--------------------
А.П.Чехов в воспоминаниях современников
(по изданиям 1960 и 1986 годов)
---------------------------------------------------------------------
Книги: А.П.Чехов в воспоминаниях современников
Издательство "Художественной литературы", Москва, 1960 и 1986
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 25 августа 2002 года
---------------------------------------------------------------------
--------------------


                      (по изданиям 1960 и 1986 годов)


     ---------------------------------------------------------------------
     Книги: А.П.Чехов в воспоминаниях современников
     Издательство "Художественной литературы", Москва, 1960 и 1986
     OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 25 августа 2002 года
     ---------------------------------------------------------------------


     Примечания OCR Zmiy:

     OCR-текст издания 1960  года  представлен полностью.  Лишь  отсутствуют
страницы 631-632 из "М.К.Первухин. Из воспоминаний о Чехове".
     В   OCR-тексте   издания  1986   года   не   представлены  воспоминания
печатавшиеся по изданию 1960 года. Указаны лишь ссылки на издание 1960 года.
В  содержании перед названием такого воспоминания стоит прочерк (-).  В этом
же  издании естественно существуют не  все ссылки на  страницы из  указателя
имен и названий.
     Список  иллюстраций  издания  1986   года   составлен  по   подписям  к
фотографиям из книги.

     /1/ и \1\ - Так обозначены номера страниц для изданий 1960 и 1986 годов
соответственно. Номер указывает начало страницы. Переносы в словах убраны, а
такие слова находятся на последующих страницах. Учитывайте это при поиске по
номеру страницы конкретного издания из содержания,  примечания или указателя
имен и названий.
     {1}  -  Для  издания 1960  года  так  обозначены ссылки  на  примечания
соответствующей страницы,  а  для  издания  1986  года  -  ссылки  на  номер
комментария для текущего воспоминания.



                                 Содержание


                            (Издание 1960 года)

     А.К.Котова. Предисловие . . . . . . . . . . . . . . . . . . .   7

                  А.П.Чехов в воспоминаниях современников

     Ал.П.Чехов. Из детских лет А.П.Чехова . . . . . . . . . . . .  29
     М.П.Чехов. Антон Чехов на каникулах . . . . . . . . . . . . .  75
     В.А.Симов. Из воспоминаний о Чехове . . . . . . . . . . . . .  98
     В.А.Гиляровский. Жизнерадостные люди  . . . . . . . . . . . . 104
     В.Г.Короленко. Антон Павлович Чехов . . . . . . . . . . . . . 135
     И.Е.Репин. О встречах с А.П.Чеховым . . . . . . . . . . . . . 149
     А.С.Лазарев-Грузинский. А.П.Чехов . . . . . . . . . . . . . . 151
     Вяч.Фаусек. Мое знакомство с А.П.Чеховым  . . . . . . . . . . 189
     Л.А.Авилова. А.П.Чехов в моей жизни . . . . . . . . . . . . . 200
     В.Н.Ладыженский. В сумерки  . . . . . . . . . . . . . . . . . 294
                      Из воспоминаний об А.П.Чехове  . . . . . . . 296
     И.Н.Потапенко. Несколько лет с А.П.Чеховым
                    (К 10-летию со дня его кончины)  . . . . . . . 307
     С.Т.Семенов. О встречах с А.П.Чеховым . . . . . . . . . . . . 364
     К.С.Станиславский. А.П.Чехов в Художественном театре
                        (Воспоминания) . . . . . . . . . . . . . . 371
     Вл.И.Немирович-Данченко. Чехов  . . . . . . . . . . . . . . . 419
     В.В.Лужский. Из воспоминаний  . . . . . . . . . . . . . . . . 439
     В.И.Качалов. Воспоминания . . . . . . . . . . . . . . . . . . 443
     М.М.Ковалевский. Об А.П.Чехове  . . . . . . . . . . . . . . . 447
     С.Н.Щукин. Из воспоминаний об А.П.Чехове  . . . . . . . . . . 453
     Л.Н.Шаповалов. Как был построен дом Чехова в Ялте . . . . . . 468
     Н.Д.Телешов. А.П.Чехов  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 473
     М.Горький. А.П.Чехов  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 493
     И.А.Бунин. Чехов  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 512
                Дополнения . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 530
     А.И.Куприн. Памяти Чехова . . . . . . . . . . . . . . . . . . 539
     С.Я.Елпатьевский. Антон Павлович Чехов  . . . . . . . . . . . 570
     И.А.Новиков. Две встречи  . . . . . . . . . . . . . . . . . . 582
     И.Н.Альтшуллер. О Чехове (Из воспоминаний)  . . . . . . . . . 585
     М.К.Первухин. Из воспоминаний о Чехове  . . . . . . . . . . . 606
     М.А.Членов. А.П.Чехов и культура
                 (К двухлетней годовщине со дня его смерти)  . . . 640
     А.Серебров (Тихонов). О Чехове  . . . . . . . . . . . . . . . 643
     Н.Гарин. Памяти Чехова  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 658
     Г.И.Россолимо. Воспоминания о Чехове  . . . . . . . . . . . . 661
     В.В.Вересаев. А.П.Чехов . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 673
     Н.З.Панов. Сеанс (К портрету А.П.Чехова)  . . . . . . . . . . 677
     О.Л.Книппер-Чехова. О А.П.Чехове  . . . . . . . . . . . . . . 680

     Примечания  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 703
     Указатель имен и названий . . . . . . . . . . . . . . . . . . 798
     Список иллюстраций  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 832


                            (Издание 1986 года)

     А.Турков. "Неуловимый" Чехов  . . . . . . . . . . . . . . . .   5

                  А.П.Чехов в воспоминаниях современников

     К.А.Коровин. Из моих встреч с А.П.Чеховым . . . . . . . . . .  26
   - В.Г.Короленко. Антон Павлович Чехов . . . . . . . . . . . . .  34
     И.Л.Леонтьев-Щеглов. Из воспоминаний об Антоне Чехове . . . .  47
     И.Е.Репин. О встречах с А.П.Чеховым . . . . . . . . . . . . .  84
   - А.С.Лазарев-Грузинский. А.П.Чехов . . . . . . . . . . . . . .  86
   - Л.А.Авилова. А.П.Чехов в моей жизни . . . . . . . . . . . . . 121
   - В.Н.Ладыженский. В сумерки  . . . . . . . . . . . . . . . . . 209
   -                  Из воспоминаний об А.П.Чехове  . . . . . . . 211
     M.E.Плотов. Большое сердце  . . . . . . . . . . . . . . . . . 221
     Т.Л.Щепкина-Куперник. О Чехове  . . . . . . . . . . . . . . . 227
   - В.А.Фаусек. Мое знакомство с А.П.Чеховым  . . . . . . . . . . 260
   - С.Т.Семенов. О встречах с А. П. Чеховым . . . . . . . . . . . 271
   - Вл.И.Немирович-Данченко. Чехов  . . . . . . . . . . . . . . . 277
   - И.Н.Потапенко. Несколько лет с А.П.Чеховым
                      (К 10-летию со дня его кончины)  . . . . . . 295
     M.M.Читау. Премьера "Чайки" (Из воспоминаний актрисы) . . . . 350
     А.И.Яковлев. У Чехова в Мелихове  . . . . . . . . . . . . . . 356
   - M.M.Ковалевский. Об А.П.Чехове  . . . . . . . . . . . . . . . 361
     А.А.Хотяинцева. Встречи с Чеховым . . . . . . . . . . . . . . 367
   - К.С.Станиславский. А.П.Чехов в Художественном театре
                          (Воспоминания) . . . . . . . . . . . . . 373
   - В.В.Лужский. Из воспоминаний  . . . . . . . . . . . . . . . . 417
     В.И.Качалов. (Из воспоминаний)  . . . . . . . . . . . . . . . 421
   - И.А.Новиков. Две встречи  . . . . . . . . . . . . . . . . . . 425
   - Г.И.Россолимо. Воспоминания о Чехове  . . . . . . . . . . . . 428
   - М.Горький. А. П. Чехов  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 439
     В.А.Поссе. (Воспоминания о Чехове)  . . . . . . . . . . . . . 457
   - Н.Д.Телешов. А.П.Чехов  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 464
   - И.А.Бунин. Чехов  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 482
   -            (Дополнения) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 498
   - А.И.Куприн. Памяти Чехова . . . . . . . . . . . . . . . . . . 507
   - И.Н.Альтшуллер. О Чехове (Из воспоминаний)  . . . . . . . . . 536
   - С.Я.Елпатьевский. Антон Павлович Чехов  . . . . . . . . . . . 556
     Б.А.Лазаревский. А.П.Чехов  . . . . . . . . . . . . . . . . . 567
   - А.Серебров-Тихонов. О Чехове  . . . . . . . . . . . . . . . . 583
   - Н.Г.Гарин-Михайловский. Памяти Чехова . . . . . . . . . . . . 597
   - В.В.Вересаев. А.П.Чехов . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 600
     В.П.Тройнов. Встречи в Москве (Из воспоминаний) . . . . . . . 603
   - Н.З.Панов. Сеанс (К портрету А.П.Чехова)  . . . . . . . . . . 607
     Н.П.Ульянов. К портрету А.П.Чехова  . . . . . . . . . . . . . 610
     В.Л.Книппер-Нардов. Последнее свидание с Чеховым  . . . . . . 611
   - О.Л.Книппер-Чехова. О А.П.Чехове  . . . . . . . . . . . . . . 612

     Комментарии . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 633
     Указатель имен и названий периодических изданий . . . . . . . 711
     Список иллюстраций



               А.П.ЧЕХОВ В ВОСПОМИНАНИЯХ СОВРЕМЕННИКОВ (1960)


     Под общей редакцией С.Н.Голубова, В.В.Григоренко,
                         Н.К.Гудзия, С.A.Mакашина, Ю.Г.Оксмана
     Предисловие А.К.Котова
     Подготовка текста и примечания H.И.Гитович и И.В.Федорова

     Настоящее издание сборника выходит в измененном составе.
     Ряд   воспоминаний,   печатавшихся  в   предыдущих  изданиях,   заменен
малоизвестными мемуарами,  представляющими интерес  для  изучения  биографии
А.П.Чехова.
     Некоторые  из   них   печатались  только  в   дореволюционных  изданиях
(В.Н.Ладыженского,  С.Т.Семенова, M.M.Ковалевского, Н.З.Панова), другие были
опубликованы за  рубежом  (И.Н.Альтшуллера,  последний вариант  воспоминаний
И.А.Бунина);  впервые  публикуется (по  рукописи) последний вариант мемуаров
М.К.Первухина.
     К воспоминаниям С.Н.Щукина добавлены I-IV главы; в расширенном варианте
даны воспоминания В.А.Гиляровского.
     Впервые  публикуются полностью  по  рукописям  мемуары  Л.А.Авиловой  и
А.С.Лазарева-Грузинского.
     Воспоминания  Ал.П.Чехова   и   И.Н.Потапенко   печатаются  также   без
сокращений.
     В    сборник    не    включены    воспоминания    Т.Л.Щепкиной-Куперник
(перепечатывавшиеся в целом ряде изданий), главы из воспоминаний М.П.Чеховой
(выпускаемых Гослитиздатом отдельным изданием), а также мемуары И.Л.Щеглова,
Е.П.Карпова и П.Н.Орленева*.
     ______________
     * Настоящее издание сборника,  как и предыдущие, выходит с предисловием
А.К.Котова (ум. в 1956 г.). /7/








     Полная  творческого напряжения  жизнь  Антона  Павловича  Чехова  нашла
разностороннее  отражение  в  воспоминаниях  современников.  В  их  записях,
имеющих порой не только историко-литературное,  а и художественное значение,
раскрывается  внутренний  мир   Чехова,   характеризуются  его  отношения  к
важнейшим событиям  эпохи,  приводятся существенные страницы его  биографии.
Советское литературоведение,  освободившее Чехова  от  клеветы и  извращений
буржуазной критики и установившее подлинно научное понимание его творчества,
опирается и на правдивые свидетельства современников писателя.
     Биография Чехова  связана с  именами многих выдающихся деятелей русской
литературы и  искусства.  Как  художник и  как человек Чехов представлял для
своих  современников  глубочайший  интерес,  и,  по  существу,  ни  один  из
выдающихся писателей и  деятелей искусства 80-90-х годов и начала XX века не
прошел мимо Чехова.
     Уже  в  самом начале его  творческого пути,  когда он  был известен как
автор  литературных  шуток  и   маленьких  рассказов,   находивших  место  в
юмористических журналах,  с  Чеховым  знакомятся писатели старшего поколения
Лесков и Григорович.  Со второй половины 80-х годов с Чеховым сближается его
литературный    сверстник    Короленко,    позднее    дружеские    отношения
устанавливаются с  Толстым,  для  которого Чехов  вскоре  становится любимым
писателем  и  душевно  близким  человеком.   Самые  тесные  и  дружественные
отношения  существовали  у  Чехова  с  Горьким,   могучее  дарование  и  /8/
революционное значение которого ярко обнаруживалось уже при жизни Чехова.
     В  числе  близких  к  Чехову  людей  были  величайшие деятели  русского
искусства -  Чайковский,  Репин,  Левитан,  Станиславский.  Влияние  таланта
Чехова и покоряющая сила его личности были так велики, что к Чехову, подолгу
жившему  вне   Москвы  и   Петербурга,   неизменно  стремились  люди   самых
разнообразных профессий,  нередко далекие от  чисто  литературных интересов.
Высоко  ценили Чехова виднейшие представители передовой науки,  в  частности
К.А.Тимирязев и К.Э.Циолковский.
     То обстоятельство,  что Чехов в течение двух десятилетий стоял в центре
русской литературы и искусства, работая в непосредственной близости и будучи
связан  личной  дружбой  со  многими  известными  писателями,   художниками,
композиторами, актерами, придает мемуарам о Чехове особое значение. Они дают
материал не только для знакомства с  биографией Чехова,  но также освещают и
один  из  значительных периодов в  развитии русского искусства,  связанный с
творчеством Льва Толстого и Горького,  Чайковского и Репина,  с организацией
Московского Художественного театра.
     Разумеется,  далеко не все,  близко знавшие Чехова, оставили о нем свои
воспоминания. Многие из них сошли в могилу раньше Чехова, и об их отношениях
с  писателем мы узнаем из переписки и  из воспоминаний других современников.
При  всем  этом  воспоминания  современников  о   Чехове  занимают  одно  из
значительных мест в русской мемуарной литературе.  С воспоминаниями о Чехове
выступали многие из его выдающихся современников - Короленко, Репин, Куприн,
Станиславский,  Немирович-Данченко,  Гарин-Михайловский,  Качалов, Вересаев,
Телешов  и   другие.   Обстоятельные  мемуары  о   детстве  и  первых  годах
литературной работы  Антона  Павловича оставили  его  братья  -  Александр и
Михаил  Чеховы.  Особое  место  в  мемуарной  литературе о  Чехове  занимают
воспоминания о  нем  Горького,  который с  наибольшей полнотой донес до  нас
духовный облик и передал подлинные черты живого Чехова. Выступление Горького
со статьей о  рассказе Чехова "В овраге" (1900),  а  позднее -  с мемуарными
очерками положило начало новому пониманию творчества Чехова.
     В  сборнике  воспоминаний  нельзя,   разумеется,  искать  исчерпывающей
биографии писателя. Значительное большинство мемуаристов отражают, например,
ту пору в жизни Чехова, когда его имя приобрело или уже начинало приобретать
широкую известность. Его знакомство с большинством литераторов и театральных
деятелей,  которые оставили о  нем  свои  воспоминания,  началось со  второй
половины 80-х  годов,  -  это,  естественно,  и  определило границы  их  /9/
воспоминаний.  С  наибольшей полнотой  в  мемуарах  освещается мелиховский и
особенно ялтинский период жизни  Чехова,  когда литературные и  общественные
интересы  сблизили  его  с  большой  группой  молодых  писателей и  деятелей
искусства.
     Однако в  той  или иной мере все периоды жизни Чехова нашли отражение в
воспоминаниях его современников.
     Чехов родился в  1860 году,  в Таганроге;  там же он окончил гимназию и
жил до переезда в Москву и поступления в Московский университет в 1879 году.
О  детстве,  как  и  вообще о  своей жизни,  Чехов писал мало,  лишь  в  его
рассказах можно встретить черты быта,  памятного ему  по  Таганрогу.  Письма
Чехова все  же  дают возможность безошибочно судить о  его  отношении к  тем
условиям жизни,  в которых он рос.  В письме литератору Щеглову Чехов писал:
"Я  получил в  детстве религиозное образование и  такое  же  воспитание -  с
церковным пением,  с  чтением  апостола  и  кафизм  в  церкви,  с  исправным
посещением утрени, с обязанностью помогать в алтаре и звонить на колокольне.
И  что же?  Когда я теперь вспоминаю о своем детстве,  то оно представляется
мне довольно мрачным,  религии у меня теперь нет. Знаете, когда, бывало, я и
два  мои брата среди церкви пели трио "Да исправится" или же  "Архангельский
глас",  на нас все смотрели с умилением и завидовали моим родителям, мы же в
это время чувствовали себя маленькими каторжниками"*.
     ______________
     *  Письмо от  9  марта  1892  года.  Здесь  и  дальше ссылки на  письма
А.П.Чехова даются по Полн. собр. соч. и писем. М. 1944-1951.

     Из воспоминаний современников можно узнать живые подробности быта семьи
Чеховых в  Таганроге.  Из  них мы  узнаем о  тяжелых обязанностях гимназиста
Чехова  в  лавке  отца,  о  репетиторстве  в  шестнадцатилетнем возрасте,  о
гимназии  с  учителями,  похожими  на  "человека в  футляре",  с  отупляющей
зубрежкой и безрассудными жестокостями.  "Таганрогская гимназия, - вспоминал
писатель Тан-Богораз,  -  в  сущности представляла арестантские роты особого
рода.  То  был  исправительный батальон,  только  с  заменою палок  и  розог
греческими  и   латинскими  экстемпоралиями"*.   Воспоминания  современников
позволяют  живо  представить Чехова  за  зубрежкой гимназических уроков,  на
выматывающих силы ночных спевках,  в захудалой бакалейной лавчонке отца, где
он  должен был  одновременно выполнять роль и  продавца и  кассира,  наконец
среди веселых,  полных юмора чеховских забав, в которых уже проступают черты
будущего Антоши Чехонте.
     ______________
     *  Б.Г.Тан [Богораз].  На родине Чехова ("Чеховский юбилейный сборник",
М. 1910, стр. 480). /10/

     Чехов  еще  в  детстве  столкнулся  с  грубостью,   пошлостью  и  ложью
мещанского быта.  "Деспотизм и  ложь  исковеркали наше  детство",  -  сказал
однажды  Чехов*.  Об  этом  ярко  рассказывает  в  своих  воспоминаниях брат
писателя Александр Чехов. "Антон Павлович, - писал он, - только издали видел
счастливых детей,  но  сам никогда не переживал счастливого,  беззаботного и
жизнерадостного детства,  о котором было бы приятно вспомнить, пересматривая
прошлое".  Но  неверно было бы  представлять себе гимназиста Чехова до конца
забитым,  смирившимся со всем, что его окружает. Как об этом можно заключить
по  воспоминаниям другого  его  брата,  Михаила  Павловича,  в  Чехове  рано
проснулось желание высмеять житейские несуразности,  смешных и жалких людей.
Это  легко  почувствовать,  читая  в  воспоминаниях Михаила Чехова и  других
современников,  знавших Антона Павловича по Таганрогу, записи художественных
импровизаций,  пародий, инсценированных шуток. "Он устраивал лекции и сцены,
- пишет М.П.Чехов,  -  кого-нибудь представляя или  кому-нибудь подражая"**.
Материал для этого ему в изобилии давала окружающая жизнь, в которой он рано
подмечал несуразное и  нелепое,  -  с  этим он сталкивался в  обиходе убогой
бакалейной лавки,  подобное видел в  коммерческом суде,  в  гимназии.  В его
литературных шутках  и  пародиях  неизменно подвергались осмеянию типические
черточки, характерные особенности окружавшего его мещанского быта.
     ______________
     * Письмо Ал.П.Чехову от 2 января 1889 года.
     ** M.П.Чехов. Вокруг Чехова, М.- Л. 1935, стр. 76.

     О  глупом  чванстве и  одновременно подхалимстве человека,  потерявшего
свое  человеческое  достоинство,  была,  например,  импровизация  Чехова,  в
которой изображались чиновники:  один - достигший "значительных степеней", и
другой -  мелкий,  заискивающий перед  ним.  Чехов сатирически переделывал и
религиозные сюжеты.  Как пишет один из современников,  "особенно интересно у
него  выходили вариации о  сотворении мира,  когда  коринка  была  до  такой
степени смешана с  изюмом,  что их невозможно было отличить,  а  луну должны
были  отмывать прачки".  Во  всем  этом  явственно проступают черты будущего
Чехова.
     В  жизни каждого писателя есть период внутренней подготовки творчества,
когда еще  не  оформились силы,  обеспечивающие ему  литературный успех,  но
когда уже определились направление и характер его будущей работы. Для Чехова
периодом такой внутренней подготовки творчества были годы,  проведенные им в
таганрогской гимназии.  Чехов вступил в литературу двадцатилетним юношей,  и
легко установить прямую связь между импровизациями, пародиями, литературными
шутками,  которыми он блистал,  по свидетельству /11/ друзей его детства,  в
Таганроге,  и  первыми его  напечатанными в  журналах рассказами.  Создается
впечатление,  что некоторые из них выросли из веселых сцен и шуток, которыми
в детстве Чехов пародировал и вышучивал смешные стороны быта; и в дальнейшем
Чехов сохранил пристрастие к неожиданной шутке,  к смешной импровизации, что
отразилось на многих ею рассказах,  которые написаны как драматические сцены
и  легко поддаются театральным переделкам.  Однако творчество Чехова даже на
протяжении первых лет его журнальной работы значительно шире того житейского
опыта,  с которым он приехал из Таганрога.  Известно,  как быстро рос талант
Чехова, как широко раздвигались границы его творчества, захватывая все новые
стороны и явления действительности.
     В  1879  году  Чехов  поступил  на  медицинский  факультет  Московского
университета.  Со  следующего  года  он  становится  постоянным  сотрудником
юмористических  журналов,   издаваемых  в  Москве  и  Петербурге.  Он  пишет
юмористические рассказы  и  веселые  обозрения,  дает  смешные  подписи  под
рисунками.  По  свидетельству современников,  Чехов в  поздние годы  даже не
помнил всех своих рассказов, которые печатались в юмористических журналах на
заре  его  литературной работы,  -  так  много он  их  писал.  В  1883 году,
например,  было  напечатано более  ста  его  рассказов и  очерков.  Принимая
участие в небольших журналах,  в которых работали далекие от художественного
творчества журналисты,  Чехов  на  первых  порах,  естественно,  должен  был
соприкоснуться с  миром газетных репортеров,  больших и  малых "сотрудников"
тогдашней прессы.  Этим,  между прочим,  объясняется то обстоятельство,  что
после  смерти  писателя  объявилось большое  количество "друзей"  Чехова,  с
которыми он  якобы "вместе начинал",  "имел задушевные беседы",  был "связан
дружбой" и т.д. На самом же деле можно говорить об известной близости Чехова
лишь к  весьма ограниченному кругу журналистов 80-х  годов.  Чехов с  самого
начала  своей  литературной деятельности ставил перед  собой  художественные
задачи,  и  его творчество резко выделялось на  общем фоне беллетристики тех
журналов,  где он печатался.  Сквозь смешные эпизоды и  курьезные детали,  в
изобретении  которых  Чехов,   казалось,   был  неистощим,  наиболее  чуткие
современники в  его рассказах улавливали нечто более значительное,  понимая,
как  тонко  и  сильно  художник  разоблачает ложь  и  лицемерие  буржуазного
общества.  В  том  же  1883 году среди всего,  что было написано Чеховым для
юмористических журналов,  появляются подлинные шедевры:  "Смерть чиновника",
"Дочь Альбиона", "Толстый и тонкий".
     Естественно, что Чехов не мог не чувствовать, сколь чужды были для него
газетчики  и   беспринципные  журналисты,   с  которыми  /12/  ему  пришлось
столкнуться в  редакциях газет  и  мелких  журналов.  Говоря о  Гиляровском,
которого он  выделял из  среды  журналистов 80-х  годов,  Чехов  в  письме к
Горькому  выразил  свое  отношение  к  "господам газетчикам":  "Я  знаю  его
(Гиляровского.  -  А.К.)  уже почти 20 лет,  мы с ним вместе начали в Москве
нашу карьеру, и я пригляделся к нему весьма достаточно... В нем есть кое-что
ноздревское,  беспокойное,  шумливое,  но  человек это простодушный,  чистый
сердцем,  и  в  нем  совершенно  отсутствует  элемент  предательства,  столь
присущий господам газетчикам"*.  Естественным было тяготение Чехова к  более
родственной для  него  среде,  -  такой была  группа художников-реалистов во
главе с Левитаном, Васнецовым и Коровиным.
     ______________
     * Письмо от 24 августа 1899 года.

     По  свидетельству Гиляровского,  еще  в  начале 80-х  годов "у  Чеховых
собирались художники,  а  И.И.Левитан с той поры и до самом своей смерти был
всегда около Чеховых". "Большим другом нашей семьи" называет Левитана сестра
писателя, Мария Павловна Чехова.
     О  близости Чехова к этой группе художников рассказывает в своем очерке
В.А.Симов,  впоследствии художник-декоратор МХАТа.  Об отношениях Левитана с
Чеховым,  основанных на  сердечной  дружбе  и  общности  в  понимании  задач
искусства, известно по их письмам и воспоминаниям современников.
     Годы   первого  периода  творчества  Чехова  -   ученье  в   Московском
университете,  медицинская практика в Чикинской и Звенигородской больницах и
напряженная  литературная работа,  выдвинувшая  его  вровень  с  крупнейшими
писателями того времени,  - нашли отражение в ряде мемуаров. Об этом периоде
рассказывает  брат  писателя  -  М.П.Чехов,  мемуары  которого  представляют
значительный  интерес.  Весьма  существенный материал  содержится  в  очерке
В.Г.Короленко. Передавая впечатления о своей первой встрече с Чеховым в 1887
году,  Короленко свидетельствует о  его  активных  общественных настроениях.
Знаменательным нужно признать уже  самый факт дружеского расположения Чехова
к  Короленко,  который тогда  только  что  вернулся из  многолетней ссылки и
находился на  положении поднадзорного.  Чехов  прямо  и  горячо выразил свои
глубокие симпатии и  к  личности Короленко,  и  к  его творчеству.  "Это мой
любимый из современных писателей",  -  пишет он в феврале 1888 года*.  Чехов
предлагает Короленко совместную работу над  драмой,  развивает идею о  новом
журнале,  в  котором должны участвовать "начинающие,  вообще молодые".  Свое
отношение к Короленко Чехов выразил в письме к нему от 17 октября 1887 года.
"...скажу Вам, - писал /13/ Чехов, - что я чрезвычайно рад, что познакомился
с Вами. Говорю я это искренно и от чистого сердца. Во-первых, я глубоко ценю
и  люблю Ваш талант;  он дорог для меня по многим причинам.  Во-вторых,  мне
кажется, что если я и Вы проживем на этом свете еще лет 10-20, то нам с Вами
в  будущем не  обойтись без  точек общего схода.  Из  всех ныне благополучно
пишущих россиян я  самый легкомысленный и  несерьезный...  Вы  же  серьезны,
крепки и верны.  Разница между нами,  как видите,  большая, но тем не менее,
читая Вас и  теперь познакомившись с  Вами,  я  думаю,  что мы друг другу не
чужды".
     ______________
     * Письмо А.Н.Плещееву от 5 февраля 1888 года.

     Воспоминания Короленко затрагивают одну  очень важную сторону биографии
Чехова,  связанную с его отношением к либеральному народничеству.  Как пишет
об   этом   Короленко,   ему   не   удалась   попытка   сблизить  Чехова   с
либерально-народнической редакцией журнала  "Северный вестник"  во  главе  с
Михайловским.  Это  было вполне естественно,  так  как  литературные позиции
Чехова  глубоко  и  принципиально  расходились  с  либерально-народническими
взглядами    Михайловского.    Короленко    приводит    некоторые    данные,
характеризующие и  отношение  Михайловского к  Чехову.  Однако  здесь  нужно
сделать оговорку.  Короленко писал свои воспоминания в 1904 году,  тотчас же
после смерти Чехова.  В  том  же  году  умер и  Михайловский,  и,  очевидно,
Короленко счел  неудобным в  этих  условиях  говорить о  подлинном отношении
Михайловского к  Чехову.  Как бы  то ни было,  чувствуется желание Короленко
смягчить это отношение,  когда он пишет о том, что Михайловский "относился к
Чехову с  большой симпатией".  И  хотя он  имеет в  виду прежде всего личное
отношение,  все же  подобное утверждение звучит по меньшей мере неожиданно в
свете  резких,  прямо  оскорбительных  по  отношению  к  Чехову  выступлений
Михайловского.
     Кроме Гиляровского,  оставившего несколько зарисовок о  Чехове в первый
период его  литературной деятельности,  из  числа  литераторов 80-х  годов с
мемуарами  выступали  А.С.Лазарев-Грузинский и  И.Л.Щеглов.  Первый  из  них
познакомился с  Чеховым в начале 1887 года;  в дальнейшем они довольно часто
встречались,   главным  образом  в  Москве  и  Мелихове,   между  ними  была
продолжительная  переписка.   Чехов   принимал   живейшее  участие   в   его
литературной  судьбе.   В   мемуарах   Лазарева-Грузинского  приводится  ряд
заслуживающих  внимания  литературных  суждений  Чехова   первых   лет   его
писательской деятельности.
     В  том же  году состоялось знакомство с  Щегловым,  которому на  первых
порах  его  литературной  деятельности  Чехов  прочил  большую  писательскую
будущность.  В дальнейшем,  однако, Щеглов не оправдал надежд Чехова. И если
Чехов в  первые годы их знакомства /14/ относился к  Щеглову дружески,  то в
дальнейшем далеко отошел от него.  Это было вызвано измельчанием Щеглова как
писателя,   беспринципностью  и  неразборчивостью,  которые  привели  его  к
сближению  с  реакционными журналистскими кругами.  В  последние годы  своей
жизни Чехов лишь изредка переписывался с  Щегловым и  совсем не встречался с
ним.
     Несмотря на обилие мемуаров о первом периоде творчества Чехова,  все же
трудно составить по  ним  полное представление об  идейной жизни  писателя в
годы его работы в  юмористических журналах.  В  большинстве своем мемуаристы
ограничивались передачей внешних  фактов  его  биографии,  зачастую ошибочно
истолковывая литературные и  эстетические взгляды писателя.  Полнее  других,
несмотря на чрезмерно сжатый характер воспоминаний, эту область жизни Чехова
раскрывает Короленко.  Более полное представление о  высказываниях Чехова на
литературные и общественные темы дают письма самого писателя.
     "Степь"  (1888)  -  одно  из  крупнейших  произведении нового  этапа  в
творчестве Чехова.  Последовавшие за  "Степью" "Скучная история",  "Палата Э
6",  "Рассказ  неизвестного  человека",  "Дом  с  мезонином",  "Моя  жизнь",
"Мужики",  "Чайка"  явились  выражением дальнейшего развития художественного
гения  Чехова,  более глубокого понимания им  общественных задач литературы,
живого общения с жизнью народа.
     Важнейшими фактами  биографии Чехова  этого  периода являются взявшая у
него много времени и  сил поездка на остров Сахалин,  медицинская практика и
общественная деятельность в  Мелихове,  работа по оказанию помощи голодающим
крестьянам  Нижегородской губернии,  участие  в  литературной и  театральной
жизни Москвы и Петербурга.  "В этот период, - пишет Вл.И.Немирович-Данченко,
- Чехов в самой гуще столичного водоворота,  в писательских, артистических и
художественных кружках...  любит  сборища,  остроумные  беседы,  театральные
кулисы;  ездит много по России и за границу; жизнелюбив, по-прежнему скромен
и  по-прежнему больше  слушает  и  наблюдает,  чем  говорит сам.  Слава  его
непрестанно растет".
     В конце 80-х и начале 90-х годов значительно расширяются связи Чехова с
артистической,  художественной и  музыкальной  средой.  В  1887  году  Чехов
знакомится  с  Репиным,   в  следующем  году  -  с  Чайковским.  В  мемуарах
справедливо указывается на глубокий интерес Чехова к творчеству Чайковского.
В  свою очередь и Чайковский неоднократно восторженно отзывался о творчестве
Чехова.  "Имеете ли Вы понятие о новом большом русском литературном таланте,
Чехове?  -  писал Чайковский 2 июня 1889 года. - По-моему, это будущий столп
нашей словесности"*.  В эти же годы Чехов близко /15/ сходится с выдающимися
русскими актерами -  Ленским,  Сумбатовым-Южиным,  Свободиным.  В  1895 году
Чехов  посещает в  Ясной  Поляне  Толстого,  и  их  дружественные отношения,
занявшие большое место в  биографии обоих писателей,  продолжаются до  конца
жизни Чехова.
     ______________
     * Письмо к Ю.П.Шпажинской (П.И.Чайковский. С.И.Танеев. Письма. М. 1951,
стр. 351).

     Воспоминания современников,  касающиеся  этого  периода  жизни  Чехова,
значительно  полнее  и  дают  более  законченное представление не  только  о
внешних  фактах  биографии  писателя,   но   также  о   его  общественных  и
литературных взглядах.  Записи современников сохранили высказывания Чехова о
задачах литературы,  о связях писателя с народом, о необходимости "зоркого и
неугомонного" изучения  жизни.  Значительный  материал  приводится  о  жизни
Чехова в  Мелихове.  В  этой подмосковной усадьбе у Чехова любили бывать его
друзья артисты и писатели,  сюда неоднократно приезжал Левитан.  Мелиховские
наблюдения легли в основу крупнейших произведений Чехова о русской деревне.
     Этот   период  жизни   Чехова,   кроме  ранее  упомянутых  мемуаристов,
освещается  в  воспоминаниях  писателей  Потапенко  и  Щепкиной-Куперник.  С
Потапенко Чехов познакомился во  время своей поездки в  Одессу в  1889 году,
более прочные отношения установились между ними позднее,  в 90-х годах.  Его
мемуары содержат ценные фактические сведения,  но вовсе не свидетельствуют о
том, что Потапенко понимал Чехова как художника.
     Воспоминания Щепкиной-Куперник  ярко  рисуют  быт  Чехова  в  Мелихове,
передают характер и колорит отношений между членами чеховской семьи.  Немало
существенных  сведений  можно   почерпнуть  в   ее   воспоминаниях  также  о
взаимоотношениях Чехова о средой московских литераторов.
     В   особой  оговорке  нуждаются  мемуары  писательницы  Авиловой.   Они
изобилуют повествовательным материалом о  жизни их автора,  в которой Чехову
отводится  преобладающее  место.  Авилова  как  бы  пишет  повесть  о  себе,
комментируя свою  довольно  обширную  переписку с  Чеховым,  длившуюся более
десяти лет.  Ее  воспоминания дают ряд достоверных сведений,  в  частности о
быте той среды, которая окружала Чехова во время его приездов в Петербург, о
первых  постановках его  пьес  в  петербургских театрах,  уточняют некоторые
данные  биографии писателя.  При  всем  этом  нельзя не  отметить чрезмерную
субъективность и односторонность автора в освещении материала,  связанного с
Чеховым.  Едва ли также можно считать вполне достоверным, что свои отношения
к Авиловой Чехов выразил в рассказе "О любви". /16/
     В  1898  году  туберкулезный процесс заставил Чехова переехать в  Ялту:
годом  раньше  болезнь  приняла  формы,  угрожавшие  жизни  писателя.  Чехов
попадает на положение тяжело больного,  некоторое время лежит в клинике. Как
свидетельствуют  современники,   такое  резкое  обострение  болезни  было  в
значительной мере  вызвано  атмосферой заушательства,  образовавшейся вокруг
Чехова  после  неудачной  постановки  его  "Чайки",   осенью  1896  года,  в
Александринском театре.  Тогда уже  были  известны причины этой  неудачи,  -
театр не мог правильно понять новизну чеховской пьесы. "Чайка" шла в бенефис
комической актрисы Левкеевой,  обычно игравшей роли,  рассчитанные на легкий
эффект,  и совсем не подходившей для чеховской пьесы.  "Левкеева,  - пишет в
своих  воспоминаниях Потапенко,  -  веселая,  смешная  актриса,  обыкновенно
появлявшаяся в ролях бытовых,  а то игравшая приживалок, старых дев, которые
обыкновенно трактуются в  комическом виде и говорят смешные слова с смешными
ужимками...  Ее поклонники были купцы, приказчики, гостинодворцы, офицеры...
И вот эта-то публика и явилась ценительницей чеховских "новых форм", которые
ей показали со сцены.  Ничего другого и не могло произойти,  кроме того, что
произошло".  Все это было наруку театральным рутинерам и  мелким газетчикам,
которые подняли кампанию не столько по поводу постановки "Чайки", сколько по
адресу  самого Чехова,  его  драматургии,  изгонявшей со  сцены  театральные
условности, ложь и мишуру.
     Мемуары  передают картину  первого спектакля "Чайки" в  Александринском
театре  и  всего,   что  за  этим  последовало;   в  них  рассказывается  об
обывательской злобе  и  желании принизить Чехова.  В  то  же  время  мемуары
раскрывают и  настроение самого  Чехова после  неудачной постановки "Чайки",
его дальнейшие связи с  театром.  После постановки "Чайки" в Александринском
театре Чехов создал "Три  сестры" и  "Вишневый сад".  Никогда он  не  уделял
такого внимания театру, никогда не выступал таким страстным поборником новых
театральных форм,  как в ялтинский период своей жизни. Чехов близко сходится
с  организаторами Московского Художественного театра  -  К.С.Станиславским и
Вл.И.Немировичем-Данченко. Он является не только автором пьес, идущих в этом
театре, но и одним из создателей его художественной программы, вдохновителем
его борьбы за утверждение новых форм драматического искусства.
     Последний период  жизни  Чехова  ознаменован его  близостью с  Горьким.
Чехов одним из первых увидел в молодом Горьком "талант несомненный и при том
настоящий,  большой  талант"*.  О  /17/  впечатлении,  которое производил на
Чехова Горький,  пишет в  своих воспоминаниях О.Л.Книппер-Чехова:  "В это же
время был в Ялте и А.М.Горький, входивший в славу тогда быстро и сильно, как
ракета.  Он бывал у Антона Павловича и как чудесно,  увлекательно,  красочно
рассказывал о своих скитаниях.  И он сам,  и то,  что он рассказывал,  - все
казалось таким новым,  свежим,  и  долго молча сидели мы  в  кабинете Антона
Павловича и слушали, слушали..." "Горький очень талантлив и очень симпатичен
как человек", - пишет Чехов в письме Тараховскому от 15 февраля 1900 года. В
свою очередь и Горького влекло к Чехову.  Едва освободившись из-под ареста в
1901 году,  Горький надолго приезжает к  Чехову в Ялту.  Переписка этих двух
великих  людей,   продолжавшаяся  до  последних  дней  жизни  Чехова,  имеет
громадное  историко-литературное значение.  В  1902  году  Чехов,  вместе  с
Короленко,  демонстративно отказался от  звания  академика в  знак  протеста
против  исключения,  по  распоряжению  Николая  II,  из  состава  академиков
Горького.
     ______________
     * Письмо к М.Горькому от 3 декабря 1898 года.

     Ялтинский период жизни  Чехова нашел широкое освещение в  воспоминаниях
современников.  В  те  годы Чехов,  уже  тяжело больной,  принимает живейшее
участие в  жизни  страны.  Он  оказывается как  бы  в  центре большой группы
литераторов и  актеров,  которые  в  период  мощного  подъема революционного
движения в канун революции 1905 года выступали с новыми темами.  О ялтинском
периоде жизни Чехова писали Куприн и Вересаев, большое место отведено Чехову
в  книгах  воспоминаний  Станиславского и  Немировича-Данченко.  Глубокий  и
всесторонний образ Чехова дан  в  очерке Горького,  который раскрывает перед
нами его  богатый духовный мир,  обаяние его  личности и  по  праву занимает
первое место среди живых свидетельств современников о великом писателе.




     В  воспоминаниях современников отразилось различное  понимание  Чехова.
Горький тотчас же после смерти Чехова указал на опасность клеветы со стороны
бесчисленных  "воспоминателей"  "уличных  газет",  за  "лицемерной  грустью"
которых,  как писал он,  чувствовалось "холодное, пахучее дыхание все той же
пошлости,  втайне  довольной смертью  врага  своего".  Горький имел  в  виду
выступления низкопробных газетчиков,  мелких журналистов,  давно  объявивших
себя "истинными друзьями" великого писателя.  Все  эти охотники поговорить о
"живом писателе" пытались подобно тому,  как это было в  буржуазной критике,
умалить  мировое  значение  Чехова,   поставить  его  в   ряд  с  заурядными
журналистами и связать его имя /18/ с желтой прессой. Сейчас же после смерти
Чехова  в  газетах начали появляться подобные статейки,  оскорбляющие память
великого писателя.  Их и имел в виду Горький,  когда в июле 1904 года писал:
"Газеты полны заметками о Чехове - в большинстве случаев - тупоумно, холодно
и  пошло.  Скверно умирать для писателя -  всякая тля и плесень литературная
тотчас  же  начинает чертить узоры  на  лице  покойника"*.  Придавая большое
значение  тому,  как  будет  освещен  Чехов  в  воспоминаниях современников,
Горький деятельно хлопотал о  создании специального сборника памяти  Чехова.
"Мы  думаем издать книгу памяти Антона Павловича",  -  писал Горький в  июле
1904 года, вскоре после смерти Чехова**.
     ______________
     *  Письмо к E.П.Пешковой от 7 июля 1904 года (Собр.  соч.,  т.  28,  М.
1954, стр. 309).
     **  Письмо к  Е.П.Пешковой от  11  или 12 июля 1904 года (Там же,  стр.
311).

     Громадную роль в  борьбе с  буржуазной критикой сыграла статья Горького
"По  поводу  нового  рассказа А.П.Чехова "В  овраге".  Эта  статья впервые в
русской  и  мировой  критике определила величайшее идейное и  художественное
значение  творчества  Чехова.   Известно,  что  буржуазно-эстетская  критика
настойчиво  пыталась   создать   теорию   о   литературной  и   общественной
неполноценности Чехова.  Как  справедливо писал  Горький,  эта  критика даже
похвалу превращала в "гнездо ос". Особенно много внимания уделялось Чехову в
либерально-народнической публицистике.  В  выступлениях Михайловского упорно
доказывалась мысль о  безыдейности Чехова,  об  отсутствии в  его творчестве
живых общественных интересов.  Об  одной из  лучших повестей Чехова "Мужики"
Михайловский  писал  как  о  произведении "скудном"  и  "поверхностном",  из
которого "никаких общих выводов...  делать не следует, да и просто нельзя"*.
Подчеркивалось  в  этой  критике,   что  Чехов  не  поднимается  до  широких
обобщений, находится в плену "частного случая".
     ______________
     * H.Михайловский. На разные темы ("Русское богатство", 1897, Э 6).

     Буржуазное  литературоведение  создало  легенду  о  Чехове  как  "певце
сумерек", скучных людей, жалких обывателей. Такого рода взгляд на творчество
Чехова отвергал Маяковский,  когда  в  1914  году  писал:  "Из-за  привычной
обывателю фигуры  ничем  не  довольного нытика,  ходатая перед  обществом за
"смешных" людей,  Чехова-"певца сумерек",  выступают линии  другого Чехова -
сильного, веселого художника слова"*.
     ______________
     * В.Маяковский. Два Чехова (Собр. соч., т. I, M., 1955, стр. 301). /19/

     В  немалой доле  статей,  претендующих на  объективное освещение живого
Чехова,  отразились взгляды,  распространяемые буржуазной критикой.  В  1909
году,  через пять лет после смерти Чехова,  были опубликованы "воспоминания"
сотрудника реакционной прессы Н.Ежова,  фальсифицирующие факты жизни Чехова,
полные  личных  выпадов против  великого писателя.  Ежов  пытался поколебать
громадный  авторитет  чеховского таланта  и  принизить его  роль  в  русской
литературе.  Стремясь попасть  в  тон  установившемуся в  буржуазной критике
взгляду, такого рода "воспоминатели" клеветнически утверждали, например, что
Чехов стремился уйти от общественной жизни,  требовал, чтобы литература была
свободна от актуальных задач. Немало было написано о душевной неустойчивости
Чехова,  об  отсутствии у  него  убеждений,  подчеркивалось сходство  самого
Чехова с безвольными, слабыми людьми из его рассказов и повестей.
     Статья     Горького     разоблачала    ложь     и     несостоятельность
буржуазно-эстетской критики и выдвигала Чехова на то высокое место,  которое
он  по праву занимал в  русской литературе.  Горький писал:  "...когда умрет
Чехов -  умрет один из  лучших друзей России,  друг умный,  беспристрастный,
правдивый, - друг, любящий ее, сострадающий ей во всем, и Россия вся дрогнет
от  горя и  долго не забудет его,  долго будет учиться понимать жизнь по его
писаниям,  освещенным грустной улыбкой любящего сердца,  по  его  рассказам,
пропитанным глубоким знанием жизни,  мудрым беспристрастием и состраданием к
людям,  не жалостью,  а состраданием умного и чуткого человека,  который все
понимает"*.   Горький  указал   на   "страшную  силу"   чеховского  таланта,
заключающуюся в том,  что он пишет правду,  "никогда ничего не выдумывает от
себя".  Значение Чехова Горький видел в его беспощадном осуждении нелепостей
и  хаоса жизни,  в разоблачении лжи буржуазно-дворянского общества.  Горький
резко отделил Чехова от героев его повестей и рассказов,  людей, не нашедших
места в жизни. "Чехов очень много написал маленьких комедий, - писал он, - о
людях, проглядевших жизнь, и этим нажил себе множество неприятелей".
     ______________
     * М.Горький. Собр. соч., т. 23, М., 1950, стр. 314-315.

     В своих воспоминаниях Горький развивает мысли,  высказанные им в статье
1900  года.  В  очерке  Горького встает живой  Чехов,  с  его  темпераментом
общественно активного человека,  убежденного врага насилия,  лжи и  пошлости
буржуазного мира. "Он обладал искусством всюду находить и оттенять пошлость,
- писал  Горький,  -  искусством,  которое доступно только  человеку высоких
требований к  жизни,  которое создается лишь  горячим желанием видеть  людей
простыми,  /20/  красивыми,  гармоничными.  Пошлость всегда  находила в  нем
жестокого и острого судью".
     Передавая впечатления о своих встречах с Чеховым,  Горький рисует живой
облик писателя.  Горький показывает,  что Чехов,  подобно тому, как он делал
это в своих рассказах,  - и в жизни изобличал пошлость и ложь, умея находить
их  под  покровом многоречивого либерализма и  внешней благопристойности.  В
мемуарном очерке Горький развил мысль  об  отношении Чехова к  своим героям,
"проглядевшим жизнь".  Перечислив имена  таких  людей,  взятых из  чеховских
рассказов и  пьес,  Горький писал:  "Мимо  всей  этой  скучной,  серой толпы
бессильных людей  прошел  большой,  умный,  ко  всему  внимательный человек,
посмотрел он  на  этих  скучных жителей своей родины и  с  грустной улыбкой,
тоном мягкого,  но глубокого упрека, с безнадежной тоской на лице и в груди,
красивым искренним голосом сказал:  "Скверно вы живете,  господа!"  Статья и
мемуары Горького сыграли огромную роль в борьбе с либерально-народнической и
эстетской  критикой,  пытавшейся  доказать  общественную пассивность Чехова,
безыдейность его творчества, отсутствие в нем "направления".
     Распространяемым этой критикой взглядам на  Чехова как  на  безыдейного
писателя   и   общественно  пассивного  человека  противостоят  воспоминания
Короленко, Станиславского, Куприна, Вересаева, Телешова, Немировича-Данченко
и других авторов. Все эти воспоминания дают большой материал об общественной
активности Чехова и глубокой заинтересованности его в судьбах народа.
     Новый подъем революционного движения в  годы,  предшествующие революции
1905  года,  отразился и  на  творчестве Чехова.  Об  этом периоде В.И.Ленин
писал:    "Пролетарская   борьба   захватывала   новые   слои    рабочих   и
распространялась по всей России, влияя в то же время косвенно и на оживление
демократического духа в студенчестве и в других слоях населения"*.
     ______________
     * В.И.Ленин. Сочинения, т. 5, стр. 484.

     Воспоминания современников свидетельствуют о глубоком интересе, который
проявлял Чехов  к  надвигающимся революционным событиям,  и  дают  основания
полагать,   что  в  последний  период  своей  жизни  он  пришел  к  мысли  о
неизбежности революции.
     Характерные    высказывания    Чехова,     в     разговоре    его     с
В.Ф.Коммиссаржевской,  приводит в  своих воспоминаниях Е.П.Карпов.  Разговор
этот  происходил  в  июне  1902  года  и  касался  вопросов,  которые  остро
интересовали писателя  в  то  время.  Чехов  указал  на  необычайный  подъем
общественного движения и  на  новые  задачи,  которые  вставали тогда  перед
прогрессивной литературой.  /21/  "Пережили мы  серую  канитель,  -  говорил
Чехов,  -  поворот идет.  Круто повернули... Вот мне хотелось бы поймать это
бодрое  настроение...  Написать  пьесу...  Бодрую  пьесу...  Может  быть,  и
напишу...  Очень интересно...  Сколько силы, энергии, веры в народе... Прямо
удивительно!"
     Показательно его недовольство жизнью в  Ялте,  которая ограничивала его
писательский кругозор и предоставляла в поле его внимания отголоски событий,
а  не сами события.  Подобное настроение Чехова выражено в  его письме от 10
ноября 1903 года:  "...скучно здесь в Ялте и чувствую,  как мимо меня уходит
жизнь и как я не вижу много такого,  что,  как литератор,  должен бы видеть.
Вижу только и,  к счастью,  понимаю, что жизнь и люди становятся все лучше и
лучше, умнее и честнее - это в главном..."*
     ______________
     * Письмо к В.Л.Кигну-Дедлову.

     Врач и писатель Елпатьевский,  который,  так же как и Чехов,  в те годи
жил в Ялте,  рассказывает:  "Помню,  когда я вернулся из Петербурга в период
оживления Петербурга перед революцией 1905  г.,  он  в  тот  же  день звонил
нетерпеливо по телефону,  чтобы я  как можно скорее,  немедленно,  сейчас же
приехал  к  нему,  что  у  него  важнейшее,  безотлагательное дело  ко  мне.
Оказалось...  что  ему  безотлагательно,  сейчас же  нужно было  знать,  что
делается  в  Москве  и  Петербурге,  и  не  в  литературных  кругах...  а  в
политическом мире,  в надвигавшемся революционном движении.  И когда мне, не
чрезмерно обольщавшемуся всем,  что  происходило тогда,  приходилось вносить
некоторый  скептицизм,   он  волновался  и   нападал  на  меня  с   резкими,
несомневающимися,  нечеховскими репликами.  -  Как вы можете говорить так! -
кипятился он.  -  Разве вы  не видите,  что все сдвинулось сверху донизу!  И
общество и рабочие!"
     "Его политическое развитие,  -  пишет другой современник Чехова, доктор
Членов,  - шло наряду с жизнью, и вместе с нею Чехов все более и более левел
и  в  последние годы уже с  необычайной для него страстностью,  не  перенося
никаких возражений (в  этих случаях он  почему-то  говорил:  "Вы совершенный
Аверкиев"), доказывал, что мы - "накануне революции". "Нередко Чехов говорил
о революции,  которая неизбежно и скоро будет в России",  -  свидетельствует
Телешов.  Хорошо осведомленный о настроениях Чехова в те годы, Станиславский
пишет:  "По  мере  того  как  сгущалась  атмосфера  и  дело  приближалось  к
революции, он становился все более решительным".
     Чехов,  конечно,  не  представлял себе конкретных путей и  движущих сил
революции,   но   его   письма   тех   лет   и   воспоминания  современников
свидетельствуют о  горячем желании понять характер /22/ нового общественного
подъема и  глубоком интересе,  проявляемом им  к  тем  новым силам,  которые
вступали на историческую арену. По свидетельству Горького, Чехов в последний
период своего творчества хотел писать "о чем-то другом, для кого-то другого,
строгого и честного" (из письма Горького к В.А.Поссе,  1901 год)*. По словам
одного из мемуаристов (проф.  Анучина), Чехов видел значение Горького в том,
что "он создал настроение,  он  вызвал интерес к  новым типам".  Что понимал
Чехов под "новым типом",  можно судить по его письму к  Станиславскому от 20
января 1902 года,  где он говорит о Ниле из горьковской пьесы "Мещане" как о
"новом  человеке".  Он  настойчиво  рекомендует  Московскому Художественному
театру ставить "Мещан" и  неоднократно указывает на  роль Нила в  этой пьесе
как на "главную", "центральную", "героическую".
     ______________
     * Письмо от ноября (после 14-го) 1901 года (Собр.  соч.,  т.  28,  стр.
199).

     Воспоминания  современников  опровергают  ложь  буржуазной  критики  об
общественной пассивности Чехова, о его безразличии к вопросам современности,
и  помогают лучше понять творчество одного из  тех  писателей,  которые,  по
выражению Горького,  "делают  эпохи  в  истории литературы и  в  настроениях
общества".




     Чехов не  оставил хоть  сколько-нибудь подробной автобиографии.  В  его
громадном литературном наследстве нет  таких  произведений,  как,  например,
трилогии Л.Толстого и  Горького или  "История моего современника" Короленко.
Воспоминания современников о  Чехове  приобретают поэтому  особое  значение,
представляя важнейший материал о  жизни  и  деятельности великого писателя и
нередко являясь необходимым пособием для изучения его биографии.
     Рассказы о  жизни Чехова в Москве и Петербурге,  Воскресенске и Бабкине
и,  наконец,  в  Мелихове и  Ялте дают яркое представление о  разносторонних
связях Чехова с  жизнью,  о  его глубочайшем интересе к  человеку из народа.
Вероятнее всего,  Чехов  потому  не  порывал совсем и  с  медициной,  а,  по
свидетельству врачей - его современников и товарищей, - стремился к ней, что
деятельность врача помогала ему общаться с самыми широкими народными слоями.
     Как пишут многие из  современников,  автор "Ваньки",  "Тоски",  "Горя",
"Мужиков" и других рассказов и повестей о крестьянах и бедном городском люде
был  неутомимым исследователем народной жизни.  "Писателю,  -  говорил Чехов
Щеглову  в  1888  году,   -  надо  непременно  в  себе  выработать  зоркого,
неугомонного /23/ наблюдателя...  Настолько, понимаете, выработать, чтоб это
вошло  прямо в  привычку...  сделалось как  бы  второй натурой!"  Куприну он
советует ездить  почаще в  третьем классе.  Телешову,  который тогда  только
входил в  литературу,  Чехов указал на общение с  народом как на единственно
возможный путь писателя.  "Поезжайте,  -  говорил он Телешову, - куда-нибудь
далеко,  верст за тысячу,  за две,  за три... Сколько всего узнаете, сколько
рассказов привезете!  Увидите  народную  жизнь,  будете  ночевать на  глухих
почтовых станциях и  в избах,  совсем как в пушкинские времена...  Только по
железным дорогам надо  ездить непременно в  третьем классе,  среди  простого
народа,  а  то  ничего интересного не услышите.  Если хотите быть писателем,
завтра же купите билет до Нижнего. Оттуда - по Волге, по Каме..."
     В  советах молодым литераторам,  в  интересе,  который проявлял Чехов к
отдельным писателям и  их творчеству,  наконец в  его отношении к театру и к
художникам видна забота великого писателя о  том,  чтобы искусство в большей
мере затрагивало народную жизнь.  Характерен в этом смысле небольшой эпизод,
который  передает  в   своих   воспоминаниях  известный  советский  писатель
И.А.Новиков, тогда студент и начинающий литератор. Новиков рассказывает, что
на одной из выставок картин в Москве,  когда речь зашла о портрете какого-то
генерала, Чехов, похвалив мастерство художника, заметил: "Но кому это нужно,
зачем?" И надолго остановился перед другой картиной.  "Вот,  -  сказал он, -
вот  что  я  вам хотел показать.  Это хорошо".  "Я  не  помню,  чья это была
картина,  -  пишет И.А.Новиков, - но передо мной встают и теперь - фабричные
задворки,  вечер,  лиловатая мгла и молодой рабочий с ребенком на руках;  он
держит  его  очень  неловко и  очень  бережно,  со  скуповатою,  может  быть
чуть-чуть  стыдливою,  нежностью,  которую  не  хотел  бы  показать.  Чем-то
родственно этому сочетанию чувств было и само восприятие Чехова".  Как пишет
Куприн,   Чехов  "требовал  от  писателей  обыкновенных  житейских  сюжетов,
простоты изложения и отсутствия эффектных коленец". Он учил писателей смелей
вводить  в   литературу  новые   темы   и   новых   людей,   характеризующих
действительные явления народной жизни.  Под  этим  углом  зрения  и  следует
понимать многочисленные пожелания Чехова молодым писателям обращаться к  тем
темам, которые лежат за пределами их писательских кабинетов.
     Творчество Чехова  сыграло  громадную  роль  в  борьбе  за  утверждение
реалистических принципов  искусства.  В  мемуарах  приводятся многочисленные
высказывания  его  по  литературно-эстетическим вопросам,  сущность  которых
сводится  к  безоговорочному  осуждению  "мистики  и  всякой  чертовщины"  в
современной  Чехову  буржуазной  литературе.  Высказывая  свои  литературные
симпатии,  выдвигая требования к молодым писателям и намечая задачи, которые
должно /24/  решить искусство,  Чехов выступает горячим поборником жизненной
правды  искусства.  Именно  этим  определяются  его  литературные  симпатии,
тяготение к  определенному кругу  писателей,  художников,  актеров.  Большая
жизненная  правда  взволновала  Чехова  в   творчестве  Мамина-Сибиряка,   о
симпатиях к  которому  рассказывает один  из  мемуаристов.  Его  внимание  и
постоянная забота о МХТе также основываются на убеждениях, что только театр,
сделавший жизненную правду своим принципом,  имеет право на  существование в
будущем.
     Большое место  в  жизни Чехова занимал театр.  Известно,  что  Чехов не
только писал пьесы,  но  и  принимал личное участие в  работе театра над  их
постановкой.  Его связи с  театром,  начавшиеся еще с постановок ранних пьес
Чехова и с дружеских отношений со многими крупнейшими актерами того времени,
упрочились в  последний  период  его  жизни,  когда  его  пьесы  ставились в
Московском Художественном театре и когда он близко сошелся со Станиславским,
Немировичем-Данченко  и   со  всеми  ведущими  актерами  этого  театра.   По
свидетельству современников Чехова -  актеров и театральных деятелей,  -  он
принимал живейшее участие в организации МХТа.  Часто бывал на репетициях тех
пьес,  которыми началась история этого театра, делал указания для исполнения
отдельных  ролей,  сцен,  вникал  в  многочисленные подробности  театральной
жизни.  "Он любил,  понимал и  чувствовал театр,  -  конечно,  с  лучшей его
стороны...  - писал Станиславский. - Он любил тревожное настроение репетиций
и спектакля,  любил работу мастеров на сцене, любил прислушиваться к мелочам
сценической жизни и техники театра". Из воспоминаний Станиславского и других
актеров мы немало узнаем о  трактовке Чеховым отдельных образов его пьес,  о
его понимании задач искусства.
     Величайший  стилист,   Чехов   выступал  среди   своих  литературных  и
театральных друзей  неустанным пропагандистом чистоты литературного языка  и
предельной   экономии    речи.    "Искусство   писать,    -    говорил    он
Лазареву-Грузинскому,  -  состоит,  собственно,  не в искусстве писать,  а в
искусстве...  вычеркивать плохо написанное".  О постоянном внимании Чехова к
языку  свидетельствуют  его  поправки  и  замечания,  которые  он  делал  на
рукописях  молодых  писателей,   развивая  у   них  нетерпимое  отношение  к
литературным штампам, к заезженным оборотам и требуя от них поисков сильных,
метких и выразительных слов.
     Ближайшие к  нему литераторы свидетельствуют,  сколь велика и постоянна
была забота Чехова о слове. От молодых писателей Чехов требовал неугомонного
наблюдения жизни  и  одновременно -  постоянного и  зоркого  изучения языка.
"...он  сам неустанно работал над собой,  -  пишет Куприн,  -  обогащая свой
прелестный,  разнообразный язык отовсюду:  из  разговоров,  из словарей,  из
каталогов,  /25/ из ученых сочинений,  из священных книг. Запас слов у этого
молчаливого человека был необычайно громаден".
     Значительный   интерес    представляют   сообщения    современников   о
неосуществленных чеховских сюжетах.  Трудно судить, конечно, какую форму они
бы могли принять впоследствии и почему Чехов забыл о них.  Возможно, что они
являлись  простой  импровизацией,  которой  он  не  придавал художественного
значения;  возможно также, что он просто не успел завершить их своевременно,
а потом они оказались устаревшими. В письме от 27 октября 1888 года Чехов, в
числе  других  сюжетов,  которые  "томятся" в  голове,  упоминает о  замысле
романа*.  И  здесь же замечает,  что задуман он давно,  так что некоторые из
действующих лиц уже устарели,  не успев быть написаны.  К числу "устаревших"
замыслов,  очевидно,  относится и  водевиль  "Сила  гипнотизма",  содержание
которого излагает Щеглов.  Работу над  этим  водевилем Чехов  откладывал,  а
потом просто отказался от  него.  Сюжет рассказа,  который передает художник
Симов,  как он сам об этом указывает, предназначался для "тесного, интимного
кружка", поэтому не был завершен. Как бы то ни было, неосуществленные сюжеты
показывают широту  замыслов писателя и  служат дополнительным материалом для
изучения творческой лаборатории Чехова.
     ______________
     * Письмо к А.С.Суворину.

     Воспоминания современников дополняют  биографию  писателя  сведениями о
работе  Чехова  врачом и  о  его  интересе к  медицинской науке.  Как  пишет
известный  невропатолог  профессор  Г.И.Россолимо,   "...Чехов  не  избегал,
поскольку  ему  позволяло  время  и  обстоятельства,  практической врачебной
деятельности..." По свидетельству Россолимо,  Чехов одно время мечтал даже о
преподавании в  университете и  о  научной работе.  Врач  Членов,  говоря об
интересе Чехова к медицине,  сообщает о его попытке создать в Москве научный
институт для  усовершенствования врачей.  Современники,  знавшие  Чехова  на
протяжении  ряда  лет,  приводят  многочисленные примеры  самоотверженного и
бескорыстного выполнения им долга врача.


     Публикуемые   в    настоящем   сборнике   воспоминания   современников,
разумеется,  далеко не  равноценны ни в  литературном отношении,  ни по тому
материалу,  который они  дают для  понимания Чехова.  Часть из  них является
всего лишь краткими сообщениями о  встречах авторов воспоминаний с  Чеховым,
иногда  об  отдельных эпизодах  его  жизни.  Другие  -  воспоминания,  более
пространные и обстоятельные - нередко изобилуют бытовыми подробностями, /26/
житейскими фактами,  имеющими порой лишь косвенное отношение к  писателю.  В
воспоминаниях встречаются следы субъективной,  не во всем правильной, оценки
отдельных сторон творчества Чехова,  фактов его жизни и литературных явлений
того  времени.  В  очерке  одного  из  лучших  мемуаристов,  каким  является
Короленко,  совершенно  ошибочно,  например,  указывается на  "беспросветную
тоску",  которой якобы, вслед за Щедриным, кончил Чехов. Несомненно, что это
ошибочно и  по  отношению к  Щедрину,  и  по  отношению к  Чехову.  Подобное
утверждение,  сделанное,  правда, вскользь, находится в явном противоречии с
основным  содержанием очерка  Короленко.  Так,  определяя характер последних
произведений Чехова,  Короленко писал,  что  в  них  "звучит и  стремление к
лучшему,   и  вера  в  него,  и  надежда",  что  верно  определяло  характер
произведений,  созданных  Чеховым  незадолго до  революционных событий  1905
года. Приводимые иногда в мемуарах отдельные высказывания и выражения Чехова
носят характер случайно оброненных реплик,  по которым,  разумеется, было бы
ошибочным делать какие-либо выводы о подлинных взглядах Чехова.
     У некоторых мемуаристов не было духовной близости с Чеховым и глубокого
понимания эпохи,  которые необходимы для  полного и  всестороннего освещения
образа  писателя.  Значение таких  мемуаров -  в  сообщаемых ими  фактах,  в
материале,  который они дают для знакомства с биографией писателя. Подлинный
же образ Чехова,  глубокое понимание его разностороннего духовного мира дают
те  современники,  которые были  близки Чехову по  творческим устремлениям и
понимали его  роль в  истории русской литературы.  Полнее и  глубже всех это
сделал   Горький,   раскрывший  величайшее  значение  творчества  Чехова   и
передавший все обаяние его замечательной личности.
     После Великой Октябрьской социалистической революции,  когда творчество
Чехова  стало  доступно самым  широким народным массам,  возрос интерес и  к
личности писателя. В наше время с наибольшей полнотой собраны и опубликованы
его  письма,  изданы  многочисленные сборники,  посвященные Чехову.  Большое
значение  в   этой  связи  имеют  и   воспоминания  современников,   которые
рассказывают  о  живом  Чехове  и  дают  возможность  почувствовать гармонию
личности и творчества одного из величайших русских писателей.

                                                           А.Котов /27/ /28/




                              В ВОСПОМИНАНИЯХ
                               СОВРЕМЕННИКОВ /29/





                       [ИЗ ДЕТСКИХ ЛЕТ А. П. ЧЕХОВА]





     Антоша -  ученик 1-го класса таганрогской гимназии - недавно пообедал и
только  что  уселся за  приготовление уроков к  завтрашнему дню.  Перед  ним
латинская грамматика Кюнера. Урок по-латыни трудный: нужно сделать перевод и
выучить слова. Потом - длинная история по закону божию. Придется посидеть за
работою часа три.  Зимний короткий день уже подходит к концу; на дворе почти
темно, и перед Антошей мигает сальная свечка, с которой приходится то и дело
снимать щипцами нагар.
     Антоша  обмакнул  перо  в  чернильницу и  приготовился писать  перевод.
Отворяется дверь, и в комнату входит отец Антоши, Павел Егорович, в шубе и в
глубоких кожаных калошах. Руки его - серо-синие от холода.
     - Тово...  -  говорит Павел Егорович,  -  я сейчас уйду по делу,  а ты,
Антоша, ступай в лавку и смотри там хорошенько.
     У мальчика навертываются на глаза слезы,  и он начинает усиленно мигать
веками.
     - В  лавке холодно,  -  возражает он,  -  а  я и так озяб,  пока шел из
гимназии. /30/
     - Ничего... Оденься хорошенько - и не будет холодно.
     - На завтра уроков много...
     - Уроки выучишь в лавке... Ступай да смотри там хорошенько... Скорее!..
Не копайся!..
     Антоша с ожесточением бросает перо,  захлопывает Кюнера,  напяливает на
себя с  горькими слезами ватное гимназическое пальто и кожаные рваные калоши
и идет вслед за отцом в лавку.  Лавка помещается тут же,  в этом же доме.  В
ней -  невесело, а главное - ужасно холодно. У мальчиков-лавочников Андрюшки
и Гаврюшки -  синие руки и красные носы.  Они поминутно постукивают ногою об
ногу, и ежатся, и сутуловато жмутся от мороза.
     - Садись за  конторку!  -  приказывает Антоше отец  и,  перекрестившись
несколько раз на икону, уходит.
     Мальчик,  не  переставая плакать,  заходит  за  прилавок,  взбирается с
ногами на ящик из-под казанского мыла, обращенный в сиденье перед конторкой,
и  с  досадою тычет без всякой надобности пером в  чернильницу.  Кончик пера
натыкается на лед: чернила замерзли. В лавке так же холодно, как и на улице,
и  на  этом  холоде Антоше придется просидеть по  крайней мере часа три:  он
знает,  что  Павел Егорович ушел надолго...  Он  запихивает руки в  рукава и
съеживается так же, как и Андрюшка и Гаврюшка. О латинском переводе нечего и
думать.  Завтра -  единица,  а  потом -  строгий нагоняй от  отца за  дурную
отметку...
     Едва  ли  многим  из  читателей  и  почитателей покойного  Ант.П.Чехова
известно,  что  судьба  в  ранние годы  его  жизни  заставила его  играть за
прилавком роль  мальчика-лавочника в  бакалейной лавке  среднего разряда.  И
едва ли кто поверит, что этот строгий и безусловно честный писатель-идеалист
был знаком в детстве со всеми приемами обмеривания, обвешивания и всяческого
торгового мелкого плутовства.  Покойный Антон  Павлович прошел из-под  палки
эту беспощадную подневольную школу целиком и  вспоминал о  ней с горечью всю
свою жизнь. Ребенком он был несчастный человек.
     В  его произведениях внимательному читателю бросается в глаза одна,  не
особенно  заметная с  первого  взгляда,  черта:  все  выведенные им  дети  -
существа /31/ страждущие или же угнетенные и подневольные.  Варьке, отданной
в  услужение к  мастеровому,  нет времени выспаться,  и  она душит ребенка в
колыбели,   чтобы  сладко  заснуть  ("Спать  хочется").  Егорушка,  которого
родственник и сельский священник везут в город учиться,  не выдастся во всем
длинном  рассказе ("Степь") ни  одной  чертой,  которая  говорила бы  о  его
жизнерадостности.   Даже  группа  детей,   так  оживленно  играющая  в  лото
("Детвора"),  играет не в силу потребности детски-беззаветно повеселиться, а
от гнетущей скуки, на которую обрекли эту детвору уехавшие в гости родители.
Большинство  чеховских  детей   нарисовано  автором   так,   что   читателю,
познакомившемуся с ними, невольно делается как-то жаль их и грустно.
     Этот  тон  и  эти  мастерски написанные,  с  оттенком грусти,  портреты
детворы выхвачены прямо из жизни и находят себе объяснение в далеком прошлом
автора и  в  его собственном детстве.  В  зрелые годы своей жизни он  не раз
говаривал в интимном кружке родных и знакомых:
     - В детстве у меня не было детства...
     Антон Павлович только издали видел счастливых детей,  но сам никогда не
переживал счастливого,  беззаботного и  жизнерадостного детства,  о  котором
было бы  приятно вспомнить,  пересматривая прошлое.  Семейный уклад сложился
для покойного писателя так неудачно, что он не имел возможности ни побегать,
ни порезвиться,  ни пошалить. На это не хватало времени, потому что все свое
свободное время он должен был проводить в  лавке.  Кроме того,  на всем этом
лежал отцовский запрет;  бегать нельзя было  потому,  что  "сапоги побьешь";
шалить запрещалось оттого, что "балуются только уличные мальчишки"; играть с
товарищами - пустая и вредная забава: "товарищи бог знает чему научат"...
     - Нечего баклуши бить  на  дворе;  ступай лучше в  лавку да  смотри там
хорошенько; приучайся к торговле! - слышал постоянно Антон Павлович от отца.
- В лавке по крайней мере отцу помогаешь...
     И  Антону Павловичу приходилось с  грустью и со слезами отказываться от
всего  того,   что  свойственно  и  даже  настоятельно  необходимо  детскому
возрасту, и /32/ проводить время в лавке, которая была ему ненавистна. В ней
он, с грехом пополам, учил и недоучивал уроки, в ней переживал зимние морозы
и  коченел и  в  ней же  тоскливо,  как узник в  четырех стенах,  должен был
проводить золотые  дни  гимназических каникул.  Товарищи в  это  время  жили
по-человечески,  запасались под ярким южным солнцем здоровьем, а он сидел за
прилавком от утра до ночи, точно прикованный цепью. Лавка эта, с ее мелочною
торговлей и уродливой, односторонней жизнью, отняла у него многое.
     Сидя у  конторки за  прилавком,  получая с  покупателей деньги и  давая
сдачу,  Антоша видит постоянно одни  и  те  же,  давно знакомые и  давно уже
надоевшие,   лица  с  одними  и  теми  же  речами.   Это  -  мелкие  хлебные
маклера-завсегдатаи,  свившие себе  гнездо в  лавке  Павла Егоровича.  Лавка
служит для них клубом,  в котором они за рюмкою водки праздно убивают время.
А зимою дела у них нет никакого: привоза зернового хлеба из деревень нет, им
покупать и перепродавать нечего. Купля и перепродажа идут у них только летом
и  осенью.  Перехватив едущего в  город с  хлебом мужика еще на дороге,  они
покупают у  него  товар,  перепродают с  надбавкою крупному экспортеру вроде
Вальяно или Скараманги -  и  этим ремеслом и  живут.  У  каждого из них есть
квартира  и  семья,  но  они  предпочитают проводить  время  в  лавке  Павла
Егоровича и  от времени до времени выпивать в  круговую по стаканчику водки,
благо хозяин верит им в долг и почти всегда составляет им компанию.  Говорят
они  обо  всем,  но  большею  частью  пробавляются выдохшимися и  не  всегда
приличными анекдотами и при этом всегда прибавляют:
     - А ты, Антоша, не слушай. Тебе рано еще...
     Павел Егорович -  отец  Антоши -  торговал бакалейным товаром.  На  его
большой черной вывеске были выведены сусальным золотом слова:  "Чай,  сахар,
кофе и  другие колониальные товары".  Вывеска эта  висела на  фронтоне,  над
входом в  лавку.  Немного ниже помещалась другая:  "На выносъ и распивочно".
Эта последняя обозначала собою существование погреба с  сантуринскими винами
и с неизбежною водкой.  Внутренняя лестница вела прямо из погреба в лавку, и
по  ней всегда бегали Андрюшка и  Гаврюшка,  когда кто-нибудь из покупателей
требовал  полкварты  сантуринского  /33/  или  же   кто-нибудь  из  праздных
завсегдатаев приказывал:
     - Принеси-ка,  Андрюшка,  три  стаканчика водки,  а  вы,  Павел Егорыч,
запишите за мной...
     Оба торговые заведения -  и  бакалейная лавка,  и винный погреб -  были
тесно  связаны между  собою  и  составляли одно  целое,  и  в  обоих  Антоша
торговал,  отвешивая и отмеривая и даже обвешивая и обмеривая, насколько ему
позволяли его детские силы и смекалка.  Потом уже, когда он подрос и вошел в
разум,  мелкое плутовство стало ему противным и  он  начал с  ним энергичную
борьбу,  но,  будучи мальчиком-подростком,  и  он  подчинялся бессознательно
общему ходу торговли,  и  на  нем лежала печать мелкого торгаша со всеми его
недостатками.
     Тем лицам,  которые знакомы лишь с столичными колониальными магазинами,
вроде  Милютиных  рядов  на   Невском,   едва  ли   удастся  составить  себе
представление о  том,  что такое бакалейная лавка в  провинции,  да еще в то
отдаленное время,  когда  Антоша  был  подростком.  Даже  столичную  овощную
лавочку, в которой торговля ведется по мелочам, нельзя сравнить с бакалейною
лавкой Павла  Егоровича.  Это  было  весьма своеобразное торговое заведение,
вызванное к  жизни  только местными условиями.  Здесь можно было  приобрести
четвертку и даже два золотника чаю,  банку помады, дрянной перочинный ножик,
пузырек  касторового  масла,   пряжку  для  жилетки,   фитиль  для  лампы  и
какую-нибудь лекарственную траву или  целебный корень вроде ревеня.  Тут  же
можно  было  выпить рюмку  водки  и  напиться сантуринским вином до  полного
опьянения.   Рядом  с   дорогим  прованским  маслом  и  дорогими  же  духами
"Эсс-Букет" продавались маслины,  винные ягоды, мраморная бумага для оклейки
книг,  керосин, макароны, слабительный александрийский лист, рис, аравийский
кофе  и  сальные свечи.  Рядом  с  настоящим чаем  продавался и  спитой чай,
собранный  евреями  в  трактирах и  гостиницах,  высушенный и  подкрашенный.
Конфекты,  пряники и  мармелад помещались по соседству с ваксою,  сардинами,
сандалом,  селедками и жестянками для керосина или конопляного масла.  Мука,
мыло,  гречневая  крупа,  табак-махорка,  нашатырь,  проволочные  мышеловки,
камфара,  лавровый лист,  сигары "Лео Виссора в Риге",  /34/ веники,  серные
спички,  изюм и даже стрихнин (кучелаба) уживались в самом мирном соседстве.
Казанское мыло, душистый кардамон, гвоздика и крымская крупная соль лежали в
одном углу с лимонами,  копченой рыбой и ременными поясами. Словом, это была
смесь  самых  разнообразных товаров,  не  поддающихся никакой классификации.
Лавка Павла Егоровича была в  одно и  то  же  время и  бакалейной лавкой,  и
аптекой без разрешения начальства,  и местом распивочной торговли, и складом
всяческих  товаров  -   до   афонских  и   иерусалимских  будто  бы  святынь
включительно,  - и клубом для праздных завсегдатаев. И весь этот содом, весь
этот  хаос  ютился на  очень  небольшом пространстве обыкновенного лавочного
помещения с  полками по стенам,  с  страшно грязным полом,  с  обитым рваною
клеенкою прилавком и с небольшими окнами, защищенными с улицы решетками, как
в тюрьме.
     В лавке, несмотря на постоянно открытые двери на улицу, стоял смешанный
запах с преобладающим букетом деревянного масла, казанского мыла, керосина и
селедок,  а иногда и сивухи.  И в этой атмосфере хранился чай - продукт, как
известно,  очень  чуткий  и  восприимчивый к  посторонним запахам.  Были  ли
покупатели  Павла   Егоровича  людьми   нетребовательными  и   не   особенно
разборчивыми,  или же  чай,  лежа целыми месяцами рядом с  табаком и  мылом,
удачно сохранял свой аромат -  сказать трудно.  Но покупатели не жаловались.
Бывали,  правда, случаи, что сахар отдавал керосином, кофе - селедкою, а рис
- сальною свечкою,  но  это объяснялось нечистотою рук Андрюшки и  Гаврюшки,
которые тут же и  получали возмездие в  форме подзатыльников или оплеух -  и
нарочно  в  присутствии публики,  чтобы  покупатель видел,  что  с  виновных
взыскивается неукоснительно и строго.
     То  были блаженные,  патриархальные времена,  когда не  существовало ни
санитарных   правил,   ни   разных   обязательных   постановлений  и   когда
представитель пожарной команды, на которого был возложен надзор за хранением
в лавках керосина и огнеопасных веществ, делал периодические набеги и, выпив
несколько рюмок водки и получив два-три двугривенных,  мирно уходил и только
на пороге вспоминал:
     - А как у вас... тово?.. /35/
     - Слава богу, все хорошо с...
     - Безопасно?
     - Вполне безопасно-с...
     - Ну, то-то же... А то ведь сгорите...
     Существовала одна лишь торговая депутация,  но  и  та преследовала одни
только фискальные цели: все ли торговые документы налицо, а до остального ей
не было дела. Торгуй хоть хлебом с тараканами - это ее не касалось.
     Антоша,  сидя в лавке,  должен был знать, где, на какой полке и в каком
ящике  хранится  такой-то   товар.   Павел  Егорович  требовал,   чтобы  все
отпускалось  покупателю  без  замедления  и  моментально.   Если  покупатель
требовал сальную свечу за  три копейки,  перцу на  копейку и  за две копейки
селедку,  то Андрюшка стремглав летел вниз по лестнице в  погреб за свечкой,
Гаврюшка лез  под самый потолок за  перцем,  а  Антоша вылавливал крючком на
палке из бочонка ржавую астраханку.
     Назначение  многих  товаров  было  для  Антоши-гимназиста долгое  время
загадкою.
     - Папаша, для чего продается семибратняя кровь? - спрашивал он у отца.
     - От лихорадки.
     - А гнездо?
     - Когда вырастешь, тогда и узнаешь...
     Семибратняя кровь -  это  известковый скелет привозимого из-за  границы
коралла.   Это  -   трубчатый  камень  темно-малинового  цвета,   совершенно
нерастворимый в воде. От такого лекарства всякий доктор пришел бы в ужас. Но
обыватели толкли его в порошок,  пили с водкою во время лихорадки и... слава
богу,  оставались живы.  А  пресловутое "гнездо" так  и  осталось для Антона
Павловича неразгаданным даже и тогда,  когда он уже сам был врачом. В состав
этого  удивительного  лекарства  входило  многое  множество  каких-то  трав,
порошков и минералов.  Антон Павлович уже в зрелые годы пробовал записать по
памяти состав этого "гнезда" и  вспомнил,  между прочим,  что  туда входили:
нефть,  металлическая ртуть (живое серебро), азотная кислота (острая водка),
семибратняя кровь,  стрихнин (кучелаба),  сулема,  какой-то  декокт  в  виде
длинных серых палочек и  целая уйма всякой дряни.  Все это /36/ настаивалось
на водке и давалось внутрь столовыми ложками.
     Употребление этого лекарства Антоша узнал случайно раньше того времени,
которое  Павел  Егорович  определил  словами:   "Когда  вырастешь,  тогда  и
узнаешь".  Вошел  однажды в  лавку  хохол  и  потребовал у  Павла  Егоровича
"четверть гнезда". Антоша был тут же.
     - Для какой вам надобности? - осведомился Павел Егорович.
     - Жинка родила,  и  теперь у  нее  в  животе уже  третий месяц золотник
ходит, - ответил хохол.
     Антоша тотчас же вообразил,  что хохлушка, о которой шла речь, вероятно
нечаянно проглотила тот  самый  медный золотник,  который кладется на  весы,
когда отвешивается на две копейки чаю. Но для Павла Егоровича этого диагноза
было  совершенно  достаточно,  и  он  немедленно принялся  за  приготовление
лекарства.
     - А будет "гнездо" действовать? - усомнился хохол.
     - Непременно подействует,  -  уверенно ответил Павел  Егорович.  -  Сам
видишь,  тут разные специи:  одно потянет сюда,  другое -  туда;  золотник и
перестанет ходить по животу...
     Хохол  удовлетворился  вполне  этим  ответом,  уплатил  деньги  и  ушел
совершенно довольный.  Но  Антон Павлович потом,  уже изучая в  университете
химию, никак не мог додуматься до того, какую пользу могла принести роженице
металлическая ртуть, принятая внутрь в смеси с нефтью и азотной кислотой.
     - Много,  вероятно,  отправило  на  тот  свет  людей  это  "гнездо",  -
говаривал он, уже будучи врачом.
     А  между  тем  в  дни  детства он  отвешивал разные снадобья для  этого
лекарства с  такою спокойною совестью,  с какою отвешивал кофе или отмеривал
конопляное масло...
     Долго помнил Антон Павлович и какой-то "сорокатравник", продававшийся в
пакетах, завернутых в выцветшую золотую и серебряную бумагу. Что это были за
травы -  так и осталось неизвестным; известно было только одно, что водочный
настой  их  рекомендовался буквально  от  всех  болезней,  особенно  же  при
горячке.  Помнил  Антон  Павлович  также  и  "всеисцеляющий пластырь доктора
Алякринского",  продававшийся в  /37/ круглых картонных коробочках.  С  этим
пластырем,  между прочим,  на глазах у Антоши был произведен эксперимент. По
Таганрогу ходил и  нищенствовал дурачок Климка.  Зашел он за милостыней и  в
лавку  к  Павлу  Егоровичу как  раз  в  то  время,  когда  компания праздных
маклеров-завсегдатаев была уже  порядочно на  взводе.  От  нечего делать эта
милая компания предложила Климке стакан водки и  пятак под условием,  что он
закусит  выпивку  пластырем Алякринского.  Дурачок согласился и  съел  целую
коробочку.  После этого его еще много лет видели на  похоронных и  свадебных
процессиях здравым и невредимым...
     Несмотря, однако же, на такой удачный исход, пластырь этот находил себе
мало  покупателей.  Одну  коробку его  взял  полицейский чиновник для  своей
опаршивевшей охотничьей собаки,  но  денег  не  заплатил,  а  Павел Егорович
напомнить ему о  долге не решался и  только однажды,  при встрече на базаре;
заискивающим тоном спросил:
     - Что, как собачка ваша? Поправилась от пластыря?
     - Издохла,  -  ответил угрюмо полицейский.  -  У  нее в животе завелись
черви...




     - Антоша, бери ключи и ступай с Андрюшкой и Гаврюшкой отпирать лавку! А
я к поздней обедне пойду, - отдаст приказ Павел Егорович.
     Мальчик с  кислою миной поднимается из-за стола,  за которым только что
пил  чай,  и  без  возражений идет исполнять приказание,  хотя ему  и  очень
грустно.  Он еще вчера условился с  товарищем-соседом прийти к нему играть в
мяч.
     - Павел Егорович,  пожалей ты ребенка!  - вступается Евгения Яковлевна,
мать Антоши.  -  Ведь ты его чуть свет разбудил к ранней обедне... Он обедню
выстоял, потом домашний акафист выстоял... Ты ему не дал даже и чаю напиться
как следует... Он устал...
     - Пускай приучается,  -  отвечает Павел Егорович. - Я тружусь, пускай и
он трудится... Дети должны помогать отцу. /38/
     - Он  и  так  всю  неделю в  лавке сидит.  Дай  ему хоть в  воскресенье
отдохнуть.
     - Вместо отдыха он баловаться с уличными мальчишками начнет... А если в
лавке никого из  детей не будет,  так Андрюшка с  Гаврюшкой начнут пряники и
конфекты лопать,  а то и деньги воровать станут...  Сама знаешь, без хозяина
товар плачет...
     Против  этого  аргумента даже  и  Евгения Яковлевна ничего возражать не
может,  и  ее  доброе материнское чувство невольно отступает на второй план.
Она так же,  как и Павел Егорович, убеждена в том, что Андрюшка и Гаврюшка -
страшные воры и  что за ними нужно смотреть и смотреть,  хотя ни один из них
до сих пор еще не был уличен.
     Бакалейная торговля в  своей  внутренней жизни  имеет  довольно больное
место:  мелкие хищения - с одной стороны, и болезненная подозрительность - с
другой.  Хозяину кажется,  что пряники,  орехи,  конфекты и всякий съедобный
товар очень соблазнительны для  мальчиков-лавочников,  а  дорогие деликатесы
вроде икры и балыка -  для приказчиков.  Поэтому у него всегда болит сердце.
Он  не  может  отлучиться из  лавки ни  на  минуту без  того,  чтобы его  не
преследовала мысль о  расхищении его  добра.  Ему  вечно грезится,  что  его
служебный персонал без  него набивает себе рты и  карманы самым бессовестным
образом.  Павел Егорович на этот счет не составлял исключения,  и всегдашней
его поговоркою было:
     - Без хозяина товар плачет... Свой глаз всегда нужен...
     Ввиду этого все дети Павла Егоровича испытали на  себе каторжную тяготу
сидения в  лавке в качестве "своего глаза".  Но более всего доставалось двум
старшим сыновьям -  Саше и Антоше.  Эти с самых детских,  юных лет сделались
постоянными и  неотлучными сидельцами за прилавком.  Боязнь хищений была так
велика,  что  если Павлу Егоровичу нужно было отлучиться,  когда дети были в
гимназии, то он обращался к жене:
     - Иди хоть ты посиди, покамест я вернусь...
     Пока Андрюшка и  Гаврюшка отпирали лавку,  выметали пол  и  приводили в
порядок  мешки  и  ящики  с  товаром,  придавая  им  приличный  вид,  Антоша
безучастно смотрел на их работу и думал только о себе, об игре /39/ в мяч, с
которой теперь нужно было распроститься,  и  о своей каторжной жизни.  Потом
его мысли перешли на гимназию,  и он с ужасом вспомнил,  что благодаря лавке
же  получил вчера  двойку и  что  за  эту  подлую отметку ему  еще  придется
отвечать перед отцом.  Павел Егорович никак не мог допустить,  чтобы в лавке
нельзя  было  приготовить какой-нибудь  глупой  латыни,  и  объяснял  дурные
отметки детей леностью и рассеянностью.
     - Ведь  нахожу  же  я  время  прочитать  за  конторкою две  кафизмы  из
псалтири,  а ты не можешь маленького урока выучить!.. - упрекал он виновного
сына.  -  Если еще раз принесешь дурные отметки, я тебя выдеру, как Сидорову
козу...
     Павел Егорович, как религиозный человек, действительно имел обыкновение
прочитывать каждый день по  главе евангелия и  апостола и  по две кафизмы из
псалтири, но это была работа механическая, без понимания и смысла, - лишь бы
было  вычитано до  конца.  Так,  если  верить  рассказам,  калмыки в  степях
заставляют ветер  вертеть  мельнички,  нутро  которых  начинено  бумажками с
молитвами.  Чем больше раз обернется мельничка,  тем ближе калмык к  богу...
Уходя из дому надолго,  Павел Егорович сплошь и рядом обращался к Саше или к
Антоше с приказанием:
     - Вычитай без меня две кафизмы с того места,  где ленточкою заложено...
Все-таки не праздно сидеть будешь...
     И  на этот раз,  уходя к  поздней обедне и  уводя с собою прочих детей,
отец обратился к Антоше с тою же фразой:
     - Почитай псалтирь, пока мы будем в церкви...
     С  уходом хозяина Андрюшке и  Гаврюшке стало вдруг веселее.  Они уже не
так  усердно  приводили  лавку  в  порядок  и  даже  пустились с  Антошей  в
разговоры.
     - А знаешь,  Антоша,  -  заговорил таинственно Гаврюшка, - я воробьиное
гнездо нашел.
     - Где? - живо встрепенулся Антоша.
     - В   сарайчике.   Пошел  туда  за   углем  и   слышу  -   под  крышей:
цвиринь-цвиринь...  Полез туда,  а  там -  гнездо и пять маленьких-маленьких
яичек...
     - Покажи мне...
     - После когда-нибудь покажу... Когда  в  другой  раз  папаши  не  будет
дома. /40/
     Теперь Антоша забыл все:  и двойку,  и мяч, и псалтирь, которую с такою
неохотой и  досадой взял  было в  руки.  Теперь он  весь поглощен интересным
открытием Гаврюшки.
     Андрюшка  и  Гаврюшка  -  его  друзья,  настолько,  конечно,  насколько
допустима дружба между хозяйским сыном и мальчиками-лавочниками,  состоящими
и обязанными состоять в подчинении и не зазнаваться.
     Андрюшка и Гаврюшка - родные братья, привезенные матерью-крестьянкой из
Харьковской губернии и отданные к Павлу Егоровичу в "ученье на года".  Когда
их привезли, первому было двенадцать, а второму - только десять лет. Если бы
их  мать-хохлушка,  задавшаяся целью  "вывести своих  детей в  люди",  знала
заранее,  на какую жизнь она их обрекает,  - то оба они, наверное, ходили бы
до конца дней в своей родной слободе за плугом.  Она,  эта мать, увидела бы,
что  самая тяжелая крестьянская жизнь во  сто раз легче той,  которую вели в
городе  эти  два  несчастные  хохленка.   Они  были  отданы,   или,  вернее,
закабалены,  на пять лет каждый, без всякого жалованья, за одни только харчи
и платье.  Жалованье начиналось только на шестой год,  и то -  по усмотрению
хозяина.
     Лавка открывалась и летом,  и зимою в пять часов утра,  а запиралась не
ранее одиннадцати часов вечера,  а  если завсегдатаи засиживались в приятной
беседе,  -  то и в первом часу ночи. Поэтому Андрюшка с Гаврюшкою никогда не
высыпались и  ходили вечно сонные и способные спать среди дня в каком угодно
положении -  и сидя, и стоя. Все свое свободное время они должны были стоять
в   дверях  лавки,   высматривать  покупателей  и   зазывать  их.   Но  они,
прислонившись  к  дверным  косякам,   превосходно  спали.  При  этом  у  них
подкашивались в  коленях ноги;  они приседали и  опять,  во  сне же,  нервно
вскакивали и выпрямлялись.  Хождение на базар за провизией, черные работы по
дому и  беготня по поручениям лежали на их обязанности.  Как они выдерживали
все это -  трудно сказать.  Если же прибавить к этому,  что при такой работе
ходить в  баню  было некогда и  оба  они  представляли собою подобие ходячих
зверинцев,  то можно смело сказать,  что едва ли нашелся бы в  мире человек,
который позавидовал бы этим хохлятам... /41/
     Антоша чувствовал к ним симпатию,  потому что их на его глазах били. Он
с  самых  ранних  лет  под  благодетельным влиянием  матери  не  мог  видеть
равнодушно жестокого обращения с животными и почти плакал,  если видел,  что
ломовой извозчик бьет лошадь.  А когда били людей, то с ним делалась нервная
дрожь.  В  обиходе же Павла Егоровича оплеушины,  подзатыльники и порка были
явлением самым обыкновенным,  и он широко применял эти исправительные меры и
к  собственным детям,  и  к  хохлятам-лавочникам.  Перед ним все трепетали и
боялись его пуще огня.  Евгения Яковлевна постоянно восставала против этого,
но получала всегда один и тот же ответ:
     - И меня так же учили,  а я,  как видишь,  вышел в люди. За битого двух
небитых дают.  Оттого, что дурака поучишь, - ничего худого, кроме пользы, не
сделается. Сам же потом благодарить будет...
     Павел Егорович говорил это  искренне и  верил в  то,  что  говорил.  По
природе он  был вовсе не злым и  даже скорее добрым человеком,  но его жизнь
сложилась так,  что  его с  самых пеленок драли и  в  конце концов заставили
уверовать в то, что без лозы воспитать человека невозможно. Разубедился он в
этом уже в глубокой старости,  когда жил на покое у Антона Павловича - тогда
уже  известного писателя  -  в  Мелихове,  под  Москвою.  В  Мелихово  часто
съезжались из Петербурга и из Москвы все дети Павла Егоровича -  уже женатые
и  семейные люди.  Самые  интересные беседы  в  тесном  семейном кругу,  под
председательством Антона  Павловича,  велись  большей  частью  за  столом  и
особенно  за  ужином,   после  дневных  трудов  и  работ.  Однажды  стали  в
присутствии Павла Егоровича вспоминать прошлое и,  между прочим, вспомнили и
лозу. Лицо старика опечалилось.
     - Пора бы уж об этом и  позабыть,  -  проговорил он виноватым тоном.  -
Мало ли что было в прежнее время?! Прежде думали иначе...
     Проводив отца  и  братьев к  обедне  и  выслушав от  Гаврюшки историю о
найденном воробьином гнезде,  Антоша попробовал было заняться псалтирью,  но
это  ему  показалось скучным.  Он  переложил ленточку  за  несколько листков
вперед и отложил книжку в сторону.  Все равно отец подумает,  что эти листки
прочитаны... /42/
     Скучно.  Покупателей еще  нет.  Андрюшка  уселся  в  соседней с  лавкою
комнате на ящике из-под мыла,  облокотился об стол и  сладко спит.  Гаврюшка
тоже  дремлет  и  приседает коленками в  дверях.  От  нечего  делать  Антоша
начинает наблюдать за мухоловкой и следить,  как гибнут в ней мухи. В летнее
время в  лавке мух  -  миллиарды.  От  них  весь товар завешивается сплошным
куском зеленой марли от  потолка и  почти до  пола.  Но пряный запах лавки и
сластей привлекает тучи  этих  насекомых.  Чтобы хоть  немного избавиться от
них,  придуман нехитрый,  но,  по  правде сказать,  отвратительный способ их
ловли.  Большая  стеклянная  банка  из-под  варенья  наливается до  половины
подслащенной медом водою и плотно закрывается сверху коркою черного хлеба, в
центре которой просверлена небольшая дырочка. Мухи пролезают в эту дырочку в
банку и уже назад не возвращаются -  почему-то тонут в воде.  Часа через три
воды уже  нет:  вместо нее -  отвратительная каша из  мертвых и  раздувшихся
мух...
     Антоша смотрит, как мухи вползают в дырочку, и смотрит долго-долго...
     Является первый покупатель - еврейский мальчик лет шести.
     - Дайте на  две копейки чаю и  на  три копейки сахару,  -  говорит он с
акцентом и выкладывает на прилавок пятак.
     Антоша достает из  ящика уже  развешенный в  маленькие пакетики товар и
подает.  Но  Гаврюшка  не  прочь  позабавиться над  маленьким  покупателем и
загораживает дорогу к дверям.
     - Хочешь, я тебя свиным салом накормлю? - говорит он.
     Еврейчик  пугается,  собирается заплакать  и  взывает  к  отсутствующей
матери:
     - Маме!..
     - Лучше отрежем ему ухо! - добавляет проснувшийся Андрюшка...
     Напуганный  еврейчик  стремглав  выбегает  из  лавки,   и   можно  быть
уверенным,  что он за следующей покупкой пойдет уже в другую лавку.  Если бы
Павел Егорович знал,  что в его отсутствие так обращаются с покупателями, то
порка была бы  неизбежною.  Впрочем,  и  на этот раз Немезида не дремлет.  С
маленьким /43/ еврейчиком в дверях сталкивается завсегдатай,  маклер Николай
Стаматич,  о котором даже самые близкие к нему люди говорили,  что он грек -
не грек,  русский - не русский, армянин - не армянин, а так, черт его знает,
что он  такое.  Он слышал разговор с  еврейским мальчиком и  уже на пороге с
торжествующим видом восклицает:
     - Хорошо  же  вы  без  хозяина  торгуете,   нечего  сказать!   Этак  вы
покупателей только отбиваете. Погоди, Антоша, я это папаше расскажу. Он тебя
березовой кашей накормит...
     Антоша бледнеет, и душа его забирается в пятки.
     - Андрюшка, подай стаканчик водки!
     Николай Стаматич усаживается на  стул  и  долго читает нравоучение,  от
которого всех троих мальчуганов бросает то в  жар,  то в холод.  Проповедник
видит  произведенный эффект и  все  больше и  больше воодушевляется.  Антоша
начинает горько  плакать.  По  счастью,  является другой завсегдатай -  грек
Скизерли,  тоже  требует  водки,  и  между  приятелями  завязывается беседа.
Неприятная история позабыта.
     Входит прислуга с грязною керосиновою бутылкой.
     - Дайте хунт газу.
     Хохлы долго называли керосин газом.  Андрюшка берет бутылку, взвешивает
ее и затем из большой жестянки начинает наливать керосин.  Хохлушка, закинув
голову и  раскрыв рот,  следит за стрелкою весов.  Андрюшке это недоверие не
нравится,  и  он незаметно подталкивает чашку весов.  Покупательница за свои
четыре копейки получает меньше фунта,  но не замечает этого и уходит. Антоша
видит,  что Андрюшка сплутовал,  но молчит.  Обвешивание и  обмеривание -  в
порядке вещей.  Он  уже  давно привык к  этому и  думает,  что  так и  надо.
Андрюшка с Гаврюшкою даже споры ведут между собою на тему:  кто из них лучше
и искуснее сплутует.
     Мало-помалу начинают появляться покупатели, и торговля оживает:
     - Фунт соли за  две копейки...  За  три копейки селедку...  На  копейку
перцу... Четверть фунта рису... На три копейки чаю...
     Андрюшка и  Гаврюшка суетятся с  самым  деловым видом,  а  Антоша  едва
успевает получать деньги,  сдавать сдачу и записывать проданный товар в /44/
разграфленную длинную и  узкую  книгу.  Но  цифры -  все  мелкие:  две,  три
копейки, редко попадается пятак. Но вот Антоша с удовольствием и с гордостью
записывает  сразу  восемьдесят  копеек.  Чиновник  коммерческого суда  купил
полфунта табаку первого сорта...
     К  двум  завсегдатаям  прибавляется третий,  тоже  усаживается  и  тоже
требует водки,  а  затем начинает разговор о похождениях своей кухарки.  Все
трое хохочут, а Николай Стаматич прибавляет:
     - Ты, Антоша, не слушай... Тебе еще рано...
     Антоша не знает, как ему быть и что отвечать. Ему хочется сказать:
     "А вы не говорите того, чего мне слушать нельзя. Ушей не оторвешь..."
     Но  он  боится сказать это,  потому что  завсегдатаи могут  обидеться и
нажаловаться отцу, что он отбивает покупателей. Вдруг он прыскает со смеху и
скорее нагибается и  делает вид,  будто он ищет на полу что-то,  а сам так и
закатывается.  Дело в том,  что грек Скизерли во время самого разгара беседы
внезапно вскочил на ноги,  быстро нагнулся над ящиком,  на котором сидел,  и
стал водить по его поверхности ладонью.
     - Что такое? - осведомляются остальные завсегдатаи.
     - А цорт ево знаить,  сто такое...  Кололо мине,  как с иголком. Крепко
кололо...
     - Может, блоха укусила?
     - Нет, блаха ни так кусаити...
     - Ну,  может,  тебе детишки дома булавку в  сюртук воткнули...  Или сам
как-нибудь на булавку сел...
     - А мозеть бить,  мозеть бить,  - соглашается Скизерли, успокоивается и
опять садится. - У мене зена всегда булавки и иголки на диване теряеть...
     У  Андрюшки во  все это время -  самая невинная и  самая невозмутимая и
серьезная физиономия.  Он стоит за прилавком как раз за спиною Скизерли и  о
чем-то размышляет. Но его серьезность еще более смешит Антошу, и он никак не
может успокоиться.  Он знает, что Андрюшка так приладил внутри ящика иголку,
что стоит только издали потянуть за  незаметную ниточку,  как она вопьется в
тело  сидящего и  затем моментально исчезнет...  Узнай об  этой  штуке Павел
Егорович - ох-ох-ох, что было бы!.. /45/
     Кстати, он и легок на помине. Стоящий у дверей Гаврюшка оборачивается к
Антоше и заявляет:
     - Папаша идут!..
     Все  в  лавке  принимает степенный и  серьезный вид.  Антоша берется за
псалтирь,  Андрюшка  начинает  оправлять мешок  с  мукою,  а  Гаврюшка  весь
превращается в олицетворенную бдительность, от которой не ускользнет ни один
проходящий мимо покупатель...
     Павел  Егорович входит  вместе  с  Сашей  и  прочими детьми и  начинает
степенно молиться на  лавочный образ.  На лице его -  благочестие и  строгое
умиление человека,  два раза в  один день побывавшего у  обедни;  но  лица у
детей выражают крайнее утомление.  По  их замученным фигурам и  бледной коже
видно,  что спасение души дается им не легко.  Помолившись вместе с отцом на
икону,  они  уходят в  дом,  к  матери,  а  Павел Егорович,  раскланявшись с
завсегдатаями и покосившись не без зависти на стоящие перед ними стаканчики,
обращается к Антоше с вопросом:
     - Что, почин был?
     - Был, папашенька. Рубля полтора наторговали...
     - Почин -  всегда дороже денег,  -  замечает Павел Егорович, заходит за
прилавок и проверяет книгу с цифрами и кассу.
     Антоша внутренне трепещет, не ошибся ли он в какой-нибудь копейке...
     - А  как,  Пал Егорч,  насчет червячка заморить?  -  спрашивает Николай
Стаматич, указывая глазами на водку.
     - Рановато  будто  бы,  -  благочестиво скромничает Павел  Егорович.  -
Только что обедня отошла... Проповедь была...
     - Какое же рано? Самый адмиральский час... Мы уже тут без вас начали.
     - Если так,  то пожалуй, - уступает Павел Егорович. - Андрюшка, принеси
четыре стаканчика водки!
     Андрюшка стремглав бросается по лестнице в погреб.
     - Папаша,  мне теперь можно идти? - робко спрашивает Антоша. - Мне надо
уроки учить...
     - А кафизму прочитал?
     - Немножко прочитал...
     - Иди. Только смотри уроки учи, а не балуйся, а то... /46/
     Антоша степенно и благонравно выходит из лавки;  но лишь только за ним,
скрипя на блоке,  захлопнулась дверь,  ведущая в жилую половину дома, и лишь
только открылся простор большого двора,  на  котором уже  раздавались голоса
братьев,  как вся степенность исчезла и  он помчался на голоса и на простор,
как птичка, долго томившаяся в клетке...
     Едва ли  в  торговом деле найдется другое заведение,  которое,  подобно
бакалейной лавке,  так наталкивало бы молодежь на лганье, воровство и мелкое
жульничество.  Недоедание и постоянный здоровый юношеский аппетит сами собою
показывают на кражу съестного и  лакомого,  а  в  каждом незаконно съеденном
бублике, прянике или орехе хозяин видит для себя убыток и строго преследует.
Торговля ведется по мелочам, и торговец стремится с каждого золотника товара
взять барыш.  Андрюшка и  Гаврюшка быстро проникаются этим духом и  начинают
помаленьку  обвешивать и  обмеривать покупателя.  Сначала  они  думают,  что
поступают  хорошо,  потому  что  действуют  в  интересах хозяина,  но  потом
мало-помалу входят во вкус и изощряются уже ради искусства.  Не забывают они
при этом и  себя.  Хозяин борется с ними тем,  что шьет им платье совсем без
карманов.  Но  и  эта  мера  не  ведет  ни  к  чему.  Делая иногда по  ночам
периодические обыски,  хозяин  находит  в  убогих  сундучках мальчиков банки
помады,  куски яичного мыла и  двугривенные.  Это возмущает его,  и он порет
виновных нещадно. Но еще более возмущает его та тонкость, с которою помада и
деньги похищены у него под носом.  Он рвет и мечет.  Достается и "хозяйскому
глазу" за недосмотр.
     - Сидишь в лавке,  свинья ты этакая, и ничего не видишь! - ворчит Павел
Егорович,  грозно обращаясь к Антоше.  - Ты должен смотреть!.. Не стоит вас,
скотов, и в лавку сажать после этого...
     Павел Егорович и не подозревал, как были бы счастливы его дети, если бы
их  избавили от  сидения  в  лавке,  от  упреков,  от  вечного  страха  быть
высеченными и  от  созерцания порки,  которую задают Андрюшке и  Гаврюшке за
всякий  пустяк.  Антон  Павлович рассказывал потом,  как  анекдот  из  своей
детской  жизни,  что,  будучи  учеником  первого  класса,  он  "подружил"  с
одним /47/ из товарищей,  таким же учеником,  как  и  он  сам,  -  и  первый
вопрос, заданный другу, был такой:
     - Тебя часто секут дома?
     - Меня никогда не секут, - последовал ответ.
     Антон  Павлович удивился и  не  поверил.  Подрастая и  присматриваясь к
царящей кругом фальши, он однажды задал Андрюшке вопрос:
     - Зачем ты обвешиваешь и обмериваешь покупателей?
     Андрюшка широко раскрыл глаза.
     - А  как же  иначе?  -  ответил он.  -  Если не обвешивать,  так папаше
никакой пользы от лавки не будет...
     В голове гимназиста возник целый ряд вопросов и сомнений,  и он пошел с
ними к матери.
     - Боже сохрани обманывать и обвешивать! - ответила Евгения Яковлевна. -
Если  папаша  узнает  об  этом,  то  страшно рассердится...  Торговать нужно
честно... Так и скажи Андрюшке и Гаврюшке.
     Будущий писатель возвращался в  лавку успокоенный и  убежденный в  том,
что отец его -  безусловно честный человек и что Андрюшка и Гаврюшка плутуют
от  себя.  Оно так и  было:  Павел Егорович не  допустил бы обвешивания.  Но
Антошу  поражало  противоречие  вроде  того,   что   в   лавку  возвращается
возмущенная покупательница,  только пять  минут тому назад купившая полфунта
колбасы, и с гневом заявляет Павлу Егоровичу, что она, придя домой, взвесила
покупку и что полного веса в ней нет.  Покупательница была права. Антоша сам
видел, как Андрюшка, отрезав колбасу и положив на весы, подтолкнул незаметно
пальцем чашку с гирями.  Но,  к его удивлению,  Павел Егорович,  вместо того
чтобы извиниться и удовлетворить обманутую покупательницу, очень своеобразно
вступился за честь своей лавки.
     - У нас,  сударыня,  товар вешается верно, - ответил он. - Это у вас, а
не у нас ошибка вышла.  Это у вас весы не верны.  А может,  вы дома отрезали
кусочек и скушали?..
     Женщина возражает;  возражения принимают острый характер и  переходят в
крупный разговор.  И  все  это из-за  такого ничтожного ломтика,  который не
стоит и  четвертой доли  копейки.  Но  в  этом  случае Павел Егорович твердо
отстаивает свой принцип. /48/
     - Тут  грошик  убытка  да  там  полушка  -  смотришь,  и  набежит целый
гривенничек убытка.  А  гривенники на  улице не  валяются...  Копеечка рубль
бережет...
     Сам  по  себе Павел Егорович был безусловно честен,  всю жизнь свою был
уверен, что торговал честно, и умер с этим убеждением.
     Совесть его  до  конца дней  была  совершенно спокойна.  К  тому  же  и
религиозные убеждения отрицали какое бы то ни было заведомое плутовство.  Но
при  взгляде  со  стороны  дело  освещалось несколько иначе:  выходило,  что
совесть и религия -  сами по себе,  а торговое дело -  само по себе,  и одно
другому не мешает.
     Антоша да  и  вся  детвора Павла  Егоровича отлично помнила своего рода
праздник,  несколько оживлявший однообразную и  скучную лавочную жизнь.  Это
был  любопытный праздник самых неожиданных находок.  В  какой-нибудь знойный
июньский или июльский день,  когда от томящей жары прячется в тень все живое
и  сам  Павел  Егорович  дремлет,   сидя  за  конторкой,   на  пороге  лавки
показывается длинный,  сухой и  весь покрытый потом еврей Хайм.  На  плече у
него полный мешок.  У Хайма такой страдальческий вид, как будто бы в мешке -
не  менее десяти пудов и  он  обязан за  чьи-то грехи таскать эту тяжесть по
городу в  такую  адскую жару.  Сваливая мешок на  пол,  он  произносит тоном
умирающего человека:
     - Уф! Ужарился... Только для вас и принес ув таково погодэ...
     Проснувшийся от дремоты Павел Егорович окидывает ленивым взглядом мешок
и лаконически спрашивает:
     - Сколько?
     - Двадцать хвунтов... хоть свешайте, - отвечает Хайм.
     - Не надо, - зевая говорит Павел Егорович. - Еще старый не продан.
     На лице Хайма изображается разочарование, но потом сменяется надеждою.
     - Возьмите,  пожалуйста,  - просит он. - Теперичкэ я дешевле отдам, чем
тот раз...
     - Нет, не надо. Неси назад... /49/
     - Накажи мине бог, задешево отдам!..
     Начинается торг.  Хайм запрашивает два с полтиною.  Павел Егорович дает
рубль.  После  долгих  и  усиленных  переговоров,  сопровождаемых  божбою  и
клятвами, сходятся на полутора рублях.
     - За пустым мешком завтра придешь. Сегодня пересыпать некому.
     - Хорошо,  -  соглашается Хайм. - Дайте хоть капелькэ воды напиться. На
дворе все равно как ув пекле...
     По уходе Хайма по всему дому и по двору раздается клич:
     - Дети! Саша, Коля, Антоша! Идите чай выбирать!
     Дети  гурьбою  устремляются в  комнату  и  усаживаются с  шумом  вокруг
обеденного стола.  На  середине стола,  на  листе  оберточной серой  бумаги,
возвышается гора чая, купленного у Хайма.
     - Выбирайте хорошенько, почище, - приказывает отец.
     Начинается веселая и шумная работа. Дети свертывают из бумаги тоненькие
палочки,  послюнивают кончики  их  и,  отсыпав  по  небольшой  щепотке  чая,
начинают выбирать из него сор.  Каждому любопытно,  что именно судьба пошлет
ему на долю.
     - Я нашел кусок ногтя! - восклицает один.
     - У меня две сухие мухи и щепочки, - хвастает второй.
     - А я нашел камень и куриное перо!
     Все эти любопытные находки каждый откладывает в  сторону,  и скоро этих
находок набирается довольно богатая коллекция:  здесь и камешки,  и перья, и
щепочки,  и мелкие гвозди,  и ногти,  и обгорелые спички, и волосы, и всякая
дрянь.  Но  для детей это очень любопытно.  Для них это -  праздник.  Они не
понимают,  почему это старая нянька, выходившая четырех самых младших детей,
брезгливо сплевывает, отворачивается и с упреком говорит:
     - И как не грешно Павлу Егоровичу торговать такой дрянью?!
     И  в  самом деле это не чай,  а дрянь и даже нечто похуже дряни.  Еврей
Хайм собирает спитой чай по трактирам и гостиницам и не брезгает даже и тем,
который половые выбрасывают из  чайников на  пол,  когда  /50/  метут.  Хайм
как-то искусно подсушивает, поджаривает и подкрашивает эту гадость и продает
в бакалейные лавки,  где с этим товаром поступают точно так же,  как и Павел
Егорович.
     Пока дети отделяют сор от  чаинок,  Павел Егорович сидит за конторкою с
карандашом в  руке  и  вычисляет.  Потом,  когда работа детей кончается,  он
отвешивает купленный  у  Хайма  продукт,  прибавляет в  него,  по  весу  же,
небольшое количество настоящего, хорошего чая, тщательно смешивает все это и
получает товар,  который поступает в  продажу по  1  руб.  20 коп.  за фунт.
Продавая его, Павел Егорович замечает покупателю:
     - Очень хороший и недорогой чай... Советую приобрести для прислуги...
     Действительно,  этот чай давал удивительно крепкий настой, но зато вкус
отзывался мастерскою Хайма.  Антоша не  раз задавал матери вопрос:  можно ли
продавать такой чай? - и всякий раз получал уклончивый ответ:
     - Должно быть,  деточка, можно... папаша не стал бы продавать скверного
чая...
     Антоша и  верил и  не верил,  и  в  душе у него один за другим начинали
зарождаться назойливые вопросы,  от которых лавка делалась ему все противнее
и противнее...




     Особенно поразил Антошу и надолго остался в памяти один случай. Однажды
летом Евгения Яковлевна,  обшивавшая всю семью, сидела по своему обыкновению
за старинной, первобытной швейной машиной Гау и шила. Антоша сидел подле нее
и читал.  Он уже перешел из второго класса в третий.  Вошел Павел Егорович с
озабоченным лицом и сообщил:
     - Этакая, подумаешь, беда: в баке с деревянным маслом нынче ночью крыса
утонула.
     - Тьфу, гадость какая! - брезгливо сплюнула Евгения Яковлевна.
     - А в баке масла более двадцати пудов,  -  продолжал Павел Егорович.  -
Забыли на ночь закрыть крышку,  -  она, подлая, и попала... Пришли сегодня в
лавку, а она и плавает сверху... /51/
     - Ты уж,  пожалуйста,  Павел Егорович,  не отпускай этого масла нам для
стола.  Я  его и  в рот не возьму,  и обедать не стану...  Ты знаешь,  как я
брезглива...
     Павел  Егорович ничего  не  ответил  и  вышел.  Потерять двадцать пудов
прекрасного галипольского масла  было  бы  чересчур убыточно.  Масло было  в
самом деле превосходное и  шло  одинаково и  в  пищу,  и  в  лампады.  В  те
отдаленные времена фальсификации еще не были в  ходу и  минеральные масла из
нефти не  были  еще  вовсе известны.  Деревянное масло привозилось огромными
партиями из  Турции и  из Греции на парусных судах и  мало чем отличалось по
вкусу  от   французского  прованского  масла.   Привозилось  оно  бочками  и
полубочками, и весь юг России ел его и похваливал. Теперь этого масла уже не
найти ни  за  какие деньги:  условия рынка изменились,  и  фальсификаторская
деятельность проникла и в Грецию, и в Турцию...
     Как же быть с злополучным маслом, в котором утонула крыса? Не пропадать
же ему; не терпеть же из-за какой-то глупой крысы крупного убытка!..
     В  наше время торговец решил бы  задачу просто:  он вытащил бы крысу за
хвост,  забросил бы  ее  куда-нибудь  подальше и  промолчал бы,  а  на  уста
мальчиков-лавочников наложил бы  строжайшую печать молчания.  Тем бы  дело и
кончилось,  и никто не знал бы ничего.  Но Павел Егорович поступил иначе,  и
побудило его  к  этому  религиозное чувство  в  смеси  с  нежеланием терпеть
убыток.  После  очень  короткого раздумья он  решил,  что  крыса -  животное
нечистое и  что ею масло вовсе не испорчено,  а только "осквернено" в том же
самом смысле,  в  каком в одной из молитв говорится:  "и избавимся от всякия
скверны". Павел Егорович был большим знатоком священного писания и знал, что
существуют  "очистительные" молитвы,  парализующие всякую  "скверну".  Этого
было совершенно достаточно для восстановления доброй репутации масла.  В тот
же самый день Андрюшка обходил всех известных покупателей и везде произносил
одну и ту же стереотипную фразу:
     - Кланялись вам  Павел  Егорыч  и  просили  пожаловать в  воскресенье в
лавку. Будет освящение деревянного масла...
     - Какое   такое    освящение?    Что   за   освящение?   -   удивлялись
покупатели. /52/
     - В масло дохлая крыса попала, - наивно пояснял Андрюшка.
     - И  вы  это  масло продавать будете?  Скажи своему хозяину,  что после
этого я у него ничего покупать не стану.
     Павел Егорович был поражен такими неожиданными ответами.  Тем не  менее
"очищение" состоялось.
     Торжество было устроено великое. На прилавке, на постланной белоснежной
скатерти,  были установлены две иконы -  одна лавочная, без ризы, другая - в
серебряной,  вызолоченной ризе,  вынутая из  семейного киота.  Перед иконами
поставлена на  самом видном месте суповая миска,  наполненная "оскверненным"
маслом.  По  сторонам миски  -  горкою уложены нарезанные французские хлебы,
называемые на местном языке "франзолями".  Между мискою и  иконою -  большая
восковая свеча  в  маленьком медном подсвечнике.  Лавка  убрана,  выметена и
вычищена на славу.  Мешки с мукою,  пшеном и крупою -  подвернуты изящно,  и
товар в  них взбит красивыми горками.  На Андрюшке и Гаврюшке -  праздничное
платье,  из которого они давно уже выросли,  так как оно было сшито два года
тому назад и  надевалось только по очень большим праздникам.  Павел Егорович
одет  в  черный сюртук,  а  дети  -  в  новенькие гимназические мундирчики и
рубашечки.  Вся семья в сборе.  Явился и кое-кто из приглашенных -  человека
два-три.  Прибыли они  из  простого любопытства -  посмотреть,  как они сами
потом говорили: "что дальше будет и чем кончится комедия".
     Павел Егорович был настроен торжественно и благочестиво. Он со старшими
детьми  только  что  вернулся от  поздней обедни  и  тотчас  же  принялся за
приготовление закусок в комнате при лавке,  и все соленые блюда, требовавшие
приправы, обильно поливал "оскверненным" маслом.
     В  первом часу дня  приехал на  собственных дрожках соборный протоиерей
о.Феодор  Покровский  с  дьяконом.   Он  был  приглашен  по  двум  причинам:
во-первых,  потому что он  протоиерей и  притом -  соборный,  и,  во-вторых,
потому,  что  он  был  законоучителем в  гимназии.  (Это  тоже принималось в
расчет!) О.Феодор покосился на обстановку и в особенности на миску с маслом,
облачился и  начал  служить молебен.  Павел Егорович вместе с  детьми пел  и
дирижировал важно и  прочувствованно.  /53/  В  конце молебна о.  протоиерей
прочел очистительную молитву,  отломил кусочек хлеба обмакнул в миску и съел
с  видимым отвращением.  Павел Егорович сделал то же и заставил проделать ту
же церемонию и детей, а затем, обратившись к публике, пригласил:
     - Пожалуйте, господа: масло теперь чистое...
     Но из публики никто не шевельнулся.
     Освященное  и   очищенное  масло  торжественно  вылили  в  бак  и  даже
взболтали, а затем гостеприимный хозяин пригласил всех к закуске. Протоиерей
о.Феодор,  всегда воздержный по  части выпивки,  на  этот раз  прикладывался
довольно усердно,  вероятно для  того,  чтобы  заглушить тошноту,  вызванную
воспоминанием  о  крысе.   Прочие  гости  тоже  не  отставали,  но,  как  бы
сговорившись,  упорно избегали тех закусок, в которых было масло, хотя Павел
Егорович и неоднократно спрашивал:
     - Что же вы, господа, не кушаете? Ведь теперь все освящено и очищено...
     По окончании торжества все разошлись и разъехались, но с этого момента,
к величайшему удивлению и недоумению Павла Егоровича,  торговля сразу упала,
а на деревянное масло спрос прекратился совсем.  Стали обнаруживаться даже и
явно прискорбные факты. Является какая-нибудь кухарка за селедкою и держит в
руке бутылку.
     - А это что у вас? - любопытствует Павел Егорович.
     - Деревяное масло. У Титова брала, у вашего соседа, - отвечает кухарка.
     - Отчего же не у нас? Прежде вы у нас брали...
     - У вас масло поганое: с мышами...
     Купец приуныл,  и  в  глубине души  у  него стало иногда пошевеливаться
сомнение,  не  дал ли  он  маху со  своим благочестием,  тем более что среди
покупателей встречались и юмористы, не упускавшие случая кольнуть. Является,
например,  господин  за  бутылкою  сантуринского вина  в  четвертак ценою  и
иронизирует:
     - А  в  этом  вине  никакой посторонней твари нет?  Впрочем,  извините,
забыл: у вас только в масле крысы плавают...
     Павел Егорович проглатывает обиду и  уже более не  заикается об  обряде
очищения.  Однажды он попробовал /54/ было урезонить чиновника коммерческого
суда, забиравшего товар на книжку, но получил жестокий ответ:
     - Вас за ваше масло надо под суд отдать,  чтобы не смели народ гадостью
травить...
     - Помилуйте, масло освящал сам отец протоиерей.
     - И  попа не  мешало бы  пробрать за  кощунство.  Архиерею следовало бы
написать...
     - Значит, вы в бога не веруете?
     - Верую или не верую - это мое дело; только настойкой из крыс никого не
угощаю.  Вот возьму и напишу во Врачебное управление -  тогда и узнаете, как
гладят по головке за богохульство...
     Павел Егорович струсил и  несколько ночей спал беспокойно.  Он не знал,
что такое Врачебное управление, и ждал всяческих от него напастей...
     Но  скоро  дело  вошло опять в  прежнюю колею.  Потребовалось несколько
месяцев  для  того,  чтобы  благочестивая история была  позабыта и  торговля
восстановилась. Но злополучное масло пошло в ход только тогда, когда и Павел
Егорович, и Андрюшка с Гаврюшкой стали клятвенно уверять всех и каждого, что
на  днях  только у  Вальяно куплена бочка  самого свежего масла,  -  и  даже
показывали бочку...  Подозрительное масло спускали потом помаленьку чуть  ли
не целый год...
     Антоша был свидетелем всей этой нелепой истории и потом, в течение всей
своей последующей жизни, никак не мог уразуметь, какие побуждения руководили
Павлом Егоровичем,  когда  он  затевал всю  эту  вредную для  своего кармана
шумиху. Одно только не подлежало сомнению, что он сам лично твердо веровал в
силу и  действие очистительной молитвы.  Он  упустил только из виду понятную
брезгливость толпы.
     - Как  было  бы  хорошо,  если  бы  торговля у  отца была поставлена на
честных началах!  - говаривал не раз Антон Павлович, уже будучи писателем. -
Как его дела шли бы блестяще!.. И краха не было бы... А всему виною - узость
кругозора и погоня за копейкой там, где пролетали мимо рубли...
     Павел Егорович действительно окончил свою  торговлю крахом.  Каждый год
лавка давала ему убытки,  но он объяснял их не так, как следовало, и не /55/
догадывался поставить свою лавку лучше и заручиться доверием покупателей. Он
думал,  что  убытки происходят оттого,  что  семья  многочисленна и  расходы
велики. Но об этом речь - впереди.




     Чередуя гимназию с  лавкой,  Антон Павлович имел  возможность наблюдать
немало типов,  из  которых многие пригодились ему  как  писателю.  Мастерски
зарисовано им  очень много фигур,  проходивших перед его глазами в  детстве.
Грек Дымба ("Свадьба") срисован им с одного из завсегдатаев,  с утра до ночи
заседавших в лавке Павла Егоровича.  Не зарисовал он только афонских монахов
- и то,  вероятно,  по цензурным условиям. А это были очень интересные типы,
которые врезались в его память еще с самых юных лет. Монахов этих было двое:
о.Феодосий и  о.Филарет.  Первый из них был в  мире мужиком-крестьянином,  а
второй даже и  под  рясой сохранил все грубые черты отставного николаевского
солдата.  В  Таганрог являлись они  по  два раза в  год посланцами одного из
русских афонских монастырей. Проживали они на монастырском парусном судне.
     В  те времена сбор пожертвований "на святую Афонскую гору" производился
по  всей  России  без  всяких  формальностей,  и  пожертвования стекались  в
Таганроге в  руки особого агента -  светского человека.  Дело велось просто:
монахи,  сидя у себя дома, рассылали с Афона в закрытых письмах "боголюбивым
жертвователям" по  всей  Руси (адреса поставлял агент) "благословение святой
Афонской горы" в виде иконки,  аляповато оттиснутой на кусочке коленкора,  и
призыв к посильному пожертвованию "на вечное поминовение души". Простодушных
людей,   веривших  в  вечность  этого  поминовения,   находилось  немало,  и
пожертвования стекались в  руки  агента  настолько обильные,  что  монастырь
присылал за ними свое судно по разу в каждую навигацию.
     Приезжая в Россию, отцы Филарет и Феодосий на время забывали вся тяготы
строгой афонской жизни и несколько уклонялись от своих иноческих обетов. Это
были два противоположные характера и,  пожалуй даже, два непримиримых врага.
Вероятно, монастырь и посылал  их  на  судне  в  Россию  вдвоем,  чтобы  они
взаимно /56/ контролировали друг друга. Оба они очень часто  посещали  Павла
Егоровича и даже иногда и проживали у него по нескольку дней. Когда они были
вместе,  то  оба  вели  себя  корректно  и  упорно  отказывались  от  всяких
приглашений выпить и  закусить.  Но  если дела и  обязанности разлучали  их,
приходилось наблюдать и довольно комичные сцены.
     - Паша,  дай-ка ты мне стаканчик сантуринского, покамест Филарета нету,
- обращался о.Феодосий к  Павлу Егоровичу.  -  У  нас в монастыре в этот час
завсегда вино дают стомаха* ради и от немощей.
     ______________
     * желудка (церк.-слав.).

     Отец Филарет,  в  свою очередь,  перед тем  как выпить,  оглядывался по
сторонам и говорил:
     - Давай скорее горшки, пока Хведосiя нема...
     - А при отце Феодосии разве вы не можете выпить? - задают ему вопрос.
     - Хведосiй - ябеда! - следует лаконический ответ Филарета.
     Если же подобный вопрос задать о.Феодосию,  он начинает усиленно мотать
головою, закрывает глаза и под строжайшим секретом сообщает:
     - Такой наушник,  что и  не  приведи господь.  Ежели в  монастыре какая
каверза вышла,  то  вся  братия уже  так  и  знает,  что тут без Филарета не
обошлось... Осудил, прости меня, богородица Одигитрия... Искушение...
     Приходя в  лавку и  просиживая в  ней по  целым часам за  сантуринским,
о.Феодосий любил повествовать об Афоне. Его слушателями обыкновенно являлись
завсегдатаи и Антоша.
     - На Афоне благодать почиет,  -  повествует он. - На Афоне - все иначе,
лучше.  Вот,  к  слову сказать,  афонский грецкий орех.  Скушай,  Антоша,  и
посмотри,  что за сладость...  Сахар,  а  не орех...  так и  все там -  одна
сладость...
     Антоша съедает орех и  не находит в  нем ничего особенного.  Монах тоже
съедает штуки три и затем обращается с просьбою:
     - Дай-ка, Антоша, пряничка сладенького - горечь заесть...
     Завсегдатаи любят  спорить с  о.Феодосием,  и  сейчас же  один  из  них
придирается к нему: /57/
     - Как же вы,  батюшка,  говорили,  что на Афоне у вас сладость,  а сами
горечь пряником заедаете?
     - Это я - от немощи, а у нас действительно все сладость, - нисколько не
смущается монах.
     - А  как у  вас производится вечное поминание усопших жертвователей?  -
продолжает завсегдатай.
     - А так: ты пожертвуешь, а мы твое имя в книгу запишем и будем поминать
до скончания века.  У нас этих книг -  многое множество: два подвала больших
от пола до потолка завалены.  Есть которые даже и  сгнили от ветхости...  Во
время  проскомидии становится перед  царскими вратами  душ  десяток монахов,
развертывают книги и начинают читать:  Анны,  Марфы,  Никифора, Митрофана...
Ежели ты тут, то и тебя прочтут... И так до конца века...
     - И много душ помянут?
     - А сколько успеют...
     - Как же с теми книгами поступаете, которые в погребах сгнили?
     - По тем книгам сам господь поминает во царствии своем...
     - Значит,  вы -  жулики и мошенники!  -  решает злорадно завсегдатай. -
Берете с  меня деньги,  чтобы поминать меня вечно,  а  я  у  вас  в  погребе
сгнил... Пропали мои деньги, и душа пропала... Мошенники вы и есть...
     Отец Феодосий озадачен и не знает, что отвечать.
     - Монах есть свет миру!  -  вдруг выпаливает он. - Без монаха мир давно
пропал бы.
     - Свет или не свет, а вы - мошенники, - стоит на своем завсегдатай.
     - Монах есть столп! - продолжает о.Феодосий.
     - Мало  ли  столбов!  Вон  и  фонарь  на  столбе  стоит,  -  потешается
завсегдатай.
     - Монах есть светильник, - надрывается инок. - Он вам всем светит...
     - Хорош светильник!  -  иронизирует противник.  -  Приедет сюда - водку
пьет, вино пьет и до отвала ест...
     - Неправда!  -  хрипит о.Феодосий.  - Инок есть ангельский чин. Он есть
пост и воздержание...
     - Какое же  это воздержание,  коли ты  на наших глазах четвертый стакан
сантуринского хлещешь?.. /58/
     - А хоть бы и пятый? - начинает уже злиться о.Феодосий. - Если тебе бог
ума не дал, то и молчи!
     - Ладно.  Я  без ума,  да честный человек,  а ты с умом,  да мошенник и
обманщик... Вечное поминовение выдумали...
     - Ежели я -  мошенник, то ты - дурак. И за эти слова с тебя на страшном
судилище взыщется...
     Отец Феодосий брызжет слюною. Все завсегдатаи дружно хохочут. Смеются и
Андрюшка с Гаврюшкой.  Один только Антоша делает над собою усилие,  чтобы не
засмеяться. Он чувствует, что монах прижат к стене, - и ему жаль его.
     - Что,  отче,  съел?  -  допекает торжествующий завсегдатай.  -  Уже до
судилища договорился...
     Отец Феодосий растерянно смотрит по  сторонам,  как  бы  ища защиты,  и
потом вдруг, точно озаренный свыше, отвешивает земной поклон обидчику.
     - Прости Христа ради... Я, грешный, ввел тебя в искушение...
     Теперь  завсегдатай чувствует  страшное  смущение  и  даже  неожиданный
испуг.
     - Что ты, что ты, отец Феодосий! - бормочет он. - Зачем в ноги?.. Это у
нас только так разговор был...
     Монах поднимается и обводит всех торжествующим взглядом:  он победил, и
победил - смирением, как и подобает иноку...
     - Прикажи-ка,  Антоша, подать на мировую еще стаканчик сантуринского, -
говорит он примирительным тоном.
     Вино приносят.  В дверях вдруг совершенно неожиданно появляется Филарет
и устремляет грозный солдатский взгляд на стакан.
     - Мы тут...  тово...  богомыслием... богомыслием занимаемся, - начинает
лепетать о.Феодосий.
     - Вижу,  що богомыслием,  -  круто обрывает о.Филарет.  -  Давай и мiнi
вина! Чем я хуже Хведосiя?!
     Приносят вина и о.Филарету. Завсегдатай вступает с ним в разговор:
     - Отец Феодосий говорит, что у вас на Афоне...
     - Бреше! - обрывает, не дослушав, о.Филарет.
     - Что у вас на Афоне всенощная тянется...
     - Бреше, як сивый мерин, - не дает договорить о.Филарет. /59/
     - От вечера и до утра будто бы тянется всенощная...
     - Бреше... Вiн все бреше...
     - А  правда,  что  во  всей  Турции  только у  вас  на  Афоне  колокола
дозволены?
     - Бреше, бреше, бреше... Хведосiй все бреше...
     - Да это не отец Феодосий говорил, а я в книжке читал...
     - А як читав, то - правда...
     Отец Филарет тоже выпивает несколько стаканов сантуринского и  разговор
ведет отрывисто и желчно:  все у него брешут.  И весь мир брешет.  Больше от
него нельзя добиться ничего. Из его разговора вытекает, что не брешет только
он  один.  Почувствовав в  голове  хмель,  он  поднимается и  направляется к
выходу.
     - Куда теперь, отец Филарет? - спрашивают его завсегдатаи.
     - Пiду на судно в гавань. На судне у нас всеношна скоро начнется.
     Отец Филарет,  ни  с  кем не простившись,  уходит.  Вскоре вслед за ним
поднимается и о.Феодосий.
     - Пойти и мне на наше суденышко помолиться!  - решает он. - Благолепная
у нас нынче будет всенощная...  Канон трогательный...  Стоишь,  слушаешь - и
как бы на небеси...
     Вздохнув несколько раз от умиления, монах уходит. Вскоре уходят один за
другим  и  завсегдатаи.   Лавка  пустеет,  и  Антоша  погружается  в  чтение
Майн-Рида. Вскоре приходит и Павел Егорович.
     - Отец  Феодосий и  отец  Филарет были  здесь без  вас,  -  докладывает
Антоша.
     - А ты их угостил чем-нибудь? - озабоченно спрашивает Павел Егорович.
     - Сантуринское пили...
     - Ну, это хорошо. Где же они теперь?
     - Ушли к себе в гавань на судно,  ко всенощной.  Отец Феодосий говорил,
что у них сегодня канон будет читаться очень трогательный...
     На лице Павла Егоровича выражается сокрушение.
     - Как жаль,  что я  их не застал,  а  то и я отправился бы с ними...  Я
давно  уже  собираюсь  помолиться  у  них  на  корабле...  Служба  у  них  -
умилительная, по афонскому уставу... Сходить разве? /60/
     Павел Егорович погружается в  глубокое раздумье.  В  это время в  лавку
входит старая нянька Александровна, которая выходила и вырастила Антошу.
     - Антоша,  иди, тебя мамаша зовет, - обращается она к нему, а затем, по
его уходе,  говорит Павлу Егоровичу:  -  А у нас -  чудеса,  Павел Егорович.
Нарочно пришла вам сказать... Вы бы ваших монахов хоть бы в комнату взяли, а
то ведь срам: оба - выпивши и спят невесть где: один приткнулся в курятнике,
а другой - в конюшне, прямо в стойле заснул...
     - Не может быть?!  - удивляется Павел Егорович. - Ведь у них на корабле
сегодня всенощная...
     - Вот вам и  всенощная...  Срам один только...  Право,  их бы в комнату
взять... Не дай бог, кто увидит...
     Нянька ушла, но через минуту является улыбающийся Антоша.
     - Отец  Феодосий и  отец Филарет у  нас  на  дворе всенощную служат,  -
говорит он.
     - Не  твое  дело!  Дурак!  Пошел вон!  -  обрушивается на  него  отец и
задумывается...
     - За что же вы бранитесь? - обиженно протестует Антоша.
     - Это враг рода человеческого над ними смущается и  искушает их,  а  ты
смеешься. У монаха на каждом шагу искушение. Почитай-ка жития святых отец, -
так и узнаешь... Осуждать их нельзя и грешно.


     По мере того как Антоша подрастал и  входил в  разум,  торговля в лавке
делалась для него все тяжелее и противнее.  Под влиянием гимназии у него уже
начинали появляться и другие понятия,  и другие интересы.  Начали постепенно
пробиваться наружу  и  такие  запросы,  каких  раньше  не  было.  Потянуло к
свободе,  к  самостоятельности и к защите своих прав.  Все это совсем уже не
вязалось с теми требованиями, которые предъявляли к нему отец и лавка.
     А  торговые  дела  Павла  Егоровича не  по  годам,  а  уже  по  месяцам
становились все  хуже и  хуже.  Явился конкурент,  открывший такую же  точно
лавку на углу через дорогу и  пустивший товар дешевле;  и сам Павел Егорович
нечаянно зарвался,  закупив в  кредит такую  партию вина,  какой он  не  мог
продать и  в  десять лет;  подошло /61/ еще  что-то  подобное же  -  и  дела
пошатнулись.  Надо было искать какого-нибудь выхода. И этот выход был найдем
опять-таки в ущерб бедному Антоше...
     В  Таганрог  провели  железную дорогу,  -  и  торговые порядки  в  нем,
естественно,  изменились.  Гужевая доставка зернового хлеба  на  волах сразу
значительно сократилась.  Сократился и  главный покупатель Павла Егоровича -
мужик-хохол, привозивший этот хлеб. Перетянула железная дорога.
     На  окраине  города  вырос  каменный вокзал.  Подле  вокзала сейчас  же
образовался  на  площади  маленький  базар,   а   ближайшие  к  этому  месту
домовладельцы переделали свои деревянные сарайчики под торговые помещения, в
которых предприимчивые сыны Израиля немедленно открыли кабаки -  бок о бок и
нисколько  не  боясь  конкуренции.   Теперь  весь  этот  торговый  люд  стал
рассчитывать уже не на мужика-чумака, а на пассажира.
     Такой же расчет зародился и в голове Павла Егоровича.
     - Идет человек на вокзал,  видит бакалейную лавку -  зайдет, что-нибудь
купит,  -  рассудил он.  -  Приедет  человек по  железной дороге,  выйдет  с
вокзала, увидит лавку - тоже зайдет и купит.
     Мысль эта  так понравилась ему,  что он,  не  задумываясь и  не  наводя
справок,  нанял сарайчик рядом с  кабаком,  перевез в этот сарайчик немножко
товару из своей лавки - и открыл новую лавку.
     Кого же посадить в  нее?  Андрюшку и Гаврюшку нельзя,  потому что они -
воры и за ними нужен присмотр.  Ясное дело, что торговлю в новой лавке можно
поручить только детям - Саше и Антоше.
     Несчастные гимназисты к  этому времени только что окончили экзамены,  и
Саша перешел в шестой, а Антоша - в четвертый класс. Оба они рассчитывали на
каникулах отдохнуть,  но  расчет  юношей не  оправдался.  Отслужили в  новой
лавчонке молебен и  обрекли гимназистов сидеть безвыходно рядом с  кабаком и
улавливать пассажиров.  Саша,  у  которого уже  начинал пробиваться пушок на
верхней  губе,  с  геройством,  приличным ученику  пятого  класса,  пообещал
достать пистолет и застрелиться, а Антоша только с отчаянием воскликнул:
     - Господи,  что мы за несчастный народ! Товарищи на каникулах отдыхают,
ходят  купаться и  удить рыбу,  /62/  бывают по  вечерам в  казенном саду  и
слушают музыку, а мы - как каторжные...
     Но  ни угроза Саши,  ни отчаяние Антоши -  не помогли.  Каторжная жизнь
началась.  По  заведенному обычаю надо  было  вставать в  пять  часов утра и
запирать лавчонку около полуночи.  Но  Павел Егорович не понял и  не взвесил
той тяготы,  которую он взвалил на плечи детей,  а, наоборот, весело потирая
руки, сказал Евгении Яковлевне:
     - Вот, слава богу, уже и дети помогают! Если торговля пойдет хорошо, то
я возьму их из гимназии и оставлю в лавке.
     - Боже сохрани!  -  всплеснула руками Евгения Яковлевна. - Ни за что не
позволю взять детей из гимназии! Богу буду на тебя жаловаться...
     С  первых же  дней оказалось,  что расчет Павла Егоровича был создан на
песке.  Пассажир оказался неуловляемым и  потянул с  вокзала совсем в другую
сторону. Вместо груд золота истомленные дети приносили отцу по ночам выручку
всего  только полтора,  два  и  редко-редко  три  рубля.  Простая арифметика
показывала, что такая торговля не оплачивала даже наемной платы за лавчонку,
но  Павел Егорович был  неумолим и  все надеялся.  На  мольбы Саши и  Антоши
прекратить бесцельную муку он отвечал:
     - Дальше лучше будет. Покупатель еще не познакомился с лавкою...
     Антоша неудержимо плакал,  а  Саша  обещал покончить с  собою двадцатью
способами сразу,  но до августа все-таки дотянули. Молодежь сильно осунулась
и  похудела  и  пошла  в  гимназию  не  отдохнувшей,  а,  наоборот,  страшно
утомившейся за лето. Павел Егорович закрыл лавочку и стал подводить итоги. И
- о ужас!  - в итоге получился убыток! Одного керосина сгорело в двух лампах
за лето на тридцать рублей,  а  остальные ничтожные барыши поглотила наемная
плата.
     - Зачем  же  вы  нас  мучили целое  лето?!  Зачем  отняли у  нас  целые
каникулы,  когда  убыточность  была  видна  уже  в  самом  начале  дела?!  -
воскликнул Саша, узнав о результатах.
     - Вы не умели торговать как следует,  -  ответил Павел Егорович. - Если
бы вы хотели помогать отцу,  /63/ так у  вас торговля шла бы иначе...  Зачем
понапрасну керосин в лампах жгли?
     - Ведь вы же сами, несмотря на наши протесты, не позволяли нам запирать
лавку раньше полуночи!..
     - Можно было держать в  лампах огонек маленький -  чуть-чуть;  а придет
покупатель - прибавить посветлее... Свиньи вы и больше ничего...
     У Павла Егоровича была своя логика.
     Долго, однако же, уродливую коммерческую канитель тянуть было нельзя. С
лавкою пришлось покончить,  хотя и  не  без  попыток вынырнуть вновь.  Павел
Егорович перевез жалкие остатки товаров в новую лавку на базаре, но и тут не
повезло.  Пришлось окончательно ликвидировать дело. Старший сын Саша окончил
курс гимназии и  поступил в  университет,  в Москве.  На последние ничтожные
гроши потянулся за ним туда же и Павел Егорович и перевез семью{63}.
     Антон  Павлович остался  в  Таганроге оканчивать гимназический курс.  И
только с  этого времени начались для него новые дни и  он вздохнул свободно:
над ним перестали висеть кошмаром спевки,  пение в безголосом хоре в церквах
и  внушавшая отвращение лавка со  всеми теми  ненормальностями и  мучениями,
вспоминая о которых покойный писатель с горечью говорил:
     - В детстве у меня не было детства...




