----------------------------------------------------------------------------
     "Международные отношения", Москва, 1991
     ББК 63.3(0)51 4-49
     OCR Кудрявцев Г.Г.
----------------------------------------------------------------------------



       Предисловие

     История тайной войны лишь недавно стала привлекать  внимание  серьезных
исследователей, она еще полна загадок и белых пятен.  Попытки  же  некоторых
западных  авторов  выискивать  различия  между  "благородной  разведкой"   и
"низменным шпионажем" не вносят ясности в суть дела. Куда  большее  значение
имеет разграничение, хотя и весьма условное, между  разведкой  -  получением
секретной политической, военной и другой информации (а также  контрразведкой
- борьбой с  неприятельскими  агентами)  -  и  тайной  войной,  под  которой
подразумевают различные виды подрывных действий,  вплоть  до  провоцирования
мятежей и организации государственных переворотов. Большую роль здесь обычно
играла  секретная  дипломатия,  которую  следует  отличать  от   официальной
дипломатии,   хотя   и   она   была   в   определением   смысле   секретной:
феодально-абсолютистские  и  буржуазные  правительства,  как   правило,   не
предавали гласности содержание своих переговоров с  иностранными  державами.
Вместе с тем официальная дипломатия также участвовала в тайной войне  наряду
с учреждениями (по-разному называвшимися), само существование  или  реальное
назначение которых всегда официально отрицалось создавшими их властями.
     Наша книга менее всего претендует на то,  чтобы  стать  систематической
"всеобщей" историей разведки и секретной дипломатии, историей тайной  войны.
Для создания подобного труда потребуются  совместные  усилия  ученых  многих
стран (причем не только историков), получение доступа  к  закрытым  архивам.
Автор не ставил также задачу изложить историю какого-либо  разведывательного
учреждения или ведомства - не стоит повторять ошибку, нередко  делающуюся  в
научной литературе и сводящуюся к тому, что отсутствие  особой  организации,
занимающейся - каким бы ни было ее  название  -  исключительно  шпионажем  и
контршпионажем, выдавалось за неимение  у  данной  страны  разведки  вообще.
Между тем нет ничего ошибочнее подобного  вывода.  Правительства  далеко  не
сразу  пришли  к  мысли  о  целесообразности   наделения   разведывательными
функциями организации, созданной именно для этой цели. Как правило,  вначале
этим поручалось заниматься различным ведомствам,  причем  иногда  нескольким
сразу. Разведывательные обязанности  этих  учреждений  часто  переплетались.
Вдобавок то  или  иное  ведомство  могло  заниматься  отнюдь  не  тем  видом
шпионажа, который соответствовал бы основным обязанностям этого  учреждения.
Ведомство иностранных дел наряду с дипломатическим шпионажем могло выполнять
роль военной  и  военно-морской  разведки  или  контрразведки,  оно  нередко
сознательно  объединяло  функции   разведки,   контрразведки   и   секретной
политической  полиции.  Вначале  это  делалось  из-за  неразграничения  этих
функций, потом - чтобы отрицать самый факт  существования  в  одних  случаях
секретной полиции, а в  других  -  разведывательных  организаций.  Книга  не
содержит и специального  анализа  приемов,  которые  применялись  секретными
службами в различные исторические эпохи.
     Цель этой книги иная - рассказать о той роли,  которую  сыграла  борьба
разведок в крупных политических событиях прошлого, о наиболее  драматических
эпизодах тайной войны. Нередко это эпизоды с такой сложной  и  захватывающей
фабулой, что они могут  быть  смело  поставлены  в  ряд  с  интригой  лучших
приключенческих романов.
     Материал для книги извлечен из многочисленных источников и  специальных
исследований, столь же разнообразных, как и ее сюжеты.
     Мемуары разведчиков часто содержат элемент вымысла, будь то в интересах
службы или для возвеличивания собственной роли и заслуг. Легко  понять,  что
такой  характер  источников  открывает  двери  для  совершенно  произвольных
теорий, бьющих на сенсацию гипотез. Автор  стремился  учитывать  это  и  при
анализе отделять историческую правду от прикрас и преувеличений.
     Разумеется, не все факты, о которых будет идти речь,  можно  отнести  к
важным историческим событиям. Однако через пестрый калейдоскоп таких  фактов
часто проглядывают сущность и неповторимое своеобразие эпохи.
     Нам почти  не  приходилось  касаться  интереснейшего  прошлого  русской
разведки. Это тема другой, к сожалению,  никем  еще  пока  по-настоящему  не
написанной работы, вернее, целой серии исследований.
     Наши очерки посвящены истории тайной войны  в  течение  пяти  столетий,
включая начало XX в.
     Настоящее  издание  отличается   от   предыдущих.   В   книгу   внесены
многочисленные дополнения, в том числе и ряд новых разделов.

       От сотворения мира

     Кому не известна знаменитая  легенда  о  троянском  коне?  О  том,  как
Одиссей научил греков, 10 лет безуспешно осаждавших Трою, хитроумной уловке.
Греки притворились, будто они сняли осаду, и сели на  корабли.  В  покинутом
неприятельском лагере троянцы нашли огромного  деревянного  коня.  Взятый  в
плен греческий юноша Синоп, выполняя план  Одиссея,  сообщил  троянцам,  что
конь волшебный. По предсказанию жрецов, пока он будет находиться в Трое, она
останется неприступной. Обрадованные троянцы увезли коня в город. А ночью по
сигналу, поданному Синопом,  греческие  корабли  вернулись  к  стенам  Трои.
Воины, спрятанные в туловище деревянного коня, выбрались наружу и напали  на
спящих троянцев. Одновременно в  город  ворвалось  вернувшееся  на  кораблях
греческое войско. За ночь была достигнута цель, которую тщетно  преследовали
осаждавшие в течение долгих 10 лет...
     Несомненно,  что  разведка  возникла  задолго  до  Одиссея.  Следы   ее
использования уходят в глубь тысячелетий. Если верить той же Библии, Господь
Бог приступил к организации разведки уже вскоре после того, как создал "небо
и землю", а также, конечно, "человека по образу своему".
     Непосредственное руководство разведкой было поручено пророкам, особенно
- как рассказывается в библейской Книге Чисел (глава 13) - пророку Моисею.
     "И сказал Господь Моисею,  говоря:  пошли  от  себя  людей,  чтобы  они
высмотрели землю Ханаанскую, которую  Я  даю  сынам  Израилевым;  по  одному
человеку от колена отцов их пошлите, главных из них. И послал их  Моисей  из
пустыни Фаран, по повелению  Господню,  и  все  они  мужи  главные  у  сынов
Израилевых...
     И послал их Моисей [из пустыни Фаран]  высмотреть  землю  Ханаанскую  и
сказал им: пойдите в эту южную страну,  и  взойдите  на  гору,  и  осмотрите
землю, какова она, и народ живущий на ней, силен ли он или слаб,  малочислен
ли он или многочислен? и какова земля, на которой он живет,  хороша  ли  она
или худа? и каковы города, в которых он живет, в шатрах ли он  живет  или  в
укреплениях? и какова земля, тучна ли она или тоща? есть ли  на  ней  дерева
или нет?.."
     Но не будем продолжать изложение "указаний  господних"  и  распоряжений
Моисея, а также описывать "обозрение земли", длившееся 40  дней.  Мораль,  к
которой подводит Библия: доброкачественная разведка принесет богатые  плоды.
Да, допотопные нравы к этому времени уже ушли в прошлое.
     В Книге Иисуса Навина повествуется о  том,  как  он,  осаждая  Иерихон,
заранее заслал в город двух  соглядатаев.  "И  пошли  они  и  пришли  в  дом
блудницы, имя ей Раав, и остались ночевать там". В рассказе не  указывается,
совмещала  ли  Раав  ранее  свое  занятие  с  ролью  хозяйки  конспиративной
квартиры. Однако в любом случае лазутчики Иисуса Навина отдавали себе  ясный
отчет, насколько  эта  представительница  древнейшей  профессии  может  быть
полезна для разведки - ведь гостеприимное обиталище Раав было как раз домом,
куда посторонние могли  заглянуть,  не  вызывая  подозрения.  Тем  не  менее
контрразведка царя Иерихона вскоре доложила о посетивших  Раав  незнакомцах,
которые "пришли сюда ночью, чтобы высмотреть землю". Царь послал своих слуг,
потребовавших от Раав выдать чужестранцев. Однако Раав заявила, что они  уже
ушли  через  городские  ворота,  а  сама  скрыла  их  в   тростниках   льна,
разложенного на кровле, потом спустила на веревке через окно, потому что дом
ее был в городской стене. Уходя, разведчики  посоветовали  Раав,  чтобы  она
привязала к окну веревку из червленых  нитей,  по  которой  спустила  их  на
землю. При захвате города это будет знаком для нападающих не трогать ни дом,
ни его обитателей. Согласно Библии, Раав, объясняя разведчикам,  почему  она
решила  помочь  им,  сослалась  на  безнадежность   попыток   сопротивления,
поскольку Господь "отдал эту землю  вам"  (о  других  мотивах  наш  источник
умалчивает). Иисус Навин не остался неблагодарным, когда повелел:  "...город
будет под заклятием, и все, что в нем - Господу [сил]; только Раав  блудница
пусть останется в живых, она и всякий, кто у нее  в  доме;  потому  что  она
укрыла посланных, которых мы посылали;.." [глава 6].
     Библия бесстрастно повествует  и  о  конце  этой  истории:  "И  предали
заклятию все, что в городе, и мужей и жен, и молодых и старых,  и  волов,  и
овец, и ослов, [все] истребили мечом... А город и все,  что  в  нем,  сожгли
огнем; только серебро и золото и сосуды медные  и  железные  отдали,  [чтобы
внести Господу] в сокровищницу дома Господня. Раав же блудницу и дом отца ее
и всех, которые у нее были, Иисус оставил в живых..." (глава 6).
     Так был  установлен  принцип  награждения  тайного  агента.  Надо  лишь
добавить, что некоторые церковные авторы считают Раав в числе  предков  царя
Давида и, главное, конечно, Иисуса Христа. Церковь причислила  ее  к  героям
веры.
     А кому не известна филистимлянка Далила, история которой  рассказана  в
библейской Книге  Судей?  Сделавшись  любовницей  богатыря  Самсона,  Далила
разведала, в чем состоит секрет  его  необыкновенной  силы.  Оказалось,  что
достаточно срезать ему волосы - и Самсон  лишится  своей  богатырской  мощи.
Далила не только сообщила полученную "шпионскую  информацию"  филистимлянам,
но и помогла совершить "диверсию" -  остричь  семь  кос  с  головы  Самсона.
Ослабленный богатырь был легко побежден: ему выкололи глаза, заковали в цепи
и заставили выполнять унизительные обязанности раба. Каждый филистимлян-ский
старейшина пообещал этому раннему образчику  "роковой  красавицы"  в  случае
успеха наградить  ее  1100  сиклями  серебра.  Однако  Далила  слишком  рано
перестала шпионить за Самсоном. Волосы у него  опять  отросли,  и  он  сумел
жестоко отомстить своим врагам.
     О действиях разведки можно узнать наряду с библейскими  повествованиями
также  из  древних  надписей  на  камне  и  папирусов,  излагающих   историю
царствования египетских фараонов.
     В 1312 г. до н.э. молодой египетский фараон Рамзес II дал битву  хеттам
вблизи города Кадеша, в Северной Сирии. Два мнимых  дезертира  из  хеттского
войска сообщили  фараону  ложные  сведения  о  неприятеле.  Рамзес  атаковал
неприятеля и попал в окружение. С большим трудом египтянам удалось пробиться
через ряды хеттов и спастись от  гибели.  ???{"Разведчица"  Далила  остригла
волосы - источник силы Самсона.}
     Несколько другое применение  волосам  нашел  правитель  Сиракуз.  Желая
побудить ионийцев к восстанию против  персидского  царя,  он  послал  к  ним
своего вестника. Гонцу обрили голову, написали  на  ней  текст  обращения  к
ионийским грекам и дали волосам снова отрасти.  Способ  доставки  "секретной
переписки" оказался очень удачным.
     Античные авторы поведали и о различных уловках, к которым прибегали для
борьбы с вражескими лазутчиками. В IV в. до н. э. один афинский  полководец,
узнав, что в его войске скрываются неприятельские шпионы, выстроил воинов  и
каждому приказал подробно опросить своего  соседа  и  доложить  командиру  о
чужаках, пробравшихся в ряды армии.
     Шпионы были выловлены.
     Разведка наложила свой отпечаток на ход греко-персидских войн
     (V в. до н.э.). Предатель Эфиальт провел персидское  войско  по  тайной
тропе в обход ущелья Фермопил, которое защищали 300  спартанских  воинов  во
главе с царем Леонидом.  Спартанский  отряд  до  единого  человека  погиб  в
неравном бою.
     Отсутствие или недостатки разведки едва не погубили победоносное войско
Александра Македонского. Во время  похода  в  Индию  македонцы  не  знали  о
применении индусами на поле сражения  боевых  слонов.  В  результате  только
счастливое стечение обстоятельств спасло македонскую армию  от  поражения  в
битве при Гидаспе.
     Стоит вспомнить,  что  в  то  же  время  Александр  Македонский  первым
использовал почтовую цензуру в качестве средства разведки. В 334  г.  до  н.
э.,  когда  македонская  армия  совершала  свой  знаменитый   поход   против
персидского  царя   Дария,   среди   воинов   стали   проявляться   признаки
недовольства.  Александр  решил  установить  причины   и   выявить   главных
организаторов назревавшей смуты. С этой целью он отменил введенный в  начале
похода запрет для воинов переписываться  с  родными.  Через  несколько  дней
курьеры повезли большое количество писем, отправленных воинами своим семьям.
Александр приказал  задержать  курьеров  по  дороге  и  внимательно  изучить
письма. Они раскрыли и причины  недовольства,  и  имена  тех,  кто  наиболее
активно выступал против распоряжений македонского царя.
     Развитие  разведки  зависело  во  многом  от  уяснения  правителями   и
полководцами, какая именно  информация  о  неприятеле  нужна  для  одержания
победы. Возникла мысль о том, что совершенно  недостаточно  иметь  данные  о
численности, вооружении и расположении  неприятельских  сил,  что  требуется
точное  представление  об  экономических  ресурсах  страны,  о  политической
обстановке, системе комплектования, снабжения, об обучении и моральном  духе
войск, о взаимоотношениях центральных и местных властей, обладать достаточно
детальными сведениями о будущем районе военных действий, о состоянии дорог и
о  множестве  Других  вещей,  важных  для  выработки  стратегии  и  тактики,
успешного  и  быстрого  передвижения  армии,  избрания  места  для  решающих
сражений. Такую систематическую разведывательную подготовку военных кампаний
проводили лишь немногие из военачальников древности.
     Среди них - Ганнибал.
     Этот знаменитый карфагенский генерал,  неоднократно  громивший  римские
армии во время второй пунической войны  (III  в.  до  н.э.),  обязан  своими
победами не только своему  таланту  полководца,  но  и  хорошо  поставленной
разведке. Когда Ганнибал осаждал один город в  Сицилии,  он  заслал  в  него
шпиона, который  ночью  из  своей  хижины  огнем  и  дымом  подавал  сигналы
карфагенскому войску. Город был взят. Впереди карфагенской армии, вторгшейся
в Италию, двигались десятки и сотни  лазутчиков,  посланных  Ганнибалом  для
сбора сведений о римском войске и  укрепленных  городах.  Античные  историки
Полибий и Ливии рассказывают, что карфагенский командующий не раз сам, надев
парик и прицепив фальшивую бороду, проникал в римский стан. В то же время он
умело маскировал свои действия. Однажды по приказу Ганнибала к  рогам  волов
привязали горящие факелы - римляне приняли  движение  стада  за  перемещение
карфагенских войск.
     В конце второй пунической  войны  молодой  римский  полководец  Сципион
высадился со своей армией в Африке. Союзником Карфагена  был  князь  Нумидии
Сифакс.  Для  увеличения  шансов  на  победу  римлянам  нужно  было  сначала
уничтожить  вспомогательное  войско  нумидийцев.  Но  Сципион  не  знал   ни
численности их,  ни  расположения.  Он  предложил  тогда  королю  нумидийцев
повести переговоры о мире, надеясь, что римские послы сумеют  выведать  силы
нумидийцев. Чтобы усыпить подозрения Сифакса, Сципион  отправил  в  качестве
послов гражданских лиц. Их под видом  рабов  сопровождали  опытные  солдаты.
Нумидийский вождь был действительно настолько недоверчив, что потребовал  от
римской делегации оставаться в отведенном для нее помещении и  передвигаться
по лагерю только в сопровождении приставленных  к  ней  нумидийских  воинов.
Начальником над "рабами" был ближайший  друг  Сципиона  Лелий.  Он  попросил
послов как можно дольше тянуть время, чтобы он и  "рабы"  сумели  произвести
разведку.
     Однако время проходило, а римляне оставались под строгой охраной  и  не
могли узнать ничего существенного. Глава римского посольства  сказал  Лелию,
что невозможно долее затягивать переговоры.  Тот  попросил  повременить  еще
хотя бы сутки и стал совещаться с другими разведчиками, что же  предпринять.
В  этот  момент  громко  заржала  и  встала  на  дыбы   одна   из   лошадей,
принадлежавших послам, вероятно, от  укуса  насекомого.  У  Лелия  мгновенно
созрел план действий. Римляне втайне от стражи  довели  до  бешеАства  своих
лошадей. Испуганные животные ринулись прочь от  места,  где  находилось  под
охраной римское посольство. "Рабы" бросились ловить лошадей,  и  вскоре  все
детали  укрепленного  лагеря,  построенного  нумидийцами,   стали   известны
римлянам. Переговоры не дали результатов: Сципион и не  думал  предоставлять
Сифаксу роль посредника между Римом и Карфагеном, к чему, видимо,  стремился
нумидийский князь. Война закончилась  полным  разгромом  Карфагена.  В  этом
немалую роль сыграло и поражение Сифакса.
     Античные  полководцы  нередко  прибегали  к  приему,  заключавшемуся  в
доведении  до  сведения  противника  ложных  известий,  чтобы  побудить  его
действовать во вред собственным интересам. В III в. до н. э. в  карфагенском
войске, которым командовал Ганнон, взбунтовались 4 тыс. галльских наемников.
Возмущенные задержкой жалованья, они грозили перейти на сторону Рима.  Боясь
наказать галлов, так как это могло толкнуть их на открытый мятеж  и  переход
на сторону Рима, Ганнон подослал к римлянам лазутчика,  который  предупредил
их о месте, где карфагеняне  должны  были  производить  фуражировку.  Ганнон
временно  успокоил  галлов  различными  обещаниями  и  послал  их  в  место,
указанное римлянам. Те уже ждали в засаде появления галлов и перебили  своих
возможных союзников.
     В 30-е годы I в. до н. э. римский полководец Вентидий, узнав, что в его
войске  находится  шпион  парфян,  распустил  слух,   будто   опасается   их
наступления через равнинную местность, где легионам, мол,  трудно  выдержать
натиск парфянской конницы.  Этот  путь  был  наиболее  длинный,  а  короткий
пролегал по горной дороге. Парфяне двинулись длинным путем.  Вентидий  же  с
помощью хитрости выиграл время,  чтобы  стянуть  подкрепления.  В  итоге  он
разбил неприятеля.
     Одним из самых известных правителей  древности,  широко  использовавшим
секретную службу, был царь Понта Митридат VI, живший в I  в.  до  н.  э.  Он
вступил на престол еще ребенком, был свергнут в результате дворцовой интриги
и долгое время скитался по разным странам Малой Азии. Говорят, что уже в  14
лет он знал 22 языка. Митридату удалось вернуть себе престол, после чего  он
казнил  своих  противников,  в  том  числе  свою  мать  и  многих  ближайших
родственников. Умный и беспощадный деспот в  борьбе  против  более  сильного
противника - Рима - умел прикидываться другом покоренных римскими  легионами
народов.  Агенты  Митридата  неутомимо  действовали  во   многих   азиатских
владениях Рима и в Греции, используя царившее  там  недовольство.  Митридату
было также отлично известно внутриполитическое положение Рима,  раздираемого
гражданской  войной  между  партиями  Мария  и  Суллы.  Располагая  обширной
информацией, понтийский царь был в состоянии предвидеть развитие  событий  в
Риме и использовать это в своих интересах.
     В разных исторических ситуациях  различные  государственные  деятели  и
полководцы отдавали предпочтение то военной, то  политической  разведке,  то
контрразведке (и часто с трудом  отличимой  от  нее  секретной  политической
полиции, поскольку борьба против вражеских лазутчиков тесно переплеталась  с
борьбой против внутренних противников). Член первого триумвирата  в  Древнем
Риме Марк Лициний Красе наладил разведку, собиравшую информацию о  действиях
своих политических противников. Однако Красе пренебрегал военной  разведкой,
в результате чего армия под его командованием потерпела в 53  г.  до  н.  э.
сокрушительное поражение от парфян в битве при Каррах. Крупнейший полководец
античности Юлий Цезарь использовал разведку во время  покорения  Галлии,  не
раз подсылая своих лазутчиков с ложными известиями  к  неприятелю.  При  нем
разведывательная служба приобрела характер постоянной организации. В  каждом
легионе имелись опытные  разведчики.  Однако,  став  единоличным  правителем
Рима, Цезарь не создал организацию, которая доставляла  бы  ему  сведения  о
действиях политической оппозиции, и был убит заговорщиками (44 г. до н. э.).
     Римские императоры,  особенно  откровенные  тираны  вроде  Тиберия  или
Домициана (I в. н.э.), имели целые армии тайных агентов, следивших за  всеми
подозрительными. В Риме их называли "деляторами" (информаторами).
     Уже в древности были хорошо известны многие  ставшие  позднее  обычными
приемы разведывательной работы:  применение  шифра,  использование  почтовых
голубей и других специально обученных птиц (в  том  числе  и  ласточек)  для
пересылки донесений.

       Рассказывают средневековые хроники

     В V в. западная часть  Римской  империи  пала  под  ударами  внутренних
восстаний и натиска  варварских  племен.  Восточная  часть  Римской  империи
(Византия) с центром в Константинополе уцелела и на многие столетия осталась
одним из самых мощных и культурных государств средневековья.
     Именно Византия с ее императорами, пышным придворным штатом и кровавыми
дворцовыми  переворотами   оказалась   особенно   подходящей   страной   для
дальнейшего совершенствования разведывательной службы.
     В  516  г.  в  богатом  Константинополе  толпа   зрителей   восторженно
приветствовала выступавшую на сцене молодую красивую актрису. Трудно сказать
что-либо о качестве исполнения ею византийских  танцев.  Наши  источники  не
позволяют судить об этом, они обращают внимание на другое. Актриса  нарушила
строгое постановление городских властей, запрещавших выступление без одежды.
А тонкая золотая цепь  вокруг  талии  вряд  ли  могла  смягчить  негодование
церковных моралистов. Впрочем, прошло не так уж много времени, и  моралисты,
как это часто случается, предпочли прикусить языки. Иначе им  бы  их  просто
отрубили, всего вероятнее, вместе с головой.
     Актриса стала женой одного богатого  византийского  вельможи,  но  была
скоро брошена мужем, не желавшим терпеть ее неверность и покрывать  расходы,
причиняемые ее безудержным мотовством. Феодора (так  звали  артистку)  потом
вела нищенскую жизнь в Александрии.
     Однажды, рассказывают византийские писатели, Феодора увидела вещий сон,
предрекавший,  что  она  станет  женой  могущественного   монарха.   Феодора
вернулась в Константинополь и стала изображать раскаявшуюся грешницу. Мнимая
скромница с утра до ночи пряла  в  небольшом  домике,  где  она  поселилась.
Опытной кокетке  удалось  привлечь  внимание  знатного  патриция  Юстиниана,
племянника императора. Императрица, тетка Юстиниана, конечно, запретила  ему
и думать о женитьбе на бывшей актрисе. Но  тетка  скоро  умерла,  и  Феодора
стала женой Юстиниана. А когда в 527 г. Юстиниан вступил  на  трон,  Феодора
была коронована императрицей. Она имела огромное влияние на мужа.  С  первых
же лет правления Феодоры выявились ее ум, беспредельная жестокость и  полная
неразборчивость в средствах, нужных для достижения цели. Ее сын  от  первого
мужа, услышав о возвышении матери, поспешил  приехать  в  Константинополь  и
явиться во дворец. Феодора сочла, видимо, что он может скомпрометировать  ее
новое положение как жены императора. Юноша бесследно исчез.
     Ближайшая подруга Феодоры - жена знаменитого полководца Велисария, тоже
бывшая актриса, держала своего сына Фотия в темнице, велела пытками добиться
у него признания, кто вместе с ним дурно отзывался о правительстве.
     Бывшая танцовщица и ее муж долгие годы тиранически  управляли  огромной
империей, которая охватывала половину известного тогда мира. Для  укрепления
своей власти Феодора прибегала к услугам большого числа  шпионов,  следивших
за всеми ее врагами или просто людьми, внушавшими ей подозрение. Императрица
не уставала благочестиво повторять,  инструктируя  своих  агентов:  "Клянусь
Иисусом, живущим вечно, если вы не исполните моих приказаний,  с  вас  живых
сдерут кожу". Угроза оказывалась действенной: всем  было  отлично  известно,
что супруга Юстиниана не любила бросать слова на ветер.
     Шпионы  старались.  Велисарий  -  полководец,  который   в   результате
победоносных походов возвратил  под  власть  императора  Северную  Африку  и
большую часть Италии, - однажды заметил в  порыве  раздражения,  что  смерть
Юстиниана была бы  благодеянием.  Императрица  узнала  об  этом  немедленно.
Велисарий должен был радоваться, когда ему в виде особой  милости  сохранили
жизнь и часть имущества.
     Напротив, действия византийских разведчиков Юстиниана в других  странах
были  менее  эффективными.  Прокопий  -  византийский  историк,  современник
Феодоры  писал:  шпионская  служба  была  организована  следующим   образом.
Некоторое количество людей было взято на содержание государства, с тем чтобы
они посещали враждебные страны, особенно персидский двор, якобы по  торговым
делам и внимательно наблюдали, что  там  происходит.  Таким  образом,  после
своего возвращения они имели возможность сообщать императорам  тайные  планы
враждебных  государств.  Императоры,  получив  информацию,  принимали   меры
предосторожности и не бывали  захвачены  врасплох.  Прокопий  сообщает,  что
такая система  существовала  еще  у  мидийцев,  потом  у  персов  и  римлян.
Юстиниан, не  следовавший  в  этом  отношении  примеру  других  императоров,
поплатился потерей важных владений.
     Византия  сохраняла  налаженную  разведку  и  в  последующие  столетия.
Напротив,  в  Европе   в   целом   средние   века   были   временем   упадка
разведывательной службы. Случались, правда, исключения из правила.
     Оригинальную форму разведки изобрел вождь франков Хлодвиг  (конец  V  -
начало VI в. н.э.), истребивший всех  своих  родственников,  чтобы  не  было
претендентов на его  престол.  "Много  и  других  королей  убил  Хлодвиг,  -
повествует в своей хронике Григорий Турский, - даже ближайших своих  родных,
опасаясь,  чтобы  они  не  отняли  у  него  королевства,  и  таким   образом
распространил свое владычество на всю Галлию. Но  однажды,  когда  его  люди
собрались к нему, он, как рассказывают,  стал  говорить  им:  "Горе  мне,  я
теперь как странник между чужими, и нет у меня родственника,  который  помог
бы мне, случись со мной беда"". Однако, добавляет летописец, Хлодвиг говорил
так вовсе не потому, что жалел погибших. Просто он хотел узнать,  не  уцелел
ли случайно кто-либо из родни, чтобы тут же его прикончить.
     ...Шел май 878 г. Датский король Гутрум привел свою боевую  дружину  на
юго-восток Англии и расположился лагерем у слияния рек  Паррета  и  Toy  на.
Завоеватели-скандинавы (на Руси их называли варягами) захватили  уже  многие
территории в Англии. Англосаксонский король Уэссекса Альфред потерял главные
свои владения. И теперь дружинники Гутрума, расположившись на земле, которой
еще  недавно  правил  король  Уэссекса,  торжествовали  победу.  Датчане  не
скрывали своего презрения к побежденному врагу, которому  молва  приписывала
большое воинское искусство. У него осталось совсем мало воинов и никогда уже
не будет достаточно сил, чтобы сопротивляться привыкшему к победам  храброму
датскому войску. Вот о чем  беседовали  датские  дружинники,  собравшиеся  у
шатра Гутрума.
     Их разговор прервали мелодичные музыкальные звуки.  Играл  арфист.  Это
был  какой-то  сакс,  плохо  понимавший  по-датски,  уже  не  первую  неделю
находившийся в стане Гутрума. К нему успели настолько привыкнуть,  что  даже
удивлялись, когда он пару дней не показывался в лагере.  Музыкант,  игравший
на арфе, конечно, был бедняком. Он носил за плечами  мешок,  куда  складывал
куски мяса и лепешек - остатки пищи, которые небрежно  бросали  ему  датские
дружинники, захватившие много зерна и скота у побежденных саксов.  Вероятно,
арфист относил своей семье объедки со стола  воинов.  Этим  объяснялись,  по
всей видимости, его нередкие, хотя и краткие отлучки из лагеря.
     Арфист был хорошим музыкантом. Порой он умел, закрыв глаза и  загадочно
улыбаясь, как бы в забытьи, извлекать из своего  инструмента  тихие,  нежные
звуки, которые не мешали, а скорее оживляли беседы суровых воинов. Так  было
и сейчас, когда под аккомпанемент арфы Гутрум и  его  приближенные  подробно
обсудили план окончательного разгрома дружины короля Уэссекса. Датчане  были
большими мастерами использования уловок и хитростей на поле  боя,  и  сейчас
они заранее договорились,  как  действовать  во  время  предстоящего  нового
сражения с саксами.
     Вскоре начался поход. Датчане, тем более уверенные в победе, что к  ним
пришло  подкрепление,  двинулись   на   врага.   Но   их   ожидало   горькое
разочарование. Король Уэссекса Альфред, оказалось, имел во много раз  больше
воинов, чем предполагали  датчане.  Их  отряды  были  окружены  саксами.  Не
помогли и военные хитрости - саксы как будто заранее знали,  что  предпримут
воины Гутрума. Датчане должны были просить мира, обещая покориться правителю
Уэссекса. Гутрум и его приближенные пришли в лагерь Альфреда для переговоров
и там нашли разгадку своих неудач. Король Альфред принял  датских  воинов  с
хорошо знакомой им улыбкой, держа арфу в левой руке.
     В начале XIII в. большие усилия к организации  разведывательной  службы
прилагали германский император Оттон  IV  и  французский  король  Филипп  II
Август.
     Во Франции во второй половине XIV в.  -  в  разгар  Столетней  войны  -
король  Карл  V  создал  обширную  шпионскую  сеть,  которая  выполняла  как
собственно разведывательные, так и полицейские обязанности.
     В средние века не было полностью утрачено древнее искусство  шифрования
корреспонденции. Например, император Лотарь (840- 855  гг.)  однажды  послал
различные  сообщения  своим  сторонникам,  замаскированные  под  цитаты   из
Священного писания. Впрочем, даже нехитрые коды оказывались  обычно  слишком
сложной вещью. В эпоху, когда мало кто мог прочесть и простое письмо,  редко
было нужно прибегать к их шифровке. Только в конце  средневековья  тайнопись
широко  вошла  в  практику  дипломатов  различных  итальянских   государств,
особенно Венеции. Новые замысловатые шифры не сразу были  освоены  в  других
странах. В испанских архивах сохранились шифрованные  донесения  послов,  на
полях которых  рукой  озадаченных  канцеляристов  выведено:  "нельзя  ничего
понять", "бессмыслица", "потребовать, чтобы прислали другую депешу"...
     В Азии разведка играла немалую роль  во  время  завоевательных  походов
Чингисхана и его преемников. Правилами монгольской  армии  предусматривалась
проверка донесений шпионов с помощью допроса пленных. Чингисхан  предписывал
также вылавливать и жестоко расправляться с вражескими разведчиками, которых
обнаруживал в монгольском стане.
     В средневековье начала практиковаться засылка из Европы  разведчиков  в
восточные страны для добывания информации. Так, в 1421 г. английский  король
и герцог Бургундский совместно направили на Средний Восток опытного воина  и
дипломата Джилберта де  Ланнуа  с  семью  спутниками,  чтобы  они  составили
подробный отчет о положении в посещенных ими государствах. Примерно через 10
лет с такой же миссией был послан от герцога Бургундского рыцарь  Бердрандон
де ла Брокьер.
     Одетый в восточный костюм, он сумел побывать во многих  ближневосточных
странах,  изучал  языки,  на  которых  говорили  местные  жители.  Греческий
писатель Ласкарис в конце XV в. ездил туда же в качестве  секретного  агента
правителя  Флоренции  Лоренцо  Медичи.  Число  тайных  лазутчиков,   которые
засылались преимущественно из Италии на Восток, все время увеличивалось.
     В Англии вторая половина XIV в. прошла под знаком войны  Алой  и  Белой
розы - борьбы между двумя ветвями королевского дома - Ланкастерами и Йорками
за королевский престол (1455-1485 гг.). В этой кровавой междоусобной  борьбе
были совершены все мыслимые преступления, часть старой феодальной знати была
истреблена.
     Секретная служба в годы войны получила  не  виданное  прежде  развитие.
Владевший с 1485 г. короной дальний родственник Ланкастеров Генрих VII Тюдор
долгое время чувствовал  себя  очень  непрочно  .на  престоле.  Чтобы  иметь
исчерпывающую  информацию  о  всех   своих   врагах,   он   создал   крупную
разведывательную организацию.
     Судя  по  свидетельствам  иностранных  послов,  люди,   состоявшие   на
секретной службе Генриха VII, делились на четыре  группы.  Первая  группа  -
секретные агенты, которыми обычно были резиденты (английские  дипломаты  или
купцы), занимавшие сравнительно высокое положение в той стране или  области,
где они проживали. Ко второй группе принадлежали "информаторы" - обычно люди
из низших слоев общества, нанимаемые для добывания  каких-либо  определенных
сведений. Третью  группу  составляли  профессиональные  разведчики,  которым
поручалось систематически следовать за  определенными  людьми,  выявлять  их
связи,  если  нужно  -  организовывать  их  похищение.  К  четвертой  группе
относились  профессиональные  шпионы,   обычно   прикрывавшиеся   какой-либо
респектабельной профессией - священника, лекаря, писаря или другой, дававшей
предлог для переезда с места на место и обеспечивавшей им  доступ  в  круги,
которые обладали нужными сведениями.

       Ренессанс разведки

     Эпоха  Возрождения  -  это  и  ренессанс  разведки.   То   было   время
формирования сильных национальных государств, создания абсолютных  монархий,
которые обладали материальными  ресурсами,  позволявшими  им  вести  крупную
политическую игру в масштабах всей Европы. В эту эпоху  рождается  политика,
свободная от  религиозных,  моральных  или  каких-либо  других  сдерживающих
начал, принимающая в расчет только реальные интересы. Проводниками  ее  были
прежде всего испанские,  французские,  английские  короли,  сыгравшие  особо
большую  роль  в  создании  национальных  государств,  образование   которых
настоятельно диктовалось всем ходом социально-экономического развития.
     Укрупнение политических органов национальных государств  способствовало
борьбе господствующего класса феодалов с  внутренними  и  внешними  врагами,
расширяло географические рамки активности дипломатии  этих  держав.  Римский
престол повсюду имел своих агентов. Иностранные государства платили Риму той
же монетой.  Так,  например,  секретарь  папы  Адриана  VI  (1522-1523  гг.)
Чистерер был шпионом посла императора Карла V.
     Функции разведки в узком смысле слова менялись от времени  и  места.  В
условиях разобщенности стран, частого отсутствия дипломатических и  торговых
связей разведка должна была собирать не только секретную, но  и  всю  нужную
информацию  о  той  или  иной  стране,  вплоть  до  географических   данных,
материалов о политическом устройстве и т. д.  Задачи  разведки  были  самыми
различными.  Старались  разузнать  о  численности  и  вооружении  войск,   о
состоянии казны, о размерах и направлении внешней  торговли,  о  соотношении
сил различных придворных клик, о богатстве и влиянии государственной  церкви
и о многом-многом другом. Сложность добывания информации порой заключалась в
отдаленности   страны,    в    бесчисленных    опасностях,    подстерегавших
путешественника на море и на  сухопутных  дорогах,  незнании  чужого  языка,
отсутствии возможности  передать  полученные  сведения  на  родину.  Нередко
разведчик выполнял  функции,  которые  в  последующие  столетия  становились
обязанностями  посла,  консула,  купца,  журналиста,  ученого  -   географа,
этнографа или экономиста.
     Часто разведка использовалась для того, чтобы не допустить установления
дипломатических  отношений  между  двумя   вражескими   государствами.   Для
достижения  этой  цели  пускались  в  ход  самые  различные  средства  -  от
дипломатических интриг до применения яда и  кинжала.  В  1525  г.,  потерпев
поражение при итальянском городе Павии, французский король Франциск I  попал
в  руки  своего  главного  соперника  -  испанского  короля  и  одновременно
германского императора Карла V Габсбурга и  был  отправлен  в  Мадрид.  Мать
Франциска,  во  время  его  отсутствия  выполнявшая  обязанности   регентши,
решилась на ловкий шаг - вступить в  соглашение  с  могущественным  турецким
султаном Сулейманом, который уже не  раз  воевал  против  войск  Карла  V  в
Венгрии. Однако установить связь с Константинополем было не  так-то  просто:
люди  императора  получили  указание  любой  ценой   перехватить   посланцев
французской королевы. Агенты Габсбурга уничтожили  нескольких  курьеров,  но
одному из них, графу Франджипани,  удалось  достигнуть  турецкой  столицы  и
вручить Сулейману послание  из  Парижа.  Так  были  сделаны  первые  шаги  к
франко-турецкому союзу, оставившему  столь  важный  след  в  политической  и
военной истории Европы.
     В XVI в. вошло в систему содержание постоянных послов  при  иностранных
дворах. Посольства стали центрами разведывательной работы  и  контршпионажа.
Нередко дипломаты передавали  друг  другу  добытые  секретные  новости.  Так
поступал, например, испанский посол при английском короле Генрихе VII. Самое
интересное, что  в  обмен  на  новости,  которые  он  получал  от  испанских
дипломатов в других странах, его снабжали секретной информацией об Англии не
только придворные, но и сам... Генрих VII. Англия тогда еще жила  в  мире  с
Испанией. Уже при Генрихе VIII испанский посол для добывания  информации  не
раз прибегал к испытанному приему - уплате пенсий влиятельным придворным.
     Быстрое развитие в XVI в. приобрело и искусство  контршпионажа.  Еще  в
20-е годы  кардинал  Уолси,  министр  Генриха  VIII,  и  Гаттинара,  министр
испанского короля и германского императора Карла V, действовали просто.  При
подозрении иностранного  посла  в  шпионской  деятельности  они  приказывали
перехватывать его депеши. Через 10 лет при другом  министре  короля  Генриха
VIII - Томасе Кромвеле пошли еще дальше: письма после их захвата  копировали
и посылали по  назначению.  А  во  второй  половине  XVI  в.  научились  так
вскрывать конверты, что адресат и не догадывался, что они успели побывать  в
чужих руках.
     Входила в обычай и шифровка депеш. Еще в 1466 или  1467  г.  выдающийся
деятель итальянского Возрождения Леон Баттиста Альбер-ти по просьбе римского
папы написал трактат о криптографии. Первое  время  шифры  были  несложными:
каждая буква заменялась каким-либо определенным знаком.
     Разгадать такой код оказывалось делом нетрудным, если  знать  язык,  на
котором было написано зашифрованное  письмо.  Поскольку  частота  повторения
определенных букв в каждом языке - величина постоянная и легко определяемая,
не составляло труда выявить наиболее часто встречающиеся знаки, их буквенное
значение, а потом  определить  и  все  остальные  буквы.  Нередко  шифры  не
менялись в течение долгого  времени,  хотя  они  уже  были  давно  разгаданы
противником. Шифры XVI в. были иногда достаточно сложными, и их разгадывание
превращалось в головоломку даже для  специалистов  в  последующие  столетия.
Так, код, использовавшийся Микелем, венецианским  послом  в  Англии  в  годы
правления Марии Тюдор, был расшифрован только через три  с  лишним  века,  в
1868 г.
     Дипломатическим  курьерам  приходилось  пересекать  территорию  третьих
государств,  правительства  которых  часто  не  могли   избежать   искушения
познакомиться с секретной почтой, доставляемой иностранному  двору.  Поэтому
посольские  донесения  приходилось   посылать   в   нескольких   экземплярах
различными путями в надежде, что хотя бы одно достигнет назначения.  Зная  о
перехватывании донесений, послы часто посылали  депеши  с  заведомо  ложными
сведениями для дезинформации противника, заранее, разумеется,  уведомляя  об
этой уловке свое правительство.
     Возрождению разведки в немалой степени способствовало открытие Америки.
Испанцы из своих владений в Новом Свете вывозили огромное количество золота.
Купцы и авантюристы других европейских стран горели желанием присвоить  хотя
бы часть из этой сказочной добычи. Соблазн был велик,  и  первыми  поддались
ему французские купцы и судовладельцы.  Вскоре  после  завоевания  испанцами
Мексики  французы  начали  организовывать  пиратские  налеты   на   корабли,
перевозившие золото из Америки в Испанию. Французский корсар Жан Флери сумел
перехватить  многие  сокровища  последнего  императора  ацтеков   Монтесумы,
попавшие в руки Кортеса и других  испанских  конквистадоров.  Для  борьбы  с
французскими  корсарами  Мадриду  пришлось  завести  во  французских  портах
Ла-Рошели, Нанте, Дьеппе и др. тайных лазутчиков для получения  известий  об
отплытии  пиратских  кораблей  и   о   планах   корсаров.   Дурные   примеры
заразительны:  по  пути,  проложенному  французами,  через  некоторое  время
последовали пираты из Англии и других стран. Так что  работы  для  испанских
шпионов с годами все прибавлялось... Еще  более  тесно  переплетались  тогда
пиратство и шпионаж  в  Средиземном  море  в  ходе  многолетних  войн  между
западноевропейскими государствами, особенно Испанией и Османской империей.

       Теплая "Компания Иисуса"

     На протяжении средневековья только  церковь  имела  свою  разветвленную
разведывательную сеть почти во всех странах Европы. Правда, секретная служба
не выделялась как особая организация. Просто весь аппарат церковной иерархии
постоянно  собирал  информацию  о  положении   на   местах.   Эти   сведения
суммировались  церковными  чинами,  управлявшими  духовенством  определенной
области и страны, и пересылались в Рим. Информация шла сразу  по  нескольким
каналам. Во-первых, по цепочке, которая начиналась от приходского священника
и кончалась римским папой; во-вторых, через монашеские ордена;  наконец,  от
специальных уполномоченных папы,  будь  то  послы-нунции,  направлявшиеся  в
различные католические страны, или другие представители римского престола.
     Возможности сбора информации были почти неограниченными. Если  сельский
священник мог детально ставить в  известность  свое  духовное  начальство  о
настроениях деревень, входивших в его приход, то  духовник  того  или  иного
монарха был в состоянии дать не менее подробный отчет о  положении  дел  при
дворе и планах этого государя. Эффективным средством получения сведений была
исповедь.
     Конечно, огромная машина, снабжавшая Рим нужными  известиями,  работала
не без перебоев, особенно связанных с конфликтами, которые нередко возникали
у пап с высшим духовенством отдельных стран. Однако в целом римский  престол
оставался вплоть до эпохи  Возрождения  самым  осведомленным  правительством
тогдашнего  христианского  мира  относительно   положения   дел   в   других
государствах и странах.
     Чрезвычайно важным орудием для  выпытывания  сведений,  которые  желала
получить церковь, оказался аппарат инквизиции, особенно в Испании,  где  она
получила наибольшее развитие. Система слежки за "еретиками" (а в  склонности
к ереси подозревалась значительная часть населения страны, и вообще мало кто
был огражден от  возможности  быть  зачисленным  в  разряд  подозрительных),
требования доносить на соседей, на знакомых, даже на родных,  многочисленные
аресты и допросы под пыткой - все это давало инквизиции возможность получать
сведения не только об уклонении от "истинной  веры",  но  и  обо  всем,  что
хотелось узнать святым отцам.
     Однако еще большую роль в развитии церковной разведки сыграл основанный
в первой половине XVI в. орден иезуитов - "Компания (Общество) Иисуса",  как
они себя называли. Орден был создан прежде всего для борьбы  против  успехов
Реформации. Членами ордена становились, как  правило,  тщательно  отобранные
люди, обученные беспрекословному, слепому повиновению вышестоящим лицам  (по
выражению основателя ордена Игнатия Лойолы, каждый иезуит  должен  был  быть
подобен трупу в руках духовного начальника). Иезуит к  тому  же  был  обучен
всем приемам  духовного  воздействия  на  верующих  мирян  и  всем  уловкам,
позволяющим пускать в ход  и  оправдывать  любые  средства  борьбы  -  ложь,
клевету, яд или кинжал убийцы.
     Устав и правила  иезуитов  были  специально  направлены  на  то,  чтобы
превратить их в ревностных проповедников и  агентов  католицизма,  при  этом
нередко агентов тайных или действующих с помощью создаваемой  ими  секретной
службы. Очень часто исповедник короля или глава иезуитской семинарии был  по
существу - употребляя  термины  последующей  эпохи  -  резидентом,  которому
подчинялась обширная сеть осведомителей, или  главой  шпионской  школы.  Да,
школы,   готовившей   не   столько   проповедников,   сколько   священников,
прослушавших курс общих религиозных и специальных разведывательных "наук"  и
ставших вполне подготовленными шпионами или диверсантами. Часто  проповедник
и разведчик совмещались в одном лице. Иногда иезуитский  шпион  обходился  и
без "проповеднического прикрытия".
     Агентами ордена могли быть как его члены,  так  и  светские  лица.  Как
правило, сами иезуиты действовали лишь как тайная направляющая сила, пытаясь
совершать наиболее темные дела  чужими  руками.  Порой  лазутчики  "Общества
Иисуса" строили козни прямо на территории противника, в других  случаях  они
действовали исподтишка, через подставных лиц, сами оставаясь в  католических
странах, вне досягаемости своих врагов.
     Так поступали, например, иезуиты, создавшие  свои  шпионские  центры  в
занятой испанскими войсками части  Нидерландов  (в  последней  трети  XVI  и
начале XVII в.). Иезуитские разведчики могли поддерживать то  короля  против
знати, то знать против короля, даже разжигать народные волнения,  тайно  или
явно проповедовать тираноубийство - в зависимости от целей, которые в данный
момент и в данной стране преследовал орден.
     Иезуиты приветствовали и поддерживали  попытки  установления  в  Европе
господства одной  (конечно,  католической)  державы,  считая,  что  создание
подобной универсальной монархии будет сопровождаться торжеством  католицизма
над Реформацией. Во второй половине XVI и в начале  XVII  в.  орден  поэтому
всеми силами поддерживал притязания испанских и  австрийских  Габсбургов  на
европейскую гегемонию. "Общество Иисуса" нисколько не считалось с  тем,  что
подобная  перспектива  серьезно  нарушала   интересы   других   католических
государей, дружественно относившихся к иезуитам, и что  успеха  этих  планов
страшился даже римский папа Сикст  V  (он  боялся  превратиться  в  простого
духовного вассала  испанского  короля).  К  началу  XVII  в.  выявился  крах
великодержавных планов Филиппа II и его преемников, а  Тридцатилетняя  война
(1618-1648 гг.), по  сути  дела,  покончила  с  притязаниями  на  гегемонию,
которые продолжала выдвигать австрийская  ветвь  Габсбургов.  Тогда  иезуиты
перенесли свои симпатии на Францию, в свою очередь начавшую претендовать  на
господствующее положение на Европейском континенте.
     Помимо  разведывательной  службы   иезуитский   орден   имел   и   свою
контрразведку. Она не была особой  организацией  -  обязанность  вылавливать
вражеских лазутчиков в собственных рядах обычно лежала на всех  иезуитах.  С
течением времени ордену пришлось опасаться не столько агентов  противника  в
собственном лагере,  сколько  перебежчиков.  По  мере  того  как  все  более
разоблачалось истинное лицо  ордена,  увеличивалось  и  число  иезуитов,  на
верность которых орден не мог вполне полагаться, и  даже  тех,  кто  открыто
покидал его ряды. Особенно опасными были, впрочем немногочисленные, иезуиты,
которые не только порывали с прошлым, но и выступали  с  разоблачением  тайн
ордена.  Именно  в  отношении  них   и   начинала   действовать   иезуитская
"контрразведка".
     Так, в протестантской  Голландии  стали  выходить  направленные  против
ордена сочинения бывшего иезуита Петра Ярриге. Не имея возможности  покарать
отступника, иезуиты вначале ограничились сожжением его изображения, а  также
полемическими трактатами. На сторону Ярриге немедленно встали протестанты, и
полемика значительно больше  повредила,  чем  помогла,  иезуитам,  привлекая
общее внимание  к  его  разоблачениям.  Тогда  по  приказу  генерала  ордена
словопрения  вдруг  были  прекращены,  а  в  Лейден,  где  проживал  Ярриге,
отправилась тайная делегация во главе с  отцом  Понтелье  с  целью  побудить
бывшего коллегу вернуться в "Общество Иисуса". Переодетые  иезуиты  привезли
Ярриге бумагу за подписью генерала, содержавшую полное прощение за  все  его
грехи. Ярриге раскаялся, вернулся в орден и  написал  опровержение  на  свои
прежние еретические сочинения.
     Однако противники иезуитов утверждали, что все это было лишь  комедией,
разыгранной для сокрытия следов преступления.  По  этой  версии,  иезуитские
посланцы убили или похитили Ярриге, которого никто из посторонних с тех  пор
не видел. Иезуиты сообщили, что Ярриге мирно скончался в иезуитской коллегии
ордена в Тюле (во Франции), уважаемый и любимый своими  духовными  братьями.
Но вполне вероятно, что его убили или сгноили в темнице еще за  два  десятка
лет до объявления даты "официальной" смерти.
     Иезуиты разделили весь мир на области - провинции. Глава иезуитов такой
области - провинциал - обычно руководил и секретной службой в этом районе.
     Иезуитская разведка была  организатором  десятков  успешных  заговоров,
восстаний, убийств из-за угла, бесчисленных дворцовых интриг, в ходе которых
обделывались важные политические дела, заключались и разрывались союзы между
государствами, утверждались у власти или низвергались те или иные придворные
клики.  Иезуиты  прямо  или  косвенно  участвовали  в   наиболее   известных
политических убийствах конца XVI - первой половины XVII в.

       Разведка и Реформация

     В Англии  при  Генрихе  VII  поредевшие  ряды  феодальной  аристократии
пополнились новой знатью - выходцами  из  горожан,  которые  возвысились  на
королевской  службе.   Именно   новое   тюдоровское   дворянство,   начавшее
огораживать поля своих земельных  владений,  сгоняя  крестьян  с  насиженных
мест,  стало  переходить  к  новым  методам  ведения  хозяйства.  Эта  знать
поддержала сына Генриха Тюдора - Генриха VIII  (1509-1547  гг.),  когда  он,
порвав с  римским  папой,  провозгласил  себя  главой  англиканской  церкви,
распустил монастыри и конфисковал их огромные земельные  владения,  а  также
поместья многих дворян, остававшихся  верными  католицизму.  Основная  часть
этой богатой добычи попала в руки новой знати. Они имели  теперь  сильнейшее
основание  опасаться  реставрации  католицизма,  которая   повлекла   бы   и
возвращение земель их прежним собственникам.
     Семейные  дела  первого  главы  англиканской  церкви  оказались   очень
запутанными. Генрих был женат шесть  раз.  Правда,  не  все  его  супруги  |
разделили судьбу жен Синей Бороды. Тем не менее две из них взошли на эшафот,
обвиненные  в  супружеской  измене,   и   браки   с   ними   были   признаны
недействительными. С остальными король без труда добивался  развода.  Короче
говоря, права  на  престол  после  его  смерти  у  наследников  были  весьма
неопределенны, давая возможность  соперничавшим  фракциям  выставлять  своих
кандидатов. Несколько лет королем был его сын-подросток Эдуард VI (1547-1553
гг.), а потом престол перешел к старшей дочери Марии, которая реставрировала
католицизм, но  побоялась  потребовать  у  новых  владельцев  конфискованных
земель возвращения их римской церкви. После смерти Марии на трон в  155&  г.
вступила Елизавета I Тюдор,  повернувшая  государственный  корабль  опять  в
сторону протестантизма. Она была дочерью  Генриха  VIII  от  брака  с  Анной
Болейн, одной из казненных им жен.
     Шпионаж взяли  на  вооружение  лидеры  враждующих  верований.  Таинства
религии не раз вместе с тайнами разведки входили  в  арсенал  тайной  войны.
Реформация  и  контрреформация  почти  неизменно  сопровождались   реформами
секретной службы. Поколение, при котором произошла Реформация, первоначально
выдвинуло  малоубежденных  ее  сторонников  среди  дворянства,  которые   не
руководствовались бы соображениями непосредственной выгоды, будь то  участие
в расхищении монастырских земель, придворная карьера или то и другое вместе.
Сам же идеолог и руководитель Реформации архиепископ  Кранмер  больше  всего
верил в необходимость беспрекословного повиновения воле монарха.  Когда  он,
глава англиканской церкви, в правление королевы Марии Тюдор был приговорен к
сожжению на костре, то даже в ночь перед казнью мучился  сомнением,  умереть
ему протестантом или католиком.
     Однако как раз преследования протестантов при  Марии,  вызвавшие  волну
эмиграции  из  Англии,  продемонстрировали  появление  людей,  для   которых
преданность новой вере и ненависть к папизму вошли в плоть и кровь, впрочем,
нисколько не принижая в их сознании  и  роли  протестантизма  в  отстаивании
материальных интересов людей,  отмеченных,  как  они,  "божьей  благодатью".
Именно к таким людям, по энергии, по уверенности в  себе  и  правоте  своего
дела  нисколько  не  уступавшим  иезуитам,  штурмовому  отряду  католической
реакции, и принадлежало большинство руководителей разведки  Елизаветы  I.  В
этом  одно  из  объяснений  ее  успехов.  Среди  этих  людей  первое   место
принадлежало Уильяму Сесилу, получившему титул лорда Берли.
     Возвышению Берли предшествовала пора его обучения как  государственного
деятеля. На Уильяма Сесила,  простого  линкольнширского  дворянина,  обратил
благосклонное внимание еще Генрих VIII в последние годы своего царствования.
Сесил умело отстаивал идею королевского верховенства в делах  церкви.  После
смерти старого короля Сесил стал фаворитом герцога  Сомерсета,  регента  при
малолетнем короле Эдуарде VI. Гибель Сомерсета на плахе не повредила Сесилу,
продолжавшему состоять членом Тайного совета  во  время  всевластия  герцога
Нортумберленда и пользоваться его доверием. Уже  в  это  время  обязанностью
Сесила считалось поддержание непосредственной связи  с  английскими  послами
при иностранных дворах. Дни, последовавшие за  кончиной  Эдуарда  VI,  стали
испытанием,  которое,  казалось,  невозможно  было  преодолеть  даже  такому
ловкому и проницательному политику, как Сесил.  Не  было  безопасного  пути,
любой образ действия  таил  смертельную  угрозу.  Отказываться  поддерживать
новый   порядок   престолонаследия   значило   навлечь   на   себя    ярость
Нортумберленда. Подчиниться его требованиям было равносильно государственной
измене в случае крайне вероятной победы Марии Тюдор. Сесил подписал закон  о
поправках в порядке  престолонаследия,  но  только  как  свидетель  и  успел
перебежать на сторону Марии и получить полное прощение за  свое  вынужденное
подчинение мятежнику-герцогу.
     Королева Мария охотно  включила  бы  Сесила  в  число  своих  ближайших
советников, если бы он решительно связал себя с католической партией. Однако
здесь снова  сказалась  его  дальновидность.  Сесил  не  верил  в  прочность
католической контрреформации, которая явно противоречила интересам буржуазии
и большей части джентри, выходцем из  рядов  которого  он  являлся.  Поэтому
Сесил  счел  за  лучшее  держаться   в   некотором   отдалении   от   нового
правительства,  не  навлекая,  впрочем,  гнева  Марии  Тюдор.  Он  внешне  в
некоторой  мере  начал  соблюдать  обряды  католической  церкви,  чтобы  его
возможно было принять за вставшего на путь  раскаяния  грешника.  Позднейшие
апологеты Сесила  из  числа  историков  прошлого  века,  стараясь  подыскать
благовидное оправдание оппортунизму своего  героя,  считали,  что  он,  быть
может, склонялся к адиафоризму - направлению  в  германском  протестантизме,
которое не придавало значения католическому обряду и было  готово  сохранить
его ради примирения церквей. Как отмечал еще  тогда  же  знаменитый  историк
Маколей,  Сесил  если  и  был  адиафористом,  то  только  для  самого  себя,
впоследствии без колебаний отправляя  в  тюрьмы  и  на  эшафот  за  верность
католической обрядности. Пока же Сесил умело  уравновесил  этот  адиафоризм,
который смягчал недовольство католиков, умеренной оппозицией  в  парламенте,
привлекавшей  к  нему  симпатии  ревностных  протестантов,  даже  тех,   кто
предпочел изгнание или  костер  отречению  от  своих  убеждений.  Другие  за
оппозиционные речи оказывались за решеткой, Сесил сумел и здесь остановиться
у опасной грани. Он поддерживал контакты с опальной тогда  сестрой  королевы
принцессой Елизаветой, следовавшей его советам, не  лишаясь  милостей  самой
Марии, выполняя со своей обычной оборотистостью различные ее поручения. Свои
переходы  на  сторону  победителя  Сесил  облекал  во   внешне   пристойные,
благовидные формы, чтобы не портить репутацию и  не  возбуждать  подозрения,
что он замышляет новые измены.
     Впрочем, Елизавете с самого вступления ее на престол в  1558  г.  Сесил
стал служить не за страх, а за совесть. На  протяжении  40  лет,  вплоть  до
своей смерти, он был фактически первым министром королевы, все  равно  -  на
посту ли государственного секретаря или лорда-канцлера,  или,  впоследствии,
лорда-казначея. Вместе с тем  его  влияние  не  всегда  было  решающим:  оно
заключалось скорее в единстве взглядов и целей, в умении  угадывать  желания
Елизаветы и отступать, когда  дело  доходило  до  ее  предубеждений,  чем  в
попытке навязывать свою точку зрения королеве. Сесил  предпочитал  подводить
ее самим ходом дел, иногда  специально  направляемых  им,  к  принятию  мер,
которые  он  полагал  целесообразными.  Впрочем,  часто   все   его   усилия
разбивались о почти болезненное стремление  Елизаветы  откладывать  принятие
важных решений, особенно если они были связаны  с  реальными  опасностями  и
значительными  расходами.  Случалось  иногда,  что  бесконечные  промедления
оказывались наилучшей политикой - само развитие событий приводило  к  нужной
цели, без всяких усилий и затрат со стороны  королевы.  Но  обычно  Сесил  в
конечном счете не только оказывался прав, но и добивался проведения наиболее
выгодного, по его мнению, политического курса.
     В  поведении  Сесила  трудно  отыскать  высокие  нравственные   начала.
Максимум, что можно было сказать о нем: без  особой  нужды  он  не  предавал
друзей и доверившихся ему людей, не жертвовал государственными интересами  в
пользу собственных, и к, 300 имениям, находившимся в его  владении  к  концу
жизни, он мог бы добавить еще немало других, если бы столь  же  бесцеремонно
залезал в государственную казну, как некоторые  из  его  предшественников  и
преемников на посту лорда-казначея.
     Однако в то же время Уильяма  Сесила  никак  нельзя  просто  отнести  к
распространенному   типу   политических   хамелеонов,   наделенных    только
недюжинными способностями к интриге. Это был государственный деятель,  всеми
своими интересами, мировоззрением и психологией связанный с  господствующими
классами  тюдоровской  эпохи.  Сесил  не  принадлежал  к  людям,   способным
открывать  новые  политические  горизонты.  Он  был  противником  крайностей
протестантизма,  в  которых  инстинктивно  ощущал  опасность   для   позиций
крупнособственнических классов, для той расстановки сил, власти  и  влияния,
которые воплотились  в  дорогих  ему  политических  порядках  елизаветинской
Англии. Осторожность Сесила чуть ли не вошла  в  поговорку.  Обычно  он  был
сторонником сдержанности неторопливости в делах. Нередко  поступки  министра
даже его коллегам казались полумерами, хотя  в  тех  случаях,  когда  самыми
безопасными оказывались  наиболее  решительные  шаги,  он  умел  действовать
быстро. Это вполне отражает и историю английской секретной  службы,  которой
Сесил заправлял на протяжении четырех  десятилетий,  когда  стоял  во  главе
елизаветинского правительства. Вступив на трон, Елизавета  сразу  же  изъяла
разведку из ведения Тайного совета, которому она подчинялась еще с правления
Генриха VIII, и  передала  в  подчинение  Се-силу.  Он  руководил  секретной
службой сначала лично, а потом черездру-гих министров, с  которыми,  правда,
порой ему случалось и расходиться в оценках политической обстановки.
     К числу наиболее активных разведчиков первых лет  правления  Елизаветы,
несомненно, относится Николае  Трокмортон.  Современники  полагали,  что  он
недаром был тезкой Николо Макиавелли, фамилия которого считалась в  XVI  в.,
да и позднее, синонимом черного коварства. Сэра Николаев  не  без  оснований
называют предшественником и в известном смысле учителем ближайшего помощника
Сесила  -  Френсиса  Уолсингема,  о  котором  будет  много   говориться   на
последующих страницах.  Сохранился  портрет  Трокмортона,  написанный  в  то
время, когда он стал видной  фигурой  в  мире  дипломатии:  рыжие  волосы  и
борода, скошенные в сторону зоркие глаза, в которых затаились  напряженность
и раздражительность, вот-вот готовые перейти во вспышку неудержимого  гнева.
Пышный костюм - тогда недаром говорили, что придворные носят целые имения на
своих плечах, - украшает длинная цепь, на конце  которой  укреплен  кулон  -
камея с подвесной жемчужиной.
     В жизни и карьере  Николаев  Трокмортона  отразились  сложные  процессы
английской социальной и политической истории бурного XVI столетия. Это  была
эпоха  ломки  и  созидания,  когда  сложно  переплетались  старые  и   новые
лояльности - феодальным  вождям  и  короне,  соперничавшим  претендентам  на
престол, когда  приверженность  религии  вступала  в  конфликт  с  верностью
стране, когда политические столкновения зачастую побуждали  к  обращению  за
помощью к врагам государства, когда ломались традиционные союзы и  рождались
внешнеполитические   комбинации,   отражающие   новые   интересы,   идеи   и
устремления. Ветви разросшегося рода  Трокмортонов  посылали  своих  сыновей
едва ли  не  во  все  политические  группировки  -  от  крайних  пуритан  до
фанатичных католических заговорщиков. Нередки были и измены старому знамени,
переход на сторону победителя, за  который  жадно  выпрашивались  милости  -
земли, деньги, государственные синекуры.
     Отец  Николаев  сэр  Джордж  тоже  одно  время  склонялся  к  поддержке
католического  лагеря,  но  одумался,  испросил  прощение  и  в  награду  за
возвращение  на  путь  лояльности  получил  немалую  толику   конфискованных
монастырских   земель.   Они   послужили   прочной   материальной    основой
приверженности  многих  Трокмортонов  государственной  англиканской  церкви.
Положение семьи еще более укрепилось, когда их родня  Екатерина  Парр  стала
последней по счету женой Генриха VIII.
     Четвертый сын Джорджа Трокмортона (в семье было 7 сыновей и 11 дочерей)
Николае начал еще с юных лет делать придворную карьеру, сразу обогнав в этом
и своих многочисленных братьев, и других  родственников,  стал  приближенным
Эдуарда VI, сумев  удержаться  на  поверхности  в  бурных  водах  придворных
интриг. Герцог Нортумберленд подозрительно относился к  Николасу  из-за  его
близости к  юному  королю.  В  последний  момент  Николае  Трокмортон  успел
перебежать в лагерь Марии, получить полное прощение и даже награды от  новой
королевы. Он, видимо, совсем  не  был  склонен  к  крайностям  в  религии  и
политике, столь характерным для многих его родственников, хотя очень походил
на них бурным темпераментом. В 1554 г. Николае Трокмортон попал в Тауэр, где
в это время была  заключена  и  младшая  сестра  Марии  -  будущая  королева
Елизавета.
     После двухмесячного нахождения в  тюрьме  17  апреля  1554  г.  Николае
Трокмортон предстал перед  судом  по  обвинению  в  государственной  измене,
который  обычно  в  эту  эпоху  был  торжественно  обставленным  юридическим
спектаклем,  формальной   процедурой   с   заранее   определенным   исходом,
преддверием на пути к эшафоту. Однако в деле Николаев  Трокмортона  судебная
машина не сработала - кажется, единственный раз за все тюдоровское  столетие
английской истории!
     Прокурор  обвинял  Трокмортона  в  том,  что  он  был,  по  сути  дела,
разведчиком повстанцев Уайета, пересылая им информацию из Лондона. Вероятно,
это соответствовало действительности и, главное,  подтверждалось  помощником
Уайета Кетбертом Вогеном, который, спасая свою голову, согласился  выступить
свидетелем обвинения. Николасу Трокмор-тону пришлось признать свои  контакты
с восставшими, но он настаивал вновь и вновь, что эти связи  не  могут  быть
подведены под государственную измену  в  том  смысле,  какой  придавался  ей
статутом Эдуарда III. Одним словом, сэр Николае был очень ловким  человеком,
и не только тогда, когда дело доходило  до  петли...  Присяжные  единогласно
признали Трокмортона невиновным, что вызвало радостные возгласы  собравшейся
толпы. Для вынесения оправдательного вердикта требовалась немалая решимость.
Через неделю присяжных вызвали для допроса в зловещую Звездную палату, после
чего двоих председателей жюри отправили в Тауэр,  а  остальных  -  в  тюрьму
Флит, притом самого Николаев Трокмортона тоже не  выпустили  из  заключения.
Оставался он в Тауэре до января 1555 г., когда его (и  еще  нескольких  лиц,
впоследствии  занимавших  важные  места  в   елизаветинской   администрации)
помиловали по случаю ожидавшегося рождения королевой ребенка, которое должно
было  обеспечить  католическое  престолонаследие.  Акт  милосердия  считался
подходящим по случаю такого предстоявшего радостного  события.  Впрочем,  во
имя божье одновременно приступили к  сожжению  еретиков.  Не  известно,  что
оказалось неугодным небу, но наследник так и не появился на свет. Как бы  то
ни  было,  сэру  Николасу  явно  удалось  извлечь  максимум  возможного   из
ненавистного "испанского брака" королевы с принцем Филиппом (будущим королем
Филиппом II), хотя было очень неясно, надолго ли Трокмортон покинул мрачные,
стены Тауэра.
     В начале следующего года один из  родственников  сэра  Николаев  сделал
сумасбродную  попытку  ограбить  казначейство,  чтобы  добыть   деньги   для
готовившегося тогда нового восстания протестантов.  Николае,  не  связанный,
кажется, с этой попыткой, должен был внести огромную сумму в 2 тыс.  ф.  ст.
как залог своей верности правительству. Почва начала  гореть  под  ногами  -
Николае Трокмортон махнул рукой на залог и в конце июня  1556  г.  уехал  во
Францию. Однако, в отличие от других  эмигрантов-протестантов,  бежавших  от
преследований правительства католической королевы, Николае Трокмортон  сразу
же во Франции явился к британскому послу доктору Уоттону, клятвенно  заверил
его, что не имеет ничего общего с  мятежниками,  и  попросил  переслать  его
оправдательные письма Марии Тюдор и влиятельным членам Тайного  совета.  Это
было очень важно Трокмортону, надо было спасти от  конфискации  свои  имения
(часть из них все же пришлось продать, чтобы покрыть расходы во Франции). Не
ясно, действительно ли  Трокмортон  избегал  других  эмигрантов,  во  всяком
случае, он часто бывал у посла, снабжая его  многими  полезными  сведениями.
Англия как союзница Испании готовилась развернуть  военные  действия  против
Франции. Поэтому  для  английского  правительства  оказалась  крайне  важной
информация, собранная Трокмор-тоном, о  военных  планах  французов,  включая
подготовку к высадке  десанта  в  Англии.  Сведения,  добытые  Трокмортоном,
свидетельствуют, что он  к  этому  времени  уже  обладал  навыками  опытного
крупного разведчика. Он получил прощение за свое бегство, а после участия на
стороне испанцев в битве при Сен-Кентене в августе  1557  г.,  закончившейся
разгромом французских войск, был полностью амнистирован (этому, по-видимому,
помог его младший брат - ревностный католик, который стал приближенным Марии
Тюдор).
     Таким образом Трокмортон прожил годы правления Марии Тюдор,  а  уже  на
другой день после ее смерти получил важные поручения от новой  королевы.  Он
надеялся занять высокий пост в правительстве - стать вторым человеком  после
Уильяма Сесила. Но его непрошеные советы  и  рекомендации  не  были  приняты
королевой. От этих дней у Трокмортона  осталось  острое  чувство  зависти  к
Сесилу,  которое  побуждало  его  принимать  сторону  противников   главного
министра, конечно, противников из среды елизаветинской администрации,  а  не
врагов самой королевы. Впрочем, Сесил, закрыв Трокмортону путь к  участию  в
правительстве, охотно согласился  предоставить  беспокойному  сэру  Николасу
дипломатический пост. В мае  1559  г.  Трокмортон  был  назначен  постоянным
послом в Париж (в отличие от чрезвычайных послов, направлявшихся с  каким-то
особо важным специальным поручением).
     Трокмортон был сторонником энергичных мер против всех врагов Елизаветы.
Эту линию отстаивал фаворит королевы Роберт Дадли, граф Лейстер,  тогда  как
Сесил  считал,  что  выгоднее  придерживаться  более  осторожной  и   гибкой
политики. Однако при всем том Трокмортон старался все же сохранять  верность
Сесилу как главе британской секретной службы.
     Сэр  Николае  прибыл  в  Париж,  когда   в   1559   г.   был   заключен
Като-Камбрезийский мир,  который  положил  конец  военному  конфликту  между
Испанией и Францией, длившемуся всю первую половину века. Вдобавок испанский
король  Филипп  II  и  французский  король  Генрих  II   "частным   образом"
договорились уничтожить  еретиков  в  своих  странах.  Возникла  возможность
коалиции  двух  наиболее  мощных  католических  держав   против   Англии   -
возможность, которая  в  течение  многих  десятилетий  считалась  в  Лондоне
наибольшей внешнеполитической опасностью. Обе эти страны обладали средствами
давления на Англию - Филипп II  владел  Нидерландами,  торговля  с  которыми
имела чрезвычайно большое  значение  для  британских  купцов.  Нидерландские
гавани были самым удобным местом,  откуда  армия  неприятеля  могла  достичь
английских берегов. Франция имела серьезные позиции в  Шотландии.  Регентшей
Шотландии  была  вдова  короля  Якова  V  Мария  Гиз   -   представительница
аристократического  рода,  который  имел  большое  влияние  на   французскую
политику. А дочь Марии Гиз - Мария Стюарт, которая  с  детских  лет  жила  в
Париже и была обвенчана с французским дофином, являлась королевой Шотландии.
Более того,  как  родственница  Тюдоров,  Мария  Стюарт  имела  права  и  на
английский престол, которые  могли  превратить  ее  в  соперницу  Елизаветы,
поддерживаемую английскими католиками.  Притязания  Марии  Стюарт  встречали
полное одобрение Гизов.
     Война  против  Франции,  начатая  еще  при  Марии  Тюдор   без   всякой
подготовки, была неудачной. В 1558 г. англичане лишились  своего  последнего
опорного пункта на континенте - французского города Кале,  который  был  ими
завоеван  в  XIV  в.  Трокмортон  получил  инструкцию  выразить  согласие  с
Като-Камбрезийским договором. Вместе с тем  посол  должен  был  действовать,
исходя из того, что главными непосредственными задачами английской  политики
были выдворение французов из Шотландии и возвращение Кале. Трокмортону  были
даны поручения, явно не укладывавшиеся  в  его  дипломатические  функции,  -
точно разузнать, что собираются предпринимать  Гизы  в  отношении  Шотландии
(причем  чрезмерная  любознательность  английского  посла  не  должна   быть
замечена).  Трокмортон  должен  был  также   устроить   побег   из   Франции
шотландского графа Эррана, имевшего права  на  шотландский  престол.  Однако
Трокмортон свои задачи понимал еще шире. Он  один  из  первых  почувствовал,
какие выгоды может  извлечь  для  себя  протестантская  Англия,  поддерживая
протестантские силы в различных странах Европы, и прежде  всего  французских
гугенотов. Помощь протестантам в надвигавшейся религиозной войне во  Франции
могла стать наилучшим способом достижения Лондоном внешнеполитических целей.
     Едва Трокмортон обосновался в Париже, как Генрих II в начале июля  1559
г. был смертельно ранен, участвуя в рыцарском турнире. Через несколько  дней
король скончался, на престол вступил его сын Франциск II, муж Марии  Стюарт,
а Гизы установили полный контроль над правительством и  подготовили  посылку
значительных  французских  подкреплений  в   Шотландию.   Тревожные   депеши
Трокмортона Сесил использовал, чтобы сломить сопротивление Елизаветы  против
плана  английской  вооруженной  интервенции  в  Шотландию.  Осенью  1559  г.
Трокмортон был отозван, в марте следующего года начались  военные  действия.
Превосходство англичан на море  заставило  Гизов  согласиться  на  эвакуацию
французских войск из Шотландии - таковы были условия Эдинбургского договора,
добиться ратификации которого Марией Стюарт Елизавета поручила  Трокмортону,
снова отправившемуся для этой цели в Париж. К этому времени  Трокмортон  был
уже заметной фигурой на  европейской  дипломатической  сцене.  Впрочем,  его
акции в глазах английской  королевы  были  подорваны  бестактными  советами,
которыми продолжал докучать ей сэр Николае.  Положение  мало  менялось  даже
тогда, когда советы преподносились под видом донесений, в которые включались
слухи, ходившие о Елизавете при французском дворе.
     Другим активным разведчиком тех лет был Генри  Киллигрю,  посланный  во
Францию для связи  с  гугенотами.  Сэр  Генри  в  известном  смысле  являлся
противоположностью Николасу Трокмортону. Снедаемый страстями, Трокмортон  не
раз шел собственными путями, которые вызывали неудовольствие королевы  и  ее
министров.  Киллигрю,  напротив,  был  идеальным,  почти   безликим   слугой
тюдоровской монархии, всегда послушным, неколебимым в своем усердии, готовым
без малейших угрызений совести на любые  действия,  включая  убийство,  если
только оно соответствовало государственным интересам  в  том  смысле,  какой
вкладывали в это понятие Елизавета и  ее  советники.  Мария  Стюарт  оказала
Киллигрю во Франции  важные  услуги,  так  же  как  и  Трокмортону,  который
запомнил это и пытался совместить преданность Елизавете с поисками политики,
которая не вредила бы и шотландской королеве. Иное дело - Киллигрю. Он сразу
же с холодной ненавистью стал самым непримиримым  ее  врагом  -  ненавистью,
целиком  вызванной  трезвым  политическим  расчетом.  Однако  во  Франции  и
Трокмортон, и Киллигрю еще действовали в полном согласии  для  осуществления
целей явной и тайной дипломатии елизаветинского правительства.  Уже  в  июле
1559 г. Трокмортон многозначительно известил королеву, что Киллигрю сослужил
ей  "многими  различными  способами  столь  добрую  и  трудную  службу,  что
заслуживает хорошей награды".
     В Лондоне считали, что герцог  Гиз,  обладавший  большим  влиянием  при
французском дворе, постарается силой поддержать притязания своей  племянницы
Марии Стюарт. Вдобавок в Шотландии все еще находилось  некоторое  количество
французских  войск.  Задачей  английской  секретной  службы  поэтому   стало
всяческое поощрение политической и религиозной оппозиции и в Шотландии, и во
Франции. Трокмортон и Киллигрю вполне подходили для выполнения подчас весьма
щекотливых поручений, связанных с такой политикой. В июле 1559  г.  Киллигрю
удалось  устроить  бегство  из  Франции  графа  Эррана,  который  был  нужен
английской разведке в Шотландии. Киллигрю действовал  вместе  с  английскими
разведчиками Томасом Рэндолфом и Ричардом Тремэйном.
     Через месяц, в августе, Киллигрю установил контакт с Антуаном,  королем
Наварры,  возможным  руководителем  французских  протестантов.  Одновременно
Киллигрю собрал и направил  в  Лондон  подробную  информацию  о  французской
эскадре, которая под командой маркиза д'Эльбефа в январе 1560 г.  отплыла  в
Шотландию. Буря рассеяла эту эскадру, что было большой удачей для Англии.
     Трокмортон,  Киллигрю  и  ряд  других  английских   агентов   деятельно
участвовали  в  подготовке  широкого  заговора   французских   протестантов.
Вернувшись в Лондон в  конце  февраля  1560  г.,  Киллигрю  мог  доложить  о
предстоящих важных событиях во Франции. Речь  шла  о  знаменитом  Амбуазском
заговоре, в котором глава протестантов принц  Конде  ставил  цель  захватить
короля  Франциска  II  и  лидеров  католической  партии  -  Гизов.   Главным
организатором заговора был Жан  Дю  Бари  де  ла  Реноди,  который  выполнял
поручения не только Конде, но и английской разведки.
     Заговор был очень опасным для Гизов, но  его  не  удалось  сохранить  в
тайне. О нем узнали, в частности, лазутчики герцога Савойского  и  кардинала
Гранвеллы, испанского наместника в Нидерландах,  поспешившие  известить  обо
всем Гизов. Информация, хотя и довольно неточная, просочилась к Гизам  и  по
другим каналам. Из попытки захватить  двор  врасплох  в  Амбуазе  ничего  не
вышло, и протестантский заговор потерпел полную неудачу.
     В декабре 1560  г.  умер  Франциск  II.  Мария  Стюарт  перестала  быть
царствующей королевой Франции и вскоре уехала  в  Шотландию.  Гизы  потеряли
контроль над французской политикой. Вступление  на  престол  брата  умершего
короля, Карла IX, фактически передало бразды правления  в  руки  его  матери
Екатерины Медичи, которая в  это  время  стремилась  предотвратить  открытую
войну между католиками и гугенотами. Сэр  Николае  Трокмортон  придерживался
прямо  противоположного  мнения  насчет  желательного  направления  развития
событий  во  Франции.   К   этому   времени   он   успел   создать   прочную
разведывательную организацию  и  мог  посылать  Сесилу  подробные  отчеты  о
малейших  изменениях  французской  политики.  Екатерина  Медичи,  со   своей
стороны, установила постоянную слежку за британским дипломатом.
     События вскоре пошли  как  раз  по  руслу,  по  которому  их  стремился
маправить Трокмортон, хотя в  том  не  было  его  особой  заслуги.  Убийства
гугенотов в Васси и в других местах по наущению Гизов послужили в
     1562  г.  сигналом  к  началу  первой   из   ряда   религиозных   войн,
растянувшихся на полстолетия. Гугеноты взялись за оружие, их силы во главе с
адмиралом Шатийоном и Конде сосредоточились в Орлеане.  И  там  же  очутился
британский  посол  с  немалым  количеством  золота.  Сэр  Николае  видел   в
гражданской войне во Франции не только  средство  вернуть  Кале.  Трокмортон
думал о большем. Он писал Сесилу,  что  при  умелом  ведении  дел  Елизавета
"будет в состоянии стать арбитром и правителем  христианского  мира"  вместо
испанского короля.
     Правительство Елизаветы предполагало побудить гугенотов уступить Англии
Гавр и Дьепп как плату за  военную  помощь.  Эти  города  могли  быть  потом
обменены на Кале. В  Лондоне  учитывали  стратегическое  значение  Дьеппа  и
особенно Гавра, а также занятого гугенотами Руана. Гавр и Руан были  ключами
к Парижу, так как контролировали устье Сены, по которой осуществлялся подвоз
продовольствия во французскую столицу. Поэтому  агенты  Сесила  появились  в
этих городах, выясняя возможности их  обороны  против  королевской  армии  и
готовность принять английские гарнизоны. В августе 1562 г.  туда  же  прибыл
Киллигрю. Он пытался не только определить  военные  силы  гугенотов  в  этом
районе, но и убедить  их  лидеров  принять  английскую  поддержку.  Киллигрю
пришлось пережить много опасных  приключений,  прорываясь  силой  с  отрядом
солдат через территорию, занятую неприятелем. В октябре 1562  г.  английские
войска прибыли в Гавр. Помощь запоздала и  оказалась  крайне  недостаточной.
Сам Киллигрю, раненный в ногу, попал в плен. Спасли его от печальной  участи
других пленных англичан, преданных смерти, лишь  заступничество  влиятельных
друзей и надежда французских католиков получить немалый выкуп. После  уплаты
солидной суммы он был отпущен на родину.
     Что же касается  Трокмортона,  то  Екатерина  Медичи,  естественно,  не
строила никаких иллюзий на его счет и наотрез отказалась выдать ему  пропуск
для выезда из осажденного Орлеана.  Трокмортону  вдобавок  напомнили  о  его
крайней неблагодарности, поскольку, по  мнению  французского  правительства,
оно, предоставив сэру Николасу право убежища во время правления Марии Тюдор,
спасло ему жизнь. Как бы то ни было, для переговоров  с  французским  двором
прибыл  еще  один  английский  посол  -  сэр  Томас  Смит,  а  Трокмортон  с
неопределенным статусом остался в стане гугенотов, в  декабре  присутствовал
при неудачной для них битве при Дре и был взят в плен войсками герцога Гиза.
Вскоре последовало убийство Гиза, оно привело к перегруппировке сил в  обеих
партиях.
     Задачей Трокмортона, вырвавшегося теперь из плена, было сохранить Гавр.
С этой целью он привез адмиралу Шатийону 20 тыс. ф. ст. для  оплаты  наемных
германских рейтаров. 3 июня 1563 г. в городе  вспыхнула  эпидемия  чумы,  от
которой погибла большая часть гарнизона и прибывших  подкреплений.  22  июля
город капитулировал. Интервенция окончилась полной неудачей,  а  Трокмортон,
снова сменивший занятия разведчика на ремесло дипломата, отправился, как  ни
в чем не бывало, в Руан для переговоров с Екатериной  Медичи  об  улаживании
досадных недоразумений между английским и французским  дворами.  Флорентийка
пришла в ярость от этой бестактности - или очень ловко изобразила гнев -  и,
придравшись к тому, что у Трокмортона по-прежнему не было пропуска, попросту
посадила его под арест. Трокмортон провел в заключении 10 месяцев.  Терпение
не принадлежало к числу его добродетелей, все это время  он  обвинял  Томаса
Смита в том, что тот не предпринимает должных усилий для освобождения своего
коллеги.

       Фламандец Бани и великомученики

     После казни Анны Болейн - второй жены Генриха VIII и матери Елизаветы I
- ее брак с королем был признан незаконным (а  в  глазах  католиков  он  был
таким с самого начала, так как папа не разрешил Генриху развод с его  первой
женой). Поэтому  права  Елизаветы  на  престол  могли  быть  поставлены  под
сомнение. Их и начал оспаривать испанский король Филипп II. Предъявлять свои
притязания на трон,  как  отмечалось  стала  и  шотландская  королева  Мария
Стюарт. После смерти  своего  мужа  французского  короля  Франциска  II  она
вернулась на родину. Здесь, следуя мимолетной прихоти, королева  второй  раз
сочеталась браком с красивым, но ничтожным Генри Дарнлеем. Однако вскоре она
вместе со своим любовником герцогом Босвелом избавилась  путем  убийства  от
ставшего ей в  тягость  мужа.  Объявив  о  своем  браке  с  Босвелом,  Мария
окончательно рассорилась с шотландскими  лордами  и  потерпела  поражение  в
начавшейся открытой войне с ними.  Марию  заключили  в  тюрьму,  откуда  она
бежала летом 1568 г. в Англию. Ненавидевшая ее Елизавета  быстро  превратила
свою "дорогую  сестру"  в  пленницу,  находившуюся  в  почетном  заключении,
которое, впрочем, постепенно становилось все менее почетным.
     Романтический образ шотландской королевы, ее трагическая судьба не  раз
вдохновляли поэтов и писателей от Шиллера до  Стефана  Цвейга.  Их  занимала
острота коллизии между обольстительной, пылкой,  способной  на  безрассудные
поступки  Марией  и  некрасивой,  трезвой,   расчетливой   Елизаветой.   Эти
столкнувшиеся в смертельной битве женщины  связали  себя  с  двумя  могучими
враждебными  началами  -  с  уходящим  феодализмом  и  новым   нарождающимся
буржуазным строем. Борьба двух королев была столкновением контрреформации  и
Реформации, конфликтом между стремившейся к мировому господству католической
Испанией и быстро набиравшей силы протестантской Англией.
     Пока Мария  Стюарт  жила  в  Англии,  пусть  в  заточении,  шотландская
королева оставалась главой всех католических интриг, особенно опасных  из-за
поддержки  могущественной  Испании  и  всей  католической  Европы.  А   ведь
значительная часть английского населения в это время еще была  католической,
в том числе немало дворянских семей, особенно на севере страны.
     Однажды в 1571 г. в  таможне  портового  города  Дувра  был  подвергнут
осмотру багаж молодого фламандца Шарля Байи. Он не впервые приезжал в Англию
и отлично владел английским языком. Можно было бы добавить, хотя это вряд ли
тогда было известно таможенным служащим, что  Байи  столь  свободно  говорил
по-французски и по-итальянски, что в Англии его принимали за англичанина,  а
в Шотландии - за  шотландца.  Он  легко  мог  выдавать  себя,  не  возбуждая
подозрений, и за знатного дворянина, и за  купца,  и  за  актера  -  словом,
принимать самые различные обличья. Собственно, таможенники  в  этот  раз  не
обратили бы особого внимания на  приезжего,  если  бы  заранее  не  получили
предписания об  обыске  от  главного  министра  королевы  Елизаветы  Уильяма
Сесила, лорда Берли, смертельного врага католической партии и Марии  Стюарт.
Шпионы Берли, возглавлявшего тайную службу Елизаветы, давно  присматривались
к поездкам слишком уж расторопного и ловкого иностранца. Обыск дал  желаемые
результаты. В багаже Байи  были  обнаружены  письма  и  шифрованные  бумаги,
которые уже много месяцев стремился заполучить Берли...
     Подходил к концу третий год пребывания королевы Марии Стюарт в  Англии,
и ее друзья не дремали. Находившаяся под  арестом  королева  имела  в  своем
арсенале могучее средство привлекать и очаровывать недавних врагов.  И  этим
средством было не столько воспетое поэтами очарование шотландской королевы и
не защита ею  старой  католической  веры,  сколько  соблазнительные  надежды
браком с пленницей открыть себе дорогу к шотландской, а может  быть,  -  кто
знает? - и к английской короне. Перед этим соблазном не  устояло  не  только
несколько  католических  дворян,  ему  поддался   могущественный,   хотя   и
недалекий, герцог Норфолк, протестант и едва ли не самый богатый вельможа  в
Англии. Когда Сесил  сообщил  Елизавете,  что  Норфолк,  назначенный  членом
комиссии, расследовавшей роль Марии Стюарт в убийстве мужа,  перешел  на  ее
сторону, гневу английской  королевы  не  было  предела.  Неловко  пытавшийся
прикрыть свою измену Норфолк в присутствии Елизаветы дурно отзывался о Марии
Стюарт. Намекая на ее участие в убийстве Дарнлея, герцог говорил, что он  не
привык ночью ожидать удара из-за угла. "Милорд, - сухо заметила Елизавета, -
присмотритесь получше к подушке, на которую склоняете свою голову".
     Норфолк был арестован  и  посажен  в  лондонский  Тауэр  -  тюрьму  для
государственных преступников, где его сторонники пытались поддерживать с ним
сношения, пересылая записки в винных бутылках.
     Поднятое  на  севере  католическое  восстание  было  подавлено.  Тысячи
участников восстания были повешены без всякого суда. Берли  приказал,  чтобы
тела повешенных висели "до тех  пор,  пока  они  не  развалятся  на  куски".
Главари восстания графы Уэстморленд и  Нортумберленд  укрылись  в  Ирландии.
Правда, их ближайший советник сэр Роберт Констебл  стоял  за  возвращение  в
Англию.  Он  убеждал  Уэстморленда,  что  его   наверняка   помилуют.   Граф
Уэстморленд,  конечно,  не   знал,   что   Констебл   был   шпионом   Берли,
уполномоченным истратить крупную сумму - 1000 ф. ст. для поимки руководителя
католиков на севере. Тем не менее Уэстморленд предпочел  бежать  в  Испанию.
Нортумберленд через два года вернулся в Англию и сложил голову на  плахе,  а
Норфолк, против которого не имелось прямых улик, был пока выпущен из Тауэра,
но оставлен под домашним арестом.
     Однако  заговорщики  продолжали  действовать.  Папа  римский  Пий  V  в
специальной булле отлучил Елизавету от церкви, к которой она, впрочем, и  не
принадлежала, будучи протестанткой, объявил королеву Англии  низвергнутой  с
престола. Главой заговорщиков стал шотландский католический епископ  Росский
Джон Лесли. Он принадлежал к  числу  придворных  Марии  Стюарт,  которых  ей
разрешили сохранить при себе. Официально Лесли считался  послом  шотландской
королевы в Англии. Другим важным участником заговора был итальянский  банкир
Ридольфи, являвшийся одновременно агентом папы, Филиппа II и его  наместника
в Нидерландах кровавого герцога Альбы. (Поэтому  позднее  стали  говорить  о
"заговоре Ридольфи".) Итальянец заручился согласием  Норфолка  содействовать
испанскому вторжению в Англию. Герцог обещал поднять восстание  и  держаться
40 дней против  королевских  войск,  если  ему  дадут  денежную  субсидию  и
обязуются  поддержать   его   высадкой   вспомогательной   испанской   армии
численностью 6 тыс. человек.
     Ридольфи побывал во Фландрии у герцога Альбы, в Мадриде и Риме.  Альба,
правда, был настроен скептически, считая, что тайна, в которую уже посвящено
слишком много людей, не может быть сохранена и что это обрекает  на  неуспех
планы заговорщиков.  Он  рекомендовал  Филиппу  II  подумать  об  устранении
Елизаветы путем убийства. После этого Ридольфи направил Байи с  шифрованными
письмами к Лесли, Норфолку и еще одному заговорщику - лорду Лэмли. Байи  вез
и тщательно припрятанный ключ к шифру,  а  также  напечатанное  во  Фландрии
сочинение Лесли  "Защита  чести  Марии,  королевы  шотландской",  в  котором
недвусмысленно выдвигались ее права на английский престол.
     Вот с каким опасным грузом задержали  Байи  дуврские  таможенники.  Уже
провоз мятежных книг  на  английском  языке  представлял  собой  достаточное
основание для ареста. Фламандца вместе со взятыми у него письмами и бумагами
под охраной отослали в резиденцию губернатора  южных  портов  лорда  Уильяма
Кобгема. По дороге Байи удалось послать Лесли весть о своем аресте.
     При осмотре писем выяснилось, что в них не указаны фамилии адресатов, а
лишь выставлены цифры 30 и 40. Байи утверждал, что его  попросили  перевезти
письма и что ему не известны ни шифр, ни значение этих цифр.  Однако  вскоре
был обнаружен шифр - его отыскали, разрезав подкладку  камзола  Байи.  Таким
образом, в руки Кобгема попали нити  опаснейшего  заговора,  который  сплела
контрреформация против правительства Елизаветы.  Губернатор,  которому  было
еще не известно, что скрывалось за цифрами  30  и  40,  намеревался  немедля
доставить захваченные бумаги лорду  Берли.  Услышав  об  этом,  Байи  как-то
странно посмотрел на присутствовавшего при допросе родного брата губернатора
Томаса, который недавно втайне принял католичество. Тот понял значение этого
взгляда и сказал, что если эти бумаги попадут к Берли, то герцог  Норфолк  -
конченый человек. Однако ни Томас, ни Байи не осмелились разъяснить Кобгему,
почему адресаты, помеченные  таинственными  цифрами  30  и  40,  затрагивают
могущественного герцога. Губернатор решил ехать к Берли.
     По дороге, в лодке,  Томас  снова  начал  с  жаром  убеждать  брата  не
передавать бумаги Берли. Эти просьбы тем более имели  вес,  что  сам  Уильям
Кобгем находился в какой-то связи с Ридольфи и боялся, что  главный  министр
так или иначе докопается до этого обстоятельства. Но как скрыть от  Берли  и
его  вездесущих  тайных  соглядатаев   бумаги,   официально   конфискованные
таможенниками и привезенные ими Кобгему? Лодка  подплыла  к  дому  министра.
Продолжавший колебаться Кобгем отдал книги,  захваченные  при  аресте  Байи,
...и с письмами вернулся домой. Надо было на что-то решиться.  Вместо  того,
чтобы передать письма Берли, Кобгем переслал их к Лесли с вежливым  письмом,
содержащим просьбу к епископу как к  послу  иностранной  государыни  явиться
завтра к нему и вместе  распечатать  таинственную  корреспонденцию.  Ловкому
прелату и  не  требовалось  ничего  больше.  Он  без  промедления  прибыл  в
испанское посольство, где вместе  с  послом  доном  Герау  Деспесом  занялся
спешной  фабрикацией  поддельных  писем,  которые   должны   были   заменить
настоящие. Фальшивые были написаны тем же шифром, что  и  подлинные.  В  них
сохранялся враждебный в отношении  Елизаветы  тон,  но  были  выброшены  все
указания на существование заговора. Несколько  других  писем,  вроде  письма
Марии  Стюарт  дону  Герау,  было  дополнительно  вложено  в  пакет,   чтобы
окончательно  усыпить  подозрительность  Берли.  Настоящие  же  письма  были
отправлены Норфолку  и  лорду  Лэмли.  После  того  как  сфальсифицированная
корреспонденция была переслана Берли, Лесли для  пущего  правдоподобия  даже
официально   потребовал   ее   выдачи,   ссылаясь   на    неприкосновенность
дипломатической переписки.
     Берли на некоторое время был обманут фальшивыми  письмами.  Однако  его
поразил наглый тон книги Лесли, за которым должны были  скрываться  какие-то
далеко  идущие  планы.  Кроме  того,  подозрительность  министра  питали   и
донесения посланного им во Фландрию разведчика Джона Ли. Он выдавал себя  за
католика, бежавшего от правительственных  преследований,  и  втерся  в  круг
католических дворян, эмигрировавших из  Англии  и  активно  участвовавших  в
заговорах против Елизаветы. Но  Берли  не  любил  ненужной  поспешности.  Он
придерживался принципа "бросать камень так, чтобы не было видно кинувшей его
руки". Из  предосторожности  он  отправил  Байи  в  тюрьму  Маршальси,  хотя
узнавший об этом Лесли тщетно доказывал, что фламандец является его слугой и
пользуется дипломатическим иммунитетом.
     Берли решил продолжать игру и перехитрить  своих  врагов.  Главным  его
козырем были арест Байи и опасение  Лесли  и  дона  Герау,  что  их  связной
сообщит что-либо противоречащее той версии, которую они довели  до  сведения
Берли с помощью фальшивых писем. Берли ожидал, что будут предприняты попытки
установить связь с Байи, и не ошибся в  своих  предположениях.  Сначала  дон
Герау послал верного человека к  фламандцу,  потом  Лесли  направил  к  нему
ирландского священника. Оба они не вернулись. А тут неожиданно  подвернулось
счастливое обстоятельство...
     Темной ночью в мрачную сырую камеру, где на вязанке соломы лежал, дрожа
от холода, Байи, неожиданно проникла какая-то фигура. Заключенный с радостью
узнал  своего  старого  знакомого.  Да,  это  был  Томас   Герли,   которого
благочестивые католики считали святым великомучеником. Двоюродный брат  леди
Нортумберленд, жены предводителя недавнего католического восстания, Герли за
участие в этом выступлении был брошен в  тюрьму.  Заключенные  и  посетители
тюрьмы Маршальси видели, как несчастного страдальца заковали в тяжелые  цепи
и неделями держали в подземных темницах на хлебе и воде.  Католики,  включая
епископа Росского и дона Герау, считали Герли невинной жертвой протестантов.
Многие  пытались  даже  заручиться  советами  или  благословением  узника  в
благочестивой  уверенности,  что  на  него  нисходит  дух  божий.  Последнее
доказать, конечно, трудно. Доподлинно известно другое:  Герли  находился  на
постоянном жалованье у лорда Берли; не установлено  только,  пытался  ли  он
требовать прибавки за свою славу святого. Во  всяком  случае,  он  предлагал
принять участие в похищении или убийстве любого человека  по  желанию  лорда
Берли. К услугам столь любезного человека и обратился министр.
     Все это, конечно, было неизвестно Байи, который в ответ  на  сообщенные
Герли "важные тайны" поведал ему много такого, о чем  с  живейшим  интересом
утром узнал любознательный Уильям Сесил. Но спрос на  услуги  великомученика
быстро возрастал. К святому обратился Лесли и попросил, учитывая, что  Герли
разрешили свидания с посетителями, послужить связным между епископом и Байи.
Герли с готовностью вызвался уважить желание достойного  прелата.  С  писем,
которые он носил от Лесли к Байи и от Байи к  Лесли,  разумеется,  снимались
точные  копии  в  канцелярии  лорда  Берли.   Эти   письма,   однако,   были
шифрованными, и шифр раскрыть не удавалось. А святой при очередной встрече с
Байи не совсем ловко сыграл свою роль и проговорился. Байи понял, что  перед
ним правительственный шпион. Министр тогда приказал привезти Байи. к себе  и
потребовал от него расшифровать  свою  корреспонденцию  с  Лесли.  Фламандец
уверял, что потерял ключ к шифру. Тогда Берли приказал перевезти пленника  в
Тауэр,  чтобы  надежно  изолировать  его  от  других  заговорщиков,  и   там
подвергать пытке до тех пор,  пока  он  не  откроет  содержания  шифрованных
писем.
     На стене камеры Байи сохранилась вырезанная им надпись,  помеченная  10
апреля 1571 г.:  "Мудрым  людям  следует  действовать  с  осмотрительностью,
обдумывать то, что они намерены сказать, осматривать то что  они  собираются
брать в руки, не сходиться с людьми без разбору и превыше всего не  доверять
им опрометчиво. Шарль Байи". Однако, как мы увидим, автор плохо вник в смысл
того поучения, которое он вывел из своего знакомства с Томасом Герли...
     На протяжении апреля и мая 1571 г. Байи подвергали допросу под  пыткой,
впрочем, по  понятиям  закаленных  на  этот  счет  современников,  не  очень
суровой. Дон Герау, с понятным вниманием следивший  за  событиями,  деловито
сообщал, что "Байи более напугали, чем нанесли  ему  телесные  повреждения".
Лесли не мог разделять  хладнокровное  спокойствие  испанца:  тому  в  самом
худшем случае угрожала высылка на родину, а для епископа с его  сомнительным
титулом "посла" арестованной  Марии  Стюарт  вполне  реально  вырисовывалась
перспектива  самому  познакомиться   с   прелестями   Тауэра.   Поэтому   не
удивительно, что  он  всячески  старался  укрепить  дух  Байи,  посылая  ему
постельные принадлежности, вкусную пищу и, главное, постоянные напоминания о
том, как вели себя в языческих темницах  христианские  святые,  прославившие
церковь.
     По-видимому, "святые" действительно никак не желали  оставить  в  покое
злополучного фламандца. Трюк с Герли оказался настолько удачным,  что  Сесил
решил попробовать еще раз. А чтобы преодолеть естественное  недоверие  Байи,
решили обратиться к услугам святого, репутация которого  стояла  вне  всяких
подозрений. В Тауэре  в  это  время  сидел  доктор  богословия  Джон  Стори.
Католический фанатик, призывавший к убийству Елизаветы, после ее  восшествия
на престол бежал во Фландрию и сделался испанским подданным,  продолжая  там
плести сети заговоров против английского правительства. Герцог Альба поручил
Стори богоугодное дело - обыскивать корабли в  Антверпене  и  конфисковывать
протестантские книги, которые пытались  контрабандой  провезти  во  владения
испанского короля. Однажды, когда достопочтенный доктор богословия явился на
один из кораблей,  команда  неожиданно  подняла  якорь  и  на  всех  парусах
направилась в английский порт Ярмут. Это было  судно,  специально  посланное
для того, чтобы изловить Стори и доставить в Англию,  Суд  приговорил  Стори
как изменника к смерти. Но Елизавета в эти годы еще играла  в  милосердие  и
отказывалась подписывать смертные приговоры  за  политические  преступления.
(Тысячи участников восстания на севере были казнены без суда, да к  тому  же
это ведь были простые крестьяне!) Как бы то ни было, Стори продолжал  сидеть
в Тауэре, ожидая своей  участи,  а  авторитет  его  среди  рьяных  католиков
возрастал с каждым месяцем заключения.
     Правда, доктор Стори,  с  готовностью  выполнявший  поручения  гер-Цога
Альбы, не  годился  на  роль  агента  лорда  Берли.  Но  министр  не  привык
останавливаться перед такими пустяками. Ведь Байи  не  знал  Стори  в  лицо;
фламандцу было лишь известно, что почтенный доктор сидит в одной из соседних
камер. Роль Стори было поручено сыграть одному из ловких разведчиков Сесила,
некоему Паркеру (тому самому, который  oрганизовал  похищение  богослова  из
Антверпена).
     Ночью  перед  дремавшим  Байи  возникла  худая  длинная  фигура  нового
святого. Можно ли было сомневаться в докторе Стори? Тем более wo он ведь  ни
о чем не спрашивал Байи, а лишь жалел и сокрушался о  несчастьях,  постигших
фламандца. И не только сокрушался, но и дал Байи мудрый совет, как  избежать
предстоящей ему назавтра более суровой, чем прежние, пытки и  вместе  с  тем
верно послужить римской церкви и королеве Марии. Байи  следует  наняться  на
службу к лорду Берли и начать за  ним  шпионить,  сообщая  добытые  сведения
епископу Росскому. А поступить к Берли на службу будет очень нетрудно:  дело
в том, что министр уже узнал каким-то образом ключ к  шифру.  Так  что  Байи
лучше всего будет раскрыть этот шифр, все равно уже известный, и таким путем
войти в доверие к Берли...  Байи  поддался  на  соблазнительное  предложение
избегнуть пытки и в то же время  помочь  заговорщикам.  На  другой  день  он
открыл ключ к шифру и был крайне поражен, когда понял, что  полностью  выдал
своих доверителей. Предложение поступить  на  службу  к  Берли  было  также,
конечно, отвергнуто к  неменьшему  удивлению  Байи.  Злополучному  фламандцу
теперь   оставалось   лишь   заполнять   каменные   стены   своей    темницы
нравоучительными сентенциями о вреде нетерпения,  которые  он  составлял  на
английском, французском и латинском языках. (Его освободили через  несколько
лет и выслали на родину.)
     Однако Байи не знал и не мог поэтому выдать самого главного  секрета  -
кто скрывался за цифрами 30 и 40. Берли  попытался  это  выведать  у  самого
Лесли с помощью нашего старого знакомого Томаса Герли. Епископ Росский,  так
как ему не передавали никаких сведений от Байи, не  подозревал  о  подлинной
роли Герли и продолжал поддерживать с ним связь через верных людей.  Однако,
сколько ни  жаловался,  потрясая  кандалами,  мученик  на  преследования  со
стороны нечестивого министра еретической королевы, посланец епископа не  мог
ему сообщить значение двух таинственных цифр. Да  и  письма,  которые  можно
было расшифровать, были ведь фальшивые - это теперь стало ясным  для  Берли.
Нужно было овладеть подлинными письмами.
     Вскоре епископ получил письмо от Герли. Почтенного человека, как  стало
известно Лесли, снова допрашивали и угрожали пыткой. Герли  в  своем  письме
просил о помощи и доверии со  стороны  епископа.  Тот,  несмотря  на  полное
сочувствие мукам страдальца, все  же  не  видел  причин  для  сообщения  ему
содержания своей секретной корреспонденции.
     Делать  нечего,  по  приказу  Тайного  совета  Лесли  был  арестован  и
подвергнут допросу относительно писем, которые  привез  Байи,  и  поручений,
которые давались Ридольфи. Епископ попытался вывернуться  с  помощью  нового
обмана, заявив, что "ЗО" означает дона Герау, а "40" - Марию  Стюарт  и  что
оба эти письма он сжег. Что  же  касается  писем,  которые  были  посланы  с
Ридольфи, то они, по уверению Лесли, содержали просьбу о помощи  со  стороны
папы римского и герцога Альбы  для  борьбы  против  врагов  Марии  Стюарт  в
Шотландии. Иначе говоря,  епископ  отчаянно  пытался  замести  следы  своего
участия в заговоре  против  Елизаветы  и  скрыть  само  существование  этого
заговора.
     Берли, конечно, не  поверил  ни  одному  слову  в  показаниях  епископа
Росского. Но министр все еще не знал, кто действительно скрывался  за  двумя
цифрами.  Пока  что  Лесли,  учитывая  его  сан  и  становившуюся,   правда,
призрачной роль "иностранного посла", посадили под арест в резиденции одного
англиканского епископа. Строгость заключения, в  котором  содержалась  Мария
Стюарт, заметно возросла, ее  слугам  было  запрещено  после  заката  солнца
покидать место заключения королевы.
     Борьба   продолжалась.   Испанский   государственный   совет,   получив
предложение  герцога  Альбы,  стал  обсуждать   различные   планы   убийства
Елизаветы. Ридольфи был принят с почетом в Риме и Мадриде. Со своей стороны,
Берли продолжал настойчиво стремиться к обнаружению всех нитей заговора. Для
этой цели был неожиданно использован Джон  Хокинс  -  один  из  "королевских
пиратов",  которые  с  фактического  соизволения  Елизаветы  вели  на   море
необъявленную  войну  против  Испании,  захватывая  нагруженные  золотом   и
серебром испанские корабли на пути из колоний на  родину.  Чтобы  освободить
своих  матросов,  попавших  в  плен  к  испанцам  и  томившихся  в   тюрьмах
инквизиции, Джон Хокинс сделал вид, что решил вернуться в лоно  католической
церкви. Получив аудиенцию у Марии Стюарт, он послал в Мадрид  своего  агента
Джорджа Фитцуильяма, который  привез  с  собой  рекомендательное  письмо  от
шотландской королевы. Обманутый  Филипп  II  отдал  распоряжение  освободить
английских моряков и выдать каждому из них по 10 дукатов.  Испанский  король
приказал также передать Хокинсу патент на титул  испанского  гранда  и,  что
важнее, большую сумму денег - целых 40 тыс. ф. ст. В  свою  очередь,  Хокинс
обещал перейти со своим флотом на сторону Испании. В  сентябре  или  октябре
1571  г.  английские  корабли  должны  были  уйти  во  фландрские  порты   и
предоставить  себя  в  распоряжение  герцога  Альбы.  4  сентября  Хокинс  с
удовлетворением писал Берли о своих испанских партнерах по  переговорам:  "Я
надеюсь, Господь Бог  разрушит  их  планы  и  они  сломают  себе  шею  из-за
собственных умыслов".
     Оставалось лишь не до конца ясно, кто должен был,  по  мнению  Хокинса,
ломать  шею.  Вернее,  бравый  моряк  считал,  что  это  будет  зависеть  от
обстоятельств. Берли знал,  что  Хокинс  завел  переговоры  с  испанцами  по
собственному почину, и, лишь когда о  них  стало  известно  Тайному  совету,
начал действовать по уполномочию правительства Елизаветы. Но Берли  не  было
ведомо, что Хокинс сообщил далеко не все ему известное о  планах  испанского
вторжения. Капитан пиратов оставлял себе возможность в случае  успеха  Альбы
выполнить договор с испанцами, который пока  что  Хокинс  заключил  с  целью
обмануть их по поручению Берли.  Однако  дела  пошли  так,  что  патриотизму
Хокинса не пришлось выдерживать серьезное испытание.
     Но вернемся, однако, к "заговору Ридольфи".  Берли  был  осведомлен  об
испанских планах и до получения письма Хокинса -  министру  писали  об  этом
из-за рубежа английские дипломаты и тайные агенты. В  сообщениях  называлось
имя Норфолка. В это время Берли снова пришел на  помощь  счастливый  случай.
Мария Стюарт просила французский двор о финансовой помощи для борьбы  против
своих шотландских врагов. Французский  посол  передал  доставленную  ему  из
Парижа крупную денежную сумму Норфолку,  а  тот  приказал  своему  секретарю
Хидкорду отослать  полученные  деньги  в  Шропшир,  откуда  их  должны  были
переправить в Шотландию. Хидкорд попросил направлявшегося  в  Шропшир  купца
доставить  туда  небольшой  мешок  с   серебряной   монетой   для   передачи
управляющему одного из имений герцога. Тот охотно согласился выполнить такую
вполне обычную просьбу. Однако по дороге у него возникли подозрения -  мешок
оказался тяжелым. Купец сломал печать на мешке. В нем лежало много золота  и
шифрованное письмо. Путник повернул обратно  и  передал  неожиданную  добычу
Берли. Хидкорд был немедленно арестован, но утверждал, что не знает ключа  к
шифру. Однако испуганный слуга  Норфолка  тут  же  сообщил  о  существовании
тайника в спальне герцога. Посланные Берли  полицейские  чины  обнаружили  в
тайнике шифрованное письмо Марии Стюарт относительно планов Ридольфи.  После
этого Хидкорд сдался и выдал ключ к шифру письма, обнаруженного  в  мешке  с
золотом.
     Той же ночью Норфолк был арестован и  отправлен  в  Тауэр.  Вначале  он
занял позицию полного отрицания, но потом, объятый страхом  за  свою  жизнь,
обещал рассказать обо всем. Берли послал Норфолку длинный вопросник.  Вскоре
вместо ответа комендант Тауэра принес перехваченное письмо герцога,  которое
он пытался послать со своим слугой. В  этом  письме  герцог  давал  указание
сжечь его шифрованную переписку. После этого Берли уже мог действовать более
уверенно. Один из секретарей  Норфолка  сразу  же  сознался  и  указал,  где
хранятся письма Марии Стюарт, другой пытался запираться, но его вынудили под
пыткой к признанию. Арестованных слуг герцога разместили в тюрьме Маршальси,
где их заботливым другом (и внимательным слушателем) оказался  наш  знакомец
Томас Герли. Он работал, превратив мученичество в золотую жилу.
     Теперь  очередь  дошла  и  до  Джона  Лесли.  Он  попытался  отделаться
россказнями, пока ему не  дали  понять,  что  речь  идет  о  сохранении  его
собственной жизни. Это было больное место епископа. Лесли если  и  устраивал
путь на Голгофу, то только в духе Томаса  Герли.  Почтенный  прелат  не  был
особо рьяным врагом чревоугодия (сохранились  инструкции,  которые  он,  уже
находясь в тюрьме, давал своим слугам относительно  приготовления  для  него
обильных трапез). Не был Джон Лесли и аскетом - злые языки даже  приписывали
ему трех незаконных детей. Словом, Лесли не надо было дважды повторять и так
весьма недвусмысленно сделанный намек. "Глупо скрывать правду,  увидев,  что
дело раскрыто", - нравоучительно заметил при этом епископ Росский.
     Он сообщил все,  что  знал:  об  участии  Марии  Стюарт  и  Норфолка  в
подготовке недавно подавленного католического восстания на севере, о  планах
нового восстания - на этот раз в Восточной Англии -  и  намерении  захватить
Елизавету. Но Лесли не ограничился этим. По своей собственной инициативе он,
пытаясь  сделать  приятное  Елизавете,  объявил,  что,  как  ему  доподлинно
известно, Мария Стюарт знала об убийстве  своего  мужа  Дарнлея  (в  чем  ее
обвиняли в Англии и что она упорно отрицала). Более  того,  с  элегантностью
опытного придворного Лесли в качестве епископа католической  церкви  тут  же
настрочил послание Марии Стюарт, отечески увещевая ее и призывая  отказаться
от заговоров, уповая на милость божью и  королевы  Елизаветы.  "Этот  поп  -
живодер, страшный поп!" - воскликнула в ярости шотландская королева, получив
епископские излияния. Лесли написал также льстивую и сервильную проповедь  в
честь Елизаветы. После этого епископ Росский мог  уже  не  бояться  карающей
длани английского правосудия. Правда, ему приходилось опасаться другого: как
бы Елизавета не выдала его правительству Шотландии в обмен  на  арестованных
там участников  английского  католического  восстания.  Но  в  конце  концов
главного из этих пленников шотландцы продали английским властям за 2 тыс. ф.
ст.
     Теперь уже епископ Росский мог с философским спокойствием наблюдать  за
дальнейшим развитием событий. 2 июля 1572 г. из своего окна в Тауэре он имел
возможность взирать на казнь герцога Норфолка. Это зрелище навело  его  лишь
на элегические размышления о том, что Норфолку вряд ли было бы  лучше,  если
бы ему удалось стать мужем  Марии  Стюарт.  В  беседе  с  доктором  теологии
Томасом Вильсоном он разъяснил, что шотландская  королева  отравила  первого
мужа, убила с  помощью  любовника  второго  и  пыталась  таким  же  способом
отделаться от соучастника ее преступления.
     Дон Герау после неудачной попытки убрать с дороги лорда  Берли  покинул
Англию. (Некоторые историки - преимущественно из числа  иезуитов  -  склонны
считать,  что  Ридольфи  был  агентом-двойником,  провокатором,  выполнявшим
приказы Уильяма Сесила.)
     Так окончился знаменитый "заговор Ридольфи". Но, может  быть,  читатель
захочет узнать о дальнейшей судьбе епископа Лесли после его освобождения  из
Тауэра и отъезда во Францию? О, эта жизнь была потом  заполнена  трудами  на
благо многих - и королевы Елизаветы, и Филиппа  II,  и  французского  короля
Генриха III, и римского папы... Словом, на пользу всякого, кто, как надеялся
почтенный епископ, мог  бы  обеспечить  его  достойной  пенсией  и  добиться
возвращения земель, конфискованных у него в Шотландии. А так как  цели  всех
этих лиц были, как правило, прямо противоположными,  то  Лесли  неоднократно
уличали  в  двуличии,  в  занятии  шпионажем,   в   воровстве   и   подделке
государственных бумаг и во  многом,  многом  другом.  Но,  как  и  следовало
ожидать, достойный прелат оказался выше того, чтобы обращать внимание на эти
нападки, раз они не грозили более ощутимыми неудобствами.

     Ищейки Уолсингема

     В 1572 г.  Берли,  заняв  пост  лорда-канцлера  (главы  правительства),
передал непосредственное управление разведкой Френсису Уолсингему,  сохранив
за собой общее руководство. Уолсингем родился около 1532 г. в семье  видного
юриста. По матери Уолсингем находился в родстве, впрочем очень отдаленном, с
Марией Болейн, старшей сестрой  Анны  Болейн,  и,  следовательно,  с  теткой
королевы Елизаветы. Френсис Уолсингем много учился -  сначала  в  Кембридже,
потом в  коллегии  адвокатов.  Годы  правления  Марии  Тюдор  он  провел  за
границей, изучая право в Падуанском университете, где терпимо  относились  к
протестантам. В эти годы Уолсингем нередко встречался с  членами  тогда  еще
молодого  "Общества   Иисуса".   Интересуясь   искусством   государственного
управления, Уолсингем изучал знаменитый труд Николо  Макиавелли  "Государь",
пополнял свои знания в беседах с такими знатоками дела, как  венецианские  и
флорентийские политики. Несомненно, что Уолсингем внимательно присматривался
к организации разведки в итальянских государствах, считавшейся образцом  для
всей Европы. Молодой англичанин даже внешне напоминал смуглых,  черноволосых
сыновей жаркой Италии. Елизавета прозвала его "мавром".
     В 1560 г. Уолсингем вернулся в  Англию,  но  несколько  лет  вел  жизнь
сельского сквайра. На королевскую службу он поступил  только  в  1568  г.  и
сразу же завоевал доверие  Сесила.  В  частности,  Уолсингем  стал  получать
донесения из-за рубежа о подготовке покушения  на  королеву,  которую-  вели
Гизы.  В  одном  из  таких  сообщений  британский  посол  в  Париже   Норрис
рекомендовал в качестве ценного агента некоего  капитана  Франсуа.  Это  был
псевдоним Томазо Франсиотто, протестанта из города  Лукки,  который  40  лет
работал на французскую разведку, а позднее  стал  одним  из  лучших  шпионов
Уолсингема. Еще летом 1568 г. Уолсингем договорился с лордом-мэром Лондона о
еженедельном составлении списка иностранцев,  которые  снимали  помещения  в
столице, чтобы выявить среди них возможных заговорщиков. В декабре  1568  г.
Уолсингем писал Сесилу, что при существующих условиях "менее чреваты угрозой
излишние, чем недостаточные, опасения" и что "нет ничего более  угрожающего,
чем (мнимая) безопасность".  С  1570  по  1573  г.  Уолсингем  занимал  пост
английского посла в
     Париже  и  был  свидетелем  Варфоломеевской  ночи.   Вслед   за   своим
предшественником Николасом Трокмортоном Уолсингем завел  шпионов,  следивших
как за действиями французского правительства, так и за  интригами  в  Париже
англичан и ирландцев, принадлежавших к  лагерю  врагов  Елизаветы.  В  числе
агентов  посла  был  ирландский!   капитан   Томас,   выдававший   себя   за
эмигранта-католика. Ему было  поручено  следить  за  попытками  архиепископа
Кэшела установить связи с французским двором. Впрочем, в  течение  этих  лет
Уолсингем в основном руководил людьми, принятыми  на  службу  лордом  Берли.
Однако   в   последующие   десятилетия   он   создал   свою    разветвленную
разведывательную сеть.
     Ревностный  кальвинист,  верящий  в  предопределение,   Уолсингем   был
искренне  убежден,  что  принадлежит  к  числу  избранников  божьих.  Он  не
брезговал услугами профессиональных преступников, авантюристов, головорезов,
в которых не ощущалось недостатка ни в одном  из  европейских  городов.  Это
ведь была чернь, на которую не распространялась милость господня.  Не  очень
важно, если они обременят лишним смертным грехом свою душу, и так обреченную
на вечное проклятие. Уолсингем даже сформулировал такой принцип: "Если бы не
было  негодяев,  честные  люди  едва  ли  бы   могли   узнать   что-либо   о
злоумышлениях,   направленных   против   них".   А   обеспечивать   верность
человеческого отребья нельзя  иначе,  как  страхом  и  золотом.  "За  нужные
сведения  никогда  нельзя  платить  слишком  дорого"  -  таков   был   девиз
Уолсингема. Он был сторонником бескомпромиссной борьбы  против  Филиппа  II,
иногда даже вступая в пререкания с более осторожным Берли. Елизавета не  раз
упрекала Уолсингема в стремлении ускорить войну с  Испанией  ради  интересов
его приятелей-пуритан, критиковавших государственную англиканскую церковь за
то, что она сохранила многое от католицизма. "Не хочу войны, не хочу войны!"
- кричала она во время одного приема, одергивая своего слишком воинственного
"мавра". Тем не менее королева полностью доверяла уму и  опыту  своего  шефа
секретной службы.
     В конце 70-х и  в  80-х  годах  план  Филиппа  II  и  его  союзников  -
германского  императора,  римского  папы   -   и   всех   сил   католической
контрреформации оставался, по существу, прежним - уничтожить  очаг  ереси  в
голландских и бельгийских владениях испанской короны. Для  этого  необходимо
было лишить Нидерланды возможности получать помощь от  Англии,  свергнуть  с
престола Елизавету, возвести на английский трон Марию  Стюарт,  предлагавшую
свою руку испанскому королю, и таким  образом  установить  полную  гегемонию
Испании и католицизма. Раздираемая религиозными  войнами  Франция  не  могла
быть серьезным препятствием на пути осуществления  этих  планов.  В  случае,
если бы не удалось свергнуть Елизавету с помощью  тайной  войны,  в  резерве
оставался план высадки в Англии испанской армии, считавшейся тогда лучшей  в
Западной Европе.
     Англия  стремилась  сорвать  эти  планы   прежде   всего   организацией
непрерывной  войны  против  испанского  судоходства.  Захват  и   ограбление
испанских  кораблей  английскими  корсарами  ослабляли  Испанию  и   заметно
увеличивали ресурсы Англии, служили прямому обогащению имущих классов  -  от
лондонских купцов до самой Елизаветы - тайного пайщика компании "королевских
пиратов".  В  задачу  британской  секретной  службы  входили  прежде   всего
предотвращение заговоров, наблюдение  за  подготовкой  к  высадке  в  Англии
испанской армии и сбор информации, которая облегчила бы  английским  пиратам
войну на море. Разведывательная  сеть  Уолсингема  в  целом  весьма  успешно
справилась со всеми этими заданиями.
     Смиренный монах, учившийся в иезуитском колледже в Дуэ  или  Сен-Омере,
английский  дворянин,  вернувшийся  в  лоно  католической   церкви   богатый
итальянец, портовый чиновник в Малаге или путешествующий французский  купец,
парижский дуэлянт или студент одного из знаменитых германских  университетов
- за каждым из них мог скрываться разведчик Уолсингема. У него  были  агенты
разного  профиля:  "просто"  шпионы,  шпионы-провокаторы,   специалисты   по
дешифровке, мастера подделки писем и печатей. Так, например, в  1580  г.  на
континент отправился некто Джон Следд. Месяцами он странствовал  в  компании
католических священников, бежавших из Англии, побывал в Риме  и  вернулся  в
Лондон с подробнейшим отчетом о 285 англичанах, находившихся за границей,  -
студентах, военных, купцах, священниках.  В  отчете  были  подробно  указаны
семейные связи этих лиц,  приметы  на  случай,  если  придется  заняться  их
поимкой, и т. д.
     Одним из удачливых агентов  шефа  елизаветинской  разведки  был  Энтони
Мэнди -  известный  актер  и  драматург,  оказавший,  возможно,  влияние  на
Шекспира. Мэнди родился в 1560 г. в семье лондонского книготорговца и уже  в
молодые годы добился успеха на сцене. В  1578  г.  по  поручению  Уолсингема
Мэнди отправился в Рим и, утверждая, что является католиком, под псевдонимом
поступил в Английский колледж, который готовил  миссионеров  для  засылки  в
Англию. Учеба Мэнди давалась легко, он получал всяческие поощрения от  своих
римских наставников, что не мешало ему выкраивать время  и  для  составления
подробных отчетов для своих лондонских начальников.  В  этих  отчетах  Мэнди
сообщал  имена  воспитанников  Английского  колледжа,   планы   католических
заговорщиков. По возвращении в Англию Мэнди принял участие - в 1581  и  1582
гг. - в розыске своих "однокашников", которых хорошо  знал  в  лицо.  Услуги
Мэнди получили должную оценку,  его  в  числе  некоторых  особо  заслуженных
разведчиков вознаградили должностью при дворе. Многие его пьесы ставились  в
столичных театрах.
     В числе агентов Уолсингема были драматург и актер Мэтью  Ройстон,  рано
умерший талантливый драматург Уильям Фаулер и будущий  знаменитый  драматург
Кристофер Марло, когда он еще учился в Кембриджском университете. Но об этом
ниже.
     Английская разведка, видимо,  имеет  приоритет  в  вербовке  на  службу
писателей и актеров. Во  всяком  случае,  в  Англии  такая  традиция  прочно
удерживалась в течение по крайней мере двух веков после правления  Елизаветы
и если потом и прерывалась, то была полностью возрождена в  XX  столетии.  С
примерами  "литературных"  связей  разведки  нам   придется   еще   не   раз
столкнуться.
     У Уолсингема не было средств на содержание многочисленной  агентуры,  и
он  обращал  внимание  на  профессиональные  качества   своих   разведчиков,
позволявшие им получить доступ к главным источникам политической  и  военной
информации в  Ватикане,  Мадриде,  в  испанских  гаванях,  Нидерландах,  где
наместники Филиппа II готовили свержение Елизаветы с  престола  и  покорение
Англии. Так, в одно время Уолсингем получал информацию из 12 различных  мест
во Франции, из 9 - в Германии, из 3 - в Нидерландах, из 4 - в Испании, из  4
- в Италии (в том числе из Английского колледжа в Риме).
     Сеть Уолсингема  состояла  из  костяка  в  виде  доверенных,  постоянно
используемых людей, число которых было, надо думать, сравнительно небольшим,
и большего числа агентов, используемых от случая к случаю за скромную плату.
Англия  еще  не  была  той  богатой  страной,  какой   стала   впоследствии.
Расчетливая Елизавета хорошо знала счет деньгам и отпускала их на  секретную
службу не очень-то щедро, значительно меньше,  чем  тратили  другие  крупные
державы. Не раз ее послам, да и самому Уолсингему,  со  вздохом  приходилось
выкладывать из своего кармана деньги, которые не удавалось никакими усилиями
выудить у скуповатой королевы. И тем не менее, когда речь шла  о  борьбе  на
главных участках непрекращавшейся тайной войны, денег не жалели. В  1587  г.
Уолсингем получил 3300 ф. ст. -  самое  крупное  ассигнование  на  секретную
службу за все  время  правления  Елизаветы.  Наиболее  отличившимся  агентам
давали пенсии и мелкие придворные должности.
     Уолсингем не имел под рукой  чиновничьего  аппарата,  которому  мог  бы
передоверить  руководство  своей  сложной  машиной.  Главный  секретарь  сам
поддерживал связь со всей многочисленной агентурой.  Ближайшими  помощниками
Уолсингема были его личные секретари - Френсис Миллс и Томас Фелиппес. Этого
Фелиппеса, низкорослого человека с рыжими  волосами  и  изуродованным  оспой
лицом, мы еще не раз встретим. Фелиппес знал много иностранных  языков.  Его
по  праву  считали  непревзойденным  специалистом  в  чтении   зашифрованных
текстов, а также  в  подделке  чужих  почерков,  вскрытии  писем  без  ломки
печатей. В прошлом он имел какие-то столкновения  с  законом  и  был  спасен
Уолсингемом от наказания. Известен и третий доверенный эксперт Уолсингема  -
Артур Грегори. Он был  специалистом  по  незаметному  вскрытию  писем  и  по
фабрикации поддельных печатей.
     Своеобразие  века  отразилось  и  в  попытках  совместить  разведку   с
астрологией  и  даже  с  колдовством.  Шекспировский  Макбет,  став  королем
Шотландии, говорит о неверных ему баронах (танах):

     Во всех домах у знати кто-нибудь
     Из челяди подкуплен мною. Завтра
     С рассветом я отправлюсь к вещим сестрам.
     Пусть больше скажут...

