-------------------------
     Москва, "Мысль", 1985
     OCR Васильченко Сергей
     -------------------------




     На шлюпке в океане
     Глоток воды


     С ПАРАШЮТОМ НА ПОЛЮС
     "ПОЛЯРНАЯ МАРКИЗА"
     МЫ ЖДЕМ ВАС, КОСМОНАВТЫ


     Пролог
     Глава 1. На Север
     Глава 2. Дневник
     Глава 3. Новая кают-компания
     Глава 4. Предложение
     Глава 5. Будни ледового лагеря
     Глава 6. Потоп
     Глава 7. В преддверии Нового года
     Глава 8. Дела житейские
     Глава 9. Дневник (продолжение)
     Глава 10. Великое торошение
     Глава 11. Дневник (продолжение)
     Глава 12. На новой льдине
     Глава 13. Дневник (продолжение)

     У каждого, кто сам не является врачом, может возникнуть вопрос о смысле
экспериментов,  которые  врачи  проводят  на себе.  Наше  время ставит перед
врачами новые вопросы, на которые они могут дать ответ, если будут наблюдать
над собой, то есть на основании опытов на себе.

     Г. Глязер. Драматическая медицина




     Риск  только тогда имеет  право  на  существование,  если  он необходим
обществу,  для которого мы работаем и живем. Всякий другой риск бессмыслен и
аморален.  Человек должен  знать,  на что  он идет,  уметь  в самой  опасной
ситуации  поступать  сообразуясь  с  разумом, со знаниями,  опытом. Тогда он
сможет  не только одерживать победы  над  опасностью, но  одерживать  во имя
высокой цели.

     Ю. Гарнаев. Слово о риске



     Говорят, что наша Земля из  космоса кажется голубой.  Может  быть,  это
моря  и океаны придают планете такую  окраску, ведь  они занимают почти  три
четвертых ее поверхности? Многие  века океаны разделяли человечество. Многие
века европейцы и не подозревали,  что там, за синей чертой горизонта,  лежит
другой, неведомый мир, что эти  неизвестные  материки, острова и  архипелаги
населяют многочисленные народы со своими заботами  и надеждами, радостями  и
тревогами, с богатой культурой, со своими злыми и добрыми богами.
     Но  вот  в  океан, в неизвестность  устремились широкогрудые  каравеллы
Колумба и  Кабрала. Ведомые Магелланом,  обогнули  земной шар  португальские
мореходы. А  Васко  да  Гама, миновав  южную  оконечность Африки,  проник  в
Индийский   океан.  Начался   новый   стремительный   разворот   в   истории
человечества.
     И вот  уже  почти  пять  столетий  океаны  объединяют  людей  различных
континентов, связывая их бесчисленными нитями.
     Тысячи  и тысячи  кораблей везут "за море и  обратно" пассажиров, лес и
руду, нефть и зерно. Бесчисленные  флотилии рыболовных  судов денно и  нощно
пашут голубую ниву, собирая живой урожай.
     Все безопаснее становится мореплавание.  Все надежнее средства  связи и
навигации.  Но по-прежнему грозен океан, и каждый год сотни судов исчезают в
его пучине. Их губят штормы, пожары и столкновения, скалы и мели. Их губят и
человеческая  алчность,  и  легкомыслие.  Если  сложить  тоннаж всех  судов,
затонувших только в 1979 году, получится огромная цифра - 2,3 миллиона тонн!
А  ведь  сюда  не  входят  ни  рыболовные  суденышки,  ни  катера,  ни  яхты
водоизмещением менее пятисот тонн.
     На  перекрестке  между  оживленными  лондонскими  улицами  Лайм-стрит и
Билитер-стрит возвышается, словно  крепость из  светло-серого  камня, здание
Ллойда.
     Своим  рождением эта  одна из крупнейших страховых  корпораций  обязана
маленькой скромной кофейне на  Тауэр-стрит, одной  из многочисленных кофеен,
что, как  грибы  после дождя,  появились  в Лондоне  в конце  XVII  века. За
столиками  в  ее  небольшом  уютном зале  можно было встретить  и  бородатых
капитанов  с  загорелыми,  продубленными  ветрами   всех  румбов  лицами,  и
степенных арматоров - владельцев  могучих бригов и  быстроходных клиперов, и
пронырливых дельцов, и расчетливых фрахтовщиков.
     Мерно текли беседы, поднимались к  закопченному потолку кольца дыма  из
прокуренных  трубок,  бесшумно  скользили между  столиками  официанты. Здесь
можно  было узнать последние  морские  новости,  заключить  выгодный  фрахт,
подписать  контракт.  Хозяин  кофейни  Эдуард Д.  Ллойд,  человек деловой  и
предприимчивый, быстро  оценил  пользу этих стихийных собраний, и  вскоре по
его  инициативе возникло общество, занявшееся  страхованием и классификацией
морских судов. В 1696 году вышел первый  номер газеты "Ллойд  ньюс".  На  ее
страницах  сообщалось о  выходе  судов  из всех  портов  мира  и времени  их
прибытия,  о  морских  катастрофах, о  маяках  и  фрахтах.  Прошли  годы,  и
сегодняшний  посетитель  Ллойда, миновав важного швейцара  в длинной  черной
ливрее,  оказывается  в просторном,  длиной 102 и  шириной 36 метров,  зале,
именуемом "Андеррайтер рум". Облицованные  черным мрамором пилоны тянутся по
обеим сторонам зала, а все пространство между ними  перегорожено деревянными
церковными   скамьями   с   высокими   спинками,  образующими   бесчисленные
ячейки-боксы.   Здесь,  уместившись  на  крохотном  пространстве  у   стола,
вооруженные  лишь  телефоном,  калькулятором  и   авторучкой,  представители
корпорации - андеррайтеры ведут неторопливые беседы с брокерами - посланцами
людей, жаждущих обезопасить свое  имущество от воды,  огня, землетрясений  и
любых  других  неожиданностей. Среди деловой  толпы издалека можно  заметить
людей, одетых в  старинные черные ливреи с  красными отложными воротничками,
точь-в-точь  как  официанты  в  кофейне  старика  Ллойда.  Их  и  теперь  по
укоренившейся традиции зовут официантами.  Только вместо  кофе они готовы по
первому  требованию попотчевать нуждающегося  деловым советом. В центре зала
на  возвышении,  напоминающем  университетскую  кафедру,  восседает   клерк,
облаченный в  красную  мантию  с черным  шалевым  воротником.  Неподалеку на
специальном аналое лежит внушительного размера фолиант в кожаном переплете -
"Книга аварий". Каждое утро клерк,  вооружившись гусиным  пером, старательно
заносит в нее аварии или катастрофы, происшедшие за минувшие сутки в океане.
     Прямо  над  кафедрой  к чугунной  решетке замысловатого  литья подвешен
большой медный колокол.  Это  знаменитый колокол-рында  с фрегата  "Лютин"*,
некогда затонувшего у берегов Голландии.
     В прошлом удар  колокола  означал, что  судно опаздывает с  приходом  в
порт. Ныне его  звоном оповещают о важном известии: один  удар - плохом, два
удара - хорошем. Впрочем, при современных средствах связи в этом нет никакой
необходимости. Но англичане  верны традициям. Стучат  телетайпы, надрываются
телефоны, и со всех концов света то и дело приходят сообщения о трагедиях  в
океане:   "В  215   милях  к  востоку   от  Бермудских   островов   затонуло
западногерманское  судно  "Элма  Трес".  Экипаж в двадцать четыре  человека,
покинувший судно, не обнаружен";  "Японское судно "Сиокай  Мару" затонуло во
время  шторма  в  18  километрах  от  острова  Окусири.  Погибло  пятнадцать
моряков"; "В  Яванском море потонуло индонезийское судно-паром "Тампонас-2".
Четыреста с лишним человек спасти  не  удалось";  "В  90 милях от восточного
побережья  Канады  во  время  шторма  загорелось  греческое  торговое  судно
"Эфтимис". Двадцать  шесть  моряков  покинули  судно. Судьба их неизвестна";
"Штормы у южного берега  Сулавеси потопили четыре  судна.  Утонули пятьдесят
два человека".

     *  10 октября 1799 года английский  порт  Ярмут  тайно  покинул  фрегат
"Лютин".  Это был тот самый "La Lutine", который  англичане  захватили шесть
лет назад во время удачного набега  на французскую морскую крепость Тулон. С
той  поры  быстроходный тридцатидвухпушечный красавец  фрегат  участвовал во
многих морских сражениях. Но на этот раз его миссия была иной. Лишь немногие
высокопоставленные  чины   Адмиралтейства  знали,  что   в  трюмах  корабля,
тщательно укрытые от любопытных глаз, покоятся золотые и серебряные монеты и
слитки на баснословную по тем временам сумму 20 миллионов фунтов стерлингов.
     Незаметно,  под покровом тумана, миновав стоящие на рейде суда, корабль
вышел в открытое море,  держа  курс на  Гамбург. Но  не прошло  и нескольких
часов, как разразился страшный шторм.  Ураганный ветер сорвал паруса, сломал
мачты. Искалеченное судно  выбросило на мель Тершеллинг у берегов Голландии.
Вскоре волны и ветер довершили начатое дело, и фрегат затонул, унося с собой
сотню человеческих жизней и сокровища  Британского  казначейства. Шли  годы.
Много раз  предприимчивые дельцы и искатели приключений безуспешно  пытались
добраться  до  подводного  клада.  В 1859 году наконец  удалось  извлечь  из
морской  пучины  часть  золотых  слитков   на  несколько  сот  тысяч  фунтов
стерлингов,  заржавевшие  пушки,   часы,   некогда  принадлежавшие  капитану
фрегата, руль,  из которого сделали  кресло  и стол для библиотеки Ллойда, и
позеленевший  медный  колокол-рынду,  ныне  висящий  над  кафедрой  в  "зале
страхования".

     И каждый год  тысячи  людей оказываются за бортом против своей воли. Но
что особенно печально, многие из них умирают, уже добравшись до спасательных
лодок, плотов, погибают, имея запасы воды и пищи.
     Что же послужило причиной их преждевременной гибели? Этот вопрос всякий
раз задавал себе  молодой французский врач  Ален Бомбар. И каждый  раз перед
его глазами возникала картина Теодора Жерико. Полуразбитый плот. Свесились в
воду тела  умерших. Лишь  несколько уцелевших  обитателей  плота протягивают
руки к кораблю,  виднеющемуся на горизонте. Это полотно  художник написал по
следам трагедии, разыгравшейся в Атлантическом океане.
     После падения империи Наполеона во Франции утвердились Бурбоны. Со всех
сторон ко  двору стекались  эмигранты-монархисты.  Среди них  был  отставной
капитан граф  де  Шомаре. Бездарный  моряк не ступал  на  корабельную палубу
двадцать  лет  и  все-таки  получил   под  свое  командование  эскадру.  Она
направилась  к  берегам  Западной  Африки  для   смены  гарнизонов.  В  пути
незадачливый флотоводец растерял в  тумане корабли  своей эскадры и  посадил
флагманский фрегат "Медуза" на Аргенскую  мель,  что протянулась на  60 - 80
километров  от берегов  Мавритании. Вода  быстро заполняла  трюмы.  Началась
паника. В шести спасательных шлюпках с трудом разместилось  двести пятьдесят
членов экипажа и пассажиров. Для остальных ста сорока девяти сколотили плот.
В центре  его укрепили мачту с парусом.  Здесь  же  привязали  канатами пять
бочек с вином и ящик с продовольствием. Плот взяли было на буксир. Но гребцы
выбивались из сил, и, лишь  только  тропический сумрак окутал океан, капитан
Шомаре  приказал  обрубить  буксирный трос.  Полторы  сотни людей  оказались
брошенными на произвол судьбы. Океан штормил. Волны то и дело перекатывались
через плот. Нелегко было удержаться на скользких бревнах.
     В  первую  же ночь двадцать человек  упало  в море.  И  никто  даже  не
попытался им помочь. На  следующее утро  трое пассажиров покончили  с собой,
бросившись за борт.
     Весь день  то  вспыхивали,  то  затихали ссоры,  перешедшие к вечеру  в
настоящий  бунт.  Недовольные нападали на офицеров, сгрудившихся  в середине
плота.  В ход пустили ножи, палки. Драка продолжалась всю ночь, а на утро не
досчитались еще двух десятков  пассажиров. Людей охватило какое-то  безумие.
Одни, упав на колени, взывали к богу. Другие,  обессиленные страхом, ползали
по палубе,  кусая друг друга  за ноги. Третьи с яростным воплем бросались на
соседей. На четвертый день в живых осталось всего шестьдесят три человека.
     А когда наступил одиннадцатый  день,  озверевшие люди  выбросили в море
раненых, чтобы воспользоваться их скудными порциями пищи.
     Прошла еще  одна страшная ночь, затем другая. Когда утром  тринадцатого
дня плот заметили с "Аргуса" и  обессилевших  страдальцев  одного за  другим
осторожно подняли на борт, их оставалось всего семнадцать. Семнадцать из ста
сорока девяти.
     Два  года  трудился  художник  над огромным -  семь  на пять  метров  -
полотном. Он разыскивал по всей Франции уцелевших участников трагедии, и все
новые и новые персонажи, все новые и новые детали возникали под его  кистью.
И наконец в 1819 году картина,,  получившая  название "Плот  "Медузы"", была
завершена. У  картины,  выставленной в  галерее, непрерывно  толпился народ,
потрясенный трагедией в океане.
     Семнадцать из ста  сорока девяти. И это всего за двенадцать  дней.  При
запасах, правда небольших,  воды и  пищи. Нет,  не  жажда и  не голод  стали
причиной их смерти. Их убил страх.
     Все, что читал и видел Бомбар, убеждало его в  правоте  своих  выводов.
"Жертвы легендарных кораблекрушений, погибшие преждевременно, - записал он в
своем дневнике, - я знаю: вас убило не море, вас убил не голод, вас убила не
жажда! Раскачиваясь на волнах под жалобные крики чаек, вы умерли от страха!"
     Страх. В нем разгадка. Это он повинен в гибели людей в океане.
     В  общем-то  страх  вполне  естественная  реакция  любого  человека  на
опасность. "Не верю, что есть люди, не ведающие страха... Другое дело, когда
ты перебарываешь страх духовной силой своей, с этим можно согласиться, это в
природе человеческой",  -  утверждает участник  Великой Отечественной войны,
командир   дальнего   бомбардировщика    Александр   Згеев.   Действительно,
эмоциональная реакция человека на ту или иную опасность зависит во многом от
его  воли.  Поддавшись  страху, человек теряет способность  управлять своими
действиями.  Любую, даже  самую  незначительную  трудность  он  превращает в
проблему,  зачастую  непреодолимую.  И  в  то  же  время страх подавляемый и
управляемый  оказывается  стимулятором  его  активности,  сообразительности,
обостряет восприятие, умножает физические силы.
     Как  говорил  Оноре  де  Бальзак,  "страх  -  явление  столь  сильно  и
болезненно действующее на организм, что все способности  человека  достигают
либо крайнего напряжения, либо  приходят в упадок".  А бесстрашный итальянец
журналист и  путешественник Вальтер Бонатти считает: "Бывает два рода страха
-  контролируемый  страх  и  бесконтрольный. Ты контролируешь свой  страх  -
значит, осознаешь  опасности, которые  могут встретиться тебе,  и  пытаешься
избежать их.  В этом случае всегда  найдешь выход.  А бесконтрольный страх -
это просто паника".
     Но  как доказать  эту  истину маловерам  и откровенным противникам этой
идеи? Как  вселить мужество в сердца  тех  тысяч людей,  что оказались волею
случая на утлых лодочках и плотах среди безбрежного океана? Как убедить их в
успешном исходе борьбы?
     -  Надо  самому   отправиться  в  океан  на  спасательной  лодке  и  на
собственном примере доказать правоту своей идеи, - решил Бомбар.
     19   октября  1952   года  Лас-Пальмас  покинуло   крохотное  резиновое
суденышко, нареченное "Еретиком", с единственным человеком на борту. Впереди
простиралось безбрежное синее пространство.
     Он страдал  от одиночества, от болезней, от всепроникающей сырости,  от
палящего солнца.  Вся  его пища  состояла  из рыбы, выловленной  самодельной
снастью.
     Жажду он утолял  рыбьим соком  -  жидкостью, которую выжимал из тушек с
помощью специального ручного пресса.
     Шестьдесят  пять суток  длилось это  беспримерное плавание.  23 декабря
Бомбар  высадился  на  песчаный  берег острова  Барбадос. Он похудел  на  25
килограммов, лишился ногтей на ногах, ослабел. Но он победил. Это был подвиг
во имя человека. И наверное, пример  Бомбара,  спас жизнь не одному  моряку,
оказавшемуся в беде.
     Да,  воля  и мужество помогают человеку выдержать тяжелейшие испытания.
Но,  увы,  возможности человеческого  организма  не  безграничны. Существуют
пределы,  за  которыми  изменения  функций   органов  и  тканей   становятся
необратимыми, и тогда наступает гибель.
     Как  долго  жара  и  холод  в  сочетании  с  голодом  и   жаждой  могут
воздействовать на  человека?  Как  лучше защитить человека от  опасностей  в
океане?
     Чтобы ответить на  эти  вопросы, исследователи не раз уходили в океан и
там,   покинув   судно,  превращались   на   время   в   терпящих   бедствие
мореплавателей. На зыбкой спасательной  шлюпке, на  тонком резиновом плотике
они испытывали себя зноем и жаждой, голодом и одиночеством, балансируя порой
на грани риска, для  того  чтобы  на каждом их совете  и каждой рекомендации
стояло: проверено на себе.



     -  Доброе утро, товарищи. Сегодня пятнадцатое февраля. Судовое время  -
семь часов. Наши координаты - два  градуса  северной  широты,  сто  двадцать
шесть градусов пять минут восточной долготы.  Температура воздуха - двадцать
семь  градусов.  Температура  воды  -  двадцать  восемь. Штиль. -  Вахтенный
штурман помолчал немного и затем  продолжил: - Передаю объявление. Сегодня в
десять  ноль-ноль  в кают-компании состоится собрание участников  шлюпочного
эксперимента "Дельфин". Участников просят не опаздывать.
     В  десять  часов  утра в  кают-компании собралось  человек  пятнадцать.
Доктор  Ракитин   вместе  с   тремя   сотрудниками  отряда,   именовавшегося
медико-биологическим, сидел во главе стола. Было десять минут одиннадцатого,
когда он поднялся и, постучав карандашом по стакану, сказал:
     -  Дорогие   товарищи,   прежде  чем  кто-либо  из  вас  даст  согласие
участвовать в  эксперименте, я  хотел бы рассказать  вам, в чем он состоит и
для чего нужен... Несмотря на успехи  современного мореплавания и достижения
кораблестроителей, число аварий  и катастроф в океане еще  очень  велико. По
сведениям   небезызвестной   страховой   корпорации  Ллойда,  с   шестьдесят
четвертого  по шестьдесят  восьмой год  затонуло семьсот пятьдесят судов.  А
только  в  семидесятом  погибло  триста  пятьдесят два.  Как  видите,  цифры
впечатляющие.
     После кораблекрушений немало людей, оказавшись на спасательных лодках и
плотах, подолгу скитаются по волнам  в ожидании помощи.  По данным  Бомбара,
автора книги "За  бортом по  своей  воле",  ежегодно пятьдесят тысяч человек
гибнут, уже  находясь  в спасательных судах.  Задача  нашего эксперимента  -
изучить  изменения в  организме человека, которые возникают  при воздействии
жары и  укачивания, голода и  жажды. Это  поможет  ответить на вопросы,  как
сохранить  и продлить  жизнь  потерпевших  кораблекрушение  при  минимальных
запасах воды и пищи.
     Работать  мы будем  автономно.  Нас высадят  на  шлюпке,  оставят,  так
сказать, один на один с  океаном, а судно  уйдет  продолжать исследования по
экспедиционному плану и вернется только через пять дней.
     Питаться  будем  специальным аварийным  пайком. Норма  воды  -  пятьсот
граммов в  сутки. Вот вкратце и все условия эксперимента. Так что обещаю вам
жару, голод, жажду и немного романтики. Есть ко мне вопросы?
     - Лапин Игорь, гидролог,  - сказал, поднимаясь,  коренастый круглолицый
блондин,  - у меня  вопрос.  Что это  за аварийный  паек, которым  мы  будем
питаться?
     -  Три  баночки  по  сто  граммов мясной тушенки, три плитки  шоколада,
девяносто граммов галет и сто тридцать сахара.
     - Понятно. Не густо.
     - Скажите,  Виктор Петрович,  сколько воды мы  здесь, на  судне,  пьем,
чтобы сравнить с экспериментом? - спросил метеоролог Сашков.
     -  Если учесть супы,  чай, компоты и, конечно,  сухое вино, то,  думаю,
литра четыре, а то и пять будет.
     - А на шлюпке всего пятьсот граммов. Маловато. Да, при такой норме воды
враз  ноги протянешь,  -  сказал молодой  матрос, который  за день до  этого
уговаривал Ракитина взять его с собой на шлюпку.
     Вопросов  было много. Интересовались,  можно ли будет на шлюпке курить,
ловить рыбу, читать книги и даже играть на гитаре.
     Наконец  вопросы  иссякли.  Ракитин  обвел взглядом  всех  сидевших  за
столом.
     -  Вот что, друзья, - сказал он.  - Работа  будет  нелегкая. Теперь  вы
знаете,  что вас  ждет.  Поэтому прошу обдумать свое решение, взвесить  свои
силы.   Всего  требуется  человек  десять-двенадцать.   Поэтому,  если   кто
передумал, мы в обиде не будем.
     Наступило  молчание. Потом нерешительно поднялся и вышел один, за ним -
второй, третий. В кают-компании осталось одиннадцать человек.
     Ракитин попросил оставшихся сесть поближе.
     - Высадка назначена  на восемнадцатое, - начал  он. - Значит, не считая
сегодняшнего, осталось всего  два дня. Придется поторопиться.  Завтра всем с
утра прибыть в лабораторию на  медицинский осмотр.  Бориса Семеновича,  - он
повернулся ко второму штурману, - попрошу заняться подготовкой шлюпки.
     С утра  восемнадцатого  каюта-лаборатория,  которую занимал ракитинский
отряд,  превратилась  в  склад всевозможного  имущества:  анкерки  с  водой,
свертки  байковых одеял,  ящики  с  оборудованием, полиэтиленовые  фляги для
сбора мочи, медицинские приборы. Ракитин  разрывался на  части. Один анкерок
плохо  помыли,  и  вода  в  нем отдавала плесенью.  Часть  продуктов  забыли
принести  из  холодильника. Аккумуляторы  не успели подзарядиться. Казалось,
что  высадку сегодня придется отменить. Но часам к двенадцати все утряслось.
Имущество перенесли в спасательную шлюпку номер два, и боцман Володя Романюк
отдавал последние  приказания.  Шлюпку  вывалили  за борт, и  она повисла на
шлюпбалках,  поддерживаемая толстыми,  с  руку,  стальными  тросами. Романюк
дернул  рукоятку  стопора. Тяжелая  пятидесятиместная посудина плавно  пошла
вниз и без всплеска легла на воду.
     Все участники эксперимента в  отглаженных  голубоватых  комбинезонах, с
надетыми поверх ярко-оранжевыми спасательными нагрудниками, в белых шапочках
с огромными  козырьками и прорезиненными мешками с личным имуществом в руках
выстроились на корме. Капитан произнес прочувствованную  напутственную речь,
и  члены  экипажа  "Дельфина"  под  громкие  звуки марша,  доносившегося  из
динамиков,  один за другим стали спускаться по шторм-трапу. Все расселись на
банках.  Матросы взяли багры и  по  команде  боцмана "Отваливай!" оттолкнули
шлюпку от  борта  судна.  Шлюпка  качнулась и отошла. Через  несколько минут
между  кораблем и шлюпкой  образовалась широкая синяя полоса воды. За кормой
судна вскипел бурун. Провожающие замахали руками. Корабль басовито гуднул и,
набирая скорость, двинулся к югу. Вскоре он растворился в голубоватой дымке,
окутывавшей горизонт.
     - Вот мы и одни, - сказал  Ракитин. - Давайте наводить порядок.  Каждый
разберитесь в своих вещах, а  то  повернуться негде.  Аварийные  продукты  и
анкерки  с   водой   -  под   корму.   Иванчиков  с  Лебедевым,  занимайтесь
благоустройством. Положите брезент на дно шлюпки, а поверх настелите одеяла.
Вы,  Слава,   со  своей  радиостанцией  устраивайтесь  возле   мачты.  Вадим
Сергеевич, -  обратился он к  Савину,  -  давайте  на корму.  Там для  вашей
лаборатории самое удобное место. В общем, ребята, располагайтесь  поудобнее.
Жить предстоит почти неделю.
     - С новосельем,  начальник. Неплохо  бы и стопочку поднести,  - сказал,
весело подмигивая, Коля Лялин, - ну хотя бы водички холодной.
     Но,  к  сожалению, в  первый  день  терпящим  бедствие по инструкции не
положено ни воды, ни пищи.
     За хлопотами  время летело быстро, и Демин едва не прозевал срок выхода
на связь с судном. Он поспешно вытянул на всю длину телескопическую антенну,
щелкнул  тумблером  и повернул  ручку  настройки, прислушиваясь к  посвистам
эфира. Наконец, настроившись на нужную волну, он поднес к  губам микрофон и,
нажав кнопку передатчика, стал вызывать "Академика":
     - "Дельфин", "Дельфин". Я "Дельфин-два". На связь...
     Судно  отозвалось сразу,  и  в  репродукторе  послышался  знакомый,  не
искаженный помехами голос начальника судовой рации Коли Щетинкина.
     - "Дельфин-два", "Дельфин-два". Я "Дельфин". Как слышите? Прием.
     Демин передал, что все в норме. Работа началась, настроение хорошее,  и
акул пока нет. Щетинкин напомнил, что на связь надо выходить каждые три часа
и,  пожелав успеха, отключился. Судно  бродило  где-то там,  за  горизонтом,
отрабатывая  очередной гидрологический полигон, а шлюпка  тем временем, чуть
покачиваясь на легкой волне, начала свой пятидневный дрейф к югу.
     К вечеру  океан  разгулялся. На  волнах появились белые барашки. Шлюпка
стала зарываться носом в волну. Зазвенели растяжки мачты.  Несколько человек
уже  лежали  пластом.  Ветер   продолжал  усиливаться,  и  Ракитин  тревожно
вглядывался в небо, пытаясь угадать, чем грозит непогода.



     Неспокойной была эта ночь. Шлюпка натруженно скрипела, то карабкаясь по
крутым  отрогам водяных холмов, то проваливаясь  в темные впадины между ними
Фонарь,  подвешенный   к  мачте,  раскачивался  из  стороны  в  сторону,   и
тускло-желтый зайчик  испуганно  метался,  перепрыгивая  с волны  на  волну.
Воздух был наполнен глухим гулом, протяжными завываниями,  стонами, шорохами
и всплесками. Ветер налетал порывами. Он неслышно  подкрадывался  к шлюпке и
вдруг,  выскочив из  темноты,  обрушивал на нее тучу  брызг,  с разбойничьим
свистом  рвал брезенты  и наконец,  яростно хлопнув на  прощание  полотнищем
флага,  уносился  прочь,  срывая клочья  пены  с  волн.  Шлюпка  тряслась  и
подпрыгивала,  словно телега  на булыжной  мостовой,  и  приходилось  крепко
держаться за бортики, чтобы не свалиться с жесткой шлюпочной банки.
     А  наверху все дышало покоем.  В бездонной  глубине  тропического  неба
перемигивались яркие звезды. Желтая молодая луна неторопливо плыла в вышине.
Ракитин не  заметил,  как  уснул. Его разбудила тишина.  Ветер стих.  Океан,
словно  утомившись,  замер. Рассвет медленно  стирал звезды  с побледневшего
небосвода, и  они  исчезали  одна  за  другой. Темные, словно вылепленные из
синей глины,  облака, тяжелые, неподвижные, гигантским  виадуком  застыли на
горизонте. В пролетах между его широкими опорами виднелось чуть порозовевшее
небо.  И  эти  краски  зари,  еще  робкие,  нежные,  были  первым  вестником
приближавшегося  солнца.  А  вот крохотный  оранжевый  бугорок появился  над
горизонтом. По заалевшему небу побежали алые  всполохи.  Бугор  вспучился и,
все ярче сияя в  ослепительном ореоле, превратился в огненный шар.  Он завис
над  горизонтом  на  мгновение  и  поплыл  все  выше,  выше,  заливая  океан
ослепительным светом.
     Ракитин  спустил ноги с банки, потянулся и, сладко зевнув,  вытащил  из
кармана  пачку  "Явы".  Там  оказалось  всего  две  сигареты, да  и  то  обе
сломанные.
     - Закурить есть?
     - Найдется, - отозвался с кормы Борис Петров, который, как и полагалось
капитану шлюпки,  нес  предутреннюю  - как ее  называют моряки,  "собачью" -
вахту.
     - Бросай! -  Ракитин ловко поймал брошенную пачку и,  вытащив сигарету,
щелкнул зажигалкой.
     - Ну, как дежурилось? - спросил он, глубоко затянувшись.
     - Дрожу, как цуцик. Вот не думал, что в  тропиках ночью такая холодина,
-  сказал  Петров.  - На  термометре  двадцать три градуса, а зуб  на зуб не
попадает.
     - Это от влажности. Наверное, сегодня все сто процентов. Гляди, сколько
росы выпало.
     Ракитин посмотрел на часы:
     - Пожалуй, пора будить народ.
     - Подъем! - возвестил вахтенный о наступлении утра.
     Все зашевелились. Из-под брезента высунулась одна взлохмаченная голова,
за ней другая, третья. Вскоре весь экипаж уже зевал и потягивался.
     Судя по  заспанным, помятым лицам, в первую ночь на  шлюпке  отоспаться
никому не  удалось. Впрочем, прохладный душ  быстро привел всех  в  чувство.
Ракитин  с Володиным втиснули между банками большой фанерный ящик, превратив
его в стол, накрыли его простыней, разложили приборы и приступили к  первому
медицинскому  осмотру.  Одиннадцать термометров отправились под  мышки. Всем
измерили артериальное  давление,  частоту пульса.  Все  по очереди подули  в
трубку  маленького  приборчика, определяющего  величину легочной вентиляции.
Получив  от  Володина  бланки  с  сотнями  различных  букв,  выстроившихся в
строчки,  испытатели вооружились карандашами и  по  сигналу врача  принялись
торопливо   зачеркивать   или  подчеркивать  нужные  буковки.  Затем  каждый
испытатель совершил путешествие на нос и после этого, вернувшись  на  корму,
вручил Савину  полную  до  краев  пузатую  полиэтиленовую флягу.  Содержимое
каждой такой фляги Савин измерит большим стеклянным цилиндром, определит его
удельный вес и кислотность.
     Но самой неприятной процедурой  для большинства оказалось  взятие крови
на  анализ.  Испытатели морщились,  ворчали,  отпускали  ехидные  замечания,
называли  Савина вампиром и  кровопийцей, но он невозмутимо  втыкал  в палец
иголку и ловко набирал алые капли в пробирки и пипетки.
     - Ну вот, теперь и позавтракать можно, - сказал  Игорь  Лапин,  потирая
руки от предвкушения утренней трапезы.
     Несмотря на качку, на отсутствие аппетита никто не жаловался. Поскольку
баночка консервов была рассчитана на четыре приема, а хранить остаток в жару
было  рискованно,  все разбились на  четверки. Партнеры  уселись  рядком  и,
причмокивая  от  удовольствия,  принялись  неторопливо  прожевывать   каждый
кусочек тушенки, заедая четвертинкой галеты, размоченной в морской воде (для
экономии  пресной).  Завтрак  завершили  кружечка  воды  и  несколько  долек
шоколада.
     Откушав,  каждый занялся  своим  делом. Одни прилегли с  книгой, другие
принялись заносить  в  дневник  (каждому была выдана тетрадь с переплетом из
текстолита  и подробным  вопросником  на обложке) впечатления  первых суток.
Демин, смочив спиртом тряпочку, заботливо  протирал телескопическую антенну,
на которой в местах сочленения уже осели кристаллики соли. Лебедев извлек из
мешка рыболовные снасти и, насадив  на крючки  кусочки мяса,  которыми перед
отплытием запасся на камбузе,  занялся ловлей спинорогов, объявившихся у нас
под кормой.
     Ракитин с Володиным приводили в порядок результаты утреннего осмотра, а
Савин занялся "консервацией" мочи. Из каждой фляги он отливал в бутылочки по
нескольку кубиков, а затем, добавив консервант, тщательно  заклеивал  пробки
липким  пластырем,  готовя  "пробы"  к  долгому   путешествию  на  землю,  в
институтскую лабораторию.
     С каждым  часом становилось все жарче. Ракитин взглянул на радиационный
термометр -  он показывал пятьдесят  шесть  градусов. Небосвод был  похож на
опрокинутую кобальтовую  чашу, в  центре  которой  прямо над  головой  сияло
ослепительное солнце.  Разговоры смолкли, все  словно  сникли,  придавленные
жарой.
     Ракитин снял майку, опустил за борт  и, слегка выжав, вновь натянул  на
себя.
     - Уф, хорошо, - сказал он, поеживаясь от холодных  струек, сбегавших по
спине. Его примеру последовал Володин.
     - Жаль, только высыхает она быстро, - сказал с сожалением Лялин.
     - Пожалуй, к концу дрейфа мы так  просолимся, что нами закусывать можно
будет, - сострил Радин.
     - Вот  и прекрасно. Просолимся  - дольше сохранимся, -  подхватил шутку
Лапин.
     Но как  бы то  ни было, все вдруг  повеселели.  И  действительно,  этот
нехитрый способ хорошо помогал переносить жаркое дыхание тропиков, поскольку
вода прекрасно выполняла  обязанности  пота,  который избавляет  организм от
излишков тепла.  Известно, что пот,  испаряясь, уносит с каждым граммом  581
калорию тепла.  Но,  образуясь  из водных  запасов организма,  он  тем самым
способствует  его  обезвоживанию,  особенно  в  тех   случаях,  когда  питье
ограниченно.
     Ракитин  уже не  раз во  время  экспедиции  проводил  на  палубе  судна
несложный  опыт.  Он  сажал  раздетых  догола  добровольцев  на  солнцепеке,
взвешивая  каждый час. За  три  часа под тропическим  солнцем все теряли  до
полутора  килограммов жидкости, а то и больше. Но, как только на испытателей
надели  рубашки,  разрешив  смачивать  их в ведре с  водой, потери  веса  не
превысили и пятисот граммов.
     Конечно, существовал еще более простой способ борьбы с жарой - купание.
     От  одного взгляда на эту  ласковую синюю гладь с температурой двадцать
восемь  градусов  от  желания  искупаться  сжималось  сердце.  Но  это  было
запрещено условиями эксперимента.  И  запрещение это обеспечивалось акулами,
которые поспешили начать свое бессменное дежурство у шлюпки  буквально через
несколько часов после высадки.
     К полудню  опять  посвежело.  Пошла крутая  волна, и вместе с  ней даже
самые  бодрые почувствовали себя неуютно.  Давал себя  знать пустой желудок.
Каждый  раз,  когда шлюпка опускалась в ложбину между волнами, под  ложечкой
тянуло и ком тошноты подкатывал к горлу.
     Савин и  Лялин скисли первыми. С  позеленевшими лицами  они  присели на
брезенте у мачты, уставившись помутневшим взглядом в одну точку.
     -  Нечего  сидеть. Ложитесь, -  сказал Ракитин.  -  Ну вот, так хорошо.
Голову запрокиньте назад. Глубже  вдох, и старайтесь  уловить  момент, когда
лодка идет на волну.
     -  Не  смущайтесь, ребята,  -  подбодрил их  Володин.  -  Даже  великий
флотоводец Горацио Нельсон всю жизнь страдал от морской болезни.
     -  И  кислую  карамельку  пососите,  -  посоветовал  Ракитин.  -  Сразу
полегчает.
     Волнение стихло только к вечеру. Укачавшиеся воспрянули духом. Скромный
ужин пополнился  гарниром  из  шуток. Едва  зашло солнце,  сразу  опустилась
темнота. Попытались спеть. Но хор получился жидковатым: никто толком не знал
слов.
     - Так у меня же гитара есть, - спохватился Лялин.
     Он извлек из-под брезента аккуратно укутанную в одеяло гитару, и под ее
аккомпанемент хор с воодушевлением исполнил "А я еду, а я еду за туманом, за
туманом и за шорохом тайги" и "А я бросаю камешки с крутого бережка далекого
пролива Лаперуза".
     - Дай-ка,  Коля, мне  гитару, - сказал Ракитин. Он прошелся пальцами по
струнам, и она отозвалась мягким гудением, Ракитин прокашлялся и, подыгрывая
себе  несложными аккордами,  запел хрипловатым, но  не  лишенным  приятности
голосом:

     Оставили немало "белых пятен"
     До наших дней Колумб и Магеллан.
     Но так же полон тайн и необъятен
     Великий, или Тихий, океан.

     И мы уходим в путь за облаками.
     Нас снова ждет неведомый маршрут.
     А те, кто нас считает чудаками,
     Пускай они, пускай они покамест
     подождут...

     И пусть всегда горит звезда надежды
     Среди обычных, повседневных дел,
     Чтоб ветер дальних странствий,
     как и прежде,
     Наполнил парус наших каравелл.

     Припев подхватили все хором,  и ветер унес в темноту последние строчки:
"А  те,  кто   нас   считает  чудаками,  пускай  они,  пускай  они  покамест
подождут..."
     Большая  желтая  луна  со  свитой  взлохмаченных  облачков плыла  среди
поблекших созвездий,  прокладывая  волшебную  золотистую дорожку  по черному
ковру застывшего океана.  Легкие дуновения ветерка  чуть  шевелили  флаг. На
юге,  осеняя  океан,  склонился Южный Крест - созвездие поэтов и романтиков.
Как-то  сами  собой  утихли разговоры.  Кого  сморил  сон, кто  погрузился в
воспоминания.



     Вокруг  до  самого  горизонта  простиралась  неподвижная  синяя  гладь,
отражавшая  мощный поток солнечного света. Блеск  был  нестерпим, и пришлось
нацепить очки-светофильтры. Солнце быстро  взбиралось по небосводу, поджигая
ватные  хлопья  облаков.  Ветер  вздохнул  в  последний  раз  и  затих.  Мир
погрузился в  жаркую тишину. Штиль. Тропический  штиль.  Точно  таким  его и
описывали  Конрад  и Стивенсон.  Зной подавлял,  лишал  сил  и  желаний.  Не
хотелось ни читать, ни писать, ни думать. Только  сидеть неподвижно и ждать,
когда неутомимое  светило укатится за горизонт. Но и  это  было бы  терпимо,
если бы не жажда. Сегодня ее почувствовали все по-настоящему. Но приходилось
сдерживать  свое  желание.  Слишком  уж  мала  была  норма  воды,  чтобы  ее
израсходовать  так  сразу,  по первому желанию.  Лишь  тогда, когда  терпеть
больше не  было сил,  шли на  поклон  к Володину. Он исполнял  роль главного
водочерпия.  В  ногах у него  красовался  деревянный бочонок,  сплюснутый  с
боков, - анкерок, в  котором хранилась пресная вода. Рядом  лежала  узенькая
металлическая  кружка  на  цепочке, называемая по-морскому  манеркой.  Выдав
жаждущему очередную порцию воды, он раскрывал толстую тетрадь учета и против
его фамилии ставил соответствующую цифру. Воду все пили крохотными глотками,
чтобы продлить удовольствие, и казалось, что в мире нет напитка вкуснее, чем
эта  прохладная,  чуть  отдающая  деревом  вода.  Чтобы она  не нагревалась,
бочонок обернули в несколько слоев брезента, и Володин обильно смачивал  его
забортной  водой. Способ  этот  был  известен  с  давних времен. Нагреваемая
солнцем вода испарялась и охлаждала стенки сосуда и его содержимое.
     - Ну, кажется, скоро  отдохнем от жары, - вдруг сказал Петров. - Гляди,
туча какая с востока ползет.
     Все оживились.
     И правда,  на  востоке  появилась  большая кудлатая  туча.  Она  быстро
приближалась, волоча за собой серый шлейф дождя. Его полупрозрачные складки,
развеваемые ветром, ложились на воду, покрывая ее мелкой рябью.
     -  Вот и возможность представится  узнать, сколько может дать  небесный
водопровод, - сказал Ракитин, стряхивая с себя сонную одурь.
     Мигом все бачки, канистры, пустые банки были  расставлены вдоль бортов.
Лебедев  с  Иванчиковым,  быстро  ополоснув  полотнище  из  белого  капрона,
расстелили  его  в  центре  шлюпки.  Но "фокус  не  удался".  Туча  нахально
проползла совсем рядом, и лишь  несколько крупных капель, словно в насмешку,
звонко  пробарабанили  по  тенту.  Эксперимент  по сбору  дождевой  воды  не
состоялся.  Впрочем,  никого  это  особенно не огорчило. Ведь все равно  наш
дневной  рацион не увеличился бы ни на йоту, а в  пополнении  запасов  мы не
нуждались.  На  случай  непредвиденных обстоятельств -  океан  есть океан, и
шутить с ним нельзя - в анкерах  на  корме хранилось сто литров. Вот если бы
экипаж нашей шлюпки оказался  в положении моряков байроновского  "Триниада",
когда  "семь  дней без  ветра  солнце пожирало бессильные,  недвижные  тела,
простертые, как трупы. Даль пылала в ней даже тень прохлады умерла. Ни пищи,
ни воды уже не стало...", наверное, на тучу обрушили бы град проклятий.
     Как же обеспечить пресной водой мореплавателей, потерпевших крушение? С
незапамятных времен это представляло важную, но трудноразрешимую проблему.
     Конечно,  всякий  предусмотрительный капитан  укладывал в  спасательные
шлюпки  бочонки  с  питьевой водой.  Но  она плохо сохранялась,  особенно  в
тропиках,  -  быстро  зацветала. Однако  приходилось  мириться. Ведь  и  эта
затхлая, отвратительная  на вкус  жидкость  была  счастьем. А чем же утолить
жажду, если и эти запасы на исходе? На что надеяться?  На росу, что выпадает
поутру на охлажденную поверхность  дерева и  парусины? Но ведь количество ее
столь  мизерно,  что  и  на одного человека не хватит. Может быть,  спасение
придет с  дождем? Вроде  бы в тропиках  дожди  нередки. Опасное заблуждение!
Уильям Уиллис за сто шестнадцать дней одиночного путешествия на плоту "Севен
систерз"  в Тихом океане впервые  воспользовался небесной  влагой  только на
семьдесят  шестые  сутки   после  выхода   из  порта  Кальяо.   Ален  Бомбар
приветствовал первый тропический ливень на двадцать третьи сутки плавания. А
по свидетельству  Алена  Брена,  соратника  знаменитого  Эрика  фон  Бишопа,
инициатора  и  руководителя  тихоокеанских  экспедиций  на  бальсовом  плоту
"Таити-Нуи", "против  всех ожиданий, за два с  половиной месяца плавания  не
выпало ни одного хорошего дождя".
     Конечно,  можно  воспользоваться  советом  Бомбара, сделав  поставщиком
воды... рыб.
     Ведь тело их почти  на 80% состоит из  воды. Надо только суметь извлечь
ее  из рыбьей плоти.  Правда, из  килограмма  морского окуня можно  выдавить
всего 50 миллилитров сока, но зато корифена дает около 300 миллилитров, а из
мяса тунца  или трески можно нацедить до  400 миллилитров мутноватой, сильно
отдающей  рыбой  жидкости, которая должна с  успехом  заменить пресную воду.
Бомбар  перед  отплытием  сконструировал  специальный  портативный  пресс  и
пользовался им все шестьдесят пять  дней  скитаний по океану, выдавливая сок
из  рыбьего  мяса. Вроде  бы  опыт  Бомбара  был достаточно  убедителен,  но
физиологи продолжали  сомневаться: уж  больно много в рыбьем соке  различных
посторонних  веществ.  Не  окажут  ли  они  на  организм  еще более  вредное
действие, чем морская вода?  Ведь в литре этого  "напитка" содержится 80-150
граммов жира, до 80 граммов белков и 350-400 моль-эквивалентов солей натрия,
калия, фосфора.
     Разрешить  эти сомнения  взялся английский ученый С. Хантер. Он отобрал
восемь  испытателей-добровольцев и поместил  их в тепловую камеру. Когда  на
третьи  сутки  у испытателей  появились  отчетливые  симптомы  дегидратации,
каждый  получил  по  250 миллилитров  воды, а четверым  из  них, кроме того,
выдали по  литру рыбьего  сока.  После  приема этого "напитка" у испытателей
резко,   почти  вдвое,  увеличилось   количество  мочи  (организм  торопился
избавиться от посторонних  веществ). И тем не менее часть жидкости оказалась
сэкономленной для остальных нужд организма. Таким образом, практический опыт
Бомбара  был подтвержден  научным экспериментом  Хантера. Впрочем, опыт этот
больше приемлем для мореплавателей-одиночек.  А если спасательный  бот полон
людей, тут уж  никакой рыбы  не напасешься.  И  наступит день,  когда угроза
смерти от обезвоживания станет неизбежной.
     Тяжелы  страдания путника,  заблудившегося в пустыне, но  тысячекратнее
муки его в океане. Человек видит сверкающую водную гладь, слышит шепот волн,
ощущает освежающее  прикосновение брызг  и не может утолить жажду, терзающую
душу и тело.
     Но почему  терпящий  бедствие  в океане  обречен на  муки жажды? Почему
нельзя прильнуть  губами к прохладным волнам и пить, пить,  пить?.. Разве не
морская вода спасла жизнь Пун Лиму, моряку из Гонконга, во время 133-дневных
скитаний по волнам  Тихого океана после гибели его корабля, торпедированного
японской  субмариной?  Счастливо  избежав  акульих  зубов,  он  добрался  до
спасательной  шлюпки. Запасы  продовольствия  и пресной воды  закончились на
пятидесятые сутки. Рыбы и птицы служили ему пищей, океанская вода - питьем.
     А  в том же 1942 году за  тысячи миль от него разыгралась в море другая
трагедия,   участниками   которой   стали   четверо   последних   защитников
Севастополя. В  ночь на 30  июля покинули  они  пылающий  крымский берег. Но
впереди  экипаж  маленькой  шлюпки  ждали  суровые испытания.  Банки  рыбных
консервов  и фляги пресной  воды хватило  ненадолго. Один  за другим погибли
краснофлотцы Михайлов, Потомошнев, Попов. На  тридцатый день в живых остался
лишь один - молодой  флотский врач Павел Ересько. Тридцать семь суток длился
неравный поединок с солнцем,  жаждой, голодом. С каждой минутой таяли  силы.
Спасение пришло, когда гибель  казалась неизбежной.  Шлюпку заметили с борта
турецкого парохода "Анафарта"... Ересько тоже пил морскую воду.
     И Бомбар во время похода по  Средиземному  морю  пользовался  ею: "Если
считать со  времени  отплытия из Монако,  то  в течение четырнадцати дней  я
утолял жажду морской водой".
     А  бесстрашный мореплаватель-одиночка  капитан бальсового  плота "Севен
систерз"  Уильям  Уиллис отмечал  в своем дневнике: "Я выпивал не менее двух
кружек морской воды и не испытывал от этого ни малейшего вреда".
     "Значит, морская вода пригодна для питья", - утверждали  ее сторонники,
вдохновленные примерами Бомбара, Уиллиса  и других людей, спасшихся в океане
благодаря морской воде.
     "Нет, - отвечали их оппоненты. - Морская вода - яд для организма".
     В их  числе был  Ханнес Линдеман -  врач из Либерии. Это он в неуклюжей
лодке-пироге, выдолбленной из ствола дерева, в одиночку отправился к берегам
Америки  следом  за  Бомбаром.   Преодолев  невероятные  трудности,  не  раз
оказываясь на волосок от гибели, он победителем вернулся на родину, чтобы 20
октября 1956  года снова выйти в океан  на складной  лодке "Либерия-III". Он
достиг земли через 72 дня (страх, одиночество, постоянное нервное напряжение
-  все  осталось  позади). Во  время  обоих  плаваний  Линдеман неоднократно
пробовал  пить океанскую воду. И каждый  раз ухудшение  самочувствия и отеки
ног  вынуждали  его прекратить  эксперимент. Все  неприятные явления  вскоре
исчезали.  Но стоило попробовать соленой воды, как они немедленно  возникали
вновь. Вот почему после опубликования рекомендаций Бомбара в печати Линдеман
выступил с резкими возражениями:  "С тех  пор как  существует  человечество,
всем известно,  что пить морскую  воду  нельзя.  Но  вот в Европе  появилось
сообщение  об  исследовании,  утверждающем  обратное,  -  при  условии,  что
организм не обезвожен. В газетном лесу оно расцвело пышным цветом и получило
горячий отклик у дилетантов.  Конечно, морскую воду можно пить,  можно и  яд
принимать  в  соответствующих  дозах.  Но  рекомендовать  пить морскую  воду
потерпевшим кораблекрушение по меньшей мере преступно".
     Самый  сокрушительный  удар по  сторонникам питья  морской  воды  нанес
английский  ученый  Р.  Маккенс.  Группа специалистов под  его  руководством
извлекла  из  архивов  Британского  адмиралтейства  документы  о  гибели 448
торговых судов в Атлантике во время второй мировой войны. Многие из двадцати
семи тысяч матросов и пассажиров, находившихся на борту, были вскоре спасены
подоспевшими кораблями. Часть людей погибла.  Но примерно пять тысяч человек
еще  много  дней после  кораблекрушения  носило  по  волнам  в  спасательных
шлюпках. Они  страдали от  голода и  от жажды. Но поразительно, что  из 3994
человек, отказавшихся  пить морскую воду, несмотря  на  недостаток  пресной,
погибло лишь  133 -  3,3%. В то же время из  997 моряков, пытавшихся утолить
жажду соленой  водой, умерло 387, т. е. 38,8%.  Конечно, можно предположить,
что и  в той и в другой группе часть людей погибала и по другим причинам,  а
не только от дегидратации. И все же цифры, представленные Маккенсом, звучали
весьма убедительно.
     Загадка губительного действия морской воды  заключается в  солях, что в
ней  растворены,  - солях  натрия, калия,  кальция,  магния и  многих других
элементов. Иногда их совсем немного,  всего три-четыре грамма в  литре воды,
как, например, в Финском  заливе. В Азовском и  Черном морях солей несколько
больше  -  10-18  г/л. В океанах их  количество  возрастает до 32-35 г/л.  А
например, в каждом литре  воды Красного моря содержится более сорока граммов
солей.
     Одно  из  поразительных  свойств   человеческого  организма  -   умение
сохранять гомеостаз - постоянство  своей внутренней среды. За этим бдительно
следят   бесчисленные   живые  датчики   -   хеморецепторы,   барорецепторы,
терморецепторы.  За концентрацией различных  веществ,  растворенных в жидких
средах  организма -  плазме крови,  лимфе,  межклеточной жидкости, наблюдают
свои дозорные - осморецепторы.
     Обычно  с  пищей человек получает примерно 15-25  граммов соли в  день,
главным  образом хлористого натрия.  Этого количества вполне достаточно  для
удовлетворения потребностей организма. Но едва он получит излишек солей, как
осморецепторы немедленно поднимают тревогу  и  не успокаиваются до тех  пор,
пока утраченное равновесие не будет восстановлено. Избыточные соли выводятся
с мочой  через почки, на  которых  лежит обязанность сохранять  осмотический
гомеостаз. Чтобы вывести каждый лишний грамм соли из организма, требуется по
меньшей мере  50  миллилитров жидкости  (2% - это максимальная  концентрация
раствора,  образующегося в почках). Если  выпить 100  миллилитров  океанской
воды, содержащей 3,5  грамма  солей, то, чтобы избавиться от них, необходимо
175 миллилитров жидкости, то есть помимо 100 миллилитров выпитой воды почкам
придется  "истратить"  из  внутренних  резервов  еще 75.  А  это  уж  совсем
невыгодно, так как будет способствовать дальнейшему развитию обезвоживания.
     Конечно, можно допустить, что часть солей организм все же использует на
свои нужды и  процентов  десять-пятнадцать  выпитой  воды перепадет тканям и
клеткам.  Тогда,  чтобы обеспечить потребности организма, ежедневно придется
выпивать не менее четырех-пяти литров горько-соленой воды.
     Но  при этом на  клубочковый аппарат  почек, выполняющий  очистительную
функцию,   ляжет  непосильная  нагрузка.  Рано  или  поздно   он  перестанет
справляться с работой, и  тогда концентрация солей в крови  и  тканях начнет
стремительно   нарастать.  Поражаются  почечная  ткань,  слизистая  оболочка
желудка, кишечника. Но особенно уязвима к действию солей центральная нервная
система.  Нередко у потерпевших  кораблекрушение и  не выдержавших  соблазна
утолить жажду океанской водой  наблюдались острые психические  расстройства,
сопровождавшиеся попытками к самоубийству.
     Вот  как описывает картину  гибели человека  от интоксикации, вызванной
океанской  водой,  английский  врач  Кришли:  "Жажда  утоляется  лишь  очень
ненадолго, и по  истечении короткого промежутка времени  человек  испытывает
еще большую  потребность в воде. Затем он  затихает,  его охватывает апатия,
глаза   стекленеют;   губы,  рот  и   язык  высыхают,  изо   рта  появляется
специфический неприятный  запах. Часа через два у человека начинается  бред,
сначала  спокойный, потом лихорадочный.  Сознание затемняется, в уголках губ
появляется пена, цвет лица меняется. Агония, как правило, протекает бурно, и
человек умирает, не приходя в сознание".
     И все же, несмотря  на запреты и противный, горько-соленый вкус,  люди,
мучимые  жаждой,  пили  океанскую  воду,   и  это  приносило  им   некоторое
облегчение.  Но  то небольшое облегчение, которое  они чувствовали  вначале,
лишь маскировало дальнейшее разрушительное действие солей на  клетки и ткани
организма.
     Физиологи долго ломали себе  голову, как  использовать морскую воду без
вреда для организма. Может быть, попробовать ввести ее человеку через прямую
кишку. Ведь  известно, что именно  в  толстом кишечнике происходит  обратное
всасывание  жидкости из  пищевой массы.  Если  вода,  рассуждали они,  будет
всасываться  быстрее,  чем  соли,  то  организм  успеет  использовать  часть
введенной  морской  воды  для  своих  нужд,  а  оставшийся  в  прямой  кишке
концентрированный солевой раствор легко удалить. Ведь в 1916 году английский
врач Грахам лишил себя питья на целую неделю, а вместо него ежедневно вводил
себе клизмой по  7,5 литра морской воды. При этом он не  только  не наблюдал
каких-либо  нарушений деятельности  желудка,  почек,  но даже  не  испытывал
жажды. Однако английские морские врачи Кришли и Алисон, проделав аналогичные
опыты  на нескольких добровольцах, получили отрицательные результаты. В 40-х
годах эксперименты провели американские физиологи. Возможно, толчком для них
было  высказывание  английского  коллеги  Питтарда,  что  морская  вода  при
ректальном   введении   менее  токсична,   или,   может   быть,   результаты
экспериментов Кришли и Алисона показались им недостаточно убедительными.
     Четверых испытателей-добровольцев, принявших участие  в  исследованиях,
посадили в  течение нескольких  дней на жесткую питьевую норму. Как только у
них появились выраженные явления обезвоживания, каждому ввели в прямую кишку
по  200  кубиков  трехпроцентного  раствора  хлористого  натрия.  Результаты
оказались  обескураживающими. Морская вода не только не  облегчила состояние
людей,  но и, наоборот,  их самочувствие  ухудшилось,  явления обезвоживания
прогрессивно нарастали: усилились жажда,  головная боль, слабость. Временами
наступало  затемнение  сознания.  А  в  пробах,  взятых   из  прямой  кишки,
содержание  солей  резко уменьшилось; значит, соли всасываются через  стенку
кишечника  значительно  быстрее,  чем  вода,  и,  следовательно,  этот  путь
использования морской воды неприемлем.
     И  все  же  спор  между  сторонниками  и  противниками морской воды  не
прекращался. Более того,  после широкого опубликования в печати рекомендаций
Бомбара и данных  экспериментов Ж.  Ори среди моряков стало распространяться
убеждение, что, дескать, "черт  не так  страшен,  как его малюют" и  морская
вода не столь уж ядовита, как это утверждают ученые.
     Это   могло  привести  к  серьезным   последствиям.  Тогда  Комитет  по
безопасности  мореплавания в  1959  году  обратился  к Всемирной организации
здравоохранения с просьбой высказать свое авторитетное мнение.
     В Женеву были приглашены крупнейшие специалисты по проблеме выживания в
океане, биологи и физиологи.  Профессора Р. А. Маккенс и Ф. В. Баскервиль из
Англии,  швейцарец  доктор  Ж.  Фабр,  французский  профессор  Ш.  Лабори  и
американец   А.   В.   Вольф.   Эксперты   внимательно   изучили   материалы
многочисленных   экспериментов   на   людях    и    лабораторных   животных,
проанализировали  случаи  использования  морской  воды терпящими бедствие  в
океане  и пришли  к  единодушному мнению,  что  морская  вода  разрушительно
действует на  организм  человека. Она вызывает глубокие  расстройства многих
органов и систем. Итак, на многолетнем  споре была наконец поставлена точка.
В памятках и инструкциях для моряков и летчиков всех стран появилось грозное
предупреждение: "Питье морской воды категорически запрещается".
     Но если воду морей  и  океанов  нельзя  пить  такой,  какая  она  есть,
следовательно,  надо избавиться от того, что делает ее опасной, - от  солей.
Надо любыми средствами удалить из нее все  эти хлориды,  сульфиты и фосфаты.
Можно  соорудить,  например,  нечто вроде портативного перегонного  куба  и,
нагревая соленую воду солнечными лучами,  превращать ее  в дистиллированную.
Конструкторы взялись за дело, и вскоре  в ряде  стран  были  сконструированы
дистилляторы для получения пресной воды терпящими бедствие  на море. Один из
таких дистилляторов, нашедших широкое применение  в наши  дни,  представляет
собой  прозрачный  пластиковый  шар, напоминающий  в  надутом  виде  большой
детский мяч. Внутри его находится второй "мяч", несколько  меньших размеров,
сделанный из черного,  поглощающего  солнечные  лучи материала.  Дистиллятор
надо  заполнить морской водой, надуть воздухом и, привязав к лодке,  пустить
гулять  по волнам. Солнце нагревает воду,  пар проходит по системе трубок и,
оседая на стенках  каплями  пресной воды, сбегает в  пластиковый  резервуар.
Однако  прибор этот  страдал одним,  но весьма существенным  недостатком:  в
пасмурный день и в ночное время он бездействовал.
     Остроумный выход из этого положения нашли конструкторы английской фирмы
"Данлоп",  специализирующейся на  изготовлении спасательного  снаряжения. Их
дистиллятор,  выполненный  в  виде  сферы из прозрачного  материала,  имел в
нижней  части  специальную  чашу,  обрамленную  тепловым  экраном  из черной
пленки.  Когда  дистиллятор  опускали за  борт, между  верхней  его  частью,
обдуваемой  воздухом, и нижней,  находящейся в  воде,  создавалась  разность
температур. Вода в чаше начинала испаряться и,  конденсируясь  на внутренней
поверхности  верхней полусферы, по  гидрофобному водоотталкивающему пластику
стекала  в  водосборник,  из  которого   ее   можно  было  отсасывать  через
специальную трубку.  Новый  дистиллятор  действовал в любую погоду,  днем  и
ночью и мог давать до полутора литров воды в сутки.
     Оригинальная  конструкция  опреснителя  была  предложена  американскими
инженерами.  Они вмонтировали в спасательный  пробковый жилет рамки-окна, на
которые  были последовательно натянуты черная  пластмассовая фольга, толстая
гофрированная бумага, водонепроницаемый, но пропускающий пары воды материал,
алюминированная  пленка  и,  наконец,  слой ткани.  Если  этот  своеобразный
конвертер периодически опускать в океан, а затем просушивать, за шестнадцать
часов в  пространстве  между  алюминированной  пленкой  и  паронепроницаемой
тканью накопится до полулитра пресной воды.
     Химики тоже  вложили  свою лепту  в проблему  получения пресной воды из
морской, предложив  осаждать  соли,  переводя  их  в  нерастворимый осадок с
помощью цеолитов*  и ионообменных смол. В  аварийных укладках на шлюпке тоже
хранились такие опреснители. В случае необходимости  брикет опреснителя надо
было  поместить в  специальный  резиновый  мешочек,  хорошенько  размельчить
пальцами  и добавить до  метки океанской воды. Подождав минут  пятнадцать  -
двадцать,  через трубочку-сосок можно напиться,  правда не  очень  вкусной и
прозрачной, но почти  пресной,  воды. И все же терпящим  бедствие  в  океане
требуется  такое  устройство, которое бы  не зависело  ни  от солнца, ни  от
запаса брикетов и могло служить долго, эффективно и многократно. Может быть,
будущее принадлежит  специальным мембранам, которые  сумеют пропускать воду,
задерживая   молекулы   растворенных   в   ней   солей.   Вечерело.   Солнце
ослепительным,.  оплавленным  по краям  золотым диском опускалось в  лепнину
туч,  причудливо  застывших на  горизонте.  И все  вокруг -  океан,  облака,
синеватый край небес - окрасилось в золотисто-багряные тона. Казалось, будто
пламя  пожарища  освещает клубящийся  над ним  дым. Темное лезвие  горизонта
разрезало солнечный диск  наполовину,  на две  трети,  и, едва  алая  долька
солнца  окончательно  растворилась  в океане,  все  вокруг  сразу  померкло,
посерело. Небо на западе приобрело  желтоватый,  тусклый оттенок.  Казалось,
ночь уже одержала победу над светом. Но нет,  на восточном склоне небес одно
за   другим,   словно   высвеченные   цветным   фонарем,   стали   возникать
сиренево-розовые  облака. Нежные. Полупрозрачные. Но вот  и они  потемнели и
словно  растворились  во  мраке,  опустившемся  на океан. Ракитин  расправил
брезент и улегся на спину, попыхивая сигаретой. Теплый влажный воздух словно
обволакивал  тело. Спать  не хотелось. В эту  теплую тропическую ночь  среди
океана  все вокруг  казалось  необыкновенным,  романтичным  и  волнующим:  и
сверкающие россыпи незнакомых созвездий, и тени облаков на  черной как смола
воде  с  серебристыми дорожками  отраженного  звездного света,  и неумолчное
перешептывание волн,  и  таинственные  всполохи  холодного огня,  стоит лишь
пошевелить веслом в воде, и ласковое прикосновение ночного ветерка.

     * Природные минеральные  вещества,  обладающие  способностью  связывать
катионы натрия, калия, кальция, магния.

     Наверное, такой ночи посвятил свои строки Уитмен:

     Ночь, у тебя южные ветры, ночь, у тебя
     редкие крупные звезды!
     Тихая, дремотная ночь - бездушная, голая
     летняя ночь.

     Или  нет.  К  сегодняшней  ночи,  пожалуй,  подходят совсем другие  его
строфы:

     Ближе прижмись ко мне, гологрудая ночь.
     Крепче прижмись ко мне, магнетическая
     ночь,
     Вскорми меня своими сосцами!

     Ракитин  улыбнулся  возникшим в  голове лирическим ассоциациям.  А  над
головой, медленно  кружась, уходили за горизонт  тропические звезды и грозно
чернели в бездонном пространстве "угольные мешки".



     Утро началось, как обычно.  Поднялись  чуть  свет.  Перегнувшись  через
борт,  рискуя  свалиться  в  призывно  слепящую  гладь,  совершили  утреннее
омовение.
     Володин спустил ноги с банки и вдруг удивленно воскликнул:
     - Рыба!
     -  А  вот еще одна  летучка,  -  сказал  Сашков,  поднимая над  головой
серебристую, похожую на селедку рыбку.
     - Это подарок от Нептуна за хорошее поведение, - сказал Ракитин.  - Вот
вам и подтверждение рассказов, что летучие рыбы,  привлеченные светом фонаря
или белизной паруса, залетают прямо в лодку.
     Впрочем, большинство из участников эксперимента слыхало  об этом  живом
даре  природы  страждущим  в  океане.  Экипаж славного "Кон-Тики"  регулярно
получал  добавку  к завтраку в виде нескольких летучек. "Обычно их бывало не
меньше  дюжины,  а  однажды  утром мы  обнаружили на  плоту двадцать  жирных
летучих рыб", - вспоминал Тур Хейердал. И Бомбар писал:  "Начиная с третьего
дня после отплытия и до самого конца плавания я каждое утро  находил в лодке
до пятнадцати летучих рыб".
     - А что, она, наверное, недурна на вкус, - вздохнул Лялин, рассматривая
летучку. - Жирненькая. Ее бы сейчас на сковородку, с лучком.
     -  Ну чего душу травишь? И так живот подвело, -  буркнул Сашков, глотая
слюну.
     -  Впрочем, если  посолить  малость, она  тоже  отлично  пойдет,  -  не
унимался Лялин. - Летучка  малосольная.  Да еще с пивом. Мечта  поэта.  - Он
сладко причмокнул губами.
     -  Ты  что,  нарочно   на  нервы  действуешь?  Ведь  сказано,  про  еду
помалкивать! - вдруг вскипел обычно невозмутимый Демин.
     -  Кончай,  ребята,  -  вмешался  Ракитин. - Поговорили и хватит. Нашли
из-за чего шум поднимать.
     -  А чего  он этот дурацкий разговор завел?  -  начал  было  Сашков, но
Ракитин прервал его:
     - Хватит! Успокойтесь. Больше о еде ни слова. Договорились?
     Ракитин по опыту многих экспедиций  знал, как важно не дать разгореться
спору. Его надо погасить в самом зародыше, иначе неприятностей не оберешься.
     Жара, недостаток воды, голод - все это давало себя знать, складывалось,
наслаивалось одно на  другое,  и нервы натягивались, словно струны на колки.
Еще  вчера  он  почувствовал,  как  в  нем  без  всякой  причины поднимается
раздражение, и он едва  не сделал  резкого замечания Сашкову, начавшему, как
обычно, донимать Лапина ехидными вопросами. Но вовремя сдержался.
     -  Все. Кончай  базарить, ребята.  Пора делом  заниматься.  А  то Вадим
Сергеевич совсем истомился, вас ожидаючи.
     - Давай подходи, не задерживайся, - подхватил  Савин, помогая  Ракитину
сбить напряжение,  - не то иглы заржавеют.  Давай,  Вася, -  обратился  он к
Сашкову, - тебя без очереди.
     - Иголку ему потолще подбери, - крикнул Петров, - чтоб шум не поднимал!
     -  Ну ладно,  ладно,  -  добродушно-ворчливо  отозвался Сашков.  - Чего
прицепились?
     Пожар так же  быстро  утих,  как и разгорелся. После завершения осмотра
все разбились на тройки и  четверки в предвкушении законного завтрака.  Если
бы кто-нибудь  со стороны взглянул на эту картину, он был бы крайне удивлен,
с  какой серьезностью  четверо взрослых, вполне интеллигентных  и нормальных
людей, рассевшись кружком,  делят стограммовую баночку  говяжьей тушенки. Ее
содержимое  разрезали  на  четыре кучки, и Лебедев, повернувшись  спиной, на
вопрос "Кому?" говорил: "Петрову, мне, Лапину, Демину".
     -  Да,  не  мешало  бы поесть поплотнее, -  вздохнул  Демин, слизывая с
ладони галетные крошки. - Я бы даже от планктона не отказался.
     - А ты его налови и пожуй, - сказал, подмигивая, Лапин. - Его  Хейердал
знаешь как  расхваливал.  Наверное,  отличное  блюдо. Как,  доктор, верно  я
говорю?
     -  Может, Хейердал его и  расхваливал, но я бы  лично есть  не стал. Уж
больно  вид  у  него  неаппетитный,  -  пожал  плечами  Володин,  поглаживая
порыжевшую на солнце бородку.
     - А мне он понравился,  - сказал Ракитин. - Во время прошлой экспедиции
гидробиологи  нам  целую  кружку планктона  презентовали.  Мы его  посолили,
поперчили. На вкус он что-то вроде смеси морской травы с креветками.
     - А здоровью он не вредит? - поинтересовался Лялин.
     - Ты попробуй поешь. Вот мы и узнаем, - заметил Сашков.
     - Чего ты зря  людей пугаешь, - вмешался Лапин. -  Вот болгарин Папазов
14  дней подряд питался одним планктоном, и ничего - остался здоровехоньким.
А через  два  года,  когда женился,  свою молодую супругу  уговорил  принять
участие в своем эксперименте  в  качестве испытателя. Видимо,  им обоим  так
понравился планктон,  что они  приобрели небольшую лодку  и махнули  на  ней
через  Атлантику. Плыли они почти два месяца и все это  время использовали в
пищу планктон. Вот так-то!
     -  А  Бомбар считал, что у  него не  было  авитаминоза, потому  что  он
регулярно ел планктон, в котором много витамина "С", - вмешался Володин.
     - Думаю, что тут Бомбар, видимо, ошибся, - заметил  Ракитин.  - Мы  и в
Индийском и в Атлантическом делали анализы проб планктона, и оказалось,  что
аскорбинки в нем - кот наплакал. Примерно миллиграммов десять - двенадцать в
ста  граммах планктона.  Сами  понимаете, что,  доведись  нам обеспечиваться
витаминами  за  его  счет,  пришлось  бы в день  съедать  не  меньше полкило
планктона.
     - Это не  проблема, - воскликнул Лапин. -  Если  пожелаете,  я вам хоть
килограмм наловлю.
     -  А  ты налови,  вместо  того  чтобы  разглагольствовать, -  предложил
Сашков.
     - Вот и наловлю.
     Игорь  полез в ящик под  банкой. Покопавшись, он достал кусок тоненькой
капроновой  сетки.  Приспособив  к  ней  шнур,  он  пробрался  на  корму  и,
перегнувшись  через  борт,  погрузил сетку  в воду. Минут через  двадцать он
извлек сетку, в которой виднелась густая, зеленоватая, терпко пахнущая морем
масса.
     - Ну  вот, угощайтесь, - сказал он, вываливая планктон на подставленную
тарелку.  -  Ночью,  когда  начнется  вертикальная миграция рачков и  прочей
мелюзги, я вам еще больше поймаю.
     Однако желающих отведать это блюдо почему-то не нашлось.
     -  А  ведь  зоопланктон,  насколько  я знаю, не  так  уж безвреден  для
организма  человека,  - сказал  Володин. -  Некоторые его  представители,  и
особенно   микроскопические   морские   жгутиконосцы   динофлагелляты,   или
перидинеи, очень даже ядовиты.
     Действительно,  планктон  может  оказаться  весьма  опасным. Отравление
наступает минут  через десять  - пятнадцать после еды, сопровождаясь сильной
рвотой. Потом начинается понос, появляются сильная слабость, головокружение.
Немеют   губы,   язык,  кончики  пальцев,   а  нередко  развивается  паралич
конечностей.
     Чтобы  избежать  неприятности, лучше  поначалу съесть его буквально "на
кончике ножа". Если через пятнадцать  - двадцать минут нет никаких симптомов
отравления, можно есть его без опасения.
     Спор о пользе и вреде планктона мог продолжаться до бесконечности, если
бы его не прервал громкий возглас вахтенного:
     - Эй, смотрите, корифены! Одна, две, три... Да их целая стая.
     Это   действительно   были    корифены.    Их   сплюснутые   по   бокам
голубовато-серые  тела  оканчивались  острым  ярко-желтым  хвостом.  Широкий
спинной  плавник,  похожий  на  раскрытый   веер,  отливал   синевой.   Чуть
подрагивали изящные, словно крылья бабочки, желто-зеленые боковые плавнички.
Краски были необыкновенно яркие, сочные, и корифены сверкали и  переливались
в солнечных лучах,  пронизавших воду. Голова с большим крутым лбом придавала
им  сходство  с бульдогом.  Стая  продефилировала  мимо нас в четком  строю,
сделала  круг и  вернулась снова. Только две  рыбы  отделились  от компании,
помчались к  поверхности, выскочили  из  воды  и  плюхнулись обратно, подняв
фонтаны брызг.
     Все  рыболовные  снасти  мигом  были приведены в боевую готовность.  Но
корифены  не  обращали внимания ни  на кусочки галет, ни на  тушенку, ни  на
морские сухари. Пока мы раздумывали насчет приманки, Сергей Иванчиков сорвал
с плитки шоколада обертку, насадил на крючок и бросил за борт. И - о чудо! -
вся  стая устремилась  к посверкивавшей  в воде пластинке станиоля. Одна  из
корифен,  оказавшаяся  наиболее проворной, опередила  остальных  и,  ухватив
приманку, метнулась в  сторону. Но не тут-то  было! Сергей ловко подсек ее и
под торжествующие крики втянул  в лодку.  Одну за другой  выудили еще тройку
корифен.  Они бились,  подпрыгивали, забрызгивая брезент кровью. Наконец все
они  утихли.  Но буквально  на глазах происходила метаморфоза. Яркие, сочные
синие и желтые краски стали меркнуть, тускнеть. И  вскоре осталась лишь одна
- серебристо-серая - краска смерти.
     В  каждой  из  корифен  было  не меньше  трех-четырех  килограммов.  Их
выпотрошили, густо посыпали солью,  вставили в  брюшко  распорки и  повесили
вялиться на солнце. Вкус мяса корифен был  всем хорошо знаком. В дни удачных
уловов корабельные коки буквально закармливали экспедицию корифеной в разных
видах - жареном, вареном, в  супе и в  заливном.  Корифен вялили, коптили, а
экспедиционные гурманы предлагали желающим отведать  корифену по-таитянски -
сырые ломтики рыбы, вымоченные в лимонном соке.
     Успешная  рыбная  ловля позволила лишний  раз убедиться,  что  даже при
небольших  навыках  океан  не  даст   помереть  от  голода,  тем  более  что
большинство обитателей океана съедобно. Большинство. Но далеко не все.
     Встречаются и такие,  что, отведав их мяса, а тем паче икры, печени или
молок, рискуешь отправиться на тот свет. Впрочем, даже не будучи ихтиологом,
можно  по некоторым признакам предположить, что  пойманная рыба  относится к
числу ядовитых. Многих из них чудесница природа окрасила в феерические яркие
тона.    Некоторым,    например   скорпене,    или    камень-рыбе,   придала
устрашающе-уродливый вид; других,  как фугу, лишила рыбьей  чешуи,  но  зато
наградила "клювом"; третьих украсила многочисленными колючками, на манер ежа
(диодон, или  рыба-еж) , или покрыла  тело  твердыми пластинками  (кузовок).
Ловца в тропических водах должны насторожить крохотные брюшные  плавники или
полное их отсутствие.
     Обитатели  океана  не  обижали  нас невниманием.  С рассвета до  заката
вокруг нас серебряными искрами взмывали в воздух бесчисленные "летучки". Они
проносились над волнами, словно крохотные сверкающие планеры, восхищая своим
долгим  парящим   полетом.   Под   кормой   поселилась  стайка   причудливых
лупоглазеньких спинорогов, охотно поедавших крошки галет, которые мы уделяли
им со своего скудного стола.
     Сегодня   нас   посетили   корифены,   а   "дежурные"   акулы,   видимо
взбудораженные  появлением  корифен, вдруг поднялись  к поверхности  и стали
описывать  вокруг шлюпки  медленные круги. Их  могучие, полные  скрытой мощи
тела,   плавно   сужавшиеся   к   хвосту,  восхищали  совершенством   формы.
Треугольные,  отброшенные  назад  грудные плавники придавали  им  сходство с
какими-то  сверхсовременными  боевыми  самолетами.  Акулы плыли неторопливо,
чуть шевеля грозными хвостами. Лучи солнца, пронизав прозрачную  линзу воды,
разбивались  о  коричневую  акулью  шкуру, по  которой, образуя  причудливое
кружево,   извивались  серебристые  блики.  Из-под  воды,  словно  перископы
подводных  лодок,  выглядывали   их  треугольные,  в  белых  пятнах  спинные
плавники, прославленные писателями-маринистами.
     Корифенья  стая  двигалась  чуть  в отдалении.  Видимо,  эти  океанские
красавицы были  вполне уверены  в "быстроте ног"  и  нисколько  не опасались
грозного противника. Впрочем, и акулы не делали никаких попыток к нападению.
Но этот негласный мирный  договор мигом нарушался, когда корифена попадалась
к нам на  крючок.  Тут  уж акулы  не дремали.  Куда девалась  их  постоянная
флегма.  С  необычайной  ловкостью  акула делала  поворот  и,  словно  живая
торпеда, устремлялась к бьющейся на  крючке  корифене.  И как ни спешили мы,
подтаскивая рыбу к борту, акула всегда оказывалась проворнее. Могучим рывком
настигала  она свою жертву и,  ухватив своими страшными челюстями,  неистово
трясла  ее  из  стороны  в   сторону.  Через  несколько  мгновений  половина
здоровенной  рыбины исчезала  в акульей пасти.  Невольно думалось: "Вот  так
свались кто-нибудь  за борт, его, наверное, постигла  бы столь  же печальная
участь..."
     Наконец Савину надоело  это  безостановочное зловещее кружение акул,  и
он, насадив на крючок кусок корифеньего мяса, швырнул его за борт. Едва мясо
шлепнулось  в воду,  как ближайшая акула  схватила приманку  и  забилась  на
крючке.  Акула попалась  небольшая, метра  полтора.  Ее  подтянули к  борту,
набросили  на хвост петлю  и втянули  в  лодку.  Держать ее пришлось крепко,
иначе бы она натворила безобразий. Хищницу ожидал  бы бесславный конец, если
бы  на ее боку  не  обнаружили прилипало  - небольшую, сантиметров двадцати,
бурого цвета рыбешку. Прилипало мигом оценила обстановку и, "отклеившись" от
своего хозяина,  плюхнулась на брезент. К акуле все тут же потеряли интерес.
Ее отправили обратно за  борт  и  занялись  прилипало. Там, где у нормальной
рыбы должен  был находиться спинной  плавник,  виднелась овальная  присоска,
похожая  на  рифленую  подошву кед. Биологи рассчитали,  что  каждые ее  6,5
квадратных сантиметра обладают присасывающей силой около семи килограммов.
     Если прилипало бросить неподалеку от  крупной рыбы, черепахи или лодки,
она   устремится  вперед  и  намертво  присосется  к  новому  хозяину.   Эта
особенность прилипало  давно  была замечена человеком, и  он приспособил эту
рыбешку  для ловли черепах.  Впервые  такую охоту  описал в  1511  году Пьер
Мартир, спутник Христофора  Колумба, посетивший в  1499  году  вместе с  ним
местечко Джарджинелла-де-ла-Рейн на острове Куба.
     Ныне рыбаки  Занзибара  и  Мадагаскара,  Кубы, Перу  и  Австралии часто
пользуются помощью  прилипало для  поимки черепах. Одни  привязывают длинный
шнур  прямо к  ее  хвосту  и,  дождавшись, когда  она намертво присосется  к
добыче, тянут  их  обеих к  лодке.  Другие просовывают веревку через  рот  и
жабры.
     Жители Коморских островов и Торресова  пролива,  считая все эти способы
ненадежными,  так как тело  рыбы покрыто толстым слоем слизи и веревка может
соскользнуть, протыкают  черепаховой иглой отверстие  у основания хвостового
плавника, затем вставляют деревянную палочку, а когда ранка затянется, к ней
крепят линь.
     Спустилась  ночь.  Небо затянуло  облаками, и  сразу  стало  сумрачно и
тревожно. Ракитин приказал зажечь еще два  фонаря - на носу и на корме. В их
неярких лучах в воде  мелькали тени кальмаров, охотившихся  за  "летучками".
Лапину  удалось  поймать  одного,  закинув  специальный  крючок, похожий  на
оранжевое  веретено  с  двумя  венчиками  загнутых   стальных  игл.  Кальмар
шлепнулся  на   дно  лодки,   выпустил  струю  чернильной   жидкости  и   из
стеариново-белого превратился мигом в темно-красного.
     - А  ведь из него  можно изготовить миллион блюд,  - мечтательно сказал
Демин. - Меня на судне угощали таким жареным кальмаром с картошкой и луком -
пальчики оближешь.
     - Еще бы. Он  же  по питательности  превосходит  говядину.  В нем белка
почти двадцать процентов, - подтвердил всезнающий Лапин.
     - Как  бы вы сами на обед к кальмарам не попали, -  пробурчал Сашков. -
Вот  вылезет сейчас  из темноты гигантский кальмар,  и будет вам картошка  с
луком.
     - Ладно сказки рассказывать, - сказал Лебедев.
     - Да  какие тут  сказки, - возразил Лапин. -  Я читал, что  встречаются
кальмары  килограммов на триста и длиной метров двадцать.  Вот вылезет такое
чудище - и не обрадуешься.
     -  Говорят,  на  теле  кашалотов   видели  следы  присосок   гигантских
кальмаров,  - осторожно  вмешался  Иванчиков,  который обычно больше  слушал
разговоры,  чем  принимал  в  них  участие.  -  Вроде  бы  даже бывает,  они
схватываются с кашалотами.
     - Вот уж липа так липа, - засмеялся Лапин. - Да в кашалоте тонн сорок -
пятьдесят,  а в  кальмаре и  трети  тонны  нет.  Какая уж тут борьба. Просто
кашалот, наверное,  пытался стряхнуть  его,  чтобы хорошенько закусить.  Вот
почитай Несиса. Он большой дока по кальмарам.
     Ракитин не  принимал участия в споре.  Он перегрелся  на солнце. Голова
была тяжелой. Клонило ко сну.
     Он было  задремал,  как вдруг странный  металлический звук заставил его
вскочить на ноги. Все тоже проснулись, всматриваясь в темноту.
     Но все было  тихо, никаких  признаков чего-нибудь  постороннего. Может,
это металлические баки, вделанные по бортам шлюпки и нагретые дневным жаром,
издали этот подозрительный звук.  Но еще долго никто  не мог  уснуть, и  все
разговаривали вполголоса,  высказывая  предположения о  происхождении  этого
странного звука.
     Как-то  Ракитин  прочел  повесть "Пилар".  "На  море,  окутанном ночным
мраком, все случается  внезапно, - писал Ю. Папоров, - все  способно вызвать
тревогу  - и  неожиданно хлопнувшая снасть, и  резкий  крен судна.  Особенно
тревожно ночью в тропических водах, где хищники дерзки и прожорливы".
     Сейчас  он не мог не согласиться  с автором. Тем  более он понимал, что
сказывается  психическая  нагрузка и никто  не  остался к  ней безразличным.
Недаром,  просматривая дневники,  он поразился записи,  сделанной  Сашковым:
"Ночью просыпался несколько раз: черная  птица кружит над шлюпкой в темноте,
машет крыльями и этим  вызывает неприятное чувство, которое скорее похоже на
страх. Было бы ружье - застрелил".
     Ракитин вспомнил, что прошлой ночью действительно над шлюпкой пролетела
какая-то птица, но  не придал этому значения. Однако,  как оказалось, не все
отнеслись к этому безучастно.