     Антон Павлович Чехов никогда не обладал выдающимся слухом;  голоса же у
него не  было вовсе.  Грудь тоже была не крепка,  что и  подтвердилось потом
болезнью, которая свела его преждевременно в могилу. Несмотря, однако же, на
все это,  судьба распорядилась так, что А.П. до третьего и чуть ли, кажется,
не  до  четвертого класса гимназии тянул  тяжелую лямку певчего в  церковном
хоре.  Вспоминая впоследствии,  в зрелом возрасте,  эти годы принудительного
певчества, покойный писатель не раз говаривал с грустью:
     - В детстве у меня не было детства...
     А попал Ант.П. в певчие следующим образом.
     Павел Егорович -  отец писателя -  с ранних лет своей жизни был большим
любителем   церковного   благолепия,   церковных  служб  и   в   особенности
церковного /64/ пения.  В  молодости  он  жил  в  деревне,  посещал  усердно
сельскую церковь и  выучился  у  местного  сельского  священника  играть  на
скрипке по нотам и  петь тоже по нотам. Во время церковных служб  он  пел  и
читал в деревне на клиросе. Впоследствии он был привезен своим отцом - дедом
писателя - из деревни в Таганрог и отдан к  местному богатому купцу Кобылину
в  мальчики-лавочники. Пройдя здесь  суровую школу  сначала мальчика,  затем
"молодца", а потом и приказчика, Павел Егорович к тридцати годам своей жизни
открыл в Таганроге собственную бакалейную торговлю и  женился. Выйдя  из-под
ферулы  строгого  хозяина  -  Кобылина,  Павел  Егорович  почувствовал  себя
самостоятельным и свободным.  Эта  свобода дала  ему  возможность  ходить  в
церковь,  когда ему вздумается,  и  отдаваться пению  сколько  душе  угодно.
Перезнакомившись с духовенством местных церквей,  Павел Егорович стал петь и
читать на клиросах вместе с  дьячками,  а  потом какими-то  судьбами добился
и  того, что стал регентом соборного хора, которым и  управлял несколько лет
подряд. Будучи человеком религиозным, он не пропускал ни одной всенощной, ни
одной  утрени  и  ни  одной  обедни.  В  большие праздники он неукоснительно
выстаивал две  обедни - раннюю  и  позднюю - и  после  обеда  уходил  еще  к
вечерне.
     Идеалом церковной службы была для него служба в  монастырях на Афоне (о
чем  ему  рассказывали заезжие афонские монахи),  где все читалось и  пелось
"продлинновенно,  вразумительно и без пропусков" и где,  например, всенощная
начинается в шесть часов вечера,  а кончается в шесть часов утра. Этот идеал
он и старался осуществлять, где только было возможно. Забравшись на клирос к
дьячкам, он любил читать во время всенощной шестопсалмие и канон и уже читал
так  протяжно и  длинно,  что нередко священник высылал из  алтаря попросить
чтеца "ускорить,  не замедлять и не затягивать". Управляя соборным хором, он
так  затягивал пение,  что  прихожане роптали и  не  раз тут же,  в  церкви,
обращались к Евгении Яковлевне - жене Павла Егоровича - с просьбою:
     - Скажите же,  наконец,  Евгения Яковлевна, вашему мужу, что так тянуть
невозможно. Во всех церквах /65/ обедня давно уже отошла, а у нас еще только
"Верую" поют...
     Но  на  Павла  Егоровича  ни  увещания  жены,   ни  ропот  прихожан  не
производили  никакого  действия.  Он  упрямо  защищал  "продлинновенность" и
всякий раз ссылался на пример афонских монастырей.
     - Так ведь то - на Афоне; а мы не монахи, - возражали прихожане.
     - Зато - благолепие! - упрямо стоял на своем Павел Егорович.
     Кончилось,  однако же,  тем, что, проработав года три или четыре в роли
регента соборного хора,  Павел Егорович увидел себя вынужденным передать эту
должность другому.  Было ли  это  результатом недовольства прихожан,  или же
размолвки с духовенством -  история умалчивает. Возможно также, что и частые
отлучки  из  лавки  на  спевки  и  на  церковные службы  вредно  и  убыточно
отражались на торговле.
     Есть,  однако  же,  достаточное основание  предполагать,  что  у  Павла
Егоровича была  натура артистическая,  потому что,  перестав быть регентом в
соборе,  он почувствовал, что ему чего-то не хватает и что пение и чтение на
левом клиросе,  вместе с дьячками, его не удовлетворяет. Артистическая жилка
и  страсть к  пению подтачивали его и не давали покоя.  Проведя года два или
три  в  вынужденном бездействии,  Павел  Егорович задумал  организовать свой
собственный хор из  добровольцев-любителей.  И  это ему удалось.  Во  всяком
городе,  а  тем  более  в  провинциальном,  всегда найдется немало любителей
церковного пения,  готовых петь где  угодно,  лишь бы  только их  пускали на
клирос.  Такие охотники-добровольцы нашлись и в Таганроге.  Это были местные
кузнецы -  дюжий,  крепкий,  мускулистый и совершенно неграмотный народ,  но
народ богобоязненный,  обладавший здоровыми глотками и еще большим усердием.
Они-то и  сгруппировались около Павла Егоровича,  как около центра.  Их было
человек десять или  двенадцать.  Днем они  подковывали лошадей и  натягивали
железные ободья  на  колеса  чумацких возов,  а  поздно вечером собирались у
Павла Егоровича в лавке для спевки.
     Усердие их было в самом деле удивительное.  Дело кузнеца, как известно,
нелегкое: проработать целый день у горна и наковальни тяжелым молотом - вещь
не  /66/  шуточная.  К  концу рабочего дня  кузнец -  уже  человек физически
разбитый и донельзя усталый.  К тому же и кузни, вынесенные далеко за город,
лежали от  лавки Павла Егоровича по  меньшей мере  в  трех верстах.  Но  это
нисколько  не  смущало  добровольцев:  невзирая  ни  на  какую  погоду,  они
аккуратно собирались в  определенные дни к  десяти часам вечера и  горланили
часов до  двенадцати ночи.  Если  прибавить к  этому,  что  в  те  времена в
Таганроге не  было еще ни  мостовых,  ни фонарей и  домой певцам приходилось
возвращаться по страшной и  вязкой грязи и в полной темноте,  то нужно будет
признать, что любовь их к пению была действительно велика.
     Этот  "усердный"  хор   добровольцев  ходил  по   церквам  и   пел  под
руководством Павла Егоровича обедни,  молебны, вечерни и всенощные, нигде не
взимая ни  гроша  за  свой  труд.  Хотя  пение красотою и  стройностью и  не
отличалось,  но духовенство и старосты приходских церквей были рады и этому,
потому что у них отпадали расходы на обзаведение собственным, платным хором.
И обе стороны были довольны.
     Весь хор пел грубыми мужскими голосами.  Альтов и дискантов не было. Из
всех  кузнецов только один  парень средних лет,  некий Яков Николаевич,  пел
дискантовую партию  дребезжавшим фальцетам (фистулою).  Недоброжелатели хора
(а  они  существовали!)  ядовито острили,  что этот хор не  поет,  а  стучит
молотками по наковальням.
     Павел Егорович и сам сознавал, что в его хоре не хватает свежих детских
голосов -  дискантов и альтов. Но и тут на выручку ему явилась судьба. Стали
подрастать собственные дети -  и  он,  не задумываясь и  не справляясь с  их
голосовыми средствами, тотчас же приспособил их к хору. Двоим старшим выпало
на  долю исполнять партию первого и  второго дисканта,  а  третий,  младший,
только недавно поступивший в первый класс гимназии, должен был волею-неволею
петь альтом.
     Этот третий - альт - и был будущий писатель Антон Павлович.
     Тяжеленько  приходилось  бедному  Антоше,   только   еще   слагавшемуся
мальчику,  с  не развившейся еще грудью,  с  плоховатым слухом и с жиденьким
голоском...  Немало было пролито им слез на спевках,  и  много /67/ детского
здорового сна  отняли у  нею эти ночные,  поздние спевки.  Павел Егорович во
всем,  что касалось церковных служб,  был аккуратен,  строг и  требователен.
Если приходилось в  большой праздник петь утреню,  он будил детей в  два и в
три часа ночи и,  невзирая ни на какую погоду,  вел их в церковь. Находились
сердобольные люди, которые убеждали его, что лишать детей необходимого сна -
вредно,  а  заставлять их  не  по  силам напрягать детские груди и  голоса -
прямо-таки грешно.  Но Павел Егорович был совсем иного мнения и искренне и с
убеждением отвечал:
     - Почему же  бегать по  двору и  кричать во всю глотку -  не вредно,  а
пропеть в церкви обедню - вредно? На Афоне мальчики-канонархи по целым ночам
читают и  поют -  и  ничего им  от  этого не  делается.  От церковного пения
детские груди только укрепляются.  Я  сам с  молодых лет пою и,  слава богу,
здоров. Для бога потрудиться никогда не вредно.
     К чести Павла Егоровича нужно сказать,  что он искренне и глубоко верил
в  то,  что говорил.  Он верил в  загробную жизнь и  был убежден в том,  что
каждая пропетая его детьми обедня или всенощная приближает их души к  богу и
уготовляет им царство небесное и  что все спевки и  недосыпания "зачтутся им
на том свете".  На себя же он смотрел как на отца, который перед самим богом
обязан  внушать детям  благочестие и  любовь  к  церкви с  самого раннего их
возраста.  Он называл это:  "давать детям направление",  и  давал его не без
задней,  впрочем,  мысли,  - что и ему самому за эти хлопоты будет уготовано
местечко в раю.
     В  тогдашней гимназии система  преподавания была  еще  толстовская{67},
тяжелая,  с  массою латыни даже в  младших классах.  Приходил Антоша домой с
уроков обыкновенно в четвертом часу дня,  усталый и голодный,  и после обеда
тотчас же принимался за приготовление уроков дома или же в  лавке,  куда его
чуть не каждый день посылал Павел Егорович приучаться к торговле и,  главным
образом,  исполнять обязанности "хозяйского глаза".  К  девяти часам  вечера
усталость брала свое,  и  измученные дух и тело настойчиво требовали отдыха.
Но  в  дни спевок об отдыхе думать было нечего.  Являлись кузнецы.  Вместе с
ними являлся и посланец в детскую с приказом: /68/
     - Папаша зовет на спевку!..
     Спевки производились в  большой комнате,  примыкавшей к лавке.  Кузнецы
усаживались вокруг  круглого стола  на  табуретках и  ящиках из-под  мыла  и
из-под  стеариновых свечей.  На  такую  же  мебель  усаживались и  дремавшие
гимназисты.   Павел  Егорович  вооружался  скрипкой,  которую  "по  старине"
прижимал не к подбородку,  а к левой стороне груди,  -  и спевка начиналась.
Перед  певцами лежат  раскрытые нотные  тетради,  но  они  лежат  только для
проформы,  потому что ни  один из них не грамотен и  все до единого поют "на
слух",  а слова песнопений просто заучивают наизусть.  Для них названия нот:
до,  ре,  ми...  - пустой звук, а диезы и бемоли - что-то вроде жупела. Иной
раз  бас  или  тенор  начинают  фальшивить,  и  Павел  Егорович,  забывшись,
вскрикивает с сердцем:
     - Ну,  что вы,  Иван Дмитриевич, врете? Смотрите в ноты: ведь там стоит
до-диез!..
     - Да ведь я же,  Павел Егорович,  неграмотный!  - конфузливо защищается
кузнец. - Вы лучше проиграйте мне это место еще раз на скрипке...
     Павел  Егорович начинает досадливо водить  смычком по  струнам.  Кузнец
старается изо всех сил прислушиваться,  но схватывает туго. А время все идет
да идет.  У  Антоши давно уже слипаются глаза и голова отяжелела.  Но уйти и
лечь спать он  не  смеет.  Когда же около полуночи певчие,  одолев с  грехам
пополам "Всемирную славу" или "Чертог твой,  спасе", прощаются и расходятся,
- у  Антоши едва хватает сил добраться до  постели.  Случается засыпать и  в
платье.  То же происходит и с его старшими братьями... А завтра в семь часов
утра уже надо вставать в гимназию...
     Пели главным образом в монастыре и во "Дворце".
     Монастырь -  до известной степени церковь историческая. Принадлежит он,
кажется, иерусалимскому патриарху. Штат его составляют греческий архимандрит
и  несколько греческих иеромонахов и  дьяконов,  присылаемых из  Иерусалима.
Служба производится на греческом языке.  Известно, что император Александр I
последние годы{68} своей жизни провел в  Таганроге и  там же и умер.  Гроб с
его бренными останками, по каким-то доселе никому не известным соображениям,
был поставлен не в соборе и не в какой-либо русской церкви,  а именно в /69/
этом греческом монастыре.  Тут он и  стоял на катафалке среди храма довольно
долгое время,  до перевозки в  Петербург.  Место,  где стоял гроб,  обнесено
внутри церкви металлической решеткой, охватывающей вделанную в пол мраморную
плиту,  с мраморным же крестом. В головах этой плиты поставлена вызолоченная
колонна с врезанною в ней иконою, перед которою Александр Благословенный, по
преданию,   имел  обыкновение  молиться.  Насколько  это  предание  верно  -
неизвестно.  На  площади,  перед  фасадом монастыря,  стоит  памятник работы
скульптора  Мартоса,  изображающий императора  с  протянутой  вперед  правою
рукою.  В  руке  -  свиток,  свернутый в  трубку.  Памятник обнесен чугунной
оградой из цепей и ныне так зарос густыми акациями, что почти не виден из-за
их зелени.
     В монастыре -  три престола:  главный и два боковых.  Доходы монастыря,
собираемые с  прихожан-греков,  были невелики;  русские же люди посещали эту
церковь неохотно,  потому  что  не  знали  греческого языка.  Чтобы  поднять
доходы,  архимандрит и  иеромонахи придумали открыть богослужение на русском
языке.  Но чтобы не умалять значения своего монастыря как греческого, решили
служить  по  воскресеньям и  большим праздникам ранние  обедни  в  одном  из
боковых   приделов,   оставляя  главный  престол  исключительно  для   служб
греческих.  Иеромонахи и диаконы -  народ,  нужно правду сказать, достаточно
малограмотный -  вызубрили русский текст обедни не  без труда и  произносили
русские слова довольно уродливо. Но это делу не помешало: русские богомольцы
стали посещать эти ранние обедни охотно,  и тарелочный обор монастыря возрос
ощутительно.  К этим-то ранним обедням и пристроился Павел Егорович со своим
хором из кузнецов и трех детей-гимназистов.  Пели здесь,  кажется, года три.
Для  монахов  же  этот  даровой  любительский  хор  был  сущим  кладом.  Они
пользовались его  услугами без  церемонии,  самым  уверенным тоном  поощряли
обещаниями щедрой  награды на  том  свете,  на  небесах,  и  только к  концу
третьего года преподнесли в  конверте тридцать рублей,  что  составило менее
двух рублей на певческую душу.
     Антон Павлович пел в монастыре альтом,  и его, как и следовало ожидать,
почти  не  было  слышно.  Мужские сильные голоса подавляли слабые звуки трех
детских /70/ грудей.  Но Павел Егорович не принимал этого в расчет, и ранние
обедни пелись аккуратно и без пропусков,  невзирая ни на мороз, ни на дождь,
ни на слякоть и  глубокую,  вязкую грязь немощеных таганрогских улиц.  А как
тяжело было вставать по утрам для того, чтобы не опоздать к началу службы!..
     Единственным развлечением мальчиков во время обедни в летнее время было
следить за жизнью и работою кобчиков.  С хор,  на которых помещались певчие,
были  видны небольшие круглые окна второго яруса в  стенах церкви.  Просветы
этих  окон  были  заделаны  решетками,   и  тут,   в  петлях  этих  решеток,
кобчики-хищники вили  свои  гнезда  и  выводили птенцов.  Птенцы обыкновенно
сидели в  гнездах смирно,  но когда родители,  прилетая с лова,  приносили в
клювах мышь  или  какого-нибудь другого мелкого зверька,  то  они  поднимали
резкий  и  неприятный писк  и  принимались терзать  своими  хищными  клювами
принесенную добычу.  Эти сцены, от наблюдения которых, пожалуй, не отказался
бы и Брэм, несколько разнообразили монотонность и скуку подневольного пения.
     По  возвращении от обедни домой пили чай.  Затем Павел Егорович собирал
всю  семью  перед  киотом с  иконами и  начинал читать акафист спасителю или
богородице,  причем  дети  должны были  петь  после  каждого икоса:  "Иисусе
сладчайший,  спаси нас" и  после каждого кондака:  "Аллилуйя".  К концу этой
домашней молитвы уже начинали звонить в  церквах к  поздней обедне.  Один из
сыновей-гимназистов -  по  очереди или же  по назначению отца -  отправлялся
вместе с  "молодцами" в  качестве хозяйского глаза отпирать лавку и начинать
торговлю,  а  прочие  дети  должны были  идти  вместе с  Павлом Егоровичем к
поздней обедне.  Воскресные и праздничные дни для детей Павла Егоровича были
такими же трудовыми днями, как и будни, и Антон Павлович не без основания не
раз говаривал братьям:
     - Господи,  что  мы  за  несчастный народ!  Все  товарищи-гимназисты по
воскресеньям гуляют, бегают, отдыхают и ходят в гости, а мы должны ходить по
церквам!..
     Раз  в  году,  на  первый день  троицы,  Антон  Павлович и  его  братья
принимали участие в  монастырском празднике.  Это  был  престольный праздник
главного придела,  /71/ и,  после торжественной греческой службы,  в  покоях
архимандрита  собирались  почетные  прихожане-греки  с   поздравлениями.   В
качестве почетного гостя  ходил  и  Павел  Егорович с  детьми.  Поздравление
заключалось в четырехголосном пении тропаря:  "Благословен еси,  Христе боже
наш,  иже премудры ловцы явлей..." После обычных монастырских официальностей
открывалась дверь в  соседний большой покой,  и  почетные гости приглашались
туда к торжественной трапезе, состоявшей из водок, сантуринских вин и разных
греческих соленых  закусок  и  национальных блюд.  Эти-то  редкие  греческие
соленые рыбки,  маслины,  иностранная снедь  и  сласти и  составляли главную
приманку для певчих.  В этот день греки -  и духовные,  и светские -  кутили
изрядно  и   добросовестно  и,   вперемежку  с  духовным  греческим  пением,
вспоминали свою далекую Элладу и целый лабиринт окружающих ее островов.
     Всему  бывает  конец.   Прекратились  и   ранние  обедни  в  монастыре.
Прекратились,  кажется,  оттого, что иеромонаха, умевшего служить по-русски,
убрали в Иерусалим,  а на смену ему прислали другого,  говорившего только на
своем родном языке. Хор Павла Егоровича остался, так сказать, без дела и без
места.  Но Павел Егорович нашелся и  тут.  Отстроилась долго стоявшая впусте
Митрофаниевская церковь.  Он перекочевал в нее.  Но тут уже не было прежнего
широкого раздолья и почета:  в церкви был собственный,  платный хор, и Павлу
Егоровичу пришлось ютиться с  грехом  пополам на  левом  клиросе,  вместе  с
дьячками,   смотревшими  довольно  косо.   Кузнецы,  видя  такой  далеко  не
дружественный прием,  мало-помалу разбрелись. Остался только один неутомимый
регент с  детьми,  которые,  к  своему великом) горю,  не  могли и  не смели
разбрестись и должны были все-таки петь и подтягивать дьячкам.
     Антон Павлович на  этом клиросе не  раз  писал бабам на  бумажках и  на
просфорах для проскомидии "о здравии" и "за упокой",  и это записывание имен
для   поминовения  послужило  ему   впоследствии  темою  для   его  рассказа
"Канитель",  в  котором старуха путает имена  своих здравствующих и  умерших
родственников.
     Хор,  однако же,  не  распался.  Судьба готовила ему  новое поприще для
приложения его "усердия" -  и  это был самый ужасный,  самый тяжелый и самый
утомительный /72/ период для Антона Павловича.  Это было то  время,  когда в
подрастающем мальчике начинает развиваться самолюбие и  когда  каждый ложный
шаг,  каждая ошибка и  каждый косой  взгляд кажутся преувеличенными и  очень
больно терзают молодую душу.
     В Таганроге существует дом, называемый Дворцом. Это - большой, угловой,
одноэтажный дом  с  садом,  принадлежавший некогда -  как  гласит предание -
частному лицу,  кажется,  генералу Папкову. В этом доме жил и умер Александр
I.  С тех пор он и стал называться Дворцом, и по его панелям и днем, и ночью
расхаживают взад и вперед с шашками наголо часовые-казаки.  Одна из комнат в
этом  доме  обращена в  домовую церковь императора.  Церковь -  замечательно
скромна и  проста.  Иконостас в ней -  полотняный и такой зыбкий,  что когда
отворяются царские врата, то он весь волнуется и дрожит. Он делит комнату на
две  части,  в  одной из  которых помещается алтарь,  а  другая отведена для
молящихся.  Пол устлан старыми,  потертыми коврами.  Церковь эта очень долго
стояла запертою,  и  ключ от  нее  хранился у  смотрителя Дворца.  Какими-то
судьбами и  ходатайствами ее  приписали к  собору  и  отдали в  распоряжение
соборного протоиерея.  Последний отрядил туда одного из соборных же иереев и
открыл в ней богослужение.
     Службы происходили по большим праздникам и  по постам.  Особенно тяжелы
они были в  великом посту,  на страстной неделе.  В дворцовую церковь ездила
говеть  городская знать  во  главе  с  градоначальником (Таганрог тогда  был
градоначальством).  Публика была все отборная,  аристократическая,  и  Павлу
Егоровичу очень хотелось прихвастнуть перед нею  и  своим хором,  и  умением
дирижировать, а главное - умением воспитывать своих детей не как-нибудь, а в
страхе божием.  Поэтому он всячески старался выдвигать их и этим -  сам того
не  подозревая -  причинял им много огорчений.  В  великопостной службе есть
красивое трио:  "Да исправится молитва моя".  Поется эта молитва обыкновенно
среди церкви, на виду у всех молящихся, и исполнение ее, чтобы оно было хоть
сколько-нибудь  сносно,  требует непременно хороших голосов.  Голосами своих
чад Павел Егорович прихвастнуть не мог и знал это,  но болезненное самолюбие
и  желание показать себя перед /73/ аристократией были в  нем в  этом случае
непобедимы.   Он  заставил  своих  троих  сыновей-гимназистов  разучить  это
песнопение и неумолимо выводил их на середину церкви.
     Понять   психику  Антона   Павловича  в   эти   мгновения  не   трудно.
Неуверенность в своих силах, свойственные детскому возрасту робость и боязнь
взять фальшивую ноту и осрамиться - все это переживалось им и действовало на
него  угнетающим образом.  Само  собою  понятно,  что  при  наличности таких
ощущений голоса доморощенного трио дрожали,  пение путалось и  торжественное
"Да   исправится"  не   менее   торжественно  проваливалось.   К   тому   же
заключительный  куплет  приходилось  исполнять  обязательно  на  коленях,  и
строгий регент требовал этого,  забывая,  что на ногах детей сапоги страдают
недочетами  в  подметках  и  каблуках.   А  выставлять  напоказ,   публично,
протоптанную, дырявую грязную подошву - как хотите - обидно, особенно же для
гимназиста,   которого  могут  засмеять  товарищи  и  который  уже  начинает
помышлять о том, чтобы посторонние были о нем выгодного мнения...
     Антон Павлович всякий раз краснел и бледнел от конфуза, и самолюбие его
страдало ужасно. Дома же после неудачного трио всем троим певцам приходилось
выслушивать от  строгого  отца  и  оскорбленного в  своих  лучших  ожиданиях
регента внушительные упреки за то, что его осрамили собственные дети...
     Великопостные службы на  страстной длинны и  утомительны.  Если  только
выстаивать их  от  начала до  конца утомительно,  то петь их -  утомительнее
вдвое.  Детям  Павла Егоровича и  его  хору  приходилось являться в  церковь
раньше всех и уходить позже всех.  Тягота к концу недели становилась еще тем
ощутительнее, что после долгих служб и поздних всенощных не было возможности
отдохнуть:   хор  прямо  из  церкви  собирался  на  спевки  -   репетировать
предстоящую пасхальную службу.  К  концу страстной недели Антон Павлович уже
чувствовал себя переутомленным и несколько напоминал бродячую тень.
     Пасхальная служба  была  много  веселее.  И  мотивы  пасхального канона
веселы,  и  кончается она скоро.  Во Дворце хор начинал утреню в полночь и в
три часа утра был уже свободен. Первым днем пасхи и кончалось принудительное
пение.  Дворцовая церковь /74/  запиралась.  Антон  Павлович и  его  братья,
однако же, были обязаны ходить всю светлую неделю в другие церкви - не петь,
а просто молиться,  или, как говорит Павел Егорович, не пропускать церковной
службы. Но это уже не было так утомительно. Все-таки отдыхали... до фоминой,
а  там опять начинались праздничные и  воскресные службы с  пением на разных
клиросах.
     Благодаря великопостному пению  Антону Павловичу приходилось испытывать
и  еще одно неудобство.  Гимназические педагоги задавали на  праздники много
работ на  дом,  а  выполнять их при таком ходе жизни не было ни времени,  ни
возможности. Получались нагоняи и с этой стороны. Куда ни кинь - все клин.
     Хор,   однако  же,  все-таки  распался.  Антон  Павлович  в  это  время
переходил,  кажется,  уже  в  четвертый класс  гимназии.  В  силу  житейских
обстоятельств Павел Егорович перекочевал на жительство в Москву,  -  и пение
прекратилось,  оставив по  себе  в  душе  покойного писателя то  безотрадное
воспоминание, которое давало ему право в зрелые годы с грустью говорить, что
"в детстве у него не было детства"... /75/







     Семья Чеховых эмигрировала из Таганрога в  1876 году,  а Антон Павлович
оставался там один до  1879 года,  чтобы закончить курс гимназии и  получить
аттестат зрелости.  В те времена в Таганроге никто ни о каких дачах не знал,
и  все,  у  кого не  было своего хутора или имения,  оставались на  все лето
жариться в  городе.  Оставались и  Чеховы.  Их  было  пять  братьев  и  одна
сестра{75},  и  едва только кончались экзамены,  как братья Чеховы вместе со
своими одноклассниками и соседскими мальчиками отдавались каникулам в полном
смысле  этого  слова.  Благодаря страшным  сухим  жарам  все  братья  ходили
босиком.  Спать в  комнатах не было никакой возможности,  и  поэтому все они
устраивали на дворе и в садике балаганы,  в которых и ночевали. А.П., будучи
тогда  гимназистом пятого  класса,  спал  под  кущей  посаженного им  дикого
винограда и называл себя "Иовом под смоковницей".  Под ней же он писал тогда
стихи, хотел сочинить сказку. Я помню только ее начальные строки:

                Эй вы, хлопцы, где вы, эй!
                Вот идет старик Аггей.
                Он вам будет сказать сказку
                Про Ивана и Савраску... и т.д.

     В то время А.П.  вообще предпочитал стихи прозе, как, впрочем, и всякий
гимназист его возраста. /76/
     В  нашем  дворе жила  старушка С.,  которая у  наших родителей нанимала
маленький флигелек. За ее шепелявость А.П. прозвал ее "Шамшой". У этой Шамши
была  дочь  Ираида,  гимназисточка,  которая,  по-видимому,  очень нравилась
будущему писателю. Но ухаживания Антоши проходили как-то по-своему. Однажды,
в  воскресенье,  Ираида,  в  соломенной  шляпке  и  наряженная как  бабочка,
выходила из  своего флигелька к  обедне.  А.П.  в  это время ставил самовар.
Когда девочка проходила мимо него,  то  он  что-то  сострил на ее счет.  Она
надула губки и  назвала его  мужиком.  Тогда он  со  всего размаха ударил ее
прямо  по  шляпке мешком из-под  древесного угля.  Пыль  пошла,  как  черное
облако.  Как-то, размечтавшись о чем-то, эта самая Ираида написала в саду на
заборе какие-то трогательные стихи. А.П. ей тут же, на заборе, ответил мелом
следующим четверостишием:

                О поэт заборный в юбке,
                Оботри себе ты губки.
                Чем стихи тебе писать,
                Лучше в куколки играть.

     Вставали  в  этих  шалашах  очень  рано.   Иногда  наша  мать,  Евгения
Яковлевна, поручала с вечера братьям Антону и Ивану как можно раньше сходить
на базар и  купить там провизии к  обеду.  Ходил с ними туда и я,  тогда еще
маленький приготовишка. Однажды А.П. купил живую утку и, пока шли домой, всю
дорогу теребил ее, чтобы она как можно громче кричала.
     - Пускай все знают, - говорил он, - что и мы тоже кушаем уток.
     На базаре А.П.  присматривался к  певчим птицам и  к  голубям,  с видом
знатока рассматривал на голубях перья и оценивал их. Это, мол, турман, а это
- дикарь.  Около голубей всегда можно было встретить такого же  любителя Еру
Дубодогло и  поговорить с  ним о  ловле щеглов и чижей.  Были у А.П.  и свои
собственные голуби,  которых он  каждое утро выгонял из голубятника вместе с
жившим  у  нас  на  побегушках мальчуганом,  страстным голубятником,  Мишкой
Черемисовым.   Этот  Мишка  очень  любил  слушать  проповеди  священника  и,
возвращаясь от богослужения домой,  всякий раз принимался сочинять проповеди
и  сам,  причем  каждое  слово  начинал  с  большой  буквы.  Писал  он  /77/
необыкновенную чепуху,  и  А.П.  всегда поощрял его  в  этом  и  сам  иногда
диктовал ему.  Когда два наши старшие брата,  Александр и Николай,  уехали в
Москву поступать -  один в университет,  а другой в училище живописи,  Мишка
писал им туда проповеди, в которых братья тотчас же угадывали руку Антона. Я
помню, что одно из таких писем-проповедей начиналось так: "Братие. Не будьте
благомысленны".
     Каждый день ходили на море купаться. По дороге заходили за знакомыми, и
к  морю шла всегда большая компания.  Купались обыкновенно на Банном съезде,
где  берег был настолько отлогий,  что для того,  чтобы оказаться в  воде по
шею,  нужно было пройти от берега по крайней мере полверсты.  Вместе с  нами
ходили и  две черные собаки,  принадлежавшие А.П.  В воде обыкновенно сидели
целыми часами и когда шли обратно,  то необыкновенно хотелось пить. По пути,
на  углу  Итальянского переулка и  нашей  улицы,  была  палатка,  в  которой
продавали квас,  -  и  было  счастьем,  когда  у  кого-нибудь  из  мальчиков
находилась в  кармане копейка,  так как на копейку продавали целый громадный
деревянный ковш,  к  которому  мы  припадали  одновременно со  всех  сторон.
Кто-нибудь из нас оказывался счастливцем:  он возвращался домой с моря с так
называемой "болбиркой".  Это кусок коры какого-то дерева, из которой местные
рыбаки делали обыкновенно на свои сети поплавки.  Найти на берегу "болбирку"
считалось у нас особым расположением судьбы. Кора эта легко резалась по всем
направлениям,  и  счастливец долго сидел потом отдельно от всех и вырезал из
нее  кораблик или  человека.  Таким  счастливцем не  раз  бывал и  гимназист
Антоша.
     Часто ходили ловить рыбу,  но  занимались этим  уже  с  другой стороны,
невдалеке от гавани,  там,  где было устроено нечто вроде набережной,  грубо
сложенной из диких камней.  Ловились все больше бычки.  Один раз,  я  помню,
поймали по  числу дней в  году -  365 штук,  которых потом засолили,  но они
испортились, и их выкинули. В промежутках между ловлей купались, несмотря на
то,  что все дно было усыпано острыми камнями. Именно здесь, в одно из таких
купаний,  А.П.  бросился с берега в воду и рассек себе об острый камень лоб.
Шрам на левой стороне лба под самыми волосами /78/ оставался у него до самой
смерти и  даже был внесен в  качестве приметы в  его паспорт,  с  которым он
приехал в Москву из Таганрога по окончании курса гимназии, чтобы поступать в
университет.
     Довольно редко ходили гулять в  городской сад,  который тогда назывался
Казенным,  и еще реже выезжали за город. Сколько помню, всей семьей выезжали
за все мое детство в деревню всего только один раз - это в слободу Криничку.
К  этой  поездке приготовлялись задолго.  Старший брат Александр долго клеил
себе  из  сахарной бумаги шляпу  с  широкими полями,  которой потом  испугал
лошадь,  а  брат  Николай,  будучи  пятнадцатилетним мальчиком,  добыл  себе
откуда-то складной цилиндр (шапокляк) и  задумал ехать в  нем.  Насмешкам со
стороны Антона не было конца.  Мамаша Евгения Яковлевна,  конечно, напекла и
наварила всякой снеди в  дорогу.  Наняли простого дрогаля,  то есть ломового
извозчика, Ивана Федорыча, устлали его дроги подушками, одеялами и ковром, и
все семеро,  не считая самого извозчика, уселись на дроги и поехали: мамаша,
сестра Маша,  братья -  Александр в  шляпе из  бумаги,  Николай в  цилиндре,
Антон,  Иван  и  я.  Даже  и  не  представляю  себе  теперь,  как  мы  могли
разместиться на этих дрогах и  ехать целые семьдесят верст туда и  семьдесят
обратно.  И все время Николай сидел в цилиндре, босой и, прищурив один глаз,
терпеливо выслушивал от Антона насмешки и название "Косой".
     - Косой, дай покурить. Мордокривенко, у тебя есть табак?
     Выехали за город,  миновали еврейское кладбище -  и перед нами открылся
широкий Миусский лиман с  церквами на том берегу.  Мать истово крестилась на
сверкавшие кресты на колокольнях,  а нам,  молодежи, было не до церквей, так
как мы успели намолиться уже и дома. Нас охватило счастье свободы, выжженная
уже июльская степь не казалась нам голой,  и наше внимание привлекали к себе
то птицы,  каких мы никогда не видали в  городе,  то суслики,  вылезавшие из
норок,  становившиеся на задние лапки и с писком и удивлением смотревшие нам
вслед. Однако капризы брата Ивана раздражали всех.
     - Джигалка, - кричал ему Антон, любивший /79/ давать каждому прозвание,
- ты скоро, свинья этакая, окончишь?
     А извозчик Иван Федорыч только покачивал головой и добродушно ворчал:
     - Ну и парнишка... Когда вернемся, всех покатаю, а его не возьму.
     Первый  привал делали в  Самбеке,  на  берегу речки.  Распрягли лошадь,
варили  кашу,  закусывали на  ковре.  Антон  и  Александр  разводили костер.
Николай в  цилиндре лежал  на  траве  и  мечтательно,  прищурив глаз,  молча
смотрел в пространство, а Иван, подсмыкивая носом, переобувался.
     Проехали затем Абросимовку,  Мигрину,  Чутину и к вечеру, еще до захода
солнца,  добрались до Кринички.  Это было обыкновенное село,  в  котором при
церкви был колодец с очень холодной водой,  почитавшейся целебной. Около нее
был выстроен барак,  в  котором этой водой обливались,  черпая ее ведрами из
колодца.  При въезде в  Криничку Антон,  все время дразнивший Николая за его
цилиндр, наконец не выдержал и обил у него шляпу с головы. Цилиндр попал как
раз под колесо,  и его раздавило так,  что с боков повылезли наружу пружины.
Тем  не  менее безропотный Николай подобрал свой головной убор,  снова надел
его и  так,  с пружинами,  торчавшими из боков,  и продолжал дальнейший свой
путь. А в это время Александр кричал, сколько хватало у него сил:
     - Эй, дивчина! Пойди скажи батюшке, что архирейская певческая приехала.
     Не успели доехать и остановиться у какого-то крестьянина, как Александр
и  Антон уже достали откуда-то бредень и пошли на реку ловить рыбу.  Поймали
пять  маленьких щучек  и  около сотни раков,  из  которых на  следующий день
мамаша сварила нам превосходный обед.
     Целых  двое  суток  провели  мы  в  Криничке,  причем  не  обошлось без
происшествия:  пропал бредень, которым Антон и Александр ловили рыбу. Пришла
баба  и  наскандалила,   очевидно  рассчитывая  получить  отступного.  Антон
смутился и стал ей доказывать, что после ловли бредень был поставлен обратно
на свое место, а Александр, серьезно глядя ей в глаза, нагло говорил: /80/
     - Соображаясь  с   европейской  политикой,   я   могу  привлечь  вас  к
ответственности  за  клевету.  Прошу  вас  не  забывать,  что  я  коллежский
регистратор.
     И  странное дело.  В то наивное время этих слов было достаточно,  чтобы
бредень сразу нашелся и чтобы все обошлось как нельзя лучше.
     Из  Кринички  отправились к  дедушке  в  Княжую,  верст  за  двадцать в
сторону.  Наш  дедушка Егор Михайлович был в  то  время управляющим у  графа
Платова, сына известного атамана, героя 1812 года. Княжая представляла собою
заброшенную барскую усадьбу с  большим фруктовым садом при  реке.  Дедушка и
бабушка жили в  простой хатке,  выстроенной ими  специально для себя рядом с
большим домом,  так что когда мы приехали туда, то нас, мальчиков, поместили
в этом доме, где мы никак не могли уснуть от необыкновенного множества блох,
несмотря на  то,  что  дом  целыми  десятилетиями оставался пустым.  Сад,  а
главное простор и  полная  безответственность перед  родителями делали  наше
пребывание в  Княжой счастливым.  И все время Антон потешался над Николаем и
острил над  его  цилиндром.  Здесь же  этот несчастный цилиндр и  нашел свою
судьбу.  Николай не  мог  расстаться с  ним и  во  время купанья.  Голый,  в
цилиндре,  он барахтался в реке, когда Антон подкрался к нему сзади и сбил с
него  цилиндр.  Шляпа свалилась у  Николая с  головы,  упала в  реку  и,  ко
всеобщему удивлению, захлебнула воды и... утонула.
     В  этом же  году А.П.  тяжко заболел и  чуть не отправился к  праотцам.
Несколько лет  подряд у  нас  жил  нахлебником мелкий чиновник коммерческого
суда Гавриил Парфентьевич. Днем он служил в суде, а по вечерам играл в клубе
на большие ставки, так что лет через десять имел уже своих лошадей, имение и
капиталец.  У него был брат Иван Парфентьевич, не имевший за душой ни гроша,
но  счастливо женившийся на  богатой пожилой вдове,  имевшей около Таганрога
большую усадьбу.  Эту Федосью Васильевну А.П.  описывал потом не раз в своих
произведениях,  и  она  послужила для  него прототипом для его Зюзюшки с  ее
крыжовенным  вареньем  в  драме  "Иванов".   Этот  самый  Иван  Парфентьевич
пригласил  к  себе  погостить Антошу.  По  дороге  в  имение  потный  Антоша
выкупался в /81/ холодной реке и захватил перитонит в самой тяжкой форме.
     - Заболел у меня Антоша, - говорил мне потом, лет двадцать спустя, Иван
Парфентьевич, с которым я встретился случайно у моей тетушки Марфы Ивановны,
- не знаю,  что с ним делать.  Уж я его завез на еврейский постоялый двор, и
там мы его с еврейкой и уложили на ночь.
     Антошу привезли домой тяжко больным.  Как  сейчас вижу  его,  бледного,
осунувшегося,  худого. Около него гимназический доктор Шремпф, который перед
каждой фразой говорит с немецким акцентом:
     - Антоша, если ты хочешь быть здоров...
     Озабоченная мамаша жарит на сковородке льняное семя для припарок и трет
миндаль для  питья,  а  я  бегаю  в  аптеку Мельхера,  что  против памятника
Александра I,  за  пилюлями,  на  каждой  из  которых,  к  моему  удивлению,
напечатано имя их  изобретателя:  "Covin,  Paris".  Уже будучи врачом,  А.П.
говорил впоследствии, что это совершенно ненужные, рекламные пилюли.
     Эта  болезнь оставила в  А.П.  большие воспоминания.  Это  была  первая
тяжкая болезнь,  какую он испытал в жизни, и именно ей он приписывал то, что
уже со студенческих лет стал хворать жестоким геморроем.  Постоялый же двор,
в  который завозил его Иван Парфентьевич,  и симпатичные евреи выведены им в
"Степи" в лице Моисея Моисеевича, его жены и брата Соломона.
     В  июле  1876  года  семья Чеховых,  как  я  упомянул,  эмигрировала из
Таганрога в  Москву.  В  Таганроге остался один  Антон П-ч,  чтобы закончить
шестой,  седьмой и  восьмой классы гимназии,  и  его  жизнь за  эти три года
осталась для меня неизвестной. За все это время он только один раз приехал к
нам в Москву на рождество,  отгостил и уехал. Сколько знаю, он проводил свои
гимназические каникулы за  этот  период времени в  следующих трех местах:  у
вышеупомянутого Ивана Парфентьевича,  вместе с которым разъезжал по степи по
разным делам,  вроде продажи Варламову шерсти ("Степь"),  у  его  племянника
Пети Кравцова и у своего приятеля по гимназии В.И.Зембулатова - впоследствии
врача Московско-Курской железной дороги.
     У  нас  в  Таганроге  был  свой  собственный дом  на  Конторской улице,
выстроенный нашим отцом на  /82/ пустыре,  подаренном ему нашим дедом Егором
Михайловичем,  жившим в  Княжой.  Дом этот был выстроен на  последние крохи,
причем  недостававшие пятьсот рублей  были  взяты  под  вексель из  местного
общества  взаимного кредита.  Поручителем по  векселю  был  некто  Костенко,
служивший в  том  же  кредите.  Долгое время переворачивали этот  несчастный
вексель,  пока,  наконец,  отцу  не  пришлось признать себя  несостоятельным
должником.  Костенко уплатил по векселю и  предъявил к  отцу встречный иск в
коммерческом суде. В то время неисправных должников сажали в долговую яму, и
отцу нужно было бежать.  Но куда? В то время два его старшие сына, Александр
и Николай,  уже учились в Москве.  Ну,  конечно -  в Москву.  Таким образом,
благодаря этому  векселю  судьбой предрешена была  эмиграция всей  чеховской
семьи в Москву.
     Дело о векселе производилось в коммерческом суде.  Там же, в этом суде,
служил и друг семьи,  Гавриил Парфентьевич,  и дело устроилось так,  что без
всяких торгов наш  дом  был укреплен за  ним,  как за  собственником,  всего
только за пятьсот рублей.  Таким образом, в наш дом, уже в качестве хозяина,
въехал  Гавриил Парфентьевич,  и  последняя связь  Чеховых с  Таганрогом,  к
скорби матери,  порвалась навеки.  Пока  происходила эта  процедура,  Антоша
продолжал жить в  отцовском доме.  Да так вместе с  ним перешел и  к  новому
владельцу.   У  Гавриила  Парфентьевича  был  племянник  Петя  Кравцов,  сын
казацкого помещика из  Донецкого округа,  который готовился к  поступлению в
юнкерское училище.  И  вот за стол и квартиру Антоша должен был репетировать
этого Петю,  близко сошелся с  ним и полюбил его.  Когда наступало лето,  то
этот Петя приглашал его к  себе на хутор,  и  А.П.  впоследствии с восторгом
рассказывал мне  о  своем пребывании в  этой  чисто американской первобытной
семье. Там он научился стрелять из ружья, понял все прелести ружейной охоты,
там он  выучился гарцевать на  безудержных степных жеребцах.  Там были такие
злые собаки,  что,  для того чтобы выйти ночью по надобности на двор,  нужно
было будить хозяев.  Там  не  знали счета домашней птице,  которая настолько
дичала, что не давалась в руки, и для того чтобы иметь курицу на обед, в нее
нужно  было  стрелять  из  ружья.  Там  уже  начиналась  антрацитная и  /83/
железнодорожная горячка,  и  уже  слышались звуки сорвавшейся в  шахте бадьи
("Вишневый сад"),  строились железнодорожные насыпи  ("Огни") и  катился сам
собой оторвавшийся от  поезда товарный вагон ("Страхи").  Впоследствии,  уже
будучи литератором и врачом,  А.П. все еще помнил об этом Пете и посылал ему
олеографии,  которые давались в премии к разным иллюстрированным журналам. Я
помню,  как  Петя  прислал ему  однажды за  это  благодарственное письмо,  в
котором  высказывал сожаление,  что  его  родные,  получив  эти  олеографии,
"оценили их не по качеству, а по количеству".
     Ездил А.П.  и  к  В.И.Зембулатову в  усадьбу{83},  как только наступало
лето.  Любитель давать каждому человеку название,  Антоша,  еще гимназистом,
прозвал этого  толстяка Макаром.  Так  эта  кличка и  осталась за  почтенным
доктором до  самой его  смерти.  На  вопрос учителя,  как  по-гречески слово
"блаженный",  В.И.  вместо "макар" ляпнул "макар" и этим,  благодаря Антоше,
перекрестил себя для всей гимназии и  затем для университета и для жизни.  Я
очень жалею,  что судьба разлучила меня на три года с  братом и  что эти три
года его жизни так и  остались неизвестными в  его биографии.  Впоследствии,
уже  после смерти А.П.,  А.С.Суворин рассказывал мне,  со  слов его  самого,
следующее:  где-то в степи,  в чьем-то имении, А.П., будучи еще гимназистом,
стоял  у  одинокого колодца и  глядел на  свое  изображение в  воду.  Пришла
девочка лет  пятнадцати за  водой.  Она так пленила собой будущего писателя,
что он тут же обнял ее и стал целовать.  Затем оба они еще долго простояли у
колодца и  смотрели молча в  воду.  Ему не  хотелось уходить,  а  она совсем
позабыла о  своей  воде.  Об  этом  Чехов,  уже  будучи  большим  писателем,
рассказывал Суворину,  когда оба они разговорились на тему о  параллельности
токов и о любви с первого взгляда.
     В  1879 году,  уже  к  концу лета,  А.П.  приехал в  Москву поступать в
университет и так и остался в ней совсем. Тогда мы жили очень бедно, в самом
настоящем подвале дома церкви Николая,  что в Грачах,  нам совсем было не до
дач и не до выездов за город на каникулы,  и А.П., уже студенту, приходилось
каждое лето проводить в  Москве и  не отправляться дальше /84/ Богородского,
Сокольников и других подмосковных дачных поселков,  так талантливо осмеянных
им в "Пестрых рассказах".  По-видимому, он не чувствовал себя скучно летом в
душной  Москве.  Антон  Павлович заводил знакомства,  входил в  литературную
среду,   заинтересовался  газетами  и  журналами,   был  своим  человеком  в
московских редакциях.  В  этот период он  совершил вместе с  братом Николаем
поездку в  Таганрог,  где они и  попали на свадьбу брата нашей тетушки Марфы
Ивановны{84} и даже были шаферами.  Удалые,  веселые, они разошлись до того,
что  выбросили  в   окошко,   прямо  в  снег,   нераскупоренное  шампанское.
Впоследствии тетя рассказывала мне,  что весной,  когда сошел снег,  все эти
бутылки нашли в  саду невредимыми и распили потом за здоровье обоих братьев.
Плодом этой поездки была потом большая,  in folio*,  карикатура,  рисованная
Николаем,  с текстом Антоши Ч.,  помещенная им в журнале "Зритель",  кажется
под  заглавием "Свадебный сезон"{84}.  Начинается она так:  "Господа шафера,
черти, подождите, Марья Власьевна потерялась..." и т.д.
     ______________
     * в лист (лат.).

     В  1880  году  наш  брат Иван Павлович выдержал экзамен на  приходского
учителя  и  получил  место  в  заштатном  городке  Воскресенске,  Московской
губернии, в одном километре от которого находится знаменитый монастырь Новый
Иерусалим,  составляющий точную копию  с  подлинного иерусалимского храма  в
Палестине.  Во  всем  этом городе было всего только одно учебное заведение -
приходское училище,  которым и  стал  заведовать Иван Павлович.  Попечителем
этого училища был знаменитый суконщик Цуриков, который не пожалел средств на
его  сооружение,  и  у  Ивана  Павловича оказалась вдруг просторная,  хорошо
обставленная квартира, рассчитанная не на одинокого холостого юношу-учителя,
а прямо на целую семью.  Для Чеховых,  живших тогда тесно и бедно,  это было
чистой находкой. Едва только у Миши и у Маши кончались экзамены, как Евгения
Яковлевна уже ехала с  ними в  Воскресенск на подножный корм и проживала там
до самого начала учения. В Воскресенске тогда стояла батарея ("Три сестры"),
которой командовал полковник Маевский.  С первого же появления своего в этом
городке  Иван  /85/  Павлович был  приглашен к  Маевскому давать  уроки  его
девочкам Ане и Соне, у которых был еще маленький братишка Алеша ("Детвора").
Кроме  этой  семьи,  которая давала тон  всей  жизни в  Воскресенске,  здесь
постоянно проживал  еще  известный автор  проекта  введения земских  соборов
П.Д.Голохвастов и его жена Ольга Андреевна, драмы которой шли в Малом театре
в Москве. Поручик батареи Е.П.Егоров был близким приятелем братьев Чеховых и
упомянут А.П.  в  его рассказе "Золотая Коса".  Впоследствии этот Е.П.Егоров
вышел в отставку и был земским начальником в Нижегородской губернии,  куда в
1892 году к  нему ездил А.П.,  и  оба  они принимали там участие в  борьбе с
голодом и в обеспечении крестьян рабочими лошадьми.
     Еще будучи студентом, А.П. наезжал летом в Воскресенск, где с первых же
шагов  нашел  порядочный  круг  знакомых.   Высокий,  в  черной  крылатке  и
широкополой черной шляпе,  он принимал участие в  каждой прогулке,  а гуляли
большими компаниями и  каждый  вечер,  причем  дети  гурьбой  бежали  далеко
впереди, а взрослые шли позади и вели либеральные беседы на злобы дня.
     Тогда же, начиная с 1881 года, А.П. стал участвовать в приеме больных в
Чикинской земской больнице,  находившейся километрах в двух от Воскресенска,
которою заведовал известный в то время земский врач П.А.Архангельский. Павел
Арсентьевич был очень общительным человеком,  и около него всегда собиралась
для  практики  медицинская  молодежь,  из  которой  многие  сделались  потом
врачебными светилами.  Там А.П.  познакомился с В.Н.Сиротининым, Д.С.Таубер,
М.П.Яковлевым. Часто, после многотрудного дня, вся эта молодежь собиралась у
одинокого Архангельского,  и  создавались вечеринки,  на  которых говорилось
много   либерального  и   обсуждались   выдающиеся   произведения  тогдашней
беллетристики и  научной литературы.  Салтыков-Щедрин не сходил с  уст -  им
положительно бредили. Тургеневым зачитывались.
     В  1884  году А.П.  окончил курс в  университете и  явился в  Чикинскую
больницу на практику уже в  качестве врача.  Здесь-то он и  почерпнул сюжеты
для  своих  рассказов  "Беглец",  "Хирургия"  и  др.,  а  знакомство /86/  с
воскресенским почтмейстером Андреем  Егорычем дало  ему  тему  для  рассказа
"Экзамен на чин".
     В  том же  году,  в  середине лета,  А.П.,  прихватив и  меня с  собой,
отправился в  Звенигород,  уже в  качестве заведующего тамошней больницей на
время отпуска ее врача С.П.Успенского.  Вот тут-то А.П. пришлось окунуться в
самую гущу провинциальной жизни.  Кроме лечения больных в земской лечебнице,
он исполнял еще и  должность уездного врача,  уехавшего жениться,  а  потому
обязан был выезжать с судебным следователем на вскрытия, исполнять поручения
местной администрации и  быть  экспертом в  суде.  Именно здесь был  дом,  в
котором помещались сразу все правительственные учреждения и  о  котором один
из героев Чехова говорит: "Здесь и полиция, здесь и милиция, здесь и юстиция
- совсем  институт  благородных девиц"{86}.  Звенигородские впечатления дали
Чехову темы для рассказов "Мертвое тело", "Сирена" и др.
     В двадцати пяти верстах от Воскресенска, в котором учительствовал И.П.,
находится Павловская слобода,  в  которой стояла  артиллерийская бригада.  К
этой  бригаде  принадлежала и  та  батарея  с  Маевским  во  главе,  которая
квартировала в  Воскресенске.  По какому-то случаю в  Павловской слободе был
бригадный бал, на котором, само собой разумеется, должны были присутствовать
и  офицеры из Воскресенска.  Поехал туда с  ними и  И.П.  Каково же было его
удивление,  когда  по  окончании бала  все  эти  офицеры решили заночевать в
Павловской слободе,  а  ему с утра уже нужно было открывать свое училище.  К
тому  же  была  зима  и  отправиться домой пешком было  невозможно.  На  его
счастье, из офицерского собрания вышел один из приглашенных гостей, которому
тут  же  была подана тройка.  Увидев на  крыльце собрания беспомощного И.П.,
человек этот предложил ему место около себя и  довез его до Воскресенска,  а
сам поехал далее. Это и был А.С.Киселев, живший в Бабкине, в пяти километрах
от Воскресенска,  племянник известного парижского посла и господаря Молдавии
графа  П.Д.Киселева,   основавшего  в  России  министерство  государственных
имуществ.  Алексей Сергеевич Киселев был  женат  на  дочери известного тогда
московского   красавца   и   директора   тогдашних   императорских   театров
В.П.Бегичева -  Марии /87/ Владимировне.  У них были дети - Саша (девочка) и
Сережа,  ставшие впоследствии друзьями Антона Чехова, для которых он написал
свою  шутку  с  иллюстрациями "Сапоги всмятку".  Познакомившись за  дорогу с
И.П.,  А.С.Киселев пригласил его к себе в репетиторы - так и сложилась связь
чеховской семьи с Бабкиным и его обитателями.  Началась она с того, что наша
сестра Маша познакомилась через И.П.  с  Киселевыми и,  сдружившись с Марией
Владимировной,  стала гащивать в Бабкине,  а затем, с весны 1885 года, и вся
семья Чеховых переехала туда на дачу.
     Как уже писалось не раз,  Воскресенск и Бабкино сыграли выдающуюся роль
в   развитии  дарования  Антона  Чехова.   Не  говоря  уже  о  действительно
очаровательной природе,  где  к  услугам дачников были и  большой английский
парк,  и  река,  и леса,  и луга,  а из Воскресенска,  из Нового Иерусалима,
доносился бархатный звон колокола,  - и самые люди собрались в Бабкине точно
на  подбор.  Получались решительно все толстые журналы:  Киселевы были очень
чутки ко всему,  что относилось к искусству и литературе;  В.П.Бегичев так и
сыпал  воспоминаниями,  знаменитый в  свое  время тенор М.П.Владиславлев пел
модные романсы, а Е.М.Ефремова каждый вечер знакомила с Бетховеном и другими
великими  музыкантами.  Тогда  композитор  П.И.Чайковский,  только  что  еще
начавший  входить  в  славу,  занимал  бабкинские  умы.  Мария  Владимировна
Киселева рассказывала удивительные истории.  Между прочим, рассказом "Смерть
чиновника"  Антон   Чехов  обязан  случаю,   рассказанному  В.П.Бегичевым  и
действительно имевшему место в московском Большом театре. "Налим" происходил
в натуре при постройке купальни,  "Дочь Альбиона" - мисс Матьюз, гувернантка
приезжавших в  Бабкино гостей.  "Недоброе дело" и  "Ведьма" навеяны одинокой
церковью с сторожкой, стоявшей на большой дороге в Дарагановском лесу.
     Поразительно,  что Бабкино сыграло выдающуюся роль и  в  художественном
развитии творца  школы  русского пейзажа  И.И.Левитана.  Верстах в  трех  от
Бабкина,  по ту сторону реки, на большой Клинской дороге, находилась деревня
Максимовка.  В  ней  жил  горшечник Василий,  горький  пьяница,  пропивавший
буквально все,  /88/ что добывал,  и  не было времени,  когда бы его жена не
ходила  брюхатой.   Совершенно  независимо  ни   от  кого  художник  Левитан
отправился летом на этюды и поселился у этого горшечника.  Как известно,  на
Левитана находили иногда припадки меланхолии.  В таких случаях он брал ружье
и  уходил на  неделю или  на  две  из  дому,  пропадал неизвестно где  и  не
возвращался до тех пор,  пока жизненная радость не осеняла его снова. Или же
он сидел,  мрачный и  молчаливый,  дома,  в  четырех стенах,  и  ни с кем не
общался,  или же, как дух изгнанья, окрестив на груди руки и повесив голову,
блуждал в одиночестве невдалеке.
     Случилось так,  что дождь лил несколько дней подряд, унылый, тоскливый,
упорный,   как  навязчивая  идея.   Пришла  из  Максимовки  жена  горшечника
пожаловаться на  свои болезни и  сообщила,  что ее жилец Тесак (Исаак) Ильич
захворал.  Для  Чеховых было приятным открытием,  что  Левитан находился так
близко от Бабкина,  и А.П.  захотелось его повидать. Мы уже отужинали, дождь
лил как из  ведра,  в  большой дом (к  Киселевым) мы не пошли,  и  предстоял
длинный вечер у себя во флигеле.
     - А знаете что, - вдруг встрепенулся А.П., - пойдемте к Левитану.
     Мы -  А.П., брат Иван и я - надели большие сапоги, взяли с собой фонарь
и,  несмотря на  тьму кромешную,  пошли.  Спустились вниз,  перешли по лавам
через речку, долго шлепали по мокрым лугам и затем по болоту и наконец вошли
в дремучий Дарагановский лес.  Было дико в такую пору видеть, как из мрака к
фонарю протягивались лапы столетних елей и кустов. А дождь лил как из ведра.
Но  вот  и  Максимовка.  Отыскали избу горшечника,  которую узнаем по  битым
вокруг  нее  черепкам,  и,  не  постучавшись и  не  окликнув,  вламываемся к
Левитану, чтобы сделать ему сюрприз, и направляем на него фонарь.
     Левитан вскакивает,  хватает револьвер и  наводит его на нас.  А затем,
узнавши нас, он хмурится от света и говорит:
     - Чегт  знает,   что   такое...   Какие  дугаки.   Таких  еще  свет  не
пгоизводил...
     Мы посидели у  него,  посмеялись,  А.П.  острил много,  и благодаря нам
развеселился и Левитан. /89/
     А  несколько времени спустя он  переселился к  нам  в  Бабкино и  занял
отдельный маленький флигелек.  Один из бабкинских обитателей по этому поводу
написал стихи:

                А вот и флигель Левитана,
                Художник милый здесь живет,
                Встает он очень-очень рано,
                И, вставши, тотчас чай он пьет

     А.П.  написал вывеску и прибил ее над дверью флигелька:  "Ссудная касса
купца Левитана".
     Такую  экскурсию,   какую  мы  совершили  в   Максимовку,   можно  было
предпринимать только будучи молодыми и очень веселыми.
     В Бабкине А.П.  прожил три лета подряд, в 1885, 86 и 87 годах. Здесь он
написал все свои самые веселые, самые жизнерадостные вещи, которые помещал в
"Осколках" и  в  "Петербургской газете".  Писал он  на  маленьком столике на
чугунных ножках,  сделанном из  подставки под  ножную  швейную  машину.  Его
талант развертывался во всю свою ширь,  и  Чехов шел быстрым шагом к  славе.
Между тем и  слава его как врача распространялась вокруг Бабкина по  радиусу
по меньшей мере верст в пятнадцать. К нему съезжались и сходились больные со
всех окрестных деревень,  так что у нас образовалось нечто вроде амбулатории
с  целой аптекой,  причем отпускать и развешивать лекарства,  а также варить
сложные мази лежало на  моей обязанности А.П.  как  врача не  щадили даже по
ночам.  Один раз за ним приехали из Карцева, за двенадцать верст, в грозовую
ночь,  он захватил с собой и меня,  и мы оба, в первый раз в жизни, проезжая
мимо болота, собственными глазами видели блуждающие огни.
     В  марте 1888 года у  А.П.  на Кудринской-Садовой заговорили о даче.  В
Бабкино ехать уже  не  хотелось,  ибо  ему  нужны были  новые места и  новые
сюжеты,  и он стал даже поговаривать о Святых горах Харьковской губернии и о
дачах  в  Карантине  близ  Таганрога.  Но  в  это  время  на  помощь  явился
А.И.Иваненко.  Хохол,  уроженец города Сумы, он схватился обеими ладонями за
щеки и, покачивая головою с боку на бок, стал с увлечением расхваливать свою
родину и советовать А.П.  поехать на дачу именно туда. Он указал при этом на
местных помещиков Линтваревых, живших /90/ около Сум, на Луке. А.П. попросил
его описаться с ними, и вскоре был получен от них благоприятный ответ. Таким
образом,  вопрос о поездке в Украину был решен,  хотя и не окончательно, так
как А.П.  не решался еще сразу нанять дачу заглазно и  ехать так далеко всею
семьей,  без более точных сведений как о самой даче,  так и об ее владельцах
Линтваревых.
     В это время я был студентом третьего курса. Заработав перепиской лекций
и печатанием рассказов в детских журналах, как теперь помню, восемьдесят два
рубля, я решил прокатиться на юг, в Таганрог и в Крым, и возвратиться оттуда
прямо на север. Решения ехать в Украину я не одобрял, так как очень привык к
Бабкину и нежно привязался к его милым обитателям. Когда я выезжал 17 апреля
из Москвы, то А.П. обратился ко мне с просьбою свернуть от Курска к Киеву и,
доехав до Ворожбы, снова свернуть на Сумы, побывать у Линтваревых, осмотреть
там дачу на Луке,  познакомиться, сообразить, что и как, и обо всем подробно
ему отписать.
     Эта поездка не входила в мои планы, тем не менее я туда поехал.
     После  щегольского  Бабкина  с   его   английским  парком,   цветами  и
оранжереями  Лука  произвела  на  меня  жалкое  впечатление.   Усадьба  была
запущена,  посреди двора  стояла  лужа,  в  которой с  наслаждением валялись
громаднейшие свиньи и плавали утки,  сад походил на запущенный лес, да еще в
нем  находились могилки покойников -  предков Линтваревых;  сами Линтваревы,
считавшие себя  либералами,  увидевши на  мне  студенческий мундир с  ясными
пуговицами,  отнеслись ко мне как к консерватору.  Одним словом,  мое первое
знакомство с Лукой оказалось не в ее пользу.  Так я и писал Антону с дороги,
советуя ему не очень торопиться с переездом на лето в Сумы.
     Но,  пока я гостил в Таганроге да пока ездил в Крым, А.П. все-таки снял
дачу у Линтваревых на Луке и с первых же чисел мая переехал туда с матерью и
сестрой.
     Возвратившись с юга, я застал у А.П. поэта А.Н.Плещеева. Старик приехал
к  нему гостить из  Питера,  что при его преклонных годах можно было назвать
настоящим подвигом.  Все обитатели Луки носились с ним,  как со святыней,  -
тут-то я и увидал всех Линтваревых и самую Луку в их настоящем виде. /91/
     Вот  как А.П.  сам охарактеризовал Луку:  "Живу я  на  берегу Псла,  во
флигеле старой барской усадьбы. Нанял я дачу заглазно, наугад, и пока еще не
раскаялся  в  этом.  Река  широка,  глубока,  изобильна островами,  рыбой  и
раками...  Берега красивы, зелени много... Природа и жизнь построены по тому
шаблону,  который теперь так устарел и бракуется в редакциях, не говоря уж о
соловьях,  которые поют день и ночь, о лае собак, который слышится издали, о
старых  запущенных садах,  о  забитых  наглухо  очень  поэтичных и  грустных
усадьбах,  в  которых живут души красивых женщин,  не  говоря уж  о  старых,
дышащих на ладан лакеях-крепостниках,  о  девицах,  жаждущих самой шаблонной
любви.  Недалеко от  меня имеется даже такой заезженный шаблон,  как водяная
мельница (о  16 колесах) с  мельником и  его дочкой,  которая всегда сидит у
окна и,  по-видимому,  чего-то ждет.  Все,  что я  теперь вижу и слышу,  мне
кажется давно уже знакомо по старинным повестям и  сказкам" (к А.С.Суворину,
30 мая 1888 г.).
     Семья Линтваревых состояла из  предобрейшей старушки-матери и  пяти  ее
взрослых детей:  две дочери были врачами,  третья - бестужевка; один сын был
серьезным пианистом,  другой - политическим изгнанником из университета. Все
они были необыкновенно добрые люди,  ласковые, отзывчивые и, я сказал бы, не
особенно  счастливые.   Приезд  к  ним  А.П.,   а  с  ним  вместе  и  разных
знаменитостей вроде А.П.Плещеева,  которому они  привыкли поклоняться еще  в
дни  своего студенчества,  по-видимому пришелся им  по  вкусу.  Установились
превосходные отношения,  которые пережили Луку  на  многие  годы.  Как  и  в
Бабкине,  и здесь преобладали музыка и разговоры о литературе, в особенности
когда на  Луку приехал,  тоже на дачу,  виолончелист М.Р.Семашко и  побывали
А.С.Суворин и  К.С.Баранцевич.  Ловили  рыбу  и  раков,  ездили на  челнах к
мельнице и  по  ту  сторону реки.  А.П.  много писал,  но  жизнь на  Украине
почему-то не давала ему столько тем,  как в предшествовавшие годы в Бабкине:
он интересовался ею только платонически. Если не считать старого крепостного
лакея  Григория Алексеевича,  который навеял ему  собою  Фирса  в  "Вишневом
саду",  да  двух-трех  заметок в  записной книжке,  вроде  "Липовая аллея из
пирамидальных тополей",  и "Черкесский князь ехал /92/ в малиновом шербете в
открытом фельетоне", какими подарила нас гостившая на Луке учительница Лидия
Федоровна,  то Лука в литературном отношении не дала Чехову ничего. Он писал
здесь на уже готовые,  привезенные им с собою с севера темы и окружавшую его
жизнь наблюдал только этнографически.
     В первый же год пребывания на Луке,  в середине лета,  А.П.  отправился
гостить к  А.С.Суворину в  Феодосию.  Там,  совместно с  его  сыном Алексеем
Алексеевичем, он разработал обширный план поездки в Среднюю Азию и в Персию,
и в июле оба они отправились в путь. Они поехали вдоль кавказского побережья
до Батума,  и А.П.  писал оттуда восторженные письма:  "Я в Абхазии"{92},  и
т.д.  Именно по пути в Батум чуть не случилось столкновение двух пароходов -
"Дира",  на  котором ехал Чехов,  и  английского "Твиди".  Но  путешествию в
Среднюю Азию не  суждено было осуществиться,  так как по  пути получилась из
Феодосии  телеграмма,  что  неожиданно  скончался  другой  сын  Суворина,  и
попутчику А.П.  необходимо было  спешно  вернуться домой.  Доехав  только до
Баку, оба путника вернулись в Тифлис, затем отправились по Военно-Грузинской
дороге на север,  расстались в  Тихорецкой,  и далее А.П.  уже один поехал в
Сумы,  на Луку.  Но как ни малорезультатна была эта поездка Чехова, она дала
тем не менее ему хотя и отдаленный материал для будущей повести "Дуэль".
     В это же лето А.П. совершил две поездки в самую глубь Украины, в июне и
в августе, с целью купить себе там хутор. Он отправился в Миргородский уезд,
туда,  "где неистовствовал Ноздрев и  где Иван Иванович поссорился с  Иваном
Никифоровичем".  Обе  эти  поездки были совершены на  лошадях четвериком,  в
большом старинном экипаже,  через  Межиричи,  Рашевку,  Сары  и  Бакумовку в
Сорочинцы,  где  родился  Гоголь  и  где  наводила  на  всех  ужас  "красная
свитка"{92}.  Во второй поездке участвовал и я,  и она никогда не изгладится
из моих воспоминаний.  На А.П. она произвела тоже сильное впечатление, о чем
он  тогда же  писал А.Н.Плещееву{92}.  Вернулись мы  обратно на  Луку уже по
железной дороге, через Кременчуг, Полтаву и Люботин.
     Приезжал на  Луку гостить П.M.Свободин -  тогда артист Александринского
театра.  Он сразу же завоевал всеобщие симпатии и  стал там своим человеком.
Он  был /93/ неистощим на выдумки,  и  случалось даже видеть,  как на берегу
Псла он стоял с удочкой и ловил рыбу или раков, нарядившись во фрачную пару,
крахмальные воротнички,  белые перчатки и цилиндр.  Целой компанией ездили в
соседний  городишко  Ахтырку,  где,  чтобы  смутить  прислугу  в  гостинице,
П.М.Свободин  разыгрывал графа,  а  А.П.  его  камердинера и  подобострастно
называл его "вашим сиятельством".
     Следующее лето (1889 года) Чеховы опять провели на Луке,  но уже не так
весело и  жизнерадостно,  как  это  было  до  сих  пор.  Их  семью  посетило
несчастье:  умер брат А.П.  - художник Николай, и до сих пор лежит на мирном
Лучанском кладбище.  Смерть его застала А.П. врасплох, когда вместе с братом
Иваном он  опять,  в  третий раз,  отправился на  лошадях в  те же Сорочинцы
смотреть продававшийся хутор. Едва он приехал туда, весь промокший от дождя,
как ему уже подали мою телеграмму о смерти брата, так что пришлось сразу же,
не отдохнувши,  ехать обратно на похороны.  И  в этот второй год приезжал на
Луку П.М.Свободин,  но  чувствовалось уже не то,  и  ясно было,  что в  А.П.
происходило что-то роковое. Он спешил с покупкой хутора, а между тем и в его
здоровье произошла перемена к худшему,  и когда мы вернулись затем к осени в
Москву,  то  я  стал  слышать  через  дощатую перегородку,  разделявшую наши
спальни, тяжелые припадки утреннего кашля.
     В  этом году я  кончил курс в университете,  и,  отчасти благодаря моим
лекциям по  уголовному праву и  судопроизводству,  А.П.  стал  собираться на
Сахалин.  Он готовился к этой поездке осень,  зиму и часть весны и 20 апреля
1890 года отправился на Дальний Восток. Мы остались сиротами, одни.
     Таким образом, 1890 год прошел для Антона Чехова вовсе без каникул.
     В его отсутствие я получил место в городе Алексине,  Тульской губернии,
на высоком берегу Оки.  Это был жалкий городишко,  всего только с семьюстами
жителей,  но окрестности вокруг него были очаровательны. Вид с кручи, с того
места,  где находится собор,  вниз на Оку,  на протянувшийся через нее,  как
кружево,  железнодорожный мост,  на поселок с лесопилками, развернувшийся на
той  стороне,  а  главное,  на  Калужскую /94/  губернию с  большой дорогой,
обсаженной березами, и рядом с ней на железнодорожное полотно, в особенности
когда взбирался на  гору поезд,  подталкиваемый сзади вторым локомотивом,  -
был не сравним ни с чем.  По ту сторону, у станции, на лужку, некто Ковригин
выстроил три  дачки.  Из  одной был виден весь железнодорожный мост и  круто
поднимавшийся противоположный берег. И, глядя на нее с этого высокого берега
зимою 1890 года,  я даже и в воображении не имел, что мы, Чеховы, будем жить
в ней всей семьей.
     Весною 1890  года А.П.  отправился на  остров Сахалин.  Он  возвратился
оттуда 8 декабря того же года. После грандиозного путешествия жизнь в Москве
сразу же показалась А.П. мизерной и неинтересной, а потому и не удивительно,
что в начале марта он махнул вместе с А.С.Сувориным за границу.  До этого он
еще ни разу не был в Западной Европе. И она поразила его во всех отношениях:
он увлекался в  ней и  культурностью,  и  природой,  и городами.  Он посетил
"голубоглазую" Венецию,  Рим, Неаполь. В Неаполе он побывал на самом кратере
Везувия.  Затем он  отправился в  Париж,  вкусил все его премудрости.  Был в
Биаррице и  видел там  бой быков,  что послужило для него добавлением к  тем
тяжелым  впечатлениям,  которые  он  испытал  на  Сахалине,  присутствуя при
телесных наказаниях,  которым подвергали каторжных. Тем не менее эта поездка
произвела на А.П.  очень большое впечатление и послужила для него именно тем
каникулярным отдыхом,  который умели  ценить  разве  только одни  гимназисты
после многотрудных экзаменов по греческому языку и по латыни.
     А  тем временем подкрадывался уже май 1891 года,  когда необходимо было
подумывать о возвращении на родину и о даче,  так как нельзя же было прожить
все лето в Москве.
     И вот мне было поручено найти дачу под Алексином во что бы то ни стало.
Так я  и получил директиву -  "во что бы то ни стало".  Мои поиски оказались
безрезультатными, а время не ждало, так как А.П. ехал уже в Россию, и я снял
одну из тех жалких ковригинских дач у  железнодорожного моста на берегу Оки,
о которых писал выше.
     1-го мая А.П.  был уже в Москве,  а 3-го в Алексине.  Конечно, дача моя
ему не понравилась,  так как при ней /95/ не было даже забора,  а стояла она
одиноко у опушки леса; было вообще неуютно и невесело, и к тому же с первого
же дня задул такой ветер, что не хотелось выходить на воздух. У нашей сестры
Марии  Павловны  была  подруга  Лидия  Стахиевна  Мизинова,   очаровательная
девушка,  которую сестра в  шутку представляла так:  "Подруга моих братьев и
моя".  И действительно, эта Лидия Стахиевна, или, как все мы ее звали, Лика,
была нашим лучшим другом.  Я  не  скажу,  чтобы кто-нибудь из нас,  братьев,
пылал к ней,  но нам было с нею весело,  и мы без нее скучали.  Она обладала
необыкновенным даром понимать шутки и  отвечать на  них  еще более острыми и
более удачными шутками.  Она никогда не хныкала, не жаловалась и всегда была
весела,  хотя мы и знали отлично,  как иногда тяжело ей приходилось в жизни.
Когда она приезжала к  нам,  то  у  нас все оживало,  и  даже отец наш Павел
Егорович подсаживал ее к себе и угощал настоечкой из березовых почек.
     Поселившись на  даче  под  Алексином,  тотчас  же  выписали  Лику.  Она
приехала  к  нам  на  пароходе,  через  Серпухов,  вместе  с  Левитаном,  и,
откровенно говоря,  нам  некуда  было  их  обоих  положить.  Начались смехи,
неистощимые остроты А.П., влюбленные вздохи Левитана.
     Вообще у нас на берегу Оки сразу как-то повеселело. А то угрюмость дачи
и  беспрестанный ветер сразу понизили у всех нас настроение -  и больше всех
мучился я.
     Вместе с  Ликой и Левитаном ехал на пароходе молодой человек в поддевке
и    в    больших    сапогах,    оказавшийся   местным   помещиком,    некто
E.Д.Былим-Колосовский.  Они  познакомились.  Узнав от  Лики,  что она едет к
Чеховым,  которые поселились на даче у  железнодорожного моста,  Колосовский
принял это к сведению,  потому что не прошло и двух дней, как он уже прислал
за  нами  две  тройки,  приглашая нас  к  себе.  Мы  поехали.  Это  было так
провинциально и забавно,  а главное -  загадочно, так как этого Колосовского
мы,  Чеховы,  не видали в  глаза.  Но путешествие вышло довольно интересное.
Проехав верст десять - двенадцать, мы увидали себя в великолепной запущенной
барской   усадьбе  Богимове,   с   громадным  каменным  домом,   в   котором
останавливалась еще  Екатерина II,  когда ехала к  Потемкину /96/ на  юг,  с
бесконечными липовыми аллеями,  уютной рекой,  прудами,  водяной мельницей и
пр.  и  пр.  Комнаты в  доме были так  велики,  что  эхо повторяло слова.  В
гостиной были колонны.  В  зале -  хоры для музыкантов.  Кончилось дело тем,
что,  побывав в Богимове,  А.П. уже писал 17 мая той же Лике, возвратившейся
от нас в Москву,  следующие строки:  "Золотая, перламутровая и фильдекосовая
Лика...  мы  оставляем эту дачу и  переносим нашу резиденцию в  верхний этаж
дома Колосовского,  того самого, который напоил Вас молоком и при этом забыл
угостить Вас  ягодами";  и  18  мая  А.С.Суворину:  "Ликуй ныне и  веселися,
Сионе!..  Я  познакомился с  некиим  помещиком  Колосовским и  нанял  в  его
заброшенной,  поэтической усадьбе верхний этаж большого каменного дома.  Что
за  прелесть,  если  бы  Вы  знали.  Комнаты громадные,  как  в  благородном
собрании,  парк дивный,  с такими аллеями,  каких я никогда не видел,  река,
пруд,  церковь для моих стариков и все,  все удобства".  И 20 мая ему же: "Я
перебрался на  другую дачу.  Какое  раздолье!  Комнаты громадные.  Когда  мы
устанавливали мебель,  то  утомились от  непривычного хождения по  громадным
комнатам.  Прекрасный парк, пруд, речка с мельницей, лодка - все это состоит
из множества подробностей, просто очаровательных".
     В  Богимове мы уже застали "готовых" дачников.  Это были:  В.А.Вагнер -
впоследствии известный профессор зоологии,  живший там с женой и тетушкой, и
семья тоже известного художника, академика А.А.Киселева, которая состояла из
премилых   детей-подростков,   угощавших   А.П.   спектаклями  из   ими   же
инсценированных его  рассказов{96}.  Сам  А.А.Киселев был  в  начале лета на
этюдах на  Кавказе,  но  вскоре возвратился в  Богимово.  Таким  образом,  в
интеллигентной компании недостатка не  было,  и  жизнь  протекала далеко  не
скучно.
     А.П. занимал в Богимове бывшую гостиную - громадную комнату с колоннами
и с таким невероятных размеров диваном, что на нем можно было усадить рядком
человек двенадцать.  На этом диване он опал.  Когда ночью проносилась гроза,
то  от ярких молний вспыхивали все громадные окна,  так что становилось даже
жутко.  Каждое утро А.П.  поднимался чуть свет,  часа в  четыре,  поднимался
вместе с  ним и  я  спозаранку и варил кофе в специально привезенном мною из
Тулы /97/ двухэтажном кофейнике.  Напившись кофе, А.П. усаживался за работу,
причем всегда писал не на столе,  а  на подоконнике,  то и дело поглядывая в
парк.  Писал  он  свою  повесть  "Дуэль"  и  приводил в  порядок сахалинские
материалы,  что действительно представляло собою "каторжную работу". Работал
он,  не отрываясь,  до одиннадцати часов, после чего ходил в лес за грибами,
ловил рыбу или  расставлял верши.  В  час  дня мы  обедали,  причем на  моей
обязанности лежало приготовить к обеду какую-нибудь вкусную горячую закуску,
о чем всегда просила меня мать,  - и я изощрялся на все лады и достиг такого
совершенства,   что   из   меня   выработался  потом   довольно  сносный   и
изобретательный кулинар.  И  сам А.П.  настолько привык в  Богимове к  моему
творчеству, что всякий раз, выходя к столу, обращался ко мне с вопросом:
     - Миша, нет ли у тебя чего-нибудь такого-этакого подзакусить?
     После обеда А.П. ложился спать, а затем снова принимался за работу и не
отрывался от нее до самого вечера.  Вечером же начинались дебаты с  зоологом
В.А.Вагнером на темы о  вырождении,  о  праве сильного,  о  подборе и  т.д.,
легшие в основу философии фон Корена в "Дуэли".
     Этим  я  заканчиваю  каникулы  Антона  Чехова.  Богимову  было  суждено
остаться последней дачей А.П.,  так  как  в  следующем,  1892  году  он  уже
приобрел  свое  собственное  имение  Мелихово,   и   его   дачные  мытарства
окончились.  Теперь лето  и  зима соединились для  него вместе,  и  сельская
жизнь,  о которой он всегда так мечтал,  приняла его в свои объятия сразу на
целые годы и продолжалась до тех пор,  пока болезнь не заставила его бросить
север и переселиться на постоянное жительство в Крым. /98/







     Сорок пять лет тому назад.  По  многочисленным материалам мы легко себе
представляем Антона  Павловича  в  семейном  кругу,  в  домашней  обстановке
московской, мелиховской или ялтинской, наконец хорошо знаем его литературное
окружение.  Но  есть еще  маленький,  дружный коллектив,  где  Чехов часто и
охотно бывал. И эта черточка из его биографии сравнительно слабо освещена.
     Чтобы полнее воспринять изображаемый здесь эпизод,  нужно перенестись в
Москву восьмидесятых годов.  Постановка оперного дела  тогда  была  довольно
печальна.
     За кулисами Большого театра царил бюрократизм,  на сцене господствовала
рутина, оперы ставились без всякого разбора, небрежно и спешно.
     Оживление в  этой  области искусства началось только после  организации
"Частной русской оперы"{98}.
     Раньше центр  тяжести лежал исключительно на  инструментально-вокальных
силах  -  слушатели обращали внимание только на  голос и  оркестр.  Самая же
постановка, так сказать, оформление спектакля стояли на втором плане.
     И  вот в  "Частной опере" впервые в  России были привлечены к участию в
сценической постановке  художники.  Вместо  шаблонных,  грубо  намалеванных,
пышных,  но  безвкусных декораций  перед  глазами  изумленных и  очарованных
зрителей засверкали чудесные полотна /99/ по  изумительно интересным эскизам
В.М.Васнецова, Поленова, Врубеля, Коровина, Серова...
     Здесь  осуществилось гармоническое сочетание  трех  родов  искусства  -
музыки, драмы (то есть вдумчивой игры) и живописи.
     Открытие  спектаклей "Частной оперы"  состоялось 9  января  1885  года.
Поставлена  была  "Русалка"  (эскизы  В.Васнецова),  но  к  подготовке этого
спектакля было  приступлено значительно раньше.  Еще  с  осени 1884 года шли
усиленные  репетиции этой  оперы,  потом  "Фауста"  и  "Виндзорских кумушек"
(эскизы В.Д.Поленова).
     Вместо   банальных  "оперных"  костюмов   (над   чем   так   добродушно
подсмеивался Станиславский,  имевший  к  ним  некоторое тяготение),  мишурно
красивых,  театрально маскарадных, но безлично условных, появились стильные,
выдержанные в духе времени одеяния;  вместо хористов,  специально наряженных
для оперы, на подмостках задвигалась и зашумела подлинная толпа.
     Словом,  все было сделано,  чтобы воскресить старину с ее своеобразием,
чтобы  со  сцены веяло ароматом эпохи,  чтобы глядел подлинный облик древней
Руси или западноевропейского средневековья.
     Подготовка велась  с  огромным увлечением и  глубокой любовью  к  делу.
Одним   из   таких  уголков  художественной  работы  являлась  декорационная
мастерская на 1-й Мещанской.
     Во  дворе довольно грязного дома какая-то мастерская была приспособлена
для писания декораций.  Мрачные,  когда-то беленые стены теперь разрисованы,
как  водится,  усердием маляра или умелой рукой талантливого декоратора,  не
пожалевших ярких  красок  -  ультрамарина,  а  то  и  бакана.  Издали  стены
напоминали  распущенный  павлиний  хвост,   местами  ощипанный,   или  кусок
затейливой  восточной  ткани.   (Сравни  карикатуры  в  пушкинских  черновых
тетрадях.)  Средняя  стена  обращена в  арку,  разделяющую помещение на  две
больших половины.  Громадная русская печь  в  средине.  Смеркается.  Зажжены
лампы с конусообразными абажурами;  свет широкими пучками падает вниз, делая
черным  и  без  того  закопченный потолок.  Воздух  спертый:  пахнет  клеем,
льняными  новыми   холстами.   Весь   пол   устлан  только  что   сшитыми  и
загрунтованными занавесями декораций,  написанных днем.  Играют свежие /100/
краски   причудливыми  заливами,   вышедшими   из-под   кисти   в   процессе
непосредственного  творчества,   которое  еще  не  предстало  перед  глазами
присяжного знатока -  критика или рядового зрителя.  Еще нет ни  охлаждающих
порицаний,  ни  увлекающих восторгов.  Это  один  из  лучших  моментов жизни
художника-декоратора   -   момент   самовлюбленности,   сменяющийся   подчас
неудовлетворением,   исканием  чего-то   ярко  наметившегося,   но   еще  не
достигнутого. Радость и страдание рядом...
     Единственный пункт  наблюдения над  результатом работы -  самая высокая
точка в  мастерской -  это  печка,  доминирующая над  всем.  Снизу она  ярко
освещена,  верх же ее теряется в  таинственных полутонах.  К ней приставлена
стремянка,  на самой печи подстилкой служат свободные холсты. Что может быть
приятнее после  тяжелой,  напряженной работы,  в  ожидании просушки холстов,
лежать, сидеть, отдыхать и глядеть сверху, уже целиком воспринимая оживающие
формы и краски, по чутью только угадываемые внизу, вблизи, во время процесса
работы, и намечать дальнейшее разрешение задачи?
     Вечер.  Уже десять часов. Исаак Ильич Левитан, Николай Павлович Чехов и
я -  счастливые обитатели этой печи. Константин Коровин тоже писал здесь, но
у  него  с  Левитаном было художественное соревнование,  поэтому он  работал
отдельно.  Ноги гудят от усталости. Надо передохнуть, чтобы с новой энергией
писать всю ночь, так как назавтра генеральная репетиция.
     Маляр Москвичев,  успевший хлебнуть лишнее,  тоже покоится в холстах, у
подножия этой печи.
     Тишина...  Вот хлопнула входная дверь с  ее скрипучим припевом.  Кто бы
мог зайти в такой поздний час?  Если "сам", патрон, Савва Иванович Мамонтов,
- тогда  было  бы  шумнее,  так  как  с  хозяином непременно явились бы  его
постоянные спутники  и  ассистенты.  Ну,  значит,  обычный  наш  посетитель,
появляющийся запросто,  как только выберет свободный вечерок. Знакомые шаги,
знакомое приветствие, хорошо знакомая фигура с милым, улыбающимся лицом.
     Сразу  повысилось  настроение,   мы   рады  дорогому  гостю.   Вошедший
раздевается,  мы глядим сверху на стройный силуэт в скромной серой пиджачной
паре и дружелюбно приглашаем: /101/
     - Лезьте,  лезьте, Антон Павлович, к нам на печь!.. Здесь тепло, уютно,
да чай с колбасой еще вдобавок.
     Любили  мы   приход  "Чехонте",   который  неизменно  вносил  с   собой
жизнерадостную струйку здорового веселья.
     Мягкий  в  обращении,  трогательно  деликатный,  неистощимый на  шутки,
чуткий  к  красоте  -  Чехов  давно  и  крепко  завоевал наши  симпатии.  Он
приветствовал  всех  одинаково  ласково,   начиная  с  Москвичева,   который
конфузливо прятался в  холстах.  Со  своим братом он  держал себя  так,  что
казалось,  будто уже виделся с ним в этот день.  Влезал по стремянке наверх,
разглядывал декорации,  охотно принимал участие в обмене мнений,  высказывая
меткие и очень основательные замечания не живописца-профессионала,  а просто
художника по  натуре.  Но  вскоре он  сосредоточивал на  себе общее внимание
собственными  рассказами,   по   большей   части   импровизациями,   полными
заразительного юмора, насыщенными огромной наблюдательностью и выраженными в
форме  необыкновенно  образной.   Бывало,  слушаешь  его  низковатый  голос,
великолепно передающий  всевозможные интонации,  и  буквально  помираешь  со
смеху,  а  сам  рассказчик спокоен,  серьезен и  с  едва  заметной улыбкой в
уголках рта посматривает на своих дружно, заливисто смеющихся собеседников.
     Обыкновенно Антон Павлович потешал нас художественными миниатюрами (так
ему  свойственными  в  ту  пору  творчества),  взятыми  из  жизни  крестьян,
духовенства и уездной полиции.
     Вот  его  любимый рассказ,  к  которому он  иногда присоединял звуковые
вариации.
     Утро в поле,  сыроватое от утреннего тумана.  Врезавшись в полосу овса,
стоит телега.  Деревенская лошаденка,  лениво пощипывающая колосья, вытертым
хвостом отмахивается от назойливых оводов. Вожжи-веревки давно уже свесились
и запутались в колесах.
     На  телеге  в  соломе  спят  три  фигуры:  худенький попик  с  козлиной
бородкой, в ряске, стянутой шитым широким поясом.
     Лежит  он  в  цепких  объятиях  дьячка  с  косичкой,  в  длинном  синем
полукафтанье.  Ноги  обоих  сильно прижаты грузным туловищем отца  дьякона с
всклокоченной копной рыжей  гривы,  которая обильно утыкана соломенной /102/
кострикой.  В селе (если память не изменяет) Пыряеве,  у старосты, справляли
храмовой праздник;  что же  удивительного,  что после усиленного возлияния и
хороших проводов с  посошками вся компания полегла мертвецки,  в  надежде на
сивку,  которая - не впервые - довезла бы их до дому, если бы не встретилось
по дороге соблазнительное угощение - спелый овес.
     Солнышко  давно  уже  вышло  из-за  леса;  припекая,  первым  разбудило
батюшку,  носившего  одно  из  редко  встречающихся имен.  Рука  его  хотела
сотворить  крестное  знамение,  но  неудержимо одолела  икота,  чередуясь  с
привычным возгласом -  "во  имя  отца  и...".  Дьячок,  спавший  с  открытым
беззубым ртом,  несколько раз  старался высвободить свою руку из-под батюшки
(жест А.П-ча);  пробудившись окончательно, старик кое-как, с трудом, получил
некоторую свободу действий.  "Пре...  пресв... богородица..." - бормотал он,
так  и  не  докончив начатой молитвы,  пока  не  заворочался отец  дьякон да
спросонья так хватил: "Яко до царя всех подымем!" - что испуганная лошаденка
шарахнулась в  сторону,  свалив телегу набок.  Все трое очутились на  земле,
среди  помятых  колосьев;  с  недоумением озирались  некоторое время,  потом
медленно стали оправляться.
     Рассказ кончен как бы  многоточием.  По всей вероятности,  это сценка с
натуры, из наблюдений его в период летнего пребывания в окрестностях Москвы.
     Антон Павлович приправлял свое  повествование такими звукоподражаниями,
паузами,  мимикой, насыщал черточками такой острой наблюдательности, что все
мы   надрывались  от  смеха,   хохотали  до  колик,   а   Левитан  (наиболее
экспансивный) катался на животе и дрыгал ногами. Конечно, здесь главную роль
играло мастерство передачи автора,  не  скупившегося на  такие  подробности,
которые с трудом можно восстановить.
     А  наш  полупьяный маляр  тоже  принимал участие в  общем  увлечении и,
боязно  приподымаясь  по  стремянке,   вырастал,  как  привидение.  Если  бы
посмотреть на него с полу, то можно бы руками развести от удивления, так как
он,  увлекшись поклонением Бахусу, пропил все свое нижнее снаряжение и ходил
в жениной шерстяной юбке.
     "Дела  давно  минувших дней..."  -  когда  вспоминаешь этот  и  другие,
несколько видоизмененные рассказы Чехова,  понимаешь, что подобные темы были
не  /103/  беспочвенным  зубоскальством,  а  своего  рода  протестом  против
отрицательных явлений  нашей  невеселой русской действительности.  Любопытно
сравнить эти чеховские сюжеты с картинами Перова (1882): "Проповедь в селе",
"Сельский крестный ход на пасхе", "Чаепитие в Мытищах"{103}, "В трапезной" и
особенно характерную картину и даже почти тождественного содержания - "После
праздника" (клячонка,  своротившая с дороги в овсы,  в телеге -  подвыпившие
служители церкви).
     Подобные  темы  затрагивались и  "передвижниками"{103}.  Значит,  Антон
Павлович был не  одинок в  разработке сатирического жанра,  взятого из этого
уголка русской жизни.  Однако живописные полотна появлялись на выставках,  а
миниатюры Чехонте никогда не появлялись в  печати,  так как их не пропустила
бы  тогдашняя цензура  не  только  в  подлинном их  виде,  но  и  в  данной,
значительно смягченной  передаче.  По-видимому,  они  и  предназначались для
тесного, интимного кружка. /104/







     О  встречах в  моей юности я  начал писать через десятки лет.  Они ярко
встали передо мной  только издали.  Фигуры в  этих  встречах бывали крупные,
вблизи их разглядеть было нелегко;  да и водоворот жизни,  в котором я тогда
крутился,  не  давал,  собственно,  возможности рассмотреть ни крупного,  ни
мелкого.
     В  те  времена героями моими  были  морской волк  Китаев и  разбойничий
атаман Репка.  Да и  в  своей среде они выделялись,  были тоже героями.  Вот
почему и писать о них было легко{104}.
     Не то -  Чехов. О нем мне писать нелегко. Он вырос передо мной только в
тот день,  когда я  получил поразившую меня телеграмму о его смерти и тотчас
же весь отдался воспоминаниям о нем.
     Познакомился  я  с  ним,   когда  он  был  сотрудником  мелкой  прессы,
строчившим ради заработка маленькие этюдики и  разбрасывавшим их  по  мелким
изданиям.  Мы вместе с ним начинали в этих изданиях,  - он писал сценки, я -
стишки и  тоже сценки да  еще репортерствовал,  что давало мне в  те времена
больше, чем его рассказики, мало заметные первое время.
     Сперва у  нас  были  мимолетные встречи,  а  потом  началась дружба.  Я
полюбил Антошу,  и  он меня любил до конца жизни,  хотя последнее время мы и
отдалились друг от друга.
     В те годы,  когда он еще ограничивался мелкими сценками, еще до издания
его  книжки "Сказки /105/ Мельпомены",  я  уже занял в  "Русских ведомостях"
солидное положение и, кроме репортажа, печатал статьи и фельетоны.
     "Русские  ведомости" считались "большой прессой",  и  Чехов  появился в
этой  газете только в  1893  году,  после того как  печатался в  1892 году в
"Русской мысли" и  в 1888 году в "Северном вестнике",  где была помещена его
"Степь", которая произвела на меня огромное впечатление. И впоследствии этот
рассказ был у нас с ним одной из любимых тем для разговоров. А до "Степи" он
был для меня только милым Антошей Чехонте,  рассказов которого, разбросанных
по газетам и журналам, я почти и не читал, - в кипучей репортерской жизни не
до чтения было, да и не все газеты и журналы попадали мне в руки.
     "Сказки Мельпомены" и подаренные им мне "Пестрые рассказы"{105} меня не
заинтересовали, все это было так знакомо и казалось мелочью.
     Первое,  что осталось у меня в памяти,  -  это "Каштанка",  да и то тут
была особая причина.
     Как-то раз я вернулся из поездки домой, и мне подали "Новое время":
     - Прочитай-ка насчет Каштанки.
     Заглавие было  другое{105},  но  я  увидал подпись Чехова и  прочел эту
прекрасную вещицу,  напомнившую мне  один из  проведенных с  Антошей Чехонте
вечеров...  А через год была напечатана "Степь"{105},  и я уверовал в талант
моего друга...
     Шли  годы,   Чехова  "признали".  Его  приглашали  к  себе,  добивались
знакомства с ним.  Около него увивались те,  кто так недавно еще относился к
нему не  то  снисходительно,  не  то презрительно:  так,  сотрудничек мелкой
прессы...
     А  затем у  него  началась связь с  Художественным театром.  Жить стали
Чеховы богаче,  кончились наши ужины с "чеховским салатом" -  картошка, лук,
маслины -  и чаем с горячими баранками, когда мы слушали виолончель Семашки,
молодых певиц  и  молодого еще  певца Тютюника,  который,  маленький,  стоя,
бывало, у рояля, своим огромным басом выводил: "...Вот филин замахал крылом"
- и в такт плавно махал правой рукой.
     Шумно и людно стало теперь у Чеховых...
     Иногда  все-таки  урывались  часы  для  дружеской беседы,  и  когда  мы
оставались вдвоем,  без  посторонних,  -  /106/  Чехов опять становился моим
старым,   милым  Антошей,  на  которого  смотреть  было  радостно,  а  среди
окружавшего его  теперь  общества  мне  всегда  бывало  как-то  жаль  его  -
чувствовалось мне,  что и  ему не по себе...  Недаром он называл сотрудников
"Русских ведомостей" - мороженые сиги...


     - Ты - курьерский поезд. Остановка - пять минут. Буфет.
     Так  Чехов сказал мне  однажды,  еще  в  те  времена,  когда он  жил  в
"комоде",  в этом маленьком двухэтажном коттедже на Кудринской-Садовой, куда
я  забегал на  часок,  возвращаясь из  газетных командировок или  носясь  по
Москве в вихре репортерской работы.
     Приходят на память эти слова Чехова, когда начинаю писать воспоминания,
так   непохожие  на   обычные   мемуары.   Ведь   мемуары   -   это   что-то
последовательное, обстоятельное - изо дня в день, из года в год... Их хорошо
писать отставным генералам,  старым чиновникам,  ученым на  покое  -  вообще
людям, прожившим до старости на одном месте, на одной службе.
     У бродяги мемуаров нет,  -  есть клочок жизни. Клочок там, клочок тут -
связи не  ищи...  Бродяжническую жизнь моей юности я  сменил на  обязанности
летучего корреспондента и вездесущего столичного репортера. Днем завтракаешь
в "Эрмитаже",  ночью,  добывая материал,  бродишь по притонам Хитрова рынка.
Сегодня,  по  поручению  редакции,  на  генерал-губернаторском  рауте  пьешь
шампанское,  а  завтра -  едешь осматривать задонские зимовники,  занесенные
снегом табуны, и вот - дымится джулун.
     Над  костром  в  котелке кипит  баранье сало...  Ковш  кипящего сала  -
единственное  средство,   чтобы  не  замерзнуть  в   снежном  буране,   или,
по-донскому,  шургане...  Николай Рубинштейн дирижирует в  Большом театре на
сотом представлении "Демона", присутствует вся Москва в бриллиантах и фраках
- я  описываю обстановку этого торжественного спектакля;  а через неделю уже
Кавказ,  знакомые места,  Чертова лестница,  заоблачный аул Безенги,  а  еще
выше,  под  снежной шапкой Коштан-тау,  на  стремнинах ледяного поля  бродят
сторожкие туры.  А  через  месяц  Питер,  встречи  в  /107/  редакциях и  на
Невском...  То столкнешься с Далматовым, то забредешь на Николаевскую, 65, к
Николаю  Семеновичу  Лескову,  то  в  литературном  погребке  на  Караванной
смотришь,   как   поэт   Иванов-Классик  мрачно   чокается  с   златокудрым,
жизнерадостным Аполлоном Коринфским,  и слушаешь, как восторженный и бледный
Костя Фофанов,  закрыв глаза,  декламирует свои чудесные стихи,  то у  Глеба
Успенского,  на пятом этаже в его квартирке на Васильевском острове, в кругу
старых   народников  рассказываешь  эпизоды   из   своей   бродяжной   жизни
бурлацкой...  А там опять курьерский поезд,  опять мечешься по Москве, чтобы
наверстать прошедшую прогульную неделю...


     И  так проходила в этих непрерывных метаниях вся жизнь -  без остановки
на  одном месте.  Все свои,  все друзья,  хотя я  не принадлежал ни к  одной
компании,  ни  к  одной партии...  У  репортера тех  дней  не  было  прочных
привязанностей,  не могло быть...  Прочных знакомств летучему корреспонденту
тоже не было времени заводить -  единственное знакомство у  меня в то время,
знакомство домами,  было с семьей Чехова,  да и то до тех пор, пока Чехов не
вошел в славу.
     Разные были мы с ним люди.
     Я  долго не мог вспомнить,  как и  когда началось наше знакомство и где
произошла у  меня  первая встреча с  Чеховым.  Об  этом он  мне  как-то  раз
напомнил сам;  оказалось,  что в  эту первую встречу я  Чехова и не заметил.
Помнил  только  вторую,  в  редакции "Будильника",  где  редактор Н.П.Кичеев
представил мне симпатичнейшего юношу с заброшенными назад волосами.
     - Антоша Чехонте - Дядя Гиляй. Знакомьтесь.
     - Мы уже знакомы... Нас познакомил Селецкий, помните?.. Вы мне еще чуть
руку не сломали.
     Я сделал вид, что помню.
     С  этого  дня  мы  стали  встречаться особенно часто  в  "Будильнике" и
"Зрителе" у Всеволода Давыдова.  Совсем друзьями сделались. Как-то за столом
у  меня дома,  в  случайном разговоре о Русском гимнастическом обществе,  он
сказал улыбаясь:
     - Я  тоже  член-учредитель Гимнастического общества.  Селецкий  меня  и
брата Николая записал в /108/ учредители...  Так, для счета... Вот там-то мы
с тобой, Гиляй, и познакомились{108}. Помнишь?
     Так как стесняться было нечего, я сказал откровенно:
     - Нет, не помню.
     И рассказал Антон Павлович,  как его случайно завел Селецкий, тогдашний
председатель общества,  в  гимнастический зал  в  доме Редлиха на  Страстном
бульваре:
     - Посреди  огромною  зала  две  здоровенные фигуры  в  железных масках,
нагрудниках и  огромных перчатках изо всех сил лупят друг друга по  голове и
по бокам железными полосами, так что искры летят - смотреть страшно. Любуюсь
на  них  и  думаю,  что живу триста лет назад.  Кругом на  скамьях несколько
человек зрителей.  Сели и мы. Селецкий сказал, что один из бойцов - Тарасов,
первый боец на эспадронах во всей России,  преподаватель общества, а другой,
в высоких сапогах,  его постоянный партнер - поэт Гиляровский. Селецкий меня
представил вам обоим, а ты и не поглядел на меня, но зато так руку мне сжал,
что я чуть не заплакал.
     Чехов с  тех пор так и  не бывал больше в  Гимнастическом обществе,  но
разговаривали мы о  нем впоследствии не раз,  а  в  90-х  годах он даже внес
членский  взнос  и   снова  стал   числиться  членом,   желая  сделать  мне,
председателю общества,  приятное.  Привез я  ему  как-то  в  Мелихово список
членов общества, где и его фамилия была напечатана.
     - Ну,  какой же я гимнаст!  -  сказал он улыбаясь.  - Я человек слабый,
современный,  а  вы с  Тарасовым точно из глубины веков выплыли.  Тамплиеры!
Витязи!  Как тогда хлестались вы мечами!  Никогда не забуду.  А  ты и меня в
гладиаторы!..  Нет уж,  куда мне!.. Да и публика у вас не по мне, - пробежал
он глазами по списку членов общества.
     - Нет,  публика у нас простая - конторщики, приказчики, студенты. Это -
люди активные, ну, а те вот - Морозовы, Крестовниковы, Смирновы-виноторговцы
и еще некоторые - только платят членские взносы.
     - Значит,  мы мертвые души?  Люди настоящего века.  А  придет время,  -
может быть, лет через сто, - будут все сильными, будет много таких, как ты и
Тарасов... Придет время!..
     И несколько лет Антон Павлович числился членом общества, но никогда там
не  бывал,  хотя  ценил и  любил /109/ силу  и  ловкость в  других.  Когда я
приезжал в Мелихово, то обязательно он и его отец, Павел Егорович, вели меня
к лошадям,  пасшимся в леваде, сзади двора, и бывали очень довольны, когда я
им показывал какие-нибудь штуки по вольтижировке или джигитовке.
     - Знаешь,  Гиляй,  пробовал я тебя описывать,  да ничего не выходит,  -
говорил мне не раз Антоша. - Не укладываешься ты, все рамки ломаешь. Тебе бы
родиться триста лет  назад или,  может быть,  лет сто вперед.  Не  нашего ты
века.
     Разные мы  с  ним были люди,  а  любили друг друга.  Я  его,  слабого и
хрупкого,  любил какой-то особой, нежной любовью. И как радостны бывали наши
встречи! В юные годы мы очень часто виделись. Раз, в 1882 году, целую неделю
работали в  Окружном суде  на  деле Скопинского банка -  известном процессе,
который вел  прокурор С.С.Гончаров.  Антон  Павлович писал  заметки об  этом
процессе в "Петербургской газете" под псевдонимом "Рувер"{109}.

                Много в Скопине воров,
                Погубил их Гончаров! -

острил Чехов.
     В  1884  году я  женился,  наши семьи познакомились.  Помню,  как-то  в
субботу,  получив в "Русских ведомостях" гонорар за неделю, что-то около ста
рублей, я пришел в "Будильник" и там встретил Чехова. На его долю гонорара в
"Будильнике" пришлось что-то мало, а я похвастался деньгами.
     - Ну так вот -  завтра пеки пирог у себя и скажи Марии Ивановне, что мы
все придем. И Левитана приведем...
     Под влиянием разговоров о  Крыме Левитан,  найдя на  моем столе альбом,
сделал в нем во время общей беседы два прекрасных рисунка карандашом:  "Море
при  лунном  свете"  и  "Ветлы".  Тотчас после  него  Николай Павлович Чехов
нарисовал в альбоме красным, черным и синим карандашами великолепную женскую
головку. Антон Павлович, долго смотревший на художников, сказал:
     - Разве так рисуют?  Ну,  головка!  Чья головка?  Ну, море! Какое море?
Нет,  надо рисовать так,  чтобы всякому было понятно,  что  хотел изобразить
художник. /110/
     Он взял альбом.  Рисунок,  готовый через несколько минут,  был встречен
общим хохотом. Антон Павлович, отдавая мне альбом, сказал:
     - Береги,  Гиляй,  это  единственное  мое  художественное произведение:
никогда не рисовал и больше никогда рисовать не буду, чтобы не отбивать хлеб
у Левитана.
     На рисунке изображена была гора,  по которой спускается турист, в шляпе
и  с  палкой,  башня,  дом с  надписью "Трактир",  море,  по которому плывет
пароход, в небе - летящие птицы; внизу - надпись: "Вид имения "Гурзуф" Петра
Ионыча Губонина",  а  кроме  того,  везде были  пояснения:  "море",  "гора",
"турист", "чижи"...


     Первые  годы  в  Москве Чеховы жили  бедно.  Отец  служил приказчиком у
галантерейщика Гаврилова{110},  Михаил Павлович и Мария Павловна учились еще
в гимназии.  Мы с женой часто бывали тогда у Чеховых, - они жили в маленькой
квартире в Головином переулке,  на Сретенке.  Веселые это были вечера!  Все,
начиная с  ужина,  на который подавался почти всегда знаменитый таганрогский
картофельный салат с зеленым луком и маслинами,  выглядело очень скромно, ни
карт,  ни  танцев никогда не  бывало,  но все было проникнуто какой-то /111/
особой теплотой,  сердечностью и  радушием.  Чуть что похвалишь -  на дорогу
обязательно завернут в пакет, и отказываться нельзя. Как-то раз в пасхальные
дни подали у  Чеховых огромную пасху,  и  жена моя удивилась красоте формы и
рисунка.  И вот,  когда мы собрались уходить,  вручили нам большой,  тяжелый
сверток,  который велели  развернуть только  дома.  Оказалось,  в  свертке -
великолепная старинная дубовая пасочница.
     Мы  с  Антоном работали в  те  времена почти во  всех  иллюстрированных
изданиях:  "Свет  и  тени",  "Мирском толке",  "Развлечении",  "Будильнике",
"Москве",  "Зрителе",  "Стрекозе",  "Осколках",  "Сверчке". По вечерам часто
собиралась у  Чеховых небольшая кучка  жизнерадостных людей:  его  семейные,
юноша-виолончелист Семашко,  художники, мой товарищ по сцене Вася Григорьев,
когда великим постом приезжал в  Москву на  обычный актерский съезд.  Мы все
любили  его  пение  и  интересные рассказы,  и  Антоша нередко записывал его
меткие словечки,  а  раз даже записал целый рассказ о  случае в  Тамбове,  о
собаке, попавшей в цирк. Это и послужило темой для "Каштанки"{111}.


     В 1885 и 1886 годах я жил с семьей в селе Краскове по Казанской дороге,
близ  Малаховки.  Теперь  это  густонаселенная  дачная  местность,  а  тогда
несколько крестьянских домов занимали только служащие железной дороги.  В те
времена Красково пользовалось еще разбойничьей славой,  деля ее  с  соседней
деревней Кирилловкой,  принадлежавшей когда-то  знаменитой Салтычихе.  И  из
Кирилловки и из Краскова много было выслано крестьян за разбои в Сибирь. Под
самым  Красковом,  на  реке  Пехорке,  над  глубоким омутом стояла громадная
разрушенная мельница,  служившая притоном "удалым добрым молодцам".  В  этом
омуте  водилась крупная  рыба,  и,  между  прочим,  огромные налимы,  ловить
которых ухитрялся только Никита Пантюхин, здешний хромой крестьянин, великий
мастер этого дела.  На  ноге  у  него  много лет  была какая-то  хроническая
гниющая рана,  которую он лечил,  или прикладывая ил из омута и  пруда,  или
засыпая  нюхательным табаком.  Никита  сам  делал  рыболовные снаряды и,  за
неимением средств на  покупку свинца,  употреблял для  грузил  гайки,  /112/
которые  самым  спокойным образом  отвинчивал на  железнодорожном полотне  у
рельсов на местах стыка. Что это могло повлечь за собой крушение поезда, ему
и на ум не приходило.
     Чехов  очень,  интересовался  моими  рассказами  о  Краскове  и  дважды
приезжал туда ко мне.  Мы подолгу гуляли, осматривали окрестности, заглохшие
пруды в старом парке.  Об одном пруде, между прочим, ходило предание, что он
образовался на  месте  церкви,  провалившейся во  время  венчания  вместе  с
духовенством и брачующимися.  Антон Павлович записал это предание.  И вот на
берегу этого самого пруда в  зарослях парка мы  встретили Никиту.  Он  ловил
карасей и  мазал  илом  свою  ужасную ногу.  Антон Павлович осмотрел ногу  и
прописал  какую-то  мазь;  я  ее  привез,  но  Никита  отказался употреблять
лекарство и заявил:
     - Зря  деньги не  плати,  а  что  мазь эта  стоит -  лучше мне  отдавай
деньгами либо табаку нюхательного купи: табак червяка в ноге ест.
     Рассказал я  Чехову,  как  Никита гайки отвинчивает,  и  Антон Павлович
долго  разговаривал с  ним,  записывал  некоторые выражения.  Между  прочим,
Никита рассказывал,  как его за эти гайки водили к уряднику, но все обошлось
благополучно.
     Антон Павлович старался объяснить Никите, что отвинчивать гайки нельзя,
что  от  этого  может  произойти крушение,  но  Никите это  было  совершенно
непонятно. Он только пожимал в ответ плечами и спокойно возражал:
     - Нешто я  все гайки-то  отвинчиваю?  В  одном месте одну,  в  другом -
другую... Нешто мы не понимаем, что льзя, что нельзя?
     Никита  произвел  на  Чехова  сильное  впечатление.   Из  этой  встречи
впоследствии и  родился рассказ "Злоумышленник".  В  него вошли и  подлинные
выражения Никиты, занесенные Чеховым в свою знаменитую записную книжку.


     Мы жили в  доме де Ладвез на Второй Мещанской,  в маленькой квартирке в
нижнем этаже.  В  это время был большой спрос на описание жизни трущоб,  и я
печатал очерк за очерком,  для чего приходилось слоняться /113/ по Аржановке
и  Хитровке.  Там  я  заразился:  у  меня  началась рожа на  голове и  лице,
температура поднялась выше 40  градусов.  Мой  полуторагодовалый сын лежал в
скарлатине,  -  должно быть,  и ее я тоже принес из трущоб.  На счастье, мой
друг,  доктор А.И.Владимиров,  только что окончивший университет, безвыходно
поселился у  меня и  помогал жене и няне ухаживать за ребенком.  У меня рожа
скоро прошла,  но  тут свалилась в  сыпном тифу няня Екатерина Яковлевна,  -
вошь я  занес,  конечно,  тоже с  Хитрова рынка...  И  вот в это самое время
случайно забежал ко мне Антон Павлович. Он пришел в ужас и стал укорять нас,
что не  послали за ним.  Осмотрел няню,  сына,  проглядел рецепты и  остался
доволен лечением.  Тут вернулся Владимиров, и мы все вместе уговорили Антона
Павловича не  приходить больше в  наш  очаг  заразы.  Суровый Владимиров для
убедительности перевел все  на  профессиональную почву:  дескать,  лечу я  и
прошу не мешать.  Как будто - уговорили. Не прошло, однако, и двух дней, как
Антон Павлович явился опять и  затем стал заходить и  оправляться чуть ли не
ежедневно.  Тогда мы решили не отпирать ему дверей, несмотря на все просьбы,
разговаривали с ним сквозь щель, не снимая с двери цепочки.


     Антон  Павлович подарил  мне  первый  литографированный экземпляр своей
пьесы  "Иванов",  которая была  поставлена в  бенефис Н.В.Светлова в  театре
Корша{113}. Вот что об "Иванове" рассказывал мне брат Антоши, Иван Павлович:
     - Я  носил пьесу в  театр Корша.  Понравилась.  Потом как-то зашел я на
репетицию и застал в буфете бенефицианта Светлова и Градова-Соколова Светлов
ругательски ругал пьесу:  "Какая это пьеса для бенефиса?  Одно название чего
стоит -  "Иванов".  Кому интересен какой-то Иванов?  Никто и  не придет".  -
"Нет,  брат,  ошибаешься,  -  возразил Градов-Соколов.  - Во-первых, автор -
талантливый писатель,  а во-вторых,  название самое бенефисное: "Иванов" или
"Иванов".  Каждому "Иванову" и  "Иванову" будет интересно узнать,  что такое
про него Чехов написал. И если только одни Ивановы придут - у тебя уж полный
сбор обеспечен..."
     И действительно, Градов-Соколов предсказал верно. /114/
     Когда начался разъезд после спектакля, только и слышалось у подъезда:
     - Карету Иванова!
     - Одиночку Иванова!
     - Лихач от Большой Московской с Ивановым!
     - Кучер полковника Иванова!..
     В  1886  году  от  Антона  Павловича  я  получил  его  книжку  "Пестрые
рассказы",   изданные  "Осколками".  Самую  первую  свою  книжечку,  "Сказки
Мельпомены",  он дал мне еще в 1884 году.  Вслед за "Пестрыми рассказами" он
напечатал в том же году в типографии братьев Вернер, на Арбате, вторую книгу
- "Невинные речи"{114}.  У Вернеров мы оба работали в издаваемом ими журнале
"Сверчок".
     Чехов  посоветовал и  мне  собрать и  издать  свои  очерки и  рассказы,
которых за  последние два  года,  благодаря моему  увлечению беллетристикой,
накопилось порядочно.
     - Кто же мне издаст?
     - А Собачий Воротник.
     Так  Чехов  называл  младшего  Вернера,   щеголя,  носившего  пальто  с
воротником из какого-то серого меха.
     Но Собачий Воротник отказался издать мою книгу,  а предложил напечатать
ее в кредит. И я напечатал "Трущобные люди".
     Ее сожгли.  Уцелел лишь один экземпляр, переплетенный из листов, тайком
данных мне фактором*. Единственный экземпляр моей книги я подарил жене{114}.
Близкие знакомые, желавшие прочитать книгу, приходили к нам. Пришел и Чехов.
     ______________
     *  Фактор  -  в  дореволюционной России  управляющий технической частью
типографии.

     - Ну,  конечно  нецензурно.  Хоть  ты  мне  бы  показал,  что  печатать
хочешь...  Можно  было  бы  что-нибудь сделать.  А  то  уж  одно  название -
"Трущобные люди"  -  напугало цензуру.  Это  допустимо было  в  шестидесятых
годах,  когда цензоры либеральничали в угоду времени.  Ну и дальше заглавия:
"Человек и собака",  "Обреченные",  "Каторга",  "Последний удар"... Да разве
это теперь возможно?
     - Вы подумайте,  Антон Павлович,  - у жены это любимое слово было, - вы
подумайте,  как же  не  /115/ напечатать книгу,  когда все помещенные в  ней
очерки были раньше напечатаны?
     - В  отдельности могли  проскочить и  заглавия и  очерки,  а  когда все
вместе  собрано,  действительно получается впечатление беспросветное...  Все
гибнет, и как гибнет! Мрачно все...
     И тут же Чехов утешил нас:
     - Ну,  да  скоро доживем мы  до  того  времени,  когда эту  книгу Гиляя
напечатают,  и  увидим ее большой успех...  А это будет...  будет...  Идет к
тому...


     Сожгли мою книгу, и как будто руки отшибло писать беллетристику. Я весь
отдался репортерству,  изредка,  впрочем,  писал стихи и рассказы, но далеко
уже не с тем жаром, как прежде.
     Я увлекся конским спортом -  вспомнил юность,  степи, табуны. Я отдыхал
на  скачках,  главным образом не  на  самых скачках,  а  на утренних работах
скаковых лошадей.
     Потом  начал  писать в  казенном журнале "Коннозаводство" и  московском
"Русском   спорте",   а   впоследствии  редактировал  "Журнал   спорта".   Я
интересовался только верховыми лошадьми,  купеческого рысака я не любил, - и
метался по степям, по табунам, увлекаясь давно знакомым мне делом.
     С  Чеховым я  встречался все  реже и  реже...  Уже давно кончились наши
субботы у  меня и  воскресенья у  Чеховых.  Антон Павлович стал идти в гору.
"Русские ведомости",  которые я  почти  оставил,  стали  за  ним  ухаживать,
"Русская мысль" -  тоже...  А  потом -  Художественный театр.  Но  хотя наши
встречи и стали реже,  они всегда были самые теплые, дружеские и по-прежнему
веселые. Вспоминается, например, такой случай.
     Как-то  в  часу  седьмом вечера,  великим постом,  мы  ехали с  Антоном
Павловичем с  Миусской площади из городского училища,  где брат его Иван был
учителем,  ко мне чай пить.  Извозчик попался отчаянный: кто казался старше,
он  ли,  или его кляча,  -  определить было трудно,  но обоим вместе сто лет
насчитывалось  наверное;   сани  убогие,   без  полости.  На  Тверской  снег
наполовину стаял, и полозья саней то и дело скрежетали по камням мостовой, а
иногда,  если  каменный  оазис  /116/  оказывался  довольно  большим,  кляча
останавливалась и долго собиралась с силами,  потом опять тащила еле-еле, до
новой передышки.  Наших убеждений извозчик, по-видимому, не слышал и в ответ
только улыбался беззубым ртом и шамкал что-то невнятное.  На углу Тверской и
Страстной площади каменный оазис оказался очень длинным,  и  мы остановились
как раз против освещенной овощной лавки Авдеева,  славившейся на  всю Москву
огурцами в  тыквах и  солеными арбузами.  Пока  лошадь отдыхала,  мы  купили
арбуз, завязанный в толстую серую бумагу, которая сейчас же стала промокать,
как только Чехов взял арбуз в руки.  Мы поползли по Страстной площади, визжа
полозьями по рельсам конки и скрежеща по камням. Чехов ругался - мокрые руки
замерзли. Я взял у него арбуз.
     Действительно, держать его в руках было невозможно, а положить некуда.
     Наконец я не выдержал и сказал, что брошу арбуз.
     - Зачем бросать? Вот городовой стоит, отдай ему, он съест.
     - Пусть ест. Городовой! - поманил я его к себе.
     Он, увидав мою форменную фуражку, вытянулся во фронт.
     - На, держи, только остор...
     Я не успел договорить:  "осторожнее,  он течет", как Чехов перебил меня
на полуслове и трагически зашептал городовому, продолжая мою речь:
     - Осторожнее, это бомба... неси ее в участок...
     Я сообразил и приказываю:
     - Мы там тебя подождем. Да не урони, гляди.
     - Понимаю, вашевскродие.
     А у самого зубы стучат.
     Оставив на углу Тверской и площади городового с "бомбой", мы поехали ко
мне в Столешников чай пить.
     На  другой день я  узнал подробности всего вслед за  тем  происшедшего.
Городовой с  "бомбой" в  руках боязливо добрался до ближайшего дома,  вызвал
дворника и,  рассказав о  случае,  оставил его вместо себя на посту,  а  сам
осторожно,  чуть  ступая,  двинулся по  Тверской к  участку,  сопровождаемый
кучкой любопытных, узнавших от дворника о "бомбе".
     Вскоре  около  участка стояла на  почтительном расстоянии толпа,  боясь
подходить близко и  создавая целые /117/ легенды на  тему о  бомбах,  весьма
животрепещущую в  то время благодаря частым покушениям и арестам.  Городовой
вошел в дежурку,  доложил околодочному,  что два агента охранного отделения,
из которых один был в форме,  приказали ему отнести "бомбу" и положить ее на
стол. Околодочный притворил дверь и бросился в канцелярию, где так перепугал
чиновников,  что  они разбежались,  а  пристав сообщил о  случае в  охранное
отделение.   Явились  агенты,   но  в  дежурку  не  вошли,   ждали  офицера,
заведовавшего  взрывчатыми  снарядами,   без   него   в   дежурку  войти  не
осмеливались.
     В это время во двор въехали пожарные,  возвращавшиеся с пожара, увидали
толпу,  узнали,  в чем дело,  и старик-брандмейстер, донской казак Беспалов,
соскочив с линейки,  прямо как был,  весь мокрый, в медной каске, бросился в
участок и, несмотря на предупреждения об опасности, направился в дежурку.
     Через  минуту  он  обрывал остатки мокрой бумаги с  соленого арбуза,  а
затем,   не  обращая  внимания  на  протесты  пристава  и  заявления  его  о
неприкосновенности  вещественных  доказательств,   понес  арбуз  к  себе  на
квартиру.
     - Наш, донской, полосатый. Давно такого не едал.


     Немало квартир переменили Чеховы, во всех приходилось мне у них бывать.
Припоминаю  один  курьез  из   тех  времен,   когда  они  жили  на   Большой
Якиманке{117}. Пришел я к Чеховым как-то под вечер и нашел Антона ходящим из
угла в угол по кабинету: лицо - бледное, осунувшееся.
     - Что с тобой?
     - Живот болит.  Завязал шарфом - не помогает, надо радикально лечиться,
- и  позвал служившего у  него мальчика:  -  Бабакин,  сходи в аптеку и купи
касторки в капсюлях.
     Аптека была  рядом,  и  мальчик живо  принес касторку.  Чехов развернул
коробку и со смехом показал мне две огромные капсюли.
     - Каковы?  За кого они меня приняли?  - Он взял перо и крупными буквами
написал на коробке: "Я не лошадь". /118/
     Бабакин снова отправился в аптеку и на этот раз принес шесть капсюлей в
коробочке. Аптека получила желанный автограф.


     В 80-х годах Антон Павлович купил себе небольшое имение Мелихово{118} в
Серпуховском  уезде,  в  двенадцати  верстах  от  станции  Лопасня,  Курской
железной дороги.
     Антон  Павлович  очень  любил  свой  тихий  мелиховский  уголок,   свой
"вишневый сад".
     Особенно хорошо там бывало ранней весной. Иногда я ездил туда на пасху,
когда съезжались в  Мелихово гости и вся патриархальная семья Чеховых была в
сборе.
     Налево от передней помещался кабинет Антона Павловича, с полками книг и
письменным столом,  на  котором всегда лежала папка с  начатым рассказом или
повестью.  Он  обыкновенно при  гостях работал урывками,  но  все-таки писал
каждый день;  напишет немного,  потом оторвется от работы,  выйдет к  гостям
поговорить,  затем опять садится писать.  Иногда во  время обеда он внезапно
вставал  из-за  стола,  уходил  в  кабинет,  набрасывал несколько  строк  и,
вернувшись в столовую, продолжал застольную беседу. Удивительно легко у него
гостилось.  Всякий делал,  что хотел,  никто никому не мешал.  И в то время,
когда он писал,  к нему можно было входить в кабинет, не боясь помешать. Так
по крайней мере на моей памяти это всегда бывало в Мелихове.
     Столовая была  рядом  с  кабинетом.  У  Антона  Павловича имелось  свое
излюбленное место у конца стола, вблизи от двери в кабинет.
     В  те времена он не отказывался от рюмки водки и  стакана вина и всегда
сажал меня рядом с  собой и  любил сам наливать мне.  По правую руку от меня
всегда  занимал  место  его  отец,  Павел  Егорович,  тоже  разделявший нашу
компанию.  А  дальше мать,  Евгения Яковлевна,  сестра,  Мария  Павловна,  и
братья.
     Уроженцы Таганрога,  они  любили  южные  кушанья,  и  Евгения Яковлевна
мастерски их  готовила и  любила  угощать  -  по-донскому.  И  настоечка,  и
наливочка,  и  пироги -  всего  бывало всегда вволю.  А  уезжающим в  Москву
обязательно завертывали чего-нибудь вкусного на дорогу. /119/
     С восторгом я вспоминаю о Мелихове. Это, кажется, лучшее время из жизни
Чехова.  Здоровье его тогда находилось в сравнительно хорошем состоянии, был
он   жизнерадостен,   любил  природу.   Да  и   задумываться  было  некогда:
литературная  работа,  хозяйство,  сад,  в  котором  Антон  Павлович  всегда
копался,   занимаясь  посадками,   а  потом  вечная  толпа  баб  и  мужиков,
приходивших к  своему "дохтуру" с  разными болезнями.  И  всегда -  гости  и
гости.
     Когда  последних  съезжалось  слишком  много,   а   особенно  "дамского
сословия",  мы, своя компания, с Антонам Павловичем во главе, переселялись в
баню.  Впрочем,  ее только называли баней.  В  действительности там при бане
было  несколько  комнат,  прекрасно обставленных,  с  кроватями и  диванами.
Славно время проводили мы там - и наливочка, и чаек, и разговоры да чтения с
вечера до утра.
     Кто-то  из братьев Чеховых имел фотографический аппарат,  снимал виды и
группы.  И  вот однажды ранней весной,  только что снег сошел,  мы  гуляли в
саду, Антон Павлович обратился ко мне:
     - Гиляй,  я  устал,  покатай меня на тачке!  -  и сел в тачку.  Туда же
поместился его  брат  Миша,  бывший тогда еще  гимназистом{119},  а  когда я
привез их к дому,  то пожелали снять фотографию. Кроме нас трех, на группе -
Иван Павлович Чехов и двоюродный брат Антона Павловича - Алеша Чехов{119}.


     Я  частенько наезжал в  Мелихово.  Иногда Антона вызывал меня письмами.
Вот одно из них, случайно уцелевшая открытка:{119}
     "Москва.  Столешников,  дом Корзинкина.  Вл.  Ал. Гиляровскому. Хочешь,
чтобы тебя забыли друзья?  Купи имение и поселись в нем.  Потяни,  Гиляй, за
хвостик  свою  память  и  вспомни  о  поздравляющем тебя  литераторе Чехове.
Христос воскресе! Твой А.Чехов. Мелихово.
     P.S. Лошади теперь хорошие. Приезжай".
     Помню,   раз,  должно  быть  в  900-м  году,  напечатал  я  фельетон  о
выступлении  декадентов  в  Художественном  кружке  и  их  жестоко  вышутил.
Заглавие фельетона было: "Люди четвертого измерения"{119}. В ответ я получил
от Чехова такую открытку: /120/
     "Милый дядя  Гиляй,  твои  "Люди  четвертого измерения" великолепны,  я
читал и  все время смеялся.  Молодец,  дядя!  После 20 апреля буду в Москве.
Крепко жму твою ручищу. Твой А.Чехов. 23 марта 190[3]г.".
     Помню, что я ответил ему тогда открыткой с такими стихами:

                Каламбуром не избитым
                Удружу - не будь уж в гневе:
                Ты в Крыму страдал плевритом,
                Мы на севере - от Плеве

     Когда приехал Чехов в  Москву,  я спросил его,  получил ли он открытку.
Оказалось - нет. Я ему повторил стихи.
     - Ну вот, ты напиши-ка мне их, а открытка твоя, наверное, пригвождена к
делу приставом Гвоздевичем...


     Как-то мы завтракали вдвоем с Антоном Павловичем в "Славянском базаре".
Он зимой приехал в Москву из Ялты.
     - Ты помнишь Епифанова? - спросил Чехов меня. - Сценки писал...
     - Ну да, Сережу... Алкоголик, бедняга...
     - Наткнулся я  на него в  Ялте в  больнице за несколько дней до смерти.
Носил ему гостинцев...  Всему он  радовался...  Вспоминали старых товарищей,
Москву,  трактиры...  Когда заговорил я о тебе,  он только два слова сказал:
"Было попито!"
     Я  тут же рассказал один случай с Епифановым,  который очень понравился
Чехову, и он взял с меня слово, что я его обязательно напечатаю. Это был уже
блеск его славы, и мелочей он не писал. Я дал ему слово - и забыл.
     Мы сидели как-то в редакции "Московского листка",  где Н.И.Пастухов, по
обыкновению в  расстегнутом халате и  в  туфлях,  рассматривал за письменным
столом принесенный репортерами материал. Сережа Епифанов, небесталанный поэт
и автор сценок,  принес уличную картинку о том,  как толпа в самый Новый год
собралась на  Цветном бульваре около лежавшего на  снегу замерзшего попугая,
прекрасного белого  какаду.  Епифанов рассказывал,  что  в  Москве появились
попугаи,  живут они на бульварах,  все это в  смешной форме.  /121/ Пастухов
прочел сценку и  сказал:  "Не пойдет!  -  ты  вот найди,  откуда это попугай
взялся и как он на бульвар попал,  тогда пойдет!" - "Это невозможно, Николай
Иванович". - "Какой же ты после этого репортер выходишь? Может, сам нашел на
помойке дохлую птицу  и  подкинул ее,  чтобы  сценку написать?  Вон  Гиляй с
Вашковым  купили  на  две  копейки  грешников у  разносчика,  бросили  их  в
Патриарший пруд,  народ  собрали и  написали сценку  "Грешники в  Патриаршем
пруде".  Там хоть смешно было...  А это что? Сдох попугай, а ты сценку в сто
строк.   Вот  найди  теперь,   откуда  птица  на  бульвар  попала.   Эх  ты,
строчило-мученик!"
     Пастухов встал и ушел.
     На  углу  Петровки и  Рахмановского переулка,  в  доме  Левенсона,  над
трактиром  Зверева,  помещались  тогда  меблирашки "Надежда",  которые  были
населены  главным  образом  проститутками из  средних,  мелкими  служащими и
актерами. В те времена, когда Пастухов послал Епифанова разыскивать попугая,
в  самом лучшем из номеров "Надежды" жил некто Кондратьев,  красивый высокий
блондин с огромными выхоленными усами.  Он рекомендовался всем как отставной
офицер,  но,  судя по его языку,  уж слишком упрощенному,  этому верить было
трудно.  Известно только было,  что он жил картежной игрой и бильярдом и был
завсегдатаем бильярдного трактира Саврасенкова близ  памятника Пушкину.  Эта
бильярдная,  занимавшая  два  зала,  с  лучшими  фрейберговскими бильярдами,
служила в  Москве самым крупным притоном для  шулеров.  Игра  происходила на
деньги,  причем публика,  теснившаяся по длинным диванам вдоль стен, держала
иногда крупные суммы за  игроков-шулеров,  и  спуск шел вовсю.  Играли здесь
знаменитости того времени: Пискун, Соломон, Шулькевич, Голиаф, Малинин и, не
последний среди них,  Кондратьев. Играл еще маляр Кирюша, умевший показывать
такую игру, что у шулеров выигрывал партии.
     Из  редакции "Листка" после  отповеди Пастухова мы  с  Епифановым вышли
очень огорченные,  и  я повел его к Саврасенкову утешать графинчиком водки с
приличной закуской.  Мы сели на большой диван,  как раз против бильярда, где
велась игра.  К нам подсел великан,  игрок Голиаф, которого я давно знал, и,
указывая на игравших, сказал: /122/
     - Вот Малинин, что он вчера с Кондратьевым сделал - смехота!
     - А что?
     - Уж и не говорите.  У Кондратьева на празднике деньжонки завелись, ну,
Васька к нему и подмазался и прямо отсюда,  это третьего дня было,  к нему в
гости навязался.  Выпили в номере чайку, водочки вдвоем, а потом ему Малинин
банчишко заложил один на один.  Игра шла начистоту.  Играли долго.  Под утро
Малинин все деньги у него выиграл,  часы, портсигар, а тот зарвался, из себя
вон лезет.  А  Васька ему:  "Хочешь на попугая?"  А  в  комнате у него белый
попугай любимый жил.  "Да на что он мне?  Ну,  изволь,  согласен". Долго ли,
коротко  играли,  Кондратьев к  попугая проиграл.  "Получай,  твой  попугай!
Хочешь на собаку?  У меня пойнтер есть ланских кровей,  цены нет". - "Где же
он?" -  "Да внизу,  в швейцарской, в номере держать нельзя, хочешь за триста
рублей?" - "Ладно, давай и кобеля!" Кондратьев вышел из номера за собакой, а
Малинин взял попугая из клетки да и  выкинул его через форточку на улицу,  а
сам надел шубу и  наутек.  "Куда же ты?" -  "Не могу,  домой пора".  И ушел.
Сейчас вот  Малинин все  это нам и  рассказывал.  Кондратьев за  ним бегает,
плачет:  "Отдай попугая,  я без него жить не могу",  а он уже сдох давно, на
Цветном бульваре ребята его таскали замерзлого.
     Это была удача!  Епифанов подробно описал всю рассказанную нам историю,
принес Пастухову и получил за это 25 рублей и теплое пальто в подарок.


     В пятом томе писем А.Чехова есть письмо от 25 ноября 1899 года Горькому
из Ялты:
     "Здесь в  приюте для  хроников,  в  одиночестве,  в  забросе умер  поэт
"Развлечения" Епифанов,  который за  два  дня  до  смерти  попросил яблочной
пастилы и,  когда я принес ему, то он вдруг оживился и зашипел своим больным
горлом, радостно: "Вот эта самая! Она!" Точно землячку увидел".
     Я  прочел это письмо в собрании писем,  изданных Марией Павловной{122},
вспомнил  данное  слово  и  написал  то,  что  рассказывал  когда-то  Антону
Павловичу об Епифанове. /123/
     "Над дорогой с веселым криком носились старички,  в траве перекликались
суслики,  где-то  далеко влево плакали чибисы.  Стадо куропаток,  испуганное
бричкой,  вспорхнуло и со своим мягким "тррр" полетело к холмам.  Кузнечики,
сверчки,  скрипачи и  медведки затянули в  траве свою скрипучую,  монотонную
музыку..."
     С такой любовью описывает Антон Павлович утро в степи.
     А дальше день, знойный июльский день:
     "Как душно и уныло!  Бричка бежит,  а Егорушка видит все одно и то же -
небо,   равнины,  холмы...  Музыка  в  траве  приутихла.  Старички  улетели,
куропаток не видно.  Над поблекшей травой,  от нечего делать, носятся грачи,
все они похожи друг на  друга и  делают степь еще более однообразной...  Для
разнообразия мелькнет  в  бурьяне  белый  череп  или  булыжник,  вырастет на
мгновение серая каменная баба или высохшая ветла..."
     Славно удалось его первое большое произведение "Степь"!
     Не та буйная,  казацкая,  гоголевская степь с ее налетами запорожцев, а
тихая, спокойная степь времени его детства и юности.
     Антон Павлович -  степняк прирожденный,  от  прадедов.  Когда вышла его
"Степь",  я  много беседовал с ним о степях,  которые сам страстно люблю.  В
этих беседах принимал участие и его отец.
     Из рассказов Павла Егоровича и его детей я узнал и родословную Чеховых.
     Дед  Антона Павловича,  Егор Михайлович Чех,  принадлежал к  крепостным
знаменитого донца  графа  Платова.  Почему прозвание его  было  Чех,  так  и
осталось неизвестным.  Он жил и работал в степных слободах Крепкой и Княжой,
заработал достаточно денег,  чтобы выкупиться на волю,  что и сделал. Дети у
него были уже свободны, три сына, - Михаил, Павел и Митрофан.
     Михаил,  старший, был отцом отдан в ученье в переплетчики в Калугу, где
скоро получил известность как лучший мастер. Он назывался не Чехов, а Чохов.
Своему  отцу  он  прислал  подарок  -  весьма  сложно  сделанную шкатулку со
следующей  надписью:  "Примите,  дражайший  родитель,  плод  усердного труда
моего". Шкатулкой этой очень дорожил Антон Павлович.
     Митрофан Егорович открыл бакалейную торговлю в  /124/ Таганроге.  После
него остались два сына:  Владимир,  учительствовавший в  Таганроге,  и Егор,
служивший в Русском обществе пароходства и торговли.  Это был любимец Антона
Павловича,  который звал его "Жоржик".  Я  бывал в  Ялте у Антона Павловича,
встречал у него Егора Митрофановича.
     Павел Егорович,  отец  Антона Павловича,  начал свою  молодость трудной
работой прасола. Он гонял скот - и красный калмыцкий, и серый украинский - в
Москву,  в Харьков и другие большие города.  Во время путешествия с гуртами,
где верхом,  где пешком,  он попал в Шую и там высмотрел себе невесту. Это и
была Евгения Яковлевна. Она урожденная Морозова, дочь купца.
     Женившись, Павел Егорович задумал переменить полную приключений кочевую
жизнь  прасола  на  оседлую  и   открыл  в  Таганроге,   по  примеру  брата,
колониальную лавочку.
     Дети Михаила Чохова все были коммерсанты.
     Дети Павла Егоровича: покойный Николай был весьма талантливый художник,
Антон,   Александр  и  Михаил  -   писатели,   Иван  -   учитель,   Мария  -
художница-пейзажистка. Павел Егорович, став коммерческим человеком, все-таки
не  утратил той  поэтической жилки,  которую заставила забиться в  груди его
степная прасольская жизнь.
     Много  раз  я  беседовал с  Павлом  Егоровичем.  Холодный,  расчетливый
практик исчезал,  и  предо  мной  вставал совершенно другой человек,  полный
поэзии,  когда разговор переходил на степь,  на привольную жизнь, на табуны,
на казачество. Молодел и изменялся Павел Егорович.
     В том же Мелихове,  бывало, когда я возвращался на север из моих частых
поездок по  южнорусским степям,  -  разговоримся мы,  заслушается,  оживится
старик и предложит:
     - Пойдемте-ка, я вам наших лошадок покажу.
     - Вот садитесь-ка на эту,  проезжайте,  -  как идет!  Только что с Дона
привели!  -  и начнет расписывать достоинства лошадки,  заглянет в старину и
скажет: - Эх, бывало, и я когда-то ездоком был!
     А то еще у него увлечение было - скрипка.
     Вспоминал он иногда и некоторые строки Кольцова. /125/
     Видно,  что  поэзия степной жизни,  глубоко вкоренившаяся в  юности,  и
любовь к  степи,  переданная сыну,  таились в  душе  его  и,  хотя  изредка,
все-таки пробивались сквозь толстую, наносную, многолетнюю кору практической
жизни и борьбы с нуждой.
     А  нуждаться ему приходилось в  прежние годы.  Торговля в Таганроге шла
неважно.  Надо было подыскивать еще заработки.  И тут-то вот скрипка, знание
музыки и хороший голос создали новую профессию Павлу Егоровичу...
     На родной сестре Евгении Яковлевны, Федосье Яковлевне, был женат друг и
товарищ Павла Егоровича А.Б.Долженко,  начавший свою  деятельность такими же
степными путешествиями по  России  за  скупкой холста и  разных крестьянских
изделий.  Бывали оба они в  Шуе и  женились на родных сестрах.  А.Б.Долженко
потом  завел  мануфактурную  торговлю  в  Таганроге,  был  большой  любитель
духовного пения и  на этом сошелся с  Павлом Егоровичем.  Сначала они пели в
греческом монастыре,  потом во Дворце,  в походной церкви и в соборе.  Павел
Егорович обучал хор под скрипку и был регентом.
     Это  давало почетное положение в  городе,  а  хор его приезжали слушать
даже из Ростова и других городов.
     В хоре пели все дети Чеховы и сын А.Б.Долженко,  Алексей, до настоящего
времени один из друзей семьи Чехова,  сверстник младших. Александр Павлович,
старший,  пел  сначала дискантом,  потом  басом,  Николай,  хороший скрипач,
помогал  отцу  и  особенно много  пел,  что  отразилось на  его  здоровье и,
возможно, послужило причиной его болезни; Антон пел альтом.
     Семья жила очень дружно.  Антон Павлович был смирнее всех.  У него была
очень большая голова,  и  его  звали Бомбой,  за  что он  сердился.  Любимым
занятием Антона  было  составление коллекций насекомых и  игра  в  торговлю,
причем он еще ребенком мастерски считал на счетах.  Все думали,  что из него
выйдет коммерсант.
     В  том,  что Антон Павлович сделался писателем,  мы  многим обязаны его
матери,  Евгении Яковлевне, а также и тому, что коммерческие дела отца его в
Таганроге шли  плохо.  Старшие дети учились,  Александр был уже в  четвертом
классе гимназии, когда приспело время отдавать учиться Антона... /126/
     В  "Степи" Чехова  отец  Христофор разговаривает с  купцом Кузьмичевым.
Первый стоит за учение и приводит в пример Ломоносова:
     - Умственность, принимаемая с верой, дает плоды, богу угодные.
     А Кузьмичев отвечает:
     - Кому  наука  в  пользу,  а  у  кого  ум  путается.  Сестра -  женщина
непонимающая,  норовит все по-благородному и  хочет,  чтоб из  Егорки ученый
вышел,  а  того не  понимает,  что я  при своих занятиях мог бы Егорку навек
осчастливить.  Я это к тому вам объясняю, что ежели все пойдут в ученые да в
благородные,  тогда  некому будет  торговать и  хлеб  сеять.  Все  с  голоду
поумирают.
     - А  ежели все будут торговать и хлеб сеять,  тогда некому будет учение
постигать!
     Вероятно,  подобные  разговоры  происходили когда-то  среди  окружавших
Антона Павловича в детстве.
     Когда Антон был в четвертом классе,  а Александр в восьмом, отец открыл
новую лавку около вокзала, надеясь на наплыв публики.
     И  время  каникул у  обоих  прошло в  лавке.  Единственным отдыхом было
посидеть вечером на крылечке и послушать отдаленную музыку,  доносившуюся из
городского сада.
     Покупатели были большей частью беднота,  а торговцы-гимназисты обладали
добрым сердцем,  и  в  результате вместо барыша оказался убыток.  Лавка была
закрыта.
     Антон снова очутился в гимназии.  Николай и Александр были отправлены в
столицу,  первый  -  в  Московское училище живописи и  ваяния,  второй  -  в
университет.
     Торговые дела Павла Егоровича шли  все  хуже.  А  тут  еще домовладелец
Моисеев плату за  квартиру и  лавку с  четырехсот рублей в  год  возвысил до
восьмисот{126}.  Это  была  последняя капля  -  и  Чеховы,  закрыв торговлю,
переселились в Москву.
     Здесь начали учиться младшие дети,  Мария и Михаил, а вскоре приехал из
Таганрога доучившийся там в гимназии Антон и поступил в университет, а затем
стал сотрудничать в юмористических журналах.
     Любил я чеховскую компанию,  когда они жили в "комоде". Удивительно был
похож на комод этот /127/ двухэтажный флигелек -  он и сейчас такой же -  на
Кудринской-Садовой;  он принадлежал тогда земляку Чехова,  доктору Корнееву,
донскому казаку.  Вверху помещались столовая и  комнаты для  семьи,  внизу -
большой кабинет Антона Павловича,  в который сверху была устроена внутренняя
лестница  прямо  из  столовой.  Тогда  я  очень  много  разъезжал  в  разных
командировках, то на холеру, то на чуму в астраханские пустыни, то на разные
катастрофы, а то в задонские степи по делам табунного коневодства, в казачьи
зимовки и  калмыцкие улусы.  И  только налетом,  возвращаясь в  Москву,  мог
видеть я моего друга, и каждая встреча наша была взаимно радостна.
     В  один  из  таких  приездов влетел  я  к  Антону  в  кабинет.  Он,  по
обыкновению, за письменным столом сидит.
     - Откуда? - улыбнулся он, и глаза его засияли.
     - Да отовсюду: с Волги, с Дона, с кубанских плавней, с терских гребней.
     - Как ты загорел! Совсем чугунный. Ну, садись! Рассказывай!
     - Вот тебе гостинец из родных краев -  копченый гусь, сало, две бутылки
цимлянского с Дона да шемайка вяленая с Терека.
     Весь стол у Антона был обложен аккуратно связанными пачками конвертов с
сохранившимися еще на них пятью сургучными печатями -  денежных, со стола он
перекладывал их на полку.
     - Архив перебираю,  -  пояснил он  мне.  -  Все редакционные дела.  Вот
"Осколки",  вот "Стрекоза",  вот "Петербургская газета"... Память о прожитых
богатствах.
     И он начал развертывать мой кулек.
     - А, с Дону, родное, степь-матушка!
     Я тихо, бережно пожал ему руку, он улыбнулся.
     - Эх, ты!.. Ну, рассказывай...
     Не успел я рта разинуть, как сверху сбежал юноша в студенческом мундире
- H.E.Эфрос...  А  из  прихожей  появились  Семашко  с  виолончелью и  певец
Тютюник.  Поздоровались, начали любоваться гостинцами. Эфрос почти тотчас же
простился и убежал. Сверху послышался крик Марии Павловны:
     - Антоша, завтрак готов!
     - Несите все на стол!  -  обратился Антон Павлович /128/ к нам.  -  Вы,
Семашко, рыбу, гуся и сало, а вы, певец, вино. Мы сейчас придем есть.
     Они ушли наверх. Вдруг раздался звонок, вошла горничная.
     - Антон Павлович, вас портной спрашивает.
     - Глебов? Белоусов?
     - Нет, не Федор Глебыч и не Иван Алексеич, а другой какой-то, с бородой
и с узлом.
     - Гиляй, милый, посмотри и, если чужой кто, скажи, что меня дома нет.
     Я  вышел в переднюю.  У двери смиренно стоял в скромном драповом пальто
бородатый мужчина,  под мышкой у  него был узел в черном коленкоре,  в каком
портные заказы приносят.
     - Владимир Галактионыч! Вот не узнал... Из Нижнего? Ну, раздевайтесь!
     - Да, вчера приехал.
     - Антоша, Короленко пришел! - закричал я.
     Только что мы уселись в кабинете,  как раздался голос Евгении Яковлевны
сверху:
     - Антоша, кабачки остынут!
     Пришлось прервать беседу и идти наверх, в столовую.
     И почти всегда так бывало: когда ни придешь, постоянно народу у Чеховых
труба нетолченая. Он уже начал входить в моду. Начался тот период, о котором
так  много  писали,  а  я  здесь  описываю только  мои  личные  впечатления,
вспоминаю то время,  когда мы - Гиляй и Антоша Чехонте - были близки. И хотя
до конца жизни он остался для меня Антошей,  а  я  для него Гиляем,  прежней
близости,  когда Чехов "вошел в  моду",  уже не  стало -  слишком редки были
встречи вдвоем.