     При широком распространении как раз в XVI и в начале XVII столетия веры
в козни сатаны  и  дьявольской  челяди  их  нередко  примешивали  ко  многим
событиям тайной войны.  В  1572  г.  граф  Шрюсбери,  который  был  назначен
сторожить Марию Стюарт, поручил своим шпионам разведать, где совершают шабаш
"католические ведьмы". Он заподозрил их в намерении  освободить  шотландскую
королеву. Лорд Берли заслал  своего  разведчика  Даути  в  эскадру  адмирала
Френсиса Дрейка. Тот не мог открыто расправиться  с  Даути  как  со  шпионом
всесильного министра и казнил его  как  чернокнижника,  навлекшего  бурю  на
английские корабли.
     Нечистую силу часто подозревали в занятии шпионажем. Гадание по звездам
тоже не раз переплеталось с тайной войной. Лорд Берли подослал к царю  Ивану
Грозному астролога Бомелия, которому царь, впрочем,  поручил  другое  важное
занятие  -  приготовление  ядов.  Однако  Уолсингему,  видимо,   принадлежит
приоритет в использовании гороскопов для нужд секретной  службы.  Практичный
шеф  разведки  при  этом  совсем  не   стремился,   подобно   многим   своим
современникам, извлечь нужные сведения из  астрологических  прорицаний;  он,
напротив, хотел лишь использовать гороскопы  для  дезинформации,  причем  не
только врагов, но и своей повелительницы королевы Елизаветы.  Уолсингем  это
делал   с   целью   отвратить   ее   от   невыгодного,   по   его    мнению,
внешнеполитического курса. Известно, что Уолсингем  был  противником  планов
брака Елизаветы с  герцогом  Анжуйским,  а  позднее  с  его  младшим  братом
герцогом Алансонским. Гороскопы обоих возможных женихов составлял придворный
музыкант и астролог Джон Ди, который не раз выполнял важные разведывательные
поручения Уолсингема. Позднее, когда к берегам Англии  вот-вот  должна  была
двинуться Непобедимая армада Филиппа II,  Ди  "предсказывал"  бури,  которые
рассеют вражеский флот. Это делалось с целью помешать вербовке английских  и
ирландских католиков в испанские войска. Гезы
     Даже после раскрытия "заговора Ридольфи"  было  очевидно,  что  ни  сам
Филипп II,  ни  его  наместник  в  Нидерландах  герцог  Альба  не  проявляли
склонности к  полному  разрыву  с  правительством  Елизаветы  и  к  оказанию
значительной военной поддержки возможному  католическому  мятежу  в  Англии.
Несомненно, что скованность войск Альбы в Нидерландах играла важную  роль  в
определении позиции Филиппа, но были и другие веские причины - прежде  всего
давнишнее соперничество с Францией,  в  борьбе  против  которой  было  важно
обеспечить  хотя  бы  нейтралитет,  а  в  лучшем  случае  -  даже  поддержку
Елизаветы. С другой стороны, большинство членов английского Тайного совета и
прежде всего, конечно, сам Берли склонялись к мысли, что  вовсе  не  следует
вести  дело  к  открытому  противоборству  протестантизма   и   католической
контрреформации, которое  могло  бы  объединить  Испанию  и  Францию  против
Англии. Вместе с тем усиление освободительной борьбы  в  Нидерландах  против
Испании поставило английское  правительство  перед  необходимостью  принятия
важных политических решений. Разрешая добровольцам из Англии вступать в ряды
голландских повстанцев - "Морских гезов" и в войска Вильгельма Оранского,  в
Лондоне опасались, что их успехи будут способствовать вторжению  французских
войск в южные провинции Нидерландов, во Фландрию.  А  захват  ее  французами
считался английским правительством еще более нежелательным, чем даже  победы
герцога Альбы.
     В начале июня 1572 г. Берли составил меморандум по фландрскому вопросу,
возможно, предназначенный для его коллег по Тайному совету. Этот  меморандум
показывает, между прочим,  насколько  прямо  разведка  ставилась  на  службу
текущим задачам дипломатии. В меморандуме предусматривались такие меры,  как
засылка агентов во Флессинген и Бриль для выяснения настроений  населения  и
обследования оборонных сооружений,  направление  доверенных  людей  к  графу
Людвигу Нассаусскому и в Кельн для определения  намерений  немецких  князей.
Одновременно  фиксировалась  задача  определить,  в   состоянии   ли   Альба
противиться натиску  французов.  Если  да  -  то  нужно  предоставить  обеим
сторонам право самим решать свои споры, если нет - то для избежания перехода
во французские руки фландрских портов надлежит секретно сообщить  испанскому
наместнику о намерении  Англии  прийти  к  нему  на  помощь.  От  "кровавого
герцога" следует лишь попросить заверения, что  он  предполагает  освободить
жителей Фландрии от непереносимого угнетения и не вводить там инквизицию.
     Вскоре затем пришло известие о кровавой Варфоломеевской ночи в  Париже,
вызвавшее большое возбуждение  среди  английских  протестантов.  Разъяснения
французского посла  Ламота  Фенелона,  что  гугеноты  понесли  наказание  за
заговор против законной власти, а не за свою веру, призывавшего к сохранению
союзных отношений, встречались очень  холодно  Елизаветой  и  лордом  Берли.
Фенелон  протестовал  против  тайной   английской   помощи   бунтовщикам   -
протестантам Ла-Рошели.  В  этих  условиях,  по-видимому,  французский  двор
задумал какую-то сложную каверзу, не вполне  учитывая  эффективность  тайной
службы лорда Берли. В октябре 1574  г.  к  Берли  прибыли  секретные  агенты
герцога Алансонского, который, питая честолюбивые планы, заигрывал с вождями
гугенотов. Герцог, по  словам  его  посланца,  предлагал  Елизавете  оказать
помощь ларошельцам, обещая  за  это  передачу  ей  всей  Гасконии  и  других
французских территорий, некогда принадлежавших Англии. Английская дипломатия
навела справки и выяснила, что, по-видимому, эти агенты  были  действительно
посланы герцогом Алансонским. Они утверждали, что герцог собирается бежать в
Англию,  и  по  их  просьбе  был  отправлен  специальный  корабль  к  гавани
Сен-Валери. Однако посланное судно напрасно ожидало брата  короля,  курсируя
около этого нормандского порта. В конечном счете в Лондоне пришли к  выводу,
что речь идет об обманном маневре с целью получить доказательства враждебных
действий английского правительства против интересов французского короля.
     Осенью 1572 г. Берли явно стал считать желательным частичное соглашение
с Филиппом II. Еще в 1568 г. английские  пираты  захватили  много  испанских
кораблей, груженных драгоценными металлами.  Испанцы  ответили  конфискацией
британского имущества в  Нидерландах,  а  правительство  Елизаветы,  в  свою
очередь, присвоило испанскую собственность в Англии.  Баланс  этих  обоюдных
мероприятий был сведен  с  большим  дефицитом  для  Испании,  даже  если  не
причислять к нему "дополнительный" захват британскими пиратами в Ла-Манше  и
Па-де-Кале еще немало других испанских  судов.  За  счет  всей  этой  добычи
Елизавета могла возместить ущерб,  понесенный  английскими  купцами,  товары
которых были утрачены в Нидерландах, притом отнюдь не забывая о  собственном
кармане, Альба, вечно нуждавшийся в деньгах для оплаты своих наемных  войск,
распродал изъятые британские товары. Короче говоря, в результате  всех  этих
операций в убытке остались лишь испанские  купцы,  а  обе  высокие  грабящие
стороны не видели причин для особого  неудовольствия.  Англичане  просто  не
спешили с соглашением, которое могло  бы  помешать  дальнейшему  прибыльному
промыслу их пиратских судов, однако  в  конце  концов  желание  восстановить
прерванную традиционную торговлю с  Нидерландами  взяло  верх  и  привело  к
подписанию Нимвегенской конвенции об этом в апреле 1573 г. Замена  Альбы  на
посту  наместника  более   осторожным   Рекесенсом   еще   больше   ослабила
напряженность  в  англо-испанских  отношениях,  правда,  только  временно  -
слишком непримиримы были цели политики обеих держав.
     Все же после заключения Нимвегенской конвенции казалось, что английская
политика приобретает явно происпанский крен. В июле 1574 г. в Лондон  прибыл
в качестве посланца доброй воли испанский дипломат  Бернандино  де  Мендоса.
(Нам еще придется не раз столкнуться с ним, когда  он  позднее  займет  пост
постоянного посла в Англии.)
     Мендосу ожидал пышный  прием,  он  вел  долгие  переговоры  с  главными
советниками королевы - Берли, Лейстером, Хэттоном,  его  одаривали  богатыми
подарками - золотыми цепями, лошадьми и охотничьими собаками.
     Но тайная война против Испании не прекращалась. Лорд Берли, несмотря на
участившиеся припадки подагры, продолжал даже лично  руководить  английскими
разведчиками, посланными за рубеж. Среди них заслуживает особого  упоминания
некий Джон Ли, отчеты  которого  сохранились  в  английском  государственном
архиве. Если верить свидетельству самого Ли, то он был выходцем из  джентри,
солидным купцом,  эмигрировавшим  в  Антверпен  в  конце  60-х  годов  после
какого-то скандального столкновения с родственниками жены. Ли был  католиком
и именно поэтому был  избран  для  "работы"  среди  английской  католической
эмиграции  в  Нидерландах.  Там  находились  вожди  недавнего  католического
восстания граф Уэстморленд, Френсис Нортон и  другие,  которые  легко  могли
стать  орудием  испанской  интервенции  против  Англии.  Ли  принимал  самое
деятельное участие в уже известном  нам  похищении  доктора  Стори  (двойник
которого, как мы помним, столь ловко провел злополучного Шарля Байи).
     Однако главным заданием, полученным Джоном Ли,  было  убедить  наиболее
влиятельных людей среди эмигрантов просить прощения у Елизаветы и  вернуться
на родину. Разумеется, это все не могло прийтись по вкусу испанским властям,
которые, по мнению самого Ли, были поставлены в известность  о  его  усилиях
женой того же доктора Стори. В октябре 1572 г.  разведчик  был  схвачен,  но
успел в последний момент перед арестом уничтожить наиболее  компрометирующие
бумаги. В апреле 1573 г. Ли предстал перед судом, в качестве  доказательства
его  шпионских  занятий  фигурировали  копии  писем  к   Берли.   Английское
правительство проявило на этот  раз  большое  рвение,  чтобы  спасти  своего
агента, воспользовавшись благоприятным поворотом в  отношениях  с  Испанией.
Лейстер написал личное письмо  герцогу  Альбе,  в  результате  чего  Ли  был
освобожден. Дальнейшая судьба разведчика неизвестна - молчание архивов может
означать, что Берли потерял интерес к своему агенту после его  разоблачения.
Не исключено, что в последующие годы Ли фигурировал в секретных бумагах  под
вымышленным именем.
     Действия своей агентуры Берли дополнял установлением личной переписки с
графом Уэстморлендом, лордом  Генри  Морли,  Френсисом  Энглфилдом,  Томасом
Копли, с помощью которой и  отдельных  услуг  хитроумный  министр  Елизаветы
пытался  убедить  своих  корреспондентов,  что  он  их  лучший  друг   среди
приближенных королевы.
     Этим  отнюдь  не   ограничивалась   активность   английской   разведки.
Восстановление  внешне  нормальных,  если  не  дружественных,  отношений   с
Испанией  очень  затрудняло  связи  Англии  с  голландцами.  Были   отозваны
английские  добровольцы,  сражавшиеся  на  стороне  гезов.  Елизавета   даже
обещала,  что,  если  Альба  вышлет  английских  эмигрантов,  она   прикажет
голландским "мятежникам" покинуть Англию. Королева  неоднократно  предлагала
свое посредничество  с  целью  добиться  прекращения  вооруженной  борьбы  в
Нидерландах, соглашаясь на восстановление там власти Филиппа II при  условии
признания им старинных вольностей этой  страны.  Аналогичное  посредничество
германского императора привело к созыву конференции в Бреда (март 1575  г.),
которая окончилась  неудачей  и  вряд  ли  могла  завершиться  иначе,  а  от
английских  услуг  испанские  власти  вообще   вежливо   отказались.   Война
продолжалась, и положение  повстанцев,  казалось,  становилось  критическим.
Поэтому в случае отказа Елизаветы от  помощи  восставшим  возникла  почти  в
равной  степени  неприятная  для  Англии  перспектива  -  либо  установление
абсолютной власти Филиппа II над всеми Нидерландами, либо призыв голландцами
на помощь французов.
     Между тем поддерживать контакты с гезами через обычные  дипломатические
каналы было сложно - английский посол при испанском наместнике Томас Вильсон
сообщал Берли, что постоянно находится под "бдительным оком" Рекесенса.
     Оставались поэтому только методы тайной дипломатии и секретной  службы.
Еще не были поставлены подписи под Нимвегенским соглашением, как в Голландии
появился подвижник католической веры Уильям Герли, сменивший пост  тюремного
провокатора на должность тайного дипломатического  агента.  В  мае  1575  г.
Герли вернулся с письмом Вильгельма Оранского  к  лорду  Берли,  содержавшим
просьбу о финансовой помощи.  Одним  из  активных  агентов  Берли  в  лагере
повстанцев в 1574 г. был некий  капитан  Честер,  который  ранее  командовал
группой английских волонтеров.
     В конце января 1576 г. в Лондон прибыл  посол  Рекесенса  де  Шампаньи,
губернатор  Антверпена.  Его  целью  было  настоять  на  прекращении  помощи
голландцам. Шампаньи вел долгие переговоры с Берли, каждый раз меняя  мнение
о намерениях Англии. Посла приняла сама королева,  неожиданно  разразившаяся
тирадой против голландских кальвинистов, стремившихся упразднить монархию, и
добавившая,  что  Филипп  II  -  старый  друг  и  что  она  не  забыла   его
заступничество  за  нее  во  время  правления  королевы  Марии.  После  этой
аудиенции Шампаньи уже не знал, что думать, - это, видимо, и было целью  его
царственной собеседницы. В марте он уехал с пустыми руками.
     Голландским представителям в Лондоне не устраивали  роскошных  приемов,
лорд Берли вообще не имел с ними никаких дел. Голландцы вели беседы с  неким
Уильямом Герли, и это уж  их  дело  было  -  воспринимать  или  нет  советы,
подаваемые столь красноречивым  джентльменом.  С  другой  стороны,  кто  мог
воспретить Уильяму Герли писать об этих встречах своему старому  благодетелю
лорду Берли? Справедливости ради стоит заметить, что и голландцы  не  сумели
добиться твердых  обещаний  о  помощи  вследствие  нерешительности,  которая
обычно  в  таких  случаях  охватывала  Елизавету.  (Впрочем,  по   сведениям
испанских дипломатов, в эти месяцы не прекращалось  отплытие  из  английских
портов  кораблей,  груженных  вооружением  и   амуницией   для   голландских
повстанцев.)
     Последующие два-три  года  были  временем  крупных  неудач  испанцев  в
Нидерландах, и у Англии исчезла  необходимость  скрывать  свои  отношения  с
Вильгельмом  Оранским.  Однако   установление   дипломатических   контактов,
разумеется, не прекратило деятельности разведки.
     В конце 1573 г. стало очевидным, что дни французского короля  Карла  IX
сочтены и что корона  перейдет  к  его  брату  герцогу  Генриху  Анжуйскому,
избранному на польский престол. Ранее, как отмечалось, велись  переговоры  о
браке между герцогом Анжуйским и  Елизаветой,  окончившиеся  безрезультатно.
Теперь кандидатом в мужья Елизаветы стал младший из трех  братьев  -  герцог
Франциск  Алансонский;  переговоры  об  этом  браке  растянулись  на  доброе
десятилетие и служили орудием в сложной дипломатической игре  английского  и
французского правительств. В 1574 г. герцог Алансонский, успевший уже  после
Вар-фоломеевской ночи внешне примириться с матерью  и  участвовать  в  войне
против гугенотов, снова вступил в столкновение с Екатериной  Медичи.  Герцог
строил планы овладеть престолом еще до того, как Генрих Анжуйский, услыхав о
смерти Карла IX, успеет вернуться в Париж. Однако  Екатерина  Медичи  твердо
решила, что престол достанется ее любимому  сыну  Генриху,  и  Франциск  был
снова посажен под арест. Все это  вызвало  надежду  в  Лондоне,  что  герцог
Алансонский может стать главой  проанглийской  группировки  при  французском
дворе. В апреле 1574 г. в Париж  были  направлены  секретные  агенты,  чтобы
выяснить положение герцога Алансонского. В мае в  Париж  прибыл  специальный
представитель  Елизаветы  капитан  Лейтон.  Екатерина  Медичи  и  Карл   IX,
доживавший последние  недели  своей  мрачной  жизни,  заявляли,  что  герцог
Алансонский пользуется полной свободой.  Лейтону  даже  формально  разрешили
переговорить с герцогом, а тому запретили встречаться с англичанином. Однако
ловкий капитан ухитрился тайно  повидаться  с  младшим  братом  короля,  тот
просил денег, которые позволили бы ему подкупить стражу и  бежать.  В  конце
мая Берли считал нужным удовлетворить  эту  просьбу,  но  события  опередили
английскую разведку. Через несколько дней умер Карл IX, герцога Алансонского
держали под замком в Лувре, пока в начале августа из  Варшавы  не  примчался
Генрих Анжуйский.
     Отношения Англии с новым  королем  Генрихом  III  вначале  складывались
неблагоприятно  (в  Лондоне  его  считали  сторонником  крайне  католической
группировки Гизов), потом они еще не раз претерпевали  изменения.  А  герцог
Алансонский, этот изуродованный оспой мелкотравчатый интриган и ничтожество,
долгое время  оставался  претендентом  на  руку  "королевы-девственницы".  В
первой половине 80-х годов Лондон даже поддерживал его  притязания  на  трон
Нидерландов.
     Иезуиты тем временем нанесли ответный удар.  Принц  Вильгельм  Оранский
показал себя опытным политиком  и,  несмотря  на  испытанные  им  поражения,
умелым полководцем, выставлявшим  против  испанцев  новые  и  новые  войска.
Филипп II, стиснув  зубы  от  ярости,  изыскивал  средства,  как  избавиться
наконец от проклятого еретика.
     ...Дело  началось  совсем  неожиданно  -   с   неотвратимой   опасности
банкротства. А угрожало оно испанскому купцу Каспару Анастро, проживавшему в
начале 1582 г.  в  Антверпене.  О  печальном  состоянии  своих  дел  Анастро
признался только близкому другу Хуану де Исунке, не подозревая, что  говорит
с тайным членом иезуитского ордена. Через несколько  дней  Исунка,  успевший
куда-то съездить - очевидно, за  инструкциями,  -  под  строжайшим  секретом
сообщил Анастро, что открыл средство, как предотвратить  банкротство  друга.
Правда, для исполнения проекта потребуется некоторое мужество, но и  награда
будет щедрой - 80 тыс. дукатов! К тому же церковь  добавит  и  свою  долю  -
отпущение всех грехов и твердую гарантию  вечного  блаженства.  А  совершить
надо всего лишь одно - убить принца Вильгельма  Оранского,  заклятого  врага
святой веры. Сгоряча купец согласился: слишком приятным звоном отозвалось  в
ушах банкрота упоминание о  80  тыс.  дукатов  -  огромной  суммы  для  того
времени. Но когда он трезво взвесил  все  обстоятельства,  стало  ясно,  что
баланс сводился с большим пассивом. Шансов  уцелеть  было  немного,  а  кому
нужны золотые дукаты на том свете? Пожертвовать же головой  взамен  гарантии
небесного блаженства явно не было расчета. Но и упускать выгодное дело  было
ни к чему.
     И Анастро  принял  решение,  достойное  купца:  вызвал  своего  кассира
Венеро, который долгое время служил у него и пользовался  доверием.  Венеро,
правда, тоже уклонился  от  сомнительной  чести,  но  зато  предложил  найти
подходящего человека. Им оказался  некий  Жан  Хаурегви.  Исунка  и  Анастро
приняли  предложение  Венеро,  и  они  уже  втроем  принялись   обрабатывать
избранного ими молодого фанатика.  Тот  выразил  согласие,  а  его  духовник
доминиканский монах Антоний
     Тиммерман  постарался  всемерно  укрепить  Хаурегви  в  его  похвальном
намерении.
     Хаурегви наметил совершить покушение 18  мая.  В  этот  день  Исунка  и
Анастро поспешили скрыться из  Антверпена  и  бежали  в  Турне,  где  стояли
испанские войска. Хаурегви поджидал Вильгельма Оранского  в  церкви,  но  не
смог протиснуться через свиту придворных. Однако позднее он  сумел  добиться
аудиенции. Едва Вильгельм вошел в комнату, где его дожидался  Хаурегви,  как
тот почти в упор выстрелил в принца из пистолета. Вильгельм был лишь ранен в
челюсть, но упал, оглушенный шумом  выстрела  и  ослепленный  огнем  взрыва,
который опалил ему волосы. Придворные изрубили Хаурегви саблями. В  карманах
камзола убитого нашли документы, благодаря  которым  можно  было  установить
фамилии Хаурегви и его сообщников. Удалось  схватить  Венеро  и  Тиммермана,
которые выдали все детали заговора.
     Однако для Вильгельма это была лишь отсрочка. Филипп II объявил его еще
в 1580 г. вне закона, и иезуиты неустанно подыскивали новый  удобный  случай
для убийства ненавистного главы  нидерландских  еретиков.  Их  орудием  стал
некий Бальтазар Жерар, которого окончательно убедил  решиться  на  покушение
один иезуитский проповедник. Жерар приобрел фальшивые бумаги на имя  Гийона,
сына  известного  протестанта,  казненного  за  приверженность  новой  вере.
Фамилия  Гийона  помогла  Жерару  завоевать  доверие  в  лагере   Вильгельма
Оранского. Некоторое время он как будто колебался  и,  находясь  проездом  в
Трире, посоветовался поочередно с четырьмя иезуитами. Орден  Иисуса  недаром
славился четкой централизацией. Все четверо дали один и  тот  же  ответ.  10
июля 1584 г. Жерар явился во дворец  Вильгельма  с  просьбой  об  аудиенции.
Принц Оранский был занят и обещал  поговорить  с  посетителем  после  обеда.
Убийца стал  дожидаться  во  дворе.  Когда  Вильгельм  вышел  с  несколькими
приближенными,  Жерар  приблизился  к  нему  и   выстрелил   из   пистолета,
заряженного  тремя  пулями.  Вильгельм  Оранский   был   смертельно   ранен.
Иезуитский агент бросился бежать, но был настигнут  солдатами.  Его  казнили
через несколько дней.
     Иезуиты могли убедиться,  что  смерть  Вильгельма  Оранского  мало  что
изменила.  Голландцы  продолжали  бороться  с  возраставшим  успехом  против
испанских войск. Орден попытался еще раз обезглавить  движение,  организовав
новый заговор - на этот раз против сына Вильгельма принца Мориса  Оранского.
В 1595 г. иезуитский агент Петр Панне явился в Лейден, где находился  Морис.
В Лейдене Панне был встречен двумя переодетыми иезуитами, которые руководили
его действиями и успели вручить  освященный  святыми  отцами  кинжал.  Панне
оказался неудачным  агентом.  Его  расспросы  о  Морисе  Оранском  возбудили
подозрение. Панне был арестован и казнен.  Но  его  иезуитских  наставников,
конечно, уже и след простыл.

       Кинжал убийцы

     В августе 1572 г., после десятилетия кровопролитных  гражданских  войн,
во Франции наконец забрезжила надежда  на  мир.  Его  было  решено  скрепить
женитьбой одного из руководителей протестантского лагеря короля  Наваррского
Генриха Бурбона на сестре  французского  короля  Карла  IX  Маргарите  Валуа
(знаменитой  "королеве  Марго"),  На  торжества  в   Париж   прибыли   сотни
дворян-гугенотов.    Эта    попытка    примирения    закончилась    кровавой
Варфоломеевской ночью. По приказу короля и его  матери  Екатерины  Медичи  3
тыс. гугенотов были убиты на рассвете 24 августа,  дня  святого  Варфоломея.
Кровавые  побоища  перекинулись  и  на  другие  французские  города.  Генрих
Наваррский спас себе жизнь тем,  что  перешел  в  католичество  (как  только
опасность миновала, он вновь стал протестантом).
     Варфоломеевская ночь не оказалась  смертельным  ударом  для  гугенотов.
Гражданские войны продолжались с прежним ожесточением.  Наследовавший  Карлу
IX его брат Генрих III в целом продолжал политику своего предшественника. Он
то воевал с гугенотами, то мирился с ними, чтобы  воспрепятствовать  полному
господству организации, созданной католиками, - Католической лиги и ее главы
герцога Генриха Гиза.
     Это было  время,  когда  свои  разведки  имели  король,  королева-мать,
Католическая лига. В страну были засланы испанские, английские,  голландские
лазутчики, иезуиты. Шпионажем занимался и Бюсси д'Амбуз, молодой  придворный
фаворит герцога Алансонского, старшего  брата  герцога  Анжуйского,  который
вступил на престол под именем Генриха  III,  сохранив  при  этом  герцогский
титул. Его приключения и трагический конец служили не раз сюжетом для поэтов
и романистов (в том числе и для А. Дюма в романах  "Графиня  де  Монсоро"  и
"Сорок пять"). По  поручению  своего  патрона  Бюсси  в  1578  г.  попытался
добиться согласия голландцев на то, чтобы Фландрия, которую  еще  предстояло
отвоевать у испанцев, перешла  под  власть  герцога  Анжуйского.  Английское
правительство одобрительно относилось к интервенции  французских  войск,  но
сумело добиться, чтобы голландские  Генеральные  штаты  решительно  отвергли
честолюбивые планы герцога. Бюсси впал после этого в немилость у  д'Анжу,  а
Генрих  III  уже  давно  ненавидел  юного  красавца  за  дерзкие  отзывы   о
королевских фаворитах.  Бюсси  был  вынужден  удалиться  в  Анжер,  где  был
наместником герцога Анжуйского. Там у него завязался  роман  с  графиней  де
Монсоро, муж которой находился в столице, занимая  важный  пост  при  дворе.
Бюсси проболтался о своем романе в письме к одному приятелю, от того новость
узнали герцог  и  Генрих  III,  решившие  раскрыть  глаза  обманутому  мужу.
Взбешенный  граф  немедля  вернулся  домой,  заставил  жену  написать  Бюсси
записку, в которой она назначила ему свидание на следующую ночь. Когда Бюсси
явился в замок, на него набросились граф и нанятые им  убийцы.  По  легенде,
графиня де Монсоро мстила за смерть возлюбленного;  в  действительности  она
мирно прожила свой век, став матерью многочисленного семейства.
     Генрих III отлично знал, что Генрих Гиз выжидает лишь удобного  случая,
чтобы овладеть престолом. В конечном счете конфликт  между  Генрихом  III  и
Католической лигой принял открытый  характер.  Король  должен  был  покинуть
Париж, где  всем  заправляла  Католическая  лига.  Генрих  в  очередной  раз
примирился с вождем гугенотов  Генрихом  Наваррским.  Началась  "война  трех
Генрихов".  Королевское  войско  осадило  непокорную  столицу.  Генрих   III
потребовал, чтобы герцог Гиз прибыл к нему для объяснений, а когда тот  счел
для  себя   выгодным   явиться   для   переговоров,   приказал   королевским
телохранителям заколоть его кинжалами.
     После убийства Гиза война  между  Генрихом  III  и  Католической  лигой
продолжалась. Во главе Лиги встали младший брат Гиза герцог Майеннский и его
сестра  герцогиня  Монпансье,  которые  решили  любой  ценой  разделаться  с
ненавистным королем, последним представителем  династии  Валуа.  Его  смерть
открыла бы Гизам дорогу к трону.
     Орудием осуществления замысла Гизов  был  избран  доминиканский  монах,
22-летний Жак Клеман. Это был резкий, решительный и вместе с  тем  туповатый
малый,  целиком  находившийся  во  власти  самых  нелепых  суеверий.   Приор
монастыря  на  улице  святого  Якова  убедил  Клемана   в   том,   что   ему
предопределено совершить  великий  подвиг  для  блага  церкви.  Монаху  даже
внушили, что он обладает чудесной силой  делать  себя  невидимым  для  чужих
глаз.
     Когда королевская армия подошла  к  Парижу,  Клеман  сам  заявил  своим
духовным начальникам, что стремится совершить великое  дело.  Осторожно,  не
спрашивая о существе дела, приор постарался укрепить  брата  Клемана  в  его
решимости. Ходили слухи, что для "верности" ему дали какое-то  наркотическое
средство. Клемана также представили герцогине Монпансье.  Несмотря  на  свою
нескладную фигуру и короткие ноги, роскошно разодетая аристократка произвела
большое впечатление на молодого монаха и постаралась убедить  Клемана  ни  в
коем случае не оставлять своего похвального намерения. В ход были пущены все
средства обольщения, обещание кардинальской шапки и  вечного  блаженства  на
небесах. Кроме того, добавляла герцогиня, она прикажет арестовать в качестве
заложников большое число сторонников Генриха III, так что никто не осмелится
в королевской ставке  и  пальцем  тронуть  Жака.  Вскоре  монах  узнал,  что
герцогиня сдержала свое слово - были взяты под стражу 300 лиц, обвиненных  в
равнодушии к делу Католической лиги и в скрытом сочувствии партии короля.
     Клеман поспешил к приору и попросил разрешения перебраться в  монастырь
в Сен-Клу, где находилась королевская штаб-квартира.  Приор,  ни  о  чем  не
расспрашивая Клемана, достал ему  пропуск  на  выезд  из  Парижа  и  передал
несколько писем (одно - настоящее, остальные - подложные) от арестованных  в
Париже сторонников Генриха III.
     Заговорщик  отправился  к  королю  под  видом   секретного   гонца   от
противников лиги. Придворные поверили  его  рассказу  и  на  следующий  день
устроили ему аудиенцию у Генриха, которому посланец  обещал  открыть  важную
государственную тайну. Клеман передал королю письмо, а затем  вонзил  нож  в
его живот.
     "Проклятый монах, он убил меня!" - в ужасе закричал Генрих. Клеман даже
не пытался бежать, твердо надеясь  на  чудо.  Прибежавшая  стража  в  ярости
подняла его на пики. На следующий  день,  2  августа  1589  г.,  Генрих  III
умер...
     Еще несколько лет продолжались гражданские войны, опустошавшие  страну.
В конце концов даже французское дворянство почувствовало необходимость мира,
тем более что в стране начало полыхать пламя крестьянских восстаний.  Генрих
Наваррский в очередной раз переменил религию, бросив  при  этом.  знаменитую
фразу: "Париж стоит обедни".
     Власть нового короля Генриха IV была довольно скоро  признана  во  всей
Франции.
     В последний период гражданских войн, в конце  80-х  -  начале  90-х  46
годов XVI в., важные услуги Генриху IV оказал знаменитый  математик  Франсуа
Виет, имя которого знакомо любому школьнику.  Виет  нашел  ключ  к  сложному
шифру,  который  использовался  Филиппом   II,   испанским   наместником   в
Нидерландах Александром Фарнезе, принцем Парм-ским и  его  генералами.  Виет
нашел способы учитывать и все изменения этого шифра.  Филипп  II,  узнав  из
перехваченных французских депеш, что его  секретную  корреспонденцию  читают
при дворе Генриха IV, в гневе... принес жалобу римскому папе, указывая,  что
расшифровка явно проводилась с помощью черной магии. В Риме не поверили. Там
ведь знали, что еще за 30 лет до этого другой испанский  шифр  был  разгадан
находившимся на папской службе Джованни Батистой Ардженти.
     В 1598 г. Генрих IV подписал мир с Испанией. Это был серьезный удар  по
политике Англии. Тщетно английские  и  голландские  агенты  пытались  узнать
условия мирного договора, заключенного  в  Вервене,  которые  сохранялись  в
строжайшем секрете. Большего успеха добился венецианский посол Контарини. Он
подкупил хозяина  таверны,  где  остановился  на  ночлег  испанский  курьер,
который вез текст договора. Испанца опоили каким-то зельем и, пока он  спал,
сняли копию с трактата.  Операция  была  не  из  легких.  Документ  пришлось
извлекать из запаянной металлической трубки. При запаивании на металле  была
оттиснута печать, которую  нельзя  было  не  повредить,  вынимая  содержимое
трубки. Вдобавок трубка находилась внутри запечатанной сумки, к которой  был
приделан конец цепи, обернутой вокруг тела курьера. Словом, пришлось  немало
поработать, но поддельные печати были сделаны настолько ловко, что в Мадриде
ничего не заметили. А Контарини мог, торжествуя,  послать  в  Венецию  копию
трактата и описание столь ловко проведенной операции, в  результате  которой
драгоценная добыча оказалась в распоряжении Совета десяти.
     Победив своих врагов, Генрих IV стал проводить  политику,  направленную
на решение двух задач -  восстановления  экономики  страны,  разрушенной  во
время религиозных войн, и укрепления королевской власти.
     При решении второй задачи  Генриху  сразу  же  пришлось  столкнуться  с
сопротивлением вельмож, в том числе и тех, которые сражались на его  стороне
против Католической лиги. К числу недовольных принадлежал герцог Бирон.  Это
заметили даже при иностранных дворах. Когда маршал Бирон  в  качестве  посла
Генриха посетил Елизавету, она  указала  ему  на  сотни  отрубленных  голов,
служивших  мрачным  украшением  Лондонского  моста,  и  заметила,  что   так
поступают в Англии со всеми изменниками.
     Бирон  не  принял  к  сведению  этого  предостережения.  Он  вступил  в
соглашение с врагами Генриха - с герцогом Савойским и, конечно, с  Мадридом.
Он и его сообщники (герцог Бульонский и др.) договорились разделить  Францию
на ряд полунезависимых владений под протекторатом Испании. Положение  страны
было тяжелым, и заговорщики намеревались использовать в своих интересах всех
недовольных - и католиков, и протестантов.
     Заговор  был  раскрыт,  вероятно,  не  столько   усилиями   королевской
разведки, сколько благодаря тому, что один из заговорщиков, Лаффен, счел  за
благо перейти на сторону Генриха IV. Лаффен учел нерешительный и  ненадежный
характер Бирона, его детскую веру в астрологию и черную магию; он знал,  что
этот не раз проявлявший мужество старый  солдат  часто  терялся  и  совершал
нелепые поступки, продиктованные глупостью, тщеславием  и  корыстолюбием.  К
тому же Лаффен отлично понимал, какова цена обещаний  герцога  Савойского  и
особенно нового испанского короля Филиппа III. Поэтому-то служивший курьером
для связи заговорщиков с Савойей Лаффен и решил тайно доносить королю о всех
планах Бирона.
     Нужны были доказательства, чтобы  оправдать  арест  герцога,  и  Лаффен
добыл их. Однажды вечером Бирон в  присутствии  Лаффена  составил  письмо  с
изложением целей заговора. Лаффен заявил, что это слишком опасный  документ,
чтобы хранить его в оригинале. Королевский шпион сам  предложил  скопировать
письмо и потом его уничтожить. Бирон согласился. Лаффен быстро снял копию  и
бросил оригинал в пылающий  камин.  Конечно,  Бирону  при  этом  не  удалось
заметить, что роковое письмо попало не  в  огонь,  а  в  щель  между  задней
стенкой печки и каменной стеной. Во время этой же  встречи  Лаффен  попросил
Бирона написать ему приказ сжечь все бумаги маршала.  Вскоре  оба  документа
были в руках короля. Кроме того, имелись письма Бирона к Лаффену. Этого было
достаточно. Лаффен съездил потом к командующему испанскими войсками в Италии
графу Фуэнтосу, но подозрительный испанец почуял ловушку и  по  согласованию
еще с одним  иностранным  участником  заговора,  герцогом  Савойским,  решил
избавиться от Лаффена. Но если Фуэнтос заподозрил Лаффена, то тот еще  ранее
заподозрил испанского генерала. Короче говоря, Лаффен успел бежать.
     Летом 1602 г. Бирон был вызван ко двору. После некоторого колебания  он
приехал, так как не подозревал о предательстве Лаффена. Бирона арестовали  и
казнили по приговору парижского парламента. До  последней  минуты  чванливый
герцог считал, что смертный приговор - только комедия и что он попался из-за
козней дьявола, с которым был связан Лаффен.
     После казни Бирона оставаться в Париже Лаффену стало невозможно. Многие
влиятельные  сообщники  маршала  поклялись   отомстить   предателю.   Лаффен
скрывался в провинции под охраной королевских солдат. Лишь  через  несколько
лет он решился вернуться в столицу, понадеявшись на  короткую  память  своих
врагов. Расчет оказался неверным. На  мосту  Нотр-Дам  к  Лаффену  бросилась
группа вооруженных людей, стащила с лошади и  покончила  с  ним  несколькими
пистолетными выстрелами в упор.
     На протяжении всего царствования Генриху IV приходилось бороться против
многочисленных заговоров: то пытались свергнуть его и  возвести  на  престол
одного из его незаконнорожденных сыновей, то сдать  неприятелю  Марсель  или
Нарбонн. За всеми  этими  заговорами  по-прежнему  стояли  Испания  и  орден
иезуитов.
     Еще 27 декабря 1595 г. король принимал приближенных, поздравлявших  его
с победой над Лигой. Неожиданно к нему подбежал юноша  и  попытался  ударить
кинжалом в грудь. Генрих в этот момент наклонился,  чтобы  поднять  с  колен
одного из придворных. Это спасло жизнь королю - удар пришелся  в  рот,  и  у
Генриха оказался вышибленным зуб. Покушавшийся  Жан  Шатель  действовал  при
подстрекательстве иезуитов - отца Гиньяра и отца Гере.  Первый  из  них  был
отправлен на виселицу, а иезуиты в том же году были изгнаны из  Франции.  Но
ненадолго. В 1603 г. Генрих IV был вынужден разрешить им  вернуться  и  даже
демонстративно взял себе иезуитского духовника.
     14 мая 1610 г. король отправился в  открытой  коляске  на  прогулку  по
Парижу. Оставалось всего пять дней до отъезда  Генриха  IV  на  войну.  Этот
ставший легендой человек, в котором сочетались черты  развеселого  гуляки  и
мудрого государственного деятеля, теперь решил  приступить  к  осуществлению
главного дела своей жизни  -  ликвидации  гегемонии  в  Европе  испанских  и
австрийских Габсбургов, с трех сторон зажавших в клещи Францию.
     ...На узкой парижской улице, по которой ехала  королевская  карета,  ей
неожиданно преградили путь какие-то телеги. К экипажу подбежал рослый  рыжий
детина и трижды нанес королю удары кинжалом. Раны оказались смертельными.
     По приказу  жены  Генриха  флорентийки  Марии  Медичи,  провозглашенной
регентшей при малолетнем сыне Людовике XIII, убийца был вскоре предан  суду.
Он не отрицал своей вины, утверждал, что никто не подстрекал его к покушению
на жизнь короля. Установить личность преступника не  составляло  труда.  Это
был Жан Франсуа Равальяк,  стряпчий  из  Ангулема,  ярый  католик,  неудачно
пытавшийся вступить в иезуитский орден  и  не  скрывавший  недовольства  той
терпимостью, которой  стали  пользоваться  по  приказу  Генриха  его  бывшие
единоверцы - гугеноты. Равальяк несколько раз стремился  добиться  приема  у
короля, чтобы предостеречь его против такого опасного курса,  и,  когда  ему
это не удалось, взялся за нож. Убийца даже под  пыткой  продолжал  твердить,
что у него не было соучастников.  Судьи  парижского  парламента  терялись  в
догадках, их мысль пошла по привычному пути: не подстрекнул ли  Равальяка  к
злодеянию сам дьявол, известный  враг  рода  человеческого?  Ведь  свидетель
обвинения Дюбуа, ночевавший некоторое время в одной  комнате  с  подсудимым,
утверждал, что сатана появлялся там в виде "огромного страшного пса".  В  то
же время исповедник погибшего короля иезуит  отец  Коттон  увещевал  убийцу:
"Сын мой, не обвиняй добрых людей!" На  эшафоте  Равальяк,  даже  когда  ему
угрожали отказом в отпущении грехов, если он не  назовет  своих  сообщников,
снова и снова повторял, что действовал в  одиночку.  Равальяк  искренне  был
убежден, что от этих слов, сказанных  им  за  минуту  до  начала  варварской
казни,   зависело   спасение   его   души.   Но   соответствовали   ли   они
действительности?
     В 1610 г. судьи явно не имели особого желания докапываться до истины, а
правительство Марии Медичи проявляло  еще  меньше  склонности  к  проведению
всестороннего расследования. Но уже тогда задавали вопрос: не  приложили  ли
руку к устранению короля те, кому это было особенно выгодно? Через несколько
лет выяснилось, что некая Жаклин д'Эскоман, служившая у маркизы  де  Верней,
фаворитки Генриха (которой неисправимый ловелас даже дал письменное обещание
жениться и семейство которой уже устроило однажды заговор, угрожающий  жизни
короля),  пыталась  предупредить  Генриха  о  готовившемся  на  него   новом
покушении. В его  организации  помимо  маркизы  де  Верней,  по  утверждению
д'Эскоман, участвовал также могущественный  герцог  д'Эпернон,  мечтавший  о
первой роли в государстве. Д'Эскоман старалась сообщить обо всем этом королю
через его супругу Марию Медичи, но та в последний момент уехала из Парижа  в
Фонтенбло. Отец Коттон, к которому хотела обратиться д'Эскоман, также  отбыл
в Фонтенбло, а другой иезуит посоветовал ей не вмешиваться не в  свои  дела.
Вскоре после этого разговора Жаклин обвинили в том, что она, не имея средств
на содержание своего сына в приюте, пыталась  подбросить  малыша.  Д'Эскоман
была немедленно арестована, по закону ей угрожала смертная казнь.  Но  судьи
оказались мягкосердечными: посадили ее надолго в тюрьму, а потом отправили в
монастырь. Не была ли эта  снисходительность  платой  за  то,  что  на  суде
д'Эскоман ни одним словом не упомянула о заговоре против Генриха IV?
     Почему же Мария Медичи уклонилась от встречи с Жаклин д'Эскоман? У этой
упрямой и взбалмошной женщины и особенно у ее фаворитов -  супругов  Кончини
были  свои  причины  желать  устранения  короля.   Генрих   сильно   увлекся
молоденькой Шарлоттой Монморанси, ставшей женой принца  Конде.  Этот  бурный
роман вызвал серьезные опасения  флорентийки.  Зная  характер  Генриха,  она
допускала, что он может пойти на развод с ней или приблизить принцессу Конде
настолько, что она приобретет решающее влияние при дворе.  В  случае  смерти
Генриха Мария Медичи становилась правительницей Франции  до  совершеннолетия
ее сына Людовика XIII, которому тогда было всего 9 лет.  Фактическая  власть
досталась бы супругам Кончини,  которые  имели  огромное  влияние  на  Марию
Медичи (так оно и произошло впоследствии, хотя герцог д'Эпернон в первые дни
после смерти Генриха IV  также  стремился  прибрать  к  своим  рукам  бразды
правления).
     В январе 1611 г. Жаклин д'Эскоман вышла из монастыря и попыталась опять
вывести заговорщиков на чистую воду. Ее снова бросили  в  тюрьму  и  предали
суду.  Однако  процесс  над  д'Эскоман  принял  нежелательное  для   властей
направление. Слуга Шарлотты дю Тилли  (которая  была  близка  к  маркизе  де
Верней и находилась  в  придворном  штате  королевы)  показал,  что  не  раз
встречал  Равальяка  у  своей  госпожи.   Это   подтверждало   свидетельство
д'Эскоман,  также  служившей  некоторое  время  у  дю  Тилли,   которой   ее
рекомендовала маркиза де  Верней.  Судебное  следствие  прервали,  "учитывая
достоинство обвиняемых". Президент  суда  был  заменен  ставленником  двора.
Несмотря на давление со стороны правительства, требовавшего вынести смертный
приговор д'Эскоман за лжесвидетельство, голоса  судей  разделились  поровну.
Подсудимая была приговорена к вечному тюремному  заключению.  Ее  продолжали
держать за решеткой и после падения Марии Медичи (1617  г.)  -так  опасались
показаний этой "лжесвидетельницы".
     Жаклин д'Эскоман  утверждала,  что  заговорщики  поддерживали  связь  с
мадридским двором. Об этом же сообщает в  своих  мемуарах  Пьер  де  Жарден,
именовавшийся капитаном Лагардом. Они были написаны в Бастилии, куда  Лагард
был заключен в 1616 г. Он вышел на свободу после окончания  правления  Марии
Медичи. Лагард узнал о связях заговорщиков, находясь на юге  Италии,  откуда
энергичный испанский вице-король граф Фуэнтос руководил тайной войной против
Франции. Лагард, приехав в Париж, сумел предупредить Генриха о  готовившемся
покушении, но король не принял  никаких  мер  предосторожности.  В  мемуарах
Лагарда имеются не очень правдоподобные детали - вроде того, будто он  видел
Равальяка  в  Неаполе,  куда  ангулемец  привез  якобы  письма  от   герцога
д'Эпернона.
     Показания д'Эскоман были опубликованы при правлении Марии Медичи, когда
она боролась с мятежом крупных вельмож и хотела обратить против них народный
гнев. Характерно,  что  эти  показания  не  компрометировали  королеву-мать.
Мемуары Лагарда были написаны после падения Марии Медичи и явно имели  целью
очернить королеву и ее союзника герцога д'Эпернона. Таким образом,  оба  эти
свидетельства могут  внушать  известные  подозрения.  Вполне  возможно,  что
Генрих IV пал жертвой "испанского заговора", в котором участвовали  какие-то
другие люди. В пользу  этого  предположения  говорят  настойчивые  слухи  об
убийстве французского короля, распространившиеся за рубежом еще за несколько
дней до 14 мая, когда был убит король, а также  то,  что  в  государственных
архивах Испании чья-то заботливая рука изъяла важные документы, относившиеся
к периоду от конца апреля и до 1 июля
     1610 г. Что  французский  король  пал  жертвой  заговора,  руководимого
испанцами, впоследствии утверждали  такие  осведомленные  лица,  как  герцог
Сюлли, друг и первый министр Генриха IV, а также кардинал Ришелье.

       "Английское дело" сынов Лойолы

     Еще 25 февраля 1570 г.  папа  Пий  V  обнародовал  буллу  об  отлучении
Елизаветы от католической церкви, к которой она, впрочем, и не принадлежала,
и,  главное,  освобождавшую  англичан  от  присяги  верности  королеве.  "Мы
объявляем,  -  говорилось  в  булле,  -  указанную  Елизавету  еретичкой   и
подстрекательницей еретиков, и те,  кто  является  ее  приверженцами,  также
осуждаются  и  отделяются  от  христианского  мира...  Мы  лишаем  указанную
королеву ее мнимых прав  на  королевство  и  всех  остальных  прав...  Мы...
запрещаем всем и каждому из ее дворян повиновение ее  властям,  ее  приказам
или  ее  законам".  Правда,  буллу  никто  не  осмелился  вручить  надменной
повелительнице Англии.  Оригинал  этого  изъявления  папского  гнева  так  и
остался в Ватикане, но его содержание не было  пустой  угрозой.  Булла  была
издана при получении папой  известий  о  католическом  восстании  на  севере
Англии. Правда, к тому времени оно уже  было  подавлено,  но  никто  не  мог
предсказать,  много  ли  англичан-католиков  сохранит   верность   королеве,
отлученной от церкви.
     В 1580 г. Рим объявил, что всякий, убивший Елизавету  "с  благочестивым
намерением свершить божье дело, не повинен в грехе и, напротив,  заслуживает
одобрения".
     Иезуитский орден продолжал подготовку к обращению англичан в свою веру.
Один за другим высаживались на английский берег иезуитские лазутчики,  тайно
проповедовавшие   против   еретички-королевы   и,   главное,    занимавшиеся
сколачиванием всех сил католической партии, подготовкой заговоров  в  пользу
Марии Стюарт и мятежей, которые помогли бы намеченному  вторжению  испанской
армии. По подсчетам  ученых,  до  1600  г.  более  1000  молодых  английских
священников были посланы Римом в Англию.
     Признанным руководителем заговоров был отец Роберт Парсонс, в  1580  г.
лично возглавлявший иезуитскую  "миссию",  которая  тайно  посетила  Англию.
Спутник Парсонса Кэмпион был схвачен и повешен, Пар-сонсу удалось бежать.  С
тех пор в течение многих  лет  он  был,  по  существу,  главным  противником
Уолсингема в тайной войне, неутомимо плетя из Рима все новые  и  новые  сети
заговоров. Иезуитам удалось даже печатать подпольно в Англии памфлеты против
королевы.  Парсонс  занялся  составлением  плана  будущего  государственного
устройства Англии после победы Филиппа  и  иезуитов.  Католические  епископы
должны  были  получить  право  назначать  членов  палаты  общин  английского
парламента, вводилась инквизиция.
     Другими видными руководителями  католических  заговоров  были  кардинал
Аллен (подобно Парсонсу, английский эмигрант) и уэльсский дворянин Хью Оуэн.
По слухам - быть может, и- неверным, - еще в 1571 г. Оуэн принял  участие  в
"заговоре  Ридольфи".  Его  роль  была,  правда,  скромной:  он  должен  был
обеспечить бесперебойную замену лошадей на всем протяжении пути, по которому
предполагала бежать Мария Стюарт. Эмигрировав, Оуэн, совместно с Парсонсом и
Алленом, разработал детальный план вторжения в  Англию  испанских  войск.  В
течение нескольких  десятилетий  скупое  испанское  правительство  аккуратно
выплачивало Оуэну значительную пенсию. И не даром.  Дом  Оуэна  в  Брюсселе,
неподалеку от рынка  сыров,  стал  шпионским  центром  католических  держав,
боровшихся с Англией. Отсюда уезжали люди,  чтобы  в  другом  платье  и  под
другим  именем  появиться  в  лондонской  таверне  или  дворянской   усадьбе
где-нибудь в Шропшире или  Нортумберленде  и  там  приняться  за  выполнение
порученного  дела.  Они  везли  с  собой  письма,  спрятанные  в  отверстии,
выдолбленном в изящной трости, или в подошвах ботинок. Письма были  написаны
на тонкой бумаге - не раз агенту уже после ареста удавалось быстро сжевать и
проглотить компрометирующий документ. Впрочем, случалось и так, что человек,
покидавший под покровом ночи брюссельский дом около рынка сыров, через  пару
дней входил в лондонскую резиденцию сэра Френсиса Уол-сингема.  И  наоборот.
Теперь, почти через четыре столетия, уже невозможно  разобрать,  на  кого  в
действительности работали многие  из  агентов,  числившихся  одновременно  в
списках  сотрудников  секретной  службы  и  Англии,  и  противостоявших   ей
католических держав.
     Борьба шла без пощады. Оуэн и Парсонс однажды едва  не  попали  в  руки
отряда английских войск, сражавшихся во Фландрии. В этом  случае  их  участь
была бы быстро решена - выдачи Оуэна правительство Елизаветы  требовало  еще
со времени "заговора Ридольфи". В другой раз Оуэну  и  его  агентам  удалось
побудить  к  дезертирству  отряд,  состоявший  из  солдат-уэльсцев,  который
вдобавок без боя сдал испанцам крепость  Девентер.  Командир  отряда  Уильям
Стенли  стал  полковником  испанской  службы.  Его  полк,  действовавший  во
Фландрии, пополнялся за счет эмигрантов-католиков, и заговорщики  в  течение
многих  лет  рассчитывали  опереться  на  него  в  случае   государственного
переворота и свержения Елизаветы.
     В начале 80-х годов иезуиты подготовили  очередной  заговор  (названный
ими "английское дело") с целью убийства Елизаветы и  возведения  на  престол
Марии Стюарт. А узнал  об  этом  заговоре  Уол-сингем  на  этот  раз  скорее
благодаря  счастливой  случайности  -  находке  небольшого  зеркальца.   Его
владелец - лазутчик нового испанского посла дона Мендосы -  был  в  1582  г.
задержан английскими властями. При обыске у него и обнаружили зеркальце,  за
задней крышкой которого были спрятаны важные бумаги.
     Вскоре были получены дополнительные  сведения  из  Шотландии.  Там  был
арестован Джордж Дуглас - романтический поклонник Марии Стюарт, на  которого
она возложила выполнение различных  поручений.  Под  пыткой  в  Эдинбургском
замке он признался  в  том,  что  шотландская  королева  ведет  переписку  с
католическими державами с помощью французского посла Кастельно де Мовиссьера
или людей из его свиты. После этого разведчик Уолсингема Генри  Фагот  сумел
поступить на службу в штат французского посольства и, кроме того,  подкупить
Шере-ля - доверенного секретаря посла.
     Через Фагота Уолсингем узнал, что главным организатором нового заговора
стал Френсис Трокмортон. При его аресте были  обнаружены  списки  участников
заговора, планы вторжения.
     Это был  человек  крепкой  закалки.  Из  окна  своей  камеры  в  Тауэре
Трокмортону  удалось  выбросить  игральную  карту   с   несколькими   наспех
написанными фразами. Он извещал своих сообщников, что  будет  все  отрицать,
несмотря ни на  какие  пытки.  Однако  Трокмортон  переоценил  свои  силы  и
мужество.  Он  с  негодованием  отверг  предложение  о   помиловании,   если
добровольно сообщит все подробности заговора. Уолсингем приказал подвергнуть
его самым жестоким пыткам, мрачно заметив в одном из своих писем: "Я  видел,
как удавалось сломить людей не менее решительных, чем Трокмортон".  Пытка  и
обман (узнику обещали помилование взамен письменного признания) сделали свое
дело: в руках правительства оказались нужные данные. В частности, выяснилось
активное содействие заговору со стороны Гизов  -  родственников  шотландской
королевы.
     А за спиной заговорщиков снова виднелась  тень  испанского  посла  дона
Бернардино де Мендосы. Уолсингем попытался окружить его сетью  своих  людей.
Среди них был и секретарь посла Боргезе. Даже агенты самого  Мендосы,  вроде
врача Родриго Лопеса, приставленного подсматривать  за  фаворитом  Елизаветы
графом Лейстером, были не очень надежны. Родриго  Лопес,  опытный  интриган,
знаток ядов (полезные знания для придворного), был явно шпионом-двойником.
     Дона Мендосу попросили встретиться  с  членами  Тайного  совета.  В  их
присутствии Уолсингем подробно рассказал пораженному и разъяренному  испанцу
о его участии в заговоре Трокмортона. Послу Филиппа II было предложено в  15
дней покинуть Англию. В  очередной  схватке  непрекращавшейся  тайной  войны
Елизавета снова одержала победу.
     Но и после раскрытия заговора секретарь  французского  посла  Шерель  с
хорошо оплачивавшимся усердием продолжал снимать копии с переписки,  которую
все еще вела через французское посольство  Мария  Стюарт  со  своим  главным
агентом в Париже Томасом Морганом.

     Заговор Бабингтона

     Заговоры Ридольфи и Трокмортона были  католическими  заговорами  против
Елизаветы. "Заговор Бабингтона" был  правительственной  провокацией,  внешне
носившей  форму  католического  заговора,  В  этой  "эволюции"   сказывалось
укрепление позиций елизаветинской  Англии  в  борьбе  против  Испании  и  ее
союзников.
     Может возникнуть законный  вопрос:  зачем  при  избытке  действительных
заговоров английскому правительству надо было фабриковать еще и мнимые? Ведь
нет никакого сомнения, что в Европе была создана целая организация с центром
в Мадриде, пусть  неслаженная,  нечетко  работавшая,  как  и  все  начинания
Филиппа II, но тем не менее постоянно возобновлявшая попытку  избавиться  от
Елизаветы путем убийства, дворцового  переворота  или  нового  католического
восстания.
     Чего же больше даже для Берли и Уолсингема, которым было выгодно, чтобы
народ  считал  Елизавету  подвергающейся  смертельной  угрозе   со   стороны
испанского короля и его союзников  и  соглашался  поэтому  ради  обеспечения
безопасности страны безропотно нести бремя  налогов?  Кроме  всего  прочего,
Берли и Уолсингему нужно было запугивать Елизавету постоянными заговорами  -
это был единственный способ заставить раскошелиться скаредную  королеву,  не
раз урезывавшую ассигнования на секретную службу. К тому  же  действительные
заговоры  разыгрывались  не  так,  как  этого  хотелось  бы  режиссерам   из
Уайтхолла. В них непосредственно могли не участвовать как раз  те,  от  кого
английское  правительство  считало  особенно  необходимым   избавиться   под
предлогом их содействия испанским  интригам.  Участники  реальных  заговоров
далеко не всегда попадались  в  сети  Уолсингема.  Вдобавок  это  были,  как
правило, мелкие сошки. Их примерной казнью трудно было поразить  воображение
народа, привыкшего к постоянным кровавым зрелищам на лондонских площадях и к
выставлению на обозрение отрубленных голов,  отрезанных  ушей  и  языков  на
эшафотах . и на стенах  Тауэра.  В  этом  отношении  "свой",  продуманный  и
осуществленный  в  соответствии  со  сценарием,  составленным  в  Уайтхолле,
заговор имел большие преимущества перед реальными заговорами.
     Берли и Уолсингем считали совершенно необходимым разделаться наконец  с
"гадюкой" - Марией  Стюарт.  Ведь  случись  что  с  Елизаветой,  шотландская
королева  заняла  бы  английский  престол  (недаром  многие   проницательные
придворные, в том числе любимцы Елизаветы граф Лей-стер и  Хэттон,  пытались
сохранять в тайне и какие-то связи с  опасной  узницей).  Со  смертью  Марии
Стюарт исчез бы источник постоянных католических  интриг.  Но  подвести  под
топор палача пленницу,  которая  как-никак  формально  оставалась  королевой
Шотландии и добровольно отдалась в руки своей родственницы Елизаветы,  можно
было не иначе,  как  добыв  безусловные,  неопровержимые  доказательства  ее
участия в заговоре, и притом непременно в заговоре, ставящем целью  убийство
приютившей Марию Стюарт Елизаветы. А как получишь такие доказательства, если
пустить  этот  заговор  на  волю  волн?  Завлечь  Марию  Стюарт  в   заговор
собственного производства, решили Берли и Уолсингем,  значительно  вернее  и
надежнее. Дело оставалось за техникой, и за нее взялся Уолсингем с  присущим
ему знанием дела. Конечно,  только  замысел  должен  был  принадлежать  шефу
английской секретной службы, исполнителями могли стать лишь доверенные  лица
Марии Стюарт. Многих из них нельзя подкупить, ну что ж, тем лучше! Не ведая,
что творят, они с тем большей естественностью  будут  играть  порученные  им
роли и  потом  будут  лишены  возможности  делать  какие-либо  нежелательные
признания на суде.
     Очень вероятно, что главная роль среди агентов Уолсингема была отведена
молодому католическому джентльмену Джилберту Джифорду. Уж к кому-кому,  а  к
нему сторонники Марии  Стюарт  могли  питать  полное  доверие.  Джифорд  был
выходцем из католической дворянской семьи, проживавшей в графстве  Стаффорд.
Его отец даже попал в тюрьму за исповедание католицизма. Юный  Джилберт  был
послан  учиться  во  Францию  и  образование  получил  не  где-нибудь,  а  в
иезуитской семинарии в Реймсе, готовившей проповедников  и  разведчиков  для
осуществления планов контрреформации в Англии. Трудно было разглядеть в  нем
одного из наиболее ловких агентов  Уолсингема.  В  1585  г.  Джифорд  провел
несколько месяцев в Париже, совещаясь с главными руководителями партии Марии
Стюарт - архиепископом Чарлзом Пейджетом и Томасом Морганом; он убедил их  в
возможности предпринять  новую  попытку  освобождения  королевы.  Пейджет  и
Морган направили Джифорда в Лондон, горячо рекомендуя его французскому послу
де Шатнефу. Может быть, Джифорд слегка переиграл, предлагая  наладить  связь
посольства  с  Марией  Стюарт,  прерванную  после  неудачи  предшествовавших
заговоров. Француз заподозрил что-то неладное и временно отклонил заманчивые
предложения слишком уж бойкого молодого человека. Тот, впрочем, нисколько не
был обескуражен холодным приемом и часто посещал посольство, куда  для  него
прибывали письма на имя "Николаса Корнелиуса". Одновременно в январе 1586 г.
он завязал знакомство со многими католическими домами в английской столице.
     Подозрения  Шатнефа  в  отношении  Джифорда,  постоянно   выказывавшего
глубокую преданность шотландской королеве, если не рассеялись, то  понемногу
ослабли. По крайней мере француз решил проверить, на что способен этот столь
энергичный воспитанник иезуитов.  Посол  передал  Джифорду  письмо  к  Марии
Стюарт, не содержавшее, впрочем, никаких важных сведений. Начало  делу  было
положено.
     Получив  письмо,  Джифорд  отправился  на  родину,  в  Стаффордшир,   и
поселился у дяди. Его дом  находился  всего  в  нескольких  милях  от  замка
Чартли, в который  перевезли  Марию  Стюарт  из  прежнего  места  заключения
Татбери. Чартли был расположен неподалеку от поместий дворян-католиков, и  у
узницы снова возникли надежды связаться со своими сторонниками,  возобновить
столько раз кончавшуюся неудачей смертельно опасную политическую игру. Могла
ли Мария Стюарт предполагать, что Чартли  окажется  той  ловко  подстроенной
западней, в которую ее стремились поймать, чтобы отправить на эшафот?
     ...Джифорд решил действовать, учитывая местные  условия.  Расположенный
поблизости городок Бартон славился качеством изготовлявшегося там пива. Один
из местных пивоваров раз в неделю доставлял бочонок этого приятного  напитка
в Чартли. Джифорд и сэр Эмиас Паулет, которому  было  поручено  содержать  в
заточении шотландскую королеву, быстро нашли общий язык с  пивоваром  -  его
имя осталось неизвестным, так  как  в  переписке  между  Уолсингемом  и  его
агентами он именовался  просто  "честный  человек".  В  бочонок,  снабженный
двойным дном, вкладывали флягу с письмом. Дворецкий получал бочонок, выливал
из него пиво и передавал казавшуюся пустой тару одному из  секретарей  Марии
Стюарт, который извлекал оттуда бумаги  и  относил  их  королеве.  Таким  же
путем, в бочонке, на  следующий  день  доставлялись  ответные  письма  Марии
Стюарт ее сторонникам. Все эти послания без промедления попадали к  Джифорду
и  спешно  переправлялись  им  в  Лондон.  Письма  были  шифрованные,  но  у
Уолсингема были на такой случай проверенные  эксперты  и  среди  них  мастер
своего дела Томас Фелиппес.
     "Честный человек" мог, казалось бы, насторожить  Марию  Стюарт,  хорошо
знавшую приемы своих врагов, однако заверения  Джифорда,  которого,  в  свою
очередь, столь горячо рекомендовали Пейджет и Морган, усыпили первоначальное
недоверие. Между тем Шатнеф окончательно  убедился  в  верности  Джифорда  и
начал передавать через него всю секретную  корреспонденцию,  поступавшую  на
имя Марии Стюарт из-за границы. Теперь вся  переписка  шотландской  королевы
проходила через руки Уолсингема, а если в ней чего-либо  и  недоставало  для
доказательства преступных планов узницы, то дело легко можно было  поправить
благодаря испытанному искусству Фелиппеса.
     Джифорд  так  наладил  дело,  чтобы  оно  функционировало  даже  в  его
отсутствие. Для этого он  договорился  со  своим  другом  католиком  Томасом
Бернсом, не раскрывая, понятно, смысла своей игры, что  тот  будет  получать
пакеты от "честного человека"  и  спешно  передавать  их  еще  одному  лицу,
жившему в Уорикшире около дороги в столицу. Этот последний разными способами
доставлял письма во французское посольство (конечно, после того  как  бумаги
побывали в ведомстве Уолсингема). Не столь уж важно, был ли этот  человек  в
Уорикшире посвящен в секреты предприятия или, так же как и Берне, был ничего
не подозревавшим орудием Джифорда. Связь работала безупречно в оба конца,  и
Джифорд мог позволить себе вернуться в Париж.  Важно  ведь  было  не  только
наладить связь, но и обеспечить, чтобы из Парижа к Марии  поступали  советы,
вполне отвечавшие планам Уолсингема. К этому времени о заговоре был подробно
информирован  Филипп  II,  рекомендовавший  убить   Уолсингема   и   главных
советников Елизаветы.
     Приехав в Париж, Джифорд до конца использовал те  возможности,  которые
ему создал приобретенный  авторитет  ловкого  человека,  сумевшего  наладить
бесперебойно действовавшую связь с пленной королевой. Джифорд разъяснил, что
было бы чрезвычайно опасно повторять попытки похищения Марии  Стюарт:  Эмиас
Паулет получил строгую инструкцию при малейшей угрозе  такого  рода  предать
смерти свою пленницу. Единственный выход - убийство  Елизаветы,  после  чего
Мария без особой  оппозиции  в  стране  будет  возведена  на  трон.  Джифорд
ухитрился использовать даже смертельную ненависть, которую питал к Елизавете
влиятельный испанский посол в Париже, уже знакомый нам  дон  Бернар-дино  де
Мендоса. Он горячо поддержал план убийства нечестивой королевы,  открывавший
путь к подчинению Англии власти Филиппа II.
     Теперь Джифорду оставалось возвратиться в  Лондон  и  найти  подходящих
людей, к чьим услугам  могла  бы  обратиться  Мария  Стюарт  для  исполнения
замысла, который ей подскажут из Парижа. Для этой  цели  Джифорд  присмотрел
одного подходящего  человека  -  совсем  молодого  и  богатого  католика  из
Дербишира  Энтони   Бабингтона,   который   выказывал   пылкую   преданность
царственной узнице.
     Дело, правда, не сразу пошло так гладко, как хотелось бы. Бабинг-тон  с
готовностью  согласился  участвовать  в  заговоре,  чтобы  освободить  Марию
Стюарт, но вначале с ужасом отверг мысль  об  убийстве  Елизаветы,  так  как
сомневался, соответствовало бы оно учению католической церкви.
     Волей-неволей Джифорду пришлось съездить еще раз во Францию и  привезти
с собой католического  священника  Балларда,  который  должен  был  рассеять
сомнения Бабингтона. Вскоре появился и еще один волонтер -  авантюрист  Джон
Севедж,  вызвавшийся  убить  Елизавету.  Бабингтон,   теперь   уже   активно
включившийся в заговор, разъяснил своим  новым  друзьям,  что  для  верности
нужно, чтобы покушение совершило сразу несколько  человек.  Остановились  на
шестерых - втянуть в конспирацию еще несколько горячих  голов  оказалось  не
столь уж трудным делом. Одновременно нашлись  люди,  готовые  участвовать  в
похищении Марии Стюарт. Итак, силки были расставлены.
     Конечно, и в этих условиях не обошлось без шероховатостей.  Так,  Томас
Морган, опытный конспиратор, сообразил, насколько опасно  для  Марии  Стюарт
быть осведомленной о планах заговорщиков и в случае неудачи подставить  себя
как соучастницу под топор палача. Морган послал ей  два  письма,  в  которых
излагались эти весьма разумные соображения. Тем удивительнее, что почти в то
же время  от  Моргана  пришло  послание  с  советом  прямо  противоположного
характера - установить связь с заговорщиками. Итак, соблазн оказался слишком
велик, и Морган пошел на компромисс -  он  сам  составил,  выбирая  наиболее
осторожные  выражения,  письмо,  которое   Мария   Стюарт   должна   послать
Бабингтону.
     Впрочем, историки давно уже поставили  вопрос,  было  ли  оно  написано
действительно Морганом или же к его сочинению  приложил  руку  Фелиппес.  От
кого бы ни исходило письмо, содержавшее  опасный  совет,  Мария  Стюарт  ему
последовала. Она, вернее, переписала рекомендованный ей  Морганом  (если  не
Уолсингемом) текст, датированный 27 июня 1586 г. Он  состоял  из  нескольких
чрезвычайно  осмотрительно  сформулированных  фраз.  Впрочем,  и  здесь  нет
уверенности,  действительно  ли  они  написаны  ею  или  тем  же  неизменным
Фелиппесом. Корреспонденция между Уолсингемом и Фелиппесом, с одной стороны,
и Эмиасом Паулетом - с другой, наводит на такие мысли. По крайней  мере  она
свидетельствует об опасениях  Паулета,  как  бы  все  более  наглые  подлоги
Фелиппеса не вызвали подозрения у заговорщиков  и  не  испортили  игру.  Еще
более сомнительно выглядит ответное письмо Бабингтона, в  котором  он  прямо
сообщает Марии Стюарт о намерении  убить  Елизавету,  причем  оно  позволяет
предполагать, что шотландская королева и ранее была  в  курсе  этих  планов.
Подобной нелепой и ненужной откровенности нет ни в одном  из  многочисленных
заговоров того времени. Таким образом, перед нами - в который уже раз -  все
тот же вопрос: чье же это письмо: того, чья подпись стоит в конце, -  Энтони
Бабингтона,  или  Томаса  Фелиппеса,  командированного  7  июля  1586  г.  в
Стаффордшир, поближе  к  замку  Чартли,  или  еще  какого-нибудь  сотрудника
Уолсингема, тем более  что  сохранился  не  оригинал,  а  лишь  копия  этого
рокового  документа?  Можно,  наконец,   предположить,   что   письмо   было
действительно написано Бабингтоном, только без вкрапленных в него нескольких
фраз о замысле убить английскую королеву, тем более что эти строки  выглядят
слабо связанными со  всем  остальным  текстом.  К  последнему  предположению
подводит и внутренняя противоречивость письма. В  нем  Бабингтон  указывает,
что шесть дворян, включая его, убьют Елизавету, в то же время он пишет,  что
в это время будет  далеко  от  Лондона,  около  Чартли.  Впрочем,  в  письме
излагалось и много других планов, подходивших  под  понятие  государственной
измены, - иностранная интервенция, восстание английских католиков.
     12 июля "честный человек" доставил письмо Бабингтона Марии  Стюарт.  Ее
секретарь сообщил, что письмо получено и ответ будет послан через  три  дня.
Во время одной из своих верховых прогулок, которые ей специально  разрешили,
шотландская королева встретила рыжего малого с потупленным взором, внешность
которого привлекла ее внимание, о чем она и сообщила в письме  Моргану.  Это
был Фелиппес. 17 июля Мария Стюарт ответила Бабингтону. Если  верить  тексту
письма,  представленному  на  судебном  процессе,  она  одобряла  все  планы
заговорщиков - и способствование  иностранной  интервенции,  и  католическое
восстание, и убийство Елизаветы. Последнее  вызывает  сомнение.  По  крайней
мере в письмах, направленных Марией в тот же день Пейджету, Моргану  и  дону
Мендосе, говорилось об интервенции и восстании, но совершенно умалчивалось о
предстоящем покушении  на  английскую  королеву.  На  другой  день  Фелиппес
отослал Уолсингему дешифрованную копию. Мышеловка захлопнулась...
     Правда, временами заговорщиков как будто осеняло  смутное  предчувствие
беды,  неясное  сознание  того,  что  какая-то  невидимая  рука  все  больше
запутывает незримую  сеть,  которая  должна  погубить  их.  Бабингтон  решил
съездить в Париж для переговоров с доном Мендосой.  Роберт  Пули,  секретарь
Уолсингема, представил заговорщика министру. Бабингтон  обещал  шпионить  за
эмигрантами.  Уолсингем,  выразив  свое  удовольствие   по   поводу   такого
предложения услуг, несколько раз принимал Бабингтона, все  оттягивая  выдачу
паспорта. А Бабингтон имел  неосторожность  вдобавок  показать  Пули  письмо
Марии Стюарт и сообщить, что скоро последует вторжение, убийство Елизаветы и
воцарение пленной шотландской королевы.
     В августе заговорщики получили известие, что  слуга  Балларда,  знавший
все их секреты, был правительственным шпионом...
     Бабингтон,  пытаясь  спастись,  отправляет  письмо  Пули   с   просьбой
известить от его  имени  Уолсингема,  что  существует  заговор  и  он  готов
сообщить все подробности. Проходят часы - письмо остается без ответа.  А  на
другой день утром  арестовывают  Балларда  и  еще  нескольких  заговорщиков.
Бабингтон  пишет  еще  одно  письмо  Уолсингему.  Ему  сообщают,  что  ответ
последует  через  день-другой.  Вечером,  ужиная  с  одним  из   сотрудников
Уолсингема, Бабингтон заметил, что тому  передали  записку.  Заглянув  краем
глаза в бумагу, глава заговора  увидел,  что  в  ней  содержался  приказ  не
выпускать его из поля зрения. Медлить более было нельзя. Он незаметно  вышел
из комнаты, оставив свой плащ и меч, и помчался к  друзьям;  переодевшись  в
платье работников, они попытались  скрыться.  За  ними  последовала  погоня.
Через несколько дней их арестовали.  Одновременно  был  произведен  обыск  у
Марии Стюарт, захвачены секретные бумаги, взяты  под  стражу  ее  секретари.
Мария  была  переведена  в  другую  тюрьму,  где  находилась  в   строжайшем
заключении.
     Разумеется, показания заговорщиков, что их подтолкнул к государственной
измене Джилберт Джифорд, были тщательно скрыты  английской  полицией.  Между
прочим,  он,  находясь  во  Франции,  получил  от  Фелиппеса  полудружеское,
полуиздевательское предупреждение, что его, Джифорда, самого  подозревают  в
участии в заговоре. Джифорда охватила паника - люди Уолсингема могли донести
на него французским властям,  после  чего  ему  было  бы  несдобровать.  При
возвращении в Англию Джифорд вполне мог попасть в лапы юстиции, которая, как
это случалось порой, возможно, закрыла бы глаза  на  то,  чье  поручение  он
выполнял, провоцируя покушение на Елизавету. Опасения разведчика  оказались,
впрочем, необоснованными...
     13 сентября Бабингтон и шесть его помощников предстали перед специально
назначенной судебной комиссией. Через два дня за ними последовали  остальные
заговорщики. Все подсудимые признали себя виновными, поэтому не  было  нужды
представлять доказательства относительно организации заговора.
     Елизавета    не    удовлетворилась    присуждением    заговорщиков    к
"квалифицированной"  казни,  уготованной  изменникам,  и  спросила,  нет  ли
чего-нибудь пострашнее. Лорд Берли должен был разъяснить своей любвеобильной
повелительнице,  что  намеченная  кара  более  чем  достаточна  для   любого
преступника.
     Многочасовая казнь первых  шестерых  заговорщиков  приобрела  настолько
чудовищный характер, что сдали нервы даже  у  много  повидавшей  в  те  годы
лондонской толпы. Поэтому остальных семерых на другой день повесили  и  лишь
потом  четвертовали  и  проделали  все  остальные  процедуры,   уготовленные
государственным изменникам. Настала очередь и Марии Стюарт. 8  февраля  1587
г. ее жизнь оборвалась под топором палача...

     "Тайны мадридского двора"

     Решающая схватка быстро приближалась. Испания  все  еще  владела  самой
сильной армией и флотом, и Филипп II наконец решил рискнуть ими обоими. Ведь
теперь в случае свержения Елизаветы английский престол достанется  не  Марии
Стюарт,  тесно  связанной  с  Францией,  а  самому  Филиппу   II,   которого
шотландская королева объявила своим наследником!
     Задача разведывательного обеспечения намеченной высадки в  Англии  была
возложена Филиппом II на уже известного  нам  дона  Бернардино  де  Мендосу.
Оказавшийся  замешанным  в  "заговор  Трокмортона"  и  вынужденный  покинуть
Англию, надменный испанец заявил Елизавете перед  отъездом:  "Бернардино  де
Мендоса рожден не возбуждать волнение в странах, а завоевывать их". Переехав
в 1584 г. в Париж, Мендоса первоначально с головой окунулся в  борьбу  между
французскими католиками и гугенотами. Однако,  укрепив  испанскую  секретную
службу во Франции, Мендоса не терял из виду Англию.
     Прежде всего он решил действовать  испытанным  способом  подкупа.  Надо
сказать, что разница  между  взяткой  и  "законным"  получением  иностранной
пенсии в то время была столь неясной и тонкой, что заинтересованные  стороны
могли с полным основанием не особенно  вдаваться  в  это  различие.  Словом,
нужные люди в Англии стали получать испанские деньги. Мендоса также  усердно
собирал информацию с помощью английской католической эмиграции. В 1586, 1587
и 1588 гг. Филипп II получил от Мендосы первостепенной важности  сведения  о
силах английского флота и передвижении кораблей, о строительстве новых судов
и т. д. Правда, эта информация не  всегда  была  точной,  а  порой  успевала
устареть, пока попадала  в  Мадрид.  Мендоса  организовал  и  засылку  своих
агентов в Лондон, где они всегда находили друзей, облегчавших  им  добывание
сведений. Полученные известия часто пересылались и через французского  посла
в Лондоне, и другими путями. Заимел Мендоса и постоянных агентов  во  многих
портовых городах.
     К этому времени относится  измена  английского  посла  в  Париже  лорда
Стаффорда. Дон Мендоса получил от Филиппа II разрешение подкупить Стаффорда,
дав ему "2 тыс. крон или брильянты". Стаффорд оставался на своем посту, хотя
его связи с испанцами не удалось  сохранить  в  абсолютной  тайне.  Какие-то
сведения просачивались. В 1587 г. Филипп II узнал, что  Лонгле,  французский
посол в Мадриде, был осведомлен о свиданиях Стаффорда с Мендосой. Из Мадрида
полетел приказ Мендосе более строго соблюдать секретность.
     Получая деньги от испанцев и снабжая их информацией, Стаффорд ухитрялся
выуживать и у них сведения, представляющие интерес для Уолсингема. Стаффорд,
по-видимому, первым уведомил Уолсингема о подготовке армады. В июле 1586  г.
он доносил в Лондон: "Испанская партия здесь хвастает, что  в  течение  трех
месяцев Ее Величество подвергнется нападению в ее собственном королевстве  и
что для этого подготовлена большая армия".
     Не  доверяя  Стаффорду,  Уолсингем  установил  за   послом   тщательное
наблюдение. Такое поручение получил некий Роджерс, выяснивший, что  Стаффорд
связан с одним из видных  эмигрантов-католиков  Чарлзом  Пейджетом.  Позднее
Роджерс известил Уолсингема, что Стаффорд подкуплен Гизами и  показывает  им
депеши, получаемые из  Лондона,  что  он  является  связующим  звеном  между
французскими крайними католиками и английскими  сторонниками  Марии  Стюарт.
Тем не менее осторожный Уолсингем не принимал никаких мер против  Стаффорда,
знатного вельможи, родственника королевы. Возможно, что  хитроумный  министр
стал снабжать посла ложными сведениями, с  помощью  которых  хотел  дурачить
Гизов  и  испанцев.  После  возвращения  Стаффорда  в  Англию  ему  не  было
предъявлено никаких обвинений.
     Одновременно с Мендосой пытался насадить свою агентуру в  Англии  принц
Александр Пармский, с 1578 г. испанский  наместник  в  Нидерландах.  Он  был
против высадки испанской армии в Англии до полного завоевания Нидерландов  и
поэтому  пытался  с  помощью  подкупа  членов  английского  Тайного   совета
сколотить партию сторонников мира с  Испанией.  Английские  лорды  с  охотой
принимали все взятки,  которые  им  давал  испанский  наместник,  однако  их
переписка с ним велась под строгим контролем Берли и Уолсингема.
     Уолсингем, возможно, из-за недоверия к Стаффорду  стал  создавать  сеть
своей агентуры, минуя официальных  дипломатов  или,  во  всяком  случае,  не
только с их помощью.  Позднее,  в  конце  века,  английская  разведка  снова
вернулась к системе, при которой послы являлись одновременно  руководителями
британской разведки в стране, где они были  аккредитованы,  а  нередко  и  в
соседних  государствах,  в  которых  не  было   официальных   представителей
королевы. Испанцы тоже предпочитали вести шпионаж под  покровом  дипломатии,
иногда даже назначая с этой целью по несколько послов в одну столицу. Так, в
Вене было одно  время  целых  четыре  официальных  представителя  испанского
короля.
     Сесил  и  Уолсингем  пытались  использовать  опыт  английских   купцов,
торговавших с Испанией. Среди них был Роджер Боуденхем, живший в Севилье  по
крайней мере с 1579 по 1585 г.
     Он представлял отчеты Сесилу, Уолсингему и Лейстеру с подробной оценкой
возможностей Испании.
     Очень важным  агентом  Уолсингема  был  выходец  из  Северной  Германии
фландрийский купец Вэйхенхерде. Он вел обширную  торговлю  хлебом,  вином  и
английскими сукнами.  Особенно  важным  было  то,  что  Вэйхенхерде  являлся
поставщиком продовольствия для армии Александра Пармского  и  мог  под  этим
предлогом  свободно  передвигаться  по   занятой   испанцами   части   Южных
Нидерландов.  Впрочем,  "свободно"  означает  лишь  без  помехи  со  стороны
испанских  властей,  а  не  английского  гарнизона  в  Остенде  или   судов,
приписанных к гавани французских гугенотов Ла-Рошели (они, понятно, не имели
никакого представления о тайных  занятиях  армейского  поставщика).  Не  раз
купец попадал  в  опасные  переделки,  например  в  стычку  между  испанским
отрядом,  под  защитой  которого   путешествовал,   и   сделавшими   вылазку
английскими солдатами из Остенде. Один раз Вэйхенхерде был до нитки ограблен
ларошельскими каперами. Впрочем, разведчик ухитрялся извлекать  выгоду  даже
из  таких  ситуаций,  посылая,  в  частности,  свои  замечания  относительно
тактики,  применявшейся  англичанами  при  вылазках  и  организациях  засад.
Большую ценность представляли отчеты Вэйхенхерде о численности  и  состоянии
армии Александра Пармского, которая осаждала  в  1587  г.  одну  из  главных
цитаделей голландцев - город Слейс, который мог  служить  важным  плацдармом
для подготовки испанского десанта в Англии. Отчеты, посылавшиеся Александром
Пармским Филиппу II, во всем существенном подтверждают  точность  донесений,
которые Вэйхенхерде направлял Уолсингему.
     Усилия английской секретной службы все более сосредоточивались на сборе
известий о подготовке  Непобедимой  армады  (около  800  кораблей,  30  тыс.
моряков, 60 тыс. солдат),  которая  должна  была  отправиться  из  испанских
гаваней для завоевания Британских островов.  В  каком  бы  месте  Европы  ни
находились  агенты  Уолсингема,  они  жадно  ловили  вести,  приходившие  из
Мадрида. И стекавшаяся по всем этим каналам  информация  в  целом  создавала
достаточно полную и точную картину происходившего. Уолсингему удалось  даже,
используя связи между  английскими  купцами,  ювелирами  с  Ломбард-стрит  и
североитальянскими банкирами, добиться, чтобы те отказали в кредитах Филиппу
II. Это очень замедлило его военные приготовления.
     Важным источником информации являлись португальцы,  многие  из  которых
были недовольны захватом их страны армией  испанского  короля.  Родственники
поселившегося в Лондоне доктора Гектора Нунь-еса  -  Г.  Пардо  и  Б.  Луис,
совмещая шпионаж с  контрабандной  торговлей,  привозили  из  Испании  кроме
колониальных товаров сведения о подготовке армады. Филипп II в конце  концов
приказал арестовать обоих шпионов-контрабандистов, но Пардо  ухитрился  даже
из тюрьмы  посылать  письма  в  Лондон,  которые  доставлял  капитан  одного
иностранного корабля.
     Недавно один из исследователей обнаружил в  английском  государственном
архиве  составленный  Уолсингемом  "Заговор  для  получения  информации   из
Испании". Он включал следующие главные пункты. Во-первых, получение писем от
французского посла в Испании (речь, очевидно, шла о добывании Ст::ффордом  у
испанского  посла  в  Париже  перехваченной   корреспонденции   французского
дипломата в Мадриде со своим правительством). Во-вторых, получение  сведений
об Испании из портовых городов Руана,  Нанта,  Гавра  и  Дьеппа.  В-третьих,
получение через  Стаффорда  информации  от  венецианского  посла  в  Париже.
В-четвертых, создание наблюдательного поста в  Кракове  для  ознакомления  с
отчетом  об  испанских  делах,  которые  поступали  из   Ватикана   (глг""ым
разведчиком в Польше был королевский астролог Джон Ди,  установивший  тесные
связи  с  неким  Франческо  Пуччи,  о  котором  известно,  что  он   пытался
перехватить переписку между папой и Филиппом  II).  В-пятых,  засылка  людей
различных национальностей (французов, фламандцев или итальянцев)  под  видом
купцов или путешественников на испанское побережье  для  установления  того,
какие  приготовления  велись  в  испанских  гаванях.   В-шестых,   получение
информации непосредственно от испанского двора и из Генуи (каким путем -  не
указывалось). В-седьмых, обеспечение доставки сведений из Брюсселя,  Лейдена
и из Дании. Наконец, в-восьмых, планировалось  использование  некоего  лорда
Денсени в качестве разведчика.
     Агент Уолсингема в Италии Энтони Станден - он жил там под именем Помпео
Пеллегрини - отправил в Мадрид  фламандца,  брат  которого  служил  в  свите
маркиза ди Санта-Круса, главнокомандующего  Непобедимой  армадой.  Фламандец
посылал свои донесения через  тосканского  посла  в  Мадриде  Джузеппе  (или
Джованни)  Фильяцци.  Любопытно,  что  опытный   моряк   маркиз   Санта-Крус
скоропостижно скончался как раз накануне  отплытия  эскадры  и  был  заменен
герцогом Мединой Сидониа.
     Уолсингем получил копию отчета о состоянии  армады  накануне  отплытия,
который был составлен для Филиппа II. Недаром после возвращения Фильяцци  из
Мадрида на родину Станден обещал  ему  выхлопотать  особое  благодарственное
письмо королевы. (Использование послов дружеских держав, аккредитованных при
вражеских правительствах, а также  вообще  дипломатов,  которых  можно  было
побудить к оказанию услуг Англии, все более  входило  в  практику  секретной
службы Уолсингема.) Помимо фламандца Станден имел в Испании и других агентов
и мог  твердо  сообщить,  что  армада  не  отплывет  в  1587  г.  Английское
правительство знало, что у него есть время для подготовки отпора.
     Уолсингем позаботился и  о  дезинформации  испанского  командования.  В
начале  1587  г.  англичанин  Ричард  Гибс,  выдавая  себя  за  шотландца  -
сторонника Марии Стюарт, не только многое разведал о снаряжении  армады,  но
и, сообщил испанцам неправильные сведения о Темзе, доказывая, что она  якобы
слишком мелка для испанских кораблей. На протяжении всего времени подготовки
армады доставлялись подробные сведения о ней в Лондон.
     Война между Испанией и Англией была объявлена, и 29 мая 1588 г.  армада
начала свой путь к британским берегам. В первые недели после отплытия армады
Уолсингем как будто на время потерял ее из виду. Он считал, что она рассеяна
ветрами, тогда как в действительности  корабли  не  покинули  еще  испанских
гаваней. Однако вскоре информация снова стала поступать  регулярно.  Станден
организовал  сеть  шпионов  на  всем  протяжении  Атлантического   побережья
Франции, вдоль которого двигалась армада. Как только агент Стандена  замечал
на горизонте испанские корабли, он садился  на  коня  и  мчался  в  одну  из
французских гаваней на Ла-Манше, пересекал пролив и являлся  для  доклада  к
Уолсингему. Испанские галеоны  передвигались  медленно,  агенты  Стандена  -
намного быстрее. И Уолсингему было  точно  известно,  где  в  данный  момент
находятся корабли Филиппа  II.  Английские  капитаны  знали  заранее,  когда
покажется неприятель, как лучше подходить к галеонам,  чтобы  оказаться  вне
зоны огня испанских пушек.
     Сведения стекались вплоть до того дня в конце  июля,  когда  снабженные
ценными  разведывательными  сведениями  английские  суда  в  Ла-Манше  стали
совершать  одно  нападение  за  другим  на  выстроившиеся  в  огромную  дугу
вражеские корабли.  Остальное  доделали  неблагоприятные  ветры  и  неумелое
командование. Непобедимая армада Филиппа II потерпела полное  поражение,  но
католическая контрреформация  долго  отказывалась  признать  неудачи  своего
"английского дела".
     Впрочем, методы елизаветинской секретной дипломатии и разведки были уже
хорошо усвоены ее противниками. Итальянский политический  теоретик  Джованни
Ботеро в трактате об управлении государством, опубликованном  в  1589  г.  в
Венеции,  писал:   "Известным   видом   предосторожности   является   сеяние
наибольшего  количества  раздоров  во  вражеских   или   соседних   странах.
Необходимо поддерживать связи с советниками, вельможами,  военачальниками  и
людьми, имеющими влияние у  правителя.  Цель  этого  состоит  в  том,  чтобы
убедить их не  поднимать  оружие  против  нас  или  обратить  его  в  другом
направлении, сделав их безвредными вследствие  медленного  осуществления  их
намерений, или даже побудить помочь нам, сообщая о своих планах. Ведь  удар,
которого ожидаешь, когда  он  обрушится,  причиняет  меньше  вреда.  И  если
интриги оказываются настолько  смелыми,  что  придают  действиям  (в  другой
стране) характер восстания, измены или мятежа, то тем лучше. Мы  можем  быть
более уверенными в мире у себя, если нарушим  мир  у  наших  врагов.  Метод,
который мы должны использовать против врагов  веры,  -  тот  самый,  который
Елизавета,  претендующая  на  титул  королевы  Англии,  использовала  против
католического короля Фландрии (т. е. Филиппа II. - Е. Ч.) и  христианнейшего
короля Франции. Раздувая, насколько это только было в  ее  силах,  вражду  и
ересь, возникшие в их странах, и оказывая помощь советами  и  деньгами,  она
удерживала  огонь  вдалеке  от  своего  собственного  дома.  Таким  образом,
оказывая поддержку в Шотландии лицам, недовольным королевой Марией или плохо
расположенным к французской партии или  зараженным  ересью,  она  не  только
обезопасила  себя  в  отношении  шотландского  королевства,  но   фактически
овладела им".
     Уолсингем умер вскоре после разгрома Великой  армады.  Испанский  агент
поспешил обрадовать Филиппа II: "Министр Уолсингем только что скончался, что
вызвало здесь большую горесть". Король начертал на полях донесения:  "Там  -
конечно, но здесь это является хорошей новостью". Еще  через  несколько  лет
скончался лорд Берли. Уолсингема  сменил  младший  сын  лорда  Берли  Роберт
Сесил, позднее лорд Солсбери, горбун, унаследовавший от отца  быстрый  ум  и
твердое следование раз избранной цели.  Более  двух  десятилетий  возглавляя
секретную службу английской короны, он не брезговал никакими средствами  для
укрепления собственного влияния. Сесила отличала огромная работоспособность.
Кажется невероятным, но, по свидетельству современников, Сесил за 80 дней  в
1610 г. продиктовал и подписал 2884 письма - и это не считая других дел.
     Анализ разведывательных донесений, часть из которых издана в  известной
публикации  "Рукописи  графа  Солсбери"   и   в   собрании   государственных
документов, показывает, что английская разведка стремилась  получить  прежде
всего информацию военного характера - о подготовке в Кадисе, североиспанских
гаванях, Лиссабоне новых армад против  Англии  (в  свою  очередь,  испанские
шпионы старались  разузнать  все  возможное  о  планируемых  экспедициях  из
Плимута против Португалии, Андалузии и Вест-Индии).
     Сохранились подробные инструкции английскому  агенту  Остину  Халфакру,
датированные ноябрем 1591 г. Ему предписывалось посетить северное  побережье
Испании, особенно Корунью и Эль-Ферроль, определить характер их укреплений и
количество  сосредоточенных  там  кораблей.   Часто   инструкции   требовали
установить, на помощь кого из английских католиков  рассчитывают  испанцы  в
случае своей высадки в Англии.
     Роберт  Сесил  повел  упорную  борьбу  против  иезуитов.  Старый  агент
Уолсингема Пули за обещание пенсии вернулся  на  службу  и  сумел  разузнать
тайные пути,  которыми  иезуиты  пробирались  в  Англию.  Испанцам,  в  свою
очередь, удалось в 90-х годах получить доступ к секретам английского Тайного
совета, отчеты о деятельности которого регулярно поступали в Мадрид.
     В 90-х годах заметно активизировалась испанская контрразведка. Во главе
всего испанского шпионажа был  поставлен  Андре  Веласкес  де  Веласко,  для
которого в 1613 г. даже создали пост "главного шпиона". В Мадриде  тщательно
составлялись  списки  подозрительных  иностранцев,   включая   французов   и
шотландцев, занятых контрабандной торговлей.  Была  усилена  охрана  границы
Испании с Францией, губернаторам пограничных провинций посылалась информация
с  описанием  внешности  английских  лазутчиков,  которые,   по   полученным
сведениям,  направлялись  в  Испанию.  (Этих  агентов,  предписывалось  либо
арестовывать, либо организовывать за ними слежку, чтобы выяснить их  связи.)
Такие сведения, заранее приходившие из Англии, не являлись редкостью. Так, в
марте 1602 г. иезуит  Джозеф  Кресуэлл,  находившийся  в  Мадриде,  уведомил
испанские власти, что двое молодых англичан, вероятно, прибудут в какой-либо
бискайский порт (Ирун или Фуентеррабиу) и что их следует задержать, так как,
возможно, они  везут  материалы  от  иностранных  шпионов.  Были  немедленно
посланы соответствующие распоряжения губернаторам указанных городов,  вскоре
последовал приказ Филиппа II губернатору  гавани  Фуентерра-биа  задерживать
всех без исключения англичан как возможных шпио-иов. К этому  присовокуплены
были и постоянные  усилия  инквизиции.  Результат,  однако,  был  невелик  -
британские агенты либо не были англичанами по национальности, либо  выдавали
себя за уроженцев других стран.  Чаще  всего  провалы  их  были  результатом
предательства.
     В 1597 г. некто, как указывалось в  официальных  бумагах,  "отъявленный
мошенник по имени Монпалмер" предложил испанским властям открыть "все  тайны
Англии", а также указать "многих шпионов, находившихся в Испании, равно  как
и их планы". Все эти сведения Эдмон Палмер (таково было  действительное  имя
"отъявленного мошенника") любезно взялся предоставить за 500 эскудо. В таком
деле скупиться грех, и испанские власти, хотя и со вздохом, приняли условия.
Палмер успел даже оговорить, чтобы  ему  предоставлялась  часть  доходов  от
конфискации имущества английских купцов-шпионов, которых он выдаст испанцам.
В частности, Палмер сообщил испанцам об английском агенте  Томасе  Мерченте,
проживавшем в Сан-Себастьяне уже в течение двух лет. Мерчент был  связан  со
своим кузеном Николасом Ле Бланом, торговавшим в Бильбао  и  Севилье.  Кроме
этих двух лазутчиков Палмер сообщил еще об одном - Филиппе Скэмпсе, который,
по его словам, направлялся в Лиссабон и на север Испании  с  большой  суммой
денег.
     О предательстве Палмера стало известно двум  английским  разведчикам  -
Томасу Прэдшо и Филиппу Хонимену. Но  Палмер,  прошедший  школу  Уолсингема,
предусмотрел  такую  возможность  -  ему  можно   было   оправдаться   перед
англичанами  ссылками  на  то,  что  он  состоял   на   британской   службе.
Действительно, не пренебрегая доходами,  которые  она  приносила,  Палмер  в
течение семи лет  (до  1604  г.)  посылал  свои  отчеты  в  Лондон,  получая
положенную мзду.
     Впрочем, такая игра не всегда была безопасной,  как  показывает  пример
купца Ричарда Барли, жившего с 1580 г. в Сан-Себастьяне. Он донес  испанским
властям о другом купце - Джоне Донне как об английском  шпионе.  А  когда  в
1588 г. началась война  Испании  с  Англией,  Барли  поступил  на  испанскую
службу. Новый испанский  чиновник  усердно  предлагал  завербовать  во  флот
короля Филиппа II многих  англичан-католиков.  Однако  в  Мадриде  побоялись
таким путем сыграть на руку английским агентам, зачастую маскировавшимся под
эмигрантов-католиков, и отвергли предложение Барли, так же как и ряд  других
его проектов. Опасения испанцев еще более усилились, когда  через  некоторое
время поползли слухи, что Барли - английский лазутчик. В 1593 г.  молва  как
будто подтвердилась, но испанское правительство все  же  продолжало  держать
его на службе еще два года. В 1595  г.  Барли  был  арестован  и  всю  войну
просидел в тюрьме. Только в 1603 г. его освободили, объяснив, что арест  был
ошибочным, выдали  жалованье  за  все  годы,  проведенные  в  заключении,  и
разрешили служить  во  флоте.  Разгадку  злоключений  Барли  можно  найти  в
мемуарах английского адмирала Уильяма Монсона.  Роберт  Сесил  послал  Барли
письмо, в котором  выражал  благодарность  за  его  (вымышленные  английской
разведкой) заслуги на службе королевы. Испанцы  поверили  и  запрятали,  как
отмечалось, в тюрьму одного из  своих  наиболее  деятельных  сторонников  из
английских эмигрантов.
     В 1598 г. Роберт Сесил направил в Испанию восемь резидентов: троих -  в
североиспанские порты, троих - в Лиссабон и  двоих  -  в  Севилью.  О  плане
засылки новых  агентов  испанская  разведка  узнала  в  1599  г.  от  Оуэна,
получившего это известие от своих лазутчиков в Англии.
     Все более изощренной становилась система доставки донесений. Для  связи
одному агенту в Лиссабоне были даны адреса в Руане и
     Париже, а также в Эдинбурге и  других  городах  Шотландии  и  Ирландии.
По-прежнему Сесил пытался опираться на  купцов,  которые  долгие  годы  вели
торговлю с Испанией, например на упомянутого выше  Филиппа  Хонимена,  через
которого выплачивались деньги группе английских  агентов.  Несмотря  на  ряд
провалов, шпионская сеть Сесила в Испании функционировала  до  самого  конца
войны.
     В 80-е годы папский нунций во Фландрии предостерегал  римский  престол:
"Английская королева - не знаю уж, каким образом, - проникает в любое дело".
Нунций в Мадриде писал в Рим, что Елизавета имеет агентов среди лиц, близких
к    Святейшему    престолу    (последнее,     вероятно,     соответствовало
действительности).   Успехи   английской   разведки   создали    в    Европе
преувеличенное представление о ее возможностях, и  это  тоже  способствовало
целям британской политики.  Знаменитый  государственный  деятель  и  философ
Френсис Бэкон в 90-е юды опубликовал "Трактат относительно разведки и личной
безопасности королевы". Бэкон прямо  рекомендовал  Тайному  совету  всячески
распространять  за  границей  мнение,  что  "Ее  Величество  имеет   крупную
секретную разведку", что "повсюду полно шпионов".
     С  годами  у  Елизаветы   крепла   убежденность   в   важности   услуг,
оказывавшихся  разведкой  и  контрразведкой.   Она   никогда   не   забывала
предписывать наместникам графств и городским властям перехват шпионов, казнь
некоторых из них  для  внушения  страха  остальным.  В  1593  г.  она  лично
приказала одному  из  удачливых  английских  разведчиков,  Энтони  Стандену,
который был принят  на  придворную  службу  и  получил  пожизненную  пенсию,
составить меморандум о его 28-летнем опыте  шпиона.  Более  того,  некоторые
исследователи считают, что  Елизавета  наряду  с  государственной  разведкой
завела собственную. Сделав членом Тайного совета своего последнего  фаворита
молодого графа Эссекса,  королева  устроила  ему  своеобразный  экзамен  "по
специальности". Как он сам писал в феврале 1593 г., Елизавета заставила  его
написать проект инструкций вымышленному тайному агенту во  Франции.  Надеясь
продемонстрировать  свои  государственные  таланты,  Эссекс  создал   личную
разведывательную службу, во  главе  которой  он  поставил  Энтони  Бэкона  -
родного брата Френсиса Бэкона. В 1594 г. Эссекс получил из  Кале  письмо  от
некоего Эдмунда Йорка, который просил простить  ему  самовольный  отъезд  за
границу, присягу на вер-Hocib Филиппу II и разрешить вернуться в  Англию.  К
его просьбе присоединялись еще два джентльмена  -  Ричард  Уильяме,  который
ранее служил под началом Эссекса, и Генри  Юнг.  Разрешение  было  дано,  но
сразу после возвращения все трое были арестованы. На допросе 30 июля 1594 г.
Юнг начал утверждать, что Йорк приехал в Англию с целью поднять восстание на
Севере, причем их действия взялись финансировать дядя Уильямса Ролф Шелдон и
богатый сквайр Рью. Под пыткой арестованные стали  дружно  оговаривать  друг
друга и самих себя,  признаваясь  в  различных  преступных  планах,  включая
покушение на королеву. Йорк даже сознался в намерении поджечь Лондон. Йорк и
Уильяме были отправлены на эшафот как виновные в государственной измене.
     "Заговор  Йорка  и  Уильямса"  -  один  из  целого   ряда   аналогичных
"конспирации", где в качестве доказательства преступления принимались слухи,
ходившие среди английских эмигрантов во Фландрии,  и  сделанные  под  пыткой
признания. В 1598 г.  был  раскрыт  так  называемый  "заговор  Сквайра".  По
официальной версии, Эдвард Сквайр был  послан  в  Англию  иезуитом  Ричардом
Уолполом,  профессором  колледжа  в  Вальядолиде,  с   поручением   отравить
Елизавету. Для этого Сквайр должен был  натереть  липким  ртутным  раствором
переднюю луку седла. Предполагалось, что ядовитая смесь незаметно попадет  и
останется на руке королевы и смертельный яд будет  принят  вместе  с  пищей.
Иезуиты обвиняли английское правительство в фабрикации этого заговора.
     Во второй половине 90-х годов агентам Энтони  Бэкона  удалось  добиться
известных успехов в добывании подробной информации об  испанских  портах,  в
которых велась  подготовка  новой  армады.  Напротив,  испанские  власти  не
получали аналогичных сведений, по крайней  мере  для  них  оказалось  полной
неожиданностью появление в июне 1596 г. перед Кадисом, крупнейшей  океанской
гаванью Испании, английской эскадры во главе с  Эссексом.  Слабо  защищенный
Кадис был взят приступом, испанцы должны были сжечь 36 торговых  кораблей  с
ценными товарами, чтобы они не попали в  руки  неприятеля.  От  еще  больших
потерь испанцев спас только счастливый случай. На  обратном  пути  англичане
обнаружили,  что  гавань   Лиссабона   (тогда,   как   и   вся   Португалия,
присоединенного  к  Испании)  пуста  -  там  не  было  и   следа   груженных
драгоценностями судов, которые ожидались из Америки.  Пришлось,  отказавшись
от этой желанной добычи, направиться к берегам  Англии.  А  через  неделю  в
Лиссабон прибыли корабли с золотом, серебром и драгоценностями на  громадную
сумму - 20 млн. дукатов. Успех ускользнул от англичан потому,  что  там  они
действовали вслепую.
     Несмотря на достижения своей разведки, Эссекс в соперничестве с Сесилом
потерпел поражение. Случилось так, что  он  рассорился  с  королевой  и  был
послан в Ирландию подавлять вспыхнувшее восстание. Успеха Эссекс не  добился
и, вернувшись без разрешения Елизаветы в Лондон, оказался  в  полной  опале.
Вокруг него сгруппировались люди различного толка - от недовольных католиков
до  тех,  кто  считал  Сесила   способным   предать   дело   протестантизма,
провозгласив  испанскую  инфанту  наследницей  английского  престола.  Среди
сторонников  Эссекса  было   немало   ^молодых   искателей   приключений   и
честолюбцев, считавших, что  они  делают  верный  ход  в  постоянной  борьбе
придворных  группировок  за  влияние,  власть  и  богатство.  Многие  твердо
рассчитывали, что старая королева, столь часто  прощавшая  в  прошлом  самые
наглые  выходки  своего  любимца,  в  решающий  момент  предпочтет  молодого
красавца графа с его репутацией героя и полководца тщедушному,  горбатому  и
достаточно непопулярному министру Роберту Сесилу.  Другой  вопрос,  что  эти
люди недооценивали его хитрости и вероломства.  В  феврале  1601  г.  Эссекс
сделал попытку поднять восстание в Лондоне, не встретившую никакой поддержки
среди  жителей  столицы.  Бывший  фаворит  был  арестован,  предан  суду  по
обвинению в  государственной  измене  и  казнен  вместе  с  несколькими  его
сообщниками. Роберт Сесил победил.
     В том же 1601 г. посланцы шотландского короля Якова, имевшего шансы  на
наследование английского престола, но не очень верившего в успех, явились  в
Лондон и узнали  радостную  весть:  всесильный  Роберт  Сесил,  правая  рука
Елизаветы, встал на сторону их повелителя. На тайном свидании в доме  Сесила
на Стренде был согласован код для  переписки  между  шотландским  королем  и
елизаветинским министром. Яков обозначался цифрой 30, Елизавета - 24,  Сесил
- 10, все остальные видные лица также получили  свои  номера.  Лукавый  "10"
быстро сумел опутать Якова, фактически подсказывая ему  программу  действий.
Сесил ратовал за своего кандидата  неспроста  -  таким  путем  он  стремился
обеспечить себе милости будущего короля Англии и  устранить  с  пути  других
возможных  претендентов  (особенно  испанскую  принцессу  Изабеллу,  которой
Филипп II передал свои "права" на английский трон). Однако в глазах  старой,
цеплявшейся за власть Елизаветы тайные переговоры  за  ее  спиной  с  Яковом
ничем не отличались от государственной измены. Немало людей пошло  на  плаху
за куда меньшие преступления.  Роберт  Сесил  очень  хорошо  усвоил  истину,
которую английский поэт Д. Харрингтон сформулировал в остроумном двустишии:

     Измена никогда не кончится удачей,
     В противном случае ее зовут иначе.

     Дабы никто не посмел назвать ее своим именем, и вел Сесил  переписку  с
Яковом в глубокой тайне. Секретная служба Елизаветы здесь действовала против
самой королевы.
     Однажды,  когда  государственный  секретарь  Роберт  Сесил  сопровождал
королеву в поездке, внимание Елизаветы привлек  звук  почтового  рожка.  Она
приказала  остановить  гонца  и  передать  Сесилу  пакеты,   присланные   из
Эдинбурга.  Бледный  Сесил  взял  бумаги,  не  зная,  на  что  решиться.  Не
распечатать пакеты  -  значит,  заведомо  навлечь  подозрение  Елизаветы,  а
открыть - кто  знает,  что  содержит  присланная  корреспонденция.  Министра
выручила находчивость. Он взял ножик у одного из придворных, вскрыл конверт,
понюхал его и объявил, что  письмо  следует  подержать  на  свежем  воздухе,
прежде чем зачитывать в  присутствии  Ее  Величества,  так  как  оно  издает
скверный запах.  Сесил  знал  отвращение  королевы  к  плохим  духам  -  оно
оказалось сильнее подозрительности. Он смог без посторонних глаз просмотреть
корреспонденцию, прежде чем ознакомить с ней Елизавету.
     Тайная связь главы английской секретной службы с  иностранным  монархом
продолжалась вплоть до  весны  1603  г.,  когда  гонец  на  взмыленном  коне
прискакал в Эдинбург и сообщил долгожданную весть о смерти старой  королевы.
Яков VI шотландский становился отныне английским королем Яковом I.

     Почерк Роберта Сесила

     После заключения мира с Испанией в июле 1604 г. Роберт Сесил столкнулся
в числе других  с  одной  очень  неприятной  проблемой.  Культивируя  внешне
добрососедские отношения с недавним  врагом,  нельзя  было  открыто  держать
сторону  своих  союзников,  продолжавших  войну.  Невозможно  было   поэтому
по-прежнему разрешать голландцам  набирать  в  Англии  добровольцев  в  свои
войска, сражавшиеся против испанцев, и отказывать в этом праве правительству
эрцгерцога Альберта,  назначенного  Мадридом  правителем  Южных  Нидерландов
(представителя австрийской ветви Габсбургов, женатого на испанской инфанте).
Можно было, конечно, вообще запретить эту вербовку на иностранную службу, но
такая мера нанесла бы  ущерб  военным  усилиям  Голландии,  что  было  не  в
интересах английской политики и  ухудшило  бы  отношения  Лондона  с  обеими
враждующими сторонами.
     Сесил, судя по имеющимся - как  обычно,  неполным  и  противоречивым  -
данным, предпочел действовать иным, более изощренным способом.  Он  разрешил
испанцам вербовку английских католиков,  считая,  что  таким  образом  можно
лучше всего выявить и круг недовольных и отправить наиболее  горячие  головы
среди них за пределы Англии. Вместе с тем это выглядело как серьезная услуга
испанцам, за которую можно было потребовать  известную  компенсацию  (в  том
числе  и  в  виде  щедрых  пенсий  для   Сесила   и   еще   нескольких   его
друзей-министров  и  придворных).  Что  же  касается   голландцев,   то   их
недовольство  можно  было  успокоить   доверительными   разъяснениями,   что
навербованные  в  Англии  солдаты  никак  не  будут  способствовать  успехам
испанской армии. И для этого должен быть использован арсенал тайной войны.
     ...Сэр  Томас  Эрандел  принадлежал  к  одному  из  наиболее  известных
дворянских родов в Англии,  далеко  превосходившему  по  знатности  выскочек
тюдоровского  времени.  Однако  Эранделы  остались   католиками   в   период
Реформации, некоторым из них это стоило имений или даже головы.
     В молодости, в 1580 г., Томас Эрандел отправился с разрешения Елизаветы
в заграничное путешествие  и  отличился,  сражаясь  добровольцем  в  войсках
императора Рудольфа II против турок в Венгрии. При штурме одной из крепостей
он захватил неприятельское знамя, и в декабре 1595 г. Рудольф II возвел  его
в сан графа "Священной Римской империи германской  нации".  Однако  на  пути
домой Эрандела стали преследовать неудачи. Во  время  кораблекрушения  около
английского побережья он потерял  золото  и  брильянты,  с  помощью  которых
рассчитывал умилостивить Елизавету.  А  уцелевший  императорский  патент  не
помешал отправить Эрандела в Тауэр. Правда, вскоре его освободили, но доступ
ему как католику к влиятельным постам и почестям был наглухо закрыт.
     Фортуна снова улыбнулась опальному воину только  через  добрый  десяток
лет. 4 мая 1605 г. Томас Эрандел был возведен  в  звание  барона.  Любопытно
отметить, что тем же днем датирован королевский патент, по  которому  Роберт
Сесил, тогда носивший титул барона Эссендена, стал графом Солсбери. Вряд  ли
можно сомневаться, что милость, оказанная Эранделу, была связана с  какой-то
его предварительной договоренностью с главным министром.
     Правительство  Якова  I  ясно  дало  понять  испанскому   послу   графу
Виламедиана, что разрешение на  набор  в  Англии  и  Шотландии  добровольцев
обусловливается согласованием с Лондоном назначения командиров комплектуемых
отрядов. Испанцы пошли на это, но возникли проблемы. Ведь  кандидатуры,  как
правило, не могли  одновременно  устраивать  и  испанцев,  и  Сесила.  Лица,
предложенные  испанской  стороной  (сэр  Эдвард  Стенли  -  для  английского
контингента, граф Юм - для шотландцев), никак не  подходили  для  Сесила.  С
точки зрения Сесила, нужно было подсунуть испанцам внешне приемлемое для них
лицо, которое, однако, на деле являлось бы исполнителем  повелений  главного
министра. На эту роль и был ангажирован Томас Эрандел.
     Однако, чтобы он мог ее сыграть  с  успехом,  надо  было  прежде  всего
рассеять естественные подозрения испанских  властей,  которые  с  недоверием
относились даже к рядовым добровольцам, если только их  лояльность  не  была
удостоверена такими экспертами, как иезуит Болдуин  и  наш  старый  знакомец
Оуэн. Кандидатура, угодная Сесилу, должна была  быть  преподнесена  испанцам
как их собственный выбор.  Поэтому  Сесил  официально  уведомил  английского
посла в Брюсселе сэра Томаса Эдмондса и через него испанцев, что  английское
правительство, поскольку ни  одно  знатное  лицо  не  командует  английскими
волонтерами в Голландии, не может допустить, чтобы добровольцев во  Фландрии
возглавил столь знатный шотландский вельможа, как граф  Юм.  Или  тем  более
лорд Эрандел, кандидатура которого  также  начала  обсуждаться,  -  недавнее
присвоение баронского титула могло бы тогда рассматриваться как поощрение  к
поступлению на испанскую службу.
     В самом начале сентября 1605 г. на борт  английского  военного  корабля
"Эдвенчур" под командой капитана  Мэтью  Бредгейта  был  доставлен  какой-то
бородатый, одетый в  лохмотья  человек,  которого  сразу  увели  в  пушечное
помещение, чтобы скрыть от любопытных взглядов. Это был Эрандел, прицепивший
фальшивую бороду и переодевшийся бродягой. Вряд ли об этом был  поставлен  в
известность  даже  непосредственный  начальник  Бредгейта  адмирал   Монсон,
который  на  своем  флагманском  корабле  "Вэнгард"  отвозил   во   Фландрию
испанского посла графа Виламедиана.  Возможно,  маскарад  предназначался  не
только для  испанцев,  но  и  для  голландских  капитанов,  корабли  которых
господствовали в проливах и которые (в отличие, быть может, от правительства
в Гааге) никак не могли быть в курсе маневров Роберта Сесила. Голландцы были
готовы пропустить по  просьбе  Якова  I  испанского  посла,  пользовавшегося
дипломатическим иммунитетом, но никак не барона Эрандела.
     По прибытии в Гравелин адмирал Монсон и граф Виламедиана были встречены
Эранделом, не делавшим более секрета из своей  поездки,  хотя  утверждавшим,
что он добрался во Фландрию через Кале. Однако  разгневанный  Монсон  вскоре
выяснил, что Эрандел прибыл  на  корабле  капитана  Бредгейта,  несмотря  на
категорический  приказ  адмирала  не  брать  никого  постороннего  на  борт.
Бредгейт был явно повинен в тяжком нарушении воинской дисциплины,  грозившем
тюрьмой. Было, конечно, неясно, что  побудило  опытного  капитана  совершить
столь опасный проступок. Как бы предупреждая эти неудобные вопросы, Сесил 12
сентября информировал Эдмондса, что Эрандел "подкупил Бредгейта и отправился
во Фландрию вопреки явно выраженной воле монарха и даже без  уведомления  об
этом испанского посла, который сам заявил об этом при встрече  с  бароном  в
Гравелине".  Последовал,  конечно,  протест  со   стороны   дипломатического
представителя голландских Генеральных штатов в Лондоне Ноэля Карона, но  это
нисколько не портило игру Сесила, скорее наоборот. В  конечном  счете  Сесил
дал себя уговорить и в качестве дружеского жеста по отношению  к  эрцгерцогу
объявил, что английское правительство готово временно согласиться на  службу
Эрандела в должности полковника.
     Эрандел был с почетом  принят  в  Брюсселе.  Барона  сразу  же  посетил
папский  нунций,  но  англичанин  явно   более   интересовался   немедленным
установлением связей с  британским  послом  Эдмондсом.  Это  было  сразу  же
замечено  нунцием,  который  попытался  использовать  мнимого  беглеца   как
посредника в тайных переговорах с послом Якова I. Вдобавок Эранделу даже  не
было нужды особо скрывать от испанцев свои контакты с  Эдмондсом.  Ведь  без
молчаливого согласия Лондона испанский наместник не мог  назначить  Эрандела
командиром британского полка, не ставя под угрозу  вербовку  добровольцев  в
Англии. Эрандел формально заявлял, что неправильно понял предоставленную ему
в Англии свободу действий и поэтому не спросил разрешения Якова  на  поездку
во Фландрию. Но самое любопытное: новым  волонтерам  из  Англии  еще  только
предстояло прибыть, а Эрандел должен был  вступить  в  командование  частью,
состоявшей из эмигрантов-католиков, бежавших во Фландрию еще  до  заключения
мира и явно для борьбы против собственного правительства.
     Впрочем, пыл у многих из эмигрантов к этому времени основательно  угас.
Об этом британскому послу доносили его шпионы, служившие в полку. Так, некий
капитан Юз сообщал, что среди солдат царит недовольство, часть из  них  даже
за это уволена. Объектом вражды стали в особенности майор  Томас  Стаддер  -
явный ставленник иезуитов, метивший на пост командира, и его сторонники. Они
враждебно  встретили  перспективу   назначения   Эрандела   новым   полковым
начальником. Полк в это время сократился вдвое и насчитывал всего около 1000
солдат. Командование раздиралось враждой между партиями Стаддера и Эрандела,
детально информировавшего об этом Эдмондса или - под видом покаянных писем -
самого Сесила. В них вместе с тем Эрандел открыто подчеркнул, что  все  ныне
им делаемое осуществляется с разрешения  Якова,  а  также  просил  в  случае
получения приказа о возвращении  в  Англию  переправить  его  на  британском
военном корабле, так как голландцы жаждут крови командира английского полка.
В Лондоне же официально делали вид, что  по-прежнему  раздражены  действиями
Эрандела, хотя и несколько смягчены выказанным им послушанием.
     Английский полк принимал участие в осаде испанцами голландского  города
Вохтендонка,  который  должен  был  капитулировать.  Этот  успех   заставил,
кажется, Сесила и Эдмондса усомниться в  верности  Эрандела.  Однако  весной
1606 г., видимо, не без его усилий полк был доведен до плачевного состояния.
В  конечном  счете  в  мае   испанским   властям   пришлось   расформировать
разложившийся полк, передав часть солдат в  другие  соединения.  Эдмондс  28
июня  1606  г.  сообщил  Сесилу,  что  Эрандел  твердо   действовал   против
злонамеренных лиц. Голландцы, не понявшие или не  желавшие  понять  тонкости
"игры", в  которой  участвовал  Эрандел,  перехватили  на  море  его  письма
различным лицам в Англии и после этого сочли барона  своим  злейшим  врагом.
Эрандел, возможно, опасаясь убийства из-за угла, подстроенного  голландцами,
счел поэтому необходимым объясниться. В написанном в марте или начале апреля
1606 г. по-французски и подписанном им письме  Эрандел  заверял  Генеральные
штаты: "Мое намерение и главное стремление - служить вашему государству и не
давать никакого повода к недовольству. Вместе с вашими  соседями  и  лучшими
друзьями я хочу в пределах разумного подчиняться вашим желаниям". Летом 1606
г., выполнив свою задачу, Эрандел отбыл из Фландрии на родину.

     Подвалы Винегр-хауза

     День 5  ноября  и  поныне  проходит  очень  беспокойно  для  английских
пожарных. Им приходится то и дело спешить на помощь слишком рьяным любителям
фейерверков, чтобы спасти от огня соседние здания. Более  трех  с  половиной
веков ежегодно в "день Гая Фокса" повсеместно сжигают его чучело в память  о
спасении короля и парламента от опасного покушения. А  между  тем  Гай  Фокс
вовсе не был ни  вдохновителем,  ни  руководителем  знаменитого  "порохового
заговора".
     ...В начале XVII в. в Энфилд-Чезе,  расположенном  на  границе  графств
Эссекс и Хертфорд, стоял одинокий дом. Энфилд-Чез был в те  времена  далекой
окраиной Лондона, а вернее - пригородным селением. 14 миль отделяли  его  от
центра столицы - немалое расстояние, хотя город широко раскинулся в  стороны
за счет садов, парков, рощ и полян, окружавших дома.
     Одиноко стоявший дом в  Энфилд-Чезе  мало  чем  выделялся  среди  сотен
похожих на  него  строений.  Быть  может,  только  хозяева  проявили  особую
склонность к уюту, который создается уединением от городской суеты. Поэтому,
вероятно, и был огражден со всех сторон этот дом  большим  садом,  а  густая
листва деревьев вместе с высоким забором прочно заслоняла его от  нескромных
взоров.
     По обычаю, сохранившемуся в Англии вплоть до наших  дней,  многие  дома
имеют собственные имена, подобно тому как дают названия улицам или кораблям.
Здание в Энфилд-Чезе именовалось Уайт-Уэбс.  Оно  лишь  внешне  походило  на
соседние постройки. В  этом  приземистом,  наполовину  каменном,  наполовину
деревянном  здании  было  много  укромных  углов,  многочисленных  входов  и
выходов, скрытых дверей в стенах,  раздвигавшихся  полов,  потайных  комнат,
подвалов, от которых вели  подземные  пути  к  протекавшей  рядом  небольшой
речке...
     Впрочем,  немногие  соседи  и  еще  более  редкие  прохожие   вряд   ли
задумывались над странностями планировки Уайт-Уэбса. Немало тайников было  в
лондонских зданиях, воздвигнутых в бурные годы  войны  Алой  и  Белой  розы,
когда власть много раз переходила из рук в руки,  или  в  не  менее  опасное
время (которое было если не  на  памяти  многих  еще  здравствовавших  тогда
людей, то, во всяком случае, при жизни их отцов),  когда  по  несколько  раз
менялась официальная  религия  Англии  и  при  каждой  перемене  виселицы  и
отрубленные головы еретиков  составляли  постоянное  "украшение"  лондонских
мостов и Тауэр-хилла. Словом, своя голова никому не бывает лишней, а  лишний
потайной ход не раз помогал ей оставаться на плечах.
     У Уайт-Уэбса была достаточно солидная репутация, чтобы он не  привлекал
внимания шпионов Роберта Сесила. Как и весь Энфилд-Чез, дом  лет  за  30  до
времени, о котором идет речь в нашем рассказе, принадлежал короне. Елизавета
подарила его Роберту Гевику, придворному медику, а тот через некоторое время
сдал здание внаем Роланду  Уотсону,  королевскому  клерку.  Вскоре  появился
новый претендент на аренду дома. Незадолго до раскрытия в 1601 г.  "заговора
Эссекса",  когда  этот  всемогущий  вельможа  стремился  завязать  связи   с
католическими эмигрантами и недовольными католиками-дворянами  в  Англии,  к
Роберту Гевику явился посетитель. Это был довольно  полный  человек  средних
лет;  по  костюму  его  можно  было  принять  за  зажиточного   деревенского
арендатора. Посетитель с готовностью сообщил, что его зовут  Миз  и  что  он
родом из графства Беркшир. У него есть сестра по  фамилии  Перкинс,  женщина
довольно состоятельная. Ей хотелось бы снять дом в спокойном месте, где  она
имела бы возможность жить вдали от городского шума  и  где  ее  могли  легко
навещать друзья из Лондона.  Вероятно,  условия,  предложенные  Мизом,  были
достаточно выгодными, так как королевский медик без колебаний сдал Уайт-Уэбс
новой арендаторше. Она, правда, не спешила  перебраться  в  снятое  для  нее
здание. Вначале, видимо, было  нужно  переоборудовать  дом,  учитывая  вкусы
хозяйки. Этим и занялся ее дворецкий  Роберт  Скинер.  Закончив  работы,  он
отправился в Лондон, оставив в доме только что нанятого им слугу по  фамилии
Джонсон.
     Судя по всему, миссис Перкинс была не просто  религиозной  женщиной,  а
исключительно усердной богомолкой. Одна из комнат в ее доме была  превращена
в часовню, да и в остальных повсюду можно было заметить  книги  религиозного
содержания и все необходимое для  отправления  католической  службы.  Миссис
Перкинс была католичкой, как, впрочем, и  еще  значительная  часть  англичан
того времени. Ничего удивительного не было и в  том,  что  все  ее  довольно
многочисленные  слуги,  включая  Скинера  и  его   жену,   также   оказались
католиками. Было естественно  стремиться  окружить  себя  единоверцами,  тем
более  что  отношение  протестантов  к  людям,  сохранявшим   приверженность
католицизму, было далеким от терпимости.
     Миссис Перкинс оказалась молодой женщиной, любившей  собирать  в  своем
доме друзей и знакомых. Некоторые из них гостили у нее подолгу, другие часто
приезжали и уезжали. Иногда происходил настоящий съезд гостей, которые  жили
по два-три дня. О  том,  что  общество  отнюдь  не  занималось  коллективным
постом, свидетельствовало внушительное  количество  дичи  и  красного  вина,
которое каждый раз перед таким приездом  завозилось  в  Уайт-Уэбс.  Пожалуй,
Перкинс вела себя слишком вольно для незамужней  женщины.  Впрочем,  имелись
основания и думать, не была ли она замужем. В  числе  ее  гостей  был  некий
мистер Перкинс, который часто приезжал в Уайт-Уэбс как в собственный  дом  и
оставался там порой на долгое время. К тому же вскоре в доме поселилась  еще
сестра госпожи Перкинс и, следовательно,  мистера  Миза,  назвавшаяся  женой
лондонского купца Томаса Дженгинса. Ее муж - низкий, плотный человек с рыжей
бородой - изредка навещал свою жену. Несколько неожиданным для слуг было то,
что  мистер  Миз,  вернувшийся  после   очередного,   довольно   длительного
отсутствия, приказал теперь именовать себя мистером Фармером, а в  разговоре
один из гостей неосторожно назвал его отцом Валеем. Слуга Джеймс  Джонсон  -
тот самый, которого нанял Скинер, - с изумлением узнал, что брат  хозяйки  -
католический священник, да и сама она, как  выяснилось  вскоре,  никакая  не
миссис Перкинс, а дочь католика лорда Уильяма Уокса, а "миссис  Дженгинс"  -
его вторая дочь Елена, бывшая замужем за  рыжебородым  Варфоломеем  Бруксби.
Этот богатый сквайр уплачивал из своего кармана большую часть арендной платы
за Уайт-Уэбс, следуемой королевскому медику.
     Однако никто, кроме немногих посвященных в тайну, не мог  предполагать,
что   Уайт-Уэбс   стал   центром    очередного    международного    заговора
контрреформации против ее противников, удар по которым  она  снова  пыталась
нанести на английской земле.
     Благообразный мистер Миз (он же Фармер) был не кто иной, как сам  глава
английской провинции ордена иезуитов Гарнет. Иезуитами были и его слуга Джон
- опытный заговорщик Ник Оуэн, и слуга "мистера Перкинса" священник Олдкорн.
Гостили в доме также иезуиты,  приезжавшие  туда  под  различными  личинами:
Фишер, принимавший фамилии Перси и  Ферфакс,  Джерард,  называвший  себя  то
Стандишем, то Бруком, и, наконец, Гринвей, известный под именами Гринвелла и
Тесмонда.
     Заезжали в Уайт-Уэбс и  другие  лица,  не  носившие  сутану.  Это  были
большей  частью  католики  -  участники  восстания,  впавшие   в   немилость
елизаветинского фаворита Эссекса. Они советовались с иезуитами о  дальнейших
планах действий. Подобные посетители вообще не называли своих имен -  просто
опытный дворецкий Скинер сразу провожал их к  действительному  хозяину  дома
мистеру Мизу.
     Почему же это  заговорщическое  гнездо  приобрело  впоследствии  кличку
гарема, или сераля? Конечно, пребывание в уединенном  доме  отца  Гарнета  с
двумя своими "духовными дочерьми" наводило потом на многие фривольные мысли.
Их было особенно трудно избежать, так как Елена Бруксби даже родила сына,  а
Гарнет должен был сознаться, что сам крестил ребенка. Малыш родился лысым, и
верховный судья Кок позднее бесцеремонно спрашивал, не было  ли  у  мальчика
тонзуры - выбритой макушки, свойственной католическим патерам.
     Именно в Уайт-Уэбсе,  вернее  -  среди  частых  гостей  этого  дома,  и
зародился "пороховой заговор". Его организаторами являлись несколько молодых
католических дворян, раздраженных  отказом  Якова  I  отменить  репрессивные
законы против католиков.  Душой  заговора  стал  энергичный  Роберт  Кетсби,
участник мятежа Эссекса. Этот бывший кутила и прожигатель  жизни  неожиданно
(что было нередко в  ту  эпоху)  превратился  в  фанатика,  считавшего  даже
иезуитов недостаточно ревностными  слугами  господними.  Впрочем,  с  главой
английской  провинции  иезуитского  ордена  отцом  Гарнетом  у  заговорщиков
установились тесные связи. Один из участников заговора, Томас Винтер,  вошел
в  контакт  с  правительством  Испаиии  и  властями  испанских   Нидерландов
(Фландрии). Видный заговорщик, значительно более старший, чем его друзья,  -
ему  минуло  45  лет,  -   Томас   Перси   был   двоюродным   братом   графа
Нортумберлендского  и  вращался  в  придворной  среде.  Перси  мог  узнавать
новости,  которые  имели  первостепенное  значение  для  его  сообщников.  И
наконец, в заговоре участвовал Гай Фокс,  который  был,  по  существу,  лишь
простым исполнителем  чужих  планов.  Этот  английский  католик,  много  лет
проведший на  испанской  службе,  для  которого  преданность  вере  заменила
верность родине, был характерной фигурой для той эпохи.
     Большинство  своих  тайн  заговорщики  унесли  с  собой  в  могилу.  Не
известно, кто первым предложил план, который решили осуществить Кетсби и его
друзья, - взорвать здание Вестминстера, когда король будет открывать  сессию
парламента. Возможно, что идея была  навеяна  памятью  о  взрыве  дома  Кирк
о'Филда в шотландской столице, во время которого погиб Дарнлей - отец  Якова
I. Впрочем, этот случай не был  единственным  -  делались  попытки  взорвать
государственные здания в Гааге, в Антверпене. Подобный же  проект  собирался
осуществить Майкл Муди в царствование Елизаветы.
     Заговорщики пытались извлечь уроки из прошлого. Они  вскоре  убедились,
что им нельзя рассчитывать на поддержку Испании, которая теперь явно  делала
ставку на примирение с Яковом. К тому же  над  католической  партией  долгие
годы тяготело подозрение, что она готова отдать английский  престол  Филиппу
II или испанской  инфанте.  Теперь  представлялась  возможность  сыграть  на
непопулярности короля-шотландца и привезенных им с  собой  фаворитов.  После
гибели  Якова  и  наследника  престола  заговорщики  предполагали  захватить
кого-либо  из  младших  детей  короля   и,   подняв   восстание   католиков,
провозгласить регентство. В апреле 1604 г. пятеро заговорщиков, собравшись в
доме Кетсби на Стренде, поклялись хранить тайну, не выдавать товарищей и  не
отступаться  от  своего  намерения.  После  этого  в  соседней  комнате  они
прослушали  мессу,  которую  отслужил  иезуит   отец   Джерард,   специально
приехавший для этого из Уайт-Уэбса. Патер утверждал впоследствии, что ничего
не знал о том, что происходило за несколько минут до начала мессы.  Подобную
же позицию заняли сам отец Гарнет и все его коллеги. Позднее Гарнет  уверял,
что не мог ничего поделать, так как был связан  тайной  исповеди,  во  время
которой ему только и стало известно о планах Кетсби и его друзей.  Приступив
к исполнению этих планов, Томас Перси  снял  в  аренду  Винегр-хауз  -  дом,
примыкавший к той части Вестминстера, где размещалась палата  лордов  и  где
должно было состояться открытие  парламентской  сессии.  Заговорщики  начали
рыть подкоп. Они предполагали, что попадут  из  Винегр-хауза  в  необитаемый
подвал Вестминстера. Оказалось, что  подвал  сдали  под  торговый  склад.  С
немалыми хлопотами Перси удалось договориться,  чтобы  ему  уступили  аренду
этого помещения.  Затем  в  подвал  были  перенесены  доставленные  ранее  в
Винегр-хауз мешки с порохом. Сверху сделали настил из угля, камней и  битого
стекла. Все было готово, но правительство неожиданно перенесло дату открытия
парламентской сессии с 7 февраля на 3 октября 1605 г. В июле было объявлено,
что сессия откроется еще позже - 5 ноября.
     Заговорщики использовали это время для подготовки других своих действий
- восстания в средних  графствах  и  переброски  из  Фландрии  эмигрантского
полка, состоявшего из английских католиков. Кетсби и  Перси  получали  право
принимать в число заговорщиков  новых  людей.  Это  было  необходимо  и  для
пополнения финансовых ресурсов,  так  как  приготовления  потребовали  много
средств. Одним из последних уже  14  октября  примкнул  к  заговору  Френсис
Трешам, кузен Кетсби и Томаса Винтера.
     Через две недели после этого, 26 октября, когда до открытия  парламента
оставалось 10 дней, лорд Монтигл неожиданно отправился ужинать в свой  замок
Хокстон (полученный как приданое его женой  Элизабет  Трешам).  Монтигл  был
участником мятежа Эссекса против Елизаветы в 1601 г., его заставили уплатить
за это разорительный штраф в 5 тыс. ф. ст. Но через некоторое время он тайно
сообщил правительству о намерении принять англиканство, после чего ему  были
возвращены имения и  он  стал  членом  палаты  лордов.  Монтигл  пользовался
доверием Роберта Сесила, о чем, конечно, Кетсби  и  его  единомышленники  не
имели понятия. Это стало известным лишь через три с  половиной  века,  после
опубликования семейного архива Сесилей.
     Во  время  ужина  в  Хокстоне,  на  котором   присутствовал   один   из
заговорщиков, Томас Уорд, паж принес хозяину  замка  только  что  полученное
письмо. Тот сломал печать и передал Уорду  бумагу  с  просьбой  прочесть  ее
вслух.
     В  этом  знаменитом  письме,  составленном  очень   туманно,   Монтиглу
советовали,  если  ему  дорога  жизнь,  не   присутствовать   на   заседании
парламента, так  как  бог  и  люди  решили  покарать  нечестивого  "страшным
ударом". Двусмысленное, но полное тревожных намеков  письмо  было  прочитано
Уордом в присутствии пажей и слуг.  Монтигл  немедля  встал  из-за  стола  и
приказал седлать лошадей. В 10 часов  вечера  после  бешеной  скачки  он  на
взмыленном  скакуне  подлетел  к  правительственному  зданию  -   Уайтхоллу.
Несмотря на поздний час, в нем находились сам Сесил и четыре  лорда-католика
- Нотингем, Нортгемптон, Вустер и Сеффолк, которые  были  введены  в  состав
королевского Тайного совета. Лорды пришли на ужин к Сесилу, но, несмотря  на
довольно поздний час, еще не сели за стол. Поспешно вошедший в  зал  Монтигл
передал Сесилу  полученное  загадочное  послание.  Присутствующие  прочитали
письмо и приняли решение сохранить все дело  в  глубокой  тайне,  ничего  не
предпринимая до возвращения короля, который охотился  в  Ройстоне  и  вскоре
ожидался в столице. Монтигл не скрыл этого решения  от  Уорда,  который  был
знаком с письмом. Уорд немедленно сообщил о случившемся Кетсби,  но  упрямый
сквайр не считал еще дело проигранным. Фокс, спешно направленный  в  подвал,
вернулся в Уайт-Уэбс, где его ждали руководители  заговорщиков,  и  сообщил,
что мина остается нетронутой.
     1 ноября Кетсби встретился с Трешамом,  которого  подозревали,  что  он
написал Монтиглу. Кетсби решил заколоть  кинжалом  предателя,  но  Трешам  с
негодованием отверг обвинение. Он уговаривал Кетсби  отказаться  от  попытки
осуществить   план   заговорщиков,   тайна   которых,   вероятно,   известна
правительству.  Кетсби  не  соглашался  бежать  и  потребовал   от   Трешама
дополнительных средств. Трешам дал сначала 100, потом через день еще  90  ф.
ст. - все, что он мог собрать за такой короткий срок.
     3  ноября  Уорд  через  Винтера  сообщил  своим  друзьям,  что  король,
вернувшийся в Лондон, прочел письмо к Монтиглу и приказал  лордам  -  членам
Тайного совета хранить все в строгой  тайне.  Был  отдан  приказ  немедля  и
незаметно обыскать подвалы под зданием палаты лордов. Выполняя этот  приказ,
лорд-камергер Сеффолк и Монтигл спустились в подвал,  где  встретили  Фокса.
Сеффолк спросил Фокса, кто он такой.  Тот  ответил,  что  он  слуга  мистера
Перси, арендовавшего этот подвал. Лорд-камергер пошутил  по  поводу  больших
запасов угля к предстоящим рождественским праздникам  и  удалился  вместе  с
сопровождавшими его лицами. Заговорщики, которым Фокс  сообщил  о  посещении
Сеффолка,  вздохнули  с  облегчением  -  видимо,  Яков  и  Сесил  ничего  не
заподозрили.
     Приближался решающий час. Фокс отправился в подвал, подготовил  фитиль,
который вел к мешкам с порохом, и поднялся наружу... Не успел он выйти,  как
к нему кинулись поджидавшие его в засаде люди  во  главе  с  мировым  судьей
Ниветом, посланным для нового осмотра подвала. Минуты было достаточно, чтобы
пленник, которому связали руки, понял, что все пропало.  На  вопрос  Нивета,
что он здесь делает, Фокс не счел нужным скрывать. "Если бы вы меня схватили
внутри, - ответил он, - я взорвал бы вас, себя и все здание". По  приказанию
Нивета подвал был  подвергнут  тщательному  обыску.  Бочки  с  порохом  были
открыты и обезврежены.
     Заговорщики начали спешно покидать столицу еще до того, как  узнали  об
аресте  Фокса.  Это  делалось  в   соответствии   с   их   планом,   который
предусматривал  одновременное   начало   восстания   в   ряде   графств   на
северо-востоке Англии. Однако известие о неудаче  заговора  лишило  мужества
католических помещиков, возглавляемых Э. Дигби, которые ранее дали  обещание
участвовать в вооруженном выступлении. Кетсби и его друзья решили  бежать  в
горы  Уэлса  и  поднять  там  восстание   среди   довольно   многочисленного
католического населения.
     В доме одного из заговорщиков, Литлтона, в графстве Стаффордшир сделали
короткий привал, Кетсби  и  несколько  его  спутников  попытались  просушить
порох, который они подмочили, переплывая  реку.  При  этом  искра  упала  на
блюдо, на котором лежал порох. Кетсби  и  другие  стоявшие  поблизости  были
отброшены в сторону с обожженными черными лицами. Мешок пороха силой  взрыва
был выброшен через пробоину  в  крыше.  Большинство  оставшихся  невредимыми
заговорщиков бежали,  остальные  вскоре  были  окружены  отрядом,  собранным
шерифом графства. Кетсби и Перси были убиты в перестрелке вместе  с  другими
заговорщиками. Раненный в руку Томас Винтер и  еще  несколько  человек  были
взяты в плен. В течение последующих недель были  схвачены  в  разных  местах
другие участники "порохового заговора".
     ...В средней Англии на высоком холме,  с  которого  просматривались  на
много миль окрестные места, стоял  замок  Хиндлип-хауз.  Он  был  создан  со
специальной целью служить убежищем для отца Гарнета и его христова воинства.
     Весь замок представлял сплошную загадку. Каждая комната  имела  скрытые
ниши, стены были полны тайников,  потолки  маскировали  невидимые  чердачные
помещения. Даже печи были если не с двойным дном, то с двойным выходом: один
- для  дыма,  другой  -  для  иезуитов,  когда  им  почему-либо  требовалось
исчезнуть, не оставляя следов. Камин в спальне хозяйки  был  соединен  узкой
трубой с одной из ниш, куда таким образом можно было, не вызывая подозрений,
доставлять пищу и вино, которое обитатели тайников явно  предпочитали  воде.
Иезуитский архитектор работал не по шаблону: каждый тайник имел свой секрет,
и раскрытие одного из  них  мало  облегчало  поиски  других.  Тем  не  менее
спрятать концы в воду не удалось. Из Лондона  было  предписано  судье  Генри
Бромли произвести тщательный обыск в Хиндлип-хаузе.  Бромли  и  его  команда
неожиданно нагрянули в замок. Находившиеся там Гарнет и трое его подчиненных
едва успели скрыться в двух тайниках. Однако укрытия не были подготовлены  к
длительной осаде замка. Изголодавшиеся Гарнет  и  другие  иезуиты  вышли  из
убежища и сдались на милость победителя.
     21 января 1605 г. собрался парламент. По предложению нижней палаты были
приняты  дополнительные  ограничения  для  католиков,  а  5  ноября  -  день
раскрытия  "порохового  заговора"  -  объявлен   навечно   днем   вознесения
благодарственной молитвы. Захваченные живыми заговорщики сложили  головы  на
эшафоте. В предсмертной речи Гарнет предостерег католиков против участия  "в
мятежных и изменнических предприятиях против короля". Таково было  окончание
"порохового заговора".
     Но такой ли была его история, какой ее традиционно представляют, следуя
официальной  версии  английского  правительства?  Впервые   сомнение   стали
высказывать в прошлом веке католические  историки,  исходя,  разумеется,  из
своих собственных мотивов. В литературе  возник  спор,  не  закончившийся  и
поныне. Он выявил, насколько всесильный Сесил был заинтересован в "пороховом
заговоре", который дал желанный повод усилить  репрессии  против  католиков.
Вряд ли можно сомневаться, что Сесил заранее что-то знал о планах  Кетсби  и
что его агенты-провокаторы действовали в рядах заговорщиков. Но это  еще  не
доказывает, что весь "пороховой заговор" был сфабрикован министром  (на  чем
особенно настаивают авторы-иезуиты,  защищающие  честь  ордена).  В  истории
заговора многое остается  невыясненным.  Куда  девали  заговорщики  огромное
количество земли, вырытой во время  подкопа?  Малоправдоподобно,  чтобы  они
могли незаметно разбросать ее в крохотном садике около дома или (как  считал
известный английский историк С. Гардинер) выбросить в Темзу. Где заговорщики
добыли  такую  массу  пороха,  производство  которого  было  государственной
монополией? Интересно, что, когда в связи с какими-то финансовыми  расчетами
решили проверить данные о расходе пороха, хранившегося в  Тауэре,  это  было
разрешено сделать лишь за период  с  1578  по  1604  г.  Расследование  было
прекращено как раз в год "порохового заговора", а впоследствии  сведения  за
этот  год  и  вовсе  затерялись.  В   правительственной   версии   изложение
обстоятельств  ареста  Фокса  полно  противоречий.   Исследования   архивных
материалов показали, что судья Кок производил какие-то сложные  подчистки  и
исправления  в  протоколах  допросов,  снятых  под  пыткой  с   арестованных
заговорщиков.
     Большая часть того, что мы  знаем  о  заговоре,  известна  из  исповеди
Томаса  Винтера.  Однако  действительно  ли  сохранившийся   ее   экземпляр,
считаемый подлинником, написан Винтером?  Он  подписан  "Winter",  хотя  сам
Томас Винтер в других случаях неизменно  писал  свою  фамилию  по-другому  -
"Wintour". Имеется немало косвенных данных, заставляющих  предполагать,  что
действительный текст исповеди был переписан - с добавлениями и исправлениями
- кем-то другим, ловко подделавшим почерк Винтера. Им мог  быть  наш  старый
знакомец Томас Фелиппес, сыгравший роковую роль в гибели Марии Стюарт. После
воцарения Якова, который любил сохранять внешние приличия, шпион был  уволен
со службы и переведен на  пенсию.  Фелиппес  на  собственный  страх  и  риск
завязал провокационную переписку с английскими эмигрантами на  континенте  и
угодил в Тауэр за самовольное вмешательство в государственные дела. Но через
некоторое  время  он  был  выпущен  из  тюрьмы  по  ходатайству  его  бывших
сослуживцев - Левинса Мунка, правой руки Сесила, и коменданта Тауэра Уильяма
Уода. У Роберта Сесила были в  подчинении  и  другие  эксперты  по  подделке
документов.  Если  "пороховой  заговор"  был   действительно   спровоцирован
Сесилом, ловкий министр мог заронить мысль  о  взрыве  парламента  в  голову
Кетсби, прибегнув к помощи лорда Монтигла. Через него же,  вероятно,  Кетсби
был  осведомлен  о  том,  что  король  будет  присутствовать  на   заседании
парламента.  Юридически  оно  являлось  не   открытием   новой   сессии,   а
возобновлением работы старой. В таких случаях король обычно не  появлялся  в
парламенте, исключение было решено сделать потому, что в 1605 г.  предстояло
обсуждение особо важного вопроса о  законодательной  унии  с  Шотландией.  О
решении короля прибыть в парламент заранее было известно только очень узкому
кругу. И все же Кетсби, близкий к  придворной  среде,  мог  узнать  об  этом
решении не только от Монтигла.
     Сцена   в   замке   Хокстон,   очевидно,   была   заранее   разыгранным
представлением. Сесил хотел, вероятно, таким путем предоставить  возможность
тщеславному королю самому разъяснить туманный смысл письма и считать, что он
лично разоблачил заговор. Несомненно, что Сесил имел не одного своего шпиона
в среде заговорщиков, в их числе мог быть и Томас Уорд.  Очень  двусмысленна
роль Трешама, с арестом которого Сесил медлил несколько дней и который  умер
в Тауэре до суда  (официально  -  от  удушья)  при  довольно  подозрительных
обстоятельствах. Правда, "предосторожности" в отношении Трешама  могли  быть
вызваны  тем,  что  он  слишком  много  знал  о  роли  Монтигла.   Некоторые
исследователи считают,  что  правительственным  шпионом  мог  быть  один  из
главных организаторов "порохового заговора" - Томас Перси.
     В  1967  г.  в  издательстве  Оксфордского  университета  вышла   книга
литературоведа Б. Н. Де Луна, в  которой  высказывается  предположение,  что
????аюнтом Сесила был  известный  драматург  Бен  Джонсон,  встречавшийся  с
Кегсби.  По-видимому,  попытки  Бена  Джонсона  оправдать  свою  роль  можно
усмотреть  в  его  трагедии  на  сюжет  из  древнеримской  истории  "Заговор
Катилины" (эта пьеса была впервые поставлена на сцене в 1611 г.).
     Министр, несомненно, многое  знал  о  заговоре,  особенно  о  том,  что
касалось подготовки католического восстания. Ему об этом сообщали агенты и в
Англии, и за рубежом; было получено также  предостережение  от  французского
короля Генриха IV. И все же это еще не доказательство, что  весь  заговор  -
результат умелой провокации Роберта Сесила...
     Английское новое обуржуазившееся дворянство и  буржуазия  выиграли  еще
один раунд в длительной борьбе против  католической  реакции  и  ее  верного
орудия - иезуитского ордена. Однако уже в  первые  годы  правления  Якова  I
выявилось, что английский абсолютизм перестал играть прогрессивную роль;  он
вступал  во  все  большее  противоречие  с  интересами  буржуазии  и  нового
дворянства. Абсолютизм начинает искать поддержку у своих недавних врагов - у
тех слоев дворянства, которые  не  были  затронуты  новым  капиталистическим
развитием страны и тяготели к старым  феодальным  порядкам,  делает  шаги  к
примирению с  католической  церковью  постепенно  претерпевает  изменение  и
внешняя политика Англии, которая заключила мир с Испанией.
     В этой связи оживилась  деятельность  испанской  разведки  в  Британии.
Испанский посол Хуан де Таксис стал щедро  сыпать  золотом  в  Лондоне.  Его
преемник опытный и умелый дипломат Гондомар быстро приобрел большой вес  при
дворе Якова I. Гондомар  создал  в  Англии  шпионскую  сеть,  состоявшую  из
профессиональных разведчиков. Он не брезговал покупать новости и "поштучно".
В его бумагах можно прочесть такие записи: "Г. Ла Форесту и другим лицам  во
французском посольстве за ценные новости - 4533 реала; слуге министра  Лейка
за изложение важных депеш  -  300  реалов;  лицу,  которое  дало  мне  копии
договоров... из английских архивов, - 1200 реалов".
     Гондомар вкрался в доверие к Якову и  под  видом  дружеских  расспросов
выведывал у короля его планы. Однако собеседник  испанского  посла  оказался
натурой на  редкость  капризной  и  склонной  к  надувательству,  причем  по
прихоти, а не ради каких-либо определенных целей.  После  встречи  с  Яковом
испанцу всякий раз приходилось ломать голову над тем, что из выуженных им  у
его коронованного приятеля сведений соответствовало действительности, а  что
было только порождением причудливой королевской фантазии. Так как речь шла о
намерениях Якова, только ему до конца известных, а король говорил правду или
лгал  без  всякой  задней  мысли,  просто  по  наитию,  то  задача,  которую
приходилось решать послу мадридского двора, была совсем не из легких.
     Значительную часть черновой работы аристократ Гондомар оставлял на долю
посла эрцгерцога  Альберта,  тогдашнего  наместника  (формально  суверенного
правителя) испанских Нидерландов Жана Батиста ван Мале. Этот  выбившийся  из
писцов дипломат занимался вербовкой на испанскую службу всякой мелкой сошки.
Так,  например,  в  августе   1620   г.   он   усердно   пытался   подкупить
правительственного шифровальщика, некоего Винсентио, который  еще  до  этого
отсидел шесть лет в Тауэре за связи с испанской разведкой.  Ван  Мале  хотел
побудить Винсентио отказаться расшифровывать важные письма испанского  посла
в  Вене  к  эрцгерцогу  Альберту,  перехваченные  английскими  разведчиками.
Винсентио предлагались деньги - разумеется, с прямо противоположной целью  -
также  и  от  имени  голландского  посла.   Все   договаривающиеся   стороны
торговались при этом как на рынке. Вдобавок, прежде чем  платить,  ван  Мале
хотел  убедиться  в  качестве  "товара",  которым  в  данном   случае   была
способность Винсентио  раскрыть  испанский  шифр.  От  продавца  потребовали
принести образчик его изделия. А тем временем английские власти спохватились
и предложили Винсентио  поторопиться  с  расшифровкой,  если  он  не  желает
познакомиться с пыточной камерой. Словом, опытные шифровальщики были в цене.
Долгое время историки не знали, что приключилось с Томасом Фелиппесом  после
событий, связанных с  "пороховым  заговором".  След  отыскался  в  переписке
Гондомара. В 1621 г. испанец сообщал о намерении подкупить  и  отправить  во
Фландрию этого "бесстыдного старика, которому перевалило за семьдесят".
     Напротив, английская разведка приходила в упадок уже в  последние  годы
жизни Роберта Сесила (он умер в 1612  г.).  Сесил  сам  согласился  получать
крупную пенсию от  испанского  двора  и  не  был  намерен  особенно  усердно
разыскивать своих сообщников. Сменившие Сесила руководители секретной службы
больше использовали ее  не  для  борьбы  против  враждебных  держав,  а  для
наблюдения за своими противниками при дворе.  Они  не  могли  соперничать  с
Гондомаром, приобретшим к тому же влияние на самого Якова I.
     Тем не менее случались неудачи и у ловкого испанского  посла.  Особенно
странным было то, что происходило с депешами Гондомара, которые он направлял
в Мадрид. Там копии с них каким-то неведомым путем добывал английский  посол
сэр Джон Дигби, расшифровывал места,  написанные  кодом,  и  пересылал  свою
добычу в Лондон Якову I.  Это  происходило  в  течение  многих  лет  вопреки
бессильному гневу  Гондомара.  Правда,  в  Лондоне  верные  люди  немедленно
ставили в известность посла, что его очередная депеша  в  Мадрид  доставлена
английскому  королю.  Обычно  эту  новость  сообщал  Гондомару  подкупленный
придворный. Тщетно Гондомар менял шифры и курьеров, просил, чтобы в  Мадриде
его донесения попадали  только  в  руки  абсолютно  доверенных  лиц.  Тщетно
"главный шпион" дон Андре Веласкес де Веласко засылал все новых  и  особенно
доверенных лазутчиков в английское посольство.  Напрасно  испанский  министр
герцог Лерма расставлял ловушки членам Государственного совета и их клеркам,
пытаясь обнаружить предателя.
     Источник информации так и не был обнаружен. Гондомар решил, что это все
же кто-то из членов Государственного совета. Через много лет, уже вернувшись
из Испании, Дигби, уступая настойчивым просьбам Гон-цомара, раскрыл  секрет.
Депеши перехватывались и копировались,  пока  курьер  отдыхал  на  последней
почтовой станции неподалеку  от  испанской  столицы.  Остается  неизвестным,
сообщил ли Дигби правду или и в этом случае попытался провести за нос своего
удачливого коллегу.
     Джону Дигби  удалось  навлечь  подозрение  испанских  властей  на  отца
Кресуэлла, который  десятилетиями  был  при  испанском  дворе  вырази  гелем
взглядов  английских  эмигрантов-католиков.  Основой  для  слухов  послужили
беседы, которые лукавый дипломат вел, соблюдая видимость тайны, с Кресуэллом
по вопросу о дозволении молодым англичанам поступать в иезуитские семинарии.
В феврале 1613 г. испанский  главный  министр  герцог  Лерма  даже  приказал
провести полное расследование деятельности Кресуэлла, окончившееся, впрочем,
благополучно для одураченного иезуита. Тем не менее генерал ордена  счел  за
благо удалить Кресуэлла из Мадрида.
     Между прочим, Дигби имел  возможность  на  основе  донесений  Гондомара
составить полный список лиц, которым выплачивались пенсии из Мадрида.  Среди
них было много приближенных Якова. Однако сэр  Джон  Дигби  имел  достаточно
такта, чтобы не включить в этот  список  самого  короля,  также  получавшего
немалую испанскую субсидию.
     Одним из удачливых разведчиков стал  английский  посол  в  Венеции  сэр
Генри У от гон.  Это  ему  принадлежит  известное  определение  обязанностей
посла: "Муж добрый, отправленный на чужбину, дабы там лгать на пользу  своей
страны". Тому же Уоттону  приписывают  и  такой  совет  молодому  дипломату:
"Всегда говорите правду, так как вам никогда не будут верить. Таким способом
только вы будете знать правду,  а  ваши  противники  окажутся  в  невыгодном
положении". Другим видным дипломатам  "та  идея  пришла  в  голову  лишь  со
столетним запозданием.
     Уоттон прошел длительную выучку участника придворных интриг, одно время
был секретарем графа Эссекса, но оставил эту службу, прежде чем фаворит впал
в немилость. В 1602 г. Уоттон тайно прибыл в Венецию,  именуя  себя  Октавио
Бальди. Герцог Тосканский  послал  его  в  Шотландию  предупредить  Якова  о
подготовлявшемся против него очередном заговоре. Подобное поручение снискало
Уоттону  расположение  шотландского  короля,  который  после  вступления  на
английский престол отправил сэра Генри послом в Республику Святого Марка. На
этом посту и развернулись способности  Уоттона  как  руководителя  секретной
службы. Обстановка в Венеции  мало  благоприятствовала  проявлению  талантов
иностранных  разведчиков.  Чиновников,  просто   замеченных   в   беседе   с
иностранными дипломатами,  без  долгих  слов  приговаривали  к  пожизненному
тюремному заключению. Приходилось действовать  с  крайней  осторожностью,  к
тому же мешал недостаток средств - Уоттону давали всего 400 ф.  ст.  в  год,
большую часть из которых надо было тратить на содержание посольства и оплату
курьеров. Для пополнения этой суммы Уоттон принял пенсию герцога Савойского,
продавая добытую им информацию правительствам, находившимся в  дружественных
отношениях с Англией. Венецианцы получали от него  за  соответствующую  мзду
сведения об иезуитском ордене, с которым республика находилась в то время  в
крайне враждебных отношениях. Уоттон имел своих лазутчиков не только в самой
Венеции, что было, как уже отмечалось, вовсе не простым делом,  но  также  в
Риме, Милане, даже в  отдаленной  Турции.  Агенты  Уоттона  перехватывали  в
дороге чужую дипломатическую корреспонденцию, уделяя особое  внимание  почте
иезуитов. "Должен признаться, что имею особую склонность к пакетам,  которые
посылают или которые адресованы этим святым  отцам",  -  иронически  сообщал
Уоттон.  Корреспонденция  "Общества  Иисуса"  после  снятия  с   нее   копий
отправлялась строго по назначению.
     Английские  разведчики  неоднократно  прямо  выступали   глашатаями   и
проводниками британской внешней торговой и политической  экспансии.  В  этом
убеждает история русско-английских отношений, которые  приобрели  регулярный
характер во второй половине XVI в. В инструкции английскому послу Рэндолфу в
1568 г. лорд Берли ("боярин Бурлы", как называли его в  русских  официальных
документах) рекомендовал добиваться привилегий британским купцам, уклоняться
от переговоров  о  союзе,  на  котором  настаивал  Иван  Грозный.  Царь  был
осведомлен уже в это время о заговорах против Елизаветы и предлагал ей  даже
заключить договор о предоставлении друг другу права  убежища.  Убедившись  в
нежелании английского правительства, московский самодержец в известной своей
грамоте от 24 октября 1570 г.  писал:  "Мы  чаяли  того,  что  ты  на  своем
государстве государыня... ажио у тебя мимо тебя  люди  владеют  и  не  токмо
люди, но мужики торговые, а ты пребываешь в своем девическом чину, как  есть
пошлая девица..."
     После  смерти  Грозного  английские  "торговые  мужики"  стали  усердно
ходатайствовать  о  британском  вмешательстве  в  русские  дела.  Во   время
социально-политического  кризиса,  переживавшегося  русским  государством  в
начале XVII в., агенты британской "Московской компании" Джон Меррик и Уильям
Рассел пытались предложить боярам  ни  больше  ни  меньше  как  установление
английского протектората над Россией. Английские разведчики и дипломаты даже
обсуждали при этом планы занятия и укрепления Архангельска, захвата русского
Севера. Одним из авторов подобных проектов был шотландец капитан  Чемберлен,
который служил  в  шведских  войсках,  захвативших  Новгород.  Эта  политика
получила одобрение короля Якова,  но  вскоре  потерпела  неудачу  вследствие
разгрома  русским  народом  армий  иностранных   интервентов.   Авантюристам
пришлось умерить свои аппетиты.
     Если при  Елизавете  разведчики  порой  маскировались  под  астрологов,
колдунов, то  теперь  король,  считавший  себя  великим  знатоком  наилучших
способов укрощения нечистой силы, поручил  своей  секретной  службе...  сыск
ведьм и оборотней. Разве не пыталась эта челядь сатаны умертвить его  еще  в
Шотландии? Впрочем, и здесь традиции  Берли  и  Уолсингема  оказались  очень
живучими. В 1621 г. в Москву был послан врач Артур Ди, сын уже знакомого нам
астролога и  разведчика  Елизаветы.  Артур  Ди  стал  лекарем  царя  Михаила
Федоровича, объявил себя также специалистом по магии и алхимии. Очевидно,  у
него, как и у его отца, была и другая, неафишируемая специальность.  В  1634
г. Ди лишился  царского  расположения  и  вернулся  в  Англию,  где  получил
завидную должность личного врача короля Карла I.