     К полудню ветер стих. Океан застыл  в полной неподвижности.  Это жаркое
безмолвие  не  нарушалось  ни плеском  воды, ни привычным  скрипом мачты, ни
короткими  хлопками  флага. Даже  летающие рыбы, развлекавшие разомлевший на
дневной  жаре экипаж "Дельфина", исчезли. Корифены тоже пропали. Штиль. Мозг
охвачен оцепенением, каким-то пугающим безразличием ко всему окружающему. Не
хочется ни двигаться, ни говорить, ни читать.
     -  Искупаться  бы, - мечтательно протянул  Сашков. Но его идея не нашла
поддержку: акулы продолжали свое бессменное  дежурство неподалеку от лодки и
их расплывчатые очертания темнели в глубине под нами.
     -  Пожалуй,  приму-ка  я душ. Может,  полегчает,  -  сказал Лебедев  и,
перегнувшись  через борт, зачерпнул полные пригоршни воды.  -  О  черт!!! Он
отдернул  руки и  откинулся на банку. На его  правом предплечье расплывалось
багровое пятно.
     -  Кажется, меня какая-то гадость укусила, -  пробормотал он, испуганно
потирая руку.
     Мы  кинулись  к борту. На  голубой  поверхности  воды  плавали  десятки
небольших,  переливавшихся  красками шариков.  Словно  кто-то  играючи выдул
мыльные пузыри.
     -  Так это же физалия, - сказал Лапин, пытаясь сачком  выудить из  воды
пузырек побольше.
     - Точно, физалии, - подтвердил  Ракитин.  - Откуда их столько принесло?
Быстренько давайте медицинскую сумку.
     Пока доставали медикаменты, спирт, открывали патрон со шприцем, Герману
стало  совсем  худо.  Его  знобило.  Ярко-красная  опухоль  поползла  вверх,
захватывая предплечье и плечо.
     - Дышать нечем, - простонал Герман.  - Выдыхать  трудно. И грудь болит,
спасу нет.
     Он  побледнел,  на  лбу выступил холодный пот,  и он  судорожно  глотал
воздух.
     "Быстро, быстро  кофеин с кордиамином". Ракитин набрал  полный  шприц и
ввел препараты под кожу. Германа уложили на одеяло, дали таблетки димедрола,
а  чтобы предупредить болевой шок, сделали  укол пантопона. Руку обильно, не
жалея пресной  воды,  обмыли и тщательно протерли спиртом.  А Савин, разведя
нашатырный  спирт,  дал  Лебедеву  выпить стопку, как  рекомендуют  в  таких
случаях  специалисты.  Лицо  Германа порозовело.  Стало  легче дышать.  Боль
немного поутихла,  а  часа через полтора  и совсем  исчезла. Только  красное
пятно на предплечье еще напоминало о пережитом приключении.
     Физалия, доставившая  Герману такие страдания, - это медуза-сифонофора,
удивительное  создание,  получившее  название  свое  по  имени доктора  Мари
Физаликс, которая открыла ее и описала. Это целая колония полипов, каждый из
которых имеет  свои  "обязанности".  На плаву  физалию поддерживает овальный
плавательный пузырь  пневматофор, заполненный газовой  смесью из  кислорода,
аргона и азота.
     Пузырь - сложный  гидростатический аппарат, изменяющий в зависимости от
условий  свой удельный  вес.  Едва усиливается  волнение, как  стенки-гребни
немедленно сокращаются, выдавливая излишек газа, и физалия, словно подводная
лодка, идет на погружение. Как  только  наступает затишье, особые железистые
клетки  заполняют опустевшие  емкости газом,  и сифонофора вновь  всплывает,
сверкая на солнце голубыми, фиолетовыми и пурпурными красками. За эту  яркую
расцветку ее  и назвали  "португальским линейным  кораблем"  ("португальский
кораблик"), поскольку португальские моряки, как правило,  ярко  раскрашивали
свои каравеллы.
     Яд  физалий  напоминает  по своему нервно-паралитическому  действию  яд
кобры.  Если морской свинке или собаке  ввести  под кожу даже небольшую дозу
яда, они погибают. Яд этот необычайно стоек к высушиванию и замораживанию, и
щупальца  сифонофоры,  пролежавшие  в  течение  шести  лет  в  холодильнике,
прекрасно сохраняли свои токсические свойства.
     Но для  человека  яд сифонофоры крайне  опасен. Известно немало случаев
гибели людей после обширных ожогов, нанесенных ее стрекательным аппаратом.
     В прибрежных водах Филиппин и Британской Колумбии, у берегов  Японии  и
Сахалина среди густых прибрежных зарослей  морской травы зостеры встречается
другая ядовитая гидроидная  медуза  - гонионема. Сквозь прозрачную ткань  ее
маленького,  всего  17-40  миллиметров  в  поперечнике, колокола,  по  краям
которого свешивается 6080 щупалец, видны четыре коричнево-красных радиальных
канала,   образующих   крест.   За  этот  своеобразный  рисунок  ее  назвали
"крестовичком".
     Врачам Приморья и Сахалина не раз приходилось оказывать  помощь  людям,
пострадавшим от  встречи с гонионемой.  Впервые  полную  картину  отравления
подробно  описал  в 20-х  годах владивостокский  врач А. Барри. Обычно люди,
купавшиеся  неподалеку от берега,  вдруг  вскрикивали от боли и, выскочив из
воды,  обнаруживали на теле красноватое пятно с мелкими  белыми  пузырьками.
Иногда  сразу,   а  чаще  минут  через  пятнадцать  -   двадцать  появлялось
мучительное  чувство  удушья. Особенно  трудно  было  сделать выдох. В груди
теснило.  Сердце билось с перебоями. Немели кончики пальцев,  а в пояснице и
суставах  нарастала тупая  боль.  Все  эти явления  продолжаются четыре-пять
суток и затем постепенно стихают и исчезают, не оставляя последствий.
     Но  особенно  опасна  для  человека  совершенно  прозрачная,  а  потому
незаметная в воде небольшая  медуза  морская оса.  Яд ее настолько токсичен,
что, ослабленный в 10 000 раз, убивает морскую свинку через несколько секунд
после инъекции. Человек, "ужаленный" морской осой, если не подоспела помощь,
нередко погибает от паралича дыхания.
     В конце  60-х годов австралийский ученый Р. Джордж,  изучавший ядовитых
морских животных тропических морей, опубликовал любопытные  данные о  гибели
людей в австралийских водах по разным причинам. Оказалось, что  морская  оса
имеет на своем счету гораздо больше жертв, чем самая хищная из акул.
     Не  менее токсичен  яд  кубомедузы хиропсалмус,  встречающейся в  водах
южных морей.
     Сколько известных и еще неизвестных опасностей подстерегает странника в
океане! Они  скрываются  в  нежных  икринках  и сочном мясе рыб,  вызывающих
тяжелые  отравления; они  заключены  в  ядовитых  лучах плавников  уродливой
каменной  рыбы и  в розовом  оперении изящных крылаток, в зазубренных  шипах
скатов, в колючках  круглого,  как футбольный  мяч,  диодона и  неприметного
дракончика, в хрупких иглах морских ежей и отравленном жале моллюсков конид.
А смертоносные укусы морских змей, бесшумно скользящих среди океанских волн!
     Осторожность, осторожность и еще раз осторожность!
     К вечеру невдалеке пролетела стайка птиц. В них сразу признали фаэтонов
- по их нарядному бело-розовому оперению,  исчерченному черными полукруглыми
полосками,   по  длинным  хвостовым  перьям  и,  главное,  по   характерной,
отличающей их от других морских тропических птиц "голубиной" манере полета с
частым взмахиванием крыльев. Судя по птичьим стаям, где-то неподалеку от нас
должна была находиться  земля. Во всяком случае, так утверждают инструкции и
справочники для терпящих бедствие в океане.
     Но "все врут календари". До ближайшей суши было по меньшей мере  тысячи
полторы миль. Нас эти ошибки не  очень расстраивали, но если поставить  себя
на  место  тех  несчастных,  которым  эти признаки  земли вселяли  напрасную
надежду?
     В  роли такого  обманутого  оказался  Бомбар.  Однажды  он  увидел трех
фрегатов  -  могучих  птиц   с  тяжелым  крючкообразным  клювом  и   длинным
вилообразным  хвостом.  Они  появились  над  "Еретиком"  и,  распустив  свои
двухметровые черные, заостренные к  концам крылья, величаво парили, опираясь
на  воздушные струи.  По утверждению  "знатока", автора американской брошюры
для терпящих бедствие, "три птицы вместе - до берега 60-80 миль".
     "Значительное  число  птиц-фрегатов  свидетельствует  о том, что  земля
находится примерно в ста милях. Еще с неделю назад я их видел немало и с тех
пор прошел миль триста", - писал А. Бомбар. Действительно,  он увидел  их  6
декабря, но прошло  еще томительных семнадцать  суток,  прежде  чем  вспышки
света маяка известили о том, что долгожданный Барбадос уже близок.
     Ровно в семнадцать часов Демин вышел на связь с судном. После  обычного
обмена любезностями радист передал микрофон капитану.
     - Здравствуйте, Виктор  Петрович.  Как  дела, как  себя чувствуют  ваши
подопечные?
     - Спасибо. Все в порядке, - доложил Ракитин.
     - Просьба  к  вам от  лица руководства экспедиции. У  нас буи сорвало с
якорей, и они пошли гулять. Поэтому очень нужна ваша помощь.  Не могли бы вы
подрейфовать еще денек, чтобы облегчить их пеленгацию?
     Рация  работала  отлично,  и  каждое слово  капитана звучало  громко  и
отчетливо.
     - Они что там, ошалели?! - воскликнул Сашков.
     - Пускай сами дрейфуют, - крикнул с кормы Савин.
     - Кончать надо это дело. Сказано, пять суток - так пять суток. Я больше
не согласен, - негодующе сказал Демин.
     - Какая чушь! - громко возмутился Ракитин. - Они что, с луны свалились,
не понимают, что эксперимент рассчитан ровно на пять суток и ни на  один час
больше? Что за легкомыслие? Что за... - Он неожиданно замолк и  схватился за
голову.  - Идиот!  - воскликнул он. -  Ведь я же об этом просил, сам заранее
договорился  с  капитаном  и сам  попался.  Это  же  просто  психологический
эксперимент, и никто дрейф продлевать не собирается.
     Все уставились недоумевая  на Ракитина. И  вдруг  до  всех дошел  смысл
того, что он говорил. Раздался смешок, другой.
     - Вот это хохма, - смущенно сказал Лялин.
     - Да, клюнули мы. Как дети, - отозвался Радин. - Ну и дела.
     Последняя   ночь  тянулась   ужасно  медленно.   То  один,   то  другой
присаживались  на банки  и, закурив, молча  следили,  как  ветерок уносит  в
темноту алые искорки.
     С рассветом  все засуетились, стали укладывать в мешки книги,  тетради,
словно пассажиры перед приходом поезда к месту назначения.
     Демин уже связался по радио с судном, и вся честная компания замолчала,
радостно    прислушиваясь   к   голосу   судовой   рации:    ""Дельфин-два",
"Дельфин-два".  Я "Дельфин". Идем  к вам.  Поздравляем с успешным окончанием
работы".
     Судно, ослепительно белое, появилось в  утренних лучах  солнца. В честь
участников эксперимента  капитан  приказал  спустить парадный  трап,  и они,
обросшие,  исхудавшие, с трудом  сдерживая радостные  улыбки,  поднялись  на
палубу,  которая странно раскачивалась под  ногами. Вся экспедиция собралась
на  кормовой  палубе, и каждый хотел  лично пожать  руку  "акванавтам".  Под
торжественные звуки марша капитан повесил на грудь каждому огромную железную
медаль с надписью "Победителю океанских стихий".
     И казалось странным, что все осталось позади - жажда, голод, иссушающий
зной,  непрерывная качка и тайная тревога.  Что можно,  наконец, напиться до
отвала, отведать вкусного флотского борща и вытянуться на чистых, прохладных
простынях.
     Но где-то в глубине души уже просыпалось сожаление, что все позади. Да,
наверное,  все-таки прав  был Джозеф  Конрад:  "У  того,  кто изведал горечь
океана, навсегда останется во рту его привкус".




     Вода,  у  тебя нет  ни  вкуса, ни  цвета,  ни  запаха,  тебя невозможно
описать,  тобой наслаждаются, не ведая, что ты такое! Нельзя сказать, что ты
необходима для  жизни:  ты - сама жизнь. Ты наполняешь нас радостью, которую
не объяснить  нашими чувствами.  С тобою возвращаются к нам силы, с которыми
мы  уже простились.  По твоей милости в нас  вновь начинают бурлить высохшие
родники нашего сердца.

     А. Сент-Экзюпери. Земля людей

     Вертолет шел над пустыней. Справа от него,  то взбираясь на барханы, то
соскальзывая в  межбарханные  лощины, мчалась  его тень. В пилотской  кабине
было жарко и  душно, хотя оба вентилятора жужжали,  что было  сил.  Ракитин,
устроившись на откидном сиденье  между пилотами, всматривался в желтые волны
песчаного моря, тянувшиеся до самого горизонта.
     Время  от  времени  на  золотистом  холсте   пустыни  возникало  темное
шевелящееся пятно - неторопливо бредущие отары. Иногда, вспыхивая солнечными
бликами, появлялась зеркальная, идеально гладкая поверхность солончака.
     - Ну  и жарища сегодня, - сказал пилот, - спасу нет. Хорошо, что лететь
осталось  недолго. Вон лагерь  нефтяников,  а от  него  до  оазиса уже рукой
подать.
     Действительно,  внизу  показалась ажурная башня буровой с разбросанными
вокруг  кубиками  домиков  и рядком  автоцистерн.  Миновав  высокий  бархан,
который  под  своими  песками  хранил  тайну  древнего  поселения,  командир
отвернул  машину  вправо, туда, где, словно войско,  готовое к  наступлению,
выстроились стройными рядами бесчисленные барханы, похожие  на серп молодого
месяца. Между ними темнели, будто отполированные, участки такыра*.
     Всякий  раз,  когда   Ракитину  приходилось  летать  над  пустыней,  он
испытывал  смешанное чувство подавленности и восхищения ее суровым величием.
Пустыни - лишенные  влаги, опаленные солнцем. Они отняли у земной суши пятую
ее часть.  Пустыни  -  это зыбучие эрги**  великой Сахары  с их  решетчатыми
дюнами,  наводящими  ужас на путешественников,  и каменистые, пышущие  жаром
хамады***,  усыпанные  обломками  скал; бескрайние диски сериров****, словно
кем-то  тщательно  выметенных  и  замощенных  галькой,  где  человек  теряет
представление о времени и пространстве, и причудливые ландшафты горных плато
Тассилин-Аджера в Сахаре;  это  раскаленный каменный  ад  аравийских пустынь
Харра и  Нефуд и непроходимые  пески Дехна; мрачные, лишенные жизни  равнины
кевиров***** Ирана и похожие  на лезвие ятагана кочующие барханы Каракумов и
Кызылкума. Это отполированные  ветрами  глинистые такыры, растрескавшиеся на
бесчисленное множество многоугольников, гладкие, словно каток, твердые,  как
бетон. Это гигантские песчаные  пирамиды Такла-Макан  и бескрайние  просторы
горной Гоби.

     *  Такыры (тюрк.)  -  характерные  для  пустынь  Средней  Азии  гладкие
глинистые  участки  с  очень твердой,  местами растрескавшейся  от высыхания
поверхностью.
     ** Эрг (араб.) - массив дюн.
     *** Хамада (араб.) - выровненное  пространство в пустыне,  образованное
выходами плотных пород, часто покрытое известковыми или гипсовыми корами.
     **** Серир (араб.) - равнинные пространства в пустыне, покрытые щебнем.
     *  Кевир  (иран.) -  солончаково-глинистая  равнина, соляная пустыня  в
Иране.

     Багровый  солнечный   шар,  чуть  подернутый  кисеей  пыли,  повис  над
раскаленными  пространствами.  Здесь царствует  ветер,  который,  как гласит
арабская  пословица, "встает  и ложится вместе с  солнцем".  У ветра пустыни
много имен. В Северной Сахаре он зовется "ифири" или "шехели", в Восточной -
"хамсином", в Нубийской Сахаре - "харифом", в Азии - "афганцем", а в Ливии -
"гебли". Но как бы ни называли его, он всегда могуч,  жарок и безжалостен ко
всему живому. Он поднимает в воздух мириады песчинок  - за одни  сутки почти
миллион тонн, -  переходя нередко в  песчаную бурю. И все  же ни солнце,  ни
ветер так не страшны человеку, как отсутствие воды.
     Это ей  слагают  гимны, ей поклоняются  жители пустынь. Дожди  здесь  -
благодеяние. Но  как  редки  и  кратковременны они!  А водоисточники?  Можно
проехать сотни и сотни  километров и не встретить ни ручейка, ни колодца, ни
озерка, ни родника.
     И горе человеку, оказавшемуся волей случая один на один с пустыней. Как
же поступить ему? Остаться на месте, ожидая  помощи, или идти ей  навстречу?
Экономить  скудный запас  воды,  укрывшись в тени тента, или отправиться  на
поиски  воды? Сбросить одежду или остаться в ней, превозмогая  жар и духоту?
Ответы  на  эти многочисленные  вопросы нельзя  получить  ни  за  письменным
столом,  ни  в лаборатории  - можно только  в эксперименте  с  испытателями,
поставленном  в  условиях,  близких к реальным.  Понять муки  жажды и голода
можно, лишь испытав их.
     Разморенный  жарой,  убаюканный  монотонным  гулом  двигателя,  Ракитин
погрузился  в  дремоту. Из  этого состояния  его вывел громкий голос второго
пилота.
     - Подлетаем, - сказал он. - Вон там, где дым по курсу виден.
     Через  десяток  секунд  Ракитин  тоже  увидел  тоненькую  струйку дыма.
Сверкнуло бликами крохотное озерцо с серебряной  змейкой ручья, исчезнувшего
за поросшим травой барханчиком.  Вертолет сделал круг, завис  над коричневым
пятном   такыра,   пошел  вниз   и,   коснувшись  земли,   мягко  присел  на
амортизаторах.  Защелкали  тумблеры.  Замолк  двигатель,  и  только с  тихим
шелестом еще  продолжали кружиться длинные лопасти винта,  рисуя  в  воздухе
желтое кольцо.
     Ракитин спустился  в  грузовую  кабину. Механик  открыл дверцу. Пахнуло
жарким воздухом Кызылкума.
     Место, выбранное для  работы,  и впрямь подходило  по всем статьям.  Из
широкой трубы, торчавшей из песка, с бульканьем выплескивалась толстая струя
воды. Вода оказалась  теплой и слегка  попахивала сероводородом. Недалеко от
скважины  шелестело  кроной  невысокое раскидистое  деревцо.  Ракитин  сразу
признал в нем тополь разнолистный - туранги. Это водолюбивое растение служит
в  пустыне  живым  указателем близости  грунтовых  вод. Верхние листочки  на
ветках были вполне тополиные - округлые, сердечком. Но зато нижние -  узкие,
длинные -  можно было принять за ивовые.  "Тополиные" листы были мясистыми и
прохладными на ощупь. Пески  вокруг поросли ярко-зелеными снопиками селина с
белыми   султанами.   Всюду  виднелись  островки   терпко   пахнущей   мяты,
бледно-зеленые кустики верблюжьей колючки - янтака. Кое-где торчали  высокие
стебли катрана  с белыми  метелочками мелких цветов и широкими,  похожими на
капустные  листьями.  Несколько  раскидистых  кустов  лоха,  который  узбеки
называют  джидхой,  сверкали  серебром своих  изящных  узких  листочков. Они
напомнили  Ракитину  детство.  Он  не раз лакомился  сладковатыми  мясистыми
плодами,  похожими  формой на  миниатюрную  маслину. Лох  так и  называют на
Кавказе  -  дикой маслиной. Там  и сям возвышались  молодые  стволики белого
саксаула, казавшиеся прозрачными на голубом фоне неба.
     Поразило Ракитина, что поросшие травой и кустарником грядовые пески как
бы обрывались у  невидимой границы. Дальше начинался голый волнистый песок -
ни единой веточки, ни побега, - переходивший в ряды серповидных барханов.
     Два   пастуха,   дочерна  загоревшие,   в   пестрых   ватных   халатах,
приветствовали  Ракитина узбекским  "салам". Около дымившегося костра лениво
пережевывали колючку несколько верблюдов с презрительными  мордами.  Понурив
голову, стоял маленький белый ослик  с  рогатым  деревянным седлом.  Судя по
всему, жители близлежащего кишлака нередко навещали этот маленький оазис. Об
этом   свидетельствовали  многочисленные  отпечатки  овечьих   копыт,  щедро
разбросанные всюду черные шарики помета,  две глубокие автомобильные колеи и
огромная скирда  верблюжьей колючки. Неподалеку возвышался  деревянный остов
большого сарая. Этот оазис был словно специально создан для экспериментов по
выживанию  человека  в  пустыне. Весьма  довольный  всем увиденным,  Ракитин
вернулся к вертолету. На следующее утро, едва забрезжил рассвет, вся бригада
уже была на аэродроме.  На этот раз  командир взял  курс  напрямик, и  через
полчаса полета машина приземлилась в  оазисе. Быстро разгрузившись, вертолет
завис над такыром, развернулся  и,  задрав длинный конусообразный  хвост  со
сверкающей мельницей пропеллера, устремился прочь.
     Едва осела пыль,  поднятая вертолетом, испытатели, врачи-исследователи,
лаборанты - все расселись кружком на песке, ожидая дальнейших указаний.
     -  Ну что ж, с прибытием,  -  весело сказал  Ракитин.  - Как  местечко,
нравится?
     - Как в арабской сказке. Ждем гурий и джиннов, - в тон ему ответил Алик
Меликьян.
     - Вот  и прекрасно. Работать будем  у подножия тех барханов.  - Ракитин
показал  на гряду  невысоких, похожих на  серпы  песчаных  холмов  метрах  в
двухстах от посадочной площадки. - Видите, там их  пять штук,  по одному  на
каждую пару  испытателей. А  дежурную палатку,  Александр Николаевич,  -  он
повернулся  к  своему помощнику, доктору Володину,  -  установим у  крайнего
бархана справа. Туда  надо будет перенести имущество  для медосмотра, литров
пятьдесят воды, весы, сумку с  медикаментами. В общем,  займитесь этим делом
прямо сейчас.
     Работа закипела. Грузы быстро разобрали, и испытатели, взвалив на плечи
сумки  с  аварийным   запасом,  свертки  парашютных  куполов,   растянувшись
цепочкой,  двинулись к  барханам,  золотившимся  в первых лучах  восходящего
солнца. А  бригада тем  временем занялась благоустройством лагеря.  Огромное
полотнище грузового  парашюта натянули на  каркас сарая, и он превратился  в
просторную,  светлую  лабораторию,  которую  быстро  заполнили  всевозможные
медицинские  приборы для обследования сердечно-сосудистой  системы, дыхания,
проведения анализов крови  и  мочи.  А  еще через час  на севере послышалось
густое  урчание  двигателя,  и  из-за  высокого холма выкатился могучий МАЗ,
доверху груженный лагерным имуществом. И  главное,  на прицепе  он  притащил
вместительную  цистерну  с  пресной  водой,  которую,  чтобы  она  медленнее
нагревалась, закутали одеялами, обильно смоченными водой из скважины.
     Испытатели  уже  добрались  до  места, и видно  было,  как они возятся,
разворачивая ярко-оранжевые полотнища.
     Солнце поднялось над  горами, и столбик ртути на  термометре  торопливо
пополз кверху.
     Построить укрытие,  имея при себе  парашют, аварийную укладку и немного
смекалки, было делом несложным. На песке  расстилался  парашютный  купол,  а
затем складывался в два слоя, чтобы тент лучше защищал от солнца. Растяжками
служили  стропы.  Свободные их  концы  накрепко  привязывались  к  стволикам
верблюжьей  колючки и кустикам растений,  надежно  заменявшим колышки.  Если
растений  поблизости не было, парашютную ткань нарезали на квадраты размером
полметра на полметра, из  них  изготовляли мешочки,  заполняли их песком,  а
затем, привязав к стропам, закапывали  в грунт на глубину 40-60 сантиметров.
Шести - восьми  таких "песчаных якорей" было достаточно, чтобы удержать тент
даже при сильном ветре. После этого надували резиновую спасательную лодку и,
подведя под центр полотнища, ставили ее на бок или на корму,  в  зависимости
от вкуса строителей. Чтобы тонкую  ткань лодки случайно не  прорвали колючка
или сучок,  площадку  под  навесом сначала  тщательно  очищали  от "опасных"
предметов.
     Вскоре   все  пять  тентов  были  готовы,  расцветив  подножие  бархана
ярко-оранжевыми пятнами. Испытатели забрались в тень, упрятали фляги с водой
в ямки, вырытые в песке, надели комбинезоны и  приготовились "выживать" трое
суток, борясь с жарой, жаждой и голодом.
     Прозвучала   звонкая  трель  свистка  -   сигнала  отсчета  времени,  и
эксперимент начался. Первый день прошел спокойно,  но уже к  полудню второго
дня  зной  и жажда взяли свое. Скупо отмеренные  запасы воды катастрофически
таяли. А организм настойчиво требовал  влаги,  много влаги. Неслышным  шагом
подкрадывалась дегидратация - обезвоживание. К  вечеру  один испытатель стал
не в меру раздражительным, другой -  вялым  и апатичным, третий жаловался на
головную  боль,  но  все  -  на жажду, томительную,  непрекращающуюся жажду,
подавлявшую мысли и желания.
     Наступил третий день эксперимента.  Солнце,  как обычно,  в шесть часов
выползло из-за гор и стало карабкаться на небосвод, заливая пустыню слепящим
блеском.  С каждой минутой становилось все жарче. Мир  был объят тишиной.  В
вышине растерянно  брело затерявшееся в блеклой,  выжженной  синеве  жаркого
неба  одинокое  облачко.  Горизонт  постепенно  заволакивало   колыхавшимся,
терявшим  свою  прозрачность  воздухом,  и  казалось,  что  далекие,  словно
вырезанные  из  синего  картона,  горы  на  горизонте  зашевелились  в  этом
струящемся мареве.
     Алик Меликьян лежал на спине, закинув руки за голову, всем телом ощущая
теплоту песка. Он долго втискивался в это жесткое песчаное ложе, пока оно не
приняло форму его лопаток, ягодиц, икр, пяток.
     Его   напарник  вышел  из  эксперимента  еще  накануне  вечером.  Стало
невмоготу. Поднялась  температура до  тридцати  девяти. Появилась  слабость.
Закружилась голова. Алик провел  ночь в одиночестве, то и дело просыпаясь от
ощущений какой-то  внутренней тревоги. Правда,  с наступлением  рассвета они
стихли,  но  на  смену им пришли нестихающая  жажда  и  душный  жар  дневной
пустыни.
     Он   чувствовал,  как  нагревается  воздух,   и  каждый  вздох   ветра,
прилетавшего  из-за  барханов,  обжигал  лицо.  Полотнище  тента  то  и дело
вздувалось горбом и бессильно опадало. Лучи могучего  солнца  пробивали даже
два  слоя тонкого  цветного  капрона,  и  пятно  тени под  ним было  зыбким,
ненадежным. И  все же это  была  тень, хотя термометр, висевший под  тентом,
показывал сорок восемь градусов. Но там, где она кончалась, жарко, как печь,
пылал  раскаленный песок. Дежурный врач,  что приходил недавно на  очередной
контрольный  осмотр,  взглянув  на  термометр  в зачерненной  медной  колбе,
стоявшей  на  солнцепеке,  присвистнул.  Столбик  ртути  поднялся  до  цифры
"семьдесят". Как медленно тянется время.  Алик поднес руку к лицу и взглянул
на  часы.  "Десять  часов  по московскому  времени",  - сказал  он  вслух  и
вздрогнул,  не узнав своего  голоса. Голос стал  хриплым, совсем незнакомым.
"Осиплость  голоса  - признак дегидратации шесть - восемь  процентов" -  эта
мысль возникла непроизвольно, и он невольно улыбнулся этой способности мозга
мыслить автоматически-профессионально.
     Обезвоживание    организма    всегда     сопровождается     нарушениями
физиологических  функций.  При  водопотерях  4-6% от  массы  тела  ощущается
сильная  жажда, какой-то  дискомфорт  в организме,  пульс  становится  чаще,
появляется  вялость,  сонливость. При дегидратации 6-8%  появляется головная
боль.  Кружится  голова,  подташнивает.  Голос   становится  сиплым.  Трудно
выговаривать  слова.  Распухший язык  словно  прилипает  к небу.  Становится
шаткой походка. Если водопотери  продолжают  нарастать,  все явления  быстро
прогрессируют. К ним присоединяются нарушение глотания, галлюцинации,  шум в
ушах. Человек  впадает  в  бессознательное  состояние и  наконец  гибнет  от
глубоких,   необратимых   расстройств   центральной   нервной   системы    и
кровообращения.
     Ученые  считают, что  при температуре воздуха  свыше  тридцати градусов
смертельной может оказаться дегидратация 15%  от первоначальной массы  тела.
Если воздух прохладен, то смертельными считаются потери воды свыше 25%.
     - Десять часов по  московскому  времени,  - повторил  он. - Значит,  по
местному  -  полдень  и  до  захода  солнца  почти   девять  часов.  Долгих,
мучительных девять часов.
     Во рту было  сухо  и горько.  Но он решил потерпеть,  не пить,  тогда к
вечеру  останется  больше воды от скудного дневного  рациона  и можно  будет
всласть напиться. Алик  протянул  руку к  блекло-зеленому кустику  янтака  и
обломил  веточку. Осторожно очистив  ее от тонких колючек, похожих на острые
коготки, он засунул веточку в рот и стал медленно жевать, ощущая горьковатый
вяжущий вкус. Он знал, что таким образом можно несколько уменьшить жажду, но
сам  проделал это  впервые и с  радостью убедился, что советчики не лгут. Во
рту вскоре стало влажно, а еще через некоторое время появилась слюна.
     Губы саднили. Он потрогал их пальцами. Они были сухие, грубые, покрытые
плотной корочкой,  как  в  жару  во время  болезни. В  карманчике  аварийной
укладки  он  нащупал  прямоугольник  сигнального  зеркала.  С  полированного
металла  на  него  глянуло  незнакомое,  обросшее  щетиной  лицо с запавшими
глазами,   обведенными   черными  кругами.   Желание  напиться   становилось
невыносимым. Не в силах бороться  с жаждой, он достал из песчаной ямки флягу
и потряс ее над ухом. Во фляге слабо плеснуло. Сколько же там осталось воды?
Утром, на рассвете,  по  холодку,  он  позавтракал  банкой мясных консервов,
галетой и куском  шоколада  и  выпил примерно граммов двести воды. Потом еще
трижды  прикладывался  к  горлышку.  Наверное,  осталось  граммов восемьсот.
Немного при  такой  жаре. Алик отвинтил пробку и поднес флягу к  губам. Вода
была тепловатой, с металлическим привкусом,  но все-таки это  была вода.  Он
пил неторопливо, подолгу задерживая ее во рту, борясь с мучительным желанием
выпить все без остатка. Как  коротки минуты блаженства. Что такое эти жалкие
сто  граммов, если каждая клеточка тела жаждет влаги, когда высохли  слюна и
слезы,  когда все мысли и желания сосредоточены на воде,  только на воде. Но
пить,  согласно  инструкции, он  должен понемногу.  И  не только потому, что
иначе  не  удастся  растянуть  имеющийся  запас  воды до  вечера  и придется
прекратить эксперимент  раньше времени. Если пить воду маленькими  порциями,
граммов   по  семьдесят  -  сто,   ее  значительную  часть  организм  сумеет
использовать на производство пота. Стоит выпить  тот же  литр за один раз, и
больше половины его уйдет через почки, превратившись в мочу.
     Усилием воли  он заставил себя оторваться от горлышка фляги и тщательно
завинтил пробку.
     Чем  жарче  становилось,  тем сильнее было  желание снять комбинезон  с
распаренного тела и остаться в одной майке и трусах. Искушение было  велико.
Но он  хорошо  знал,  как  опасно ему поддаться. В  пустыне одежда не только
защищала кожу  от  ожога солнечными лучами -  под  тентом это  ему не  очень
угрожало,  - главное,  одежда  снижала,  уменьшала  потери воды  организмом,
препятствуя высушивающему и перегревающему воздействию воздуха.
     Меликьян перевернулся на  живот,  подперев  голову руками. Прямо  перед
глазами  возвышался  золотистый пологий бархан.  Там дальше,  за ним, лежало
высохшее  озеро. Берега озера густо поросли кустами тамариска. Его кружевные
бледно-синие  побеги,  напоминавшие  тую, с  ярко-сиреневыми соцветиями были
необычайно  красивы. И было что-то странное в их тонкой, изысканной красоте,
не вязавшейся с этим яростным зноем и зыбучими песками
     Глинистое  дно  этого озера было  припущено тонким  белым налетом соли.
Кое-где, словно  выточенные из кварца,  сверкали  в солнечных лучах кустики,
покрытые крупными кристаллами соли. Здесь уже давно исчезла вода, и  все же,
если  бы  ему  пришлось искать воду, он сумел бы ее  отыскать. Во-первых, он
воспользовался  бы рекомендацией  знатоков пустыни и стал бы  копать в самой
низкой части  высохшего  озера  или  ручья.  Можно,  конечно,  вырыть  яму у
подножия  высокого  бархана с подветренной стороны. Правда, копать  придется
глубоко, на  метр-полтора. Но ведь не  случайно аксакалы  говорят: "Кумбар -
субар"  - "Есть  песок  - есть вода"  Значит,  до нее можно добраться,  если
хорошо потрудиться.
     Чтобы  избавиться  от  неотвязной  мысли о питье,  он стал перебирать в
памяти    всевозможные   природные   признаки,   указывающие   на   близость
водоисточника.  Вспомнил, что  таким  указателем  могут  оказаться  мошки  и
комары, роящиеся после захода солнца,  или  островок зелени, вдруг возникший
среди голых песков. Главное, быть наблюдательным,  ведь нередко  колодец или
родник в пустыне тщательно укрыт от солнца, и можно пройти рядом, не заметив
их. Если  увидел  грязный  серый  песок,  покрытый овечьим  пометом,  -  ищи
убегающую в сторону тропинку. Она приведет тебя к воде.
     Опять  захотелось  пить.  Меликьян  решил  еще  раз  пожевать  колючку.
Подтянув к  себе кустик, он заметил между веточками белые крупинки янтачного
сахара. Алик соскреб несколько кристалликов и  отправил их в рот. Они быстро
растаяли на языке, оставив приятный, сладковатый привкус.
     Он снова  устроился поудобнее и  принялся наблюдать.  Опаленная солнцем
пустыня  была, как ни  странно,  полна  жизни. Из-за  кочки появился большой
черный  жук-скарабей,  знаменитый   священный   жук  древних  египтян,  катя
темно-коричневый шарик величиной с голубиное яйцо, слепленный из верблюжьего
помета.  Он двигался задом,  быстро  перебирая лапками,  оставляя  на  песке
двойную строчку  следов.  Подкатив  свою  добычу к мохнатой кочке,  скарабей
принялся торопливо рыть норку.  Как только она будет  готова, жук укроется в
ней и, тщательно заделав вход, станет пировать до тех пор, пока не съест все
до  последней   крошки.   Бесшумно   скользя,  проползла   тонкая,   изящная
змейка-стрелка.  Привлеченная   блеском  фольги,   выглянула  из-за  коробки
серо-зеленая  агама.  Приподнялась  на передних ножках и  замерла, удивленно
рассматривая  бисеринками глаз.  Неосторожное  движение  -  и  она,  вильнув
хвостом,  исчезла  в  норке.  Мелькнула стремительная ящерица-круглоголовка.
Прильнула к песку и словно растаяла, слившись с ним окраской.
     Увлекшись   наблюдениями,   Меликьян  на  время  позабыл  о  жажде.  Но
ненадолго.  Она  снова  дала  себя  знать  с  еще  большей  силой.  И  самой
мучительной была  мысль,  что  вода находится рядом.  Стоит только протянуть
руку  и... Он усилием воли  поборол  искушение, ведь оставшийся  запас  надо
растянуть хотя бы до вечера. А может быть, выпить все, а там будь что будет?
Нет,  надо потерпеть.  Ведь окажись  он в пустыне не  в  роли  испытателя, а
попавшим  в  беду  путешественником  или летчиком,  совершившим  вынужденную
посадку,  такое  решение  могло  обернуться  непоправимой  бедой,  оказаться
смертным приговором.
     Он повернулся на спину, широко раскинул  руки и закрыл глаза. Попытался
вспомнить  какие-нибудь стихи, но мысли путались. В голове вертелись обрывки
фраз,  строф, бессмысленных  сочетаний.  Понемногу жара  сморила его,  и  он
погрузился в тяжелую, тревожную дремоту.  Одна  за  другой возникали  в  его
затуманенном мозгу смутные картины.  То он, стоя на коленях, пьет из ручья и
никак не  может  напиться,  то  сидит  за столом, уставленным  бесчисленными
бутылками  с  лимонадом, и  не  может никак открыть неподатливые  крышки, то
бредет погрузившись по пояс  через озеро. Нет,  это  не  озеро, а бескрайняя
пустыня.  Убегают  вдаль  подернутые  желтой  рябью барханы.  Ноги увязают в
песке. Все невыносимее удушливый зной. И вдруг  у подножия бархана возникает
фигура всадника  на сером  ослике. У него почерневшее  от загара, изрезанное
глубокими морщинами лицо. Так  ведь это  старик-пастух, что заезжал в лагерь
прошлый  раз.  В  руках  у  него  большая  дыня.  Старик  достает  из  ножен
сверкнувший на солнце нож и ловким ударом рассекает дыню надвое. Алик видит,
как струйки сока стекают вниз, оставляя  в песке глубокие черные воронки. Но
почему всадник поворачивает ослика и медленно едет прочь? Алик хочет догнать
его. Отяжелевшие ноги не слушаются, и он  ползет по песку, не в силах издать
ни  звука. А  всадник  удаляется  все  быстрее, и  уже не ослик  под  ним, а
странный  трехгорбый  верблюд. Нет,  это не верблюд, а  гигантский  глиняный
кувшин, из которого со свистом в разные стороны бьют  струйки  воды.  Трах!!
Кувшин  с  грохотом разлетается на  мелкие осколки. Один  из них впивается в
руку. Острая боль пронзает  тело. Меликьян  вскрикнул и очнулся. Тент, вдруг
вздернутый порывом ветра, вздулся пузырем. Он пошевелил рукой и вздрогнул от
боли. Ах черт! Это ветер занес к нему в  жилище кустик верблюжьей колючки, и
длинные острые иглы  ее впились в руку. Порывы ветра становились  все чаще и
чаще,  и наконец  он  задул  с  неистовой силой,  превратившись  в  горячий,
обжигающий поток. Ветер рвал полотнище, звенел  в стропах. Казалось, что еще
мгновение - и кустики, к которым привязаны растяжки, не выдержат. Но пустыня
позаботилась  о своих чадах. Их  длинные разветвленные корни глубоко, метров
на двадцать, ушли  в  песок  в  поисках  воды и  цепко держались, не уступая
ветру. Ветер гнал тучи колючей пыли. Песок набивался в глаза, в  уши, в рот,
хрустел  на зубах.  Песчинки проникали сквозь плотную  ткань  комбинезона, и
кожа  зудела. Раскаленный  воздух  сушил тело,  безжалостно  отнимая  у него
последние запасы влаги. С каждой минутой становилось все труднее дышать.
     Ветер -  важнейший  фактор, влияющий на  тепловое состояние организма в
условиях, когда температура воздуха выше температуры  кожи. Чем значительнее
скорость ветра, тем больше тепла получает человек из внешней среды.
     ""Афганец".  Вот  только  его  не  хватало",  -  подумал  Меликьян.  Он
повернулся спиной к ветру, приподнялся,  сгреб подстилку из парашютной ткани
и, встряхнув, торопливо завернулся в нее,  стараясь поплотнее защитить лицо.
Затем он поставил стоймя металлическую коробку от аварийной укладки и улегся
за нею, как за щитом. Так  обычно  поступают опытные путники, застигнутые  в
пустыне пыльной бурей. Сколько  он пролежал так, задыхаясь от  жары и  пыли?
Ему казалось, что целую вечность.
     - Алло, старик, ты жив? - раздался над самым его ухом голос Ракитина.
     "Ну, слава богу, наконец-то настал час  очередного медицинского осмотра
и  хоть на время  кончится это  мучительное одиночество". Меликьян  проворно
освободился  от своего импровизированного  бурнуса  и  сел,  отплевываясь от
хрустящих на зубах песчинок.
     - Привет! - радостно сказал он. - Как видишь,  еще дышу. А ребята наши?
Держатся?
     - Вчера к вечеру трое вышли из эксперимента.  Температура поднялась  до
тридцати  девяти  градусов. А сегодня утром пришлось вывести  Колю  Ветрова.
Обезвоживание  - девять  процентов.  Финиш. Да и оставшиеся все  держатся на
одном энтузиазме. Воды у них в обрез. А у тебя как дела?
     - Воды у меня граммов пятьсот есть. Так что, думаю, до вечера дотяну. А
уж ночью не так пить хочется.
     -  Молодец!  -  похвалил Ракитин.  Он-то хорошо понимал, чего стоит это
меликьяновское "дотяну".
     Ракитин  тщательно  обследовал испытателя. Посчитал  пульс  (он  сильно
частил),  измерил  артериальное  давление   (оно  поднялось  миллиметров  на
двадцать), а  затем,  достав  из  сумки белую  коробочку  электротермометра,
протянул  Меликьяну провод с квадратиком  термодатчика на конце. Тот засунул
датчик под язык,  и, лишь  только  Ракитин  нажал  кнопку, стрелка, дрогнув,
медленно  поползла по шкале.  Она  добралась до отметки 37,9 и остановилась,
чуть подрагивая.
     -  Тридцать семь  и девять  -  это  меня  вполне устраивает,  - сказал,
облегченно вздохнув,  Алик.  - Я  уж думал,  к  тридцати девяти подбирается.
Больно жарко стало.  Будто в  печке сидишь. И мысли дурные  в голову  лезут.
Вдруг тепловой удар.
     - Ну, это не у тебя одного  такие мысли. Они  у многих после  истории с
Лидиным появились.
     Да,  случай  с ним еще  раз  подтвердил,  сколько  неожиданностей может
преподнести человеческий организм. На второй день эксперимента в полдень  во
время  медицинского осмотра Лидин  чувствовал себя вполне удовлетворительно,
как  может себя удовлетворительно чувствовать  человек в сорокапятиградусную
жару при недостатке воды.  В  весе потерял немного, всего четыре процента, и
пульс был чаще утреннего ударов на двадцать,  не больше,  и температура тела
поднялась   лишь  до  тридцати  семи  и  пяти.  Как  вдруг,  без  каких-либо
предвестников,  он  потерял  сознание.  Тепловой  удар.  Ему  тут  же  ввели
сердечные, дали  подышать кислородом,  обернули влажной простыней. Он вскоре
пришел в себя и лишь удивленно оглядывался по сторонам, не понимая, что же с
ним произошло.
     Видимо,  дала  себя  знать  индивидуальная  неустойчивость организма  к
теплу.
     - Ну, желаю удачи, - сказал Ракитин, поднимаясь. - Кстати, сколько ты в
весе потерял?
     -  Утром,  когда взвешивался,  четырех  килограммов  как не  бывало.  А
сейчас, думаю, еще на парочку килограммов усох. Вот ведь парадокс. Потеешь -
плохо: обезвоживаешься. Не потеешь - еще хуже: перегреваешься.
     Человеческий  организм функционирует  в очень  узких пределах колебаний
температуры тела  (примерно от  30 до 42o), поэтому все  излишнее
тепло, грозящее нарушить существующее температурное  постоянство  организма,
требует немедленного  удаления.  В  пустыне человек  получает извне огромное
количество  тепла.  Оно  поступает от прямых  солнечных лучей  и отраженного
небосводом  солнечного  света, с горячим  дыханием  ветра,  от  раскаленного
песка.  От  избыточного  тепла  организм  в  обычных   условиях  избавляется
различными  путями  -  проведением,  лучеиспусканием,  конвекцией. Но  когда
температура воздуха  переваливает  за  тридцать  три  градуса,  у  организма
остается  единственная  возможность  избежать перегрева -  производить  пот,
каждый  грамм которого при испарении  унесет  581  калорию тепла. Когда воды
достаточно, от  жары нетрудно уберечься. Но когда запас  ее  скуден, как это
бывает в  условиях автономного  существования, на  образование пота организм
вынужден расходовать жидкость  из своих внутренних  резервов. Это  рано  или
поздно приведет  к его обезвоживанию - дегидратации. Чтобы как-то  замедлить
этот процесс, надо защититься от воздействия внешнего  тепла, укрывшись  под
любым   импровизированным  тентом.  С   другой  стороны,  следует  уменьшить
количество тепла, образующегося в  организме при мышечных усилиях,  то  есть
свести  до  минимума любые физические работы в жаркие дневные часы, отложить
все  заботы  по организации лагеря,  добыванию воды,  пищи на ночное,  более
прохладное время.
     Трое суток истекли. Утром у палатки поставили  стол, и  испытуемые один
за  другим  выполнили  ритуал  последнего  осмотра.  Последнее  взвешивание,
последние  анализы. Все  похудели, осунулись. Наконец-то можно  напиться  до
отвала,  съесть  толстый  ломоть  дыни и  помыться,  смыть  этот  проклятый,
проникший во все поры  песок.  И сейчас, когда все  испытания позади, о  них
вспоминают немного иронически, подшучивая над своими переживаниями. И только
скупые строчки в дневниках  говорили, как трудно  достаются крупицы  знаний,
необходимых для спасения людей, попавших в беду в пустыне.
     "Появилось полное безразличие  ко  всему. Скажут,  пей  -  готов выпить
ведро воды, скажут, не пей - могу не пить до тех пор, пока не свалюсь".
     "Снился сон. Просил у каких-то людей воды. Но они пьют на моих  глазах,
а мне не дают".
     "Считаю минуты, а остальное время лежу в забытьи".
     "Вижу сны  все  про воду. Очень  тяжело. А кто сказал, что должно  быть
легко? Вот блестящая возможность проверить свою силу воли. Буду держаться из
последних сил".
     "Приснилось,   что   поспорил   с  приятелем  на  пятнадцать   стаканов
газированной  воды  и выпил  ее.  Проснулся  и понял,  что  могу  выпить все
двадцать".
     "Слабость, пелена в глазах. Стараюсь не двигаться".
     "Встает солнце. Такое нежное, что не верится, что оно может так палить.
Страшная жажда".
     "Сильная слабость. Остаться без воды просто страшно".
     Трудно,  очень  трудно приходится порой тому, кто стал  добровольцем  -
участником экспериментов  по  выживанию.  Надо  обладать волей  и мужеством,
чтобы не сказать, когда становится совсем невмоготу: "Хватит, пора кончать!"
     Однажды  на  одном  из  научных  кворумов,  где  Ракитин  докладывал  о
результатах исследований  по  выживанию,  к нему в перерыве  подошел один из
участников.
     - Послушайте, коллега, - сказал он, хмуря брови, - по-моему, вы играете
с  огнем.  Неужели так  уж необходимо проводить  на себе все  эти  испытания
холодом и жарой, голодом и жаждой? - И,  помолчав, многозначительно добавил:
- Вы многим рискуете.
     Ракитин невольно улыбнулся. Он столько раз слышал этот упрек.  Риск. Но
ведь человек, проникая в неведомое, нередко идет на риск. Разве не рисковали
великие   землепроходцы,   отправляясь  в  дальние  странствия?   Разве   не
подвергались  риску  открыватели  полюсов,  покорители неприступных  вершин?
Разве  не  ставили  на карту свою  жизнь  врачи, прививая  себе смертоносные
бациллы чумы и желтой лихорадки, холеры и псевдотуберкулеза, чтобы  выяснить
пути возникновения, предупреждения и лечения заболеваний?  Мудрецы древности
поучали: при  сомнении воздержись. Но  человечество  уже давно отказалось от
этой универсальной формулы.
     Дерзая,  человек  оторвался  от  Земли,  осуществил  мечту  о покорении
космоса. Значит,  без риска нельзя  обойтись. Но сто  раз прав Ален  Бомбар:
"Никто не может  и не  должен рисковать  жизнью иначе, как для  общественной
пользы".




     Акула как  была,  так и  остается  страшным,  исключительно  опасным  и
коварным хищником.

     Жак Ив Кусто

     С той поры как человек дерзнул выйти в открытый океан, он считает  акул
своим  злейшим  врагом. Бесчисленные  рассказы  о кровавых акульих подвигах,
загадочные  истории  и  легенды,  где  правда тесно  сплелась  с  фантазией,
окружили  акул ореолом  таинственности, закрепив за  всем  их  древним родом
репутацию  ненасытных убийц. Но,  справедливости ради, надо признать, что из
всего многочисленного  племени этого  морского хищника, насчитывающего около
350  различных  видов,  в преступных  деяниях  против людей  повинны  весьма
немногие.  И  первой  в этом  мрачном  списке акул-каннибалов  стоит большая
белая. Ей, прозванной  белой  смертью, нет равных  по силе  и кровожадности.
Немало  жертв на своей совести насчитывает могучая тигровая акула. Под стать
им  акула-молот,  уродливое  чудовище с головой,  разделенной на  две  доли,
словно рога, с  крохотными злобными  глазками, сверкающими на  их концах. Не
менее    опасны    для    человека    и   стремительная    мако    -   мечта
спиннингистов-рыболовов  всего  мира,   и  медлительная  бычья,   прозванная
"морским  мусорщиком" за любовь к отбросам,  и  серо-коричневая  песчаная, и
изящная голубая с голубой спиной и белым брюхом, и длиннокрылая, которую Жак
Кусто  считает одной  из самых  грозных глубоководных акул. Под  подозрением
находятся и апатичная белоперая, и коварная лимонная, и даже морская лисица,
чей  хвост,  похожий на огромную косу,  приводит в  гнев и  трепет  рыбаков.
Впрочем, сомнительно,  чтобы у  пловца, завидевшего акулу, возникало  особое
желание выяснить, к какому  семейству  она принадлежит,  кровожадна  она или
вполне  безобидна. Вероятно, стоит принять на веру утверждение знатоков, что
любую акулу длиной больше метра надо считать опасной для людей. Но  часто ли
они нападают? Оптимисты считают, что страхи перед  акулами явно преувеличены
и  вероятность  быть  пораженным  молнией гораздо  больше,  чем  оказаться в
акульей пасти.
     И  все  же  в  пасть акулы попадают  не только неосторожные купальщики,
легкомысленные  рыболовы   или  моряки  затонувших  кораблей.   Их  жертвами
становятся  порой  опытные  подводные  пловцы,  знатоки  акульих  повадок  и
привычек.
     Это случилось 22 сентября  1962 года у берега  Сан-Феличе-Цирцео, между
Римом  и Неаполем. Утро  было ясное, безоблачное.  Волны  с  легким шелестом
накатывали  на  берег. Маурицио Сарра,  перебрасываясь  шутками  с друзьями,
приехавшими  вместе с ним  поохотиться под  водой, натянул легкий водолазный
костюм,  надел  ласты  и  вошел  в  зеленовато-прозрачную воду.  Он медленно
погружался,  уходя все глубже.  Из-за  скалы  появился большой самодовольный
группер и  остановился, шевеля  хвостом,  удивленно  уставившись  на пловца.
Почти не целясь, Сарра  нажал спуск, и гарпун впился в подрагивающие  жабры.
Струя крови полилась  из раны, образовав алое колеблющееся облачко. Маурицио
подтянул  поближе  загарпуненную  рыбу,   как  вдруг...  Серо-голубая   тень
метнулась к  нему из  глубины. Он  сразу узнал ее. Это была сельдевая акула.
Хотя   древние  греки   и   называли   эту   акулу  "ламна",   что   значило
"чудовище-людоед",  ее  появление  никогда  не  внушало  опасения  подводным
пловцам. Но  в  этот раз  акула оказалась  настроенной  воинственно и  сразу
перешла в атаку. Все произошло  настолько быстро и неожиданно, что Сарра  не
успел ничего предпринять. Акула яростно  вцепилась  ему  в бедро, рванула  в
сторону  и  умчалась  прочь,  исчезнув  так  же  быстро,  как  и  появилась.
Истекавшего кровью  пловца  друзья  торопливо  вытащили на  берег.  Но  пока
подоспели  врачи,  все  было  кончено.  Это  был тот  самый Маурицио  Сарра,
знаменитый подводный исследователь и фотограф, автор нашумевшей книги "Акулы
- мои приятели". Какая ирония судьбы!
     И где только  не нападали  акулы  на людей: среди бескрайних  океанских
просторов и у самого берега, на  мелководье, в синеватой  глубине у подножия
рифов и на залитом солнцем песчаном дне. Они атаковали своих жертв в шторм и
тихую, безветренную  погоду,  днем и  ночью. Лишь  одно  условие  оставалось
непременным - температура  воды.  Да, акулы  предпочитали только  теплую, не
ниже 21 градуса. Инциденты с акулами в более холодных водах оказались редким
исключением. Из 790  случаев  нападений, изученных доктором Л. Шульцем, лишь
три произошли в воде с температурой 18 градусов.
     Но  отчего акулы становятся  людоедами? Разве мало в океанах аппетитных
кальмаров, жирных  тюленей, донных  рыб  и осьминогов,  которыми  акулы  без
особых  усилий  могут  утолить  свой  голод.  Впрочем, аппетит у акул весьма
умеренный. Где уж  им сравниться с каланом, за один день уписывающим рацион,
равный  по весу  четвертой  части его  собственного, или крохой-землеройкой,
поедающей за год пищу, равную шестистам ее весам.
     Известный американский  специалист по акулам  Юджени  Кларк установила,
что в среднем  за неделю количество пищи, съедаемой хищницами, не  превышало
3-14 процентов их веса.
     И  в то  же  время  неразборчивость этого хищника просто удивительна. И
чего  только  не  находили  в желудках  акул:  консервные банки  и  почтовые
посылки, подковы и дамские шляпы, ручные гранаты,  поплавки от сетей, пакеты
взрывчатки и многое другое. А однажды из брюха тигровой  акулы,  пойманной у
берегов Сенегала, извлекли музыкальный инструмент. Это  был туземный барабан
тамтам, и притом внушительных размеров -  длиной 27  сантиметров, шириной 25
сантиметров, весом в добрых 7 килограммов.
     Во время  второй  мировой  войны в  желудке  акулы американцы  нашли...
секретный шифр, сослуживший  им немалую службу. Но, пожалуй, самую каверзную
шутку сыграла прожорливость акулы с экипажем американского брига "Нэнси".
     Шел 1799 год. Давно уже закончилась кровопролитная война. В Версале был
подписан мир между Соединенными Штатами  Америки и  Англией, но американские
каперы  все еще бороздили волны Карибского моря, наводя  страх на британских
купцов.
     Долго сопутствовала  удача  Тому Буржу.  Его быстроходный бриг "Нэнси",
точно  призрак, появлялся перед торговыми кораблями и, совершив  свое черное
дело,  вновь исчезал в  просторах Карибского моря, оставаясь  неуловимым для
британских  корветов  и  фрегатов.  Но  однажды  фортуна  все   же  изменила
американцам. Душная  тропическая  ночь опустилась на притихшее  море.  Ветер
стих, и паруса бессильно повисли  на реях. Экипаж "Нэнси" погрузился в  сон.
Вдруг  чуткое  ухо  вахтенного  уловило  подозрительные всплески.  "Тревога,
англичане!"  - что есть  мочи заорал  он, но было поздно. Английские фрегаты
"Сперроу" и "Феррент"  вынырнули  из темноты.  С  грохотом впились  в  борта
абордажные  крючья,  и  не  успели американцы  прийти  в  себя,  как  палубу
заполнили вооруженные  враги. Сопротивление было бесполезным. Бурж понял это
сразу. Впрочем,  трюмы  брига  были  пусты.  Как вовремя он  успел  спрятать
опасные  трофеи в одной из  потаенных бухточек  Флориды!  Но журнал, судовой
журнал, в который с морской  точностью  были  занесены все "подвиги" экипажа
"Нэнси"! Если он попадет в руки англичан - все погибло. Любой из его страниц
было достаточно, чтобы  отправить всю команду  на  виселицу.  Недолго думая,
Бурж открыл иллюминатор и швырнул журнал за борт, в темноту.
     - Теперь, господа, можете входить, - произнес он вслух, потирая руки.
     Дверь  затрещала  под  ударами. На пороге каюты показался лейтенант Хью
Вайли, командир "Сперроу":
     - Именем закона  вы  арестованы, капитан. Ваши похождения  закончились!
Теперь суд его величества вынесет давно заслуженный вами приговор.
     "Нэнси"  под  конвоем  "Сперроу"  взял  курс  на  Ямайку,  а  "Феррент"
отправился к  берегам Гаити.  Томас Бурж  стоял на  своем: его бриг - мирное
судно и сам он простой торговец. Бурж был спокоен: ведь единственная улика -
судовой журнал покоится на дне Карибского моря.
     Суд  уже готов  был вынести  оправдательный приговор,  как вдруг грохот
пушек возвестил  о входе  в порт  военного корабля. Это был "Феррент". Через
несколько минут лейтенант  Майкл Филтон вошел  в залу суда  и  положил перед
судьями судовой журнал "Нэнси".
     Бурж  похолодел  от  ужаса. Отпираться  было бесполезно.  Но  откуда же
взялся журнал, который должен был лежать на морском дне?
     "Феррент" крейсировал у берегов  Гаити, когда матросы  заметили почти у
самого борта спинной плавник огромной тигровой  акулы. Упустить такой случай
было  непростительно. Крюк с толстым куском солонины полетел в воду, и через
несколько  минут акула  неистово  билась на палубе, круша все  вокруг  своим
могучим  хвостом.  Ловко  накинутая  петля  мигом  усмирила  разбушевавшуюся
пленницу.  Боцман ловким ударом тесака распорол ей брюхо. Но что это? Что за
странный предмет торчит в акульем чреве?
     - Братцы, да  это же книга!  - удивленно воскликнул кок, прибежавший на
шум из камбуза, чтобы взглянуть на пойманное чудовище.
     Сжимая  в руках  удивительную находку, боцман  помчался  в  капитанскую
каюту.
     Осторожно, чтобы не порвать набухшие от воды страницы, лейтенант Филтон
раскрыл переплет... и вскрикнул от радости.
     Столь  удивительно  сохранившийся  документ,   так  называемые  "акульи
бумаги",  и  по  сей  день лежит под  стеклом витрины  Ямайского института в
Кингстоне, привлекая внимание туристов.
     Пустой  желудок заставлял  акул нападать  на людей. Это объяснение ни у
кого не вызывало сомнений. Итак, голод  - очевидная причина. Но единственная
ли? Многие случаи столкновения  человека с хищницами никак не укладывались в
привычную схему. То повреждения, полученные людьми, не были похожи на укусы,
а напоминали глубокие порезы, словно по телу прошлась гребенка из отточенных
лезвий, то пловцы,  обеспокоенные  неожиданным царапаньем, выйдя из воды,  с
испугом  обнаруживали  на  коже обширные ссадины  и царапины,  происхождение
которых не вызывало сомнений.
     Многое в поведении акул остается непонятным. То они равнодушно скользят
мимо истекающего  кровью беспомощного  пловца, не  проявляя  к нему никакого
интереса,  то  устремляются  в  атаку  на  вооруженного  ныряльщика.  То они
спокойно  проплывают  рядом  с  куском окровавленного мяса,  то  остервенело
накидываются на тряпку, пропитанную мазутом.
     "Поведение акул  никак невозможно  предсказать, - писал  У. Уиллис. - Я
видел, как одна акула бросила голову дельфина и вместо нее проглотила чулок,
смоченный в керосине, которым я пользовался для чистки фонаря".
     Порой  акула впадает  в  какое-то  необъяснимое  бешенство  -  "пищевое
безумие",  как  его  назвал  профессор  Перри  Жильберт.  В  слепой   ярости
набрасывается она на любой предмет, лежащий на ее пути, будь то лодка, ящик,
плавающее бревно, пустой бидон или клочок  бумаги. Эта всесокрушающая  злоба
чем-то  напоминает  состояние,   называемое  малайцами  "амок"  -  "припадок
бессмысленной, кровожадной  мономании,  которую нельзя  сравнить ни  с каким
видом алкогольного отравления" - так описал его Стефан Цвейг. Но вот  прошел
этот странный припадок, и  акула, как ни в  чем не  бывало,  возвращается  к
своим товаркам.
     Обычно же  акула весьма осмотрительна  и, встретив незнакомый  предмет,
подолгу кружит неподалеку, выясняя, не опасен  ли он. Но, уверившись в своей
силе и превосходстве, она суживает  круги. Когда же  акула решила атаковать,
ее грудные плавники опускаются вниз под углом шестьдесят  градусов, нос чуть
приподнимается, спина  горбится, и  она,  плавно изгибаясь  в такт движениям
хвоста,  устремляется  вперед.  Лишь  однажды  смельчаку-оператору   удалось
заснять  этот  момент на пленке, но  это  едва  не  стоило ему  жизни. Затем
следует могучий рывок вперед, и акула хватает свою жертву. По наблюдениям Э.
Эйбль-Эйбесфельда*,  хищница,  собираясь  напасть,  мотает  головой, "словно
заранее смакуя  лакомый кусочек,  подобно  тому как мы глотаем слюнки  перед
витриной  кондитерского магазина".  Но  иногда акула с  ходу  наносит  своей
жертве  удар рылом. Проверяет ли она этим  съедобность  предмета или,  может
быть, хочет оглушить добычу? Но последствия, как правило, бывают печальными.

     * Известный ученый из ГДР - зоолог, моревед и этолог.