     Здоровье  Антона  Павловича становилось все  хуже  и  хуже.  Я  изредка
навещал его в  Ялте.  Приехал как-то  раз я  очень усталый от довольно бурно
проведенного времени и  норд-оста,  потрепавшего нас  между Новороссийском и
Ялтой.  Тогда у  меня,  чего никогда еще не  бывало,  появился тик,  нервное
подергивание лица и шеи.
     - Это что тебя дергает?  Это что еще за глупости?  Как не стыдно, - ты,
витязь, премированный за атлетику! - начал упрекать меня Чехов.
     Меня опять дернуло. /129/
     - Оставь,  будь умным! Ты думаешь, что лучше будет, если ты так головой
мотнешь?  -  И  он  точь-в-точь повторил мое  движение с  сердитым взглядом.
Первый раз в жизни я увидел у него такие глаза.
     - Ничего от твоего дерганья на свете лучше не будет,  все как было, так
и останется... Брось, не смей!
     И,  погрозив сердито пальцем, он сразу изменил тон и показал мне в окно
на невзрачного человека, копошившегося около клумбы.
     - Это наш Бабакай. Пойдем в сад, и ты мне скажи экспромт о Бабакае.
     Я  сочинил какие-то  четыре  строчки,  из  которых помню  теперь только
последнюю: "И какой-то Бабакай"{129}.
     - Ну вот, теперь напиши это на косяке, - мы спускались в это время вниз
по лестнице.
     Я написал. Антон Павлович прочел.
     - Это я  с  тебя стихами докторский гонорар взял за  то,  что от глупой
привычки вылечил. Понял ты, что дергаться не надо, от этого никому ни лучше,
ни хуже не будет, и перестань.
     - Верю и не буду.
     - Да,  вот...  Ты  думаешь,  я  плохой доктор?  Полицейская Москва меня
признает за доктора,  а не за писателя,  значит - я доктор. Во "Всей Москве"
напечатано:   "Чехов  Антон   Павлович.   Малая  Дмитровка.   Дом   Шешкова.
Практикующий врач". Так и написано, не писатель, а врач, - значит, верь!
     И я поверил и больше ни разу не дернулся до сего времени.
     Мы сидели на лавочке в  саду,  а  Бабакай рылся в  клумбе.  У  меня был
кодак,  я снял несколько раз Антона, Бабакая, дачу, Антон меня снял. Подошла
Мария Павловна,  -  сняли и ее.  Одна только ее карточка и вышла хорошо. Это
единственный раз, когда Антон Чехов был фотографом. Подошел Бабакай.
     - Антон  Павлович,  какие-то  бабы  из  города в  шляпках приходили,  я
сказал, что вас нет.
     - Хорошо,  Бабакай!  Это он городских дам называет бабами, отбою от них
нет, - пояснил мне Чехов.
     - Судьба твоя такая.  Без баб тебе,  видно, не суждено. Ты подумай, сам
говоришь: "От баб отбою нет". Служит у тебя Бабакай... Под Новым Иерусалимом
ты /130/ жил в Бабкине,  и мальчик у тебя был Бабакин... И сапоги мы с тобой
покупали у Бабурина.
     - Да,  я  и не подумал об этом,  все баб...  баб...  баб...  кругом!  -
рассмеялся он.
     - Нет,  еще  не  совсем кругом,  а  только что  в  начале баб.  А  чтоб
завершить круг,  ты вот на этой самой клумбе, которую копает Бабакай, посади
баобаб.
     В  ответ Антоша со  смехом вынул из  кармана кошелек,  порылся в  нем и
подал мне две запонки для манжет.
     - Вот тебе за это гонорар.  На память о  баобабе...  Обязательно посажу
баобаб и выпишу его через Бабельмандебский пролив... Бабельмандебский!
     Он опять расхохотался.
     - Гиляй,  знаешь что, - заключил он, - оставайся у меня жить. С тобой и
умирать некогда.
     А  как  любил Чехов степи!  Они  были постоянно темой наших разговоров,
когда мы оставались вдвоем, и оба мы на этих воспоминаниях отдыхали от суеты
столичной...
     Еще в  начале нашего знакомства он с удовольствием выслушивал мои стихи
про Стеньку Разина, про запорожцев, которые еще тогда напечатаны не были.
     Я  уже говорил о  том впечатлении,  которое произвела на  меня "Степь",
напечатанная впервые в "Северном вестнике" в конце 80-х годов. При первой же
встрече я высказал Чехову свой восторг:
     - Прелесть!  Ведь  это  же  настоящая,  настоящая степь!  Прямо  дышишь
степью, когда читаешь.
     - Скучно тебе было читать, скажи по совести!
     - Тихо все, читаешь, будто сам в телеге едешь, тихо-тихо едешь.
     - Вот оттого-то она и скучна тебе,  так и быть должно.  Моя степь -  не
твоя степь.  Ведь ты же опоздал родиться на триста лет... В те времена ты бы
ватаги буйные по степи водил, и весело б тебе было. Опоздал родиться...
     Он  засмеялся.  А  потом  задумался и,  глядя  мне  в  глаза,  медленно
проговорил:
     - Будет еще и твоя степь.  И ватаги буйные будут.  Все повторится,  что
было...  Только мы с  тобой не доживем до этого.  А  будет,  будет это...  И
Гонты,  и Гордиенки,  и Стеньки Разины будут...  Все будет... И шире и /131/
грознее еще разгуляется.  Корка вверху лопнет,  и  польется;  ведь в  каждой
станице таится свой Стенька Разин, в каждой деревне свой Пугачев найдется...
Сорвется с цепи - а за ним все стаей, стаей...


     Повторение этого разговора было у  нас  опять в  Ялте,  через несколько
лет,  когда  я  возвращался из  "Нового  света"  -  знаменитого голицынского
виноделия.  Антон Павлович был один - он да Евгения Яковлевна. Остальные все
разъехались. Он чувствовал себя в этот день очень хорошо, мы опять гуляли по
саду и разговаривали в кабинете перед открытым окном, глядя на море.
     - Твои герои -  в прошлом, сильные, могучие, с порывами; а мои нынешние
- все кислота, киснут и скулят; как ты выражаешься - чеховщина.
     Он надолго закашлялся.
     - Да  ведь так  гнить без конца нельзя...  Гниет болото,  гниет,  да  и
высохнет... И запылает от искорки торф в глубине и лес наверху. Только после
нас это будет.  Не вовремя ты родился. Или опоздал на триста лет, или раньше
явился на сто. Помнишь, у тебя стихи. Я забыл. Как это?
     - Какие?
     - Идут полки...  Бунчуки стали... кто гол... кто в бархате... атаман...
усища... Всю картину вижу, а стихов не помню.
     - Изволь:

                Идет казацкой силы рать...
                Все ближе... ближе... Слышны крики,
                Видны отдельные полки,
                Звенят подковы, блещут пики,
                Горят на солнце бунчуки.
                На том папаха,
                Из черна соболя окол,
                На этом рваная рубаха,
                На этом бархат, этот гол,
                И лишь полгруди закрывают
                Усы...{131}

     - Вот... вот... Именно такие... Все будет, все будет... через сто лет.
     Он вытянул руку к окну, к морю. /132/
     - Гляди!  Вот  твои запорожцы летят на  чайках,  -  прямо на  гостиницу
"Россия"! Вот ватаги с горы толпами прут, топоры сверкают. Слышишь, гудит?..
     - Антоша, завтракать! - вошла Евгения Яковлевна.
     Он сразу поник, опустил руку и обернулся ко мне:
     - Идем.
     Мы вышли из комнаты вслед за Евгенией Яковлевной.
     "Так-то,  Гиляюшка,  все  будет,  все  будет,  только  мы  с  тобой  не
увидим..." - еще звучало у меня в ушах.
     В последний раз я видел Чехова почти накануне его отъезда за границу. Я
вернулся с  юга,  и дома мне сказали,  что Антон Павлович очень плох,  хотел
меня видеть и  что  доктора его увозят из  России.  Переодевшись,  я  тотчас
отправился к нему,  на четвертый этаж дома Полякова,  Э 22, по Леонтьевскому
переулку.  Только я  протянул руку к  звонку,  как  дверь сама навстречу мне
отворилась и вышел доктор Ю.Р.Таубе.
     - Ну вот и хорошо, Владимир Алексеевич, что вы приехали. Антон Павлович
вспоминал вас, обрадуется.
     - Каков он?
     - Слаб. Послезавтра за границу.
     На шум вышла в прихожую Ольга Леонардовна с очень суровым лицом, но при
виде меня сразу прояснилась:
     - Я испугалась, думала, чужой кто. Идите, Антоша рад будет вам...
     Мы тихо подошли к кабинету. Сквозь полуотворенную дверь я увидал Антона
Павловича.  Он  сидел  на  турецком  диване  с  ногами.  Лицо  у  него  было
осунувшееся,  восковое...  и руки тоже...  Услышав шаги, он поднял голову...
Один момент -  и три выражения:  суровое,  усталое,  удивленное -  и веселые
глаза. Радостная Антошина улыбка, которой я давно не видел у него.
     - Гиляй, милый, садись на диван! - И он отодвинул ноги вглубь.
     - Владимир Алексеевич,  вы посидите,  а  я  на полчасика вас покину,  -
обратилась ко мне Ольга Леонардовна.
     - Да я его не отпущу! Гиляй, какой портвейн у меня! Три бутылки!
     Я взял в свою руку его похудевшую руку - горячую, сухую. /133/
     - А ну-ка пожми! Помнишь, как тогда... А табакерка твоя где?
     - Вот она.
     Он  взял ее,  погладил,  как это всегда делал,  по  крышке и  поднес ее
близко к носу.
     - С донничком? Степью пахнет донник. Ты оттуда?
     - Из Задонья, из табунов.
     - И неуков объезжал?
     - И неуков объезжал, и каймак ел, и цымлу пил, и выморозки...
     - Хорошо там у нас... Наши платовские целинные степи!
     Он задумался.
     - А я вот за границу еду, да... за границу...
     - Прекрасно, а как вернешься, в степи тебя повезу, в табуны.
     - Ах,  степи,  степи!..  Вот  ты  счастливец...  Ты  там поэзии и  силы
набираешься.  Бронзовый весь,  не  то  что  мы.  Только помни:  водку пей до
пятидесяти лет, а потом не смей, на пиво переходи.
     Я  долго ему рассказывал о  табунах,  о  калмыцком хуруле,  о каторжной
работе табунщиков зимой в голодовку да в шурганы,  когда по суткам с коня не
слезаешь,  чтоб табун головой против ветра держать...  а он слушал,  слушал,
сначала все крутил ус,  а  потом рука опустилась,  глаза устремились куда-то
вдаль... задумчивые, радостные... Думаю, степь увидал.
     - Допивай портвейн,  там в шкафу еще две бутылки... Хороший портвейн...
Только твоя сливянка да запеканка домашняя лучше. Кланяйся Марии Ивановне да
скажи,  что приеду обязательно ее наливки пить... Помнишь, тогда... Левитан,
Николай, опенки в уксусе...
     И  Антон Павлович с  блаженной улыбкой закрыл глаза и опустил голову на
подушку.
     - Я так, минутку... не уходи, пей...
     И задремал. За все время нашей беседы он ни разу не кашлянул. Я смотрел
на  осунувшееся милое  лицо,  спокойное-спокойное,  на  неподвижно  лежавшие
желтые руки с синими жилками и думал:
     "Нет,   Антоша,   не  пивать  тебе  больше  сливянки,  не  видать  тебе
своих   донских   степей,   целинных,   платовских,   так  прекрасно   тобой
описанных..." /134/
     Колышется  живая  площадь  красными  знаменами,   красными  платочками,
красными  майками.  А  среди  этого  красного,  ритмически волнующегося моря
вкраплены яркие зеленые, оранжевые и голубые пятна и полосы.
     Послушная звукам оркестра,  стройно движется демонстрация. Тысячи рук с
рельефными мышцами сверкают и золотятся живой бронзой на солнце,  опускаются
и снова вырастают из цветных маек. Тысячи оживленных глаз и здоровых румяных
лиц глядят весело и уверенно.

                Шаг уверен, ярок, смел.
                Звучит ритмично мостовая,
                И бронза загорелых тел
                Горит на солнце, как живая.

     - Все люди будут сильными! - сказал мне в одну из бесед А.П.Чехов.
     - "Все люди будут сильными",  - глядя на демонстрацию, повторил я слова
Чехова.
     В  восторге смотрел я  на эту полную сил и жизни молодежь,  на стройные
ряды  загорелых ребятишек,  радостным и  звонким строем уверенно шагающих за
своими старшими товарищами. На лицах у всех написано:
     "Мы - сильные!"
     И теперь,  когда я заканчиваю эти строки, мое восьмидесятилетнее сердце
болит о  друге юных дней,  и  мне думается,  будь он жив,  -  встретив такой
праздник  молодежи,   он,   автор   "Хмурых   людей",   написал  бы   книгу:
"Жизнерадостные люди". /135/










     С  Чеховым я  познакомился в  1886 или в  начале 1887 года{135} (теперь
точно не  помню).  В  то время он успел издать два сборника своих рассказов.
Первый,  который я  видел  в  одно  из  своих посещений на  столе у  Чехова,
назывался  "Сказки  Мельпомены"  и,  кажется,  составлял  издание  какого-то
юмористического журнала.  Самая  внешность его  носила  отпечаток,  присущий
нашей юмористической прессе. На обложке стояло: "А.Чехонте", и был изображен
мольберт,  а перед ним -  карикатурная фигура длинноволосого художника. Если
память мне  не  изменяет,  виньетку эту{135} рисовал брат  Антона Павловича,
художник,  умерший в  самом конце восьмидесятых или начале девяностых годов,
человек,  как говорили, очень талантливый, но неудачник... Эту первую книжку
Чехова мало заметили в публике,  и теперь редко кто ее, вероятно, помнит. Но
некоторые (кажется, не все) рассказы из нее вошли в последующие издания.
     Затем,  помнится,  в  начале 1887  года появилась уже  более объемистая
книга  "Пестрых  рассказов",   печатавшихся  в   "Будильнике",   "Стрекозе",
"Осколках" и на этот раз подписанных уже фамилией А.П.Чехова. Эта книга была
замечена сразу широкой читающей публикой.  О  ней начали писать и  говорить.
Писали и говорили разно,  но много,  и в общем это был большой успех{135}. В
газетных некрологах и  заметках упоминается о  том,  /136/ будто А.С.Суворин
первый   рассмотрел  среди   ворохов  нашего  тусклого  российского  "юмора"
неподдельные жемчужины чеховского таланта.  Это,  кажется,  неверно.  Первый
обратил  на  них  внимание  Д.В.Григорович.   Как  кажется,  он  оценил  эти
самородные  блестки  еще  тогда,  когда  они  были  разбросаны на  страницах
юмористических журналов или,  быть может,  по  первому сборнику "А.Чехонте".
Кажется,  Григорович же устроил издание "Пестрых рассказов", и едва ли не от
него узнал о Чехове Суворин{136},  который и пригласил его работать в "Новом
времени".  В  первые же свидания мои с  Чеховым Антон Павлович показывал мне
письма Григоровича. Одно из них было написано из-за границы{136}. Григорович
писал  о  тоске,  которую  он  испытывает в  своем  курорте,  о  болезни,  о
предчувствии близкой смерти. Чехов, [показывая] мне это письмо, прибавил:
     - Да, вот вам и известность, и карьера, и большие гонорары...
     Эта  пессимистическая нотка  показалась мне  тогда  случайной  в  устах
веселого автора веселых рассказов,  перед которым жизнь только еще открывала
свои заманчивые дали...  Но впоследствии я часто вспоминал эти слова,  и они
уже не казались мне случайными...
     После  выхода в  свет  "Пестрых рассказов" имя  Антона Павловича Чехова
сразу  стало известным,  хотя  оценка нового дарования вызывала разноречие и
споры.  Вся  книга,  проникнутая еще  какой-то  юношеской  беззаботностью и,
пожалуй,  несколько легким  отношением к  жизни  и  к  литературе,  сверкала
юмором, весельем, часто неподдельным остроумием и необыкновенной сжатостью и
силой изображения.  А нотки задумчивости, лиризма и особенной, только Чехову
свойственной печали,  уже прокрадывавшиеся кое-где сквозь яркую смешливость,
- еще более оттеняли молодое веселье этих действительно "пестрых" рассказов.




     В   то   время  в   Петербурге  издавался  журнал  "Северный  вестник".
Издательницей его была А.М.Евреинова,  редакция (первоначальная) составилась
из  бывших сотрудников "Отечественных записок".  Во  главе  ее  стоял  /137/
Ник.Конст.Михайловский,  близкое  участие  принимал  Глеб  Ив.  Успенский  и
С.Н.Южаков,  а  в  редактировании беллетристического и  стихотворного отдела
участвовал  А.Н.Плещеев.  Меня  приглашали  тоже  ближе  примкнуть  к  этому
журналу, и я ехал в Петербург, между прочим, и по этому поводу. В то время я
уже  прочитал  рассказы  Чехова,  и  мне  захотелось проездом  через  Москву
познакомиться с их автором.
     В те годы семья Чеховых жила на Садовой, в Кудрине, в небольшом красном
уютном домике,  какие, кажется, можно встретить только еще в Москве. Это был
каменный особнячок,  примыкавший к  большому дому,  но сам составлявший одну
квартиру в  два  этажа.  Внизу меня встретили сестра Чехова и  младший брат,
Михаил Павлович,  тогда еще  студент.  А  через несколько минут по  лестнице
сверху спустился и Антон Павлович.
     Передо мною был молодой и еще более моложавый на вид человек, несколько
выше  среднего  роста,  с  продолговатым,  правильным  и  чистым  лицом,  не
утратившим еще  характерных юношеских очертаний.  В  этом  лице  было что-то
своеобразное,  что я  не мог определить сразу и  что впоследствии,  по-моему
очень метко,  определила моя жена,  тоже познакомившаяся с  Чеховым.  По  ее
мнению,  в лице Чехова,  несмотря на его несомненную интеллигентность,  была
какая-то складка,  напоминавшая простодушного деревенского парня. И это было
особенно привлекательно.  Даже глаза Чехова,  голубые,  лучистые и глубокие,
светились    одновременно    мыслью    и     какой-то,     почти    детской,
непосредственностью.   Простота  всех   движений,   приемов  и   речи   была
господствующей чертой во всей его фигуре,  как и в его писаниях.  Вообще,  в
это  первое  свидание Чехов  произвел на  меня  впечатление человека глубоко
жизнерадостного.  Казалось,  из  глаз  его  струится  неисчерпаемый источник
остроумия  и   непосредственного  веселья,   которым  были  переполнены  его
рассказы.  И  вместе угадывалось что-то  более глубокое,  чему еще предстоит
развернуться,  и  развернуться в  хорошую  сторону.  Общее  впечатление было
цельное и обаятельное,  несмотря на то,  что я сочувствовал далеко не всему,
что  было написано Чеховым.  Но  даже и  его тогдашняя "свобода от  партий",
казалось мне,  имела свою хорошую сторону.  Русская жизнь закончила с грехом
пополам один из своих коротких /138/ циклов, по обыкновению не разрешившийся
во что-нибудь реальное,  и  в воздухе чувствовалась необходимость некоторого
"пересмотра", чтобы пуститься в путь дальнейшей борьбы и дальнейших исканий.
И  поэтому самая  свобода Чехова  от  партий данной минуты,  при  наличности
большого  таланта  и  большой  искренности,  казалась  мне  тогда  некоторым
преимуществом. Все равно, думал я, это не надолго... Среди его рассказов был
один (кажется,  озаглавленный "По  пути"):{138} где-то  на  почтовой станции
встречаются неудовлетворенная молодая женщина и  скитающийся по свету,  тоже
неудовлетворенный, сильно избитый жизнью русский "искатель" лучшего. Тип был
только намечен, но он изумительно напомнил мне одного из значительных людей,
с  которым сталкивала меня судьба.  И  я  был поражен,  как этот беззаботный
молодой   писатель   сумел   мимоходом,   без   опыта,   какой-то   отгадкой
непосредственного таланта так  верно  и  так  метко затронуть самые интимные
струны этого все еще не умершего у  нас,  долговечного рудинского типа...  И
мне  Чехов казался молодым дубком,  пускающим ростки в  разные стороны,  еще
коряво и  порой как-то бесформенно,  но в котором уже угадывается крепость и
цельная красота будущего могучего роста.
     Когда в  Петербурге я  рассказал в  кружке "Северного вестника" о своем
посещении Чехова и о впечатлении, которое он на меня произвел, - это вызвало
много разговоров.  Талант Чехова признавали все единогласно,  но к тому,  на
что он направит еще не определившуюся большую силу,  относились с  некоторым
сомнением. Отношение к Чехову Михайловского читателям известно: он часто и с
большим интересом возвращался к его работам,  признавал огромные размеры его
таланта,   но  тем  суровее  отмечал  некоторые  черты,   в   которых  видел
неправильное отношение к литературе и ее назначению.  Ни о ком,  однако,  из
сверстников  Михайловский не  писал  так  много,  как  о  Чехове{138},  а  в
последние годы,  как  это тоже известно,  он  относился к  Чехову с  большой
симпатией...  Во  всяком  случае,  в  то  время,  о  котором я  рассказываю,
"Северный вестник" Михайловского хотел бы видеть Чехова в своей среде, и мне
пришлось выслушать упрек, что во время своего посещения я (тогда еще новичок
в журнальном деле) не позаботился о приглашении Чехова как сотрудника. /139/
     В следующее свое посещение я уже заговорил с Чеховым об этом "деле", но
еще  раньше меня говорил с  ним  о  том  же  А.Н.Плещеев,  заехавший к  нему
проездом через Москву на  Кавказ.  Чехов сам рассказал мне об этом свидании,
подтвердил обещание,  данное Плещееву,  но  вместе с  тем  выразил некоторое
колебание. По его словам, он начинал литературную работу почти шутя, смотрел
на  нее частью как на  наслаждение и  забаву,  частью же как на средство для
окончания университетского курса и содержания семьи*.
     ______________
     * В то время он был уже врачом, хотя и без практики, а брат его, Михаил
Павлович,   начинал   тоже   печататься  в   юмористических  журналах   (под
псевдонимом). (Прим В.Г.Короленко.)

     - Знаете, как я пишу свои маленькие рассказы?.. Вот.
     Он оглянул стол,  взял в  руки первую попавшуюся на глаза вещь,  -  это
оказалась пепельница, - поставил ее передо мною и сказал:
     - Хотите - завтра будет рассказ... Заглавие "Пепельница".
     И  глаза его засветились весельем.  Казалось,  над пепельницей начинают
уже роиться какие-то неопределенные образы,  положения,  приключения, еще не
нашедшие своих форм, но уже с готовым юмористическим настроением...
     Теперь,  когда я  вспоминаю этот разговор,  небольшую гостиную,  где за
самоваром сидела старуха мать,  сочувственные улыбки сестры и брата,  вообще
всю атмосферу сплоченной, дружной семьи, в центре которой стоял этот молодой
человек, обаятельный, талантливый, с таким, по-видимому, веселым взглядом на
жизнь,  -  мне кажется,  что это была самая счастливая, последняя счастливая
полоса в  жизни всей семьи,  -  радостная идиллия у  порога готовой начаться
драмы...  В  выражении лица и  в  манерах тогдашнего Чехова мне вспоминается
какая-то  двойственность:  частью это  был  еще  беззаботный Антоша Чехонте,
веселый,  удачливый,  готовый посмеяться между прочим над "умным дворником",
рекомендующим в  кухне читать книги,  и  над парикмахером,  который во время
стрижки узнает, что его невеста выходит замуж за другого, и потому оставляет
голову клиента недостриженной{139}...  Образы теснились к нему /140/ веселой
и  легкой  гурьбой,  забавляя,  но  редко  волнуя...  Они  наполняли  уютную
квартирку и,  казалось, приходили в гости зараз ко всей семье. Сестра Антона
Павловича рассказывала мне,  что  брат,  комната  которого отделялась от  ее
спальной тонкой перегородкой,  часто  стучал к  ней  ночью в  стенку,  чтобы
поделиться темой,  а  иной раз  готовым уже рассказом,  внезапно возникшим в
голове. И оба удивлялись и радовались неожиданным комбинациям... Но теперь в
этом  беззаботном настроении  происходила заметная  перемена:  и  сам  Антон
Павлович,  и  его семья не могли не заметить,  что в  руках Антоши не просто
забавная и  отчасти полезная для  семьи  игрушка,  а  великая драгоценность,
обладание которой может оказаться очень ответственным.  Кажется,  в то время
был  уже  напечатан (в  "Новом времени") очерк  "Святою ночью"{140},  чудная
картинка,   проникнутая  глубоко  захватывающей,  обаятельной  грустью,  еще
примиряющей и здоровой, но уже, как небо от земли, удаленной от беспредметно
смешливого настроения большинства "Пестрых  рассказов".  И  в  лице  Чехова,
недавнего беззаботного сотрудника "Осколков",  проступало какое-то особенное
выражение,  которое  в  старину назвали бы  "первыми отблесками славы"...  Я
помню,  что в  словах матери,  видимо счастливой и гордившейся успехом сына,
звучали уже  грустные ноты.  Мы  говорили с  Антоном Павловичем о  поездке в
Петербург и о том, где мы там встретимся, и г-жа Чехова сказала со вздохом:
     - Да, мне кажется, что Антоша теперь уж не мой...
     Как это часто бывает, у матери было верное предчувствие...
     Мы  условились встретиться в  Петербурге в  редакции "Осколков",  где я
действительно нашел  Чехова в  назначенный день{140},  в  кабинете редактора
г.Лейкина.  Здесь,  между  прочим,  произошел  небольшой инцидент:  накануне
г.Лейкин  похвастался  перед  Чеховым  прекрасным  рассказом,  присланным  в
"Осколки" неизвестным еще  начинающим автором,  помнится  из  Царского Села.
Редактор пришел в восторг и пригласил автора для личных переговоров, с целью
привлечь его к журналу. Чехов захотел прочитать рукопись. Оказалось, однако,
что  это  был просто-напросто один из  его собственных очерков,  старательно
переписанный с  печатного  и  /141/  подписанный неведомой фамилией.  Лучший
признак известности: плагиат уже, очевидно, оценил новое дарование и тянулся
к нему, как чужеядное растение...




     Через некоторое время первый журнальный рассказ А.П.Чехова был написан.
Назывался  он   "Степь"{141}.   Во  время  моего  пребывания  в   Петербурге
А.Н.Плещеев получил из Москвы письмо,  в  котором Чехов писал,  что работа у
него подвигается быстро.  "Не  знаю,  что выйдет,  но  только чувствую,  что
вокруг меня пахнет степными цветами и  травами"{141},  -  так приблизительно
(цитирую на память) определял Чехов настроение этой своей работы,  и это же,
несомненно,  чувствуется в чтении.  На этом первом "большом" рассказе Чехова
лежал  еще,   правда,  отпечаток  привычной  ему  формы.  Некоторые  критики
отмечали, что "Степь" - это как бы несколько маленьких картинок, вставленных
в  одну большую раму.  Несомненно,  однако,  что  эта большая рама заполнена
одним и очень выдержанным настроением. Читатель как будто сам ощущает веяние
свободного и  могучего  степного  ветра,  насыщенного ароматом  цветов,  сам
следит  за  сверканием в  воздухе степной бабочки и  за  мечтательно-тяжелым
полетом одинокой и  хищной птицы,  а все фигуры,  нарисованные на этом фоне,
тоже  проникнуты  оригинальным  степным  колоритом.  Младший  Чехов  (Михаил
Павлович) говорил мне  вскоре после того,  как рассказ появился в  "Северном
вестнике", что в нем очень много автобиографических, личных воспоминаний.
     Есть в нем,  между прочим, одна подробность, которая казалась мне очень
характерной для тогдашнего Чехова.  В  рассказе фигурирует Дениска,  молодой
крестьянский  парень.  Выступает  он  в  роли  кучера.  Бричка  с  путниками
останавливается в степи на привал в знойный, удушливый полдень. Горячие лучи
жгут головы,  откуда-то несется песня,  "тихая, тягучая и заунывная, похожая
на плач и  едва уловимая слухом...  Точно над степью носился невидимый дух и
пел",  или сама она,  "выжженная,  полумертвая,  уже погибшая,  без слов, но
жалобно и  искренно убеждала кого-то,  что она ни  в  чем не  виновата,  что
солнце выжгло ее понапрасну... вины не /142/ было, но она все-таки просила у
кого-то  прощения и  клялась,  что  ей  невыносимо больно,  грустно и  жалко
себя"...  В это время Дениска просыпается первым из отдыхающих путников.  Он
подходит к ручью, пьет, аппетитно умывается, плескаясь и фыркая. Несмотря на
зной,  на тоскливый пейзаж,  на еще более тоскливую песню, неизвестно откуда
несущуюся  и  говорящую  о  неизвестной вине,  Дениска  переполнен ощущением
бодрости и силы.
     - А ну,  кто скорее доскачет до осоки!  - говорит он Егорушке, главному
герою рассказа, и не только одерживает победу над усталым от зноя Егорушкой,
но, не довольствуясь этим, предлагает тотчас же скакать обратно.
     Я  как-то  шутя сказал Чехову,  что он  сам похож на своего Дениску.  И
действительно,  в самый разгар восьмидесятых годов, когда общественная жизнь
так похожа была на эту степь с ее безмолвной истомой и тоскливой песнью,  он
явился беззаботный,  веселый,  с избытком бодрости и силы.  То и дело у него
неизвестно откуда являлись разные проекты,  и притом как-то сразу, в готовом
виде,  с  мелкими деталями...  Однажды он  стал  развивать передо мною  план
журнала,  в котором будут участвовать беллетристы,  числом двадцать пять, "и
все  начинающие,  вообще  молодые".  В  другой раз,  устремив на  меня  свои
прекрасные глаза с выражением внезапно созревающей мысли, он сказал:
     - Слушайте, Короленко... Я приеду к вам в Нижний.
     - Буду очень рад. Смотрите же - не обманите.
     - Непременно приеду...  Будем вместе работать. Напишем драму. В четырех
действиях. В две недели.
     Я засмеялся. Это был опять Дениска.
     - Нет, Антон Павлович. Мне за вами не ускакать. Драму вы пишите один, а
в Нижний все-таки приезжайте.




     Он сдержал слово,  приехал в Нижний{142} и очаровал всех, кто его в это
время видел. А в следующий свой приезд в Москву я застал его уже за писанием
драмы{142}.  Он вышел из своего рабочего кабинета,  но удержал меня /143/ за
руку, когда я, не желая мешать, собрался уходить.
     - Я действительно пишу и непременно напишу драму,  - сказал он, - "Иван
Иванович Иванов"...  Понимаете?  Ивановых тысячи... обыкновеннейший человек,
совсем не герой...  И  это именно очень трудно...  Бывает ли у  вас так:  во
время работы,  между двумя эпизодами,  которые видишь ясно в воображении,  -
вдруг пустота...
     - Через  которую,  -  сказал  я,  -  приходится строить мостки  уже  не
воображением, а логикой?..
     - Вот, вот...
     - Да, бывает, но я тогда бросаю работу и жду.
     - Да, а вот в драме без этих мостков не обойдешься...
     Он  казался несколько рассеянным,  недовольным и  как будто утомленным.
Действительно,  первая драма далась Чехову трудно и повлекла за собою первые
же серьезные чисто литературные волнения и  огорчения.  Не говоря о  заботах
сценической постановки,  о терзаниях автора,  видящего,  как далеко слово от
образа,  а театральное исполнение от слова,  - в этой драме впервые сказался
перелом  в  настроении Чехова.  Я  помню,  как  много  писали  и  говорили о
некоторых  беспечных  выражениях  Иванова,  например  о  фразе:  "Друг  мой,
послушайте моего совета:  не женитесь ни на еврейках,  ни на психопатках, ни
на курсистках".  Правда, это говорит Иванов, но русская жизнь так болезненно
чутка к некоторым наболевшим вопросам, что публика не хотела отделить автора
от героя;  да,  сказать правду, в "Иванове" не было той непосредственности и
беззаботной объективности,  какая  сквозила в  прежних произведениях Чехова.
Драма  русской жизни захватывала в  свой  широкий водоворот вышедшего на  ее
арену писателя:  в  его  произведении чувствовалось невольно веяние какой-то
тенденции,  чувствовалось, что автор на что-то нападает и что-то защищает, и
спор шел о том,  что именно он защищает и на что нападает. Вообще эта первая
драма,  которую  Чехов  переделывал несколько раз{143},  может  дать  ценный
материал  для  вдумчивого  биографа,  который  пожелает  проследить  историю
душевного перелома,  приведшего Чехова  от  "Нового времени",  в  котором он
охотно писал вначале и  куда  не  давал ни  строчки в  последние годы,  -  в
"Русские ведомости",  в  "Жизнь" /144/ и  в  "Русскую мысль"...  Беззаботная
непосредственность  роковым  образом  кончалась,   начиналась  тоже  роковым
образом рефлексия и тяжелое сознание ответственности таланта*.
     ______________
     *  Драма "Иванов" была напечатана в "Северном вестнике" (март 1889 г.).
(Прим. В.Г.Короленко.)

     Следующий  за  "Степью"  рассказ  "Именины"{144} был  тоже  напечатан в
"Северном  вестнике".  За  ним  следовал  третий  ("Огни").  Его  настроение
значительно усложнялось, а пожалуй, и омрачалось несколько циничными, но еще
более  грустно-скептическими нотами,  и  Чехов  в  переписке  несколько  раз
выражает недовольство этим рассказом{144}.  Остальное памятно, без сомнения,
всей  читающей  России.   За  "Пестрыми  рассказами"  последовал  сборник  с
характерным названием:  "В  сумерках".  Затем  "Хмурые люди"{144};  затем  в
"Русской мысли" появилась "Палата Э 6"{144} -  произведение поразительное по
захватывающей силе  и  глубине,  с  каким  выражено в  нем  новое настроение
Чехова,  которое я  назвал бы  настроением второго периода.  Оно  совершенно
определилось,  и  всем  стала ясна неожиданная перемена:  человек,  еще  так
недавно подходивший к жизни с радостным смехом и шуткой,  беззаботно веселый
и  остроумный,  при  более  пристальном взгляде в  глубину жизни  неожиданно
почувствовал себя пессимистом.  К  третьему периоду я  бы отнес рассказы,  а
пожалуй, и драмы последних годов, в которых звучит и стремление к лучшему, и
вера в  него,  и надежда.  Через дымку грусти,  порой очень красивой,  порой
разъедающей и острой и всегда поэтической,  эта надежда сквозит,  как куполы
церквей дальнего города,  едва видные сквозь знойную пыль и  удушливый туман
трудного пути... И над всем царит меланхолическое сознание:

                Жаль только: жить в эту пору прекрасную
                Уж не придется ни мне, ни тебе...{144}




     После этих первых встреч,  довольно частых в  начале нашего знакомства,
мы виделись с Чеховым все реже и реже. Наши литературные связи и симпатии (я
говорю /145/ о  личных связях и симпатиях в литературной среде) в конце 80-х
и начале 90-х годов были различны,  и выходило так,  что они перекрещивались
редко  также  и  впоследствии,   когда  он  сошелся  с  родственными  и  мне
литературными кругами.  Я  тогда же (то есть в конце 80-х годов) сделал было
попытку  свести  Чехова  с  Михайловским  и  Успенским.   Мы  вместе  с  ним
отправились{145}  в   назначенный  час   в   "Пале-Рояль",   где  тогда  жил
Михайловский и  где мы  уже застали Глеба Ивановича Успенского и  Александру
Аркадьевну Давыдову (впоследствии издательницу журнала "Мир божий").  Но  из
этого как-то ничего не вышло.  Глеб Иванович сдержанно молчал (тогда у  него
начинали  уже  появляться признаки  сильной  душевной усталости и,  пожалуй,
предвестники  болезни).  Михайловский  один  поддерживал  разговор,  и  даже
Александра Аркадьевна -  человек вообще необыкновенно деликатный и тактичный
- задела  тогда  Чехова  каким-то  резким  замечанием относительно одного из
тогдашних его литературных друзей.  Когда Чехов ушел,  я  почувствовал,  что
попытка  не  удалась.   Глеб  Иванович,   с   которым  мы  вместе  вышли  от
Михайловского, заметил, с своей обычной чуткостью, что я огорчен, и сказал:
     - Вы любите Чехова?
     Я попытался изобразить то чувство,  которое у меня было к Чехову,  и то
впечатление,  какое  он  на  меня  производит.  Он  слушал  с  обычным своим
задумчивым вниманием и сказал:
     - Это хорошо...  -  но сам остался сдержанным.  Теперь я  понимаю,  что
веселость  тогдашнего Чехова,  автора  "Пестрых  рассказов",  была  чужда  и
неприятна Успенскому.  Сам он  когда-то был полон глубокого и  своеобразного
юмора,   острота  которого  очень  рано  перешла  в   горечь.   Михайловский
чрезвычайно верно  и  чрезвычайно метко обрисовал в  статье об  Успенском ту
целомудренную сдержанность, с какой он сознательно обуздывал свою склонность
к  смешным  положениям  и  юмористическим образам  из  боязни  профанировать
скорбные мотивы злополучной русской действительности. Хорошо это или плохо -
я здесь рассуждать не буду. Думаю, конечно, что было бы превосходно, если бы
люди  с  такими  природными залежами  смеха  в  душе  находили в  себе  и  в
окружающей атмосфере достаточно /146/  силы,  чтобы  победить великое уныние
русской жизни своим еще более сильным смехом. Тогда мы имели бы, может быть,
мировые шедевры сатирической литературы... Но... мечтать можно о чем угодно,
а факт все-таки состоит в том, что современное русское уныние само побеждает
русский  юмор,  и  это  с  неизбежностью  рокового  закона  отразилось  -  к
сожалению, даже слишком скоро - на самом Чехове.
     Но в то время еще было иначе, и я помню, с каким скорбным недоумением и
как   пытливо  глубокие  глаза   Успенского  останавливались  на   открытом,
жизнерадостном лице  этого талантливого выходца из  какого-то  другого мира,
где еще могут смеяться так беззаботно. Чехов тоже инстинктивно сторонился от
назревшего уже в Успенском настроения, которое сторожило его самого, - и они
разошлись несколько холодно,  пожалуй с  безотчетным нерасположением друг  к
другу.
     Теперь нет  уже  обоих.  Успенский умер  раньше,  могила Чехова еще  не
закрылась,  когда я  пишу эти строки...  Но оба сошли со сцены с надеждой на
будущее и со жгучей скорбью о настоящем.
     Вспоминается мне еще один разговор с Чеховым, о Гаршине. Не помню, было
ли  это  после смерти Гаршина,  или под конец его омраченной жизни...{146} Я
недавно вернулся из  Сибири{146},  и  во мне еще были живы и  свежи глубокие
впечатления от ее величаво-угрюмой природы и ее людей.  И мне казалось,  что
если  бы  можно  было  отвлечь  Гаршина  от  мучительных  впечатлений  нашей
действительности,  удалить на время от литературы и  политики,  а  главное -
снять с усталой души то сознание общей ответственности, которое так угнетает
русского человека с  чуткой совестью...  если бы  взамен этого поставить его
лицом к  лицу только с первобытной природой и первобытным человеком,  -  то,
думалось мне,  больная душа могла бы  еще расправиться.  Но Чехов возразил с
категоричностью врача:
     - Нет,   это  дело  непоправимое:  раздвинулись  какие-то  молекулярные
частицы в мозгу, и уж ничем их не сдвинешь...
     Впоследствии  мне   часто   вспоминались  эти   слова.   Через  год-два
"раздвинулись частицы" у  Успенского,  и  сколько ни  искал он  исцеления во
"врачующем просторе" родины, как ни метался по степям и ущельям /147/ Южного
Урала,  по  горным хребтам Кавказа,  по Волге и  "захолустным рекам" средней
России,  - ему не удалось стряхнуть все глубже въедавшейся в душу тоски, как
и сознания "общей ответственности" перед правдой жизни за все ее неправды. А
затем "раздвинулись частицы" и у Чехова.  Правда, это были частицы легких, а
не мозга, ясность которого он сохранил до конца. Но кто скажет, какую роль в
физической болезни играла та глубокая,  разъедающая грусть,  на фоне которой
совершались у Чехова все душевные, а значит, и физические процессы...
     Мои встречи с Чеховым во второй половине 90-х годов уже были не часты и
случайны.   В  период  уже  определившейся  болезни  мы  встретились  только
три-четыре  раза.  Один  раз  это  было  в  1897  г.,  в  редакции  "Русской
мысли"{147}.  В  то  время я  тоже  был  болен.  Чехов расспрашивал меня  со
вниманием товарища и  врача и,  выйдя из редакции,  на улице задушевно пожал
мне руку и сказал:
     - Ничего... вы поправитесь, уверяю вас, вы поправитесь.
     - И  вы  тоже  поправитесь,  Антон  Павлович!..  -  сказал я  с  верой,
истекавшей из сильного желания верить.
     - Да, да, надеюсь... Мне и теперь лучше, - ответил он, и мы расстались.
     В  последний раз я  видел его в  1902 г.  в  Ялте,  куда я  приехал для
разговора об  одном  общем  заявлении{147}.  Чехов  написал мне,  что  хочет
заехать в Полтаву,  и я предупредил его, зная, как ему это трудно. Он жил на
своей даче,  которую построил (по-художнически непрактично) под Ялтой; с ним
жили сестра и  жена.  Как и  в первую нашу встречу,  сестра Чехова встретила
меня внизу,  как и тогда, Чехов спустился по лестнице сверху. У меня сжалось
сердце при этом воспоминании.  Это был тот же  Чехов,  но  куда девалась его
уверенная,  спокойная жизнерадостность?  Черты обострились,  стали как будто
жестче,  и  только глаза все еще порой лучились и  ласкали.  Но и в них чаще
виднелось застывшее выражение грусти.  Сестра рассказывала,  что по временам
он  сидит целые часы,  глядя в  одну  точку...  Во  время разговора он  взял
лежавшую  на   столе   книгу,   недавно  рекомендованную  русскому  читателю
Л.Н.Толстым. /148/
     - Поленца, "Крестьянин"{148}. Читали? Хорошая книга, - сказал он. - Вот
если  бы  мне  еще  написать одну  такую книгу...  я  считал бы,  что  этого
довольно. Можно умереть.
     Он умер раньше...




     И  опять невольно приходит в голову сопоставление:  Гоголь,  Успенский,
Щедрин,  теперь -  Чехов.  Этими именами почти исчерпывается ряд  выдающихся
русских писателей с сильно выраженным юмористическим темпераментом.  Двое из
них  кончили прямо острой меланхолией,  двое других -  беспросветной тоской.
Пушкин  называл Гоголя  "веселым меланхоликом",  и  это  меткое  определение
относится одинаково ко  всем перечисленным писателям...  Гоголь,  Успенский,
Щедрин и Чехов...
     Неужели в  русском смехе есть  в  самом деле  что-то  роковое?  Неужели
реакция  прирожденного  юмора  на  русскую  действительность,  -  употребляя
терминологию химиков,  -  неизбежно дает ядовитый осадок,  разрушающий всего
сильнее тот сосуд, в котором она совершается, то есть душу писателя?.. /149/







     Встречался очень редко. Живее всего он рисуется мне при первой встрече.
Он посетил меня в моей студии у Калинкина моста (вероятно, в 1887 году).
     Положительный,   трезвый,  здоровый,  он  мне  напоминал  тургеневского
Базарова.
     Как-то  раз,  сидя  у  меня,  он  увлекся воспоминанием своей  практики
земского врача{149}.  Нарисовал несколько живейших картин в деревнях,  когда
он являлся туда на вскрытие трупов скоропостижно умерших.
     Дело происходило больше на открытом воздухе.
     Зрители выползали со  всех  углов и  переулков и  все  смелее и  смелее
обступали   доктора,   раскладывавшего  хирургические   инструменты   вблизи
покойника,  торжественно лежащего на  столе посреди улицы.  Увлеченный своим
неприятным делом  по  обязанности,  Чехов  не  замечал,  как  любознательные
мальчишки  все  больше  и  больше  подвигались к  умершему,  наконец  мешали
доктору... При этом воздух!.. Хотя и на открытом воздухе.
     И вдруг при повороте раздутого мертвеца, полного газов, покойник сделал
губами "бр-р-р".  Публике показалось,  что он оживает...  С визгом бросились
врассыпную,   кувыркаясь  друг  через  друга,   во  все  стороны  испуганные
мальчишки.
     Один раз  в  содружестве "Литературного общества" мне удалось сделать с
него очень удачный набросок{149} /150/ (он не  позировал).  Кто-то  выпросил
этот набросок, по обыкновению.
     Тонкий,  неумолимый,  чисто русский анализ преобладал в  его глазах над
всем выражением лица. Враг сантиментов и выспренних увлечений, он, казалось,
держал себя в мундштуке холодной иронии и с удовольствием чувствовал на себе
кольчугу мужества.
     Мне он казался несокрушимым силачом по складу тела и души.

     Куоккала /151/





                                 А.П.ЧЕХОВ*

     ______________
     *  Кое о  чем из истории моего долголетнего знакомства с Ан.П.Чеховым я
уже  рассказывал в  печати,  но  большая часть  этой  главы написана мною  в
1924-25 годах. (Прим. А.С.Лазарева-Грузинского.)

     Первая встреча с  Антоном Чеховым -  одно из самых светлых воспоминаний
моей молодости.  В  редакциях юмористических изданий,  куда мне  приходилось
захаживать за гонораром,  Чехов в  это время уже почти не бывал.  Я пришел к
Чехову  по  его  приглашению в  1887  году{151},  когда  звезда  его  начала
восходить  ослепительно  ярко   после  ряда  великолепных  беллетристических
"субботников",   появившихся  в  "Новом  времени",   -  "Агафья",  "Ведьма",
"Мечты"{151}, - просидел у него целый вечер и ушел с таким впечатлением, как
будто мы были знакомы несколько лет.
     Пришел  я  в  сумерки;  в  течение  длинного зимнего вечера  я  не  раз
поднимался и начинал прощаться, но Чехов говорил:
     - Ну, что там! Садитесь. Ни я, ни вы работать сегодня не будем (это был
вечер Нового года). Потолкуем!
     - Потолкуем!
     Это был магнит,  который при дальнейшем знакомстве неизменно притягивал
меня к одному из больших и мягких кресел чеховского кабинета.  Порой, придя,
я  заставал  Чехова  за  работой,  спешил  проститься,  но  Чехов  неизменно
говорил: /152/
     - Сядьте. Я скоро кончу. Потолкуем.
     Я  познакомился с  Чеховым,  когда он жил на Кудринской-Садовой в  доме
д-ра Корнеева,  в оригинальном,  как рассказы Чехова,  флигельке, похожем на
маленький замок;  хорошо помню полукруглые окна,  выходившие на  Садовую,  в
форме башен.  Квартира была расположена в двух этажах.  Во втором этаже жили
мать, отец и сестра Чехова, внизу был большой кабинет писателя и две спальни
- его  и  брата  Михаила,  студента,  кончавшего  юридический факультет.  Из
нижнего в  верхний этаж вела красивая чугунная лестница с  широкой площадкой
на  повороте,  на  которой лежало отличное чучело волка.  В  большой комнате
верхнего  этажа,  расположенной  над  кабинетом  Чехова,  я  помню  пианино,
аквариум,  нарядную мебель  и  большую  картину  Николая Чехова,  талантливо
начатую, но заброшенную и не конченную им. Картина изображала швею, уснувшую
на  рассвете над  работой.  Вероятно,  об  этой  картине Чехов  писал  брату
Александру в  апреле  83-го  года:  "Николай шалаберничает,  гибнет хороший,
сильный русский талант,  гибнет ни за грош. Ты видишь его теперешние работы.
Что он делает?  Делает все то,  что пошло,  копеечно...  А  между тем в зале
стоит начатой замечательная картина"{152}.  Эта  начатая,  может быть,  даже
ранее 83-го года картина не была законченной и  в 87-м году.  Да,  вероятно,
так незаконченной и осталась.
     Где теперь находится эта картина? На чеховской даче в Крыму?{152}
     Указав на аквариум, пианино и мебель, Чехов сказал мне:
     - Хорошо быть литератором, А.С. Это все дала мне литература.
     Но когда я с некоторым почтением взглянул на вещи,  данные литературой,
Чехов рассмеялся и  пояснил,  что пианино взято им напрокат,  а часть мебели
принадлежит  его  брату  Николаю.   Кажется,   это  была  в  некотором  роде
"литературная" мебель. В письме к брату Александру в апреле 83-го года Чехов
пишет:  "Живем  сносно.  Есть  пианино,  мебель  хорошая.  Помнишь уткинскую
мебель? Теперь вся она у нас"{152}.
     Уткина  была  издательницей  "Будильника"  и   после  продажи  журнала,
вероятно, уехала из Москвы. /153/
     В  кабинете Чехова близ входа в  его  спальню открытые полки с  книгами
тянулись от  пола до потолка.  Это была библиотека Чехова,  составившаяся по
преимуществу с  помощью покупок на  старой московской Сухаревке,  положившей
начало библиотекам многих московских писателей и журналистов.  Кстати:  одна
из  моих  сухаревских покупок  чуть-чуть  огорчила Чехова:  почти  вслед  за
выходом  его  сборника  "В  сумерках"{153}  я  купил  на  Сухаревке  сборник
стихотворений Минаева  "В  сумерках",  вышедший в  очень  красивой красочной
обложке в  Петербурге в  конце шестидесятых годов{153}.  Чехов не знал,  что
книга с заглавием его сборника уже была раньше в продаже.
     Книг  в  библиотеке Чехова жалось друг  к  другу немало,  быть может до
тысячи и даже значительно больше;  все они имели очень зачитанный вид; здесь
были старые,  разрозненные толстые журналы, отдельные томики разных авторов,
имевших некоторое влияние на творчество Чехова;  покупалось все это в разное
время,  понемножку,  при  получении из  редакций более крупного гонорара или
аванса;  полные собрания сочинений в  те времена стоили дорого,  и  на них у
Чехова не хватало денег. Да и помещение ранее не позволяло особенно шириться
его библиотеке.  Из переписки Чехова видно,  в  каких квартирках приходилось
ему жаться до сравнительно большой квартиры в доме Корнеева,  в которой было
комнат шесть или семь.
     Из книг чеховской библиотеки отмечу "Жен артистов" Доде,  которых Чехов
пародировал в альманахе "Будильника" на 1882 год,  "Записки мелкотравчатого"
Дрианского,  знакомство с  которыми помогло Чехову внести много оригинальных
охотничьих терминов в его имевшую хороший успех пьеску "Предложение", томики
Брет-Гарта,   Золя,  "Калифорнийский  рудник"  Дмитрия  Гирса,  талантливого
сотрудника "Отечественных записок".  Чехов  любил покупать старинные книги и
курьезные,  вроде "письмовников".  Одна из  старинных,  купленных Чеховым на
Сухаревке,  книг  -  "Толкователь слов  разных  и  терминов  иностранных,  в
российском   флоте    употребляемых"   (заглавие    цитирую    на    память,
приблизительно),  -  по  словам Чехова,  дала  ему  тему  для  превосходного
юмористического рассказа  об  отставном  контр-адмирале  Ревунове-Караулове,
приглашенном  в  /154/  качестве  почетного  гостя  на  свадьбу  и  доведшем
толкованием морских терминов всех хозяев до  белого каления.  Юмористический
рассказ  этот  -  "Свадьба с  генералом" -  впервые  был  напечатан в  Э  50
"Осколков" за  1884  год.  Этот  же  персонаж под  именем  Федора Яковлевича
Ревунова-Караулова,  капитана 2-го  ранга,  позже  вошел  в  забавную пьеску
Чехова   "Свадьба".   Перечитывая  рассказ  о   контр-адмирале,   нельзя  не
восхищаться тем  искусством,  с  каким фантазия Чехова облекла сухие морские
термины в плоть и кровь.
     Об одном из "письмовников" память моя сохранила такую сцену.  Однажды в
Бабкине или  Мелихове,  в  серый день,  когда стекла окон  стали тусклыми от
потоков дождя,  Чехов достал какой-то "письмовник" и  начал читать его мне и
Ивану Павловичу, гостившему в деревне. Читал он очень забавно, а письма были
почти сплошь такой отчаянной чепухой,  что мы  все не  могли не смеяться,  и
скука, навеянная серым днем, от нас отошла.
     Но вернусь к дому Корнеева на Садовой.
     Взяв одну из книг чеховской библиотеки,  я уходил с головою в чтение, а
Чехов оканчивал начатый рассказ,  тщательно обдумывая каждую фразу, медленно
нанизывая строчки,  как  медленно нижут  тонкие  искусные пальцы  жемчуг для
какой-нибудь   пленительнейшей  из   драгоценных  вещей   старины.   Времена
небрежного  многописания в  эти  дни  уже  безвозвратно прошли  для  Чехова;
"Антошу Чехонте" сменил взыскательный художник,  не допускавший неряшливости
письма  в  собственной работе и  строго относившийся к  неряшеству в  работе
других.
     Чехов не  был скороспелым баловнем фортуны и  успеха добился медленным,
тяжелым,  почти "каторжным" трудом,  как определял его труд в  письме ко мне
ранее  меня  познакомившийся с  Чеховым петербургский журналист и  секретарь
"Осколков" - Билибин. Чехова мало знали даже после ряда прелестных маленьких
вещиц,  и  к первым годам его литературной карьеры применимы слова Пушкина о
том,  что мы ленивы и нелюбопытны{154}. Горькая ирония чеховского "Пассажира
1-го класса"{154}, несомненно, имеет автобиографические черты.
     Однажды, кажется даже при первой встрече, я спросил Чехова:
     - У вас много знакомых? /155/
     Чехов ответил:
     - Нет.
     Я удивился; я сказал, что, сидя в глуши{155} покровских лесов, думал об
обширном кружке его московских знакомых, но он только рукою махнул:
     - Полноте,  кому  нужны мы,  пишущие люди?  Кто  интересуется нами?  Вы
знаете,  я окончил Московский университет. В университете я начал работать в
журналах с первого курса;  пока я учился, я успел напечатать сотни рассказов
под псевдонимом "А.Чехонте",  который,  как вы  видите,  очень похож на  мою
фамилию.  И решительно никто из моих товарищей по университету не знал,  что
"А.Чехонте" -  я,  никто из  них этим не интересовался.  Знали,  что я  пишу
где-то что-то, и баста. До моих писаний никому не было дела.
     Как  курьез,  мимоходом отмечу,  что  угадать Антона  Чехова в  "Антоше
Чехонте" было до  крайности легко еще  потому,  что масса страниц хотя бы  в
московском  журнале   "Зритель"   состояла   из   текста   Антоши   Чехонте,
иллюстрированного рисунками его  брата Н.Чехова,  ставившего под  ними  свою
полную подпись.  Но  никто  не  хотел  угадывать.  Стена равнодушия стояла в
юности между товарищами Чехова по  университету и  им.  Поистине мы ленивы и
нелюбопытны.
     В сумбурной статье H.M.Ежова о Чехове ("Исторический вестник", 1909), о
которой я буду говорить дальше, автор уверяет, что переписка Чехова не может
дать  о   нем   надлежащего  представления,   ибо  в   письмах  своих  Чехов
"прихорашивался",   а   вот   если   бы   расспросить  товарищей  Чехова  по
университету, их рассказы, несомненно, дали бы интереснейший сырой материал.
     Уже из  рассказов самого Чехова ясно,  какой материал о  нем могли дать
его товарищи по университету.  И  действительность совершенно не подтвердила
предположений H.M.Ежова.  Как  раз  в  последние годы  судьба сводила меня с
товарищами Чехова по университету,  но кроме того, что Чехов ходил на лекции
аккуратно и  садился где-то  "близ окошка",  мне от  них ничего не  пришлось
услыхать. Они не могли дать ни одной характерной бытовой черты.
     Но  вышеописанное равнодушие не  вызывало  ответного равнодушия Чехова.
Чехов был одним из  самых  отзывчивых людей,  которых  я  встречал  в  своей
жизни. /156/ Для него не существовало мудрого присловья "моя хата с краю,  я
ничего  не  знаю",  которым  практические  люди  освобождаются  от  излишних
хлопот. Услышав о  чьем-либо горе,  о чьей-либо неудаче, Чехов первым долгом
считал нужным cпросить:
     - А нельзя ли помочь чем-нибудь?
     Необычайно трогательна и  характерна фраза Чехова,  которую вспоминает,
кажется, Мария Павловна, на ту тему, что на каждую просьбу нужно отозваться,
и  если нельзя дать того,  что просят,  в  полной мере,  то  нужно дать хоть
половину, хоть четверть, но дать непременно.
     Эту  отзывчивость Чехов пронес через всю  свою жизнь,  как  драгоценное
вино, не расплескав, не утратив ни капли.
     В письменном столе Чехова вечно лежали чужие рассказы, он исправлял их,
рассылал в те издания,  где сам работал,  и даже в те, где сам не работал, в
"Московскую  иллюстрированную  газету"  например;  давал  советы  начинающим
авторам,  если видел в них хотя тень дарования; хлопотал об издании книг тех
беллетристов, у которых уже успели накопиться материалы для книг.
     - Вам нужно издаться!  -  говорил он мне и  другим беллетристам при мне
много раз. - Вас будут знать. Выпущенная книга повысит ваш гонорар.
     На  робко брошенные мысли,  что  издаться не  легко,  что  охотников до
издания книг начинающих авторов немного, Чехов возражал:
     - Пустяки! Подождите, нужно будет придумать что-нибудь.
     И,  конечно,  при  своих  литературных связях он  придумывал кое-что  и
находил для своего протеже издателя.
     На первом же году знакомства Чехов спросил меня:
     - Скажите, А.С., сколько в месяц дает вам литература?
     Я  мысленно подсчитал свой  месячный заработок и  назвал  цифру;  цифра
оказалась очень маленькой.
     Чехов нахмурился:
     - Так мало?!
     - Что же делать?! Мои литературные заработки случайны.
     В  первые годы писательства я работал только в юмористических журналах,
а  журналы эти  не  особенно /157/  щедро  оплачивали литературный материал;
щедрое других был  Лейкин,  который,  кроме  того,  чтобы  привязать меня  к
"Осколкам",  печатал мои статьи с таким расчетом, чтобы в месяц мне набегало
не менее 35-40 рублей.  Это была моя "осколочная" рента. Но другие редакторы
юмористических изданий совершенно моих интересов не блюли, и то я застал уже
лучшие времена,  когда гонорар выплачивался везде без  задержки.  С  худшими
познакомился при начале своей литературной карьеры Чехов:  "Осколков" еще не
существовало,  а  в  Москве аккуратно платили гонорар далеко не  везде и  не
всегда.
     Разговор о моих скудных литературных заработках оборвался, но Чехов его
не  забыл;  через два-три  месяца он  решил бросить работу в  "Петербургской
газете",  где  около трех  лет  довольно аккуратно печатал беллетристические
наброски по  понедельникам;{157}  в  это  время Чехов уже  писал "Степь",  и
"Петербургская  газета"  не  представляла  для  него  интереса.   И  вот,  в
результате решения расстаться с  газетой,  ко мне в  глушь Покровского уезда
пришло из Москвы такое письмо от Чехова, помеченное 22 марта 1888 года:
     "Милейший  Александр  Семенович!  Для  Вас  представляется  возможность
работать в  "Петербургской газете".  Если  Вы  согласны (наверное,  да),  то
поспешите написать Лейкину приблизительно следующее:
     "Чехов писал мне, что Вы согласны взять на себя труд познакомить меня с
"Пет.  газ."  и порекомендовать меня ей для понедельников.  Благодаря Вас за
любезность, я спешу воспользоваться и проч. и проч.".
     Что-нибудь  в   этом  роде.   Полюбезнее  и  официальнее.   Само  собой
разумеется, что, начав работать в "Газете", Вы утеряете необходимость мыкать
свою музу по "Развлечениям" и проч.
     В  Питере я  прожил 8  дней очень недурно.  Останавливался у  Суворина:
разливанная чаша... Суворин - замечательный человек нашего времени*.
     ______________
     *  Позже  взгляд  Чехова  на  Суворина  значительно  изменился.  (Прим.
А.С.Лазарева-Грузинского.)

     Буду рад,  когда Вы  напишете субботник.  С.Голике не  говорил о  Вашей
книге, ибо он не был на вокзале среди провожатых. Впрочем, успеете. /158/
     Печатаем 2-е  издание "Сумерек",  новую  книгу{158} и  детскую книгу "В
ученом обществе"{158}.
     Будьте здоровы.
                                                               Ваш А.Чехов".

     Конечно,  Чехов и сам мог бы рекомендовать меня в "Пет.  газету", но он
боялся  обидеть  Лейкина;  Лейкин  считался столпом  газеты  и  по  традиции
проводил туда  сотрудников "Осколков":  ранее провел Чехова,  в  1888 году -
меня.
     Я  последовал совету  Чехова  и  написал Лейкину;  Лейкин ответил,  что
охотно  рекомендует меня,  и  дал  два-три  дельных  указания  насчет  "Пет.
газеты";  помню,  он  советовал мне заботиться более о  том,  чтобы дебютный
рассказ был свеж и  занимателен,  а  не о том,  чтобы он был юмористичен или
смешон;  для "Пет.  газеты" этого не  нужно.  Дебютный рассказ у  меня вышел
удачным. Лейкин передал его в газету, в следующий же понедельник он появился
в  газете,  а из редакции мне было прислано письмо с предложением продолжать
работу.  Конечно, я откликнулся на предложение; около восьми лет я печатался
по понедельникам на страницах "Пет. газеты", и это постоянное сотрудничество
дало  мне  определенный,  довольно значительный по  тому времени заработок и
помогло из глухих лесов перебраться в Москву.
     Когда после пяти-шести рассказов,  появившихся в  газете,  я  приехал в
Москву, Чехов весело сказал мне:
     - Поздравляю!
     - С чем это?
     - Был у меня Худеков. Вы знаете, он в восторге от вас!
     Худеков,  проездом в  Петербург,  заглянул к  Чехову и  просидел у него
вечер.  Худеков просил Чехова не бросать "Пет. газету" совсем и хотя изредка
давать туда рассказы,  обещая платить,  помнится,  по полтиннику за строчку,
что  было  значительно  выше  нововременского  гонорара.  Чехов  рассказывал
подробно,  что именно говорил обо мне Худеков (я не помню этого), и ему было
приятно передать хорошие вести.  Позже, через год или полтора, вернувшись из
Ялты,  он  так же  весело рассказал мне,  что где-то  за  табльдотом в  Ялте
встречался /159/ с  моими поклонниками и слышал,  как какой-то франт говорил
франтихе:
     - А  знаете,  Нина  Яковлевна,  нынче  в  "Петербургской газете"  опять
рассказ Грузинова идет.
     И  мы  оба смеялись,  потому что русский человек не  может не переврать
фамилии автора в лучшем случае, а в худшем на вопрос об авторе понравившейся
ему вещи ответит вам простодушно:
     - Фамилия автора? Ну, знаете, я ее не запомнил!
     Не удосужившись во время пребывания в  Петербурге поговорить об издании
моей  книги  с  Голике,  Чехов  впоследствии перетолковал об  издании  ее  с
Лейкиным, и первая книжка моих рассказов Лейкиным была издана.
     Вот письмо Чехова об издании книжки от 31 августа 1888 года:

                                                         "31 августа 1888 г.
     Простите,  добрейший Александр Семенович,  что я  запаздываю ответом на
Ваше письмо; а ответ нужен, ибо мне заданы Вами кое-какие вопросы.
     Вопрос о  книге,  по  моему мнению,  должен быть решен в  положительном
смысле. Чем раньше, тем лучше.
     Книга,  извините за выражение,  даст Вам кукиш с маслом;  пользу от нее
(14 р. 31 коп.) получите Вы не раньше, как через 5 лет, а в соиздательстве с
милейшим Лейкиным не раньше,  как через 21 год.  Но,  надеюсь, Вы, как истый
Грузинский,  ждете от книги не финансов,  а  совсем иной пользы,  о чем мы с
Вами уже и говорили. Издать книгу - это значит повысить свой гонорар и стать
одним чином выше.  Для пишущего книга,  умело изданная,  по  значению своему
равносильна стихии...  Она  влечет в  храм славы и,  что важнее и  серьезнее
всего,  делает Вас известным в кружках литературных, т.е. в тех, извините за
выражение, ватерклозетах, в которые, к счастью для человечества, дозволяется
входить только очень немногим,  но  без  которых пишущему индивидую обойтись
невозможно (к  несчастью,  конечно).  Как  писать:  ксчастью или к  счастью?
Забыл.
     Теперь вопрос:  где издать книгу?  Если хотите издать в "Осколках",  то
делайте это помимо Николая Александровича. Лейкин хороший человек, но Голике
еще  лучше.  Если бы  я  был  уверен,  что  после Вашей смерти это письмо не
попадет в руки Лейкина,  то высказался бы /160/ перед Вами смелее и с полною
откровенностью; но так как письма мои Вы бережете, то осторожно ставлю точку
и молчу.
     Издать у  Суворина можно.  Протежировать я  берусь и письменно и устно.
Суворин никогда Вас  не  читал (он  не  читает газетной беллетристики,  а  в
журналах пробегает рецензии -  только),  но он верит мне,  ибо я  еще его ни
разу не обманывал,  да и не обману, если предложу издать Вашу книжку. Издать
книжку,  очень возможно, он согласится и сейчас, но в тысячу раз лучше, если
Вы,   прежде  чем  издавать,   познакомитесь  поближе  с  "Нов.  вр.",  т.е.
напечатаете в  нем  3-4  субботника.  Суворину приятнее будет  издать своего
человека.  Про Вас я  уже говорил обоим Сувориным:  и  отцу и  сыну...  Буду
говорить и, буде пожелаете, писать Буренину. Можете быть уверены, что каждый
Ваш рассказ прочтется. В субботниках чувствуется большая нужда.
     В Москве буду 5-6 сентября. Это письмо посылаю через N. (Чехов направил
письмо по адресу нашего общего московского знакомого),  ибо не знаю, где вы:
фланируете ли по Москве,  или же воспитываете грядущие поколения в  Киржаче.
Поклон N.
                                                               Ваш А.Чехов".

     Чехов  оказался  отличным провидцем,  материальной пользы  от  изданных
Лейкиным моих "Нескучных рассказов" я  не получил даже и через двадцать один
год.  Когда издание окупилось, Лейкин сделал совершенно нелепое распоряжение
выдавать мою книгу книгопродавцам только за наличный расчет,  тогда как даже
издания  классиков  солидные  фирмы  получали  на   комиссию,   да  и   свои
собственные,  весьма читавшиеся книги  он  давал столичным книгопродавцам на
комиссию  в  каком  угодно  количестве.  Распоряжение Лейкина,  конечно,  не
содействовало дальнейшему движению моей  книги.  Но  о  ней  было  несколько
одобрительных рецензий. Многие из рассказов были переведены Филиппом Матефой
на  чешский язык.  В  Праге  эти  переводы,  печатавшиеся по  преимуществу в
воскресных приложениях лучших  чешских  газет,  вышли  отдельным  томиком  в
какой-то  универсальной библиотеке  наряду  с  томиками  выдающихся западных
писателей:  Мериме,  Мопассана, Брет-Гарта, Ришпена, Матильды Серао и др. Да
однажды,  сидя в /161/ приемной зубного врача и карикатуриста Чемоданова,  я
видел,  как  одна  из  его  пациенток  в  ожидании  приема  смеялась,  читая
"Нескучные рассказы".
     Вот и все, что я могу записать им на приход.
     Ничто  так  не  любил  Чехов  в   человеке,   как  талант,   и   людей,
обнаруживавших хотя бы  небольшие блестки таланта,  не  стесняясь выделял из
среды заурядной толпы. Вот два случая, врезавшихся в мою память.
     Однажды при мне в  кабинете Чехова сидели молодой беллетрист *** и один
из приятелей Чехова,  тоже причастный к  литературе,  малый добрый,  но не в
достаточной мере тактичный.
     - Гм... так ты работаешь у Лейкина? - спросил он беллетриста.
     - Работаю, - скромно объяснил беллетрист.
     - А я бросил. К чертям послал. Ну его!
     Чехов поморщился, минут пять говорили о посторонних вещах.
     - Так работаешь, значит, у Лейкина? - возвратился добрый малый к старой
теме. - И теперь работаешь?
     - Да, да, работаю, - сконфуженно подтвердил беллетрист.
     - А я его к чертям послал! Я бросил.
     При всей деликатности и  мягкости Чехов умел спокойно,  добродушно,  но
вместе с  тем твердо ставить на свое место зарывавшихся лиц.  Когда человек,
причастный к  литературе,  в  третий  раз  заявил,  что  он  бросил работу у
Лейкина, свертывавший папироску Чехов повернулся к нему и сказал спокойно:
     - Послушай,  ведь он  же  талантливый человек и  нередко пишет отличные
вещи,  а  тебе  литература  может  дать  разве  пятнадцать копеек  в  месяц.
Прекрасно сделал, что бросил.
     Разговор о  Лейкине больше не возобновлялся.  В другой раз при мне один
из  братьев Чехова осадил того же  беллетриста,  собиравшегося проехаться по
Волге, не совсем тактичным допросом:
     - Но ведь туда придется потратиться... У вас есть деньги?
     Чехов, слушавший с улыбкой этот допрос, вдруг сказал брату:
     - Брось!  Он  -  талантливый человек,  сядет к  столу,  напишет,  вот и
деньги! /162/
     Большими   друзьями   Чехова   были   талантливый  архитектор  Шехтель,
талантливый пейзажист Левитан,  он  очень дружил с  талантливыми артистами -
покойным  Свободиным,  здравствующим Давыдовым,  позже  -  с  Потапенкой,  с
Максимом Горьким.
     - Посмотрите,  как талантливо сделал Чемоданов толпу!  - показал он мне
однажды  страницу старого  "Будильника",  в  котором доктор  и  карикатурист
Чемоданов действительно интересно залил страницу целым морем голов.
     - "Талантливо!"
     Этого  было,  совершенно достаточно,  чтобы  привлечь к  себе  внимание
Чехова.
     В цитированном выше письме Чехов пишет,  что Суворин верит ему,  потому
что он  ни  разу не обманывал Суворина;  я  тоже не обманывал Чехова,  давая
отзывы о литературной братии и т.п.,  и с удовольствием вспоминаю, что Чехов
в присутствии родных или знакомых не раз говорил, желая услышать мой отзыв о
новой пьесе, которой он еще не видел, или о новой книжке журнала, которой он
не успел прочесть:
     - Расскажите мне, А.С., я хочу слышать ваше мнение. Я вам верю.
     Об одном из моих отзывов я до сих пор не могу вспоминать без улыбки.
     Помню,  в  первую пору знакомства с  Чеховым мы  вели оживленный спор о
вещах, вошедших в его сборник "Пестрые рассказы". Некоторыми Чехов был очень
недоволен, я отстаивал их и затем сказал:
     - Но есть у вас рассказ,  который черт знает зачем попал в сборник.  На
вашем месте я ни за что бы его не включил!
     - Какой это? - заинтересовался Чехов.
     - "О вреде табака".
     Мне  показалось,  что  Чехов  посмотрел  на  меня  какими-то  странными
глазами; но затем он сказал задумчиво:
     - Нет, что же... "О вреде табака" не плохой рассказ... - Он добавил еще
что-то  в  его защиту,  все глядя на  меня странными глазами,  но я  ответил
упрямо:
     - Не знаю... Может быть... Но я бы в свой сборник его не включил. /163/
     У  меня  создалось такое  впечатление,  что  Чехов питает пристрастие к
своему слабому детищу, подобно тому как многие родители наиболее любят своих
захудалых детей,  и только уже после смерти Чехова,  читая в первом томе его
писем письмо к  В.В.Билибину от 14 февраля 86 года,  я узнал истинный взгляд
Чехова на никогда не нравившуюся мне вещь:
     "Работы очень много,  -  пишет Чехов.  -  Некогда даже обедать.  Сейчас
только что кончил сцену-монолог "О  вреде табака",  который предназначался в
тайнике души  моей для  комика Градова-Соколова.  Имея в  своем распоряжении
только 2 1/2 часа,  я испортил этот монолог и...  послал его не к черту, а в
"Пет. газ.". Намерения были благие, а исполнение вышло плохиссимое"...
     Письмо  это  писано Чеховым приблизительно за  год  до  нашего спора  о
слабом  монологе;  кстати:  во  второе  издание  "Пестрых  рассказов" Чехов,
насколько помню, этот монолог не включил{163}.
     В одном из писем к Е.М.Ш., рассказы которой Чехов исправлял, шлифовал и
рассылал по редакциям очень усердно, Чехов поминает обо мне и говорит, что я
"тоже прошел через его  цензуру"{163}.  Я  не  знаю точно,  что подразумевал
Чехов под этими словами,  но если правку рассказов,  то это не совсем верно.
Фактически Чехов  исправил 2-3  моих  субботника,  которые  прошли  в  "Нов.
времени" и  за которые Суворин -  помимо Чехова,  ибо Чехов был удивлен этим
гонораром -  заплатил мне небывалый для нововременских новичков гонорар.  Да
еще  Чехов просмотрел мой  водевиль "Старый друг" и  сделал мне много ценных
указаний. В "Осколках" я напечатал длинный ряд рассказов еще до знакомства с
Чеховым, а затем ни один мой рассказ из десятков и даже сотен, появившихся в
"Пет. газете" или где бы то ни было, не был известен Чехову до появления его
в печати. Я не любил быть навязчивым, да и самая срочность постоянной работы
в "Пет. газете" служила препятствием для какой-либо правки Чехова, тем более
что я  около трех лет до  переезда в  Москву писал в  газету из глухого угла
Владимирской губернии.  Во  время  редактирования Чеховым беллетристического
отдела в  "Русской мысли"{163} он  не раз предлагал мне написать рассказ для
журнала,  а  я не раз сообщал ему темы,  на которые думал писать;  некоторые
темы Чехов вполне одобрил,  но  тут дело не /164/ дошло ни до правки,  ни до
цензуры  Чехова,  потому  что  никакого рассказа для  "Русской мысли"  я  не
написал.  Я  не был ленив,  работал много,  но у  меня было почти физическое
отвращение к  работе  в  толстых журналах,  потому  что  в  газетах я  писал
свободно то,  что мне хотелось писать, писал - как поют птицы, а для толстых
журналов в те годы тенденция была почти обязательна. Я испытывал то чувство,
которое Чехов так метко характеризует в одном из писем 94 года: "хочется про
чертей писать,  про страшных,  вулканических женщин,  про колдунов, но, увы,
требуют благонамеренных повестей и рассказов из жизни Иванов Гаврилычей и их
супруг".  Мне смертельно не хотелось писать этих благонамеренных повестей, и
я не мог принудить себя к этой работе.
     Но если откинуть узкий смысл правки рассказов, то, безусловно, я многим
обязан Чехову,  и  влияние его на  меня было очень велико.  Он  открывал мне
тайны писательства,  до которых без его помощи мне пришлось бы брести ощупью
весьма  продолжительный  срок.  Такие  замечания  Чехова:  "для  того  чтобы
подчеркнуть бедность просительницы,  не  нужно тратить много слов,  не нужно
говорить о  ее жалком,  несчастном виде,  а следует только вскользь сказать,
что она была в рыжей тальме", были для меня целым откровением{164}. (Кстати:
эту  рыжую  чеховскую тальму  в  своих  статьях о  Чехове  покойный Измайлов
цитировал,  можно  сказать,  до  износа.)  Некоторые взгляды Чехова  звучали
парадоксально,  но были,  в сущности, верны. "Искусство писать, - говорил он
мне,  -  состоит,  собственно,  не  в  искусстве писать,  а  в  искусстве...
вычеркивать плохо написанное".  Так и бывает, так и должно быть с новичками,
у которых есть дарование и есть вкус,  принуждающий бежать вялости, серости,
шаблона.  Рукопись  новичка  должна  пестреть  десятками  помарок,  которые,
впрочем,  не всегда уменьшают ее размер;  ведь на смену вялых, слабых, плохо
изложенных  мыслей  являются  новые,  яркие  мысли,  красивые  слова.  Позже
рукописи могут быть прекрасными и  без  единой помарки,  как  были прекрасны
рукописи Чехова, лишенные поправок, но это потому, что у людей, искусившихся
в писательстве, процесс смены вялого жизненным и серого ярким происходит уже
не на бумаге, а до перенесения слов и мыслей на бумагу, в мозгу.
     В одном письме ко мне Чехов писал: /165/
     "Стройте фразу,  делайте ее сочней,  жирней...  Надо рассказ писать 5-6
дней и  думать о  нем  все время,  пока пишешь,  иначе фразы никогда себе не
выработаете.  Надо, чтобы каждая фраза прежде, чем лечь на бумагу, пролежала
в мозгу дня два и обмаслилась.  Само собой разумеется,  что сам я по лености
не  придерживаюсь сего правила,  но вам,  молодым,  рекомендую его тем более
охотно,  что испытал не раз на себе самом его целебные свойства и знаю,  что
рукописи всех  настоящих мастеров испачканы,  перечеркнуты вдоль и  поперек,
потерты и покрыты латками"{165}.
     По  поводу  этих  перечеркнутых и  испачканных рукописей  мне  пришлось
как-то  говорить с  Чеховым.  Ничуть  не  отрицая необходимости работать над
рукописями,  я  ссылался на  здравые,  по  моему  мнению,  слова  одного  из
критиков, который говорил, что секрет творчества не в бесконечных поправках,
иначе с  помощью этих поправок можно бы создавать шедевры,  но ведь этого не
бывает,  и  каждый автор может дать вещь только в  меру своего дарования или
таланта. Чехов этого не оспаривал.
     В  том же письме к Е.М.Ш.  Чехов бросает замечание,  что я как будто не
оправдал тех надежд,  которые на  меня возлагали.  Не знаю,  что это были за
надежды,  но  в  газетных новеллах я  хорошо решал те задачи,  которые перед
собой ставил.  Печатали меня охотно и  много.  Позже,  в 1899 году,  когда я
сообщил Чехову,  что  ушел  из  "Новостей дня"  после  восьмилетней работы и
скучаю,  он  писал мне из  Ялты:  "Отчего бы  не  попробовать Вам работать в
"Неделе", в "Сыне отечества", "Биржевых ведомостях"? Ведь газет так много, и
Ваше  сотрудничество  каждою  из  них  было  бы  принято  с   распростертыми
объятиями" (письмо от  10 февраля 1899 г.).  Но в  указанные Чеховым издания
мне  не  пришлось  обращаться,  в  том  же  феврале  я  получил  предложения
постоянной работы от  двух больших газет -  петербургской и  харьковской,  в
которых и  работал -  в  петербургской до  ее запрещения в  1901 году,  а  в
харьковской - до ее закрытия в 1918 году.
     Среди  писательских заветов Чехова восьмидесятых годов  неизменным было
предостережение против тенденциозности писаний. В те годы Чехов был страшным
врагом  тенденциозности и  возвращался к  этому  вопросу  /166/  с  каким-то
постоянным и  странным упорством и  в  зимние вечера в кабинете корнеевского
дома,  и  в  летние дни во время прогулок в бабкинском лесу;  каждый раз наш
разговор на эту тему заканчивался фразой Чехова:
     - И что бы там ни болтали, а ведь вечно лишь то, что художественно!
     В  одном из писем,  кажется к  Щеглову{166},  Чехов обмолвился странным
признаньем, что не сумеет объяснить, почему ему нравится Шекспир и совсем не
нравится   Златовратский.   Но   его   заключительная  фраза   к   речам   о
тенденциозности могла бы  служить прекрасным ответом на вопрос о  Шекспире и
Златовратском.
     Однако  почему  Чехов   так   упорно  возвращался  тогда  к   мыслям  о
тенденциозности?  Мне кажется,  этим его писательский организм реагировал на
те упреки в "безразличии", "безучастии" и даже "беспринципности", которые по
адресу  Чехова  рассыпали Михайловский,  Скабичевский и  другие  специалисты
критических дел.
     У  Чехова я  познакомился с Александром Игнатьевичем Иваненко,  молодым
музыкантом,  которого переписка Чехова рисует очень простодушным человеком и
с которого Чехов будто бы написал Епиходова.  Иваненко был очень мил,  но не
так  простодушен,  как  об  этом можно думать по  чеховским письмам,  а  что
касается до  житейских несчастий,  то  Иваненке действительно не  везло.  Он
рассказывал мне,  что был принят в  консерваторию по классу рояли,  но перед
началом учения прихворнул,  и  когда явился в консерваторию недели через две
после начала занятий,  оказалось, что все рояли уже разобраны учениками, для
него не осталось ни одного свободного часа, и учиться ему было не на чем.
     - Хотите играть на флейте?  Вот все, что могу вам предложить, - сказало
какое-то консерваторское начальство.
     Иваненко махнул рукой и начал учиться играть на флейте. Мечтать о рояли
и  кончить флейтой -  это действительно несчастье,  достойное Епиходова.  Но
дело не в  этом.  Дело в том,  что благодаря Иваненке я узнал справедливость
изречения: история повторяется.
     Кажется,  еще так недавно Чехов писал и говорил обо мне Суворину, а уже
в   1892  году,   редактируя   "Будильник",   я  получил  от  Чехова   такую
записку: /167/

     "Мой  знакомый А.И.Иваненко с  моего благословения написал рассказ.  Не
дадите ли Вы по пятачку за строчку?  Я сердит на Вас, Александр Семенович, и
имею на то полное основание. Поклон.
                                                          Ваш А.Чехов"{167}.

     У  Иваненки кое-что  можно  было  брать,  и  несколько рассказов его  я
напечатал в  "Будильнике".  Подписывался Иваненко псевдонимом "Юс малый".  А
Чехова я запросил, за что он сердит на меня, но ответ получил примерно через
месяц. Чехов писал:

                                                          "2 октября 1892 г.
     Простите,  добрейший Александр Семенович,  что я  так поздно отвечаю на
Ваше письмо. Виною тому текущие дела и леность.
     Да,  я  на  Вас неистово сердит,  но  единственно за то только,  что Вы
минувшим летом отказали мне в  удовольствии видеть Вас у себя в Мелихове.  Я
весьма огорчен.  Теперь уже нет смысла ехать ко  мне,  так как идет холодный
дождь и дороги прескверные,  приходится невылазно сидеть в комнате. Попробую
еще раз пригласить Вас на  рождество и  в  другой раз весною,  а  там уж как
знаете...   Летом  у  меня  Вы  увидели  бы  много  курьезного  и,  пожалуй,
интересного.  У меня просторно,  есть бараны, есть щенки Мюр и Мерилиз, есть
всякая овощь и  дажа пара свиней.  Тишина и  благорастворение воздухов...  Я
вижу,  Вы  зеваете,  воображая мою  жизнь,  но,  уверяю  Вас,  остроумцам из
"Иллюстрированной газеты" живется скучнее, чем уездным обывателям, а ведь от
Москвы так и несет названными остроумцами, жареной колбасой и Левинским!
     За Иваненко благодарю.  Только,  пожалуйста, не особенно урезывайте его
творения.  Ведь он  пишет не  для  славы,  а  для  пищи и  одежды.  У  него,
несомненно,  есть  свежесть и  хохлацкая игривость,  но  он  сильно отстал в
знаках препинания.
     Участковым врачом я буду состоять до 15 октября, когда упразднят в моем
участке  холеру.   У  меня  прибавится  досуга,  и  я,  пожалуй,  буду  чаще
наведываться в  Москву,  хотя мне ехать туда и  жить там положительно не для
чего.
     На моей литературной бирже настроение далеко не бойкое.  Приготовил для
печати одну повесть и  оканчиваю /168/ другую -  вот  и  все за  пять летних
месяцев.  Денег нет. Вчера заработал медициной шесть рублей, да хочу продать
200 пудов ржи, но это все гроши. Вся надежда на повести.
     Как поживает N{168}?  Что он пописывает?  Вот бы кому забросить к черту
Плющиху и  последовать моему примеру.  В  деревне и дешевле,  и здоровее,  и
горизонты не заслонены домами.
     Будьте здоровы и благополучны.
                                                                Ваш А.Чехов.

     Вот мои расходы по имению за текущее лето:

                Молотилка 30 р.       --\
                Экипаж с верхом 70 р. --/ Куплено по случаю.
                Новый пруд 150 р.
                Перестройка конюшни 30 р.
                                 -----------
                                 Итого 280 р.
                Да по мелочам вышло тысячи две".

     Я  пригласил Иваненку к  себе,  он  бывал у  меня  и  рассказывал много
интересного о семье Чехова и особенно о Николае Чехове,  тогда уже покойном.
Вместе с  Чеховыми он  жил где-то  близ Сум на даче,  да и  вообще был южным
уроженцем и земляком Чехова.
     В  том же 1892 году я  получил от Чехова еще одну записку с упоминанием
об Иваненке. Записка без даты:{168}

     "Здравствуйте, Александр Семенович! Остановился я у черта на куличках -
Новая Басманная,  Петровско-Басманное училище.  Приехал я по весьма важным и
спешным делам и  17  уеду  опять.  Нужно спешить,  так  как  дома около меня
холера.  Приеду еще через 1  -  1  1/2 недели.  Не  повидаться ли  нам?  Мне
известно,  что  завтра  к  12  дня  меня  дома  не  будет,  а  остальное мне
неизвестно. Я соскучился по Вас...
     Пользуясь тем, что сожитель наш "Юс малый" посылает Вам свой рассказ, я
вкладываю это письмо в  его пакет -  способ избавить себя от 5  коп.  марки!
Завтра в  12  ч.  в  "Славянском базаре" завтракаю с  Лавровым и  Гольцевым.
Весьма вероятно,  что к  3-4 часам или к 5 буду дома.  Поехал бы к Вам,  но,
честное слово, занят по горло.
                                                         Ваш А.Чехов". /169/

     Все  эти  письма и  записки Чехова не  вошли  в  собрание его  писем  и
являются в печати впервые{169}.
     Два слова об Иваненке. Писателя, хотя бы самого маленького, из Иваненки
не  вышло,  и  он вскоре сам бросил писание рассказов,  да,  помнится,  и  в
консерватории у  него что-то  обстояло не совсем благополучно;  он не кончил
консерватории и уехал на родину, на юг.
     Я  познакомился с Чеховым,  как уже поминал выше,  в самом начале 87-го
года. Один из русских писателей{169}, рассказывая о первой встрече с Чеховым
приблизительно в  то  же  время,  писал,  что в  лице Чехова он  нашел много
сходства с лицом простого деревенского парня,  и это же подтвердил кто-то из
его  семьи.  О  таких  субъективных впечатлениях не  спорят.  Мне  же  Чехов
показался всего  более похожим на  интеллигентного,  бесконечно симпатичного
студента,  каким, в сущности, он и был года за два, за три до нашей встречи.
От  этого  времени  сохранился замечательный портрет Чехова,  дающий  о  нем
превосходное представление.  Мне он подарен Чеховым в  апреле 1889 года (под
надписью на портрете есть дата),  но снят в  Петербурге у Пазетти,  кажется,
годом раньше;  лицо в три четверти;  на Чехове пиджак, крахмальная сорочка и
белый галстук.
     Этот портрет мне всегда казался очаровательным благодаря тому выражению
смелости,  которое  вообще  было  свойственно  Чехову,  кроме  дней  тяжелой
болезни, но которого нет между тем ни на одном из чеховских портретов, более
или  менее известных публике.  Ведь  даже письма Чехова дают представление о
нем  как  о  смелом человеке,  но  на  портретах его  более не  смелости,  а
задушевности и грусти.
     В  конце  восьмидесятых годов  у  Чехова оставалось уже  не  так  много
необычайной жизнерадостности,  о  которой мне  рассказывали общие  знакомые,
дружившие  с  Чеховым  в  годы  его  студенчества,  и,  между  прочим,  брат
известного пейзажиста, тоже художник, Адольф Ильич Левитан.
     - Во  время  наших  пирушек Антоша был  душой общества,  -  рассказывал
Левитан. - Бог знает, чего только он не придумывал. Мы умирали от смеха.
     Но болезнь в  конце восьмидесятых годов еще не обострилась у Чехова,  и
иногда  ему  хотелось  дурачиться.   Он  брал  что-нибудь  вроде  рекламного
прейскуранта /170/ аптекарского магазина,  становился в  позу и  начинал нам
читать этот  прейскурант,  делая скользкие,  а  иногда и  совсем нецензурные
примечания к  названию и свойствам медикаментов.  Остроумие искрилось в этих
примечаниях,  и  даже люди,  искусившиеся в юморе,  не могли не смеяться.  В
первые дни нашего знакомства он очень уговаривал меня не уезжать и  остаться
в Москве на его именины, на которых он будет танцевать какую-то необычайную,
никогда не  виданную мною кадриль.  Партнерами его  по  кадрили он  называл,
помнится,  Левитана, брата Николая и Шехтеля. Но я вернулся на службу раньше
именин Чехова, и мне не удалось увидать этой замечательной кадрили.
     Подобно  тому  как  он  читал  прейскуранты,  Чехов  однажды поднялся с
кресла,   взял  со  стола  тоненькую  тетрадку  и,   стоя  посреди  комнаты,
жестикулируя, меняя голоса, прочел нам очень живую и веселую пьеску. Это был
только что законченный им "Медведь"{170}.
     Читал Чехов мастерски, - известно, что в ранней юности он не без успеха
выступал на сцене;  всю пьеску он прочел свободно, не задыхаясь, не спадая с
голоса,  хотя от  публичных выступлений на  литературных вечерах уклонялся и
тогда,  и позже,  ссылаясь на слабость голоса,  на быструю утомляемость.  От
публичных  выступлений  его  удерживал,   по   его  собственному  признанию,
беспричинный  и  глупый  страх  толпы,   чувство,   которое  было  для  него
непреоборимым. В небольших компаниях не было человека общительнее его.
     Среди других курьезов когда-то  в  Москве вышла брошюрка,  трактовавшая
Чехова как какого-то  уединенного философа;  на  самом деле Чехов не  терпел
одиночества  и  уединялся  только  от  несимпатичных  ему  людей,  от  людей
назойливых и не представлявших для него интереса. Но даже и от этих людей он
не  всегда  уединялся.  Одно  время  его  одолел беллетрист Сергей Филиппов,
издававший какие-то спутники и путеводители и печатавший рассказы в "Русских
ведомостях".
     - Приходит,  сидит целыми часами,  -  жаловался мне Чехов,  -  и целыми
часами рассказывает какую-то чепуху.
     - Да что именно?
     - А черт его знает что!
     Чехов махнул рукой.  Дня через два я зашел вечером /171/ к Чехову и как
раз застал у него Сергея Никитича Филиппова;  просидел Филиппов целый вечер,
говорил не смолкая и действительно рассказывал черт знает что.  Между прочим
вздором он рассказал,  что страшно боится покойников,  и,  когда у него умер
отец,  он,  взрослый и,  нужно заметить, весьма кряжистый мужчина, дрожал от
страха,  не мог войти ночью в комнату,  где лежало тело отца, и чуть ли даже
не   смог  проститься  с   покойником.   Мне   вся  эта  история  показалась
неправдоподобной,  да и Чехов слушал ее хмуровато: боязнь покойника была еще
менее понятна, еще менее могла понравиться Чехову как врачу. В лучшем случае
страхи этого здорового,  бородатого мужчины были только трусостью и  лестной
рекомендации дать ему не могли.
     С.Н.Филиппов одолевал Чехова в доме Корнеева, а когда Чехов переехал на
Малую Дмитровку,  в  дом Фирганг,  придя как-то вечером к  Чехову,  я застал
неизвестного мне  старичка с  немецкой фамилией,  который был  тоже  охотник
поговорить,   и   едва  я   прислушался  к   его  речам,   на  меня  пахнуло
С.H.Филипповым. Чехов сидел в кресле, гладил мангуса и казался утомленным. К
счастью, старичок с немецкой фамилией скоро ушел, Чехов оживился.
     - Кто это? - спросил я.
     - Писатель{171}. Одолел. Заговорил.
     - Что же он пишет?
     - Какие-то  статьи в  "Наблюдателе".  Под псевдонимом "Молотов".  Вы не
читали?
     - Нет. А зачем он к вам ходит?
     - А черт его знает зачем!
     Но  даже  от  С.Н.Филиппова,   даже  от  "Молотова"  Чехов  не  пытался
уединиться;   не  пытался  потому,  что  был  не  уединенный,  а  необычайно
"общественный" человек.  Мне  он  предлагал писать  вместе  с  ним  водевиль
"Гамлет,  принц датский"{171}.  А.С.Суворину предлагал писать большую пьесу;
когда  Курепин надумал писать  коллективный роман,  Чехов  тотчас согласился
принять в нем участие;{171} то и дело Чехов приглашал к совместным поездкам;
с молодым Сувориным собирался чуть ли не в Иерусалим, а мне говорил:
     - Поедемте в Финляндию!
     Или: /172/
     - Я еду в Петербург. Поедемте вместе.
     Мне ни разу не случалось ездить с  Чеховым в  Петербург,  но я провожал
его на Николаевский вокзал при его поездках в  Петербург очень часто.  Чехов
говорил  мне,  что  при  отъезде  из  дома  его  охватывает  жуткое  чувство
одиночества,  время на вокзале перед отъездом тянется чересчур тоскливо и он
рад,  когда кто-нибудь из добрых знакомых возле него.  Я  же в  Москве бывал
только в каникулярное время, и дни мои были свободны. Помню одни из подобных
проводов ранней весной 87-го или 88-го года. Дорога портилась, полозья саней
скрипели,  ударяясь об  обнажавшиеся камни и  рельсы конки,  и  я  не совсем
доверчиво слушал фантазию Чехова на ту тему,  что лошадь,  которая нас везет
на вокзал,  должна испытывать удовольствие от своего труда.  Но когда он мне
передал тему рассказа,  который просится под его перо, я решительным образом
забраковал эту тему. В дополнение к тому, что я писал (в сборнике "Энергия")
о  неосуществившихся и  пропавших романах и  пьесах Чехова{172},  скажу пару
слов и про этот неосуществившийся рассказ.
     Чехов  передал  мне,  что  ему  хочется  описать  впечатления  простого
деревенского парня,  который попал в  большой город и  в  первый раз едет на
извозчике. Живя в глуши, бродя по лесным дорогам и по деревенским проселкам,
я  то и  дело встречался с этими деревенскими парнями,  проезжавшими мимо на
бойких лошадях,  а  в  дни свадеб и в дни масленичного катанья мчавшимися на
отличных тройках с  непрестанно звеневшими бубенцами.  Ну  какое впечатление
могла произвести и чем поразить такого парня езда на какой-нибудь заморенной
московской кляче?
     Я высказал Чехову свои соображения,  он чуть-чуть поспорил со мной, но,
насколько я знаю, рассказ на такую тему Чеховым не был написан.
     Как   удивительно  противоречивы  показания  современников  о   Чехове,
доказывает следующий факт.  В  воспоминаниях И.Н.Потапенки о  Чехове имеются
любопытные строчки:
     "Творчество стыдливо,  и  у  Чехова это было выражено ярче,  чем у кого
другого.  Никогда он не писал в  присутствии кого бы то ни было.  Творческая
работа Чехова чужого глаза совсем не переносила"{172}. /173/
     А К.С.Баранцевич,  гостивший на юге у Чехова, рассказывает{173}, что на
столе в кабинете Чехова валялось несколько четвертушек бумаги, и на одной из
них  был начат Чеховым какой-то  рассказ.  За  целую неделю,  если судить на
взгляд, в рассказе не прибавилось ни строчки, и всякий желающий мог свободно
читать  начатую  работу  Чехова.   На   даче  околачивался  какой-то   почти
неизвестный Чехову захолустный обыватель,  и  этот обыватель тоже мог читать
чеховский набросок.
     В   этих   противоречивых  показаниях   истина   всецело   на   стороне
К.С.Баранцевича.
     Кроме первых лет юмористического скорописания, все остальные годы Чехов
творил очень медленно,  вдумчиво, чеканя каждую фразу. Но работая медленно и
вдумчиво,   Чехов  никогда  не  делал  из  своей  работы  ни  таинства,   ни
священнодействия,  никогда его творчество не требовало уединения в кабинете,
опущенных штор,  закрытых дверей.  У  Чехова слишком много  было  внутренней
творческой силы и той мудрости,  о которой говорит тот же Потапенко,  - да и
не один он, - чтобы обставлять работу свою такими побрякушками.
     Не думаю,  чтобы я представлял исключение из общего правила, но при мне
Чеховым  были  написаны  многие  рассказы в  "Пет.  газету"  (между  прочим,
"Сирена"),  некоторые "субботники" в "Новое время", многие страницы "Степи".
Я  потому запомнил "Сирену",  что  писал ее  Чехов в  Бабкине целый день,  а
кончив, обратился ко мне с просьбой:
     - Прочитайте "Сирену"{173},  А.С.!  Не пропустил ли я  где-нибудь слова
или запятой?  Нет ли  бессмыслиц?  Кстати,  это рекорд:  рассказ написан без
единой помарки.
     "Сирена" была  действительно написана без  помарок;  пока Чехов курил и
устало потягивался,  я прочел рассказ; все слова и все запятые были на своих
местах;  только в  конце рассказа,  там,  где один из  персонажей берется за
шляпу, вместо шляпы стояла "шляпка". Чехов исправил описку, сказав шутливо:
     - Нужно исправить! Он - не дама.
     При  мне  и  брате  Иване Павловиче Чеховым был  написан небольшой,  но
прекрасный рассказ о  настоятеле монастыря,  который так красиво рассказывал
монахам  о   зле   и   соблазнах  мира,   что  наутро  все  монахи  покинули
монастырь{173}.  Закончив рассказ,  Чехов  прочел нам  его,  и  /174/  затем
младший брат Чехова,  Михаил Павлович, повез рассказ на Николаевский вокзал,
чтобы сдать его на курьерский поезд.
     Не  делал секрета Чехов ни  из  своих тем,  ни  даже из  своих записных
книжек.
     Однажды,  летним  вечером,  по  дороге  с  вокзала  в  Бабкино и  Новый
Иерусалим,  он  рассказал мне  сюжет задуманного им  романа,  который,  увы,
никогда не был написан. А в другой раз, сидя в кабинете корнеевского дома, я
спросил у Чехова о тонкой тетрадке.
     - Что это?
     Чехов ответил:
     - Записная книжка{174}.  Заведите себе такую же. Если интересно, можете
просмотреть.
     Это  был прообраз записных книжек Чехова,  позже появившихся в  печати;
книжечка была крайне миниатюрных размеров,  помнится самодельная,  из писчей
бумаги;  в  ней очень мелким почерком были записаны темы,  остроумные мысли,
афоризмы,  приходившие Чехову в голову.  Одну заметку об особенном лае рыжих
собак -  "все рыжие собаки лают тенором" -  я  вскоре встретил на  последних
страницах "Степи".
     В  1892 году из  Москвы Чехов переехал в  мелиховскую усадьбу,  где мне
приходилось  бывать  только  изредка,   всегда  в   компании  с  кем-нибудь;
естественно, что при гостях Чехов не работал, но думаю, что его десятилетние
писательские привычки остались.
     В прекрасной книге жизни Чехова есть одна загадочная,  как будто темная
страничка; это - история с "Попрыгуньей".
     В  восьмидесятых  годах  Чехов  дружил  в  Москве  с  Софьей  Петровной
Кувшинниковой.  Это  была дама уже  не  первой молодости,  лет около сорока,
художница-дилетантка,    работою   которой   руководил   Левитан.    Никакой
художественной школы,  как я слышал,  она не кончила. Муж ее был полицейским
врачом, кажется при Сущевской части. Раз в неделю на вечеринки Кувшинниковых
собирались художники,  литераторы,  врачи,  артисты.  Часто  бывали Чехов  и
Левитан.  Я  не был знаком с Кувшинниковой,  но о ней мне много рассказывали
жанрист  Левитан,  брат  знаменитого пейзажиста,  покойная  артистка  Малого
театра Вера Сергеевна Васильева и  кое-кто еще из друживших с  Кувшинниковой
лиц.   По   просьбе  /175/  Измайлова  я   дал   ему  некоторые  сведения  о
Кувшинниковой,  и  они  напечатаны в  его книге о  Чехове{175} без ссылки на
меня.
     По   общему  отзыву,   Софья   Петровна  была   женщиной  интересной  и
незаурядной,  хотя не отличавшейся красотой. В ней было что-то, что собирало
в ее кружок выдающихся людей, но, кажется, стремления к оригинальности в ней
было больше,  чем подлинной,  неподдельной оригинальности.  Очень красочно и
ярко В.С.Васильева описывала мне свою первую встречу с Кувшинниковой.
     Весенним  солнечным  утром  в  дачной  местности,  где  стоял  какой-то
эскадрон и  по знакомству можно было достать верховую лошадь,  В.С.Васильева
шла по лугу.  И  видит,  что к ней летит странная амазонка,  в развевающемся
капоте,  с развевающимися волосами,  с обнаженными ногами, вся - стремление,
вся -  порыв;  легкий капот амазонки надет прямо на голое тело.  Это и  была
Софья Петровна Кувшинникова, позже числившая В.С.Васильеву в числе ближайших
друзей.
     Когда в  1892  году в  двух номерах "Севера" появился известный рассказ
Чехова "Попрыгунья",  в  Москве заговорили,  что  Чехов героиню "Попрыгуньи"
списал с Кувшинниковой, а любовь героини к художнику Рябовскому - это любовь
Кувшинниковой  к  Левитану.   Неосторожность  или  ошибка  Чехова  в  сюжете
"Попрыгуньи" несомненны:  взяв в героини художницу-дилетантку, в друзья дома
он взял художника, да еще пейзажиста. Но еще большую ошибку он сделал, дав в
мужья героине врача.  Положим,  муж  Кувшинниковой был  не  выдающийся врач,
будущее светило науки,  как муж "попрыгуньи",  а заурядный полицейский врач,
все  же  в   общем  это  увеличило  сходство  семьи  "попрыгуньи"  с  семьей
Кувшинниковой и  дало  лишний повод различным литературным и  нелитературным
Тартюфам вопить  по  адресу  Чехова:  "разбой!  пожар!",  а  Кувшинниковой и
Левитану -  лишний повод к  претензии на Чехова.  Если бы Чехов сделал мужем
"попрыгуньи" не врача,  а  ну хотя бы педагога или инженера,  у  Тартюфов не
нашлось бы материала для воплей о  "пасквиле",  о  котором вопили они весьма
усердно.
     Да,  Чехов ошибся.  Без  этой  ошибки история с  "Попрыгуньей" была  бы
решительным  вздором,   потому  что  /176/  серьезный  и  вдумчивый  Левитан
совершенно не походил на ничтожного Рябовского,  а  пустельга-"попрыгунья" -
на Кувшинникову, во всяком случае не бывшую пустельгой. Чехов любил Левитана
и  карикатурить его не стал бы.  Мне Чехов говорил о  Левитане:  "Это еврей,
который стоит пятерых русских",  и  с  какою-то почти нежностью рассказывал,
что,  уехав в  Италию,  Левитан так стосковался там по русской природе,  что
быстро вернулся назад.  У Левитана была тонкая, художественная натура; кроме
живописи,  он страстно любил музыку,  и я помню,  как однажды,  очутившись в
Новом  театре  на  "Гугенотах" с  очень  плохим  составом  исполнителей,  он
испытывал почти физическую боль при какофонии певцов (наши места были рядом)
и бежал из театра задолго до окончания оперы.
     Наиболее отрицательным типом в "Попрыгунье" является Рябовский,  потому
что  у  самой "попрыгуньи" все же  бывают минуты раскаянья и  добрых порывов
души,  но и Левитан,  разожженный Тартюфами,  кончил тем, что с год или года
полтора подулся на Чехова,  а затем старая дружба поставила крест на истории
с "Попрыгуньей" и не прерывалась до смерти Левитана в течение шести или семи
лет{176}.  Рассердилась на Чехова и Кувшинникова,  вероятно под влиянием тех
же Тартюфов, так как сорокалетней женщине - и притом не пустельге - узнавать
себя  в  двадцатилетней  пустельге  не  было  особых  резонов.  Я  не  знаю,
состоялось  ли  примирение  между  Чеховым  и  Кувшинниковой,  но,  конечно,
утверждение кого-то из "историографов" случая с  "Попрыгуньей",  что от дома
Кувшинниковой  Чехову  было  "категорически  отказано"{176},  -  решительный
вздор.
     Характерно  одно:   московская  сплетня,   рассказывая  о   раздражении
Кувшинниковой  и  Левитана,   ни  одним  словом  не  поминала,   как  же  на
"Попрыгунью" реагировал муж?  Из  этого  умолчания можно сделать вывод,  что
коллега Чехова по медицинскому факультету, как более уравновешенный человек,
не  придавал  особого  значения  рассказу  и  смотрел  на  него  не  как  на
"пасквиль",  а  просто как на  художественную вещь,  как на  одну из  лучших
миниатюр за последний период творчества Чехова.
     А  теперь два слова о  "пасквиле".  Пасквилем называется письменное или
печатное произведение, заключающее в себе оглашение позорящих чью-либо /177/
честь  обстоятельств.  Какие  же  позорящие  чью-либо  честь  обстоятельства
оглашает Чехов в "Попрыгунье"?
     Осип  Дымов  -   чудеснейший  человек,   стоящий  вне  всякого  упрека.
Попрыгунья довела своим поведением и изменой мужа почти до самоубийства.  Но
ведь С.П.Кувшинникова мужа до  самоубийства не  доводила,  во  дни появления
"Попрыгуньи" ее муж был жив и здоров,  значит к ней это "оглашение" не могло
относиться.  Остается оглашение романа, но роман был известен всем знакомым,
роман  был  решительно  другого  свойства,   чем  роман  "попрыгуньи",  и  к
трагическим  результатам не  привел.  Такие  романы  имела  добрая  половина
литературной и художественной Москвы. И в массе случаев мужья после разъезда
не играли трагедии,  а  просто и  мило ходили в  гости к  прежней жене и  ее
новому другу.  Мог ли  Чехов иметь что-либо против таких романов?  Чехов был
свободолюбив и никогда не выступал в роли цензора нравов.  Но,  в общем, все
же  нельзя  отрицать  в   "Попрыгунье"  какой-то  неосторожности,   какой-то
литературной ошибки Чехова.
     Софья Петровна Кувшинникова пережила и  мужа,  и  Левитана,  и Чехова и
своею красивою смертью доказала,  что она -  не пустельга.  Об ее смерти мне
рассказывал  Адольф  Левитан.  Живя  в  глуши  под  Москвою,  на  даче,  она
заразилась,  ухаживая за каким-то одиноким,  оброшенным заразным больным,  и
умерла в несколько дней.
     Художницей она была слабой.  Я побывал на посмертной выставке ее картин
в Московском обществе любителей художеств; картин хватило на целую выставку,
но успеха выставка не имела.
     Литературные Тартюфы,  кроме "Попрыгуньи",  называют "прямым пасквилем"
чеховскую  "Ариадну"{177}.  В  "Ариадне"  Чехов  будто  бы  вывел  известную
артистку Л.Б.Яворскую. Это уже решительный вздор.
     Л.Б.Яворская в  пору  знакомства с  Чеховым играла в  московском театре
Корша. Это была красивая, изящная женщина и не блестящая, но весьма и весьма
интересная комедийная актриса.  Благодаря  ей  и  талантливой игре  Яковлева
(Наполеон) известная пьеса Сарду "Мадам Сан-Жен" при первой ее  постановке в
Москве прошла у  Корша  свыше ста  раз  в  одном сезоне.  Вся  Москва бегала
смотреть "Мадам Сан-Жен". И действительно, Катрин Юбше в исполнении Яворской
и  Наполеона в  /178/ исполнении Яковлева стоило и стоило посмотреть.  Чехов
чуть-чуть  был  увлечен Яворской.  Однажды,  зайдя  в  театр  Корша днем  за
редакционными билетами,  я  увидел  Чехова  выходящим откуда-то  из  глубины
театральных недр.
     - Антон Павлович,  что вы тут делаете?  -  с удивлением спросил я.  - Я
думал, вы в Мелихове. Ах, да! я и забыл, что вы ухаживаете за Яворской!
     - Откуда вы знаете это?
     - Откуда? Да об этом вся Москва говорит!
     - Tout  Moskou,  tout Moskou!*  -  рассмеялся Чехов,  но  в  дальнейшем
разговоре (мы ушли вместе) не отрицал ухаживанья.  А затем увлечение прошло,
Яворская уехала из Москвы в  Петербург,  и  к мимолетному роману Чехова была
поставлена точка.
     ______________
     * Вся Москва, вся Москва! (фр.)

     Кто первым пустил в публику и затем в печать вздор об "Ариадне"?
     Возможно,  что  сама  же  Яворская.  Как  актриса,  Л.Б.Яворская любила
рекламу,  а  вздор  с  "Ариадной" делал  вокруг ее  имени  некоторую шумиху.
Журналисты, явно не расположенные к Чехову, делали вид, что верят сплетне, а
искренне верили ей только люди малоосведомленные,  плохо знавшие Чехова да и
саму Яворскую.  Решительно никакого "пасквиля" в  "Ариадне" на  Л.Б.Яворскую
нет.  Л.Б.Яворская была актриса,  прежде всего актриса и как не актриса была
не  мыслима.  Ариадна же  -  не актриса и  не причастна к  сцене ни с  какой
стороны.
     Большой  труд  А.А.Измайлова  "Чехов",  составленный  из  его  газетных
статей,   не  обработан  при  выпуске  и  издан  очень  небрежно,  с  массой
погрешностей,  придающих  совершенно  неверное  освещение  фактам.  Исправлю
две-три, касающиеся моих сообщений.
     Я   как-то   рассказывал   Измайлову,   что,   зная   доброту   Чехова,
братья-писатели не особенно церемонились с  ним.  Л.И.Пальмин однажды вызвал
Чехова  к  себе,  как  к  больному,  телеграммой;  когда  же  Чехов  явился,
оказалось,  что Пальмина не было дома,  а  романист Прохоров-Риваль протащил
Чехова  через  половину  Москвы  лечить  горничную  меблированных комнат,  в
которых он жил,  от пустой головной боли.  Последние четыре слова /179/ этой
фразы у Измайлова опущены ("Чехов",  стр.  215), получается явный вздор, как
будто Чехов был специалистом по лечению, скажем, генералов, что ли, и лечить
горничную считал ниже своего достоинства.  Дело не в том, что пациентка была
горничной,  а в том,  что у ней была пустейшая головная боль,  с которой она
сама могла дойти до Чехова.
     На стр. 166 "Чехова" Измайлов пишет:
     "Юмористический жанр требовал таких жертв себе,  что А.П. иногда считал
нужным даже  скрывать свое  новое  "произведение" от  домашних.  В  одних из
воспоминаний о  нем  (А.Грузинского) рассказан комический случай,  как А.П.,
сам  спрятавший вкладной  лист  "Осколков" с  каким-то  скабрезным рисунком,
притворно помогал сестре, заинтересовавшейся нумером, найти его".
     Маленькое сообщение мое,  черточка из  жизни Чехова,  и  здесь спутано,
сбито,  и получается новый явный вздор:  Чехов иногда считал нужным скрывать
от  домашних свое  новое  произведение и  потому прятал лист  со  скабрезным
рисунком.  Да что же, Чехов рисовал в "Осколках" карикатуры, что ли? Ведь не
мог же не знать Измайлов, что карикатур Чехов не рисовал!
     Вот моя картинка из жизни Бабкина в июле 1887 года:
     "Приносят почту.  Среди газет Э журнала "Осколки".  В Э очень забавный,
но несколько легкомысленный рассказ Чехова о надворном советнике Семигусеве,
на  крыльцо  которого  прачка  на  короткое время  положила своего  младенца
("Беззаконие"). Надворный советник находит младенца, принимает его за своего
собственного,  подкинутого одной из его пассий со злобы, и чуть ли не идет с
младенцем к  жене  каяться во  грехах.  В  рассказе есть  несколько фраз,  к
которым вполне применимы слова Беранже,  говорившего,  что он  пишет не  для
институток. Нас зовут завтракать.
     - Вы прочли "Осколки", А.С.? - спрашивает Чехов.
     - Да.
     - Я тоже. Нужно их прибрать.
     Чехов запирает текст в стол и оставляет только картинки. После завтрака
мы собираемся идти за грибами и  на минуту возвращаемся в  кабинет,  кажется
затем, чтобы захватить папиросы.
     - Антоша,  пришли "Осколки"?  -  спрашивает сестра Чехова,  в  то время
только что вышедшая из подростков. /180/
     - Пришли, - отвечает Чехов и подает сестре картинки.
     - Антоша, а где же текст?
     - Текст? Я не знаю, где текст. А.С., вы не брали текст? - спрашивает он
у меня серьезно.
     - Нет, не брал, - еще серьезнее отвечаю я.
     - Я тебе найду текст, Маша, - утешает сестру Чехов. - Только не сейчас,
после..."
     И все.
     Вступление о юмористическом жанре -  никчемно, потому что никаких жертв
он  не  требовал.  Лейкин не  любил скабрезных вещей,  и  Чехов да и  другие
сотрудники "Осколков" писали их крайне редко.
     В  1909 году,  в  пятилетие со  дня  смерти Чехова,  выступил со  своим
"Опытом характеристики" Чехова H.M.Ежов{180}.  "Опыт" произвел в  прессе тех
лет  большой  шум{180},  и  с  очень  резкими  возражениями  против  "Опыта"
выступили проф.  Сакулин,  Григ.  Спир.  Петров,  Измайлов и  др.  известные
журналисты.  К сожалению,  возражения затрогивали более нравственную сторону
дела,  а  не были фактическим опровержением того вздора о Чехове,  который в
очень  большом  количестве дал  в  своем  "Опыте"  автор,  что  и  позволило
H.M.Ежову во  втором его выступлении "Моя статья о  Чехове"{180} утверждать,
что ни один из сообщенных фактов не был опровергнут.  По существу же,  факты
не были опровергнуты не потому,  что их нельзя было опровергнуть,  а потому,
что никто их опровержением не занялся.
     Нравственная сторона  дела  весьма  важная,  но,  конечно,  не  все  же
исчерпывающая сторона.  Один из  журналистов,  например,  упрекал H.M.Ежова,
примерившего светлого и  хорошего человека на свой аршин и нарисовавшего его
дрянцом человеком,  в  некоторой неблагодарности,  так  как  H.M.Ежов именно
Чехову обязан всей своей литературной карьерой.  Все это так.  Но что же тут
делать,  если  чувство благодарности,  предположим,  H.M.Ежову незнакомо,  и
откуда он может взять его,  если этого чувства у него нет? А самое главное -
плох ли,  хорош ли,  благодарен или не благодарен Чехову H.M.Ежов, сам Чехов
не  может стать от  этого ни хуже,  ни лучше,  если бы характеристика Чехова
H.M.Ежовым была верна.  Поэтому, оставляя в покое /181/ нравственную сторону
вопроса, я коснусь только его фактической стороны.
     Недавно  я  внимательно  перечитал  "Опыт  характеристики".   Все,  что
касается семьи  Ант.П.,  отца,  воспитания детей,  т.е.  все,  что  H.M.Ежов
переписал у  Ал.П.Чехова (А.С-го)  и  о  чем рассказывал ему Ник.Павл.Чехов,
фактически верно и точно.  Но там,  где H.M.Ежов пытается делать собственные
характеристики,  подводить  самостоятельные итоги,  он  обнаруживает  полное
незнание того,  о  чем он берется судить,  и сделанные им выводы оказываются
явным  вздором.  Примером  неосведомленности  H.M.Ежова  может  служить  тот
простой факт,  что он не знает даже,  скольких лет умер Чехов.  В  последней
главе  своего  "Опыта"  он   пресерьезно  сообщает,   что  "Чехов  скончался
сравнительно молодым человеком, всего 42 лет от роду".
     Бесцельно и скучно отмечать шаг за шагом все,  что насочинял H.M.Ежов в
своем "Опыте",  поэтому я отмечу только два-три вздора и поставлю к отметкам
точку.  Покойный Измайлов в  "Чехове" называет статью Ежова мутной и  полной
предубеждений против Чехова и  говорит,  что в  силу осторожности ее хочется
обойти.  А.А.Измайлов не  разбирался в  статье внимательно,  но  критическое
чутье  подсказало ему  верный взгляд на  статью H.M.Ежова.  Несомненно,  эту
статью нужно обходить,  и  людям,  пишущим о  Чехове,  совершенно с  нею  не
считаться.
     А теперь возвращусь к статье.
     В гл. V "Опыта", рассказывая о "Лешем", Н.М.Ежов говорит:
     "Центральной фигурой в нем являлся лесничий, любящий лес и рассуждающий
о  том,  какова будет посаженная березка...  через тысячу лет?  Он-то и  был
"Леший", не знавший (вместе с автором), что "тысячелетних" берез не бывает".
     Такое "невежество",  конечно,  было бы в высшей степени постыдным и для
автора и  для  лесничего,  но  дело-то  в  том,  что в  "Лешем" ни  о  какой
тысячелетней березке лесничий не  рассуждает и  вообще речей о  тысячелетней
березке  нет.  H.M.Ежов  в  высшей  степени  бесцеремонно  сам  сочинил  эту
тысячелетнюю березку  и  делает  Чехова  ответственным за  собственное  его,
Ежова, сочинение. /182/
     H.M.Ежов не  знает не  только текста Чехова,  -  не знает Буренина,  не
знает "Нового времени",  в  котором работал много лет.  В гл.  II,  говоря о
вступлении Чехова  в  "Новое  время",  H.M.Ежов  пишет,  что  не  Григорович
рекомендовал Чехова Суворину,  нет, это произошло несовсем так. "Может быть,
Чехов  никогда  не  попал  бы  в  "Новое  время",  если  бы  в  этой  газете
действительно   не   имелось   "недреманного  литературного  ока"   в   лице
В.П.Буренина.  Уже давно этот критик, просматривая газеты и журналы, заметил
очерки А.Чехонте и  не раз говорил в редакции "Нов.  времени" при Суворине и
других,  что  в  малой  прессе  и  в  лейкинском юмористическом журнале есть
маленький Мопассан,  какой-то  Чехонте,  пишущий очень  остроумные рассказы.
Однажды, беседуя с заехавшим в редакцию Григоровичем, г.Буренин сказал:
     - Читали вы рассказы Чехонте? Прочитайте, славная вещь! И хорошо бы его
куда-нибудь в серьезный журнал пристроить".
     Эта  неизвестно для чего сочиненная H.M.Ежовым и  вложенная им  в  уста
В.П.Буренина  фраза  стоит  сочиненной  им  же  тысячелетней  березки.   Все
мало-мальски знакомые с  В.П.Бурениным и "Новым временем" люди знают,  что в
устах  В.П.Буренина она  так  же  умна,  как  намерение облагодетельствовать
бедную  девушку,  отправив ее  для  продажи  на  рынок  невольниц.  Буренин,
ненавидевший толстые  журналы и  начавший травить Чехова  именно  после  его
перехода в  толстые журналы,  мечтает "пристроить" Чехова в толстый журнал?!
Нет, это положительно стоит тысячелетней березки! Я не говорю уже о том (это
частность),  что В.П.Буренин,  старый и опытный журналист,  привык, конечно,
излагать свои мысли более литературным языком:  "пристраивают" бедных старух
в  богадельню да  маменькиных сынков  на  теплые  места,  а  не  талантливых
писателей  в  толстые  журналы.  Разве  Чехов  хотя  бы  того  же  H.M.Ежова
"пристроил" в "Новое время"?
     Далее H.M.Ежов пишет:
     "Быстрая литературная карьера А.П.Чехова совершенно изменила его самого
и его отношения к окружающим.  Удача вскружила ему голову. Он стал суховат с
прежними  благоприятелями,  стал  глядеть  свысока  на  знакомства.  Прежние
товарищи по небольшим изданиям /183/ казались ему мелюзгой"... "Чехов, войдя
в  известность,  ужасался при появлении всякого малозначительного гостя и не
любил разговоров даже с близкими знакомыми (?);  только там,  где для самого
Чехова имелся интерес, выступали на сцену и любезности, и приглашения вновь,
и дружеские поцелуи".
     Как один из  "прежних благоприятелей" Чехова,  на основании собственных
воспоминаний и  писем Чехова,  категорически утверждаю,  что  все это вздор.
Литературные   удачи   ничуть   не    изменили   отношения   Чехова   ни   к
В.А.Гиляровскому,  ни ко многим другим "благоприятелям" из среды писателей и
журналистов, ни ко мне. Как раньше, в 1887 году, он сетовал в письмах, что я
не  зашел проститься,  уехал от  его именин,  и  звал к  себе,  так и  после
пушкинской премии и литературных удач он писал мне:  "не повидаться ли нам?"
(92 г.), "я соскучился по Вас" (92 г.), "Я ждал Вас всю неделю. Отчего Вы не
приехали?"  (92  г.,  из  Мелихова),  "Если  найдется свободная минутка,  то
напишите мне. Я очень скучаю" (99 г., из Ялты), "все праздники я буду сидеть
дома и читать корректуру. Буду очень рад повидаться с Вами" (99 г., Москва),
"Очень бы хотелось повидаться с  Вами,  потолковать.  Напишите мне,  в какой
день  и  час  Вы  могли бы  зайти ко  мне,  и  тогда я  останусь дома,  буду
поджидать" (903 г., Москва).
     Оригиналы всех писем,  откуда я  извлек эти фразы Чехова,  у меня целы;
где же здесь "сухость" и "гляденье свысока"?  Или, быть может, приглашения и
дружелюбие Чехова объясняются тем,  что для самого Чехова имелся в  свидании
со мной "интерес"?  Но какой же? Клятвенно уверяю, что как для Чехова, так и
для меня в них имелся единственный интерес - интерес старинной приязни.
     Бывали случаи -  об  этом  я  слышал от  самого Чехова,  -  когда Чехов
обрывал переписку и прекращал сношения с людьми, к которым ранее относился с
большой приязнью. Но происходило это не по той причине, на которую указывает
H.M.Ежов,   а  потому,   что  люди  эти  оказывались  очень  грубыми,  плохо
воспитанными людьми (Чехов не переносил грубости),  к  тому же совершенно не
оправдавшими тех надежд,  которые возлагал на  них Чехов.  Потеряв интерес к
ним,  Чехов не видел причин поддерживать  старое  знакомство,  и  только.  А
его /184/ известность, его литературные удачи были  тут  решительно  ни  при
чем.
     H.M.Ежов  с  некоторою гордостью устанавливает точный цвет глаз Чехова.
Да,  цвет глаз он разглядел,  но то, что было за глазами - души Чехова, - он
не разглядел и не понял,  не знает ее,  с легким сердцем сочиняет небылицы и
судит о Чехове вкривь и вкось.
     Кстати,   кроме  "Опыта",   напечатанного  в  "Историческом  вестнике",
H.M.Ежов неоднократно выступал с  писаньями о  Чехове в газетных фельетонах,
неизменно обнаруживая в  этих  писаньях  ту  же  неосведомленность и  ту  же
бесцеремонность в  обращении с истиной,  образчики которых я привел выше.  В
одном из  таких фельетонов H.M.Ежов  рассказывает,  что  у  Чехова "не  было
основательного знания того  быта,  который он  пробовал серьезно затронуть".
Как пример этого незнания H.M.Ежов приводит рассказ "Бабы",  в котором Чехов
будто бы  совершенно неверно изобразил канун большого праздника в  фабричной
среде,  что дает повод критику Чехова назидательно воскликнуть:  "с подобным
поверхностным отношением к  делу ничего путного нельзя написать:  не  только
рассказа "с идеей", а и простой корреспонденции".
     Конечно,  всем,  внимательно читавшим Чехова,  хорошо известно,  что  в
чеховском рассказе "Бабы" ни  о  какой фабричной среде,  ни  о  каком кануне
большого праздника и  речи  нет.  Но  это  простое обстоятельство очень мало
заботит H.M.Ежова.  Он  твердо уверен,  что  хотя "с  подобным поверхностным
отношением к  делу" даже  простой корреспонденции путно нельзя написать,  но
писать критические статьи о Чехове и легко и возможно.
     В том же фельетоне, отзываясь весьма неодобрительно о "Жене" и "Дуэли",
H.M.Ежов уверяет,  что "эти повести Чехова,  печатавшиеся в  "Русской мысли"
эпохи Лаврова и  Гольцева,  как  бы  восприняли на  себя бесцветность самого
журнала".  Хвалить или порицать "Жену" и "Дуэль" H.M.Ежов,  конечно,  вполне
волен,  это дело его личного вкуса, но интересно было бы узнать, как на этих
вещах Чехова могла отразиться бесцветность "Русской мысли",  когда в пору их
написания и  напечатания Чехов в "Русской мысли" даже и не /185/ работал,  а
напечатаны они были,  как это всем,  кроме H.M.Ежова,  известно,  - "Жена" в
"Северном вестнике" (1892, Э I), а "Дуэль" в "Новом времени" (1891, ЭЭ 5621,
5622 и след.)?
     В извиненье H.M.Ежова можно сказать,  что судит о Чехове вкривь и вкось
не  один  он,  охотников до  подобных суждений весьма много.  Они  говорят о
сдержанности, о скрытности Чехова. Конечно, он не видел нужды исповедоваться
первому встречному,  но масса интимных вещей,  рассыпанных в письмах Чехова,
доказывает,  что Чехов не  был скрытным.  Мне он  рассказывал об одном своем
студенческом  увлечении  то,   что   другие,   наверно,   предпочли  бы   не
рассказывать. Будучи скрытным или чрез меру тщеславным, а его рисовали порой
и таким,  он не стал бы передавать неодобрительных отзывов о своих вещах.  А
только от  Чехова я  узнал,  что после "Степи" А.В.Круглов писал в  какой-то
маленькой петербургской газетке:  "Нужно обладать большой долей самомнения и
нахальства, чтобы после Гоголя браться за описание степи". Позже А.В.Круглов
переменил мнение  о  Чехове и  после  смерти Чехова писал  где-то{185},  что
горячо  любил  Чехова  и  что  портрет "дорогого Антона Павловича" -  лучшее
украшение его письменного стола.
     Чехов был одним из самых душевных людей,  которых я знал когда-либо.  Я
не  скажу ничего нового,  отметив,  что  в  Чехове были  видны большой ум  и
большая духовная сила,  но,  кроме того,  в его внешности,  в манере держать
себя  сквозило какое-то  врожденное благородство,  точно он  был  странным и
чуждым пришельцем в  доме родителей,  быть может и  милых (мать Чехова),  но
совсем уже не  затейливых людей.  И  мне казалось,  что от  Чехова не  может
укрыться ни  малейшая фальшь и  ему невозможно солгать;  позже то же писал о
Льве  Толстом один  из  знакомых Толстого.  Очень  талантливым членом  семьи
Чеховых был  рано умерший художник -  Николай,  но  это  был простой,  очень
несложный "рубаха-парень". Антон Чехов стоял от него на недосягаемой высоте,
и появление Антона в семье Чеховых было для меня загадкою,  которой я не мог
разрешить за всю жизнь.
     В восьмидесятых годах,  когда я познакомился с Чеховым,  он казался мне
очень красивым, но мне хотелось услышать женское мнение о наружности Чехова,
и   я   /186/   спросил  одну   женщину  исключительной  красоты,   когда-то
встречавшуюся с Чеховым, что представлял собой Чехов на женский взгляд?
     Она ответила:
     - Он был очень красив...
     Подобно Щедрину, Чехов превыше всего ставил писательское звание, всегда
интересовался писателями,  большими и маленькими, и немало из этих последних
вывел  или  по  крайней мере  стремился "вывести в  люди".  Познакомившись у
Чехова с Лейкиным,  я на следующий день сказал Чехову, что первое знакомство
с Лейкиным оставило во мне приятное впечатление. Чехов ответил:
     - У  Лейкина,  как  и  у  всех  нас,  есть свои недостатки.  Но  есть и
достоинства.  Лейкин прежде всего -  литератор. И это нужно ценить. Возьмите
Горбунова:  тот все дружит с генералами,  а у Лейкина нет этих замашек.  Для
Лейкина прежде литератор, а затем - генерал.
     Несмотря  на  наружную  сдержанность,  в  характере Чехова  было  много
азарта,  страсти, увлечения тем делом, за которое он брался. С увлечением он
ухаживал за своими цветами в Мелихове, с увлечением играл в крокет в Бабкине
- помню,  иногда партия затягивалась, на землю опускались густые сумерки, но
Чехов не хотел бросать игры,  и  мы с  Киселевым кончали партию,  подставляя
зажженные спички к  невидимым шарам,  -  с  увлечением работал за письменным
столом над рассказами, без чего, несмотря на большой талант, в книгах Чехова
не   было  бы  рассыпано  так  много  превосходных  вещей.   Надумав  писать
"субботник" для "Нового времени",  он отдавал всего себя теме и,  случалось,
по целой неделе сосредоточенно думал только о ней.
     С   легкой   руки   артистов   Художественного   театра{186},   которые
оригинальности ради  нередко  каждый  тип  на  сцене  снабжают  каким-нибудь
необычайным говорком,  во  многих воспоминаниях Чехов заговорил удивительным
языком,  каким он  никогда не  говорил в  действительности:  "я же...  вы же
видите...  послушайте же"  и  т.д.  Чехов любил обращение "батенька",  любил
слово "знаете",  -  и  только.  Однажды я  рассказал ему,  что один из наших
приятелей,  человек женатый,  увлекся знакомой барышней,  очень  красивой (к
слову сказать, о красоте этой барышни есть отметки в чеховской переписке), и
хочет просить у жены развода. /187/
     Чехов ответил задумчиво:
     - Ну, батенька, не даст она развода ему!
     - Почему?
     - Просить развода у  женщины...  да  знаете,  это  то  же,  что сказать
беллетристу: "мне не нравится ваш рассказ"!
     В  разговоре  Чехова,  как  драгоценные  камни,  сверкали  оригинальные
сравнения,  но,  в общем,  он говорил превосходным, правильным языком, да не
мог такой мастер слова мямлить и твердить что-то несуразное:
     - Я же... послушайте же... - и т.д.
     Кстати,  Чехов угадал:  наш приятель не  получил от  жены развода и  до
смерти,  около двадцати лет, прожил с любимой женщиной, как говорили раньше,
в "гражданском браке".


     Чьи-то  воспоминания рисовали Чехова чуть  ли  не  трусом.  Хотя оружие
писателей,  по определению самого же Чехова,  - не огнестрельное оружие*, но
память моя сохранила один случай, хорошо рисующий "трусость" Чехова.
     ______________
     *  На  сборнике "В  сумерках" Чехов написал мне "Собрату по  оружию (не
огнестрельному,     -    примечание    для    его    начальства)".    (Прим.
А.С.Лазарева-Грузинского.)

     Однажды,  в  жаркий июльский день,  мы  с  Чеховым в  большом лесу близ
Бабкина собирали грибы. Чехов очень любил это занятие и, чтобы отправиться в
лес,  делал после завтрака перерыв даже в  срочной работе.  Лес близ Бабкина
был  березовый,  как  я  поминал уже,  большой,  и  грибов  в  нем  водилось
множество.
     Сначала мы брели вместе,  затем разошлись; вначале перекликались, затем
потеряли друг друга,  и  Чехов перестал отзываться на мой призыв.  Я жил лет
семь перед этим в  глухих лесах Покровского уезда,  где в то время не совсем
еще перевелись медведи,  привык к  лесу,  но  не мог поручиться,  что быстро
найду выход из  бабкинского леса.  Да  и  Чехов мог хватиться и  искать меня
где-нибудь совсем в другой стороне. В результате, после некоторого раздумья,
я пошел в ту сторону,  где скрылся Чехов, и, пройдя с полверсты, начал звать
Чехова насколько мог громко: /188/
     - Антон Па-вло-вич!!!
     Вдруг кусты невдалеке от меня затрещали, раздвинулись, и на поляну, где
я  стоял,  широко шагая,  вышел,  почти выбежал Чехов.  В  одной руке у него
покачивался тоненький хлыстик,  которым он раздвигал траву, собирая грибы, в
другой беспомощно трепыхалась корзинка с грибами.
     - Что с вами, А.С.? - испуганно спросил Чехов.
     - Со мной? Ровно ничего.
     - Я думал, на вас волк напал!
     Я  рассмеялся и  сказал,  что если бы на меня напал волк,  я не стал бы
звать его  на  помощь,  но  это  было бесконечно трогательно -  с  тоненьким
хлыстиком,  который едва ли вспугнул бы и зайца,  он бежал, чтобы помочь мне
отбиться от волка.
     С  тех пор прошло более тридцати лет,  но и  сейчас,  как живая,  стоит
передо мной в березовом бабкинском лесу, с испугом в глазах, стройная фигура
этою прекрасного писателя и благородного человека... /189/










     Это  было  в  Ялте  в  1893 году{189},  где  я  служил в  то  время.  С
А.П.Чеховым я  познакомился совершенно неожиданно в  доме  моего сослуживца,
помощника акцизного надзирателя З[вягина].  Как у З. завязалось знакомство с
Чеховым, я точно не знаю{189}. Кажется, через сестру его, М.П.Чехову.
     З. всегда имели большую квартиру в Ялте и часть ее отдавали по комнатам
приезжим.  Одно время у них жила М.П.Чехова,  которую я также знал. З. очень
гордился своим знакомством с Антоном Павловичем и часто о нем рассказывал.
     Я  пришел тогда к З.  с деловыми бумагами,  только что возвратившись из
служебной поездки в горы,  весь в пыли,  как слез с коня. Вижу, в гостиной у
3. сидит гость, какой-то, как мне показалось, молодой человек.
     - Пожалуйте,  пожалуйте!  -  закричал мне 3.  и,  встав с кресла, пошел
навстречу.
     По  улыбке  и  какому-то  особенному выражению лица  3.  я  понял,  что
делового разговора, из-за которого я пришел, сегодня быть не может.
     3. познакомил нас.
     - Антон Павлович Чехов!  -  значительно сказал он.  -  Вот какой у меня
сюрприз для вас!
     - Антон Павлович?!  Так вот он какой,  "Чехов"!  - невольно вырвалось у
меня. /190/
     На меня через pince-nez смотрели добрые, улыбающиеся глаза. Припухлость
век у висков,  знакомая еще по фотографическим снимкам, придавала всему лицу
А.П.Чехова вид какого-то особенного, большого добродушия.
     Разговор начался с обычных в таких случаях незначительных реплик: Чехов
сказал,  что знает моего брата,  Виктора Андреевича.  Я сказал, что знаю его
сестру, Марию Павловну.
     Потом Чехов спросил:
     - Вы пишете?
     В то время несколько моих беллетристических рассказов были напечатаны в
"Детском чтении". Кроме того, я писал "Арабески" в "Крымском вестнике" и был
постоянным корреспондентом "Русских ведомостей" с южного берега Крыма.
     Кажется,  именно это обстоятельство,  т.е.  мое маленькое писательство,
помогло завязаться нашему знакомству.  Что я  прильнул к Чехову,  как шлюпка
пристает  к  большому судну,  это,  конечно,  было  естественно.  Что  Чехов
гостеприимно встретил мое писательство,  это тоже вышло у  него как-то очень
просто и сердечно. Впрочем, было и еще одно обстоятельство, способствовавшее
нашему  сближению:   это   наше  территориальное  и   отчасти  академическое
землячество. Чехов окончил курс в таганрогской гимназии. Я из Таганрога ушел
в  ученическое плавание,  а потом,  разочаровавшись в море,  тоже поступил в
таганрогскую гимназию. Таганрог, общие знакомые, гимназия и учителя дали нам
богатый материал для воспоминаний и смеха. Чехов рассказывал о своем прошлом
с большим оживлением и юмором, при этом любил и умел посмеяться от души.