       Тайная война и Вильям Шекспир

     В 1606 г., когда происходил  суд  над  Гарнетом,  или  немного  позднее
появилась новая трагедия Вильяма Шекспира "Макбет", которую его труппа  даже
сыграла в присутствии короля Якова.  В  этой  зловещей  трагедии  есть  одна
юмористическая сцена, мало, впрочем, меняющая общий мрачный  колорит  пьесы.
Это - монолог привратника, в котором содержится прямой намек на  иезуитского
провинциала  и  его  трактат  об  использовании  лжи.   Намек   не   слишком
благожелательный. И тем не менее нашлись сторонники  того,  чтобы  приплести
Шекспира к деятельности иезуитов и связать имя гениального писателя с тайной
войной контрреформации против ее врагов, кипевшей  с  таким  ожесточением  в
конце XVI и начале XVII столетия.
     Знакомы ли Вы, читатель, в общих чертах  со  знаменитым  "шекспировским
вопросом", иначе говоря - с вопросом о том, действительно ли Вильям  Шекспир
является автором великих творений, изданных под его именем?
     Об этом на Западе за 100 лет написаны целые  библиотеки  книг,  большое
количество их издано и в самые последние  годы.  В  нашей  стране  с  полным
основанием  уже  довольно  давно  не  проявляют  особого  интереса  к   этой
литературе, и она у нас сравнительно мало известна.
     Поводом для поднятия вопроса об авторстве  послужила  крайняя  скудость
биографических сведений о Шекспире. Главные из них сводятся к тому,  что  он
родился в 1564 г. в Стратфорде, что родители его, возможно, были  неграмотны
и что не известно, посещал ли он школу. Восемнадцати лет Шекспир женился  на
Анне Хезевей, которая была старше его на восемь лет, был отцом троих  детей.
Покинув Стратфорд, Шекспир приехал в Лондон, стал актером и  получил  пай  в
знаменитом театре "Глобус". Современники считали его автором некоторых пьес.
Возвратившись за несколько  лет  до  смерти,  последовавшей  в  1616  г.,  в
Стратфорд, он приобрел недвижимую собственность, занимался отдачей  денег  в
рост  (хотя  в   своей   пьесе   "Венецианский   купец"   страстно   обличал
ростовщичество), составил завещание, в котором  заботливо  упомянул  даже  о
"кровати поплоше", но ни словом не обмолвился о своих  гениальных  творениях
(может быть, актер Шекспир знал, что они чужие и не  принадлежат  ему?).  Не
упомянуто в завещании и о книгах - весьма дорогих в начале XVII в.,  которые
должны были быть в  его  доме,  будь  он  таким  разносторонне  образованным
человеком,  каким  несомненно  был  автор  сочинений,  изданных  под  именем
Шекспира. Не уцелело рукописи ни одной  из  пьес  Шекспира,  ни  одного  его
письма. Сомнительны даже  сохранившиеся  подписи  Шекспира  под  несколькими
юридическими документами. Возникает вопрос, не подписывались ли нотариусы за
клиента,  в  таком  случае  явно  обнаруживающего  свою   неграмотность.   В
завещании, составленном за  несколько  дней  до  смерти  Шекспира,  его  имя
транскрибировано раз одним, а в остальных четырех случаях -  другим  образом
(Willim  Shackspeare  -  William  Shakespeare).  Завещание  явно  составлено
нотариусом Френсисом Коллинсом.
     А между тем пьесы Шекспира, по мнению многих исследователей, говорят  о
выдающемся знании автором античной литературы, римского и английского права,
географии,  ряда  иностранных  языков,  многих   вопросов   государственного
управления, которое можно встретить лишь у опытного политического деятеля. В
некоторых своих пьесах автор откровенно выражает симпатии к  аристократии  и
презрение  к   черни,   довольно   странные   у   сына   обывателя   мелкого
провинциального городка.
     Кончина Шекспира в Стратфорде и  тем  более  за  его  пределами  прошла
совсем незамеченной. На его смерть не было написано ни одной элегии, как это
было в обычае того времени. Ни один современник прямо не говорит  об  актере
Шекспире как авторе выходивших под этим именем  произведений.  А  остальные,
более глухие  упоминания  современников  допускают  двоякое  толкование.  Не
называет имени Шекспира и актер Аллен,  который  вел  дневник,  где  отмечал
многие театральные события и происшествия. Зять Шекспира доктор Холл также в
своем дневнике не обмолвился ни единым словом о том, что его тесть  -  автор
известных произведений.
     Все портреты Шекспира апокрифичны. Подозрение вызывает  даже  памятник,
установленный на его  могиле.  Он  изображает  человека,  мало  похожего  на
портрет, приложенный к первому собранию сочинений Шекспира, вышедшему в 1623
г., то есть через семь лет после смерти актера в Стратфорде.
     И дополнительная странность. В 1665  г.  было  опубликовано  антикваром
Уильямом Дугдейлом описание достопримечательностей графства  Уорик.  В  этом
сочинении находится  изображение  памятника  Шекспиру.  Другой  подобный  же
рисунок помещен в  первой  биографии  Шекспира,  принадлежащей  перу  Роу  и
увидевшей свет еще через полвека, в 1709 г. На этих двух рисунках  надгробие
выглядит совсем по-другому, чем  впоследствии,  когда  оно  стало  предметом
поклонения бесчисленных почитателей гения великого драматурга.  Памятник  на
этих первых рисунках изображает грузного бородатого человека, прижимающего к
животу обеими руками какой-то мешок  (или  подушку).  Следовательно,  жители
Стратфорда после 1709 г., когда имя  Шекспира  стало  завоевывать  всемирную
славу, переделали памятник. Вместо мешка теперь в одной руке находится перо,
а в  другой  -  лист  бумаги.  В  восторженном  похвальном  слове  Шекспиру,
составленном в связи с появлением первого  собрания  сочинений  в  1623  г.,
близко знавший его современник - выдающийся  драматург  Бен  Джонсон  бросил
таинственные слова: "Ты - памятник без могилы" (Thou are a Monument  without
a tombe). Разве  только  этого  не  достаточно,  чтобы  возбудить  серьезное
сомнение в том, был ли актер Шекспир  автором  приписываемых  ему  пьес,  не
скрывается  ли  за  этим  многовековая  тайна,  которую   должны   разгадать
настойчивые исследователи?
     В  авторстве  Шекспира  высказывали  сомнение  крупные  писатели,  даже
Байрон,  а  также  Диккенс,   писавший,   что   должна   вскрыться   "тайна"
"шекспировского вопроса".
     Отрицание авторства актера Шекспира порождалось  различными  причинами.
Очень нередко это было стремление отрицать возможность того, что  гениальные
шекспировские творения принадлежат перу выходца из народа,  и  приписать  их
одному из представителей правящих верхов. Часто играли немалую роль и погоня
за сенсацией, и желание предложить новое эффектное решение вековой  загадки.
А порой были здесь и искренняя любовь к великим творениям английского  гения
(недаром работы ряда противников авторства актера  Вильяма  Шекспира  немало
способствовали изучению шекспировских  сочинений),  и  протест  против  того
образа  довольного  собой,   благонамеренного   и   чинного   стратфордского
обывателя, который на основе немногих биографических черт рисовало  западное
литературоведение.
     "Кандидатов в Шекспиры" было выдвинуто  немало.  В  XIX  в.  среди  них
главное место принадлежало выдающемуся  современнику  Шекспира,  философу  и
государственному деятелю Френсису Бэкону. Потом  в  число  претендентов  был
зачислен  граф  Ретленд  (эта  гипотеза  приобрела  в  20-е  годы  некоторое
распространение и у нас). Позднее Ретленда сменили графы  Дерби  и  Оксфорд,
сохраняющие роль главных претендентов вплоть до наших дней. В Англии  и  США
существуют  специальные  научные  общества,  имеющие  единственную  цель   -
обосновывать  "права"  избранного  ими  кандидата-Бэкона,  Оксфорда  и   др.
Количество  претендентов  все  возрастает,  в  их  число  попала  даже  жена
Шекспира.
     Или расскажем еще об одном кандидате - женского пола...
     Ничто из того, что нам известно о Шекспире, не заставляет предполагать,
что он был каким-то таинственным, скрытным человеком, любящим  держаться  на
расстоянии от друзей. Совсем напротив, современники отмечали  его  природную
любезность, обходительность  и  прямой  нрав,  и,  видимо,  он  прошел  свой
жизненный путь достойно и открыто, сохраняя привязанность к своим  собратьям
по актерскому ремеслу, не тревожимый муками  неудовлетворенного  честолюбия.
"Поэтому особенной иронией судьбы было то, - справедливо  замечает  один  из
новейших биографов Шекспира Кеннел, - что непроницаемая завеса скрыла  столь
многие стороны его жизни и труда и что там, где он ближе  всего  подходит  к
сознательному самовыражению, результат, которого он достигает, ныне  кажется
наиболее покрытым тайной". Речь идет о знаменитых сонетах,  загадку  которых
пытались  разгадать  многие  сотни,  если   уже   не   тысячи,   терпеливых,
добросовестных исследователей. Когда написаны были эти "сладкозвучные",  как
писал один современник, сонеты, кто вдохновил поэта на их  создание,  о  ком
говорится в них? Большинство серьезных шекспироведов пришли к выводу, что по
крайней мере часть сонетов связана с покровителем Шекспира молодым блестящим
аристократом Генри Рисли,  графом  Саутгемптоном.  Но  такой,  как  и  любой
другой,  ответ   является   только   гипотезой.   Этим   широко   пользуются
антистратфордианцы - под этим именем объединяют всех  противников  авторства
Шекспира из Стратфорда. Они постоянно превращают поэтические  иносказания  в
намеки на обстоятельства жизни своего кандидата на трон короля драматургов.
     Вторая строфа 107-го шекспировского сонета гласит:

     Свое затменье смертная луна
     Пережила назло пророкам лживым.
     Надежда вновь на трон возведена,
     И долгий мир сулит расцвет оливам.

     Еще в XIX в. некоторые шекспироведы увидели в  этих  строках  намек  на
поражение испанской Непобедимой армады. И вот почему.  Современник  Шекспира
Петручио Убальдино в "Трактате об испанском флоте" (1588 г.) писал:  "Боевой
строй их (испанцев. - Е.Ч.) флота напоминал  полумесяц".  Рога  "луны"  были
обращены к английскому берегу -  командование  армады  надеялось  поймать  в
образовавшийся полукруг и истребить вражеские корабли. Авторитетный  биограф
Шекспиpa Лесли Хотсон присоединился в  1949  г.  к  мнению,  что  сонет  107
упоминает о разгроме армады. Хотсон склонен считать, что есть еще два сонета
(123 и 124), содержащие отклик на события конца 80-х годов.  Так,  в  сонете
123 можно прочесть:

     Те пирамиды, что возведены Тобою вновь...

     Быть может, здесь имеется в виду реставрация по приказу  папы  Сикса  V
четырех египетских обелисков в  1586-1589  гг.  В  переводе  С.  Маршака,  в
котором даются все приводимые цитаты, первая строфа сонета 124 передана так:

     О будь моя любовь - дитя удачи,
     Дочь времени, рожденная без прав, -
     Судьба могла бы место ей назначить
     В своем венке иль в куче сорных трав.

     Однако оригинал допускает  и  другое  толкование.  Речь  может  идти  о
"пасынке судьбы.., ненавистном для его Времени". Хотсон склонен видеть здесь
намек на французского короля Генриха III, ставшего ненавистным для  парижан,
особенно после того, как в конце 1588 г. он приказал заколоть герцога  Гиза,
и погибшего менее чем через год от кинжала Жака Клемана. Подтверждение  этой
догадки Хотсон хотел бы видеть и во второй строфе сонета, где  поэт  говорит
про свою любовь:

     ...Ей не сулит судьбы слепая власть
     Быть жалкою рабой благополучии
     И жалкой жертвой возмущенья пасть.

     Последняя строка в буквальном переводе  -  пасть  под  ударом  рабского
возмущения (thralled discontent)".  Таким  можно  предположить,  что  сонеты
107-124 написаны в 1588 и 1589 гг. Обратимся теперь к сонету 104:

     Ты не меняешься с теченьем лет.
     Такой же ты была, когда впервые
     Тебя я встретил. Три зимы седые
     Трех пышных лет запорошили след.
     Три нежные весны сменили цвет
     На сочный плод и листья огневые,
     И трижды лес был осенью раздет...

     Последняя  строка  при  дословном  переводе  звучала   бы   так:   "Три
благоухающих апреля сгорели в трех жарких июнях  (Three  April  perfumes  in
three hot Junes burn'd)". Предполагая, что сонет 104  появился  в  1589  г.,
первый сонет можно считать созданным  в  апреле  1586  г.  или  1587  г.  (в
зависимости от месяца написания сонета 104).
     Приведенные выше гипотезы имеют некоторое  основание,  впрочем,  весьма
шаткое, особенно отнесение первого сонета к весне 1586 г. или  1587  г.  Оно
полностью  исходит  из  недоказуемого  предположения,  что  поэт  немедленно
откликался на злобу дня - на этом построены и все  остальные  догадки,  -  а
также из уверенности, что все цитированные сонеты относятся к одному и  тому
же  лицу.  Это  может  соответствовать,  а  может   и   не   соответствовать
действительности.
     Д.  Э.  Суит  в  опубликованной  в  1956  г.  книге  "Шекспир  (тайна)"
соглашается с этими попытками  датировки  сонетов,  но  добавляет  к  ним  и
собственный домысел. В "Ромео и Джульетте"  упоминается,  что  "ныне  минуло
одиннадцать лет, как  произошло  землетрясение".  Памятное  землетрясение  в
Лондоне было в 1580 г.,  пишет  Суит,  следовательно,  "Ромео  и  Джульетта"
создана в 1591 г. (обычно эту драму относят к 1594  г.).  Напрасно  было  бы
надеяться получить у автора ответ  на  напрашивающийся  вопрос:  почему  при
упоминании в пьесе о землетрясении в  Италии,  где  развертывается  действие
"Ромео и Джульетты", обязательно имеется в виду лондонское землетрясение?
     Между тем на такой более  чем  сомнительной  основе  Суит  строит  свое
ошеломляющее открытие, что под псевдонимом Шекспира скрывался не  кто  иной,
как сама... королева Елизавета. Доказательства? Во-первых, разъясняет  Суит,
как следует из вышеизложенного, Шекспиром мог быть лишь человек, который уже
в 1586-1589 гг. стал лучшим поэтом в Англии (сонеты), а в 1591 г.  -  лучшим
драматургом. Большинство претендентов явно не удовлетворяют  этому  условию.
Во-первых, только Елизавета могла обладать  теми  широкими  познаниями,  той
силой ума и талантом  проникновения  в  чувства  и  помыслы  людей,  которые
присущи Шекспиру. Известно, насколько королева была находчива  и  быстра  на
язык, - нет ничего удивительного, что в шекспировском словаре  15  тыс.  (по
другому подсчету -  даже  21  тыс.)  слов.  Суит,  разумеется,  обнаруживает
сходство между положением, в котором находятся герои шекспировских  пьес,  и
Елизаветой, которую обманывал ее любимый граф Лейстер. К тому  же  разве  не
странно, что наряду с волевыми, решительными героинями шекспировских пьес  -
Порцией, Розалиндой и Виолой - столь часто появляются  колеблющийся  Гамлет,
ревнивый до безумия Отелло, слепо внимающий льстецам Лир, Кориолан  (подобно
Эссексу), храбрый воин, но подчиняющийся  женщине  с  твердым  характером  -
своей матери.
     Вдобавок еще "доказательство" - Шекспир не  сочинил  элегию  на  смерть
Елизаветы. И интересный факт - Шекспир ничего не  написал  -  даже  принимая
традиционную датировку его  произведений  -  в  1603  г.,  когда  скончалась
королева. После этого года  продуктивность  драматурга  резко  падает  -  не
потому ли, что появляются на свет лишь пьесы, написанные ранее Елизаветой? И
наконец, последние пьемы ("Тимон Афинский",  "Перикл",  "Цимбелин",  "Зимняя
сказка", "Буря", "Генрих VII") обнаруживают, по мнению Суита, явное  падение
творческих сил создателя "Гамлета". Разве это  не  подтверждение  того,  что
речь идет о пьесах, предшествующих более зрелым произведениям  "Шекспира"  и
лишь опубликованных после кончины подлинного автора - Елизаветы? А то, что у
королевы  были  причины  избрать  псевдоним,  -  это  ясно  и   без   особых
свидетельств. Ей, конечно, нечего было и думать о том, чтобы печатать  пьесы
под своим именем. А после смерти Елизаветы ее завещание выполнила наперсница
королевы Мэри Герберт, графиня Пемброк, героиня сонетов, которые при издании
были - тоже возможно  -  посвящены  ее  сыну  Уильяму  Герберту  (на  титуле
значатся таинственные W. Н., может быть, William Herbert?).  Та  же  графиня
Пемброк и опубликовала первое собрание сочинений Шекспира...
     Мы привели здесь доводы  Суита,  характерные  для  антистратфордианских
теорий и доказывающие, увы, только их бездоказательность.
     Кандидатов насчитывалось теперь более полусотни (57). Уже осталось мало
представителей елизаветинской аристократии,  которых  не  наделяли  хотя  бы
участием в сочинении шекспировских сонетов, трагедий и комедий. О многих  из
претендентов неизвестно даже, что они когда-либо  набросали  хоть  несколько
стихотворных строк или проявляли интерес к театру.
     Помимо отрицательных доказательств,  которые  должны,  как  мы  видели,
свидетельствовать, что не актер Шекспир  написал  пьесы,  изданные  под  его
именем, изобретено много других, призванных  подтвердить,  что  они  созданы
именно данным  претендентом  и  никем  другим.  Так,  бэконианцы,  например,
отыскали в пьесах Шекспира шифр. Если по определенной системе брать буквы из
разных страниц первого  издания  его  произведений,  то  можно  будет  якобы
составить  фразу,  удостоверяющую,  что  они  написаны  Френсисом   Бэконом.
Сторонники  авторства  Ретленда  установили,  что  он  учился  в  Италии  со
студентами-датчанами, носившими фамилии  Розенкранц  и  Гильденстерн.  Точно
такие же имена носят придворные в "Гамлете". Стараниями  антистратфордианцев
найдено немало эпизодов в шекспировских  пьесах,  которые  в  какой-то  мере
совпадали с событиями в разных странах,  свидетелем  которых  был  (или  мог
быть) во время  своих  заграничных  путешествий  тот  или  иной  аристократ,
выдвинутый в претенденты.
     Или еще более поразительный факт - бросающееся в глаза совпадение между
мыслями, обнаруженными в записных книжках Бэкона и пьесах Шекспира. А  между
тем этих мыслей  философ  в  произведениях,  изданных  под  его  собственным
именем, не излагал или же если и высказывал, то только  после  опубликования
шекспировских трагедий и комедий, где встречаются параллельные  замечания  и
утверждения. Трудно  предположить,  чтобы  актер  Шекспир  имел  возможность
знакомиться с заметками, которые  делал  вельможа,  государственный  деятель
Френсис Бэкон исключительно для себя лично, в записных  книжках,  отнюдь  не
предназначенных для постороннего взгляда. Не следует ли из  этого,  что  сам
Бэкон повторил свои мысли, зафиксированные сначала  в  записных  книжках,  в
пьесах, которые опубликовал под именем Шекспира?
     Немало подобных совпадений найдено и  подобных  вопросов  поставлено  в
произведениях  антистратфордианцев,  пытающихся  доказать,  что  Шекспир  из
Стратфорда был  лишь  маской,  за  которой  скрывался  действительный  автор
шекспировских произведений. По  мнению  одного  видного  антистратфордианца,
автор шекспировских пьес должен был быть человеком, связанным с  феодальными
аристократами,  представителем  высшей  знати,  родственником  или  активным
сторонником ланкастерской династии, победившей в войне Алой  и  Белой  розы,
поклонником Италии, любителем музыки и спорта, щедрым, имеющим склонность  к
католицизму и т. д.
     Едва ли не  самый  сильный  (если  не  единственный,  чего-то  стоящий)
аргумент бэконианцев - это выяснение того  факта,  что  два  елизаветинца  -
писатели Холл и Марстон в своих сатирических  произведениях,  опубликованных
соответственно в 1597 и 1598 гг., давали понять, что считали Френсиса Бэкона
автором двух ранних поэм Шекспира "Венера и Адонис" и "Похищение  Лукреции".
Вернее было бы сказать, что, по мнению Холла, эти - или  какие-то  другие  -
поэмы были частично написаны неким неназванным юристом, а Марстон, обращаясь
к этим утверждениям Холла,  понял  их  таким  образом,  что  скрывшийся  под
псевдонимом автор -  Френсис  Бэкон.  Однако  ведь  другие  современники  не
сомневались, что Шекспир - это Шекспир из Стратфорда. Почему же считать, что
ошибались они, а не Холл и Марстон? "Можно доказать, - справедливо  замечает
один из авторитетных исследователей этого вопроса - Г. Гибсон, - что Холл  и
Марстон первыми выдвинули бэконианскую теорию, но это  не  доказывает  и  не
может доказать правильность этой теории".
     Однако есть и другая  сторона  медали.  Стратфордианцы  не  остались  в
долгу, нанося один за другим удары по основам построений своих противников и
обвиняя их прежде всего в том, что они изучают Шекспира без знания среды,  в
которой он вращался, без исследования творчества драматургов  его  эпохи.  А
если поставить изучение Шекспира в эти рамки, уверяют они,  многие  сомнения
отпадут сами собой.
     О Шекспире не сохранилось почти никаких биографических данных и никаких
рукописей. Но Шекспир не является исключением; таковы наши  знания  почти  о
всех драматургах - его современниках. Их рукописи также затерялись.  Шекспир
в глазах современников был одним из  известных  сочинителей  пьес,  ставился
наравне с другими авторами. Он не являлся для современников тем  величайшим,
непревзойденным гением, каким он по справедливости стал для потомков. Лишь в
XVIII в. и особенно в XIX в. пришла к Шекспиру мировая слава. Понятно, что в
течение нескольких поколений, для которых Шекспир "еще  не  был  Шекспиром",
его бумаги могли затеряться, как манускрипты большинства других драматургов,
живших во время правления Елизаветы I и Якова I. К тому же  сочинители  пьес
занимали в их время крайне низкое место на социальной  лестнице.  Когда  Бен
Джонсон издал свои пьесы под  названием  "Труды",  это  вызвало  насмешки  и
издевательства. В ту эпоху еще  не  привыкли  к  высокой  оценке  творчества
драматургов.
     Здесь, между прочим, можно ответить на вопрос, почему Шекспир ничего не
говорит в завещании о своих пьесах.  Да  просто,  потому,  что  они  ему  не
принадлежали, что их не было в  Стратфорде.  Рукописи,  конечно,  составляли
собственность театра, где шли эти драмы и комедии, и должны были храниться в
его библиотеке. А отсутствие упоминания книг в завещании отнюдь не  говорит,
что их не было у него в  доме.  Исследователи  изучили  завещания  ученых  и
государственных деятелей конца XVI - начала XVII в. В большинстве  завещаний
не упоминаются книги. Это относится  даже  и  к  завещанию  самого  Френсиса
Бэкона! Напротив, порой  даже  в  завещаниях  простых  иоменов  говорится  о
нескольких книгах. Быть может, еще ранее было  решено,  что  книги  Шекспира
перейдут к доктору Холлу.
     Шекспир  был  сыном  сравнительно  зажиточных   родителей,   занимавших
довольно видное положение среди стратфордских горожан. Поэтому нет оснований
считать, что он не посещал местную школу. Конечно, находясь  в  Лондоне,  он
должен был самостоятельно пополнять свои знания. Но такой путь был  проделан
многими другими современными ему драматургами. Книги же вовсе не были  тогда
так дороги, как  полагают  антистратфордианцы.  Дешевые  издания  ("кварто")
продавались по нескольку пенсов за томик - по  цене,  вполне  доступной  для
пайщика театра "Глобус". А в этих дешевых изданиях было опубликовано  немало
исторических хроник, переводов греческих и римских классиков, географических
сочинений и  т.  п.  Изучение  пьес  Шекспира  показывает  к  тому  же,  что
представление о необычной учености их автора - преувеличение. Все  сведения,
которые содержатся  в  них,  Шекспир  мог  почерпнуть  из  небольшого  числа
изданных в то время книг, а грубые ошибки, в которые он впадает, в частности
в географии, вряд ли могли быть  сделаны  высокообразованными  аристократами
или тем более крупнейшим ученым Френсисом Бэконом.
     С другой стороны, пьесы Шекспира действительно отражают глубокое знание
их  автором  одной  области  -  законов  театра,   которые   естественны   у
профессионального актера и маловероятны у  аристократических  дилетантов,  у
которых в числе различных увлечений было и занятие драматургией. Ничего  нет
странного и в  знании  нравов  двора,  поведения  государственных  деятелей,
которое обнаруживает  Шекспир  -  актер  придворного  театра.  Знакомство  с
деталями быта и географии других стран могло быть почерпнуто  не  только  из
книг, но и из рассказов товарищей-актеров (английские труппы в эти  годы  не
раз выезжали на континент,  где  давали  спектакли,  пользовавшиеся  большой
популярностью). Наконец, многие пьесы Шекспира являются переделками - хотя и
гениальными переделками - более ранних  пьес  на  ту  же  тему.  Такой  путь
создания новых произведений для театра  считался  тогда  вполне  нормальным.
Детали, на которые указывают  антистратфордианцы,  могли  быть,  несомненно,
почерпнуты Шекспиром из пьес, послуживших  для  него  материалом,  а  они  в
значительной своей части не дошли до  нас.  Эти  же  источники  объясняют  и
загадку совпадений между отдельными местами  в  записных  книжках  Бэкона  и
пьесах Шекспира - и тот и  другой,  вероятно,  использовали  одни  и  те  же
материалы.
     Самые "неопровержимые" доказательства антистратфордианцев  рассыпаются,
как  карточный  домик,  при  внимательном  их  анализе.  Например,   загадка
памятника. Более подробно исследовали книгу,  в  которой  памятник  Шекспиру
изображен в виде, отличающемся от современного.  И  что  же  выяснилось?  Ее
автор Уильям Дугдейл, писавший в середине XVII  в.,  еще  не  питал  особого
пиетета к имени Шекспира. Памятник великого драматурга срисован им  в  числе
других  местных  "древностей".  Сравнили  изображения  в   книге   остальных
памятников с их оригиналами  и  установили,  что  почтенный  антиквар  часто
путал,  очевидно,  рисуя   по   памяти,   десятки   бегло   осмотренных   им
достопримечательностей. А  автор  первой  биографии  Шекспира  Роу  попросту
скопировал рисунок из книги Дугдейла. Таким образом, утверждение о переделке
монумента превращается из почти неоспоримого факта в явную легенду.  В  1725
г. памятник бесспорно уже имел современный вид. Имеется также  свидетельство
стратфордского учителя Джозефа Грина. Он принимал участие в сборе средств на
ремонт надгробия в 1749 г. В сентябре того же года, после уже произведенного
ремонта, Грин отмечал, что было проявлено особое старание сохранить памятник
в прежнем виде {Однако в 1769  г.  Гораций  Уолпол  отмечал,  что  городские
власти Стратфорда "весьма сильно  приукрасили  Шекспира",  явно  намекая  на
переделку памятника.}. Маловероятно,  чтобы  учитель  из  Стратфорда  сделал
печатно такое заявление, не опасаясь быть тут же уличенным  во  лжи  сотнями
свидетелей, если бы памятник подвергся изменениям. Да и не  было  бы  причин
специально оправдываться и лгать: тогда еще не существовало  "шекспировского
вопроса".
     Литературоведческий анализ разрушает миф об аристократических симпатиях
Шекспира, показывает, что наивно отождествлять драматурга с персонажами  его
пьес. К тому же нельзя забывать, что Шекспир был человеком своей эпохи, а  в
конце XVI в. прогрессивная роль монархии в  Англии  еще  не  была  полностью
сыграна. "Код" в пьесах Шекспира, обнаруженный  бэконианцами,  как  показали
работы экспертов по шифрованию, также оказался выдумкой. При  таких  методах
"расшифровки" из текста пьес можно  извлечь  любую  фразу,  в  том  числе  и
утверждение, что они написаны Шекспиром из Стратфорда.
     Или  взять   подписи   Шекспира.   Детальный   графологический   анализ
показывает, что все они на разных документах имеют характерные  общие  черты
и, следовательно, принадлежат одному и тому же лицу. А  различное  написание
фамилий вовсе не было какой-то редкостью в  елизаветинской  Англии.  Фамилии
многих исторических деятелей и писателей той поры дошли до  нас  в  десятках
транскрипций. Отпадают также доказательства "неграмотности", которые  вообще
нелепы в отношении актера придворной труппы,  обязанного  быстро  разучивать
порученные ему роли. В 1930 г. было напечатано  письмо  драматурга  Френсиса
Бомонта Бену Джонсону 1615 г., в котором подчеркивается, что,  мол,  Шекспир
достиг крупных успехов, не имея образования (schollershippe). Это  никак  не
может относиться к аристократам,  окончившим  Кембриджский  или  Оксфордский
университеты. Сам Джонсон, называя в своем известном отзыве Шекспира "нежным
лебедем Эвона" (т. е. из Стратфор-да-на-Эвоне), пишет, что тот  знал  "плохо
латынь и еще хуже греческий язык". (Антистратфордианцы считают и  эти  слова
Джонсона результатом "заговора", имеющего целью скрыть подлинного автора.)
     За  последние  десятилетия  собраны  новые   доказательства   авторства
Шекспира из Стратфорда. Так, например, было документально  установлено,  что
пьесы Шекспира  принадлежали  королевской  труппе.  В  1619  г.,  когда  два
лондонских издателя хотели опубликовать некоторые из этих пьес,  королевские
актеры вмешались и  добились  распоряжения  лорда-камергера,  чтобы  никакие
пьесы, составлявшие собственность труппы, не печатались без ее согласия. Уже
известный нам Хотсон установил связи актера Шекспира с литературными кругами
того времени. Выяснилось,  что  первую  поэму  Шекспира  "Венера  и  Адонис"
напечатал Ричард Филд, уроженец Стратфорда.  Студенты  в  Кембридже  ставили
любительские спектакли "Путешествие на Парнас" (1598 г.)  и  "Возвращение  с
Парнаса" (1602 г.). В одном из них говорится об актере Шекспире, в другом  -
о поэте и драматурге Шекспире, причем в обоих случаях явно  имеется  в  виду
одно и то же лицо.
     Шекспиру писали его друзья и родные - одним этим опровергается  вымысел
о  его  "неграмотности".  "Занятие  ростовщичеством",  которое  так  усердно
вменялось   в   вину   актеру   Шекспиру   антистратфордианцами,   тоже   не
подтверждается фактами. В одном случае  это  обвинение  связано  с  закупкой
Шекспиром зерна на случай неурожая. Но  такое  большее,  чем  полагалось  по
закону,  количество  зерна  было  обнаружено  у  всех   зажиточных   жителей
Стратфорда, у многих из них в погребах хранились значительно  более  крупные
запасы, чем у Шекспира. Еще имеется мелкий иск о неуплате  денег  за  солод.
Сколько  благородного  негодования   он   вызывал   у   антистратфордианцев!
Оказывается, иск был предъявлен в те месяцы 1604 г., когда Шекспир находился
в Лондоне, выступая свидетелем в одном судебном  процессе.  Проверили  книгу
городского совета Стратфорда, там фамилия Шекспира встречается 166 раз,  при
этом в 14 различных вариантах (между прочим, по-разному писали  современники
также  фамилию  Оксфорда  и  других  "претендентов").  Наконец,   еще   одна
любопытная  деталь.  В  1602  г.  против  членов   геральдической   коллегии
выдвигались обвинения в необоснованной  выдаче  разрешения  на  право  иметь
гербовые щиты. В  ходе  дебатов  был  составлен  документ,  сохранившийся  в
архивах. В нем указывается, что один из участников спора, Ральф Брук, привел
пример с гербом "Шекспира-драматурга", воспроизведя при  этом  гербовый  щит
Шекспира из Стратфорда.
     Посвящение своей поэмы "Венера и Адонис" одному из знатных  дворян  мог
написать актер Шекспир, а не такие вельможи, как  Оксфорд  или  Дерби.  Надо
напомнить также, что в сонетах  автор  дважды  говорит,  что  его  имя  Билл
(сокращенное от Вильям).
     Наконец,   малоубедительны    доводы,    которыми    антистратфордианцы
обосновывают для Бэкона или других претендентов необходимость сохранять свое
инкогнито, скрываясь под маской Шекспира.
     Почему, например, Оксфорд не признал пьесы "Шекспира" за  свои?  Потому
что многие из них были лишь "слегка  прикрытыми  и  едкими  комментариями  к
текущим событиям". Между тем власти в правление Елизаветы I и Якова  I  явно
не видели в пьесах Шекспира ничего противозаконного.  Цензура  их  одобряла,
лишь иногда требуя изъятия отдельных мест.
     Антистратфордианцы дружно доказывают, будто это произошло  потому,  что
правительство не считало  Шекспира  действительным  автором  пьес,  особенно
"Ричарда II". (Эту драму использовали  в  пропагандистских  целях  участники
"заговора Эссекса".) Но в таком случае либо властям был  известен  подлинный
автор  и  сохранение  в  тайне  его  фамилии  становилось   бы   еще   более
бессмысленным, либо  правительство  знало  лишь,  что  Шекспир  не  является
автором, и тогда должно было бы, конечно, заинтересоваться, кто  же  написал
пьесу. Но обычно рьяные расследователи Роберта Сесила так не  поступили.  Не
попытались вытянуть - если надо, пыткой - у актера Шекспира,  с  которым  не
было причин церемониться, имя настоящего автора. Почему7  Ответ  может  быть
только один: всезнающая  тайная  полиция  Елизаветы  не  имела  ни  малейших
оснований сомневаться  в  авторстве  Шекспира  из  Стратфорда,  она  провела
расследование по свежим следам и заранее отвергла теории антистратфордианцев
(между прочим, Френсис Бэкон был одним из обвинителей Эссекса на суде!).
     Мы уже говорили о том, что не было  видимых  оснований  для  подлинного
автора десятилетиями соблюдать тайну, тем более избрать в качестве прикрытия
актера той труппы, которая ставила пьесы. Он ведь должен был в этом качестве
попадать в нелепые положения, когда ему  приходилось  бы  давать  объяснения
темных мест в написанных не им пьесах, производить на ходу нужные изменения,
знать наизусть сотни и тысячи чужих  строк.  Стремление  антистратфордианцев
всячески принизить Шекспира-актера, изобразить его  неграмотным  пьяницей  и
вымогателем денег у подлинного автора  делает  вдобавок  еще  более  нелепым
предположение, что он десятилетиями мог играть роль "прикрытия".  И  вообще,
зачем  действительному  автору  нужно   было   подобное   прикрытие,   когда
значительно проще было взять псевдоним? Некоторые современники Шекспира  так
и  поступали,  причем  их  настоящие  имена  остались  и   поныне   остаются
неразгаданными. У нас есть несколько свидетельств, в том числе  самого  Бена
Джонсона,  что  современники  считали  автором  шекспировских  пьес   актера
Шекспира из Стратфорда.
     Ретленд был моложе Шекспира, поэтому приходится  предположить,  что  он
создал  ряд  замечательных  шекспировских  пьес  уже  в  15-16  лет.  Другие
претенденты умерли значительно раньше актера Шекспира, например граф Оксфорд
- в 1604 г. Антистратфордианцы поэтому стараются доказать, что шекспировские
пьесы, явно написанные после 1604 г. (и содержащие намеки  на  события  этих
лет), все же были созданы раньше, а потом изменялись. Непонятно, зачем  было
сохранять тайну  после  смерти  и  действительного  автора,  и  Шекспира  из
Стратфорда даже при издании собрания сочинений в 1623 г.
     Все антистратфордианцы пытаются  найти  в  сонетах  и  пьесах  Шекспира
намеки на действительные и предполагаемые детали биографии  защищаемого  ими
претендента.  Но,  применяя  этот  шаткий   метод,   можно,   как   показали
стратфордианцы, с еще большим основанием "привязать" другие места в  тех  же
сонетах и пьесах к известным или возможным случаям из жизни Шекспира-актера.
Антистратфордианские  теории,  авторы   которых   защищают   каждый   своего
кандидата, отчаянно противоречат одна другой, любая из них  опровергает  все
остальные, показывая, насколько произвольны их выводы, делаемые на основании
одних и тех же данных. Недаром различные школы антистратфордианцев не жалеют
крепких эпитетов по адресу конкурентов ("лунатики", приверженцы "до  дикости
невозможных взглядов" и т. п.).
     Еще более важно, что сторонники определенного кандидата противоречат  и
даже должны постоянно противоречить самим себе. С одной стороны, они обязаны
считать, что их претендент ради каких-то чрезвычайно важных для него  причин
должен  был  тщательно  соблюдать   тайну   своего   авторства   и   поэтому
свидетельства современников, что сонеты и пьесы написаны  Шекспиром-актером,
вызваны незнанием этого секрета. С другой стороны,  чтобы  найти  хоть  тень
доказательства, антистратфордианцы вынуждены  предполагать,  что  эта  тайна
была известна многим лицам, которые даже делали намеки на нее  не  только  в
переписке, но и в  своих  печатных  произведениях,  что  сам  автор  не  раз
сообщает свое имя во многих пьесах. Неясно, зачем было сохранять  секрет,  в
который должны были быть посвящены  сотни  людей  через  много  лет  и  даже
десятилетий после смерти Оксфорда, других претендентов и самого Шекспира  Да
и как было возможно сохранить в таких условиях тайну, чтобы ее не  выдал  ни
одним словом ни один посвященный7
     Антистратфордианцы пытаются использовать даже тот факт, что в завещании
Шекспира пункт о деньгах для актеров Хеминджа, Конделла  и  Бербеджа,  чтобы
они купили себе кольца на память об их друге, вписан между строками. Это  ли
не свидетельство "заговора", особенно если учесть,  что  Хеминдж  и  Конделл
были составителями первого собрания сочинений Шекспира, вышедшего в  свет  в
1623 г.? (Иногда утверждают, что Джонсон был специально послан в  Стратфорд,
чтобы исказить завещание.)  Хеминджа  и  Конделла  обвиняют  в  обмане:  они
говорили,  что  печатают  пьесы  с   рукописей,   а   ошибки   при   издании
свидетельствуют,  что  это  неправда.  Однако  очень  вероятно,  что   пьесы
печатались с дефектных  рукописей,  побывавших  в  руках  многих  актеров  и
истрепавшихся за долгие годы. А небрежности при издании и  ошибки  вовсе  не
свидетельствуют о заговоре. Антистратфордианцы считали, что  первое  издание
принесло около 6 тыс. ф. ст. убытка, который мог быть покрыт  только  графом
Пемброком и графом  Монтгомери,  участниками  "заговора".  Однако  при  этих
расчетах исходили из того, что было напечатано всего 250 экземпляров.
     Но ведь примерно такое число книг первого издания сохранилось до нашего
времени,  и  ныне  специалисты  считают,   что   было   выпущено   1000-1500
экземпляров. Главное, что всего через девять лет, в  1632  г.,  понадобилось
второе  издание  -  значит,  спрос  существовал  и  публикация  произведений
Шекспира была коммерчески выгодным делом. В первое издание  добавлена  поэма
Леонарда  Диггеса  в  честь  Шекспира  из   Стратфорда.   Антистратфордианцы
высказали множество догадок в связи  с  тем,  что  было  неясно,  кто  такой
Диггес. Однако в 1931  г.  Лесли  Хотсон  установил,  что  отчимом  Леонарда
Диггеса являлся Томас Россел, близкий Друг Шекспира, живший в  Стратфорде  с
1600 г. Диггес не мог не знать актера Шекспира. Что же, поэма Диггеса - тоже
звено "заговора"?
     В поисках новых доказательств антистратфордианцы не  осталяли  в  покое
даже могилы. Накануне второй  мировой  войны  была  вскрыта  могила  Эдмунда
Спенсера, так как в современных свидетельствах нашли упоминание, что в  гроб
положили элегии, написанные по поводу кончины этого поэта. Однако через  три
с половиной века точное место погребения Спенсера определить не  удалось,  и
поиски   остались    безрезультатными.    Не    меньшее    волнение    среди
антистратфордианцев  вызвало  исследование   так   называемого   эшборнского
портрета Шекспира (его назвали так потому, что он был обнаружен  в  Эшборне,
графстве Дербишир). Портрет просветили рентгеновскими лучами  и  обнаружили,
что  он  представляет  собой  переделку  портрета  какого-то  другого  лица,
довольно похожего на графа Оксфорда - одного из главных претендентов на роль
Шекспира. Однако надо учитывать, что эшборнский портрет всплыл на свет  лишь
в 1847 г. Всего вероятнее,  он  представлял  собой  действительно  переделка
изображения Оксфорда или кого-то неизвестного, которая  была  произведена  в
конце XVIII в., когда усиленно искали портреты Шекспира и коллекционеры были
готовы платить за них огромные деньги. Спрос породил предложение.
     Да и зачем было современникам Шекспира использовать в  качестве  основы
портрет Оксфорда? Трудно представить себе, чтобы они таким путем  решили  на
время скрыть тайну, оставив  возможность  ее  разгадки  будущим  поколениям.
Неужели они могли предусмотреть возможность просвечивания полотна в XX в.  с
помощью рентгеновских лучей? Если же они хотели раскрыть тайну, то не  проще
ли было оставить картину Оксфорда в первоначальном виде,  пояснив,  что  это
портрет Шекспира?
     То    обстоятельство,    что    усилия    сотен    тысяч    сторонников
антистратфордианских теорий, среди которых было немало талантливых и знающих
людей, дали столь ничтожные результаты, лучше всего  подтверждает,  что  эти
теории не могут быть доказаны. Недаром ярый оксфордианец Перси Аллен  вскоре
после второй мировой войны выпустил книгу, в которой попытался решить вопрос
об авторстве Шекспира с помощью... спиритизма. Аллену удалось побеседовать с
"духами" Бэкона, Оксфорда и Шекспира. Ответ, который дали духи,  можно  было
заранее знать, прочтя предшествовавшие работы  Перси  Аллена.  Шекспировские
произведения   были,   оказывается,   написаны   Оксфордом   при   некотором
сотрудничестве Бэкона, а также актера Шекспира из Стратфорда. Еще в 1964  г.
один из антистратфордианцев в отчаянии предложил передать решение вопроса об
авторстве  шекспировских  пьес  на   рассмотрение...   электронной   машины,
поскольку человеческий ум оказался не в состоянии справиться с этой задачей.
     Поиски  доводов  "за"  и  "против"  не  прекращаются.  Так,   например,
известный историк и литературовед  А.  Роуз  защищает  авторство  актера  из
Стратфорда тем, что герои его  произведений...  не  проявляют  склонности  к
гомосексуализму,   в   которой   подозревают   некоторых   претендентов   на
шекспировскую корону (включая Оксфорда и Бэкона!).
     "Шекспировский вопрос" полвека назад вызвал появление пародий.
     Уже  упоминалось,  что  постоянно   повторяющийся   мотив   в   работах
антистратфордианцев - ссылки на загадочное отсутствие рукописей Шекспира. Но
такая же участь постигла и рукописи ряда других современных ему драматургов.
А как обстоит, например, дело с архивом  Мольера,  жившего  через  несколько
десятилетий после Шекспира? Замечательный русский  писатель  М.  Булгаков  в
книге "Жизнь господина де  Мольера"  с  горечью  отметил,  что  "с  течением
времени колдовским образом сгинули все до  единой  его  рукописи  и  письма.
Говорили, что рукописи погибли во время пожара, а письма будто бы, тщательно
собрав, уничтожил какой-то фанатик. Словом, пропало все, кроме двух  клочков
бумаги, на которых когда-то бродячий комедиант расписался в получении  денег
для своей труппы".
     Эти строки написаны полвека назад. Может быть,  с  тех  пор  неутомимое
усердие  многочисленных  исследователей  позволило  найти   какие-то   следы
исчезнувшего  богатства?  Предоставим   слово   французскому   писателю   Ж.
Бордонову, автору одной из новейших биографий Мольера:
     "Невероятная вещь! Чемодан с рукописями, заметками и  письмами  Мольера
исчез из-за пренебрежения со стороны его наследников, по-видимому, уничтожен
или, что столь же возможно, все еще покоится, покрытый пылью и  паутиной,  в
каком-нибудь амбаре в Иль-де-Франсе (Центральной Франции.  -  Е.  Ч.)...  От
Мольера осталась в конечном счете лишь одна расписка, написанная  его  рукой
(другие  нотариальные  документы  имеют  только  его  подпись),  не  считая,
разумеется, его произведений, в которых он выразил самое главное о себе".
     В 1919 г. вышла  анонимная  брошюра  "Под  маской  Мольера".  Ее  автор
известный французский юрист и  писатель,  академик  М.  Гарсон  полнее,  при
переиздании, признался, что  первоначально  думал  приписать  пьесы  Мольера
какому-нибудь "подходящему" аристократу, но потом решил, что  обстоятельства
жизни этого лица будут мало известны  публике,  а  рассказ  о  них  утяжелит
шутку. Поэтому Гарсон объявил, по под маской Мольера скрывается сам  Людовик
XIV, что даже фамилия драматурга - это анаграмма слова "король"  (Moliere  -
Me Le roi) и что сын обойщика актер Жан Батист Поклен, разумеется, не имел к
этому никакого отношения. Разве не бросается в глаза отсутствие всякой связи
между  содержанием  пьес  Мольера  и  жизнью  Поклена,  который  был  крайне
невежествен, до 14 лет не умел читать и писать, а поступив через два года  в
колледж и проявив себя как дебошир и пьяница, конечно, не мог быстро изучить
латинский язык, право, географию и другие  науки,  которые  несомненно  были
досконально известны автору "Тартюфа"? Пьесы  Мольера  мог  написать  только
аристократ, живший между 1658 и 1673 гг., хорошо  знавший  двор  и  столицу,
получивший отличное образование, изучавший политику и  богословие,  а  также
заинтересованный в поддержании абсолютной власти короля и сословных  граней.
Это лицо должно было обладать влиянием и  общественным  положением,  которое
помешало ему открыто подписывать свои пьесы; кроме того, он должен был знать
актера  Поклена.  Только  Людовик  XIV  удовлетворяет  всем  этим  условиям.
Любопытно, что мадам де Севинье утверждала, чти король  временами  пописывал
стихи, о судьбе которых ничего не известно. Ясно, что они изданы  под  чужим
именем. В метрике одного  из  сыновей  актера  Поклена  записано  "сын  Жана
Батиста Мольера", а в свидетельствах о рождении второго и  третьего  сыновей
уже значится "сын Жана Батиста Поклена Мольера". Имя  первого  ребенка  было
Луи (Людовик). Понятно, что его отцом был настоящий Мольер, то есть  Людовик
XIV (аналогичные ситуации можно найти и в сочинениях Мольера). Только король
мог сломить сопротивление придворных постановке ряда пьес  Мольера,  включая
"Тартюфа". Почему Поклена, любимца  короля,  не  избрали  в  академию?  Явно
потому, что не он автор произведений Мольера. В  перечне  вещей,  оставшихся
после смерти Поклена, нет ни одной из пьес Мольера.  Правда,  после  кончины
Поклена король не писал пьес, по-видимому,  потому,  что  не  имел  удобного
псевдонима и, кроме того, под влиянием  фаворитки  мадам  де  Ментенон  стал
религиозным и не хотел предаваться такому греховному занятию... Такова  была
сплошь  построенная  на  софизмах   изящная   шутка   М.   Гарсона,   удачно
пародировавшая приемы антистратфордианцев. Автор снабдил  брошюру  обещанием
выпустить  капитальное  исследование  на  ту  же  тему,  а   также   работы,
доказывающие, что "под маской" Вольтера скрывался  прусский  король  Фридрих
II, Наполеона - его мамлюк Рустан, Виктора Гюго - критик  Сен-Бев  и  т.  п.
Несмотря на все это,  появились  глубокомысленные  люди,  принявшие  брошюру
всерьез. Один  из  них  доказывал,  что  пьесы  Мольера  написаны  вовсе  не
Людовиком XIV, а кардиналом Рецем. Конечно, насмешка еще не  доказательство,
и шутка Гарсона не могла снять "шекспировский вопрос".
     Несмотря ни на что, далеко не все написанное антистратфордианцами может
быть отвергнуто. Они сделали многое для понимания немалого числа темных мест
в шекспировских творениях. Имеются в их работах и доказательства  того,  что
отдельные современники (например, сатирики Холл и Марстон) считали Бэкона  и
других претендентов автором или соавтором той  или  иной  вещи,  которую  мы
считаем  принадлежащей  Шекспиру;  это,  однако,  никак  не  является   даже
частичным доказательством  антистратфордианских  теорий.  Словом,  серьезным
исследователям жизни и творчества Шекспира предстоит еще немало работы...
     Теперь,  однако,  пора  вернуться  из  нашего  экскурса  и,   обрисовав
состояние "шекспировского вопроса" на его нынешней стадии,  посмотреть,  как
он  оказался  связанным  с  тайной  войной   и   политическими   конфликтами
елизаветинского времени.
     Прежде всего любопытно отметить, что  в  число  претендентов  на  лавры
Шекспира включены главные антагонисты  -  Роберт  Сесил  с  его  шпионами  и
иезуитский орден, точнее -  его  лазутчики  и  проповедники  в  Англии.  Оба
"открытия" были сделаны в США. Так, в  1916  г.  в  Индианаполисе  появилось
исследование Д. М. Максуэлла "Человек под маской.
     Роберт  Сесил,  граф  Солсбери,  -  единственный  действительный  автор
шекспировских пьес". Годы жизни Сесила близки  к  годам  жизни  Шекспира.  В
сонетах  Максуэлл  обнаружил  намеки  на  физические  недостатки  автора,  а
известно, что всесильный министр был горбуном. Кроме того, Максуэлл  объявил
автобиографической сцену в "Гамлете", где Полоний прощается со  своим  сыном
Лаэртом перед отъездом его в Париж. Максуэлл счел даже  возможным  приписать
Сесилу пьесы не одного Шекспира, но и большинства других  драматургов  эпохи
(в этом отношении американец, впрочем, следовал только примеру  бэконианцев,
некоторые из них были столь же щедры в отношении своего кандидата).
     В том же 1916 г. другой американец, Гарольд  Джонсон,  издал  в  Чикаго
работу под названием "Написали ли иезуиты "Шекспира"?". Джонсон  ответил  на
этот вопрос утвердительно. Вынужденные уйти в подполье, святые отцы во время
нередко представлявшегося им  досуга  и  сотворили  шекспировские  трагедии,
комедии и сонеты как средства антиправительственной пропаганды.  (Сторонники
авторства Оксфорда, напротив, уверяют, что  он  и  возглавляемая  им  группа
придворных сочинили шекспировские пьесы  для  пропаганды  против  Испании  и
католиков.) Откуда взялся псевдоним "Шекспир"? И на это у Гарольда  Джонсона
был ответ. Псевдоним навеян именем и фамилией  папы  Адриана  IV  (1154-1159
гг.),  единственного  англичанина,  занимавшего  кресло  главы  католической
церкви. До избрания папой он носил имя  Николаев  Брекспира  (Break-speare).
По-английски это значит "ломатель копья". Отсюда недалеко и до  "потрясателя
копья" (Шекспира). К тому же, как и актер Шекспир, папа Адриан был  выходцем
из простой среды. Понятно, что теория Джонсона не осталась  без  подражаний,
особенно среди католиков. Не раз появлялись книги, сочинители которых тщетно
пытались вычитать из шекспировских пьес, что автор их был католиком.
     Однако   к   взглядам,   защищаемым   Максуэллом   и   Г.    Джонсоном,
антистратфордианцы относятся с презрительной иронией, как к не заслуживающим
внимания чудачествам. Иное дело -  теория,  утверждающая  авторство  Вильяма
Стенли, шестого графа Дерби (1561-1642 гг.), который наряду  с  Оксфордом  и
Бэконом считается одним  из  главных  претендентов.  Его  инициалы  (W.  S.)
совпадают с инициалами Шекспира, которыми были  подписаны  некоторые  ранние
издания шекспировских пьес.
     Отправным пунктом  для  защитников  авторства  Дерби  служат  донесения
иезуитского  шпиона  (его  фамилия   или   псевдоним   -   Джордж   феннер),
переписывавшегося с отцом Парсонсом в Риме и другими  людьми.  Два  из  этих
донесений, датированные 30 июня 1599  г.,  были  перехвачены  контрразведкой
Тайного совета и  сохранились  в  английском  государственом  архиве.  Шпион
сообщал Парсонсу о  попытках  убедить  нескольких  английских  аристократов,
благосклонно настроенных в отношении католицизма, принять участие в заговоре
против Елизаветы. Особенно  желательным  участником  заговора  был  бы  граф
Дерби, имевший какие-то отдаленные права на  трон.  Понятна  поэтому  горечь
иезуитского соглядатая, убедившегося, что на привлечение этого вельможи  нет
надежды, так как "граф Дерби занят ныне только писанием комедий для  простых
актеров".
     Эта фраза с небольшими вариациями  повторяется  в  обоих  перехваченных
донесениях. Отсюда, конечно, никак нельзя вычитать, что речь идет  о  пьесах
Шекспира. Это очень  скудное  основание  для  выдвижения  кандидатуры  Дерби
(которое, правда, пополняется другими столь же малоубедительными  доводами).
Надо лишь заметить, что даже в такой степени приплетение материалов разведки
к вопросу об  авторстве  вызывает  большое  сомнение.  Следует  ли  понимать
буквально сообщение Джорджа Феннера? Зачем он это довольно безразличное  для
его  иезуитских  начальников  обстоятельство  настойчиво  повторяет  в  двух
донесениях, направленных в тот же адрес, и при этом повторяет почти в тех же
самых выражениях? Кто знает,  не  скрывается  ли  за  этой  невинной  фразой
шифрованное сообщение, относящееся  к  интересам  католического  заговора  и
возможному участию в нем графа Дерби?
     Часть антистратфордианцев сочла драму "Ричард II" и роль,  которую  она
сыграла в  мятеже  Эссекса,  тем  "недостающим  звеном",  которое  позволяет
связать пьесы Шекспира с их "подлинным" автором. Главное  усердие  в  данном
случае проявляют бэконианцы и сторонники кандидатуры графа Дерби. Бэконианцы
цитируют "Апологию", написанную будущим лордом-канцлером. Бэкон - в  прошлом
один из приближенных Эссекса, назначенный теперь в число его судей,  -  явно
нуждался в том, чтобы объяснить свое поведение. В "Апологии" Бэкон  передает
разговор с королевой по поводу книги Д. Хейуорда о  Генрихе  IV,  в  которой
повествовалось о свержении с престола Ричарда II и  которая  была  посвящена
Эссексу. На титульном листе книги  были  поставлены  инициалы  Д.  X.,  а  в
латинском посвящении - полностью фамилия  автора  -  -  Д.  Хейуорд.  Однако
королева, видимо,  заподозрила,  что  он  был  лишь  подставной  фигурой,  и
предложила подвергнуть его пытке на дыбе.  Бэкон  убедил  свою  разгневанную
повелительницу отказаться от этого намерения. Между  тем  был  пущен  кем-то
слух,  что  действительным  автором  был  сам  Бэкон,  поэтому,  когда   ему
предложили указать на процессе  Эссекса,  что  тот  потворствовал  появлению
"мятежной" книги Хейуорда, Бэкон выдвинул  возражения.  Сочинения  Хейуорда,
разъяснил он, - это старое дело (книга была  издана  более  чем  за  год  до
мятежа), и ему, Бэкону, особенно неудобно выступать обвинителем  по  данному
вопросу, не дав новую пищу слухам об авторстве. Из всего этого разъяснен и я
в "Апологии" бэконианцы (в частности, Б. Д. Теобалд в книге о Бэконе) делают
совершенно поразительный вывод, что в ней речь идет  вовсе  не  о  сочинении
Хейуорда - там ведь точно был указан автор, -  а  о  шекспировском  "Ричарде
II". И что, следовательно, Бэкон -  автор  "Ричарда  II"  и  других  драм  и
комедий,  приписываемых  Вильяму  Шекспиру.  Довод,  надо   прямо   сказать,
неожиданный. Дело в том, что в "Апологии" сообщается о посвящении  сочинений
Эссексу - это могло относиться только к книге Хейуорда, а никак не  к  драме
"Ричард II", о которой в рассказе Бэкона вообще не  говорится  ни  слова.  К
тому же Бэкон-не признает себя автором книги, в которой  излагалась  история
гибели Ричарда II, а, наоборот, решительно опровергает, что имел  какое-либо
касательство к этому сочинению. Приводится еще аргумент, будто  королева  не
могла заподозрить кого-либо в авторстве книги Хейуорда,  поскольку  его  имя
было напечатано на титульном листе, тогда как, мол,  драма  "Ричард  II"  не
содержала таких сведений. Этот довод звучит  особенно  оригинально  в  устах
людей,  которые  предполагают,  что  указания  фамилии   Шекспира   на   его
произведениях,  в  том  числе  на  прижизненных  изданиях,   являются   лишь
мистификацией, скрывающей подлинного автора.
     Д. Титерли,  один  из  главных  сторонников  кандидатуры  графа  Дерби,
пытается  подыскать  другие  аргументы.  Он   приводит   записи   начальника
государственного архива  Вильяма  Ламбарда,  давно,  впрочем,  известные,  о
разговоре с Елизаветой, состоявшемся вскоре после мятежа  Эссекса.  Королева
резко заметила своему собеседнику:  "Я  -  Ричард  II,  разве  вы  этого  не
знаете?" Тогда Ламбард вежливо намекнул, что это, мол, лишь выдумки Эссекса,
не назвав его прямо по имени. В ответ Елизавета  бросила  загадочную  фразу:
"Кто готов забыть бога, забудет и своих благодетелей;  эта  комедия  40  раз
игралась на площадях и в зданиях". Эти слова уже  никак  не  могли  касаться
Эссекса. Титерли относит их  к  Шекспиру  -  Дерби,  другие  -  к  Оксфорду,
некоторые бэконианцы - к Бэкону. Между тем никто из них не подходит к фразе,
в которой говорится о безбожии и забвении благодетелей. Ни один  из  них  не
получал каких-то исключительных милостей от королевы и не мог быть обвинен в
нелояльности.  Каков  же  действительный  смысл  сказанного   Елизаветой   и
переданного в очень несовершенной  записи  Ламбарда?  Вероятнее  всего,  две
фразы толкуют о совсем разных лицах. В первой речь идет явно об  Эссексе  (в
ответ на намек Ламбарда), во второй - о драме Шекспира,  которую  ставили  в
день  мятежа  бывшего  королевского  фаворита  и  которую   Елизавете   было
естественно вспомнить в  такой  связи,  тем  более  что  беседа  началась  с
упоминания о Ричарде II и что мысли королевы давно уже были заняты  историей
свержения и смерти этого монарха.
     Постановка  "Ричарда  II"  являлась   важным   пунктом   обвинительного
заключения  против  Эссекса  и  его  сторонников,   поскольку   могла   быть
единственным опровержением  их  заверений,  что  они  вооружились  лишь  для
законной самозащиты (Саутгемптон действительно незадолго до этого  подвергся
на улице нападению и с трудом отбился от направленных против него мечей).
     Причина, почему актеры труппы лорда-камергера и особенно автор мятежной
пьесы Вильям  Шекспир  не  были  подвергнуты  никакому  наказанию,  наиболее
правдоподобно объясняется тем, что их сочли лишь  ничего  не  подозревавшими
орудиями заговорщиков. (Напротив, настоявшие  на  постановке  драмы  сэр  Д.
Меррик,  Ч.  Денвере  и  Р.  Кафф  были  казнены.)   Однако   в   литературе
высказывалось предположение, что актеры все же подпали под  подозрение  и  в
последующие  год-полтора  находились  вне  Лондона,  быть  может,  даже   за
границей. Одним из вероятных мест гастролей могла стать шотландская  столица
Эдинбург - этим объяснялась бы крайняя благосклонность шотландского  короля,
когда он занял английский престол, к труппе, в которую  входил  Шекспир.  (К
сожалению, шотландские архивы  этого  периода  не  сохранились  -  во  время
революции середины XVII в. по приказу Кромвеля их переправили  в  Лондон,  а
когда уже после реставрации на престоле Карла II их было  решено  вернуть  в
Шотландию, корабль, перевозивший  документы,  затонул,  не  достигнув  места
назначения.)
     Наконец, надо остановиться на  попытке  части  антистратфордианцев  еще
одним хитроумным путем связать "шекспировский вопрос" с  перипетиями  тайной
войны. Мы имеем в виду теорию, которая выдвигает в качестве  действительного
автора  всего  написанного  Вильямом  Шекспиром  его  великого  современника
драматурга Кристофера Марло.
     Наиболее известный защитник кандидатуры  Марло  американский  журналист
Калвин Гофман издал в 1955 г. нашумевшую книгу, в которой попытался доказать
эту теорию. Марло коренным образом отличается от других кандидатов тем,  что
он был действительно драматургом, и притом гениальным.  Если  бы  не  ранняя
смерть Кристофера Марло, то у Шекспира, вероятно, был бы среди современников
действи-гельно равный ему соперник. Марло погиб 29 лет от роду - в 1593  г.,
когда подавляющая часть произведений Шекспира явно  еще  не  была  написана.
Это, казалось бы, непреодолимое препятствие, но и оно не смущает сторонников
кандидатуры Марло, у которых находится ответ на любое возражение.
     Чтобы понять их аргументацию, надо напомнить несколько фактов из  жизни
Марло, о которой, между прочим, мы знаем  ничуть  не  больше,  чем  о  жизни
Шекспира. Родившись в тот же год, что и Шекспир, сын сапожника из Кентербери
Кристофер Марло сумел окончить  Кембриджский  университет,  получив  степень
магистра. Еще в университете он поступил на службу к Уолсингему. Это не  был
какой-то исключительный случай. Агентами секретной службы состояли и  другие
деятели тогдашнего литературного и театрального мира,  например  шотландский
поэт Энтони Мэнди (действовавший в английском колледже в Риме), драматург  и
актер Мэтью Ройстон, рано умерший талантливый драматург Уильям Фаулер, может
быть, и Бен Джонсон.
     В феврале 1587 г. молодой Марло исчез из Кембриджа, не сообщив  никому,
куда уехал. Он вернулся только в июне того же года. Когда же университетские
власти  вздумали   было   строго   допросить   студента   о   причинах   его
продолжительной отлучки, им из столицы намекнули на  неуместность  подобного
любопытства. Марло в качестве тайного агента Уолсингема или  одного  из  его
помощников посетил различные страны континентальной Европы. Он выдавал  себя
за перешедшего в католицизм. Марло заезжал в Реймс, где в то время находился
один ш центров подготовки католических священников  из  англичан-эмигрантов,
там будущий драматург беседовал с отцом  Парсонсом.  Резко  отзывавшемуся  о
королеве Елизавете студенту рассказывали о планах католического  подполья  в
Англии.
     Однако позднее отношения Марло с правительством  явно  испортились.  Он
примкнул к вольнодумному кружку блестящего мореплавателя и  ученого  Уолтера
Ралея. Иезуиты утверждали, что Ралей и его друзья занимались тем, что читали
наоборот слово "бог" и получали слово "пес". В правительственных  кругах  на
занятия кружка Ралея тоже смотрели с недоверием. Шпионы Роберта Сесила  ведь
не могли знать,  что  через  три  века  часть  усердных  антистратфордианцев
объявит, будто кружок занимался, так сказать, "коллективным написанием" пьес
актера придворной труппы Вильяма Шекспира. Марло обвинили в атеизме и хотели
предать суду. 20 мая 1593 г. его вызвали на заседание Тайного совета. Однако
он не был арестован, его обязали только каждый день отмечаться в  канцелярии
Совета до тех пор, пока не будет вынесен приговор по его делу. Не  известно,
чем было вызвано это относительно милостивое решение Совета  -  недостаточно
обоснованным обвинением, какими-то сохранившимися у Марло связями  или  даже
намерением использовать его вновь в интересах  "службы",  а  быть  может,  и
желанием покончить втихомолку со ставшим неугодным  писателем,  не  связывая
себя официальным судебным процессом.
     Марло был, таким образом, отпущен впредь до нового решения  Совета,  но
оно так и не  состоялось,  так  как  через  10  дней  подсудимый  был  убит.
Известно, однако, что Тайный  совет  за  это  время  получил  дополнительные
обвинения против Марло, содержавшиеся в  доносе  одного  из  его  агентов  -
Ричарда Бейнса. Обвинения были,  очевидно,  настолько  серьезны,  что  копия
доноса Бейнса была направлена королеве. В этой бумаге отмечалось, что  донос
поступил 2 июня, когда, по другим сведениям,  Марло  был  уже  два  дня  как
мертв. В самой копии  указывалось,  что  Марло  умер  через  три  дня  после
получения Советом  доноса.  Странное  обстоятельство,  если  не  счесть  это
результатом ошибки переписчика. Он собирался, вероятно, написать  -  за  три
дня "до", а указал - через три дня "после" получения доноса наступила смерть
неблагонадежного сочинителя пьес. Ибо иначе трудно понять, почему ничего  не
упоминается о действиях, которые должен был бы предпринять Совет, будь Марло
еще живым в момент доставки документа. А таким  действием  мог  быть  только
приказ о немедленном аресте. Необходимо отметить еще один  многозначительный
факт. В доносе Бейнса наряду с Марло названы сэр Уолтер  Ралей  и  математик
Гар-риот и указано, что обвинение должно быть распространено на  ряд  других
связанных  с  ними  высокопоставленных  лиц,  имена  которых  будут  названы
позднее. В копии доноса, посланной Елизавете, имя Ралея было опущено.
     ...В Дептфорде, селении, расположенном в нескольких милях  от  Лондона,
день 30 мая 1593 г. начался как обычно.  Жители  городка  могли  лишь  снова
поздравить себя с тем, что эпидемия чумы, свирепствовавшая в столице, обошла
стороной  Дептфорд  и  даже  вызвала  сюда  наплыв  перепуганных  лондонцев,
плативших хорошие деньги за помещение и стол. Народу  понаехало  так  много,
что никто не  обратил  внимания  на  четырех  человек,  также  прибывших  из
столицы, хотя трое из них имели более чем сомнительную репутацию.  Это  были
карточный шулер Инграм Фризер, его достойный помощник вор Николае  Скирс  и,
наконец, правительственный шпион и провокатор  Роберт  Пули,  уже  известный
читателям. А четвертым был  человек,  которого,  казалось  бы,  трудно  было
встретить в такой компании, - Кристофер Марло.
     Все  четверо   отправились   в   трактир   на   улице   Дептфордстренд,
принадлежавший некоей Элеоноре Булл. Там они начиная с 10  часов  утра,  как
отмечалось позднее в  протоколе,  составленном  следователем,  "пообедали  и
после обеда мирно прогуливались, бродили по саду, примыкавшему к  указанному
дому, вплоть до б часов вечера. Вслед за тем они  вернулись  из  упомянутого
сада и совместно поужинали". После ужина Марло улегся  на  кровать  в  своей
комнате, тогда как трое его компаньонов уселись на скамейку спиной к  своему
знакомому. Инграм Фризер сидел посередине.  Вскоре  возник  спор.  Фризер  и
Марло обменялись резкими словами, речь шла о денежных расчетах.
     Марло в ярости схватил нож, который болтался у его противника на  ремне
за спиной,  выхватил  его  из  ножен  и  ударил  Фризера  рукояткой,  нанеся
поверхностную рану на  голове.  Фризер  успел  удержать  Марло  за  руку.  В
последовавшей  схватке,   говоря   словами   того   же   про-юкола,   Фризер
"вышеупомянутым кинжалом стоимостью 12 пенсов  нанес  названному  Кристоферу
смертельную рану над правым глазом глубиной два дюйма и шириной  один  дюйм;
от смертельной раны вышеназванный Кристофер Марло тогда же и на том же месте
умер".
     Поскольку  королева  Елизавета  находилась  в  пределах  12   миль   от
Дептфорда,  расследование,  согласно  закону,  было  поручено   королевскому
следователю Данби, который  и  составил  цитированный  протокол.  В  течение
длительного времени друзья Марло  не  знали  обстоятельств  его  трагической
гибели. Многие считали, что он пал  жертвой  чумы.  По  заключению  медиков,
рана, подобная той, которая описана в  протоколе,  не  должна  была  вызвать
мгновенную смерть. Еще более  странной  на  первый  взгляд  является  судьба
убийцы. Его первоначально посадили в тюрьму. Однако уже через месяц  он  был
помилован Елизаветой на том основании, что действовал в порядке  самозащиты.
Подобная королевская милость редко оказывалась  так  скоро  после  свершения
преступления. Брат умершего в 1590 г. министра Уолсингема  Томас  Уолсингем,
пывший другом и покровителем Марло, немедленно  принял  Фризера  к  себе  на
службу, на которой тот находился ранее и  оставался  еще  и  20  лет  спустя
(причем  использовался  для  выполнения  особо   "деликатных"   и   уголовно
наказуемых дел).
     Интересно также еще одно обстоятельство. В  мае  1593  г.  Роберт  Нули
уехал из Англии в Гаагу с очередным шпионским заданием. В  день,  когда  был
убит Марло, он только возвратился с секретной информацией  для  сэра  Томаса
Уолсингема и после встречи с хозяином успешно направился в Дептфорд,  в  дом
Элеоноры Булл, где встретился с Марло, Фризером и Скирсом. Вряд  ли  это  он
сделал по собственной инициативе. Однако зачем Марло - в это  время  уже  не
безусому юноше - было проводить время со столь  подозрительными  и  опасными
людьми, если он не знал твердо, что они получили приказ оказать ему помощь?
     Долгое время в  распоряжении  науки  были  только  сбивчивые  показания
современников, передававших  ходившие  тогда  слухи  о  том,  как  произошло
убийство. В 1820 г. один из ученых направил в городок  Дептфорд,  неподалеку
от Лондона, где произошло убийство, письмо к местному священнику с  просьбой
поискать какие-либо сведения об этом событии в церковноприходских  реестрах.
(В них записывались рождения, браки и смерти.)  В  ответ  священник  прислал
выписку, гласившую: "I июня 1593 г. Кристофер Марло убит Френсисом Арчером".
В 1925 г. английский ученый Лесли Хотсон отыскал  в  государственном  архиве
подлинник заключения, составленного следователем Данби, и приговор присяжных
заседателей относительно убийства Марло. Присяжные сочли, что Марло был убит
30 мая 1593 г. Инграмом Фризером,  действовавшим  для  самозащиты.  Убийство
произошло в присутствии Скирса и Роберта Пули.
     Сторонники кандидатуры Марло на роль Шекспира,  конечно,  не  преминули
воспользоваться этим разночтением имени убийцы. Калвин Гофман построил такую
внешне эффектную гипотезу. Марло  опасался  нового  выюва  в  Тайный  совет,
пыток, осуждения. Тогда  ему  на  помощь  пришел  Гомас  Уолсингем,  который
инсценировал убийство, причем для этого повлек в  заговор  не  только  своих
слуг и подчиненных - Пули, Фризера,  Скирса,  но  и  Данби,  который  провел
следствие с непонятной торопливостью, не допросил даже хозяйку дома Элеонору
Булл и, главное, взял с потолка имя убийцы "Арчер", лишь потом  заменив  его
именем Фризера. Быть может, убили какого-нибудь  заезжего  моряка,  которого
никто не знал в Дептфорде и которого было легко  выдать  за  Марло?  Тот  же
переждал опасное время в имении Уолсингема, потом уехал  на  континент  и  в
течение долгих лет посылал в Англию пьесы,  которые  ставились  под  именем.
Шекспира.
     Остроумная гипотеза, не правда ли? Однако в ней есть один  существенный
недостаток - она не опирается ни на какие доказательства,  кроме  того,  что
произведения Шекспира стали появляться вскоре после 30 мая 1593 г., а  также
на не относящиеся к делу сходные места в пьесах Марло и Шекспира. Эта теория
строится также на домыслах, что в некоторых шекспировских драмах  содержится
будто бы намек на судьбу Mapло и что сонеты, посвященные  таинственному  "W.
Н.", в действительности были адресованы Томасу Уолсингему, фамилию  которого
иногда писали через дефис - Walsing-Ham.
     До тех пор, пока Гофман и его сторонники не  смогут  привести  хотя  бы
одно свидетельство, что Марло видели живым после 30 мая 1593 г.,  их  теория
основывается на чистой фантазии. По существу, как  ехидно  заметил  один  из
стратфордианцев,  единственное  доказательство  в  пользу  авторства   Марло
сводится к тому, что его убили, а Шекспир остался жить в  годы,  когда  были
написаны шекспировские пьесы.
     В 1953 г. в колледже "Корпус Кристи" в Кембридже,  в  котором  обучался
Марло, производился ремонт комнаты, почти не переделывавшейся с XVI  в.  Под
слоем штукатурки,  относившейся  к  более  позднему  времени,  была  найдена
раскрашенная доска. Более тщательное исследование  обнаружило,  что  на  ней
изображен какой-то молодой человек. Гофман пытается  уверить  читателя,  что
это  портрет  Марло,  и  вдобавок  вполне  схожий  с   портретом   Шекспира,
приложенным к первому изданию его сочинений.
     В шекспировской комедии "Как вам это понравится" шут  Оселок  заявляет:
"Когда твоих стихов не понимают или когда уму твоему не вторит резвое дитя -
разумение, это убивает тебя сильнее, чем большой  счет,  поданный  маленькой
компании" (буквально - "большая расплата в  маленькой  комнате")  (акт  III,
сцена 3). Не только одни сторонники кандидатуры Марло видят  в  этих  словах
намек на трагическую сцену в маленькой комнате  дептфордской  гостиницы.  Но
почему этот намек должен бы быть сделан "спасшимся" Марло, а не Шекспиром?
     Гофман  попытался   пойти   и   по   еще   одному   проторенному   пути
антистратфордианцев - вскрытию могил.  После  долгих  хлопот  было  получено
разрешение  разрыть  могилу  Томаса  Уолсингема,  где  надеялись  обнаружить
рукописи Марло. В 1956 г. могилу раскопали, и разочарованный  Гофман  должен
был заявить: "Мы нашли песок, нет ни гроба, ни бумаг, один песок". В  прессе
иронически отметили, что пустота могилы отлично подчеркнула пустоту теории.
     Нечего говорить, что гипотеза  о  "заговоре"  Томаса  Уолсингема  носит
совершенно искусственный характер: если бы он хотел помочь Марло,  то  между
20 мая и временем поступления нового доноса в Тайный совет Уолсингем мог без
труда  организовать  его  бегство  за  границу,  не  прибегая  к  громоздкой
инсценировке убийства. Что же касается различия в фамилии  убийцы,  то  это,
как показал еще в 1925 г. Лесли Хотсон, было результатом ошибки  священника.
Он плохо  разбирал  скоропись  елизаветинского  времени,  принял  в  фамилии
Фризер, записанной со строчной буквы и через удвоенное "ф" (ffrizer), первые
две буквы  за  одно  большое  А  и  просто  домыслил  остальные  буквы.  Так
получилась фамилия Арчер. Хотсон приводит в своей работе "Смерть  Кристофера
Марло"  фотокопию  записи   в   регистрационной   книге   прихода,   которая
неопровержимо доказывает ошибку  священника.  В  записи,  несомненно,  видна
фамилия Фризер, хотя ему неправильно приписано имя Френсис. Интересно,  что,
не раз цитируя Хотсона, Гофман усердно  обходит  этот  неопровержимый  вывод
английского ученого.
     Малоубедительны и  попытки  Гофмана  доказать  неправдоподобие  картины
убийства, которую рисует заключение следователя Данби. Там сказано,  что  во
время возникшей ссоры Марло выхватил нож,  который  Ишрам  Фризер  носил  на
спине. Эта  деталь  вызывает  град  насмешек  стороны  Гофмана  относительно
необычного  способа   хранить   кинжал.   Однако   показания   современников
неопровержимо свидетельствуют, что в елизаветинскую эпоху  это  было  широко
распространенной манерой носить оружие.
     Гофман уверяет, что у Марло  не  могло  быть  ничего  общего  с  такими
подозрительными личностями, как Фризер и Скирс. Однако по своему социальному
положению они стояли не ниже Марло. Фризер владел некоторой  собственностью,
Скирс был сыном купца и другом  одного  из  друзей  Марло.  Гофман  обращает
внимание и на то, что Фризер после скорого оправдания, а также Пули и  Скирс
сохранили свои места на службе у  покровителя  поэта  -  Томаса  Уолсингема.
Вместе с тем Гофман упускает из виду одно важное обстоятельство: вся  тройка
верно служила до этого не Томасу, а Френсису Уолсингему, как и Марло  в  его
молодые  годы.  Пули  сыграл  определенную  роль   в   раскрытии   "заговора
Бабингтона". То, что Фризер, Скирс и Пули остались на службе,  говорит  либо
об их полезности, в связи с чем Томас Уолсингем и  не  счел  нужным  с  ними
расстаться, либо о том, что действительно был заговор, ни с целью не спасти,
а покончить с Марло, а Томас Уолсинсем и в  этом  случае  выполнял  указания
властей. Причиной, побудившей избавиться от Марло, мог быть  не  только  его
атеизм (как мы помним, самые серьезные обвинения поступили  в  Тайный  совет
уже после убийства), но и какие-то столкновения секретной  службы  с  бывшим
разведчиком и великим драматургом. А может быть, и боязнь Томаса Уолсингема,
что Марло под пыткой выдаст какие-то тайны его и кружка Ралея.
     Этим догадкам, видимо, навсегда предстоит остаться догадками.  Впрочем,
и обвинение в атеизме звучало достаточно серьезно для властей, среди которых
было немало истовых протестантов. Кроме того, елизаветинская разведка  могла
иметь особые основания не допускать  гласного  суда  над  драматургом.  Ведь
Марло сохранял возможность рассказать что-либо "лишнее" о своих поездках  на
континент  в  качестве  агента  секретной  службы.  Во  главе  разведки  при
Елизавете стояли умные и осторожные люди. Так что вряд ли  в  архивах  могли
уцелеть свидетельства  о  причастности  королевских  министров  к  случайной
потасовке в  городке  Дептфорде,  при  которой  некий  Фризер  убил  бывшего
студента кембриджского университета Кристофера Марло.
     Надо добавить, что Шекспира до 30 мая 1593 г., возможно, вообще не было
в Лондоне. Ведь первые сохранившиеся документальные свидетельства о нем  как
о столичном актере относятся к декабрю 1594 г. Шекспиру в это время было уже
29 лет, но он еще не проявил себя как писатель. Относимое обычно к  Шекспиру
упоминание в 1591 - 1592 гг. драматургом Р.  Грином  о  "потрясателе  сцены"
относится, скорее всего, не к Шекспиру, как это обычно считается, а к актеру
Эдварду Аллену. У. Чэпмэн в книге "Вильям Шекспир и Роберт Грин"  (1974  г.)
считает, что Грин имел в виду знаменитого комика Уильяма Кемпа.
     В отличие от Шекспира, Марло, который был всего на  восемь  недель  его
старше, к 1593 г. уже достиг известности. Он был автором привлекших внимание
известных пьес "Тамерлан", "Фауст" и др. Стоит отметить также, что  Марло  и
Шекспир находились в разных лагерях. Шекспир - через  графа  Саутгемптона  -
был связан со сторонниками графа  Эссекса,  а  Марло  был  близок  к  Ралею,
непримиримому врагу Эссекса. Есть основание  считать,  что  в  шекспировской
комедии "Бесплодные усилия  любви"  содержатся  сатирические  выпады  против
Ралея, который, возможно, выведен в пьесе в виде комического персонажа  дона
Адриано де Армадо, "чудака-испанца".
     Неудачные эксперименты Гофмана  не  помешали  появлению  других  работ,
поддерживавших авторство Марло -  одного  или  в  сотрудничестве  с  кем-то.
Примером может служить  изданная  в  1968  г.  работа  Д.  и  Б.  Уинчкомбов
"Действительный автор или авторы Шекспира". В новой книге  делается  попытка
поставить под сомнение факт убийства Марло, утверждается, что драматург  был
еще более, чем предполагают, вовлечен во многие сражения тайной  войны.  При
этом  отдельные  интересные  наблюдения  соседствуют  с  чистыми  домыслами.
Уинчкомбы обращают внимание на  то,  с  какой  быстротой  и  категоричностью
Тайный совет в своем решении от 9 июня 1587 г. вступился за Марло, когда  на
него ополчились в Кембридже за необъяснимое отсутствие. В решении,  принятом
Тайным  советом,  -  в  его  составе  находился  и  лорд  Берли,  являвшийся
одновременно  канцлером  Кембриджского  университета,  -   говорилось:   "Ее
Величеству не угодно, чтобы кто-либо, используемый, как он (Марло. -Е.  Ч.),
в делах, затрагивавших  благополучие  страны,  подвергался  опорочиванию  со
стороны тех, кто не знал, чем он был занят". Обычно считают, что Марло ездил
в Реймс для сбора сведений об иезуитах. Но это лишь воспроизведение ходивших
тогда слухов, и не исключено, что их сознательно распускали с  целью  скрыть
действительную миссию Марло.
     Все известное нам о жизни Марло с 1587 по 1593 г. говорит о  наличии  у
него  вполне  достаточных  средств.  Отношение  к  нему  властей  оставалось
благосклонным. 18 сентября 1589 г. Марло должен был драться на дуэли с неким
Ульямом Бредли. Марло пришел на место назначенного поединка со своим  другом
поэтом Томасом Уотсоном. Бредли решил сначала скрестить  шпаги  с  Уотсоном,
очевидно, считая его более легким противником. Он ошибся -  Бредли,  правда,
удалось ранить Уотсона, но тот нанес в ответ своему  противнику  смертельный
удар. Через несколько дней власти нашли, что Уотсон убил  Бредли  в  порядке
самозащиты. Марло и Уотсона отправили в тюрьму - до очередной  сессии  суда.
Однако Марло выпустили уже через неделю под  залог,  а  Уотсон  оставался  в
тюрьме пять месяцев.
     Важно отметить, что двоих лиц, которые свидетельствовали против Марло в
роковом 1593 г., постигло очень суровое возмездие. При аресте 12 мая 1593 г.
драматурга Томаса Кида, жившего вместе с Марло, были найдены бумаги, которые
официально  обозначены  как  "порочные  и  еретические  вымыслы,  отрицающие
божественность Иисуса Христа". Кид утверждал, что бумаги принадлежали Марло,
оставлены им два года назад, когда  он  снимал  это  помещение,  и  что  они
случайно оказались перемешанными с бумагами самого Кида. В своих  показаниях
Кид уверял, что Марло не раз высказывал  при  нем  богохульные  суждения,  а
также намерение убеждать высокопоставленных лиц принять сторону шотландского
короля. Эти показания привели лишь к тому, что
     Кида оставили в тюрьме, подвергли пытке за "мятеж и ересь" и  выпустили
на свободу только в 1594 г., незадолго до смерти. Другой донос  был  послан,
как мы уже знаем, неким Бейнсом. Возможно, что это  простое  совпадение,  но
второй обвинитель Марло тоже кончил  свои  дни  в  1594  г.  на  виселице  в
Тайберне.
     18 мая 1593 г. был издан приказ об аресте Марло, 20 мая того же года  в
бумагах появилась запись, что Марло предстал перед лордами - членами Тайного
совета. Ему было предписано ежедневно являться в помещение  Совета  до  того
времени, пока он не получит другого приказания. Сравнительно с  наказаниями,
постигшими его обвинителей, Марло отделался пока столь легко, что  возникает
вопрос: не было ли ему просто-напросто предписано ежедневно посещать  Тайный
совет впредь до получения нового секретного задания? Между прочим,  если  бы
Марло должен был соблюдать это  решение,  он  никак  не  мог  утром  30  мая
оказаться в Дептфорде и проводить время в обществе Фризера, Скирса  и  Пули,
которые все трое были явно или неявно  агентами  секретной  службы.  В  этой
связи  то  обстоятельство,  что  убийство  произошло  в   месте,   где   его
расследование должен был вести королевский следователь, а  присяжными  могли
быть, вполне возможно, люди из находившегося неподалеку, в одной-двух милях,
имения Томаса Уолсингема, должно привлечь особое внимание.
     В  описании  убийства  Марло,  по  мнению  Уинчкомбов,  имеется  немало
неясностей и темных мест. Особо настораживает, что все участники  драмы  как
будто демонстративно прогуливались в саду, тогда как убийство было совершено
в комнате, роковой удар был нанесен в лицо, что затрудняло опознание. Мог ли
это  быть  заговор  с  целью  убийства  поэта?  По  мнению  Уинчкомбов,  это
маловероятно. У Тайного совета, если бы он хотел отделаться от  Марло,  были
для этого куда более надежные средства, как показывает судьба Кида и Бейнса.
К тому же Марло быстро бы разгадал  ловушку.  Куда  вероятнее,  что  он  был
участником представления и что взамен Марло следствию был  представлен  труп
какого-то другого убитого человека. Можно предположить, что Марло и  в  1587
г., и после 1593 г. выполнял важную тайную  миссию  при  дворе  шотландского
короля  Якова,  наследника  английского  престола.  По  мнению   Уинчкомбов,
трактаты,  которые  сочинял  Яков,  были  написаны  не  без  помощи   Марло.
Драматург, вероятно, участвовал в восстании Эссекса. Не ограничиваясь  этим,
авторы высказывают и еще целый  ряд  подобных  же  догадок,  основанием  для
которых является весьма вольное истолкование отдельных мест из  произведений
Марло, Шекспира и других современных им  сочинений.  В  результате  к  числу
авторов шекспировских пьес Уинчкомбами присоединены графиня  Пемброк  и  еще
один "соискатель" - церковный деятель, позднее епископ Джон Уильямс.
     Каковы же основания для выдвижения  его  прав  на  шекспировский  трон?
Уильяме был близким другом  графа  Саутгемптона,  которому  посвящены  поэмы
Шекспира, участвовал в сочинении кембриджскими студентами пьесы "Возвращение
с Парнаса", в которой упоминался Шекспир. Будущий епископ, как и Марло,  был
знакомым  графини  Пемброк,  портреты  Шекспира,  "возможно",  срисованы   с
портретов Джона  Уильямса,  сей  почтенный  служитель  церкви  незадолго  до
опубликования собрания сочинений Шекспира установил дружеские связи с  Беном
Джонсоном, написавшим, как  известно,  предисловие  к  этому  изданию.  Герб
Уильямса имеет "гротесковое подобие" стратфордскому  памятнику.  Почерк  так
называемой  "Нортумберлендской   рукописи",   которую   бэконианцы   считают
доказательством,  что  Шекспир  -  Бэкон,  оказывается   напоминает   почерк
Уильямса. Наконец, известно,  что  бумаги  Уильямса  сгорели  при  пожаре  в
Вестминстерском аббатстве в 1695 г.  -  это  ли  не  свидетельство,  что  он
передал их на хранение для опубликования, видимо, через полвека после  своей
смерти (Уильямс умер в 1650 г.). Некоторые портреты  Шекспира,  оказывается,
рисовались и с ....графиней Пемброк, надевшей парик с плешью  и  привязавшей
бороду!  Авторы  приводят  и  много  других  аналогичных   предположений   и
"доказательств", но пора остановиться, тем более что уже  трудно  разобрать,
утверждают  ли  все  это  Уинчкомбы  всерьез  или  просто   потешаются   над
легковерием своих читателей.
     Полемика не  прекращается.  Кстати,  сторонники  кандидатуры  семейства
Пемброков приводят порой и аргументы, звучащие  не  столь  анекдотично,  как
приведенные выше. Так, один из  них,  Д.  Митчел,  ссылается  на  знаменитую
характеристику Джонсоном Шекспира как "нежного лебедя Эвона". В  этом  видят
прямое отождествление Шекспира-драматурга и Шекспира из Стратфорда-на-Эвоне.
А может быть, Джонсон,  чтобы  скрыть  истину,  прибегнул  к  двусмысленному
иносказанию, ведь не исключено,  что  речь  идет  об  Эвоне,  протекающем  в
графстве  Уилтшир,  мимо  Уилтона,  резиденции  Пемброков?  Или,  как   всем
известно, Джонсон упрекал  Шекспира,  что  тот  "не  вымарывал  ни  строки".
Джонсон считал необходимой такую правку. Так всегда  было  принято  понимать
это замечание. А быть может, догадываются ныне антистратфордианцы, это намек
на то, что, мол, никто не видел актера Шекспира пишущим или что он  попросту
снимал копии с чужого текста.
     Процитируем, однако, более полно отрывок из Джонсона,  о  котором  идет
речь. "Помню, актеры часто упоминали как о чем-то делающем  честь  Шекспиру,
что в своих писаниях (что бы он ни  сочинял)  он  никогда  не  вымарывал  ни
строчки. На это я ответил, что лучше бы он вымарал тысячу строк;  они  сочли
мои слова недоброжелательными. Я бы не стал сообщать об этом потомству, если
бы не невежество тех, кто изобрел для похвал своему другу то,  что  является
его наибольшим недостатком...", и т. д.  Где  же  здесь  намек  на  то,  что
Шекспир ничего не писал или только переписывал работы других?

       Кардинал и "серый кардинал"

     Правление Ришелье сыграло не меньшую роль в истории тайной войны, чем в
истории Франции и всей Западной Европы.
     В течение почти 20 лет - с 1624 г. и  до  самой  смерти  в  1642  г.  -
кардинал Ришелье был главой правительства при ничтожном Людовике XIII. Чтобы
не  быть  низвергнутым  с  высот  могущества,  Ришелье  пришлось  не  только
научиться  играть  на  слабостях  и  капризах  непостоянного,  подверженного
посторонним  влияниям  Людовика  XIII,  но  и  быть  все   время   в   курсе
непрекращавшихся дворцовых интриг. В них принимали  активное  участие  мать,
жена и брат короля, а также другие принцы крови, не говоря уж о  влиятельных
вельможах.  Противники  кардинала   пытались   противодействовать   усилению
королевского абсолютизма, полному подчинению знати верховной власти монарха,
чего  настойчиво  добивался  Ришелье,  опираясь  на  поддержку   большинства
дворянства и буржуазии.
     Им была нужна твердая власть для подавления  крестьянских  и  городских
восстаний.
     В своем сопротивлении Ришелье его противники почти неизменно  прибегали
к излюбленному средству - к сговору с Габсбургами, против которых, продолжая
линию Генриха IV, вел упорную  борьбу  кардинал.  Поэтому  разведка  Ришелье
должна была решать многосторонние,  хотя  и  тесно  переплетавшиеся  задачи:
выслеживать  противников  кардинала  при  дворе,  обнаруживать  их  связи  с
Испанией и Габсбургами  и,  наконец,  прямо  обслуживать  внешнюю  политику,
включавшую, в частности, мобилизацию протестантского короля  Швеции  Густава
Адольфа и протестантских немецких князей против  императора.  Легко  понять,
почему в таких условиях Ришелье предпочитал придать разведывательной  службе
частный  характер,  оплачивая  своих  лазутчиков  из  собственного  кармана,
который, впрочем, после этого быстро пополнялся за счет казны.
     Ришелье не верил даже своим личным секретарям. Когда  они  переписывали
важные бумаги, кардинал сам смотрел за их работой: он хотел  убедиться,  что
при этом не будут сняты дополнительные копии с секретных документов. К числу
тех немногих, кто неизменно пользовался неограниченным доверием Ришелье, был
глава его секретной  службы  монах  капуцинского  ордена  Жозеф  дю  Трембле
("серый кардинал", как его иронически именовали враги).
     По утрам Ришелье  регулярно  приносили  перехваченную  корреспонденцию,
докладывали  о  происшествиях   при   дворе,   о   разговорах   заключенных,
подслушанных тюремщиками. Буквально каждый  день  Ришелье  с  отцом  Жозефом
обсуждали  полученную  шпионскую  информацию,  составляли   указания   своим
разведчикам. Отец Жозеф завербовал много монахов  своего  ордена.  Несколько
шпионов-капуцинов обосновались в Лондоне, формально находясь  в  свите  жены
английского короля Карла I Генриетты-Марии, француженки по  рождению.  Среди
капуцинов отец Жозеф отобрал себе и четырех  помощников,  составлявших  штаб
его разведывательной организации.  На  службе  у  кардинала  состоял  Антуан
Россиньоль, которого считают основателем  современной  криптографии.  Еще  в
молодости он обратил на себя внимание тем, что сумел прочесть  зашифрованное
письмо гугенотов города Бельмона,  стойко  выдерживавших  осаду  королевской
армии. В этой перехваченной депеше осажденные  уведомляли,  что  у  них  нет
амуниции и, если не прибудет  подмога,  они  должны  будут  вскоре  сдаться.
Командующий королевскими войсками вернул горожанам расшифрованное письмо,  и
те, убедившись, что оно прочитано, неожиданно  30  апреля  1628  г.  сложили
оружие.
     Ришелье, узнав о способностях Россиньоля, приблизил  его  к  себе.  При
осаде  гугенотской  твердыни  -  гавани  Ла-Рошель  -   Россиньолю   удалось
расшифровать депешу о том, что жители голодают и, если не получат помощи  от
англичан, не смогут продолжать сопротивление. Поселившегося под  Парижем,  в
местечке Жювиси, шифровальщика удостаивал своим посещением сам Людовик XIII.
Россиньоль  не  только  раскрывал  шифры,  но  и  составлял  ложные  депеши,
побуждавшие к сдаче неприятельских крепостей. Ходили,  впрочем,  слухи,  что
Ришелье сознательно преувеличивал возможности своего специалиста  по  кодам,
чтобы обескуражить заговорщиков. Однако в том, что Россиньоль  действительно
был виртуозом своего дела, убеждают, помимо прочего, и переписка  кардинала,
и щедрые королевские дары ему. Он оставался в большой милости и при Людовике
XIV. В 1672 г. ему было подарено 150 тыс. ливров, а в последние  годы  жизни
(он умер в 1682 г.) Россиньоль получал ежегодную пенсию в 12 тыс. ливров.
     Секретная  служба  Ришелье  обеспечивала  его  из  всех  стран   Европы
информацией, имевшей нередко первостепенное значение. Приходится удивляться,
каким образом при тогдашних средствах связи  в  Париж  вовремя  доставлялись
сведения, которые стремились сохранить  в  тайне  правительства,  вообще  не
поддерживавшие ни дипломатических, ни иных отношений  с  Францией.  Примером
может послужить полученное Ришелье заблаговременно  известие  о  принятом  в
1628 г. решении московского правительства возобновить войну  против  Польши.
Своевременная  осведомленность  об  этом  позволила  французским  дипломатам
значительно ускорить заключение в  1629  г.  Альтмаркского  перемирия  между
Швецией и Польшей, что дало возможность  шведскому  королю  Густаву  Адольфу
начать успешную войну против германского императора  (императорский  престол
занимали представители австрийской ветви династии  Габсбургов).  Это  же,  в
свою очередь, соответствовало  главной  внешнеполитической  цели  Ришелье  -
созданию мощной коалиции против по-прежнему  претендовавших  на  европейскую
гегемонию испанских и австрийских Габсбургов.
     Можно  лишь  догадываться,  каким  образом  Ришелье  получил  секретную
информацию из Московского государства, с которым  в  течение  предшествующих
полутора десятилетий у Франции вообще не было никаких связей.  Правительство
царя Михаила Федоровича, надеясь привлечь  Турцию  к  союзу  против  Польши,
сообщило о своих планах турецкому послу греку Ф. Кантакузину, который  сразу
же после этого поспешил в Константинополь. А постоянный французский посол  в
Константинополе граф Ф. Сези, являвшийся прежде всего агентом  отца  Жозефа,
сумел обзавестись осведомителями,  которые  передавали  ему  все,  что  было
известно правительству султана Мурада IV...
     Еще в первые годы правления Ришелье против него был  составлен  заговор
во главе с братом короля Гастоном Орлеанским. В  заговоре  участвовали  жена
Людовика Анна Австрийская, побочные  братья  короля  принцы  Вандом,  маршал
Орнана и граф Шале. Заговорщики хотели похитить Людовика XIII и Ришелье, а в
случае неудачи - поднять вооруженное восстание, которому была обещана полная
поддержка в Вене и Мадриде.
     В раскрытии заговора большую роль сыграл  один  из  лучших  разведчиков
отца Жозефа - Рошфор. Он, вероятно, многим известен  по  знаменитому  роману
"Три мушкетера" Александра Дюма. Свои знания о Рошфоре Дюма почерпнул из его
любопытных "Воспоминаний", но они в действительности были написаны писателем
Сандра де Куртилем (который являлся также автором "Мемуаров" д'Артаньяна)  и
полны  выдумок.  Рошфор  был  пажем  в  доме  Ришелье.  Его  сначала   долго
испытывали, а потом с целью проверки послали с шифрованным письмом в Англию.
Там Рошфора арестовали, но он успел спрятать письмо в седле, и оно  не  было
обнаружено. После  этого  он  стал  одним  из  наиболее  доверенных  агентов
кардинала, ему стали поручать важные дела.
     Нарядившись капуцином и получив от отца  Жозефа  подробные  инструкции,
как подобает вести себя монаху этою ордена, Рошфор  отправился  в  Брюссель.
Чтобы сбить со следа шпионов враждебной партии, Рошфор говорил по-французски
с сильным валлонским акцентом и при случае  не  забывал  упоминать  о  своей
ненависти к Франции. В Брюсселе мнимый монах сумел  вкрасться  в  доверие  к
маркизу Лекю, любовнику одной из заговорщиц,  герцогини  де  Шеврез.  Вскоре
Лекю уже передал услужливому монаху несколько писем для пересылки  в  Париж.
"Таким путем, - сказал Лекю, - вы окажете большую  услугу  Испании".  Рошфор
для верности разыграл комедию, уверяя, что не имеет  возможности  проникнуть
во Францию, обманув шпионов кардинала, и  уступил  лишь  тогда,  когда  Лекю
обещал достать  ему  разрешение  на  поездку  от  духовного  начальства.  На
полдороге Рошфора встретил  курьер  отца  Жозефа,  который  быстро  доставил
письма в Париж. Депеши оказались зашифрованными, но код был скоро раскрыт, и
Ришелье смог познакомиться с планами заговорщиков.
     После прочтения письма были снова переданы Рошфору, который  вручил  их
адресату  -  некоему  адвокату  Лапьерру,  жившему  около  улицы  Мобер.  За
Лапьерром была  установлена  постоянная  слежка.  Таким  путем  вскоре  было
открыто, что подлинным адресатом был королевский придворный граф де Шале,  в
отношении которого уже давно росли подозрения. Однако  особенно  важно  было
то, что в письмах, доставленных Рошфором, обсуждался вопрос о  желательности
смерти не только Ришелье, но и самого Людовика  XIII.  Это  позволило  потом
Ришелье разделаться с заговорщиками как с участниками покушения на священную
особу монарха Ришелье был склонен сразу арестовать  и  отправить  на  эшафот
графа Шале, но "серый кардинал" настоял на более изощренном методе действий.
Стали непрерывно следить за Шале, чтобы открыть  остальных  заговорщиков,  А
Рошфор, получивший ответы на привезенные  им  письма,  снова  был  послан  в
Брюссель.
     Шале был далек от мысли, что  он  опутан  сетью  агентов  кардинала,  и
спокойно отправил курьера  к  испанскому  королю  с  предложением  заключить
тайный договор, о котором уже велись переговоры  с  испанскими  властями  во
Фландрии. Испанский двор  выразил  полнейшую  готовность  удовлетворить  все
просьбы  заговорщиков.  Однако  на  обратном  пути  из  Мадрида  курьер  был
арестован,  и  Ришелье  получил  в  свои  руки  доказательства   того,   что
заговорщики, помимо всего прочего, виновны в государственной  измене.  После
того как разведке кардинала удалось распутать все нити заговора, брат короля
Гастон  Орлеанский,  прирожденный  предатель,  с  готовностью  выдал   своих
сообщников. Шале кончил жизнь на эшафоте.
     Примерно к этому времени относится и знаменитый эпизод с  брильянтовыми
подвесками королевы Анны Австрийской, составляющий стержень интриги в романе
"Три  мушкетера"  Александра  Дюма.  Впервые  об   этом   случае   рассказал
современник событий французский писатель Ларошфуко. В Анну  Австрийскую  был
влюблен герцог Бэкингем - фаворит двух английских королей - Якова I и  Карла
I - и всесильный первый министр Англии. Если верить рассказу Ларошфуко, Анна
Австрийская подарила на  память  герцогу  Бэкингему  брильянтовое  ожерелье,
которое было незадолго до того преподнесено ей королем. Кардинал,  узнав  об
этом от своих шпионов, решил воспользоваться  случаем,  чтобы  нанести  удар
опасному врагу - королеве. В романе  Дюма  Ришелье  поручает  коварной  леди
Винтер срезать у Бэкингема  на  балу  два  брильянтовых  подвеска  и  спешно
переслать их в Париж. После этого кардинал намекнул Людовику XIII, чтобы  он
попросил королеву надеть ожерелье на ближайшем приеме. У Дюма  д'Артаньян  и
его храбрые друзья мушкетеры  доставляют  из  Лондона,  несмотря  на  тысячи
всевозможных препятствий, подстроенных агентами Ришелье, королеве в Париж ее
ожерелье с двумя спешно изготовленными новыми подвесками, которые невозможно
было отличить от украденных леди Винтер. Кардинал,  заранее  торжествовавший
победу, был посрамлен. В действительности роль леди Винтер  сыграла  супруга
английского посла в Париже графиня Люси Карлейль, любовница Бэкингема,  если
только весь этот эпизод не является лишь передачей Ларошфуко слуха,  который
ходил в  придворной  среде.  (Впоследствии,  в  годы  английской  революции,
графиня Карлейль, которая являлась тогда фрейлиной королевы  Генриетты-Марии
- жены Карла I, жившей в  Париже,  посылала  шпионские  донесения  в  Лондон
противникам короля.)
     Активной участницей заговора против Ришелье была герцогиня  де  Шеврез,
тоже  фигурирующая  в  "Трех  мушкетерах"   как   таинственная   белошвейка,
приятельница Арамиса.
     Старшая дочь герцога де Рогана Мария в первом  браке  была  замужем  за
фаворитом Людовика XIII герцогом де Люинем.  Рано  овдовев,  она  сочеталась
вторым браком  с  герцогом  де  Шеврезом,  полнейшим  ничтожеством,  который
целиком попал под власть своей умной волевой красавицы  жены.  Герцогиня  де
Шеврез стала наперсницей Анны Австрийской в  ее  романе  с  Бэкингемом  и  в
интригах против Ришелье. Быстро  возраставший  список  любовников  герцогини
составлял значительную часть реестра участников различных  заговоров  против
министра-кардинала. К их числу относился и погибший на  эшафоте  граф  Шале.
После неудачи этой конспирации госпожа де Шеврез перебралась  в  Лотарингию,
где ею увлекся правивший там герцог Карл IV, а  оттуда  распространила  сеть
своих интриг и на Англию. Контакты с королем Карлом I и герцогом  Бэкингемом
она поддерживала еще через одного из своих возлюбленных -  герцога  Монтегю.
Неосторожность этого англичанина и послужила для разведки Ришелье той нитью,
которая привела к раскрытию замыслов врагов кардинала. Монтегю был арестован
на лотарингской территории. Найденные при  нем  бумаги  раскрыли  все  планы
заговорщиков.
     Борьба против Ришелье не прекращалась.
     Главой следующего заговора была мать Людовика XIII Мария Медичи,  ранее
не выступавшая против министра, который в молодости был ее фаворитом и  даже
был обязан ей своим возвышением. Воспользовавшись заболеванием короля, Мария
Медичи  и  ее  сторонники  стали  упрашивать  его,  чтобы  он  не  уезжал  в
действующую армию в Савойе, как того требовал кардинал. Болезнь усилилась, и
Марии Медичи совместно  с  Анной  Австрийской  слезами  и  мольбами  удалось
выманить  у  Людовика  согласие  расстаться  с   кардиналом.   Королева-мать
торжествовала победу и грубо выгнала вон Ришелье, явившегося к ней на прием.
Толпы придворных лизоблюдов уже сочли своевременным перекочевать из передней
кардинала в прихожую королевы-матери. Но они слишком  поторопились.  Людовик
XIII выздоровел и, забыв о своем обещании, немедля вызвал к себе  кардинала,
который снова стал всемогущим  правителем  страны.  Недаром  этот  день-  10
ноября 1630 г. - вошел в историю под названием "дня одураченных". Многие  из
"одураченных" были удалены от двора, а Мария Медичи после неудачной  попытки
поднять восстание в крепости Каппель, неподалеку от испанской Фландрии, была
выслана за границу.
     Однако Гастону Орлеанскому  все  же  удалось  возглавить  возмущение  в
Лотарингии  и  заключить  тайный  договор  с  Испанией,   обещавшей   помощь
противникам Ришелье. Чтобы навести страх на  мятежников,  кардинал  приказал
казнить их  сторонника  маршала  Марильяка.  Королевская  армия  вступила  в
Лотарингию и разбила войска восставших. Один из руководителей мятежа, герцог
Монморанси, был обезглавлен на эшафоте. Гастон Орлеанский опять "раскаялся",
предал своих сообщников, со слезами уверял кардинала  в  вечной  любви...  и
снова начал плести интриги против Ришелье. А Мария Медичи, уехав в Брюссель,
не только занялась настойчивым противодействием внешней политике  кардинала,
но и создала своею рода заговорщический центр для организации  покушений  на
первою министра. Людовик XIII советовал Ришелье не прикасаться без  проверки
к фруктам и дичи, даже если они присланы по приказу короля.
     Вернувшаяся позднее ко двору  тридцатилетняя  де  Шеврез  на  этот  раз
сделала  своим  любовником  маркиза  де  Шатнефа,  занимавшего  важный  пост
хранителя государственной  печати.  Стареющий  маркиз,  еще  недавно  верная
креатура Ришелье, теперь перешел на сторону врагов кардинала. Тот не  прощал
измены (к тому же и  сам  был  не  прочь  приобрести  расположение  красивой
герцогини). Разведка Ришелье раскрыла заговор, в  котором  участвовал  принц
Гастон и другие враги кардинала. В 1635 г. Шатнеф был арестован, его бумаги,
в частности переписка с госпожой де Шеврез, конфискованы, а он сам посажен в
ангулемскую тюрьму, из которой вышел только через 10 лет, уже  после  смерти
Ришелье. Отец Жозеф проследил все ответвления заговора,  вплоть  до  Англии.
Там противникам  кардинала  оказывала  поддержку  королева  Генриетта-Мария.
Герцогиня де Шеврез была отправлена в ссылку в Турень, где оставалась четыре
года (с 1633 по 1637 г.). Однако и оттуда заговорщица вела деятельную тайную
переписку не только с Анной Австрийской, но  также  с  мадридским  двором  и
английской королевой Генриеттой-Марией.
     Обмен письмами с Анной Австрийской осуществлялся  с  помощью  секретных
агентов, которыми руководил слуга королевы Ла Порт.  Один  из  этих  агентов
выдал секрет людям кардинала. Ла  Порт  был  посажен  в  Бастилию,  где  его
допрашивали канцлер Сегье и другие лица, присланные Ришелье, а потом и лично
министр. Однако придворные Анны  Австрийской  сумели  уговорить  тюремщиков,
чтобы они доставили письмо к Ла Порту.  На  следующий  день  тот  был  снова
вызван на допрос. Ему угрожали жестокой пыткой, если он  не  сообщит  все  о
переписке королевы с герцогиней де Шеврез и другими заговорщиками.  Ла  Порт
сделал вид, что испугался угрозы, и  обещал  рассказать  все,  что  от  него
требовали. В действительности он изложил версию, которой  ему  рекомендовали
придерживаться  в  тайном  письме  и  которую  отстаивала   сама   королева.
Получилось, будто ничего предосудительного с  точки  зрения  государственных
интересов в корреспонденции Анны Австрийской не было и в помине. На этот раз
Ришелье не получил нужных ему доказательств участия королевы в заговоре.
     Тем не менее госпожа де  Шеврез  сочла  благоразумным,  переодевшись  в
мужское платье, бежать в Испанию. Оттуда она перебралась  в  Лондон  и  даже
завела переписку с кардиналом Ришелье, который  обещанием  полного  прощения
пытался побудить ее вернуться во Францию. В этом он не  преуспел.  Герцогиня
участвовала и во всех последовавших заговорах против правительства. (Недаром
мысль о неутомимой интриганке преследовала Людовика XIII до гробовой  доски.
Даже на смертном одре король повторял "Это дьявол! Это дьявол!")
     В 1635 г. необъявленная война между Францией и Испанией была  дополнена
открытым разрывом и еще более многочисленными тайными покушениями  на  жизнь
Ришелье. Испанские войска вторглись в Пикардию и овладели  крепостью  Корби.
Людовик XIII и Ришелье с армией осадили эту важную крепость. Тогда уверенные
в своей безнаказанности Гастон Орлеанский и граф Суасонский  договорились  с
испанцами, что они добьются снятия  осады,  убив  кардинала.  На  этот  раз,
видимо,  контрразведка  министра  упустила  подготовку  покушения.  Оно   не
удалось,  так  как  Гастон  по  своему  обыкновению  струсил  и   не   подал
условленного знака убийцам. Вскоре Ришелье  получил  все  сведения  об  этом
заговоре, а Гастон и граф Суасонский, узнав, что их планы открыты,  поспешно
бежали за границу.
     Оставалась еще Анна Австрийская, выступавшая  против  внешней  политики
кардинала и поддерживавшая тайные контакты  с  Мадридом  и  Веной.  Разведка
Ришелье неустанно следила за каждым движением королевы.  После  осады  Корби
шпионы  Ришелье  сумели  раздобыть  целый   ворох   писем,   собственноручно
написанных Анной Австрийской и адресованных ее  подруге,  уже  знакомой  нам
герцогине де Шеврез, продолжавшей играть  видную  роль  в  заговорах  против
Ришелье. Королеву подвергли строгому допросу, и она должна была дать  клятву
не переписываться с врагами Франции.
     "Я желаю, - писал Людовик XIII под диктовку Ришелье после краха  одного
из заговоров, - чтобы мадам Сеннесе  мне  отдавала  отчет  о  всех  письмах,
которые королева  будет  отсылать  и  которые  должны  запечатываться  в  ее
присутствии.  Я  желаю  также,  чтобы  Филандр,  первая  фрейлина  королевы,
отдавала мне отчет о всех случаях, когда королева будет что-либо  писать,  и
устроила так, чтобы это не происходило без ее ведома, поскольку в ее ведении
находятся письменные принадлежности". Под этими и другими  параграфами  Анна
Австрийская должна была подписать:
     "Я обещаю королю свято соблюдать  указанные  условия".  Впрочем,  такие
обязательства и клятвы почти никогда не соблюдались.
     В 1637 г. вспыхнуло восстание, поднятое графом Суасонским и комендантом
крепости Седан герцогом Бульонским. Как и прежде, заговорщикам была  обещана
помощь испанского короля  и  германского  императора.  К  войску  мятежников
присоединился отряд в 7 тыс. имперских солдат. Королевская  армия  потерпела
поражение в битве при Марфе. Заговорщики надеялись, что после этого  Людовик
XIII пожертвует Ришелье, и нерешительный король уже был склонен  согласиться
на удаление кардинала. Но в  1641  г.  пришло  неожиданное  известие:  глава
заговора  граф  Суасонский  пал  будто  бы  от  руки  неизвестного   убийцы.
Сторонники кардинала могли  лишь  разъяснить,  что  граф,  видимо,  покончил
самоубийством... После смерти графа Суасонского герцог Бульонский  предпочел
договориться с Ришелье, остальные заговорщики скрылись за границей.  Ришелье
безосновательно обвиняли даже в убийстве отца  Жозефа,  якобы  стремившегося
стать преемником кардинала. На деле Ришелье еще ранее подумывал  (и  говорил
королю) о том, чтобы сделать  капуцина  своим  возможным  наследником.  Отец
Жозеф умер от апоплексического удара в декабре 1638 г.
     Последней попыткой свалить Ришелье был заговор  Сен-Мара.  Ришелье  сам
обратил внимание Людовика  на  молодого  красавца  Анри  де  Сен-Мара,  сына
сторонника кардинала маршала Эффиа.  Сен-Мар  в  качестве  доверенного  лица
короля сменил некую мадемуазель Отфор, так как кардинал-министр считал,  что
она  интриговала  против  него.  Но  новый  фаворит  не  оказался  послушной
марионеткой Ришелье, на что рассчитывал кардинал. Сен-Мар собирался жениться
на  княгине  Марии  де  Гонзаг,  опытной  честолюбивой  придворной  кокетке,
которая, однако, поставила ему условие, чтобы он получил титул  герцога  или
коннетабля Франции. Сен-Мар обратился за помощью к Ришелье.
     - Не забывайте, - ледяным тоном ответил кардинал, - что вы лишь простой
дворянин, возвышенный  милостью  короля,  и  мне  непонятно,  как  вы  имели
дерзость рассчитывать на такой брак. Если княгиня Мария действительно думает
о таком замужестве, она еще более безумна, чем вы.
     Не произнеся ни слова, Сен-Мар покинул Ришелье,  дав  клятву  отомстить
всемогущему  правителю  страны.  Первый  его  шаг  закончился  еще   большим
унижением. Уступая настойчивой просьбе своего фаворита, Людовик XIII  явился
на  заседание  Государственного  совета  в  сопровождении  Сен-Мара.  Король
заявил, что Сен-Мару следует познакомиться с правительственными делами  и  с
этой целью он назначает его членом этого высокого учреждения.  На  этот  раз
пришла очередь Ришелье промолчать. Он все же устроил так, что  на  заседании
обсуждались совсем маловажные  дела.  Оставшись  один  на  один  с  королем,
Ришелье предупредил Людовика об опасности нахождения в Совете  несдержанного
и болтливого фаворита, который может с легкостью разгласить  доверенные  ему
государственные секреты. Король согласился с этими  доводами,  он  всегда  в
конечном счете во всем уступал Ришелье.
     Взбешенный Сен-Мар  решил  любой  ценой  свергнуть  кардинала.  Опытные
заговорщики - Гастон Орлеанский и герцог Бульонский охотно  откликнулись  на
предложение Сен-Мара. Они  вместе  составили  проект  договора  с  Испанией;
точнее, оба герцога любезно диктовали, а Сен-Мар собственноручно писал  этот
крайне компрометировавший его документ. По договору  король  Испании  должен
был выставить 12 тыс. человек пехоты и 15 тыс. кавалерии, а также обеспечить
крупными пенсиями руководителей конспирации. Гастон Орлеанский намеревался в
случае удачи заговора занять престол, Сен-Мар - место Ришелье, а  испанцы  -
получить выгодный мир, которого давно и тщетно добивались, воюя с Францией.
     Одним из наиболее ловких участников заговора был друг  Сен-Мара  маркиз
де Фонтрай, калека, изуродованный двумя горбами. Однажды  Фонтрай  вместе  с
несколькими  молодыми  дворянами   осмеял   спектакль,   поставленный,   как
выяснилось, по распоряжению Ришелье.  Кардинал  не  забывал  таких  выходок.
Встретив через несколько дней маркиза в зале своего дворца в  минуту,  когда
докладывали  о  прибытии  иностранного  посла,  Ришелье   громко   произнес:
"Посторонитесь, господин Фонтрай. Посол прибыл во Францию не для того, чтобы
рассматривать  уродов".  Ставший  смертельным  врагом   кардинала,   Фонтрай
превратился в деятельного участника заговора. Переодетый  монахом-капуцином,
Фонтрай ездил в Мадрид для встречи с главой испанского правительства  графом
(потом  герцогом)  Оливаресом.  "Испанский  Ришелье",   как   его   называли
современники, долго тянул с подписанием бумаги. Решился  он  на  это  только
после того, как узнал, что кардинал, несмотря на тяжелую болезнь,  вместе  с
королем двинулся во главе сильной армии  на  юг,  чтобы  перенести  войну  в
Каталонию.
     По-видимому, заговорщики не сумели сохранить  тайну.  По  крайней  мере
Мария де Гонзаг писала Сен-Мару, что о "его деле" много  болтают  в  Париже.
Сен-Мар был окружен агентами  кардинала,  в  их  числе  была  фрейлина  Анны
Австрийской   мадемуазель   Шемеро,   известная   под   именем   "прекрасной
распутницы"; ее отчеты о королеве и о Сен-Маре приведены в мемуарах Ришелье.
     Сен-Мар отговаривал Людовика XIII от поездки в армию, что  рекомендовал
сделать кардинал. Мнение кардинала, как всегда, возобладало. Тогда Сен-Мар и
другие заговорщики решили осуществить покушение на Ришелье. К этому  времени
кардинал уже получил  от  своих  разведчиков  копию  договора,  заключенного
заговорщиками с Испанией, и настоял на аресте виновников.
     Фонтрай  первым  смекнул,  что  игра  проиграна.  Получив  известие   о
посещении короля посланцем кардинала, маркиз заявил Сен-Мару, не верившему в
опасность:
     - Вы будете достаточно хорошо сложены, даже когда вам снимут  голову  с
плеч.
     Сам  Фонтрай  решил  не  лишаться   такого   полезного   украшения   и,
переодевшись капуцином, бежал за границу.
     В романе А. де Виньи "Сен-Мар" герой решил умереть, узнав, что Мария де
Гонзаг обручилась с королем  Польши.  Он  отказался  возглавить  20-тысячное
войско, собранное заговорщиками, и сам благородно отдал свою шпагу Людовику.
     Действительность была много проще. Обручение Марии де Гонзаг  произошло
уже после ареста Сен-Мара. А тот не только не вручил шпагу королю, а еще  до
подписания приказа об аресте пытался бежать. Его нашли скрывавшимся в бедной
лачуге на одной из столичных окраин: городские ворота были закрыты, и беглец
не сумел покинуть Париж.
     После  ареста  первым,  как  обычно,  предал  своих  сообщников  Гастон
Орлеанский. Так же поступил вскоре и герцог Бульонский. Взамен они  получили
помилование  (герцогу  Бульонскому  пришлось,  чтобы   заслужить   прощение,
отказаться от крепости Седан). Еще ранее, 30 июня 1642  г.,  не  надеясь  на
твердость  Людовика  XIII,  Ришелье   получил   полномочия   действовать   в
исключительных случаях от имени короля даже до того, как тот будет извещен о
случившемся. 12 сентября 1642 г. Сен-Мар взошел на эшафот. Ему было тогда 22
года.
     Остается тайной, каким образом разведка Ришелье добыла текст договора с
Испанией. Исследователи три столетия никак не придут  к  согласию  по  этому
вопросу. Некоторые считают, что заговорщиков мог выдать сам Оливарес в обмен
на определенные компенсации со стороны  Ришелье.  Если  это  так,  Оливарес,
вероятно, переслал договор через французского командующего  в  Каталонии  де
Брезе,  шурина  кардинала.  Однако  многое  говорит  против  этой  гипотезы.
Предателем вряд ли мог быть герцог Бульонский - иначе бы  он  не  поплатился
потерей Седана. Не был ли им Гастон  Орлеанский  -  трусливый  бездельник  и
профессиональный предатель? Это возможно. Но выдать  заговор  могла  и  Анна
Австрийская  -  ведь  ее  приближенным  и  любовником  был  кардинал  Джулио
Мазарини, ближайший советник и преемник Ришелье на  посту  первого  министра
Франции.
     По преданию,  Сен-Мар  был  тайно  обвенчан  со  знаменитой  придворной
куртизанкой  Марион  Делорм.  История  ее  жизни  послужила  материалом  для
романтической драмы В. Гюго "Марион Делорм" и романа А.  де  Виньи.  Делорм,
среди поклонников которой было много вельмож - даже король Людовик  XIII  и,
наконец, сам кардинал, - несомненно, была одним из тайных  агентов  Ришелье.
Позднее она примкнула к противникам Мазарини, и только  внезапная  смерть  в
1650 г. спасла Делорм от тюрьмы. Получила широкое  распространение  легенда,
что Марион Делорм сама инсценировала свою смерть с целью избежать  ареста  и
бежать в Англию. Там, утверждает легенда, она вышла замуж за богатого лорда,
которого сменила на главаря разбойников. Похоронив трех мужей, Делорм  якобы
дожила до 1706 г. или даже до 1741 г., когда ей должно было быть ни много ни
мало 130 лет от роду...

       Авантюры коадъютора Гонди

     У преемника Ришелье кардинала Мазарини  главой  секретной  службы  стал
епископ Фрежюский Ондедей.  По  способностям  ему  было  далеко  до  "серого
кардинала", но некоторые из  его  агентов  не  уступали  лучшим  разведчикам
Ришелье. Секретная служба Мазарини имела своих агентов  в  ряде  иностранных
государств. Так, шпионом кардинала в Англии, где происходила революция,  был
полковник Мортимер, один из приближенных Оливера  Кромвеля,  располагавшего,
как мы убедимся, очень эффективной контрразведкой. Мортимер  передавал  свои
сообщения через банкира Витанеля-Лемюра. Другой разведчик  кардинала,  некий
Пэрк,  шпионил  за  находившимися  в   Англии   представителями   восставших
французских  вельмож.  Пэрк  был  агентом-двойником.  Британские  власти  не
препятствовали отправке его донесений Мазарини, считая, что  содержащаяся  в
них информация сделает кардинала более уступчивым в отношении Англии.
     Главные  усилия  разведчиков  Мазарини  были  направлены  на  выявление
намерений  его  противников  во  Франции.  Одному  из   шпионов   кардинала,
францисканскому  монаху  Франсуа  Берто,   на   основании   патента,   лично
подписанного Людовиком XIV, сыном Людовика XIII и Анны Австрийской, ребенком
вступившим на престол в 1643 г., разрешалось носить любую одежду, если  того
требовали интересы короля. А они  требовали  этого  постоянно.  Так,  вскоре
после получения патента Берто был в 1652 г. арестован  восставшими  жителями
Бордо, собиравшимися сурово расправиться со шпионом Мазарини. Берто пустился
на хитрость. Он выпросил разрешение написать письмо священнику в город Блей,
утверждая, что тот является его дядей. В письме шла речь только  о  денежных
делах, а на полях имелась приписка: "Посылаю вам глазную  мазь;  натрите  ею
глаза, и вы будете лучше видеть". Берто поручил доставить это письмо  одному
крестьянину, шепнув ему, что оно должно  быть  передано  в  руки  сторонника
короля герцога Сен-Симона. Герцог получил письмо и догадался натереть  мазью
четвертую, чистую  страницу:  Берто  просил  помощи  в  организации  побега.
Сен-Симон приказал одному лодочнику тайно доставить  Верто  костюм  матроса.
Францисканец сумел переодетым обмануть стражу и бежать из Бордо.
     А вторым агентом  Мазарини  в  Бордо  был  Шарль  д'Артаньян  (прототип
знаменитого героя  романов  о  мушкетерах).  Он  также  облачился  в  одежду
монаха-схимника, которого война заставила  покинуть  свое  убежище,  и  даже
отрастил длинную бороду. Д'Артаньян сумел войти в  доверие  к  руководителям
восставших, не подозревавших,  с  кем  они  имеют  дело,  он  даже  стал  их
исповедником и военным советником. В  конце  концов  один  из  предводителей
повстанцев заподозрил неладное и приказал лжемонаху сбрить бороду.  Опасаясь
разоблачения, д'Артаньян поспешил  исчезнуть  из  города.  Позднее  пытался,
правда  безуспешно,  снабжать  ложной  военной  информацией  вождей   партии
противников кардинала. Все это происходило во время  пятилетней  гражданской
войны (1648-1653  гг.)  -  так  называемой  Фронды,  которая  была  наиболее
серьезным испытанием для разведки, как и вообще для политики Мазарини.
     Фронда возникла на  волне  не  прекращавшихся  десятилетиями  восстаний
крестьянства и городского плебса, а также под влиянием буржуазной  революции
в  Англии,  где  был  казнен  король  и  провозглашена  республика.   Однако
французская  буржуазия  не  созрела  до  роли  руководителя  борьбы   против
абсолютизма,  народное  движение  было  использовано  крупными   вельможами,
желавшими урвать для себя  новые  владения,  высокие  посты  и  миллионы  из
государственной   казны.   Началась   бесконечная    серия    заговоров    и
контрзаговоров. После "ночи баррикад", которыми покрылась столица с 26 на 27
августа  1648  г.,  Анна  Австрийская  вместе  с  малолетним  сыном  королем
Людовиком XIV и Мазарини бежали из Парижа.  Крупный  французский  полководец
принц Конде осадил мятежный город в марте  1649  г.  Руководители  парижской
буржуазии, по существу, капитулировали, и двор возвратился в  Париж.  Однако
Анна Австрийская и Мазарини скоро почувствовали, что находятся в зависимости
от надменного Конде. Мазарини приказал арестовать  принца,  но  это  привело
лишь к  сплочению  всех  врагов  кардинала.  6  февраля  1651  г.  Мазарини,
переодетый в костюм простого дворянина, опять бежал из  Парижа,  вскоре  ему
пришлось покинуть  французскую  территорию  и  обосноваться  в  Германии,  в
городке Брюле, около Кельна. Позднее на короткое  время  Конде  и  несколько
поддерживавших его других принцев крови стали господами положения в  Париже.
Однако в августе 1651 г. Конде  снова  счел  за  лучшее  покинуть  город.  В
сентябре 1651 г. по настоянию Анны Австрийской король, которому  исполнилось
13 лет, был объявлен совершеннолетним, а в конце года Мазарини  вернулся  во
Францию во главе наемной армии немецких ландскнехтов. Правда, в июле 1652 г.
сторонники Конде впустили армию принца в Париж, покинутый Анной Австрийской.
Казалось, что грабежам, насилиям и убийствам,  общему  разорению  страны  не
было видно конца. Однако постепенно чаша весов склонилась в  пользу  короны.
Буржуазия жаждала мира. В октябре 1652 г. Конде должен был еще раз  покинуть
Париж,  в  который  вступили  королевские   войска.   Мазарини   по-одиночке
договорился с большинством знатных  фрондеров.  Такова  была  -  в  немногих
словах - история Фронды, в которой столь большая роль была отведена  методам
тайной войны.
     Едва ли не каждый из главных противников Мазарини пытался создать  свою
разведывательную службу, с помощью которой мог бы ориентироваться  в  густой
паутине заговоров. Лучше других это удалось парижскому коадъютору (помощнику
архиепископа) Гонди. Азартный игрок, готовый все поставить  на  одну  карту,
причудливо  сочетался  в  нем  с  мастером  хитроумных  интриг,   неутомимым
заговорщиком, ловким демагогом, умеющим управлять толпой.  Жизнь  для  этого
прирожденного авантюриста казалась пресной без острой политической борьбы  и
многочисленных донжуанских похождений, которым он со страстью предавался и в
пожилые годы. "Одним из признаков, по которым узнается  посредственность,  -
провозглашал  Гонди,  -  является  неумение   отличать   необыкновенное   от
невозможного". Рассказа о том, что вытворял Гонди при помощи своих  агентов,
хватило бы на добрый десяток приключенческих романов. С таким  напористым  и
изворотливым противником приходилось иметь дело секретной службе Мазарини.
     Разведка коадъютора немало способствовала знаменитой "ночи баррикад", а
после возвращения Анны Австрийской и Мазарини в столицу в 1649  г.  пыталась
снова организовать выступление парижан против кардинала.  Тогда  Мазарини  и
королева предпочли договориться с Гонди,  избрав  посредницей  герцогиню  де
Шеврез. Опытная интриганка в это время была ближайшим  другом  Гонди,  а  ее
дочь Шарлотта стала с благословения матери одной из многочисленных  любовниц
коадъютора.  Гонди  за  переход  на  сторону  правительства   было   обещано
содействие в получении  сана  кардинала.  Однако,  укрепив  свое  положение,
Мазарини предпочел забыть об этом обещании, а  Гонди  снова  переметнулся  в
лагерь фрондеров. Мазарини, как мы знаем, был принужден на несколько месяцев
укрыться во владениях  кельнского  курфюрста.  Но  кардинал  остался  первым
министром Франции, а его секретная служба, быть может, никогда не была столь
эффективной, как в это время.
     Почти каждый день Мазарини обменивался письмами с королевой. Эту тайную
корреспонденцию  доставляли  агенты,  действовавшие  под   началом   Ондедея
(будущего епископа) и Барте. Кардинал был настолько уверен в своих  агентах,
что даже не считал нужным шифровать  переписку.  Лишь  фамилии  обозначались
цифрами или часто  весьма  прозрачными  псевдонимами.  Королева  именовалась
"серафимом" или "15", Мазарини - "небом" или "16", Гонди - то  "трусом",  то
"немым".
     В войнах  конца  XVII  и  начала  XVIII  в.  шпионажу  придавали  такое
значение, что не раз сами полководцы брали  на  себя  роль  разведчиков.  Во
время осады Арраса французский маршал Фабер проник во вражескую  крепость  и
осмотрел систему обороны. В 1668 г. французский генерал Катина  пробрался  в
занятую неприятелем крепость  Люксембург  под  видом  трубочиста.  Еще  чаще
крупные полководцы лично руководили своей разведкой. Так, в  1702  г.  принц
Евгений Савойский на основе показаний своего  шпиона  Козоли  составил  план
нападения на Кремону. Козоли сообщил о  существовании  тайного  хода,  через
который в январскую ночь в город ворвался отряд в 600 солдат  армии  Евгения
Савойского.  Участь  Кремоны  была  решена.  Французский  маршал  Люксембург
получал ценную информацию  от  секретаря  голландского  штатгальтера  принца
Вильгельма Оранского. Однако шпион был разоблачен  и  согласился  передавать
Люксембургу ложные сведения о передвижении войск  Вильгельма.  В  результате
только случай помог Люксембургу спастись от захвата в плен в его собственном
лагере у Штейнкирхена.
     Совершенствование секретной службы в течение нескольких  столетий  было
неразрывно  связано  с  развитием  абсолютных  монархий.   Сначала   аппарат
секретной  службы  использовался  преимущественно  в  борьбе   монархов   за
упрочение своей власти против притязаний феодальной  знати  на  большую  или
меньшую  независимость  от  центрального   правительства.   Позднее,   после
укрепления абсолютизма,  у  него  не  осталось  противников  справа,  а  для
выполнения своей главной роли  -  подавления  сопротивления  эксплуатируемых
масс, особенно крестьянства, - абсолютизм опирался прежде всего на  армию  и
на быстро растущую централизованную полицию. Секретная служба  теперь  стала
преимущественно орудием в борьбе против внешних противников  абсолютистского
государства (хотя она и раньше, конечно, использовалась для этой цели).
     Очень показателен пример Франции: еще в XVI в. и в первой половине XVII
в. вплоть до правления Ришелье  и  Мазарини  секретная  служба  была  занята
внутренними врагами абсолютизма. Со второй половины XVII в., в  царствование
Людовика XIV, упор переносится на внешнеполитическую  область.  Одновременно
быстро растет полиция,  и  секретная  служба  становится  одной  из  функций
полицейских  властей.  Однако  в  пестром  хаосе  административных   органов
абсолютистской  Франции,  где  функции  многих  учреждений  перекрещивались,
шпионажем занимаются и дипломатическое и военное ведомства, и провинциальные
интенданты, и, главное, лично доверенные лица  монарха  (и  его  фавориток),
порой путавшие карты всех остальных учреждений.  Лувуа,  знаменитый  поенный
министр  Людовика  XIV,  создал  широкую   шпионскую   сеть   в   германских
государствах. Внутри страны люди Лувуа следили за всеми видными французскими
офицерами. В число своих шпионов Лувуа вербовал горничных,  слуг,  модисток,
преподавателей модных танцев, которые по роду своей  профессии  должны  были
сталкиваться со многими людьми.
     Шпионажем при Людовике XIV ведал также генерал-лейтенант полиции де  ла
Рейни.
     В трактате Георга  Ленейса  "Искусство  придворное,  государственное  и
правительственное", изданном в 1679 г. во  Франкфурте-на-Майне,  отмечалось:
"Многие монархи используют в своих целях шпионов..." Не  только  начальники,
но  и  все  подданные  "обязаны  разоблачать  подобных  людей,  особенно   в
трактирах, и при всяком подозрении в измене или в чем-либо подобном надлежит
немедленно заключать их под стражу для проведения властями расследования".
     Случаи, когда разведчикам удавалось оказать существенное влияние на ход
политических событий, не являлись в эту эпоху  исключением.  Разведчики  или
подкупленные разведкой политические деятели определенной страны нередко были
главными участниками дворцовых  переворотов,  смены  правительств  и  других
событий, приводивших к резкому изменению политического курса, хотя, конечно,
и не определявших общих исторических судеб страны. Еще чаще роль разведчиков
сводилась не  к  прямому  участию  в  тех  или  иных  событиях,  а  к  сбору
информации, дававшему  возможность  правительству  одной  страны  с  помощью
военных, политических и других мер оказывать воздействие на другую. Однако и
в том  и  в  другом  случае  решающими  оказывались  социально-экономические
условия,  определявшие  политическую  обстановку,  в   которой   действовала
разведка. Самые ее  успехи  становились  возможными  только  в  определенных
исторических условиях. Когда перед разведкой  ставились  нереальные  цели  -
остановить или направить вспять закономерный процесс исторического развития,
она неизменно терпела неудачу.

