---------------------------------------------------------------
     Перевод с английского
     Д.Ю. Веденяпина
     МОСКВА "ТЕКСТ", 2001 г.
     OCR - Евсей Зельдин
---------------------------------------------------------------


     Исаак Башевис  Зингер (1904 -- 1991) родился в польском местечке, писал
на идише  и, прожив  более полувека  в  Америке, стал гордостью американской
литературы. За свою жизнь Исаак  Башевис Зингер написал  десятки  романов  и
рассказов.
     В 1978 году был удостоен Нобелевской премии.
     Сборник  рассказов "Страсти" вышел в  Англии в  1976 году.  На  русском
языке издается полностью впервые. Писатель создает яркие, живые образы своих
соплеменников,  разбросанных судьбой  по  всему миру,  переживших Холокост и
сумевших сохранить веру  в  добро,  в  человеческое благородство.  Его герои
любят и ненавидят, изучают Талмуд и грешат, философствуют и посмеиваются над
собой.





     Осмысленность  этой поездки была  крайне сомнительной с самого  начала.
Бросать Нью-Йорк  и свою  работу на два с  половиной месяца ради лекционного
турне по Аргентине было, во-первых, неоправданно с  финансовой точки зрения,
а  во-вторых,  тогда  уж  надо  было  лететь  самолетом,  а   не   болтаться
восемнадцать суток на  корабле. Однако вышло так,  что  я подписал договор и
позволил своему  импресарио Хацкелю  Поливе забронировать мне  билет  туда и
обратно на пароход "Ла Плата". Летняя жара в том году затянулась до октября.
В день моего отъезда  термометры показывали 90 градусов {по Фаренгейту = 32°
Цельсия. (Здесь и далее примеч. переводчика.)}.
     Меня,  как всегда,  перед  поездкой  терзали  всякие  страхи  и  дурные
предчувствия: я  буду  страдать от  морской  болезни, пароход  затонет,  еще
что-нибудь  ужасное  случится.  "Не  надо  никуда  ехать!"  -- заклинал меня
внутренний  голос. Но если бы я  взял за  правило всерьез  прислушиваться  к
подобным предостережениям,  то  никогда  бы  не попал  в Америку, а давно бы
погиб в оккупированной нацистами Польше.
     Большего комфорта и лучшего  обслуживания, чем на  "Ла  Плата",  нельзя
было и  пожелать. Моя  каюта  первого  класса с  двумя  квадратными  окнами,
диваном,  письменным   столом  и  картинами  на  стенах  скорее   напоминала
фешенебельную  гостиную. В ванной комнате были  и ванна, и душ.  Создавалось
впечатление, что обслуживающего персонала больше, чем пассажиров.
     Среди последних  явно преобладали латиноамериканцы. В столовой за  моим
стулом стоял специальный стюард, проворно подливавший  в бокал вино,  стоило
мне сделать хотя бы один глоток. За обедом  и ужином играл джаз-банд из пяти
человек.  Через день  капитан  приглашал  всех  на  "коктейл парти".  Однако
сблизиться с кем-либо  мне так и  не  удалось. Те несколько человек, которые
говорили по-английски, держались особняком. Мужчины, все молодые гиганты под
метр девяносто, играли в шафл-борд и плескались в бассейне. Женщины,  на мой
вкус, были слишком высокими и спортивными. Вечерами они либо танцевали, либо
курили и потягивали вино, сидя
     в баре.
     Я  решил  не навязывать никому своего общества, и, похоже, мое  решение
было встречено с пониманием. Никто не обращался ко мне ни с единым словом. Я
даже  начал подумывать, что  каким-то таинственным образом я  превратился  к
невидимку. Постепенно  я вообще  перестал  посещать  капитанские "фуршеты" и
попросил, чтобы еду приносили  в  мою каюту. На Тринидаде  и в Бразилии, где
корабль стоял по  целому дню, я прогуливался  в  гордом одиночестве. Книг  с
собой  почти не  взял  в  необъяснимой уверенности,  что  на  корабле  будет
библиотека.  Но вся библиотека свелась к единственному  шкафу со стеклянными
дверцами, в котором  стояло  около полусотни томов  на испанском и дюжина на
английском -- в основном,  потрепанные  путеводители  столетней давности.  К
тому  же,  шкаф был постоянно  заперт и, всякий  раз, когда я хотел поменять
книгу, начинались долгие поиски ключа. Меня посылали от одного члена команды
к другому. В конце концов кто-то из офицеров с эполетами записывал в тетрадь
мое имя и номер каюты, а также название  книги и имя автора. На это  уходило
минимум четверть часа.
     Когда корабль приблизился к экватору, я перестал  выходить  на палубу в
дневные  часы. Солнце  пекло невыносимо. Дни стали  заметно  короче,  а ночь
наступала мгновенно. Только что было светло, а в следующую секунду -- полная
темнота. Солнце не опускалось, а словно бы падало в воду, как метеор. Поздно
вечером, когда я на несколько минут все  же  выбирался из каюты, в лицо  бил
горячий  ветер.  Волны  страстно ревели  и бушевали: "Мы  должны плодиться и
размножаться! Мы должны истощить все  силы сладострастия!" Океан  пылал, как
лава,  и  казалось, я  вижу,  как мириады живых  существ -- водоросли, киты,
какие-то морские монстры -- предаются чудовищной оргии у самой поверхности и
в  недоступной  пучине.  Здесь  бессмертие  было  законом.   Все  мироздание
неистовствовало. Временами чудилось, что  я слышу свое имя: дух  бездны звал
присоединиться к их ночным танцам.
     В  Буэнос-Айресе меня встречали  мой импресарио, низенький, кругленький
Шацкель Полива, и какая-то молодая женщина, отрекомендовавшаяся моей
     родственницей Ханкой,  правнучкой моей тети Ентл по  первому  мужу.  На
самом деле мы с Ханкой не могли быть  родственниками,  потому что  мой  дядя
Аарон был
     третьим мужем Ентл.
     На Ханке, маленькой, худенькой брюнетке с полными губами и черными, как
оникс, глазами, было черное платье и черная широкополая шляпа. Она выглядела
лет на тридцать -- тридцать пять. Ханка сразу же сообщила, что в Варшаве она
спаслась от  нацистов только потому, что ее спрятали в арийском квартале. На
мой вопрос о профессии она ответила: "Я танцовщица". Надо сказать, что мне и
самому это пришло в голову, едва я взглянул  на мускулистые икры. Я спросил,
где она танцует, и она ответила:  "На всяких  еврейских  праздниках  и когда
собственные проблемы пятки жгут".
     Шацкель Полива на своей машине отвез нас в гостиницу  "Космополитан" на
улице Хупин. Когда-то то была центральная улица квартала красных фонарей,
     но теперь,  по словам Поливы,  район преобразился до неузнаваемости,  и
все  писатели  останавливаются  именно  в  этом отеле. Мы втроем пообедали в
ресторане  на бульваре Корриентес, и Шацкель  Полива  вручил программу моего
четырехнедельного аргентинского турне.
     Мне предстояло  выступить с лекциями в  Буэнос-Айресе ("Театр Солей"  и
еврейский  культурный  центр),  в  Розарио,  Мар-дель-Плата  и  в  еврейских
колониях  в  Мойзес-Вилле  и  Энтре-Риосе.  Варшавское  общество,  еврейское
отделение  ПЕНа,  сотрудники  газеты,   печатавшей  мои  статьи,   несколько
еврейских школ -- все готовили приемы в мою честь.
     Когда мы с Поливой на минутку остались одни, он спросил:
     -- Кто эта женщина? Она говорит, что  танцует  на еврейских праздниках,
но я никогда ее раньше не видел. Пока мы вас ждали, я попросил у нее адрес и
телефон на случай, если понадобится связаться, но она сказала, что  сама нас
найдет. Кто она такая?
     -- Понятия не имею.
     У Шацкеля Поливы была назначена еще одна встреча на тот вечер, и  после
обеда  он уехал. Я  вытащил  кошелек  -- с  какой  стати ему платить  за мою
предполагаемую  родственницу? -- но он не позволил.  Я обратил внимание, что
Ханка почти ничего не  ела  -- лишь  пригубила вина. Она вызвалась проводить
меня до гостиницы.
     Только-только закончилась эра Перона; Аргентина переживала политический
и, по-видимому, экономический кризис. В Буэнос-Айресе  были явные проблемы с
электроснабжением.  Город тонул  во мгле.  Улицы  патрулировали  жандармы  с
автоматами.  Ханка  взяла  меня  под   руку,  и  мы  двинулись  по  бульвару
Корриентес.  Внешне  Ханка  ничем  не  напоминала  тетю  Ентл,  но в  манере
говорить, действительно, проглядывало что-то общее: она тоже перескакивала с
предмета на предмет, путала имена, даты, названия городов.
     -- Вы  первый раз в Аргентине? -- спросила она.  -- Здесь,  и климат, и
люди --какие-то  ненормальные. Я  помню,  что  весной в Варшаве  можно  было
подхватить  сенную  лихорадку, но только  весной,  а  здесь  тебя  лихорадит
круглый год. Сначала плавишься от жары, потом -- в сезон дождей -- трясешься
от холода. На самом  деле,  все это одни большие джунгли. Города -- оазисы в
пампасах!  Много лет еврейскими иммигрантами  верховодили шлюхи  и сутенеры.
Потом их  выгнали  из  общииы,  и  они  построили  свою  синагогу и  сделали
собственное  кладбище. Евреи,  приехавшие сюда после Катастрофы,  - пропащие
души.  Как же так вышло,  что вас до сих пор не перевели на испанский? Когда
вы в последний раз встречались  с моей прабабушкой Ентл? Я лично  ее никогда
не  видела,  но мне досталась  от нее  в  наследство  цепочка с  медальоном,
которым было, наверное, лет двести, не  меньше. Я их потом обменяла на хлеб.
Вот мы и пришли. Если вы нe устали, я поднимусь к вам ненадолго.
     На лифте  мы поднялись на  шестой  этаж.  Я с детства  питаю слабость к
балконам,  и, войдя в номер, мы прошли прямо туда. В  Буэнос-Айресе высотных
зданий  немного -- нам  открылась  панорама  города.  Я вынес на  балкон два
стула, мы сели.
     -- Вам,  наверное,  странно,  что  я  пришла  вас встретить, -- сказала
Ханка. -- Пока  были живы родители и брат с  сестрой,  я, честно говоря,  не
слишком их ценила. Но, после того как все они стали пеплом, мне стало ужасно
не хватать родственников, пусть  даже дальних. Я  читаю еврейскую прессу. Вы
часто упоминаете тетю  Ентл  в своих  рассказах.  Неужели  она действительно
знала столько историй? Или  вы сами все выдумали? То, что случилось со мной,
вообще не поддается пересказу. Я одна, совершенно одна.
     -- Нехорошо, когда молодая женщина одна.
     -- Это слова. Бывает, что ты кружишься, как сорванный лист, и нет такой
силы, которая могла бы вернуть тебя на ветку. Ветер уносит тебя все дальше и
дальше от  корней. На иврите есть  даже специальное слово  для этого,  но  я
забыла.
     -- На-в'над -- беглец и странник.
     -- Вот-вот.

     Я  подумал,  что  у нас  с  Ханкой будет  короткий  роман. Но  когда  я
попробовал ее обнять, она сжалась, а губы остались холодными.
     -- Я вас понимаю, -- сказала  она. -- Вы мужчина. Если поищете, здесь к
вашим услугам будет множество женщин.  Даже искать не обязательно. Но  вы же
нормальный человек, не некрофил. А я принадлежу к  истребленному племени, мы
для секса не годимся.
     Лекцию  в  "Театр Солей"  перенесли  на несколько  дней.  Ханка обещала
заглянуть  ко  мне  снова на  следующий  день.  Я хотел  записать  номер  ее
телефона, но она сказала, что телефон сломан. А когда в Буэнос-Айресе что-то
выходит из строя, ждать ремонта можно несколько месяцев.  Перед уходом Ханка
как   бы  между   прочим  заметила,  что,   разыскивая  родню,  отыскала   в
Буэнос-Айресе  еще одного моего родственника -- Ехиеля,  взявшего  здесь имя
Хулио. Ехиель  был сыном  Авигдора, брата моего деда. Мы с  Ехиелем виделись
дважды. Один раз в  местечке Тишевиц,  другой -- в Варшаве, куда он  приехал
лечиться. Ехиель был  на десять лет  меня старше, я помнил его темноволосым,
высоким и  очень худым. Он болел туберкулезом, и дядя  Авигдор привез его  в
Варшаву  показать  специалисту.  Я  был  уверен,   что  Ехиель  не   пережил
Катастрофу, но вот выяснилось, что он жив и осел в Аргентине. Ханка поведала
некоторые подробности. Он приехал сюда с женой и дочерью,  но потом развелся
и женился  на  женщине из Фрамполя, с которой познакомился в  концлагере. Он
стал торговцем вразнос, "незваным гостем", как  их называют в Буэнос-Айресе,
то есть тем,  кто  ходит из дома в  дом и пытается  всучить вам какой-нибудь
товар. Жена его неграмотная,  боится одна  выходить  на  улицу. Она так и не
выучила ни одного слова по-испански. Когда нужно купить батон хлеба или пару
килограммов  картошки,  Ехиелю  приходится  сопровождать  ее  в  магазин.  В
последнее время у  Ехиеля  развилась астма, и  он оставил  работу.  Получает
пенсию, какую именно - Ханка
     не  знала,  может  быть, муниципальную, а может  быть, от  какой-нибудь
благотворительной организации.
     Я устал после долгого дня и, как только Ханка ушла, не раздеваясь, упал
на кровать и сразу же заснул. Несколько часов спустя - проснулся и вышел  на
балкон. Странно было  находиться  за  несколько  тысяч километров  от  моего
нынешнего дома.
     В  Америке начиналась  осень,  здесь, в Аргентине,  была  весна. Пока я
спал, прошел  дождь, и улица Хунин сверкала серебристым  светом. Окна старых
домов  были забраны железными решетками. Я видел крыши и отдельные фрагменты
кирпичных зданий на прилегающих улицах. В некоторых  окнах горел красноватый
свет. Может быть, там кто-то болеет? Или умер?
     Мальчиком  в  Варшаве  я  часто  слышал  душераздирающие   истории  про
Буэнос-Айрес: какой-нибудь сутенер  увозил  в  этот  город  разврата  бедную
сиротку и сперва заваливал ее посулами и дешевыми подарками,  а  потом, если
это  не  действовало,  пускал  в  ход  кулаки, таскал несчастную  за волосы,
загонял под ногти  булавки. Наша соседка Бася любила обсуждать эти страсти с
моей  сестрой  Гиндой.  Как-то раз Бася пришла к нам и завела свою песню: "А
куда  деться  девушке в таком положении?  Ее  связанную  сажают  на корабль.
Невинность она уже потеряла. Дальше, ее продают  в бордель, и она там делает
все,  что прикажут. Рано или  поздно в  крови  у  нее заводится  червячок, с
которым долго не живут. Через семь лет такого позора волосы и зубы выпадают,
нос сгнивает и спектакль окончен. А так как она вела скверную жизнь, ее даже
хоронят не там, где всех остальных, а отдельно, за оградой". Я помню, сестра
спросила: "Живьем?"
     И вот  Варшава погибла, а я  нахожусь  в  Буэнос-Айресе,  в  том  самом
квартале, где предположительно и происходили все эти ужасы. Ни Баси, ни моей
сестры Хинды уже нет на свете, а  сам я из мальчишки превратился в маститого
писателя, прибывшего в Аргентину с культуртрегерской миссией.
     Весь следующий день лил дождь. Телефон  работал плохо,  возможно по той
же причине, что и освещение. Я разговаривал с кем-нибудь на идише, как вдруг
в нашу  беседу  вклинивался  чей-то смех  и  женский голос выкрикивал что-то
по-испански. Вечером пришла Ханка. Выходить на улицу не  хотелось, и я решил
заказать ужин в  номер. На мой  вопрос,  что она будет есть, Ханка ответила:
"Ничего".
     -- Что значит "ничего"?
     -- Стакан чаю.
     Я не  поверил и  заказал  мясное блюдо для  нее и что-то вегетарианское
себе.
     Я  съел все. Ханка ни к  чему не притронулась. Зато, подобно тете Ентл,
сыпала бесконечными историями:
     -- Весь дом знал, что он прячет еврейскую девушку. По крайней мере, все
жильцы  точно  знали. В арийском  квартале было полным полно так  называемых
"шмальцовников", тех,  кто обещал  спрятать,  брал за это последние гроши, а
потом выдавал людей нацистам. У моего поляка, Анджея, денег вообще  не было.