     Ялтинская набережная в  сезонное время -  это  выставка приезжих людей.
Всех тут  можно видеть.  Постоянно можно было встретить тогда и  Чехова.  По
большей части он гулял с М[иролюбовым],  в то время певцом московской оперы,
высланным врачами в Ялту по причине плохого состояния его легких. При первой
же /191/ встрече Чехов познакомил нас,  и  потом мы часто гуляли все вместе.
Иногда присоединялся к нам 3.
     А.П.Чехов  был  очень  общителен и  любил  "компанию".  В  компании  не
отказывался и  выпить,  хотя пил очень умеренно.  Уже тогда он  жаловался на
перебои в  сердце.  Пойти ли в невзрачный трактир Болотникова у Дерекойского
моста есть шашлыки,  или  куда-нибудь в  погребок пить вино Чехов никогда не
отказывался.   Иногда  к  нашей  компании  примыкали  новые  и  новые  люди,
чьи-нибудь   знакомые;   составлялись  столы,   настроение   подвинчивалось.
Какие-нибудь "шашлыки" кончались поездкой за  город и  потом продолжительным
присестом за "кофеем" в  "Центральной" гостинице.  Чехов никогда не отставал
от "теплой" компании. Едва ли это могло доставлять ему большое удовольствие.
Сидит,  бывало, молча, улыбается, делает вид, что попивает вино. Не наблюдал
ли он в это время, не приглядывался ли к распоясавшимся людям?
     Чехов жил в гостинице "Россия"{191}.
     Однажды он сказал мне:
     - Отчего не заходите? Заходите, поболтаем!
     - В какое время? Когда вы не заняты, Антон Павлович?
     - Да когда хотите!  Я  всегда занят.  И  всегда могу бросить работу.  Я
люблю отдохнуть, поговорить!
     Я стал заходить в гостиницу "Россия".
     Как живо я помню это!
     Тук-тук в двери номера.
     - Можно?
     - Войдите! - раздается голос Антона Павловича.
     И слышен звук отодвигаемого стула.
     Чехов стоит, опершись задом на стол, из-за которого, видимо, только что
встал.  На столе чернила,  перо, исписанные листы бумаги. Очевидно, я застал
его за работой.
     - Ну, вот и помешал вам! Вы писали!
     - Нисколько!  Здравствуйте! Садитесь! Я же сказал вам, что всегда пишу!
- говорит, улыбаясь, Антон Павлович.
     - Даже после обеда?
     - Да,  и после обеда.  Я не отдыхаю.  Как только пройдет послеобеденная
тяжесть в желудке, так и пишу.
     И он говорил о своем писании. /192/
     - Иногда не пишется -  я тогда бросаю и иду гулять,  или в гости, или в
кабачок.  Потом,  глядишь,  и наладилось и пошло.  А иногда,  хоть убей,  не
удается работа.  Пишу,  мараю,  переделываю,  но,  сколько ни  тружусь,  все
выходит ерунда. Так и бросаю. То, что напечатано моего, это едва ли составит
половину того,  что я  написал в жизни.  У меня целый чемодан ненапечатанных
рукописей - начатых, измаранных и неоконченных рассказов.
     Я как-то спросил А.П., отчего он так пессимистически настроен последнее
время и русская жизнь представлена так мрачно в его последних произведениях.
     Чехов ответил:
     - Боже  мой!  Довольно я  написал в  веселом роде,  а  много  и  просто
шутовского. Пора мне серьезнее глядеть на жизнь.




     В  то  время  в  Ялте  была  распространена моя  книжечка  "Ялта  и  ее
окрестности". Однажды Чехов встретил меня словами: "Я прочитал вашу книжку",
- и начал ее критиковать.
     - Исторический очерк Ялты написан хорошо. Легенда о "золотой колыбели и
наковальне" прелестна,  -  говорил Чехов.  -  А  справочный отдел совершенно
недостаточен. Он должен быть вдвое, втрое, во много раз полнее.
     - Но ведь я писал книжку один и между делом!  - оправдывался я. - А для
справочного, календарного отдела нужен коллективный труд!
     Чехов перебил меня.
     - Вот уж  не согласен с  этим.  Я  страшно ревнив к  своей литературной
работе и  никого к  сотрудничеству с  собою и  близко не подпущу.  Я  дорожу
каждым написанным мною словом и  не  намерен ни  с  кем делить ни труда,  ни
славы. Я люблю успех. Люблю видеть успех других. Люблю пользоваться им сам.
     - Вы вообще мало пишете!  -  продолжал А.П.  -  Журналист должен писать
решительно обо всем.
     - Но  что  может дать  журналисту Ялта,  большой вокзал летом и  глухой
уездный городок зимою? /193/
     - Ну нет! - возразил мне Чехов. - Живя постоянно в Крыму, вы находитесь
в счастливых условиях.  Вокруг нас любопытный татарский быт, правы; в каждом
горном урочище прячется легенда!
     - Надо знать язык! - заметил я.
     - Положим!  Но и без этого обойтись можно!  -  настаивал А.П.  - Вот 3.
знает  татарский язык.  Он  может быть  вам  полезен!  И  отчего бы  вам  не
попробовать писать в беллетристическом духе?
     - Пробую!
     - Ну и что же?
     Я рассказал Чехову,  что недавно вышла из печати моя книжечка -  очерки
плавания  по  Средиземному морю{193}  -  из  моей  одиссеи,  предпринятой из
Таганрога. Чехов спросил, заметили ли мою книжку в большой печати? Я сказал,
что о книжке были отзывы в некоторых толстых журналах.
     - Обругали, конечно? - спросил Антон Павлович.
     - Нет, похвалили!
     - Ну, это вы счастливец! - сказал Чехов.
     И продолжал:
     - Наша  критика -  это  что-то  ужасное!  Не  ждите от  нее  поддержки,
снисхождения к  начинающему  литературному работнику.  Она  беспощадна,  она
просто жестока.  Так и  ищет,  что бы обругать.  Если бы вы знали,  как меня
ругали, жестоко, несправедливо, беспощадно!
     Чехов сказал это с  горечью и видимым раздражением.  Всегда бродящая на
лице его добродушная улыбка исчезла в эту минуту.
     Впрочем,  это продолжалось недолго. Улыбка скоро опять появилась на его
лице, и веки глаз добродушно прищурились.
     - Вот что! - сказал А.П. - У вас есть ваша книжка?
     - Есть!
     - Один экземпляр дайте мне:  я прочту. А другой, пожалуйста, пошлите на
станцию Лопасня{193} Московско-Курской дороги. Я сейчас вам дам адрес.
     А.П. сел писать и, подавая мне адрес, объяснил:
     - Там,  видите ли,  у нас больница земская.  И библиотека маленькая при
ней. Средства у нас маленькие. Библиотеку, собственно, я завел и поддерживаю
ее. Так, пожалуйста, пошлите. /194/
     Прощаясь, Антон Павлович сказал:
     - Вот еще что!  Сегодня приехала сюда артистка Медведева.  Очень добрая
старушка.  Она  уже  давно  не  играет,  начинают  ее  забывать.  Напишите в
"Крымском вестнике" маленькую заметку,  что  "в  Ялту  приехала  заслуженная
артистка императорских театров Медведева".  Пожалуйста,  вам  это  ничего не
стоит,  а старушке это польстит.  Ей будет приятно убедиться, что ее знают и
не забывают.
     Наверное,  старушка  Медведева  не  догадалась,  кому  она  обязана  за
оказанное ей  местной газетой внимание.  Она  ведь не  знала,  что А.П.Чехов
любит не только свой успех, но и "успех других".




     В то время у А.П.Чехова было уже большое литературное имя. С ним искали
знакомства,  искали случая хотя бы  увидеть его.  Ялтинские дамы и  молодежь
специально отправлялись гулять на набережную затем, чтобы видеть, как гуляет
Чехов с  певцом М.,  и  еще издали,  по огромному росту всегдашнего спутника
Чехова,  узнавали через  толпу,  в  каком  месте  набережной Антон  Павлович
находится.  Концерт  М.,  устроенный им  тогда  в  зале  гостиницы "Россия",
привлек такую массу публики,  что она едва помещалась в зале. Конечно, такой
успех концерта М., певца хотя и очень интересного, обладавшего огромной силы
басом -  "черноземная сила",  как определял голос М.  Антон Павлович,  -  но
малоизвестного большой публике, в значительной мере был обязан имени Чехова.
Публика  знала,  что  Чехов  будет  на  концерте М.,  и  шла  на  концерт  с
уверенностью увидеть, между прочим, и знаменитого Чехова.
     - Чехов! Чехов! Вон он стоит! Вон он пошел! Вон он остановился!
     Такой полушепот то и дело слышался в густой толпе.
     Искатели "Чехова" не давали покоя Антону Павловичу и  на дому.  Часто к
нему как к доктору обращались за медицинским советом,  или,  правильнее, под
предлогом получить медицинский совет.
     Таким А.П. говорил, что не "практикует", и направлял к местным врачам.
     Бывали у А.П. и курьезы с посетителями. /195/
     Он рассказывал мне, как к нему пришла молодая дама.
     - Конфузится,  не  может говорить от  волнения,  смотрит исподлобья!  -
говорил А.П. - Я ее принимаю, прошу садиться, спрашиваю: "Чем могу служить?"
Она  села и,  преодолев волнение,  говорит:  "Извините...  простите меня!  Я
хотела... на вас посмотреть! Я никогда... не видала писателя!"
     В другой раз А.П. встретил меня, видимо чем-то взволнованный.
     - Послушайте! - говорит. - Что это у вас тут за барон В.?
     И Чехов протянул мне визитную карточку барона, увенчанную короной.
     Говорю,  есть такой барон. Принадлежит к местному бомонду, очень богат,
дачу роскошную имеет в Ялте. Личность, ровно ничем не замечательная.
     - Можете себе представить?!  Является ко мне,  представляется и  просит
сегодня же  у  него обедать,  что у  него соберутся гости и  тому подобное?!
Какой-то наивный нахал!?
     - Что же вы ему сказали?
     - Спровадил его!  Сказал ему,  что не имею чести его знать и  обедать к
нему не пойду. Он только что ушел от меня!
     На другой же день я мог сообщить Антону Павловичу,  что барон В.  имеет
все основания быть на  него в  претензии.  Он  назвал гостей "на Чехова",  и
гости в  назначенное время съехались к  нему обедать.  А  обед оказался "без
Чехова"...
     Едва ли  не Чехову обязана была своим успехом также лекция Радецкого "О
физическом воспитании детей".
     Вижу я как-то А.П. с незнакомым господином. Они сидели на скамеечке над
морем.  Чехов подозвал меня  и  познакомил со  своим собеседником.  Оказался
г.Радецкий.
     Разговор у них шел о том,  как бы устроить в Ялте лекцию Радецкого.  Но
Радецкий был стеснен временем,  а для того, чтобы прочесть лекцию, надо было
хлопотать о разрешении, о помещении и т.д. Чехову пришло на мысль обойти эти
затруднения таким образом:  вместо лекции устроить "собеседование" на  ту же
тему  у  /196/  кого-нибудь  в  доме  и  пригласить избранный  круг  местных
общественных деятелей.  Чтобы посоветоваться об  этом,  и  позвал меня Антон
Павлович. Я предложил для замаскированной лекции свою квартиру.
     Я  жил  на  краю  города,  высоко на  горе,  около  кладбища,  и  Чехов
усомнился, чтобы "туда собрались". Но я поручился Радецкому за успех дела, и
"лекция" была назначена у меня в доме в тот же вечер.
     Оповестить нужных людей о  предстоящей у  меня  лекции и  обеспечить ей
обещанный  "успех"  мне  не  стоило  большого  труда.  Достаточно пройти  по
набережной взад  и  вперед один раз,  чтобы распустить по  Ялте какой угодно
слух.  Только  кое-кому  мне  пришлось  послать  на  дом  записки.  А  чтобы
приглашаемые наверно пришли и  не устрашились крутого подъема "на дачу грека
Солоникио", где я жил, мне стоило только упомянуть о том, что "будет Чехов".
Я  так  и  делал.  Останавливал,  приглашал вечером к  себе "на Радецкого" и
невинно, вскользь прибавлял магические слова.
     - Приходите! - говорил я. - Будет интересно! Чехов будет!
     Первыми пришли ко  мне  Чехов  с  Радецким.  Увидев,  что  мы  с  женой
превратили самую большую нашу комнату в аудиторию, для чего наставили рядами
всю мягкую мебель и стулья,  какие имели и смогли взять взаймы у соседей,  а
для лектора, как водится, приготовили стол с традиционным графином с водой и
стаканом, А.П. поднял меня на смех.
     - И никто не придет! - дразнил он меня.
     - Придут! - утверждал я.
     - Ну, кто полезет к вам на такую кручу? - спорил Чехов.
     - Вот увидите! - храбро отвечал я.
     Моя правда оказалась!  К назначенному времени гости стали сходиться,  и
скоро  собралось человек сорок,  почти  все,  кого  я  звал.  Аудитория была
заполнена.  Собрались врачи,  учителя гимназии,  учителя и учительницы школ,
некоторые гласные  Думы  и  проч.  Радецкому пришлось  пойти  к  "кафедре" и
формально прочитать лекцию.
     Когда  поздно  вечером  стали  расходиться,  известный  в  Ялте  доктор
Штангеев, лукаво подмигнув, сказал мне, прощаясь: /197/
     - Сходочку устроили?
     - Ну, ну! Зачем страшные слова! - защищался я.
     Последними уходили Чехов с Радецким{197}.
     - Как это вам удалось залучить к  себе столько народу?  -  спросил меня
Антон Павлович.
     - Ну, это уж мой секрет! - уклонился я от прямого ответа. - Слово такое
знаю!




     С  балкона нашей дачи  открывался великолепный вид  на  Ялту.  Вся  она
лежала под нами,  живописно сбегая амфитеатром по склону Дарсаны и  Магаби к
берегу моря.  Ялтинский мол и пристань и далее широкий горизонт Черного моря
довершали прелесть открывающейся панорамы.  А.П.Чехову очень нравилось у нас
на балконе.
     - Это награда за трудность подъема на вашу дачу! - говорил он.
     Я не помню,  когда А.П. в первый раз пришел к нам. Оттого, вероятно, не
помню,  что  А.П.  бывал тогда у  нас  в  доме очень часто,  и  память слила
отдельные черты этих  посещений в  одно общее впечатление.  Моя  жена любила
скульптуру и урывками занималась лепкой.  Ей захотелось вылепить бюст Антона
Павловича,  и  она просила разрешения снять с него для этой цели фотографию.
Чехов охотно дал свое согласие,  и  в одно прекрасное утро операция эта была
произведена над ним у нас на балконе.  Снимал Антона Павловича наш случайный
квартирант,   искусный  фотограф-любитель,  ветеринарный  врач  из  Харькова
г.Венедиктов.  Чехов  отдался  во  власть  фотографа  и  безропотно слушался
распоряжений жены и г.Венедиктова.  Последний снял Чехова несколько раз: для
целей лепки нужен был "фас" и "профиль" лица.  С этих негативов г.Венедиктов
сделал   жене   два   чудесных  кабинетных  портрета  А.П.   Он   был   спят
"по-домашнему",  в  пиджаке,  в  мягкой  летней  рубашке  со  шнурком вместо
галстука под отложным мягким воротником.
     Жена  приступила  к  работе.  Антона  Павловича  заинтересовала техника
лепки,  и  он  стал  заходить  к  нам  смотреть,  как  работает жена  и  как
подвигается вперед дело. Заметив, что жена пользуется его посещениями, /198/
чтобы  исправлять сделанное за  глаза  по  живой натуре,  Антон Павлович сам
предложил ей себя в  натурщики и  назначил время,  когда будет приходить для
сеансов.  Вскоре Антон Павлович совсем освоился у нас,  забавлялся с детьми,
засиживался,  иногда оставался обедать.  Во  время  сеансов читал газеты или
беседовал с нами. Тогда в "Русской мысли" печатались его очерки Сибири{198},
откуда он недавно возвратился.  А.П.  много рассказывал о своем пребывании в
Сибири  и  технических приемах исполненной им  работы об  этом  путешествии.
Как-то затеялся разговор о  художественном творчестве,  и  я  спросил Антона
Павловича,  какой психологии творчества подчиняется он сам? Пишет ли людей с
натуры,  или  персонажи  его  рассказов являются  результатом более  сложных
обобщений творческой мысли?
     - Я никогда не пишу прямо с натуры! - ответил Антон Павлович.
     - Впрочем,   это   не   спасает   меня   как   писателя  от   некоторых
неожиданностей!  -  прибавил он.  -  Случается,  что мои знакомые совершенно
неосновательно узнают себя в героях моих рассказов и обижаются на меня!
     И  он рассказал,  как однажды в Москве,  в хорошо знакомом ему семейном
доме, где он часто бывал, его приняли так дурно, так явно враждебно, что он,
в  недоумении,  должен был  уйти.  Как  потом  ему  сказали,  причиною такой
перемены к  нему в этом доме была обида.  Семейство это в одном из последних
рассказов Антона  Павловича "узнало себя"{198} и  стало  смотреть на  автора
рассказа как на предателя.
     - А  я  и в мыслях не имел писать портреты с этих коих знакомых!{198} -
заключил Антон Павлович.
     Как-то я сказал Антону Павловичу, что в Ялту приехал Оболенский и очень
хочет с ним познакомиться.
     - Какой Оболенский? Леонид? - спросил Чехов.
     - Да, Леонид Егорович!
     - Вот  с   ним  мне  до   сих  пор  как-то  не  случалось  встретиться.
Познакомьте, я буду очень рад. Я этому человеку так много обязан.
     И Чехов рассказал,  что еще в начале его литературной карьеры, когда он
писал   еще   под   псевдонимом  Чехонте  и   был   полной   неизвестностью,
Л.Е.Оболенский напечатал фельетон,  в  котором очень лестно отозвался об его
работах{198}. /199/
     - Это был первый критик, который меня заметил и поощрил! - сказал Антон
Павлович.  -  А  мне в  то  время ободряющее слово литературной критики было
очень нужно,  очень дорого.  Я тогда еще блуждал в поисках своего настоящего
призвания,  сомневался в  достоинстве своих  писаний,  в  своем литературном
даровании.  Оболенский первый  своей  похвалою окрылил меня  и  вдохновил на
продолжение  занятий  художественной  литературой.   Я   давно  жду   случая
поблагодарить его за это!
     Чехов с Оболенским познакомились.
     Кажется,  тогда  именно  мы  целой  компанией ездили  в  Массандру.  3.
отрекомендовал Антона  Павловича виноделу С.,  и  это  тотчас  возымело свое
действие. С. расцвел от неожиданного удовольствия и сделал, с своей стороны,
все  что  мог,  чтобы  оказать  знаменитому гостю  радушное  гостеприимство;
отворил  перед  нашей  компанией  заповедные подвалы  удельного  ведомства и
угостил замечательными старыми ликерными винами,  хранившимися еще со времен
графа Воронцова.
     В  конце лета Антон Павлович уехал из Ялты.  Бюст был окончен уже в его
отсутствие и  испорчен мастером при  отливке  из  гипса.  Одним  из  дорогих
памятников того времени осталась у нас одна из фотографий Чехова, снятого на
балконе г.Венедиктовым. Чехова с тех пор мы не встречали больше.




     Об  А.П.Чехове написано много  воспоминаний.  Многие знали его  ближе и
лучше меня.  Духовный образ этого замечательного,  - кроткого человека давно
обрисован полно и  верно,  и  мои беглые очерки встреч и общения с ним могут
пополнить литературу о Чехове только,  может быть,  мелкими штрихами. Мне же
эти  строки дороги как  личное переживание,  и  писал я  их  для  себя,  как
воспоминания о  светлых днях моей жизни,  озаренных и согретых Чеховым,  его
добрым,   простым  отношением  ко  мне  и   моей  семье.   Делюсь  я   этими
воспоминаниями с  читателями в день пятилетия со дня смерти писателя потому,
что,  как  мне  кажется,  все,  что касается А.П.Чехова,  не  может не  быть
интересным.

     С Юрки, Полтавск. губ.
     27 июня 1909 г. /200/










     24 января 1889 года я получила записочку от сестры: "Приходи сейчас же,
непременно,  у нас Чехов". Сестра была замужем за редактором-издателем очень
распространенной  газеты{200}.   Она  была  много  старше  меня.  Маленькая,
белокуренькая,  с  большими  мечтательными глазами  и  крошечными ручками  и
ножками,  она всегда возбуждала во мне чувства нежности и  зависти.  Рядом с
ней я  казалась самой себе слишком высокой,  румяной и  полной...  Ничуть не
похожей на мечту, как она. Кроме того, я была москвичкой и только второй год
жила в  Петербурге,  следовательно я  была еще провинциалкой,  а она была не
только  столичной дамой,  но  и  много  путешествовала за  границей,  носила
парижские туалеты,  жила в собственном богатом особняке. У нее бывали многие
знаменитости:  артисты,  художники, певцы, поэты, писатели. Да и ее прошлое,
ее замужество по любви с  "увозом" прямо с танцевального вечера,  в то время
как отец,  ненавидевший ее избранника,  особенно зорко наблюдал за ней,  все
это окружало ее в моих глазах волшебным ореолом.  А что представляла из себя
я!  Девушку с  Плющихи,  вышедшую замуж за  только что окончившего студента,
занимавшего  теперь   должность   младшего   делопроизводителя  департамента
народного просвещения.  Что было в моем прошлом?  Одни несбывшиеся мечты.  Я
была невестой человека,  которого, мне казалось, я горячо любила. Но я в нем
разочаровалась /201/ и  взяла свое слово обратно.  И  из всего этого,  очень
тяжелого для меня,  переживания я  вынесла твердое решение:  не  поддаваться
более дурману влюбленности,  а  выбрать мужа трезво,  разумно,  как выбирают
вещь,  которую придется долго носить. И я выбрала и гордилась своим выбором.
Он  был очень умен,  очень способен и,  помимо университета,  приобрел много
разнородных знаний благодаря своей любознательности и любви к чтению.
     Несколько грубоватый в своих выражениях,  он был искренен,  прям, часто
язвителен,  никогда не  стеснялся выразить свое мнение и,  несмотря на  свой
очень молодой возраст, импонировал даже взрослым и внушал к себе уважение.
     - Зубаст! - говорил про него мой зять, муж сестры Нади, и смеялся.
     Но и он относился к Мише не как к мальчишке,  а как равный к равному. Я
еще хорошо помнила, как он отозвался о моем прежнем женихе, офицере.
     - Что ж,  -  сказал он, - хорош! И рейтузы обтянуты, и ус... "Гусар, на
саблю опираясь"...{201} Хорош!
     Этот отзыв, по всей вероятности, положил начало моему охлаждению.
     Миша знал,  что я  не  люблю его,  как принято любить женихов.  Он  сам
принимал горячее участие в  моем неудачном романе и  даже держал пари с моим
прежним женихом, что я не выйду за него замуж.
     Пари было заключено на полдюжины шампанского в  моем присутствии и было
принято как шутка.  Мы так и поняли,  что Миша хочет угостить нас. Но он был
предусмотрительнее  и  проницательнее  нас.  Свое  пари  он  выиграл,  но...
шампанского не получил. "Зато женюсь-то я, а не он", - утешался Миша, и ему,
казалось,  было совсем безразлично,  что его будущая жена только ценит, а не
любит  его.  Он  как  будто даже  забыл о  моем  признании.  Но,  как  потом
оказалось, совсем не забыл, и я за это признание долго и тяжело платилась.
     Была мечта -  сделаться писательницей.  Я  писала и  стихами и прозой с
самого детства.  Я ничего в жизни так не любила,  как писать. Художественное
слово было для меня силой,  волшебством,  и  я  много читала,  а  среди моих
любимых авторов далеко не  последнее место  занимал Чехонте.  Он  печатался,
между прочим,  и в газете, /202/ издаваемой моим зятем, и каждый его рассказ
возбуждал мой восторг.  Как я плакала над Ионой{202},  который делился своим
горем с своей клячей, потому что никто больше не хотел слушать его. А у него
умер сын.  Только один сын  у  него был  и  -  умер.  И  никому это не  было
интересно.  Почему же теперь, когда Чехов это написал, всем стало интересно,
и все читали,  и многие плакали? О, могущественное, волшебное художественное
слово!
     "Приходи сейчас же,  непременно,  у  нас Чехов".  Я сама кормила своего
сынишку Левушку,  которому было уже девять месяцев,  но  весь вечер я  могла
быть свободна,  так как после купанья он  долго спокойно спал,  да и  няня у
меня была надежная,  очень преданная и любящая.  Она и меня вынянчила в свое
время.
     Миша был занят, да его и не интересовало знакомство с Чеховым, и я ушла
одна.


     Он ходил по кабинету и,  кажется, что-то рассказывал, но, увидев меня в
дверях, остановился.
     - А,  девица Флора,  -  громко сказал Сергей Николаевич,  мой  зять.  -
Позвольте, Антон Павлович, представить вам девицу Флору. Моя воспитанница.
     Чехов быстро сделал ко мне несколько шагов и с ласковой улыбкой удержал
мою руку в  своей.  Мы  глядели друг на друга,  и  мне казалось,  что он был
чем-то удивлен.  Вероятно,  именем Флоры. Меня Сергей Николаевич так называл
за яркий цвет лица,  за обилие волос,  которые я  еще заплетала иногда в две
длинные, толстые косы.
     - Знает наизусть ваши рассказы,  -  продолжал Сергей Николаевич,  -  и,
наверное, писала вам письма, но скрывает, не признается.
     Я заметила, что глаза у Чехова с внешней стороны точно с прищипочкой, а
крахмальный воротник хомутом и галстук некрасивый.
     Когда я села, он опять стал ходить и продолжать свой рассказ. Я поняла,
что  он  приехал ставить свою  пьесу "Иванов",  но  что  он  очень недоволен
артистами{202},   не  узнает  своих  героев  и   предчувствует,   что  пьеса
провалится. Он признавался, что настолько волнуется и огорчается, что у него
показывается горлом кровь.  Да и Петербург ему не нравится.  Поскорее бы все
кончить /203/ и  уехать,  а  впредь он  дает себе слово не писать больше для
театра.  А ведь артисты прекрасные и играют прекрасно,  но что-то чуждое для
него, что-то "свое" играют.
     Вошла сестра Надя и позвала всех к ужину. Сергей Николаевич поднялся, и
вслед за ним встали и  все гости.  Перешли в столовую.  Там были накрыты два
стола:  один,  длинный,  для  ужина,  а  другой  был  уставлен  бутылками  и
закусками.  Я встала в сторонке у стены.  Антон Павлович с тарелочкой в руке
подошел ко мне и взял одну из моих кос.
     - Я  таких еще никогда не видел,  -  сказал он.  А  я подумала,  что он
обращается со  мною так  фамильярно только потому,  что  я  какая-то  девица
Флора,  воспитанница.  Вот если бы он знал Мишу и знал бы,  что у меня почти
годовалый сын, тогда...
     За столом мы сели рядом.
     - Она   тоже  пописывает,   -   снисходительно  сообщил  Чехову  Сергей
Николаевич.  -  И есть что-то... Искорка... И мысль... Хоть с куриный нос, а
мысль в каждом рассказе.
     Чехов повернулся ко мне и улыбнулся.
     - Не надо мысли! - сказал он. - Умоляю вас, не надо. Зачем?
     Надо писать то,  что видишь,  то,  что чувствуешь,  правдиво, искренно.
Меня часто спрашивают,  что я хотел сказать тем или другим рассказом. На эти
вопросы я не отвечаю никогда.  Я ничего не хочу сказать.  Мое дело писать, а
не учить!  И я могу писать про все, что вам угодно, - прибавил он с улыбкой.
- Скажите мне написать про эту бутылку, и будет рассказ под таким заглавием:
"Бутылка". Не надо мыслей. Живые, правдивые образы создают мысль, а мысль не
создаст образа.
     И, выслушав какое-то льстивое возражение от одного из гостей, он слегка
нахмурился и откинулся на спинку стула.
     - Да,  - сказал он, - писатель это не птица, которая щебечет. Но кто же
вам говорит,  что я  хочу,  чтобы он щебетал?  Если я живу,  думаю,  борюсь,
страдаю,  то все это отражается на том,  что я пишу.  Зачем мне слова: идея,
идеал?  Если я талантливый писатель,  я все-таки не учитель, не проповедник,
не пропагандист.  Я правдиво,  то есть художественно,  опишу  вам  жизнь,  и
вы /204/ увидите в ней то, чего раньше не видали, не замечали: ее отклонение
от нормы, ее противоречия...
     Он неожиданно повернулся ко мне.
     - Вы будете на первом представлении "Иванова"? - спросил он.
     - Вряд ли. Трудно будет достать билет.
     - Я  вам пришлю,  -  быстро сказал он.  -  Вы  здесь живете?  У  Сергея
Николаевича?
     Я засмеялась.
     - Наконец я  могу сказать вам,  что я не девица Флора и не воспитанница
Сергея Николаевича.  Это  он  так  зовет  меня  в  шутку.  Я  сестра Надежды
Алексеевны и,  вообразите,  замужем и мать семейства.  И так как я кормлю, я
должна спешить домой.
     Сергей Николаевич услыхал, что я сказала, и закричал мне:
     - Девица Флора,  придут за гобой,  если нужно. Мы живем в двух шагах, -
объяснил он Антону Павловичу.  -  Сиди. Спит твой пискун. Антон Павлович, не
пускайте ее.
     Антон Павлович нагнулся и заглянул мне в глаза. Он сказал:
     - У вас сын? Да? Как это хорошо.
     Как трудно иногда объяснить и даже уловить случившееся. Да, в сущности,
ничего и не случилось. Мы просто взглянули близко в глаза друг другу. Но как
это  было  много!  У  меня  в  душе  точно взорвалась и  ярко,  радостно,  с
ликованием,  с  восторгом взвилась ракета.  Я  ничуть не сомневалась,  что с
Антоном Павловичем случилось то же,  и мы глядели друг на друга удивленные и
обрадованные.
     - Я опять сюда приду,  -  сказал Антон Павлович. - Мы встретимся? Дайте
мне все,  что вы  написали или напечатали.  Я  все прочту очень внимательно.
Согласны?
     Когда я  вернулась домой,  Левушку уже пеленала няня,  и  он  кряхтел и
морщился, собираясь покричать.
     - У меня сын? Как это хорошо, - сказала я ему смеясь и радуясь.
     Миша вошел в детскую следом за мной.
     - Взгляни на себя в  зеркало,  -  сердито сказал он.  -  Раскраснелась,
растрепалась.  И  что  за  манера носить /205/ косы!  Хотела поразить своего
Чехова. Левушка плачет, а она, мать, с беллетристами кокетничает.
     Слово "беллетрист" было у Миши синонимом пустобреха. Я это знала.
     - Чехов - беллетрист? - сухо спросила я.
     Миша стал ходить по комнате.
     - А что? Поправился? Расскажи.
     Я  показала ему глазами на Леву:  он глотал,  закатывая глазки,  нельзя
было мешать ему.  Миша ушел и  стал ходить и  свистеть в  другой комнате.  Я
давно привыкла к  его свисту,  но  теперь не  могла не  возмутиться.  Вечный
"Стрелочек"!  "Я хочу вам рассказать, рассказать, рассказать..." Неужели ему
самому не противно?
     И я чувствовала,  как я потухала. Чувствовала, как безотчетная радость,
так празднично осветившая весь мир,  смиренно складывала крылья,  свертывала
свой  ослепительный павлиний хвост,  жалобно  вытягивала шею.  Кончено!  Все
по-прежнему.  И  жить  будем по-прежнему.  Почему жизнь должна быть  легка и
прекрасна? Кто это обещал?..
     Но у меня сын. Да, сын! Вот этот комочек. У него кругленькие щечки и на
одной капля молока. Он вытащил из-под пеленки ручонку и положил ее ко мне на
грудь. Лапка моя ненаглядная! Спи, моя радость!




     Что такое семейное счастье?  Это редкое, очень прихотливое растение, за
которым нужен постоянный, очень заботливый уход.
     С рождения Левы я стала очень ухаживать за своим "семейным счастьем".
     Прошло уже  три  года  с  моего  первого свидания с  Чеховым.  Я  часто
вспоминала о  нем и всегда с легкой мечтательной грустью.  А у меня уже было
трое детей:  Лева,  Лодя и грудная Ниночка.  Миша был примерным отцом. Чтобы
увеличить средства к  жизни,  он взял еще вечернюю работу,  а  все свободное
время возился и нянчился с детьми.  Но он был несколько неловок и когда брал
ребенка на руки,  ронял с него одеяло и пеленки,  а играя со старшими, ломал
их игрушки. Мальчики с укоризной говорили ему: "Эх, папа!" - но всегда ждали
его прихода с  радостью и  нетерпением.  Даже /206/ Ниночка тянулась к  нему
ручонками и ласково ворковала на его руках.
     Несомненно, наше семейное счастье окрепло. Миша как-то сказал мне:
     - Ну что, мать? Пришпилили тебе хвост? Не хочешь теперь разводиться?
     Я поморщилась.
     - Что?  выражение тебе не нравится?  Так ведь я  не беллетрист.  А ведь
помнишь, как ты в первый же год предлагала мне разойтись?
     Еще  бы  этого не  помнить!  Этот первый год моего замужества остался у
меня в  памяти как кошмар.  Во-первых,  полной неожиданностью был невероятно
скверный характер мужа  и  его  несносная требовательность.  Первый  раз  мы
поссорились,  только  что  вернувшись  из  церкви,  где  нас  повенчали.  Он
требовал,  чтобы я  надела калоши,  чтобы идти гулять.  Я не хотела надевать
калош.  Мы  стояли друг против друга,  как  два молодых петуха перед дракой.
Позже мы  ссорились из-за  таких же  пустяков по  нескольку раз  в  день.  Я
отстаивала свою самостоятельность, он - свой авторитет.
     А  откуда взялся этот авторитет?  Он был всего на год старше меня,  и я
помнила его еще гимназистом второго класса.  И  разве он  смел противоречить
мне хотя в чем-нибудь, пока я не стала его женой?
     Я хотела заниматься литературой.  Гольцев как-то предложил мне принести
ему все,  что я написала, и затем стал заставлять меня работать. Он объяснял
мне недостатки моих рассказов и требовал, чтобы я их переделывала. Иногда он
говорил мне:  "Это совсем хорошо,  можно было бы даже напечатать, но вам еще
рано. Поработайте".
     Когда я ему сказала, что выхожу замуж, он огорченно воскликнул:
     - Ну, теперь кончено! Теперь из вас ничего не выйдет!
     А я тогда дала себе слово, что ничего не "кончено", что я буду работать
и  что замужество ничему не помешает.  Но я ошиблась!  Сразу жизнь сложилась
так,  что  у  меня  совсем не  было  времени писать.  Миша  до  обеда был  в
департаменте.  Казалось бы,  я могла быть свободной и делать то, что я хочу,
тем более,  что у меня была прислуга.  Но это только так казалось. Весь день
уходил /207/ на  мелочи:  я  должна была идти за  покупками и  брать припасы
именно там, где назначал Миша: кофе на Морской, сметану на Садовой, табак на
Невском, квас на Моховой и т.д.
     И  должна была  делать соус к  жаркому сама,  а  не  поручать это  дело
кухарке;  я  должна была набить папиросы.  И  еще главной заботой моей жизни
были  -  двери.  Двери должны были  быть плотно закрыты весь день,  чтобы из
кухни не проникал чад,  и настежь открыты вечером, чтобы воздух сравнялся. И
горе  мне,  если,  возвращаясь со  службы,  Миша улавливал малейший запах из
кухни.  Вечером,  когда  Миша  садился  писать  свою  диссертацию,  я  тогда
устраивалась в  спальне  и  принималась  за  свою  рукопись,  но  сейчас  же
раздавался окрик:
     - Зачем дверь в спальню закрыта?  Открой! Да ты что там делаешь? Иди ко
мне!
     - Мне хочется писать.
     - Тебе только хочется,  а  мне надо.  И  я тут запутался в предложении.
Помоги-ка мне выбраться, беллетристка.
     Потом он начинал ходить по комнате и свистеть "Стрелочка".
     Когда я ему предложила разойтись, он сказал:
     - Из-за чего? Подумай. Ведь все наши недоразумения и ссоры из-за твоего
упрямства.  Ты привыкла жить безалаберно, руководствуясь только капризом. Ты
считаешь это свободой,  а я -  беспорядком. У меня скучнейшая служба, потому
что ты пожелала жить в  городе,  а  не в  деревне,  где я  мог бы заниматься
хозяйством.  Я с этим помирился.  Почему ты не можешь помириться с тем,  что
тебе приходится держать дом в порядке?  Неужели ты можешь требовать, чтобы я
только восхищался твоей красотой и  говорил тебе  любезности?  И  ты  хочешь
разводиться? Из-за чего? Стыдно!
     Но  я  предложила ему разойтись не  из-за  того,  что он не говорил мне
любезностей,  а из-за его слишком тяжелого и, как оказалось, наследственного
нрава. Я думала заставить его встряхнуться, оглянуться на себя. Я предложила
ему разойтись после того,  как он,  уже далеко не в первый раз, с бешенством
кричал,  что я  не имела права женить его на себе,  искалечить всю его жизнь
из-за каких-то соображений и расчетов,  из эгоизма,  без /208/ любви,  зная,
как велика и  сильна его любовь.  Разве он  не встретил бы девушку,  которая
по-настоящему полюбила бы его! Полюбила бы, а не выбрала бы, как я.
     Как это ни странно,  но с  такой точки зрения я  никогда не смотрела на
наш брак.  И я стала чувствовать за собой какой-то неоплатный долг. Как было
исправить эту чудовищную вину,  если была вина?  Ведь я  ничего не скрыла от
него,  и он знал с самого начала,  что я не люблю его. Поэтому, после одного
очень бурного скандала, я и предложила ему разойтись. Но разве он мог на это
согласиться?
     Я отлично знала, что он любит меня больше, а не меньше прежнего, что он
жить без меня не может. А кроме того, мы уже знали, что у нас будет Левушка,
и с одинаковым умилением и нетерпением ждали его.
     И  его  рождение  внесло  "семейное счастье".  Мы  стали  менее  упорно
бороться друг с другом,  стали уступчивее.  Явилось еще двое детей,  и уж не
могло быть речи о том,  чтобы мы разъехались или развелись.  Мне "пришпилили
хвост", а Мише пришлось очень много работать, чтобы содержать семью.
     В эти три года мы очень сжились,  сдружились, и мне стало гораздо легче
сносить  припадки  гнева  Миши,  тем  более  что  он  всегда  в  них  горько
раскаивался и  старался загладить свою  вину.  Он  даже  почти не  мешал мне
писать в свободное время, а я начала печататься, и теперь жизнь казалась мне
полной и часто, когда дети не болели, счастливой.
     Было только скучно.




     В  январе 1892 года Сергей Николаевич праздновал 25-летний юбилей своей
газеты{208}.  Торжество должно было начаться молебном,  а затем приглашенные
должны были перейти в гостиную,  где был накрыт длиннейший стол для обеда. В
столовой гости не  поместились бы,  и  поэтому там все было приготовлено для
церковной службы.
     Из гостиной в столовую проходили вдоль балюстрады лестницы из передней,
а против лестницы было вделано в стену громадное зеркало.  Я встала у дверей
гостиной и могла,  не отражаясь сама в зеркале, видеть в нем /209/ всех, кто
поднимался, раньше, чем они показывались на площадке. Шли мужчины и женщины,
много знакомых,  много незнакомых,  и я с тоской думала о том, какой скучный
предстоял день.  Посадят меня за стол с каким-нибудь важным гостем, которого
я должна буду занимать,  а обедать будут долго,  долго,  часами,  и все надо
будет  ухитряться  находить  темы  для  разговора,   казаться  оживленной  и
любезной.
     И  вдруг я увидела в зеркале две поднимающиеся фигуры.  Случается,  что
один взгляд снимает моментальную фотографию и  сохраняет ее в  памяти на всю
жизнь. Я как сейчас вижу непривлекательную голову Суворина, а рядом молодое,
милое лицо Чехова.  Он поднял правую руку и откинул назад прядь волос. Глаза
его были чуть прищурены,  и губы слегка шевелились. Вероятно, он говорил, но
я  не  могла  этого  слышать.  Они  поспели к  самому  началу  молебна.  Все
столпились в столовой, послышалось пение, тогда я тоже вмешалась в толпу. И,
пока служили и  пели,  я вспоминала мою первую встречу с Антоном Павловичем,
то необъяснимое и нереальное,  что вдруг сблизило нас,  и старалась угадать,
узнает ли он меня?  Вспомнит ли?  Возникнет ли опять между нами та близость,
которая три года назад вдруг так ярко осветила мою душу?
     Мы  столкнулись в  толпе случайно и  сейчас же  радостно протянули друг
другу руки.
     - Я не ожидала вас видеть, - сказала я.
     - А я ожидал,  -  ответил он. - И знаете что? Мы опять сядем рядом, как
тогда. Согласны?
     Мы вместе прошли в гостиную.
     - Давайте выберем место?
     - Бесполезно,  -  ответила я.  -  Вас посадят по чину,  к сонму светил;
одним словом, поближе к юбиляру.
     - А как было бы хорошо здесь - в уголке, у окна. Вы не находите?
     - Хорошо, но не позволят. Привлекут.
     - А я упрусь! - смеясь сказал Чехов. - Не поддамся.
     Мы сели, смеясь и подбадривая друг друга к борьбе.
     - А   где  же  Антон  Павлович?   -   раздался  громкий  вопрос  Сергея
Николаевича. - Антон Павлович! Позвольте вас просить...
     Надя тоже искала глазами и звала. /210/
     Чехов приподнялся и молча провел рукой по волосам.
     - Ах, вот они где. Но и вашей даме здесь место рядом с вами. Прошу!
     - Да пусть,  как хотят, - неожиданно сказала Надя. - Если им там больше
нравится...
     Сергей Николаевич засмеялся, и нас оставили в покое.
     - Видите, как хорошо, - сказал Антон Павлович. - Победили.
     - Вы многих тут знаете? - спросила я.
     - А  не  кажется вам,  -  не отвечая,  заговорил Антон Павлович,  -  не
кажется вам,  что  когда  мы  встретились с  вами  три  года  назад,  мы  не
познакомились, а нашли друг друга после долгой разлуки?
     - Да... - нерешительно ответила я.
     - Конечно,  да.  Я знаю. Такое чувство может быть только взаимное. Но я
испытал его в  первый раз и  не мог забыть.  Чувство давней близости.  И мне
странно, что я все-таки мало знаю о вас, а вы - обо мне.
     - Почему странно?  Разлука была долгая. Ведь это было не в настоящей, а
в какой-то давно забытой жизни?
     - А что мы были тогда друг другу? - спросил Чехов.
     - Только не муж и жена, - быстро ответила я.
     Мы оба рассмеялись.
     - Но  мы  любили друг друга.  Как вы думаете?  Мы были молоды...  И  мы
погибли... при кораблекрушении? - фантазировал Чехов.
     - Ах, мне даже что-то вспоминается, - смеясь сказала я.
     - Вот видите.  Мы долго боролись с  волнами.  Вы держались рукой за мою
шею.
     - Это я от растерянности. Я плавать не умела. Значит, я вас и потопила.
     - Я тоже плавать не мастер. По всей вероятности, я пошел ко дну и увлек
вас с собой.
     - Я не в претензии. Встретились же мы теперь как друзья.
     - И вы продолжаете вполне мне доверять?
     - Как доверять? - удивилась  я.  - Но  ведь  вы  меня  потопили,  а  не
спасли. /211/
     - А зачем вы тянули меня за шею?
     Антона  Павловича не  забывали  присутствующие.  Его  часто  окликали и
обращались к нему с вопросами, с приветствиями, с комплиментами.
     - Я сейчас говорю соседу: "Какая конфетка ваш рассказ..."
     Эта "конфетка" нас ужасно рассмешила, и мы долго не могли смотреть друг
на друга без смеха.
     - А как я вас ждала,  - вдруг вспомнила я. - Как я вас ждала! Еще когда
жила в Москве, на Плющихе. Когда еще не была замужем.
     - Почему ждали? - удивился Антон Павлович.
     - А  потому,  что мне ужасно хотелось познакомиться с  вами,  а товарищ
моего брата,  Попов, сказал мне, что часто видит вас, что вы славный малый и
не откажетесь по его просьбе прийти к нам. Но вы не пришли.
     - Скажите этому вашему Попову,  которого я  совершенно не знаю,  что он
мой злейший враг, - серьезно сказал Чехов.
     И мы стали говорить о Москве, о Гольцеве, о "Русской мысли".
     - Не люблю Петербурга,  -  повторил Чехов.  - Холодный, промозглый весь
насквозь.  И вы недобрая:  отчего вы не прислали мне ничего? А я вас просил.
Помните? Просил прислать ваши рассказы.
     Стали подходить чокаться шампанским.  Чокались,  кланялись,  улыбались.
Антон Павлович вставал,  откидывал волосы,  слушал, опустив глаза, похвалы и
пожелания. И потом садился со вздохом облегчения.
     - Вот она - слава, - заметила я.
     - Да,  черт бы ее побрал. А ведь большинство ни одной строчки не прочли
из того,  что я написал.  А если и читали,  то ругали меня.  А мне сейчас не
слов хочется, а музыки. Почему нет музыки? Румын бы сюда. Необходима музыка.
Вам сколько лет? - спросил он неожиданно.
     - Двадцать восемь.
     - А  мне тридцать два.  Когда мы  познакомились,  нам было на  три года
меньше: двадцать пять и двадцать девять. Как мы были молоды.
     - Мне тогда еще не было двадцати пяти, да и теперь нет двадцати восьми.
В мае будет.
     - А мне было тридцать два. Жалко. /212/
     - Мне муж часто напоминает, что я уже не молода, и всегда набавляет мне
года. Вот и я немного набавляю.
     - Не молоды? В двадцать семь лет?
     Стали вставать из-за стола.  Обед тянулся часа три,  а  для меня прошел
быстро.  Я увидела Мишу, который пробирался ко мне, и сразу заметила, что он
очень не в духе.
     - Я еду домой. А ты?
     Я сказала, что еще останусь.
     - Понятно,  -  сказал он,  но  мне  показалось нужным познакомить его с
Чеховым.
     - Это мой муж, Михаил Федорович, - начала я.
     Оба протянули друг другу руки. Я не удивилась сухому, почти враждебному
выражению  лица  Миши,  но  меня  удивил  Чехов:  сперва  он  будто  пытался
улыбнуться, но улыбка не вышла, и он гордым движением откинул голову. Они не
сказали оба ни слова, и Миша сейчас же отошел.
     Я  осталась,  но ненадолго:  гости стали поспешно расходиться.  Хозяева
устали.
     А  дома  меня  ждала гроза.  Мише очень не  понравилась наша оживленная
беседа за  столом,  очень не понравилось,  что мы не сели там,  где нам было
назначено.
     - Вы обращали на себя всеобщее внимание,  -  кричал Миша,  -  а ты вела
себя неприлично. Мне стыдно было за тебя! Стыдно!
     - А мне и сейчас за тебя стыдно.  Что это за сцена ревности?  Этого еще
недоставало.
     - Не ревности, а... а... негодования. Моя жена, мать моих детей, должна
вести себя прилично.
     Мы то ссорились, то дулись весь вечер.
     Но я тогда не ожидала, что еще ждет меня.
     Какой-то услужливый приятель рассказал Мише,  что в  вечер юбилея Антон
Павлович кутил со своей компанией в ресторане, был пьян и говорил, что решил
во что бы то ни стало увезти меня,  добиться развода, жениться. Его будто бы
очень одобряли,  обещали ему всякую помощь и  чуть ли не качали от восторга.
Миша  был  вне  себя  от  возмущения.  Он  наговорил мне  столько обидного и
грубого,  что в  другой раз я  бы этого не стерпела.  Но в  настоящем случае
казалось мне, что он прав. О, какое это было крушение! Почти невероятно, что
из-за  Чехова я  попала в  грязную историю.  Но  как же  /213/ не верить?  В
сущности,  я  так  мало  знала  Антона  Павловича.  Я  считала его  близким,
симпатичным,  благородным.  Вся  душа моя тянулась к  нему,  а  он,  пьяный,
выставил меня на позор и на посмешище.
     - Ты  кинулась ему  на  шею,  психопатка!  -  кричал Миша,  -  завязала
любовную интрижку под предлогом любви к литературе. Ты носишь мое имя, а это
имя еще никогда по кабакам не трепали. Он хочет увезти тебя, а знаешь ли ты,
сколько у него любовниц? Пьяница! бабник!
     Я  была ошеломлена,  убита.  Но  когда я  немного успокоилась и  была в
состоянии думать, я сказала себе: а все-таки этого не может быть. Это чья-то
злобная выдумка,  чтобы очернить в  моих глазах Чехова и восстановить против
него Мишу.  Кому это могло быть нужно?  Я  решила,  что Миша мог слышать эту
сплетню только от  двух лиц.  Одно было вне всяких подозрений,  другое...  И
сейчас же  мне вспомнилось,  что это другое лицо сидело за  юбилейным столом
наискось от нас и,  по-видимому,  очень скучало.  Он был писатель и  печатал
толстые романы{213},  но никаких почестей ему не оказывали и даже на верхний
конец   стола  не   посадили.   К   Чехову  он   обращался  с   чрезвычайным
подобострастием и  выражал ему свои восторги,  но не было никакого сомнения,
что он завидует ему до ненависти, в чем я впоследствии убедилась.
     После обеда он сказал мне мимоходом:
     - Я никогда не видал вас такой оживленной.
     "Он!  - решила я. - Конечно, несомненно - он. Выдумал, насплетничал..."
Я  справилась и  узнала,  что  действительно он  участвовал на  ужине  после
юбилея. Я сказала о своих предположениях Мише.
     - Наврал?  Возможно.  Да,  это он мне рассказал, - признался Миша. - Но
ведь это известная скотина!
     Я почувствовала большое облегчение.
     Прощаясь,  я  дала слово Антону Павловичу написать ему и  прислать свои
рассказы,  и  теперь я решила,  что это можно сделать,  но все-таки в письме
упрекнула его  за  лишнюю  болтовню за  приятельским ужином.  Он  сейчас  же
ответил мне:

     "Ваше письмо огорчило меня и поставило в тупик. Что сей сон значит? Мое
достоинство не  позволяет  мне  оправдываться,  к  тому  же  обвинение  Ваше
слишком /214/  неясно,  чтобы  в  нем  можно  было  разглядеть  пункты   для
самозащиты. Но, сколько могу понять, дело идет о чьей-нибудь  сплетне.  Так,
что ли?
     Убедительно  прошу  Вас  (если  Вы   доверяете  мне  не   меньше,   чем
сплетникам),  не  верьте всему тому дурному,  что  говорят о  людях у  Вас в
Петербурге.  Или же если нельзя не верить,  то уж верьте всему и в розницу и
оптом:  и  моей женитьбе на миллионах,  и  моим романам с женами моих лучших
друзей и т.д.  Успокойтесь,  бога ради.  Впрочем,  бог с Вами. Защищаться от
сплетни -  это все равно, что просить у жида взаймы: бесполезно. Думайте про
меня, как хотите.
     ...Живу  в  деревне.  Холодно.  Бросаю снег в  пруд и  с  удовольствием
помышляю о своем решении никогда не бывать в Петербурге"{214}.

     С этих пор началась наша переписка с Антоном Павловичем. Но меня ужасно
огорчало его решение никогда больше не  приезжать в  Петербург.  Значит,  мы
больше никогда с  ним  не  увидимся?  Не  будет больше этих ярких праздников
среди моей "счастливой семейной жизни"?
     И каждый раз при этой мысли больно сжималось сердце.




     В те случайные промежутки, когда у нас в доме было вполне благополучно:
дети здоровы, Миша спокоен и в духе, я часто думала о том, что я пользуюсь в
настоящее  время  самым  большим  счастьем,  которое  суждено  мне  судьбою.
Большего и  иного не  должно быть никогда.  Правда,  радовали еще  успехи по
литературе, были письма Чехова. Но писать мне удавалось не много и не часто,
потому что дети неизбежно хворали,  то врозь, то все вместе, и тогда я могла
думать только о них,  отдавать все свое время и днем и ночью только им. Да и
Мишин несчастный характер прорывался против его  воли  так  неожиданно,  что
остеречься и  уберечься было  невозможно.  И  это  делало меня  всегда очень
несчастной.
     Письма Антона Павловича я получала тайком, через почтовое отделение, до
востребования,  и делала это потому,  что боялась, как бы письмо не пришло в
мое отсутствие и  не попало бы в  недобрый час.  Но Миша знал /215/ о  нашей
переписке, и я иногда давала ему некоторые письма на прочтение.
     - Ты видишь, как они мне полезны. Я пользуюсь его советами...
     - Ерунда,  - говорил Миша. - А я воображаю, какую ахинею ты ему пишешь.
Вот что я желал бы почитать. Дай как-нибудь. Дашь?
     Нет, я не дала.
     И вдруг зашла ко мне сестра Надя и сказала с хитрой улыбкой:
     - Постарайся прийти к нам сегодня вечером без Миши.  Смотри, только без
Миши.
     - Почему? - удивилась я.
     - А  вот увидишь.  Знаешь,  что я  выдумала?  Ни  за  что не  угадаешь!
"Скучную историю".
     - Не понимаю.
     - Ну, "Скучную историю". Ведь ты читала же.
     - Конечно. Но что же ты могла выдумать?
     - Помнишь, там: бутылка шампанского, сыр...
     - Да ты сегодня ждешь... Чехова?
     Я чувствовала, как вся кровь бросилась мне в лицо. Надя засмеялась.
     - Потому я и прошу: приходи без Миши. Даже Сережи не будет, он вернется
только к двенадцати, и ужинать мы будем все вместе. Придет еще кое-кто...
     - У Миши сегодня вечер не свободен, спешная работа, - сказала я.
     - Отлично! Будет очень уютно.
     Я сказала Мише,  что иду "на Чехова".  Он нахмурился, но промолчал. Ему
нельзя было не  пустить меня:  это возбудило бы слишком много толков,  а  он
этого боялся.
     Антона Павловича не было,  когда я  пришла к Наде.  Она сидела у себя в
комнате в капоте и писала. И опять у нее был хитрый вид.
     - Ты еще не одета?
     - Успею.  Знаешь, Лида, тебе следовало бы делать прическу ниже. Хочешь,
я тебя перечешу? К тебе так больше пойдет.
     - Ни за что не хочу! Ах, Надя! - сказала я смеясь, но с укоризной.
     - Ничего дурного я  не  делаю и  тебе  никогда не  посоветую!  -  вдруг
возмутилась Надя.  - Жить так, как /216/ ты живешь, - нельзя. Помнишь, когда
ты стала невестой,  я  тебе говорила:  ты плохо выбрала,  Миша тебе не пара.
Довольно с него того,  что он получил.  А он запер тебя в клетку,  делает из
тебя кухарку.  Из  таких,  как  ты,  кухарок не  делают.  Меня это возмущает
Вырвись  из-под  этого  ига!   Живи,   как  должна  жить!   У  тебя  столько
возможностей, и все он подавил...
     - Надя! - испуганно вскрикнула я.
     - Да,  не выдержала, высказалась и очень рада. Ты дурно не поступишь, я
в  тебе уверена,  но  не  уступай того,  что принадлежит тебе по  праву,  не
уничтожайся. Это возмутительно!
     Надя редко так горячилась, и я была поражена.
     - Поздно! - сказала я.
     И в это время Петр доложил, что приехал Антон Павлович Чехов{216}.
     - Ах, а мне еще надо одеться. - Иди, Лида, займи его.
     Я пошла. Он стоял в кабинете.
     - А как же ваше решение не бывать больше в Петербурге?
     - Я,   видно,   человек  недисциплинированный,   безвольный...   У  вас
расстроенный вид. Вы здоровы? Все благополучно?
     - И здорова, и благополучно, и все хорошо.
     Мы  сели  к  круглому столу,  на  котором стоял поднос с  куском сыра и
фруктами. Бутылки еще не было.
     - Да,  я  опять в  Петербурге...  И,  вообразите,  опять хочется писать
пьесу...
     Надя вышла не  скоро.  Мы успели поговорить о  театре,  о  журналах,  о
редакторах, к которым он меня усиленно посылал.
     Петя принес замороженную бутылку.
     - Вы узнаете? - спросила Надя, указывая на поднос.
     Он сразу не понял.
     - "Скучная история", - напомнила Надя.
     Он улыбнулся и откинул прядь волос.
     - Да, да...
     Скоро в кабинет стали входить гости.
     - А Сергей Николаевич только к двенадцати, - говорила Надя.
     Разговор стал общим. /217/
     Вдруг я спросила Антона Павловича:
     - А вы еще не видали Чехова?
     - Кого? - удивился он.
     - Чехова. Вы когда приехали?
     - Я приехал вчера, - ответил он, - но я сам Чехов.
     Я сконфузилась.
     - Лейкина, Лейкина! - закричала я. - Я знаю, что вы Чехов.
     Все засмеялись,  а  Антон Павлович смеялся и смотрел,  как я краснею до
слез.
     - Нет,  я еще не видал Лейкина,  -  сказал он.  -  Ведь вы про Лейкина?
Наверно, про Лейкина? Не про кого другого?
     Я тоже начала смеяться и вдруг испугалась,  что не смогу остановиться и
заплачу, и потихоньку вышла из комнаты.
     Что это со мной? Как глупо! Это нервы из-за Надиных разговоров.
     Когда я  вернулась,  Чехов встал и  пошел мне навстречу.  Мы поговорили
стоя и как-то незаметно перешли в гостиную.
     - Расскажите мне про ваших детей, - попросил Антон Павлович.
     О, это я делала охотно!
     - Да,  дети...  - задумчиво сказал Чехов. - Хороший народ. Хорошо иметь
своих... иметь семью...
     - Надо жениться.
     - Надо жениться.  Но я  еще не свободен.  Я не женат,  но и у меня есть
семья: мать, сестра, младший брат. У меня обязанности.
     - А вы счастливы? - спросил он вдруг.
     Меня   этот  вопрос  застал  врасплох  и   испугал.   Я   остановилась,
облокотившись спиной о рояль, а он остановился передо мной.
     - Счастливы? - настаивал он.
     - Но что такое счастье?  -  растерянно заговорила я.  -  У меня хороший
муж,  хорошие дети.  Любимая семья.  Но  разве  любить  -  это  значит  быть
счастливой? Я в постоянной тревоге, в бесконечных заботах. У меня нет покоя.
Все силы своей души я отдала случайности.  Разве от меня зависит,  чтобы все
были живы,  здоровы?  А  в  этом для меня теперь все,  все!  Я  сама по себе
постепенно перестаю существовать.  Меня  захватило и  /218/ держит.  Часто с
болью,  с  горьким сожалением думается,  что моя-то песенка уже спета...  Не
быть  мне  ни   писательницей,   ни...   Да   ничем  не   быть.   Покоряться
обстоятельствам,  мириться,  уничтожаться.  Да,  уничтожаться,  чтобы своими
порывами к жизни более широкой,  более яркой не повредить семье. Я люблю ее.
И скоро, очень скоро я покорюсь, уничтожусь. Это счастье?
     - Это ненормальность устройства нашей семьи,  - горячо заговорил Чехов.
- Это зависимость и  подчиненность женщины.  Это то,  против чего необходимо
восстать,  бороться. Это пережиток... Я отлично понимаю все, что вы сказали,
хотя вы и не договариваете.  Знаете: опишите вашу жизнь. Напишите искренне и
правдиво. Это нужно. Это необходимо. Вы можете это сделать так, что поможете
не только себе,  но и многим другим.  Вы обязаны это сделать, как обязаны не
только  не   уничтожаться,   а   уважать  свою   личность,   дорожить  своим
достоинством.  Вы  молоды,  вы  талантливы...  О  нет.  Семья не должна быть
самоубийством для вас...  Вы дадите ей много больше,  чем если будете только
покоряться и мириться. Что вы, бог с вами.
     Он повернулся и стал ходить по комнате.
     - Я сегодня нервна. Я, конечно, многое преувеличила...
     - Если бы я  женился,  -  задумчиво заговорил Чехов,  -  я бы предложил
жене...  Вообразите,  я  бы  предложил ей  не жить вместе.  Чтобы не было ни
халатов,    ни   этой   российской   распущенности...    и    возмутительной
бесцеремонности.
     В гостиную вошел Петя.
     - Лидия Алексеевна! За вами прислали из дома.
     - Что случилось? - вздрогнув, вскрикнула я.
     - Левушка, кажется, прихворнул. Анюта прибежала.
     - Антон Павлович, голубчик... Я не вернусь туда прощаться. Вы объясните
Наде. До свидания!
     Я вся дрожала.
     Он взял мою руку.
     - Не надо так волноваться!  Может быть, все пустяки. С детьми бывает...
Успокойтесь, умоляю вас.
     Он шел со мной вниз по лестнице.
     - Завтра  дайте  мне  знать,   что  с  мальчиком.  Я  зайду  к  Надежде
Алексеевне. Дома выпейте рюмку вина. /219/
     Анюта спокойно стояла в передней.
     - Что с Левой?
     - Да барин меня за вами послал, чтобы вы домой.
     - Что у Левы болит?
     Анюта, девушка лет семнадцати, служила помощницей старухи-няни.
     - Знаю только,  он проснулся и стал просить пить. А не жаловался. Барин
пришел...
     Миша сам открыл мне дверь.
     - Ничего,  ничего,  -  смущенно заговорил он.  -  Он уже опять спит, и,
кажется,  жару нет. Без тебя я встревожился. Без тебя я не знаю, что делать.
Пил почему-то.  Разве он ночью пьет?  Про тебя спросил: где мама? Мама скоро
придет? Видишь, мать, без тебя мы сироты.
     Он пошел со мною в детскую. Лева спокойно спал. Никакого жара у него не
было.
     Миша крепко обнял меня, не отпуская.
     - Ты  моя  благодетельная фея.  При тебе я  спокоен и  знаю,  что все в
порядке.
     Мне вспомнилось,  как он за обедом разбросал по полу все оладьи, потому
что,  по его мнению, они не были достаточно мягкими и пухлыми: "Ими только в
собак швырять".
     - А ты представляешь себе, как ты меня испугал?..
     - Ну,  прости.  Сердишься?  Уж такая ты у меня строгая.  Держишь меня в
ежовых.  А я все-таки без тебя жить не могу.  Ну,  прости.  Ну, поговорим...
Весь вечер без тебя...
     А я уже знала теперь.  В первый раз, без всякого сомнения, определенно,
ясно, я знала, что люблю Антона Павловича. Люблю!




     Была  масленица.  Одна  из  тех  редких  петербургских маслениц  -  без
оттепели, без дождя и тумана, а мягкая, белая, ласковая.
     Миша уехал на Кавказ, и у нас в доме было тихо, спокойно и мирно.
     В  пятницу у  Лейкиных должны были  собраться гости{219},  и  меня тоже
пригласили. Жили они на Петербургской, в собственном доме. /220/
     Я сперва поехала в театр,  кажется на итальянскую оперу,  где у нас был
абонемент.  К  Лейкиным попала довольно поздно.  Меня  встретила в  передней
Прасковья  Никифоровна,   нарядная,   сияющая  и,  как  всегда,  чрезвычайно
радушная.
     - А я боялась,  что вы уже не приедете,  -  громко заговорила она,  - а
было бы жаль, очень жаль. Вас ждут, - шепнула она, но так громко, что только
переменился звук голоса, а не сила его.
     - Я задержала? Кого? Что?
     - Ждут, ждут...
     - Блины? Неужели у вас блины?
     - А как же?  А как же?  - и она расхохоталась и потащила меня за руку в
кабинет Николая Александровича.  Там  было  много  народу.  Лейкин  встал  и
заковылял мне навстречу.
     - Очень вы поздно. А-а! в театре были... А муж ваш на Кавказе? Кажется,
вы со всеми знакомы? Потапенко, Альбов, Грузинский, Баранцевич...
     - Рыбьи стоны!{220} - закричала Прасковья Никифоровна и захохотала.
     Оставался еще один гость,  которого не  назвали.  Он  встал с  дивана и
остался в стороне. Я обернулась к нему.
     - Блин! - крикнула Прасковья Никифоровна. - Вот это блин и есть.
     Мы молча пожали друг другу руки.
     - Ты, Прасковья Никифоровна... Почему блин? Почему Антон Павлович блин?
- недоумевал Николай Александрович.
     Все опять заняли свои места.
     - Вот я говорю,  -  возобновляя прерванный разговор,  заговорил Николай
Александрович,  обращаясь ко мне,  -  я ему говорю, - кивнул он на Чехова, -
что  жалко,  что он  со  мной не  посоветовался,  когда писал свой последний
рассказ.  Что ж.  Я не говорю.  Он написал хорошо,  но я бы написал иначе. И
было бы еще лучше. Помните у меня - видны из подвального этажа только идущие
ноги:  прошмыгали старые калоши...  просеменили дамские туфельки,  пробежали
рваные детские башмаки.  Ново.  Интересно.  Надо уметь сделать рассказ. Я бы
сделал иначе.
     Антон Павлович улыбнулся. /221/
     - Ваш  подвальный этаж  вам  чрезвычайно удался,  -  заметил кто-то  из
гостей.
     И  сейчас  же  образовался  целый  хор  хвалителей.  Вспоминали  другие
рассказы,  смеялись,  удивлялись юмору.  А  мне вспомнились слова Нади:  "Ты
знаешь?  Он совсем не думает,  что пишет смешное. Он думает, что пишет очень
серьезно. Ведь он списывает с натуры, со своих и жениных родственников. Даже
с себя.  Выходит очень смешно,  а ему кажется,  что это серьезно.  Он сам не
замечает смешного, почему он пишет, а не торгует в лавке? Странный талант!"
     Скоро позвали ужинать.  Было всего очень много:  и  закусок,  и еды,  и
водки,  и вин, но больше всего было шума. Только один хозяин сидел серьезный
и  как  бы  подавленный своими заслугами и  как  литератор,  и  как  думский
деятель,  и как гостеприимный домовладелец.  Он только нахваливал подаваемые
блюда и все сравнивал с Москвой.
     - А такого сига,  Антон Павлович, вам в вашей Москве подадут? Нежность,
сочность.  Не сиг,  а  сливочное масло.  Вы там хвалитесь поросятами.  А  не
угодно ли?  Не  хуже,  я  думаю.  У  Сергея Николаевича я  на днях за обедом
телятину ел.  Я  бы  его  угостил вот этой!  Надо самому выбрать,  толк надо
знать. У меня действительно телятина! А он миллионер.
     Антон Павлович был очень весел.  Он не хохотал (он никогда не хохотал),
не  возвышал голоса,  но  смешил  меня  неожиданными замечаниями.  Вдруг  он
позавидовал  толстым  эполетам  какого-то  военного  (а  может  быть,  и  не
военного) и  стал  уверять,  что  если  бы  ему  такие эполеты,  он  был  бы
счастливейшим человеком на свете.
     - Как бы меня женщины любили! Влюблялись бы без числа! Я знаю!
     Когда стали вставать из-за стола, он сказал:
     - Я хочу проводить вас. Согласны?
     Мы  вышли  на  крыльцо целой  гурьбой.  Извозчики стояли  рядком  вдоль
тротуара,  и  некоторые уже  отъезжали с  седоками,  и,  опасаясь,  что всех
разберут,  я сказала Чехову, чтобы он поторопился. Тогда он быстро подошел к
одним саням, уселся в них и закричал мне:
     - Готово, идите. /222/
     Я подошла,  но Антон Павлович сел со стороны тротуара,  а мне надо было
обходить вокруг саней.  Я была в ротонде,  руки у меня были несвободны,  тем
более что я под ротондой поддерживала шлейф платья,  сумочку и бинокль. Ноги
вязли в снегу, а сесть без помощи было очень трудно.
     - Вот так кавалер! - крикнул Потапенко отъезжая.
     Кое-как,  боком,  я  вскарабкалась.  Кто-то подоткнул в сани подол моей
ротонды и застегнул полость. Мы поехали.
     - Что это он кричал про кавалера?  -  спросил Чехов. - Это про меня? Но
какой же я кавалер? Я - доктор. А чем же я проштрафился как кавалер?
     - Да кто же так делает? Даму надо посадить, устроить поудобнее, а потом
уже самому сесть как придется.
     - Не люблю я  назидательного тона,  -  отозвался Антон Павлович.  -  Вы
похожи на старуху, когда ворчите. А вот будь на мне эполеты...
     - Как? Опять про эполеты? Неужели вам не надоело?
     - Ну вот. Опять сердитесь и ворчите. И все это оттого, что я не нес ваш
шлейф.
     - Послушайте,  доктор...  Я и так чуть леплюсь,  а вы еще толкаете меня
локтем, и я непременно вылечу.
     - У вас скверный характер. Но если бы на мне были густые эполеты...
     В это время он стал надевать перчатки, длинные, кожаные.
     - Покажите. Дайте мне. На чем они? На байке?
     - Нет, на меху. Вот.
     - Где вы достали такую прелесть?
     - На фабрике, около Серпухова. Завидно?
     Я их надела под ротондой и сказала:
     - Ничуть. Они мои.
     Извозчик уже съезжал с моста.
     - А куда ехать, барин?
     - В Эртелев переулок!{222} - крикнула я.
     - Что? Зачем? На Николаевскую.
     - Нет,  в  Эртелев.  Я  вас провожу,  а потом усядусь поудобнее и поеду
домой.
     - А я за вами,  сзади саней побегу, как собака, по глубокому снегу, без
перчаток. Извозчик, на Николаевскую! /223/
     - Извозчик! В Эртелев!
     Извозчик потянул вожжи, и его кляча стала.
     - Уж и не пойму... Куда же теперь?
     Поехали на Николаевскую. Я отдала перчатки, а Антон Павлович опять стал
нахваливать их, подражая Лейкину:
     - Разве у Сергея Николаевича есть такие перчатки?  А миллионер.  Не-ет.
Надо самому съездить в  Серпухов (или в Подольск?  забыла) на фабрику,  надо
знать толк... Ну, а вы будете писать роман? Пишите. Но женщина должна писать
так,  точно  она  вышивает  по  канве.  Пишите  много,  подробно.  Пишите  и
сокращайте. Пишите и сокращайте.
     - Пока ничего не останется.
     - У вас скверный характер. С вами говорить трудно. Нет, умоляю, пишите.
Не нужно вымысла, фантазии. Жизнь, какая она есть. Будете писать?
     - Буду,   но  с  вымыслом.   Вот  что  мне  хочется.  Слушайте.  Любовь
неизвестного человека. Понимаете? Вы его не знаете, а он вас любит, и вы это
чувствуете постоянно.  Вас  окружает  чья-то  забота,  вас  согревает чья-то
нежность.  Вы получаете письма умные,  интересные, полные страсти, на каждом
шагу вы ощущаете внимание...  Ну,  понятно?  И вы привыкаете к этому, вы уже
ищете,  боитесь потерять.  Вам уже дорог тот, кого вы не знаете, и вы хотите
знать. И вот что вы узнаете? Кого вы найдете? Разве не интересно?
     - Нет.  Не интересно, матушка! - быстро сказал Чехов, и эта поспешность
и решительность,  а еще слово "матушка",  которое тогда еще не вошло у нас в
обычай, так насмешили меня, что я долго хохотала.
     - Почему я - матушка?
     Мы подъезжали к Николаевской.
     - Вы еще долго пробудете здесь? - спросила я.
     - Хочется еще  с  неделю.  Надо бы  нам  видеться почаще,  каждый день.
Согласны?
     - Приезжайте  завтра  вечером  ко  мне,  -  неожиданно для  самой  себя
предложила я.
     Антон Павлович удивился:
     - К вам?
     Мы почему-то оба замолчали на время.
     - У вас будет много гостей? - спросил Чехов.
     - Наоборот,  никого.  Миша на Кавказе, а без него /224/ некому у меня и
бывать. Надя вечером не приходит. Будем вдвоем и будем говорить, говорить...
     - Я вас уговорю писать роман. Это необходимо.
     - Значит, будете?
     - Если только меня не увлекут в  другое место.  Я здесь (у Суворина) от
себя не завишу.
     - Все равно, буду вас ждать. Часов в девять.
     Мы подъехали, и я вышла и позвонила у подъезда.
     Извозчик с  Чеховым отъехал и стал поворачивать,  описывая большой круг
по пустынной широкой улице. Мы продолжали переговариваться.
     - Непременно приеду,  -  говорил Чехов  своим  прекрасным низким басом,
который как-то особенно звучал в просторе и тишине, в мягком зимнем воздухе.
- Хочу убедить вас писать роман. И как вы были влюблены в офицера.
     - Кто это сказал?
     - Вы сами. Давно. Не помните? Будете спорить?
     Дверь отпирал швейцар в пальто внакидку.
     - Ну, до завтра.
     - Да.  А вы не будете сердиться?  Будете подобрее?  Женщина должна быть
кротка и ласкова.
     Я, раздеваясь в спальне, думала:
     "Пригласила.  Будет.  Что же это я сделала?  Ведь я его люблю,  и он...
Нет!  Он-то меня не любит.  Нет!  Ему со мной только легко и весело. Но ведь
теперь я  уже сделала проступок.  Миша с  ума сойдет,  а  я...  мне уж нечем
защищаться и бороться.  Правоты у меня нет.  Но какое счастье завтра!  Какое
счастье!"
     Не было у меня предчувствия, что меня ждет.




     И вот настал этот вечер.
     С девяти часов я начала ждать.
     У  меня был  приготовлен маленький холодный ужин,  водка,  вино,  пиво,
фрукты. В столовой стол был накрыт для чая. Я представила себе так: сперва я
затащу Чехова в детскую.  Пусть позавидует. Дети еще не будут спать, а будут
ложиться,  а тогда они особенно прелестны.  Самое веселое у них время. Потом
мы пойдем пить чай.  Потом перейдем в кабинет, где гораздо /225/ уютнее, чем
в гостиной. Сколько необходимо сказать друг другу.
     Ужинать позднее.  Шампанского я не посмела купить.  Чувствовалось,  что
это было бы чуть не оскорблением Мише.
     Да и на то,  что я купила, истратила денег больше, чем могла. (Помню, я
решила: не заплачу по счету в свечную, подождут.)
     В  начале десятого раздался звонок.  Прижавши руку к сердцу,  я немного
переждала, пока Маша шла отворять, пока отворила и что-то ответила на вопрос
гостя.  Тогда я тоже вышла в переднюю и прямо застыла от ужаса.  Гостей было
двое:  мужчина и женщина,  и они раздевались. Меня особенно поразило то, что
они раздевались. Значит, это не было недоразумение: они собирались остаться,
сидеть весь  вечер.  А  всего несноснее было то,  что  это  были Ш.,  Мишины
знакомые,  к  которым он  всегда тащил меня насильно,  до  того они были мне
несимпатичны.  Против него я  еще ничего не могла сказать,  но она...  Я  ее
положительно не выносила. И он, и она были математики, преподавали где-то, у
них  в  квартире стояли рядом два  письменных стола,  и  это  меня почему-то
возмущало.  Оба были очень заняты и  навещали нас,  слава богу,  чрезвычайно
редко. Надо же им было попасть именно в этот вечер!
     - Да, это мы, мы! - закричала В.У. - А Михаил Федорович на Кавказе? Ха!
ха! ха!
     У  нее была манера хохотать во  все горло по всякому поводу и  даже без
всякого повода. Если она говорила - она хохотала. Как она могла преподавать?
Я помню,  что она рассказывала мне про смерть ее единственного ребенка и при
этом заливалась хохотом.
     И  теперь этот  хохот  разнесся по  всей  квартире.  Конечно,  пришлось
пригласить их в  гостиную.  Тускло горела большая лампа,  и  весь воздух был
пропитан тоской.  А  В.У.  бушевала;  она  рассказывала,  как  одна  девушка
заболела меланхолией вследствие смерти  или  измены  ее  жениха и  как  В.У.
посоветовала ей решать задачи.  Она стала решать и выздоровела,  утешилась и
теперь усиленно занимается математикой и счастлива.
     - Почему  вы  не  решаете  задачек?   -   удивлялась  она  мне,  -  это
дисциплинирует ум,  исключает всякую /226/  мечтательность,  укрепляет волю.
Заставляйте детей решать задачки.  Вы увидите, как это им будет полезно, ха,
ха, ха.
     В десять часов Маша доложила, что чай подан.
     Я вздрогнула и кинулась в столовую. Так оно и было! Весь мой ужин стоял
на столе. И вино и фрукты.
     - Да как же?  - оправдывалась Маша на мой упрек, - при барине всегда...
Еще нарочно пошлет купить угощение...
     - Да здесь целый пир! - вдруг закричала В.У. за моей спиной. - Вы ждали
гостей?  Петя,  мы с тобой так рано обедали...  Как приятно.  Ха, ха, ха. Но
почему?
     Они с аппетитом принялись за еду. Я угощала, подкладывала.
     - Очень  вкусный соус.  Это  ваша  кухарка?  Как?  Вы  сами?  А  Михаил
Федорович говорил,  что вы не любите хозяйничать.  Больше в  сфере фантазии,
поэзии.
     И тут она так расхохоталась, что даже подавилась.
     На наших больших столовых часах было половина одиннадцатого.  Ясно, что
Антон Павлович не придет, и я уже была этому рада. Все равно все пропало.
     Вдруг в передней раздался звонок,  и я услышала голос Антона Павловича.
Он о чем-то спросил Машу.
     - Что с вами?  -  крикнула В.У. - Петя! Скорей воды... Лидии Алексеевне
дурно.
     Но я сделала над собой невероятное усилие и оправилась.
     - Нет, я ничего, - слабо сказала я. - Почему вам показалось?
     - Но вы побледнели, как мел... Теперь вы вспыхнули...
     Вошел Антон Павлович, и я представила друг другу своих гостей.
     Какой это был взрыв хохота!!
     - Как?  Антон Павлович Чехов?  И  Лидия Алексеевна не предупредила нас,
что ждет такого гостя?  Как мы счастливо попали!  Вот когда вы ответите мне,
Антон Павлович,  на вопросы,  которые я ставила себе каждый раз,  как читала
ваши произведения. Я хочу, чтобы вы ответили.
     Она напала на Чехова, как рысь на беззащитную лань. Она впилась в него,
терзала,  рвала на части, кричала, хохотала. Она обвиняла его, что он тратит
свой большой талант на побасенки,  что он ходит кругом и  /227/ около,  а не
решает задачи,  не дает идеала.  Все у него расплывчато,  нет точности,  нет
математичности. Математичности нет, нет! Ха, ха, ха!
     Антон Павлович несколько раз растерянно оглядывался на  меня.  Вдруг он
спросил меня:
     - Вы  курите?  -  В.У.  на  миг  замолчала,  удивленно моргая.  Я  тоже
удивилась.
     - Нет...
     - Мне показалось, что у вас папироса.
     - У меня ничего нет, - и я показала ему руки.
     - Вам не надо курить.
     Я предложила ему закусить. Он отказался.
     В.У.  опять закричала,  подскакивая на своем стуле и сотрясая воздух. И
от  этого крика было душно,  трудно было дышать.  Я  боялась,  что мне опять
будет   дурно,   потому   что   чувствовала  сильную   слабость   и   легкое
головокружение.
     Антон Павлович защищался слабо,  нехотя,  говорил односложно.  Он сидел
над своим стаканом чая, опустив глаза.
     Но вдруг Ш. встал и сказал жене:
     - Вера, нам пора домой.
     - Домой?  -  вскрикнула она.  -  Но,  Петя,  когда я дождусь еще случая
высказать то,  что Чехов должен выслушать? Должен же он понять свой долг как
писатель...
     Она опять забарабанила,  но  меня утешало то,  что ее муж стоял,  а  не
садился вновь.  Он настаивал, что пора ехать, и я, конечно, не возражала. Но
я  боялась,  что  он  не  сладит  с  расходившейся женой  и  предоставит  ей
возможность исполнить свой долг и наставить Чехова на путь истинный.  Но,  к
счастью,  он сладил.  Она в  последний раз ринулась на Чехова,  стала жать и
трясти его руки и  кричать ему в уши,  что он большой,  большой талант и что
она верит в  него и  ждет от него многого.  Наконец крик перешел в переднюю,
потом на лестницу,  и взрыв хохота потряс все этажи.  Дверь хлопнула, и мы с
Антоном Павловичем в изнеможении перешли в кабинет.
     - Вы устали, - сказал Антон Павлович. - Я уйду, вас утомили гости.
     Что со мной делалось? Я едва могла говорить.
     - Прошу вас, останьтесь.
     - Кстати...  не можете ли вы дать мне то,  что обещали. Газеты с вашими
рассказами и рукопись. /228/
     Я все собрала заранее и передала ему пакет.
     - Почему вы не хотите,  чтобы я  обратился с  рукописью к  Гольцеву,  в
"Русскую мысль"?
     - Потому что ее примут не за ее достоинство, а по вашей протекции.
     - Но ведь я-то отдам ее по достоинству. Вы не верите мне?
     - Не то что не верю,  Антон Павлович,  а я вашей оценки часто совсем не
понимаю.  "Рассказ хорош,  даже очень хорош,  но то,  что есть Дуня (героиня
моего рассказа), должно быть мужчиной. Сделайте ее офицером, что ли. А героя
(у меня герой был студент, и он любил Дуню), героя - чиновником департамента
окладных сборов"{228}.  Видите,  я  даже выучила наизусть вашу рецензию.  Но
какой же роман между офицером и  чиновником департамента окладных сборов?  А
если романа вовсе не  нужно,  то  что же хорошо и  даже очень хорошо в  моем
рассказе?
     - Ну,  и оставили бы все,  как было.  Правда, хорошо. Ведь я писал вам,
что по языку вы мастер и что я платил бы вам,  будь я редактором,  не меньше
двухсот за лист.  А вы идете не туда,  куда я вас посылаю, а бог знает куда.
Зачем вы попали в "Сын отечества"?  С.Н.Кривенко - милейший человек, но не в
этом суть.  Вы знаете,  как прозвали его газету?  Очень метко. Труп честного
покойника. И вы не оживите этот труп. К чему вы пошли туда?
     - Это что,  -  вяло сказала я.  -  Вы не знаете,  куда я еще ходила!  К
Буренину.
     Чехов так и подскочил. Даже фалды его сюртука взлетели.
     - Какой идиот послал вас  к  этому негодяю?  -  не  повышая голоса,  но
грозно спросил он и так нахмурился, что я удивилась.
     - Да,  ходила,  -  подтвердила я. - Он сказал мне, что если я сама буду
приносить ему свои рассказы...  Понимаете?  Ему и сама...  -  то он будет их
печатать.
     Сказала и  раскаялась.  Совсем  лишнее!  глупо!  Ведь  это  мне  просто
понравилось,  что  Антон  Павлович сердится,  и  я  постаралась еще  усилить
впечатление. Это называется кокетством.
     - Ну,  конечно,  я  ушла со своей рукописью{228} и  никогда больше носа
туда не покажу, - прибавила я. /229/
     - Умоляю  вас,   верьте  мне  немножко.  Следуйте  моим  советам  и  не
подвергайтесь опасности попасть в неловкое положение.  Хороших людей гораздо
больше, чем дурных. Хотелось бы уберечь вас от дурных.
     Он успокоился,  а  я пошла в столовую за вином.  Да и закусить бы надо.
Но...  какие жалкие остатки оставили Ш.!  Я собрала, что могла, и отнесла на
Мишин письменный стол.  Свою пачку с рукописями я отложила на круглый столик
у окна.
     - Я не хочу этого,  - сказал Чехов, и мне показалось, что он сказал это
брезгливо.  Взял бутылку с вином,  отставил ее и налил себе пива. Мне было и
стыдно и больно. Приняла гостя, нечего сказать.
     - Вам надо лечь спать,  - сказал Чехов, - вас утомили гости. Вы сегодня
не такая,  как раньше.  Вид у  вас равнодушный и ленивый,  и вы рады будете,
когда я уйду.  Да,  раньше... помните ли вы наши первые встречи? Да и знаете
ли вы?.. Знаете, что я был серьезно увлечен вами? Это было серьезно. Я любил
вас.  Мне казалось,  что нет другой женщины на свете,  которую я  мог бы так
любить.  Вы были красивы и  трогательны,  и  в  вашей молодости было столько
свежести и  яркой прелести.  Я  вас любил и  думал только о  вас.  И когда я
увидел вас после долгой разлуки,  мне казалось,  что вы еще похорошели и что
вы  другая,  новая,  что  опять  вас  надо  узнавать и  любить  еще  больше,
по-новому. И что еще тяжелее расстаться...
     Он сидел на диване,  откинувшись головой на спинку;  я - против него на
кресле.  Наши колени почти соприкасались. Говорил он тихо, точно гудел своим
чудесным басом,  а  лицо  у  него  было  строгое,  глаза  смотрели холодно и
требовательно.
     - Знали вы это?
     У меня было такое чувство,  точно он сердится, упрекает меня за то, что
я обманула его;  изменилась, подурнела, стала вялая, равнодушная и теперь не
интересна, не гостеприимна и, сверх того, устала и хочу спать.
     "Кошмар", - промелькнуло у меня в голове.
     - Я вас любил, - продолжал Чехов уже совсем гневно и наклонился ко мне,
сердито глядя мне в лицо.  - Но я знал, что вы не такая, как многие женщины,
которых и я бросал и которые меня бросали; что вас любить можно только чисто
и свято на всю жизнь.  /230/ И вы были для меня святыней. Я боялся коснуться
вас, чтобы не оскорбить. Знали ли вы это?
     Он  взял  мою  руку  и  сейчас  же  оставил ее,  как  мне  казалось,  с
отвращением.
     - О, какая холодная рука!
     И сейчас же он встал и посмотрел на часы.
     - Половина второго.  Я успею еще поужинать и поговорить с Сувориным,  а
вы ложитесь скорей спать. Скорей.
     Он что-то искал глазами на столе, на диване.
     - Я,  кажется,  обещал еще завтра повидаться с вами,  но я не успею.  Я
завтра уезжаю в Москву. Значит, не увидимся.
     Он опять внимательно оглянулся,  пошел к  столику у окна и взял пакет с
рукописями. Я же сидела как мертвая, не шевелясь.
     В ушах у меня шумело,  в голове вихрем неслись мысли,  но ни одной я не
могла остановить,  схватить,  понять.  Сказать я  тоже ничего не могла.  Что
делалось в  моей голове?  Как  это  было мучительно!  Мысли это  неслись или
облака  несло  ветром?  Каждую минуту я  могла  упасть в  обморок.  Мысли...
Облака... - "А Антон Павлович уходит".
     Я с трудом встала и пошла его провожать.
     - Так не увидимся,  -  повторил он.  Я молчала и только вяло пожала его
руку.
     Мы жили на четвертом этаже.  Вся лестница была ярко освещена.  Я стояла
на  площадке и  смотрела,  как  он  бежит  вниз.  На  первом повороте я  его
окликнула:
     - Антон Павлович!
     Он остановился и поднял голову. Подождал и опять побежал.
     Я ничего не сказала.




     Когда  Антон Павлович ушел,  я  закуталась в  платок и  стала ходить по
комнатам.  Ходила и  тихо стонала.  Было не  то  что  больно,  а  невыносимо
тревожно,  тесно в  груди.  Перед глазами все  стояло лицо Антона Павловича,
строгое,  с  холодными,  требовательными глазами.  Представлялись  и  жалкие
остатки ужина на блюдах... Невольно я отмахивалась рукой: фу! Кошмар! /231/
     Очень устала ходить и  немного пришла в  себя.  В  голове облака начали
проясняться, исчезать.
     "Я вас любил..." - вдруг ясно прозвучало в ушах.
     Я пришла в темный кабинет и села на прежнее место.
     "Знали вы это?"
     Закрыв глаза, я сидела, откинувшись на спинку кресла.
     "Я любил вас.  Мне казалось, что нет другой женщины на свете, которую я
мог бы так любить..."
     Я закрыла лицо руками и дрожала.
     "...еще тяжелее расстаться... Еще тяжелее..."
     И тогда я заплакала.
     "А теперь?  - думала я, - кончено? Расстались? Завтра уедет в Москву. Я
- не  такая,   как  была:   неинтересная,  вялая,  сонная,  негостеприимная.
Подурнела,  постарела...  Любил...  И  за  это  теперь  ненавидит.  И  глаза
ненавидящие...  Кончено,  все кончено!  и свидания,  и дружба,  и переписка.
Расстались, а ему не тяжело".
     И вдруг я вспомнила:  а мои рукописи-то он взял!  Долго искал,  нашел и
взял.  Значит,  вернет,  может быть напишет что-нибудь?  Еще, значит, не все
кончено...  Не  совсем все,  можно  еще  ждать  чего-то?  Читать будет  мое.
Конечно,  из великодушия,  по доброте своей,  но со скукой, с досадой, может
быть с отвращением. Ах, лучше бы не читал!
     Я плакала навзрыд, вытирая мокрое лицо мокрым платком.
     - Нет, я не знала! - повторяла я про себя, отвечая на его вопрос: знали
ли вы?  -  Нет,  я не знала! Я была бы счастлива, если бы знала, а я не была
счастлива, никогда, никогда!
     "Вас любить можно только чисто и свято на всю жизнь. Я боялся коснуться
вас, чтобы не оскорбить".
     Он это сказал. И еще: "Вы были для меня святыней..."
     Я встала и зажгла свечу.
     - Не забыть бы ни одного слова!  записать. Я сейчас плохо понимаю, но я
еще слышу его голос.  Припомнить все!  Потом пойму.  -  Я записывала и, если
только представляла слова не  в  том порядке,  сейчас слышала это.  Вызывала
голос и восстанавливала точно. Он говорил много, я записала мало, только то,
что звучало в ушах его голосом. /232/
     Почему-то меня эта запись немного успокоила. Я начала рассуждать.
     Да когда же это я успела постареть, подурнеть и т.д.? Ведь только вчера
(неужели вчера?)  мы  болтали и  хохотали,  и  оба чувствовали ту  близость,
которая возникла между нами с самой первой встречи.
     И вчера он хотел видеться все дни, которые он пробудет в Петербурге.
     И зачем было ему говорить о своей былой любви?
     А если он страдал весь вечер,  как и я? Я обещала, что мы будем одни, и
вдруг напустила на него эту Ш., которая истерзала его.
     А  если...  если он не решился сказать "люблю" и  сказал "любил" и ждал
моего ответа,  а я сидела как мертвая и не сказала ни одного слова? Если эти
ненавидящие глаза и  гневное лицо были выражением страдания?  Если мы оба не
поняли друг друга и я думала,  что Антон Павлович "бросил" меня, а он думал,
что я молчу, потому что равнодушна, хочу спать и мне надоели гости?
     Я   переходила  от   одного  предположения  к   другому,   но  когда  я
останавливалась на мысли,  что я  оттолкнула Антона Павловича,  мне было еще
тяжелее,  чем когда я  думала,  что я надоела ему.  И неразрешим был вопрос:
хотел ли Антон Павлович сблизиться, или хотел он отделаться от меня.
     Уж очень невероятна,  невозможна для меня была мысль,  что он не только
любил, но и любит меня до сих пор.
     Запуталась я и замучилась ужасно.
     А  на  другой  день  я  получила с  посыльным пакет  с  книгой и  моими
рукописями и  письмо{232}.  Книга  была  только  что  вышедший  сборник  его
рассказов с сухой надписью: "Л.А.Авиловой от автора". Письмо следующее:

     "15 февраля 1895 года. СПБ.
     Несмотря даже на то,  что в соседней комнате пели Маркони и Баттистини,
оба Ваши рассказа я прочел с большим вниманием.  "Власть" милый рассказ,  но
будет лучше,  если Вы изобразите не земского начальника,  а просто помещика.
Что же  касается "Ко дню ангела",  то  это не  рассказ,  а  вещь,  и  притом
громоздкая вещь.  /233/ Вы нагромоздили целую гору подробностей,  и эта гора
заслонила солнце. Надо сделать или большую повесть, этак листа в четыре, или
же маленький рассказ, начав с того момента, когда барина несут в дом.
     Резюме:  Вы  талантливый  человек,  но  Вы  отяжелели,  или,  выражаясь
вульгарно,  отсырели и принадлежите уже к разряду сырых литераторов.  Язык у
Вас  изысканный,  как  у  стариков.  Для чего это Вам понадобилось ощупывать
палкой прочность поверхности снега?  И  зачем прочность,  точно дело  идет о
сюртуке или мебели (нужно плотность,  а  не прочность).  И поверхность снега
тоже неловкое выражение. Затем встречаются и такие штуки: "Никифор отделился
от столба ворот" или "отделился от стены".
     Пишите роман.  Пишите роман целый год,  потом полгода сокращайте его, а
потом печатайте.  Вы мало отделываете,  писательница же должна не писать,  а
вышивать по бумаге, чтоб труд был кропотливым, медлительным. Простите за сии
наставления.  Иногда приходит желание напустить на себя важность и  прочесть
нотацию.  Сегодня я остался,  или,  вернее,  был оставлен, завтра непременно
уезжаю.
     Желаю Вам всего хорошего. Искренне преданный
                                                                     Чехов".

     Разбранил меня Антон Павлович: "отяжелела, отсырела". Сердится. А я уже
успела о  многом размыслить и  хотя не пришла ни к  чему определенному,  но,
казалось мне,  стала рассуждать логично.  Очень мне  не  по  душе  была  эта
логика,  очень не хотелось ей подчиняться, но должен же был разум взять верх
над  чувством?   Из-за  этого  чувства  сколько  уж  я  наделала  глупостей!
Пригласила Антона Павловича,  когда Миши не было дома.  Что он мог подумать?
Соблазняла его тем, что мы будем одни. Что он мог заключить?
     Все это я делала без дурного умысла и воображала,  что и Антон Павлович
не видит в этом ничего предосудительного.  А теперь я вспоминала слова Миши:
"Удивительно,  до чего ты наивна!  Прямо до глупости.  Все мужчины более или
менее свиньи, и надо с этим считаться. Не клади плохо, не вводи вора в грех.
У  тебя же какая-то мания доверия.  Сколько раз я  тебе говорил:  не суди по
себе.  Ты урод.  У тебя темперамента ни /234/ на грош, а воображения - сверх
головы.  Ты не знаешь людей,  а воображаешь их,  считаешь их такими,  какими
тебе захочется их видеть, ну и садишься в лужу".
     Я поняла, что села в лужу.
     Оставалось только повиниться Мише,  лишний раз услыхать от него горькую
правду, а затем... затем предать все забвению и опять жить без праздничного,
яркого солнца, без этого тайного счастья, уже привычного, уже необходимого.
     Но "у женщины логики нет", - всегда говорил Миша. И опять он оказывался
прав (я всегда огорчалась, когда он оказывался прав).
     Я не знаю,  как это случилось,  но вдруг все мои рассуждения смело, как
вихрем. И этот вихрь была моя вера, моя любовь, мое горе.
     "Я вас любил и думал только о вас..."
     И  я решила.  Он уехал потому,  что я оттолкнула его.  Да,  конечно,  я
оттолкнула! Я причинила ему боль. И он не знает, в каком я была состоянии...
и какое это было ужасное недоразумение... и как мне тяжело.
     Промучившись еще дня два,  я  приняла решение.  В  ювелирном магазине я
заказала брелок в  форме  книги.  На  одной стороне я  написала:  "Повести и
рассказы. Соч. Ан.Чехова", а с другой - "Стран. 267, стр. 6 и 7".
     Если  найти эти  строки в  книге,  то  можно было прочесть:  "Если тебе
когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее"{234}.
     Когда  брелок  был  готов,  я  вырезала  в  футляре  напечатанный адрес
магазина,  запаковала и  послала в  Москву брату.  А  его  просила отнести и
отдать в редакцию "Русской мысли".
     Брат передал футляр Гольцеву для передачи Антону Павловичу.
     Я  сделала все  это с  тоски и  отчаяния,  перемахнула,  лишь бы  Антон
Павлович не  чувствовал себя отвергнутым и  лишь бы  не потерять его совсем.
Адрес же вырезала, чтобы не было явного признания, чтобы все-таки оставалось
сомнение для него,  а для меня возможность отступления. Не могла же я отдать
ему свою жизнь!  Разве что сразу четыре жизни:  мою и  детей.  Но разве Миша
отдал бы их мне? И разве Антон Павлович мог их взять? /235/




     Не  могло быть  сомнения,  что  Антон Павлович получил мой  подарок.  Я
ожидала последствий и  тревожилась и  волновалась.  То мне казалось,  что он
приедет,  то я ждала от него письма и вперед сочиняла содержание. Иногда это
была  холодная  отповедь,   на   которую  я   тотчас  же  отвечала  возможно
язвительнее,  то  несколько небрежных строк,  милостыня,  как бы  разрешение
продолжать знакомство и переписку.
     Но  время шло,  и  не  было ни  Чехова,  ни письма{235},  не было ровно
ничего.
     Как  мне  надоело разбираться в  моих  мыслях!  Повторять про  себя все
сказанные Чеховым слова, которые я уж выучила наизусть и которые всегда ярко
вызывали в памяти лицо и голос Антона Павловича.
     Одно для меня было ясно:  ничего не могло быть понятнее, естественнее и
даже неизбежнее, чем то, что я полюбила Чехова. Я не могла не восхищаться не
только его талантом,  но и им самим,  всем, что он говорил, его мыслями, его
взглядами.
     Правда,  говорил он  мало,  но и  этими короткими фразами точно освещал
жизнь всей своей большой, сложной, благородной личностью.
     Для меня его взгляд был не то что законом,  которому нужно подчиниться,
а  откровением,  которое нельзя не схватить с  жадностью и  нельзя откинуть,
забыть.  Мне  часто  приходилось слышать беседы "умных" людей  и  испытывать
досаду, неприязнь, даже возмущение.
     Выражая это возмущение, я чувствовала, что не умею обосновать его, но и
преодолеть не  могла.  Когда  говорил Антон  Павлович,  хотелось смеяться от
счастья.  Он  как-то открывал в  душе человека лучшее,  и  человек изумленно
радовался,  что обладает такими сокровищами, о которых и не подозревал. Я по
крайней мере всегда испытывала это  чувство.  Вот  почему было естественно и
неизбежно,  что я любила Антона Павловича.  Но почему бы он мог любить меня?
Только потому, что я была молода и приблизительно красива? Но сколько женщин
были  моложе  и  красивее!   Правда,  он  любил  мои  письма,  находил  меня
талантливой,  иногда соглашался с моим мнением. Как-то он сказал мне: "У вас
врожденная,  не прописная нравственность. Это много". /236/ Сказал он это по
следующему поводу:  завязался общий  разговор  о  том,  справедливо ли,  что
ошибка в выборе мужа или жены должна испортить всю жизнь? Одни говорили, что
справедливость тут ни  при чем и  что раз церковь благословила союз,  то  он
должен быть  крепок и  нерушим.  Другие горячо протестовали,  приводя всякие
доводы.  Чехов молчал -  и  вдруг тихо спросил:  "А ваше мнение?" Я сказала:
"Надо знать,  стоит ли".  -  "Не понимаю.  Как стоит ли?" -  "Стоит ли новое
чувство тех  жертв...  Ведь  непременно должны быть  жертвы.  Прежде всего -
дети.  Надо думать о  жертвах,  а не о себе.  К себе не надо жалости.  Тогда
ясно: стоит или не стоит".
     Позже,  гораздо позже,  я вспомнила этот разговор и могла предположить,
что он имел большое значение. Тогда Антон Павлович и сказал мне:
     - У вас не прописная нравственность... Это много.
     Но разве этого было достаточно, чтобы он мог любить? Он!
     Не  могло  быть  сомнения,  что  Антон Павлович получил брелок,  но  не
отозвался ничем, даже переписка наша прекратилась. Надо было жить без него.
     И я жила. По-видимому, жила даже веселее прежнего.
     Старший сын сестры Нади женился. Сергей Николаевич перестроил и отделал
для молодых второй этаж своего дома,  и  как только они поселились там,  так
принялись  веселиться.   К  моему  удивлению,  Миша  не  только  никогда  не
отказывался от  их  приглашений,  но  тоже веселился от души и  стал гораздо
оживленнее и общительнее. Своих старых, необычайно скучных знакомых он почти
забросил,  и у нас образовался новый круг, в котором гораздо легче дышалось.
Собирались часто  и  много  танцевали,  флиртовали и  всячески  забавлялись.
Случалось,  что расходились раньше обычного только из-за  того,  что слишком
уставали от  хохота.  У  меня тоже был флирт,  и  такого милого и  забавного
поклонника у меня еще никогда не бывало.  Он был молод,  красив, элегантен и
до того заразительно весел, что мог расшевелить мертвого. При каждом удобном
случае он признавался мне в  любви и всегда очень забавно:  провожая меня на
извозчике домой,  целовал воротник моей шубы,  совал мои ноги в свою высокую
бобровую   шапку,  чтобы  я  не  озябла...  Один  раз  он  сказал,  что  ему
тяжело /237/  от  сознания,  что  Миша  может  на   него   сердиться,   если
подозревает, как он  увлечен. Он признался, что очень любит и уважает Мишу и
не хотел бы предательски поступить относительно его.  Поэтому он думает, что
лучше всего не скрывать,  как он относится ко мне.  Пусть  он  знает!  Пусть
решит, достоин ли он его дружбы.
     Я передала, смеясь, этот разговор мужу, а он тоже весело рассмеялся...
     - Дурак твой Кока,  -  сказал он, - если воображает, что он опасен мне.
Скажи ему при случае, что я его тоже очень люблю и разрешаю ему ухаживать за
тобой сколько его душе угодно.
     Я запротестовала:
     - Напрасно!  Он мне тоже очень нравится.  И я не понимаю, почему ты как
будто не  замечаешь этого.  Почему,  когда ездили на  тройках,  он с  твоего
согласия ехал со мной на лихаче? Почему мы постоянно вместе?..
     Миша еще больше развеселился.
     - Но ведь тебе весело с ним? Ну и прекрасно.
     И, лукаво прищурившись, он прибавил:
     - А  разве  не  забавно,   что  он  и  не  воображает,   какого  дурака
разыгрывает.  Думает,  что он опасен. Ха! Ха! А я вот посмотрю, какая у него
будет рожа, когда он раскусит, на кого он попал.
     Я  невольно вспомнила бурные сцены ревности из-за  Антона Павловича,  и
мне стало обидно и досадно.
     А Миша точно угадал мои мысли.
     - А!  Это дело другое!  -  вскрикнул он, и его веселое настроение сразу
пропало. - Ты подумала о Чехове? О, это дело другое!
     А мне казалось, что я с каждым днем все меньше и меньше думаю об Антоне
Павловиче.  Он отвернулся от меня,  ну и я стала равнодушной. Я, несомненно,
выздоравливала.  Разве я  тосковала?  Разве я предпринимала хотя что-нибудь,
чтобы опять сблизиться с ним?  Разве, наконец, мне не было искренне весело в
новой компании, в обществе этого "дурака" Коки?
     И только иногда,  изредка,  вернувшись из какой-нибудь поездки за город
или с вечера с танцами, удостоверившись, что Миша заснул, я садилась к столу
и писала Антону Павловичу письмо.
     Я  писала и  плакала.  Плакала так,  что  потом  ложилась изнеможенная,
разбитая. /238/
     Писем этих я никогда не отсылала,  да и в то время,  как писала, знала,
что не пошлю.
     Знала,  что и от него не получу больше никогда ничего{238}.  Мой брелок
(если он догадался,  что он от меня),  возможно,  раздосадовал его. Разве не
мог он  принять этот подарочек как неуместную шутку?  Когда,  возвращаясь от
Лейкиных,  я  передала ему тему своего будущего рассказа и старалась внушить
ему, как интересно быть любимым неизвестным*, он решительно ответил:
     ______________
     *   Тогда   Куприн   еще   не   написал   "Гранатовый  браслет"  (Прим.
Л.А.Авиловой.)

     - Не интересно, матушка!
     Не вспомнился ли ему этот разговор?  Не представилось ли ему, что я так
неискусно решила заинтриговать его?
     "И пусть будет так! - думала я. - Пусть будет так!"




     Опять была масленица.  Я сидела вечером в кабинете Миши и читала. Брат,
приехавший из Москвы,  играл в  гостиной на рояли,  муж за письменным столом
что-то писал. Вдруг крышка рояля хлопнула, и брат Алеша быстро вошел к нам.
     - Не могу я  больше в  этой адской скучище мучиться!  -  крикнул он.  -
Неужели я за этим приехал в Петербург? Едемте куда-нибудь!
     Миша посмотрел на часы.
     - Куда теперь ночью ехать? Ты с ума сошел.
     - Двенадцати еще нет. Какая же ночь? Ну, двигайтесь!
     Он схватил меня за руку и стал тащить.
     - Но куда ехать? - слабо протестовала я.
     Алеша взял газету.
     - Маскарад сегодня в театре Суворина. Прекрасно!
     - А костюмы? Или домино?
     - Пустяки! Найдем. Только живее!
     Он стащил меня с кресла и бегом проводил в опальную.
     - Одевайся! и я...
     Миша наотрез отказался ехать. /239/
     Когда мы одевались в передней, он кричал нам:
     - Сумасшедшие! Шлендры!
     - Молчи, департаментская крыса! - отвечал Алеша.
     Мы  взяли  извозчика и  поехали  на  Владимирскую.  Там  был  маленький
костюмерный магазин, но, увы! Он был уже заперт.
     - Ничего не значит, - сказал Алеша и стал стучать в дверь.
     - Перестань!  -  кричала я  ему с  извозчика.  -  Что ты  делаешь!  Ну,
скандал: городовой идет.
     - И прекрасно! - нисколько не смутился брат.
     Когда  городовой  подошел,   Алеша  тихо  сказал  ему  что-то  и,   мне
показалось,  пожал ему руку, и тогда тот сейчас же постучал сам, и, несмотря
на то,  что стучал он гораздо тише, дверь немедленно отворилась, и на пороге
показалась хозяйка  в  нижней  юбке  и  ночной  кофте.  Городовой сказал  ей
несколько слов, откозырял Алеше и даже помог мне выйти из саней.
     Мы  выбирали костюмы при свете одной свечи.  Но  и  выбрать было не  из
чего:  все было разобрано.  Мне удалось только найти черное домино. По моему
росту оно было немного коротко, но пришлось удовольствоваться и этим.
     Через несколько минут мы подъезжали к театру.
     - Ты не бросай меня одну, - просила я брата, - мне будет жутко.
     Зал  театра  показался мне  каким-то  кошмаром.  Он  был  битком набит,
двигаться можно было только в одном направлении, вместе с толпой. Я нащупала
в  своей сумке пару орехов (остались после игры в лото с детьми) и сунула их
в  рот,  чтобы  не  забыться и  не  заговорить своим голосом,  если  встречу
знакомых.
     - Не подавись!  -  предупредил брат и вдруг чуть не вскрикнул: - Смотри
направо...
     Направо стоял  Чехов  и,  прищурившись,  смотрел куда-то  поверх  голов
вдаль.
     - Теперь, конечно, я свободен? - сказал Алеша и сейчас же исчез.
     Я подошла к Антону Павловичу{239}.
     - Как я рада тебя видеть! - сказала я.
     - Ты не знаешь меня, маска, - ответил он и пристально оглядел меня.
     От волнения и неожиданности я дрожала, /240/ может быть он заметил это?
Ни слова не говоря, он взял мою руку, продел под свою и повел меня по кругу.
Он  молчал,  и  я  тоже  молчала.  Мимо  нас  проскользнул Владимир Иванович
Немирович-Данченко.
     - Э-ге-ге! - сказал он Чехову. - Уже подцепил!
     Чехов нагнулся ко мне и тихо сказал:
     - Если тебя окликнут, не оборачивайся, не выдавай себя.
     - Меня здесь никто не знает, - пропищала я.
     Немирович как-то  ухитрялся кружить вокруг  нас  и  все  повторял свое:
"Э-ге-ге!"
     - Неужели он узнал тебя? - беспокоился Чехов. - Не оборачивайся! Хочешь
пить? Пойдем в ложу, выпьем по стакану шампанского.
     Мы  с  трудом  выбрались из  толпы,  поднялись по  лестнице к  ложам  и
оказались в пустом коридоре.
     - Вот,  как хорошо!  -  сказал Чехов. - Я боялся, что Немирович назовет
тебя по имени и ты как-нибудь выдашь себя.
     - А ты знаешь, кто я? Кто же? Скажи!
     Я вырвала у него свою руку и остановилась. Он улыбнулся.
     - Знаешь, скоро пойдет моя пьеса, - не отвечая на вопрос, сообщил он.
     - Знаю. "Чайка".
     - "Чайка". Ты будешь на первом представлении?
     - Буду. Непременно.
     - Будь  очень внимательна.  Я  тебе  отвечу со  сцены.  Но  только будь
внимательна. Не забудь.
     Он опять взял мою руку и прижал к себе.
     - На что ты мне ответишь?
     - На многое. Но следи и запомни.
     Мы вошли в пустую аванложу. На столе стояли бутылки и бокалы.
     - Это ложа Суворина. Сядем. Чокнемся.
     Он стал наливать шампанское.
     - Не понимаю!  -  сказала я.  -  Ты смеешься? Как ты можешь сказать мне
что-нибудь со сцены?  Как я пойму, что именно эти слова относятся ко мне? Да
ведь ты и не знаешь, кто я?
     - Ты поймешь... Сядь, пей пожалуйста.
     - Жарко!
     Я подошла к зеркалу. /241/
     - Хочешь попудриться?  Я  отвернусь:  сними маску.  -  И  он сел ко мне
спиной. Я следила за ним в зеркало: он не шевельнулся, а я маску не сняла.
     Потом мы сидели рядом и пили.
     - Тебе нравится название: "Чайка"?
     - Очень.
     - Чайка...  Крик у  нее тоскливый.  Когда она кричит,  хочется думать о
печальном.
     - А почему ты сегодня печальный?  -  спросила я.  -  Все глядишь вверх,
будто тебе  ни  до  кого  дела  нет,  даже  глядеть на  людей скучно.  -  Он
улыбнулся.
     - Ты не угадала, маска, - сегодня мне не скучно.
     Я опять вернулась к "Чайке".
     - Ну,  как можно сказать что-нибудь со сцены?  Если бы еще ты знал, кто
я, то я бы подумала, что ты вывел меня в своей пьесе...
     - Нет, нет!
     - Ну,  не  понимаю и  не  пойму!  Тем  более что  ответишь ты  не  мне,
вероятно, а той, за кого ты меня принимаешь.
     - Пойдем вниз,  -  предложил Антон Павлович.  -  Неприятно,  если  сюда
придут.
     Мы вернулись в зал, сперва ходили, а потом сели в уголке.
     - Расскажи мне  что-нибудь,  -  попросил Чехов.  -  Расскажи про  себя.
Расскажи свой роман.
     - Какой роман? Это ты пишешь романы, а не я.
     - Не написанный, а пережитый. Ведь любила ты кого-нибудь?
     - Не знаю.
     Двигалась мимо нас, шуршала и шумела толпа. Не обычная, нарядная толпа,
а какая-то сказочная или кошмарная.  Вместо женских лиц - черные или цветные
маски с  узкими прорезами для глаз.  То здесь,  то там высовывались звериные
морды  из-под  поднятых капюшонов мужских  домино,  ярко  блестели пластроны
фрачных  сорочек.  И  над  всем  этим  гремел  непрерывно оркестр  пьянящими
вальсами,  страстными ариями.  Голова у  меня  слегка кружилась,  нервы были
напряжены,  сердце  то  замирало,  то  билось  усиленно.  Вероятно,  выпитое
шампанское не прошло даром. Я прислонилась плечом к плечу Антона Павловича и
близко глядела ему в лицо. /242/
     - Я тебя любила, - сказала я ему. - Тебя, тебя...
     - Ты интригуешь,  маска,  -  сказал он.  -  И ты противоречишь себе: ты
только что сказала "не знаю".
     - Нет,  это не  противоречие.  Может быть,  это была и  не любовь,  но,
кажется,  не было ни одного часа,  когда я  не думала бы о  тебе.  А когда я
видела тебя,  я не могла наглядеться. Это было такое счастье, что его трудно
было выносить. Ты не веришь мне? Дорогой мой! ненаглядный!
     Он откинул прядку волос со лба и поднял глаза к потолку.
     - Ты мне не веришь? Ответь мне.
     - Я не знаю тебя, маска.
     - Если не  знаешь,  то все-таки принимаешь меня за кого-то.  Ты сказал,
что ответишь мне со сцены.
     - Сказал на всякий случай.  Если ты не та,  кому я  хотел сказать,  это
значения не имеет. Тогда ты не поймешь.
     - А кому ты хотел сказать?
     Он улыбнулся:
     - Тебе!
     - Так что же ты говоришь, что ты меня не знаешь?!
     - Знаю, что ты артистка и что ты сейчас очень хорошо играешь.
     - И эта артистка должна быть очень, очень внимательна и следить?
     - Ты!
     Он опять улыбнулся и наклонил голову ко мне.
     - Ты  будь внимательна и  следи.  Но  ты  не  кончила рассказывать свой
роман. Я слушаю.
     - Роман скучный, а конец печальный, Антон.
     - Конец печальный?
     - Я же тебе сказала,  что не знаю, любила ли я действительно. Разве это
значит любить,  если только борешься,  гонишь эту любовь,  прислушиваешься к
себе  с  постоянной  надеждой:  кажется,  я  уже  меньше  люблю  кажется,  я
выздоравливаю, кажется, я наконец победила. Разве это любовь?
     - Не было бы любви, не было бы и борьбы, - быстро сказал он.
     - А! Значит, ты мне веришь!
     - Я не знаю тебя, маска.
     Он взял меня под руку и встал. /243/
     - Тут много любопытных глаз. Ты не хочешь еще вина? Я хочу.
     Мы опять поднялись в ложу,  после того как Чехов удостоверился, что она
пуста.
     На  столе стояли две почти полные бутылки.  Мы  опять уселись и  теперь
стали весело и бессвязно болтать. Он настаивал, что я артистка, что он знает
меня в драматических ролях. Я стала дразнить его Яворской.
     - Ты еще влюблен в нее, несчастный?
     - Неужели ты думаешь, я тебе отвечу?
     - А почему нет?
     - Да только потому, что ты сама Яворская.
     - Ты в этом уверен?
     - Убежден.
     - Давно бы сказал. Я бы сняла здесь маску.
     - Сними.
     - Нет, поздно, домой пора.
     Мы выглянули в  зал.  Публика очень заметно поредела.  Я увидела Алешу,
который щурился во все стороны.  Очевидно,  искал меня.  Мы,  смеясь, быстро
спустились и около лестницы столкнулись с Сувориным и Кo.
     - Антон Павлович! - закричал он. - Мы все вас искали, искали...
     Я быстро пожала руку Антону Павловичу и бросилась к Алеше.
     - Ты довольна? - спросил он.
     - Довольна и немножко пьяна. А ты доволен?
     - Доволен, но совершенно трезв.
     И дорогой, и дома в постели я думала:
     "Я - Яворская? Он ответит со сцены Яворской?"




     Мы   с   Мишей  обыкновенно  бывали  на  всех  премьерах  драматических
представлений,  и  я  думала,  что и  на этот раз мы пойдем вместе.  Но Миша
передал мне только один билет{243}.
     - Вот тебе,  чехистка!  С  трудом достал,  и  то  не  в  партере,  а  в
амфитеатре.
     - А ты?
     - У меня заседание. И, по правде сказать, не велика потеря...
     Я  отправилась одна и тоже,  по правде сказать,  была /244/ этому рада.
Про то,  что я  жду ответа со сцены,  я,  конечно,  никому не сказала,  даже
Алеше,  но скрыть своего волнения я не могла.  Давно ждала я этого дня и все
время думала то  одно,  то другое.  Узнал меня Антон Павлович или не узнал и
принял за другую?  Он сказал,  что "убежден",  что я Яворская. Я решила, что
этого не может быть.  Это он пошутил.  Ни в  фигуре,  ни в  манерах у меня с
Яворской сходства не было ни малейшего.  Но мало ли у него могло быть других
знакомых женщин!
     Между прочим,  я  вспомнила:  в  тот вечер я  второй раз в жизни была в
маскараде.  В  первый раз я  была с  Мишей и  с целой компанией знакомых.  Я
старалась  интриговать,  но  ко  мне  привязывались незнакомые и  приглашали
ужинать,  кататься на тройке.  Я  путалась и  обращалась в бегство.  Было не
весело,  а  противно,  и  ни за что я не пошла бы с кем-нибудь под руку и не
приняла бы  предложения выпить  вина.  С  Чеховым я  сейчас  же  согласилась
подняться в пустую ложу, и почему-то меня даже не удивило, что он весь вечер
вел себя так, как будто мы были не в маскараде, а в гостях у общих знакомых.
Почему-то он даже оберегал меня от "любопытных" глаз и  боялся,  что я  себя
выдам.  А я отнеслась к этому так, будто иначе и быть не могло. Раз я была с
Чеховым,  то  все это было вполне естественным,  кто бы  я  ни была.  За это
ручалось его уважение к женщине, за это ручалось его личное достоинство, его
благородство. Нет, Чехов не был более или менее свинья.
     Но кому же хотел он ответить со сцены?
     - Тебе! - сказал он.
     И  когда я  его спросила,  артистка ли  должна следить внимательно,  он
ответил:
     - Ты!
     И вот почему-то во мне росла уверенность,  что это "ты" -  это я.  Весь
день я была в большом возбуждении.
     Театр  был  переполнен.  Очень  много знакомых лиц.  Мое  место было  в
амфитеатре с  правого края,  около двери,  и  на такой высоте,  что я  могла
подавать руку, здороваться со знакомыми и слышать все разговоры проходящих и
стоявших  у  дверей.   Мне  казалось,   что  все,   как  и  я,   возбуждены,
заинтересованы. /245/
     Началось первое действие.
     Очень трудно описать то чувство,  с которым я смотрела и слушала. Пьеса
для меня как-то пропадала.  Я ловила каждое слово, кто бы из действующих лиц
его ни говорил, я была напряженно внимательна, но пьеса для меня пропадала и
не  оставляла никакого впечатления.  Когда Нина Заречная стала говорить свой
монолог: "Люди, львы, орлы...", я услышала в партере какой-то странный гул и
точно проснулась.  Что это происходило?  Показалось мне, что это пронесся по
рядам сдержанный смех,  или это был не смех,  а ропот, возмущение? Во всяком
случае,  это было что-то  неприятное,  враждебное.  Но  этого не может быть!
Чехов так популярен, так любим!
     Занавес опустился,  и  вдруг  в  зале  поднялось что-то  невообразимое:
хлопки заглушались свистом,  и чем больше хлопали,  тем яростнее свистели. И
тогда ясно стал слышен и смех.  Мало того, что смеялись, - хохотали. Публика
стала  выходить  в  коридоры  или  в  фойе,   и  я  слышала,  как  некоторые
возмущались, другие злобно негодовали:
     "Символистика"...  "Писал бы  свои мелкие рассказы"...  "За кого он нас
принимает?"... "Зазнался, распустился"...
     Остановился передо мной Ясинский, весь взъерошенный, задыхающийся.
     - Как  вам  понравилось?  Ведь  это  черт  знает что!  Ведь это  позор,
безобразие...
     Его кто-то отвел.
     Многие проходили с тонкой улыбкой на губах, другие разводили руками или
качали головой. Всюду слышалось: Чехов... Чехов...
     Если бы я даже хотела встать,  я бы не могла.  Но я и не хотела. В зале
стало тихо,  все злобствующее,  язвительное,  злорадно захлебывающееся - все
ушло  разливать  свою  желчь  на  просторе,  собираясь  в  кружки,  стараясь
перекричать  друг  друга.   Литературно-журналистская  братия!  Та,  которая
кланялась ему низко, подобострастно льстила. Им ли было не радоваться, когда
неожиданно явился случай лягнуть его побольнее.  Слишком быстро и  высоко он
поднялся, и теперь они тянули его вниз, воображая, что его гордая голова уже
никогда больше не поднимется над ними.
     Когда антракт кончился и зал стал наполняться,  я /246/ увидала в одной
из лож налево Суворина.  Я  думала,  что может появиться и Чехов,  но его не
было.
     И  опять упорно,  но  уже  безнадежно,  я  стала внимательно следить за
словами пьесы.  Вспомнилось:  Антон  Павлович писал  ее  летом  в  маленьком
флигельке Мелихова.  Весь  флигелек тонул в  зелени.  Из  дома к  нему порой
доносились звуки рояля и  пения.  Ему было хорошо,  когда он  писал.  Он сам
рассказал мне  об  этом.  Вспомнилось так,  точно на  один миг  я  увидела и
флигелек,  и  Антона Павловича над рукописью со свесившейся прядкой волос на
лбу.  Далеко тогда был Петербург с  Александринкой,  далеко был день первого
представления,  а  теперь далеко Мелихово с  его покоем и тишиной,  и вместо
флигелька  -   переполненный  зрительный  зал   и   лица  друзей,   внезапно
обратившиеся в звериные хари.
     Пьеса с треском проваливалась{246}. Что же должен был теперь переживать
Антон Павлович?  Кто был с  ним,  чтобы он  чувствовал рядом друга?  Кто мог
облегчить его состояние?  Как я завидовала бы этому человеку,  если бы знала
его!
     А  про  ответ со  сцены Антон Павлович,  очевидно,  пошутил.  Сказал на
всякий случай неизвестно кому.
     Но вот...  вышла Нина, чтобы проститься с Тригориным. Она протянула ему
медальон{246} и  объяснила:  "Я приказала вырезать ваши инициалы,  а  с этой
стороны название вашей книги".
     "Какой прелестный подарок!" - сказал Тригорин и поцеловал медальон.
     Нина ушла...  а  Тригорин,  разглядывая,  перевернул медальон и прочел:
"страница 121,  строки 11 и  12".  Два раза повторил он эти цифры и  спросил
вошедшую Аркадину:
     - Есть мои книги в этом доме?
     И уже с книгой в руках он повторил:  "страница 121,  строки 11 и 12". А
когда нашел страницу и отсчитал строки,  прочел тихо,  но внятно: "Если тебе
когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее".
     С самого начала,  как только Нина протянула медальон,  со мной делалось
что-то странное:  я сперва замерла, едва дышала, опустила голову, потому что
мне показалось,  что весь зрительный зал, как один человек, обернулся ко мне
и  смотрит мне  в  лицо.  В  голове был  /247/ шум,  сердце колотилось,  как
бешеное. Но я не пропустила и не забыла: страница 121, строки 11 и 12. Цифры
были все другие, не те, которые я напечатала на брелоке. Несомненно, это был
ответ.  Действительно, он ответил мне со сцены, и ответил мне, только мне, а
не Яворской и никому другому.
     "Тебе!" "Ты!" Он знал, что говорил это мне. Весь вечер он был со мной и
знал,  что со мной.  Значит,  сразу узнал меня.  С первого взгляда. Но что в
этих двух строках? Что в этих двух строках?
     Я  опять стала в состоянии смотреть на сцену,  и теперь я видела пьесу.
Но мне больше хотелось увидеть Антона Павловича.  В ложе его не было, значит
- он за кулисами. Туда пройти невозможно. Да и если бы и можно было, я бы не
решилась.  Если бы встретиться как-нибудь случайно и понять,  почувствовать,
не лишняя ли я?  Не навязчиво ли мое присутствие? О, если бы я знала, что он
хочет меня видеть!  Но мне казалось, что сейчас, в его тяжелом состоянии, он
едва бы узнал меня,  прошел бы мимо,  даже подосадовал бы,  возможно,  что я
встретилась ему.  Он ответил мне со сцены в  пьесе,  которая провалилась,  и
поэтому  я  должна  была  быть  ему  особенно  неприятной.  Недаром  я,  как
виноватая,  боялась  его.  Но  в  последнем антракте я  все-таки  обегала  и
коридоры и фойе. Ведь я сразу увидала бы по его лицу, нужна ли я ему.
     Но я его нигде не встретила,  а позже услыхала, как говорили, что Чехов
убежал из  театра.  Об  этом  шептались,  передавая друг другу эту  новость.
Сбежал!
     В последнем действии, которое мне очень понравилось и даже заставило на
время забыть о  провале пьесы,  Коммиссаржевская (Нина),  вспоминая ту пьесу
Треплева,  в  которой  она  в  первом  действии играла  Мировую душу,  вдруг
сдернула с  дивана простыню,  закуталась в  нее и опять начала свой монолог:
"Люди, львы, орлы..."
     Но едва она успела начать,  как весь зал покатился от хохота.  И  это в
самом драматическом,  самом трогательном месте пьесы,  в той сцене,  которая
должна бы была вызвать слезы!
     Смеялись над простыней,  и  надо сказать,  что Коммиссаржевская,  желая
напомнить свой белый пеплум Мировой души, не  сумела  изобразить  его  более
или /248/ менее красиво, но все-таки это был предлог, а  не причина смеха. Я
была убеждена,  что  захохотал с  умыслом  какой-нибудь  Ясинский,  звериные
хари  и  подхватили,  а  публика  просто  заразилась,  а  может  быть,  даже
вообразила, что в  этом месте подобает хохотать. Как бы то ни было, хохотали
все,  весь зрительный зал,  и  весь  конец пьесы был  окончательно испорчен.
Никого не тронул финальный выстрел Треплева,  и  занавес опустился под те же
свистки и глумления, которые  и  после  первого  действия  заглушили  робкие
аплодисменты.
     У  вешалок возбуждение еще не улеглось.  И там смеялись.  Громко ругали
автора и передавали друг другу:
     - Слышали? Сбежал! Говорят, прямо на вокзал, в Москву.
     - Во фраке?! Приготовился выходить на вызовы! Ха, ха...
     Но я слышала тоже, как одна дама сказала своему спутнику:
     - Ужасно жаль!  Такой симпатичный,  талантливый...  И  ведь он  еще так
молод... Ведь он еще очень молод.
     Дома  меня  ждал Миша с  кипящим самоваром и  холодным ужином.  Он  сам
открыл мне дверь.
     - Ну, что? Большой успех?
     - Провал, - неохотно ответила я. - Ужасный провал!
     - Не ходи в детскую,  -  предупредил он,  удерживая меня за руку.  -  Я
только что там был.  Все спят, как сурки. Были очень веселы, бегали, играли.
Сядь, расскажи.
     - Провал,  -  повторила я  и  передала приблизительно,  что я  видела и
слышала.
     - Ах, уж и подлецы эти с... д... газетные писаки! - горячо сказал Миша.
- Подхалимы, мерзавцы... То готовы ж... лизать человеку, пока он в славе, но
споткнись он,  все набросятся на него,  как собаки.  Говоришь, сбежал Чехов?
Да,  воображаю,  какие у него кошки на сердце скребут! Да не его дело писать
пьесы! Писал бы еще что-нибудь вроде "Степи". Тут он мастер.
     Какое для меня было неожиданное облегчение, что Миша ругал не Чехова, а
его врагов и  завистников.  Я ждала,  что он придерется к случаю сказать про
него что-нибудь враждебное, но ему, очевидно, стало жалко Чехова, и он забыл
свою вражду. /249/
     - Подожди, мать, - говорил он, - это пустяк, что его освистали. Покажет
он им еще себя. Опять будут пресмыкаться и хвостом вилять, а он уж теперь их
раскусит.   Слишком  добродушен  твой  Чехов:   со   всякой  сволочью  готов
обниматься.
     Я слушала с радостью, но у меня из головы не выходило: 121, И и 12.
     Книга Чехова в библиотеке на полке,  найти ее ничего не стоит.  Найти и
прочесть.  Но надо пить чай,  есть ветчину,  слушать Мишу и отвечать.  А что
там? На этой странице 121 и на строках 11 и 12? Ах, скорей бы, скорей!
     Наконец чай был отпит,  Миша ушел в кабинет, повозился там, посвистел и
прошел через гостиную в спальную.
     - Мать! Ты скоро?
     - Да, сейчас.
     Тогда и я прошла в кабинет; пришлось зажечь свечу, так как Миша потушил
лампу, и со свечой в руках я поспешно нашла и вынула книгу, дрожащими руками
отыскала страницу 121 и,  отсчитав строки,  прочла: "...кие феномены. Но что
ты смотришь на меня с таким восторгом? Я тебе нравлюсь?"
     В  полном недоумении я  опять пересчитала строки.  Нет,  я не ошиблась:
"...кие феномены...".
     - Мать! старуха! - кричал Миша. - Что ты там делаешь?
     "Что  ты  смотришь на  меня с  таким восторгом"...  Я  медленно закрыла
книгу, положила ее на место. Смеется он, что ли, надо мной?
     "Я тебе нравлюсь?"
     Катит он теперь в  Москву,  сидит и  думает.  Нет,  думать он сейчас не
может. Он отмахивается от того, что продолжает видеть и слышать: растерянных
артистов на сцене,  звериных харь в зале,  свист,  хохот. О, я хорошо знала,
помнила это состояние,  я его пережила.  Но вспоминается ли ему его "ответ"?
Представляет ли  он  себе мое чувство,  когда после такого долгого ожидания,
после такого волнения и  нетерпения я  прочту:  "Я тебе нравлюсь?" Стоило ли
из-за этого втискивать в пьесу этот эпизод с медальоном?
     Спать я не могла. И меня преследовали воспоминания того, что я видела в
театре,  впечатления этого  /250/  грандиозного провала  и  мое  собственное
разочарование. "Я тебе нравлюсь?"
     И  вдруг точно молния блеснула в моем сознании:  я выбрала строки в его
книге, а он, возможно, в моей?
     Миша давно спал.  Я  вскочила и  побежала в  кабинет,  нашла свой томик
"Счастливца",  и тут,  на странице 121,  строки 11 и 12,  я прочла: "Молодым
девицам бывать в маскарадах не полагается".
     Вот это был ответ! Ответ на многое: на то, кто прислал брелок, кто была
маска. Все он угадал, все знал.
     Ну, и что же?




     Собираясь в театр,  я надела новое платье,  серо-голубое, очень легкое,
гофрированное,  мягко шуршащее из-за  шелковой подкладки.  Парижская отделка
была удивительная:  она  не  блестела,  а  только мерцала.  Платье мне очень
нравилось, и я знала, что оно ко мне шло.
     Было уже почти время ехать, как вдруг явился гость, приезжий из Москвы.
Не желая опаздывать,  я  пошла будить Мишу,  который,  по обыкновению,  спал
после обеда.
     - И.С.Д., - сказала я ему, - а мне пора.
     Миша сразу проснулся.
     - Сними колпак с лампы, - попросил он. - Ты в новом? Плохо видно.
     Я сняла. Стало светлей.
     - Ведь это я выбирал материю,  -  сказал он. - Разве ты так выбрала бы?
Недурной у меня вкус!  А? И Александринка твоя молодец. Здорово шьет! Ну-ка,
повернись. Красивая ты у меня баба, только очень упрямая.
     - Так иди же. Ты слышал: Иван Сергеевич.
     - Слышал.  Черт бы его побрал. Этакие нелепые люди, эти москвичи! Лезут
в  гости или  рано утром,  или  после обеда...  Ну,  посиди с  ним  минутку.
Помнишь,  он еще гимназистом в тебя так втюрился,  что плакал в углу.  Пусть
опять влюбится. Ты сегодня - хоть куда. Ну, иди, а я покурю.
     В театре Суворина шла какая-то переводная пьеса. Оглядывая зал, я вдруг
увидела Чехова в  ложе  рядом с  Сувориным.  А  я  и  не  знала,  что  он  в
Петербурге.  Почему он мне не написал, что собирается? Вообще /251/ странная
дружба!  Заметил меня и отвернулся.  И как это смешно и дико: papa Суворин и
maman Суворина,  а  в середине Чехов,  их детище.  И Чехов знает,  что я его
"обожаю",  и,  вероятно,  поэтому поворачивается ко мне спиной. Носит он мой
брелок?
     Но он не знает,  что я выздоравливаю, что уже нет у него прежней власти
надо мной.  Я критикую его рассказы,  я очень независима.  Я сделала большие
успехи.
     В  антракте я пошла в фойе.  Спешно спускаясь вниз уже после звонка,  я
увидела Антона Павловича.  Он  стоял  в  коридоре у  дверей своей ложи,  той
самой,  где мы когда-то пили шампанское.  Увидев меня,  он быстро шагнул мне
навстречу и взял мою руку.
     - Пьеса скучная, - поспешно сказал он. - Вы согласны? Не стоит смотреть
ее до конца. Я бы проводил вас домой. Ведь вы одна?
     - Пожалуйста,  не беспокойтесь,  -  ответила я.  -  Если вы уйдете,  вы
огорчите Сувориных.
     Антон Павлович нахмурился.
     - Вы  сердитесь.  Но  где  и  когда я  мог бы  с  вами поговорить?  Это
необходимо.
     - И вы находите, что самое удобное на улице, под дождем и снегом?
     - Так скажите: где? когда?
     - Пригласите меня, по привычке, ужинать в ресторан.
     - По какой привычке?  Почему вы думаете, что у меня такая привычка? Что
с вами?
     Дверь ложи открылась, и показался Суворин.
     - Видите, вас ищут. Идите скорей на ваше место.
     Я засмеялась и быстро пошла по коридору.
     - Кажется, ясно, что я выздоровела, - сказала я себе со злостью, хотела
пойти в  зрительный зал,  но раздумала,  пошла к  вешалке,  оделась и  ушла.
Действительно, шел снег и вместе со снегом - дождь. Ветер налетал порывами и
мешал идти.
     - Свезу? - спросил извозчик.
     Я  поколебалась и  прошла мимо.  Не хотелось домой,  да и  было слишком
рано: меня не ждали.
     - Удивительно умно все,  что я сделала и сказала!  -  казнила я себя. -
Выздоровела!..  Боже,  до чего я несчастна!  Кто мне навязал эту несчастную,
дурацкую любовь! А он хотел поговорить со мной. О чем? "Необходимо..." И что
же, я опять оскорбила его? /252/
     Я подумала и с грустью решила:  нет,  он понял. Он все понимает, он все
знает. Вот теперь видит мое пустое место, и ему тяжело.
     Но как тяжело? Из сострадания?
     Ах, если бы и он любил меня! Если бы...
     А тогда что?
     Я  долго кружила по улицам и переулкам,  но разрешить своего последнего
вопроса не могла.




     Мы решили встретиться в Москве.  Я должна была быть там в марте,  Антон
Павлович сказал, что приедет из Мелихова.
     18 марта 1897 года он написал мне:

     "Сердитая Лидия Алексеевна,  мне очень хочется повидаться с Вами, очень
- несмотря на то,  что Вы сердитесь и  желаете мне всего хорошего "во всяком
случае". Я приеду в Москву до 26 марта, по всей вероятности в понедельник, в
10 часов вечера,  остановлюсь в  Б.  Московской гостинице,  против Иверской.
Быть может,  приеду и раньше, если позволят дела, которых у меня, увы! очень
много.  В Москве пробуду до 28,  а потом,  можете себе представить,  поеду в
Петербург.  Итак,  до  свиданья.  Смените  гнев  на  милость  и  согласитесь
поужинать со мной или пообедать.  Право, это будет хорошо. Теперь я не надую
Вас  ни  в  коем случае,  задержать меня дома может только болезнь.  Жму Вам
руку, низко кланяюсь.
                                                                 Ваш Чехов".

     Я послала ему свой московский адрес, и вот 23 марта я получила в Москве
записку с посыльным:

     "Б. Московская гостиница, Э 5. Суббота.
     Я  приехал в  Москву раньше,  чем предполагал,  когда же  мы  увидимся?
Погода туманная,  промозглая,  а  я немного нездоров,  буду стараться сидеть
дома.  Не найдете ли Вы возможным побывать у меня, не дожидаясь моего визита
к Вам? Желаю Вам всего хорошего.
                                                           Ваш Чехов". /253/

     Я сейчас же ответила, что вечером буду у него.
     Пусть этот вечер решит все вопросы, которые так измучили меня. Затем мы
и назначили друг другу это свидание,  чтобы все выяснить и решить.  Я знала,
что мы решим расстаться,  но как?  Скажет ли он мне наконец, что я значу для
него?  Одинаково ли  трудно будет нам расстаться,  или он,  жалея меня,  сам
отнесется к этому равнодушно?  Конечно, я пойму, я угадаю. Его письма всегда
казались мне холодными,  натянутыми,  чужими. Что это за фраза: "Теперь я не
надую вас".  Когда он надувал?  И  как будто не он просил меня встретиться в
Москве,  а я его упросила. "Не надую!" Я решила непременно поставить ему это
на  вид,  а  еще  и  то,  что он  кончил же  тем,  что позвал меня ужинать в
ресторан. Насчет того, что не будет ни неловкого положения, ни нежелательных
встреч,  я  была  совершенно спокойна.  Я  еще  не  забыла его  поведения на
маскараде.
     В  Москве я остановилась у моего старшего брата,  а этот брат был женат
на сестре моего мужа.  Поэтому дома я  не сказала,  что собираюсь к  Чехову.
Знал об этом брат Алеша и  устроил все так,  что мне незачем было выдумывать
что-либо, чтобы объяснить мое отсутствие вечером. Он воспользовался тем, что
в этот день были мои именины,  и позвал меня к себе. Старший брат и его жена
были толстовцы, именин не признавали и именинных пиршеств избегали. Впрочем,
все это относится только к  брату,  но не к  его жене.  Она с  удовольствием
явилась  бы  вечером  к  Алеше,  посмотреть  на  гостей,  послушать  музыку,
поужинать и даже выпить.  Но Алеша сказал ей: "Я тебя не зову: у меня тесно,
а ты очень толстая".  Она обиделась и заявила, что не пошла бы, если бы даже
он просил.
     Я обещала Алеше приехать к нему попозже,  очень долго я в гостинице все
равно не засижусь.
     Ехала я к Антону Павловичу с радостью,  но без мучительного волнения. Я
даже с  удивлением чувствовала,  что вполне владею собой,  даже спокойна.  С
моей стороны не будет психопатии,  а  с  его стороны спокойствие и  выдержка
всегда обеспечены. А сколько надо сказать! Сколько надо выяснить!
     Как   я    и    обещала   в   письме,   в  восемь  часов  я  входила  в
"Московскую". /254/
     Швейцар принял у меня пальто, и я стала подниматься по лестнице.
     Э 5.
     Вдруг швейцар окликнул меня:
     - А вы к кому?
     - Номер 5. К Чехову.
     - Так его дома нет. Вышел.
     - Не может быть!  Вероятно,  он не велел принимать? Он нездоров. Он мне
писал...
     - Не могу знать. Только его нет. С утра уехал с Сувориным.
     Я стояла на лестнице в полной растерянности.
     Прибежал какой-то лакей.
     - Вот не верят, что Антон Павловича дома нет, - сказал ему швейцар.
     - Кажется, к себе в имение обратно уехали, - сообщил лакей. - Я слышал,
они господину Суворину говорили: "Вечером домой..." А поехали они завтракать
в Славянский. Значит, сюда и не вернулись.
     - Он мне назначил. Я ему писала...
     - Писем да записок с утра тут вон сколько накопилось, - сказал швейцар.
     Тогда я быстро спустилась.  На подзеркальнике грудкой лежала почта, и я
быстро  перебрала ее,  нашла  свое  письмо и  зажала его  в  руке.  Теперь я
убедилась,  что Антона Павловича действительно нет дома,  оделась и ушла.  А
лакей продолжал строить предположения:
     - Не иначе,  как в деревню уехали.  Экстренность,  что ли, какая... Они
господину Суворину говорили...
     Я взяла извозчика и поехала к Алеше.
     К нему уже начали собираться гости, и уже было шумно и весело.
     - Да, я раздумала, - сказала я Алеше на его недоумевающий взгляд.
     Когда стали играть и петь, мне стало до того тяжело, что я не выдержала
и  спряталась в  Алешину спаленку.  Сидела  там  и  то  мотала  головой,  то
судорожно вздыхала.
     Скоро  Алеша  вошел ко  мне.  Он  был  очень встревожен,  но  стеснялся
спрашивать и  молча  глядел  на  меня.  В  комнате горела  только лампадка у
образов.
     Я протянула к нему руки, и он опустился передо мной на колени.
     - Что? Что? /255/
     Когда я ему рассказала, как меня приняли в "Московской", он вскочил.
     - А что ты думаешь?
     - Я думаю,  что Суворин увлек его куда-нибудь,  а про меня он забыл.  И
ехал он к Суворину.
     - А я тебе говорю, что этого не может быть! Чехов? Нет! Или эти негодяи
там что-нибудь напутали,  или... я не знаю что! Но, во всяком случае, нельзя
же этого так оставить. Надо выяснить.
     - Как?
     - Поедем сейчас туда... Я войду и все выясню. Возможно, он уже дома.
     - Но я... я ни за что не хочу его видеть!
     - Хочешь, я ему скажу? Что сказать?
     - Не знаю.  Сейчас ничего не знаю.  Не ходи к  нему,  ничего не говори.
Только справься...
     - Но Чехов так поступить не мог!  Тут не Суворин, а какая-нибудь важная
причина. Ну, едем!
     - А твои гости?
     - Повеселятся и без меня. Няня их накормит...
     Но мы не поехали,  а пошли пешком, хотя с Плющихи до "Московской" очень
далеко.  Погода была  такая весенняя,  воздух такой упоительный!  Только что
прошел небольшой дождь,  и  казалось,  даже  камни мостовой стали душистыми.
Снегу уже нигде не было,  весна в этом году была ранняя.  Говорили,  что уже
прошла река.
     Мы шли и говорили про Антона Павловича.
     - Пойми, Алеша, - убеждала я. - С тех пор, как я узнала, что люблю его,
я  только  мучилась,  только боролась,  только старалась избавиться от  этой
любви.  Я  по-прежнему,  нет!  больше  прежнего привязалась к  Мише,  а  про
детей...  Ну,  ты  сам  знаешь,  что  для  меня  дети!  Видишь  ли,  я  жила
обыкновенной женской жизнью,  пока не  взошло для меня это солнце.  Но когда
оно  взошло...  Ты  осуждаешь меня?  Но  подумай:  если  бы  я  полюбила  бы
какого-нибудь  Коку,  так  как  он  красивей,  веселей,  забавней Миши  -  я
презирала  бы  себя.  И  случись  такая  гадость,  неужели  было  бы  трудно
избавиться от нее? Надо только порвать сразу, не видеть, не слышать. Могу ли
я это с Чеховым? Ведь он всюду. Тогда не надо ни читать, ни бывать в театре,
ни слушать разговоров.  Где его нет?  Как от него уйти?  А если нельзя,  все
равно нельзя,  то как отказаться от того,  что он /256/ дает мне?  Пусть это
мучительно,  пусть отравлено,  но то, что я имею от него, - это счастье! Его
письма,  его внимание,  его голос, его глаза, устремленные на меня, о, какое
это счастье!  Иногда,  вообрази,  мне кажется,  что он любит меня.  Да,  это
случается,  и тогда...  Ну,  тогда еще большая мука. Но какое счастье! Какое
счастье!  Видишь,  я все говорю:  счастье, а разве я счастлива? Это, знаешь,
как улыбка на заплаканном лице.
     Нет, конечно, он меня не любит, но он знает, что я его люблю, и это ему
не неприятно. Все-таки это связывает нас, все-таки это какая-то близость. За
что осуждать меня,  если я никому,  никому зла не делаю, ни у кого ничего не
отнимаю? В чем я виновата?
     - Да кто же говорит? - горячо протестовал Алеша.
     - Миша говорит:  все  мужчины более или  менее свиньи.  Разве его можно
приравнивать ко всем?  Ни к кому я бы в гостиницу не поехала ни за что,  а к
нему поехала, потому что нет человека чище, выше, благороднее, чем он.
     Алеша сказал:
     - И сегодня, ты увидишь, он не виноват...
     Алеша вошел в  гостиницу один,  но  пробыл там  недолго.  Взял меня под
руку, и мы пошли обратно.
     - Не вернулся,  -  сказал он.  -  Говорят,  приехал больной. Завтра еще
справлюсь.
     Опять стал накрапывать дождь и  скоро пошел редкий,  но крупный.  Стало
как будто еще теплей и ароматнее.
     На  другой день  пришел Алеша и  сообщил,  что  Антон Павлович серьезно
заболел и его отвезли в клинику.
     А 25-го утром я получила записку:

                                                       "Москва, март 1897 г.
     Вот  Вам  мое  преступное curriculum vitae* в  ночь под субботу я  стал
плевать кровью.  Утром  поехал в  Москву.  В  6  часов поехал с  Сувориным в
Эрмитаж обедать и едва сел за стол,  как у меня кровь пошла горлом форменным
образом.  Затем Суворин повез меня в Славянский базар;  доктора;  пролежал я
более суток - и теперь дома, т.е. в Больш. моск. гостинице.
     ______________
     * краткое жизнеописание (лат.).