     Природа наделила акул идеальным инструментом для убийства.  Их челюсти,
усаженные  частоколом  зазубренных  по  краям  треугольных  зубов,  обладают
огромной  силой.  Четырехметровая  акула  может  начисто отхватить  ногу,  а
шестиметровая без труда перекусывает человека пополам. В зависимости от вида
акулы в ее пасти насчитывается от  нескольких  десятков до  нескольких тысяч
зубов, как, например, у гигантской  акулы или китовой. Зубы располагаются  в
пять, шесть,  а иногда в полтора десятка рядов. Так, у кархародона в  первом
(рабочем) ряду их от 24 до 26, а остальные загнуты внутрь пасти и находятся,
так сказать, про запас. По мере  стирания передних  зубов задние занимают их
место, словно патроны в обойме.
     Биологам  Лениеровской  морской  лаборатории  в  океанариуме  на Бимини
(Багамские острова) удалось измерить мощь акульих челюстей. Десять суток они
морили  голодом  тигровую  акулу, и,  когда хищница буквально  обезумела  от
голода,  ей вместо  мяса бросили специальный динамометр. Это был алюминиевый
цилиндр, в котором между внешней  оболочкой  и  стальными обоймами поместили
шарики  из  нержавеющей стали. Приманкой  служило специальное  пластмассовое
покрытие. Акула набросилась на  добычу.  Челюсти  ее  стиснули динамометр  с
силой, превысившей  две тысячи атмосфер. Американские ихтиологи  определили,
что каждый зуб акулы давит с силой три тонны на один квадратный сантиметр.
     Нападая,  акула  сначала вонзает  в  тело  жертвы зубы нижней  челюсти,
словно  насаживая  ее на  вилку.  Зубы  верхней челюсти,  выдающейся вперед,
благодаря поворотам головы и вращательным движениям тела,  как нож, кромсают
ткани, нанося ужасные раны. Вот почему так высок процент смертельных исходов
акульих атак. Так, из 790  случаев нападения, изученных доктором Л. Шульцем,
больше половины окончились гибелью людей.
     Но  порой небольшие,  казалось  бы,  совсем безопасные для жизни  укусы
неожиданно приводили к печальному концу. У раненого, если медицинская помощь
запаздывала, вскоре повышалась  температура, начинался озноб.  Состояние его
быстро ухудшалось, и он погибал - на этот раз от заражения крови. Оказалось,
что  акулью  пасть  населяют вирулентные  гемолитические  бактерии  -  целые
полчища этих не видимых простым глазом убийц.
     Чем  же  руководствуется  акула  в поисках  пищи:  обонянием,  зрением,
слухом? Многие специалисты считают, что ведущую роль, определяющую поведение
хищницы, играет обоняние. Ее огромные обонятельные доли в мозгу обеспечивают
поразительную способность распознавать  запахи  на большом расстоянии. Акула
может определить присутствие посторонних веществ в воде  в концентрации один
на  несколько  миллионов.  Например, один  грамм  крови, растворенный в  600
тысячах литров воды, акула "унюхивает" на расстоянии 500  метров. Ее плоская
книзу  морда  с  широко  открытыми   ноздрями,  выдвинутыми  далеко  вперед,
воспринимает  бесчисленные  запахи моря,  помогая  найти пищу, даже если она
находится "за тридевять земель".
     Зрению  тоже  принадлежит немаловажная роль в  поведении акулы. Правда,
акулы довольно  близоруки, совершенно не разбираются в красках и  на большой
дистанции  мало  полагаются на свои глаза. Однако, чем  меньше расстояние до
цели,  тем  выше  значение этого органа чувств, что  во  многом  объясняется
анатомическими особенностями органа зрения акулы.
     Как известно, глаз животных имеет световоспринимающие клетки двух типов
- колбочки и палочки. Первые обеспечивают дневное зрение, от них зависят его
острота и способность различать цвета. Вторые отвечают за ночное зрение. Так
как   вся  жизнь  акул  проходит   преимущественно  в   среде  с  пониженной
освещенностью, то  в процессе  многовекового приспособления к этим  условиям
глаза   приобрели  определенные   особенности.  Так,   установлено,   что  у
большинства акул  в  сетчатке глаза колбочек или  очень  мало, или они вовсе
отсутствуют. После  этого не  приходится  удивляться,  что акулы  не  блещут
остротой зрения и совсем  не разбираются в  красках. Зато палочек в сетчатке
изобилие.  Они  обеспечивают глазу очень высокую  чувствительность,  которая
усиливается с помощью особого  зеркалоподобного слоя  из кристаллов гуанина,
выстилающего сетчатую  оболочку  глаза. Свет, входящий  в глаз, отражаясь от
него, словно от зеркала, обратно в сетчатку, повторно  раздражает зрительные
клетки. Поэтому даже при самом тусклом освещении акула великолепно различает
не только объект, но и малейшее его движение, особенно если фон контрастный.
Акула легко приспосабливается к резким  изменениям света, и чувствительность
глаза к свету  после восьмичасового пребывания в темноте возрастает почти  в
миллион раз. Хотя акула  не разбирается  в цвете предметов, но тем не  менее
она отлично реагирует  на яркость и контрастность их окраски. Было замечено,
что хищницы в изобилии попадают в белые сети, избегая голубых и зеленых.
     Не  случайно негры-ныряльщики на Антильских островах  перед спуском под
воду тщательно чернят ступни и  ладони, которые у них  значительно  светлее,
чем   остальная  кожа.  Греки-водолазы  с   западного  берега  Флориды  всем
расцветкам гидрокостюмов предпочитают черные.
     Конрад Лимбо, большой знаток акул,  отмечал, что тигровые и белые акулы
значительно  чаще нападали  на людей, обутых в  зеленые  ласты,  и проявляли
полное равнодушие к людям  в черных и  темно-коричневых. Эта черта характера
акул  хорошо известна австралийским купальщикам. Поэтому, прежде чем войти в
воду,  они оставляют  на берегу  все,  что может  привлечь  внимание хищниц,
кольца, браслеты, бусы и серьги.
     И все же вопреки  убедительным доказательствам японки  - собирательницы
жемчуга  (амы) облачаются  в курточку,  юбку и шапочку  ярко-белого цвета  в
твердой уверенности, что именно белое отпугивает акул и морских змей.
     Где  же  истина? Вопрос  об  отношении  акул  к цвету  весьма  волновал
конструкторов морского спасательного  снаряжения.  Ведь  спасательные лодки,
плоты  и  жилеты  изготавливаются  из  материалов самой  броской раскраски -
красной,   желтой,  оранжевой.  На  голубом  фоне  океана   ярко  окрашенное
снаряжение заметнее для  поисковых  самолетов. Но яркие предметы  привлекают
хищниц,  значит,  никто  не  может гарантировать, что акулы  оставят в покое
спасательную лодку. Это  требовало немедленной проверки. Ранним летним утром
от флоридского берега отчалила странная флотилия. Впереди двигался небольшой
катер, а следом на буксире тянулся целый караван спасательных лодок, плотов,
манекенов, одетых в разноцветные надувные жилеты. Наконец катер остановился.
Неподалеку  от него на  глубине  двух  метров  завис серый металлический шар
подводной лаборатории "море  - море". Сквозь ее широкие иллюминаторы  хорошо
было видно поле предстоящего "сражения". Наблюдатели приготовили кинокамеры.
Чтобы привлечь  акул, в воду бросили кашицу,  приготовленную из мяса бонито.
Ждать  пришлось недолго. Привлеченные ароматом угощения, хищницы  примчались
со всех сторон. С каждой минутой их компания увеличивалась.
     Правда,  вели  они себя  по-разному.  Голубые то  собирались стаями  по
тридцать - сорок штук вблизи  катера, то кружили хоровод у капсулы подводной
лаборатории. Время от  времени одна-две из них отделялись от общей компании,
наскакивали на лодку или жилет и, куснув, улепетывали прочь. Мако вели  себя
иначе.  Они  вылетали из глубины, словно  торпеды, и  набрасывались на яркое
снаряжение.  Уже с  десяток  разодранных  жилетов колыхалось на  поверхности
воды,  пострадали  и  манекены.  Хищницы  продолжали атаку на все, что  было
окрашено в желтое  и красное.  Но  черных  лодок  и  жилетов акулы просто не
замечали.
     Однако  не  только  зрением  и  обонянием  пользуется  акула  в   своих
непрестанных поисках  пиши.  Природа  наделила хищницу  органом, позволяющим
улавливать малейшие колебания воды на большом расстоянии, вызванные бьющейся
рыбой,  падением тяжелых предметов,  взрывами  и  т. п. Не случайно во время
морских  катастроф акулы появляются  невесть  откуда  у места  происшествия,
чтобы устроить свой кровавый пир.
     В  конце  1973 года  вблизи  эквадорского  порта  Гуаякиль  разыгралась
трагедия.  Морской  паром "Хамберли"  был  настолько  старым  и  ветхим, что
местная страховая компания  отказала  владельцу  в страховке. Но бизнес есть
бизнес,  и, отправляясь в очередной  рейс,  капитан решил выжать из  дряхлой
посудины  все возможное.  Приняв  на  борт  более трехсот  пассажиров вместо
положенных шестидесяти, он отошел от причала. Но в пятидесяти  пяти милях от
берега паром дал течь  и  стал быстро  погружаться. Взывая о  помощи,  сотни
людей  барахтались в  воде. Акулы  не заставили себя  ждать.  Пока подоспела
помощь, жертвами хищниц стали более 150 человек.
     Что  же  это за  чувствительный  орган, совмещающий  в себе  комбинацию
своеобразных биологических сонара и радара? Это  так называемая латеральная,
или боковая,  линия. Она состоит  из тончайших каналов,  лежащих  почти  под
кожей  по обеим  сторонам тела  акулы.  Вдоль тянутся пучки  нервных узлов -
ганглиев,  из  которых  в  полость  каналов, заполненную  жидкостью,  входят
структуры, напоминающие волоски.
     А есть ли у акул слух?  Многие биологи были убеждены,  что акулы лишены
способности  воспринимать  подводные  звуки.  Однако  известно,  что  жители
Соломоновых    островов   привлекают   акул   специальными   трещотками    -
прикрепленными  к длинному  шесту  пустыми  кокосовыми  орехами, которые они
опускают  в  воду и  периодически встряхивают. Доказать, что  акулы  слышат,
удалось американскому биологу  Д.  Нельсону. Он записал  на магнитную пленку
"крики" загарпуненного каменного окуня и воспроизвел их под водой у подножия
рифа.  Через некоторое время к белому  шарику репродуктора подплыли одна  за
другой  акулы,  привлеченные звуками. Опыт с успехом  повторили многократно,
пока  акулы  не  убедились  "в  обмане"  и  перестали  обращать  внимание на
репродуктор.
     И в конце концов выяснилось даже,  что акулы не только слышат,  но даже
своеобразно  реагируют  на   музыку.  Например,  плавные   композиции   типа
"Колыбельной" Брамса  привлекают хищниц к  источнику звука. При этом  рыбины
как бы  впадают в  транс, переворачиваются  с  боку на бок, вращают глазами,
плавно водят хвостом. Современная же эстрадная музыка отпугивает их.
     У акул имеется еще один  орган чувств, назначение которого долгое время
оставалось неясным. Еще в 1663 году итальянский анатом Мальпиги обнаружил на
передней части  головы  акулы, особенно  в области рыла, множество крохотных
отверстий, напоминающих  поры.  Они вели в  тонкие трубки-ампулы, выстланные
изнутри клетками.  Эти образования  были  исследованы пятнадцать лет  спустя
Стефано Лорензини и названы его именем. Одни считали, что с их помощью акула
определяет  изменения  солености  воды,  другие  -  что  ампулы Лорензини  -
своеобразный   глубиномер,   реагирующий   на  колебания   гидростатического
давления, третьи полагали, что функция ампул - восприятие температуры.
     В 1962 году Р. В. Мюррей высказал  мысль,  что ампулы - это  необычайно
чувствительный орган электрорецепции,  улавливающий изменения электрического
поля в окружающей воде величиной в одну  миллионную  вольта на сантиметр. С.
Дичграф  решил  проверить правильность  идеи  Мюррея. В  аквариум с  акулами
неоднократно  опускали  металлическую  пластину,  и  акулы  всякий раз  явно
"нервничали". К  появлению стеклянной пластины они остались безразличны. Да,
Мюррей прав!
     Позже   ученые   заключили,  что   ампулы  Лорензини  -  орган  чувств,
реагирующий  на   самые  различные  раздражители:  температуру,   соленость,
гидростатическое  давление  и,  наконец, на изменение  электрического  поля.
Весьма вероятно, что с помощью ампул акула  за несколько сантиметров от цели
по электрическим импульсам, испускаемым биологическим  объектом,  определяет
характер добычи.
     С  каждым  годом  все  ширились знания об  акулах,  и все  же во многом
характер  их оставался загадкой. "Никогда не известно,  что  акула  намерена
предпринять", - гласит золотое правило подводных пловцов, и  с  ним согласно
большинство специалистов.
     "В результате моих встреч с акулами,  - свидетельствует Жак Кусто, а их
было  более ста,  и  встречался  я с самыми  разными  видами  - я вывел  два
заключения: первое - чем  ближе  мы знакомимся с акулами, тем меньше  о  них
знаем;  второе  - никогда  нельзя предугадать, что сделает  акула". Но  если
акула,  повстречавшаяся  вам,  настроена  агрессивно, можно  ли заставить ее
отказаться от  своих первоначальных  намерений?  Биологи отвечают: да! Давно
замечено,  что акулы  обычно осторожны и даже  трусливы. Они нередко подолгу
ходят  вокруг облюбованного предмета  и не  станут  атаковать, прежде чем не
убедятся, что  объект нападения  - существо,  уступающее им в  силе. Значит,
надо  "убедить"  акулу в  своем превосходстве.  Эти акульи повадки во многом
напоминают поведение собаки, атакующей чужого. Обратись испуганный человек в
бегство, и собака наверняка набросится на него. Но если прохожий  не робкого
десятка и невозмутимо  наблюдает за агрессией собаки,  она, как правило,  не
решается на него напасть.
     "Встретившись  с акулой лицом к  лицу,  - гласят правила, - не колотите
беспорядочно  по воде, не  пытайтесь удрать от акулы - это бесполезно и лишь
ускорит роковую развязку. Какие бы чувства  вас ни обуревали в этот  момент,
пересильте страх  и постарайтесь  "убедить" акулу  в том, что сила на  вашей
стороне".
     Но любую теорию лучше  всего подкрепляет сама жизнь. Теплоход  "Капитан
Белоусов",  обогнув мыс Доброй Надежды, вошел в Индийский океан и взял  курс
на  Сингапур.  Моторист  Валерий  Косяк  вышел  на  палубу  подышать  свежим
воздухом, как  вдруг грохочущий зеленый  вал обрушился  на судно  и... Когда
Валерий  пришел  в  себя,  судно уже удалилось на  солидное  расстояние.  Он
попробовал  позвать  на помощь, но  крик потонул в  грохоте  волн. Вода была
теплой. Он быстро сбросил  одежду и неторопливыми стежками поплыл  в сторону
уходившего судна. Уверенность, что  вот-вот его хватятся, вернутся и спасут,
придавала ему силы.
     Но испытание мужества только начиналось. "Минут через пять, - вспоминал
он  потом,  - я почувствовал резкий удар  по  ногам. Словно  по ним прошлись
наждаком. И вдруг - еще удар, еще сильнее. Меня перевернуло, будто  я сделал
сальто. Открываю глаза - передо мной тупое, похожее на свиное, рыло. Оно тут
же метнулось в сторону, и я  увидел свинцово-серое туловище. Не сразу дошло,
что это акула. А когда дошло, то акул уже было несколько. Длиной примерно по
три - пять  метров. Я оцепенел, я ждал нападения. Почему-то ждал его сзади и
почему-то решил, что начнут именно с ног. Они торпедами заходили вокруг, и я
тоже закружился по горизонтали, чтобы отвести ноги от зубов или удара.
     В голове мелькнуло:  "А  не  набрать ли в  рот  воды  и  погрузиться  -
навсегда. Лучше такая  смерть, чем быть  изорванным  на  куски..." Но нет! Я
буду жить, я должен жить. Самые тяжелые чувства пришлись на мгновения, когда
я испытывал  состояние, близкое к шоковому. Но акулы не торопились нападать,
и  я понемногу стал приходить в себя. Весь сжался,  а они ходят вокруг  меня
метрах  в  пяти-шести.  То  плавно,  небрежно,  как  бы  лениво,  то   делая
стремительные  рывки.  Но  сколько   так   может  продолжаться?  Только   не
паниковать,  была  не  была  -  погребу вперед! Не тронули!  Но  и  круг  не
расступился, просто он, став чуть шире, продвинулся ровно на столько метров,
на сколько  я  проплыл.  Про себя я  их и ругал  и  ласкал, приказывал, даже
грозил им и умолял их, но не держался на одном месте. Однако и не торопился.
Понимал:  от  акул мне  не  уйти, поэтому  надо попытаться сберечь  силы  до
возвращения  судна".  И  он  сохранил  силы,  победив  страх  и  смертельную
опасность.
     Через  четыре часа судно вернулось, и Валерия,  измученного неимоверным
не столько физическим, сколько психическим напряжением, подняли на борт.
     А если акула не отказалась от своих планов? Как быть тогда?
     Памятки, руководства для моряков  и летчиков, инструкции для  подводных
пловцов   и  охотников  пестрят  многочисленными  советами:  отпугните  акул
обманным движением,  соедините ладони  рук и  сильно хлопайте ими  по  воде,
пускайте  пузыри.  Ганс Хасс, известный подводный охотник, в своей книге "Мы
выходим  из  моря" писал: "Мы сделали открытие, что подплывающих акул  можно
отпугнуть с близкого расстояния криком под водой".
     Однако все эти способы далеко не всегда отпугивают хищниц.
     Кусто и  Дюма не испытывали особого волнения при виде направлявшейся  к
ним большой серой акулы.  Однако попытки напугать  ее  не  дали  результата.
Акула  продолжала приближаться с недвусмысленными  намерениями.  Тут  уж  им
стало не  до шуток!  "Мы с Дюма лихорадочно  рылись в памяти,  пытаясь найти
средство  отогнать  акулу. "Надо  бурно жестикулировать", -  советовал  один
деятель  службы  спасения  на  водах. Мы замахали руками.  Серая и бровью не
повела. "Их можно напугать, пуская пузыри воздуха", - наставлял нас знакомый
водолаз.  Дюма  выждал,  когда  акула  окажется   совсем  близко,  и  сделал
энергичный выдох.  Никакого впечатления. "Кричите во  всю глотку",  - поучал
Ганс  Хасс.  Мы орали  до хрипоты.  Акула, казалось, оглохла.  "Стоит  акуле
глотнуть  уксуснокислой  меди, и  она  поспешит  удалиться  на  почтительное
расстояние",   -   утверждал  один   офицер   военно-воздушных   сил.   Наша
приятельница,  не моргнув  глазом, пересекла отравленную воду  и смотрела на
нас спокойным, оценивающим взглядом".
     К  счастью, это подводное приключение закончилось благополучно. Нередко
финал бывает  иным и первая встреча с акулой оказывается последней. Впрочем,
при особом везении... Жарким летним  полднем  1967  года Генри Бурс,  житель
Мельбурна,  купался  неподалеку  от  берега.  Акула  появилась  неожиданно и
набросилась на  пловца. От страшной боли в ноге он потерял сознание. Очнулся
Бурс  уже в палате больницы. "Где я? Что  со мной?" Взгляд его упал на конец
кровати. "Нога!  Где  моя  нога?" Вскрикнув,  он мгновенно вспомнил все, что
произошло. "Повезло тебе,  парень, - сказал хирург, успокоительно похлопывая
Генри  по плечу. - Считай, что ты в рубашке  родился. Ну что такое  нога?  В
общем-то, пустяки. Главное, голова осталась  цела. А нога -  раздобудем тебе
отличный протез, и ты не только ходить - плавать будешь".
     Прошла зима, и Генри впервые после долгого  перерыва вновь появился  на
пляже. Вдоволь наплававшись, он уже  решил повернуть к берегу, как  вдруг  с
патрульного катера раздался предостерегающий крик. Бурс обернулся и с ужасом
увидел огромный спинной  плавник,  мчавшийся прямо на него. Акула накинулась
на жертву. Раздался громкий хруст, и хищница уплыла  прочь, унося в пасти...
откушенный протез.
     Если  акула  напала  на  вас -  не  теряйтесь, рекомендуют  специальные
инструкции.  Ударьте  ее  ногой в жабры: они  весьма уязвимы  - или хлопните
кулаком ей по  носу: он очень  чувствителен. А еще лучше  -  поднырните  под
акулу и распорите ей  брюхо  ударом ножа,  и т. д. и т.  п. Как хороши такие
советы на бумаге. Но попробуйте применить  их на  практике, когда на тебя со
скоростью экспресса мчится этакая громадина. Надо думать,  что Ганс Хасс все
же прав, утверждая, что "схватка  с акулой - дело безнадежное". Справиться с
акулой в ее родной стихии  - действительно нелегкое дело,  но  бросить вызов
акульей стае - для этого нужны особое мужество и бесстрашие.
     Фиджийцы Джозатеки Тонизау и Муаира Навити охотились  на рыб с копьем в
пяти милях от  берега у кораллового рифа. Океан кишел рыбой. Друзья улеглись
на живот и, натянув маски, опустили головы в воду, высматривая добычу. Время
от времени один из них бесшумно соскальзывал  в воду, держа наготове длинное
тонкое  копье. Они так увлеклись  охотой,  что  не заметили, как  подкралась
акула.  Пронзив копьем  корифену,  Муаира вынырнул  на  поверхность  и  стал
снимать с наконечника трепещущую рыбу. И в этот момент акула вцепилась ему в
ногу. Громко вскрикнув, Муаира  выскочил из воды  и упал навзничь. Из рваной
раны хлестала  кровь. Джозатеки сорвал набедренную повязку и перетянул  ногу
друга  выше колена. Кровотечение уменьшилось, но Джозатеки понимал, что лишь
быстрая помощь врача может спасти жизнь Муаиры. Но как  добраться до берега?
Привлеченная запахом крови, вокруг рифа собралась  стая нетерпеливых хищниц.
И все же Джозатеки  решился. Взвалив на  спину искалеченного друга, он смело
опустился в воду и тяжело поплыл, оставляя позади себя кровавый шлейф. Акулы
устремились  за  ним.  Отбиваясь  копьем  от  наседавших  хищниц,  Джозатеки
медленно продвигался  вперед.  Сорок пять  минут  продолжалось это испытание
смертью.  И человек  победил. Жизнь  Муаиры была  спасена.  Месяц спустя под
торжественный бой барабанов  губернатор вручил отважному фиджийцу  Джозатеки
Тонизау медаль Георга.
     Поскольку  выиграть  единоборство  с акулой почти  невозможно,  гораздо
проще не вступать в близкое знакомство с ними. Не фамильярничайте с акулами,
наставляют знатоки. Помните,  что даже самая крохотная из  них может нанести
серьезное увечье. Удержитесь от соблазна ухватить акулу за хвост, всадить ей
в  бок  гарпун или,  тем паче,  прокатиться на  ней  верхом. Убив  рыбу,  не
таскайте ее с  собой на кукане или в  мешке. Заметив акулу, не ждите,  чтобы
она сама проявляла к вам интерес. Не  устраивайте ночных купаний  в  местах,
где  появляются  акулы. Не  входите  в воду, имея  царапины или кровоточащие
раны.  Тем же,  кто оказался  в  водах, населенных  акулами,  помимо  своего
желания,  рекомендуется,  не  теряя времени, взобраться  в  шлюпку. Конечно,
прежде  всего   надо  позаботиться   о  раненых.  Это  не  только  повеление
гуманности, но и требование здравого  смысла. Пока раненый находится в воде,
его кровь будет постоянно привлекать акул.
     Если  нет  никаких спасательных средств  или их отнесло на значительное
расстояние, потерпевшим рекомендуется не снимать  одежду  и особенно  обувь,
как бы  она ни стесняла движений. Уберечь от акульих зубов  они, конечно, не
уберегут,  но  от  ссадин  при  столкновении  с  шершавой акульей  шкурой  -
несомненно.  Кроме того,  уже давно  было  замечено,  что акулы гораздо реже
атакуют  одетого  человека, чем обнаженного. Впрочем,  оказавшись  в шлюпке,
тоже надо  соблюдать правила предосторожности.  Порой  хищницы  отваживались
нападать   на   людей,   находившихся   в   лодках.   Так,   неподалеку   от
южноафриканского порта Мосселбай раненная гарпуном  четырехметровая тигровая
акула проломила  днище лодки, в которой находились шестеро рыбаков, и,  если
бы не  случайно  оказавшийся  поблизости катер,  история  могла  закончиться
печально. А у берегов другого материка - Австралийского в лодку жителя штата
Квинсленд, катавшегося с дочкой, прыгнула полутораметровая  мако. Но отец не
растерялся, и несколько ударов топором усмирили разбушевавшуюся хищницу.
     И тем не менее человеку, находящемуся в лодке, не надо искушать судьбу,
привлекая акул легкомысленным поведением: рыбачить, если поблизости  шныряют
акулы, опускать за борт ноги... Совершенно очевидно, что, выбрасывая за борт
пищевые  остатки, мусор,  и  в особенности смоченную  кровью  вату или бинт,
рассылаешь окрестным акулам приглашение пожаловать на обед.
     И все же жертвам авиационных катастроф и кораблекрушений одних советов,
как  бы   они  ни  были  мудры,  было   недостаточно.   Требовалось   что-то
посущественнее и понадежнее, чем параграфы инструкций и памяток.
     Однако человечество  было  занято  множеством более  важных  проблем  и
заняться акульей ему было недосуг.
     Ее  черед пришел,  когда пламя войны уже  второй год полыхало над Тихим
океаном.
     Погружались  в  пучину вод  развороченные  торпедами  корабли,  падали,
оставляя  в  небе  дымный  след,  самолеты,  исчезали  в  волнах,  срезанные
пулеметными очередями, морские пехотинцы.
     И вдруг  в  разгар  военных операций  у американцев неожиданно появился
новый враг - враг, не предусмотренный никакими уставами. Это был страх перед
акулами. Он,  словно  эпидемия,  мгновенно  распространился среди  солдат  и
матросов экспедиционных  войск, "разлагая, -  по свидетельству Бюллетеня ВВС
США, -  моральный  дух  армии". Положение  стало  настолько  серьезным,  что
президент  Соединенных  Штатов  Франклин  Рузвельт  распорядился  немедленно
приступить к разработке средств против акул. Группа ученых из Вудс-Холмского
океанографического  института во Флориде приступила к работе. Одно за другим
были испробованы 78 различных веществ: красителей, химических раздражителей,
отравляющих   газов.  Акулы  порой  дохли,  не  выдержав  действия  ядовитых
снадобий, однако "отпугиваться" никак не желали.
     В  бесплодных поисках проходила  неделя за неделей. И вдруг...  Эврика!
Акулы,  обыкновенные  дохлые акулы  - вот  средство,  которое отпугнет живых
акул. Ведь многим биологам и  морякам давно известно, что акулы не переносят
запаха мяса своих дохлых товарок. Стало быть, в гниющем мясе и содержится то
самое  вещество, которое может отпугивать хищниц. Теперь  дело оставалось за
химиками.  Они без труда выяснили,  что  этот загадочный  препарат - обычный
уксуснокислый аммоний. Именно он отпугивал акул, раздражая их обоняние.
     Может быть,  одновременно воздействовать и  на  глаза  акулы,  так  как
вблизи  цели она руководствуется в первую  очередь  зрением?  Не случайно же
акулы  обходят стороной спрутов, каракатиц и  других моллюсков,  вооруженных
"бомбой"  с  чернильной  жидкостью.  Решено было  создать  порошок  из  двух
компонентов - уксуснокислой меди и сильного красителя нигрозина.
     Первая, разлагаясь  в воде, образовывала уксусную  кислоту,  отбивавшую
акулам  аппетит; второй  создавал  черное  облако,  скрывавшее  человека  от
акульих взоров.
     Итак, репеллент,  получивший  громкое название "истребитель акул",  был
готов. Оставалось выяснить, как относятся к нему сами акулы.
     В океанариуме  действие репеллента выглядело весьма эффективно. Хищницы
улепетывали  прочь, лишь только в воду бросали пакет с порошком.  Однако как
он действует в открытом океане, в комбинации  "человек - акула",  оставалось
неясным.
     В  1947  году,  перед  тем  как  отправиться  в  путешествие  на  плоту
"Кон-Тики",  Тур Хейердал посетил английскую  военную миссию. Военный  врач,
рьяный  поборник "истребителя  акул", настойчиво  советовал путешественникам
запастись репеллентом.
     - Вам достаточно будет всыпать  в воду несколько щепоток порошка,  если
акула станет слишком нахальной, и она тотчас же исчезнет.
     - Сэр, - вежливо спросил я, - мы можем положиться на этот порошок?
     -  Ну, -  улыбаясь сказал англичанин,  -  это именно то,  что  мы хотим
выяснить.
     То же самое решили выяснить и мы во время плавания в  Индийском океане.
Корабль  подошел  к  гидрологическому  бую, и,  как обычно,  научные  отряды
приступили к работе.  А мы тем временем притащили на палубу  груду пакетов с
репеллентом и целое ведро окровавленных кусков корифены. Условия работы были
превосходными. У  самого борта, как рыбки в аквариуме, плавало штук тридцать
акул всех мастей и размеров.
     Едва мясо шлепнулось в воду, акулы устремились к нему со всех сторон. И
куда только девалась их флегма. Еще несколько кусков было сожрано с такой же
быстротой. Затем мы разрезали ножницами предохранительные оболочки и бросили
вниз пакет  с  нигрозином. Нигрозин  быстро растворялся,  расходясь  во  все
стороны  черными,  похожими  на  дым  клубами.  Вскоре на кристально  чистом
покрывале океана образовалась огромная черная колеблющаяся клякса.
     Тем  временем ломоть  мяса  корифены  был привязан к поплавку из белого
пенопласта и  брошен  в самый центр кляксы. Не прошло  и  пяти секунд, как в
самой середине "отравленной" зоны  появилась морда  большой  акулы. Щелкнули
челюсти, и  мясо,  и  пенопласт исчезли  в акульей  глотке.  Чуть  позже  мы
повторили все с  начала.  Однако акулы вопреки инструкциям поедали приманку,
не  обращая  внимания  на  уксусную  кислоту  и   черное  облако  нигрозина.
Эксперимент  не  нуждался  в комментариях. Впрочем, в  душу специалистов  по
акулам  уже  давно  стали  закрадываться  сомнения  в  возможности  создания
эффективного препарата подобного  рода. И хотя создавались все новые и новые
репелленты,  воз  с  места  не  сдвигался.  По-прежнему   неясным  оставался
существенный вопрос:  какой ширины  должна быть защитная зона,  образующаяся
при растворении в воде  репеллента?  Изучение  этой  проблемы с  применением
моделирования  и  математики  показало,  что,  будь  препарат  на  несколько
порядков токсичнее цианистого калия, даже в  этом случае ни парализовать, ни
убить  акулу  за те мгновения, которые она двигается в облаке репеллента, он
не  успеет. Если же  и  будет найдено какое-то  сверхъядовитое  вещество, то
пловец станет его жертвой прежде, чем попадет в пасть к акуле.
     И все же в конце 70-х годов ученые неожиданно получили шанс решить эту,
казалось бы, безнадежную проблему.  В Красном море была обнаружена небольшая
рыбешка  со  странным  названием "ступня  Моисея".  Несмотря  на  отсутствие
ядовитых игл,  острых колючек или панциря,  она  преспокойно  плавала  среди
акул. Оказалось, что стоило ей очутиться в  акульей пасти,  как облачко яда,
выпущенное  рыбкой, мгновенно  вызывало  паралич  глотательных  мышц  акулы.
Возможно,  расшифровав  химический состав  яда,  ученые сумеют синтезировать
препарат, с которым человеку будут не страшны никакие акулы.
     И все же наибольшей популярностью у ныряльщиков многих стран пользуются
всякого   рода   огнестрельные  устройства,  так   называемые  "Пауэрхед"  и
"Бэнгстик" - длинные стальные трубки с патронником для пули крупного калибра
на  конце и стреляющим  механизмом.  Чтобы поразить акулу  насмерть, выстрел
надо производить как  можно ближе к ее голове. Однако  оружие это -  палка о
двух  концах.   Грохот  взрыва  и  акулья   кровь  могут  привлечь  к  месту
происшествия  приятельниц потерпевшей.  В  еще  более  щекотливое  положение
попадет пловец, если произойдет осечка...
     Однако все  предлагавшиеся типы защитных средств - колющие и стреляющие
-  не  годились  тем,  кто  оказался  жертвой  кораблекрушения  или  попал в
самолетную аварию над океаном.
     Поэтому  морские  и  летные  ведомства настойчиво требовали  от  ученых
быстрейшего  практического  решения  проблемы  защиты  летчиков,  моряков  и
пассажиров от нападения акул в случае аварий в тропической зоне океана.
     Учеными было  замечено, что рыбы в состоянии испуга выделяют  вещества,
улавливаемые  обонянием  акул. Более того,  некоторые  из этих веществ  были
выделены и отнесены к группе этилендиаминов и этил- или диметиламинов.
     Так, может быть, и человек привлекает внимание  акул некими веществами,
содержащимися в  поте или других выделениях человеческого  тела? А что, если
веществам этим преградить  дорогу в окружающую среду и тем самым лишить акул
информации о присутствии в воде человека? Идея показалась стоящей. Но как ее
осуществить?
     Было предложено  посадить человека в мешок-чехол. Во-первых, он не даст
"флюидам"  распространиться;  во-вторых,  скроет  от  взора  акулы очертания
человека, и, наконец, вода в  чехле, подогретая  человеческим телом,  станет
намного теплее окружающей. Доводы были достаточно убедительны.
     Для   начала  испытанию  подверглись  пустые  мешки.  Из  разноцветного
пластика  сшили  несколько   мешков  в  рост  человека.  Чтобы   придать  им
плавучесть, к ним прикрепили надувные круги  и, подвесив приманку, бросили в
океанариум. Акулы,  не раздумывая, бросились на мешки,  изорвав их в клочья:
белые, красные, желтые, синие... Только  черные  остались невредимыми. Акулы
старательно избегали их, хотя приманка соблазнительно болталась рядом. Итак,
черный цвет оказался табу. Но как поведут себя хищницы, когда в мешках будут
находиться люди?
     Прежде  чем начать этот рискованный эксперимент,  привели в  готовность
все средства защиты.  Один за другим испытатели, натянув мешки, опускались в
океанариум,  где кружило десятка  полтора самых кровожадных представительниц
акульего племени - голубые и  тигровые.  Едва испытатели очутились  в  воде,
акулы осторожно  приблизились. Они напоминали собак, обнюхивающих незнакомый
предмет. Все замерли в  напряженном ожидании, и лишь кинооператоры, прильнув
к окулярам видоискателей, торопливо наматывали километры пленки, стараясь не
пропустить ни одной  детали невиданного доселе  эксперимента.  Зрелище  было
действительно   захватывающим.  Четырех-пятиметровые   хищницы,   снискавшие
мрачную славу  людоедов, и  рядом с ними люди,  единственной защитой которых
служила  тонюсенькая  пластиковая  пленка.  Но  акулы  были  явно миролюбиво
настроены. Они  медленно скользили  рядом с испытателями, и те,  уверовав  в
магическую  силу  мешков,  освоились  настолько,  что  прикармливали  хищниц
кусками  мяса. Итак,  испытание прошло успешно  и  "защитный мешок Джонсона"
получил  права  гражданства. Но  у  него имелся существенный недостаток:  он
сковывал движения человека.
     Толчком новому направлению в создании противоакульих  средств послужили
исследования латеральной линии акул. Ученые высказали предположение, что она
улавливает  не  только  волновые  колебания  воды,   но  и  электромагнитные
колебания.  Была  установлена  определенная  связь  между  электромагнитными
излучениями и поведением акул. При этом слабые импульсы привлекали хищниц, а
сильные отпугивали.
     Американский  ныряльщик-изобретатель Джон  Хикс шесть лет  трудился над
созданием  своего "акульего пугача"  - излучателя электромагнитных волн -  и
наконец   добился  успеха.  В  Майами  в  присутствии   ученой  комиссии  он
продемонстрировал действие своего прибора на внушительной стае акул.  Стоило
включить  его, и  перед акулами  словно  возникала  невидимая  непреодолимая
преграда. По словам Хикса,  "акулы в  панике бежали из зоны действия прибора
и, чем крупнее  была  акула, тем восприимчивее  она  оказывалась  к  влиянию
электромагнитных  волн".  Теперь   уже   ряд   американских   фирм  усиленно
разрабатывает  электронное   оружие  против   акул.  Некоторые  образцы  его
настолько миниатюрны,  что могут  крепиться прямо на снаряжении аквалангиста
или комбинезоне летчика. Такой  излучатель можно  использовать многократно в
течение длительного времени, так как сухие батареи обеспечивают его энергией
до десяти часов непрерывной работы.
     Рон  Тейлор,  много  лет  увлекавшийся  подводными киносъемками,  решил
обезопасить  свою  работу  в  океанских  глубинах  с  помощью  оригинального
костюма. Он  изготовил его из тысяч крохотных стальных колец. Костюм облегал
тело, словно своеобразная рыцарская кольчуга, которая  даже крупным хищницам
оказалась не по зубам. Демонстрируя его надежность, жена изобретателя Валери
Тейлор  на  глазах  у  пораженных  зрителей  засунула  руку  прямо  в  пасть
двухметровой акуле. Попытка хищницы  разделаться со  своей жертвой стоила ей
десятка  сломанных зубов. Костюм Тейлора привлек  внимание специалистов, так
как  он  надежно  обеспечивал  безопасность  ныряльщику  и  при относительно
небольшом весе (около шести килограммов)  в то же время не  ограничивал  его
подвижности.
     Порошки-репелленты,  "боевые головки"  и  ружья,  стреляющие  синильной
кислотой и стрихнином, гарпуны и усаженные  шипами дубинки - чего только  не
изобретали борцы с  акулами! Было  предложено,  например,  использовать  для
защиты от  акул  записанные на пленку крики бедствия, издаваемые дельфинами.
Стоит лишь воспроизвести их с помощью миниатюрного магнитофона, и дельфины -
извечный  враг  акул  - немедленно  примчатся на помощь  и разгонят  хищниц.
Возможно, когда-нибудь  удастся обучить дельфинов находить и отпугивать акул
в открытом океане. Тогда водолазы и аквалангисты получат  в их лице верных и
надежных защитников. Но как ни важны индивидуальные средства защиты от акул,
многочисленные   купальщики,   заполняющие   пляжи   тропических   побережий
континентов  и островов, настоятельно требовали  от  властей  защитить их от
нападения   морских  хищниц.  Принять  срочные  меры   вынуждала  не  только
гуманность, но и коммерческая необходимость. Каждый случай нападения акул на
купающихся вызывал массовый отлив туристов из приморских отелей.
     Наиболее простым и эффективным средством защиты оказались металлические
заградительные  сети.  Десятки километров таких сетей были  установлены  под
водой вдоль побережий Австралии и  Южной  Африки. Однако,  заботясь  о своей
безопасности,  человек  упустил из внимания  огромный урон, наносимый сетями
животному миру океана. Ведь только у берегов австралийского  штата Квинсленд
за 16 лет  погибло, запутавшись в сетях, более 20 500 акул, 468 дюгоней, 317
морских свиней, 2654 морские черепахи, 10 889 скатов.
     Иногда для большей надежности  сквозь сети пропускали электрический ток
с напряжением, вполне безопасным для человека, но гибельным для акул.
     Конструкторы предложили использовать  для отпугивания акул в зоне пляжа
сжатый воздух. На  дне укладывали трубы с отверстиями, сквозь которые в воду
под  давлением  поступал   воздух.   Живые  цепочки   серебристых  пузырьков
образовывали своеобразную  завесу. Однако  эта система, хорошо  отпугивавшая
акул, не получила широкого распространения из-за своей дороговизны.
     В  Австралии  над  прибрежной   зоной  популярного   сиднейского  пляжа
Рондай-Бич непрерывно в дневные часы патрулируют  специальные  вертолеты.  А
дежурные  наблюдатели на  специальных  вышках, приложив  к  глазам  бинокли,
пристально всматриваются в океанские волны: не покажется ли зловещий спинной
плавник акулы?
     На пляжах  Южной  Африки по  рекомендациям ученых используют для защиты
купающихся  от акул "электрический  барьер". Он  представляет  собой длинный
кабель,  положенный на  дно неподалеку от берега и испускающий электрические
импульсы, отпугивающие акул.
     С каждым годом  акулья проблема привлекает внимание все  большего числа
зоологов, ихтиологов,  биологов. Впервые ученые многих стран мира объединили
свои  усилия  для   решения  акульей  проблемы  в   апреле  1958  года.  Зал
Новоорлеанского  университета был переполнен людьми. Сюда собрались делегаты
34 стран, чтобы обсудить меры борьбы с акулами, познакомиться с достижениями
своих коллег  в области  физиологии и  анатомии  акул,  наметить направление
исследований.
     В  результате  всестороннего  обсуждения  различных  аспектов  проблемы
конгресс принял решение создать специальную Комиссию по изучению акул (КИА).
Задачи  комиссии  были широки и  разнообразны. На нее возлагались  учет всех
случаев нападения акул на людей, анализ условий нападения, времени и погоды,
окраски  одежды  и  цвета  кожи   пострадавшего,  опрос  свидетелей,  оценка
характера повреждений, определение вида акул  и изучение их  поведения  до и
после  нападения  и  многое другое.  Комиссии было  поручено  координировать
исследования  ученых разных стран по систематизации, общей биологии акул, по
анатомии  и  физиологии,  изучение  миграции  акул  и,  конечно,  разработку
химических, физических и биологических средств защиты. В  этом  же году  был
создан Международный фонд по изучению случаев нападения акул на человека. На
полках библиотеки военно-морской лаборатории  в Сиеста-Ки (штат Флорида) уже
хранится  несколько  тысяч  досье  с детальными описаниями  каждого  случая.
Исследовать акул  в  условиях  бассейнов  и  океанариумов  довольно  сложно.
Хищницы  тяжело переносят  неволю, становятся вялыми,  апатичными  и  быстро
погибают.  Даже незначительные  повреждения,  нанесенные  акулам при поимке,
быстро ведут к их гибели.  Это кажется  парадоксальным, так как о  живучести
акул сложены целые легенды.
     Ученые  установили, что акулы в естественных условиях обладают завидным
здоровьем,  их  раны  быстро  заживают.  Антитела,  вырабатываемые   акульим
организмом, не  только обеспечивают быстрое исцеление  от ран, но и защищают
ее  от возможных инфекционных заболеваний. Полагают  даже, что некоторые  из
этих   антител   задерживают   развитие   злокачественных   новообразований,
препятствуют  размножению  вирусов и  бактерий,  опасных  для  человеческого
организма.  А  в  70-х годах ученым  удалось  установить, что акулы обладают
устойчивостью к воздействию рентгеновских и гамма-лучей.
     И  все  же акуле несладко  живется  даже в собственном  доме. С момента
рождения и до самой смерти она обречена на безостановочные скитания, не зная
покоя ни днем ни ночью.
     Акула  должна непрерывно  двигаться, чтобы  жабры ее омывались  свежими
струями  воды, из которых она извлекает кислород, иначе ей грозит смерть  от
удушья. Кроме того, акула лишена плавательного пузыря, и стоит ей прекратить
движение, как она "топором" пойдет на дно.
     У акулы нет костного скелета, нет опорных тканей, нет специальных мышц,
которые бы  удерживали  на  месте  ее внутренние  органы -  печень,  сердце,
кишечник. Эту  поддерживающую функцию выполняет вода, окружающая тело акулы.
Поэтому  стоит ей  очутиться на палубе  судна,  как внутренности, и в первую
очередь  печень,  разрываются  от собственной  тяжести.  И  если  даже среди
команды  судна найдется  сердобольный  добряк,  который  уговорит  выпустить
хищницу на волю, она все равно обречена.
     Однако никто не сочувствует акуле, а темные очки, сквозь которые люди в
течение многих столетий  смотрели на ее племя,  и по сей день мешают  понять
огромную пользу, которую можно из нее извлечь.
     Годовой улов  акул  (и то вместе со скатами)  составляет всего  300-500
тысяч тонн - ничтожный процент от мировой добычи водных организмов.
     А  вместе  с тем  акула - удивительно выгодный объект промысла. Ведь  в
акуле можно  использовать  буквально  все:  мясо, жир,  шкуру,  хрящи, зубы,
позвоночный столб - все,  кроме щелканья челюстей и хлопанья хвоста. Удачный
улов  - и в  руках  рыбака оказываются тысячи килограммов акульего  мяса. Но
можно ли его есть? Вкусно ли  оно? Этот вопрос задают каждому, кто побывал в
экзотических  южных   странах.   Например,   немецкий   ученый   К.   Аппун,
отправившийся   в  1848  году  по   совету  знаменитого   естествоиспытателя
Александра  Гумбольдта в Венесуэлу,  считал, что "мясо молодой  акулы  очень
вкусно и на этом (венесуэльском. - Авт.) берегу всеми употребляется в пищу".
Джек Лондон утверждал, "что очень  многие из обычно употребляемых в пищу рыб
далеко  уступают  по  вкусу  мясу акулы,  поджаренному  в  томатном  соусе".
Известно,  что  акулье  мясо широко  используется  в пищу жителями Африки  и
Юго-Восточной Азии, Австралии  и  стран Тихого  океана.  Вяленное  на солнце
акулье мясо, называемое "лукум",  считается  в  Южной  Аравии деликатесом и,
несмотря  на  высокую   цену,  быстро   раскупается  жителями  побережья   и
кочевниками. Впрочем,  и европейцы тоже  по  достоинству оценили  мясо акул,
особенно  колючей  сельдевой.  Первой из европейских стран,  поставившей  на
широкую ногу отлов акул, пищевую обработку  и  хранение акульего мяса,  была
Норвегия. А ныне акульи балыки нередко можно  встретить  на прилавках рыбных
магазинов Европы и Америки.
     Мне тоже  довелось  попробовать  мясо  белоперой  акулы,  вымоченное  в
соленой воде и в уксусе, отбитое, а затем зажаренное. Бифштексы тем не менее
оставались  жесткими,  а сложная обработка  не  отбила неприятного запаха  и
привкуса. Так мы и не открыли тайну приготовления акульего мяса. Может быть,
нам попался  малосъедобный вид? Впрочем, и  для  несъедобных  видов  человек
нашел  применение:   высушенное  и   растертое  мясо  превращается  в  муку,
содержащую до 85% животного белка.
     Но особого внимания заслуживают  акульи  плавники. Увидев на  одной  из
улиц   Сингапура   разложенные   на   тротуаре   для   просушки   сморщенные
желто-коричневые  пластины,  наполнявшие  воздух  отвратительным смрадом, мы
никак не могли себе представить, что  они имеют хотя бы отдаленное отношение
к  пище.  Однако  они и  есть основа  знаменитого  супа из  плавников акулы,
любимого гурманами всего света. Мы также отведали этот деликатес, похожий на
слегка растаявший ароматный  киселеобразный холодец буроватого цвета.  После
бесплодных  усилий  отыскать в памяти  что-либо  напоминающее это  блюдо  мы
пришли к  убеждению, что  суп  из  плавников  акулы похож  только  на суп из
плавников акулы.
     А  замечательная акулья  шкура!!  На  вид  она  гладка и бархатиста, но
внешность эта обманчива. Она жестка и шершава, как драчовый  напильник. Если
взглянуть  на  акулью  шкуру  через сильное  увеличительное  стекло,  глазам
представится удивительное зрелище: вся  она покрыта бесчисленными крохотными
зубиками. Точь-в-точь  как настоящие!  Они имеют все  их необходимые детали:
пульпу, пронизанную  веточками  нервов и кровеносных сосудов, соединительную
ткань, костную  основу -  дентин, покрытую сверху прочной желтоватой эмалью.
Правда, они лишены корней и  как бы вставлены в кожные  лунки. Страдай акула
от зубной боли, она, вероятно, была бы самым несчастным  созданием на земле.
Полезность шершавой акульей  шкуры, наверное,  первыми  оценили ее соседки -
рыбы.  Так, радужные макрели, подкравшись к акуле со  стороны хвоста,  ловко
трутся о ее спину, чтобы избавиться с помощью живого рашпиля  от надоедливых
паразитов. Еще  в  Древней Греции мастера-краснодеревщики использовали шкуру
акулы  при  обработке  изделий из  эбена  и  палисандра,  а  рабы-каменотесы
полировали  ею мраморные  глыбы для храмов и  дворцов. Для других целей  она
была практически непригодна:  слишком  жестка  и  груба.  Лишь после  второй
мировой войны  был  найден промышленный способ превращения  акульей  шкуры в
шагрень.  Вскоре она стала достойным конкурентом всех известных кож, которым
могла  дать сто очков вперед и по  красоте,  и по прочности. Да и  какое еще
животное  на  земле могло  похвастать шкурой,  прочность  которой  на разрыв
превышала  полтонны  на  один  квадратный  сантиметр?  Недаром говорят,  что
ботинки из шагрени легче потерять, чем  сносить. Если заглянуть в Сингапуре,
Бомбее или Гонконге  в лавку, где торгуют  изделиями  из акульей кожи, глаза
разбегутся от обилия  изящных  сумочек,  тисненых  бумажников  и  портфелей,
легкой элегантной обуви.
     Но особого  внимания  заслуживает  акулья печень. И  не  только  своими
необычайными размерами (например, у трех с половиной метровой тигровой акулы
печень  весила  77,2  килограмма,  а  у  четырехметровой  акулы-молот  -  65
килограммов). И даже не  потому, что из нее изготавливают нежнейший паштет -
гордость сиднейских  кулинаров. Печень  акулы просто  начинена замечательным
целебным  рыбьим жиром. Ему находят применение в самых различных областях: в
пищевой  промышленности -  для изготовления  маргарина, в  парфюмерии -  для
получения душистого мыла, в  металлургии - для закалки специальных сталей, в
технике - в качестве высокосортных масел для смазки часовых механизмов.
     В начале второй  мировой войны в жире акульей печени обнаружили витамин
"А", и притом  в количествах,  во  много раз  превосходящих его содержание в
прославленной   тресковой   печени.    Американские   бизнесмены   поспешили
воспользоваться  этим открытием,  и вскоре почти 75% препарата витамина "А",
изготовленного в США, получали из печени акулы. Печеночный бум стал затихать
только  тогда,  когда  химикам  удалось  разработать  более  дешевый  способ
получения этого препарата - синтетическим путем.
     Печень  акулы хранила  для  медиков  еще  один  сюрприз.  Им  оказалось
неизвестное  ранее вещество - изопропеноид из группы терпенов, выделенное из
ткани акульей печени еще в 1916 году и названное скваленом. Полагают, что он
может  быть  использован  для  лечения  ряда сердечных  заболеваний  и  даже
некоторых  форм злокачественных опухолей. Но  пожалуй, наиболее оригинальное
применение  акульему   жиру   нашли   жители  Бермудских  островов.   По  их
утверждению,  этот  жир, налитый  в бутылку, мутнеет с приближением  шторма,
предсказывая погоду лучше любого барометра.
     Фармацевты не оставили без  внимания и  увесистую поджелудочную железу.
Из нее научились  извлекать спасительный инсулин  и необходимый для  лечения
многих   желудочно-кишечных  заболеваний  панкреатин.   Устрашающие   акульи
челюсти,  очищенные   и   отполированные  руками  умельцев,  превращаются  в
великолепные   сувениры.  А  грозные   треугольные  зубы,  которыми  некогда
утыкивали боевые  палицы племена, населявшие тихоокеанские острова и атоллы,
ювелирно   просверленные  и  нанизанные   на   шелковинку,  превратились   в
экзотические бусы. Впрочем,  зуб  служит и для  более "серьезной"  цели. Как
утверждают ловцы  жемчуга  и собиратели раковин от Микронезии  до Полинезии,
зуб обладает чудесным свойством:  повешенный на  шею, он  отпугивает акул от
владельца сего амулета.
     Следовательно,  мясо, шкура, внутренности, зубы - все может быть пущено
в дело,  все,  вплоть до позвоночника,  из  которого изготовляют  изысканную
тросточку, нанизав  позвонки на металлический стержень. А из остатков хрящей
и непригодных обрывков шкуры получают высокосортный желатиновый клей.
     Помимо  всех  прочих  достоинств  акула - источник  острых  ощущений  и
переживаний и  особенно ярких воспоминаний для  рыболовов. Тот, кто хоть раз
держал в  руках туго натянутый шнур, на конце которого бьется, то выскакивая
из  воды,  то  устремляясь в  глубину,  огромная  хищная рыбина,  никогда не
забудет этих волнующих минут.
     Итак,  оказалось, что акулы не такой уж заклятый враг человека, как это
считали  раньше. Надо  думать,  что наступит время,  когда надежные средства
защиты  заставят  рассеяться  мистический  страх  перед  акулами  и  люди по
достоинству  оценят  этих  грозных, но  столь  полезных  обитателей голубого
континента.



     Обстановка  на  Северном  полюсе, как известно,  несколько  иная,  чем,
например,  на Тушинском  аэродроме. Сбрасывая на полюс парашютиста, ему надо
дать не  букет  цветов, как  во время авиационного праздника,  а  двухлетний
запас продовольствия, палатки, снаряжение, оборудование.

     М. В. Водопьянов.
     На крыльях в Арктику

     В спальном мешке было  тепло  и  уютно. Тихо постанывал ветер  в трубке
вентилятора.  Поземка  по-мышиному  осторожно  скреблась  в стенку  палатки.
Где-то  тревожно  потрескивал  лед.  Время  от  времени  с  тяжелым   "у-ух"
скатывалась ледяная глыба с гряды торосов.
     Я  лежал полузакрыв глаза, прислушиваясь к  этим  звукам, которые стали
такими привычными за два месяца палаточной жизни на дрейфующем льду в центре
Арктики.
     Лучи незаходящего полярного солнца  с  трудом  проникали сквозь толстую
пленку  наледи, покрывшей круглый  глаз иллюминатора, отчего в палатке царил
хмурый  сумрак. Меблировка палатки  была более  чем  скромной.  Две походные
койки-раскладушки с  кирзовыми кулями спальных мешков с пуховыми вкладышами.
Складной   столик,   заставленный   баночками  и  коробочками  с  порошками,
таблетками  и  мазями,  отсвечивающий потускневшим  хромом  стерилизатор  со
шприцами  и  хирургическими   инструментами.  Между  койками  стоял  большой
фанерный  ящик  из-под радиозондов  с  надписью  на боку, выведенной черными
корявыми буквами: "Порт отправления - Москва, порт назначения - Диксон".
     Ящик служил  обеденным  столом,  о чем  красноречиво  свидетельствовали
многочисленные  пятна  всевозможных  размеров  и расцветок,  стопка  немытых
алюминиевых   мисок  и  пол-литровые   эмалированные  кружки  с  коричневыми
льдышками чая.
     Вместо стульев четыре десятикилограммовые жестяные  банки с пельменями,
аккуратно обтянутые толстой мешковиной. Пол в два слоя был застелен оленьими
шкурами.  Правда, они  давно утратили  свой первоначальный нарядный вид.  Их
когда-то  пушистый,  отливающий коричневым  блеском мех  свалялся,  смерзся,
превратившись в скользкий, твердый, бугристый панцирь.
     Слева от входа притулилась коротконогая газовая плитка на две конфорки.
От  нее  тянулся толстый  черный шланг к  внушительному стальному  баллону с
жидким пропаном. На ночь плитку обычно гасили, и  не столько по соображениям
пожарной  безопасности,   сколько   из   экономии.   По  утверждению   наших
хозяйственников, в  спальном  мешке из волчьего меха не  замерзнешь даже  на
полюсе  холода, а  каждая  капля  газа,  совершив путешествие  из  Москвы  к
Северному  полюсу,  превращается  в  чистое  золото.  Однако  стоило  только
выключить газ, как мороз лихо принимался за дело. Вода в ведре промерзала до
дна,  превращаясь  в голубоватый слиток, а красный газовый баллон покрывался
нарядным, причудливым узором инея.
     Я  поднес  к лицу  руку с  часами.  Стрелки показывали  восемь  утра. С
завистью посмотрел  на  соседнюю койку, где  сладко  посапывал, забившись  с
головой  в   спальный  мешок,  радист  Борис  Рожков.  Крохотное  отверстие,
оставленное им для  дыхания, обросло пушистым венчиком  инея.  Оттуда  то  и
дело, словно игрушечный гейзер, выскакивала струйка холодного пара.
     Пора  вставать. Я  взглянул на термометр над кроватью:  красный столбик
спирта застыл на отметке "18". Восемнадцать градусов мороза! От одной мысли,
что сейчас придется вылезать из мешка, по спине  побежали мурашки.  Кажется,
ко  всему  можно привыкнуть  в полярной экспедиции -  к постоянному  чувству
опасности, неудобствам палаточной  жизни, к холоду. Но к  вставанию поутру в
промерзшей палатке - никогда!
     Чтобы облегчить эту процедуру, необходимо зажечь газ  и дождаться, пока
в  палатке  потеплеет.  Действую  отработанным  акробатическим  приемом:  не
вылезая из спального мешка,  приседаю на койке,  затем, согнувшись  пополам,
дотягиваюсь до плитки и зажигаю газ.
     Запалив горелки,  я  с облегчением откинулся  на  койку и  вытянулся  в
спальном мешке. На фале, протянутом под куполом  палатки, висели оставленные
на  ночь  для  просушки куртки,  унты,  меховые  носки. Подхваченные потоком
нагретого воздуха, они вдруг зашевелились, закачались, словно  обрадовавшись
долгожданному  теплу.  Не прошло и пяти минут, как  явно  потеплело.  Дружно
сопели  горелки. Я закрыл глаза. И вот, в какой уж раз, перед моим мысленным
взором  возникли  скалистые  берега  Северной  Земли.  Здесь  произошло  мое
крещение Арктикой, и какие-то невидимые узы связали меня с ней навсегда.
     Северная Земля - одна из самых "молодых" земель на географической карте
мира.  Всего  тридцать шесть лет назад  никто  из  людей не подозревал  о ее
существовании.  Правда, в конце  XIX века ученый Вейсмюллер, анализировавший
материалы  австро-венгерской  полярной  экспедиции  на   судне   "Тегетгоф",
высказал предположение, что где-то на востоке  от Земли Франца-Иосифа должны
находиться неизвестные острова...
     Весной 1913 года  из Владивостока  отплыла гидрографическая экспедиция.
Но тяжелая  болезнь  ее  руководителя  И. С.  Сергеева  неожиданно  изменила
первоначальные планы.
     1  августа  вновь  назначенный  начальником  экспедиции Борис Андреевич
Вилькицкий  получил приказание  морского министра следовать для  продолжения
гидрографических  изысканий  в Северный Ледовитый  океан.  Успешно достигнув
Новосибирских   островов,  корабли  "Таймыр"   и   "Вайгач"   направились  к
полуострову Таймыр.  Его малоизученные берега и предстояло описать и нанести
на карту участникам экспедиции.
     Когда обширная программа научно-исследовательских работ была исчерпана,
Вилькицкий  принял  решение  плыть дальше  на запад в  надежде  обогнуть мыс
Челюскин.  История  сохранила имена лишь трех мореплавателей - Норденшельда,
Нансена и Толля,  которым удалось пройти этот мыс. Их корабли "Вега", "Фрам"
и  "Заря",  преодолев  трудности полярного плавания,  обогнули с запада  эту
самую северную точку Евразийского материка. Но Вилькицкого постигла неудача.
Надежды  участников экспедиции разбились  о  непроходимые поля  многолетнего
пака.  Однако  еще  через  день  произошли  события,  заставившие  забыть  о
перенесенной  неудаче. В  ночь  со  второго  на  третье  сентября  кораблям,
медленно  продвигавшимся  по  широкой  полынье,  стали попадаться  айсберги.
Айсберги  у  Таймырского полуострова?  Но  откуда?  Ведь  поблизости  нет  и
признака рождающих  их ледников. И вдруг 4 сентября  в предрассветной  дымке
появились очертания неизвестной земли.  Вот как  описал  открытие этой земли
участник экспедиции врач Л. М. Старокадомский:
     "Светало, но  горизонт  еще  закрывала мгла.  И  вдруг впереди, немного
вправо  от  курса, я  стал различать  смутные очертания высокого  берега. Не
ошибся ли я? В Ледовитом  океане часты  такие обманы  зрения.  Кажется, ясно
видишь  вдали  берег, а  начнешь продвигаться к нему, и оказывается, что  за
берег  принял  облако  или  стену  тумана.  Не  стал  ли  я  жертвой  такого
оптического обмана? Не говоря пока ни слова Гюне (мичман ничего не замечал),
я, напрягая зрение, внимательно всматривался в темноту.  Нет, ошибки быть не
могло,  я  отчетливо  видел  землю  -  очертания  крутых  возвышенностей  не
менялись, были очень  характерны; на  горах  виднелись снежные пятна. Передо
мной, несомненно, был высокий гористый берег.
     Сдерживая  волнение, я шагнул в штурманскую рубку и разбудил начальника
экспедиции.
     - Борис Андреевич, впереди открылся берег!
     - Довольно островов, - капризно, сквозь сон, пробормотал Вилькицкий,  -
нам надо проходить на запад...
     - Идите смотреть, Борис Андреевич, теперь это высокие горы.
     Окончательно  проснувшись, Вилькицкий  мгновенно сбросил с  себя тулуп,
выскочил  на мостик и  стал вглядываться в указанном мною  направлении.  Все
яснее  на  фоне  тусклого  облачного  неба   вырисовывались  высокие  берега
неведомой земли".
     Что  это  -  остров  ли,  архипелаг?   Таинственный  берег  уходил   на
северо-запад  и  скрывался  вдали.  Попытка  обследовать  южную  оконечность
острова  не принесла  результатов:  путь  преградили  сплошные льды.  Однако
партии исследователей  удалось с  помощью шлюпки высадиться на юго-восточный
берег, собрать образцы пород и произвести астрономические наблюдения.
     4  сентября Б.  А.  Вилькицкий  издал приказ  по экспедиции,  в котором
указывалось:    "При     исполнении    приказания    начальника     Главного
гидрографического управления пройти после работ на запад в  поисках Великого
Северного пути из Тихого океана в Атлантический нам удалось достигнуть мест,
где  еще не бывал человек, и открыть  земли, о которых никто и не  думал. Мы
установили, что  вода на  север  от  мыса Челюскин не широкий океан, как его
считали  раньше, а узкий пролив.  Это открытие само по  себе  имеет  большое
научное значение, оно  объяснит  многое в  распределении льдов океана и даст
новое направление поискам Великого пути".
     Благополучно  избежав  опасностей, экспедиция вернулась во Владивосток.
Вновь  открытую землю  назвали  Землей Николая II,  в  честь  царствовавшего
императора.
     11 января 1926  года постановлением  Президиума  ЦИК Союза ССР она была
переименована в Северную Землю.
     Шли  годы, а на географических картах против того места, где полуостров
Таймыр  уступом  вдавался в  море,  по-прежнему  чернела  узенькая  полоска,
изображавшая восточный берег Северной Земли. Все остальное пространство было
занято белым пятном неизвестности.  Что скрывается за прибрежной цепью  гор?
Живописные  долины  или  мрачные  ледники? Что  это  -  огромный  остров или
архипелаг?  В  феврале  1930  года  правительственная  Арктическая  комиссия
заслушала доклад Георгия  Яковлевича Ушакова  об  организации экспедиции для
изучения  Северной Земли. План экспедиции привлекал внимание не только своей
деловой четкостью и необычайной ясностью  поставленных задач,  но  и  крайне
скромными расходами, требовавшимися для проведения исследований...
     30 августа 1930 года у берегов крохотного, покрытого снежными сугробами
безымянного островка, названного Домашним, бросил  якорь ледокольный пароход
"Георгий Седов". Сгружены на берег запасы продовольствия,  топлива, сосновые
брусья для будущего домика, упряжки собак и связки мехов.
     Прощальный гудок, и ледокол, растаяв в тумане, исчез из глаз. На берегу
остались четверо: полярник-географ Георгий Ушаков, геолог  Николай Урванцев,
охотник-помор Сергей Журавлев и восемнадцатилетний радист комсомолец Василий
Ходов. Два года шла непрерывная борьба  с  природой.  Два года изнурительных
санных походов в мороз и пургу, неустанных исканий, исследований, и Северная
Земля  перестала быть  "белым  пятном"  на  карте  Арктики.  Оказалось,  что
Северная Земля - архипелаг, состоящий  из четырех крупных и множества мелких
островов общей площадью 37 712 квадратных километров, что 42% ее поверхности
покрыто куполообразными  ледниками.  Исследователи составили подробную карту
Северной Земли  с ее  островами и проливами, ледниками и горами,  изучили ее
геологическое строение, растительный и животный мир...
     Мы  прилетели  сюда в начале апреля 1949  года,  чтобы  на льду пролива
подготовить промежуточный аэродром, или, как его стали  потом называть, базу
номер  два,  для  самолетов  высокоширотной  воздушной экспедиции "Север-4",
державшей путь к самому сердцу Арктики - Северному полюсу.
     Вот уже второй год подряд с приходом весны  к центру Полярного бассейна
устремляются  десятки самолетов.  Их  экипажи  возглавляют  Герои Советского
Союза М. В. Водопьянов, И. П. Мазурук, полярные асы И. И. Черевичный и М. И.
Козлов, М. А. Титлов и В. И. Масленников,  с именами которых связаны славные
победы  советской  авиации  в  Арктике,  штурм  Северного  полюса  и  полюса
относительной  недоступности.  Замечательные полярные летчики В. Н. Задков и
В. И.  Каминский,  И. С.  Котов и  Ф. А. Шатров, И.  Г. Бахтинов  -  мастера
ледовой разведки, проложившие новые трассы в арктическом небе. Многим из них
было  присвоено  звание  Героя  Советского   Союза.  Путь   над  бескрайними
просторами  закованного  в лед  океана уверенно  прокладывали  прославленные
штурманы В. П.  Падалко, В. И.  Аккуратов, Д. Н. Морозов, Н. В. Зубов, И. М.
Жуков,  Б.  И. Иванов. Отыскав  среди ледяного хаоса  ровное  поле,  летчики
виртуозно  сажали машины, определив только по  им одним известным признакам,
что  льдина  пригодна  для посадки. И  вскоре в крохотном лагере уже  кипела
жизнь.  "Прыгающая"  научная  группа   принималась  за   работу.  Измерялись
океанские  глубины  и состояние  льдов,  изучались  течения  и  рельеф  дна,
распределение элементов земного магнетизма, в общем, все, что творилось подо
льдом,  на  льду  и над ледяными полями. В  состав научных  отрядов  входили
известные ученые-полярники:  геофизики  Е.  К.  Федоров  и  М.  Е. Острекин;
океанографы  Я. Я.  Гаккель, В. X. Буйницкий, М. М. Сомов и А. Ф. Трешников,
А.  Г.  Дралкин  и  П.  А.  Гордиенко,  В.  Т.  Тимофеев,  Л.  А.  Балакшин;
метеорологи-аэрологи Е. И. Толстиков и Г. И. Матвейчук, В. К.  Бабарыкин, К.
И. Чуканин, В. Г. Канаки и др.
     Мы поставили свои палатки буквально в трех шагах от места, где двадцать
лет назад разбили свой лагерь Г. А. Ушаков и его товарищи. Отсюда они начали
штурм тайн "нехоженой земли". Это они нарекли этот пролив, отделяющий остров
Комсомолец от острова Октябрьской Революции, проливом Красной Армии.
     На  юге от нас  возвышалась горбатая  громада  мыса Ворошилова -  самой
северной оконечности острова Октябрьской Революции. Чуть дальше к востоку на
выходе из пролива  темнела цепочка  Диабазовых  островов. Разгрузив самолет,
мы, не теряя времени, занялись строительством  палаток.  И  немудрено. Мороз
градусов под сорок, да еще с ветром, "пробивал" нашу полярную теплую одежку,
заставляя  торопиться.  Палатки,   привезенные  нами,  были   новинкой.   Их
сконструировал  талантливый  инженер   из   Арктического  института   Сергей
Шапошников  специально для  полярных экспедиций. Он назвал их КАПШ-1, что  в
переводе  на   язык,  доступный   простым   смертным,  означало:   каркасная
арктическая  палатка Шапошникова.  Из  десятка дюралюминиевых дуг  собирался
каркас, а на него  натягивался наружный намет  из  двухслойной тонкой кирзы,
наглухо скрепляемый с прорезиненным  полом. Для утепления палатка снабжалась
внутренним наметом из суровой бязи и фланели. При весе всего 68  килограммов
она была весьма вместительной:  в ней  могли расположиться на ночлег человек
десять.  Но  главное,  в  случае  необходимости  ее  можно  было  без  труда
перетащить, не разбирая, на новое место.
     Наконец серебристые  дуги и свертки ткани превратились в три аккуратных
черных полушария. Затащены внутрь баллоны с пропаном. Пол выложен в три слоя
пушистыми  оленьими шкурами. Запылали  газовые плитки, забулькала в чайниках
вода, зашипели на сковородках антрекоты.  Стало тепло, уютно. Теперь нам был
не  страшен  ни  мороз, ни  ветер.  Выпив по стопочке  захваченного из  дома
коньяку,  почаевничав  всласть,  каждый   занялся  своим  делом:  радисты  -
налаживать радиостанцию, синоптики - устанавливать приборы и тому  подобное.
Я  же,  натянув куртку,  закинув  на спину  карабин (на снегу  вокруг лагеря
виднелись  отпечатки  медвежьих  лап),  отправился  в  первый  в своей жизни
арктический поход.
     В полукилометре от  лагеря  возвышался  небольшой  островок, увенчанный
остроконечной  скалой.  Подъем оказался  много  труднее, чем  я предполагал.
Несмотря  на свирепый холод, с  меня сошло семь потов,  пока  я добрался  до
вершины. Передо мной открылась широкая панорама застывшего в грозном величии
Ледовитого океана. Словно гигантский плуг прошел по ледяным полям, превратив
их  в  чудовищную  пашню.  Всюду  до  самого горизонта беспорядочно  торчали
белесые ледяные надолбы, уходили вдаль острозубые ледяные хребты. И  все это
будто  замерло в заколдованном сне. Только  слепящий  блеск  снега и тишина.
Тишина, подавляющая, заставляющая сжиматься сердце в непонятной тоске. Белое
безмолвие, белое безмолвие!
     Наверное, я задремал. Меня разбудил шум кто-то стряхивал снег  с унтов.
Приподнялась  откидная  дверь,  и появился  сначала  один  рыжий унт,  затем
другой. Следом за ними протиснулась фигура в громоздком меховом реглане. Это
был  Василий Гаврилович  Канаки, полярный аэролог  и  мой  первый пациент, с
которым, несмотря на разницу в возрасте, я уже успел подружиться.
     - Да  у тебя здесь  "Ташкент", - довольно сказал он, расстегивая шубу и
присаживаясь  на  краешек  кровати.  - Кончай валяться, док.  Сегодня грешно
разлеживаться.  Девятое мая. Давай одевайся,  а я,  если разрешишь,  займусь
праздничным завтраком.
     Пока я, стоя  на кровати,  натягивал на  себя  меховые  брюки,  свитер,
суконную куртку, Канаки поставил  на одну конфорку ведро со льдом, на другую
-  большую  чугунную  сковородку,  достал  из  ящика  несколько  антрекотов,
завернутых в  белый пергамент,  и  брусок  сливочного  масла. Затем, обвязав
шнурком буханку замерзшего хлеба, подвесил ее оттаивать над плиткой.
     - Вы, Василий Гаврилович, распоряжайтесь по хозяйству. Будьте как дома.
Пойду принимать водные процедуры, - сказал я, втискивая ноги в унты, которые
за ночь мороз превратил в деревянные колодки.
     -  Смотри  не  превратись  в  сосульку, а  то,  неровен  час,  оставишь
экспедицию без доктора, - отозвался Канаки.
     Обернув шею  махровым полотенцем, сжимая в руке  кусок мыла, я выскочил
из  палатки.   Ну  и  холодина!  Наверное,   градусов   тридцать.  И  ветер.
Промораживает  до  костей.   Умывальником  служил  длинный  пологий  сугроб,
образовавшийся  с  подветренной  стороны палатки.  Я торопливо  сгреб охапку
пушистого, рыхлого  снега и  начал  так неистово  тереть руки,  словно решил
добыть огонь трением. Сначала сухой  промороженный снег не хотел таять. Мыло
отказывалось  мылиться,  но  я продолжал  умывание, пока  во все  стороны не
полетели  бурые  мыльно-снежные  брызги. Следующая  охапка  -  на лицо.  Оно
запылало,  словно  обваренное  кипятком.  Не  снижая  скорости,  я  растерся
полотенцем и пулей влетел обратно в палатку.  Уфф, до  чего же здесь хорошо!
Теплынь. От аромата жаренного с луком мяса рот наполнился слюной.
     Борис  уже оделся и  усердно  помогал  Гаврилычу накрывать  на стол, на
котором  стояли тарелка  с  дольками  свежего лука и  нарезанной  по-мужски,
крупными кусками, копченой колбасой и запотевшая бутылка без этикетки.
     Скрип снега возвестил о приходе нового гостя. Это был Володя Щербина, в
недавнем   прошлом   лихой    летчик-истребитель,    о    чем   красноречиво
свидетельствовали три ордена Красного Знамени. Он не сразу отважился перейти
в  "тихоходную"  авиацию. Все решила случайная встреча с известным  полярным
летчиком  Л. Г. Крузе. Полгода спустя он  уже  сидел за  штурвалом полярного
Си-47.
     -  Здорово, братья  славяне! С  праздником! А вот это, так сказать, мой
личный  вклад  в  общее дело,  - сказал  он,  доставая из  глубокого кармана
кожаного  реглана бутылку армянского  коньяка. - Сейчас народ  еще подвалит.
Весь  наш экипаж,  не возражаете? -  Он  присел на  банку из-под  пельменей,
расстегнул  реглан  и...  задремал.  Сказывалась  усталость  от  напряженных
полетов последних дней.
     Тем временем Борис успел перелить воду, полученную из растаявшего льда,
в  большую  кастрюлю,  вскрыть  банку с  пельменями. Когда вода  в  кастрюле
забурлила,  он, нагнув край банки, стал аккуратно сыпать закаленные  морозом
каменно-твердые  шарики  пельменей. Все нетерпеливо поглядывали на кастрюлю,
из которой доносилась глухая воркотня.
     Наконец  Борис снял  крышку, выпустил на волю  столб  ароматного  пара,
помешал  ложечкой,  принюхался  и,  глубокомысленно  хмыкнув,   заявил,  что
"пельмень всплыл и можно начинать".
     - Сейчас  мы еще строганинки организуем, - сказал Щербина, разворачивая
сверток, оказавшийся отличной крупной нельмой.
     Скинув  реглан,  он  извлек  из  кожаных  ножен  матово  поблескивавший
охотничий  нож  с   красивой  наборной  рукояткой  из   плексигласа,  уткнул
закаменевшую на морозе рыбину  головой в рант ящика и пилящим движением снял
тонкий слой кожи с мясом.
     - Ну, как? Пойдет?
     - Толстовато, сынок, - критически заметил Канаки. Уж  он-то знал толк в
этом деле и за  свои многолетние скитания по Арктике съел строганины больше,
чем мы все, вместе взятые.
     - Виноват,  исправлюсь, - сказал Володя,  и  следующая полоска, тонкая,
полупрозрачная, завилась, словно древесная стружка.
     Пока  Щербина строгал  нельму, я  извлек из  кухонного  ящика бутыль  с
уксусом, пачку черного перца, банку  горчицы.  Налив полную тарелку  уксуса,
добавив две  столовые  ложки горчицы,  от  сердца насыпав  перца и тщательно
размешав,  я  торжественно поставил адскую  смесь  для макания  строганины в
центр стола.
     -  Вот  это  воистину  по-полярному. Тебя, док,  ждет  яркое кулинарное
будущее. (Увы,  время  показало, что  Канаки  не  ошибся.)  К такой  закуске
негрешно налить по двадцать капель.
     Мы подняли  кружки.  За стеной  послышался топот ног. Кто-то подбежал к
палатке.
     - Эй, в палатке! Доктор дома?
     - Дома. Заходи погреться, -  отозвался я, обильно  посыпая  свою порцию
пельменей черным перцем.
     - Давай быстрее к начальнику. Кузнецов срочно вызывает.
     -  Вот  тебе  бабушка и Юрьев день, -  недовольно пробурчал Канаки. - И
чего им там неймется в праздник?
     - А может, случилось что? - осторожно предположил Рожков.
     - Типун тебе на язык, - оборвал его Щербина.
     - Случилось  не  случилось,  а  идти  надо, -  сказал я,  поднимаясь  и
нахлобучивая на голову мохнатую пыжиковую шапку. - Начинайте пока без меня.
     Палатка штаба  была недалеко, но,  пока я добежал до нее, меня охватило
смутное  чувство  тревоги.  неужели  действительно  случилась  авария?  Надо
сказать,  все  эти   месяцы  я   жил  в  состоянии  постоянного  внутреннего
напряжения. Это чувство гнездилось где-то глубоко в подсознании: читал ли  я
книгу,  разгребал  ли снег  на  взлетной полосе,  отогревался ли  в спальном
мешке, "травил" ли в минуты отдыха или долбил пешней лунку  в ледяной толще.
Здесь, в самом  центре Северного Ледовитого океана, за  тысячи километров от
Земли,  я  был  единственным  врачом,  и  ответственность  за  благополучие,
здоровье, а может быть, и жизнь товарищей по экспедиции тяжким грузом лежала
на моих едва окрепших плечах.
     Правда,  до  сегодняшнего  дня  моя  медицинская практика была довольно
скромной.  У одного  разболелось  горло,  другой  порезал  руку, у  третьего
"вступило" в поясницу. Иногда, стеная  от зубной боли, заходил  какой-нибудь
"полярный  волк"  и,  держась   за  щеку,  с  ужасом  взирал  на  кипящие  в
стерилизаторе кривые  щипцы. Но кто знает, что случится завтра. Ведь Арктика
может преподнести самый неожиданный сюрприз. И тогда... Не  хотелось думать,
что  тогда. Хорошо,  льдина, на которой очутится пострадавший  экипаж, будет
ровной,  без  трещин и торосов, и  самолет,  вылетевший  на  помощь,  сможет
совершить посадку. А если не сможет? Впрочем, на этот случай  в тамбуре моей
палатки-амбулатории  тщательно укрытые брезентом  лежали две сумки.  Одна  с
парашютами  -  главным и  запасным,  уложенными еще в  Москве на аэродроме в
Захарково. Другая - медицинская аварийная - с хирургическими инструментами в
залитом спиртом  стерилизаторе, бинтами  и медикаментами. Так  что, если  бы
потребовалось, я  был  бы готов немедленно вылететь на помощь и  прыгнуть на
льдину с парашютом.
     Потоптавшись у входа, чтобы перевести дух, я приподнял откидную  дверь,
сбитую из  десятка узких реек,  окрашенных  голубой  краской,  и  решительно
шагнул через высокий порожек.
     Штабная  палатка  КАПШ-2  была  просторной,  светлой.  Четыре  пылающие
конфорки излучали приятное тепло. Пол был застелен новыми оленьими  шкурами.
Их еще не успели затоптать, и коричневый  мех был пушистым, отливал блеском.
Вдоль стенок располагались койки-раскладушки,  по  три  с каждой  стороны. У
первой,  слева от входа, стоял на коленях мужчина  в толстом,  ручной вязки,
коричневом свитере, меховых брюках и  собачьих  унтах с  белыми подпалинами.
Круглое,  смугловатое лицо,  изрезанное  глубокими морщинами. Короткий  ежик
черных с  густой проседью волос  придавал ему  спортивный вид. Перед  ним на
брезенте, постеленном  поверх  спального мешка, валялись детали разобранного
"конваса".  Одну  из  них он держал  в руке, тщательно протирая ослепительно
белым  куском фланели.  Это  главный кинооператор  экспедиции Марк Антонович
Трояновский. Его имя стало известным еще в 30-х годах, когда весь мир увидел
кинокадры,  снятые молодым кинооператором  Союзкино  во  время исторического
похода ледокола "Сибиряков" через шесть полярных морей*.

     *   Летом  1932  года  советская  экспедиция  на  ледокольном  пароходе
"Сибиряков"  под  руководством  О.  Ю.  Шмидта впервые  в  истории полярного
мореплавания  в  одну  навигацию прошла  Северо-Восточным проходом (Северный
морской путь) из Архангельска в Тихий океан.