В  любой  момент кто-нибудь  мог  донести на него  в гестапо, и нас бы  всех
расстреляли: и меня,
     и  Анджея, и  его сына  Стасика, и  его жену  Марию.  Да  что говорить!
Расстрел еще считался  легким наказанием. Нас бы, скорее всего, пытали.  Это
преступление могло стоить жизни жильцам всего дома.
     Я  ему часто  говорила:  "Анджей, родной, ты и так уже много сделал. Не
хочу, чтобы  из-за меня вы все погибли". Но он говорил: "Не уходи. Останься.
Я не  могу послать  тебя на  верную  смерть. Вдруг Бог  все-таки есть". Меня
посадили в темный закуток без  окна, замаскировав  вход платяным шкафом.  Из
задней  стенки  шкафа  вынули  доску  и в  эту щель просовывали  мне  еду и,
извините  за  такие подробности,  забирали  ночной  горшок. Когда  я  гасила
маленькую  лампочку,  в  моем  закутке становилось  темно, как в могиле.  Он
приходил ко  мне, и об этом знали и его жена, и  сын.  Мария болела какой-то
женской болезнью. И с сыном тоже было что-то не так. В детстве он перенес не
то золотуху, не то какое-то заболевание  желез, и ему были не нужны женщины.
По-моему, у него даже борода не росла. У него была одна страсть - газеты. Он
читал  все  варшавские  газеты,  от первой  до  последней страницы,  включая
объявления.  Удовлетворял  ли меня  Анджей? Я  не  искала удовлетворения. Он
получал облегчение, и меня это радовало. Из-за того что я слишком много
     читала, у меня испортилось зрение. А еще у меня  начались такие запоры,
что без касторки я уже вообще не могла обходиться. Да, фактически я лежала в
могиле.
     Но если  долго находишься  в могиле, привыкаешь к ней и уже  нe хочется
никуда
     из нее выходить. Он дал  мне пилюлю с цианидом. У них у  всех, и у  его
жены,  и у его  сына,  тоже были такие  пилюли.  Мы  все были  на волосок от
смерти, и
     я знаю теперь, что можно  полюбить смерть.  А тот, кто  полюбит смерть,
уже не  способен любить  что-либо  другое.  Когда  освободили  Варшаву и мне
сказали, что можно выйти,  я отказалась. Я  цеплялась за стены и чувствовала
себя, как бык, которого тащут на бойню.
     Ну, а потом я  переехала  в Аргентину. Мои отношения с Хосе - отдельная
история. Я его не обманывала. Прямо сказала ему: "Хосе, если тебе не хватает
     огня в твоей жене,  зачем тебе ходячий труп?" Но мужчины думают, что  я
так  кокетничаю. Не верят,  что  молодая,  неуродливая  женщина, к  тому  же
умеющая танцевать, может быть трупом. Ну и, наверное, дело еще в том, что я
     не могла заставить себя работать на  какой-нибудь фабрике  с испанцами.
Он
     купил мне дом, и этот дом стал моей второй могилой, роскошной могилой с
комнатными растениями, безделушками и роялем.  Он просил меня танцевать, и я
танцевала.  Разве это хуже вязания  свитеров  или пришивания пуговиц? Днем я
сидела в полном одиночестве и ждала его. Вечером он приходил, злой и пьяный.
Иногда что-нибудь рассказывал, чаще молчал.  Я знала, что рано или поздно он
вообще  перестанет со  мной  разговаривать.  Когда  так и  случилось,  я  не
удивилась и не пыталась его разговорить.  Я чувствовала, что это судьба.  Он
молчал целый год. В конце концов я сказала  ему: "Хосе, ты можешь  идти". Он
поцеловал меня в лоб и исчез. Больше мы не виделись.
     Мое  турне срывалось.  Выступлепие  в Розарио  пришлось  отменить из-за
инфаркта  президента  тамошней  еврейской  общины. Руководители  культурного
центра в Буэнос-Айресе рассорились  из-за  каких-то  политических вопросов и
задержали субсидии, которые должны были выделить на проведение моих лекций в
колониях.  В  Map-дель-Плата  внезапно  возникли  неразрешимые  сложности  с
арендой зала. А в довершение ко всему, с погодой творилось что-то  жуткое. В
Буэнос-Айресе то  и  дело грохотал  гром  и  сверкали  молнии, из  провинций
доходили сообщения о наводнениях и ураганах. Почта, похоже, совсем перестала
работать. Из  Нью-Йорка я ждал сигнальный экземпляр моей последней книги, но
его  все  не  было,  и я уже  стал  опасаться,  что книга  выйдет  без  моей
контрольной сверки. Однажды  я  застрял в  лифте  между  четвертым  и  пятым
этажами и  пробыл там почти два часа,  прежде чем  меня наконец вызволили. В
Америке все говорили, что никакой сенной лихорадки в Буэнос-Айресе у меня не
будет, поскольку  там весна.  Однако глаза мои начали  слезиться,  постоянно
текло из носа и время от времени случались горловые
     спазмы - а никаких антигистаминов  я с собой  не привез. Шацкель Полива
пропал, и  у меня возникли весьма  сильные подозрения, что он подумывает  об
отмене
     всего  турне.  Я и сам уже готов  был вернуться в Нью-Йорк, но не знал,
когда отходит мой пароход,  а выяснить это не мог, во-первых, потому, что не
работал телефон, а
     во-вторых, потому, что не понимал по-испански.
     Ханка приходила  каждый  вечер, всегда  в  одно  время с  точностью  до
минуты,  если не до секунды. Она  возникала  совершенно бесшумно. Я поднимал
глаза и в  сумерках  различал призрачный силуэт. Обычно  я заказывал ужин, и
Ханка ровным, монотонным голосом, напоминавшим мне голос тети Ентл, заводила
монолог. Однажды она рассказала о своих детских годах в Варшаве. Они жили на
Козьей  улице в нееврейском  квартале.  Ее  отец, фабрикант, был постоянно в
долгах -- на грани  банкротства. Мать Ханки заказывала ей  платья из Парижа.
Лето семья проводила в Сопоте, зиму  --  в Закопане.  Брат Ханки -  Здислав,
учился  в частной гимназии.  Старшая  сестра -Ядзя  обожала  танцы, но  мать
решила, что второй Павловой  или Айседорой Дункан должна стать именно Ханка.
Учительница танцев была садисткой.  Сама увечная уродина,  она добивалась от
своих учениц  недостижимого совершенства. Она округляла глаза, как орлица, и
шипела, как змея. Издевалась над Ханкой из-за ее еврейства.
     -- Мои родители, -- рассказала Ханка, -- полагали, что есть только одно
средство от всех наших  бед  -- ассимиляция.  Мы  должны были превратиться в
стопроцентных поляков. Но какие же из нас могли получиться поляки, когда мой
дед  Ошер,  сын  вашей тети  Ентл,  даже польского  языка не  знал. Когда он
приходил к нам
     в гости, мы просто сгорали со стыда. Мой дед по материнской линии, Юдл,
тоже едва говорил по-польски. Как-то раз он рассказал нам, что мы происходим
от испанских  евреев, тех,  которых  выгнали из Испании в  пятнадцатом веке.
Наши предки сначала пришли в Германию, а потом, во время  Столетней войны, в
Польшу.   Я  всегда  ощущала  свое  еврейство.  Ядзя  и  Здислав  оба   были
светловолосые и голубоглазые, а я -- темная.
     Меня рано  начали  мучить  вечные  вопросы: для чего человек рождается?
почему умирает? чего  хочет  Бог? почему в мире  так  много  страданий? Мама
заставляла меня  читать  польские и  французские романы, а  я тайком  читала
Библию. Когда в Книге Притч я наткнулась  на слова: "Миловидность обманчива,
и красота  суетна", я влюбилась в эту книгу. Может быть, именно  потому, что
моя семья боготворила телесную красоту, я развила в себе стойкую ненависть к
плоти.  И  мать,  и  сестра  восторгались привлекательностью  киноактрис.  В
танцевальной школе главными темами разговоров были бедра, ляжки,  щиколотки,
груди. Стоило  кому-нибудь  из воспитанниц  прибавить четверть  фунта,  наша
преподавательница устраивала  дикий скандал.  Мне все  это казалось мелким и
пошлым. От бесконечных тренировок у  нас были неестественно развитые мышцы и
мозоли на ногах. Меня часто хвалили за мои танцевальные успехи, но на  самом
деле я была одержима дибуком  старого талмудиста, одного из тех  седобородых
стариков, которых прогоняла наша служанка, когда они приходили к нашему дому
просить  милостыню.  Мой дибук  спрашивал  меня: "Перед кем  ты  собираешься
танцевать? Перед нацистами?"
     Незадолго до войны, когда польские  студенты устроили охоту на евреев в
Саксонском саду,  а  Здиславу пришлось  стоять  на  лекциях в  университете,
потому что  он отказывался  сидеть  на  специальных "еврейских" скамьях, мой
брат  стал  сионистом. Но  мне было ясно,  что все  эти  неверующие  евреи в
Палестине  больше всего хотят походить на гоев. Брат играл  в футбол. Он был
членом  спортивного  клуба  "Маккаби".  Он  поднимал  гири,  чтобы нарастить
мускулы. Как жутко, что все мои жизнелюбивые родственники погибли в лагерях,
а меня судьба забросила в Аргентину.
     Испанский я выучила легко, слова словно сами меня находили. Я пробовала
танцевать  на  еврейских праздниках, но  здесь  это мало  кому  нужно. Здесь
полагают,  что конец всем  нашим несчастьям положит  еврейское  государство.
Странная  идея! Там нас окружают  орды врагов,  у которых та же цель, что  у
Гитлера,  -- всех  нас  уничтожить!  Десять  раз  у них не получится, но  на
одиннадцатый -  случится непоправимое. Я  так и  вижу, как евреев загоняют в
море. Слышу рыдания женщин  и детей.  Почему самоубийство  считается грехом?
По-моему, оставить жизнь со всеми
     ее беззакониями -- это величайшая добродетель.
     В тот вечер  я не спросил  Ханку,  когда  она  придет  в следующий раз.
Назавтра была  назначена моя лекция в "Театр Солей", и я был уверен, что она
пожелает меня послушать. Я не выспался прошлой ночью, поэтому лег и сразу же
уснул. Проснулся от  того, что, как мне показалось, кто-то шепчет мне в ухо.
Попробовал включить прикроватное бра, но лампочка не загоралась, стал ощупью
искать  стенной выключатель, но не мог  найти. Перед тем как лечь, я повесил
на стул пиджак,  в котором лежали  паспорт и дорожные  чеки --  стул  исчез.
Неужели грабеж? Я, как слепой, кружил  по комнате, периодически ударяясь обо
что-нибудь  то локтем, то коленкой. В  конце концов  я наткнулся на  стул. И
паспорт,  и дорожные чеки были  на  месте. Но  бодрости от  этого  у меня не
прибавилось.  Мне  приснился какой-то кошмар, и теперь,  стоя  в темноте,  я
старался его припомнить. Я закрыл глаза,  и меня сразу же окружили мертвецы.
Они творили  что-то  невообразимое;  выкрикивали какие-то  безумства.  "Все,
хватит, -- пробормотал я. -- Скажу, чтобы она больше не приходила. Эта Ханка
-- мой ангел смерти".
     Я сел на край кровати, завернулся в одеяло и попытался разобраться
     в  своих ощущениях. Эта поездка пробудила все мои  страхи.  Я не сделал
никаких  заметок  для своей лекции "Литература и сверхъестественное", и, кто
знает,  может  быть,  я все забуду и буду  стоять,  как столб, не  зная, что
сказать; в Аргентине случится кровавый переворот; Россия и Соединенные Штаты
развяжут ядерную  войну; я заболею  какой-нибудь неизлечимой болезнью. Дикий
вздор лез в голову: что, если я лягу в постель, а там -- крокодил; что, если
земля расколется  надвое, и та  половинка, на которой я останусь, улетит  за
пределы  нашей  Солнечной системы; что,  если мне только  кажется,  что  это
Аргентина, а на самом деле я уже на том свете? Появилось жуткое чувство, что
Ханка  где-то  тут,  в  комнате.  В  левом  углу  я  заметил  нечто,  смутно
напоминающее человеческую  фигуру, некое пятно, не  сливающееся с окружающей
темнотой. Казалось, что я различаю плечи, голову, волосы.  Лица  я не видел,
но чувствовал, что призрак издевательски ухмыляется, презирая мое малодушие.
     Господи, эта  поездка  отбросила меня  к тем  временам,  когда я,  юный
ученик хедера,  боялся спать один: все казалось,  что вокруг кровати ползают
чудовища, и они дергают  меня  за пейсы и  вопят  дикими  голосами.  Я  стал
молиться,  чтобы Всемогущий оградил меня от наваждения. Похоже, молитва была
услышана, потому что лампочка вдруг вспыхнула. Я увидел в зеркале свое лицо,
бледное, как после  обморока.  Подошел к двери и  проверил, заперта  ли она.
Потом на ватных ногах вернулся в постель.
     На следующий  день я выступал  в "Театр Солей". Несмотря на ливень, зал
был переполнен. Я увидел столько знакомых  лиц, что просто глазам  своим  не
поверил. Имен большинства я не помнил,  но их лица были невероятно похожи на
лица моих друзей и знакомых из  Билгорая, Варшавы и Люблина. Неужели все они
пережили Катастрофу и пришли  сегодня на мою лекцию? Обычно, когда я касаюсь
темы  сверхъестественного,   публика   ведет   себя  довольно   бурно:  меня
перебивают, иногда даже начинают спорить. Но в тот день  в аудитории  стояла
зловещая тишина.
     Закончив лекцию, я хотел спуститься в зал и поговорить с этими внезапно
воскресшими персонажами прошлого, но Шацкель Полива утащил меня за кулисы, а
когда вскоре  я снова  заглянул в зал, верхний  свет  был потушен, а  кресла
пусты. "Теперь остается только с духами общаться", -- подумал я.
     И, словно угадав мои мысли, Полива спросил:
     -- А где же ваша новоиспеченная кузина? Я что-то ее не видел сегодня.
     -- Я тоже. Очевидно, она не пришла.
     -- Разумеется, это ваше  личное дело, но позвольте дать вам один совет:
избавьтесь от нее. Нехорошо, что она вас преследует.
     -- Возможно. Но почему вы мне это говорите?
     Шацкель Полива замялся:
     -- Она меня пугает. Она принесет вам несчастье.
     -- Разве вы верите в такие вещи?
     -- Поработаешь тридцать лет импресарио, поневоле поверишь.

     Я прилег и задремал, а когда проснулся, уже наступил вечер. Было ли это
в день моей лекции  или несколько дней спустя? Открыв глаза, я увидел Ханку.
Мне  показалось,  что она смущена, как будто догадывалась о  моих напастях и
сознавала свою вину.
     -- Сегодня вечером  мы должны навестить вашего кузена Хулио, -- заявила
она.
     Вместо того  чтобы  сказать:  "Я не  желаю больше  с вами видеться",  я
спросил:
     -- Где он живет?
     -- Недалеко. Вы же говорили, что любите гулять.
     Обычно  я приглашал ее поужинать вместе, но на этот  раз мне  совсем не
хотелось затягивать наше общение. Может быть, Хулио нас чем-нибудь покормит,
понадеялся я. Еще не вполне  проснувшись, я поднялся, и мы вышли на  бульвар
Корриентес, освещенный редкими фонарями. Навстречу  нам то и дело попадались
патрульные   солдаты.   Все  магазины   были   закрыты.   Царила   атмосфера
комендантского часа и Черной субботы.
     Мы шли  молча,  как поссорившаяся  парочка, вынужденная наносить  давно
запланированный визит. Корриентес -- один из самых длинных бульваров в мире.
Мы  шли, наверное,  уже около  часа. Каждый раз, когда я спрашивал, долго ли
еще, Ханка отвечала: "Уже скоро". Потом  мы свернули с бульвара. Как  видно,
Хулио  жил на окраине. Теперь вдоль нашего пути тянулись мертвые  фабрики  с
зарешеченными окнами, темные гаражи, какие-то заколоченные склады,  пустыри,
заросшие бурьяном. Попалось и несколько частных домов -- все  они были очень
старые,  а их внутренние дворики  -- обнесены  заборами.  Я  чувствовал себя
крайне  неуютно и время от времени искоса поглядывал на Ханку. Единственное,
что я  мог  различить  в темноте, были два  темных глаза. До нас  доносилось
лаянье невидимых собак, мяуканье и завывание  невидимых котов и кошек.  Есть
мне  ие  хотелось,  но  во  рту то и дело  собиралась безвкусная слюна. Меня
мучили подозрения: а вдруг это моя последняя прогулка? Вдруг она  ведет меня
в логово убийц? Что,  если это ведьма и вот сейчас я увижу ее гусиные лапы и
свиное  рыло? По-видимому,  почувствовав, что от ее молчания мне не по себе,
Ханка снова разговорилась.  Мы проходили вдоль полуразвалившегося забора, за
которым стоял длинный дом  без окон.  На голом  участке  перед входом торчал
одинокий кактус.