                                                                 Ваш А.Чехов
     Понедельник". /257/

     Около трех дня во вторник мы с  Алешей входили в приемную клиники.  Нас
встретила женщина в белом: старшая сестра или надзирательница, не знаю.
     - Вот... моя сестра хотела бы видеть Чехова, - сказал Алеша.
     На лице женщины в белом выразился ужас, и она подняла плечи и руки.
     - Невозможно!  Совершенно невозможно!  Антон Павлович чрезвычайно слаб.
Может быть допущена только Марья Павловна.
     - А нельзя ли нам поговорить с доктором?
     - С доктором? Но это бесполезно. Он скажет вам то же, что и я.
     - А все-таки я хотел бы...
     Сестра пожала плечами, подумала и вышла.
     Пришел доктор и сразу заявил:
     - Антона Павловича видеть нельзя.  Допустить вас я  не  могу ни в  коем
случае.
     Тогда заговорила я.
     - В таком случае передайте ему,  пожалуйста, что я сегодня получила его
записку и... вот... приходила, но что меня не пустили.
     - Сегодня получили записку? Но он заболел еще третьего дня.
     Я достала письмо Чехова и протянула ему.
     - Он писал вчера.
     Доктор отстранил письмо и насупился.
     - Подождите, - сказал он и быстро вышел.
     - Видишь? Пустит... - сказал Алеша.
     Когда доктор вернулся,  он сперва пристально посмотрел на меня, покачал
головой и развел руками.
     - Что тут поделаешь? - сказал он. - Антон Павлович непременно хочет вас
видеть. Постойте... Вы в Москве проездом?
     - Да.
     - И это,  чтобы видеться с вами, он, больной, поехал из деревни в такую
погоду?
     - Приехал Суворин... - начала я.
     Доктор усмехнулся.
     - Так, так! И, чтобы встретиться с Сувориным, он рискнул жизнью? Дело в
том,  сударыня, что он опасен, что всякое волнение для него губительно. Вам,
конечно, /258/ лучше знать, что вы делаете. Я снимаю с себя ответственность.
Да.
     Я растерялась.
     - Что же мне делать? Уйти?
     - Невозможно теперь. Он вас ждет. Волнуется. Что тут поделаешь? Идемте.
     Мы стали подниматься по лестнице.
     - Чтобы он  не  говорил ни слова!  Вредно.  Помните:  от разговора,  от
волнения опять пойдет кровь.  Даю  вам три минуты.  Три минуты,  не  больше.
Сюда...  Ну... ну... - мягче прибавил он, - ничего... Сами будьте спокойнее.
Через три минуты приду.
     Он лежал один. Лежал на спине, повернув голову к двери.
     - Как вы добры... - тихо сказал он.
     - О,  нельзя говорить!  - испуганно прервала я. - Вы страдаете? Болит у
вас что-нибудь?
     Он улыбнулся и показал мне на стул около самой кровати.
     - Три минуты,  -  сказала я  и  взяла со стола его часы.  Он отнял их и
удержал мою руку.
     - Скажите: вы пришли бы?
     - К вам? Но я была, дорогой мой.
     - Были?! О, как не везет нам! не везет нам!
     - Да не разговаривайте! нельзя. И это не важно.
     - Что?
     - Что я была и...
     - Не важно? Не важно?
     - Ведь лишь бы вы скорей поправились.
     Он нахмурился.
     - Так не важно?
     - Ну, в другой раз. Ведь вы знаете, что все будет, как вы хотите.
     Он улыбнулся.
     - Я слаб, - прошептал он. - Милая...
     - О чем вам рассказать, чтобы вы молчали?
     - Сегодня едете?
     - Нет, завтра.
     - Так завтра непременно приходите опять. Я буду ждать. Придете?
     - Конечно.
     Вошел доктор и с любезной улыбкой обратился к Чехову: /259/
     - Пора, Антон Павлович. Не утомитесь.
     - Минутку... Лидия Алексеевна! У меня просьба...
     Доктор предупреждающе поднял палец  и  потом подал ему  листик бумаги и
карандаш. Антон Павлович написал:
     "Возьмите мою  корректуру{259} у  Гольцева в  "Русской мысли"  сами.  И
принесите мне почитать что-нибудь ваше и еще что-нибудь".
     Когда я прочла, он взял у меня записку и приписал:
     "Я Вас очень лю... благодарю". "Лю" он зачеркнул и улыбнулся.
     Я простилась и пошла к двери.
     Вдруг Антон Павлович окликнул меня.
     - Лидия Алексеевна! Вы похожи на гастролершу! - громко сказал он.
     - Это платье - Чайка, - смеясь, сказала я.
     Доктор возмутился:
     - Антон Павлович! Вы сами врач... Завтра, если вам будет хуже, - никого
не пущу. Никого!
     Мы с Алешей шли обратно,  и я все время утирала слезы, которые катились
по лицу.
     Алеша молча отдувался и вздыхал.
     - Алеша,  -  сказала я,  -  ты меня не жалей:  у  меня на сердце тепло,
тепло...




     Дома  меня ждали две  телеграммы.  Одна:  "Надеюсь встретить 27.  Очень
соскучились". Другая: "Выезжай немедленно. Ждем целуем".
     На другое утро третья: "Телеграфируй выезде. Жду завтра непременно".
     Я отправилась в редакцию "Русской мысли" к Гольцеву за корректурой.
     Гольцев удивился.
     - Зачем она ему сейчас? Успел бы позже.
     Узнав,  что я  была в  клинике,  он стал меня расспрашивать о состоянии
здоровья Чехова и подозвал еще двух или трех лиц.
     - Вот... свежие новости об Антоне Павловиче.
     - Плохо,  что весна,  -  сказал кто-то.  - Вчера река прошла. Это самое
опасное время для таких больных. /260/
     - Я слышал, что он очень плох, очень опасен... - сказал еще кто-то.
     - Значит, к нему допускают посетителей?
     - Нет,  нет,  -  сказал Гольцев.  -  Лидия Алексеевна передаст ему наши
поклоны и пожелания.  И скажите ему,  что с корректурой спеха нет.  Пусть не
утомляется.
     Я  ушла из  редакции очень расстроенная.  Антон Павлович не произвел на
меня впечатления умирающего,  а  тут  говорили,  что он  очень,  очень плох,
упоминали про реку...  "Самое опасное время"...  Чувствовалось,  что считали
его погибшим.
     Идти в клинику было рано (раньше двух меня не пустили бы), и я пошла на
реку.
     На Замоскворецком мосту я  подошла к перилам и стала глядеть вниз.  Лед
уже шел мелкий,  то покрывая собой всю реку, то оставляя ее почти свободной.
День был  солнечный,  какой-то  особенно голубой и  сияющий,  но  в  нем мне
чудилась угроза,  как и  в мчащейся из-под моста буйной,  нетерпеливой реке.
Набегали льдины,  кружились и уносились вдаль. Мне казалось, что река мчится
все скорее и скорее, и от этого слегка кружилась голова.
     Вот... Подточило, изломало, осилило и уносит. И жизнь мчится, как река,
и  тоже подтачивает,  ломает,  осиливает и уносит.  "Самое опасное время"...
"Плох Антон Павлович! Очень плох!"
     Припоминалась мне  его печать,  которой он  последнее время запечатывал
свои письма. На маленьком красном кружочке сургуча отчетливо были напечатаны
слова: "Одинокому везде пустыня".
     "До тридцати лет я жил припеваючи", - как-то сказал он мне.
     После тридцати осилила, изломала жизнь? И теперь уносит?
     Эх,  жизнь! Могла ли она удовлетворить такого исключительного человека,
как Чехов?  Могла ли  не отравить его душу горечью и  обидой?  Эту глубокую,
чистую душу, такую требовательную к себе.
     Не  нашел счастья Антон Павлович!  Едва  прошел хмель молодости,  когда
беспредметно  бьет  ключом  в  груди  радость  бытия,  едва  он  серьезно  и
требовательно оглянулся кругом,  как  уже начал себя чувствовать в  пустыне,
как уже стал одиноким. Быть может, смутно /261/ было вначале это чувство, но
становилось все определеннее, все ощутимее, иначе, к чему бы заказывать себе
такую печать?{261} И,  возможно,  не  понимал он и  не знает и  теперь,  что
слишком высоко стоит он над всеми и  что по его росту в  нашей жизни счастья
для него еще нет.
     И вдруг почему-то вспомнилось смешное.
     - Зачем вы прислали мне двугривенный? - спросил меня Антон Павлович.
     - Двугривенный?!
     - Ну да.  Вы отдали его железнодорожному сторожу на станции Лопасня для
передачи мне.
     - Я вам записку передала!
     - Записку  сторож  так  замазал,  что  на  ней  ничего  разобрать  было
невозможно,   кроме  разве  вашей  подписи.   Двугривенный  он   мне  вручил
целешеньким. Я взял.
     Это "я взял" смешило меня каждый раз,  как я  о нем вспоминала,  и даже
теперь мне опять стало смешно.
     А река все мчалась и мчалась...
     Нет!  Антон Павлович не  умрет...  Допустить эту  мысль -  это потерять
голову, это...
     Я чуть не уронила пачку, которую держала под мышкой, встряхнула головой
и быстро направилась к берегу.
     Я пошла покупать цветы. Антон Павлович написал: "И еще что-нибудь". Так
вот, пусть цветы будут "что-нибудь".
     В клинику я пришла как раз вовремя. Меня встретила сестра.
     - Нет, Антону Павловичу не лучше, - ответила она на мой вопрос. - Ночью
он почти не спал. Кровохарканье, пожалуй, даже усилилось...
     - Так меня не пустят к нему?
     - Я спрашивала доктора, он велел пустить.
     Сестра,  очевидно,  была недовольна и  бросала на  меня неодобрительные
взгляды.
     Я сорвала с своего букета обертку из тонкой бумаги.
     - Ах!  -  вскрикнула сестра.  -  Но  ведь этого нельзя!  Неужели вы  не
понимаете, что душистые цветы в палате такого больного...
     Я испугалась.
     - Если нельзя, так оставьте... оставьте себе.
     Она улыбнулась.
     - Все-таки, раз вы принесли, покажите ему. /262/
     В палате я сразу увидела те же ласковые, зовущие глаза.
     Он взял букет в обе руки и спрятал в нем лицо.
     - Все мои любимые, - прошептал он. - Как хороши розы и ландыши...
     Сестра сказала:
     - Но этого, Антон Павлович, никак нельзя: доктор не позволит.
     - Я сам доктор, - сказал Чехов. - Можно! Поставьте, пожалуйста, в воду.
     Сестра опять кинула на меня враждебный взгляд и ушла.
     - Вы опоздали, - сказал Антон Павлович и слабо пожал мою руку.
     - Нисколько. Раньше двух мне не приказано. Сейчас два.
     - Сейчас семь минут третьего, матушка. Семь минут! Я ждал, ждал...
     Он стал разбирать книги и  газеты,  которые я ему принесла.  Корректуру
положил на стол и слушал отчет о моем посещении Гольцева.
     - К  сожалению,  я почти все читал,  -  тихо говорил он.  -  Неизданные
статьи Л.Н.Толстого?  Последние?  Да,  это я  прочту с  удовольствием.  Я не
разделяю...
     - Нельзя вам говорить!  -  прервала я его, - а вы, кажется, собираетесь
разбирать учение Льва Николаевича.
     - Когда вы едете?
     - Сегодня.
     - Нет!  Останьтесь еще на  день.  Придите ко мне завтра,  прошу вас.  Я
прошу!
     Я  достала и  дала  ему  все  три  телеграммы.  Он  долго  их  читал  и
перечитывал.
     - По-моему, на один день - можно.
     - Меня смущает это "выезжай немедленно". Не заболели ли дети?
     - А я уверен, что все здоровы. Останьтесь один день для меня. Для меня,
- повторил он.
     Я тихо сказала:
     - Антон Павлович! Не могу.
     Я представила себе:  что будет?  Я пошлю телеграмму, что задержалась, и
Миша сегодня же вечером выедет в Москву. Но положим, что он не выедет, /263/
дождется меня.  Какой прием меня ожидает? И это бы ничего! Но ведь я дам ему
уверенность,  что  люблю  Антона Павловича,  и  сделаю так,  что  от  нашего
семейного счастья не останется и следа.  И его и моя жизнь превратится в ад.
А из-за чего? Из-за лишнего визита продолжительностью в три минуты.
     Мысли беспорядочно неслись в моей голове.
     - Значит, нельзя, - сказал Антон Павлович.
     И  я  убедилась,  что  он  опять все  знает и  все понимает.  И  Мишину
ревность, и мой страх.
     "Я уверен, что все здоровы".
     - Не владею я собой... Слаб я... - прошептал он. - Простите...
     Вошел доктор. Антон Павлович показал ему на цветы и уверенно сказал:
     - Мне это не вредно.
     Доктор наклонился, понюхал и неопределенно заметил:
     - Хорошо!
     Потом обратился ко мне:
     - Плохо ведет себя наш  больной:  не  спит,  возбужден.  -  Засмеялся и
прибавил: - Своеволен. Сладу с ним нет.
     Я встала,  чтобы уходить.  Я понимала, что доктор очень не одобряет мои
посещения и будет рад, что я уеду.
     - Сегодня уезжаете? - как раз спросил он.
     - Сегодня вечером.
     - А если бы до вечера...  - вдруг быстро начал Чехов, но, не договорив,
замолчал, взглянул на доктора.
     - Вам отдыхать надо, отдыхать, - твердил доктор.
     Надо было проститься и  уйти,  но я  была так поглощена своими мыслями,
что плохо сознавала,  что делала. И я стала собирать на кровати разбросанные
книги и бумаги и заворачивать их.
     Случайно я обернулась и увидела,  что Антон Павлович лукаво улыбается и
заслоняет обеими руками цветы.  Я  опомнилась,  засмеялась и  опять положила
пакет на постель.
     Ах,  как  мне  хотелось встать тут на  колени,  около самой постели,  и
сказать то,  что рвалось наружу.  Сказать: "Любовь моя! Ведь я не знаю... не
смею  верить...  Хотя бы вы один раз сказали мне,  что любите  меня,  что  я
вам /264/ необходима  для  вашего  счастья.  Но  никогда... Если  я останусь
сегодня, это будет решительный шаг. А говорить об этом нельзя. Вы слабы, вас
нельзя волновать".
     - Выздоравливайте!  -  сказала я и пожала руку Антону Павловичу сверху,
как она лежала на одеяле.
     - Счастливого пути,  -  сказал он,  и я быстро пошла к двери.  И, как в
прошлый раз, он меня окликнул.
     - В конце апреля я приеду в Петербург. Самое позднее в начале мая.
     - Ну конечно! - сказал доктор.
     - Но мне необходимо! - заволновался Антон Павлович.
     - Конечно, конечно.
     - Я  говорю серьезно!  Так  вот,  значит,  в  конце  апреля...  Я  буду
непременно.
     - А до тех пор будем писать,  -  сказала я и быстро скрылась, поймав на
себе строгий взгляд доктора.
     На этот раз не было у меня тепла на сердце. Я отказала Антону Павловичу
в  его горячей просьбе:  "...для меня".  И  вот для него я не смогла сделать
такого пустяка, как остаться на один день.
     "Я прошу..."
     Не могла!  Не одолела чего-то.  А это "что-то" напирало со всех сторон:
Мишино  состояние  духа,  которое  я  чувствовала на  расстоянии,  отношение
доктора и сестры, даже отношение моего старшего брата и его жены. Они как-то
явно  недоумевали:  почему эти  письма с  посыльным?  Почему меня  пускают в
клинику? Почему телеграммы из Петербурга?
     Я знала,  почему телеграммы: в редакции газеты Сергея Николаевича сразу
стало известно о  болезни Чехова,  значит узнал и  Миша.  Известно стало и о
том, кто посещает больного.
     Я шла домой в очень тяжелом настроении, то обвиняя, то оправдывая себя,
и  вдруг увидала перед собой Льва Николаевича.  Он  часто гулял по Девичьему
полю. Он узнал меня и остановился.
     - Откуда вы? Из монастыря?
     - Нет, из клиники.
     Я рассказала ему про Антона Павловича.
     - Как же,  как же,  я знал, что он заболел, но думал, что к нему никого
не допускают. Завтра же пойду его навестить{264}. /265/
     - Пойдите,  Лев Николаевич.  Он  будет ряд.  Я  знаю,  что он вас очень
любит.
     - И я его люблю, но не понимаю, зачем он пишет пьесы.
     "Вот, - думала я, - человек, который беспощадно осудил бы меня, если бы
знал, что во мне происходит.
     Я  знаю  наверно,   как  он  осудил  бы  меня,   этот  гигант  мысли  и
гениальности,  но его мнение мне безразлично.  Я не верю в его правоту.  Как
это может быть?"
     Ужасно захотелось видеть кого-нибудь,  кто не  был бы ни враждебен,  ни
безразличен к  тому,  что я  сейчас так мучительно переживала,  и  я пошла к
Алеше.




     Ночью  в  вагоне я  не  спала.  Не  могла  сладить со  своими сложными,
запутанными мыслями и  чувствами.  Лежала и  томилась.  Уж  начало чуть-чуть
светать,  когда я  вдруг очутилась на  берегу моря.  Море  было  свинцовое и
тяжелое под низко нависшим тяжелым, свинцовым небом.
     Волны бежали одна за  другой,  все  с  белыми сердитыми гребнями,  и  с
непрерывным грохотом разбивались почти у моих ног. Рядом со мной шел Чехов и
говорил что-то,  но  его слов я  разобрать за шумом не могла.  Вдруг впереди
замелькало что-то маленькое,  беленькое и стало быстро приближаться. Это был
ребенок.  Он бежал нам навстречу и  радостно взвизгивал и  подпрыгивал.  Ему
могло быть не больше двух-трех лет.
     "- Ребенок! - вскрикнула я. - Откуда здесь мог взяться ребенок? И такой
прелестный и веселый!
     Антон Павлович вздрогнул и остановился.
     - Это не ребенок,  -  задыхаясь,  сказал он,  -  нет! Это не ребенок. Я
знаю! Он притворяется...
     - Кто? - спросила я, чувствуя, что от страха у меня отнимаются ноги.
     - Какой же ребенок,  -  продолжал Антон Павлович и  встал впереди меня,
как бы заслоняя и защищая. - У него рот в крови... рот в крови.
     А ребенок был уже близко,  но все бежал, взмахивая ручонками, радуясь и
взвизгивая.
     - Надо его бросить в море!  - крикнул Антон Павлович. - В море! В море!
А я не могу. Не могу-у-у". /266/
     От  ужаса  я  проснулась.  Поезд  с  грохотом шел  через мост,  паровоз
пронзительно свистел.
     Все  еще  только занимался рассвет.  Сколько же  я  спала?  Минуту,  не
больше.
     Миша увидел меня в  окне вагона,  вошел с носильщиком,  показал ему мои
вещи,  схватил меня под  руку и  повел.  Шли  мы  быстро,  молча.  Я  только
спросила:
     - Что дети?
     - Здоровы. Все хорошо.
     Вышли на подъезд.
     - Куда прикажете извозчика? - спросил носильщик.
     - У меня есть. Неси за мной, - сказал Миша.
     Подошли к извозчику, Миша откинул фартук.
     - Простите, барин, я занят, - сказал извозчик.
     - Да ведь я же тебя нанял, дурак! - крикнул Миша.
     - Нет,  не  вы,  -  сказал сзади какой-то господин,  бросил в  пролетку
чемодан и занес ногу на подножку.
     - А я для вас фартук отстегнул? - закричал Миша. - Вы - нахал!
     Другой извозчик кричал во все горло:
     - Барин! я с вами приехал! барин! вы меня нанимали!
     Я тащила Мишу за рукав.
     - Я нахал? А вы кто? Или вы пьяны? Если бы вы не с дамой...
     - Умоляю вас... - просила я, - умоляю...
     - Барин, вы со мной приехали, - надрывался извозчик.
     - Вас проучить надо,  нахал!  -  упорствовал Миша, отталкивая мою руку,
так как я изо всей силы тащила его,  но я цеплялась, и его гнев обратился на
меня.
     - Ты отстанешь наконец?
     Извозчик с седоком отъехали. Извозчик смеялся и крутил головой, а седок
вежливо раскланялся.
     Наш носильщик стоял и ждал у другой пролетки.  Мы поехали. Миша молчал,
и  я  тоже.  Подъехали к нашему дому,  а швейцара у дверей не оказалось.  Он
выбежал только тогда, когда Миша открыл дверь и закричал: "Швейцар!"
     И тут опять разразилась гроза.
     - Места своего не знаешь?! Зачем вас, дармоедов, держат! /267/
     Я побежала вверх по лестнице и еще долго слышала Мишин голос.
     В гостиной,  обнимаясь с детьми, я опять услыхала взрыв негодования: на
этот раз  виновата была горничная,  потому что пахло чем-то,  чем не  должно
было пахнуть.
     Когда все смолкло, Миша вошел в гостиную и спокойно сказал:
     - Ну, здравствуй, мать! Хорошо съездила?
     - Съездила хорошо, а вернулась очень неприятно.
     - Ну ладно,  ладно!  -  сказал Миша,  отмахиваясь рукой,  -  дам сейчас
швейцару трешку.  Что там!  Иди,  старуха,  кофе пить! Ведите маму, детишки.
Кофе горячий...
     И вот опять потекла моя жизнь по старому руслу.  Опять мелкие заботы по
хозяйству,  постоянная тревога за детей,  и  опять Мишина требовательность и
раздражительность,  ссоры,  примирения,  изредка  крупные  скандалы,  гости,
театры, Кока...
     29-го я получила письмо от Антона Павловича.

                                                   "Москва 1897 г. марта 28.
     Ваши цветы не  вянут,  а  становятся все  лучше.  Коллеги разрешили мне
держать их на столе.  Вообще,  Вы добры,  очень добры,  и я не знаю, как мне
благодарить Вас.
     Отсюда меня выпустят не  раньше пасхи;  значит,  в  Петербург попаду не
скоро.  Мне легче,  крови меньше,  но все еще лежу, а если и пишу письма, то
лежа.
     Будьте здоровы. Крепко жму Вам руку.
                                                                 Ваш Чехов".

     Мои цветы...
     А  мне  Москва уже  казалась сном.  И  еще казалось,  что я  выдумала и
лестницу наверх,  и  маленькую палату с кроватью,  столом и стулом,  и милое
лицо на подушке, и темные, ласковые, зовущие глаза.
     Чтобы  я  не  взяла  обратно цветы,  он  с  лукавой улыбкой заслонял их
руками.
     Разве было все это?
     Написал он мне: "Я Вас очень лю благодарю"?
     Просил он меня остаться? и виновато признавался: "Я слаб... Я не владею
собой".
     И вот сейчас лежит он все там же,  и цветы мои стоят /268/ перед ним на
столе, но он уже не ждет меня. Я отказалась остаться "для него" даже на один
день,  и  он  понял,  что для меня семья дороже его счастья,  что моя любовь
между  прочим,   что  во  мне  ничего  нет  настоящего:   ни  мужества,   ни
самоотверженности,   ни  силы.  Он  теперь  понял  меня  до  дна  и  грустно
усмехнулся. "Одинокому везде пустыня".
     Во мне он что-то искал, но не нашел.
     "Счастливого пути!" - сказал он.
     Посмею ли я теперь когда-нибудь хотя бы намеком сказать ему,  что я его
люблю?
     Никогда! никогда!
     Услышу ли я от него еще когда-нибудь: "Милая"?
     Никогда! никогда!
     Все кончено!  все пропало!  потому что я  ничтожество и все чувства мои
ничтожны. Я добра...
     Взглянул на меня человек сверху, протянул мне руку. Но... он ошибся. Он
услыхал только трусливый лепет: "Антон Павлович! я не могу!"
     И тогда спокойно ответил:
     - Значит, нельзя.
     О, как я теперь все иначе слышала и понимала, чем в Москве! Как я вдруг
далеко,  далеко отошла от Чехова!  И  как постепенно,  незаметно я  дошла до
этого  искреннего презрения  к  себе!  Даже  написать  Чехову  мне  казалось
невозможным.
     А я мечтала о том, чтобы он полюбил меня!
     Меня? Зачем?




     Мне  часто  вспоминается  рассказ  Чехова.   Кажется,   он   называется
"Шутка"{268}.
     Зимний день.  Ветер.  Ледяная гора.  Молодой человек и  молодая девушка
катаются на санках.  И вот каждый раз, как санки летят вниз, а ветер шумит в
ушах, девушка слышит: "Я люблю вас, Надя".
     Может быть, это только так кажется?
     Они  вновь  поднимаются  на  гору,  вновь  садятся  в  сани.  Вот  сани
перекачнулись через край, полетели... И опять слышится: "Я люблю вас, Надя".
     Кто это говорит? Ветер? Или тот, кто сидит сзади? /269/
     Как  только они  останавливаются,  так  все обычно,  буднично,  и  лицо
спутника равнодушно.
     Я летела с горы в Москве.  Я летела и раньше. Я слышала не один раз: "Я
люблю вас".  Но проходило самое короткое время,  и все становилось буднично,
обычно, а письма Антона Павловича холодны и равнодушны.
     Кажется, рассказ Чехова называется "Шутка".
     Антон  Павлович не  приехал весной  в  Петербург,  осенью  его  послали
доктора в Ниццу.  Он писал мне оттуда: "За границей я проживу, вероятно, всю
зиму".   Писал  еще:   "Здоровье  мое  сносно  по  утрам  и  великолепно  по
вечерам"{269}.
     Это он писал в октябре.  А в начале ноября: "Пока была холодная погода,
все  было  благополучно,  теперь же,  когда идет дождь и  посуровело,  опять
першит, опять показалась кровь, такая подлость"{269}.
     Я  посылала ему свои напечатанные рассказы,  а  он  давал мне подробные
отзывы.
     "Ах,  Лидия Алексеевна,  с  каким удовольствием я  прочел Ваши "Забытые
письма".  Это хорошая,  умная, изящная вещь. Это маленькая, куцая вещь, но в
ней пропасть искусства и таланта,  и я не понимаю,  почему Вы не продолжаете
именно в этом роде.  Письма - это неудачная, скучная форма, и притом легкая,
но  я  говорю про тон,  искреннее,  почти страстное чувство,  изящную фразу.
Гольцев был прав,  когда говорил, что у Вас симпатичный талант, и если Вы до
сих пор не верите этому,  то потому,  что сами виноваты.  Вы работаете очень
мало,  лениво.  Я  тоже ленивый хохол,  но ведь в сравнении с Вами я написал
целые горы.  Кроме "Забытых писем", во всех рассказах так и прут между строк
неопытность,  неуверенность,  лень.  Вы до сих пор не набили себе руку,  как
говорится,  и работаете как начинающая,  точно барышня,  пишущая по фарфору.
Пейзаж Вы чувствуете, он у Вас хорош, но Вы не умеете экономить, и то и дело
он попадается на глаза,  когда не нужно, и даже один рассказ совсем исчезает
под массой пейзажных обломков, которые грудой навалены на всем протяжении от
начала рассказа до (почти) его середины.  Затем, Вы не работаете над фразой,
ее надо делать - в этом искусство. Надо выбрасывать лишнее, очищать фразу от
"по  мере  того",  "при помощи",  надо заботиться о  ее  музыкальности и  не
допускать в одной фразе почти рядом "стала" /270/ и "перестала".  Голубушка,
ведь такие словечки,  как "безупречная",  "на изломе", "в лабиринте", - ведь
это  одно  оскорбление.  Я  допускаю еще  рядом  "казался" и  "касался",  но
"безупречная" -  это шероховато,  неловко и  годится только для разговорного
языка, и шероховатость Вы должны чувствовать, так как Вы музыкальны и чутки,
чему  свидетели -  "Забытые письма".  Газеты  с  Вашими рассказами сохраню и
пришлю Вам при оказии,  а Вы,  не обращая внимания на мою критику,  соберите
еще кое-что и пришлите мне"{270}.


     Я  была  плохая ученица и  стала ясно  понимать советы Антона Павловича
позже,  когда сама дошла до  потребности "слушать" то,  что  я  вижу,  и  не
употреблять первые попавшиеся под перо слова,  годные по смыслу,  а выбирать
их  так,  чтобы не  было "оскорбления".  Но несомненно,  что эта потребность
явилась именно из-за критики Чехова.  Если я ее и не поняла нутром тогда же,
то  толчок она мне дала в  желательном направлении,  и  если из  меня все же
ничего не вышло, то это только оттого, что я была талантливое ничтожество.
     Я была убеждена,  что Чехов понял это,  так же, как и я, и относится ко
мне иначе,  чем прежде, и когда я писала ему, я чувствовала себя навязчивой,
но не могла прервать переписку, как не могла бы наложить на себя руки.
     На лето Антон Павлович вернулся в Россию,  и в конце июля я получила от
него следующее письмо:{270}

     "Гостей  так  много,  что  никак  не  могу  собраться ответить на  Ваше
последнее письмо.  Хочется написать подлиннее, но руки отнимаются при мысли,
что каждую минуту могут войти и  помешать.  И в самом деле,  пока я пишу эти
слова "помешать", вошла девочка и доложила, что пришел больной. Надо идти.
     Финансовый вопрос уже решен благополучно.  Я  вырезал из "Осколков" мои
мелкие рассказы и продал их Сытину на 10 лет.  Затем,  как оказывается, могу
взять  тысячу  руб.  из  "Рус.  мысли",  где,  кстати сказать,  мне  сделали
прибавку. Платили 250, а теперь 300.
     Мне опротивело писать,  и  я не знаю,  что делать.  Я охотно бы занялся
медициной,  взял  бы  какое-нибудь  место,  но  уже  не  хватает  физической
гибкости. /271/
     Когда я теперь пишу или думаю о том,  что надо писать,  то у меня такое
отвращение,  как будто я ем щи,  из которых вынули таракана,  -  простите за
сравнение. Противно мне не самое писание, а этот литературный entourage*, от
которого никуда не  спрячешься и  который носишь с  собой всюду,  как  земля
носит свою атмосферу.
     ______________
     * окружение (франц.).

     Погода у  нас  чудесная,  не  хочется никуда уезжать.  Надо  писать для
августовской "Русской мысли";  уже написал,  надо кончить.  Будьте здоровы и
благополучны. Нет места для крысиного хвоста, пусть подпись будет куцей.
                                                            Ваш Чехов"{271}.

     Я ждала августовскую книгу "Русской мысли"{271} с большим волнением.  В
письмах  Чехова  я  привыкла угадывать многое  между  строк,  и  теперь  мне
представилось,  что он усиленно обращает мое внимание на августовскую книгу,
хочет,  чтобы я ее скорей прочла. Трудно объяснить, почему мне так казалось,
но это было так.  И едва книга вышла,  я купила ее, а не взяла в библиотеке,
как я обыкновенно это делала.
     Одно  заглавие "О  любви"  сильно взволновало меня.  Я  бежала домой  с
книгой в  руке и  делала предположения.  Что "О любви" касалось меня,  я  не
сомневалась, но что он мог написать?
     "Вот я сейчас прочту художественную оценку своей личности,  - думала я.
- И поделом!".
     Зачем, после свидания в клинике, когда он был "слаб и не владел собой",
а мне уже нельзя было не увериться, что он любит меня, - зачем мне надо было
писать ему в Ниццу, послать "Забытые письма", полные страсти, любви и тоски?
Разве мог он не понять,  что это к нему взывали все эти чувства? Зачем я это
сделала, тогда как уже твердо знала, что ничего, ничего я ему дать не могу?
     Теперь я прочту свой приговор.
     В  Мишином кабинете за  письменным столом  я  разрезала книгу  и  стала
читать.
     Как это было трудно!  Любовь повара и горничной.  Она не хочет выходить
за него замуж,  а  хочет жить "так",  а  он не хочет жить "так",  потому что
религиозен. /272/ Совсем не этого я ожидала! При чем тут повар и горничная?
     Но вот Луганович приглашает к себе Алехина, и появляется его жена, Анна
Алексеевна.  У нее недавно родился ребенок, она молода, красива и производит
на Алехина сильное впечатление. "Анна Алексеевна Луганович..." Мои инициалы.
У  меня  тоже  был  маленький  ребенок,  когда  мы  познакомились с  Антоном
Павловичем.
     "И сразу я почувствовал в ней существо близкое, уже знакомое..."
     Мне сейчас же вспомнилось:
     "А  не  кажется вам,  что  когда мы  встретились в  первый раз,  мы  не
познакомились, а нашли друг друга после долгой разлуки?"
     Это спросил Антон Павлович на юбилейном обеде.
     И я читала нетерпеливо, жадно.
     "...Мне некогда было даже подумать о городе, но воспоминание о стройной
белокурой женщине оставалось во  мне все дни,  я  не думал о  ней,  но точно
легкая тень ее лежала на моей душе".
     Через страницу, уже после второго свидания, Алехин говорил:
     "Я был несчастлив. И дома, и в поле, и в сарае я думал о ней..."
     Тяжелые капли слез стали падать на бумагу,  а  я спешно вытирала глаза,
чтобы можно было продолжать читать.
     "Мы подолгу говорили, молчали, но мы не признавались друг другу в нашей
любви и скрывали ее робко,  ревниво.  Мы боялись всего, что могло бы открыть
нашу тайну нам же самим. Я любил нежно, глубоко, но я рассуждал, я спрашивал
себя,  к чему может повести наша любовь, если у нас не хватит сил бороться с
ней, мне казалось невероятным, что эта моя тихая грустная любовь вдруг грубо
оборвет счастливое течение жизни ее  мужа,  детей,  всего дома...  Честно ли
это?.. Что было бы с ней в случае моей болезни, смерти?.."
     "И она, по-видимому, рассуждала подобным же образом. Она думала о муже,
о детях..."
     Я уже не плакала,  а рыдала,  захлебываясь,  и книга стала вся мокрая и
сморщенная.  Так он не винил меня!  Не винил, а оправдывал, понимал, горевал
вместе со мной. /273/
     "...Я чувствовал,  что она близка мне, что она моя, что нам нельзя друг
без друга..."
     "В последние годы у Анны Алексеевны уже бывало другое настроение... она
выказывала странное раздражение против меня,  что бы  я  ни говорил,  она не
соглашалась со  мной.  Когда  я  ронял  что-нибудь,  она  говорила  холодно:
поздравляю вас".
     О,  как же!  Я помню,  как я "поздравила" его, когда он один раз уронил
свою шапку в  грязь.  Ему,  вероятно,  вздумалось откинуть по привычке прядь
волос, и он махнул рукой по шапке.
     Но  ведь  я  раздражалась больше всего,  когда  мучительнее,  отчаяннее
любила его.
     Но и это он понимал и прощал.
     Алехин и Анна простились навсегда, в вагоне. Она уезжала.
     "Когда тут,  в купе,  взгляды наши встретились,  душевные силы оставили
нас обоих,  я обнял ее, она прижалась лицом к моей груди, и слезы потекли из
глаз;  целуя ее лицо,  плечи,  руки,  мокрые от слез,  о,  как мы были с ней
несчастны!  -  я  признался ей в  своей любви,  и со жгучей болью в сердце я
понял,  как  ненужно,  мелко и  как  обманчиво было все  то,  что мешало нам
любить.  Я  понял,  что когда любишь,  то в своих рассуждениях об этой любви
надо исходить от высшего,  от более важного, чем счастье или несчастье, грех
или добродетель,  в  их  ходячем смысле,  или не нужно рассуждать вовсе".  Я
дочла и легла головой на книгу.
     Я дочла и легла головой на книгу.
     Из какого "высшего" надо исходить - я не поняла. И что более важно, чем
счастье или несчастье,  грех или добродетель,  -  я  тоже не знала.  Знала и
понимала я  только одно:  что жизнь защемила меня и что освободиться из этих
тисков  невозможно,  -  если  семья  мешала мне  быть  счастливой с  Антоном
Павловичем,  то Антон Павлович мешал мне быть счастливой с моей семьей. Надо
было разорвать душу пополам.
     Что он хотел сказать словами:  "Как ненужно, мелко и обманчиво было все
то, что мешало нам любить"?
     Мне мешало то,  что я  любила мужа и  детей.  В этом я не видала ничего
ненужного,  мелкого и обманчивого. И что он понял нового - я вообразить себе
не могла. Оставалась все та же безнадежность и безвыходность. /274/
     Я ужаснулась, когда увидала, что я сделала с книгой. Надо было спрятать
ее так,  чтобы никто не видел.  Лучше даже было уничтожить,  сжечь. Но перед
этим я  еще раз перечла весь рассказ,  и,  как это ни странно,  настроение у
меня  сразу  переменилось:  умиление и  нежность вдруг сменились отчаянием и
раздражением.
     Я  схватила листок  бумаги и  написала Антону Павловичу письмо.  Что  я
писала - я не обдумывала. Но чтобы не раздумать послать, я сейчас же пошла и
бросила письмо в почтовый ящик.  Уже на обратном пути я пожалела о том,  что
сделала. Неласково было мое письмо.
     А через несколько дней я получила ответ:

                                                      "30 августа, Мелихово.
     Я  поеду в  Крым{274},  потом на  Кавказ и,  когда там  станет холодно,
поеду, вероятно, куда-нибудь за границу. Значит, в Петербург не попаду.
     Уезжать мне ужасно не хочется.  При одной мысли, что я должен уехать, у
меня опускаются руки и нет охоты работать. Мне кажется, что если бы эту зиму
я провел в Москве или в Петербурге и жил бы в хорошей,  теплой квартире,  то
совсем бы  выздоровел,  а  главное,  работал бы  так (т.е.  писал бы),  что,
извините за выражение, чертям бы тошно стало.
     Это  скитальческое существование,  да  еще в  зимнее время,  -  зима за
границей отвратительна, - совсем выбило меня из колеи.
     Вы  несправедливо судите о  пчеле.  Она  сначала видит яркие,  красивые
цветы, а потом уже берет мед.
     Что  же  касается  всего  прочего  -   равнодушия,   скуки,  того,  что
талантливые люди живут и  любят только в  мире своих образов и  фантазий,  -
могу сказать одно: чужая душа потемки.
     Погода скверная. Холодно. Сыро.
     Крепко жму Вам руку. Будьте здоровы и счастливы.
                                                                 Ваш Чехов".

     Припомнилось мое письмо.
     Я  благодарила за  честь  фигурировать героиней хотя  бы  и  маленького
рассказа.
     "Я  здесь встречалась с  одним из Ваших приятелей,  о  котором его жена
говорит,  что он делает всякие гадости /275/ и подлости, чтобы потом реально
и подробно описывать их в своих романах.  Конечно, в заключение он бьет себя
в грудь от раскаяния.
     Вы  упражняетесь  в   великодушии  и  благородстве.   Но,   увы,   тоже
раскаиваетесь".
     Потом были такие фразы:
     "Сколько тем  нужно найти для того,  чтобы печатать один том за  другим
повестей  и  рассказов.   И  вот  писатель,  как  пчела,  берет  мед  откуда
придется...  Писать скучно,  надоело, но рука "набита" и равнодушно, холодно
описывает чувства,  которых уже  не  может переживать душа,  потому что душу
вытеснил талант.  И  чем холодней автор,  тем чувствительней и  трогательнее
рассказ. Пусть читатель или читательница плачет над ним. В этом искусство".
     А в ответе нет ни одной,  ни одной язвительной, раздраженной строки. Он
даже выражает желание жить в ненавистном ему Петербурге,  жалуется, что надо
уезжать.  Хоть  бы  упрекнул.  Хоть бы  пристыдил.  Как-то  он  написал мне:
"Верьте,  Вы  строги не по заслугам"{275}.  Это,  кажется,  был единственный
выговор за все время.




     Весь конец 1898 года был  для меня чрезвычайно тяжелым:  все трое детей
заболели коклюшем,  и одновременно Ниночка схватила где-то скарлатину,  и не
успела  еще  понравиться,  как  у  Левушки  началось  воспаление  легких.  Я
замучилась.
     В  январе 1899 года все  начало приходить в  норму,  а  в  самом начале
февраля я получила из Ялты письмо от Чехова.

                                                           "5 февраля. Ялта.
     Многоуважаемая  Лидия  Алексеевна,   я   к   Вам  с  большой  просьбой,
чрезвычайно  скучной.   Не  сердитесь,  пожалуйста.  Будьте  добры,  найдите
какого-нибудь  человека или  благонравную девицу  и  поручите переписать мои
рассказы,   напечатанные  когда-то  в   "Петербургской  газете".   И   также
походатайствуйте,  чтобы  в  редакции  позволили  отыскать  мои  рассказы  и
переписать,  так как /276/ отыскивать и  переписывать в Публичной библиотеке
очень неудобно.  Если почему-либо эта  просьба моя не  может быть исполнена,
то,  пожалуйста,  пренебрегите, я в обиде не буду, если же просьба моя более
или менее исполнима,  если у Вас есть переписчик, то напишите мне, и тогда я
пришлю Вам  список рассказов,  которые не  нужно переписывать.  Точных дат у
меня нет,  я забыл даже, в каком году печатался в "Петербургской газете". Но
когда  Вы  напишете  мне,  что  переписчик есть,  я  сейчас  же  обращусь  к
какому-нибудь  петербургскому старожилу  библиографу,  чтобы  он  потрудился
снабдить Вас  точными датами.  Умоляю Вас,  простите,  что  я  беспокою Вас,
наскучаю просьбой,  мне  ужасно совестно,  но,  после долгих размышлений,  я
решил,  что больше не к  кому мне обратиться с  этой просьбой.  Рассказы мне
нужны;  я  должен  вручить их  Марксу на  основании заключенного между  нами
договора,  а что хуже всего - я должен опять читать их, редактировать и, как
говорит Пушкин, "с отвращением читать жизнь свою"{276}.
     Как Вы поживаете? Что нового?
     Мое здоровье порядочно,  по-видимому; как-то среди зимы пошла кровь, но
теперь опять ничего, все благополучно.
     По  крайней мере напишите,  что Вы не сердитесь,  если вообще не хотите
писать.  В Ялте чудесная погода,  но скучно, как в Шклове. Я точно армейский
офицер,  заброшенный на окраину.  Ну, будьте здоровы, счастливы, удачливы во
всех  Ваших  делах.  Поминайте меня  почаще в  Ваших  святых молитвах,  меня
многогрешного.
     Теперь меня будет издавать не Суворин, а Маркс. Я теперь "марксист".
                                                         Преданный А.Чехов."

     Трудно передать,  до  чего меня обрадовало это  письмо!  Поработать для
Чехова -  какое это  счастье!  И  все складывалось удачно:  из  редакции мне
прислали  на   дом  переплетенные  по  полугодиям  комплекты  газеты,   Миша
порекомендовал мне двух переписчиков.  Беда была только в том,  что никто не
помнил,  в каком году начал писать в газете Антон Павлович. Я отправилась за
справкой к старожилу библиографу Быкову.  Он был очень любезен, но ничего не
помнил,  и  единственным /277/  результатом моего  визита было  то,  что  он
продушил меня крепчайшими духами, пожимая мне руку.
     Конечно,  я сейчас же написала Антону Павловичу, что начинаю орудовать,
и получила от него в ответ:

     "За Вашу готовность помочь мне и  за Ваше милое,  доброе письмо шлю Вам
большое спасибо,  очень,  очень большое.  Я  люблю письма,  написанные не  в
назидательном тоне.  Вы пишете, что у меня необыкновенное умение жить. Может
быть.  Но бодливой корове бог рог не дает.  Какая польза из того, что я умею
жить,  если я все время в отъезде,  точно в ссылке.  Я тот, что по Гороховой
шел и гороху не нашел;  я был свободен и не знал свободы,  был литератором и
проводил свою жизнь поневоле не с  литераторами,  я продал свои сочинения за
75 тысяч и уже получил часть денег, но какая мне от них польза, если вот уже
две недели я сижу безвыходно дома и не смею носа показать на улицу.  Кстати,
о продаже.  Продал я Марксу прошедшее,  настоящее и будущее; совершил я это,
матушка,  для того,  чтобы привести свои дела в порядок.  Осталось у меня 50
тысяч,  которые (я  получу их  окончательно лишь  через два  года) будут мне
давать ежегодно две тысячи.  До  сделки с  Марксом книжки давали мне около 3
1/2 тысяч ежегодно,  а за последний год я,  благодаря,  вероятно, "Мужикам",
получил 8 тысяч. Вот Вам мои коммерческие тайны. Делайте из них какое угодно
применение,  но  не очень завидуйте моему умению жить.  Все-таки,  как бы ни
было, если попаду в Монте-Карло, непременно проиграю тысячи две - роскошь, о
которой я доселе не смел и мечтать. А может быть, я и выиграю?
     ...Зачем я в Ялте?  Зачем здесь так ужасно скучно? Идет снег, метель, в
окна  дует,  от  печки идет жар,  писать не  хочется вовсе,  и  я  ничего не
пишу"{277}.

     Я лежала на полу перед развернутой книгой переплетенной газеты размером
во весь лист и,  макая руку в  тарелку с водой,  чтобы несколько смыть с нее
вековую пыль, перелистывала каждый номер, читая подписи под фельетонами.
     Так  как  Антон Павлович не  помнил ни  года напечатания,  ни  заглавия
своего первого рассказа в  этой /278/ газете,  мне  пришлось начать с  самых
отдаленных времен.  Изредка  попадались рассказы,  подписанные одной  буквой
"Ч",  и тогда я читала их, чтобы угадать, не принадлежали ли они перу Антона
Павловича.
     Я спросила Антона Павловича:
     "Подписывались ли вы когда-нибудь одной буквой?"
     Он ответил: "Не помню, матушка".
     Сергей Николаевич тоже не знал.
     Но рассказы "Ч" были до такой степени плохи,  что я  решила не обращать
на  них  больше внимания.  Таким образом я  пролистала года два  без  всякой
пользы.
     Начихалась я отчаянно. Каждая страница поднимала облако пыли.
     Итак,  лежала я  на  полу и  листала,  а  из  головы не выходило письмо
Чехова.
     Ведь это  были горькие жалобы.  А  Антон Павлович не  легко жаловался и
тосковал. Значит же, круто, тяжело ему пришлось.
     Постепенно вспоминалась фраза из "О любви":
     "Я был несчастлив..."
     Неужели я никогда, никогда не принесу ему ничего, кроме огорчений?
     Я  собралась с духом и решила поговорить с Мишей.  Было это вечером,  в
его кабинете.  Он искал в ящике своего письменного стола какую-то коробочку,
в  которой должна была  находиться сломанная запонка.  Ее  надо  было отдать
починить.  Коробочка не находилась, и он сердился. Я стояла у окна, где было
почти темно.
     - Ты тут рылась?
     - Я не открывала этого ящика.
     - Рассказывай! У меня нет уголка в доме, где бы я мог...
     Он не докончил фразы,  потому что коробочка оказалась у него под рукой.
Он стал разглядывать запонку.
     - Вот что, Миша, - начала я, - мне надо с тобой поговорить.
     Я упомянула о болезни Чехова и его одиночестве и тоске.
     - Помнишь,  ты жалел о том, что вытребовал меня телеграммами из Москвы,
когда  он  лежал  в  клинике?  Исправь теперь  свою  вину,  отпусти меня  на
несколько дней в Ялту.  Нельзя же, право, смотреть на мою дружбу с Чеховым с
обычной точки зрения,  нельзя не  /279/ оказать ему  больше доверия,  больше
уважения. Мой приезд развлечет, доставит ему маленькую радость.
     Я говорила и удивлялась, что Миша меня не прерывает, а слушает молча. Я
заранее была уверена,  что наш разговор не пройдет гладко,  а вызовет гром и
молнии,  но у меня были причины надеяться,  что дело может повернуться в мою
пользу.
     - Почему бы мне не поехать? - продолжала я. - Ведь я уже не молода и не
легкомысленна, Антон Павлович болен...
     Но тут-то и разразилась гроза.
     - Ах,  он болен!  В  Ялту?  К  Чехову?  Он болен?  Конечно,  болен,  он
чахоточный.  Знаем мы этих чахоточных!  Ведь это первые... (Он сказал слово,
которое я повторить не могу.) Да! Это свойство болезни. Ведь это вы живете в
розовом тумане, ровно ничего не знаете, ничего не понимаете.
     Ах,  как трудно было выдержать спокойный, мирный тон! Кровь бросилась в
голову.
     - Ты несправедлив, - сказала я, - и то, что ты говоришь, возмутительно.
Я  десять  лет  знаю  Антона  Павловича.   Знаю  его  хорошо.   Знаю  и  его
безукоризненное отношение ко мне...
     - Что ты знаешь?! - кричал Миша. - Что ты можешь знать?
     Тогда и я перестала владеть собой.
     Когда он  любил меня и  ревновал,  я  это  понимала и  прощала ему  его
грубость,  но теперь,  когда он был влюблен в другую,  когда смотрел на меня
только как на собственность, которую, отложив, все-таки надо было приберечь,
- теперь я возмутилась и негодовала.
     - Я уеду! - в заключение нашего длинного и бурного разговора заявила я.
- Ты  так и  знай.  Уеду!  Почему я  не только должна терпеть,  но и  должна
всячески содействовать твоему увлечению ничтожной женщиной,  а ты, где и как
только  можешь,  препятствуешь моей  дружбе  с  самым  умным,  благородным и
талантливым человеком?
     - Ты истеричка!  - визгливым голосом закричал Миша. - Тебя лечить надо.
И  ты воображаешь,  я не понимаю:  ведь ты мне устроила сцену ревности,  как
самая пошлая баба.  Уедешь,  а  на  другой день после твоего приезда в  Ялту
появится заметка в  газете:  /280/  "Писательница Авилова прибыла в  Ялту  к
Чехову". Будет публичный скандал. Я буду басней города.
     А на другой день Миша был тих,  любезен,  предупредителен, но жаловался
на здоровье - в сердце перебои, колотье.
     - Так было у отца незадолго до его смерти.
     Когда он  ушел  на  службу,  моя  маленькая Ниночка уселась у  меня  на
коленях, прижалась ко мне и сказала:
     - Мамочка, не уезжай от нас. Нам будет очень плохо. Папа будет болен. А
я буду плакать, плакать!..
     - Это тебя папа научил сказать?
     - Да, папа.
     - А еще что он просил сказать?
     - А я забыла.
     Я не уехала.
     Почему  бы  этому  "армейскому офицеру" не  написать хоть  раз  ясно  и
просто? Не выразить своего желания меня видеть? А если в "Шклов" уже приехал
кто-нибудь, кто сумеет лучше развлечь его?
     Чехов писал мне часто, но в этих письмах я уже не чувствовала призыва.
     Не слышала я больше:  "Я люблю вас,  Надя". Все было обычно, буднично и
равнодушно.
     Я  не поехала в  "Шклов",  потому что уже опять мало верила,  что я там
нужна.




     Весной мне пришлось ехать в Москву. Между прочим, я рассказала Алеше, у
которого я остановилась, что Антон Павлович хочет купить для матери и сестры
в Москве дом, но не знает, как за это приняться.
     - Чего же проще! - заявил Алеша, - вот мы заготовим ему списочек домов,
которые продаются и,  по  твоему мнению,  подходящи.  Укажет их нам один мой
знакомый, который как раз занимается продажей и покупкой домов. Он, конечно,
жулик, но меня он надувать не захочет. За это ручаюсь. Приступим?
     - Ты знаешь, мне ничего не поручено.
     - Ну,  еще бы.  Чехову это бы  и  в  голову не пришло.  Но раз он хочет
купить и затрудняется, то надо помочь.
     Мы оба весело смеялись.
     - Люблю покупать дома и нанимать квартиры,  -  /281/ заявил брат.  -  И
никогда никто не подозревает,  что я  забавляюсь,  а на самом деле не мог бы
купить и  курятника.  Суетятся,  ухаживают,  смотрят в  глаза...  А я хожу и
подробно все оглядываю.  Ах,  какие это здания.  Один раз я  чуть не  дворец
покупал...
     Так  как  мне  приходилось все  равно много ездить по  городу с  тем же
комиссионером,  который взялся помочь купить нужную мне  мебель для  дома  в
деревне,  то заодно я смотрела и продающиеся дома,  пригодные для Чехова.  Я
убедилась,  что  мой  комиссионер умеет приобретать вещи  за  их  половинную
стоимость, пользуясь ему одному знакомыми условиями, разнообразными связями,
а главное, своим опытом и пониманием.
     - Стараюсь для вашего брата, - часто напоминал он мне.
     - А для Чехова постараетесь?
     - Это уж будьте покойны.  Прямо, можно сказать, подарю ему дом. Мы тоже
с понятием в людях. Убыток с другого покупателя наверстаем.
     Но Антон Павлович написал мне 23 марта:  "Деньги мои, как дикие птенцы,
улетают от меня, и через года два придется поступить в философы"{281}.
     А в апреле:  "Если мать и сестра еще не отказались от мысли купить себе
дом,  то непременно побываю у  А.  на Плющихе.  Если я куплю дом,  то у меня
окончательно не  останется ничего -  ни  произведении,  ни  денег.  Придется
поступить в податные инспекторы"{281}.
     Так мне и не пришлось купить Антону Павловичу дом.
     В Петербурге дело с перепиской приходило к благополучному концу.
     "Вы присылаете не бандероли,  а тюки,  -  писал Антон Павлович.  - Ведь
марок пошло по крайней мере на 42 рубля"{281}.
     В  середине апреля он уже приехал в Москву.  Я ему написала,  что 1 мая
буду проездом на вокзале, и он ответил:
     "1-го мая я буду еще в Москве. Не приедете ли Вы ко мне с вокзала утром
пить кофе?  Если будете с детьми,  то заберите и детей.  Кофе с булками,  со
сливками; дам и ветчины".
     Но мне приехать к Чеховым было очень неудобно. От поезда до поезда было
часа два  или  немного больше,  /282/ и  надо было накормить всех завтраком,
выхлопотать отдельное купе.  Ехать на  каких-нибудь четверть часа не стоило.
Так я и написала Антону Павловичу.  Едва мы кончили завтракать,  как увидали
Антона Павловича,  который шел,  оглядываясь по сторонам, очевидно отыскивая
нас. В руках у него был пакет.
     - Смотрите,   какие  карамельки,   -   сказал  он   поздоровавшись.   -
Писательские. Как вы думаете: удостоимся ли мы когда-нибудь такой чести?
     На  обертке  каждой  карамельки  были  портреты:  Тургенева,  Толстого,
Достоевского...
     - Чехова еще нет? Странно! Успокойтесь: скоро будет.
     Антон Павлович подозвал к себе детей и взял Ниночку на колени.
     - А отчего она у вас похожа на классную даму? - спросил он.
     Я возмутилась. - Почему - классная дама?
     Но  он  так  ласково перебирал локоны  белокурых волос  и  заглядывал в
большие серые  глаза,  что  мое  материнское самолюбие успокоилось.  Ниночка
припала головкой к его плечу и улыбалась.
     - Меня дети любят, - ответил он на мое удивление, что девочка нисколько
не дичится его.  -  А я вот что хочу предложить вам:  сегодня вечером играют
"Чайку" только для меня{282}.  Посторонней публики не  будет.  Останьтесь до
завтра. Согласны?
     Согласиться я никак не могла.  Надо было бы везти детей,  француженку и
горничную в  гостиницу,  телеграфировать сестре в  деревню,  телеграфировать
мужу в Петербург. Все было чрезвычайно сложно и трудно.
     - Вы  никогда со  мной ни  в  чем  не  согласны!  -  хмуро сказал Антон
Павлович.  -  Мне очень хотелось,  чтобы вы  видели "Чайку" вместе со  мной.
Неужели нельзя это как-нибудь устроить?
     Но как мы ни прикидывали, все оказывалось, что нельзя.
     - А у вас есть с собой теплое пальто? - вдруг спросил Антон Павлович. -
Сегодня очень холодно, хотя первое мая. Я в драповом озяб, пока сюда ехал.
     - И я очень жалею,  что вы ехали,  -  сказала я.  - Еще простудитесь по
моей вине.
     - А  с  вашей стороны безумие ехать в  одном костюме.  /283/ Знаете,  я
сейчас напишу записку Маше,  чтобы она привезла вам свое драповое.  Я сейчас
же пошлю... Она успеет.
     Мне стоило большого труда уговорить его отказаться от этой мысли.
     - Так телеграфируйте мне,  если простудитесь,  и  я  приеду вас лечить.
Ведь я хороший доктор. Вы, кажется, не верите, что я хороший доктор?
     - Приезжайте ко мне не лечить,  а погостить, - попросила я. - На это вы
согласны?
     - Нет! - сказал он быстро и решительно. И сейчас же перевел разговор на
другое.
     - Пришлось вам повозиться со мной эту зиму!  Неужели вы читали все, что
переписывали ваши  писатели?  Как  мне  вас  было жалко.  А  дом-то  вы  мне
покупали...  -  Он хмуро улыбнулся.  - Не было у бабы заботы, да завела баба
порося...
     Пришел носильщик и  объявил,  что  можно занимать места,  взял  багаж и
пошел, а следом за ним побежали дети и француженка.
     Антон Павлович взял мой  ручной саквояж и  две коробки конфет,  которые
мне  привезли провожающие в  Петербурге.  Мы  тоже  собрались идти,  когда я
заметила,  что пальто его расстегнуто.  Так как руки его были заняты,  то  я
остановила его и стала застегивать пальто.
     - Вот как простужаются, - сказала я.
     - И вот как всегда,  всегда напоминают, что я больной, что я уже никуда
не  гожусь.  Неужели никогда,  никогда нельзя этого  забыть?  Ни  при  каких
обстоятельствах?
     - А я вот здорова,  да насилу отговорила вас посылать за теплой одеждой
Марии Павловны.  Вам можно заботиться о том,  чтобы я не простудилась, а мне
нельзя?
     - Так  зачем  же  мы  ссоримся,  матушка?  -  спросил Антон  Павлович и
улыбнулся.
     - Вы сегодня не в духе,  -  заметила я и,  смеясь,  прибавила: - хотя в
новых калошах.
     - Совсем не новые, - опять сердито возразил Антон Павлович.
     Мы шли то платформе.
     - Вы знаете:  теперь уже десять лет,  как мы знакомы, - сказал Чехов. -
Да. Десять лет. Мы были молоды тогда.
     - А разве мы теперь стары? /284/
     - Вы -  нет.  Я же хуже старика.  Старики живут, где хотят и как хотят.
Живут в свое удовольствие. Я связан болезнью во всем...
     - Но ведь вам лучше.
     - Оставьте!  Вы  сами знаете,  чего стоит это улучшение.  А  знаете,  -
неожиданно оживляясь, прибавил он, - мне все-таки часто думается, что я могу
поправиться,  выздороветь совсем.  Это  возможно.  Это возможно.  Неужели же
кончена жизнь?
     Из  окна  купе  смеялись и  кивали три  детских личика.  Опять подбежал
носильщик, получил свою мзду и исчез.
     - Пойдемте в вагон,  - предложил Антон Павлович. - Мало того, что у вас
скверный  характер,   вы  легкомысленны  и  неосторожны.   Ваш  костюм  меня
возмущает. Как вы поедете ночью на лошадях?.. Сколько верст?
     Ребята обрадовались нам, как будто мы давно не видались. Антон Павлович
сейчас же опять взял Ниночку на колени,  а мой сын протянул Антону Павловичу
книгу:
     - Я ее купил здесь в киоске. Вы это читали?
     Антон Павлович взял книгу и перелистал ее.
     - Я  эту  книгу читал,  -  очень серьезно сообщил он.  -  Это сочинение
Пушкина. Это хорошая книга. Ты хорошо выбрал.
     Лодя просиял.
     - Это стихи. Вы любите стихи, Антон Павлович?
     - Да, я очень люблю стихи Пушкина. Пушкин прекрасный поэт.
     - Чуть не забыла отдать вам ваш последний рассказ,  - спохватилась я. -
Почему-то он остался...
     - Воображаю, какая это дрянь. Вы его тоже читали?
     - Нет,  это  не  дрянь.  Это  рассказ Чехонте.  Я  очень люблю рассказы
Чехонте. Это прекрасный писатель, - смеясь возразила я.
     - А сегодня вечером пойдет "Чайка".  Без публики,  только для меня. Ах,
какие артисты.  Какие артисты.  А  я  сердит на  вас,  что  вы  не  захотели
остаться...
     Послышался звонок, и Антон Павлович встал.
     Мне вдруг вспомнилось прощание Алехина с Луганович в вагоне перед самым
отходом поезда: "Я обнял ее, она прижалась к моей груди..." Я почувствовала,
как вдруг заколотилось сердце и будто что-то ударило в голову. /285/
     "Но мы  прощаемся не  навсегда,  -  старалась я  внушить самой себе.  -
Возможно, что он даже приедет ко мне или к Сергею Николаевичу".
     Я  не видела,  как Антон Павлович простился с детьми,  но со мной он не
простился вовсе и  вышел в  коридор.  Я  вышла за ним.  Он вдруг обернулся и
взглянул на меня строго, холодно, почти сердито.
     - Даже если заболеете,  не приеду,  - сказал он. - Я хороший врач, но я
потребовал бы очень дорого... Вам не по средствам. Значит, не увидимся.
     Он быстро пожал мою руку и вышел.
     - Мама, мама, - кричали дети, - иди скорей, скорей...
     Поезд уже  стал медленно двигаться.  Я  видела,  как мимо окна проплыла
фигура Антона Павловича, но он не оглянулся.
     Я тогда не знала, не могла предполагать, что вижу его в последний раз.
     Тем не менее,  я больше никогда его не видала, и наше прощание в вагоне
было прощанием навсегда. Почему? Я не знаю.
     В  эту  холодную весеннюю лунную  ночь  в  нашем  саду  непрерывно пели
соловьи. Их было несколько. Когда тот, который пел близко от дома, замолкал,
слышны  были  более  дальние,  и  от  хрустального  звука  их  щелканья,  от
прозрачной чистоты переливов и  трелей  воздух  казался еще  более  свежим и
струистым. Я стояла на открытом выступе балкона, куталась в платок и глядела
вдаль, где над верхушками деревьев, рассыпавшись, мерцали звезды.
     Кончилось  ли  теперь  представление  "Чайки"?   Вероятно,   кончилось.
Вероятно,    после   представления   ужинают.    Станиславский,   Немирович,
исполнители. Красивые, изящные артистки (хороша бы я была между ними в своем
дорожном костюме!).  Антон  Павлович доволен,  счастлив,  он  уже,  конечно,
забыл,  что  рассердился на  меня за  мой отказ остаться.  Он  счастлив,  но
упорно,  бессменно стояло передо мной  лицо Антона Павловича таким,  каким я
его видела утром:  постаревшим, болезненным, строгим и требовательным. "Если
даже заболеете -  не приеду.  Я дорого потребую, вам не по средствам". Ушел,
почти не простившись. /286/
     Но теперь он доволен,  конечно, не думает обо мне. Солнце мое! О солнце
мое, такое скупое на тепло и ласку для меня!
     Но и  в теплом платке было очень холодно.  Без малейшего ветра,  воздух
набегал волнами,  и  в нем,  как хрустальные ледяные ключи,  были соловьиные
трели.
     Все,  что последовало,  было для меня мучительной загадкой.  Я написала
ему.  Он  не  ответил.  Я  написала вторично,  предполагая,  что  письмо мое
пропало. Но и на второе письмо не было ответа. Долго спустя, когда я узнала,
что он в Крыму, я написала в Ялту.
     Этого  последнего письма,  которого я  себе  долго,  долго  простить не
могла, потому что в нем я уж не могла скрыть ни своей любви, ни своей тоски,
- этого письма он  не мог не получить,  так как оно было заказное.  Но Антон
Павлович и на него не ответил,  и я поняла, что между нами не недоразумение,
а  полный разрыв.  Я поняла,  что Антон Павлович твердо решил порвать всякие
отношения, а раз он это решил, так оно и будет.
     Я  растерялась.  Целыми часами сидела я  где-нибудь в  запущенной части
сада,  в  грачиной роще  или  на  канаве,  и  думала свою неразрешимую думу.
Почему?  За что?  За то, что я отказалась остаться на представление "Чайки"?
Нет,  этого не может быть!  За то,  что я застегнула ему пальто? За то, что,
возможно,  после бессонной ночи в  вагоне я  была неавантажна,  неинтересна,
некрасива?  Возможно еще,  что,  окруженная детьми,  багажом, у меня был вид
самодовольной наседки?
     Чего я только не передумала!  но ни на одном предположении остановиться
не  могла:  все  было  слишком невероятно для  Антона Павловича,  не  только
невероятно,  но даже обидно и  унизительно для него.  А  если и  приходило в
голову,  то... должно же было хоть что-нибудь прийти в голову. Но важно было
не то,  что я думала,  а то, что я чувствовала. Это было не горе, а какая-то
недоумевающая и испуганная растерянность.
     Как-то  раз видела я,  как мальчишки на  бульваре выжгли глаза мыши,  а
потом пустили ее бегать.  Мышь металась,  кружилась и  пищала,  а  мальчишки
хохотали.
     Мне выжгли что-то, что прежде давало мне /287/ уверенность, равновесие,
спокойствие. У меня осталось одно недоумение: почему все так изменилось? И я
сама и все окружающее? И как жить в этом новом, тяжелом мире?
     Странно:  у  нас с  Антоном Павловичем никогда не  было "назидательных"
разговоров.  Он не высказывал мыслей,  не поучал, не убеждал; он даже всегда
уклонялся от отвлеченных разговоров, а любил слушать рассказы из пережитого.
И больше любил слушать, чем говорить. А между тем такое громадное влияние он
имел на людей! Чем он действовал? Выражением глаз? Складкой на лбу? Тем, как
он слушал?  Для меня было несомненно, что он воспитал меня, что он помог мне
разобраться и утвердиться во многом.  Рассказать о том, как это произошло, я
бы не могла.  Мне кажется,  одно его присутствие вносило ясность,  глубину и
благородство в жизнь, Прогоняло духоту и затхлость.
     И этого друга я лишилась!
     Как-то вдруг захлопнулось окно на воздух, на солнце, на даль...
     Конечно,  можно  и  нужно  было  продолжать жить  так,  как  уже  давно
наладилась жизнь.  Обыкновенная женская жизнь.  Да и  все в ней было хорошо:
Мишино увлечение меня  мало беспокоило,  я  очень скоро уверилась,  что  оно
ничуть не  влияло на  его отношение к  семье;  дети у  меня были прекрасные:
здоровые,  способные,  милые.  Наконец,  мои  литературные успехи давали мне
немало  радости.   Даже  Миша  стал  относиться  к   моим  занятиям  гораздо
снисходительнее и потихоньку от меня собирал все газеты и журналы,  где были
напечатаны мои  рассказы.  Когда  я  это  случайно узнала,  меня  это  очень
порадовало. Вообще все было хорошо. Наше семейное счастье процветало.
     Но душу свою я разорвала пополам.




     Как-то я зашла к Худековым;  по обыкновению,  я собиралась пройти через
гостиную  в  кабинет  Сергея  Николаевича,   как  вдруг  Надя  выбежала  мне
навстречу, схватила меня за руку и увела в бильярдную.
     - Сергей Николаевич занят? Кто у вас? /288/
     - Нет,  не то, - сказала Надя, - мне надо с тобой поговорить. Слушай...
Ты знаешь? ты знаешь, что Антон Павлович женился? Знала? Нет?
     Нет, я не знала.
     - Мне все равно, - ответила я. - Не все ли мне равно?
     Но  сейчас же я  почувствовала сильную слабость,  холодный пот на лбу и
опустилась на первый попавшийся стул.
     Надя мочила мне голову, дала что-то выпить. Я скоро пришла в себя.
     - Вот история!  -  смеясь сказала я. - С чего это мне стало дурно? Ведь
мне, правда, все равно.
     - Можешь идти? Я тебя провожу. А к Сереже не заходи, на тебе лица нет.
     Мы вышли на улицу.
     - На Книппер женился?
     - Да. Ужасно странная свадьба...
     Она стала рассказывать то, что слышала.
     - Ни любви, ни даже увлечения...
     - Ах,  оставь пожалуйста!  - сказала я. - Конечно, увлекся. И прекрасно
сделал,  что женился.  Она артистка. Будет играть в его пьесах. Какая связь!
Общее дело, общие интересы. Прекрасно. Я за него очень рада.
     - Но,  понимаешь,  он  очень болен.  Что  же,  она бросит сцену,  чтобы
ухаживать за ним?
     - Я уверена, что он этого и не допустит. Я знаю его взгляд на брак.
     - Нет, это не брак. Это какая-то непонятная выходка. Что же ты думаешь,
что Книппер им  увлечена?  С  ее  стороны это расчет.  А  разве он  этого не
понимает?
     - Ну,  что же?  и расчеты часто бывают удачные.  Все-таки очень хорошо,
что он женился. Жалко, что поздно.
     Надя опять стала рассказывать то, что говорили об этой свадьбе.
     - Даже никто из  близких не знал и  не ожидал.  И  на жениха он был так
мало похож...
     Она проводила меня до дома и ушла обратно.
     Через некоторое время я  возвращалась домой из Союза писателей,  и меня
провожал один из его членов. Фамилию его я забыла. /289/
     - Я  только что из Москвы,  -  говорил он,  -  и,  между прочим,  был у
Чехова. Ведь вы с ним знакомы?
     - Да. Встречались.
     - Вот...  Он  мне говорил...  Он даже сказал,  что хорошо знает вас.  И
очень давно. Спрашивал о вас. И у меня осталось впечатление, что он очень...
да, очень тепло к вам относится.
     Я молчала.
     - Видел и его жену. Артистку Книппер.
     - Понравилась?
     Он сделал какой-то сложный жест рукой.
     - Артистка.  Одета этак...  -  опять жест. - Движения, позы... Во всем,
знаете, особая печать. Странно, рядом с Антоном Павловичем. Он почти старик,
осунувшийся,   вид  болезненный...  На  молодожена  не  похож.  Она  куда-то
собиралась, за ней заехал Немирович...
     Опасаясь сплетен, я быстро перевела разговор на другую тему.
     Очень хотелось спросить:  что он обо мне спрашивал?  Что он говорил? Из
чего можно было получить впечатление, что он тепло ко мне относится?
     Но я  ничего не спросила.  Мне было достаточно и  того,  что я слышала,
чтобы едва сдерживать свое волнение.
     С этой поры я часто слышала разговоры об этой свадьбе. Всегда говорили:
"странно".  А я не могла понять:  почему странно?  Разве не естественно, что
писатель-драматург влюбился в артистку,  для которой он писал роли? Она была
талантлива, приятной наружности.
     Когда-то,  очень давно,  случилось так,  что мы  играли с  ней вместе в
одном   любительском   спектакле.    Ставили   пьесу:   "Странное   стечение
обстоятельств"{289}. Помню только, что в этой пьесе были две Софьи Андреевны
и  одну  играла  я,   а  другую  -  Книппер.  Режиссировал  Рощин-Инсаров  и
предсказывал мне блестящий успех,  если я  поступлю на  сцену.  Книппер была
тогда очень незаметной,  застенчивой, молчаливой молодой девушкой. Говорили,
что у нее очень строгий отец. Брат ее, Константин, бывал у нас в доме и тоже
жаловался на  чрезмерную строгость отца.  Мать  я  видела,  и  она  на  меня
произвела   впечатление  очень   чопорной   и   натянутой.   Мы   попытались
познакомиться домами, но это не вышло. /290/
     Как-то,   катаясь  на   тройках,   вздумалось  нам  заехать  за  Ольгой
Леонардовной и  Константином.  Подкатили мы  со  звоном и  шумом к  подъезду
Книппер,  стали звонить,  как вдруг из двери испуганно выскочил Константин и
замахал на нас руками. Он сказал что-то и сейчас же запер дверь.
     - Что он сказал? Что он сказал? - спрашивали из саней.
     - У  него  только что  умер маленький брат,  -  шептали те,  кто  ходил
звонить.
     - Умер брат? Брат?
     Мы отъехали шагом,  чтобы не слышно было бубенцов. Все чувствовали себя
так, будто были в чем-то виноваты, и стыдились. Настроение сразу упало.
     Можно ли и  надо ли мне было поздравить Антона Павловича?  Пожелать ему
от души,  и от всей души,  счастья и здоровья?  Мне этого хотелось, вместе с
тем я не решалась.  За это долгое время после разрыва я успела многое понять
и обдумать.
     И мне казалось, что я поняла верно.
     "Знаете ли вы,  что теперь уже десять лет,  как мы знакомы?  Да, десять
лет".
     Целых  десять  лет  неопределенных и  напряженных отношений.  Два  раза
пытался он  положить конец  этой  неопределенности.  Надо  было  сойтись или
разойтись.  Но  "нам не  везло".  Объясниться до конца не удалось,  помешала
болезнь.  ("Что было бы с  ней в  случае моей болезни,  смерти?") Кроме моей
семьи,  встала между нами еще и эта преграда:  болезнь. И вот он решил одним
ударом покончить и с нашей "тихой и грустной любовью" и со всеми сомнениями,
надеждами и  ожиданиями.  Случилось так,  что  мы,  как  и  в  его рассказе,
прощались в  вагоне.  Почему мне  не  вспомнилось тогда,  что  его  строгое,
холодное,  почти злое лицо,  когда он  повернулся ко мне,  чтобы проститься,
было совершенно такое же,  как несколько лет назад,  когда он сидел у меня и
говорил:   "Я  вас  любил.   Знали  ли  вы  это?"  Я  тогда  испугалась  его
"ненавидящих" глаз.  А он страдал.  И в вагоне он страдал. Он сказал, что не
приедет ко мне ни за что и  что мне это стоило бы слишком дорого:  "Я дорого
возьму".  А  он  только что  видел меня с  детьми и  знал,  что эта цена мне
непосильна.  Теперь мне  было ясно,  что  это была последняя попытка узнать,
насколько я его /291/ люблю.  И потом он ушел и даже не оглянулся. Он твердо
решил: это конец.
     Так нужно ли и можно ли было мне поздравить его?  Я сперва решила,  что
невозможно, но когда я узнала, что он спрашивал обо мне и "отзывался тепло",
желание мое написать стало почти непреодолимо.
     Я узнала,  что он один в Ялте, а Книппер в Москве, и я сделала вот что:
я  написала записочку,  в  которой передавала просьбу нашей  общей знакомой,
А.А.Луганович,  переслать  ее  письмо  П.К.Алехину,  адрес  которого  Антону
Павловичу,  наверное,  известен.  Письмо  Луганович я  положила в  отдельный
конверт.  Луганович писала Алехину,  что узнала об его женитьбе и горячо, от
всего сердца желает ему счастья.  Она писала, что и сама успокоилась и, хотя
вспоминает его часто, вспоминает с любовью, но без боли, так как в ее личной
жизни много радостей и удовольствий.  Она счастлива и очень хотела бы знать,
счастлив ли также и он.
     Потом она благодарила его за все,  что он ей дал.  "Была ли наша любовь
настоящая любовь? Но какая бы она ни была, настоящая или воображаемая, как я
благодарю  Вас  за  нее!   Из-за  нее  вся  моя  молодость  точно  обрызгана
сверкающей,  душистой росой. Если бы я умела молиться, я молилась бы за Вас.
Я молилась бы так:  Господи!  пусть он поймет,  как он хорош,  высок, нужен,
любим. Если поймет, то не может не быть счастлив".
     И Анна Алексеевна получила ответ от Алехина через мое посредство.
     "Низко, низко кланяюсь и благодарю за письмо. Вы хотите знать, счастлив
ли я?  Прежде всего я  болен.  И  теперь я знаю,  что очень болен.  Вот Вам.
Судите, как хотите. Повторяю, я очень благодарен за письмо. Очень.
     Вы пишете о  душистой росе,  а  я скажу,  что душистой и сверкающей она
бывает только на душистых, красивых цветах.
     Я  всегда желал Вам  счастья,  и,  если бы  мог  сделать что-нибудь для
Вашего счастья, я сделал бы это с радостью. Но я не мог.
     А что такое счастье?  Кто это знает? По крайней мере я лично, вспоминая
свою  жизнь,  ярко  сознаю свое  /292/ счастье именно в  те  минуты,  когда,
казалось тогда, я был наиболее несчастлив. В молодости я был жизнерадостен -
это другое.
     Итак, еще раз благодарю и желаю Вам и т.д.
                                                                    Алехин".

     Это письмо,  подписанное Алехиным,  я  в  числе прочих не  отдала Марии
Павловне для собрания "Писем"{292}.  Почему Алехин?  Надо было бы объяснять,
выдать  нашу  тайну.  Письмо  у  меня  было  украдено с  другими  письмами и
бумагами. Украдено из-за красивого ящичка, в котором хранилось.
     Но это было не последнее письмо Антона Павловича.  Он мне ответил еще в
1904 году.
     Тогда  начиналась  японская  война,   и   мне  очень  хотелось  сделать
что-нибудь в пользу раненых.  Я была возбуждена, полна энергии, а мне некуда
было приложить свои силы.
     Тогда я задумала издать сборник.  Знакомых писателей у меня было много,
и со многими у меня были хорошие отношения.  Для печатания книги я надеялась
на Сергея Николаевича.  Я мечтала, что и материал и издание будут непременно
очень хороши,  а мне все обойдется чуть не даром.  Значит,  моя помощь одной
моей работой и хлопотами принесет немало денег.
     Прежде всего я написала Чехову.
     Он  ответил,  что  в  настоящее время у  него нет  ни  одной подходящей
рукописи и  что  он  вообще моей затее не  сочувствует.  "Если Вы  не  прочь
выслушать мое  мнение,  то  вот  оно:  сборники составляются очень медленно,
туго,  портят составителю настроение,  но идут необыкновенно плохо. Особенно
сборники  такого  типа,  как  Вы  собираетесь  издать,  т.е.  из  случайного
материала.  Простите мне,  ради бога,  эти непрошенные замечания,  но  я  бы
повторил их пять,  десять, сто раз, а если бы мне удалось удержать Вас, то я
был бы искренно рад.  Ведь пока Вы работаете над сборником, можно иным путем
собрать тысячи, собрать не постепенно, через час по столовой ложке, а именно
теперь,  в горячее время, пока не остыло еще желание жертвовать. Если хотите
сборник во  что бы то ни стало,  то издайте небольшой сборник ценою в  25-30
коп.,   сборник  изречений  лучших  авторов  (Шекспира,  Толстого,  Пушкина,
Лермонтова и пр.) /293/ насчет раненых, сострадания к ним, помощи и пр., что
только найдется у  этих авторов подходящего.  Это и  интересно,  и через 2-3
месяца можно уже иметь книгу,  и продается очень скоро.  Простите за советы,
не возмущайтесь.  Кстати сказать,  в  настоящее время печатается не менее 15
сборников..."
     Это он писал 7 февраля; а 14 февраля:

     "Мн.  Лидия Алексеевна. Завтра уезжаю я в Ялту. Если вздумаете написать
мне, то я буду Вам очень благодарен.
     Если  Вы  не  издаете сборника,  если  так  решили,  то  я  очень  рад.
Редактировать  и  править  сборники  беспокойно,   утомительно,   доходы  же
обыкновенно невелики,  часто  убытки.  По-моему,  лучше  всего  напечатать в
журнале свой рассказ, а потом гонорар пожертвовать в пользу Красного Креста.
     Простите,   я  замерз,   только  что  вернулся  из  Царицына  (ехал  на
извозчике),  рука плохо пишет,  да и укладываться нужно. Всего Вам хорошего,
главное будьте веселы,  смотрите на жизнь не так замысловато;  вероятно,  на
самом деле она гораздо проще.  Да и заслуживает ли она, жизнь, которой мы не
знаем,  всех мучительных размышлений,  которыми изнашиваются наши российские
умы, - это еще вопрос. Крепко жму руку и шлю сердечное спасибо за письмо.
     Будьте здоровы и благополучны.
                                                         Преданный А.Чехов".

     Сотни раз перечитывала я это письмо. Откуда это новое настроение Антона
Павловича?   "Жизнь  проще,  не  стоит  мучительных  размышлений..."  И  мне
казалось,  что он горько,  презрительно улыбается,  оглядываясь в прошлом на
себя. Не так жил, не так думал и чувствовал. Пропала жизнь! /294/







                                                   Дорогой памяти А.П.Чехова

     В свежий осенний день, усталый, я возвращался домой по степи. Поблекшая
трава  изредка дрожала от  набегавшего ветерка,  и  казалось,  что  ей  было
холодно,  страшно холодно.  Впереди,  в овраге, вилась безыменная речка и на
изгибах  блестела стальной,  холодной чешуей,  в  которую  некому  уже  было
глядеться:  сторожевые  камыши  умерли,  далекая  синева  неба  помутнела  в
наступавших сумерках, а одинокая речка шла вперед, как путник, перед которым
нет никакой цели.  И  я  шел вперед,  замедляя от усталости шаг,  и холодное
одиночество вместе с  надвигавшимися сумерками охватывало меня все  больше и
больше.  Глазу не на чем было остановиться в  пустой и неприютной степи с ее
дрожавшей травою.  Вдруг где-то далеко, далеко что-то застучало и смолкло, и
я долго прислушивался к умиравшим в воздухе звукам. Потом опять застучало, и
похоже  было  на  то,  что  кто-то  колотит  по  застывшей земле  палкой.  Я
остановился и  стал вглядываться.  Что-то большое с  неуловимыми очертаниями
надвигалось на  меня по  дороге,  а  стук переходил в  ровный и  непрерывный
грохот.
     "Да это кто-то едет на телеге", - сообразил я и посторонился.
     Мужик в  рваном полушубке ехал,  стоя на телеге,  и  размахивал концами
вожжей,  которые тяжело шлепались по  бокам  его  потной клячонки.  Он  гнал
куда-то  в  степь,  торопясь,  и  неизвестно  зачем,  поравнявшись со  мной,
крикнул: /295/
     - Держись, барин!
     И  опять я  слушал,  как умирал стук в  пустой степи,  и  смотрел,  как
обрывки туч,  все время заслонявшие угасавшее солнце,  в недосягаемой вышине
гнались  за  исчезнувшим в  степи  мужиком.  Стук  наконец замолк,  и  стало
почему-то еще неприютнее... Я прибавил шагу. Слава богу, недалеко и дом. Вот
и  роща на краю оврага.  Но какая она теперь угрюмая,  суровая и  строгая со
своими полуобвалившимися листьями!  Здесь,  внизу,  тихо,  так  тихо,  как в
покинутом храме,  и только вверху идет сдержанный, точно негодующий ропот. Я
присел на  завалинке лесной избушки рядом со  стариком караульщиком.  Старик
смотрел куда-то вдаль,  в  степь,  и молча жевал сморщенным,  беззубым ртом.
Долго сидели мы молча,  и каждый был занят своими,  совсем чужими друг другу
мыслями.  Вдруг на  самом краю  горизонта,  прорвав тучи,  вспыхнуло солнце.
Холодное,  умиравшее,  как все кругом,  оно на несколько минут бросило яркие
блики на  степь,  а  в  роще над  нашими головами,  как живое,  зашевелилось
червонное золото листьев.  На противоположном берегу оврага осветилось село;
стали видны и высокие журавли колодцев,  и лохматые,  почерневшие от дождя и
времени крыши изб,  и кучи свежей соломы на гумнах.  Женский визгливый голос
запел было песню,  но скоро оборвался,  точно конфузясь. И солнце погасло...
О,  какой  холодный,  жуткий  мрак  наступил сразу!  Исчезли очертания села,
оврага  и  рощи,  и  мрак  торжествовал  свою  победу  в  пустой,  холодной,
неприютной степи.
     - Скучно, дедушка! - проговорил наконец я.
     - Что за скука.  Кака така скука!  -  отвечал он, несколько помолчав. -
Кончилось, наше времечко, на полати пора на всю зиму - вот что. Только бедно
больно везде,  ах как бедно!  Бедность,  ну и,  известно,  грязь, вонь и все
такое. Бедно, а ты говоришь - скука!
     Мы  еще  посидели немного,  и  я  побрел в  свой пустой,  одинокий дом,
торопясь к уютному свету рабочей лампы.  Но не спорилась у меня в этот вечер
работа, и не мог я к ней приковать своих мыслей...


     С  фотографической карточки на  письменном столе  глядит на  меня  твое
лицо,  милый,  дорогой,  ушедший навсегда друг.  В моей памяти живы и всегда
будут жить /296/ твои речи, твой короткий смешок и выражение твоих глаз - то
грустных и тоскующих,  то вспыхивающих искрами могучего, непобедимого юмора.
Ты  любил жизнь и  ушел из  нее,  как яркий солнечный луч.  Встретив сумерки
жизни, ты осмыслил их и воплотил в неувядающих образах. Но как ты верил, как
мы все верили в  твой призыв к жизни,  красивой,  изящной и умной!  Ведь она
придет же  к  нам,  эта жизнь!  И  угасая на далекой чужбине,  недаром же ты
сравнивал чужую жизнь с  своей родной,  недаром твоя  умиравшая мысль билась
такой горячей,  страстной любовью к родной стороне.  Только зачем, зачем так
рано красивые цветы, лавровые венки и венки из вишневых листьев, сорванные и
сплетенные  для   тебя   твоей   родиной,   достались  твоей   могиле?..   С
фотографической карточки на  письменном столе  глядит  на  меня  твое  лицо,
милый,  дорогой друг...  Я  по-прежнему,  но теперь уже мысленно,  беседую с
тобой,  и  тихо теплится моя одинокая рабочая лампа.  А  за  окном уже давно
кончились сумерки и стоит молчаливая,  холодная ночь.  И мне кажется,  что я
разгадал ее думы:  она ждет. Ей страстно хочется одного - рассвета и солнца,
яркого, горячего солнца...




     О  Чехове можно писать очень много.  Следовало бы припомнить каждую его
яркую  мысль,   останавливаться  на  каждом  значительном  выражении,  чтобы
облегчить этим работу его будущего биографа при восстановлении этой огромной
фигуры в нашей жизни и литературе. Настоящие заметки не претендуют на это. В
них  мне  хотелось  отметить только  некоторые и  притом  общие  черты  того
целостного впечатления, которое всегда производил на меня почивший художник.
     Познакомился я с А.П.Чеховым в Петербурге,  сколько припоминаю, в самом
конце  восьмидесятых  годов{296}.   В   ту  пору  собирался  кружок  молодых
начинающих писателей у  А.Н.Плещеева,  в его небольшой квартирке на Спасской
площади.  А.Н.Плещеев,  тогда уже старик,  бившийся с материальной нуждой, -
это  было еще  до  получения им  наследства,  -  оставался,  тем  не  менее,
идеалистом в  самом хорошем значении этого слова.  /297/ Работал он  тогда в
журнале  "Северный  вестник"{297} вместе  с  покойным  Н.К.Михайловским.  По
вечерам на  его гостеприимный огонек собирались молодые писатели и  особенно
поэты,  которым он покровительствовал и  выводил их в  литературный свет,  и
здесь до  поздней ночи раздавались бесконечные споры и  лились горячие речи.
Чаще  других,   кажется,  кроме  меня,  бывали  в  эту  пору  у  Плещеева  -
Мережковский,  Баранцевич, проф. Фаусек, тогда еще готовившийся к кафедре, и
приятель маститого хозяина -  тоже  маститый поэт -  П.И.Вейнберг.  Посещали
Плещеева и  артисты,  и  в  юной компании начинающих поэтов часто можно было
встретить Стрепетову,  Пасхалову,  Свободина и  Давыдова.  Хорошее это  было
время,  время молодых,  горячих споров и  надежд,  имеющих свойство окрылять
только юность да  хозяина,  которому суждено было донести душевную молодость
до гроба.  Вот здесь-то в один из зимних вечеров привелось мне встретиться и
познакомиться с А.П.Чеховым.  Молодой и красивый,  с прекрасными задумчивыми
глазами,  он  на  меня  с  первого же  раза  произвел неотразимое,  чарующее
впечатление.  Он  жил  тогда в  Москве и  приезжал ненадолго в  Петербург по
зимам,  где на сцене шли его водевили,  а  в  "Новом времени" печатались его
рассказы.  Это был период его художественной деятельности,  когда знакомое в
литературной среде имя Антоши Чехонте уступало уже в  широкой публике первым
лучам славы имени Антона Чехова:  помню,  изданные Сувориным "Хмурые люди" и
"Пестрые  рассказы"  как  раз  в  это  время  производили сенсацию{297}.  По
обыкновению мы  и  в  этот  раз  засиделись до  поздней  ночи  и  говорили о
литературе и  общественной жизни.  Чехов  показался  мне  малоразговорчивым,
каким он  и  был на  самом деле.  Говорил он охотно,  но больше отвечал,  не
произнося,  так  сказать,  монологов.  В  его  ответах проскальзывала иногда
ирония,  к  которой я  жадно  прислушивался,  и  я  подметил при  этом  одну
особенность,  так хорошо памятную знавшим А.П.Чехова: перед тем, как сказать
что-нибудь   значительно-остроумное,   его   глаза   вспыхивали   мгновенной
веселостью,  но  только мгновенной.  Эта веселость потухала так же внезапно,
как  и  появлялась,  и  острое замечание произносилось серьезным тоном,  тем
сильнее действовавшим на  слушателя.  Вышли  мы  вместе на  улицу уже  после
ужина.  Над Петербургом стояла /298/ тихая и мягкая зимняя ночь. Нам было по
дороге,  и  мы  шли,  продолжая  разговор  этого  вечера  на  общественные и
литературные   темы.    Чехов   говорил   о   необходимости   настроения   в
стихотворениях.  Говорил он волнуясь и повторял,  что желал бы быть понятен.
Смысл его  речи был  тот,  что вся жизнь целиком может давать содержание для
художественной  работы,   которая  характеризуется  правдивостью  настроения
изображаемого.
     - Я же ничего сегодня и не отрицал в нашем литературном споре, - сказал
он и,  остановившись,  прибавил: - Только не надо нарочно сочинять стихи про
дурного городового! Больше ничего.
     Мы пошли дальше вдоль тихой и пустынной улицы...
     Через несколько дней встретились мы  на Николаевском вокзале как старые
знакомые,  совсем  по-приятельски.  С  Чеховым легко  было  и  знакомиться и
дружиться:  до  такой  степени влекла к  нему  его  простота,  искренность и
впечатление (я  не  умею иначе выразиться) чего-то светлого,  что охватывало
его собеседника.  Мы ехали вместе в Москву, весело разговаривая, выходили на
станциях  и,   шутя,  пытались  по  внешнему  виду  определять  общественное
положение и характер пассажиров. Дорогой Чехов уговаривал меня поехать с ним
в далекое путешествие.  Он собирался тогда на Сахалин,  и с каким увлечением
говорил он о возможности видеть чужие,  малознакомые фантастические страны -
Индию и Японию.  Вернуться предполагал он через всю Сибирь,  представлявшую,
по  тогдашнему времени,  тоже неведомую землю.  Особенно сильно интересовала
его все-таки каторга{298}.
     - Ее надо видеть, непременно видеть, изучить самому. В ней, может быть,
одна  из  самых  ужасных нелепостей,  до  которых мог  додуматься человек со
своими условными понятиями о жизни и правде - говорил он.
     И  уже  потом,  много лет  спустя,  в  Мелихове,  интересуясь громким и
запутанным уголовным процессом Тальмы  в  Пензе{298} и  расспрашивая меня  о
вероятности преступления обвиненного, Чехов говорил грустно:
     - И вот сидит он теперь на Сахалине - скучный и унылый, и у него вечная
изжога от сырого и дурно пропеченного хлеба, - кому это нужно!
     Мне  было  жаль  и  досадно  до  боли,  что  я  не  мог  согласиться на
предложение   Чехова.   Обаятельная  личность   товарища   по   путешествию,
возможность  смены   /299/   впечатлений  и   настроений,   широкая   задача
путешествия,  которую ставил себе Чехов,  -  все звало меня с ним...  Но для
меня  начиналась в  это  время пора земской деятельности,  и  иные надежды и
ожидания призывали меня...
     Расстались мы в  Москве,  где я  пробыл несколько дней и познакомился с
милой  и  приветливой семьей  Чехова.  Мы  вместе посещали редакции знакомых
журналов;   при  посредстве  Чехова  я  приобрел  несколько  новых  и  милых
знакомств,  чувствуя, как с каждым днем его обаяние как человека захватывает
меня все больше и  больше.  Через несколько дней я уехал в глухую провинцию,
унося в  душе  искреннюю,  дружескую привязанность к  одному из  самых милых
людей,  которых  я  когда-либо  встречал,  и  находясь под  впечатлением его
огромного таланта.  И  когда  на  другой  день  полупустой и  холодный вагон
громыхал по пустой и холодной степи, я ни о чем другом не мог думать, как об
этом человеке.
     Прошло  много  времени.  Мы  встретились  опять  в  Москве,  уже  после
путешествия Чехова на Сахалин.  Месяца два провели мы, постоянно встречаясь.
Мы  вместе  бывали  в  театрах  и  у  многочисленных  знакомых,   сошлись  и
подружились  окончательно,   с   неизбежным  и   традиционным  брудершафтом.
По-прежнему  Чехов  был  молчаливым  и   необыкновенно  скромным  человеком,
несмотря на свою известность.
     - Был со  мной в  Петербурге смешной случай,  -  рассказывал он мне.  -
Сказали мне,  что Полонский очень хотел бы со мной познакомиться,  и повезли
меня (кажется, Лейкин или Голике) на один из его журфиксов. Ну, приехали мы,
знакомимся.  При  знакомствах всегда  называют фамилии так,  что  ничего  не
разберешь.  Так и  тут:  послышалось не то Чижов,  не то Чехов.  Полонский и
остальные гости не обратили на меня никакого внимания,  и  просидел я  молча
целый вечер в уголке,  недоумевая,  зачем я понадобился Полонскому или зачем
нужно  было  знакомым уверять  меня,  что  я  ему  интересен.  Наконец стали
прощаться.  Полонскому стало  неловко  и  захотелось сказать мне  что-нибудь
любезное.  "Вы,  - говорит он мне, - все-таки меня не забывайте, захаживайте
когда-нибудь,  ведь мы с  вами,  кажется,  и  прежде встречались,  ведь ваша
фамилия Чижиков?"  -  "Нет,  Чехов",  -  сказал я.  "Батюшки,  что же вы нам
раньше-то  этого  не  сказали!"  -  закричал  хозяин  и  /300/  даже  руками
всплеснул.  Очень  смешное  приключение вышло,  -  добродушно  и  конфузливо
закончил свой рассказ Чехов.
     И здесь,  во время этой московской жизни,  для меня особенно выяснилась
основная черта чеховского характера -  искренность,  буквально не выносившая
лжи,  заставлявшей страдать душу художника.  Лжи мелочной,  подчас комичной,
разумеется,  было немало в обществе,  особенно в отношении Чехова, тогда уже
на всю Россию славного писателя и  модного человека в  Москве.  Как тонко он
отмечал  неискренние  заискивания людей,  сравнительно беззаботных по  части
литературы,  и  как  грустно  говорил:  "Что  ему  Гекуба!"  Но  еще  больше
раздражала его ложь, касавшаяся вопросов и убеждений общественной жизни.
     - Они напились,  - говорил он мне раз про одну компанию, - целовались и
пили  за  конституцию!  Ну,  ты  подумай,  зачем  ему  (он  назвал  фамилию)
конституция{300}, когда он может строить свое благополучие только в условиях
политического рабства. Чего они лгут?
     Кстати об общественных убеждениях. В журнальных статьях не раз упрекали
Чехова  в   индифферентизме.   После   народнической,   иногда  будировавшей
литературы  появление  Чехова  производило впечатление жреца  искусства  для
искусства.  С  самого начала в  этом было уже крупное недоразумение:  статьи
проглядели в  рассказах молодого писателя ту  художественную правду  русской
действительности, а не отдельных образов, которая с такой силой появлялась в
первый раз  после  Гоголя.  А  такая правда для  имеющих очи,  чтобы видеть,
стоила,  разумеется,  больше поучающего тона либеральной беллетристики.  "Не
надо сочинять нарочно стихов о  плохом городовом",  -  говорил мне  когда-то
Чехов,   и   теперь  он  повторял  приблизительно  то  же  самое  о   плохих
беллетристических  вещах.   Но   зато   как   высоко  ставил  он   покойного
Гл.Ив.Успенского,   которого  считал  первоклассным  художником,  как  часто
цитировал его. Впрочем, недоразумение, о котором заговорил я, было временным
и как-то само собой растаяло по отношению автора "Мужиков" и "В овраге"...
     Писал  и  работал  Чехов  много.  По  этому  поводу  у  него  сложилось
определенное убеждение, которое он мне не раз высказывал. /301/
     - Художник,  - говорил он, - должен всегда работать, всегда обдумывать,
потому что иначе он  не  может жить.  Куда же  денешься от мысли,  от самого
себя.  Посмотри хоть на Некрасова: он написал огромную массу, если сосчитать
позабытые теперь  романы  и  журнальную работу,  а  у  нас  еще  упрекают  в
многописании.
     Исходя из  этого убеждения,  Чехов несколько раз советовал мне,  бросив
общественную  деятельность,   отдаться  исключительно  литературной  работе.
Общественной деятельности в  земстве он  очень  сочувствовал,  но  считал ее
маловозможной по "независящим обстоятельствам" и полагал, что для нее должны
найтись люди,  не  причастные литературе.  Действительно,  то  было  в  этой
области  мрачное  и  тяжелое время,  при  одной  мысли  о  котором я  теперь
содрогаюсь.   И   какой   грустной,   но   прелестной   и   верной   русской
действительности шуткой кажется одно место из  письма Чехова ко  мне  в  эту
пору:  "Vive  monsieur le  membre  d'hotel  de  zemstvo!  Vive  la  punition
corporelle pour les moujiks!* Служи беспорочно,  помни присягу, не распускай
мужика и если нужно, то посеки, всякого нарушителя долга прощай как человек,
но наказывай как дворянин"{301}. А при свидании Чехов говорил мне:
     ______________
     * Да здравствует член земской управы! Да здравствует телесное наказание
для мужиков! (франц.)

     - Все это хорошо,  и  дай тебе бог всякого успеха,  но,  по-настоящему,
нужны  не  школки  с   полуголодным  учителем  и  не  аптечки,   а  народные
университеты.
     И когда я прочитал почти те же слова{301}, сказанные от имени художника
в  прелестном  рассказе  "Дом  с  мезонином",   я  не  удивился,   а  только
обрадовался...
     В  следующую зиму я  опять часто виделся в Москве с Чеховым.  Его успех
как  художника все  возрастал.  В  провинции с  нетерпением ждали каждой его
новой повести, каждой строчки.
     Интерес к его вещам был настолько велик,  что разговоры о новой повести
Чехова буквально занимали всю Россию.  И  действительно,  нельзя было читать
без  огромного  подъема  духа  что-либо  написанное им.  Гениальный художник
завоевал свою родину.  В эту зиму Чехов часто бывал в Москве,  а жил в своем
небольшом имении Мелихово, Серпуховского уезда. Не помню /302/ теперь, в эту
ли именно зиму,  или в  другую Чехов в Москве приглашал меня ехать с собой в
Петербург на  первое  представление "Чайки"  в  Александринском театре.  Как
сейчас помню,  что это представление было назначено на 17 октября,  и  Чехов
говорил мне:
     - Поедем смотреть,  как  провалится моя  пьеса,  недаром ставится она в
день крушения поезда{302}.
     Когда же я доказывал, что такая интересная и поэтическая вещь не должна
провалиться, Чехов заметил:
     - Напротив,  должна,  непременно должна!  Дело в  том,  что большинство
актеров  играет  по  шаблону.  Один  будет  стараться представлять писателя,
значит,  может быть,  и  загримируется кем-нибудь из известных литераторов и
будет его  передразнивать.  У  них  если  на  сцене военный,  то  непременно
поднимает плечи  и  хлопает каблуками,  чего  не  делают  в  жизни  военные.
Большой, вдохновенный талант - редкость, а об передаче настроения моей пьесы
не позаботятся.
     Я не мог поехать с Чеховым.  Пьеса провалилась на первом представлении,
принеся  огромное  и  незаслуженное огорчение автору.  Мне  передавала потом
сестра Чехова, Мария Павловна, что автор сбежал на другой день из Петербурга
в  совершенном отчаянии и  проехал прямо  в  Мелихово,  не  останавливаясь в
Москве.  Долгое время  Чехов ничего не  хотел слышать о  постановке пьес  на
сцене,  а  друзья  и  знакомые  старались  даже  не  заговаривать  с  ним  о
приключении с "Чайкой", щадя его нервы.
     Все знакомые покойного Чехова навсегда,  конечно, сохранят воспоминания
о  Мелихове.  Это  был  уютный  уголок  в  Серпуховском  уезде  с  небольшим
помещичьим домом  и  маленьким садом.  Хозяйством в  имении заведовала Мария
Павловна.  Там  встречало  посетителей радушие  Павла  Егоровича  и  Евгении
Яковлевны,  родителей Чехова,  предупредительная любезность Марии Павловны и
задушевная беседа самого хозяина.  Чехов  любил этот  уголок средней России,
заботливо устраивал его обстановку,  а это нелегко было для него в ту пору в
материальном отношении,  и часто необходимый ремонт производился по частям в
ожидании  гонорара за  написанную повесть.  А  в  денежных делах  Чехов  был
деликатен  до  щепетильности.   В  эту  пору  передавал  он  мне,  как  один
издатель{302},   буквально   выпросивший   его   рассказ   и   заранее   его
рекламировавший,  вручил ему  /303/ наконец за  него  какую-то  до  смешного
ничтожную плату, если не ошибаюсь - 26 р.
     - Ведь не могу же я торговаться,  -  говорил Чехов. - С большой помпой,
после всяких похвал,  с  некоторой даже таинственностью вручили мне грош.  А
мне надо лечиться, нужны деньги на Мелихово, а я и говорить об этом не могу.
     Хорошо было в  Мелихове,  и у гостей делалось на душе весело уже с того
момента,  когда вас на пороге встречал лай двух такс,  которых звали: одну -
Бром Исаевич,  а другую - Хина Марковна... Все было хорошо, умно и прекрасно
в жизни Чехова, кроме одного: художник был болен, болен чахоткой, и это было
известно и  всем его  знакомым и  ему  самому.  Это заставляло его лечиться,
заботиться о гигиеническом образе жизни, отлучаться за границу, на юг, а ему
не хотелось думать о  самом себе,  возиться с самим собой,  его интересовала
окружавшая жизнь,  а  суть его собственной жизни составляло творчество,  для
которого нужно  было  беречь здоровье...  Случалось мне  посещать Мелихово и
летом,  когда оно было еще лучше и еще уютнее,  чем зимой. Маленький, хорошо
ухоженный сад с массой цветов,  небольшой рабочий домик, построенный в саду,
где подолгу разговаривал с  своими гостями и  работал Чехов,  разговор о том
деревенском  хозяйстве,  которым  заведовала  в  бесконечных хлопотах  Мария
Павловна,  -  все это заставляло гостя засиживаться лишний день в Мелихове и
уезжать неохотно.  Приятно было бродить в окрестностях усадьбы, разговаривая
с  хозяином,  или  сидеть  на  берегу  маленького пруда,  про  который Чехов
говорил,  что у  него там караси,  но  что он намерен дать им конституцию...
Однажды,  в августе или начале сентября, Чехов сказал мне, что я приехал как
раз  вовремя,  чтобы  присутствовать при  освящении только  что  выстроенной
школы,  которой он  был  попечителем.  Он  познакомил меня  с  учительницей,
молодой девушкой,  если не ошибаюсь, кончившей курс в серпуховской гимназии,
много шутил, называя меня чужим инспектором народных училищ и начальством, и
был необыкновенно оживлен и  весел{303}.  Тут же  обратил он мое внимание на
местного крестьянина,  послужившего прототипом для старосты в  "Мужиках",  и
указывал на  своеобразную колоритность его  речи.  После мы  разговорились о
тяжелом  положении  /304/  народных  учителей  и  учительниц,   и  я  увидел
впоследствии  некоторые  черты  этого  положения  в   художественной  правде
небольшого рассказика "На  подводе"...  Чехов  вообще необыкновенно хорошо и
мягко относился к  окружавшим его людям,  а  крестьянам Мелихова помогал чем
мог и как мог.
     Очень грустил Чехов,  что приходится расставаться с  Москвой и  средней
Россией,  которую он так любил,  и перебираться,  по обыкновению,  на зиму в
Крым.  "Ничего не поделаешь,  ничего не поделаешь",  - грустно повторял он и
звал меня навестить его этой зимой в  Крыму.  Мне,  однако,  не  удалось его
видеть этой  зимой,  а  весной,  когда  он  приехал в  Москву,  он  попал  в
больницу{304} с обострившейся болезнью. Выписавшись оттуда, он известил меня
в  нескольких строках,  что здоровье его совсем плохо и  что он продает свои
сочинения Марксу  за  75  тысяч{304},  что  это  дело  решенное,  и  их  уже
окончательно устроил С[ергеенко].  Разумеется,  эта продажа была не особенно
выгодной для Чехова,  но в ту пору,  при необходимости устроить себе удобный
приют в Крыму,  может быть,  неизбежной.  Дача в Крыму, в Аутке, около Ялты,
была  действительно построена превосходная.  И  сам  Чехов и  Мария Павловна
заботливо внесли в  нее много изящества и  уюта.  По-прежнему там воцарилось
радушие и  ласка Чехова и  его  семейства.  Только не  было уже  отца Антона
Павловича:  он скончался раньше и  похоронен в Москве{304}.  Но сам Чехов не
мог помириться с насильственной необходимостью жить вдали от России. Привожу
выдержку из письма Чехова в то время, когда он устраивал свою дачу:

     "Большое тебе спасибо,  что  вспомнил и  прислал письмо...  Я  в  Ялте,
по-видимому поселюсь здесь,  и  уже  строю себе  дачу  для  зимовок,  и  уже
приглашаю к  себе приятелей и  друзей,  и  даю при этом клятву,  что в своей
крымской даче я  не буду заниматься виноделием и  поить своих друзей красным
мускатом...  Зимою я  буду  жить  в  Ялте,  летом же,  начиная с  апреля,  в
Серпуховском уезде,  в Мелихове.  Итак,  приезжай в Мелихово, там, обедая, я
приглашу тебя в  Крым.  Караси мои здравствуют и уже настолько созрели,  что
хочу дать им конституцию.  Здоровье мое довольно сносно,  все еще не женат и
все еще не  богат,  хотя Маркс и  купил мои произведения /305/ за  75 тысяч.
Возникает вопрос: где деньги? Их не шлют мне, и, по-видимому, мой поверенный
С.  пожертвовал их на какое-нибудь доброе дело или,  по совету Л.Н.Толстого,
бросил их в печь...  Не забывай, пиши, пожалуйста, пиши, памятуя, что живу я
в чужой стороне не по своей воле и сильно нуждаюсь в общении с людьми,  хотя
бы письменном"{305}.

     В  другом письме,  присланном мне  уже тогда,  когда Чехов окончательно
устроился в Ялте, звучит такая же грусть по России:

     "Я все в той же Ялте. Приятели сюда не ездят, снегу нет, саней нет, нет
и жизни.  Cogito,  ergo sum*,  и,  кроме этого cogito,  нет других признаков
жизни...  Вообще напиши подробнее, дабы я имел основание считать тебя добрым
человеком"{305}.
     ______________
     *  "Я  мыслю,  следовательно существую"  (лат.)  -  слова  французского
философа Рене Декарта (1596-1650).

     А когда я навестил Чехова в Крыму, он говорил мне:
     - Тебе нравится моя дача и  садик,  ведь нравится?  А между тем это моя
тюрьма,  самая обыкновенная тюрьма,  вроде Петропавловской крепости. Разница
только в том, что Петропавловская крепость сырая, а эта сухая.
     Чехов долго не мог примириться с жизнью "не по своей воле" на юге, но в
конце  концов  полюбил свою  дачу,  о  которой много  заботился.  Он  ценил,
очевидно,  результаты своих трудов.  И когда,  незадолго перед его кончиной,
Мария Павловна призналась ему,  что и она долго не могла примириться с Ялтой
и неизбежной потерей Мелихова,  а теперь ей здесь все дорого,  Чехов грустно
заметил:
     - Вот  так  не  любя  замуж  выходят.  Сначала  не  нравится,  а  потом
привыкают!
     И несмотря на болезнь, которая то усиливалась, то улучшалась настолько,
что  усыпляла опасения окружавших,  -  Чехов  работал,  работал,  работал...
Поистине это  был огромный художник,  смысл существования которого состоял в
творчестве... В последний раз мы виделись в Москве, куда он всегда стремился
при  первой возможности,  и  здоровье его  еще не  говорило о  такой близкой
опасности... /306/


     Осенью прошлого,  1904 года я посетил Новодевичье кладбище. Был тихий и
теплый солнечный день. У небольшого могильного холмика, под которым покоится
прах Чехова,  стояла толпа молодежи:  студенты, курсистки. На холмике лежали
увядшие цветы и венки из живых,  тоже увядших цветов.  Тут же лежал и совсем
свежий,  только что кем-то положенный букетик.  Я  знал,  что не только этот
могильный холмик, отныне дорогой для всей России, остался от Чехова.
     Остались сочинения,  которые бесконечно долго  будут давать наслаждение
людям; по этим сочинениям будут изучать современную Чехову жизнь. Осталась и
та слава, которая по смерти писателя делается славой его родной страны.
     Чехов умер рано,  в  самый разгар своего творчества,  и мог бы написать
еще много.  Но и того,  что он сделал, слишком достаточно, чтобы оправдать и
исчерпать смысл жизни огромного художника.  Все это я  знал и  в этих мыслях
искал  утешения.  Верные сами  по  себе,  они,  однако,  не  могли  принести
утешения:  передо мной вставал образ умного,  доброго, бесконечно правдивого
человека,  осененный тем могучим и неведомым, что принято называть талантом.
Было  мучительно грустно и  жаль,  бесконечно жаль человека в  лучшем смысле
этого слова... /307/







                       К 10-летию со дня его кончины

     Десять лет прошло,  а я до сих пор не мог написать о нем ни строчки.  В
то время как другие уже написали о нем так много...
     Меня часто спрашивали:  почему? - и я сам спрашиваю себя об этом и вижу
только одно: потому, что это тяжело.
     Легко писать об умершем,  глядя со стороны; легко было писать о нем как
о  художнике,  рассказчике,  драматурге.  Но  всем этим он  для  меня был не
больше,  чем для других:  предметом восхищения.  Главное же,  чем он был для
меня: человеком, которого я нежно любил.
     Не другом,  - это я считаю нужным сказать в самом начале и думаю, что у
него не  было ни одного друга,  -  но товарищем в  самом прекрасном значении
этого слова. Было у нас много общей жизни, и, должно быть, в этом и ответ.
     Как писать об  умершем,  которого любил живым?  При всяком воспоминании
плакать хочется.  Еще недавно пошел смотреть его "Вишневый сад",  и хотелось
плакать, - не от пьесы, не над судьбой героев, а о нем.
     Его  судьба так  похожа на  судьбу вишневого сада:  и  его также срубил
беспощадный топор в самом роскошном цвету.
     До сих пор не могу примириться с тем,  что его нет. И даже не с фактом,
который  нелеп,   не  логичен  и  груб,   как  все  в  жизни,  а  с  ужасной
несправедливостью...
     А впрочем - бесполезный разговор. /308/
     Юности я его не знаю.  Моя первая встреча с ним произошла, когда у него
было уже хорошее литературное имя. Он выпустил несколько книг, был написан и
поставлен на сцене "Иванов". Зародилась мысль о поездке на Сахалин.
     Я  говорю только о  встрече.  Как это ни  странно,  но  знакомство наше
началось не с первой, а со второй встречи.
     Первая же была что-то смутное.  Я  жил тогда в Одессе,  писал в местных
газетах,  служил в городской управе.  Моя прикосновенность к литературе была
самая  скромная:  несколько  повестушек,  не  остановивших на  себе  ничьего
внимания.
     Гостила в  городе труппа московского Малого театра,  и приехал он.  Обо
мне он  не  имел ни малейшего понятия,  но ему напел про меня живший тогда в
Одессе  его  товарищ  по  таганрогской  гимназии  -  писатель,  впоследствии
известный толстовец, П.А.Сергеенко, и привез его ко мне на дачу.
     По  всей  вероятности,   он  и  сам  был  удивлен  незначительностью  и
ненужностью этой  встречи.  Я  смотрел на  него снизу вверх и  ждал от  него
чего-то особенного.
     Но он был не из тех,  что любят производить впечатление.  Напротив (это
уж я потом, гораздо позже, разглядел), когда он замечал, что от него ждут и,
что называется,  смотрят ему в  рот,  он как будто старался как можно меньше
отличаться от всех. Он тогда прятал себя.
     Поговорили о  чем-то  местном и  случайном,  и  он  уехал,  должно быть
пожалев о потраченном времени.
     Когда потом,  года через четыре,  мы встретились в  Москве,  мы точно в
первый раз увидели друг друга. Одесская встреча не оставила никаких следов.
     Сближение наше шло очень медленно,  - в этом отношении мы оба были люди
трудные.  У меня это происходило скорее от неуверенности в себе,  у него же,
как я думаю, от осторожности.
     Его   всегдашнее  спокойствие,   ровность,   внешний  холод   какой-то,
казавшейся непроницаемой,  броней окружали его личность.  Казалось, что этот
человек тщательно бережет свою душу от постороннего глаза.
     Но это не та скрытность, когда человек сознательно прячет что-то такое,
что ему неудобно показать и выгоднее держать под прикрытием.  Нет,  это было
нечто /309/ совсем другое,  чего я долго не мог понять в нем,  а потом -  не
знаю, понял ли, или только придумал для себя правдоподобное объяснение.
     Мне кажется,  что он весь был -  творчество.  Каждое мгновение,  с  той
минуты,  как он,  проснувшись утром,  открывал глаза, и до того момента, как
ночью  смыкались его  веки,  он  творил непрестанно.  Может быть,  это  была
подсознательная творческая работа, но она была, и он это чувствовал.
     Творчество стыдливо,  и  у  него это  было выражено ярче,  чем  у  кого
другого. Никогда он не писал в присутствии кого бы то ни было.
     Каждому художнику слова  ведомо  это  ощущение:  работая в  присутствии
другого,  он  чувствует,  как  будто  тот  слышит его  мысли,  видит образы,
возникающие в его голове,  следит глазами за их чеканкой,  отделкой, за всем
интимным  процессом  творчества.   Это  -   мучительное  чувство,   которого
обыкновенно не понимают и не признают домашние, близкие.
     "Я  тебе не  помешаю?.."  -  говорит жена или  сестра,  садится рядом и
читает книгу и...  мешает,  потому что  мысли и  образы стыдятся,  бледнеют,
прячутся.
     Но   я   знал  писателей,   которые  свыкались  с   этим,   конечно  по
необходимости,  за отсутствием места,  и работа их теряла в качестве. Я знал
одного,  который должен был  писать,  держа на  коленях ребенка,  потому что
иначе было  нельзя.  И  это  была трагедия,  которую он  покорно переносил с
улыбкой.
     Творческая работа Чехова чужого глаза совсем не переносила,  и  так как
он  творил всегда и  даже в  непосредственное соприкосновение с  жизнью и  с
людьми вступал как-то  особенно,  по-своему,  творчески,  то  ему нужно было
прятать эту работу, и вот почему самые близкие люди всегда чувствовали между
ним и собою некоторое расстояние.
     И потому я утверждаю,  что у Чехова не было друзей.  То обстоятельство,
что после его смерти объявилось великое множество его друзей,  я  не склонен
объяснять ни тщеславием,  ни самозванством.  Я  уверен,  что эти люди вполне
искренне считали себя его друзьями и  по своему настроению таковыми и  были,
то  есть они  любили его  настоящей дружеской любовью и  готовы были открыть
перед ним всю душу.  Может быть,  и открывали, и /310/ наверно так, - у него
было то неотразимое обаяние,  которое каждую душу заставляло отдаваться ему,
- потому-то  он и  знал так хорошо тончайшие извилины человеческой души.  Но
он-то свою не раскрывал ни перед кем.
     Может быть, это-то знание, эта изумительная способность видеть человека
насквозь и  была причиной того,  что  он  не  мог никого близко подпустить к
своей  душе.   Душа  эта  была  какая-то  необыкновенно  правильная.  Бывают
счастливцы  с  изумительно  симметрическим  сложением  тела.  Все  у  них  в
идеальной пропорции. Такое тело производит впечатление чарующей красоты.
     У  Чехова же  была такая душа.  Все  было в  ней  -  и  достоинства,  и
слабости.  Если бы  ей  были свойственны только одни положительные качества,
она  была бы  так  же  одностороння,  как  душа,  состоящая из  одних только
пороков.
     В  действительности же в ней наряду с великодушием и скромностью жили и
гордость,  и тщеславие,  рядом с справедливостью -  пристрастие. Но он умел,
как  истинный мудрец,  управлять своими  слабостями,  и  оттого они  у  него
приобретали характер достоинств.
     Удивительная  сдержанность,   строгое  отношение  к   высказываемым  им
мнениям,  взвешивание каждого  слова  придавали какой-то  особенный вес  его
словам, благодаря чему они приобретали характер приговора.
     Читая  многочисленные  воспоминания  о   Чехове,   я  получаю  странное
впечатление:  все как будто боятся,  чтобы он  хоть на  минуту не  показался
человеком с горячей кровью, с живыми человеческими страстями и человеческими
слабостями.
     Может быть, это оттого, что наиболее искренние воспоминания относятся к
последнему периоду его жизни,  к  тому времени,  когда полную власть над его
организмом взяла болезнь и  он,  сознательно или  нет,  тщательно берег свои
силы.  Обстоятельства так сложились,  что в эти годы, прожитые им в Крыму, я
его не видел.
     В  тот же  период,  когда мы  с  ним встречались в  Москве и  Мелихове,
отчасти в Петербурге, он не был так бережлив. Можно пожалеть об этом с точки
зрения нашей художественной жадности.  Если б  он  и  тогда берег свои силы,
может быть организм его смог бы  дальше бороться с  недугом и  мы владели бы
еще несколькими художественными созданиями. /311/
     Может быть.  Но  жизнь предъявляет свои права,  и  художника,  носителя
божественного  огня,  так  же  неотразимо  влечет  к  ней,  как  и  простого
"поденщика ненужного".


     Может быть,  я  не  знаю Москвы или  пребывание мое  в  ней  в  течение
двух-трех  зим  как-нибудь  особенно сложилось,  но  у  меня  осталось такое
впечатление: там люди дома работают в одиночку, посещают друг друга по делам
и  в  семейные праздники.  Когда  же  хотят  собраться тесным  кружком,  для
дружеской беседы,  то  идут в  ресторан,  обыкновенно по окончании всех дел,
после театра, поздно за полночь и сидят долго, до утра.
     А  в ресторане -  вино,  и с каждым получасом беседа становится живей и
горячей. Под утро едут за город слушать цыган, а возвращаются домой под звон
колоколов, призывающих к заутрене.
     А  днем каким-то чудом встают вовремя,  откуда-то набираются бодрости и
сил и занимаются делами.
     Чехов жил тогда в Мелихове, своем именьице, которое купил несколько лет
раньше,  и довольно часто приезжал в Москву. Останавливался он обыкновенно в
"Большой Московской" гостинице, но мне, после долгих хлопот, удалось наконец
уговорить его останавливаться у меня.
     А  жил  я  на  Большой  Никитской,  занимая две  скромные меблированные
комнаты в нижнем этаже.
     Признаюсь,  всякий его приезд был для меня праздником, да и не для меня
только, а и для всех членов небольшого кружка.
     Сейчас же  об  этом  посылались известия в  "Русские ведомости" Михаилу
Алексеевичу Саблину,  который почел бы  за  обиду,  если бы узнал об этом не
первый. Соиздатель "Русских ведомостей", почтенного возраста человек, лет на
двадцать старше каждого из  нас,  он  питал  трогательную нежность к  Антону
Павловичу.  Всегда занятый по газете (он заведовал хозяйственной частью),  с
виду суровый и  благодаря своей комплекции несколько тяжеловесный на подъем,
он  оживлялся и  обращался в  юношу,  когда приезжал Чехов,  и  уж тут дни и
вечера, сколько бы их ни было, превращались в праздники. /312/
     Нам и  без того приходилось завтракать и  обедать в  трактирах.  Но это
делалось как  нечто  неизбежное,  а  тут  все  это  приобретало своего  рода
торжественность.
     Москвич и  знаток Москвы,  М.А.Саблин знал,  где что нужно есть и пить.
Завтракать,  например,  было необходимо у  Тестова,  и притом в виде закуски
есть не иначе как грудинку, вынутую из щей.
     Другой  великий  знаток  этого  дела,  Вукол  Михайлович  Лавров,  знал
потаенные уголки,  где можно было получить какую-то необыкновенную ветчину и
изумительную белорыбицу,  которая таяла во  рту,  как  масло.  С  этой целью
ездили куда-то далеко,  на неведомый мне край Москвы,  в  места,  куда я без
посторонней помощи ни за что не попал бы.
     В  дальнейший репертуар  входили  "Большой  Московский",  "Эрмитаж",  а
иногда и путешествие за город на тройке.
     Любил отдыхать с нами В.А.Гольцев.  Попивая красное вино,  которое было
вредно для его сердца, он держал остроумные, подчас едкие речи и поддерживал
дружески-высокий тон.
     После спектакля иногда урывал час-другой и приезжал А.И.Южин,  вместе с
ним  выступали  на  очередь  театральные темы,  а  красное  вино  заменялось
шипучим.
     Антон  Павлович иногда ворчал и  слегка упирался,  но  его  легко  было
уговорить.  Не мог же он не принимать в расчет,  что все это - по случаю его
приезда,  и  не решился бы нанести кровную обиду М.А.Саблину,  который в его
обществе молодел на двадцать лет.
     И он,  легонько покашливая, с чуть-чуть сердитым лицом, покорно ехал, а
потом оживлялся,  вступал в  дружеский спор с  Гольцевым и  был неистощим по
части очаровательных,  до упаду смешных глупостей и милых неожиданностей,  в
которых он был неподражаемый мастер.
     В.М.Лавров,  наш  общий приятель,  бывал с  нами редко,  и  то  это  уж
означало   какой-нибудь   тяжеловесный   обед   с   сложной   программой   и
"посторонними" участниками, то есть людьми хорошо знакомыми, но не близкими.
     И уж тут была обязательна его речь -  своеобразная,  почти от начала до
конца  казавшаяся  безнадежно  запутанной,   с  отступлениями,  с  попутными
анекдотами,  с /313/ невероятными, но необыкновенно характерными словечками,
но всегда кончавшаяся какой-нибудь яркой и уморительной неожиданностью.
     Раньше,  когда я мало знал его,  я всегда при начале его речи испытывал
опасение,  что  вот  человек зайдет в  такие  дебри,  откуда ему  никогда не
выпутаться.  Но потом я  бывал спокоен за конец и всегда находил в его речах
своеобразную прелесть.
     Не  мог  обойтись без  речи,  конечно,  и  В.А.Гольцев,  великий мастер
дружеских речей,  щедро расточавший красноречие,  ум, а также и яд, которым,
впрочем, он никого не отравлял.
     Зато  домосед В.М.Лавров иногда ознаменовывал приезд Чехова из  деревни
чем-то  вроде раута у  себя  дома.  Это  были  бесконечно длинные,  вкусные,
сытные,  с  обильным возлиянием и  достаточно веселые  обеды,  многолюдные и
речистые,  затягивавшиеся далеко за  полночь и  носившие на  себе  отпечаток
самобытности хозяина.  Чехова они утомляли,  и  потому (однако ж единственно
поэтому)  он  шел  на  них  неохотно,  но  личность В.М.Лаврова  его  сильно
интересовала.
     Это  был самородок "своей собственной складки".  Человек,  образовавший
себя исключительно своими личными усилиями, отдавший состояние на литературу
и затем весь ушедший в свой журнал - "Русская мысль".
     К изумлению,  я узнал однажды,  что он также и самоучка-математик и,  в
качестве такового,  в  молодости получил  даже  какую-то  почетную премию  в
Англии за решение объявленной математической задачи.
     Страстный любитель литературы,  он читал все выходящее в свет. Писатели
были его  первые гости:  подаренный ему экземпляр с  автографом он  принимал
трепетными руками и нес в свой шкап бережно, как святыню.
     Но это,  разумеется,  не мешало ему в издательском деле быть купцом,  а
где надо - слегка и поприжать того же самого писателя.
     Он  прекрасно знал польский язык (кстати,  никогда не  хотел объяснить,
где он ему научился) и был не только почитателем,  но и,  несомненно, лучшим
переводчиком польских авторов.
     Помню,  как однажды,  благодаря этому своему пристрастию, он поставил в
довольно странное положение /314/  целое общество препочтенных писателей,  в
том числе, если память мне не изменяет, и Чехова.
     В   Польше   праздновали  юбилей   (кажется,   25-летней   литературной
деятельности) Генриха Сенкевича{314}.  Лавров,  который перевел и поместил в
"Русской мысли" почти  все  произведения этого автора и  находился с  ним  в
переписке,  разумеется не  преминул и  в  Москве устроить юбилейный обед.  В
"Эрмитаже" собралось человек двадцать пять  литераторов,  говорились речи  и
пили за  единение народностей,  за польскую литературу и  за талантливого ее
представителя, польского юбиляра. Все было искренне, трогательно и хорошо.
     В  заключение послали  юбиляру  в  Варшаву сердечное поздравление,  под
которым все подписались поименно.
     На  следующий день на  имя Лаврова была получена ответная телеграмма от
юбиляра:
     "Благодарю, если это искренно".
     Бедный Лавров долго после этого ни  с  кем  не  заговаривал о  польской
литературе.
     В  Москве Чехов оставался по  нескольку дней,  но  в  эти дни ничего не
писал.  Его  манера работать вдали от  людских глаз  -  здесь,  где  он  был
постоянно на виду у всех, была неосуществима.
     А в гостинице у него был "свой" номер (кажется, пятый), который и потом
долго еще назывался "чеховским номером", и это знали, и туда стучались.
     Но с незнакомым человеком еще как-нибудь можно разделаться, если занят,
- ну, сослаться на эту занятость. Но бывало хуже: друзья, вот именно из тех,
что  впоследствии,  после  его  смерти,  почувствовали себя  его  друзьями и
поведали об этом миру.
     Иной  "друг"  приехал по  своим  делам  из  Петербурга и,  благополучно
окончив свои  дела,  решил  провести вечерок с  Чеховым.  Тут  уж,  при  его
исключительной боязни обидеть, - для него была настоящая беда.
     Я знал,  например, одного писателя{314} (ныне умершего), который считал
себя закадычным другом Чехова,  и Антон Павлович относился к нему искренне и
сердечно,  но совершенно не мог выносить его,  как он говорил, "трагического
смеха".
     И помню,  что однажды,  пробыв в Москве только один день,  А.П.  пришел
домой и объявил, что сейчас же уезжает в Мелихово. /315/
     - Почему?
     - Встретил  N.  Вчера  приехал.  Остановил извозчика,  заключил меня  в
объятия,  узнал,  что я живу здесь,  и объявил,  что сегодня придет к нам на
весь вечер.  Вот и тебе велел кланяться.  Ну, так ты уж его прими, а обо мне
скажи... ну, скажи что хочешь.
     И сколько я ни доказывал ему, что это можно устроить как-нибудь проще -
уйти куда-нибудь, послать N записку, - он оставался непоколебим:
     - Все равно он найдет меня и  будет смеяться.  Ведь он юморист и ужасно
любит смеяться, - а это трагедия.
     И  он  в  тот же день уехал в  деревню,  несмотря на то,  что у  него в
"Русской мысли" было дело, для которого он вновь приехал в Москву дней через
пять.
     Но к чему он чувствовал непобедимый,  почти панический ужас,  так это к
торжественным выступлениям,  в  особенности если  подозревал,  что  от  него
потребуется активное участие.
     Мне  памятен  один  приезд  в   Москву  покойного  Д.В.Григоровича.   В
Петербурге перед этим был  справлен его  юбилей.  Было что-то  необыкновенно
торжественное, кажется единственное и небывалое в летописях литературы.
     Так  как  писатель иногда  помещал  свои  вещи  в  "Русской мысли",  то
В.М.Лавров захотел устроить ему в Москве "филиальное чествование"{315}.
     Конечно,  это не могло быть даже и тенью петербургского юбилея,  но все
же  -  "Эрмитаж",  несколько десятков приглашенных,  заранее предусмотренные
речи.
     Само  собою разумеется,  что  был  специальный расчет на  присутствие в
Москве Антона Павловича.  С одной стороны,  хотелось показать петербургскому
литератору лучшее,  что есть в  литературной Москве и чем она гордится,  а с
другой - имелись в виду особые отношения между Чеховым и Григоровичем.
     Ведь  старый  писатель первый  заметил талант Чехонте в  его  маленьких
рассказах,  печатавшихся в  сатирических журналах,  обратил на него внимание
Суворина, написал ему трогательное отеческое письмо{315}.
     Антону Павловичу все  это  было поставлено на  вид -  и  уж  само собою
разумелось, что он будет украшением "филиального чествования". /316/
     Антон Павлович впал в мрачность.  Целый день с ним ни о чем нельзя было
говорить.  Он,  обыкновенно ко  всему и  ко всем относившийся с  добродушной
терпимостью, для всех находивший извиняющие объяснения, вдруг сделался строг
ко  всему и  ко  всем,  просто огрызался,  так  что  лучше было  к  нему  не
приставать.
     К  вечеру он  стал мягче.  К  нему вернулся его обычный юмор,  и  он от
времени до  времени прерывал свое  молчание отрывочными фразами из  какой-то
неведомой, по-видимому, речи:
     - Глубокоуважаемый и досточтимый писатель...  Мы собрались здесь тесной
семьей...  - Потом, после молчания, опять: - Наша дружная писательская семья
в вашем лице, глубокочтимый...
     - Что это ты? - спросил я.
     - А  это  я  из  твоей  речи,  которую  ты  скажешь на  обеде  в  честь
Григоровича.
     - Почему же из моей? Ты бы лучше из своей что-нибудь.
     - Так я же завтра уезжаю.
     - Куда?
     - В Мелихово.
     Я возмутился:
     - Как же так?  Григорович,  его письмо...  Такие отношения...  Наконец,
разочарование Лаврова и всех прочих...
     И тут он начал приводить свои доводы:
     - Ведь это  же  понятно.  Я  был открыт Григоровичем и,  следовательно,
должен сказать речь.  Не просто говорить что-нибудь,  а  именно речь.  И при
этом непременно о том,  как он меня открыл.  Иначе же будет нелюбезно. Голос
мой должен дрожать и  глаза наполниться слезами.  Я,  положим,  этой речи не
скажу,  меня долго будут толкать в бок,  я все-таки не скажу,  потому что не
умею.  Но встанет Лавров -  и расскажет,  как Григорович меня открыл.  Тогда
подымется сам Григорович,  подойдет ко мне,  протянет руки и заключит меня в
объятия и  будет плакать от умиления.  Старые писатели любят поплакать.  Ну,
это его дело,  но самое главное,  что и я должен буду плакать,  а я этого не
умею.  Словом,  я не оправдаю ничьих надежд. Ведь ты же на себе испытал, что
значит не плакать от умиления.
     Тут А.П.  имел в виду маленькую историю, которая произошла со мной года
три  раньше,  когда  Академия  /317/  поощрила  меня  половинной  Пушкинской
премией.  Д.В.Григорович,  участвовавший в заседании,  оказал мне совершенно
исключительную и  ужасно трогательную любезность:  прямо из Академии приехал
ко мне,  которого к тому же не знал и никогда не видал,  -  чтобы сообщить о
лестном для меня событии.
     И  что же?  Я  огорчил его.  Смущенный,  растерявшийся,  я только и мог
пожать его руку и простыми словами, как умел, высказать ему благодарность. И
старик потом кому-то жаловался,  вспоминая,  как в  прежние времена писатели
были   отзывчивы;   приводил  известный  рассказ  о   встрече  Белинского  с
Достоевским...{317}
     А  все  то,  что  говорил Чехов,  совсем  не  казалось ему  шуткой.  Он
действительно испытывал страдание,  представляя себя  героем нарисованной им
сцены.  И,  в сущности,  сцена была изображена вполне правдиво. Так именно и
должно было произойти.
     И вот за два дня до юбилейного обеда, когда из Петербурга была получена
телеграмма,  что юбиляр приедет,  Антон Павлович уложил свои дорожные вещи и
уехал в деревню, давши мне на прощанье такого рода ответственное поручение:
     - А ты там как-нибудь уж... уладь. Главное, успокой Лаврова.
     Но  уладить было  трудно.  В.М.Лавров чуть  не  заболел,  когда узнал о
бегстве А.П.  Самый главный кирпич из  его  великолепной постройки выпал,  и
самая постройка грозила развалиться.
     Но, разумеется, все обошлось. Григорович приехал, обед состоялся.
     Я  на  нем  оскандалился на  всю  жизнь:  вняв  увещаниям В.А.Гольцева,
покусился на речь о  Чехове,  то есть о  том,  как он страстно желал быть на
обеде, чтобы самому лично и т.д., но болезнь заставила его уехать в деревню.
И господь наказал меня за ложь.
     С  первых же слов я,  никогда еще в  жизни не выступавший с  публичными
речами,  сбился.  Я  только и  успел  упомянуть об  Антоне Павловиче Чехове,
который...
     А милый старик, видя, должно быть, мое затруднение, сейчас же и выручил
меня и  сам заговорил о  Чехове,  о  том,  как он открыл его талант,  о  его
письмах, словом - все то, что мы теперь так хорошо знаем. /318/
     В  Мелихове А.П.,  окруженный родными,  вел  тихую  жизнь,  наполненную
чтением книг,  которых выписывал множество, и неторопливой работой. Жили тут
отец его,  Павел Егорыч,  мать, Евгения Яковлевна, сестра, Марья Павловна, и
младший брат, Михаил Павлович.
     Но,  несмотря на присутствие в доме старших родных, главой его был А.П.
Во всем господствовали его вкусы, все делалось так, чтобы ему нравилось.
     К матери своей он относился с нежностью, отцу же оказывал лишь сыновнее
почтение,  -  так по  крайней мере мне казалось.  Предоставляя ему все,  что
нужно для обстановки спокойной старости,  он помнил его былой деспотизм в те
времена,  когда в  Таганроге главой семьи и  кормильцем был еще он.  В  иные
минуты,   указывая  на  старика,   который  теперь  стал  тихим,   мирным  и
благожелательным,  он вспоминал,  как,  бывало,  тот заставлял детей усердно
посещать церковные службы и при недостатке усердия не останавливался и перед
снятием штанишек и постегиванием по обнаженным местам.
     Конечно,  это  вспоминалось без малейшей злобы,  но,  видимо,  оставило
глубокий след  в  его  душе.  И  он  говорил,  что  отец тогда был  жестоким
человеком.
     И не только того не мог простить А.П.  отцу, что он сек его - его, душе
которого  было  невыносимо  всякое  насилие,   -   но  и  того,   что  своим
односторонне-религиозным воспитанием он омрачил его детство и  вызвал в душе
его протест против деспотического навязывания веры, лишил его этой веры.
     "Когда я теперь вспоминаю о своем детстве,  - говорит он в одном письме
к И.Л.Щеглову,  - то оно представляется мне довольно мрачным. Религии у меня
теперь нет.  Знаете, когда, бывало, я и два мои брата среди церкви пели трио
"Да исправится" или же "Архангельский глас", на нас все смотрели с умилением
и  завидовали моим родителям,  мы же в это время чувствовали себя маленькими
каторжниками".
     И далее, говоря о школьниках известного в то время педагога Рачинского:
"если в  их  душах радость,  то  они счастливее меня и  братьев,  у  которых
детство было страданием"{318}.
     И  хотя в  то время все это уже давно кончилось и старик уже совершенно
перестал быть действующим лицом в  его жизни,  а  только сидел и,  постоянно
молясь и  /319/ читая душеспасительные книги,  беззаботно доживал свой  век,
радуясь знаменитости своего сына,  и  хотя А.П.  относился к нему дружески и
почтительно и ни единым намеком не напоминал о прошлом,  но прошлое оставило
слишком глубокий след в чуткой душе и не было забыто.
     И мне всегда казалось, что к отцу он относился без той теплоты, которая
согревала его отношения к  матери,  сестре и братьям.  Особенно же к матери,
которая при  таганрогском главенстве Павла Егоровича едва ли  имела в  семье
тот голос,  на какой имела право.  Теперь, когда главой семьи сделался А.П.,
она получила этот голос.
     И уж платила она ему какой-то благоговейной нежностью. Казалось, забота
о  том,  чтобы всякое желание А.П.  было тотчас же,  как по щучьему веленью,
исполнено,  составляла цель  ее  жизни.  Всякая  перемена в  его  настроении
отражалась в  ее лице.  Его привычки и маленькие капризы были изучены.  Ему,
например,  не нужно было заявлять о  том,  что он хочет есть и пора подавать
обед  или  ужин,  а  стоило  только  остановиться перед  стенными  часами  и
взглянуть на них.  В  ту же минуту она била тревогу,  вскакивала,  бежала на
кухню и торопила все и всех.
     Братья  его  в  то  время  были  уже  взрослые люди,  и  каждый занимал
определенное положение.  Старший,  Александр Павлович, жил в Петербурге, и я
не имел возможности близко наблюдать его отношения к А.П.  Другие же, Иван и
Михаил,  к  которым  он  относился  по-товарищески,  помимо  чисто  братской
привязанности,  выделяли его  как  главу  семьи,  благодаря таланту которого
скромное и дотоле неведомое имя - Чехов - было окружено почетным ореолом.
     Когда  в  Мелихово  приезжали  гости,  которые  были  Антону  Павловичу
приятны,  он  превращался в  заботливого хозяина и  проявлял самое  радушное
гостеприимство и,  главное,  -  заботу о  том,  чтобы все были сыты и хорошо
спали.
     В изданных письмах А.П. он часто упоминает о том, что я пел в Мелихове.
Это правда.  Музыкой и  пением в  Мелихове были наполнены наши дни.  Хорошая
музыкантша  Л.С.Мизинова,  большая  приятельница  А.П.  и  всей  его  семьи,
садилась за рояль,  я  пел.  А Антон /320/ Павлович обыкновенно заказывал те
вещи,  которые ему особенно нравились. Большим расположением его пользовался
Чайковский, и его романсы не сходили с нашего репертуара.
     Но в письмах А.П.  стыдливо умолчал о том,  что и он сам пел, - правда,
не романсы,  а  церковные песнопения.  Им научился он в  детстве,  когда под
руководством отца пел в церкви.
     У  него был довольно звучный басок.  Он отлично знал церковную службу и
любил  составлять домашний  импровизированный хор.  Пели  тропари,  кондаки,
стихири,  пасхальные  ирмосы.  Присаживалась  к  нам  и  подпевала  и  Марья
Павловна,  сочувственно гудел  Павел Егорыч,  а  Антон Павлович основательно
держал басовую партию.
     И  это,  видимо,  доставляло ему искреннее удовольствие.  Глядя на  его
лицо, казалось, что в такие часы он чувствовал себя ребенком.
     Я не знаю,  как он работал,  когда был один.  Этого,  кажется, никто не
знал.  Может быть, тогда он сидел за столом не отрываясь. Но в те дни, когда
в Мелихове бывали гости, он почти все время был с ними.
     Но, несомненно, он и тогда работал. Творческая деятельность не покидала
его ни на минуту.  И случалось, что во время шумного разговора или музыки он
вдруг  исчезал,  но  не  надолго:  через  несколько минут  он  появлялся,  и
оказывалось,  что в это время он был у себя в кабинете,  где написал две-три
строчки,  которые сложились в  его  голове.  Так  делал он  довольно часто в
течение дня.
     Но вечером,  когда,  около полуночи, все расходились по своим комнатам,
ложились в  постели и в доме потухали огни,  в его кабинете долго еще горела
лампа.  Тогда он работал,  как хотел,  иногда засиживаясь долго, а на другой
день вставал позже других...
     Как относился Чехов к своему врачебному званию?  Должен сказать,  что я
почти никогда не  вспоминал о  том,  что он  врач;  ничем он не давал повода
вспомнить об этом, никогда не вел он разговора о медицине и медицинском.
     Конечно,  особенно  распространяться об  этом  перед  неспециалистом  и
невеждой не было и  смысла,  но ведь это прорывается.  Когда у человека есть
влечение и /321/ любовь к какому-нибудь делу, то они будут сквозить во всем.
У него же этого не было заметно.
     У кого-то я прочитал,  будто Антон Павлович страстно любил лечить.  Вот
чего  я  никогда не  находил в  нем.  Когда к  нему обращались за  врачебным
советом,  он отделывался самыми общими местами,  и видно было,  что он хотел
поскорее кончить этот разговор.
     Может быть,  это  объяснялось скрытой досадой,  что  он  так  отошел от
медицины,  на  которую потратил столько лет и  энергии,  или просто это было
сознание,  что он в  этом деле сильно отстал и не может стоять на надлежащей
высоте.
     Ведь тут,  за  что бы  он  ни взялся,  он непременно сделает хуже,  чем
другие  врачи,   которые  практикуются  и  следят  за  наукой.  А  ему  была
свойственна какая-то особенная гордость совести:  все делать как следует.  И
он никогда не брался за то, чего не мог сделать наилучшим образом. Ведь вот,
например,  он всегда мечтал о том,  чтобы иметь публицистические статьи.  Об
этом он упоминает и в своих письмах.  Но он не писал их,  потому что они ему
не удавались.  То есть они были бы не хуже всего того,  что пишется,  но это
его не удовлетворяло.
     Поэтому он,  не  отказывая в  советах,  когда  к  нему  приставали,  не
углублялся и  ограничивался средствами,  которые если и  не  помогут,  то во
всяком случае не могут повредить: сода, касторка, компрессы, припарки...
     Когда в  Мелихове приходили к нему мужики и бабы с нарывами и глубокими
порезами и ему об этом сообщали,  он кривился -  должно быть,  опять-таки от
сознания,  что может сделать не так, как следует, но не отказывал, принимал,
с величайшим вниманием осматривал, резал, вычищал и перевязывал.
     Я  думаю,  что если б за операцией пришел к нему помещик,  он послал бы
его к специалистам.  Но для мужика специалист недостижим,  и все равно лучше
ему никто не сделает.
     Однако ж меня, например, он вылечил от экземы, которой наградили меня в
одной из  лучших московских парикмахерских на  Кузнецком мосту.  Специалисты
прижигали,   вырывали  волосы  и  вообще  истязали  меня  самыми  последними
средствами, а он взглянул и сказал:
     - Пустое. Вот я тебе выпишу салициловую мазь. /322/
     И выписал. И от этой мази экзема моя прошла бесследно.
     И все-таки утверждение,  будто он любил лечить,  остается произвольным.
Иногда он будто и сам себя хотел уверить в этом и, например, своему товарищу
по гимназии писал:  "Медицина -  моя законная жена, литература - незаконная.
Обе,  конечно,  мешают друг другу,  но  не  настолько,  чтобы исключать друг
друга"{322}.
     Но на это нельзя смотреть иначе,  как на шутку. Пусть за год перед этим
он  даже исполнял обязанности участкового врача (по  случаю холеры) в  своем
уезде и своею деятельностью заслужил даже особую благодарность земцев.
     Но это вытекало скорее из сознания долга, чем из любви к делу. И даже в
период этой работы,  которая с  виду увлекала его и ради которой он на время
почти совсем отказался от  писания,  он в  одном из своих писем Суворину так
характеризовал это занятие:
     "Душа  моя  утомлена.  Скучно.  Не  принадлежать себе,  думать только о
поносах,  вздрагивать по ночам от собачьего лая и стука в ворота (не за мной
ли  приехали?),  ездить  на  отвратительных лошадях  по  неведомым дорогам и
читать  только про  холеру и  ждать  только холеры и  в  то  же  время  быть
совершенно равнодушным к сей болезни и к тем людям,  которым служишь, - это,
сударь мой, такая окрошка, от которой не поздоровится"{322}.
     Но  думая  так,  он  носился по  своему  участку,  входил в  сношения с
местными помещиками,  уговаривал их жертвовать деньги. И, получив от земства
на это какую-то сотню рублей, устроил свой участок образцово.
     И  окружавшие его люди в  самом деле должны были думать,  что он  любит
лечить и  обожает свое лечебное призвание,  а  на  литературу смотрит как на
нечто второстепенное. А он в это время писал:
     "Нехорошо быть  врачом.  И  страшно,  и  скучно,  и  противно.  Молодой
фабрикант женился,  а  через  неделю  зовет  меня:  "Непременно сию  минуту,
пожалуйста"...  Все это противно,  должен я это сказать. Девочка с червями в
ухе, поносы, рвота, сифилис - тьфу! Сладкие звуки и поэзия, где вы?"{322}
     Кажется,  ясно и  не  может быть подвергнуто сомнению,  что  искреннего
влечения к врачебной деятельности /323/ А.П.  не питал{323}.  Заблуждение же
наблюдателей объясняется тем,  что  за  влечение они принимали исключительно
развитое в  нем  чувство долга,  которое заставляло его с  улыбкой на  губах
делать то, что было ему неприятно и даже противно...
     Такова  была  его  деятельность по  холере.  Он  держался мнения,  что,
получив  медицинское  образование  и  живя  в  местности,  которой  угрожает
эпидемия,  он  не  имеет права отказаться от применения своих познаний.  Он,
который считался равнодушным к общественным вопросам,  как раз равнодушия-то
и не признавал и относился к нему с строгим осуждением.
     Между прочим,  для доказательства его любви к лечению приводят примеры:
как  он  не  отходил от  постели своей опасно заболевшей жены и  сам  ставил
термометр,  компрессы и  т.п.,  с каким вниманием он осматривал и выслушивал
больного тогда  артиста Московского Художественного театра  Артема.  Но  это
говорит только о том, что он любил жену и дружески относился к Артему.
     Наверно,  можно было бы привести и другие подобные случаи.  Но для того
чтобы ухаживать за  страдающими близкими людьми,  не надо даже быть врачом и
любить медицину.  Достаточно только их любить и обладать хорошим сердцем. То
же самое по отношению к  заболевшим близким людям делают и  не врачи,  с той
лишь разницей, что они в этих случаях могут быть менее полезны.
     А  себя он не лечил вовсе.  Странно,  непостижимо относился он к своему
здоровью.  Жизнь любил он каждой каплей своей крови и страстно хотел жить, а
о здоровье своем почти не заботился.
     Знал ли он о своем недуге?  Может быть,  сомневался, может быть, у него
была надежда, что его нет, но мысль о нем допускал и иногда, кашляя и считая
причиной бронхит, как бы полушутя произносил это слово: "чахотка"...
     Да,  слово это  всегда было у  него на  уме,  как будто он  считал себя
присужденным рано или поздно сделаться жертвой этой болезни, но находил, что
время для этого еще не наступило.
     Брату  своему  он  пишет  из  Москвы  в  октябре 1893  года:  "Маленько
покашливаю,  но до чахотки еще далеко.  /324/ Геморрой.  Катар кишек. Бывает
мигрень, иногда дня по два. Замирания сердца. Леность и нерадение"{324}.
     Он  видит и  перечисляет все ее признаки,  но как бы нарочно отводит от
нее глаза.  "Я жив и  здоров,  -  пишет он через несколько дней Суворину,  -
кашель против прежнего стал сильнее,  но  думаю,  что  до  чахотки еще очень
далеко"{324}.  А еще позже,  когда кто-то в Петербурге сообщил, будто у А.П.
чахотка:  "Для  чего распускать все  эти  странные,  ненужные слухи,  ведомо
только богу,  создавшему для чего-то сплетников и  глупцов.  Чахотки у  меня
нет, и кровь горлом не шла уже давно"{324}.
     Но одно уже то,  что он постоянно возвращается к  этому и  опровергает,
показывает,  что мысль о чахотке неотступно преследовала его и не давала ему
покою.  И  в то же время он,  как будто желая убедить себя в том,  что этого
действительно нет, ничего не предпринимал против надвигающегося недуга.
     Да  и  что  он  мог  предпринять?  Как врач он  очень хорошо знал,  что
действительными средствами против чахотки медицина не располагает.
     Всякий другой на его месте мог бы заблуждаться на этот счет,  но не он.
Всякий  другой  мог  бы  хвататься  за  все,  что  в  изобилии  предлагалось
шарлатанами, но он всему этому знал цену.
     Единственным  средством,  какое  могло  бы  быть  действительным,  была
радикальная перемена климата,  и  его он признавал и постоянно мечтал о нем,
но оно было недостижимо.  Жизнь приковала его к  северу,  а север незаметно,
исподволь подтачивал его силы.
     Не  могу забыть,  как однажды,  в  вагоне,  во время нашего переезда из
Москвы в  Мелихово,  соседом нашим оказался какой-то  кашлявший субъект.  Он
сейчас же познакомился с ним. Сосед назвался помещиком Вологодской губернии.
     Антон Павлович с каким-то особенным интересом начал расспрашивать его о
болезни, а когда тот с недоумением и недоверием посмотрел на него, он твердо
сказал:
     - Я - врач.
     И после этого сосед выложил перед ним всю подноготную его болезни.  Тут
были  и  головокружения,  и  перебои  сердца,  и  даже,  странным   образом,
геморрой, /325/ несколько неглубоких кровохарканий,  словом -  все  то,  что
бывало и у него самого.
     Потом сосед рассказал о двух десятках врачей, у которых он перебывал, и
о  сотне лекарств,  которые он  перепробовал.  И  на  это все Антон Павлович
сказал ему:
     - Все  это  пустое.  Нужно  бросить  Вологодскую  губернию,  закатиться
куда-нибудь под тропики и пожить там года два-три.
     Это  было как  раз  то,  о  чем  он  сам  мечтал и  что  было для  него
недостижимо.
     И  потом всю дорогу он чрезвычайно внимательно обращался с  вологодским
помещиком,  расспрашивал его,  какая у него земля, что он сеет и какие плуги
употребляет.  А когда нам нужно было на станции Лопасня покинуть поезд,  он,
почти дружески простившись с ним, сказал:
     - А все-таки вам следует пожить под тропиками.
     - Ну,  где же там,  -  возразил вологодский помещик, - у меня на плечах
имение и большая семья.
     - Семью прогоните, а имение продайте и поезжайте! Иначе ничего хорошего
не выйдет.
     И так как он твердо знал,  что "ничего хорошего не выйдет", то ничего и
не предпринимал.
     Когда при нем говорили о новых средствах, о разных блестящих опытах, он
скептически усмехался.  Судя по оказавшимся потом результатам - он был прав.
Блестящие опыты в  этой области и до сих пор не привели ни к чему;  но разве
он  мог  это  знать?  Больные  обыкновенно хватаются за  всякую  возможность
спастись.
     И это равнодушие к своему здоровью меня поражало.  Он и бронхита своего
почти не лечил и не остерегался.
     Вообще по отношению к болезням он проявлял какое-то ложное мужество. Он
как будто стыдился слишком много заниматься ими, считал это малодушием.
     Бывают люди мнительные, которые малейшую перемену в состоянии здоровья,
даже в настроении, принимают за болезнь, а всякий прыщик - за сибирскую язву
или рак, и всегда они в страхе за свою жизнь и всегда от всего лечатся.
     Он был противоположностью. Он не хотел признавать даже совершенно явных
врагов, и они, в виде туберкулеза, геморроя и еще других, сосали  его  кровь
и /326/ незаметно подтачивали его организм. Я, например, никогда  не  слышал
от него, чтобы он советовался с каким-нибудь профессором о своем здоровье.
     Правда,  что материальное положение не  давало ему возможности свободно
располагать своим  временем  и  выбирать  место.  Обладая  огромным талантом
изумительной красоты -  талантом,  равный которому с  тех  пор не  появился,
несмотря на богатый прилив в нашей литературе свежих дарований,  и не скоро,
должно  быть,  появится,  -  он  не  мог  и  мечтать  о  таких  колоссальных
заработках,  какие,  слава  богу,  позже выпадали на  долю  некоторых других
писателей.
     Пожить бы ему в  Каире зиму-другую,  не думая о заработке,  о семье,  -
может быть,  мы и теперь еще видели бы его среди нас,  - разумеется, если бы
это было сделано вовремя.
     Среди людей, искренне к нему расположенных, были очень богатые, которым
ничего не стоило бы устроить ему такой отдых. Но мы ничего не слышали о том,
чтобы у кого-нибудь из них явилась подобная мысль.
     Скажут,  что Чехов был до болезненности щепетилен в денежных вопросах и
не согласился бы ни на какие денежные одолжения.
     Совершенно верно,  но  и  не  нужны были одолжения,  достаточно было не
формально,  а  справедливо оценить его труд.  И  на этой почве мало ли какие
можно устроить чисто деловые комбинации.
     Подумать  только,   что  Чехов  в   большой  богатой  газете,   которая
справедливо гордилась его сотрудничеством,  получал 12 коп.  за строчку,  то
есть 120 руб. за печатный лист!..
     Тут мне припоминается эпизод с одним московским миллионером,  страстным
почитателем  чеховского  таланта.   Но  об  этом  будет  удобнее  рассказать
несколько позже.