       "Запечатанный узел" и "черная книга" Джона Терло

     Упадок секретной службы в Британии при Якове I и особенно при его  сыне
Карле I, унаследовавшем престол в 1625  г.,  не  был  случайностью.  Главный
противник переместился  в  саму  Англию.  Это  были  пуритане  -  буржуазная
оппозиция Стюартам. И в борьбе с этой  оппозицией,  отражавшей  в  то  время
народное  недовольство   существовавшими   общественными   и   политическими
порядками, правительство  прибегало  преимущественно  к  иным  приемам,  чем
методы  тайной  войны.  Для  подавления  массовых  выступлений   укреплялась
административная машина, усовершенствовался механизм судебной и  внесудебной
расправы с противниками режима, вводилось репрессивное  законодательство  и,
главное, делались попытки явочным порядком расширить прерогативы  короны  ча
счет парламента - столь послушного в тюдоровские времена, а теперь  ставшего
выразителем усилившегося брожения в стране. Борьба за ограничение полномочии
парламента приобрела тем более острый характер, что,  только  присвоив  себе
его  традиционное  право  устанавливать  налоги,  Карл  I  мог  рассчитывать
приобрести достаточные ресурсы для создания большой постоянной армии. А  без
такой армии трудно было надеяться на успех политики подавления  оппозиции  и
утверждения полного королевского абсолютизма по континентальному образцу.
     Но после того как конфликт принял открытый характер  и  перерос  весной
1642 г. в гражданскую войну между королем и парламентом, снова потребовались
услуги секретной службы, причем в равной мере обеим враждующим  сторонам:  и
кавалерам - сторонникам Карла,  и  их  противникам  -  "круглоголовым".  Ход
тайной войны отражал в общем соотношение сил, которое складывалось  в  войне
явной, а оно зависело во многом от внутренней борьбы в парламентском  лагере
между  пресвитерианами,   стремившимися   к   компромиссу   с   королем,   и
индепендентами, требовавшими  ведения  военных  действий  вплоть  до  полной
победы  над  Карлом  I.  Когда   преобладание   перешло   к   индепендентам,
возглавляемым Оливером Кромвелем, когда его армия стала одерживать успех  за
успехом, заметно улучшилась и разведка "круглоголовых".
     Главой военной разведки парламента в  1643  г.  был  назначен  один  из
членов палаты общин - Самуэль Льюк.  По  словам  современников,  Льюк  столь
усердно наблюдал за врагами, что "они не могли ни есть, ни спать,  ни  пить,
ни шептаться без того, чтобы он не представил  отчета  об  их  самых  тайных
деяниях". Помощники Льюка (майор Френсис Роу, майор Леонард  Уотсон,  Джеймс
Питсон) ведали разведкой в различных графствах, где разворачивались действия
парламентских армий. Льюк  снабдил  Оливера  Кромвеля  информацией,  которая
серьезно способствовала его решающей победе в июне 1645 г. над  Карлом  I  в
битве при Несби.
     Напротив, руководители роялистской военной разведки - сэр Блант и  Рьюс
тщетно пытались изменить ход событий в пользу кавалеров, а  после  того  как
король попал в руки неприятеля, помочь ему вырваться из плена.  В  ноябре  и
декабре 1647 г. Карл I содержался под стражей во дворце Хемптон-корт.  Режим
заключения не был строгим, и кавалерам удалось увезти короля на остров Уайт,
но там его снова взяли под  арест.  Содержание  шифрованных  писем,  которые
направлял Карл  своим  сторонникам,  без  труда  раскрывалось  парламентской
секретной службой. Поэтому все попытки кавалеров снова организовать  бегство
Карла окончились провалом.
     В 1649 г. король Карл I был казнен. Англия  стала  республикой.  Однако
победившие классы - буржуазия и обуржуазившаяся часть дворянства  -  боялись
народных масс, при помощи которых  они  одержали  победу  над  королем.  Они
мечтали о твердой власти, способной гарантирован" их завоевания от опасности
как слева  -  со  стороны  трудящихся  масс,  так  и  справа  -  со  стороны
побежденных, но мечтавших вернуть утерянное роялистов  (кавалеры  сплотились
вокруг находившегося в эмиграции Карла II, сына казненного короля).
     В  стране  была  установлена  диктатура  генерала   Оливера   Кромвеля,
объявившего себя лордом-протектором Англии. Кромвель должен был  бороться  с
деятельным роялистским подпольем. Кавалеры пытались поднимать одно за другим
восстания, вести переговоры со  всеми  группировками,  недовольными  режимом
протектората, готовили покушения на Кромвеля. В борьбе против  кавалеров  не
меньшее значение, чем армия -  знаменитые  "железнобокие",  имела  разведка.
Кромвель   лично   разработал   некоторые    принципы    построения    своей
разведывательной службы, например ввел правило, что ни один агент не  должен
знать  ничего  сверх  того,  что  ему  необходимо  для  его  действий,  и  в
особенности не быть посвященным без крайней необходимости  в  работу  других
агентов. Лорд-протектор любил порой приглашать к себе за стол друзей и  лиц,
казавшихся ему подозрительными,  чтобы  изумлять  первых  и  ужасать  вторых
степенью своей осведомленности о каждом из них.
     Еще в 1649 г. руководство разведкой было возложено на  Томаса  Скота  -
одного из "цареубийц", голосовавших за вынесение смертного приговора  королю
Карлу I. Роялист Клемент Уокер, вспоминая по тогдашнему  обычаю,  библейский
миф о египетском пленении, жаловался, что агентами Скота "вся Англия кишела,
как Египет кишел вшами и лягушками". Скот использовал не только шпионов,  но
и провокаторов, инспирировавших плохо организованные выступления кавалеров.
     Энергичным  помощником  Скота  вскоре  стал   капитан   Джордж   Бишоп,
занявшийся целиком организацией шпионажа внутри страны.  Другим  сотрудником
начальника кромвелевской разведки  был  профессор  геометрии  в  Оксфордском
университете Джон Уоллис, достойный наследник Фелиппеса,  утверждавший,  что
является основателем новой науки - криптографии. Уоллис  расшифровал  многие
коды роялистов. Утверждали, что не было шифра, который ему не  удавалось  бы
раскрыть. При этом, в отличие от Бишопа, ярого сторонника  Кромвеля,  Уоллис
изображал человека не от мира сего, ученого, готового лишь в интересах науки
разгадывать передаваемые ему шифры. Гайд - канцлер жившего в эмиграции Карла
II - долгое время не мог поверить, что Уоллис раскрывает роялистские  шифры.
Гайд считал, что ключи к шифрам были выданы кем-то из кавалеров. Лишь  после
Реставрации, получив в свои руки образцы работы  Уоллиса,  Гайд  должен  был
сознаться, что недооценивал талантов оксфордского геометра.
     Роялисты скоро почувствовали эффективность системы,  созданной  Скотом.
Приближенный короля маркиз Ньюкастл признал  это  в  разговоре  с  одним  из
кавалеров, который, между прочим, тоже был агентом Бишопа. Тот  писал  своим
начальникам: "Они думают, что Вы в  сговоре  с  дьяволом.  Стоит  им  только
подумать о чем-нибудь, как Вы уже узнаете об этом".
     В 1653 г. общее управление  разведкой  перешло  от  Скота  и  Бишопа  к
государственному  секретарю  Джону  Терло,  хотя  оба  прежних  руководителя
продолжали  свою  деятельность.  Кстати,  после  смерти  Кромвеля  Скот   на
некоторое время опять стал во главе разведывательного ведомства.
     Терло создал специальный "разведывательный департамент".  Как  директор
почт, он ведал цензурой и перлюстрацией корреспонденции.
     Терло был, несомненно, самым способным руководителем секретной  службы,
которого Англия  имела  со  времен  Уолсингема.  Среди  агентов  Терло  были
роялисты,  готовые  перебежать  в  лагерь   Кромвеля,   и   экзальтированные
проповедники наступления  царства  божьего  на  земле,  мужчины  и  женщины,
старики и молодежь. Глава тайной службы спасал от виселицы  приговоренных  к
смерти при условии, что они станут шпионами лорда-протектора.
     Секретная служба  Терло  обеспечила  одну  из  наиболее  крупных  побед
английского флота под командой адмирала Блейка - захват  испанской  эскадры,
которая везла драгоценные металлы из колоний в Новом Свете. Терло получил от
своего агента на Ямайке известие о подготовке эскадры задолго до  того,  как
она вышла в море. Блейк в  течение  полугода  терпеливо  ждал  свою  добычу,
которая в конце концов попала в его руки.
     Английские путешественники, даже симпатизировавшие  роялистам,  боялись
встречаться с находившимся в Париже в 1654 г. Карлом II,  так  как  об  этих
посещениях немедленно узнавали в Лондоне. Один аристократ, державший в  годы
войны  сторону  парламента,  попросил  у  Кромвеля  разрешения  съездить  за
границу. Лорд-протектор дал согласие при условии не видеться с Карлом, в это
время переехавшим в Кельн. После возвращения  этот  дворянин  был  вызван  к
Кромвелю.
     - Точно ли вы соблюдали мой приказ?
     - Да.
     - Это верно, - заметил, усмехнувшись, протектор, - вы не  видели  Карла
Стюарта, чтобы сдержать  обещание,  данное  мне.  Вы  встретились  с  ним  в
темноте, для этого из комнаты были вынесены свечи.
     И  Кромвель  точно  изложил  остолбеневшему  от  изумления   и   страха
собеседнику содержание его переговоров с Карлом II.
     Терло  имел  своих  людей  в  ближайшем  окружении  Карла   II:   новый
государственный   секретарь   любил   получать    секретные    новости    из
первоисточников. Впрочем, немало полезного сообщали Терло и его  агенты,  не
принадлежавшие  к  числу  доверенных  лиц  короля,  но   вращавшиеся   среди
кавалеров, часто не умевших держать язык за зубами. В  числе  шпионов  Терло
был Джозеф Бэмфилд, которому роялисты поручали выполнение  многих  секретных
миссий (в апреле 1648 г. Бэмфилд организовал бегство из-под стражи  младшего
сына Карла I 14-летнего герцога Йоркского, будущего короля Якова II). Агенты
шефа кромвелевской разведки известили его  о  всех  подробностях  подготовки
роялистского мятежа  весной  1655  г.  Это  было  одной  из  причин,  почему
действительно  начавшееся  в  марте  восстание  было  без  труда   подавлено
"железнобо-кими".
     Широко  применял  Терло  и  старую  уловку,  подсылая  к   арестованным
роялистам  своих  людей,  изображавших  из  себя  кавалеров.  Немалое  число
роялистов, постепенно отчаявшись в возможности успеха, стало предлагать свои
услуги Терло. Один из них, сэр Джон Гендерсон, был в 1654 г. послан в Кельн,
где находился двор Карла. Гендерсон сумел выудить немалое количество  важных
сведений у королевского  министра  Питера  Мессонетта.  Однако  еще  большее
значение имел другой  агент  Терло  -  Генри  Меннинг,  в  прошлом  активный
роялист.
     В начале 1655 г. Меннинг прибыл в  Кельн  ко  двору  Карла  II.  Хорошо
воспитанный, элегантный молодой дворянин  сумел  представить  неопровержимые
доказательства своей верности - он привез рекомендательное письмо от доктора
Эрла, некогда учителя и капеллана Карла. Меннинг рассказывал, что  его  отец
погиб, сражаясь за короля, а  он  сам  был  тяжело  ранен.  Храбрый  кавалер
выразил желание нести службу совершенно безвозмездно, что  было  немаловажно
для вечно нуждавшегося в  деньгах  короля  в  изгнании.  Особенно  полезными
оказались связи, которые имел Меннинг, - его друг из Антверпена  еженедельно
пересылал ему публиковавшийся в Лондоне дневник  парламентских  заседаний  -
нечто вроде газеты. Это издание приходило во многие  европейские  столицы  и
другие крупные города, но в Кельне  получить  его  приближенным  Карла  было
трудно. Меннинг скоро оказался незаменимым человеком. Один  из  приближенных
Карла, Уилмот, представил Меннинга королю. Канцлер Гайд  (впоследствии  лорд
Кларе ндон) подозрительно отнесся к Меннингу, но больше потому,  что  считал
его протеже своего соперника Уилмота.
     Правда, были и другие основания. При встрече с королем и Гайдом Меннинг
неожиданно  сообщил,  что  привез  от  видного   роялиста   графа   Пемброка
вылепленную из воска копию головы античной статуи, находившейся в  коллекции
этого аристократа. Меннинг сказал, что статуя должна быть известна  Карлу  и
ее восковой слепок свидетельствует о ом, что доставивший его является лицом,
заслуживающим доверия. В случае "признания" Карлом и канцлером этого  слепка
Меннинг был уполномочен предложить королю от имени графа в долг  3  тыс.  ф.
ст. Предложение было более чем заманчивое. Все-таки Гайда мучила одна мысль:
ему казалось, что кто-то сообщил ему, что  Пемброк  совершенно  разорился  в
годы гражданской войны. Если это было действительно так, то граф явно не мог
одолжить королю такую большую сумму денег. Гайд решил навести  справки,  для
чего, конечно, потребовалось немалое время. А Меннинг, обласканный  королем,
стал своим человеком среди окружения  Карла.  Его  собутыльниками  в  пьяных
оргиях были ведущие лица роялистской партии, вроде графа Рочестера. Вместе с
тем Меннинг умел вести себя, проявлял сдержанность и усердие в  службе,  его
вежливость и хорошие манеры резко контрастировали  с  разгульным  поведением
других придворных, не раз затевавших драки даже в присутствии короля.  "Друг
из Антверпена" присылал Меннингу не только дневник парламентских  заседаний,
но также деньги и инструкции. И  взамен  переправлял  в  Лондон  приходившие
два-три раза в неделю подробные донесения  из  Кельна.  Так  продолжалось  с
января по ноябрь 1655 г.  В  начале  этого  года  на  основании  информации,
полученной от Меннинга, была арестована целая группа роялистов, некоторые из
них  были  казнены.  Так  провалилось  намеченное  на   ноябрь   роялистское
восстание.
     О другом упомянутом выше мятеже,  который  вспыхнул  в  марте,  Меннинг
также заранее предупредил своих нанимателей. Чтобы добыть  тайные  сведения,
он вел слежку за королем, покидавшим Кельн для конфиденциальных совещаний  с
делегатами от роялистского  подполья.  Широкое  выступление  кавалеров  было
сорвано, а восставшие небольшие  группки  рассеяны  солдатами  Кромвеля.  20
человек были казнены, сотни других проданы в рабство на остров Барбадос.
     В своих первых отчетах Меннинг был очень точен, но и  в  них  сказались
его недостатки как агента. Будучи крайне высокого мнения о  своих  талантах,
он считал нужным включать в депеши длинные и банальные рассуждения о  смысле
жизни, которые ничего не прибавляли к ценности той  информации,  за  которую
Терло платил ему хорошие деньги - 1200  ф.  ст.  в  год.  Когда  недоставало
новостей, чтобы набить себе цену, Меннинг стал "драматизировать"  сообщаемые
им сведения. Так, в его донесениях содержалось подробное описание  заседаний
Королевского совета, в которых участвовали Карл и Гайд.  Эти  описания  были
выдуманы от начала до конца.
     Тем временем Гайд получил запрошенные им сведения  о  Пемброке  -  это,
оказывается, был человек почти  без  средств  и  к  тому  же  совершенно  не
интересовавшийся делами кавалеров. Стало ясно,  что  Меннинг  лгал,  и  Карл
приказал Гайду установить истину. Тем временем  начали  поступать  и  другие
сведения. Один испанец, вернувшийся из Англии, сообщил роялисту сэру Эдварду
Николасу, что все  планы  кавалеров  становятся  известными  Кромвелю  через
кого-то в Кельне,  близкого  к  королю.  Подозрение,  естественно,  пало  на
Меннинга уже и потому, что он единственный из придворных  регулярно  получал
известия из Антверпена. В Антверпен  был  направлен  еще  в  конце  сентября
роялистский разведчик Джеймот. 4 декабря он вернулся в Кельн  с  несколькими
перехваченными донесениями Меннинга к Терло. Карл  спешно  созвал  совещание
своих ближайших советников - Гайда, Ормонда, Николаев. Было  решено  поймать
Меннинга на месте преступления, чтобы  иметь  неопровержимые  доказательства
его виновности.
     ...Вечером 5 декабря к королевскому  ужину  собралось,  как  это  часто
бывало, несколько придворных. К общему изумлению,  Гайд  и  Николае,  обычно
избегавшие этих шумных трапез, на сей раз приняли приглашение к столу. Среди
присутствовавших был и Меннинг, который в тот  вечер  не  стал  поддерживать
свою репутацию человека, ограничивающего себя  в  потреблении  спиртного,  и
настолько хватил лишнего, что задремал на стуле. У него незаметно вынули  из
кармана ключи от комнаты, а веселая попойка продолжалась.
     Меннинг вскоре проснулся и, пошатываясь, отправился к себе  в  комнату.
Через несколько минут туда ворвались кавалеры, посвященные в  тайну,  застав
его за разборкой писем и шифров. Меннинг попытался порвать  письма,  но  был
схвачен, связан и оставлен под надежной  охраной.  Произведенный  обыск  дал
дополнительные доказательства помимо донесений, привезенных  из  Антверпена.
Местные власти по просьбе Карла согласились посадить Меннинга в тюрьму,  где
его две недели подряд по семь-восемь часов в день допрашивали Гайд,  Николае
и сам король. По ночам Меннинг писал длинные истерические письма,  признавая
свою вину и умоляя о прощении.
     Разоблачение Меннинга вызвало большой шум в Европе. Учитывая положение,
в котором находились в эмиграции роялисты, они должны  были  вести  суд  над
шпионом со строгим соблюдением всех законных форм. А  Меннинг  уверял  всех,
кто соглашался его слушать, что служба у Терло - роковое  грехопадение,  что
он - роялист, горящий  желанием  отомстить  за  смерть  отца  и  конфискацию
семейного имущества, кричал о своей невиновности, ссылался на  вымышленность
сведений в ряде  своих  отчетов  как  на  свидетельство,  что  он  ненавидит
"узурпатора" Кромвеля. Меннинг предлагал сделаться роялистским шпионом, уйти
в монастырь, быть приговоренным к пожизненному заключению в тюрьме -  только
бы его оставили в  живых.  (Другой  агент  Терло,  по  фамилии  Адаме,  тоже
связанный с роялистами, посылал из Роттердама в Лондон  детальные  отчеты  о
поведении своего бывшего кельнского коллеги.)
     На  запрос  кавалеров,  разрешат  ли   кельнские   власти   приговорить
подсудимого  к  смертной  казни,  давались   уклончивые   ответы.   Наконец,
последовало согласие курфюрста с условием, чтобы  приговор  был  приведен  в
исполнение  не  на  его  территории.   Пришлось   обратиться   к   курфюрсту
Бранденбургскому, владения которого находились по соседству, тот  устно  дал
разрешение. Рано утром 15 декабря отчаянно вопившего Меннинга увезли в  лес.
Через несколько дней случайный проезжий обнаружил труп англичанина,  убитого
выстрелом в сердце.
     На службе Терло находились  и  женщины-разведчицы.  В  мае  1655  г.  в
роялистских кругах Антверпена появилась молодая  красивая  Диана  Дженнингс.
Она  ловко  изображала  вдову  недавно  убитого  на  дуэли  роялиста  -   не
существовавшего  на  свете  кузена  графа  Дерби.  Диана  произвела  сильное
впечатление на полковника Роберта Фелипса, который  с  готовностью  взял  на
себя заботы об интересной леди.  Немало  смеялись  приятели  Фелипса,  когда
вскоре выяснилось, что  мнимая  вдова  была  явной  обманщицей.  Однако  они
зубоскалили бы значительно меньше,  узнав,  что  Диана  Дженнингс  за  время
своего  флирта   с   Фелипсом   сумела   разузнать   у   него   все   детали
подготовлявшегося им и несколькими другими кавалерами покушения на Кромвеля.
Заговорщики намеревались застрелить лорда-протектора и бежать под прикрытием
вооруженного отряда в 50 человек. Диана Дженнингс быстро села в Дюнкерке  на
корабль, идущий  в  Англию,  и  вскоре  уже  сумела  передать  Терло  список
участников заговора, а также адрес "почтового ящика", через который они вели
переписку со своими сообщниками.
     Некоторые  честолюбцы  из  партии  кавалеров,  потерпевшие  неудачу   в
интригах, которые плелись при дворе Карла II, решали отомстить, нанимаясь на
службу к Терло. Так поступил сэр Джон Марлей - бывший роялистский губернатор
Ньюкасла, Ричард  Палмер,  служивший  при  дворе  Карла  II,  сам  принес  в
ведомство Терло письма, которые ему  было  поручено  доставить  роялистам  в
Англию из Кельна,  и  предложил  свои  услуги  и  на  будущее.  Палмер  явно
руководствовался желанием получить побольше денег. Терло позднее послал  его
в Голландию в качестве разведчика при английском после в Гааге.
     Не менее ценными агентами были для Терло подкупленные им  слуги  видных
кавалеров. Так, например, лакей роялиста Джейма Холсолла Уильям Мастен помог
разоблачить подготовку еще одной попытки убийства Кромвеля.  Слуга  роялиста
Арморера Томас Пирс после ареста не только разоблачил планы своего  хозяина,
но и по поручению Терло поехал в  Кельн  провоцировать  новое  покушение  на
протектора. Однако Пирс, видимо, был  агентом-двойником.  По  возвращении  в
Англию он был снова отправлен  в  тюрьму  и,  несмотря  на  все  уверения  в
преданности, оставался под стражей вплоть до смерти Кромвеля.
     Поток перебежчиков из лагеря кавалеров  все  увеличивался  в  последние
годы протектората. Немалое число их становились деятельными агентами  Терло.
Шпионом стал Джон Уолтере, направленный в 1656 г. в Антверпен  и  снабдивший
кромвелевскую секретную службу важной информацией о роялистских  эмигрантах.
Еще более деятельно подвизался  в  роли  разведчика  священник  англиканской
церкви Френсис Коркер. О ценности  добывавшихся  им  известий  о  лондонских
роялистах можно судить по тому, что Терло, по  некоторым  сведениям,  платил
ему 400 ф. ст. в год - немалые деньги в то время.
     Были случаи, когда отдельные роялисты, вроде Генри  Бишопа,  нанимались
на службу к Терло исключительно с целью сообщать ложные сведения. А бывало и
еще сложнее. Некоторые роялисты, получая жалованье от Терло,  уверяли  своих
единомышленников, что делают это лишь с  целью  одурачить  секретную  службу
лорда-протектора.  Однако  в  действительности  они  снабжали  Терло  вполне
доброкачественной информацией.  Так,  например,  сумел  устроить  свои  дела
Джилберт Талбот, участник одного из неудавшихся покушений на Кромвеля в 1655
г. И это был далеко не единственный казус.
     Однако самым большим успехом секретной службы  Терло  в  борьбе  против
роялистов явилось проникновение в так называемый  "Запечатанный  узел".  Это
был  верховный  орган  партии  кавалеров  в  Англии,  состоявший  всего   из
нескольких  влиятельных  вельмож.  Хотя   авторитет   "Запечатанного   узла"
временами   оспаривали   другие   роялистские   центры,   недовольные    его
выжидательной политикой, он оставался самой важной  организацией  кавалеров.
Тем  большее  значение  имела  измена  Ричарда  Уиллиса,  одного  из  членов
"Запечатанного узла". В мае 1660 г.,  через  два  месяца  после  реставрации
Стюартов,  Уиллис,  считавшийся  главой  роялистского  подполья   во   время
протектората Кромвеля, был признан виновным в государственной измене членами
Тайного совета короля Карла II, в пользу которого он, по общему мнению,  все
эти годы действовал с опасностью для жизни.
     Сэр Ричард Уиллис, один из придворных  Карла  I,  в  годы  протектората
после нескольких лет пребывания в  эмиграции  вернулся  в  Англию,  проявлял
большую активность и в 1656 г. фактически принял  руководство  "Запечатанным
узлом". Кромвелевские  власти  неоднократно  его  арестовывали  и  сажали  в
тюрьму, где он провел время с мая по август 1654  г.,  с  июня  1655  г.  по
февраль 1656 г. и с апреля по июнь 1658 г.  (последний  арест  относится  ко
времени, очевидно, уже начавшегося сотрудничества Уиллиса с  Терло).  Помимо
тюремного заключения Уиллису досаждали финансовые трудности, и у него должно
было быть немало мотивов для вступления в сговор с властями, да  он  к  тому
же, видимо, потерял надежду на победу кавалеров.
     Разоблачил Уиллиса помощник Терло,  перешедший  на  сторону  кавалеров,
Самуэль Морленд. Это  был  очень  яркий  персонаж.  Ученый  и  изобретатель,
подходивший в своих изысканиях к мысли о создании  паровой  машины,  Морленд
одновременно   был   опытным   разведчиком,   привыкшим    к    деятельности
шпиона-двойника.
     Однажды в здании, где помещалось управление кромвелевской разведки,  ее
глава Терло собрал секретное совещание. Если верить Морленду, кроме Терло  в
этой беседе участвовали еще лишь двое: сам лорд-протектор Оливер Кромвель  и
сэр Ричард Уиллис. Решив перейти на  службу  к  Кромвелю,  Уиллис  предложил
ловкий план - заманить в Англию якобы от  имени  монархических  заговорщиков
находившегося в эмиграции Карла II. Карл и его брат герцог  Йоркский  должны
были высадиться в графстве Сассекс, где  их  арестовала  бы  полиция.  Когда
совещание было закончено, подозрительный Кромвель распахнул дверь в соседнюю
комнату. Она оказалась не пустой - за письменным столом спал или притворялся
спящим какой-то человек. Кромвель выхватил кинжал и  хотел  убить  на  месте
шпиона, подслушивавшего столь важный  разговор.  Но  Терло  успокоил  своего
шефа. Спящий, разъяснил он, - это его личный секретарь Морленд.  Бедняга  не
спал уже две ночи подряд, подготовляя срочные бумаги,  и,  естественно,  мог
задремать за письменным  столом.  Лорд-протектор  поверил  начальнику  своей
разведки. Но инстинкт не обманул  Кромвеля.  Обманутым  оказался  вездесущий
Терло: его секретарь был или по крайней мере позже  стал  агентом  изгнанных
Стюартов.
     В июле 1659 г. Морленд писал Карлу II об Уиллисе: "Эта личность  долгое
время была смертоносной, ядовитой гадюкой, пригретой у Вашего Величества  на
груди". Вслед за столь красочным сравнением Морленд уточнял, что Уиллис "был
тем, кто во всех случаях добирался до самой сути Ваших намерений и раскрывал
их, чтобы они были решительно пресечены... В целом я воистину убежден,  что,
не будь его, Ваше Величество могли уже давно быть на Вашем  Престоле.  Целая
армия в 2 тыс. солдат никогда не могла бы сослужить Вам такую службу,  какое
зло причинил Вам этот Иуда". Карл II предписал кавалерам прекратить связи  с
Уиллисом. Однако участники "Запечатанного узла" не скоро  и  очень  неохотно
подчинились королевскому  приказу.  Они  считали  Морленда  такой  продувной
бестией, что именно поэтому далеко  не  сразу  поверили  в  измену  Уиллиса.
Сведения исходили из слишком уж сомнительного источника.
     За разоблачение Уиллиса Морленд получил письменное обязательство  Карла
в случае Реставрации наградить его высшим английским орденом Подвязки.
     К этому времени Морленд успел отличиться на службе  Терло,  особенно  в
перлюстрации писем. Он критиковал занимавшегося этим делом  Айзека  Дорислау
(сына убитого за границей роялистами кромвелевского  дипломата).  Как  писал
Морленд, Дорислау-младший, "увы, не  знал  лучшего  способа,  чем  вскрывать
письма перочинным ножом, снимать с них  копии,  а  потом  заливать  воском".
Техника здесь была в основном усовершенствована лишь во времена Реставрации.
Но Морленд еще при Кромвеле  сделал  важное  "изобретение":  при  нахождении
подозрительных писем адресатам вручались лишь отлично подделанные  копии,  а
сами оригиналы сохранялись на случай,  если  потребуются  как  материал  для
обвинения.
     Велико же было  изумление  лондонцев,  когда  сразу  после  Реставрации
чиновник  кромвелевской  разведки  Морленд  в  числе   первых   был   принят
вернувшимся  Карлом  II,  получил  пенсию  500  ф.  ст.  и  был  возведен  в
дворянство.
     Но вернемся к письму, посланному Морлендом Карлу II в июле 1659 г.  Чем
же доказывал Морленд свое утверждение об измене Уиллиса? К своему письму  С.
Морленд приложил несколько депеш на имя Терло. Под всеми ними стояла подпись
"Томас Баррет", но почерк как будто  выдавал  подлинного  автора  -  Ричарда
Уиллиса. Некоторые из писем "Томаса Баррета" сохранились в бумагах  Терло  и
были  опубликованы.  Историки  в  XIX  в.,  в  том  числе  такой  выдающийся
специалист, как Чарлз Ферс, разделяли мнение королевского Тайного  совета  о
том, что Ричард Уиллис являлся шпионом Терло. Эту точку зрения поставила под
вопрос английский историк М. Холдинге в статье, опубликованной еще в 1928 г.
в  ведущем  английском  историческом  журнале  "English  Historical  Review"
("Английское  историческое  обозрение").  Впоследствии  ее   поддержал   ряд
историков. Всего сохранилось восемь писем "Баррета". Автор их просил  личной
аудиенции, чтобы сообщить Терло  дополнительные  сведения,  но  те,  которые
содержатся в письмах, недостоверны. Так, письма от 15 и 18  ноября  1656  г.
извещают о месте и примерной дате ожидавшейся высадки  иностранных  войск  в
поддержку роялистского восстания. "Баррет" писал, что вторжение начнется "до
конца декабря". Однако, вероятно, к моменту написания этих писем  намеченная
дата высадки была перенесена из-за захвата англичанами  испанской  флотилии.
"Баррет" сообщал также об уменьшении численности войск, навербованных Карлом
II, а на деле она увеличилась. "Баррет" писал  о  кавалерии,  которой  в  то
время у Карла не было. Поскольку "Баррет" не мог не знать, что у Терло  были
и другие источники информации, шпион понимал, насколько он рискует,  сообщая
неверные сведения. Не было ли все же правдой его позднейшее утверждение, что
он вступил в  контакт  с  Терло  в  интересах  роялистов?  Морленд,  обвиняя
Уиллиса, играл, казалось, беспроигрышную игру. Если бы роялистское восстание
потерпело неудачу, он объявил бы, что Уиллис пытался внести неуверенность  и
смятение в лагерь сторонников Карла II накануне их выступления. В случае  же
победы роялистов, Реставрации Морленд мог заявить (это он и сделал через три
с половиной года), что разоблачил опаснейшего предателя.
     Сохранилось  приложенное  к  бумагам  "Баррета"  анонимное  письмо   из
Брюсселя от 3 сентября 1656 г. Однако ни автор писем "Баррета" (если это был
не Уиллис), ни Уиллис в это время не были в главном городе Южных (испанских)
Нидерландов. Кроме того, имеется документ под названием "Записка о беседе  с
Р. У.". Но здесь речь, возможно, идет о некоем сэре Роберте Уэлше, бывшем  в
Лондоне, по-видимому, между мартом и ноябрем 1656 г., в отличие  от  Ричарда
Уиллиса (по крайней мере Уиллис писал Карлу II, что с сентября он  находился
вне столицы). Известно  из  отчетов  о  произведенных  расходах,  что  Уэлшу
неплохо платили из правительственных средств (100 ф. ст. в  1656  г.),  а  о
выплате денег Уиллису нет никаких сведений. Так что, по-видимому, "Записка о
беседе с Р. У." относится к Уэлшу, а не к Уиллису.  В  1659  г.  Уиллис  уже
бесспорно вступил в связь с Терло, но теперь уже  на  другой  основе  -  для
подготовки Реставрации.
     Такова в целом аргументация  М.  Холдинге,  считающей,  что  обвинение,
выдвинутое против Уиллиса, по крайней мере не доказано, что письма "Баррета"
- фальшивка, сфабрикованная Морлендом. В 1954 г. "дело Уиллиса"  подверглось
новому рассмотрению в работе известного специалиста по истории  роялистов  в
годы революции А. Е. Андердауна. Несостоятельность Морленда как свидетеля не
вызывает сомнений. Морленд, набивший руку на подделке документов, в 1659  г.
имел и причины, и возможность, будучи знакомым с  образцами  корреспонденции
Уиллиса, сфабриковать  письма  "Баррета".  Однако  "мог  подделать"  еще  не
значит, что "подделал".
     Пытаясь разгадать  загадку,  весьма  немаловажную  для  понимания  хода
политической борьбы в годы протектората, Андердаун решил  не  ограничиваться
текстом  писем,  опубликованных  в  "Бумагах  Терло",  а  обратиться  к   их
оригиналам.
     Речь прежде всего идет о письме, бесспорно  написанном  рукой  Уиллиса.
Оно является копией письма к  нему  Гайда,  главы  правительства  Карла  II,
находившегося в эмиграции. Письмо датировано 15 декабря 1657 г. В  оригинале
есть не воспроизведенная в печатном тексте  надпись,  которая  была  сделана
Терло: "Письмо  Г.  к  сэру  Р.  У.".  М.  Холдинге  предполагала,  что  это
дешифрованная копия письма Гайда, которую Уиллис сохранил для самого себя  и
которая была захвачена у него при аресте  в  апреле  1658  г.  Однако  важно
прочесть полностью надпись, частично поврежденную из-за сырости: "Письмо  Г.
к сэру Р. У. 15/5 дек. 1657. Что его дело близко. Что он должен  говорить  с
Ролстоном и т. д." Последние две фразы  явно  должны  подытожить  содержание
письма и не кажутся просто "надписью", сделанной через четыре  месяца  после
получения письма, то есть во время, когда тот факт, что  роялистское  "дело"
было близко к осуществлению в прошлом декабре, должен был мало  интересовать
Терло. Ролстон в самом письме фигурирует без упоминания имени и фамилии, как
"старый офицер", с которым король хочет переговорить, чтобы  тот  был  готов
действовать, и т. п. Как же Терло узнал, что "старый офицер" - это  Ролстон?
Ответ на этот вопрос дает  другой  документ  -  разведывательное  донесение,
датированное 25 декабря 1657 г. и побывавшее в руках Терло, а также черновые
заметки одного разговора,  имеющие  надпись,  сделанную,  однако,  не  рукой
кромвелевского шефа разведки: "Мр. Граймс, его информация о Л.  Ф(ерфаксе)".
В публикации бумаг Терло эта надпись опущена. В "Заметках" содержатся фразы,
которые никак не могли быть написаны  кем-либо,  кроме  Ричарда  Уиллиса.  В
печатном издании ошибочно  воспроизведен  текст  последней  строки  заметок:
"Договорено, что отчет должен быть составлен для Е. С.  о  том,  что  сказал
Ролстон". Е. С. - сокращение "Его  Светлости"  (по-английски  Н.  Н.  -  His
Highness), то есть для лорда-протектора Оливера Кромвеля. Смысл  этой  фразы
остается туманным, особенно если не учитывать надписи Терло на письме от  15
декабря. Однако внимательное чтение хранящегося в архиве оригинала "Заметок"
показывает, что в текст публикации вкралась серьезная ошибка. Эта фраза  при
точном  прочтении  гласит:  "Договорено,  что   будет   написан   ответ   Г.
(по-английски-Н) о том, что сказал Ролстон". "Н",  в  отличие  от  "Н.  Н.",
означает вовсе не Кромвеля, а явно Гайда (Hyde),  главного  советника  Карла
II.  Теперь  становится  ясной  связь  между  рассматриваемыми  документами.
Информация "Граймса" является записью беседы Терло и Уиллиса после того, как
последний уже встретился с Ролстоном и узнал  об  отношении  его  к  приказу
Карла II. В записи отмечено, что Терло разрешил  Уиллису  сообщить  Гайду  о
результатах своей беседы со "старым офицером".
     Ролстон, о котором  идет  речь,  -  это  полковник  Уильям  Ролстон  из
Сеффолка, одно время - в 1645 г. - служивший под командой Уиллиса.  Писавший
через много лет после Реставрации Роджер Кок из графства
     Сеффолк сообщает, что Ролстон по предложению Уиллиса принял  участие  в
подготовке роялистского восстания, съездил в  Лондон,  где  закупил  оружие,
которое  спрятал  в  своем  замке.  Уже  через  два   дня   туда   нагрянули
кромвелевские полицейские, произвели обыск, оружия,  правда,  не  нашли,  но
арестовали отца и брата Кока. Рассказчик относит этот эпизод к 1656  г.,  но
здесь его явно подвела память-обыск датируется концом  следующего,  1657  г.
Между прочим, когда Уиллис допрашивался в 1660 г. членами Тайного совета, он
пытался  бросить  тень  подозрения   на   Кока   -   явно,   чтобы   заранее
скомпрометировать его как возможного свидетеля. Есть и ряд других  косвенных
данных, что информация "Граймса" - это сведения, исходившие от Уиллиса.  Все
это в целом свидетельствует о связях между Уиллисом и Терло в  декабре  1657
г. Однако существовали ли эти контакты ранее - начиная с лета 1656  г.,  как
это считают те, кто поверил обвинениям С. Морленда против Уиллиса? Можно  ли
считать, вслед за М. Холдингс, "Записку о беседе с Р. У." относящейся  к  Р.
Уэлшу,  а  не  к  Р.  Уиллису?  Ведь  основной  массой  информации,  которая
содержится в "Записке", мог располагать только  Р.  Уиллис  как  фактический
глава "Запечатанного узла", а не Р. Уэлш.
     Но главная улика против  Уиллиса  -  это,  конечно,  письма  "Баррета".
Правда, нет уверенности, что сохранившиеся письма - это как  раз  те  самые,
которые в 1659 г. Морленд переслал Карлу II.  Но  есть  свидетельство  Гайда
(лорда Кларендона), что было послано много писем "хорошо известного смысла",
но не известно, насколько тщательно Карл II и Гайд проверили,  действительно
ли эти письма были написаны Уиллисом.
     М. Холдинге обратила внимание  на  явные  различия  в  почерке,  стиле,
манере ставить дату и  общем  виде  писем  "Баррета"  и  тех,  которые  были
безусловно написаны  Уиллисом.  Но  значит  ли  это,  что  письма  подделаны
Морлендом? Неясно, почему он, такой специалист по фальшивкам, не  постарался
в данном случае сделать подлог более искусным?  Если  же,  напротив,  письма
написаны самим Уиллисом, то почему он не избрал стиль и  почерк,  совершенно
отличный от своего собственного, вместо того чтобы послать  письма,  которые
при поверхностном просмотре были бы почти неотличимы от его "обычных" писем,
подписанных   его   настоящим   именем?   Таким   образом,   против    обоих
взаимоисключающих предположений можно выдвинуть серьезные доводы,  хотя  все
же версия о подделке писем Морлендом кажется более правдоподобной.
     Однако анализ  их  содержания  ставит  и  эту  последнюю  оговорку  под
сомнение. М. Холдинге черпает важнейшие свои доводы  из  факта  несовпадения
мест нахождения "Баррета" и Уиллиса осенью  1656  г.  Как  уже  упоминалось,
"Баррет" был в Лондоне  в  последнюю  неделю  ноября,  а  Уиллис,  напротив,
сообщал Гайду, что с начала сентября находится  в  провинции.  Казалось  бы,
убедительный  доврд  против   отождествления   "Баррета"   и   Уиллиса.   Но
оказывается, что Уиллис лгал,  когда  сообщал  о  месте  своего  нахождения.
Официальный регистрационный список приезжавших в Лондон  содержит  запись  о
прибытии Уиллиса в Лондон 13 ноября и о пребывании его там  до  12  декабря,
после чего он отбыл в свое имение  в  Кембридже.  Конечно,  факт  пребывания
Уиллиса в Лондоне, когда оттуда писал свои письма "Баррет", еще  не  значит,
что глава "Запечатанного узла" непременно был автором этих писем. Это значит
лишь,  что  Уиллис  сознательно  вводил  в  заблуждение  кавалеров  и   что,
следовательно, у него были причины скрывать свои визит в  Лондон.  Но  здесь
опять-таки возникают недоуменные вопросы. Почему Уиллис рискнул появиться  в
Лондоне, где его легко могли встретить (тем более что он, видимо, совсем  не
вел затворническую жизнь) многие хорошо знавшие его  кавалеры?  Кроме  того,
"Баррет", как следует из его писем, вел какую-то судебную  тяжбу.  Если  это
был Уиллис, у него был идеальный  предлог  для  поездки  и  никакого  резона
обманывать Гайда относительно места своего  нахождения.  И  что  уже  совсем
непонятно: "Баррет" просил Терло  доставлять  ему  корреспонденцию  по  тому
самому лондонскому адресу, который члены "Запечатанного узла" Аллен  Бродрик
и Филипп Хонивуд использовали при переписке с эмигрантами. Если  "Баррет"  -
это Уиллис, как же он предлагал Терло направлять ему письма в дом, где часто
бывали  агенты  "Запечатанного  узла",  в  особенности  когда  он  сам   мог
находиться вне Лондона? Вдобавок все же есть одно явное несоответствие между
местопребыванием  "Баррета"  и  Уиллиса.  13  декабря  "  Баррет"  писал  из
Бэри-Сент-Эдмундса, что недавно  был  в  Сеффолке.  Такое  путешествие  было
невозможно, если он покинул Лондон 12 декабря Впрочем, быть может,  "Баррет"
писал ошибочно "13 декабря", а речь игла о "13 октября" или  Уиллис  покинул
Лондон не 12 декабря, а сразу после регистрации своего отъезда 10 декабря.
     Но надо помнить,  что  сохранившиеся  письма  "Баррета"  -  не  те,  на
основании  которых  Уиллис  был  признан  виновным  в  мае  1660  г.,  после
реставрации Стюартов. И все же есть разумные основания полагать, что  ее  то
подделаны сохранившиеся письма, то подложны и все остальные, не дошедшие  до
нас.  Очень  подозрительно,  что   Морленд   представил   письма,   наиболее
компрометирующие Уиллиса, после проволочки в целых семь недель. Не известно,
стал ли Уиллис агентом Терло в 1656 г. Уиллис признал, что  имел  "невинное"
соглашение с Терло весной, которое он  возобновил  в  1659  г.  в  интересах
кавалеров и чуть ли не с целью перетянуть того на  сторону  короля.  Был  ли
Уиллис "регулярным" шпионом  или  передавал  информацию  время  от  времени,
получал ли за это деньги или стремился одновременно скомпрометировать другие
группировки противников режима протектората  -  пресвитериан  и  левеллеров?
Уиллис утверждал, что соглашение с Терло помогало ему  спасать  арестованных
кавалеров. Действительно, некоторые из них недолго остававить в тюрьме.  Но,
может быть, это было следствием попыток усилить разногласия между различными
группировками кавалеров.
     В литературе высказывалось и предположение, что Морленд узнал об измене
Уиллиса из бумаг Терло,  но  для  того,  чтобы  убедить  в  этом  Карла  II,
сфабриковал письма "Баррета". Если это так, то, возможно, Морленд действовал
в согласии с шефом кромвелевской  секретной  службы  В  целом  напрашивается
вывод, что хотя Уиллис обманывал кавалеров, все  же  вероятно,  что  "письма
Баррета" - фальшивка.
     Интересно отметить, что особых успехов разведка протектората достигла в
борьбе против роялистского подполья как раз незадолго до  Реставрации,  хотя
окончательно разгромить "Запечатанный узел" так и не удалось.
     Разумеется, Терло активно действовал не только против кавалеров,  но  и
против врагов протектората слева - партии левеллеров. А  левеллеры  отвечали
организацией покушений на Кромвеля. Некоторые из бывших лидеров  левеллеров,
особенно Уалдмен, даже вступали с этой  целью  в  соглашения  с  роялистами.
Уалдмен участвовал в ряде заговоров, большинство которых было  ликвидировано
в зародыше властями протектората. Так, в 1654 г. им была составлена  петиция
полковников Эларда, Окея и Сондерса,  протестовавших  против  монархического
характера, который приобрела власть Кромвеля. Среди обсуждавших петицию  был
шпион Терло некий полковник Френсис Хэкер,  впоследствии  ставший  одним  из
генерал-майоров,  которым  лорд-протектор  поручил   управление   различными
областями страны. Подписавшие петицию были арестованы, но выявилось,  что  у
них имеются сочувствующие в армии и во флоте. Возникала угроза  союза  между
ними и республиканцами, остававшимися в парламенте. Еще  один  из  заговоров
начал подготовляться Уалдменом с другим видным левеллером  -  подполковником
Эдвардом Сексби. Речь шла о покушении на Кромвеля. Заговорщики  рассчитывали
опереться на некоторых офицеров и солдат трех полков. Об этих планах  вскоре
донесли Терло.  В  феврале  1655  г.  Уалдмен  был  арестован,  Сексби  дали
возможность  бежать  за  границу.  Смятением,  которое   вызвало   раскрытие
"заговора Уалдмена" в правительственных кругах,  попытались  воспользоваться
роялисты,  решившие  предпринять  попытку  вооруженного   восстания   против
Кромвеля.  Выпущенный  под  большой  залог  из  тюрьмы  Уалдмен  связался  с
роялистами, с которыми еще  ранее  установил  контакты  Сексби.  Обсуждались
новые  планы  покушения  на  Кромвеля,  в  том  числе   замыслы   повторения
"порохового заговора"  1605  г.  Уалдмен  намеревался  взорвать  Уайтхолл  -
резиденцию лорда-протектора. Если бы Кромвелю все же удалось спастись, взрыв
в Уайтхолле должен был бы послужить сигналом к восстанию.
     Бочка с порохом вечером 8 января 1657 г. была тайно внесена в  Уайтхолл
с помощью часового Тупа. Однако Туп  в  последний  момент  струсил  и  выдал
заговор Кромвелю. Люди, которые должны были поджечь фитиль, на  другой  день
были арестованы. Их глава  Синдеркомб,  чтобы  избежать  казни,  принял  яд,
который пронесла в тюрьму его  сестра.  Уалдмен  был  связан  с  той  частью
кавалеров, которые не соглашались  с  выжидательной  тактикой  руководителей
"Запечатанного  узла",  включая  Ричарда  Уиллиса.  Впрочем,  не  только  об
Уиллисе, но и о другой группе  монархистов,  возглавляемой  Джоном  Хьюитом,
Терло получал с середины 1657 г. подробную информацию от священника Френсиса
Коркера. В марте 1658 г.  Терло  произвел  аресты.  В  мае  Хьюит  и  другие
заговорщики были отправлены на плаху. Уалдмен имел основания желать  неудачи
этому  чисто  роялистскому   заговору,   и   поэтому   сторонники   Стюартов
подозревали, что и он приложил руку к его неудаче, но этому нет свидетельств
в бумагах  Терло.  Кроме  того,  Уалдмен  вряд  ли  мог  прибавить  что-либо
существенное к тому, что власти узнали от своих шпионов. Между прочим,  Джон
Уалдмен,  который  более  полувека  вел   жизнь   неутомимого   организатора
заговоров,  во  время  Реставрации  написал  сочинение  "Краткий  трактат  о
разведывательном  деле".  Основываясь  на  опыте  Терло,  Уалдмен  советовал
правительству иметь своих агентов во всех партиях,  контролировать  почтовую
переписку, особенно корреспонденцию послов - "великих шпионов",  приставлять
наблюдателей ко всем подозрительным иностранцам и т. д.
     Александр Дюма в своем романе "Десять лет спустя" (одном из продолжений
знаменитых "Трех мушкетеров") очень просто объясняет реставрацию Стюартов  в
Англии, которая произошла в 1660 г.  Д'Артаньян  незаметно  похитил  бывшего
кромвелевского  генерала  Монка  (как  ранее  проделал  это   с   кардиналом
Мазарини). Потом мушкетер освободил увезенного  им  генерала,  но  Монк  уже
решился перейти на сторону Карла II и  восстановить  его  на  престоле.  Это
приключенческий роман. А вот что сказать, когда представления консервативных
историков  порой  не  поднимаются  над  подобным  пониманием  событий?   Это
скольжение по  политической  поверхности  явлений,  без  серьезного  анализа
глубинных процессов,  нередко  приводит  к  тому,  что  разведку  награждают
чудесной способностью оказывать решающее влияние на ход  важнейших  событий,
направлять курс корабля истории.
     В  действительности   подлинная   история   протектората   Кромвеля   и
последовавшей реставрации Стюартов показывает,  насколько  решающие  события
определялись  движущей  силой  исторического  развития,  борьбой   различных
социально-политических группировок. Успехи или неуспехи в тайной войне,  как
бы они ни были порой важны сами по себе, в конечном счете всегда зависели от
расстановки сил и борьбы различных классов. Пример  истории  протектората  и
Реставрации тем более показателен. Это  было  время,  когда  народные  массы
после их появления как активной политической силы во время гражданской войны
и республики были подавлены и обезглавлены, а борьба велась в основном между
различными группами господствующих классов. В  Англии  на  протяжении  всего
времени правления Кромвеля действовала очень энергичная роялистская  партия,
широко применявшая оружие тайной войны. Однако  все  ее  действия  оказались
совершенно  бесплодными,  пока  -  уже  после  смерти  Оливера  Кромвеля   -
господствующие классы в  целом  не  почувствовали  новую  угрозу  снизу,  со
стороны народных масс, и не решились защитить  себя  реставрацией  монархии.
Монк, долго колебавшийся, только ощутив давление  этих  настроений,  решился
перейти на сторону Стюартов. Не менее важно, что его армия, из которой давно
выветрился старый революционный  дух  и  в  которой  тон  задавали  офицеры,
захватившие земли в недавно вновь  покоренной  Ирландии,  согласилась  стать
послушным орудием Реставрации.
     Наряду с борьбой против кавалеров Терло сумел наладить получение важной
политической и военной информации из различных  иностранных  государств.  Он
имел своих лазутчиков не только в Европе,  но  и  в  Леванте,  в  Индии,  во
французских, испанских, португальских и голландских колониях в Америке.  Как
уже  отмечалось,  сведения,  полученные  с  Ямайки,  позволили   английскому
адмиралу Роберту Блейку подкараулить испанский флот у Канарских  островов  и
20 апреля 1657 г. одержать над  ним  полную  победу  в  сражении  у  острова
Тенерифа.
     После возвращения Карла II горевшие жаждой  мщения  роялисты  требовали
расправы с Терло. Однако он предупредил, что, если  ему  нанесут  ущерб,  он
опубликует "черную книгу", которая приведет на виселицу половину  кавалеров.
Эта угроза подействовала, хотя в ней имелся  (ильный  элемент  блефа.  Стоит
добавить, что Карл II не раз спрашивал совета  у  Терло  как  у  признанного
специалиста по делам разведки.
     Бумаги Терло были спрятаны и найдены совершенно случайно в  конце  XVII
столетия на тщательно замаскированном чердаке  в  комнате,  которую  некогда
занимал  глава  кромвелевской  секретной  службы.  Еще  через  полвека   они
поступили в Бодлеану - библиотеку Оксфордского университета и были  частично
опубликованы.
     Около 1664 г.  Карл  II  приказал  испытать  на  почтамте  изобретенные
Морлендом приспособления для вскрытия конвертов без  следов  того,  что  они
были вскрыты. После успехов этого опыта четыре "разведывательные  машины"  -
как их именовал Морленд - подверглись дальнейшему  усовершенствованию.  Одна
из них  позволяла  вскрывать  конверты,  не  ломая  сургучных  или  восковых
печатей, с помощью другой можно было изготовить копию любой печати,  третьей
- подражать искусно любому почерку, четвертой - снимать за  минуту  копии  с
любого письма, даже если оно написано на обеих сторонах  листа  бумаги.  Эти
машины сгорели во время великого пожара. Через четверть  века,  в  1689  г.,
Морленд  и  его  партнер  доктор  Роберт  Гордж  предложили  продать  секрет
изготовления  этих  машин  правительству  Венеции,  а  много  позднее  через
министра Шрюсбери предложили эти изобретения королю Вильгельму  III.  Король
ответил, что, по его мнению, лучше, если эти секреты Морленда  останутся  не
известными никому, слишком уж они опасны. Тем не менее главный почтмейстер -
а это был уже известный нам Джон Уалдмен - купил  эти  машины  и  широко  их
использовал. Когда, однако, Уалдмен ушел со своего поста, он присвоил  их  и
настолько испортил, что они стали непригодны для употребления...
     Во время Реставрации разведка пришла в упадок. Недаром  министр  Моррис
жаловался, что ему дают ежегодно на разведку только 700 ф. ст.,  а  Кромвель
тратил в 100 раз больше и держал у себя  в  кармане  секреты  всех  монархов
Европы. Однако и после этих жалоб скупая кавалерская палата общин  увеличила
ассигнования по графе "секретная служба" ... на 50 ф. ст.  Моррис,  впрочем,
прибеднялся. Фактически в 1666  и  1668  гг.  расходы  на  секретную  службу
превысили 24 тыс. ф. ст.
     ...В 1968 г. на аукционе в  Лондоне  было  продано  значительное  число
неизвестных документов, характеризовавших секретную службу в годы  правления
Карла II. Выяснилось - это уже  подозревали  и  современники,  -  что  часть
денег,  ассигновавшихся  на  разведку,  король  попросту  тратил  на   своих
фавориток.
     К  тому  же  во  время  Реставрации  секретная  служба  перестала  быть
централизованной, как при Кромвеле, разделилась на различные ветви,  нередко
соперничавшие друг с  другом.  Так  что  в  правление  Карла  трудно  вообще
говорить об английской разведке как о чем-то  едином.  Политические  партии,
придворные клики,  отдельные  честолюбивые  министры  и  послы  обзаводились
собственной секретной службой. Из них  политическое  значение  приобрела,  в
частности, разведка английского посла в Гааге сэра Уильяма Темпла.  Это  был
осмотрительный  оппортунист,   автор   довольно   прозорливых   политических
трактатов,  больше  всего   заботившийся   о   собственном   спокойствии   и
благополучии и неизменно удалявшийся в свое имение,  как  только  надо  было
сделать небезопасный шаг. Так Темпл поступал во  время  острых  политических
кризисов в последнее десятилетие правления Стюартов. Еще  остался  в  памяти
потомков осторожный и ученый сэр Уильям благодаря тому, что при  нем  служил
секретарем молчаливый, мрачноватый юноша по имени  Джонатан  Свифт.  Но  это
было потом, много позднее, а в 1667 г. Темпл  был  инициативным  дипломатом,
энергично делавшим  карьеру  и  благодаря  почти  идолопоклоннической  лести
сумевшим  добиться  благосклонности  влиятельного  министра   Арлингтона   и
должности посла в  Гааге.  Понимая,  насколько  непопулярно  прислужничество
перед Людовиком XIV, Темпл  активно  содействовал  временной  переориентации
политики Карла II на союз с Голландией. Секретная  служба  Темпла  при  этом
работала против его шефа Арлингтона и шпионов этого министра. Темплу удалось
использовать опытных  людей,  ранее  служивших  разным  партиям.  Среди  них
наиболее важными были Томас  Корни  и  бывший  активный  участник  секретной
службы кавалеров в годы революции Николае Аударт,  который,  впрочем,  скоро
принял сторону Арлингтона.
     А в числе противников секретной службы Темпла оказался глава разведки в
годы гражданской войны и протектората Томас Скотт. "Цареубийца" пошел теперь
на службу к Арлингтону. Тот принял и ряд других агентов, ранее работавших на
Кромвеля, в частности Уильяма Левинга. В борьбе разведок соперничавших  клик
не приходилось брезговать никакими средствами. Так, Левинг  попал  в  тюрьму
стараниями другого шпиона -  Фосета.  Основательную  шпионскую  организацию,
наблюдавшую за  разведкой  Арлингтона,  создал  и  другой  министр  -  Эшли,
получивший к тому времени титул графа Шефтсбери. Эшли получал от
     своих агентов подробные сведения  о  секретных  французских  субсидиях,
доставлявшихся Карлу  II.  В  тайную  войну  включились,  наконец,  иезуиты,
которым  покровительствовал  младший  брат  короля  Яков,  герцог  Йоркский,
принявший католичество.
     Среди немногих способных  разведчиков  времен  Реставрации  был  Джордж
Даунинг -  бывший  тайный  агент  Терло  в  Голландии.  Даунинг  был  весьма
колоритной фигурой в летописях тайной войны XVII в. Выходец  из  пуританской
фамилии, которая эмигрировала за океан из-за репрессий  во  время  правления
Карла I, Даунинг в годы революции служил  под  началом  уже  известного  нам
главы военной разведки Льюка. В 1651 г. по поручению Терло он занялся ловлей
роялистских шпионов в Англии, а потом отправился на континент  наблюдать  за
действиями эмигрантов. После Реставрации Даунинг стал выполнять  аналогичные
функции слежки - на этот раз за бежавшими из Англии республиканцами, в числе
которых были и его прежние сослуживцы и друзья. Возведенный за свои  заслуги
в рыцарское достоинство, Даунинг  был  отправлен  послом  в  Голландию,  где
создал эффективную разведывательную сеть. В 1668  г.  он  хвастал,  что  его
агенты регулярно вытаскивали ключи из камзола де Вита, правителя Голландской
республики, когда  тот  спал,  снимали  копии  с  извлеченных  из-под  замка
секретных документов и возвращали их вместе  с  ключами  на  прежнее  место.
Впрочем, от активности агентуры Даунинга было мало толку -  посылавшиеся  им
тайные  донесения  оставались  нередко  попросту  не  прочитанными  ленивыми
придворными  Карла  II,  занимавшими  министерские  посты.  Большего  успеха
(история умалчивает, каким путем) Даунинг добился  в  приобретении  крупного
состояния. Построенный им  в  английской  столице  дом  дал  название  улице
Даунинг-стрит, на  которой  впоследствии  разместилась  и  находится  поныне
резиденция британского премьер-министра.

       Сластолюбие против пуританизма

     После реставрации Стюартов в  1660  г.  политический  маятник  качнулся
далеко за те пределы, которые ему первоначально были установлены победившими
во время английской революции классами - буржуазией и в значительной степени
обуржуазившимся  дворянством.  В  страхе   перед   новым   выступлением   на
политическую  арену  народа  собственнические  классы  фактически  на  время
предоставили восстановленному на  престоле  королю  Карлу  II  свободу  рук,
поскольку речь не шла об основных социальных результатах,  которых  добились
эти классы в ходе революции.  На  их  завоевания  у  Карла  хватило  ума  не
покушаться, и это удерживало его на престоле,  вопреки  той,  обычно  крайне
непопулярной, политике, которую он проводил.
     Собственно, политика  короля  тяготела  к  одной  цели  -  максимальной
независимости от парламента. Но без его согласия нельзя было получить деньги
(отец Карла II  поплатился  головой  за  попытку  собирать  налоги  в  обход
парламента). Нельзя, конечно, внутри страны - вовне, оказывался, было можно.
Людовик XIV был готов ежегодно  давать  Карлу  II  крупные  субсидии,  чтобы
укрепить его положение по отношению к парламенту,  а  главное  -  обеспечить
поддержку или по крайней мере нейтралитет Англии в тех войнах,  которые  вел
французский король для утверждения своей гегемонии в Европе.
     Понятно, что французская дипломатия и  французская  разведка  прилагали
крайние усилия, чтобы сохранить под своим контролем внешнюю политику Англии.
С этой целью помимо "официальной"  тайной  субсидии,  которая  выплачивалась
Карлу II, агенты Людовика установили  личные  контакты  и  постоянно  делали
крупные  денежные  подарки  английским  министрам  и  даже  их   секретарям.
Например, тайный агент английского министра герцога Бэкингема (сына фаворита
Карла I) лондонский купец  Лейтон,  через  которого  тот  вел  переговоры  с
французским двором, получил в 1668 г. подарок в 400 пистолей.
     Однако французские агенты подкупали не  только  министров  и  их  слуг.
Нередко французское золото шло и в карманы лидеров парламентской  оппозиции,
обличавших правительство  за  раболепие  перед  Людовиком  XIV  и  отказ  от
противодействия его завоевательным планам. Иногда субсидии  были  платой  за
молчание. Например, такое безмолвие обошлось Людовику XIV в феврале 1677  г.
в 2950 ф. ст., а во время более короткой сессии в июне - только в 450 ф. ст.
В  других  случаях  деньги  выплачивались  не  за  молчание,  а   за   более
ожесточенные  нападки  на   политику   короля.   (Так   действовали   агенты
французского посла Баррийона в 1678 г.)
     Это делалось с целью обострить внутриполитическое положение в Англии  и
связать руки как правительству Карла II, так и его  противникам;  тем  самым
предотвращалось активное выступление Лондона на внешнеполитической арене.
     Конечно, успеху такой политики служило не  столько  золото  французской
секретной службы, сколько существование противоречивых  интересов  у  имущих
классов Англии. "Братская"  протестантская  Голландия,  к  союзу  с  которой
против  Франции  призывала  парламентская  оппозиция,   была   главным,   не
сломленным в то  время  торговым  соперником  английской  буржуазии.  Против
Голландии воевал еще Кромвель. Поэтому, когда Карл II также втянулся в войну
против Голландии под влиянием Людовика XIV, это вызвало  очень  смешанные  и
противоречивые настроения среди английских торговых и  промышленных  кругов.
Лишь когда  к  концу  века  Голландия  как  опасный  конкурент  Англии  была
побеждена и ее дальнейшее ослабление стало отвечать исключительно  интересам
завоевательной политики Людовика  XIV,  поддержка  этой  политики  Стюартами
натолкнулась  на  решительное  и  непреодолимое   сопротивление   английской
буржуазии.
     А пока что французская разведка имела почву  для  деятельности,  и  она
отнюдь не ограничивалась подкупом английских политиков. Людовик XIV  пытался
окружить Карла II и его приближенных целой сетью французских агентов.  Среди
них надо особо отметить давно  поселившегося  в  Англии  отставного  офицера
Сен-Эвремона, который занимался сбором секретной политической информации для
французского посольства в Лондоне.  Разведка  Людовика  XIV  использовала  и
многих  других  агентов,  в  том  числе  одного   из   лидеров   французских
протестантов - Рю-виньи, имевшего большие связи в Англии. (Это  происходило,
разумеется, до изгнания  из  Франции  всех  гугенотов  по  приказу  короля.)
Агентами французской разведки служили также купцы, имевшие связи  в  Англии,
поставщики  предметов  роскоши  и  виноторговцы,   актеры,   даже   скромная
французская  модистка  мадам  Деборд,  совсем  подчинившая  своему   влиянию
королеву Екатерину, жену Карла II. Впрочем, польза от этою, с  точки  зрения
Людовика  XIV,  была  минимальной,  так  как  сама,  некрасивая  и  неумная,
португальская  принцесса,  сделавшаяся  английской  королевой,   не   сумела
приобрести политический вес при дворе.
     А сколько хлопот стоил Людовику XIV этот брак! Приходилось преодолевать
упорное сопротивление Испании, мечтавшей снова подчинить отделившуюся в 1640
г. Португалию и поэтому вовсе не  желавшей,  чтобы  та  получила  английскую
поддержку.  Мадридский  двор  даже  принял  меры,  чтобы  папа  римский   не
благословил союза верной  дочери  церкви  с  английским  еретиком.  Пришлось
французской  дипломатии  уламывать  римского  первосвященника  и,   главное,
пополнить  приданое  принцессы  солидным  денежным  кушем,  врученным  прямо
жениху. Невеста не произвела сильного впечатления в Лондоне.
     - Мне прислали жердь вместо женщины, - пробурчал недовольный Карл.
     Вскоре отношения между королевской парой стали совершенно невыносимыми.
Французская разведка должна была считаться с тем,  что  королева  Екатерина,
возведенная ее усилиями на английский престол, не имела никакого влияния  на
своего мужа.
     Зато находились  в  избытке  другие  женщины,  обладавшие  влиянием  на
сластолюбивого монарха. Карл II не представлял себе  жизни  без  нескольких,
так сказать, постоянных метресс, не  считая  множества  временных  любовниц.
Напрасно пытались докучать королю некоторые министры  своими  наставлениями.
Циничный  Карл  вполне  разделял  мнение,   высказанное   тогда   остроумным
французским писателем герцогом  Ларошфуко:  "Старики  любят  давать  хорошие
советы, дабы вознаградить себя за то, что они уже не  в  состоянии  подавать
дурных примеров". Сам Карл предпочитал последнее. Он порой и послов  выбирал
из знакомых кутил в расчете,  что  они  позабавят  его  известиями  о  своих
непристойных  похождениях  за  границей   и   особо   подробным   изложением
скандальной хроники иностранных дворов. Таким был, например, Джордж Итеридж,
посланный представлять Англию при громоздком германском  имперском  сейме  в
Регенсбурге. 50-летний шалопай, путая все  дипломатические  карты,  проводил
время в попойках у французского посла, а если  и  посещал  скучные  немецкие
дома, то только в сопровождении своей любовницы - актрисы  местного  театра,
вызывая крайнее негодование почтенных дворянских матрон.  Успехи  среди  дам
легкого  поведения  на  берегах  Рейна,  впрочем,  не  приглушили  у  повесы
патриотических чувств, которые выражались преимущественно в воспоминаниях  о
"милых нимфах Темзы", которыми Итеридж заполнял свою служебную переписку.
     Чем  дальше,  тем  больше  наряду  с  открытой  политикой   английского
правительства и тайной дипломатией  Карла  устанавливались  прямые  контакты
между его фаворитками и иностранными дворами. Если сам Карл  включил  тайный
альянс с Францией, то его главная метресса Барбара Вильерс,  леди  Кастлмейн
(позднее, с 1670 г., герцогиня Кливлендская), находилась в союзе с Испанией.
Влияние  этой  фаворитки  пришлось  не  по  вкусу   даже   ее   родственнику
королевскому собутыльнику и министру герцогу Бэкингему. Он подстроил сложную
каверзу - с помощью иезуита Питера Талбота, исповедника королевы  Екатерины,
разъяснил ей, что  ненавистная  соперница  -  ведьма,  околдовавшая  короля.
Недалекая королева с суеверным ужасом  смотрела  на  фаворитку,  которую  по
требованию Карла она должна была принимать  у  себя.  Наконец  Екатерина  не
выдержала и предостерегла мужа. Обвинение, в ту пору ужасное,  было  сделано
явно не по адресу.  Король  спросил  жену,  кто  ее  просветил  насчет  леди
Кастлмейн.
     - Отец Талбот уведомил меня, - ответила дурочка.
     Карл  предписал  немедля  изгнать  отца  Талбота  из  Англии.  Впрочем,
"ведьма", учитывая дипломатическую обстановку и симпатии короля,  неожиданно
объявила, что переходит  в  католичество.  Французский  посол  стал  усердно
приглашать фаворитку на  церковные  службы  в  посольство,  испанский  посол
удвоил денежные подношения. К ужасу английских  министров,  она  разъяснила,
что переходит в католическую веру не из каких-то религиозных соображений,  а
чтобы сохранить место королевской любовницы и, следовательно,  правительницы
государства. А король, которого  просили  для  соблюдения  благопристойности
вернуть фаворитку в лоно англиканства, лишь досадливо отмахнулся.
     - Что касается меня, то я вообще не имел дела  с  душой  моих  знакомых
дам.
     Если при всем этом декан собора Святого Павла  мог  еще  утешать  своих
коллег, что англиканство немногое потеряло, а Рим столь же немногое приобрел
от обращения леди Кастлмейн в католичество, то дипломатам и разведчикам явно
не подходила эта философия, слишком отрешенная от мирской суеты.
     Немалые хлопоты были вызваны появлением на горизонте  новой  фаворитки.
Началось все с приема русских послов. Карлу очень быстро надоели разговоры о
скучных торговых делах со степенными посланцами царя Алексея Михайловича. Он
быстро перевел разговор  на  изящество  ножек  английских  женщин,  а  чтобы
убедить недоверчивых московитов, приказал позвать проходившую мимо  фрейлину
Френсис Стюарт, которая и продемонстрировала стройность  своей  фигуры,  для
чего ей  пришлось  отказаться  от  значительной  части  пышного  придворного
наряда. Послы, если верить английским документам, вежливо  согласились,  что
узрели наивысшее совершенство, и сей эпизод не имел особых  последствий  для
англо-русских отношений. Этого нельзя сказать о положении дел при английском
дворе,  где  сразу  поняли,  насколько  сильным  было  впечатление,  которое
произвела мисс Стюарт на короля. Сама девица  была  полнейшим  ничтожеством,
даже влюбленный в нее придворный считал немыслимым, "чтобы какая-либо другая
женщина обладала  меньшим  умом  и  большей  красотой".  Тем  не  менее  под
руководством матери и своры жадных родственников фрейлина так  долго  водила
за нос своего высокого поклонника, что придворным и  иностранным  дипломатам
даже пришлось создать особую "комиссию по доставлению мисс  Стюарт  королю".
Комиссия свою работу выполнила, но Карл  вскоре  потерял  к  Френсис  особый
интерес, хотя и наградил ее титулом герцогини Ричмондской.
     В новом  Сент-Джеймском  дворце  происходили  настоящие  сатурналии,  в
которых участвовали разом  леди  Кастлмейн,  Френсис  Стюарт,  Нелли  Гвини,
другие королевские наложницы и, конечно, сам Карл,  который  при  этом  пел,
аккомпанируя  себе  на  гитаре.  К  огорчению   дипломатов,   контроль   над
увлечениями короля стал вовсе невозможным. Карл волочился за  каждой  юбкой.
Его называли не иначе, как "старина Роули", это была кличка одного из лучших
жеребцов  в  королевской  конюшне.  Сам  король  скорее  был  даже   польщен
прозвищем, по крайней мере когда он ночью с силой ломился в дверь  очередной
фрейлины, в ответ на негодующий вопрос, кто он такой, неизменно отвечал:
     - Мадам, это сам старина Роули.
     Мало озабоченный необходимостью поддержания равновесия сил в Европе  (о
котором много говорилось в парламенте), Карл  значительное  внимание  уделял
уравновешиванию отношений между своими главными  содержанками.  Они  нередко
действовали  еще  более  предосудительно,  чем   самые   враждебные   Англии
иностранные державы. От английских политиков и от руководителей  европейской
дипломатии не могло ускользнуть это обстоятельство, и враждовавшие фаворитки
короля стали представительницами различных партий и проводниками иностранных
влияний при дворе. "Оценивая любовниц  Карла  в  целом,  сомнительно,  чтобы
какой-либо из государей нового времени, в отличие от античности,  когда-либо
собрал  воедино  лучший  гарем",  -  уверяет   нас   Д.   Уэйтли,   новейший
исследователь этого деликатного сюжета.
     Большинство подданных веселого монарха не были склонны  ни  к  античным
параллелям,  ни  к   восхищению   вкусом,   проявленным   королем.   Недаром
богобоязненные  буржуа-пуритане,   ужасавшиеся   безнравственностью   двора,
превращенного в аристократический дом терпимости, были в то же время  весьма
озабочены тем, чтобы в этом "чертоге  сатаны"  особым  фавором  пользовалась
угодная им содержанка, а не ее соперницы.
     Однажды возмущенная толпа лондонцев остановила экипаж. В нем,  как  они
думали, ехала француженка Луиза де Керуаль, которую подозревали в  намерении
побудить Карла перейти в католическую веру. Однако в  карете  сидела  другая
королевская любовница - Нелли Гвини. Актриса по профессии, она-то знала, как
обратить угрожающие возгласы толпы в восторженный гул одобрения.
     - Успокойтесь, люди добрые! - воскликнула Нелли Гвини. - Все в порядке.
Я - протестантская шлюха!
     Луиза де Керуаль, против которой негодовала  толпа,  вначале  Карлу  не
понравилась - она переигрывала, изображая из  себя  недотрогу.  Ведь  королю
было отлично известно, что она - агент версальского двора. Тем не менее Карл
охотно полез в ловушку, возможно, считая,  что  тем  самым  он  окончательно
рассеет  беспокойство  Людовика  XIV  насчет  своих   планов   и   обеспечит
бесперебойное поступление французской  субсидии.  Кто  мог  лучше  успокоить
французского короля, чем его платная шпионка, сделавшаяся любовницей  Карла?
Так что все устроилось наилучшим  образом.  "Шелковый  пояс  мадемуазель  де
Керуаль связал Францию с Англией", - торжествующе  писал  французский  посол
Сен-Эвремон.
     Луиза  де  Керуаль  получила  по  милости  Карла  II  титул   герцогини
Портсмутской. Не менее щедрым оказался  Людовик  XIV,  возведший  ее  в  сан
герцогини д'Абиньи. Современники уверяли, что Луизу родители чуть  ли  не  с
детских лет предназначали на  роль  любовницы  Людовика  XIV.  Но  случилась
осечка: он в то время увлекался мадемуазель де ла Вальер.  Однако  галантный
король нашел Луизе другое место, отправив ее с этой целью в Лондон. От обоих
королей, за одним из  которых  она  шпионила  для  другого,  Луиза  получила
огромную сумму в 1 млн. ф. ст. Быть может, преувеличены  восторги  некоторых
французских историков (вроде А. Форнерона) по  адресу  "маленькой  бретонки,
которая дала нам (французам)  возможность  завоевать  нашу  Фландрию  и  наш
Франш-Конге". Однако несомненно, что Луиза де Керуаль, сделавшись фавориткой
Карла II, сумела сохранить свое влияние на  протяжении  более  чем  полутора
десятков  лет.  При  этом  она  постоянно  действовала  в  качестве   агента
версальского двора, хотя и пререкалась порой с некоторыми из сменявших  друг
друга послов "короля-солнца" (как именовали льстецы Людовика XIV).
     А одной из главных задач послов французского короля  была  охрана  прав
Луизы от посягательств других "заинтересованных сторон". На  сводничество  и
интриги, связанные  с  попытками  примирения  Луизы  де  Керуаль  с  другими
фаворитками, прежде всего герцогиней  Мазарини  и  Нелли  Гвини,  и  уходили
усилия официальных и тайных представителей Людовика XIV. Они имели для этого
тем больше оснований, что французские субсидии,  выплачивавшиеся  Карлу  II,
превращались в деньги английской секретной службы, а  те,  в  свою  очередь,
имели теперь одно главное назначение - оплату королевских любовниц. Так  что
волей-неволей Людовику приходилось содержать за собственный счет  и  главных
соперниц Луизы де Керуаль. Что и говорить, сложная штука дипломатия!

       Разведка "короля-солнца"

     В последнюю треть XVII в. претендентом на всеевропейскую гегемонию,  на
создание  "универсальной"   монархии   выступала   абсолютистская   Франция.
Общеевропейская  обстановка  как  будто   на   редкость   благоприятствовала
честолюбивым  планам  и  интригам  короля  Людовика  XIV.  Некогда   грозная
габсбургская Испания переживала полный упадок при жалких преемниках  Филиппа
II: обнищавшая страна  с  жадным  дворянством  и  прожорливым  духовенством,
чахнувшие ростки промышленности, доведенные до полного  разложения  армия  и
флот.  В  Англии  реставрированная  монархия  Стюартов  настолько  опасалась
внутренних врагов, что ей было не до  сопротивления  планам  могущественного
французского  короля.  К  тому  же   буржуазию   Англии   разделяло   острое
соперничество  с   буржуазией   Голландии,   приводившее   к   неоднократным
англо-голландским войнам.  А  за  восточными  границами  Франции  находились
бесчисленные мелкие княжества, на которые была поделена  Германия,  вдобавок
до крайности истощенная только недавно окончившейся  Тридцатилетней  войной.
Германский император (он, так  же  как  и  испанский  король,  был  из  рода
Габсбургов) являлся господином лишь в  своих  наследственных  австрийских  и
других  владениях.  Искусная  дипломатия  всегда  могла   создать   коалицию
недовольных им князей.
     Первые войны Людовика XIV приносили ему успех за успехом. Его дипломаты
и разведчики стали действовать совсем бесцеремонным  образом.  Подобно  тому
как в XVI - начале XVII в. католическая партия в Англии  ориентировалась  на
Испанию, так теперь английские католики,  являвшиеся  сторонниками  крайнего
абсолютизма, искали поддержки у французского короля.
     Широкие завоевательные планы побудили "короля-солнце" обратить внимание
на совершенствование своей разведки и контрразведки. Опасаясь неприятельских
разведчиков, Людовик XIV до крайности сужал круг посвященных в свои  военные
планы. Так,  о  плане  осады  плохо  укрепленного  города  Монса  (испанские
Нидерланды) в 1691 г. знали только  сам  король,  дофин  и  военный  министр
Лувуа. В тайну  не  был  посвящен  даже  маршал  Люксембург,  которому  было
поручено осуществление одной из военных операций, связанных с  этой  осадой.
Руководителем французской контрразведки  был  генерал-лейтенант  полиции  Ла
Рейни. Его на этом посту сменил Марк Рене д'Аржансон. Сохранились его отчеты
с 1697 по 1718 г., рисующие роль полиции в обнаружении вражеских шпионов.
     Представление о деятельности французской разведки в "век Людовика  XIV"
можно  составить  на  примере  одного  из  ее  агентов  -  маркиза   Гаспара
д'Эспиншаля. Уже смолоду (он родился в 1619 г.) маркиз приобрел  у  себя  на
родине, в Оверни, сомнительную известность своей, как писали, "беспорядочной
жизнью", проще говоря - уголовными преступлениями. Он пытался отравить жену,
изуродовать собственного сына, за ним числилось несколько убийств,  а  также
ограбление местных духовных лиц - и это еще не считая жестокого  притеснения
крестьян в своих владениях. Суд приговорил  маркиза  к  обезглавливанию,  но
этот вердикт был приведен в исполнение лишь  над  изображением  д'Эспиншаля.
Сам же он ухитрился скрываться сначала в Париже, а потом бежать за  границу.
Через несколько лет о нем забыли, и  тогда  д'Эспиншаль  счел,  что  настало
время  самому  напомнить  о  себе.  Он  предложил  свои  услуги  в  качестве
разведчика министру иностранных дел Помпонну, и они были приняты.
     В 1676 г. маркиз организовал наблюдательный пост  во  Фридбурге,  через
который возвращались из Вены офицеры имперской  армии,  и  выведывал  у  них
массу полезной информации о численном составе и вооружении их полков. Не раз
д'Эспиншаль объезжал районы дислокации имперских войск и отправлял  в  Париж
выуженные  им  сведения  о  планах  неприятельского   командования.   Отчеты
д'Эспиншаля настолько ценились королем, что после его возвращения в 1679  г.
во Францию ему не только было даровано полное  прощение,  но  даже  присвоен
высокий чин генерал-майора.
     Совсем  иначе  пришел  в  разведку  "короля-солнца"  другой   удачливый
разведчик - Робер Лефевр д'0рваль. Он принадлежал  к  уже  иному  поколению.
Лефевр родился в 1671 г., и его успехи на поприще шпионажа относятся к самым
тяжелым для Франции  годам  войны  за  испанское  наследство,  когда  войска
Людовика  XIV  потерпели  крупные  поражения  и  армии  вражеской   коалиции
готовились вторгнуться на французскую территорию. В 1706 г. военный  министр
Шамийяр,  приехавший  в  Лилль  для   организации   защиты   этого   города,
познакомился там с парламентским советником Лефевром, который предложил  ему
создать разведывательную сеть в тылу неприятеля. Д'0рваль получал  от  своих
агентов и пересылал в Париж очень точные известия о переговорах Голландии  с
другими участниками антифранцузской коалиции,  массу  сведений  о  состоянии
финансов, вражеских крепостей и по множеству других вопросов, в том числе  и
о моральном  духе  французской  армии.  После  отставки  Шамийяра  Лефевр  с
согласия нового министра Вуазена стал посылать копии своих  наиболее  важных
донесений маршалу Вилару. В 1712 г. точные  сведения,  сообщенные  Лефевром,
помогли французам выиграть сражение при Денэне. Щедро награжденный Людовиком
XIV, разведчик продолжал свою деятельность еще более двух десятилетий  после
смерти "короля-солнца",  являвшуюся  одним  из  важных  источников  сведений
версальского двора о положении в различных германских государствах.
     Столь  же  активно  действовала  и   дипломатическая   разведка.   Так,
французский посол в Нидерландах граф Жан Антуан д'Аво  писал  в  1682  г.  о
помощи,  которую  тогда  голландцы  надеялись  получить  от  Испании,  также
опасавшейся гегемонистских притязаний Франции, в борьбе против Людовика XIV:
"Хотя  за  прошедшие  десять   лет   ни   один   вопрос,   обсуждавшийся   в
(нидерландских) Генеральных штатах, не требовал такой секретности и стольких
предосторожностей, а также таких клятв в соблюдении тайны, я  тем  не  менее
каждодневно получал точную информацию о том, что происходило  на  заседаниях
голландской ассамблеи и  Совета  городов.  Это  позволяло  королю  принимать
должные меры". Надо, впрочем, добавить, что коллеги графа д'Аво, которые  не
могли похвастать действительными успехами, приписывали себе мнимые победы на
разведывательном поприще.
     Накануне войны за  испанское  наследство  (1700-1714  гг.)  французская
разведка, естественно, проявляла особую активность в самой Испании.  В  этой
стране престол занимал последний представитель династии
     Габсбургов слабоумный Карл II. После его смерти трон должен был перейти
либо к австрийским Габсбургам, либо к французским Бурбонам,  находившимся  в
наиболее близком  родстве  с  бездетным  испанским  монархом.  Мадрид  снова
превратился в центр тайной войны.
     Одним из наиболее деятельных французских агентов  сделалась  племянница
кардинала Мазарини, некогда первая (хронологически) фаворитка  Людовика  XIV
Олимпия Манчини, ставшая графиней Суассон. В  мае  1686  г.  она  прибыла  в
Мадрид как приближенная испанской королевы Марии-Луизы, француженки, активно
интриговавшей в пользу планов  версальского  двора.  Сторонники  австрийской
партии  повели  против  королевы  тайную  войну,  не  останавливаясь   перед
фабрикацией фальшивок - любовных писем за ее подписью. 11  февраля  1689  г.
королева неожиданно заболела и  на  следующий  день  скончалась,  по  мнению
многих, от действия  яда.  Французский  посол  граф  Ребенак  прямо  обвинял
имперскую дипломатию, другие,  впрочем,  не  исключали  виновности...  самой
графини Суассон. Однако и после смерти королевы французская партия отнюдь не
сложила оружие и даже усилила свою активность. Этому  немало  способствовали
разведчики и разведчицы, засланные по приказу Людовика XIV в Мадрид.
     Большую роль среди них сыграла некая Анжелика ле Кутелье, которая после
второго замужества стала носить фамилию маркизы  Гюдан.  Это  была  особа  с
весьма сомнительным прошлым. Еще в 1669 г. она  поспешно  покинула  Францию,
где ей угрожал судебный процесс по обвинению в вымогательстве. Агличанин  А.
Стенгоп рассказывал, что встречал будущую маркизу в 1676 г. в Риме. Там  она
стала  любовницей  секретаря  французского  посольства  и  во  время  одного
свидания выкрала у него дипломатические бумаги, представлявшие  чрезвычайный
интерес для мадридского двора. Документы оказались  настолько  важными,  что
испанское  правительство,  далекое  от   щедрости,   назначило   француженке
ежегодную пенсию и разрешило поселиться в Мадриде.
     В свете последующих интриг  маркизы  этот  эпизод  представляет  особый
интерес. Остается неясным, был ли он  сознательной  провокацией  французской
разведки, решившей таким путем заслать своего человека в  Мадрид,  или  лишь
впоследствии  маркиза  была  "перекуплена"  правительством  "короля-солнца".
Сохранились письма, которые Гюдан регулярно с февраля  по  декабрь  1693  г.
пересылала в Париж и которые содержали массу информации о придворных  делах,
полученной из первых рук - от  министров  и  других  важных  государственных
сановников. Тщательный анализ этих писем  показывает,  правда,  что  маркиза
кое-что и присочиняла для придания большего веса сообщаемым ею сведениям.
     Особняк маркизы  Гюдан  в  Мадриде  имел  сад,  примыкавший  к  важному
правительственному зданию, что облегчало ее шпионские занятия.  Однако  роль
Гюдан отнюдь не сводилась  лишь  к  сбору  информации.  В  сотрудничестве  с
другими французскими агентами она по указанию посла  Аркура  держала  салон,
где  встречались  министры  и   дипломаты,   придворные   и   великосветские
куртизанки, модные поэты, парижские аббаты и монахи-доминиканцы из различных
испанских монастырей. Здесь Гюдан во время непринужденных  бесед  за  столом
узнавала нужные новости  и  плела  заговоры  в  целях  усиления  французской
партии. (Аркур был ярым  противником  проекта  раздела  испанских  владений,
считая, что все они должны  перейти  по  наследству  одному  из  французских
принцев.) Активными агентами Парижа были также французские  купцы,  банкиры,
ювелиры, мастера, которые не покидали Мадрида и в годы, когда  Испания  была
втянута в войну против Франции.
     Одним из  наиболее  важных  заданий,  порученных  маркизе  Гюдан,  было
привлечение на сторону Франции гессенской баронессы Берлепш, фаворитки новой
королевы Анны-Марии Нейбургской. Вдовствовавшая баронесса - вульгарная особа
с манерами престарелой кокотки - приобрела при  дворе  почти  неограниченное
влияние. Она  единолично  принимала  решения,  кого  допустить  к  королеве,
которая,  в  свою  очередь,  управляла  как  марионеткой  Карлом  II.  Гюдан
действовала через патера  Реджинальда,  бывшего  исповедником  и  любовником
фаворитки. Баронесса питала слабость к деньгам еще большую, чем к монахам, и
за французское  золото  взялась  служить  правительству  Людовика  XIV.  Это
продолжалось до 1700 г.,  когда  сторонникам  императора  с  большим  трудом
удалось добиться почетного удаления Берлепш. Гюдан  выслали  еще  раньше,  в
1698 г., с запрещением  приближаться  ближе  чем  на  30  миль  к  испанской
столице. Но все это не помогло австрийской партии одержать победу.
     В годы войны за испанское наследство иезуитский орден и его разведка  в
целом действовали на стороне Людовика XIV. Это  было  тем  более  важно  для
французского короля, что иезуиты пользовались сильным влиянием в  Вене,  при
дворе  императора,  одного  из  главных  противников  Людовика.  В  1708  г.
иезуитская разведка пыталась устранить  наиболее  способного  императорского
полководца принца Евгения  Савойского.  Занятый  осадой  Лилля,  командующий
австрийскими   войсками   однажды   получил   письмо,   адресованное    "Его
Преосвященству принцу  Евгению".  Титул  "преосвященство"  употреблялся  при
обращении к лицам, посвященным в сан кардинала. А принц таковым  не  был.  И
эта ошибка сразу же возбудила подозрение Евгения, догадывавшегося, что имеет
дело с иезуитскими кознями. Принц разорвал конверт, внутри  оказалась  серая
бумага с сальным пятном, которую Евгений поспешил бросить на пол.  Вскоре  у
него начала кружиться голова. Адъютант и слуга генерала,  также  страдая  от
головокружения, засунули бумагу в горло собаки, животное проглотило  роковое
послание и вскоре  околело,  хотя  ему  дали  сильное  противоядие.  Евгений
открыто обвинял иезуитов в покушении на свою жизнь, и это обвинение  никогда
не было опровергнуто.

       "Славная революция" в шпионаже

     В истории тайной  войны  важной  вехой  стал  переворот,  в  результате
которого была свергнута династия Стюартов и который его апологеты  окрестили
"славной революцией". В последние годы своего царствования Карл  II  поручил
руководство секретной службой новому министру сэру Леолайну  Дженкинсу.  Тот
умер в сентябре 1685 г., через полгода после кончины Карла II,  и  вместе  с
ним фактически распалась секретная служба правительства  Реставрации.  Время
правления было для короля Карла II годами праздника,  прерываемого  приличия
ради краткими  вылазками  в  область  политики  и  дипломатии.  Но  он  умел
соблюдать осторожность и не  создавать  ситуаций,  угрожавших  свержением  с
престола. Незадолго до смерти Карл заметил:
     - Я устал путешествовать (намек на годы эмиграции во время революции. -
Е. Ч.} и решил более не отправляться за границу. Но когда  я  скончаюсь,  не
знаю, что станет делать мой брат. Очень опасаюсь, что,  когда  настанет  его
очередь носить корону, ему придется снова странствовать за рубежом.
     После Карла II на трон вступил узколобый фанатик Яков  II,  поставивший
целью  восстановление  абсолютизма  и  католическую  реставрацию.  В  начале
правления Якова, летом 1685 г., вспыхнуло восстание во  главе  с  незаконным
сыном Карла II герцогом Монмаутом, которое поддержала часть возникшей  тогда
партии вигов - сторонников конституционной монархии. Восстание было  жестоко
подавлено, а Монмаут обезглавлен. Казнь "протестантского герцога" была явной
политической ошибкой Якова. Пока живой Монмаут содержался  в  Тауэре,  вигам
было сложно переориентироваться на голландского штатгальтера Вильгельма  III
Оранского  (женатого  на  дочери   Якова   Марии),   куда   более   опасного
потенциального претендента на престол. Тем не менее Яков с  характерной  для
него тупой мстительностью приказал казнить своего племянника как  мятежника,
покусившегося на власть законного монарха. Существует версия, что  на  казни
настоял лорд Сандерленд; его люди перехватили письмо Монмаута, в котором тот
уведомлял Якова о предательстве этого королевского министра. Как  бы  то  ни
было, открыто предать Якова довелось  лорду  Сандерленду  только  через  три
года, в 1688 г.
     Постепенно политика Якова начала затрагивать коренные интересы  главных
собственнических классов. В  стремлении  избавиться  от  короля-католика  не
только виги, но и их противники  -  тори,  не  желавшие  ограничения  власти
монарха, стали прочить на престол Марию и ее мужа Вильгельма Оранского.
     Политический вакуум, постепенно создававшийся вокруг последнего  короля
из династии Стюартов, наложил отпечаток и на тайную войну между Яковом II  и
Вильгельмом Оранским. Секретная служба оставалась  при  Якове  II  в  полном
упадке. Было утрачено даже искусство  раскрытия  неприятельских  шифров.  Во
время восстания Монмаута правительству лишь случайно удалось выяснить  смысл
захваченных у повстанцев секретных бумаг. Правда, король содержал шпионов  в
Голландии, в Риме,  а  английский  посол  во  Франции  лорд  Престон  создал
осведомительную сеть  в  Париже.  Но  Яков  II  умел  выбирать  на  редкость
неподходящих людей не только на государственные посты, но и  на  роль  своих
тайных агентов. Они не сообщили ему о переговорах, которые вели  влиятельные
политики с Вильгельмом  Оранским,  о  том,  как  адмирал  Герберт  в  одежде
простого матроса отправлялся в Гаагу.
     Вильгельм III, дальновидный политик и опытный  полководец,  посвятивший
жизнь борьбе против гегемонистских планов  Людовика  XIV,  отлично  понимал,
какую роль в создавшейся обстановке  была  призвана  сыграть  его  секретная
служба. Во  главе  ее  он  поставил  близкого  друга  и  самого  доверенного
советника  Виллема  Бентинка,  впоследствии  графа  Портленда.   А   главным
представителем этой секретной службы в Англии стал Генри  Сидни,  в  прошлом
британский посланник в  Гааге,  сам  предложивший  свои  услуги  Вильгельму.
Осенью 1687 г. Сидни вернулся в Англию. Еще до этого туда направились агенты
Бентинка Джон Хаттон, Джеймс Джонсон и др. с заданием держать  Вильгельма  в
курсе всех закулисных событий,  вызванных  быстро  нараставшим  политическим
кризисом.
     Сидни имел обширные  связи  в  правительственных  и  придворных  сферах
Лондона. В  юности  он  был  очень  близок  со  своим  племянником  Робертом
Спенсером, графом Сандерлендом,  предавшим  всех  своих  былых  союзников  и
ставшим главным исполнителем планов Якова  II,  а  затем  переметнувшимся  в
лагерь Вильгельма  II.  Те  разведывательные  донесения,  которыми  снабжали
Вильгельма Генри Сидни и его помощники  и  которые  сохранились  в  архивах,
содержат настолько подробную и достоверную информацию, что в последнее время
стали широко использоваться исследователями для освещения  истории  "славной
революции". В результате этого переворота Яков II был свергнут и на  престол
вступил Вильгельм Оранский со своей женой Марией.
     После 1688 г. международная обстановка разом круто изменилась. У Англии
и Голландии появился общий лидер, опытный политик и полководец,  поставивший
целью  сломить  могущество  Франции.   Правда,   в   годы,   непосредственно
следовавшие за "славной революцией", на английском троне Вильгельм  Оранский
чувствовал себя  не  очень  уверенно.  Угрюмый,  неразговорчивый  голландец,
окруженный фаворитами, которые вместе с ним приехали в Англию, не сразу стал
пользоваться популярностью. Многие  из  влиятельных  деятелей  партии  тори,
которые, опасаясь восстановления католицизма, согласились на удаление Якова,
теперь, когда перевес получили их противники -  виги,  начали  подумывать  о
призвании  обратно  изгнанного  короля.  Эту  часть  тори   стали   называть
якобитами.
     Якобитство  превращалось  в  удобное  политическое  знамя  для  жестоко
Листавшихся ирландских католиков, а также для значительной  части  населения
Шотландии, которая выступала  против  унии  с  Англией  и  поэтому  особенно
подчеркивала свою  лояльность  по  отношению  к  "национальной"  шотландской
династии Стюартов. В  Англии  якобитскими  стали  круги  крайней  дворянской
реакции.  Однако  в  отдельные  моменты  в  якобитские   гона   окрашивались
недовольство джентри засильем в правительстве вигской земельной  и  денежной
аристократии, увеличением налогов в связи с  длительными  войнами,  а  также
некоторые формы социального протеста самых различных слоев населения.
     Подавление  якобитских  восстаний  и  заговоров  якобитского  подполья,
растянувшееся более чем на  полвека,  не  было,  таким  образом,  борьбой  с
заранее  предопределенным  исходом,   как   это   представлялось   некоторым
историкам, писавшим через 100 лет после событий. Более того, эта  борьба  во
многом, по крайней мере  внешне,  напоминала  противоборство  протестантской
Англии в годы правления Елизаветы I с силами международной  контрреформации.
Ведь в заговоры были снова вовлечены держава, претендовавшая на господство в
Европе, - на этот раз Франция Людовика XIV, папский престол  и  иезуиты.  Но
это отнюдь не было повторением в форме фарса былой трагедии - в ходе  борьбы
было  пролито  слишком  много  крови,  чтобы  преуменьшать   ее   размах   и
ожесточение. Было, конечно, одно отличие - в конце XVII в. и первой половине
XVIII в. не существовало международного лагеря контрреформации, а после 1715
г. утратили реальность ч планы утверждения французской гегемонии  в  Европе.
Однако якобитская хорта  оказалась  немаловажной  в  ходе  англо-французской
борьбы за торговое и колониальное преобладание.
     На протяжении многих десятилетий после  "славной  революции"  11)88  г.
одним из главных направлений деятельности английской секретной " службы была
борьба против якобитства.  Ресурсы  якобитов,  искусство  их  агентов  часто
крайне преувеличивались в Лондоне, и  различные  обстоятельства  питали  эту
иллюзию.
     Неправильно  смешивать,  как  это  нередко  делается   в   исторической
литературе, два вопроса - возможность реставрации абсолютизма и  католицизма
и вероятность  возвращения  Стюартов.  Первое  было  попросту  невозможно  -
процесс буржуазного развития Англии носил  необратимый  характер.  Напротив,
второе не было полностью исключено,  но  при  одном  непременном  условии  -
политической капитуляции Якова II, а затем и  его  наследника  перед  силами
нового строя. Даже Вильгельм III подумывал о компромиссе после  смерти  сына
принцессы Анны - последнего из "законных" протестантских престолонаследников
мужского пола. Вильгельм намекал, что его преемником мог бы стать сын  Якова
II в случае его обращения в  протестантство.  Однако  Стюарты  стремились  к
невозможному - восстановлению абсолютизма и католицизма - ив конечном  счете
не использовали единственного оставшегося у них шанса. Но это нельзя было  с
уверенностью предсказать заранее. К тому же надо учесть, что  на  протяжении
ряда лет (особенно до мая 1692 г.) сохранялась возможность  высадки  крупной
французской армии в Англии, где обычно имелось мало регулярных войск,  равно
как и во вновь завоеванной Ирландии и в Шотландии.
     Демонстративное выражение "королем-солнцем" сочувствия изгнанному Якову
II, предоставление в его распоряжение пышного Сен-Жерменского дворца и  даже
ежегодной  пенсии  в  600  тыс.  ливров,  однако,  еще  далеко  не  означали
безоговорочную  поддержку  Людовиком  планов  якобитов.  Во   время   своего
короткого правления Яков II вовсе не проявил  себя  другом  Франции,  и  его
реставрация вряд  ли  многое  сулила  версальскому  двору.  Людовика  скорее
устроило бы восстановление Якова на престоле в Шотландии или  Ирландии,  что
создало бы противовес Англии. И, во всяком  случае,  якобиты  были  полезным
орудием для французской дипломатии как угроза для Англии, а в военное  время
- как средство отвлечения части английских военных сил с континента, где они
были важной составной частью войск коалиции, противостоявшей Людовику XIV. В
этой борьбе снова активизировалась английская секретная служба.
     Один из первых якобитских заговоров был раскрыт по вине курьеров. Имеет
ли их история романтический или комический характер, пусть решает  читатель.
А сводится она вкратце к следующему.  Одним  из  этих  курьеров  был  Уильям
Фуллер, влюбленный во фрейлину королевы - жены Якова II.  Однако  клятвенные
заверения агента, состоявшего на службе у Бентинка, оказались сильнее и  чар
придворной  красавицы,  и  сладких  речей  католических  патеров,  поскольку
Фуллер, перейдя на сторону правительства Вильгельма, заодно уж отрекся и  от
католичества.
     В 1690 г. Фуллер в сопровождении другого молодого человека - Кроуна  на
рыболовецкой шхуне, предоставленной им губернатором Кале, тайно переправился
в Англию. То, что в Париже сочли необходимым послать  сразу  двух  курьеров,
было вызвано не только важностью информации,  которую  целиком  не  решились
доверить  одному  лицу,  но  и  способом  ее  доставки:  письма,  написанные
невидимыми чернилами, были запрятаны в пуговицы камзолов Фуллера  и  Кроуна.
Эти предосторожности не имели особого  значения,  поскольку,  расставшись  с
Кроуном, Фуллер сразу же поспешил в  Кенсингтонский  дворец,  где  находился
Вильгельм Оранский.
     Вскоре поймали Кроуна в одной из лондонских таверн, где  он  произносил
тосты в честь Якова и обещал скорое вторжение в Англию верных королю  войск.
Кроун обладал особенно важными сведениями - на основании его показаний можно
было бы обезвредить многих видных  якобитов.  Немудрено,  что  правительство
заранее обещало  помилование,  если  Кроун  сделает  откровенное  признание.
Якобиты в ответ пустили  в  ход  вновь  оружие  женских  чар.  Некая  миссис
Клиффорд, знакомая Кроуна, усердно навещала его в тюрьме, убеждая  держаться
героем.
     А пока что якобиты пытались отсрочить суд.  После  переворота  1688  г.
правительство должно было при ведении  таких  процессов  соблюдать  законные
формы судопроизводства, и этим пытались воспользоваться сторонники Якова II.
Во-первых, заболел главный свидетель обвинения Фуллер.  Во-вторых,  якобитам
удалось отвести многих из предложенных кандидатов в присяжные. Когда и  этот
прием исчерпал  себя,  якобиты  сумели  ввести  в  состав  присяжных  своего
человека. Для принятия решения требовалось единодушие присяжных,  а  якобит,
разумеется, решительно отказывался признать Кроуна виновным.
     Спор в наглухо запертой комнате присяжных  длился  всю  ночь  и  начало
следующего дня. Он, вероятно, продолжался бы  и  дольше,  если  бы  голодное
большинство с негодованием не заметило, что вездесущая миссис Клиффорд тайно
подбросила  через  окно  сладости  для  подкрепления  пыла  ее   якобитского
единомышленника. Ему пришлось уступить. Несколько дней  Кроун  провел  между
требованиями немедля  сделать  признания,  чтобы  спастись  от  виселицы,  и
любовными заклинаниями миссис Клиффорд. В конце концов  он  махнул  рукой  и
рассказал все, что знал о подготовлявшемся заговоре...
     Картина войны между правительствами Вильгельма III и его преемников,  с
одной стороны, и якобитским двором в Сен-Жермене, с другой, известна  только
в общих чертах. Зная, что они окружены агентами  лондонского  правительства,
якобиты, как правило, уничтожали  полученные  ими  разведывательные  депеши,
хотя часть их переводилась и передавалась французским властям.
     Наряду с Бентинком и Генри  Сидни  руководителем  английской  секретной
службы  стал  Даниель  Финч,  граф  Ноттингем,  занимавший  посты   министра
иностранных дел и позднее  лорда-председателя  Тайного  совета.  Анализ  его
переписки показывает, что он пытался  использовать  все  средства  добывания
информации  -  перехват  корреспонденции  иностранных   дипломатов,   допрос
подозрительных лиц, а  также  тех,  кто  добровольно  сообщал  становившиеся
известными ему сведения о военных приготовлениях французов.
     В 1692 г. лорд  Ноттингем  поручил  гугенотскому  пастору  Пьеру  Жюрье
наладить шпионаж во французских портах. Бюро, созданное Жюрье в  Роттердаме,
получало от своих агентов и пересылало в Лондон сведения о якобитах.  Наряду
с наблюдением за якобитами английская разведка стремилась получить подробные
сведения об армии и флоте Людовика  XIV.  Во  французских  средиземноморских
портах действовала  разведывательная  организация,  возглавляемая  французом
Венсеном Сер-ром и тремя швейцарцами (Полем Робеном, Абрахамом Боди и  Жаком
Виленом), которая  имела  своих  людей  среди  матросов  и  даже  гугенотов,
осужденных за отказ принять католичество  к  каторжному  труду  на  галерах.
Швейцарцев выследили и казнили. Серр отделался уплатой большого штрафа,  еще
двух участников группы послали на каторгу. Между прочим, английской разведке
не  раз  удавалось   вербовать   агентов   среди   подвергавшихся   гонениям
протестантов.
     В начале февраля 1696  г.  расторопный  французский  полицейский  Дегре
арестовал некоего Сен-Мартина, на допросе он дал  показания,  назвал  своего
сообщника - адвоката парижского парламента Ла  Кутюра,  а  тот  -  чиновника
Бюдо. В бумагах Сен-Мартина  нашли  письмо  к  некоему  купцу  Корвиниусу  в
Амстердаме - это был второй, наряду с Жюрье, руководитель шпионского  центра
Этьен  Кайо.  После  этого  были  перехвачены  курьеры,   направлявшиеся   в
Голландию;  установлено  негласное  наблюдение   за   несколькими   временно
оставленными  на  свободе  агентами.  В  их  числе  оказалась   и   женщина,
именовавшая себя графиней де Верней, ее  позднее  заточили  в  монастырь.  В
апреле 1696 г. был схвачен лучший разведчик роттердамского центра Буриго. За
поимкой шпионов внимательно следил сам  король.  Буриго,  Бюдо  и  Ла  Кутюр
кончили на виселице, Сен-Мартин был присужден к пожизненной  службе  гребцом
на  галере,  остальные  разведчики  были  брошены  в   Бастилию.   Шпионская
организация распалась, хотя Кайо еще несколько лет содержал своих агентов  в
Ла-Рошели. Жюрье умер  в  1713  г.,  Кайо  в  1722  г.  имел  неосторожность
вернуться во Францию. Там его еще помнили и сразу же отправили  в  ссылку  в
колонии. Правда, не  надолго.  К  этому  времени  старый  разведчик  уже  не
представлял никакой опасности. Автор известных мемуаров епископ Барнет  дает
низкую оценку шпионской сети Ноттингема. Барнет писал, что Ноттингем получал
мало известий о противнике, тогда как  в  Париже,  казалось,  все  знали  об
английских  планах.  Якобитские  агенты  проникли  в  роттердамский   центр.
Лазутчиком якобитов был  фаворит  Вильгельма  III  Джон  Симпсон  (псевдоним
Джонс).
     Главные задачи, которые в  эти  годы  стояли  перед  секретной  службой
Вильгельма, носили контрразведывательный характер. И прежде всего  это  была
борьба против якобитства. Здесь недоверчивый король не вполне полагался даже
на преданного Бентинка, по крайней мере  считая  излишним  посвящать  его  в
некоторые государственные тайны. Так, Бентинку разрешалось читать  переписку
Вильгельма  с  голландским  великим  пенсионарием   Хейнсиусом,   но   часть
содержащейся в ней информации король желал  скрыть  от  фаворита.  Это  было
нелегко сделать - ведь Бентинк точно знал, что великий пенсионарий неизменно
посылал свои донесения дважды в неделю.  Тогда  Вильгельм  в  июне  1689  г.
приказал Хейнсиусу особо  конфиденциальные  вещи  писать  на  листе  бумаги,
который  король  не  показывал  Бентинку,  разрешая  ему  читать   "обычное"
донесение. Никогда Бентинк не имел и  доли  той  самостоятельности,  которой
обладал лорд Берли во времена Елизаветы. После 1695 г. и  особенно  1697  г.
влияние  Бентинка  резко  уменьшилось.  Отчасти  это   объяснялось   смертью
благоволившей к нему королевы Марии, а также тем, что лорд Портленд  слишком
близко сошелся с вигами и не мог выполнять свою прежнюю  роль  представителя
короля в переговорах с руководителями обеих партий.  Вильгельм  III  считал,
что даже  самый  доверенный  советник  должен  быть  в  курсе  только  части
государственных секретов, всю  совокупность  которых  подлежало  знать  лишь
самому монарху.
     ...Якобитская  агентура  плела  сети  все  новых  заговоров.  В   ответ
английская секретная служба в  эти  годы  не  раз  прибегала  к  испытанному
тактическому приему. Не располагая  прямыми  уликами  против  тех  или  иных
подозреваемых в  качестве  активных  участников  якобитского  подполья,  она
старалась скомпрометировать их с помощью агентов-провокаторов, а если и  это
не удавалось -г- добиться  осуждения  на  основании  ложных  показаний  этих
агентов. Поэтому не раз случалось так, что действительных якобитов,  активно
действовавших против Вильгельма Оранского, судили за  участие  в  заговорах,
выдуманных провокаторами, в чьих  показаниях  обрывки  подлинной  информации
сочетались с причудливыми фантазиями (иногда, впрочем, частично совпадавшими
с действительностью). Словом, возникала ситуация, хорошо знакомая по истории
"папистского  заговора",  якобы  раскрытого  Титусом  Отсом.  Именно   такой
характер  носил  мнимый  заговор,  сфабрикованный  в  90-е  годы   XVII   в.
правительственным агентом Джоном Лэнтом, который не раз ездил ко двору Якова
II и якобы по его указанию вовлек в свою тайную организацию ряд  влиятельных
якобитов в графствах Ланкашир и Стаффордшир. Особенно активно Лэнт  орудовал
в конце 1693 г., а уже весной следующего года будто бы вследствие  угрызений
совести выдал планы заговорщиков властям. Впрочем, на суде было вскрыто, что
рассказы Лэнта о его поездках и встречах совершенно неправдоподобны  даже  с
хронологической точки зрения и что, кроме того, главный свидетель  обвинения
- лицо с  весьма  сомнительной  репутацией.  Присяжные  признали  подсудимых
невиновными. А между тем они действительно участвовали в заговоре, о котором
Лэнт имел лишь  скудные,  обрывочные  сведения.  Его  рассказы  о  намерении
совершить  убийство  Вильгельма  лишь  на  несколько  месяцев  предвосхитили
подлинные планы якобитов.
     Двор Якова II в Сен-Жермене кишел  английскими  шпионами.  Современники
считали, что одной из них была леди Стрикленд, которая выкрадывала секретные
письма  буквально  из  карманов   жены   Якова   и   посылала   копии   этой
корреспонденции    в    Лондон.    Английское    правительство     благодаря
разведывательным донесениям было осведомлено обо  всем,  что  происходило  в
окружении Якова.  Напротив,  якобитские  агенты  снабжали  Якова  II  весьма
тенденциозной информацией, утверждая, будто  вся  страна  ждет  не  дождется
возвращения "законного короля".
     В такой обстановке созрел в 1696 г. якобитский заговор, ставивший целью
убийство Вильгельма III. Сейчас уже трудно определить, кто  кого  дурачил  в
сложной игре - якобитская разведка, возглавлявшаяся графом Джоном Мелфортом,
который установил связи с министрами и  генералами  Вильгельма,  или  служба
Бентинка,  взиравшая  сквозь  пальцы  на  такие  связи  и  даже  пытавшаяся,
используя эти контакты,  передавать  фальшивки  двору  Якова  II.  Вероятно,
истина лежит посередине. Однако попытки якобитов привлечь  на  свою  сторону
наиболее влиятельных политиков  сопровождались  и  планами  свергнуть  новое
правительство путем организации покушения на Вильгельма III (тем  более  что
умерла его жена королева Мария, дочь Якова II,  и  "узурпатора"  можно  было
представлять иностранцем, не имеющим никакого права на английский  престол).
В феврале 1696 г. в Англию по поручению Якова II тайно прибыл  его  сын  (от
Арабеллы  Черчилль)  -  Джеймс  Фитцджеймс,  герцог   Бервик,   впоследствии
получивший широкую известность  как  французский  маршал.  В  какой-то  мере
Бервик по своим личным  качествам  -  рассудочной  храбрости  и  неколебимой
верности избранному знамени  -  совсем  непохожий  на  своего  тупоголового,
жестокого и трусливого отца, ярко отражал сущность якобитства.  Для  Бервика
не существовало ни своей страны,  ни  нации  -  дворянский  космополитизм  и
преданность католической церкви заменяли ему патриотическое чувство, родину,
позволяли без всякого внутреннего надлома, без угрызений  совести  сражаться
против своего отечества,  служить  планам  фактического  превращения  его  в
вассала французского короля.
     Для соблюдения тайны в Париже было  объявлено,  что  Бервик  отправился
инспектировать ирландские полки французской армии. На деле он переодетым, на
шхуне контрабандистов пересек пролив и высадился  на  английском  побережье.
Разведка  Вильгельма  сразу  обнаружила  прибытие   Бервика.   Было   издано
правительственное заявление, обещавшее 1000 ф. ст. за его поимку.
     Главной задачей Бервика было убедить лидеров якобитов начать восстание,
без чего Людовик XIV не соглашался предпринять попытку  высадки  французских
войск в Англии. Однако, как  рассказывает  Бервик  в  своих  "Мемуарах",  он
натолкнулся  на  отказ.  Якобитские  лидеры  указывали,  что,   как   только
правительство  обнаружит  приготовления  к  вооруженному  выступлению,   оно
немедленно пошлет флот блокировать французские гавани;  это  воспрепятствует
отправке десанта и обречет восстание на неудачу.
     Находясь в Лондоне, Бервик  получил  известие  о  подготовке  якобитами
покушения на Вильгельма и решил,  чтобы  не  оказаться  прямо  замешанным  в
заговоре, немедля покинуть Англию. Добравшись до побережья, он,  полумертвый
от усталости, задремал в таверне, расположившись у камина.  Через  два  часа
раздался громкий стук в дверь. В комнату ворвалась группа вооруженных людей.
Казалось, все было кончено, но  при  мерцающем  свете  фонаря  Бервик  узнал
капитана шхуны  контрабандистов,  разыскивавшего  своего  пассажира.  Вскоре
корабль доставил Бервика в Кале. По дороге  в  Париж  он  видел  заполненные
солдатами гавани - готовилось вторжение в Англию.
     Заговор, о котором узнал Бервик, был подготовлен другим посланцем Якова
II - сэром Джорджем Беркли. Он  имел  при  себе  собственноручно  написанную
Яковом II инструкцию, предписывавшую совершить против Вильгельма  III  любые
действия, которые Беркли сочтет правильными  и  осуществимыми.  Одновременно
якобитская разведка переправила поодиночке в Англию около 20  телохранителей
Якова II, на решимость которых  можно  было  положиться.  Среди  них  был  и
бригадир  Амброзии  Роквуд  -  потомок  одного  из  участников   "порохового
заговора". Еще 20 человек Беркли и его сообщники постарались завербовать  на
месте. План сводился к нападению на  Вильгельма,  когда  он,  возвращаясь  с
охоты в местечке Тернхем-грин, будет переплывать на лодке реку.  15  февраля
1696 г. 40 вооруженных  до  зубов  всадников  поджидали  возле  Тернхем-грин
короля и его небольшую свиту. Близ Дувра было все подготовлено, чтобы зажечь
большой костер - условный  сигнал,  который  был  бы  виден  на  французском
берегу. Но король не появился. Разведка лорда Портленда узнала  о  заговоре,
если верить официальной версии, благодаря добровольному покаянию  одного  из
злоумышленников. Бентинк был предупрежден одним из заговорщиков, а  потом  к
нему явился молодой католик Пендергарас,  который  тоже  советовал  отложить
королевскую  охоту.   Пендерграс,   однако,   отказывался   называть   имена
заговорщиков, несмотря на личное обещание Вильгельма, что эти сведения будут
использованы только для предотвращения преступления. Но правительство  знало
уже достаточно. Заговор выдал и еще  один  его  участник  -  капитан  Фишер.
Вечером в субботу, 18 февраля, многие заговорщики были арестованы в  таверне
"Блюпосте", но Беркли успел скрыться. Один из конспираторов,  Портер,  сразу
же, спасая себя, вызвался стать свидетелем обвинения. А Портер был  как  раз
тем лицом, которого не хотел выдавать Пендерграс. Теперь у того тоже исчезли
причины молчать. Руководители покушения были казнены.
     Известие о раскрытии заговора вызвало  большое  возбуждение.  Парламент
временно приостановил действие акта о неприкосновенности личности.  В  одном
только Лондоне были арестованы  330  человек.  Было  решено,  что  в  случае
кончины монарха парламент не будет считаться распущенным и должен обеспечить
установленный после 1688 г. порядок престолонаследия.
     Однако заговор вызвал потрясения в правительственном лагере, на которые
вряд  ли  первоначально  рассчитывали  в  Сен-Жермене.  Наряду  с   арестами
участников покушения были произведены аресты  среди  оказывавших  содействие
заговорщикам. В их числе был и Томас Брюс, граф Эйлсбери.  Якобиты  пытались
подкупить свидетелей - двух ирландцев, являвшихся агентами секретной службы,
и уже упоминавшегося Портера. Тот, уже войдя во вкус своей новой  профессии,
с готовностью принял 300 гиней, но не скрылся, как обещал, а вызвал  стражу,
арестовавшую агента,  через  которого  он  вел  переговоры  с  якобитами,  -
цирюльника Кленси.
     В своих показаниях  арестованные  заговорщики  назвали  генерала  Джона
Фенвика.  Тот  бежал  и  надеялся  добраться  до  побережья,  где  его  ждал
французский корабль. Однако  генерала  случайно  опознали  при  аресте  двух
контрабандистов.  Фенвику  снова  удалось  скрыться.   Власти   организовали
настоящую облаву и наконец нашли его, спрятавшегося  в  какой-то  лачуге.  В
Тауэре Фенвик неосторожно написал  записку  своей  жене  (это  она  пыталась
устранить  неугодных  свидетелей  против  Эйлсбери)  с  просьбой   подкупить
присяжных. Одновременно Фенвик сообщил, что готов открыть все известное  ему
о заговорщиках.  В  своем  "признании"  он  обвинил  важнейших  министров  и
сановников - Мальборо, Рассела, Годолфина и Шрюсбери. Сознательно  или  нет,
арестованный генерал начал большую и, как выяснилось, смертельно опасную для
него игру. Он не выдал никого  из  подлинных  якобитов,  а  указал  лишь  на
влиятельных политиков, дававших на всякий случай обещания Якову II.  Фенвик,
по-видимому,  рассчитывал  вызвать  смятение  в  правительственных   кругах,
заставить Вильгельма III расправиться с лицами, влияние которых было  крайне
важно для упрочения его трона. Однако Вильгельм сразу же понял  смысл  игры.
Не то  чтобы  король  считал  ложными  показания  Фенвика  -  наоборот,  они
содержали  зерно  истины,  впрочем,  давно  уже  известной  разведке   лорда
Портленда.  Но  нельзя  было  признавать  их  истинными,  чтобы  не  вызвать
серьезных  потрясений.  И  Вильгельм,  находившийся  в  Голландии,  отправил
обратно присланные ему показания Фенвика, сообщив, что  содержащиеся  в  них
обвинения - бессмыслица и они нисколько не могут поколебать  его  доверие  к
членам Тайного совета, ставшим жертвами таких обвинений. Все же разоблачения
Фенвика вызвали большое возбуждение в парламенте, тем более что они касались
не только тори, связи которых с якобитами были известны, но и вигов.  Палата
общин вызвала Фенвика для дачи  показаний.  Якобит  был  также  доставлен  к
королю.  В   обоих   случаях   Фенвик   отказался   представить   какие-либо
доказательства своих утверждений. Возможно, что он и не располагал ими, лишь
повторяя слухи, ходившие среди якобитов. Своими обвинениями Фенвик не достиг
цели и вместе с тем возбудил против себя ненависть влиятельных  лиц.  Однако
для вынесения приговора Фенвику как виновному в измене требовались по закону
показания не  менее  двух  лиц.  Вначале  власти  располагали  двумя  такими
свидетелями, но якобитскому подполью удалось подкупить (или запугать) одного
из них, и тот  поспешно  покинул  страну.  Тогда  палата  общин  прибегла  к
последнему оружию - приняла направленный против Фенвика  акт  об  осуждении.
После жарких прений акт был одобрен также палатой лордов и  получил  подпись
Вильгельма III. Джон Фенвик был обезглавлен на Тауэр-хилл.
     Стоит отметить, что якобиты, с волнением наблюдавшие за  парламентскими
дебатами по делу Фенвика, не захотели или не имели  возможности  представить
документы, подтверждавшие его слова. Но это еще далеко не значит, что  таких
документов не было в природе. Интересно m метить, что Эйлсбери не подтвердил
показания Фенвика. После этого Эйлсбери еще  некоторое  время  продержали  в
Тауэре, пока не утихли страсти, вызванные  делом  Фенвика,  и  выпустили  на
свободу.

       Поэзия и проза

     Поэзия глупа! В суждении таком
     Есть свой резон. Но не забудь при этом,
     Что не всегда дурак рождается поэтом, -
     Он может быть и просто дураком!

     Не  известно,  распространял  ли  английский  поэт  Мэтью  Прайор   эту
нелестную характеристику собратьев по перу также на своих коллег по  другой,
далекой от литературы профессии.
     Мэтью Прайор занял сравнительно молодым свое особое,  хотя  и  скромное
место  на  современном  ему  литературном   Олимпе.   Видный   представитель
английского классицизма,  близкий  к  признанному  главе  этого  направления
Александру Поупу, Прайор не менее известен и произведениями,  написанными  в
различных  жанрах  легкой  светской   поэзии,   -   эпиграммами,   шутливыми
посланиями, веселыми песенками, остроумными пародиями.  Несмотря  на  раннее
признание его таланта, для Прайора путь наверх, в ряды правящей  знати,  был
долгим и нелегким. Помогали аристократические связи,  приобретенные  еще  на
студенческой скамье в Кембридже,  подкрепленные  потом  умением  вовремя,  в
нужной форме откликнуться и на победы короля Вильгельма, и на  успехи  своих
друзей студенческих лет, унаследовавших  отцовские  титулы  и  богатства,  а
вместе с ними нередко министерские посты, руководящее  положение  в  партиях
тори и вигов.
     Все же Прайору, выбившемуся  в  люди  сыну  столяра,  как  презрительно
заметила  королева  Анна,  "человеку  низкого  происхождения",  не  имевшему
собственного состояния и зависевшему  целиком  от  нерегулярного  жалованья,
путь к главным источникам  власти  и  богатства  оказался  закрытым.  Но  до
второстепенных государственных должностей - помощника влиятельного  министра
или временного главы посольства - Прайору удалось добраться,  правда,  ценой
не только унижения, льстивых  излияний  в  прозе  и  стихах  в  адрес  своих
покровителей, но и разрыва с  ними  в  нужный  момент,  квалифицировавшегося
современниками  как  предательство.  Главное,  что  Прайора  делало   весьма
полезным, было не только его удобное и послушное перо Он зарекомендовал себя
как опытный и удачливый мастер секретных  дипломатических  переговоров,  как
умелый организатор шпионажа.
     В 1690 г. когда  Прайору  было  25  лет,  он  начал  службу  секретарем
английской  миссии  в  Гааге.  Голландская  столица  была  местом,  где   на
протяжении последующих семи лет проходили встречи  монархов  и  министров  -
участников антифранцузской коалиции - так называемой  Аугсбургской  лиги.  В
обязанности Прайора входила выдача паспортов для желающих  посегить  Англию.
Это было вовсе не простое дело, поскольку  паспорта  разрешалось  выписывать
лишь лицам, не имевшим, с точки зрения английских властей,  предосудительных
намерений. Прайору было поручено также наблюдение за французскими  шпионами,
пытавшимися через Голландию пробраться в Англию. Прайор должен был ставить в
известность о результатах этой слежки портовые власти в Харидже  и  Лондоне.
Подозрение молодого дипломата вызвал, в частности, некий  Клерк,  объявивший
себя итальянцем. Но, по мнению Прайора, он, вероятно, был французом.  Прайор
сообщил о своих сомнениях портовому начальству в Бриле и  Харидже,  а  также
заместителю  министра  иностранных  дел  Ричарду  Уорри  на   случаи,   если
подозреваемый, обманув таможенных чиновников, все же доберется  до  Лондона.
Выяснилось, что в поле зрения Прайора  попал  не  кто  иной,  как  известный
иезуит-шотландец  Кларк  (или  отец  Космо),  поддерживавший   связи   между
Сен-Жерменом и руководителями якобитов в Англии. Прайор даже предложил новую
систему  выдачи  паспортов,  одобренную  в  Лондоне,  которая  облегчала  бы
обнаружение вражеских агентов.
     Наряду с охотой на якобитских лазутчиков Прайору надлежало два  раза  в
неделю направлять  в  Уайтхолл  сведения,  которые  содержались  в  письмах,
прибывавших от нанятых англичанами лиц  из  различных  стратегически  важных
городов. Информация  носила  политический  и  военный  характер,  сообщалось
немало и придворных сплетен, которые имели известное значение для ориентации
английской дипломатии.
     В январе 1699 г. Прайор был включен в состав английского  посольства  в
Париже,   возглавлявшегося   лордом   Портлендом.   Официально    посольство
воздерживалось от любых контактов с Яковом II и его окружением и  домогалось
высылки  бывшего  английского  короля  из  Франции.   Британские   дипломаты
старались не появляться на придворных празднествах и церемониях, на  которых
можно было ожидать присутствия Якова II.  Тот  самодовольно  разъяснял,  что
мятежники не осмеливаются встречаться с ним лицом к  лицу  и  что  он  видел
только одного или двух из  шайки  Бентинка.  Прайор  был  менее  осторожным,
присматриваясь к изгнанной королевской семье. Сам Яков II на  него  произвел
впечатление "старого хвастуна... тощего, потрепанного и сгорбленного".
     Через несколько месяцев  Портленд  вернулся  в  Англию,  и  Прайор  был
назначен временным поверенным в  делах  до  приезда  нового  посла  -  лорда
Джерси. Функции Прайора, впрочем, не претерпели  особых  изменений.  Покидая
Париж, Прайор составил отчет  об  использовавшихся  им  шпионах.  Среди  них
фигурировал какой-то ирландец Браконье, уже проведший четыре года в Бастилии
и выдававший себя за купца. В числе агентов значились англичанин Бейли - под
этим именем скрывался священник и, как  сообщалось  в  отчете,  "совершенный
развратник" Джонстон,  -  и  старуха  Ланглуа,  "хитрейшая  шлюха"  с  двумя
дочерями... Осведомленность Прайора не стоит преувеличивать  -  его  не  раз
одурачивали собственные агенты. Впрочем, он и сам  не  гнушался  сообщать  в
Лондон  вымышленную  информацию  с   целью   создать   более   благоприятное
впечатление о своих успехах на разведывательном поприще.  После  возвращения
из Франции в 1699 г.  Прайор  был  назначен  на  пост  заместителя  министра
иностранных дел. В конце войны за испанское наследство он (в  сотрудничестве
с Болингброком) вел секретные переговоры о заключении мира с  Францией,  был
замешан  в  интригах,  ставящих  целью  реставрацию  Стюартов  после  смерти
королевы Анны. Но об этом ниже.
     После 1688 г. разведка пыталась использовать  и  уже  полузабытый  опыт
прежних времен. В 1699 г. король Вильгельм III Оранский вызвал знакомого нам
шифровальщика времен Кромвеля и Терло - Джона Уоллиса, достигшего в то время
весьма почтенных лет, и просил  его  обучить  молодых  людей  столь  важному
искусству, чтобы оно не умерло с ним. Впрочем,  доктор  Уоллис  не  забыл  и
других приемов своего ремесла и  пытался  с  помощью  их  оказать  посильное
содействие правительству. Так, в 1702 г. профессор распространял слух,  что,
как ему доподлинно известно, "молодой претендент", считавшийся  сыном  Якова
II, вовсе не является таковым (и, следовательно, уж ни  в  каком  случае  не
может претендовать на роль "законного монарха").