     --  Здесь  живут старые испанцы,  -- сообщила  Ханка.  -- Такие дома не
отапливаются,  печи  здесь  только  для  готовки,  не  для  обогрева.  Когда
начинаются  дожди, местным жителям не  позавидуешь. У них есть такой напиток
--  матэ.  Они носят  рванье,  раскладывают  пасьянсы и пьют  матэ.  Все они
католики, но  церкви  всегда  полупустые,  даже  по  воскресеньям. Мужчины в
церковь не ходят, только женщины. Большинство из них --  колдуньи, и молятся
не  Богу,  а  дьяволу.  Они существуют  в  другом времени,  для  них еще  не
окончилась эпоха королевы Изабеллы и Торквемады. Хосе оставил мне уйму книг,
и, поскольку танцевать  я перестала, а друзей  не  завела, я много читаю.  Я
знаю  Аргентину.  Иногда  мне  кажется,  что  уже была  здесь  в  предыдущих
воплощениях.  Мужчины по-прежнему  грезят инквизицией  и  аутодафе.  Женщины
бормочут  заклинания и наводят порчу на  своих врагов.  В сорок лет  они уже
сморщенные старухи. Мужья заводят любовниц, которые вскоре начинают рожать и
через  несколько  лет  мало  чем отличаются  от  жен,  становятся  такими же
ревнивыми,  сварливыми   и   потрепанными.  Между   прочим,  многие  испанцы
происходят от марранов,  чего  сами часто  не знают. В некоторых  провинциях
действуют секты, которые зажигают  свечи в  пятницу вечером  и соблюдают еще
некоторые еврейские обычаи. Ну вот, мы и пришли.
     Мы свернули в переулок, где шло строительство.  Не было ни мостовой, ни
тротуаров. Нам пришлось пробираться между штабелями досок,  кучами кирпича и
цемента. Я увидел  несколько домов,  у которых еще  не  было крыш и стекол в
окнах. Жилище Хулио было узким  и приземистым. Ханка  постучала, но никто не
отозвался.  Тогда  она  распахнула  дверь  и,  миновав  тecнyю прихожую,  мы
оказались в тускло освещенной комнате, обстановка которой состояла из комода
и  двух  стульев. На одном стуле  сидел Ехиель. Если  бы  я  не зналего, то,
конечно, никогда  бы в жизни не  узнал.  Передо мной был  глубокий старик  с
пучками не седых, не темных,  а как будто  бесцветных  волос по бокам голого
черепа, с ввалившимися щеками, острым подбородком,  шеей ощипанного петуха и
прыщавым носом алкоголика. Одна щека
     и  полголовы были покрыты сыпью. И все-таки на  его новом,  морщинистом
лице проглядывало лицо былого Ехиеля. Он даже не поднял век, когда мы вошли.
Его глаз я так и  не увидел в тот вечер.  На другом  стуле сидела  низенькая
широкобедрая женщина в поношенном халате.  У нее были растрепанные пепельные
волосы, круглое  одутловатое лицо и бессмысленные водянистые глаза пациентки
психлечебницы. Ей могло быть сорок лет, а может,  и шестьдесят.  Она даже не
шелохнулась. Больше всего она напоминала куклу, набитую опилками.
     Из рассказов Ханки я заключил, что она хорошо их знает и предупредила о
моем визите. Но теперь стало казаться, что и она здесь впервые.
     -- Ехиель, -- сказал я, -- я  твой двоюродный брат  Исаак, сын Батшебы.
Мы когда-то виделись в Тишевице, а потом в Варшаве.
     -- Si.
     -- Ты меня узнаешь?
     -- Si.
     -- Ты забыл идиш?
     -- No.
     Идиш,  по-видимому,   он  и   вправду  не  забыл  --  он   забыл,   как
разговаривают.  Он  клевал  носом и  зевал. Из  него приходилось  вытягивать
буквально каждое слово. На все мои  вопросы он отвечал либо "Si", либо "No",
либо  "Bueno".  Ни он, ни его жена  даже не попытались  что-нибудь  сделать,
чтобы мы могли сесть. Чаю нам тоже не предложили.  Хотя я  не слишком высок,
головой  я почти упирался  в потолок. Ханка  молча прислонилась  к стене. Ее
лицо стало непроницаемым.
     Я подошел к жене Ехиеля и спросил:
     -- У вас остались родственники во Фрамполе?
     Она долго молчала, но потом все-таки ответила:
     -- Никого.
     -- Как звали вашего отца?
     Она задумалась, словно припоминая:
     -- Абрам-Итче.
     -- Кем он работал?
     Снова повисла долгая пауза.
     -- Сапожником.
     Прошло полчаса. Я устал вытягивать ответы из этой неразговорчивой четы.
Изменить  окружавшую их  атмосферу безнадежной  унылости я не смог. Когда  я
обращался к Ехиелю, он каждый раз вздрагивал, как разбуженный.
     --  Если  захочешь связаться, я живу  в  гостинице  "Космополитан",  --
сказал я наконец.
     -- Si.
     -- Спокойной ночи, -- сказал я.
     Жена  Ехиеля не  проронила в  ответ ни  звука, а сам Ехиель пробормотал
что-то невразумительное, откинулся  на спинку  стула  и, как мне показалось,
захрапел.
     Когда мы вышли на улицу, я сказал:
     -- Если такое возможно, возможно все.
     --  Не надо было приходить  к ним так поздно, -- сказала  Ханка. -- Они
оба  нездоровы.  У  него  астма,  у нее  -- больное  сердце. Я, кажется, вам
говорила, что  они  познакомились  в Освенциме. Вы заметили номера у  них па
руках? -
     -- Нет.
     -- Тот, кто хоть раз посмотрел в лицо смерти, навеки станет мертвецом.
     Я и раньше слышал эти слова от Ханки и от других беженцев, но сейчас на
темной улице они заставили меня вздрогнуть.
     -- Кем бы ты ни была, будь добра, поймай такси, -- попросил я.
     -- Si.
     Ханка  обняла меня, и крепко-крепко прижалась. Я стоял  не двигаясь. Мы
молчали. Начал  накрапывать  мелкий, колючий  дождик. Кто-то выключил свет в
доме Хулио, и на улице стало темно, как в Тишевице.

     Наступили ясные, солнечные  дни. Небо было чистым и по-летнему голубым.
Пахло морем, манговыми и апельсиновыми деревьями. Лепестки  падали с ветвей.
Легкий  ветерок напомнил мне Вислу и Варшаву. Вместе с погодой стали лучше и
мои дела.  Всевозможные организации засыпали  меня просьбами выступить перед
ними и  устраивали приемы в мою честь. Школьники приветствовали меня песнями
и танцами. Было  немного  странно  наблюдать такую суету по  поводу  приезда
писателя. Но  я объяснил этот слегка чрезмерный энтузиазм тем, что Аргентина
довольно изолирована и радуется любым гостям.
     -- Это все  потому,  что вы избавились от Ханки, -- сказал  мне Хацкель
Полива.
     Но  это было неправдой: я не  избавлялся от нее. Наоборот, я искал  ее.
После нашего посещения Хулио Ханка исчезла. А у меня не было возможности
     связаться с ней. Я не знал, где она живет, даже не  знал ее фамилии. Во
время  наших встреч  я  много раз  просил ее  оставить  свой адрес  и  номер
телефона, но  ничего не добился. Хулио  тоже не объявлялся.  В  разговорах с
разными людьми я неоднократно пытался  описать улочку, где мы были, но никто
не мог понять, что я имею в виду. Я пролистал всю телефонную книгу, но Хулио
в ней не было.
     Однажды я вернулся в гостиницу довольно поздно.  И, как всегда  --  это
уже вошло  в  привычку -- вышел  па  балкон.  Дул  холодный ветер, в котором
ощущалось  дыхание  Антарктики  и Южного полюса. Я  поднял глаза  к звездам.
Отдельные созвездия были похожи на согласные, гласные  и музыкальные значки,
которые я когда-то заучивал  в хедере: алеф, хэй, шурук, сегол,  цейре. Серп
луны  был обращен  внутрь и, казалось, готов  к  небесной  жатве. Южное небо
выглядело странно близким и в то же время божественно  далеким  и напоминало
некую космическую книгу без начала и конца, прочесть и оценить которую может
лишь ее Создатель. Я мысленно обратился к  Ханке: "Почему  ты покинула меня?
Вернись,  где  бы  ты ни  была. Без  тебя  мир пуст.  Ты незаменимая буква в
Господнем свитке".
     Освободился  зал в Мар-дель-Плата, и мы с Шацкелем  Поливой отправились
туда. В поезде он сказал:
     -- Возможно, вам покажется странным, но здесь, в Аргентине, коммунизм
     -- развлечение для богачей. Бедняк не может оказаться членом Компартии.
Не  спрашивайте меня почему.  Вот так, и  все. Обеспеченные евреи, владельцы
вилл в
     Мар-дель-Плата -- собственно, именно они и придут на вашу лекцию -- все
леваки. Кстати, сделайте мне одолжение, не говорите сегодня о мистике. Им до
нее нет дела. Они без конца болтают о социальной революции, хотя, если такая
революция произойдет, сами же станут ее первыми жертвами.
     -- А разве это не мистика?
     -- Возможно, но мне бы не хотелось, чтобы ваша лекция провалилась.
     Я послушался совета Поливы и не стал говорить о нематериальных силах. В
конце выступления я прочитал один из своих юмористических рассказов. Когда я
предложил задавать  вопросы,  встал  один старик и  спросил о причинах моего
увлечения сверхъестественным. Вскоре вопросы на  эту тему посыпались со всех
сторон.  В   тот  вечер  богатые   евреи  Мар-дель-Плата  продемонстрировали
неподдельный интерес к телепатии, ясновидению, дибукам, предчувствиям и
     перевоплощению.  "Если  существует жизнь после  смерти,  почему  убитые
евреи
     не мстят нацистам?" "Если есть телепатия, зачем нужны телефоны?"  "Если
можно  мысленно  влиять на  неодушевленные  предметы, почему  хозяева казино
получают  высокие  прибыли, хотя их шансы на  выигрыш  лишь  ненамного  выше
шансов посетителей?"  Я отвечал  в том  смысле, что,  если бы  наличие Бога,
души, загробной жизни, особой силы провидения и всего  остального, что имеет
отношение  к  метафизике, было научно  доказано, человек  лишился бы  своего
величайшего дара
     -- свободного выбора.
     Ведущий объявил, что  следующий вопрос -- последний, и какой-то молодой
человек спросил:
     -- А  у вас  есть собственный опыт  такого  рода?  Вы сами когда-нибудь
видели привидение?
     --  Все  мои  столкновения  с  подобными  явлениями  всегда можно  было
истолковать по-разному,  --  ответил я. --  Ни одно из  них не могло служить
абсолютным доказательством. И однако,  моя вера в нематериальное  современем
только окрепла.
     Раздались аплодисменты.  Я начал  кланяться и благодарить  аудиторию за
внимание и вдруг  увидел Ханку. Она сидела в зале и хлопала. На ней было все
то же  черное платье и черная шляпа, в  которых она всегда являлась на  наши
свидания. Она улыбнулась и  подмигнула. Я остолбенел. Неужели она  следовала
за мной в
     Мар-дель-Плата?  Я  снова взглянул  в ту  сторону,  но ее уже не  было.
Очевидно, это была галлюцинация. И продолжалась она лишь миг. Но я не забуду
тот миг
     до конца своих дней.




     Гарри  Бендинер проснулся в пять  утра,  чувствуя,  что  для  него ночь
кончилась  -- сегодня уже  не уснуть. Ничего необычного в этом не было -- он
просыпался по  десять раз за ночь. Несколько лет  назад ему сделали операцию
на предстательной железе, но, увы, это  не уменьшило постоянного давления на
мочевой  пузырь. Каждый час, а то и чаще, ему приходилось вставать по нужде.
Даже сны вращались  вокруг этого. Гарри вылез из кровати и на дрожащих ногах
потащился   в   уборную.  Возвращаясь,  вышел  на  балкон.  Слева  виднелись
небоскребы Майами, справа  рокотало море. За  ночь стало немного прохладнее,
но воздух  все  равно оставался по-южному теплым. Пахло рыбой, нефтью и еще,
пожалуй,   апельсинами.   Гарри   долго  стоял   на   балконе,   наслаждаясь
прикосновениями океанского бриза к потному лбу.
     Хотя  Майами-Бич  давно  уже   превратился   в  большой   город,  Гарри
по-прежнему мерещился  Эверглейдз,  запахи  его трав и  болотных  испарений.
Иногда посреди ночи хрипло кричала чайка. А порой волны выбрасывали на берег
скелет морской щуки или даже остов небольшого кита. Гарри Бендинер посмотрел
в  сторону  Голливуда.  Давно ли эти  места  были  совсем дикими?  Всего  за
несколько   лет  здесь  выросли  многоэтажные  дома,  гостиницы,  рестораны,
магазины. Даже посреди ночи по шоссе мчались автомобили. Куда спешат все эти
люди? Или они вообще не ложатся спать?  Какая сила влечет их?  "Нет, это уже
не мой мир. Когда тебе за восемьдесят, ты, можно сказать, покойник".
     Он  облокотился на перила и  попытался припомнить свой сон. Вспомнилось
только,  что  никого  из тех,  кого  он видел во  сне, уже не было в  живых.
Очевидно, сны не признают смерти. Во сне все три его  жены,  сын Билл и дочь
Сильвия были живы. Нью-Йорк, местечко в Польше, где он родился, и Майами-Бич
слились  в  один город.  Он, Гарри-Гершель, был  и взрослым,  и одновременно
мальчиком, посещающим хедер.
     Гарри  закрыл глаза. Почему сны  так быстро улетучиваются? Он помнил --
часто   со   всеми   подробностями   --   события    семидесяти   или   даже
семидесятипятилетней  давности, а  сны,  приснившиеся этой ночью, таяли, как
пена. Какая-то сила сразу  же вырывала их из памяти. Одна треть  нашей жизни
умирает еще до того, как мы сами сходим в могилу.
     Гарри опустился в пластиковый шезлонг и посмотрел на восток, в  сторону
океана,  где  скоро займется  новый день. Было  время,  когда  каждое  утро,
особенно летом, он бегал купаться, но теперь его в  воду не тянет. В газетах
пишут об  акулах-людоедах,  да  и  других морских  тварей,  чьи  укусы  дают
неприятные  последствия,  тоже хватает.  Теперь он вполне  обходился  теплой
ванной.
     Гарри принялся думать о бизнесе. Он прекрасно понимал, что от денег ему
уже  мало проку, но нельзя же все время размышлять о бренности сущего. Проще
думать  о  практических вопросах. Акции  поднимались или падали. Дивиденды и
другие поступления нужно было помещать в банк и заносить в учетную книгу для
уплаты налога. Надо было платить за квартиру, свет и телефон. Раз в неделю к
нему  приходили  убирать  и  гладить  белье  и  рубашки.  Время  от  времени
требовалось сдавать костюм в чистку,  а обувь -- в ремонт. Прибывали письма,
на которые приходилось отвечать. Хотя регулярно  в  синагогу он не ходил, но
на Рош Хашана и Йом-Кипур надо было все-таки  где-то читать молитвы -- из-за
этого ему без  конца присылали всякие обращения  с призывами помочь Израилю,
иешивам, Талмуд Торам, домам для  престарелых и больницам. Ежедневно получал
он кипу  совершенно  бесполезной корреспонденции, но прежде,  чем выбросить,
все нужно было, по крайней мере, просмотреть.