     Ницца.  Яркий солнечный апрель,  а может быть, март. Не могу вспомнить.
Знаю только, что в Петербурге был еще основательный холод.
     Чехов  жил  в  русском  пансионе,   который  теперь  уже,  кажется,  не
существует.  Приехав,  я застал его там.  Пансион был наполнен,  так что мне
едва  удалось добыть /327/  комнату где-то  во  флигеле.  У  Чехова же  была
хорошая просторная комната в главном здании.
     Публика в  пансионе была  русская,  но  крайне  серая  и  неинтересная.
Какой-то  провинциальный прокурор,  учитель,  баронесса с  дочерью,  которой
дома, в России, почему-то не удавалось выйти замуж, и т.п.
     Но утешением служило близкое соседство M.M.Ковалевского,  который жил в
своей вилле в Болье, в двадцати минутах езды от Ниццы, и часто посещал А.П.,
к которому относился с какой-то трогательной заботливостью.
     Антон Павлович чувствовал себя здесь в  высшей степени бодро.  Я  редко
видел его таким оживленным и жизнерадостным.  Самое место, где помещался наш
пансион, не отличалось ни бойкостью, ни красотой. Моря отсюда не было видно,
да и горы заслонялись высокими домами.
     Но недалеко была главная улица - Avenue de la Gare, по которой мы почти
каждый день путешествовали к морю и там проводили часы.
     Тогда же  завязалась у  А.П.  трогательная дружба с  Юрасовым,  местным
вице-консулом и  консулом в  Ментоне,  белым старичком,  который с обожанием
смотрел на него и возился с ним, как с ребенком.
     Раз  в  неделю у  него бывали пироги,  настоящие русские пироги,  и  он
зазывал   Антона   Павловича   к   себе.   Иногда   удовольствие  есть   эти
вице-консульские пироги выпадало и на мою долю.
     Да  и  самый пансион не  без  основания назывался "русским" (хотя в  то
время официальное название у  него было какое-то  другое).  Там была русская
кухарка,  история которой интересовала все  население пансиона,  а  А.П.  не
менее,  чем  других.  Благодаря ей  на  нашем  столе  иногда появлялись тоже
пироги, по-русски приготовленная селедка и даже борщ.
     Сама же она, хотя и не забыла родного языка, но давным-давно совершенно
офранцузилась и не выражала ни малейшего желания вернуться в Россию.
     - Зачем?  -  говорила она.  -  Там я  была рабой,  а здесь -  свободная
гражданка, такая, как все.
     В  Ниццу она  попала лет  двадцать тому  назад,  случайно,  в  качестве
горничной при купеческой семье, но семья уехала, а она осталась. Вышла замуж
за негра,  /328/ плававшего на каком-то пароходе, и у нее была дочь-мулатка,
таинственное существо,  жившее тут же,  в  здании пансиона,  но  отдельно от
матери.
     Дело в  том,  что негр,  однажды вернувшись из плавания,  нашел у своей
жены белого ребенка и,  сделав из  этого правильный вывод,  отверг жену,  не
захотел иметь с нею больше никакого дела.  В то время,  о котором идет речь,
его уже не существовало,  он умер. Да и то белое существо, которое послужило
причиной разрыва, тоже умерло.
     А  смуглолицая Соня  (так,  кажется,  ее  звали),  уже  совсем взрослая
девушка,  избегала показываться на глаза своей матери,  которая встречала ее
суровым укором.  Она и вообще почти не показывалась, и если уж ей необходимо
было выйти со двора,  она делала это торопливо,  чтобы как можно меньше глаз
видели ее.
     Выходила же она по вечерам и возвращалась домой не всегда одна...
     Это   странное  сплетение  обстоятельств  почему-то   сильно   овладело
вниманием А.П. Впрочем, это было понятно.
     "В жизни все просто", - обыкновенно говорил он, бракуя в литературе все
нарочитое,  искусно скомпонованное,  эффектное,  рассчитанное на  то,  чтобы
удивить читателя.  А  тут  вдруг перед ним  жизнь,  дающая готовый сюжет для
забористого бульварного романа.
     Простая русская девушка,  негр,  белый  ребенок,  таинственная мулатка,
выходящая на ночной промысел...
     Иногда за  обедом,  когда подавали русское блюдо,  он  сопоставлял,  по
обыкновению отрывисто и без всяких объяснений: "Русский борщ и мулатка..."
     И всегда,  когда по двору проходила смуглолицая Соня, он всматривался в
нее и следил за нею глазами.
     Монте-Карло производило на  него  удручающее впечатление,  но  было  бы
неправдой сказать, что он остался недоступен его отраве.
     Может быть, отчасти я заразил его своей уверенностью (тогда была у меня
такая),  что есть в  игре этой какой-то простой секрет,  который надо только
разгадать - и тогда... Ну, тогда, конечно, выступала главная мечта писателя:
работать свободно и никогда не думать о гонораре,  о заработке, не связывать
литературную работу с вопросом о средствах к жизни.  Чехов мечтал об этом не
меньше, чем я и всякий другой. /329/
     И вот он - трезвый, рассудительный, осторожный - поддался искушению. Мы
накупили целую гору бюллетеней,  даже маленькую рулетку,  и  по  целым часам
сидели с  карандашами в  руках над бумагой,  которую исписывали цифрами.  Мы
разрабатывали систему, мы искали секрет.
     Однажды мы  его  нашли  и  поехали в  Монте-Карло с  точно определенным
планом.  Игра была маленькая,  осторожная,  и тем не менее,  окончив ее,  мы
недосчитались пары сотен франков.
     Опять бюллетени,  снова карандаши и  цифры.  Подходили к  делу с другой
стороны,  вновь ехали в Монте-Карло и пробовали. Одно время казалось, что мы
нащупали верный путь.  Выиграли раз,  другой. Но на третий - неблагоприятное
стечение обстоятельств, - и все полетело вверх дном.
     В то время я, конечно, не занимался наблюдениями над ним. Я сам гораздо
больше,  чем он,  мог бы  быть объектом наблюдения;  но когда припоминал все
это,   то   как   будто   не   узнавал   обычно   спокойного,   сдержанного,
рассудительного, уравновешенного Антона Павловича.
     Кто  из  знавших его  поверит,  что  в  нем жил азарт?  А  между тем он
углублялся в цифры, старался проникнуть в сущность этих странных комбинаций,
разгадать их тайну.  Мы спорили, каждый предлагал свою систему и защищал ее.
У  него являлись остроумные мысли в этой области,  и главное -  что волнение
его было чисто спортивное, так как он проигрывал, в сущности, пустяки.
     Но, однако же, в этом не было ничего трезвого. Поверить даже на минуту,
что  в  случайных комбинациях номеров,  цветов и  всяких других шансов могут
быть отысканы какие-то законы,  -  для этого,  конечно, нужна была известная
доля  безумия,  которое владеет игроками,  делает  их  слепыми и  приводит к
гибели.
     И вот он,  как казалось,  поставивший своей задачей трезвость, разумное
отношение к  жизни,  человек несомненно сильной воли,  в течение десяти дней
верил в это, то есть допускал для себя капельку безумия.
     Я  пишу эти строки,  и вот уже у меня является страх,  что на некоторых
почитателей личности А.П. они произведут неблагоприятное впечатление. В моей
памяти встают некоторые,  прочитанные мною  раньше,  воспоминания о  Чехове,
продиктованные,  несомненно,  самыми /330/ лучшими намерениями и прекрасными
чувствами.  И тем,  кто смотрит сквозь призму этих воспоминаний, А.П. должен
рисоваться существом,  как бы лишенным плоти и крови,  стоящим вне жизни,  -
праведником,  отрешившимся от всех слабостей человеческих, без страстей, без
заблуждений, без ошибок.
     Но  если бы  это было так,  он не мог бы быть художником,  да еще таким
проникновенным, каким был.
     Нет,  Чехов не был ни ангелом, ни праведником, а был человеком в полном
значении этого слова.  И  те уравновешенность и трезвость,  которыми он всех
изумлял,   явились   результатом  мучительной  внутренней   борьбы,   трудно
доставшимися ему трофеями.  Художник помогал ему в этой борьбе,  он требовал
для себя все его время и  все силы,  а  жизнь ничего не  хотела уступить без
боя. И она права: чтобы быть великим знатоком жизни, нужно испытать ее ласки
и  удары на самом себе.  Разве Гете и  Пушкин были праведники,  разве они не
были "в забавах суетного света малодушно погружены"?{330}
     И  в  жизни Чехова было  все,  все  было пережито им  -  и  большое,  и
ничтожное. И если полноте переживаний часто мешали его осторожность и как бы
боязнь взять на  себя всю  ответственность,  то  причиной этого был  талант,
который требовал от него большой службы и ревновал его к жизни.
     Но  Чехов-человек страдал от  этого.  Испытывая постоянно потребность в
нежности,  он до самых последних лет был лишен личной жизни.  Он думал,  что
она отнимет у  него как у  художника слишком много внимания и  сил.  И когда
наконец он  позволил себе эту роскошь,  вот какими словами он определил свое
состояние:
     "Ты спрашиваешь,  правда ли,  что я женился? Это правда, но в наши годы
это уже ничего не меняет"{330}.
     Это,  конечно,  было преувеличено.  Мы знаем,  что женитьба не была для
него таким безразличным фактом.  Но,  может быть,  в  этой грустной оговорке
сказалось сознание,  что  большое личное благо он  допустил к  себе  слишком
поздно.
     Я возвращаюсь к Ницце.  Дней десять длилось его увлечение рулеткой.  Он
перестал  принимать во  внимание  мои  мнения  и  сам  разрабатывал какие-то
способы. Иногда он на мой зов поехать в Монте-Карло отвечал /331/ отказом. Я
ехал  один,  но,  смотришь,  через час  он  появлялся,  несколько как  будто
сконфуженный,   становился  у  одного  из  столов  и  долго  присматривался,
наблюдал,  видимо проверяя свою мысль,  а потом садился и, осторожно вынимая
из кармана золотые, ставил их как-то по-новому.
     Кажется,  что  в  результате всех  этих  попыток был  у  него небольшой
выигрыш.  Это и  есть тот опасный момент,  когда игрок слепнет и  с  головой
зарывается в  игру.  А  у него вышло иначе.  Однажды он определенно и твердо
заявил,  что с  рулеткой покончено:  и  действительно,  после этого ни  разу
больше не  поехал туда.  Взяли  силу  его  обычные качества -  благоразумие,
осторожность,  уравновешенность,  а главное -  ему стало стыдно увлекаться и
отдавать силы таким пустякам.
     Воля чеховская была большая сила,  он  берег ее и  редко прибегал к  ее
содействию,  и  иногда  ему  доставляло  удовольствие  обходиться  без  нее,
переживать  колебания,  быть  даже  слабым.  У  слабости  есть  своего  рода
прелесть, это хорошо знают женщины.
     Но  когда он находил,  что необходимо призвать волю,  -  она являлась и
никогда не обманывала его. Решить у него значило - сделать.
     Я,  например,  нисколько не  меньше,  чем  он,  сознавал всю тщету этих
систем,  всяких ухищрений и  выдумок,  однако же не мог отстать и  продолжал
ездить в  Монте-Карло,  все с  большим и  большим усердием,  и  играл,  и...
проигрался.  Встретил одного солидного петербургского издателя,  взял у него
аванс и  тоже проиграл его,  и в конце концов не без затруднений,  и то лишь
при помощи Антона Павловича, выбрался из Ниццы и доставился в Петербург.
     Его я оставил в "Русском пансионе",  но скоро получил от него письмо из
Парижа, откуда он поехал в Москву.
     В  Ницце же  завершился и  эпизод с  миллионером,  рассказ о  котором я
отложил на  после.  Я  не  знаю,  при  каких условиях произошло и  чем  было
вызвано,  что Антон Павлович после долгих настойчивых предложений со стороны
миллионера,  страстного поклонника его таланта,  решился взять у него взаймы
какую-то  сумму (несколько сотен).  Может быть,  это  было перед отъездом за
границу. /332/
     У  него ведь всегда бывали недоразумения с конторой по издательству его
книг.  Там  очень  медленно  производили расчет  и  нередко  предъявляли ему
ошибочные счета,  для  выяснения которых ему  самому приходилось приезжать в
Петербург.  Об  одной  чудовищной ошибке,  когда по  предъявленному счету он
оказался должен конторе семь тысяч рублей,  а по проверке вышло, что контора
должна ему что-то,  он  рассказывает в  одном из своих писем{332}.  Но это -
крупное недоразумение,  и  потому он его отмечает.  А более мелкие случались
постоянно, и он часто жаловался на них.
     Очень может быть,  что и  в  этом случае контора опоздала с  правильным
счетом,  а он не хотел терять лучшее время, чтобы поехать в Ниццу, и решился
воспользоваться предложением миллионера.
     И  вот однажды в  Ницце он получил письмо,  в котором миллионер извещал
его о  предстоящем своем приезде.  Я  в  это время был у него в комнате.  Он
прочитал письмо, положил его на стол и чуть-чуть усмехнулся.
     - Никогда не бери взаймы у миллионеров, - сказал он.
     - А что? - спросил я.
     - Да вот -  неосторожность:  я  взял у  этого.  За неделю до отъезда из
Москвы.  В течение недели мы встретились два раза: в первый раз он заехал ко
мне в номер на другой день после займа, сидел час и все время говорил о том,
какое это большое удовольствие выручить и  поддержать талантливого человека.
Мне  было стыдно,  и  я  хотел тут  же  вернуть ему взятые вчера деньги,  но
побоялся обидеть.  Второй раз у  Мюра и Мерилиза.  Я пошутил:  "Вот разменял
вашу сторублевку".  Он взял меня под руку и отвел в сторону: "Дорогой мой, я
так рад...  И вы, пожалуйста, не беспокойтесь об отдаче. Когда-нибудь, когда
сами будете миллионером..."  -  и рассмеялся.  Тут уж я непременно вернул бы
ему деньги,  но  их не было со мной,  да и  начаты они были.  А  вот от него
извещение о предстоящем прибытии в Ниццу,  адрес гостиницы, где остановится,
и  приписка о  том,  что он намерен дружески провести со мною денька два,  и
если  я  наслаждаюсь солнцем  и  чувствую себя  хорошо,  то  он  счастлив от
сознания,  что и  он  своим скромным участием капельку содействовал этому...
Понимаешь?  Так это же хуже всяких процентов. И,  кроме  того,  он  убежден,
что /333/ я непременно побегу в гостиницу приветствовать его с благополучным
прибытием. Для того и адрес указывает. А я не пойду.
     Он замолчал и ходил по комнате,  очевидно раздосадованный.  Потом сел к
столу, взял бумагу и аккуратно оторвал треть полулиста.
     - Вот, помогай-ка...
     И  я  помогал,  сколько мог.  В французском языке мы были оба порядочно
слабы.  Но кой-как составили телеграмму в контору издательства, где ему были
должны или он мог взять авансом,  -  этого не помню. Чехов просил немедленно
перевести ему деньги телеграфом,  и как раз ту сумму,  которую он был должен
миллионеру.
     Я  знал,  что у  него было рассчитано до самой Москвы и  человек он был
аккуратный, и спросил:
     - Зачем?
     - Да вот как приедет и попросит меня об отдаче не беспокоиться, так я и
отдам. Готов держать пари, что так и будет.
     Деньги он получил через два дня.  Скоро приехал миллионер,  но явился к
нему только через несколько дней после своего приезда. Может быть, и в самом
деле ждал,  что Антон Павлович поспешит "приветствовать его с  благополучным
прибытием".
     Я при этом свидании не присутствовал,  а пришел вскоре после его ухода.
Чехов встретил меня веселым смехом:
     - Напрасно ты не держал пари,  я выиграл бы.  Он таки сказал это:  "Вы,
пожалуйста,  говорит,  дорогой мой Антон Павлович, не подумайте, что я своим
приходом хочу напомнить вам",  -  и  прочее.  Но  как  это  хорошо,  что мне
прислали. Вот сейчас мы это и устроим.
     Он написал письмо,  в  котором в самых корректных выражениях благодарил
своего заимодавца за оказанную услугу и просил принять уплату долга. А чтобы
не  обидеть его,  он  прибавлял,  что торопится быть аккуратным плательщиком
единственно для  того,  чтобы иметь право в  будущем,  в  случае надобности,
снова воспользоваться его любезностью.
     Письмо и  деньги были  положены в  конверт,  надписан адрес,  приглашен
комиссионер, которому и было поручено все это отнести по адресу. /334/
     - Он ведь в экипаже, значит - уже дома, так это не будет слишком скоро.
     Так кончилась эта история.  А миллионер, должно быть, понял, потому что
больше не заглянул к нему.
     И вот теперь,  когда я вспоминаю об этом, в сущности забавном, эпизоде,
мне начинает казаться,  что,  может быть,  я  был и не совсем прав несколько
страниц  назад,  когда  упрекнул  богатых  поклонников  Антона  Павловича  в
недостаточном радении о его здоровье.
     Я  должен допустить,  что  могли быть сделаны попытки устроить для него
такое  положение,  при  котором он  не  должен  был  бы  постоянно думать  о
заработке,  мог  свободно ехать,  куда ему угодно,  и  жить,  где нравится и
полезно.
     Но он, вообще державшийся взгляда, что надо рассчитывать только на свои
собственные силы,  имел  возможность в  эпизоде с  миллионером найти  только
подкрепление этого взгляда.
     Щепетильность же его в денежных делах была исключительная.  Я, конечно,
не имею в виду людей близких и тех,  кого он признавал своими товарищами. Но
там речь могла идти о  самых незначительных суммах,  которые никого не могли
обременить. Тут и у него брали, и он не стеснялся.
     Но  в  отношении к  издателям он  всегда старался не  быть  должником и
прибегал к  просьбе об  авансе в  самых исключительных случаях,  и  то можно
сказать, что инициатива в таких случаях принадлежала ему разве в первые годы
его  литературной  деятельности,   когда  ценителями  его  таланта  являлись
редакторы "Осколков", "Будильника" и других аналогичных изданий.
     Тогда ему приходилось на четырех страницах искусно подходить к вопросу,
чтобы  в  конце  концов  попросить авансом пятьдесят рублей для  переезда на
дачу,  со  всевозможными гарантиями отработать в  такой-то срок и  такими-то
очерками.
     Но  позже,  когда имя  его стало ценностью,  авансы предлагались ему со
всех сторон,  а он,  всегда нуждаясь, тем не менее легонько, но все же очень
твердо отстранял их.
     На аванс он смотрел как на петлю, которую писатель сам набрасывает себе
на шею. Случалось, что, взяв аванс и убедившись, что обещанной  работы  дать
к /335/ условленному сроку не  в  состоянии, он делал огромное усилие, чтобы
достать денег  и  поскорее снять с  своей шеи  петлю и  вернуть аванс,  чем,
конечно, больше всех и несказанно удивлял издателя, который не был приучен к
такого рода щепетильности.
     Чехов нуждался... Как это странно звучит теперь! Но в те годы в этом не
находили  ничего  странного.  Напротив,  считалось в  порядке  вещей,  чтобы
писатель нуждался, и чуть ли не прямо пропорционально его таланту.
     Ведь незадолго перед тем нуждался и  умер в нужде Достоевский.  А после
него нуждались Гаршин и Надсон.  У всех это вызывало сочувствие, но никто не
удивлялся.  Так полагалось. Книга, как бы ни была она талантлива, была тогда
достоянием немногих.
     Чехов  умер  накануне радикальной перемены в  судьбе книги.  Через  год
после его  смерти начался небывалый в  России праздник книги:{335} вдруг бог
знает откуда пришли тысячи новых покупщиков, и - это странно даже звучит - у
писателей,  хоть  и  немногих,  явились если не  состояния,  то  возможность
обеспеченной жизни и свободы располагать своим временем.
     А  Чехов до  этого праздника не дожил.  Литературное право находило еще
некоторый сбыт в  розницу,  можно было продать издание той или другой книги,
тысячу-другую  экземпляров,   но   чтобы  оно  представляло  определенную  и
постоянную ценность, это едва ли кому-нибудь приходило в голову.
     Поэтому,  когда узнали,  что нашелся издатель{335}, оценивший сочинения
Чехова в  определенную солидную сумму и  предложивший ему  эту  сумму,  стон
удивления пронесся по всему литературному стану.
     Чехова ценили высоко.  Но  не  в  оценке было дело,  а  в  том,  что на
литературу явился  деловой  спрос.  Как  ни  велики  были  обороты некоторых
издателей с книгами,  но для писателя заработок от издания его книги являлся
только небольшим подспорьем, основным же заработком было то, что ему платили
в журналах и газетах.
     Что платили и как обращались с приобретенным правом на издание рыночные
издатели,  об этом лучше уж и не вспоминать.  Заплатив писателю какие-нибудь
две-три  сотни  за  двадцать печатных листов,  они  печатали сколько  хотели
экземпляров,  потому что писатель /336/ проконтролировать их не мог,  или не
умел, или, наконец, просто не был способен возиться с этим.
     Издатели детских журналов,  а в то же время и книг платили автору от 50
до  75  рублей за  право не  только печатания в  журнале,  но  и  отдельного
издания,  причем единственным объяснением такой  малой  платы был,  кажется,
малый возраст читателей.  Другого объяснения не было,  так как детские книги
шли  лучше всяких других,  а  издатели переводили свои конторы и  редакции в
собственные дома.
     Между прочим,  в Москве ходил рассказ, похожий на анекдот (но он не был
анекдотом),  о  том,  как один очень популярный и  весьма передовой издатель
детского журнала{336} и книг расплатился с А.П.Чеховым.
     Он  долго обхаживал писателя,  упрашивая его дать что-нибудь в  журнал.
Отношения были приятельские, встречались у знакомых, на литературных обедах,
собирались и у него. Между прочим, расположение издателя к Чехову выразилось
в  том,  что  он  как-то  послал  ему  в  презент несколько бутылок вина  из
собственных виноградников,  которые у  него были где-то  на  юге.  Вино было
прескверное, но А.П., конечно, похваливал его.
     И  вот наконец Чехов,  теснимый любезностью издателя,  дал ему какую-то
вещь для журнала.  И после этого они встретились у кого-то из знакомых,  где
было много народу, а может быть - и у самого издателя.
     Когда А.П.  ночью собрался уходить и  надел пальто,  издатель подошел к
нему и со смущенным видом весьма поспешно ткнул в карман его пальто какой-то
сверток и пробормотал что-то насчет своего долга. Чехов, внимание которого в
этот момент было занято разговором с  кем-то другим,  почти не заметил этого
движения, простился и вышел на улицу.
     Тут он  зачем-то полез в  карман и  нащупал сверток.  Вынул -  пакетец.
Развернул несколько кредиток,  что-то рублей 12,  и счет: следует за рассказ
столько-то.  Послано вина такое-то  количество бутылок,  на  такую-то сумму.
Остальные 12 руб. при сем прилагаются.
     Это было с  Чеховым в ту пору,  когда имя его гремело на всю Россию.  А
вот  издатель совсем иного  типа:  идейный,  положивший всю  свою  жизнь  на
хорошую  книгу,  отдавший  ей  все  свои  силы  и  действительно далекий  от
преследования целей наживы.  Да  она и  не была /337/ нужна ему,  так как он
из-за книги совсем не пользовался жизнью.
     И  вот  этот  издатель платил авторам,  имена которых в  то  время были
популярны,  за книгу в 15 печатных листов в 5000 экземпляров - 500 рублей. И
это считалось наилучшими условиями, на какие может рассчитывать писатель.
     Не  нужно  быть  знатоком,  чтобы  расчесть,  какая незначительная доля
выпадала писателю и  какой процент на затраченный капитал получал несомненно
идейный и благорасположенный к литературе издатель.
     После его  смерти остались солидные средства,  заботливо распределенные
им  на  просветительные цели.  Слава богу,  конечно,  и  потомство будет ему
благодарно,  но  справедливость требует признать,  что  в  составлении этого
капитала  в  значительной мере  участвовали  изданные  им  писатели,  работа
которых была им оплачена по произвольной оценке.
     Как оценивалась работа Чехова при издании его книг и  на каких условиях
они выпускались до  перехода прав на издание их к  купившей их фирме,  я  не
знаю.  Но несомненно,  что до этого времени он всегда нуждался в  заработке,
который доставался ему  нелегко.  В  письме к  А.С.Суворину от  1895 года он
пишет:
     "Не работать мне нельзя. Денег у меня так мало, я работаю так медленно,
что, прогуляй я две-три недели, мое финансовое равновесие пойдет к черту и я
залезу в долги. Я зарабатываю черт знает как мало"{337}.
     Это было в 1895 году, то есть когда имя Чехова уже сияло. И тот же крик
повторяется  у  него  из  года  в  год.  "Я  до  такой  степени  измочалился
постоянными мыслями об обязательной,  неизбежной работе,  - пишет он другому
корреспонденту,  - что вот уже неделя, как меня безостановочно мучат перебои
сердца. Отвратительное ощущение"{337}.
     И  это не выдумка и  не преувеличение.  Душе его тесно было в  пределах
Москвы,  Петербурга и Мелихова,  ему хотелось видеть как можно больше,  весь
свет.  Он  постоянно мечтал  о  поездке  в  какую-нибудь  дальнюю страну,  и
единственная,  какая  ему  удалась,  это  была  поездка на  Сахалин -  самая
ненужная из всех, какие можно было выдумать, и к тому же вредно отразившаяся
на его хрупком здоровье. /338/
     Результатом  этого  удивительного  путешествия  была  книга,   которая,
несомненно,  стояла ниже всего остального,  написанного им{338},  и  едва ли
вплела лавры в его венок, в материальном же отношении тоже едва ли прибавила
что-нибудь к его благополучию.
     А  впечатления?  Где в  произведениях его,  написанных после поездки на
Сахалин,  встречаются отголоски тех впечатлений?  Кой-где намеки, не имеющие
существенного значения.  И не видно было,  чтобы он любил вспоминать об этом
путешествии.  По  крайней мере я,  проведший с  ним немало дней,  ни разу не
слышал от него ни единого рассказа из того мира. Все, что он получил там, он
как будто сдал в свою книгу и забыл.
     Так  чиновник,  вернувшись  из  неприятной  подневольной  командировки,
доставившей ему  много  хлопот и  лишений,  дает  о  ней  отчет начальству и
торопится поскорее забыть о ней.
     Мечтал же  он  совсем о  другом -  о  теплых краях,  о  жизни  пестрой,
оригинальной, не похожей на нашу.
     "Денег,  денег,  -  пишет он  своей приятельнице в  1893 году.  -  Будь
деньги,  я уехал бы в Южную Африку,  о которой читаю теперь очень интересные
статьи!   Надо  иметь  цель  в  жизни,  а  когда  путешествуешь,  то  имеешь
цель"{338}.
     А  позже ему хочется "из Москвы уехать на  Мадейру.  Это от  грудей (то
есть от грудной болезни) хорошо", и даже попутчик у него есть.
     И  так всю жизнь -  то на Мадейру,  то в Африку,  то в Австралию,  то в
Америку, то шутя, то очень серьезно, но "денег, денег" - их-то всегда у него
не хватало, и приходилось довольствоваться домашними поездками - в Таганрог,
в Ялту, в Нижний и т.п.
     Одну из  таких мы совершили с  ним вместе,  и  на пути случился эпизод,
пустячный и  комичный,  но  показавший мне,  до  какой  степени  решителен и
непреклонен становился Чехов, когда его что-нибудь коробило.
     Эпизод этот им рассказан Суворину в письме от 15 августа 1894 года.
     Захотел А.П.  показать свою родину,  вернее - его самого потянуло туда.
Мы и решили проехать по Волге, начав с Ярославля, спустившись до Царицына, а
оттуда в Калач и по железной дороге в Таганрог.  До Нижнего /339/ мы доехали
благополучно. Нам оставалось только пересесть на другой пароход, чтобы плыть
дальше.
     Бывшая в  это время в  разгаре ярмарка нас почему-то не заинтересовала.
Мы даже как-то и не подумали о ней.
     И  вдруг встреча.  Этот N{339},  "друг Льва Толстого",  как его именует
Чехов,  был ему очень хорошо известен,  больше даже,  чем мне.  И вот черта.
А.П.  не выносил его за хвастовство, ломанье, болтовню, за отсутствие у него
собственного духовного нутра и  вследствие этого вечное пристегивание себя к
кому-нибудь более сильному, чем, он, - на таком определенном счету он у него
был  всегда,  но  никогда при  встрече А.П.  не  показал ему  и  тени своего
настоящего мнения о нем.  Нет,  он был любезен, шутлив, радушен, проявлял по
отношению к нему лучшее,  что можно проявить к человеку. И таков А.П. был во
всех подобных случаях.
     Если ему невмоготу,  он уйдет, спрячется или даже, как было в настоящем
случае,  "позорно бежит",  но, пока он стоял лицом к лицу с человеком, каков
бы  ни  был  тот  человек,  он  как  бы  считал долгом в  лице  его  уважать
человеческое достоинство.
     Оттого из его отношений к  людям,  деловых и  интимных,  была исключена
всякая вздорность.  Ее  не было вовсе.  В  среде писателей и  художников так
развита болезненная впечатлительность, соединенная с самолюбием, очень часто
самомнением,  всякий  в  глубине души  считает себя  великим,  и  так  легко
возникают недоразумения и столкновения. Большею частью это происходит именно
от  вздорности:  неосновательных претензий,  нежелания и  неуменья  спокойно
выслушать, непонимания друг друга, предубеждения, подозрительности, а иногда
от нравственной невоспитанности.
     Чехов,  слава богу,  был избавлен от этих качеств, и я, право, не знаю,
были  ли  у  него  с  кем-нибудь  недоразумения,  которые длились бы  больше
получаса, когда они спокойно и разумно объяснялись.
     Я,  конечно, не помню, что именно говорил N такого, от чего А.П. "стало
душно, нудно и тошно", думаю даже, что ничего особенного и не было, но Чехов
на  эту  встречу не  рассчитывал и  представил себе,  как его общество и  та
необыкновенно  серьезная  околесина,   какую  он  обыкновенно  нес,  отравят
несколько часов,  а может /340/ быть - и дней. И это заставило его мгновенно
изменить весь план.
     Он  выразительно взглянул на меня,  бросил что-то первое попавшееся,  а
мне шепнул: "на вокзал", - и совершилось бегство.
     Конечно,  N тоже прикатил на вокзал и принимал все меры, чтобы доконать
его.  Но ему надо было оставаться в  Нижнем,  и это нас спасло.  Мы уехали в
Москву.
     Тут досада перешла в дурачливое настроение. Пришла фантазия ни с кем не
видаться,  не заезжать даже в Мелихово, хотя это было по дороге, и сейчас же
двигаться на  юг,  к  хорошим  знакомым его,  Линтваревым,  усадьба  которых
находилась на реке Псел.
     В тот же день и поехали, успев в Москве только пообедать.
     На  Пселе  оказались радушные хозяева,  мы  провели там  очаровательную
неделю,  и  я  был  благодарен N  за  то,  что  он  помешал нам  осуществить
первоначальный план. Бог знает, что еще ожидало нас в Таганроге, а о неделе,
проведенной  с   Чеховым   у   Линтваревых,   я   и   теперь   вспоминаю   с
благодарностью...


     Петербург был для Антона Павловича чем-то  желанным и  в  то  же  время
запретным.
     Коренное различие двух  столиц Российской империи во  всем  чуть ли  не
вошло в поговорку. Несходство действительно бросается в глаза как при въезде
в Москву,  когда вы окидываете ее улицы и площади беглым взглядом, так и при
углублении в ее нравы и обычаи. Для петербуржца все здесь иное, как будто он
попадает в иной мир.
     Антон Павлович,  не  будучи москвичом по  рождению и  проведя детство и
гимназические годы  в  Таганроге,  среди  смешанного населения огорожаненных
хохлов,  и  обруселых греков,  и  других южных национальностей,  в Москве за
время студенчества и нескольких лет самостоятельной жизни,  конечно,  не мог
сделаться москвичом и никогда не был им по существу.
     Душа его была соткана из какого-то отборного материала,  стойкого и  не
поддающегося разложению от влияния среды.  Она умела вбирать в себя все, что
было в ней характерного, и из этого создавать свой мир - чеховский. /341/
     И никогда не был он ни таганрогцем,  ни москвичом,  ни петербуржцем, ни
ялтинцем,  а был Чеховым -  той удивительно своеобразной личностью,  которая
так красочно рисуется в его замечательных письмах.
     Но  все же и  на нем лежал "московский отпечаток";  по необходимости он
свой внешний обиход жизни должен был приспособить к Москве, вести знакомства
и дела с московскими людьми и, живя с московскими, "по-московски выть".
     Москва была для него буднями.  Здесь он  должен был сидеть за  работой,
вечно думать о заработке и сведении концов с концами.
     Но  если Москва так отличалась от  Петербурга в  смысле внешнего вида и
нравов,  то для писателя,  особенно для беллетриста,  было еще другое, более
глубокое  различие.   Литература  тогда  была  почти  вся   сосредоточена  в
Петербурге.


     Из  приемлемых для  Чехова журналов в  Москве была только одна "Русская
мысль".  Из стоявшего во главе ее триумвирата -  Гольцев, Лавров и Ремезов -
литератором в полном смысле этого слова был только один В.А.Гольцев.
     Был еще журнал Куманина "Артист",  к  которому Антон Павлович относился
сочувственно,  -  красивое издание с  широким размахом.  Но  это был журнал,
почти исключительно посвященный интересам театра.
     Из газет Чехов мог тогда принимать в расчет только "Русские ведомости",
в   которых   работали  главным   образом  московские  профессорские  круги,
собственно  же  литераторы,   статьи  которых  от  времени  до  времени  там
появлялись,  были петербуржцы. Беллетристика же как в "Русской мысли", так и
в   "Русских  ведомостях"  принадлежала  почти   вся   сплошь  петербургским
литераторам. Постоянно живущих в Москве беллетристов почти не было.
     Что же  касается мелкой прессы и  разных юмористических еженедельников,
то это был тот мир,  в  котором А.П.  невольно вращался в самом начале своей
литературной деятельности, - мир, не оставивший в нем приятных воспоминаний,
и там ему теперь, конечно, нечего было делать. /342/
     Знакомства в  Москве у  него были обширные,  но в  огромном большинстве
обывательские.  Мне сейчас даже трудно вспомнить,  кто жил тогда в Москве из
заправских   литераторов:    кроме    Вл.И.Немировича-Данченко    и    князя
А.И.Сумбатова,  которые оба больше клонились к  театру,  и  тех,  кого я уже
упомянул,  а также журналистов,  работавших в "Русских ведомостях", я никого
не припоминаю.  П.Д.Боборыкин проживал по нескольку месяцев в  Москве,  одно
время жил Г.А.Мачтет.
     Все ежемесячники, за исключением "Русской мысли" и "Русского вестника",
к которому А.П.  не имел никакого отношения,  издавалась в Петербурге, и там
были сосредоточены все главные литературные силы.
     Понятно,  что  и  литературные  связи  А.П.,  которые  с  каждым  годом
расширялись,  были главным образом в  Петербурге.  Там,  а  не в  Москве был
впервые замечен и  признан его талант.  Там издавались его книги,  а журналы
наперебой звали его  к  себе сотрудничать.  Да  даже и  раньше того момента,
когда был замечен его талант,  в  Петербурге,  в  лейкинских "Осколках" и  в
"Петербургской газете" главным образом помещались его рассказы, и оттуда шли
первые скромные заработки.
     Словом, если Москва дала ему медицинские познания и сделала его врачом,
то восприемником его литературной карьеры был Петербург.
     И, сколько мне помнится, в Петербург он всегда ездил с удовольствием. В
Москве у него шла постоянная,  напряженная работа.  Даже в Мелихове, которое
он  любил,  как птица любит ею  самой овитое гнездо,  он  не был избавлен от
всегдашней заботы о средствах к жизни.  В Петербург же он приезжал как будто
на гастроли.
     Здесь были люди,  у которых он мог считать себя как дома.  С семейством
А.С.Суворина он был в прекрасных отношениях, и там для него был всегда готов
"и стол и дом".
     Правда, он не особенно любил там останавливаться, но это происходило не
от  недостатка любезности со стороны хозяев или недоверия с  его стороны,  а
просто от желания не стеснять ни других, ни себя. Быть кому-нибудь обязанным
без  уверенности в  том,  что он  сможет отплатить,  было для него настоящим
пугалом.  И если он иногда останавливался в гостинице,  то это вызывалось не
необходимостью, а его капризом. /343/
     В  самом же  Петербурге он был,  что называется,  нарасхват.  Всюду его
звали,  всем хотелось видеть его своим гостем. Литературных приятелей у него
было  множество,  со  всеми надо было посидеть,  поболтать,  распить бутылку
вина.
     А  кроме того,  наполняли время и  литературные дела,  так как круг его
литературных отношений расширился.
     И  петербургский образ жизни был  совсем иной,  более подходящий к  его
вкусам,  чем московский, и менее для него вредный. Петербуржцы - домоседы по
преимуществу.  Московская трактирность им  не по нутру.  И  потому тут жизнь
проходит спокойнее и здоровее.
     Он всегда говорил,  что в Петербурге у него голова как-то яснее,  чем в
Москве.  Это понятно.  Когда люди спрашивают друг у друга: где мы встретимся
вечером?  -  в  Петербурге это значит:  я к вам приеду или вы ко мне?  Когда
такой же вопрос задают в Москве,  это значит: в "Эрмитаже", в "Метрополе", в
"Праге" или у "Яра"?
     И  в этом отношении Петербург был благоприятен для его здоровья.  Здесь
он и спать ложился раньше, и нервы его были спокойнее.
     И,  конечно,  он давно оставил бы Москву и  стал бы жить в  Петербурге,
если бы  не  убийственный для его легких климат нашей северной столицы.  Эта
вечная сырость,  постоянные неожиданные смены тепла холодом и холода теплом,
ветры -  все это для него было переносимо только в  самой небольшой дозе.  И
он, под личиной постоянного бронхита всегда подозревавший прятавшуюся за ним
свою болезнь, стремился в этот город и боялся его.


     Среди  петербургских литераторов особенно близких приятелей у  А.П.  не
было, но добрые, товарищеские отношения были со многими.
     С  большим  вниманием и,  я  даже  скажу,  с  товарищеским состраданием
относился он к странной литературной судьбе недавно умершего И.Л.Щеглова. Их
отношения были давние,  завязавшиеся еще в те времена,  когда у А.П. не было
известности.
     Чехов искренне жалел Щеглова и говорил, что его здоровый некогда талант
"заболел неизлечимой болезнью". /344/
     В самом деле,  странна была судьба этого писателя, который начал такими
свежими,  здоровыми очерками военной жизни,  помещавшимися в "Деле", а затем
точно вдруг попал в какой-то тупик, из которого никак не мог выбраться.
     Соблазнил его театр,  и  написал он для театра что-то имевшее успех.  И
этот успех как  будто отравил его.  В  дальнейшем на  всей его  работе лежал
налет театра и кулис.  И при этом странно то,  что сам он не был театральным
человеком.  Никто не вспомнит, чтобы часто его видели в театре, а тем больше
- встречали за  кулисами.  Последние годы своей жизни он  посвятил народному
театру,  много писал о нем{344},  составил книгу, которая, впрочем, никакого
движения в деле народного театра не произвела.
     И  вот  когда  о  нем  заходила речь,  лицо  Чехова  всегда становилось
печальным.  Он часто говорил об особом авторском психозе, которым заболевает
человек, ставящий пьесу.
     - Я сам испытал это,  когда ставил "Иванова",  -  говорил он и описывал
болезнь:  "Человек теряет себя,  перестает быть самим собой,  и его душевное
состояние зависит от  таких пустяков,  которых он в  другое время не заметил
бы: от выражения лица помощника режиссера, от походки выходного актера...
     Актер,  исполняющий главную роль,  надел  клетчатый галстук,  а  автору
кажется,  что  тут нужен черный.  Публика,  может быть,  совсем не  замечает
галстука,  а ему, автору, кажется, что она не видит ни декорации, ни игры, а
только галстук, и что это ужасно, и что галстук этот погубит пьесу.
     Бывает и хуже:  актриса - ломака, вульгарнейшая из женщин, раньше он не
мог выносить ее голоса,  у  него делались спазмы в  горле,  когда она с  ним
кокетничала.  Но вот ей аплодируют,  она тянет пьесу к успеху,  и он, автор,
начинает чувствовать к  ней нежность,  а в антракте подбегает к ней и целует
ей ручки...
     А  вот идет главная сцена,  на которую он возложил все надежды.  В зале
кашляют, сморкаются. Ни малейшего впечатления, ни хлопка... Автор прячется в
темной норе,  среди старых декораций, и решает никогда отсюда не выйти и уже
ощупывает  свои  подтяжки,  пробуя,  выдержат  ли  они,  если  он   на   них
повесится. /345/
     И  никто этого не понимает.  И  те не понимают,  что приходят за кулисы
"утешать" автора,  и  даже поздравляют с  успехом.  Они не подозревают,  что
перед ними временно-сумасшедший, который может наброситься на них и искусать
их.
     Человек с более или менее здоровой нервной организацией выдерживает это
потрясение,  понемногу отходит, и дня через три его можно перевести в разряд
"выздоравливающих",  но иных это потрясает на всю жизнь. Вот это и случилось
с Иваном Леонтьевичем.
     Нет,  вы посмотрите,  что ему театр?  Да он его даже,  в  сущности,  не
любит,  почти не бывает в нем и не знает ни актеров,  ни актрис,  а пишет об
актерах и актрисах".
     И  он постоянно убеждал Щеглова:  "Бросьте вы театр и кулисы.  Ведь это
же,  в  сущности,  лазарет самолюбий.  За  исключением,  может быть,  дюжины
настоящих талантов, все - страдающие mania grandiosa*. A вы обратили бы ваше
благосклонное око  на  простую,  здоровую жизнь,  которой  вокруг  вас  хоть
отбавляй. Вот отворите окно - и она на вас так и пахнет".
     ______________
     * манией величия (лат.).

     Но это не помогло.  Щеглов пережил Чехова,  но от театральной отравы не
вылечился.  Кажется,  он  даже  сомневался,  в  полной искренности чеховских
советов;  ведь сам-то Антон Павлович театром занимается, для театра пишет, и
театр в последние годы завершил его славу.
     Но  тут  уже  было  роковое непонимание,  с  которым ничего нельзя было
поделать.
     В Петербурге у А.П.  было много литературных приятелей,  и каждый хотел
повидаться с  ним.  Он был для петербуржцев человеком свежим,  от него живой
Русью веяло.  Все тут,  встречаясь постоянно в  одних и  тех же комбинациях,
изрядно надоели друг другу,  и  появление его -  такого своеобразного и  так
непохожего на всех - как бы озонировало атмосферу...
     В воспоминаниях одного писателя{345}, достоверность которых выше всяких
сомнений,   я   нашел  описание  странной  сцены:   как  в  квартире  одного
известнейшего  писателя  почтенная  дама,   впоследствии  занимавшая  видное
положение в  журнально-издательском деле,  задела  Чехова  резким замечанием
относительно одного из его /346/ литературных друзей.  И это была его первая
встреча и с писателем и с дамой.
     В воспоминаниях об этом говорится вскользь,  но я знаю, что эпизод этот
в  действительности не скользнул по душе Антона Павловича.  Он не задел и не
оскорбил его  лично,  хотя  не  было  бы  ничего удивительного,  если б  так
случилось.
     Каждый  имеет  право  считать своими друзьями тех,  кто  ему  нравится.
Определяя направление писателя,  казалось бы,  достаточно иметь в  виду  его
произведения и оставить в стороне его друзей.
     Но упрек этот подействовал на него в  другом направлении.  Он всю жизнь
потом страшился тех исключительности и нетерпимости,  какими повеяло на него
в том эпизоде.
     Я  встретился с  ним гораздо позже,  и  все же  об  эпизоде этом он мне
рассказал и не раз возвращался к нему. И потом, сколько мне известно, он, по
своим общественно-политическим симпатиям близкий к взглядам того кружка,  до
конца жизни никогда с ним не сблизился.
     - Хорошие люди,  -  говорил он,  -  все превосходные люди,  но требуют,
чтобы и ты был таким же превосходным, как они.
     Но  это  было,  может  быть,  единственное огорчение,  доставленное ему
петербургскими литературными кругами.  Сколько я помню,  всегда все были ему
рады  и  его  появление  всюду  приветствовалось.  И  не  подлежит  никакому
сомнению,  что он не только производил освежающее впечатление, но как-то без
всяких  стараний со  своей  стороны  объединял довольно-таки  разбросанные и
разрозненные элементы.
     Он,  например,  в  один из своих приездов в Петербург подвигнул здешних
беллетристов хоть раз в месяц собираться на общие обеды. Приезд его совпал с
Татьяниным днем{346}.  В  Москве  он  привык этот  день  проводить в  шумном
обществе товарищей по  Московскому университету,  и  привычка эта  была  так
сильна в нем, что он, несмотря на то, что дела этого не позволяли, чуть было
не укатил на один вечер в Москву.
     Он  отказался от  этой мысли только тогда,  когда ему удалось уговорить
группу петербургских беллетристов /347/ собраться в  этот  день где-нибудь в
ресторане для общего обеда, что и было исполнено.
     И  этому обеду суждено было сделаться "учредительным",  так как от него
пошел   целый   ряд   регулярно   повторявшихся   обедов.   Они   назывались
"беллетристическими"{347}.  Но  потом почему-то  пришпилили к  ним  ничем не
оправдываемое название "Арзамас".  Кличка, как нимало не подходящая и взятая
напрокат,  скоро сама  собою отклеилась,  да  и  обеды погибли от  взаимного
равнодушия участников и - как это ни странно - отсутствия общих интересов.
     Из   сверстников-беллетристов  большими  симпатиями  его   пользовались
К.С.Баранцевич,  М.Н.Альбов,  В.А.Тихонов.  Но  совершенно особое  место  он
отводил ныне уже покойному Дмитрию Наркисовичу Мамину-Сибиряку.
     Он вызвал в Чехове особый интерес и как человек, и как писатель, и А.П.
при  встречах  видимо  присматривался к  нему  и  наблюдал его.  Он  как  бы
любовался его самобытностью и  часто говорил о  том,  что вот этого человека
жизнь трепала,  как, может быть, ни одного из нас, а он между тем не уступил
ей ни капли из своего уральского колорита.
     Как-то  у  него  все  выходило  по-своему.  Его  грубоватая и  зачастую
неприемлемая в  взыскательном обществе речь,  изумительные по своей меткости
шутки, лишенные всякой дипломатичности эпитеты, которые он с лицом невинного
младенца  преподносил  приятелям,   его  полная  беззаботность  относительно
внешности, небрежно торчащие в разные стороны волосы, кой-какая одежда - все
это выделяло его из ряда других.
     И  невозможно было представить такой обстановки,  где Мамин заставил бы
себя быть иным. Всегда и во всем он был самим собою и таким остался до конца
дней своих.
     Чехов сравнивал его с черноземом где-нибудь в Тамбовской или Херсонской
губернии:  копай хоть три  дня в  глубину -  все будет чернозем,  никогда до
песку или глины не докопаешься.
     В  один  из  своих  приездов в  Петербург А.П.,  встретившись где-то  с
Маминым,  так  сильно заинтересовался им,  что  потом все время в  разговоре
возвращался к нему,  /348/ а затем вдруг однажды покаялся,  что ни одной его
вещи не прочитал как следует.
     Помню,  что  мы  вместе зашли  в  книжный магазин Суворина и  он  велел
прислать ему все, что было издано отдельно, Мамина-Сибиряка.
     И он принялся поправлять свою оплошность,  каждый день в свободные часы
читая Мамина,  но,  когда при  встрече я  его спрашивал о  впечатлении,  он,
видимо, избегал определенно высказываться.
     И только когда прошло несколько дней, он однажды сам заговорил об этом:
     - А  знаешь...  я  про Мамина...  Он в  книгах такой же точно,  как и в
жизни... Тот же чернозем - жирный, плотный, сочный, который тысячу лет может
родить без удобрения.  Растут на нем дикие травы и злаки, им же несть числа,
а в гущине их живут на воле зайцы,  стрепеты,  куропатки и перепела... Это -
та степь, которая воспета Гоголем.
     - Ты хочешь сказать, что он некультурен?
     - Да, вот слава богу, за культурностью он не гоняется. Но зато в каждом
его  рассказе какой-нибудь Поль  Бурже извлек бы  материала на  пять толстых
романов.  Знаешь,  когда я читал маминские писания, то чувствовал себя таким
жиденьким, как будто сорок дней и сорок ночей постился...
     - Я теперь понял,  почему он сам такой,  -  снова потом вернулся А.П. к
той же теме.  -  Там,  на Урале,  должно быть,  все такие:  сколько бы их ни
толкли в  ступе,  а  они все -  зерно,  а не мука.  Когда,  читая его книги,
попадаешь в общество этих крепышей - сильных, цепких, устойчивых черноземных
людей,  -  то как-то весело становится. В Сибири я встречал таких, но, чтобы
изображать их,  надо,  должно быть,  родиться и  вырасти среди них.  Тоже  и
язык...  У нас народничают,  да все больше понаслышке. Слова или выдуманные,
или чужие.  Я знаю одного писателя-народника -  так он, когда пишет, усердно
роется у Даля и в Островском и набирает оттуда подходящих "народных" слов...
А у Мамина слова настоящие, да он и сам ими говорит, и других не знает.
     В другой раз, снова вернувшись к этой теме, Чехов сказал:
     - Мамин  принадлежит к  тем  писателям,  которых по-настоящему начинают
читать и ценить после их /349/ смерти. И знаешь, почему? Потому что они свое
творчество не приурочивали к преобладающему направлению...
     Это уж было отчасти и  про себя.  Его ведь тоже упрекали в равнодушии к
направлению.  Одно  время это  было  даже ходячей фразой,  которую повторяли
люди,  привыкшие высказывать готовые  суждения с  чужого  голоса:  "Чехов  -
талант, но без всякого направления".
     Известный в  то  время  критик  Скабичевский,  который весь  состоял из
направления, немало способствовал распространению этого взгляда.
     Симпатии  Чехова   к   Дмитрию  Наркисовичу  завершились  торжественным
совместным снятием в  фотографии.  В  качестве общего  их  приятеля на  этой
карточке очутился и я (см. Э 26, стр. 512){349}.
     Начало зимы  1896  года ознаменовалось одним из  самых нелепых событий,
какие только бывали в  истории петербургских казенных театров.  Я  говорю об
известном провале в Александринском театре чеховской "Чайки"...{349}
     Я  знаю людей,  которые и  теперь еще,  по прошествии восемнадцати лет,
когда вспоминают об  этом,  начинают беспокоиться так,  как  будто это  было
вчера:
     - Нет,  но "Чайка"...  Вы помните?  С Коммиссаржевской... Ведь это было
что-то беспримерное...
     "Чайка",  которая  потом  сделалась  символическим  знаком  Московского
Художественного театра и до сих пор еще, кажется, красуется на его занавеси,
бланках и т.п.
     Мне привелось близко стоять ко всей истории этой постановки, заботиться
о  переписке экземпляров для  цензуры,  вести переговоры с  самой цензурой и
т.п.
     Современный читатель,  вероятно,  удивится  упоминанию о  переговорах с
цензурой. Он знает "Чайку", и ему известно, что там нет ничего, что могло бы
дать повод для работы красных чернил Театральной улицы.
     Но в те времена, отделенные от нас только восемнадцатью годами, ни один
автор не  мог поручиться за  цензурность своей пьесы.  Требования были не то
что  очень большие или  суровые,  а  просто произвольные.  Была не  цензура,
действующая на основании точных правил, которые мог бы иметь в виду и автор,
а  цензора,  каждый  с  своими  особыми  взглядами  и  требованиями  и  даже
капризами. /350/
     В  одном из  писем,  где  речь  идет именно о  "Чайке",  Антон Павлович
беспокоится о судьбе пьесы и называет цензора Литвинова.  Это был цензор,  с
которым драматурги предпочитали иметь дело.  Человек культурный, с ним можно
было говорить, спорить, убеждать. К пьесам он предъявлял минимум требований,
делал уступки до  самого того  рубежа,  где  начинался уже  его  личный риск
ответственностью.
     Но были цензора и другого рода,  и их весьма тщательно избегали авторы.
Кажется,  в  то время был еще жив цензор Донауров,  не пропускавший в  пьесе
никакого упоминания о  боге,  и  если,  например,  у  действующего лица была
привычка божиться,  повторять -  "ей-богу",  то цензор преспокойно лишал его
этой привычки, считая, что на сцене это представляет кощунство.
     При таких обстоятельствах Чехов имел право бояться за "Чайку".  Но,  по
счастью, она попала к "доброму цензору" и существенной аварии не потерпела.
     Самая пьеса,  когда Чехов прислал ее в  Петербург еще в рукописи и даже
не в оконченном виде,  так как она отсылалась ему в деревню, изменялась им и
отделывалась, вызвала к себе очень осторожное отношение.
     Талантливость ее  как литературного произведения била в  глаза.  Но для
сцены,  как  казалось с  точки зрения установившегося вкуса,  в  ней чего-то
важного  недоставало.  Не  было  условного развития драматического сюжета  с
постепенным нарастанием и  разрешением в  конце,  перед  падением последнего
занавеса. Иными словами - не было того, что составляет сущность театрального
представления,  что  захватывает всего  зрителя и  держит  его  пленником до
конца.
     Это порождало сомнение в  возможности удачной постановки ее  на  сцене.
Мысль сама собою переносилась к нашим актерам,  которые привыкли к известным
формам,  и  было мало надежды на  то,  что  им  удастся схватить,  усвоить и
выявить то совершенно новое, что предлагал им Чехов. Еще меньше было надежды
на то, что пьесу поймет и примет наша театральная публика.
     Но  художественные достоинства этого  произведения были  так  блестящи,
краски так  свежи и  оригинальны,  манера рисовать жизнь так проста и  полна
какого-то  внутреннего изящества,  особого,  чеховского,  секрет которого он
никому не  завещал и  унес с  собой,  как /351/ сказочный волшебник уносит с
собой в могилу вещее слово,  заклятие,  которое только он один знал,  -  что
думалось:  почем  знать,  может,  свершится  чудо,  и  эти  достоинства  так
завладеют актерами и публикой, что они не заметят того, чего недостает.
     Я лично был в восторге от "Чайки",  но с Чеховым спорил. Я говорил, что
сцена предъявляет вполне законные требования условности,  и если писатель не
хочет подчиняться им,  то  он не должен пользоваться сценой,  а  избрать для
своих образов другой род литературы.
     Но он этого не признавал и, возражая, впадал в преувеличение, как это с
ним всегда бывало: "Никаких сюжетов не нужно. В жизни нет сюжетов, в ней все
перемешано  -  глубокое  с  мелким,  величавое  с  ничтожным,  трагическое с
смешным.  Вы, господа, просто загипнотизированы и порабощены рутиной и никак
не можете с нею расстаться. Нужны новые формы, новые формы..."
     Эту последнюю фразу он повторял часто,  а  в  "Чайке" вложил ее в  уста
Треплеву и заставил тоже повторять.
     В  конце концов он  на меня подействовал своей убежденностью.  Я  начал
думать, что художественные достоинства "Чайки" покорят жестоковыйную публику
Александринского театра.
     Но  в  судьбе этой  пьесы сыграли роль такие случайности и  посторонние
делу обстоятельства,  какие,  кажется,  немыслимы ни в  одном театре,  кроме
русского.
     В  то  время  в  Александринском театре  в  полном  ходу  была  система
бенефисов.  У главных актеров бенефисы были ежегодные,  вторые же - получали
их  от  времени до  времени,  за особые заслуги или просто когда кому-нибудь
удавалось выхлопотать. Основной репертуар сезона составлялся заранее, и если
автор приходил с  своей пьесой во  время сезона,  то какими бы достоинствами
она ни обладала, для нее уже не было места.
     Конечно,  бывали  исключения.  Связи  и  хлопоты,  слово,  замолвленное
влиятельным лицом,  легко открывали дверь храма во всякое время. Но у Чехова
не было связей, хлопотать же он не умел, да и не хотел.
     Но  зато благодаря бенефисам на  сцену иногда попадали пьесы,  лишенные
всяких художественных достоинств,  но заключавшие в  себе эффектную роль для
бенефицианта.  Бенефициант сам  выбирал для  себя  пьесу,  /352/ требовалось
только формальное утверждение дирекции.  Так  же  формально к  таким  пьесам
относился и Театрально-литературный комитет.  Что же было делать, если актер
или, еще хуже, актриса настаивали?
     Если бенефис получал актер второстепенный,  то он иногда, ради хорошего
сбора, жертвовал своим актерским самолюбием и выбирал пьесу с козырной ролью
не для себя,  а  для первой актрисы,  имя которой делало сбор,  "ли старался
выехать на имени автора.
     К  несчастью,  тут случилось именно это последнее.  Пьеса досталась для
бенефиса Левкеевой. В ней для бенефициантки совсем не было роли.
     В  одном  из  писем  своих,  не  помню  -  кому{352},  А.П.,  говоря  о
распределении ролей в "Чайке",  сообщает,  что Чайку, то есть Нину Заречную,
будет  играть  толстая  комическая  актриса  Левкеева.   Конечно,  это  была
заведомая шутка.
     Но в  дальнейшем,  когда начали искать роль для бенефициантки,  стали в
тупик.  Бенефициантке в  пьесе нечего было  делать.  Упоминаемая в  одном из
писем Суворину моя мысль -  отдать ей  роль жены управляющего,  конечно,  не
принадлежала к  удачным,  но это была единственная возможность так или иначе
ввести ее в пьесу и, как это водилось, дать публике возможность встретить ее
аплодисментами.
     Цель   -   прямо-таки  святотатственная,   когда  речь  идет  о   таком
произведении,  как "Чайка",  но  это все-таки было гораздо меньшее зло,  чем
ставить пьесу в бенефис Левкеевой.
     Это  была  актриса своеобразная.  Есть такие люди,  которые,  не  делая
никаких  усилий,   одним  своим  появлением  в   обществе  вызывают  веселое
настроение.  Что-то в них есть смешное -  в манерах,  в движениях, в голосе.
Общество умирает от  скуки,  но  появляется такой  человек -  и  всем  вдруг
становится весело.
     Левкеева,  на мой взгляд,  была такая актриса. При исполнении роли едва
ли она задавалась целью дать какой-нибудь характер или тип.  Это всегда была
Левкеева. Сама она по своему складу очень подходила для некоторых персонажей
Островского, но это было просто счастливое совпадение. В остальном же, в чем
она появлялась, она смешила своими манерами, походкой, голосом. /353/
     Появление такой актрисы в  пьесе Чехова,  конечно,  было бы  неуместно.
"Публика станет ждать от этой роли чего-нибудь смешного и  разочаруется",  -
совершенно справедливо заметил Чехов.  Было ясно, что бенефициантку придется
совсем устранить из пьесы, что и было потом сделано.
     Дальше  начали  мудрить  с  другими женскими ролями.  Мужские разошлись
более или менее правильно, но женские - это всегда трудней.
     Правильная мысль роль актрисы поручить М.Г.Савиной,  у которой эта роль
вышла бы блестяще,  по каким-то дипломатическим причинам, кажется, даже и не
высказывалась.  Для  этой роли была выдвинута Дюжикова,  хорошая актриса для
драмы, но лишенная юмора и скучная в характерных ролях. Савиной же, по мысли
А.С.Суворина,  предполагалось предложить роль Заречной, из чего, несмотря на
огромный талант М.Г., едва ли вышло бы благо.
     Почему-то о Коммиссаржевской тогда никто и не подумал.  Сам же Чехов ни
в  чем ее не видал и  не был знаком с  ее дарованием.  И  только в последнюю
минуту вспомнили об этой актрисе.
     Невозможно  описать,   как  волновалась  Вера  Федоровна,  приступая  к
созданию этой роли.  Самая пьеса очаровала ее,  но она боялась и за себя,  и
особенно за прием пьесы публикой.
     Антона  Павловича  еще  не  было  в  Петербурге,   когда  приступили  к
репетициям.  Они шли слабо. Артисты отнеслись к пьесе совершенно так же, как
ко всякой другой.
     Сегодня не пришел один,  за,  завтра двое,  и в то время, как явившиеся
играют  свою  роль  уже  под  суфлера,  за  неявившегося читает по  рукописи
помощник режиссера. Что из этого получалось - легко себе представить.
     Артист, исправно посещающий репетиции и искренне желающий добросовестно
работать и  создать из  роли,  что в  силах,  теряется,  напрасно ищет тона,
сбивается,  а  в конце концов приходит в отчаяние и на все машет рукой:  что
будет, то будет.
     Такое отношение к делу некоторых актеров - настоящая беда театра.
     Есть большие актеры с признанным талантом,  благодаря чему они занимают
в  труппе твердое положение.  /354/ Опираясь на свой авторитет и  считая для
своего  большого дарования и  опытности достаточным две-три  репетиции,  они
обыкновенно на  целый ряд репетиций не приходят,  и  то,  что они сделают из
своих  ролей,  для  остальных  участвующих чуть  не  до  последнего  момента
является тайной. При таких условиях никакой архитектурный план выполнен быть
не может, каждый играет за себя, чувствует себя ответственным, насколько это
возможно,  только за свою роль.  Ни общей, единой для всех, задачи, ни тона,
ни настроения тут быть не может.
     Если от  этого страдает всякая пьеса,  то  "Чайка",  написанная тонкими
штрихами, где лица нарисованы нежнейшими красками, должна была завянуть, как
нежное молодое растение от повеявшего на него холода. Так это и было.
     И когда Чехов,  никем из актеров не замеченный,  пришел в театр,  занял
место в темной зале и посидел часа полтора,  - то, что происходило на сцене,
произвело на него гнетущее впечатление. До спектакля оставалось пять дней, а
половина исполнителей еще читала роли по  тетрадкам,  некоторых же  вовсе не
было  на  сцене,  вместо  них  появлялся бородатый помощник режиссера и  без
всякого выражения прочитывал, в виде реплик, последние слова из их роли...
     Когда  режиссер упрекал актера,  читающего по  тетрадке:  "Как  вам  не
стыдно до сих пор роль не выучить!" - тот с выражением оскорбленной гордости
отвечал: "Не беспокойтесь, я буду знать свою роль..."
     Антон  Павлович вышел  из  театра  подавленный.  "Ничего не  выйдет,  -
говорил  он.   -  Скучно,  неинтересно,  никому  это  не  нужно.  Актеры  не
заинтересовались, значит - и публику они не заинтересуют".
     У него уже являлась мысль -  приостановить репетиции,  снять пьесу и не
ставить ее вовсе.
     Когда обо  всем этом узнала Коммиссаржевская,  она  пришла в  отчаяние.
Сама она усердно посещала репетиции,  но играла вполголоса,  -  о ней судить
Антон  Павлович не  мог.  Но  она  больше  чем  кто  другой  чувствовала всю
нелепицу,  какая выходила из  представления,  и  в  то  же время видела себя
бессильной.
     На одну из следующих репетиций Чехов пришел к самому началу,  и,  когда
его увидели актеры,  на сцене /355/ произошло то непонятное и не поддающееся
объяснению явление,  которое знакомо только актерам и,  может  быть,  только
русским:   чудо,   иногда   спасающее  совсем  проваливающуюся  пьесу;   без
предварительного уговора -  общий подъем,  коллективное вдохновение, незримо
сошедшие с неба огненные языки.
     Все  подтянулись и  начали  играть.  У  не  знающих  ролей  уточнился и
обострился слух,  и  они улавливали каждый шорох,  вылетавший из  суфлерской
будки. Появился рисунок, даже что-то общее, что-то похожее на настроение.
     Когда же вышла Коммиссаржевская, сцена как будто озарилась сиянием. Это
была поистине вдохновенная игра.
     В последней своей сцене, когда Нина ночью приходит к Треплеву, артистка
поднялась на такую высоту, какой она, кажется, никогда не достигала.
     В  зале не  было публики,  но  был Чехов;  она играла для него одного и
привела его  в  восторг.  Было  что-то  торжественное и  праздничное в  этой
репетиции, которая, несомненно, была чудом. Александринские актеры доказали,
что при известных условиях они могут достигать высочайшего подъема.
     И  куда девалось унылое настроение,  с  которым Чехов уходил из  театра
после предыдущих репетиций! Исчезли все сомнения. Пьеса, несомненно, пройдет
хорошо,  и  если публика не примет ее,  то примет актеров,  которые все дают
массу живого и интересного.
     Но чудо,  как видно,  не повторяется. На генеральной репетиции на сцене
царила какая-то  неопределенность.  Что-то  как  будто переломилось,  словно
артисты,   дав  слишком  много  на  той  репетиции,   надорвали  свои  силы.
Вдохновения уже не было, огненные языки не слетели с неба.
     Все шло гладко,  но бледно и  серо.  Чеховские люди все больше и больше
сбивались  на  александринских.  Актеры,  которые  так  вдохновенно  на  той
репетиции отошли от  себя,  как  будто забыли,  как это они сделали.  Дорогу
занесло снегом, и пришлось идти ощупью, как попало.
     Накануне представления мы с  Антоном Павловичем обедали у  Палкина.  Он
уже предчувствовал неуспех и сильно нервничал. /356/
     К  спектаклю приехали  из  Москвы  Марья  Павловна  и  еще  кой-кто  из
близких{356}, и он выражал недовольство. Зачем было приезжать? Это как будто
увеличивало его ответственность.
     И  вот  -  спектакль,  кажется,  действительно беспримерный  в  истории
театра, по крайней мере на моей памяти.
     Все же я должен сказать,  что суждения о каком-то исключительном, точно
то  особому  заказу  плохом  исполнении  "Чайки"  в   ту  постановку  ее  на
александринской сцене были преувеличены.  Я  сужу по генеральной репетиции и
по  дальнейшим спектаклям,  кроме первого представления,  на  котором я,  по
особым личным обстоятельствам, не был.
     И тот провал,  о котором так много говорили и писали и который произвел
такое   глубокое  впечатление  на   Чехова,   был   вызван   взаимодействием
исключительных причин.
     На сцене были Коммиссаржевская,  Абаринова,  Дюжикова,  Читау, Давыдов,
Варламов,  Аполлонокии,  Сазонов, Писарев, Панчин. Этим актерам, даже и не в
столь  густой  концентрации,  приходилось выступать в  пьесах безжизненных и
бездарных,  и они умудрялись делать им успех. О небрежности же с их стороны,
о невнимании не могло быть и речи.
     Можно  сказать  с  уверенностью,  что  они  напрягали  все  силы  своих
дарований,  чтобы дать наибольшее и наилучшее. То, чего недоставало, - общий
тон,  единство настроения,  -  был недостаток коренной и проявлялся не здесь
только, а и в других постановках.
     Может  быть,  здесь оно  проявилось несколько резче,  потому что  среди
участников представления были люди,  отрицательно относившиеся к самой пьесе
и авторской манере изображения. Они, таким образом, играли без убежденности.
     Но зато их согревала симпатия к  автору,  которого все любили и  желали
сделать для него как можно лучше.
     И  все  таки  был  даже не  неуспех,  а  провал,  притом выразившийся в
совершенно нетерпимых, некультурных, диких формах.
     И, конечно, дело было не в актерах и не в их игре, а в публике. Публика
первых  представлений  /357/  Александринского театра  -  довольно  приятная
публика.    Хорошее   она   принимает   с   восторгом,   к   посредственному
снисходительна. В массе она интеллигентна и равнодушна.
     В  театр эта публика приходит отдыхать и  с некоторой пользой для ума и
сердца развлечься. Половина театра - по записям автора, режиссеров, актеров,
дирекции:  они  чувствуют себя чуточку привилегированными,  и  это делает их
снисходительными союзниками.
     И  потому  первые  представления в  этом  театре почти  сплошь проходят
гладко.  Актерам аплодируют, потому что любят их, автора вызывают - ну, хотя
бы для того,  чтобы посмотреть, какой он из себя и какое у него будет глупое
лицо, когда он начнет раскланиваться.
     Но  бенефисная публика -  это нечто другое.  Преобладающий состав ее не
поддается общему определению. Это зависит от того, чей бенефис.
     У каждой актрисы и у каждого актера - свои особые поклонники, и уж они,
конечно,  первые заполняют запись на места. И самая запись производилась (не
знаю,  как теперь) не в  кассе и  не в  конторе театра,  а у бенефицианта на
дому.
     Это тоже ведь представляет особого рода прелесть:  прийти к  артистке и
засвидетельствовать свое  поклонение или  выразить его  в  письменной форме.
Таким  образом,  успех  пьесы  ставится в  прямую зависимость от  того,  чей
бенефис и каков контингент поклонников.
     Без сомнения,  актер знал своих почитателей и пьесу для своего бенефиса
выбирал применительно к их вкусам,  но в данном случае,  очевидно,  Левкееву
посетило  какое-то  затмение.  Решительно  необъяснимо,  почему  именно  она
выбрала "Чайку" и этим ввела неповинного автора в крайне невыгодную сделку.
     Левкеева -  веселая,  смешная актриса, обыкновенно появлявшаяся в ролях
бытовых,   а  то  игравшая  приживалок,   старых  дев,  которые  обыкновенно
трактуются в комическом виде и говорят смешные слова, с смешными ужимками.
     При появлении Левкеевой на сцене всем было смешно,  и вызванный ею смех
был добродушного, но невысокого, общедоступного качества. Ее поклонники были
купцы, приказчики, гостинодворцы, офицеры.
     Очевидное дело,  что,  когда был  объявлен ее  бенефис,  они  подумали:
"Левкеева! Вот уж насмеемся, потешим /358/ душу. То-то, должно быть, угостит
она пьесочкой... Бока надорвем смеючись".
     И  ринулись записываться на места,  невзирая на возвышенные цены.  Сама
Левкеева в  этом  случае перескромничала,  слишком мало понадеялась на  свое
собственное имя и усилила его еще именем автора.
     Но  в  том кругу,  который она привлекла на свой бенефис,  едва ли было
даже известно имя Чехова.
     Были,  конечно,  зрители, которых привлекло в театр имя не Левкеевой, а
Чехова,  но  их  было  ничтожное  число.  Широкую  интеллигентную аудиторию,
которая  тогда  уже  была  у  Чехова,  бенефисные  цены  заставили  отложить
наслаждение до следующих спектаклей.
     И  вот эта-то  публика и  явилась ценительницей чеховских "новых форм",
которые ей  показали со сцены.  Ничего другого и  не могло произойти,  кроме
того, что произошло.
     С  первых же  сцен началось недоумение.  Актеры говорили на  непонятном
языке недоступные пониманию публики вещи. Никто не смешил, никто не раздирал
душу.
     Герой  -  какой-то  неизвестный молодой человек,  вздыхающий по  "новым
формам" и страдающий оттого, что у него из литературы ничего не выходит.
     Наивная   провинциальная   девушка...   Известный   писатель,   пожилая
актриса...  Скучный  доктор,  скучный  сельский учитель,  жена  его,  пьющая
водку...
     Требовать от  этой публики,  чтобы она  разглядела ту  тихую,  незримую
трагедию, которая витает над жизнью этих людей, было бы даже несправедливо.
     И, выслушав акт и часть второго, левкеевская публика почувствовала себя
оскорбленной.  Кроме того,  эта публика была невоспитанная.  Другая публика,
если б даже нашла пьесу неудачной,  плохой, из уважения к автору - проводила
бы ее молчанием.  Это был бы неуспех,  но в этом не было бы ничего обидного.
Не нравится. Что с этим поделаешь? Дело вкуса.
     Но  тут  было  иначе.  Невоспитанная публика  захотела показать и  даже
подчеркнуть свою невоспитанность.
     К  моему большому счастью,  я  этого своими глазами не видел.  Но люди,
которые пришли после спектакля,  рассказали мне  вещи,  которым я  не  хотел
верить. /359/
     Во    время   представления   зрители   первых   рядов   демонстративно
поворачивались спиной к сцене,  громко разговаривали с знакомыми,  смеялись,
шипели, свистали.
     Как должны были реагировать на это актеры? Нужно знать, что такое актер
на сцене.  Это барометр,  чутко воспринимающий все происходящее в зрительной
зале.
     И,  уж  конечно,  всякое настроение и  всякая игра  должны были пойти к
черту.  Сначала недоумение,  потом обида,  досада, отчаяние, растерянность и
"всеобщая паника", как определил сам Чехов.
     Потом он  кому-то  писал,  что актеры играли ужасно,  ролей не  знали и
проч.  и  что  будто бы  игра  была так  плоха,  что  через нее  нельзя было
разглядеть самой пьесы.
     Но  тут  он  был несправедлив.  Актеры просто растерялись.  Они никогда
ничего подобного не испытали.  В  зале сидела чужая публика,  которая и вела
себя по-чужому.
     "Всеобщая паника" -  какой  же  хорошей игры  можно  было  требовать от
актеров,  какого знания ролей?  Да они в это время,  наверно, забыли таблицу
умножения и  свои собственные имена.  И  чем горячее они относились к пьесе,
тем сильнее это должно было в них проявиться.
     Чехов несправедливо взвалил всю ответственность на  актеров,  тогда как
вся причина была в публике,  а виноват был он сам,  неосмотрительно отдавший
пьесу в бенефис Левкеевой.


     Впечатление,  произведенное на  него  этим  невероятным событием,  было
огромное. И нужно было обладать чеховской выдержкой, чтобы иметь равнодушное
лицо и почти равнодушно шутить над всем происшедшим.
     В  тот вечер я  его не  видел и  не  знаю,  с  каким лицам он "ужинал у
Романова, честь-честью"{359}.
     Я  пришел к  нему  на  другой день  часов  в  десять утра.  Он  занимал
маленькую квартирку в доме Суворина, где-то очень высоко, и жил один.
     Я  застал его за писанием писем.  Чемодан,  с  плотно уложенными в  нем
вещами, среди которых было много книг, лежал раскрытый. /360/
     - Вот  отлично,  что пришел.  По  крайней мере проводишь.  Тебе я  могу
доставить это удовольствие,  так как ты  не  принадлежишь к  очевидцам моего
вчерашнего триумфа... Очевидцев я сегодня не желаю видеть.
     - Как? Даже Марью Павловну?
     - С  нею  увидимся в  Мелихове.  Пусть  погуляет.  Вот  письма.  Мы  их
разошлем. Я уже уложился.
     - Почтовым?
     - Нет, это долго ждать. Есть поезд в двенадцать.
     - Отвратительный. Идет, кажется, двадцать два часа.
     - Тем лучше. Буду спать и мечтать о славе... Завтра буду в Мелихове. А?
Вот блаженство!..  Ни актеров, ни режиссеров, ни публики, ни газет. А у тебя
хороший нюх.
     - А что?
     - Я хотел сказать: чувство самосохранения. Вчера не пришел в театр. Мне
тоже не следовало ходить.  Если б ты видел физиономии актеров!  Они смотрели
на  меня так,  словно я  обокрал их,  и  обходили меня за  сто саженей.  Ну,
идем...
     Захватив чемоданы и письма,  вышли и спустились по лестнице. Тут письма
были отданы швейцару,  с  поручениями.  В  одном он извещал о  своем отъезде
Марью Павловну, в другом - Суворина, в третьем, кажется, брата{360}.
     Взяли извозчика и  поехали на  Николаевский вокзал.  Тут Антон Павлович
уже шутил, посмеивался над собой, смешил себя и меня.
     На дебаркадере ходил газетчик,  подошел к нам,  предложил газет.  Антон
Павлович отверг: - Не читаю! - Потом обратился ко мне:
     - Посмотри,  какое у него добродушное лицо,  а между тем руки его полны
отравы. В каждой газете по рецензии...
     Поезд был пустой,  и  у Антона Павловича оказалось в распоряжении целое
купе второго класса.
     - Ну, и сладко же буду спать, - говорил он.
     Но  в  глазах его  было огорчение.  Все  эти остроты,  шутки,  смех ему
кой-чего стоили.
     - Кончено,  -  говорил он  перед самым отъездом,  уже стоя на  площадке
вагона. - Больше пьес писать не буду. Не моего ума дело. Вчера, когда шел из
театра,  /361/ высоко подняв воротник,  яко тать в нощи, - кто-то из публики
сказал:  "Это беллетристика",  а другой прибавил:  "И преплохая..." А третий
спросил: "Кто такой этот Чехов? Откуда он взялся?" А в другом месте какой-то
коротенький господин возмущался: "Не понимаю, чего это дирекция смотрит. Это
оскорбительно -  допускать такие пьесы на сцену".  А я прохожу мимо и, держа
руку в кармане, складываю фигу: на, мол, скушай; вот ты и не знаешь, что это
сделал я.
     - А то,  может,  раздумаешь, Антон Павлович, да останешься? - предложил
я, когда раздался второй звонок.
     - Ну,  нет,  благодарю.  Сейчас все придут и  утешать будут -  с такими
лицами, с какими провожают дорогих родственников на каторгу.
     Третий звонок. Простились.
     - Приезжай в Мелихово. Попьем и попоем.
     И поезд отошел. Антон Павлович уехал, глубоко оскорбленный Петербургом.
     Но как скоро душа его осилила это проклятое наваждение! На другой день,
приехав в  Мелихово,  он  уже  пишет деловые письма,  хлопочет о  книгах для
таганрогской библиотеки,  которой  он  помогал  организоваться.  Заботится о
больных мужиках,  с  которыми он,  несмотря ни на что,  возится,  а  о своем
душевном состоянии пишет шутливо:  "Дома у  себя я  принял касторки,  умылся
холодной водой - и теперь хоть новую пьесу пиши..."{361}
     И опять явилась прежняя уравновешенность. Своей "Чайке" он сперва велел
не показываться на глаза.  На просьбу поместить ее в  "Русской мысли" послал
отказ,  а потом согласился, разрешил любителям играть ее и вообще примирился
с нею.
     Я был на втором и на третьем представлениях "Чайки".  В зрительной зале
сидела обычная публика Александринского театра,  и я мог наблюдать,  с каким
вниманием она вслушивалась в то новое, что происходило на сцене.
     Там  не  было  обычных  -  драматической  актрисы,  первого  любовника,
простака-мужа,  великосветского хлыща и пр.  и пр.,  что полагалось и к чему
привыкли  глаз   и  ухо,   но  это  не  мешало  с  любопытством   слушать  и
смотреть. /362/
     Я  решительно утверждаю,  что  пьеса на  этих  представлениях нравилась
большой публике.  Актеры  начали  сыгрываться,  и  можно  было  думать,  что
мало-помалу у  них  получится нечто цельное,  чего  нельзя было и  требовать
раньше за почти полным отсутствием настоящих репетиций,  и  "Чайка" войдет в
репертуар.
     В этом смысле я и другие телеграфировали и писали Антону Павловичу,  но
он принял это за желание утешить и вообще отнесся скептически.
     Он был прав только в одном отношении:  что если даже все это и так,  то
пьесе не дадут выиграться и занять надлежащее место. Так это и случилось.
     Тогдашняя дирекция оказалась по  своим  художественным вкусам мало  чем
выше  той  публики,  какая наполняла залу  на  первом представлении "Чайки".
Бенефисная дирекция...  В  оценке  пьесы  она,  очевидно,  руководствовалась
такими внешними признаками, как вызовы актеров, аплодисменты и цифра сбора.
     Аплодисментов действительно было немного,  и  вызовы были скромные.  Но
это   понятно.   "Гром   аплодисментов"  обыкновенно  вызывается  чем-нибудь
эффектным,  совершающимся на сцене,  а в "Чайке",  как и вообще у Чехова, за
исключением первых его пьес,  написанных еще в старой манере, то есть именно
до "Чайки", - таких нарочито эффектных мест не было.
     Что  же  касается  цифры  сборов,   то  "новые  формы",   казалось  бы,
заслуживали того,  чтобы подождать и дать публике возможность ознакомиться с
ними, разглядеть их и оценить.
     Но  цифра 800 рублей на  четвертом представлении так испугала дирекцию,
что она, чуть ли не после этого спектакля, решила снять пьесу с репертуара.
     А  несколько лет  спустя  "Чайка"  была  вторично поставлена в  том  же
театре.  Тогда уже появились новые веяния и  была новая дирекция.  Роли были
распределены  несколько  иначе.   В   Александринском  театре  уже  не  было
Коммиссаржевской, умер Сазонов, из пьесы выступил Варламов.
     И  что  же?  Несмотря на  все это,  "Чайка" имела успех.  Она была дана
заурядным спектаклем,  бенефисной публике не  было  предоставлено решать  ее
судьбу.   Коммиссаржевскую  заменила  Селиванова,  хорошая  актриса,  но  не
претендовавшая даже  на  сравнение с  /363/ Коммиссаржевской.  Роль Сазонова
исполнял Шувалов, опять-таки с большим ущербом для роли.
     И,  несмотря на все это, пьеса имела успех, делала сборы и держалась на
афише.
     Я  уже  не  говорю о  Художественном театре,  для которого "Чайка" была
своего рода исходным пунктом, где она имела шумный, демонстративный успех.
     И  я  совершенно уверен,  что если б  и  в первый раз в Александринском
театре "Чайка" была дана обыкновенным спектаклем,  то  публика приняла бы ее
хотя,  может быть,  и с некоторым удивлением, но благосклонно и почтительно.
Как  театральная пьеса "Чайка" не  удовлетворила бы  ее,  но  пленили бы  ее
исключительные художественные достоинства.


     Все то,  что я  рассказал здесь,  я  взял из  своей памяти.  Я  не веду
дневников и  не  имею привычки заносить свои мысли и  наблюдения в  записные
книжки.
     Но если бы даже такая привычка у  меня была,  я  ничего не записал бы о
Чехове, так как никогда не смотрел на него как на объект для наблюдения.
     Менее всего я претендую на характеристику личности А.П.Чехова.  Я хотел
только отметить некоторые моменты его жизни,  когда я  стоял к  нему близко.
Пусть все это будет даже незначительно,  но ничто, касающееся его, не должно
быть потеряно.
     Десять лет  тому  назад  умер  Антон Павлович Чехов.  Но  несколько лет
спустя он воскрес перед нами в своих письмах,  которые были собраны и изданы
в четырех книгах{363}.
     Сборники эти не полны.  Я, например, знаю, что после постановки "Чайки"
у  А.П.  была  переписка с  В.Ф.Коммиссаржевской,  писал он  и  Д.Н.Мамину и
другим.  Этих писем,  вероятно,  нельзя было получить,  и  их нет в изданных
сборниках{363}.
     Но,  несмотря на неизбежные пробелы,  эти четыре книги воскрешают перед
нами его образ с изумительной ясностью и красочностью.
     Читая эти письма,  я вижу перед собою живого Антона Павловича и любуюсь
его изящной, очаровательной душой. /364/







     В средине девяностых годов,  в один из своих зимних наездов в Москву, я
был в  редакции "Посредника"{364},  помещавшейся тогда в  Долгом переулке на
Плющихе. Мы беседовали с Ив.Ив.Горбуновым, когда в передней раздался звонок.
Прислуга куда-то  отлучилась,  Иван Иванович был не  совсем здоров и  боялся
подходить к двери; идти отпирать дверь пришлось мне.
     Вошел господин выше  среднего роста,  с  обыкновенным русским лицом,  в
поношенной меховой шубе и меховой шапке, со свертком под мышкой. Он спросил,
дома ли  Ив.Ив.  Я  сказал,  что  дома.  Господин разделся,  повесил шубу на
вешалку, обтер платком запотевшие усы и направился в редакционный кабинет. Я
подумал,  что  это  один из  многочисленных посетителей редакции,  и  ушел в
другую комнату.
     Но не прошло и минуты,  как ко мне вошел Ив.Ив. и, взявши меня за руку,
со словами:  "пойдемте,  я  вас познакомлю",  повел в  редакционную комнату.
Отрекомендовав меня, он назвал мне гостя; гость был Антон Павлович Чехов.
     Я  настолько  растерялся от  неожиданности,  что  не  нашелся,  что  бы
заговорить с  А.П.,  и  сосредоточился весь на созерцании и  тогда уже очень
уважаемого   писателя,   недавно   подарившего   русское  общество  "Палатой
Э 6". /365/
     "Посредник",  начинавший тогда серию интеллигентных изданий и  изо всей
новейшей литературы останавливавшийся на вещах,  заключавших в себе наиболее
гуманные идеи, больше всех нашел таких писаний у Антона Павловича. Им изданы
были отдельно его рассказы:  "Именины",  "Жена",  "Палата Э  6"  и  включено
несколько рассказов в  сборники{365}.  Несколько рассказов были взяты и  для
народной серии и перестали издаваться только потому,  что этого не разрешает
издательство   Маркса{365}.    На    этот   раз    А.П.    привез   рукопись
сельскохозяйственного  словаря  "Закром"{365},   составленного  его   братом
M.П.Чеховым,  и  оттиск только что появившегося рассказа "Черный монах".  Об
этом рассказе уже появились рецензии,  не удовлетворявшие А.П-ча.  Ив.Ив. по
случаю своего недомогания прилег на диван, а А.П. медленно ходил по кабинету
и  рассказывал,  в  чем  сущность его  рассказа "Черный монах" и  как его не
поняли{365}.  Я не читал тогда рассказа и не мог понять,  чем тогда огорчили
А.П.,  но  хорошо помню,  что  он  был  крайне недоволен таким поверхностным
отношением критиков к художественным произведениям.
     Иван Иванович оставил рукопись "Закрома" для передачи ее  П.И.Бирюкову,
который  тогда   редактировал  интеллигентный  отдел  "Посредника",   сказал
несколько теплых слов об удовольствии встречи с ним,  и, когда А.П. ушел, он
стал рассказывать,  как ценил А.П.  Лев Ник. Толстой, как он следил за всем,
что  появлялось из-под  пера Чехова,  и  очень скорбел,  что  у  него еще не
выработалось  собственного миросозерцания.  "С  его  талантом  это  была  бы
огромная сила,  которая  могла  бы  оставить после  себя  огромный след",  -
говорил Лев Николаевич.
     Другая моя  встреча с  А.П.  была  в  Ясной  Поляне года  полтора после
первой.  В соседстве Ясной,  в деревне Деминке,  поселился В.Г.Чертков,  и я
поехал  к  нему  погостить.  Когда  я  приехал  в  Деминку,  то  застал  там
М.О.Меньшикова,  бывшего тогда еще близким к  Л.H-чу  и  стоявшего на  счету
прогрессивных журналистов. Он перед этим гостил в Мелихове у А.П. и сообщил,
что А.П.  давно мечтал побывать в Ясной, но все не решался. Сейчас же у него
явилась решимость,  и он просит разрешения навестить Л.Н. Конечно, ему /366/
ответили,  что  видеть его  будут очень рады,  и  со  дня на  день ждали его
приезда.
     Мне  очень  хотелось  присутствовать при  свидании Антона  Павловича со
Львом Николаевичем,  но  я  должен был поехать на  несколько дней в  Курскую
губернию, а приезд А.П. мог случиться как раз в это время. И я очень об этом
сожалел.
     Но я  съездил и  вернулся.  Из своей поездки и узнал,  что Ант.Павл.  в
Ясную еще  не  приезжал и  дал  знать,  что приедет туда сегодня или завтра.
Таким образом,  мне  представлялась возможность увидать встречу двух больших
писателей, и я предвкушал это удовольствие.
     В  то  время,  когда в  Ясную Поляну ожидался Чехов,  Л.Н.  работал над
"Воскресением";  можно было  ожидать,  что  он  покажет свою  работу А.П-чу.
Вечером в  Деминку сообщили,  что  А.П.  приехал в  Ясную Поляну{366} и  что
завтра предполагается чтение первых глав "Воскресения".
     На другой день мы с  В.Г.Чертковым поехали в  Ясную.  Приехали во время
обеда.  А.П.Чехов  сидел  рядом  со  Львом Николаевичем и  время от  времени
заводил с  ним разговор.  Хотя А.П.  уже и  был подвержен своему недугу,  но
выглядывал таким молодцом,  что  на  него приятно было смотреть.  Спокойный,
красивый, он имел такой благородный вид, и столько в нем было достоинства.
     После обеда предположено было идти читать "Воскресение". Л.Н. не совсем
хорошо себя чувствовал и  пошел отдохнуть,  а  мы,  человек пять или  шесть,
отправились  в  укромный  уголок  и  расположились  читать.   Сначала  читал
В.Г.Чертков,  потом его  сменил И.И.Горбунов.  Между слушателями был один из
сыновей Л.Н.{366},  который слушал рассказ не совсем спокойно. Его возмущала
офицерская  среда,  описываемая его  отцом:  он  обращался  к  В.Г.Черткову,
бывшему  гвардейскому офицеру,  с  вопросам -  неужели  большинство офицеров
такие?  Но А.П. слушал чтение спокойно, внимательно, молча. Читали, кажется,
часа два.  По окончании чтения пошли в дом,  вниз,  в кабинет Толстого. Л.Н.
встал после отдыха,  но не выходил, по случаю недомогания, из кабинета. Он с
любопытством ожидал, что ему скажут по поводу его новой работы. /367/
     Антон Павлович тихо и спокойно стал говорить, что все это очень хорошо.
Особенно правдиво схвачена картина  суда.  Он  только  недавно  сам  отбывал
обязанности присяжного  заседателя{367} и  видел  своими  глазами  отношение
судей к  делу:  все  заняты были побочными интересами,  а  не  тем,  что  им
приходилось разрешать. В одном деле, которое шло в очередную сессию, адвокат
или прокурор вместо разбирательства дела обратился с дифирамбами к сидевшему
на  скамье присяжных заседателей Антону Павловичу.  Очень  верно и  то,  что
купца отравили,  а не иным способом прикончили с ним.  Антон Павлович был на
Сахалине и  утверждал,  что  большинство женщин-каторжанок сосланы именно за
отравление. Неверным же ему показалось одно - что Маслову приговорили к двум
годам  каторги.  На  такой  малый  срок  к  каторге  не  приговаривают.  Лев
Николаевич принял это и впоследствии исправил свою ошибку{367}.
     Когда мы вышли из кабинета Л.Н.,  была уже летняя ночь. Вечерний чай не
был готов,  и мы отправились на прогулку.  Меня стали спрашивать о состоянии
здоровья хорошо знакомой в  Ясной г-жи А.,  к которой я ездил в Курскую губ.
Здоровье ее было не совсем хорошо.  Болезнь была чисто женская,  требовавшая
операции,  на  которую больная не соглашается.  А.П.  расспросил о  возрасте
больной и  сказал,  что  ее  страхи напрасны,  -  в  таких  случаях операции
проходят всегда благополучно и  разве  только один  раз  из  сотни кончаются
неудачей.
     Ант.Павл.  участвовал в общем разговоре,  но, должно быть, его захватил
образ Л.Н.,  и  он  не  мог освободиться от  впечатления от  него.  К  концу
прогулки он  заявил,  что  его  сильно угнетает поведение очень  ценимого им
А.С.Суворина.  Его возмущает политиканство старика в его газете, действующее
на многих развращающе,  и ему захотелось попросить Л.Н-ча,  чтобы он написал
Суворину и постыдил его за его флюгерство,  -  Л.Н-ч - один человек, который
мог  бы  воздействовать на  Суворина...  Но  сказать это Толстому А.П-чу  не
удалось.  Л.Н-ч  к  вечернему чаю  не  вышел,  а  Ант.Павл.  завладели Софья
Андреевна и Татьяна Львовна, и в беседе с ними он провел остаток вечера.
     Не знаю,  был ли А.П. после в Ясной Поляне{367}. Изредка, навещая Л.Н.,
я  его по крайней мере там не /368/ встречал.  Но воспоминания о нем в Ясной
остались самые  приятные.  Его  писания  встречались там  всегда  с  большим
вниманием.  За ним следили,  читали, разбирали. Л.Н., разговаривая о Чехове,
всегда  восхищался  его  изобразительностью.  Он  называл  его  писательский
инструмент музыкальным.  Он  говорил,  что Чехов -  чуть ли  не единственный
писатель,  которого можно перечитывать,  а это не всегда возможно,  даже для
Диккенса,  например.  Помню,  как  Л.Н.  восхищался небольшим рассказом А.П.
"Супруга", напечатанным в сборнике Общества любителей российской словесности
"Почин"{368}.  Хвалил  рассказ  "На  подводе"{368},  напечатанный в  "Русск.
вед.",  "Душечку"  же,  появившуюся  в  "Семье",  он  перечитывал  несколько
раз{368} и  говорил,  что  это такая прелесть,  которой не  скоро найдешь не
только у других писателей,  но и у Чехова.  "Моя жизнь" понравилась Л.Н., но
не  в  целом,  а  местами.  Он  считал,  что прототипом героя А.П.  послужил
небезызвестный опрощенец князь В.В.Вяземский{368},  вызвавший когда-то целый
шум в печати.  Одни считали его святым, другие - высокопробным грешником. Не
по  сердцу пришлись Л.Н-чу  и  "Мужики"{368},  хотя его  более возмущал шум,
поднятый по поводу их в печати{368}, где большая часть русской интеллигенции
с  восторгом принимала мужиков такими,  какие они есть у Чехова,  и не могла
понять, что эти мужики списаны с одной исключительной подмосковной местности
и  по  ним  нельзя  обобщать всех  русских  мужиков.  Он  говорил,  что  эти
народолюбцы никогда не любили народа, не знали его и не желают знать; мужики
нужны им как отвлеченная абстракция,  для опоры в  своей борьбе и  полемике.
Оттого весь восторг по  поводу "Мужиков".  Не  удовлетворяли,  как известно,
Л.Н. и пьесы А.П. Он находил, что цель драматических произведений новых форм
ошибочна.  Для  того  чтобы  вызвать  настроение,  -  говорил  он,  -  нужно
лирическое стихотворение,  драматическая же  форма  служит и  должна служить
другим целям. В драматическом произведении должно поставить какой-нибудь еще
не  разрешенный людьми вопрос и  заставить его  разрешить каждое действующее
лицо сообразно его внутренним данным.  Это -  опыты лаборатории. У Чехова же
этого нет. Он останавливает, например, внимание зрителя на судьбе несчастных
дяди Вани и  доктора Астрова,  но  жалеет /369/ их  только потому,  что  они
несчастны,  не  обосновавши  вовсе,  заслуживают  ли  они  сострадания.  "Он
заставляет их говорить,  что они были самыми лучшими людьми в уезде,  но чем
они были хороши -  он не показывает.  А мне кажется,  -  говорил Л.Н., - они
всегда  были  дрянными и  ничтожными,  поэтому их  страдания не  могут  быть
достойны внимания"{369}.
     Когда  вышел  первый  том  рассказов Чехова в  издании Маркса,  Л.Н.  с
большим вниманием остановился на юморе Чехова.  Он говорил, что в наше время
он - первоклассный юморист. В прошлом с ним могли сравняться только Гоголь и
Слепцов.  Рассказ "Драма" до  того восхищал Л.Н.,  что  он  его  рассказывал
бесчисленное количество раз и  всегда смеялся от всей души.  Восхищали его и
детские фигуры Чехова, вроде "Ваньки"{369}, пишущего письмо к деду. И только
некоторые из юмористических вещей ему казались непонятными,  как,  например:
"Роман с контрабасом" и "Скорая помощь".
     Последний раз я  видел А.П.  зимой,  в  год его смерти,  в  Москве,  на
литературной "среде" у  Н.Д.Телешова{369}.  "Среда" была блестящая:  на  ней
присутствовали,  кроме  А.П.  с  своей  женой  и  сестрой Марией  Павловной,
Андреев,   Горький,  Вересаев,  Бунин,  Тимковский,  Серафимович,  Голоушев,
Разумовский.  Покойный В.А.Гольцев  делал  доклад  о  философии Ницше,  были
легкие прения,  но  не было ничего острого.  У  Антона Павловича недуг был в
полном развитии.  Внешний вид его был вид страдальца.  Глядя на него, как-то
не верилось,  что это тот прежний Чехов,  которого я раньше встречал. Прежде
всего поражала его худоба. У него совсем не было груди. Костюм висел на нем,
как  на  вешалке.  Но  несмотря на  такое  состояние,  А.П.  был  очень мил,
общителен,  шутливо говорил с И.А.Белоусовым,  рассказывал кое-что о себе, о
своих  первых  неудачах  на  литературном  поприще...  Все  внимательно  его
слушали, смеялись, но всем чувствовалось, что это - недолгий жилец на свете,
и становилось невольно грустно.
     Весной 1904 года вышла одна из моих книжек, и я послал ее А.П.{369}, но
вслед за этим узнал из газет о  плохом состоянии его здоровья,  и  мне стало
неловко,  что я  побеспокоил его своим письмом.  И  вдруг,  совершенно /370/
неожиданно для себя,  получаю от него письмо. Оно было написано накануне его
отъезда из Москвы за границу.  Он благодарил меня за присланную ему книжку и
выражал такую теплую сердечность и добродушие, которые меня даже удивили. Но
мое  желание -  получить что-нибудь  из  его  вещей  в  обмен  -  он  обещал
исполнить,  как  только  вернется  из-за  границы{370},  куда  его  посылают
доктора.
     Но из-за границы вернулся только его прах,  который Москва торжественно
и похоронила на кладбище Новодевичьего монастыря. /371/







                                Воспоминания

     Где и когда я познакомился с Ант.Павл.Чеховым - не помню. Вероятно, это
случилось в 18..{371}.
     В   первый  период  нашего  знакомства,   то   есть  до   возникновения
Художественного театра,  мы изредка встречались с ним на официальных обедах,
юбилеях, в театрах.
     Эти встречи не  оставили в  моей памяти никакого следа,  за исключением
трех моментов.
     Помню встречу в книжном магазине А.С.Суворина в Москве.
     Сам хозяин,  в то время издатель Чехова,  стоял среди комнаты и с жаром
порицал кого-то. Незнакомый господин, в черном цилиндре и сером макинтоше, в
очень почтительной позе стоял рядом,  держа только что купленную пачку книг,
а А.П.,  опершись о прилавок, просматривал переплеты лежащих подле него книг
и изредка прерывал речь А.С.Суворина короткими фразами,  которые принимались
взрывом хохота.
     Очень смешон был господин в  макинтоше.  От прилива смеха и восторга он
бросал пачку книг на  прилавок и  спокойно брал ее  опять,  когда становился
серьезным.
     Антон Павлович обратился и  ко мне с какой-то приветливой шуткой,  но я
не ценил тогда его юмора.
     Мне трудно покаяться в том,  что Антон Павлович был мне в то время мало
симпатичен. /372/
     Он мне казался гордым,  надменным и не без хитрости. Потому ли, что его
манера  запрокидывать назад  голову  придавала  ему  такой  вид,  -  но  она
происходила от его близорукости: так ему было удобнее смотреть через пенсне.
Привычка ли глядеть поверх говорящего с ним, или суетливая манера ежеминутно
поправлять пенсне делали его в  моих глазах надменным и  неискренним,  но на
самом деле все это происходило от милой застенчивости,  которой я в то время
уловить не мог.
     Другая малозначащая встреча,  уцелевшая у  меня в  памяти,  произошла в
Москве,  в  театре Корша,  на музыкально-литературном вечере в  пользу фонда
литераторов{372}.
     Я в первый раз выступал в настоящем театре,  перед настоящей публикой и
был очень занят собой.
     Не без умысла оставил я  верхнее платье не за кулисами,  как полагается
актерам,  а  в  коридоре партера.  Я  рассчитывал надеть  его  здесь,  среди
любопытных взоров той публики, которую я собирался поразить.
     В действительности случилось иначе. Мне пришлось торопиться, чтобы уйти
незамеченным.
     В  эту-то критическую минуту и  произошла встреча с Антоном Павловичем.
Он прямо подошел ко мне и приветливо обратился со следующими словами:
     - Вы же, говорят, чудесно играете мою пьесу "Медведь"{372}. Послушайте,
сыграйте же. Я приду смотреть, а потом напишу рецензию.
     Помолчав, он добавил:
     - И авторские получу.
     Помолчав еще, он заключил:
     - 1 р. 25 к.
     Признаться,  я обиделся тогда,  зачем он не похвалил меня за только что
исполненную роль.
     Теперь я вспоминаю эти слова с умилением.
     Вероятно,  А.П.  хотел  ободрить меня  своей  шуткой  после  только что
испытанной мною неудачи.
     Обстановка третьей и  последней уцелевшей в моей памяти встречи первого
периода  знакомства с  А.П.  такова:  маленький,  тесный  кабинет  редактора
известного журнала.
     Много незнакомых людей.
     Накурено. /373/
     Известный в  то время архитектор и  друг А.П.Чехова демонстрировал план
здания для народного дома,  чайной и  театра{373}.  Я  робко возражал ему по
своей специальности.
     Все глубокомысленно слушали,  а А.П.  ходил по комнате,  всех смешил и,
откровенно  говоря,   всем  мешал.   В   тот   вечер  он   казался  особенно
жизнерадостным: большой, полный, румяный и улыбающийся.
     Тогда я не понимал, что его так радовало.
     Теперь я знаю.
     Он радовался новому и хорошему делу в Москве.  Он был счастлив тем, что
к темным людям проникнет маленький луч света. И после всю жизнь его радовало
все, что красит человеческую жизнь.
     - Послушайте!  это же чудесно,  -  говорил он в таких случаях, и детски
чистая улыбка молодила его.
     Второй период нашего знакомства с Антоном Павловичем богат дорогими для
меня воспоминаниями.
     Весной  189[7]  года  зародился  Московский Художественно-общедоступный
театр.
     Пайщики набирались с  большим трудом,  так как новому делу не пророчили
успеха.
     Антон  Павлович  откликнулся по  первому  призыву  и  вступил  в  число
пайщиков.  Он  интересовался всеми  мелочами нашей подготовительной работы и
просил писать ему почаще и побольше.
     Он  рвался в  Москву,  но  болезнь приковывала его  безвыездно к  Ялте,
которую он называл Чертовым островом, а себя сравнивал с Дрейфусом{373}.
     Больше   всего   он,   конечно,   интересовался  репертуаром   будущего
театра{373}.
     На постановку его "Чайки" он ни за что не соглашался. После неуспеха ее
в  С.-Петербурге{373} это  было его  больное,  а  следовательно,  и  любимое
детище.
     Тем   не   менее  в   августе  1898   года   "Чайка"  была  включена  в
репертуар{373}.  Не  знаю,  каким образом Вл.И.Немирович-Данченко уладил это
дело{373}.
     Я уехал в Харьковскую губернию писать mise en scene{373}.
     Это была трудная задача, так как, к стыду своему, я не понимал пьесы. И
только во  время  работы,  незаметно для  себя,  я  вжился и  бессознательно
полюбил  ее.  /374/  Таково  свойство  чеховских  пьес.  Поддавшись обаянию,
хочется вдыхать их аромат.
     Скоро из  писем я  узнал,  что А.П.  не  выдержал и  приехал в  Москву.
Приехал  он,  вероятно,  для  того,  чтобы  следить за  репетициями "Чайки",
которые уже начались тогда{374}.  Он очень волновался.  К  моему возвращению
его уже не было в Москве.  Дурная погода угнала его назад в Ялту.  Репетиции
"Чайки" временно прекратились{374}.
     Настали тревожные дни открытия Художественного театра и  первых месяцев
его существования.
     Дела театра шли плохо.  За  исключением "Федора Иоанновича",  делавшего
большие сборы, ничто не привлекало публики. Вся надежда возлагалась на пьесу
Гауптмана "Ганнеле",  но московский митрополит Владимир нашел ее нецензурной
и снял с репертуара театра{374}.
     Наше  положение стало  критическим,  тем  более что  на  "Чайку" мы  не
возлагали материальных надежд.
     Однако  пришлось ставить ее.  Все  понимали,  что  от  исхода спектакля
зависела судьба театра.
     Но  этого  мало.   Прибавилась  еще  гораздо  большая  ответственность.
Накануне спектакля,  по окончании малоудачной генеральной репетиции в  театр
явилась сестра Антона Павловича - Мария Павловна Чехова{374}.
     Она была очень встревожена дурными известиями из Ялты.
     Мысль  о  вторичном неуспехе "Чайки"  при  тогдашнем положении больного
приводила ее в  ужас,  и  она не могла примириться с тем риском,  который мы
брали на себя.
     Мы  тоже испугались и  заговорили даже об  отмене спектакля,  что  было
равносильно закрытию театра.
     Нелегко подписать приговор своему собственному созданию и обречь труппу
на голодовку.
     А пайщики? что они сказали бы? Наши обязанности по отношению к ним были
слишком ясны.
     На следующий день,  в 8 часов,  занавес раздвинулся. Публики было мало.
Как  шел  первый акт -  не  знаю.  Помню только,  что от  всех актеров пахло
валериановыми каплями. Помню, что мне было страшно сидеть в темноте и спиной
к  публике во  время монолога /375/ Заречной и  что я  незаметно придерживал
ногу, которая нервно тряслась.
     Казалось, что мы проваливались. Занавес закрылся при гробовом молчании.
Актеры пугливо прижались друг к другу и прислушивались к публике.
     Гробовая тишина.
     Из кулис тянулись головы мастеров и тоже прислушивались.
     Молчание.
     Кто-то  заплакал.  Книппер  подавляла  истерическое рыдание.  Мы  молча
двинулись за кулисы.
     В  этот момент публика разразилась стоном и  аплодисментами.  Бросились
давать занавес.
     Говорят,  что мы стояли на сцене вполоборота к публике,  что у нас были
страшные лица,  что  никто не  догадался поклониться в  сторону залы  и  что
кто-то  из  нас  даже  сидел.   Очевидно,  мы  не  отдавали  себе  отчета  в
происходившем.
     В  публике  успех  был  огромный,  а  на  сцене  была  настоящая пасха.
Целовались все, не исключая посторонних, которые ворвались за кулисы. Кто-то
валялся в  истерике.  Многие,  и  я  в  том числе,  от радости и возбуждения
танцевали дикий танец.
     В конце вечера публика потребовала посылки телеграммы автору{375}.
     С этого вечера между всеми нами и Антоном Павловичем установились почти
родственные отношения.


     Первый сезон окончился, и наступила весна, зазеленели деревья.
     Вслед за ласточками перебрался на север и Антон Павлович.
     Он  поместился в  маленькой квартире своей сестры,  на Малой Дмитровке,
Дегтярный переулок, дом Шешкова.
     Самый  простой  стол  посреди  комнаты,  такая  же  чернильница,  перо,
карандаш,  мягкий диван,  несколько стульев, чемодан с книгами и записками -
словом, только необходимое и ничего лишнего. Это была обычная обстановка его
импровизированного кабинета во время путешествия. /376/
     Со   временем   комната   пополнилась   несколькими  эскизами   молодых
художников, всегда талантливыми, новыми по направлению и простыми. Тема этих
картин в  большинстве случаев тоже  самая  простая -  русский пейзаж в  духе
Левитана: березки, речка, поле, помещичий дом и проч.
     А.П.  не любил рамок,  и потому обыкновенно этюды прикреплялись к стене
кнопками.
     Скоро на письменном столе появились тоненькие тетрадочки. Их было очень
много. Антон Павлович был занят в то время корректурой своих мелких, забытых
им  рассказов самой  ранней эпохи.  Он  готовил своему издателю Марксу новый
выпуск мелких рассказов.  Знакомясь с ними вновь,  он добродушно хохотал,  и
тогда его густой баритон переливался по всей маленькой квартире.
     Рядом с его комнатой часто шумел самовар, а вокруг чайного стола, точно
калейдоскоп, сменялись посетители. Одни приходили, другие уходили.
     Здесь  часто и  долго сиживали покойный художник Левитан,  поэт  Бунин,
Вл.И.Немирович-Данченко,  артист  нашего  театра  Вишневский,  Сулержицкий и
многие другие.
     Среди  этой  компании обыкновенно молчаливо сидела какая-нибудь мужская
или женская фигура,  почти никому не известная. Это была или поклонница, или
литератор из  Сибири,  или сосед по  имению,  товарищ по гимназии,  или друг
детства, которого не помнил сам хозяин.
     Эти  господа  стесняли  всех  и  особенно  самого  А.П.  Но  он  широко
пользовался  завоеванным  себе  правом:  исчезать  от  гостей.  Тогда  из-за
закрытой двери слышалось его  покашливание и  мерные шаги  по  комнате.  Все
привыкли к этим исчезновениям и знали,  что если соберется общество во вкусе
А.П.,  он чаще появляется и даже сидит с ним,  поглядывая через pince-nez на
молчаливую фигуру непрошеного гостя.
     Сам он не мог не принять посетителя или тем более намекнуть на то,  что
он засиживался.  Мало того,  А.П. сердился, когда это делали за него, хотя и
улыбался  от  удовольствия,  когда  кто-нибудь  удачно  справлялся  с  таким
посетителем.  Если незнакомец слишком засиживался,  А.П., бывало, приотворит
дверь кабинета и вызовет к себе кого-нибудь из близких. /377/
     - Послушайте же, - шептал он ему убедительно, плотно притворяя дверь, -
скажите же ему,  что я не знаю его, что я же никогда не учился в гимназии. У
него же повесть в кармане,  я же знаю.  Он останется обедать,  а потом будет
читать... Нельзя же так. Послушайте...
     Когда раздавался звонок,  которого не любил А.П.,  он быстро садился на
диван и сидел смирно,  стараясь не кашлять. Все в квартире затихало, и гости
замолкали или прятались по углам,  чтобы при отворении двери вновь пришедший
не догадался о присутствии живых лиц в квартире.
     Слышалось шуршание юбок  Марии  Павловны,  потом  шум  дверной  цепи  и
разговор двух голосов.
     - Занят? - восклицал незнакомый голос.
     Длинная пауза.
     - А-ха! - соображал он что-то.
     Опять молчание. Потом долетали только отдельные слова.
     - ...Приезжий - только две минутки.
     - Хорошо - передам, - отвечала Мария Павловна.
     - Небольшой рассказ... пьеса... - убеждал незнакомец.
     - До свидания, - прощалась Мария Павловна.
     - Низкий, низкий поклон... компетентное мнение такого человека...
     - Хорошо, передам, - твердила Мария Павловна.
     - Поддержка     молодых     талантов...     обязательно    просвещенное
покровительство...
     - Непременно. До свидания, - еще любезнее прощалась Мария Павловна.
     - Ох,  виноват!  -  тут слышались: падение свертка, шорох бумаги, потом
надевания калош,  опять:  -  До  свидания!  Низкое глубокое,  преисполнен...
минуты эстетического... глубокого... преисполнен до глубины...
     Наконец дверь захлопывалась,  и Мария Павловна клала на письменный стол
несколько растрепанных рукописей с оборванной веревкой.
     - Скажите же  им,  что я  не  пишу больше...  Не  нужно же писать...  -
говорил А.П., глядя на рукопись.
     Тем  не  менее А.П.  не  только читал все эти рукописи,  но  и  отвечал
присылавшим их.
     Не  думайте,  чтоб  после  успеха  "Чайки"  и  нескольких лет{377}  его
отсутствия наша встреча была трогательна.  /378/ А.П.  сильнее обыкновенного
пожал мне руку,  мило улыбнулся - и только. Он не любил экспансивности. Я же
чувствовал в ней потребность,  так как сделался восторженным поклонником его
таланта.  Мне  было уже трудно относиться к  нему просто,  как раньше,  и  я
чувствовал себя  маленьким в  присутствии знаменитости.  Мне  хотелось  быть
больше и  умнее,  чем меня создал бог,  и  потому я выбирал слова,  старался
говорить о  важном и очень напоминал психопатку в присутствии кумира.  Антон
Павлович заметил это и  конфузился.  И  много лет после я  не мог установить
простых отношений, а ведь только их А.П. и искал со всеми людьми.
     Кроме того,  при этом свидании я  не сумел скрыть впечатления фатальной
перемены, происшедшей в нем. Болезнь сделала свое жестокое дело. Быть может,
мое лицо испугало А.П., но нам было тяжело оставаться вдвоем.
     К счастью, скоро пришел Немирович-Данченко, и мы заговорили о деле. Оно
состояло в  том,  что мы хотели получить право на постановку его пьесы "Дядя
Ваня".
     - Зачем же,  послушайте,  не нужно...  я же не драматург, - отнекивался
А.П.
     Хуже всего было то,  что  императорский Малый театр хлопотал о  том же.
А.И.Южин, так энергично отстаивавший интересы своего театра, не дремал.
     Чтобы   избавиться   от   мучительной  необходимости  обидеть   отказом
кого-нибудь из нас, А.П. придумывал всевозможные причины, чтоб не дать пьесы
ни тому, ни другому театру.
     - Мне же  необходимо переделать пьесу,  -  говорил он Южину,  а  нас он
уверял:
     - Я же не знаю вашего театра. Мне же необходимо видеть, как вы играете.
     Случай помог нам.  Кто-то из чиновников императорского театра пригласил
А.П.  для переговоров{378}. Конечно, было бы правильнее, если б чиновник сам
потрудился приехать к А.П.
     Разговор  начался  весьма  странно.   Прежде  всего   чиновник  спросил
знаменитого писателя:
     - Чем вы занимаетесь?
     - Пишу, - ответил изумленный Антон Павлович.
     - То есть,  разумеется,  я знаю...  но...  что вы пишете? - запутывался
чиновник. /379/
     А.П. потянулся за шляпой, чтобы уходить.
     Тогда  его  превосходительство еще  неудачнее поспешил перейти прямо  к
делу.  Оно состояло в  том,  что репертуарная комиссия,  просмотревшая "Дядю
Ваню",  не согласилась с  выстрелом в  3-м акте.  Необходимо было переделать
финал.  В  протоколе  были  изложены  приблизительно следующие  необъяснимые
мотивы:  нельзя допускать,  чтобы в профессора университета, дипломированное
лицо, - стреляли из пистолета.
     После этого А.П.  раскланялся и ушел, попросив прислать ему копию этого
замечательного  протокола{379}.   Он   показывал  нам  его  с   нескрываемым
возмущением.
     После  этого  комико-драматического  происшествия  вопрос  решился  сам
собой. Тем не менее А.П. продолжал настойчиво твердить:
     - Я же не знаю вашего театра.
     Это  была  хитрость.  Ему  просто  хотелось посмотреть "Чайку" в  нашем
исполнении. И мы дали ему эту возможность.
     За  неимением постоянного помещения наш  театр  временно  обосновался в
Никитском театре. Там и был объявлен театр без публики. Туда были перевезены
все декорации.
     Обстановка  грязного,   пустого,   неосвещенного  и  сырого  театра,  с
вывезенной  мебелью,   казалось  бы,   не  могла  настроить  актеров  и   их
единственного зрителя.  Тем не  менее спектакль доставил удовольствие Антону
Павловичу. Вероятно, он очень соскучился о театре за время "ссылки" в Ялте.
     С каким почти детским удовольствием он ходил по сцене и обходил грязные
уборные артистов.  Он любил театр не только с  показной его стороны,  но и с
изнанки.
     Спектакль ему понравился,  но некоторых исполнителей он осуждал{379}. В
том числе и меня за Тригорина.
     - Вы же прекрасно играете,  -  сказал он, - но только не мое лицо. Я же
этого не писал.
     - В чем же дело? - спрашивал я.
     - У него же клетчатые панталоны и дырявые башмаки.
     Вот все, что пояснил мне А.П. на мои настойчивые приставания.
     - Клетчатые же  панталоны,  и  сигару курит вот так...  -  Он неискусно
пояснил слова действием. /380/
     Больше я от него ничего не добился.
     И он всегда так высказывал свои замечания: образно и кратко.
     Они  удивляли и  врезались в  память.  А.П.  точно  задавал шарады,  от
которых не отделаешься до тех пор, пока их не разгадаешь.
     Эту   шараду  я   разгадал  только  через  шесть  лет,   при  вторичном
возобновлении "Чайки"{380}.
     В  самом  деле,  почему я  играл Тригорина хорошеньким франтом в  белых
панталонах и  таких же  туфлях "bain de mer"?*  Неужели потому,  что в  него
влюбляются?  Разве  этот  костюм  типичен  для  русского  литератора?  Дело,
конечно,  не в  клетчатых брюках,  драных башмаках и сигаре.  Нина Заречная,
начитавшаяся милых,  но пустеньких небольших рассказов Тригорина, влюбляется
не в него, а в свою девическую грезу. В этом и трагедия подстреленной чайки.
В  этом насмешка и  грубость жизни.  Первая любовь провинциальной девочки не
замечает ни  клетчатых панталон,  ни  драной обуви,  ни вонючей сигары.  Это
уродство жизни  узнается слишком поздно,  когда жизнь изломана,  все  жертвы
принесены, а любовь обратилась в привычку. Нужны новые иллюзии, так как надо
жить, - и Нина ищет их в вере.
     ______________
     * для морского купания (франц.).

     Однако я отвлекся.
     Исполнение одной из  ролей он осудил строго до жестокости.  Трудно было
предположить ее  в  человеке такой исключительной мягкости.  А.П.  требовал,
чтоб роль была отобрана немедленно.  Не принимал никаких извинений и  грозил
запретить дальнейшую постановку пьесы.
     Пока шла речь о других ролях,  он допускал милую шутку над недостатками
исполнения,  но стоило заговорить о неудавшейся роли,  как А.П.  сразу менял
тон и тяжелыми ударами бил беспощадно:
     - Нельзя же, послушайте. У вас же серьезное дело, - говорил он.
     Вот мотив его беспощадности.
     Этими  же  словами  выяснилось и  его  отношение к  нашему  театру.  Ни
комплиментов, ни подробной критики, ни поощрений он не высказывал.
     Всю  эту весну благодаря теплой погоде А.П.  провел в  Москве и  каждый
день бывал на наших репетициях. /381/
     Он  не  вникал в  нашу работу.  Он просто хотел находиться в  атмосфере
искусства и болтать с веселыми актерами.  Он любил театр,  но пошлости в нем
он  не  выносил.  Она заставляла его или болезненно съеживаться,  или бежать
оттуда, где она появлялась.
     - Мне же нужно,  позвольте,  меня ждут. - И он уходил домой, усаживался
на диван и думал.
     Через  несколько  дней,  точно  рефлексом,  А.П.  произносил  для  всех
неожиданно  какую-то  фразу,  и  она  метко  характеризовала оскорбившую его
пошлость.
     - Прррынципуально  протестую,  -  неожиданно  промолвил  он  однажды  и
закатился продолжительным хохотом.  Он  вспомнил  невообразимо длинную  речь
одного не совсем русского человека,  говорившего о  поэзии русской деревни и
употребившего это слово в своей речи.


     Мы, конечно, пользовались каждым случаем, чтобы говорить о "Дяде Ване",
но на наши вопросы А.П. отвечал коротко:
     - Там же все написано.
     Однако один раз он высказался определенно.  Кто-то говорил о виденном в
провинции спектакле "Дяди Вани".  Там  исполнитель заглавной роли  играл его
опустившимся помещиком,  в  смазных сапогах и в мужицкой рубахе.  Так всегда
изображают русских помещиков на сцене.
     Боже, что сделалось с А.П. от этой пошлости!
     - Нельзя же  так,  послушайте.  У  меня же написано:  он носит чудесные
галстуки. Чудесные! Поймите, помещики лучше нас с вами одеваются.
     И тут дело было не в галстуке, а в главной идее пьесы. Самородок Астров
и  поэтически нежный дядя  Ваня  глохнут в  захолустье,  а  тупица профессор
блаженствует в  С.-Петербурге и вместе с себе подобными правит Россией.  Вот
затаенный смысл ремарки о галстуке.
     "Дядя Ваня" имел у  нас большой успех.  По  окончании спектакля публика
требовала: "Телеграмму Чехову!"


     Судя по письмам, А.П. жил всю зиму мечтой о поездке в Москву. Теперь он
душевно привязался к  нашему театру,  которого ни  разу  не  видел,  если не
считать импровизированного спектакля "Чайки".
     Он задумал писать пьесу для нас. /382/
     "Но  для  этого необходимо видеть ваш  театр",  -  твердил он  в  своих
письмах.
     Когда  стало  известно,  что  доктора запретили ему  весеннюю поездку в
Москву,  мы  поняли его  намеки и  решили ехать в  Ялту  со  всей  труппой и
обстановкой.


     ...-   го  апреля  1900  года  вся  труппа  с  семьями,  декорациями  и
обстановкой для четырех пьес выехала из Москвы в  Севастополь{382}.  За нами
потянулись кое-кто из публики,  фанатики Чехова и нашего театра, и даже один
известный критик С.В.Васильев (Флеров).  Он ехал со специальной целью давать
подробные отчеты о наших спектаклях.
     Это  было великое переселение народов.  Особенно запомнился мне в  этом
путешествии А.Р.Артем,  который в  первый раз в  жизни расставался со  своей
женой.  В дороге он выбрал себе "женой" А.Л.Вишневского, который стал за это
время его энергией,  его волей. Подъезжая к Севастополю, А.Р.Артем спрашивал
всех, есть ли там извозчики, не пришлось бы идти пешком в горы и т.д.
     Очень часто,  когда долго не было А.Л.Вишневского, А.Р.Артем посылал за
ним. Всю дорогу старик говорил о смерти и был очень мрачен.
     Под Севастополем,  когда начались тоннели,  скалы,  красивые места, вся
труппа высыпала на  площадку.  Вышел в  первый раз за  всю дорогу и  мрачный
Артем  под  конвоем  А.Л.Вишневского.  А.Л.Вишневский  со  свойственным  ему
темпераментом стал утешать Артема:  "Нет,  не  умрешь ты,  Саша!  Зачем тебе
умирать! Смотри: чайки, море, скалы, - нет, не умрешь ты, Саша!"
     А Артем, в котором под влиянием этих скал, моря, красивых поворотов, по
которым мчался поезд,  проснулся художник,  смотрел уже  горящими глазами на
окружающие  его  картины,  вдруг  тряхнул  головой  и,  зло  повернувшись  к
А.Л.Вишневскому, коварно проговорил:
     - Еще бы я умер! Чего захотел!
     И, досадливо отвернувшись, добавил:
     - Ишь, что выдумал!
     Крым встретил нас  неприветливо.  Ледяной ветер дул с  моря,  небо было
обложено тучами, в гостиницах топили печи, а мы все-таки мерзли. /383/
     Театр стоял еще заколоченным с зимы, и буря срывала наши афиши, которых
никто не читал.
     Мы приуныли.
     Но вот взошло солнце, море улыбнулось, и нам стало весело.
     Пришли какие-то люди,  отодрали щиты от театра и  распахнули двери.  Мы
вошли туда.  Там  было холодно,  как  в  погребе.  Это был настоящий подвал,
который не выветришь и  в неделю,  а через два-три дня надо было уже играть.
Больше всего мы беспокоились об Антоне Павловиче,  как он будет тут сидеть в
этом затхлом воздухе.  Целый день наши дамы выбирали места,  где  ему  лучше
было бы  сидеть,  где  меньше дует.  Наша компания все чаще стала собираться
около театра, вокруг которого закипела жизнь.
     У  нас праздничное настроение -  второй сезон,  все разоделись в  новые
пиджаки,  шляпы, все это молодо, и ужасно всем нам нравилось, что мы актеры.
В  то  же  время все  старались быть чрезмерно корректными -  это,  мол,  не
захудалый какой нибудь театр, а столичная труппа.
     Наконец явилась какая-то расфранченная дама.  Она объявила себя местной
аристократкой,  другом Чехова и  потребовала литерную ложу на все спектакли.
За  ней  потянулась к  кассе публика и  очень скоро разобрала все  билеты на
четыре объявленных спектакля.
     Ждали приезда Чехова. Пока О.Л.Книппер, отпросившаяся в Ялту, ничего не
писала нам оттуда,  и это беспокоило нас.  В вербную субботу она вернулась с
печальным известием о  том,  что А.П.  захворал и  едва ли сможет приехать в
Севастополь.
     Это всех опечалило.  От нее мы узнали также,  что в Ялте гораздо теплее
(всегдашнее известие  оттуда),  что  А.П.  удивительный человек  и  что  там
собрались  чуть   не   все   представители  русской   литературы:   Горький,
Мамин-Сибиряк, Станюкович, Бунин, Елпатьевский, Найденов, Скиталец.
     Это еще больше взволновало нас.  В этот день все пошли покупать пасхи и
куличи к предстоящему разговению на чужой стороне.
     В полночь колокола звонили не так,  как в Москве,  пели тоже не так,  а
пасхи и куличи отзывались рахат-лукумом.
     А.Р.Артем совершенно раскритиковал Севастополь,  /384/ решив, что пасху
можно встречать только на родине.  Зато прогулка около моря после разговения
и  утренний весенний воздух заставили нас забыть о севере.  На рассвете было
так хорошо, что мы пели цыганские песни и декламировали стихи под шум моря.
     На следующий день мы с  нетерпением ожидали парохода,  с которым должен
был  приехать  А.П.   Наконец  мы   его  увидели.   Он  вышел  последним  из
кают-компании,  бледный и  похудевший.  А.П.  сильно  кашлял.  У  него  были
грустные, больные глаза, но он старался делать приветливую улыбку.
     Мне захотелось плакать.
     Наши фотографы-любители сняли его  на  сходне парохода,  и  эта  сценка
фотографирования попала в  пьесу,  которую он тогда вынашивал в голове ("Три
сестры"){384}.
     По общей бестактности, посыпались вопросы о его здоровье.
     - Прекрасно. Я же совсем здоров, - отвечал А.П.
     Он  не  любил забот о  его здоровье,  и  не  только посторонних,  но  и
близких. Сам он никогда не жаловался, как бы плохо себя ни чувствовал.
     Скоро он ушел в  гостиницу,  и  мы не беспокоили его до следующего дня.
Остановился он у Ветцеля, не там, где мы все остановились (мы жили у Киста).
Вероятно, он боялся близости моря.


     На следующий день,  то есть в  пасхальный понедельник,  начинались наши
гастроли.  Нам  предстояло двойное испытание -  перед  А.П.  и  перед  новой
публикой.
     Весь день прошел в волнении и хлопотах.
     Я только мельком видел А.П. в театре. Он приходил осматривать свою ложу
и беспокоился по двум вопросам: закроют ли его от публики и где будет сидеть
"аристократка".
     Несмотря на  резкий холод,  он  был в  легоньком пальто.  Об этом много
говорили, но он опять отвечал коротко:
     - Послушайте! Я же здоров!
     В  театре была стужа,  так  как он  был весь в  щелях и  без отопления.
Уборные согревали керосиновыми лампами, но ветер выдувал тепло. /385/
     Вечером мы гримировались все в  одной маленькой уборной и  нагревали ее
теплотой  своих  тел,  а  дамы,  которым  приходилось  щеголять  в  кисейных
платьицах,  перебегали в  соседнюю гостиницу.  Там они согревались и  меняли
платья.
     В  восемь  часов  пронзительный ручной  колокольчик сзывал  публику  на
первый спектакль "Дяди Вани".
     Темная  фигура  автора,  скрывшегося  в  директорской ложе  за  спинами
Вл.И.Немировича-Данченко и его супруги, волновала нас.
     Первый акт был принят холодно.  К  концу успех вырос в  большую овацию.
Требовали автора. Он был в отчаянии, но все-таки вышел{385}.