       Мальбрук и якобиты

     В тайной войне конца XVII - начала XVIII в.  большая  роль  принадлежит
герцогу Мальборо.
     Джон Черчилль, первый герцог Мальборо  (Мальбрук,  как  его  в  старину
именовали  на  Руси),  родился  в  1650  г.  Он  был  сыном  мелкопоместного
дворянина. Начало карьеры Черчилля было положено, когда его  старшая  сестра
Арабелла стала любовницей герцога Йоркского, будущего Якова II. Принятый  ко
двору Черчилль вскоре был взят на содержание королевской фавориткой Барбарой
Вильерс, герцогиней Кливлендской. Саму Барбару пристроил  на  это  место  ее
родственник Джордж Вильерс, герцог Бэкингем, но она скоро успела  подставить
ему ножку. Герцог не остался в долгу и привел  Карла  II  к  его  любовнице,
когда она принимала молодого Черчилля. К счастью  для  того,  королю  успела
порядком  надоесть  властная,  сварливая  и,   главное,   начавшая   стареть
герцогиня. Поэтому, обращаясь к Черчиллю, король лишь сказал: "Ты  прохвост,
но я тебя прощаю, таким путем ты зарабатываешь себе на хлеб".
     Карл был недалек  от  истины.  Практичный  молодой  человек,  выудив  у
герцогини 4500 ф. ст., поспешил вложить их в ценные бумаги. Поднакопив таким
путем изрядный капиталец, молодой офицер  женился  на  придворной  красавице
Саре Дженнингс. Благодаря Арабелле Джон Черчилль стал  приближенным  герцога
Йоркского, а его жена - наперсницей принцессы Анны, дочери герцога. Черчилль
быстро продвигался по службе, тем более что вскоре успели отчасти  выявиться
его несомненные полководческие дарования.
     После 1685 г., когда герцог Йоркский стал королем Яковом II, награды  и
почести посыпались на Черчилля, как из рога изобилия. Именно  Черчилля  Яков
II  назначил  главнокомандующим  своей  армией,   высланной   против   войск
Вильгельма Оранского, высадившихся  в  Англии  в  1688  г.  Именно  Черчилль
поспешил перейти на сторону Вильгельма,  что  быстро  решило  исход  борьбы.
(Черчилль пытался даже похитить Якова и выдать его Вильгельму Оранскому,  но
этот план не удался.)
     В первые годы правления Вильгельм, как уже упоминалось, чувствовал себя
на престоле далеко  не  прочно.  Угроза  якобитской  реставрации  была  или,
вернее, казалась вполне реальной. Тогда  Черчилль  решил  на  всякий  случай
"помириться" с Яковом II. Впрочем, не все  якобиты  были  склонны  принимать
всерьез авансы Черчилля. Часть из них начала догадываться, что у него  могут
быть совсем другие планы, чем восстановление на  престоле  Якова  II.  Стали
просачиваться сведения, что властная Сара  Мальборо  совсем  подчинила  себе
свою недалекую подругу принцессу Анну,  дочь  Якова  II  и  сестру  королевы
Марии, жены Вильгельма III. У Анны был тогда жив сын (он умер  еще  ребенком
через несколько лет). Если бы супругам Мальборо удалось возвести на  престол
Анну вместо Вильгельма, было бы обеспечено наследование трона  протестантами
и сведены на нет шансы возвращения Якова II.
     Агенты якобитов явились к Портленду и сообщили  о  плане,  составленном
Мальборо в пользу  принцессы  Анны.  У  якобитов  не  было  никаких  весомых
доказательств. Тем не менее Вильгельм был встревожен: он  получил  некоторые
подтверждения информации, сообщенной ему одной из  фрейлин  принцессы  Анны.
Вильгельм  отлично  понимал,  что  попытка   реставрации   Якова   II   была
маловероятна и должна была натолкнуться на сильное сопротивление.  Напротив,
замена  непопулярного  короля-иностранца  английской   принцессой,   дочерью
"законного" короля и протестанткой, могла быть осуществлена с куда  большими
шансами на успех. Поэтому Мальборо, имевший немалый вес в палате лордов и  в
армии, стал  казаться  Вильгельму  фигурой  более  опасной,  чем  якобитское
подполье. В январе 1692 г. Мальборо было предписано  подать  в  отставку  со
всех занимаемых им постов, хотя это вызвало  протесты  Шрюсбери,  Годолфина,
Рассела и других влиятельных членов правительства.
     В это время стала реальной  угроза  французского  вторжения.  Вильгельм
уехал на континент, взяв с собой почти все войска, содержание  которых  было
разрешено парламентом. Людовик XIV решил тогда, что упущенные в 1688 и  1689
гг. возможности французского десанта в Ирландии и  Шотландии  (только  после
борьбы  подчинившихся  Вильгельму)   теперь   можно   будет   компенсировать
переброской большой армии в Англию.  Около  Шербура  были  собраны  20  тыс.
солдат,  половину  которых  составляли  ирландцы,  ненавидевшие   английских
завоевателей. В середине апреля 1692 г. был перехвачен небольшой французский
корабль, он вез бумаги,  раскрывавшие  тайну  французского  двора.  Начались
лихорадочная переброска полков из Ирландии и Фландрии, приведение  в  боевую
готовность флота.
     Якобитская агентура пыталась всячески привлечь на свою сторону адмирала
Рассела, так как от его позиции зависели шансы на успех  вторжения.  Однако,
не прекращая своего флирта с якобитами, Рассел однажды откровенно заявил  их
представителю, что он при всей его преданности изгнанному законному монарху,
встретив  французский  флот,  уничтожит  его,  "даже  если  на  борту  будет
находиться  король  Яков".  Королева  Мария  (Вильгельм   был   в   отъезде)
подозревала  Рассела,  но  не  решалась   сместить   его,   что   никак   не
способствовало ослаблению панических настроений. И  как  раз  в  эти  недели
Тайный совет получил сведения об очередном опасном заговоре. Трудно сказать,
были ли эти разоблачения сознательно  спровоцированы  якобитской  агентурой,
чтобы  парализовать  правительство,  или  они  явились  результатом   личной
инициативы профессиональных доносчиков -  достойных  преемников  Тита  Отса,
расплодившихся в те бурные годы.
     Некий Роберт Юнг, по его собственному признанию, специалист по подделке
документов,  находясь  в  тюрьме,  решил  сделать  карьеру,  обвиняя  видных
политиков в заговоре против Вильгельма  III.  Юнг  написал  какое-то  письмо
Мальборо и ухитрился получить ответ.  Имея  теперь  в  распоряжении  образец
подписи Мальборо, Юнг составил фальшивку, в  которой  Джон  Черчилль  и  еще
несколько видных лиц, включая недалекого епископа  Рочестерского,  связывали
себя обязательством подготовить армию в 30 тыс. человек для помощи  Якову  и
выдать ему "принцессу Оранскую", то есть  королеву  Марию,  жену  Вильгельма
III. После этого Юнг направил своего подручного Стефана  Блейкхеда  спрятать
фальшивку в цветочный горшок в  доме  епископа  Рочестерского.  Теперь  Юнгу
оставалось только донести об измене, а также сообщить, где  можно  найти  ее
доказательства: надо хорошенько поискать в цветочных горшках  в  епископском
доме.
     Мальборо и еще несколько важных лиц были арестованы и посажены в Тауэр.
Это произошло в начале мая 1692  г.,  а  уже  через  две  недели  обстановка
претерпела резкое изменение. 29 мая английская  и  голландская  эскадры  под
командой Рассела разбили главные силы французского  флота  при  мысе  Ла-Ог.
После этого англичане на  протяжении  пяти  дней  преследовали  и  старались
уничтожить укрывшиеся в гаванях французские корабли.  В  этом  преследовании
отличилось несколько адмиралов - помощников Рассела,  которые  в  якобитских
списках числились как преданные сторонники короля Якова... Паника  улеглась.
11 июня вызванный на допрос в Тайный совет Блейкхед признался в подлоге. Юнг
пытался отстаивать свои обвинения, но ему уже  никто  не  верил.  Обвиняемые
были  освобождены,  Мальборо  же  -  под  большой  залог   и   представление
поручительства. За него поручились Годолфин  и  Галифакс,  которых  королева
Мария в наказание исключила из членов Тайного совета. Мальборо  оставался  в
большой немилости у двора. Быть может, поэтому он решил повысить свои  акции
у Якова II. К этому времени относится и печально известное "письмо о  заливе
Камаре", которое опальный генерал послал (если послал!) в Сен-Жермен.
     В  XVIII  в.  про  британские  войска  говорили:  "Это   армия   львов,
предводительствуемая ослами". Усилия английских  историков  поколебать  этот
нелестный  вывод  -  в  той  части,   которая   относилась   к   британскому
генералитету, - не увенчались особым успехом. Но эта оценка не подходит  для
времени, когда во главе английской армии находился герцог Мальборо  (хотя  к
нам, в Россию, из Франции  и  пришла  малоблагосклонная  к  нему  песенка  о
собравшемся в поход Мальбруке).
     Трудно найти более удачливого военачальника.  Мальборо  не  испытал  ни
одного серьезного поражения. Некоторые из данных им сражений  принадлежат  к
числу самых крупных побед в английской  истории.  Воинские  успехи  Мальборо
были следствием не только его крупного  полководческого  дарования,  редкого
хладнокровия, предприимчивости, осторожности,  способности  к  осуществлению
оригинальных   и   сложных   стратегических   планов,    иногда    полностью
противоречивших общепринятым тогда принципам военного искусства. Способности
выдающегося  полководца  соединялись  в  нем  с  качествами  проницательного
дипломата, проявлявшего нередко исключительную изворотливость и умение то  с
помощью обволакивающей любезности, то  путем  головоломного  маневра  обойти
противника, привлечь на свою сторону нужных союзников и  добиться  успешного
исхода  самых  трудных  переговоров.  Он  умел  льстить  бездарным   союзным
генералам, уламывать несговорчивых и подозрительных  комиссаров  голландских
Генеральных  штатов,  как  многоопытный  царедворец   обхаживал   тщеславных
германских князей, терпеливо сносил их капризы, льстил, приписывал 60-летним
матронам прелести Венеры, а  их  не  видевшим  поля  боя  мужьям  -  таланты
Александра Македонского. Еще важнее, что Мальборо не раз удавалось, объезжая
союзные дворы, улаживать разногласия и раздоры  между  главными  участниками
антифранцузской коалиции. А после каждой летней кампании  он  отправлялся  в
Англию,  где  сочетал  политические  речи  в  палате  лордов  с  участием  в
придворных интригах, которые плелись вокруг недалекой  королевы  Анны  и  от
которых  в  немалой   степени   зависела   судьба   вигского   министерства,
выступавшего за продолжение войны против Франции.
     О Мальборо написано множество книг. Однако несколько поколений англичан
привыкло представлять себе Мальборо в том  образе,  в  каком  он  встает  со
страниц красочной  "Истории  Англии  от  восшествия  на  престол  Якова  II"
знаменитого либерального историка Т. Б. Маколея, вышедшей в свет в 1858 г. и
исказившей   историю   для   восхваления   вигов.   Маколей,   однако,   был
неблагосклонен к Мальборо, который после своих побед в  войне  за  испанское
наследство стал кумиром вигской партии. Отчасти  это  объясняется  тем,  что
повествование в написанных Маколеем томах обрывается  как  раз  на  времени,
когда  развернулась  полководческая  деятельность  Мальборо,  контрастом   к
которой Маколей решил сделать неблаговидное начало карьеры Джона Черчилля.
     Маколей не скрывает сомнительных способов обогащения молодого Мальборо.
По мнению этого историка, Джон Черчилль принадлежал к числу  государственных
деятелей, считавших верность  убеждениям  признаком  тупоумия,  честность  -
вздором, патриотизм - пустым звуком. Целью таких людей являлась лишь  защита
низких,  эгоистических  интересов,  а  наиболее  пригодными  средствами   ее
достижения почитались измена, вероломство, продажность,  готовность  сегодня
служить любому делу, чтобы завтра  оставить  его,  если  это  сулило  личную
выгоду. Мальборо превосходил в этом отношении всех политиков своего времени.
Он был одинаково способен с холодной невозмутимостью совершить  и  поступок,
требующий исключительной отваги, и мелкую гнусность, если она только вела  к
его пользе.
     Считалось, что Черчилль, нанесший своей изменой страшный вред  Якову  и
ненавистный для всех якобитов, будет верно  служить  Вильгельму  из  чувства
самосохранения. Но те, кто так думал,  плохо  знали  Мальборо.  Почувствовав
непрочность, как тогда казалось, трона Вильгельма, Черчилль  решил  устроить
так, чтобы при возможном возвращении Якова сохранить свое высокое  положение
и богатства. Не прошло и двух лет после того, как он покинул лагерь Якова  и
бежал к  Вильгельму,  и  в  Сен-Жермен,  где  жил  изгнанный  король,  стали
приходить письма, выражающие самое глубокое раскаяние. "Мои преступления,  -
говорилось в одном из этих писем, - являются мне теперь в их настоящем виде,
и я содрогаюсь от ужаса при их созерцании. Мысль о них живет со мной днем  и
ночью. Я сажусь за стол, но кусок не идет в горло; я кидаюсь на кровать,  но
сон бежит от меня. Я готов  пожертвовать  всем  возможным,  пренебречь  всем
дорогим, обратить в прах мои богатства, лишь бы только избавиться  от  гнета
больной души". При  этом,  уверяя  Якова,  что  сознание  вины  мешает  ему,
Черчиллю, есть днем и отдыхать ночью, он втайне насмехался над своим  бывшим
повелителем. Потеря полгинеи куда более была Способна испортить его  аппетит
и расстроить его сон, чем все ужасы встревоженной  совести.  Целью  Мальборо
было отобрать у Якова документ, в котором содержалось бы прощение за измену.
Однако наученный горьким опытом Яков соглашался помиловать Мальборо,  только
если он загладит свое предательство какой-то  исключительно  важной  услугой
делу Стюарюв. "Прежняя его измена, сопряженная со всем, что могло сделать ее
неподражаемой, - пишет Маколей,  -  поставила  его  в  то  неловкое  и  за-1
руднительное положение, в котором находится всякий  артист,  после  юго  как
создаст свой шедевр. Мальборо  теперь  нужно  было  превзойти  себя  самого,
затмить прежний блеск новым, еще более ярким. И  действительно,  второе  его
мастерское дело в искусстве измены могло возбудить удивление даже у тех, кто
вполне оценил достоинства первого. Чтобы почитатели его  талантов  не  могли
сказать, что во время революции он изменил своему королю по каким-то другим,
а не  по  эгоистическим  мотивам,  Мальборо  решил  теперь  изменить  своему
отечеству. Он послал в Сен-Жермен  план  тайной  экспедиции,  подготовленной
Вильгельмом против  Бреста,  и  Яков  передал  этот  план  Людовику  XIV.  В
результате экспедиция окончилась провалом, и более  1000  английских  солдат
сложили свои головы на французском берегу для того, чтобы удостоверить Якова
в раскаянии лорда Мальборо". Такую оценку давал  вигский  историк  характеру
Мальборо,  основывая  ее  прежде  всего  на  тайном  послании   Черчилля   в
Сен-Жермен, получившем  название  по  месту  неудачной  высадки  английского
десанта "письмо о заливе Камаре". Маколей, как и почти все  современные  ему
историки, не сомневался в подлинности этого письма, занимающего важное место
в летописях разведки. С конца XIX в. вопрос о  подлинности  письма  Мальборо
стал предметом ожесточенных споров в английской  историографии.  Споров,  от
исхода которых зависит наше представление о  многих  событиях  тайной  войны
после "славной революции" 1688 г.
     Основной вопрос  -  откуда  французы  получили  сведения  о  подготовке
английской экспедиции? Примерно через полвека после рассказанных событий,  в
1741 г., в библиотеку Шотландского колледжа в Париже поступили бумаги Дэвида
Нэрна, начальника канцелярии якобитских министров  Мелфорта  и  Мидлтона,  -
около дюжины томов оригиналов и копий переписки претендента (сына Якова  II)
и его приближенных со своими сторонниками, в том числе и письмо Мальборо.
     Уже через несколько месяцев,  в  начале  1742  г.,  к  бумагам  проявил
повышенный  интерес  ученый-историк  и  одновременно  разведчик  Джон   Кэрт
(английский министр Уолпол подослал его с тайными поручениями к претенденту,
явно пытаясь одурачить главу якобитов). Путем подкупа или просто кражи  Кэрт
сумел заполучить бумаги Нэрна. Это  все  происходило  за  несколько  лет  до
последней попытки восстания якобитов в 1745 г.,  и  добыть  их  архивы  было
важно отнюдь не только в интересах исторической науки. Через много лет,  уже
после смерти Кэрта, якобитская корреспонденция была передана  его  вдовой  в
Бодле-ану - библиотеку Оксфордского университета, но вскоре часть бумаг была
опубликована  в  Лондоне  под  названием  "Подлинные  документы,  содержащие
историю Великобритании от Реставрации до перехода  престола  к  Ганноверской
династии". Издателем этих материалов был не кто иной, как Джеймс  Макферсон,
прославившийся публикацией поддельных древнекельтских сказаний - знаменитого
"Оссиана". Доказательства его подложности были  приведены  много  позже,  но
сомнения в подлинности были высказаны вскоре после появления первого издания
мнимого кельтского эпоса, причем таким крупным литературным авторитетом, как
известный  критик  Самуэль  Джонсон.  В  ответ  Макферсон  представил  копии
древнекельтских   оригиналов,   которые   являются   несомненно   мастерской
поэтической стилизацией. Таков был издатель бумаг Нэрна.
     Репутация  Макферсона  как  виртуозного  мистификатора,  конечно,  была
принята в расчет теми  историками,  которые  пытались  подорвать  доверие  к
опубликованным им документам. Маколей, как уже говорилось, не  сомневался  в
аутентичности "письма о заливе Камаре". Но ему возражал Д. Пейджет. Всемирно
известный историк не удостоил ответом эти возражения, возможно, считая,  что
годы предадут забвению старания его  оппонента.  Так  вначале  и  случилось.
Однако, как не без ехидства заметил  вмешавшийся  в  следующем  веке  в  эту
дискуссию Уинстон Черчилль, время - вещь долгая. Доводы Пейджета были еще  в
конце XIX столетия подхвачены другими исследователями.
     В 1894 г., ровно через два века  после  отправления  "письма  о  заливе
Камаре", им занялся историк Е. Ллойд. Это письмо, дошедшее до нас  только  в
копии,  являлось  зашифрованным  сообщением,  посланным  генералом  Эдвардом
Сэквилом якобитскому министру Мелфорту  и  содержащим  план  высадки  отряда
генерала Толмэша. Сэквил же будто бы получил эти сведения  от  Мальборо.  Е.
Ллойд доказывал, что французы  узнали  о  подготовке  экспедиции  из  других
источников (в частности, от лорда Годолфина) и начали оборонительные  работы
задолго до получения письма  от  Сэквила.  Иначе  говоря,  Мальборо  сообщал
якобитам и французам лишь то, что было им и так известно.
     Через три года,  в  1897  г.,  А.  Парнел  уже  повел  атаку  на  самую
подлинность письма, доказывая, что сохранившаяся копия была сочинена или, во
всяком случае, сильно изменена по сравнению с  оригиналом  и  что  это  было
проделано  Дж.  Макферсоном,  человеком  с  якобитскими  симпатиями.  Парнел
пытался отрицать связь с якобитами не только Мальборо, но и  других  лиц  из
окружения  Вильгельма  III.  В  1920  г.  Д.   Дэвис   убедительно   показал
несостоятельность доводов Парнела. И, наконец, в спор ввязался не кто  иной,
как Уинстон Черчилль - дальний потомок Мальборо.
     Уинстон Черчилль приступил к составлению жизнеописания Мальборо в  годы
вынужденного удаления от  государственных  дел.  Позади  остались  разрыв  с
торийской традицией семьи, участие в либеральных правительствах, возвращение
в 20-х годах XX в. в ряды консерваторов. Однако часть руководителей тори  не
простила У. Черчиллю ни его прежнего либерального отступничества, ни  умения
более  проницательно,  чем  они,  оценивать  политическую  ситуацию.   Время
руководства страной во второй мировой войне было еще впереди, но и в  начале
30-х годов У. Черчилль мог во взлетах и  падениях  собственной  политической
карьеры  усматривать  аналогию  с   перипетиями   жизненного   пути   своего
прославленного  предка.  Для  Уинстона  Черчилля  Мальборо   -   полководец,
закрепивший  своими  победами  буржуазный  политический  строй   в   Англии,
заложивший своей борьбой  против  притязаний  Людовика  XIV  на  европейскую
гегемонию основы для осуществления Великобританией ее "исторической  миссии"
- создания Британской империи. Недаром в предисловии к  своему  многотомному
"Мальборо"  Черчилль  пишет  о  том,  что  угроза,  которая   олицетворялась
"королем-солнцем", была такой же или даже большей, чем опасность, исходившая
от Наполеона или кайзера Вильгельма II (и Гитлера -  добавлялось  в  трудах,
вышедших из-под пера Черчилля в последующие десятилетия).
     Реабилитация Мальборо была тем нужнее, что его  сурово  обличали  люди,
носившие самые прославленные имена в английской литературе и  историографии,
- Свифт и Поуп, а через столетие - Теккерей и Маколей. "Я колебался, следует
ли предпринимать этот труд, - пишет Черчилль.  -  Однако  двое  из  наиболее
одаренных людей, которых  мне  довелось  знать,  настойчиво  советовали  мне
взяться за работу. Лорд Балфур со всей  редкой  утонченностью  его  большого
ума,  холодного,  критического  и  склонного  подвергать  все  исследованию,
убеждал меня в этом  с  покоряющим  воодушевлением".  Лорд  Розбери  сказал:
"Конечно, вы должны написать о герцоге Джоне (как он  всегда  называл  его).
Это был потрясающий человек". Я ответил, что с детства читал  все,  что  мне
попадалось на глаза, о нем, но рассказанная Маколеем  история  предательства
экспедиции против Бреста является препятствием, которое я не мог преодолеть.
Тогда старый, уже с трудом передвигавшийся государственный деятель  поднялся
из-за обеденного стола и направился вдоль полок  прямо  в  один  из  уголков
своей  обширной  рабочей  библиотеки,  твердо   зная   место,   где   стояло
исследование Цейджета. "Здесь, - сказал он, беря  в  руки  этот  неизвестный
теперь, труднодобываемый шедевр, - здесь содержится ответ Маколею".
     Два премьер-министра (один -  консервативный,  другой  -  либеральный),
подталкивающие министра, который был членом либерального  и  консервативного
правительств, а  впоследствии  стал  главой  консервативных  и  коалиционных
кабинетов, к восхвалению Мальборо, который ухитрялся не раз занимать место и
среди тори, и в рядах вигов! Картина достаточно красочная и сама по себе,  и
тем более в том свете, что этот социальный заказ на апологию  сопровождается
прощением предательства, вовсе не опровергнутого Пейджетом.
     Разумеется,  Уинстон  Черчилль  пытается  отвергнуть  как  клевету  все
пятнающее доброе имя Мальборо, утверждая, что наветы позаимствованы Маколеем
и  другими  историками  у  авторов  скандальной   хроники   тех   лет.   Это
действительно так, но трудно было  ожидать,  чтобы  сомнительные  похождения
молодого офицера были отражены в протоколах  Тайного  совета  или  в  других
правительственных бумагах. Впрочем, в некоторых  случаях  такие  официальные
свидетельства все же имеются, например нотариальные  документы  о  различных
имущественных приобретениях Мальборо явно за счет подарков его поклонниц.  В
таких случаях Уинстон Черчилль строит свою защиту, ссылаясь на нравы эпохи и
на то, что ведь даже в XX в. в Англии часто  женятся  на  деньгах.  Впрочем,
защита не могла достигнуть цели. "В двадцать лет он делал  деньги  из  своей
красоты и силы, в шестьдесят - из своего гения и славы" -  эта  уничтожающая
фраза Маколея о Мальборо так и остается, по существу, неопровергнутой.
     Уинстон Черчилль  использует  для  атаки  против  традиционной  истории
"письма о заливе Камаре" и другое средство  -  новую  интерпретацию  событий
тайной войны XVII в.  Правда,  эта  тема  имеет  для  него  и  самодовлеющее
значение.  Вернее  будет  сказать,  что  сам   вопрос   о   роковом   письме
рассматривается  для   апологетического   жизнеописания   Мальборо   и   для
возвеличивания современных ему английских политиков путем нового  объяснения
их связей с якобитством. Ведь обычно их портреты, жалуется Черчилль, "скорее
напоминают китайских мандаринов, чем европейских государственных  деятелей".
Это касается Мальборо, Шрюсбери, адмирала Рассела,  Годолфина,  Сандерленда,
Галифакса, позднее Сомерса и других менее крупных фигур. Их обвиняют в  том,
что они вступили в связь с изгнанным королем  и  предательски  выдавали  ему
государственные  секреты,  военные  планы,  обещали   отвратить   армию   от
исполнения ее долга, распахнуть двери страны перед иностранным вторжением  и
обеспечить реставрацию с помощью французских штыков.
     Отметим между прочим, что ни сам Вильгельм Оранский, ни королева  Мария
отнюдь не были лестного мнения о деятелях 1688 г. Вильгельм в  доверительных
разговорах с маркизом Галифаксом именовал чуть ли не всех их "умалишенными",
"слабоумными", "болванами" и даже своего собеседника окрестил хамелеоном.  А
считавшаяся  мягкосердечной  королева   Мария   называла   графа   Девоншира
слабовольным упрямцем, графа Дорсета - лентяем, Пемброка  -  сумасшедшим,  а
Мальборо - "никогда не заслуживавшим  ни  доверия,  ни  уважения"  и  т.  д.
(подборку этих комплиментов приводит английский историк Д. Уэстерн  в  своей
книге "Монархия и революция", изданной в 1.972 г. в Лондоне).
     Как уже говорилось, Уинстону Черчиллю не раз приходилось снимать вину с
Мальборо за те или иные поступки ссылками на  нравы  эпохи.  Теперь  же  для
защиты  Мальборо   подобного   рода   ссылки   подвергаются   осмеянию   как
самодовольное морализирование потомков за  счет  греховности  предшествующих
поколений. Черчиллю кажется невероятным,  чтобы  обладавшие  столь  громкими
именами  знаменитые  государственные   деятели   оказались   способными   на
приписываемую им низость. В том числе, конечно, и  Мальборо.  Следовательно,
нужно  проверить  документальные  доказательства  выдвинутых   обвинений   и
установить, не являются ли они клеветой. Оказывается,  что,  если  отбросить
ходившие  тогда   слухи,   отразившиеся   в   корреспонденции   и   мемуарах
современников, эти обвинения основываются на том, что писали о  министрах  и
генералах Вильгельма III якобиты  из  окружения  Якова  II.  Не  имеется  ни
оригиналов, ни даже достоверных копий писем лиц, прослывших изменниками  (за
исключением "письма о заливе  Камаре",  о  котором  еще  пойдет  речь).  Это
настораживает-ведь в архиве  Вильгельма  III  сохранились  оригиналы  многих
писем, посланных незадолго до "славной революции" 1688  г.,  включая  письмо
Мальборо от 4 августа.  Они,  пока  правил  Яков  II,  являлись  несомненным
доказательством государственной измены. Таким образом,  Мальборо  не  боялся
риска, связанного с  посылкой  таких  писем.  Тем  более  странным  является
отсутствие подобных оригиналов в якобитском архиве.  Ведь  они  являлись  бы
известной гарантией верности  приславших  их  лиц.  Для  Якова  II,  отлично
знавшего, с кем он имеет дело, было бы естественно потребовать  в  обмен  на
свое прощение хотя бы письменных заверений в лояльности. И если бы они  были
получены, для якобитов было  чрезвычайно  важно  тщательно  хранить  их  как
необходимое оружие в политической борьбе. Существуй письма такого рода,  они
наверняка дошли бы до нас, подобно другим, значительно менее важным бумагам.
Поскольку же их нет, тем большее значение приобретает единственный источник,
свидетельство которого может иметь серьезный вес в  интересующем  нас  деле.
Речь идет о мемуарах самого Якова II.  После  его  смерти  они  хранились  в
Шотландском  иезуитском  колледже  в  Париже   (этому   имеются   бесспорные
документальные доказательства). Во время французской  революции  в  1793  г.
некий Шарпантье попытался вывезти  рукопись  в  Англию,  но  по  дороге  был
арестован. Жена Шарпантье, опасаясь,  что  королевский  герб  на  переплетах
может скомпрометировать ее мужа  в  глазах  революционных  властей,  сначала
зарыла рукопись в саду, а потом для верности выкопала и сожгла.
     Однако еще в начале XVIII  в.  сын  Якова  Ц,  так  называемый  "старый
претендент", приказал на  основе  мемуаров  и  других  материалов  составить
биографию отца. Она была написана неким Диконсоном в Сен-Жермене и хранилась
в том же Шотландском колледже, где с ней уже в XVIII в,  могли  ознакомиться
английские  путешественники.  В  начале  XIX  в.  манускрипт  после   долгих
странствий попал в Англию и был опубликован в  1816  г.  Хотя  в  биографии,
несомненно, широко  цитируются  и  излагаются  мемуары  Якова  II,  Диконсон
дополняет их другими данными, толкуемыми так, как это  считалось  нужным,  с
точки зрения якобитов, в первые годы XVIII в. Неясно,  читал  ли  историк  и
разведчик Кэрт - тот самый, который купил и привез часть якобитских  архивов
в Англию, - сами мемуары Якова II или биографию, написанную Диконсоном.  Что
же касается привезенных Кэртом бумаг Нэрна, изданных  Джеймсом  Макферсоном,
то они, несомненно, представляют собой  явно  один  из  источников,  которым
ранее  пользовался  Диконсон.  Однако,  самое  главное,  мемуары  Якова   II
оканчиваются  описанием   реставрации   Стюартов   в   1660   г.   Об   этом
свидетельствует впервые опубликованное У. Черчиллем  письмо  Томаса  Айнеса,
брата, а потом и преемника главы Шотландского колледжа, от 10 января 1741 г.
Следовательно, все, что говорится в написанной Диконсоном биографии Якова II
о событиях после 1660 г., основано  не  на  мемуарах  короля,  а  на  других
материалах, главным образом на уже упоминавшихся документах и, возможно, еще
каких-то неизвестных нам бумагах Нэрна.  По  существу,  бумаги  Нэрна  и  их
пересказ Диконсоном - один и тот же источник, и это - единственный источник,
на основании которого последующие историки,  и  в  первую  очередь  Маколей,
строили свои обвинения против Мальборо и других приближенных Вильгельма III.
Следовательно, весь вопрос в том,  сообщают  ли  правду  якобитские  бумаги.
Чтобы ответить на него, надо выяснить, во-первых, не было  ли  у  якобитских
министров и разведчиков (нередко так называли одних и тех  же  лиц)  мотивов
исказить истину, и, во-вторых, известна ли была им эта истина, не находились
ли они по каким-то причинам в заблуждении относительно подлинного  положения
вещей.
     Яков II, его семья, придворные, немногочисленный отряд его гвардейцев -
все они жили за счет Людовика XIV. А милости "короля-солнца" и  особенно  их
масштабы (если не считать отдельных  сентиментальных  порывов,  определяемых
сочувствием  к   изгнанному   собрату)   целиком   определялись   интересами
французской внешней политики.  Единственным  способом  побудить  версальский
двор к щедрости было доказать, что якобиты могут рассчитывать  на  поддержку
целого ряда влиятельных людей в  Лондоне  и  что  оказываемая  помощь  может
оказаться наилучшим способом нанесения удара Вильгельму III.  Якобитам  было
выгодно изображать Англию готовой к восстанию против Вильгельма, как  только
на британской земле высадятся французские войска. Это стало главной  задачей
якобитского министра и главы секретной службы лорда Мелфорта и его помощника
Дэвида Нэрна. Однако  правительство  Людовика  XIV  имело  свои  собственные
источники  информации  о  политической  ситуации  в  Англии  и  воспринимало
передававшиеся  ему  якобитами  сведения  с  большой  долей  скептицизма.  О
предательстве  Мальборо  и  других  политических  лидеров   говорят   отчеты
якобитских агентов Балкли, Ллойда (или Флойда) и полковника (потом генерала)
Сэквила, посланные в 1691 г., даже только их пересказ Диконсоном. Однако  из
этих отчетов явствует лишь, что и Мальборо, и адмирал Рассел, и Годолфин,  и
Галифакс ограничивались неопределенными обещаниями и благими пожеланиями. Не
известно к тому же, в какой мере  эти  весьма  туманные  обязательства  были
результатом "редактирования" Мелфортом и Нэрном отчетов своих агентов.
     Конечно, нельзя отрицать, что Мальборо и другие приближенные Вильгельма
III поддерживали связь с Сен-Жерменом. Мальборо не прекращал этих  контактов
на протяжении целой четверти века, хотя при жизни Вильгельма  избегал  вести
переписку. Поэтому в самом факте переговоров якобитских агентов  с  Мальборо
вряд ли приходится сомневаться, другое дело,  что  содержание  некоторых  их
бесед могло быть искажено или даже придумано от начала до конца.
     В годы правления Вильгельма целью  Мальборо  и  других  министров  было
застраховать себя на случай совсем не исключавшейся реставрации  Стюартов  и
получить письменное прощение Якова за свою измену в  1688  г.  Якобит  Томас
Брюс, граф Эйлсбери, знавший Мальборо с молодых лет и оставшийся потом с ним
в дружеских отношениях, писал в своих мемуарах, что Вильгельм  III  разрешил
Мальборо, Годолфину и Шрюсбери, а также лорду Сандерленду поддерживать связь
с Сен-Жерменом. Они уверили Вильгельма, что таким  образом  смогут  снабжать
Мидлтона (министра Якова II  и  соперника  Мелфорта)  ложной  информацией  и
выведывать тайные намерения якобитов. По мнению Эйлсбери, так и случилось на
деле.  Вероятно,  утверждения  Эйлсбери  можно  считать  преувеличением,  но
Вильгельм III явно смотрел сквозь пальцы на старания многих  его  придворных
"помириться" с Сен-Жерменом. Что побудило Вильгельма III избрать такую линию
поведения? Он  понимал,  что  не  может  править  Англией  без  помощи  этих
влиятельных  людей,  и  мудро  рассудил,  что,  как  бы  ни   пытались   они
перестраховаться на случай реставрации, они никак не будут ей содействовать,
а, напротив, приложат усилия к тому,  чтобы  ее  предотвратить.  Поэтому  он
спокойно  слушал  признания  своих  министров  о  предложениях,  которые  им
делались якобитской агентурой, и  о  том,  что  они  сообщали  в  ответ  для
дезинформации сен-жерменского двора. Вильгельм знал или подозревал о  связях
Шрюсбери с якобитами и неоднократно назначал его на  высшие  государственные
посты. Вильгельму было известно о переговорах Рассела  с  якобитами,  но  он
оставлял его командующим флотом, причем это доверие было  оправдано  победой
адмирала над французской эскадрой у мыса Ла-Ог. Точно так же для  Вильгельма
не было секретом, что Мальборо  сохранял  связи  со  своими  родственниками,
последовавшими  за  Яковом  II  во  Францию,  и  получил  от  того  прощение
(вероятно, по просьбе принцессы Анны, подруги леди Мальборо).
     Мальборо не прерывал контактов  с  якобитами  на  протяжении  правления
королевы Анны, то есть всех лет войны  за  испанское  наследство,  когда  он
возглавлял английские и  союзные  войска,  сражавшиеся  против  французов  в
Бельгии и германских государствах. Но это уже был просто  военный  камуфляж.
Так, в 1702 г. Мальборо хочет навязать французам решительное  сражение  -  и
принимает  у  себя  в  лагере  якобитского  эмиссара,  давая  ему  очередные
загадочные обещания. Или в 1708 г., осаждая Лилль,  он  завязывает  активную
переписку со  своим  племянником  французским  маршалом  герцогом  Бервиком,
возможно, с ведома главы  голландского  правительства  Хейнсиуса,  о  мирных
переговорах. Цепь интриг, обещаний,  намеков,  хитросплетений,  слухов  -  а
затем быстрый, сокрушительный удар. Такова была  система  Мальборо.  Якобиты
жаловались, что никогда не могли получить от него ничего  определенного.  Он
не  предавал  ради  них  никого  и  ничего,  но  питал  их  надеждами,   что
когда-нибудь  предаст  все  и  вся.  Якобиты  поэтому  имели  все  основания
клеветать на Мальборо и пытаться очернить его память. Враждебно  настроенные
историки приписывают Мальборо исключительно своекорыстные, узкоэгоистические
мотивы поведения, но именно из  личных  интересов  он  должен  был  всячески
препятствовать  реставрации  Стюартов.  Они  могли  скрепя  сердце  простить
"архипредателя", но его политической и военной карьере наверняка  пришел  бы
конец.  Какой  же  смысл  было  ему  при  жизни  Вильгельма   желать   новой
реставрации,   когда   наследницей   престола   являлась   принцесса   Анна,
находившаяся   целиком   под   влиянием   Сары   Мальборо.   Это   последнее
обстоятельство все же дошло до  сознания  некоторых  якобитов,  которые  без
санкции Сен-Жермена пытались скомпрометировать Мальборо в глазах  Вильгельма
в 1691 г., обвиняя его в заговоре с целью возведения  на  престол  принцессы
Анны.
     "Письмо о заливе Камаре" датируется 3  мая  1694  г.  К  этому  времени
острота конфликта Мальборо с  Вильгельмом  прошла,  но  он  по-прежнему  был
исключен из состава Тайного совета и не занимал никаких официальных  постов.
В письме,  сохранившемся  только  во  французском  переводе,  выполненном  в
Сен-Жермене (к нему приложена сопроводительная  записка  якобитского  агента
генерала  Сэквила),  Мальборо  сообщает,  что  целью  английской  экспедиции
является  Брест.  Уже  во  второй  половине  XIX  в  ряд   авторов   привели
доказательства,  что  французы  еще  ранее  из  других  источников  получили
сведения о намеченном нападении на Брест и начали приготовления к  отражению
атаки уже в апреле. Таким образом, по мнению  У.  Черчилля,  Мальборо,  даже
если он и написал свое письмо с целью добиться  расположения  Якова  II,  не
сообщил Людовику XIV ничего, что уже не было известно французской  разведке.
Вместе с тем Мальборо не могла быть известна степень осведомленности Парижа.
Поэтому, посылая  свое  письмо,  Мальборо  умышленно  шел  на  изменническое
разглашение военной тайны, даже если она ранее была  выдана  кем-то  другим.
Подобный поступок, каковы бы ни были нравы эпохи, в конце XVII  в.  считался
для военного таким же черным предательством, как и в последующие времена.
     Однако могут  ли  совмещаться  в  одном  человеке  величайшая  воинская
доблесть с подлейшим воинским преступлением - в  уравновешенном,  нормальном
человеке, а не маньяке или чудовище? Мог ли он обречь на смерть сотни  своих
товарищей и притом в обмен на весьма сомнительную и  небольшую  выгоду?  Уже
говорилось, что Мальборо мог только потерять от Реставрации. В 1693-1694 гг.
у власти находились его друзья и союзники. Наряду со Шрюсбери  и  Годолфином
он приобрел на крупную сумму - 10 тыс. ф. ст. - акции только что основанного
Английского  банка  -  детища  нового  режима,  возникшего  после   "славной
революции". Так что финансовые  интересы,  единственно  дорогие,  по  мнению
Маколея, сердцу Мальборо, тоже заставляли его противиться Реставрации.
     Якобит Джон Дэлримпл, автор мемуаров, изданных в 1773 г.,  уверял,  что
видел в Шотландском колледже написанные рукой Якова II  мемуары,  в  которых
утверждалось, что тот получил письмо  от  Джона  Черчилля  о  предполагаемой
английской атаке против  Бреста.  Дэлримпл  свидетельствует,  что  во  время
острой внутриполитической борьбы в конце правления  королевы  Анны  один  из
лидеров тори, Роберт Харли, граф Оксфорд, добыл у якобитов  оригинал  письма
Мальборо и герцог должен был в 1712 г., опасаясь за  свою  жизнь,  уехать  в
изгнание в Брюссель. После его смерти герцогиня Мальборо ухитрилась добыть и
уничтожить документ, столь губительный  для  репутации  покойного  генерала.
Уинстон Черчилль иронически замечает, что, согласно этому  объяснению,  если
оригинал существовал, он доказывал виновность герцога Мальборо, если  же  он
отсутствовал, то это доказывает  виновность  герцогини.  По  другой  версии,
Роберт Харли, который после воцарения Ганноверской династии попал в 1715  г.
в Тауэр, получил от якобитов роковое письмо  и  сообщил  об  этом  Мальборо,
который добился снятия обвинений в измене,  выдвинутых  против  вождя  тори.
Разумеется, эти две версии противоречат друг другу. Вероятно,  они  являются
искаженной передачей одного и того же слуха, ходившего в политических кругах
Лондона или среди эмигрантов-якобитов.  Впрочем,  слухов  было  много:  еще,
например, утверждали, что Мальборо  требовал  сурового  наказания  Харли,  а
когда вигские лидеры Уолпол и Таунсенд выступили против  этого,  герцога  от
ярости хватил удар, от которого  он  так  и  не  оправился.  На  деле,  хотя
Мальборо в 1715 г. был восстановлен в должности главнокомандующего,  которой
он лишился в годы временного торжества тори, герцог не  вернул  себе  былого
влияния и не мог определять судьбу заключенного в Тауэре Харли.
     К сохранившемуся французскому переводу "письма  о  заливе  Камаре"  (он
написан почерком Нэрна), как уже отмечалось, было приложено сопроводительное
письмо генерала Сэквила. Его заголовок гласит, что это перевод  шифрованного
донесения Сэквила. Иначе говоря, даже если Сэквил имел  оригинал  письма,  в
Сен-Жермен был доставлен не собственноручно  написанный  Мальборо  текст,  а
шифровка  Сэквила.  Маловероятно,  чтобы  столь  опытный  конспиратор,   как
Мальборо,  понимая,  что  речь  идет  о  его  голове,  согласился   передать
написанное собственной рукой письмо и тем  самым  поставить  свою  судьбу  в
зависимость от ловкости какого-либо из якобитских  лазутчиков,  доставлявших
секретную корреспонденцию из Англии. Так что, даже если бы  оригинал  письма
существовал, он наверняка был бы уничтожен Мальборо и Сэквилом ночью  3  мая
1694 г. На деле же каждое звено в  доказательстве  "предательства"  Мальборо
было подделано его врагами-якобитами.
     В переводе письма  Сэквила  имеется  вставка,  написанная  рукой  лорда
Мелфорта, о том, что содержание депеши следует  держать  в  тайне  "даже  от
лорда Мидлтона". Мелфорт был  представителем  крайнего  католического  крыла
якобитов.  Протестант  Мидлтон  считался  сторонником  компромисса,  который
допускал согласие Якова в случае реставрации сохранить полномочия парламента
и позиции англиканской церкви. В 1694 г.  Яков  II  стал  явно  поддерживать
линию Мидлтона. Мелфорту грозила полная отставка, и он решил  доказать  свою
незаменимость в качестве главы якобитской  разведки,  сфабриковав  для  этой
цели  письмо  Мальборо.  Действительно,  зачем  было   Мальборо   стремиться
поддерживать связь только с Мелфортом в обход Мидлтона, который был наиболее
подходящим партнером в случае переговоров с якобитами? Доказано, что Мелфорт
не  раз  изменял  содержание  получаемых  писем.  Еще  одним  свидетельством
фабрикации является заголовок "письма о заливе  Камаре"  -  "Перевод  письма
лорда Черчилля от того же числа на имя короля Англии". Мальборо  никогда  не
использовал бы столь бесцеремонное обращение и  не  писал  бы,  обращаясь  к
королю,  "Вы",  а  не  "Ваше  Величество";  королевские   титулы   аккуратно
воспроизводились якобитскими агентами даже в  их  шифрованной  переписке.  В
письме упоминается его "податель" - это  явно  не  Сэквил,  который  написал
особое сопроводительное письмо. Мальборо, находясь в  Англии,  не  мог  быть
уверен в том, кто будет "подателем" письма в  Сен-Жермене.  Некоторые  фразы
писем  Мальборо  и  Сэквила  почти  буквально  совпадают,   поэтому   трудно
представить себе, что они были написаны независимо друг от друга.  Вероятно,
их написали совместно не Мальборо и Сэквил в Лондоне, а  Мелфорт  и  Нэрн  в
Сен-Жермене. Мелфорт знал все, что излагалось в "письме о заливе Камаре",  -
ему уже несколько недель было известно о плане  атаки,  против  Бреста,  его
агент Флойд известил о  беседах  с  Расселом  и  Годолфином.  Детали,  якобы
сообщенные Мальборо, могли быть получены  от  рядового  шпиона,  посетившего
портсмутские доки и наблюдавшего подготовку флота к отплытию. Следовательно,
в содержании письма не было ничего, что не могло бы быть написано  Мелфортом
и Нэрном без участия Мальборо.
     Такова аргументация, выдвинутая У. Черчиллем в его биографии Мальборо и
в значительной части воспринятая рядом новейших исследователей. Однако  даже
М. Ашли, участвовавший  в  сборе  архивных  материалов  для  книги  Уинстона
Черчилля и много лет спустя (в 1968 г.) ( публиковавший монографию "Черчилль
как историк", считает,  что  адвокат  Мальборо  попытался  доказать  слишком
многое.
     Не будем останавливаться на доводах  о  "чести"  -  она  слишком  часто
оказывалась очень гибким аргументом у  английских  придворных,  генералов  и
министров, чтобы подобные доводы могли иметь какой-либо вес. Что Мальборо не
желал реставрации ни в 1693-1694 гг., ни позднее об этом никто и не  спорит.
Он хотел лишь обеспечить свои интересы на случай возвращения Якова II, и  из
его жизненного пути никак не следует, чтобы он считал  чужую  кровь  слишком
дорогой ценой за такую перестраховку. Другой вопрос, что Мальборо, возможно,
хотел обезопасить себя и отправил в Сен-Жермен зашифрованный Сэквилом  текст
своего письма, а  не  собственноручно  написанный  оригинал  (и  слухи,  что
герцога шантажировали  угрозой  представить  автограф,  были  вымышленными).
Поэтому само по себе отсутствие  автографа  не  является  серьезным  доводом
против виновности Мальборо. Те же аргументы, которые выдвигает  У.  Черчилль
против подлинности письма путем  критики  его  текста,  отпадают,  поскольку
известен лишь французский перевод, к тому же сделанный с шифрованной  депеши
Сэквила. Сокращения и искажения при шифровке и расшифровке  письма  при  его
несколько вольном переводе на французский язык и исправлениях этого перевода
могут легко объяснить появление  вызывающих  недоумение  слов  и  выражений.
Кроме того, У. Черчилль игнорирует то, что часть  из  них,  включая  просьбу
держать содержание депеши в тайне от лорда Мидлтона, находится не  в  письме
Мальборо,  а  в  сопроводительной  записке  генерала  Сэквила.  А  у   этого
якобитского резидента могли быть свои, неизвестные нам причины  не  доверять
Мидлтону. Возможны даже "приписки" Мелфора и Нэрна, но  и  они  не  являются
абсолютным свидетельством против подлинности.
     Конечно, при отсутствии оригинала нельзя доказать и то, что  письмо  не
является подделкой Мелфорта и Нэрна. В значительной своей части аргументация
Уинстона Черчилля повторяет доводы, которые еще в 1896 г. были высказаны  (в
статье в "Английском историческом обозрении") А. Парнелом. Уинстон  Черчилль
упоминает  в  подстрочном  примечании  об  этой  статье,  но  не   о   своих
заимствованиях из нее. Он приводит также в сноске статью на эту же  тему  Д.
Дэвиса ("Английское  историческое  обозрение",  1920  г.),  но  не  сообщает
читателю, что в ней подвергнуты уничтожающей критике выводы Парнела. Правда,
У. Черчилль молчаливо признает неотразимой часть критики Дэвиса,  опуская  в
своем изложении явно несостоятельные утверждения Парнела.  Ведь  тот  считал
возможным,  что  бумаги  Нэрна  вообще  были  подделаны   первым   издателем
Макферсоном. Эта точка зрения опровергается тем фактом,  что  до  Макферсона
бумаги Нэрна видело еще  несколько  человек,  использовавших  их  для  своих
исторических сочинений (граф Хардуик, Дж. Дэлримпл и др.). Все они были живы
в 1775 г., и никто из них не обвинил Макферсона  в  подлоге.  Остается  лишь
предположить, что бумаги подделаны самими  Нэрном  и  Мелфортом.  В  бумагах
встречаются противоречия, явно неправдоподобные сведения,  легко  объяснимые
лишь в том случае, если в них пересказаны  по-французски  отчеты  якобитских
шпионов. Уверения графа  Эйлсбери,  что  Вильгельм  III  разрешил  Мальборо,
Расселу и другим министрам переписку с Сен-Жерменом, не выдерживают критики.
Эйлсбери, который писал свои мемуары после 30 лет изгнания, мог знать о том,
что было известно в якобитских кругах, но явно не был посвящен в тайны двора
Вильгельма III. После обвинений, выдвинутых  Фенвиком,  Шрюсбери  специально
оправдывался перед Вильгельмом. Какой смысл это имело бы, если переговоры  с
якобитами велись с согласия короля? Герцогиня Мальборо, когда она в старости
выпустила  печатное  оправдание  своих  поступков,  также  не  ссылается  на
подобное разрешение Вильгельма III. Утверждения Эйлсбери  явно  находятся  в
противоречии и с тем фактом, что Мальборо даже угодил в 1691 г. в  Тауэр  по
оказавшимся в данном случае ложным обвинениям в  сотрудничестве  с  агентами
Якова II. Есть прямое указание, что Вильгельм был возмущен флиртом  Мальборо
с якобитами.
     К этим доводам Д. Дэвиса, которые сознательно игнорировал У.  Черчилль,
можно добавить и другие. Утверждение У.  Черчилля,  что  слова  Якова  II  о
выдаче Мальборо планов экспедиции не были написаны свергнутым королем, может
быть  опровергнуто.  Скептически  относящийся   к   "неудобным"   якобитским
источникам,  У.  Черчилль  безоговорочно  принимает  на  веру  свидетельство
ректора Шотландского иезуитского колледжа,
     что мемуары Якова II были доведены  до  событий  1660  г.  Бросается  в
глаза, что ректор заявлял это только о тексте мемуаров, который находился  в
колледже и вовсе не обязательно был  полным  текстом.  В  1695  г.  Яков  II
сообщил кардиналу  Бульонскому,  который  готовил  тогда  биографию  маршала
Тюренна,  что  он,  Яков,  год  за  годом  описывает  свою  жизнь.  Об  этом
свидетельствует А. М. Рамсей в "Истории Тюренна", напечатанной в 1735  г.  в
Париже (книга Рамсея  осталась  неизвестной  У.  Черчиллю).  Наконец,  нужно
учесть мнение такого крупного историка,  как  К.  Фейлинг,  считавшего,  что
биография Якова II, написанная Диконсоном,  основана  если  не  на  мемуарах
низложенного  короля,  то  на  каких-то  его  записях  и  бумагах.  Так  что
отвергнуть свидетельство Якова II возможно, если  и  его  считать  обманутым
Мелфортом и Нэрном.

       Сто имен автора Робинзона Крузо

     ...В 1702 г. в Лондоне появилась анонимная брошюра  "Кратчайший  способ
расправы с диссидентами". На первый  взгляд  это  было  произведение  лютого
реакционера-тори,  ярого  сторонника  государственной  англиканской  церкви,
призывавшего искоренять приверженцев различных протестантских сект  каторгой
и виселицами. Но вскоре стало очевидным, что этот уже почти  неправдоподобно
"свирепый" памфлет был явной пародией на торийских церковников. И  обнаружен
его автор - виг, лондонский купец,  несколько  раз  наживавший  состояние  и
терявший приобретенное в новых  спекуляциях,  еще  недавно  доверенное  лицо
короля Вильгельма. Именно этому человеку, сменившему за  свою  жизнь  добрую
сотню псевдонимов и написавшему много различных произведений,  было  суждено
обрести бессмертие благодаря  одной  книге,  название  которой  -  "Жизнь  и
удивительные приключения Робинзона Крузо".
     Но это случилось позже, а пока  Даниель  Дефо  был  брошен  за  дерзкую
сатиру в лондонскую тюрьму Ньюгейт без указания срока  заключения,  смягчить
наказание могла королева по своему "благоусмотрению". Рукопись памфлета была
сожжена рукой палача; самому  Дефо  пришлось  вдобавок  не  только  уплатить
большой денежный штраф, но и трижды выстоять у  позорного  столба.  Дефо  не
унывал. Он даже  написал  "Гимн  позорному  столбу"  (1703  г.),  в  котором
выступал  с  защитой  свободы  мысли  и  свободы  печати.  Но  Дефо  не  был
принципиальным и стойким борцом. Тем более что столкновение тори и вигов,  в
чем он со временем убедился, выродилось в борьбу продажных  клик.  Несколько
месяцев спустя Дефо пошел на примирение с правительством и  был  выпущен  из
тюрьмы.
     А в 1704 г. достопочтенный Роберт Харли, спикер палаты общин и  позднее
министр, получил со специальным курьером увесистый пакет. В  нем  находились
23 страницы, исписанные  ровным,  разборчивым  почерком.  Харли  ждал  этого
документа, содержание которого ему  было  уже  сообщено,  и,  конечно,  знал
автора Даниеля Дефо, известного романиста. Роберт  Харли,  получивший  титул
графа Оксфорда, был выходцем из пресвитерианской семьи, активно  выступавшей
на стороне парламента во время революции середины XVII в. Это был не  совсем
обычный  лидер  тори,  ревностных  защитников  государственной  англиканской
церкви и сильной королевской власти. Про сэра Роберта говорили, что он имеет
пристрастие лишь к бутылке, не увлекаясь ни дамами полусвета, ни картами, ни
конными состязаниями, к которым обычно  обнаруживали  склонность  британские
министры.  Кроме  того,  он  умел  принимать  вид  наделенного  политической
мудростью человека, которому, конечно же, должно было быть известно  многое,
не сообщаемое непосвященным.  Харли  пытался  представить  себя  сторонником
умеренного курса, трезво взвешивающим все "за" и "против" при решении острых
вопросов и чуждым крайностей.  За  всем  этим  скрывалась  леность,  которая
нередко побуждала Харли коротать дома  за  бутылкой  даже  то  время,  когда
парламент обсуждал важнейшие меры. Она покидала его, лишь когда он занимался
своим излюбленным занятием - тайными кознями.
     На деле Роберт Харли был умным, честолюбивым и абсолютно  беспринципным
политиком, готовым любыми средствами бороться за сохранение и усиление своей
власти. Как заметил  один  современник  (Уильям  Каупер),  Харли  по  своему
характеру "любил заниматься обманом и интригами не столько по необходимости,
сколько ради получения удовольствия от своего хитроумия. Если  кому-либо  от
рождения было предопределено стать мошенником, так  это  ему".  Современники
называли его Робином-обманщиком.
     Понятно, что Харли с большим вниманием прочел послание Дефо, содержащее
проект  организации  всеобъемлющей  шпионской  сети  для  борьбы  с  врагами
правительства как внутри Англии, так и за ее  пределами  (и,  что  не  менее
важно, эта секретная служба должна была вести также слежку  за  противниками
Харли среди министров и сделать  его  полновластным  главой  правительства).
"Если бы я был министром, - писал  Дефо  министру,  -  я  постарался  бы  по
возможности знать, что каждый говорит обо мне". Для  начала  Дефо  предлагал
создать  подобную  организацию  в  Юго-Восточной  Англии.  Учитывая   плохое
состояние тогдашних дорог, приводившее  в  распутицу  к  изоляции  отдельных
районов, он рекомендовал ввести регулярную посылку в каждый район  секретных
агентов, которые должны были доносить  о  малейших  признаках  возникновения
антиправительственных настроений. Отправляясь в июле 1704 г.  в  путешествие
по стране с поручением сплести шпионскую сеть, Дефо писал министру:
     "Я твердо уверен, что эта поездка  заложит  основание  такой  разведки,
которую еще не знала Англия". Под именем Александра Голдсмита  Дефо  объехал
восточную  часть  страны,  настороженно   прислушиваясь   к   разговорам   в
гостиницах, тавернах, в дорожных каретах и пытаясь таким образом  определить
политические настроения людей.  При  посещении  в  следующем  году  западных
графств Дефо едва удалось  избежать  ареста,  приказ  о  котором  был  отдан
местным мировым судьей. Еще большее недоразумение возникло в Уэймаусе,  куда
прибыло письмо от Харли с инструкциями для  Дефо.  Письмо  было  послано  на
адрес некоего капитана Тернера, но попало по ошибке к его однофамильцу. Тот,
естественно, нашел письмо весьма туманным и показал его  чуть  ли  не  всему
городу  в  надежде,  что  найдется  кто-либо,  умеющий  разобраться  в  этом
непонятном послании. В  целом,  однако,  Дефо  после  своей  поездки  мог  с
торжеством сообщить Харли: "Мне кажется, я могу сказать, что составил полное
представление об этой части Англии и имею корреспондентов в каждом городе  и
в каждом уголке".
     Хотя предложение Дефо  централизовать  всю  систему  правительственного
шпионажа не было осуществлено, им была создана эффективная  разведывательная
организация. В самой Англии одно время у него были 63 агента, часть  которых
постоянно разъезжала по стране. За границей Дефо имел  надежных  резидентов,
как, например, Джона Дрэмонда  в  Голландии.  Впоследствии  Дрэмонд  сообщал
Харли много дополнительной информации об английских делегатах, участвовавших
в мирных переговорах с французами. Информацию доставляли  через  служанок  в
гостиницах, через матросов. Специальные  агенты  наблюдали  за  французскими
гаванями.  Была  установлена  слежка  за  подозрительными   французами,   по
документам являвшимися священниками или преподавателями иностранных  языков.
Центрами сбора информации  стали  Дюнкерк,  Брест  и  Тулон.  Дефо  старался
посылать своих людей в Версаль и Сен-Жермен. Его агентами были, в частности,
некий капитан Джон Огилви (ранее якобитский  лазутчик,  спасенный  от  петли
благодаря вмешательству Харли) и  его  жена;  судя  по  всему,  они  успешно
выполнили свою миссию, поскольку по возвращении в Англию получили  от  Харли
40 ф. ст. Им все же повезло, особенно если учесть, что  Харли  намеренно  не
торопился платить своим  людям,  подчас  подолгу  игнорируя  их  настойчивые
просьбы о присылке денег. Таким путем министр рассчитывал держать агентов  в
полной зависимости от себя.  Шеф  Даниеля  Дефо  любил  создавать  атмосферу
секретности. Письма  своим  шпионам  он  подписывал  именем  купца  "Роберта
Брайана". И часть  его  корреспондентов  не  подозревала,  что  работает  на
правительство. Позднее Харли  стал  даже  свои  записи  делать  по-гречески,
шифруя их лично изобретенным кодом.
     Еще в 1704 г. Харли не без кокетства признался в парламенте, что  знает
о Шотландии не более, чем о неведомой тогда Японии. А через два года министр
стал уже едва ли не самым компетентным экспертом но шотландским делам. Этому
способствовала в немалой степени засылка агентов Харли в Шотландию.
     Одним из них стал Дефо.  В  1706  г.  Дефо  был  послан  туда  с  целью
определить отношение населения к намеченному тогда  объединению  с  Англией.
Ему предписывалось также ликвидировать  в  зародыше  любые  тайные  заговоры
против Унии.
     В разных местах он принимал те или иные обличья.  Беседуя  с  рыбаками,
Дефо интересовался рыбным промыслом, купцам  говорил,  что  намерен  завести
стеклодувное предприятие, льняное или шерстяное  производство,  с  пасторами
рассуждал о переводах библейских  псалмов,  ученым  мужам  выдавал  себя  за
историка, изучающего отношения между Англией и Шотландией.
     А так как время шло и все его предпринимательские  помыслы  не  спешили
претворяться в жизнь, то Дефо для объяснения своего длительного пребывания в
Шотландии  распустил  слухи,  что  он   банкрот,   скрывающийся   здесь   от
преследования кредиторов (то, что его одолевали кредиторы, было недалеко  от
истины). "Сэр, -  писал  при  этом  Дефо  Роберту  Харли,  -  мои  шпионы  и
получающие от меня плату люди  находятся  повсюду.  Признаюсь,  здесь  самое
простое дело нанять человека для того, чтобы он предал своих друзей".  Связь
Харли с Дефо держалась в глубокой тайне, и другие  агенты  министра  не  раз
доносили ему, что писатель является опасными человеком.
     Поручение,  которое  выполнял  Дефо,  оказалось   небезопасным.   Толпа
противников Унии даже разбила  стекла  дома  в  Эдинбурге,  где  остановился
англичанин, но ошиблась этажом. Кажется, Дефо удалось в Эдинбурге не  только
устроить государственные дела, но  и  отчасти  поправить  свои  собственные.
Надевая маску предпринимателя, он, видимо,  и  в  действительности  совершил
несколько небезвыгодных спекулятивных сделок. Разведка и торговля  шли  рука
об  руку.  После  утверждения  акта  об  Унии  Дефо  получил  (после  долгих
проволочек) от министра часть следуемого ему вознаграждения. Но  когда  Дефо
вернулся в Лондон, Харли пришлось покинуть свой пост. Тогда  Дефо  устроился
на службу к другому министру
     Годолфину и по его поручению снова дважды ездил в Шотландию разведывать
планы якобитов.
     Дефо был главой секретной службы в течение примерно 10  лет,  оставаясь
на этой должности при сменявших друг друга правительствах тори  и  вигов.  В
конце жизни, когда Дефо  было  70  лет,  он  неожиданно  исчез.  Ученые  два
столетия ломали голову над тем, от какого  таинственного  недруга  скрывался
знаменитый писатель. Сравнительно недавно  удалось  добраться  до  разгадки.
Великий романист прятался от самого неумолимого врага - кредиторов, проделав
это с использованием всех хорошо знакомых ему приемов секретной службы.

       Испанское и английское наследство

     В 1700-1714 гг. происходила война за испанское  наследство,  в  которой
Англия и ее союзники - Голландия и германский император -  выступали  против
Франции. В начале войны умер Вильгельм III,  его  преемницей  стала  младшая
дочь Якова II Анна.
     Война  привела  к  расширению  деятельности  английской  разведки.  Как
правило, британские агенты без особого труда даже во  время  войны  находили
способы, тайно отправляясь из французских портов, достигать  Англии,  другие
предпочитали более далекий путь - через Голландию. Многие сведения удавалось
добывать в самой Голландии. В 1710 г. министр Роберт Харли писал:  "Гаага  -
центр деловых переговоров и получения разведывательных сведений".
     Шпионские функции неизменно составляли  часть  обязанностей  британских
послов. Однако иногда  разведывательные  задания  составляли  главное  в  их
миссии, а дипломатические  поручения  представляли  собой  лишь  благовидное
прикрытие. Речь могла идти и о сборе информации  -  такова,  например,  была
основная обязанность полковника Митфорта Кроу, назначенного послом в 1705 г.
в Геную. Как прямо было сказано в его инструкциях, формально он  направлялся
для обсуждения вопросов развития  торговли  между  Англией  и  Генуей,  а  в
действительности -- для сбора информации о ходе восстания в Каталонии против
правительства в Мадриде и  о  передвижениях  неприятельского  флота.  Однако
нередко, как  и  в  прошлые  времена,  основной  целью  могли  быть  попытки
организации  дворцовых  переворотов,   устранение   министров,   проводивших
неугодную Лондону политику, и т. п.
     Часть английских  разведчиков  подозревали  в  том,  что  они  являются
шпионами-двойниками. Так, адмирал Рук в 1709 г.  переслал  министру  герцогу
Шрюсбери сообщения некоего Джона Сорена. Министр ответил, что  они,  видимо,
являются  выдумкой,  цель  которой  -  добыть  взамен  информацию  о  планах
английского командования. Поэтому Сорена и его  корабль  следует  продержать
длительное время под стражей, пока  сведения,  которыми  он  располагает  об
английском флоте, не потеряют ценности для врага.
     Шпионажем от случая к случаю занимались  по  обычаю  или  по  возникшей
необходимости различные ведомства, причем разведывательные организации имели
тенденцию превращаться наполовину или целиком в личную разведку лиц, которые
являлись главами таких ведомств, как военное, морское, иностранных дел и др.
Чаще всего это происходило, когда  во  главе  различных  министерств  стояли
люди, разделенные острым соперничеством в борьбе за  власть.  Разумеется,  в
результате получаемая информация не  сообщалась  другим  министрам  и  могла
использоваться в целях, резко отличавшихся  от  тех,  к  достижению  которых
стремилось правительство в целом. Эффективность такой организации в  большой
мере  определялась  способностями  ее  главы.  Так,  действенность  разведки
Мальборо целиком была следствием его личного умения  и  почти  безошибочного
выбора подходящих помощников. А что в этом отношении мог сделать,  допустим,
супруг  королевы  Анны  Георг,  принц  датский,  которого   королева   после
восшествия на престол поспешила сделать лордом-адмиралом? Некогда Карл II  в
сердцах говорил: "Я испытывал его трезвым, я испытывал его пьяным  и  ничего
не нашел в нем".  Карл  поэтому  рекомендовал  принцу  как  средство  против
тучности "гулять со мной, ездить верхом  с  моим  братом  и  выполнять  свои
обязанности в отношении моей племянницы". Георг последовал доброму совету  -
они имели с Анной 17 детей, которые все умерли в самом раннем возрасте. Если
не считать еще охоты, обычное занятие Георга заключалось в том, чтобы стоять
у окна и отпускать нелестные замечания о прохожих. Подобная наблюдательность
была еще явно недостаточной для шефа секретной службы адмиралтейства.
     Действенную секретную службу  создал,  как  уже  отмечалось,  Мальборо,
командовавший английской армией  в  Голландии.  "Нельзя,  -  говорил  он,  -
успешно вести войну без заблаговременно получаемых точных данных  разведки".
Мальборо  ввел  важное  нововведение  -  разделил  военную  и   политическую
разведку. Военной ведал майор (позднее генерал) Уильям Кадоген, политической
- Адам Кардоннел. Мальборо и наиболее  способный  генерал  императора  принц
Евгений Савойский, находившийся в Италии, выработали  тайно  план  кампании,
которая должна была сорвать наступление маршалов Людовика XIV  и  тем  самым
похоронить надежды "короля-солнца" на утверждение  французской  гегемонии  в
Европе. Мальборо и Евгений Савойский договорились двинуться  навстречу  друг
другу с севера и юга, соединиться в  центре  Баварии  и  там  дать  сражение
французам. Мальборо для  успеха  необходимо  было  перехитрить  командующего
французскими войсками в Бельгии  маршала  Вильруа  и  скрыть  от  него  свое
намерение двинуться навстречу принцу Евгению. Для этого  Мальборо  искусными
передвижениями совсем сбил с толку бездарного Вильруа. Не принадлежала ли  к
числу подобных маневров встреча английского главнокомандующего с  якобитским
агентом  Натаниелем  Хуком,  с  которым  ему  и  ранее   пришлось   дружески
беседовать? В своем донесении в Сен-Жермен  о  новом  свидании  с  Мальборо,
датированном 22 апреля 1704 г., Хук сообщал весьма интересные вещи. Мальборо
дал множество обещаний, говорил  о  своем  желании  исполнить  свой  долг  в
отношении законной династии,  которую  он  уже  давно  признал.  "Я  не  мог
сомневаться в его искренности", - добавлял растроганный  Хук.  Вряд  ли  это
свидание являлось обычной "перестраховкой" со  стороны  Мальборо.  Оно  было
явно вызвано и стремлением успокоить  Людовика  XIV  относительно  намерений
английского командующего.
     Правда, скрыть движение большой армии было достаточно  сложно.  Границы
почти не охранялись, и разведчику было обычно нетрудно,  свободно  пересекая
их, доставить в свой штаб сведения о направлении вражеской  армии.  Известия
из различных немецких городов о направлении,  в  котором  шли  английские  и
голландские полки Мальборо, регулярно поступали в Париж. Однако по  ним  еще
нельзя было  с  уверенностью  предсказать,  куда  именно  стремится  напасть
английский полководец. Одно время в Версале считали, что Мальборо собирается
атаковать Эльзас, и англичанин, маневрируя,  все  время  пытался  создать  у
противника ложное представление о назначении своего похода.
     Не меньшее значение имело получение им подробных сведений о  дислокации
французских войск.  Во  время  передвижения  англо-голландской  армии  между
Кобленцем и Майнцем один из ближайших помощников Мальборо,  Адам  Кардоннел,
получил два интересных письма с приложениями,  которые  исчезли,  но  об  их
содержании можно судить по ответной  депеше  Кардонелла.  В  ней  выражалась
благодарность  за  пересланный  меморандум  французского  военного  министра
Шамийяра и за еще один столь же  важный  документ:  они  раскрывали  военные
планы, предписанные Людовиком своим маршалам. Кто же являлся источником этих
поистине бесценных  тогда  для  Мальборо  сведений?  Им  был  некто  Робтон,
соединявший  функции  личного  секретаря  курфюрста  Брауншвейгского  и   (с
разрешения своего господина) обязанности английского шпиона. Робтон  получал
от Мальборо крупные суммы денег и в  течение  нескольких  лет  мог  снабжать
английское командование подробными разведывательными данными, получаемыми из
Парижа. То, что Робтону удалось приобрести и расшифровать  французский  план
кампании на 1704 г. и кружными путями, через Францию и Германию, переслать в
штаб Мальборо, имело серьезное значение. Правда, Мальборо к  этому  времени,
то есть к маю, на основе другой информации сам стал догадываться об основном
содержании этого плана. Тем не менее теперь он  мог  действовать  с  большей
решительностью. В июне произошло соединение войск Мальборо и принца Евгения.
Письма Мальборо - через  посредство  Кардоннела  -  к  ряду  государственных
деятелей  союзных  держав,  датированные  27  июля,  показывают,   насколько
эффективно работала его разведка. Мальборо стало известно о приказе, который
отдал Людовик XIV Вильруа, чуть ли  не  одновременно  с  этим  маршалом.  От
какого-то  весьма  осведомленного  французского  придворного  штаб  Мальборо
получил из Парижа с 1708 по 1710 г. 400 секретных депеш,  содержавших  массу
важных известий. Сведения, которые добывала  секретная  служба  Мальборо,  в
сочетании с информацией, поступавшей в штаб Евгения Савойского (а  тот  имел
много агентов в Париже, включая даже почтмейстера Версаля), создавали полную
картину дислокации вражеской  армии,  намерений  ее  командования.  Мальборо
впадал в ошибку только тогда, когда  предполагал,  что  французские  маршалы
будут совершать свои маневры с меньшим промедлением, чем  это  оказалось  на
деле. 13 августа 1704 г. союзные  войска  полностью  разгромили  60-тысячную
французскую  армию  в  сражении  при  Бленгейме  (или  Гохштедте).  Наступил
решительный перелом в войне. Германия была  очищена  от  французских  войск.
Только  отсутствие  достаточного  единства  между  союзниками  помешало   им
"перенести войну на французскую территорию.  Франции  пришлось  напрячь  все
силы, чтобы выставить  новую  армию.  Людовик  XIV  уже  не  стремился  быть
победителем - его целью было теперь лишь избежать капитуляции. В последующие
годы Мальборо наносит ряд новых поражений французам в Бельгии: в мае 1706 г.
в битве при Рамильи, в июле 1708 г. - при Уденарде, а в следующем году - при
Мальпляке.
     Считают, что Мальборо затратил  на  разведку  около  340  тыс.  ф.  ст.
Впрочем,,  неясно,  какая  часть  из  этих  денег  (как  и  других  средств,
отпускавшихся  на  содержание  армии)  осела  в  бездонных  карманах  самого
герцога. Его политические  противники  требовали,  чтобы  он  дал  отчет  об
использовании ассигнований на секретную службу, но натыкались на  негодующий
отказ со ссылкой на необходимость соблюдения военной тайны.
     В годы войны за испанское наследство  у  французского  двора  появились
серьезные причины способствовать  якобитскому  восстанию  в  Шотландии.  Оно
должно  было  заставить  английское  правительство  отозвать  с   континента
значительную часть своих войск. При  этом  восстание,  с  французской  точки
зрения, вовсе не обязательно должно было увенчаться успехом;  довольно  было
бы и того, чтобы оно вспыхнуло и было сочтено в Лондоне достаточно серьезной
угрозой. Английское правительство, учитывая постоянную  опасность  восстаний
якобитов, уделяло много внимания контрразведке. Как  и  в  прежние  времена,
некоторые из английских  агентов  засылались  во  Францию  с  целью  выявить
якобитских агентов и, используя их, спровоцировать подготовку  заговоров,  в
которые были бы вовлечены (особенно в Шотландии,  где  якобиты  имели  много
сторонников) влиятельные вожди кланов, чтобы их  можно  было  арестовать  за
измену.  Такова  была,  например,  цель  миссии  некоего   Симона   Фрезера,
родственника влиятельной семьи  Лавет,  в  1703  и  1704  гг.  Вернувшись  в
Шотландию  с  заданием  подготовить  высадку  французского  десанта,  Фрезер
немедленно  сообщил  об  этом  английским  властям   в   Эдинбурге.   Однако
поставленная перед ним задача скомпрометировать герцога Атолльского,  убедив
его принять участие в  заговоре,  не  удалась,  хотя  Фрезер,  видимо,  даже
подделал письмо герцога к сыну Якова II, после смерти отца ставшему и глазах
якобитов   "законным"   королем   Англии   и    именовавшемуся    лондонским
правительством "претендентом".
     После всего этого шпион имел неосторожность снова появиться во Франции,
но якобиты и французские власти оказались уже осведомленными о его подлинной
роли, и Фрезер был посажен в тюрьму Ангулемского замка.
     Агенты английской  секретной  службы  использовали  и  другой  прием  -
входили в доверие  к  французским  разведчикам,  засылавшимся  в  Англию,  и
дезинформировали их.
     Очень важного лазутчика французского морского министра де Торси якобита
Натаниеля Хука попросту обвел вокруг пальца уже упоминавшийся Джеймс Огилви,
который передавал сведения  самому  Роберту  Харли.  Поэтому  ничего,  кроме
вреда, поездки Хука в августе 1705 г. и в  апреле  1707  г.,  преследовавшие
цель подготовить условия для высадки войск Людовика XIV в  Великобритании  в
1708 г., не  имели.  Сведения  от  Огилви  были  дополнены  разведывательной
информацией, которую переслал в Лондон английский посол в Голландии Дейрол.
     Элемент  неожиданности  полностью  отсутствовал   в   этом   якобитском
предприятии.  В  течение  ряда  месяцев  британские  разведчики  сообщали  о
подозрительных  поездках  якобитских  лидеров  и  их  курьеров,   о   тайных
совещаниях сторонников претендента. Английская разведка в январе  и  феврале
1708  г.  была  вполне  осведомлена  о  всем  ходе  подготовки  к   отплытию
французской эскадры из Дюнкерка. Однако  достаточных  мер  не  было  принято
вследствие борьбы внутри правительства - виги как раз в это время стремились
свести счеты с Харли.
     Тем не менее, когда эскадра под командой адмирала Форбена  приблизилась
к берегам Шотландии, ей преградил путь английский флот под командой адмирала
Бинга. Форбен после недолгих колебаний должен был изменить курс.
     Штормовая погода помогла французам уклониться от боя  с  более  сильной
английской эскадрой. Некоторое время они крейсировали в  открытом  море,  но
после того, как выяснилось, что восстание в Шотландии  не  произошло,  им  с
трудом снова удалось уйти от преследования  и  вернуться  в  Дюнкерк.  Планы
высадки в следующем, 1709 г. были оставлены еще до того, как приступили к их
осуществлению.
     В правление королевы Анны  борьба  тори  и  вигов  отражала  обострение
классовых  антагонизмов  в  стране,  при   этом   она   осложнялась   личным
соперничеством, даже дракой лидеров из-за  дележа  доходных  государственных
постов, когда отбрасывались в сторону  и  принципы,  и  партийные  различия.
Вместе с тем вследствие связи части торийских лидеров с двором  претендента,
лишенного парламентом права престолонаследия,  партийная  борьба  в  большой
степени приняла форму тайной войны,  соперничества  разведок  противостоящих
политических сил. В годы войны за испанское наследство усилилась борьба и за
английское наследство.
     После акта о престолонаследии (1701 г.), по которому  после  Анны  трон
должен был перейти к Ганноверской династии, парламентом был принят закон  об
обвинении претендента в  государственной  измене.  Однако  многие  в  Англии
считали, что акт о престолонаследии останется мертвой буквой, особенно  если
претендент согласится порвать с католичеством и принять англиканство.
     Тори были недовольны тем, что быстро растущие налоги служат  обогащению
лондонских дельцов, что золотой дождь обходит сельское дворянство. По мнению
тори, это происходило потому, что король превратился в орудие вигов. Так  не
стоило ли вернуть на престол сильного "законного" короля,  уладив  имевшиеся
прежде разногласия с династией Стюартов?
     Конечно,  острота  внутриполитической  борьбы  не  менее,  чем   война,
способствовала усилению деятельности разведки (точнее, разведок)  в  Англии.
Однако, в свою очередь,  не  раз  разведка  в  различных  ситуациях  служила
детонатором дальнейшего обострения политических конфликтов. 31 декабря  1707
г. в резиденции Харли неожиданно был арестован британский  разведчик  Уильям
Грег. Его обвинили в шпионаже в пользу Франции. Арест Грега произвел большое
впечатление.  Министров  и  других  важнейших  государственных   сановников,
включая Мальборо, спешно вызвали для участия в допросе Грега. Тот,  впрочем,
не стал запираться и сразу же во всем сознался.
     После возвращения из Шотландии Харли предоставил удачливому разведчику,
знавшему французский язык,  место  клерка  в  своем  министерстве.  Ему  был
поручен просмотр  писем,  отправлявшихся  на  родину  пленными  французскими
офицерами. Соблазны лондонской жизни скоро оказались неодолимыми для  Грега.
С его запросами 200  ф.  ст.  годового  жалованья  ему,  конечно,  не  могло
хватать, и вскоре  он  был  по  уши  в  долгах.  На  это  обратила  внимание
французская разведка. Первоначально Грег принял взятку в 200  гиней,  данную
одним английским купцом за какую-то услугу. Купец свел  его  с  французскими
агентами, которые без особого труда убедили Грега сотрудничать с ними.
     В ведомстве Харли слабо соблюдали правила секретности. В  комнату,  где
работал Грег, приносили переписку министерства с зарубежными странами.  Дефо
как-то обратил внимание Харли на то, что секретные письма лежат без  охраны.
Однако министр доверял подчиненным, которых лично набирал в  свой  штат,  и,
заваленный бесчисленными делами, не внял этому предостережению.  Грег  часто
оставался работать по вечерам, и ему несложно было однажды положить  в  один
из мешков с почтой письмо маршала Таляра,  взятого  в  плен  Мальборо  после
битвы при Бленгейме. Несколько позднее  Грег  скопировал  важный  меморандум
Харли о размерах голландского участия в войне и послал его под видом письма
     французскому военному министру Шамийяру. Грег направил в Париж сведения
о  секретных  в  те  времена  заседаниях  парламента.  Наконец,  он  передал
французам и копию письма  королевы  Анны  императору  с  просьбой  направить
принца Евгения Савойского в Испанию, на  один  из  главных  театров  военных
действий. Грег даже отметил те части текста письма, которые  были  добавлены
Харли, а также дополнены Годолфином.
     Через некоторое время стало известно  об  утечке  информации.  Почтовые
мешки, содержавшие письма французских  военнопленных,  были  вскрыты,  после
этого оказалось нетрудно определить, кто является предателем.
     Арест Грега стал немаловажным политическим  событием.  Виги  стремились
получить доказательства, что Грег  действовал  по  указанию  своего  патрона
Харли. К тому же выяснилось, что Грег уже  имел  дело  с  юстицией.  10  лет
назад,  в  1697  г.,  он  был  арестован   по   обвинению   в   подлогах   и
фальшивомонетничестве. Его жена, которая ждала тогда ребенка, взяла вину  на
себя и приняла кару, которую обрушивал  беспощадный  закон  на  уличенных  в
таких преступлениях, - ей сожгли руку.  Харли  можно  было  в  любом  случае
обвинить, что министр взял на службу человека с сомнительным прошлым. К тому
же не только Грега. Как  раз  в  это  время  в  руки  властей  попались  два
контрабандиста - Вальер и  Бара,  которых  Харли  использовал  как  агентов,
переправлявшихся  в  Кале  и  собиравших  полезную  информацию.  Однако  оба
контрабандиста были шпионами-двойниками и одновременно выведывали сведения о
датах отплытия английских конвоев - торговых судов в  сопровождении  военных
кораблей, что было весьма полезно для французских каперов.
     Для Харли возникла опасность, что виги добьются создания  парламентской
комиссии по расследованию деятельности всей его секретной  службы.  Довольно
было и того, что  комиссия  палаты  лордов,  состоявшая  преимущественно  из
врагов  Харли,  усердно  допрашивала  Грега,  добиваясь  признания,  что  он
действовал по приказу своего начальника.  Правда,  арестант  оказался  менее
низким, чем его судьи. Грег, искренне впавший в покаяние, не хотел отягощать
совесть еще одним предательством, хотя ему сулили за это свободу  и  большие
деньги. Харли очень опасался, что виги сумеют воздействовать на заключенного
через жену. Опираясь на благосклонность королевы, Харли лихорадочно  пытался
добиться поддержки тори и не дать вытеснить себя из правительства.
     Тем временем комиссия палаты лордов почти ежедневно допрашивала  Грега,
внушая  ему,  что  Харли  -  главный  виновник  всех  неприятностей  Англии,
продававший секреты французам и  ответственный  за  все  поражения,  которые
когда-либо терпели союзники. Лорды обещали Грегу  за  признание  пожизненную
пенсию в 200 ф. ст., но тот твердил, что только "дьявол  и  нужда  были  его
подстрекателями".
     "Лорды-инквизиторы" попытались соблазнить и других двух агентов  Харли,
обвиненных в контр шпионаже. Однако даже контрабандисты стояли  на  своем  -
тайно привозили в Кале шерсть и доставляли обратным рейсом бренди. Сведения,
которые они поставляли, были обычно лишь простыми слухами.  Только  однажды,
кажется, удалось им добыть ценную информацию о французском флоте,  но  и  ее
Харли не передал британским военным  властям.  Комиссия  лордов  истребовала
шифр, которым пользовались Харли и Грег, ознакомилась с их перепиской, но  и
это не привело ни  к  каким  разоблачениям.  Трехнедельные  бдения  комиссии
закончились ничем. Против Харли можно  было  выдвинуть  только  обвинение  в
неосторожности, в оставлении важных писем на столе клерка,  в  использовании
не заслуживавших доверия лиц  в  качестве  своих  агентов.  На  казнь  Грега
сбежалась поглазеть огромная толпа - все еще ожидали разоблачений.  Один  из
шерифов несколько раз предлагал  осужденному  уже  у  виселицы  использовать
последний шанс на спасение - разоблачений не последовало, но Харли  пришлось
13 февраля 1708 г. подать в отставку. Она, впрочем, оказалась лишь перерывом
в его карьере. Ему тогда удалось сохранить благорасположение королевы.
     Королеву Анну,  дочь  Якова  II,  часто  изображали  как  бесцветную  и
слабовольную,  хотя  и  полную  добрых   намерений   женщину.   Однако   при
внимательном чтении ее  писем  встает  совсем  другой  образ  -  вульгарная,
ядовитая сплетница, отличавшаяся злобным упрямством  да  еще  склонностью  к
притворству и мелким интригам. Тупая, ничтожная ханжа  на  троне  ненавидела
вигов, считая их  республиканцами  и  преемниками  цареубийц,  покровителями
диссентеров (протестантов,  не  принадлежавших  к  государственной  церкви),
ополчившимися будто бы против государственного англиканского клира  -  опоры
престола.  Королева  не  могла  переносить  ганноверского  курфюрста  Георга
("германского   медведя"),   навязанного   ей   в   наследники   взамен   ее
брата-претендента. Само имя Георга раздражало ее как  напоминание  о  скорой
смерти, которую, словно какую-нибудь статью бюджета, обсуждали в парламенте.
Пока  королева  подчинялась  твердой  воле  своей  властной  фаворитки  Сары
Мальборо, она терпела правительство  вигов.  Когда  влияние  герцогини  было
постепенно   подточено   тучной   красноносой   фрейлиной   Эбигейл   Мэшем,
подстрекаемой Робертом Харли, Анна взбунтовалась против вигов. Это не  имело
бы больших последствий, если бы назначенные королевой в 1710 г. новые выборы
не принесли убедительной победы тори. Их успех был связан  с  усталостью  от
войны. К власти пришло правительство, наиболее влиятельными членами которого
стали Харли и Болингброк.
     Вольтер, хорошо знавший Болингброка,  рассказывает,  что,  когда  среди
лондонских дам полусвета распространилось известие о назначении Болингброка,
они радостно объявляли одна другой: "8 тыс. гиней дохода, сестры,  -  и  все
это для нас". Известный писатель Голдсмит передает  услышанный  им  рассказ,
как веселая пьяная компания во главе с Болингброком, скинув одежды, носилась
по Сент-Джеймскому  парку.  Таких  историй  про  Болингброка  рассказывалось
множество, и он сам бравировал ими. Несомненно,  что  только  часть  из  них
соответствовала  истине,  иначе,  даже  учитывая  завидное  здоровье  нового
министра, неясно, как он успевал что-то делать помимо пьянства и разврата  и
к тому же ухитрился дожить до 72 лет.
     Болингброк  был  талантливым  представителем  английского  Просвещения,
ярким   публицистом,   оратором,   политиком   авантюристического    склада,
выдвигавшим смелую, хотя и крайне противоречивую программу.  Свободомыслящий
атеист, он ради  карьеры  и  власти  был  готов  поддерживать  преследование
диссентеров,  только  чтобы  угодить  торийским  сквайрам   и   влиятельному
англиканскому духовенству. Болингброк в конце правления Вильгельма поддержал
акт,  объявивший  Якова  III  виновным  в  измене  и  требовавший  от   всех
принимаемых на государственную службу клятвенного отказа  от  признания  его
права на престол. А в 1711 г. Болингброк решительно  изменил  свою  позицию:
чтобы не допустить возвращения к власти вигов,  он  шел  на  признание  прав
претендента, разумеется, на его, Болингброка, условиях.
     В начале 1711 г. обострились распри между  умеренными  тори,  готовыми,
хотя и с колебаниями, в вопросах престолонаследия придерживаться закона 1701
г. и на этой основе договориться с вигами и крайним крылом торийской партии,
в котором было немало скрытых якобитов.
     Разногласия приняли форму личного соперничества  Харли  и  Болингброка.
Применяя испытанное средство - воздействие на Анну, в том числе и  через  ее
фавориток, Болингброк пытался оттеснить от власти своего бывшего покровителя
Харли, который еще недавно сам использовал этот козырь, когда сумел сбросить
вигское министерство.
     Как и в 1708 г., политический  кризис  усилился  отчасти  под  влиянием
событий тайной войны. В феврале 1711 г. разведка Харли  перехватила  письма,
адресованные во Францию, которые говорили о намерении Болингброка включить в
свою игру и претендента.
     Еще до этого, в октябре 1710 г., шпионы Харли установили, что  а  Париж
поступали сугубо секретные сведения о связях между английским правительством
и французскими гугенотами. В частности, французским властям стало известно о
попытках  английских  разведчиков  расширить   контакты   с   камизарами   -
участниками крестьянского восстания на юге Франции, проходившего отчасти под
религиозным знаменем. Двое из повстанцев были из-за предательства арестованы
и  подвергнуты  мучительной  казни  -  колесованию.  Люди  Харли  попытались
определить, каким образом происходило  просачивание  информации.  Подозрения
пали на так называемого маркиза Гискара - француза, жившего в Англии и давно
связанного с британскими властями, в  частности  с  Болингброком.  По  одним
сведениям, он в прошлом был священником, изгнанным из Франции братом маршала
Гискара, губернатора Намюра. Другие утверждали, что его подлинное имя де  ла
Бурли и что он сам присвоил себе титул маркиза.
     В 1705 г. Гискару была поручена подготовка к высадке в районе  Бордо  5
полков, навербованных из французских гугенотов, и 12  британских  батальонов
для помощи камизарам, с тем чтобы  оттянуть  часть  войск  Людовика  XIV  из
Фландрии. План не получил осуществления: нужда в нем  отпала.  После  победы
Мальборо при Рамильи Лондон цинично оставил камизаров  на  произвол  судьбы.
Что  касается  Гискара,  то  он  с  полком,  навербованным  из  иностранцев,
участвовал в военных действиях в Испании и по возвращении в  Англию  получил
пенсию в 500  ф.  ст.  Этого  было  мало  для  мнимого  маркиза,  привыкшего
прокучивать деньги с любовницами; одну  из  них  он  даже  делил  с  военным
министром Болингброком. Наглый авантюрист, слонявшийся по столице с кинжалом
и пузырьком яда в кармане, потребовал увеличения  пенсии.  В  натуре  Харли,
несмотря на его преданность Бахусу, было немало от истового пуританина,  тут
он возмутился, и пенсия маркиза была взамен увеличения сокращена до  400  ф.
ст. Тем не менее тот продолжал жить на широкую ногу, что, естественно, стало
порождать толки.
     Они были вполне оправданными. Убедившись, что английское  правительство
не склонно покрывать все его расходы, Гискар  решил,  что  недостачу  сумеет
восполнить  версальский  двор,  с  представителями  которого  он  вступил  в
преступную  связь.  А  посредницей  в  своих   шпионских   занятиях   маркиз
вознамерился сделать герцогиню Дорчестер,  бывшую  любовницу  Якова  П.  Эта
высоченная тощая мегера не была лишена здравого смысла. "Кто бы подумал, что
мы, три старые шлюхи, встретимся здесь", - громогласно заявила она  позднее,
когда  на  придворном  приеме  встретила   Луизу   де   Керуаль,   герцогиню
Портсмутскую, фаворитку Карла II, и графиню Оркней, бывшую некогда метрессой
Вильгельма III. Гискара, впрочем, интересовали не исторические воспоминания,
а то, что  муж  его  новой  приятельницы  граф  Портмор  был  посланником  в
Португалии.  В  результате  шпионские   донесения   Гискара   отсылались   с
дипломатической почтой в Лиссабон  и  оттуда  доставлялись  его  французским
нанимателям.  Связь  "жащлась  ненадежной.  Даже  у  лорда  Портмора  вскоре
возникли  подозрения  в  отношении  этих  пересылавшихся  через  его  миссию
пакетов. Один из них был вскрыт, и шпионские занятия Гискара стали  известны
английскому правительству.
     Несколько министров, собравшихся  обсудить  неожиданную  новость,  были
встревожены, учитывая близость Гискара к не сдержанному на язык Болингброку.
Шпион бывал при дворе и мог подготовить покушение на королеву. Харли все  же
настоял, чтобы Гискара сразу не арестовывали. Надо было установить, по каким
еще каналам он передает свою информацию; предполагалось, что  он  направляет
ее  какому-то  офицеру  из  армии  Мальборо.  Харли   уведомил   герцога   о
предательстве Гискара -  было  важно  не  допустить  провала  работавших  на
английскую разведку агентов из числа французских протестантов  и  установить
фамилию офицера, обеспечивавшего пересылку донесений Гискара в Париж.
     Расчет оказался верным. В феврале английские власти перехватили письма,
адресованные британским офицером во  Фландрию.  В  этих  письмах  излагались
секретные сведения, известные только членам английского правительства. После
этого Харли, скрывавший все дело от  Болингброка,  отозвал  его  в  сторону,
когда они находились в  палате  общин,  и  продемонстрировал  ему  шпионские
донесения, написанные почерком, который был столь хорошо  известен  военному
министру. Богохульные ругательства, которые отпускал при чтении  этих  депеш
Болингброк, конечно, оскорбляли слух чопорного канцлера казначейства, но  не
настолько, чтобы стать  причиной  лихорадки,  к  вечеру  уложившей  Харли  в
постель. Это на несколько дней  отсрочило  решение  судьбы  Гискара  и,  кто
знает, быть  может,  предоставило  Болингброку  время,  чтобы  принять  меры
предосторожности, разумеется, касавшиеся его особы.
     Харли снова появился при дворе 8 марта. В этот  день  Гискар  два  раза
пытался проникнуть в Сен-Джеймский дворец. В первый раз маркиза  не  пустила
охрана, сочтя неподходящим его костюм. Гискар вернулся домой и  сменил  свой
наряд, позабыв при этом переложить в карман надетого им  камзола  неизменные
кинжал и пузырек с ядом. Харли увидел француза, когда тот  шел  к  королеве.
Туда же по просьбе Харли вызвали Болингброка и попросили написать приказ  об
аресте шпиона и обыске в его квартире. Гискара задержали в парке.  Особенную
ярость француза вызвало то, что приказ был  отдан  Болингброком.  Они  и  до
этого были близки к ссоре. Их общая фаворитка  ожидала  ребенка,  и  оба  ее
поклонника пытались предоставить друг другу честь отцовства.
     Шпиона отвели в одну из дворцовых комнат. Спешно приглашенные  министры
приступили к допросу Гискара. При обыске у маркиза отобрали  шпагу,  но  ему
удалось незаметно спрятать лежавший  в  комнате  перочинный  ножик.  На  все
вопросы Гискар отвечал неизменным "нет". Он даже  с  презрительной  усмешкой
отрицал, что  предъявленные  ему  разведывательные  донесения  написаны  его
рукой.  В  конце   допроса,   когда   вызвали   стражу   для   сопровождения
арестованного,  Гискар  неожиданно  бросился  к  Харли  и  вонзил   в   него
извлеченный из кармана перочинный ножик. Лезвие прошло около грудной  кости.
Министры в панике выхватили мечи, клерки, бросив свои  записи,  выбежали  из
комнаты,  в  которую  ворвались   стражники.   Министрам   удалось   нанести
преступнику три раны - все в спину. Болингброк от усердия даже сломал шпагу.
Пришедший в сознание Харли просил, чтобы Гискару не причинили увечий. Он был
нужен  не  мертвым,  а  живым:  кто  знает,  что  француз  мог  сообщить   о
Болингброке.
     Ранение Харли оказалось  не  очень  серьезным.  Лорды,  приступившие  к
новому допросу Гискара, не могли  добиться  ничего  конкретною,  к  тому  же
маркиз туманно намекал на какие-то таинственные  заговоры.  Гискару  обещали
прощение, если он сделает полное признание. Он как будто был  готов  принять
это предложение. Однако после этого  ему,  как  утверждали,  была  принесена
записка от Болингброка. Тот  извещал  своего  бывшего  компаньона,  что  это
обещание - лишь ловушка. В ярости Гискар вскрыл раны и умер через  несколько
часов. Стоявшие у  его  постели  министры  тщетно  рассчитывали  услышать  в
последнюю минуту важные признания. Им повезло не более чем вигским лордам  в
случае с Грегом.
     Поведение Болингброка вызывало толки - обращали внимание на то, что  он
хотел заколоть Гискара, когда француз ранил Харли. Обыск в квартире  Гискара
производился под контролем военного министра. Может быть, поэтому там ничего
не нашли. Более того, Болингброк поспешил завладеть и теми письмами Гискара,
которые были перехвачены людьми Харли. Военный министр  распространял  слух,
что Гискар метил в него, Болингброка, и только случайно попал ножом в Харли.
Поведение Болингброка, возможно, объясняется тем, что  Гискар  был  в  курсе
связей своего высокопоставленного приятеля с якобитской разведкой.
     ...Королева Анна колебалась между преданностью  англиканской  церкви  и
желанием сделать своим преемником своего младшего брата, а  не  "германского
медведя".  Агентом  якобитов,  обеспечивавшим  поддержание  контактов  между
королевой и претендентом, был француз аббат Франсуа  Голтье,  который  ранее
был священником французского посольства в Лондоне, а после начала  войны  за
испанское наследство стал капелланом императорского посла. Голтье осведомлял
Париж и претендента обо всем, что  происходило  в  правительственных  кругах
Англии. Другой вопрос: получал ли Голтье информацию  от  самого  Болингброка
(тот впоследствии категорически это отрицал)?
     Голтье имел связи  с  английскими  католиками,  посещавшими  часовню  в
посольстве. Среди них были графиня Джерси и ее муж, которые в  декабре  1710
г. передали Голтье от имени Харли поручение отправиться в Париж и  известить
французского министра иностранных дел де Торси о согласии Англии  приступить
к мирным переговорам. Ведение  переговоров  взял  в  свои  руки  Болингброк.
Весной 1711 г. Голтье вернулся в Англию. В это время умер  император  Иосиф.
Ему наследовал  эрцгерцог  Карл,  которого  союзники  прочили  на  испанский
престол вместо Филиппа V, внука Людовика XIV.  Иначе  говоря,  замаячило  не
только объединение французской и испанской короны, но и возрождение  империи
Карла V, еще  менее  устраивавшее  Лондон.  В  июле  1711  г.  Голтье  снова
отправился во французскую  столицу.  На  этот  раз  в  сопровождении  нашего
знакомого  -  поэта  Мэтью  Прайора.  Оба   путешествовали   с   паспортами,
выписанными на вымышленные имена, и пересекли пролив  на  рыболовном  судне.
Однако их отъезд был замечен таможенным  чиновником  Джоном  Маки,  ведавшим
также почтовыми пакетботами, который сообщил об  этом  Болингброку.  Министр
порекомендовал непрошеному следопыту держать свое открытие в тайне и немедля
известить его, когда эти люди возвратятся в Англию.
     Начались секретные переговоры. Англия была готова заключить  сепаратный
мир, если будут удовлетворены ее требования. Назад из Парижа Прайор и Голтье
отправились уже в компании французского уполномоченного Менажера... и  сразу
же попали в руки усердного Маки; тот жаждал выполнить приказ  Болингброка  и
давно уже со своими людьми поджидал  подозрительных  путешественников.  Маки
узнал Прайора, имевшего фальшивый паспорт,  и  вся  троица  была  взята  под
стражу. Более того, Маки поспешил уведомить об  этом  инциденте  Мальборо  и
другого лидера вигов - Сандерленда, сына министра Якова II и Вильгельма III.
А Сандерленд немедля известил обо всем голландского и австрийского послов. В
ярости Болингброк грозил повесить акцизного чиновника,  проявившего  избыток
усердия. Из Уайтхолла пришло предписание немедленно освободить Прайора и его
спутников, но секретные переговоры с Францией стали уже темой, обсуждавшейся
в газетах и памфлетах. Свифт даже опубликовал целиком  вымышленный  отчет  о
поездке Прайора во Францию.
     Для заключения мира в Париж теперь поехал сам Болингброк. Вместе с  ним
туда снова прибыл и Прайор. Несомненно, что не кто иной,  как  Прайор,  свел
тогда Болингброка с обольстительной мадам де  Тансен,  агентом  французского
министра де Торси. Но об этом ниже.
     Болингброк  вскоре  вернулся  в  Лондон,  а  английским  представителем
остался Прайор. Виги подозрительно следили за его  действиями,  считая,  что
через Прайора правительство ведет переговоры с  якобитами,  и  даже  послали
своего человека - Джейкоба Тонсона  -  шпионить  за  Прайором.  В  переписке
Прайора  нельзя  найти  подтверждение   выдвигавшемуся   вигами   обвинению.
Поэт-дипломат отлично понимал, что в такой игре можно не сносить головы.
     27 июля 1714 г. Анна  дала  отставку  Харли,  назвав  его  "пьяницей  и
бездельником". Второе обвинение не соответствовало истине. Освободившись  от
соперника, Болингброк сформировал правительство крайних тори и  якобитов.  А
еще через четыре дня, 1 августа,  королева  скончалась.  Виги  быстро  стали
хозяевами положения и объявили о  вступлении  на  трон,  согласно  закону  о
протестантском престолонаследии, короля Георга I. Карточный домик якобитских
планов рухнул в 24 часа, хотя они это осознали  не  сразу.  Болингброк  стал
опасаться, что раскроются его тайные связи с якобитами. Он явился за советом
к Мальборо,  отставке  которого  он  столь  недавно  активно  способствовал.
Болингброк не знал, что новые министры не располагали  доказательствами  его
измены. Виги рассчитывали, что признанием Болингброком своей вины станет его
бегство из страны. Мальборо  с  холодной  учтивостью  принял  Болингброка  и
намекнул, что его жизнь в опасности.  Тот  поддался  панике.  Чтобы  замести
следы, Болингброк вечером явился в театр  и  заказал  билеты  на  завтрашний
спектакль, а в антракте переодетый, в черном парике бежал за границу.
     Прайор был отозван из Франции. На его место в  январе  1715  г.  прибыл
лорд Стейр, вскоре приступивший к созданию секретной службы  для  слежки  за
якобитами.
     В Англии Прайор угодил в тюрьму. Победившие виги хотели добыть  у  него
признания, которые  могли  бы  привести  к  осуждению  Роберта  Харли,  тоже
посаженного в Тауэр. Однако Прайор уничтожил  письма  Харли,  а  переговоры,
которые тот вел через Голтье с претендентом, были отражены только в бумагах,
хранившихся в архиве французского министерства иностранных  дел.  Английский
парламентский комитет, члены которого допрашивали Прайора, так  и  не  нашел
доказательств государственной измены. Прайор был освобожден,  проведя  более
года в заключении. Позднее правительство отказалось  от  мысли  о  суде  над
Харли, и его пришлось выпустить из Тауэра.
     После провозглашения королем Георга  I  якобиты  предприняли  отдельные
выступления. В Бате у них  был  склад  с  оружием,  восстание  планировалось
начать на западе, захватить Бристоль и  Плимут,  в  котором,  как  утверждал
якобит Джон Маклин, ему удалось завербовать на сторону
     Якова III офицеров местного гарнизона. Здесь намечалась высадка  самого
претендента. Якобитам удалось вызвать беспорядки в ряде городов - Питерборо,
Лике,  Бартон-он-Тренте.  Центром  якобитства   был   Оксфорд.   Вооруженное
восстание  повсеместно  потерпело  неудачу  в  самом  начале.  Планы   этого
восстания не остались тайной для правительства, которое в сентябре  1714  г.
произвело аресты лидеров якобитов, включая членов парламента, послало войска
в районы предполагавшихся выступлений. А  в  Плимуте  Дж.  Маклин  самолично
выдал заговор властям.
     В  1715  г.  осторожное  вигское  правительство  не  поручало  никакого
ответственного поста Мальборо -  командование  войсками  было  передано  его
помощнику генералу Кадогену. В феврале 1716 г. якобитский агент Дэвид  Флойд
добился приема у Мальборо. Герцог со слезами на глазах разъяснил, призывая в
свидетели небо, что в намерения его, Мальборо, всегда входило служить королю
Якову и что об этом отлично осведомлен маршал Бервик. Эта театральная  сцена
была слишком сильна даже для самого Мальборо - 28 мая 1716 г. герцога хватил
удар, который превратил его в инвалида. Он  прожил  еще  шесть  лет,  но  не
вернулся на свои прежние посты, которые хотел в любом  случае  сохранить  за
собой, и ради  этого  вел  свою  длительную  игру  с  якобитской  разведкой.
Впрочем, ее провалы в 1715 г. не имели отношения к  герцогу.  Ими  она  была
обязана прежде всего упомянутой выше мадам де Тансен.
     Клодин де Тансен родом из Гренобля была младшей дочерью в  семье  и  по
установившемуся обычаю  должна  была  поступить  в  монастырь.  Отец  Клодин
настоял на соблюдении этой традиции, но молодая особа ухитрилась не  принять
обета, а не очень строгие нравы монастыря способствовали приобретению ею уже
в юные годы достаточно сомнительной  репутации.  После  смерти  отца  Клодин
сразу же покинула свою келью и поселилась в Париже у старшей  сестры.  Здесь
Мэтью Прайор познакомил ее с Болингброком, который вел в Париже переговоры о
мире. Вероятно, уже в это время, став любовницей Болингброка, Клодин  добыла
у него немало информации, в которой нуждался французский министр иностранных
дел де Торси. Интересно отметить, что через год или  два  Клодин  попыталась
выпытывать сведения и у  регента  Франции  -  герцога  Филиппа  Орлеанского,
однако тот никогда не нарушал, по его словам, "обета не разрешать, чтобы его
расспрашивали о политике между двумя простынями". В чью пользу в этом случае
действовала мадемуазель де Тансен, можно только догадываться.
     Когда Болингброк бежал из Англии и стал министром Якова III,  то  сразу
же возобновил близкое знакомство с Клодин, не учитывая, что за это время она
успела побывать в любовницах у аббата, позже у кардинала и  министра  Дюбуа,
взявшего на себя руководство французской разведкой.  Дюбуа  был  сторонником
сближения с Англией и готов  был  оказать  любые  разумные  услуги  вигскому
правительству короля Георга I.
     Является фактом  то,  что  с  момента  назначения  Болингброка  главным
министром претендента все планы якобитов становились  известными  ашлийскому
правительству. Планы восстания в западных графствах, создания складов оружия
в Оксфорде и Бате, захвата Бристоля и Плимута для  последующей  высадки  там
десанта из Франции  потерпели  неудачу  с  самого  начала  из-за  того,  что
лондонское правительство было осведомлено о них. Единственной осуществленной
попыткой было восстание графа Мара в Шотландии,  о  котором  Болингброку  не
было известно. Каким  образом  информация  достигала  Лондона?  Прямо  через
агентуру Дюбуа в Лондоне, а может быть, и через  лорда  Стейра,  британского
посла во Франции, или, наконец, по обоим этим каналам? Стейр,  имевший  свою
собственную секретную службу, сообщил (уже в марте 1716 г.), что  Болингброк
скорее  выбалтывал,  чем   намеренно   предавал   сркреты   претендента,   и
растранжиривал совсем необильные средства / своего повелителя на собственную
любовницу. Впрочем, деньги на содержание  Клодин  де  Тансен  шли  и  от  ее
другого возлюбленного, который,  правда,  имел  основания  использовать  для
этого финансовые средства французской секретной службы. Стоит добавить,  что
Болингброк сам попросил лорда Стейра осведомиться об  условиях,  на  которых
правительство разрешит ему вернуться в Англию. За  самой  Клодин  пристально
следила некая Оливия Трент не то  как  агент  якобитов,  не  то  в  качестве
соперницы,  также  претендующей  на   внимание   регента   Франции   Филиппа
Орлеанского. Вероятно,  претендент  от  своих  людей  в  Англии  узнал,  что
лондонскому правительству было известно о планах якобитов, а от мисс Трент -
о причине этой осведомленности. Претендент  уволил  Болингброка,  обвинив  в
пренебрежении своими обязанностями. Болингброку оставалось только добиваться
официального  прощения  Лондона,   пытаясь   ускорить   его   нападками   на
претендента. Оно последовало лишь в 1723 г.

       Закат якобитов

     С 1714 г. престол занимали представители Ганноверской  династии.  Вигов
вполне  устраивал  ограниченный,  недалекий  Георг   I,   который   не   мог
претендовать на реальную власть. Он до конца жизни так и  не  выучился  даже
говорить по-английски, его министры, за  редким  исключением,  не  знали  ни
слова по-немецки. Премьер-министр Роберт Уолпол для объяснений с королем мог
использовать только латынь.
     Георг I привез с собой из Ганновера двух  фавориток  весьма  почтенного
возраста,  отличавшихся,  по  единодушному  мнению   современников,   редким
безобразием. Одна из них -  неприятная,  карикатурно  тощая  дама  ростом  с
прусского гренадера - звалась графиней Мелюзиной Герренгардой фон  Шуленбург
и получила титул герцогини Кендел, другая - уродливо-тучная баронесса  София
фон Кильмансэгге - стала герцогиней Дарлингтон. Лондонские остряки  прозвали
их "ярмарочным столбом" и "слоном". Обе отличались незаурядной глупостью  и,
главное, проявляли ненасытную жадность, особенно герцогиня Кендел,  которая,
по словам ее зятя лорда Честерфилда, была близка к идиотизму и, кроме  того,
не задумываясь, продала бы самого Георга за сходную цену. Она наложила  свою
длань на  несколько  придворных  должностей;  долгое  время  оставался  даже
вакантным пост командира  конной  гвардии,  а  его  жалованье  выплачивалось
фаворитке. Один современник пишет,  что,  если  бы  власть  Георга  не  была
ограничена парламентом, Кендел непременно сделалась бы  лордом-канцлером,  а
Дарлингтон - архиепископом Кентерберийским. Не лучше была свора ганноверских
придворных и министров, старавшихся перещеголять друг  друга  в  лихоимстве.
Болингброк еще в качестве  "министра"  претендента  добился  одного  успеха,
важного для него лично: герцогиня Кендел взялась (за  приличную  мзду)  быть
его  агентом  при  дворе  Георга  I,  а  потом  (за  особое  вознаграждение)
выхлопотала ему разрешение вернуться. Георгу I наследовал его сын  Георг  II
(1727-1760 гг.), также бывший полуиностранцем в Англии  и  отдавший  вигской
олигархии бразды правления в стране.
     Многие  годы  премьер-министром  был  Роберт  Уолпол.  Он   был   живым
олицетворением  целого   исторического   периода   утверждения   буржуазного
парламентаризма. Этот сквайр из Норфолка, пьяница и обжора, любитель охоты и
сквернословия,  искренне  презиравший  всякую  образованность  и  искусство,
вместе с тем  проявил  себя  как  талантливый  финансист,  опытный  политик,
научившийся с помощью подкупа умело управлять парламентом и своим  принципом
"не  бей   лежачего"   немало   способствовавший   ослаблению   политических
конфликтов, которые ранее раздирали собственническую  Англию.  В  стремлении
укрепить Ганноверскую династию Уолпол избегал внешнеполитических  осложнений
и предпочитал голосу пушек язык дипломатии, а иногда и секретной службы^
     Якобитская опасность сохранялась, хотя положение претендента во Франции
значительно ухудшилось. После смерти Людовика XIV в 1715  г.  регент  Филипп
Орлеанский Сделал ставку на сближение с Англией - злые  языки  уверяли,  что
он, мол, такой же узурпатор престола, как Георг I. Регент запретил оказывать
любое содействие претенденту, намеревавшемуся отправиться в  Шотландию.  Это
облегчало задачу английского посла в Париже лорда  Стейра,  шпионы  которого
внимательно следили- за дорогами и портами,  особенно,  конечно,  на  севере
Франции.
     Претендент находился в гостях у князя Водемона в  его  замке  Коммерси.
Яков не появился на балу - было объявлено, что  он  заболел.  Этому  поверил
даже хозяин замка; только на следующее утро князь Водемон обнаружил, что его
гость уже двое суток как покинул замок. Переодетый священником Яков  побывал
30 октября в Париже, на следующий день повидался с матерью  и  отправился  в
сторону Нанта. Одно время агенты Стейра потеряли след претендента, но вскоре
стали вновь следовать за ним по пятам. Яков, обнаруживший слежку, понял, что
ему не удастся незамеченным добраться до цели. Он вернулся обратно в  Париж,
рассчитывая  теперь  проскользнуть,  минуя  английских  агентов,  до   порта
Сен-Мало.
     Тем временем Стейр постарался объединить усилия разведки и  дипломатии.
Посол явился к регенту и  стал  настойчиво  просить,  чтобы  претендент  был
арестован.
     Филипп Орлеанский оказался в щекотливом  положении.  С  одной  стороны,
курс на сближение с  Англией  был  нужен  ему  лично  -  он  рассчитывал  на
поддержку Лондона против испанского  короля,  внука  Людовика  XIV,  который
оспаривал права герцога  Орлеанского  на  регентство.  Поэтому  нельзя  было
отказать Стейру. С  другой  стороны,  арестовать  претендента,  торжественно
признанного  Францией  в  качестве  английского  короля,  было  тоже  весьма
неудобно. К тому же,  с  третьей  стороны,  нельзя  было  еще  иметь  полную
уверенность, что якобитские интриги потерпят неудачу. Одним словом, ситуация
была деликатной, и регент прибегнул к своему привычному методу,  который  не
изменял и в менее рискованных ситуациях, - давать обещания без намерений  их
выполнять.
     Герцог Орлеанский  приказал  майору  своей  гвардии  для  вида  сделать
попытку перехватить Якова, но так, чтобы обязательно  дать  ему  возможность
избежать ареста. Но регент нашел в  английском  после  достойного  партнера.
Стейр, заранее предусмотревший образ  действий  французских  властей,  решил
позаботиться обо всем лично, точнее  -  разделаться  с  претендентом  руками
наемных убийц. Для этой цели были  наняты  отставной  ирландский  офицер  по
имени Дуглас  и  два  других  сомнительных  субъекта,  которые  должны  были
подкараулить свою жертву в деревне Нонанкур близ Эвре. Однако агенты  Стейра
своими расспросами, не проезжал ли здесь худой молодой  человек  со  следами
оспы на лице, вызвали подозрение у местной почтмейстерши мадам Лопиталь. Она
напоила двух спутников Дугласа и добилась, чтобы  их  арестовали,  а  самого
ирландца направила по заведомо ложному  следу.  Прибывшего  Якова  укрыли  у
подруги почтмейстерши, расстроившей планы британского посла.  Дуглас  должен
был бросить безнадежное дело и вернуться в Париж, а  претендент,  отсидев  в
своем убежище три дня,  8  ноября  благополучно  достиг  Сен-Мало.  Впрочем,
учитывая все последующее, вряд ли можно считать это  благополучным  событием
для якобитского лагеря.
     Претендент  добрался  до  Шотландии,  где  якобитам   удалось   поднять
вооруженный мятеж. Однако к моменту прибытия Якова III в декабре 1715 г. уже
выявилась неудача и этого  выступления.  Правительство  подтянуло  войска  и
подавило мятеж. Претендент в феврале 1716 г. спасся бегством за границу.
     Но и эта неудача далеко  не  сразу  похоронила  надежды  якобитов.  Они
возложили свои упования на  шведского  короля  Карла  XII.  Побежденный  под
Полтавой и  нашедший  убежище  в  Турции,  Карл  по  возвращении  на  родину
продолжал свою прежнюю авантюристическую политику.  Объектом  его  ненависти
стал король Георг I.  В  качестве  ганноверского  курфюрста  Георг  купил  у
датского короля две германские области (бывшие епископства Бремен и Верден),
которые тот  в  1712  г.  отвоевал  у  шведов.  Несмотря  на  крайне  острую
внутриполитическую ситуацию в Швеции и усталость от войны, Карл  намеревался
ввязаться  в  новое  предприятие  -   организацию   очередного   якобитского
выступления, чтобы вернуть утраченные  земли.  Душой  нового  заговора  стал
главный министр Карла XII  барон  Гортц,  который  зимой  1716/17  года  был
шведским послом  в  Нидерландах.  Удалось  заручиться  обещанием  финансовой
поддержки со стороны Мадрида.  Казалось,  перспектива  высадки  в  Шотландии
10-12 тыс. опытных шведских  солдат  станет  делом  недалекого  будущего.  В
действительности "шведский заговор" был самой настоящей авантюрой.  Для  его
крушения не потребовалось усилий  британского  флота,  оказалось  достаточно
активности секретной  службы.  Были  перехвачены  и  расшифрованы  некоторые
письма шведского посла в Лондоне Гюлленборга, одного из главных исполнителей
плана барона Гортца. В ночь с 29 на 30  января  1717  г.  отряд  гвардейской
пехоты под командой  генерала  Уода  занял  резиденцию  шведского  посла.  В
комнате, где, по утверждению супруги Гюлленборга, хранились только  столовые
приборы  и  белье,  были  найдены  документы,   доказывавшие   существование
заговора. Гортц, находившийся в это  время  в  Кале,  поспешил  вернуться  в
Голландию, но и там был арестован.
     Карл XII не осмелился открыто выступить в защиту  своих  послов,  обоих
шведских дипломатов освободили только после длительных переговоров.
     Надежды на шведское участие оказались иллюзией. Взамен ее возник  мираж
испанской  помощи.  Конфликт  между  Испанией  и   германским   императором,
итальянские   владения   которого   были   гарантированы   Англией,   вызвал
столкновение  между  Лондоном  и  Мадридом.  Избегая   английских   шпионов,
претендент в феврале 1719 г. с большим трудом перебрался в Испанию.
     Якобиты решили предпринять новую попытку высадки десанта на  английской
территории с помощью Испании, которая вступила в войну с Англией и Францией.
Герцог Сен-Симон, автор знаменитых мемуаров о дворе Людовика  XIV,  уверяет,
что даже главный испанский министр кардинал Альберони, один из организаторов
очередного якобитского восстания  в  1719  г.,  был  одно  время  британским
агентом. Как  бы  то  ни  было,  подробную  информацию  об  этом  английское
правительство получило от  своего  нового  союзника  -  версальского  двора,
точнее - от министра иностранных дел кардинала  Дюбуа.  16  января  1719  г.
Дюбуа сообщил  своему  английскому  коллеге  данные,  собранные  французской
секретной службой, о численности и предполагаемых местах высадки десанта.  8
марта того  же  года  Дюбуа  направил  в  Лондон  отчет,  содержавший  много
дополнительных подробностей о  намеченной  экспедиции.  Впрочем,  еще  ранее
английский купец Прингл, сумевший  завоевать  доверие  якобитов  в  Испании,
уведомил  Лондон  о  предстоящем  вторжении  (Прингла   наградили   за   это
назначением на должность консула).  В  Шотландии  было  высажено  около  300
солдат, которые не  получили  ожидавшейся  поддержки  местного  населения  и
должны были вскоре сдаться окружившим их английским войскам.
     Вскоре после крупного финансового скандала с "Компанией южных морей"  в
Англии, вызвавшего серьезное недовольство,  якобиты  организовали  еще  один
заговор.  Они  предполагали  неожиданным  нападением   захватить   Тауэр   и
одновременно арестовать  короля  Георга  I.  Руководитель  заговора  адвокат
Кристофер Лейер был выдан одной из своих любовниц, дамой полусвета, и казнен
17 мая 1723 г. В заговоре было замешано несколько  знатных  вельмож:  герцог
Норфолк, граф Орери, лорд Норт и влиятельный епископ Рочестера Эттербери.
     В числе успехов английской  секретной  службы  было  уличение  епископа
Эттербери в связях  с  претендентом.  В  1722  г.  правительственные  шпионы
заполучили доказательства  изменнической  переписки  епископа  с  якобитским
министром графом  Маром.  Через  кого  разведчики  получили  доступ  к  этой
секретнейшей корреспонденции? Некоторые современники, а вслед за ними и  ряд
историков  подозревают,  что  этим  лицом  был...   сам"граф   Map.   Другие
исследователи (например, М. Брюс) считают, что об измене епископа английское
правительство было уведомлено герцогом Филиппом Орлеанским,  что  английский
разведчик сэр Люк Шауб, истратив  500  ф.  ст.,  добыл  в  Париже  сведения,
требовавшиеся для осуждения Эттербери, и что Map поэтому может быть  обвинен
только в непростительной неосторожности. Однако  информацию,  полученную  от
регента, нельзя было предъявить суду, и  нет  уверенности,  что  истраченные
Шаубом 500 ф. ст. не перекочевали в карман графа  Мара.  Впрочем,  возможно,
они достались светской прожигательнице жизни леди Лендсда-ун, которую  также
подозревали в занятии шпионажем. Как бы то ни было, правительство получило в
руки документы,  которые  позволили  ему  добиться  осуждения  Эттербери  на
пожизненное изгнание из Англии.
     Английские шпионы следовали по пятам за  претендентом,  где  бы  он  ни
находился - в Сен-Жермене, Баре, Болонье или в Риме.  Главным  из  них  стал
"Джон Уолтон". Под этим псевдонимом скрывалась весьма  красочная  персона  -
бранденбургский  юнкер,  по   определению   одного   английского   историка,
"изгнанный из отечества прусский содомит по  фамилии  Штош".  Однако  многим
современникам прусский дворянин  Филипп  фон  Штош,  патологический  лжец  и
попросту вор, был известен как саксонский дипломат, а потом -  как  один  из
наиболее страстных  коллекционеров  произведений  искусства.  С  1721  г.  в
течение 35 лет Штош  исполнял  обязанности  английского  резидента,  получая
сначала по 400, а с 1723 г. - по 520 ф. ст. ежегодно за подробные  донесения
своим  нанимателям  (Штош  ухитрялся  одновременно  получать  саксонскую   и
испанскую пенсии и имел другие подобные же безгрешные доходы).  Свои  депеши
Штош  пересылал  через  английских  дипломатов  в  Тоскане,  среди   которых
заслуживает особого упоминания Горэс Манн, ставший с 1740  г.  на  несколько
десятилетий  фактическим  главой   британского   шпионажа   на   Апеннинском
полуострове. Репутация ревностного ценителя и собирателя антиквариата, столь
модного  тогда  занятия,   считавшегося   свидетельством   аристократической
утонченности, очень помогала Штошу расширять  круг  своих  знакомых,  в  том
числе и среди ближайшего окружения претендента.
     В 1731 г.  папа  выслал  из  Рима  Штоша,  который  все  же  попал  под
подозрение  якобитов.  Штош  перебрался  во  Флоренцию,   откуда   продолжал
осведомлять английские власти о планах якобитов до самой смерти в 1757 г. За
передвижениями претендента внимательно следили также британские дипломаты  в
Турине и  Генуе.  Однако  особенно  важную  информацию  доставлял  в  Лондон
кардинал Алессандро  Албани,  племянник  папы  Климента  XI  и  личный  друг
кардинала Стюарта, главы якобитской эмиграции в Риме. Албани,  как  и  Штош,
был знатоком и собирателем произведений искусства. Его римская резиденция  -
вилла Албани - считалась  одним  из  чудес  Европы.  Вероятно,  именно  Штош
побудил Албани к занятию шпионажем. Тот поддерживал связи с  Горэсом  Манном
до своей кончины в 1779 г. В обмен на  оказываемые  услуги  Албани  требовал
содействовать своим протеже, вводить их в круг британских коллекционеров.
     Горэс Манн, впрочем, предпочитал не доверять полностью  даже,  казалось
бы,  проверенным  людям  -  кардиналу  Албани  и  его  агентуре.  Английский
премьер-министр Уолпол говорил: "От  кого  бы  я  мог  узнать  о  якобитских
планах, кроме самих якобитов? Никто другой не мог  сообщить  их  мне".  Надо
лишь добавить, что якобиты сумели, в свою очередь,  внедриться  в  шпионскую
сеть, созданную Уолполом.
     Почти полвека, вплоть до  последнего  восстания  якобитов  в  1745  г.,
большая часть усилий английской секретной  службы  затрачивалась  на  борьбу
против сторонников свергнутой династии Стюартов. Ряды ее сторонников редели,
но тайная организация достигла большого совершенства.
     Высадка принца Карла Эдуарда  в  горной  Шотландии  и  поход  ополчения
шотландских кланов на юг были чистой авантюрой. Якобиты не  имели  серьезной
поддержки в Англии, выстраивавшиеся вдоль  дорог  англичане  с  любопытством
смотрели на шотландских горцев, но не выражали желания присоединиться  к  их
походу  на  Лондон.  И  тем  не  менее  авантюра  могла  увенчаться,   пусть
мимолетным, успехом. Правительство было очень непопулярно, а основная  часть
регулярной армии находилась на континенте. Правда, преобладание  английского
флота на море позволило довольно  быстро  произвести  переброску  нескольких
полков в Англию, но они могли не  успеть...  А  пока  что  ополчение  кланов
двигалось  на  юг,  не  получая  поддержки,  но  и  не  встречая  серьезного
сопротивления. Оно двигалось вслепую. У Карла  Эдуарда  фактически  не  было
военной разведки. Сторонники Стюартов по-прежнему посылали свои донесения  в
Париж, где помещался  разведывательный  центр  якобитов.  Отдельные  агенты,
направленные из штаба армии  Карла  Эдуарда,  были  арестованы.  Информация,
которую получала британская разведка из Парижа, позволила английскому  флоту
сорвать все планы французского десанта в Англии. Однако самый сильный  ущерб
делу якобитов  был  нанесен  правительственным  шпионом  Дэдли  Брэдстритом,
совмещавшим это довольно прибыльное занятие со сводничеством и сутенерством.
Прибыв  из  Лондона  в  штаб-квартиру  герцога  Кэмберленда,  командовавшего
войсками, брошенными на подавление якобитского восстания, Брэдстрит  получил
задание задержать движение шотландцев хотя бы только на  12  часов.  Дело  в
том, что армия Кэмберленда находилась дальше от столицы, которую она  должна
была прикрывать, чем отряд Карла Эдуарда. Но лидеры  кланов,  обескураженные
отсутствием со стороны английского населения поддержки, начали подумывать  о
возвращении  в  родные  горы.   Тут   и   подоспел   Брэдстрит   со   своими
дезориентирующими шотландцев сведениями. На военном совете 5 декабря 1745 г.
в  Дерби,  вопреки  протестам  Карла  Эдуарда,   фактически   по   подсказке
неприятельского разведчика было решено  начать  отступление.  Отходившая  на
север   армия   якобитов   была   вскоре   же   настигнута   и   разгромлена
правительственными войсками. Что же сообщил Брэдстрит вождям кланов, побудив
их к принятию рокового решения 5 декабря? Он доверительно известил их, что у
города Нортхемптона сосредоточена еще одна правительственная армия  генерала
Хоули численностью 9 тыс. человек и что якобиты могут быть  зажаты  в  тиски
между нею  и  войсками  под  командой  Кэмберленда.  Впоследствии  Брэдстрит
иронически заметил, что на деле  для  противодействия  якобитам  на  юге  не
только не было 9 тыс., но и даже 9 солдат.
     За  поражением  якобитов  последовали  кровавые  репрессии   в   горной
Шотландии, которые подвели черту под сколько-нибудь основательными попытками
реставрации Стюартов. Однако даже после разгрома якобитов в 1745  г.  тайная
организация их не сразу сошла со сцены.
     Еще  осенью  1750  г.  английский  дипломат-разведчик  Хенбери  Уильямc
намеревался сговориться с какими-то поляками с целью  схватить  претендента,
как только тот появится на территории Польши, и отвезти его в любой порт  на
Балтийском побережье. Правда, до получения  санкции  Лондона  посол  не  дал
окончательного согласия - это было вполне разумным шагом, так  как  один  из
поляков,  предложивших  свои  услуги,  "пользовался  доверием"  французского
маршала Мориса Саксонского  и  графа  Брюля,  саксонского  премьер-министра.
Понятно,  что   из   Лондона   рекомендовали   Уильямсу   проявить   крайнюю
осторожность.
     К началу  50-х  годов  относится  последняя  якобитская  конспирация  -
"заговор Элибенка". 16 сентября 1750 г. Лондон тайно  посетил  Карл  Эдуард.
Возможно, что  его  приезд  оказался  неожиданностью  для  части  якобитских
лидеров. В столице Карл Эдуард мог  убедиться,  что  сведения,  которые  ему
посылали о готовности к новому восстанию, являлись выдумкой,  и  через  пять
дней поспешно покинул  английскую  столицу.  Перед  этим,  если  верить  его
позднейшему заявлению 1759 г., он перешел из  католичества  в  англиканство,
надеясь таким образом привлечь на сторону якобитов новых сторонников. Однако
что касается потомков Якова II, то этот шаг  запоздал  по  крайней  мере  на
полстолетия, чтобы иметь  серьезное  политическое  значение.  Тем  не  менее
какие-то приготовления все же  велись,  они  продолжались  и  после  отъезда
принца.
     В 1752 г. Александр Мэррей, брат лорда Элибенка, составил  заговор:  60
якобитов должны были ворваться  в  Сент-Джеймский  дворец,  чтобы  умертвить
короля Георга II и его семью. Немедля  в  Лондон  должен  был  прибыть  Карл
Эдуард. С заговором был связан давний  участник  якобитских  комплотов  граф
Меришел, с того времени, правда, успевший  перейти  на  прусскую  службу.  В
августе 1751 г. Меришел  занял  пост  прусского  посла  в  Париже.  Впрочем,
маловероятно,  что,  делая  этот  демонстративно  враждебный  Англии   жест,
прусский король Фридрих II думал о чем-либо большем, чем  осторожная  помощь
якобитским  интригам.  Одним  из  руководителей  заговора  был  лорд   Элко.
Подготовка велась  на  протяжении  всего  1752  г.,  хотя  ряд  заговорщиков
отказались действовать после того, как выяснилось, что Карл Эдуард  связался
с некоей Клементиной Уолкиншоу, которую считали агентом британской разведки.
Для этого, возможно,  не  было  основании.  Вполне  доказано  лишь  то,  что
чрезмерное  пристрастие  мисс  Уолкиншоу  к   спиртному   никак   не   могло
способствовать  ослаблению   таких   же   склонностей   у   Карла   Эдуарда,
превратившегося к этому времени в беспробудного  пьяницу.  Секретная  служба
английского  правительства  была  в  курсе  дела.  Она  получала   подробную
информацию от своего лазутчика, скреплявшего свои донесения подписью "Пикл".
Первое сохранившееся письмо "Пикла" из Булони премьер-министру Генри Пелгаму
датировано 2 ноября 1752 г. Это был сын вождя одного из  шотландских  кланов
Элистер Макдоннелл (свой псевдоним он заимствовал у героя изданного  в  1751
г. и получившего известность романа Т. Смолетта "Перегрин  Пикл").  В  своих
донесениях разведчик передавал, что в заговоре активно  участвовал  прусский
король, он побуждал к  тому  же  и  французское  правительство.  Существовал
подробно разработанный план выступления в столице. Помимо действий в Лондоне
предполагалась высадка шведского десанта в Шотландии. Якобиты рассчитывали и
на своих сторонников в армии.  Во  многом  это  было  повторением  "заговора
Лейера", организованного в начале 20-х годов.
     Вскоре якобиты выяснили, что их надежды  на  помощь  Пруссии  оказались
крайне преувеличенными. И Фридрих II, и его посол граф Меришел,  сохранивший
лишь платоническую приверженность якобитству, хотели скорее доказать Англии,
что Пруссия может стать  опасным  врагом.  В  Лондоне  учли  намек  -  через
несколько  лет,  в  1755  г.,  произошла  "дипломатическая   революция",   в
результате которой Англия и Пруссия стали союзниками в семилетней войне.
     Между тем зимой 1752/53 года подготовка велась ускоренными темпами,  но
потом сразу замерла. Возможно, что непосредственной причиной  был  арест  20
марта 1753 г. одного из руководителей заговорщиков - Арчибалда Камерона.  Он
никого не выдал и был повешен 8 июня за участие в мятеже 1745 г.
     Правительство не  хотело  сообщать,  что  ему  известно  о  последующей
заговорщической деятельности Камерона - это ведь могло разоблачить  "Пикла".
Однако  сам  арест  Камерона  убедил  якобитов,  что  в  их  среде   орудуют
правительственные шпионы. Заговор окончился ничем. Неясно,  насколько  широк
был  круг  его  участников,  а  также  были  ли  связаны  с  ними  некоторые
влиятельные лица, включая лорда Элибенка,  по  имени  которого  названа  эта
неудавшаяся конспирация.
     После  смерти  отца  "Пикл"  занял  место  главы  клана  и  должен  был
прекратить небезвыгодную деятельность разведчика. Во время семилетней  войны
глава французского правительства герцог Шуазель снова намеревался  разыграть
якобитскую карту, но из этого ровным счетом ничего  не  вышло  -  во  многом
из-за того, что  английская  секретная  служба  по  всем  пунктам  превзошла
французскую разведку. Английские агенты  по  инерции  продолжали  вплоть  до
середины 70-х годов  тщательно  следить  за  передвижениями  Карла  Эдуарда,
который обнаружил большое  искусство  в  переодевании,  гримировке,  ношении
фальшивых усов и бороды и т. п. Эта возня  чем  дальше,  тем  больше  теряла
всякое политическое значение.

       Загадка "железной маски"

     Годы войны за испанское наследство были, как уже  отмечалось,  временем
расцвета тайной войны. Один из ее эпизодов получил тогда  широкий  отклик  в
газетах и  памфлетной  литературе.  Константин  де  Ренневиль,  неоднократно
выполнявший за границей тайные поручения правительства Людовика XIV, в  1702
г. был арестован французскими властями по подозрению  в  шпионаже  в  пользу
противника.  В  1713  г.  после  освобождения  де  Ренневиль   издал   книгу
"Французская инквизиция, или История Бастилии", привлекшую широкое внимание.
По уверению  Ренневиля,  Бастилия  была  полна  арестованных  разведчиков  и
контрразведчиков. Хотя  автора  побуждали  к  продолжению  его  книги  такие
влиятельные лица, как английский  король  Георг  I,  новых  разоблачений  не
последовало. Не известно, как кончил Ренневиль. Однажды на него в Амстердаме
было  совершено  безуспешное  нападение.  Возможно,  оно  было   делом   рук
французских агентов, которые в следующий раз сумели добиться  удачи.  Был  и
другой, несравненно  более  известный  и  драматический  эпизод,  в  котором
история Бастилии переплелась с историей тайной войны.
     ...В три  часа  после  полудня  18  сентября  1698  г.  в  Париж  через
Сент-Антуанское предместье проехала большая карета  с  плотно  занавешенными
окнами. Со всех сторон ее охраняли вооруженные всадники. Карета принадлежала
Сен-Мару, который в  молодости  (в  середине  века)  служил  мушкетером  под
началом знаменитого Шарля  д'Артаньяна.  Когда  король  поручил  д'Артаньяну
арестовать всемогущего министра финансов Фуке, лейтенант,  в  свою  очередь,
приказал Бениню Доверию де Сен-Мару задержать одного из  приближенных  этого
министра. Сен-Мар удачно выполнил приказ, чем заслужил милость короля. С тех
пор он  бессменно  служил  начальником  различных  крепостей,  которые  были
превращены в тюрьмы для государственных преступников. И вот теперь  -  венец
карьеры: Людовик XIV назначил этого  верного  слугу  губернатором  Бастилии,
которому полагалось  огромное  жалованье,  "маршалом  тюремщиков",  как  его
назвал один из французских историков.
     Экипаж, в котором ехали Сен-Мар и  еще  одно  лицо,  остановился  перед
подъемным мостом Бастилии. Мост был немедленно опущен, ворота распахнулись и
снова захлопнулись, пропустив карету. Вместе с ней  Бастилия  скрыла  тайну,
которую надежно охраняли толстые стены средневековою замка и которую вот уже
более двух с половиной веков пытаются разгадать ученые...
     Возникла целая легенда о "железной маске". Не реальные факты, а  только
она известна  большинству  тех,  кто  слышал  что-либо  об  этой  знаменитой
истории. О ней написана целая библиотека книг. И среди них, конечно,  прежде
всего "Три мушкетера" Дюма, точнее, одно из продолжений этой книги - "Десять
лет спустя,  или  Виконт  де  Бражелон".  Этот  роман  немало  способствовал
популяризации легенды.
     ""Вы сын короля Людовика XIII, вы брат короля Людовика  XIV,  прямой  и
законный  наследник  французского  трона...  Ваше  право   на   царствование
оспаривают - значит, вы  имели  на  него  право;  пролить  вашу  кровь,  как
проливают кровь ваших слуг, не осмелились - значит, в  вас  течет  священная
кровь; теперь  взгляните,  как  много  даровал  вам  господь,  тот  господь,
которого вы столько раз обвиняли. Он дал вам гербы, лицо,  рост,  возраст  и
голос вашего брата, и все, что побуждало ваших врагов преследовать вас,  все
это станет причиной вашего триумфального воскресения" - с такими  словами  в
романе "Виконт де Бражелон" один из мушкетеров,  Арамис,  ставший  генералом
ордена иезуитов, обратился к бастильскому узнику Филиппу, носившему железную
маску.
     Людовик XIV, на сутки брошенный  в  Бастилию,  возвращается  с  помощью
д'Артаньяна на  свой  трон,  а  эфемерный  король  Филипп  снова  становится
арестантом, кочующим из одной темницы в другую с лицом, навсегда скрытым под
железной маской. Увлекательный рассказчик отнес этот эпизод  к  началу  б0-х
годов XVII в., за три с половиной десятилетия до того времени, когда человек
в маске действительно был водворен в  Бастилию.  (По  мотивам  Дюма  создано
несколько известных  кинофильмов  "Железная  маска".)  К  истории  "железной
маски" обращались Альфред де Виньи в поэме "Тюрьма",  Виктор  Гюго  в  драме
"Близнецы" и тот же Дюма в "Узнике Бастилии".  Существует  много  романов  и
второстепенных французских писателей о "маске", печатавшихся еще с  середины
XVIII в. вплоть до наших дней: де Муши (1750 г.), Реньо-Варена (1804 г.), Ле
Турнера (1849 г.), де Робвиля (1860 г.), Лейнадье (1874 г.), Буагобея  (1870
г.), Лядусета (1910 г.), Дюнана (1929 г.), Бернеда (1930 г.) и др.
     ...10 октября 1711 г. вдова герцога Орлеанского,  брата  Людовика  XIV,
Шарлотта Елизавета Баварская писала  тетке  Софье,  герцогине  Ганноверской:
"Один человек долгие годы был заключен в Бастилию и там умер в маске". Через
две недели, 22 октября, та же Шарлотта Елизавета сообщила своей родственнице
в Ганновер дополнительные подробности:
     "Я только что узнала, кто такой человек в маске,  умерший  в  Бастилии.
Если он носил маску, это вовсе не  следствие  варварства;  он  -  английский
лорд, который был  замешан  в  предприятии  герцога  Бервика  против  короля
Вильгельма. Он умер таким образом, чтобы король (Англии.  -  Е.Ч.)  не  смог
никогда узнать, что с ним стало. Таковы были сведения. которые дополнительно
сообщала 60-летняя невестка "короля-солнца" своей тетке, которой  перевалило
за  восьмой  десяток  и  склонность  которой  к  придворным  сплетням   была
общеизвестна. Эти сведения привлекают  внимание  именно  тем,  что  явно  не
соответствовали действительности и даже были неправдоподобны сами  по  себе.
Герцог Бервик был побочным сыном Якова II, свергнутого с престола в 1688  г.
(его матерью была Арабелла Черчилль, сестра знаменитого  герцога  Мальборо).
После "славной революции" 1688 г. Бервик эмигрировал во Францию,  участвовал
в войнах Людовика XIV (в том числе и против  Англии),  подавил  крестьянское
восстание камизаров и в 1706 г. получил звание маршала Франции. "Предприятие
герцога Бервика  против  короля  Вильгельма"  могло  быть  только  одним  из
многочисленных якобитских заговоров. В правление Вильгельма Оранского Англия
большей частью находилась в войне с Францией, кроме периода между Рисвикским
миром 1697 г. и началом войны за испанское наследство в 1701  г.  Непонятно,
зачем было  держать  участника  якобитского  заговора  против  Вильгельма  в
Бастилии и вдобавок, скрывая его  лицо  под  маской,  сохранять  такие  меры
предосторожности даже после смерти Вильгельма в 1702 г. Одним словом, письмо
от 22  октября  1711  г.  содержало  столь  очевидное  абсурдное  объяснение
загадки, о  которой  проговорилась  в  своем  предыдущем  послании  Шарлотта
Елизавета, что невольно наводит на мысль  о  сознательной  дезинформации,  к
которой  прибегла  невестка   Людовика   XIV,   снабдив   свою   престарелую
родственницу хоть каким-то объяснением загадки и, возможно, давая ей  понять
нежелательность дальнейшего обсуждения щекотливой темы.
     Ранневиль,  как  уже  отмечалось,  опубликовал   в   Амстердаме   книгу
"Французская инквизиция, или История Бастилии". В ней он рассказывает о том,
что ему пришлось в  одном  из  помещений  тюрьмы  случайно  увидеть  узника,
которого стража немедленно повернула спиной к Ренневилю.  Он  передает,  что
встреча произошла в 1705 г., тогда как человек в маске скончался в  1703  г.
Это заставляло недоверчиво относиться к сведениям  Ренневиля.  Однако  автор
"Французской инквизиции, или Истории Бастилии" явно писал по памяти, так как
не мог делать записей и вынести их из тюрьмы,  поэтому  ошибка  в  два  года
легко объяснима. Кроме того, она могла быть следствием  просто  типографской
опечатки (цифру 3 в рукописи легко спутать с 5). Ренневилю сообщили - в 1703
г. или в 1705 г., - что узник, осужденный  на  пожизненное  заключение,  уже
находился в тюрьме 31 год за то, что он, будучи школьником 12 или 13 лет  от
роду, написал стихи против иезуитов. Это относит дату ареста к  1674  г.,  а
рождение узника - к 1662 г. или к 1661 г.
     Позднее Ренневиль узнал, что до Бастилии арестанта содержали на острове
Сен-Маргерит и что в конце концов его  все-таки  освободили  по  ходатайству
любвеобильных отцов из "Общества Иисуса". Свои сведения Ренневиль  почерпнул
от  хирурга  Бастилии  Рейля.  Стоит  обратить  внимание  на   сдержанность,
проявленную Ренневилем в этом рассказе. Быть  может,  автор  разоблачений  о
"французской инквизиции" не рисковал подробнее  вдаваться  в  столь  опасный
сюжет, не чувствуя себя в безопасности и  в  Голландии,  или  ему  даже  там
посоветовали не распространяться чрезмерно на скользкую тему. В 1745 г. была
опубликована без указания имени автора книга "Секретные записки  по  истории
Персии". В ней в стиле знаменитых "Персидских  писем"  Монтескье  излагалась
история "Шах-Абаса" - Людовика XIV, причем сообщались отдельные  сведения  о
жизни неизвестного узника, которого автор записок явно считал  очень  важным
лицом.
     Далее - свидетельство Вольтера, с 16 мая 1716 г. по 14 апреля  1717  г.
сидевшего в Бастилии (а также еще раз 9 дней-с 17  по  26  апреля  1726  г.,
после чего писатель был выслан в Англию). Приступив в  1732  г.  к  созданию
своего капитального труда "Век Людовика XIV", Вольтер через  шесть  лет,  30
октября 1738 г., писал аббату Любо:
     "Я довольно  осведомлен  о  приключениях  человека  в  железной  маске,
умершего в Бастилии. Я разговаривал с людьми, которые при нем  служили"  Это
письмо, в котором впервые  использован  образ  человека  в  железной  маске,
говорит,  что  Вольтер  был  знаком  с  людьми,  в  той  или  иной   степени
посвященными в тайну. В 1751 г. появился "Век Людовика XIV". В  ней  Вольтер
сообщает отдельные подробности относительно содержания и  поведения  узника.
Однако надо отметить  одно  важное  обстоятельство.  Вольтер  относит  арест
"маски" к 1661 г., через несколько месяцев после смерти кардинала  Мазарини.
При этом писатель подчеркивает, что это беспримерное  происшествие  осталось
неизвестным для  всех  ранее  писавших  историков.  Иными  словами,  Вольтер
опирается здесь на собственные, остававшиеся прежде недоступными  источники.
Писатель явно знал немало о  "маске"  -  и  о  его  пребывании  в  различных
тюрьмах, и о его смерти в 1703 г. Правда, Вольтер, как до него и  Ренневиль,
сообщает, что "маску" сразу направили на остров Сен-Маргерит и в 1690 г.  (а
не в 1698 г., как на самом деле),  когда  губернатор  Пинероля  Сен-Мар  был
назначен губернатором Бастилии, он взял с собой  с  острова  заключенного  в
маске. До этого узника посетил Лувуа и разговаривал с ним стоя, с вниманием,
свидетельствующим   о   большом   почтении,    -    факт,    соответствующий
действительности  и  свидетельствующий  об  осведомленности   автора   "Века
Людовика XIV" о деле узника в железной маске. Заключая свой рассказ, Вольтер
писал: "Еще более удивительно то,  что,  когда  его  ("маску")  отослали  на
остров Сен-Маргерит, в Европе не исчез ни  один  значительный  человек".  Не
стремился ли Вольтер такой внешне простой констатацией  факта  дать  ключ  к
разгадке тайны, которая была ему известна более, чем он мог публично заявить
об этом?
     Учитывая интерес, который вызвал рассказ о "маске", Вольтер  в  издании
1752 г. добавил ряд новых деталей, в частности  эпизод  с  рыбаком,  который
нашел серебряную тарелку, выброшенную "маской" из темницы, и которого спасла
неграмотность. Посвящен в секрет  был  военный  министр  Шамийяр.  Его  зять
маршал Лафейяд рассказывал Вольтеру,  что  он  на  коленях  умолял  Шамийяра
открыть секрет "маски", но тот решительно отказал ему в  этом,  ссылаясь  на
свою клятву хранить молчание.  Вольтер  далее  пишет,  что  другими  лицами,
сообщившими ему сведения о  "маске",  были,  в  частности,  герцог  Ришелье,
министр Торс и, лорд Болингброк, герцогиня Мальборо, некоторые из них  могли
быть в какой-то степени посвящены в тайну. В добавлении, написанном  в  1753
г.,  Вольтер  решительно  отметает  возможность,  что  "маской"  был  герцог
Вермандуа, как это считал  автор  "Секретных  записок  по  истории  Персии".
Вместе с тем Вольтер называл еще людей, снабдивших его сведениями о "маске":
Риуса  -  бывшего  служащего  военного  ведомства  в  Канне  (неподалеку  от
Сен-Маргерита), видавшего в юности, как узника перевозили с острова в Париж;
личного хирурга Ришелье Марсо-лана; зятя врача  в  Бастилии,  который  лечил
"маску", - эти и другие люди были еще живы в 1753  г.  и  могли  подтвердить
слова писателя.
     И  наконец,  в  1771  г.  во  втором  издании   "Вопросов,   касающихся
энциклопедии" имеется "Добавление  издателя",  в  котором  указывалось,  что
"маска" - сын Анны Австрийской, незаконный старший брат Людовика XIV.  Можно
усомниться в том, что это известное прибавление написано Вольтером или  было
предварительно одобрено им. Стиль прибавления слабо напоминает вольтеровскую
манеру письма. Писатель говорит, что тот, кого стали называть "маской",  был
арестован после смерти Мазарини. Если бы речь шла  о  старшем  брате  короля
Людовика XIV, родившегося в 1638  г.,  то  держать  в  одиночном  заключении
незаконного сына Анны Австрийской пришлось бы  ранее  1661  г.  (впрочем,  в
"Добавлении" говорится, что арест был произведен по личному приказу Людовика
XIV, как только он после кончины кардинала принял бразды правления  и  узнал
тайну). Вместе с тем против гипотезы, что "маска"  -  старший  брат  короля,
говорит, во-первых, то, что, если Мазарини и Анна Австрийская хранили секрет
до 1661 г., им не было  причин  тогда  открывать  его  молодому  королю,  и,
во-вторых, то, что если "маска", находясь  минимум  до  24  лет  на  свободе
(1637-1661 гг.), не сообщил никому о своем происхождении, следовательно,  он
не знал о нем. Да и другие не подозревали о  тайне.  Это  означало  бы,  что
внешнее сходство "маски" с его  братом  не  бросалось  в  глаза.  Откуда  же
"маска" мог узнать тайну, находясь в заточении, а если не узнал, зачем  было
нужно так тщательно изолировать его от любых контактов с окружающими?  Кроме
того, само предположение, что королева  скрыла  от  окружающих  рождение  ею
ребенка, могло возникнуть только при незнании придворных обычаев.  (Впрочем,
последнее, как мы увидим, оспаривается.)
     И наконец, в списке авторов XVIII в. есть еще один  свидетель  -  аббат
Пап он, который в 1780 г.  опубликовал  книгу  "Литературное  путешествие  в
Прованс" и также не разделял мнения барона Хейса, который за 10 лет до этого
отождествил "маску" с графом Маттиоли, именуя узника "неизвестным". Повторяя
и подтверждая на основе собственных  источников  многое,  уже  известное  из
произведений Вольтера и других  писателей,  Папон  сообщает  со  ссылкой  на
одного отставного офицера, которому было уже  около  восьмидесяти,  о  таком
происшествии. Лекарь его роты, направленный нести службу  в  крепость-тюрьму
на острове Сен-Маргерит, однажды увидел, что узник выбросил в море  какой-то
белый предмет: это был кусок, оторванный от рубахи.  Лекарь  выловил  его  и
принес к губернатору острова  Сен-Мару.  Губернатор  развернул  полотно,  на
внутренней стороне которого было что-то написано. После этого  Сен-Мар  стал
строго допрашивать лекаря,  прочел  ли  он  эту  своеобразную  записку.  Тот
клялся, что не читал. Через два дня врача нашли мертвым в его постели. Папон
сообщает еще несколько важных штрихов. Во-первых, "маску" считали  настолько
значительным лицом, что ему разрешили иметь слугу. Во-вторых, он с годами не
терял этого значения, так как ему подыскивали другого слугу. В-третьих,  его
слуги уже не должны были выйти на свободу  -  дополнительное  указание,  что
"маска" был обречен на вечное заключение в тюрьме.
     Таковы свидетельства авторов XVIII в., которые надо принять во внимание
при решении загадки. Это далеко не всегда делалось в книгах о "маске".
     Отметим, между прочим, следующее обстоятельство. Когда  легенда  только
возникла, говорили, что узник носил маску из бархата, а  не  из  железа.  Но
потом железо показалось "романтичнее" и  победило  менее  эффектный  бархат.
Барон  Глейхен  выдумал  уже,  что  Людовик  XIV  был  сыном  королевы  Анны
Австрийской от ее  фаворита  Мазарини  и  что  они  подменили  им  законного
наследника престола, заточенного в Бастилию.
     Совершенно курьезное продолжение получила версия Вольтера в начале  XIX
в., в годы правления Наполеона I Бонапарта. Начало было прежним; Людовик XIV
считался незаконным сыном королевы,  а  настоящим  наследником  -  "железная
маска". Но далее шло  одно  интересное  добавление;  до  того  как  узник  с
железной маской на  лице  был  отправлен  в  Бастилию  и  еще  содержался  в
заключении на острове Сен-Маргерит, ему удалось  тайно  жениться  на  дочери
одного из тюремных стражей. Рожденный от этого необычного брака мальчик  был
доставлен на Корсику и передан там на воспитание верному человеку. Ребенок -
плод  недолгого,  но  счастливого  союза  -  получил  итальянское   имя   де
Буона-Парте (т. е. хорошая доля, в переносном смысле - из хорошей  семьи)  и
являлся, следовательно, прямым предком  императора  Наполеона  Бонапарта.  С
помощью  подобной  чепухи  бонапартистская   пропаганда   пыталась   убедить
роялистски  настроенные  круги,  что  именно  Наполеон   является   исконным
наследником подлинных Бурбонов. (Роялисты, пока планы Бонапарта не стали для
них  ясны,  напротив,  объявляли,  что  Наполеон,  как  наследник   "маски",
восстановит  на  троне  "законного  короля"  Людовика  XVIII.)  Но  и   этих
нелепостей  было  недостаточно.  Существовала   версия,   согласно   которой
"железная  маска"  -  это  не  брат,  а  отец  Людовика  XIV,  которым  был,
оказывается, один бедный дворянин, добившийся благосклонности королевы  Анны
Австрийской и заключенный в тюрьму за слишком большое  внешнее  сходство  со
своим царствующим сыном.
     Появилось  немало  и  других  претендентов.  Так,  "маской",  как   уже
отмечалось, считали графа де Вермандуа, сына Людовика XIV и его любовницы ла
Вальер. Но, как твердо установлено, Вермандуа умер в  1683  г.,  задолго  до
появления "маски" в Бастилии. Еще менее мог быть "маской" герцог  де  Бофор,
пропавший без вести во время сражения в 1669  г.,  хотя  и  его  кандидатура
неоднократно выдвигалась в литературе. (Бофор родился в 1616 г., и к 1703 г.
- году смерти "маски" - ему было бы около 90 лет.)  Некоторые  считали,  что
"железная маска"  -  это  Фуке,  министр  финансов,  который  был  смещен  с
должности и арестован по приказу короля, питавшего к нему личную  ненависть.
А. Вагеман в книге "Железная  маска,  или  Через  два  столетия"  поделилась
догадкой, что под маской скрывался... король Карл  I,  вместо  которого  был
публично обезглавлен другой человек во время английской революции, 3Q января
1649 г., как "тиран, убийца и враг государства". По уверению Вагеман,  Карла
заменил какой-то похожий на него роялист. Недаром, мол, Кромвель  подошел  к
телу  казненного  короля  и  остановился  в  недоумении  (этот  эпизод  тоже
относится к разряду вымыслов). Зачем было Людовику  XIV  держать  в  темнице
"спасшегося" Карла I, ответить, разумеется, невозможно. Надо добавить,  что,
по версии Вагеман, Карл I отличался завидным долголетием, ко времени  смерти
"маски" ему должно было быть уже 103 года. А одним из главных  доказательств
своей теории Вагеман считала, что и Карл I, и "маска" любили тонкое белье.
     Кого только еще не подставляли под  эту  "маску":  английского  герцога
Монмаута, поднявшего восстание против Якова II и казненного  после  разгрома
повстанцев; армянского  патриарха  Константинополя  и  Иерусалима  по  имени
Аведик, которого тайно схватили и доставили во Францию стараниями  иезуитов.
Далее идут уже совсем малоизвестные лица, вроде некоего графа Керулза.  Один
автор с особенно развитой фантазией назвал, напротив, имя, знакомое каждому,
- Мольер! Великий писатель, оказывается, не умер в 1673 г., как это  принято
считать, а был по наущению иезуитов, ненавидевших автора "Тартюфа", заключен
в тюрьму. В отношении некоторых из этих кандидатур еще приводились какие-то,
при    ближайшем    рассмотрении    оказывавшиеся,    впрочем,    совершенно
несостоятельными доводы. В остальных случаях "теории" просто были взяты, как
говорится, с потолка. Тем не менее доказательству  каждой  из  этих  гипотез
было посвящено по одной, а то и более книг.  В  число  кандидатов  входят  и
вымышленные лица, вроде даже незаконного сына Людовика XIV, что уже является
совсем абсурдом, если считать, что человек-"маска" прибыл в Пинероль в  1668
г., когда самому королю было еще неполных 30 лет.
     Еще несколько примеров. В 1873 г. Т. Юнг опубликовал  книгу  "Правда  о
"железной маске"", в которой пытался связать  таинственного  заключенного  с
аристократическим участником одного  действительного  или  мнимого  заговора
против Людовика XIV. В конце XIX в. появилось исследование Бюрго (написанное
в  сотрудничестве  с   Базри)   "Железная   маска.   Раскрытие   шифрованной
корреспонденции Людовика XIV". Работа произвела большое впечатление, так как
авторы ее, специалисты по кодам, утверждали, что  их  выводы  базируются  на
расшифровке секретной переписки "короля-солнца". А главным выводом было, что
"маской" являлся  некий  генерал  Бюлонд.  Источники  подтверждают:  он  был
дейсг-вительно посажен в  тюрьму.  Однако  его  арест  власти  нисколько  не
держали в тайне.  Они,  напротив,  официально  довели  о  нем  до  всеобщего
сведения. Кроме того, в корреспонденции Людовика  XIV  имелось  единственное
упоминание о "маске", которое только  и  способно  было  как-то  подтвердить
новую гипотезу. Ее дешифровка Бюрго была на самом деле не более чем  простым
предположением. К тому же в большой работе по  дешифровке  не  было  никакой
необходимости.  Во  французском  национальном   архиве   сохранились   копии
документов, расшифрованных еще в
     XVII в. чиновниками французского военного  министерства.  В  довершение
всего было установлено, что Бюлонд умер  в  1709  г.,  то  есть  значительно
позднее, чем "маска".
     Впрочем, фиаско, которое потерпела теория Бюрго, не помешало  немецкому
исследователю Ф.  Шейхлю  издать  в  1914  г.  работу,  в  которой  "маской"
объявлялся еще один генерал-Жак Бретель, шевалье де  Гремонвиль,  родился  в
Руане в дворянской  семье.  Он  был  младшим  сыном  и,  не  рассчитывая  на
наследство, как это было нередко  в  ту  пору,  стал  священником.  Духовное
звание послужило ему лишь трамплином для дипломатической карьеры. В 1664  г.
Гремонвиль был назначен французским послом в Вену.  Любезный  француз  сумел
очаровать стареющую императрицу Элеонору, мать императора  Леопольда.  Посол
стал любовником императрицы и получил значительное влияние на  ее  сына.  19
января 1668 г. ему удалось  подписать  тайный  договор  о  разделе  владений
Испании между Францией и австрийскими Габсбургами в случае смерти бездетного
испанского короля  Карла  II.  Весной  1669  г.  содержание  этого  договора
сделалось известным иностранным дворам. Чтобы сохранить французское  влияние
в Вене, Гремонвилю было поручено добиться  заключения  союзного  договора  с
императором. Посол окунулся с головой в вихрь придворных интриг. Ему удалось
получить лишь обязательства Леопольда не воевать  против  Франции,  если  не
будут затронуты границы габсбургских владений  в  Испании.  Но  и  это  было
большим успехом. Вскоре последовали  неудачи,  и  Гремонвиль  растерял  свое
влияние при венском дворе. Император все более склонялся к союзу  с  врагами
Людовика XIV, стремившегося к европейской гегемонии и  уже  начавшего  войну
против Голландии. В конечном  счете  Леопольд  заключил  союзный  договор  с
Испанией и Голландией  против  Франции.  Гремонвиль  проиграл.  Французскому
послу были вручены паспорта, но он все еще не терял надежды отыграться и  не
спешил покидать Вену. Тогда его выслали под военным конвоем. Хотя Гремонвиль
вряд ли нес главную долю вины за такой ход событий, бывших прямым следствием
агрессивных действий Людовика XIV, гнев короля обратился против злополучного
дипломата. Гремонвиль прибыл в Париж 12 ноября 1673 г. - после этого  о  нем
ничего не было слышно. Утверждали, будто  он  умер  от  огорчения  (об  этом
сообщалось в изданной в 1696 г. в Аугсбурге "Истории императора Леопольда").
Датой смерти считали 1683 г. или 1686 г. Таковы факты, на основе которых  Ф.
Шейхль построил гипотезу о том,  что  "железной  маской"  был  Жак  Бретель,
шевалье де Гремонвиль.
     Один из новейших авторов обратил внимание на  то,  что  кое-кто  из  ею
предшественников при выборе кандидата на роль "маски"  вольно  или  невольно
следовал своим симпатиям. Юнг и Базри,  будучи  офицерами,  "нашли"  "маску"
среди военных чинов, католический епископ  Бэрнс  заключил,  что  "маска"  -
духовное лицо. Некоторые из авторов  работ  о  "маске",  количество  которых
определяется уже четырехзначными цифрами, тенденциозны до наивности, отбирая
документы, говорящие в пользу своей концепции, и  игнорируя  все  остальные,
иногда  даже  при  цитировании  источников  пропуская   "неудобные"   места,
замалчивая аргументы сторонников других гипотез.
     Вольтер сообщал существенную деталь: Шамийяр  в  ответ  на  настойчивые
вопросы Лафейяда и де Комартена (покровители Вольтера в  его  молодые  годы)
отвечал иногда, что "это был человек, посвященный во все секреты  Фуке".  Он
признал этим, следовательно, по меньшей мере то, что неизвестный был схвачен
некоторое время спустя после смерти кардинала  Мазарини.  К  чему  же  тогда
столь неслыханные предосторожности в отношении  доверенного  человека  Фуке,
если считается, что "в это время не исчез  ни  один  значительный  человек".
Повторяя в последней фразе уже ранее отмеченный  им  факт,  не  намекает  ли
Вольтер снова, что она содержит - если содержит  -  ключ  к  разгадке?  Быть
может,  поэтому  Вольтер  добавлял:  "Следовательно,  ясно,  что   это   был
чрезвычайно важный узник, судьба  которого  все  время  оставалась  тайной".
Вольтер приводит еще свидетельство некоего Пальто, который,  надо  добавить,
был сыном племянника Сен-Мара. В нем, между прочим, указывалось, что  узника
часто  называли  "башней",  рассказывалось  о  том,  какие  предосторожности
принимались Сен-Маром при его содержании, подчеркивалось, что он говорил без
всякого иностранного акцента.