     Так  как  он  решил  не  заводить  ни  жены,  ни  домработницы,  самому
приходилось  заботиться о  пропитании  и через  день ходить за  покупками  в
соседний   магазин.   Обычно   покупал   молоко,   домашний   сыр,   фрукты,
консервированные  овощи,  рубленое  мясо,  иногда  --  грибы,  банку  борща,
фаршированную  рыбу.  Разумеется, он  мог бы позволить  себе  роскошь  иметь
прислугу, но ведь они бывают воровками.  Да и чем бы  занимался он сам, если
бы все за него стали  делать другие? Он хорошо помнил, что в Гемаре сказано:
безделие  ведет к безумию. Возня у плиты,  посещение банка, чтение газет  --
особенно  финансовых отчетов, --  час  или  два  в офисе  Меррилл Линч перед
табло, на котором высвечивались результаты торгов на Нью-Йоркской бирже,  --
все это помогало сохранить бодрость. Недавно ему установили телевизор, но он
редко его включал.
     Соседи по дому часто, с явным неодобрением, спрашивали, зачем он делает
сам  то, что  могли бы сделать ему другие. Было известно, что он богат.  Все
ему  советовали:  переезжайте  в Израиль;  посещайте  летом  горный  курорт;
женитесь; наймите секретаршу... Он приобрел  репутацию скряги. Ему все время
напоминали, что "туда с собой ничего  не  возьмешь",  -- да еще таким тоном,
как будто делали потрясающее  открытие. В конце концов он  перестал посещать
собрания жильцов и их вечеринки. Каждый надеялся что-нибудь из него выудить,
но он-то  знал,  что, если бы что-то понадобилось ему,  никто  не  дал бы  и
цента. Несколько лет назад, сев в автобус, следующий из Майами-Бич в Майами,
он  обнаружил, что не  хватает двух центов  на  билет. С  собой  были только
банкноты в двадцать  долларов. Никто не  пожелал дать  ему  недостающие  два
цента или хотя бы разменять одну из купюр. Водитель заставил его сойти.
     На самом деле ни на каком курорте ему не было так комфортно, как у себя
дома. Еда, которую подавали в отелях, была чересчур  обильной и непривычной.
Только сам мог он проследить, чтобы не было соли, холестерина, специй. Кроме
того, летать  на самолете  или трястись на поезде -- слишком утомительно для
человека со  слабым здоровьем. Что касается  женитьбы, то в его возрасте она
не имела смысла. Женщинам помоложе  нужен секс,  а старуху  он сам не хотел.
Выходило, что обречен он на одинокую жизнь и одинокую смерть.
     Небо  на востоке порозовело,  и  Гарри направился  в  ванную.  Постоял,
изучая свое отражение в зеркале: впалые щеки,  голый череп  с жалкими седыми
волосами над ушами, выпирающий кадык, нос, с кончиком, загнутым вниз, словно
клюв  попугая.  Бледно-голубые  глаза  расположены  асимметрично,  один выше
другого,  взгляд выражает усталость и одновременно то, что еще  осталось  от
юношеского задора. Когда-то  Гарри был мужчина хоть куда: были  у него жены,
романы. До сих пор где-то хранится стопка любовных писем и фотографий.
     В  отличие  от многих  других  иммигрантов,  Гарри  Бендинер  приехал в
Америку,  имея уже и  некоторые сбережения,  и  образование. В  своем родном
городке он до девятнадцати лет  ходил  в  иешиву,  знал иврит и тайком читал
газеты и светские книги. Брал уроки русского, польского  и даже немецкого. В
Америке в течение двух лет он посещал Союз Купера в надежде стать инженером,
но влюбился  в американку Розалию Штейн, женился, и ее отец  Сэм Штейн  взял
его к себе в строительный  бизнес.  Розалия  умерла  от рака тридцати лет от
роду, оставив ему двоих маленьких детей.
     Смерть отбирала у  него  все  с той же легкостью,  с  какой к нему  шли
деньги. Его  сын Билл, хирург, умер в  сорок  шесть лет от инфаркта. Оставил
двоих детей, но ни один из  них не хотел быть  евреем. Их  мать, христианка,
жила где-то в Канаде с новым мужем. Дочь Гарри -- Сильвия, умерла от того же
вида  рака, что  и ее мать, и и том же самом возрасте. У  Сильвии  детей  не
было.  Гарри не захотсл  больше производить потомство,  несмотря  на уговоры
второй жены Эдны, умолявшей завести одного, а лучше двоих детей.
     Да,  ангел  смерти  все  у него  отнял.  Сначала  внуки хоть  редко, но
все-таки звонили из Канады и присылали открытки  на Новый год. Но постепенно
перестали и звонить и писать, и Гарри исключил их имена из завещания.
     Бреясь, Гарри  мурлыкал под  нос какую-то мелодию  -- откуда она, он не
знал.  Может  быть, слышал  по  телевидению,  а  может быть,  давно  забытая
польская  песенка  ожила  в памяти?  У него не было  музыкального слуха,  он
фальшивил, но привычка  напевать в  ванной осталась. Сходить  в уборную было
целой проблемой. Уже несколько лет он принимал таблетки от запора, но пользы
было  мало, и  Гарри  через день ставил  себе клизму  --  долгая и непростая
процедура для человека в его возрасте. Гарри регулярно делал зарядку: сидя в
ванной,  задирал вверх тощие ноги и хлопал по воде руками,  как веслами. Все
это  -  ради продления  жизни,  но, делая  упражнения, Гарри часто спрашивал
себя: "А  зачем?" Для чего ему  жить? Нет, жизнь не имела теперь смысла,  но
разве жизнь соседей была более осмысленной? В доме проживало много стариков,
состоятельных и даже очень богатых. Кое-кто уже не мог ходить
     или  еле  передвигался, другие  опирались на костыли.  Многие  страдали
артритом или болезнью Паркинсона. Не дом, а больница какая-то! Люди умирали,
а он узнавал об этом лишь через несколько недель, а то и месяцев.
     Хотя  он  поселился в  этом доме  одним из первых,  но  почти никого из
жильцов  не знал в  лицо. В бассейн не  ходил, в карты не играл. В лифте и в
магазине с  ним здоровались,  а он часто понятия  не  имел,  кто перед  ним.
Иногда  обращались: "Как поживаете,  мистер  Бендинер?" -- на  что он обычно
отвечал: "Какая жизнь в моем возрасте?! Каждый день -- подарок".
     Этот летний день  начался  как обычно.  Гарри приготовил  себе завтрак:
рисовые хлопья со  снятым  молоком  и  кофе  без кофеина с сахарином.  Около
половины десятого спустился на лифте за почтой. Дня не  проходило, чтобы  он
не   получил  сколько-то  чеков,  но  сегодняшний   день  оказался  особенно
урожайным.  Хотя  акции  падали, компании продолжали выплачивать  дивиденды.
Гарри  получал  проценты  по  закладным, квартирную  плату из  своих  домов,
выплаты  по  облигациям  и много чего еще -- он сам  уже толком  не  помнил.
Ежегодно  он  получал  ренту  от страховой компании и ежемесячно --  чек  от
организации социального обеспечения.
     Сегодняшнее утро  принесло  ему более  одиннадцати  тысяч долларов. Да,
конечно, значительная их часть уйдет на оплату налогов,  но  все равно около
пяти тысяч у него останется. Делая подсчеты,  он прикидывал, стоит ли идти в
офис Меррилл Линч выяснить положение на бирже. Нет, незачем. Даже если утром
акции поднялись, к концу дня они все равно упадут. "Не  рынок, а сумасшедший
дом",  --  пробормотал  он.  По  его  представлениям,  инфляции  должен  был
сопутствовать бычий, а  не медвежий  рынок. Но  сейчас  падали  и доллар,  и
акции.  В общем,  единственное,  в  чем  можно  быть  уверенным,  так это  в
собственной смерти.
     Около одиннадцати он отправился депонировать  чеки. Банк был маленький,
все  служащие его знали  и пожелали доброго утра.  У него был  свой сейф для
храпения ценных бумаг и драгоценностей. Так вышло, что его жены все оставили
ему; ни одна не подготовила завещания. Он сам точно  не знал, сколько у него
денег, но вряд ли меньше пяти миллионов долларов. Несмотря  на это, он носил
рубашку  и брюки, какие мог бы позволить себе даже  нищий.  Он  шел  мелкими
шажками, опираясь  на палочку. Время от времени оглядывался, не увязался  ли
кто-нибудь следом.  Может быть, какой-нибудь негодяй узнал,  как он богат, и
собирается  его  похитить. Хотя день выдался  ясный и  на  улице  было полно
народу, он знал, что никто бы не вмешался, если бы его схватили, втолкнули в
машину и увезли в какой-нибудь заброшенный дом или пещеру. Никто не заплатил
бы за него выкуп.
     Закончив  дела в банке,  он направился домой. Солнце ослепительно сияло
высоко в небе. Женщины, стоя под навесами у магазинных  витрин, разглядывали
платья, туфли,  чулки,  бюстгальтеры,  купальники.  На  их  лицах отражалась
внутренняя  борьба:  купить или  не купить? Гарри покосился на витрины. Нет,
ему тут  покупать нечего. С этой минуты  и до  пяти часов вечера, когда пора
будет готовить ужин, ему ничего не понадобится. Он знал, чем займется, когда
придет домой, -- ляжет вздремнуть.
     Слава Богу, никто его не похитил, не напал и за время его отсутствия не
влез  к  нему в  квартиру. Кондиционер и  водопровод были в  исправности. Он
скинул туфли и прилег на диван.
     Странно, он все еще  мечтал  о будущем: о каких-то неожиданных победах,
успехах,  любовных приключениях. Мозг не признавал старости. Гарри обуревали
те же страсти,  что и когда-то в молодости.  Он часто говорил себе: "Не будь
глупцом. Уже  слишком поздно на что-либо рассчитывать". Но видно,  так уж мы
устроены,  что все равно, несмотря ни на что, продолжаем надеяться.  Кто это
сказал: "Надежда умирает последней"?
     Гарри уснул и  проснулся  от  звонка  в дверь.  Странно!  К нему  никто
никогда не  приходил.  "Наверное, это дезинсектор", --  решил  он. Приоткрыв
дверь на длину цепочки, он  увидел маленькую женщину с нарумяненными щеками,
желтыми глазами и соломенного цвета волосами, уложенными в стиле "помпадур".
На ней была белая блузка.
     Гарри  открыл  дверь, и  женщина произнесла по-английски  с иностранным
акцептом:
     -- Надеюсь, я вас не разбудила. Я ваша  новая соседка  слева. Позвольте
представиться:  Этель  Брокелес. Правда, смешная фамилия?  Это фамилия моего
покойного мужа. Моя девичья фамилия Голдман.
     Гарри уставился на нее  в недоумении. Его соседкой слева была  одинокая
старушка. Он даже вспомнил ее имя: миссис Хелперт. Он спросил:
     -- А что случилось с миссис Хелперт?
     -- То же, что со всеми, -- пожала плечами женщина.
     -- Когда это произошло? Я ничего не знал.
     -- Больше пяти месяцев тому назад.
     --  Да вы  входите,  входите.  Люди  умирают,  а  ты  и не  знаешь,  --
пробормотал Гарри. -- Хорошая была женщина... держалась на расстоянии...
     -- Я ее совсем не знала. Я купила квартиру у ее дочери.
     -- Пожалуйста, садитесь. Извините, мне даже нечего вам предложить. Была
где-то бутылка ликера, но...
     --  Не беспокойтесь. А ликер я вообще не пью. Тем более днем.  Можно  я
закурю?
     -- Конечно, конечно.
     Женщина села на диван. Она мастерски прикурила от дорогой зажигалки. Ее
ногти  были наманикюрены, и Гарри заметил на одном  из  ее  пальцев  большой
бриллиант.
     Женщина спросила:
     -- Вы живете один?
     -- Да.
     -- Я тоже одна. А что  делать? Мы прожили с мужем двадцать пять лет,  и
за все эти годы ни разу не поссорились. Наша жизнь была сплошным погожим
     днем без  единого облачка.  Вдруг его не стало, и я сразу почувствовала
себя  одинокой и несчастной. Климат Нью-Йорка мне вреден. У меня  ревматизм.
Придется жить здесь. ,
     -- Вы обставленную квартиру купили? -- деловито осведомился Гарри.
     --  Да,  полностью.  Ее  дочь  ничего  себе  не взяла,  кроме платьев и
постельного  белья. Все  оставила  мне,  причем  практически  даром.  Я  бы,
наверное, просто не  собралась  покупать  мебель, посуду... Вы  давно  здесь
живете?
     Женщина засыпала его вопросами, Гарри  охотно  отвечал.  Выглядела  она
сравнительно  молодо -- лет на пятьдесят, может быть, даже моложе. Он принес
и поставил перед ней  пепельницу, стакан лимонада и вазочку с  печеньем. Два
часа  пролетели  незаметно.  Этель Брокелес  положила ногу  на ногу, и Гарри
невольно бросал взгляды на ее круглые коленки. Она перешла на польский идиш.
Она   распространяла  атмосферу   доверительности  и  какой-то   родственной
интимности. Что-то внутри Гарри ликовало. Небеса услышали его тайные желания
и отозвались! Только теперь, сидя рядом с этой женщиной, он понял, насколько
был одинок все эти годы. Даже иметь  ее в  качестве соседки все-таки  лучше,
чем  ничего. В ее присутствии  он словно помолодел и сделался разговорчивым.
Он рассказал ей о  своих женах,  о  трагедиях,  постигших его детей. Он даже
упомянул, что после смерти первой жены у него была любовница.
     Женщина сказала:
     -- Вам не в чем оправдываться. Мужчина есть мужчина.
     -- Теперь я старик.
     -- Мужчина никогда не бывает стариком. У меня был дядя во Влоцлавеке. В
восемьдесят лет он женился на двадцатилетней девушке, и она родила ему троих
детей.
     -- Влоцлавек? Это недалеко от Ковеля, моего родного местечка.
     -- Да, я знаю. Я была в Ковеле. Там жила моя тетя. Женщина взглянула на
часы.
     -- Уже час? Где вы обычно обедаете?
     -- Нигде. Я только завтракаю и ужинаю.
     -- Вы на диете?
     -- Нет, но в моем возрасте...
     -- Прекратите говорить о своем возрасте! -- резко оборвала его женщина.
--  Знаете что, пойдемте ко мне  и  поедим вместе. Я ненавижу есть одна.  По
мне, есть одной даже хуже, чем спать одной.
     -- Даже не знаю... Чем я это заслужил?
     -- Ну все, все, не  говорите глупостей. Это  Америка,  а не Польша. Мой
холодильник  забит  всякой  всячиной. Я  --  прости  Господи!  -- выбрасываю
больше, чем съедаю.
     Женщина  вставляла в речь еврейские обороты, которых Гарри не слышал по
крайней мере лет шестьдесят. Она  взяла его за руку, и они вышли в прихожую.
Пока он  закрывал свою дверь, она открыла  свою. Гарри пришлось сделать лишь
несколько шагов.  Ее  квартира  была просторнее  и светлее. На стенах висели
картины,  повсюду стояли модные  светильники и  антикварные безделушки. Окна
выходили  на океан. На столе Гарри  увидел вазу  с  цветами. В его  квартире
воздух пропах пылью, а здесь был свежим. "Она что-то задумала, ей что-то  от
меня  нужно",  --  опять  встревожился  он.  Вспомнились  газетные статьи  о
женщинах-мошенницах,  выманивающих  у доверчивых  граждан  целые  состояния.
Главное, ничего  ей не обещать,  ничего не  подписывать,  не  одалживать  ни
одного цента.
     Она  усадила  его  за  стол,  и вскоре  из  кухни  донеслось  бульканье
кофейника,  запахло  свежими булочками,  фруктами, сыром и кофе.  Впервые за
многие годы ему захотелось есть днем. Они приступили к обеду.
     Женщина ела и курила одновременно. Она пожаловалась:
     -- Мужчины  так и  увиваются  за  мной,  но,  когда  доходит  до  дела,
выясняется, что больше всего их интересует, сколько у меня денег. Как только
они заговаривают о деньгах, я с ними расстаюсь. Я не бедна, даже -- стучу по
дереву -- богата. Но я не хочу, чтобы на мне женились из-за денег.
     -- Слава Богу, я не нуждаюсь ни  в  чьих деньгах, -- заметил Гарри.  --
Мне хватит даже, если я еще тысячу лет проживу.
     -- Это хорошо.
     Мало-помалу   они   начали   обсуждать   финансовые   вопросы.  Женщина
рассказала,  что  есть  у   нее.  Она   владела  домами  в  Бруклине  и   на
Стейтен-Айленде, имела акции и облигации. Судя по тому,  что она рассказала,
и именам,  которые упомянула, Гарри решил, что она говорит правду.  Здесь  в
Майами у нее был счет и сейф  в  том же банке, что и у него. Гарри прикинул,
что  у  нее  должен  быть миллион,  если  не больше.  Она  угощала  его  как
заботливая  жена  или дочь. Советовала, что ему следует,  а  что не  следует
есть.  Такие чудеса  приключались  с ним в  молодости. Едва  познакомившись,
женщины начинали говорить доверительным тоном  и  прямо-таки приклеивались к
нему, чтобы  никогда уже не расставаться.  Но что подобное  может  произойти
теперь, казалось просто нереальным.