     На  следующий день переволновавшийся А.Р.Артем слег и  на  репетицию не
пришел.  Антон Павлович,  страшно любивший лечить, как только узнал об этом,
обрадовался пациенту.  Да еще пациент этот был А.Р.Артем,  которого он очень
любил.  Сейчас  же  с  Тихомировым  он  отправился  к  больному.  А  мы  все
выслеживали и  выспрашивали,  как  Антон  Павлович будет  лечить А.Р.Артема.
Любопытно,  что,  идя к больному,  Антон Павлович зашел домой и взял с собой
молоток и трубочку.
     - Послушайте,  я  же  не  могу  так,  без  инструментов,  -  сказал  он
озабоченно.
     И долго он его там выслушивал,  выстукивал,  а потом стал убеждать, что
вообще лечиться не нужно. Дал какую-то мятную конфетку:
     - Вот, послушайте же, скушайте это!
     На том лечение и окончилось, так как Артем на другой день выздоровел.


     Антон Павлович любил приходить во время репетиций,  но так как в театре
было очень холодно,  то  он  только по временам заглядывал туда,  а  большую
часть времени сидел перед театром,  на  солнечной площадке,  где обыкновенно
грелись  на  солнышке  актеры.  Он  весело  болтал  с  ними,  каждую  минуту
приговаривая:
     - Послушайте,  это же  чудесное дело,  это же замечательное дело -  ваш
театр. /386/
     Это была, так сказать, ходовая фраза у Антона Павловича в то время.
     Обыкновенно бывало так:  сидит он  на  площадке,  оживленный,  веселый,
болтает с  актерами или с  актрисами -  особенно с  Книппер и Андреевой,  за
которыми он тогда ухаживал,  - и при каждой возможности ругает Ялту. Тут уже
звучали трагические нотки.
     - Это же море зимой черное, как чернила...
     Изредка вспыхивали фразы большого томления и грусти.
     Тут же он,  помню, по нескольку часов возился с театральным плотником и
учил его "давать" сверчка.
     - Он же так кричит,  - говорил он, показывая, - потом столько-то секунд
помолчит и опять: "тик-тик".
     В  определенный час на площадку приходил господин NN и начинал говорить
о литературе,  совсем не то,  что нужно.  И Антон Павлович сейчас же куда-то
незаметно стушевывался.
     На   следующий  день  после  "Одиноких",   которые  произвели  на  него
сильнейшее впечатление, он говорил:
     - Какая это чудесная пьеса!
     Говорил,  что театр вообще очень важная вещь в  жизни и  что непременно
надо писать для театра.
     Насколько помню, первый раз он сказал это после "Одиноких".
     Среди этих разговоров на площадке говорил о "Дяде Ване" -  очень хвалил
всех участвующих в этой пьесе и мне сказал только одно замечание про Астрова
в последнем действии:
     - Послушайте же, он же свистит. Это дядя Ваня хнычет, а он же свистит.
     Я  при своем тогдашнем прямолинейном мировоззрении никак не мог с  этим
примириться  -   как   это   человек  в   таком  драматическом  месте  может
свистеть{386}.
     На  спектакль он приходил всегда задолго до начала.  Он любил прийти на
сцену смотреть, как ставят декорации. В антрактах ходил по уборным и говорил
с  актерами о  пустяках.  У  него всегда была огромная любовь к  театральным
мелочам -  как спускают декорации,  как освещают,  и  когда при нем об  этих
вещах говорили, он стоит, бывало, и улыбается.
     Когда шла  "Эдда Габлер",  он  часто,  зайдя во  время /387/ антракта в
уборные,  засиживался там,  когда уже шел акт.  Это нас смущало - значит, не
нравится,  думали мы,  если он  не торопится в  зрительный зал.  И  когда мы
спросили у него об этом, он совершенно неожиданно для нас сказал:
     - Послушайте же, Ибсен же не драматург!
     "Чайки" Антон Павлович в Севастополе не смотрел,  - он видел ее раньше,
а тут погода изменилась,  пошли ветры,  бури, ему стало хуже, и он принужден
был уехать.
     Спектакль "Чайки" шел при ужасных условиях. Ветер выл так, что у каждой
кулисы стояло по  мастеру,  которые придерживали их,  чтобы они  не  упали в
публику от  порывов ветра.  Все  время  слышались с  моря  тревожные свистки
пароходов и крики сирены.  Платье на нас шевелилось от ветра,  который гулял
по сцене. Шел дождь.
     Тут еще был такой случай. Нужно было во что бы то ни стало дать свет на
сцене такой, который можно было получить, только оставив половину городского
сада без  освещения.  Расстаться нам  с  этим эффектом,  казалось,  не  было
никакой возможности.  У  Владимира Ивановича Немировича-Данченко есть  такие
решительные  минуты:   он  распорядился  просто-напросто  потушить  половину
городского сада.
     Спектакль  "Чайки"  имел  громадный  успех.  После  спектакля собралась
публика.  И  только что я  вышел на какую-то лесенку с  зонтиком в руках,  -
кто-то подхватил меня,  кажется, это были гимназисты. Однако осилить меня не
могли.  Положение  мое  было  действительно  плачевное:  гимназисты  кричат,
подняли одну мою ногу,  а  на другой я  прыгал,  так как меня тащили вперед,
зонтик куда-то улетел,  дождь лил,  но объясниться не было возможности,  так
как  все  кричали "ура".  А  сзади  бежала жена  и  беспокоилась,  что  меня
искалечат.  К  счастью,  они скоро обессилели и  выпустили меня,  так что до
подъезда гостиницы я  дошел уже на  обеих ногах.  Но  у  самого подъезда они
захотели еще что-то сделать и уложили меня на грязные ступеньки.
     Вышел швейцар,  стал меня обтирать, а запыхавшиеся гимназисты долго еще
горячились и обсуждали, почему так случилось. /388/
     Все севастопольское начальство было уже нам знакомо, и перед отъездом в
Ялту нам  с  разных сторон по  телефону докладывали:  "Норд-вест,  норд-ост,
будет качка,  не будет",  все моряки говорили,  что все будет хорошо,  качка
будет где-то у Ай-Тодора, а тут загиб, и мы поедем по спокойному морю.
     А вышло так,  что никакого загиба не было, а тряхнуло нас так, что мы и
до сих пор не забудем.
     Потрепало нас в  пути основательно.  Многие из  нас ехали с  женами,  с
детьми.  Некоторые севастопольцы приехали вместе  с  нами  в  Ялту.  Няньки,
горничные,  дети,  декорации,  бутафория -  все  это перемешалось на  палубе
корабля.  В Ялте толпа публики на пристани,  цветы, парадные платья, на море
вьюга, ветер - одним словом, полный хаос.
     Тут какое-то новое чувство -  чувство того, что толпа нас признает. Тут
и радость и неловкость этого нового положения, первый конфуз популярности.
     Не  успели  мы  приехать  в  Ялту,  разместиться по  номерам,  умыться,
осмотреться,  как я уже встречаю Вишневского, бегущего со всех ног, в полном
экстазе, он орет, кричит вне себя:
     - Сейчас  познакомился с  Горьким -  такое  очарование!  Он  уже  решил
написать нам пьесу!{388} Еще не видавши нас...
     На  следующее утро  первым  долгом пошли  в  театр.  Там  ломали стену,
чистили,  мыли -  одним словом,  работа шла вовсю.  Среди стружек и  пыли по
сцене  разгуливали:   А.М.Горький  с  палкой  в  руках,   Бунин,  Миролюбов,
Мамин-Сибиряк, Елпатьевский, Владимир Иванович Немирович-Данченко...
     Осмотрев  сцену,   вся   эта  компания  отправилась  в   городской  сад
завтракать.  Сразу вся терраса наполнилась нашими актерами,  и  мы завладели
всем  садом.  За  отдельным  столиком  сидел  Станюкович,  -  он  как-то  не
связывался со всей компанией.
     Оттуда всем обществом,  кто  пешком,  кто человек по  шести в  экипаже,
отправились к Антону Павловичу.
     У Антона Павловича был вечно накрытый стол, либо для завтрака, либо для
чая.  Дом  был еще не  совсем достроен,  а  вокруг дома был жиденький садик,
который он еще только что рассаживал.
     Вид  у  Антона Павловича был  страшно оживленный,  /389/ преображенный,
точно он воскрес из мертвых.  Он напоминал, - отлично помню это впечатление,
- точно дом,  который простоял всю зиму с заколоченными ставнями,  закрытыми
дверями.  И  вдруг весной его  открыли,  и  все  комнаты засветились,  стали
улыбаться,  искриться светом.  Он все время двигался с места на место, держа
руки назади,  поправляя ежеминутно пенсне.  То  он  на террасе,  заполненной
новыми книгами и  журналами,  то с  не сползающей с лица улыбкой покажется в
саду,  то во дворе.  Изредка он скрывался у себя в кабинете и, очевидно, там
отдыхал.
     Приезжали,  уезжали.  Кончался  один  завтрак,  подавали другой;  Мария
Павловна разрывалась на части,  а Ольга Леонардовна,  как верная подруга или
как  будущая  хозяйка  дома,  с  засученными рукавами  деятельно помогала по
хозяйству.
     В одном углу литературный спор,  в саду, как школьники, занимались тем,
кто  дальше  бросит  камень,  в  третьей кучке  И.А.Бунин  с  необыкновенным
талантом представляет что-то,  а  там,  где  Бунин,  непременно стоит  Антон
Павлович и  хохочет,  помирает от  смеха.  Никто так не  умел смешить Антона
Павловича, как И.А.Бунин, когда он был в хорошем настроении.
     Для  меня  центром явился Горький,  который сразу  захватил меня  своим
обаянием.  В его необыкновенной фигуре,  лице, выговоре на о, необыкновенной
жестикуляции,  показывании кулака  в  минуты  экстаза,  в  светлой,  детской
улыбке,  в каком-то временами трагически проникновенном лице,  в смешной или
сильной,  красочной,  образной  речи  сквозила какая-то  душевная мягкость и
грация,  и,  несмотря на  его  сутуловатую фигуру,  в  ней была своеобразная
пластика и внешняя красота. Я часто ловил себя на том, что любуюсь его позой
или жестом.
     А влюбленный взгляд, который он часто останавливал на Антоне Павловиче,
какое-то  расплывающееся в  улыбке  лицо  при  малейшем звуке  голоса Антона
Павловича,  добродушный смех при малейшей его остроте как-то  сближали нас в
общей симпатии к хозяину дома.
     Антон Павлович,  всегда любивший говорить о  том,  что  его  увлекало в
данную минуту,  с  наивностью /390/  ребенка подходил от  одного к  другому,
повторяя все одну и  ту же фразу:  видел ли тот или другой из его гостей наш
театр.
     - Это  же  чудесное же  дело!  Вы  непременно должны написать пьесу для
этого театра.
     И без устали говорил о том, какая прекрасная пьеса "Одинокие".
     Горький со своими рассказами об его скитальческой жизни,  Мамин-Сибиряк
с  необыкновенно смелым юмором,  доходящим временами до  буффонады,  Бунин с
изящной шуткой,  Антон Павлович со своими неожиданными репликами,  Москвин с
меткими остротами -  все  это делало одну атмосферу,  соединяло всех в  одну
семью художников.  У всех рождалась мысль, что все должны собираться в Ялте,
говорили даже  об  устройстве квартир  для  этого.  Словом  -  весна,  море,
веселье,  молодость,  поэзия,  искусство -  вот атмосфера, в которой мы в то
время находились.
     Такие  дни  и  вечера  повторялись чуть  не  ежедневно  в  доме  Антона
Павловича.


     У  кассы театра толпилась разношерстная публика из  расфранченных дам и
кавалеров обеих столиц, учителей и служащих из разных провинциальных городов
России, местных жителей и больных чахоткою, во время своей тоскливой зимы не
забывших еще о существовании искусства.
     Прошло первое представление с подношениями,  подарками и т.д.  Несмотря
на  то,  что  в  трагических местах  садовый оркестр городского сада  громко
аккомпанировал нам полькой или маршем, успех был большой.
     В городском саду,  около террасы, шли горячие споры о новом направлении
в  искусстве,  о новой литературе.  Одни,  даже из выдающихся писателей,  не
понимали самых  элементарных вещей  реального искусства,  другие  уходили  в
совершенно обратную сторону и  мечтали увидеть на  сцене то,  что недостойно
подмостков ее.  Во всяком случае, спектакли вызывали споры чуть не до драки,
- следовательно, достигали своей цели. Все здесь присутствовавшие литераторы
словно вдруг вспомнили /391/ о существовании театра,  и кто тайно,  кто явно
мечтали о пьесе.
     То,  что  отравляло Антону  Павловичу спектакли,  -  это  необходимость
выходить на вызовы публики и принимать чуть ли не ежедневно овации.  Нередко
поэтому он вдруг неожиданно исчезал из театра,  и тогда приходилось выходить
и  заявлять,  что автора в  театре нет.  В  большинстве случаев он  приходил
просто  за  кулисы и,  переходя из  уборной в  уборную,  жуировал закулисной
жизнью,  ее волнениями и  возбуждениями,  удачами и  неудачами и нервностью,
которая заставляла острее ощущать жизнь.
     По утрам все собирались на набережную,  я прилипал к А.М.Горькому, и во
время  прогулки он  фантазировал о  разных  сюжетах для  будущей пьесы.  Эти
разговоры поминутно прерывались выходками его  необыкновенно темпераментного
мальчика Максимки, который проделывал невероятные штуки.
     Из нашего пребывания в  Ялте у  меня остался в  памяти еще один эпизод.
Как-то днем прихожу к  Антону Павловичу -  вижу,  он свиреп,  лют и  мохнат;
одним словом,  таким я его никогда не видел. Когда он успокоился, выяснилось
следующее. Его мамаша, которую он обожал, собралась наконец в театр смотреть
"Дядю Ваню".  Для  старушки это был совершенно знаменательный день,  так как
она ехала смотреть пьесу Антоши.  Ее  хлопоты начались уже с  самого раннего
утра.  Старушка перерыла все сундуки и  на  дне их нашла какое-то старинного
фасона шелковое платье,  которое она  и  собралась надеть для торжественного
вечера.  Случайно этот план открылся,  и  Антон Павлович разволновался.  Ему
представилась такая  картина:  сын  написал пьесу,  мамаша сидит  в  ложе  в
шелковом платье.  Эта  сентиментальная картина так  его обеспокоила,  что он
хотел ехать в Москву, чтобы только не участвовать в ней.
     По вечерам собирались иногда в отдельном кабинете гостиницы "Россия", -
кто-то  что-то  играл на  рояли,  все  это  было по-дилетантски наивно,  но,
несмотря на это, звуки музыки моментально вызывали у Горького потоки слез.
     Однажды как-то  Горький увлекся и  рассказал сюжет своей предполагаемой
пьесы.  Ночлежный дом,  духота,  нары,  длинная скучная зима.  Люди от ужаса
озверели,  /392/ потеряли терпение и  надежду и,  истощив терпение,  изводят
друг друга и философствуют.  Каждый старается перед другими показать, что он
еще  человек.  Какой-то  бывший  официант  особенно кичится  своей  грошовой
бумажной манишкой -  это единственный остаток от  его прежней фрачной жизни.
Кто-то  из  обитателей дома,  чтобы насолить официанту,  стащил эту бумажную
грудь  и  разорвал  ее  пополам.  Бывший  официант находит  эту  разорванную
манишку, и из-за этого поднимается целый ужас, свалка. Он в полном отчаянии,
так как вместе с манишкой порваны всякие узы с прежней жизнью.  Ругательства
и  споры  затянулись  до  глубокой  ночи,  но  были  остановлены неожиданным
известием о приближении обхода - полиции. Торопливые приготовления к встрече
полиции,  каждый мечется и прячет то, что ему дорого или компрометирует его.
Все разлеглись по нарам и притворились спящими. Пришла полиция. Кое-кого без
звания увели в  участок,  и  нары засыпают;  и  только один богомолец-старик
сползает в тишине с печи,  вынимает из своей сумки восковой огарок, зажигает
его  и  начинает усердно  молиться.  Откуда-то  с  нар  просовывается голова
татарина и говорит:
     - Помолись за меня!
     На этом первый акт оканчивался.
     Следующие акты  были едва намечены,  так  что  разобраться в  них  было
трудно.  В  последнем акте:  весна,  солнце,  обитатели ночлежного дома роют
землю.  Истомленные люди вышли на праздник природы и  точно ожили.  Даже как
будто под влиянием природы полюбили друг друга. Так у меня осталось в памяти
все, что говорил мне о своей пьесе А.М.Горький.
     Театр  кончил всю  серию  своих постановок и  закончил свое  пребывание
чудесным завтраком на громадной плоской крыше у  Фанни Карловны Татариновой.
Помню жаркий день,  какой-то праздничный навес, сверкающее вдали море. Здесь
была вся  труппа,  вся  съехавшаяся,  так  сказать,  литература с  Чеховым и
Горьким во главе, с женами и детьми.
     Помню восторженные,  разгоряченные южным солнцем речи,  полные надежд и
надежд без конца.
     Этим чудесным праздником под открытым небом закончилось наше пребывание
в Ялте. /393/
     В  следующем году  у  нас  шли:  "Снегурочка",  "Доктор Штокман",  "Три
сестры", "Когда мы, мертвые, пробуждаемся"{393}.
     С самого начала сезона Антон Павлович часто присылал письма то тому, то
другому.  У  всех он просил сведений о  жизни театра.  Эти несколько строчек
Антона Павловича, это его постоянное внимание незаметно для нас оказывали на
театр  большое влияние,  которое мы  можем оценить только теперь,  после его
смерти.
     Он  интересовался  всеми  деталями  и  особенно,  конечно,  репертуаром
театра.  А мы все время подзуживали его на то,  чтобы он писал пьесу. Из его
писем мы  знали,  что он  пишет из военного быта,  знали,  что какой-то полк
откуда-то куда-то уходит.  Но догадаться по коротким,  отрывочным фразам,  в
чем заключается сюжет пьесы, мы не могли. В письмах, как и в своих писаниях,
он был скуп на слова. Эти отрывочные фразы, эти клочки его творческих мыслей
мы оценили только впоследствии, когда уже узнали самую пьесу.
     Ему или не писалось,  или, напротив, пьеса была давно уже написана и он
не решался расстаться с ней и заставлял ее вылеживаться в своем столе, но он
всячески оттягивал присылку этой пьесы.  В виде отговорки он уверял нас, что
на свете столько прекрасных пьес,  что,  -  надо же ставить Гауптмана, надо,
чтобы Гауптман написал еще, а что он же не драматург, и т.д.
     Все  эти  отговорки приводили нас в  отчаяние,  и  мы  писали умоляющие
письма,  чтобы он  поскорее прислал пьесу,  спасал театр и  т.п.  Мы сами не
понимали тогда, что мы насилуем творчество большого художника.
     Наконец пришли один  или  два  акта  пьесы,  написанных знакомым мелким
почерком.  Мы  их  с  жадностью прочли,  но,  как  всегда  бывает со  всяким
настоящим сценическим произведением,  главные его  красоты были  скрыты  при
чтении.  С  двумя актами в  руках невозможно было приступить ни к  выработке
макетов,  ни  к  распределению ролей,  ни к  какой бы то ни было сценической
подготовительной работе.  И  с  тем  большей  энергией мы  стали  добиваться
остальных двух актов пьесы. Получили мы их не без борьбы.
     Наконец Антон Павлович не  только согласился прислать пьесу,  но привез
ее сам{393}. /394/
     Сам он  своих пьес никогда не  читал.  И  не без конфуза и  волнения он
присутствовал при  чтении  пьесы  труппе.  Когда  стали  читать пьесу  и  за
разъяснениями обращаться  к  Антону  Павловичу,  он,  страшно  сконфуженный,
отнекивался, говоря:
     - Послушайте же, я же там написал все, что знал.
     И действительно,  он никогда не умел критиковать своих пьес и с большим
интересом и  даже  удивлением слушал  мнения других.  Что  его  больше всего
поражало и с чем он до самой смерти примириться не мог,  это с тем,  что его
"Три сестры",  а впоследствии "Вишневый сад" -  тяжелая драма русской жизни.
Он был искренне убежден, что это была веселая комедия, почти водевиль*. Я не
помню, чтобы он с таким жаром отстаивал какое-нибудь другое свое мнение, как
это, в том заседании, где он впервые услыхал такой отзыв о своей пьесе.
     ______________
     * См.  письмо А.П.Чехова к M.П.Лилиной{394} (Алексеевой) от 15 сентября
1903 г. (Прим. К.С.Станиславского.).

     Конечно,  мы  воспользовались присутствием автора,  чтобы  извлечь  все
необходимые нам подробности.  Но и  тут он отвечал нам односложно.  Нам в то
время его ответы казались неясными и непонятными,  и только потом мы оценили
всю их необыкновенную образность и почувствовали, как они типичны для него и
для его произведений.
     Когда начались подготовительные работы, Антон Павлович стал настаивать,
чтобы  мы  непременно пригласили одного  его  знакомого  генерала{394}.  Ему
хотелось,  чтобы  военно-бытовая  сторона  была  до  мельчайших подробностей
правдива. Сам же Антон Павлович, точно посторонний человек, совершенно якобы
не причастный к делу, со стороны наблюдал за нашей работой.
     Он  не  мог  нам помочь в  нашей работе,  в  наших поисках внутренности
Прозоровского дома.  Чувствовалось,  что он  этот дом знает подробно,  видел
его,  но совершенно не заметил,  какие там комнаты,  мебель,  предметы,  его
наполняющие,  словом,  он  чувствовал  только  атмосферу  каждой  комнаты  в
отдельности, но не ее стены.
     Так воспринимает литератор окружающую жизнь.  Но этого слишком мало для
режиссера,   который  должен  определенно  вычертить  и   заказать  все  эти
подробности. /395/
     Теперь понятно, почему Антон Павлович так добродушно смеялся и улыбался
от радости, когда задачи декоратора и режиссера совпадали с его замыслом. Он
долго  рассматривал макет  декорации  и,  вглядываясь  во  все  подробности,
добродушно хохотал.
     Нужна привычка для того, чтобы по макету судить о том, что будет, чтобы
по макету понять сцену. Эта чисто театральная, сценическая чуткость была ему
свойственна,  так  как  Антон  Павлович по  природе  своей  был  театральный
человек.  Он  любил,  понимал и  чувствовал театр -  конечно,  с  лучшей его
стороны.  Он  очень любил повторять все  те  же  рассказы о  том,  как он  в
молодости играл в  разных пьесах,  разные курьезы из этих любительских проб.
Он любил тревожное настроение репетиций и  спектакля,  любил работу мастеров
на сцене, любил прислушиваться к мелочам сценической жизни и техники театра,
но особенное пристрастие он питал к правдивому звуку на сцене.
     Среди всех его волнений об  участи пьесы он  немало беспокоился о  том,
как  будет  передан набат в  третьем акте  во  время пожара за  сценой.  Ему
хотелось образно представить нам звук дребезжащего провинциального колокола.
При каждом удобном случае он подходил к кому-нибудь из нас и руками, ритмом,
жестами старался внушить настроение этого надрывающего душу  провинциального
набата.
     Он  бывал  почти  на  всех  репетициях своей  пьесы,  но  очень  редко,
осторожно и  почти трусливо выражал свои  мнения.  Лишь  одно  он  отстаивал
особенно энергично:  как и  в "Дяде Ване",  так и здесь он боялся,  чтобы не
утрировали и  не  карикатурили провинциальной жизни,  чтобы  из  военных  не
делали  обычных театральных шаркунов с  дребезжащими шпорами,  а  играли  бы
простых,  милых и  хороших людей,  одетых в  поношенные,  а  не  театральные
мундиры,  без всяких театрально-военных выправок, поднятий плеч, грубостей и
т.д.
     - Этого же нет,  - убеждал он особенно горячо, - военные же изменились,
они же стали культурнее,  многие же из них уже даже начинают понимать, что в
мирное время  они  должны приносить с  собой культуру в  отдаленные медвежьи
углы.
     На  этом он настаивал тем более,  что тогдашнее /396/ военное общество,
узнав,  что пьеса написана из их быта,  не без волнения ожидало ее появления
на сцене.
     Репетиции шли при участии рекомендованного Антоном Павловичем генерала,
который так сжился с театром и судьбой репетируемой пьесы, что часто забывал
о  своей прямой миссии и  гораздо больше волновался о  том,  что у  того или
иного актера не выходит роль или какое-нибудь отдельное место.
     Антон Павлович просмотрел весь репертуар театра, делал свои односложные
замечания,  которые всегда заставляли задумываться над  их  неожиданностью и
никогда  не  понимались  сразу.  И  лишь  по  прошествии  известного времени
удавалось сжиться с  этими замечаниями.  Как на пример такого рода замечаний
могу указать на упомянутое мною выше замечание о  том,  что в последнем акте
"Дяди Вани" Астров в трагическую минуту свистит.
     Антону Павловичу не  удалось дождаться даже генеральной репетиции "Трех
сестер",  так  как ухудшившееся здоровье погнало его на  юг,  и  он  уехал в
Ниццу{396}.
     Оттуда мы получали записочки -  в сцене такой-то,  после слов таких-то,
добавить такую-то фразу. Например:
     "Бальзак венчался в Бердичеве" - было прислано оттуда.
     Другой раз вдруг пришлет маленькую сценку.  И эти бриллиантики, которые
он присылал,  просмотренные на репетициях, необыкновенно оживляли действие и
подталкивали актеров к искренности переживания.
     Было и  такое его распоряжение из-за  границы.  В  четвертом акте "Трех
сестер" опустившийся Андрей, разговаривая с Ферапонтом{396}, так как никто с
ним больше не  желал разговаривать,  описывает ему,  что такое жена с  точки
зрения провинциального, опустившегося человека. Это был великолепный монолог
страницы в две.  Вдруг мы получаем записочку,  в которой говорится, что весь
этот монолог надо вычеркнуть и заменить его всего лишь тремя словами:
     - Жена есть жена!
     В  этой короткой фразе,  если вдуматься в нее глубже,  заключается все,
что было сказано в длинном,  в две страницы,  монологе. Это очень характерно
для  Антона  Павловича,  творчество которого  всегда  было  кратко  и  /397/
содержательно.  За  каждым его  словом тянулась целая  гамма  разносторонних
настроений и мыслей, о которых он умалчивал, но которые сами собой рождались
в голове.
     Вот почему у  меня не  было ни  одного спектакля,  несмотря на то,  что
пьеса игралась сотни раз,  чтобы я  не делал новых открытий в давно знакомом
тексте и  в  не раз пережитых чувствах роли.  Глубина чеховских произведений
для вдумчивого и чуткого актера неисчерпаема.
     Как  волновал Антона  Павловича первый спектакль "Трех  сестер",  можно
судить по  тому хотя бы,  что за  день до спектакля он уехал из того города,
где нам был известен его адрес,  неизвестно куда,  чтобы,  таким образом, не
получать никаких известий о том, как прошел спектакль{397}.
     Успех пьесы был довольно неопределенный.
     После первого акта  были  трескучие вызовы,  актеры выходили к  публике
что-то  около  двенадцати раз.  После  второго акта  вышли один  раз.  После
третьего трусливо аплодировало несколько человек, и актеры выйти не могли, а
после четвертого жидко вызвали один раз.
     Пришлось  допустить  большую  натяжку,   чтобы  телеграфировать  Антону
Павловичу, что пьеса имела "большой успех"{397}.
     И  только через  три  года  после  первой постановки публика постепенно
оценила  все  красоты этого  изумительного произведения и  стала  смеяться и
затихать там, где этого хотел автор. Каждый акт уже сопровождался триумфом.
     Пресса также долго не понимала этой пьесы{397}.  И  как это ни странно,
но  первые достойные этой пьесы рецензии мы прочли в  Берлине,  когда ездили
туда давать там свои спектакли{397}.
     В Москве, в год ее постановки, пьеса прошла всего несколько раз и затем
была перевезена в Петербург.  Туда же ожидали и Антона Павловича,  но плохая
погода и его здоровье помешали этому.
     Вернувшись в  Москву,  театр  возобновил подготовительные для  будущего
сезона  работы.   Приехал  Антон  Павлович.  В  труппе  в  это  время  стали
поговаривать  о  возможной  свадьбе  Чехова  и  Книппер.  Правда,  их  часто
встречали вместе.
     Однажды Антон  Павлович попросил /398/  А.Л.Вишневского устроить званый
обед  и  просил пригласить туда  своих  родственников и  почему-то  также  и
родственников О.Л.Книппер. В назначенный час все собрались, и не было только
Антона  Павловича  и  Ольги  Леонардовны.  Ждали,  волновались,  смущались и
наконец получили известие,  что Антон Павлович уехал с Ольгой Леонардовной в
церковь,  венчаться{398},  а из церкви поедет прямо на вокзал и в Самару, на
кумыс.
     А  весь этот обед был устроен им для того,  чтобы собрать в  одно место
всех тех лиц,  которые могли бы  помешать повенчаться интимно,  без обычного
свадебного шума. Свадебная помпа так мало отвечала вкусу Антона Павловича. С
дороги А.Л.Вишневскому была прислана телеграмма{398}.
     На  следующий год  Антон  Павлович располагал прожить осень в  Москве и
лишь  на  самые  холодные месяцы  уехать  в  Ялту.  Осенью он  действительно
приехал{398} и  жил  здесь.  Этот  период как-то  плохо сохранился у  меня в
памяти. Буду вспоминать обрывками.
     Помню,  например,  что Антон Павлович смотрел репетиции "Дикой утки" и,
видно было, - скучал. Он не любил Ибсена. Иногда он говорил:
     - Послушайте же, Ибсен не знает жизни. В жизни так не бывает.
     В   этой  пьесе  Антон  Павлович  не   мог   смотреть  без   улыбки  на
А.Р.Артема{398} и все говорил:
     - Я же напишу для него пьесу.  Он же непременно должен сидеть на берегу
реки и удить рыбу...
     И тут же выдумал и добавил:
     - ...А  Вишневский будет в  купальне рядом мыться,  плескаться и громко
разговаривать...*
     ______________
     *  А.Л.Вишневский жил в то время в доме Сандуновских бань и каждый день
ходил  купаться.   Это-то  и   натолкнуло  А.П.   на  такую  шутку.   (Прим.
К.С.Станиславского.).

     И сам покатывался от такого сочетания.
     Как-то на одной из репетиций,  когда мы стали приставать к нему,  чтобы
он  написал еще  пьесу,  он  стал  делать кое-какие намеки на  сюжет будущей
пьесы.
     Ему чудилось раскрытое окно,  с веткой белых цветущих вишен,  влезающих
из сада в комнату.  Артем уже сделался лакеем, а потом, ни с того ни с сего,
управляющим. Его хозяин, а иногда ему казалось, что это /399/ будет хозяйка,
всегда без денег,  и в критические минуты она обращается за помощью к своему
лакею или  управляющему,  у  которого имеются скопленные откуда-то  довольно
большие деньги.
     Потом появилась компания игроков на бильярде.  Один из них,  самый ярый
любитель,  безрукий,  очень веселый и бодрый, всегда громко кричащий. В этой
роли ему стал мерещиться А.Л.Вишневский.  Потом появилась боскетная комната,
потом она опять заменилась бильярдной.
     Но все эти щелки,  через которые он открывал нам будущую пьесу,  все же
не давали нам решительно никакого представления о  ней.  И  мы с тем большей
энергией торопили его писать пьесу.
     Насколько ему не  нравился Ибсен,  настолько он любил Гауптмана.  В  то
время шли репетиции "Микаэля Крамера",  и  Антон Павлович усиленно следил за
ними.
     У  меня осталась в памяти очень характерная черта его непосредственного
и наивного восприятия впечатлений.
     На  генеральной репетиции второго  акта  "Микаэля Крамера" я,  стоя  на
сцене,  слышал иногда его  смешок.  Но  так  как действие,  происходившее на
сцене,  не подходило к такому настроению зрителя, а мнением Антона Павловича
я,  конечно,  очень дорожил,  то  этот смешок несказанно меня смущал.  Кроме
того,  среди действия Антон Павлович несколько раз вставал и быстро ходил по
среднему  проходу,  все  продолжая  посмеиваться.  Это  еще  больше  смущало
играющих.
     По  окончании акта  я  пошел  в  публику,  чтобы  узнать причину такого
отношения Антона  Павловича,  и  увидел его  сияющего,  так  же  возбужденно
бегавшего по среднему проходу.
     Я спросил о впечатлении. Ему очень понравилось{399}.
     - Как это хорошо! - сказал он. - Чудесно же, знаете, чудесно!
     Оказалось,  что смеялся он  от удовольствия.  Так смеяться умеют только
самые непосредственные зрители.
     Я  вспомнил крестьян,  которые могут  засмеяться в  самом  неподходящем
месте пьесы от ощущения художественной правды.
     - Как это похоже! - говорят они в таких случаях. /400/
     В  этом  же  сезоне он  смотрел "Три  сестры" и  остался очень  доволен
спектаклем{400}.  Но,  по  его  мнению,  звон набата в  третьем акте нам  не
удался.  Он  решил сам наладить этот звук.  Очевидно,  ему захотелось самому
повозиться  с  рабочими,   порежиссировать,  поработать  за  кулисами.  Ему,
конечно, дали рабочих.
     В день репетиции он подъехал к театру с извозчиком, нагруженным разными
кастрюлями,   тазами   и   жестянками.   Сам   расставил  рабочих  с   этими
инструментами,   волновался,   рассказывал,  как  кому  бить,  и,  объясняя,
конфузился. Бегал несколько раз из зала на сцену и обратно, но что-то ничего
не выходило.
     Наступил спектакль,  и Чехов с волнением стал ждать своего звона.  Звон
получился невероятный.  Это была какая-то какофония,  -  колотили кто по чем
попало, и невозможно было слушать пьесу.
     Рядом с  директорской ложей,  где  сидел Антон Павлович,  стали бранить
сначала звон,  а  потом  и  пьесу  и  автора.  Антон  Павлович,  слушая  эти
разговоры, пересаживался все глубже и глубже и наконец совсем ушел из ложи и
скромно сел у меня в уборной.
     - Что же это вы, Антон Павлович, не смотрите пьесу? - спросил я.
     - Да послушайте же, там же ругаются... Неприятно же...
     И так весь вечер и просидел у меня в уборной.


     Антон  Павлович  любил  прийти  до   начала  спектакля,   сесть  против
гримирующегося и  наблюдать,  как меняется лицо от грима.  Смотрел он молча,
очень сосредоточенно. А когда какая-нибудь проведенная на лице черта изменит
лицо в том направлении, которое нужно для данной роли, он вдруг обрадуется и
захохочет своим  густым баритоном.  И  потом  опять  замолчит и  внимательно
смотрит.  Антон Павлович,  по  моему мнению,  был  великолепный физиономист.
Однажды  ко   мне   в   уборную  зашел  один  близкий  мне  человек,   очень
жизнерадостный, веселый, считавшийся в обществе немножко беспутным.
     Антон Павлович все  время очень пристально смотрел на  него  и  сидел с
серьезным лицом молча, не вмешиваясь в нашу беседу. /401/
     Когда  господин ушел,  Антон  Павлович в  течение  вечера  неоднократно
подходил ко  мне и  задавал всевозможные вопросы по  поводу этого господина.
Когда я стал спрашивать о причине такого внимания к нему, Антон Павлович мне
сказал:
     - Послушайте, он же самоубийца.
     Такое соединение мне показалось очень смешным.  Я с изумлением вспомнил
об  этом через несколько лет,  когда узнал,  что  человек этот действительно
отравился.
     Бывало и так: придешь к Антону Павловичу, сидишь, разговариваешь. Он на
своем мягком диване сидит,  покашливает и  изредка вскидывает голову,  чтобы
через пенсне посмотреть на мое лицо.
     Сам себе кажешься очень веселым.  Придя к  Антону Павловичу,  забываешь
все  неприятности,  какие бывали у  меня до  прихода к  нему.  Но  вдруг он,
воспользовавшись минутой, когда оставались одни, спросит:
     - Послушайте!  У  вас же сегодня странное лицо.  Что-нибудь случилось с
вами?


     Антон Павлович очень обижался,  когда его называли пессимистом,  а  его
героев  неврастениками.  Когда  ему  попадались на  глаза  статьи  критиков,
которые тогда с  такой желчью придирались к  нему,  то  он,  тыкая пальцем в
газету, говорил:
     - Скажите же  ему,  что ему (критику) нужно водолечение...  Он  же тоже
неврастеник, мы же все неврастеники.
     Потом,  бывало,  заходит по комнате и,  покашливая,  с  улыбкой,  но со
следами горького чувства, повторит несколько раз, выделяя букву "и":
     - Пессимист!
     Антон Павлович был самым большим оптимистом будущего, какого мне только
приходилось видеть.  Он бодро,  всегда оживленно,  с  верой рисовал красивое
будущее нашей русской жизни.  А  к  настоящему относился только без лжи и не
боялся правды.  И  те  самые люди,  которые называли его  пессимистом,  сами
первые  или  раскисали,  или  громили  настоящее,  особенно  восьмидесятые и
девяностые годы,  в  которые пришлось жить Антону Павловичу.  Если прибавить
при  этом  его  тяжелый  недуг,  который  причинял  ему  столько  страданий,
его /402/ одиночество в Ялте и, несмотря на это, его всегда  жизнерадостное
лицо, всегда полное интереса ко всему,  что его окружало, то вряд ли в этих
данных можно найти черты для портрета пессимиста.


     Весною этого же [1902] года театр поехал в Петербург на гастроли. Антон
Павлович,  бывший к  тому времени уже в  Ялте,  очень хотел поехать вместе с
нами,  но  доктора не  выпустили его из Ялты.  Мы играли тогда в  Панаевском
театре  и,  помню,  очень  боялись,  что  нам  не  разрешат сыграть  "Мещан"
Горького.
     Для  цензуры  был  назначен  до  открытия  сезона  особенный  спектакль
"Мещан".  На этом спектакле присутствовали великие князья,  министры, разные
чиновники из цензуры и т.д.  Они должны были решить,  можно играть эту пьесу
или нельзя. Сыграли мы как можно деликатнее, с вырезками, которые мы же сами
сделали.
     Пьесу в  конце концов разрешили{402}.  Цензурный комитет велел вымарать
только одну фразу:
     "...в доме купца Романова..."
     По  окончании  репетиции  все  заинтересовались  артистом  Б[арановым],
игравшим роль  Тетерева.  Б.  поступил к  нам  из  певчих  что-то  на  очень
маленькое жалованье, чтобы только не служить в хоре. Он обладал колоссальной
фигурой  и  архиерейским басом.  Несколько  лет  он  пробыл  незамеченным и,
получив  роль  Тетерева,   которая  очень  подошла  к   его  данным,   сразу
прославился.
     Помню,  А.М.Горький очень носился в то время с Б., а Антон Павлович все
твердил:
     - Послушайте же, он же не для вашего театра.
     И  вот  Б.  после  репетиции привели  в  зрительный зал.  Светские дамы
восторгались самородком,  находили его и красивым, и умным, и обаятельным. А
самородок сразу почувствовал себя как рыба в воде,  стал страшно важен и для
большего шика заявлял кому-нибудь из высшего света своим трескучим басом:
     - Ах, извините, я вас не узнал.
     Состоялся  первый  спектакль{402}.  Под  сценой  была  спрятана  дюжина
вооруженных городовых.  Масса  мест  в  зале  было  занято тайной полицией -
словом, театр был на военном положении. /403/
     К счастью,  ничего особенного не произошло.  Спектакль прошел с большим
успехом.
     На следующий день,  когда вышли хвалебные рецензии, Б. явился в театр в
цилиндре. Бывший в это время в конторе цензор просит познакомить его с Б.
     После обычных при знакомстве приветствий легкая пауза, и затем Б. вдруг
начинает сетовать, что в Петербурге так мало газет.
     - Как хорошо жить в  Париже или Лондоне,  -  там,  говорят,  выходит до
шестидесяти газет в день...
     И,  таким образом,  наивно проговорился о  том,  как  ему  приятно было
читать хвалебные рецензии.


     На втором спектакле захворала О.Л.Книппер{403}. Болезнь оказалась очень
опасной,  потребовалась серьезная операция,  и  больную на носилках в карете
скорой медицинской помощи отправили в больницу.
     Посыпались  телеграммы из  Ялты  в  Петербург  и  обратно.  Приходилось
наполовину обманывать больного Антона Павловича.  Видно было,  что он  очень
тревожился,   и   в  этих  его  беспокойных,   заботливых  телеграммах  ясно
сказывалась его необыкновенно мягкая, нежная душа. И все же, несмотря на все
его стремление в Петербург, из Ялты его не выпустили.
     Гастроли кончились,  а Книппер уехать было нельзя.  Труппа разъехалась.
Через неделю или две и  Книппер повезли в Ялту.  Операция не удалась,  и там
она захворала и  слегла.  Столовая в доме Антона Павловича была превращена в
спальню для больной, и А.П., как самая нежная сиделка, ухаживал за ней.
     По  вечерам  он  сидел  в  соседней комнате и  перечитывал свои  мелкие
рассказы,  которые он  собирал в  сборники{403}.  Некоторые из  рассказов он
совсем забыл и, перечитывая, сам хохотал во все горло, находя их остроумными
и смешными.
     Когда я приставал к нему с напоминаниями о новой пьесе, он говорил:
     - А  вот  же,  вот...  -  И  при  этом вынимал маленький клочок бумаги,
исписанный мелким, мелким почерком.
     Большим   утешением   в  это  печальное  время   был   Иван  Алексеевич
Бунин. /404/
     Среди всех этих тревог и волнений Антона Павловича все-таки не покидала
мысль оставить Ялту и  переехать в  Москву.  Длинные вечера проходили в том,
что нужно было подробно,  в  лицах,  рассказывать всю жизнь театра.  Он  так
интересовался жизнью в Москве,  что спрашивал даже о том, что где строится в
Москве.  И надо было рассказывать ему,  где,  на каком углу, строится дом, в
каком стиле,  кто его строит,  сколько этажей и т.д.  При этом он улыбался и
иногда заключал:
     - Послушайте, это же прекрасно!
     Так его радовала всякая культура и благоустроенность. Но как врач Антон
Павлович был, вероятно, не очень дальновиден, так как решился перевезти жену
в Москву в то время, когда она еще, очевидно, далеко не была готова к этому.
     Они приехали как раз в  то  время,  когда у  нас производились весенние
школьные   экзамены.   Экзамены  эти   производились  в   отдельном  здании,
выстроенном С.Т.Морозовым специально для наших репетиций на  Божедомке.  Там
была сцена величиною почти с нашу и маленькая комнатка для смотрящих.
     Сюда в  день приезда и поспешили прийти Антон Павлович с женой{404}.  А
на следующий день Ольга Леонардовна захворала опять,  и очень серьезно.  Она
была при смерти и  думали даже -  безнадежна.  Антон Павлович не  отходил от
больной ни днем,  ни ночью,  сам делал ей припарки и т.д.  А мы, поочередно,
дежурили у него,  не ради больной, которая и без того была хорошо обставлена
и куда нас не пускали доктора,  а больше ради самого Антона Павловича, чтобы
поддержать в нем бодрость.
     В  один  из  таких трудных дней,  когда положение больной было особенно
опасно,  собрались  все  близкие  и  обсуждали,  кого  из  знаменитых врачей
пригласить.  Каждый, как это всегда бывает в таких случаях, стоял за своего.
В  числе  рекомендуемых упоминали одного из  врачей,  запятнавшего свое  имя
каким-то нехорошим поступком в смысле профессиональной этики.
     Услыхав его  имя,  Антон Павлович необыкновенно решительно заявил,  что
если пригласят этого врача, то он должен будет навсегда уехать в Америку.
     - Послушайте же,  я же врач,  - говорил он, - за это же меня выгонят из
врачей... /405/
     Пока  в  доме  происходил  этот  разговор,   известный  деятель  театра
Г[иляров]ский,  я и один из наших актеров стояли на улице и курили,  так как
этого мы  никогда не  позволяли себе делать в  квартире Антона Павловича.  У
дома напротив,  возле пивной, стояла карета от Иверской{405}. Шел разговор о
том,  что  молодая  жизнь  может  кончиться.  Этот  разговор так  взволновал
Г-ского,  что он заплакал.  Чтобы успокоиться, он стал, видимо, придумывать,
что бы ему такое выкинуть.  И вдруг без шляпы он перебегает улицу,  входит в
пивную, садится в карету из-под Иверской и пьет из бутылки пиво, дает кучеру
Иверской три рубля и  просит провезти себя в  карете по бульвару.  Опешивший
кучер  тронул  лошадей.  Колымага,  тяжело подрагивая на  ходу,  покатила по
бульвару, а оттуда нам приветливо помахивал ручкой Г-ский. Это был тот самый
Г-ский, о котором так любил рассказывать Антон Павлович.
     Антон Павлович страшно хохотал, когда ему рассказали об этом.
     Одну из шуток Г-ского Антон Павлович очень любил рассказывать.
     Однажды,  в смутное время, когда часто бросали бомбы и вся полиция была
настороже,  по Тверской ехали Антон Павлович и Г-ский. Г-ский держал в руках
завернутую в  бумагу тыкву  с  огурцами.  Проезжая мимо  городового,  Г-ский
останавливает извозчика,  подзывает городового и с серьезным,  деловым лицом
передает ему в руки завернутую тыкву.  Городовой принял в руки тыкву.  Когда
извозчик  тронул  дальше,  Г-ский  как  бы  в  виде  предупреждения  крикнул
городовому:
     - Бомба!
     И шутники унеслись на лихаче дальше по Тверской. А опешивший городовой,
боясь двинуться с  места,  стоял по  середине улицы,  бережно держа в  руках
завернутую тыкву.
     - Я  же  все  оглядывался,  -  говорил Антон Павлович,  -  мне хотелось
увидеть, что он будет делать дальше, да так и не увидел{405}.
     Наступили летние каникулы,  все разъехались,  а больной все еще не было
лучше, - она все еще была в опасном положении.
     До сих пор,  несмотря на долгое знакомство с  Антоном Павловичем,  я не
чувствовал себя с  ним  просто,  /406/ не  мог просто относиться к  нему,  я
всегда помнил,  что передо мной знаменитость, и старался казаться умнее, чем
я есть.  Эта неестественность, вероятно, стесняла Антона Павловича. Он любил
только простые отношения.  Моя жена,  которой сразу удалось установить с ним
эти  простые отношения,  всегда чувствовала себя с  ним свободнее меня.  Нет
возможности описать,  о  чем  они  вдвоем разговаривали и  как  эта  легкая,
непринужденная болтовня  веселила  и  забавляла по  природе  естественного и
простого Антона Павловича.
     И  только  в  эти  долгие дни,  которые я  просиживал вместе с  Антоном
Павловичем в комнате рядом с больной, мне впервые удалась найти эту простоту
в  наших отношениях.  Это  время сблизило нас настолько,  что Антон Павлович
стал иногда обращаться ко мне с просьбами интимного характера, на которые он
был так щепетилен.  Так, например, узнавши, что я умею впрыскивать мышьяк, -
а  я  как-то  похвастался при  нем  своей ловкостью в  этой операции,  -  он
попросил меня сделать ему впрыскивание.
     Наблюдая за моими приготовлениями, он одобрительно улыбался и готов был
уже поверить в  мою ловкость и  опытность.  Но дело в том,  что я привык это
делать  только с  новыми,  острыми иглами,  а  тут  мне  попалась игла,  уже
довольно много поработавшая.
     Он повернулся ко мне спиной,  и  я  стал делать ему прокол.  Тупая игла
никак не могла проколоть кожу.  Я сразу струсил, но никак не мог покаяться в
своей  неловкости,  стал  колоть еще  усиленнее,  и  очевидно,  причинил ему
значительную боль.  Антон Павлович даже  не  вздрогнул,  но  только один раз
коротко кашлянул,  и,  я помню,  этот кашель убил меня.  После этого кашля я
совершенно растерялся и  придумывал,  как  мне  выйти  из  этого  тягостного
положения. Но ничего подходящего не приходило в голову.
     Надавив на  тело  концом и  повернув шприц  несколько вбок,  чтобы дать
впечатление  воткнутой  иголки,   я   просто-напросто  выпустил  наружу  всю
жидкость, которая и вылилась на белье.
     Когда операция кончилась и  я  сконфуженно клал шприц на  место,  Антон
Павлович с приветливым лицом повернулся ко мне и сказал:
     - Чудесно-с! /407/
     Больше,  однако,  он  ко  мне с  этой просьбой не обращался,  хотя мы и
условились, что я всегда буду делать ему впрыскивания.
     Большое место  в  тогдашних наших  разговорах занимал наш  новый театр,
строившийся в  Камергерском переулке.  Так  как Антону Павловичу нельзя было
покидать больную, то ему приносили на дом планы, чертежи и т.д.
     Антон Павлович за время болезни жены сам очень истощился и ослаб.  Жили
они в  доме Сандуновских бань,  окна выходили в переулок,  в июне воздух был
ужасный,  пыльно,  душно, а двинуться нельзя было никуда. Все разъехались, и
при нем остались только я,  жена и А.Л.Вишневский. Но и у меня уже все сроки
прошли,  надо было ехать на воды, чтобы успеть до начала сезона довести курс
лечения до конца.  Таким образом, бедный Антон Павлович осужден был остаться
один, и А.Л.Вишневский, который был искренне к нему привязан, решил остаться
при нем. А я с семьей уехал за границу.
     Единственной отрадой Антона  Павловича за  это  время  был  один  очень
ловкий жонглер в  "Аквариуме",  которого он  изредка ходил  смотреть,  когда
больная настолько поправилась,  что  ее  можно было  уже  изредка оставлять.
Наконец чуть  ли  не  в  конце июня  мы  получили известие,  что  хотя Ольга
Леонардовна уже и выходит,  но о переезде ее в Ялту не может быть и речи.  А
между тем Антон Павлович изнемогал в Москве.
     Мы  предложили ему  вместе с  больной и  А.Л.Вишневским воспользоваться
нашим флигелем в имении моей матери,  где мы обыкновенно проводили лето. Это
было близко от  Москвы,  по Ярославской железной дороге,  станция Тарасовка,
имение Алексеева Любимовка.
     Туда  вскоре  и  переехали  Антон  Павлович  с  больной  женой,  сестра
милосердия и А.Л.Вишневский{407}.
     О том, как они жили там, я уже знаю только по рассказам.



     Мне посчастливилось наблюдать со  стороны за процессом создания Чеховым
его пьесы "Вишневый сад". Как-то при разговоре с Антоном Павловичем о рыбной
ловле наш артист А.Р.Артем изображал,  как /408/ насаживают червя на крючок,
как  закидывают удочку донную или  с  поплавком.  Эти  и  им  подобные сцены
передавались неподражаемым артистом с  большим талантом,  и  Чехов  искренне
жалел о том,  что их не увидит большая публика в театре.  Вскоре после этого
Чехов  присутствовал при  купании в  реке  другого нашего артиста и  тут  же
решил:
     - Послушайте,  надо же,  чтобы Артем удил рыбу в  моей пьесе,  а N{408}
купался рядом в купальне,  барахтался бы там и кричал,  а Артем злился бы на
него за то, что он ему пугает рыбу.
     Антон  Павлович мысленно видел  их  на  сцене  -  одного  удящим  около
купальни,  другого -  купающимся в ней,  то есть за сценой.  Через несколько
дней Антон Павлович объявил нам  торжественно,  что купающемуся ампутировали
руку,  но,  несмотря на  это,  он  страстно любит  играть на  бильярде своей
единственной  рукой.   Рыболов  же   оказался  стариком  лакеем,   скопившим
деньжонки.
     Через  некоторое  время  в  воображении Чехова  стало  рисоваться  окно
старого помещичьего дома,  через  которое лезли  в  комнату ветки  деревьев.
Потом  они  зацвели снежно-белым цветом.  Затем в  воображаемом Чеховым доме
поселилась какая-то барыня.
     - Но  только у  вас  нет  такой актрисы.  Послушайте!  Надо  же  особую
старуху, - соображал Чехов. - Она же все бегает к старому лакею и занимает у
него деньги...
     Около старухи очутился не  то  ее  брат,  не то дядя -  безрукий барин,
страстный любитель игры на бильярде. Это большое дитя, которое не может жить
без лакея.  Как-то раз последний уехал,  не приготовив барину брюк, и потому
он пролежал весь день в постели...
     Мы знаем теперь, что уцелело в пьесе и что отпало без всякого следа или
оставило незначительный след.
     Летом 1902 года,  когда Антон Павлович готовился писать пьесу "Вишневый
сад", он жил вместе со своей женой, О.Л.Чеховой-Книппер, артисткой театра, в
нашем домике,  в имении моей матери Любимовке. Рядом, в семье наших соседей,
жила англичанка,  гувернантка, маленькое худенькое существо с двумя длинными
девичьими косами,  в  мужском костюме.  Благодаря такому соединению не сразу
разберешь  ее  пол,  происхождение  и  возраст.  Она  обращалась  с  Антоном
Павловичем /409/  запанибрата,  что  очень  нравилось  писателю.  Встречаясь
ежедневно,  они  говорили друг другу ужасную чепуху.  Так,  например,  Чехов
уверял англичанку,  что он в молодости был турком, что у него был гарем, что
он  скоро вернется к  себе на родину и  станет пашой,  и  тогда выпишет ее к
себе.  Якобы в благодарность,  ловкая гимнастка-англичанка прыгала к нему на
плечи  и,  усевшись  на  них,  здоровалась  за  Антона  Павловича  со  всеми
проходившими мимо них,  то есть снимала шляпу с  его головы и  кланялась ею,
приговаривая на ломаном русском языке, по-клоунски комичном:
     - Здласьте! здласьте! здласьте!
     При этом она наклоняла голову Чехова в знак приветствия.
     Те,  кто  видел  "Вишневый сад",  узнают в  этом  оригинальном существе
прототип Шарлотты.
     Прочтя пьесу,  я сразу все понял и написал свои восторги Чехову. Как он
заволновался!  Как он  усиленно уверял меня,  что Шарлотта непременно должна
быть немкой,  и непременно худой и большой -  такой,  как артистка Муратова,
совершенно непохожая на англичанку, с которой была списана Шарлотта.
     Роль Епиходова создалась из  многих образов{409}.  Основные черты взяты
со служащего, который жил на даче и ходил за Антоном Павловичем. Чехов часто
беседовал с  ним,  убеждал его,  что  надо  учиться,  надо  быть грамотным и
образованным человеком. Чтобы стать таковым, прототип Епиходова прежде всего
купил себе красный галстук и захотел учиться по-французски.  Не знаю, какими
путями,  идя от служащего,  Антон Павлович пришел к образу довольно полного,
уже немолодого Епиходова, которого он дал в первой редакции пьесы.
     Но у нас не было подходящего по фигуре актера, и, в то же время, нельзя
было  не  занять в  пьесе талантливого и  любимого Антоном Павловичем актера
И.М.Москвина,  который в  то время был юный и  худой.  Роль передали ему,  и
молодой артист применил ее к своим данным,  причем воспользовался экспромтом
своим на  первом капустнике{409},  о  котором речь впереди.  Мы думали,  что
Антон Павлович рассердится за  эту вольность,  но  он  очень хохотал,  а  по
окончании репетиции сказал Москвину: /410/
     - Я же именно такого и хотел написать. Это чудесно, послушайте!
     Помнится,  что Чехов дописал роль в  тех контурах,  которые создались у
Москвина.
     Роль  студента Трофимова была  также  списана  с  одного  из  тогдашних
обитателей Любимовки{410}.
     Осенью 1903 года Антон Павлович Чехов приехал в  Москву{410} совершенно
больным.  Это, однако, не мешало ему присутствовать почти на всех репетициях
его новой пьесы,  окончательное название которой он  никак не  мог еще тогда
установить.
     Однажды вечером мне передали по телефону просьбу Чехова заехать к  нему
по делу.  Я  бросил работу,  помчался и  застал его оживленным,  несмотря на
болезнь.  По-видимому,  он  приберегал разговор о  деле к  концу,  как  дети
вкусное пирожное.  Пока же,  по  обыкновению,  все сидели за чайным столом и
смеялись,  так  как  там,  где  Чехов,  нельзя было оставаться скучным.  Чай
кончился, и Антон Павлович повел меня в свой кабинет, затворил дверь, уселся
в свой традиционный угол дивана,  посадил меня напротив себя и стал, в сотый
раз,  убеждать меня  переменить некоторых исполнителей в  его  новой  пьесе,
которые, по его мнению, не подходили. "Они же чудесные артисты", - спешил он
смягчить свой приговор.
     Я знал, что эти разговоры были лишь прелюдией к главному делу, и потому
не спорил.  Наконец мы дошли и до дела.  Чехов выдержал паузу, стараясь быть
серьезным.   Но  это  ему  не  удавалось  -   торжественная  улыбка  изнутри
пробивалась наружу.
     - Послушайте,  я  же  нашел чудесное название для  пьесы.  Чудесное!  -
объявил он, смотря на меня в упор.
     - Какое? - заволновался я.
     - Вишневый сад, - и он закатился радостным смехом.
     Я не понял причины его радости и не нашел ничего особенного в названии.
Однако,  чтоб не  огорчить Антона Павловича,  пришлось сделать вид,  что его
открытие произвело на меня впечатление.  Что же волнует его в новом заглавии
пьесы?  Я  начал  осторожно выспрашивать его,  но  опять натолкнулся на  эту
странную особенность Чехова:  он не умел говорить о своих созданиях.  Вместо
объяснения  Антон  Павлович  начал  повторять  на  /411/  разные  лады,   со
всевозможными интонациями и звуковой окраской:
     - Вишневый  сад.  Послушайте,  это  чудесное  название!  Вишневый  сад.
Вишневый!
     Из  этого я  понимал только,  что речь шла о  чем-то прекрасном,  нежно
любимом:  прелесть названия передавалась не в  словах,  а  в самой интонации
голоса Антона Павловича.  Я  осторожно намекнул ему  на  это;  мое замечание
опечалило  его,  торжественная улыбка  исчезла  с  его  лица,  наш  разговор
перестал клеиться, и наступила неловкая пауза.
     После  этого свидания прошло несколько дней  или  неделя...  Как-то  во
время спектакля он зашел ко мне в уборную и с торжественной улыбкой присел к
моему столу.  Чехов любил смотреть,  как мы  готовимся к  спектаклю.  Он так
внимательно следил за  нашим гримом,  что по  его лицу можно было угадывать,
удачно или неудачно кладешь на лицо краску.
     - Послушайте,  не Вишневый,  а Вишневый сад,  -  объявил он и закатился
смехом.
     В  первую минуту я  даже не понял,  о чем идет речь,  но Антон Павлович
продолжал смаковать название пьесы,  напирая на  нежный  звук  "е"  в  слове
"Вишневый",  точно  стараясь с  его  помощью обласкать прежнюю красивую,  но
теперь ненужную жизнь, которую он со слезами разрушал в своей пьесе. На этот
раз  я  понял тонкость:  "Вишневый сад"  -  это  деловой,  коммерческий сад,
приносящий доход.  Такой сад  нужен и  теперь.  Но  "Вишневый сад" дохода не
приносит,  он хранит в  себе и в своей цветущей белизне поэзию былой барской
жизни. Такой сад растет и цветет для прихоти, для глаз избалованных эстетов.
Жаль уничтожать его,  а надо, так как процесс экономического развития страны
требует этого.
     Как раньше,  так и  на  этот раз,  во время репетиций "Вишневого сада",
приходилось точно клещами вытягивать из Антона Павловича замечания и советы,
касавшиеся его  пьесы.  Его  ответы  походили на  ребусы,  и  надо  было  их
разгадывать, так как Чехов убегал, чтобы спастись от приставания режиссеров.
Если бы  кто-нибудь увидел на репетиции Антона Павловича,  скромно сидевшего
где-то в задних рядах,  он бы не поверил, что это был автор пьесы. Как мы ни
старались пересадить его  к  режиссерскому  столу,  ничего  не  выходило.  А
если /412/ и усадишь, то он начинал смеяться. Не поймешь, что  его  смешило:
то ли, что он  стал режиссером и  сидел за  важным столом;  то  ли,  что  он
находил лишним самый режиссерский стол;  то ли, что он  соображал,  как  нас
обмануть и спрягаться в своей засаде.
     - Я же все написал, - говорил он тогда, - я же не режиссер, я - доктор.
     Сравнивая,  как держал себя на репетициях Чехов,  с тем,  как вели себя
другие  авторы,  удивляешься необыкновенной скромности большого  человека  и
безграничному самомнению других,  гораздо менее значительных писателей. Один
из  них,  например,  на  мое предложение сократить многоречивый,  фальшивый,
витиеватый монолог в его пьесе сказал мне с горечью обиды в голосе:
     - Сокращайте, но не забывайте, что вы ответите перед историей.
     Напротив,  когда мы дерзнули предложить Антону Павловичу выкинуть целую
сцену -  в  конце второго акта "Вишневого сада"{412},  -  он  сделался очень
грустным,  побледнел от боли,  которую мы ему причинили тогда, но, подумав и
оправившись, ответил:
     - Сократите!
     И никогда больше не высказал нам по этому поводу ни одного упрека.
     Я  не буду описывать постановки "Вишневого сада",  которую мы так много
играли в  Москве,  Европе и  Америке.  Припомню лишь  факты и  условия,  при
которых ставилась пьеса.
     Спектакль налаживался трудно;  и неудивительно:  пьеса очень трудна. Ее
прелесть в  неуловимом,  глубоко скрытом аромате.  Чтобы  почувствовать его,
надо как бы вскрыть почку цветка и  заставить распуститься его лепестки.  Но
это должно произойти само собой, без насилия, иначе сомнешь нежный цветок, и
он завянет.
     В  описываемое время наша внутренняя техника и умение воздействовать на
творческую душу  артистов по-прежнему были  примитивны.  Таинственные ходы к
глубинам произведений не  были  еще  точно  установлены нами.  Чтобы  помочь
актерам,  расшевелить их  аффективную память,  вызвать в  их душе творческие
провидения,  мы пытались создать для них иллюзию декорациями,  игрою света и
звуков.  Иногда это помогало,  и  я  /413/ привык злоупотреблять световыми и
слуховыми сценическими средствами.
     - Послушайте!  - рассказывал кому-то Чехов, но так, чтобы я слышал, - я
напишу новую пьесу,  и она будет начинаться так:  "Как чудесно, как тихо! Не
слышно ни птиц,  ни собак,  ни кукушек,  ни совы,  ни соловья,  ни часов, ни
колокольчиков и ни одного сверчка".
     Конечно, камень бросался в мой огород.


     В  первый раз  с  тех  пор,  как мы  играли Чехова,  премьера его пьесы
совпадала  с  пребыванием  его  в  Москве.   Это  дало  нам  мысль  устроить
чествование  любимого  поэта{413}.   Чехов  очень  упирался,   угрожал,  что
останется дома,  не приедет в театр. Но соблазн для нас был слишком велик, и
мы  настояли.  Притом же  первое представление совпало с  днем именин Антона
Павловича (17/30 января).
     Назначенная дата  была  уже  близка,  надо  было  подумать  и  о  самом
чествовании,  и о подношениях Антону Павловичу.  Трудный вопрос!  Я объездил
все  антикварные  лавки,  надеясь  там  набресть  на  что-нибудь,  но  кроме
великолепной шитой музейной материи мне  ничего не  попалось.  За  неимением
лучшего пришлось украсить ею венок и подать его в таком виде.
     "По крайней мере, - думал я, - будет поднесена художественная вещь".
     Но мне досталось от Антона Павловича за ценность подарка.
     - Послушайте,  ведь это же чудесная вещь, она же должна быть в музее, -
попрекал он меня после юбилея.
     - Так  научите,   Антон  Павлович,   что  же  надо  было  поднести?   -
оправдывался я.
     - Мышеловку, - серьезно ответил он подумав. - Послушайте, мышей же надо
истреблять.  -  Тут  он  сам расхохотался.  -  Вот художник Коровин чудесный
подарок мне прислал! Чудесный!
     - Какой? - интересовался я.
     - Удочки.
     И  все  другие подарки,  поднесенные Чехову,  не  удовлетворили его,  а
некоторые так даже рассердили своей банальностью. /414/
     - Нельзя же, послушайте, подносить писателю серебряное перо и старинную
чернильницу.
     - А что же нужно подносить?
     - Клистирную трубку. Я же доктор, послушайте. Или носки. Моя же жена за
мной не смотрит.  Она актриса.  Я же в рваных носках хожу.  Послушай,  дуся,
говорю я  ей,  у  меня палец на  правой ноге вылезает.  Носи на  левой ноге,
говорит.  Я  же  не  могу так!  -  шутил Антон Павлович и  снова закатывался
веселым смехом.
     Но  на  самом юбилее он  не был весел,  точно предчувствуя свою близкую
кончину.  Когда после третьего акта он,  мертвенно бледный и худой,  стоя на
авансцене,  не  мог  унять  кашля,  пока  его  приветствовали с  адресами  и
подарками,  у  нас  болезненно  сжалось  сердце.  Из  зрительного  зала  ему
крикнули, чтобы он сел. Но Чехов нахмурился и простоял все длинное и тягучее
торжество юбилея,  над которым он добродушно смеялся в  своих произведениях.
Но  и  тут он  не  удержался от улыбки.  Один из литераторов начал свою речь
почти теми же словами, какими Гаев приветствует старый шкаф в первом акте:
     - Дорогой и  многоуважаемый...  (вместо слова  "шкаф" литератор вставил
имя Антона Павловича) - приветствуя вас... - и т.д.
     Антон Павлович покосился на  меня -  исполнителя Гаева,  -  и  коварная
улыбка пробежала по его губам.
     Юбилей вышел торжественным,  но он оставил тяжелое впечатление. От него
отдавало похоронами. Было тоскливо на душе.
     Сам спектакль имел лишь средний успех, и мы осуждали себя за то, что не
сумели с  первого же  раза показать наиболее важное,  прекрасное и  ценное в
пьесе.
     Антон  Павлович умер,  так  и  не  дождавшись настоящего успеха  своего
последнего, благоуханного произведения.
     Со  временем,  когда спектакль дозрел,  в  нем  еще раз обнаружили свои
большие  дарования  многие  из  артистов  нашей  труппы,  в  первую  очередь
О.Л.Книппер,  исполнявшая главную  роль  -  Раневской,  Москвин -  Епиходов,
Качалов -  Трофимов,  Леонидов -  Лопахин,  Грибунин -  Пищик, Артем - Фирс,
Муратова -  Шарлотта. Я также имел успех в роли Гаева и получил на репетиции
похвалу от самого Антона Павловича Чехова -  за последний,  финальный уход в
четвертом акте. /415/
     Подходила весна 1904  года.  Здоровье Антона Павловича все  ухудшалось.
Появились тревожные симптомы в области желудка, и это намекало на туберкулез
кишок.  Консилиум постановил увезти Чехова в Баденвейлер.  Начались сборы за
границу.  Нас всех,  и меня в том числе, тянуло напоследок почаще видеться с
Антоном Павловичем.  Но  далеко не  всегда здоровье позволяло ему  принимать
нас. Однако, несмотря на болезнь, жизнерадостность не покидала его. Он очень
интересовался  спектаклем  Метерлинка{415},   который  в  то  время  усердно
репетировался.  Надо было держать его в  курсе работ,  показывать ему макеты
декораций, объяснять мизансцены.
     Сам  он  мечтал о  новой пьесе совершенно нового для  него направления.
Действительно,  сюжет задуманной им  пьесы был  как будто бы  не  чеховский.
Судите сами:  два друга,  оба молодые,  любят одну и  ту  же женщину.  Общая
любовь и  ревность создают сложные взаимоотношения.  Кончается тем,  что оба
они уезжают в  экспедицию на  Северный полюс.  Декорация последнего действия
изображает громадный корабль,  затертый в льдах. В финале пьесы оба приятеля
видят белый призрак,  скользящий по  снегу.  Очевидно,  это  тень  или  душа
скончавшейся далеко на родине любимой женщины.
     Вот все,  что можно было узнать от Антона Павловича о  новой задуманной
пьесе.
     Во время заграничной поездки,  по рассказам О.Л.Книппер-Чеховой,  Антон
Павлович наслаждался культурной жизнью Европы.  Сидя  на  своем балкончике в
Баденвейлере,  он  следил за  работой,  происходившей в  почтовом отделении,
которое было напротив его  комнаты.  Люди шли туда со  всех сторон,  сносили
свои  мысли,  выраженные в  письме,  отсюда эти  мысли разносились по  всему
свету.
     - Это чудесно! - восклицал он...
     Летом 1904 года пришла печальная весть из Баденвейлера о  смерти Антона
Павловича.
     "Ich  sterbe"* -  были  последние слова  умирающего.  Смерть  его  была
красива, спокойна и торжественна.
     ______________
     * Я умираю (нем.).

     Чехов умер -  и  после своей смерти стал еще более любим на  родине,  в
Европе и Америке.  Однако,  /416/ несмотря на свой успех и популярность,  он
остался  многими  непонятым  и  недооцененным.  Вместо  некролога -  выскажу
несколько своих мыслей о нем.
     До сих пор еще существует мнение, что Чехов - поэт будней, серых людей,
что  пьесы его -  печальная страница русской жизни,  свидетельство духовного
прозябания   страны.   Неудовлетворенность,   парализующая  все   начинания,
безнадежность,  убивающая  энергию,  полный  простор  для  развития  родовой
славянской тоски. Вот мотивы его сценических произведений.
     Но  почему  эта  характеристика  Чехова  так  резко  противоречит  моим
представлениям и воспоминаниям о покойном?  Я вижу его гораздо чаще бодрым и
улыбающимся,  чем хмурым,  несмотря на то, что я знавал его в плохие периоды
болезни. Там, где находился больной Чехов, чаще всего царила шутка, острота,
смех и  даже шалость.  Кто  лучше его  умел смешить или  говорить глупости с
серьезным лицом?  Кто  больше  его  ненавидел невежество,  грубость,  нытье,
сплетню,  мещанство и  вечное  питье  чая?  Кто  больше  его  жаждал  жизни,
культуры,  в  чем бы  и  как бы  они ни  проявлялись?  Всякое новое полезное
начинание  -   зарождающееся  ученое  общество  или  проект  нового  театра,
библиотеки,  музея -  являлось для  него  подлинным событием.  Даже  простое
очередное   благоустройство  жизни   необычайно  оживляло,   волновало  его.
Например, помню его детскую радость, когда я рассказал ему однажды о большом
строящемся доме  у  Красных ворот  в  Москве взамен плохенького одноэтажного
особняка,  который был  снесен.  Об  этом событии Антон Павлович долго после
рассказывал с восторгом всем, кто приходил его навещать: так сильно он искал
во  всем предвестников будущей русской и  всечеловеческой культуры не только
духовной, но даже и внешней.
     То  же  и  в  его  пьесах:  среди  полной безнадежности восьмидесятых и
девяностых  годов  то  и  дело  загораются в  них  светлые  мечты,  бодрящие
предсказания о  жизни через двести,  триста или тысячу лет,  ради которой мы
все должны теперь страдать;  о  новых изобретениях,  благодаря которым будут
летать по воздуху, об открытии шестого чувства.
     А  заметили ли  вы,  как часто при исполнении пьес Чехова в  зрительном
зале раздается смех, да такой /417/ звонкий, веселый, какого мы не слышим на
других спектаклях?  Когда же Чехов берется за водевиль,  то доводит шутку до
размеров уморительного буффа.
     А его письма?  Когда я их читаю,  от меня, конечно, не ускользает общее
настроение грусти.  Но  на ее фоне блестят,  точно весело мигающие звезды на
ночном  горизонте,  остроумные  словечки,  смешные  сравнения,  уморительные
характеристики.  Нередко дело доходит до  дурачества,  до  анекдота и  шуток
прирожденного, неунывающего весельчака и юмориста, который жил в душе Антоши
Чехонте, а впоследствии - и в душе больного, истомленного Чехова.
     Когда  здоровый  человек  чувствует  себя  бодро  и   весело,   это   -
естественно, нормально. Но когда больной, приговоренный самим собою к смерти
(ведь Чехов -  доктор),  прикованный,  как узник,  к ненавистному ему месту,
вдали от близких и друзей,  не видя для себя просвета впереди,  тем не менее
умеет и  смеяться,  и  жить  светлыми мечтами,  верой в  будущее,  заботливо
накапливая  культурные  богатства  для  грядущих  поколений,   -   то  такую
жизнерадостность   и   жизнеспособность   следует   признать   чрезвычайной,
исключительной, гораздо выше нормы.
     Еще  менее мне  понятно,  почему Чехов считается устаревшим для  нашего
времени и  почему существует мнение,  что он  не  мог бы  понять революции и
новой жизни, ею создаваемой?
     Было бы,  конечно, смешно отрицать, что эпоха Чехова чрезвычайно далека
по своим настроениям от нынешнего времени и  новых,  воспитанных революцией,
поколений. Во многом они даже прямо противоположны друг другу. Понятно и то,
что  современная,  революционная Россия,  с  ее  активностью  и  энергией  в
разрушении старых устоев жизни и  создании новых,  не  принимает и  даже  не
понимает  инертности  восьмидесятых годов,  с  их  пассивным,  выжидательным
томлением.
     Тогда   среди   удушливого  застоя  в   воздухе  не   было   почвы  для
революционного подъема.  Лишь где-то  под землей,  в  подпольях,  готовили и
накапливали силы  для  грозных ударов.  Работа  передовых людей  заключалась
только в  том,  чтобы подготавливать общественное настроение,  внушать новые
идеи,  разъясняя несостоятельность старой жизни.  И Чехов был заодно с теми,
кто  /418/ совершал эту  подготовительную работу.  Он,  как  немногие,  умел
изобразить нестерпимую атмосферу  застоя,  осмеять  пошлость  порождаемой им
жизни.
     Время шло.  Вечно стремящийся вперед,  Чехов не  мог  стоять на  месте.
Напротив, он эволюционировал с жизнью и веком.
     По мере того как сгущалась атмосфера и  дело приближалось к  революции,
он  становился  все  более  решительным.   Ошибаются  те,  кто  считают  его
безвольным и нерешительным,  как многие из тех людей, которых он описывал. Я
уже говорил,  что он не раз удивлял нас своей твердостью,  определенностью и
решительностью.
     - Ужасно!  Но  без этого нельзя.  Пусть японцы сдвинут нас с  места,  -
сказал мне Чехов взволнованно,  но твердо и уверенно, когда в России запахло
порохом.
     В  художественной литературе конца прошлого и  начала нынешнего века он
один из  первых почувствовал неизбежность революции,  когда она  была лишь в
зародыше и общество продолжало купаться в излишествах. Он один из первых дал
тревожный звонок.  Кто, как не он, стал рубить прекрасный, цветущий вишневый
сад,  сознав, что время его миновало, что старая жизнь бесповоротно осуждена
на слом.
     Человек,  который задолго предчувствовал многое  из  того,  что  теперь
совершилось, сумел бы принять все предсказанное им... /419/







     Передо мной три портрета Чехова, каждый выхвачен из куска его жизни.
     Первый: Чехов "многообещающий". Пишет бесконечное количество рассказов,
маленьких,  часто крошечных,  преимущественно в  юмористических журналах и в
громадном большинстве за подписью "А.Чехонте".  Сколько их он написал? Много
лет спустя,  когда Чехов продал все свои сочинения{419} и отбирал, что стоит
издавать и что нет, я спросил его, - он сказал: "Около тысячи".
     Все  это  были анекдоты с  великолепной выдумкой,  остроумной,  меткой,
характерной.
     Но он уже переходит к рассказам крупным.
     Любит  компанию,  любит  больше слушать,  чем  говорить.  Ни  малейшего
самомнения.  Его  считают "бесспорно талантливым",  но  кому  тогда могло бы
прийти в голову, что это имя попадет в число русских классиков!
     Второй портрет: Чехов, уже признанный "одним из самых талантливых". Его
книжка рассказов "Сумерки" получила полную академическую премию{419},  пишет
меньше,  сдержаннее;  о каждой его новой повести уже говорят; он желанный во
всякой  редакции.  Но  вождь  тогдашней молодежи  Михайловский не  перестает
подчеркивать,  что  Чехов  -  писатель  безыдейный,  и  это  влияет,  как-то
задерживает громкое и единодушное признание.
     А между тем Лев Толстой говорит:
     "Вот писатель, о котором и поговорить приятно". /420/
     А  старик  Григорович,   один  из  так  называемых  "корифеев"  русской
литературы,  идет еще дальше{420}. Когда при нем начали сравнивать с Чеховым
одного малодаровитого, но очень "идейного" писателя, Григорович сказал:
     - Да он недостоин поцеловать след той блохи, которая укусит Чехова.
     А  о  рассказе "Холодная кровь" он  сказал,  правда почти шепотом,  как
что-то еще очень дерзкое:
     - Поместите этот рассказ на одну полку с Гоголем,  -  и сам прибавил: -
вот как далеко я иду.
     Другой такой же  корифей русской литературы,  Боборыкин,  говорит,  что
доставляет себе такое удовольствие:  каждый день непременно читать по одному
рассказу Чехова{420}.
     В этот период Чехов в самой гуще столичного водоворота, в писательских,
артистических и художественных кружках,  то в Москве, то в Петербурге; любит
сборища,  остроумные беседы,  театральные кулисы; ездит много по России и за
границу;  жизнелюбив,  по-прежнему скромен  и  по-прежнему больше  слушает и
наблюдает, чем говорит сам. Слава его непрестанно растет.
     Третий портрет: Чехов в Художественном театре.
     Второй период в моих воспоминаниях как-то резко заканчивается неуспехом
"Чайки" в Петербурге{420}.  Словно именно это надломило его жизнь,  и отсюда
крутой поворот. До сих пор о его болезни, кажется, никогда и не упоминалось,
а  вот  как  раз  после  этого  Чехова иначе и  не  представляешь себе,  как
человека, которого заметно подтачивает скрытый недуг.
     Пишет он все меньше,  две-три вещи в год; к себе становится все строже.
Самая заметная новая черта в  его  повестях -  это  то,  что  он,  оставаясь
объективным,  изощряя свое огромное художественное мастерство,  все больше и
чаще позволяет своим персонажам рассуждать,  преимущественно о жизни русской
интеллигенции,  заблудившейся в противоречиях, нежащейся в мечте и безволии.
Среди этих  рассуждений вы  с  необыкновенной отчетливостью различаете мысли
самого автора,  умные,  меткие,  благородные,  выраженные изящно, с огромным
вкусом.
     Каждый его новый рассказ - уже некоторое литературное событие. /421/
     Но главное в этом периоде:  Чехов-драматург,  Чехов -  создатель нового
театра.  Он почти заслоняет себя как беллетриста.  Популярность его ширится,
образ  его  приобретает через  театр  новое  обаяние.  Он  становится  самым
любимым,  песня об  его  безыдейности замирает.  Его имя уступает только еще
живущему среди нас и неустанно работающему великому Толстому.
     Но  вместе с  тем  как растет его слава,  приближается и  его жизненный
конец.   Каждую  новую  вещь  его  читатель  встречает  уже  не  с   обычной
читательской беспечностью,  а с какой-то нежной благодарностью, с сознанием,
что здесь отдаются догорающие силы.
     Три портрета на протяжении восемнадцати лет. Чехов умер сорока четырех,
в 1904-м.


     В  Москве часто организовывались кружки писателей,  всегда не  надолго,
быстро  рассыпались.  Одним  из  таких  кружков  заведовал  Николай  Кичеев,
редактор  журнала   "Будильник".   Всегда   очень   приличный,   корректный,
приветливый,  немножко холодноватый,  болезненный, говорил всегда негромко и
сам  почти  не  смеялся,  -  даже  странно  было,  что  это  редактор именно
юмористического журнала.  Но он любил смех больше всего на свете, чувствовал
его силу и был из тех,  которые считают остроумие величайшим даром человека.
Я  его знал уже давно;  в  годы моих литературных начинаний мы с  ним вдвоем
вели в "Будильнике" театральный отдел за общей подписью "Никс и Кикс".
     Кружок был довольно пестрый.  В политическом отношении направление было
одно:  либеральное,  но с  довольно резкими уклонами и влево и вправо.  В то
время  как  для  одних  главнейшей  целью  художественного произведения были
"общественные задачи",  другие выше всего ценили в  нем форму,  живой образ,
слово.  Первые  примешивали политику решительно ко  всякой теме;  за  ужином
говорили такие речи,  что надо было поглядывать на подававших лакеев,  - нет
ли  среди них шпионов;  другие же  оставались холодными,  -  не возражали из
чувства товарищества, зато по уголкам называли эти речи "кукишем в кармане".
     Настоящие "либералы" с  гордостью носили эту кличку.  Я как сейчас вижу
перед  собой  на  /422/  каком-нибудь банкете Гольцева.  Он  до  конца жизни
остался честнейшим человеком и преданнейшим прогрессу журналистом. Но стоило
ему начать застольный спич,  как от него веяло холодом;  и чем он серьезнее,
тем скучнее.  Все,  что он скажет,  все вперед знали наизусть. Но либерально
настроенным барышням это нравилось,  нравились красивые слова -  барышням и,
очевидно,   большинству  слушателей,   которые  с  постно-серьезными  лицами
сочувственно кивали в такт каждой гольцевской запятой и горячо аплодировали,
когда он ставил хорошую точку.  Им особенно то и нравилось, что они тоже все
это отлично знают, что он говорит.
     Как-то  я  ехал  с  Чеховым в  пролетке;  извозчик не  успел свернуть с
рельсов, - пролетка столкнулась с трамваем, перевернулась; переполох, испуг,
крики; поднялись мы невредимыми; я сказал:
     - Вот так, в один миг, могли мы и умереть.
     - Умереть -  это бы ничего,  -  сказал Чехов, - а вот на могиле Гольцев
говорил бы прощальную речь - это гораздо хуже.
     Это не мешало нам относиться к Гольцеву с большим уважением.
     Из  писателей настоящим кумиром для них был Щедрин.  Но  и  тут:  не за
громадный  сатирический его  талант,  а  за  яркий  либерализм.  В  ту  пору
выработался даже  трафарет:  с  каждого сборища с  речами и  вином  посылать
Щедрину приветственную телеграмму (он жил в Петербурге).
     Чисто художественные задачи ставились под подозрение:
     "Ах,   искусство  для   искусства?   "Шепот,   робкое  дыханье,   трели
соловья?"{422} Поздравляем вас".
     Но  и  противоположная группа писателей ширилась.  Надоели общие места,
избитые слова, надоели штампованные мысли, куцая идейность. И противно было,
что часто за этими ярлыками "светлая личность", "борец за свободу" прятались
бездарность, хитрец...
     Владевший  молодыми  умами  Михайловский  своими  критическими статьями
держал на  вожжах молодую художественную литературу.  Не шутя говорили,  что
для успеха необходимо пострадать, быть сосланным хоть на несколько лет. Одно
время  имел  огромный  успех  писатель,  весь  литературный талант  которого
заключался в  его длинной,  красивой бороде,  но  он написал небольшой /423/
рассказ  и  выступил  с  ним,   вернувшись  прямо  из  политической  ссылки.
Стихотворная форма презиралась.  Остались только:  "Сейте разумное,  доброе"
или "Вперед,  без страха и  сомненья",  что и  цитировалось до  приторности.
Пушкин и Лермонтов покрылись на полках пылью.
     На  одном из  сборищ,  в  отдельной комнате ресторана,  появился Чехов.
Кичеев, знакомя нас, шепнул мне:
     - Вот кто далеко пойдет.
     Его можно было назвать скорее красивым. Хороший рост, приятно вьющиеся,
заброшенные назад каштановые волосы,  небольшая бородка и  усы.  Держался он
скромно, но без излишней застенчивости; жест сдержанный. Низкий бас с густым
металлом; дикция настоящая русская, с оттенком чисто великорусского наречия;
интонации гибкие,  даже переливающиеся в какой-то легкий распев,  однако без
малейшей сентиментальности и, уж конечно, без тени искусственности.
     Через час можно было определить еще две отметных черты.
     Внутреннее равновесие,  спокойствие независимости,  -  в помине не было
этой улыбки,  которая не сходит с  лица двух собеседников,  встретившихся на
какой-то  обоюдно  приятной теме.  Знаете  эту  напряженную любезную улыбку,
выражающую:  "Ах,  как  мне приятно с  вами беседовать" или "У  нас с  вами,
конечно, одни и те же вкусы".
     Его же улыбка -  это второе -  была совсем особенная. Она сразу, быстро
появлялась  и  так  же  быстро  исчезала.  Широкая,  открытая,  всем  лицом,
искренняя,  но всегда накоротке.  Точно человек спохватывался, что, пожалуй,
по этому поводу дольше улыбаться и не следует.
     Это у Чехова было на всю жизнь.  И было это фамильное.  Такая же манера
улыбаться была у его матери, у сестры и, в особенности, у брата Ивана.
     Я,  конечно,  знал его рассказы. Под многими он уже подписывался полной
фамилией, но под мелочами его еще держалась подпись "Чехонте".
     Незадолго перед этим он  поставил свою первую пьесу "Иванов" в  частном
театре Корша{423}. Написал он "Иванова" в восемь дней, залпом. Предлагать на
императорскую сцену он и не пытался.  Отдал в частный /424/ театр Корша. Там
в это время служил чудесный актер Давыдов.
     Играли "Иванова" актеры, кажется, очень хорошо. По крайней мере в семье
Чехова часто и  подолгу хвалили их.  Но успех был неровный,  а  для частного
театра это все равно что неуспех.
     В  московских театральных кругах  тогда  прислушивались к  мнениям двух
критиков -  Флерова-Васильева и, отчасти, хлыщеватого Петра Кичеева - только
однофамильца редактора "Будильника" Николая Кичеева.  П.Кичеев грубо  бранил
пьесу и  какими-то  соображениями пытался доказать,  что Чехов не может быть
поэтом,   потому  что  он  врач.   Флеров  -  критик,  вообще  заслуживающий
благодарного воспоминания,  тоже критиковал пьесу,  но кончал приблизительно
так:  "И все-таки не могу отделаться от впечатления,  что у  молодого автора
настоящий талант"{424}.
     Что этот талант требует и  особого,  нового сценического,  театрального
подхода к  его пьесе,  -  такой мысли не было не только у  критиков,  но и у
самого автора, вообще не существовало еще на свете, не родилось еще.
     Я  познакомился с  "Ивановым",  когда пьеса была  уже  напечатана{424}.
Тогда она показалась мне только черновиком для превосходной пьесы.
     На  нас  произвел  большое  впечатление  первый  акт,  один  из  лучших
чеховских "ноктюрнов".  Кроме того, захватила завидная смелость, легкость, с
которой автор срывает маски, фарисейские ярлыки. Но смешные фигуры как будто
были шаржированы, некоторые сцены слишком рискованны, архитектоника пьесы не
стройная.  Очевидно, я недооценил тогда силы поэтического творчества Чехова.
Сам  занятый разработкой сценической формы,  сам еще находившийся во  власти
"искусства Малого театра", я и к Чехову предъявлял такие же требования.
     И  эта  забота  о  знакомой  мне  сценической форме  заслонила от  меня
вдохновенное  соединение  простой,   живой,   будничной  правды  с  глубоким
лиризмом.
     До   "Иванова"   он   написал   две   одноактных  шутки:   "Медведь"  и
"Предложение"{424}.  Они имели большой успех,  игрались везде и часто. Чехов
много раз говорил:
     - Пишите водевили, они же вам будут давать большой доход. /425/
     Прелесть этих шуток была не только в  смешных положениях,  но и  в том,
что это были живые люди, а не сценические водевильные фигуры, и говорили они
языком, полным юмора и характерных неожиданностей.
     Но и эти шутки шли на частной сцене.
     "Иванов" был напечатан в  "толстом" журнале.  Ежемесячные журналы,  как
правило,  пьес не печатали,  но для Чехова -  вот видите -  уже было сделано
исключение. Правда, гонорар он получил очень маленький, настолько маленький,
что,  помню,  Чехов с  трудом поверил мне,  когда я ему сказал,  что за свою
пьесу в еженедельном журнале получил больше чем втрое...


     Первое время нашего знакомства мы  встречались не часто,  даже не могли
бы  назвать себя "приятелями".  Впрочем,  я  не знаю,  был ли Антон Павлович
вообще с кем-нибудь очень дружен. Мог ли быть?
     У него была большая семья:  отец,  мать, четыре брата и сестра. По моим
впечатлениям,  отношение к  ним у  него было разное,  одних он любил больше,
других меньше.  На одной стороне была мать,  два брата и сестра, на другой -
отец и другие два брата. Брат Николай, молодой художник, умер от чахотки как
раз в годы нашего первого знакомства.  Его другого брата, Ивана, о котором я
уже упоминал,  я  постоянно встречал у  Антона Павловича и  в  деревне,  и в
Крыму. Он - это я почувствовал особенно ярко после смерти Антона Павловича -
необыкновенно напоминал его  голосом,  интонациями и  одним  жестом:  как-то
кулаком по воздуху делать акценты на словах.
     Я не знаю точно,  какое отношение было у А.П. к отцу, но вот что раз он
сказал мне.
     Это было гораздо позднее,  когда мы уже были близки.  Мы оба были зимой
на Французской Ривьере и  однажды шли вдвоем с интимного обеда от известного
в то время профессора Максима Ковалевского - у него была своя вилла в Болье.
Мы  шли  "зимней весной",  в  летних  пальто,  среди  тропической зелени,  и
говорили о молодости, юности, детстве, и вот что я услыхал:
     - Знаешь,  я  никогда не мог простить  отцу,  что  он  меня  в  детстве
сек. /426/
     А  к  матери у  него  было  самое  нежное отношение.  Его  заботливость
доходила до того,  что,  куда бы он ни уезжал,  он писал ей каждый день хоть
две строчки.  Это не мешало ему подшучивать над ее религиозностью.  Он вдруг
спросит:
     - Мамаша, а что, монахи кальсоны носят?
     - Ну,  опять!  Антоша вечно  такое  скажет!..  -  Она  говорила мягким,
приятным, низким голосом, очень тихо.
     И вся она была тихая, мягкая, необыкновенно приятная.
     Сестра,  Марья Павловна,  была единственная,  это уже одно ставило ее в
привилегированное положение в  семье.  Но  ее глубочайшая преданность именно
Антону Павловичу бросалась в  глаза с первой же встречи.  И чем дальше,  тем
сильнее.  В  конце концов она вела весь дом и всю жизнь свою посвятила ему и
матери.  А  после смерти Антона Павловича она  была  занята только заботой о
сохранении памяти о  нем,  берегла дом  со  всей  обстановкой и  реликвиями,
издавала его письма и т.д.
     И  Антон  Павлович  относился  к  сестре  с  необычайной  преданностью.
Впоследствии,  судя по опубликованным письмам, это даже возбуждало временами
ревность его жены, О.Л.Книппер.
     Антон Павлович очень рано стал "кормильцем" всей семьи и,  так сказать,
главой ее.  Я не помню,  когда умер отец.  Я встречал его редко.  Осталась в
памяти у  меня  невысокая суховатая фигура с  седой  бородой и  с  какими-то
лишними словами.
     Первые годы  А.П.  постоянно нуждался в  деньгах,  как  и  все  русские
писатели, за самыми ничтожными исключениями. Письма А.П-ча, опять-таки как и
письма большинства писателей,  были в то время полны просьб о высылке денег.
Вопрос о гонорарах, кто сколько получает, как платят издатели, занимал много
места в наших беседах.
     Кстати сказать, в денежных расчетах Антон Павлович был до щепетильности
аккуратен. Терпеть не мог должать кому-нибудь, был очень расчетлив, не скуп,
но   никогда  не  расточителен;   относился  к   деньгам,   как  к   большой
необходимости,  а с богатыми людьми вел себя так:  богатство - это их личное
дело,  его нисколько не  /427/ интересует и  не может ни в  малейшей степени
изменять его отношение к ним.
     Когда бывал в Монте-Карло, играл, но очень мало и сдержанно, ни разу не
зарывался;  большею частью был  в  небольшом выигрыше.  В  московских клубах
никогда не играл.
     Очень  заботился о  том,  чтобы  после его  смерти мать  и  сестра были
обеспечены.
     Когда  он  задумал покупать имение,  я  его  спросил,  какая ему  охота
возиться с этим, - он сказал:
     - Не надо же будет думать ни о квартирной плате, ни о дровах...


     Исключительное счастье человека -  быть  при  своем  постоянном любимом
деле.  Московская жизнь -  о  провинции и  говорить нечего -  была наполнена
людьми,  которые своего дела  не  любили,  смотрели на  него  только как  на
заработок. Врач лечил, принимал, делал визиты прежде всего из-за денег; член
суда,  адвокат по  гражданским делам,  чиновник любого казенного учреждения,
банковский,   железнодорожный,   конторский,   отслуживали  свои   часы  без
увлечения, без радости; учитель гимназии, преподавая из года в год одно и то
же, остывал к своей науке, а работать для нее еще дома - не у многих хватало
энергии и инициативы.
     Исключение  составляли  университет с  его  профессорами и  студентами,
театр,  музыкальные и  художественные учреждения,  редакции -  очень  тонкая
наслойка на огромной инертной обывательщине.
     В этом смысле актеры -  самый счастливый народ:  с делом,  которому они
отдают  всю  свою  любовь,  они  связаны и  всеми  своими  интересами.  Дело
заставляет  их   работать,   компания  подогревает  их  энергию,   и   актер
волей-неволей творит как только может лучше.
     Писатель,  художник,  композитор,  наоборот,  очень одинок;  весь заряд
энергии находится только в  нем  самом.  И  самая любовь его  к  своему делу
подвергается испытанию.
     Очень умно говорил Чехов о писателе нашей же генерации Гнедиче:
     "Это же настоящий писатель.  Он не может не писать. В какие условия его
ни поставь, он будет писать - повесть, рассказ, комедию, собрание анекдотов.
Он /428/ женился на богатой,  у  него нет нужды в заработке,  а он пишет еще
больше. Когда нет темы сочинять, он переводит".
     У  Антона  Павловича  не  было  постоянного писательского дела,  он  не
принадлежал ни к  одной редакции,  ни к театру.  Он был врач и дорожил этим.
Решительно не  могу вспомнить,  сколько времени и  внимания он отдавал своей
врачебной профессии,  пока жил в Москве, но помню, как это обстояло в имении
Мелихово,  куда он переехал со всей своей семьей:  он очень охотно лечил там
крестьян. По регистрации его приемов в виде отдельных листиков, накалываемых
на  гвоздь,  я  видел номер восемьсот с  чем-то,  это было за  один год.  По
всякого  рода  болезням.  Он  говорил,  что  очень  большой  процент женских
болезней.
     Однако как ни дорожил он своим дипломом врача,  его писательская работа
решительно вытесняла лечебную.  О последней никто даже не вспоминал.  Иногда
это его обижало.
     - Позво-ольте, я же врач.
     Но  и  писательской работе он  не  отдавал всего своего времени.  Он не
писал так много и упорно,  как,  например,  Толстой или как,  живя на Капри,
Горький. Читал много, но не запойно, и почти только беллетристику.
     Совсем между прочим. Как-то он сказал мне, что не читал "Преступление и
наказание" Достоевского.
     - Берегу это удовольствие к сорока годам.
     Я спросил, когда ему уже было за сорок.
     - Да, прочел, но большого впечатления не получил.
     Очень высоко ценил Мопассана. Пожалуй, выше всех французов.
     Во  всяком случае,  у  него  было много свободного времени,  которое он
проводил как-то впустую, скучал.
     Длинных объяснений, долгих споров не любил. Это была какая-то особенная
черта.  Слушал внимательно, часто из любезности, но часто и с интересом. Сам
же  молчал,  молчал до  тех  пор,  пока не  находил определения своей мысли,
короткого, меткого и исчерпывающего. Скажет, улыбнется своей широкой летучей
улыбкой и опять замолчит.
     В  общении был любезен,  без малейшей слащавости,  прост,  я сказал бы:
внутренне изящен.  Но и с холодком. /429/ Например, встречаясь и пожимая вам
руку, произносил "как поживаете" мимоходом, не дожидаясь ответа.
     Выпить в молодости любил;  чем становился старше,  тем меньше. Говорил,
что пить водку аккуратно за обедом,  за ужином не следует, а изредка выпить,
хотя  бы  и  много,  не  плохо.  Но  я  никогда,  ни  на  одном  банкете или
товарищеском вечере не  видел  его  "распоясавшимся".  Просто не  могу  себе
представить его напившимся.
     Успех у женщин,  кажется,  имел большой.  Говорю "кажется",  потому что
болтать на эту тему не любили ни он, ни я. Сужу по долетевшим слухам...
     Русская интеллигентная женщина ничем  в  мужчине не  могла увлечься так
беззаветно, как талантом. Думаю, что он умел быть пленительным...
     После "Иванова" прошло два  года.  Чехов написал новую пьесу,  "Леший".
Отдал он ее уже не Коршу,  а новой драматической труппе Абрамовой (намечался
большой  серьезный театр).  Одним  из  главных  актеров  был  там  Соловцов,
которому Чехов посвятил свою шутку "Медведь".
     Я  плохо  помню  прием  у  публики,  но  успех если  и  был,  то  очень
сдержанный{429}.  И  в сценической форме у автора мне казалось что-то не все
благополучно.  Помню  великолепное впечатление от  большой сцены между двумя
женщинами во втором действии, - эта сцена потом в значительной части вошла в
"Дядю Ваню";  помню монолог самого лесничего (Лешего). Но больше всего помню
мое   собственное  ощущение  несоответствия  между   лирическим  замыслом  и
сценической  передачей.  Играли  очень  хорошие  актеры,  но  за  их  речью,
приемами,   темпераментами  никак  нельзя  было   разглядеть  сколько-нибудь
знакомые мне  жизненные фигуры.  Поставлена пьеса была старательно,  но  эти
декорации,  кулисы, холщовые стены, болтающиеся двери, закулисный гром ни на
минуту не  напоминали мне знакомую природу.  Все было от  знакомой сцены,  а
хотелось, чтобы было от знакомой жизни.
     Я  знавал  очень  многих  людей,  умных,  любящих литературу и  музыку,
которые не  любили ходить в  театр,  потому что все там находили фальшивым и
часто посмеивались над самыми "священными" сценическими вещами.  Мы с  нашей
интеллигентской точки  зрения называли этих  людей закоснелыми или  житейски
грубыми,  /430/ по это было несправедливо:  что же делать,  если театральная
иллюзия оставляла их трезвыми. Виноваты не они, а театр.
     А  можно  ли  добиться,  чтобы  художественное возбуждение  шло  не  от
знакомой сцены, а от знакомой жизни?
     Что этому мешает или чего недостает?  В обстановке сцены, в организации
спектакля, в актерском искусстве.
     Вопрос этот только-только нарождался...


     От  "Лешего" до  "Чайки" шесть-семь лет.  За  это  время появился "Дядя
Ваня".  Чехов не любил,  чтобы говорили, что это переделка того же "Лешего".
Где-то  он  категорически  заявил,   что  "Дядя  Ваня"  -  пьеса  совершенно
самостоятельная.  Однако и  основная линия,  и  несколько сцен почти целиком
вошли в "Дядю Ваню" из "Лешего".
     Никак не могу вспомнить, когда и как он изъял из обращения одну и когда
и  где  напечатал другую пьесу.  Помню "Дядю Ваню" уже в  маленьком сборнике
пьес{430}.  Может быть,  это и было первое появление в свет. И сначала "Дядю
Ваню" играли в провинции{430}.  Я увидел ее на сцене в Одессе, в труппе того
же  Соловцова,  с  которым Чехов  поддерживал связь.  Соловцов уже  был  сам
антрепренером,  его  дело было самым лучшим в  провинции;  у  него в  труппе
служила моя сестра, актриса Немирович, она же играла в "Дяде Ване" Елену.
     Это был очередной,  будний спектакль.  Пьеса шла с  успехом,  но  самый
характер этого  успеха  был,  так  оказать,  театрально-ординарный.  Публика
аплодировала, актеров вызывали, но вместе со спектаклем оканчивалась и жизнь
пьесы,  зрители не уносили с собой глубоких переживаний, пьеса не будоражила
их новым пониманием вещей.
     Повторюсь:  не  было того нового отражения жизни,  какое нес  с  пьесой
новый поэт.
     Таким  образом,  Чехов  перестал писать для  театра.  Тем  не  менее мы
втягивали его в интересы театрального быта.  Так мы повели борьбу в Обществе
драматических писателей и  втянули в нее Чехова.  Он поддался не сразу,  был
осторожен, но в конце концов заинтересовался.
     Общество драматических писателей,  учрежденное еще  Островским,  носило
характер чиновничий. Все /431/ дело вел секретарь, занимавший видное место в
канцелярии генерал-губернатора.  Этот секретарь и казначей{431},  тоже очень
крупный чиновник,  составляли всю головку общества.  Надо было вырвать у них
власть,  ввести в управление писателей,  разработать новый устав и т.д.  Это
было  трудно  и  сложно.  Председатель общества,  doyen  d'age* драматургов,
Шпажинский,  заменивший Островского,  был  простой  фикцией,  находился  под
влиянием   секретаря,    боялся,    что   тот   будет   мстить,    пользуясь
генерал-губернаторским аппаратом.
     ______________
     * старший (франц.).

     "Заговорщики" собирались большею  частью  у  меня.  В  новое  правление
проводились я,  Сумбатов-Южин, еще один драматург-адвокат{431} и Чехов{431}.
Боевое общее собрание было очень горячей схваткой.  Мы победили. Но мы вовсе
не собирались захватывать доходные места секретаря и  казначея.  Наша задача
была  только  выработать  и  провести  новый  устав,  чем  мы  целый  год  и
занимались, продолжая воевать. В конце концов, однако, мы понесли поражение,
нас сумели вытеснить.  Обычная история при борьбе партий: мы либеральничали,
а  надо  было  с  корнем  вырвать  самую  головку,  рискуя  даже  разрывом с
канцелярией генерал-губернатора.
     Все это время часто встречались с Чеховым. Организаторских дарований он
не проявлял,  да и не претендовал на это.  Он был внимателен,  говорил очень
мало  и,  кажется,  больше  всего  наблюдал  и  мысленно  записывал  смешные
черточки.
     Он не писал новых пьес и  не стремился на императорскую сцену,  но имел
там несколько друзей. Чаще других он встречался с Южиным и Ленским. Это были
премьеры Малого театра. С Южиным он был на "ты".


     Южин  был  один из  крупнейших людей русского театрального мира.  После
Октябрьской революции стало ходячей поговоркой, что театральный мир держится
на трех китах: Южине, Станиславском и Немировиче-Данченко.
     Это  был  тот,  кто  называется человеком широкой  общественности.  Как
премьер лучшей в мире труппы, он нес сильный, большой репертуар. Он пошел на
сцену  /432/  наперекор  желанию  отца.  Его  настоящая фамилия  была  князь
Сумбатов.  Он оставил ее для своих драматических сочинений, а для сцены взял
псевдоним Южин.  Он  был драматург со студенческих лет,  его пьесы считались
очень сценичными, игрались везде, много и всегда с успехом. Он участвовал во
всевозможных театральных,  литературных и общественных собраниях, обществах,
комитетах.  Был широко образован,  начитан и  с огромным интересом следил за
новой литературой.  Поддерживал обширные знакомства со  "всей Москвой";  был
членом всех больших клубов,  создателем и пожизненным председателем любимого
Москвой Литературно-художественного кружка. При всем этом был игрок, то есть
вел  постоянную крупную игру.  Не  было  в  Москве  ни  одного общественного
сборища,  в котором не было бы на одном из первых мест Сумбатова-Южина.  Это
был настоящий любимец Москвы.  А летом,  вместо отдыха, он ездил в провинцию
на  гастроли,  потом  в  Монте-Карло  проверять выработанную за  зиму  новую
"систему", а оттуда в деревню, в усадьбу к жене, писать пьесу.
     Этот человек не  знал,  что  такое лень,  и  мог бы  считаться образцом
"кузнеца своего счастья".  Он  ковал  свое  положение,  не  доверяясь легким
средствам, а вкладывая в каждый свой шаг энергию, упорство и настойчивость.
     В  обществе  он  был  неиссякаемо  остроумен  и  умел  монополизировать
разговор. Успех у женщин имел огромный.
     Он был барственно гостеприимен и во всяком умел найти хорошие качества.
Это  подкупало.  В  его  квартире  происходило множество  встреч,  собраний,
обедов, ужинов.
     Про  меня и  Сумбатова смолоду говорили:  "Их  черт веревочкой связал".
Наша дружба началась со второго класса гимназии.  Но даже в  гимназии мы шли
не вместе, а параллельно: гимназия в городе была единственная, народу много,
так что в  каждом классе было по два отделения;  я  был в одном,  Сумбатов в
другом.  В шестом классе,  оставаясь друзьями,  мы вступили в принципиальную
борьбу.  Каждое отделение издавало свой литературный журнал.  На  какие темы
шел  спор,  не  помню,  помню только,  что мой журнал -  я  был редактором -
назывался "Товарищ" и что мы перестреливались "критиками", "антикритиками" и
т.д. /433/
     Мы  вместе начали играть на сцене в  качестве любителей в  нашем родном
городе Тифлисе.
     Мы вместе написали одну пьесу,{433} имевшую большой внешний успех.
     Встретились в Малом театре как драматурги.
     Женились  на  двоюродных сестрах,  он  был  женат  тоже  на  урожденной
баронессе Корф.
     У  меня он  был единственный настоящий друг на  всю жизнь.  Наша дружба
никогда не  прекращалась,  но  мы сильно расходились в  наших художественных
вкусах.  Это  было  что-то  органическое,  потому  что  наше  художественное
расхождение началось с  самой юности.  С  возникновением же  Художественного
театра  это  расхождение  стало  резким,  и  мы  много  раз  становились  во
враждебные положения.  Наше главное дело -  театр -  шло, как в гимназии, по
параллелям.
     Он  был романтик.  Чуть не больше всех поэтов любил Гюго.  Он даже имел
орден Французской академии за исполнение Карла в  "Эрнани" и Рюи-Блаза{433}.
И  его художественный вкус всегда и во всем клонился в сторону романтической
приподнятости.
     На  этой  почве  однажды долго и  горячо спорили я  и  Чехов,  с  одной
стороны, и Южин - с другой. Это было у него, в его большом светлом кабинете,
на улице, которая после его смерти названа Южинская.
     Спорили больше они двое,  потому что речь шла обо мне.  Незадолго перед
этим вышла моя повесть "Губернаторская ревизия",  и  Чехов из  своего имения
прислал мне следующее письмо:


     "Я, не отрываясь, прочел Вашу "Губернаторскую ревизию". По тонкости, по
чистоте отделки и  во  всех смыслах это лучшая из всех Ваших вещей,  какие я
знаю.  Впечатление сильное,  только конец,  начиная с  разговора с  писарем,
ведется слегка в  пьяном виде,  а хочется piano*,  потому что очень грустно.
Знание жизни у Вас громадное,  и, повторяю (я это говорил как-то раньше), Вы
становитесь все  лучше  и  лучше,  и  точно  каждый  год  к  Вашему  таланту
прибавляется по новому этажу"{433}.
     ______________
     * Здесь - сдержанно (итал.). /434/

     А перед "Губернаторской ревизией" была у меня другая повесть,  "Мертвая
ткань",  которая нравилась Сумбатову.  Вот они и  заспорили,  которая лучше.
Спор перешел на общую почву и  ярко вскрывал два художественных направления.
Южин  любил в  романе образы яркие и  сценичные,  Чехов любил даже  в  пьесе
образы простые и жизненные. Южин любил исключительное, Чехов - обыкновенное.
Южин, грузин, прекрасный сын своей нации, темперамента пылкого, родственного
испанскому, любил эффекты открытые, сверкающие; Чехов, чистейший великоросс,
- глубокую зарытость страстей, сдержанность.
     А самое важное в этом споре: искусство Южина звенит и сверкает так, что
вы за ним не видите жизни,  а  у Чехова за жизнью,  как он ее рисует,  вы не
видите искусства.
     Чехов спорил на  этот раз на  редкость долго.  Обыкновенно он  выскажет
свое мнение,  а потом,  если его продолжают убеждать, он только молча кивнет
головой:  нет,  мол,  остаюсь при своем.  А тут не переставал искать новые и
новые аргументы.
     Право,  это спорили Малый театр с каким-то новым,  будущим, еще даже не
зародившимся. С тою разницей, что Художественный сразу возьмет боевой тон, а
Чехов спорил мягко,  со  своей вспыхивающей улыбкой;  расхаживал по кабинету
крупными шагами, заложив руки в карманы; не как "боец", без азарта.
     Скоро писатель Тригорин в "Чайке" скажет:
     - Зачем толкаться? Всем места хватит.
     И  я,  и  Сумбатов постоянно уговаривали Чехова  не  бросать писать для
театра. Он нас послушался и написал "Чайку"{434}.


     Писал Чехов "Чайку" в  Мелихове.  Оно  находилось в  двух-трех часах от
Москвы по железной дороге,  и  потом одиннадцать верст по проселочной дороге
леском.  В имении был довольно большой одноэтажный дом.  Туда часто наезжали
гости.  Чехов положительно любил,  чтобы около него всегда было разговорно и
весело.  Но  все-таки чтобы он  мог  бросить всех и  уйти к  себе в  кабинет
записать новую мысль, новый образ.
     Был хороший сад с  прямой красивой аллеей,  как в "Чайке",  где Треплев
устроил свой театр. /435/
     По вечерам все играли в лото. Тоже как в "Чайке".
     В эти годы близким человеком у Чехова был новый писатель Потапенко.  Он
выступил  с  двумя  повестями:  "Секретарь  его  превосходительства"  и  "На
действительной службе" -  и сразу завоевал имя. Он приехал из провинции. Был
очень общителен, обладал на редкость приятным, метким, трезвым умом, заражал
и  радовал постоянным оптимизмом.  Очень недурно пел.  Писал много,  быстро;
оценивал то,  что писал, невысоко, сам острил над своими произведениями. Жил
расточительно, был искренен, прост, слабоволен; к Чехову относился любовно и
с полным признанием его преимущества. Женщины его очень любили. Больше всего
потому, что он сам любил их и - главное - умел любить.
     Многие думали, что Тригорин в "Чайке" автобиографичен. И Толстой где-то
сказал так{435}.  Я  же никогда не мог отделаться от мысли,  что моделью для
Тригорина скорее всех был именно Потапенко.
     Нина  Заречная дарит  Тригорину медальон,  в  котором вырезана фраза из
какой-то повести Тригорина:
     "Если тебе понадобится моя жизнь, приди и возьми ее".
     Эта   фраза   из   повести  самого  же   Чехова{435},   и   дышит   она
самоотверженностью и простотой,  свойственной чеховским девушкам. Это давало
повод ассимилировать Тригорина с  самим автором.  Но это случайность.  Может
быть,  Чехов  полюбил это  сильное и  нежное выражение женской преданности и
хотел повторить его.
     Для характеристики Тригорина ценнее его отношение к женщинам,  а оно не
похоже на Антона Павловича и ближе к образу Потапенко.
     Вообще же это, конечно, ни тот, ни другой, а и тот, и другой, и третий,
и десятый.
     "Чайка"  -  произведение необычайно искреннее,  много  частностей могло
быть  взято  прямо  из  жизни  в  Мелихове.  Называли  даже  девушку,  якобы
послужившую моделью для Нины Заречной, приятельницу сестры Антона Павловича.
Но  и  здесь черты сходства случайные.  Таких девушек в  то  время было  так
много.  Вырваться из глуши,  из тусклых будней;  найти дело,  которому можно
было  бы  "отдать себя" целиком;  пламенно и  нежно /436/ пожертвовать собой
"ему" -  таланту,  взволновавшему ее  мечты.  Пока женские права были у  нас
грубо ограничены, театральные школы были полны таких девушек из провинции.


     Антон  Павлович  прислал  мне  рукопись,  потом  приехал  выслушать мое
мнение.
     Не могу объяснить,  почему так врезалась мне в память его фигура, когда
я  подробно и  долго  разбирал пьесу.  Я  сидел  за  письменным столом перед
рукописью,  а  он  стоял у  окна,  спиной ко мне,  как всегда заложив руки в
карманы,  не  обернувшись ни  разу по крайней мере в  течение получаса и  не
проронив ни одного слова.  Не было ни малейшего сомнения, что он слушал меня
с  чрезвычайным вниманием,  а  в  то  же  время как будто так же внимательно
следил за чем-то,  происходившим в садике перед окнами моей квартиры; иногда
даже всматривался ближе к  стеклу и чуть поворачивал голову.  Было ли это от
желания облегчить мне  высказываться свободно,  не  стеснять меня встречными
взглядами, или, наоборот, это было сохранение собственного самолюбия?
     В  доме  Чехова вообще не  любили очень  раскрывать свои  души,  и  все
хорошие персонажи у него деликатны, молчаливы и сдержанны.
     Что  я  говорил Чехову  о  своих  первых  впечатлениях,  сказать сейчас
трудно,  да  и  боюсь  я  начать "сочинять".  Один  из  самых больших грехов
"воспоминаний",  если рассказывающий смешивает, когда что происходило, и ему
кажется, что все-то он великолепно предвидел.
     Мое дальнейшее поведение с "Чайкой" достаточно известно, и к творчеству
Чехова я  в  эту  пору относился действительно с  чувством влюбленности.  Но
очень вероятно,  что я давал ему много советов по части архитектоники пьесы,
сценической формы. Я считался знатоком сцены и, вероятно, искренне делился с
ним испробованными мною сценическими приемами. Вряд ли они были нужны ему.
     Однако одну частность я очень хорошо запомнил.
     В  той  редакции первое  действие кончалось большой  неожиданностью:  в
сцене Маши и  доктора Дорна вдруг оказывалось,  что  она его дочь.  Потом об
этом /437/ обстоятельстве в пьесе уже не говорилось ни слова.  Я сказал, что
одно из двух: или этот мотив должен быть развит, или от него надо отказаться
совсем. Тем более, если этим заканчивается первый акт. Конец первого акта по
самой   природе  театра  должен  круто  сворачивать  положение,   которое  в
дальнейшем будет развиваться.
     Чехов сказал:
     - Публика же любит,  чтобы в  конце акта перед нею поставили заряженное
ружье.
     - Совершенно верно,  - ответил я, - но надо, чтоб потом оно выстрелило,
а не было просто убрано в антракте.
     Кажется, впоследствии Чехов не раз повторял это выражение{437}.
     Он со мной согласился. Конец был переделан.
     Когда зашла речь о  постановке,  я  сказал,  что  пора ему наконец дать
пьесу в Малый театр. И уже начал говорить о возможности распределения ролей,
как вдруг Чехов протянул мне письмо.
     От Ленского к Чехову.
     Ленский был первый актер Малого театра. Южин только недавно занял такое
же приблизительно положение.  Один из самых обаятельных русских актеров.  По
богатству обаяния с ним будут сравнивать со временем только Качалова.
     Изумительный  мастер  нового  грима,   интересного  образа;   увлекался
живописью,  сам  был  немного художник.  К  этому  времени он  уже  остыл  к
актерскому делу,  любил приготовить роль и сыграть ее два-три раза,  а потом
играл  скучая.  Зато  весь  отдался  школе,  режиссуре школьных спектаклей и
приготовлению новых кадров.
     Ненавидел администрацию своего  театра  и  не  скрывал этого.  Мечтал о
создании новых условий сценической работы;  готовил из  своих учеников целую
новую труппу.
     В моих воспоминаниях я не раз возвращаюсь к Ленскому. Он играл почти во
всех моих пьесах,  мы  с  ним были близки и  домами;  в  последнее время нас
особенно сближало школьное дело и недовольство управлением Малого театра.
     Он был старше нас на восемь -  десять лет.  Чехов дорожил знакомством с
ним. /438/
     Письмо было по поводу "Чайки"{438}. Оказалось, Ленский уже прочитал ее,
и вот что он писал:
     "Вы знаете,  как высоко я ценю Ваш талант,  и знаете,  как вообще люблю
Вас.  И  именно поэтому я обязан быть с Вами совершенно откровенен.  Вот Вам
мой  самый дружеский совет:  бросьте писать для театра.  Это совсем не  Ваше
дело".
     Таков был смысл письма,  тон его был самый категорический.  Кажется, он
даже  отказывался критиковать пьесу,  до  такой  степени находил ее  не  для
сцены.
     Давал ли Чехов читать "Чайку" кому-нибудь еще в Малом театре, не помню,
судьба ее сразу переносится в Петербург... /439/







     При  жизни  Ант.Павл.Чехова  мне  пришлось  участвовать в  его  пьесах:
"Чайка" (Сорин),  "Дядя Ваня" (Серебряков) и "Три сестры" (Андрей). Назначил
он  мне  в  одном из  писем к  В.И.Немировичу-Данченко{439} роль Епиходова в
"Вишневом саду", но роль эту играть мне не пришлось.
     Познакомили Ант.Павл. с нами - артистами Художественного театра - в год
открытия его,  осенью,  в  Охотничьем клубе  на  Воздвиженке,  на  репетиции
"Чайки"{439}.  Знакомил Вл.Ив.Немирович-Данченко, ставивший пьесу и, значит,
в  этот вечер ведший репетицию.  Ант.Павл.  и  я  съехались на  извозчиках у
подъезда клуба;  я,  никогда его раньше не видевший,  догадался, что это он,
припомнил один из его портретов, которые, впрочем, в то время далеко не были
так популярны,  как теперь.  Помнится мне, что уже во второй комнате клуба к
Ант.Павл.  подошел мой  товарищ Ал.Леон.  Вишневский и,  представившись ему,
стал напоминать ему,  что они вместе учились в  таганрогской гимназии Чехов,
кажется,  очень этим заинтересовался,  по  крайней мере лицо его заискрилось
лучезарной улыбкой,  и они с Вишневским, очень оживленно разговаривая, вошли
в залу, где собрались участвующие в репетиции. Тут, помнится, были Роксанова
(Нина),  Книппер (Аркадина),  Раевская (Шамраева), Лилина (Маша), Мейерхольд
(Константин),   Тихомиров  (учитель),   Станиславский  (Тригорин)  и,  /440/
кажется,  Судьбинин, который должен был репетировать Шамраева, хотя я, может
быть,  уже что-нибудь путаю,  но  распределение ролей было сначала не то,  в
котором шел первый спектакль{440}.  Кроме названных лиц,  на  репетиции были
А.С.Суворин  и  артистка  театра  Литературно-художественного общества  г-жа
Дестомб,  которая в  ту  же репетицию помогала за кулисами лепить амфоры для
"Антигоны"{440},   супруга  заведующего  бутафорией  театра  Ив.Ив.Геннерта.
Сколько мне  помнится,  мы  проиграли на  репетиции весь первый акт и  часть
второго,  планировка уже  была прислана К.С.Станиславским.  После этого были
еще  -  там же  в  клубе -  две репетиции в  присутствии автора{440}.  Антон
Павлович  о  первоначальной моей  работе  над  ролью  Сорина,  о  которой  я
предварительно говорил и советовался с Вл.Ив.Немировичем-Данченко, отзывался
одобрительно,  сказав: "Это у вас чудесно выйдет"; а когда я заговорил с ним
о гриме Сорина,  то Ант.  Павлович припомнил лицо из судебного мира, сказав,
что  "вот лицо,  вроде лица Кони,  Завадского...  Завадского,  -  это  очень
хорошо!"
     "Дядю  Ваню"  Ант.Павл.  смотрел в  исполнении Художественного театра в
первый раз в Крыму, в севастопольском театре{440}.
     А.Р.Артему всегда очень трудно было говорить фразу в  III акте:  "Брата
моего Григория Ильича, жены брат, Константин Трофимович Лакедемонов"{440}, а
в  "Чайке" фраза Константина:  "Семен Семенович уверяет,  будто видел Нину в
поле" - почему-то смешила Вишневского и меня.
     И об Артеме,  и о фразе в "Чайке" было нами рассказано Ант.Павл., и вот
когда после этого он бывал на спектакле, то в этом месте всегда покашливал и
подхихикивал.  Исполнением А.Р.Артема он всегда оставался больше чем доволен
и относился к нему с трогательной нежностью,  но, мне кажется, не без умысла
писал ему в "Трех сестрах" фразы:  "Это Скворцов кричит,  секундант. В лодке
сидит".  Слова  "кричит" и  "сидит" нередко путали  чудеснейшего исполнителя
Чебутыкина,  и,  если это случалось на спектакле в присутствии Ант.Павл., то
после,  при  упоминании  о  перестановках  Артема,  Ант.Павл.  необыкновенно
добродушно и вместе с тем лукаво хохотал. /441/
     Первые представления "Трех сестер" прошли тоже без  Ант.Павл.  Он  стал
смотреть пьесу  осенью  следующего сезона  на  репетициях,  делал  замечания
настолько подробные,  что даже лично ставил сцену пожара в III акте. Мной на
репетициях остался недоволен,  позвал  меня  к  себе  и  очень  подробно,  с
остановками и разъяснениями, прошел роль Андрея. Таких занятий с Ант.Павл. у
меня было не менее трех, каждый раз он занимался со мной не менее часа{441}.
Он требовал,  чтобы в последнем монологе Андрей был очень возбужден.  "Он же
чуть не с кулаками должен грозить публике!" Жил тогда Чехов на Спиридоновке,
во дворе, в одноэтажном флигеле.


     В "Трех сестрах" при поднятии занавеса,  по замыслу К.С.Станиславского,
поют  птицы.   На  звуках  этих  обыкновенно  стоял  сам  К.С.Станиславский,
А.Л.Вишневский,  И.М.Москвин,  В.Ф.Грибунин,  Н.Г.Александров и я, воркующий
голубем.  Ант.Павл. прослушал все это обезьянство и, подойдя ко мне, сказал:
"Послушайте,  чудесно воркуете,  только  же  это  египетский голубь!"  А  на
портрет  отца  сестер  -  генерала Прозорова (я  в  гриме  старика генерала)
заметил: "Послушайте, это же японский генерал, таких же в России не бывает!"


     Как-то на вечере, в квартире Ант.Павл. в д.Коровина на Петровке, вскоре
после первого спектакля "Вишневого сада",  один из гостей -  поэт Б.  - стал
декламировать свои стихотворения.  Ант.Павл.  то  появлялся в  комнате,  где
декламировал поэт,  то переходил к  нам,  сидевшим рядом в  комнате и оттуда
слушавшим поэта. Когда Б. дошел до стихотворения, где упоминается об озере и
лебедях{441},  он наклонился к нам,  сидящим на диване, и сказал вполголоса:
"Если бы сейчас кто-нибудь продекламировал из Лермонтова,  то от него бы (он
указал глазами на соседнюю комнату) ничего не осталось".


     Между прочим, в ту самую весну, когда в театре "Парадиз" Антон Павлович
смотрел     "Чайку"{441},     мой     знакомый,     московский     литератор
А.С.Грузинский-Лазарев, /442/ который жил со мной на одном дворе, на даче, в
Петровско-Разумовском,  получил записку от  Ант.  Павловича,  в  которой тот
просил его  прийти в  сад  Лентовского,  теперь "Аквариум",  на  Садовой,  и
захватить и  меня с  собою.  Антон Павлович был в тот вечер малоразговорчив,
все время возвращался к исполнению одной из главных ролей в "Чайке", которым
был мало доволен{442}.  А дорогой домой разговорился и все время просил меня
повлиять на  А.С.Грузинского,  чтобы тот написал водевиль:  "Скажите же ему,
чтобы он бросил "Будильник" (А.С. был секретарем редакции журнала), и потом,
когда я  виделся с  Антоном Павловичем в  Крыму,  в  гостинице Ветцель,  эта
мысль,  чтобы  А.С.Грузинский написал  водевиль,  не  покидала его,  он  все
говорил:  "Увидите Лазарева, уговорите же его писать водевиль, он же чудесно
напишет, он же порядочный человек и литератор настоящий!"
     Последний раз я встретил Антона Павловича числа 29 или 30 мая 1904 года
на  Тверском бульваре.  Антон  Павлович катался по  Москве с  женой,  Ольгой
Леонардовной,  на извозчике.  В то же  лето,  2 июля,  Антона  Павловича  не
стало. /443/





                               [ВОСПОМИНАНИЯ]

     У   нас  был  статист  N,   который  любил  выдавать  себя  за  артиста
Художественного театра. Он занимался также и литературой.
     Однажды он  обратился ко  мне  с  просьбой передать его рукопись Антону
Павловичу для  отзыва.  Я  не  сумел  отказаться и  вручил  Антону Павловичу
рукопись.
     Вскоре Антон Павлович возвратил мне ее обратно и сказал:
     - Да,  вот вы мне дали там повесть N.  Скажите же ему, чтобы он никогда
ничего не писал.
     Потом подумал и спросил:
     - А скажите, это женщина, этот N?
     - А почему вы об этом спрашиваете, Антон Павлович?
     - Женщины, они трудолюбивые, трудолюбием могут взять.
     - Нет, не женщина.
     - Ну, тогда скажите, чтобы никогда ничего...
     Я не решился так передать N и сказал,  что, по мнению Антона Павловича,
его повесть не подходит для "Русской мысли".
     - Да, ну что же, - сказал N, - я тогда в "Мир божий" отдам, все равно!
     Когда Антон Павлович вернул мне  рукопись N,  я  прочел эту  длиннейшую
галиматью,  и  мне  стало страшно стыдно,  что  я  заставил Антона Павловича
читать такой вздор. /444/
     Перед  началом первого спектакля "Вишневого сада" собирались чествовать
Антона Павловича.  Он был против всякого чествования,  и когда узнал,  что и
Г[ольцев] будет участвовать в  чествовании,  то  в  виде  кратчайшего довода
против устройства чествования он сказал:
     - Послушайте,  нельзя же  устраивать чествования.  Г.  скажет мне такую
речь, как у меня Гаев говорит в первом акте шкапу...{444}
     И действительно, когда начали приветствовать Антона Павловича, вышел Г.
и начал:
     - Дорогой и многоуважаемый Антон Павлович!..
     Антон Павлович искоса посмотрел в  сторону актеров,  и  губы  его  чуть
дрогнули от смеха.


     Как-то  утомленный Антон Павлович в  антракте сидел у  меня  в  уборной
вместе с  Миролюбовым.  Вдруг ворвался А.М.Горький и  набросился за какие-то
литературные дела на Миролюбова{444}. Потом оба они вскочили и ушли.
     - Это он напрасно,  - сказал Антон Павлович про А.М.Горького... - Нужно
быть терпеливее.  Миролюбов же хороший человек, хороший, - только попович...
Любит церковное пение, колокола...
     Потом  помолчал  немного,  кашлянул  несколько  раз,  вскинул  глаза  и
прибавил:
     - На кондукторов очень кричит...


     Как-то  подали  Антону  Павловичу визитную  карточку  товарища-доктора,
желавшего его  видеть.  Он  посмотрел на  карточку и  увидел  там  несколько
телефонных номеров.
     - Гм...  Гм...  Зачем столько телефонов...  Не надо же...  Скажите, что
меня дома нет...


     Когда  Антон  Павлович хвалил актера,  то  иногда делал  это  так,  что
оставалось одно недоумение.
     Так он похвалил меня за "Три сестры".
     - Чудесно,  чудесно  играете  Тузенбаха...  чудесно...  -  повторил  он
убежденно это слово.  И  я  было уже /445/ обрадовался.  А  потом,  помолчав
несколько минут, добавил так же убежденно:
     - Вот еще N{445} тоже очень хорошо играет в "Мещанах".
     Но как раз эту роль N  играл из рук вон плохо.  Он был слишком стар для
такой молодой, бодрой роли, и она ему совершенно не удалась.
     Так и до сих пор не знаю, понравился я ему в Тузенбахе или нет.
     А когда я играл Вершинина{445}, он сказал:
     - Хорошо,  очень хорошо.  Только козыряете не так, не как полковник. Вы
козыряете, как поручик. Надо солиднее это делать, поувереннее...
     И, кажется, больше ничего не сказал.


     Я  репетировал Тригорина в  "Чайке"{445}.  И  вот  Антон  Павлович  сам
приглашает меня поговорить о роли. Я с трепетом иду.
     - Знаете,  -  начал Антон Павлович, - удочки должны быть, знаете, такие
самодельные,  искривленные. Он же сам их перочинным ножиком делает... Сигара
хорошая...  Может  быть,  она  даже  и  не  очень хорошая,  но  непременно в
серебряной бумажке...
     Потом помолчал, подумал и сказал:
     - А главное, удочки...
     И  замолчал.  Я начал приставать к нему,  как вести то или иное место в
пьесе. Он похмыкал и сказал:
     - Хм... да не знаю же, ну как - как следует.
     Я не отставал с расспросами.
     - Вот,  знаете,  -  начал он,  видя мою настойчивость,  - вот когда он,
Тригорин,  пьет водку с Машей,  я бы непременно так сделал,  непременно. - И
при этом он встал,  поправил жилет и неуклюже раза два покряхтел. - Вот так,
знаете,  я бы непременно так сделал.  Когда долго сидишь, всегда хочется так
сделать...
     - Ну, как же все-таки играть такую трудную роль, - не унимался я.
     Тут он даже как будто немножко разозлился.
     - Больше же ничего, там же все написано, - сказал он.
     И больше мы о роли в этот вечер не говорили. /446/
     Антон Павлович часто говорил о моем здоровье и советовал мне пить рыбий
жир  и  бросить  курение.  Говорил  он  об  этом  довольно  часто  и  ужасно
настойчиво, особенно о том, чтобы я бросил курить.
     Я попробовал пить рыбий жир,  но запах был так отвратителен,  что я ему
сказал,  что  рыбьего жира я  пить не  могу,  а  вот курить очень постараюсь
бросить и брошу непременно.
     - Вот-вот, - оживился он, - и прекрасно, вот и прекрасно...
     И  он  собрался уходить из  уборной,  но  сейчас  же  вернулся назад  в
раздумье:
     - А  жаль,  что  вы  бросите курить,  я  как  раз собирался вам хороший
мундштук подарить.
     Один только раз я видел,  как он рассердился, покраснел даже. Это было,
когда мы играли в  "Эрмитаже".  По окончании спектакля у выхода стояла толпа
студентов  и  хотела  устроить  ему  овацию.  Это  привело  его  в  страшный
гнев. /447/







     Меня  познакомил  с  А.П.Чеховым  старый  приятель,  редактор  "Русских
ведомостей" В.М.Соболевский.  Я  жил  в  это время в  окрестностях Ниццы,  в
деревне Болье. Чехову порекомендовали южный климат. Пробыв некоторое время в
Биаррице{447},  он  вместе с  Соболевским переехал в  более  теплую Ниццу  и
устроился здесь  на  зиму  в  русском пансионе,  в  котором ранее его  живал
Салтыков-Щедрин.  Чехов показался мне малоразговорчивым и мрачным. Лед между
нами не  сразу растаял.  Но на расстоянии нескольких недель мы сделались уже
приятелями{447}.  Я  не раз приезжал пообедать с  ним в  пансионе в обществе
жившего  там  же  известного  зоолога  Коротнева,  устроителя  биологической
станции в  Вилле-Франке и  профессора Киевского университета.  Оба они также
нередко  приезжали ко  мне  или  вместе  со  мною  предпринимали поездки  по
окрестностям.  Чехов посетил Ниццу несколько зим подряд{447}. Когда здоровье
его поправлялось,  он не прочь был съездить и в Монте-Карло,  и в Марсель, и
на  Итальянскую Ривьеру.  В  этих поездках его  неоднократно сопровождал как
Коротнев,  так и  я.  Коротнев,  прежде чем стать зоологом,  окончил курс на
медицинском факультете в  Москве Чехов также получил медицинское образование
и, живя в подмосковной деревне, не отказывал крестьянам, разумеется даром, в
врачебной помощи.
     Любовь  к   медицине  и   естествознанию  невольно  сблизила  киевского
профессора с русским писателем. Но /448/ была и другая черта соприкосновения
у  обоих.  Любовь к живописи,  к русскому ландшафту,  в частности к пейзажам
Левитана.  Коротнев в  течение ряда  лет  составлял себе маленькую коллекцию
картин, преимущественно русских и некоторых заграничных художников.
     В  нашем обществе обыкновенно бывали и приезжавшие из России литераторы
и  живописцы:  князь  Сумбатов,  Потапенко,  Якоби и  Юрасов,  исполнявший в
Ментоне обязанности вице-консула, но избравший своим местожительством Ниццу.
     Чехов не  любил выходить из  этого круга.  Его  мудрено было  зазвать в
великосветский салон.  Да  и  с  приятелями он  не  всегда был  разговорчив.
Особенно,  когда у него показывалась кровь из горла.  Но такие припадки были
не  часты.  Среди зимы он  обыкновенно чувствовал себя лучше после двух-трех
месяцев пребывания на Ривьере. Тогда его тянуло из Ниццы, и мы предпринимали
с  ним  наши  странствования,  редко когда длившиеся более недели.  Когда он
принимался  за  литературную работу,  он  исчезал  на  ряд  дней  из  нашего
кругозора.  Писал он далеко не ежедневно, как это вошло в привычку некоторых
известных мне беллетристов.  Рассказ и  повесть требовали от  него усидчивой
работы нередко в продолжение недели. Тогда он не спускался даже к табльдоту.
И  когда  показывался снова в  нашем обществе,  мы  не  без  грусти отмечали
перемену в  его  лице.  Он  бледнел и  казался худее прежнего.  И  во  время
совместных прогулок он часто смолкал,  как бы озабоченный какими-то мыслями.
В это время он, по всей вероятности, обдумывал затеваемый им рассказ.
     К литературной работе Чехов относился с большой серьезностью. Он как-то
стал жаловаться мне,  что приятели-врачи убедили его расстаться с московским
хутором и переехать в Крым.  "На что мне эти татары?  - говорил он полушутя,
полусерьезно.  - Прежде я окружен был людьми, вся жизнь которых протекала на
моих глазах; я знал крестьян, знал школьных учителей и земских медиков. Если
я когда-нибудь напишу рассказ про сельского учителя{448}, самого несчастного
человека  во  всей  империи,  то  на  основании знакомства с  жизнью  многих
десятков их".
     Нелегко было вызвать Чехова на сколько-нибудь продолжительный разговор,
который позволил бы составить /449/ себе понятие об его отношении к  русской
действительности.  Но по временам это мне все же удавалось.  Я вынес из этих
бесед убеждение, что Чехов считал и неизбежным и желательным исчезновение из
деревни как дворянина-помещика,  так и  скупившего его землю по дешевой цене
разночинца.  Предстоящая рубка "вишневого сада" его не беспокоила. Колупаевы
и  Разуваевы{449},  изводившие бывшие помещичьи леса  и  усадьбы,  также  не
вызывали его симпатии.  Он желал одного: чтобы земля досталась крестьянам, и
не в мирскую,  а в личную собственность,  чтобы крестьяне жили привольно,  в
трезвости и  материальном довольстве,  чтобы в  их  среде было  много школ и
правильно поставлена была медицинская помощь.
     Чехова  мало   интересовали  вопросы  о   преимуществе  республики  или
монархии,  федеративного устройства и  парламентаризма.  Но  он желал видеть
Россию  свободной,  чуждой  всякой  национальной  вражды,  а  крестьянство -
уравненным в правах с прочими сословиями,  призванным к земской деятельности
и  к  представительству в  законодательном собрании.  Широкая  терпимость  к
различным религиозным толкам,  возможность для  печати,  ничем  и  никем  не
стесняемой,  оценивать свободно текущие события, свобода сходок, ассоциаций,
митингов при  полном равенстве всех  перед  законом и  судом  -  таковы были
необходимые  условия  того  лучшего  будущего,  к  которому  он  сознательно
стремился и близкого наступления которого он ждал.
     Как  горячо  относился Чехов  ко  всякой  несправедливости,  вызываемой
национальными  или  религиозными  счетами,  об  этом  можно  судить  по  его
отношению к  делу Дрейфуса{449}.  Оно  как раз разыгралось в  бытность его в
Ницце.
     Серьезно  познакомившись  с   ним,   Чехов   написал   длинное   письмо
А.С.Суворину{449},  жившему в  это  время в  Париже.  Письмо это,  как можно
судить из ответа,  им полученного, произвело ожидаемое действие: уверенность
Суворина  в  виновности Дрейфуса была  поколеблена;  но  это  обстоятельство
нимало   не   отразилось  на   отношении  "Нового  времени"  к   знаменитому
процессу{449}.
     Приезжая из  России,  Чехов  нередко дарил  мне  отдельные томики своих
рассказов{449}.  Меня  всегда  поражало его  умение  сказать  так  много  на
немногих /450/ страницах.  Он отличался в этом отношении теми же качествами,
что и  Гюи де  Мопассан.  Говоря однажды со  мною об  авторе "Одной жизни" и
стольких  неподражаемых повестей и  повестушек,  Тургенев сказал  мне:  "Вот
человек,  который обладает тем качеством,  которое Гомер передал бы словами:
взять быка за рога". Тою же чертою отличался и Чехов. Французы вообще любили
проводить параллель между ними.  Я лично знал некоторых переводчиков Чехова,
в  числе их  одного парижского медика.  Он говорил мне,  что сходство нашего
писателя с автором "Одной жизни" до некоторой степени даже мешает успеху его
в среде французских читателей,  которые предпочитают ему яркого изобразителя
жизни "На дне" - Максима Горького.
     У Чехова вы не найдете прерывающих нить рассказа отступлений, красивого
описания картин природы,  подобных -  скажу для примера -  "Украинской ночи"
Гоголя или всем известному началу "Бежиного луга" Тургенева.
     Однажды я  имел возможность убедиться в том,  как Чехов избегает всяких
ненужных подробностей.  Было это в  Риме,  в первый день великого поста.  Мы
вышли вместе из собора св.  Петра,  где при нас происходила довольно пестрая
процессия "выкуривания следов карнавала". "Для беллетриста, - заметил я ему,
- виденное не  лишено  некоторой прелести;  хорошая тема  для  описания".  -
"Нимало,  -  ответил  он  мне.  -  Современный рассказчик принужден  был  бы
удовольствоваться одной фразой: "Тянулась глупая процессия".
     Когда я вспоминаю о Чехове, мне живо приходит на ум ночь, проведенная с
ним  в  одном  поезде{450} по  дороге  в  Рим.  Нам  обоим  не  спалось.  Мы
разговорились о  своих  планах и  надеждах.  "Мне  трудно,  -  сказал он,  -
задаться мыслью о какой-нибудь продолжительной работе. Как врач, я знаю, что
жизнь  моя  будет  коротка".   Чехов,   в  молодости  столь  жизнерадостный,
заражавший своим смехом читателей "Русского курьера",  в  котором печатались
его мелкие рассказы{450},  под влиянием болезни становился все более и более
сосредоточенным,  но  не  мрачным.  Он  без  страха смотрел в  будущее и  не
жаловался на свою судьбу, считая ее неотвратимой. Проводя, по необходимости,
зимы вдали от родины,  он жил,  однако, всецело только ее интересами. Мне не
пришлось  /451/  встречать  человека,  который  в  меньшей  степени  был  бы
туристом. Его привлекала природа, не столько грандиозные ее картины, сколько
скромный сельский пейзаж.  Осмотр музеев,  картинных галерей, развалин более
утомлял,  чем пленял его. В Риме мне пришлось взять на себя роль проводника,
показывать ему форум, развалины дворца Цезарей, Капитолий.
     Ко всему этому он оставался более или менее равнодушен, но не прочь был
съездить в Тиволи, Фраскати, Альбано. Мы должны были продолжить нашу поездку
до Неаполя,  но полученные им письма, известие о скорой постановке его новой
пьесы{451},  желание повидаться с родными и близкими потянули его неудержимо
в  Россию.  Я  убедил его  одеться в  мою  енотовую шубу и  проводил его  на
станцию.  Здесь мы  расстались,  чтобы больше не  встретиться.  По  временам
доходили до меня вести об его браке,  об успехе "Дяди Вани" в Художественном
театре и  о  том,  как все более и  более обострялась его болезнь,  а  затем
горестно отозвалась во мне весть о его одинокой кончине в Баденвейлере, куда
он уехал лечиться.
     Из моего многолетнего знакомства с Чеховым я вынес то впечатление,  что
если бы  судьба не  наделила его художественным талантом,  Чехов приобрел бы
известность как  ученый и  врач.  Это  был  ум  необыкновенно положительный,
чуждый  не  только мистицизма,  но  и  всякой склонности к  метафизике.  Его
пристрастия были на стороне точных наук, и в самом литературном творчестве в
нем выступала, как редко у кого, способность точного анализа, не примиримого
ни с какой сентиментальностью и ни с какими преувеличениями. Он любил работу
писателя и  относился к ней с величайшей серьезностью,  изучая разносторонне
подымаемые им темы,  знакомясь с  жизнью не из книг,  а из непосредственного
сношения  с  людьми.  Как  человек,  он  пленял  простотою  отношений,  даже
преувеличенным страхом попасть на подмостки.
     Внешняя  холодность  соединялась  в  нем  с  теплым  участием  к  чужим
невзгодам,  с  желанием оказать услугу товарищам по  ремеслу и  даже  людям,
совершенно ему  посторонним.  Так,  в  течение ряда лет он  лечил даром и  с
большой   охотой  крестьян   своего  уезда,   приходя  на  помощь   местному
лекарю. /452/
     К  самому себе Чехов умел относиться с  строгой критикой.  Я  видел его
после ряда часов, проведенных за корректурой "Трех сестер"{452}. Он был не в
духе,  находил пропасть недостатков в  своей пьесе и клялся,  что больше для
театра писать не будет.  К счастью, такое настроение скоро проходило у него,
и  когда кто-нибудь из  приятелей позволял себе критическое отношение к  тем
или  другим  сторонам  его  комедии,  он  искусно  и  победоносно  отстаивал
написанное, прибавляя: "Нельзя судить о пьесе, не видев ее на сцене".
     Для  меня  Чехов все  же  остается не  столько драматическим писателем,
сколько   бесподобным  рассказчиком,   превосходно  знавшим  русскую  жизнь,
внимательно следившим  за  изменением общественных настроений,  предвидевшим
наступившие перемены,  пророчествовавшим безошибочно близкое  будущее  нашей
родины.  Превосходный стилист,  тщательно отделывавший свой слог, избегавший
длинных фраз,  всего  ненужного и  второстепенного,  он  умел  сразу вводить
читателя в  круг затронутых им интересов.  Немногими штрихами обрисовывал он
тип и русского мужика, которого из города снова потянуло в деревню и который
не  нашел  возможности найти  в  ней  заработок,  и  молодого  интеллигента,
мечтающего о  всеобщем счастье и  не умеющего устроить собственной жизни,  и
той многочисленной категории людей,  для которых Чехов придумал оставшийся в
нашем  обиходе термин  "человека в  футляре".  А.И.Куприн в  своем  недавнем
сообщении назвал  Чехова  родоначальником современного русского рассказа;  я
полагаю,  что  эта  оценка будет дана ему со  временем и  историками русской
литературы. /453/










     Поезд где-то остановился.  Продавали газеты. Была напечатана телеграмма
о том, что в ночь на 2 июля в Баденвейлере скончался А.П.Чехов.
     Это  было  неожиданно.  Едва  ли  кто,  кроме людей,  может быть  самых
близких, предполагал возможность столь скорого конца.
     В вагоне заговорили о смерти писателя;  говорили с волнением и грустью.
Случайно встретившиеся люди,  по-видимому,  переживали его  смерть как  свою
личную утрату.
     Открыли окно.  Беспокойная ночь в дороге,  весть о кончине Чехова,  эта
общая печаль о  нем  чужих для  него людей -  все создавало какое-то  особое
настроение.  Стало очень тяжело.  Небо поднялось высоко,  и  в его светлой и
чудесной вышине плыл месяц и  горели звезды.  Мечталось об  умершем:  сейчас
думают  о  нем  во  многих местах земли  нашей.  И  казалось:  над  широкой,
необъятной родиной уже носится его образ,  и  он  соткан из лучей грустного,
изящного и нежного.  И,  верно, таким его образ перейдет в потомство и будет
храниться памятью людей.
     А в воображении стоял живой человек.  Я видел его небольшой дом и в нем
его кабинет,  видел,  как в нем ходит высокий,  худощавый человек; постоит у
окна,  смотря на  море вдали,  потом опять заходит по комнате,  /454/ бросая
отрывистые слова и  по временам глухо кашляя.  И стало жаль,  что этот живой
человек будет теперь постепенно забываться:  уйдут из мира те, кто знал его,
и он уйдет невозвратно.  То, что останется в его книгах и чрез книги в душах
людей,  это будет уже нечто другое,  его,  но не он.  И тогда же подумалось:
следует записать и то немногое,  что я знаю о нем. Придется говорить о себе,
но ведь и воспоминания мои, в сущности, есть лишь история отношения писателя
к одному из многих больных людей, случайно живших с ним в одном городе.