     Спустя пять лет,  21  мая 1937  года,  он  в  числе  первых  тринадцати
смельчаков высадился на дрейфующую льдину у Северного полюса,  увековечив на
пленке  подвиг  советских полярников.  А  сегодня он с Евгением Яцуном ведет
кинолетопись нашей  экспедиции. И,  надо честно  признаться,  многие из  нас
норовят "случайно" попасть на мушку их кинообъективов. Ох и заманчивая штука
эта самая кинослава!
     Услышав стук откидной дверцы, Трояновский повернул голову, улыбнулся и,
сказав: "Привет, доктор!" - как-то заговорщически подмигнул. Это было совсем
не похоже на  Марка, обычно  весьма сдержанного и даже несколько суховатого.
Однако именно поэтому  я вдруг сразу успокоился: ну не станет же Трояновский
улыбаться, если  случилось что-то серьезное.  Палатка была полна  народу. На
одной   из  раскладушек,  расстегнув   коричневый   меховой  реглан,  Михаил
Васильевич Водопьянов, один из первых летчиков -  Героев  Советского  Союза,
что-то  вполголоса  оживленно рассказывал  Михаилу  Емельяновичу  Острекину,
заместителю начальника экспедиции по научной части. Присев на корточки перед
газовой  плиткой, "колдовал" над чайником  штурман Вадим  Петрович  Падалко,
которого многие побаивались за острый язык.
     Начальник  экспедиции  Александр  Алексеевич Кузнецов  сидел  в дальнем
конце палатки, склонившись над картой. Темно-синий китель морского летчика с
золотыми  генеральскими  погонами ладно сидел на его атлетической фигуре. На
вид ему было лет сорок пять - пятьдесят. Но его моложавое обветренное лицо и
ярко-синие  глаза  странно  контрастировали  с  густыми,  слегка  вьющимися,
совершенно седыми  волосами. Ходил он всегда каким-то присущим ему уверенным
шагом, придававшим особую весомость его походке. И при всей мужественности и
решительности облика говорил он, никогда не повышая голоса. Никто никогда не
слышал, чтобы  он изменил  своей привычке,  даже  "снимая  стружку". Видимо,
поэтому  полярные  летуны между собой называли  его "тишайшим".  Он пришел в
Арктику еще в войну, командуя  авиацией Северного  флота,  а в 1949 году был
назначен начальником Главного управления Северного морского пути.
     Карта  Центрального  Полярного  бассейна,  лежавшая  перед  Кузнецовым,
занимала  два сдвинутых стола.  Она  вся была  расцвечена красными флажками,
квадратиками, пунктирами, перекрещивающимися линиями и еще какими-то другими
многочисленными значками.
     Рядом с Кузнецовым  с толстым красным карандашом в руке главный штурман
экспедиции  Александр  Павлович  Штепенко  -  небольшого  роста,  сухощавый,
подвижный, с золотой звездочкой  Героя Советского Союза  на морском  кителе.
Это  он  в составе  первых  боевых  экипажей  в  августе 1941 года вместе  с
Водопьяновым летал бомбить Берлин, а  в 1942  году вместе с летчиком  Э.  К.
Пуссепом  доставил  через  Атлантику в  Соединенные  Штаты правительственную
делегацию. Это о нем  говорили в шутку однополчане: "Как в таком маленьком и
столько смелости?!" У края стола пристроился  помощник начальника экспедиции
по  оперативным  вопросам   Евгений  Матвеевич  Сузюмов.  Он  что-то  быстро
записывал  в "амбарную, книгу",  время от  времени проводя  рукой  по гладко
зачесанным назад  черным с  сединкой  волосам.  К  Сузюмову я с  первых дней
экспедиции  испытывал  особую  дружескую  симпатию,  и,  кажется,  это  было
взаимным. Я пристально смотрел на него, надеясь  прочесть в его глазах ответ
на волновавший меня  вопрос. Но он продолжал невозмутимо писать, словно и не
замечая моего прихода. Я хотел доложить о своем прибытии, как вдруг Кузнецов
поднял голову.
     - Здравствуйте, доктор, - сказал Кузнецов. - Как идут дела?
     - Все в порядке, Александр Алексеевич.
     - Больные в лагере есть?
     - Двое, немного загрипповали. Но завтра уже будут на ногах.
     - А сами как, не хвораете?
     - Врачу не положено, - ответил  я и подумал: - Что это начальство вдруг
моим здоровьем заинтересовалось?
     - Прекрасно. Кстати, сколько у вас прыжков с парашютом?
     - Семьдесят четыре.
     - Семьдесят четыре. Неплохо. А что вы, доктор, скажете, - продолжал он,
пристально глядя мне в глаза, - если мы предложим вам семьдесят пятый прыжок
совершить на Северный полюс?
     На полюс? От  неожиданности  у меня  даже дыхание перехватило. Конечно,
много раз, лежа в спальном  мешке, я думал о  возможности совершить прыжок с
парашютом  где-нибудь  в Ледовитом океане на дрейфующую льдину. Но на полюс!
Так далеко я не заходил даже в самых смелых своих мечтах.
     - Ну как, согласны?
     -  От  радости  в  зобу  дыханье сперло,  -  весело  пробасил  из  угла
Водопьянов.
     - Ему с пациентами жаль расставаться, - иронически-сочувственно  сказал
Штепенко.
     - Молчание - знак согласия, - ободряюще улыбнувшись, сказал Сузюмов.
     - Значит, согласны, - сказал Кузнецов.
     - Конечно, конечно, - заторопился я, словно боясь, что Кузнецов возьмет
да и передумает.
     -  Прыгать   будете  вдвоем  с  Медведевым.   Знаете   нашего  главного
парашютиста?
     - Знаю, Александр Алексеевич.
     - Он уже вылетел с Задковым с базы номер два и часа через полтора сядет
у нас. Не так ли, Александр Павлович?
     - Точнее, через один час пятнадцать минут, - сказал Штепенко.
     - Работать будете с летчиком  Метлицким.  Он уже  получил все указания.
Вылет  в двенадцать ноль-ноль по московскому времени. Примерно к  тринадцати
часам самолет должен  выйти в  район  полюса.  Там  Метлицкий  определится и
подыщет  с  воздуха площадку  для сброса  парашютистов.  Площадку  он  будет
выбирать  с таким  расчетом, чтобы посадить самолет как  можно ближе к месту
вашего приземления. Ну а если потребуется что-то там подровнять, подчистить,
тут уж придется вам с Медведевым самим потрудиться.
     -  Им бы бульдозер сбросить заодно, -  посоветовал  с  самым  серьезным
видом Падалко.
     - Всей операцией будет руководить Максим Николаевич  Чибисов (начальник
полярной авиации. - Авт.). Я  надеюсь,  вы понимаете, доктор, сколь серьезно
задание,  которое мы поручаем вам  с Медведевым.  Серьезное  и почетное. Вам
доверено быть первыми в  мире парашютистами, которые раскроют  купола  своих
парашютов  над Северным полюсом. Смотрите не подведите. Но  это одна сторона
дела.  Другая,  и,  быть может,  еще  более  важная  для авиации,  -  оценка
возможности прыгать с  парашютом в Арктике. Постарайтесь выявить особенности
раскрытия парашюта, снижения, управления им, приземления. В общем,  все, что
только   возможно,  от  покидания  самолета   до   приземления,  а   точнее,
приледнения. Вопросы есть?
     - Нет.
     - Тогда, не дожидаясь прилета Медведева, готовьте парашюты, снаряжение.
Тщательно  продумайте,  что взять  с  собой.  Не  забудьте  захватить  запас
продовольствия  дней  на пять и  палатку.  Чтобы все  это  было на  борту  у
Метлицкого на всякий случай.
     - Разрешите идти?
     - Действуйте, - сказал Кузнецов. - Когда все будет готово, доложите.
     Покинув штабную  палатку, я бегом отправился домой. Не успел приподнять
входную дверь, как  на меня  посыпался  град вопросов.  Зачем вызывали?  Что
случилось?
     - Ну  давай, не темни. А то  вид у  тебя больно торжественный, - сказал
Щербина.
     Наверное, меня и впрямь распирало от гордости, и я выпалил:
     - Кузнецов разрешил прыгать на полюс!
     - С места или с разбегу? - спросил ехидно Канаки.
     - Да нет, с парашютом, - ответил я, не оценив глубины Васиного юмора.
     - Тогда  за нашего доктора-парашютиста, - провозгласил Володя, разливая
по стаканам коньяк, который они честно сохраняли до моего прихода.
     - Точнее будет, за парашютистов, - поправил я. - Прыгать будем вдвоем с
Андреем Медведевым.
     - Ну  это ас. Он на полюс сможет даже без парашюта выпрыгнуть, - сказал
Дима Морозов, штурман из экипажа Ильи Котова.
     -  Прыгать будем сегодня. В двенадцать.  С машины  Метлицкого.  Так что
тебе, Володя, как второму пилоту, придется нас выбрасывать.
     - Сделаем все в ажуре, - сказал  Щербина,  - а  пока пельмешек порубай,
это прыжкам не  помеха. - Он вывалил мне в миску целый черпак пельменей. - И
нельмы сейчас настругаю.
     Но кусок не лез в горло.
     - Пойду, ребята, пройдусь, - сказал я, накидывая на плечи куртку.
     Меня никто не удерживал. Я выбрался из  палатки. Медный диск  солнца то
исчезал в лохматых облаках, то выплывал в голубизну неба, и тогда все вокруг
вспыхивало мириадами  разноцветных искр. Снег  сверкал пронзительно ярко,  и
его колючие  лучи слепили глаза,  не  защищенные дымчатыми  стеклами  очков.
Полузаметенные  купола  палаток курились дымками,  словно  трубы деревенских
изб.  Неподалеку  голубела  изломом  льдин  высокая  гряда  торосов  -  след
вчерашнего торошения. То  вспыхивал пулеметной дробью, то замолкал движок  у
палатки  радистов.  Сквозь тонкие  палаточные стенки доносился чей-то говор.
Поскрипывал  снег  под  ногами  бортмехаников, спешивших с  аэродрома в свою
палатку. Тишина  как бы  усиливала многократно каждый звук, и  в то же время
каждый звук, умолкнув, усиливал тишину. Побродив без  цели между палаток,  я
свернул на  тропинку, протоптанную в свежевыпавшем снегу, и очутился у гряды
торосов. Только вчера здесь все гудело, стонало на разные голоса, скрипело и
скрежетало. Льдины сталкивались, становились на дыбы,  громоздились  друг на
друга. На глазах вырастали и разрушались ледяные хребты. Словно таинственные
силы вдохнули жизнь в эти голубые громады, и они, ожив, вступили между собой
в  борьбу  всесокрушающую  и бесполезную. Но  прекратилась  подвижка,  и все
застыло.
     Я  присел на ярко-голубой,  чуть  присыпанный  снежком  ледяной  валун,
вытащил   из  куртки  папиросы   и  закурил.   Как  странны  иногда  зигзаги
человеческой судьбы. Мог ли я еще недавно  предполагать, что окажусь в самом
сердце Арктики, буду жить на дрейфующем льду в палатке. Мечтал ли я, что эти
люди, имена которых с детства для  меня были символом мужества, станут моими
товарищами  и что, сидя  на торосе, я буду обдумывать прыжок с  парашютом на
Северный полюс  и строить  предположения о том, как будет работать парашют в
арктическом  небе?  Кто может ответить  на  этот  вопрос?  Разве  что  Павел
Буренин. Это его подвигу посвятил  свою повесть  в  стихах  "Ледяной остров"
замечательный  советский  поэт  Самуил  Маршак  и  преподнес  с  дарственной
надписью: "Герою этой книги Павлу Ивановичу Буренину с искренним уважением".
     Все  началось  21   июня  1946  года.  Московский  радиоцентр  Главного
управления  Северного  морского пути получает тревожную  радиограмму: тяжело
ранен метеоролог полярной станции на Земле Бунге; нужна срочная операция.
     Но  как   доставить   хирурга  на   крохотный  островок  Новосибирского
архипелага? Судном? Но  море Лаптевых забито тяжелыми паковыми льдами, через
них  не пройти  и самому  могучему  ледоколу. Может быть, на собаках? Но это
слишком долго. Самолетом? На  Бунге нет посадочной площадки. Остается одно -
послать  помощь  гидросамолетом. Если не удастся найти для посадки "открытую
воду" поблизости от берега, хирурга решено сбросить на парашюте.
     29  июня машина  с  бортовым  номером  СССР  Н-341  готова к вылету.  В
тринадцать  часов двадцать минут взревели моторы, и летающая лодка,  набирая
скорость,  мчится  по  тронутому  легкой  рябью  Химкинскому  водохранилищу.
Впереди трудный путь над бескрайней  тундрой, к берегам моря Лаптевых. Почти
семь тысяч километров.  Для выполнения задания  выделен  опытный  экипаж. За
плечами каждого  из его членов тысячи часов  полетов в арктическом небе. Они
вели  ледовую  разведку,  прокладывали  новые  воздушные  трассы, штурмовали
полюс.  За  штурвалом  "лодки"  знаменитый полярный ас Матвей  Ильич Козлов,
кавалер  трех  орденов  Ленина. Его напарник - Виталий Иванович Масленников,
мастер  ледовой  разведки, удостоенный  звания  Героя  Советского  Союза  за
подвиги в  небе Отечественной  войны.  В  штурманской рубке, склонившись над
картой, неторопливо  посапывая трубочкой,  прокладывает курс  один из лучших
полярных  штурманов  -  Валентин Иванович  Аккуратов,  участник штурма  двух
полюсов - Северного и относительной недоступности. Ушел с головой в  обычные
полетные  хлопоты Глеб Косухин - представитель славного  племени арктических
бортмехаников. В заднем  отсеке  на груде спальных  мешков устроились мастер
парашютного спорта Леонид Опаричев и молодой хирург-десантник Павел Буренин.
Архангельск,  Нарьян-Мар,  Амдерма, Игарка.  На аэродроме  в  Игарке  начата
подготовка  к десантированию:  укладывается  парашют, подгоняется  подвесная
система, затем упаковываются в специальные укладки хирургические инструменты
и медикаменты.
     "Лодка"    не   приспособлена    для    сбрасывания   парашютистов,   и
изобретательный Масленников приклепывает  снаружи по обеим сторонам люка две
небольшие ручки, чтобы Буренин мог держаться за них перед прыжком.
     1 июля после многочасового полета Козлов виртуозно приводняет "летающую
лодку"  в Хатанге. Отдых  короток. Время  поджимает. Всех  на борту тревожит
одна и та же мысль: успеют ли?
     Наконец остается позади заснеженный берег  материка  с  черными пятнами
проталин.  Погода  быстро  ухудшается.  Вокруг  угрожающе  клубятся   густые
темно-серые  облака. На  плоскостях  появляется  тоненькая  белая  пленка  -
обледенение.  Скорей вниз.  Три тысячи метров, две, полторы. Вот уже стрелка
альтиметра сползает на цифру "6" - шестьсот метров, а "земли" все нет и нет.
Наконец облака редеют,  и внизу  открывается однообразно белая гладь  - море
Лаптевых. Наконец у самого горизонта  появляется  темное  пятнышко -  остров
Фаддеевский. Картина внизу  была безрадостная:  всюду битый, сторошенный лед
вперемешку с полями многолетнего пака, перечерченного трещинами.
     Козлов отворачивает машину к  западу.  А вот и  Земля  Бунге,  пологая,
унылая,  изрезанная оврагами, с бурыми пятнами многочисленных озер. Недалеко
от  берега чернеет несколько  промоин метров по триста - четыреста.  Самолет
делает круг над косой, на которой виден одинокий домик "полярки".
     -  Дохлое  дело,  - говорит Козлов.  - Никуда  не  сесть, твою  копоть.
Придется  бросать  доктора  с  парашютом.  Ты, Валентин  Иванович, запроси у
радиста Бунге скорость  и направление  ветра и  сделай  расчет на  выброску,
чтобы доктору недалеко идти было до "полярки". А доктор наш готов к прыжку?
     - Готов, - коротко, по-военному отрапортовал Буренин.
     - Вот  и порядок. Виталий  Иванович, командуй выброской.  Тебе ведь  не
привыкать десанты бросать, не один к фашистам в тыл выкинул.
     В грузовом отсеке кабины холодно. Буренин надевает парашюты, и Опаричев
еще раз  придирчиво  осматривает  всю  его  десантную  амуницию.  Парашюты в
порядке; унты привязаны, чтобы не сорвало; нож на месте. Перчатки?
     Буренин  достает  из кармана  куртки пару  новеньких  меховых перчаток.
Хочет надеть, но они не налезают. Вот незадача!
     - Может, мои возьмешь, доктор, - предлагает Масленников.
     Но и его перчатки тоже малы.
     - Ладно, обойдусь. Сейчас все-таки лето, второе июля.
     В наушниках шлемофона у Масленникова хрипит голос Аккуратова:  "Выходим
на боевой курс. Приготовиться".
     Масленников открывает колпак блистера и помогает  Буренину подняться на
ступеньку,  просунуть в  люк ноги.  Буренин  хватается за  ручки,  сделанные
предусмотрительным  Масленниковым, и садится на обрезе  люка, свесив ноги за
борт.  Руки  мгновенно  застывают. "Скорее  бы  команда  прыгать,  - подумал
Буренин, - не дай бог отморозить. Как тогда  оперировать больного?"  Команда
раздается неожиданно.
     - Пошел, - кричит Масленников.
     Буренин подается вперед  и проваливается вниз,  в клубящиеся облака. Он
отсчитывает пять секунд  и выдергивает кольцо основного парашюта. Его сильно
встряхивает,  но  после  секундной  остановки  он  чувствует,  что,  набирая
скорость, летит к земле. Буренин смотрит вверх:  купола над  головой  нет! В
момент  динамического  удара  при раскрытии его почти  полностью отрывает от
кромки,  и сейчас он трепыхается  над головой огромной белой тряпкой. Скорее
запасной!  Но  пальцы так закоченели,  что  он не  может  захватить вытяжное
кольцо запасного парашюта.
     Океан  набегает   с  устрашающей  быстротой.  Остается  двести  метров,
семьдесят пять! Наконец ему все же удается просунуть пальцы под кольцо, и он
дергает его  изо всех сил. Купол мгновенно наполняется, останавливая роковое
падение.  А внизу прямо  под  парашютистом  широкая промоина. Он ударяется о
черную, тяжелую, как ртуть, воду и, хлебнув воды, теряет сознание.
     Спас  парашют.  Ветер наполняет купол парашюта, и  тот,  обратившись  в
парус, тащит  Буренина  к берегу.  Павел  приходит в себя  от боли в момент,
когда  ноги ударяются о  ледяной припай. Он  выбирается на лед и падает. Его
дважды  вырывает горько-соленой водой. Негнущимися пальцами Павел  с  трудом
расстегивает подвесную систему и, освободившись  от парашюта, тяжело  бежит,
перепрыгивая с льдины  на  льдину.  До берега  еще  километра  полтора, а он
чувствует, как с каждой минутой уходят силы. Но на помощь уже мчится во весь
дух  перепуганный радист  -  Костя  Котельников. Наконец  они  добираются до
здания "полярки".
     Едва  отогревшись, Буренин осматривает раненого. Ему  становится  ясно,
что спасти  его  может  только срочная операция.  А через несколько часов на
Большую землю уходит короткая  радиограмма:  "Операция прошла  благополучно.
Больной вне опасности".
     Два месяца  спустя во  всех газетах появился Указ Президиума Верховного
Совета  СССР  о  награждении  капитана  медицинской  службы  Буренина  Павла
Ивановича за проявленные мужество и героизм орденом Красной Звезды.
     Мои размышления прервал звук, напоминавший гудение шмеля в летний  день
на лугу. Он возник где-то далеко на северо-востоке. Самолет.
     - Неужели Задков? - подумал я, с надеждой вглядываясь в горизонт.
     Но  вскоре стало ясно: не он.  К лагерю приближался на небольшой высоте
двухмоторный  трудяга Ли-2 с торчащими под зеленым брюхом лапами  лыж.  Надо
идти к радистам. Они должны  знать, когда сядет Задков. Палатка радиостанции
стояла  на  краю  лагеря.  В ней,  как всегда,  пахло  бензином  от  движка,
канифолью (радисты вечно что-нибудь  паяли и перепаивали) и  свежезаваренным
кофе, без которого они давно уже бы свалились с ног.
     Завидев меня, вахтенный радист,  не  дожидаясь вопроса, сказал: "Задков
на подходе. Связь с Германом (Г. Патарушин - радист экипажа Задкова. - Авт.)
была минут двадцать назад. Он передал расчетное время 9.20, а сейчас девять.
Так что можешь идти встречать своего напарника".
     Действительно,  через  десять  минут на  юго-западе  показалась  черная
точка,  превратившаяся   в  большой  краснокрылый  самолет  Пе-8.  Во  время
Отечественной войны эта  могучая четырехмоторная машина была грозным дальним
бомбардировщиком. "Демобилизовавшись", она надолго "прописалась"  в Арктике,
оказавшись незаменимой в высокоширотных воздушных экспедициях. Вот уже много
недель  подряд, выполняя  роль  "летающей цистерны",  она летает  к  полюсу,
каждый раз доставляя для экспедиционных самолетов многие тонны горючего. Без
них  исследования  Центральной  Арктики оказались  бы невозможными.  Самолет
промчался над палатками и, сделав круг, пошел на посадку. Задков  зарулил на
стоянку по  соседству  с двумя  заиндевевшими  Ли-2.  Машина в последний раз
взревела  всеми  четырьмя  двигателями, подняв  вокруг  настоящую  пургу,  и
затихла, высоко задрав застекленный нос.
     Носовой  люк  открылся,  вниз скользнула  стальная  лесенка, и на  снег
спрыгнул штурман "пешки" Николай Зубов.
     -  Здорово,  доктор,  -  сказал он,  пожимая  руку.  -  Медведя  небось
дожидаешься? Нету его с нами. Мы  очень торопились, и  ждать,  пока Медведев
соберет свои шмотки,  времени не было. Да ты  не  очень расстраивайся, через
часок прилетит с Жорой Бардышевым.
     Тем временем бортмеханики уже спустили  из люка грузовой кабины длинные
доски, и по ним одна за другой покатились на снег железные бочки с бензином.
     Часа через  полтора радисты обрадовали меня сообщением, что  на подходе
самолет Бардышева с Медведевым на борту.
     Наконец  долгожданный Ли-2  мягко коснулся  ледяной полосы,  и  еще  не
успели  остановиться лопасти  винтов,  как прямо из кабины на снег  спрыгнул
Медведев. Я кинулся к нему навстречу.
     -  Здорово,  Виталий!   Не  знаешь,   зачем  я  начальству  так  срочно
понадобился?  Вчера получаю  радиограмму  от Кузнецова: "База Э 2 Медведеву.
Первым самолетом прибыть ко мне  со своим фотоаппаратом". Ничего не понятно.
Что  за  фотоаппарат и  какое я  имею  отношение к  фотографии?  И все  наши
старожилы  тоже удивились. "А  может, вы,  радисты,  чего-нибудь  перепутали
насчет аппарата? -  говорят. -  Давай запросим Кузнецова".  Запросили. А тут
приходит от Кузнецова  вторая "База Э  2 Медведеву. Первым самолетом явиться
ко мне  со своим аппаратом". С моим аппаратом - как я раньше не догадался? -
стало быть, с парашютом. Только вот зачем - непонятно. И вот я здесь.
     - С тебя причитается, - сказал я, улыбаясь от распиравшей меня "тайны".
     - Это с чего бы? - удивился Медведев. - Может, по случаю праздника?
     - Праздник - праздником. А вот нам с тобой прыгать на полюс!
     - Ты серьезно?!
     -  Серьезнее не  бывает.  Утром  меня  Кузнецов вызывал.  Они  в штабе,
видимо, давно решили и только дожидались Дня Победы и завершения экспедиции.
     - Вот это новость, - восторженно  выдохнул Медведев. -  По этому поводу
надо  закурить. - Он полез в карман, достал  смятую пачку "Беломора", но все
папиросы оказались сломанными. - Ладно, пойду  руководству доложусь, а потом
уж и покурю.
     Медведев  вернулся минут через двадцать  и  сообщил, что все правильно,
Кузнецов не раздумал  и пора браться за  работу. Пока Медведев ходил в штаб,
Рожков  где-то раздобыл большое серебристое полотнище  -  перкалевый  пол от
палатки КАПШ-2. Растянув его на снегу, Петрович разгладил рукой, прикинул на
глазок   размеры  и,  удовлетворенный  осмотром,  заявил,  что  полотнище  -
настоящий  парашютный  стол. Чтобы ветер  не сдувал  полотнище, по  углам мы
положили по куску льда.
     - Давай-ка свой ПД-6, начнем с него, - сказал Медведев.
     Я вытряхнул из парашютной сумки парашют на  полотнище, выдернул кольцо,
и пестрая груда шелка заиграла красками под лучами выглянувшего солнца.
     Работал  он  быстро,  споро,  уверенно.  Чувствовалась профессиональная
хватка. Стропы  так и мелькали у него в руках. Помогая друг другу, мы быстро
уложили парашют Медведева и два запасных ПЗ-41.
     - Надо подвесную систему подогнать получше. Не то в воздухе намучаешься
с ней, - сказал Медведев, надевая на себя парашют.
     Он  долго шевелил плечами, подпрыгивал  на месте, то отпускал  плечевые
обхваты,  то  подтягивал  ножные.  Наконец  он  расстегнул  карабин  грудной
перемычки и, сбросив парашюты, вытер вспотевший лоб.
     - Вот теперь порядок, - сказал он. - Надевай подвеску.
     Меня он тоже заставил попотеть. Но зато теперь подвесная система сидела
как влитая.
     Мы  уложили  парашюты  в сумки  и направились к начальнику  экспедиции.
Кузнецов стоял  у входа  в штабную палатку.  Вспомнив свое  недавнее  боевое
прошлое,  Медведев  строевым  шагом,  топая  унтами,  подошел  к  начальнику
экспедиции  и,  приложив руку  к меховой шапке,  доложил: "Товарищ  генерал,
парашютисты Медведев  и Волович к выполнению  прыжка с парашютом на Северный
полюс готовы".
     Кузнецов посмотрел на часы.
     - Через тридцать пять минут вылет, - сказал он.
     Пока мы укладывали в брезентовый мешок консервы, галеты, круги колбасы,
увязывали  сверток   с  пешнями  и  лопатами,  стрелка  часов   подползла  к
двенадцати.  Надо  было  поторапливаться.  Мы  взвалили  на  плечи  сумки  с
парашютами и  направились к самолетной стоянке, находившейся неподалеку,  за
палатками.
     Си-47 ждал  нас...  Светло-зеленый,  узкотелый, на  колесном  шасси,  с
традиционным  белым  медведем на  носовой  кабине и  полуметровыми  буквами,
выведенными белой краской, -  "СССР  Н-369".  Механики  уже грели двигатели.
Из-за   брезентовых  полотнищ,  свисавших   с  двигателей  до  самого  льда,
доносилось свирепое  рыкание АПЛ -  авиационных подогревательных ламп, этого
оригинального гибрида паяльной лампы с огромным примусом. Это и был  самолет
Метлицкого, с которого нам предстояло прыгать на полюс.
     - Ну что, пожалуй, пора  одеваться, - сказал  Медведев, завидев, что  к
нам приближается Кузнецов в окружении штаба и командиров машин.
     Мы надели парашюты.
     Трояновский,  приказав  не  шевелиться,  обошел  нас  со  всех  сторон,
стрекоча мотором своего  "конваса".  Затем мы  должны  были  снять парашюты,
снова надеть. Он делал дубль за дублем, и мы покорно то поправляли лямки, то
вновь застегивали тугой карабин грудной перемычки.
     - Ничего, ничего, для истории  можно и потрудиться, - приговаривал  он,
меняя кассету. - Ну вот, теперь можете прыгать. Желаю удачи.
     Тем временем на  самолете  Метлицкого уже  запустили  двигатели. Машина
выкатилась  из  общего строя  и  остановилась  в  снежном метущемся  облаке,
поднятом винтами. Группа  провожающих росла на глазах. Все  жители  ледового
лагеря  пришли пожелать нам счастливого  приземления:  Штепенко, Водопьянов,
Черевичный,   Котов,   Падалко,  Сузюмов,   Морозов,   летчики,   гидрологи,
бортмеханики,  радисты. Чибисов  сказал что-то Кузнецову,  махнул нам рукой:
"Пошли!"
     Пурга,  поднятая  крутящимися  винтами,  сбивала  с ног,  и мы,  подняв
воротники,  подставляя  ветру  спины, с трудом вскарабкались  по стремянке в
кабину. Бортмеханик с треском захлопнул дверцу. Сразу стало темно. Замерзшие
стекла иллюминаторов почти не пропускали света. Они казались налепленными на
борт кружочками серой бумаги. Мы  устроились на  груде чехлов от двигателей,
еще хранивших остатки тепла и терпко пахнувших  бензином  и  горелым маслом.
Гул моторов вдруг стал выше, пронзительнее; машина вся задрожала, покатилась
вперед, увеличила скорость  и, легко оторвавшись  от  ледовой  полосы, стала
быстро набирать высоту.
     Глаза уже  привыкли к полумраку, и  можно было осмотреться.  В грузовой
кабине обычно было  просторно, хоть в футбол  играй. Но сегодня она была  до
предела  завалена всевозможными вещами.  Повсюду  стояли деревянные ящики  с
оборудованием, катушки стального троса, густо смазанного солидолом, фанерные
коробки  с полуфабрикатами, мешки  с хлебом и  оленьими тушами. Вдоль левого
борта выстроилось  полдюжины железных бочек,  связанных между  собой толстым
канатом,  -  запас  бензина. Поперек  кабины  раскорячилась  обросшая  льдом
гидрологическая лебедка.
     Хвост  самолета  был забит  лагерным снаряжением:  палатками,  связками
оленьих  шкур, баллонами с пропаном, закопченными газовыми плитками. У самой
дверцы  лежал аккуратно упакованный в брезентовое полотнище большой сверток,
из которого выглядывали  кончики  дуг  запасной палатки, предназначенной для
нас на случай непредвиденной задержки на льдине после прыжка.
     Бортмеханик  Самохвалов  озабоченно оглядывал  беспорядок,  царивший  в
кабине.
     -  Вы  уж, ребята, не  обессудьте, -  сказал он  извиняющимся тоном.  -
Совсем с ног  сбился.  Думал, прилетим сегодня с точки,  отдохну  малость, а
потом  наведу   порядок   в  своем  хозяйстве,  а   вместо  этого  приказали
парашютистов,  то есть  вас, выбрасывать.  Да,  вот  еще.  Петрович,  может,
прыгать будете в левую дверь? Она все же грузовая, пошире. Я вот глядел, как
вы втискивались в кабину. Даже жалко вас стало.
     - Ну, молодец, Константиныч, правильно сообразил, - одобрил предложение
Медведев. -  Пожалуй,  для  меховой-то  робы  правая  дверка  тесновата. Еще
застрянем.  Вот  смеху будет!  А ты, Виталий,  чего  замолк?  "Потравил"  бы
чего-нибудь. Не то, пока до  полюса долетим, со скуки помрем. - Он помолчал,
похрустел сухариком, завалявшимся в кармане.  - А все-таки  лихо  с  полюсом
получилось. Прыжок будет круглый - семьсот пятидесятый. И звучит неплохо, на
Северный полюс совершен семьсот  пятидесятый, а?  Этот,  наверно,  потрудней
будет, чем даже на железную дорогу.
     - На какую дорогу? - переспросил я.
     - На  железную. Дело  было так. Прыгал  я тогда в  третий  раз. Дал мне
инструктор  задание  открыть  запасной парашют.  Есть  такое упражнение  для
начинающих, вот только номер его не помню. Аэродром наш был рядом с железной
дорогой. Прыгали мы с По-2, с высоты шестьсот метров. Пилот попался молодой,
напутал  с  расчетами  точки  сбрасывания  и  подал  команду "пошел"  раньше
времени.  Раскрыл я запасной  парашют,  и  понесло  меня  к железнодорожному
полотну, по  которому шел паровоз с кучей вагонов. Опыта управлять парашютом
я тогда не имел и снижался, куда придется. Смотрю, несет меня прямо точно на
рельсы,  навстречу паровозу.  "Мама родная!"закричал что есть  мочи. Да  кто
меня услышит. А на  станции  стоят  зеваки  и наблюдают,  как  я  на  вагоны
собираюсь свалиться. Видно, думают, что  так надо. Хорошо, начальник станции
увидел это дело,  замахал флажком, остановил поезд. А я  все-таки  умудрился
приземлиться прямо на открытую платформу с песком. А в другой раз...
     Петрович не договорил, заметив, что к нам пробирается Володя Щербина.
     -  Ну, братья  славяне,  как  самочувствие, настроение?  - спросил  он,
присаживаясь рядом на чехлы.
     -  Настроение  бодрое,  самочувствие  отличное, только холодно  и  ноги
затекли, - отозвался я.
     - Вот и хорошо.  Значит, слушайте и  запоминайте. Порядок работы  будет
такой, -  продолжал  он уже  другим  тоном.  - До  полюса лететь  еще  минут
тридцать.  Как  только  выйдем  на точку,  определим  координаты,  так будем
выбирать площадку для выброски.
     - Постарайтесь, - сказал Медведев, - поровнее найти.
     - А если не  найдем,  будете прыгать или  обратно полетите? -  спросил,
ехидно  улыбаясь,  Щербина. Но  Медведев  так  на  него  посмотрел,  что  он
шутливо-испуганно  замахал  рукой:  -  Ну  не серчай,  Петрович,  я  же так,
пошутил.
     - Ты эти свои дурацкие шутки брось, - сказал Медведев зло.
     - Ну извини, извини. Так, значит, найдем площадку, сбросим пару дымовых
шашек.  Скорость ветра  и направление  определим, а для вас, пока они дымят,
хоть какой-то ориентир будет. Сделаем затем кружок над полюсом и, как только
выйдем на боевой курс, просигналим сиреной. Тогда занимайте исходные позиции
к прыжку у двери. Как услышите частые гудки - значит, "пошел", ясненько?
     - Все понятно. А вот чайку горячего похлебать бы не мешало.
     - Чайку-то, сей момент.
     Действительно, буквально через несколько секунд  Щербина появился, неся
в руках две пол-литровые кружки с крепким, почти черным чаем.
     -  Чифирь полярный, первый класс.  Пейте, дорогие  прыгуны, набирайтесь
сил. Вот вам по плитке шоколада. Заправляйтесь на здоровье.
     Чай действительно был отличный. Горячий, ароматный.  Я сделал несколько
глотков, но пить что-то расхотелось. Я попытался  занять  себя  каким-нибудь
делом:  стал  заново  привязывать  унт,  считать ящики. Потом  внимание  мое
привлекли унты Медведева. Я впервые заметил, что они разного цвета: на левом
мех серый с черными пятнами, а на правом - густо коричневый.
     Почему-то стал казаться тесным мой старый, видавший виды кожаный летный
шлем. Я всячески старался отвлечься от мысли о предстоящем прыжке.
     - Закурим по последней? - вернул меня "на землю" голос Медведева.
     Мы задымили папиросами, делая глубокие затяжки.
     -  Значит, Виталий, действуем, как договорились, - сказал Медведев. - Я
пойду  подальше  к хвосту,  а  ты стань  с противоположного края  двери. Как
услышишь сигнал "пошел", прыгай  сразу следом за мной. Не то разнесет нас по
всему  Северному  полюсу  и не  найдем  друг друга. В наших  шубах не  шибко
побегаешь.
     Главные  парашюты   решено  открывать  на  третьей  секунде  свободного
падения, а затем, по обстановке, запасные.
     Пока мы  оживленно  обсуждали детали предстоящего прыжка, из  пилотской
вышел  Чибисов - высокий, красивый, в коричневом кожаном реглане. Человек он
был решительный,  властный,  полный неуемной  энергии.  Не  случайно летчики
старались  не попадаться  ему  лишний  раз на глаза, чтобы  не "загреметь" в
какой-нибудь  незапланированный  полет. Впрочем,  мое  первое  знакомство  с
Максимом  Николаевичем не обошлось без курьеза. Однажды  на  аэродроме  мыса
Челюскин я дожидался  оказии  на базу номер один.  Начхоз экспедиции спросил
Чибисова,  как  поступить  с  доктором:  ему надо лететь на  базу,  а машина
загружена под завязку продовольствием. Чибисов на секунду задумался и  изрек
фразу,   ставшую  впоследствии  "полярной   классикой":  "Грузить  пельмени.
Медицина подождет".  Впрочем,  как  оказалось  впоследствии,  к  медицине он
относился весьма уважительно.
     -  Подходим к  полюсу,  -  сказал Чибисов, - ледовая  обстановка вполне
удовлетворительная. Много годовалых полей. Площадку подберем хорошую. Погода
нормальная.  Видимость  -  миллион  на  миллион.  Через  три  минуты  начнем
снижаться. Как, Медведев, хватит шестисот метров?
     - Так точно, хватит, - отчеканил Медведев.
     "Только бы  поскорее", - подумал я. Самолет  сильно тряхнуло. Он словно
провалился в невидимую яму.
     - Начали  снижаться,  - сказал Чибисов, - ждите команды.  А вы, товарищ
бортмеханик, подготовьте  дымовые шашки. Бросите их  по  команде штурмана за
борт.
     Константиныч подтащил  к двери ящик, вытащил две дымовые шашки, похожие
на большие зеленые консервные банки, и пачку  запалов, напоминавших огромные
спички с толстыми желтыми головками, и стал ждать команды.
     - Бросай!!
     Бортмеханик чиркнул запалом  по  терке. Как только головка вспыхнула со
змеиным  шипением, он с размаху воткнул  ее  в отверстие  и швырнул шашку  в
приоткрытую  дверь. За  ней последовала вторая.  Шашки, кувыркаясь, полетели
вниз, оставляя за собой хвостики черного дыма.
     Задраив правую дверь, бортмеханик взялся за грузовую. Предварительно он
уже успел растащить в разные стороны грузы, загромождавшие подходы к ней. Он
попытался повернуть ручку, но она  не поддавалась. Бортмеханик дергал ее что
есть  силы, обстукивал  край двери молотком. Но  все  впустую. Он вполголоса
костил злополучную дверь, но она по-прежнему не поддавалась.
     Загудела  сирена. Мы было  приподнялись, но опять вернулись  на  место.
Кажется,  сейчас  мы  начали  нервничать  по-настоящему.  Чувствую,  вот-вот
Медведев взорвется. Но Андрей молчит, хотя по лицу  его и сжатым губам вижу,
чего стоит ему эта сдержанность. /
     Все. Время упущено.
     Петрович не выдержал:
     - Черт бы  ее побрал, эту идиотскую дверь!  Паяльной лампой ее прогреть
бы.
     Механик виновато молчит, но идея прогреть дверь лампой ему понравилась.
Он  зажигает  пучок  пакли  и подносит ее  к  замку, и, о чудо,  ручка вдруг
поддается усилиям, и замок с сухим щелчком выходит из паза. Наконец-то!
     Метлицкий заложил крутой вираж. Пошли на второй круг. Из проема двери в
пилотскую высовывается голова в шлемофоне - это штурман Миша Шерпаков.
     -  Готовьтесь,  ребята.  Восемьдесят  девять градусов  пятьдесят четыре
минуты. Сейчас выходим на боевой курс. Будем бросать на молодое поле. Думаю,
не  промахнетесь.  Ветер  -  метров  пять  -  семь  в  секунду,  не  больше,
температура - двадцать один градус мороза.
     Щербина  подошел на  помощь бортмеханику,  и они вдвоем рывком оттянули
дверь  на  себя.  Она с  хрустом  открылась,  и в  прямоугольный  ее просвет
ворвался ледяной ветер. Ослепительно яркий свет залил кабину.
     Снова протяжно загудела сирена,  и,  хотя мы с нетерпением,  напряженно
ждали  заветного  сигнала, он  все  же прозвучал неожиданно. Мы поднялись  с
чехлов.
     -  А  ну, повернись,  сынок,  -  сказал  Медведев и,  отстегнув  клапан
парашюта,  еще  раз  проверил  каждую  шпильку.  -  Все в ажуре! - Он закрыл
предохранительный клапан,  защелкнул кнопки  и  повернулся ко мне спиной:  -
Проверь-ка теперь мой. Как, порядок? Тогда пошли.
     Держась  за  стальной  трос,  протянутый  вдоль  кабины  самолета,  мы,
неуклюже переваливаясь, двинулись  вперед, к зияющему проему грузовой двери.
Добравшись до обреза двери, я остановился, нащупал опору для  правой ноги  и
положил  руку  на вытяжное кольцо.  Но меховая  перчатка  оказалась толстой,
неудобной, мешала просунуть пальцы в кольцо. Не раздумывая,  я стащил зубами
перчатку с правой руки, затолкал ее поглубже  за борт куртки и снова положил
ладонь на красный стальной прямоугольник. Холод застывшего металла обжег ее,
но я лишь сильнее стиснул кольцо и замер в ожидании команды.
     С высоты шестисот метров кажется: до океана - рукой подать. Выпрыгнул -
и ты уже на льду. Даже как-то не по себе становится. Насколько хватает глаз,
до  самого горизонта тянутся  сплошные поля. Они кажутся ровными. Но я знаю,
сколь обманчиво  такое впечатление.  Просто  солнце  скрылось  в  облаках, и
ледяные  глыбы, бугры  и заструги  не отбрасывают теней.  Местами ветер сдул
снег и обнажил голубые и зеленые пятна льда.
     Здесь, у полюса, много торосов. Они похожи на кубики сахара, выложенные
длинными   аккуратными   горками.   Вдали    появилось   черное    пятнышко,
превратившееся вскоре в большое разводье, покрытое рябью волн. От разводья в
разные стороны извивается десяток тонких темных змеек - трещины.
     Сколько  раз  наблюдал я  эту  картину  в иллюминатор!  Но  на самолете
ощущение безопасности было  таким  полным, что этот безмолвный белый мир под
крылом казался далеким, нереальным. Однако  сейчас, перед  прыжком,  стоя на
порожке двери, я, обдуваемый яростным ледяным ветром, по-иному смотрю на это
белое безмолвное пространство, которое раскинулось внизу без края и конца.
     И вдруг я  с  какой-то особой остротой осознал  слова Амундсена: "Каких
только несчастий на протяжении ряда лет не приносило ты, о бесконечное белое
пространство! Каких только лишений и каких только бедствий  ты не видало! Но
ты  также повстречалось  и  с теми, кто поставил ногу на  твою  выю и  силой
бросил  тебя  на  колени.  Не  припомнишь  ли  ты Нансена  и  Иогансена?  Не
припомнишь ли ты герцога Абруццкого? Не припомнишь ли ты Пири? Не припомнишь
ли, как они  шли по  тебе, и там,  где ты сопротивлялось,  поставили тебя на
колени? Тебе следовало бы  отнестись с уважением  к этим молодцам! Но что ты
сделало  с теми многими-многими, кто безуспешно пытался  вырваться  из твоих
объятий? Что ты сделало  со многими  гордыми судами, державшими путь прямо в
твое сердце, чтобы никогда больше не вернуться домой? Что ты сделало с ними?
- спрашиваю  я. Никаких  следов,  никаких  знаков - только бесконечная белая
пустыня!"
     Ну когда же наконец  сигнал? Наверно,  мои  ощущения  сродни  ощущениям
бойцов перед штыковой атакой.
     Ту-ту-ту -  лихорадочно взвыла сирена. Ее резкие звуки, словно стальные
молоточки, ударили по  нервам. Они  дали  команду мышцам.  Прижимая  парашют
левой  рукой  к  животу,  я,  оттолкнувшись  ногой,  устремляюсь  вперед   и
проваливаюсь вниз, в пустоту. Подхваченный  мощным  воздушным потоком, делаю
сальто и вновь оказываюсь вниз головой.
     "Двадцать  один, двадцать  два, двадцать три, -  считаю  вслух заветные
секунды  свободного полета, но,  чувствуя, что явно тороплюсь, досчитываю: -
Двадцать четыре,  двадцать пять". Вот  теперь пора. Я  что  есть силы дернул
кольцо, и оно, вырвавшись из руки, исчезает в пространстве. Повернув голову,
уголком глаза вижу через плечо, как шелестя стремительно убегают вверх пучки
строп, как вытягивается длинной пестрой колбасой купол.  Вот  он наполняется
воздухом,  гулко   хлопает  и  превращается  в  живой  полушар.  Он   словно
лихорадочно  дышит,  то сжимаясь,  то  расправляясь.  Меня  швырнуло  вверх,
качнуло вправо, потом влево, снова вправо, и вдруг я  ощутил, что неподвижно
вишу  в пространстве. После грохота моторов, свиста  ветра тишина  действует
ошеломляюще. Меня охватило чувство покоя. Я вдыхал морозный воздух,  щурился
на солнце, улыбался, ощущая радость бытия.
     Огляделся  по сторонам.  Справа,  высоко  надо  мной, удалялся самолет,
оставляя бледную дорожку инверсии. Неторопливо брели лохматые,  подсвеченные
солнцем  облака. Внизу,  насколько хватал глаз,  простирались снежные  поля.
Ровные, девственные,  белые, кое-где  искореженные  подвижками,  похожие  на
бесчисленные  многоугольники, окантованные черными полосками  открытой воды.
Высота незаметно уменьшалась, и  я уже начал  отчетливо  различать  сахарные
кубики торосов. Кое-где снежный наст был перечерчен тушью свежих  трещин.  К
горизонту     протягивались    широкие    черные    разводы,    напоминавшие
асфальтированное шоссе.
     Метров  на тридцать  ниже меня опускался Медведев. Его раскачивало, как
на  качелях,  и  он тянул  стропы  то  справа,  то слева,  пытаясь  погасить
раскачку. Это ему удалось не без труда.
     - Андре-ей! - заорал я что есть силы. - Ура! - И,  сорвав меховой шлем,
закрутил его  над головой, не в  силах  сдержать  охватившее  меня радостное
возбуждение.
     Медведев в  ответ замахал рукой, а  потом, указав пальцем  на  запасной
парашют,  крикнул: "Запасной открывай!" Но я  уже вспомнил  о "запаске"  и в
точном  соответствии  с  инструкцией  свел  ноги,  подогнул их  под  себя и,
придерживая левой  рукой  клапаны ранца,  выдернул кольцо. Клапаны,  щелкнув
резинками, раскрылись, обнажив кипу алого шелка.  Я быстро  пропустил ладонь
между ранцем и куполом, сжав его, затем напрягся и что есть силы отбросил от
себя  в  сторону. Но  купол,  "не  поймав"  ветер,  свалился  вниз  и  повис
бесформенной тряпкой.  Чтобы  он быстрее раскрылся, пришлось вытащить стропы
из  ранца и  рывками натягивать  их на себя.  Средство помогло.  Неожиданный
порыв ветра  подхватил  полотнище.  Оно затрепетало, наполнилось  воздухом и
вдруг   раскрылось  гигантским  трепещущим  маком   на  бледно-голубом  фоне
арктического неба.
     До  "земли" оставалось  не более сотни  метров.  Меня  несло  прямо  на
торосы,  в  которые  упиралось  великолепное  ровное  поле,  над  которым  я
пролетал. Даже сверху, издалека, торосы имели довольно грозный вид.  Это был
огромный, тянувшийся на километры высокий вал перемолотого льда.
     Я понимал, что мне несдобровать, если  я угожу в этот  хаос  из ледяных
обломков.  Чтобы перелететь через них,  надо во что бы то ни стало замедлить
спуск.  Услужливая память подсказала  ответ:  уменьшить угол  развала  между
главным и  запасным парашютами. Ухватившись  за внутренние, свободные  концы
"запаски"  обеими руками, я что есть силы потянул  их на себя,  стараясь как
можно  ближе свести купола.  Напрягая последние  силы, я  с трудом удерживал
парашюты в  таком положении. Скорость снижения немного  замедлилась,  но это
уже не могло мне помочь.  Гряда торосов, ощетинившись голубыми ребрами глыб,
уже понеслась навстречу. Я весь  напрягся, сжал  ступни, вынес ноги  вперед,
приготовившись встретить первый удар. "Лишь бы только ноги не застряли между
льдинами", - промелькнула мысль...
     Сильный порыв ветра, подхватив меня, как перышко, перенес через ледяное
месиво. Чиркнув подошвами унтов по  гребню,  я шлепнулся  в  центр небольшой
площадки и  по шею провалился  в сугроб. Купола сразу "погасли"  и  легли на
снег яркими цветными пятнами. Мягкий снег залепил лицо, набился за  воротник
куртки, в рукава,  за голенища  унтов.  Выбравшись из  сугроба, тяжело дыша,
отряхивая  комья прилипшего  снега, я попытался  расстегнуть карабин грудной
перемычки, но тугая пружина не  поддавалась усилиям задеревеневших  пальцев.
Оставив  бесплодные попытки, я лег  на спину, раскинул широко руки и  закрыл
глаза.
     Только сейчас я вдруг  осознал, в каком страшном  напряжении  находился
все  эти часы.  Сейчас наступила разрядка. Я  смотрел в бесконечную  глубину
блекло-голубого  северного  неба. Ватные  облака,  клубясь,  рисовали  живые
картины. Мягко  пригревало солнце. Я закрыл  глаза. Меня  охватило блаженное
безразличие.  Обострившимся  слухом   я  улавливал   шорохи,  потрескивания.
Неподалеку возился  с  парашютом Медведев. Я слышал, как  он пробирается  ко
мне, увязая в глубоком снегу.
     -  Вставай, лежебока! Кончай  прохлаждаться! -  услышал  я  над головой
голос Петровича. - Радикулит наживешь.
     - Так это же будет особый, полюсный, - сказал я, неторопливо поднимаясь
на ноги.
     Вдруг  Медведев  схватил  меня  в  охапку,  и  мы,   как  расшалившиеся
школьники,  начали  тискать  друг друга, крича  что-то несуразное,  пока  не
повалились, обессиленные, на снег.
     - Все, Андрей, кончай! Надо делом заняться.
     Я  вытащил   из-под  куртки  фотоаппарат  и,  несмотря  на  воркотню  и
чертыхание Медведева, заставил его достать парашюты из  сумки, снова  надеть
на  себя  подвесную  систему и  распустить  купол  по снегу. Щелкнув десяток
кадров и на  всякий  случай  всякий  раз  меняя выдержку, я передал  аппарат
Медведеву и застыл перед объективом старенького "ФЭДа".
     Увлекшись   фотографированием,  мы  на  некоторое  время  забыли,   где
находимся  и что  наше "ателье" расположено в  центре  Ледовитого океана. Об
этом  нам  напомнили зловещий треск льда и зашевелившиеся  глыбы торосов. Не
теряя времени, взвалив сумки  с  парашютами  на спину,  мы вскарабкались  на
гребень   вала.   Картина,  открывшаяся  нашим  глазам,  была  великолепной.
Бескрайнее, гладкое, как стол, ледяное поле, присыпанное снежком,  и  на его
белом фоне зеленый самолет с медведем на фюзеляже, замедляющий свой бег.
     Когда мы спустились вниз, я поставил друг  на друга три плоские ледяные
плитки,  накрыл их  белым  вафельным полотенцем, достал  из сумки  небольшую
плоскую  флягу, две  мензурки для приема  лекарств, плитку  шоколада и пачку
галет.
     - Прошу к столу, уважаемый Андрей Петрович!
     Медведев повернулся и даже крякнул от удовольствия.
     -  Ну,  доктор, молоток! Я  уже и надежду потерял.  Решил,  что  так  и
останемся без праздничного банкета. Однако закуску  на всякий случай припас,
- сказал Медведев, протягивая большую свежую луковицу.
     Мы  наполнили мензурки. С праздником! С  Победой! С  полюсом! Мы крепко
обнялись. Это было 9 мая 1949 года.




     Все хорошо, прекрасная маркиза,
     Дела идут, и жизнь легка.
     Ни одного печального сюрприза,
     За исключеньем пустяка.

     Французская песенка

     Список имущества  для дрейфующей станции  "Северный полюс-3" рождался в
муках.  Б.  В.  Вайнбаум  -  "хозяйственный  бог"  высокоширотной  воздушной
экспедиции "Север-5" - сражался за каждый килограмм груза. Он то хватался за
голову,  то вскакивал со стула  и, яростно жестикулируя, взывал  к совести и
разуму начальника дрейфующей станции А. Ф. Трешникова.
     -  Ну  зачем  вам пятьдесят  килограммов  кастрюль?  Вы  что,  ресторан
собираетесь на дрейфующей станции открывать?
     - Хорошо, оставим сорок, - невозмутимо соглашался Трешников.
     - А четверо нарт зачем? Больше трех не дам.
     - Согласен.
     -  Что   это  вы,  Алексей  Федорович,  сегодня  такой  покладистый?  -
подозрительно осведомился Вайнбаум.
     Трешников загадочно ухмыльнулся...
     -  А  это что такое? Пианино?! Убил, совершенно убил!  Двести пятьдесят
килограммов, да это... -  Вайнбаум  задохнулся от возмущения. - Только через
мой труп!
     -  Ну,  пианино. Ну, двести  пятьдесят килограммов.  Да ты  себе только
представь, Борис Владимирович: вокруг вечные  льды, торосы  голубеют, трещит
мороз, а доктор берет аккорд... и белые медведи рыдают от восторга!
     - Пусть себе рыдают, но пианино у вас не будет!
     - Ладно, договоримся так:  эти двести пятьдесят килограммов компенсирую
за счет других грузов.
     Процесс  "компенсации"  шел  долго  и  трудно,  но   наконец   "высокие
договаривающиеся  стороны"  пришли  к соглашению.  Теперь  очередь  была  за
начальником Главсевморпути (ГУСМП) В. Ф. Бурхановым: он утверждал списки.
     На  прием к Бурханову отправился  Вайнбаум в сопровождении нашей верной
помощницы  и  доброжелательницы секретаря начальника  ГУСМП Л. Н.  Ольхиной.
Бурханов разложил  на громадном столе кипу принесенных бумаг  и погрузился в
чтение.
     - Трос  гидрологический  -  пятьсот  килограммов,  кровати  - семьдесят
килограммов, пельмени... Так, так... Палатки Шапошникова - десять штук...
     Вдруг он замолчал, вопросительно подняв глаза на Вайнбаума.
     - Ну, Борис Владимирович! Это вы хватили! Пианино! Чья это "гениальная"
идея?
     - Алексей Федорович очень просил, - робко вмешалась Людмила Николаевна.
     - Ах, Трешников просил, говорите! - Бурханов грозно посмотрел на  нее и
снова  принялся  распекать  Вайнбаума:  -  Может  быть, им  орган  на  полюс
доставить?  Если  уж  на СП  такие меломаны собрались, дайте  им  гитару, ну
аккордеон, наконец. В общем, разговор окончен. Никакого пианино!
     Бурханов  взял  толстый  карандаш,  и  пункт  77  -  "Пианино  "Красный
Октябрь"" - перестал существовать.
     - Вот так-то, Людочка, - сказал Вайнбаум Ольхиной, выходя из кабинета.
     Наконец сборы закончились. Настал день отлета. Экспедиционные  самолеты
один за другим покидали подмосковный аэродром и ложились курсом на север.
     2 апреля 1954  года -  почти через двести тринадцать  лет  после Семена
Челюскина - мы,  коллектив СП-3, добрались  до  самой  северной  оконечности
Азиатского  материка. Если не считать  нескольких домиков полярной  станции,
все  остальное  нисколько не  изменилось за две  сотни лет и соответствовало
описанию, сделанному славным штурманом Великой Северной экспедиции: "Сей мыс
каменной, приярой, высоты средней; около оного льды гладкие и торосов нет".
     На  этом  первый,  активный этап нашей  деятельности  закончился, и  мы
перешли ко второму, малоприятному - ожиданию.
     Но пока мы  изнывали от  бездеятельности и неизвестности, самолет И. С.
Котова с А. Ф. Трешниковым на борту  денно и нощно бороздил  небо в  поисках
подходящей базы  для  будущей СП-3, но, увы, каждый раз найденная ими льдина
оказывалась с недостатками.
     Только  9  апреля на восемьдесят  шестом  градусе северной широты и сто
семьдесят пятом градусе западной долготы удалось наконец отыскать подходящую
льдину.  Однако  на  нее  нельзя было посадить котовский Ли-2. Впрочем,  это
затруднение удалось разрешить довольно быстро. В девяти километрах от льдины
оказалось отличное поле молодого льда без единого тороса - настоящий ледовый
аэродром. На юрком Ан-2,  прибывшем по  зову Котова, Трешникова доставили на
облюбованную  льдину,  и  он  после  тщательного  осмотра  и  многочисленных
промеров дал "добро".
     До сего  дня мы, "чтобы  не сглазить",  продолжали,  несмотря на мороз,
носить  пиджачки  да  брючки, используя из  всего  многообразного  комплекта
полярного  обмундирования лишь длинный меховой реглан,  называемый почему-то
"француженкой". Но с получением  команды на  вылет мы принялись облачаться в
громоздкие ватные  костюмы, от  которых  с треском  отлетали плохо  пришитые
пуговицы. Но это были уже, так сказать, мелочи жизни.
     За нашей группой  прилетел на  своем Ли-2 Герой Советского  Союза Федор
Анисимович Шатров, огромный, громогласный. Он тут же начал нас  торопить  со
сборами. Но мы и без  того были так  рады отлету, что  понукать  нас не было
необходимости. Стрелка часов подползла к часу дня, когда в кабину последним,
отдуваясь, взобрался Константин Курко -  наш  главный  радист. Под  мышкой у
него, безразлично  свесив лапы,  виднелся большой  лохматый пес  неизвестной
породы, но с весьма симпатичной мордой. Выбор Кости был коллективно одобрен,
и пса тут же по общему согласию назвали Мамаем.
     Через  три  часа  полета внизу, под  нами,  возникли две  черные  точки
палаток  и  темный  крестик  самолета - промежуточная  база  экспедиции  под
началом  летчика  Петра  Павловича Москаленко.  А  два  часа  спустя  черное
пятнышко в  центре  огромной, окруженной высокими  торосами льдины оказалось
палаткой  нашей будущей станции СП-3. Правда, попасть на  нее можно только с
пересадкой, ибо для тяжелых самолетов посадочная площадка пока отсутствовала
и пришлось садиться поодаль, за несколько километров к юго-западу, на ровное
поле  молодого  льда. Здесь,  так сказать,  СП-товарная, сюда вскоре  начнут
завозить добро, предназначенное для станции, чтобы затем переправлять дальше
вертолетом. Правда, наш  Ми-4 еще где-то далеко на юге и раньше конца апреля
на льдине не появится.
     Поэтому роль грузового  такси  добросовестно выполняет  юркий Ан-2. Его
командир   Михаил  Протасович  Ступишин,   тоже   Герой  Советского   Союза,
извинившись  за  отсутствие обеда, обещал нам его немедленно по  прибытии на
станцию. И он не обманул. Через несколько минут мы уже выпрыгивали из кабины
прямо в объятия хозяев единственной палатки.
     Кинооператор Евгений  Яцун  и  журналист  Савва  Морозов  встретили нас
приветственными кликами, шипящими бифштексами и горячим чаем.
     С каждым  днем гора грузов из ящиков, тюков, баллонов с газом и прочего
добра все росла.
     Через несколько дней  все  двадцать два  участника  дрейфа собрались на
льдине.  Приближался Первомай, а льдина тем временем  плыла себе и  плыла не
торопясь к Северному полюсу.
     Утро  25  апреля  началось,  как  обычно:  метеоролог  Иван  Максимович
Шариков, взваливший на свои плечи обязанности нашего кока, возился у газовых
плиток; механик Михаил Комаров в десятый раз рассказывал  историю о том, как
у него с головы сдуло меховой малахай и унесло в  торосы; гидрологи сетовали
на  трос  лебедки, который  оказался "не  той марки". Словом,  было  обычное
будничное  утро   дрейфа.  Однако  появление  в   кают-компании   начальника
радиостанции Константина Курко всполошило всех собравшихся.
     - Встречайте гостей, соколики,  - мрачно сказал он, сдвигая на  затылок
меховой треух.
     - Это каких таких гостей? - насторожился кок Шариков, которого от слова
"гости" бросало в дрожь.
     - Бурханов  со  всем  своим штабом -  человек пятнадцать  -  раз;  Иван
Черевичный с экипажем и отрядом М. Е. Острекина - человек десять - два; Илья
Котов с экипажем - человек пять да корреспонденты.
     - Бедный  Шарик! -  сочувственно  вздохнул Яцун,  перефразировав  столь
знаменитое восклицание Гамлета.
     Положение  действительно  складывалось безвыходное.  Наша кают-компания
размещалась  в  большой   палатке,   однако  добрую  половину  ее   занимала
кухня-камбуз. И можно было только  удивляться, как Шариков со своей  могучей
фигурой  умудрялся  лавировать между  грудами  тарелок, кастрюль,  бачков  и
газовых плиток. На другой половине стояли складные столики, за которыми едва
умещалось  десять - двенадцать человек, так что питаться приходилось  в  две
смены. Да  и  сам внутренний вид палатки был весьма непрезентабелен. За ночь
стены и  потолок  обрастали, словно белым  мхом, густым инеем, а днем, когда
газовые конфорки работали  на полную мощь,  он стаивал, образуя замысловатые
потеки всевозможных оттенков.
     Но выход пришлось  искать. Одни  предлагали  поставить столы  прямо под
открытым  небом.  Другие  советовали  позаимствовать у аэрологов  просторный
брезентовый шатер-эллинг, где  заполнялись водородом  резиновые оболочки для
запуска  радиозондов.  Третьи  -  соорудить из  фанеры  и брезента павильон.
Наконец после долгих и бурных дебатов, в которых приняли  участие все, кроме
лагерного пса Мамая, сошлись на идее  метеоролога Г. И. Матвейчука: Шарикова
на время  праздников переселить в рабочую палатку гидрологов, аэрологический
шатер перенести к кают-компании, соединив их тамбуром из снежных кирпичей  и
брезента.
     После  ужина в  нашу  палатку,  служившую одновременно  амбулаторией  и
киностудией, зашел М. М. Сомов. Меня и Женю Яцуна  связывала с ним давнишняя
дружба, рожденная долгими трудными месяцами дрейфа на станции СП-2.
     Теперь, на СП-3, он  своим опытом  и знаниями  помогал  нам  в  решении
многих вопросов. Сомов сбросил меховую куртку, присел на койку и закурил.
     - Послушайте, друзья, - сказал Сомов, закуривая очередную папиросу. - А
почему  бы вам  не соорудить к приезду  гостей дом из снега?  Ну  что-нибудь
такое наподобие эскимосской иглу!
     - Идея!  Ну,  Михаил Михайлович...  это гениально!  - воскликнул  Яцун.
Только  мы  не  какую-нибудь  захудалую иглу соорудим, а  настоящий  снежный
дворец. Пошли скорее к Трешникову. Получим "добро" - и за работу.
     - Торопиза не надо, - сказал Сомов, и мы невольно заулыбались, вспомнив
любимую  сомовскую  присказку,  так  часто звучавшую  на  СП-2.Что  ж  мы  к
Трешникову с пустыми руками придем? Надо все прикинуть, рассчитать.
     - Вот мы этим сейчас и займемся,  -  проговорил  Яцун, извлекая  из-под
койки пачку бумаги, карандаши и линейку.
     Работа  закипела. Прежде  всего надо  было прикинуть объем предстоящего
строительства. А он оказался нешуточным.
     -  Я  думаю, кирпичей потребуется штук двести  пятьдесят,  не больше, -
сказал Яцун убежденно.
     Но Сомов с сомнением покачал головой:
     -  Двести  пятьдесят, пожалуй,  маловато.  Считайте,  только  на  "бой"
процентов тридцать уйдет да на  отходы.  Так  что триста пятьдесят - в самый
раз. Кирпичи  кирпичами, а кто их  резать будет - вот в чем вопрос. Народ-то
весь при деле. Гидрологи уже круглосуточную вахту установили. У метеорологов
"срок" каждые  три часа.  Аэрологи со своими зондами совсем запарились, им и
на сон времени не остается.
     Но Яцун уже  не слушал. Расстелив лист ватмана, он торопливо набрасывал
эскиз снежного дворца.
     Наконец проект  был  готов,  и  мы  отправились к  Василию  Канаки,  на
авторитет   и  поддержку  которого  весьма  рассчитывали.   Он  только   что
расположился на отдых после вахты и  встретил нас  довольно хмуро. Но Яцун с
таким  воодушевлением принялся описывать красоты  будущего  сооружения,  что
Канаки не устоял и согласился сопровождать нас к Трешникову.
     Алексея Федоровича мы застали в палатке метеорологов.
     - Ну,  с  чем пожаловали,  бояре? -  осведомился он, улыбнувшись нашему
торжественному виду.
     Яцун молча развернул перед ним ватман.
     - Значит, снежный дворец? Что ж, неплохо. И на сколько персон?
     - На сорок, а если потесниться, то и на все пятьдесят.
     - Годится. А проект чей?
     - Мой, - гордо сказал Яцун.
     - Тогда и быть вам, Евгений Павлович, главным архитектором. А  прорабом
назначаю Сомова. Как, Мих-Мих, не возражаешь?
     - По рукам.
     Между  камбузом  и  палаткой  метеорологов оказалась  площадка с ровным
плотным снежным  покровом. Дворец, поставленный здесь фасадом на юго-восток,
идеально вписывался в полукольцо лагерных палаток.
     - Теперь  остается набрать строителей-добровольцев, - сказал Трешников.
-  Приказывать  никому не  могу.  Все и так умаялись. В общем,  эту проблему
решайте сами.
     Впрочем,  убеждать никого не пришлось: все охотно  согласились  принять
участие в осуществлении грандиозного проекта.
     После обеда  зимовщики, свободные от  неотложных дел, вышли  на работу.
Яцун воткнул по краям намеченного прямоугольника колышки, и мы, вооружившись
ножовками и  лопатами,  принялись  за дело. Первую  партию кирпичей вырезали
прямо на  месте будущего "дворца".  Под сорокасантиметровым пластом плотного
снега, из  которого  получались  отличные  кирпичи,  оказался  слой рыхлого,
зернистого, похожего на сахарный песок, оставшегося от прошлогоднего таяния.
Его  пришлось  счищать лопатами. Наконец  показалась зеленоватая поверхность
льда. Но  кирпичей хватило лишь на первые два  ряда. Яцун умчался куда-то за
палатки и вскоре возвратился, сияя от удовольствия.
     -  Полный порядок!  - сказал  он.  -  Там,  за  вертолетной  площадкой,
отличный сугроб. Можно нарезать кирпичей хоть на три дворца.
     Сугроб  действительно  оказался  отличным,  но   от   него   до   места
строительства было метров триста. Пришлось  впрягаться в нарты.  Их  доверху
нагружали снежными  блоками, а затем, пыхтя и обливаясь потом, волокли через
заструги к стройплощадке.
     Работа  спорилась.  Но вдруг лед под  ногами  дрогнул,  словно по  нему
ударили огромной кувалдой. Со стороны вертолетной площадки, где располагался
наш  карьер,  раздался  крик:  "Полундра, льдина лопнула!" Бросив лопаты, мы
кинулись  туда.  Примерно  в  ста  метрах  от палаток  появилась  извилистая
трещина. Она расширялась на глазах, открывая густую черную воду, над которой
поднимались клубы бурого пара. Отколовшаяся часть  льдины отошла  метров  на
двадцать. Разводье  напоминало дорогу,  проложенную среди заснеженного поля.
Вертолетчики  быстро  запустили  двигатели,  и  ярко-красный Ми-4 поднялся в
воздух на разведку.
     Вести,  привезенные А.  Ф.  Бабенко,  были  не  слишком  утешительными:
повсюду в  районе лагеря лед пришел в движение. Поля покрылись темной сеткой
трещин.  То   там,  то   здесь   виднелись  нагромождения  свежих   торосов.
Происшествие   несколько  подпортило  нам  настроение,   но   подвижка  льда
прекратилась   так  же  неожиданно,  как  и  началась.  Впрочем,  никто   не
рассчитывал,  что Арктика ради нас изменит свои  привычки. И  к  появившейся
трещине мы отнеслись как к неизбежности полярного быта.
     Но ничто уже  не могло  охладить нашего  строительного энтузиазма. Одни
таскали снежные блоки, другие возводили стены, третьи сколачивали каркас для
будущей крыши. Дворец поднимался как на дрожжах.
     Утром  1  мая безмятежный сон дрейфовщиков прервал звон рынды  (рельсы,
подвешенной у кают-компании).
     Не прошло и получаса, как лагерь ожил. Затарахтел мотор гидрологической
лебедки,  заскрипел  снег  под полозьями нарт,  в  аэрологическом  павильоне
послышалось  клокотание генератора, с  камбуза донеслось  звяканье тарелок и
призывное шипение жарящегося мяса.
     Редколлегия в  лихорадочной  спешке,  переворачивая баночки с красками,
ломая карандаши, разливая клей,  заканчивала первый  номер  фотогазеты.  Она
получилась  на славу. Одну  половину ее занимали  отличные фотографии Яцуна,
успевшего  запечатлеть  на  пленке всех  и  каждого, а также палатки, грузы,
торосы  и  сугробы.  Вторую половину занимали два десятка  дружеских шаржей,
нарисованных  нашими арктическими "кукрыниксами".  Здесь и Сомов,  присев на
сугроб, сшивал  нитками  лопнувшую  льдину;  и Шариков демонстрировал чудеса
эквилибристики,  забрасывая  кур  в огромный  бак;  и  наша  лайка  Блудный,
вооруженная карабином, несла противомедвежью вахту.
     Меня художник изобразил  сидящим в задумчивости  у стола с объявлением:
"Доктор Волович.  Прием (грузов) круглосуточно", поскольку  на  этот раз мне
выпала  роль  врача-завхоза.  Каждый  рисунок сопровождался  четверостишиями
разного литературного достоинства.
     Тем  временем бригада строителей,  руководимая Яцуном, разрывавшимся на
части между  дворцом  и  газетой,  подравнивала  стенки,  подсыпала  снежку,
втыкала по фасаду красные флажки, затирала отверстия в снежных глыбах. Ровно
в одиннадцать часов  по московскому времени из-за  дальних  торосов вынырнул
флагманский  Ил-14, с ревом пронесся над станцией, едва не сдув палатки,  и,
покачав  крыльями, исчез в  сторону  полюса.  Видимо,  Бурханова встревожили
неожиданные  подвижки льда, и он решил досконально ознакомиться с окружающим
районом. А может быть,  и новую льдинку на всякий случай подыскать. Чем черт
не шутит! Но вскоре "ил"  появился снова и  сел на аэродроме-подскоке,  куда
уже отправился за гостями Бабенко.
     Воспользовавшись минутами, пока вертолет  слетает на подскок и обратно,
я  достал из  мешка малицу  из  блестящего светло-коричневого оленьего меха,
натянул  вместо  унтов изящные  пимы,  а  вместо ушанки  нахлобучил мохнатую
чукотскую шапку - малахай. Приняв экзотически-полярный облик, я  выбрался из
палатки, рассчитывая удивить сподвижников своей  выдумкой. Однако меня ждало
разочарование: дрейфуны, все до одного, нарядились в малицы, пимы, оставшись
верными лишь своим головным уборам.
     Наконец   гости  прибыли.  Все   собрались  вокруг  невысокой  трибуны,
сложенной  из  больших снежных  глыб,  над которой, надуваясь  под  вздохами
холодного ветра, сверкал свежей краской красный транспарант: "Да здравствует
Первое мая!"
     В  общем, все было как на Большой земле. Трешников открыл торжественный
митинг. Бурханов прочел поздравительную телеграмму из Москвы от Председателя
Президиума  Верховного Совета К. Е. Ворошилова.  Затем  на трибуну  поднялся
академик Д. И.  Щербаков и  поздравил нас от  имени президиума Академии наук
СССР. Его сменил академик Е. К.  Федоров - славный представитель легендарной
папанинской четверки, открывшей счет советским дрейфующим станциям. Затем мы
бодро  продефилировали  два  раза мимо трибуны  и под  громкие  крики  "ура"
выпалили три раза из трех карабинов.
     Митинг закончился.  Яцун,  который носился  вокруг  площадки,  стрекоча
кинокамерой, вдруг исчез.
     - Прошу дорогих гостей пожаловать к столу,  - сказал Трешников с жестом
гостеприимного хозяина, и все толпой направились ко входу во дворец.
     Из-за оленьей шкуры, закрывавшей вход, высунулась голова Яцуна.
     - Один момент, - сказал он,  протянул Щербакову ножницы и снова скрылся
за пологом.
     Дмитрий Иванович  разрезал красную ленту. Гости один  за другим входили
во дворец и останавливались, пораженные.  Да и мы сами  ахнули  от  восторга
перед открывшимся зрелищем.
     Пронизанный солнечными лучами дворец был полон голубоватого света.  Все
вокруг  искрилось,   сверкало,  как  в  сказочном  замке  снежной  королевы.
Зеленоватый, словно мраморный, пол пересекала  алая ковровая дорожка. Столы,
поставленные буквой "П", были  застелены белоснежными простынями, на которых
яркими  пятнами  виднелись горки апельсинов,  лимонов,  яблок,  серебрились,
словно  подернутые  легкой  изморозью,   бутылки   с  шампанским.   Судя  по
заблестевшим глазам гостей  и  довольным  улыбкам, яства, стоявшие на столе,
тоже произвели  впечатление.  Вопреки  опасениям мест хватило на всех. Когда
гости  и  хозяева  разместились  за  столами, поднялся  Трешников.  Высокий,
широкоплечий,  в пестрой  оленьей малице,  он напоминал героя  скандинавских
саг. После официальных поздравлений Трешников предложил избрать тамаду.  Эта
почетная  обязанность  единодушно была  возложена  на  нашего  старейшину  -
академика  Дмитрия  Ивановича  Щербакова,   которому  преподнесли  чукотскую
малицу. Бурханов тут же  за  столом помог Щербакову облачиться  в  эту столь
необычную для академика меховую мантию, и веселье закипело.
     Вскоре  "слилися  речи в шум нестройный", как сказал поэт, и кто-то уже
затянул любимейшую песню полярных летчиков "Летят утки и два гуся". Во время
одного из коротких перерывов Иван Иванович Черевичный повернулся ко мне:
     - А ты, доктор, чего молчишь? Нечего увиливать. Давай "Марш дрейфунов".
     - Так ведь музыки нет, - попробовал отвертеться я.
     - Как нет, а аккордеон? Ты  мне целую неделю  спать  не  давал,  все на
аккордеоне упражнялся, - вмешался Яцун.
     Его слова заглушил громкий смех. Мои попытки освоить аккордеон вызывали
всеобщее возмущение, и их пришлось прекратить.
     - Момент, - сказал Яцун, вставая из-за стола.
     Через  несколько минут он вернулся, бережно держа старенький,  видавший
виды инструмент.
     Я накинул ремень на  плечо  и  потянул  за  меха.  Аккордеон  отозвался
хриплым, простуженным голосом.
     - Ну вот, сами видите. Не получается музыка.
     -  Да ты  не стесняйся,  мы в музыке не шибко разбираемся,  - подбодрил
меня Бабенко.
     - Да я и не стесняюсь. Разве что одной правой рукой попробовать?
     - Зачем одной правой? Давай, Саша,  держи аккордеон крепче, я буду меха
тянуть, а ты, Виталий, орудуй двумя руками, как на пианино, - сказал Бабенко
и хорошо поставленным голосом профессионального конферансье объявил: - "Марш
дрейфунов", слова Воловича, музыка народная.
     После исполнения благодарные невзыскательные  слушатели наградили  меня
аплодисментами. Первый успех подбодрил меня, и я, лихо барабаня по клавишам,
исполнил еще несколько песен из полярного репертуара.
     - А где  "Полярная маркиза"? - сказал  Трешников и, улыбнувшись, искоса
поглядел на Костю Курко.
     - Ну, уж это совсем ни  к  чему, - пробурчал Константин Митрофанович, -
нечего старое ворошить.
     -  "Маркизу",  давай  "Маркизу",  -  поддержало  Трешникова   несколько
голосов.
     Эта песня имела свою любопытную предысторию.
     12  июля  1950  года  на  дрейфующей  станции  СП-2  случилось  ЧП.  От
неисправного керогаза вспыхнула палатка радиостанции. Потушить пожар удалось
не сразу, и от рации остались "рожки да ножки". Правда, нашим умельцам К. М.
Курко, В. Г. Канаки  и М.  С. Комарову  после долгих трудов удалось  собрать
новый  передатчик,  но  происшествие  это  еще  долго  оставалось  предметом
разговоров и шутливых подначек.
     Прошло несколько  месяцев, и  вот, готовя обед в заледеневшем  камбузе,
куда   радисты,  чтобы   поднять   мой  поварской  дух   (тогда   я  был  по
совместительству  поваром  станции)  и скрасить  мою  жизнь музыкой, провели
радио,  я услышал голос  Леонида  Утесова. Он исполнял известную французскую
песенку "Все хорошо, прекрасная маркиза".
     Еще  не  успели  смолкнуть  последние  такты  музыки,  как  я,  схватив
карандаш,  стал  набрасывать  на  клочке бумаги  слова  песни,  идея которой
созрела мгновенно.  В  основу ее легло летнее пожарное происшествие.  Строфы
рождались легко, и скоро я  напевал во весь голос, аккомпанируя себе ударами
кухонного ножа по разделочной  доске: "Все хорошо, тепло и безопасно, работа
в  меру  нелегка, дела  идут у нас почти прекрасно, за  исключеньем пустяка.
Случилось маленькое горе: чехол спалили на моторе. А в остальном на льдине в
океане все хорошо, все хорошо".
     За  ужином  песня  была  исполнена  и  с  одобрением  воспринята  всеми
слушателями,  за  исключением Кости  Курко, который  возмущенно заявил,  что
смеяться над чужой бедой - грех.
     - Ну, что же,  "Маркиза"  так "Маркиза",- согласился я.  -  Только пару
слов для разъяснения. Идет радиоразговор между начальником Главсевморпути  и
начальником дрейфующей  станции СП-2  Михаилом Михайловичем Сомовым,  он  же
Мих-Мих.
     Дмитриев потянул меха.

     Алло, Мих-Мих! Какие вести?
     Как на дрейфующей дела?
     Надеюсь, все идет без происшествий
     И льдина верная цела?
     Все хорошо, тепло и безопасно,
     Работа в меру нелегка,
     Дела идут у нас почти прекрасно,
     За исключеньем пустяка.
     Случилось маленькое горе.
     Чехол спалили на моторе
     А в остальном на льдине в океане
     Все хорошо, все хорошо.
     Но как движок полярною зимою
     Работать будет без чехла?
     Ответьте нам короткой докладною -
     Потеря как произошла?
     Все хорошо, тепло и безопасно,
     Работа в меру нелегка,
     Дела у нас идут почти прекрасно,
     За исключеньем пустяка.
     И что чехол - не в нем терзанья,
     Сгорел движок до основанья.
     А в остальном на льдине в океане
     Все хорошо, все хорошо.
     Алло, алло! Главсевморпуть в волненье.
     Удар полученный жесток.
     Без промедленья шлите объясненья:
     Как погорел у вас движок?
     Все хорошо, тепло и безопасно,
     Работа в меру нелегка,
     Дела у нас идут почти прекрасно,
     За исключеньем пустяка.
     И что движок - Не в этом дело,
     Радиостанция сгорела.
     А в остальном на льдине в океане
     Все хорошо, все хорошо.
     Алло, Мих-Мих, Главсевморпуть в печали,
     Всему начальству тяжело.
     Как вы в беду ужасную попали?
     Как это все произошло?
     Мы получили важное сообщенье,
     Что скоро будет самолет,
     И, как один, оставив помещенье,
     Ушли с лопатами на лед.
     Мы чистили аэродром,
     Как вдруг раздался страшный гром,
     Рвануло где-то по краям,
     И льдина лопнула к чертям.
     Дошел до рации толчок,
     На керогаз упал мешок,
     И запылал в один момент
     За ним палаточный брезент.
     Мы были в дальней стороне,
     Вдруг видим рация в огне.
     Пока мы мчались во весь дух,
     Огонь все слопал и потух,
     Движок расплавиться успел
     И на движке чехол сгорел.
     А в остальном на льдине в океане
     Все хорошо, все хорошо.

     Последние слова песни заглушил громкий хохот. Когда смех утих, Бурханов
поднял руку:
     - Ну что ж, доктор, считайте, что  пианино вы честно заработали. Завтра
Илья Спиридонович Котов будет на мысе Челюскин и захватит с очередным рейсом
пианино.
     5  мая Леня  Разбаш  принял лаконичную радиограмму: "Буду в шестнадцать
ноль-ноль. Везу пианино. Котов".




     Если  простая поэзия  мифа  об Икаре,  взлетевшем  к солнцу на восковых
крыльях и погибшем в сияющей небесной синеве, прошла через все века и дожила
до  наших  дней  во всей своей простодушной  прелести и  наивности, то полет
Гагарина будет волновать людей, пока будет существовать наша Земля.

     К. Паустовский. Новая Эра

     -  Генерал  ждет  вас,  -  сказал  летчик-капитан  с  красной  повязкой
дежурного на рукаве.
     В  просторном кабинете за широким  письменным  столом  сидел  моложавый
генерал  с  Золотой  Звездой  Героя. Его  имя  стало  широко известно  почти
тридцать лет тому назад, во время  челюскинской эпопеи. Это было героическое
событие,  вызвавшее изумление всего  мира стойкостью  челюскинцев и  отвагой
спасавших их советских пилотов.
     В ознаменование  подвига  пилотов  ЦИК СССР  установил  высшую  степень
отличия - звание Героя Советского Союза. И первым это звание  было присвоено
20 апреля 1934 года семи летчикам,  непосредственно участвовавшим в спасении
челюскинцев. Звезда на кителе хозяина кабинета имела номер четыре.
     -  Садитесь, доктор,  - сказал  генерал,  продолжая  читать  бумагу,  в
которой я признал свою докладную.
     Я сел.
     - С рапортом вашим я ознакомился. Давно были в Арктике?
     - Последний раз два года назад.
     - За что получили? - Он показал глазами на значок "Почетному полярнику"
на моей тужурке.
     - За участие в дрейфе станции "Северный полюс-2".
     - Итак, я вас слушаю.
     -  Известно,  - начал я, - что факторы космического полета, и в  первую
очередь перегрузки и невесомость, могут оказать  неблагоприятное воздействие
на  космонавта.  В  результате в  организме  могут  возникнуть  определенные
изменения физиологических функций. Они могут быть длительными, но могут быть
и кратковременными. Чтобы их  уловить, надо  как можно  быстрее  обследовать
космонавта после приземления.  Это может сделать  врач-парашютист.  Он будет
находиться на борту поискового самолета и, спустившись на парашюте, проведет
медицинский  осмотр  космонавта,  а  если  потребуется,  окажет  необходимую
медицинскую помощь
     - Из кого думаете сформировать группу?
     - Наверно,  лучше всего  подойдут для этой цели  авиационные врачи, уже
знакомые с космической медициной. Их  надо будет обучить парашютным прыжкам.
А  подготовку  по оказанию  неотложной медицинской помощи можно  провести на
базе Института имени Склифосовского.
     - Сколько потребуется человек?
     - Думаю, что для начала хватит четырех.
     - Где собираетесь организовать парашютную тренировку?
     Я назвал один из подмосковных аэродромов.
     - Ну что ж, добро. Но вы понимаете, какая ляжет на вас ответственность?
Еще раз тщательно все обдумайте. Подберите нужных людей, составьте программы
подготовки.
     Он пододвинул к себе мою  докладную и в  левом  углу красным карандашом
размашисто вывел: "Согласен. Н. Каманин".
     Два  дня просидел  я  над  программой обследования  космонавта на месте
приземления,  а  завершив работу, пошел к  Владимиру  Ивановичу  Яздовскому,
отвечавшему за медицинскую программу космических полетов.
     Владимир Иванович встретил меня на пороге кабинета:
     -  Все  знаю. Только  что говорил  с Каманиным.  По  поводу  парашютных
тренировок команда уже дана. Вот телефон. Связывайся. Программу обследования
принес?
     Я молча положил листки перед ним на стол.
     Он надел очки и стал вполголоса читать пункт за пунктом.
     -  Оценка  внешнего  вида.  Выражение  лица, жесты,  интонация  голоса,
реакция  на  окружающую  обстановку.  Так,  так. Теперь  жалобы  - слабость,
головокружение, иллюзии, сонливость. Почему упустил, нет ли тошноты? Тремор.
Игра вазомоторов. Теперь поверхностный осмотр. Состояние слизистых оболочек,
кожных покровов. Здесь поставь: обратить внимание на ссадины, кровоизлияния,
их вид, характер, окраску.
     - Как, Олег  Георгиевич, -  обратился он к своему помощнику, - вроде бы
все правильно?
     Газенко, чуть улыбнувшись, согласно кивнул головой.
     -  Посмотрим,  что   ты  еще  насочинил.  Определение  частоты  пульса,
артериальное   давление,   термометрия  тела.  Какие  вестибулярные   пробы?
Пальце-носовая, пальце-кольцевая, ходьба с закрытыми глазами. Исследование в
позе  Ромберга. Вполне  достаточно,  больше никаких  проб  не  делать. Пусть
только  космонавт  начертит несколько параллельных  линий, спиралей,  звезду
изобразит одним росчерком для уточнения координации  движений. Понял?  И вот
что, впиши  в  программу:  белье  и носки космонавта  сложить в  специальный
пакет. Давай действуй. Начинай людей подбирать.
     Но   подобрать  врачей  в  группу  оказалось  непростым   делом.  Члены
врачебно-летной  комиссии  без  всякой   жалости  расправлялись  со   своими
коллегами, не допуская никаких скидок на здоровье. В результате нас осталось
четверо: Иван Колосов, Виктор Артамошин, Борис Егоров и я.
     В понедельник трое будущих врачей-парашютистов улетели обучаться новому
для них парашютному делу на Волгу, а я, уложив вещи, отправился на аэродром:
предстояли  заключительные  воздушные  испытания  полетного   снаряжения   и
парашютной    системы.     Эта     работа     была     поручена    блестящим
испытателям-парашютистам, которые  дали  "добро"  многим образцам парашютной
техники, катапультных кресел, новым спасательным системам. Это  были великие
специалисты своего дела. Хладнокровные, опытные и  бесстрашные. Петр Долгов,
Николай Никитин, Валерий Головин, Василий Романюк.
     Стояла поздняя осень, и в поисках хорошей погоды мы забрались далеко на
юг.  Ранним  утром испытатели  отправлялись на аэродром. Там, облачившись  в
космические  доспехи  -  крайне   внушительный  скафандр   с  ярко-оранжевой
герметической  оболочкой и круглым  белым гермошлемом с прозрачным забралом,
они  неуклюже взбирались в самолет, чтобы через  десяток минут устремиться к
земле оранжевым метеором.
     Испытания  шли отлично.  Парашют  раскрывался огромным ярким  зонтиком,
надежно  удерживая  свой драгоценный груз.  Скафандр  оказался удобным, хотя
несколько затруднял управление парашютом  в воздухе. Хлопоты на первых порах
доставлял носимый аварийный запас - НАЗ - тяжеленная, килограммов под сорок,
коробка, в которой, как в той пресловутой маленькой корзинке, было "все, что
угодно  для  души".  Здесь  была  мощная  радиостанция,  которая  включалась
автоматически в момент  раскрытия парашюта,  секстант, сигнальные  ракеты  и
дымовые патроны, специальный  порошок для окраски воды на случай приводнения
в океане  или  снега  при  посадке в  Арктике, сухое  горючее и  спички,  не
боявшиеся ни воды,  ни  ветра,  высококалорийный паек из мяса, молока, сыра,
творога,  обезвоженных  при  низкой  температуре  в  вакууме. Этим  способом
сохранялись  вкусовые  качества  продуктов,  а   объем   и  вес  становились
минимальными  при  калорийности  почти  7  тысяч  килокалорий.  Позаботились
конструкторы и о запасе пресной  воды.  Специальные  брикеты  превращали 3,5
литра соленой морской воды в пресную.
     К декабрю все испытания  были успешно закончены,  и руководитель группы
мог спокойно доложить, что система "парашют - скафандр" работает отлично.
     Едва   закончив   парашютную   подготовку,  мы   занялись   специальной
травматологической. В  Институте имени Склифосовского нас включили  в состав
травматологических  бригад, и мы денно и  нощно носились  по городу под звук
сирены.
     Кончался  март. Холодный, дождливый. Тренировки были успешно завершены.
Следующим  важным этапом было  решение проблемы, как упаковывать медицинское
имущество, которое  нам требовалось для  медицинского осмотра  космонавта на
месте   приземления.  Надо  было,  чтобы  укладка   не  только  вмещала  все
необходимое, но и была  такой,  чтобы шприцы, ампулы и  склянки не разбились
при ударе  о землю. В конце  концов на свет  родилась сумка, стенки  которой
выложили поролоном с ячейками для ампул и прочего бьющегося инвентаря. Когда
мы  навьючили на себя  основной и запасной  парашюты,  прицепили специальный
контейнер  с  сумкой,  в которой  оказалось  килограммов  двадцать  пять, не
меньше, приладили сбоку  кислородный прибор, оказалось, что по земле с такой
сбруей  далеко не уйдешь. Поэтому мы долго тренировались,  пока не научились
"мгновенно" напяливать все на себя.
     В начале  апреля группы поиска  начали разлетаться по своим точкам. Для
приземления космического корабля был выбран  район  Поволжья  с его широкими
просторами.  Два  корабля  с  "Иванами  Ивановичами", как  шутливо  прозвали
манекены, занимавшие  кресло космонавта, прицельно приземлились в намеченную
точку.
     Каждому из нас перед отлетом вручили мандат. На глянцевом листе плотной
бумаги  было  черным  по  белому написано,  что  предъявитель  сего  мандата
выполняет   ответственное   правительственное  задание  и  все  партийные  и
советские организации должны оказывать ему помощь транспортом, связью и всем
необходимым. Подпись, печать.
     Все оказалось  в  порядке. Мы  пожелали  друг  другу ни пуха ни пера  и
потащили свои вещи к самолетам, выстроившимся вдоль рулежной полосы.
     Вечером ко мне  в  гостиницу, где я  размещался вместе с кинооператором
Георгием Анисимовым, прикатил Василий Иванович Сараев, тот самый, что первым
взялся, как он говорил, сделать из нас "асов" парашютизма.
     - Поехали на аэродром.  Там все с вечера сделаем,  не торопясь парашюты
уложим, всякие-разные дела обсудим. Что вы здесь будете до утра ковыряться?
     Мы колебались недолго.
     Уже  совсем  стемнело,  когда  сквозь  частую  сетку  дождя  замелькали
аэродромные  огоньки  и  "газик"  подкатил  к  длинному  дощатому  бараку  с
беседкой-курилкой у входа.  Внутри барак выглядел  более симпатично. Светлые
длинные  комнаты-классы  были  завешаны схемами и таблицами. Зато комната  в
конце  барака,  напоминавшая  по  своим  размерам  конференц-зал,  оказалась
холодной, пустой  и неуютной. Правда, пол был чисто выметен,  но, кроме пары
табуреток да длинного стола вроде прилавка в центре, в ней не было ничего.
     -  Ну вот, здесь  и  разместимся. Тащи сюда груз из  машины,  -  сказал
Сараев ребятам, приехавшим вместе с нами.
     - Что, не нравится? - спросил он, заметив мою недовольную физиономию.
     - Да вроде бы комфорта негусто, - сказал я, ставя в угол чемодан.
     -  Зато  удобно работать, а для  отдыха  тут комнатуха  одна  имеется с
буржуйкой. Там и койки стоят.
     - Ладно, перебьемся до утра.
     Спать  нам  не  пришлось. Растянув  парашют на столе,  Василий Иванович
любовно  укладывал каждую складку парашютного  купола, тщательно подравнивая
нижнюю кромку.  Но  вот  укладка  закончилась, последняя  шпилька  вытяжного
тросика воткнута в конус, и мы занялись подгонкой  подвесной системы. Только
убедившись, что не упущена ни единая деталь в подготовке к прыжку, он присел
на  табуретку и  закурил  свою любимую  "Приму".  А я  тем временем  раскрыл
медицинскую сумку. Там все в порядке. Вторая - она тоже пойдет со мной  - на
случай прыжка  где-нибудь  в  безлюдной  местности, если  корабль  сядет  во
внерасчетном районе. В  этой сумке упакованы  аварийная  радиостанция, пяток
сигнальных ракет, фляги с водой и со спиртом и запас продовольствия.
     Легли мы только под утро. Однако уже в шесть все забегали, засуетились.
Я  выглянул в  окно.  Дождь  прекратился, и  сквозь  лохматые,  стремительно
бегущие облака проглядывало ласковое апрельское солнце.
     Загудели  двигатели самолетов поисковой группы.  Механики прогревали их
перед полетом. Я  представил себе, что  же  делается сейчас  там, на далеком
Байконуре.  Перед   моим  мысленным  взором   возникла  гигантская   ракета,
нацеленная в  небо;  по сравнению с ней  окружающие ее фигурки людей кажутся
крохотными.  И среди тех,  кто сейчас собрался  у подножия ракеты, невысокий
ясноглазый юноша,  имя которого будут  вскоре с восторгом повторять во  всех
уголках земного шара.
     Мы встретились последний раз незадолго  до отлета из  Москвы. В  центре
просторного,  залитого светом  прожекторов зала голубел  водой бассейн. Тихо
покачивались льдинки,  легкая  рябь пробегала по  поверхности  воды. Гагарин
стоял на краю бассейна, одетый в ярко-оранжевый космический скафандр и белый
герметический шлем с алыми буквами "СССР".
     -  Можно  начинать,  Юрий  Алексеевич?  Вы  готовы?  - спросил  ведущий
инженер.
     Гагарин  в ответ улыбнулся и  поднял руку к шлему. Опустилось, щелкнув,
прозрачное  забрало. Еще секунда, и он тяжело плюхнулся  в воду, подняв тучу
брызг.  Скафандр мигом  вытолкнул  космонавта  из воды,  и  он,  попеременно
взмахивая руками,  медленно поплыл  на спине, расталкивая льдинки. "Купание"
повторялось несколько раз. Наконец Гагарин выбрался из бассейна и, присев на
бортик, свесил ноги и приподнял забрало.
     - Ну как, Юрий Алексеевич, не замерз? - спросил ведущий.
     Гагарин рассмеялся:
     - Да разве в нем  замерзнешь?!  Наверное, в такой штуке даже в Северный
Ледовитый океан угодить не страшно.
     ...Неожиданно   незнакомый   громкий  голос  прервал  мои   мысли.  "По
самолетам!" Два  парашютиста,  входящие  в  группу, уже взбираются  по трапу
нашего "ила".
     Убегает под колесами  машины летная полоса, еще влажная  после  ночного
дождя; мелькают в иллюминаторах аэродромные домики, вышка командного пункта.
Самолет сделал круг над аэродромом, и вот уже под нами еще не освободившиеся
окончательно от снега приволжские поля. Сложив парашюты в грузовой кабине, я
встал в дверях пилотской, прислушиваясь к свистам, хрипам, обрывкам мелодий,
несущимся  из приемника. Радист  медленно  вращает ручку  настройки, и вдруг
раздается  торжественный  голос  диктора.  Мы  слышим  только  конец  фразы:
"...мический    корабль-спутник    "Восток"    с   человеком    на    борту!
Пилотом-космонавтом    космического   корабля-спутника   "Восток"   является
гражданин Союза  Советских  Социалистических  Республик  майор Гагарин  Юрий
Алексеевич".
     - Ура, ребята! - не выдержав, заорал во весь голос радист. - Гагарин на
орбите. Ура!!!
     - Да тише ты! - цыкнул на него штурман. - Дай послушать!
     А из репродуктора продолжал торжественно звучать  голос диктора: "Старт
космической многоступенчатой  ракеты прошел успешно,  и после набора  первой
космической  скорости  и  отделения  от  последней  ступени  ракеты-носителя
корабль-спутник начал свободный полет по орбите вокруг Земли".
     -  Вот  это  да, -  сказал  командир  экипажа, уже  пару  недель  назад
участвовавший в поиске "Востока" с манекеном.
     Как-то  до  этой  минуты  все  не  верилось, что человек  действительно
полетит в космос. И полетел.
     А радио продолжало сообщать, что с космонавтом установлена двусторонняя
связь и что, самое  главное, в настоящее время он хорошо себя  чувствует. На
часах уже было десять. Еще немного, и, пролетев  над Африкой, корабль начнет
снижаться.
     - Всем наблюдать в иллюминаторы. Может, кто-нибудь заметит спускающийся
на парашюте космический корабль.
     Наверное,  сейчас  включилась   тормозная  двигательная  установка.   С
командного пункта уже передали  расчетную  точку приземления "Востока", и мы
несемся  к ней "на всех парах". В грузовую кабину буквально врывается второй
пилот.
     - Быстрей, парашютисты! Мы в расчетной точке.
     Борттехник   рывком   открывает  дверцу,  и  в  ее  просвете  внизу  на
светло-коричневом фоне пахоты я отчетливо вижу ярко-оранжевое пятно парашюта
и крохотные фигурки людей. Значит, Гагарин уже  приземлился. Может быть, ему
нужна помощь? Ведь кто знает, как первый человек перенес  космический полет?
Я  нетерпеливо  жду  команды  "пошел" и,  взглянув  через плечо,  вижу,  как
напряглись  в  ожидании лица  ребят из моей группы. "Ну же, ну", -  мысленно
подгоняю  я  командира. Но желанной  команды все  нет. Вместо нее  на  табло
вспыхивает красная лампочка - отбой. А тут еще  радист вышел из радиорубки и
сложил   руки   крестом:   ничего  не   поделаешь,  в   прыжке  нет  никакой
необходимости. Но с другой  стороны, это сообщение обрадовало меня.  Значит,
Гагарин  приземлился  благополучно  и  никакой  медицинской  помощи  ему  не
требуется.
     Мы  садимся  в аэропорту, куда прибыл космонавт. Не  дожидаясь трапа, я
спрыгиваю на  бетон  и  бегом  направляюсь  к  невысокому зданию  аэропорта,
окруженному  шумной  толпой радостно оживленных людей.  И откуда только  так
быстро все узнали, что Гагарин приземлился неподалеку от Энгельса?
     Вбежав  по  лестнице  на  второй этаж,  где размещался  командный пункт
аэродрома, я  распахнул дверь.  Комната  была  полна  народу,  а у  стола  в
небесно-голубом  (теплозащитном) костюме сидел радостно улыбающийся Гагарин.
Снятый скафандр, аккуратно сложенный, лежал рядом на стуле.
     Я бросился к нему:
     -   Юрий  Алексеевич,   Юра,   дорогой,   поздравляю  с   благополучным
приземлением. Как самочувствие?
     Гагарин успокаивающе обнял меня:
     - Не волнуйтесь, все в полном порядке. - Он помолчал и затем добавил: -
А я ведь ждал вас, думал, что вы будете меня встречать.
     От радостного возбуждения я не мог подыскать слов. Но, видимо,  в таком
состоянии находились все присутствующие в  комнате. И если здесь и  был хотя
бы один спокойный человек, так это сам космонавт.
     Хозяевам  очень не  хотелось отпускать  дорогого  гостя,  но  Агальцов,
прилетевший прямо с космодрома, нетерпеливо поглядывал на часы.
     -  Все, товарищи,  - сказал он наконец тоном, не терпящим возражений. -
Пора  лететь.  Нас  уже  давно  ждут  в  Куйбышеве Государственная комиссия,
Главный конструктор.
     Провожать  на  аэродром  отправилось  человек  пятнадцать, но  Агальцов
остановил всех у трапа:
     - Полетят вместе с Гагариным доктор, кинооператор, спортивный комиссар.
     - А я как  же? - сказал ведущий  инженер Бахрамов. - Я  ведь отвечаю за
снаряжение, скафандр. Без меня никак нельзя.
     - Поднимайтесь в  кабину, - коротко бросил Агальцов, и повеселевший Ата
Михрабанович буквально взлетел по трапу.
     В салоне было светло, просторно. Часть кресел была убрана, и вместо них
у переборки, отделявшей грузовую кабину от пилотской, стоял небольшой столик
с четырьмя мягкими самолетными сиденьями по обеим сторонам. На иллюминаторах
висели  занавесочки из белого парашютного шелка, придававшие салону домашний
уют.
     Гагарин устроился в одном из кресел. Я занял место рядом. Машина плавно
оторвалась  от земли и взяла курс на Куйбышев. Все казалось таким будничным,
знакомым. Обстановка  самолетной кабины,  подрагивающие занавески,  ковровая
дорожка, протянувшаяся к хвосту самолета.  И мы, наверное, все еще  не могли
осознать, что произошло, какое  величайшее событие эпохи свершилось на наших
глазах. В  голове  плохо  укладывалось,  что  этот  голубоглазый,  улыбчивый
молодой   человек,  первым  из  сынов   человеческих  вырвавшийся  из  плена
притяжения Земли, облетел ее, увидев наш "шарик" с огромной высоты.
     В салоне было тепло, и  Гагарин, едва  самолет  лег на курс, расстегнул
свой  голубой  теплозащитный костюм  и, приспустив  его  до пояса, остался в
тонкой  трикотажной  рубашке.  Там  и тут  из  нее  торчали  белые  хвостики
проводов. Они  тянулись от датчиков,  прикрепленных  к  телу космонавта. Эти
крохотные чуткие  устройства  посылали  свои  сигналы  из  космоса, позволяя
ученым  непрерывно следить  за пульсом,  дыханием,  температурой и  кровяным
давлением летящего над Землей.
     Пока мы устраивались,  кинооператор не  терял времени зря. Освещения  в
салоне явно не  хватало  для  съемки,  и  Рафиков притащил  тяжелую складную
треногу, на которой торопливо стал прилаживать "конвас".
     - Нет, Махмуд, так дело не пойдет. Вот  осмотрю Гагарина,  тогда снимай
досыта. А пока, извини, придется подождать.
     -  Юрий  Алексеевич, хоть  вы  заступитесь,  -  начал  было Рафиков, но
Гагарин развел руками.
     -  Ничего  не  могу  поделать. Тут у  нас  доктор - главный.  Потерпите
немного.
     - Какое тут потерпи? А вдруг не успею? - не отступал Махмуд.
     -  Успеете. Куда я  денусь? Пока  долетим  до Куйбышева, вы целый фильм
снять успеете.
     - Ну что ж, - нехотя согласился Рафиков,  -  потерплю  как-нибудь. - Он
отложил в сторону кассету и уселся рядом с Бахрамовым на боковую скамейку.
     Борттехник  принес  мою  медицинскую  сумку,  оставленную  у  входа. Я,
раскрыв  чехол,  бережно  извлек из нее  коробку  с аппаратом для  измерения
артериального  давления, фонендоскоп,  термометры, секундомер  и разложил их
рядком на столе. Следом за ними появился  белоснежный халат, вызвавший явное
одобрение у окружающих. Я натянул халат  на себя, раскрыл записную книжку  в
красном  ледериновом  переплете, на котором крупными буквами было вытиснено.
"Академия  наук  СССР  Полевой  дневник"  (память  о недавней  экспедиции  в
Атлантику), и,  открыв, на  чистой  странице вывел  "12 апреля. 14 часов  50
минут  МСК.  Майор  Гагарин  Юрий Алексеевич.  1934 года  рождения, русский.
Космонавт".
     Дальше следовали  данные  первых  наблюдений:  чувствует  себя  хорошо,
оживлен, активен, легко вступает в контакт, благожелателен к окружающим.
     Все это  подтверждало,  что  огромную психическую  нагрузку,  вызванную
космическим  полетом,  Гагарин  перенес  отлично.  Жалоб  было немного -  на
сильную  потливость и  небольшое  чувство  усталости  ("Полежать бы  сейчас,
отдохнуть. Ни есть, ни пить совсем не хочется" )
     Кожные  покровы   нормальной  окраски.  Видимые  слизистые  без  следов
кровоизлияний.  Видны  только  темные круги  вокруг  глаз, которые,  по  его
словам, появились после бритья.
     -  Теперь  давай  обследоваться,  -  сказал  я,  откладывая  в  сторону
авторучку.
     Гагарин  закатал  рукав, и я,  наложив  на  плечо  резиновую  манжету и
подкачав  воздуха,  прижал  мембрану  фонендоскопа к  локтевому  сгибу. Чуть
повернув  вентиль, я превратился в слух. Стрелка  на шкале  тонометра плавно
пошла  по  кругу.  Тук-тук-тук  -  звонко  запульсировала  кровь в  локтевой
артерии.
     - Ну, как давление? - настороженно спросил Гагарин.
     -  Сто  двадцать  пять  на  семьдесят  пять.  Как у  младенца. Отличные
показатели!
     - То-то, - довольно сказал Гагарин и весело подмигнул.
     -  Теперь пульс, - сказал я и,  положив пальцы на его запястье, включил
секундомер.  -  Раз,  два,  три... -  отсчитывал  я  вслух  каждый  удар.  -
Шестьдесят восемь в  минуту. Тоже отлично. Пульс ритмичный, без перебоев,  и
наполнение хорошее, словно и в космос не летал.
     - А может, и правда не летал, - сказал Гагарин, и все рассмеялись.
     Оставалось померить температуру, но и она не подвела - 36,6.
     Вот и все. Теперь можно разговаривать, снимать кино, спрашивать.
     Сразу поднялся шум. Перебивая друг  друга, каждый пытался задать вопрос
первым, считая, видимо, его самым главным.
     - Давайте  по очереди,  - шутливо скомандовал  Гагарин.  - А  то на все
вопросы сразу мне не ответить. Пусть начнет наш спортивный комиссар.
     -  Расскажите  про  невесомость,  Юрий Алексеевич,  - сказал Борисенко,
подсаживаясь поближе.
     - Неужели совершенно не чувствуешь своего  тела? Наверное, это вроде бы
как во сне бывает: взмахнул руками и летишь над Землей? Похоже, нет?
     - В общем-то, похоже, - улыбнулся Гагарин.  - Переход к этому состоянию
произошел  очень   плавно.   Когда  стало  исчезать  влияние  гравитации,  я
почувствовал себя превосходно. Все стало  делать  легче.  Появилось ощущение
какой-то необычайной легкости. Это было  таким необычным чувством. И руки, и
ноги  стали  вроде бы не  моими. Они  ничего  не  весили. Сам  не сидишь, не
лежишь, а словно висишь в кабине между потолком и полом, насколько привязные
ремни  позволили. Я попробовал писать в таком  состоянии. Получилось. Только
вот блокнот все норовил улететь от меня. А работоспособность, по-моему, даже
улучшилась.  Поработал телеграфным  ключом  - тоже получается  хорошо. Потом
смотрю,  карандаш  мимо лица  проплыл, а  рядом  с ним маленькие  сверкающие
шарики. Как бусинки. Это вода пролилась из соска, когда я пил.
     Вот только после Африки, когда тормозная установка включилась и корабль
пошел к Земле,  сразу прижало к  сиденью.  И я почувствовал, что руки и ноги
вес приобрели.
     -  А Земля хорошо  видна из космоса? Можно различить на ней что-нибудь?
Ну, острова, реки?
     -  Раньше,  во время полетов  на самолете, я видел  землю километров  с
пятнадцати. Конечно, в иллюминатор  моего "Востока" видно ее было  хуже,  но
все-таки  достаточно отчетливо. Я хорошо  различал и леса, и  горы, и берега
континентов, острова в океане и крупные реки, и не только их, а даже большие
квадраты колхозных полей - разбирал, где пашня, а где луг.
     -  Юрий Алексеевич, скажите, из космоса видно, что Земля имеет  круглую
форму?..  Или она вроде как блин? - спросил  борттехник,  уже несколько  раз
безуспешно пытавшийся вмешаться в разговор.
     - Могу заверить,  что  Земля наша круглая,  - засмеялся Гагарин,  - сам
видел, собственными глазами. И до чего же  она красива, наша планета! Просто
слов  не хватает  описать эту красоту. Вся в нежно-голубом  ореоле.  А какие
чудесные краски перехода от светлой  поверхности Земли к совершенно черному,
как бархат, небу с яркими звездами! И переход этот такой плавный и красивый.
А когда корабль выходил из земной тени, то горизонт стал выглядеть по-иному.
Появилась ярко-оранжевая полоса,  которая постепенно переходила в голубое  и
затем снова в густо-черное небо.
     Гагарин замолчал, словно вспоминая, и с сожалением сказал:
     - А вот  Луну, жалко, так  и не увидел, - и вдруг,  озорно улыбнувшись,
добавил:  -  Ну  ничего.  Не беда.  В  следующий  раз  полечу -  обязательно
посмотрю.
     Он снова замолчал и, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза, словно
задремав.
     Все  затихло.  Только  все  так  же  гудели двигатели  и  слышно было в
открытую дверь кабины попискивание "морзянки".
     Я   всматриваюсь   в  лицо  космонавта.   Оно  вдруг   стало   каким-то
сосредоточенным.   На  лбу   собрались  морщинки.  Пальцы  напряженно  сжали
подлокотник  кресла,  словно Гагарин  снова ощутил  себя за штурвалом своего
сказочного  корабля.  Какие чувства,  какие  воспоминания,  какие  перипетии
недавнего полета переживал он в эти мгновения?
     Но вот  Гагарин открыл глаза, медленно провел рукой по волосам и как-то
смущенно сказал:
     - Никак, я задремал? Вроде бы укачало меня немного,  правда. С чего бы?
Меня раньше никогда в жизни не укачивало (тогда еще  никто  не знал, что это
одно из проявлений действия  невесомости). Ну, ничего. Это сейчас пройдет. -
Гагарин сделал несколько глотков  "Боржоми" и, довольный, сказал: - Ну  вот,
все и прошло.
     - Юрий Алексеевич,  - смущаясь сказал штурман, выглянувший из пилотской
кабины, - автограф свой не черкнете? Это ж такая память будет на всю жизнь!
     - Ну давайте, напишу. Не жалко. Хоть я и не кинозвезда.
     - А спортивному  комиссару? - сказал Борисенко,  кладя перед  Гагариным
внушительного вида блокнот.
     -  Спортивному  комиссару сам  бог велел,  -  сказал  космонавт,  ставя
размашистую подпись.
     Тут уж все зашевелились.  Записные книжки, блокноты,  тетради росчерком
гагаринского пера превращались в драгоценные реликвии.
     Гагарин,  чуть склонив  голову набок, аккуратно ставил  свою  роспись с
характерной  высокой  буквой  "Г"  и  штришком  в  конце.  Только   Бахрамов
лихорадочно  шарил по карманам в  поисках  записной книжки. Вид у  него  был
расстроенный и растерянный.
     -  Забыл записную  книжку. Это же  надо такое  невезение,  - сказал он,
сплюнул  в  сердцах, а затем  решительно  вытащил из  кармана  прямоугольную
тоненькую книжечку.
     - Юрий Алексеевич, и мне  подарите  свой автограф. Как же я без него? -
сказал Ата Михрабанович и протянул Гагарину... паспорт.
     - Это дело не пойдет, - сказал Гагарин, покачав недовольно головой. - Я
на документах не расписываюсь.
     - Ну пожалуйста, Юрий Алексеевич. Я вас очень прошу.
     У Бахрамова была написана на лице такая мольба, что Гагарин  сжалился -
махнув рукой, открыл последний листок и поставил там свою роспись.
     - Только  как  же вы менять паспорт будете? Лист, что ли,  выдерете?  -
усмехнулся Гагарин, протягивая документ обрадованному инженеру.
     -  А я  "потеряю", - не растерялся Бахрамов,  бережно  пряча  паспорт в
карман кожаной куртки.
     -  Тогда и мне  положено,  - сказал я, пододвигая к  Гагарину  "полевой
дневник". Он перевернул страничку и, на секунду задумавшись, быстро написал.
"Передовой  медицине.  Гагарин.   12.04...  1956  г."*.  Пока  шла  "раздача
автографов", Рафиков развил  бурную деятельность. Оставив в покое штатив, он
то присаживался в проходе на пол, то  взбирался на  кресла, а его неутомимый
"конвас" стрекотал,  как пулемет.  Он менял планы,  диафрагму, то  снимал  в
упор, то убегал в самый хвост.  С него лил градом пот, но он не  успокоился,
пока не израсходовал весь запас кассет.