     Он спросил:
     -- У вас есть дети?
     -- У меня есть дочь  Сильвия. Она  живет  одна в  палатке  в Британской
Колумбии.
     -- Почему в палатке? Мою дочь тоже звали Сильвией. Вы сами мне в дочери
годитесь, -- добавил он, сам не зная зачем.
     -- Это все ерунда. Что такое годы? Мне всегда нравились мужчины намного
старше  меня.  Мой муж  -- мир  его праху --  был на двадцать лет  старше, а
жизнь, которую мы прожили, я могла бы пожелать любой еврейской девушке.
     -- Я, наверное, старше вас лет на сорок, -- сказал Гарри.
     Женщина положила ложку на стол.
     -- Ну и сколько же вы мне дадите?
     -- Лет сорок пять, -- сказал Гарри, понимая, что ей больше.
     -- Прибавьте еще двенадцать, и вы угадали.
     -- Вы выглядите гораздо моложе.
     -- Я хорошо жила с мужем. Все у него могла попросить: луну, звезды, ему
ничего не  было  жалко для своей Этели. Вот почему, когда он умер, мне стало
так тяжело. Еще моя дочь мучает меня. Я потратила целое состояние
     на  психиатров   --   без  всякого  толку.   Семь  месяцев   провела  в
психиатрической  клинике.  У меня  был нервный  срыв, мне расхотелось  жить.
Врачам приходилось следить за мной день и  ночь.  Мне казалось, что он зовет
меня
     из  могилы.  Я  хочу  вам кое-что  сказать;  надеюсь,  вы поймете  меня
правильно.
     -- Что вы имеете в виду?
     -- Вы напоминаете мне моего мужа. Вот почему...
     -- Мне восемьдесят два года, -- сказал Гарри и сразу же пожалел о своих
словах. Он запросто мог бы скинуть лет пять. Подождав немного, добавил:
     -- Если бы я был лет на десять моложе, я бы сделал вам предложение.
     Он  снова  пожалел о сказанном.  Но эти  слова словно  сами вырвались у
него. Гарри все еще опасался угодить в руки мошенницы.
     Женщина пристально посмотрела на него и подняла брови:
     -- Раз уж я решила жить, я приму вас таким, какой вы есть.

     "Неужели это правда? Разве такое бывает?"  -- спрашивал он себя снова и
снова. Они договорились о том, что поженятся и сломают стену, разделяющую их
квартиры. Его спальня была как раз рядом с ее. Она рассказала ему, сколько у
нее  денег --  примерно полтора  миллиона.  Гарри  открыл ей свое финансовое
положение.
     Он спросил:
     -- Что мы будем делать с такими деньгами?
     --  Сама  не  знаю, можно отправиться  путешествовать. Купим квартиру в
Тель-Авиве  или  Тиверии.  Там  есть  горячие  источники,  они  полезны  при
ревматизме. Сo мной вы долго проживете. Я вам гарантирую, что вы доживете до
ста лет, а может, и больше.
     -- Все  в руках  Божиих,  --  сказал Гарри и  сам удивился. Он  не  был
религиозен. Его сомнения относительно бытия Божия и Божественного провидения
с годами только усилились.  Он часто говорил,  что после трагедии  евреев во
время Второй мировой войны, только дурак мог продолжать верить в Бога.
     Этель встала, он -- тоже.  Они обнялись и поцеловались. Он прижал ее  к
себе и почувствовал, что в нем пробуждается желание.
     Она сказала:
     -- Подождите, пока нас поведут под хупу.
     Гарри поразило, что он  уже когда-то слышал эти слова, причем сказанные
тем же самым голосом. Но когда? И кем? Все три его жены родились в Америке и
никогда не использовали  этого выражения. А может быть, он слышал их во сне?
Можно ли  во сне увидеть будущее? Задумавшись, Гарри опустил голову, а когда
снова  взглянул на  Этель,  то  даже  вздрогнул  от  неожиданности.  За  эти
несколько  секунд   лицо   женщины   изменилось  почти  до   неузнаваемости.
Побледнело, стало морщинистым и старым. Волосы -- или это только показалось?
-- растрепались. Она глядела на него исподлобья  тоскливо и зло. Может быть,
я ее чем-нибудь обидел?
     -- Что-то не так? Вы плохо себя чувствуете? -- спросил он.
     --  Нет, но сейчас вам лучше пойти к себе. -- Ее голос звучал враждебно
и отчужденно.
     Он хотел спросить о причине такой внезапной  перемены, но давно забытая
(или никогда не забываемая) гордость помешала. С женщинами никогда ничего не
поймешь. Он все-таки спросил:
     -- Когда мы увидимся?
     --  Не  сегодня. Может быть, завтра, -- сказала  она  после  некоторого
колебания.
     -- До свидания. Спасибо за обед.
     Она  даже не потрудилась проводить его до двери. Гарри вернулся к себе.
Что ж, похоже,  она передумала. Ему стало ужасно стыдно и за себя, и за нее.
А может быть,  она просто его разыграла? Или  все это подстроено зловредными
соседями?  Его квартира показалась  ему пустой.  "Ужинать не буду", -- решил
он.  Он  чувствовал  неприятную тяжесть  в животе. "В  моем возрасте  вредно
выставлять  себя на посмешище",  -- пробормотал  он.  Гарри лег  на  диван и
задремал, а когда проснулся, на улице  было уже темно. Может быть, она опять
позвонит к нему  в дверь? А может быть, ему самому позвонить ей по телефону?
Она  дала  ему  свой номер.  Хотя  он поспал, он чувствовал себя  совершенно
разбитым. Нужно было  ответить на письма, но он решил отложить это до утра и
вышел на балкон. Ее балкон был совсем близко. Они могли бы здесь увидеться и
даже поговорить, если бы она захотела.
     Внизу  шумело  море.  Гарри различил  вдали  грузовое  судно.  С  ревом
пронесся  самолет. Высоко-высоко сияла звезда, которую не смогли  затмить ни
фонари, ни неоновые рекламы.  Хорошо,  что  хотя бы одну звезду видно,  а то
вообще забудешь о том,  что  есть  небо. Он сел  в  шезлонг  и стал ждать  в
надежде,  что  она покажется. Интересно, о  чем она  тогда  подумала? Почему
изменилась  так  внезапно?   Была  такая  ласковая  и  разговорчивая,  точно
влюбленная невеста, и вдруг в одно мгновение снова стала чужой.
     Гарри задремал,  а  когда проснулся,  уже была  ночь. Он  собрался было
спуститься за вечерним  выпуском  газеты с результатами  биржевых торгов, но
передумал. Вместо этого он выпил стакан томатного сока, проглотил таблетку
     и снова лег. От Этели его отделяла  всего лишь тонкая стена, но у  стен
своя власть. "Может быть, поэтому некоторые предпочитают жить в палатке?" --
подумал он. Вопреки собственным ожиданиям он быстро уагул и снова  проснулся
от  какого-то  странного давления в груди. Который час? Светящийся циферблат
наручных  часов  показал, что  он  проспал два часа с небольшим.  Ему что-то
снилось,  но что именно --  он забыл.  Осталось  только  ощущение  какого-то
кошмара. Он приподнял голову и прислушался.  Интересно, спит она  сейчас или
нет? Но не мог различить ни шороха.
     Он опять уснул и на этот раз проснулся от шума многих голосов, хлопанья
дверей, беготни на площадке. Он всегда  боялся пожара. В газетах писали, как
старики заживо сгорают в  домах для престарелых, больницах,  гостиницах.  Он
вылез из кровати, надел шлепанцы и халат и приоткрыл дверь.  Никого. Или ему
показалось? Он закрыл дверь и вышел  на балкон. Нет, никаких пожарных  внизу
не было. Люди возвращались домой, уезжали в ночные клубы, гуляки выкрикивали
что-то   пьяными  голосами.  Некоторые  жильцы  на  лето  сдавали   квартиры
латиноамериканцам.
     Гарри  опять лег. Какое-то время было тихо, потом снова  раздались шаги
на  площадке и гул  мужских и женских  голосов. Что-то случилось, но что? Он
собрался было опять выглянуть, но передумал. Ему сделалось не по себе. Вдруг
он  услышал  гудение  домофона  на кухне.  Когда он  взял трубку, незнакомый
мужской голос  произнес: "Это не  тот номер".  Гарри  щелкнул выключателем и
зажмурился  от  слепящего света.  Открыв  холодильник,  он  вынул кувшин  со
сладким чаем и налил  себе полстакана, то ли от  жажды, то ли  просто  чтобы
успокоиться. Вскоре ему понадобилось в уборную.
     В  это время  раздался звонок в  дверь.  А  вдруг  в  здание  ворвались
грабители?  Ночной  сторож  слишком   стар,   чтобы   оказать  им  серьезное
сопротивление. Гарри заколебался: открывать  или нет? Он стоял возле унитаза
и дрожал.  "Может быть, это мои последние мгновения на земле", -- пронеслось
в голове.
     "Боже  Всемогущий,  смилуйся  надо мной",  -- пробормотал  он.  Тут  он
вспомнил, что в двери есть глазок. Как  он мог об  этом забыть? Совсем выжил
из ума.
     Он неслышно подошел к  двери и посмотрел в  глазок.  На площадке стояла
седая женщина в халате. Он сразу ее узнал -- это была его соседка справа. Он
все  понял.  У  этой  женщины  парализованный муж,  наверное, с  ним  что-то
случилось. Он открыл дверь. Старушка держала в руках конверт без марки.
     -- Мистер Бендинер,  женщина из соседней квартиры оставила этот конверт
у вашей двери. Здесь стоит ваше имя.
     -- Какая женщина?
     -- Соседка слева. Она покончила с собой.
     Гарри  Бендинер  почувствовал,  как внутри  что-то оборвалось, а  живот
напрягся и стал твердым, как барабан.
     -- Блондинка?
     -- Да.
     -- Каким образом?
     -- Выбросилась из окна.
     Гарри протянул руку, и женщина отдала ему конверт.
     -- Где она?
     -- Ее увезли.
     -- Мертвую?
     -- Да.
     -- О, Господи.
     -- Это уже третий случай здесь. В Америке люди сходят с ума.
     Рука Гарри тряслась, и  конверт дрожал, как на ветру.  Он  поблагодарил
соседку, закрыл дверь и пошел за очками. "Только  бы не упасть,  --  подумал
он. --  Сейчас не хватает только ногу  сломать".  Он добрался  до кровати  и
включил лампу. Да, очки лежали там, где он их оставил: на ночном столике.
     У  него  кружилась  голова. Стены, занавески,  ночной  столик,  конверт
прыгали  перед  глазами, как  нечеткое  изображение  на  телеэкране. "Я что,
слепну?" -- подумал  он. Он сел и стал ждать, когда пройдет  головокружение.
Он чувствовал  такую  слабость,  что еле  распечатал конверт.  Записка  была
написана на идише --  карандашом, криво и  с  орфографическими ошибками.  Он
прочитал:
     "Дорогой Гарри, простите меня. Я должна  была уйти к мужу. Если вас это
не слишком затруднит, прочтите по мне кадиш. Я буду там молиться о вас.
     Этель"
     Гарри положил листок и очки на ночной столик  и выключил свет.  На него
напала  икота.   Все  его   тело  содрогалось,  и   даже  матрасные  пружины
вибрировали. "Больше никогда  ни на что не буду надеяться",  -- торжественно
поклялся он себе. Почувствовав холод, он натянул на себя одеяло.
     Когда он проснулся, было десять минут девятого. Может быть, все это ему
приснилось?  Нет,  письмо  лежало на столике  у  кровати. В тот  день  Гарри
Бендинер  не  стал  спускаться  за  почтой,   готовить  завтрак,  умываться,
одеваться. Сидя в пластиковом шезлонге на балконе, он думал о другой Сильвии
-- дочери Этели, -- поселившейся в палатке в Британской Колумбии. Почему она
забралась так далеко?  Может  быть, из-за смерти отца? Или из-за невыносимых
отношений с матерью?  Или уже  в  свои годы она осознала  тщету человеческих
усилий и  решила стать  отшельницей? Может быть,  она пытается найти себя  и
обрести Бога?
     Сумасшедшая  мысль  пришла  в  голову  старику:  полететь в  Британскую
Колумбию, разыскать девушку, приласкать ее, заменить ей отца и, может  быть,
вместе с ней постараться понять, зачем человек рождается и почему умирает.




     Разговор свернул на ошибки, и стекольщик Залман сказал:
     -- В  наше  время можно  ошибаться  сколько угодно,  причем  совершенно
безнаказанно. Поэтому  все  и стали  такими  невнимательными. Раньше  не так
было. В Пятикнижии  сказано, что, если рубишь  дрова и  твой  топор слетит с
топорища  и  кого-то  убьет,  ты должен бежать в другой  город, иначе  родня
убитого будет тебе мстить. В Радожице жил один помещик, Заблоцкий, человек в
общем-то  неплохой.  Но  не  дай Бог  было  его  рассердить  -- усы начинали
топорщиться, как у  кота,  он  выхватывал  плетку, и беда,  если  кто-нибудь
попадался  ему  под руку.  Однажды он заказал сапожнику пару ботинок. И  они
оказались тесны. Заблоцкий  приказал  бросить  ботинки в  костер. А  кожу-то
сжечь непросто. Она жутко дымится и воняет. Заблоцкий велел сапожнику Шмерлу
спустить штаны и  высек его до  крови.  А в другой раз он в клочки  разорвал
дорогую  шубу, только  потому, что меховщик слишком низко  пришил  петельку.
Дошло до  того, что  портные и сапожники отказывались  брать его заказы. При
этом Заблоцкий сам был довольно  рассеянным  и тоже нередко ошибался. Как-то
поехал в  Желехув,  а сказал извозчику, чтобы вез в  Вегрув.  Проехав  много
верст, он  вдруг заметил, что дорога незнакомая. Извозчик рассказывал потом,
что помещик так разозлился, что сам себя стукнул кулаком по носу.
     А как он изводил жену,  это же ужас! Крепостное право давно отменили, а
он продолжал пороть крестьян. "В моем имении я -- закон!" -- орал он. Мужики
боялись его как огня. Даже собак запугал. У него была свора гончих, размером
с волков, и  у каждой  -- свое  имя. Когда он звал  одну собаку, а прибегала
другая, провинившуюся запирали в темный сарай на трое суток.
     Помещик без конца судился; все свое состояние  спустил на тяжбы. Причем
случая не  было, чтобы дело  решили в его пользу. Но он не унимался: подавал
жалобы в Люблин  и Варшаву и снова  проигрывал.  Однажды  к нему приехал его
адвокат. Сидели  в гостиной, и  адвокат  спросил:  "Ваше сиятельство,  вы не
возражаете, если я выкурю сигару?"
     Помещик позволил.
     Адвокат достал сигарету, они были  тогда еще в новинку. Помещик схватил
трость --  была у него такая гнутая  трость с серебряным  набалдашником -- и
начал охаживать несчастного адвоката. "Что я сделал?!" -- завизжал тот.
     "Я разрешил тебе выкурить сигару, а не сигарету, -- заявил помещик.  --
Я не  потерплю  новомодных штучек в своем доме.  Нам французы  не указ!" Вот
таков был этот Заблоцкий.
     Он и родную дочь, Софию, которую любил без памяти, тоже мучил. Если она
по забывчивости вплетала в волосы зеленую ленту, а не синюю, как отец велел,
он давал ей оплеуху прямо при гостях.
     Из-за его репутации София не могла выйти замуж. Кому охота иметь такого
тестя?
     Не мне рассказывать, что женская мода постоянно меняется. У дворян было
заведено   отдавать   платье,   надетое  пару   раз,   какой-нибудь   бедной
родственнице.  Но  дочери  Заблоцкого  приходилось донашивать платья  времен
короля Яна  Собеского. Аристократы  над ней посмеивались и не приглашали  на
балы. Ей было стыдно показаться на улице.