       Эрколе Маттиоли или Эсташ Доже?

     Чтобы приблизиться к разгадке,  нужно,  отбросив  вымыслы  и  фантазии,
обратиться к немногим известным, точно установленным и  могущим  быть  легко
проверенными фактам,  к  сохранившимся,  не  вызывающим  сомнения  подлинным
документам, которые исходили от непосредственных участников событий.
     18 сентября 1698 г. губернатор острова Сен-Маргерит в Средиземном  море
вступил в должность губернатора Бастилии.  Привезенный  им  арестант,  ранее
содержавшийся в тюрьме на Сен-Маргерите,  носил  на  лице  черную  бархатную
маску; о том, кто этот арестованный и в чем  заключалось  его  преступление,
власти  хранили  строгое  молчание.  Комендант  Дю   Жюнка,   второе   после
губернатора должностное лицо Бастилии, 18 сентября 1698 г. в своем  дневнике
(в него он с 1690 г. заносил для себя сведения о поступлении и  убытии  -  в
результате смерти или освобождения заключенных)  сделал  запись  о  прибытии
губернатора Сен-Мара с таинственным узником, который был ранее заключенным в
государственной тюрьме в Пинероле. Это небольшое селение у подножия  Альп  в
Северной Италии перешло к Франции по  договору  1631  г.  Учитывая  выгодное
стратегическое положение Пинероля, Ришедье приказал построить там  крепость,
включая цитадель и отделенную от нее высокой стеной  тюрьму.  Пинероль  имел
сильные  фортификации,  его  цитадель  охранялась  сильным  гарнизоном.  Это
неудивительно, если учесть, что из Пинероля французы легко могли  проникнуть
в глубь Италии. Тюрьма Пинероля была почти так же известна, как Бастилия,  и
пользовалась еще более зловещей репутацией (когда герцог  Лозен  узнал,  что
король приказал заключить его в тюрьму Пинероля, он  попытался  покончить  с
собой). В тюрьме содержалось всего несколько - 5 или  6  -  "государственных
заключенных". А численность тюремной охраны была больше в 10 с  лишним  раз.
Некоторым из заключенных разрешалось  иметь  слуг.  С  1665  г.  по  приказу
военного министра Лувуа тюрьма находилась в полном распоряжении Сен-Мара.
     В дневнике  отмечается,  что  имя  заключенного  остается  неизвестным.
Вначале он был помещен в первой камере башни  Базиньер,  а  через  несколько
часов после этого препровожден в  третью  камеру  башни  Бертодьер,  которая
заранее, за несколько дней до  этого,  была  хорошо  обставлена  по  приказу
Сен-Мара. Узник ел вместе  с  губернатором,  слуга  передавал  им  блюда  из
соседней комнаты. Перед едой  губернатор  тщательно  запирал  двери  камеры.
Сен-Мар спал в одном помещении с заключенным.
     Сохранилось  письмо  губернатора,   где   он   описывает   чрезвычайные
предосторожности, которые ему приходилось принимать на случай своей болезни,
для того чтобы офицеры и солдаты, приносившие заключенному еду,  не  увидели
его лица. Совершенно ясно, что с узником обращались весьма внимательно, хотя
сведения об исключительной почтительности, с которой относился губернатор  к
"маске", о роскоши, которой он якобы был окружен в своей камере, не  находят
каких-либо подтверждений в  документах  и  поэтому,  вероятно,  относятся  к
области мифов.
     Выдержки из дневника Дю Жюнка были опубликованы более  чем  полстолетия
спустя, в 1769 г., священником при Бастилии Р.  П.  Грифе.  Он  уверял,  что
воспоминания о необычайном заключенном десятилетиями жили среди  офицеров  и
солдат Бастилии. Утверждалось, что впоследствии были  уничтожены  все  вещи,
связанные с пребыванием "маски" в  Бастилии,  спешно  побелены  и  покрашены
стены  и  переложен  пол  в  камере,  в  которой  он  находился,   с   целью
ликвидировать  любые  возможные  следы.   Показания   Грифе   подтверждаются
заметками майора Шевалье, занимавшего  пост  одного  из  главных  чиновников
Бастилии с 1749 по 1787  г.  Этот  исполнительный  и  трудолюбивый  служака,
который среди своих заметок исторического характера  воспроизвел  записи  Дю
Жюнка, сообщает, что таинственный узник, не болевший во время  нахождения  в
Бастилии, однажды почувствовал себя нездоровым и через несколько часов умер.
Он был похоронен 20 ноября 1703 г.
     Не стоит придавать особого значения всем показаниям  Грифе  и  Шевалье,
кроме тех, в которых сообщаются вполне определенные факты. Оба эти свидетеля
писали в то время, когда легенда о "маске" получила уже широкую  известность
и могла повлиять на их рассказы.
     Обращаясь снова к подлинным документам, нетрудно убедиться, что легенда
игнорировала одно важное  обстоятельство.  Строгость  заключения  постепенно
ослабевала. Как показывают регистрационные записи, 6 марта 1701  г.  "маску"
перевели во вторую камеру башни  Бертодьер  и,  что  особенно  интересно,  в
камере он находился не один. В ней еще за  несколько  месяцев  до  того  был
помещен молодой слуга Тирмон, обвиненный в тяжелом  уголовном  преступлении.
(Тирмон 14 декабря 1701 г. был переведен в другую тюрьму и умер в  1708  г.,
лишившись до этого  рассудка.)  Эти  факты  интересны  не  только  тем,  что
исключают отождествления этого Тирмона с "маской" (были и такие попытки), но
и доказывают, что человека, знакомого с "маской", вскоре поместили в  другую
тюрьму, где не могла соблюдаться такая секретность, как в Бастилии.
     Более того, после Тирмона у "маски" появился другой сосед по  камере  -
60-летний Жан Александр де Маранвиль (псевдоним - Рикарвиль), который  попал
в Бастилию за критические замечания  по  адресу  правительства.  В  1708  г.
Маранвиля перевели из Бастилии в  Шарантон  -  в  так  называемую  "открытую
тюрьму", где заключенные имели право поддерживать связь друг с  другом  и  с
внешним миром.  Умер  Маранвиль  в  следующем,  1709  г.  Трудно  совместить
несомненный факт  соблюдения  строгой  секретности  в  отношении  "маски"  и
нахождение его в одной камере с  арестованными,  которым  впоследствии  сама
администрация  дала   возможность   разгласить   сведения,   полученные   от
таинственного узника. Вдобавок в этом  не  было  никакой  нужды  -  камер  в
Бастилии  было  в  тот  период  значительно  больше,  чем   заключенных,   и
заключенные, как правило, содержались в одиночных  камерах.  Так,  в  ту  же
вторую камеру башни Бертодьер, которую одно  время  занимал  "маска",  с  22
февраля 1703 г. был помещен аббат Гонзель, обвинявшийся в шпионаже.
     Любопытно отметить, что уже в заметках Шевалье содержится  утверждение,
видимо, дающее ключ к идентификации  "маски".  Он  указывает,  что  тот  был
похоронен под фамилией Марширг. О смерти узника есть, как уже отмечалось,  и
запись в дневнике Дю Жюнка, опубликованная в XIX в. В ней также указывается,
что заключенный умер внезапно.  Но  тут  же  сообщается,  что  незнакомцу  в
регистрационном списке умерших было дано какое-то чужое имя, после  чего  на
полях  записи  было  добавлено,  что,  как  он  (Дю  Жюнка)  узнал  позднее,
неизвестный был занесен в реестр умерших заключенных под именем де Маршьеля.
Был обнаружен наконец и сам реестр, в нем значилось: "19  (ноября  1703  г.)
Маршиоли, приблизительно 45 лет, умер в  Бастилии".  Далее  шли  сведения  о
похоронах на  следующий  день  и  о  присутствовавших  при  погребении  тела
официальных лицах. В этой второй части  записи  обращает  на  себя  внимание
небрежность:  имя  врача  Бастилии,  наблюдавшего  за  похоронами,  написано
совершенно по-разному в самом тексте и в подписях, скреплявших этот документ
(Relge и  Reilhe).  Таким  образом,  тюремный  писарь  не  отличался  особым
вниманием (или  грамотностью),  даже  когда  вписывал  в  документы  фамилии
немногих и хорошо знакомых ему чиновников Бастилии. Тем более вольно мог  он
обращаться с совершенно неизвестным  для  него,  впервые  называемым  именем
заключенного.
     Итак, Маршиоли. Это имя, возникшее от чтения документов, разысканных  в
XIX в., серьезно подкрепляет теорию, родившуюся за 100 лет до этого.  Уже  в
1770 г. один библиофил,  барон  Хейс,  в  письме  в  "Журналь  энциклопедик"
отождествил "маску" с  графом  Маттиоли,  и  эта  точка  зрения  была  потом
подтверждена многими исследователями. Противоречили  ей  эффектная  история,
рассказанная Вольтером, и ее дальнейшая популяризация у Дюма.
     Версия Хейса защищалась в опубликованной в 1825 г. монографии Делора  и
еще в некоторых работах. Среди них особое место принадлежит книге М.  Топена
"Человек  в  железной  маске"  (Париж,  1870  г.),  в  которой  впервые  был
опубликован  ряд  важных  документов,   в   том   числе   письма   Сен-Мара.
"Кандидатура" Маттиоли получила преобладание в конце XIX - начале XX  в.  Ее
активным сторонником был, в  частности,  известный  французский  историк  Ф.
Функ-Брентано, который привел многочисленные доводы в пользу этой гипотезы в
своих неоднократно  переиздававшихся  исследованиях,  посвященных  "железной
маске", а также истории Бастилии. Он  утверждал,  что  тождество  "маски"  с
мантуанцем  доказано  с  "математической  точностью".  Доводы  Функ-Брентано
воспроизводились и в  работах  большинства  нефранцузских  авторов,  которые
писали о "маске", например в книгах В. Брекинга или историка Бастилии Ф.  М.
Кирхейзена. (Позднее, в 30-х годах, версия  о  Маттиоли  стала  подвергаться
критике. Но об этом ниже.)
     Кто  же  такой  был  граф  Маттиоли  и  что  послужило   причиной   его
таинственного заключения? Для ответа на этот вопрос нам придется  обратиться
к борьбе французской и австрийской дипломатии и разведок в Италии.
     ...13  марта  1678  г.,  когда  часы  на  башне  Компаниле   возвестили
наступление  полночи,  на  опустевшей  площади  Святого  Марка   в   Венеции
встретились четверо мужчин. Богатство костюмов говорило, что все они знатные
и влиятельные люди, а низко надвинутые широкополые шляпы и маски из  черного
шелка могли бы свидетельствовать о желании сохранять инкогнито, если  бы  не
происходивший карнавал, во время которого венецианцы - от дожа до последнего
гондольера - показывались  на  улицах  с  закрытыми  лицами.  После  кратких
приветствий вся четверка поспешно направилась ко дворцу дожа, около которого
темнели величественные статуи, слабо освещенные луной. Никто  не  потревожил
оживленной беседы, участниками которой были мантуанский герцог Карл IV,  его
министр граф Маттиоли, посол Людовика  XIV  аббат  д'Эстрад  и  его  главный
разведчик Джулиани.
     ...Граф Эрколе Маттиоли родился в 1640  г.  Уже  в  молодости  Маттиоли
удалось приобрести благосклонность Карла III, герцога Мантуанского, а  потом
и его наследника Карла IV. Последний был типичным итальянским  князьком  той
эпохи, думавшим только о своих  удовольствиях.  Карл  IV  на  несколько  лет
вперед  запродал  государственные  доходы  откупщикам  и  проводил  время  в
Венеции, растрачивая полученные деньги. (При нем находился и государственный
секретарь Маттиоли.)
     Все это вполне соответствовало планам  Людовика  XIV.  Еще  с  1632  г.
французы находились в Пинероле (где, как мы уже знаем, помещалась и одна  из
французских государственных тюрем). Людовик хотел пополнить свои итальянские
владения за счет Казаля, входившего в состав Мантуанского  княжества.  Город
был  нужен  из-за  его  выгодного  географического  положения.  Овладев  им,
французы могли бы эффективнее оказывать давление на  Пьемонт,  что,  в  свою
очередь, было весьма важно и для борьбы за  Италию,  и  для  дипломатических
комбинаций Людовика в других частях Европы. И он решил купить Казаль.
     У Людовика в Венеции был предприимчивый посол - аббат д'Эстрад. По  его
поручению один издатель газеты, некий Джулиани, бывший на  деле  французским
разведчиком, окружил Маттиоли своими шпионами. Собранные сведения  оказались
благоприятными. Джулиани быстро договорился с Маттиоли об уступке Казаля. 12
января  1678  г.  Людовик,  оказывая  особую  честь  Маттиоли,  написал  ему
собственноручно благодарственное письмо. А еще через  два  месяца  во  время
венецианского карнавала д'Эстрад и  герцог  Мантуанский  встретились,  будто
случайно, на площади и уточнили все условия  соглашения.  Обычно  вездесущие
венецианские разведчики, которые не спускали  глаз  с  посла  Людовика  XIV,
прозевали эту встречу, столь опасную для интересов республики...
     В декабре 1678 г. Маттиоли в Париже подписал договор. Карл  IV  получал
взамен Казаля 100 тыс. экю. Не был забыт  и  государственный  секретарь.  Во
время частной аудиенции Людовик XIV подарил ему ценный бриллиант и  приказал
выдать 100 двойных луидоров. Людовик платил Маттиоли не только за заключение
самого договора, но и за соблюдение тайны, ибо  "король-солнце"  надеялся  в
этом случае, как и в  ряде  других,  поставить  Европу  перед  совершившимся
фактом. Иначе противники Людовика, конечно,  не  согласились  бы  на  такое,
ничем им не компенсированное усиление французских позиций.
     Но тайна не была сохранена. Не прошло  и  двух  месяцев  после  поездки
Маттиоли во Францию, как о договоре уже знали и в Вене, и  в  Мадриде,  и  в
Турине (столице Пьемонта), и в Венеции. А вскоре перестало быть секретом  не
только само соглашение, но и то, каким путем его содержание  стало  известно
во всех заинтересованных европейских столицах.  Получив  деньги  с  Людовика
XIV,  Маттиоли  немедля  запродал  сведения  о  договоре  всем   противникам
французского короля. (Одни испанцы заплатили за раскрытие  секрета  солидный
куш - 4 тыс. пистолей, как сообщал Джулиани его шпион священник Рандоки.)  А
герцогиня Савойская сочла выгодным для себя раскрыть Людовику  двойную  игру
мантуанца.
     Гнев короля против одурачившего его итальянца еще более усилился, когда
благодаря интригам Вены по дороге в Венецию,  где  находился  Карл  IV,  был
арестован тайный посланец  Людовика,  ехавший  для  обмена  ратификационными
грамотами.
     Д'Эстрад был не только взбешен, но  и  опасался  за  свою  карьеру.  Он
предложил похитить коварного итальянца. Это было важно сделать не только для
мести изменнику, но и для того, чтобы  вырвать  из  рук  Маттиоли  секретную
переписку,  компрометировавшую  французское   правительство.   Кроме   того,
расторопный Джулиани, сумевший завести  дружбу  с  приближенными  Карла  IV,
сообщал,  что  герцог  после  исчезновения  Маттиоли  явно   будет   склонен
возобновить переговоры о продаже Казаля.
     После  некоторых  колебаний  Людовик  XIV  согласился  на   предложение
д'Эстрада, к тому времени переведенного послом в Турин, но особо приказывал,
чтобы похищение было совершено без малейшей огласки. Оставалось  осуществить
одобренный королем план.
     Д'Эстрад, делая вид, что ему ничего не известно об  интригах  Маттиоли,
предложил мантуанцу поехать вместе в Париж для  получения  новых  наград  от
благодарного французского короля. Маттиоли попался в ловушку.  Вскоре  после
того, как карета д'Эстрада пересекла французскую границу, ее  окружил  отряд
драгун, а еще через  несколько  часов  Маттиоли  уже  находился  в  крепости
Пинероль, начальником которой был Сен-Мар.  Это  произошло  2  мая  1679  г.
Следует добавить, что в то время в Италии существовал обычай надевать  маску
на заключенных (так часто поступали, например, в Венеции).
     В Пинероле Маттиоли после недолгого отпирательства  под  угрозой  пытки
сознался, что тайная переписка с Парижем спрятана в доме его отца  в  Падуе.
Джулиани, которого снабдили письмом от  Маттиоли,  написанным  под  диктовку
тюремщиков, поспешил в Падую. Отец  нового  пинерольского  узника,  который,
конечно, еще ничего не знал об участи сына, поспешил выполнить его просьбу и
передать  секретные  бумаги  Джулиани.  А  французский   разведчик   немедля
отправился в Венецию, откуда с дипломатической  почтой  эти  документы  были
сразу же отосланы в Париж.
     Если предположить, что  "маской"  был  Маттиоли,  многое  находит  свое
объяснение. У Людовика были серьезные основания  для  того,  чтобы  скрывать
совершенное им вопиющее нарушение международного права - похищение  министра
иностранного государства.  Но  шли  десятилетия,  эпизод  уходил  в  далекую
историю,  и  необходимость  в  соблюдении  строгой  секретности   постепенно
ослабевала. И вот мы видим, что власти  Бастилии  идут  даже  на  то,  чтобы
поместить "маску" с другими заключенными, хотя  те  потом  могли  разгласить
полученные  ими  сведения.  Даже  сама  бархатная  маска  могла  служить  не
соблюдению тайны, а смягчению тюремного режима. В маске узник  мог  выходить
из  камеры,  что  не  допускалось  правилами  в  отношении   государственных
преступников.
     Но  всего  этого,  конечно,  еще  далеко  не  достаточно   для   полной
уверенности,  что  "маска"  -  Маттиоли.  Есть,  однако,  и   дополнительные
доказательства. Сохранилась депеша Людовика  XIV  к  д'Эстраду,  где  король
одобрял  идею  похищения  мантуанца  и  предписывал  доставить  Маттиоли   в
Пинероль.  Имеется  и  отчет  начальника  отряда,  которому  было   поручено
выполнить этот приказ.  В  отчете,  предназначенном  для  военного  министра
Лувуа, подчеркивалось, что дело было осуществлено в  глубокой  тайне  и  что
имени арестованного не знали даже офицеры, помогавшие задержать итальянца  и
препроводить его в тюрьму. Наконец, имеется изданная в Италии в 1682  г.  по
свежим следам события брошюра "Благоразумие, восторжествовавшее в Казале", в
которой подтверждается, что Маттиоли был  схвачен  и  доставлен  в  Пинероль
(таким образом, полной тайны соблюсти все же не удалось).
     Мы знаем из записей Дю Жюнка, что  "маска"  находился  в  Пинероле  под
наблюдением  Сен-Мара.  Там  содержалось  тогда  (в  1681  г.)  всего   пять
государственных преступников. Трое умерли до того, как "маска" был доставлен
в Бастилию, дата смерти четвертого неизвестна.  Пятым  был  человек-"маска",
скончавшийся в 1703 г.  в  Бастилии.  В  тюремном  реестре  умерших  "маска"
назван, как уже отмечалось, "Маршиоли", но  если  читать  по-итальянски,  то
получится "Маркиоли". А сам Сен-Мар в ряде документов писал "Мартиоли" - это
уже совсем близко.
     Через несколько десятилетий  после  смерти  Маттиоли,  когда  вопрос  о
"маске" вызвал общее любопытство, всесильная фаворитка Людовика  XV  маркиза
Помпадур настояла перед королем, чтобы он приказал произвести расследование.
Позднее Людовик XV сказал, что "маской"  был  "министр  одного  итальянского
князя". Фрейлина королевы Марии-Антуанетты сообщает в своих мемуарах, что по
просьбе жены Людовик XVI расспросил о "маске" одного из приближенных, хорошо
помнившего начало века.  Тот  указал,  что  "маской"  являлся  один  опасный
итальянский интриган, подданный  князя  Мантуи.  Этого  итальянца  доставили
сначала в Пинероль, а потом в Бастилию.
     Как будто доказательств вполне достаточно.  И  все-таки...  И  все-таки
почти любое из них можно поставить под сомнение, каждый документ  трактовать
по-разному. Ведь можно допустить,  что  была  сознательно  выдвинута  ложная
версия для сокрытия истины. Тем более что не очень  понятны  все  же  мотивы
соблюдения строгой секретности, если "маской" был  Маттиоли.  О  его  аресте
было известно. Никаких протестов  со  стороны  единственного  лица,  которое
могло протестовать, - Карла IV - ждать не приходилось. Ведь он, кроме  всего
прочего, так же как и Людовик XIV, был обманут Маттиоли (Карл IV,  напротив,
явно желал, чтобы Маттиоли не вышел из французской тюрьмы).
     Словом, арест Маттиоли не был секретом.  Разговоры  о  нем  велись  вне
зависимости от того, насколько строго соблюдалась тайна пребывания узника  в
различных государственных тюрьмах Франции. Нельзя, видимо, и  преувеличивать
мстительность и злопамятность Людовика. Было бы, вместе с тем,  опрометчивым
искать строгую логику в  его  поведении,  которым  часто  управляли  каприз,
минутное настроение. А однажды  изданный  монархом  приказ  мог  исполняться
десятилетиями без того, чтобы кто-либо осмелился беспокоить  "короля-солнце"
мелким и к тому же неприятным делом.  (Впрочем,  как  правило,  Людовик  был
очень внимателен к таким "мелочам".)
     Довольно рано возникла версия, что все посвященные  в  тайну  умерли  н
начале XVIII в. Существовало также  мнение,  будто  тайна  "железной  маски"
передавалась только царствующим королем наследнику престола. В таком случае,
однако, эта тайна должна была умереть вместе с Людовиком XIV, ибо он не  мог
сообщить ее своему малолетнему преемнику  Людовику  XV  и  вряд  ли  доверил
регенту герцогу Орлеанскому. Или если все же допустить,  что  старый  король
открыл тайну герцогу Орлеанскому, то Людовику XVI уж явно было не  до  того,
чтобы делиться ею со своим братом и наследником Людовиком XVIII,  когда  они
оба - только в разных экипажах - бежали из  революционного  Парижа.  Людовик
XVI был задержан, а его брату удалось скрыться за границу. В момент бегства,
добавим, был еще жив сын Людовика XVI, который умер 10 лет от роду. Так  что
Людовик XVI и не предполагал, когда последний раз виделся с братом, что  тот
станет   его   преемником.   Поэтому,   вопреки    утверждениям    некоторых
современников, Людовик XVIII уже никак не мог знать  тайну  "маски".  Вообще
вся эта история не выглядит правдоподобной, особенно учитывая, что,  как  мы
знаем, Людовик XV и Людовик XVI по просьбе своего окружения наводили справки
о "маске". Вряд ли у них были причины заниматься мистификацией.
     За последние  десятилетия  исследователями  выдвинуто  несколько  новых
кандидатов на роль "маски", также сыгравших ту или иную роль в тайной войне.
Среди них некий Эсташ Доже, о котором следует сказать  несколько  подробнее.
Но для этого надо снова вернуться далеко назад - в Пинероль, куда 2 мая 1679
г. был помещен Маттиоли.
     Обращает на себя  внимание,  что  военный  министр  Лувуа  -  начальник
Сен-Мара - и этот последний  не  делали  никакой  тайны  в  своей  служебной
переписке из заключения Маттиоли в крепость. 7 сентября 1680  г.  Сен-Мар  в
незашифрованном письме к Лувуа сообщал о целом ряде столкновений, которые он
имел с итальянцем, называя его по фамилии.  Напротив,  о  лицах,  содержание
которых в крепости хотели сохранить в секрете, не только писали шифром, но и
избегали употребления подлинных фамилий, используя взамен вымышленные  имена
или просто говоря о некоем заключенном, доставленном из  такого-то  места  в
таком-то году или по повелению такого-то  лица.  Маттиоли  был  едва  ли  не
наименее таинственным из государственных преступников, об аресте которого  в
1682 г. была опубликована книга и, как показали новейшие исследования,  даже
писали в тогдашних голландских газетах.
     В 1679 г., когда в Пинероль был доставлен Маттиоли, там содержалось еще
шестеро государственных преступников. Мантуанец, следовательно, был седьмым.
В 1680 г. умер один из  семи  -  бывший  министр  Фуке,  а  в  1681  г.  был
освобожден другой заключенный  -  Лозен.  Следовательно,  оставалось  пятеро
заключенных. Это были: первый -  Маттиоли;  второй  -  "слуга"  Эсташ  Доже;
третий  -  бывший  камердинер  Фуке  -  Ла  Ривьер,  который  после   смерти
арестованного министра  был  оставлен  в  заключении;  четвертый  -  "шпион"
Дюбрей. Дюбрей уже побывал в тюрьме в Бордо. Выйдя на свободу, он перебрался
в  Базель  и  попытался  стать  агентом-двойником,  продававшим   информацию
одновременно и командующему французскими войсками на Рейне графу Монклеру, и
неприятельскому генералу Монтекуккули. Раскрывший  игру  Дюбрея  французский
генерал-интендант Лагранж  послал  своего  шпиона  наблюдать  за  Дюбреем  в
Базеле, с тем чтобы арестовать его, как только  он  вступит  на  французскую
территорию.  Когда  Дюбрей  вернулся  во  Францию,  ему  удалось  один   раз
ускользнуть от преследователей, но  в  апреле  1676  г.  он  был  арестован,
помещен в крепость Брисаш и в июне того же года привезен в Пинероль.  С  ним
было предписано обходиться без церемоний и, если он будет  делать  глупости,
считать  сумасшедшим.  Дюбрей  действительно  постепенно  сходил  с  ума  и,
кажется,  совсем  лишился  рассудка,  когда  к  нему  подсадили  еще  одного
заключенного - пятого в нашем списке. Этим  пятым  был  монах,  вероятно,  к
этому времени также сошедший  с  ума.  В  числе  этой  пятерки,  несомненно,
находился "человек в маске". Когда впоследствии он был перемещен в Бастилию,
Дю Жюнка отметил в своем  дневнике,  что  Сен-Мар  привез  с  собой  "своего
старого заключенного, которого он ранее держал в Пинероле".
     В  мае  1681  г.  Сен-Мар  был  назначен  комендантом   форта   Экзиль,
расположенного в Альпах в нескольких десятках лье от Пинероля. Это,  кстати,
являлось значительным продвижением по службе.  Экзиль  до  этого  не  служил
тюрьмой. При подготовке к приему арестантов пришлось под  личным  присмотром
Сен-Мара проделать дорогостоящий ремонт и переоборудование помещений в одной
из  башен,  чтобы  можно  было  соблюдать  строгий  режим  содержания   двух
заключенных. Тех, которые,  как  писал  Лувуа  Сен-Мару,  "имели  достаточно
важное значение, чтобы оставить их только  в  Ваших  руках".  Вместе  с  тем
отметим,  что  ранее  Сен-Мар  пренебрежительно  именовал  этих   арестантов
"дроздами", а Лувуа одного из них -  "слугой".  Эти  двое  узников,  видимо,
только и заботили военного министра. В отношении  остальных  Лувуа  проявлял
столь мало интереса, что забыл, кто они, и даже наводил у  Сен-Мара  справки
на сей счет. Арестантов отправили из  Пинероля  тайно,  двух  "дроздов",  не
значившихся теперь ни в каких списках, сопровождали  45  солдат,  не  считая
Сен-Мара и его офицеров. Нам неизвестно точно, кто были эти двое арестантов.
Ранее историки думали, что в их числе был Маттиоли. Однако уже более 100 лет
назад французский ученый  М.  Топен  (сам  сторонник  кандидатуры  Маттиоли)
отыскал письмо Сен-Мара к аббату д'Эстраду от 25 июня 1681 г., который,  как
мы помним, принимал деятельное участие в аресте итальянца.  Оно  сохранилось
потому, что осело в архиве аббата, тогда как соответствующее письмо Сен-Мара
к Лувуа, конечно, исчезло. Все это придает  намекам  Лувуа,  что  "маска"  -
Маттиоли, характер сознательной дезинформации не посвященных в тайну. Ту  же
игру продолжал ею сын и преемник Барбезье.
     В Экзиле  тратилось  на  пропитание  заключенных  столько  же,  сколько
уходило на содержание 30 солдат. Поэтому требования Лувуа соблюдать экономию
служили лишь для маскировки  этого  факта.  После  смерти  Ла  Ривьера  Доже
оставался единственным заключенным, но его по-прежнему стерегли 45 солдат, 6
младших офицеров и, наконец, сам Сен-Мар с двумя  помощниками.  Как  мы  уже
знаем, Маттиоли не было в числе  двух  арестантов,  перевезенных  в  Экзиль.
Историкам это стало известно из письма Сен-Мара аббату д'Эстраду от 25  июня
1681 г. А из одного из последующих писем Лувуа явствует, что в их числе  был
Дюбрей. Поскольку, видимо, в Пинероле находился сумасшедший монах, в Экзиль,
вероятно, были увезены Доже и Ла Ривьер.
     Мы не можем в точности установить, входил  ли  заключенный  в  маске  в
состав "тройки", оставленной в Пинероле, или "двойки", увезенной  в  Экзиль.
Фраза Дю Жюнка, что Сен-Мар привез вместе с собой в Бастилию "своего старого
заключенного, которого он ранее держал в Пинероле", ничего не говорит о том,
находился ли этот  узник  постоянно  под  надзором  Сен-Мара  после  отъезда
тюремщика из Пинероля и до  того,  как  он  принял  обязанности  губернатора
Бастилии. Однако логика как будто подсказывает, что "человек в маске" должен
был быть в  числе  "двойки".  Ведь  Сен-Мар  взял  заключенных,  которых  не
считалось  целесообразным  доверять  надзору   нового   коменданта   тюрьмы,
вероятно, чтобы не приобщить еще одно лицо к тайне  этих  арестантов.  Кроме
того,  именно  к  этим  двум  государственным  преступникам  было  приковано
внимание Лувуа. Но в то же время  (вопреки  мнению  новейших  исследователей
истории  "маски")  нельзя  отрицать,  что  в  переписке  Лувуа  с  Сен-Маром
встречаются презрительные упоминания  об  узниках,  перевезенных  в  Экзиль.
Сен-Мару были разрешены довольно  продолжительные  отлучки  из  Экзиля,  что
также не вяжется с заботой о сохранении тайны "маски".
     Через пять с половиной лет после переезда Сен-Мара в  Экзиль,  в  конце
1686 г. или  в  начале  1687-го,  один  из  двух  узников,  доставленных  из
Пинероля, скончался. Это был заключенный, "страдавший водянкой". Об  этом  5
января 1687 г. Сен-Мар уведомил Лувуа. Остался один заключенный.  Мы  знаем,
что в отношении него принимались  особые  меры  предосторожности.  Во  время
отлучек  Сен-Мара  замещавшему  его  офицеру  было  категорически  запрещено
говорить с арестантом. А вскоре Сен-Мара  (очередное  повышение  по  службе)
перевели на новое место -  комендантом  крепости  на  острове  Сен-Маргерит,
неподалеку от Канна, сохранившейся и поныне, и предписали перевезти вместе с
ним оставшегося заключенного. Этому снова предшествовало, как и при переезде
в Экзиль, весьма дорогостоящее переоборудование того  помещения,  в  котором
после смерти Ла Ривьера предполагалось поместить всего  одного-единственного
заключенного  -  Доже.  Камера  представляла  собой  комнату   размером   30
квадратных метров с высоким потолком и большим окном. Узник был в это  время
- в апреле 1687 г. - болен, и его целых 12 дней переносили в  новую  темницу
на наглухо закрытых носилках, отчего он едва не задохнулся.
     Привезенного узника, как сообщал 8 января 1688 г. Сен-Мар  в  письме  к
Лувуа, поместили в комфортабельное  помещение  и  держали  там  под  крепкой
стражей. Между прочим, в этом же  письме  Сен-Мар  писал,  что  заключенного
принимают за герцога де Бофора или за "сына покойного Кромвеля" (явно отсюда
идет версия о "маске" как англичанине). Отметим также, что  на  Сен-Маргерит
Сен-Мар прибыл только с одним узником, потом  там  появилось  еще  несколько
арестантов. Ни их число, ни их имена, ни причины  ареста  неизвестны.  Среди
них были протестантские пасторы, подвергавшиеся гонениям после отмены в 1685
г. Нантского эдикта (изданного еще  Генрихом  IV  и  гарантировавшего  права
гугенотов). Один пастор что-то писал всюду - на стенах, на белье, царапал на
посуде. Отсюда, вероятно, возник рассказ о серебряном блюде.
     В 1691 г. умер Лувуа. Пост военного министра был передан Людовиком сыну
Лувуа - Барбезье. 13 августа того же года в первом своем письме  к  Сен-Мару
Барбезье  предписал  ему  соблюдать  прежние  предосторожности  в  отношении
заключенного (только один узник интересовал и  нового  министра).  В  письме
упоминалось, что этот заключенный находится под надзором Сен-Мара в  течение
20 лет. Не дает ли это указание ключа к установлению личности томившегося  в
крепости человека? (Если, конечно, не предположить, что эта цифра неверна  и
указана на случай перехвата письма, чтобы те, в  чьи  руки  оно  попало,  не
могли по дате ареста определить подлинное имя узника.)
     Вернемся опять  к  нашей  "пятерке"  1681  г.  Монах  был  доставлен  в
Пинероль, по всей видимости, 7 апреля 1674 г., Дюбрей  -  в  июне  1676  г.,
Маттиоли - в мае 1679 г., Ла Ривьер - вообще до 1680 г. был не  заключенным,
а слугой заключенного. Наконец Эсташ Доже был помещен в Пинероле с 1669  г.,
иначе говоря, только он мог находиться к 1691 г. под надзором Сен-Мара уже в
течение 20 лет, остальные же заключенные - много меньше. Из них монах  -  17
лет, Дюбрей - 15, а Маттиоли- 12 лет; 12 и 20  -  слишком  большая  разница,
чтобы допустить возможность ошибки со стороны Барбезье.
     Уже по одному этому в письме явно говорится не о Маттиоли. Кроме  того,
в этом письме упоминается о  том,  что  Сен-Мар  постоянно  охранял  узника.
Сен-Мар же, как мы знаем, уехал в 1681 г. из Пинероля (всего через два  года
с лишним после ареста Маттиоли), а  итальянец  остался  в  крепости.  Однако
имеется и более веское доказательство. Даже в 1693 г. Маттиоли еще находился
в Пинероле. Это следует из переписки Барбезье с комендантом тамошней  тюрьмы
Лапрадом. Из ответного письма Барбезье к коменданту от 27  декабря  1693  г.
явствует,  что  Маттиоли  имел  при  себе  камердинера.  Отметив  пока   это
обстоятельство, пойдем дальше. Упомянутое выше письмо - последнее, в котором
фигурирует имя  Маттиоли.  Некоторые  историки  на  основании  этого  делали
заключение, что мантуанец скончался через  короткий  срок  в  Пинероле,  тем
более что в письме Лапрада шла речь о просмотре каких-то вещей заключенного,
очевидно, после его смерти. Но это  был  бы  слишком  поспешный  вывод.  Из,
возможно,  случайного  неупоминания  имени  нельзя   заключать   о   кончине
итальянца, а осмотр его вещей был, вероятно, просто очередным обыском.
     Однако вскоре кто-то  из  прежней  "тройки"  заключенных  действительно
умер. 11 января 1694 г. Барбезье известил Сен-Мара о новости, полученной  от
Лапрада: о смерти "самого старого" из узников бывшего  коменданта  Пинероля.
Между прочим, Барбезье писал, что комендант  тюрьмы  в  Пинероле  Лапрад  не
знает  фамилии  умершего  арестованного,  наибольшее  время  просидевшего  в
заключении, и просит Сен-Мара  шифром  сообщить  это  имя  в  Париж.  Трудно
представить более веское доказательство, насколько вообще мало  интересовали
военного министра арестанты, оставленные в 1681 г. Сен-Маром в  Пинероле.  А
еще через полтора месяца - 26 февраля 1694 г. - Барбезье уведомил Сен-Мара о
приказе   короля   перевести   в   крепость   Сен-Маргерит   государственных
преступников, содержащихся в Пинероле. Сколько  было  этих  заключенных?  Из
дальнейшей переписки выясняется, что трое. В том  числе  двое  оставшихся  в
живых - из "тройки" узников, оставленных в 1681  г.  Сен-Маром  в  Пинероле.
Было установлено также и имя третьего. Это некто д'Эрз, заключенный в тюрьму
в Пинероле с августа 1687 г. (единственный "новичок" после 1681  г.).  Д'Эрз
находился еще даже в 1700 г. на  острове  Сен-Маргерит,  уже  после  отъезда
Сен-Мара в Бастилию, и по одному этому не мог быть "маской".
     Итак, к моменту, когда все выжившие из "пятерки" узники 1681 г. снова в
1694 г. были заключены в одну  тюрьму  на  острове  Сен-Маргерит,  их  число
сократилось до трех. Но нам неизвестно, кто умер и кто остался в живых.
     Положение становится еще более запутанным вследствие весьма неясного по
смыслу письма Барбезье к Сен-Мару от 20 марта 1694 г. Военный министр писал,
что из трех присылаемых узников "по меньшей мере  один  имеет  более  важное
значение", чем заключенные,  уже  находившиеся  на  Сен-Маргерите.  Барбезье
здесь явно противоречит своему отцу Лувуа, который в  1681  г.  считал,  что
Сен-Мар увез из Пинероля в Экзиль двух наиболее важных из содержавшихся  там
государственных преступников.
     Неясность  еще   более   возрастает   оттого,   что,   как   показывает
последовавшая переписка, из Пинероля на деле перевезли не троих, а  четверых
заключенных. Может быть, четвертым был  какой-то  арестант,  доставленный  в
Пинероль  незадолго  до  перевода  всех  содержавшихся  там  государственных
преступников  на  остров  Сен-Маргерит.  (Пинероль  находился  под   угрозой
неприятеля и позднее был уступлен Пьемонту.)  Перевод  заключенных  в  новую
тюрьму состоялся в апреле 1694 г., так что у  коменданта  Пинероля  не  было
времени  получить  новые  инструкции  из  Парижа   относительно   четвертого
арестанта.
     В апреле 1694 г. под охраной Сен-Мара находились:  во-первых,  один  из
узников,  увезенных  в  1681  т.  из  Пинероля;  во-вторых,  какое-то  число
протестантских пасторов и  еще  некий  шевалье  Тезю  (или  Чезю),  которого
Сен-Мар нашел на Сен-Маргерите, заняв там пост коменданта, и о  котором  нам
ничего не известно; в-третьих,  четверо  арестантов,  недавно  прибывших  из
Пипероля, в том  числе  двое  из  "пятерки"  1681  г.  (возможно,  Дюбрей  и
Маттиоли, последний со слугой).
     В конце апреля 1694 г. какой-то арестант умер, но был ли  это  один  из
"пятерки" 1681 г.? Барбезье, получив известие о смерти  этого  заключенного,
сразу же в письме от  10  мая  1694  г.  поспешил  сообщить  Сен-Ма-ру,  что
одобряет распоряжение коменданта  крепости  Сен-Маргерит  о  содержании  под
стражей и в изоляции слуги скончавшегося заключенного. Как мы помним,  слуга
безусловно был у Маттиоли.
     Имел ли слугу кто-либо еще из арестантов? Это маловероятно. Заключенным
разрешалось держать слуг явно в виде редкого исключения.
     Такое дозволение получили бывший  министр  Фуке,  аристократ  Ло-зен  и
бывший министр граф Маттиоли. Вряд ли право  иметь  слугу  получили  "шпион"
Дюбрей, сумасшедший монах, протестантские пасторы,  Ла  Ривьер,  сам  бывший
лакей, и "слуга" Эсташ Доже, который, как мы  увидим,  также  исполнял  роль
камердинера Фуке. Кроме того, пасторы, очевидно, не были  отнесены  к  числу
государственных  преступников,  которые  только  одни  были  подведомственны
военному министру Барбезье.  27  июля  1697  г.  Барбезье  писал  о  четырех
государственных преступниках, содержащихся на Сен-Маргерите (т. е. явно и  о
заключенном, взятом в 1681 г. Сен-Маром в Экзиль),  и  трех  из  "четверки",
доставленной в апреле 1694 г.
     Итак, умерший  в  конце  апреля  1694  г.  государственный  преступник,
имевший слугу, не мог быть ни одним из пасторов, ни четвертым заключенным из
Пинероля, ни, естественно, д'Эрзом (поскольку тот был жив в  1700  г.),  ни,
вероятно, кем-либо из "пятерки" 1681 г., за исключением Маттиоли.  Напомним,
что после апреля 1694 г. имя Маттиоли  совершенно  исчезает  из  официальной
переписки. Отметим также еще одно обстоятельство:  с  "маской"  должны  были
общаться только Сен-Мар и его помощники, что исключает возможность наличия у
узника слуги.
     Итак, в конце апреля 1694 г. из "пятерки"  1681  г.  остались  в  живых
двое. Но мы опять не можем точно установить, кто же остался в живых.
     В письме от 17 ноября 1697 г. Барбезье особо  предупреждал  Сен-Мара  о
необходимости  сохранять  строгие  меры  предосторожности  в  отношении  его
"старого заключенного". Но из этого выражения неясно, идет ли речь о  взятом
в 1681 г. Сен-Маром с собой арестанте или об одном из оставленных в Пинероле
и лишь позднее переведенных на остров Сен-Маргерит. 15 июня 1698 г. Барбезье
предварительно уведомил Сен-Мара, что ему предстоит по  воле  короля  занять
пост губернатора Бастилии и взять с собой его "старого заключенного".  А  19
июля 1698 г. Сен-Мару было направлено уже официальное  предписание  министра
известить Дю Жюнка о  подготовке  заранее  помещения  для  этого  арестанта.
"Старый  заключенный"  стало  обычным  наименованием   "маски";   под   этим
прозвищем, как мы знаем, Дю Жюнка и отметил факт доставки его в Бастилию  18
сентября  1698  г.  Через  полтора  "месяца,  3  ноября  1698  г.,   министр
королевского двора официально известил Сен-Мара о  "королевской  милости"  в
отношении нового узника Бастилии. Губернатор  мог  теперь  разрешать,  когда
сочтет это нужным,  пускать  к  "маске"  духовника.  3  октября  1698  г.  в
издававшейся в Голландии "Газетт  д'Амстердам"  было  напечатано  любопытное
сообщение: "Господин де Сен-Мар занял пост  губернатора  Бастилии,  куда  он
поместил привезенного им с собой  заключенного,  другого  же  он  оставил  в
Пьер-ан-Сазе, когда проезжал Лион". Речь, вероятно, как мы убедимся,  шла  о
Дюбрее. (Кстати сказать, только при переезде  в  Бастилию  Сен-Мар  приказал
надеть на заключенного маску из черного бархата. Нет сведений, что он  носил
ее ранее, по крайней мере постоянно, иначе он просто не мог бы бриться.)
     Кто же все-таки был  доставлен  18  сентября  1698  г.  в  Бастилию  из
"пятерки" 1681 г.? Историк  Функ-Брентано,  наиболее  авторитетный  защитник
кандидатуры  Маттиоли,  считал,  что   презрительное   упоминание   о   двух
заключенных, содержащееся в одном из писем Лувуа, относилось к Эсташу Доже и
Дюбрею и что именно их Сен-Мар перевел в Экзиль. Но это утверждение ничем не
доказано. Оно не объясняет интереса, который проявлял Лувуа  именно  к  двум
заключенным, переведенным в Экзиль, и, главное, Функ-Брентано явно ошибается
в отношении Дюбрея - имеется доказательство того, что  тот  в  1682  г.  еще
находился в Пинероле. А низкое  происхождение  еще  не  доказательство,  что
Людовик XIV не мог считать этих лиц опасными  для  него,  если  они  владели
важными тайнами.
     Одни исследователи полагают, что в Экзиле в конце 1686 г. или в  начале
1687 г. умер Ла Ривьер, другие - что сумасшедший  монах.  Но  ведь  известно
лишь,  что  это  был  заключенный,  "страдавший  водянкой".  Эти  же   имена
называются, когда говорится о заключенном, скончавшемся в конце 1693 г.  или
в  начале  1694  г.  в  Пинероле.  И  опять  без   реальных   доказательств.
Функ-Брентано считал, что в апреле 1694 г. на острове Сен-Маргерит умер один
из протестантских священников, но не смог, конечно, обосновать свое мнение.
     Подытожим  теперь  для  ясности  доводы  "за"  и  "против"  кандидатуры
Маттиоли. В пользу версии, что "маской"  был  мантуанец,  говорят  следующие
факты:
     во-первых, он был одним из "пятерки" 1681 г.;
     во-вторых, он был наиболее важным по своему положению  из  заключенных,
составлявших эту "пятерку";
     в-третьих, при пересылке четырех заключенных  из  Пинероля  в  1694  г.
Барбезье отмечал, что "по меньшей мере один" из них  более  важен,  чем  те,
которые уже содержались в крепости острова Сен-Маргерит;
     в-четвертых, после доставки Маттиоли в 1694 г. в крепость  Сен-Маргерит
впервые появляется (в 1697 г.) выражение "старый заключенный" Сен-Мара;
     в-пятых, сходство имени Маттиоли с тем именем, под которым "заключенный
в маске" был занесен в реестр умерших в Бастилии. (Правда, Маттиоли было  бы
тогда 63 года, а не 45 лет, как записано в реестре.)
     Против кандидатуры Маттиоли можно привести не менее веские доводы:
     во-первых, его арест не являлся секретом;
     во-вторых, он не был взят в Экзиль в числе  двух  заключенных,  которых
Лувуа  считал  имеющими  "достаточно  важное"   значение   и   которыми   он
интересовался больше, чем Маттиоли;
     в-третьих, Барбезье  в  1691  г.  предписывал  Сен-Мару  особо  стеречь
арестанта, который был у него под надзором 20 лет (это явно не Маттиоли).  В
1698 г. Барбезье писал Сен-Мару, что узник  находится  под  его  охраной  "в
течение 28 лет", это снова подводит  к  1669-1670  гг.  как  дате  ареста  и
заключения в тюрьму арестанта в маске. Антуан Рю, ведавший ключами в тюрьмах
Пинероля, Экзиля и  острова  Сен-Маргерит,  заметил  в  том  же  1698  г.  в
Бастилии, что "маска" находится под стражей уже 30 лет, то есть  примерно  с
1669 г. Особую камеру для "маски" оборудовали в 1669 г., за 10 лет до ареста
Маттиоли;
     в-четвертых,  после  1693  г.  имя  Маттиоли  исчезает  из  официальной
переписки; неясно, какие могли быть основания начиная с  1697  г.  именовать
итальянца "старым  заключенным",  когда  ранее  открыто  называлась  фамилия
бывшего мантуанского министра;
     наконец, в-пятых, умершим в апреле 1694 г. узником, который имел слугу,
мог, вероятно, быть только Маттиоли (это порождает, впрочем,  новый  вопрос:
зачем было оставлять в строгом заключении этого слугу?).
     Имеются и дополнительные аргументы "против". Во время переезда Сен-Мара
в 1687 г. из Экзиля на Сен-Маргерит его единственного заключенного несли  на
носилках  специально  нанятые  носильщики-итальянцы,  чтобы  они,  не   зная
французского языка, не могли переговариваться с "маской". Следовательно,  он
не являлся итальянцем. Маттиоли помещали в камеру вместе с безумным монахом.
     На содержание двоих заключенных - Доже и Ла Ривьера (безусловно, слугу)
- тратили 12 ливров в день, а  на  Маттиоли  -  только  2  ливра.  Доже  при
переезде из Пинероля в Экзиль в 1681 г. и из Экзиля на Сен-Маргерит несли на
носилках с плотно закрытыми шторами, а Маттиоли в 1694  г.  из  Пинероля  на
Сен-Маргерит (около 100 километров) гнали больного  пешком,  что,  вероятно,
ускорило его смерть (к этому мы еще вернемся).
     Выдвигалась идея, что "маска" - это сумасшедший монах, что именно он  в
1681 г. вместе с Доже был отправлен в Экзиль и что не он умер в конце 1686 -
начале 1687 г. Однако  скончавшийся  узник  просил  составить  завещание,  а
монаху нечего было оставлять в наследство. Вдобавок последующие исследования
доказали, что речь почти наверняка идет об одном монахе, арестованном в 1674
г. за участие в придворных интригах, в  разных  мошеннических  проделках,  в
которых были замешаны  и  фаворитки  короля.  Кроме  того,  Сен-Мар  не  раз
сообщал, что монах сошел с ума.  Лувуа  не  проявлял  к  нему  ни  малейшего
интереса. Дюбрея,  кажется,  еще  никто  не  предлагал  кандидатом  на  роль
"маски". Ла Ривьер явно отпадает, как будет пояснено ниже. Остается Доже.
     Начнем с того, что этот странный "слуга"  -  единственный  из  четырех,
который особенно интересовал Лувуа, - это уже немало. У Фуке было двое слуг.
Один из них умер в 1674 г. Остался Ла  Ривьер,  который  тогда  не  считался
арестантом. В помощь к нему Сен-Мар  решил  приставить  заключенного  Эсташа
Доже. Лувуа одобрил эту идею, но со странным условием: чтобы Доже  не  видел
никого, кроме Фуке  (и,  естественно,  Ла  Ривьера).  Министру  это  условие
казалось почему-то очень важным, и он не  поленился  неоднократно  повторять
свое предписание в письмах к Сен-Мару и при этом особенно подчеркивал: ни  в
коем случае не следует допускать, чтобы Лозен, имевший позволение  приходить
к Фуке, встречался с Доже. Не означает ли, что они были знакомы ранее? Более
того, Лувуа пошел уже  на  совершенно  непонятный  шаг.  Он  написал  письмо
непосредственно заключенному Фуке,  содержание  которого  запрещал  сообщать
Сен-Мару. В этом письме Лувуа требовал от Фуке,  чтобы  он  воспрепятствовал
возможной у него встрече между Доже и  Лозеном.  Ответ  Фуке  Лувуа  сообщил
Людовику XIV. Зачем нужны были все эти предосторожности в отношении простого
слуги? И не потому ли после смерти Фуке Ла Ривьер был оставлен в тюрьме, что
ему были известны какие-то тайны скончавшегося министра и  Эсташа  Доже?  (В
1669 г., когда Ла Ривьер еще не был знаком с Доже, Лувуа писал Сен-Мару, что
слугу Фуке можно освободить, если он  того  захочет,  но  до  этого  все  же
продержать семь или восемь месяцев в  тюрьме,  чтобы  он  не  сумел  вовремя
передать на волю какое-либо поручение от своего господина.)
     После смерти Фуке Сен-Мар получил от Лувуа приказание  объявить  Лозену
ложное известие об освобождении Ла  Ривьера  и  Доже.  Лувуа  добавлял,  что
такова воля короля. Обоих бывших слуг Фуке предписывалось держать  совместно
в  строгой  изоляции.  Вероятно,  именно  о  них  говорится  впоследствии  в
переписке Лувуа, где упоминаются какие-то два лица,  заключенные  в  "нижней
башне" крепости Пинероля.  Оба  они  явно  знали  какую-то  общую  тайну.  В
корреспонденции Лувуа и Сен-Мара содержатся  глухие  указания  о  применении
Эсташем Доже "ядов" или "симпатических  чернил"  (некоторые  растворы  можно
было использовать и для той, и для другой цели). Несомненно, что Лувуа очень
интересовался Эсташем Доже с момента ареста того в 1669 г. и до 1681  г.,  а
Ла Ривьер знал секреты Доже. Поэтому есть серьезное основание  считать,  что
именно Доже и Ла Ривьера взял с собой Сен-Мар по поручению Лувуа,  переезжая
в Экзиль.
     Кто же из этих двоих умер в Экзиле в 1687 г.? Это, вероятнее всего, мог
быть Ла Ривьер. Ведь об оставшемся в живых заключенном Барбезье писал в 1691
г., что он был под стражей у Сен-Мара в течение 20 лет. Доже  находился  под
надзором Сен-Мара 22 года (с 1669 г.), а Ла Ривьер был заключенным только  7
лет, хотя и до этого служил камердинером  у  находившегося  в  тюрьме  Фуке.
Интересен еще один, не упоминавшийся до сих пор штрих в письме  Барбезье  от
13 августа 1691 г. Военный министр предписывал Сен-Мару хранить  молчание  о
том, что сделал его узник. Но Ла Ривьер явно ничего не совершил. А Доже  был
за  что-то  арестован  в  1669  г.  и  подвергнут   строжайшему   одиночному
заключению, не говоря уж о его  каких-то  действиях  накануне  смерти  Фуке.
Поэтому, вероятнее всего, речь идет о Доже. Следовательно, тогда  Ла  Ривьер
умер в конце 1686 г. или в начале 1687 г., а оставшимся в  живых  был  Эсташ
Доже. Если верно, что Ла Ривьер и Доже были увезены в 1681 г. в Экзиль, то в
Пинероле остались Маттиоли, Дюбрей и монах. В конце 1693  г.  или  в  начале
1694  г.  умер  "самый  старый"  заключенный  Сен-Мара.  "Самый  старый"  из
оставшихся - монах, доставленный в Пинероль в  1674  г.  В  таком  случае  к
началу апреля 1694 г. остались живы Доже, Маттиоли и Дюбрей. В конце  апреля
1694 г. умер заключенный, имевший слугу. Возможно, это был  Маттиоли,  менее
вероятно - Доже. В 1697 г. Барбезье пишет Сен-Мару о  "старом  заключенном".
Это, конечно, не Дюбрей, которым ни разу не интересовались Лувуа и Барбезье.
"Старым заключенным" мог быть либо Маттиоли,  либо  Доже.  Причем  Доже  был
несомненно более "старым".
     Зачем было его держать в тюрьме? Доже,  возможно,  знал  секреты  Фуке,
которые он мог разгласить. Еще были живы жена и дети  Фуке,  Лозен,  который
считал, что Доже исчез, а бывшему министру были  известны  многие  факты  из
быта двора, особенно из личной жизни матери короля Анны Австрийской, которые
Людовик XIV стремился предать забвению. Это было  одной  из  причин,  почему
Фуке около 20 лет просидел в строгом заключении. Он мог рассказать известные
ему тайны Эсташу Доже, а тот поплатился за знание опасных секретов еще двумя
десятилетиями тюрьмы с маской на лице.
     Но  говорят,  что  "маску"  в  Бастилии  помещали  вместе   с   другими
заключенными, а это плохо вяжется со  стремлением  сохранить  тайну.  Однако
более тщательный анализ документов - записей  Дю  Жюнка  -  показывает,  что
смысл их далеко не ясен.  Возможно,  Дю  Жюнка  имел  в  виду,  что  "маску"
содержали не в одной камере, а  в  одной  башне  (на  каждом  этаже  которой
находилось по одной камере) с другими заключенными. Аргумент же, что "маска"
был похоронен под именем "Мар-шьеля",  также  оказывается  далеко  не  таким
безусловным, как  это  могло  показаться  первоначально.  Дело  в  том,  что
существовал обычай  при  похоронах  государственных  преступников  указывать
ложные имена (и возраст отсюда ссылка, что  умершему  заключенному  было  45
лет). Кроме того, все же "Маршьель" и даже "Маршиоли" - это еще не  Маттиоли
{"Маска" в реестрах Бастилии фигурирует под именами  Marchiel,  Marchialy  и
Marchiergues. Чтобы  превратить  их  в  "Matthioli",  нужно  для  "Marchiel"
сохранить 5 букв из 8 и добавить 4, для "Marchialy" оставить 5 букв из  9  и
добавить 4, а для "Marchiergues" оставить 4 буквы из 12 и добавить 5.  Таким
образом, близость скорее кажущаяся, чем действительная.}.  Вместе  с  тем  в
истории с "маской" прилагались такие усилия для сохранения тайны, что,  быть
может, Сен-Мар сознательно пытался направить внимание на  хорошо  известного
Маттиоли, умершего еще в 1694 г., чтобы скрыть, кем был заключенный в маске.
Можно допустить: заметание следов удалось настолько хорошо, что при Людовике
XV уже никто не знал истины, и любопытствующей  мадам  Помпадур  король  мог
лишь сообщить, что "маска" - министр одного итальянского князя. Наполеон  I,
добавим между прочим, не поверил этому. В связи с  легендой  об  отправлении
сына "маски" на Корсику  Наполеон  приказал  произвести  розыски  в  архивах
Франции и за границей. Они не дали никаких  результатов,  несмотря  на  само
собой  разумеющееся  рвение  чиновников,   старавшихся   получше   выполнить
императорский приказ.
     Почему, однако,  Сен-Мару  было  желательно  в  таком  случае,  скрывая
истину,  намекать  рядом  деталей  (вроде  записи  в  регистрационной  книге
Бастилии), что "маска" - это Маттиоли, а не Доже? Может  быть,  Сен-Мар  так
поступал, зная, что под "маской" скрывалось лицо арестанта,  а  под  кличкой
"Эсташ Доже" - его подлинные имя и фамилия.

       Новые домыслы

     Выдвинувший это объяснение крупный французский историк  Ж.  Монгредьен,
автор большой работы о "железной маске" (1952 г.), писал:
     "Вы поднимаете маску, и под ней находите заключенного, не  имеющего  ни
биографии, ни лица". Правда, еще  в  1932  г.  французский  историк  Дювивье
опубликовал книгу "Железная маска", где объявил, что после поисков в архивах
обнаружил однофамильца Доже - некоего Эсташа Доже де  Кавуа,  родившегося  в
1637 г. Это был аристократ, офицер гвардии, высказывавшийся очень вольно  на
религиозные темы. Мазарини заставил его уйти в отставку, и  он  остался  без
средств  к  существованию.  Один  из  братьев  этого  Эсташа  Доже   являлся
соперником Лу-вуа, был арестован и потом освобожден вопреки мнению министра.
Однако Дювивье не смог выяснить, что делал Эсташ Доже де Кавуа после 1665 г.
К тому же Лувуа в 1669 г. писал о "слуге"  Эсташе  Доже.  Не  видно  причин,
из-за которых министру нужно было скрывать, кем являлся арестованный.
     Не служит ли, однако, фамилия Доже псевдонимом,  скрывающим  какое-либо
хорошо известное  лицо?  Надо  обратить  внимание  на  одно  обстоятельство,
которое помнили Вольтер и Дюма, но которое потом как-то  отодвинули  в  тень
ученые, занимавшиеся вопросом  о  "маске".  Зачем  было  надевать  маску  на
итальянца Маттиоли, которого все равно почти никто не знал во Франции и,  во
всяком случае, не мог узнать в государственной тюрьме? Лицо человека в маске
должно быть достаточно известно, иначе теряет смысл маска. Версия Вольтера -
Дюма вполне объясняет, почему заключенного спрятали под маской.  Большинство
других теорий не дает ответа на этот напрашивающийся вопрос.
     В этой связи высказывалось даже сомнение, следует  ли  считать  рассказ
Вольтера просто мистификацией. Писатель  в  молодости  сам  просидел  год  в
Бастилии. Это было в 1716 г., и Вольтер разговаривал с тюремщиками,  которые
сторожили "маску", скончавшегося всего за 13 лет до этого. Конечно, тюремная
администрация могла быть не посвященной в секрет. Но она, возможно, питалась
слухами, основанными на фактах.
     Итак, разгадка "маски", по всей вероятности, возможна,  если  выяснить,
кто такой Доже. Но этого как раз так и не удается добиться. Известно, что  в
1669 г. он был арестован. 19 июля этого года военный министр писал Сен-Мару,
что в Пинероль будет доставлен задержанный вблизи Дюнкерка важный преступник
- слуга по имени Эсташ Доже. "Чрезвычайно важно, - указывал при этом военный
министр, - чтобы он не имел возможности передать письменно или любым  другим
способом ни одной живой душе то, что ему известно. Я  сообщаю  Вам  об  этом
заранее, дабы Вы  могли  подготовить  ему  надежное  помещение,  под  окнами
которого никто бы не проходил мимо и которое имело бы  запирающиеся  двойные
двери,  чтобы  Ваши  часовые,  стоящие  за  ними,  были  лишены  возможности
услышать, что он (заключенный) говорит. Вы должны лично доставлять ему раз в
день все необходимое и ни под  каким  предлогом  не  слушать  того,  что  он
пожелает Вам открыть. Вы должны угрожать ему смертью, если  он  заговорит  с
Вами по любому вопросу, помимо его повседневных нужд".
     Нам неизвестно, за что был арестован Доже. Однако об этом можно все  же
догадываться. Как раз в это время велись переговоры между  Людовиком  XIV  и
Карлом  II,  который  в  обмен  на  французские  субсидии,  позволявшие  ему
избавиться от опеки парламента, готов был  сохранить  нейтралитет  или  даже
поддержать Францию в предстоявшей  войне  с  Голландией.  Переговоры  велись
официально министрами  и  неофициально  -  через  тайных  агентов.  Активной
участницей этих секретных переговоров была сестра Карла II,  вышедшая  замуж
за младшего брата Людовика XIV. В переписке Карла мелькает  какая-то  фигура
итальянца (а может быть, человека из Италии), подлинного имени  которого  не
'знала даже сестра короля. Его одно  время  пытались  отождествить  с  неким
аббатом Преньяни. Этот аббат совмещал духовный  сан  и  обязанности  тайного
агента  с   занятием   астрологией.   Как   астролог   Преньяни   сразу   же
опростоволосился,  так  как  не  сумел  предсказать  по  звездам  лошадей  -
победителей  в  нью-маркитских  рысистых  состязаниях,  что  было  серьезным
промахом в  глазах  Карла  II.  Вдобавок  аббат  оказался  человеком  весьма
беспутного нрава. Впрочем, возможно, именно поэтому он  был  сочтен  королем
заслуживающим снисхождения за свои астрологические провалы. Вряд ли  он  был
тем самым "итальянцем". Существовало мнение, что  Преньяни  и  Доже  -  одно
лицо. Но еще в 1912 г. удалось установить, что Преньяни с 1674 г. жил в Риме
и там в 1679 г., по словам одного современника, "сгнил от  дурной  болезни",
тогда как Доже наверняка находился в тюрьме.  Но,  быть  может,  Эсташ  Доже
скрывался под видом "слуги" Преньяни и фигурировал в качестве "итальянца"? В
пользу этого предположения говорит один факт. Имеется подписанный Карлом  II
заграничный паспорт на имя Преньяни. Паспорт датирован 15 июля  1669  г.  На
другой день Преньяни покинул Англию и еще через день - 17 июля  -  прибыл  в
Кале. А 19 июля, как  уже  указывалось,  Лувуа  написал  письмо  Сен-Мару  о
направлении к нему арестованного поблизости от Дюнкерка (У 15 милял от Кале)
"слуги" по имени Эсташ Доже и о  содержании  его  в  строжайшем  заключении.
Таким образом, можно предположить, что Доже  знал  какие-то  дипломатические
секреты,  сохранить  которые  оба  монарха  хотели  любой  ценой  (например,
обязательство английского короля перейти в католичество, которое, стань  оно
известным, могло стоить Карлу II короны).
     Однако и при этой гипотезе  не  очень  объяснимы  секретность,  которой
окружили  заключенного  Доже,  и  маска,  которую  он  носил.  Кроме   того,
опять-таки любая тайна, связанная с подготовкой Дуврского  договора  в  1669
г., должна была потерять значение после смерти Карла II в 1685 г. и особенно
после переворота 1688 г. и воцарения Вильгельма III.  А  "маску"  продолжали
упорно держать в тюрьме и даже перевели в Бастилию! И уж  совсем  непонятно,
зачем было приставлять Доже слугой к Фуке.
     В 1034 г.  историк  П.  Вернардо  опубликовал  книгу  "Врач  королевы",
утверждая, что хирург Анны Австрийской П. Гондине при вскрытии тела умершего
короля обнаружил, что он не мог иметь потомства  и,  следовательно,  не  был
отцом Людовика XIV. Об этой опасной тайне лекарь сообщил своему племяннику -
судье, а тот (непонятно зачем) - начальнику полиции Ла Рейни. Остальное ясно
без слов.
     Однако вскоре же исследователями было установлено, что Гондине только в
1644 г. стал врачом королевы и не мог участвовать во  вскрытии  умершего  за
год до этого Людовика XIII. А судья мирно скончался в своем родном городе  в
декабре 1680 г., оставив завещание, которое  и  поныне  хранится  в  местном
архиве...
     Недаром после такого фиаско  отдельные  историки  обратились  к  старой
версии, обновив ее  рядом  домыслов.  Доже  согласно  этой  версии  какой-то
дворянин, возможно, незаконный сын или внук Генриха  IV  (и,  следовательно,
брат или  племянник  Людовика  XIII),  который  по  поручению  Ришелье  стал
любовником Анны Австрийской и отцом Людовика XIV.  Эта  версия  отвечает  на
вопрос, почему от "маски" просто не избавились с помощью яда или  каким-либо
другим способом. Однако гипотеза совсем не объясняет  других  известных  нам
фактов о "маске" и "слуге" Эсташе Доже. Между прочим, принимая эту гипотезу,
следует считать, что заключенный умер в  возрасте  старше  80  лет.  Поэтому
сторонники этой версии играют на уже известном нам двусмысленном  выражении,
не раз встречающемся в переписке Сен-Мара, который писал  о  "маске"  как  о
"старом заключенном". "Старый" здесь может означать и  "преклонный  возраст"
и, напротив, являться лишь констатацией того,  что  "маска"  -  заключенный,
давно находящийся на "попечении" Сеи-Мара. В 1965 г. французский академик М.
Паньоль выпустил книгу "Железная маска", которую потом дополнил  статьями  в
журналах.  Однако  в  распоряжении  Паньоля  не  было  никаких   документов,
неизвестных его предшественникам, особенно Монгредьену. Писатель лишь сделал
новую попытку раскрыть тайну анализа,  казалось  бы,  досконально  изученных
материалов.
     Паньоль вполне согласен с Монгредьеном, что "маска" - это Эсташ Доже, и
даже  приводит  соображения,  опровергающие  новейшие   доводы   сторонников
Маттиоли. Последние, в частности,  оперируют  тем,  что  Дю  Жюнка  писал  о
заключенном, которого Сен-Мар держал под стражей в Пинероле, а не в  Экзиле,
куда тюремщик отбыл без Маттиоли. Па этот аргумент Паньоль отвечает, что  Дю
Жюнка, возможно, и не знал о пограничной крепости Экзиль  или  тем  более  о
том, что она была превращена в тюрьму для  государственных  преступников  по
секретному приказу. А то, что Сен-Мар уехал  без  Маттиоли,  говорит  против
отождествления мантуанца с "маской".
     Сообщение Вольтера о "маске", а также рассказы о нем других заключенных
Бастилии в первой половине XVIII в. раскрывают некоторые детали в  поведении
узника, которые подтверждаются секретной корреспонденцией Сен-Мара и  Лувуа.
Например, Вольтер передает, что "маска" не раз жаловался на несправедливость
судьбы. Об этом же доносил Сен-Мар военному министру еще в декабре 1673 г.
     Впервые имя Доже возникло в деловой переписке Лувуа и  его  подчиненных
19 июля 1669 г. Именно этим  числом  датировано  письмо  Лувуа  к  Сен-Мару,
содержавшее  предписание  подготовить  темницу  для  узника,  который  будет
препровожден в Пинероль. В письме Лувуа называл Доже "несчастным" и вскользь
добавлял, что он "всего лишь слуга". Это нарочито брошенное как бы мимоходом
замечание давало понять Сен-Мару, какой линии ему следует держаться.  Вместе
с тем другие указания, содержавшиеся в письме, не  оставляли  сомнения,  что
речь шла о человеке, крайне интересовавшем и короля,  и  военного  министра.
Действительно, зачем иначе было готовить помещение для арестованного,  когда
у Сен-Мара под стражей находился  всего  один  заключенный  -  Фуке  и  было
достаточно  свободных  казематов?  Речь  шла,   следовательно,   о   камере,
обеспечивавшей  возможность  соблюдения  особых  мер   предосторожности,   о
которых, как уже отмечалось, подробно говорилось в письме Лувуа.
     Когда министр писал свое письмо, Доже, по всей  вероятности,  находился
на свободе. "Слуга" был осужден на бессрочное одиночное  заключение  еще  до
своего ареста. Об этом говорит сопоставление следующих  фактов.  Королевское
lettre de cachet об аресте Доже было подписано 26 июля, через  неделю  после
письма Лувуа к Сен-Мару. А Доже был схвачен еще позднее, в  начале  августа.
"Слугу" доставили в Пинероль 24 августа, дорога должна была занять  примерно
10 дней. Из всех предписаний Лувуа вытекает, что  вряд  ли  Доже  подвергали
длительному допросу. Это приводит к выводу,  что  "слуга"  должен  был  быть
арестован в начале августа.
     Такой вывод влечет за собой и  другой:  подготовка  к  аресту  началась
заблаговременно, и Лувуа было  заранее  известно,  когда  и  в  каком  месте
появится Доже, где будет можно заключить  его  под  стражу.  Очевидно,  этим
местом были город Дюнкерк  или  его  окрестности.  Иначе  трудно  объяснить,
почему именно губернатору этого  города  капитану  де  Воруа  было  поручено
руководить перевозкой в  Пинероль.  Вместе  с  тем  местоположение  Дюнкерка
наводит на мысль, что "слуга" прибыл из-за границы, скорее всего, из Англии.
     Еще до того как "слуга" был доставлен  в  Пинероль,  туда  прибыли  два
королевских приказа, посланных вслед  за  письмом  Лувуа  от  19  июля.  Оба
приказа датированы 26 июля. В одном из них, адресованном маркизу де  Пьенну,
начальнику гарнизона Пинероля, предписывалось оказывать  Сен-Мару  всяческую
помощь. Приказ на имя Сен-Мара уведомлял его  о  предписании,  которое  было
направлено де Пьенну. Вместе с тем Сен-Мару указывалось, чтобы он  обратился
за помощью к начальнику гарнизона, если при осуществлении  мер  в  отношении
Доже тюремщик встретится с "какими-либо трудностями". Возникает вопрос:  что
это за "трудности"? Ведь Сен-Мар имел в подчинении  не  менее  70  солдат  и
офицеров и помимо Доже всего одного заключенного  (Фуке).  Зачем  ему  могла
потребоваться помощь шести рот, иначе говоря - 700 солдат де  Пьенна?  Ответ
может быть только один: король и Лувуа явно опасались возможности  нападения
на Пинероль с целью освобождения Доже и для отражения  такой  атаки  считали
нужным предоставить в распоряжение Сен-Мара внушительную военную силу.
     Можно считать, что "слуга" был  вовлечен  в  какой-то  важный  заговор,
участники  которого  стремились  освободить  арестованного  (или,  наоборот,
убить, чтобы избавиться от опасного  свидетеля).  Однако  это  предположение
слабо согласуется с тем, что  крайние  меры  предосторожности,  предписанные
Парижем, в результате постоянных  напоминаний  правительства  соблюдались  в
течение 35 лет, вплоть до смерти "маски". Исследователи до сих пор проходили
мимо  имеющихся  сведений  о  расходах  на  содержание  этого  заключенного.
Оказывается, на это отпускались очень большие суммы. Лувуа не раз  указывал,
что Сен-Мар может кормить "слугу" всем, что  захочет  заключенный.  Странное
разрешение,  если  учесть,  что  существовали  строгие  нормы  выдачи   пищи
арестантам. Как явствует из переписки Лувуа с Сен-Маром, уже  прибытие  Доже
породило слухи, что это маршал Франции.  По  подсчетам  Паньоля,  содержание
"маски" обошлось казне в несколько раз больше, чем Фуке  и  герцога  Лозена.
Узнику  было  разрешено  иметь  книги,  ему  покупали  дорогие   канделябры.
Заключенному при болезни должно было быть обеспечено нужное лечение. Сен-Мар
регулярно доносил о здоровье "маски".  Каждый  раз  при  переезде  из  одной
тюрьмы в другую Сен-Мар подыскивал лучшего лекаря в окрестных  местах,  даже
лично лечил своего  арестанта.  Это  контрастирует  с  куда  более  жесткими
предписаниями Лувуа в отношении других арестантов. Так, он  писал  Сен-Мару,
что,  если  Маттиоли  начнет  "дурить",  его  следует  образумить  палочными
ударами. Чем же объяснялась такая забота о "маске"? По мнению  Паньоля,  она
была вызвана и поныне существующим во Франции поверьем,  что  после  кончины
одного близнеца другой начинает болеть и вскоре также  умирает.  Сохранилось
письмо короля, в котором  он  выражал  беспокойство  по  поводу  возможности
бегства "слуги". Письмо Лувуа от 26 марта 1670 г. показывает, что у министра
был тайный шпион  в  тюрьме,  доносивший,  с  кем  и  о  чем  говорит  Доже.
Заключенный в маске, по  свидетельству  Пальто,  сына  племянника  Сен-Мара,
говорил по-французски без акцента, не отличался крепким здоровьем,  судя  по
депешам Сен-Мара, нередко болел, но прожил долгую жизнь Главный тюремщик был
часто озабочен поисками врачей для "маски"  Таким  же  незавидным  здоровьем
отличался и Людовик XIV, однако это  не  помешало  ему  дожить  до  77  лет.
Заметно, что, когда  в  донесениях  Сен-Мара  речь  прямо  идет  о  "маске",
начальник тюрьмы не позволяет себе ни непочтительных выражений, ни жалоб  на
поведение арестанта.  "Маска"  был  очень  начитан,  беседовавший  с  ним  в
Бастилии  аббат  Ленгле  говорил,  что  заключенный   много   путешествовал.
Заключенный был очень благочестив, что  послужило  основой  для  слуха,  что
арестант в маске - духовное лицо. Врачу, осматривавшему  его  в  Бастилии  в
сентябре 1698 г. (заключенный при этом не снимал маску), он сообщил, что ему
60 лет. Это относит дату рождения  "маски"  к  1638  г.  Как  мы  помним,  в
регистре, где отмечена его смерть, было указано, что покойному было 45  лет,
тогда как, если верить показанию врача, в действительности он был на 15  лет
старше.
     Обращает на себя внимание, насколько  строго  соблюдалось  правило,  по
которому Сен-Мару  полагалось  не  отлучаться  от  вверенных  его  попечению
заключенных Чтобы получить отпуск на три  дня,  он  должен  был  испрашивать
согласие короля Правда, за десятилетия службы,  в  течение  которых  он  вел
жизнь немногим  лучшую,  чем  его  узники,  Сен-Мар  получал  очень  большое
жалованье и стал богатым человеком. Помощниками Сен-Мара были его  племянник
Гийом де Формануар и его двоюродный брат Бленвильер, а второй племянник  Луи
де Формануар служил одним из офицеров охранной роты.  Заместителем  Сен-Мара
являлся Росарж, а тюремным надзирателем, хранившим ключи от камер, -  Антуан
Рю. Позднее к ним был добавлен аббат Жиро. При переездах Сен-Мара  неизменно
сопровождали эти люди, причем происходило это не по их желанию, а по приказу
короля. Не выглядит ли это как стремление окружить загадочного узника раз  и
навсегда отобранной охраной и не посвящать в секрет новых людей?
     Не следует некритически подходить к переписке между Лувуа и  Сен-Маром,
чем ранее грешили исследователи. Так, мы ничего не знаем о  жизни  узника  в
течение более чем двух первых  лет  заключения  в  Пинероле,  а  ведь  Лувуа
неизменно требовал присылки подробных отчетов о нем каждые  два-три  месяца.
Как исследователь может заключить из письма Лувуа, относящегося к  1673  г.,
Сен-Мар тогда писал ему еженедельно. Девять десятых  их  переписки  исчезло.
Письма явно были не потеряны, а систематически уничтожались. Оставлены  были
лишь письма, которые могли сбить со следа тех, кто, получив  доступ  к  этим
бумагам, захотел бы доискаться до истины. Сведения в письмах были к тому  же
зашифрованы таким образом, что их подлинный смысл мог понять  только  Лувуа.
Весьма возможно, что чистке подверглись не только бумаги  Лувуа.  По  мнению
Паньоля,  большинство  сведений  о  "слуге"  Доже  -  сознательная  ложь   и
мистификация. После ареста Маттиоли решили путем различных  намеков  убедить
того, кто ознакомится с сохранившимися фрагментами переписки, что  итальянец
и является "маской". Несомненно, Сен-Мар пытался  замести  следы.  В  апреле
1670 г. он, например, сообщил Лувуа, что на вопросы, кем  является  "маска",
рассказывал басни, насмехался над собеседниками, заявляя, что арестованный -
это турецкий султан или китайский император.
     По мере того как выявлялось, что Маттиоли не был заключенным в маске, у
исследователей усиливалось подозрение, что все письма, которыми обменивались
Лувуа  и  Сен-Мар  (точнее,  сохранившаяся  их  часть),   не   свободны   от
сознательной мистификации. Ведь в них содержатся прямые намеки  на  то,  что
именно итальянец был таинственным заключенным. Нельзя  не  учитывать  также,
что современники были хорошо осведомлены о существовании "черного  кабинета"
для  перлюстрации  писем  и  поэтому   из   осторожности   не   касались   в
корреспонденции  вопросов,  доставлявших  государственную  тайну.  (Об  этом
пишет, например, герцог Сен-Симон в своих знаменитых мемуарах, относящихся к
концу XVII - началу XVIII в. Нельзя не отметить, между  прочим,  что  бумаги
самого Сен-Симона после  его  смерти  также  были  конфискованы  по  приказу
короля-дело происходило уже в 1760 г., в царствование Людовика XV)
     Людовик XIV не раз обнаруживал  склонность  фальсифицировать  имевшуюся
документацию по тому или иному вопросу, если это отвечало ею  интересам.  Не
останавливался "король-солнце" и перед тайными расправами. Стоит  напомнить,
что современники считали подозрительной внезапную  смерть  Лувуа  и  строили
догадки, не был ли  он  после  того,  как  впал  в  немилость,  отравлен  по
предписанию короля. Как полагает Паньоль,  Лувуа  был  отравлен  по  приказу
Людовика XIV потому, что знал секреты Фуке, "маски" и принцессы Генриетты. А
для сокрытия "пою преступления  король  сделал  преемником  Лувуа  его  сына
Барбезье. Назначение 22-летнего светского  шалопая  и  развратника  на  пост
военного министра, вдобавок во время борьбы против  могущественной  коалиции
вражеских держав, выглядело абсурдным  и  было  совершенно  беспрецедентным.
Барбезье умер 33 лет от роду, как считали, от истощения. По мнению  Паньоля,
он на самом деле также был убит по приказу Людовика, который даже не скрывал
своей радости. Все эти догадки Паньоль приводит для доказательства того, что
отношение к "опасному" родному брату, подобное обращению с "маской", было бы
вполне в духе короля.
     Имеются  доказательства,  что  нередко   государственных   преступников
держали в тюрьмах под фальшивыми именами  -  отсюда  "Маршиоли"  в  тюремном
реестре, чтобы навести на мысль о Маттиоли. Быть может, псевдоним Эсташ Доже
сознательно взят, чтобы считали арестованного около Дюнкерка  "слугу"  неким
Эсташем Доже де Кавуа (его, как указывалось, тоже одно  время  выдвигали  на
роль "маски"). О  заключении  в  тюрьму  этого  гвардейского  лейтенанта  за
убийство 15-летнего пажа  и  другие  преступления  было  широко  известно  в
придворных кругах. Как явствует из  сохранившегося  письма  Эсташа  Доже  де
Кавуа от 28 января 1678 г., он подвергался аресту "более 10 лет  назад",  то
есть до 1669 г, когда был схвачен "слуга". Отсюда мог  возникнуть  псевдоним
"слуги". Если это так, то и назначение  Эсташа  Доже  слугой  к  Фуке  могло
служить средством этой маскировки. Допустимо, впрочем, и предположение,  что
это были милость к заключенному, избавление его  от  одиночного  заключения.
Если бы Фуке и узнал, кем является Доже,  -  не  беда.  Людовик  XIV  твердо
решил, что бывший министр финансов не выйдет  живым  из  темницы.  Интересно
письмо Лувуа к Фуке от 23 ноября 1678 г., где осужденному предписывалось  не
допускать встречи нового слуги с герцогом  Лозеном.  Итак,  или  Лозен  знал
Доже, или тот напоминал кого-то знакомого герцогу, или, наконец, "слуга" мог
сообщить ему нечто такое, что  надо  было  сохранять  в  тайне  от  repuoia,
впоследствии помилованного королем. Даже через девять лет после ареста  Доже
Лувуа все еще боялся, что "слуга" может раскрыть какую-то важную тайну.
     Любопытно  отметить   непонятные   колебания   относительно   строгости
заключения Фуке. Летом 1679 г. режим в отношении Фуке (и Лозена) был заметно
ослаблен, в тюрьму приехала семья бывшего министра, все думали,  что  вскоре
ею освободят. Потом, в начале 1680 г., положение резко изменилось к  худшему
после прибытия важного курьера из Парижа. Этот курьер  был  ранее  направлен
Сен-Маром в столицу с какими-то особо секретными сведениями, которые  нельзя
было, как писал Лувуа, доверить бумаге. Родных Фуке стали допускать  к  нему
значительно реже. 23 марта 1680 г. бывший министр неожиданно умер.  Была  ли
естественной эта смерть7 Ранее предполагали, что Доже содержался  в  тюрьме,
так как знал секреты Фуке или то, что тот был отравлен по приказу короля. Но
допустимо и другое предположение ~ что Фуке  отравили,  так  как  ему  стала
известна тайна Доже. Тело Фуке не было выдано  родным  -  это  лишь  усилило
подозрение, что он умер от яда. Некоторые исследователи  старались  вычитать
из переписки Сен-Мара намек на то, что Фуке был отравлен Доже. Но и  в  этом
случае Доже мог получить яд только  от  Сен-Мара,  у  которого,  кстати,  он
действительно имелся. Может быть, слух об участии Доже в таком  преступлении
был сознательно пущен по приказу Лувуа.
     Почему, однако, тайна не была разгадана в XVIII в.,  когда  по  приказу
Людовика  XV,  а  затем  Людовика  XVI  были  произведены  рас   следования9
Негативный результат розысков, по мнению Паньоля, является  следствием  либо
того, что уже никто  не  знал  тайны  "маски",  либо  сознательного  желания
опровергнуть легенду, ставившую под сомнение права царствовавших монархов на
престол. Имеются какие-то глухие сведения о том, будто Людовик XVI  говорил,
что обещая хранить тайну "маски".
     Логическим выводом из всей этой цепи предположений и догадок будет  то,
что "маска" был  действительно  старшим  братом  Людовика  XIV.  Не  следует
забывать, что все это - лишь возможный вывод из  мало  чем  подкрепленных  и
даже не всегда  убедительных  гипотез.  Словом,  изучение  истории  "маски",
сделав полный круг,  вернулось  ныне  к  версии,  которую  с  таким  блеском
отстаивали Вольтер и Дюма.
     Еще в XIX в. в числе претендентов на роль "маски" фигурировал  и  Фуке,
но  его  кандидатура  была  решительно  отвергнута  господствовавшими  тогда
"маттиолистами". В 1969 г. французский журналист  П.  Ж.  Аррез  опубликовал
книгу "Железная маска. Наконец разгаданная тайна", 1де постарался,  опираясь
на уже известные документы, подкрепить новыми доводами старую гипотезу,  что
"маской" являлся осужденный сюринтендант финансов.
     Как  же  пытается  Аррез  убедить  нас  в  правильности  своей  теории9
Впечатляющим является подробное обоснование  им  тезиса,  что  после  смерти
Мазарини и падения Фуке едва ли не все центральные посты  в  государственном
аппарате были захвачены Кольбером и Лувуа, их многочисленными родственниками
и клиентами, которые представляли, по  сути  дела,  единый  клан,  связанный
круговой  порукой.   Все   имевшие   отношение   к   судьбе   "маски"   были
представителями или доверенными людьми этого клана. В свою очередь, Сен-Мар,
избранный тюремщиком для осужденного Фуке и щедро награждаемый  за  верность
деньгами  и  землями,  в  качестве  помощников   взял   в   Пинероль   своих
родственников. Более того, можно  поставить  вопрос  вообще,  насколько  был
осведомлен Людовик XIV о переписке, которую вел его военный министр Лувуа  с
Сен-Маром9 Правда, Лувуа неизменно ссылался на "волю короля",  но  это  ведь
была обычная форма, в которую министры облекали  свои  приказы  подчиненным.
Даже бумаги, подписанные Людовиком XIV, вовсе  не  обязательно  исходили  от
него.  Известно,  что  имелись  секретари,  в  обязанность  которых  входило
имитировать королевскую подпись на документах. Это  представляет  интерес  и
бросает дополнительный свет на старую загадку.
     Однако  Аррез  переступает  границу  правдоподобного,  когда   начинает
изображать Людовика  XIV  "королевским  манекеном",  безвольной  марионеткой
Лувуа, Кольбера и их родственников, в том числе совсем  еще  юного  Барбезье
(М. Паньоль, как мы помним, считает, напротив, что  Лувуа  и  Барбезье  были
отравлены Людовиком!). Приводимые в пользу этого доводы весьма неубедительны
-  они  свидетельствуют  только   о   том,   что   министрам   ссылками   на
государственные интересы удавалось не раз обводить своего повелителя  вокруг
пальца и даже изменять ранее принятые им решения. А это, конечно, совсем  не
новость для всех, знакомых с историей правления Людовика XIV, и отсюда очень
далеко до того, чтобы считать "короля-солнце" бессильным, даже  при  желании
противостоять воле своих министров. Изображение  Людовика  способным  только
изобретать  парики  или  покорно  принимать  любовниц,  избранных  для  него
"кланом", явно далеко от реальности, но нужно Аррезу, как камень в основании
его теории.
     Таким основанием является опасение,  которым  якобы  долгие  годы  были
охвачены Кольбер и Лувуа  перед  перспективой  возвращения  к  власти  Фуке,
огромные богатства которого перешли в руки их родни.
     Между тем  нет  никаких  доказательств  существования  таких  опасений.
Учитывая  несомненную  ненависть,  которую  питал  к  бывшему  сюринтенданту
финансов король, речь могла идти лишь о некотором смягчении  в  будущем  его
участи, максимум об освобождении из тюрьмы. Предположение, что Фуке сохранял
сильную партию при дворе и в столице после многих лет нахождения  в  тюрьме,
также остается бездоказательным. Примером всесилия его "клана" Аррез считает
судьбу д'Артаньяна. Основываясь во многом  на  мемуарах  мушкетера,  которые
были изданы... и в значительной мере сочинены Гасьеном де Куртилем и которые
щедро использовал Дюма, Аррез излагает  историю  того,  как  д'Артаньян  был
"куплен", а  потом  убит  врагами  Фуке.  Подчиненные  Фуке  потребовали  от
мушкетера внести плату за его должность (тогда существовала система  продажи
должностей), а противники сюринтенданта дали ему  необходимую  сумму.  После
этого попытка Фуке исправить промах и перетянуть д'Артаньяна на свою сторону
окончилась неудачей. Как известно, именно д'Артаньян  5  сентября  арестовал
Фуке. Однако он отказался от поста его тюремщика, который достался Сен-Мару.
Д'Артаньян стал слишком близким  к  королю.  Поэтому  Людовика  XIV  убедили
назначить мушкетера губернатором Лилля, но уже через несколько месяцев  этот
пост был возвращен  маршалу  д'Юмьеру,  связанному  различными  родственными
связями  с  "кланом"  врагов  Фуке.  Через  несколько  месяцев  после  этого
д'Артаньян, которого его мушкетеры потеряли  из  виду  во  время  схватки  с
неприятелем, был найден мертвым на поле боя около Маастрихта. Обоснованы  ли
подозрения Арреза, пусть решает читатель.
     Согласно теории Арреза, Сен-Мар не только был, но и оставался все время
тюремщиком одного заключенного  -  Фуке.  Исключением  являлся  лишь  герцог
Лозен, пытавшийся при прямом  содействии  самого  короля  подорвать  влияние
"клана"  и  в  результате  попавший  надолго  в  Пинероль,  пока  не   сумел
договориться с министрами об условиях  своего  освобождения.  Все  остальные
заключенные в Пинероле не имели в глазах Лувуа ровно никакого значения, или,
точнее, только такое значение, какое могли  приобрести  для  более  надежной
охраны Фуке. В августе 1670 г. Лувуа посетил Пинероль и был гостем Сен-Мара.
Напомним сообщение Вольтера, что  маркиз  Лувуа  приезжал,  чтобы  навестить
заключенного в маске.
     Поскольку   прежние   исследователи   "отсеяли"   большинство    других
заключенных, не исключая и Маттиоли, как возможных узников  в  маске,  Аррез
попытался то же проделать и в отношении Эсташа Доже,  который  стал  главным
претендентом  на  роль  "маски".  Прежде   всего   атака   началась   против
утвердившейся интерпретации знаменитого письма Лувуа к Сен-Мару от  19  июля
1669 г. относительно направления в Пинероль Эсташа Доже. Лувуа  презрительно
называет его "неким", подчеркивает, что Доже "всего лишь  слуга".  (Заметим,
однако, в скобках, что не очень логично брать на веру в данном случае  слова
Лувуа, отказываясь это делать во многих других, как поступает Аррез.)  Лувуа
предписывал содержать Тоже в темнице в Нижней башне, а не в "апартаментах" в
Боковой башне, которые предоставлялись знатному заключенному - Фуке, а потом
Лозену. В темнице  были  только  самые  необходимые  вещи.  Лувуа  предписал
принять в отношении Доже ряд мер предосторожности -  оборудовать  специально
для него темницу с двойными дверями,  причем  за  наружные  не  должны  были
переступать часовые. Сен-Мар мог, как отмечалось, угрожать пленнику смер1ью,
если тот скажет что-либо, не относящееся к его нуждам, пищу ему  должен  был
приносить один раз в день Сен-Мар, и она совсем была не похожа на изысканные
блюда и вина, которые давали Фуке. У "слуги" Доже, конечно, не  было  лакея.
Таким образом, он находился в  строжайшем  заключении,  как  и  "маска",  но
содержался совсем в других условиях,  чем  неизвестный  узник.  Кроме  того,
меры, принятые в отношении Доже, нельзя считать  исключительными.  Такие  же
строгости по указанию Лувуа соблюдались в  отношении  Лозена,  арестованного
монаха и Маттиоли, а  также  заключенных,  содержащихся  в  других  тюрьмах.
Словом,  в  письме  Лувуа  к  Сен-Мару  от  19  июля  1669  г.   отнюдь   не
предусматривались какие-то беспрецедентные меры предосторожности (инструкция
Лувуа даже прямо предписывала содержать "маску" так же, как арестанта Доже).
     Однако возникает вопрос: почему вообще они  были  приняты  в  отношении
"слуги", зачем потребовался датированный 26 июля 1669 г. специальный  приказ
за подписью Людовика XIV Сен-Мару о содержании под стражей Доже?  Интересно,
что темница была заранее переоборудована к его прибытию. Не  было  ли  здесь
начало сложной макиавеллиевской интриги: поместить в эту темницу  никому  не
ведомого слугу,  придать  заключенному  известную  значительность  в  глазах
стражи (она сочла его, по  словам  Сен-Мара,  маршалом  Франции  или  другим
знатным лицом) и в удобный момент подменить его другим, действительно важным
узником, которого объявить умершим и навсегда заточить под именем Доже? Пока
же по-прежнему единственной  реальной  заботой  Сен-Мара  был  Фуке.  Друзья
сюринтенданта - его конюший Лафоре и  де  Валькруассан,  фигурировавший  под
именем Онеста, - в конце 1669 г. сделали попытку  помочь  ему  вырваться  из
тюрьмы. Они проникли в крепость, подкупили  нескольких  солдат  и  составили
план бегства. Однако в декабре 1669 г.  Сен-Мар  раскрыл  заговор.  Солдаты,
виновные в измене, были казнены по приговору военно-полевого суда. Лафоре  и
Валькруассан, бежавшие в Турин, были  выданы  герцогом  Савойским  Сен-Мару.
Конюший был повешен на виселице, сооруженной в центре тюрьмы.  Валькруассану
спасло жизнь его дворянство - он был отдан под  суд  позднее,  когда  утихли
страсти. (Между прочим, добавим здесь, вопреки мнению Арреза,  этот  заговор
свидетельствовал скорее не о сохранении "партии" Фуке, а  о  том,  насколько
безнадежным было положение бывшего сюринтенданта: даже если бы  ему  удалось
бежать, его наверняка тут же выдал бы в руки французского правительства хотя
бы тот же герцог Савойский!)
     Иностранные послы в 1667 г. сообщали, будто позиции  Кольбера  и  Лувуа
несколько ослабли, что,  по  слухам,  влияние  приобретали  маршалы  Тюренн,
Бельфон и Креки (два  последних  были  родственниками  Фуке)  и  что  король
разрешил опальному министру переписку с  семьей.  В  действительности,  если
этот приказ короля и был когда-либо отдан, его не передали  Сен-Мару.  Аррез
считает это дополнительным свидетельством, что Людовик XIV не имел подлинной
власти, но даже приведенные выше факты показывают,  насколько  сама  позиция
министров зависела  от  благоусмотрения  монарха.  Можно  предположить,  что
агентура министров спровоцировала  Лафоре  и  Валькруассана  на  их  попытку
освобождения Фуке с целью усилить строгости заключения.  В  первой  половине
167U г. проходил процесс Валькруассана, которого  приговорили  к  пятилетней
каторге (гребцом на галерах).  Может,  в  относительной  мягкости  приговора
сказалось влияние друзей Фуке. Быть может, игра партии Фуке  была  проиграна
только наполовину, но для победы ей требовался руководитель, остававшийся  в
тюрьме.
     В ходе процесса Валькруассана 26 марта 1670 г. Лувуа запросил Сен-Мара,
не может ли он сообщить что-либо дополнительно для включения в обвинительный
акт против Онеста (Ж.  Монгредьен  и  М.  Паньоль  в  своих  построениях  не
учитывали, что неведомый Онест - псевдоним Валькруассана). В  этом  странном
письме министр поинтересовался, не получил ли Онест или один из двух  лакеев
Фуке каких-либо сведений от... Эсташа Доже, и предписывал Сен-Мару допросить
на сей счет этого "слугу". Какие же сведения мог разболтать Доже? По  мнению
Арреза, лишь то, что он такой же заключенный, как они, а не  слуга  с  воли,
каким его могли впоследствии представить Фуке. Кроме того, очевидно,  что  к
Доже в темницу время от времени подселяли других  арестантов  -  по  крайней
мере одного из слуг Фуке (вероятно, на ночь, после  того  как  его  отпускал
бывший сюринтендант) и Онеста. Строгость  заключения  Фуке  была  усилена  -
инструкции Лувуа на  сей  счет  были  настолько  детальными,  что  содержали
указания об устройстве ставен. К этому  времени  позиции  Кольбера  и  Лувуа
снова упрочились. А в ноябре 1671 г. столкнувшийся с Лувуа герцог Лозен  был
арестован и направлен в Пинероль. Чтобы временно ослабить активность  партии
Фуке, взволнованной  арестом  Лозена,  на  которого  она  возлагала  большие
надежды, был пущен слух о предстоящем освобождении Фуке. Это было,  конечно,
только маневром его врагов, прочно удерживавших в  своих  руках  все  рычаги
власти.
     В сентябре 1674 г. умер Шампань, наряду с Ла Ривьером являвшийся слугой
Фуке (оба лакея были одновременно шпионами  Сен-Мара).  30  января  1675  г.
Лувуа сообщил Сен-Мару, что ему разрешается приставить Доже слугой  к  Фуке,
но только в том случае, если у того не будет вообще слуги (Ла  Ривьер  много
болел). Аррез считает, что это условие явно вызвано было опасением, что Доже
признается Ла Ривьеру, откуда его привели к Фуке, а Ла Ривьер разболтает это
своему хозяину (непонятно, почему не опасаться  в  таком  случае,  что  Доже
откроется  самому  Фуке?).  Надо  отметить,  что  Сен-Мару  еще  ранее  было
запрещено приставить Доже слугой к герцогу Лозену. Между прочим, как  раз  в
это время было наконец - впервые за 14 лет - Фуке позволено  обмениваться  с
женой двумя письмами в  год.  (По  мнению  Арреза,  Людовик  XIV  дал  такое
разрешение еще за шесть лет до того,  как  Сен-Мар  получил  соответствующее
приказание из Парижа.) 11 марта 1675 г. в письме к Сен-Мару  Лувуа  повторил
запрещение приставлять Доже лакеем к Лозену,  хотя  разрешил  найти  второго
лакея для герцога. Иначе говоря, Доже резервировался для Фуке.
     26 февраля Лозену едва не удалось бежать. Он пробил дыру в  полу  своей
камеры, спустился вниз, выскользнул в  окно  и  только  тогда  был  задержан
стражей. После этого Лозен попытался добиться освобождения, обещая полностью
подчинять свои поступки видам Лувуа и Кольбера. В  декабре  1677  г.  Лозену
было разрешено совершать двухчасовые прогулки в тюремном дворе  совместно  с
Фуке, которого много лет держали в изоляции от других заключенных, кроме его
слуг.  Вместе  с  тем  Сен-Мару  предписывалось  проследить  за  тем,  чтобы
заключенные не касались в своих беседах личных тем и говорили только громким
голосом. Вероятно, эта милость к Фуке была в  значительной  мере  видимой  и
рассчитана  на  распространение   слуха   об   облегчении   судьбы   бывшего
сюринтенданта. А в письме Лувуа к самому Фуке от 23 ноября 1678  г.  министр
формально по поручению короля запрашивал бывшего сюринтенданта, не рассказал
ли что-либо его слуга  о  своем  прошлом  другому  лакею  (и  даже  запрещал
сообщать об этом  поручении  Сен-Мару).  По  существу,  Фуке  предписывалось
шпионить за шпионившими за ним его слугами. Одновременно  в  письме  обещали
Фуке в ближайшее время облегчить  его  участь.  Любопытно,  что  это  первое
личное письмо Лувуа к Фуке уцелело в архиве, а ответ сюринтенданта  вряд  ли
случайно затерялся. Не сохранилось и письма, посланного Сен-Маром в  декабре
1678 г., поскольку  оно  раскрыло  бы  игру  Лувуа.  Это  утраченное  письмо
Сен-Мара имеет тем большее значение, что, отвечая ему 26  декабря  1678  г.,
министр отмечал, что будет извлечена польза из совета, который дал  тюремщик
относительно Эсташа Доже.
     В январе 1679 г. Фуке и Лозен получили  право  посещать  друг  друга  и
гулять в сопровождении  двух  лакеев.  Наблюдение  Сен-Мара  за  прогулками,
конечно, сохранялось.
     В мае 1679 г. в Пинероль был доставлен Маттиоли, причем через  два  дня
после его ареста был схвачен и лакей мантуанца, у  которого  захватили  вещи
его хозяина. В Пинероле теперь были заключены и Маттиоли, и его лакей, но их
посадили в разные камеры, и итальянец был  без  слуги.  Разрешалось  держать
слуг лишь Фуке, Лозену,  а  после  них  -  "маске".  В  служебной  переписке
Маттиоли фигурировал в 1679 г. под  именем  де  Летанжа.  Вместе  с  тем  18
августа 1679 г. Лувуа писал Сен-Мару: "О том,  что  Вы  не  можете  доверить
письму, Вы можете известить меня, отправив сюда господина  де  Бленвильера",
то есть двоюродного брата главного  тюремщика.  Эти  особо  конфиденциальные
сообщения явно не имели отношения ни к делу "де Летанжа", не говоря уж о еще
одном узнике Пинероля -  Дюбрее  (ему  разрешили  писать  министру  о  якобы
известных  ему  государственных  секретах,   но   он   не   сообщил   ничего
значительного), ни к сошедшему с ума  монаху,  ни  к  лакею  Лозена  или  Ла
Ривьеру, которые оба были шпионами  на  службе  у  Сен-Мара.  Не  могло  это
относиться  и  к  Лозену,  которого  в  более  или  менее   скором   времени
предполагалось выпустить на свободу. Из оставшихся двух  -  Доже  и  Фуке  -
посуществу, им мог быть только опальный сюринтендант,  поскольку  никому  не
ведомый за пределами тюрьмы Доже по решению Лувуа мог быть отдан в услужение
только к Фуке...
     Бленвильер отправился в Париж в том же  августе  1679  г.,  когда  было
получено цитированное выше Письмо Лувуа. Он вернулся  в  Пинероль  только  в
январе 1680 г. А как раз в это время, в конце 1679  г.,  в  результате  ряда
дополнительных  брачных  союзов  и  служебных  перемещений  "клан"  Лувуа  и
Кольбера сумел серьезно усилить свои позиции. Его ставленники заполняли весь
Королевский совет. Таким образом, они  все  единодушно,  по  мнению  Арреза,
должны были опасаться возвращения Фуке и желали от  него  отделаться.  После
прибытия Бленвильера из Парижа режим  для  Лозена  был  еще  более  смягчен;
напротив, все послабления для Фуке были прекращены. Ему запретили  кого-либо
принимать, даже Лозена. 23 марта 1680 г.  Сен-Мар  сообщил  Лувуа  о  смерти
Фуке.
     И только после этого, по мнению Арреза, возникает арестант в маске. Уже
8 апреля 1680 г. Лувуа предписывает тщательно изолировать лакеев Фуке - Доже
и Ла Ривьера,  а  также  объявить  Лозену,  что  они  выпущены  на  свободу.
Напротив,  Лувуа  22  июня  1680  г.  приказал  освободить  лакея  Лозена  с
запрещением под страхом отправки на галеры находиться ближе чем  10  лье  от
Пинероля. 22 апреля 1681 г. Лозен был на свободе.
     И все это время Лувуа  по-прежнему  был  озабочен  судьбой  слуг  Фуке,
которые официально вовсе не содержались в темнице, а были отпущены на  волю.
Чтобы лучше сохранить секрет того, что они оба оставались в заключении,  был
один способ - - перевести их в другую тюрьму. И вот уже 11 мая 1681 г. Лувуа
объявляет о назначении Сен-Мара губернатором Экзиля, с тем чтобы он  увез  с
собой двух из находившихся на его попечении арестантов, оставив  в  Пинероле
только тех, которые официально фигурировали в тюремных регистрах (по  мнению
Арреза, с которым  в  данном  случае  можно  вполне  согласиться,  это  были
Маттиоли,  его  лакей,  Дюбрей  и  монах).  Увезенные  арестанты   уклончиво
именуются в переписке "двумя из Нижней башни" (один из  потомков  тюремщиков
"маски" поведал Вольтеру,  будто  неизвестного  узника  называли  "башней").
Большой эскорт,  щедрые  траты  на  содержание  одного  из  двух  узников  с
очевидностью свидетельствуют, что это был не слуга, а какое-то  значительное
лицо. Отметим, что отъезд Сен-Мара в Экзиль был отложен до сентября 1681  г.
по прямому указанию Лувуа, рекомендовавшего (в письме от 22 июля)  ссылаться
на то, что в новом месте не был еще произведен необходимый ремонт. Лувуа при
этом прямо пишет, что это не причина, а предлог для задержки.  Дело  в  том,
что, если бы Сен-Мар уехал вместе с очень большим конвоем, увозя из крепости
двух арестантов, и там официально осталось бы только  двое  заключенных  (на
деле - четверо), это могло бы породить нежелательные  разговоры  и  догадки.
Чтобы пресечь подобные толки  в  Пинероле,  следовало  разыграть  комедию  -
временно посадить двух мнимых арестантов, один из которых  должен  был  быть
значительным лицом. Лувуа так и поступил. В тот же день, 22 июля,  когда  он
послал Сен-Мару приказ задержаться в Пинероле,  министр  предписал  генералу
Катина сообщить своим  друзьям,  что  он  получил  двухмесячный  отпуск  для
улаживания своих дел, и явиться к Лувуа для получения устных указаний.  А  8
сентября 1681 г. генерал, который уже посещал Пинероль при аресте  Маттиоли,
доносил оттуда, что он с 3 сентября  с  соблюдением  всех  необходимых  форм
заключен  Сен-Маром  в  тюрьму  под  именем  инженера   Гибера   из   Ниццы,
арестованного по дороге в Панкарлье. Чтобы убедить всех  в  важности  нового
арестанта, его вместе с лакеем поместили в лучшем помещении  Боковой  башни,
которую занимал Фуке. Дело было устроено так, что никто посторонний не видел
в лицо мнимого Гибера и  его  слугу,  зато  стало  известно,  что  они  лишь
временно помещены в тюрьму Пинероля и будут увезены с собой Сен-Маром. А  28
сентября 1681 г. Катина уехал из Пинероля, в который  он  якобы  только  что
прибыл, и отправился в Казаль, где занял пост  коменданта  крепости.  Почему
для выполнения этой роли был избран Катина? Да  потому,  что  он  был  сыном
одного  из  членов  суда  над  Фуке  и,  надо   кстати   добавить,   дальним
родственником вдовы поэта Скаррона, которая под именем мадам де Ментенон (по
воле "клана",  добавляет  Аррез)  стала  последней  по  счету  и  всемогущей
фавориткой Людовика XIV.
     После отъезда Катина Сен-Мар в сопровождении всей своей роты отправился
с двумя действительными  арестантами  из  Пинероля  в  Экзиль.  Всю  дорогу,
составлявшую  86  километров,  заключенные  находились  в  плотно   закрытых
носилках. Даже губернатор  Пинероля  д'Эрлевиль  мог  считать,  что  Сен-Мар
увозит  "инженера  Гибера"  и  его  слугу.  Все  следы  были  таким  образом
уничтожены.
     Итак, Сен-Мар в Экзиле, новое назначение было  служебным  продвижением,
связанным и с заметным повышением  жалованья.  Однако  тюремщик  по-прежнему
прикован к своим  арестантам.  Он,  правда,  получает  разрешение  время  от
времени на короткий срок посещать своего друга Катина в Казале (поскольку  в
Экзиле главного тюремщика заменяет его неизменный помощник майор Росарж), но
обычно Сен-Мару разрешается проводить вне Экзиля лишь  одну  ночь.  В  своих
письмах Сен-Мар сообщает о чрезвычайных мерах предосторожности, направленных
не столько на предотвращение побега,  сколько  на  то,  чтобы  не  допустить
какого-либо контакта  двух  заключенных  с  внешним  миром,  возможности  их
опознания кем-либо. Этой цели служили двойные посты по обе стороны башни,  в
которой содержали узников.  Задачей  часовых  было  следить,  чтобы  никакая
записка не была выброшена из окна камеры и не попала  в  чужие  руки.  Новый
священник (прежний остался в Пинероле) отправлял для них церковную службу из
специально переделанной проходной комнаты, туда же приносилась слугами пища,
которую помощник Сен-Мара передавал заключенным.  (Между  прочим,  именно  о
такой процедуре рассказывал сын одного из  племянников  Сен-Мара  Вольтеру.)
Сен-Мар не покидал  заключенных,  когда  их  осматривал  врач,  не  допуская
недозволенных разговоров, сам проверял доставляемое им белье. В  марте  1682
г. Лувуа ответил отказом  на  просьбу  Сен-Мара  разрешить  еще  одному  его
помощнику - помимо майора Росаржа - разговаривать с заключенными,  а  в  мае
1682 г. Сен-Мар получил отказ в отпуске для  улаживания  личных  дел  -  это
следовало произвести, не отлучаясь из Экзиля. Не прекращались и напоминания,
чтобы заключенные исповедовались в соответствии с инструкцией, иначе  говоря
- чтобы духовник не видел арестантов, а Сен-Мар наблюдал за всей процедурой.
Эти предписания повторялись из года в год. Такие  же  меры  предосторожности
принимались в Пинероле только в отношении Фуке.
     В 1683 г. умер Кольбер. Его преемником в финансовом ведомстве стал Клод
Лепелетье, а его  другие  функции  перешли  к  Лувуа,  сохранившему  и  пост
военного  министра.  Он  и  его  родственники  по-прежнему   вершили   всеми
государственными делами.
     16 апреля 1684 г. Лувуа попросил Сен-Мара  дать  сведения  о  том,  что
известно о рождении Ла Ривьера и обстоятельствах, "при которых  он  поступил
на службу к покойному Фуке". Это,  очевидно,  ответ  на  какое-то  пропавшее
письмо Сен-Мара, упоминавшее о Ла Ривьере и явно свидетельствовавшее, что он
был одним из двух арестантов, привезенных из Пинероля в Экзиль. Но если один
из двух - слуга Ла Ривьер, то другой (знатный заключенный) явно не мог  быть
Доже, то есть тоже слугой. Отсюда следует вывод, что Доже умер в 1680 г.,  а
вместо него бьио взято из Нижней башни в Пинероле какое-то другое лицо.
     В марте 1685 г.  Лувуа  наконец  разрешил  Сен-Мару  взять  отпуск  для
лечения, или, вернее было бы сказать, сбежать  из  Экзиля  на  две  или  три
недели. Министр прямо пишет, что  это  разрешение  дается  по  просьбе  жены
Сен-Мара (которая, добавим, приходилась сестрой любовнице Лувуа). Во  второй
половине того же  года,  как  отмечалось,  в  переписке  Лувуа  с  Сен-Маром
обсуждался вопрос о сохранении в секрете завещания одного из узников  -  им,
очевидно, не мог быть слуга, которому явно нечего  было  завещать.  В  конце
1686 г. один из заключенных заболел водянкой. 8 января 1687 г. Лувуа сообщил
Сен-Мару  о  назначении  его  губернатором  Сен-Маргерита  -  об   очередном
повышении. Тюремщику предписывалось посетить  новую  тюрьму,  принять  меры,
чтобы там сохранился режим, установленный для его заключенных.  Одновременно
5 января 1687 г. Сен-Мар известил Лувуа  о  смерти  одного  из  заключенных.
Поскольку и после этого прежние меры по содержанию единственного оставшегося
арестанта - и перевода его на Сен-Маргерит - не были изменены, хотя они были
связаны с весьма большими расходами, ясно, что  умер  слуга,  а  не  главный
заключенный. Хотя в ведение Сен-Мара были переданы на Сен-Маргерите и другие
арестованные, он в письмах к Лувуа именует "моим заключенным" того, которого
привез с собой из Пинероля в Экзиль, а из Экзиля - на Сен-Маргерит. 8 января
1688 г. в письме к Лувуа  Сен-Мар  передавал,  что  в  окрестностях  считают
"маску" герцогом Бофором или сыном Кромвеля.
     16 июля 1691 г. умер Лувуа, его сменил Барбезье, положение  "маски"  не
изменилось. Многие историки придавали значение письму Барбезье от 13 августа
1691 г., в котором отмечалось, что неизвестный заключенный 20 лет  находился
под охраной Сен-Мара. Однако, может  быть,  эта  цифра  выбрана  именно  для
дезинформации любого постороннего, которому попало бы в руки письмо, -  ведь
более точное указание могло бы стать ключом для определения подлинного имени
узника. У Сен-Мара же, у которого  "маска"  остался  в  Экзиле  единственным
заключенным, не могло возникнуть сомнение, о ком идет речь. Между прочим, 11
января 1694 г. Барбезье сообщает, что комендант тюрьмы в Пинероле Лапрад  не
знает фамилии умершего арестованного, наибольшее число  лет  просидевшего  в
заключении, и просит Сен-Мара  шифром  сообщить  это  имя  в  Париж.  Трудно
представить более веское доказательство, насколько вообще мало  интересовали
военного министра арестанты, оставленные в 1681  г.  Сен-Маром  в  Пинероле.
Очевидно, речь идет о монахе, доставленном в крепость в 1674 г.
     В апреле 1694 г. трое уже знакомых Сен-Мару арестантов - Маттиоли,  его
слуга Дюбрей, а также новый заключенный, доставленный в Пинероль  в  августе
1687 г., - были переведены на Сен-Маргерит. Один из  них  (как  явствует  из
письма Барбезье от 10 мая 1694 г., явно Маттиоли) умер вскоре по прибытии  в
новую тюрьму. Но по-прежнему Барбезье интересует  один  заключенный  -  "мой
старый заключенный". В отношении его снова и снова в  переписке  обсуждаются
все меры, вплоть до доставки осенью 1696 г. специальных замков из  Пинероля.
С "маской" обращались, как  видно  из  этой  корреспонденции,  все  время  с
крайней почтительностью, чего никак нельзя сказать о других  заключенных  из
Пинероля, которые все подвергались телесным наказаниям. В 1698 г. последовал
перевод Сен-Мара в Бастилию, куда  он  снова  взял  с  собой  только  своего
"старого заключенного".
     Итак, доказано, что "маска" был  одновременно  и  "старым  заключенным"
Сен-Мара, и каким-то значительным лицом. Поскольку несомненно, что Лозен был
освобожден, то, если принять, что Фуке умер в 1680 г., ни  один  заключенный
не удовлетворяет этому двойному требованию. Аррез считает,  что  единственно
возможное и математически точное решение: в 1680 г. умер Доже, а Фуке  занял
его место в одиночной камере, которая с самого  начала  на  деле  специально
сооружалась не для какого-то слуги, а именно для  такой  подмены.  Ничто  не
противоречит  этому  решению,  по  крайней  мере  нет   никаких   письменных
документов,  удостоверяющих  смерть  и  погребение  Фуке,  отсутствует   акт
вскрытия тела. Поэтому, хотя с точки зрения закона Фуке был мертв уже в 1673
г. (в этот год  его  жена  была  признана  наследницей  сюринтенданта),  нет
официальных данных о его физической смерти в 1680  г.  Запечатанный  гроб  с
телом Фуке был выдан его сыну 17 апреля 1681 г., через 25 дней после смерти.
К этому времени нельзя было уже и думать об открытии гроба. Сообщалось,  что
останки Фуке первоначально были захоронены в церкви Сен-Клер, потом будто бы
перевезены в Париж и перезахоронены вместе с прахом его матери  на  семейном
кладбище в монастыре на улице Святого Антония. Однако это  захоронение  было
произведено только 28 марта 1681 г., то есть через год  после  смерти,  и  в
течение этого срока никто не мог установить, что  это  были  именно  останки
Фуке, а не Доже.
     Отметим, что письмо Сен-Мара от 23 марта 1680 г., которое  должно  было
известить о смерти Фуке, исчезло. Не сообщал ли в нем Сен-Мар  о  смерти  не
Фуке, а Доже? Сохранилось лишь письмо Лувуа от 8 апреля 1680 г. о  том,  что
он получил письмо тюремщика, датированное 23 марта и  сообщавшее  о  кончине
Фуке. Письмо, посланное Сен-Маром, должно было достичь Парижа примерно через
восемь дней, следовательно, Лувуа его мог прочесть 31 марта.  Однако  он  не
ответил на него сразу, как это делал, когда речь  шла  не  об  особо  важных
делах. Министру потребовалось для ответа целых восемь дней - не для того ли,
чтобы держать совет с Кольбером  и  другими  союзниками  относительно  того,
является ли момент подходящим для объявления о смерти Фуке?  За  эти  дни  в
Париже  уже  были  распространены  слухи  о  кончине  бывшего  сюринтенданта
(говорили, впрочем, и о том, что его до этого освободили из  заключения).  6
апреля об этом было напечатано краткое известие в "Газетт", тесно  связанной
с двором. Между прочим, стоит добавить,  что  Вольтер  помещает  сведения  о
противоречивых слухах  относительно  смерти  Фуке  сразу  после  рассказа  о
"железной маске", очевидно, потому, что он  считал  обоих  одним  и  тем  же
лицом. От Вольтера же нам известен ответ Шамийяра, что  "маска"  -  человек,
посвященный во все секреты Фуке. Кто мог знать все эти секреты, кроме самого
сюринтенданта? Напомним также слова Вольтера, что "маску" арестовали в  1661
г. (как Фуке), что тогда не исчезло ни одно другое значительное лицо. Анализ
переписки Лувуа и Сен-Мара показывает, что в момент смерти  Фуке  вблизи  не
было его детей и он не умер, как считают, на руках старшего сына. Из  письма
Лувуа от 8 апреля 1680 г. следует, что этому сыну  Фуке  -  графу  де  Во  -
посчастливилось увезти бумаги отца и что Сен-Мар это разрешил.  Не  означает
ли это, что Фуке сам передал бумаги сыну и что, следовательно, он был жив за
несколько дней до 23 марта или в  этот  самый  день  смерти  и  находился  -
вопреки слухам об освобождении - в тюрьме Пинероля?
     Аррез считает, что Лувуа, с одной стороны, разрешил графу де  Во  взять
все бумаги отца, а с другой - рекомендовал Сен-Мару запереть бумаги  Фуке  -
очевидно, новые, которые "покойник" продолжал писать. Из переписки явствует,
что Сен-Мар нашел дополнительные бумаги в карманах одежды Фуке уже 4 мая, то
есть через 42 дня после его смерти. Иначе говоря, вероятно, во все  эти  дни
мнимоумерший продолжал писать и из этих его бумаг  составился  целый  пакет,
пересланный Лувуа.
     Аррез считает, что, как  только  Доже  умер,  Сен-Мар,  следуя  заранее
согласованному с Лувуа плану, перевел Фуке в одиночку.  Поскольку  никто  из
посторонних не видел тайного погребения Доже, а помещение  в  Боковой  башне
опустело, возникла легенда об освобождении  Фуке...  В  письме  Лувуа  от  8
апреля есть еще одна любопытная фраза о том, что важные сведения,  известные
Фуке, могут быть доступны Лозену и Ла Ривьеру. Умалчивается о другом лакее -
Доже - не потому ли, что Лувуа знал о смерти этого слуги? Если умер Доже, то
Фуке был жив. Понятно, и почему не отпустили на свободу слуг  Фуке:  Доже  -
потому что он уже был мертв, а Ла Ривьера -  потому  что  он  видел  умершим
Доже, а не своего хозяина. Вместе с тем, когда  Лувуа  писал  Сен-Мару,  что
следует сохранять под стражей Ла Ривьера и Доже, тюремщик  отлично  понимал,
что речь идет о Ла Ривьере и  Фуке.  Доже  стал  псевдонимом  Фуке,  фамилия
которого, правда, позднее только раз мелькнула в письмах военного  министра.
А именно в письме Лувуа от 10 июля 1680 г., где говорилось о получении  Доже
каких-то "ядов". Их мог откуда-то взять не сидевший в одиночке Доже, а Фуке,
которого стали называть фамилией "слуги". Впоследствии исчезло в переписке и
имя Доже - появились "двое из Нижней башни".
     Теперь о том, какие секреты мог узнать Лозен от  Фуке,  переговариваясь
через отверстие, которое они проделали между своими камерами.  Это  явно  не
были придворные тайны. Лозен был другом семьи Фуке до 1661 г.  и  еще  тогда
мог узнать от них эти тайны, его ведь арестовали только через  10  лет  -  в
1671 г., и он был поэтому лучше, чем сюринтендант,  осведомлен  о  том,  что
творилось в придворных сферах.  Фуке  мог  ему  сообщить  лишь  о  секретах,
связанных с заключением в Пине-роле, особенно о  непонятном  письме  к  нему
Лувуа относительно Доже, о том, что того не разрешали держать  в  помещении,
когда в него входил герцог или кто-либо другой. Не сообщил ли  Фуке  о  том,
что Доже при смерти и что он опасается попасть в одиночку взамен слуги?  Как
бы то ни было, Лозен ничего не поведал о тайнах Фуке и даже  заведомо  ложно
рассказывал, что,  вероятно,  его  друга  освободили  незадолго  до  смерти.
Возможно, это молчание было платой за освобождение самого Лозена (как раз  в
марте 1680 г. он вел особую переписку  с  Лувуа).  Герцог  был  превращен  в
свидетеля, подтвердившего официальную версию о смерти Фуке.
     Добавим, что ни одного из заключенных, кроме  Фуке,  при  перевозке  не
сопровождал такой эскорт,  который  следовал  за  "маской".  И  наконец,  на
содержание "маски" тратили, по существу, столько же, сколько расходовали  на
Фуке, - во много раз больше, чем на других заключенных (кроме Лозена) и  тем
более "слуг" вроде Доже, которых держали на крайне скудном пайке.
     Фуке был  "самым  старым  заключенным"  Сен-Мара,  таким  фигурирует  и
"маска" в переписке. К 1703 г. ему должно было быть 89 лет, но таких случаев
долголетия  можно  привести  не  так  уж  мало  среди  современников   Фуке,
придворных, представителей дворянской знати и высшего  чиновничества  (Аррез
приводит такие примеры). Мать Фуке дожила даже до 91 года.
     Мы изложили все существенные доводы, приводимые Аррезом в пользу  своей
теории. Нетрудно заметить, что они не доказывают "самого малого" - что  Фуке
действительно не умер  23  марта  1680  г.  Более  того,  эти  аргументы  не
свидетельствуют, что Лувуа и Кольбер страшились возвращения Фуке  ко  двору,
что они рассматривали этого давно  поверженного  соперника,  проведшего  уже
почти два десятилетия в заключении, в качестве опасного противника. Ничто не
доказывает,  что  65-летний  сюринтендант,  после  долгих   лет   заключения
растерявший своих сторонников, якобы мог стать  вождем  лагеря,  который  бы
противостоял Кольберу и Лувуа.  Если  бы  это  было  действительно  так,  то
Кольбер и Лувуа, по словам  Арреза,  макиавеллисты,  настаивавшие  во  время
процесса Фуке, чтобы его  приговорили  к  повешению,  конечно,  нашли  бы  с
помощью Сен-Мара средство отделаться от врага, а не  разыгрывать  комедию  с
его мнимой смертью и превращением в "маску". Тем менее было у  министров,  а
после смерти Кольбера и Лувуа  -  у  их  преемников  резона  продолжать  эту
комедию после "официальной" смерти Фуке еще  на  протяжении  более  23  лет,
когда сам узник уже давно должен был превратиться в дряхлого старца. Мы  уже
говорили и о том, насколько неубедительны утверждения  Арреза,  что  Людовик
XIV был просто марионеткой Лувуа и Кольбера, а после смерти своих знаменитых
министров - игрушкой в руках их родственников, в том числе совсем еще  юного
Барбезье.  Не  прибавляет  убедительности  метод,  при   котором   источники
понимаются  то  в  прямом,  то  в  обратном  смысле,  прямо  противоположном
написанному (например, при упоминании одного арестанта иметь в виду  другого
и т. п.).
     К названию своей книги  "Железная  маска"  Аррез  добавил  подзаголовок
"Наконец разгаданная тайна". Вернее было бы сказать, что эта  книга  сделала
старую тайну еще более непроницаемой, так как доводы Арреза против  реальной
кандидатуры на роль "маски" -  Эсташа  Доже  нельзя  сбрасывать  со  счетов.
Аррез, как  и  некоторые  его  предшественники,  прежде  всего  М.  Паньоль,
подчеркивает, что до нас дошла очень небольшая часть  переписки  Сен-Мара  с
его начальством и что уничтожена была сознательно та часть  корреспонденции,
которая могла дать ключ к разгадке тайны. Тем более что Сен-Мар сам  не  раз
отмечал, что в дополнение к официальным донесениям отправляет с  доверенными
курьерами еще и частные письма. Все они исчезли. Вместе с тем Аррез встал на
путь домыслов насчет содержания утерянных писем и  устных  предписаний.  Это
вряд ли путь,  ведущий  к  цели.  Ведь,  встав  на  него,  можно,  например,
допустить, что в какой-то момент Сен-Мару был доставлен еще  один  узник,  о
котором  было  приказано  не  упоминать  ни  единым  словом  в   официальной
переписке,  и,  опираясь  на  такую  гипотезу,  дать  новую  трактовку  всей
известной  корреспонденции  (а  также   по-новому   представить   размещение
заключенных по  камерам  тюрьмы  Пинероля,  чем  усердно  занимался  Аррез).
Конечно, это произвольное предположение, но оно в одном ряду с догадкой, что
Лувуа и Сен-Мар в своей переписке только и  думали,  чтобы  сбить  со  следа
будущих  исследователей   истории   "маски".   Подобный   домысел   нетрудно
обосновать, используя "метод" Арреза: "удобные" показания принимать на веру,
а  все  не  укладывающиеся  в  схему  свидетельства   объявлять   следствием
дезинформации.
     Если бы Фуке был "маской",  непонятно,  зачем  ему  давали  возможность
встречаться с Лозеном, а позднее - с семьей (если исключить объяснение,  что
все это было игрой с целью скрыть дальнейшую судьбу бывшего  сюринтенданта).
Поэтому можно  считать,  что  именно  он  умер  в  Пинероле  -  может  быть,
насильственной смертью (был отравлен Доже).
     Но загадка остается. Осудить сюринтенданта за злоупотребления,  вернуть
казне награбленные им и его приближенными десятки и сотни миллионов  ливров,
превратить подсудимого в козла  отпущения  за  ненавистную  народу  политику
налогового гнета в период правления Мазарини, одним словом,  использовать  в
полной мере все политические выгоды, которые можно было извлечь  из  падения
Фуке, - это одно дело. Но не смягчение, а, вопреки обычаю,  вынесение  более
сурового судебного  приговора  было  уже  необычным  для  короля.  Возможно,
впрочем, здесь не обошлось без  влияния  Кольбера.  Людовик  XIV  уже  через
несколько лет после осуждения Фуке простил его главных помощников. А  самого
Фуке королевская милость коснулась лишь тогда, когда он  находился  на  краю
могилы. Ла Ривьер и Доже после смерти Фуке вместо освобождения были обречены
на пожизненное заключение. Наиболее вероятная причина - они  знали  "секреты
Фуке".  Конечно,  такой  человек,  как  сюринтендант,  будучи   приближенным
Мазарини и находясь во время его правления в самом центре придворных интриг,
мог быть посвященным в какие-то тайны.  Но  в  какие?  Вероятно,  они  прямо
затр"ливали интересы короля и династии Бурбонов, иначе,  если  бы  речь  шла
только о ненависти к Фуке со стороны Кольбера, он вряд  ли  мог  бы  убедить
Людовика  XIV  в  необходимости  десятилетиями  держать  Фуке  в  строжайшем
заключении. Такая беспричинно долгая мстительность, в общем, вопреки  мнению
М. Паньоля, не была характерна для  короля.  Была,  следовательно,  какая-то
причина. Но сохранившиеся документы молчат о ней.