     *   Через  несколько  дней,  с  гордостью  показывая   друзьям   первый
гагаринский  автограф,  я был  повергнут в изумление  неожиданным  вопросом:
"Интересно как это тебе  удалось заполучить автограф Гагарина... за пять лет
до полета?!"  Вот это да!  Ведь тогда, в самолете, ни  он, ни  я не заметили
этой ошибки. Две недели спустя я показал Юрию Алексеевичу "полевой дневник".
Он удивленно  поднял брови и, молча достав самописку мгновенно исправил "56"
на  "61",  а  затем  сверху приписал черными чернилами: "Виталию Георгиевичу
Воловичу".

     -  Давай-ка,  Махмуд,  увековечь нас на  фото,  -  сказал  я,  протянув
Рафикову свой "ФЭД".
     Рафиков  несколько  раз  примерился и щелкнул  затвором. Аппарат  снова
перешел  в мои руки,  и я  отщелкал всю пленку  до упора,  став  обладателем
бесценных кадров.
     Машина чуть просела в воздухе.
     - Что, уже подлетаем? - встрепенулся Гагарин.
     -  Через пятнадцать минут посадка, -  отозвался  штурман,  стоявший  на
порожке пилотской кабины.
     Под крылом самолета поплыли городские здания, еще серые  прямоугольники
парков и широкая темная лента вскрывшейся Волги.
     Колеса уже коснулись бетонки, как вдруг Гагарин сказал:
     - А шапки-то у меня нет. Я ведь ее в Байконуре оставил. Без шапки вроде
неудобно  перед  начальством появляться.  А  может,  от  скафандра гермошлем
отрезать? -  Он насмешливо  сощурил  глаза.  -  Только  боюсь,  конструкторы
ругаться будут.
     -  Да уж  ладно,  Юра.  Обойдемся  как-нибудь  без  гермошлема.  Найдем
что-нибудь. - Я подтянул стоявшую под столиком парашютную сумку и вытянул из
нее свой  видавший виды черный меховой шлемофон. В нем я прыгал с  парашютом
на Северный полюс и теперь повсюду таскал за собой. - Как, подойдет?
     Гагарин надел шлемофон, подергал его за длинные уши.
     -  Малость маловат, а так вроде бы нормально. А  сами-то как? - спросил
он озабоченно.
     - Не беспокойся. Обойдусь как-нибудь.
     Самолет   остановился   в  конце  полосы,   развернулся   и,   подвывая
двигателями, покатил туда, где шумело и колыхалось многоголосое людское море
Двигатели  затихли.  Бортмеханик  открыл   дверцу,  опустил  трап.   Гагарин
показался в просвете дверей, и все вокруг вздрогнуло от громового ура. Толпа
окружила  трап.  Но  едва  Гагарин  вступил  на  бетонку,  к  нему  бросился
небольшого  роста молодой  светловолосый  капитан-летчик. Они  на  несколько
мгновений замерли,  обнявшись друг с другом, как это бывает  с друзьями, что
встретились после долгой разлуки. Не многие из присутствовавших на аэродроме
знали, что этот юноша вскоре станет легендарным космонавтом два.
     Кавалькада  машин  уже  покинула аэродром и  помчалась по  куйбышевским
улицам,  запруженным  народом.  Сжимая  в  руках  переданный  мне  Гагариным
бесценный  полетный  планшет,  забыв  про  шапку,  я  стоял,  поеживаясь  от
холодного апрельского  ветра.  Вдруг рядом заскрипели тормоза,  и возле меня
остановилась черная "Волга".
     -  Быстрей садитесь ко  мне,  -  сказал шофер,  гостеприимно распахивая
дверцу, - а то замерзнете без шапки.
     Вскоре  мы  подкатили   к   железной   решетчатой   ограде,  окружавшей
двухэтажный  особняк. Дежурный,  стоявший  у  ворот,  дважды  перечитав  мой
мандат, сказал:  "Проходите, пожалуйста". Я прошел в холл  и остановился  на
пороге огромной,  похожей на  конференц-зал комнаты.  В комнате было  шумно.
Всюду по двое, по трое стояли  оживленно беседовавшие люди. В дальнем углу я
увидел Николая Петровича Каманина рядом с высоким красивым мужчиной с густой
шапкой  седых волос. Его я сразу  узнал по портретам,  часто появлявшимся на
страницах  газет,  -  президент  Академии  наук  СССР Мстислав  Всеволодович
Келдыш.
     - А вы кого ищете? - послышался чей-то резкий голос.
     Я  вздрогнул от неожиданности,  увидев  прямо перед  собой  невысокого,
коренастого, похожего на боксера широкоплечего человека в коричневом костюме
и белой рубашке, с темным галстуком. Коротко подстриженные, зачесанные назад
волосы  открывали  огромный  лоб.  Из-под  темных  густых  бровей  испытующе
смотрели строгие внимательные глаза.
     - Я врач. Встречал космонавта Гагарина на месте приземления.
     - Значит, вы доктор. И даже парашютист, - добавил  он уже  более мягким
тоном, заметив инструкторский значок на моей куртке.
     Несколько растерявшись, я промолчал, не зная, что ответить.
     - Вы осматривали Гагарина?
     По властной  манере, с  какой  он задавал  вопросы, я  понял, что  это,
вероятно, один из членов Государственной комиссии.
     - Выброс парашютистов почему-то отменили, и  мне удалось осмотреть Юрия
Алексеевича только в самолете по дороге в Куйбышев.
     -  Ну  и  как?  Как же он  себя чувствовал?  - спросил нетерпеливо  мой
собеседник.
     - Вполне удовлетворительно. Пульс  - шестьдесят восемь ударов в минуту,
артериальное давление - сто  двадцать пять  на семьдесят, температура тела -
тридцать шесть  и шесть  десятых.  Дыхание -  восемь  в  минуту.  Правда, он
несколько раз жаловался, что немного кружится голова. Но  это чувство быстро
проходило. А так, всю дорогу до Куйбышева он был оживлен, остроумен.
     - Ну, что ж, спасибо. А это, - он показал пальцем на планшет, который я
сжимал в руках, - передайте Быковскому. Вот он идет.
     Я поздоровался с Быковским и, протянув ему планшет, спросил:
     - Послушай, Валерий, с кем это я беседовал сейчас?
     Быковский сделал большие глаза:
     - Ну,  доктор, ты  даешь! Это же  Главный конструктор. Сергей  Павлович
Королев...
     * * *
     Прошло  несколько  месяцев,  и   опять  весь   мир  рукоплескал  новому
космопроходцу. Семнадцать  космических зорь  встретил  Герман Титов, облетая
Землю на корабле "Восток".
     И снова поисковые самолеты спешат к месту приземления космонавта. Ил-14
выходит  в район приземления. Под крылом проплывают поля, города, деревни  и
снова поля.
     Мы уже поднялись с сидений, как вдруг к нам вошел озабоченный штурман:
     - У земли ветер десять метров в секунду. Что будем делать? Может  быть,
отставим прыжки?
     Но  внизу  в  открытую  дверцу  видна  большая толпа народа, окружившая
космический корабль и ярко-оранжевое пятно огромного парашюта. Значит, Титов
уже на Земле. Радио молчит А вдруг ему нужна помощь.  Как он приземлился при
сильном ветре? Значит... Значит, будем десантироваться. Я прыгаю замыкающим.
С гулким хлопком наполняется воздухом круглый парашютный купол.
     И  тут  меня  начинает раскачивать.  Все сильнее,  сильнее,  словно  на
гигантских  качелях. Все мои попытки погасить  раскачивание  не дают никаких
результатов.  Пока  я "боролся" с парашютом, земля  оказалась совсем  рядом.
Едва  я  успел сгруппироваться,  как резким порывом  ветра  меня швырнуло на
землю.
     - Дядечка, а дядечка, ты живой?
     Я открыл  глаза.  Рядом со  мной  на  корточках  сидели  два  вихрастых
мальчугана.
     - Ну вот,  я же тебе говорил, Федька, что он оживеет, - сказал тот, что
поменьше, и его лицо, густо усыпанное веснушками, расплылось в улыбке.
     Я приподнялся. Голова  раскалывалась  от боли. В ушах шумело. В  первые
секунды я никак не мог  понять, что происходит, почему  я сижу  здесь, среди
поля. Постепенно я прихожу в  себя. Видимо, здорово меня "приложило". Хорошо
еще, что я шлепнулся на пахоту и рыхлая земля смягчила удар.
     - Что, дяденька, здорово болит?
     - Здорово болит, - честно признался я.
     - Мы  как  увидели,  что ты  на парашюте  летишь, так и  побежали сюда.
Только у  самой  земли  тебя  как  крутанет да  как  шарахнет. Ты  лежишь не
шевелишься. Ох, и испугались мы!  А тут  парашют  надулся и потащил тебя  по
пахоте. Колька  сиганул  на него. Он и сдох. А  ты,  дяденька,  к космонавту
прыгал? - сказал Федька, помолчав.
     - К космонавту.
     - Он во-он там сел,  - сказал Колька и показал рукой туда, где метрах в
трехстах от нас виднелась толпа людей.
     - Только  космонавт уже уехал, - сказал Федька.  -  Какие-то  дядечки с
тетечкой приехали на "Москвиче" и увезли его куда-то.
     С Титовым  я встретился  лишь на следующее утро в том самом  домике  на
берегу Волги,  где  совсем  недавно куйбышевцы  гостеприимно принимали  Юрия
Гагарина.  Герман  сидел за  большим столом, покрытым белоснежной скатертью,
веселый, бодрый, как всегда остроумный.
     В ближайшие часы и дни Титову предстоит еще одно испытание -  по мнению
героя, "более серьезное, чем космический полет": он попадет в руки врачей.
     Результаты  осмотра  прекрасные.   Об   этом   свидетельствуют   кривые
кардиограмм,  энцефалограмм  и  спирограмм,  данные  анализов  и  результаты
функциональных  проб.  А  те  небольшие  сенсорные  и вестибуло-вегетативные
расстройства  (головокружение, поташнивание), отмеченные Титовым в отдельные
периоды полета,  не  вызывали никаких нарушений вестибулярных  функций после
приземления.
     Наступление  на космос продолжалось.  В  лабораториях,  на стендах,  на
полигонах шла неослабная подготовка к новым полетам.
     На этот раз к старту готовились сразу два корабля...
     Был жаркий августовский день. Дышали зноем казахстанские  степи, а там,
в бескрайнем космосе, с фантастической скоростью несся "Восток-3".
     Я мысленно видел человека, одетого в  громоздкий  космический скафандр.
Вот он склоняется над  бортжурналом,  неторопливо записывая свои наблюдения,
пристально вглядывается в  экран "взора".  А затем, протянув руку к  тубам с
едой, подкрепляется завтраком  и все время поглядывает  на  часы:  ведь  все
действия его в полете были расписаны по минутам. Андриян Николаев... Я видел
его волевое лицо, внимательные черные глаза  под  густыми  бровями  и  будто
слышал  его   любимые:  "Все  отлично",  "Все   в  порядке",   "Как  учили",
сопровождавшие даже самую сложную и утомительную тренировку.
     В  спортивном  зале  школы,  где  разместилась  наша  поисковая  группа
(ученики  сейчас  на  каникулах),  напряженная  тишина.   Все  столпились  у
репродуктора, из которого несутся звуки маршей. Вдруг музыка прекращается, и
низкий голос диктора, голос, знакомый многим из нас со  времен войны, звучит
в просторном зале: "Говорит Москва, говорит Москва Работают все радиостанции
Советского  Союза..."  Урраа-а! Попович в  космосе!  Теперь их  двое  там, в
межзвездном пространстве, - "Орел" и "Беркут".
     И вот я снова  на борту  поискового "ила". Как медленно ползет  часовая
стрелка. "Есть сигнал", - радостно  объявляет штурман. Значит, парашюты  уже
несут к земле корабль с космонавтом.
     "Парашютисты, готовьтесь к выброске! Николаев уже приземлился". Зацепив
карабин вытяжных фал за трос, протянутый вдоль фюзеляжа, пробираемся в хвост
машины.
     Борттехник  открывает дверцу,  и  в  кабину  врывается  поток  света  и
холодного воздуха. Самолет,  снизившись,  с ревом проносится над  землей,  и
вслед  ему  приветственно машет  руками фигурка человека  в  ярко-оранжевом.
Самолет снова  набирает  высоту,  делает  круг и  выходит  на  боевой  курс.
Ту-у-у-у - гудит  сирена. Вспыхивает  зеленая  сигнальная лампа  на табло  у
дверцы.  Сейчас  все мое  внимание  приковано к  ней. Ту-ту-ту... "Пошел!" Я
резко отталкиваюсь ногой и проваливаюсь в пустоту.
     Мощный воздушный  поток,  как  перышко, подхватывает  тело...  Секунда,
вторая, третья...
     Рывок, и надо мной распускается купол парашюта. Быстро оглядываю купол.
Все в  порядке.  Техника  сработала нормально. Ощупью нахожу  пряжку  ремня,
удерживающего укладку  со снаряжением. Замок открывается легко. Мгновение, и
легкий  толчок говорит мне, что укладка  отделилась и повисла подо  мной  на
длинном капроновом фале.  Земля приближается. Сильный ветер раскачивает меня
вверх  -  вниз, вверх -  вниз. А подо  мной там и сям  бурые,  выгоревшие на
солнце  скалы.  Местечко  не  из  приятных,  а  тут  еще  ветер.  Приходится
основательно потрудиться.
     Земля! Удар! Я сваливаюсь на бок  среди  густо поросшей ковылем поляны.
Ветер  было  подхватил  купол, грозя утащить на  камни, но, к  счастью,  его
удалось  сразу  погасить,  и я, быстро  освободившись  от подвесной системы,
бегу,  не разбирая дороги,  к Николаеву. Он  поднимается навстречу мне такой
же,  как всегда, спокойный,  неторопливый, пряча  улыбку  в  четырехсуточной
космической бороде.
     Его первый вопрос: "Как там Паша?"
     Мне еще не известно, приземлился  ли Павел Попович, но уверен, что  и у
него все в  порядке. Там, на  месте приземления, его  будет встречать Виктор
Арамошин. За него я тоже спокоен - не подкачает.
     Пока   самолет  выбрасывал  парашютный  десант,   Николаев   уже  успел
распаковать  свой  НАЗ,  извлечь   аварийную  радиостанцию  и  сменить  свои
громоздкие  космические доспехи на  легкий  спортивный костюм  - темно-синие
спортивные брюки и голубую трикотажную  рубашку с  белым  воротником и белой
полосой посредине.
     -  Как дела, Андриян? - задаю я тривиальный вопрос, видимо  от волнения
не придумав ничего более путного.
     -  У меня все в порядке. Все отлично. А вы молодцы! Быстро добрались. Я
еще  переодеться не  успел, гляжу - надо мной самолет. Все сработало, как на
тренировке. Вот только когда парашют раскрылся, что-то в подбородок ударило,
даже губу  прикусил. Да  это  пустяки. Когда  на парашюте  спускался,  сразу
забрало открыл. Такой ветерок приятный обдувает. Смотрю вниз - вдали речушка
какая-то  и поле  довольно ровное. Правда, оно только сверху  казалось таким
ровным. Сами видите,  сколько здесь  скал  наворочено. Но  все  обошлось.  -
Николаев помолчал, глубоко дыша,  словно  наслаждаясь  воздухом  Земли. -  А
жарковато тут. В космосе, пожалуй, было  поспокойнее да  попрохладнее.  - Он
снова помолчал и вдруг спросил: - А тапочек вы с собой не привезли?
     Как  говорят,  ничто  в  мире не приходит  сразу,  а тем более опыт.  В
космическом НАЗе было, казалось, предусмотрено  все, на все случаи жизни.  И
радиостанция, и разнообразные сигнальные дымы и ракеты, и вода, и спички, не
боящиеся воды, и пища, и портативная плитка  для  ее  приготовления,  и даже
спортивный костюм. Однако не было того, что понадобилось космонавту сразу же
после  возвращения  на  землю, - тапочек, банальных тапочек  с тесемками, на
лосевой подошве. К счастью, мы оказались  предусмотрительными и  запихнули в
укладку эту  обувку,  иначе Андрияну Григорьевичу пришлось бы ходить в своих
космических ботфортах. Один за другим подбегают остальные парашютисты, среди
них - кинооператор Миша Бессчетнов.
     С  момента  приземления  космонавта  прошло уже  двадцать  минут.  Пора
начинать медицинский осмотр. Я сажусь напротив  Николаева. Столом нам служит
коробка НАЗа, из которой торчит серебристый стволик антенны.
     Андриян положил руку на наш импровизированный стол.
     Начинаю  записывать данные  осмотра  кожные  покровы  обычной  окраски,
видимые слизистые розового цвета, пульс  - 96 ударов в минуту, но ритмичный,
хорошего наполнения, артериальное давление - 120 на 90. Заглядываю на первую
страницу,  где  у  меня  записаны данные  предполетного  осмотра. Они  почти
полностью совпадают Только пульс немного частит. Впрочем, в этом  нет ничего
удивительного.  Так бывает  всегда  после  прыжков с  парашютом, даже  самых
обычных.
     Затем  начинаются  специальные   неврологические   пробы,  но   и   они
свидетельствуют, что Николаев  отлично  перенес четырехсуточный  космический
полет. Но вот,  кажется, все. Я протягиваю Николаеву свою парашютную книжку,
на первой странице которой уже оставили свои автографы Юрий Гагарин и Герман
Титов,  и  Андриян  не  спеша  выводит  "15.8.62  г., через  25 минут  после
приземления А. Николаев".
     Откуда-то доносится  урчание мотора,  и  вскоре  из-за холма выныривает
трактор. Трактористы боятся  опоздать и гонят машину что  есть  духу.  Комья
земли летят  из-под колес,  и мотор надрывно  гудит, работая на полную мощь.
Трактор останавливается  неподалеку,  и двое  радостно возбужденных  парней,
спотыкаясь, бегут к нашей группе.
     - Здравствуйте, Андриян Григорьевич.  Поздравляем вас от всего сердца с
благополучным приземлением на целину.
     Они  долго  трясут  космонавту  руку,  словно  стараясь  на  всю  жизнь
запомнить это рукопожатие.
     На горизонте показалась черная точка.  Быстро  увеличиваясь в размерах,
она  вскоре превращается в поисковый  вертолет Ми-4. Он завис над площадкой,
подняв пыльный смерч, разогнав во все стороны колючие шары перекати-поля.
     Прибывшие поисковики бросаются обнимать Николаева.
     - Паша как? Приземлился? - спросил Николаев.
     - Приземлился, приземлился, все нормально.
     Действительно,   Попович  к  тому   времени  благополучно  приземлился.
Поисковый самолет долго кружил над  ним: штурман никак не решался сбрасывать
десант из-за сильного ветра,  тем  более что космонавт дал зеленую ракету  -
сигнал о том, что все в порядке. Все же парашютисты настояли на своем.
     Земля  была жесткой (давно не было  дождей),  а ветер,  раздув  купола,
безжалостно поволок парашютистов, не давая им подняться.
     Одному из них помог сам космонавт. Он бросился на раздувшийся купол  и,
прижав к земле, мастерски погасил.
     - Здравствуй, земной мой человек! -  сказал он,  обнимая растерявшегося
парня.
     Двое  других  справились сами  с разбушевавшимися  парашютами. Грязные,
исцарапанные, но счастливые, они окружили космонавта.
     - Здорово, ребята, вас потрепало. А я вот приземлился очень удачно.
     Сам  космонавт  выглядел  молодцом. Общительный по  натуре,  он  сейчас
увлеченно принялся рассказывать о перипетиях полета.
     Пока Виктор Артамошин производил медицинский осмотр, прилетел вертолет,
и через несколько минут они уже были на пути в Караганду...
     Мы погрузили на вертолет все имущество Николаева, забрались  в кабину и
тоже полетели в Караганду. Путь до нее был недолог.
     А вот  и она  перед нами, праздничная, нарядная, расцвеченная флагами и
транспарантами.
     Попович  уже  ждет  своего  небесного  брата  в  маленьком  домике   на
аэродроме. Друзья стискивают друг друга в объятиях.
     Трещат кинокамеры,  щелкают фотоаппараты. Корреспонденты осадили домик,
требуя немедленного интервью. Ведь их сообщений ждут в десятках редакций, их
корреспонденции ждет вся страна.
     Но вот мы снова готовимся в дорогу.
     В ближайшие дни готовится запуск  двух  космических кораблей.  Командир
одного  из  них  -  Валерий  Быковский,  второго  -  женщина  -  ярославская
комсомолка  Валентина  Терешкова.  Ее  в районе  приземления будет встречать
Любовь  Мазниченко   -  мастер  парашютного  спорта.  Состав  нашей   группы
пополнился еще одним новичком - Аликом Мнациканяном.
     Точно  в  назначенное время  в космос один  за  другим ушли космические
корабли.  Вот  уже  спидометры "Востоков" накрутили  миллионы  километров, и
Земля, волнуясь, ждет возвращения "Чайки" и "Сокола".
     Утро  19  июня 1963 года встретило нас  пыльной  бурей. Ветер  пригибал
тонкие  стволы  деревьев  на  обочине  дороги, швырял  в лицо горсти  пыли и
сорванной листвы. По аэродрому носились пылевые смерчи.
     Мы было приуныли. Погода грозила спутать все карты. Но вдруг, словно по
мановению волшебного жезла, ветер утих. Бессильно сникла полосатая "колбаса"
на мачте аэродрома. Застыли в неподвижности чашечки анемометров. На взлетное
поле спустилась насыщенная зноем дремотная тишина.
     Экипажи  самолетов,  парашютисты,  техники, укрывшись  от  жарких лучей
южного солнца  в  тени под самолетными плоскостями,  -  все нетерпеливо ждут
команды на взлет.
     И вот наконец долгожданное: "По самолетам!"
     Закрутились винты,  сливаясь в  серебристые  прозрачные диски, забегали
люди. И вскоре аэродром опустел.
     Валерий Быковский  совершил посадку в 15.30  по московскому  времени  у
поселка  Уак-Заря  Северо-Казахстанской   области.   Весь   поселок  высыпал
встречать  космонавта.  Толпа увеличивалась  с  каждой секундой.  А со  всех
сторон к месту приземления спешили все новые  и  новые  люди  -  верхом,  на
тракторах, автомашинах и даже на самоходных комбайнах.
     Десант пришлось сбрасывать километрах в трех от поселка, не то, неровен
час, парашютисты могли угодить на какой-нибудь трактор или грузовичок.
     Опустившись на  пахоту, я снял  парашют  и  огляделся.  Откуда-то из-за
бугра выскочил мотоциклист. "Вася", - представился  он, протягивая руку.  Мы
погрузили парашют и сумку  в коляску, и Вася помчался  по полю,  не  обращая
внимания на рытвины и ухабы.
     Быковский  уже находился  в кабине  вертолета, прибывшего  незадолго до
нас. Я забрался в вертолет.
     - С прибытием, Валера!
     Я разложил свои медицинские  приборы и не торопясь осмотрел Быковского.
Космонавт  не подкачал. Все  было в  норме,  только  немного  частил  пульс.
Впрочем, в жаркой духоте кабины  это было  неудивительно. После медицинского
осмотра мы, посовещавшись, решили перелететь  в райцентр  Марьевку.  До него
было  рукой  подать, и вскоре вертолет  опустился среди поселковой  площади.
Подкатила  серая  "Волга",  и   ее  водитель,  высокий  рыжеволосый  парень,
предложил свои услуги.
     - Райком далеко?
     - Да  нет, по соседству, я мигом довезу. Садитесь. - Он  открыл дверцу.
Машина рванула с места и покатила по улице, оставляя за собой пыльный хвост.
     А вот и райком.  Мы подошли к  входным  дверям  кирпичного трехэтажного
здания, окруженного густым садом.
     Старушка в синем халате встретила нас на пороге.
     - Вам куда, сынки?
     - К секретарю райкома.
     - А его нет,  никого нет. Все уехали встречать космонавта. Он, говорят,
к нам сюда спустился.
     - Так, мамаша, это и есть космонавт.
     - Ах ты господи! Вот  привелось  живого космонавта увидеть. Дай, сынок,
на тебя посмотреть хорошенько. Да неужто правда ты и есть космонавт?
     Она долго держала руку Валерия в своей, вглядываясь в его лицо.
     Мы поднялись на второй этаж и вошли  в кабинет. Скромная обстановка. На
стене  в  рамке  портрет  Ленина.  На  небольшой  тумбочке рядом со  столом,
покрытым зеленым сукном, стояло несколько телефонов.
     - Ну что  ж,  попробуем  позвонить? -  спросил Быковский, усаживаясь  в
кресло.  Он  поднял  трубку:  - Девушка, говорит космонавт Быковский.  Вы не
можете соединить меня с Москвой?
     Трубка ахнула девичьим голосом.
     - Одну минуточку подождите, сейчас вызову.
     Прошло буквально несколько секунд.
     - Товарищ космонавт, Москва на проводе...
     Быстро   бегут   годы.  Новые  и   новые  корабли  бороздят  безмолвную
космическую пустыню.
     ...И вот на старте "Союз-9".
     Темнело.  Холодный   порывистый  ветер  гнал  по  небу  густые  облака.
Неподалеку виднелись цепочки  желтых  фонарей.  По невидимой  дороге  бежали
огоньки автомашин.
     Мы переговариваемся вполголоса, прикрывая от ветра горящие сигареты. До
чего  же томительны эти  минуты  ожидания. И  вдруг вспыхнули прожекторы. Их
голубоватые лучи, словно шпаги,  перекрестились  в пространстве,  вырвав  из
темноты гигантскую ракету. Пронизанная светом, она стояла словно  гигантский
обелиск. Медленно отошли руки-шланги. Легкий синеватый пар вился у подножия.
     Откуда-то из-под земли доносился легкий гул. Он,  нарастая,  перешел  в
оглушительный  грохот.  Густые клубы  дыма,  пронизанные  отблеском пламени,
окутали  подножие  ракеты,  и  ночь   отступила.  Ослепительный  свет  залил
окрестные поля. И вдруг над землей  появился огненный шар. Казалось, солнце,
изменив  свой  извечный  путь, возвратилось  в  ночь.  Медленно, превозмогая
объятия земного тяготения,  ракета поднимается  выше и  выше,  унося с собой
огненный  смерч. Вот она  поднялась над космодромом. Выше, выше... Как-то не
укладывается в голове, что там,  на ее вершине, прижатые к  креслам огромной
перегрузкой, сидят  два сына Земли,  два мужественных человека, для  которых
подвиг стал работой...
     Запылали  охваченные пламенем облака. Еще  секунда,  другая,  и  ракета
исчезла  в их густой пелене. Для множества людей - инженеров, конструкторов,
врачей  наступили дни  напряженной  работы  и тревожного ожидания.  Ведь еще
никогда доселе  человек не  жил  в  невесомости  так  долго.  Как  перенесет
организм  ее  воздействие? Но  приборы,  следившие  за  состоянием  здоровья
космонавтов, посылали успокоительную информацию.
     Посадка "Союза" была назначена на утро 19 августа. С рассветом в воздух
поднялись вертолеты поисково-спасательной  службы. Наш Ми-6 минута  в минуту
вышел  в  район  ожидаемого  приземления.  Все  участники  поисковой  группы
приникли к иллюминаторам. Каждый мечтал первым  обнаружить  спускающийся  на
парашютах космический корабль.
     -  Смотрите, вот  они. Вон там, рядом с  облачком, -  раздается  чей-то
радостный крик.
     На  голубом фоне неба отчетливо видны  ярко-оранжевые купола парашютов,
бережно несущих к земле серебристое тело "Союза-9". Корабль садится в центре
огромного поля.
     Взметнулись над землей клубы фиолетового дыма - это сработали двигатели
мягкой  посадки.  Словно  ярко-оранжевые лепестки  сказочного  цветка,  тихо
ложатся на пахоту купола парашютов.
     Три поисковых вертолета садятся неподалеку от космического корабля.
     У всех одна мысль: как там наши ребята? Вот открыт  люк. Все в порядке.
Космонавты  здоровы  и  уже  принялись  упаковывать свой космический  багаж.
Доктора в  белых  халатах  склоняются  над обрезом  люка.  Нет, их помощь не
требуется.
     Наконец из люка поднимается Андриян Николаев. Я пристально всматриваюсь
в его лицо. Он такой же, как после первого  полета, только немного побледнел
и осунулся. Мы  бережно помогаем ему  выбраться из кабины. Коснувшись ногами
земли, он сделал шаг, отстранив держащих его людей, но пошатнулся.
     - Что-то ноги плохо держат, ватные какие-то, словно и не  мои. Лучше  я
прилягу. - Николаев лег на носилки, тяжело дыша.
     Да, нелегки были эти первые шаги по земле с ее притяжением, от которого
отвыкли мышцы и сердце за две с половиной недели жизни в космосе.
     Правда, в полете и  он, и Севастьянов регулярно занимались  физическими
упражнениями.  Каждое  такое  упражнение давало  космонавтам  как  бы "заряд
энергии" на весь  день.  Но и этого, видимо,  оказалось  недостаточно, чтобы
защитно-приспособительные  механизмы оказались в силах обеспечить равновесие
организма с земной средой, ее силой тяжести.
     Я  присел рядом с Николаевым: надо  подсчитать пульс. Но  Андриян вдруг
приподнялся,  отвел мою руку и сам стал  считать удары  сердца. Лицо его еще
больше побледнело. Но  он  довел  дело  до конца и, откинувшись на  подушку,
негромко сказал:  "Сто  двадцать. Частит". Потом помолчал,  добавил: "Голова
вдруг закружилась".
     Я  помнил нашу первую встречу  после полета "Востока", его  оживленный,
хотя и сдержанный рассказ, энергию и активность. Но сегодня он был молчалив,
и его осунувшееся лицо выражало огромную усталость.
     А вот и Севастьянов выбирается из корабля. Хотя природный юмор и сейчас
не изменяет ему,  но утомление сказывается в каждой  фразе, в  каждом жесте.
Космонавтов  переносят на  вертолет, стоящий неподалеку.  Инженеры  занялись
своим делом.  А вокруг  корабля все  стоит,  не  желая расходиться,  шумная,
восторженная толпа местных жителей.



     (документальная повесть)

     ...Между исследователем, который производит свои опыты в лаборатории, и
тем, который изучает явление в природе, существует большая разница.
     Первый   имеет  возможность  выбирать  условия,  может  последовательно
проследить отдельное явление и из ряда наблюдении вывести свои заключения.
     Второй непосредственно наблюдает сложные опыты, которые производит сама
природа,  и  пытается  постигнуть  их  при  помощи  первоначальных  законов,
установленных лабораторными опытами.
     Оба  движимы одним  и тем  же стремлением постигнуть природу, но  в  то
время,  как  один имеет возможность  получать  ответы  на  интересующие  его
вопросы  посредством  лабораторного  труда, другому иногда приходится целыми
годами накоплять наблюдения, пребывая в самых труднодоступных местах  земли,
чтобы подвинуться на какой-нибудь шаг к постижению сущности  явлений и связи
между ними.

     X. Свердруп. Плавание на судне "Мод"
     в водах морей Лаптевых и Восточно-Сибирского


     Главное то, что станция СП-2 работала,
     по существу, в военной обстановке,
     коль скоро иметь в виду трудности,
     прямой риск для жизни и условия
     секретности. Ведь если справедлива
     поговорка: "На миру и смерть красна!",
     к участникам дрейфа она не имела
     никакого отношения - мир ничего
     не знал о них и они работали как бы
     в тылу врага, без регулярной переписки,
     без всякой информации об их дрейфе.

     З. Каневский. Льды и судьбы



     О  Северном  географическом полюсе слышали  все. О  Северном  магнитном
полюсе - многие. О полюсе относительной недоступности знали единицы.
     К  востоку  от  острова   Врангеля   простирается   необъятная  область
Ледовитого океана,  которая до 50-х годов была почти неисследованной. Там, в
центре этого  заледеневшего  в вечных морозах  пространства,  на  расстоянии
полутора  тысяч километров  от  берегов ближайшей  земли,  находится  точка,
названная   полюсом  относительной  недоступности.  Лишь  весной  1927  года
проникнуть в  этот загадочный  край  попытались  американские  исследователи
Губерт Уилкинс и Бэн Эйлсон. Но эта попытка едва не стоила смельчакам жизни.
     Четырнадцать  лет  спустя, 2  апреля  1941 года,  полярный  летчик Иван
Иванович  Черевичный  блестяще   посадил  на   дрейфующую  льдину  в  тысяче
километров  от  острова  Врангеля  свою  тяжелую  четырехмоторную  машину  с
бортовым  номером  Н-169. Это  был  тот самый Н-169,  что  входил  в славную
четверку  самолетов,  высадивших на Северном полюсе  в мае 1937  года экипаж
первой в мире дрейфующей станции "Северный полюс". На этот раз могучий АНТ-6
выполнял роль своеобразной летающей лаборатории. На борту его помимо экипажа
находились  ученые:  астроном-магнитолог  М. Е. Острекин,  метеоролог Н.  Т.
Черниговский,  гидролог  Я.  С.  Либин.  11 мая,  успешно  завершив  научную
программу,   экспедиция  возвратилась   в   Москву,  проделав   путь   общей
протяженностью 26 тысяч километров.
     И вот наступил 1950 год. Заканчивала свою работу в Центральном Полярном
бассейне  высокоширотная  воздушная  экспедиция  Главсевморпути   "Север-5".
"Прыгающие  отряды"  свертывали оборудование; самолеты  экспедиции, один  за
другим  покидая ледовые  аэродромы, словно  гуси, потянулись на юг.  Доживал
последние дни  ледовый лагерь  в точке Э 1 у  Северного полюса,  где все эти
месяцы находился "мозговой центр" экспедиции.
     Однако  не всем предстояла скорая  встреча  с  Большой землей. В районе
полюса  относительной  недоступности  было  решено  организовать  дрейфующую
станцию  для  проведения длительных систематических  научных исследований  в
этой все еще загадочной области Северного Ледовитого океана.
     Только накануне  отлета из  ледового лагеря я наконец набрался смелости
обратиться  к  начальнику  экспедиции  с просьбой  включить  меня  в  состав
участников  дрейфа.  Меня  поддержал  главный  штурман  "Севера-5"  Валентин
Аккуратов.
     -  А что? -  сказал он, попыхивая короткой трубочкой. - Без медицины на
дрейфующей  станции не  обойтись.  Мало  ли что  может  случиться,  а  врача
поблизости нет. Так, может, уважим просьбу доктора, Александр Алексеевич?
     Аккуратов  был человеком авторитетным среди полярных летчиков, и к  его
советам Кузнецов всегда прислушивался. Но на этот раз он был непреклонен.
     - Не  могу, - сказал  он. -  Штат  станции утвержден правительством. 16
человек, и ни одним больше. Дрейфовать она будет только до осени. В сентябре
-  октябре  будем  ее снимать. А  если за это время понадобится  медицинская
помощь, подбросим вас к Сомову самолетом.
     Я хорошо  помнил Сомова по прошлогодней экспедиции  "Север-4",  где  он
командовал  одной  из  "прыгающих"  научных  групп.  Лет  сорока,  что  мне,
двадцатишестилетнему юнцу, казалось возрастом  весьма  солидным,  высокий, с
узким  интеллигентным  лицом,  с  которого  никогда  не  сходило   выражение
доброжелательности,   он  удивлял   своими   прямо-таки   аристократическими
манерами. Всегда  тщательно выбритый,  что в условиях экспедиции  было делом
очень непростым, пахнущий одеколоном, подтянутый,  он  сразу выделялся среди
бородатых  закопченных "прыгунов". Ни с  кем  из будущих  участников  дрейфа
Восточной станции  (так сперва называлась станция "Северный полюс-2"), кроме
аэролога В. Г. Канаки и кинооператора Е.  П.  Яцуна,  я не был знаком.  Лишь
однажды  я  встретился  с  людьми,  собирающимися  в  дрейф  на   СП,  -  на
"перекрестке  дорог"  в  Тикси.  Все  они  в  отличие  от  остальных  членов
высокоширотной  экспедиции были  одеты в куртки и  брюки из коричневой кожи,
острижены наголо и хранили таинственно-непроницаемый вид.
     Итак, мы возвращались  домой,  в  Москву, к  весне, к  теплу, а там, на
северо-востоке, в  районе полюса относительной  недоступности,  на льдине  с
прозаическим   названием    "точка   Э   36",    события   только   начинали
разворачиваться.
     Еще 31  марта летчик Виктор Перов после многочасовых поисков присмотрел
наконец  льдину,  пригодную  для  высадки специальной экспедиционной группы.
Огромное,  длиной  семь,  шириной   около  пяти  километров,   ровное   поле
многолетнего  льда выглядело  весьма внушительно. А  высокие гряды  торосов,
окаймлявшие его с запада  и  востока,  красноречиво  свидетельствовали,  что
льдина эта успешно выдерживала натиск соседних полей. Перов "притер" машину,
и ее  прочные  стальные лыжи заскользили,  оставляя широкие  колеи на снегу,
который устилал молодой метровый лед, окружавший мощное паковое поле. В ночь
на  1  апреля четырехмоторный  ПЕ-8,  пилотируемый летчиком  В. Н. Задковым,
доставил  на льдину  первую группу  зимовщиков и четыре  тонны грузов.  Едва
остановились  винты,  по лесенке  из  кабины  неторопливо  спустился  Михаил
Михайлович  Сомов  - начальник  будущей  дрейфующей  станции. Еще с  воздуха
опытным  глазом океанолога он оценил  достоинства льдины, выбранной Перовым.
Теперь  оставалось  познакомиться с ней поближе, подетальнее. Ведь это  поле
должно было служить не  неделю и даже не месяц, а минимум полгода.  Захватив
Перова  и  метеоролога  Чуканина, Сомов  отправился  в  обход  своих будущих
владений.  Вернулись  они  часа  через  два, усталые, замерзшие,  но  весьма
довольные.
     - Ну,  Виктор Михайлович, - сказал Сомов, растирая щеки, - спасибо тебе
большущее. Потрафил ты нам.  Льдина, прямо  сказать, высший класс. Она будто
специально создана для дрейфующей станции.
     - Я тоже думаю, что поле надежное. Такие торосища  вокруг нагромоздило,
что  ей  вроде  бы  никакие  подвижки  не  страшны, -  поддержал  Константин
Иванович, полярник опытный и знающий.
     - Вот  и  добро,  - сказал  улыбаясь Перов,  весьма польщенный похвалой
Сомова.
     - Ну что ж, - сказал Сомов, - тогда надо разгружаться.
     Едва последний  сверток, последняя связка палаточных  дуг  оказались на
льду, как Задков,  нетерпеливо ходивший по аэродрому взад  и  вперед,  отдал
команду "по местам", и через несколько минут его могучая машина помчалась по
полосе.
     Нагрузив доверху нарты, все впряглись в постромки и лихо потащили их по
рыхлому снегу.  Подбадривать  никого  не приходилось, так как,  несмотря  на
яркое весеннее солнце, голубое  небо и полное отсутствие ветра, мороз был за
тридцать.  Но дышалось  необыкновенно легко и  свободно,  и людей  наполняло
чувство радости.
     В палатке, где располагался экипаж  Перова, места с трудом хватало  "на
своих". Поэтому новоприбывшим пришлось сразу же решать  жилищную проблему. К
счастью,  все  необходимое  захватили:  дюралевые дуги  для  каркаса, черный
кирзовый  намет  с теплой фланелевой подстежкой, похожий на прозрачный бубен
иллюминатор.  Собрать палатку  Шапошникова,  даже  при  небольшом опыте,  не
представляло труда. Не прошло и получаса, как рядом с  перовской КАПШ возник
еще один  черный  купол. Вспыхнули газовые  горелки, зашипели на  сковородке
оттаивающие  антрекоты,  отпотел  глаз иллюминатора,  загудела под  баком со
снегом  паяльная лампа. Зяма Гудкович  и Костя Курко разыскали среди  грузов
складной столик и складные стулья.
     Станция  "Северный  полюс-2" начала  свой беспримерный дрейф  у  полюса
относительной недоступности.
     Воздушный  мост,  соединивший  льдину  с  Большой землей,  работал  без
перерыва. Самолеты  то  и  дело садились,  взлетали.  Гора  грузов  росла  с
угрожающей быстротой.  Выручила захваченная  с  материка  упряжка из  десяти
псов, немедленно названная местными остряками "вездеход ПСИ-10".
     Трещина,   образовавшаяся   4   апреля,   прибавила   хлопот:  пришлось
перебазировать  лагерь на 250 метров  ближе к центру поля. Но,  несмотря  на
обилие такелажных работ, к 15 апреля все научные отряды полностью развернули
исследования.  Аэрометеорологи  В.  Г.  Канаки,  В. Е.  Благодаров и  П.  Ф.
Зайчиков под предводительством Кости Чуканина  поставили метеобудку, подняли
пятиметровую мачту градиентной установки  для определения скорости  движения
воздуха, его  влажности  и температуры  на различной  высоте от  поверхности
снега  и  каждые  три  часа  передавали  на  Большую  землю  сводку  погоды.
Установили  свою  чуткую  аппаратуру  геофизики  Е.  М.  Рубинчик  и  М.  М.
Погребников,  не забывая два раза  в  день определять  по  Солнцу координаты
дрейфующей на северо-восток льдины. Океанологи М. М. Никитин, 3. М. Гудкович
и А.  И.  Дмитриев пробили в  трехметровом льду широкую  лунку и,  установив
лебедку, приступили к забору проб воды с помощью батометров и их химическому
анализу  в  походной лаборатории.  А  ледоисследователи -  гляциологи Г.  Н.
Яковлев и И.  Г.  Петров,  отгородив  вдали от палаток  небольшую  площадку,
вморозили  в  лед  на  разную  глубину  электротермометры  для  непрерывного
наблюдения за процессами теплообмена через лед между океаном и атмосферой.
     В начале мая  прилетел В.  Н.  Задков. Он забросил в лагерь  еще четыре
тонны груза и привез двух  участников  дрейфа - кинооператора  Е. П. Яцуна и
механика М. С. Комарова.
     5 мая полярники проводили в путь  последний самолет экспедиции.  Ю.  К.
Орлов сделал над лагерем прощальный круг и ушел на юго-запад. Воздушный мост
"точка Э 36 - материк" прекратил свое существование. Станция продолжала свой
путь во льдах, связанная теперь с материком лишь зыбкой ниточкой радиоволн.
     К  1  июня дрейфующая  станция  продвинулась  к северу на целый градус,
достигнув 77o 10' северной  широты и  170o13' западной
долготы.
     Приближалось  полярное  лето.  Вот   среди   палаток  на  снегу  весело
защебетала первая пуночка - полярный воробышек, вызвав необычайный восторг у
Ропака  -  белоснежной  колымской  лайки,  ставшего  полноправным  членом  и
любимцем всей станции. Ртуть в термометре поднялась к 0o. То там,
то здесь появились бурые пятна оседающего снега.
     Но  с  приходом  тепла начались  непредвиденные  неприятности. Там, где
вчера  белел  снеговой покров, сегодня голубели озерки воды  - снежницы. Они
быстро  расширялись,  и  скоро  подступившая вода  стала угрожать  приборам,
палаткам и грузам. Лагерь превратился в полярный филиал Венеции. А тут еще в
результате подвижек льда в районе станции образовались широкие разводья.
     Было  разработано подробное  аварийное  расписание. Аварийное имущество
привели в  полную готовность. Из восьми пустых бензиновых бочек  и досок был
сооружен  большой  плот.  Наготове   стояли  две  резиновые  надувные  лодки
клипер-боты, а в  различных  концах льдины на случай ее разлома организовали
аварийные   склады   с   запасом   всего   самого   необходимого:   ящики  с
пятнадцатисуточными  пайками,  бочки с бензином, баллоны  с газом,  запасное
оборудование  и палатки.  Дмитриев,  Курко  и Канаки  подготовили  аварийные
нарты,  на  которые  был  уложен комплект  аварийного  снаряжения на  случай
быстрой перебазировки:  запас продовольствия  на 10-20 суток,  оленьи шкуры,
походная палатка,  спальные мешки. Кроме того, по распоряжению Сомова каждый
сотрудник укомплектовал аварийный рюкзак и держал его снаружи у палатки.
     Ледовая   обстановка  становилась  все  более  беспокойной.  Все   чаще
доносился  треск  и шорох  торосящегося льда. Дежурные  по станции  почти не
заходили в палатки: неровен час, трещины появятся в самом лагере.
     С  приходом тепла в районе ледового  лагеря были  замечены первые белые
медведи.  7 июня во время пурги к лагерю подобрался крупный  медведь и напал
на Дмитриева и Канаки. Тонкая брезентовая стенка вряд ли надолго защитила бы
Дмитриева,  укрывшегося  в кают-компании,  если бы  Канаки не успел  удачным
выстрелом  из  карабина   свалить  зверя.  Этот  случай  послужил  серьезным
предупреждением. И не зря! Восемь раз медведи  посещали лагерь, и каждый раз
их приходилось отгонять выстрелами из ружей и ракетниц.
     А  вода  тем  временем  грозила  затопить  палатки,  и  их  то  и  дело
приходилось  перетаскивать  с  места  на место. Такая  же участь постигла  и
приборы, и стеллажи с запасным оборудованием и продовольствием. Солнце грело
так сильно, что стоило  на короткое  время положить на  снег темный предмет,
как он быстро втаивал на значительную глубину.
     17  июня   столбик  ртути   переполз   через  ноль  и   остановился   у
+0,6o.  Наступило полярное  лето. Лениво махая  крыльями и крича,
пролетели  над  лагерем белокрылые  чайки.  Поднялись  на поверхность океана
водоросли,  а в широких разводьях все чаще и чаще  стали показываться головы
любопытных нерп. Однажды в районе  станции  раздалось странное пыхтение, над
разводьем поднялось облачко пара, и из воды возникли серовато-стальные спины
крупных белух.
     Но солнце принесло  еще одну  неожиданную неприятность. Стали портиться
продукты:  мясо, рыба. Казалось  невероятным:  вокруг миллиарды тонн льда, а
ледник для  хранения  продуктов невозможно устроить.  А  между тем  все дело
заключалось  в  парниковом  эффекте  льда. Через  лед, как  и  через стекло,
проходит  видимая  часть солнечного  спектра. Тепловые  лучи поглощаются,  а
обратного излучения не происходит, так  как  тонкая поверхностная корка льда
задерживает тепло  и накапливает  его  даже  при  значительных отрицательных
температурах  воздуха. Известный ученый-полярник Н. Н. Зубов по этому поводу
писал: "Нам приходилось наблюдать в углублениях, заполненных водой и  сверху
прикрытых новым  ледообразованием  в сантиметр  толщиной, температуру  такой
воды /1,2o".
     Вода  продолжала наступать. Это  грозило серьезно нарушить план научных
работ.  Попытки  избавиться от  воды  оказались  безрезультатными. Скважины,
проделанные  бурами, сразу забивались ледяным крошевом. Выход  нашел механик
станции Комаров. Из подручных материалов  он изготовил бур с  широким пером,
диаметром  190  миллиметров.  Когда  потоки  воды,  урча и булькая,  образуя
водовороты,  пошли под  лед, даже скептики  согласились,  что выход  наконец
найден. В трехметровой толще  льда  проделали  за  короткое время  несколько
десятков отверстий, и вода была побеждена.
     В  середине лета  на станцию  пришло  радостное  сообщение: летит И. И.
Черевичный. 15  июля утром люди выбегали  из палаток и,  приставив  ладонь к
глазам, всматривались  в  мутно-голубую  даль. "Летит!"  -  раздался  чей-то
ликующий вопль. Действительно,  вдали  появилась черная точка, и вскоре  над
палатками  лагеря  пронеслась  зеленокрылая  летающая  лодка  Н-486.  Все  с
нетерпением ждали, когда  самолет наконец  приводнится.  Для  этой цели  уже
давно присмотрели  полынью недалеко от льдины. Но  Черевичный  сделал  круг,
другой и  сообщил  по радио,  что  она  непригодна, так  как  сплошь  забита
обломками   льда.   Оставалась  последняя  надежда   на  широкое   разводье,
видневшееся  метрах в трехстах  от аэродрома. Но и оно оказалось опасным для
машины.
     Самолет сделал круг и промчался над лагерем на бреющем, едва не задевая
купола палаток. Один за другим полетели вниз три увесистых тюка, и три ярких
цветка-парашюта раскрылись в  небе над  станцией. Чего здесь только не было!
Рыба, свежие овощи, по которым все так соскучились, деликатесы, но главное -
письма.  Письма  от  родителей, жен,  ребятишек  и еще  целая  кипа газет  и
журналов.
     Лето кончилось  1 августа.  Тонким ледком подернулись снежницы, и ветер
погнал по насту потоки  колючей снежной пыли.  Поизносившиеся  за  несколько
месяцев  тенты  палаток с  трудом  удерживали  порывы пурги. Пришлось  снова
взяться за пилы  и лопаты. Из  плотных  сугробов вырезались ровные  снеговые
кирпичи, и вскоре  у каждой палатки выросла прочная снеговая шуба. Ее полили
водой, превратив в  надежную защиту  от  ветра  и  холода. В палатках  сразу
потеплело. И  все-таки газ теперь пришлось жечь  подолгу.  Из  мешков  снова
извлекли меховое обмундирование. С каждым днем становилось все холоднее.
     16 октября льдина пересекла восьмидесятую параллель,  и, словно в честь
этого события, пурга,  бушевавшая  трое суток  без перерыва,  вдруг  утихла.
Сразу похолодало - минус семнадцать. Лагерь жил ожиданием. Вот-вот из Москвы
должно было поступить сообщение о вылете отряда Водопьянова.
     А на  Большой земле  стояла  теплая осень. Шумела на  улицах оживленная
толпа. На экран выходили новые кинофильмы. Там жизнь шла своим чередом.
     И в это самое  время за тысячи километров от земли в Северном Ледовитом
океане среди наступающего мрака полярной ночи шестнадцать  человек  вот  уже
который  месяц  несли свою  бессменную  вахту на дрейфующей льдине у  полюса
относительной недоступности.


     НА СЕВЕР

     Уже  два  часа   как  самолет  в  воздухе.  В  иллюминаторе  проносятся
черно-серые  клубы   дождевых  облаков.   Машину  время  от  времени  сильно
встряхивает, но  двигатели  гудят  с  успокаивающей силой  и  монотонностью.
Только  сейчас,  примостившись среди  тюков  и ящиков,  доверху  заполнивших
вместительную утробу Си-47, я почувствовал, как безумно устал. Все эти дни я
допоздна мотался по Москве, то  проверяя продовольствие, предназначенное для
станции,  то   получая  медикаменты,  меховое  обмундирование,  то  согласуя
многочисленные  документы. И  каждый раз,  выслушивая вопросы: зачем,  куда,
кому,  на которые я  не мог ответить,  терпеливо сносил иронические улыбки и
пренебрежительное  пожатие  плечами:  подумаешь,  невидаль,   таинственность
разводит. Но вся  работа  дрейфующей  станции (да и вообще ее существование)
была  окружена  стеной строжайшей секретности.  Даже в  Главсевморпути  лишь
считанные люди  знали,  куда и зачем мы уезжаем. Это усложняло сборы,  а их,
трудностей, и без того было немало.
     Для проведения операции был сформирован  специальный авиационный  отряд
из трех  машин. Четырехмоторный Пе-8 пилотировал Василий Никифорович Задков,
известный  полярный летчик,  удостоенный  год назад звания  Героя Советского
Союза. (Вместе  с  ним  за  самоотверженную работу в  Арктике звания  Героев
Социалистического Труда были присвоены еще трем членам его экипажа: штурману
Николаю Зубову, бортмеханику Ивану Каратаеву и бортрадисту Олегу Куксину.)
     За  штурвалом Си-47 с бортовым номером  Н-369  сидел  опытный  полярный
летчик  Борис  Семенович  Осипов*.  Командиром  третьей машины,  старенького
трудяги  Ли-2  с  бортовым  номером  Н-556  был  назначен  Михаил Алексеевич
Титлов**.  Его имя  стало широко  известно  в  Арктике после  замечательного
ночного полета к Северному полюсу в октябре 1945 года.

     * В 1966 г. присвоено звание Героя Социалистического Труда.
     ** В 1956 г. присвоено звание Героя Советского Союза

     Руководство   всей  экспедицией  по  обеспечению   дрейфующей   станции
"Северный полюс-2" было возложено на Михаила Васильевича Водопьянова. Он был
одним  из  славной  семерки  первых  Героев  Советского  Союза  - спасителей
челюскинцев.  Он  первым  посадил  свой  тяжелый АНТ-6 на  Северном  полюсе,
командовал  эскадрильями, первыми  полетевшими  на  бомбежку  Берлина в 1941
году.
     Именно  к  нему я  попал,  примчавшись  по срочному вызову в особняк на
улице  Разина.  Его  высокая грузноватая  фигура в кожаной  куртке с золотой
звездочкой на лацкане выглядела весьма внушительно. Он как-то хмуро взглянул
на меня из-под густых седеющих бровей и вдруг, улыбнувшись, пробасил:
     -  Ну что,  доктор,  небось  гадаешь, зачем  тебя  вызвали? Разговор  с
Кузнецовым помнишь?
     "Еще бы", - подумал я, но промолчал, внутренне весь собравшись.
     - Так вот, - продолжал Михаил Васильевич, - Сомова оставляют дрейфовать
на зиму.  Нужен врач на станцию.  Погоди,  - сказал он, заметив,  что я было
открыл  рот. - Не  просто врач, а  врач-повар. Один в двух  лицах.  Ну,  что
теперь скажешь?
     - Конечно, согласен!
     - А готовить-то ты умеешь?
     - Научусь, - бодро ответил я.
     - Ну  молодец, что честно признался. - Водопьянов  встал  из-за  стола,
положив  тяжелую  руку  мне на  плечо:  -  Только  учти,  работа  каторжная.
Доставаться тебе за хреновое приготовление будет изрядно. И мой тебе  совет.
Терпи. Не обижайся, не то и себе и  людям истреплешь нервы.  А там они и без
того на пределе.
     Летчикам предстояло проделать огромный путь  до  Чукотки и с ее берегов
до наступления полярной ночи забросить грузы на станцию "Северный полюс-2".
     Водопьянову  поручалось  также  произвести   замену  части  полярников:
вывезти на материк семь человек и доставить нового геофизика (Н. К. Миляева)
и доктора-повара. Вместе  с  нами  летит заместитель  директора Арктического
института  Герой Социалистического Труда  А.  Ф.  Трешников.  В его портфеле
лежат научные программы работы станции на период полярной ночи. Два самолета
вылетают из Москвы. Пе-8 догонит нас на мысе Шмидта.
     Архангельск... Амдерма... Диксон...  Тикси... Взлет  - посадка. Взлет -
посадка.  Все  дальше  и дальше,  навстречу зиме.  Мыс  Шмидта встречает нас
двадцатипятиградусным морозом и пургой. Быстро пообедав, мы все собираемся в
летном домике.
     - План,  ребята,  такой,  - сказал Водопьянов.  -  Осипов  и  Титлов по
готовности вылетают к Сомову, с ними полечу я с Трешниковым и Миляев. Доктор
пусть  командует  здесь  - проследит за  погрузкой,  а завтра  вторым рейсом
отправится на станцию. Если вопросов нет - готовьте машины.
     Значит, завтра. В это мгновение никто из нас не предполагал, что судьба
преподнесет нам горький сюрприз. 25  октября в 12 часов дня самолеты улетели
на станцию, а я в ожидании слонялся по комнате, не зная, чем убить время. Не
читалось,  не спалось. Время шло к  ужину, когда дверь домика распахнулась и
на пороге появился  штурман  Пе-8  Николай  Зубов.  Запыхавшись  от  быстрой
ходьбы, он,  обведя  взглядом  комнату и убедившись, что никого  посторонних
нет, хриплым голосом сказал:
     - Вот, доктор, и тебе работа привалила.
     - Какая работа? - не поняв, переспросил я.
     -  От  Бармалея  (так  между  собой  летчики  называли М.  А.  Титлова)
радиограмма  с борта. Леша Челышев (бортрадист)  по кодовой таблице отстучал
25-25  -  "Имею  на  борту  раненых  и  больных".  Никак,  с  Осиповым  беда
приключилась.
     Одеваясь  на ходу,  я помчался  на командный пункт. На КП  уже толпился
экипаж  Пе-8.  Все  переговаривались  вполголоса.  Завидев  меня,  начальник
аэропорта сказал:
     - Я  уже  распорядился  подготовить  наш  медицинский  пункт  к  приему
пострадавших. Только лазаретик  у нас маловат: человек на пять, не больше. А
ведь сколько там раненых!
     Не дай бог Осипов взял на борт зимовщиков, которые должны сменяться.
     Медпунктом   заведовал   молодой   врач,  только   недавно   окончивший
медицинский  институт. Но парнем он оказался расторопным, и к моему  приходу
все хирургические инструменты  уже кипятились в большой  кастрюле,  ампулы с
кровью, извлеченные  из  холодильника, отогревались на столе, а перевязочный
материал и белье стерилизовались в автоклаве.
     Я  отмерил на  аэродроме уже  не  одну тысячу шагов,  когда  наконец на
северо-востоке послышался гул самолета. Титлов посадил машину  у самого "Т",
и она, пробежав сотню-другую метров, остановилась.  Я со всех ног бросился к
самолету.  Открылась дверца,  и  на снег  спрыгнул  Володя Водопьянов  - сын
Михаила Васильевича.
     Я подбежал  к нему. "Сколько  и кто?" - только и мог  спросить я, не  в
силах перевести дыхание от быстрого бега.
     Но Володя понял меня с полуслова: "Двое. Коля Коровин и отец".
     Подтянувшись на руках,  я  взобрался в кабину. Водопьянов сидел в  углу
кабины, поддерживая  обеими руками забинтованную голову.  Наспех  наложенная
повязка сползла  на самые брови, и просочившаяся кровь темными пятнами резко
выделялась на белом фоне марли.
     - Михаил Васильевич, дорогой, что случилось, как вы себя чувствуете?
     -  Не  волнуйся, доктор.  Ну, царапнуло  немного  голову, - успокоил он
меня. -  Вот  Коле Коровину здорово досталось. Ты его осмотри скорее,  а я и
подождать могу.
     Коровин лежал рядом на  чехлах, поверх которых набросали оленьих  шкур.
Он был без сознания и тихо  стонал. Я опустился рядом  на колени. Рукав  его
кожаной куртки был разорван  в нескольких местах и покрыт пятнами запекшейся
крови.
     -  Его винтом задело, -  сказал Аккуратов.  - Еще бы чуток,  и  руку бы
напрочь отрубило.
     У  самолета  послышались  громкие  голоса. "Носилки  давай!" -  крикнул
кто-то.  Коровина  быстро уложили  на носилки и,  завернув в меховое одеяло,
понесли  через  сугробы  в  медпункт.  Но Водопьянов,  несмотря на  все  мои
настойчивые уговоры, от носилок отказался.
     Положение Коровина  оказалось  серьезнее,  чем  я предполагал  сначала.
Плечевая  кость была раздроблена,  поврежден локтевой сустав. Тут нужна была
помощь специалиста-травматолога и операция в условиях настоящей больницы.
     Пока я осматривал Николая, местный доктор помог Водопьянову раздеться и
взобраться на операционный стол. Я торопливо  разрезал бинты и снял повязку.
Ну и ну! От левой брови через лоб, пересекая голову почти до самого затылка,
зияла рваными  краями  широкая рана.  Кожа до самой  кости была сорвана.  Но
кровотечение прекратилось. К счастью, никаких костных повреждений  - трещин,
переломов  - обнаружить  не удалось. Правда, внушали  опасения темные, почти
черные   кровоподтеки  вокруг   глаз.  Эти   так   называемые  очки  нередко
сопровождают внутренние травмы черепа. Но отсутствие кровотечений из  ушей и
носа и потери сознания несколько успокаивало.
     - Ты чего это примолк, доктор? Говори, что там у меня, не темни?
     - Все в норме,  Михаил Васильевич. Сейчас обработаю рану, наложу швы, и
хоть завтра в самолет,  - сказал я с этакой небрежной уверенностью,  хотя на
душе у меня скребли кошки.
     - Только смотри,  волосы не  очень выстригай. А то изуродуешь меня, как
бог черепаху. А мне ведь еще в Москву возвращаться.
     Я поклялся,  что уберу только самую  малость волос, и взялся за шприц с
новокаином.
     - Ты эти деликатности брось, - твердо сказал Водопьянов. - Шей так.
     Я было попробовал возражать, но Михаил Васильевич был непреклонен.
     Наконец наложен  последний  шов. Стерильная  салфетка, и рана  прикрыта
аккуратной повязкой, известной среди медиков как "шапка Гиппократа".
     Тем    временем   удалось   выяснить,   что   единственный    ближайший
(относительно)  аэропорт,  где  есть  больница,  - Сеймчан.  Титлов уже  дал
команду бортмеханику  Диме Шекурову  греть двигатели, и  после  трехчасового
полета  Коровин оказался  в палате вполне  современной  больницы с  отличной
операционной и бригадой опытных хирургов.
     На обратном пути Михаил Алексеевич рассказал, что произошло на станции.
     Они уже были  недалеко  от нее, когда Курко  (радист СП-2) передал, что
аэродром сломало и девятисотметровую, тщательно ухоженную взлетно-посадочную
полосу почти посредине  пересекла  широкая трещина. Впрочем, опытным пилотам
пятьсот оставшихся метров оказалось  вполне достаточно, и  они  благополучно
посадили  обе машины,  ориентируясь по  огням  факелов,  пылавших  по  обеим
сторонам полосы. Время поджимало, и экипажи, быстро разгрузившись, собрались
в обратный путь.  Первым поднялся в  воздух Титлов. За ним  на  взлет  пошел
Осипов. Машина,  набирая  скорость, пробежала  по полосе, оторвалась и стала
круто  набирать  высоту. Но тут произошло неожиданное. Самолет вдруг потерял
скорость, скользнул на левое крыло  и  стал падать.  Царапнув консолью левой
плоскости верхушки торосов, он зацепил левым колесом за глыбу льда, и стойку
шасси срезало, как ножом. Но машина, словно мяч,  на  десяток метров  взмыла
вверх.  Ее  развернуло вправо, и  она,  ударившись второй стойкой о  высокую
груду льда, снова подскочила и наконец рухнула за торосы метрах в восьмистах
от аэродрома.
     Я  с  поразительной  отчетливостью  представил  себе  состояние  людей,
ставших  свидетелями  этого   страшного   происшествия,  людей,  только  что
проводивших  в путь друзей-летчиков.  Мгновение.  Грохот  удара.  И  тишина.
Страшная тишина  катастрофы. Первым пришел в  себя  Курко  и кинулся к месту
падения самолета. Следом за ним, спотыкаясь о ледяные  обломки, проваливаясь
в снег, задыхаясь от  волнения, побежали остальные.  В бледном свете сумерек
все  увидели, как из  верхнего  аварийного  люка вылез  человек,  прошел  по
фюзеляжу к хвосту, вернулся обратно и  снова  исчез в люке.  Это был  второй
пилот Юрий Орлов. (Впоследствии он так и не мог вспомнить этого эпизода.)
     Навстречу  Курко  медленно шел Водопьянов. Он держался за лоб,  и между
пальцами сползали капли крови. Он отказался  от помощи  и  тяжело зашагал  в
направлении лагеря. Следом  за ним откуда-то возник Осипов. Пошатываясь,  он
сделал  несколько шагов  и  сел  прямо на  снег.  Подошел  с ног  до  головы
засыпанный  снегом  Аккуратов.  Бортрадист  Богаткин  и  бортмеханик  Зобнев
откинули  аварийную  дверь  и, расстелив спальный  мешок,  уложили  на  него
бортмеханика Коровина, которого зацепило кончиком лопасти винта, прорубившей
фюзеляж. Он был без сознания.
     Тем  временем  Титлов, получив  сигнал  "возвращаться на  станцию", уже
посадил машину, и весь экипаж побежал к месту катастрофы. У самого аэродрома
Титлов наткнулся на Водопьянова.
     - Михаил Васильевич, что случилось? Как вы? - бросился к нему Титлов.
     - Пустяки. Царапнуло  малость. Как  говорят, шишка  к шишке,  деньги  к
деньгам. И не такое бывало. -  Водопьянов, морщась от боли, криво усмехнулся
и направился к радистам.
     Наступило   29  октября.  Пора  было  собираться  на  льдину,  но  меня
беспокоило здоровье Водопьянова. Правда, он уверял меня, что чувствует  себя
отлично.
     -  И вообще, доктор, ты  не меня лечить сюда приехал,  а  на дрейфующую
станцию,  - сказал он  сердито. - Здесь я начальник.  Собирай свои манатки и
вечером с Титловым отправляйся на станцию.
     Впрочем, я  был  готов к  полету,  и  ровно  в семнадцать  ноль-ноль по
московскому времени  Ли-2 оторвался от заснеженной полосы  и  устремился  на
северо-восток. Путь предстоял неблизкий - более тысячи четырехсот километров
над Ледовитым океаном, погруженным во тьму полярной ночи.
     Каким же мастерством должен обладать полярный штурман, чтобы отыскать в
бескрайних океанских  просторах  крохотную  точку  дрейфующей станции?  Ведь
внизу, под крылом,  ни единого ориентира.  Лишь звезды,  мерцая,  смотрят  с
высоты, и их холодный свет - единственный маяк в этом  ледяном мире. До СП-2
лететь почти семь часов, а если ветер будет встречным, то и дольше. Поэтому,
почаевничав с гостеприимными бортмеханиками, я пристроился на оленьей шкуре,
укрылся  меховой курткой  и задремал. Разбудил  меня сильный толчок.  Машина
словно провалилась  в  глубокую яму. Уши заложило. "Может, уже подлетаем?" Я
взглянул  на часы. Всего двадцать два. Значит, в воздухе мы пять часов  и до
станции  еще  порядочно  осталось.  Я  поднялся  со   шкуры  и   заглянул  в
штурманскую.
     Склонившись над картой, что-то бормоча себе под нос, Гена  Федотов, наш
штурман, прокладывал курс. Ему явно было не до меня.
     Но вскоре он сам прошел в  грузовую кабину и опустился рядом со мной на
шкуру.
     -  Ну до чего же  сегодня  погода  хреновая, - сказал  он, закуривая. -
Сплошная кучевка. Не миновать нам обледенения.
     И словно  в ответ на  его  слова, по фюзеляжу затарахтели кусочки льда,
сорвавшиеся с лопастей винта.
     -  Слышишь? -  спросил  он. -  А на  плоскостях, наверное,  с  полтонны
наросло. Скорей бы долететь. А то ведь если прижмет, то и садиться некуда.
     Обледенение с каждой  минутой  усиливалось. Машина отяжелела и с трудом
слушалась рулей. Титлов стал снижаться, пытаясь пробить облачность.
     Стрелка  высотомера  быстро поползла по  черному  циферблату.  Шестьсот
метров, триста,  сто  пятьдесят. Наконец  тучи  поредели  и внизу  показался
океан, озаренный лунным светом. Черная вода, казалось, была подернута легкой
рябью, на которой четко выделялись белые блины дремлющих льдин.
     Но  вот  наконец  дернулась  стрелка  радиокомпаса -  значит,  осталось
километров  триста,  не больше,  и  машина,  словно  конь,  почуявший родное
стойло,  ускорила свой  бег.  Вскоре  на  самой  кромке горизонта  вспыхнули
красные пятнышки-огоньки аэродрома. Титлов прошел на бреющем вдоль полосы и,
убедившись,  что  все  в порядке,  повел  самолет  на  посадку.  Едва машина
остановилась,  скрипя  тормозами,  как из  белого  вихря, поднятого винтами,
вынырнула фигура, повелительно размахивавшая флажками.
     Следуя  за  ней,  командир  зарулил  самолет  на  стоянку   и  выключил
двигатели.
     Итак, я  на  дрейфующей станции. Неужели этот  сон  сбылся?  Охваченный
"телячьим восторгом",  я выпрыгнул из кабины  прямо  на снег  и, выхватив из
кобуры пистолет, выпалил в небо всю обойму.
     - Ну, бляха-муха, Арктика наша, - сказал, притопнув ногой, Коля Миляев,
и мы обнялись, словно не виделись целую вечность.
     Я повернулся, и в то же  мгновение что-то большое и белое бросилось мне
на  грудь,  едва  не сбив  с  ног. Это  лагерный  любимец  пес  Ропак спешил
облобызаться с новоприбывшими. Но вот  подоспело еще несколько человек,  и я
очутился в кругу радостно улыбающихся людей с усталыми, осунувшимися, такими
знакомыми и дорогими лицами.
     Вот Михаил  Михайлович  Сомов,  начальник  СП-2, немного похудевший, но
почти  не  изменившийся с  того  апрельского дня,  когда  мы  последний  раз
виделись  с ним  в штабной палатке на льдине у Северного  полюса. А это  кто
бородатый с такими знакомыми смеющимися глазами? Ба! Так ведь это мой старый
знакомый  и первый пациент в  экспедиции  "Север-4"  аэролог Василий Канаки.
Придерживая болтающиеся  сумки  и  фотоаппараты,  прижимая  к  себе  тяжелый
"конвас", прибежал кинооператор Евгений Яцун. Он стал кинолетописцем СП-2, и
ему вдвойне  обидно, что его должность ликвидирована.  Однако это  не мешает
Яцуну  "выжать" из нас все, что возможно, и мы заново  повторяем весь ритуал
встречи, рукопожатия и объятия.
     -  Яковлев,  -  сказал,  протягивая  мне  руку,  невысокий,  коренастый
человек. У  него  была  рыжеватая  бородка  и  темные,  с  хитринкой  глаза,
поблескивающие из-за стекол очков.
     Это был главный специалист по льдам Гурий Николаевич Яковлев. Подошел и
помощник  Яковлева  -  Иван   Григорьевич   Петров,  высокий,  чернобородый,
черноусый мужчина.
     Тем временем  с  конца аэродрома подошли, размахивая тлеющими факелами,
метеоролог  Зяма  Гудкович  и гидролог Саша Дмитриев.  Оба закопченные дымом
импровизированных факелов, с черными всклокоченными бородами. Следом за ними
из темноты вынырнула еще одна фигура -  в капюшоне, надвинутом  на  брови, в
прожженной, замасленной куртке,
     -  Знакомьтесь,  доктор,  -  сказал Сомов.  -  Это  наш механик  Михаил
Семенович Комаров.
     Комаров пожал мне  руку  и вдруг,  словно вспомнив что-то, повернулся и
заковылял к самолету, возле которого копошились бортмеханики.
     - Ручаюсь, - сказал Яковлев, Комар  пошел добывать запчасти. Это у него
как болезнь.
     - Ему только разреши, так  он  полсамолета в  свою мастерскую утянет, -
съязвил Дмитриев.
     - Не в свою, а в нашу, - сказал примирительно Гудкович.
     Разговор прервал приход бортрадиста Леши Челышева.
     - Командир, Задков на подходе. Надо полосу освобождать.
     Экипаж заторопился к самолету.  Титлов взлетел, и вскоре над аэродромом
пронесся с оглушающим ревом ПЕ-8. Пронесся и исчез  в ночных облаках. Но вот
гул двигателей стал  снова нарастать. Самолет,  вынырнув из  темноты,  пошел
бреющим над самой полосой.
     -  Ну держись,  ребята, сейчас начнется,  - крикнул  Миляев, прячась за
торос.
     И  тут   действительно  началось.  Из  открытой  двери  вниз  посыпался
настоящий град всевозможных предметов.  Жестяные  банки с  пельменями  гулко
взрывались при  ударе  о  лед,  и замороженные пельмешки,  словно  шрапнель,
разлетались во все стороны. С оглушительным треском шлепнулся посреди полосы
ящик с маслом. Неподалеку от меня  в торос врезался стальной баллон. С  него
слетел предохранительный колпак, струя  газа с шипением забила из сорванного
вентиля, и по аэродрому  пополз  удушливый  сладкий запах  пропана.  Самолет
сделал  еще  один  заход,  обрушив на  нас  оленьи туши,  ящики  с  мылом  и
папиросами.
     Сомов был вне себя. На глазах гибли вещи, которые невозможно было ничем
возместить.
     - Дмитриев, бегите к радистам,  пусть сообщат на борт, чтобы немедленно
прекратили это безобразие! По их милости мы останемся на зиму без газа и без
продуктов! - крикнул Сомов.
     Но бомбежка продолжалась. Все задковцы, включая бортрадиста, увлеченные
необычным аттракционом, в поте лица трудились у дверцы.
     Наконец  самолет   улетел.  Картина,  открывшаяся   перед   нами,  была
удручающей. Всюду разбитые ящики, искореженные баллоны, куски оленьих туш.
     На мыс Шмидта в адрес Водопьянова пошла полная возмущения телеграмма.
     Я заглянул в палатку к Сомову. У него сидели Трешников и Комаров.
     - Ну, что  будем  делать? -  спросил  Сомов,  нервно разминая  пальцами
папиросу.  -  Дальше губить  добро  я  разрешить не могу.  Но ведь Титлову в
одиночку до Нового года с грузами не управиться.
     - Может быть, Задков все  же сумеет сесть на  вашу полосу? Она вроде бы
подлиннее стала. Как, Михаил Семенович?
     - Це дило треба разжувати, - сказал Комаров.
     - Ладно, - сказал Сомов. -  Наверное, Водопьянов  сам прилетит, тогда и
решим окончательно. Ну, а как доктор наш - привыкает?
     - Уже привык, Михаил Михайлович.
     -  Вот и прекрасно.  Размещаться будете в палатке  аэрологов  вместе  с
Гудковичем  и  Дмитриевым.  Сейчас  найдите  Гудковича.  Пусть  вам  поможет
перетащить вещи и покажет новую квартиру.
     С помощью  Саши и  Зямы, нагрузив нарты моим добром, мы втроем потащили
их в  лагерь.  Он располагался метрах  в трехстах от аэродрома.  Нарты легко
скользили по накатанной  дороге, и  вскоре мы уже затаскивали  мои  ящики  и
мешки в палатку, утонувшую в глубоком сугробе.
     Зяма   нащупал  выключатель,   и   под  потолком   вспыхнула  маленькая
электрическая  лампочка  свечей   на  двадцать.  Палатка  показалась  ужасно
неуютной,  необжитой. Фланелевый  полог  давно  потерял  свой первоначальный
белый цвет, покрылся копотью и пятнами сырости. Оленьи шкуры, набросанные на
полу, исчезли под слоем смерзшегося  снега. Здесь было ненамного теплее, чем
снаружи, только не дуло. Гудкович отвернул полностью краники обеих конфорок.
Но даже высокие языки газового пламени медленно нагревали  промерзший воздух
палатки.
     - Счас сделаем "Ташкент", - сказал Дмитриев, извлекая из ящика паяльную
лампу и укладывая горелкой прямо на огонь.  Как только горелка  раскалилась,
он подкачал насосом, открыл вентиль, и голубое  пламя, хлопком вырвавшись из
жерла горелки, мерно загудело, распространяя вокруг приятный жар.
     - Вот теперь порядок, - сказал он, довольно потирая руки.
     Мы разделись.
     - Устраивайтесь, Виталий Георгиевич, - сказал Зяма.
     Пока Дмитриев готовил чай, доставал из фанерного ящика у входа галеты и
сахар,  я  расстелил на столике  марлю вместо  скатерти  и  стал неторопливо
распаковывать один за другим ящики с медикаментами и инструментами. Дмитриев
то  и  дело  интересовался  назначением   каждого  инструмента,  внимательно
разглядывал  каждую баночку с  лекарствами,  каждую коробку с  таблетками  и
пилюлями.
     - Ну, Зяма, -  сказал довольным тоном Дмитриев, - теперь можно спокойно
болеть. Доктор у нас между прочим свой.
     Пока  Саша  накрывал  стол  -  ящик  из-под папирос, я,  покопавшись  в
рюкзаке, достал коробку московских шоколадных конфет.
     - А вот это очень кстати, - сказал Зяма, который был  большим любителем
сладкого.
     Спустя некоторое время "на огонек" забежал Канаки. За ним - Миляев.
     Но  после   всех   пережитых  волнений  от  встречи   с  новым,   после
утомительного семичасового полета я почувствовал, как глаза против моей воли
смыкаются. Гости заметили мое состояние и, откланявшись, покинули палатку.
     Я расстелил на койке спальный мешок, раскрыл пуховый вкладыш, заполз  в
него и мигом заснул.
     Дмитриев  поднял  меня чуть  свет.  Он был  так  доволен,  что  наконец
избавляется  от  должности  кладовщика, что не скрывал своей  радости. Склад
размещался  в  довольно обветшавшей брезентовой  палатке.  Правда,  за  пять
месяцев  дрейфа  запасы поубавились,  но  вдоль стенки  рядком все еще стоял
десяток почти полных  мешков с  крупами,  сахаром, сухими  овощами, пакеты с
макаронами,  банки  с  яичным порошком  и  какими-то неизвестными  Дмитриеву
консервами,  коробки  с  маслом, мясными брикетами и  копченостями.  У входа
грудой было свалено десятка два замерзших оленьих туш, привезенных  Титловым
первым рейсом.
     -  Вот  расходная ведомость. В ней все как в аптеке. А вот здесь, -  он
показал  на ящики, стоявшие отдельно  от остальных,  - самое главное. В  них
собраны аварийные запасы важнейших  продуктов  питания,  лекарств,  а  также
некоторые запчасти к приборам.
     Я внимательно прослушал наставления экс-кладовщика и про  себя подумал,
что  придется немало  повозиться,  прежде  чем я научусь  разыскивать нужные
продукты.
     - Ну как, все усвоил? - спросил  Дмитриев и, не дожидаясь моего ответа,
сказал: - Тогда пошли в кают-компанию. Ты теперь будешь там главным.
     После  сумрачного,  загроможденного  продуктами  склада  кают-компания,
освещенная   тремя  маленькими,   но  горевшими  довольно  ярко  лампочками,
показалась светлой и  просторной. Справа от входа стоял длинный, сколоченный
из папиросных  ящиков стол человек  на шестнадцать, покрытый потрескавшейся,
некогда зеленой с  цветочками клеенкой.  Стулья  заменяли  обшитые брезентом
банки  с 15-суточными  пайками и  кое-как  сколоченные  табуретки. В дальнем
конце виднелась полка с двумя-тремя десятками книг.  Поскольку дрейф  -  это
все-таки  плавание и  льдина  - почти что  судно, на станции с  первых  дней
привилась морская терминология. Столовая называлась  кают-компанией, кухня -
камбузом, повар - коком, а дежурный - вахтенным.
     Камбуз располагался  здесь  же, слева от двери.  Небольшой  разделочный
стол, покрытый многочисленными шрамами, две  газовые двухконфорочные  плиты,
фанерный ящик-шкаф со стопками плохо вымытых тарелок, закопченный громоздкий
алюминиевый  бак  литров  на  сорок,  груда кастрюль и сковородок  различных
размеров.
     Сбоку  у  разделочного стола выглядывал толстый  черный  шланг с медным
краником на  конце. По нему на камбуз  поступала  вода из  большой  цинковой
бочки, установленной за палаткой. В обязанности вахтенного входили заготовка
чистого снега, заполнение  им бочки, которая разогревалась АПЛ - авиационной
подогревательной лампой, похожей на  гибрид паяльной лампы с примусом. Чтобы
вода не замерзала в шланге, его тщательно укутали в оленью шкуру.
     - Ну вот, командуй! Желаю успеха! - Дмитриев  помахал рукой и шагнул за
порог.
     Я зажег две  конфорки  и присел на край табуретки. Итак, с сегодняшнего
дня я кок дрейфующей станции и по совместительству врач.
     Как  ни  парадоксально, но  в штатах дрейфующей станции  по  совершенно
неведомым  причинам  должность  повара,   так  же  как  и  врача,  не   была
предусмотрена. Эту  нелегкую  обязанность несли  по  очереди  все пятнадцать
человек,  кроме  Сомова.  Такой  порядок  обеспечивал  разнообразие  в  меню
станции, ибо каждый вахтенный по камбузу пытался  внести что-то свое в меню,
и  заодно ограждал  неудачливого  кулинара от критики ("Сегодня ты, а завтра
я").  Правда, на зимний дрейф  главсевморпутское начальство  все же "выбило"
одну дополнительную  штатную единицу.  Конечно, ее  отдали повару. А как  же
быть с врачом? Ведь в полярную ночь,  при полной изоляции, за тысячу миль от
берега  врач  тоже   необходим.  Выход  предложил  Водопьянов  -  совместить
должность повара и врача в одном лице. Так и поступили.
     И вот я сижу в глубоком раздумье: с чего начать? Вся надежда на толстую
"Книгу о вкусной и здоровой пище", которую я с большим трудом выпросил перед
отъездом у мамы. Она никак  не могла понять, зачем в  Москве мне понадобится
этот  кулинарный гроссбух. Никакого разумного  объяснения  я  дать  не  мог,
только промямлил,  что  "собираюсь  в одну экспедицию и  письма  писать буду
редко", чем поселил надолго тревогу в сердцах родителей.
     Пора приниматься за дело. Я зажег еще две конфорки,  сбросил  куртку и,
обвязавшись полотенцем, "заступил на семимесячную вахту на камбузе".