     Но слушайте дальше! Однажды  в Польшу приехал  дядя  или  брат царя  --
забыл, кто  именно. Одну ночь он  должен был провести  в Радожице.  Кажется,
охотился в  окрестных лесах. Но  где ночевать  такой важной персоне? Местные
начальники  послали  за  помещиком  и велели ему  принять  князя.  Заблоцкий
извивался как уж на сковородке, но поляки проиграли русским все  войны, а  у
гоев кто сильнее, тот и прав. Заблоцкому пришлось подчиниться. Его дворецкий
или управляющий  хотел  было  отремонтировать  покои,  в которых  должен был
остановиться  князь,  но  Заблоцкий запретил,  сказав, что,  если  там  хоть
что-нибудь тронут, даже соломинку, он за себя не отвечает.
     Когда князь  наконец прибыл,  все  городское  начальство,  священники и
дворяне, включая Заблоцкого, вышли его приветствовать. Помню, евреи поднесли
хлеб-соль на серебряном  подносе.  Кто то из начальства представил  высокому
гостю  Заблоцкого и сказал, что тот примет князя у себя. Князь стал говорить
всякие любезности, как  это принято  у  дворян, но, произнося  имя помещика,
ошибся: вместо Заблоцкий сказал Запроцкий.
     Услышав  это, помещик заревел: "Я Заблоцкий,  а не Запроцкий!", швырнул
на  землю  листок с  приветственной  речью, которую должен был  зачитать,  и
бросился  прочь.  Можете  себе  представить,  что  тут  началось!  За  такое
оскорбление  могли  стереть  с  лица  земли целый  город.  Городской  голова
бухнулся  князю в  ноги;  священники начали  извиняться,  уверяя  князя, что
Заблоцкий  просто  помешался.  Евреи  тоже  переругались,  потому  что,  как
известно,  сильные любят вымещать свой гнев  на слабых. Казаки  поскакали за
помещиком. Если бы его настигли, то убили бы  на месте. Но помещик спрятался
в лесу и не выходил, покуда князь со  свитой не  уехали. Он приплелся  домой
оборванный,  искусанный комарами, исцарапанный колючками  и похудевший,  как
после тяжелой болезни.
     Когда власти  узнали, что он вернулся, то  послали жандармов арестовать
его и в кандалах доставить в тюрьму,  но Заблоцкий вооружил своих мужиков  и
велел не пускать русских во двор. Сам зарядил ружье и залез на чердак. Когда
русские приблизились к воротам,  он начал  палить в  них из окна. В Радожице
было  всего несколько жандармов, и  они не  хотели  рисковать  своей жизнью.
Послали  гонца к губернатору с просьбой прислать войска. Губернатор пообещал
связаться  с  Петербургом.  Через  неделю он  сказал  гонцу,  что  Заблоцкий
сумасшедший, из-за которого не стоит проливать кровь. Видимо, наверху решили
не накалять страсти.
     Вскоре помещик умер от воспаления легких. На похороны съехались дворяне
со всей Польши. Играла траурная музыка, и  выступавшие славили Заблоцкого за
спасение чести польского народа. А виной - пустяковая
     ошибка, которую допустил русский князь, произнося его имя.

     -- Ошибка  -- дело  серьезное, -- отозвался Леви-Ицхак. -- Из-за  того,
что вместо  Камцы на пир  без  приглашения  явился  Бар-Камца,  был разрушен
Иерусалим. Если  переписчик сделает в Торе всего одну ошибку, этот экземпляр
книги считается непригодным для чтения. Сто лет назад, а может и раньше, жил
в Щебжешине один переписчик по имени реб Мешулем.  Его все знали.  Говорили,
что  прежде  чем написать  на  свитке  Святое Имя,  он  совершал  ритуальное
омовение.  Вот  только  брал  он за свою работу безбожно. Мог запросить пять
гульденов,  а  то и больше, за пару филактерий. Бедняки не  пользовались его
услугами,  но богатеи приезжали  отовсюду:  из  Билгорая, Замосца,  Янова  и
Хрубешува. Почерк у  него был  просто заглядение, не буквы,  а жемчужины! Он
заказывал чернила и пергаментную  бумагу в Лейпциге, выводил каждую буковку.
По  субботам  и  в праздники  в его  доме собиралась молодежь послушать  его
проповеди. Мой  дед тоже бывал там.  Как  правило, переписчики  --  народ не
очень  практичный, но у реб Мешулема была голова на плечах. Нередко в случае
спора между старейшинами его просили их рассудить. Детей, кажется, у него не
было, по крайней мере, я ни одного не помню.
     В  Щебжешине в те времена жил один богач, реб Мотеле  Волбромер. У него
был дом на рыночной площади. Он  торговал зерном и лесом. И вот пошли слухи,
что удача  отвернулась  от реб Мотеле. Сперва заболел чем-то он  сам,  потом
жена, потом  дети. Затем сгорел амбар с зерном. Штормовой ветер разметал его
плоты на  реках Сан и Буг, и реб Мотеле понес большие убытки.  Говорят, что,
когда  на  человека  обрушиваются несчастья,  он  должен  задуматься о своей
жизни.  Реб Мотеле был богобоязненным человеком -- внимательно прислушавшись
к голосу совести,  он, конечно, нашел у себя множество прегрешений. Он начал
поститься, вставать ни свет ни заря, чтобы до утренних молитв успеть изучить
отрывок из  Талмуда. Стал делать больше пожертвований.  Богачи  в те времена
были другие, не то, что сейчас. Но ничего не помогало.
     В  довершение ко  всему в  доме у  него  завелся  какой-то  бес.  Ночью
слышались  шаги и распутный  женский хохот. Двери распахивались сами  собой.
Когда реб Мотеле собирался ложиться  спать, оказывалось, что  кто-то оттащил
его кровать к другой  стене.  Те, с кем творятся  такие дела, обычно  держат
язык за зубами. Пересуды могут повредить торговле, да и дочерей выдать замуж
труднее.  И,  кроме  того, человек до  последнего  надеется, что все это ему
только кажется. Но конечно, в маленьком городке такое долго не утаишь.
     У  них была кухарка. Она сбежала после того, как  демон  оттаскал ее за
волосы и,  простите, перемазал нечистотами. С каждым днем  события принимали
все более серьезный оборот. Ночами на чердаке раздавался грохот -- эти черти
перекатывали бочки.
     Как-то  в  четверг  старшая дочь реб  Мотеле  замесила  тесто,  накрыла
подушкой, чтобы оно поднялось, и легла спать.  Проснувшись посреди ночи, она
обнаружила тесто в своей кровати. От ее дикого крика переполошился весь дом.
Моя бабушка -- мир ее праху -- жила с ними по соседству и все узнала. Демоны
в ту ночь перевернули горшки, осквернили запасы  провизии в кладовой, вылили
варенье и прочее и даже сбросили с чердака пасхальную посуду.
     Однажды  демон или бес  треснул по  окну  с такой силой, что  полгорода
сбежалось.  Тайна открылась.  Читали  "Да  снизойдет мир", но  злые силы  не
рассеивались. У  реб Мешулема были амулеты древних цадиков. Семья реб Мотеле
пришла к нему и отдала  немалую сумму, которую реб Мешулем за  них запросил.
Амулеты развесили по всем углам, но это только пуще раззадорило демонов. Раз
с потолочной балки к ногам реб Мотеле упал тяжеленный камень. Еще чуть-чуть,
и  он разбил бы ему  череп. Камень был раскаленный, как будто только что  из
печки.
     Когда  приходит  беда,  мысли  путаются  и  трудно  принять  правильное
решение. Так получилось, что  именно в  четверг в дом реб Мотеле постучались
нищие.   Один  из  них  открыл  дверь,  увидел  переполох  и  спросил:  "Что
случилось?"
     Жена  или дочь рассказали  ему  обо всем, и нищий посоветовал проверить
мезузы.
     В  этот момент реб Мотеле мыл  руки на кухне. Услышав слова бродяги, он
сказал: "Возможно, он говорит дело".
     Но жена возразила: "Мезузы реб Мешулема не нуждаются в проверке".
     Однако, эта мысль крепко засела в голове реб Мотеле. Он велел снять все
мезузы и стал их осматривать. Его мезузы были в резных футлярчиках. Взглянув
на первую  же мезузу,  он  испустил горестный  стон. Вместо буквы  "далет" в
слове  Эход  (Один)  стояла  буква   "рейш",  что  делало  все   предложение
богохульным. Реб Мотеле обследовал другие мезузы, и все они оказались такими
же. И добро  бы  просто выцвели чернила,  так  нет -- все выглядело так, как
будто  было написано только  вчера.  Город  загудел. Что  тянуть?  Все,  кто
заказывал мезузы у реб Мешулема, обнаружили  ту же  ошибку. Начали проверять
сделанные  им надписи  на филактериях, оказалось,  что и  они  кощунственны.
Стало ясно, что  реб Мешулем  -- тайный последователь Шабтая Цви. Члены этой
секты верили,  что  приход Мессии  возможен в  двух случаях: либо  когда все
очистится,  либо когда  все окончательно  загрязнится.  Они побуждали евреев
грешить,  искажали  священные  книги,  подбрасывали человечьи  кости  в  дом
раввина, чтобы  осквернить его.  Эта секта была запрещена еще в  стародавние
времена Советом  Четырех  Земель. В  ознаменование  этого  решения  зажигали
черные свечи и трубили в  шофар. Думали, что сектантов почти не осталось  --
многие из них крестились. Оказалось, кое-кто еще действовал. В том числе реб
Мешулем.
     Да, я забыл сказать, что  на некоторых филактериях он написал демонские
прозвища и  имя  лже-Мессии  --  Шабтая Цви,  чтоб  ему  пусто было. Окажись
Мешулем в то время в городе, его бы разорвали на куски. Но он уехал в Люблин
разбирать какую-то тяжбу. Его жена  была из простых, левую руку от правой не
отличала. Толпа перебила  все окна в  их доме.  Если бы рабби  не  остановил
людей, они бы и стены  сломали. Бедная женщина, она-то  в чем была виновата,
несчастная душа?!
     Оказалось,  что реб Мешулем действовал  не один. В  городе  была  целая
шайка, и,  увидев,  что  их мерзости вышли наружу, в Люблин был послан гонец
предупредить Мешулема, чтобы тот не вздумал возвращаться в Щебжешин. Все они
убежали, оставив своих жен.
     -- А что с ними стало потом? -- спросил стекольщик Залман.
     -- Все крестились.
     -- Их женам разрешили снова выйти замуж?
     -- Жена крещеного считается замужней женщиной.  Кажется, одной  из  них
удалось получить от мужа разводное письмо.
     -- Крещеному разрешено разводиться?
     -- По закону он остается евреем.

     Меир-Евнух зажмурил один глаз, а другим уставился в окно.
     -- Меня не  удивляет, что князь переиначил имя помещика,  -- сказал он.
-- Может, если он и вправду был царским родственником, то считал ниже своего
достоинства правильно произнести имя какого-то мелкого польского дворянчика.
Что касается секты Шабтая  Цви, то  они творили свои кощунства  сознательно.
Это была не  ошибка,  а  злой  умысел. А вот мне известна история  настоящей
ошибки. В местечке Бечове,  который  весь был  чуть больше точки в карманном
молитвеннике,  жил  когда-то знаменитый  ученый  рабби  Бериш. В его  иешиве
училось ровно десять учеников.  Рабби Бериш мог бы иметь сотни учеников,  но
решил,  что  десять  --  вполне достаточно.  Если  кому-нибудь  из  учеников
подбирали невесту  и тот  должен  был  покинуть  Бечов, начиналась настоящая
борьба за освобождающееся место. Все хотели учиться у рабби Бериша. Богатеи,
имевшие дочерей на выданье, съезжались в Бечов со всей Польши, чтобы выбрать
женихов из учеников иешивы. В дни моего детства лучшим учеником рабби Бериша
считался сирота по имени Габриель Маковер. Этот Габриель так полюбил рабби и
его метод обучения, что отказался от помолвки с неместной, только потому что
не  мыслил себя  без учителя. Бечов -- бедное местечко. Там жил  только один
богач  --  реб Хаим Пинчевер, тоже ученый. Говорили, что книги  у него  -- в
шелковых переплетах.  Когда-то он  тоже посещал иешиву рабби Бериша. У рабби
была только дочь, наследника не было. Все его сыновья умерли в младенчестве.
Короче  говоря, Габриеля женили на дочери реб Хаима Пинчевера, и весь  Бечов
танцевал  на  их  свадьбе.  Было  ясно,  что  со  временем  Габриель  станет
преемником рабби.
     Рабби  Бериш много лет писал комментарии, но  выпускать книгу не хотел.
"И без  моих писаний для моли  пищи хватает",  -- говаривал  он.  Но так как
рабби  было уже за  шестьдесят,  его  почитатели не  отступались, уговаривая
опубликовать  хотя  бы  один  том.  Наконец,  после долгих  уговоров,  рабби
согласился подготовить к печати том комментариев,  которые он сам ценил выше
других. Несколько лет ушло  на то, чтобы выбрать лучшее. Конечно, ни в самом
Бечове,  ни поблизости типографии не  было,  а  рабби  Бериш  страшно боялся
ошибок или опечаток.  К тому времени зрение его ослабло настолько, что он  в
основном исследовал те места священных книг, которые знал наизусть. Габриель
помогал ему, чем только мог,  и переписывал, что требовалось. Наконец работа
была завершена. Единственная  типография  в  той  части Польши находилась  в
Варшаве,  и после многочисленных предостережений  и наставлений рабби  Бериш
отдал рукопись Габриелю, обязав передать ее  печатнику и наблюдать за каждым
этапом работы, чтобы -- не дай  Бог  -- не вкралась ошибка. Габриель заверил
рабби, что будет перечитывать каждую сверстанную страницу по десять раз.
     Есть  такая  пословица:  "Не  страшна  писателю  лихорадка,  а  страшна
опечатка".  Тесть  дал Габриелю  деньги  на  дорожные  расходы, и  тот повез
рукопись  в Варшаву. Это сегодня сел  на  поезд,  и поехал, а  в те  времена
путешествие в Варшаву  было  почти таким же  непростым, как  паломничество в
Землю Обетованную. Всю дорогу Габриель не выпускал рукопись из рук.
     В Варшаве он  провел много месяцев в  комнате, которую предоставил  ему
один из бывших учеников рабби Беринга. Габриель совсем забросил  собственные
занятия.  Дни и ночи просиживал в типографии, по  сто раз перечитывая каждую
страничку,  сверяя  каждую  букву.  Печатники не любят, когда автор  или его
представитель  сидит  у  них  на  голове.  Габриелю  пришлось снести  немало
грубостей  и  насмешек.  Но не роптал.  Когда  книга  был  готова,  он снова
прочитал  ее от корки до корки, слово  за словом. Не найдя ни единой ошибки,
довольный, отправился в обратный путь. Когда  он вернулся в Бечов и протянул
книгу рабби  Беришу, тот взвесил ее на ладони и сказал: "Тяжеленькая. Будет,
чем растопить печь, когда придет Мессия". Рабби
     любил пошутить.
     Пока Габриель отсутствовал, ученики иешивы подарили рабби сильную лупу,
и он начал листать  книгу, пробегая глазами  по  строчкам  и бормоча: "О чем
талдычит этот автор? Чего он хочет? Что за белиберду несет!"
     Вдруг он умолк, побледнел и поднял взгляд на Габриеля. "Раввином хочешь
быть? -- воскликнул он. -- Тебе бы сапожником быть, а не раввином!" Он нашел
в книге ошибку -- грубую ошибку.
     Впрочем,   через   несколько   минут   рабби   Бериш  устыдился   своей
несдержанности.  Кругом были люди. Он публично осрамил молодого человека. Он
начал извинятся перед Габриелем, сказал, что в  конце концов это не так уж и
важно -- малые  дети от таких ошибок не умирают. Но Габриель был  раздавлен.
Сначала  у  него  вообще  язык  отнялся.  Но потом  учитель и  ученик  разом
заговорили, и, когда  Габриель уходил,  рабби поцеловал его  в лоб. Габриель
пообещал  рабби, что не будет предаваться отчаянью и на следующий день снова
придет в иешиву.
     А  надо  сказать, что Габриель,  вернувшись в Бечов, сразу отправился к
рабби,  даже  не  зайдя домой к жене, и  его тесть  и теща  были вне себя от
ярости. Оставить  молодую жену  на такой  долгий  срок! Она  так  его ждала!
Перво-наперво  следовало  броситься  к ней!  Они  готовы  были  накинуться с
попреками,  но, взглянув на него, встревожились не  на шутку. За те полчаса,
что Габриель провел у рабби, лицо приобрело землистый оттенок. Он стал похож
на  умирающего. Вскоре слухи  о том, что произошло в доме  рабби, дошли и до
его семьи,  и до всех остальных. Все обсуждали  случившееся.  Но  постепенно
Габриель пришел в  себя, и, казалось, инцидент исчерпан.  В конце  концов он
никого не убил.