       Тройное дао Дуврского договора

     Арест "Эсташа Доже" находился в какой-то связи с  тайными  переговорами
между  Людовиком  XIV  и  Карлом  II.  Более  того,  эта  связь,   возможно,
сохранялась и в течение многих месяцев после того, как Доже был  водворен  в
тюрьму Пинероля. Чтобы судить о том, насколько обоснованными  представляются
гипотезы, выдвигаемые  на  сей  счет  в  литературе  о  "маске",  необходимо
обратиться к самим этим секретным переговорам между французским и английским
монархами.
     В предшествующих главах была уже  нарисована  общая  картина  махинаций
французской разведки в Лондоне в правление Карла II,  и  знакомство  с  ними
позволяет лучше уяснить предысторию и историю Дуврского договора.
     В начале 70-х  годов  в  Англии  из  уст  в  уста  переходило  крылатое
четверостишие, в котором речь шла о знаменитой Cabal:

     Как может государство процветать,
     Когда им управляют эти пять:
     Английский дог, тупой баран,
     Крот, дьявол и кабан?

     Cabal  -   это   слово   по-английски   означает   "интрига",   "группа
заговорщиков", "политическая клика". Оно весьма подошло к  группе  министров
Карла II, стоявшей у власти примерно с середины 60-х до середины 70-х годов.
Причем подошло не только по существу,  но  и  потому,  что  начальные  буквы
фамилий королевских советников: "дога" - Клиффорда, "барана"  -  Арлингтона,
"кабана" - Бэкингема, "крота" - Ашли и "дьявола"  -  Лодердейла  -  случайно
образовали  роковое  слово.  А  непочтительные   прозвища   четко   отражали
представления, сложившиеся в народе, о склонностях и дарованиях этих столпов
престола.
     Из этой пятиглавой гидры министр иностранных  дел  Генри  Беннет,  граф
Арлингтон,  возбуждал  едва  ли  не  самую  жгучую   ненависть.   Вылощенный
придворный, знаток  церемоний,  Арлингтон  был  известен  своей  готовностью
удовлетворять все прихоти  монарха.  Недаром  Арлингтон  вместе  с  герцогом
Бэкингемом входили  в  пресловутую  "комиссию  по  доставлению  мисс  Стюарт
королю".
     Впрочем, современники ошибались, считая Арлингтона церемонным  бараном.
Он  даже  имел  кое-какие  собственные   убеждения   в   отношении   лучшего
внешнеполитического курса, который,  по  его  мнению,  должен  был  включать
сотрудничество  с  ослабевшей  Испанией   и   с   Голландией,   опасавшимися
завоевательных планов  Людовика  XIV.  Однако  эта  политика  встречала  два
совершенно различных препятствия. Одно из них -  растущее  англо-голландское
торговое соперничество, уже неоднократно  приводившее  к  войнам.  Другое  -
намерения Карла II  использовать  французскую  помощь,  пусть  даже  жертвуя
государственными интересами Англии, чтобы освободиться от опеки парламента и
возродить абсолютизм,  о  чем  упоминалось  выше.  Давали  о  себе  знать  и
связанные с этим вторичные мотивы: неостывшая вражда Испании (тогда  еще  не
вполне осознали степень ее  ослабления),  стремление  к  союзу  протестантов
против папистов и, наоборот, очевидные, хотя и отрицаемые публично, симпатии
Карла И к католицизму как удобному орудию его  политических  планов  (короля
считали деистом, но он если и был им, то  скорее  просто  от  безразличия  к
религии, как и ко всему, не имеющему прямого отношения к его удовольствиям).
     Действие всех этих и других факторов приводило к частым  изменениям  во
взаимоотношениях между Англией и другими державами.
     В январе 1668 г. Арлингтону и английскому  послу  в  Голландии  Уильяму
Темплу удалось добиться  подписания  договора  о  тройственном  союзе  между
Англией, Голландией и Швецией. В августе  1668  г.  в  Лондон  прибыл  новый
французский  посол  Шарль  Кольбер  де  Круаси,  брат  знаменитого  министра
Кольбера, с инструкцией разрушить тройственный союз, предложив, в частности,
Арлингтону огромную взятку в 25 тыс. ф. ст. и ежегодную пенсию.
     Однако вскоре стало очевидным, что подкупать надо самого  Карла  II.  В
конце 1668 г. Карл решил круто  изменить  внешнюю  политику,  взяв  курс  на
заключение  союза  с  Людовиком  XIV.  Правда,  учитывая  быстрое   усиление
антифранцузских настроений, такая смена курса должна была быть  осуществлена
в глубокой тайне. Обычные дипломатические каналы  поэтому  не  годились.  19
декабря 1668 г. Карл II послал письмо своей сестре Генриетте, бывшей замужем
за братом Людовика XIV, о том, что будет передан шифр,  с  помощью  которого
они смогут вести свою переписку. Карл был уверен, что Арлингтона в  конечном
счете можно будет заставить  согласиться  с  политикой,  угодной  королю,  а
заменить его явным сторонником союза с Францией значило раскрыть карты.
     В этой  связи  стоит  обратить  внимание  на  то,  что  нельзя  слишком
буквально принимать жалобы на упадок разведки в годы Реставрации (и позднее,
в некоторые другие периоды истории Англии). Даже если подобные утверждения и
соответствовали действительности, как в годы правления Карла II,  это  вовсе
не было равнозначно ослаблению тайной войны, особенно секретной  дипломатии.
Просто функции секретной службы в этих случаях могли отличаться от  обычных,
и выполнять их могли самые неожиданные учреждения и люди. А когда,  как  при
Карле II, речь шла о  тайной  продаже  им  государственных  интересов  своей
страны, правительство могло вполне  прибегать  при  этом  к  услугам  чуждой
разведки - в данном случае секретной службы и дипломатии Людовика XIV. Чтобы
получше осуществить эту запродажу, Карл II дал понять в Версаль,  что  готов
(конечно,  келейно,  дабы  не   возбудить   взрыва   недовольства)   принять
католичество. Обрадованный Людовик XIV  весной  1669  г.  прислал  в  Англию
своего секретного агента, который должен  был  извлечь  максимум  пользы  из
этого довольно-таки неожиданного обращения Карла II в истинную веру. Это был
уже известный нам аббат Преньяни.  Главное,  конечно,  обещание  английского
короля перейти в католицизм, которое (получи оно огласку) могло стоить Карлу
короны.
     Впрочем, веселый монарх, давая слово, собирался надуть своего партнера.
По мнению Карла, Людовик XIV должен был  убедиться  в  том,  что  английский
король бесповоротно связал себя с  Францией  и,  следовательно,  заслуживает
всяческой поддержки. Сам же Карл считал, что его  обещание  может  послужить
поводом бесконечно откладывать выполнение других  обязательств,  принятых  в
отношении французского союзника. Ведь время публичного объявления  Карлом  о
решении  перейти  в  католичество  было  оставлено  на   полное   усмотрение
английского короля, а до такого объявления тайный союзный договор должен был
оставаться мертвой буквой, кроме статьи о выплате французских  субсидий.  Но
здесь Карл и Арлингтон перехитрили самих себя.  Это  выявилось,  правда,  не
сразу, но уже в ходе переговоров Людовик соглашался дать лишь  300  тыс.  ф.
ст. вместо 800 тыс., запрашиваемых Арлингтоном. Да и эти деньги давались  на
приведение в готовность флота для войны против Голландии, с  которой  Англия
еще  столь  недавно  заключила  договор  о  союзе.  К  тому  же  французская
дипломатия и разведка приняли меры, чтобы слухи  о  переменах  в  английской
политике достигли голландцев. Напротив, Арлингтон делал вид, что  ничего  не
изменилось, для того чтобы обмануть как  голландское  правительство,  так  и
влиятельные силы  в  Англии,  которые  подняли  бы  голос  против  изменения
политики. В конце мая 1670 г. во время  визита  принцессы  Генриетты,  через
посредство которой велись переговоры, в Дувр тайный договор был подписан.
     К этому времени Людовик XIV уже  во  всем  разобрался.  Он  понял,  что
предложение Карла II о переходе в католичество не более чем  дипломатический
маневр и что французскую армию не придется отвлекать  для  участия  в  новой
гражданской войне, которая могла бы вспыхнуть в Англии, если бы Карл открыто
порвал с протестантством. В то  же  время  обещание  Карла,  закрепленное  в
Дуврском договоре, давало Людовику XIV множество возможностей для шантажа  -
ведь французский король мог  теперь,  допустив  утечку  информации,  вызвать
серьезный внутриполитический кризис в Англии.
     Но это еще не все. Дуврский договор невозможно было ввести в  действие,
поскольку нечего было и думать представить его парламенту. Карл и  Арлингтон
не рискнули сообщить о нем даже остальным членам Cabal: и Ашли, и Лодердейл,
и  Бэкингем  слыли  ярыми  протестантами  или,  во  всяком  случае,  считали
выгодным, чтобы их принимали за таковых. То же самое  следует  сказать  и  о
других высших сановниках.
     Поэтому возникла  необходимость  подписать  другой,  мнимый  договор  с
Францией,  который  включал  бы  некоторые   статьи   действительного,   но,
разумеется, ни словом не упоминал об обещании  Карла  принять  католичество.
Мнимый договор обосновывался ссылками на голландское соперничество и  выгоды
от торговли с  Францией.  Чтобы  усыпить  подозрения  Бэ-кингема,  ему  было
поручено вести переговоры  о  заключении  этого  договора.  Вскоре  Бэкингем
торжествующе уведомил Арлингтона об успешном преодолении всех препятствий. А
тот  мог  наигранно  выражать  свои  антифранцузские  убеждения,  высказывая
сомнения и колебания. Вероятно, Арлингтону доставляло немалое удовлетворение
втайне потешаться  над  своим  соперником.  Однако  имел  ли  он  для  этого
основания? Ведь исключение статьи об  обязательстве  Карла  стать  католиком
отнимало у  английского  правительства  право  определить  время  выполнения
других обязательств - в первую очередь даты начала войны  против  Голландии.
Бэкингем  договорился,  что  таковой  будет  весна  1672  г.  Спохватившись,
Арлингтон стал требовать, чтобы Людовик заплатил за так  и  не  состоявшееся
обращение Карла в католичество,  в  надежде,  что  столь  наглое  требование
приведет к срыву переговоров. Но французский  король  разгадал  этот  ход  и
уступил. Деньги, следуемые - вернее, не следуемые - по этой  ультрасекретной
статье, были подключены к военной субсидии,  которую  Франция  в  надлежащее
время обязалась уплатить Англии. Кроме того,  Людовик  согласился  увеличить
английскую долю в шкуре неубитого медведя -  увеличить  размеры  голландской
территории, которую он  был  готов  отдать  Карлу.  Одновременно  с  тайными
переговорами Бэкингема происходили еще более  секретные  переговоры  за  его
спиной. Карл должен был с крайней неохотой  передать  французам  специальную
письменную декларацию о том, что мнимый договор никак не  отменяет  обещания
короля принять католичество, когда наступит подходящее  время.  После  этого
мнимый договор был подписан в декабре 1670 г. Он явно противоречил интересам
и  настроениям  влиятельных  буржуазных  кругов  Англии,  втянул  страну   в
непопулярную войну. Чтобы убедить парламент  в  отсутствии  у  Карла  планов
реставрации  католицизма,  пришлось  продемонстрировать  мнимый  договор   и
постараться побыстрее подписать мир с голландцами (он был заключен в феврале
1674 г.). Склонный к демагогии Бэкингем решил подставить  ножку  Арлингтону.
Склока могла привести к опасным разоблачениям, и друзья Арлингтона в  палате
лордов обвинили распутного герцога в незаконной связи с  графиней  Шрюсбери.
Это помогло избежать  нового  политического  скандала.  Схватка  "барана"  и
"кабана" была одним из признаков распада Cabal.
     Познакомившись коротко с историей Дуврского договора, мы  теперь  можем
остановиться на тех ее перипетиях, которые, возможно, были связаны с судьбой
"маски". В мае 1670 г. Людовик XIV послал свою золовку Генриетту к ее  брату
Карлу II для завершения переговоров  о  Дуврском  договоре,  в  которых  она
принимала  деятельное  участие.  После  успешного  завершения  ее  миссии  и
возвращения во Францию Людовик устроил Генриетте торжественную  встречу  при
дворе. Это произошло 16 июня,  а  через  две  недели  -  30  июня  принцесса
скоропостижно скончалась. Молва считала причиной смерти  отравление.  Кивали
на лечившего принцессу придворного лекаря Валло, который  был  врачом  и  ее
матери королевы Генриетты-Марии, умершей за несколько месяцев до этого, если
верить молве, тоже от яда.  Британский  посол  Р.  Монтегю,  находившийся  у
постели умирающей принцессы, спросил ее по-английски, считает  ли  она  себя
отравленной. Слова "отрава", "яд"  близки  по  звучанию  (а  пишутся  вообще
одинаково - poison) в английском и французском языках. Исповедник,  стоявший
рядом, догадался, о чем спрашивает посол, и поспешил заметить: "Сударыня, вы
не должны никого обвинять, а принести вашу кончину как жертву Господу".
     Рассказывая об этом, М. Паньоль не может высказать даже догадку о  том,
кто стоял за этим действительным или  мнимым  отравлением  и  как  оно  было
связано с тайной "маски". Однако ему кажется, что такая связь прослеживается
в событиях, последовавших после кончины принцессы. Узнав  о  смерти  сестры,
Карл II спешно направил курьера к Людовику XIV с просьбой  изъять  переписку
покойной  у  ее  мужа  герцога  Орлеанского  и  переслать  ее  в  Лондон.  В
соответствии с этой просьбой Людовик XIV предписал брату  передать  ему  все
письма, о которых шла  речь.  Герцог  отдал  Людовику  шкатулку,  в  которой
хранились письма жены. В нее не попало последнее письмо Карла сестре.  После
получения известия о смерти Генриетты французский посол Кольбер де Круаси по
просьбе Арлингтона послал специального курьера,  нагнавшего  в  дороге  сэра
Генри Джонса, который вез письмо, и, изъяв у него это  послание,  передал  в
руки английского посла Монтегю. Между тем, как сообщал посол, б июля Людовик
XIV, получив шкатулку с письмами, приказал сделать их перевод на французский
язык. Некоторые письма  оказались  зашифрованными.  Людовик  просмотрел  эти
письма 6 или 7 июля, и потом они, запечатанные личной печатью  короля,  были
отправлены Кольберу де Круаси, а тот немедля вручил их Карлу II.
     Принцесса писала брату дважды в неделю, и он ей, как  правило,  отвечал
на каждое письмо. В случае, если Карл не посылал в срок ответную депешу,  он
приносил извинение за это в следующем послании.  Большая  часть  этих  писем
сохранилась и известна исследователям, но последнее  из  них  датировано  24
июня (5 июля по новому стилю) 1669  г.  Это  уже  известное  нам  письмо,  в
котором Карл сообщал о посылке  ей  одной  депеши  с  аббатом  Преньяни.  За
последующий год - вплоть до смерти Генриетты 30 июня 1670 г. -  не  осталось
ни одного письма. Английские  историки  (Ч.  Хартмен,  Д.  Картрайт  и  др.)
предполагают,  что  Людовик  XIV  уничтожил  эти  письма,  поскольку  в  них
говорилось об обещании Карла II перейти в католичество. Однако об  этом  шла
речь и в других письмах, отосланных Карлу II ) и сохранившихся.  Отсутствует
лишь  переписка  за  месяцы,  последовавшие  после   ареста   Доже,   смерти
Генриетты-Марии, матери Карла II, и принцессы  Генриетты.  Писем  этих  было
немало. С 6 июля 1669 г. по 30 июня 1670 г. прошла 51 неделя. Иначе  говоря,
принцесса могла получить от брата 102 письма, а с учетом того, что он иногда
не соблюдал сроки, - около 80. Почему же Людовик XIV уничтожил  эти  письма,
принадлежавшие не ему, а Карлу II? Паньоль дает такой ответ на этот  вопрос:
потому что в этих письмах содержались  секреты,  касающиеся  не  английского
короля, а самого Людовика. Переписка была им просмотрена, как мы  помним,  б
или 7 июля, и в те же дни Людовик приказывает Лувуа ехать в Пинероль.  Зачем
военному министру, находившемуся в центре переговоров о Дуврском договоре  и
работавшему по 12 часов в день (от  Лувуа  осталось  500  томов  переписки),
отправляться в далекую пограничную крепость? Причем отправляться поспешно  в
это совсем непростое тогда путешествие?
     9 июля Лувуа сообщает военному комиссару в Пинероль, что прибудет  туда
20 сентября. Однако на следующий  день  Лувуа  принимает  другое  решение  и
сообщает Вобану, знаменитому специалисту по фортификациям, которого он решил
взять с собой, что уедет 15 августа. Проходит еще три дня, и  министр  снова
меняет дату отъезда. Теперь он намечает  отправиться  в  дорогу  3  августа,
чтобы 7 августа прибыть в Пинероль. Наряду с Вобаном Лувуа сопровождал судья
Налло. Позднее, в 1673 г., он расследовал дело об отравлении, в котором были
замешаны фаворитка короля и другие придворные, и,  как  считалось,  сам  был
отравлен. После смерти Налло его сестра передала Лувуа какие-то бумаги. Быть
может,  это  были  документы,  которые  военный  министр  на  всякий  случай
предпочитал не хранить у себя. Лувуа пробыл в Пинероле три дня, за это время
успел посетить французского посла в Турине. Возвратился он в Париж  лишь  26
августа, через две недели после отъезда из Пинероля. По прибытии в Париж его
уже  ждала  депеша  из  Пинероля  от  военного  комиссара.  Письмо  это   не
сохранилось, но в ответе Лувуа речь идет о  неких  "россказнях",  о  которых
министр не успел из-за занятости  доложить  Людовику  XIV.  А  назавтра  был
послан приказ короля, в котором приписывалось заменить губернатора Пинероля,
командующего крепостью и других, а главное,  отправить  гарнизонный  полк  в
глубь Франции, заменив его другой воинской частью. В  чем  был  смысл  этого
приказа? Его нельзя объяснить планами овладения Казалем - ведь эту  операцию
провели только через два года. Речь шла не  об  укреплении  гарнизона,  а  о
замене полка, который не  считали  надежным.  Приехавший  в  Пинероль  Вобан
занялся строительством новых фортификаций. По гипотезе М. Паньоля,  все  это
объясняется тем, что Людовик, ознакомившись с письмами Карла II к Генриетте,
узнал, что французские протестанты-заговорщики не оставили своих планов, что
они имели сообщников в гарнизоне Пинероля и знали, кто  такой  "маска",  что
они, возможно, намеревались силой освободить его. И все это для освобождения
какого-то слуги, добавляет Паньоль, считая, что таким  образом  он  приводит
доводы в пользу своей версии. Однако он подкрепляет ее  лишь  догадкой,  что
вояж Лувуа связан с прочтением писем Карла  II  к  принцессе  Генриетте.  Но
известно лишь, что поездка произошла  вскоре  после  ознакомления  короля  с
корреспонденцией, а не вследствие этого ознакомления.

       Мартин или Мартен?

     Через восемь лет после своей первой работы о таинственном  арестанте  и
через три года после опуса Арреза М. Паньоль опубликовал еще одну  книгу  на
ту же  тему  "Секрет  железной  маски".  В  ней  он  пытается  дополнительно
обосновать свою гипотезу, пытаясь ответить на возражения критиков, на доводы
в пользу кандидатуры Фуке (об этом ниже), привлечь документы, которые  ранее
не привлекались историками при попытках разгадать старую тайну.
     Первое возражение, которое  должен  был  отклонить  Паньоль,  считавший
"маску" братом-близнецом  Людовика  XIV,  сводилось  к  тому,  что  рождение
наследника престола происходило чуть ли не на глазах у 20  свидетелей.  Было
бы невозможно скрыть от  них,  что  королева  Анна  Австрийская  разрешилась
двойней. Паньоль стремится доказать, напротив, что это было вполне возможно.
Он приводит данные о циркулировавших в Париже  слухах,  что  королева  родит
двойню. Может быть, это предсказание было результатом  "утечки  информации",
исходившей из придворных кругов.
     Как бы то ни было, такое предсказание должно было встревожить  Ришелье:
ведь рождение близнецов - это опасность,  чреватая  разжиганием  гражданской
войны, в которой враждующие  группировки  могут  использовать  наличие  двух
равноправных претендентов на престол. И всемогущий  министр  принял  меры...
После рождения первого ребенка королева на четверть часа оставалась  наедине
с повивальной бабкой Перронет,  над  младенцем  был  быстро  совершен  обряд
малого крещения. И пока Людовик XIII  принимал  поздравления  в  часовне  по
случаю радостного события, пока отслужили благодарственный молебен,  второго
новорожденного тайно унесли из покоев королевы и спрятали в одной из  комнат
замка, чтобы ночью или назавтра увезти куда-то в деревню,  где  и  воспитали
как незаконного  сына  какой-то  придворной  дамы.  Между  прочим,  молебен,
вопреки традиции, отслужили не в соборе  в  присутствии  тысяч  людей,  а  в
часовне при участии всего  около  40  избранных  лиц.  Возможно,  что  такое
непонятное изменение обычной  процедуры  было  вызвано  стремлением  в  шуме
благодарственною молебна оставить незамеченным похищение  второго  младенца.
Таким образом, Паньоль считает, что устранил одно из главных  препятствий  в
пользу выдвигаемой им кандидатуры. У Людовика  XIV  мог  быть  брат-близнец,
рождение которого могло остаться в тайне. (Разумеется,  даже  если  признать
доказанным этот тезис, надо помнить, что речь идет лишь о возможности, а  не
о факте рождения второго ребенка.)
     Следующим шагом Паньоля было выдвижение гипотезы  о  том,  кем  же  был
Эсташ Доже, если его нарекли этим именем только после ареста в июле 1669  г.
Для  выяснения  этого  Паньоль  обратил   внимание   на   то,   какие   меры
предосторожности принимали как раз в этот и последующие месяцы по приказу из
Парижа в Пинероле. Сен-Мар помимо своей роты, насчитывавшей 66 человек, имел
право требовать помощи от командующего крепостью Пинероля маркиза де Пьенна,
под началом  которого  находились  700  солдат.  Иными  словами,  здесь,  на
границе, принимались меры для отражения возможного нападения.  Целью  такого
внезапного налета во время мира могло быть только освобождение кого-либо  из
арестантов. А этим арестантом мог быть только "маска". Кто же и  почему  мог
попытаться освободить его? Для ответа на этот вопрос  Паньоль  обращается  к
исследованию истории заговора Ру  де  Марсийи,  одного  из  важных  эпизодов
тайной войны во второй половине XVII в.
     ...Вернемся  к  маю  1668  г.  и  к  уже  хорошо  известному   нам   по
предшествующим  страницам  сэру  Самуэлю  Морленду,  к  тому  самому  агенту
кромвелевской разведки, который с большой ловкостью  потом  переметнулся  на
сторону Карла II. Морленд считал, что достаточно щедрых милостей  от  нового
правительства он не получил, и постоянно искал, где можно было бы прихватить
деньги. С этой целью он не брезговал своим привычным занятием - шпионажем  -
и появился в резиденции экстраординарного французского посла  Рювиньи,  тоже
упоминавшегося  ранее  в  нашей  книге.  Он  прибыл  в  Лондон  для  ведения
переговоров  по  ряду  специальных  вопросов,   касающихся,   в   частности,
судоходства, тогда как все остальные дела оставались в  ведении  приехавшего
через несколько месяцев постоянного посла Шарля  Кольбера  де  Круаси.  Надо
заметить, что Рювиньи пользовался особым доверием Людовика XIV. После отмены
в 1685  г.  Нантского  эдикта  о  веротерпимости  король  предложил  в  виде
исключения  сохранить  для  протестанта  Рювиньи  право  исповедовать   свою
религию. Так Морленд появился в доме Рювиньи с  крайне  важной  и  тревожной
новостью. Англичанин сообщил послу, что собирается опубликовать трактат  под
названием "История евангелических церквей Пьемонта" и  что  поэтому  к  нему
питают  полное  доверие  и  дружеские  чувства  протестантские  эмигранты  в
Лондоне, и среди них Ру де Марсийи. От него  Морленд  узнал,  что  готовится
заговор против французского короля. Чтобы Рювиньи сам убедился в правдивости
этого сообщения, Морленд пригласил посла к  себе  домой.  Там,  укрывшись  в
одной из комнат, посол  имел  возможность  услышать  разговор  за  обеденным
столом между Морлендом и ничего  не  подозревавшим  Ру.  Сильно  подвыпивший
заговорщик откровенно отвечал на вопросы, которые ему с  большим  искусством
ставил Морленд (список этих вопросов был составлен самим Рювиньи).
     Сразу после этого 29 мая  Рювиньи  отправил  известие  Людовику  XIV  о
подготовке восстаний во многих провинциях Франции - в  Провансе,  Лангедоке,
Гиени,  Дофине,  Пуату,  Нормандии,  Бретани.  Заговорщики  имели  связи  со
швейцарскими кальвинистами и  рассчитывали  провозгласить  республику  в  то
время,  когда  армии  Людовика  XIV  будут  заняты  войной  против  коалиции
иностранных держав - Испании, Голландии и др. Но особенно тревожно было  то,
что Ру имел беседы с Арлингтоном, в ходе  которых  соглашался  на  отделение
большинства из этих провинций от Франции и признание в качестве их правителя
младшего брата короля Карла II герцога Йоркского. (Здесь прервем  на  минуту
изложение доводов Паньоля, чтобы напомнить: это был тот самый Генри  Беннет,
граф Арлингтон, который в январе 1668 г.  заключил  договор  о  тройственном
союзе  между  Англией,  Голландией  и  Швецией.  Для  подрыва  этого   союза
французскому послу Кольберу де Круаси, прибывшему в Лондон  в  августе  1668
г., было поручено предложить  Арлингтону  огромную  взятку  и  обязательство
уплачивать большую ежегодную пенсию. Таким  образом,  возможность  секретных
переговоров между Арлингтоном и Ру весной 1668 г. как будто не  противоречит
известным фактам.)
     Рювиньи не ограничился подробным донесением о "заговоре  Ру".  О  самом
главном он решил лично доложить Людовику и отправился с этой целью в  Париж.
Получив все нужные сведения,  французский  король  потребовал  от  Карла  II
выдачи  Ру,  натурализовавшегося  в  Англии.  Но  заговорщик   был   заранее
предупрежден кем-то (вероятно, Арлингтоном) об этом  требовании  и  поспешно
покинул британские пределы. Людовик XIV обещал за его поимку большую награду
- 300 тыс. ливров. После долгих розысков  французская  разведка  обнаружила,
что Ру скрывается у одного из своих  друзей  в  Швейцарии.  В  мае  1669  г.
небольшой отряд французских гвардейцев под командованием ни больше ни меньше
как знаменитого  французского  полководца  маршала  Тюренна,  тайно  пересек
швейцарскую границу и похитил  Ру.  19  мая  он  был  заключен  в  Бастилию.
Находясь в тюрьме, Ру требовал свидания с королем, обещая открыть ему важные
тайны. В ответ лишь  министр  Лионн  приказал  подвергнуть  Ру  допросу  под
пыткой. После допроса Лионн  объявил:  "Намерения  Ру  -  это  сумасбродство
безумного". Паньоль сравнивает это заявление с  характеристикой  Ру,  данной
ему Самуэлем Морлендом еще много ранее, 20 июля 1668 г., в письме к тому  же
Лионну: "Ру - плохой  француз,  держащий  столь  странные  речи,  и  главным
образом против короля в особенности, что это внушает  ужас.  Это  заставляет
ожидать событий, от которых волосы  встают  дыбом".  По  мнению  Паньоля,  в
планах заговорщика не было  ничего,  что  можно  было  счесть  "странным"  и
"безумным", как о том писали Морленд  и  Лионн.  "Безумным"  они,  вероятно,
сочли утверждение Ру об участии в заговоре брата-близнеца Людовика XIV. Этот
аргумент Паньоля не  представляется  убедительным.  В  переписке  сановников
абсолютистского государства и  их  приспешников  заговорщики  против  короля
нередко именуются не только злодеями, но и  безумцами.  Подразумевалось  при
этом, что, находясь в здравом уме, невозможно покуситься на священную  особу
монарха, помазанника божьего. Кроме того (как пишет  сам  Паньоль  в  другом
месте  своей  книги),  власти  первоначально  принимали   Ру   за   опасного
преступника,   а   несколько   позднее   стали   утверждать   нечто    прямо
противоположное: никакого заговора вообще не было,  все,  мол,  сводилось  к
пустой болтовне. Замечания Лионна, видимо, предвосхищали эту вторую,  вскоре
ставшую официальной версию. Для выдвижения ее  не  требовалось  даже  особой
изобретательности,   поскольку   подобный   прием   не   раз   использовался
правительством и ранее, для того чтобы принизить значение  его  противников.
Не придавая поэтому особого смысла словам о "странных", "безумных" речах Ру,
как это делает Паньоль, последуем за ним в рассмотрении других обстоятельств
дела этого заговорщика.
     Во время, когда в Бастилии Лионн продолжал вести  допросы  Ру,  министр
получил депешу из Лондона, датированную 3 июня 1669 г. В ней  посол  Кольбер
де Круаси извещал о существовании некоего  Мартина,  бывшего  слугой  у  Ру.
Лионн немедля ответил. "Нужно  любой  ценой  доставить  к  нам  этого  слугу
Мартина". С 18 по 21 июня происходил суд над  Ру.  21  июня  состоялась  его
публичная казнь колесованием. При казни рот Ру был завязан  тряпкой.  Почему
стремились помешать ему говорить, каких разоблачений могли опасаться власти?
     Во всяком случае, конечно, не разоблачения переговоров с  Карлом  II  и
его министром Арлингтоном. Но те оказались в очень неловком  положении,  тем
более что в Лондоне надеялись на получение очередной  французской  субсидии.
Карл II поэтому клялся Кольберу де Круаси, что  знать  не  знал,  ведать  не
ведал о "заговоре Ру". В свою очередь, Людовик XIV столь же лицемерно  делал
вид, что принимает за чистую монету эти заверения. В таких условиях Карл  II
не мог отказать в настойчивой просьбе о выдаче или в согласии  на  похищение
Мартина. Кстати, в письме французского  посла  упоминается,  что  Мартин  не
подчиняется "приказам своего государя". Следовательно,  по  мнению  Паньоля,
как выяснилось, Мартин - француз. Так что его фамилию надо было  произносить
по-французски: не "Мартин", а "Мартен".
     Первый секретарь посольства Жоли попытался убедить  Мартина  поехать  в
Париж и сообщить, что он знает о замыслах  своего  бывшего  хозяина.  Мартин
благоразумно отказался, ссылаясь на то, что  он,  мол,  ничего  не  знает  и
боится, что во Франции его упрячут в тюрьму. После того как стало известно о
казни Ру, тем более нельзя было рассчитывать на добровольную  явку  Мартина.
Прежде  чем  продолжить  повествование,  отметим,  что  этот  эпизод   плохо
согласуется с гипотезой, что Мартин (или  по  крайней  мере  тот  Мартин,  с
которым  вел  переговоры  Жоли)  был  французом.  Иначе  и  смысла  не  было
уговаривать его отправиться во Францию на расправу.
     Посольство было озабочено и вопросом о  выдаче  сообщника  Ру,  некоего
Вейраса. Кольбер де Круаси писал Лионну 1 июля, что может попросить Карла II
организовать похищение Мартина и передачу его  в  Кале  в  руки  французских
властей. Ответа Лионна в архивах не сохранилось. Это может свидетельствовать
о том, что тогда сразу  Лионн  не  дал  никакого  ответа,  или  о  том,  что
положительный ответ на столь деликатный вопрос министр не  рискнул  доверить
бумаге и предпочел послать специального курьера в  Лондон.  Паньоль  уверен,
что правильно последнее предположение, но  обосновать  его  может  только  с
помощью дополнительной гипотезы. 4 (или 5) июля  Карл  II  направил  записку
своей сестре Генриетте, что посылает другое письмо к ней, которое привезет -
уже знакомый нам - аббат Преньяни. (Напомним: один из отпавших кандидатов на
роль "маски".)
     Паньоль считает, что письмо, присланное с Преньяни,  выражало  согласие
на похищение Мартина. Между прочим, Преньяни должен был покинуть Лондон  4-5
июля, но задержался на один или два дня, поскольку письмо короля еще не было
готово. Это  дополнительное  доказательство  того,  что  Карл  II  не  хотел
переслать его с обычными курьерами.  По  мнению  Паньоля,  письмо  содержало
согласие на просьбу французского посла выдать "слугу Мартина"  и  сообщение,
что того передадут через несколько дней в Кале французским властям.  Правда,
13 июля Лионн пишет Кольберу де Круаси, что после казни Ру нет необходимости
заставлять Мартина прибыть во Францию, что же касается  Вейраса,  то  "пусть
Господь позаботится о его  наказании".  На  основе  этого  письма  некоторые
историки пришли к выводу, что Мартин так и не был выдан Франции.  По  мнению
же Паньоля, письмо, напротив, извещало Кольбера де Круаси  о  полном  успехе
операции и,'таким образом, не следует больше заниматься делом этого "слуги".
Действительно, Ру был казнен 21 июня, а через три дня, 24  июня,  Лионн  еще
настаивал на выдаче Мартина. 1 июля посол докладывал, что примет необходимые
меры, а 13 июля, то есть когда прошло уже  более  чем  три  недели,  министр
вдруг теряет интерес к Мартину. Если бы письмо было искренним, оно  было  бы
написано через день-два после казни, то есть 23 или 24 июня, или  в  крайнем
случае сразу после получения письма посла от 1 июля, а не от 13 июля.  Итак,
по гипотезе Паньоля, Мартин был выдан Франции за  неделю,  разделяющую  дату
отъезда аббата Преньяни и дату  письма  Лионна,  предписывавшего  прекратить
подготовку к похищению Мартина.
     Удалось ли Паньолю с помощью указанной гипотезы  и  ряда  умозаключений
решить загадку, был ли Мартин арестован в Кале в  начале  июля  1669  г.?  К
сожалению,  этого  сказать  никак   нельзя.   Можно   утверждать,   что   Ру
действительно  имел  в  услужении  англичанина  Мартина,  который,   однако,
уволился или был уволен еще до того, как заговорщик в конце февраля 1669  г.
уехал из Англии в Швейцарию.  Этот  Мартин  был,  по  данным  Лионна,  очень
недоволен своим бывшим хозяином. Он был разыскан в Лондоне, где жил со своей
семьей.  Именно  этот  Мартин  отказался  ехать  во  Францию,  чтобы  давать
показания, сославшись на то, что ему ничего  не  было  известно  о  заговоре
против французского короля. Казалось, после всего этого очевидно, что Мартин
столь же не подходит на роль "маски", как, возможно,  втянутый  в  это  дело
аббат Преньяни (кандидатура которого, как мы помним, отпала после того,  как
было установлено, что он скончался в Риме, а не в Бастилии). Однако  Паньоль
считает, что под именем Мартина был арестован в Кале француз, связанный с Ру
и  принявший  имя  бывшего  слуги  заговорщика.  Нетрудно  обнаружить  здесь
очевидную слабость всего построения  Паньоля,  сколько  бы  он  ни  старался
прикрыть ее утверждениями, что,  только  допуская  существование  подлинного
Мартина и его французского двойника Мартена, можно объяснить  известные  нам
факты (о чем будет сказано позднее). Все это остается простым  домыслом,  не
подкрепленным никакими прямыми документальными свидетельствами.
     Ну что же, примем пока  такое  допущение  и  посмотрим,  насколько  оно
способно  объяснить  тайну  "маски".  Прежде  всего  попытаемся,  исходя  из
сделанного предположения, реконструировать ход событий после ареста Мартена.
Арестованного  держали,  вероятно,  в  цитадели  города  Кале  или   в   его
окрестностях, где его допрашивал, возможно, сам  Лувуа.  Допрос  продолжался
более декады, так как военный министр вернулся в Париж  19  июля  и  доложил
все, что ему удалось узнать, Людовику XIV.  Тот  несколько  дней  колебался,
поскольку только 26 июля  был  подписан  приказ  Сен-Мару  принять  от  мэра
Дюнкерка де Воруа слугу Эсташа Доже. Сам Воруа получил предписание  министра
3 августа. Арестант был доставлен  в  Пинероль  24  августа.  Следовательно,
путешествие заняло целых 20 дней. Между тем сам Лувуа добирался до  Пинероля
всего за четыре дня. Может быть, арестованный был нездоров и его нужно  было
лечить? Он ведь потом много болел. А может, ему устроили свидание с королем?
Предположения, предположения... Факты, приводимые Паньолем, укладываются  им
в ложе произвольной конструкции.
     Как уже отмечалось, до процесса и казни Ру его официально  представляли
как опаснейшего преступника. Маршал Тюренн с торжеством рассказывал  о  том,
как ему удалось похитить Ру в Швейцарии, хотя это  было  признанием  грубого
нарушения международного права. А после казни стали говорить, что замыслы Ру
свелись к пустой похвальбе. Не хотели ли власти создать впечатление, что раз
не было заговора, то, естественно, не было и сообщников у Ру?  Такой  вопрос
задает М. Паньоль. На наш взгляд, стремление приуменьшить масштабы  заговора
могло быть вызвано различными мотивами.
     Итак, слугу Мартена, задержанного после приезда из  Англии  под  именем
"слуги Эсташа Доже", отослали в  Пинероль.  Отметим,  что  арестованного  не
судили и не приговорили к четвертованию или колесованию - наказанию, которое
полагалось за покушение на монарха и которому был подвергнут  Ру.  Возникает
вопрос: откуда взялся новый псевдоним Мартена - "Эсташ Доже"? Об этом  можно
только догадываться. Быть может, толчком к придумыванию его явилась  история
Эсташа  Доже  де  Кавуа,  о  которой  уже  говорилось.  (Между  прочим,  как
дополнительно выяснено исследователями, Эсташ Доже де Кавуа к июню  1669  г.
уже год как находился в тюрьме, что не являлось секретом для  современников.
Он умер в 1679 г.) Однако, как считает Паньоль, выдумка насчет лакея "Эсташа
Доже" оказалась неудачной.  Подчеркивая,  что  речь  идет  лишь  о  "слуге",
правительство  само  опровергало  эту  версию,  принимая  чрезвычайные  меры
предосторожности с целью предотвратить контакты узника с кем-либо на воле  и
в охране тюрьмы, в которой содержался заключенный в маске.
     Между прочим, обращает на себя  внимание,  что  упомянутый  Лувуа  явно
опасался  возможности  какого-то  нападения  на  тюрьму.  Иначе  зачем  было
посылать специальный приказ начальнику гарнизона Пинероля маркизу де Пьенну?
В этом  приказе  де  Пьенну,  знатному  сеньору,  стоявшему  по  социальному
положению и по месту на служебной лестнице значительно  выше,  чем  выскочка
Сен-Мар, указывалось, что тот является полным хозяином в тюрьме,  порученной
его ведению, и ни в коей мере не является подчиненным маркизу,  на  что  тот
выдвигал претензии. Более того,  согласно  этому  приказу,  Сен-Мар  получил
право требовать в любой момент, когда сочтет это нужным, помощь де Пьенна  и
находящихся под его командой 700 солдат. (Аналогичные разъяснения были  даны
и губернатору Пинеро-ля.) Однако кто мог и с какой целью совершить нападение
на тюрьму, расположенную  на  границе  Пинероля?  Целью  могло  быть  только
освобождение "маски", и совершить  его  могла  какая-то  группа  швейцарцев,
принимавших участие в "заговоре Ру". Эта попытка, предпринятая сотней людей,
могла оказаться успешной, если бы роте Сен-Мара не пришел на помощь гарнизон
города. Заговорщики, вероятно, учли бы, что  Людовик  XIV,  находившийся  во
враждебных отношениях с Нидерландами  и  Испанией,  не  мог  позволить  себе
вторжение в Швейцарию, ссылаясь на то, что увезли из тюрьмы какого-то лакея,
и  вдобавок  снова   привлекая   внимание   Европы   к   грубому   нарушению
международного права, совершенному самим французским королем  при  похищении
Ру.
     Надо заметить, что гипотеза, согласно которой  имя  Мартина  -  Мартена
является второй маской узника в маске, не является догадкой Паньоля. Ее  еще
в начале нашего века выдвинул английский историк А. Лэнг в  книге  "Трагедия
слуги". Он, однако, не  располагал  теми  документами,  которые  с  тех  пор
удалось раскопать исследователям. У Лэнга нашлись последователи и до Паньоля
(к этому мы еще вернемся).
     Новая маска "Эсташа Доже" позволяла уверить тех, кто мог  заметить  его
исчезновение и стараться выяснить его судьбу, что  он  умер  в  какой-нибудь
отдаленной тюрьме. Итак, псевдоним "Эсташ Доже" был лишь прикрытием  другого
псевдонима - "Мартен". Но кто же  скрывался  под  псевдонимом  "Мартен"?  М.
Паньоль считает, что любой кандидат на роль "Мартена"  должен  удовлетворять
целым 13 условиям ("подходящий" возраст,  довольно  широкая  начитанность  и
благочестие, которое обнаруживал заключенный  в  маске,  и  т.  д.,  включая
главное из них  -  бесследное  исчезновение  в  июле  1669  г.).  Всем  этим
требованиям удовлетворяет некий Джеймс де ла Клош, полная загадок  биография
которого  давно  уже  привлекала  внимание  историков.   Паньоль   попытался
суммировать и пополнить доводы в пользу кандидатуры де ла Клоша. К чему  они
сводятся? Что известно об этом загадочном персонаже?
     В 1668 г. человек, носивший это имя, жил на английском острове  Джерси.
Согласно концепции Паньоля,  после  смерти  Ришелье  его  преемник  кардинал
Мазарини, посвященный в тайну, в 1644 г. отослал мальчика вместе с повитухой
Перронет в Англию, которая отправилась туда, чтобы принять роды  у  королевы
Генриетты-Марии, жены Карла I и сестры Людовика XIII. Имеются сведения,  что
Перронет выдали на дорогу огромную сумму денег - 20 тыс. пистолей, они  явно
предназначались тем, кто возьмет на себя воспитание ребенка.  Выбор  пал  на
богатую аристократическую семью Картретов на острове  Джерси,  расположенном
неподалеку от французского побережья. Были приняты меры, чтобы ребенок  умел
свободно говорить по-французски. В Англии шла гражданская война,  в  которой
сторонники Карла I - кавалеры стали терпеть поражение. Тогда Генриетта-Мария
отослала на попечение Картретов своего  15-летнего  сына  Карла.  Именно  на
Джерси, остававшемся последним оплотом кавалеров, он после казни в  1649  г.
своего отца был провозглашен королем Карлом II.  Находясь  на  Джерси,  Карл
оказывал внимание молоденькой Маргарет Картрет. Поговаривали, что Джеймс  де
ла Клош, родившийся после отъезда Карла II с острова, являлся его сыном. Эти
слухи были связаны с тем, что мальчик был похож на Карла  II.  Но  ведь  тот
обликом  напоминал  своего  кузена  Людовика  XIV  -  тот  же  длинный  нос,
подбородок с ямкой посредине, тот же рот и тот  же  взгляд.  (Добавим,  что,
вопреки мнению  Паньоля,  портреты  обоих  королей  не  дают,  как  кажется,
оснований для столь категорического суждения.) В 1557  г.  Маргарет  Картрет
вышла замуж за протестантского проповедника  Жана  де  ла  Клоша,  отсюда  и
происходит  фамилия  юного  Джеймса,  который  до  этого,  видимо,   получил
основательное образование, так как хорошо говорил и писал  по-французски.  В
1668 г. Джеймс неожиданно объявил себя незаконным  сыном  Карла  II.  Однако
"веселый монарх", который хорошо относился к  своим  бастардам  -  двоих  из
которых он даже наделил титулами герцогов, -  твердо  заявил,  что  не  было
никаких   незаконных   детей   на   Джерси.   Потерпев   неудачу   в   своих
домогательствах, Джеймс де ла Клош тем не менее стал именовать себя "принцем
Стюартом" и уехал в Гамбург, где перешел в католичество. В апреле 1668 г. он
уже находился в Риме и обратился с просьбой к иезуиту отцу Олива,  ведавшему
обучением  неофитов,  вступавших  в  члены  "Общества  Иисуса",  помочь  его
принятию в орден. Для подкрепления своей просьбы де ла Клош  показал  письмо
Карла II римскому первосвященнику, в котором король признавал  де  ла  Клоша
своим сыном. Было представлено  и  письмо  от  шведской  королевы  Христины,
перешедшей в католичество, в котором она также удостоверяла, что де ла  Клош
- сын английского монарха и что это ей стало известно от  самого  Карла  II.
Иезуиты были в восторге, предвкушая возможности, которые мог получить  орден
от приема в свои ряды отпрыска Карла  II.  Пока  де  ла  Клош  усваивал  азы
иезуитской науки, он получал письма от Карла II - "нашему возлюбленному сыну
принцу Стюарту". Все хорошо шло примерно полгода, покуда не стало  известно,
что в Рим  прибудет  королева  Христина  и  что  она  намеревается  провести
несколько дней в аббатстве, где проходил обучение де ла Клош. После этого от
Карла II было получено письмо с требованием, чтобы Джеймс немедля  прибыл  в
Лондон. В  соответствии  с  правилами  ордена,  его  отправили  в  дорогу  в
сопровождении  другого  иезуита.  Но  Джеймс  во  Франции   покинул   своего
соглядатая и в октябре или ноябре 1668 г. отправился в Англию. И после этого
он совершенно и навсегда исчезает из виду.
     Вместе с тем в июле 1669 г., как раз когда в Кале был арестован Доже, в
Неаполь прибывает некто, именующий себя "принцем Стюардо". Он именовал  себя
сыном  Карла  II,  но  женился  на  дочери  местного  трактирщика.  Возникло
подозрение,  что  деньги,  которыми  он  сорил  без  счета,  фальшивые.  Его
арестовали, но выяснилось, что золотые монеты, которые он тратил, отнюдь  не
поддельные, и он был освобожден. 10 сентября некий "английский  агент"  Кент
объявил, что "принц Стюардо" недавно скончался в Неаполе,  оставив  странное
завещание. В нем он объявил себя сыном Карла  II  и  некоей  Марии-Генриетты
Стюарт, назначил душеприказчиком "своего кузена короля  Франции",  требовал,
чтобы Карл II дал его  сыну  титул  наследника  престола  принца  Уэльского,
выплатил огромные суммы его неаполитанской родне. "Принц  Стюардо"  оставлял
сыну какой-то маркизат, никогда  не  существовавший  в  действительности,  и
другие подобные владения. На этом опять-таки кончаются  наши  сведения  и  о
"принце  Стюардо",  каким-то  образом,  пв  всей  вероятности,  связанные  с
историей Джеймса де ла Клоша. Каким же именно?
     Прежде всего о главных документах, содержащих сведения о Джеймсе де  ла
Клоше - письмах Карла II к своему "возлюбленному  сыну".  Они,  естественно,
вызывают сильнейшие подозрения. Письма эти  нашлись  через  два  без  малого
столетия после времени их  написания.  В  1842  г.  английский  католический
историк Лингард получил от иезуита Рэндала Литго предложение написать работу
о де ла Клоше. Выразив согласие, ученый  получил  от  своего  корреспондента
копии писем Карла II к де ла Клошу и отцу Олива.  Заключение  Лингарда  было
категорическим: письма подложны. Действительно, в них, например,  говорится,
что Генриетта-Мария, мать Карла II, находится у сына в Лондоне, тогда как на
деле она уехала в 1665 г. во Францию. В одном из посланий Карла  отмечается,
что оно написано в Лондоне, в Уайтхолле, тогда как  в  это  время  Карл  II,
спасаясь от эпидемии чумы, укрылся вместе с двором в  Оксфорде.  Последующие
исследования, авторы которых, включая  и  М.  Паньоля,  разыскали  оригиналы
упомянутых и других писем Карла к де ла  Клошу  и  Олива,  лишь  подтвердили
вывод о том, что речь идет о грубой фальшивке. Действительно, одно сравнение
фотокопий этих писем с бесспорными  автографами  Карла  II  показывает,  что
фальсификатор даже не стремился  имитировать  подпись  короля,  которую  он,
вероятно, никогда не видел.
     Но разоблачение подделки  еще  не  решает  вопроса  о  том,  кем  же  в
действительности был Джеймс де ла Клош, что с ним приключилось в  Лондоне  в
конце 1668 г. и первой половине 1669 г. и в каком отношении он  находится  с
"принцем Стюардо" из Неаполя, а в конечном счете - о  его  связи  со  слугой
"Эсташем Доже". Ответы на эти вопросы были различными  у  разных  историков,
причем  для  разгадывания  загадки,  разумеется,  было  необходимо   изучить
фальшивые письма Карла II, поскольку они принадлежали де ла Клошу и  поэтому
могли пролить свет на его цели и намерения.
     В  1862  г.  известный  английский  историк  Актон  (к  слову  сказать,
признавший подлинность писем) считал, что де ла Клош был бастардом Карла II,
что он в конце 1668 г. или начале 1669 г. был убит  лакеем,  который  с  его
деньгами и бумагами прибыл  в  Неаполь  под  именем  "принца  Стюардо".  Эту
версию, правда с признанием подложности писем, защищала в 1904 г. английская
исследовательница  Кэри  в  книге  "Острова  Па-де-Кале  и   Ла-Манш".   Она
предположила, что появление "принца Стюардо" - это  трюк  самого  Карла  II,
имевший целью объяснить исчезновение де ла Клоша, который по просьбе  короля
был арестован во Франции  и  стал  "маской".  А  Лэнг,  тоже  считая  письма
подлинными, полагал, что истинный де ла Клош скрывался под  маской  иезуита.
Бэрнс в книге "Человек под маской" (1908 г.) полагал, что де ла Клош  -  это
аббат Преньяни, который как знающий тайну Дуврского договора был обречен  на
вечное заточение. Тогда, как мы уже знаем, не были известны  мемуары  одного
современника, засвидетельствовавшего, что аббат Преньяни умер в  1679  г.  в
Риме.
     М. Паньоль обращает внимание на тот факт (отмеченный еще Бэрн-сом), что
в последнем из фальшивых писем короля содержится совет де ла Клошу по дороге
в Лондон посетить сестру Карла II Генриетту, герцогиню Орлеанскую. Это может
означать, что де ла Клош,  сочинивший  это  письмо,  намеревался  добиваться
аудиенции у сестры короля. Между тем в безусловно подлинном письме  Карла  к
герцогине, датированном 20 января 1669 г., он сообщал, что его письмо привез
"итальянец, ни имени, ни звания которого Вы не знаете. Он передал  мне  Ваше
письмо в столь темном коридоре, что я при встрече не узнал бы его  в  лицо".
Паньоль  вслед  за  другими  авторами  полагает,  что  слово  "итальянец"  в
контексте письма означает "человек, прибывший из Италии". Надо признать, что
в целом это действительно очень темное место в письме Карла. Однако вряд  ли
оно дает основание для догадки Паньоля, что это  был  ответ  на  исчезнувшее
письмо Генриетты. В последнем она  обращала  внимание  Карла  на  силь-  ное
сходство де ла Клоша с Людовиком XIV,  которого  Карл  II  отлично  знал  со
времени, когда находился при  французском  дворе.  В  своем  ответе  Карл  в
завуалированной форме давал понять сестре, что решил  "не  узнавать"  де  ла
Клоша. Паньоль считает, что Карл II после встречи в январе 1669 г. с  де  ла
Клошем разъяснил, что тот не его сын, а кузен, брат Людовика XIV, и ввел его
под именем Мартина в "заговор Ру". Однако французская дипломатия при  помощи
сэра Самуэля Морленда узнала о заговоре, и  это  предопределило  его  полный
провал. "Мне кажется несомненным,  -  пишет  М.  Паньоль,  -  что  донесение
Рювиньи изменило  ход  истории  Франции".  После  похищения  Ру  французское
правительство потребовало выдачи Мартина. Карл II не мог не  согласиться  на
это требование, но из-за того, что было двое Мартинов - подлинный и  мнимый,
арест затянулся до начала июля 1669 г. У де ла Клоша имелась  большая  сумма
денег, выманенных у иезуитов  под  "поручительство"  Карла,  содержащееся  в
одном из его подложных писем. Запуганный слуга  де  ла  Клоша  после  ареста
хозяина был отправлен в Неаполь, где сыграл свою роль обогатившегося лакея -
"принца Стюардо".
     Такова реконструкция событий  первой  половины  1669  г.,  связанных  с
исчезновением де ла Клоша. Стоит  ли  повторять,  что  в  своей  основе  она
остается гипотезой, подкрепленной в значительно меньшей степени фактами, чем
домыслами. В этой гипотезе не все в порядке с логикой и с хронологией.  Хотя
Ру только в конце февраля 1669 г. бежал из Лондона, английское правительство
еще задолго до этого не могло не знать, что  Людовик  XIV,  осведомленный  о
заговоре, потребует выдачи его участников. Стоило ли в таких условиях  Карлу
II в январе 1669 г. "вводить" де ла Клоша в уже провалившийся заговор? Да  и
вообще, если Карл II действительно вовлек "Мартина" в заговор, вряд ли в его
интересах было выдавать его Людовику XIV, а не  заставить  просто  исчезнуть
(навсегда  или  на  время  -  другой  вопрос).   Не   проще   ли   объяснить
процитированное  место  из  письма  Карла  II  к  сестре,  даже  считая  его
обращенным к де ла Клошу (что отнюдь не доказано), таким  образом:  "От  Вас
прибыл посланец, выдающий себя за моего сына, но я не намерен "узнавать", то
есть признавать, его"?
     Паньоль приводит, как уже указывалось, 13 "совпадений" между Мартеном и
Доже, призванных доказать, что это одно и то же лицо -  брат  Людовика  XIV.
Многие из этих совпадений кажутся весьма натянутыми. В  этой  связи  отметим
еще одну несообразность. Клош говорил отцу Олива в 1668 г., что ему 24 года.
Паньоль считает, что де ла  Клош  лгал,  чтобы  сойти  за  сына  английского
короля: в 1668 г. Карлу, родившемуся в 1630 г., было 38 лет,  и  он  не  мог
иметь 30-летнего сына (если де ла Клош - близнец, то он родился в 1638  г.).
Но Паньоль как будто не замечает выводов, напрашивающихся  из  этих  фактов.
Во-первых, если де ла  Клошу  было  действительно  30  лет,  он  не  мог  не
понимать, что он не является сыном Карла II и что, следовательно, абсурдно и
не безопасно пытаться добиться  "признания"  со  стороны  короля.  С  другой
стороны, он не должен был бы в этом случае стремиться к встречам с Карлом II
ни до, ни после поездки в  Рим,  поскольку  не  мог  предполагать,  что  при
свидании  король  раскроет  ему  тайну   его   происхождения.   Отпадает   и
предположение Паньоля,  что  предстоящий  приезд  в  Рим  шведской  королевы
Христины испугал не де ла  Клоша,  а  Карла  II,  опасавшегося  разоблачения
собственных  планов  (каких?)  и  поэтому  действительно  вызвавшего  своего
мнимого  бастарда  в  Лондон.  Число  недоуменных  вопросов  можно  было  бы
значительно  умножить.  Важнее,  что  само  основание  гипотезы  Паньоля   -
допущение существования двух Мартинов, подлинного  и  мнимого,  -  ничем  не
подтверждено и поэтому произвольно. Иными  словами,  гипотеза  существования
брата-близнеца у Людовика XIV обосновывается догадкой о наличии  двойника  у
"подходящего"  персонажа.  Нетрудно  заметить,  что  на   основании   такого
предположения можно с равным успехом выдвинуть и многие  другие  кандидатуры
на роль "маски", например уже отвергнутого аббата Преньяни. Пусть  известно,
что он в Риме в 1679 г. "сгнил от дурной болезни". Если это  был  не  он,  а
подставное лицо, сам Преньяни под именем Доже сидел в  темнице  в  Пинероле?
Вдобавок в случае с Преньяни нужно предположить одну подмену, а  в  гипотезе
Паньоля - две (Мартин - Мартен - "принц Стюардо"), В конце  концов  "маской"
могло оказаться и лицо, о связи которого с событиями 1669 г. ничего не  было
известно. Находка какого-то нового документа может  опрокинуть  все  прежние
построения и гипотезы.
     По мнению Паньоля, если не признать, что "Мартен" был арестован  и  под
именем Доже отослан в Пинероль, и отрицать,  что  под  этой  двойной  маской
скрывался брат короля, становится  совсем  непонятно,  зачем  "маску"  столь
тщательно охраняли в течение  трех  с  половиной  десятилетий,  содержали  в
хороших условиях, не жалея связанных с этим немалых затрат.  Немыслимо,  что
все это делалось для какого-то рядового участника протестантского  заговора,
которому в этом случае, вероятно, была бы уготована участь Ру, подвергнутого
публично  колесованию  в  Париже.  Для  концепции  М.  Паньоля  очень  важно
подыскать правдоподобные объяснения тем местам в переписке Сен-Мара и Лувуа,
которые как будто прямо противоречат тому, что Доже был заключенным в маске.
Поэтому с самого начала все такие места объявляются попыткой замести  следы,
сбить с толку тех, в чьи руки может в будущем попасть переписка. Отвергнутые
все вместе, они  потом  соответствующим  образом  истолковываются  каждое  в
отдельности. Сен-Мар в 1674 г. предложил, чтобы Доже был  приставлен  взамен
умершего лакея к Фуке, король согласился. Однако Лувуа в письме от 30 января
1675 г., а потом еще более категорически 11 марта  предписал  принять  меры,
чтобы исключить  возможность  встречи  Доже  и  герцога  Лозена.  Специально
указывалось, что, если потребуется, герцогу можно подыскать лакея, но  никак
не Доже. Все же  зачем  превращать  Доже,  если  принимаются  такие  меры  к
сохранению его тайны, в лакея Фуке? Возможно, это было сделано  если  не  из
сострадания, то из нежелания, чтобы он заболел, сошел с ума от  одиночества,
погиб, - ведь власти не хотели приближать час его смерти. Это  все  делалось
не для Фуке, а ради Доже. Ведь можно было подыскать для Фуке другого  слугу,
тем более что он был спокойным человеком и не избивал в припадке гнева своих
слуг палкой, как это случалось с герцогом Лозеном. Как бы то ни  было,  Доже
выполнял  свою  роль  слуги  без  маски,  иначе  это  пробудило  бы   только
любопытство Фуке.  Конечно,  Фуке  мог  узнать  Доже,  но  кому  мог  бывший
сюринтендант поведать о своем открытии? Однако Сен-Мар тогда  не  знал,  что
Фуке,  камера   которого   находилась   над   камерой   Лозена,   и   герцог
переговаривались через проделанное ими отверстие  соответственно  в  полу  и
потолке. Ведь тюремщики выяснили это только весной  1680  г.,  после  смерти
Фуке. В данном контексте любопытно письмо Лувуа к Фуке от 23 ноября 1678 г.,
в котором сюринтенданту от имени короля задавался  вопрос,  разговаривал  ли
Доже о чем-то секретном с другим слугой  -  Ла  Ривьером,  и  предписывалось
ответить на этот вопрос, не сообщая содержания  письма  Сен-Мару.  Возможно,
это была лишь игра и Лувуа переслал Сен-Мару копию ответа Фуке.
     Но очевидно, что в Париже не доверяли даже своему образцовому тюремщику
- из его корреспонденции можно заключить, что  за  ним  постоянно  наблюдали
один или несколько правительственных шпионов. За ответ на запрос  из  Парижа
Фуке было обещано облегчить условия  его  заключения.  И  такие  послабления
режима вскоре последовали - Фуке разрешили прогулки вдоль крепостной стены в
сопровождении своих двух слуг под присмотром Сен-Мара. С начала 1679 г. Фуке
и Лозену были дозволены взаимные посещения, совместные  прогулки,  несколько
позднее они получили право принимать посетителей. При этом  было  предписано
строго  соблюдать  условие,  по  которому  Лозен  и  Доже  не  должны   были
встречаться друг с другом (письмо Лувуа от 15 февраля 1679 г.).  М.  Паньоль
склонен считать письмо Лувуа  к  Фуке,  о  котором  шла  речь  выше,  ловкой
провокацией. Ответив на вопрос о том, разговаривал ли Доже  с  Ла  Ривьером,
Фуке тем самым невольно подписал себе приговор. Ведь он признал, что  и  ему
известны секреты своего нового слуги. Это определило решение  Людовика  XIV,
продолжавшего ненавидеть бывшего сюринтенданта, чему немало способствовало и
влияние новой фаворитки мадам Ментенон, также питавшей злобу к Фуке.
     Было предписано погубить Фуке, но так, чтобы это не оставило  следов  и
обошлось без формального приказа из Парижа. Ослабление тюремного  режима,  о
котором  сразу  заговорили  при  дворе,   где   у   Фуке   еще   сохранились
доброжелатели, должно было скрыть подготовлявшуюся расправу. 18 августа 1679
г. Лувуа пишет Сен-Мару, что если тот  имеет  важные  новости  и  не  желает
доверить их бумаге, пусть пришлет в качестве доверенного курьера Бленвильера
(являвшегося, как мы помним, кузеном начальника тюрьмы).  Повторяя  в  своем
ответном  письме  буквально  слова  министра,  Сен-Мар  пишет,  что  у  него
действительно имеется секрет, и просит принять в Париже Бленвильера, кстати,
известного Лувуа, поскольку он уже однажды, в ноябре 1669 г., ездил к нему с
тайным поручением. Министр ответил: "Я жду Вашего посланца". Эти письма ясно
показывают, что действительным инициатором поездки  был  Лувуа,  а  Сен-Мар,
посылая Бленвильера в Париж, лишь выполнял  приказ  начальства.  Блен-вильер
прибыл в Париж в начале сентября и оставался в столице целых четыре месяца -
может,  это  было  следствием  колебаний  короля.  Вскоре  после  10  января
Бленвильер уехал обратно в Пинероль. Он привез и известие о большой денежной
награде  Сен-Мару.  После  прибытия  Бленвильера   режим   заключения   Фуке
становился все более суровым. Сократилось число  дозволенных  ему  встреч  с
жителями Пинероля. Покинули Пинероль дочь Фуке и  ее  жених,  которым  ранее
разрешили свидание с заключенным.
     Примерно через два месяца (22 или 23 марта 1680 г., это с  очевидностью
следует из сохранившихся документов) после приезда Бленвильера Фуке  умер  в
тот самый момент, когда стало известно о намерении короля освободить бывшего
сюринтенданта. Эта запоздавшая милость кажется, по мнению Паньоля,  особенно
подозрительной, если учесть будто бы мстительный нрав  короля  -  он  прощал
врагов только тогда, когда они были ему  нужны,  как  это  было  с  лидерами
Фронды   -   Рецем,   Конде,   Тюренном.   Явно   с    целью    опровергнуть
распространившиеся слухи об отравлении король приказал выдать тело покойного
его семье. Но этот приказ последовал лишь через 16 дней после смерти Фуке, и
еще несколько дней потребовалось его сыну де Во, чтобы доехать до  Пинероля.
Во  всяком  случае,  к  этому  времени  труп  должен  был   разложиться   до
неузнаваемости.  Медицина  того  времени  была  бессильна  обнаружить  следы
отравления растительными  ядами.  Признаки  смерти  от  такого  яда  или  от
апоплексии были неразличимы. Да,  вероятно,  никакого  вскрытия  тела  и  не
производилось (соответствующая депеша Сен-Мара исчезла), и родные похоронили
останки Фуке в Пинероле. (Установление еще в XVIII  в.  Жакобом  факта,  что
трупа Фуке не было в семейном склепе, и послужило толчком  к  предположению,
что он являлся заключенным в маске.)
     К числу многих труднообъяснимых обстоятельств, связанных так или  иначе
с  историей  "маски",  принадлежат  эпизоды,  которые  относятся   к   дням,
последовавшим за смертью Фуке. Немудрено, что они могли  подвергаться  самым
различным, даже взаимоисключающим истолкованиям, в зависимости  от  исходной
точки зрения, которой придерживался тот или иной исследователь.
     Лувуа в ответ на несохранившийся, как уже отмечалось, отчет Сен-Мара  о
смерти Фуке направил ему 8 апреля 1670 г. очень  любопытное  письмо.  В  нем
министр упоминает об отверстии, пробитом между камерами  Фуке  и  Лозена,  с
помощью  которого  арестанты  могли  долгое  время   общаться   без   ведома
тюремщиков. Однако министр не выражает ни малейшего неудовольствия по поводу
столь непростительной оплошности Сен-Мара, не сумевшего  вовремя  обнаружить
это отверстие. Напротив, Лувуа  выражает  полное  удовлетворение  действиями
Сен-Мара, на которого продолжали сыпаться и денежные подарки.  Его  кузен  и
посланец Бленвильер получил назначение на должность коменданта крепости Мец,
с тем чтобы через несколько лет вновь присоединиться к Сен-Мару  на  острове
Сен-Мар-герит. Министра - так комментирует все это  Паньоль  -  по-видимому,
мало волновало то, что герцог Лозен  узнал  секреты  Фуке  и  его  слуги  Ла
Ривьера. Однако возникает  необъяснимый  с  позиции  Паньоля  вопрос:  каким
образом министр мог быть уверен, что Фуке не сообщил Лозену  и  тайну  Доже?
Ведь отверстие существовало длительное время, возможно,  еще  до  того,  как
Фуке получил королевское предписание сообщить, не  рассказал  ли  Доже  свои
секреты Ла Ривьеру. Не говоря уж о том, что Фуке мог, несмотря на приказ  из
Парижа, исходивший от его врагов, все же сообщить Лозену то,  что  узнал  от
Доже. Если Фуке был отравлен прежде всего потому, что он  знал  тайну  Доже,
как можно было несколько позднее освободить Лозена? Его лишь ложно  уверили,
что Ла Ривьер и Доже выпущены на свободу. По мнению Паньоля, одна из  целей,
которая преследовалась этим, - убедить Лозена, даже если он узнал  от  Фуке,
кем  является  Доже,  что  все  рассказанное   -   нелепая   выдумка   слуги
сюринтенданта.
     На деле же слуг продолжали держать в тюрьме, скрывая это  от  всех.  Их
поместили в камере в Нижней башне, а прежняя комната,  в  которой  содержали
Доже, оставалась демонстративно незанятой. В своей новой камере  Доже  и  Ла
Ривьер пробыли до отправки в Экзиль в 1681 г. Перемещение Ла Ривьера и  Доже
было сделано не только для введения в заблуждение герцога  Лозена,  а  через
него (после того как он будет освобожден) и многих лиц в Париже, но и  чтобы
уверить их, будто Доже  действительно  слуга,  отправленный  на  все  четыре
стороны после смерти его  господина.  Доже  и  Ла  Ривьер  были  свидетелями
кончины Фуке, а перед смертью он мог понять, что отравлен, и сказать  им  об
этом. Между прочим, если Фуке  умер  естественной  смертью,  слуги  были  бы
драгоценными свидетелями того, что  слухи  об  отравлении  не  соответствуют
действительности.
     Но  странные  обстоятельства,  сопровождавшие  кончину  Фуке,  этим  не
ограничивались.  В  переписке  Сен-Мара  разных   лет   встречаются   глухие
упоминания о каком-то мешке, в котором хранились "ядовитые порошки". В ответ
на письмо Сен-Мара от 4 июля 1680 г. (оно не сохранилось)  Лувуа  к  депеше,
датированной 11 июля, добавил несколько  собственноручно  написанных  строк,
явно с целью скрыть их содержание от  писцов  своей  канцелярии.  "Уведомите
меня, - писал министр, - как стало возможным, что некто, называемый Эсташем,
изготовил то, что Вы мне отослали, и где  он  взял  нужные  снадобья,  чтобы
сделать это, поскольку я не могу себе представить,  что  он  получил  их  от
Вас". В зависимости от того, идет ли здесь речь об  отраве  или  нет,  можно
строить самые различные предположения о роли Доже, и в них действительно нет
недостатка в литературе о "маске".
     Один из уже упоминавшихся исследователей, М. Дювивье, например, считал,
что Фуке был отравлен Доже  по  наущению...  герцога  Лозена  или  Кольбера,
который,  мол,  боялся  возвращения  Фуке  к   управлению   государственными
финансами. Предположение, что Лозен, будучи сам арестантом, мог обещать Доже
свободу, столь же невероятно, как то, что Фуке,  осужденный  за  растраты  и
ненавидимый королем, мог быть вновь назначен на свой прежний  высокий  пост.
Вдобавок Лозен, кажется, никогда не встречался с Доже, и тем  более  неясно,
через  кого  должен  был  Кольбер  устанавливать  контакт  с  заключенным  в
Пинероле. Соглашаясь с М. Пань-олем в критике этой гипотезы, нельзя признать
сколько-нибудь убедительной и его собственную версию, согласно  которой  вся
эта история - лишь умелое ведение  министром  "контрпропаганды",  призванной
отвести подозрение от властей и свалить преступление на слуг Фуке,  которые,
как утверждалось, были освобождены и исчезли  неизвестно  куда  (а  на  деле
должны были до смерти остаться в  тюрьме).  Ведь  контрпропаганда  велась  в
секретной переписке, при этом в той  ее  части,  которую  скрывали  даже  от
писцов, переписывавших набело депеши Лувуа!
     Еще ранее, чем возникло в корреспонденции упоминание о  "снадобьях",  в
мае 1680 г., из Парижа последовал приказ, посланный в  ответ  на  опять-таки
несохранившуюся  депешу  Сен-Мара  и  также  породивший  различные  домыслы.
Сен-Мару предписывалось переслать в Париж бумаги, которые он нашел в  одежде
Фуке, и те бумаги, которые ранее просил отдать ему сын  сюринтенданта,  если
они еще оставались в руках начальника  тюрьмы.  (Этот  приказ,  как  мы  уже
знаем, дал основания Аррезу даже предполагать, что Фуке не умер и  продолжал
писать.) Из ответных писем Лувуа  следует,  что  Сен-Мар  отослал  требуемые
бумаги. Однако в письме министра от 22 июня последовало новое предписание  -
"отослать в пакете то, что Вы нашли  в  карманах  г-на  Фуке,  чтобы  я  мог
показать это Его Величеству". Не связано ли "это" с тем, что приготовлял  из
каких-то снадобий Эсташ Доже? Из-за отсутствия депеш  Сен-Мара,  ответом  на
которые были цитированные письма Лувуа, нет  возможности  ответить  на  этот
вопрос.
     Надо сказать, что явные противоречия,  которые  анализ  обнаруживает  в
сохранившейся части  переписки  Сен-Мара  с  Лувуа  и  Барбезье,  становятся
исходным  пунктом  для   произвольных   построений.   Сторонники   различных
кандидатов отбрасывают данные,  не  укладывающиеся  в  прокрустово  ложе  их
концепций,  как  сознательную  дезинформацию.  В  какой-то  мере  еще  можно
доказать, что желанием замести  следы  были  вызваны  намеки,  что  "маской"
является Маттиоли, которого Лувуа называет в переписке то "Летанжем", то его
подлинным именем и фамилией (особенно полезным оказался Маттиоли в этой роли
после смерти Фуке). Но и здесь не кажется  правдоподобным  предположение  М.
Паньоля, что  Маттиоли  вообще  держали  в  тюрьме  ради  этой  мистификации
(поскольку, мол, иначе итальянца можно было через пять-шесть  лет  выпустить
на свободу). Остается фактом,  что  Лувуа  именовал  Маттиоли  "мошенником",
рекомендовал проучить его палочными ударами и т. п., что никак не вяжется  с
идеей, будто министр провоцировал будущих читателей своей корреспонденции на
отождествление флорентийца с "маской". Ведь пренебрежительные отзывы о  Доже
в переписке выдаются тем же М. Паньолем за попытку скрыть, что "слуга" и был
таинственным заключенным.
     Мода на гипотезы, выдвинутые Паньолем и Аррезом, видимо, уже прошла.  В
1978 г. дальний потомок  Сен-Мара  П.  М.  Дижол  выпустил  исследование,  в
котором  утверждается,  что  "маской"  был  некий   Набо,   чернокожий   паж
Марии-Терезы,  жены  Людовика  XIV,  вызвавший  неудовольствие  короля.  Его
сначала отправили пажом к жене губернатора Дюнкерка и  изменили  имя  ("Набо
стал Доже"), а потом отправили в Пинероль, где он, между  прочим,  был  одно
время в услужении у Фуке.
     В Пинероле ныне существует Постоянный центр изучения "железной  маски",
который на двух заседаниях-в сентябре 1974 г. и октябре 1976 г., -  заслушав
доводы как Дижоля, так и Арреза с его единомышленниками, высказался в пользу
кандидатуры темнокожего пажа королевы...
     Таким образом, новейшие попытки разгадать тайну "маски" должны идти  по
пути  выяснения  загадки  Доже,  а  это  снова  открывает  двери  для  любых
произвольных предположений,  как  это  было  в  прошлом  веке,  когда  путем
всяческих домыслов набрали не одну дюжину претендентов.
     История "железной маски" как в капле  воды  отразила  режим  бесправия,
произвола  и  беззакония,  которые  были  неразрывно  связаны  с  внешней  и
внутренней  политикой  абсолютистской  монархии.   Устрашающие   королевские
lettres de cachets - тайные (а  порой  и  безымянные)  приказы  об  арестах,
содержание десятилетиями людей в тюрьмах без предъявления обвинения  и  даже
без признания самого факта  ареста,  возведение  в  высший  закон  монаршего
каприза, желаний короля и его  фаворитов,  ради  которых  неугодный  человек
превращался в беспощадно преследуемого "государственного преступника", - все
это были повседневные явления во Франции до  Великой  французской  революции
конца XVIII в. И немудрено, что загадочный случай с "железной маской" долгое
время привлекал внимание не только своей нераскрытой тайной.

       Нечаянные плоды просвещения

     Кальер, издавший в 1716 г. руководство по ведению переговоров, указывал
на ту роль, которую может сыграть хороший посол. Он подчеркивал, что  успеха
можно добиться умелым сочетанием средств дипломатии и разведки. "Мы, - писал
он  о  значении  дипломатических  переговоров,  -  ежедневно  наблюдаем   их
результаты:  неожиданные  перевороты,  соответствующие  великим   намерениям
государства,  использование  мятежей  и  разжигание  ненависти,   побуждение
завистливых соперников к вооружению к выгоде  третьей  стороны,  расторжение
искусными  мерами  самых  крепких  союзов...  Часто  случается,  что  хорошо
выбранные шпионы больше, чем какое-либо другое средство, способствуют успеху
великого начинания. Ими нельзя пренебрегать. Посол - это почетный шпион, так
как его обязанностью является выведывание важных секретов".
     Через несколько десятилетий известный английский  политический  деятель
лорд Честерфилд в своих знаменитых "Максимах" выскажется в  том  же  духе  -
"Посол, которому поручены важные дела, непременно  должен  иметь  у  себя  в
услужении платных шпионов, но  не  должен  слишком  доверчиво  относиться  к
сведениям, которые они доставляют, ибо эти сведения не отличаются точностью,
а зачастую бывают и вымыслом".
     В  XVIII  в.  движущим  нервом  шпионажа   в   Европе   служили   почти
исключительно деньги, и только  деньги.  Все  другие  мотивы  играли  сугубо
подчиненную роль (или вовсе никакую). Шпионаж был неотделим от дипломатии, а
она была в это время неразрывно  связана  с  различными  формами  коррупции.
Именно это определяло те огромные, по масштабам того времени, суммы, которые
тратили внешнеполитические ведомства абсолютистских государств. По подсчетам
исследователей, среднее годичное жалованье для английских шпионов составляло
примерно 400 ф. ст. (не считая возмещения расходов).
     В арсенале секретной службы по-прежнему большое место занимали  подарки
министрам и другим должностным лицам враждебной страны. Французский дипломат
де Викфор, автор известного сочинения "Посол и его функции", доказывал,  что
подкуп иностранных  министров  находится  в  полном  соответствии  со  всеми
признанными обычаями и нормами международного права. Подкуп стал искусством.
В одном случае надо было передать деньги и все,  в  другом  -  их  следовало
оформить как королевский подарок, в третьем - проиграть в карты, в четвертом
- проиграть в те же карты, но при посредстве подставного  лица,  в  пятом  -
дать в долг, в шестом - употребляя позднейшее выражение -  вручить  "борзыми
щенками". Так, австрийский канцлер Кауниц принимал  в  дар  только  картины,
лошадей и вино особо редких марок. Лорд Стенгоп, которого пытался в 1716  г.
подкупить французский посол аббат Дюбуа, вежливо отказался  от  предложенной
взятки. В письме  к  регенту  герцогу  Орлеанскому  Дюбуа  назвал  поведение
англичанина "героическим и поразительным", а затем послал Стенгопу 60 ящиков
лучшего вина с просьбой передать половину  королю  Георгу  I.  На  этот  раз
британская добродетель не устояла. А на Георга I, который  был  одновременно
курфюрстом Ганновера, наряду с вином подействовал довод, что  Франция  будет
охранять его родовые владения от покушений со  стороны  Австрии  и  Пруссии.
Дюбуа вслед за Стенгопом  отправился  в  его  ганноверскую  резиденцию,  где
любезный хозяин предоставил гостю полное право подслушивать свои разговоры с
представителями других держав.  Дюбуа  описал,  в  частности,  торжественный
обед, который Стенгоп дал 13 иностранным дипломатам. Прелат сидел в соседней
комнате за чуть приоткрытой дверью и записывал разговоры, становившиеся  все
более откровенными. По его подсчетам, на  каждого  собеседника  пришлось  по
пять с половиной бутылок вина, к концу вечера только англичанин оказался  на
высоте положения,  не  будучи  мертвецки  пьяным.  Стенгоп  с  удовольствием
просмотрел записи, сделанные Дюбуа. Это было за два месяца до 4 января  1717
г., когда был подписан англо-французский союз.
     Взятки были настолько обыденным делом,  что  их  брали  порой  с  целью
обмануть чужое правительство, поставляя ему неверные сведения  или  вводя  в
заблуждение  обещанием  помощи.  Графа  Панина,   министра   Екатерины   II,
подозревали в том, что он получил деньги от Фридриха II с  тайного  согласия
царицы, чтобы таким образом войти в доверие к  прусскому  королю  и  заранее
быть осведомленным в его намерениях.
     Подкупы,  как  подчеркивал  анонимный  автор  трактата  "Замечания   об
обязанностях посла" (1730 г.), крайне важно производить таким образом, чтобы
скрыть источник происхождения денег. Это в интересах и того, кто  подкупает,
и того, кого подкупают. Английские разведчики очень  хорошо  усвоили  мысль,
что значительно проще и (при прочих равных условиях) дешевле  давать  взятки
вельможам и министрам,  которые  и  сами  склонялись  к  внешнеполитическому
курсу,  устраивавшему  Лондон,  чем  подкупом  привлекать  на  свою  сторону
противников  такого  курса.   Это   правило,   правда,   не   касалось   тех
государственных деятелей, чьи  симпатии  и  антипатии  целиком  определялись
количеством золота, которое они  получали  из  иностранных  столиц.  В  этих
случаях, как англичане убедились на горьком опыте, волей-неволей приходилось
перекупать этих достойных мужей, что было обычно дорогостоящей  операцией  и
не давало  никакой  гарантии,  поскольку  для  них  могли  возникнуть  новые
соблазны.
     В практику британской разведки входил  и  подкуп  чужих  шпионов.  Так,
Хенбери Уильяме,  когда  он  в  1750  г.  был  послом  в  Берлине,  старался
переманить на английскую службу ирландца, бывшего прусским шпионом в  России
и давно не получавшего жалованья от своих прежних нанимателей.
     В XVII в. говорили, что война обязана питать  войну.  То  есть  добыча,
взятая у неприятеля, и контрибуция, наложенная на мирное  население,  должны
покрывать  военные  расходы.  Французская  разведка  нередко   исходила   из
убеждения, что шпионаж должен  питать  шпионаж.  Трактирщики  и  содержатели
игорных и публичных домов и  другая  подобная  им  публика  не  только  сами
состояли на службе в полиции, но и были обложены специальной  данью,  шедшей
на содержание шпионов-дворян.
     В   XVIII   в.   на   смену   придворным   интриганкам   приходит   тип
профессиональных шпионок. Французское правительство  постоянно  подсылало  к
иностранным дипломатам своих агентов-женщин. Так,  за  герцогом  Дорсетским,
бывшим послом во Франции в  80-е  годы  XVIII  в.,  было  поручено  шпионить
актрисе Бачелли.
     Впрочем,  грань  между  профессионалами  и  дилетантами  была   зыбкой.
Английская секретная служба широко использовала  в  качестве  своих  агентов
молодых  аристократов,  путешествовавших  для   пополнения   образования   и
приобретения светского лоска по  европейским  столицам.  Принятые  в  высшем
свете, эти отпрыски знатных семейств ловили слухи, пытались получить  доступ
к секретам через своих любовниц, не брезгуя при  этом,  как  свидетельствует
скандальная хроника тех лет, ни сутенерством, ни сводничеством.
     В основном к середине века британская секретная служба освободилась  от
династических забот и от прежних внутриполитических обязанностей в борьбе за
власть в Англии и тем самым получила большую  свободу  рук  в  действиях  за
рубежом. Отнюдь не ограничиваясь задачами  сбора  информации,  вмешиваясь  в
борьбу  за  власть  в  других  странах,  английская  агентура  участвует   в
подготовке дворцовых переворотов к вящей выгоде британского капитала.
     Одной из предпосылок успешной деятельности английского посла в качестве
главы разведывательной организации было  влияние,  которым  располагал  этот
дипломат у себя на родине. Без этого, как правило, не удавалось  получить  в
достаточной степени независимость  в  действиях.  Ждать  по  каждому  поводу
инструкций из  Лондона  при  тогдашних  средствах  связи  и  бюрократической
рутине, царившей в канцеляриях Уайт-холла, значило обрекать на неудачу любое
дело, где требовались быстрые решения. К тому же влияние нужно  было  и  для
того, чтобы получить достаточные средства для ведения  разведки.  А  на  них
нередко в Лондоне скупились даже в тех случаях, когда посла посылали на  его
пост прежде всего как представителя секретной службы.
     Иногда  дипломатические  должности  давались  в  награду  за   успешное
выполнение  шпионских  заданий.  Так,  например,  капитан  Джеймс   Деф-риз,
поступивший волонтером в армию Карла XII, чтобы сообщать в Лондон о  русском
походе шведского короля, был  потом  назначен  британским  представителем  в
России, а затем в Данциге.
     Нередко, напротив, в  функции  дипломатов  входило  только  обеспечение
быстрой пересылки донесений шпионов, над которыми  послы  не  имели  никакой
власти и могли даже не знать их подлинных фамилий.  Каналами  связи  служили
также английские торговые дома. При отправлении  по  почте  шпионский  текст
писали невидимыми чернилами, иногда по краям газетного листа.
     Английские министры и послы не раз пытались превратить в своих  агентов
дипломатов других стран. Так, Болингброк пользовался для этой цели  услугами
саксонского посланника в Лондоне - "тщеславного и лживого гасконца", который
получил за свои  услуги  300  ф.  ст.  Задачей  саксонского  дипломата  было
разведывать намерения и интриги "немцев и других"  во  время  переговоров  о
заключении Утрехтского мирного договора. Через несколько десятилетий  другой
саксонский  посланник  -  Флемминг  сослужил  аналогичную   службу   герцогу
Ньюкаслу. В 30-х годах XVIII  в.  английский  посол  в  Париже  граф  Джеймс
Уолдгрейв в числе многих своих  агентов  имел  также  шведского  посланника,
передававшего  все  услышанное   от   французских   министров,   и   бывшего
представителя саксонского курфюрста. Лорд Уолдгрейв получил от  французского
правительственного служащего 10 шифров, заплатив 100 луидоров за  каждый  из
них.
     ...Как и многие другие учреждения, французская полиция при Людовике XV,
видимо, не очень хорошо знала свое дело. Во всяком случае,  ее  внимание  ни
разу не привлекла одинокая фигура  мужчины,  ночью  часами  слонявшегося  по
окраинам версальского парка, пока ему не встречался другой незнакомец,  явно
опаздывавший на назначенную встречу. (В деловой  корреспонденции  английский
посол в Лондоне горько сетовал на неаккуратность  своего  контрагента  и  на
крайне унизительные для высокопоставленного дипломата томительные ожидания.)
Французским сыщикам  было  бы  совсем  небесполезно  выяснить,  кем  являлся
таинственный незнакомец, ради встречи с которым лорд Уолдгрейв был готов  на
утомительные ночные прогулки.  А  свидания,  которые  так  ценил  английский
посол,  назначал  ему  граф  Франсуа  де   Бюсси,   немаловажное   лицо   во
внешнеполитическом ведомстве. Он работал на английскую разведку  с  1734  г.
Начав с вознаграждения в 240 ф. ст., Бюсси с  каждым  годом  запрашивал  все
большую и большую мзду, иногда за мало стоившую информацию. И тем  не  менее
"агент 101" получал требуемое, а порой даже сверх  того,  поскольку  в  ряде
случаев сообщал в Лондон  сведения,  имевшие  для  английского  министерства
первостепенное значение. Выторговав ежегодное содержание в 2  тыс.  ф.  ст.,
Бюсси получал от главы английского кабинета герцога Ньюкастла на деле  плату
в 2300 ф. ст. Кроме того, Бюсси  особо  оплачивались  известия  чрезвычайной
важности. С 1733 по 1740 г. граф положил в карман за них дополнительно  5500
ф. ст. За это время Бюсси успел побывать дважды в  Лондоне:  в  1737  г.  со
специальной дипломатической  миссией,  а  в  1740  г.  уже  как  официальный
французский представитель на дипломатических переговорах. За свое трехлетнее
пребывание в Лондоне он успел сообщить своим  английским  нанимателям  текст
договора  между  Францией  и  Испанией,  никак  не   предназначавшийся   для
любознательного взора британской разведки, секретные инструкции  французским
губернаторам в Вест-Индии. В 1743 г., вернувшись в Париж, "агент 101" послал
уведомление о  том,  что  составлен  проект  неожиданного  объявления  войны
Великобритании и высадке на английской территории  армии  под  командованием
прославленного полководца маршала Мориса Саксонского и в Шотландии  -  главы
якобитов принца Карла Эдуарда. Шансы на успех вторжения  были  в  это  время
наибольшими за все столетие. В Лондоне стали принимать  экстренные  меры,  а
Бюсси было сразу выдано 2 тыс. ф.  ст.  После  заключения  мира  в  1748  г.
шпионская карьера Бюсси закончилась (он уже был достаточно богат и не  желал
рисковать,  как  в  былые  годы),  чего   никак   нельзя   сказать   о   его
дипломатической  деятельности.  В  1749  г.,  сумев  завоевать  расположение
всесильной маркизы Помпадур, граф получил пост заместителя министра. В  1758
г. по поручению министра иностранных дел и фактического  главы  французского
правительства герцога Шуазеля Бюсси посетил Лондон, но не возобновлял  своих
старых связей с британской разведывательной службой. Английские  собеседники
тоже не напоминали о прошлом, лишь злоязычный Уильям  Питт-старший  заметил,
что Бюсси был "вряд ли столь же целомудренным, как Пенелопа". Бюсси  ушел  в
отставку в 1767 г., получив большую ежегодную пенсию в 21 тыс.  ливров,  что
соответствовало 920 ф. ст. Это было  значительно  меньше,  чем  ему  платили
англичане,  но  зато  получение  пенсии  не  было  связано  с  небезопасными
встречами  на  задворках  версальских  садов.  Бюсси  умер  в  1780  г.,   и
современники остались в неведении относительно его истинного лица.
     К периоду войны за австрийское наследство  (1740-1748  гг.)  и  позднее
Семилетней войны (1756-1763 гг.) относится активность английского разведчика
Джорджа Креснера, "неутомимого  мистера  Креснера",  как  с  легкой  иронией
называл его  лорд  Кейт,  посол  в  Вене.  Фигура  Креснера  является  особо
красочной иллюстрацией того  типа  британских  дипломатов,  для  которых  их
официальный статус служил лишь удобной вывеской  для  шпионажа.  По  крайней
мере с 1745 г. Креснер пересылал разведывательные донесения из Голландии.  В
1747 г. он получил назначение на пост английского представителя в  Льеже,  а
через восемь лет был переведен  в  Кельн,  откуда  в  1759  г.  его  изгнали
наступавшие французы. После этого Креснера снова перебросили  в  Нидерланды,
причем в переписке  указывалось,  что  в  создавшейся  обстановке  наилучшим
прикрытием будет аккредитование его при голландском правительстве. В 1763 г.
Креснер-уже посланник при имперском сейме в  Регенсбурге,  позднее  занимает
такую же должность в Кельне и Майн-це. Однако по крайней мере до конца  60-х
годов все эти посты были  лишь  ширмой,  скрывавшей  подлинную  деятельность
Креснера,  который  был   руководителем   крупной   шпионской   организации,
собиравшей информацию о Франции, ее армии, флоте, финансах. В числе агентов,
которых Креснер использовал еще в  40-х  годах,  были  некий  шевалье  Гийом
Этзлер и доктор Фоконе. Во время войны за австрийское наследство не менее 72
французов  являлись  агентами   английской   секретной   службы.   Напротив,
версальский двор не имел на территории Англии ничего, что хотя бы  отдаленно
напоминало такую разведывательную сеть.
     Не все шпионы стремились прямо получать  плату  звонкой  монетой.  Так,
например, некоторые из бывших якобитов готовы были  работать  на  английскую
разведку  за  право  вернуться  в  Англию  (что  иногда  было  связано  и  с
возвращением их владений). Так, граф Меришел получил это право, своевременно
сообщив о заключении Францией и Испанией в 1761 г. так называемого  Третьего
семейного союза.
     Как и прежде, в задачу британского поота  зачастую  входил  шпионаж  не
только против страны, при правительстве которой он был  аккредитован,  но  и
против соседних государств. Так, лорд Стейр, будучи послом  в  Париже,  имел
шпионов в ряде стран (например, в  Испании  в  1720  г.  некоего  Уилкинса).
Английский посланник в ганзейских городах Уич нанял шпиона в Дрездене  Якоба
Дейлинга,  которому  платил  60  ф.  ст.  в  год.  Английские   контакты   с
государствами Северной Африки (включая алжирских  пиратов)  во  многом  были
связаны со стремлением  получать  информацию  о  передвижениях  французского
флота в Средиземном море.  Поскольку  речь  шла  о  шпионаже,  проводившемся
дипломатическими ведомствами, роль резидентов, как правило,  брали  на  себя
послы.  Лишь  в  редких  случаях  разведчики  поддерживали  прямые  связи  с
министерством иностранных дел в Лондоне.
     Когда, особенно в недружественных столицах, в  деятельности  британских
послов главным становилось  их  участие  в  тайной  войне,  они  приобретали
репутацию    разведчиков,    прикрывшихся    дипломатическим    иммунитетом.
Подполковник Роберт Кэмпбелл, отправленный в 1757 г.  в  Стокгольм  с  целью
дипломатического  зондажа,  должен  был  доложить  начальству,   что   шведы
рассматривали его как "шпиона с верительными грамотами". Бывали и еще  более
досадные казусы. Британский посол в Петербурге  во  время  Семилетней  войны
(1756-1763 гг.) Чарлз Хенбери Уильяме считался ходатаем  по  делам  союзника
Англии - прусского короля Фридриха II и с полным на то основанием,  так  как
настойчиво пытался подкупить всех способных помочь ему  в  этом,  начиная  с
супруги наследника престола - будущей Екатерины II. Поэтому  Уильяме  совсем
напрасно жаловался в письме в Лондон, что злые языки советовали  императрице
Елизавете Петровне смотреть на него "более как на прусского шпиона,  чем  на
английского посла".
     Старое соседствовало с новым. Предпринимались  даже  попытки  возродить
такие давние приемы тайной  войны,  как  использование  самозванцев,  широко
применявшееся, например, в Англии в конце XV в. или в России в  начале  XVII
в. Во время русско-турецкой войны 1768-1774 гг. на Западе в различных кругах
возникла мысль о возможности создать затруднения для правительства Екатерины
II, исподтишка поддерживая  притязания  красивой  авантюристки  неизвестного
происхождения, которая именовала  себя  Елизаветой,  княжной  Всероссийской,
дочерью царицы Елизаветы Петровны (от ее  морганатического  брака  с  А.  Г.
Разумовским) и, следовательно, внучкой Петра I. Самозванка принимала и много
других  имен.  В  историю  она  вошла   под   именем   княжны   Таракановой.
(Существовала и другая княжна Тараканова, которую считали дочерью  Елизаветы
и  Разумовского.  В  детстве  ее  увезли  за  границу,  в  1785  г.  она  по
распоряжению  Екатерины  вернулась  в   Россию,   постриглась   в   монахини
московского Ивановского монастыря под именем Досифеи  и  умерла  в  1810  г.
Казна отпускала на ее содержание крупные суммы.) По поручению Екатерины граф
Алексей Орлов, который находился с  русской  эскадрой  в  Средиземном  море,
разыскал Тараканову в Риме. Орлов предложил самозванке выйти за него  замуж,
взамен чего обещал возвести ее на российский престол. Они поехали в Ливорно,
где стояли русские суда, и прибыли  на  флагманский  корабль  "Исидор".  Там
Тараканова была арестована. 11 мая 1775 г. она была доставлена в Кронштадт и
вскоре заключена в Петропавловскую крепость. В своих  показаниях  узница  не
раскрыла ничего существенного и 4 декабря 1775  г.  умерла  от  туберкулеза.
Таким образом, она не дожила до наводнения 1777 г. и не  утонула  в  залитом
водой каземате, как это изображено в  известной  картине  К.  Д.  Флавицкого
"Княжна Тараканова в Петропавловской крепости  во  время  наводнения"  (1864
г.).
     Средства связи  не  претерпели  существенных  изменений  в  эту  эпоху.
предшествовавшую эре железных дорог.  Доставка  в  Лондон  даже  официальной
корреспонденции по почте занимала из Парижа и Гааги 3 дня, из Мадрида -  18,
из Рима и Стокгольма - 21, а из Константинополя - даже  40  дней.  Пересылка
наиболее  важных  донесений  курьерами  редко  приводила   к   значительному
сокращению этих сроков.
     По-прежнему острой проблемой являлась  сохранность  депеш.  Посылка  их
почтой была почти равносильна молчаливому согласию на  ознакомление  с  ними
иностранных  властей.  Чтобы  как-то   воспрепятствовать   этой   чрезмерной
любознательности, английская дипломатия пыталась иметь  альтернативные  пути
пересылки своей деловой переписки, минуя почту, - через Францию и Голландию,
иногда только морем (несколько маршрутов важно было сохранять  и  на  случай
войны, когда другие, проходившие через  вражескую  территорию,  естественно,
оказывались недоступными). Шифр не спасал  дела.  Практика  показывала,  что
большое   количество   зашифрованных   сообщений   создает    дополнительные
возможности иностранцам раскрыть код. Каждое посольство  имело  целый  набор
различных шифров, хотя они стоили дорого - около 150 ф. ст.  каждый.  Многие
депеши посылались одновременно  несколькими  путями.  Отправление  депеш  со
специальными дипломатическими курьерами обходилось настолько дорого,  что  к
такому способу можно было прибегать только при особой необходимости.  Иногда
не рисковали посылать письменные депеши  и  с  курьерами.  Некоторые  важные
сведения, особенно относящиеся к  области  тайной  войны,  сообщались  устно
доверенным лицам, которых отряжали в Лондон. Так, например, поступили, когда
бывший испанский министр Рипперда получил убежище в английском посольстве  в
Мадриде и обещал раскрыть все секреты своего правительства.
     Почтовые пакетботы,  появившиеся  еще  в  XVII  в.,  обычно  доставляли
корреспонденцию из  Англии  лишь  в  ближайшие  портовые  города  Франции  и
Голландии, далее ее перевозили по суше. Во время  войны  команды  пакетботов
увлекались пиратством в ущерб своим прямым обязанностям. Власти  стали  даже
предпочитать для почтовой службы небольшие  быстроходные  суда,  не  имевшие
серьезного вооружения на борту. Однако  это  не  могло  помешать  пакетботам
перевозить контрабанду  и  в  мирное,  и  в  военное  время.  Впрочем,  сама
контрабанда нередко при этом становилась прикрытием для шпионажа. В 1695  г.
министра иностранных  дел  Шрюсбери  запросили,  стоят  ли  разведывательные
сведения,  доставляемые  неким  капитаном  Питере  оном,  того,   чтобы   не
препятствовать контрабандному провозу им небольшого  количества  французских
изделий. В  том  же  1695  г.  лазутчик,  состоявший  на  службе  известного
дипломата  сэра  Уильяма  Трамбула,  предложил,  чтобы   английские   власти
разрешили нескольким лондонским купцам купить датский корабль,  который  мог
бы совершать ежегодно семь-восемь рейсов в различные французские  гавани  за
контрабандным товаром, доставляя туда за каждую поездку по два шпиона. Автор
проекта особо подчеркивал, что таможенники не должны подвергать этот корабль
никакому досмотру. Один из разведчиков  графа  Ноттингема  сообщал,  что  по
специальному заказу английских купцов построена яхта с тайниками, "где можно
кое-что запрятать", и что надо подыскать для нее капитана, хорошо  знакомого
с побережьем Франции.
     XVIII в. широко развил унаследованную от прошлого практику перлюстрации
писем. Западноевропейские монархии XVIII  столетия  нередко  характеризовали
как  "просвещенный  абсолютизм".  Нельзя  отрицать,  что  его  представители
действительно прилагали крайние усилия, чтобы "просветиться" за  счет  чужих
государственных и частных секретов путем просмотра почтовой корреспонденции.
Это было время расцвета "черных кабинетов", начало которым было положено еще
в первое десятилетие XVI в. германским императором Максимилианом.
     Во Франции "черный  кабинет"  получил  особое  значение  при  Марк-Рене
д'Аржансоне, который с 1697 г. в течение более двух десятилетий занимал пост
генерал-лейтенанта полиции. Его правление  совпало  с  последними,  наиболее
тяжелыми для страны годами правления Людовика XIV,  военными  поражениями  и
голодом, приведшим к продовольственным волнениям в Париже. В  этих  условиях
д'Аржансон еще более расширил систему слежки и шпионажа.  Начальник  полиции
умел следовать  даже  в  личной  жизни  придворной  моде.  Первоначально  он
действовал просто, собирая дань натурой со всех столичных домов  терпимости.
Однако когда "король-солнце" в конце жизни  впал  в  ханжеское  благочестие,
д'Аржансон тоже нашел выход: поселился в Транельском монастыре,  разумеется,
женском, где его любовницами состояли едва ли не  все  монахини,  начиная  с
самой  настоятельницы.  Обитательницы  монастыря  не  остались  внакладе   -
генерал-лейтенант полиции разрешил им выпустить лотерею,  принесшую  большую
прибыль. Недаром в монастыре даже  построили  часовню,  посвященную  Святому
Марку - патрону д'Аржансона. Из этого монастырского  уединения,  если  можно
употребить здесь это слово, д'Аржансона не извлекли  даже  смерть  короля  и
назначение в 1718 г. президентом финансового  совета  и  фактическим  главой
правительства.  Просто  Транельская  обитель,   являвшаяся   долго   центром
французской разведки, стала теперь местом, где вершились дела, связанные  со
знаменитой "системой  Ло"  -  неограниченным  выпуском  бумажных  денег  без
золотого покрытия, который  привел  к  острому  финансовому  кризису,  массе
банкротств и вследствие этого - к бегству самого  незадачливого  финансового
волшебника д'Аржансона из Франции. А вскоре после этого  он  стал  несколько
неожиданно подвизаться уже в роли агента английской разведки.
     Пока действовала невиданная "система Ло", в  Лондоне  взирали  на  нее,
кажется, скорее с завистью и опасением, как бы она не  увеличила  могущества
Франции, которая, правда, превратилась в это время  из  давней  соперницы  в
союзницу на недолгий срок. Британский посол в Париже лорд  Стейр  заподозрил
своего давнего знакомца Ло в якобитстве. Подозрение не имело  оснований  (Ло
отверг авансы якобитов) и было вызвано главным образом тем, что аббат Тансен
(известный  своим  сребролюбием)  за  солидную  толику  акций  "Миссисипской
компании" (чуть ли не на  100  тыс.  ливров)  без  долгих  церемоний  вернул
шотландского еретика в лоно  католической  церкви.  Банкиру  обращение  было
нужно, чтобы получить право официально занять министерский пост.
     Когда мыльный пузырь лопнул и Ло после  странствий  по  многим  странам
возвратился в Англию, как раз это обращение в католицизм закрыло ему путь  к
любой государственной должности. Однако  Уолпол,  злой  гений  парламентской
коррупции, не обошел своим покровительством обедневшего отца инфляции. За Ло
очень ходатайствовали его влиятельные друзья, и  Уолпол  решил  использовать
обедневшего   прожектера   в   качестве   тайного    эмиссара    британского
правительства. У первого министра имелась  своя  "система"  -  управление  с
помощью парламентских подкупов, часто осуществлявшихся в форме назначения на
доходные должности. Очевидно, такие синекуры имелись у сэра Роберта и в  его
разведывательной службе. В августе 1725 г. Ло отправился с тайной миссией  в
Мюнхен. Его целью было способствовать отходу Баварии от  союза  с  Австрией,
которая как раз в это время противопоставила себя действовавшим  в  согласии
Англии и Франции. Для  маскировки  же  подлинной  цели  поездки  Ло  получил
документы, аккредитовывавшие его в качестве британского дипломата в Венеции.
Нужда в услугах Ло вскоре отпала -  баварский  герцог  Максимилиан  Эммануил
скончался в феврале 1726 г., а  его  преемник  и  так  был  настроен  против
австрийского союза. Он через  Ло  пытался  прощупать  возможность  получения
английской субсидии, а шотландец  -  как-то  оправдать  свое  нахождение  на
секретной службе пересылкой детальных сведений о баварской армии. Наконец из
Лондона в ответ на просьбы  Ло  последовало  разрешение  ему  отправиться  в
Венецию. Здесь мы можем покинуть знаменитого авантюриста и  возвратиться  от
"системы  Ло"  к  "системе  черных  кабинетов",  которые  по   примеру   его
покровителя д'Аржансона стали распространяться в не виданных прежде размерах
по Европе.
     Кауниц, будучи австрийским канцлером с 1753 по 1794 г., учредил "черные
кабинеты" в разных городах  -  Франкфурте,  Нюрнберге,  Аугс-бурге,  Майнце,
Эйзенахе и многих других. Он широко  использовал  также  подкуп  иностранных
дипломатических курьеров.  Так,  его  людьми  выплачивалось  жалованье  всем
прусским курьерам (за исключением двоих). На австрийской границе эти курьеры
передавали свои депеши чиновникам канцлера на время, которое необходимо  для
снятия с них копий. Копии, естественно, отсылались в Вену, где производилась
дешифровка полученных материалов.
     Английский посол в Вене Кейт  как-то  пожаловался  Кауницу,  что  порой
венская почта доставляет ему не подлинники депеш, посланных  из  Лондона,  а
снятые с них копии. В ответ Кауниц лишь сделал попытку отшутиться: "Такой уж
это неуклюжий народ!"
     Усердие "черного кабинета" в Берлине при прусском  короле  Фридрихе  II
было также общеизвестно. Французский посол в Пруссии граф  де  Гинь  однажды
сдал на почту свою депешу  с  запиской,  что  это  очень  важная  и  спешная
корреспонденция и что он отправляет ее раньше времени, в 7 часов утра,  дабы
чиновники успели снять с нее копии и отослать с курьером в 7 часов вечера, а
не дожидались следующего курьера. Однако ирония не помогла, в  чем  пришлось
убедиться преемнику Гиня маркизу де Попу. Посол и его жена,  находившаяся  в
Версале,  одновременно  послали  друг  другу  письма,  и  каждый  получил  с
берлинской  почты...  свое  собственное  послание:  чиновники,  сняв  копии,
попросту перепутали конверты.
     В Англии на протяжении XVIII в. корреспонденция (с 1765  г.  фактически
вся  корреспонденция)  иностранных   дипломатов   подвергалась   тщательному
просмотру. Депеши расшифровывали и копии их передавали министру  иностранных
дел. Кроме того, прочитывали и другие письма, если предполагалось,  что  они
могут содержать разведывательную информацию (в частности,  из-за  того,  что
они   направлялись   по   подозрительным   адресам).   Первым    официальным
дешифровалыциком был Уильям Бленкоу. Он был внуком уже известного нам  Джона
Уоллиса и получил назначение после смерти деда в 1703  г.  Бленкоу  покончил
самоубийством через девять лет, его преемник Джон Кейл оказался  неспособным
к  выполнению  порученных  ему  непростых  обязанностей.  В  1716  г.   пост
дешифровалыцика занял священник Эдуард Уиллес, и эта должность  передавалась
в его семье по наследству вплоть до ее ликвидации в 1812  г.  Почему-то  она
считалась  особенно   подходящей   для   духовных   лиц,   принадлежащих   к
государственной англиканской церкви. Полагавшееся  дешифровалыцику  скромное
жалованье дополнялось, однако, щедрым пожалованием  таких  доходных  постов,
как декан и даже епископ.
     Для "обработки" перехваченной корреспонденции была создана организация,
которую обычно называли секретным бюро, а официально  именовали  иностранным
секретариатом. По мере расширения секретного бюро в его составе  был  создан
особый дешифровальный отдел, включавший не только экспертов по кодам,  но  и
переводчиков,  специалистов  по  вскрытию  писем  без  повреждения  пакетов,
граверов, умевших делать печати, химиков, знакомых с  невидимыми  чернилами,
различных  мастеров  по  подделке  писем  и   документов.   Секретное   бюро
непосредственно  подчинялось   министрам   иностранных   дел.   Перлюстрация
официально была прекращена лишь в 1844 г., но на деле не исчезла и  получила
дальнейшее развитие в XX в.
     Важным центром перехвата иностранной дипломатической документации  была
ганноверская почта, через которую, в частности,  проходила  переписка  между
Парижем и Стокгольмом. (Напомним, что с 1714  г.  английский  король  был  и
ганноверским курфюрстом.) Перлюстрация была доведена в Лондоне  и  Ганновере
до совершенства - удавалось не оставлять  никаких  следов  тайного  вскрытия
пакетов.  Тем  не  менее  о  существовании  секретного  бюро  было  известно
французскому послу в Лондоне, в 1771 г. жаловавшемуся  на  сокращение  числа
прикомандированных к нему курьеров и на необходимость использовать почту для
перевозки  важных  депеш.  Возможно,  что  посол  был  осведомлен  о  работе
аналогичного  "черного  кабинета"  в  Париже  (и  в  других  столицах).   Не
исключено, что в 80-х годах XVIII в. некоторые шифрованные  депеши,  которые
направлялись  в  Париж  из  французского  посольства  в  Англии,   содержали
дезинформацию в расчете, что их прочитают в Лондоне.
     Кроме того,  английские  агенты  подкупали  почтмейстеров  в  различных
городах для получения доступа к письмам. Так, в начале 20-х годов XVIII  в.,
когда отношения между Англией и Россией  были  прерваны,  английский  тайный
агент в  Данциге  Джошуа  Кенуорзи  организовал  снятие  копий  с  донесений
французских представителей в Петербурге. В 1722 г. Кенуорзи предложил  своим
лондонским  хозяевам  просматривать  всю  дипломатическую   корреспонденцию,
проходившую через Данциг. Подкуп почтовых служащих, по его расчетам,  должен
был стоить 1590 ф. ст. в год. (В Лондоне  сочли,  что  это  слишком  дорогая
затея.) Известный английский шпион Джон Маки, автор опубликованных в 1733 г.
"Секретных    мемуаров",    организовал    переговоры    между    английским
премьер-министром Робертом Уолполом и директором почты в Брюсселе  Жупейном,
обязавшимся посылать в Лондон из всех  стран  Европы  копии  писем,  которые
могли представлять интерес для  британского  правительства.  Подобного  рода
секретные соглашения заключались и  с  почтмейстерами  других  стран.  Такая
широко   поставленная   перлюстрация   писем    использовалась    английским
правительством не только в разведывательных целях, но и  для  контршпионажа,
выявления иностранных  агентов,  а  также  для  наблюдения  за  собственными
дипломатами и тайными агентами.
     Чтобы избежать "черного кабинета", наиболее важные депеши  по  традиции
отправляли со специальными курьерами,  но  и  это  не  давало  гарантий.  На
курьеров нападали, бумаги выкрадывали тем или иным способом.
     Уже в 1700 г. французский  дипломат  де  Торси  пришел  к  выводу,  что
говорить правду - лучший способ обмануть иностранные правительства,  которые
наверняка будут исходить из предположения, что  все  сказанное  иностранными
дипломатами - ложь. К этому средству стал прибегать  известный  нам  Стенгоп
(позже, уже в XIX в., к  такому  оригинальному  способу  не  раз  обращались
Пальмерстон и Бисмарк).
     Один из крупных полководцев времен  войны  за  австрийское  наследство,
которая велась в 40-х годах XVIII в., маршал Морис Саксонский сыграл большую
роль в организации французской  разведки.  Он  обращал  особое  внимание  на
необходимость  действий,  которые  ввели  бы   в   заблуждение   неприятеля.
"Проведение подготовки к неправильному размещению своих частей, - писал  он,
- имеет гораздо  большее  значение,  чем  обычно  принято  думать,  при  том
условии, конечно, что это размещение делается преднамеренно и осуществляется
таким образом, что может быть в кратчайший  срок  превращено  в  правильное.
Ничто так не  обескураживает  противника,  рассчитывающего  на  победу,  как
военная хитрость подобного рода". В 1745 г. в  битве  при  Фонтенуа  маршал,
прибегнув к такой уловке, одержал крупную победу над  британскими  войсками.
Морис Саксонский не только широко использовал шпионов, но и написал  трактат
об искусстве разведки. В числе его советов было вербовать агентов из местных
жителей, а также среди служащих интендантства, поскольку, определив  размеры
и характер собранных неприятелем запасов продовольствия, можно судить о  его
планах. Агенты не должны были знать друг друга,  кроме  случаев,  когда  это
требовалось в интересах дела. Морис Саксонский особенно предостерегал против
опасности, которую представляли шпионы-двойники.
     Как и разведкой,  контр  шпионажем  занимались  многие  ведомства  -  и
военное, и морское, и почтовое, и иностранных  дел.  В  сферу  контрразведки
время от  времени  вторгались  также  и  другие  министерства,  таможенники,
полицейские власти городов, магистраты, мировые судьи, наделенные не  только
судебными,  но  и  административными  полномочиями.  Одним   словом,   самые
различные  звенья  постепенно  формировавшегося,  еще  плохо  слаженного   и
неуклюжего  государственного  аппарата,  структура   которого   отражала   и
традиции, и традиционные предрассудки, и особенно, конечно,  сложный  баланс
интересов господствующих  классов,  а  также  локальных,  семейных  выгод  и
влияний.
     На протяжении всего периода (начиная  с  конца  XVII  столетия),  когда
велась борьба Англии с Францией за  колониальное  и  торговое  преобладание,
внимание  британской  разведки  сосредоточивалось,  конечно,  на   "исконном
враге".  Обстановка  побуждала  смотреть  на   каждого   француза   как   на
потенциального или действующего шпиона. Это прямо утверждали, например, граф
Ноттингем в конце XVII в. и  почти  через  100  лет  после  него  британский
посланник в  Париже  Даниель  Хейлс,  который  обвинял  в  шпионаже  герцога
Лианкура, побывавшего в Англии, и других важных лиц. Эти  страхи,  возможно,
были  связаны  с  тем,  что  французское  правительство  получало  отчеты  о
парламентских  заседаниях,  хотя  они  тогда  были  закрытыми   (журналисты,
пытавшиеся публиковать в газетах сведения о  прениях  в  парламенте,  должны
были делать это иносказательно, печатая отчеты якобы  о  дебатах  в  "сенате
лилипутов",  и  прибегать  к  другим  аналогичным  уловкам).  Но  источником
сведений  для  французского  посольства  чаще  была  не  его   агентура,   а
оппозиционные члены английского  парламента,  на  которых,  естественно,  не
распространялись строгие запреты не допускать посторонних на заседания обеих
палат.
     Одной из контрразведывательных задач, возлагавшихся на дипломатов, было
выявление  шпионов-двойников.  В  1738  г.  барон   Гораций   Уолпол   (брат
премьер-министра Роберта Уолпола), не раз занимавший важные  дипломатические
посты, уведомил посланника в Гааге, что письмо, которое тот переслал с одним
из своих секретных агентов британскому посланнику в Швейцарии, оказалось  на
столе французского первого министра.
     Контрразведка  старалась  не  допустить  проникновения   неприятельских
агентов в штат британских прсольств и миссий. Это удалось  в  июле  1755  г.
английскому послу  в  Петербурге  Уильямсу,  который  получил  своевременное
предупреждение из Вены от своего коллеги Кейта.  Тот,  выудив  информацию  у
самого императора Франца  I,  послал  специального  курьера  в  Петербург  с
известием, что некий Месонье, которого Уильяме был готов принять на  службу,
был французским шпионом. Джон Мэррей, бывший с 1766 по  1775  г.  английским
послом в Константинополе, оказался менее  удачливым  -  среди  его  служащих
находился  французский  разведчик,  длительное  время  сообщавший  в   Париж
содержание  всей   корреспонденции   британского   дипломата   и   ключи   к
использовавшимся им шифрам.
     Наконец, стоит упомянуть еще об  одном  нововведении  XVIII  в.,  хотя,
строго говоря, и оно имеет давнюю историю, -  о  создании  негосударственной
разведки и контрразведки.  Подобную  организацию  имели  еще  в  конце  XVII
столетия пираты, охотившиеся за своей добычей в водах  Карибского  моря.  Не
пренебрегали разведкой и работорговцы,  вывозившие  негров  для  продажи  на
американские плантации. Позднее, в начале XIX в., это занятие было объявлено
незаконным, и столкновение с военным  кораблем  грозило  капитану  и  членам
команды  рабовладельческого   судна   серьезными   неприятностями,   точнее,
большинство из них ожидал печальный удел - висеть  на  реях.  Однако  вместо
того,  чтобы  бросить  выгодный  промысел,  торговцы  невольниками  пытались
получить через своих осведомителей в портовых городах подробную информацию о
передвижении военных кораблей.
     Английское  правительство  прибегало  и  к  помощи  такой  своеобразной
организации, как частная разведка двух предприимчивых  сицилианских  аббатов
Карачоло и  Платания,  обосновавшихся  в  30-х  годах  XVIII  в.  в  Париже.
Потребителями их "товара" были и другие правительства, включая  французское.
Английский историк Б. Уильяме считает, что информация, поступившая из  этого
источника, серьезно повлияла на решение Уолпола  не  вмешиваться  активно  в
войну за польское наследство (1733-1735 гг.).
     В истории известны также многие случаи создания собственной разведки  и
контрразведки в уголовном мире. В начале XVIII в. в Париже действовала шайка
знаменитого разбойника Картуша, в которую  входило  около  2  тыс.  человек.
Награбив огромные суммы денег и другие ценности, Картуш подкупил и превратил
в своих агентов многих полицейских, чинов тюремной  администрации,  судей  и
военных, даже наиболее видных врачей, ухаживавших  за  ранеными  участниками
шайки. Сотни трактирщиков выполняли роль хранителей и  скупщиков  краденого.
Чтобы  окончательно  сбить  с  толку  полицию,  Картуш  имел  целую   дюжину
двойников. Полицейские - даже те, которые не были подкуплены,  -  не  хотели
ловить Картуша:  пока  он  находился  на  воле,  им  выплачивали  повышенное
жалованье (лишних  30  су  в  день)...  за  участие  в  поисках  знаменитого
разбойника. Людям Картуша удавалось проникать  и  в  покои  регента  герцога
Орлеанского.
     Чтобы  одурачить  воров,  регент  приказал  не  употреблять  во  дворце
драгоценной посуды и  заказал  себе  шпагу  без  золота  и  бриллиантов,  со
стальной рукояткой.  Впрочем,  рукоятка  была  с  очень  тонкой  отделкой  и
обошлась в 1500 ливров. Когда регент выходил из  театра,  шпага  исчезла.  В
Париже смеялись, уверяя, что Картуш наказал главного вора  Франции,  который
хотел надуть своих незнатных коллег.
     Картуш имел в разных городах своих соглядатаев.  Они  заранее  извещали
его о поездках богатых людей  и  агентов  правительств  или  торговых  фирм,
перевозивших большие суммы денег. Особенно ловким шпионом был молодой лекарь
Пелисье, вхожий в самые знатные дома Лиона. Он не только сообщал  о  посылке
денег из этого города, но и сам  не  раз  возглавлял  банды,  нападавшие  на
путешественников. Во время одной из таких дерзких попыток ограбления Пелисье
был схвачен полицией. Однако даже под пыткой он не выдал своих сообщников  и
был казнен. Власти не узнали от него ничего важного о шайке Картуша.
     По слухам, когда полиция  организовывала  настоящую  охоту  за  королем
парижских  разбойников,  он  несколько  недель  скрывался  в   Англии,   где
встретился с "лондонским Картушем" -  Мекинстоном.  Они  условились  заранее
извещать друг друга об отъезде вельмож и  толстосумов,  которых  можно  было
хорошенько потрясти, повстречав на большой дороге.
     Картуша схватили лишь в результате  предательства  Дюшатле,  одного  из
членов шайки, который после  ареста  решил  спасти  себе  жизнь  и  получить
большую награду, обещанную за поимку главаря  разбойников.  Но  и  в  тюрьме
Картуш похвалялся, что ему удастся выбраться на волю, и только  особые  меры
предосторожности помешали его бегству. Уже на эшафоте, чтобы наказать  своих
сообщников за то, что они не спасли его, Картуш назвал  имена  членов  своей
шайки, после чего в Париже были произведены сотни арестов. Банда  Картуша  и
ее разведка перестали существовать. Но  попытки  создать  такие  организации
неоднократно делались преступниками и в другие эпохи.

       Олений парк

     В 1745 г. начала всходить звезда маркизы Помпадур, которая  сумела  два
десятилетия сохранять место главной фаворитки,  несмотря  на  быструю  смену
других  привязанностей  любвеобильного  Людовика  XV.  А   это   уже   имело
политическое значение. Маркиза получила  решающий  голос  при  назначении  и
смещении  министров.  Во  второй  половине  50-х  годов   Помпадур   активно
содействовала сторонникам переориентации  французской  внешней  политики  от
союза с  Пруссией,  которая  заключила  соглашение  с  Англией,  к  союзу  с
Австрией. Эта крутая перемена противоречила  прочным  традициям  французской
политики, нацеленной на борьбу с Англией на море и с притязаниями Габсбургов
на главенство в Европе. И хотя  Австрия  давно  уже  перестала  представлять
прежнюю силу,  новый  курс  политики  Версаля  вызывал  серьезные  сомнения.
Поэтому свалить Помпадур пытались не только ее многочисленные соперницы,  но
и опасавшиеся за свое положение министры, и противники  австрийского  союза,
и, наконец, действовавшие заодно с ними агенты прусского короля Фридриха II.
     Маркиза взяла на себя руководство перлюстрацией  писем.  Директор  почт
докладывал Помпадур ежедневно о результатах работы "черного кабинета"  и  по
другим вопросам, связанным с секретной корреспонденцией. Помпадур  возложила
на начальника полиции Беррье, содержавшего обширную шпионскую  сеть,  задачу
развлекать вечно скучавшего  короля  подробными  скабрезными  "рапортами"  о
происшествиях в публичных домах, в частности при тайном посещении  сих  мест
иностранными дипломатами. (Парижский  архиепископ  Кристоф  де  Бомон  после
настойчивых просьб  добился,  чтобы  ему  доставляли  копии  этих  отчетов.)
Монаршее благоволение  вскоре  выразилось  в  форме  приказа,  повелевавшего
включать в отчеты и пикантные материалы, добываемые от перлюстрации  частной
переписки.  Вместе  с  тем  расторопному  генерал-лейтенанту  полиции   было
предписано строго-настрого следить за точным исполнением королевского  указа
от 8 июня 1747 г.  Этот  указ  запрещал  печатать  и  распространять  книги,
содержание которых противно религии и отеческой заботе  Людовика  о  чистоте
нравов.
     Историк А. Кастело объясняет поведение Людовика "генетическим фурором":
в королевских семьях браки заключались между родственниками, и  король  имел
лишь 28 предков в шестом поколении вместо 64, как все другие люди.  Зато  он
не имел недостатка в незаконных отпрысках, которые все вместе, как подсчитал
Ж. Валинзель в книге "Дети Людовика XV", могли бы составить население целого
городка.
     Некоторые французские биографы Людовика XV делят его  любовниц  на  два
ранга - больших и малых; последние,  часто  сменяясь,  не  нарушали  влияния
настоящих фавориток. А  маркиза  Помпадур,  принявшая  на  себя  заведование
увеселениями монарха, сама регулировала отбор и поставку малых - а нередко и
малолетних - метресс своему повелителю.
     Порой фаворитками становились сразу несколько сестер;  например,  молва
утверждала, что пять дочерей маркиза де Флавакура были удостоены королевской
милости. Впрочем, очень  благосклонные  к  Людовику  его  новейшие  биографы
считают это явным преувеличением, полагая,  что  из  списка  надо  исключить
третью и четвертую дочь, а первая, Луиза,  почти  совсем  лишилась  милости,
когда наибольшую силу в 1742 г. забрала младшая Мария-Анна, которая получила
титул герцогини де Шатору и поместья, приносившие 80 тыс. ливров  ежегодного
дохода ("в компенсацию за ее преданность королеве",  как  значилось  в  акте
дарения). Постепенно Людовик пришел к мысли, что нельзя зависеть от  случая.
Воспитание будущих фавориток было поручено специальному закрытому пансионату
(Оленьему парку), покровительницей которого стала  Помпадур.  От  дворянских
семей, желавших пристроить дочерей в столь перспективное  учебное  заведение
(после его окончания выдавалось 100 тыс. ливров), не  было  отбоя,  так  что
отбор претенденток пришлось вверить заботам дотошного Беррье.
     "Что только не думали об этом скверном месте, которое памфлетисты конца
века рисовали ареной оргий и гнусных махинаций, рассчитанных  на  совращение
бедных невинных девушек! - с негодованием писал в 1965 г. историк Ж. Леврон.
- Какой бы тяжелой ни являлась  действительность,  кажется,  нет  надобности
рисовать ее в еще более черных красках". Нужды в этом  и  вправду  нет.  Все
происходило проще. С полицейской точки зрения Олений  парк  был  очень  даже
удобным предприятием, если бы не все новые королевские причуды, при  которых
альковные секреты не раз вплетались в перипетии тайной войны.
     Опасным моментом для Помпадур и руководимого ею "пансионата" была весна
1753 г., когда  король  увлекся  некоей  Марией-Луизой  0'Мэрфи,  настойчиво
добивавшейся  положения  официальной  фаворитки.  Этой  проблемой   пришлось
всерьез заняться дипломатии и разведке ряда стран. Папский нунций  монсеньер
Дурини сообщал в Рим о близком падении Помпадур: "По всей видимости, главная
султанша теряет свое положение". Однако и на этот раз  нереальность  планов,
связанных с "концом режима Помпадур", выяснилась еще до конца 1753 г.
     Летом 1756 г., в самый острый момент  дипломатической  борьбы  накануне
Семилетней войны, некая мадам де Куаслен прорвалась в официальные фаворитки,
ее поддерживали все враги Помпадур и противники австрийского союза.  Маркиза
уже подумывала о том, чтобы покинуть Версаль.  В  конце  концов  королевский
лакей Лебель нашел подходящую замену для Куаслен.  Внутренний  конфликт  был
таким образом улажен. Оставался внешний - война против Англии и Пруссии.
     Уже во время войны  Людовик,  прогуливаясь  однажды  по  саду  Тюильри,
обратил внимание на  некую  мадемуазель  Тьерселен,  почти  ребенка.  Агенты
Беррье быстро определили адрес  Тьерселен  и  столь  же  оперативно  сломили
первоначальное сопротивление родителя. Словом, молодая Тьерселен  под  новым
именем мадам де Бонваль была  помещена  во  внутренних  покоях  Версальского
дворца,  а  отец  ее  стал  активным  участником  придворных  интриг.  Через
некоторое время влияния Тьерселена начал опасаться даже министр  иностранных
дел  Шуазель.  Новичок  в  придворных  лабиринтах,  Тьерселен  вскоре   стал
деятельным агентом прусской партии. Однако Помпадур с ее хорошо поставленной
разведкой  и  на  этот  раз  провести  не  удалось.  Маркиза  разобралась  в
хитросплетениях замыслов врагов и сумела представить свою соперницу  в  виде
слепого орудия прусского короля, которого Людовик совершенно не  выносил.  В
результате Беррье получил повеление направить Тьерселена в Бастилию,  а  его
дочь  -  в  монастырь  (мадам  де  Бонваль  содержали  в  заключении,   пока
продолжалось царствование ее галантного поклонника).
     Маркиза Помпадур выслушала последний  доклад  министра  почт,  лежа  на
смертном одре. А на следующий день в кабинет  умершей  проник  под  каким-то
благовидным предлогом премьер-министр герцог Шуазель.  Хотя  на  улице  было
тепло, герцог явился в широком пальто из красного  драпа,  под  которым  ему
удалось унести наиболее важные секретные бумаги скончавшейся фаворитки.