     Прилет Задкова назначен на 1 ноября. Этого события все ждали с огромным
нетерпением. Но когда до  прибытия самолета остались последние минуты,  всех
охватило  беспокойство. Видно, история  с машиной Осипова у всех оставила на
сердце зарубку.
     Летит!  Как  только  вдали  послышалось  шмелиное  гудение,  по команде
Комарова вдоль  полосы  вспыхнули огни  двух десятков сигнальных  костров, и
дымные языки, венчающие багровое пламя, заколыхались под порывами ветра.
     В ночном мраке блеснули цветные огоньки - зеленый и красный. С шипением
взлетела ракета: посадка разрешена.
     Задков притирает машину прямо у пылающего "Т". Самолет мчится в снежной
метели, поднятой четырьмя винтами, и, скрежеща тормозами, останавливается за
много метров  до конца  полосы.  Все  не  сговариваясь  крикнули: "Ура, ура,
ура!!"
     Впервые  в истории  авиации  тяжелая  четырехмоторная машина  совершила
посадку на льды в полярную ночь. Это, конечно, своеобразный рекорд, но это и
трудовые будни полярных летчиков. Задков привез несколько  десятков баллонов
с  газом. Теперь  нам никакой  мороз не страшен. Наскоро  выпив  кружку чаю,
Никифорыч  отправился  "поглядеть"  полосу.  Он,   как   всегда,  сдержан  и
неулыбчив,   но  по  выражению  глаз   можно  судить,  что  осмотром  вполне
удовлетворен.
     Самолет уже готов к вылету. Ждали только  Сомова. У Михаила Михайловича
так "разыгрался" зуб, что он больше  не в силах терпеть  боль и отправляется
на прием к зубному врачу... за полторы тысячи километров.
     Улетевшего  Задкова  сменил  неутомимый  Титлов,  и  снова  наши запасы
пополнились множеством необходимых вещей.
     Погода стоит отличная. 2 ноября вновь прилетел  Задков. С  ним вернулся
Сомов и  в  кают-компании, все еще держась за  щеку, с юмором рассказывал  о
шмидтовском стоматологе, который, изнывая от  любопытства, осторожно пытался
выведать, откуда  на Полярке загадочный молчаливый пациент, явно не местный,
когда за неделю с материка не пришло ни единого самолета.
     Задков, улетая, оставил запись в вахтенном журнале:
     "Нельзя  не  отметить  и  не оценить по  достоинству  напряженный  труд
коллектива,  в  сочетании  с  российской  смекалкой, в  создании  посадочной
площадки  на паковом льду.  Площадка  совершенно ровная  и поддерживается  в
хорошем состоянии.  Неоднократным приемом самолетов различных типов, включая
четырехмоторный тяжелый  корабль,  полярной  ночью  коллектив  открыл  новую
страницу в освоении Центрального Полярного бассейна".
     Механики самолета подложили  мне свинью,  и  не  столько  в  переносном
смысле, сколько в  прямом: в  большом брезентовом мешке оказалось двое живых
поросят. Их притащили  прямо к нам в  палатку, решив, что это - лучшее место
для  сохранения  живности.  С появлением поросят я оказался в положении  той
самой бабы, "у которой не было хлопот". Немедленно в нашей палатке появились
многочисленные советчики-остряки.  Зато Ропак в совершеннейшем  восторге! Он
то и дело ложится рядом с продрогшими, испуганными хрюшками, пытаясь лизнуть
их в черный холодный пятачок.
     4  ноября в два  часа ночи Н-556 пришел в свой последний, восьмой рейс.
На льдину доставили давно обещанный автомобиль ГАЗ-67.
     -   Он  еще  нам  послужит,  -  радостно  повторяет   Комаров,  любовно
разглядывая разобранную на части машину.
     Но даже осчастливленный Михаил Семенович не мог скрыть грусти,  которой
мы  были охвачены  в  эти  короткие  минуты  перед  расставанием.  Ведь  это
последний прилет. С ним обрывается связь  с  землей.  Конечно,  радио - "это
вещь", как любит повторять Комаров, но наше радио, к сожалению,  это "вещь в
себе". Мы в последний раз молча садимся перед отлетом за  стол.  Ну что  же,
"присядем, друзья, перед дальней дорогой...".
     Самолет,  набирая скорость,  проносится по  взлетной  полосе  и, быстро
набрав  высоту, исчезает  в  густых ночных  облаках. Тонкая  полоска лунного
света там, на  горизонте, делит небо  и землю. Жалобно повизгивая,  жмется к
ногам маленькая  сучка Майна.  Ее  и старого лохматого пса  Тороса  привезли
летчики последним рейсом.
     Спать легли под утро. Все доставленные грузы надо перевезти с аэродрома
в лагерь, и как можно скорее.
     Перед уходом в палатку  последний раз  заглядываю  в кают-компанию.  На
столе лежит  раскрытый  вахтенный  журнал. Под карандашной записью дежурного
видны  строки, записанные чернилами.  Это  титловцы  перед  отлетом оставили
прощальные пожелания успешной работы.
     "Уходя от вас последним самолетом на материк  и оставляя ваш  маленький
коллектив на долгую и суровую полярную ночь, хотим заверить  вас в том,  что
летный  состав  полярной авиации  всегда с вами.  В любую точку  на льду  мы
прилетим  к  вам,   если  нужна  будет  наша  помощь.  Спокойно  продолжайте
выполнение возложенных на вас задач.
     Мы   восхищены  вашей   работой  и  мужеством,  которое  вы  проявляете
ежедневно, а в особенности в дни  организации аэродрома и приема  самолета в
суровую полярную ночь Арктики.
     Желаем вам успешной работы, бодрости духа. Жмем ваши руки.
     Экипаж Н-556: Титлов, Сорокин, Федотов, Шекуров, Челышев, Водопьянов"



     Вернулся с  камбуза  я  поздно. Гудкович и Дмитриев  видели уже десятый
сон, забившись  с головой в спальный мешок.  Горел газ,  но было  холодно. Я
взглянул  на  шест с четырьмя  термометрами, повешенными на разном уровне от
пола.  На верхнем,  под куполом  палатки,  было  плюс  двенадцать  градусов,
нижний, у самого пола, показывал  минус пятнадцать. Я достал из  чемоданчика
три общие  тетради,  сел  у столика  и положил их стопкой  перед  собой.  Не
торопясь  набил трубку и, прикурив от плитки, глубоко  затянулся.  В воздухе
разлился медовый аромат "Золотого руна". Открыв первую  тетрадь, я аккуратно
вывел на первой  странице "Дневник.  Дрейфующая  станция "Северный полюс-2".
Начат  29 октября 1950 г., окончен..." Вторая тетрадь пошла на "Амбулаторный
журнал".  В третью "Тетрадь декадных наблюдений над личным составом  ДС-1" я
решил заносить  результаты ежемесячных профилактических медицинских осмотров
и прочие наблюдения.
     Припоминая события последних дней, начиная с прибытия на мыс  Шмидта, я
исписал  несколько  страниц  корявым почерком.  Записи  получились  какие-то
сумбурные.  Голова  отяжелела,  руки  застыли.  Я  быстро разделся, залез  в
спальный мешок и вскоре уснул.


     ДНЕВНИК

     5-6 ноября

     Погода довольно неустойчивая. То из низких туч повалит густыми хлопьями
снег, то задует  поземка, гоняя  по  лагерю колючую снежную  пыль.  Давление
падает, как перед циклоном. Все это беспокоит Сомова, и он торопит закончить
доставку грузов с аэродрома в лагерь. Два дня мы работаем не разгибая спины:
грузим, возим, укладываем, увязываем.  Неровен  час, нагрянет пурга, наметет
сугробы, и тогда в темноте под снегом не досчитаемся многих вещей. Некоторые
до того  устают, что засыпают прямо за столом с ложкой в руке. Правда, Курко
утверждает, что все это - происки доктора, добавляющего в борщ снотворное. Я
безмолвно  сношу  выпады в  свой  адрес,  понимая,  что  товарищи и без того
снисходительны к моим кулинарным потугам. Выручают пельмени, заготовленные в
громадном   количестве,   и   антрекоты,   но   запасы  последних   тают   с
катастрофической  быстротой.  То и  другое блюдо я научился готовить  вполне
профессионально  во  время  высокоширотных  экспедиций.  Главное, первые  не
переварить, а вторые не пережарить.
     За работой не заметили, как подошел праздник.

     7 ноября

     Сегодня  праздник  -  тридцать  третья  годовщина  Великой  Октябрьской
революции. Он проходит очень торжественно. Совместными усилиями стол всем на
удивление.  Правда,  преобладает  рыба   -  свежемороженая   (строганина)  ,
копченая,  соленая  и  жареная.  Иступив  топор,  я  все  же  отрубаю  кусок
"поросятины"  от  "забетоневшей" туши - значит,  будут  отбивные.  Сложности
возникают с десертом. Нужен праздничный  кекс. Но, во-первых, его  не  в чем
печь, во-вторых, нет  ванилина, и, в-третьих, я не знаю,  как  это делается.
Вскоре  лишний  раз  убеждаюсь,  что  на  свете  нет  неразрешимых  проблем.
Дмитриев,  порывшись  на   складе,  извлекает  на  свет   слегка   примятое,
закопченное  "чудо",  я вспоминаю,  что  ванилин  можно добыть  из  таблеток
цитрамона  и,  сбегав  в  палатку,  приношу  целую  пачку,  а  Миша  Комаров
оказывается  крупным  специалистом  по  изготовлению  чебуреков, пирожков  и
прочих печеностей.
     И вот  все  -  побритые, сияющие -  садимся  за праздничный стол. Сомов
провозглашает  здравицу за любимую Родину. А  за  тонкой палаточной  стенкой
беснуется  пурга.  Воет  и  стонет на все  голоса. От ее ударов  содрогается
палатка, и становится как-то не по себе.
     Тревожно. Короткие хлопки трескающегося льда переходят в скрежет и гул.
Только под утро,  словно  утомившись,  ледяные громады стихли.  Под порывами
ветра   гулко   хлопает  брезент,   закрывающий  стеллажи.   Мы   не   спим,
прислушиваясь, готовые к самому худшему. Глаза начинают слипаться. Но еще не
успевает  сон  овладеть  мной, как  резкий  толчок,  от  которого вздрогнула
палатка, опрокинулись стоявшие на  столике кружки,  выводит меня из забытья.
Где-то  рядом   грохнуло,   затрещало  и  пошло  гулять-раскатываться.   Все
закачалось, словно в каюте попавшего  в шторм корабля. Выбраться  из мешка и
добраться  до  выхода  -  одно  мгновение. В  лицо  ударяет  морозной  пылью
пронзительный ветер. Оглядываюсь. Пятачок лагеря вроде бы цел и невредим, но
зато  в  каких-нибудь  ста   -  ста  пятидесяти  метрах,  где   еще  недавно
простиралась ровная  белая пустыня, на фоне  сумрачного неба  вырос,  словно
спина гигантского ящера, острозубый ледяной хребет.
     Лед  хрипит,  стонет.  Ледяные  глыбы то  наползают друг  на  друга, то
замирают, обессиленные, вывернув к небу свои исковерканные бока.
     Наша  льдина почти не пострадала, и мы надеемся, что ей пока еще  ничто
не угрожает.
     Своеобразная диспансеризация,  которую  я  провожу два  раза  в  месяц,
воспринимается  всеми  вполне  благожелательно,  и точно  в  срок  зимовщики
приходят ко мне в палатку на медицинское обследование,  тем более что каждый
из  них  глубоко  понимает, что  значит здоровье в  наших  условиях.  Ведь в
экстремальных условиях зимовки даже легкое заболевание опасно.

     12 ноября

     Ну и погодка! Дует, как в аэродинамической трубе. Метет - зги не видно.
Какую-то несчастную сотню метров, отделяющую палатку от камбуза, я буквально
проползаю на коленях. Ветер ежеминутно валит с ног.
     Наконец я  у цели. Ах черт! Палатку завалило снегом по самую маковку, а
у входа образовался  плотный  надув. Пришлось немало повозиться,  прежде чем
мне  удается  проникнуть внутрь.  Но нет  худа  без добра. От снежной  шубы,
образовавшейся на кают-компании, стало даже теплее. А уж когда запылал газ и
к его  мягкому шипению  присоединились басы обоих примусов, наступило полное
блаженство. Напевая  вполголоса,  я  принимаюсь  резать, шинковать,  сыпать,
похваливая себя  за  предусмотрительность. Накануне вечером я заготовил  все
необходимое для  сегодняшнего  обеда: достал  со стеллажа  две  застывшие на
морозе  нельмы  для  ухи, притащил  со склада  десяток  антрекотов  и сухого
картофеля,  нарубил  оленины,  а буханки  хлеба,  обвязав тесемкой, подвесил
оттаивать под потолок палатки.
     Постепенно я  вхожу в курс дела  и методом проб и  ошибок совершенствую
свое кулинарное мастерство. К  сожалению, ошибок значительно больше.  Только
на днях, желая  удивить борщом,  сваренным по новому рецепту,  я,  памятуя о
совете  хочешь  иметь вкусный суп - клади мяса побольше, нарубил в бак почти
половину оленьей туши и приготовился выслушать похвалы своему мастерству. Но
как же я был ошарашен, услышав грозное комаровское: "А  це ще таке?" К моему
ужасу,  он держал  в  руках фанерную бирку, которую  привязывают  к тушам  с
отметкой веса  и сорта мяса. Видимо, она  примерзла  к оленьей ноге  и таким
образом оказалась в кастрюле.
     Только один раз я чуть не сорвался. После нескольких ядовитых замечаний
по поводу моих кулинарных способностей я в сердцах буркнул:
     - Вас бы  на паек посадить, которым  Амундсен  кормил свою  компанию  в
Антарктиде. Что бы вы тогда запели?
     - А чем же он таким особенным кормил? - поинтересовался Гурий.
     - Галетами, пеммиканом и молочным порошком.
     - Не густо, - сказал Курко, облизывая ложку.
     - Тогда  у  нас  меню как  в парижском ресторане. Прямо  не Волович,  а
"Максим"*, - усмехнулся Сомов.

     * "Максим" - известный парижский ресторан.

     Все рассмеялись, и инцидент был исчерпан.
     Уха  уже   закипела,   антрекоты  оттаяли,  промерзшие  буханки  обрели
необходимую мягкость.  Как вдруг пламя газовых  горелок стало уменьшаться, и
они  с легким хлопком  погасли. Кончился  газ в  баллоне.  Это меня не очень
обеспокоило, так как запасной баллон стоял  у палатки. Я набросил  на  плечи
куртку и взялся за дверцу. Но она не шелохнулась. Ее прочно  прижало снегом.
Ничего не поделаешь. Придется ждать  освободителей, благо  кто-нибудь обычно
наведывается ко  мне до обеда.  Но  сегодня как назло никто  не  появляется.
Приближается время обеда,  и я мысленно уже представляю все реплики, которые
придется выслушать.
     Наконец сквозь завывание ветра до меня донеслось:
     - Алло, доктор, ты жив?..
     Это Гурий Яковлев. Я облегченно вздыхаю. Он довольно быстро освобождает
дверь  от  снега,  помогает   подсоединить  новый  баллон  с  газом,  и   я,
переполненный  чувством  благодарности,  поджариваю ему персональный толстый
антрекот. Яковлев принялся сетовать на погоду.
     -   Понимаешь,  хотел   пройти  на  дальнюю  площадку,  где   вморожены
электротермометры,  так надо же,  не  нашел дорогу! В двух шагах  ничего  не
разглядеть. Ну и погодка! Ветер метров тридцать в секунду.
     Я  сочувствую  Гурию, но,  что поделаешь, срочные  наблюдения  отменить
нельзя. Я представляю, как ему там достается, на площадках.
     Ровно в тринадцать, несмотря на пургу, из снежной круговерти выныривают
восемь  дедов-морозов.  Шумно отряхиваясь,  они заполняют кают-компанию, и с
ними  врываются  клубы  холодного пара  и  снежной  пыли.  В  палатке  сразу
похолодало. Я водружаю на стол бачок  с ухой,  сваренной мною впервые. Когда
же Комаров  и Курко  (самые суровые мои  критики) попросили  добавки, у меня
отлегло от сердца. Очередной эксперимент удался.
     Разговор  за столом  крутится  вокруг  одной  и той  же темы:  будет ли
торосить,   когда  пурга  утихомирится?   Все  уже  давно  заметили  строгую
закономерность стоит  улечься ветру, как в  движение приходят  ледяные поля.
Сомов и Яковлев считают, что  ветер  разгоняет  ледяные поля и они  движутся
единым  монолитом.  Когда  же  ветер  стихает,  они  по  инерции  продолжают
движение, но уже с разной скоростью, в зависимости от массы.  Так или иначе,
торошений нам не миновать.

     13 ноября

     По  существующим   приметам  сегодня   тяжелый   день.  Тринадцатое   в
понедельник  - надо ждать неприятностей.  Но  никаких  событий не произошло.
Лампы не коптили, лед не ломался, за обед не ругали.

     14 ноября

     Пурга выдохлась. Несколько раз  мы  ощутили  глухие  удары, от  которых
льдина слегка содрогнулась. Но торошения пока нет. Лагерь так замело снегом,
что  палатки, штабеля грузов  превратились в белые курганы. Как  хорошо, что
все  грузы   мы  вовремя  сложили  на  место  и   лишний   раз  убедились  в
справедливости правила,  которое особенно важно  для полярников: никогда  не
откладывай на завтра то, что ты можешь сделать сегодня.

     18 ноября

     Проснулся среди ночи. Кто-то настойчиво толкает меня. Спросонья не могу
сообразить, что происходит. При голубоватом свете горелки различаю у кровати
человека,  стоящего  на  коленях.  Комаров?!  Сон  мигом слетел с  меня, и я
выскакиваю из спального мешка:
     - Михаил Семенович, что с тобой?
     - Спина. Ох, спину прихватило. Мочи нет. Не согнуться, не  разогнуться.
Никакого терпежу нет. Даже не знаю, как дополз до вашей палатки.
     - Сейчас,  Миша, потерпи немного, я  спальный мешок  под тебя положу  и
тогда посмотрю.
     - Пошли ко мне, не то перебудим всех, а завтра аврал. И полегчало вроде
бы.
     Буквально  ползком мы добираемся до комаровской палатки, и там, охая  и
кряхтя, Михаил забирается в спальный мешок. Я  включаю газ, развожу паяльную
лампу и, как только потеплело, принимаюсь осматривать заболевшего.
     - Радикулит, - заключаю я. - Придется тебе недельку полежать.
     - Да ты что! У меня работы навалом.
     - Ничего не поделаешь.
     Я нагрел воды, наполнил грелку,  и  Комаров  подсунул ее  под одежду на
поясницу.  Притащив ему  целую горсть таблеток и  пообещав  скоро  зайти, я,
полусонный, плетусь на камбуз.
     В кают-компании все в полном сборе.
     - Доктор, что с Комаровым? - озабоченно спрашивает Сомов.
     - Радикулит. Думаю, отлежится недельку и все пройдет.
     - Пусть Виталий идет отдыхать: он ведь всю ночь не спал. А  с обедом мы
с Петровым и без него как-нибудь управимся, - сказал Гудкович.
     По несуществующему "закону парности случаев" к вечеру заболел  Яковлев.
Кашляет, то и дело вытирает нос  и  ругается  простуженным  голосом. Правда,
температура всего 37,3. Но кто знает, как  это может  обернуться  на льдине,
где царит  полярный  холод и повсюду  ледяные сквозняки?  Здесь опасно самое
невинное заболевание.

     19 ноября

     Вчера исчез Ропак. Провалился ли в трещину,  застрял ли в торосах, или,
может  быть,  его  загрыз другой  кобель  -  Торос? Дмитриев  себе  места не
находит. Как только утихла пурга, он вместе с Гудковичем  отправился  искать
пропавшую собаку. Но безуспешно. И вот сегодня вечером,  когда  мы  уже было
забрались в  спальные мешки, у  входа  в  палатку послышалось царапание и на
пороге появился Ропак. Но, боже мой, в каком виде! Отощавший, со свалявшейся
шерстью,  с  незажившими  царапинами  на  морде.  Помедлив,  он  прихрамывая
направился к постели Дмитриева и, став  на задние лапы, положил  передние  к
нему на грудь.  От радости  и умиления  Саша даже  прослезился.  Затем Ропак
поздоровался со мной, с Зямой, протянув нам лапу, потом отошел, прилег рядом
с газовой плиткой и,  положив  голову  на вытянутые  лапы, закрыл глаза.  Ну
точь-в-точь  как смертельно уставший  человек!  До чего же  он  красив,  наш
Ропак! Стройный, мускулистый, с вытянутой мордой, с большими карими глазами,
в  которых светился  недюжинный  (хотя  и  собачий)  ум. У него ослепительно
белая, без единого черного пятнышка, пушистая шуба и изящные, всегда стоящие
торчком  уши.  Ропак  ужасно обидчив. Стоит повысить на него  голос, как  он
опускает голову и медленным шагом покидает палатку.

     22 ноября

     Курко ворвался на камбуз с криком: "Жора помирает!" Нахлобучив шапку, я
в чем был бросился к палатке радистов. На  пороге  стояли Гудкович и Петров,
поддерживая под мышки безвольно обмякшее тело Щетинина.
     После уколов сердечных препаратов Георгий Ефремович пришел в себя и еще
тихим от слабости голосом рассказал, что произошло. Он  слушал  радиостанцию
Диксона, как  вдруг  почувствовал сильную  слабость.  Палатка поплыла  перед
глазами,  во рту появилась противная горечь. Что было  дальше, он не помнил.
Оказалось,  что выхлопную трубу движка, стоявшего в палатке, забило снегом и
Щетинин  надышался  выхлопных  газов.  Узнав  об  этом  происшествии,  Сомов
распорядился  немедленно  вынести   движок  наружу,  что   крайне  опечалило
радистов.  При  всех  неудобствах  постоянного  и  притом  довольно  шумного
соседства  с  движком  его  присутствие  в палатке  имело  два  существенных
преимущества, в тепле он легко заводился и, главное, нагревался, как хорошая
печка.
     В  довершение  ко всему ветродвигатель, который все  эти  дни  бесшумно
вертелся над палаткой, заряжая  аккумуляторы,  замер в  бездействии.  Однако
стенания радистов, видно, все же дошли до ушей владыки Арктики, и устойчивый
южный ветер весело закрутил широкие лопасти ветряка.

     30 ноября

     Заговорил лед. Совсем неподалеку слышатся шорохи, потрескивания, словно
кто-то большой, тяжелый ходит по торосам. Безлунье.  Высокие облака  закрыли
звезды. В  кромешной  темноте эти скрипы и шорохи звучат особенно зловеще. К
ужину  подвижки  прекратились  и  на льдину  опустилась  тишина,  то  особое
арктическое безмолвие, которое, по  выражению  Георгия  Ушакова, знаменитого
исследователя  Северной  Земли,  "кажется  здесь  физически   ощутимым.  Оно
подчиняет  настроение, заставляет подтянуться, сосредоточиться".  Эта тишина
придает  торжественное  величие  окружающей  нас  природе.  Я, молчаливый  и
одинокий, стоял среди черного  глухого  пространства, как вдруг  на юге,  за
торосами, промелькнул неведомый луч света.  Пока я раздумывал, что это могло
быть, свет усилился и  на горизонте возникло желтовато-зеленое зарево, будто
луна решила  взойти с юга. Зарево разливалось, постепенно захватывая небо, и
вот над торосами повис  гигантский занавес. Он жил, пульсировал, то бледнел,
то насыщался густыми красками, и складки его  трепетали, словно под вздохами
ветра. Но  вдруг  занавес разорвался,  собрался  в две  ослепительно зеленые
яркие ленты,  устремившиеся к  зениту. Все выше, выше. Вот они переплелись в
огромный  световой  клубок,  заметались  и  начали  быстро  меркнуть,   пока
окончательно не растворились в  густой черноте  неба,  на котором проступили
звезды.

     Что зыблет ясный ночью луч?
     Что тонкий пламень в твердь разит?
     Как молния без грозных туч
     Стремится от земли в зенит? -

     писал  великий Ломоносов.  Почти  двести лет назад он первый  указал на
электрическую природу полярных сияний.
     Однако  и до  наших  дней  многие тайны  этого  чудо-света  все еще  не
раскрыты. В общем-то, природа  этого явления известна: заряженные частицы  -
корпускулы,  устремляясь  из  просторов  Вселенной  в  верхние  слои  земной
атмосферы со скоростью одна-две  тысячи километров в секунду и сталкиваясь с
атомами газов, ее составляющих, вызывают яркое  причудливое свечение. Нижняя
граница полярных  сияний  лежит на  высоте примерно  ста километров, верхняя
достигает тысячи пятисот. Одна из новейших гипотез о природе полярных сияний
утверждает,  что  корпускулярный  поток "солнечного ветра", достигая  земной
магнитосферы, искажает ее форму. Она как бы вытягивается, а  затем несколько
раз за ночь возвращается к прежней  форме, отдавая свою энергию в  атмосфере
над   полюсами.   Магнитосфера   действует  словно   гигантский   ускоритель
электронов, которые,  в  свою очередь,  заставляют атомы  излучать свет.  По
второй  гипотезе,  "солнечный ветер" сам  по  себе способен возбуждать атомы
атмосферных  газов,  генерируя потоки  в  магнитосфере, которые  захватывают
отрицательно заряженные частицы и направляют ближе к  поверхности. Но как бы
ни  объясняли физики его происхождение, впечатление  это  зрелище производит
неизгладимое.  Оно  то  является  нам  в   виде  извивающихся  лент,  полос,
причудливых  дуг,  то   образует  светящееся  облако,  то  свисает  ожившими
складками драпри над бескрайней сценой арктического театра.



     Откидная дверь  на  камбузе, обитая  оленьей шкурой, создает  некоторые
неудобства. Стоит  ее неосторожно  приподнять, как  иней, густо  покрывающий
мех,  сыплется за  воротник.  Поэтому  со  временем все усвоили новый  метод
проникновения в кают-компанию. Дверь осторожно приподнимают и, просунув ноги
вперед, рывком  протаскивают тело.  Тоже не очень  удобно,  но  зато  вполне
безопасно. С некоторой поры я без труда узнаю, кто ко мне пожаловал в гости.
Серые  изношенные  валенки  - значит,  Саша Дмитриев,  упорно не  признающий
преимущества унтов.  Коричневые унты  с черными, словно выпачканными  углем,
пятнами  - это Жора  Щетинин.  Светло-коричневые с обожженным мехом -  Гурий
Яковлев.

     2 декабря

     Несмотря на определенные бытовые  затруднения, ежедневное  бритье столь
же неотъемлемая часть  нашего быта,  как  утреннее умывание, чистка  зубов и
зарядка. Сомов неукоснительно требует выполнения правил личной гигиены.  Это
требование необходимо не  только для  поддержания  здоровья, оно и важнейшее
средство  против  "моральных"  недугов.  И  все  же  многие  из  "дрейфунов"
отрастили  бороды.  Одни - потому, что  бритье  связано  с  обременительными
хлопотами, другие считают  бороду неотъемлемым атрибутом  "полярного волка",
третьи убеждены, что борода - лучшее средство защиты лица  от мороза.  А вот
Гурий  Яковлев утверждает, что борода необходима для борьбы... с жаждой, так
как на дальней площадке из сосулек,  намерзших на бороду,  можно натопить по
меньшей мере граммов двести воды.
     Я  поначалу каждое утро выскабливал щеки  и  подбородок, считая,  что с
меня  вполне достаточно усов, но  однажды  я вдруг понял: борода  мне просто
необходима.  Она так  подходила  к моей  пышной пыжиковой  шапке и массивной
трубке из вереска.
     Но хлопоты доставляет не только бритье. В нашей лагерной  жизни обычные
"земные  дела" превращаются в проблемы.  Помыться  поутру  - проблема,  воды
раздобыть  - проблема,  сходить в  туалет -  почти  подвиг. Ведь  крохотная,
стоящая  на краю лагеря фанерная будочка обдувается  арктическими ветрами  и
промерзла насквозь. О теплые, светлые туалеты Большой земли!
     Но, пожалуй, самая сложная гигиеническая проблема  на  льдине - банная.
Последний раз  старожилы "парились" в конце лета. Тогда стояла тихая, ясная,
относительно  теплая  погода.  А главное,  пресной  воды  вокруг  было  хоть
отбавляй. Выходи на  порог палатки и черпай  прямо  из снежницы сколько душе
угодно. Другое дело сейчас.  Мороз за сорок, да и горючего осталось в обрез.
Но терпеть больше нет  мочи. На нас одежды  как листьев на капустном кочане.
Нижнее трикотажное белье, нижнее шерстяное белье,  рубаха,  свитер, суконная
куртка,  а поверх меховой жилет.  На ногах хлопчатобумажные носки, шерстяные
носки, меховые носки и унты. Все это постепенно пропитывается потом,  и тело
зудит, как от укусов  насекомых. Хотя таковых при самых  тщательных осмотрах
не обнаружено, надо что-то предпринимать.
     Сомов  вызвал  Комарова  на  "военный  совет", и тот, обвязав  поясницу
толстым  шерстяным шарфом, засел в мастерской.  Банный агрегат был готов  на
следующий день. Трехсотлитровая бочка с приклепанной внутри  трубой, похожая
на  гигантский  самовар,  была  водружена  на   треногу  в  центре  запасной
гидрологической  палатки,  которую   предварительно  очистили   от   наледи,
застелили брезентом,  устлали досками и фанерными листами, а  по  окружности
поставили  высокие ящики-полки. Заготовкой "воды" для  бани занялись все без
исключения,  и  вскоре  у  входа  в  нее  вырос  высоченный  штабель снежных
кирпичей.  Гудкович,  назначенный главным банщиком,  разжег  АПЛ под бочкой,
набитой доверху снегом, и мы уже потирали  руки, предвкушая удовольствие. Но
нам не  везло...  Лампа  коптила, то и  дело  гасла,  издавая подозрительные
звуки. Снег, вобравший в себя сорокаградусный холод, таял  с явной неохотой.
Только  к  вечеру в  бане  наконец забулькало  и  первая партия  счастливцев
скрылась за откидной дверью.
     Как   описать  оханья  и  уханья  поклонников  мыла  и  горячей   воды.
забравшихся,  чтобы не отморозить  ноги,  на ящики?  Лампа  гудела,  вода  в
"самоваре" весело клокотала, пар клубился, и вниз, на фанеру, стекали черные
потоки мыльной воды.
     Согласно неписаным  станционным правилам, последними в баню пошли Сомов
с Никитиным.  Они уже  сбросили всю  одежду, основательно намылились, налили
шайки до краев горячей водой, как  вдруг  лампа фукнула и погасла. Гудкович,
взявшийся за починку,  присел  на корточки, поковырял  примусной  иголкой  в
капсюле, подкачал насосом, подвернул регулятор и,  промолвив: "Теперь полный
порядок", поднес спичку.  Раздалось громоподобное уу-фф, и к потолку взлетел
столб пламени.  Палаточный полог вспыхнул,  как спичка. Шайки были мгновенно
выплеснуты  на огонь, бак  перевернулся,  и водопад обрушился на злосчастную
АПЛ.
     Пожар удалось погасить довольно быстро.
     -  Ничего  себе, попарились,  - бурчал Макар,  стирая с  себя подсохшую
мыльную пену.
     Но  Сомов,  которому  и на этот  раз не изменил оптимизм,  засмеялся  в
ответ:
     -  Хорошо   бы  мы  выглядели,  если  бы  пришлось  нагишом  бежать  по
сорокаградусному морозу  по снегу. Считайте, Макар Макарович, что мы  с вами
отделались легким испугом.
     За воскресным ужином, особенно веселом и оживленном после бани, которая
отогрела душу, эта история  была предметом  шуток. Смеялись все -  и  четыре
пары "чистых" (отличавшихся необыкновенно белыми лицами), и пара "нечистых"
     - Ну и напугался же я сегодня, - сказал Гурий Яковлев, зябко передернув
плечами.  - Пошел  я утром  на  дальнюю площадку к электротермометрам. Вдруг
слышу... Нет,  вернее, не  услышал, а  каким-то  внутренним чутьем  уловил -
кто-то  рядом Ну,  думаю, медведь! Выхватил револьвер, но патрон  загнать не
успел, как из темноты выросла какая-то белая фигура и чьи-то лапы опустились
мне на грудь. Сердце  словно  оборвалось.  И тут в  лицо меня  лизнул  своим
шершавым языком... Ропак. Сел я на снег. Сердце колотится. Руки дрожат. Весь
вспотел. А Ропак как ни в чем не бывало повертелся вокруг и исчез в темноте.
     Разговоры перешли на медвежью тему. Правда, со  времени моего  прибытия
на станцию не только  медведей, но и  следов  их  никто не обнаруживал. Зато
летом от медведей не было отбоя.
     Героем первой встречи с  белым медведем  стал Дмитриев,  и,  хотя с той
поры  прошло уже почти пять месяцев,  он при каждом удобном случае вспоминал
эту историю, добавляя к ней все новые и новые подробности.
     Вот и сейчас Саня Дмитриев, разгладив буйно отросшую бороду, сказал: "А
вот доктор с Миляевым не знают, как меня медведь чуть не сожрал".
     Все  заулыбались. Однако ни я, ни Миляев этой истории действительно еще
не слышали, и Саша продолжал:
     -  Вот  как  сейчас  помню.  Только  я  обед  сготовил, думаю,  надо  у
кого-нибудь  время  узнать, не  пора ли приглашать в кают-компанию. Закурил.
Вышел из камбуза, гляжу из аэрологической палатки Канаки вылез, потянулся. Я
ему: "Вася, который час? Не пора на  обед?" Он рукав  оттянул, чтобы на часы
посмотреть, да  вдруг как заорет: "Сашка, берегись!  Медведь!!!"  И  обратно
шасть  в палатку. Я сначала  вроде бы и не  понял,  где  он  медведя увидал.
Обернулся. Мама родная! На сугробе у камбуза зверюга стоит метров в восемь.
     - С гаком, - не выдержал Гурий.
     Дмитриев посмотрел на  него,  вложив в свой взгляд бездну презрения,  и
невозмутимо продолжал:
     - Поднялся  он  на  задние лапы,  носом водит, вынюхивает, значит,  чем
поживиться.  Я туда -  сюда.  А  карабина  нет.  Дернул меня черт  поставить
карабин  у  палатки радистов. Так разве туда добежишь?  Вдруг  он,  гад, как
прыгнет через сугроб! Я нырь в  камбуз,  дверь захлопнул, а он уже  тут  как
тут. Ткнулся в дверь и аж зарычал от злости. Он напирает, а я держу что есть
силы и думаю: "Ну,  конец  тебе,  Саня". Вдруг  рядом  как бабахнет. Медведь
заревел  благим  матом  и  бежать. Что  тут  началось! Все  повыскакивали из
палаток,  вопят,  из  карабинов палят.  Медведь метров пятьдесят пробежал  и
свалился.  Охотники его окружили.  Каждый кричит, клянется, что  это он убил
медведя. А  громче всех - Комар. Я, говорит, точно видел, как моя пуля прямо
под лопатку попала,  он аж подпрыгнул.  Пока спор шел,  Вася финку вытащил и
распорол медведю  брюхо. Тут все кинулись пули  искать. Одну  в самом сердце
нашли  - это уж  точно Васина была, -  а две  в заднице сидели. Вот  тебе  и
снайперы! Смех и горе, а не стрелки! Потом Михаил  Михалыч говорил: "Надо  у
него желудок посмотреть. Чем  он питался,  узнать". Вася разрезал желудок...
Знаете, что там было? Кислой капусты шматок и пять окурков.  Он, наверное, с
голодухи и забрел в лагерь.
     Но  рассказы рассказами,  а встреча  в темноте  нос к  носу с  хозяином
Арктики никому не улыбалась. И тайный страх гнездился в глубине души каждого
из нас и при выходе на исследовательские площадки, и во время "экскурсий" на
аэродром, и особенно при посещении... туалета.
     Не случайно несколько дней спустя,  10 декабря, Макар Никитин записал в
вахтенном журнале: "Темнота вносит много  неудобств.  Наружные  работы можно
производить  только с  освещением.  Человек  привыкает ко всему.  И  с этими
неудобствами  можно мириться. Но вот с постоянной угрозой встречи с медведем
никак не  свыкнешься.  И это отравляет  наше существование. В темноте  очень
легко столкнуться  с  медведем.  Поэтому всегда приходится  держать наготове
оружие и все время оглядываться по сторонам".

     4 декабря

     Заболел  Щетинин.  Знобит.  Больно  глотать. Температура  38  градусов.
Посмотрел горло - фолликулярная ангина.
     Назначил ему кучу лекарств,  полоскание  и, конечно,  постельный режим.
Жора лежит хмурый. Ругает последними словами свое горло, будто оно виновато.
Но  больше всего  его  огорчает, что  Гудкович остался  без помощника, ведь,
кроме  двоих,  больше  некому  выполнять  обязанности  метеорологов.  Я  его
успокаиваю, что Зяма молодой, выдюжит, а если не выдюжит - поможем.
     - Может, мне все таблетки сразу проглотить, тогда быстрей поправлюсь?
     - Попробуй, - заметил, не отрываясь от ключа, Курко. - Думаю, что после
этого у доктора будет одним пациентом меньше.
     Издательство Главсевморпути в 40-х годах выпустило целую серию отличных
книг об Арктике. Здесь и Нансен, и Амундсен и Грили, и Стефансон. У Мих-Миха
и  Никитина  с  собой  целая библиотека,  и  я  при  каждом  удобном  случае
досконально изучаю  дневники  маститых полярных исследователей. Но какую  бы
книгу я ни раскрыл, обязательно  встречаю упоминание о цинге. В  старину она
была постоянным спутником экспедиций.
     Сегодня после ужина забрался в  мешок, открыл  "Путешествие в  Северные
страны" Ламартиньера. Дошел  до места о  том,  как  он расписывает  симптомы
поразившей  его  цинги: "Распухло горло, и  сильно  повысилась  температура.
Десны мои распухли, и из них обильно сочилась кровь. Зубы расшатались, и мне
казалось,  что они сейчас выпадут, а это  мешало  мне есть что-либо твердое.
Тело  мое  ослабло,  и  сделалась  изнурительная  лихорадка;  дыхание  стало
отрывисто, а  изо рта  шел  дурной запах,  и при этом  чувствовалась сильная
жажда". Не успел я дочитать последнюю страницу, как  в палатке появился Саша
Дмитриев. Вид у него мрачный.
     - Виталий, - сказал он угрюмо, - у меня начинается цинга.
     - Из чего же это следует?
     - Я тут  книжку  одну  твою  прочитал.  У  меня, точно,  все  признаки.
Слабость появилась, зубы шатаются, десны распухли и посинели.
     Я  знаю  некоторую Сашину мнительность и, чтобы рассеять  его опасения,
зажигаю  фонарь, внимательно осматриваю его десны и  даже  пытаюсь подергать
пальцами зубы. Все в полном порядке.
     -  Выбрось-ка все эти  глупости из головы, -  говорю я, пытаясь придать
тону побольше строгости. - Никакой цинги у тебя нет и быть не может.
     - А зубы?
     - Что, зубы?
     - Шатаются.
     - А ну еще попробуй пошатай пальцами.
     - И вправду  показалось,  -  говорит  Дмитриев, облегченно вздыхая. - А
десны почему синие?
     - Ты черничный кисель утром ел?
     - Целую кружку.
     - Вот они и почернели у тебя, - сказал я, едва удерживаясь от улыбки.
     Впрочем, у меня в глубине души шевелится червячок сомнения,  не заболел
бы действительно кто-нибудь цингой.  Конечно, в отличие от врачей экспедиций
прошлого мне  не  только известна  ее  причина, но в  моем аптечном арсенале
имеется  внушительный  запас  всевозможных  витаминов,  и  в  первую очередь
аскорбиновой  кислоты   -  главного  средства  от  недуга.  Ведь  именно  ее
отсутствие в  пище  и  вызывало тяжелые страдания, а порой  гибель  отважных
путешественников. Помимо таблеток витамина "С" у нас еще  достаточно свежего
мяса, рыбы, а в палатке Сомова в отдельном спальном  мешке хранится  немного
репчатого  лука и чеснока.  В  целях профилактики ежедневно перед  обедом  я
заставляю каждого  проглотить по  две  порции  всевозможных витаминов.  Пока
помогает.
     Однако мои  товарищи  принимают их  довольно  неохотно, и  я то  и дело
обнаруживаю желтые шарики витаминного  драже то под тарелкой, то в хлебнице,
то  под клеенкой. Поскольку  мои  уговоры ни  к чему  не приводят,  я  решил
принять крутые меры.
     - Вот  что,  друзья  мои,  так  дальше  дело  не пойдет,  -  сказал  я,
обратившись к обедавшим,  стараясь придать  своему голосу как  можно  больше
строгости. - Если  не будете принимать витамины, пожалуюсь Михал Михалычу. И
не думайте, что  этим делаете мне одолжение. Не хватает, чтобы кто-нибудь из
вас заболел цингой!
     -  Ну  что  ты  нас  пугаешь?  -  отмахнулся  Комаров,  относившийся  с
недоверием  к  любым  лекарствам. -  Не  ел я никогда  витаминов  и, видишь,
жив-здоров.
     - Чего ты, Михаил Семенович, зря шумишь, - сказал Яковлев. - У нас ведь
никакой зелени свежей нет. А ведь в ней все витамины.
     - Ну и что же, что  нет,  - не сдавался Комаров.  - Зато оленина свежая
есть и  рыба.  А  сухих овощей, каких хочешь, -  навалом. Я сам  у Саньки на
складе видел. Что же в них никакого "С" нет?
     -  Как  же нет! Конечно,  есть, -  невинно  улыбаясь, заметил Миляев. И
вин-це, и саль-це, и масли-це.
     - Ладно, - примирительно сказал  Ваня Петров. - Раз доктор сказал,  что
надо принимать  таблетки, значит, будем принимать. А ты, Виталий, взял бы да
просветил нас по части витаминов. Тогда бы и спорить никто не стал.
     - Это завсегда пожалуйста, - охотно согласился  я.  - Вот  только чайку
налью и могу прямо сейчас и рассказать.
     - Вот и прекрасно, - сказал, улыбнувшись, Сомов.
     - Итак, - начал я,  прокашлявшись для солидности,  - цинга, или, как ее
еще называют, скорбут, что  по-древнедатски значит "болезнь рта и  желудка",
известна  довольно давно. Еще  во  времена Людовика  IX,  которого  прозвали
Святым,  во  время  похода  крестоносцев  в  Египет,  эту  загадочную  хворь
обнаружил  и  довольно  подробно  описал   ее  симптомы  французский  лекарь
Жуанвилль. Однако по-настоящему ею  заинтересовались только в средние века -
в эпоху бурного развития мореплавания и Великих географических открытий. Она
свирепствовала  на  кораблях Колумба  и  Магеллана. Она  едва  не  заставила
повернуть вспять Васко да Гаму,  лишившегося  из-за цинги почти  двух третей
экипажей каравелл, обогнувших мыс Доброй Надежды. От цинги сильно пострадала
экспедиция Беринга. И  сам начальник стал ее жертвой. Впрочем, цингой болели
не  только  моряки.  От нее вымирали целые поселения  на Крайнем Севере, она
свирепствовала среди народностей, населявших Гренландию  и северные  окраины
Евразии и Америки. Цинга была бичом полярных путешественников. Например,  из
пятидесяти двух человек, входивших в состав  Великой Северной экспедиции под
командованием лейтенанта Ласинуса, осталось  в живых всего девять. Остальных
погубила цинга. Но что было причиной этого тяжкого заболевания? Что вызывало
этот недуг, от которого начинали кровоточить десны, расшатывались зубы, тело
покрывалось   черными   пятнами  излияний?   Отчего  постепенно  развивалась
слабость, апатия, человек быстро терял силы  и нередко погибал, не зная, как
бороться с этим таинственным врагом?
     Среди  врачей и путешественников того  времени  царило  убеждение,  что
цинга возникает из-за долгого действия холода и сырости, недостатка движения
и  плохого настроения.  По  мнению  некоторых  медиков,  она была  столь  же
заразительна, как чума  или  оспа.  А,  например, Де-Лонг, капитан  печально
известной "Жаннетты", был убежден, что корень зла в талой воде, которую пьют
полярные путешественники. Несмотря на трудности с топливом, Де-Лонг приказал
смастерить специальный  перегонный  куб, с помощью которого  экипаж  получал
пресную воду. Он даже записал в своем дневнике примерно следующее: "Если нам
посчастливится вернуться, избежав случаев цинги, я припишу это исключительно
чистой воде, которую мы пьем".
     А  вот русский  морской  врач  А. Бахерах  в 1786  году  в  специальном
трактате "Практическое рассуждение о цинготной болезни" высказал мысль,  что
"цинга  сама по  себе никак не прилипчива" и  появляется  лишь  тогда, когда
"пища бывает долгое время употребляема  без всяких  трав или  произрастаний,
без капусты, различных кореньев, репы и земляных яблок".
     В середине XVII века морским врачам удалось установить, что цинги можно
избежать, если к  обычной пище регулярно добавлять свежие  овощи, фрукты или
просто их соки. А в 1803 году после опытов  хирурга Джемса Линда на кораблях
британского   флота  в  качестве  средства  против  цинги  стали  с  успехом
использовать лимонный сок.
     Но должен сказать, что  судьба сыграла с этим отличным противоцинготным
средством  злую  шутку.  В 1860  году  Британское адмиралтейство получило от
торговых компаний большую партию  лимонов. И хотя морякам регулярно выдавали
выжатый  из них  сок,  цинга  снова подняла  голову, и престиж  лимонов  был
надолго  подорван.   Лишь  впоследствии   оказалось,   что  купцы  поставили
британскому флоту не вест-индские,  как обычно, лимоны, богатые аскорбиновой
кислотой, а средиземноморские, в которых витамина было ничтожное количество,
и прежняя норма сока не могла предотвратить заболевание.
     В 1880 году русский физиолог Николай Иванович Лунин в своей диссертации
"О значении  неорганических солей для питания животных" впервые доказал, что
организму помимо белков, жиров, углеводов  и минеральных солей  также крайне
необходимы какие-то особые вещества. Тридцать лет спустя польскому биохимику
Функу  удалось получить  из рисовых  отрубей вещество,  которое  спасало  от
гибели голубей  заболевших  невритом. Это  вещество  Функ назвал  витамином.
Первая  половина  этого слова -  "вита"  значит  по-латыни "жизнь".  Аминами
называют вещества,  которые  образуются  при  замещении  атомов  водорода  в
аммиаке  углеводородными  группами. Короче  говоря,  витамин значило  "амины
жизни". Семейство  витаминов быстро пополнялось. Их стали обозначать буквами
латинского алфавита - А, В, Д, Е, Р и т. д. Что же касается цинги, то вскоре
было установлено, что в ней повинно  отсутствие  в пище вещества, названного
по предложению французского профессора Дремманда витамином "С". В 1928  году
венгерский ученый  Сцент  Дьорди  выделил этот  витамин из листьев капусты и
назвал  его  аскорбиновой  кислотой,  т.  е.  кислотой  против  скорбута.  В
1933-1934  годах ученые  установили  ее  химическую  структуру,  а  затем  и
синтезировали  искусственным  путем. Витамин  "С" играет  важнейшую  роль  в
жизнедеятельности    организма.    Он    участвует    в   окислительных    и
восстановительных процессах,  регулирует  деятельность многих органов. Но, к
сожалению, природа устроила так, что человек - единственное, если не считать
морскую  свинку,  млекопитающее,  организм  которого  не  может  производить
аскорбиновую кислоту, и ее приходится регулярно вводить с пищей.
     Обычно аскорбиновую  кислоту мы  получаем с овощами, фруктами  и прочей
зеленью. В некоторых из них, например в петрушке, репе, хрене, зеленом луке,
содержится  примерно  100-150 миллиграммов  аскорбинки  в  ста  граммах.  Но
особенно щедро природа наградила аскорбиновой кислотой шиповник. Например, в
ста граммах сухого шиповника витамина "С" почти 1500 миллиграммов.
     Правда,  встречаются  среди  растений  настоящие  рекордсмены по  части
витамина "С".  Есть такая вест-индская вишня мальпигия пуницифолия. Так вот,
в ее зеленых плодах содержится более трех  тысяч миллиграммов  витамина "С".
Впрочем, это уже лирика.  К  сожалению, наши  сухофрукты и сухоовощи напрочь
лишены  аскорбинки.  Да  и  в  замороженной  рыбе  и  оленине тоже  едва  10
миллиграммов наберется.
     - А что  же  ты, доктор, про картошку  молчишь?  Сколько я  читал  книг
арктических путешественников, все ее наперебой расхваливают как наипервейшее
средство от цинги. А Джек Лондон? Помнишь его рассказ "Ошибка господа бога"?
Так  ведь Смок и Малыш с  помощью  свежей  картошки целый поселок от  смерти
спасли, - сказал Яковлев.
     - Знаешь,  Гурий, я  думаю, Лондон  малость преувеличил чудодейственные
свойства картошки. Ведь  в ней  аскорбинки  не  больше  десяти  - пятнадцати
миллиграммов.  А вот настой хвои, которым они отпаивали заболевших цингой, -
это  действительно целебное средство.  В хвое сосны, пихты, ели аскорбиновой
кислоты не менее двухсот миллиграммов.
     - А как ты, Виталий, смотришь на арктические травки? - спросил Щетинин.
- Помню,  нам доктор на зимовке давал для профилактики цинги ложечную траву.
Она повсюду в тундре встречается.
     - И правильно  делал, если  таблеток не было.  Кстати, помимо  ложечной
травы, которую еще называют  арктическим хреном,  витамин  "С"  имеется  и в
щавеле, и в  дуднике, и в луке-скороде, да и в других арктических растениях.
Пожалуй, особенно много его в листиках карликовой осины и ивы.
     Я так  увлекся, что, если бы не деликатное покашливание Сомова,  лекция
грозила бы затянуться до ужина.
     - Итак,  заканчиваю,  -  сказал  я,  посмотрев  на часы. -  Сколько  же
человеку  требуется  витамина  "С",  чтобы  не заболеть  цингой?  В  обычных
условиях достаточно  пятидесяти - семидесяти миллиграммов. Но в Арктике, как
полагают  специалисты,  нужно  не менее  ста  пятидесяти,  а  то  и  двухсот
миллиграммов аскорбинки ежедневно. Так  что, друзья мои,  смиритесь и  ешьте
витамины. Вкусно, питательно, полезно.


     НОВАЯ КАЮТ-КОМПАНИЯ

     Палатка  кают-компании,  восемь  месяцев  служившая  верой  и  правдой,
окончательно обветшала.  Солнце  и дождь,  ветер и снег доконали ее. Газовые
плитки,  паяльные лампы и  новые примусы - ничто не помогало: тепло уходило,
как  вода  через сито.  Почерневшая,  закопченная  бязь  внутреннего  полога
провисла  под  тяжестью  льда,  скопившегося  между ним  и  наружным тентом.
Грязные языки наледи высоко поднялись по стенкам. Попытка  утеплить палатку,
обложив  ее  снегом, потерпела неудачу. От кухонного чада,  запаха пропана и
бензина стало нечем  дышать, слезились глаза и першило в горле. Теперь никто
не   задерживался  в  кают-компании  после  ужина.  Наскоро  перекусив,  все
торопились разойтись по домам.
     В один  из вечеров, когда за стенами бушевала  пурга  и в кают-компании
было как-то особенно холодно и  неуютно, Сомов сказал, задумчиво  постукивая
мундштуком папиросы:
     - А  что, Макарыч,  может,  попытаемся  для  кают-компании использовать
фюзеляж самолета?
     -  Не дотянем, - сказал Никитин. -  От  самолета  до лагеря,  наверное,
километра полтора, а  то и  больше. Весит он тонн двадцать, не меньше. Наших
одиннадцати человечьих и трех собачьих сил маловато.
     - А почему двадцать тонн? - живо отозвался Комаров. - Хвост и плоскости
можно отрубить.
     - И сколько же он тогда будет весить?
     - Тонн восемь, но зато кают-компания будет  классная.  А доктору камбуз
оборудуем, - загорелся идеей Комаров.
     - Тогда, Михаил Семенович, зови весь народ в кают-компанию.
     - Ну как? Сделаем? - спросил Сомов, когда все собрались.
     Предложение Сомова было единодушно поддержано,  и, не откладывая дело в
долгий ящик, все, кроме вахтенного радиста, отправились к месту,  где  лежал
разбитый самолет.
     Ветер,  налетая порывами,  швырял  в лицо горсти колючего  снега.  Тучи
низко  нависли  над застывшим  океаном. И  лишь  далеко  во  мраке  сверкала
звездочка  фонаря на  радиомачте. Дорога казалась  бесконечной, какой всегда
бывает  невидимая  ночная дорога.  Только  пес  Ропак,  всеобщий  баловень и
любимец, радостно носился вокруг нас.
     За  невысокой грудой торосов мы  увидели  смутные очертания  самолетных
останков.  Грустно   было   смотреть  на  эту  безжизненную  груду  металла,
полузасыпанную снегом. Самолет лежал чуть на боку. От страшного удара  о лед
правый мотор оторвался, откатившись далеко в торосы. Край крыла обломился, и
из него торчали погнутые нервюры.
     - Да,  печальный видок, - сказал Щетинин, тщетно  пытаясь  прикурить на
ветру. - Боюсь, не по плечу нам работа. Силенок больно маловато.
     - Что это  ты,  Ефремыч, расскрипелся? -  сказал  Дмитриев.  -  Вот иди
послушай, как тут Зяма расписывает, прямо душа радуется.
     -  А почему бы  и не помечтать? - сказал Гудкович  весело.  - Еще такую
кают-компанию построим, что любо-дорого... Затянем стены брезентом, проведем
электричество, радио,  развесим картинки  из журналов,  разведем  примуса, и
доктор сварит грог. А? Красотища!
     - Чего  травите. Работать  надо,  -  сказал Комаров, уже  обследовавший
самолет со всех сторон.
     - Перво-наперво, Михал Михалыч, надо выгрести снег из фюзеляжа. Его там
видимо-невидимо.
     Мы  взялись  за  лопаты,  а  Сомов,  Комаров  и  Никитин,  вооружившись
топорами, полезли на плоскости. Удержаться на обледеневшем металле оказалось
не простым делом. Пришлось стать на четвереньки. Сомов поправил  сползший на
глаза  капюшон  и, размахнувшись,  ударил топором  у основания крыла.  Глухо
звякнув, лезвие вонзилось в дюраль. Меховые куртки стесняли движения, топоры
быстро тупились.  Было  уже далеко  за полночь, а  плоскость была разрублена
едва  до  половины.  Все  выбились  из  сил.  Несколько дней  подряд  каждую
свободную минуту  посвящали самолету. Наконец,  когда  обе плоскости и хвост
оказались  на снегу,  все  радостно вздохнули. Впрочем,  наша  радость  была
преждевременной. Настоящая работа была еще впереди.
     Утром 17 ноября,  подкрепившись горячим какао и получив для поддержания
сил по плитке  шоколада, все отправились к самолету. В лагере остался только
дежурный, чтобы в случае подвижки льда было кому подать сигнал тревоги.
     Для  начала надо  было  вытащить  фюзеляж  из  сугроба на твердый наст.
Очистив путь  от ропаков и бугров, засыпав  ямы, разровняв мешавшие сугробы,
все  заняли  заранее распределенные  места: двое у хвоста,  остальные  вдоль
самолета. Но как  мы  ни старались,  как ни тужились, фюзеляж словно врос  в
сугроб. Попытка за  попыткой  -  и все безрезультатно.  Было отчего прийти в
отчаяние. И вдруг, о радость, не выдержав натиска, махина скрипнула и нехотя
сдвинулась с  места. Сантиметр  за  сантиметром выползал  фюзеляж  из цепких
объятий сугроба.
     Однако трудности только начинались,  и где-то в глубине души шевелилось
сомнение: хватит ли у нас сил перетащить самолет  к  лагерю через сугробы  и
торосы? Вспыхнул  фонарик, и  луч  его заскользил  по  лицам,  выхватывая из
темноты  то  заиндевевшую  бровь,  то  поседевшую  от  изморози  бороду,  то
поблескивающие   из-под  капюшона   глаза.   Брошенная   на  снег  папироска
рассыпалась веером искр. Ветер подхватил их и унес за сугробы.
     Отдохнув, мы с новым упорством  принялись за  работу, но сил наших было
явно маловато. После многих часов работы проделанный нами путь  не  превышал
каких-то жалких пятнадцати метров. Скептики тут же  подсчитали, что с такими
темпами нам хватит  дела на  три  с половиной месяца.  Мы долго ломали  себе
голову, что предпринять.
     - Эврика! - вдруг воскликнул Гудкович. - Давайте поставим носовую часть
фюзеляжа на нарты. А за хвост будем толкать.
     До чего же все гениально просто!  Как  ни  хотелось  нам  немедленно на
практике проверить  Зямину идею,  наши силы иссякли. Штурм пришлось отложить
до завтра.
     18 ноября, наскоро позавтракав, Комаров и Курко  притащили с  запасного
склада в мастерскую длинные чукотские нарты. Все деревянные детали рамы были
тщательно  связаны  сыромятными  ремнями  и  медной проволокой, каждый копыл
укреплен  в  гнезде.  Для  проверки прочности  нарты  пару раз приподняли  и
бросили  на пол.  Довольные результатом своей работы, "ремонтники"  вытянули
нарты на улицу, и Курко, вооружившись старым полотенцем и кастрюлей с водой,
принялся "войдать"  полозья.  Намочит  полотенце,  проведет  им по  стальной
набивке полоза,  а  тридцатипятиградусный  мороз  мигом  превращает  водяную
пленку в  ледяную пластинку. Вскоре слой льда  достиг нужной толщины,  и оба
мастера согласились, что "все в ажуре"
     И  вот  снова  и снова мы безуспешно пытались поставить нос фюзеляжа на
нарты.  Сколько же тонн в этой махине? Даже если всего восемь, то на каждого
из  нас приходится  почти тысяча килограммов. Не многовато ли?  Наконец  еще
одна попытка. Кажется, мышцы вот-вот лопнут  от напряжения.  Но  на этот раз
удалось подсунуть нарты под нос фюзеляжа. Они скрипят под тяжестью груза, но
выдерживают.  Перекур... Мы  впрягаемся  в постромки и под  команду Мих-Миха
"Раз-два, взяли!" - тянем что есть мочи. Сердце колотится, как овечий хвост,
несмотря на  тридцатипятиградусный  мороз, по лицу катятся  горячие струйки,
спина взмокла от пота, ноги увязают в снегу.
     - Еще раз взяли!
     Нарты чуть  шевельнулись. Мы напрягли  силы, и вот  нарты стронулись  с
места и все быстрее заскользили по насту. Единым  махом мы преодолели метров
тридцать и, задыхаясь, обессиленные, повалились на снег.
     Двое суток продолжалась  эта адская  работа. У  меня не было весов, но,
наверное, мы потеряли в весе килограммов по шесть.
     Как понятны сейчас слова, сказанные некогда Руалом  Амундсеном: "Первое
условие, чтобы  быть полярным  исследователем, - это  здоровое и  закаленное
тело... Всеми моими удачами  я обязан главным образом  тщательной тренировке
моего  тела, а также суровым годам учения, предшествовавшим моему знакомству
с действительностью полярной пустыни".
     Наконец  в  последнем усилии мы  притащили  фюзеляж к  центру лагеря  и
втолкнули  зеленую дюралевую сигару в  глубокий  котлован, вырытый до самого
льда по соседству с кают-компанией.
     Рассевшись вокруг, мы с каким-то  недоверчивым удивлением  разглядывали
убегающие в темноту две глубокие колеи,  оставленные полозьями. Вооружившись
лопатами, мы  принялись забрасывать самолет снегом, пока усилившийся  ветер,
перешедший  в  пургу,  не разогнал нас  по домам. Но  ненадолго.  У радистов
ветром  повалило мачту, и они прибежали за помощью. Едва  передвигая ноги от
усталости, мы поплелись  к  радиопалатке. Мачта лежала на снегу. Придерживая
мачту  за стальные тросы-растяжки, радисты  осторожно приподняли  ее длинный
гнущийся ствол,  но тут  Курко  поскользнулся, и мачта, вырвавшись  из  рук,
согнулась  и,  звонко  треснув,  обломилась  в  самой  середине.  Ее  конец,
увенчанный фонарем, воткнулся в снег. На вторую  попытку сил уже не хватило,
и радисты смирились с перспективой работать пока на одной мачте.
     Почти  весь  конец ноября мы были загружены подготовкой лагеря  к зиме:
строили  стеллажи  для  продуктов,  утепляли  палатки,   возводили  снеговые
павильоны.  Гидрологам потребовалась вторая  лунка для  проведения очередной
серии  океанологических  наблюдений,  и  они целыми  сутками долбили пешнями
неподатливый, крепкий, как бетон, лед. А тут еще Комаров захворал.
     В результате благоустройство новой кают-компании затянулось до середины
декабря. Наконец фирма "Комаров и  сыновья" изготовила великолепный овальный
стол. Ящики  с  пятнадцатисуточными  пайками, служившие стульями  в  течение
многих месяцев, заменили скамьями. Дни напролет из  фюзеляжа неслись дробный
стук молотков  и визжание  пилы.  Торжественный  день открытия кают-компании
приближался.  Дюралевые  стены,  разрисованные  инеем,  Яковлев  с  Петровым
обтянули плотной  зеленой тканью. Толстый брезентовый полог,  обшитый  слоем
портяночного сукна, разделил грузовую кабину самолета на две половины. Сразу
стало "морально" тепло.
     Но особенно хорош камбуз.  Он  разместился  в  штурманской  рубке.  Тут
комаровский талант рукодела проявился во всем блеске. На штурманском столике
Комаров укрепил обе газовые плитки, слева установил заново сколоченный стол,
покрытый  толстой  фанерой. А  под столом висели  всевозможные  полки  - для
чистой посуды, столовых  приборов, крючки для  шумовок и половников, шкафчик
для специй. Газовый  баллон  исчез за переборкой в пилотской. Теперь  мне не
надо  было каждый раз  расчищать снег,  чтобы попасть на  камбуз.  Вход  был
закрыт обычной дверью.
     Повару для удобства  Комаров сколотил  пару высоких табуреток - о них я
мечтал два с лишним месяца.
     Однако  оставалось последнее "но":  как и  чем  обогреть  эту дюралевую
махину?  Пока  сообща  решалась  эта   немаловажная  проблема,   я   занялся
обустройством  своего  нового обиталища.  Уложил миски в стеллаж,  расставил
банки  со специями, отчистил газовые плиты от жира и копоти,  покрывавших их
толстым слоем. Наведя порядок, я включил все четыре  конфорки и, усевшись на
новую табуретку, блаженно вытянул ноги.
     И  вдруг меня словно  осенило! "Самолет!  Это  ведь  тот самый Си-47  с
бортовым номером Н-369, который я  не забуду  всю  свою  жизнь. Ведь с  этой
машины  я  с Андрюшей Медведевым  полтора  года назад прыгал с  парашютом на
Северный  полюс.  Как  это до  сих  пор  не пришло мне  в  голову? Ну штучки
выкидывает судьба с человеком! Оказаться в  роли повара на кухне,  в которую
превратилась эта прекрасная, гордая машина!"


     ПРЕДЛОЖЕНИЕ

     Люди отправляются в дальние, неведомые страны по разным причинам: одних
побуждает к  тому  просто любовь к приключениям,  других  - неутомимая жажда
научных   исследований,   третьих,  наконец,  влечет  в  отдаленные   страны
таинственность и очарование неизвестного.

     Э. Шеклтон. В сердце Антарктики

     8 декабря

     Курко  появился  в  кают-компании  перед самым  ужином.  Я  едва  успел
наложить  в миски аппетитный  омлет  из яичного порошка с беконом  и жареным
луком, когда Костя возник на  пороге и молча положил на  стол  перед Сомовым
радиограмму. В этом не было ничего особенно необычного, но меня что-то сразу
насторожило. То  ли выражение лица, показавшееся нарочито многозначительным,
то  ли  сбитая второпях на  затылок его старая,  вытертая  пыжиковая шапка с
одним опущенным ухом.
     Сомов прочел радиограмму, поднял глаза и, словно изучая, обвел взглядом
сидящих за столом.
     -  Так  вот  какие  дела,  друзья  мои,  -   начал  он.  -  Руководство
Главсевморпути  приняло  решение продлить работу нашей станции еще  на  один
год.
     Все впились глазами в Сомова, понимая, что это лишь присказка, а сказка
еще впереди. И мы не ошиблись.
     - Необходимо сохранить  преемственность в работе, -  продолжал он,  - и
требуется несколько добровольцев для работы еще на год. Пусть об этом каждый
серьезно подумает. Торопиться не надо. Дело, сами понимаете, ответственное и
нелегкое. Все устали, намучались. Но кому-то  остаться все  равно  придется,
раз  для дела необходимо.  В  общем, тех, кто согласен продолжать дрейф, жду
завтра утром.
     Доужинали наспех и разбрелись по палаткам.
     Пока  я  перемыл  посуду,  заготовил  для дежурного запас  консервов на
завтрак, мои  сопалатники уже легли. Зяма, забравшись с головой во  вкладыш,
"думал  думу  свою".  Саша,  кряхтя  и  поругиваясь,  возился  за   ситцевой
занавеской, которой он отделил свой закуток.
     Я присел  к столу  за растрепанный роман из рыцарской  жизни, но  глаза
бездумно  скользили  по  строчкам.  Захлопнув книгу,  я  последовал  примеру
товарищей. Но, конечно, мне было не  до сна.  Еще  в  кают-компании я принял
твердое  решение:  остаюсь.   Но   теперь   меня  одолевали  сомнения.  Ведь
согласиться  - это значит еще на  целый год остаться среди льдов. До чего же
удобно,  когда   решения  за  тебя  принимает  "дядя".  Другое  дело,  когда
ответственный шаг надо сделать самому.
     А что же вообще заставило меня отправиться на станцию? Пожалуй, впервые
за много  месяцев  я задал себе  этот  вопрос.  Из опыта двух высокоширотных
экспедиций я отчетливо представлял,  какая "райская  жизнь" ожидает  меня на
СП. Я уже на  практике был знаком  с торошениями и разломом льдин, житьем  в
холодной палатке, свирепым  морозом и пургой в разных видах. Лишь о полярной
ночи знал понаслышке. Кстати,  большинство путешественников расписывали ее в
самых мрачных красках.
     Что же  касается  благ,  то  перспектива на  их получение  была  весьма
сомнительной. Слава, чей манящий блеск так влечет многих людей? О ней нечего
было даже мечтать.
     И все  же предложение участвовать в дрейфе станции "Северный полюс-2" я
принял  с  нескрываемой  радостью. Я расценил  его  как  великую  честь, как
огромное доверие,  оказанное  мне, почти  юноше, которому вручалась забота о
здоровье, а может быть, и жизни людей, выполнявших большой важности задание.
     И конечно,  меня  влекли  и  необычность, и сложность  самой работы  на
дрейфующем  льду,  и возможность участвовать в познании  природы  в одном из
самых загадочных мест планеты  - у  полюса относительной недоступности. Ведь
недаром гласит  латинская пословица:  "В  неведомом таится  манящая сила"  -
"Omne ignotum pro magnifico".
     "Пожалуй,  самое  сильное чувство, движущее родом человеческим, сильнее
чувства голода и любви, -  писал Дж.  Финней в своем  фантастическом  романе
"Меж двух миров", - это любопытство, неодолимое желание узнавать.  Оно может
стать  и  нередко становится целью всей жизни". Наверное,  именно здесь,  на
льдине, я стал понимать жизнь в ее каком-то другом, особом измерении. Только
теперь  мне  стали  доступнее  великолепные  романтически-философские строки
Уильяма Блейка:

     В одно мгновенье видеть вечность,
     Огромный мир - в зерне песка,
     В единой горсти - бесконечность,
     И небо - в чашечке цветка.

     Мои размышления неожиданно прервал Дмитриев:
     - Виталий! Ты не спишь? - раздался его голос из-за занавески.
     - Сплю, - ответил я сердито и в подтверждение захрапел.
     Но Дмитриев не унимался:
     - Врешь ты  все. Ведь  не  спишь.  А я, знаешь,  решил  согласиться  на
предложение Мих-Миха. Может,  и  ты  за компанию останешься?  Ты же  человек
молодой,  холостой. Другое дело  - Зяма. Он у нас молодожен: только накануне
отлета на станцию он со своей Надеждой расписался.
     - Ладно, уговорил,  - сказал я, перевернувшись на бок и выплевывая пух,
постоянно вылезавший из швов вкладыша. - А теперь давай спать.
     Наутро чуть  свет мы отправились к Сомову. У  самого порога  нас догнал
Зяма. Похоже, что и он почти не спал в эту ночь. Лицо у него осунулось, щеки
запали, глаза покраснели. Видно, нелегко далось ему решение.
     - Ура! - не сдержавшись, воскликнул Дмитриев. - Ай да Зяма! Вот Мих-Мих
удивится, когда мы к нему всей палаткой в полном составе заявимся.
     Но  Сомов  не  удивился.  Он лишь серьезно взглянул на нас  усталыми от
ночного  дежурства  глазами,  и негромко  сказал: "Хорошо  все  обдумали? Не
поспешили?"
     Через два часа  в Москву ушла радиограмма: "Продление дрейфа еще на год
одобрено  коллективом станции. Продолжение  дрейфа дали  согласие:  Волович,
Дмитриев, Гудкович, начальник СП-2 Сомов. Наши  координаты  на 9 декабря: 80
градусов 30  минут  северной  широты  и  196  градусов  54  минуты восточной
долготы".
     Сбросив с плеч тяжкий  груз сомнений, мы  разбрелись по рабочим местам.
Гудкович  направился  на  метеоплощадку,  благо  подошел  очередной  "срок".
Дмитриев, вооружившись пешней, исчез в рабочей палатке гидрологов, где его с
нетерпением  ждал  Макар  Никитин.  А  я,  следуя давно  намеченному  плану,
готовлюсь заняться наукой. Сегодня это исследование температурного режима  в
палатках, как  неутепленных, так  и  утепленных.  Погода в самый  раз: мороз
сорок пять градусов, с ветерком, от которого продирает аж до самых костей.
     Первой  у  меня  на  очереди  комаровская  палатка  -  мастерская.  Она
единственная в  лагере  не имеет снежной  обкладки.  Температура в ней минус
тридцать  два. Следующий объект - палатка ледоисследователей. Они, горемыки,
несмотря  на  мороз, с утра торчат на  своей дальней площадке,  и  газ  в их
жилище не горит  уже часа два. Палатка у них  тщательно  обложена  толстыми,
сантиметров в сорок,  кирпичами, вырезанными из  плотного  снега.  Благодаря
этому в ней значительно теплее - всего минус двадцать. Но  зато стоит зажечь
горелки, как через десяток минут в ней станет действительно тепло и уютно.
     Навестив по дороге радистов, нет ли  новостей,  и заглянув на камбуз, я
завернул за стеллаж с  оленьими тушами. Здесь по секрету от всех,  выкраивая
время  между  обедами  и  ужинами, я  построил  эскимосскую снежную  хижину.
Возможно, коренной житель Гренландии  и не  признал  бы  в  этом  сооружении
знаменитую   иглу,   хотя   создавалась  она   в   строгом  соответствии   с
рекомендациями  Амундсена и  Стефансона.  Я  выбрал  высокий  ровный сугроб,
очертил на  нем с помощью колышков  круг диаметром  2,5 метра, потом нарезал
пилой-ножовкой  из  сугроба два десятка  снежных кирпичей размером  45х60х10
сантиметров,  уложил  по  кругу первый  ряд  и,  примерившись несколько раз,
аккуратно срезал снег по диагонали от верхней кромки первого блока до нижней
кромки глыбы, уложенной  рядом. В эту выемку я втиснул второй блок, а затем,
прижимая  друг к  другу, стал выкладывать  по спирали все остальные. Сначала
никак  не  удавалось  заставить  блоки  держаться   с  наклоном  внутрь.  Но
постепенно я  освоил  эту технику, и после пятой  попытки у  меня получилась
хижина с более или менее правильным  куполом. Затем я прорыл снизу туннель и
изготовил большой ровный кирпич "для входной двери". По рассказам Амундсена,
Расмуссена, Пири  и других  полярных  корифеев, в  такой  хижине  можно было
создать  настоящий  южный  "рай"  с помощью  небольшой  плошки  с  жиром.  Я
попытался  было  воспользоваться  такой  жировой  лампой,  заменив,  правда,
тюлений жир керосином,  но вскоре выскочил из хижины, чихая и кашляя. Видно,
и на это требовался специальный навык. Однако, задумав возвести хижину, я не
собирался туда  перебираться жить,  меня устраивала  и наша "аэрологическая"
палатка. Я  жаждал  подтверждения  прочитанному  о  теплозащитных  свойствах
снега, которые придают ему  пузырьки воздуха, разместившиеся между  ледяными
кристалликами.  А их  ни мало ни много девяносто шесть процентов.  Я  извлек
из-за пазухи спиртовой  термометр  и  вскоре с удовлетворением убедился, что
"корифеи" не лгут. Термометр показывал минус двадцать.

     12 декабря

     Никитин пришел на ужин мрачнее тучи.
     - Вот беда-то, доктор, - сказал он, глубоко затянувшись папиросой.
     - Что случилось, Макар  Макарыч?  - встревожился  я.  - Никак,  Мих-Мих
заболел?
     - Да нет. С Сомовым все в порядке. Вертушка утонула.
     Вот  это новость. Я  вспомнил, как ликовали  гидрологи, когда Трешников
осенью поставил на стол небольшой ящик и с загадочной улыбкой извлек из него
металлический цилиндр.
     - Это, друзья, презент  от  института -  автоматическая буквопечатающая
вертушка БПВ-2. Разработал ее небезызвестный вам  Юра Алексеев, а изготовили
ее в единственном экземпляре персонально для вас в институтских мастерских.
     Действительно, этот оригинальный прибор, сконструированный  талантливым
ленинградским инженером Алексеевым, имел множество достоинств. Он освобождал
гидрологов от долгих, утомительных вахт у лунки.  Его можно было опустить на
нужную  глубину,  и  датчики  автоматически  в  течение многих  дней  писали
направление и скорость течений.
     Гидрологи долго  готовились к  погружению  БПВ-2  в  лунку  и  вот  уже
несколько  дней ходили  именинниками,  потирая руки в ожидании, когда к  ним
наконец  попадет первая лента для расшифровки.  И вот сегодня, когда Никитин
пошел  проверить  на   всякий  случай   "самочувствие"  вертушки,   ему   не
понравилось,  что  трос  не натянут. Охваченный дурным  предчувствием, Макар
кинулся к  лунке и потянул за трос. У него в руках остался оборванный конец,
вертушка исчезла. То ли трос оказался непрочным, то ли разъела его коррозия,
кто его знает? Потеря была невосполнимой.
     К довершению бед снова "скрючило" Комарова.  Это результат его неуемной
деятельности по устройству кают-компании.