     Но,  проснувшись  на  следующее  утро,  его  домашние  обнаружили,  что
Габриель  исчез. Сбежал посреди  ночи,  прихватив  с  собой  только  талес и
филактерии. Один гой видел, как на рассвете он переходил через мост, ведущий
из города.
     Что  началось в Бечове  --  сами можете представить.  Люди бросились на
поиски Габриеля, но вернулись ни  с чем. Послали письма  родственникам -- те
ничего  не знали. Молодой человек как сквозь землю провалился.  Рабби  Бериш
так  расстроился,  что распустил своих учеников  по домам; иешива закрылась.
Прежде рабби никогда особо не увлекался постом, но после  этого случая начал
регулярно поститься по понедельникам и четвергам.
     Прошел год. Обычно, когда жена остается без мужа,  она теряет интерес к
жизни, ни на  что не обращает внимания, а  жена Габриеля продолжала помогать
отцу в его торговых  делах, матери  -  по хозяйству  и не  падала духом.  По
городу  поползли  слухи,  что  она  что-то знает,  но  скрывает,  потому что
поклялась молчать. Так оно  и было. И  вот  однажды  Габриель снова вошел  в
Бечов в  одежде  ремесленника,  с  мешком за  плечами. На этот раз  сразу же
направился в дом тестя.  Теща открыла дверь и, увидев зятя в дорожной пыли и
с  мешком, заголосила так  громко, что сбежались  соседи.  "Рабби велел  мне
стать сапожником, -- сказал Габриель, -- и я им стал".
     В мешке были колодки  и другие сапожные  инструменты. Ночью перед своим
уходом он открылся жене, взяв клятву, что она сохранит все в тайне; иначе он
не  смог  бы осуществить свой подвиг искупления. Он пошел в далекий город  и
обучился  там сапожному делу. Да, я же  о главном вам  не  сказал: после той
ночи его жена забеременела и за время его отсутствия родила сына.
     Рабби  Бериш пришел в дом  Хаима Пинчевера и спросил Габриеля: "Как  ты
мог сделать такое?"
     Габриель ответил: "Рабби, ваше слово  для меня закон. Раз вы велели мне
стать сапожником, я должен был им стать".
     Рабби Берига не утерял  своей язвительности. "Хорошо еще, -- сказал он,
-- что я не велел тебе стать кормилицей".
     Габриель взял в аренду мастерскую и начал  шить и латать обувь. Никакие
доводы и уговоры на него  не действовали. Реб  Хаим Пинчевер хотел  устроить
развод,  но  дочь  предупредила, что, если это произойдет,  она  бросится  в
колодец. Отношения между рабби и Габриелем не только не ухудшились,  а стали
еще  теснее.  Днем  Габриель  работал, а после вечерней  службы  шел к рабби
Берингу. Они  обсуждали  ученые вещи,  и Габриель  записывал слова  учителя.
Выяснилось, что,  обучаясь  сапожному ремеслу, он не забывал ни  Талмуда, ни
комментариев. Если сильно что-то любишь, время всегда найдется.
     Рабби Бериш так восхищался недюжинными способностями Габриеля, что даже
сравнивал его с сапожником Иохананом. Все утверждали, что такого прекрасного
сапожника, как Габриель,  в Бечове еще не было. Мерку он снимал не один раз,
а  три. Использовал лучшую кожу. Даже дворяне-помещики заказывали ему сапоги
и краги. У  рабби Бериша на старости лет  болели ноги,  и Габриель  сшил ему
домашние туфли, удобнее которых и быть не могло. Да, иешива снова открылась.
     Рабби Бериш  прожил  еще девять  лет.  Перед смертью он совсем ослеп, и
Габриель  взял  на  себя разрешение религиозных вопросов, которые  требовали
зрения. К нему в мастерскую  приходили и матери семейств, и мясники. Все его
распоряжения  выполнялись   беспрекословно.   После   смерти   рабби  Бериша
старейшины местечка пришли в мастерскую Габриеля и объявили его раввином. Он
принял на себя и  руководство иешивой,  велев  ученикам  осваивать  ремесла.
Говорят, до конца дней он шил обувь для близких и для бедняков в богадельне.
     --  Стало  быть,  от его ошибки  произошло  нечто  хорошее, --  отметил
стекольщик Залман.
     Меир-Евнух потер руки.
     --- Ошибок вообще не бывает, -- заявил  он. -- Какие могут быть ошибки,
когда  все  проистекает из  божественных источников.  Есть сферы, где  любая
ошибка превращается в истину.




     Сначала я получил от нее длинное восторженное письмо. Среди прочего она
писала, что я помог ей "найти себя". Потом она позвонила,  и мы договорились
о встрече. Потом раздался новый звонок  -- оказалось, что на этот день у нее
уже назначена другая встреча,  и мы перенесли наше свидание на другое число.
Через  два  дня  пришла  многословная  телеграмма. Выяснилось,  что  в  день
предполагаемого визита  ко мне ей  придется посетить парализованную тетю.  Я
никогда  еще  не  получал  такой   длинной   и  столь  изысканно  написанной
телеграммы. Последовал  новый звонок,  мы  назначили  новую дату.  Во  время
нашего предыдущего телефонного разговора я упомянул о  своей любви  к Томасу
Харди.  Вскоре посыльный принес роскошно изданное  собрание сочинений Томаса
Харди. Мою поклонницу звали Элизабет Абигель де Соллар -- примечательное имя
для  женщины,  чья  мать, по  ее  словам,  была дочерью раввина из польского
местечка Клендева.
     Наступил назначенный  день,  я прибрался в квартире  и сложил все  свои
рукописи  и письма, на которые  еще не  успел ответить, в корзину для белья.
Моя гостья  должна  была  появиться  в  одиннадцать.  В двадцать  пять минут
двенадцатого  зазвонил  телефон, и  я  услышал  громкий  взволнованный голос
Элизабет Абигель де Соллар:
     -- Вы дали мне неправильный адрес! Здесь нет такого дома!
     Оказалось,  что  вместо  Уэст-Сайд она  по ошибке записала Ист-Сайд.  Я
снова стал подробно  объяснять, как меня  найти. Когда  она окажется на моей
улице, ей  надо  будет войти  в арку, на  стене  тот номер,  который  у  нее
записан.  Из арки -- во двор. Затем  нужно подойти к моему подъезду (номер у
нее  есть) и  подняться на одиннадцатый этаж. К сожалению, пассажирский лифт
не  работает, поэтому придется воспользоваться грузовым. Элизабет Абигель де
Соллар повторила все  мои инструкции,  но ей нечем было их записать  -- пока
она  рылась  в  сумочке  в  поисках  карандаша  и  бумаги,  голос  оператора
потребовал доплатить монетку. У Элизабет Абигель  де  Соллар монет больше не
было,  и она в панике выкрикнула номер телефонной будки, из которой звонила.
Я тут же  перезвонил,  но никто  не ответил. Видимо, она дала  мне  неверный
номер. Я взял с полки книгу и начал читать с середины, где открыл. Раз у нее
есть мой  адрес и  телефон,  рано  или  поздно  она  объявится. Не  успел  я
прочитать   и  несколько   строк,  как  телефон  снова  зазвонил.  В  трубке
послышалось  какое-то  меканье, кряхтение  и покашливание. Наконец звонивший
справился с голосом и сказал:
     --  Меня  зовут Оливер Лесли  де Соллар.  Я бы хотел поговорить с  моей
женой.
     --  Ваша жена неправильно записала адрес. Она недавно звонила  и должна
появиться с минуты на минуту.
     --  Извините  за  беспокойство.  Дело  в  том, что наша  дочь  внезапно
заболела.  Она страшно кашляет и задыхается. Я  не  знаю,  что делать. У нее
приступ астмы. Элизабет в  таких  случаях дает ей специальные капли, но я не
могу их найти. Я просто в отчаянье.
     -- Вызовите врача! Позвоните в "Скорую помощь"! -- закричал я.
     --  Дело в том,  что сейчас нашего  врача  нет  на  работе. Секундочку,
извините.
     Я подождал несколько минут, но Оливер Лесли де Соллар не возвращался,
     и я положил  трубку. Вот и связывайся после этого с людьми,  подумал я,
сразу  же возникают проблемы.  "Всякое действие есть грех" -- как сказано  в
какой-то  священной  индийской  книге  --  но в  какой?  "Бхагавадгите"  или
"Дхаммападе"? Если ребенок -- не дай Бог -- задохнется, я, хотя и  косвенно,
тоже буду виноват.
     Раздалось  несколько  долгих  настойчивых звонков в  дверь. Я  бросился
открывать  и увидел молодую женщину  со светлыми  распущенными  волосами,  в
соломенной шляпке, украшенной цветами и  вишнями, какие носили в те времена,
когда я ходил в  хедер. На ней была белая блузка с  кружевом вокруг шеи и на
рукавах, черная юбка с вышивкой и туфли с застежкой-пуговицей. Хотя на улице
было  солнечно,  в руках был  зонтик  с ленточками  и бантиками  -- в общем,
ожившая фотография из старого альбома. Не успела она закрыть за собой дверь,
как я сказал: -- Только что звонил  ваш муж. Не хочу вас пугать, но у вашего
ребенка приступ астмы, а ваш муж не может дозвониться до врача. Он не знает,
где лежат капли.
     Я был  уверен, что моя гостья тут же кинется к телефону,  который стоял
на  столике в прихожей, но вместо этого  она  несколько раз  оглядела меня с
головы до ног, и ее лицо осветилось счастливой улыбкой.
     -- Да, это вы!
     На ней были белые перчатки до локтя. Она протянула мне нечто завернутое
в блестящую черную бумагу, перетянутую красной лентой.
     --  Не беспокойтесь.  Он  всегда  так  поступает,  стоит  мне  уйти. Не
выносит, когда меня нет дома. Это просто истерика.
     -- Да, но ребенок?
     -- Биби такая же упрямая, как и отец. Она тоже не хочет отпускать меня.
Это его ребенок от первого брака.
     -- Пожалуйста, проходите. Спасибо за подарок.
     -- О, вы  заполнили  пустоту в моей  жизни. Я себя совсем не  понимала.
Однажды в книжном магазине я случайно наткнулась на ваш роман и с тех пор не
пропускаю  ни  одной вашей книги.  Я, кажется, уже  говорила,  что я  внучка
клендевского раввина. Это  -- по материнской  линии.  Предки моего отца были
авантюристами.
     Мы прошли в гостиную. Женщина была маленького роста, стройная,  с белой
гладкой кожей, какая  редко  бывает у взрослых. Глаза у нее бледно-голубые с
желтоватым оттенком, нос -- довольно длинный, губы --  узкие, подбородок  --
острый и  срезанный. Она чуть-чуть косила. Косметики на ней  не было. Обычно
какое-то  представление  о  человеке складывается у  меня сразу,  стоит  мне
увидеть его лицо, но на сей раз я не мог бы сказать ничего определенного. Не
очень здоровая, решил я,  впечатлительная, светская. Ее английский показался
мне  не американским.  Я  предложил  ей сесть,  а  сам развернул  сверток  и
обнаружил  планшет  для спиритических  сеансов, очевидно  ручной работы,  из
дорогого дерева, обрамленного слоновой костью.
     --  Из  ваших  рассказов,  --  сказала  она,   --  я   поняла,  что  вы
интересуетесь оккультизмом, и подумала, что это как раз то, что нужно.
     -- Вы меня просто завалили подарками.
     -- Вы заслужили их все.
     Я начал задавать ей  разные вопросы. Она охотно  отвечала.  Ее  отец --
адвокат  на пенсии.  С  матерью  Элизабет он  развелся,  и  теперь  живет  в
Швейцарии с другой  женщиной.  Мать страдает  ревматизмом  и  перебралась  в
Аризону. Там  у  нее  друг -- восьмидесятилетний  старик.  Элизабет  Абигель
познакомилась со своим мужем в колледже. Он там преподавал философию. Еще он
был  астрономом-любителем  и  полночи  просиживал  с  ней  в   обсерватории,
разглядывая  звезды.  Еврей?  Нет,  Оливер Лесли --  христианин,  родился  в
Англии,  хотя сам родом из басков. Вскоре после свадьбы он  заболел, впал  в
хроническую депрессию, бросил работу и  поселился в доме в  нескольких милях
от Кротона-на-Гудзоне. Сделался совершенным  отшельником. Сейчас пишет книгу
по  астрологии и  нумерологии.  На  губах Элизабет  Абигель заиграла  улыбка
человека, давно  осознавшего тщету всех человеческих начинаний. А  порой  ее
взгляд становился грустным и даже испуганным.
     Я спросил,  чем она  занимается у себя дома в Кротоне-на-Гудзоне, и она
ответила:
     -- Схожу с ума. Лесли молчит целыми днями,  а  то и  неделями, общается
только с Биби. Она не ходит в школу -- он сам ее учит. Мы давно уже не живем
как муж с женой. Книги стали для меня всем. Когда попадается книга, которая
     что-то говорит моей душе, это великое событие. Вот почему...
     -- А кто ведет хозяйство?
     -- По сути дела,  никто. У нас есть сосед. Когда-то он был фермером. Он
живет  один, без семьи. Он покупает  нам  еду, а  иногда и  готовит. Простой
человек, но  тоже философ в своем роде. Он, кстати,  еще и  наш шофер. Лесли
больше не может водить. Наш дом стоит на холме, и ужасно скользко, не только
зимой, но всегда в дождь.
     Гостья умолкла. Я уже привык, что многие из тех, кто писал или приходил
ко  мне, чудаки,  неприкаянные,  потерянные  души.  Элизабет Абигель немного
походила  на  мою  сестру. Раз она  внучка клендевского раввина, она  вполне
могла быть моей дальней родственницей. Клендев -- недалеко от тех  мест, где
жили поколения моих предков.
     Я спросил:
     -- Почему Биби живет с отцом, а не с матерью?
     -- Ее мать покончила с собой.
     Зазвонил  телефон, и до  меня вновь донеслось  уже знакомое  меканье  и
покашливание.  Я  сразу  же  позвал  Элизабет,  которая подошла  медленно  и
неохотно, всем  своим  видом показывая, что  заранее  знает все, что  должно
произойти. Я услышал, как она сообщила мужу, где лежат капли, и резким тоном
попросила  больше  ее  не беспокоить.  В  основном  говорил он,  а  она лишь
отделывалась редкими короткими фразами, вроде:
     -- Что? Ну, нет.
     Наконец  раздраженно  бросила:  "Понятия не  имею",  --  и  вернулась в
комнату.
     -- Это вошло  у них в привычку. Стоит  мне  куда-нибудь уйти -- у  Биби
спазмы, а ее отец  начинает названивать и трепать  мне нервы. Он никогда  не
может  найти  капли,  которые  -- кстати сказать --  совершенно не помогают.
Более того, он сам провоцирует приступы. На этот раз я  даже не сказала ему,
куда иду, но  он  подслушал. Я хотела задать вам  несколько  вопросов  и вот
из-за него все забыла.  Да,  скажите мне ради Бога, где находится Клендев? Я
не могу найти его на карте.
     -- Это местечко в районе Люблина.
     -- Вы когда-нибудь там бывали?
     -- Бывал.  Когда  я  ушел  из  дома,  один человек  рекомендовал меня в
Клендев  школьным  учителем.  Я  дал  один-единственный  урок,  после   чего
администрация школы и я, не сговариваясь, пришли к заключению, что учитель я
никакой. На следующий день я уехал.
     -- Когда это происходило?
     -- В двадцатые годы.
     -- Значит, моего деда там уже не было. Он умер в тринадцатом году.
     Хотя  все,  что  рассказывала  моя  гостья,  в общем-то не  очень  меня
интересовало,  я  слушал внимательно. Было трудно  поверить, что всего  одно
поколение  отделяет ее  от  клендевского раввина,  его окружения,  его стиля
жизни.  Ее  лицо  таинственным образом приобрело  англосаксонские черты, это
была уже
     ее  культура. Но проглядывали  в ней и другие  страны, другие широты. А
может, Лысенко все-таки прав?
     Часы показали половину первого, и я пригласил гостью спуститься со мной
пообедать.  Оказалось, что  в это  время она  не ест.  Самое большее,  может
выпить чашку чаю.  Впрочем,  если я хочу есть, она  готова пойти со  мной. В
конце концов мы перешли  на кухню, и я заварил чай. Я поставил на стол блюдо
с  печеньем для  нее и  бутерброды с  сыром для себя.  Мы  сели за стол друг
против  друга, как супружеская чета. По столу прополз таракан,  но ни  я, ни
Элизабет  не  стали  его  тревожить.  Тараканы,  живущие  в  моей  квартире,
вероятно, знали, что я вегетарианец  и  не  питаю злобы  к тараканьему роду,
который  на  сотни  миллионов  лет  старше  человеческого  и,  должно  быть,
переживет его. Элизабет пила крепкий чай с молоком, а я слабый -- с лимоном.