     В 1898 году, осенью, в Ялте стали говорить, что приехал А.П.Чехов{454}.
     Известность его была в  это время велика;  уже для очень многих он  был
любимым из русских писателей.  Несмотря на это,  в  печати о нем было как-то
мало сведений.  В журналах и газетах говорили о его рассказах, но очень мало
об их авторе.  Мне, например, несмотря на большое желание, нигде не пришлось
увидать его портрета. Тем сильнее захотелось теперь увидать самого писателя.
     На расспросы о  том,  где Чехов живет,  показывали дачу К.М.Иловайской,
находящуюся на Аутской улице.
     Не знаю,  давно ли перед этим Антон Павлович был в Ялте{454}, но в этот
приезд он  казался здесь  новым  человеком;  все  им  очень интересовались и
старались увидать.
     Бывали  назойливы.   Помню,  в  одном  магазине  приказчик  рассказывал
покупателям,  что Чехов, уходя, по забывчивости оставил один из купленных им
свертков. Тотчас же две дамы, бывшие в магазине, выпросили у приказчика этот
сверток, чтобы передать А.П-чу и таким образом познакомиться с ним.
     Другой раз,  долго спустя, А.П-чу пришлось быть на набережной. Он сидел
на скамейке.  Проходившие мимо стали так неприятно и любопытно всматриваться
в его лицо,  иногда даже останавливаясь,  что,  не выдержав,  он стал от них
закрываться газетой, которую держал в руках.
     Впрочем,  в это первое время А.П-ч часто бывал в городе.  Говорили, что
его  можно  видеть на  /455/  набережной,  особенно около  книжного магазина
И.А.Синани или и в самом магазине.
     Был год голода.  Собирали пожертвования. В ялтинском "Крымском курьере"
напечатали,  что  Чехов тоже  принимает пожертвования.  Стало известно,  что
принимает и лично, в своей квартире, в такие-то часы{455}.
     Для  покойного писателя это  дело было очень хлопотно.  Для  голодающих
очень полезно:  к нему потянулось с пожертвованиями много людей,  шли, чтобы
выразить ему свое уважение,  а  то и  просто его увидать.  Пошел и я;  был я
учителем народной школы и понес несколько собранных от школы рублей.
     Дача Иловайской довольно большая. А.П-ч занимал две комнаты внизу.
     Обыкновенно,   когда  много  читаешь  какого-нибудь  писателя,   всегда
начинаешь представлять себе,  кроме лиц,  о  которых он  говорит,  и  самого
автора.  Когда  чувствуешь  душу  человека,  воображение  невольно  начинает
рисовать и его внешний образ.  И этот образ человека,  никогда не виденного,
трудно уловимый,  если бы его нарисовать, в то же время очень прочно живет в
душе.
     Чехова я представлял в своем воображении ясно,  но,  как оказалось,  до
такой степени другим,  что не  только в  первый момент,  когда мне навстречу
вышел из второй комнаты высокий,  спокойный человек,  но и  потом,  во время
разговора с ним,  я не признал в нем А.П-ча.  "Верно,  -  думал я, - его нет
дома и кто-то другой принимает меня".
     Рассказы Чехова были нежны и  ласковы к  людям,  слова в  них красивы и
грустны,  как в песне, тихой и печальной; а взгляд человека, который говорил
со мной,  был холоден, слова коротки, сухи и отрывисты. Мне казалось, не мог
этот человек написать те рассказы.
     Пригласив сесть,  Чехов  ушел  во  вторую  комнату написать квитанцию в
получении денег.  Потом,  когда отдал ее, сел и разговорился. И по мере того
как говорил,  его глаза стали смотреть ласковее,  речь сделалась мягкой, и у
меня стало исчезать чувство,  что рассказы,  которые я так любил,  чужие для
этого человека.
     Антон Павлович спрашивал,  давно ли я в Ялте,  почему поступил учителем
церковной школы;  узнав во мне северянина,  он еще более оживился и сообщил,
что  /456/ получает газету "Северный край",  которая в  то  время выходила в
Ярославле{456}.
     А.П-ч встал и принес мне последние номера газеты.
     - Возьмите себе,  - сказал он, - вам это, наверно, будет интересно. - И
потом,  когда я уходил,  он говорил:  -  Заходите ко мне вечером, непременно
заходите.  -  Провожая,  увидал мое пальто.  Шел,  кажется, ноябрь, на дворе
стоял холод,  а пальто было летнее. Чехов удивился. - Слушайте, - сказал он,
- так лечиться нельзя, вам надо теплое пальто.
     Меня это сконфузило; я как-то случайно не приобрел еще зимней одежды.
     - Но  с  этого  и  леченье надо  начать,  -  сказал он  внушительно,  -
непременно купите пальто.
     Мне  очень хотелось сказать ему,  как  у  нас,  в  духовной школе,  его
любили. Прощаясь, я взволнованно сказал ему что-то в этом роде.




     Был  я  убежден,  что  мое  знакомство с  ним на  этом и  кончится.  Но
случилось то, чего было трудно ждать.
     Через два  или  три  дня  мне принесли с  почты несколько новых номеров
"Северного края";  адрес  был  написан знакомым -  по  квитанции -  почерком
Антона  Павловича.   Прошло  два  дня,   и  опять  принесли  газету.  И  это
установилось постоянно; каждые два-три дня я получал ее по городской почте с
адресом, надписанным рукою Чехова.
     Было радостно и в то же время совестно от этой его заботы обо мне.
     Через  некоторое время  захожу  в  магазин  Синани,  спрашиваю какую-то
книгу.  Книги не оказалось. Тогда господин, сидевший в магазине, на которого
я не обратил внимания, вдруг проговорил:
     - Но если у вас нет книги, почему вы ее не выпишете?
     Это был Чехов.
     - Ну, что, - сказал он, - получаете газету?
     - Да, только мне совестно...
     Но он прервал мои слова:
     - Есть в ней что-нибудь интересное для вас?
     - Есть. /457/
     - Вот и хорошо, читайте.
     Пришло рождество.  В  один  из  первых вечеров праздника в  нашей школе
зажгли елку.  Девочки (школа была женская) пели, читали стихи, играли. Перед
тем  как раздавать подарки,  маленькая черноглазая девочка Вера Яни вышла на
середину комнаты и обратилась ко мне с небольшим приветствием.  В заключение
подает мне несколько книжек и говорит:
     - Антон Павлович Чехов поздравляет вас с елкой, желает всего хорошего и
посылает на память книги.
     Я  ничего  не  понимаю,  растерянно держу  книги.  А  кругом  смеются и
аплодируют. Раскрываю одну книгу - "Каштанка" Чехова с надписью такому-то на
добрую память от  автора;  другую,  третью -  все его книжки и  на  всех его
надпись{457}. Всего было пять книжек.
     Удивительно он был ласков иногда и умел порадовать человека.
     После я узнал, как случилось, что он прислал мне книги.
     Попечительница  школы  А.П.Комарова  обычно  по   случаю  елки   делала
маленькие подарки и учителям. Она купила чеховскую "Каштанку" и чрез кого-то
попросила автора сделать на  книжке надпись.  А.П-ч  охотно это сделал и  от
себя еще добавил несколько бывших под рукою книжек.
     После  этого  случая  я  решил  опять  сходить  к  Чехову.   Он  принял
приветливо,  спрашивал о  елке,  жалел,  что сам не пришел к  нам,  и  опять
приглашал к себе.
     И до пасхи я был у него несколько раз.
     В этот первый год я всегда заставал у него кого-нибудь. Были приезжие и
местные люди.
     Начинался общий разговор.
     Первое, что сразу стало заметно, это большая скромность Чехова.
     Когда в комнате было несколько человек, не помню, чтобы когда-нибудь он
вел долгий разговор; он больше молчал и слушал, отвечал и расспрашивал.
     Новый человек,  не  знавший раньше писателя,  едва ли выделил бы его из
ряда его собеседников. Самая речь его не была красива. Он говорил отрывисто,
короткими предложениями,  немного глухим,  хотя  приятным,  небольшим басом.
Слова его  собеседников бывали /458/ красивее и  наряднее его  слов.  Его же
слова были будничные, простые и серые. Но среди этих обыкновенных слов вдруг
говорилось какое-нибудь одно характерное,  намек,  фраза,  и  мысль начинала
видеть человека,  о котором говорят,  событие,  которое обсуждают,  - видеть
ближе,  вернее, существеннее, чем когда о них говорилось многими и красивыми
словами.  Красивые слова  забывались.  Его  же  простые  слова  оставались в
памяти,  и когда впоследствии приходилось опять думать об этом предмете,  то
думалось о нем не теми красивыми словами, а этими простыми. И делалось ясно,
что простые "чеховские" слова были вернее,  ближе к  предмету речи,  как его
простые   рассказы   признаны   вернее    других,    описывающими   истинную
действительность нашей сумеречной жизни.




     В  это  время,  насколько можно было заметить,  А.П-ч  был очень бодр и
деятелен. Часто гулял, купался. Помню встречи с ним на набережной, помню его
в  аутской церкви  на  похоронах одного ялтинского врача{458};  приглашал он
меня пойти пешком в Алупку или Гурзуф.
     Перед пасхой он уезжал{458}.  Я  простился с  чувством глубокой к  нему
благодарности.  Разумеется,  я думал,  что едва ли когда-нибудь еще придется
повидаться с  ним  и,  конечно,  он  скоро забудет одного из  многочисленных
случайных знакомых.
     И опять я ошибся:  на третий день пасхи мне принесли с почты целую кипу
газет от А.П-ча.  Можно понять,  как меня,  одинокого и полубольного,  в дни
праздника,  когда  кругом  были  веселые и  счастливые,  растрогала эта  его
память.  С  этого времени,  где бы Чехов ни был -  в Москве,  в Мелихове,  в
дороге,  каждые два -  четыре дня он постоянно присылал мне "Северный край".
Впоследствии, когда он переселился в Ялту, мне же пришлось оттуда уехать, он
присылал газету по  моему новому адресу из Ялты.  Года три или четыре,  пока
судьба опять не привела в  этот город и  меня,  А.П-ч  каждые два-три дня не
уставал и не забывал присылать мне газету.
     После его смерти пришлось прочитать, что покойный писатель вообще любил
заклеивать и  надписывать /459/ бандероли.  Может быть;  но  думаю,  что  по
крайней мере в моем случае было больше любви к человеку, чем к бандеролям.
     Потом  А.П-ч  еще  приезжал в  Ялту  и  уезжал из  нее.  Он  начал дело
постройки в  Аутке своей дачи.  Наконец приехал совсем и  поселился в  своем
доме{459}.
     Был замечательно хороший,  полный блеска и  тепла весенний день.  Чехов
стоял на балконе своей дачи, смотрел на садик перед ней и чему-то усмехался.
Кажется,  мне  еще  не  приходилось видеть его в  таком бодром,  приподнятом
настроении.  Дом еще не был кончен постройкой, садик только намечался. А.П-ч
жил пока во флигеле.
     Он водил меня по комнатам,  показывал,  где и что предполагает сделать,
гулял в садике,  рассказывал,  какие хочет сделать насаждения,  как устроить
сад.  Угощал потом  виноградом,  говоря шутливо,  что  это  из  "собственных
виноградников".
     Вообще он в это время был полон всяких планов и надежд. И когда наконец
устроился на  даче совсем,  оживление не  покидало его.  Дом  его  находился
довольно далеко от  центра города,  но  он  бывал  в  городе довольно часто.
Как-то утром я встретил его так:  Чехов идет,  постукивая палкой,  веселый и
оживленный, за ним идет служивший у него турок с корзиной.
     - Иду на базар, - сказал А.
     П-ч на мой вопрос.  В это время он охотно знакомился с местными людьми,
широко отзывался на  местные нужды.  Между  прочим,  он  принял звание члена
училищного совета,  дал  взаймы  довольно большую сумму  на  одну  из  наших
школ{459};  записался  членом  попечительства  при  аутской  церкви,  сделал
пожертвование в греческую церковь, в приходе которой находилась его дача, и,
кажется,  на татарскую мечеть. Впоследствии возникла мысль пригласить А.П-ча
попечителем одной из земских школ;  помню,  что он согласился,  но как и чем
кончилось это дело - не могу сказать.
     Бывал  А.П-ч  в  женской  гимназии,  с  начальницей которой,  как  и  с
некоторыми преподавателями,  был  хорошо знаком;  он  принял на  себя звание
члена попечительного совета гимназии{459}.  Одно время А.П-ч как бы взял под
свое  покровительство ялтинских греков.  Греки,  "аутские греки",  были  его
соседи.  В старое, впрочем не /460/ очень давнее, время Аутка была деревней,
населенной греками.  В Аутке была и греческая церковь. Умирая, многие греки,
люди вообще очень привязанные к церкви,  оставляли "на помин души" земельные
участки.  Когда Ялта  стала быстро заселяться,  Аутка соединилась с  Ялтой и
вошла в черту города.  И мало-помалу греки были вытеснены дальше, на гору, в
так  называемую Верхнюю  Аутку.  Греческая  церковь,  находившаяся в  Нижней
Аутке,  стала  считаться русской,  священников к  ней  посвящали русских,  и
богослужение совершали в ней уже на славянском языке.  Греческой же осталась
небольшая,  невзрачная,  даже не каменная, а деревянная церковка св. Феодора
Тирона в Верхней Аутке.  Она к тому же не была самостоятельна, а приписана к
русской церкви.
     И к тому времени, как Чехов поселился в Аутке, между греками и русскими
шли  острые  споры  по  случаю  назначения  новых  священников,  перестройки
церквей,  относительно церковного имущества и  пр.  Представители греков  во
главе со священником явились к  Чехову и просили его взять на себя защиту их
дела.  А.П-ч согласился на их просьбу,  принял в деле большое участие, был с
документами, которые они дали ему, у архиерея. Противная партия не понимала,
отчего он хлопочет,  была раздражена и толковала,  что он сам грек, потому и
хлопочет за греков.
     К  нашей  школе  А.П-ч  относился очень тепло.  С  удовольствием о  ней
слушал,  расспрашивал и  смеялся разным маленьким анекдотам,  которые у  нас
нередко случались.  Ученицы школы были  большею частью дети тех  же  аутских
греков и жили на той же улице, что и он. Почти все это были бедные дети.
     А.П-ч  как-то  зашел в  школу,  спросил учителя.  Его не  было.  Тут-то
девочки в  первый  раз  и  познакомились с  писателем.  Потом  он  постоянно
встречал их на улице,  маленьких,  с большими связками книг, и заговаривал с
ними.  И  иногда,  прибежав в  школу,  дети с восторгом сообщали,  что Чехов
говорил с ними. Иной раз надо было послать А.П-чу книги. Попросишь снести их
одну девочку,  идут непременно две  или  три.  Они  любили бегать на  "белую
дачу",  как  в  Аутке скоро прозвали чеховскую дачу,  иногда ссорились из-за
того,  кому  идти.  Он  давал им  иногда гостинцы,  присылал для  них  /461/
некоторые  детские  книжки.  Раз  предложил:  "Напишите,  какие  книжки  вам
хотелось бы иметь в школе,  я привезу их". И действительно, возвратившись из
Москвы,  он привез все книжки, которые были записаны. Приблизительно к этому
времени относится приезд в  Ялту Московского Художественного театра.  Приезд
московских  артистов,   да  еще  такого  театра,  был  настоящим  и  большим
праздником для  города.  Билеты  раскупались нарасхват.  Из  чеховских  пьес
играли "Чайку" и  "Дядю  Ваню".  Автор  был  в  театре,  его  приветствовали
взволнованно, радостно и шумно{461}.




     Мне  пришлось раза два докучать Антону Павловичу своими произведениями.
Вот что высказал он в разное время по поводу писательства.
     Я просил прочитать рассказ.
     - Знаете,  -  начал  он  говорить,  когда  прочел,  -  прежде  всего  о
начинающем писателе можно судить по  языку.  Если у  автора нет "слога",  он
никогда не будет писателем.  Если же есть слог, свой язык, он, как писатель,
не безнадежен. Тогда можно рассуждать о других сторонах его писаний.
     Он встал с моей тетрадью в руках и перегнул ее пополам.
     - Начинающие писатели часто  должны  делать  так:  перегните пополам  и
разорвите первую половину.
     Я посмотрел на него с недоумением.
     - Я  говорю  серьезно,   -   сказал  Чехов.  -  Обыкновенно  начинающие
стараются,  как говорят,  "вводить в рассказ" и половину напишут лишнего.  А
надо  писать,  чтобы читатель без  пояснений автора,  из  хода рассказа,  из
разговоров действующих лиц,  из их поступков понял,  в чем дело.  Попробуйте
оторвать  первую  половину  вашего  рассказа,  вам  придется только  немного
изменить начало второй, и рассказ будет совершенно понятен. И вообще не надо
ничего лишнего.  Все,  что не имеет прямого отношения к  рассказу,  все надо
беспощадно выбрасывать.  Если вы говорите в первой главе, что на стене висит
ружье,  во второй или третьей главе оно должно непременно выстрелить. А если
не будет /462/ стрелять,  не должно и висеть.  Потом,  -  говорил он, - надо
делать рассказ живее,  разговоры прерывать действиями.  У  вас Иван Иванович
любит  говорить.  Это  ничего,  но  он  не  должен говорить сплошь по  целой
странице.  Немного поговорил, а потом пишите: "Иван Иванович встал, прошелся
по комнате, закурил, постоял у окна".
     Некоторое время спустя,  посылая А.П-чу книжку журнала,  я вложил в нее
другой небольшой рассказец, не предупредив его. Вечером звонит телефон.
     - Чей рассказ вложен в книгу "Русского богатства?" - спрашивает А.П-ч.
     - Мой.
     - Приходите ко мне.
     Когда я пришел, А.П-ч объявил мне:
     - Рассказ хороший. Давайте пошлем его - только куда? Я предлагаю... - И
он назвал два журнала и одну газету.
     - Куда вам больше хотелось бы?
     Я назвал один из журналов, впрочем спросил:
     - Да поместят ли?
     - Думаю,  что поместят,  -  сказал А.П-ч,  -  если бы я был редактором,
непременно бы поместил.
     Вообще он оживился и проявил большое участие.
     - Мне не нравится ваше заглавие.  Надо другое. Я назвал бы рассказ так:
"Глупости Ивана Ивановича".
     Признаюсь,  я  не  ждал  такого  заглавия.  Похождения моего  героя  не
казались мне глупостями.  Неожиданное название осветило их с  новой стороны,
и,  посмеявшись над собой,  я должен был признать его более подходящим,  чем
то, которое написал сам.
     Затем А.П-ч стал говорить:
     - В  двух  местах  я  немного вычеркнул.  Я  уже  говорил:  не  делайте
авторских пояснений. Пусть обо всем, о чем надо, говорят те лица, которых вы
описываете.  Смотрите,  недавний рассказ N,  -  А.П-ч  назвал имя известного
писателя,  -  прекрасный рассказ,  но  автор портит его пояснениями.  Мне их
прямо  неприятно читать,  я  не  понимаю этого.  В  рассказе не  должно быть
публицистики. - Затем он подумал и проговорил: - Советую переделать конец. У
вас Иван Иванович женится. Ужели он так много выстрадал и много думал только
для  того,  чтобы  жениться?   Лучше,  если  бы  конец  был  другой,   иного
характера. /463/
     Кончив о самом рассказе, А.П-ч сказал:
     - Теперь придумаем вам псевдоним. У вас плохая фамилия, не звучная.
     - Ужели на это следует обращать внимание?
     - Следует.  Станете  писать  еще,  рассказ  будет  кончаться как-нибудь
эффектно,  и  вдруг подпись...  -  он назвал мою фамилию и засмеялся,  -  не
хорошо!
     Потом опять заговорил серьезно:
     - Вообще следует избегать некрасивых,  неблагозвучных слов.  Я не люблю
слов  с  обилием шипящих и  свистящих звуков,  избегаю их.  -  Прощаясь,  он
спросил: - А вы знаете, как переписывать для печати? - Остановил меня снова,
нарезал бумаги,  сказал,  что следует писать только на одной стороне листка,
указал, где ставить цифры. - Перепишите на этой бумаге и принесите мне.
     Когда я переписал, он сам послал рассказ в редакцию журнала{463}.
     - Чтобы стать настоящим писателем,  -  учил он,  -  надо посвятить себя
исключительно этому делу.  Дилетантство здесь,  как и  везде,  не  даст уйти
далеко.  В  этом искусстве,  как во всяком,  нужен талант,  но и труд.  Надо
трудиться  самым  настоящим  образом.   И  прежде  всего  над  языком.  Надо
вдумываться в  речь,  в  слова.  Вы  обращали  внимание  на  язык  Толстого?
Громадные периоды,  предложения нагромождены одно на другое. Не думайте, что
это случайно,  что это недостаток.  Это искусство, и оно дается после труда.
Эти периоды производят впечатление силы.
     Как-то я пришел к нему.
     - Вот,  -  сказал он,  -  читаю Гоголя.  Интересный язык, какая богатая
мозаика!  -  Впрочем, больше всего А.П-ч хвалил язык Лермонтова. - Я не знаю
языка лучше,  чем у Лермонтова, - говорил он не раз. - Я бы так сделал: взял
его рассказ и разбирал бы,  как разбирают в школах,  -  по предложениям,  по
частям предложения...  Так бы и учился писать.  А вы замечаете, - говорил он
еще,  -  как вообще развивается, улучшается язык? Заметили ли вы, как теперь
выбрасывают  слова,   которые  недавно  считали  невозможным  опускать.  Еще
недавно,  например,  писали:  несколько лет тому назад, теперь же все пишут:
несколько  лет  назад,   выпуская  слово  тому.  Выходит  хорошо,  и  только
удивляешься:  /464/  зачем прибавляли это  ненужное слово?  В  газетах пишут
очень небрежно,  -  заметил он,  тоже говоря о языке: - про меня в Таганроге
печатают так: наш соотечественник Чехов...




     Насколько помнится, за время жизни А.П-ча в Ялте появились в печати его
вещи:  "В овраге",  "Архиерей", "Невеста", "Вишневый сад" и, может быть, еще
что-нибудь.  Вместе с  книгой журнала,  в которой была напечатана повесть "В
овраге", А.П-ч дал мне номер газеты.
     - Прочитайте повесть и прочитайте в этой газете отзыв о ней.
     Газета была,  кажется,  нижегородская,  в  ней  была  помещена статья о
Чехове Горького по поводу новой повести{464}.
     - Скажите,  А.П-ч, - спросил я, прочитав повесть, - это село, о котором
вы говорите,  семья, которую описываете, знали вы что-нибудь подобное? Ужели
жизнь крестьян так дурна?
     - Я  описываю тут жизнь,  какая встречается в  средних губерниях,  я ее
больше знаю.  И купцы Хрымины есть в действительности.  Только на самом деле
они еще хуже.  Их дети с  восьми лет начинают пить водку и  с детских же лет
развратничают;  они заразили сифилисом всю округу.  Я  не  говорю об  этом в
повести,   -   прибавил  он,   -   потому  что   говорить  об   этом  считаю
нехудожественным.
     Последние слова А.П-ч  подчеркнул;  это был как бы  ответ на  увлечение
описывать отвратительные стороны жизни,  увлечение,  которое тогда понемногу
начинало проникать в литературу и о котором шел перед тем разговор.
     Я сказал, что больше всего мне нравилась глубоко трогательная история о
том,  как ночью Липа несла гробик со своим мертвым ребенком.  В  самом деле,
эти  страницы даже  из  чеховских замечательны по  своей  красоте,  чувству,
художественности.
     - А  знаете,  -  сказал А.П-ч,  -  вот  то,  что мальчика Липы обварили
кипятком,  это  не  исключительный случай,  земские врачи  нередко встречают
такие  случаи.  /465/  Впрочем,  я  решил больше ничего не  писать из  жизни
крестьян.
     Когда чеховский "Архиерей" появился в  печати,  Антон Павлович говорил,
что это его старый, ранее написанный рассказ, который он теперь переделал.
     Нижесказанное имеет несомненное отношение к рассказу.
     В  кабинете А.П-ча  среди карточек писателей,  артистов и,  может быть,
просто  знакомых  ему  людей  есть  одна  довольно  необычная{465}.  На  ней
изображен человек в  одежде духовного лица и  вместе с ним старушка в темном
простом платье.
     История этой карточки такова.
     Как-то,  еще когда жил на  даче Иловайской,  А.П-ч  вернулся из  города
очень  оживленный.  Случайно  он  увидал  у  фотографа карточку таврического
епископа Михаила.  Карточка произвела на  него впечатление,  он  купил ее  и
теперь дома опять рассматривал и показывал ее.
     Епископ этот (Михаил Грибановский) незадолго до того умер. Это был один
из умнейших архиереев наших,  с большим характером.  Считается он в духовной
среде  как  бы  основателем  нового,  так  называемого  ученого  монашества.
Помнится,  в  речах при  его  погребении это  было высказано всенародно.  Во
всяком случае,  преосвященный Михаил имел большое влияние на многих,  и,  по
слухам,  почитатели пророчили его в патриархи русской церкви.  Перед тем как
приехать в  Крым,  он  жил  в  Афинах,  был там настоятелем нашей посольской
церкви.
     Лично А.П-ч его не знал.
     Преосвященный Михаил  был  еще  не  старый,  но  жестоко  страдавший от
чахотки человек.  На карточке он был снят вместе со старушкой матерью, верно
какой-нибудь  сельской матушкой,  вдовой  дьякона или  дьячка,  приехавшей к
сыну-архиерею из тамбовской глуши.
     Лицо  его  очень  умное,  одухотворенное,  изможденное и  с  печальным,
страдальческим выражением.  Он приник головой к старушке,  ее лицо было тоже
чрезвычайно своей тяжкой скорбью.
     Впечатление от карточки было сильное,  глядя на них -  мать и  сына,  -
чувствуешь, как тяжело бывает человеческое горе, и хочется плакать. /466/
     Помню,   когда   Чехов   показал  карточку  Горькому,   последний  тоже
заинтересовался и воскликнул, рассматривая лицо епископа:
     - Какой мужчина, какой мужчина!
     А.П-ч расспрашивал о преосвященном Михаиле,  потом я ему посылал книжку
преосвященного  "Над  евангелием"  -   думы  покойного  епископа  по  поводу
некоторых евангельских речей и событий.
     Мысль об архиерее, очевидно, стала занимать А.П-ча.
     - Вот,  -  сказал он как-то,  -  прекрасная тема для рассказа. Архиерей
служит утреню в  великий четверг.  Он болен.  Церковь полна народом.  Певчие
поют.  Архиерей читает евангелие страстей.  Он проникается тем,  что читает,
душу охватывает жалость ко Христу,  к  людям,  к  самому себе.  Он чувствует
вдруг, что ему тяжело, что он может скоро умереть, что может умереть сейчас.
И  это его чувство -  звуками ли  голоса,  общей ли  напряженностью чувства,
другими ли,  невидными и  непонятными путями -  передается тем,  кто  с  ним
служит, потом молящимся, одному, другому, всем. Чувствуя приближение смерти,
плачет архиерей, плачет и вся церковь.
     И вся церковь вместе с ним проникается ощущением смерти,  неотвратимой,
уже  идущей.  Преосвященный Петр  (архиерей чеховского рассказа) тоже служил
прежде за  границей,  к  нему  приезжает мать,  вдова сельского дьякона,  он
читает евангелие страстей.  О служении его всенощной под вербное воскресенье
говорится так:  "И  почему-то  слезы потекли у  него по  лицу.  На душе было
покойно, все было благополучно, но он неподвижно глядел на левый клирос, где
читали,  где в вечерней мгле уже нельзя было узнать ни одного человека,  и -
плакал.  Слезы заблестели у него на лице,  на бороде.  Вот вблизи еще кто-то
заплакал, потом дальше кто-то другой, потом еще и еще, и мало-помалу церковь
наполнилась тихим плачем".
     Если припомним все это,  то  связь рассказа с  карточкой преосвященного
Михаила  и  с  планом  рассказа,  о  котором говорит Антон  Павлович,  будет
очевидна.
     Впрочем,  рассказ  появился  в  печати  года  три  спустя.  Таврическим
епископом был  уже  преосвященный Николай,  ныне  архиепископ варшавский.  И
когда рассказ /467/ был напечатан,  в  Ялте заговорили,  что А.П-ч  описал в
рассказе именно этого епископа.
     Почему заговорили об этом?
     Может быть,  потому,  что  преосвященного Михаила уже мало кто помнил;*
может быть,  слышали,  что  по  делу о  греках А.П-ч  был  у  преосвященного
Николая.
     ______________
     *  Помните конец  рассказа:  "Через месяц  был  назначен новый викарный
архиерей,  а о преосвященном Петре уже никто не вспоминал.  А потом и совсем
забыли". Это удивительно хорошо отмеченная черта. (Прим. С.Н.Щукина.)

     Эти разговоры дошли до Чехова. Помню, он сказал:
     - Слушайте,  говорят,  что я описывал вашего архиерея; вздор, я не имел
его в виду. И если кто при вас будет это говорить, так и скажите, что вздор.
     Кого же А.П-ч описал в своем рассказе, какого архиерея?
     Очевидно,  никакого в частности. Его архиерей имеет некоторое отношение
к преосвященному Михаилу, нов общем, как характер, как личность, не похож на
него. /468/







     Я попал в Ялту совершенно случайно.
     В  1896  году,  после  окончания Московской школы  живописи,  ваяния  и
зодчества, меня пригласили на строительство здания Московской консерватории.
Через год здание консерватории было закончено,  и  я  приступил к  работе на
строительстве  здания  Курского  вокзала.  Две  эти  ответственные  стройки,
доставшиеся мне  сразу  же  после студенческой скамьи,  потребовали от  меня
большого нервного напряжения и  отняли много  сил.  В  1898  году,  закончив
строительство вокзала, я решил ненадолго уехать отдохнуть в Крым.
     Уезжая на юг,  мне и в голову не могло прийти,  что эта поездка изменит
все  мои  дальнейшие жизненные планы  и  сделает меня  в  течение нескольких
десятилетий постоянным жителем Крыма.
     И виной всему - встреча с Чеховым.
     ...На набережной Ялты,  в самом центре города, находилась книжная лавка
известного ялтинского книгопродавца Синани.  К слову сказать, продавал он не
только книги,  но и всевозможные табачные изделия. Торговля шла бойко, в его
лавке всегда было шумно и людно.  Лавка Синани была,  пожалуй,  единственным
местом,  куда охотно приходили и  где встречались друг с другом отдыхавшие в
Ялте известные русские писатели,  поэты и  художники.  Я стал часто навещать
Синани и постепенно сблизился с ним.  Однажды Синани взял меня под локоть и,
не говоря ни слова,  подвел /469/ к высокому,  худощавому человеку в пенсне,
который,  стоя  у  прилавка,  просматривал  только  что  полученные  книжные
новинки.
     Как сейчас помню:
     - Антон  Павлович,  позвольте представить вам  нашего гостя -  молодого
московского архитектора Шаповалова.  Его,  так  же  как Толстого,  зовут Лев
Николаевич, - сказал Синани улыбаясь.
     Антон  Павлович обернулся,  пристально взглянул,  улыбнулся и  протянул
руку.
     - Чехов, - сказал он глухим грудным голосом.
     Так состоялось мое знакомство с Антоном Павловичем.
     Я  был тогда очень молод и до крайности застенчив.  Чехов же в то время
был уже знаменитым писателем,  и  неожиданное знакомство с великим человеком
меня буквально ошеломило. Я долго стоял растерянный, смятенный, не зная, что
сказать.  Чехов,  очевидно, уловил мое смущение и заговорил сам - сейчас уже
не  вспомню,  о  чем мы говорили,  одно только могу сказать с  уверенностью:
через несколько минут я поймал себя на том, что смущения и растерянности как
не бывало.
     С  этого  дня  знакомство  мое  с  Чеховым  стало  крепнуть,  отношения
становились теплее,  и  вскоре  Антон  Павлович покорил  меня  окончательно.
Обаяние его  было  поистине удивительно.  Мы  встречались почти  ежедневно в
лавке Синани,  гуляли по  набережной и,  греясь на  солнышке,  беседовали на
самые различные темы.
     В  начале ноября 1898  года мы,  как  обычно,  гуляли с  А.П.Чеховым по
набережной. И вдруг совершенно неожиданно Антон Павлович сказал:
     - Прошу вас, Лев Николаевич, построить мне в Ялте небольшой дом...
     Признаюсь:  я уже успел полюбить Антона Павловича и душевно привязаться
к  нему,  и  это  его предложение,  хотя и  льстило моему самолюбию,  все же
испугало меня.  Сумею  ли  я,  молодой архитектор,  только  что  сошедший со
студенческой скамьи,  построить дом великому писателю?  Найду ли  я  в  себе
творческие силы, чтобы построить такой дом, в котором Антон Павлович смог бы
и работать, и жить, и отдыхать?
     Антон  Павлович со  свойственной ему  чуткостью уловил мое  колебание и
повторил предложение. /470/
     Делать было нечего -  я согласился. На следующий день я навестил Антона
Павловича на его квартире в доме Иловайской. Здесь же я впервые увидел Марию
Павловну и познакомился с ней. Антон Павлович поручил мне составить проект и
изложил свои требования:  дом должен быть очень скромным,  простым, уютным и
удобным.  Мы  долго  обсуждали проект  будущего дома  -  живейшее участие  в
обсуждении всех вопросов, связанных с проектированием и строительством дома,
принимала и Мария Павловна.
     В  один  из  ближайших дней мы  с  Антоном Павловичем поехали осмотреть
участок,  предназначенный для застройки. Участок находился далеко от города,
на окраине Ялты,  в  Верхней Аутке,  и  представлял собой голый виноградник,
спускавшийся к речке Учан-Су.
     После  осмотра  А.П.Чехов,  как  это  полагалось  по  закону,  подал  в
ялтинскую  уездную  земскую  управу  специальное  заявление.   Текст   этого
заявления у меня сохранился, и я привожу его полностью:



                                               Врача Антона Павловича Чехова

                                 Заявление

     Желая  произвести постройку во  владении  моем,  находящемся в  Верхней
Аутке,  согласно представленных плана  и  чертежей,  имею  честь  покорнейше
просить уездную земскую управу разрешить мне таковую.
                                                                Антон Чехов.
     1 декабря 1898 г.
     Ялта, Аутская ул.
     д.Иловайской".

     На заявлении А.П.Чехова я сделал следующую надпись:

     "На основании существующих постановлений принимаю на  себя руководство,
правильность,  ответственность за прочность постройки и устройство подмостей
во владении врача А.П.Чехова.
                                                   Архитектор Л.Н.Шаповалов.
     98 г.
     4 декабря". /471/

     Через три дня -  7  декабря 1898 года -  мы получили от уездной земской
управы за Э 5698 разрешение на постройку дачи.
     К  этому времени мною уже был составлен проект.  Антон Павлович и Мария
Павловна его  одобрили,  вскоре начался завоз строительных материалов,  а  в
январе 1899 года мы приступили к постройке дома.
     Антон Павлович и Мария Павловна почти ежедневно бывали на участке.  Они
живо  интересовались  ходом  строительства,  часами  наблюдая  за  тем,  как
проходит кладка.  В  это  же  время  Антон  Павлович с  увлечением занимался
посадкой деревьев - каждое дерево в саду посажено собственными руками Антона
Павловича.
     Строительство было  окончено через десять месяцев,  и  16  декабря 1899
года семья Чеховых поселилась в новом доме.
     Лично  для  меня  окончание  постройки  было  ознаменовано трогательным
подарком Антона Павловича,  который я  любовно храню вот  уже пятьдесят пять
лет.  Он преподнес мне свою фотографию, на которой сделал следующую надпись:
"Льву  Николаевичу  Шаповалову  на  добрую  память.   А.Чехов.  Аутка,  дом,
построенный Л.Н.Шаповаловым. 99. 16. XII".
     В доме А.П.Чехова я бывал много раз. На всю жизнь запомнились мне дни и
вечера, проведенные в обществе гостеприимного, обаятельного и тонкого Антона
Павловича и его многочисленных друзей, часто и подолгу гостивших у Чехова. Я
нередко  встречал  у  Антона  Павловича  таких  выдающихся деятелей  русской
культуры,  как Горький и Короленко,  Рахманинов и Шаляпин, Бунин и Скиталец,
Телешов и  Мамин-Сибиряк.  Почти со всеми ими был дружен и я.  Смех,  шутки,
остроты,  нескончаемые  беседы  о  литературе  и  искусстве  затягивались до
глубокой ночи. Воспоминания об этих встречах бесконечно дороги моему сердцу.
     У  Антона Павловича я  познакомился и с художником И.И.Левитаном,  в то
время уже очень больным человеком.
     Кстати,  когда  И.И.Левитан осмотрел дом  и  увидел на  камине впадину,
нарочито сделанную мною, он таинственно шепнул мне:
     - А я все-таки использую эту впадину... /472/
     И  действительно:  вскоре И.И.Левитан на  куске картона написал в  один
сеанс чудесный пейзаж "Стоги сена в  лунную ночь" -  одно из последних своих
произведений.  Этот пейзаж был  заделан в  каминную впадину и  в  таком виде
находится до сих пор.
     После смерти А.П.Чехова я  много лет жил в  Крыму и  построил там более
пятидесяти зданий.  Среди них  -  дачи,  санатории,  дома отдыха,  больницы,
школы.
     ...Я пишу эти строки и смотрю на фотографию А.П.Чехова, стоящую на моем
письменном столе.  Полвека прошло с  тех  пор,  как  она  стоит  перед моими
глазами.  Фотография не  пожелтела,  чернила не  выцвели -  время  не  смеет
прикоснуться к  изображению великого жизнелюба.  Я  оглядываюсь на  прожитые
восемьдесят два года,  и  передо мною,  точно живой,  стоит Антон Павлович -
добрый,  сердечный,  обаятельный. В эти минуты я с особенной силой переживаю
встречи с  Чеховым,  которые согревали меня всю  мою долгую жизнь,  и  низко
кланяюсь судьбе за то, что она свела меня с ним.

     Москва, 19 января 1954 г. /473/



                                Н.Д.Телешов



     Немало было встреч у меня с Чеховым,  немало бесед и разговоров, но при
имени Антона Павловича всегда с особенной ясностью вспоминаются мне две наши
встречи:  самая  первая и  самая последняя,  и  два  его  образа:  молодого,
цветущего, полного жизни - и затем безнадежно больного, умирающего, накануне
отъезда его за границу, откуда он уже не вернулся живым.
     Я был еще юношей,  лет двадцати,  когда впервые встретился с ним,  в то
время тоже еще молодым человеком и  писателем,  только что замеченным.  В ту
осень 1887 года вышла его книга рассказов "В сумерках" -  первая за подписью
"Антон  Чехов",  а  не  "Чехонте",  как  раньше.  Он  только что  вступил на
настоящую литературную дорогу.  Тогдашняя критика высокомерно молчала;  даже
"нововременский" зубоскал Буренин,  сотрудник того же издательства,  которое
выпустило эту книжку, отметил ее появление таким четверостишием:

                Беллетристику-то - эх, увы!
                Пишут Минские да Чеховы,
                Баранцевичи да Альбовы;
                Почитаешь - станет жаль Бовы!

     Несмотря на молчание критики{473}, читатели живо интересовались молодым
писателем и  сумели  верно  понять Чехова и  оценить сами,  без  посторонней
помощи.
     С  рассказами  Чехова,   так  называемыми  "Пестрыми  рассказами",  мне
пришлось  познакомиться  довольно  /474/   рано,   почти   в   самом  начале
литературных выступлений  Антона  Павловича,  когда  он  писал  под  разными
веселыми псевдонимами в "Стрекозе",  в "Осколках",  в "Будильнике". Потом на
моей  памяти,   на  моих  глазах,   так  сказать,  он  начал  переходить  от
юмористических мелочей к серьезным художественным произведениям.  В то время
он был известен все еще по-прежнему - как Чехонте, автор коротеньких веселых
рассказцев.  И  слышать  о  нем  приходилось  не  что-нибудь  существенное и
серьезное,  а  больше пустячки да анекдотики,  вроде того,  например,  будто
Чехов,  нуждаясь постоянно в веселых сюжетах и разных смешных положениях для
героев,  которых требовалось ему всегда множество,  объявил дома, что станет
платить за каждую выдумку смешного положения по десять копеек,  а  за полный
сюжет для  рассказа по  двадцать копеек,  или  по  двугривенному,  как тогда
говорилось.  И  один из  братьев сделался будто бы усердным его поставщиком.
Или  рассказывалась  такая  история:  в  доме,  где  жили  Чеховы,  бельэтаж
отдавался под  балы  и  свадьбы,  поэтому  нередко в  квартиру нижнего этажа
сквозь потолок доносились звуки вальса,  кадрили с галопом, польки-мазурки с
назойливым топотом.  Чеховская молодежь,  если бывали все в  духе,  начинала
шумно изображать из  себя приглашенных гостей и  весело танцевать под  чужую
музыку,  на  чужом пиру.  Не  отсюда ли вышел впоследствии известный рассказ
"Свадьба" и затем водевиль на ту же тему?..{474}
     Далеко  не  сразу  был  он  признан влиятельной критикой.  Михайловский
отозвался о нем холодно и небрежно,  а Скабичевский почему-то пророчил,  что
Чехов непременно сопьется и умрет под забором.
     Впоследствии,  уже в девятисотых годах,  в своих воспоминаниях о Чехове
писатель  А.И.Куприн,  между  прочим,  приводит такие  слова  самого  Антона
Павловича обо мне:  "Вы спросите Телешова сами:  он вам расскажет,  как мы с
ним гуляли на свадьбе у Белоусова"{474}.
     И  действительно,  мы именно гуляли.  Свадьба была веселая,  шумная,  в
просторном наемном доме,  где-то на набережной Канавы,  много было молодежи;
веселились и танцевали почт без отдыха всю ночь.  А потом ужинали -  чуть не
до утра. /475/
     В то время я был совершенно чужой в литературном мире. Не только не был
ни  с  кем знаком,  но  ни  с  одним настоящим писателем даже не встречался.
Знавал их только по книгам.
     И  вот,  в  разгаре свадебного шума,  Белоусов подвел меня  к  высокому
молодому человеку с  красивым лицом,  с  русой  бородкой и  ясными,  немного
смешливыми глазами, будто улыбающимися:
     - Чехов.
     Я уже знал,  читал и любил его рассказы,  только что собранные в первую
книжку{475}.  Слышал  также,  что  Григорович,  маститый  старец  и  крупный
писатель того времени,  однажды сам пришел к  Чехову{475} -  познакомиться с
ним,  как с  молодым собратом,  которому пророчил большое и славное будущее,
приветствуя в нем новый литературный талант,  настоящий талант,  выдвигающий
его далеко из круга литераторов нового поколения.
     И  это  внимание  Григоровича,  и  личное  впечатление  от  прочитанных
рассказов,  и  первая в  жизни встреча с  настоящим писателем настроили меня
восторженно.  Хотелось сейчас же заговорить с ним о его книге, о том новом в
литературе,  что  он  дает,  но  Чехов  предупредил  меня  иным,  совершенно
неожиданным вопросом.
     - Вы в карты не играете? В стуколку?
     - Нет.
     - А со мной вот пришел Гиляровский.  Жаждет поиграть в стуколку,  да не
знает -  с кем.  Вы знаете Гиляровского?  Дядю Гиляя?..  Да вот и он!  - как
говорят актеры в самых бездарных водевилях.
     Подошел Гиляровский -  познакомились.  Он был во фраке,  с георгиевской
ленточкой в  петлице.  В  одной  руке  держал открытую серебряную табакерку,
другой  рукой  посылал  кому-то  через  всю  комнату привет,  говорил Чехову
рассеянно что-то рифмованное и  веселое и  глядел на меня в то же время,  но
меня,  кажется,  не замечал,  занятый чем-то иным.  Не успели мы и двух слов
сказать для  первого знакомства,  как загремела опять музыка,  и  меня,  как
молодого человека, утащили танцевать.
     - Идите, идите. А то на нас барышни будут из-за вас обижаться, - сказал
мне вслед Антон Павлович.
     На  этом,  может быть,  и  кончилось бы наше знакомство,  если б  Антон
Павлович  в  конце  ночи,  после  /476/  торжественного свадебного  ужина  с
мороженым и шампанским, не подошел ко мне сам и не позвал бы с собою.
     - Скоро уж утро, - сказал он. - Гости разъезжаются. Пора и нам уходить.
Мы вот с Гиляем надумали пойти чай пить...  в трактир.  Хотите с нами? Скоро
теперь трактиры откроются - для извозчиков.
     И мы пошли.
     Нас было четверо:  присоединился к нам еще младший брат Чехова,  Михаил
Павлович,  в то время студент.  Наняли двух извозчиков и поехали разыскивать
ближайший трактир.  Где-то неподалеку,  в  одном из переулков близ Чугунного
моста, засветились окна маленького трактира. Зимнее морозное утро только что
начиналось. Было еще темно.
     Трактир   оказался   грязный,    дешевый,   открывавшийся   спозаранку,
действительно для ночных извозчиков.
     - Это и хорошо,  -  говорил Антон Павлович.  - Если будем хорошие книги
писать,  так в хороших ресторанах еще насидимся.  А пока по нашим заслугам и
здесь очень великолепно.
     Про внешность Чехова в ту пору правильно было сказано: "при несомненной
интеллигентности лица,  с чертами,  напоминавшими простодушного деревенского
парня{476},  с чудесными улыбающимися глазами". Может быть, такое выражение,
как "улыбающиеся глаза",  покажется слишком фигуральным, но, кроме Чехова, я
ни у кого не встречал таких глаз,  которые производили бы впечатление именно
улыбающихся.
     Благодаря тому,  что все мы были одеты во фраки, нас принимали здесь за
свадебных официантов,  закончивших ночную работу,  -  и  это  очень веселило
Чехова.
     Сели за стол,  покрытый серой,  не просохшей с вечера скатертью. Подали
нам чаю с  лимоном и  пузатый чайник с кипятком.  Но от нарезанных кружочков
лимона сильно припахивало луком.
     - Превосходно!  -  ликовал Антон Павлович.  -  А вы вот жалуетесь,  что
сюжетов мало. Да разве это не сюжет? Тут на целый рассказ материала.
     Перед глазами у нас,  я помню,  была грязная пустая стена,  выкрашенная
когда-то масляной краской. На ней ничего не было, кроме старой копоти да еще
на  некотором уровне -  широких,  темных и  сальных пятен:  это извозчики во
время чаепития прислонялись к ней /477/ в этих местах своими головами, жирно
смазанными  для  шика  деревянным маслом,  по  обыкновению того  времени,  и
оставляли следы на стене на многие годы.
     С этой стены и пошел разговор о писательстве.
     - Как так сюжетов нет?  - настаивал на своем Антон Павлович. - Да все -
сюжет,  везде сюжет.  Вот посмотрите на эту стену.  Ничего интересного в ней
нет,  кажется.  Но вы вглядитесь в нее,  найдите в ней что-нибудь свое, чего
никто еще в ней не находил, и опишите это. Уверяю вас, хороший рассказ может
получиться.  И о луне можно написать хорошо, а уж на что тема затрепанная. И
будет интересно. Только надо все-таки увидать и в луне что-нибудь свое, а не
чужое и не избитое.
     - А вот это разве не сюжет?  -  указал он в окошко на улицу,  где стало
уже светать.  -  Вон смотрите:  идет монах с  кружкой собирать на колокол...
Разве не чувствуете,  как сама завязывается хорошая тема?..  Тут есть что-то
трагическое - в черном монахе на бледном рассвете...
     За чаем, который благодаря лимону тоже отдавал немножко луком, разговор
перекидывался с литературы на жизнь,  с серьезного на смешное. Между прочим,
Чехов уверял нас, что никакой "детской" литературы не существует.
     - Везде  только  про  Шариков  да  про  Барбосов пишут.  Какая  же  это
"детская"?  Это  какая-то  "собачья" литература!  -  шутил  Антон  Павлович,
стараясь говорить как можно серьезнее.
     И сам же вскоре написал "Каштанку" и "Белолобого"{477} - про собак.
     Гиляровский много  острил,  забрасывал хлесткими экспромтами,  и  время
летело незаметно.
     Стало уже совсем светло.  Улица оживилась.  Мне было хорошо и радостно.
Как  сейчас вижу молодое,  милое лицо Чехова,  его улыбающиеся глаза.  Таким
жизнерадостным,  как в  эту первую встречу,  я  никогда уже,  во  всю жизнь,
Антона Павловича не видал.


     К  молодым писателям Чехов относился всегда благожелательно и ко многим
очень сердечно.  Всегда говорил, что писателю нельзя сидеть в четырех стенах
и /478/ вытягивать из себя свои произведения,  что необходимо видеть жизнь и
людей,  слышать подлинные человеческие слова и  мысли и  обрабатывать,  а не
выдумывать их.
     - Поезжайте в Японию,  -  говорил он одному. - Поезжайте в Австралию, -
советовал другому.
     Вспоминается,  как  встретились  мы  однажды  в  вагоне.  Встреча  была
совершенно случайная.  Он ехал к себе в Лопасню,  где жил на хуторе, а я - в
подмосковную дачную местность Царицыно, снимать дачу на лето.
     - Не ездите на дачу, ничего там интересного не найдете, - сказал Чехов,
когда узнал мою цель.  -  Поезжайте куда-нибудь далеко,  верст за тысячу, за
две,  за три. Ну, хоть в Азию, что ли, на Байкал. Вода на Байкале бирюзовая,
прозрачная:  красота!  Если  времени мало,  поезжайте на  Урал:  природа там
чудесная.  Перешагните непременно границу  Европы,  чтобы  почувствовать под
ногами настоящую азиатскую землю  и  чтоб  иметь  право сказать самому себе:
"Ну,  вот я и в Азии!" А потом можно и домой ехать.  И даже на дачу. Но дело
уже  будет  сделано.  Сколько  всего  узнаете,  сколько рассказов привезете!
Увидите народную жизнь,  будете  ночевать на  глухих  почтовых станциях и  в
избах,  совсем как в пушкинские времена;  и клопы вас будут заедать.  Но это
хорошо.  После скажете мне спасибо.  Только по  железным дорогам надо ездить
непременно в третьем классе,  среди простого народа, а то ничего интересного
не услышите.  Если хотите быть писателем, завтра же купите билет до Нижнего.
Оттуда - по Волге, по Каме...
     Он  начал давать практические советы,  как будто вопрос о  моей поездке
был  уже  решен.  На  станции Царицыно,  когда я  выходил из  вагона,  Антон
Павлович на прощанье опять сказал:
     - Послушайтесь доброго совета, купите завтра билет до Нижнего.
     Я  послушался и через несколько дней уже плыл по реке Каме,  без цели и
назначения,  направляясь пока в  Пермь.  Дело было в 1894 году.  За Уралом я
увидел страшную жизнь  наших  переселенцев,  невероятные невзгоды и  тягости
народной,  мужицкой жизни.  И  когда я вернулся,  у меня был готов целый ряд
сибирских рассказов,  которые и  открыли тогда передо мной  впервые страницы
наших лучших журналов. /479/
     Нередко Чехов говорил о  революции,  которая неизбежно и  скоро будет в
России. Но до 1905 года он не дожил.
     - Поверьте,  через несколько лет, и скоро, у нас не будет самодержавия,
вот увидите.
     Недаром  же  в  пьесе  его  "Три  сестры"  говорится:   "Пришло  время,
надвигается на всех нас громада,  готовится здоровая,  сильная буря, которая
идет,  уже  близка  и  скоро  сдует  с  нашего  общества  лень,  равнодушие,
предубеждение  к  труду,   гнилую  скуку".   А  в  дальнейшем  он  предвидел
необычайный  расцвет  народной  жизни   и   счастливое,   радостное  будущее
человечества. И во все это верил он крепко.


     Прошло немало лет от первой нашей встречи.  Мы видались в Москве - то у
издателя И.Д.Сытина,  то в Докторском клубе,  то у него в доме, где он любил
угощать  горячей  картошкой,   печенной  на   углях,   и   старым   крымским
"губонинским" кляретом. Бывал Антон Павлович и у меня, на нашей литературной
"Среде",  которой всегда интересовался и всегда расспрашивал о ней. Видались
мы и в Крыму,  у него на даче в Аутке, где он был уже серьезно больным и где
среди красот южной природы, среди вечнозеленых кипарисов и цветущих персиков
любил помечтать о московском сентябрьском дождичке,  о березах и ветлах,  об
илистом пруде с карасями, о том, как хорошо обдумывать свои повести и пьесы,
глядя на поплавок и держа в руке удочку. Пытался он в своем крымском саду, в
память о Москве,  насаждать молодые березки и другие северные деревца,  но я
не знаю,  принялись ли они и целы ли теперь...  Помню,  как в этом ялтинском
кабинете мне был вручен рецепт в  ялтинскую аптеку на  порошки от кашля,  за
подписью "доктора А.Чехова". Аптечная сигнатурка у меня сохраняется.
     Несмотря на болезнь,  Чехов любил всякие шутки,  пустячки, приятельские
прозвища и вообще охотник был посмеяться{479}.
     Помню, как хохотал он у себя в ялтинском кабинете над одним из своих же
давнишних рассказов.
     Однажды весенним вечером,  года за два до смерти, Антон Павлович созвал
нас к себе.  Тут были Горький,  /480/ Бунин,  Елпатьевский... После ужина, в
кабинете,  Бунин,  или "Букишон",  как ласково называл его Чехов,  предложил
прочитать вслух один из давних рассказов Чехонте,  который А.П. давно забыл.
Бунин, надо сказать, мастерски читал чеховские рассказы. И он начал читать.
     Трогательно было видеть,  как Антон Павлович сначала хмурился - неловко
ему казалось слушать свое же сочинение,  -  потом стал невольно улыбаться, а
потом,  по мере развития рассказа, буквально трясся от хохота в своем мягком
кресле, но молча, стараясь сдержаться.
     - Вам  хорошо,  теперешним писателям,  -  нередко говорил он  полушутя,
полусерьезно.  -  Вас теперь хвалят за небольшие рассказы.  А меня,  бывало,
ругали за это.  Да как ругали! Бывало, коли хочешь называться писателем, так
пиши роман,  а  иначе о  тебе и  говорить и  слушать не станут,  и в хороший
журнал  не  пустят.  Это  я  вам  всем  стену  лбом  прошибал для  маленьких
рассказов.
     Его  ласковое  отношение  к  писателям  более  молодым,   чем  он  сам,
сказывалось во всем.  Вот для примера письмо его ко мне от февраля 1903 года
из  Ялты:{480} "В "Словаре русского языка",  изд.  Академии наук,  в  шестом
выпуске второго тома,  мною сегодня полученного,  показались и Вы.  Так,  на
странице 1626,  после слова "западать":  "Из  глаз полились холодные слезы и
крупными  каплями  западали  на  усталую  грудь".  Телешов.  "Фантастические
наброски".  Вот еще,  на стр.  1814,  после слова "запушить": "Повозки снова
тронулись в путь по запушенной свежим снегом дороге". Телешов. "На тройках".
И  еще на  стр.  1849,  после слова "зарево":  "Множество свечек горит перед
образом,  отливаясь мягким заревом на облачении попа".  Телешов.  "Именины".
Стало быть,  с  точки зрения составителей словаря,  Вы  писатель образцовый,
таковым и  останетесь теперь на веки вечные...  Крепко жму Вашу руку и желаю
всего хорошего"...
     "Это был обаятельный человек:  скромный, милый". Так отзывался о Чехове
Л.Н.Толстой{480}.  И действительно,  это был человек безусловно милый, очень
скромный и сдержанный,  даже строгий к самому себе.  Так, например, когда он
был очень болен и табачный дым в его комнате был для него ядом,  он не мог и
не решался /481/ сказать никому,  кто дымил у него папиросой:  "Бросьте.  Не
отравляйте меня.  Не заставляйте меня мучиться".  Он ограничился только тем,
что повесил на  стене,  на  видном месте,  записку:  "Просят не  курить".  И
терпеливо молчал, когда некоторые посетители все-таки курили.
     В  свою  очередь,  к  Толстому Антон Павлович относился всегда особенно
уважительно и с любовью.
     - Я  боюсь смерти Толстого,  -  признавался он в  1900 году,  когда Лев
Николаевич опасно заболел. - Если бы он умер, то у меня в жизни образовалось
бы большое пустое место.  Во-первых,  я ни одного человека не люблю так, как
его;  во-вторых,  когда в  литературе есть Толстой,  то легко и приятно быть
литератором;  даже сознавать,  что ничего не сделал и  не сделаешь -  не так
страшно,  так как Толстой делает за всех.  В-третьих,  Толстой стоит крепко,
авторитет у  него громадный,  и,  пока он  жив,  дурные вкусы в  литературе,
всякое пошлячество,  всякие озлобленные самолюбия будут  далеко и  глубоко в
тени.  Только один его нравственный авторитет способен держать на  известной
высоте так называемые литературные настроения и течения...{481}
     Избранный в  почетные академики,  Чехов написал,  как известно,  резкий
отказ  от  этого  почетного звания{481},  когда узнал,  что  Горький,  также
избранный  в  почетные  академики,   в  этом  звании  не  утвержден  царским
правительством по  приказу самого царя  Николая.  Только Чехов  и  Короленко
имели  мужество поступить так  и  сложить  с  себя  почетное звание  в  виде
протеста.
     Вспоминается  случайный  разговор  с  одним  стариком,  крестьянином из
Лопасни, где Антон Павлович никому не отказывал в медицинской помощи. Старик
был кустарь,  шелкомотальщик, человек, видимо, зажиточный. Сидели мы рядом в
вагоне Курской дороги,  в третьем классе, на жесткой скамейке, и по-соседски
разговорились от нечего делать.  Узнав,  что он из Лопасни,  я сказал, что у
меня есть там знакомый.
     - Кто такой?
     - Доктор Чехов.
     - А...  Антон  Павлыч!  -  весело улыбнулся старик,  точно  обрадовался
чему-то.  Но сейчас же нахмурился и сказал: - Чудак-человек! - И добавил уже
вовсе строго и неодобрительно: - Бестолковый! /482/
     - Кто бестолковый?
     - Да Антон Павлыч! Ну, скажи, хорошо ли: жену мою, старуху, ездил-ездил
лечить -  вылечил.  Потом я захворал -  и меня лечил. Даю ему денег, а он не
берет.  Говорю:  "Антон Павлыч,  милый, что ж ты это делаешь? Чем же ты жить
будешь?  Человек ты не глупый,  дело свое понимаешь, а денег не берешь - чем
тебе жить-то?.." Говорю:  "Подумай о себе,  куда ты пойдешь,  если,  неровен
час,  от службы тебе откажут? Со всяким это может случиться. Торговать ты не
можешь; ну, скажи, куда денешься, с пустыми-то руками?.." Смеется - и больше
ничего.  "Если,  говорит,  меня с места прогонят, я тогда возьму и женюсь на
купчихе".  -  "Да кто,  говорю,  кто за  тебя пойдет-то,  если ты  без места
окажешься?" Опять смеется, точно не про него и разговор.
     Старик рассказывал,  а  сам крутил головой и вздыхал,  а то по-хорошему
улыбался. Видно было, что он искренне уважает своего "бестолкового" доктора,
только не одобряет его поведения.
     - Да.  Хороший он  человек,  Антон Павлыч.  Только трудно ему будет под
старость. Не понимает он, что значит жить без расчета.
     Эту жизнь "без расчета" показал, между прочим, один существенный случай
из жизни.
     А.П.Чехов заключил с издателем "Нивы", Марксом, договор, по которому за
75 тысяч рублей все сочинения Чехова поступали в  вечное владение издателя -
не  только прежние,  но  и  все будущие,  сейчас же  после их  напечатания в
журнале, и Чехов не имел права передавать никому и никогда перепечатку своих
произведений даже для благотворительных изданий.  Когда стало известно,  что
Маркс в  первый же  год от  приложений к  "Ниве" и  от  выпущенного отдельно
собрания сочинений в 12 томах не только покрыл всю выданную им Чехову сумму,
но  и  нажил  сотни тысяч рублей,  Горький написал Антону Павловичу письмо с
предложением нарушить договор с Марксом:

     "Пошлите-ка Вы этого жулика Маркса ко всем чертям... Я от лица "Знания"
и  от  себя предлагаю Вам  вот  что:  контракт с  Марксом нарушьте,  деньги,
сколько взяли у  него,  отдайте назад и  даже с лихвой,  коли нужно.  Мы Вам
достанем сколько хотите.  Затем  отдайте /483/ Ваши  книги печатать нам,  то
есть входите в "Знание" товарищем и издавайте сами. Вы получаете всю прибыль
и не несете хлопот по изданию, оставаясь в то же время полным хозяином Ваших
книг...  Вы  могли бы  удешевить книги,  издавая их в  большем против Маркса
количестве;  Вас теперь читают в деревнях,  читает городская беднота, и 1 р.
75 к.  за книгу для этого читателя дорого.  Голубчик! бросьте к черту немца!
Ей-богу,  он  Вас  грабит!  Бесстыдно обворовывает!..  "Знание" может  прямо
гарантировать Вам известный,  определенный Вами годовой доход, хоть в 25000.
Подумайте над этим, дорогой Антон Павлович..."{483}


     Говорят,   что   неотправленные  письма  нередко  бывают  интереснее  и
значительнее отправленных.  Если это и не совсем так или не всегда так,  то,
во всяком случае, письмо, подписанное группой известных писателей, хотя бы и
не отправленное по адресу вследствие особых причин, может представлять собой
документ,   не  лишенный  интереса.  Одно  из  таких  неотправленных  писем,
содержание которого связано с  памятью Чехова,  находилось у  меня несколько
лет,  и  о нем знали лишь весьма немногие.  Письмо относится к тому далекому
теперь  времени,   когда   литературные  друзья  Чехова  готовились  к   его
двадцатипятилетнему  юбилею.  Над  составлением  письма  немало  потрудились
Леонид Андреев и  Максим Горький.  По  мысли инициаторов,  под  этим текстом
предполагалось собрать  подписи  всей  писательской и  артистической Москвы,
затем  передать  в  Петербург  и  собрать  там  дальнейшие подписи.  Бумагу,
подписанную крупными представителями науки,  литературы,  художеств, музыки,
театра,  а также общественными деятелями,  уполномочены были подать издателю
"Нивы",  А.Ф.Марксу, писатели Гарин-Михайловский и Ашешов и добиться от него
определенного ответа к моменту юбилейного чествования.
     Вот подлинный текст этого письма к Марксу:

     "В  настоящий  момент,  когда  вся  Россия  приготовляется  праздновать
четвертьвековой юбилей  А.П.Чехова,  с  особенной силой  выдвигается вопрос,
которым в  последнее время  болезненно интересуется русское /484/ общество и
товарищи Антона Павловича.  Дело заключается в  поразительном и недопустимом
несоответствии между деятельностью и заслугами Антона Павловича перед родной
страной,  с одной стороны, и необеспеченностью его материального положения -
с другой.
     Двадцать пять лет работает А.П.Чехов, двадцать пять лет неустанно будит
он  совесть и  мысль  читателя своими  прекрасными произведениями,  облитыми
живою кровью его любящего сердца,  и он должен пользоваться всем, что дается
в удел честным работникам, - должен, иначе всем нам будет стыдно. Создав ряд
крупных ценностей,  которые на  Западе дали бы творцу их богатство и  полную
независимость,  Антон Павлович не только не богат -  об этом не смеет думать
русский писатель,  -  он просто не имеет того среднего достатка, при котором
много поработавший и  утомленный человек может спокойно отдохнуть без думы о
завтрашнем дне.  Иными словами, он должен жить тем, что зарабатывает сейчас,
- печальная  и  незаслуженная участь  для  человека,  на  которого  обращены
восторженные взоры всей мыслящей России, за которым, как грозный укор, стоят
двадцать пять лет исключительных трудов,  ставящих его в первые ряды мировой
литературы.  Совсем недавно,  на  наших  глазах,  маленькая страна,  Польша,
сумела проявить дух  великой человечности,  щедро одарив Генриха Сенкевича в
его  юбилейный  год;   неужели  в   огромной  России  Антон  Павлович  будет
предоставлен капризу судьбы, лишившей его законнейших его прав?..
     Нам известен Ваш договор с  А.П.Чеховым,  по  которому все произведения
его поступают в полную Вашу собственность за 75000 рублей,  причем и будущие
его произведения не свободны:  по мере появления своего они поступают в Вашу
собственность за  небольшую плату,  не  превышающую обычного его  гонорара в
журналах,  -  с тою только огромной разницей,  что в журналах они печатаются
раз,  а к Вам поступают навсегда.  Мы знаем, что за год, протекший с момента
договора,   Вы  в  несколько  раз  успели  покрыть  сумму,  уплаченную  Вами
А.П.Чехову за  его произведения:  помимо отдельных изданий,  рассказы Чехова
как  приложение к  журналу  "Нива"  должны  были  разойтись в  сотнях  тысяч
экземпляров и  с  избытком вознаградить Вас за все понесенные Вами издержки.
Далее,  принимая в  /485/  расчет,  что  в  течение многих десятков лет  Вам
предстоит  пользоваться  доходами  с   сочинений  Чехова,   мы   приходим  к
несомненному и  печальному выводу,  что  А.П.Чехов  получил крайне ничтожную
часть действительно заработанного им.  Бесспорно нарушая имущественные права
Вашего контрагента, указанный договор имеет и другую отрицательную сторону -
не  менее  важную  для  общей  характеристики  печального  положения  Антона
Павловича:  обязанность отдавать все  свои  новые вещи Вам,  хотя бы  другие
издательства предлагали неизмеримо большую  плату,  должна  тяжелым чувством
зависимости  ложиться   на   А.П.Чехова   и,   несомненно,   отражаться   на
продуктивности его творчества.  По  одному из  пунктов договора Чехов платит
неустойку в  5000  рублей  за  каждый  печатный  лист,  отданный им  другому
издательству.  Таким образом,  он лишен возможности давать свои произведения
даже  дешевым народным издательствам.  И  среди  копеечных книжек,  идущих в
народ и на обложке своей несущих имена почти всех современных писателей, нет
книжки с одним только - дорогим именем А.П.Чехова.
     И  мы просим Вас,  в  этот юбилейный год,  исправить невольную,  как мы
уверены,  несправедливость, до сих пор тяготевшую над А.П.Чеховым. Допуская,
что  в  момент  заключения договора Вы,  как  и  Антон  Павлович,  могли  не
предвидеть  всех  последствий  сделки,   мы  обращаемся  к   Вашему  чувству
справедливости и  верим,  что формальные основания не могут в  данном случае
иметь  решающего  значения.  Случаи  расторжения договоров  при  аналогичных
обстоятельствах уже  бывали  -  достаточно вспомнить  Золя  и  его  издателя
Фескеля.  Заключив договор с Золя в то время,  когда последний не вполне еще
определился  как   крупный  писатель,   могущий  рассчитывать  на   огромную
аудиторию,  Фескель сам  расторг этот договор и  заключил новый,  когда Золя
занял во  французской литературе подобающее ему место.  И  новый договор дал
покойному писателю свободу и обеспеченность.
     Для   фактического  разрешения  вопроса   мы   просим   принять   наших
уполномоченных: Н.Г.Гарина-Михайловского и Н.П.Ашешова.
     Подписали бумагу:  Федор Шаляпин,  Леонид Андреев, Ю.Бунин, И.Белоусов,
А.Серафимович, /486/ Е.Гославский, Сергей Глаголь, П.Кожевников, В.Вересаев,
А.Архипов,   Н.Телешов,   Ив.Бунин,   Виктор  Гольцев,  С.Найденов,  Евгений
Чириков".

     Были  все  основания  считать,   что  успех  переговоров  обеспечен,  и
освобождение Чехова казалось уже почти фактом.
     Не  вспомню теперь,  как именно произошло все это:  показали ли  Чехову
копию письма, или вообще передали ему о предполагаемом обращении к Марксу по
поводу его освобождения, но только вскоре выяснилось, что дальнейшие подписи
собирать не  надо,  потому что Антон Павлович,  узнав про письмо,  просил не
обращаться с ним к Марксу. Не ручаюсь за достоверность, но вспоминается мне,
что  говорилось тогда приблизительно о  таких словах самого Антона Павловича
при отказе:
     - Я своей рукой подписывал договор с Марксом,  и отрекаться мне от него
неудобно.  Если я продешевил,  то,  значит,  я и виноват во всем:  я наделал
глупостей.  А  за  чужие  глупости Маркс  не  ответчик.  В  другой раз  буду
осторожнее.
     Тем  дело  и  кончилось.  Подлинное письмо с  писательскими автографами
задержалось и осталось у меня вместе со списком,  к кому идти за дальнейшими
подписями.    Среди   этих   намеченных   лиц   значились:   В.О.Ключевский,
С.А.Муромцев,   Ф.Н.Плевако,   В.И.Сафонов,  А.П.Ленский  и  многие  из  тех
популярных в то время людей искусства и науки,  кого теперь давно уже нет на
свете.  Да и из числа подписавших бумагу осталось в живых не более двух-трех
человек.
     Подлинник этого письма со  всеми автографами я  передал в  свое время в
Чеховскую комнату при Публичной библиотеке - ныне Государственная библиотека
СССР имени Ленина, - где он теперь и находится{486}.


     В  Московском Художественном театре  пьеса  Чехова  "Дядя  Ваня"  имела
колоссальный  успех.   Никто,   однако,  не  мог  воссоздать  рассказами  ни
сценических  образов,  ни  передать  автору  действительное  впечатление  от
исполнения и постановки пьесы. Надо было показать этот спектакль ему самому,
чтобы  он  мог  оценить и  /487/ почувствовать его.  И  Художественный театр
избирает  местом  своих  гастролей  именно  Крым  и  едет  в  Севастополь  с
намерением показать "Дядю Ваню" своему любимому писателю.
     Лично я  не  был свидетелем этого севастопольского спектакля{487},  так
как жил в то время в Ялте,  но вскоре слышал от самого Антона Павловича, что
он был очень доволен и  тронут,  хотя из присущей ему авторской скромности и
не выражал этого открыто.
     После гастролей артисты переехали в Ялту на отдых, где съехалось и жило
в  то время немало писателей.  Помню,  был Горький с  семьей,  Елпатьевский,
Мамин-Сибиряк, Куприн, Найденов, Бунин, Скиталец.
     На  другой же  день  по  приезде группы в  городском саду  был  устроен
товарищеский  обед,   на  котором  участвовали  артисты  и   писатели.   Все
перезнакомились,  и это было началом крепкого сближения театра с Горьким,  у
которого созревал тогда план пьесы "На  дне".  Осенью пьеса была закончена и
прочитана  на  "Среде",  а  затем  поставлена в  Художественном театре{487}.
Сначала она  называлась "На дне жизни" и  под этим заглавием была напечатана
за границей.
     Чехов и  Художественный театр всегда были близки друг другу.  С  самого
возникновения театра и  до  смерти писателя эти близость и  дружба росли,  а
взаимное понимание и уважение крепли.  Как драматург Чехов был угадан, понят
и  разъяснен только  одним  Художественным театром.  Его  пьесы  "Иванов"  и
прообраз "Дяди Вани" -  "Леший" ставились в  свое время на сценах Москвы:  у
Корша,  у Абрамовой, но холодок среди зрителей и недоумение сопровождали эти
постановки,  а  после  знаменитого  петербургского  провала  "Чайки"  участь
Чехова-драматурга, казалось, была решена бесповоротно{487}.
     Но Художественный театр в 1898 году, в первый же год своей жизни, решил
показать - по-своему - "Чайку". Он твердо верил в то новое, что давала никем
не понятая чеховская пьеса,  верил и в то, что хотел сказать этой пьесой сам
автор. Победа была полная{487}, потрясающая, восторженная.
     Весь Чехов как драматург был показан и  раскрыт Художественным театром:
"Чайка",  "Дядя Ваня",  "Иванов",  "Три сестры", "Вишневый сад" и даже /488/
инсценировки некоторых  рассказов,  в  виде  миниатюр,  ставились  на  сцене
МХТ{488}.
     Известно,  что Л.Н.Толстой, любя и уважая А.П.Чехова как писателя и как
человека, к пьесам его относился отрицательно, хотя и приходил их смотреть.
     В  1900 году,  24 января,  Лев Николаевич видел в Художественном театре
пьесу А.П.Чехова "Дядя Ваня". По окончании спектакля он был за кулисами, где
расписался в книге почетных посетителей, и, между прочим, обратясь к артисту
Вишневскому, сказал ему шутя:
     - Хорошо вы  играете дядю  Ваню.  Но  зачем пристаете к  чужой жене,  -
завели бы себе свою скотницу.
     Случай этот не выдуман{488},  а  удостоверен театром.  Очень характерно
здесь то,  что Л.Н. даже в шутке остался верен своим тогдашним взглядам и не
зря употребил слово "скотница".
     Как относился Художественный театр к  творчеству Чехова,  ясно видно из
речи Станиславского на десятилетнем юбилее театра. Он говорил: "От Чехова из
Ялты прилетела к нам Чайка;  она принесла нам счастье и указала новые пути в
нашем искусстве".  А  в  речи  Немировича-Данченко,  обращенной к  Чехову на
премьере "Вишневого сада" в  1904 году,  это  отношение высказано еще  более
определенно.
     Как  сейчас вижу Антона Павловича,  смущенно стоящего на  сцене МХТ при
открытом занавесе под  гром и  бурю аплодисментов на  премьере его последней
пьесы. Ему подносят цветы, венки, адреса, говорят речи, а он смущенно молчит
и  не знает,  куда глядеть.  А  Немирович-Данченко говорит ему от лица всего
МХТ:
     - Наш  театр  в  такой  степени обязан  твоему таланту,  твоему нежному
сердцу,  твоей чистой душе,  что  ты  по  праву можешь сказать:  "Это -  мой
театр".
     Никаких сомнений нет и в том, как относился сам Чехов к Художественному
театру.  В одном из его писем значится:  "Художественный театр -  это лучшие
страницы той книги,  которая когда-либо будет написана о современном русском
театре"{488}.


     Последняя наша  встреча  была  в  Москве,  накануне отъезда  Чехова  за
границу.  Случилось так, что я зашел к нему днем, когда в квартире никого не
было,  кроме /489/ прислуги.  Перед отъездом было много всяких забот,  и все
его семейные хлопотали без устали.
     Я уже знал,  что Чехов очень болен,  -  вернее,  очень плох,  - и решил
занести ему только прощальную записку,  чтоб не  тревожить его.  Но он велел
догнать меня и воротил уже с лестницы.
     Хотя я  и  был подготовлен к  тому,  что увижу,  но то,  что я  увидал,
превосходило  все  мои  ожидания,   самые  мрачные.  На  диване,  обложенный
подушками,  не  то  в  пальто,  не то в  халате,  с  пледом на ногах,  сидел
тоненький, как будто маленький, человек с узкими плечами, с узким бескровным
лицом -  до того был худ,  изнурен и  неузнаваем Антон Павлович.  Никогда не
поверил бы, что возможно так измениться.
     А  он  протягивает слабую восковую руку,  на которую страшно взглянуть,
смотрит своими ласковыми, но уже не улыбающимися глазами и говорит:
     - Завтра уезжаю. Прощайте. Еду умирать.
     Он сказал другое,  не это слово,  более жесткое, чем "умирать", которое
не хотелось бы сейчас повторить.
     - Умирать  еду,  -  настоятельно говорил  он.  -  Поклонитесь  от  меня
товарищам вашим по "Среде".  Хороший народ у вас подобрался. Скажите им, что
я их помню и некоторых очень люблю... Пожелайте им от меня счастья и успеха.
Больше уже мы не встретимся.
     Тихая, сознательная покорность отражалась в его глазах.
     - А  Бунину передайте,  чтобы писал и  писал.  Из него большой писатель
выйдет. Так и скажите ему это от меня. Не забудьте.
     Сомневаться в том, что мы видимся в последний раз, не приходилось. Было
это  так  ясно.  Я  боялся заговорить в  эти  минуты полным голосом,  боялся
зашуметь сапогами.  Нужна была какая-то нежная тишина, нужно было с открытой
душой  принять  те  немногие  слова,  которые  были,  несомненно,  для  меня
последними и исходили от чистого и прекрасного - чеховского сердца.
     На другой день он уехал.
     А  через месяц,  в Баденвейлере,  в ночь на 2 июля,  когда все средства
борьбы были уже исчерпаны,  доктор велел дать больному шампанского.  Но ведь
больной был /490/ сам доктор и  понимал значение этой меры.  Он сел и как-то
значительно и  громко сказал доктору по-немецки:  "Ich sterbe"*.  Потом взял
бокал,  повернулся лицом к  жене  и  с  улыбкой проговорил последние слова в
жизни:
     ______________
     * Я умираю (нем.).

     - Давно я не пил шампанского...
     По словам жены, он покойно выпил глотками все до дна, тихо лег на левый
бок и вскоре умолкнул навеки. Наступившую жуткую тишину ночи нарушала только
ворвавшаяся в окно большая черная ночная бабочка,  которая мучительно билась
о горящие электрические лампочки и металась по комнате.
     Когда ушел  доктор,  среди полной тишины и  духоты летней ночи вдруг со
страшным шумом выскочила пробка из недопитой бутылки шампанского...
     Начинало светать. Вскоре запели утренние птицы...
     А  затем  -  торжественные проводы  иностранцев и  казенное принятие на
границе  гроба  русскими  властями,  незнакомыми  даже  с  именем  Чехова...
Непростительное,  грубое  и  дикое  назначение "вагона для  устриц"{490},  в
котором с этой самой надписью, варварской для настоящего случая, и прибыло в
Петербург тело  писателя,  почти  без  всякой встречи благодаря перепутанным
телеграммам.  И только на другой день,  уже в Москве, огромные толпы народа,
запрудившие всю  вокзальную площадь,  переполненные депутациями с  венками и
цветами станционные платформы внушительно подчеркнули значительность потери.
     Как  близкого,  как  любимого и  родного,  всей Москвой встретили мы  и
проводили Чехова до его могилы в Новодевичьем монастыре.
     И вот начинается уже шестой десяток лет со дня его смерти, а имя Чехова
становится все более и более славным, и не только на родине, среди нас, но и
во  всем  культурном мире.  Наша советская молодежь любит,  уважает и  много
читает Чехова.
     Творчество его многогранно,  лирика поэтична,  юмор его неисчерпаем,  а
вера в лучшее будущее человечества непоколебима.
     "Глава о Чехове еще не кончена,  -  писал в свое время Станиславский. -
Ее  еще не  прочли как следует,  не  вникли в  ее сущность и  преждевременно
закрыли /491/  книгу.  Пусть  же  ее  раскроют вновь,  изучат  и  дочтут  до
конца"{491}.
     И пора такая настала.  Вся страна чтит память своего великого писателя,
а  любимая им Москва готовит ему достойный памятник на одной из лучших своих
площадей.
     Ровно  тридцать  лет  пролежал  в   могиле  на  кладбище  Новодевичьего
монастыря цинковый гроб,  прибывший с германской границы.  При похоронах его
засыпали сначала свежей землей,  а  сверх  земли  великим множеством цветов,
зелени и лавров. Потом, через некоторый срок, поставили памятник.
     И вот через тридцать лет без нескольких месяцев, 16 ноября 1933 года, в
час  дня,  собралось возле  могилы несколько человек.  Здесь  были  немногие
артисты Художественного театра -  Книппер-Чехова,  Москвин, Вишневский, были
члены  президиума Чеховского общества,  фотограф,  несколько родственников и
знакомых. День выдался очень студеный, совершенно зимний, с колючим снегом и
ледяным ветром.
     Почти  три  часа  потребовалось на  то,  чтобы отбить застывшую землю и
выбросить ее на снег. Терпеливо и безмолвно стояли собравшиеся долгое время.
Какое-то жуткое настроение мешало разговаривать. А землю все копали и копали
под  налетами сухого,  жгучего  ветра.  Уже  зимние  ранние  сумерки  начали
нависать,  когда  наконец дорылись до  цинковой крышки  и  начали  подводить
канаты,  а  затем с немалыми трудностями вытянули из ямы на поверхность,  на
белый снег,  сильно помятый серый гроб и  поставили его на дровяные салазки,
кое-как сколоченные из тесовых остатков. Но Москвин возразил:
     - Нет, товарищи! Давайте понесем на руках.
     И первый взялся за металлическую скобку гроба.
     Так  со  старого,  упраздненного  кладбища  в  торжественном  безмолвии
перенесли мы  на  руках  на  новое кладбище того  же  бывшего монастыря прах
писателя,   туда,  где  Художественному  театру  отведена  большая  площадь,
засаженная вишневыми деревцами, цветущими весною.
     В этом "вишневом саду" была уже приготовлена новая могила, вблизи аллей
с могилами артистов,  а также писателей,  умерших за  последние  годы;  сюда
же /492/ перенесен был недавно из бывшего Данилова монастыря прах Гоголя.
     Молча подошли мы к новой - второй - чеховской могиле. Гроб стоял уже на
помосте,  и  через минуту его начали опускать.  Быстро и  безмолвно засыпали
яму,  над которой вырос небольшой земляной холмик.  В торжественном молчании
прошло несколько минут у этого нового холмика. Жесткой снежной крупой быстро
стал покрываться он, точно белой пеленою. Затем все молча разошлись по своим
делам,  по своим домам. Ранние зимние сумерки нависли над городской окраиной
серою дымкой.


     Возвращаясь с  кладбища,  я  вышел из  трамвая у  памятника Пушкину.  Я
остановился перед  ним  и  невольно снял  с  головы  на  минуту  шапку.  Мне
подумалось: "От одного великого писателя - к другому великому писателю..."
     И  вспомнились  мне  тогда  слова  третьего  великого  писателя,   Льва
Николаевича   Толстого,   который   со   свойственной  ему   серьезностью  и
определенностью говорил:
     - Чехов - это Пушкин в прозе!{492} /493/







     Однажды он  позвал меня к  себе в  деревню Кучук-Кой,  где  у  него был
маленький клочок земли и  белый двухэтажный домик{493}.  Там,  показывая мне
свое "имение", он оживленно заговорил:
     - Если бы  у  меня было много денег,  я  устроил бы здесь санаторий для
больных сельских учителей.  Знаете,  я  выстроил бы  этакое светлое здание -
очень светлое,  с  большими окнами и  с  высокими потолками.  У меня была бы
прекрасная библиотека,  разные  музыкальные инструменты,  пчельник,  огород,
фруктовый сад;  можно бы читать лекции по агрономии,  метеорологии,  учителю
нужно все знать, батенька, все!
     Он вдруг замолчал,  кашлянул, посмотрел на меня сбоку и улыбнулся своей
мягкой,  милой  улыбкой,  которая всегда  так  неотразимо влекла  к  нему  и
возбуждала особенное, острое внимание к его словам.
     - Вам скучно слушать мои фантазии?  А я люблю говорить об этом.  Если б
вы  знали,  как  необходим  русской  деревне  хороший,  умный,  образованный
учитель!  У  нас  в  России его  необходимо поставить в  какие-то  особенные
условия,  и  это нужно сделать скорее,  если мы  понимаем,  что без широкого
образования народа  государство развалится,  как  дом,  сложенный  из  плохо
обожженного кирпича! Учитель должен быть артист, художник, горячо влюбленный
в свое дело, а у нас - это чернорабочий, плохо образованный человек, который
идет учить ребят в деревню с такой же охотой,  с какой пошел бы в ссылку. Он
голоден,  забит,  запуган /494/ возможностью потерять кусок хлеба.  А нужно,
чтобы он был первым человеком в деревне, чтобы он мог ответить мужику на все
его  вопросы,  чтобы  мужики  признавали в  нем  силу,  достойную внимания и
уважения, чтобы никто не смел орать на него... унижать его личность, как это
делают у  нас все:  урядник,  богатый лавочник,  поп,  становой,  попечитель
школы,  старшина и  тот чиновник,  который носит звание инспектора школ,  но
заботится  не  о  лучшей  постановке  образования,  а  только  о  тщательном
исполнении циркуляров округа.  Нелепо  же  платить гроши  человеку,  который
призван воспитывать народ,  -  вы понимаете?  - воспитывать народ! Нельзя же
допускать,  чтоб этот человек ходил в  лохмотьях,  дрожал от холода в сырых,
дырявых школах, угорал, простужался, наживал себе к тридцати годам лярингит,
ревматизм,  туберкулез... ведь это же стыдно нам! Наш учитель восемь, девять
месяцев в году живет, как отшельник, ему не с кем сказать слова, он тупеет в
одиночестве,  без книг, без развлечений. А созовет он к себе товарищей - его
обвинят в  неблагонадежности,  -  глупое слово,  которым хитрые люди  пугают
дураков!..  Отвратительно все это...  какое-то издевательство над человеком,
который делает  большую,  страшно важную работу.  Знаете,  -  когда  я  вижу
учителя,  - мне делается неловко перед ним и за его робость, и за то, что он
плохо одет,  мне  кажется,  что  в  этом убожестве учителя и  сам  я  чем-то
виноват... серьезно!
     Он замолчал, задумался и, махнув рукой, тихо сказал:
     - Такая нелепая, неуклюжая страна - эта наша Россия.
     Тень  глубокой грусти  покрыла его  славные глаза,  тонкие лучи  морщин
окружили их, углубляя его взгляд. Он посмотрел вокруг и пошутил над собой:
     - Видите -  целую передовую статью из либеральной газеты я вам закатил.
Пойдемте - чаю дам за то, что вы такой терпеливый...
     Это часто бывало у него:  говорит так тепло, серьезно, искренно и вдруг
усмехнется над собой и  над речью своей.  И в этой мягкой,  грустной усмешке
чувствовался тонкий скептицизм человека,  знающего цену слов, цену мечтаний.
И еще в этой усмешке сквозила милая скромность, чуткая деликатность... /495/
     Мы тихонько и молча пошли в дом.  Тогда был ясный,  жаркий день;  играя
яркими лучами солнца,  шумели волны;  под  горой  ласково повизгивала чем-то
довольная  собака.   Чехов  взял  меня  под  руку  и,  покашливая,  медленно
проговорил:
     - Это стыдно и грустно, а верно: есть множество людей, которые завидуют
собакам...
     И тотчас же, засмеявшись, добавил:
     - Я сегодня говорю все дряхлые слова... значит - старею!


     Мне очень часто приходилось слышать от него:
     - Тут,  знаете,  один учитель приехал...  больной,  женат -  у  вас нет
возможности помочь ему?{495} Пока я его уже устроил...
     Или:
     - Слушайте,  Горький, - тут один учитель хочет познакомиться с вами. Он
не выходит, болен. Вы бы сходили к нему - хорошо?
     Или:
     - Вот учительницы просят прислать книг...
     Иногда я заставал у него этого "учителя":  обыкновенно учитель, красный
от сознания своей неловкости,  сидел на краешке стула и в поте лица подбирал
слова,  стараясь  говорить  глаже  и  "образованнее",  или,  с  развязностью
болезненно  застенчивого  человека,  весь  сосредоточивался  на  желании  не
показаться глупым  в  глазах  писателя  и  осыпал  Антона  Павловича  градом
вопросов, которые едва ли приходили ему в голову до этого момента.
     Антон  Павлович  внимательно слушал  нескладную речь;  в  его  грустных
глазах поблескивала улыбка,  вздрагивали морщинки на  висках,  и  вот  своим
глубоким,  мягким,  точно матовым голосом он  сам  начинал говорить простые,
ясные,  близкие  к  жизни  слова  -  слова,  которые как-то  сразу  упрощали
собеседника:  он переставал стараться быть умником, от чего сразу становился
и умнее, и интереснее...
     Помню,  один  учитель -  высокий,  худой,  с  желтым,  голодным лицом и
длинным горбатым носом, меланхолически загнутым к подбородку, - сидел против
Антона /496/  Павловича и,  неподвижно глядя  в  лицо  ему  черными глазами,
угрюмо басом говорил:
     - Из  подобных впечатлений бытия  на  протяжении педагогического сезона
образуется такой психический конгломерат, который абсолютно подавляет всякую
возможность объективного отношения к окружающему миру.  Конечно, мир есть не
что иное, как только наше представление о нем...
     Тут он пустился в область философии и зашагал по ней, напоминая пьяного
на льду.
     - А  скажите,  -  негромко и ласково спросил Чехов,  -  кто это в вашем
уезде бьет ребят?
     Учитель вскочил со стула и возмущенно замахал руками:
     - Что вы! Я? Никогда! Бить?
     И обиженно зафыркал.
     - Вы не волнуйтесь, - продолжал Антон Павлович, успокоительно улыбаясь,
- разве я говорю про вас? Но я помню - читал в газетах - кто-то бьет, именно
в вашем уезде...
     Учитель сел, вытер вспотевшее лицо и, облегченно вздохнув, глухим басом
заговорил:
     - Верно!  Был один случай. Это - Макаров. Знаете - неудивительно! Дико,
но -  объяснимо.  Женат он,  четверо детей,  жена -  больная,  сам тоже -  в
чахотке,  жалованье -  двадцать рублей... а школа - погреб, и учителю - одна
комната.  При таких условиях -  ангела божия поколотишь безо всякой вины,  а
ученики - они далеко не ангелы, уж поверьте!
     И этот человек,  только что безжалостно поражавший Чехова своим запасом
умных  слов,  вдруг,  зловеще покачивая горбатым носом,  заговорил простыми,
тяжелыми,  точно камни,  словами, ярко освещая проклятую, грозную правду той
жизни, которой живет русская деревня...
     Прощаясь с  хозяином,  учитель взял  обеими руками его  небольшую сухую
руку с тонкими пальцами и, потрясая ее, сказал:
     - Шел я к вам,  будто к начальству -  с робостью и дрожью, надулся, как
индейский петух,  хотел показать вам,  что, мол, и я не лыком шит... а ухожу
вот -  как от хорошего, близкого человека, который все понимает. Великое это
дело -  все понимать! Спасибо вам! Иду. Уношу с собой хорошую, добрую мысль:
крупные-то /497/ люди проще, и понятливее, и ближе душой к нашему брату, чем
все эти мизеры, среди которых мы живем. Прощайте! Никогда я не забуду вас...
     Нос у него вздрогнул,  губы сложились в добрую улыбку,  и он неожиданно
добавил:
     - А  собственно говоря,  и подлецы -  тоже несчастные люди,  -  черт их
возьми!
     Когда он ушел, Антон Павлович посмотрел вслед ему, усмехнулся и сказал:
     - Хороший парень. Недолго проучит...
     - Почему?
     - Затравят... прогонят...
     Подумав, он добавил негромко и мягко:
     - В  России честный человек -  что-то вроде трубочиста,  которым няньки
пугают маленьких детей...


     Мне кажется,  что всякий человек при Антоне Павловиче невольно ощущал в
себе желание быть проще,  правдивее,  быть более самим собой,  и  я  не  раз
наблюдал,  как  люди сбрасывали с  себя пестрые наряды книжных фраз,  модных
слов  и  все  прочие  дешевенькие штучки,  которыми русский  человек,  желая
изобразить европейца, украшает себя, как дикарь раковинами и рыбьими зубами.
Антон Павлович не любил рыбьи зубы и петушиные перья;  все пестрое, гремящее
и  чужое,  надетое человеком на  себя для "пущей важности",  вызывало в  нем
смущение,   и  я  замечал,  что  каждый  раз,  когда  он  видел  пред  собой
разряженного человека,  им  овладевало желание освободить его  от  всей этой
тягостной  и  ненужной  мишуры,  искажавшей  настоящее  лицо  и  живую  душу
собеседника.  Всю жизнь А.Чехов прожил на средства своей души, всегда он был
самим собой, был внутренно свободен и никогда не считался с тем, чего одни -
ожидали от Антона Чехова,  другие,  более грубые,  -  требовали. Он не любил
разговоров на  "высокие" темы,  -  разговоров,  которыми этот  милый русский
человек  так  усердно потешает себя,  забывая,  что  смешно,  но  совсем  не
остроумно рассуждать о  бархатных костюмах в  будущем,  не имея в  настоящем
даже приличных штанов. /498/
     Красиво простой,  он любил все простое,  настоящее, искреннее, и у него
была своеобразная манера опрощать людей.
     Однажды его посетили три пышно одетые дамы;  наполнив его комнату шумом
шелковых юбок  и  запахом крепких духов,  они  чинно уселись против хозяина,
притворились,  будто бы их очень интересует политика,  и  -  начали "ставить
вопросы".
     - Антон Павлович! А как вы думаете, чем кончится война?
     Антон Павлович покашлял,  подумал и  мягко,  тоном серьезным,  ласковым
ответил:
     - Вероятно - миром...
     - Ну, да, конечно! Но кто же победит? Греки или турки?
     - Мне кажется - победят те, которые сильнее...
     - А кто, по-вашему, сильнее? - наперебой спрашивали дамы.
     - Те, которые лучше питаются и более образованны...
     - Ах, как это остроумно! - воскликнула одна.
     - А кого вы больше любите - греков или турок? - спросила другая.
     Антон Павлович ласково посмотрел на нее и  ответил с кроткой,  любезной
улыбкой:
     - Я люблю - мармелад... а вы - любите?
     - Очень! - оживленно воскликнула дама.
     - Он такой ароматный! - солидно подтвердила другая.
     И  все  три оживленно заговорили,  обнаруживая по  вопросу о  мармеладе
прекрасную эрудицию и  тонкое знание предмета.  Было  очевидно -  они  очень
довольны  тем,   что  не   нужно  напрягать  ума  и   притворяться  серьезно
заинтересованными турками и греками, о которых они до этой поры и не думали.
     Уходя, они весело пообещали Антону Павловичу:
     - Мы пришлем вам мармеладу!
     - Вы славно беседовали! - заметил я, когда они ушли.
     Антон Павлович тихо рассмеялся и сказал:
     - Нужно, чтоб каждый человек говорил своим языком{498}... /499/
     Другой раз я застал у него молодого,  красивенького товарища прокурора.
Он стоял пред Чеховым и, потряхивая кудрявой головой, бойко говорил:
     - Рассказом "Злоумышленник" вы,  Антон  Павлович,  ставите  предо  мной
крайне сложный вопрос.  Если я  признаю в  Денисе Григорьеве наличность злой
воли,  действовавшей сознательно,  я  должен,  без оговорок,  упечь Дениса в
тюрьму,  как этого требуют интересы общества.  Но он дикарь,  он не сознавал
преступности деяния,  мне  его  жалко!  Если  же  я  отнесусь к  нему как  к
субъекту,  действовавшему без разумения,  и поддамся чувству сострадания,  -
чем я гарантирую общество, что Денис вновь не отвинтит гайки на рельсах и не
устроит крушения? Вот вопрос! Как же быть?
     Он замолчал,  откинул корпус назад и  уставился в лицо Антону Павловичу
испытующим взглядом.  Мундирчик на  нем был новенький,  и  пуговицы на груди
блестели так же самоуверенно и  тупо,  как глазки на чистеньком личике юного
ревнителя правосудия.
     - Если б  я  был  судьей,  -  серьезно сказал Антон Павлович,  -  я  бы
оправдал Дениса...
     - На каком основании?
     - Я  сказал бы  ему:  "Ты,  Денис,  еще не дозрел до типа сознательного
преступника, ступай - и дозрей!"
     Юрист  засмеялся,  но  тотчас  же  вновь  стал  торжественно серьезен и
продолжал:
     - Нет,  уважаемый Антон Павлович,  -  вопрос,  поставленный вами, может
быть разрешен только в интересах общества,  жизнь и собственность которого я
призван охранять. Денис - дикарь, да, но он - преступник, вот истина!
     - Вам нравится граммофон? - вдруг ласково спросил Антон Павлович.
     - О да! Очень! Изумительное изобретение! - живо отозвался юноша.
     - А я терпеть не могу граммофонов! - грустно сознался Антон Павлович.
     - Почему?
     - Да они же говорят и поют, ничего не чувствуя. И все у них карикатурно
выходит, мертво... А фотографиею вы не занимаетесь?
     Оказалось,  что юрист - страстный поклонник /500/ фотографии; он тотчас
же  с  увлечением заговорил о  ней,  совершенно не  интересуясь граммофоном,
несмотря на свое сходство с этим "изумительным изобретением",  тонко и верно
подмеченное Чеховым. Снова я видел, как из мундира выглянул живой и довольно
забавный человечек,  который пока еще чувствовал себя в жизни,  как щенок на
охоте.
     Проводив юношу, Антон Павлович угрюмо сказал:
     - Вот  этакие прыщи  на...  сиденье правосудия -  распоряжаются судьбой
людей.
     И, помолчав, добавил:
     - Прокуроры очень любят удить рыбу. Особенно - ершей!


     Он обладал искусством всюду находить и оттенять пошлость -  искусством,
которое  доступно  только  человеку  высоких  требований  к  жизни,  которое
создается  лишь   горячим  желанием  видеть   людей   простыми,   красивыми,
гармоничными. Пошлость всегда находила в нем жестокого и острого судью.
     Кто-то рассказывал при нем,  что издатель популярного журнала, человек,
постоянно  рассуждающий  о  необходимости любви  и  милосердия  к  людям,  -
совершенно  неосновательно оскорбил  кондуктора на  железной  дороге  и  что
вообще этот человек крайне грубо обращается с людьми, зависимыми от него.
     - Ну,  еще бы,  -  сказал Антон Павлович, хмуро усмехаясь, - ведь он же
аристократ,  образованный...  он же в  семинарии учился!  Отец его в  лаптях
ходил, а он носит лаковые ботинки...{500}
     И  в  тоне  этих  слов  было  что-то,  что  сразу сделало "аристократа"
ничтожным и смешным.
     - Очень талантливый человек!  - говорил он об одном журналисте. - Пишет
всегда так  благородно,  гуманно...  лимонадно.  Жену свою ругает при  людях
дурой.  Комната для прислуги у  него сырая,  и  горничные постоянно наживают
ревматизм...
     - Вам, Антон Павлович, нравится NN?
     - Да...  очень.  Приятный  человек,  -  покашливая,  соглашается  Антон
Павлович.  -  Все знает.  Читает много. У меня три книги зачитал. Рассеянный
он,  сегодня /501/ скажет вам, что вы чудесный человек, а завтра кому-нибудь
сообщит,  что вы  у  мужа вашей любовницы шелковые носки украли,  черные,  с
синими полосками...
     Кто-то  при  нем  жаловался на  скуку  и  тяжесть "серьезных" отделов в
толстых журналах.
     - А вы не читайте этих статей,  - убежденно посоветовал Антон Павлович.
- Это же дружеская литература...  литература приятелей.  Ее сочиняют господа
Краснов,  Чернов и  Белов.  Один напишет статью,  другой возразит,  а третий
примиряет противоречия первых.  Похоже,  как  будто они  в  винт с  болваном
играют. А зачем все это нужно читателю, - никто из них себя не спрашивает.
     Однажды пришла к нему какая-то полная дама, здоровая, красивая, красиво
одетая, и начала говорить "под Чехова":
     - Скучно жить,  Антон Павлович!  Все так серо:  люди,  небо, море, даже
цветы кажутся мне серыми.  И нет желаний...  душа в тоске...  Точно какая-то
болезнь...
     - Это -  болезнь!  -  убежденно сказал Антон Павлович.  -  Это болезнь.
По-латыни она называется morbus* pritvorialis.
     ______________
     * болезнь (лат.).

     Дама,  к ее счастью,  видимо, не знала по-латыни, а может быть, скрыла,
что знает.
     - Критики похожи  на  слепней,  которые мешают  лошади пахать землю,  -
говорил он,  усмехаясь своей умной усмешкой.  - Лошадь работает, все мускулы
натянуты, как струны на контрабасе, а тут на крупе садится слепень и щекочет
и жужжит. Нужно встряхивать кожей и махать хвостом. О чем он жужжит? Едва ли
ему  понятно это.  Просто -  характер у  него беспокойный и  заявить о  себе
хочется -  мол, тоже на земле живу! Вот видите - могу даже жужжать, обо всем
могу жужжать! Я двадцать пять лет читаю критики на мои рассказы, а ни одного
ценного указания не  помню,  ни  одного  доброго совета  не  слышал.  Только
однажды Скабичевский произвел на меня впечатление,  он написал, что я умру в
пьяном виде под забором{501}...
     В  его  серых,  грустных глазах  почти  всегда  мягко  искрилась тонкая
насмешка,  но порою эти глаза /502/ становились холодны,  остры и жестки;  в
такие  минуты его  гибкий,  задушевный голос звучал тверже,  и  тогда -  мне
казалось,  что этот скромный,  мягкий человек,  если он найдет нужным, может
встать против враждебной ему силы крепко, твердо и не уступит ей.
     Порою  же  казалось мне,  что  в  его  отношении к  людям было  чувство
какой-то безнадежности, близкое к холодному, тихому отчаянию.
     - Странное существо -  русский человек!  -  сказал он однажды. - В нем,
как в  решете,  ничего не  задерживается.  В  юности он жадно наполняет душу
всем,  что  под руку попало,  а  после тридцати лет в  нем остается какой-то
серый  хлам{502}.  Чтобы хорошо жить,  по-человечески -  надо  же  работать!
Работать с любовью,  с верой.  А у нас не умеют этого.  Архитектор, выстроив
два-три  приличных дома,  садится играть в  карты,  играет всю  жизнь или же
торчит за кулисами театра. Доктор, если он имеет практику, перестает следить
за  наукой,  ничего,  кроме  "Новостей терапии",  не  читает и  в  сорок лет
серьезно убежден, что все болезни - простудного происхождения. Я не встречал
ни одного чиновника, который хоть немножко понимал бы значение своей работы:
обыкновенно он  сидит  в  столице или  губернском городе,  сочиняет бумаги и
посылает их  в  Змиев и  Сморгонь для  исполнения.  А  кого эти бумаги лишат
свободы движения в Змиеве и Сморгони, - об этом чиновник думает так же мало,
как  атеист о  мучениях ада.  Сделав себе имя  удачной защитой,  адвокат уже
перестает заботиться о защите правды, а защищает только право собственности,
играет  на  скачках,  ест  устриц  и  изображает собой  тонкого знатока всех
искусств.  Актер,  сыгравши сносно две-три роли, уже не учит больше ролей, а
надевает цилиндр и думает, что он гений. Вся Россия - страна каких-то жадных
и  ленивых людей:  они ужасно много едят,  пьют,  любят спать днем и  во сне
храпят.  Женятся они для порядка в  доме,  а любовниц заводят для престижа в
обществе.  Психология у них -  собачья: бьют их - они тихонько повизгивают и
прячутся по своим конурам,  ласкают -  они ложатся на спину,  лапки кверху и
виляют хвостиками...
     Тоскливое и холодное презрение звучало в этих словах.  Но, презирая, он
сожалел,  и когда, бывало, при /503/ нем ругнешь кого-нибудь, Антон Павлович
сейчас же вступится:
     - Ну, зачем вы? Он же старик, ему же семьдесят лет...
     Или:
     - Он же ведь еще молодой, это же по глупости...
     И, когда он говорил так, - я не видел на его лице брезгливости...


     В юности пошлость кажется только забавной и ничтожной, но понемногу она
окружает человека,  своим серым туманом пропитывает мозг и кровь его, как яд
и угар,  и человек становится похож на старую вывеску, изъеденную ржавчиной:
как будто что-то изображено на ней, а что? - не разберешь.
     Антон Чехов уже  в  первых рассказах своих умел открыть в  тусклом море
пошлости ее трагически мрачные шутки; стоит только внимательно прочитать его
"юмористические" рассказы,  чтобы убедиться, как много за смешными словами и
положениями - жестокого и противного скорбно видел и стыдливо скрывал автор.
     Он  был  как-то  целомудренно скромен,  он  не  позволял себе  громко и
открыто сказать людям:  "да будьте же вы...  порядочнее!" -  тщетно надеясь,
что  они  сами  догадаются  о   настоятельной  необходимости  для  них  быть
порядочнее.  Ненавидя  все  пошлое  и  грязное,  он  описывал мерзости жизни
благородным языком  поэта,  с  мягкой  усмешкой юмориста,  и  за  прекрасной
внешностью его  рассказов мало заметен полный горького упрека их  внутренний
смысл.
     Почтеннейшая публика,  читая "Дочь Альбиона", смеется и едва ли видит в
этом   рассказе  гнуснейшее  издевательство  сытого  барина  над   человеком
одиноким,  всему и всем чужим. И в каждом из юмористических рассказов Антона
Павловича я  слышу  тихий,  глубокий вздох  чистого,  истинно  человеческого
сердца, безнадежный вздох сострадания к людям, которые не умеют уважать свое
человеческое достоинство и, без сопротивления подчиняясь грубой силе, живут,
как  рабы,  ни  во  что  не  верят,  кроме необходимости каждый день хлебать
возможно более жирные щи,  и ничего не чувствуют, /504/ кроме страха, как бы
кто-нибудь сильный и наглый не побил их.
     Никто не  понимал так ясно и  тонко,  как Антон Чехов,  трагизм мелочей
жизни,  никто  до  него  не  умел  так  беспощадно правдиво нарисовать людям
позорную и тоскливую картину их жизни в тусклом хаосе мещанской обыденщины.
     Его врагом была пошлость;  он всю жизнь боролся с ней, ее он осмеивал и
ее  изображал бесстрастным,  острым пером,  умея найти плесень пошлости даже
там,  где с первого взгляда,  казалось,  все устроено очень хорошо,  удобно,
даже -  с блеском...  И пошлость за это отомстила ему скверненькой выходкой,
положив его труп - труп поэта - в вагон для перевозки "устриц"{504}.
     Грязно-зеленое  пятно   этого  вагона  кажется  мне   именно  огромной,
торжествующей  улыбкой  пошлости  над   уставшим  врагом,   а   бесчисленные
"воспоминания" уличных газет -  лицемерной грустью,  за  которой я  чувствую
холодное,  пахучее дыхание все  той  же  пошлости,  втайне довольной смертью
врага своего.


     Читая  рассказы Антона Чехова,  чувствуешь себя  точно в  грустный день
поздней осени,  когда  воздух так  прозрачен и  в  нем  резко очерчены голые
деревья,  тесные дома, серенькие люди. Все так странно - одиноко, неподвижно
и бессильно.  Углубленные синие дали - пустынны и, сливаясь с бледным небом,
дышат тоскливым холодом на землю,  покрытую мерзлой грязью.  Ум автора,  как
осеннее солнце,  с жестокой ясностью освещает избитые дороги,  кривые улицы,
тесные и грязные дома, в которых задыхаются от скуки и лени маленькие жалкие
люди, наполняя дома свои неосмысленной, полусонной суетой. Вот тревожно, как
серая мышь,  шмыгает "Душечка" - милая, кроткая женщина, которая так рабски,
так  много умеет любить.  Ее  можно ударить по  щеке,  и  она даже застонать
громко не посмеет,  кроткая раба.  Рядом с  ней грустно стоит Ольга из "Трех
сестер": она тоже много любит и безропотно подчиняется капризам развратной и
пошлой жены своего лентяя брата,  на  ее глазах ломается жизнь ее сестер,  а
она плачет и  никому ничем не  может помочь,  и  ни одного живого,  сильного
слова протеста против пошлости нет в ее груди. /505/
     Вот  слезоточивая Раневская и  другие бывшие хозяева "Вишневого сада" -
эгоистичные,  как дети, и дряблые, как старики. Они опоздали вовремя умереть
и ноют,  ничего не видя вокруг себя, ничего не понимая, - паразиты, лишенные
силы снова присосаться к жизни.  Дрянненький студент Трофимов красно говорит
о  необходимости работать и  -  бездельничает,  от  скуки развлекаясь глупым
издевательством над  Варей,  работающей не  покладая  рук  для  благополучия
бездельников.
     Вершинин мечтает о  том,  как  хороша будет  жизнь через триста лет,  и
живет, не замечая, что около него все разлагается, что на его глазах Соленый
от скуки и по глупости готов убить жалкого барона Тузенбаха.
     Проходит  перед  глазами  бесчисленная вереница рабов  и  рабынь  своей
любви,  своей глупости и  лени,  своей жадности к  благам земли;  идут  рабы
темного  страха  пред  жизнью,  идут  в  смутной  тревоге и  наполняют жизнь
бессвязными речами о будущем, чувствуя, что в настоящем - нет им места...
     Иногда в  их  серой  массе раздается выстрел,  это  Иванов или  Треплев
догадались, что им нужно сделать, и - умерли.
     Многие из  них  красиво мечтают о  том,  как  хороша будет  жизнь через
двести лет,  и никому не приходит в голову простой вопрос: да кто же сделает
ее хорошей, если мы будем только мечтать?
     Мимо  всей  этой скучной,  серой толпы бессильных людей прошел большой,
умный,  ко всему внимательный человек,  посмотрел он на этих скучных жителей
своей родины и  с грустной улыбкой,  тоном мягкого,  но глубокого упрека,  с
безнадежной тоской на лице и в груди, красивым искренним голосом сказал:
     - Скверно вы живете, господа!


     Пятый день повышена температура, а лежать не хочется. Серенький финский
дождь  кропит  землю  мокрой  пылью.   На   форте  Инно  бухают  пушки,   их
"пристреливают".  По  ночам  лижет облака длинный язык  прожектора,  зрелище
отвратительное, ибо не дает забыть о дьявольском наваждении - войне.
     Читал Чехова.  Если б  он  не умер десять лет тому /506/ назад,  война,
вероятно,  убила бы его,  отравив сначала ненавистью к  людям.  Вспомнил его
похороны.
     Гроб писателя,  так "нежно любимого" Москвою,  был привезен в  каком-то
зеленом вагоне  с  надписью крупными буквами на  дверях его:  "Для  устриц".
Часть небольшой толпы,  собравшейся на  вокзал встретить писателя,  пошла за
гробом привезенного из Маньчжурии генерала Келлера и  очень удивлялась тому,
что  Чехова  хоронят с  оркестром военной музыки.  Когда  ошибка выяснилась,
некоторые веселые люди начали ухмыляться и хихикать. За гробом Чехова шагало
человек сто, не более;{506} очень памятны два адвоката, оба в новых ботинках
и  пестрых  галстуках  -   женихи.   Идя  сзади  их,  я  слышал,  что  один,
В.А.Маклаков, говорит об уме собак, другой, незнакомый, расхваливал удобства
своей дачи и  красоту пейзажа в  окрестностях ее.  А какая-то дама в лиловом
платье, идя под кружевным зонтиком, убеждала старика в роговых очках:
     - Ах, он был удивительно милый и так остроумен...
     Старик  недоверчиво  покашливал.  День  был  жаркий,  пыльный.  Впереди
процессии величественно ехал  толстый околоточный на  толстой белой  лошади.
Все это и еще многое было жестоко пошло и несовместимо с памятью о крупном и
тонком художнике.


     В одном из писем к старику А.С.Суворину Чехов сказал:
     "Нет ничего скучнее и непоэтичнее, так сказать, как прозаическая борьба
за существование, отнимающая радость жизни и вгоняющая в апатию"{506}.
     Этими словами выражено очень русское настроение, вообще, на мой взгляд,
не  свойственное А.П.  В  России,  где всего много,  но нет у  людей любви к
труду, так мыслит большинство. Русский любуется энергией, но - плохо верит в
нее.  Писатель активного настроения -  например,  Джек Лондон - невозможен в
России.  Хотя книги Лондона читаются у  нас охотно,  но я не вижу,  чтоб они
возбуждали  волю  русского  человека  к   деянию,   они   только  раздражают
воображение{506}.  Но Чехов - не очень русский в этом смысле. Для него еще в
юности  /507/  "борьба  за   существование"  развернулась  в   неприглядной,
бескрасочной форме ежедневных мелких забот о куске хлеба не только для себя,
- о большом куске хлеба.  Этим заботам, лишенным радостей, он отдал все силы
юности,  и надо удивляться:  как он мог сохранить свой юмор?  Он видел жизнь
только  как  скучное стремление людей  к  сытости,  покою;  великие драмы  и
трагедии ее  были  скрыты для  него  под  толстым слоем обыденного.  И  лишь
освободясь немного от  заботы  видеть  вокруг себя  сытых  людей,  он  зорко
взглянул в суть этих драм.
     Я не видел человека, который чувствовал бы значение труда как основания
культуры так глубоко и всесторонне,  как А.П.  Это выражалось у него во всех
мелочах домашнего обихода,  в  подборе вещей  и  в  той  благородной любви к
вещам,  которая,  совершенно исключая  стремление накоплять  их,  не  устает
любоваться  ими  как  продуктом  творчества  духа  человеческого.  Он  любил
строить, разводить сады, украшать землю, он чувствовал поэзию труда. С какой
трогательной заботой  наблюдал он,  как  в  саду  его  растут  посаженные им
плодовые деревья и  декоративные кустарники!  В  хлопотах о постройке дома в
Аутке он говорил:
     - Если каждый человек на куске земли своей сделал бы все, что он может,
как прекрасна была бы земля наша!
     Затеяв писать пьесу "Васька Буслаев"{507},  я  прочитал ему  хвастливый
Васькин монолог:

                Эхма, кабы силы да поболе мне!
                Жарко бы дохнул я - снега бы растопил,
                Круг земли пошел бы да всю распахал,
                Век бы ходил - города городил,
                Церкви бы строил да сады все садил!
                Землю разукрасил бы - как девушку,
                Обнял бы ее - как невесту свою,
                Поднял бы я землю ко своим грудям,
                Поднял бы, понес ее ко господу:
                - Глянь-ко ты, господи, земля-то какова, -
                Сколько она Васькой изукрашена!
                Ты вот ее камнем пустил в небеса,
                Я ж ее сделал изумрудом дорогим!
                Глянь-ко ты, господи, порадуйся,
                Как она зелено на солнышке горит!
                Дал бы я тебе ее в подарочек,
                Да - накладно будет - самому дорога! /508/

     Чехову понравился этот монолог; взволнованно покашливая, он говорил мне
и доктору А.Н.Алексину:
     - Это хорошо...  Очень настоящее,  человеческое!  Именно в  этом "смысл
философии всей".  Человек сделал землю обитаемой, он сделает ее и уютной для
себя. - Кивнув упрямо головой, повторил: - Сделает!
     Предложил прочитать похвальбу Васькину еще раз, выслушал, глядя в окно,
и посоветовал:
     - Две последние строчки - не надо, это озорство. Лишнее...


     О своих литературных работах он говорил мало, неохотно; хочется сказать
- целомудренно и с тою же,  пожалуй,  осторожностью,  с какой говорил о Льве
Толстом.  Лишь изредка,  в час веселый,  усмехаясь, расскажет тему, всегда -
юмористическую.
     - Знаете  -  напишу об  учительнице,  она  атеистка -  обожает Дарвина,
уверена в  необходимости бороться с  предрассудками и  суевериями народа,  а
сама,  в  двенадцать часов ночи,  варит в  бане  черного кота,  чтоб достать
"дужку" -  косточку,  которая привлекает мужчину,  возбуждая в нем любовь, -
есть такая косточка...
     О  своих пьесах он  говорил как о  "веселых" и,  кажется,  был искренне
уверен, что пишет именно "веселые пьесы". Вероятно, с его слов Савва Морозов
упрямо доказывал: "Пьесы Чехова надо ставить как лирические комедии".
     Но вообще к литературе он относился со вниманием очень зорким, особенно
же трогательно - к "начинающим писателям". Он с изумительным терпением читал
обильные рукописи Б.Лазаревского, Н.Олигера и многих других.
     - Нам нужно больше писателей,  -  говорил он. - Литература в нашем быту
все  еще новинка и  "для избранных".  В  Норвегии на  каждые двести двадцать
шесть человек населения - один писатель, а у нас - один на миллион...


     Болезнь  иногда  вызывала  у   него   настроение  ипохондрика  и   даже
мизантропа.  В  такие  дни  он  бывал капризен в  суждениях своих и  тяжел в
отношении к людям. /509/
     Однажды, лежа на диване, сухо покашливая, играя термометром, он сказал:
     - Жить для того,  чтоб умереть,  вообще не забавно,  но жить, зная, что
умрешь преждевременно, - уж совсем глупо...
     Другой  раз,  сидя  у  открытого окна  и  поглядывая в  даль,  в  море,
неожиданно, сердито проговорил:
     - Мы  привыкли жить надеждами на  хорошую погоду,  урожай,  на приятный
роман,  надеждами разбогатеть или  получить  место  полицеймейстера,  а  вот
надежды поумнеть я не замечаю у людей. Думаем: при новом царе будет лучше, а
через двести лет - еще лучше, и никто не заботится, чтоб это лучше наступило
завтра.  В  общем -  жизнь с  каждым днем становится все сложнее и двигается
куда-то сама собою,  а люди -  заметно глупеют, и все более людей остается в
стороне от жизни.
     Подумал и, наморщив лоб, прибавил:
     - Точно нищие калеки во время крестного хода.
     Он  был  врач,  а  болезнь врача всегда тяжелее болезни его  пациентов;
пациенты только чувствуют, а врач еще и знает кое-что о том, как разрушается
его  организм.   Это  один  из  тех  случаев,  когда  знание  можно  считать
приближающим смерть.


     Хороши у  него  бывали глаза,  когда  он  смеялся,  -  какие-то  женски
ласковые и нежно мягкие.  И смех его,  почти беззвучный, был как-то особенно
хорош.  Смеясь, он именно наслаждался смехом, ликовал; я не знаю, кто бы мог
еще смеяться так - скажу - "духовно".
     Грубые анекдоты никогда не смешили его.
     Смеясь так мило и душевно, он рассказывал мне:
     - Знаете,  почему Толстой относится к вам так неровно?  Он ревнует,  он
думает,  что Сулержицкий любит вас больше, чем его. Да, да. Вчера он говорил
мне:  "Не могу отнестись к Горькому искренно, сам не знаю почему, а не могу.
Мне даже неприятно,  что Сулер живет у  него.  Сулеру это вредно.  Горький -
злой человек.  Он похож на семинариста, которого насильно постригли в монахи
и  этим обозлили его на все.  У него душа соглядатая,  он пришел откуда-то в
чужую ему,  Ханаанскую землю,  ко  всему  присматривается,  все  замечает  и
обо /510/ всем доносит какому-то своему богу.  А  бог  у  него - урод, вроде
лешего или водяного деревенских баб".
     Рассказывая, Чехов досмеялся до слез и, отирая слезы, продолжал:
     - Я говорю:  "Горький добрый".  А он:  "Нет, нет, я знаю. У него утиный
нос, такие носы бывают только у несчастных и злых. И женщины не любят его, а
у  женщин,  как у  собак,  есть чутье к  хорошему человеку.  Вот Сулер -  он
обладает действительно драгоценной способностью бескорыстной любви к  людям.
В этом он - гениален. Уметь любить - значит все уметь..."
     Отдохнув, Чехов повторил:
     - Да, старик ревнует... Какой удивительный...


     О Толстом он говорил всегда с какой-то особенной, едва уловимой, нежной
и  смущенной улыбочкой в  глазах,  говорил,  понижая  голос,  как  о  чем-то
призрачном, таинственном, что требует слов осторожных, мягких.
     Неоднократно жаловался,  что  около Толстого нет  Эккермана,  человека,
который бы тщательно записывал острые,  неожиданные и, часто, противоречивые
мысли старого мудреца.
     - Вот бы вы занялись этим,  -  убеждал он Сулержицкого,  -  Толстой так
любит вас, так много и хорошо говорит с вами.
     О Сулере Чехов сказал мне:
     - Это - мудрый ребенок...
     Очень хорошо сказал.


     Как-то   при  мне  Толстой  восхищался  рассказом  Чехова,   кажется  -
"Душенькой". Он говорил:
     - Это  -  как  бы  кружево,  сплетенное целомудренной девушкой;  были в
старину такие девушки-кружевницы,  "вековуши", они всю жизнь свою, все мечты
о счастье влагали в узор. Мечтали узорами о самом милом, всю неясную, чистую
любовь свою вплетали в кружево. - Толстой говорил очень волнуясь, со слезами
на глазах{510}.
     А у Чехова в этот день была повышенная температура, он сидел с красными
пятнами на щеках и, наклоня голову, тщательно протирал пенсне. Долго молчал,
наконец, вздохнув, сказал тихо и смущенно:
     - Там - опечатки... /511/


     О Чехове можно написать много, по необходимо писать о нем очень мелко и
четко,  чего я  не умею.  Хорошо бы написать о  нем так,  как сам он написал
"Степь",  рассказ ароматный,  легкий и такой, по-русски, задумчиво грустный.
Рассказ - для себя.
     Хорошо вспомнить о  таком человеке,  тотчас в  жизнь твою  возвращается
бодрость, снова входит в нее ясный смысл.
     Человек - ось мира.
     А - скажут - пороки, а недостатки его?
     Все мы голодны любовью к человеку, а при голоде и плохо выпеченный хлеб
- сладко питает. /512/










     Я  познакомился с  ним в  Москве,  в  конце девяносто пятого года.  Мне
запомнилось несколько характерных фраз его.
     - Вы много пишете? - спросил он меня как-то.
     Я ответил, что мало.
     - Напрасно,  -  почти угрюмо сказал он своим низким, грудным голосом. -
Нужно, знаете, работать... Не покладая рук... всю жизнь.
     И, помолчав, без видимой связи прибавил:
     - По-моему,  написав рассказ,  следует вычеркивать его начало и  конец.
Тут мы,  беллетристы,  больше всего врем...  И короче, как можно короче надо
писать.
     После  Москвы мы  не  виделись до  весны  девяносто девятого года{512}.
Приехав этой весной на несколько дней в Ялту, я однажды вечером встретил его
на набережной.
     - Почему вы не заходите ко мне?  -  сказал он.  -  Непременно приходите
завтра.
     - Когда? - спросил я.
     - Утром, часу в восьмом.
     И, вероятно заметив на моем лице удивление, он пояснил:
     - Мы встаем рано. А вы?
     - Я тоже, - сказал я.
     - Ну,  так вот и  приходите,  как встанете.  Будем пить /513/ кофе.  Вы
пьете кофе? Утром надо пить не чай, а кофе. Чудесная вещь. Я, когда работаю,
ограничиваюсь до вечера только кофе и бульоном.  Утром -  кофе,  в полдень -
бульон.
     Потом мы молча прошли набережную и сели в сквере на скамью.
     - Любите вы море? - сказал я.
     - Да, - ответил он. - Только уж очень оно пустынно.
     - Это-то и хорошо, - сказал я.
     - Не  знаю,  -  ответил он,  глядя куда-то вдаль и,  очевидно,  думая о
чем-то своем.  - По-моему, хорошо быть офицером, молодым студентом... Сидеть
где-нибудь в людном месте, слушать веселую музыку...
     И, по своей манере, помолчал и без видимой связи прибавил:
     - Очень  трудно описывать море.  Знаете,  какое  описание моря  читал я
недавно  в  одной  ученической тетрадке?  "Море  было  большое".  И  только.
По-моему, чудесно{513}.
     В Москве я видел человека средних лет,  высокого,  стройного, легкого в
движениях;  встретил он  меня приветливо,  но так просто,  что я  принял эту
простоту за холодность.  В Ялте я нашел его сильно изменившимся: он похудел,
потемнел в лице, двигался медленнее, голос его звучал глуше. Но, в общем, он
был почти тот же,  что в  Москве:  приветлив,  но сдержан,  говорил довольно
оживленно,  но  еще более просто и  кратко и  во время разговора все думал о
чем-то своем,  предоставляя собеседнику самому улавливать переходы в скрытом
течении своих мыслей,  и  все  глядел на  море сквозь стекла пенсне,  слегка
приподняв лицо.  На другое утро после встречи на набережной я  поехал к нему
на дачу. Хорошо помню это солнечное утро, которое мы провели в его садике. С
тех  пор  я  начал бывать у  него  все  чаще,  а  потом стал и  совсем своим
человеком в  его доме.  Сообразно с  этим изменилось и отношение его ко мне,
стало сердечнее, проще...
     Белая  каменная дача  в  Аутке,  ее  маленький садик,  который с  такой
заботливостью разводил он,  всегда  любивший цветы,  деревья,  его  кабинет,
украшением которого служили только две-три картины Левитана{513} да  большое
полукруглое окно,  открывавшее вид  на  утонувшую в  садах долину Учан-Су  и
синий треугольник /514/ моря,  -  те часы,  дни, иногда даже недели, которые
проводил я на этой даче, навсегда останутся памятны мне...
     Наедине со  мной  он  часто  смеялся своим заразительным смехом,  любил
шутить,  выдумывать разные разности,  нелепые прозвища;  как только ему хоть
немного становилось лучше, он был неистощим на все на это. Любил разговоры о
литературе.  Говоря о ней,  часто восхищался Мопассаном,  Толстым.  Особенно
часто он говорил именно о них да еще о "Тамани" Лермонтова.
     - Не могу понять, - говорил он, - как мог он, будучи мальчиком, сделать
это!  Вот бы написать такую вещь да еще водевиль хороший, тогда бы и умереть
можно!
     Часто говорил:
     - Никому  не  следует читать своих  вещей  до  напечатания.  Никогда не
следует слушать ничьих  советов.  Ошибся,  соврал  -  пусть  и  ошибка будет
принадлежать только тебе.  В работе надо быть смелым.  Есть большие собаки и
есть  маленькие  собаки,  но  маленькие не  должны  смущаться существованием
больших: все обязаны лаять - и лаять тем голосом, какой господь бог дал.
     Почти про  всех умерших писателей говорят,  что  они  радовались чужому
успеху,  что они были чужды самолюбия. Но он действительно радовался всякому
таланту,  и не мог не радоваться:  слово "бездарность" было, кажется, высшей
бранью в его устах.  К своим собственным литературным успехам он относился с
затаенной горечью.
     - Да, Антон Павлович, вот скоро и юбилей ваш будем праздновать!
     - Знаю-с я эти юбилеи!  Бранят человека двадцать пять лет на все корки,
а  потом дарят ему гусиное перо из алюминия и  целый день несут над ним,  со
слезами и поцелуями, восторженную ахинею!
     - Читали,  Антон Павлович?  -  скажешь ему,  увидав где-нибудь статью о
нем.
     Он только лукаво покосится поверх пенсне:
     - Покорно вас благодарю!  Напишут о  ком-нибудь тысячу строк,  а  внизу
прибавят: "А вот еще есть писатель Чехов: нытик..." А какой я нытик? Какой я
"хмурый человек", какая я "холодная кровь", как называют меня критики? Какой
я   "пессимист"?   Ведь   из   моих  вещей  самый  любимый  мой   рассказ  -
"Студент"{514}. И слово-то противное: "пессимист"... /515/
     И порою прибавит:
     - Когда  вас,   милостивый  государь,   где-нибудь  бранят,  вы  почаще
вспоминайте нас,  грешных:  нас,  как  в  бурсе,  критики драли за  малейшую
провинность.   Мне  один  критик  пророчил,   что  я  умру  под  забором:  я
представлялся ему молодым человеком, выгнанным из гимназии за пьянство{515}.


     - Садиться писать нужно  только тогда,  когда чувствуешь себя  холодным
как лед, - сказал он однажды.


     "Публикует "Скорпион" о  своей книге неряшливо,  -  писал он  мне после
выхода  первой книги  "Северных цветов".  -  Выставляет меня  первым,  и  я,
прочитав это объявление в "Русских ведомостях",  поклялся больше уже никогда
не водиться ни со скорпионами, ни с крокодилами, ни с ужами"{515}.
     Он дал тогда,  по моему настоянию, в альманах "Скорпиона" один из своих
юношеских рассказов ("В море"){515}. Впоследствии в этом раскаивался.
     - Нет,  все это новое московское искусство -  вздор,  -  говорил он.  -
Помню, в Таганроге я видел вывеску: "Заведение искустевных минеральных вод".
Вот и это то же самое.  Ново только то,  что талантливо.  Что талантливо, то
ново.


     Одно из моих последних воспоминаний о нем относится к ранней весне 1903
года.  Ялта,  гостиница "Россия".  Уж поздний вечер. Вдруг зовут к телефону.
Подхожу и слышу:
     - Милсдарь,  возьмите хорошего извозчика и заезжайте за мной.  Поедемте
кататься.
     - Кататься? Ночью? Что с вами, Антон Павлович?
     - Влюблен.
     - Это хорошо, но уже десятый час. И потом - вы можете простудиться...
     - Молодой человек, не рассуждайте-с!
     Через десять минут я  был в  Аутке.  В доме,  где он зимою жил только с
матерью,  была,  как  всегда,  тишина,  темнота,  тускло горели две свечки в
кабинете.  И, как всегда, у меня сжалось сердце при виде этого кабинета, где
для него протекло столько одиноких зимних вечеров.
     - Чудесная ночь!  -  сказал он  с  необычной для него /516/ мягкостью и
какой-то грустной радостью,  встречая меня. - А дома - такая скука! Только и
радости,  что  затрещит телефон да  кто-нибудь спросит,  что я  делаю,  а  я
отвечу: мышей ловлю. Поедемте в Ореанду.
     Ночь была теплая,  тихая,  с ясным месяцем,  с легкими белыми облаками.
Экипаж катился по белому шоссе, мы молчали, глядя на блестящую равнину моря.
Потом пошел лес с  легкими узорами теней,  за ним зачернели толпы кипарисов,
возносившихся к  звездам.  Когда мы  оставили экипаж и  тихо пошли под ними,
мимо голубовато-бледных в лунном свете развалин дворца,  он внезапно сказал,
приостанавливаясь:
     - Знаете, сколько лет еще будут читать меня? Семь.
     - Почему семь? - спросил я.
     - Ну, семь с половиной.
     - Вы грустны сегодня,  Антон Павлович,  -  сказал я, глядя на его лицо,
бледное от лунного света.
     Опустив глаза, он задумчиво копал концом палки мелкие камешки, но когда
я сказал, что он грустен, он шутливо покосился на меня.
     - Это вы грустны,  - ответил он. - И грустны оттого, что потратились на
извозчика.
     А потом серьезно прибавил:
     - Читать же меня будут все-таки только семь лет,  а жить мне осталось и
того меньше: шесть. Не говорите только об этом одесским репортерам...
     Прожил он не шесть лет, а всего год с небольшим.


     Одно из его последних писем я получил в январе следующего года в Ницце:

     "Здравствуйте, милый И.А.! С Новым годом, с новым счастьем! Письмо Ваше
получил,  спасибо.  У  нас в  Москве все благополучно,  нового (кроме Нового
года) ничего нет и  не предвидится,  пьеса моя еще не шла,  и когда пойдет -
неизвестно...  Очень возможно, что в феврале я приеду в Ниццу... Поклонитесь
от  меня  милому  теплому  солнцу,   тихому  морю.   Живите  в  свое  полное
удовольствие,  утешайтесь,  пишите почаще Вашим  друзьям...  Будьте здоровы,
веселы,  счастливы и  не  забывайте бурых северных компатриотов,  страдающих
несварением и дурным расположением духа. Целую Вас и обнимаю"{516}.
     1904 г. /517/




     Однажды он сказал (по своему обыкновению, внезапно):
     - Знаете, какая раз была история со мной?
     И,  посмотрев  некоторое  время  в  лицо  мне  через  пенсне,  принялся
хохотать:
     - Понимаете,  поднимаюсь  я  как-то  по  главной  лестнице  московского
Благородного собрания,  а  у  зеркала,  спиной ко мне,  стоит Южин-Сумбатов,
держит за пуговицу Потапенко и  настойчиво,  даже сквозь зубы,  говорит ему:
"Да пойми же ты,  что ты теперь первый, первый писатель в России!" - И вдруг
видит в зеркале меня,  краснеет и скороговоркой прибавляет, указывая на меня
через плечо: "И он..."


     Многим это покажется очень странным,  но это так:  он не любил актрис и
актеров, говорил о них:
     - На  семьдесят пять  лет  отстали  в  развитии  от  русского общества.
Пошлые,  насквозь  прожженные  самолюбием  люди.  Вот,  например,  вспоминаю
Соловцова...
     - Позвольте,  -  говорю я, - а помните телеграмму, которую вы отправили
Соловцовскому театру после его смерти?
     - Мало ли что приходится писать в письмах,  телеграммах.  Мало ли что и
про что говоришь иногда, чтобы не обижать...
     И, помолчав, с новым смехом:
     - И про Художественный театр...


     В  его записной книжке есть кое-что,  что я слышал от него самого.  Он,
например,  не раз спрашивал меня (каждый раз забывая, что уже говорил это, и
каждый раз смеясь от всей души):
     - Послушайте,  а  вы  знаете тип  такой дамы,  глядя на  которую всегда
думаешь, что у нее под корсажем жабры?
     Не раз говорил:
     - В  природе из  мерзкой гусеницы выходит прелестная бабочка,  а  вот у
людей наоборот: из прелестной бабочки выходит мерзкая гусеница... /518/
     - Ужасно обедать каждый день с  человеком,  который заикается и говорит
глупости...
     - Когда бездарная актриса ест  куропатку,  мне жаль куропатку,  которая
была во сто раз умней и талантливей этой актрисы...
     - Савина, как бы там ни восхищались ею, была на сцене то же, что Виктор
Крылов среди драматургов...
     Иногда говорил:
     - Писатель должен быть нищим,  должен быть в таком положении,  чтобы он
знал,  что помрет с голоду, если не будет писать, будет потакать своей лени.
Писателей надо  отдавать в  арестантские роты  и  там  принуждать их  писать
карцерами,  поркой,  побоями...  Ах,  как  я  благодарен судьбе,  что  был в
молодости  так  беден!  Как  восхищался Давыдовой!  Придет,  бывало,  к  ней
Мамин-Сибиряк:  "Александра  Аркадьевна,  у  меня  ни  копейки,  дайте  хоть
пятьдесят рублей авансу".  -  "Хоть умрите,  милый, не дам. Дам только в том
случае, если согласитесь, что я запру вас сейчас у себя в кабинете на замок,
пришлю вам чернил,  перо,  бумаги и  три бутылки пива и выпущу только тогда,
когда вы постучите и скажете мне, что у вас готов рассказ".
     А иногда говорил совсем другое:
     - Писатель должен быть баснословно богат,  так  богат,  чтобы он  мог в
любую  минуту отправиться в  путешествие вокруг света  на  собственной яхте,
снарядить экспедицию к  истокам Нила,  к  Южному полюсу,  в  Тибет и Аравию,
купить себе весь Кавказ или Гималаи...  Толстой говорит,  что человеку нужно
всего три аршина земли.  Вздор -  три аршина земли нужно мертвому,  а живому
нужен весь земной шар. И особенно - писателю...
     Говоря о Толстом, он как-то сказал:
     - Чем я особенно в нем восхищаюсь,  так это его презрением ко всем нам,
прочим писателям, или, лучше сказать, не презрением, а тем, что он всех нас,
прочих  писателей,  считает  совершенно  за  ничто.  Вот  он  иногда  хвалит
Мопассана,  Куприна, Семенова, меня... Отчего хвалит? Оттого, что он смотрит
на нас как на детей. Наши повести, рассказы, романы для него детские игры, и
поэтому он,  в сущности, одними глазами глядит и на Мопассана и на Семенова.
Вот  Шекспир -  другое дело.  /519/ Это уже взрослый и  раздражает его,  что
пишет не по-толстовски...{519}


     Однажды, читая газеты, он поднял лицо и не спеша, без интонаций сказал:
     - Все  время  так:  Короленко и  Чехов,  Потапенко и  Чехов,  Горький и
Чехов...
     Теперь он выделен.  Но,  думается,  и  до сих пор не понят как следует:
слишком своеобразный, сложный был он человек, душа скрытная.
     Замечательная есть строка в его записной книжке:
     "Как я буду лежать в могиле один, так, в сущности, я и живу один".


     В ту же записную книжку он занес такие мысли:
     "Как люди охотно обманываются, как любят они пророков, вещателей, какое
это стадо!"
     "На  одного  умного  полагается  1000  глупых,   на  одно  умное  слово
приходится 1000 глупых, и эта тысяча заглушает".
     Его заглушали долго.  До "Мужиков",  далеко не лучшей его вещи, большая
публика охотно читала его;  но  для  нее он  был только занятный рассказчик,
автор "Винта",  "Жалобной книги". Люди "идейные" интересовались им, в общем,
мало:  признавали его талантливость,  но  серьезно на  него не  смотрели,  -
помню,  как  некоторые из  них искренне хохотали надо мной,  юнцом,  когда я
осмелился сравнивать его с  Гаршиным,  Короленко,  а  были и такие,  которые
говорили,  что и читать-то никогда не станут человека,  начавшего писать под
именем Чехонте:  "Нельзя представить себе,  -  говорили они, - чтобы Толстой
или Тургенев решились заменить свое имя такой пошлой кличкой".
     Настоящая  слава  пришла  к  нему  только  с  постановкой  его  пьес  в
Художественном театре.  И,  должно быть,  это было для него не менее обидно,
чем то, что только после "Мужиков" заговорили о нем: ведь и пьесы его далеко
не лучшее из написанного им,  а кроме того, это ведь значило, что внимание к
нему привлек театр,  то,  что тысячу раз повторилось его имя на афишах,  что
запомнились    "22    несчастья",    "глубокоуважаемый   шкап",    "человека
забыли"{519}... Он часто сам говорил: /520/
     - Какие мы драматурги!  Единственный,  настоящий драматург -  Найденов:
прирожденный драматург,  с  самой  что  ни  на  есть  драматической пружиной
внутри.  Он должен теперь еще десять пьес написать и девять раз провалиться,
а на десятый опять такой успех иметь, что только ахнешь!
     И, помолчав, вдруг заливался радостным смехом:
     - Знаете, я недавно у Толстого в Гаспре был. Он еще в постели лежал, но
много говорил обо всем,  и обо мне, между прочим. Наконец я встаю, прощаюсь.
Он задерживает мою руку,  говорит:  "Поцелуйте меня",  и,  поцеловав,  вдруг
быстро суется к  моему уху и этакой энергичной старческой скороговоркой:  "А
все-таки пьес ваших я  терпеть не  могу.  Шекспир скверно писал,  а  вы  еще
хуже!"


     Долго иначе не называли его, как "хмурым" писателем, "певцом сумеречных
настроений",  "больным талантом",  человеком,  смотрящим на все безнадежно и
равнодушно.
     Теперь  гнут  палку  в  другую  сторону.  "Чеховская нежность,  грусть,
теплота",  "чеховская любовь к человеку..." Воображаю,  что чувствовал бы он
сам,  читая про свою "нежность"!  Еще более были бы  противны ему "теплота",
"грусть".
     Говоря о нем, даже талантливые люди порой берут неверный тон. Например,
Елпатьевский: "Я встречал у Ч