     БУДНИ ЛЕДОВОГО ЛАГЕРЯ

     Дон-дон-дон.  Утомленный бессонной  ночью  дежурный,  дождавшись восьми
часов,  мерно  ударяет  железной палкой  по  куску  рельса, подвешенного  на
треноге. Открыв глаза, смотрю на  будильник. На нем всего три часа - видимо,
ночью  замерз  и  остановился.  Газ  не  горит: его  выключили  перед  сном.
Приходится  экономить,  так  как баллонов  привезли мало, не  рассчитали.  В
палатке  стоит адский  холод.  Отверстие вкладыша  у  лица  густо  покрылось
изморозью, образовавшейся  от дыхания. Ох,  не хочется вылезать  из  теплого
спального мешка. По уговору мы  зажигаем газ  по  очереди.  Сегодня  очередь
Дмитриева.
     - Саша, вставай! Подъем!
     Дмитриев высовывает голову из мешка:
     - Что,  уже  пора? Эх, жаль. Я такой сон  видел. Будто лежу  в Сочи, на
пляже. Солнце вовсю палит. Он сладко зевнул.
     - Вставай, вставай, не то на завтрак опоздаем! - безжалостно тороплю я.
     Саша  выскакивает из  мешка  и,  стуча  зубами,  чиркает  спичками  над
горелкой.  Голубоватый язычок  заплясал  над  плиткой.  Правда, от  него  не
становится  теплее, но  почему-то всегда приятнее одеваться  при  огне. Вещи
сложены в  заведенном порядке на ящике рядом с кроватью. Торопливо натягиваю
свитер,  меховые  брюки, куртку. С унтами дело обстоит  сложнее.  Отсыревшие
подошвы за  ночь превращаются в  камень. Ноги с трудом  удается  втиснуть  в
негнущиеся,  словно  деревянные   унты.  Несколько  энергичных  движений,  и
приятное тепло расходится по телу.
     Прихватив ведро, выхожу за снегом наружу. Оказалось, что это сделать не
так-то  просто. Вход в палатку засыпан,  и  выбираться из  нее  можно только
ползком. Пушистый снег забивается в унты, сыплется за воротник свитера, лицо
обжигает ветер. В мутной пелене едва виден огонек на радиомачте.
     Зачерпнув полведра снега, возвращаюсь в  палатку. Дмитриев уже поднялся
и  возится с  паяльной  лампой. Сейчас  будет тепло.  Подставив  ведро, Саша
старательно скалывает лед с подошвы унтов, а я, достав иголку с ниткой, чиню
прохудившийся вкладыш.
     К половине  девятого обычно все жители лагеря собираются  на завтрак. В
кастрюле, наполненной кипятком, отогреваются консервы,  весело распевают  на
плите  чайники.  Только хлеб не  успевает оттаять,  и  в  ломтях  то  и дело
попадаются  хрустящие  на зубах ледяные зерна.  Завидев меня,  вахтенный, на
которого  возложено приготовление утреннего завтрака, радостно потирая руки,
отправляется спать. А к девяти часам кают-компания окончательно пустеет, и я
остаюсь наедине с кастрюлями и шумовками.
     Но нередко по  утрам я навещал то ледоисследователей, то гидрологов, то
забегал к радистам.
     В рабочей палатке  гидрологов  уже  гудела лампа. На стеллаже  у  входа
темнел  десяток  полуметровых стальных  цилиндров с  крышечками-клапанами на
обоих концах.  Я знал, что они называются батометрами, что их сконструировал
Фритьоф Нансен (они так и называются - батометры Нансена) и что с их помощью
получают  на разной глубине пробы воды. На этом мои гидрологические познания
заканчивались,  и поэтому я  с большим  вниманием слушал объяснения, которые
деликатно, без назидательности давал Михаил Михайлович. Прикрепив батометр к
тросу, он отпустил стопор  лебедки. Бесшумно раздвинув черную, мертвую воду,
батометр исчез в глубине. За ним последовал второй, третий и т. д.
     -  А теперь, доктор, - сказал Сомов, надевая на трос грузик, похожий на
гирьку, - я пошлю "почтальона". Он добежит  до батометра, ударит по защелке.
Защелка  откроется, оба  клапана  автоматически захлопнутся,  и  батометр  с
пробой  воды  на  этом горизонте  под  собственной тяжестью  перевернется  и
повиснет на нижней защелке, а новый  грузик побежит и проделает  то же самое
со следующим батометром.
     -  Ну, это понятно,  а как  узнать  температуру  воды в  том слое,  где
находится батометр? Ведь пока вы его  вытащите наружу, температура наверняка
изменится.
     - Это сделать совсем не сложно, - сказал Сомов. - Этот вот термометр, -
он  показал на цилиндрик с  отверстиями, сквозь которые виднелась стеклянная
трубочка, - устроен весьма хитроумно. Его тоненький капилляр изогнут петлей.
А  чуть  выше  резервуарчика,  где находится  ртуть, капилляр  сужен.  Когда
термометр вместе с батометром переворачивается, ртутный столбик в этом самом
узком  месте  разрывается,   ртуть  переливается   в  противоположный  конец
капилляра  и фиксирует  температуру  воды  на данной  глубине. Там находится
второй,  так  называемый  вспомогательный термометр (атташе),  по показаниям
которого вводится  поправка к отсчету основного термометра. Она корректирует
изменения температуры, возникающие при подъеме батометра. Вот и все.
     Содержимое каждого батометра переливали в узкогорлую бутылку из темного
стекла  и переносили затем в  жилую  палатку. Половину ее  занимала походная
химическая лаборатория. Когда один гидролог стоял на вахте у лебедки, другой
занимался  анализами,  до  рези  в глазах  всматриваясь  в едва  видимые при
тусклом свете лампочки  деления на  стеклянной бюретке. В каждой  пробе надо
было  определить  содержание  натрия,  хлора,  фосфора  и других  элементов,
содержащихся  в  океанской  воде,  и,  конечно,  ее  соленость -  количество
хлористого  натрия,  растворенного  в  литре воды. Исследованиями  за  время
дрейфа  станции   Сомову   с  Никитиным   удалось   установить  удивительную
переменчивость  солености  поверхностных  вод  в  Ледовитом  океане. Она  то
увеличивалась,  когда  начиналось   активное  образование   льда  и  сильное
испарение, то уменьшалась в  периоды  обильного снеготаяния, при возрастании
влажности воздуха и значительных осадках.
     Особенно  тяжела была работа  во  время  пятнадцатисуточных  станций  -
комплексных  океанологических наблюдений. Гидрологи, поочередно сменяя  друг
друга, две  недели  подряд не покидали своего  поста у лунки. И  среди  этих
испытаний самым трудным была  необходимость по  двадцать раз выскакивать  из
палатки на  мороз и там, в кромешной темноте,  подняв над  головой анемометр
Фусса,  определять скорость  ветра  и,  подсвечивая  фонариком  флюгер,  его
направление.  Но, как это уже бывало не раз, выручила смекалка  Комарова. Он
зашел однажды вечером в палатку к гидрологам и с таинственным  видом положил
на  стол  длинную  металлическую  трубку,  на  конце  которой  был  укреплен
анемометр  и  какой-то белый  дюралевый  круг  с делениями и  большой черной
стрелкой.
     - Бачите, ще це таке? - сказал он удивленным гидрологам.
     - Не бачим.
     Комаров  поковырялся  в  вентиляторном  отверстии  на  куполе  палатки,
просунул   трубу,  что-то  подвинтил,  покрутил,   подсоединил  проводок   к
электропроводу  и  включил лампочку. И сразу  все стало понятно. Теперь,  не
выходя из  палатки, можно  было,  включив  лампочку-подсветку,  в  зеркальце
увидеть показания анемометра, а по стрелке определить направление ветра.
     За семь месяцев гидрологи  основательно потрудились. Полученные  данные
позволили  предположить,  что  в  район  дрейфа на глубинах пятьдесят -  сто
пятьдесят метров проникают тихоокеанские воды.
     Обширная научная  программа  включала в себя  изучение  растительного и
животного мира океанских вод, исследование грунта  дна океана и его  глубин.
Глубины океана измерялись гидрологами почти ежедневно.
     А  вопросами,  где  мы  находимся, куда  занесли  нашу  льдину  ветры и
течения,  был занят наш  "штурман" -  астроном  Миляев.  Без  его работы все
наблюдения,  сделанные  гидрологами,  "повиснут в  воздухе",  ибо надо точно
знать  координаты места, где производились замеры, где взяты пробы воды, где
измерена глубина.
     Поскольку астроном-наблюдатель не может работать в одиночку, ему придан
постоянный штат помощников: Гудкович, Дмитриев и доктор-повар.
     ...Сегодня моя очередь отбывать "повинность". Астрономическая  площадка
расположена рядом с кают-компанией  за невысоким  полукруглым заборчиком  из
снежных  кирпичей.  Я  устроился  на оленьей шкуре,  расстеленной  на снегу,
открыл журнал  наблюдений  и  отбросил  крышку хронометра.  Часы-хронометр -
главная ценность астронома.  Он  бережет их  как зеницу  ока,  ведь точность
хронометра  должна быть безукоризненной. Недаром  Миляев регулярно  навещает
радистов, каждый  раз терпеливо дожидаясь мгновения,  когда  в  репродукторе
раздастся сигнал точного времени, поданный обсерваторией в Гринвиче.
     - Готов? - спрашивает Миляев.
     - Готов, - эхом отзываюсь я.
     Миляев  приник  к  окуляру,  поймал  в  "перекрестье"  нужную звезду  и
прохрипел:
     - Приготовиться!
     Я   впился  взглядом  в  золотисто-матовый   циферблат  хронометра,  по
которому,  звонко  тикая,  спотыкаясь  на  секундах,  бежала  тонкая  черная
стрелка.
     -  Есть,  -  крикнул  Миляев, и я торопливо  занес в журнал  время, что
показывали  три стрелки  - часовая,  минутная  и секундная. Так  повторялось
бессчетное число раз. У меня застыли ноги, онемевшие от холода пальцы уже не
удерживали карандаш, а Миляев снова и снова повторял: "Приготовиться! Есть!"
     Когда Миляев  "в духе",  то  в промежутке между  наблюдениями он  может
увлеченно  прочитать краткую  лекцию по астрономии. За несколько дежурств  с
ним я  уже  научился  находить на ночном небе  Полярную  звезду, серебристые
крупинки  Плеяд,  сверкающих  близнецов  Кастора  и   Поллукса.  Но  обычно,
промерзнув до  костей, Николай Алексеевич мчится  к себе в палатку, заглянув
по дороге в брезентовый павильон, где мерно тикают самописцы магнитного поля
Земли.
     Вот  и  сегодня  день  выдался  "не  лекционный".  Спиртовой  термометр
показывает  сорок четыре, значит, на снегу  все пятьдесят. За полчаса мы оба
превратились  в  елочных дедов-морозов.  Бороды, усы, брови  -  все  бело от
густого  инея.  Наконец  он  "взял"  последнюю  звезду   и,  отпустив  меня,
вприпрыжку побежал определять наш сегодняшний адрес в Ледовитом океане.
     -  Миляев, неси координаты:  "срок"  подходит! -  крикнул,  выглянув из
палатки, Курко.
     "Срок"  -  это  значит Костя  уже  связался с береговой  радиостанцией,
постоянно следящей за нами, и готов передавать (это происходит четыре раза в
сутки) очередные  координаты, погоду и  традиционные  ОК, что  значит "все в
порядке".
     Половина  палатки занята широким столом с радиостанцией  ПАРКС-0.08, по
обеим  сторонам которого расположились две походные койки. Под  ними тяжелый
ящик с аккумуляторной батареей.  Ее  время от  времени  заряжают  с  помощью
ветродвигателя.  Если   же   ветра   нет,   радисты   запускают   бензиновый
одноцилиндровый движок.
     В  запасе у  радистов  был и  нестандартный рейдовый  передатчик. С его
помощью можно  было установить связь с радистами на мысе Шмидта. А на случай
"полундры"  в  тамбуре,  тщательно  упакованный, лежал  аварийный самолетный
радиопередатчик  с  ручным приводом и змеем  для подъема  антенны. Почти все
научные группы дрейфующей станции работают  впрок.  Материалы, добытые ими с
такими трудами, будут обработаны  специалистами  и  проанализированы  только
после  окончания   дрейфа.  Другое  дело  метеорологи.   Их  данные  ждут  с
нетерпением  синоптики на берегу. Наша информация открывает перед ними ранее
неведомые возможности. Сразу же повысилась точность метеопрогнозов.
     Работа  на камбузе  превращается в ежедневное  тяжкое испытание. Стенки
фюзеляжа великолепно задерживают ветер, но металл будто впитывает весь холод
полюса недоступности. Поутру температура на камбузе не многим  отличается от
наружной. Деревянный щит на полу покрывается толстым слоем льда. Лед всюду -
в бачках,  в мисках, в чайнике. Стены  и полки густо украшены белым пушистым
"мхом".
     С тихой грустью я вспоминаю  добрую старую, пропахшую борщами и жареным
луком КАПШ-2. Когда в ней становилось холодно, я накачивал до упора примусы,
и  они  в пять  минут нагоняли  жару.  Но о  примусах теперь придется забыть
навсегда. Дело в том,  что  они стали небезопасны.  После нескольких  недель
работы я с удивлением  обнаружил, что примусы не стоят "на ногах":  их днища
вздулись  и  превратились  в  полушария.  Выдолбив  во  льду соответствующие
"вздутию"  луночки, я установил  примусы вертикально.  Уж больно  хорошо  на
примусах было таять воду и  варить  борщ!  Но однажды Курко, взглянув на мои
приспособления, заявил, что я самоубийца и если у меня есть совесть, то я не
должен лишать станцию врача, а тем более кока.
     Конечно,  я и без  него  понимал,  что произойдет,  ежели пятилитровый,
полный бензина  бак  взорвется.  Но  то ли  по легкомыслию  молодости, то ли
полагаясь  на знаменитое  "авось" я  со  дня на  день  откладывал "изгнание"
примусов с камбуза. Но теперь их судьба была решена.
     Когда горят четыре конфорки, а дверца из камбуза в кают-компанию плотно
закрыта, терпеть еще можно. Но как только я водружаю на плитку баки с водой,
кастрюли  и  чайники, становится холодно, как  в погребе-леднике. На днях со
мной произошло  неприятное  происшествие.  Готовясь  к  обеду,  я  "наколол"
оленины  и говядины,  оттаял ее и,  добавив сухого  лука, чеснока, посолив и
поперчив,  приготовил фарш. Слепив несколько котлет, я  вдруг  почувствовал,
что пальцы совсем онемели и не сгибаются.
     Отморозить  руки в котлетном фарше - только этого не хватало! Попытался
растереть пальцы, но они уже плохо слушались. Я кое-как подцепил стоявший на
плитке чайник и выплеснул его содержимое в таз.  Камбуз мгновенно наполнился
паром. Не  раздумывая, я сунул руки в горячую воду.  Через некоторое время к
пальцам возвратилась  чувствительность,  а  я все не вытаскивал их из  воды,
сгибал, разгибал, наслаждаясь ощущением тепла. Вскоре  я  снова принялся  за
обед, но с этого дня на плитке постоянно стояла "кастрюля скорой помощи".
     В  общем,  работа  на камбузе доставляла мало  радостей. Но порой жизнь
среди закопченных  кастрюль, среди груд тарелок, покрытых остатками  жира  и
требовавших  уйму кипятку,  в  клубах  пара  и гари  от  пережаренного  мяса
становилась невыносимой.  И тогда я пел. Арии, романсы, частушки, популярные
песни.  Хотя  природа обделила  меня голосом, но, поскольку я  был  сам себе
певец  и  сам  себе  слушатель,  меня  этот  недостаток мало  смущал,  и  я,
аккомпанируя  себе ложками, отстукивая такт  ножами,  развлекался,  как мог.
Средство  помогло.  Плохое настроение,  хандра,  уныние -  все словно  рукой
снимало. Когда петь надоедало, я  принимался читать  стихи.  На  полке перед
самым носом у меня  постоянно лежал  истрепанный, с захватанными  страницами
томик  "Евгения  Онегина". Я то  и дело повторял  звучные пушкинские строфы,
пытаясь  выучить их наизусть.  Дело продвигалось довольно медленно. Впрочем,
торопиться мне было ни к чему. Впереди было еще столько обедов и ужинов.
     А  температура   воздуха   все   продолжала  понижаться.   Правда,   до
долгожданного "рекорда"  недоставало  еще  пяти  градусов, но  синий столбик
спирта в термометре уже не раз опускался к отметке "44".


     ПОТОП

     Ох  как не  хочется среди ночи  вставать  на  метеорологическую  вахту.
Гудкович сладко потянулся, взглянул на часы и, расстегнув "молнию" вкладыша,
протянул  руку под койку,  нащупывая  унты. Неожиданно пальцы  его коснулись
воды. Вода на полу палатки? Сон сняло как рукой. "Тревога!  - закричал Зяма.
- Вода в палатке!!"
     Еще  не соображая  со  сна, что  случилось, мы стремглав  выскочили  из
мешков, на ходу натягивая на себя брюки и свитеры.
     Если  под палаткой прошла трещина, она может быстро разойтись, и  тогда
из   нашего  жилища,   спрятанного   глубоко  под   снегом,   не  выбраться.
Протиснувшись в снеговой тамбур, мы выбрались наружу. В лагере царило полное
спокойствие. Только где-то вдали гулко потрескивал лед.
     Из-за камбуза показался Ваня Петров, дежурный:
     - Вы что это ни свет ни  заря поднялись? Бессонница, что  ли, мучает? -
спросил он, удивленно разглядывая наши полуодетые фигуры.
     - Ваня, ты ничего не слышал? -  сказал Дмитриев. - Кажется, льдина наша
треснула.
     - Это тебе со сна показалось. Никаких подвижек и в помине нет.
     - У нас всю палатку затопило водой.
     - Как затопило?
     - Вот так и затопило. Трещина прошла под палаткой, - сказал Дмитриев и,
повернувшись, нырнул в темноту тамбура.
     Мы полезли за ним. Воды на полу прибавилось.
     - Наверное,  все наши вещи намокли, - сказал  Зяма, стараясь дотянуться
до большого мешка с обмундированием, лежавшего на полу в ногах у кровати.
     - Черт с ними, с унтами, все  равно  они уже мокрые,  - произнес Саша и
смело шагнул вперед, разбрызгивая воду.
     Мы продолжали нерешительно топтаться на месте.
     - Я сейчас вернусь, - вдруг сказал Гудкович, исчезая за пологом.
     Через  несколько  минут он  появился  вновь,  волоча  за  собой  пустые
деревянные  ящики. Мы последовали его примеру, и скоро  над водой  поднялись
импровизированные мостки.
     - Это  не трещина, - уверенно сказал Петров. Он успел обмакнуть палец в
воду и попробовать ее на вкус. - Вода-то пресная. Если  бы она  поступала из
трещины, она была бы соленой.
     -  И   вправду  пресная,  -  радостно  подхватил  Саша,  тоже  успевший
исследовать вкусовые качества воды.
     - Эврика! Я знаю,  в  чем  дело,  - воскликнул Зяма. - Помните, осенью,
когда место для палатки подбирали, аэрологи все хвастались, что место  нашли
гладкое, как паркет. Вот теперь этот паркет и вышел нам боком. Видимо, это -
лед  замерзшей снежницы. Она  до  дна не промерзла,  а  теперь под  тяжестью
палатки лед и просел.
     Но объяснения  не высушили  воды.  Она  поднялась  уже  сантиметров  на
двадцать.
     - Надо  доложить  Сомову,  -  сказал  Петров, осторожно перебираясь  по
ящикам к выходу.
     Он возвратился вместе с Михаилом Михайловичем. Мих тоже удостоверился в
пресных качествах воды и покачал головой:
     -  Придется  вам,  друзья  мои,  переселяться  на  время в  комаровскую
палатку-мастерскую. Там, конечно, будет прохладно,  но  другого выхода  нет.
Возьмите паяльную лампу.  Можете это время пользоваться ею.  А за  несколько
дней, если двери раскрыть настежь, вода вымерзнет. Тогда и вернетесь к своим
пенатам.
     Поминая  недобрым словом аэрологов, мы перетащили  в мастерскую  койки,
спальные мешки, необходимые мелочи и стали располагаться, моля судьбу, чтобы
наше новоселье не затянулось. Холод в палатке был  адский. Тент ее  обветшал
за лето, а снеговая обкладка, помогавшая сохранять  тепло в  наших  жилищах,
здесь  отсутствовала.  Пришлось  сначала  нарезать  из  сугроба  кирпичей  и
окружить палатку снежной шубой.
     Наконец  Сомов, активно  помогавший нам устраиваться, воткнул лопату  в
снег.
     - Ну вот, теперь стало лучше. Доканчивайте побыстрее да ложитесь спать.
     Сомов  ушел,  а  мы,  разложив  на  койках  спальные  мешки,  принялись
устраиваться на ночлег. Не снимая курток и свитеров, мы влезли в мешки.
     Стоило  Петрову,  пожелавшему нам приятных  сновидений, уходя, потушить
паяльную лампу, как в палатке воцарился мороз.
     Несколько раз я просыпался от холода, а под утро мне приснился странный
сон, будто мне не  хватило  на обед мяса. Бегу  на склад, а  на  стеллаже ни
единого кусочка. Куда  все подевалось? Смотрю, из-под  снега  торчит  оленья
туша. Подергал ее за ногу.  Она как зарычит и  превратилась в  медведя. Хочу
бежать, а ноги словно приросли к сугробу Медведь бросился на меня  и ухватил
зубами за нос. Я вскрикнул и проснулся.
     В палатке кромешная тьма. Сладко похрапывает Саша Дмитриев. Постанывает
во сне  Зяма. Но -  почему  так  сильно болит нос? "Отморозил", -  мелькнула
мысль. Нащупав рукой рукавицу, я остервенело принялся тереть нос. Видимо, во
сне  я  раскрылся  и  едва  не отморозил  нос. И не  удивительно: термометр,
лежавший   у  изголовья,  показывал  минус  тридцать  два.   Обезопасив   от
неприятностей  мой  драгоценный нос,  я снова забился  с  головой  в мешок и
вскоре задремал.
     Утром, когда Петров просунул в палатку голову и гаркнул во  весь голос:
"Подъем!", со всех коек раздались умоляющие голоса:
     - Ванечка, милый, разведи "паялку".
     Петров  сжалился  над  нами,  и минут  через десять температура воздуха
поднялась до нуля.
     - Знаете, товарищи, ведь сегодня самый короткий день  - двадцать второе
декабря, - сказал Зяма.
     -  Ах  какое  радостное  событие,  -  проворчал  я,  тщательно  пытаясь
запихнуть ногу в унт, превратившийся в настоящий ледяной сапог.
     -  А какой  он, день-то? - усмехнулся Саша. - Это когда светло? Я вроде
бы и забыл.
     Действительно,  мы так давно не видали дневного света, что слова "самый
короткий день" звучат немного странно.
     Конечно,  первое, что мы  сделали,  - отправились на  "пепелище".  Воды
прибавилось еще на несколько сантиметров, и я с дрожью подумал о перспективе
долгой жизни в "мастерской". Ах как не ценили мы нашу добрую старую палатку!
По сравнению с новой "квартирой" она была просто раем.
     - Теперь вся надежда на деда-мороза, - сказал Гудкович.
     Наши  мытарства  продолжались   целую   неделю.   Наконец   бассейн   в
аэрологической палатке  превратился в  каток. Мы  взялись  за  топоры. Когда
тридцать   пятое,   и  последнее,  ведро,  наполненное  кусками  льда,  было
торжественно  высыпано  за порог, когда старые заледенелые оленьи шкуры были
выбиты  и тщательно  очищены,  вновь  постелены  на  пол  и  покрыты  сверху
новеньким брезентовым полотнищем, мы дружно решили, что нет  худа без добра.
В палатке сразу  стало как-то светло, чисто  и даже уютно. Пока Дмитриев и я
были  заняты  установкой  нового  баллона  с  газом, в  палатку  протиснулся
Гудкович, волоча за собой большие  деревянные  ящики, сколоченные из толстых
досок.
     Дмитриев высунул голову из-за занавески:
     - Ты это чего там маракуешь, Зямочка?
     - Сейчас увидишь, - сказал Гудкович. Он поставил  ящики, попробовал, не
шатаются  ли,  водрузил сверху  койку,  привязал  ножки к  огромным гвоздям,
вбитым заранее по углам ящиков.
     - И что, думаешь, это тебя спасет от нового потопа? - спросил Саша.
     -  Вот чудак.  Не от  потопа, а от  холода, -  ответил Гудкович.  -  Не
понимаешь, что ли? У пола температура минус пятнадцать, а на  высоте полтора
метра - всего десять. Правильно я говорю, Виталий?
     - Точно, - отозвался я, успев сразу оценить достоинства Зяминой затеи.
     - А если подтопить малость, - продолжал Гудкович,  - так на этой высоте
и вообще теплынь будет.
     - Ну молодец, Зяма! - воскликнул Дмитриев. -  Здорово сообразил. Пошли,
Виталий, на склад за ящиками.
     Вскоре все три  койки были установлены, и  мы, устав от хлопот,  решили
сделать "отбой" пораньше.
     - Теперь бы натопить хорошенько да радио  провести -  лучшей жизни и не
надо, - мечтательно сказал Саша.
     -  Это кто  там радио  вспоминает? - послышался из тамбура  голос, и на
пороге палатки появился Курко с мотком провода в руках.
     - Добро пожаловать, Константин Митрофанович. Ты легок на помине. Мы как
раз говорили о том, что неплохо бы к нам в палатку провести радио.
     - А я затем и пришел, чтобы радиофицировать ваш ковчег, - сказал Курко.
Он вытащил из кармана пару наушников и потряс ими в воздухе.
     Скинув шубу,  Курко  проковырял  ножом отверстие возле иллюминатора  и,
прикрепив кончик провода к  заостренному металлическому стержню,  протолкнул
его через снежную обкладку, отделявшую нас от "внешнего мира", и подсоединил
к наушникам.
     -  Вот и  все, -  сказал он, - сейчас пойду  подключу  вас к  линии,  и
наслаждайтесь музыкой сколько угодно.
     Костя ушел. Через  несколько минут в наушниках что-то тонко заверещало,
захрипело и зазвучала бравурная мелодия "импортного" фокстрота.
     - Будем по очереди слушать, - безапелляционным тоном заявил Саша.
     Развалившись поверх  спального  мешка, он  надел  наушники  и, блаженно
улыбаясь, закрыл глаза.


     В ПРЕДДВЕРИИ НОВОГО ГОДА

     - Не понимаю, - словно разговаривая сам  с собой, сказал Макар Никитин,
листая  странички истрепанного блокнота, покрытого  пятнами жира,  -  и  где
только Уилкинс  нашел  глубину пять тысяч четыреста  сорок метров? Уж  район
полюса недоступности  во  время  высокоширотных экспедиций  вдоль  и поперек
обследовали, промеры глубины делали чуть ли  не в той же самой точке, где их
производил Уилкинс, а больше трех с  половиной тысяч  не встречалось. Видно,
все-таки его эхолот наврал. - Никитин задумчиво почесал голову.
     Имя  Герберта  Уилкинса было  знакомо  многим полярникам.  И  не только
благодаря его смелому полету на полюс относительной недоступности. В августе
1928  года,  накануне  своего  путешествия  в  Антарктиду,  Уилкинс  посетил
Соединенные Штаты, где на одном из приемов познакомился с командиром Слоуном
Дэненхоуером и конструктором подводных лодок Симоном  Лейком. В  лице  своих
новых знакомых Уилкинс нашел  ярых  приверженцев идеи исследования Арктики с
помощью  подводного  корабля.  В  30-м году план  похода к Северному  полюсу
созрел окончательно. Фирма  "Лейк  и Дэненхоуер"  получила  от американского
правительства подводную лодку 0-12.
     Субмарина 0-12 -  стосемидесятипятифутовая стальная сигара - была одним
из подводных  кораблей,  построенных  в Штатах в  1917  году и обреченных на
уничтожение согласно Лондонскому  соглашению*. Два дизеля  каждый  мощностью
500 лошадиных сил позволяли  развивать скорость до 14 узлов.  С помощью двух
стодевяностосильных  электромоторов  она  могла  передвигаться под  водой  с
быстротой 10,5  узла. Лодку отремонтировали,  установили  специальные  буры,
которые,  по идее конструктора, должны были обеспечить ей преодоление  льдов
толщиной до тринадцати футов, спинной плавник (бюгель) для нащупывания  льда
и, наконец, оборудовали камеру для спуска исследователей в воду.

     * По Лондонскому соглашению часть более или менее современных подводных
кораблей подлежала уничтожению, якобы в целях разоружения. Однако под флагом
этого  мнимого  разоружения просто  уничтожалось  устарелое, хотя  и  годное
оружие для замены его новейшими орудиями уничтожения.

     В честь  фантастического корабля славного  капитана  Немо, героя романа
Жюля  Верна  "80  000  километров  под   водой",  подводную   лодку  назвали
"Наутилус".
     Научную  группу  возглавил известный норвежский  полярный исследователь
Харальд Свердруп. Капитаном "Наутилуса" назначили Дэненхоуера.
     15 августа 1931 года "Наутилус" прибыл к Шпицбергену, а через три  дня,
покинув  поселок Лонгейр, поплыл навстречу льдам.  Ждать пришлось недолго. К
вечеру 19 августа показались первые  льдины  и скоро лодка пришвартовалась к
кромке ледяного  поля  на  восемьдесят одном градусе  двадцати пяти  минутах
северной широты. 22 августа "Наутилус" вошел в просторную полынью. Последние
приготовления закончены, и Дэненхоуер отдал  долгожданную команду: "Готовься
к погружению!" В этот момент в рубке появился бледный от волнения радист Рэй
Мейерс. Известие, принесенное им, было ужасно: обломился руль глубины. Лодка
потеряла способность к погружению,  а значит, все с таким трудом построенные
планы рушились безвозвратно.
     Долго не хотел Уилкинс верить в случившееся. Под воду опустился водолаз
Крилли. Он установил,  что  руль  глубины отвалился вместе с  державшими его
кронштейнами.
     Теперь "Наутилус" мог плыть лишь в надводном положении.
     Несколько дней  корабль безуспешно  крейсировал  вдоль кромки льдов, но
дальнейшее плавание  на  север оказалось невозможным, тем  более  что быстро
приближавшаяся полярная осень угрожала зимовкой, к которой "Наутилус" не был
приспособлен.
     И все же Уилкинс не хотел отказаться от возможности побывать  в глубине
полярного  океана. План  был  таков: выбрав льдину покрепче да попросторнее,
просунуть под нее нос лодки и погрузиться.
     Одна  попытка  следовала за  другой. Снова и снова наполнялись  носовые
цистерны   и   "Наутилус",  опустив   нос,   устремлялся   вперед,  стараясь
соскользнуть  под  лед. Но все  оказывалось безрезультатным.  А тут ко  всем
бедам  прибавилась  еще одна: испортился  радиопередатчик,  и связь с землей
прервалась.  Было  решено  возвращаться.  Добравшись   до  81o59'
северной широты, которой  еще не достигало  ни одно судно, покидавшее берега
материка, "Наутилус" тронулся в обратный путь.
     8 сентября в  час дня  "Наутилус" достиг Шпицбергена,  а еще через пять
дней прибыл в Норвегию. Отсюда участники экспедиции на пассажирском пароходе
выехали в Америку.
     Так закончилась первая попытка ученых использовать подводную  лодку для
исследования Арктики.  Но слишком стар был  "Наутилус", слишком изношены его
машины,  чтобы  он  мог вступить  в  единоборство  с  арктическими  льдами и
ненастьями.
     Впоследствии Харальд Свердруп в предисловии, сделанном  специально  для
русского  издания  его  книги  "Во  льды  на  подводной  лодке",  писал:  "У
"Наутилуса"  было  много  недостатков,  недостатков,  бросающихся  в  глаза.
Поэтому  нам  не  удалось выполнить  многого, и  мы  не  извлекли из  своего
плавания того  опыта, на который надеялись.  Вот почему моя книга повествует
чаще всего о неудачах и поражениях. Но, несмотря на это, я более чем уверен,
что раньше или позже, но  подводная  лодка  будет применена для исследования
Полярного моря.
     И  разве  не может  случиться, что следующая подводная  лодка,  которая
сделает попытку нырнуть под полярные льды, будет принадлежать СССР?"
     Закончился   еще   один  день.  Обычный  день  с  посещением   на  дому
занедуживших,  осмотрами, опросами,  с  камбузными  хлопотами,  отогреванием
окоченевших  рук  в  бачке с кипятком,  тщательными  попытками разнообразить
меню,  кухонным  чадом  и  чтением  стихов.  Вахтенный   Ваня  Петров  допил
традиционную  кружку  чаю, тщательно застегнул  куртку  и,  натянув капюшон,
пошел в обход по лагерю.
     Я  выключил газовые горелки, погасил свет и выбрался на свежий  воздух.
На улице мороз градусов под сорок. Тишина. Лишь где-то за палатками слышится
хруст  снега под  ногами  вахтенного.  Сухо,  как  выстрел,  прозвучал  звук
лопнувшей льдины. И  снова тихо.  В иссиня-черном  небе кружат в бесконечном
хороводе сверкающие, словно начищенные, крупные звезды северного  полушария.
И  почти  над  нами,  не  мигая,  горит  вечным маяком известная  всем,  кто
путешествует, кто идет неведомыми маршрутами,  плывет в океанских просторах,
Полярная звезда.
     Полярная  ночь  стоит над  Северным  Ледовитым  океаном.  Еще  на  заре
человечества  люди  боялись   ночной  темноты:  она  таила  в  себе  скрытую
опасность. Под ее покровом мог неожиданно напасть враг. Ночь отождествлялась
с  силами  зла,  коварным  потусторонним  миром  злых  духов,  всесильных  и
невидимых. И сегодня  люди нередко страшатся темноты. Она подавляет психику,
рождает тревогу,  внутреннее  напряжение,  поднимает  из  глубин подсознания
мучительные  воспоминания,  рождает тягостные мысли.  Как  же  должен  тогда
действовать  долгий мрак полярной ночи, да еще сдобренный  морозами, пургой?
Как  переносит его  современный  человек? Впрочем,  сегодня жителям полярных
станций  и арктических поселков одолеть  полярную ночь помогают радио, кино,
свежие  журналы и  газеты, доставляемые  летчиками,  и,  конечно,  письма от
родных и друзей и голоса их,  что летят над тундрой на  крыльях радиоволн. И
яркий свет электрических солнц, и множество незаметных, но столь необходимых
удобств, что  дает  цивилизация. Для них долгая  темнота полярной ночи  лишь
досадная помеха,  затрудняющая нормальную  деятельность,  создающая  бытовые
трудности, осложняющая передвижение и выполнение работы вне помещений.
     Другое  дело  -  маленькая группа  полярных  исследователей, оторванных
надолго  от всего  привычного, живущих  в напряжении,  вызванном  постоянной
угрозой  опасности, испытывающих холод и лишения в условиях относительной, а
иногда и полной изоляции. Не удивительно, что мрак  полярной ночи  вызывал у
многих   из  них  томительное  беспокойство,  внушал  мысли  о  бренности  и
безысходности существования.
     "Мерцая  над морозной  пустотой,  высится  безграничный небесный  свод.
Цветные фонари  свешиваются  с  него,  поддерживаемые космическими законами.
Будто  духи, беспокойные и стремительные, пролетают  в пространстве падающие
звезды. Созвездия бесшумно меняют свое положение и исчезают за чернеющими за
горизонтом торосами. На  смену им поднимаются  новые  звезды. В  круговороте
стодевятидневной ночи не меркнут они,  не  гаснет  их дрожащая улыбка. И это
все..."  - так  писал Юлиус Пайер, руководитель  австро-венгерской  полярной
экспедиции на судне "Тегетгоф".
     И  знаменитый   американский  исследователь  Ричард  Бэрд  считал,  что
"полнейшая  тьма,  которой сопровождались метели, действовала  угнетающе  на
человеческую   психику   и  порождала  чувство  безотчетливого   панического
страха...  Ничто   не  могло  заменить  солнечный  свет,  и  отсутствие  его
болезненно отражалось на психике людей".
     Я перелистывал книги,  посвященные путешествиям в Арктику и Антарктику,
и снова и снова находил слова, подтверждающие столь пагубное психологическое
воздействие полярной ночи.
     Начальник комплексной норвежско-британско-шведской экспедиции на  Землю
Королевы Мод в Антарктиде (1950-1952 гг.) Гиавер писал: "Когда  под влиянием
полярной ночи пространство вокруг суживается и когда ничего нет больше, душа
как-то сжимается,  чувствуешь  себя помертвевшим, подавленным.  Иногда такое
состояние приводит почти к душевному заболеванию, против которого нет других
лекарств, кроме света".
     Даже в  романтичной записи Фритьофа Нансена, сделанной им в дневнике 25
декабря  1893  года, звучит  драматическая нота:  "...но, полярная  ночь, ты
похожа на женщину,  пленительно  прекрасную  женщину  с благородными чертами
античной статуи,  но  и с ее  мраморной холодностью. На твоем высоком  челе,
ясном и  чистом, как  небесный эфир, ни тени  сострадания к мелким  горестям
человечества, на твоих бледных прелестных щеках не зардеет румянец чувств. В
твои  черные как смоль волосы, развевающиеся в  пространстве по ветру, вплел
свои сверкающие кристаллы  иней. Строгие линии твоей горделивой  шеи,  твоих
округлых  плеч  так благородны,  но, увы, какой в них  непреклонный холод. В
целомудрии  твоей  белоснежной  груди  -  бесчувственность  льда,  покрытого
снегом. Непорочная, прекрасная, как мрамор,  гордая, паришь ты над замерзшим
морем; сверкающее серебром  покрывало на  твоих  плечах,  сотканное из лучей
северного сияния, развевается по темному небосводу. И все  же  порою чудится
скорбная складка у твоих уст и  бесконечная  печаль  в глубине  твоих темных
глаз. Быть может,  и  тебе тоже знакома жизнь, жаркая любовь южного  солнца?
Или это отражение моего собственного томления? Да, я устал от твоей холодной
красоты,  я  стосковался  по жизни, горячей, кипучей! Позволь  мне вернуться
либо победителем, либо нищим, для меня все равно. Но позволь мне вернуться и
снова  начать жить.  Здесь  проходят годы,  что  они приносят? Ничего, кроме
пыли, сухой пыли, которую развеет первый порыв ветра; новая пыль появится на
ее  месте,  новый  ветер унесет  ее  опять. Истина? Почему все  так  дорожат
истиной? Жизнь - больше чем холодная истина, а живем мы только один раз".
     Полярная ночь будет царствовать в наших  краях почти 120  суток.  Почти
четыре  месяца  полного  мрака, нарушаемого лишь  фантастическими всплесками
полярных  сияний, прозрачным светом  звезд  и  луной, избирающей  для своего
появления почему-то самые пасмурные, облачные часы.
     Вот  почему  у  нас  тщательно поддерживалась  традиция  отмечать  день
рождения каждого зимовщика  (как  жаль, что  я родился летом),  отмечать все
праздники.
     Каждое  торжество  у нас на льдине - это  не  только веселое  застолье,
тосты  и песни. Это  лишний повод для взаимного общения, новые  впечатления,
своеобразное обновление чувств.
     Теперь  мне особенно  стала понятна озабоченность Сомова тем,  что наша
кают-компания  потеряла  свою  притягательную  силу,  перестала быть  местом
общения людей на станции.
     Мы живем в  каком-то странном, непривычном для человека мире, в  полном
мраке и  тишине, в мире депривации, лишенные  привычных раздражителей земных
красок,  запаха цветов, шороха  листьев, щебетания птиц, голосов  близких и,
главное,  солнечного  света, то  есть того,  без чего  немыслимо  нормальное
существование. Порой отойдешь  от лагеря,  ляжешь на  спину,  всмотришься  в
далекие мерцающие звезды, тебя  обступит тишина, и вдруг возникает ощущение,
что  ты  не на льдине,  а на  борту  фантастического  корабля,  несущегося в
космосе.  И словно  в  космосе,  окружает тебя мрак и холод.  Только  вместо
беспредельного пространства под нами бездонный океан, столь же равнодушный и
безжалостный. Мы  то и дело ощущаем  его дыхание и понимаем, насколько зыбок
этот кусочек льда, называемый "надежным паковым полем".
     Новый год решено встречать одновременно с Москвой, а это значит завтра,
1 января, в 12 часов по местному времени. Приготовления начались с вечера.
     Кают-компанию подмели, расставили  мебель, повесили второй полог, чтобы
грузовая  кабина была  поменьше,  поуютнее  (да  и  натопить ее полегче),  к
брезенту  на  стенках прикололи картинки, вырезанные из "Огоньков", и плакат
"С новогодним приветом!". Поскольку на  декабрьском партийном собрании  было
решено  выпустить  к   празднику  стенную  газету,  в   новогоднюю  ночь   в
кают-компании собралась  редакция,  в которую  вошли  все три  представителя
"аэрологической палатки" Гудкович - в роли художника, я -  домашнего поэта и
редактора, а  Саша - секретаря-машинистки. После долгих дебатов, как назвать
газету,  остановились на  самом  скромном  - "Во  льдах".  Мы  трудились  не
покладая рук, как вдруг послышались чьи-то поспешные шаги, хлопнула дверца и
из-за полога раздался взволнованный  голос Курко "Хлопцы, быстрее!  Бросайте
все, выходите, не то опоздаете!"
     Уж  если Костя,  столь  сдержанно  относящийся  к красотам  арктической
природы, пришел в восторг, значит, творится что-то необычайное. Мы выскочили
наружу.  Зрелище,  открывшееся  нашим  глазам,  поражало  воображение.  Небо
пылало,  перепоясанное  гирляндами  разноцветных  огней.  На  юго-востоке  с
неведомой    высоты    до    самых    торосов    спускалась   переливавшаяся
золотисто-розовым  и золотым  полупрозрачная  трепещущая  вуаль. Через  весь
небосвод  катились  ярко-розовые,   голубые,  зеленые  волны.   А  в  зените
неистовствовал огненный  смерч,  то свиваясь  в  единый багровый  клубок, то
распадаясь на бесчисленные красные языки.  Феерический ураган красок бушевал
в небе, а здесь внизу, среди льдов, царила непроницаемая тишина. Было в этом
сочетании  нечто   нереальное.   Словно   в   безднах  космоса   разразилась
галактическая  катастрофа и вот-вот  этот бушующий в небесах огонь обрушится
на Землю и сметет и поглотит все.
     Теперь  по  небу  покатились багровые волны. Они мчались все быстрее  и
быстрее  и, словно  наткнувшись  у  горизонта на невидимый  берег,  бесшумно
разбивались на мириады  разноцветных  брызг. Но вот  краски стали  меркнуть,
исчезло драпри, и  лишь зеленая бледная  дуга, окутанная прозрачным  голубым
газом, проступила  на ночном  горизонте. Скоро и  она  исчезла. И  лишь луна
торжественно вышла из-за облака, озарив мертвенным светом  бесконечные белые
пространства...
     Уже  чуть  свет пришел  дежурный  справиться  у  Дмитриева,  где  лежит
колбаса. Потом заявился  Петров, разыскивавший "чудо". Тщательно побрившись,
надев белые рубашки, галстуки,  мы отправились  в кают-компанию.  Там царила
суета. Со склада на камбуз и обратно сновали  закутанные фигуры, нагруженные
снедью. Никитин открывал  бутылки лимонада, который мы не забыли захватить с
Большой  земли.  Гурий  ругал  неизвестного  раззяву,  засунувшего  банки  с
дефицитными нежинскими огурчиками в  ведро  с кипятком, где они  полопались.
Петров,   наточив   нож,   нарезал   тонюсенькими   ресторанными   ломтиками
твердокопченую  колбасу.  К  восторгу  присутствующих,  Дмитриев  извлек  из
свертка,  который  скрывал  даже  от  нас,  банки с маринованными  грибами и
большую белую скатерть.
     Мы  сели за  стол и с двенадцатым ударом  кремлевских курантов  подняли
тост за Родину.

     За столом сегодня
     В вечер новогодний
     Пусть звенят бокалы веселей
     За страну родную, вечно молодую,
     За любовь, за счастье, за друзей.

     Попросил слова Миляев.
     - Должен  официально заявить, -  сказал  он, -  что  сегодня  мы  стали
рекордсменами.  Мы  первые, кто встречает Новый год на восьмидесятом градусе
северной широты.
     - Какие же мы первые? - сказал Никитин, покачав головой, - А папанинцы?
     -  Извини,  Макар,  но их широта на  Новый  год  была  семьдесят девять
градусов пятьдесят четыре минуты, вот так-то.
     Как не хотелось расходиться...


     ДЕЛА ЖИТЕЙСКИЕ

     3 января

     Появилась  первая  зорька. Я всматривался  в  бледную,  чуть лиловеющую
полоску на востоке. Вот она - предвестница наступающего дня.  Яркие полярные
сияния  вызывали  восхищение,  но от чего  же так вздрогнуло сердце при виде
этой  слабенькой  полоски  солнечного  света?..  Я припомнил слова  Харальда
Свердрупа: "Надо прожить некоторое время  без дневного света и солнца, чтобы
оценить их по достоинству".
     Небо опять  потемнело.  Ушло  ли солнце,  или просто тучи, прижавшись к
торосам, скрыли этот первый знак приближающегося солнца? Как ни всматривался
вдаль,  не увидел  ничего,  кроме проглянувших  в  разрывах облаков  искорок
звезд. Я возвратился на камбуз. Несколько человек уже  сидели за столом,  не
снимая шуб. Изо рта при дыхании вылетали клубы пара.
     - Эх, паялочку бы, - вздохнул Гурий, зябко потирая руки.
     - Какую там паялочку, - отозвался Никитин.  -  Мы на Новый  год столько
бензина пожгли, что скоро вообще без горючего останемся.
     -  А знаешь, Макар Макарыч, - сказал Комаров, что-то чертивший на листе
бумаги, - я все-таки придумал, что делать.
     Все головы повернулись к Комарову.
     - Давай, Комар, выкладывай, что ты там изобрел, - поторопил Гурий.
     - Во-первых, можно пожечь этилированный бензин. Его у нас бочек десять.
До весны хватит.
     -  Ну,  это  старая песня,  -  разочарованно  протянул Яковлев. - Опять
какая-нибудь снеготаялка, вроде первой.
     - Да ты сначала выслушай! - обиделся Комаров.
     -  Ладно,  погоди,  Гурий  Яковлевич,  -  сказал Никитин,  подсаживаясь
поближе.
     -  Так вот, камелек  мы  сделаем из пустого газового баллона. Я уже все
обмозговал.  Должно получиться. Вот смотрите.  - Миша пододвинул рисунок.  -
Снизу вырубим дверцу для топки, сбоку проделаем отверстие для трубы.
     - Ну, а горелка где будет? - не удержался Гурий.
     - В том-то  и  дело,  что никакой горелки  не будет.  Из бочки проведем
медную  трубочку  от  самолетного  бензопровода,  и  бензин  будет самотеком
поступать в камелек и сразу сгорать.
     - Так чего же мы раздумываем? - сорвался с места Зяма. -  Давайте сразу
же начнем строить.
     В  кают-компанию  принесли сорокалитровый газовый  баллон,  сбегали  за
инструментами,  и  работа закипела. Нарисовав  на стенке баллона  правильный
прямоугольник размером  двадцать  на пятнадцать сантиметров,  Комаров,  взяв
дрель, принялся  сверлить  отверстия,  стараясь, чтобы перемычки между двумя
дырками были как можно уже. Затем с помощью зубила он перерубил перемычки, и
образовалось отверстие для  топки.  Тем временем  Сомов  и Петров,  разыскав
жестяные  банки из-под  галет, превратили  их  в  ровные блестящие  листы  -
материал  для  печной  трубы.  Оставшиеся  не  у   дел,  захватив  волокуши,
отправились на аэродром за бочками с бензином.
     Камелек был  готов  лишь  поздно  вечером. Но никто  не  уходил. Михаил
Михайлович,  обычно  столь  пунктуальный  в  выполнении  правил  внутреннего
распорядка,  на  этот раз  не возражал. Комаров  открыл краник, из  которого
брызнула тоненькая  струйка  бензина,  поднес спичку.  Ууу-фф  -  вспыхнуло,
забилось оранжевое пламя. Миша  увеличил  струю,  и камелек  загудел  низким
басом. Его  стальные стенки  быстро нагрелись. Вот  уже на смену  обгоревшей
краске заалел раскаленный металл. Пахнуло теплом.
     В  кают-компании стало тепло, и все впервые за  много дней разделись до
свитеров. По телу разлилась приятная истома. Обилие тепла  столь непривычно,
что  сегодня  никому  не  хочется  покидать  кают-компанию,  возвращаться  в
промерзшие, неуютные палатки.
     Несколько  дней мы наслаждались камельком. В кают-компании  стало сухо.
Топорами  срубили  толстый  ледяной бордюр,  окаймлявший  стены  у  пола.  И
сегодня, в день  рождения Вани  Петрова, мы можем от  души повеселиться.  На
праздничный ужин Ваня явился свежевыбритый,  в  белой  рубашке и, сияя всеми
двадцатью  девятью  годами, занял почетное место за  столом. Радист Щетинин,
запоздавший  на  ужин из-за очередного "срока",  принес Ване  радиограмму  с
Большой  земли. Он  извлек из  кармана голубоватый  бланк  и с торжественным
видом  вручил его  адресату.  Радостно  схватив  телеграмму,  Петров  быстро
пробежал  глазами  текст  и сказал, счастливо улыбаясь:  "Жена  поздравляет,
желает здоровья и всего прочего".
     В довершение  празднества  из Ленинграда поступила еще одна телеграмма.
Вся  научная  работа,  проведенная  дрейфующей станцией  в  течение  первого
периода, ученым советом Арктического института признана отличной.
     Наши   восторги   по   поводу   наступления   "эры   тепла"   оказались
преждевременными. Прожорливость камелька оказалась просто фантастической. За
час работы он  уничтожал два литра бензина. Если учесть, что в кают-компании
постоянно кто-нибудь находился, то получалось,  что  бочки едва  хватало  на
неделю. Пришлось вводить ограничения.
     10  января  Дмитриев, заступивший  на вахту,  выразив  мне  сочувствие,
раскрыл  вахтенный журнал  и  во всю  страницу  написал:  "Распоряжение.  По
указанию начальника дрейфующей станции камелек в кают-компании топится:

     "Часы:
     18.30 - 20.30
     23.30 - 04.30
     6.00 - 10.00"

     Я  было  приуныл, но  Мих-Мих, заглянув в  кают-компанию  и  увидев мою
кислую  физиономию,  сжалился и разрешил, если  я уж  очень буду  замерзать,
включать камелек на  полчасика вне  расписания. А после обеда  был  объявлен
очередной аврал, в котором все приняли участие с огромным энтузиазмом. Сомов
приказал разыскать все  старые бензиновые  бочки и  поглядеть,  нет  ли  там
остатков  горючего.  До  самого ужина мы  разгребали  каждый  подозрительный
сугроб. В итоге, к всеобщему удовольствию,  в  нашем распоряжении  оказалась
целая бочка авиационного бензина.
     На следующий  день, покончив  с  обеденными хлопотами,  я  вдруг ощутил
прилив  творческих сил и, обложившись  справочниками  и руководствами, решил
поставить  приготовление пищи  на  "научную основу". Я углубился  в подсчеты
калорийности нашего рациона, когда в кают-компанию заглянул по дороге Курко.
     - Ты что это там маракуешь? - полюбопытствовал Константин Митрофанович.
- Стихи небось сочиняешь или пасквиль какой пишешь?
     -  Голую  прозу,  Костя.  Всего-навсего подсчитываю,  сколько  в  нашем
суточном рационе содержится белков, углеводов, жиров и прочих нужных вещей!
     - Ну и как там с белками и прочими нужными вещами, хватает?
     - Вполне.  А жиров так  в полтора раза больше, чем положено по  нормам.
Впрочем, если хочешь, взгляни сам. - Я пододвинул таблицу Курко. - Вот что я
получил в результате своих изысканий...
     В первой колонке  разместились показатели  норм, принятых медициной для
людей,  занимающихся  тяжелым физическим  трудом,  во второй  -  папанинская
норма, последняя, третья - наша.

     Калорийность 4678 6250 5500
     Белки, в г 163 210 156
     Углеводы, в г 631 434 648
     Жиры, в г 153 255,9 238,2

     - Да, папанинцам было чем заморить червячка, - завистливо сказал Курко.
     - Брось, Костя, нам на паек тоже грех  жаловаться. Пока что мяса и рыбы
хватает.  И  сухих овощей навалом.  Конечно,  жаль,  что  мало  завезли  нам
солененького: помидорчиков, огурчиков. И воблы не мешало бы.
     Перед отъездом на дрейфующую станцию  я долго ломал себе  голову, какие
продукты  лучше  всего завезти  на льдину. Конечно,  свежее мясо и рыбу.  Их
будет не трудно хранить  зимой. Арктика - холодильник надежный. Ну, понятно,
со свежими овощами придется распроститься.  Их от морозов  не уберечь. Разве
что запас картофеля  и лука на неделю-две можно разместить  в  относительном
тепле  по жилым палаткам. Все - лук, картофель,  свеклу, морковь -  придется
брать сушеным.
     Пришлось  делать  упор  на  всевозможные  консервы  -  мясные,  рыбные,
овощные. Я перечитал заново Нансена и Амундсена, Пири и Бэрда, проштудировал
Шеклтона  и  Моусона.  Все они пели гимны пеммикану  - смеси  высушенного  и
тщательно  растертого  с  жиром мяса. Некоторые  из них для  улучшения вкуса
прибавляли  к  традиционным  ингредиентам другие продукты. Например, Пири во
время штурма Северного полюса добавлял в пеммикан сушеные фрукты, Амундсен -
овсяную  крупу.  А  по  заказу  адмирала  Бэрда  для  членов  антарктической
экспедиции  специалисты  по  питанию  Д.  Коман  и  3.  Губенкоу  изготовили
пеммикан, в  который входили помимо мяса  и  жира обезвоженный концентрат из
помидоров  и   овощей,  овсяное  толокно,  бульонные  кубики,  соленый  лук,
гороховая мука и еще одиннадцать различных продуктов и специй. Я особенно не
настаивал  на  включении пеммикана  в наш  рацион,  поскольку  исследователи
Арктики   и   Антарктиды   использовали  его  главным  образом  для   санных
путешествий. Но по-прежнему оставалось не совсем ясным, на что делать упор в
питании: на белки, жиры или углеводы?
     У белков  и жиров было множество защитников, и появление пеммикана было
этому  свидетельством.  А  Шеклтон, например, считал,  что "сахар является в
высшей  степени  ценным теплообразующим веществом,  и поэтому  его  суточная
норма  была  доведена  до  двухсот  граммов". К углеводной диете  склонялись
некоторые  американские   и  английские  ученые,  полагавшие,  что  человек,
питающийся одними углеводами, значительно лучше переносит низкие температуры
до минус тридцати градусов.
     В разгар  поисков мне случайно  попалась на  глаза  небольшая  книжечка
"Питание папанинцев на дрейфующей  льдине".  Автором ее был М. Ф.  Беляков -
директор  Московского  института инженеров  общественного  питания,  который
непосредственно руководил заготовкой продовольствия  для  дрейфующей станции
"Северный  полюс". Я почерпнул  там немало  ценных советов. Жаль только, что
познакомился  с ней я слишком поздно, когда основной запас продуктов был уже
отобран  и  получен.  Единственно,  в  чем  у  меня  не  было  сомнений -  в
необходимости как можно лучше запастись витаминами. Их я  набрал сколько мог
- драже, таблеток, экстрактов.


     ДНЕВНИК (продолжение)

     13 января

     - Ну и мороз, - сказал Яковлев, подсаживаясь к камельку так близко, что
в  воздухе запахло паленым мехом унтов. - Сорок  девять  градусов, аж дух от
холода захватывает.
     - Такой температуры у нас, пожалуй, за весь дрейф еще не было, - сказал
Гудкович.
     - Кому можно посочувствовать,  так  это Николаю  Алексеевичу. Достается
ему на астрономической площадке.
     -  Достается,  точно  сказано,  достается, - произнес  Миляев, входя  в
кают-компанию. - Сейчас  ветер поднялся.  Прямо кровь стынет. Кстати,  Михал
Михалыч,  мне помощники  нужны.  Раз  началась  пятнадцатисуточная  станция,
значит, координаты придется брать не меньше как четыре раза в сутки.
     - Есть желающие добровольцы? - спросил Сомов.
     - Поможем, Михаил Михайлович, - отозвалось сразу несколько голосов.
     -  Тогда  Гудкович,  Щетинин,  Дмитриев  и  Волович  переходят, Николай
Алексеевич, в ваше распоряжение. Очередность сами установите.
     -  Я, Михал Михалыч, вот  о чем беспокоюсь, - сказал  Яковлев, протирая
очки. -  В  ассманах ртутные  термометры, и  они  такого мороза не выдержат.
Вчера ненароком схватился за резервуар, а он возьми и тресни.
     Никто и  не предполагал,  что  такая  температура  может  быть в центре
океана. "Может, и  вправду  здесь  новый полюс холода  находится", -  сказал
Никитин.
     - С меня достаточно географического, - сухо сказал Курко.
     Мне  невольно  вспомнилась  фраза  из   дневника   известного  датского
полярного    исследователя    Эйнара   Миккельсена:   "Если    бы   полярные
путешественники существовали во времена  Данте, он, наверное, не преминул бы
устроить в аду отделеньице, где бы царил мороз, непрерывно бушевал леденящий
шторм и где злополучные грешники были бы обречены  брать "высоты" и "углы" с
помощью теодолита".
     Однако событие, происшедшее несколько часов спустя, показало, что мороз
страшен отнюдь не всем.
     Я уже готовился отправиться в "объятия Морфея", как вдруг вспомнил, что
в кают-компании не выключен свет. "Курко узнает - житья не даст", -  подумал
я и, проклиная свою рассеянность, натянул куртку. Небо вызвездило. От мороза
захватывало дыхание. У самой палатки меня привлекли странные звуки. Какая-то
возня, шорох, сопение. Я  огляделся.  "Наверное, показалось",  - подумал я и
направился к кают-компании. Но звуки  повторились, и на этот раз я отчетливо
разобрал  тонкое  попискивание.  "Неужели Майна  ощенилась?  Вот тебе и раз.
Мороз  сорок  девять градусов.  Да  они  вмиг закоченеют".  Я  направил  луч
фонарика  туда,  откуда  доносились  эти  звуки,  и  увидел между  ящиками и
палаткой Майну, прижавшуюся к Ропаку. А под ней шевелились темные комочки.
     Бросив  банки, я  помчался в палатку, разбудил  Гудковича, и мы вместе,
прихватив с собой старую ватную куртку, вернулись к складу.
     Еще немного,  и  щенята бы насмерть  замерзли. Закутав их  потеплее,  я
потащил шевелящийся  сверток к нам, в "аэрологическую". Майна  бежала рядом,
благодарно повизгивая. Мы устроили новорожденных  на оленьей шкуре,  которую
Дмитриев уже расстелил рядом с газовой плиткой. Майна свернулась в клубок, и
крохотные живые комочки, перебирая лапками, поспешили прижаться к ее теплому
животу.  Время от времени  она поднимала  голову и, оглядев своих младенцев,
нежно облизывала их влажные тельца.

     14 января

     Ну    и    молодец    Комар.   Просто    поражаешься   его   неутомимой
изобретательности.  Вот и  сегодня  после ужина он  вдруг  поднимается из-за
стола, задумчиво глядя на камелек.
     "Доктор без горячей воды мается, а мы зазря бензин палим, - говорит он.
- А ведь и работы здесь всего ничего".
     Комаров подошел к  камельку, завернул краник подачи топлива и, ни слова
не  говоря,  вышел из  кают-компании. Вскоре  он возвратился  с  дрелью  под
мышкой,  держа  в руке большой  жестяной круг, вырезанный  из  банки  из-под
пятнадцатисуточного  пайка.  Поплевав на  металл  и  убедившись, что камелек
остыл,  он повалил  его  на бок и принялся  сверлить дырки  вокруг  головки.
Затем,  вооружившись  молотком и зубилом,  он ловко разрубил перемычки между
отверстиями, и головка отвалилась.
     - Вот и всех делов-то, - сказал он, довольно потирая руки.
     С  помощью Зямы он водрузил камелек на  старое  место,  прикрыл  сверху
жестяным кругом, скомандовал: "Давай, Иван, неси бак со снегом",  - и присел
на скамью, довольно поглядывая на плоды своих рук.

     20 января

     Запасы бензина тают. Поэтому стоило Комарову вспомнить, что  где-то под
снегом  спрятаны две бочки с  керосином, как  Сомов  приказал  немедленно их
разыскать.  О  если бы кто-нибудь  мог  предположить,  сколь пагубными будут
последствия  этого  опрометчивого  решения.  Едва  я открыл краник и  поджег
вязкую керосиновую  струйку, как из трубы повалил клубами черный густой дым.
Ветер подхватил облако сажи и расстелил его по окрестным сугробам.
     Первым примчался Яковлев.
     - Доктор, - крикнул он, -  кончай  это безобразие!  Ты нам  всю рабочую
площадку загадишь. А что здесь будет весной? Потоп. Все к черту растает.
     Но предстоящий весенний потоп меня  мало беспокоил. Гораздо важнее, что
камелек  не желает работать на керосине. Густая жирная сажа забивала широкое
жерло трубы, похожей на самоварную, и я то и дело вынужден был прочищать ее,
орудуя поварешкой.
     Перед  обедом  на  камбуз  заглянул  Курко.  Выслушав  рассказ  о  моих
мытарствах,  он предложил воспользоваться способом, который применял  кто-то
из  его родственников.  Я  слова сказать  не успел, как он  полез на крышу с
кастрюлей воды и вылил ее содержимое прямо  в  трубу. Раздался взрыв. Кверху
поднялся  столб  пара, смешанный с  сажей;  труба  полетела  в одну сторону,
камелек  -  в другую.  Из  топки  вырвались  языки пламени и, лизнув  полог,
поползли вверх по брезенту.
     Пожар!!! Я кинулся в тамбур к огнетушителю. Издав странное шипение,  он
выплюнул  тоненькую струйку пены и затих. Отшвырнув огнетушитель в  сторону,
оставляя на  скобе  примерзшие к металлу  клочки кожи  с пальцев,  я схватил
стоявшее на плитке ведро  с водой  и  выплеснул ее на огонь.  Пожар  удалось
быстро потушить, но на кают-компанию было страшно смотреть. Все было в дыму,
копоти, пол залит  водой, со стенки свисал обгорелый брезент. Сам я с головы
до ног вымазался в саже и растерянно стоял посреди учиненного разгрома.
     - С первым пожаром, - сказал Миляев, появляясь на пороге.
     - Это  почему же  с  первым? - сказал  Яковлев.  - Лично для Курко  это
второй.
     Костя аж побелел от ярости, но сдержался. И, процедив сквозь зубы: "Ну,
Гурий, погоди у меня", вышел из кают-компании, громко хлопнув дверью.
     Злополучное  событие,  напоминание о  котором  вызвало  гневную реакцию
Курко, произошло летом.  12 июля по неизвестным  причинам в палатке радистов
вспыхнул  пожар. Пламя быстро  охватило высохший  под лучами  летнего солнца
брезент,  и, когда  прибежали  хозяева, палатка уже превратилась в  огромный
костер. "Документы, спасайте документы!" -  не своим голосом закричал Петров
и кинулся в огонь. К счастью,  чемодан с записями  наблюдений стоял у  самой
стенки,  и его  удалось спасти, разрезав  палаточный тент  ножом.  Взорвался
бачок с  бензином, и четырехметровый столб огня взвился с грохотом кверху. А
за  ним  стали  рваться  от  жары  винтовочные  патроны.  Пришлось  оставить
дальнейшие попытки спасти что-либо из имущества. Но основная беда состояла в
том,  что  лагерь остался  без радиосвязи. Курко, Щетинин и Канаки,  проявив
бездну  изобретательности,  собрали  радиопередатчик  из  остатков сгоревшей
аппаратуры  и   небольшого   запаса  радиодеталей.   Связь  с  землей   была
восстановлена.
     В связи с пожаром был объявлен аврал. Кают-компанию прибрали, отмыли от
сажи.  Стены  заново обтянули  брезентом.  Камелек тоже привели в порядок, и
Сомов даже разрешил попользоваться им немного, чтобы просушить помещение.

     22 января

     - Гурий  Николаевич на обед не придет, - сказал Ваня Петров, забежав на
камбуз,  -  нездоровится  ему  что-то.  Всю ночь кряхтел и  охал. Боюсь,  не
захворал ли? Ты зайди к нам, как народ покормишь.
     Едва только кончился обед, отправился в палатку к ледоисследователям.
     - Плохо дело, док,  -  мрачно  произнес  Яковлев, поворачиваясь ко  мне
лицом.
     -  Ты что  ж  это  захандрил,  Гурий? - сказал я,  присаживаясь на край
койки.
     -  Мы  вчера  на  дальнюю  площадку с Иваном  ходили. Видимо,  продуло.
Вернулись  в  палатку  - не могу согреться.  Знобит. Я  и чайку похлебал,  и
стопку спиртика выпил. Не помогает. Забрался в мешок,  да так и не заснул до
утра. А под утро грудь заложило и кашель появился. - Словно в подтверждение,
Яковлев  закатился глубоким,  лающим кашлем  и, обессиленный,  откинулся  на
подушку.
     - А температуру не мерил?
     - Иван предлагал, да я чего-то не решился. А вдруг высокая!
     - Тогда держи. - Я протянул градусник.
     Через десять минут он вытащил его из подмышки и спросил:
     - Сколько?
     - Тридцать восемь и три.
     - Фу, черт, - выругался Гурий и снова закашлялся.
     Я  надел белый халат (это всегда  производит впечатление  на пациентов,
тем более на полюсе) и достал из кармана фонендоскоп.
     -  Дыши. Еще глубже. Хорошо. Теперь послушаем под лопаткой. - Вероятно,
я непроизвольно подражал  манере вести осмотр детским врачам, вносящим в эту
настораживающую процедуру элемент успокоения.
     В  легких у  Яковлева хрипело и  свистело  на все  лады.  И справа  под
лопаткой я обнаружил небольшой участок, издававший при перкуссии тупой звук.
     - Ну вот и все, - сказал я. - Бронхит. Полежишь, поглотаешь  сульфазол,
сделаю,  на худой конец,  пару  уколов пенициллина,  и через недельку будешь
здоров.
     - Ну, слава богу, - сказал Яковлев, облегченно вздохнув. - Я уже решил,
что воспаление легких.
     Вскоре Гурий, облепленный банками, уже подшучивал, что он первый в мире
человек, которому поставили банки на восьмидесятом градусе северной широты.
     Напоив больного  чаем с сушеной  малиной  и дав  снотворное, я  пошел к
Сомову.
     - Как дела у Гурия? - спросил Михаил Михайлович.
     - Неважно. Думаю, у него правостороннее воспаление легких.
     - Да ну, - высунулся из мешка Никитин. - Вот не повезло человеку.
     - Ничего. Вылечим, -  сказал я уверенно. - Гурий  - мужик крепкий. Лишь
бы торошения не было. С пневмонией по морозу не больно побегаешь.
     - Вот этого я  и боюсь, - сказал, вздохнув, Сомов. - Что-то не нравится
мне ледовая обстановка. Как бы не начались подвижки.
     - Да и не вовремя Яковлев захворал,  - сказал Никитин. - У них по плану
восемь сроков. Как бы от такой нагрузки и Петров не свалился.
     Я возвращаюсь в свою палатку. Яркое сияние озаряет  мрак полярной ночи.
Огненные  смерчи  носятся по небосводу. Они  то свиваются в  кольца, подобно
гигантским змеям, то цветными  метеорами пересекают небо. Вот словно  ураган
подхватил  зеленое облако, завертел и, швырнув в зенит, рассыпал серебристой
пылью.

     30 января

     Последние  дни января погода крайне неустойчива. Часто, и почти  всегда
неожиданно,  налетает  пурга.  Ее  сменяет затишье,  и  на  небе  загораются
золотистые шляпки  звезд.  На  востоке  на короткое время  появляются нежные
краски   зари.   Ее   мягкие   розовые   тона   плавно  переходят  в  синеву
предрассветного  неба.  Но  это  лишь первые мазки  солнца на  синем  холсте
ночного неба.
     Однако  природа  не дает  нам  передышки,  и  снова  стрелка  барометра
угрожающе ползет вниз.
     Целый день  я кручусь между камбузом и  палаткой гляциологов.  Здоровье
Гурия пошло на поправку. У него появился аппетит (а это самый лучший признак
выздоровления), и он  с удовольствием уплетает бульон и антрекоты, которые я
готовлю по персональному заказу.
     Бедный Ваня. За эти  дни он совершенно измотался. Все восемь сроков ему
приходится делать в одиночку. Он похудел, осунулся, под глазами черные тени,
но   неизменно  отказывается   от   предлагаемой   помощи,   повторяя:   "Не
беспокойтесь. Не помру. У вас и без меня хлопот достаточно".
     Превратившись  в  очередной  раз   из  доктора  в  повара,  я  принялся
разделывать оттаявшую  рыбу, приплясывая на обледенелом полу, чтобы  согреть
ноги.  Из репродуктора  неслась  бравурная джазовая  музыка,  скрашивая  мое
существование.  Вдруг радио  замолкло, и в наступившей  тишине  я  отчетливо
услышал  странный  скрип  и  скрежет, словно  кто-то неподалеку  растаскивал
бочки. Торосит!
     Выскочив из кают-компании, я налетел в темноте на Щетинина. "Слышишь, -
сказал он, - как корежит?"
     Шум усилился, превратившись в непрерывное бу-бу-бу-бу.
     - Пошли поглядим, - сказал Щетинин, зажег фонарь, и мы вместе двинулись
по направлению звуков.
     Вот что-то грохнуло, застонало и замерло. Льдина под нами вздрогнула от
тяжелого удара. Пройдя еще метров сто - сто пятьдесят, мы остановились перед
неширокой  трещиной.  Щетинин поднял  фонарь, и яркий луч  света выхватил из
темноты  беспорядочную груду шевелящихся,  словно  живых, глыб.  Ледяной вал
двигался довольно  быстро. Придавленный его тяжестью, край льдины треснул, а
за  нашей  спиной пробежала тонкая извивающаяся  черная  полоска,  отчетливо
видная  на  белом  фоне  снега.   Мы  отбежали  назад,  чтобы  не  оказаться
отрезанными от лагеря, едва не угодив в быстро расширяющееся разводье.
     Торошение  усиливалось. Из лагеря  навстречу  нам приближались огоньки.
Все население станции спешило к месту происшествия.
     - Ну вот, все говорили прочная, прочная, - сказал Курко, - и сглазили.
     Но взлетная полоса не пострадала. Всю ночь  по двое мы навещали опасный
участок. Подвижки к утру прекратились, и лед замер.
     Кончилось топливо.  Камелек пыхнул в последний  раз и  погас. Остывший,
закопченный,  он  стоял  сиротливо в углу,  напоминая  о счастливых вечерах.
Мороз  снова разукрасил брезенты  замысловатыми  пушистыми узорами.  Клеенка
покрылась   льдом.   Холодно   и  неуютно.  Лишь  щенятам  все  ни  по  чем.
Повзрослевшие,  прозревшие,  они   шумной  компанией  обследуют  незнакомый,
диковинный мир. Скоро их неуемная страсть к познанию становится невыносимой.
То  исчезает  унт,  оказывающийся  после  долгих  поисков   за   ящиками   с
медикаментами,  то Дмитриев, кляня все на свете, ищет по всей палатке шапку,
обнаруживая ее в ведре с водой.

     31 января

     Вот  и кончается  январь.  Самый  долгий, самый суровый  месяц полярной
зимы.  Согласно  календарю, продолжительность  сумерек должна  быть не менее
трех-четырех часов.  Но погода  стоит пасмурная, и сквозь плотную завесу туч
не пробиться ни единому знаку приближающегося дня.
     Вечером  подвижки  льдов  возобновились.  Палатка часто вздрагивает  от
толчков. Одетые, с аварийными рюкзаками наготове, мы расселись на кроватях в
ожидании.
     Выдержит ли наша льдина сжатие соседних полей? Устоит ли перед натиском
миллиардов  тонн  льда,  напирающих со  всех сторон? Какая  судьба ждет  наш
лагерь?  Наконец все затихло.  Только время от времени, тяжело ухнув, где-то
обрушивается  ледяная  глыба.  Обрывки  туч  медленно  проплывают  по  небу,
окрашенному бледными полосами рассвета. Мы спешим посмотреть на следы ночной
атаки. Перепрыгивая с льдины на льдину, забираемся на  гребень высокой гряды
торосов. Всюду, куда хватает глаз, виднелся перемолотый лед. Местами ледяные
глыбы,   ровные,   как  стол,  образовали  огромные  надгробья,   окруженные
серпантином черных трещин.
     Я взглянул туда, куда указывал рукой Гурий. За  аэродромом простиралось
широкое  пространство  чистой  воды.  Черной,  пугающе  неподвижной.  Только
сейчас, кажется,  я  с  поражающей  ясностью  понял,  сколь  эфемерным  было
ощущение   надежности  окружающего  нас  белого  пространства,   казавшегося
обыкновенной заснеженной равниной.  Только сейчас я впервые ощутил хрупкость
ледяного поля, представляющего собой всего-навсего кусок замерзшей воды, под
которым лежит океанская бездна.
     Натиск стихии не  внес изменений в наш обычный распорядок, и с утра все
свободные   от   вахты  занялись  постройкой  снежных  домиков  для  научных
наблюдений. Однако к полудню ветер  усилился до двадцати метров  в секунду и
спиртовой столбик опустился до минус  сорока  градусов. При  таком сочетании
мороза с ветром охлаждающее  действие отрицательных  температур  на организм
человека   многократно   возрастает.   Ученые  даже  придумали   специальный
показатель  суровости для его оценки - ветро-холодовый  индекс.  Сегодняшняя
ветро-температурная комбинация тянет градусов на восемьдесят мороза. Недаром
пребывание на открытом воздухе превращается в тягостное испытание.  Работать
можно  только  спиной  к  ветру,  а  стоит  на  мгновение вытащить  руки  из
громадных,  неуклюжих,  но  теплых  рукавиц-грелок,  как  пальцы  тотчас  же
перестают  гнуться.  На  щеках  появляются  подозрительные  белые  пятна,  и
приходится то и дело отрываться от работы, чтобы оттереть замерзшее лицо.
     После ужина, наскоро прибрав и вымыв посуду, я спешу в палатку. Сегодня
надо  закончить очередной контрольный медицинский осмотр. Никитин уже  давно
ждет меня, коротая время беседой с Гудковичем.
     После дотошного опроса о  самочувствии,  сне,  аппетите и прочих вещах,
свидетельствующих  о здоровье  человека,  я прошу  Зяму  подкачать  паяльную
лампу. Когда немного потеплело, Никитин стягивает с себя свитер, оставшись в
одной ковбойке.
     Померив   артериальное   давление,   которое,   к    нашему   обоюдному
удовольствию,  оказалось  в  норме,  я подсчитываю  частоту пульса,  измеряю
температуру   тела   и  тщательно   выслушиваю,   заставляя   морщиться   от
прикосновения холодного  фонендоскопа. В довершение  заставляю Макара выжать
динамометр правой и левой рукой. Хотя я записываю в журнал  "здоров", но уже
заметно,  как постепенно  у него,  впрочем,  и у остальных тоже, развиваются
признаки своеобразного  полярного невроза. У одних  стал беспокойным  сон, у
других ухудшился аппетит, третьи  жалуются  на  снижение работоспособности и
чувство   напряженности,  особенно  под  вечер,  но  все   -   на  возросшую
раздражительность. Появление  последнего  симптома в условиях замкнутой (как
говорят психологи) группы людей всегда настораживает.
     Но  разве можно удивляться этому, если на людей даже  с самыми крепкими
нервами  много  дней подряд действует  этакая куча  экстремальных  факторов:
многомесячный  мрак  полярной ночи,  холод,  изнуряющее  ожидание опасности,
пребывание  в безвестности,  в изоляции от  внешнего мира,  множество мелких
бытовых  неудобств,  осложняющих  жизнь?   Раздражение  накапливается,   как
электрический заряд в шарах конденсаторов электростатической машины. И когда
он превысит установленный предел, с треском проскакивает разряд-молния.
     Так бывает порой  и у  нас. Нет-нет да  и вспыхнет из-за пустяка шумный
спор.  Трах-тарарах! И глядь - спорщики уже  мирно беседуют на другую  тему,
грея руки  о железные бока литровых кружек  с  чаем. Никаких длительных обид
или  ссор.  И в этом основная заслуга Мих-Миха, который умеет с удивительным
тактом   гасить   эти  маленькие  бури.  И  этот  дух  постоянной   взаимной
благожелательности помогает нам переносить все трудности и лишения.

     1 февраля

     Сегодня наш  маленький семейный праздник.  Макару Макаровичу Никитину -
сорок семь лет. Половину из них он отдал  Арктике. По случаю торжества Сомов
разрешил "тряхнуть стариной" и зажечь камелек.
     На радостях Саша  "отыскал"  завалившуюся  за ящики  крупную  нельму, а
Костя Курко  принимается срезать с  нее тонкие, почти  прозрачные,  ломтики.
Делает  это он  с большим знанием  дела, и  на разделочной доске  образуется
горка  строганины-стружки, тающей на языке, как снежинки. Тем временем Сомов
приготавливает "свирепую" приправу, называемую "маканина-соус"

     3 февраля

     Надышавшись  кухонного чада, я  набрасываю на  плечи  меховое  пальто и
выбираюсь из камбуза, чтобы глотнуть свежего воздуха. Опять повалил  снег, и
крупные мохнатые снежинки медленно  кружатся над  головой. Под белым саваном
исчезают  черные полосы  копоти  на  сугробах,  дорожки,  протоптанные между
палатками. Сквозь лохматые тучи бочком  проскользнула луна, и ее  желтоватое
сияние высветило панораму лагеря.
     С каким-то  особенным теплым чувством я вглядываюсь в эту, казалось бы,
столь  привычную  картину.  Вон  там,  рядом  с  балкой-станиной, на которую
вознесен ветродвигатель,  расположились радисты. Их спрятанная под броней из
снега палатка напоминает  ледяной  форт.  Это  сходство усиливает  выхлопная
труба двигателя, выглядывающая  из  него, словно пушка. Чуть  ближе  ко  мне
высятся палатки гидрологов. Одна  - рабочая, которую  легко узнать  по груде
больших деревянных катушек с тросом, раскоряченных  гидрологических лебедок,
присыпанных  снегом, и невысокой  мачте  с флюгером  и диском  над  куполом.
Вторая  - жилая,  окруженная стенкой из снежных кирпичей, с длинным снеговым
тамбуром, с красным флажком над входом. По соседству с ними, также тщательно
утепленное снежной обкладкой, виднеется жилище ледоисследователей. За ним, к
юго-западу,  можно различить очертания заиндевевшей градиентной установки  и
"скворечник"  метеобудки.  В  нескольких  шагах   от  метеоплощадки  темнеет
брезентовый   трехгранник    магнитологического    павильона.    Мой    дом,
"аэрологическая  палатка", почти  не виден.  Он  совсем  исчез  под  снежным
сугробом, и, чтобы проникнуть в  него,  надо,  согнувшись  в  три  погибели,
протиснуться   сквозь  узкий  длинный   туннель.  Рядом   с  астрономической
площадкой, окруженной невысоким круглым снежным  забором, чернеют миляевские
хоромы, которые он дружески делит с Комаровым. Впрочем, Михаил почти никогда
не  бывает дома. Целые дни он проводит в своей мастерской, откуда разносится
визжание   ножовки,  перестук   молотков,  гудение  паяльной   лампы.  Здесь
автомобильно-ремонтная  фирма "Комаров  и  сыновья".  Комаров  с "сыновьями"
пытается оживить "газик", присланный нам с мыса Шмидта. Только когда самолет
улетел,  обнаружилось, что  в автомобиле не хватает  некоторых  деталей. Но,
по-моему,  для Комарова не существует  технических  препятствий.  Он  пилит,
точит,  режет, паяет, и ни у кого не возникает сомнения,  что к весне машина
будет на ходу.
     Между  нынешней  кают-компанией  и  бывшей  протоптана  широкая  тропа,
которую не может  замести  ни одна пурга. Старая КАПШ-2 давно  превращена  в
продовольственный  склад, и ее не спутать ни с  какой другой палаткой, столь
много вокруг набросано ящиков, бочек, пустых газовых баллонов.
     Ветер усилился. Закружила  поземка. Но пурга,  снег,  мороз -  все  это
стало такой неотъемлемой  частью  нашей жизни, что кажется,  иначе и быть не
может. И как бы ни  лютовал мороз, как бы  ни бесновалась пурга, метеорологи
все равно точно в  срок отправятся  к  своей метеобудке,  ледоисследователи,
проклиная  погоду, потащатся,  закрываясь  от  ветра,  на  дальнюю  площадку
снимать  показания с электротермометров, гидрологи будут мокнуть  у лунок, а
Миляев топтаться у теодолита, определяя очередные координаты.

     4 февраля

     - Наконец-то потеплело,  -  сказал  Гудкович, зашифровывая  по  кодовой
таблице данные погоды для передачи на материк, - двадцать градусов.
     -  Вот так на свете все  относительно, - философски заметил я, протирая
хирургические инструменты  куском мягкой фланели.  - Скажем, ты в Ленинграде
или в Москве. Сегодня на улице мороз двадцать градусов - наверняка  посетуют
на холод. А у нас двадцать - так прямо Сочи.
     Зяма  ушел  с  метеосводкой  к  радистам,  а  я  начал  было  смазывать
инструменты вазелином, как  вдруг  послышался подозрительный скрип и палатку
резко встряхнуло. Я выбрался быстро наружу
     -  На  помощь!  Полундра!  -  раздался  чей-то  крик,  и  у   входа   в
геофизическую палатку возникла, словно  привидение,  фигура Миляев,  это был
он, размахивая руками, прокричал что-то непонятное и снова исчез в отверстии
тамбура.
     Я был  уже совсем рядом  с палаткой геофизиков, когда льдину тряхнуло и
по   сугробу  передо   мной   пробежала  тонкая  извилистая   трещина.   Она
проскользнула под тамбур, и он скособочился, грозя каждую секунду обрушиться
Не задумываясь, я втиснулся в тамбур. Навстречу из палатки вынырнул Миляев в
одном нижнем белье, в унтах на босу ногу и сбившемся на затылок треухе
     -  На, держи,  только  поаккуратней!  -  Он сунул мне  в руки коробку с
хронометром и вдруг заорал не своим голосом: - Берегись!!
     Я отпрыгнул назад, едва не  угодив  в  разводье, и в  то  же  мгновение
ледяной  свод тамбура рухнул с  глухим  уханьем.  К счастью, обломки тамбура
образовали прочный  мостик через  трещину,  ширина которой достигла метра, и
подоспевшие на помощь Гудкович  с Дмитриевым  без  труда  помогли вынести из
палатки все имущество. Лишь теперь, когда первая опасность миновала, Миляев,
которого "полундра" застала спящим в  спальном мешке, вспомнил, что одет "не
по сезону", и, схватив в охапку одежду, помчался отогреваться к соседям.
     - Ну,  слава  богу,  кажется,  все  утихло, - сказал Дмитриев,  пытаясь
закурить на ветру.
     - Вероятно... -  начал  Зяма,  но  тяжелый  гул, раздавшийся  за  нашей
спиной, прервал его на полуслове.
     Мы мгновенно повернулись. Трах, трах -  с сухим треском, словно спички,
сломались одна за другой радиомачты. Крах,  бу-бух - переломилась толстенная
балка  ветряка,  и  двигатель  тяжело ухнул  на снег; И вдруг  мы  с  ужасом
увидели,  как  между  радиостанцией и  гидрологической  палаткой  появилась,
быстро расширяясь  на  глазах,  трещина.  На  ее  пути  оказалась палатка  с
геофизическим оборудованием, и брезент с сухим треском разорвался пополам.
     - Гравиметр!  -  завопил Миляев  и кинулся к  палатке.  За ним поспешил
Гудкович. Они подоспели вовремя.  Еще секунда, бесценный прибор  соскользнул
бы  в воду,  и  поминай  как звали.  Гравиметр  перенесли к  гляциологам, но
ледяное поле стало расползаться по швам. Лагерь превратился в растревоженный
муравейник. Мы метались из стороны в сторону, перетаскивая имущество с места
на  место.  Но то  там  то  тут  возникали  все  новые  трещины, и мы  снова
оттаскивали от их края бочки, баллоны с газом, ящики с продовольствием.
     Сумерки сгустились. Запуржило. Черная вода в извивах трещин подернулась
салом. Усилился снегопад.
     Поужинали  наспех,  но часов  в  десять  вечера  "на огонек"  заглянули
сначала Миляев, за ним Яковлев с Петровым. Мы расселись на ящиках и, попивая
"чифир", обменивались впечатлениями о сегодняшних событиях.
     -  Я  только  добрался до  площадки, - начал Гурий, - залез  в палатку,
только  присел у  гальванометра,  вдруг как толкнет меня что-то. Гляжу, подо
мной  льдина разъезжается. Футляр с  психрометром бултых  в  воду, за ним  -
аккумулятор.  И ведь  трещина прошла  точно у  самого входа.  Да широкая,  и
глубиной метра полтора.  Упадешь -  не  выберешься. Первая  мысль  у меня  -
спасти гальванометр. Схватил  я  его и в дальний  угол палатки. Вытащил нож,
хотел брезент распороть. Вдруг  что-то затрещало, и брезент  сам  лопнул.  Я
выскочил наружу, гляжу, по ту  сторону трещины Алексеич  в одном  белье  и с
треногой от теодолита в руках.
     - Да,  натерпелся я сегодня страху, - сказал Миляев. - Только задремал,
вдруг что-то  как грохнет. Меня так  и выдуло  из спального мешка.  Гляжу, у
входа  -  трещина  -  и прямо  к  астрономической  площадке  идет.  Теодолит
накренился. Вот-вот в  воду шлепнется. Я его успел  оттянуть. Чувствую, ноги
холодит.  Мама родная, так  ведь я босиком на  снегу стою. Кинулся обратно в
палатку.  Только  успел  ноги  в унты  всунуть, опять  как толкнет.  Я хвать
хронометр и ходу. А тут доктор, к счастью, подоспел.
     -  Это, конечно, хорошо,  что доктор подоспел, - сказал задумчиво  Иван
Петров, - но теперь мы оказались словно на вершине узкого ледяного клина. Мы
вот  с Гурием Николаевичем смотрели.  По бокам  два  таких  ледяных массива.
Стоит им только поднажать, и хана нашей льдине.
     -  Зато  хоть  потеплело,  -  заметил Зяма. -  Подумать  только - всего
восемнадцать градусов.
     Вот  и кончилась  наша  относительно мирная жизнь.  Какие  еще  каверзы
преподнесет нам февраль?
     Время  от времени с уханьем обваливается  где-то в воду подмытый волной
снежный пласт. Заунывно стонет в торосах ветер. Над станцией  плывет ночь, и
только  дрожащий зеленоватый  луч северного сияния  равнодушно  скользит  по
горизонту.
     Вахтенный  журнал, основательно  потолстевший  и "постаревший",  всегда
лежит на ящике  в кают-компании.  Я время от времени  заглядываю в  него. То
надо  вписать  очередные координаты нашей льдины, то  переписать температуру
воздуха, то сверить точность своих дневниковых записей. Вахтенные  методично
заполняют страницу  за  страницей,  отмечая погоду, состояние льда,  болезни
жителей, изобретения  Комарова, дни  рождения  - в общем, любые,  даже самые
малозначительные  на посторонний  взгляд события, происшедшие  на станции за
время  дежурства.  Иногда записи бывают до предела лаконичными:  температура
воздуха,  пурга  (или  штиль), широта, долгота, роспись. Но порой вахтенного
охватывает  лирическое  настроение,  и тогда  в  журнале  появляются  такие,
например,  записи, как сделал Ваня Петров  23  декабря:  "Тишина. Бескрайние
снежные просторы  освещены мягким светом луны.  Красок не много, преобладают
снежно-белые, но лунные тени придают им множество оттенков и создают картину
поистине чудесную и величественную".
     Иногда отмечаются "мысли,  выводы,  наблюдения", вроде указания: "Ропак
все  время валяется  в снегу, вероятно,  погода  еще больше испортится", или
важного  замечания  Саши  Дмитриева после  установления камелька:  "До этого
отапливались  паяльной  лампой,  которая  раздражала глаза; долго посидеть в
кают-компании нельзя". Если прочесть журнал с начала до конца, то, вероятно,
психологу  удалось  бы  за  строками  записей  разглядеть  характер  каждого
полярника. Хотя,  может  быть,  это  мнение  ошибочно,  ибо иногда  довольно
сдержанные на эмоции  товарищи вдруг  разражаются романтическими  описаниями
арктической   природы,  а   "тайные  романтики"   отделываются   несколькими
строчками.  И все же в журнале немало драматических  записей, вроде той, что
сделал Макар  Макарович  Никитин в  день катастрофы с самолетом:  "Произошло
большое несчастье. При взлете Осипов  потерпел аварию. Машина упала недалеко
от конца аэродрома. Произошло это в 00 ч. 26 октября; машина была совершенно
разбита. Раненых доставили в палатки. Оказана первая помощь. Титлов прилетел
обратно в 00  ч. 50  м., в 02 ч. 25 м. вылетел  на Шмидт".  Или  набросанная
торопливой  рукой  Яковлева запись с 5 на 6 февраля: "С  9 утра на горизонте
видна узкая полоска зари. Днем уже почти светло. Можно читать крупный текст.
При свете  видно,  что  все  ледяное поле,  на котором базировалась станция,
разломано  и  трещины  прошли  по  всевозможным  направлениям.  Местами  лед
разломало  на  мелкие  куски,  где  образовалась  целая сетка трещин.  Жилые
палатки оказались расположенными  в  вершине  узкого клина,  зажатого  между
двумя  ледяными массивами. Научные материалы  и  документация  запакованы  в
чемоданы и вынесены на лед - на открытое место".

