугунной  музыки,  что я невольно воображаю теплые страны, куда
укачу, как только добуду те лишних сто марок, о которых  мечтаю
-- так благодушно, так беззаботно.
     Я  так беззаботен, что даже иногда люблю посмотреть, как в
здешних кабачках танцуют. Многих тут с негодованием (и в  таком
негодовании  есть  удовольствие) кричат о модных безобразиях, в
частности о современных танцах,-- а ведь мода это -- творчество
человеческой  посредственности,  известный  уровень,   пошлость
равенства,--  и  кричать  о ней, бранить ее, значит признавать,
что посредственность может создать что-то такое (будь то  образ
государственного  правления  или  новый  вид  прически),  о чем
стоило бы  пошуметь.  И,  разумеется,  эти-то  наши,  будто  бы
модные,  танцы  на самом деле вовсе не новые: увлекались ими во
дни Директории, благо и  тогдашние  женские  платья  были  тоже
нательные,  и  оркестры  тоже--  негритянские.  Мода через века
дышит: купол кринолина в середине прошлого века --  это  полный
вздох моды, потом опять выдох,-- сужающиеся юбки, тесные танцы.
В  конце  концов,  наши  танцы  очень  естественны  и  довольно
невинны, а иногда,-- в лондонских бальных  залах,--  совершенно
изящны  в  своем  однообразии.  Помнишь,  как  Пушкин написал о
вальсе: "однообразный и безумный", Ведь это все то же.  Что  же
касается  падения  нравов...  Знаешь ли, что я нашел в записках
господина д'Агрикура? "Я ничего не видал более развратного, чем
менуэт, который у нас изволят танцевать".
     И вот, в здешних  кабачках  я  люблю  глядеть,  как  "чета
мелькает  за  четой",  как играют простым человеческим весельем
забавно подведенные глаза, как переступают, касаясь Друг друга,
черные и светлые ноги,-- а за дверью-- моя верная, моя одинокая
ночь, влажные  отблески,  гудки  автомобилей,  порывы  высокого
ветра.
     В  такую ночь на православном кладбище, далеко за городом,
покончила   с   собой   на   могиле   недавно   умершего   мужа
семидесятилетняя  старушка.  Утром  я  случайно  побывал там, и
сторож,  тяжкий  калека  на  костылях,  скрипевших  при  каждом
размахе  тела,  показал  мне  белый невысокий крест, на котором
старушка повесилась,  и  приставшие  желтые  ниточки  там,  где
натерла   веревка   ("новенькая",--   сказал   он   мягко).  Но
таинственнее  и  прелестнее  всего  были   серповидные   следы,
оставленные  ее маленькими, словно детскими, каблучками в сырой
земле у  подножья.  "Потопталась  маленько,  а  так,--  чисто",
заметил  спокойно  сторож,-- и, взглянув на ниточки, на ямки, я
вдруг понял, что есть детская улыбка в смерти.
     Быть может, друг мой, и пишу я все это письмо  только  для
того, чтобы рассказать тебе об этой легкой и нежной смерти. Так
разрешилась берлинская ночь,
     Слушай,  я  совершенно  счастлив.  Счастье  мое  -- вызов.
Блуждая по улицам, по площадям, по набережным  вдоль  канала,--
рассеянно  чувствуя  губы сырости сквозь дырявые подошвы,-- я с
гордостью несу  свое  необъяснимое  счастье.  Прокатят  века,--
школьники  будут  скучать  над историей наших потрясений,-- все
пройдет, все пройдет, но счастье мое, милый друг,  счастье  мое
останется,--  в  мокром отражении фонаря, в осторожном повороте
каменных ступеней, спускающихся в черные воды канала, в  улыбке
танцующей   четы,   во   всем,   чем  Бог  окружает  так  щедро
человеческое одиночество.


Популярность: 33, Last-modified: Wed, 04 Mar 1998 16:20:43 GMT