       Методы старого Фрица

     Реакционная  немецкая  историография,  восхваляя  короля  Фридриха   II
(1740-1786 гг.) - "старого Фрица" - это олицетворение прусского милитаризма,
целое столетие распространяла легенду  о  благоденствии  страны  под  мудрым
управлением "философа на троне". Составной частью этого мифа был  вымысел  о
будто бы исключительной честности прусских чиновников, установивших в стране
образцовый правопорядок. Действительные факты бросают любопытный свет на эти
измышления.
     Коррупция при прусском дворе была обыденным явлением.  Она  утвердилась
еще в правление отца Фридриха II - "солдатского короля" Фридриха  Вильгельма
I.  Главное  доверенное  лицо   прусского   монарха   генерал,   а   позднее
премьер-министр фон Грумбков был, по существу, платным французским  шпионом.
Впоследствии Грумбков был перекуплен императорским послом в  Берлине  графом
Зекендорфом и стал регулярно  переправлять  в  Вену  тайную  дипломатическую
корреспонденцию прусского правительства, а также придворные новости в слегка
зашифрованном виде: Фридрих Вильгельм именовался "Юпитером",  а  королева  ~
"Олимпией".  Грумбков  был  далеко  не  единственным   прусским   министром,
служившим иностранным разведкам. У Зекендорфа было несколько  агентов  среди
самых доверенных лиц короля. Прусский посол в Лондоне  Рейхенбах  также  был
австрийским шпионом.
     Широкая деятельность австрийской агентуры не была тайной  для  Фридриха
Вильгельма I. Самое интересное,  что  этот  тупой  солдафон,  помешанный  на
скопидомстве и плац-парадах,  считал  подобное  положение  более  или  менее
неизбежным. Король рассматривал шпионское жалованье  как  пополнение  обычно
незначительного оклада своих министров, послов и генералов и  дополнительное
средство держать их в ежовых рукавицах. Себя  же  Фридрих  Вильгельм  считал
совершенно  не  подверженным  влиянию  своих  должностных  лиц,   получавших
иностранное золото. Когда, например, королю показалось, что какая-то бумага,
представленная одним  из  министров,  слишком  благоприятна  для  британских
интересов, он с  негодованием  начертал  резолюцию,  касавшуюся  составителя
этого  документа:  "Он  слишком  любит  гинеи".  Но  этим  монарший  гнев  и
ограничился.
     Однако Фридриху Вильгельму не было известно,  что  в  числе  получавших
золото из Вены был и его старший сын Фридрих.  Отношения  Фридриха  с  отцом
были полностью испорчены, и он охотно принимал австрийские деньги.  Фридриху
стали выплачивать их по приказанию  принца  Евгения  Савойского,  известного
полководца,  который  в  начале  30-х  годов  XVIII  в.  ведал   австрийской
разведкой. Сначала это была плата за согласие Фридриха с  планами  прусского
короля обручить своего наследника с родственницей  австрийского  императора,
чтобы помешать росту английского влияния. Но вскоре - при очередном повороте
в политике Вены, на  этот  раз  в  сторону  Лондона  -  Фридриху  стали  уже
советовать пойти на брак с английской принцессой. (Грумбкову  предложили  40
тыс. талеров за то, чтобы он убедил Фридриха Вильгельма согласиться на  этот
проект,   но   прусский   премьер-министр   отказался,   считая    поручение
неисполнимым.) В конце концов  в  1733  г.  Фридрих  женился  на  племяннице
императора, что не помешало ему через семь лет, сразу же после вступления на
престол, начать войну против Австрии  -  первую,  но  не  последнюю.  И  тут
Фридриху понадобилась собственная, хорошо действующая разведка.
     Все прусские послы были обязаны содержать тайных агентов. Фридрих делил
своих шпионов на четыре категории. К первой  он  относил  важных  агентов  -
обычно придворных, чиновников, имевших доступ к государственным секретам,  и
других подобных им лиц. Вторую категорию составляли бедняки,  нанимаемые  за
малую плату для выполнения того или иного конкретного задания. Третий разряд
- принуждаемые к занятию шпионажем. Наконец, четвертую категорию  составляли
шпионы-двойники,   используемые   для   подбрасывания   ложной    информации
неприятелю. Каждая категория, по  разъяснению  Фридриха,  требовала  особого
подхода. Так, например,  с  целью  принуждения  местных  жителей  к  занятию
шпионажем "король-философ",  как  он  сам  цинично  повествует  в  мемуарах,
угрожал в случае неповиновения расправой с их семьями. Вместе с тем  Фридрих
принимал крайние меры предосторожности,  чтобы  не  допустить  проникновения
вражеских агентов в свою  секретную  службу.  Он  имел  привычку  сам  после
прочтения сжигать донесения своих разведчиков.
     Король стремился превратить в своих шпионов видных  писателей,  которых
он как друзей приглашал к своему двору. Но такие попытки предпринимались  не
только им одним. Премьер-министр Франции кардинал Флери однажды, в 1742  г.,
попросил Вольтера выведать  намерения  Фридриха  II,  с  которым  тогда  уже
знаменитый писатель поддерживал близкое знакомство.
     Рассказывая о своей поездке с неофициальной миссией к Фридриху, Вольтер
писал в своих "Мемуарах", что по дороге он  задержался  в  Гааге.  Посланник
прусского короля "молодой граф фон Подевиль, влюбленный  в  жену  одного  из
главных членов местного правительства и любимый ею, доставал по милости этой
дамы  копии  всех  секретных  распоряжений,  издаваемых  тамошними  высокими
властями,  которые  питали  в  то  время  в  отношении  нас  весьма  злобные
намерения. Я пересылал эти копии своему  двору,  и  мои  услуги  принимались
весьма благосклонно".
     Одним из важных  агентов  Фридриха  стал  Максимилиан  фон  Вайнгартен,
секретарь австрийского посольства в Берлине, которому король выплатил 2 тыс.
флоринов. Английский посол  в  Пруссии  граф  Гайндфорд  оказался  столь  же
неловким  дипломатом,  сколь  и  плохим  разведчиком.  Он  подкупил  некоего
Шметтау,  доверенного  агента  прусского  монарха.  Через  Шметтау   Фридрих
передавал в Лондон под видом секретной информации как раз то,  в  чем  хотел
убедить  британских  министров.  Прусским   шпионом   был   также   служащий
саксонского  архива  Менцель,  переславший   в   Берлин   копию   секретного
русско-австрийского договора 1756 г. (о котором Саксония была  извещена),  а
позднее - важные донесения  саксонских  дипломатов  из  Вены  и  Петербурга.
Фридрих воспользовался полученными известиями, чтобы неожиданно  напасть  на
австрийскую союзницу Саксонию, которую он собирался присоединить к  Пруссии.
Это нападение послужило сигналом к Семилетней войне (1756-1763 гг.). В  1755
г. Фридрих II безуспешно пытался за 500  тыс.  экю  подкупить  саму  маркизу
Помпадур.
     Австрийская разведка в эти годы была сильным противником.  Кау-ниц,  до
назначения канцлером долгое время бывший послом в Париже, широко прибегал  к
методам тайной войны.  Зная,  что  его  шифр  стал  известен  неприятельским
агентам, он сознательно включал в свои шифровки известия,  в  которые  хотел
заставить поверить иностранные дворы.
     Англия в борьбе против Франции за колониальную и морскую гегемонию, как
известно, решила взамен ослабевшей Австрии заключить союз  с  Фридрихом  II.
Прусский король, строивший планы широких завоеваний, с удовольствием  принял
английскую субсидию. Но ему не хотелось рвать и со своей  прежней  союзницей
Францией, поэтому прусско-английские переговоры  велись  в  глубокой  тайне.
Австрийская  разведка  сумела   узнать   об   этих   переговорах,   и   Вена
заблаговременно известила о  них  Людовика  XV  через  маркизу  Помпадур.  В
Лондоне и Берлине не учли, что их сближение  делает  невозможным  сохранение
прежних союзных отношений Англии с Австрией и Пруссии с  Францией.  Вдобавок
перегруппировка держав привела к тому, что Россия, несмотря на  все  попытки
Лондона перетянуть ее  на  свою  сторону,  выступила  против  завоевательных
планов  Фридриха  II.  Против  Пруссии  возникла  мощная  коалиция   держав.
Прусскому королю удалось одержать победы - в немалой степени с помощью своей
разведки - над австрийскими и французскими  войсками,  но  он  потерпел  ряд
сокрушительных поражений от русских войск, которые  в  1760  г.  вступили  в
Берлин.
     Но вернемся к началу Семилетней войны.
     У  Фридриха  II  был  шпион  даже  в  личной  канцелярии   австрийского
командующего Броуна. Был подкуплен  также  заведующий  складами  австрийской
армии. Не менее активно действовали  шпионы  Фридриха  и  в  дипломатических
кругах. 14 ноября 1756 г. были завершены секретные переговоры между Австрией
и Францией. Через три недели Фридрих II  получил  полную  информацию  об  их
содержании.
     Фридрих II, создавший к этому времени  большую  шпионскую  организацию,
писал: "Зная всегда и заблаговременно намерения противника, можно заручиться
превосходством сил даже при численно слабейшей армии". При  Росбахе  Фридрих
наголову разгромил французского маршала принца де Субиза.  Объясняя  причины
своей победы, Фридрих откровенно заметил: "За маршалом де Субизом  двигаются
сто  поваров,  а  впереди  меня  -  сто  шпионов".  Сменивший  Субиза  новый
командующий французскими войсками граф де  Клермон  писал  Людовику  XV:  "Я
нашел армию Вашего Величества разделенной на три корпуса.  Первый  стоит  на
земле: он состоит из воров и мародеров, все  люди  напоминают  оборванцев  с
головы до пят. Второй корпус покоится в земле, а третий - в госпиталях".
     Английская разведка во время Семилетней войны  перехватывала  секретную
переписку французского министра иностранных дел Шуазеля с испанскими послами
в Париже и Лондоне,  получала  от  своих  агентов  в  Стокгольме  и  Мадриде
сведения  о  планах  версальского  двора.  Это  помогло   Питту-старшему   -
фактическому главе английского правительства - правильно выбрать момент  для
нанесения удара по французским владениям в Вест-Индии. Напротив, французская
разведка делала промах за промахом. Посол Людовика XV  в  Голландии  Боннак,
которому король поручил организацию французского шпионажа в Англии, направил
в Лондон некоего Мобера, лишенного  сана  священника  и  ставшего  уголовным
преступником. Под именем Боттемана Мобер  посылал  отчеты  в  Гаагу  на  имя
одного голландца - владельца типографии. Часть из  его  донесений  попала  в
руки английского посла в Гааге генерала Йорка,  но  тот  не  сумел  раскрыть
трудный шифр.  Впрочем,  он  потерял  от  этого  немного.  Боттеман  пытался
подкупить члена парламента Селвинса, чтобы получить  сведения  о  намерениях
английского кабинета. Но почтенный  парламентарий  заломил  за  свои  услуги
такую  цену,  что  Боттеману  было  предписано  оставить  это  намерение.  В
остальном же Боттеман, отрабатывая  высокое  жалованье,  забрасывал  Боннака
всяческими прожектами, вроде массовой  подделки  банкнот  Английского  банка
("новаторская" мысль для того времени).  Но  Боттеман  благополучно  получал
немалые деньги. Хуже пришлось другому шпиону, засланному  Боннаком,  некоему
Робинзону. Тот  попал  в  Тауэр.  Отчеты  третьего  шпиона  -  врача  Хенси,
пересылавшиеся  с  австрийской   дипломатической   почтой,   перехватывались
английской разведкой. Помимо нее и, разумеется, Боннака с информацией  Хенси
знакомились Мадрид и Вена - об  этом  заботился  сам  практичный  лондонский
эскулап.
     Граф д'Афри, сменивший осенью 1756 г.  Боннака  на  посту  французского
посла в Гааге, стал жертвой авантюристов. У него последовательно  выманивали
деньги то английский шпион Фальконе, обещавший представить список британских
агентов  во  Франции,  то  итальянец  Филипи  (по   всей   видимости,   тоже
представитель  английской  секретной  службы),  направленный  в   Лондон   и
приславший оттуда план похищения...  короля  Георга  II  и  захвата  Тауэра.
Выпущенный из Тауэра уже известный нам Робинзон прибыл в Гаагу и  потребовал
возмещения убытков. Когда д'Афри  отказал,  Робинзон  подделал  два  векселя
французского  посла  и  получил  по  ним  1200  ф.  ст.  Швейцарец   Вотрав,
направленный в Лондон,  чтобы  разведать  цели  подготовлявшейся  экспедиции
британского военного флота, порекомендовал д'Афри... заключить мир с Англией
и предложил себя в качестве посредника.  Словом,  один  провал  следовал  за
другим.
     После Семилетней войны французское  правительств?,  особенно  Шуа-зель,
никак не хотело примириться с поражением. Один за другим разведчики  Шуазеля
- полковники Грант, де Бевиль - посещали Англию с целью не только  составить
подробное описание английских  гаваней,  но  и  выработать  на  месте  планы
высадки французской армии.  Некоторые  французские  шпионы  действовали,  не
возбуждая  подозрений,  особенно  если  они  собирали  информацию  не  чисто
военного, а экономического характера.  Так,  например,  некий  Габриэль  Жар
вскоре  после  Семилетней  войны  составил  отчет  о  положении   английской
промышленности.
     Третья  четверть  XVIII  в.  -   время,   когда   происходил   заметный
количественный рост секретных служб Англии и ее главной соперницы Франции. В
связи  с  активизацией  их  деятельности  в  Лондоне  и  Париже  принимались
различные меры  предосторожности,  такие  как,  скажем,  запрещение  клеркам
министерства иностранных дел принимать в служебные часы посетителей. Это  не
помешало, впрочем, сэру Роберту Эйнсли в 70-х годах получать копии с  важных
дипломатических депеш, посланных французским  министром  иностранных  дел  в
Мадрид во время  конфликта  между  Англией  и  Испанией  из-за  Фолклендских
островов. Ознакомление с этой  корреспонденцией  позволило  Лондону  сделать
вывод, что можно без риска занять в споре более жесткую позицию.
     Секретная служба английского военно-морского ведомства подчинялась в те
годы  секретарю  адмиралтейства.  Секретарь  выполнял   общие   распоряжения
морского министра - первого лорда адмиралтейства и  его  коллег.  В  течение
ряда десятилетий этот пост занимал Филипп Стефенс. Во второй половине  XVIII
в. секретная служба, раньше действовавшая только  в  военное  время  или  от
случая к случаю, превратилась в постоянно функционировавшую  организацию.  И
вполне естественно, что руководство разведкой стало функцией адмиралтейства,
учитывая значение, которое имело для Англии  поддержание  ее  господства  на
море, и преобладающую роль военного флота в сравнении  с  небольшой  армией.
Впрочем, другие ведомства также занимались шпионажем, и  особенно,  конечно,
Форин оффис.
     Разведка адмиралтейства имела внутренний и внешний  отделы.  Внутренний
отдел занимался сбором информации от частных лиц - англичан  и  иностранцев.
Эти сведения приобретались у капитанов и  матросов  кораблей,  прибывших  из
дальнего плавания, у вернувшихся из-за границы купцов.  Подобную  информацию
агенты  адмиралтейства  получали  в  беседах  с  такими  людьми  или   путем
подслушивания их разговоров в  отелях,  кофейнях  или  трактирах.  (Все  эти
сведения  суммировались  и  перепроверялись  путем  сличения  с  известиями,
добытыми в результате  перлюстрации  писем.)  Внешнему  отделу  был  поручен
шпионаж за рубежом, преимущественно во Франции и Испании - в двух  связанных
союзом державах, которые являлись наиболее опасными  соперницами  Англии  на
море  и  в  колониях.  Немаловажную  информацию   удавалось   извлекать   из
французских и испанских газет, памфлетной  литературы,  из  слухов,  которые
ходили в парижских или мадридских салонах.
     Однако наиболее важные известия добывались другим путем: опытные агенты
направлялись для наблюдения за главными французскими и испанскими гаванями и
в  столицы.  Подкупив  того  или  иного  служащего  военного  или   морского
министерства, они получали доступ к секретным бумагам.
     Собранная   информация   направлялась   в    разведывательный    центр,
находившийся в Голландии, которая в эту  пору  была  центром  международного
шпионажа. Здесь материалы сортировались, сводились воедино и пересылались  в
Лондон. Тем самым  адмиралтейство  избегало  непосредственного  контакта  со
своими агентами, провал которых мог бы поставить его в неудобное  положение.
Более того, разведывательный центр, находившийся в 70-х  годах  XVIII  в.  в
голландском  городе  Роттердаме,  создал  отделения  в  Париже  и   Мадриде,
осуществляя,  в  свою  очередь,  связи  с  нанятыми  агентами  только  через
руководителей этих филиалов. В 1770 г. умер Ричард  Уолтере,  четверть  века
возглавлявший роттердамский центр. Руководство  центром  было  поручено  его
вдове Маргарите Уолтере. Ей удалось завербовать  шпиона  из  числа  служащих
канцелярии герцога Шуазеля. В результате британское адмиралтейство  было  во
всех деталях  осведомлено  о  состоянии  французского  флота.  Были  созданы
шпионские ячейки в Бресте, Дюнкерке, Рошфоре и Тулоне.  Не  менее  искусными
оказались руководители мадридского отделения и его агенты. Имена их  никогда
не упоминались даже в секретной переписке, и поэтому о них,  видимо,  нельзя
найти никаких сведений  в  архивах.  Когда  через  несколько  лет  Голландия
вступила в войну против Англии, шпионская информация  стала  пересылаться  в
Лондон через австрийские Нидерланды (Бельгию). Помимо этой  постоянной  сети
шпионов адмиралтейство посылало и особых агентов,  поручая  им  специальные,
обычно весьма "деликатные" миссии. Так, некий Ирвин еще в начале  Семилетней
войны руководил из Фландрии группой шпионов, направленной в Дюнкерк и другие
гавани  для  определения,  насколько   интенсивно   ведется   подготовка   к
французскому десанту в Англию. Но постепенно значение роттердамского  центра
стало падать, и в 1785 г. он был ликвидирован.
     Зато росла активность разведки Форин оффиса. Английский шпион Александр
Скотт, как утверждают, сумел  получить  из  кабинета  французского  министра
иностранных дел Шуазеля копию брачного договора  дофина  (будущего  Людовика
XVI) и австрийской  эрцгерцогини  Марии-Антуанетты.  Это  считалось  большим
успехом - подобные сведения в  это  время  имели  серьезное  политическое  и
дипломатическое  значение.  Однако  даже  в  80-х  годах  Форин  оффис   был
сравнительно небольшим учреждением. Помимо самого министра  -  единственного
лица, решавшего все дела  политического  характера,  -  имелись  заместитель
министра, 10  клерков  и  несколько  других  чиновников,  включая  хранителя
архивов, латинского переводчика, двух дешифровалыциков и т. д.
     Напротив,  французское  министерство  иностранных   дел   имело   более
многочисленный штат -  около  80  человек.  Оно  включало  два  политических
департамента, отдел переводов, географический отдел, архивный  отдел  и  др.
Директора  политических  департаментов  нередко  вели   свою   линию,   лишь
прикрываясь именем министра иностранных дел.
     Главная роль в разведке Форин оффиса  принадлежала  британским  послам.
Далеко не все из  них  справлялись  с  этой  ролью.  Бездарность,  волокита,
нерадивость, легкомыслие были свойственны многим из них;  впрочем,  этим  же
нередко грешило и  само  британское  министерство  иностранных  дел,  подчас
подолгу  не  отвечавшее  ни  на  обычные,  ни  на  секретные  депеши   своих
представителей за рубежом. Некомпетентность аристократических  недорослей  и
бонвиванов, назначавшихся  на  ответственные  дипломатические  посты,  порой
принимала анекдотический характер. Британский посол в Париже  в  80-х  годах
герцог Дорсет был озабочен прежде всего тем, чтобы сохранить благосклонность
актрисы Бачелли -  агента  французской  разведки.  Бессодержательные  депеши
Дорсета приводили в отчаяние Форин  оффис.  Секретарь  посла  Даниэль  Хейлс
получил умоляющее письмо из Лондона: "Ради бога, сжальтесь над министерством
и либо убедите нашего друга герцога писать о чем-то заслуживающем  прочтения
нашим  повелителем,  либо  считайте  Вашего   начальника   отсутствующим   и
предоставьте возможность проявиться Вашему усердию  и  способностям".  Хейлс
выполнил это указание, что, однако, помешало  его  карьере.  Немногим  лучше
были посланник в Брюсселе виконт Торрингтон или посланник в Берлине Дэлримпл
(позднее  граф  Стейр),  который   не   унаследовал   ума   своего   предка,
руководившего в начале века английской разведкой в борьбе  против  якобитов.
Секретарь посольства Эварт доносил, что  невозможно  вывести  посланника  из
состояния пассивности и заинтересовать  чем-либо  серьезным.  А  из  Мадрида
Энтони Мерри писал о своем  шефе  -  британском  после  графе  Бьюте:  "Этот
человек так же способен быть послом, как я -  римским  папой".  Историки  не
склонны считать такой отзыв пристрастным.
     Д. Хорн, автор специальной работы "Британская  дипломатическая  служба.
1689-1789 гг." (Оксфорд, 1961  г.),  считает,  что  сохранившиеся  материалы
никак не позволяют сделать в целом вывод о высоком  качестве  поступавшей  в
Лондон разведывательной информации.  Одним  из  очевидных  недостатков  была
неспособность постоянно обеспечивать эффективность секретной службы. Если не
существовало опасной внутренней оппозиции  (как  якобитство),  то  в  мирное
время  была  тенденция  к  резкому  ограничению  расходов  на  разведку,   в
результате чего она обычно оказывалась не подготовленной к новой войне. Так,
английский посол в Париже лорд Стормонт писал Георгу III в 1779 г.,  что  "в
настоящее время ощущается  недостаток  в  регулярной  и  быстро  поступающей
секретной информации, и это наносит крайний  вред  интересам  службы  Вашего
Величества". В этих условиях приходилось порой спешно набирать  агентов,  от
которых было очень мало толку. В 80-х годах, например, некий Хейк, в прошлом
связанный с разведывательной организацией Уолтерса в Роттердаме, а также его
сын  выполняли  какие-то  особые  задания  английской  разведки.   Известный
дипломат Д.  Гаррис  негодующе  писал  об  их  тупости  и  о  том,  что  они
"заинтересованы не в добывании и передаче информации, а в добывании  денег".
Другой английский шпион - Сен-Марк был нанят на  три  месяца  с  окладом  60
гиней в месяц, позднее его  рассчитали,  так  как  английское  посольство  в
Париже сочло нового агента не заслуживающим доверия.
     Подавляющее большинство материалов, связанных  с  секретной  службой  в
XVIII в., уничтожено. Часть из них считалась  личными  бумагами  министра  и
забиралась им с  собой  из  архива  после  ухода  в  отставку.  По  расчетам
профессора А. Коббена,  затраты  на  секретную  службу  только  министерства
иностранных дел колебались в 80-х годах от 15 тыс. до 35  тыс.  ф.  ст.,  то
есть  составляли  примерно  четверть   всех   расходов   внешнеполитического
ведомства.
     Одним из центров, где сталкивались разведки крупных европейских держав,
была  столица  Блистательной  Порты,  как  именовали  Оттоманскую   империю.
Военно-политический упадок Турции вызывался и,  в  свою  очередь,  ускорялся
разложением правящей верхушки. Султаны изыскивали самые невероятные предлоги
для взимания налогов: например, выдавались "замуж" их малолетние  дочери  за
богатых сановников, которых обязывали вносить крупные  суммы  на  содержание
своих "жен". Сановники также  были  обязаны  брать  в  спутницы  жизни  жен,
наскучивших падишаху, а их, в свою очередь,  заставляли  следить  за  своими
новыми мужьями и доносить  обо  всем  во  дворец.  Стало,  обычаем  принятие
султаншами взяток от  иностранных  дипломатов.  Еще  большие  суммы  получал
главный евнух - "начальник девушек". Один из  них,  Бешир  (первая  половина
XVIII в.),  был  в  течение  30  лет  фактическим  правителем  страны.  Раб,
купленный в Абиссинии  за  30  пиастров,  он  оставил  после  себя  29  млн.
пиастров, не  считая  огромного  количества  драгоценных  камней  и  другого
имущества. Пост великого визиря, напротив,  редко  один  и  тот  же  человек
занимал более двух-трех лет - обычно временщики, вынырнувшие на  поверхность
в результате придворных интриг, пытались  побыстрее  ограбить  казну.  Теряя
свое место, они часто шли на плаху; нередко само смещение и казнь были  лишь
предлогом для конфискации их имущества. Наследники престола воспитывались  в
строгой изоляции во избежание их возможного участия в заговорах.  Проводя  в
затворничестве значительную часть жизни, ко времени вступления на  трон  они
бывали ничтожными, невежественными  людьми,  если  не  просто  дегенератами.
Немудрено, что они вместе с министрами торговали  государственными  тайнами.
Так,  в  1771  г.  английская  разведка  приобрела  по  сходной  цене  копию
архисекретного австро-турецкого соглашения против России и  переслала  ее  в
Петербург и Берлин.
     В Стамбуле иностранные дипломаты, не знавшие  турецкого  языка,  должны
были нанимать местных переводчиков -  драгоманов  (обычно  греков),  которые
одновременно  служили  им  и  как  шпионы.  Однако,  чтобы  выполнить   свою
"деликатную" миссию и не  лишиться  головы  -  что  "заслужить"  в  турецкой
столице было проще простого, драгоманы создали своего рода тайный союз.  Они
приобрели специальный  дом,  где  за  приятной  беседой  и  карточной  игрой
выдавали коллегам секреты "своего" посольства, чтобы взамен  узнать  секреты
чужие, которые  тут  же  сообщали  нанимателям.  Даже  привычных  дипломатов
коробила, как писал  один  из  них,  "бешеная  страсть  к  деньгам"  у  всех
чиновников  Блистательной  Порты.  Золотой  ключ   открывал   любые   двери.
Правительство султана решило, что можно извлекать выгоду из столь  бурной  и
непреоборимой страсти своих чиновников, установив налог со  взяток,  который
аккуратно собирала особая канцелярия.
     Атмосфера, царившая в столице Порты, оказывалась  заразительной  и  для
иностранных дипломатов и разведчиков, также не брезгавших  подношениями,  от
кого бы они ни исходили. Так, русский посол Дашков, посланный  в  Стамбул  в
1719 г., вскоре по  прибытии  просил  Петра  I  присылать  побольше  "мягкой
рухляди" (мехов) "для удержания интересов Вашего Величества,  понеже  визирь
великий емец". Дашков передавал, что к нему являлись сановники  с  выписками
"из давних  книг",  в  которые  были  занесены  взятки,  розданные  прежними
царскими послами, и требовали таких же выплат как освященных дипломатической
традицией.  Однако   Дашкову   данная   ему   инструкция   предписывала   не
ограничиваться турками, а "разведывать о тамошних  поведениях  и  намерениях
прилежно через известных приятелей". Под  "приятелями"  подразумевался  граф
Кольер,  опытный  голландский  посол,   который   почти   40   лет   занимал
дипломатические посты в  Стамбуле.  Он  уже  несколько  лет  получал  щедрые
ежегодные "подарки" из Петербурга, так же как  и  его  переводчик  Вильгельм
Тейльс. Такие же "дачи" и  "награждения"  вручались  Дашковым  (в  обмен  на
разведывательные  сведения  и  прочие  услуги)   еще   ряду   лиц,   включая
французского посла Боннака, который, впрочем,  возможно,  действовал  так  с
согласия версальского двора. В этом случае,  как  подозревали  английские  и
австрийские дипломаты, француз не только получал взятки,  но  и  делал  это,
дабы скрыть, что его действия  были  результатом  не  стремления  отработать
полученную мзду, а выполнения инструкций из Парижа. Переводчик  французского
посла Фернерон стал оказывать различные услуги  русским  дипломатам  еще  за
несколько лет до этого,  когда  предшественник  Боннака  усердно  действовал
против России. В инструкции  Дашкову  предписывалось,  однако,  не  доверять
информации  Фернерона,  тщательно  ее  проверяя.  Фернерон  сообщал   важные
сведения и о политике Порты, и о действиях самого французского посла.

       Наставник "пиковой дамы"

     Приходилось ли вам слышать фамилию графа Сен-Жермена, того  загадочного
человека, который сообщил  старухе  графине  из  пушкинской  "Пиковой  дамы"
{Прототипом "пиковой  дамы"  послужила  княгиня  Наталья  Петровна  Голицына
(1741-1837 гг.), в молодости блиставшая при английском дворе и в Версале.  В
те же годы во Франции подвизался Сен-Жермен.} тайну трех карт? Это имя давно
уже было окутано темным покровом легенд.  В  романе  известного  английского
писателя середины прошлого века Э. Булвер-Литтона  "Занони"  образ  главного
героя, обладающего  неземным  могуществом,  мудростью  и  бессмертием,  явно
списан с Сен-Жермена. Булвер-Литтон уверял читателя, что этот роман  основан
на рукописи, принадлежавшей мистическому обществу  розенкрейцеров,  которые,
по  распространенному  поверью,   поддерживали   связи   с   потусторонними,
сверхъестественными силами.
     Еще в 1785 г., после смерти Сен-Жермена, одна газета объявила,  что  он
жив. Подобные сведения получили широкое  распространение.  Мадам  де  Жанлис
утверждала, что встретила Сен-Жермена в 1821 г. в  Вене.  Его  видела  также
фрейлина графиня д'Адемар, которой он якобы еще перед смертью обещал явиться
пять раз. Приходил он всегда перед  какими-нибудь  историческими  событиями,
казавшимися   особо   важными   для   фрейлины,   например   перед    казнью
Марии-Антуанетты или расстрелом по приказу Наполеона I герцога  Энгиенского.
Одно только сомнительно, жила ли вообще на свете графиня д'Адемар, точнее  -
была ли какая-либо  представительница  этого  действительно  существовавшего
дворянского рода фрейлиной в Версале и не являлись ли вышедшие в 1863 г. под
ее  именем  "Воспоминания",  как  считают   некоторые   ученые,   подделкой,
изготовленной  малоизвестным  французским  романистом  Ламот-Лангоном.  А  в
мемуарах  некоего  Франца  Греффера,  опубликованных  в  Вене  в  1845   г.,
Сен-Жермен пророчески объявлял  их  автору:  "В  конце  [XVIII]  столетия  я
исчезну из Европы  и  отправлюсь  в  Гималаи.  Я  буду  отдыхать,  я  должен
отдыхать. Ровно через 85 лет люди опять  увидят  меня".  Однако  в  мемуарах
заботливо обойден  вопрос  о  точной  дате  этого  пророчества.  В  1938  г.
утверждали, что Сен-Жермен еще живет  в  Венеции  "в  одном  из  дворцов  на
Большом канале".
     В США даже возникла в 30-х годах XX в. секта  баллардистов,  которые  в
своих церквах почитают Сен-Жермена наравне  с  Иисусом  Христом.  Вплоть  до
наших дней появляются книги, в которых подробно повествуется  о  встречах  с
таинственным незнакомцем, который оказывается Сен-Жерменом, открывшим секрет
физического бессмертия.
     Однако, если читатель сделает отсюда вывод, что граф Сен-Жермен  вообще
с самого начала являлся мифом,  это  будет  ошибкой.  Нет,  это  был  вполне
реальный человек, после  которого  остались  собственноручно  написанные  им
письма и о котором мы имеем  многочисленные  свидетельства  очевидцев  -  от
рассказов  мемуаристов  до  хроникерских  заметок  в  газетах   и   архивных
документов. Современники, бывшие свидетелями многих казавшихся необъяснимыми
действий и поступков Сен-Жермена, заложили первые  основания  той  волшебной
сказки, в которую обратились  рассказы  о  его  жизни.  В  середине  XIX  в.
император  Наполеон  III   приказал   собрать   все,   что   сохранилось   в
государственных архивах относительно Сен-Жермена.  Однако  во  время  вскоре
начавшейся  франкопрусской  войны  и  осады  Парижа  здание,  где  хранились
документы, сгорело.  И  тайна  стала  еще  более  непроницаемой.  От  ученых
потребовалось немало терпения  и  усиленных  поисков  достоверных  сведений,
чтобы приподнять хотя бы частично завесу неизвестного. И при этом  открылись
факты, имеющие прямое отношение к нашему повествованию о тайной войне.
     Пока не удалось установить ни места, ни года рождения Сен-Жермена.  Сам
он распускал слухи, что  является  одним  из  сыновей  Ракоци,  руководителя
венгерского национального восстания против  власти  австрийских  Габсбургов,
которого он действительно напоминал чертами своего облика. Имеется  много  и
других предположений  о  происхождении  Сен-Жермена,  но  все  они  остаются
малообоснованными догадками. Гораций Уолпол утверждает, что еще  в  1743  г.
этот авантюрист был арестован в Лондоне как  "якобитский  агент".  Примерной
датой рождения графа считают 1710  г.  Впрочем,  встретившая  Сен-Жермена  в
Париже в конце 50-х годов XVIII в. вдова французского посла в Венеции  мадам
де Жержи объявила, что видела его в этом  знаменитом  итальянском  городе  в
1710 г. и что тогда ему  было  примерно  45  лет.  Поскольку  через  полвека
Сен-Жермен выглядел не старше 45-50 лет, возможно, отсюда и возникла молва о
его бессмертии. Стоит лишь добавить, что самой мадам де Жержи,  конечно,  не
удалось так хорошо сохраниться: ей было уже  больше  80  лет,  и  на  память
старой дамы вряд ли можно  было  очень  полагаться.  Между  прочим,  на  это
иронически обратил внимание и сам Сен-Жермен, когда его стали  расспрашивать
по поводу утверждений мадам де Жержи. Однако у загадочного графа  была  одна
особенность  -  ему  всегда  удавалось  таким  образом  отрицать  связи   со
сверхъестественными силами,  что  его  собеседники,  напротив,  окончательно
убеждались в обоснованности ходивших на сей счет слухов.
     А слухи нарастали, как снежный  ком.  В  Париже  в  начале  60-х  годов
появился  "двойник"  Сен-Жермена.  Это  был  повеса  и  ловкий   самозванец,
известный и под фамилией лорда Гоуэра. Свой псевдоним он приобрел  во  время
Семилетней  войны,  когда,  будучи  французским  шпионом,  выдавал  себя  за
чистокровного британца и посылал донесения  о  состоянии  английской  армии.
Мнимый Сен-Жермен,  имя  которого  принял  столь  же  мнимый  "лорд  Гоуэр",
небрежно разъяснял, например, что ему случалось присутствовать на Вселенском
церковном соборе в Никее, состоявшемся в IV в.
     "Настоящий"  Сен-Жермен  действовал  более  осторожно,  рассказывая   в
деталях о многих исторических событиях отдаленных эпох. У  его  собеседников
возникала мысль,  что  эти  детали  могли  быть  известны  только  очевидцу.
Блестящее знание многих языков помогало Сен-Жермену придавать  правдоподобие
этому "подтексту" своих рассказов. Не выучил ли он эти языки во время одного
из своих прежних "перевоплощений"? -  задавали  себе  вопрос  его  знакомые.
Иногда Сен-Жермен очень обдуманно "проговаривался".
     Однажды, когда разговор зашел о Христе, Сен-Жермен заметил мимоходом:
     - Я был с ним  близко  знаком.  Это  был  лучший  человек  в  мире,  но
неосмотрительный и романтически настроенный. Я часто предсказывал  ему,  что
он плохо кончит.
     Подлинный Сен-Жермен, появившийся в Париже около 1757 г.,  успел  стать
предметом всеобщего любопытства. Даже вечно одолеваемый  скукой  Людовик  XV
был заинтересован,  когда  приезжий  на  его  глазах  одним  движением  руки
уничтожил трещину на бриллианте, что сразу повысило  втрое  стоимость  этого
драгоценного  камня.  Чудотворца  стали  приглашать  к  королевскому  столу,
создали небольшую лабораторию, где он показывал свои опыты  королю.  Правда,
речь шла не о "жизненном эликсире", а о предмете более прозаическом -  новых
красках для французских тканей. Но и здесь Сен-Жермен умел не только придать
своим занятиям ореол таинственности, но и убедить короля, что  он  открывает
новые источники дохода для французской казны.
     Влияние приезжего незнакомца стало настолько велико, что с  ним  начали
советоваться по  государственным  делам  и  ему  удалось  добиться  смещения
некоторых сановников.  Симпатии  графа  Сен-Жермена  были  явно  на  стороне
Пруссии, воевавшей с Францией. Он был сторонником антиавстрийской  политики,
от которой отказалась Франция, выступая в союзе с Веной против Фридриха  II.
Прорицания Сен-Жермена приобретали политический характер. Он предрекал,  что
сокрушительные поражения,  которые  были  нанесены  русской  армией  войскам
Фридриха II, не  приведут  к  поражению  Пруссии.  (Этого  действительно  не
произошло. После смерти Елизаветы Петровны  вступивший  на  русский  престол
Петр III, ярый поклонник прусского короля, поспешил заключить мир  со  своим
кумиром.) Скептически настроенные люди, в  которых  не  было  недостатка  во
Франции, стали подозревать,  что  граф  Сен-Жермен  просто  являлся  агентом
Фридриха II. Это подозрение никогда не было доказано. Быть может, оно было и
несправедливым и граф отражал  в  своих  высказываниях  пропрусские  взгляды
военного министра маршала Бель-Иля, с  которым  он  был  в  то  время  тесно
связан. Такая линия не могла не вызвать столкновения с министром иностранных
дел Франции герцогом Шуазелем, который строил всю свою карьеру  на  политике
союза с Австрией.
     Сен-Жермен сделался тайным агентом Людовика XV. Граф  становился  одним
из людей, осуществлявших личную дипломатию французского  короля.  В  том  же
году  графа  направляют  с  секретными  поручениями  в  Гаагу.  Он   выражал
настроения  той  части  французского  правительства,  которая  была  склонна
закончить войну, приведшую к крупным неудачам для  Франции.  К  этой  группе
принадлежали военный министр Бель-Иль и маркиза Помпадур. Действуя  в  обход
официальной  французской  дипломатии,  возглавлявшейся  герцогом   Шуазелем,
активным поборником продолжения войны, Сен-Жермен должен  был  вести  тайные
переговоры с английским послом в Гааге генералом Йорком. Другим  французским
агентом,  посланным  в  это  время  в  Гаагу,  был  известный  международный
авантюрист Казанова. Ранее, в 1757 г., французский министр-кардинал  Франсуа
де Берни послал Казанову в Дюнкерк, который по  Утрехтскому  миру  англичане
могли использовать как гавань для военных  кораблей.  В  Дюнкерке  Казанова,
представившись  офицером  венецианского  флота,  познакомился   со   многими
британскими, моряками и  выведал  у  них  всю  нужную  Берни  информацию  об
английской эскадре. В 1759 г. он встретился в Гааге с Сен-Жерменом. Оба  они
выполняли тайные поручения, неизвестно точно, какие именно  (формально  речь
шла о голландском займе Франции). Венецианец  рассказывал,  что  проживал  с
Сен-Жерменом  в  отеле  "Принц  Оранский".  Казанова   постарался   очернить
Сен-Жермена как опасного конкурента в  глазах  французского  посла  в  Гааге
д'Афри.  Посол,   вероятно,   способствовал   неудаче   тайных   переговоров
Сен-Жермена с английскими и  прусскими  представителями.  Однако  наибольший
вред  нанес  Сен-Жермен  себе  сам.  Ему  еще  удавалось   создавать   ореол
загадочности вокруг собственной персоны, но сохранять в  секрете  порученное
дело оказалось выше его сил. Граф явно вел свою  опасную  дипломатическую  и
разведывательную  работу  как  авантюрист.  Секретный  агент  с  готовностью
рассказывал  всем  о  предпринятых  им  действиях,  чтобы  повысить   мнение
окружающих о своем влиянии и талантах. Кроме того, как  передает  саксонский
представитель в Гааге Каудербах, Сен-Жермен распространялся также на тему  о
слабости французского короля и пороках версальского двора.
     Французский посол д'Афри некоторое время колебался - зависть боролась с
робким почтением к сверхъестественным силам, которыми повелевал Сен-Жермен и
с которыми побаивался связываться осторожный французский дипломат. Однако  в
конце концов он послал подробные и крайне враждебные Сен-Жермену сведения  в
Париж своему начальству - герцогу Шуазелю. Тот  действовал  быстро.  Шуазелю
удалось упросить маркизу Помпадур показать ему  донесения,  посылавшиеся  ей
Сен-Жерменом. На  заседании  министров,  на  котором  присутствовал  король,
Шуазель продемонстрировал эти  документы.  Людовик  XV  и  другие  министры,
посвященные в тайну, поспешили отречься от Сен-Жермена. После этого  Шуазель
послал д'Афри  инструкцию,  чтобы  тот  вызвал  Сен-Жермена  и  объявил  ему
повеление не вмешиваться более в политику под угрозой  тюрьмы.  Более  того,
Шуазель попробовал  даже  добиться  выдачи  графа  голландскими  властями  и
препровождения  его  во  Францию.  Незадачливого  ясновидца  спас  один  его
влиятельный поклонник, предупредивший об опасности и убедивший его бежать  в
Англию. Однако английские власти решили не  допускать  пребывания  в  стране
уволенного агента, который мог осложнить их переговоры с Шуазелем. Из Англии
Сен-Жермен перебрался в Германию.
     В своих мемуарах Казанова утверждает, что вновь встретил Сен-Жермена  в
Париже в мае 1761 г., прогуливавшегося с маркизом д'Юрфе.  Казанова  считал,
что до этого Сен-Жермен выполнял в Лондоне задания Шуазеля,  точнее  говоря,
был французским контрразведчиком, действовавшим на вражеской  территории.  С
этим перекликаются сведения еще одного мемуариста, ссылающегося на  того  же
маркиза д'Юрфе. Тот якобы рассказал  Шуазелю  о  присутствии  Сен-Жермена  в
Париже и получил неожиданный ответ: "Я не удивляюсь этому, так как он провел
ночь   в   моем   кабинете".   Однако   другие   бесспорные   факты   делают
малоправдоподобной эту версию.
     В последующие годы Сен-Жермен бывал при различных дворах Европы,  всюду
предлагая свои мнимые и действительные  секреты.  Не  владея  ни  "эликсиром
жизни", ни "философским камнем", ни умением превращать неблагородные металлы
в  золото,  он,  кажется,  действительно  знал  рецепты  нескольких   важных
химических красителей, которые и пытался применять в производстве тканей.
     Умер Сен-Жермен  в  Германии,  в  Экернферде,  27  февраля  1784  г.  и
похоронен  2  марта,  о  чем   были   сделаны   соответствующие   записи   в
церковноприходской книге. Таким образом, место  и  дата  смерти  Сен-Жермена
зафиксированы совершенно точно - в отличие от места и даты рождения. Но  его
мистически настроенные последователи  продолжали  распространять  легенды  о
таинственном графе, наделенном  многими  талантами  и  знаниями,  обладателе
секрета бессмертия.

       Фигаро в Лондоне

     Первоначально прибытие  в  Лондон  французского  дворянина  шевалье  де
Ронака не  привлекло  особого  внимания  -  мало  ли  иностранцев  ежедневно
приезжало  в  многолюдную  английскую  столицу.  Однако  те  из  французских
эмигрантов,  находившихся  в   Лондоне,   к   которым   этот   приезд   имел
непосредственное отношение, без труда узнали все нужное о человеке с  никому
ничего не говорившей фамилией Ронак.
     Надо  сказать,  что  и  сам  прибывший  не  очень  стремился  сохранять
инкогнито, иначе он не выступал бы под прозрачным псевдонимом, который легко
расшифровывался как анаграмма слова "Карон". Это была фамилия Пьера Огюстена
Карона, добавившего к ней аристократически звучавшее "де Бомарше".  Человек,
которому предстояло обессмертить свое имя созданием "Севильского цирюльника"
и  "Женитьбы  Фигаро",  успел  прожить  к  этому  времени   бурную,   полную
приключений жизнь, послужившую во  многом  материалом  для  создания  образа
главного героя знаменитых комедий.
     Бомарше родился в 1732 г., был сыном зажиточного часовщика.  Искусство,
унаследованное от отца, вместе с приобретенным  искусством  интриги  помогло
молодому буржуа втереться в  придворные  круги,  быть  представленным  мадам
Помпадур. Недурной собой, ловкий, смелый, острый на язык, Бомарше к тому  же
умел мастерить  миниатюрные  часики,  которые  не  меньше,  чем  бриллианты,
украшали кольцо на руке знатной красавицы, или наигрывать модную музыкальную
безделушку на  арфе,  флейте  или  скрипке.  У  Бомарше  возник  конфликт  с
парижским парламентом - бюрократическим судебным учреждением  того  времени.
Его  блестящие  "Мемуары",  разоблачившие  порядки  в  парламенте,  снискали
Бомарше громкую известность. Но автор "Мемуаров" не был сознательным  борцом
против  абсолютизма.  Он   совмещал   политические   интриги   с   любовными
приключениями,    литературную    деятельность,    столь    способствовавшую
идеологической  подготовке  революции,  с  умением   завоевать   доверие   и
престарелого Людовика XV, и наследовавшего ему Людовика XVI, и, что не менее
важно,  их  министров  -  от  недоверчивого  де  Бролье  до  подозрительного
Верженна.
     И, конечно,  Бомарше  с  удовольствием  воспользовался  представившимся
случаем услужить  Людовику  XV,  который  за  это  решил  бы  в  его  пользу
затянувшуюся тяжбу с парламентом. А "деликатное" поручение,  которое  принял
на  себя  Бомарше,  было  вполне   в   духе   многих   других   предприятий,
осуществлявшихся личной дипломатией и разведкой короля.
     В  Лондоне  в  это  время  жил  некто  Тевено  де  Моранд,  француз  по
национальности, мошенник и вымогатель по профессии. За ним числилось  немало
историй чисто уголовного характера, но любимым  делом  Моранда  был  шантаж.
Конечно, это было дело беспокойное (один из  невольных  "клиентов"  Моранда,
например,  жестоко  отколотил  его  прямо  на  улице),  но,  как   оказалось
впоследствии, довольно прибыльное.
     Моранд собирал компрометирующие сведения о  разных  людях  и  заставлял
дорого платить за свое молчание. Перебравшись в безопасный Лондон, он быстро
использовал  возможности  существовавшей  тогда  там  свободы  печати  (надо
сказать,  весьма  ограниченной,  когда  речь  шла  об  обсуждении  серьезных
политических вопросов). Теперь шантажируемым Моранд угрожал  появлением  уже
печатных разоблачений. В число их  Моранд  решил  включить  и  Людовика  XV.
Влияние над королем захватила  в  это  время  очередная  любовница  -  мадам
Дюбарри. И ей, и Людовику, конечно, мало улыбалось  увидеть  изданной  книгу
под  броским  названием  "Тайные  мемуары  публичной   женщины".   Следовало
опасаться, что в ней будет приведено немало скабрезных  эпизодов  из  весьма
красочного прошлого новой фаворитки. Самыми  невинными  из  них  могли  быть
изложенные во всех подробностях срамные  рассказы  о  том,  как  архиепископ
Реймсский и канцлер Мопу исполняли обязанности камеристок Дюбарри...
     Сначала версальский двор решил действовать испытанным методом. В Лондон
был  откомандирован  отряд  переодетых  полицейских.  Они  должны  были  под
предлогом увеселительной поездки заманить или просто силой затащить  Моранда
на корабль, который доставил бы шантажиста во  Францию,  а  там  он  был  бы
помещен за решетку одной из многочисленных французских тюрем. Но нашла  коса
на камень. Полицейские шпики вскоре убедились  в  этом  буквально  на  своих
боках. Не на того напали, решил  опытный  мошенник...  и  любезно  пригласил
незадачливых шпионов к себе  на  квартиру.  Сначала  Моранд,  между  прочим,
выиграл у них немалую толику казенных денег, а потом поднял отчаянный  крик.
Сбежались люди, и Моранд без труда  натравил  лондонскую  толпу  на  агентов
"версальского деспота". Агентов едва не линчевали и в  виде  предостережения
бросили в Темзу. Случай  этот  получил  широкую  огласку  и  вызвал  большое
возбуждение. После  этого  нечего  было  и  думать  о  насильственном  увозе
Моранда. Французские полицейские чины грустили и терялись  в  догадках,  что
делать.  Бомарше  считал,  что  после  изобретения   денежных   знаков   эти
размышления по крайней мере излишни.
     Правда, когда он приехал в Лондон, Моранд некоторое  время  отказывался
встретиться  с  шевалье  де  Ронаком.  "Разве  это  не  повторение   попытки
вероломного  похищения  или  убийства?"  -  вопрошал  набивавший  себе  цену
вымогатель. В конце концов встреча состоялась. Моранд не скрыл от шевалье де
Ронака, что "Тайные  мемуары"  должны  вот-вот  выйти  из  печати.  Впрочем,
Бомарше удалось уговорить шантажиста задержать их выход в свет до  тех  пор,
пока тайный посланец Людовика не съездит в Версаль за  новыми  инструкциями.
Тот принял к сведению разъяснения памфлетиста, что он, Моранд,  кроме  всего
прочего, нуждается в возмещении  убытков  за  ущерб,  который  претерпел  от
попытки его похитить. Неясно, требовал ли Моранд еще и  оплаты  тех  усилий,
которые ему пришлось затратить, чтобы обыграть в карты и  выудить  деньги  у
полицейских. Однако положительно известно, что вернувшийся из Парижа Бомарше
передал мошеннику 32 тыс. ливров и обязательство французского  правительства
выплачивать Моранду пожизненную пенсию - 4 тыс.  ливров  в  год.  Заботливый
издатель "Тайных мемуаров" добился включения  в  это  обязательство  пункта,
гарантирующего его жене после смерти Моранда продолжение  выплаты  пенсии  в
половинном размере. Один приятель Моранда (о нем  пойдет  речь  в  следующей
главе) иронически упрекал своего дружка, что тот позволил провести себя,  не
воспользовавшись   прекрасной   возможностью   обеспечить   государственными
пенсиями своих незаконных детей, а также собак и кошек в его доме.
     Как бы то ни было, весь тираж "Тайных мемуаров" был торжественно сожжен
в присутствии Бомарше и других французских представителей.  У  Бомарше  даже
возникла мысль превратить вполне удовлетворенного теперь Моранда (за  особую
плату, конечно) в шпиона, наблюдающего за  французскими  эмигрантами,  чтобы
избежать появления новых острых и опасных  "пасквилей"  против  французского
короля.
     Министр  иностранных   дел   Эгийон,   завидовавший   успеху   Бомарше,
потребовал, чтобы тот похитил Моранда, теперь ставшего французским шпионом в
Англии. С трудом Бомарше сумел добиться  от  короля  отмены  этого  нелепого
приказа. Однако когда посланец Людовика вернулся в Лондон, он натолкнулся на
стену недоверия памфлетиста - тот получил анонимные письма, написанные,  как
выяснилось, по приказу Эгийона, в которых сообщалось, что шевалье  де  Ронак
собирается насильственно увезти  его  во  Францию.  Бомарше  пришлось  снова
мчаться в Версаль и везти оттуда  убедительные  доказательства  благоволения
короля к Моранду.
     Опьяненный успехами, Бомарше вернулся в Париж, но сообщить о  них  было
уже некому: Людовик XV скоропостижно скончался, а Дюбарри  лишилась  всякого
влияния при дворе. "Какая разница между мной и Вами! - жаловался  Бомарше  в
письме своему новому знакомцу Тевено де Моранду в Лондон.  -  Вы  без  труда
заработали 100 тыс. франков, а я, проехавший за  шесть  недель  780  миль  и
истративший 500 гиней, не знаю даже, возместят ли мне мои дорожные  расходы.
И к тому же Ваша книга через неделю потеряла  бы  какое-либо  значение!"  Но
Моранд через год после смерти короля  все  же  издал  проданные  им  "Тайные
мемуары публичной женщины", но под другим названием.
     Впрочем, автор "Фигаро" не терялся и в более тяжелых ситуациях.  Король
умер, да здравствует король! Нет Людовика XV, но есть Людовик  XVI,  который
также будет озабочен потоком памфлетов  против  его  жены  Марии-Антуанетты.
(Моранд, отвечая добром на добро, прислал из Лондона Бомарше полный  каталог
этих сочинений.) Бомарше не только получает новое задание, но  и  добивается
личного письма Людовика XVI, уполномочивающего его на выполнение  "секретных
поручений" в Англии и Голландии.
     Началась еще одна серия приключений Бомарше в Лондоне: шевалье де Ронак
усердно разыскивал и умиротворял "пасквилянтов". Автор одного  из  памфлетов
книготорговец Уильям Аткинсон согласился за  сходную  цену  уничтожить  весь
тираж, в том числе и ту его часть, которая еще ранее была переправлена им  в
Голландию. После сожжения находившихся  в  Лондоне  книг  Бомарше  со  своим
контрагентом   отправился   для   верности   в   Голландию,   чтобы   самому
присутствовать на  заключительном  аутодафе.  Но  это  было  лишь  начало  -
Аткинсон вместе с одним  утаенным  экземпляром  уехал  в  Нюрнберг.  Бомарше
бросился в погоню, настиг беглеца и отобрал книгу, но сам подвергся  в  лесу
нападению разбойников и едва  спасся,  получив  несколько  тяжелых  ранений.
Превозмогая отчаянную боль, Бомарше добрался до Вены и просил у  императрицы
Марии-Терезы (матери Марии-Антуанетты) арестовать вероломного книгопродавца,
скрывавшегося в ее владениях. Канцлер Кауниц,  к  которому  Мария-Антуанетта
обратилась за советом,  нашел  эти  и  другие  рассказы  Бомарше  более  чем
странными. На другой день он был арестован. В ходе следствия выявилось,  что
и Аткинсон, и разбойники являлись лишь плодом  пылкой  фантазии  шевалье  де
Ронака, а страшные раны оказались царапинами, которые он сам нанес себе  для
придания достоверности своим вымыслам. После  месячного  заключения  Бомарше
освободили, и  он  успел  приехать  в  Париж  как  раз  к  началу  репетиций
"Севильского цирюльника", представление которого состоялось в  феврале  1775
г.
     Бомарше снова оказался в фаворе и в гуще придворных  и  дипломатических
интриг. Позднее, как бы подытоживая свой  опыт  в  качестве  тайного  агента
версальского двора, Бомарше в "Женитьбе Фигаро" вкладывает в  уста  главного
героя красочную характеристику тогдашней секретной дипломатии:
     "Прикидываться, что не знаешь того,  что  известно  всем,  и  что  тебе
известно то, что никто не знает; прикидываться, что слышишь то,  что  никому
не  понятно,  и  не  прислушиваться  к  тому,  что  слышно  всем;   главное,
прикидываться, что ты можешь превзойти самого  себя;  часто  делать  великую
тайну из того, что никакой тайны не составляет; запираться у себя в кабинете
для того, чтобы очинить перья, и казаться глубокомысленным, когда в голове у
тебя, что называется, ветер гуляет; худо ли, хорошо ли разыгрывать  персону,
плодить наушников и прикармливать изменников, растапливать сургучные печати,
перехватывать письма и стараться важностью цели оправдать убожество средств"
(акт II, явл. V). Даже присутствовавшие на премьере  дипломаты  не  отрицали
точности этой оценки их методов и искусства.

       Подложное завещание Петра Великого

     Весна 1812 г. Наполеон I стягивает свои войска  к  Неману,  готовясь  к
вторжению в Россию. И как раз в эти месяцы в Париже выходит  в  свет  пухлый
труд "О возрастании русского  могущества  с  самого  его  начала  и  до  XIX
столетия". Этот том в 500 страниц был написан, как указывается в  заголовке,
историком  Лезюром,  состоявшим  на  службе  во   французском   министерстве
иностранных  дел.  Французское  правительство  приложило  особые  усилия   к
распространению этой книги. А когда зимой того же года разгромленная русским
народом и войсками наполеоновская великая армия бежала из  пределов  России,
солдаты  Кутузова  обнаружили  в  захваченных  неприятельских  штабах  сотни
экземпляров того же объемистого сочинения. Современники прямо указывали, что
книга Лезюра была издана по личному распоряжению Наполеона, который пытался,
используя ссылки на "русскую угрозу", оправдать свое вторжение в Россию.
     В книге Лезюра, между прочим,  сообщалось:  "Уверяют,  что  в  домашнем
архиве   русских   императоров   хранятся   секретные   записки,    писанные
собственноручно Петром I, где со всей откровенностью сообщаются планы  этого
государя, на которые он обращал внимание своих современников и  которым  его
преемники следовали, можно сказать, почти с религиозной настойчивостью.  Вот
сущность  этих  планов".  И  далее  излагается   совершенно   фантастическая
программа русского завоевания всей Европы и Азии.
     В книге  Лезюра  содержался  лишь  пересказ  этих  заметок,  получивших
название  "Завещание  Петра  Великого".  Но  впоследствии  во  Франции   был
опубликован и полный текст "Завещания".  С  тех  пор  на  протяжении  многих
десятилетий он  неизменно  использовался  дипломатией  и  публицистикой  тех
европейских держав, которые находились во враждебных отношениях с Россией. И
в 1941 г., когда гитлеровцы  совершили  вероломное  нападение  на  Советский
Союз, германское министерство пропаганды по указанию Геббельса вспомнило  об
этом "Завещании". Не оставалось оно без употребления и в послевоенные  годы.
Немало поборников "холодной войны"  по  обе  стороны  Атлантического  океана
спекулировали все на том же "Завещании", уверяя, что  большевики  продолжают
начертанную в нем программу.
     Бросается  при   этом   в   глаза   одно   любопытное   обстоятельство.
Многочисленные западные пропагандисты, оперировавшие "Завещанием", с  редким
единодушием старались забыть о том, как оно появилось на свет.
     А между тем история его появления  связана  с  одним  очень  любопытным
эпизодом тайной войны в XVIII в.
     ...Стояло лето 1755 г. По пыльным дорогам Пруссии, а потом через Польшу
и побережья Балтийского моря ехала карета, в которой находились,  не  считая
прислуги, двое путешественников. Точнее,  пассажир  и  пассажирка,  так  как
пожилого  мужчину,  явно  чужеземца,  сопровождала  молодая   девушка,   его
племянница, к которой он относился со  всеми  внешними  знаками  внимания  и
заботы. Путником  был  шотландский  дворянин  Дуглас-Макензи,  якобит,  хотя
приверженность изгнанному дому Стюартов давно уже вышла из моды. Быть может,
якобитство Дугласа поддерживала ненависть к англичанам, которую он не  очень
скрывал. Впрочем, шотландец не раз во всеуслышание говорил,  что  отошел  от
политики и отдался своему любимому  занятию  -  геологии.  И  действительно,
проезжая через чешские земли, Дуглас особенно интересовался тамошними копями
и даже сделал большой крюк, чтобы заехать в Саксонию и  осмотреть  некоторые
пользовавшиеся широкой известностью рудники.
     До поры до времени вряд ли кто-нибудь догадывался,  что  все  это  было
лишь маскировкой и что якобит  вместе  со  своей  спутницей  едет  выполнять
задание  Людовика  XV,  осуществляя  "секрет  короля".  Под  этим  названием
скрывалась секретная дипломатия Людовика, иногда  полностью  противоречившая
официальной дипломатии версальского двора.
     "Секрет  короля"  можно  с  полным  правом  назвать  и  его  разведкой.
(Агентами "секрета короля"  были  и  Сен-Жермен,  и  Бомарше  во  время  уже
знакомых читателю событий.) Может быть, вернее было бы сказать, что  Людовик
XV  с  помощью  разведки  усердно  пытался  подорвать  позиции   собственной
дипломатии.
     Казалось, Людовик считал обременительным для себя  принуждать  министра
иностранных дел и послов придерживаться своей  политической  линии.  Зато  у
него хватало  терпения  противопоставлять  им  целую  сеть  тайных  агентов,
которые должны были разрушать  усилия  официальной  французской  дипломатии.
Порой того или иного французского посла посвящали в "секрет короля", и тогда
его обязанностью становилось в одно  и  то  же  время  выполнять  инструкции
министра иностранных дел и мешать их  выполнению.  Чаще,  однако,  последние
функции поручались  секретарю  посольства  или  мелкому  служащему,  который
дополнительно должен был и шпионить за послом.
     Постепенно король все более втягивался в организацию  заговоров  против
самого себя, в игру с таинственными переодеваниями, фальшивыми паспортами  и
другим реквизитом, прочно вошедшим в  арсенал  авторов  авантюрных  романов.
Более того, продолжая эту  игру,  Людовик  начал  создавать  наряду  с,  так
сказать, официальным "секретом короля" другой, неофициальный,  действовавший
не только за "спиной первого, но и часто опять-таки вопреки ему.
     "Секрет  короля"  имел  не  только  своих  дипломатов  в  дополнение  к
официальным французским представителям, но также своих особых шпионов и даже
собственный  "черный  кабинет"   для   перлюстрации   всей   корреспонденции
министерства иностранных дел. В письме к одному  из  руководителей  "секрета
короля", Терсье, Людовик жаловался, что  сам  уже  с  трудом  разбирается  в
созданном им лабиринте. Эти две, потом три и четыре секретные  дипломатии  и
разведки, тянувшие каждая в свою сторону, вносили совершенный хаос в дела и,
конечно,  крайне  вредили  интересам   Франции.   Но   подобные   "пустяки",
разумеется, мало интересовали Людовика XV.
     Во время, к которому относится наш рассказ, то есть в середине
     50-х годов XVIII в., "секретом короля" руководил принц Конти. Ему-то  и
поручил Людовик направить Дугласа и его спутницу - и отнюдь не  для  осмотра
саксонских  рудников,  а   для   прощупывания   возможностей   возобновления
переговоров между Парижем и Петербургом. Отношения между двумя  державами  в
силу ряда существенных и совсем  несущественных  причин  были  испорчены  до
предела. Послы были отозваны.  Французская  дипломатия  подготовляла  крутой
поворот, о чем упоминалось выше: от традиционного векового  соперничества  с
австрийскими  Габсбургами  к  союзу  с  ними  для   противодействия   крайне
беспокоившей обе страны политике Фридриха  II.  Прусский  король  не  только
пытался рядом захватов изменить в свою пользу соотношение сил в Германии, но
и вступил в союз с Англией, которая продолжала упорную борьбу против Франции
за колониальное и морское преобладание.
     В этих условиях позиция России  имела  огромное  значение  для  Парижа,
занятого формированием антипрусской  коалиции.  А  между  тем  в  Петербурге
настолько  еще  преобладали  настроения,  враждебные  Людовику  XV,  что  он
опасался  официально  предложить   возобновление   обмена   послами,   боясь
наткнуться на отказ,  болезненный  для  престижа  французского  двора.  Даже
посылать тайных послов было небезопасно: один из них, шевалье  Вилькруассан,
был без всяких  церемоний  признан  шпионом  и  посажен  в  Шлиссельбургскую
крепость. Пограничная стража получила приказ отправлять за решетку и  других
французских агентов. Так что во всех столицах Людовик  имел  не  менее  двух
послов (одного - явного, другого - тайного), а в Петербурге - ни одного. Вот
почему поднимала пыль на бесконечных дорогах Восточной Европы карета Дугласа
и его племянницы.
     Данное ему деликатное поручение совсем не располагало к экстравагантным
поступкам, и Дуглас,  конечно,  не  предполагал  облачаться  в  традиционный
национальный костюм - шотландскую юбочку. Этого нельзя было  сказать  о  его
спутнице, которая не только не была  его  племянницей,  но  и,  кажется,  не
более, чем бравый якобит, имела основания обряжаться в женские одежды.
     "Племянница", или иначе - шевалье д'Эон де Бомон,  родился  в  1728  г.
Некоторые биографы утверждают, что в детстве его одевали как девочку, а лишь
потом заставили носить мужское платье.  Объясняют  это  желанием  не  совсем
нормального отца  обязательно  иметь  дочь,  которое  он  решил  осуществить
вопреки самой природе.  А  иногда  более  прозаически  -  с  помощью  такого
маскарада родители надеялись получить для своего ребенка  какое-то  выгодное
наследство, которое иначе ускользнуло  бы  из  фамильного  владения.  Однако
пари, которые заключались на большие суммы относительно пола д'Эона, и споры
по этому вопросу, продолжавшиеся долгое время,  давно  уже  решены.  Имеются
неопровержимые доказательства, что д'Эон несомненно был мужчиной.  (Об  этом
говорит и протокол медицинского вскрытия его тела после кончины.)
     Причины,  по  которым  он  в  ряде  случаев   должен   был   продолжать
мистификацию, одеваясь в  женское  платье,  остаются  не  всегда  понятными.
Наименьший вес при этом имеют  заявления  самого  д'Эона,  не  отличавшегося
твердостью во мнении, к какому полу он  принадлежал.  Некоторые  французские
исследователи на этом основании даже делают вывод о "женском"  непостоянстве
взглядов, но мы убедимся, что в этом непостоянстве была система.
     Если верить мемуарам д'Эона (а им и их издателю вряд ли можно  доверять
хоть в чем-нибудь), он однажды шутки ради явился на придворный бал в женском
костюме, и это переодевание понравилось Людовику XV. Однако откуда у  короля
возникла шальная мысль посылать д'Эона в женском  платье  в  Россию,  так  и
остается загадкой. Ясно лишь, что этот французский  разведчик  нисколько  не
собирался в духе героев модных тогда плутовских романов проникать переодетым
в  женский  монастырь  или  мусульманский  гарем.   Новоиспеченной   девице,
разумеется, по положению вещей  было  неразумно  злоупотреблять  кокетством.
Наоборот, приходилось принимать робкий, застенчивый вид, чтобы не подпускать
близко ретивых поклонников. Это было не очень удобно, но  считалось,  что  в
женском наряде д'Эону будет легче втереться в круг приближенных  императрицы
Елизаветы Петровны и нашептывать ей вещи, угодные "секрету короля".
     Надо заметить, между прочим, что  руководитель  "секрета"  принц  Конти
имел и собственные галантные планы. Именно  поэтому  он  довольно  щедро  за
личный счет снабдил д'Эона роскошными женскими туалетами. Честолюбивый принц
собирался ни более ни менее как предложить себя в супруги царице, а если это
дело не выгорит,  то  просить,  чтобы  Елизавета  предоставила  ему,  Конти,
командование русскими войсками или уж,  на  худой  конец,  посадила  его  на
престол  какого-либо  княжества,  например  Курляндии.   (О   своих   планах
заделаться польским королем  Конти  предпочитал  пока  помалкивать.)  Скажем
заранее, что из всех этих планов, конечно,  ничего  не  вышло.  А  несколько
позже русский посол уже сообщал из  Парижа  о  раздорах  принца  с  маркизой
Помпадур: "Конти с Помпадуршей был в великой  ссоре".  После  ссоры  принцу,
понятно, пришлось расстаться и с "секретом короля".
     Но случилось это, повторяем, позднее, а пока Конти условился с Дугласом
и д'Эоном о шифре. Самому Дугласу разрешалось отправить из Петербурга только
одно письмо. Поскольку он должен  был  демонстрировать  интерес  к  торговле
мехами, то и шифр  был  составлен  соответствующим  образом.  Так,  усиление
австрийской партии должно было обозначаться как "рысь  в  цене"  (под  рысью
подразумевался канцлер А. П. Бестужев-Рюмин), а при  ослаблении  ее  влияния
следовало сообщить, что "соболь падает в цене"; "горностай в ходу"  означало
преобладание противников австрийской партии; "чернобурой лисицей" именовался
английский посол. Собственно говоря, для того чтобы "чернобурая  лисица"  не
пронюхала ни о чем, и составлялся прежде всего этот код.
     Но он был не единственным. Явившись на тайное свидание с вице-канцлером
М.  И.  Воронцовым,  которого  считали  сторонником  улучшения  отношений  с
Францией, новоявленная  мадемуазель  де  Бомон  была  буквально  нашпигована
шифрами и тайными бумагами. При ней была книга Монтескье  "Дух  законов".  В
кожаный переплет этой книги, предназначавшейся для Елизаветы,  были  вложены
секретные письма Людовика XV. В подошве ботинка  оборотистая  девица  носила
ключ от шифрованной переписки. Наконец, в корсете было зашито полномочие  на
ведение переговоров.
     Конечно, не стоит переоценивать роль,  сыгранную  новоявленной  "чтицей
императрицы",  которой,  похоже,  устроился   ловкий   авантюрист.   Недаром
некоторые серьезные исследователи, и среди них  Вандаль  и  Рамбо,  отрицали
достоверность всей этой истории в целом и утверждали, что д'Эон  появился  в
Петербурге лишь в 1756 г. Напротив, Гайярде, Бутарик, а из авторов  новейших
работ - А. Франк, А. Кастело не сомневались в  ее  правдивости:  (Намеки  на
поездку "Лии де Бомон" встречаются в корреспонденции французского  дипломата
де  Л'0питаля  и  в  письме  самого  Людовика  XV  от  4  августа  1763  г.,
адресованном д'Эону.) Миссия Дугласа и д'Эона удалась, конечно, больше всего
потому, что у  самих  руководителей  русской  политики  появились  серьезные
основания для сближения с Версалем. Вернувшись на  короткий  срок  в  Париж,
д'Эон снова отправился в  Петербург  уже  в  качестве  секретаря  посольства
(поверенным в делах стал Дуглас). Д'Эон продолжал  некоторое  время  служить
посредником между обоими дворами даже после того, как в 1757 г. в  Петербург
прибыл официальный французский посол де Л'0питаль. Когда же  после  ссоры  с
"Помпадуршей" Конти был заменен другими лицами -  Терсье  и  Моненом,  д'Эон
получил новые шифры, и переписка не прекращалась.
     Еще в молодости д'Эон  проявлял  склонность  к  сочинительству  и  даже
написал трактат о доходах, что подало Людовику XV мысль занять будущую  "Лию
де Бомон" в финансовом ведомстве. Эта склонность, как мы увидим, не  пропала
у него и в зрелые  годы.  Не  будем  останавливаться  на  тех  придворных  и
дипломатических интригах, в которые был вовлечен  в  Петербурге  д'Эон.  Его
роль и в них была, вероятно, значительно меньшей, чем он это представляет  в
своих мемуарах. Именно во время второго пребывания в русской столице  д'Эон,
по его словам, и сумел похитить из самого секретного императорского архива в
Петербурге копию "завещания" Петра I.
     Рассказ об этом выглядит  более  чем  неправдоподобно  и  рассчитан  на
большой запас легковерия у читателя. Но еще более разоблачает  д'Эона  текст
"завещания". Достаточно самого беглого  анализа,  чтобы  сделать  бесспорный
вывод: этот документ не исходил и даже не мог исходить от Петра.  А  вот  от
д'Эона и его  начальников  по  "секрету  короля"  он  вполне  мог  исходить!
Временами это "завещание" весьма напоминает ответ на вопросник, который  был
включен в тайную инструкцию для Дугласа и д'Эона.
     Сфабриковал  ли  "завещание"  сам  д'Эон?  Во   всяком   случае,   оно,
несомненно, было составлено лицом, обладавшим самым приблизительным  знанием
русской политики. Среди массы нелепостей и  очевидных  выдумок  вкраплены  и
"планы", действительно отражавшие цели политики царского  правительства.  Но
это мог сделать любой современник, сколько-нибудь знакомый с дипломатической
историей первой половины XVIII в. Нет сомнения, что д'Эону было  чрезвычайно
выгодно  похвастать  перед  Людовиком  XV  якобы  выкраденным  в  Петербурге
документом. А проверить точность снятой копии все равно было невозможно - не
обращаться же было Людовику в Петербург с подобной просьбой! Впрочем,  тогда
французское правительство не придало документу особого значения.  Копия  эта
так и оставалась в архивах, пока не попалась на глаза Лезюру в 1812 г.  Тот,
решив, вероятно, что не стоит  текстуально  воспроизводить  явно  поддельное
"завещание", пересказал его в сокращенном  виде.  Возможно,  что  Лезюр  так
поступил по указанию  Наполеона.  А  потом,  при  издании  тоже  в  основном
подложных мемуаров д'Эона, был уже напечатан полный текст фальшивки,  откуда
она перекочевала в бесчисленные сочинения антирусски настроенных литераторов
и журналистов.
     Как же сложилась дальнейшая судьба предполагаемого автора  (или  одного
из авторов) фальшивого "завещания"?
     Послужной список д'Эона включает различные "художества":  пребывание  в
драгунском полку в чине капитана, руководство французским шпионажем в Англии
и заключение - через подставных лиц - крупных пари  о  том,  к  какому  полу
принадлежал шевалье, являвшийся посланником версальского двора;  официальные
переговоры с представителями британского Форин оффиса  и  кража  при  случае
портфеля заместителя  министра  иностранных  дел  Роберта  Вуда;  совмещение
должности  советника  посольства,  обязанного  проводить  линию  французской
внешней  политики,  и  агента  "секрета   короля".   И   главное,   наконец,
разыгрывание роли верного слуги этого самого "секрета короля", когда шевалье
им  давно  уже  перестал  быть  и  занялся  шантажом  Людовика  XV,   крайне
опасавшегося за важные компрометирующие бумаги, которые правдой и  неправдой
раздобыл бывший шпион. При этом на "девичью честь" драгунского  капитана,  -
на которую любил ссылаться д'Эон, не прекращавший небезвыгодную игру  вокруг
вопроса о его поле, - полагаться было трудно. Французская разведка  пыталась
похитить наглого авантюриста, но напала на человека более ловкого,  чем  она
сама, и дело сорвалось. Вдобавок  Людовик  XV  не  мог  объяснить  ни  своей
властной  фаворитке  мадам  Помпадур,  ни  своим  дипломатам,  чего  следует
опасаться от д'Эона, так как они, в отличие от него,  не  были  посвящены  в
"секрет короля". Попытки через французского посла де Герши  добиться  выдачи
д'Эона  оставались   неудачными.   Дело   приобрело   скандальную   огласку,
последовали осуждение д'Эона за клевету в печати, его бегство, суд в Лондоне
и контрпроцесс, начатый против де Герши. Злополучному послу пришлось  отбыть
на родину, но тайники д'Эона были полны бумаг, которые  жаждали  получить  в
Версале. Однажды д'Эон услышал стоны и  крики,  доносившиеся  как  будто  из
стены его комнаты. Он ткнул рапирой в печную  трубу  и  заставил  спуститься
вниз  трубочиста,  признавшегося,  что  он  подкуплен   французским   послом
изображать призрака. Расчет строился на том, что д'Эон будет рассказывать  о
загадочных стенаниях, раздающихся  из  стены,  и  что  это  может  послужить
предлогом для объявления его впавшим в безумие и  заключения  в  сумасшедший
дом.
     XVIII в. - время процветания различных тайных обществ и клубов,  иногда
довольно  эксцентричных.  Достаточно   напомнить   быстрое   распространение
масонских  лож,  ордена   иллюминатов   в   Баварии,   секретного   общества
розенкрейцеров и др. В Англии шумную известность приобрел в б0-е годы  XVIII
в. клуб  "Рыцарей  Святого  Френсиса  Уайкомбского",  который  называли  еще
"Клубом адского огня". Клуб этот  был  учрежден  сэром  Френсисом  Дэшвудом,
помещиком  из   Уэст-Уайкомба,   одно   время   занимавшим   пост   канцлера
казначейства.  Члены  клуба  встречались  в  пещерах,  вырытых  под  зданием
старинного аббатства. Среди участников сборищ, обычно приходивших в  масках,
были сам глава правительства лорд Бьют, первый лорд адмиралтейства Сэндвич и
другие министры, члены парламента, включая и лидера радикалов Джона  Уилкса,
а также светские дамы.  По-видимому,  главным  занятием  членов  клуба  были
различные взаимные довольно грубые подшучивания, розыгрыши,  мистификации  и
маскарады, но молва приписывала им увлечение черной магией и  глумление  над
христианской религией. В числе  завсегдатаев  клуба  был  и  кавалер  д'Эон.
Поскольку он выдавал себя за девицу,  то  был  24  Мая  1771  г.  подвергнут
знатными леди "тщательному обследованию" для  выяснения  пола.  Авторитетная
комиссия так и не смогла вынести окончательное суждение относительно бывшего
драгунского  офицера.  Что  же  касается  д'Эона,  то   он   согласился   на
обследование совсем недаром. Ему было  поручено  втереться  в  члены  клуба,
чтобы разузнать, не является ли он тайной якобитской организацией.  На  этот
счет шевалье пришлось разочаровать своих нанимателей в Версале, которым  он,
однако, взамен переслал некоторые небезынтересные  сведения,  полученные  во
время полуночных бдений в пещере под Медменхемским аббатством. Впоследствии,
рассорившись со своим  двором,  д'Эон  часть  секретов  запродал  английской
разведке. В клубе бывали и сотрудники  британской  секретной  службы.  К  их
числу относился и его основатель Френсис Дэшвуд (он побывал как разведчик  в
России в годы правления царицы Елизаветы Петровны)...
     Приписываемая Людовику XIV фраза "Государство - это я" приобрела особый
смысл в царствование его преемника. Людовик XV с его слабостями и  пороками,
с  его  известным  принципом  "после  нас  хоть  потоп"  мог  служить  живым
олицетворением кризиса и разложения  французского  абсолютизма.  При  полном
равнодушии Людовика XV к благу страны личные  прихоти  развращенного  короля
были возведены в ранг государственных интересов. Герши был спешно отозван не
столько из опасений, как  бы  его  процесс  не  подорвал  престижа  Франции,
сколько из-за решения Людовика сторговаться  с  д'Эоном.  Пойти  на  мировую
король хотел не только потому,  что  д'Эон  обладал  бумагами,  содержавшими
сведения о французском шпионаже и о  "секрете  короля",  но  и  потому,  что
авантюрист стал угрожать публикацией  материалов  о  другом  государственном
секрете - Оленьем парке. Это была  информация  деликатного  свойства,  и  ей
никак не следовало стать предметом обсуждения в газетах.
     Взамен борьбы в судебном зале, которую так неудачно начал посол  Герши,
его преемнику временному поверенному в  делах  Дюрану  пришлось  вступить  в
тайные переговоры с д'Эоном.  Тот  обменял  часть  своих  бумаг  на  большую
ежегодную пенсию в 12 тыс. ливров,  но  некоторые,  особо  пикантные  письма
шевалье оставил у себя как гарантию регулярности денежных выплат из  Парижа.
И разве не характерно, что, со своей стороны, Людовик XV выговорил  условие,
что  д'Эон  будет  ходить  в   женском   платье   (кто   поверит   сплетням,
распространяемым старой девой),  ...и  вновь  сделал  его  агентом  "секрета
короля"! Последующие два с  лишним  десятилетия  заполнены  сотрудничеством,
новыми пререканиями и новым шантажом со стороны "капитана драгун в  юбке"  в
отношении версальского двора. К этому времени шумная известность  экс-шпиона
была уже позади. Один остроумный англичанин заметил:
     "Месье д'Эон стал  своей  собственной  вдовой".  Но  "вдова"  время  от
времени умела показывать волчьи зубы. Для  улаживания  дел  в  Лондон  ездил
Бомарше, не раз выполнявший такого рода королевские поручения. Был  заключен
настоящий контракт, который подписали  высокие  договаривающиеся  стороны  -
Пьер Огюстен Карон де Бомарше, "особо уполномоченный по приказу  короля",  и
"мадемуазель Шарль-Женевьева  -  Луи-Огюст  Андре-Тимоте,  д'Эон  де  Бомон,
старшая дочь,  кавалер,  бывший  драгунский  капитан"  (далее  перечислялись
другие чины и должности "мадемуазель").  Д'Эон  обязался  всю  жизнь  носить
женское платье.
     Сначала д'Эон выдал Бомарше лишь незначительные по  содержанию  бумаги,
но посланник версальского двора потребовал "настоящий товар".  Только  после
этого шевалье открыл тайник под паркетом и достал нужные  документы.  Теперь
пришла очередь Бомарше проявить купеческую хватку  -  он  заплатил  капитану
значительно меньше,  чем  тот  ожидал.  Раздосадованный  д'Эон  по-дворянски
попрекнул Бомарше происхождением, назвав его "сыном часовщика".  Королевский
представитель предпочел отшутиться: "Что можно ожидать от женщины?".
     Впрочем, еще ранее  "секрет  короля"  стал  секретом  полишинеля.  Удар
последовал из Вены вследствие измены одного австрийского чиновника.
     В один из вечеров 1772 г. Горжелю, секретарю французского посла в  Вене
князя Луи Рогана, была передана  через  портье  анонимная  записка:  Горжелю
назначалась встреча в полночь в уединенном месте с обещанием сообщить важные
государственные  тайны.  Хотя  записка   возбудила   у   секретаря   сильные
подозрения, он не смог удержаться от искушения и отправился  на  назначенное
ему свидание. Раскаиваться не пришлось. Укрытый плащом  человек,  говоривший
низким, сознательно измененным голосом, предложил ему просмотреть  несколько
бумаг. Если они окажутся интересными, то Горжель может прийти завтра  в  тот
же час и на то же место, чтобы получить следующую порцию - в обмен  на  1000
дукатов. Горжель принял предложение - вторая встреча состоялась, и секретарь
посольства стал дважды в неделю получать материалы из австрийского  "черного
кабинета". Сомнения в их подлинности быть не могло:  Горжелю  были  переданы
копии расшифрованных депеш французских послов  в  Стокгольме  и  Берлине,  с
которыми французский дипломат был знаком и до  этого.  Среди  материалов  он
получил инструкции Фридриха II своим секретным  агентам  в  Париже  и  Вене,
которые давали возможность  судить  о  действительных  намерениях  прусского
короля, остававшихся  тайной  даже  для  его  собственных  послов.  В  числе
переданных австрийским чиновником  документов  была  и  секретная  переписка
графа Бролье, руководителя "секрета короля". А Бролье был давним врагом рода
Роганов...   Обрадованный   посол   поспешил    переслать    "изменническую"
корреспонденцию Бролье в Париж. Однако вместо того, чтобы  сослужить  службу
Людовику  XV,  неловкий  Роган,  кажется,  свел  в  могилу  своего  больного
повелителя, тяжело воспринявшего это разоблачение "секрета короля",  который
столь долго сохранялся от французского министерства иностранных дел, хотя он
давно уже перестал быть тайной для австрийского канцлера Кауница.

       Свидание в гроте Венеры

     Предреволюционные  годы  во  Франции   видели   необычный   феномен   -
использование отдельными лицами своего рода частной разведки при  дворе  для
заведомо  преступных,  уголовно  наказуемых   деяний.   Речь   идет   не   о
многочисленных высокопоставленных казнокрадах, использовавших хорошее знание
закулисных сил и влияние при дворе для  осуществления  разных  махинаций.  В
истории, о которой пойдет  речь,  точное  представление  о  взаимоотношениях
королевы с ее придворными было использовано для столь ловкого  грабежа,  что
жертвы его далеко не сразу поняли, насколько ловко их провели.
     Суть этого дела была очень простой. Аферистка Жанна Ламотт, именовавшая
себя графиней, убедила впавшего  в  немилость  кардинала  Рогана,  что  есть
верное средство вернуть утерянную благосклонность королевы  Марии-Антуанетты
и находившегося под влиянием своей супруги Людовика XVI. Королева, по словам
Ламотт, хочет купить у парижских ювелиров Бессера и Бассанжа красивое колье,
но ей сейчас неудобно просить у короля нужные для этого 1 600  тыс.  ливров.
Пусть  Роган  гарантирует  уплату  требуемой  суммы  несколькими   взносами,
королева получит ожерелье и будет, конечно,  крайне  благодарна  услужливому
придворному.
     Позднее на допросе Роган утверждал, что инициатива целиком принадлежала
Ламотт,  обещавшей  снискать  ему  милостивое  расположение   королевы.   По
показаниям  Ламотт,  дело  обстояло  совсем   по-иному.   Ей   действительно
представили ювелира, уговаривавшего ее купить  колье,  но  она  не  проявила
никакого  интереса  к  этому  предложению  и  мимоходом  рассказала  о   нем
кардиналу. Тот заинтересовался, узнал у нее адрес ювелира и через  некоторое
время якобы заметил:
     - Я сделал хорошее дело... Это для королевы.
     Жанна прежде всего попыталась - и с успехом - убедить Рогана в том, что
является  интимным  другом  королевы.  Роган   получал   письма   якобы   от
Марии-Антуанетты, в действительности подделанные Ламотт  и  ее  сообщниками.
Авантюристка даже устроила кардиналу  вечером  в  Версальском  парке,  около
грота  Венеры,  мимолетное  свидание  с  "королевой",   которая   произнесла
несколько благосклонных  слов.  Роган  не  разглядел  в  темноте,  что  роль
Марии-Антуанетты исполняла во время этой  встречи  молодая  модистка  Николь
Лега  ("баронесса  д'0лива"),  кстати  сказать,  не   подозревавшая   смысла
разыгрывавшейся комедии.
     Кардинал попал в ловушку. Драгоценность перешла в  руки  Ламотт,  якобы
для передачи королеве. Воровка  пустила  бриллианты  в  продажу.  Но  приезд
ювелиров в Версаль - они хотят выразить радость, что их государыня  обладает
лучшим в мире колье, - разоблачает обман. Ламотт и  ее  сообщники  схвачены,
вслед за  тем  арестовывают  и  их  жертву  -  Рогана.  Попадает  на  скамью
подсудимых еще один, пожалуй, самый яркий персонаж процесса  -  великий  маг
граф Калиостро - под этим именем скрывался итальянский  авантюрист  Джузеппе
Бальзаме.
     В 1785 г. Калиостро приобрел в Париже дом,  который  роскошно  обставил
как жилище чародея: "универсальные" молитвы, начертанные на стенах  золотыми
буквами, зал, салоны, где Калиостро  давал  банкеты,  на  которые  приглашал
аристократов, а также известных писателей и  ученых.  Там  стояли  и  пустые
стулья для знаменитых мертвецов - Монтескье, Вольтера, их тени из загробного
мира давали ответы на вопросы потрясенных гостей.
     Узнав, что Роган желает с ним познакомиться, Калиостро ответил:
     "Если кардинал болен, пусть придет ко мне, и  я  его  излечу;  если  он
здоров, то мы друг другу не нужны". Роган явился к Калиостро,  сделался  его
восторженным поклонником  и  рекомендовал  всей  парижской  знати.  Советник
Рогана слывет заклинателем  духов,  обладателем  "эликсира  жизни",  дающего
бессмертие (Калиостро любил говорить  о  себе,  что  был  знаком  с  Иисусом
Христом), человеком, безошибочно  угадывающим  будущее.  Он  не  сумел  лишь
предсказать Рогану мошенничество Ламотт. Итальянец, годами дурачивший многих
людей, на этот раз, по-видимому, так же был  обманут,  как  и  кардинал.  Но
этому мало верили даже те, кто  не  очень  доверял  магической  силе  графа.
Ламотт уверяла, что Калиостро был главным организатором кражи бриллиантов.
     Чтобы  окончательно  подчинить   своему   влиянию   Рогана,   Калиостро
продемонстрировал опыт  магнетизма.  Для  этой  цели  привлекли  молоденькую
племянницу Ламотт, некую де  ла  Тур.  "В  комнате  кардинала  были  зажжены
двадцать свечей. У постели был поставлен экран, перед ним стол с факелами  и
графином  чистой  воды.  Калиостро  вынул  шпагу,  положил  ее   на   голову
коленопреклоненной девушки и начал  с  ней  разговор,  который  она  заучила
раньше на одном из сеансов.
     - Приказываю тебе, - сказала она Калиостро, - именем Михаила и Великого
Кофта показать мне то, что я хочу видеть.
     - Малютка, - ответил Калиостро, - что ты видишь?
     - Ничего.
     - Топни ногой. Кого ты видишь?
     - Никого.
     - Топни еще раз. Не видишь ли ты высокой женщины в белом? Знаешь ли  ты
королеву? Узнаешь ли ее7
     - Да, я вижу королеву.
     - Посмотри сюда, я возношусь на небо. Видишь ли меня?
     - Нет.
     -  Топни  ногой  и  скажи:  "Я  приказываю  именем  Великого  Кофта   и
Михаила...". Видишь ли ты королеву?
     - Да, я вижу ее".
     После этой церемонии девушка созналась Ламотт, что Калиостро научил  ее
говорить таким образом. "Когда ангел меня целовал, на самом деле я  целовала
свою руку, как мне приказывал граф". Девушка  все  же  уверяла,  что  с  ней
случилось  нечто  необыкновенное  и  что,   когда   сдвинули   графин,   она
действительно увидела королеву. Кардинал  в  экстазе  целовал  руки  мага  и
называл его великим человеком.
     Таким образом, по версии Ламотт, шарлатанство не обошлось без гипноза и
имело целью втянуть  кардинала  в  операцию  с  покупкой  ожерелья.  Викарий
кардинала, присутствовавший при опыте, добавляет:
     "Он (Калиостро. - Е. Ч.) стал на  свой  треножник  и  начал  египетские
заклинания. Оракул произнес, что сделка вполне достойна князя, что она будет
иметь полный эффект и что после нее взойдет солнце над Францией и  над  всем
человечеством, причем все это случится благодаря редким талантам кардинала".
     Сам Калиостро на допросе утверждал нечто другое: он проделал этот опыт,
уступая настойчивым просьбам Жанны, по ее словам, часто бывавшей у королевы,
и кардинала, присоединившегося к этим просьбам. Чтобы отделаться,  Калиостро
приказал привести какого-нибудь ребенка;  на  другой  день  Жанна  пришла  с
племянницей.
     Суд признал виновной одну Ламотт.
     Скандал, вызванный свиданием  в  гроте  Венеры,  потушить  не  удалось.
Поскольку дело об  ожерелье  получило  огласку,  в  него  активно  вмешались
французская официальная  дипломатия  и  тайная  агентура  за  границей.  Для
французского двора стало  задачей  первоочередной  важности  захватить  всех
участников кражи, чтобы доказать невиновность королевы. Поэтому не жалели ни
усилий, ни денег, но добраться до находившегося в  Англии  мужа  Жанны  было
трудно.  А  только  он  мог  дать  показания,  куда  исчезла  большая  часть
бриллиантов. В связи с этим французский посол  в  Лондоне  граф  Адемар  был
чрезвычайно обрадован, когда получил из Эдинбурга помеченное 20  марта  1786
г. письмо от некоего итальянца Франсуа  Беневента,  именовавшегося  Дакоста,
"учителя иностранных языков".
     В этом письме Беневент предложил обеспечить тайный увоз  из  Англии  не
только Ламотта, но и находившихся у него бриллиантов.  За  свои  услуги  сей
педагог, который уже достиг почтенного возраста - 70 лет, запросил ни  много
ни мало как 10 тыс. гиней, то есть 260 тыс. ливров. Ламотт действительно был
хорошо  знаком  со  старым  итальянцем,  который  в   обмен   за   некоторое
вознаграждение согласился выдавать  "графа"  за  своего  племянника  (Ламотт
опасался, что его разыскивает английская полиция).
     Несмотря на  чудовищную  сумму,  запрошенную  итальянцем,  Адемар  счел
предложение   приемлемым   и    поспешил    переслать    письмо    Беневента
Марии-Антуанетте, которая быстро добилась согласия короля. 4 апреля  министр
иностранных дел сообщил Адемару, что Беневенту можно заплатить в виде аванса
1 000 гиней и дать твердые гарантии в отношении остальной суммы, которую тот
получит,  как  только  Ламотт  будет  находиться  под  стражей  в  любом  из
французских портов. Адемар известил Дакоста, что его предложение принято,  и
возложил организацию  похищения  на  первого*  секретаря  посольства  Сибиля
д'Арагона. Секретарь, в прошлом офицер, был человеком  действия.  Он  быстро
составил план. Беневент должен будет убедить Ламотта покинуть Эдинбург якобы
потому, что там оставаться долее весьма небезопасно. После  этого  итальянец
приедет с Ламоттом в Ньюкасл, где будет нетрудно  убедить  "графа"  посетить
расположенный неподалеку порт Шилдс. К этому времени за Дакоста  и  Ламоттом
будут следовать два тайных французских агента. Двое других  людей  д'Арагона
прибудут морем в Шилдс на небольшом судне с надежным экипажем. Это судно  не
могло вызвать ни у  кого  подозрение,  поскольку  из  Шилдса  вывозилось  за
границу  большое  количество   каменного   угля.   Беневент   даст   "графу"
снотворного, Ламотта быстро перенесут на корабль, и вскоре он  уже  будет  в
руках французского правосудия.
     29 апреля Беневент сообщил из Эдинбурга, что на днях известит  о  своем
отъезде вместе с Ламоттом в Ньюкасл, куда они действительно  отправились.  В
Лондон спешно прибыли выделенные для выполнения секретной миссии французские
полицейские инспекторы Кидор  и  Гранмезон.  Узнав  только  от  д'Арагона  о
возложенном на них поручении, полицейские чины отнюдь не пришли  в  восторг.
Им явно не улыбалось быть повешенными  в  Англии  в  случае  неудачи  плана.
Однако до этого дело не дошло. Оказалось, что  еще  меньше  эта  перспектива
устраивала Беневента, уже получившего аванс. При  встрече  с  французами  он
выдвинул множество предлогов для отказа участвовать в похищении. Кроме всего
прочего, "граф", по словам итальянца,  заподозрил  опасность  и  не  пожелал
ехать в Шилдс. На деле, по всей вероятности, Беневент  предпочел  признаться
во всем Ламотту и поделиться с ним полученными деньгами. Возможно даже,  что
весь план заранее был разработан самим  Ламоттом,  который  в  таком  случае
оказался достойным учеником своей жены. Казалось бы, все ясно, и  все  же...
Была ли королева как-то связана с Ламотт? Мария-Антуанетта это категорически
отрицала, и ранее  многие  историки  были  склонны  поверить  этому.  Теперь
большинство исследователей считают,  что  королева  лгала.  Как  отмечал  Ф.
Эрлан-же, ко  времени  "дела"  29-летняя  Мария-Антуанетта  имела  уж  очень
сомнительную репутацию и была знакома с подозрительными личностями. Во время
обыска   у   Ламотт   был   обнаружен   ларец   с   миниатюрным    портретом
Марии-Антуанетты, который явно был  подарен  мнимой  графине.  Было  заранее
предписано изъять эту шкатулку, то есть  явную  улику,  свидетельствующую  о
том, что авантюристка пользовалась милостивым расположением королевы.  Роган
мог наблюдать, как Ламотт выходила из дворца Габриэль в сопровождении одного
из  камердинеров,  которого  в  действительности  изображал  любовник  Жанны
аферист Рето де Вильет. По официальной версии, Жанне  помогала  подкупленная
консьержка. Но возможно предположить, что Жанна действительно несколько  раз
побывала у королевы.
     19 мая 1786  г.  Мария-Антуанетта  писала  французскому  послу  в  Вене
Мерси-Аржанто (письмо это сохранилось в австрийском государственном архиве):
"Барон (де Бретей-министр  двора  и  смертельный  враг  Ро-гана.  -  Е.  Ч.)
расскажет Вам о моих мыслях, особенно относительно  того,  чтобы  ничего  не
говорить о свидании и о галерее, он объяснит Вам причины этого". Отчего Рето
де Вильет заведомо неправильно подделал подпись королевы  ("Мария-Антуанетта
французская") в подложном письме, в  котором  содержалось  обязательство  об
уплате ювелирам 1600 тыс. ливров за ожерелье? На суде  Рето  утверждал,  что
Мария-Антуанетта боялась дать письменную гарантию погашения  долга  и  Роган
приказал  поэтому,  чтобы  не  компрометировать  королеву,  изготовить  явно
неправильную подпись, рассчитывая, что ювелиры-иностранцы не заметят обмана.
Это более вероятно, чем то,  что  столь  откровенный  подлог  ускользнул  от
внимания кардинала. После ареста Рогану разрешили написать  аббату  Гоцжелю,
чтобы тот немедля до обыска сжег переписку  кардинала.  Читатель,  наверное,
помнит сцену в "Женитьбе Фигаро" (пьеса  издана  в  том  же  1786  г.),  где
Сюзанна на тайном свидании играет роль графини  -  с  полного  ее  согласия.
Бомарше был осведомленным человеком, и вряд ли в этой  сцене  не  содержался
намек, понятный современникам.
     Ламотт открыто бросила в  лицо  Рогану,  что  ни  им,  ни  ею  не  было
произнесено ни  слова  правды  на  суде.  Высказывается  предположение,  что
королева сама инсценировала это "дело", чтобы выставить смешным ненавистного
кардинала. Если это и  так,  то  она,  конечно,  не  предусмотрела  большого
морального ущерба, который  был  нанесен  "делом"  об  ожерелье  французской
монархии. Через несколько лет Мирабо даже  назвал  историю  похищения  колье
прологом Великой французской революции.

       Измена в Вест-Пойнте

     Джордж Вашингтон, главнокомандующий войсками  американских  колонистов,
сражавшихся  за  независимость,  против  Англии,  отлично  понимал  значение
разведки. Еще в юношеские  годы,  участвуя  волонтером  в  англо-французской
войне, он стал  свидетелем  поражения,  которое  13  июля  1755  г.  понесли
английские войска под командованием генерала Брэддока около форта Дюкена (на
месте, где впоследствии возник город Питтсбург). Поражение  было  следствием
того, что Брэддок не имел понятия о силах французов, оборонявших форт.
     Когда же через  два  десятилетия,  в  начале  войны  за  независимость,
Вашингтон стал во главе войск колонистов, он  сразу  же  предпринял  попытку
создать собственную разведывательную службу. Первым из его разведчиков  был,
очевидно, знаменитый Натан Хейл, которого  англичане  поймали  и  казнили  в
сентябре 1776 г. Хотя имя Натана Хейла уже стало легендарным,  почти  ничего
не известно ни о цели переброски его в тыл врага, ни о том, чего ему удалось
достигнуть.
     Когда разведывательная служба колонистов получила  некоторое  развитие,
Вашингтон  поручил  ее  дальнейшее  усовершенствование   майору   Бенджамину
Толмеджу (Джону Баттому). Майор отобрал нескольких лично знакомых ему  людей
в Нью-Йорке и других районах, занятых  тогда  английскими  войсками.  Обычно
агенты, действовавшие в одной  местности,  были  старыми  друзьями  -  таким
образом Толмедж надеялся наладить  сотрудничество  своих  людей  и  получить
уверенность, что в случае ареста и гибели одного из них все остальные  будут
с удвоенным рвением продолжать работу,  чтобы  отомстить  за  друга.  Первые
агенты Толмеджа учились вместе с ним в Йельском университете. Хотя это  были
лица, ранее совершенно незнакомые с разведкой,  большинство  из  них  сумело
быстро освоиться со своей новой деятельностью. Все они имели  конспиративные
имена, и никто даже  в  американском  лагере,  помимо  майора,  не  знал  их
подлинных фамилий.
     Наиболее   успешно   действовал   Роберт   Таунсенд    из    Нью-Йорка,
фигурировавший под именем  Самуэля  Калпера-младшего.  Таунсенд  организовал
торговую фирму по  доставке  продуктов  в  Нью-Йорк  от  фермеров  окрестных
районов. Помещение,  которое  занимала  его  фирма,  было  все  время  полно
покупателями, в том числе английскими военными и их  женами.  В  разговорах,
которые никто не думал держать в  секрете,  проскальзывало  немало  полезной
военной информации. Таунсенд ее записывал и пересылал в штаб Вашингтона. Два
других разведчика - Авраам  Вудхал  (Самуэль  Калпер-старший)  и  Остин  Рой
соответственно выполняли роли "почтового ящика" и  курьера.  Рой,  живший  в
Нью-Йорке под видом служащего фирмы Калпера,  доставлял  донесения  Вудхалу,
который обосновался за городом. Получив информацию, Вудхал спешил  развесить
на веревках в определенном месте и заранее условленным образом нижнее белье.
Это было сигналом, что все в порядке, и второй курьер Брюстер,  лодочник  по
профессии,  переправлял  собранные  сведения  Толмеджу  или  одному  из  его
доверенных лиц. При этом использовался довольно громоздкий код,  требовавший
специальных справочных книг для шифровки и прочтения донесения.  Одни  буквы
заменяли другие, различные фигуры означали название места,  имя  или  просто
определенные слова. Так, цифрой 711 обозначался  генерал  Вашингтон,  712  -
английский генерал Клинтон, 745 - Англия, 592 - корабли.
     Вашингтон очень нуждался в информации, поступавшей от Таунсенда  и  его
друзей, и специально приказал, чтобы  ее  передавали  ему  немедленно  после
получения. Толмедж лишь один раз  отчасти  нарушил  этот  приказ.  Майор  не
вручил генералу Вашингтону, как это имел  привычку  делать,  нераспечатанным
очередное послание от Самуэля Калпера-младшего, а  сам  прочел  его  и  даже
задержал на какой-нибудь час. Из-за этой незначительной  задержки  произошли
события, имевшие чрезвычайное значение для армии колонистов.
     Английские  войска  заняли  небольшой  городок,  где   родился   Роберт
Таунсенд. Там ему принадлежал дом, который находился на попечении его сестры
Сары. В этом доме поселились  английские  офицеры,  в  том  числе  полковник
Симко. Сара Таунсенд знала  о  том,  что  ее  брат  стал  разведчиком  армии
колонистов, и пыталась оказать ему всю  возможную  помощь.  Делая  вид,  что
руководит слугами, которые подавали обед английским офицерам, Сара старалась
ничего не пропустить из того, о чем говорилось за столом.
     Однажды - это было вечером в конце августа 1780 г.  -  полковник  Симко
беседовал   с   недавно   прибывшим   знакомым.   Это   был   майор   Андре,
натурализовавшийся в Англии сын швейцарского купца.  Поступив  в  английскую
армию, Андре быстро продвинулся по службе. Сейчас  он  был  уже  генеральным
адъютантом британских экспедиционных войск в Северной Америке  и  доверенным
лицом генерала Клинтона. Все это побудило Сару Таунсенд с  особым  вниманием
прислушиваться к беседе двух офицеров, которая, впрочем, не содержала ничего
особенно важного. Однако, когда ужин был еще  далеко  не  кончен,  произошел
странный случай. Было  доставлено  письмо  на  имя  Джона  Андерсона.  Сара,
естественно, спросила Симко, не знает ли он кого-либо, кто  носит  это  имя.
Тогда Андре неожиданно заявил, что ему это  известно,  и  спрятал  письмо  в
карман. И что еще более странно - внимательный глаз хозяйки  скоро  заметил,
что Андре никому не передал это письмо, а  сам  вскрыл  и  прочел  его.  Это
происходило, когда офицеры  пили  кофе  и  вели  разговоры  об  американской
крепости и главном военном складе Вест-Пойнте.
     Сара Таунсенд разумно решила, что  все  это  должно  заинтересовать  ее
брата. Она попросила одного из квартировавших в ее доме  офицеров,  капитана
Даниеля Юнга, переслать в  Нью-Йорк  со  своим  ординарцем  пакет  в  фирму,
поставлявшую продукты питания. Галантный капитан, конечно, не мог отказать в
исполнении такой просьбы красивой девушке, тем более что продовольствие было
нужно Саре, чтобы кормить полковника Симко и  его  офицеров.  Сара  Таунсенд
передала солдату запечатанный пакет. Подразумевалось, что в  нем  содержался
перечень необходимых продуктов... Сразу же  после  получения  письма  сестры
Роберт Таунсенд направил его обычным путем Толмеджу.
     Но за полчаса до того, как  оно  достигло  начальника  разведки,  майор
получил другое письмо. Оно было подписано командиром  Вест-Пойнта  генералом
Бенедиктом Арнольдом. Он сообщал, что, вероятно, к нему должен  прибыть  его
близкий друг Джон  Андерсон,  который  не  знаком  с  местностью.  Начальник
Вест-Пойнта  очень  просил  послать  для  сопровождения  мистера   Андерсона
нескольких драгун.
     Фактическим  главой  секретной  службы  Англии  был  заместитель  лорда
Сеффолка  Уильям  Идеи  (впоследствии  известный  также  под  именем   лорда
Окленда). Честолюбивый трезвый политик, обладавший недюжинным умом  и  редко
изменявшим ему чутьем, Иден не был все же  способен  осознать  необратимость
процесса  освобождения  английских  колоний  из-под  власти  метрополии.  Он
считал,  что  сохранение  над   ними   контроля   какого-либо   европейского
государства неизбежно и что Англия при проведении  соответствующей  политики
имеет шансы остаться такой державой-метрополией.  Иден  разделял  близорукое
мнение лоялистов, что с "мятежом" можно будет  покончить  умелым  сочетанием
кнута и пряника, причем "пряником" должны были  служить  не  только  уступки
политического и экономического характера, но и прямой  подкуп  руководителей
повстанцев. Так думал не только Иден. Это был, так сказать, естественный ход
мыслей английского политика, привыкшего действовать в  парламенте,  где  все
имело цену - голоса избирателей "гнилых местечек",  сохранявших  со  средних
веков право посылать депутатов в палату общин, голоса самих  парламентариев,
продававшихся оптом и  в  розницу.  Коррупция  была  методом  управления,  а
возможность раздавать пенсии, синекуры, взятки и, конечно, дворянские титулы
- источником власти. Недаром незадолго  до  начала  войны  за  независимость
Франклин, хорошо знавший английские порядки, говорил, что, "если бы  Америка
сэкономила деньги, которые она за три  или  четыре  года  тратит  на  модные
английские  предметы  туалета  и  украшения,  она  смогла  бы  купить   весь
парламент, всех министров и еще кого угодно".
     Стратегия и тактика английской секретной службы определялись во  многом
расстановкой классовых и политических сил в восставших колониях. Дело в том,
что против разрыва  с  Англией  были  значительная  часть  крупной  торговой
буржуазии,   богатых   землевладельцев,   высшего   духовенства    (особенно
священников англиканской церкви  -  государственной  церкви  в  метрополии),
лица, связанные с британской колониальной администрацией. Они называли  себя
тори или лоялистами,  народ  именовал  их  предателями.  Лоялисты  оказывали
влияние примерно на треть  населения.  От  30  тыс.  до  50  тыс.  лоялистов
пополнили ряды английской армии и флота,  не  считая  тех,  кто  вступил  во
вспомогательные отряды милиции. Сменявшие друг друга английские командующие,
особенно генерал Клинтон, пытались воспользоваться  и  тем  обстоятельством,
что  даже  среди  патриотов  было  немало  людей,  сохранявших  традиционное
почтение к британским властям. Оказывалось нетрудным делом с помощью  угроз,
лести, подкупа перетянуть этих людей на сторону Англии. (Клинтон  писал:  "Я
не казнил ни одного вражеского шпиона, а находил  им  хорошее  применение  в
качестве шпионов-двойников".)
     Опасным  английским  агентом  был  доктор  Бенджамин  Черч.   Пользуясь
репутацией  патриота,  с  первых  дней  участвовавшего   в   борьбе   против
колониальных властей, он стал главой медицинской службы в армии  Вашингтона.
Присутствуя  на  военных  советах,  Черч  регулярно  посылал  отчеты  о  них
английскому генералу Гейджу. Это продолжалось, пока не задержали его курьера
- женщину,  пытавшуюся  проскользнуть  в  занятый  англичанами  Бостон.  Она
призналась, что послана Черчем. В штабе Вашингтона расшифровали найденное  у
нее донесение, содержавшее отчет о  численности  и  вооружении  американской
армии. Вашингтон ограничился изгнанием Черча из  армии,  но  Континентальный
конгресс приказал арестовать его. Позднее Черча  обменяли  на  американского
врача, находившегося в плену у англичан.
     Даже среди части крупной буржуазии и плантаторов, которая участвовала в
борьбе против Англии, многие  рассматривали  эту  борьбу  лишь  как  удобный
случай для того, чтобы нажиться на военных поставках и участии, в денежных и
земельных спекуляциях. "Такого  отсутствия  чувства  гражданского  долга,  -
писал вождь армии колонистов Джордж Вашингтон, -  такой  спекуляции,  такого
множества всяческих ухищрений для получения той или иной выгоды... я никогда
еще не видел и молю бога, чтобы  никогда  не  быть  свидетелем  подобного  и
впредь". Все это не могло не вызвать  возмущения  среди  солдат  Вашингтона,
получавших известия о том, как тяжко приходится их семьям. А в имущих верхах
росло  число  тех,  кто  явно  тяготился  затянувшейся  войной,  с   опаской
поглядывал на вооруженные массы, среди которых бурлило  глухое  недовольство
богачами и  спекулянтами.  Участились  разговоры  об  опасности  "господства
черни", о том, что, быть может, еще не поздно найти приемлемое соглашение  с
англичанами.
     Генерал Арнольд, бывший  военным  губернатором  Пенсильвании,  насмерть
разругался с властями - исполнительным советом штата (а до  этого  -  штатов
Коннектикут и Массачусетс). Местные политиканы  не  без  основания  обвиняли
генерала в нечистоплотных коммерческих сделках, в частности в  том,  что  он
использовал для личного обогащения армейские подводы.  Генерал  считал,  что
ему помешали вести выгодные торговые операции. Арнольд подал в  отставку,  -
его не  удерживали.  Разбором  дела  занялся  Континентальный  конгресс.  По
вынесенному решению Арнольду было выражено лишь "неудовольствие"  конгресса.
Главнокомандующий   войсками   колонистов    генерал    Вашингтон    учредил
военно-полевой суд для рассмотрения обвинений Арнольда в совершении воинских
преступлений.  В  январе  1780  г.   суд   признал   Арнольда   виновным   в
"неблагоразумных действиях" и  присудил  его  к  общественному  выговору  со
стороны Вашингтона. Главнокомандующий  объявил  этот  выговор  в  достаточно
мягких тонах и  закончил  его  выражением  уверенности,  что  Арнольд  снова
проявит таланты командира на поле сражения, для чего ему будет предоставлена
возможность, и опять завоюет уважение своей родной страны. Арнольд нисколько
не был смягчен этими словами, тем более  что  конгресс  отказался  выплатить
следуемое ему жалованье за прошлые годы, а настойчивость  кредиторов  быстро
возрастала.
     В  оккупированном  Нью-Йорке,   где   располагался   штаб   британского
главнокомандующего  генерала  Клинтона,  внимательно  наблюдали  за   "делом
Арнольда". Сэр Генри Клинтон даже регулярно  сообщал  о  нем  в  Лондон.  17
февраля 1780 г. нью-йоркская "Королевская газета" посвятила  большую  статью
тому, как конгресс обошелся с раненым героем:
     "Генерала Арнольда до сих пор сравнивали с  Ганнибалом,  но,  когда  он
лишился  ноги  на  службе  конгресса,  тот  счел  генерала   неспособным   к
дальнейшему  проявлению  его  военных  дарований  и  отдал  на   растерзание
исполнительного совета Пенсильвании".
     В  обстановке,  сложившейся  в  1780  г.,  Клинтон   не   мог   ожидать
подкреплений  из  Англии,  которая  вела  войну  против  нескольких  сильных
противников; тем больше надежд сэр Генри возлагал да свою секретную  службу.
А что могло быть  лучше,  чем  привлечь  на  английскую  сторону  одного  из
наиболее известных американских генералов. Пока  тучный  брюзгливый  Клинтон
еще только размышлял об этом, его 27-летний  энергичный  начальник  разведки
майор  Андре  уже  составил  план  действий.  Молодой  майор  был   светским
человеком,  считался  дамским  угодником  и  имел  склонность  к  постановке
любительских  спектаклей.  В  месяцы,  когда  английские   войска   занимали
временную столицу колонистов - Филадельфию, Андре  познакомился  с  красивой
актрисой Пегги Шиппен, на которой вскоре после того женился рано  овдовевший
генерал Арнольд. Майор  продолжал  поддерживать  переписку  с  новой  миссис
Арнольд - это был  один  из  возможных  способов  установления  контактов  с
отставным генералом. Можно было для этой  цели  использовать  многочисленных
британских шпионов,  вроде  Меткалфа  Браулера  -  спикера  законодательного
собрания штата Род-Айленд и священника Даниэля Хаттвела (прихожане,  позднее
узнавшие о  таком  совмещении  обязанностей  их  духовным  пастырем,  весьма
неделикатно бросили его в реку). Имелись опытные курьеры и "почтовые ящики",
вроде Филиппа Скина и Биверли Робинзона.  Впрочем,  если  Андре  опередил  в
своих действиях приказы Клинтона, Арнольд успел опередить самого майора.
     В Филадельфии на Фронт-стрит  имелся  небольшой  магазин  стеклянных  и
фарфоровых  изделий,  принадлежавший  некоему  Джону  Стенсбери.   Не   было
секретом,  что  этот  купец  был  тори  -  сторонником   подчинения   бывшей
метрополии. Но Арнольд знал больше: лавочник  являлся  одним  из  британских
резидентов в городе. Арнольд, разумеется, под  строжайшим  секретом  сообщил
Стенсбери о своем намерении перейти на сторону англичан. Для передачи  этого
сообщения Стенсбери тайно отправился в Нью-Йорк и  поспешил  передать  Андре
важную новость. Обрадованный майор сразу же положительно ответил на  вопросы
Арнольда: да, англичане собираются воевать до победного конца и готовы щедро
вознаградить тех, кто окажет им важные услуги,  -  вознаградить  за  потери,
которые понесут эти люди ради службы  британской  короне.  Что  же  касается
лично Арнольда, то ему целесообразнее пока оставаться в лагере колонистов  и
снабжать британское командование  нужной  информацией.  Стенсбери  привез  и
перечень того, что особенно интересовало штаб Клинтона: кого из  влиятельных
политиков можно перетянуть на сторону англичан,  содержание  дипломатической
корреспонденции конгресса, дислокация армии, подготовка резервов,  возможные
пути  и  способы  нанесения  ударов  английскими  войсками,  местонахождение
военных складов и многое другое. Переписку с Андре было решено  вести  через
Стенсбери. Письма предполагалось писать невидимыми  чернилами  и  шифровать,
причем ключом к коду должно было служить  знаменитое  сочинение  английского
юриста Блекстона "Комментарии  к  законам  Англии".  Первая  цифра  означала
страницу, вторая - строку и, наконец, третья - слово в этой строке.
     Одновременно было решено, что  Андре  будет  продолжать  внешне  вполне
невинную переписку с Пегги Арнольд, в которую можно было, как бы  невзначай,
включить нужные указания и информацию. По совету  британского  разведчика  в
"почтовый ящик" была  превращена  ничего  не  подозревавшая  подруга  миссис
Арнольд, некая Пегги Чью. Пегги Арнольд и Андре  посылали  письма  на  адрес
Пегги Чью, а та уже отправляла по назначению эти, как она считала,  послания
двух романтических влюбленных. Позднее наряду со Стенсбери майор Андре  стал
использовать и других курьеров, когда нужно было спешно получить  информацию
от Арнольда.  В  ответ  шли  обещания  удовлетворить  честолюбивые  планы  и
растущие денежные притязания генерала, особенно если бы ему удалось  перейти
к англичанам, уведя с собой значительный отряд солдат. Шифрованная переписка
все  время  содержала  переговоры  о  размерах  финансовой  компенсации   за
предательство.
     Войдя во вкус  продажи  государственных  секретов,  Арнольд  все  время
мучился сознанием, что может продешевить. Возникала у него и мысль, является
ли сэр Генри Клинтон наиболее  выгодным  и  щедрым  клиентом,  не  стоит  ли
поискать другого, не  порывая  связи  и  с  первым.  Обуреваемый  алчностью,
Арнольд предложил свои услуги - в обмен на уплату долгов -  не  кому  иному,
как  посланнику  Франции  -  главного  противника   Великобритании,   однако
натолкнулся на вежливый отказ. У Франции, союзника Америки, не  было  особой
нужды покупать  втридорога  сведения,  которыми  мог  располагать  отставной
генерал.
     Теперь решение Арнольдом было принято  -  постараться  получить  важный
командный пост и после этого склонить  на  сторону  англичан  вверенные  ему
войска. Вашингтон согласился снова принять  на  службу  Арнольда,  хотя  был
очень удивлен его просьбой о назначении комендантом  Вест-Пойнта  -  важного
укрепления, где были сосредоточены крупные интендантские склады.  Ведь  этот
пост давал мало надежды отличиться в бою и восстановить репутацию,  к  чему,
как предполагал Вашингтон, стремился Арнольд. Но у того, как мы знаем,  были
совсем другие планы.
     3 августа 1780 г. зачисленный снова в ряды армии генерал-майор  Арнольд
был назначен комендантом Вест-Пойнта. Он поспешил потребовать жалованье -  в
том числе за прошлые годы - и  одновременно  тайно  известил  Клинтона,  что
готов продать Вест-Пойнт за 20 тыс. ф. ст. Правда, осуществить такую крупную
"негоциацию" сразу было  нельзя,  требовалась  подготовка.  Поэтому  вначале
Арнольд  решил  поторговать  другими   товарами.   Он   попросил   командира
французских  волонтеров  генерала  Лафайета  и  своего  предшественника   по
Вест-Пойнту  генерала  Гоу  сообщить  ему  имена  американских  разведчиков,
действующих  в  тылу  англичан.  Лафайет  и  Гоу   благоразумно   отказались
удовлетворить эту просьбу. Все же Арнольд раздобыл список  шпионов-двойников
и отослал его Андре. Переписка, однако, была налажена скверно. Нетерпеливому
и раздражительному Арнольду приходилось самому изыскивать курьеров и подолгу
тщетно дожидаться ответа. Наконец в сентябре  майор  Андре  решил  самолично
явиться для окончательных переговоров с комендантом Вест-Пойнта.
     ...Письмо Арнольда  не  могло  вызвать  никакого  подозрения  у  майора
Толмеджа, но только до тех пор, пока он не получил донесения  Таун-сенда  из
Нью-Йорка. По какой-то случайности начальник  разведки  вскрыл  этот  пакет,
прежде чем нести его главнокомандующему. Толмеджа поразило,  что  во  второй
раз на протяжении часа ему приходилось читать  о  том  же  Джоне  Андерсоне,
который, оказывается, был не кем иным, как английским майором Джоном Андре -
начальником британской секретной службы в Америке.  Само  собой  разумеется,
возникал вопрос: зачем  понадобилось  британскому  офицеру  под  вымышленным
именем отправляться к командиру Вест-Пойнта, а генералу  Арнольду  проявлять
такую  озабоченность  о  безопасности  этого  тайного   агента   английского
командования? Толмедж приказал задержать и допросить Андерсона.
     Но майор Андре избрал другую дорогу. Он не  очень  доверял  Арнольду  и
вообще был недоволен порученной ему миссией. Поэтому он не отправился сушей,
как это советовал командир Вест-Пойнта, а добрался до  места  назначения  по
реке Гудзон на британском шлюпе "Хищник".
     Переговоры майора с заломившим чрезмерную цену предателем  продолжались
до утра, когда их  беседу  прервала  артиллерийская  канонада:  американская
батарея стала обстреливать обнаруженный утром  английский  корабль,  который
должен был спешно убраться.
     Посланцу генерала Клинтона пришлось переодеться в гражданское платье  и
вместе с проводником, которого ему предоставил Арнольд, двинуться по суше  в
обратный путь. За несколько миль от расположения английских войск  проводник
отказался идти дальше.
     Андре пошел один и вскоре очутился среди солдат,  одетых  в  британские
мундиры. Он на всякий случай спросил, кто они. Последовала  короткая  пауза,
после чего один из солдат сказал, что они из  английского  военного  лагеря.
Майор тогда сразу же объяснил, что он английский офицер  из  штаба  генерала
Клинтона. Его подлинная фамилия выгравирована на задней стенке его часов,  а
путешествует он под именем Джона Андерсона, причем паспорт на  это  имя  был
ему выдан генералом  мятежников  по  фамилии  Арнольд.  Начальник  небольшой
группы английских солдат внимательно выслушал объяснения Андре, и, когда  он
для подтверждения своих слов показал часы со  своей  фамилией,  его  немедля
арестовали.  Андре  наткнулся  на  американских  ополченцев,  которые  нашли
британские  мундиры  на  ферме,  поспешно  покинутой   противником.   Быстро
сообразив, что произошло, Андре попытался  переиграть  игру.  Он  со  смехом
объявил,  что  является   американским   офицером   и   старался   проверить
бдительность солдат, а часы он просто  взял  с  трупа  убитого  англичанина.
Однако воины  революционной  армии  оказались  более  сообразительными,  чем
считал английский майор. Они обыскали своего  пленника  и  нашли  обличающие
документы, которые Андре запрятал в  сапоги.  Тщетной  оказалась  и  попытка
майора подкупить солдат крупной денежной суммой. Они доставили его к  своему
начальнику подполковнику Джемсону.
     В то же утро генерал Арнольд и его жена принимали за завтраком  штабных
офицеров. Вскоре должен был приехать  и  сам  главнокомандующий.  Неожиданно
принесли пакет: подполковник Джемсон не был в курсе планов Толмеджа и послал
курьера  информировать  генерала  Арнольда  об  аресте  Андерсона.   Арнольд
извинился перед присутствовавшими и покинул  их  на  минуту,  попросив  жену
следовать за ним. Сообщив ей, как обстоят дела, и более не обращая  внимания
на упавшую в обморок женщину, он сел на коня и вскоре уже был в расположении
английских войск.
     После бегства Арнольд прислал письмо Вашингтону, где всячески восхвалял
свое предательство  как  служение  высшим  интересам  британской  империи  и
требовал предоставления своей жене, якобы ничего не  знавшей  о  его  делах,
возможности последовать за мужем. Много позднее изучение английских  архивов
доказало, что Вашингтон и его штаб ошибались, поверив в невиновность  миссис
Арнольд. Она была вполне в курсе всех изменнических переговоров, которые  ее
муж  вел  с  англичанами.  И  истерические  припадки,  которые  должны  были
свидетельствовать об испытанном ею потрясении, возможно,  были  лишь  хорошо
разыгранной комедией.
     Арнольд получил чин английского генерала и "отличился" потом  жестокими
расправами  с  мирным  населением.  В  качестве  возмещения  понесенных   им
имущественных потерь английское правительство  выдало  ему  несколько  тысяч
фунтов стерлингов, которые  послужили  основой  для  его  выгодных  торговых
операций. Умер он в 1801 г, в Лондоне богатым человеком, заслужив  презрение
и ненависть народа, которому изменил.
     Напрасно англичане уверяли,  что  майор  Андре  явился  по  приглашению
американского командования в лице генерала Арнольда и поэтому в соответствии
с  международным  правом  его  следует  рассматривать  как  парламентера   и
немедленно отпустить на свободу. Все попытки генерала Клинтона спасти своего
начальника разведки оказались  тщетными,  и  Андре  был  по  приговору  суда
повешен в октябре 1780 г.
     Д.  К.  Моурпэрго,  автор  книги   "Измена   в   Вест-Пойнте.   Заговор
Арнольда-Андре"  (Нью-Йорк,  1975  г.),  философствовал:  "Наиболее  близкая
историческая параллель с делом Арнольда  -  это  поступок  генерала  Джорджа
Монка (осуществившего реставрацию Стюартов в Англии в  1660  г.  -  Е.Ч.)...
Если бы заговор Арнольда увенчался успехом, его имя вошло бы в  исторические
сочинения  как  имя  одного  из   истинно   выдающихся   людей   в   истории
англосаксонских народов". А другой американский историк - Д. Т.  Флекснер  в
почти одновременно изданной книге "Изменник и шпион. Бенедикт Арнольд и Джон
Андре" (Нью-Йорк, 1975 г.) в таких лирических тонах завершил свой рассказ  о
"предательской  троице":  "Коварная  красавица,  предатель  и   шпион,   они
приобрели бессмертие не только вследствие причиненного ими зла. Их имена  не
остались забытыми историей потому, что Пегги Шиппен была некогда  честной  и
непорочной, потому что Джону Андре было свойственно благородство, потому что
Бенедикт Арнольд одно время был героем. Чистое злодейство остается  забытым,
но мы сожалеем  о  сломанной  шпаге,  запятнанной  чести  и  унизившей  себя
красоте".
     Какой бы вред ни нанесла  "предательская  троица",  самый  опасный  для
американских колонистов шпион действовал за тысячи километров от территории,
где происходили военные действия...

       Дважды оплаченный патриотизм доктора Банкрофта

     Еще во время своих визитов  в  Лондон  для  улаживания  дел  с  д'Эоном
Бомарше занялся, как известно, шпионажем, посылая в Версаль подробные отчеты
об английских планах в отношении бурливших от недовольства и вскоре  открыто
восставших британских колоний в Северной Америке. Бомарше, ранее находясь  в
Испании, подружился с британским послом в Мадриде лордом Рочфордом,  который
был страстным меломаном и обожал распевать дуэты со своим всегда любезным  и
занимательным приятелем-французом. Вернувшись в Лондон,  Рочфорд  вплоть  до
конца 1775 г. занимал пост министра, ведавшего американскими  делами,  да  и
после этого, оставаясь приближенным короля Георга  III,  был  в  курсе  всех
намерений  и  действий  британского  кабинета.  Если  меломания   была   еще
извинительной слабостью для дипломата,  то  этого  никак  нельзя  сказать  о
другой  слабости  Рочфорда  -  чрезмерной  говорливости,  которая  позволяла
Бомарше без труда выуживать у него секреты британской политики. Одновременно
Бомарше завязал связи с агентами колонистов в  Лондоне,  которые  с  помощью
оппозиционных кругов в самой Великобритании пытались закупить и  переправить
за океан оружие, столь нужное американским революционерам.
     Бомарше с категоричностью, делавшей честь его проницательности, сообщал
в Версаль, что попытки Лондона достичь компромисса с  колонистами  окончатся
неудачей, что конфликт неизбежен и что попытки  подчинить  силой  восставших
обречены на провал. Эти  выводы,  содержавшиеся  в  меморандумах,  посланных
Бомарше 21 сентября 1775 г. Людовику XVI и министру  иностранных  дел  графу
Верженну, несомненно оказали влияние на политику версальского двора.  Именно
с того времени Верженн стал оказывать денежную  и  всяческую  другую  помощь
нескольким купцам в Нанте,  которые  должны  были  доставлять  контрабандным
путем оружие в британские колонии.
     Первоначально эта тайная торговля не приобрела больших  размеров,  пока
за нее не взялся Бомарше. Для этого Верженну при помощи  Бомарше  надо  было
рассеять  опасения  Людовика  XVI.  Мечтая  взять  реванш  за  поражение   в
Семилетней войне, в результате которого Франция уступила Англии свою колонию
Канаду и большинство владений в Индии, Людовик вместе с  тем  боялся  войны.
Тем более неприятной для него была мысль о войне  в  поддержку  американских
колонистов, восставших против своего монарха, помазанника  божьего.  Правда,
испанский король (тоже из династии Бурбонов, которая правила там с 1700  г.)
Карл III предлагал своему племяннику  Людовику  XVI  совместное  выступление
против общего врага, но и  это  не  покончило  с  колебаниями  недалекого  и
боязливого  французского  монарха.  Верженн  и  Бомарше   пытались   сломить
нерешительность Людовика XVI, подчеркивая, что  Франция  упустит  счастливую
возможность отомстить Англии, что Лондон может пойти на уступки  колонистам,
помириться с ними и с их помощью захватить богатые  французские  владения  в
Карибском,  бассейне,  являвшиеся  тогда  одним  из  главных  производителей
сахара. Но и это не переубедило короля, как и не сняло  возражения  министра
финансов  Тюрго,  угрожавшего,  что   война   может   привести   к   полному
экономическому банкротству.  Поэтому  Верженн  предложил  политику,  которая
сводилась к оказанию тайной помощи колонистам и обещанию в будущем заключить
с ними военный союз с целью воспрепятствовать их примирению  с  метрополией.
План Верженна встретил полную поддержку Испании. И в  Париже,  и  в  Мадриде
надеялись, что затяжная война между Англией и восставшими колониями  истощит
силы обеих сторон к выгоде французского и испанского дворов.  К  тому  же  к
Франции перейдет торговля с колониями, ранее сосредоточенная в руках Англии.
Наконец, можно будет подумать и об отвоевании потерянных владений.
     2 мая 1776 г. Людовик XVI, согласившись  с  планом  Верженна,  приказал
выделить 1 млн. ливров для тайной помощи колонистам  и  предписал  продавать
для  этого  по  низкой  цене  лишнее  оружие,  хранившееся  во   французских
арсеналах. Покупателем выступила фирма "Хорталес и Кo",  которую  возглавлял
Бомарше под именем Дюрана и капитал которой был составлен из  ассигнованного
королем миллиона.
     Английская разведка не сразу заметила новый этап,  в  который  вступила
французская политика поддержки колонистов. 1  мая,  за  день  до  подписания
Людовиком XVI приказа о предоставлении для тайной помощи колонистам  1  млн.
ливров из Парижа было отправлено донесение на имя лорда Уэймауса,  преемника
лорда  Рочфорда  на  посту  министра,  относительно  подозрительных   вояжей
французского писателя Бомарше в Лондон. За предшествовавшие  18  месяцев  он
совершил восемь поездок в  Великобританию.  По  мнению  английского  агента,
Бомарше посещал Англию, чтобы добыть  деньги  для  закупки  оружия,  которое
собирался переправить  колонистам.  Эта  информация  могла  только  запутать
английское правительство относительно планов версальского двора.
     Получив деньги и королевское разрешение, Бомарше  начал  действовать  с
присущей   ему   энергией,   которая   преодолевала   даже   инертность    и
некомпетентность  французской  бюрократии.  Переписываясь   с   американским
делегатом Артуром Ли, Бомарше  ни  единым  словом  не  упоминал,  что  фирма
получила деньги из правительственных фондов. Предполагалось, что в обмен  на
оружие "Хорталес и Кo" будет поставлена крупная партия американского табака.
     В начале июля 1776 г. в Париж прибыл  представитель  колонистов  Сайлес
Дин - сын кузнеца, в прошлом школьный учитель, а позднее делец,  преуспевший
в торговых операциях. 4 июля Второй  континентальный  конгресс  провозгласил
независимость колоний, но эта новость  вследствие  медлительности  тогдашних
сообщений и британской блокады достигла Дина  лишь  через  три  месяца.  Дин
изображал богатого купца с Бермудских островов, впрочем,  не  очень  искусно
играя взятую роль. Верженн некоторое время  колебался,  принимать  ли  Дина.
Дело в том,  что  английская  разведка  заранее  узнала  о  его  прибытии  и
британский посол в Париже лорд Стормонт выразил протест Верженну.  Решившись
все же принять Дина, Верженн предложил  дальнейшие  переговоры  вести  через
первого  секретаря  французского  министерства  иностранных  дел  Жерара  де
Райвеналя. При этом и Жерар предпочитал письменно  договариваться  только  о
дате и месте очередной встречи и не рисковал подписывать свои записки  Дину.
А Верженн еще при первом свидании специально предостерегал американца против
британских шпионов и советовал остерегаться всех англичан,  находившихся  во
Франции.
     По всей вероятности,  даже  сам  многоопытный  французский  министр  не
подозревал, насколько своевременным было его предупреждение.  Вскоре  Сайлес
Дин узнал, что вслед за ним, когда он ехал из Бордо в Париж, двигались  двое
джентльменов  -  сэр  Ганс  Стенли  и  сэр  Чарлз  Дженнинсон  -  английские
разведчики,  которым  было  поручено  следить  за  действиями  представителя
колонистов во Франции. Дин поспешил  сменить  имя  и  гостиницу,  в  которой
проживал  в  Париже.  Еще  через  некоторое  время  Дин  известил,  что  для
наблюдения за ним прибыли из Лондона  очень  важные  персоны  -  генеральный
прокурор Уэддерберн и бывший министр лорд Рочфорд, не  говоря  уж  о  мелких
агентах. "Все кафе, театры и другие общественные места кишат их эмиссарами",
- писал на родину встревоженный Дин.  Однако  более  опасным,  чем  все  эти
агенты, оказался человек, которому Дин по  рекомендации  своих  американских
друзей и советников считал нужным  оказывать  полное  доверие,  которого  не
заподозрили никто  -  ни  Верженн,  ни  посол  колоний  -  известный  ученый
Бенджамин Франклин, ни Джон Адаме и Томас Джефферсон, оба последних  ставшие
последовательно президентами Соединенных Штатов. Его заподозрил только Артур
Ли, но тот настолько впал в шпиономанию, что  его  подозрения  стоили  очень
мало. Истина вскрылась лишь более полувека спустя... Но об этом речь  пойдет
в дальнейшем, а пока вернемся к лету 1776 г.
     Бомарше  поспешил  связаться  с  Сайлесом  Дином.   Верженн,   намекнув
американцу, что он может целиком полагаться на Бомарше, долгое  время  делал
вид, что ему ничего не  известно  о  деятельности  фирмы  "Хорталес  и  Кo",
которая заняла спешно  отремонтированное  здание  "Отель  де  Голланд",  где
некогда размещался нидерландский посол. Если Дин и был новичком,  путавшимся
в сложных  сплетениях  европейской  политики,  то  в  вопросах  торговли  он
оказался искушенным человеком. Где же видано,  писал  он  в  Америку,  чтобы
человек, который, подобно Бомарше, еще несколько месяцев назад скрывался  от
кредиторов, теперь ворочал огромными суммами. Это столь "необычный факт, что
он перестает быть тайной", добавлял практичный американец.
     К тому времени французское правительство ассигновало для тайной  помощи
американским колонистам уже  два  миллиона,  миллион  был  ими'  получен  от
Испании и такая же сумма в виде кредитов от частных лиц -  судовладельцев  и
купцов. Позднее последовали  и  новые  миллионы  из  французской  казны.  За
короткий  срок,  к  октябрю  1776  г.,  в  Марсель,  Бордо,  Нант  и  другие
французские порты было доставлено обмундирование на  30  тыс.  человек,  200
артиллерийских орудий, много тысяч ружей, большие  запасы  пороха,  пушечных
ядер и других видов военного снаряжения. Были зафрахтованы восемь  кораблей,
благополучно, правда после длительных проволочек, доставившие это снаряжение
колонистам. Только один из кораблей этого флота был перехвачен англичанами и
то после выгрузки части товаров на острове Мартиника. Задержки были  вызваны
помимо разных бюрократических неурядиц резкими протестами  лорда  Стормонта.
Дин пытался побудить к посылке кораблей в колонии и другие купеческие  фирмы
во Франции, Голландии и Германии, однако  со  значительно  меньшим  успехом.
Колонисты терпели в первый период войны одно поражение за  другим,  и  среди
негоциантов находилось мало охотников рисковать своими  капиталами  в  столь
неверном деле. Постепенно положение изменилось. В  1777  г.  уже  более  100
французских   кораблей   участвовало   в   контрабандной   доставке   оружия
колонистами. За годы войны "Хорталес и Кo" предоставила Америке  товаров  на
сумму 42 млн. ливров, большая часть которых осталась неоплаченной.
     Дину приходилось принимать все решения самостоятельно. С Артуром Ли его
разделяло личное соперничество, а связи с  родиной  были  очень  затруднены.
Каждое письмо отправлялось в трех экземплярах на разных кораблях в  надежде,
что хотя бы  одно  достигнет  цели.  По  дороге  большая  часть  этих  писем
перехватывалась  .британскими  шпионами  или  спешно  выбрасывалась  в  море
капитанами при приближении английских военных кораблей.
     В декабре 1776 г. в  Париж  прибыл  полномочный  представитель  колоний
доктор  Бенджамин  Франклин,  который  принял  на  себя  общее   руководство
действиями молодой  американской  дипломатии  в  Европе.  Ученый  с  мировым
именем, представлявший страну, которая поднялась на  освободительную  войну,
Франклин был восторженно встречен во  Франции,  которая  сама  находилась  в
преддверии своей великой революции. Франклин умело использовал  общественные
симпатии и стремился их укреплять, печатая свои (разумеется,  неподписанные)
брошюры в защиту дела колонистов. Поддержка общественности  была  тем  более
нужна  Франклину,  что  военные  неудачи  армии  Вашингтона  очень  охладили
Верженна.  В  Мадриде  первым  министром  вместо  дружественно  настроенного
Гримальди стал граф Флоридабланка, который не скрывал  опасений,  что  новое
американское государство, отстояв  свою  независимость,  будет  представлять
опасность для испанских владений в Западном полушарии.
     Однако, умело используя благоприятное отношение  общественного  мнения,
что было очень необычно для той эпохи, Франклин  вместе  с  тем  должен  был
волей-неволей сосредоточить  внимание  на  секретной  дипломатии.  А  тайная
дипломатия переплеталась с тайной войной в значительно большей степени,  чем
предполагал сам Франклин.
     В то время как Сайлес Дин продолжал жить в гостиницах и вел свои  якобы
частные  операции  с  "Хорталес  и  Кo"  и  другими  торговыми  фирмами,   в
распоряжение Франклина в марте 1777 г.  было  предоставлено  уютное  здание,
ставшее  неофициальным  американским  посольством.   А   пост   генерального
секретаря этой небольшой миссии любезно принял на себя старый друг и  ученик
Франклина доктор Эдуард Банкрофт. Выходец из колонии Массачусетс,  он  давно
уже поселился в Лондоне. В ученых кругах английской  столицы  весьма  ценили
Банкрофта не только как врача, но  и  как  ботаника  -  знатока  тропических
растений, специалиста по  естественным  красителям.  По  инициативе  доктора
Франклина в 1773 г. Банкрофт  был  избран  в  Королевское  общество-  честь,
которая редко оказывалась уроженцам колоний. Банкрофт занимал еще  и  другие
почетные  и  выгодные  научные  посты.  И  тем  более  было  похвально,  что
приобретенная известность не заставила  его  забыть  интересы  родины  -  он
выступил с памфлетами, в которых горячо отстаивал дело колонистов.  Так  или
примерно так рисовался облик Банкрофта и для  публики,  и  даже  для  хорошо
знакомого с ним Франклина, который нечасто ошибался в оценках людей. Мог  ли
Франклин предполагать, что памфлеты в защиту американской революции выходили
из-под пера платного агента английской разведки? Банкрофт играл на бирже,  и
1000 ф. ст., которые ежегодно уплачивала ему  британская  секретная  служба,
были очень нужны  для  его  финансовых  спекуляций.  По  сравнению  с  этими
деловыми соображениями такие  понятия,  как  верность  родине  или  друзьям,
представлялись доктору Банкрофту  не  заслуживающими  внимания.  Правда,  он
порой не был чужд и благородных порывов, оказывая  своим  знакомым  землякам
личные услуги, которые как будто прямо не диктовались интересами  английской
разведки. Впрочем, действительно ли  не  диктовались?  Ведь  такие  поступки
поддерживали общее представление о Банкрофте как об испытанном человеке,  на
искренний патриотизм, бескорыстную  преданность  и  помощь  которого  всегда
можно рассчитывать в затруднительных случаях.
     Когда Сайлес Дин направился в Европу, Франклин  и  другие  руководители
колонистов  очень  рекомендовали  ему  использовать  помощь  влиятельного  и
верного доктора Банкрофта. Едва прибыв в Бордо, Дин поспешил воспользоваться
этим советом, написав длинное письмо Банкрофту. Достойный патриот ответил  в
самых теплых выражениях и действительно с тех  пор  не  оставлял  неопытного
Дина своими заботами. Рекомендации Банкрофта представляли, по  мнению  Дина,
такую ценность, что он по просьбе доктора добился оплаты  этих  консультаций
американским казначейством. Доктор впоследствии не раз шумно досадовал,  что
выплата  ему  американским  конгрессом  компенсации  за  труд  и   опасности
производилась далеко не регулярно. Надо признаться, что эти жалобы  были  не
вполне основательными, если учесть, что сразу  же  после  получения  первого
письма Дина Банкрофт настрочил о нем подробный  отчет  английской  разведке,
при этом потребовав и  добившись  солидного  увеличения  установленного  ему
оклада. Банкрофт просил Дина подробнейшим образом держать его в  курсе  всех
действий, которые предпринимал американский представитель во Франции. В свою
очередь, доктор сообщил Дину информацию о передвижении английского  флота  и
планах правительства, исходившую  из  самых  осведомленных  кругов  Лондона.
Конечно,  известия,  посылавшиеся  Банкрофтом,  обычно   успевали   порядком
устареть и иногда содержали неверные сведения. Но как  обойтись  без  этого,
когда с риском для жизни добываешь столь секретные данные? Все эти  сведения
Банкрофт переправлял Дину через французского поверенного в делах  в  Лондоне
Гарнье, друга Франклина, так что с информацией Банкрофта  могли  уже  совсем
бесплатно знакомиться и в Версале, где очень ценили рвение и осведомленность
почтенного ученого.
     И вот теперь этот бесценный человек в  Париже.  Ему  пришлось  покинуть
Лондон из-за преследований со стороны британских властей.  Доктор  некоторое
время даже провел в английской тюрьме. Этот маскарад  был  частью  тщательно
продуманного плана английской секретной службы. В задачу  Банкрофта  входило
подробно извещать своих нанимателей о ходе переговоров  между  Франклином  и
версальским двором, о французской помощи колонистам, об американских портах,
о позиции Испании, об американских представителях  в  Вест-Индских  колониях
Франции и многих других подобных  вопросах.  Легко  понять,  какую  ценность
представляла такая информация для Лондона, стремившегося помешать заключению
франко-американского союзного договора, и  для  британского  адмиралтейства,
старавшегося  не  допустить  переброску  оружия  колонистам   и   уничтожить
американские каперы,  нарушавшие  английское  торговое  судоходство.  Мистер
Уильям  Иден  осведомил   Банкрофта,   что   готов   получать   копии   всех
сколько-нибудь важных документов, хотя все же  предпочтительнее  было  иметь
оригиналы.
     Связь  с  Банкрофтом  было  поручено  поддерживать   другому   крупному
английскому  разведчику  -  Полу  Уэнтворту.  Подобно  доктору,  выходец  из
колоний, родственник губернатора Уэнтворта, этот ловкий делец был именно тем
лицом, которое привлекло Банкрофта на службу в британскую разведку.  Роднила
Уэнтворта с Банкрофтом и страсть к игре на бирже. Те 500 ф. ст., которые ему
платили, сама по себе весьма  солидная  сумма,  мало  значили  для  богатого
Уэнтворта.  Он  предоставил  свои  недюжинные   способности   и   бесспорную
находчивость в распоряжение Идена в обмен на  обещание  места  в  английском
парламенте и особенно получение громкого дворянского титула.  Иден  вряд  ли
сообщил  Уэнтворту,  что  ханжески  благочестивый  Георг  III,  от  которого
зависело такое пожалование, хотя и восхищался размахом  работы,  проделанной
американцем, самого его считал спекулянтом и развратником.
     Уэнтворт часто приезжал в Париж, изображая богатого прожигателя  жизни,
и получал от Банкрофта  устные  отчеты.  Для  конспирации  даже  при  тайных
встречах Банкрофта с Уэнтвортом и лордом  Стормонтом  собеседники  именовали
доктора Эдуардом  Эдвардсом.  Кроме  того,  еженедельно  Банкрофт  составлял
письменное донесение. Оно наносилось на бумагу невидимыми чернилами, а между
строк обычными чернилами  писалось  любовное  письмо  некоему  "Ричардсону".
После этого Банкрофт относил свою депешу в сад Тюильри и  незаметно  спускал
на веревке на дно глубокого дупла букового дерева. Каждую неделю во  вторник
вечером у  дерева  появлялся  агент  британского  посла,  брал  донесение  и
оставлял взамен очередные инструкции "мистеру Эдвардсу".
     Отчеты  Банкрофта  относительно  хода  франко-американских  переговоров
позволяли  лорду  Стормонту  выражать  очень  убедительные   протесты.   Они
нервировали Верженна, но не очень путали планы Франклина. Быть  может,  даже
наоборот - ведь его задачей как раз было довести  дело  возможно  скорее  до
открытого конфликта между  Лондоном  и  Парижем  и  выступлению  Франции  на
стороне   восставших   колоний.   Иначе   обстояло   дело   с   информацией,
поставлявшейся Банкрофтом, о планах  американских  каперов  -  она  являлась
прямой помощью английскому адмиралтейству. Надо  учитывать,  что  с  помощью
рейдов каперов из французских гаваней Франклин и Дин рассчитывали не  только
усилить оппозиционные настроения в Англии против войны, но и  способствовать
достижению главной цели - разрыву между Францией и Великобританией.
     Протесты  лорда  Стормонта,  опиравшегося  на   информацию   Банкрофта,
конечно, в известной степени  связывали  руки  Верженну  в  оказании  помощи
колонистам, но мало способствовали улучшению англо-французских отношений. На
пользу колонистам играли объективные факторы, оказывавшиеся неизменно  более
весомыми, чем усилия агентов Уильяма Идена. Не  помогла  даже  установленная
английской разведкой слежка за капитанами каперских судов.
     Один из них, Джо Хайнсон, прибыл с секретным поручением в Лондон. Людей
было мало, и выбор в этом случае пал на человека, являвшегося чем-то средним
между шекспировским Фальстафом  и  традиционной  фигурой  любящего  приврать
старого морского волка. Недалекий, самовлюбленный хвастун проболтался  своей
домохозяйке о данном ему поручении, а та решила посоветоваться о  доверенной
ей тайне со своим духовным  пастырем.  Почтенная  вдова  Элизабет  Джамп  не
подозревала, что этот молодой  священник  Вардилл  родом  из  Нью-Йорка  был
доверенным агентом Идена,  продавшись  за  200  ф.  ст.  в  год  и  обещание
предоставить ему  кафедру  теологии  в  Королевском  колледже  (впоследствии
Колумбийском университете). Однако если миссис  Джамп  не  ведала  о  второй
профессии Вардилла, то тот совсем не случайно взял вдову под  свою  духовную
опеку. В гостинице Элизабет Джамп часто останавливались американские моряки,
а будущему профессору была поручена слежка именно за этим беспокойным людом.
Вардилл встретился с Хайнсоном и угрозой суда и виселицы, с одной стороны, и
обещанием небольшой пожизненной пенсии, с другой, сумел склонить капитана  к
измене. Своим приятелям Хайнсон сообщил, что Вардилл пытался побудить его  к
предательству, но он отверг все угрозы и предложения.  По  заданию  Вардилла
Хайнсон должен был выполнить возложенную на него колонистами миссию - купить
в  Англии  шхуну,  которую  можно  было  бы   использовать   для   пересылки
корреспонденции в  Америку.  Таким  образом  английская  разведка  надеялась
заполучить  оригиналы  отчетов,  которые  Франклин  собирался  направить  на
родину. Предполагалось даже, что подобную операцию можно будет повторить  не
раз: заранее извещенное британское военное судно  перехватывало  бы  корабль
Хайнсона, конфисковывало бы документы, а  сам  капитан  мог  "вырываться  из
английского плена" и снова являться в Париж. В конце концов этот план рухнул
по чистой случайности - Франклин  решил  использовать  Хайнсона  для  других
заданий, и семь британских кораблей тщетно поджидали встречи со  шхуной  под
командой нового английского агента. Разгневанный Георг III писал Идену:
     "Я всегда сомневался, можно ли хоть в какой-то мере доверять  Хайнсону.
Теперь я пришел к твердому убеждению, что он, как и любой  другой  шпион  из
Северной  Америки,  действует  по  наущению  Дина  и  Франклина  и  сообщает
информацию только для обмана". Иден  не  стал  разубеждать  короля,  но  сам
придерживался совсем другого мнения. Посовещавшись с Уэнтвортом, он пришел к
выводу,  что  Хайнсона  можно  будет  еще  использовать  для  большой  игры.
Фактический глава британской разведки  задумал  завербовать  самого  Сайлеса
Дина и его деятельного помощника Уильяма Кармайкла. Хайнсону  было  поручено
играть   роль   американского   патриота,   стремящегося    к    прекращению
братоубийственной войны, и докладывать дважды в неделю об успехах  секретарю
лорда Стормонта. Попытки Хайнсона  выступать  в  качестве  посредника  между
сражавшимися   сторонами   вызвали   лишь    веселые    насмешки    у    его
приятелей-капитанов. Стормонт должен был сообщить в Лондон, что  Хайнсон  не
пользуется доверием Франклина и Дина и поэтому мало что знает полезного.
     Эта пессимистическая оценка  не  вполне  оправдалась.  Через  некоторое
время, в октябре 1777  г.,  Хайнсон  встретил  в  Нанте  капитана  Фолджера,
которому было поручено доставить секретные документы в колонии. Хайнсон, как
только Фолджер отлучился на четверть часа, умело вскрыл его морской сундук и
похитил переписку Франклина и Дина с французским  правительством,  а  взамен
засунул чистую бумагу. Фолджер обнаружил пропажу, только прибыв в Америку, и
был посажен в тюрьму, где просидел три месяца,  пока  была  установлена  его
невиновность. Хайнсон, похитив бумаги, поспешил в Лондон, и уже  20  октября
Иден переслал выкраденные документы королю, добавив, что надо будет еще  раз
попытаться использовать отличившегося агента,  пока  его  не  раскроют.  "Он
честный мерзавец, - добавлял Иден,  -  и  не  дурак,  хотя  с  виду  кажется
тупицей". Впрочем, Дин еще не знал о краже бумаг,  но,  получив  известие  о
поездке Хайнсона в Лондон,  заподозрил  неладное.  Вопреки  надеждам  Идена,
использовать Хайнсона больше не удалось. Когда он вернулся в  Париж,  с  ним
почти никто не захотел иметь  дело,  хотя  даже  много  позднее,  уже  после
получения  известия  о  краже  бумаг  у  Фолджера,  не  было  неопровержимых
доказательств виновности капитана. Убедившись, что в Париже Хайнсон не может
принести пользы,  британская  разведка  отправила  его  на  военный  корабль
"Кентавр", охотившийся за американскими торговыми судами.  Какими-то  путями
Хайнсон раздобыл сведения о выходе в море одного  такого  судна,  груженного
оружием для колоний, и оно было захвачено англичанами.
     Хотя Хайнсон еще ранее был забракован как человек, которому можно  было
бы поручить завербовать Сайлеса Дина и его  помощника  Кармайкла,  сам  этот
план не был отставлен. Кармайкл упоминает в своих письмах, что  его  пытался
подкупить  какой-то  английский  агент,  предлагая   выступить   сторонником
компромиссного мира между колониями и метрополией. Этим агентом вряд ли  мог
быть Банкрофт - он рисковал быть разоблаченным, - хотя доктор усиленно ездил
с Кармайк-лом в оперу, на  маскарады,  всячески  втягивал  в  омут  светских
развлечений. К Сайлесу Дину был приставлен английской  разведкой  некий  Ван
Зандт, сын богатого торговца из Мэриленда, давнего  знакомого  американского
уполномоченного.  Находясь  в   Лондоне,   избалованный   купеческий   сынок
неожиданно перестал из-за превратностей военного времени  получать  денежные
переводы от отца и стал  легкой  добычей  сладкоголосого  вербовщика  -  уже
знакомого нам священника Вардилла.  Правда,  как  раз  в  это  время  пришли
наконец долгожданные  отцовские  деньги  в  Амстердам,  однако  Уильям  Иден
распорядился, чтобы молодой повеса так и не узнал об этой посылке  и  считал
себя целиком зависящим от  жалованья,  которое  ему  выплачивала  британская
разведка. Принятый  первоначально  хорошо  Дином,  новый  шпион  под  именем
Джорджа Лаптона регулярно снабжал Лондон не только сплетнями, которые слышал
за обеденным столом,  но  и  обрывками  сведений  об  американских  кап