     6-9 февраля

     Ледовая обстановка  делается  с  каждым  днем  все  более  беспокойной.
Молодой  лед,  окружавший нашу паковую льдину, долгое  время служил надежным
буфером, смягчавшим натиск  окружавших нас ледяных  полей.  Но сейчас вокруг
нас  ледяное  месиво. Беспорядочные  груды торосов  окружили лагерь со  всех
сторон.   Трещина,  отрезавшая  нас  от  аэродрома,   непрерывно  дышит.  То
разойдется - и черная  вода тревожно хлюпает  и плещет на ледяной берег,  то
сойдется - и  тогда, противно  скрежеща,  поползут  на берег ожившие ледяные
плиты. Сон стал беспокойным. Да и как заснуть, если вокруг то и дело ухает и
скрипит  лед?  Эти дни мы  спим не раздеваясь,  готовые по  сигналу  тревоги
выскочить из палаток. Если, не  дай бог, во  время подвижки завалит вход, мы
можем  оказаться   замурованными   под  полутораметровой   толщей  плотного,
смерзшегося снега.
     Но внешне  жизненный ритм  лагеря  не изменился. Почти  все разрушения,
нанесенные подвижкой льда, уже  ликвидированы. Вот только ветродвигатель так
и остался на снегу:  второй такой  толстой балки в лагере, к сожалению, нет.
Астрономический павильон  Миляева решили не восстанавливать. Теперь  Николай
Алексеевич  вынужден  "ловить"  звезды  на  пронизывающем  ветру.  Но  звезд
становится все меньше. Днем стало настолько светло, что многие обходятся без
фонаря. Впрочем, до прихода солнца осталось немногим больше месяца.

     10 февраля

     Причину  совершенно непонятного беспокойства, проявленного  нашим  псом
Ропаком несколько дней назад, случайно открыл  Костя Курко.  Разбирая пустые
ящики из-под аккумуляторов, он  вдруг наткнулся на замерзшего песца. Зверек,
видимо спасаясь  от Ропака, укрылся  среди ящиков и погиб, забившись в угол.
Его белоснежный мех, окрашенный на боку пятнами крови, говорил, что здесь не
обошлось  без  собачьих клыков.  Обрадованный  находкой,  Костя  поспешил  в
палатку и, сбросив шубу, принялся рассматривать песца, то и дело восторгаясь
густотой меха, его белизной и пышностью.
     Этот песец оказался  единственным, не сумевшим уклониться от опасности,
грозившей  зверькам  со  стороны лагерных  охотников  и собак. Много  раз  в
окрестностях  лагеря на снегу  встречали мы  строчки  следов,  но ни  одного
живого песца так  нам и не  удалось  увидеть. Хитрые,  осторожные, они  были
неуловимы.  И капканы,  расставленные  Курко  по всем  правилам  охотничьего
искусства  у медвежьих  туш, лежавших  в  сугробах с самого лета, продолжали
оставаться пустыми.  Но сам факт, что песцы забираются так далеко  от земли,
весьма интересен  для  биолога.  Хотя  песец считается  типичным  обитателем
тундры, населяющим все крупнейшие острова Ледовитого океана  и его побережье
от Кольского полуострова до Чукотки и  Камчатки, он в такой же мере "морской
зверь",  как и белый  медведь, большую часть своей жизни проводящий на льдах
океана.  Песец  -  хищник.  Питаясь  обычно мелкими  грызунами:  леммингами,
различными видами полевок, он успешно охотится за птицами, особенно в период
их линьки, когда они теряют способность летать. Впрочем, не брезгуют песцы и
ягодами, и водорослями, и выброшенной морем рыбой, и падалью, и остатками не
доеденной медведем  добычи. В  поисках  пищи песцы  проходят порой громадные
расстояния  - мигрируют, или, как говорят  промышленники, "текут".  Особенно
охотно  песцы сопровождают белого медведя, который в  отличие от своих бурых
сородичей  не  знает  зимней  спячки.  Властелин арктической  пустыни весьма
разборчив в  еде. Поймав тюленя, он зачастую  довольствуется подкожным слоем
жира,  все остальное предоставляется песцам, терпеливо ожидающим  неподалеку
подачки  с  "барского  стола".  Видимо, и  во  льды полярного  океана  песец
проникает вслед за медведем.
     Впрочем,  нашим песцам жаловаться  на недостаток  пищи не  приходилось.
Свалка вблизи камбуза всегда была полна кухонных отбросов.
     Температура резко упала. Сегодня сорок шесть градусов ниже нуля. Однако
ветер стих, и это вносит некоторое успокоение в нашу жизнь.

     11 - 13 февраля

     Ремонт  и  сборка автомобиля идут  полным  ходом.  Комаров  сутками  не
выходит  из палатки,  которая  теперь  находится  "в Замоскворечье",  по  ту
сторону трещины.
     Кто  знает, может  быть,  в  ближайшем  будущем  автомобиль  нам  очень
поможет?
     К утру двенадцатого разыгралась пурга.  В такой бы день сидеть  да чаек
попивать. Но  сейчас  нам не до чая. Отменены даже  традиционные  воскресные
ужины.
     На  партийном собрании  мы  подводим  итоги  первых  месяцев  пятьдесят
первого  года. Здесь,  на  льдине,  ответственность  за  порученное дело  мы
чувствуем сильнее, чем когда-либо.
     Разыгравшаяся пурга не прекращается второй день.  Когда ветер стихнет -
не миновать очередной подвижки льда.
     Увы, наши прогнозы оказываются  правильными. К  ночи тринадцатого ветер
упал  и,   как  по   команде,  "заговорил"  лед.  Сначала  это  были  легкие
поскрипывания,   шорохи,   потрескивания.   Но   к   утру   они   перешли  в
непрекращающийся гул.  Теперь  непрерывную вахту несут двое дежурных,  чтобы
при  первой  опасности подать  сигнал  тревоги.  Аварийные  рюкзаки, набитые
двухнедельным запасом продовольствия,  самым  необходимым снаряжением, давно
уже вынесены из палаток и лежат на самом видном месте - на ящиках у входа.
     Ну  и февраль! Кажется, еще ни в одном  месяце на нас  не  обрушивалось
столько  неприятностей. Пурги, торошения, морозы -  чего только  не  было  в
феврале! Хорошо еще, что в нем всего двадцать восемь дней.


     ВЕЛИКОЕ ТОРОШЕНИЕ

     Всю  ночь на  четырнадцатое  февраля мы  не спали.  Льдину  то  и  дело
встряхивало. Она вздрагивала  от ударов, поскрипывала, как старый деревянный
дом, но все еще держалась. Трещины, которые образовались десять дней назад и
вели себя до сегодняшнего дня  тихо,  начали дышать.  Они то расходились, то
снова сходились, и тогда вдоль  их краев возникали невысокие грядки торосов,
шевелившихся и похрустывавших.
     Иногда казалось, что торосить начало совсем рядом, и  дежурный выпускал
несколько  ракет,  тщетно пытаясь  хоть  что-нибудь разглядеть  за  короткие
секунды их горения. Наконец забрезжил рассвет, окрасив все вокруг - сугробы,
торосы, палатки  -  в унылый, пепельно-серый  цвет,  что придало еще большую
мрачность происходящему.
     Часы показывали  восемь, когда льдину потряс сильный удар,  от которого
закачались лампочки, а со стеллажа на пол свалилось несколько тарелок.
     Все выскочили из палаток и столпились в  центре  лагеря, всматриваясь в
морозный  туман,  пытаясь рассмотреть, что же  происходит там, за его мутной
подрагивающей пеленой.
     - И откуда зимой столько тумана натащило? - сердито сказал Дмитриев.
     - Наверное,  где-то  недалеко  много открытой  воды, -  покачал головой
Яковлев.
     - Михал Михалыч, мы,  пожалуй,  сходим с Иваном на разведку, посмотрим,
что там на аэродроме делается, - сказал Курко и, не дожидаясь ответа, шагнул
в серую густую муть. За ним последовал Петров.
     - Вернитесь,  немедленно вернитесь,  -  крикнул  Сомов,  но  обоих  уже
поглотил туман.
     - Вот черт! - выругался Макар. - Чего на рожон лезут.  Станет посветлее
- тогда все увидим.
     - Вроде бы жмет в основном с востока, - сказал Яковлев. - Весь вопрос в
том, как  будет  развиваться  торошение  и  как  поведет себя  наша  льдина.
Все-таки пак толщиной в три метра - штука крепкая.
     Гурий в этих делах у  нас авторитет, и мы внимательно прислушиваемся  к
его  рассуждениям.  Туман  начал  понемногу  рассеиваться.  Уже  можно  было
различить крайние  палатки,  черные фигурки Петрова и  Курко, удалявшиеся от
лагеря. Они  были  на  расстоянии  сотни  метров, когда поле  за  их  спиной
треснуло  со страшным грохотом, похожим на  орудийный  залп. Огромные льдины
взгромоздились друг на друга  и  в  считанные минуты образовали пятиметровый
вал торосов. Разведчики бросились назад, и мы со страхом наблюдали,  как они
карабкаются  с  льдины  на  льдину.  Один  неверный   шаг,   и  их  раздавит
многотонными громадами. Лед наступал.  Гигантские  глыбы наползали  одна  на
другую, обрушивались вниз  и  снова громоздились.  Будто  адская "мясорубка"
перемалывала толстый,  трехметровый пак, и наше поле метр за метром исчезало
в   ее   прожорливой   пасти.  Маленькая  брезентовая   палатка  гляциологов
затрепетала на вершине голубовато-белой скалы  и, перевернувшись,  исчезла в
ледяном  хаосе.  Вал торосов поднимался  все выше и выше. Вот  он достиг уже
шести, восьми метров. Лед впереди  него, не выдержав,  трескался, ломался  и
под тяжестью глыб,  давивших сверху, уходил под воду. Шум стоял такой, что в
двух шагах приходилось кричать друг другу.
     Снова раздался  пушечный грохот, и метрах  в двадцати перед наступающим
валом возник новый, такой же  грозный и неумолимый.  Он  в  несколько  минут
вырос метров до семи, и  снова поле  впереди него  лопнуло  с  оглушительным
треском, и теперь уже  метрах  в тридцати  от фюзеляжа поднялся третий вал и
покатил  к  лагерю. Он двигался  словно  лавина гигантских  белых танков,  и
воздух дрожал от грохота, скрежета, стонов  и тресков,  сливавшихся в единый
угрожающий  звук: бу-бу-бу-бу.  Льдина дрожала как в лихорадке. Мы понимали,
что  еще немного  и  под тяжестью  наступающих  торосов  вот-вот  поднимется
четвертый  вал,  на  этот  раз  в  самом  центре лагеря. Для  нас  он  будет
последним.
     Северное крыло  вала подбиралось к радиопалатке.  Но Курко, нервно дымя
папиросой, нетерпеливо поглядывал  на часы.  А  стрелки как назло  двигались
значительно медленнее, чем торосы. Но он не мог свернуть станцию, не передав
на  Большую землю сообщение  о бедствии.  Палатка  то  и  дело  подрагивала.
Позвякивали  миски  на  полке,   проливалась  вода  в  кружке,  стоявшей  на
унформере, раскачивались лампочки над  головой. Но  Костя  словно не замечал
происходившего.  Наконец  в  наушниках  раздались  знакомые  позывные. Курко
склонился  над  столиком  и  торопливо  стал  выстукивать  ключом точки-тире
тревожного  сообщения: "Сильным сжатием базовая льдина уничтожена тчк Лагерь
наступает три гряды торосов тчк Пытаемся перебраться  соседнее поле тчк  Все
здоровы  тчк Сомов тчк". Курко отстучал радиограмму  и,  помедлив,  добавил:
"Торосы рядом радиостанцией  тчк Следите эфире тчк Связь  кончаю  зпт  связь
кончаю тчк".
     Наверное, вот  так, не бросая ключа  до  последней  минуты, посылали на
Большую землю свои последние сообщения разведчики-радисты.
     Закончив  работу.  Костя   щелкнул  тумблерами.  Погас  красный  глазок
индикатора. Быстро отсоединив кабели питания, антенну, он с помощью Щетинина
вынес передатчик  из  палатки и  бережно  поставил  на передок нарт. За  ним
последовали  ящик с  аккумуляторами,  которые не  забыли завернуть в  ватную
куртку,  зарядное  устройство  и,  наконец, движок. Радисты  взялись было за
постромки.  Вдруг  Костя  крикнул:  "А   антенна?!  Антенну  забыли!"  -  и,
перепрыгивая через трещины, побежал навстречу наступавшему ледяному валу, на
пути которого сиротливо торчала спичечка радиомачты.
     Мы  ухватились  за  растяжки,  пытаясь  распутать  намертво  завязанные
обледеневшие узлы.  Мы  дергали, тянули, обдирая руки о стальные жилы и то и
дело  опасливо  поглядывая  на  подступавший  вал  торосов.  Тяжелые  глыбы,
скатившись с гребня, уже падали рядом с нами.
     -  Пора тикать,  - сказал Костя, едва увернувшись  от  крупного осколка
льда, шлепнувшегося у ног.
     В  этот момент, размахивая  топором,  подбежал  Щетинин и, не говоря ни
слова, яростно обрушился на растяжку. Она поддалась. За ней  другая, третья.
Мы бросили мачту поверх кучи радиоимущества,  нагруженного на нарты, и бегом
потащили их прочь.  Через пару минут на месте, где стояла мачта, уже бурлила
ледяная каша.
     К десяти часам  от всего многокилометрового  пакового поля остался лишь
жалкий,  метров  сорок  на  тридцать,  клочок  льда,  пересеченного  во всех
направлениях трещинами, словно кусок стекла, по  которому с  размаху ударили
молотком. Льдина содрогалась  от толчков и то  и дело словно  уходила из-под
ног, как пол в трамвае при внезапной остановке.
     Но первый шок уже прошел, и теперь мы отступали, унося с собой все, что
только могли  взвалить на себя,  без чего нельзя  было продолжать  жизнь  на
льдине.
     Мы  не раз  обсуждали  возможности  разлома льдины и порядок действий в
этом  случае  и  на  партийных собраниях,  и  во  время  вечерних чаепитий в
палатке.  Поэтому  каждый точно  знал,  что  ему  следует  делать  на случай
тревоги.
     К  нартам, стоявшим  неподалеку от  февральской  трещины,  уже  спешили
ледоисследователи  с  прорезиненными  мешками,  в  которые  уложили  журналы
научных  наблюдений, записные книжки и дневники. За  ними  появился  Миляев,
сгибаясь  под   тяжестью  магнитометра.  Принесли  свои   научные  материалы
гидрологи.  Никитин,  Петров и Яковлев,  бросив  на  снег перчатки, забыв  о
морозе, разбирали запасную гидрологическую палатку.
     Саша, Зяма и  я тем временем  притащили  аварийный  шестидесятилитровый
баллон  с  газом, редуктор, плитку  и  десяток банок  с  пятнадцатисуточными
пайками.
     Но куда бежать? Валы торосов окружили лагерь с трех сторон, постепенно,
но неумолимо сжимая свое смертельное полукольцо. А  с четвертой, на  западе,
где  белело небольшое, метров  триста на двести,  поле старого льда, путь  к
отступлению  отрезала миляевская трещина. Впрочем,  и  за этим полем зловеще
парило широкое черное разводье.  Мы подтащили  все имущество  к трещине. Она
непрерывно "дышала". Ее острые зеленоватые края то сходились, то расходились
вновь, выплескивая на снег мелкие волны.
     - Трап, быстро нужен трап, - сказал Сомов, - иначе нам не перебраться.
     Несколько человек тут же бросились к палатке Миляева, возле которой еще
с памятных событий  4 февраля лежали широкие  деревянные мостки, однажды уже
сослужившие нам добрую службу.
     Они оказались чертовски тяжелыми от  льда, покрывшего их толстым слоем.
После нескольких неудачных попыток трап наконец перебросили через трещину, и
по его скользким доскам, рискуя свалиться в ледяную воду, перетащили одну за
другой обе нарты с имуществом и  палатку.  Только теперь мы могли  перевести
дух и оглянуться. Лед продолжал наступать, и мы, сжав зубы, смотрели, как на
наших глазах гибнет  все  созданное  с таким  трудом, ценой  таких усилий  и
лишений. Но мы были бессильны  перед  природой, показавшей  сегодня всю свою
неукротимую мощь.
     - Чайник, чайник остался на камбузе, -  вспомнил я и, перепрыгнув через
трещину, которая чуть сузилась, пустился бежать к фюзеляжу.
     - Куда? - крикнул Никитин. - Назад!
     Я влетел в раскрытую дверцу  камбуза и  стал торопливо в полной темноте
нащупывать стоявший  где-то  под  столом чайник. Это были  ужасные  секунды.
Дюралевый фюзеляж содрогался от  толчков,  вибрировал, и грохот в  нем стоял
такой,  словно  сотня  молотков  колотила по нему со всех сторон.  Никогда в
жизни  я  не  испытывал   такого  страха.   Мне  казалось,  что  лед  сейчас
разверзнется  и  поглотит  самолет   вместе   со  мной.  Наконец  я  нащупал
злосчастный  чайник  и, прихватив  заодно  кастрюлю  и мешок  с  продуктами,
оставленные с вечера, пулей вылетел наружу.
     - Ну и псих, - сказал  Курко, когда я, тяжело отдуваясь, появился рядом
с нартами.  Сомов не  произнес ни  слова  в упрек, только  осуждающе покачал
головой.
     Торошение продолжалось  с неослабевающей силой. Еще  немного,  и лагерь
будет погребен  под грудой ледяных глыб. И вдруг!.. Нет, это было невозможно
ни  понять,  ни представить.  Словно могущественный волшебник взмахнул своей
палочкой,  и  все  остановилось.  Замерли в неподвижности  страшные  валы  с
нависшими  глыбами,  сомкнулись трещины,  и наступила  тишина. Ошеломляющая,
неестественная и неожиданная. Контраст  был столь разителен, что мы, все еще
не веря  происходящему,  удивленно  посматривали  друг  на друга, растерянно
улыбаясь.
     - Уф, кажется, пронесло, - сказал Петров, вытирая  пот с разгоряченного
лба.
     - Да,  хотелось  бы надеяться, что подвижки  прекратились окончательно.
Как, Гурий Николаевич? - спросил Никитин, жадно затягиваясь сигаретой.
     - Кто его  знает, -  сказал осторожно Яковлев  с таким видом, словно он
лично был  ответствен за  случившееся. -  Похоже, что  лед  выдохся, но, кто
знает, все может повториться.
     Пока радисты с помощью Дмитриева и Гудковича ставили палатку, укрепляли
антенну,   разворачивали   радиостанцию,   мы,   воспользовавшись  затишьем,
вернулись в лагерь. Мрачное  зрелище предстало перед  нашими глазами.  Самый
опасный  из  валов  замер,  насупившись  зубьями  торосов, местами  голубых,
местами черновато-бурых, словно вымазанных глиной, замер буквально  у порога
камбуза.  Всюду  валялись брошенные впопыхах  разбитые  ящики, рассыпанные в
спешке консервные банки, старое обмундирование, опрокинутые баллоны. Палатки
с разрушенными тамбурами, обвалившейся снежной обкладкой выглядели как  дома
после землетрясения.
     Поздно  вечером,  усталые,  измученные,  намерзшиеся,  мы  собрались  в
кают-компании  на  вечернюю  "трапезу".  Но  это  не  наша  добрая,   уютная
кают-компания.  Мы  сидели при  скудном  свете  четырех  стеариновых свечей.
Электричества  нет.  Движок  далеко,  в  новой  палатке-радиостанции.  Радио
молчит. Бак  с водой упал от толчка с газовой плитки, и пол покрылся толстой
коркой  льда.   Но   мы  уже  пришли  в  себя,  и  многое  происшедшее   уже
представляется в смешном виде. Петров с юмором рассказывает, как они с Курко
перетрусили,  когда  увидели, как  между  ними  и  лагерем  поднялась  стена
торосов,  и  никак не  могли решиться  полезть  через  шевелящиеся  льды.  Я
красочно  изобразил свои  переживания во время поиска на  камбузе чайника. В
довершение  вечера Щетинин принес  радиограмму  из Москвы,  вселившую в  нас
новые  силы: "Повседневно следим  за вашей работой, представляющей огромную,
необыкновенную  ценность.  Уверены, что ваш  отважный  коллектив  зимовки  с
честью преодолеет все трудности и выполнит задание правительства".
     Ночью ветер стал усиливаться, и  15 февраля к утру пурга разыгралась не
на  шутку.  Ветер  обрушился  на  стенки   палатки  с  такой  силой,  словно
намеревался напрочь сдуть ее с  льдины. Мы все набились  в маленькую КАПШ (в
лагере  Сомов запретил  оставаться),  кое-как  притиснувшись  друг к  другу.
Только дежурный время  от времени выбирался наружу и, закрываясь  от снежной
круговерти,  всматривался в  ночь, напряженно вслушиваясь в завывание ветра,
чтобы уловить шум торошения и подать сигнал тревоги. Под утро все проснулись
от резкого толчка.
     -  Михал  Михалыч,  заторосило на  севере  от  нас, -  сказал  Яковлев,
всовывая голову в палатку. Все мигом выбрались из спальных мешков.
     Сквозь  надрывное  гудение  пурги  с севера  явственно доносились звуки
торошения:   треск  и  рокот   шевелящегося   льда.  Они  то   затихали,  то
возобновлялись с новой силой.
     Утро не принесло успокоения. Сквозь  серую мглу  испарений, поднявшихся
над  широкими разводьями,  мы вновь  увидели  тревожную  картину. Теперь уже
торосы наступали с севера и северо-запада. Из тумана, словно белые призраки,
вырастали  ледяные  горы,  приближавшиеся  к нам  с неотвратимостью рока. Но
сейчас бежать было некуда. Разве что обратно, в старый лагерь.
     И несмотря на это, точно в назначенный срок  радисты передали  на землю
очередную сводку погоды,  а  Миляев, заявив, что торошение  не отражается на
силах земного  магнетизма,  заново принялся  устанавливать  свои приборы для
продолжения геомагнитных наблюдений. Ледоисследователи  бродили  по  лагерю,
замеряя  трещины, рассматривая  структуру  ледяных  глыб. Определение высоты
ледяного  вала подтвердило, что она достигла восьми метров. Только гидрологи
остались временно не у дел, так как их лунки засыпало льдом и  снегом. Но  у
Сомова  и  Никитина   и  без  того  хватало   неотложных  дел,  связанных  с
перебазированием лагеря.  Непогода  угомонилась только  шестнадцатого.  Едва
стих ветер, к югу и юго-западу от лагеря  на поиск  нового  пристанища вышли
две группы.
     В  палатке  остались  лишь  мы  с  Зямой  и вахтенный  радист. Курко со
Щетининым теперь круглосуточно  держали связь с  Большой землей. Радиограммы
поступали одна за другой из Москвы и Ленинграда. Радисты на Шмидте и острове
Врангеля вели за нами непрерывное  радионаблюдение.  Из Москвы сообщили, что
готовится группа самолетов для  проведения спасательной операции, и с каждой
новой радиограммой в нас возрастала уверенность в своих силах, уверенность в
успешном завершении  дрейфа.  Впрочем,  теперь,  когда самая  страшная  беда
миновала,  мы  спокойно  смотрели  в будущее. Оно, конечно, нам не  казалось
розовым, но уж во всяком случае не черным.
     Перебравшись  вместе  с  Гудковичем  через  огромную  трещину,  по  дну
которой, словно в глубоком овраге, текли темные  ручьи,  мы вскарабкались на
гребень  вала, чуть  не сокрушившего наш камбуз.  Мрачная  картина открылась
перед  нами. Со  всех сторон виднелся исковерканный, изломанный лед. А между
беспорядочными нагромождениями торосов чернели пятна открытой воды, уже чуть
подернутой молодым ледком.
     Мы возвратились к радиопалатке несколько подавленные увиденным. А какие
известия принесут  группы,  отправившиеся  на  поиски "хорошей" льдины?  Где
среди  этого  разгула  стихии  можно  отыскать  хоть  мало-мальски  надежный
островок  льда?  И  все же  такой  островок  удалось  обнаружить на  западе,
километрах  в  полутора  от старого  лагеря. Правда, путь  туда  преграждают
несколько нешироких трещин и три гряды торосов. Но это поле, хотя размер его
всего километр в поперечнике, вполне надежно и, главное, почти не пострадало
от  февральского  торошения. Конечно,  переезд  труден...  Нечего  и мечтать
тащить через эту полосу препятствий все наше имущество. Это нам не под силу.
Теперь вся  надежда на ГАЗ-67,  сиротливо мерзнувший  у комаровской палатки.
Вопрос  в том, сумеет ли  Миша поставить его на колеса. Если сумеет,  то нам
придется прокладывать дорогу к  новой льдине:  прорубить  проходы в торосах,
заровнять ямы, засыпать трещины.
     Тишина непривычна, но приятна. Небо очистилось от  туч, и молодая  луна
залила окрестности своим желтоватым светом. Правда, время от  времени то там
то здесь слышались вздохи и скрипы.  Но это  уже агония сил зла. Теперь  они
уже не кажутся ни подозрительными, ни пугающими: мы не такое видели!


     ДНЕВНИК (продолжение)

     17 февраля

     Снова всю ночь гул торошении не дает нам уснуть. То в одном конце поля,
то  в другом  раздается хруст ломающихся льдин. Трещину  у  палатки радистов
исторосило, и вывороченные  льдины стали частоколом. Трап сбросило в трещину
и придавило  льдом.  Единственная радость -  посветлело. А при дневном свете
все воспринимаешь  спокойнее.  Вроде бы  теперь  знаешь,  куда бежать,  если
начнется очередное наступление льдов.
     Трое суток  подряд  мы  работаем почти без  отдыха.  Прикорнем, забежим
перекусить, хлебнем кружку чаю и снова за дело.  Нас не  оставляет  тревога,
что  все  повторится  и мы  не успеем  спасти  остатки нашего добра. Но пока
наступило затишье.
     Самое  трудное  -  перетащить в новый  лагерь палатки. Надо, во-первых,
освободить их от снеговой обкладки, которая от мороза и ветра стала твердой,
как  бетон. Во-вторых, отбить наледь, сплошь покрывшую  палаточный  тент. Но
самое  трудное  -  вырубить палатку  из ледяного  фундамента, в который  она
вросла  на полметра. И все это  сделать осторожно, чтобы не повредить ткань.
После долгих усилий удалось "выковырять" сначала палатку-радиостанцию, потом
сомовское жилье.
     Покончив с палатками, мы занялись сбором бензиновых остатков. Их совсем
немного  -   всего  три  бочки.  Правда,  мы  все  еще  уповали  на  бензин,
остававшийся  в отрубленных  плоскостях самолета, хотя  до  сегодняшнего дня
Комаров, считавшийся  главным  авиационным спецом и  начальником  аэродрома,
использовать  авиационный бензин для отопления  не разрешал, требуя "санкции
Москвы". Сомов уже дважды  запрашивал по этому  поводу начальство, но  ответ
почему-то задерживался. И вот  сегодня из  Главсевморпути пришло "добро". Но
как мы ни рылись во всех подозрительных сугробах,  как ни кидались к каждому
черному  пятну,  ни плоскостей  с бензином, ни  каких-либо других самолетных
остатков  обнаружить  не  удалось. Заторосило  ли  их  наступающими  льдами,
поглотил ли их океан - это осталось тайной. Но, главное, рухнули все надежды
на "теплые денечки".
     Пока  камбуз временно не  функционирует, я, как  и все,  несу вахту  по
лагерю. Ночью мороз сорок градусов. Стоит мертвая тишина. Старый наш  лагерь
напоминает сейчас маленькое селение, затерянное в горах. Разница лишь в том,
что горы  наши  могут вдруг  ожить,  и тогда все пойдет  прахом.  С утра все
жители лагеря  собрались  вокруг мастерской, полные нетерпеливого  ожидания.
Машина,  уже полностью собранная, отремонтированная, стынет, по  самые борта
засыпанная снегом.  Глядя на  нее, трудно поверить, что в  этот заиндевевший
металл можно вдохнуть жизнь. Отбросив лопатами слежавшийся снег, мы на руках
вытягиваем "газик" из снежной норы  на чистый лед. Теперь дело за Комаровым.
Он с сосредоточенным  видом  обошел машину вокруг, постучал ногой по скатам,
затем, приподняв крышку капота, покопался в двигателе.
     -  Ну, Санек, - сказал он, растирая черные от  солярки и смазки руки, -
тащи быстро аккумулятор.
     Наконец аккумулятор был установлен, и Комаров, захлопнув крышку капота,
присел на корточки и поджег внушительного вида "квач", пропитанный соляркой.
Он долго водил им под машиной, разогревая застывшие узлы. Наконец он воткнул
зашипевший "квач" в снег, вытер руки ветошью и сел за руль. Наступила  самая
ответственная минута.
     -   Ну,   Михал  Семеныч,  перекрестись,  -  с   шутливой  серьезностью
посоветовал Миляев.
     Комаров  лишь  сердито  отмахнулся.  Он  молча,  не  шевелясь,  посидел
некоторое  время,  словно  боясь  отпугнуть  удачу,  но, наконец  решившись,
повернул ключ зажигания и нажал педаль стартера.
     Ууу-уу-уу - натруженно завыл стартер. Но двигатель молчал. Мы огорченно
переглянулись.  Как  вдруг  двигатель  рыкнул,  раз-другой  чихнул  и  ровно
загудел. Комаров включил  скорость,  отжал  сцепление, и  "газик" покатил по
льдине,  громко  фукая непрогретым  мотором. Теперь  нам не страшно  никакое
переселение.
     Бригада во главе с Никитиным, вооружившись кирками,  ломами и лопатами,
вышла на "трассу". Яковлев с Петровым, протыкая снег щупами, наметили первые
сотни метров будущей дороги, и Комаров лихо помчался следом за ними.
     Однако не успела осесть снежная пыль  за машиной, как лед  вокруг снова
пришел в движение. Все загудело, затрещало. Начало  торосить трещины в самом
лагере. Я выпустил  одну за другой несколько красных ракет: "Тревога!" В это
мгновение  с  громким  треском расползлась  метров  на  десять  трещина  под
миляевским  жилищем,  а  вторая  прошла  под  палаткой-баней.  Края  трещины
мгновенно  разошлись, и "баня" буквально повисла над шестиметровым  обрывом.
Она уже начала  медленно переваливаться вниз,  когда  мы,  ухватив палатку с
трех сторон, с трудом оттащили ее прочь. На этом подвижки прекратились.
     Теперь  уже ни у кого  не возникало  сомнений, что оставаться в  старом
лагере нельзя.

     18 февраля

     Утром меня  разбудил  Михаил Михайлович.  Ночью  пришла телеграмма:  мы
участвуем в выборах в Верховный Совет по Чукотско-Анадырскому избирательному
округу.
     В кают-компании, кое-как приведенной в порядок, по этому важному поводу
на  короткое  время зажжен камелек. Михаил Михайлович зачитывает положение о
выборах, и Дмитриев с  торжественным  видом опечатывает урну. Один за другим
мы  опускаем  бюллетени, и  вскоре  на  Большую  землю уходит  радиограмма с
итогами  выборов.  Дрейфующая  станция  единогласно  отдала  свои голоса  за
кандидата блока коммунистов и беспартийных.

     19 февраля

     Пользуясь  тихой погодой, мы  торопимся с переброской  грузов  на новую
льдину. Часть зимовщиков пробивает  в торосах  дорогу для автомобиля, другие
свозят  на  нартах в одно место грузы, которые будет перевозить  автомобиль.
Тяжелогруженный "газик" уходит в первый рейс, оставляя за собой синий  хвост
выхлопа и снежной пыли.
     Дорога беспокойная. Трещины то и дело расходятся, и мы вынуждены каждый
раз строить новые мосты, заваливать  глыбами  льда  расщелины,  засыпать  их
снегом и заливать водой.  Работа  не прекращается ни на минуту. Лишь я время
от времени убегаю на камбуз, чтобы приготовить на скорую руку обед.
     Погода великолепная - тихая,  безветренная. Небо чистое,  необыкновенно
прозрачное, сияет опалово-розовым. Из-за торосов уже сверкнул первый розовый
луч - вестник солнца. Только мороз по-прежнему сорок пять градусов.
     Старый   лагерь  понемногу  пустеет.   Нельзя  смотреть  равнодушно  на
развалины тамбуров, обрушенные снежные покрытия палаток, разбросанные ящики.
Лагерь словно подвергся вражескому набегу.
     Только Ропак с Майной  как  ни в чем  не  бывало носятся  по льдине, да
щенки, получив полную свободу, бесчинствуют в палатке.

     20 февраля

     Спим по три-четыре часа в сутки. Невзирая на  усталость, грузим, возим,
опять грузим, и так - без конца. Немало хлопот доставляет нам автомобиль. Он
то  проваливается  в  трещины,  то  безнадежно  буксует, застревая  в  ямах,
засыпанных рыхлым снегом. И все-таки в нем наше спасение. Без него нам вовек
не перетаскать через торосы и трещины за полтора километра эти тонны грузов.
А так  мы приспособили для  перевозки двое  нарт, и  теперь за  один раз наш
автосанный поезд захватывает по триста - четыреста  килограммов. Но мы никак
не  можем  сообразить,  как перетащить  на  новое  место  палатки. Разобрать
палатку  на части  просто  невозможно. Дуги  смерзлись,  тент  от  малейшего
неосторожного  прикосновения  рвется, как гнилая тряпка.  Но  тащить палатки
целиком на  себе нам не под силу. Выход нашел Миляев. Он предложил сколотить
из досок  раму и укрепить ее прямо на  капоте. На нее,  сняв  предварительно
пол,  водрузили  палатку  дверью  вперед,  чтобы  Комаров,  оказавшийся  под
палаточным колпаком, видел дорогу.
     Чтобы   было  где  перевести  дух  и  чуть  отогреться,   мне  поручено
оборудовать  одну из жилых палаток под  камбуз.  Разыскав  несколько оленьих
шкур,  я  очистил их  ото льда  (и частично от  меха) и  расстелил  на полу.
Подключив  плитки к  баллону, я развел огонь, поставил  кастрюли, и  палатка
вскоре   наполнилась   аппетитным  запахом   пельменей.   Пельмени  -   наша
палочка-выручалочка. Быстро, удобно и вкусно.
     Комаров  словно  примерз  к баранке. Полуторакилометровая дорога  между
старым лагерем и новым требует  непрерывного внимания  и забот.  То разведет
трещину,  и  надо таскать  на себе  плиты  сторошенного  льда  для моста; то
подвижка  завалит  напрочь дорогу,  и приходится  растаскивать  беспорядочно
наваленные  глыбы; то  сожмет трещину,  выдавив  кверху  зубчатый  забор  из
поставленных на попа  льдин; то образуется длинный сугроб сыпучего снега,  в
котором колеса вязнут, как в  песке. Но путь восстановлен, и "газик", швыряя
из стороны  в сторону прицепленные нарты мчит  по  льду. Посвистывает в ушах
ветер, каменеет  застывшее лицо, а ты прижимаешься к нартам,  уцепившись  за
веревки, чтобы  не вывалиться на лед, замираешь,  потеряв чувство времени  и
пространства.  Что-то  фантастическое,  нереальное  есть  в  этой  гонке  по
океанскому  льду  в  ночном мраке,  прорезанном  узкими  пучками  света.  Он
отражается   от   ледяных   глыб,  вспыхивает   тысячами  искр,  пронизывает
зеленоватое стекло  молодых  торосов. А по сторонам темнота  смыкается двумя
черными  стенами, сквозь которые фары  автомобиля  словно  пробили  световой
туннель. Мы работаем почти механически. Нагрузил, лег поверх вещей на нарты,
поехал. Разгрузил, вернулся и снова в путь. И так без конца.


     НА НОВОЙ ЛЬДИНЕ

     Переселение в новый  лагерь и  отсутствие камбуза отнюдь  не освободили
меня от обязанностей кока. Время от времени  я готовлю в фюзеляже, который с
помощью Гудковича  и Дмитриева  удалось  немного  прибрать  и  навести здесь
относительный порядок.  На  продскладе за мешками с  крупой  я обнаружил два
окорока.  Правда, сырых и основательно промерзших, но самых что  ни на  есть
настоящих  тамбовских окорока.  Я  немедленно углубился в книгу  о вкусной и
здоровой пище и, почерпнув  необходимые сведения, натаял большой алюминиевый
бак воды. Засунув туда окорок, я набросал не скупясь все имевшиеся под рукой
специи и  поставил варить,  как указывала  книга, на  шесть часов. Первым на
ужин прибыл Яковлев.
     -  Здесь русский  дух, здесь Русью пахнет, - сказал  он, принюхиваясь и
демонстрируя незаурядное знание классической поэзии.
     - Насчет духа - это ты правильно сказал. Но торопиза не надо, - ответил
я любимой  сомовской присказкой, - придется малость подождать, пока народ не
соберется.
     -  Мне-то что,  - сказал Гурий,  принимая  безразличный  вид, - могу  и
подождать. Он расстегнул свою  поношенную  меховую куртку и,  намазав сухарь
маслом, стал неторопливо жевать.
     Наконец все  собрались за столом,  и я внес  блюдо, на котором в клубах
ароматного пара возлежал окорок.  Лучшей наградой за труды мне были возгласы
восторга и радостного удивления.
     Но  приготовление окорока  на льдине  имело еще  одну полезную сторону.
Помимо  ветчины  в  моем распоряжении  осталось  еще полбака  почти черного,
аппетитно пахнувшего бульона. Я было хотел  подать его вместо первого, но он
оказался солонее океанских вод. А что, если я его буду понемногу добавлять в
щи-борщи? Сказано-сделано! Я вынес  бак  на мороз и на следующее  утро, чуть
подогрев,  вывалил  на  стол   толстый,  темно-коричневый  круглый   слиток.
Несколько дней, пока мы  питались в старом  лагере,  я  откалывал от него по
куску  и,  добавляя в  заурядный  борщ,  превращал  его  почти  в изысканное
кушанье.
     Поскольку  в  нашем распоряжении после переселения  осталось всего  три
относительно целые палатки, пришлось одну из них превратить в камбуз "жилого
типа".  Сюда  вместе  с  плитками  и кастрюлями вселились  Сомов,  Яковлев и
Дмитриев.  Зяма   Гудкович   "прибился"  к  радистам,   которым  отвели  под
радиостанцию вторую  палатку.  В  третьей  разместились все остальные.  Две,
совсем уже ветхие, отдали под рабочие Миляеву и гидрологам.
     Как только мы обосновались на новом месте, так все научные отряды  один
за   другим   развернули   исследования  по   полной   программе.   Конечно,
сорокаградусный  мороз,  утомление, постоянное  недосыпание и новые  бытовые
неудобства создавали немало трудностей, но метеорологи, как и прежде, восемь
раз в сутки выходили на "срок", и метеосводки регулярно уносились на Большую
землю.  Гляциологи  совершали  свои  рейсы на  старые  ледоисследовательские
площадки. Миляев заново установил свои самописцы и так же неутомимо топтался
у теодолита, определяя  координаты. Только  у гидрологов  возникли некоторые
трудности:  лунку  надо  было  долбить заново.  Никитин  с помощью  аммонита
взорвал  лед,  и  теперь  из палаточки на краю лагеря  целый день раздавался
монотонный  стук  пешни.  Можно считать, что жизнь  в лагере возвращалась на
круги  своя. Если бы  только не  такелажные работы! Они выматывали последние
силы. Однако  с этим пришлось  смириться.  Каждую  свободную  от  наблюдений
минуту мы переносим, нагружаем разгружаем.
     Слишком уж неспокойна обстановка вокруг лагеря. Заторосит, и мы лишимся
добра, потеря которого невосполнима.
     21 февраля  к  вечеру разразилась  пурга. Она  бушевала  до самого  Дня
Советской Армии,  наметая громадные  сугробы. Ветер  гудел, завывал, свирепо
тряс  палатки,  которые чудом выдерживали  его натиск. Не сумев справиться с
жилыми  палатками, которые укреплены снежными блоками, ветер  подхватил одну
из рабочих и, сорвав с места, потащил ее по льдине. Катиться бы ей до  самой
Америки, если бы не  гряда  торосов в трехстах  метрах  от лагеря.  Там  она
прочно  застряла. Но,  как  ни  бесновалась  пурга,  как  ни свистел  ветер,
праздник Советской Армии мы встретили шумно и радостно. Хотя сидеть пришлось
буквально друг на друге, теснота не помешала нам веселиться  от души.  А тут
еще  масла в огонь подбавила  радиограмма от Мазурука*:  "Сижу на  Врангеле.
Собираюсь вылететь к вам на льдину. Готовьте аэродром".

     * Герой Советского Союза И. П. Мазурук, полярный летчик

     Ура! Ура-то  оно,  конечно,  ура. Только  куда  же Мазурук  сядет? Ведь
вблизи мы  пока не видели ни одного  даже мало-мальски  приличного  ледяного
поля для аэродрома.
     Еще утром 25 февраля погода казалась безнадежной,  и  мы никак не могли
отправиться  в поход.  А Мазурук забрасывал  нас радиограммами,  то назначая
вылет, то отменяя. К двум  часам погода внезапно прояснилась и показалось...
солнце.  Еще  тусклое,  холодное,  оно медленно  высунуло свой багровый диск
из-за туч, окрасив в розовые тона высокие сугробы, наметенные вокруг лагеря,
изломанный  лед  хребтов и  низкие лохматые  тучи,  нахлобученные на дальние
торосы.
     А  еще  через час, разбившись  на три группы,  мы  разбрелись в  разных
направлениях  в поисках  площадки, пригодной  для аэродрома. Вместе  со мной
пошли Курко и Гудкович. Встречный ветер бил в  лицо, словно наждаком проводя
по щекам. Наша  цель  -  торосы, темневшие  километрах  в  двух  к  югу.  Мы
взобрались  на  высокий  ледяной  холм. С  него  хорошо просматривалась  вся
местность.  Куда  ни  глянь, всюду перемолотые,  искореженные поля.  Местами
свежие  разводья  уже   покрыты  молодым  ледком,  словно  большими  черными
заплатами. Мы  осторожно обходили эти  опасные места, а  через  сотню  шагов
неожиданно попали в страну зеленовато-голубых гор. Мы  протискивались сквозь
узкие    ущелья,   карабкались   через   хаотические   нагромождения   льда,
проваливались  в снежные  ловушки. Три  часа блуждали мы  в  этом чудовищном
лабиринте, прежде чем, отыскав просвет, выбрались на  старое бугристое поле.
И вдруг увидели  бисерную цепочку песцовых следов, уводящих в гряду торосов.
Мы обрадовались этому лучику жизни среди мертвой пустыни, как доброму знаку.
Следы были  свежие,  еще не заметенные снегом. Как уцелел  этот  зверек, как
перенес   эту   зимовку?  Наверное,  от  голодной  смерти  его  спасла  наша
"непросыхающая" свалка у камбуза.
     Не питая  никаких надежд, взобрались мы  на гребень. И,  о чудо,  перед
нами раскинулось гладкое, как стол, поле годовалого льда, чуть  припудренное
снежком. Мы шагами измерили  его  в длину - 500 метров. Не такая уж большая,
но  все-таки  это  полоса, на  которую  можно  посадить  Ли-2.  Конечно,  ей
требуется   косметический  ремонт,  надо  будет   срубить   ступеньку-подсов
сантиметров пятнадцать высотой  да растащить  верхушку торосов на  подходе к
полосе. Но это уже пустяки.
     С  севера  наперерез  нам приближались  две  черные фигуры -  Миляев  с
Петровым. Они тоже обнаружили небольшое ровное поле. Хотя оба найденных поля
имели  существенные недостатки:  они  были  расположены довольно  далеко  от
лагеря  и на  дороге  к  ним  было немало  препятствий,  все-таки  мы  могли
возвращаться  домой  с  хорошими  вестями.  После многочасовой  прогулки  на
сорокаградусном морозе мы долго не могли согреться, и потребовалась  не одна
кружка горячего чая, чтобы окончательно прийти в себя.
     Едва рассвело,  Комаров,  Гудкович и  Петров,  вооружившись  кирками  и
лопатами, ушли на аэродром. Все остальные занялись ремонтом дороги "лагерь -
лагерь". Ее  основательно перемело последней пургой. Но тут мы столкнулись с
неожиданной трудностью. Снег оказался таким плотным, что в него не втыкалась
лопата. Пришлось взяться за ножовки.
     Стало  смеркаться, но аэродромщики все не появлялись. Дежурный выпустил
три ракеты, но ответного  сигнала не  последовало. Хотя все были измучены до
крайности, беспокойство  за товарищей заставило  нас  подняться на ноги.  Мы
снова натянули свои обледеневшие  шубы  и гурьбой  двинулись  в  направлении
аэродрома. Всю троицу встретили в трехстах метрах от палаток. Они застыли от
ветра и холода, устали и поморозились, особенно Зяма.
     Так  запуржило,  что  Сомов  решил  отменить   все  работы  на   улице.
Воспользовавшись передышкой, одни занялись починкой обмундирования, другие -
ремонтом приборов. Я в промежутке  между завтраком, обедом  и ужином пытался
навести  порядок  в  дневнике,   который  запустил  за  хлопотами.  Дмитриев
сосредоточенно  чистил  карабин, то  и  дело  заглядывая  в ствол.  Мих-Мих,
положив  на  колени  тетрадь,  что-то  быстро  писал своим  мелким угловатым
почерком.  Иногда  он  откладывал  тетрадь  в  сторону  и  сидел, отрешенным
взглядом уставившись на  ярко  освещенный круг иллюминатора. Только к вечеру
28  февраля ветер стал понемногу  стихать,  и 1 марта  встретило  нас тихой,
морозной, солнечной погодой.
     Итак сегодня - первый  день весны. Весьма условной весны - без набухших
почек,  тепла,  щебетания птиц  и  прочих признаков  пробуждения природы.  И
все-таки  это  -   весна.  И  огромный  огненно-красный  солнечный  шар  уже
заставляет сверкать,  искриться  снег. По  случаю  появления солнца я  вновь
вспомнил  о  своих докторских обязанностях. Когда все  собрались на ужин,  я
взял в руки дюралевую  миску и, постукивая по ней ложкой, сказал: "Внимание,
джентльмены, после  ужина прошу не разбегаться. Будет лекция. Если, конечно,
никаких авралов не будет".
     - А о чем, если не секрет? - осведомился Яковлев.
     - О солнечных лучах.
     - Итак, -  начал я, - с появлением солнца, которое я, как и вы  все, не
могу не  приветствовать,  должен  всех  предупредить  о  возможности  весьма
неприятного  заболевания.  Оно называется снежной офтальмией,  а  вам должно
быть  известно  под  названием "снежная  слепота".  Так  вот,  эта  "снежная
слепота" не  что иное,  как  ожог слизистой оболочки глаза  и  его  роговицы
ультрафиолетовыми лучами солнца, отраженными от кристаллов снега и льда. Все
эти  сверкающие  алмазы,  сапфиры  и  рубины,  которыми   мы  сегодня  утром
восхищались,  - самое гиблое  дело  для  глаз.  Конечно,  эта  болезнь  была
известна  жителям  Арктики  очень давно,  а  полярные  исследователи  обычно
знакомились  с ней с первых  дней  весенних путешествий, особенно в апреле -
мае,  когда начинается  "сияние  снегов",  когда снеговой  покров  до начала
таяния превращается в  отполированное ветром гигантское зеркало  из мириадов
кристаллов. Если возьмете воспоминания Нансена, Кэна, Де-Лонга, Врангеля, то
в  каждом  из  них  найдете  упоминание   о  снежной  слепоте.  Кстати,  это
заболевание  нередко срывало планы  арктических  путешественников. Вспомните
Великую Северную экспедицию. Например, отряд Дмитрия Стерлигова вынужден был
остановить  свое продвижение  у  северо-восточных  островов  из-за  "снежной
слепоты", которая поразила  всех его участников. Такая же участь  постигла и
людей Дмитрия Лаптева.  А санная  экспедиция  Моисеева, направленная в  1839
году для исследования побережья Новой Земли,  потерпела полный  провал из-за
небрежности одного из ее участников, забывшего ящик с темными очками. Каковы
же признаки этой болезни? Сначала вы замечаете,  что  стали плохо  различать
уровни снежной  поверхности.  Потом  чувствуете "песок"  под  веками.  Затем
появляются рези в глазах. Начинается слезотечение по  поводу и без повода. И
наконец вы слепнете, - я выдержал паузу, - правда, временно, так как попытка
раскрыть глаза причиняет сильную боль.
     - И долго продолжается такое состояние? - поинтересовался Никитин.
     -  Два-три дня, если правильно лечить. Но лучше все-таки не болеть, тем
более   что   "снежной   слепоты"   легко  избежать.   Надо  только   носить
очки-светофильтры. Как из палатки  вышел - так и надевай очки. Однако должен
предупредить, что очки  надо  носить не только в  солнечную, но и в облачную
погоду.
     - Ну это ты, доктор, уж слишком, - усмехнулся Комаров. - Какая же может
быть "снежная слепота" без солнца?
     -  Может, -  ответил я. - Попробуйте  прогуляться в  облачный  день  по
снежной целине. Вам то  и дело придется  напрягать зрение, иначе вы рискуете
провалиться в яму, удариться о  торосину или споткнуться  о заструг. Дело  в
том,  что облака рассеивают  солнечный свет и предметы перестают отбрасывать
тень. Все вокруг  становится  однообразно  серым, и  не различишь ни снежных
бугров, ни впадин, ни торчащих из снега ледяных обломков.
     В  солнечную   погоду   человек  обычно   прищуривается  и   тем  самым
непроизвольно  ограничивает  поток отраженного  ультрафиолета, попадающего в
глаз. А в облачный день глазная щель раскрывается во  всю ширь и глаз теряет
свою природную защиту.
     -  Это  все понятно,  -  сказал Курко. - Ты вот  лучше  расскажи, какие
стекла лучше всего годятся для защитных очков.
     -  Я,  например, предпочитаю  дымчатые.  Но  вообще-то  мнения полярных
авторитетов  разноречивы.  Стефансон,  например, нахваливал стекла янтарного
цвета,  утверждая,  что  неровности, незаметные  для  невооруженного  глаза,
отлично  видны в янтарные "светофильтры".  При ярком свете  он  рекомендовал
носить очки с зелеными стеклами. Худшие, по его мнению, - дымчатые.
     А  знаменитый  арктический доктор  Старокадомский, так же как и адмирал
Бэрд, дымчатые считал лучшими стеклами.
     - А как же раньше обходились без темных очков? - спросил Никитин.
     -  Кто  как мог.  Например, Федор  Петрович  Врангель  и  участники его
экспедиции завешивали глаза черным крепом; экипаж Джорджа Де Лонга защищался
сетками из конского волоса;  Фритьоф Нансен для своего  знаменитого перехода
через  Гренландию  предусмотрительно  запасся  красными и  синими  шелковыми
вуалями;  Роберт  Пири  во  время  санных  путешествий  к  Северному  полюсу
пользовался  для  этой цели  кусочками  меха, а Руал Амундсен  снабдил  всех
участников  штурма Южного  полюса кожаными повязками с узкими прорезями.  Но
должен сказать, что многим северным народам издавна была известна  эта хворь
и  они в  весенние дни  защищали  глаза с помощью  пластинок из  дерева  или
моржовой кости, проделав в них дырочки или узкие щели.
     -  Ты лучше  скажи:  а если я  заболею,  чем  ты  меня лечить будешь? -
спросил уже вполне серьезно Яковлев, уверовавший в мои врачебные способности
после исцеления от пневмонии.
     -  Раньше  слепоту  лечили  довольно  зверскими  методами:  нюхательным
табаком, спиртовой настойкой опия. Если кто у нас заболеет, то ему  придется
отсидеть два-три дня в  палатке с холодными примочками и темной  повязкой на
глазах. Закапаю  я ему  альбуцид. В общем,  вылечу. Но  очки, Михал Михалыч,
надо всем носить в обязательном порядке.
     Не знаю, насколько  убедительной была  моя лекция, но на следующий день
все нацепили темные  очки  и при  встрече  со мной разводили руками: видишь,
мол, как добросовестно выполняем докторские рекомендации.
     Второго  марта  Щетинин принял  радиограмму из Ленинграда, и  она сразу
внесла ясность в наши будущие планы.
     Операция  по  снятию  станции  начнется в  апреле  или  начале мая.  Ее
возглавит Илья Мазурук.
     Илью  Павловича  Мазурука  знали  все.  Он,  один  из  первых  липецких
комсомольцев,  по   комсомольской  путевке  ушел   в  авиацию,   поступив  в
Ленинградскую военно-теоретическую школу  воздушных сил. В 1935 году в честь
10-летия советского Сахалина он  в  одиночку, без штурмана  и  бортмеханика,
совершил  блестящий перелет на  самолете Р-5,  за  четверо  суток  преодолев
расстояние  от  Москвы  до  Сахалина.  А  два года  спустя  он  стал  Героем
Советского Союза (тридцать девятым героем) за  покорение Северного полюса  и
высадку четверки  зимовщиков  во  главе с  И. Д.  Папаниным. И снова полеты,
полеты - в малоизученные районы Арктики и на ледовую разведку, в которой так
нуждались полярные капитаны.
     А  1  июля  1941  года экипаж бомбардировщика  Ил-4  под  командованием
Мазурука обрушил бомбовый удар на немецкую  базу  в  Фаренгер-Фьорде.  Но на
обратном пути на самолет напала группа "мессершмиттов". В неравном бою погиб
экипаж, а его командир, тяжелораненый, много часов  плавал в холодных волнах
Баренцева моря.  Только  случайно  его обнаружил и  спас экипаж  сторожевого
катера. Едва  оправившись от ран, он  получил ответственное  назначение. Под
его руководством была организована знаменитая северная  трасса, по которой с
Аляски   в   Советский   Союз   перегоняли   боевые   самолеты,   переданные
правительством США по ленд-лизу.
     Но едва кончилась война, Мазурук снова сел за штурвал полярных машин. О
его высочайшем летном мастерстве свидетельствовал мандат под номером 01/354,
выданный начальником Главного управления Гражданского воздушного флота Г. Ф.
Байдуковым  пилоту первого класса Мазуруку  И.  П., которому предоставлялось
"право принимать решение на вылеты, прилеты и маршрутные полеты на самолетах
НИИ ГВФ  при  проведении  испытательской  работы  независимо от существующих
минимумов погоды".
     И вот Илья Павлович  на острове  Врангеля.  Значит, мы скоро увидим его
атлетическую  фигуру,  обтянутую  голубоватым  джемпером с взмывшим  в  небо
самолетом,  его   приветливое,   улыбающееся  лицо  и  седой   ежик   волос,
выбивающийся  из-под сдвинутой набок шапки. А пока он кружит где-то в районе
мыса  Челюскин и не  теряет надежды (и мы вместе с ним) сесть на наш ледовый
аэродром.
     В ожидании его  прилета мы не только подремонтировали найденную полосу,
но и  обнаружили, причем не  очень далеко  от  лагеря,  большое разводье, на
котором образовался  молодой лед.  Его  толщина  - пятьдесят  сантиметров, и
этого почти достаточно, чтобы принять самолет.
     И вот наконец  долгожданная радиограмма: "Завтра в 3  часа 50 минут  по
МСК буду у вас. Мазурук".
     Ох, до чего же  длинной показалась мне эта ночь. Сомов  и Яковлев тоже,
видно, не спали и все ворочались в своих спальных мешках.
     Утром 4  марта все  были  на ногах.  В  9.30,  едва забрезжил  рассвет,
Мазурук вылетел,  и  мы  молили  всех  богов,  ответственных  за  погоду,  о
ниспослании нам милости.
     За полчаса  до  прилета  я с  Курко тоже  отправились  на аэродром, где
многие дежурили  с  самого утра.  Комаров носился по полосе,  заставляя  там
подровнять,  там  подсыпать.  Лишь  только раздалось долгожданное  "летит!",
Гудкович запалил дымовую шашку, и  густой черный  дым,  завиваясь в  кольца,
пополз через торосы. Мазурук  пронесся над куполами палаток, а мы прыгали от
радости, подбрасывая кверху шапки.
     Мастерски посадив самолет, Илья Павлович покатил до  конца аэродрома и,
развернувшись, зарулил на стоянку,  где маячила  фигура Комарова с  красными
флажками  в  руках.  Один  за другим члены экипажа  высыпали  на лед,  и  мы
побежали навстречу.  Мы тискали друг  друга  в объятиях, целовались,  что-то
пытались рассказывать,  перебивая  друг  друга.  Нам пихали в руки  какие-то
свертки, яблоки, еще теплые булки, хлопали  по  спине, не зная, как выразить
обуревавшие их теплые чувства. Но пришлось  поторапливаться:  вокруг  лагеря
много разводьев  и свежих  торошений. В общем, ледовая  обстановка оказалась
весьма неблагоприятной, и Мазурук не хотел задерживаться.
     - Не журитесь, - повторял он успокаивающе, - скоро опять прилечу, тогда
и лагерь осмотрю, и докторский обед попробую, а сейчас не стоит рисковать.
     Закрутились винты.  Мазурук, открыв  остекление  кабины,  приветственно
помахал  рукой. Самолет разбежался  и, проскочив над самыми торосами, ушел в
небо, оставив на  льдине одиннадцать радостно  бьющихся сердец,  гору писем,
журналов,  две свиные туши, мешок свежего  лука,  два десятка нельм,  четыре
бутылки шампанского и свежие булочки - личный презент экипажа. Но бочка меду
редко бывает без ложки дегтя. Комаров, разряжая ракетницу, не  удержал курок
и  выпалил прямо  себе в руку.  К счастью,  толстый мех рукавицы спас его от
серьезных неприятностей. Комаров  отделался легким испугом, синяком  во  всю
ладонь и небольшим ожогом, а я обзавелся новым пациентом.


     ДНЕВНИК (продолжение)

     8 марта

     "Сегодняшнее восьмое марта, - сказал Миляев, - это самый шумный женский
день в моей жизни". Метрах в ста от палатки с громким треском лопнула льдина
и  разошлась метров  на десять.  Но то  ли  яркое  солнце,  то  ли  весеннее
настроение,  то  ли  прилив  бодрости, вызванный прилетом  Мазурука,  то  ли
привычка, но это событие не вызвало никаких эмоций, кроме шуток.
     Однако жизнь в нашей палатке-камбузе становится  просто невыносимой. От
непрерывно парящих кастрюль, подтекающих газовых редукторов и кухонного чада
в палатке нечем дышать,  и приходится время от времени выскакивать на  улицу
поглотать  свежего  воздуха.  Я-то,  в  общем, уже адаптировался  к подобной
обстановке, но каково Сомову и Яковлеву? Они  молча переносят муки, выпавшие
на их долю, а глядя на них, помалкивает и Дмитриев.

     9 марта

     К  северу от  лагеря,  метрах  в  семидесяти пяти,  ночью  образовалось
разводье, а  на  северо-востоке опять загудело. Лед  перешел в  наступление.
Грохот то нарастает, то, чуть утихнув, возобновляется с новой силой.
     Мгновенно растут гряды торосов. И невольно задумываешься: а не придется
ли   снова   удирать?   Стих   ветер.  Температура   повысилась   до   минус
25o. Небо очистилось от туч, и  мы почувствовали настоящую весну,
несмотря на тревоги, вызванные новой подвижкой полей.

     10 марта

     Чтобы окончательно  не угореть, я поднимаю откидную  дверь, и в палатку
вместе с клубами холодного пара врывается солнечный  луч.  Он заливает ярким
светом койки, развешанные куртки и унты, пробирается по  лохматым отсыревшим
шкурам,  в  самые  затаенные  уголки  и вдруг вспыхивает в стеклах  заветных
бутылок с шампанским.
     Непрерывные подвижки очень беспокоят Сомова. Пользуясь хорошей погодой,
он распорядился разведать ледовую обстановку  вокруг лагеря. Разведчики наши
вернулись   вконец  расстроенными.   Старый   наш  аэродром   перемолот   до
неузнаваемости, а  новый,  на  который садился  Мазурук, сломан  и  частично
унесен неведомо куда.
     В  общем, сказка  про  белого  бычка.  Опять со  всех  сторон  торосит.
Потрескивает лед  под ногами. Даже  всезнающий, всеведущий  Яковлев не может
дать гарантию, что лед не разверзнется под палаткой.
     После некоторого перерыва,  вызванного февральскими событиями, мы вновь
тщательно  соблюдаем  правила  гигиены:  моемся,  чистимся,   бреемся.  Даже
бородачи,  к  которым  с некоторых  пор  принадлежу  и  я,  стали  тщательно
подстригать свои бороды. Но вид у нас  все-таки очень неважный. Из протертых
местами брюк торчат клочки меха,  швы на куртках расползлись,  унты стерлись
до ранта,  свитеры  почернели от  копоти,  растянулись и посеклись.  О  моем
костюме  и говорить  нечего.  Он  так  просалился  и прокоптился,  что  стал
водонепроницаемым.  Миляев  утверждает, что мне не страшно никакое разводье,
ибо я просто не могу в своем костюме утонуть.
     У Щетинина снова ангина. Я пичкаю его лекарствами, заставляя по сто раз
на день полоскать горло.

     11-12 марта

     И все же весна есть  весна. Это особенно  чувствуют щенки. Они  носятся
вокруг  палаток,  играют  с консервными  банками, гоняются друг  за  другом,
методично  покрывая снег вокруг лагеря  желтыми "кружевами".  Воздух  напоен
солнечным  светом.  Все вокруг  искрится,  блестит,  переливается, на  южных
скатах  палаток  снег  полностью  стаял,  обнажив  изрядно  выгоревший,  еще
достаточно  черный кирзовый  тент. Гидрологи  установили  над  новой  лункой
лебедки и теперь сутками пропадают в  рабочей палатке, стараясь хоть  как-то
наверстать  упущенное. Взорвав лед на краю лагеря, они  при  активной помощи
бригады добровольцев подготовили  вторую  лунку. Легкий  ветер  влечет нас к
северу.  Миляев,  повозившись  с  теодолитом,  определил,  что  мы пересекли
81o    и    почти    побили    собственный    рекорд,   достигнув
81o34' северной широты.

     13 марта

     И все-таки арктическая природа  прекрасна. Надо быть  истинным  поэтом,
чтобы  описать  всю прелесть закатов,  когда горизонт тонет в пурпуре и  его
тонкая, словно  прочерченная тушью, линия отделяет небо от земли. И чем выше
по небосклону, тем  мягче краски: нежно-розовые и  опалово-желтые постепенно
переходят в  зеленовато-голубые.  И,  будто купаясь в  этом  океане  красок,
лениво  вытянулись неподвижные  синие вечерние облака.  А там,  где гаснущие
розовые тона  переходят в  нежно-голубые,  ослепительно  горит  Венера,  над
которой кокетливо изогнулся молодой месяц.

     17 марта

     Сегодня в  лагере  торжественное  событие.  Поднимаем  новый  флаг.  Он
медленно  ползет  по дюралевой мачте, расположенной в центре  лагеря. Трижды
звучит  залп  из  карабинов,  пистолетов  и  ракетниц.  Старое,  заслуженное
полотнище, истерзанное  ветрами, иссеченное снегом, Сомов прячет в ящик, где
хранятся самые ценные реликвии станции.
     Зима не  сдает  своих позиций: мороз  держится под тридцать, но все  же
заметно,  как  начинается постепенное  пробуждение  от  зимнего  оцепенения.
Как-то по-особому голубеют льдины. Прикрытые  корочкой снега, они напоминают
огромные куски рахат-лукума.

     27 марта

     Даже на  льдине  жить надо  по  возможности с удобствами. Вероятно, это
решение созрело  одновременно  у всех четверых - Сомова, Гурия, Сани и меня.
Мы притаскиваем изломанную пургой гидрологическую палатку, и после некоторых
усилий  удается придать ей  вполне приличный вид. Но  прежде чем она  станет
камбузом  и  кают-компанией, придется  совершить  специальный поход в старый
лагерь  за "мебелью", оставшейся в фюзеляже. В сопровождении всего собачьего
семейства, впервые  участвующего в столь далеком путешествии,  мы бродим  по
старому лагерю,  напоминая  археологов,  то  и дело  радостно  восклицая  от
неожиданных находок. Мы доверху нагружаем нарты, лодочку-волокушу, а то, что
не уместилось,  укладываем  на лист дюраля и привязываем  веревкой. Обратный
путь  с тяжелой поклажей кажется  бесконечным. Наконец мы сваливаем все наше
добро  у  палатки, на которой уже  висит  табличка  "Кают-компания". Длинный
обеденный  стол   занял  больше  половины   круглой  палатки,  а  место  под
иллюминатором отвели большому деревянному ящику,  превратившемуся в шкаф для
посуды и разделочный стол. Чтобы пол не подтаивал, снег расчистили до самого
льда и на этот зеленый  паркет настелили фанеру и кусок брезента. По углам я
натыкал свечей, и  при мерцающем свете их желтовато-оранжевого пламени новый
камбуз приобретает даже своеобразный уют.
     Запасы мяса  23 марта пришли к концу, но  зато ледоисследователи добыли
"кабана". Добыча  у них была знатная: ледяной монолит имеет толщину 1  метр,
длину 60, ширину 70 сантиметров. Еще 19 марта гляциологи присмотрели участок
на  толстом  однолетнем  поле.  Четыре дня  подряд они  извлекали  "кабана".
Сначала  долбили  пешней  шурф,  затем  двуручной  пилой  выпилили  монолит,
наконец, призвав в  помощники Миляева, Курко и Гудковича  и захватив с собой
нарты, веревки и пешни, отправились за добычей.
     -  Ох,  нелегкая  это  работа - из  болота  тащить бегемота, -  сказал,
отдуваясь, Миляев, после того как третья попытка не принесла успеха.
     - Давай, хлопцы, еще раз ухнем, - сказал Гурий.
     Все  еще  раз  налегли,  и  "кабан"  наконец  выполз  из "своей  норы".
Нарядно-голубой ледяной  куб весом,  наверное,  с  полтонны взгромоздили  на
нарты и потянули в лагерь, где ледоисследователи загодя поставили старенькую
брезентовую  палатку,  разместив  в  ней прессы  и  прочее оборудование  для
исследования физико-механических свойств льда.
     Я произвожу  очередной медицинский  осмотр  и выдаю  каждому  по стопке
женьшеневой настойки. Все с удовольствием принимают мой  элексир, утверждая,
что  у  них  сразу   пропадает  вялость,  появляется  аппетит  и  улучшается
работоспособность. Я и сам начинаю верить в ее чудодейственные свойства.

     25 марта

     Едва солнце исчезло в облаках, сразу похолодало. При ветре 6-8 метров в
секунду мороз  28  градусов  "работает"  как  пятидесятиградусный.  Но,  что
поделаешь,  надо  приводить  в  порядок  дорогу   на  "пропавший"  аэродром.
Оказалось,  что  Комаров ошибся и поле,  на  которое садился Илья  Павлович,
целехонько,  если  не  считать десяти  трещин  и  трех  подвигов,  требующих
пустякового ремонта.

     30 марта

     Долгожданная баня. Ее натопили,  не  жалея остатков бензина, и отмылись
на славу.  Правда,  под занавес Курко умудрился перекачать паяльную лампу, и
она,  вспыхнув, опалила ему  обе руки.  Костя  примчался ко  мне на  камбуз,
размахивая кистями. Они багрово-красные,  покрыты  пузырями.  Настоящий ожог
второй степени.
     Конечно,  происшествие  с   Курко  -  случайность.  Но  что-то  в  этих
случайностях появилась  известная  закономерность. Сначала Дмитриев едва  не
спалил  гидрологическую палатку.  Потом Гурий умудрился  подпалить бок своей
куртки.  Обжегся Комаров.  У меня от  пыхнувшего  газа чуть было не  начался
пожар на  камбузе. Все  это,  видимо, результат утомления,  накопившегося за
зиму, притупляющего внимание, снижающего осторожность.
     Ночью просыпаюсь часто, но не столько от звуков и толчков льда, сколько
от  яковлевского храпа. Гурий спит  сном младенца,  сотрясая  стены  палатки
богатырским  храпом. Будить его жаль, я знаю, как он устает за день. Поэтому
я  применяю свою особую хитрость -  закуриваю и пускаю ему в  нос  тоненькую
струйку  папиросного  дыма. Он  на какое-то время замолкает,  и я, пользуясь
антрактом, быстро засыпаю.

     1 апреля

     Ровно  год  назад над этой льдиной взвился красный флаг нашей  станции.
Вроде бы срок невелик. Но  здесь иной масштаб  времени. Оно словно замедлило
свой бег. Минуты превратились в  часы, часы стали неделями, недели месяцами.
Мы садимся  вокруг  стола  сосредоточенные и немного  взволнованные. Мих-Мих
гладко  выбритый, в своей неизменной коричневой кожаной куртке поверх черной
суконной тужурки.
     -  Дорогие друзья! Сегодня  нашей дрейфующей станции  исполняется год В
масштабах человеческой истории срок этот совсем небольшой. Но, наверное, для
всех  нас этот год  равен целой жизни.  Правда,  жизни трудной, напряженной,
заполненной  непрестанным  трудом, отягощенной бременем ответственности,  но
такой яркой  и полнокровной. Сегодня,  как  это принято на Большой земле, мы
попробуем подвести  некоторые  итоги  нашего дрейфа.  За двенадцать  месяцев
станция прошла по прямой всего около шестисот пятидесяти километров, но зато
ее   извилистый  путь   среди  льдов  составил  более  двух  тысяч  шестисот
километров. А  теперь  разрешите, я начну  с работы  нашего гидрологического
отряда.  Нам  удалось  сделать  сотни   замеров  глубин,  которые  позволили
детализировать  рельеф  дна  в  малоизученном  районе  полюса  относительной
недоступности  и  определить границы  материкового  склона  в  обследованных
точках.  Думаю,  что  они  помогут  нашим  коллегам  при  составлении  новой
батиметрической карты  Ледовитого океана. Пробы  грунта  с океанского  дна и
пробы,  взятые  с  помощью  трала,  дадут возможность  выяснить  изменения в
осадках, наблюдаемых при переходе океанских глубин к  материковому склону  и
затем к материковой отмели.
     Обнаруженные  в  пробах  окатанная  галька  и  свежие   обломки  породы
наталкивают на мысль, что значительная их часть  вынесена льдами с побережий
Аляски,  Чукотки и острова Врангеля.  А  другая часть, обнаруженная по  краю
Чукотского желоба,  связана  с  новейшей  тектоникой.  Интересные результаты
удалось нам  получить при  изучении  термического режима всей  толщи воды, и
особенно ее  слоя тихоокеанского  происхождения, который распространяется  в
центральной части Северного Ледовитого океана между слоем атлантической воды
и  верхним  распресненным  слоем полярных вод.  Мы наблюдали  за  характером
течений на различных  горизонтах.  Одновременно,  впервые в истории полярных
экспедиций, мы  каждый месяц систематически  отлавливали планктон, обнаружив
изменения  его  состава и количества  в различное время  года,  и ежемесячно
собирали пробы бентоса с  помощью  шлюпочного трала, усовершенствованного Г.
П. Горбуновым.
     Основательно за  это время потрудились наши метеорологи Зяма Гудкович и
Георгий Ефремович Щетинин. Все вы знаете, что, за небольшим исключением, они
почти  семь  месяцев  подряд по  восемь  раз  в  сутки собирали метеоданные,
которые   передавались  на   Большую  землю  и  служили  большим  подспорьем
синоптикам, особенно  в восточном секторе  Арктики. Но с другой  стороны, их
материалы, а также данные, которые собирали К. И. Чуканин, В. Г. Канаки,  В.
Е. Благодаров и П. Ф. Зайчиков в летний  период, сыграли существенную роль в
исследовании   закономерностей   атмосферной   циркуляции  над   Центральной
Арктикой. Аэрологи, например,  установили, что скорость ветра  возрастает  с
высотой  и  достигает  максимума за  один-полтора  километра от  тропосферы.
Радиозонды,  улетавшие на  высоту  двадцать  километров,  позволили получить
характеристики  стратификации  не  только  тропосферы,  но  и  нижних  слоев
стратосферы, где было обнаружено  повышение температуры с  высотой, порой на
пятнадцать-восемнадцать градусов.
     Много   интересных  материалов   собрали   Гурий  Николаевич   и   Иван
Григорьевич.  Им  удалось  доказать,  что  в  период  с   мая  по   сентябрь
радиационный баланс в этих краях положителен: примерно одиннадцать и  девять
десятых  килокалорий  на  квадратный  сантиметр. А с  октября до  апреля  он
становится отрицательным  - минус девять килокалорий.  Но сколько материалов
им еще  предстоит  обработать, чтобы оценить структуру и физико-механические
свойства льдов разного возраста и вида!
     Есть   чем   гордиться  и   Николаю   Алексеевичу.  Его   геофизические
исследования, которые продолжили наблюдения, начатые  Е. М. Рубинчиком  и М.
М. Погребниковым, позволили сделать много интересных  заключений о магнитном
поле Земли и его особенностях, о местных магнитных аномалиях  вертикальной и
горизонтальной   составляющих   в   области,   расположенной  к  востоку  от
стосемидесятого меридиана. А что касается его навигаторской деятельности, то
она  выше всяких похвал. Благодаря неутомимости Миляева мы  постоянно знали,
где находимся и куда нас влечет неведомая сила. Я должен особо поблагодарить
Михаила  Семеновича,  чьи  золотые  руки  не  раз  выручали  нас из  трудных
положений, а изобретательская смекалка поражала своей неистощимостью.  Низко
поклониться хочу  нашим самоотверженным  радистам, которые  в  самые трудные
минуты  нашей  жизни поддерживали бесперебойную связь  с  Большой Землей. Не
забыл  Мих-Мих  и моей врачебно-кухонной деятельности, найдя  для нее добрые
слова.
     Кто нас осудит, если после такого серьезного совещания  и телеграммы из
Ленинграда  о   вылете  отряда  Мазурука  для  снятия  станции  мы  устроили
праздничный обед.

     2 апреля

     В  очередную экспедицию  в  старый  лагерь  отправляется сразу  человек
шесть.  У  каждого  свои  дела.  Я  должен  пошуровать  в  фюзеляже:  может,
что-нибудь интересное завалялось.  У Комарова в мастерской остались какие-то
инструменты и  детали,  а  Яковлев  с Петровым,  уговорив  Зяму,  пришли  за
очередным  "кабаном".  За  нами увязалась  шумная  собачья компания.  Громко
тявкая, щенки бежали, то и дело падая на скользком льду.
     Яковлев и Петров  облюбовали толстенный ледяной лоб  и принялись пилить
его голубую твердь. Но щенки  оказались тут  как  тут.  Они рычали на пешню,
лезли под  самую  пилу,  совали  любопытные  мордашки в шурф,  вертелись под
ногами,  радуясь возможности  принять участие в новой игре.  Наконец Петрову
это  надоело, и он, вытащив  из  кармана кусок  колбасы, заманил всю щенячью
компанию в палатку и захлопнул  дверцу. Они сидели  там,  возмущенно тявкая,
пока  глыба полтора метра толщиной ни  была  выпилена  из  ледяного массива,
разделена на куски и погружена на  нарты.  Лед оказался совершенно  пресным.
Вот почему так заманчиво голубели вокруг обтаявшие льдины! На некоторых снег
полностью исчез, и они поутру были лишь припудрены голубоватым инеем.

     3-4 апреля

     Нас  закружила,  задергала  предотъездная  суета.   По  лагерю  несется
перестук  молотков.  Вся  аппаратура  тщательно  запаковывается. По  воздуху
летают обрывки бумаги, клочки ваты,  стружка, хранившиеся по сусекам до поры
до времени.
     Из  старого лагеря вывозят бензиновые бочки,  пустые  газовые  баллоны.
Пока гляциологи,  брошенные  на помощь  Комару,  придумывали,  на чем  везти
баллоны,  Михаил  Семенович, поработав ломиком, выдрал  из фюзеляжа грузовую
дверь,  превратив  ее  в отличные сани.  Казалось бы,  нами  должно  владеть
единственное  чувство  -  радость.  Радость по  случаю  успешного  окончания
работы,  окончания многотрудной  лагерной жизни.  Почему  все  чаще и чаще я
улавливаю  во  взглядах товарищей  нескрываемую  грусть? И  все-таки  трудно
поверить, что всего  через несколько  дней  наступит  конец всему -  вахтам,
тревогам, изнуряющей  работе. Строительство дороги на  аэродром подходило  к
концу,  как вдруг  лед задвигался, закряхтел  и в считанные минуты от дороги
остались  рожки да ножки. Надо  было только посмотреть  на наши кислые лица.
Столько трудов, и все насмарку! Ну да бог с ней, с дорогой. А что с полосой?
Этот  вопрос мучает  нас до  самой ночи.  Едва затихло торошение, мы,  найдя
окольный  путь,  устремились на  аэродром. Нам повезло.  Он остался  целым и
невредимым.

     7 апреля

     Последний  праздник. Последний день рождения. Мих-Миху  исполняется  43
года. Каждый находит какие-то теплые слова, у каждого находится какой-нибудь
скромный подарок - картинка из журнала,  книга,  мундштук. Прямо с  обеда мы
идем   ремонтировать   дорогу.   Теперь  она   стала   вдвойне   длиннее,  а
следовательно,  и  работы прибавилось  вдвое.  Но зато добрый  мороз укрепил
аэродромный лед, который достиг толщины одного метра. Теперь в его прочности
уже никто не сомневается, но  Мазурук  радировал,  что желательно добавить к
полосе метров триста. Ничего себе, триста метров! Это легко сказать. Комаров
- он у нас за главного аэродромного начальника  - требует аврала. Мы ворчим,
но подчиняемся.  Теперь  не  побежишь погреться  в лагерь, и потому  одну из
палаток  перетащили  на   аэродром,  поставили  плитку,  баллон,  обзавелись
чайником, кружками.

     9 апреля

     Старый  лагерь опустел. Сиротливо чернеют  брошенные  палатки. Осталось
лишь самое ненужное. Зато в  новом поселке  и  на аэродроме  высятся штабеля
грузов, готовых к отправке.
     Отобедав,  все вышли  из  камбуза покурить на свежем воздухе, как вдруг
Миляев  вытянулся  перед Сомовым по стойке смирно и  отрапортовал: "Геофизик
Миляев  готов   к  отлету  на  Большую  землю.  Последние  наши   координаты
81o45' с.  ш., 96o12' в.  д. Для продолжения работ  на
станции оставляю своего заместителя". Он показал  на геофизическую площадку.
Мы посмотрели  в направлении  его руки,  недоумевая,  и ахнули. На площадке,
пригнувшись у  треноги теодолита,  стоял  Миляев. Да, да,  Миляев - в  своей
неизменной зеленой ватной  куртке спецпошива, подвязанной  обрывком веревки,
черном меховом шлеме и стоптанных, с обгорелым мехом черных унтах.
     Первым расхохотался Гурий "Ай да Коля! Ну и выдумщик!"
     Двойник был сделан превосходно.
     Мы несколько ошиблись с расчетами  и, когда раздался крик "летит", были
еще  в  лагере.  Все  попрыгали  в  машину.  Она,   к  счастью,  завелась  с
пол-оборота,  и  Комаров  погнал ее  по ледовым  ухабам  и выбоинам,  рискуя
поломать рессоры.
     Пока  самолет кружил  над льдинами, Комаров  развез нас  по  аэродрому,
вручив каждому  круглую зеленую банку  -  дымовую  шашку  и коробку спичек с
толстыми желтыми  головками. Мазурук  точно  посадил самолет  у  самого "Т".
Вслед за Мазуруком на ледовый аэродром сел Виктор Михайлович Перов, которого
мы по праву считали крестным отцом станции. Вместе с ним из  машины спрыгнул
на лед Титлов.  На этот  раз он прибыл в  качестве пассажира-разведчика, ибо
его Ил-12 остался ожидать командира на острове Врангеля. Комаров проехался с
Михаилом  Алексеевичем по аэродрому, и он, удовлетворенный осмотром, заявил,
что  завтра  прилетит  на своем "иле". Оба самолета, загрузившись, уходят на
юго-запад, забрав с собой Яковлева и Миляева и оставив  взамен кинооператора
Евгения Яцуна. Едва придя в  себя  после шестичасового полета, Женя нагрузил
своим киноимуществом дюралевые самолетные саночки и  надолго  исчез в старом
лагере. Оказавшись  среди ледяных нагромождений, обступивших пятачок лагеря,
пересеченный во всех  направлениях глубокими трещинами, увидев руины снежных
домиков и  остовы брошенных  палаток,  он  сразу  понял  и оценил  все,  что
произошло  тем  памятным  февральским  утром.  И  нутром  опытного полярного
кинооператора он уже понял, как важно  дать увидеть все это будущим зрителям
картины "376 дней на льдине".

     10 апреля

     Едва серебристый  Ил-12  зарулил на  стоянку, вниз по  трапу  буквально
скатились  один за другим  члены экипажа.  Первым  я  попадаю в объятия Льва
Рубинштейна  -  штурмана.  За  ним, на  ходу закручивая пружину  кинокамеры,
спешит  кинооператор Александр  Кочетков.  С  отлетом  "ила" в лагере  стало
меньше еще на двух человек.
     Наступает последняя  ночь в  палатке.  Последняя  - это  звучит  как-то
неправдоподобно. Посвистывает  ветер. Швырнет горсть снега  о тент  и  снова
умолкнет. Ропак, чувствуя  какие-то  тревожные  перемены,  время  от времени
принимается тихо подвывать, задрав голову.

     11 апреля

     Самолеты пришли  как по расписанию. Мазурук  с  Титловым, поддавшись на
уговоры Сомова, идут смотреть старый  лагерь. Опытные  полярники, они  молча
переглядываются, увидев эти искореженные, расщепленные трещинами льдины.
     Медленно,  словно  нехотя, сползает  флаг, развевавшийся 376 дней среди
льдов полюса относительной недоступности.
     Последняя палатка, бережно разобранная и свернутая, исчезает в грузовой
кабине самолета. Иван Петров, помахав ручкой,  ныряет в темный прямоугольник
двери следом за ней.
     Всех остальных забирает с собой  Мазурук. Самолет разбегается,  взревев
двигателями, круто уходит в  небо и делает прощальный  круг над  лагерем. Мы
всматриваемся в  черные  пятачки  палаток,  валы торосов, окружившие  старый
лагерь.
     Прощай, льдина. Прощай!


Популярность: 52, Last-modified: Thu, 23 Jan 2003 08:00:17 GMT