Отхлебывая  чай, я держал кусочек  сахара между зубами -- как было принято в
Билгорае и Клендеве. Поскольку Элизабет так и  не  притронулась  к  печенью,
постепенно  я съел  все.  Между  нами  установилась  атмосфера близости,  не
требующая церемоний.
     Неожиданно для себя я спросил:
     -- Когда вы перестали с ним спать?
     Элизабет начала краснеть, но, залив пол-лица, краска отступила.
     -- Я вам сейчас кое-что скажу, хотя вы, наверное, не поверите.
     -- Поверю каждому вашему слову.
     --  В  физическом  смысле  я девственница.  Сказала  --  и  словно сама
удивилась своим словам. Чтобы показать, что не особенно потрясен этим
     сообщением, я бросил почти небрежно:
     -- Я полагал, что эта порода давно вымерла.
     -- Всегда есть последний из могикан.
     -- Вы никогда не обращались по этому поводу к врачу?
     -- Никогда.
     -- А к психоаналитику?
     -- Ни я, ни Лесли им не верим.
     --  А  разве  вам  не  нужен  мужчина?  --  спросил  я,  сам  поражаясь
собственной наглости.
     Она взяла чашку и сделала глоток.
     -- Еще как нужен,  но я до сих пор не  встретила человека, с которым бы
мне захотелось быть вместе. Так было до моего знакомства с  Лесли, так все и
осталось. Когда мы  познакомились, я решила, что  Лесли -- мужчина для меня,
но он сказал, что нужно подождать до свадьбы. Мне  это показалось глупым, но
мы ждали.  После свадьбы мы сделали  несколько попыток, но ничего  не вышло.
Иногда я думаю, что это клендевский раввин не допускает нашей близости, ведь
Лесли -- не  еврей.  Кончилось  тем, что мы стали испытывать ко всему  этому
глубокое отвращение.
     -- Вы оба аскеты, -- сказал я.
     -- Вы думаете? Не  знаю. В мечтах  я пылкая любовница. Я читала Фрейда,
Юнга, Штекеля, но они не  способны мне помочь. Странно,  что  я с  вами  так
откровенна. Знаете, я никогда в  жизни не  посылала  писем  писателю. Вообще
терпеть не могу писать письма. Мне даже трудно написать собственному отцу. И
вдруг  пишу вам,  потом  звоню.  Как будто один из ваших дибуков вселился  в
меня. Теперь, когда вы словно вдохнули в меня новую жизнь, я вам еще кое-что
скажу. С тех пор как я начала читать ваши книги,  вы  стали моим любовником.
Вы вытеснили всех остальных.
     Элизабет отхлебнула чаю, улыбнулась и добавила:
     -- Не бойтесь. Я пришла не за этим.
     Я почувствовал, что в горле у меня пересохло, и  потребовалось  усилие,
чтобы справиться с голосом:
     -- Расскажите мне о ваших фантазиях.
     -- Ну, мы проводим время вместе,  путешествуем.  Например, в  Польше по
тем местечкам,  которые вы  описываете. Поразительно,  но ваш  голос  в моих
грезах был  точно таким  же, как  сейчас,  --  как это  может быть? Даже ваш
акцент точно такой же. Совершенно необъяснимо.
     -- Любовь  вообще необъяснима,  --  сказал  я,  и  мне  почему-то стало
неловко за свой поучительный тон.
     Элизабет  склонила  голову  набок  и  некоторое  время  обдумывала  мое
высказывание.
     -- Иногда, мечтая  вот  так,  я  засыпаю, и мои фантазии превращаются в
сны. Я  вижу шумные  города. Слышу, как  говорят  на идише, и, хотя на самом
деле  я не знаю языка,  во сне я понимаю каждое  слово. Если  бы мне не было
доподлинно  известно, что все  там  давно  изменилось,  я бы  поехала, чтобы
проверить, насколько мои сны соответствуют действительности.
     -- Теперь уже не соответствуют.
     -- Мать  часто рассказывала мне о своем отце,  раввине.  Она приехала в
Америку  со  своей матерью,  моей бабушкой, когда ей было восемь лет. Дед  в
возрасте  семидесяти   пяти  лет   женился  во   второй  раз.  Бабушке  было
восемнадцать лет. В этом  браке  родилась моя мать. Через шесть лет  дедушка
умер. Он оставил много  комментариев к Библии. Но вся семья погибла во время
оккупации, рукописи сгорели. Бабушка сохранила всего одну маленькую книжечку
на иврите. Дед  в свое время успел ее опубликовать. Я захватила ее  с собой,
она у меня в сумочке в прихожей. Хотите взглянуть?
     -- Конечно.
     -- Позвольте, я вымою  посуду. Посидите здесь. Сейчас я принесу книжку,
пока я буду мыть посуду, вы сможете ее просмотреть.
     Я  остался  за  столом,  и  Элизабет принесла  мне тоненькую  книжечку,
которая называлась  "Протест Мардохея".  На  титульном листе автор  поместил
свою генеалогию, и, изучив  ее, я увидел,  что у нас с гостьей действительно
есть  общие  предки:  раввин Моисей  Иссерлес  и  автор  книги  "Открывающий
глубины". Книжечка  клендевского раввина была памфлетом, направленным против
радзиньского  раввина  реб  Гершоиа  Еноха,  который полагал,  что  нашел  в
Средиземном море брюхоногого моллюска, чья секреция использовалась в древнем
Израиле для окрашивания  в синий  цвет кистей  на талесах,  хотя традиционно
считалось,  что этот  моллюск стал недоступен людям после разрушения Храма и
будет  обретен  вновь лишь  с  приходом Мессии.  Реб  Гершон  Енох,  презрев
многочисленные   протесты   других   раввинов,   распорядился,   чтобы   его
последователи носили  талесы  с синими кистями.  Между  раввинами разгорелся
жесточайший  спор.  Дедушка  Элизабет  называл   Гершона  Еноха  "предателем
Израиля, отступником, посланцем Сатаны, Лилит, Асмодея и всего злокозненного
воинства".  Он  предупреждал,  что грех ношения этих фальшивых талесов может
повлечь за собой страшную кару Божию. Страницы "Протеста Мардохея" пожелтели
и высохли настолько, что их края крошились под пальцами.
     Элизабет терла губкой тарелки и чашки.
     -- Что там написано? -- спросила она.
     Непросто  было  объяснить  Элизабет  де  Соллар суть разногласий  между
радзиньским раввином и другими учеными-талмудистами его поколения, но я
     все-таки подобрал слова. Ее глаза вспыхнули.
     -- Потрясающе!
     Зазвонил телефон. Я вышел  в  прихожую.  Это  опять был Оливер Лесли де
Соллар. Я сказал, что позову его жену, но он неожиданно попросил:
     -- Подождите. Если можно, я бы хотел сказать вам несколько слов.
     -- Да, конечно.
     Оливер Лесли начал откашливаться.
     -- Моя дочь, Биби, чуть не умерла сегодня. Мы с трудом спасли ее. У нас
есть сосед, мистер Портер,  он наш  друг, и  вот  он нашел  одно  лекарство,
которое когда-то выписал другой врач. Сейчас она  спит. Я хочу вам  сказать,
что моя  жена больная  женщина, физически и психически. Она дважды  пыталась
покончить с собой. Второй раз она приняла такую дозу снотворного, что ее три
дня держали на искусственном дыхании. Она о вас необычайно высокого мнения и
по-своему влюблена в вас, так вот, я хочу предупредить, чтобы
     вы  ее никак не поощряли. Наш брак ужасно несчастлив, но я для нее  как
отец, потому что  родной  отец бросил их  с матерью, когда Элизабет была еще
ребенком.   Равнодушие   отца  развило  в  ней  холодность,  сделавшую  наше
существование  сплошным  кошмаром.  Пожалуйста, ничего ей не  обещайте.  Она
живет в мире иллюзий. Ей нужна помощь психиатра, но она об этом и слышать не
хочет. Я  уверен,  что вы  меня  понимаете и поведете себя как ответственный
человек.
     -- Можете в этом не сомневаться.
     --  Она  держится на транквилизаторах. Когда-то я преподавал философию,
но после того, как мы поженились, мне пришлось  бросить работу. К счастью, у
меня богатые родители. Они нам помогают. Я столько перенес
     из-за  нее, что мое собственное  здоровье тоже пошатнулось.  Она из тех
женщин, что  лишают  мужчин  потенции. Если вы  --  не дай  Бог --  все-таки
свяжетесь  с ней,  вы  можете потерять свой талант. Живи она  в шестнадцатом
веке,  ее наверняка  бы  сожгли  на  костре как ведьму.  С  тех  пор  как мы
познакомились, я  верю в черную магию -- естественно,  как в психологическое
явление.
     -- Я слышал, что вы пишете книгу об астрологии?
     -- Это она вам  сказала? Чепуха! Я работаю над биографией Ньютона. Меня
особенно  интересуют  последние  тридцать  лет его  жизни и его  религиозные
убеждения.  Вы,  конечно,   знаете,  что,  по  Ньютону,  гравитация  --  это
божественная  сила,  беспримесное  выражение  божественной воли.  Величайший
ученый всех времен  был еще и глубочайшим мистиком. Из того,  что гравитация
управляет Вселенной, следует, что небесные тела воздействуют на органический
и духовный мир. Между этим взглядом и астрологией с ее
     гороскопами и прочим вздором -- пропасть величиной в вечность.
     -- Позвать вашу жену?
     --  Не нужно. И не  говорите  ей,  что я звонил. Она  устроит  страшный
скандал. Однажды она уже бросалась на меня с ножом...
     Пока  я  беседовал  с  Оливером  Лесли,  Элизабет не  появлялась.  Было
странно, что она так долго вытирает две чашки и две тарелки, но я решил, что
она просто не хочет мешать разговору. Повесив трубку, я сразу же вернулся на
кухню. Элизабет  там не было. Я  понял, что произошло. Узким коридором кухня
соединялась со спальней, где на ночном столике стоял параллельный аппарат. Я
открыл дверь в коридор -- Элизабет стояла на пороге.
     Она сказала:
     -- Я была в ванной.
     По  тому,  как  она  это  сказала  -- смущенной  скороговоркой,  словно
защищаясь,  --  я  понял,  что  она   лжет.   Возможно,  она   действительно
направлялась в ванную --  хотя откуда  она могла знать, что  эта дверь ведет
именно туда, -- и заметила параллельный аппарат. В ее взгляде  читались гнев
и  насмешка.  Так  вот,  значит,  что  ты  за  штучка, подумал  я.  Вся  моя
сдержанность по отношению к ней улетучилась. Я положил руки ей на плечи. Она
дрожала, а ее лицо стало похоже на лицо вредной маленькой девочки, пойманной
на воровстве или переодевании в мамино платье.
     -- Для девственницы вы необыкновенно находчивы, -- сказал я.
     -- Да, я все слышала и никогда больше к нему не вернусь.
     Ее  голос  сделался тверже  и моложе.  Казалось,  она  сбросила  маску,
которую носила много лет, и сразу стала совсем другой -- юной и озорной. Она
собрала губы бантиком, как  будто собиралась меня  поцеловать. Меня охватило
желание, но в ушах звучало предупреждение Оливера Лесли. Я наклонился к ней,
и наши глаза сблизились настолько, что я различал только голубизну --  как в
глубине грота. Мы  коснулись  друг  друга  губами,  но не поцеловались. Наши
колени прижались, и  она  начала пятиться.  Я чуть-чуть  подталкивал ее,  но
трезвый голос не умолкал: "Будь осторожен! Это ловушка!"
     Тут опять  зазвонил телефон. Я рванулся так, что едва не сбил ее с ног.
Телефонный звонок всегда вызывает у меня реакцию бурной надежды --  я  часто
сравниваю себя  с  собакой  Павлова. Недолго я колебался,  куда бежать --  в
спальню  или  прихожую, и бросился  в прихожую.  Элизабет кинулась  за  мной
следом. Я поднял трубку, а она стала вырывать ее у меня,  очевидно уверенная
в том, что  снова звонит  ее муж.  Я  тоже так думал,  но в трубке  раздался
решительный голос пожилой женщины:
     -- Элизабет де Соллар у вас? Я ее мать.
     Сначала я не понял, о чем речь. От волнения я забыл имя посетительницы.
Но через мгновение пришел в себя:
     -- Да, она здесь.
     -- Меня  зовут миссис Харвей Лемкин. Мне  только что  звонил мой  зять,
доктор  Лесли де Соллар.  Он сообщил,  что дочь  отправилась  к вам, оставив
больного ребенка,  и  так  далее. Я  хочу вас  предупредить,  что  моя  дочь
психически  не совсем  здорова и  не вполне отвечает  за  свои поступки. Мой
зять, профессор
     де Соллар, и я потратили целое состояние, чтобы ей помочь, к сожалению,
безрезультатно.  В свои  тридцать три года она все  еще ребенок, хотя,  надо
признать,  она  необычайно  умна  и  даже  пишет  стихи  --  на  мой взгляд,
замечательные.  Вы мужчина, и я  прекрасно понимаю, что, когда  хорошенькая,
одаренная молодая женщина  выказывает свое восхищение, это не может оставить
равнодушным, но не позволяйте себе  вступить с  ней  в близкие отношения. Вы
попадете  в такую историю,  из  которой уже никогда не выберетесь. Из-за нее
мне  пришлось уехать из  Нью-Йорка, города,  который я люблю всем сердцем, и
заживо  похоронить себя в Аризоне. Дочь так много говорила о  вас и  так вас
расхваливала, что я тоже начала читать ваши книги по-английски и на идише. Я
дочь  клендевского  раввина и хорошо знаю идиш. Я  могла бы рассказать массу
интересного и была бы чрезвычайно рада встретиться с вами --время от времени
я  бываю в Нью-Йорке, -- но  заклинаю вас всем святым: оставьте в  покое мою
дочь!
     Пока ее  мать  говорила, Элизабет стояла рядом, поглядывая  на  меня со
страхом, смущением и любопытством. Потом сделала было попытку подойти ближе,
но  я  отстранил ее  свободной  рукой. Мне невольно  пришел  в голову  образ
школьницы, которую учитель или  директор отчитывает в присутствии родителей,
а ей недостает выдержки, чтобы не оспаривать обвинения. Ее мать говорила так
громко,  что  Элизабет, несомненно, слышала каждое слово.  Только я собрался
ответить,  как  она  прыгнула вперед,  вырвала у меня трубку  и  истерически
завопила:
     -- Мама! Я тебе никогда этого не прошу! Никогда! Никогда! Ты мне больше
не мать,  а я тебе  не дочь! Ты продала меня этому психу, этому  кастрату!..
Мне не нужны  твои деньги и ты мне не нужна! Всегда, когда судьба дарит  мне
миг счастья, ты  все портишь! Ты мой первый враг! Я убью тебя! Убыо, раз  ты
так...  Дрянь!  Шлюха!  Воровка!  Ты за  деньги  спишь с  восьмидесятилетним
подонком! Я плюю на тебя! Плюю, плюю, плюю, плюю!
     На  губах у нее выступила пена. Скорчившись от боли,  она схватилась за
стену. Я бросился, чтобы поддержать ее, но не успел: она с  грохотом рухнула
на  пол,  телефон  полетел   следом.  Начались  судороги,  ее  тело  страшно
выгибалось, а рука быстро-быстро колотила по  полу,  словно  подавая  сигнал
моему соседу снизу. Я услышал хрип, она начала  задыхаться. По-видимому, это
был припадок эпилепсии.
     Схватив телефонную трубку, я крикнул:
     -- Миссис Лемкин! У вашей дочери приступ!
     Но  связи  не  было. Нужно  было вызвать "скорую  помощь".  Но  как это
сделать? Телефон, очевидно,  сломан. Может  быть, открыть окно и позвать  на
помощь?  Но кто услышит  меня в грохоте  Бродвея? Я  кинулся на кухню, налил
стакан воды и плеснул в лицо Элизабет.  Она дико взвизгнула и оплевала меня.
Выскочив  на площадку, я принялся  барабанить в дверь  к соседу --  никто не
открывал. Только теперь  я заметил у  его порога стопку журналов и  писем. Я
хотел вернуться  к  себе и вдруг с ужасом  обнаружил, что дверь  захлопнута.
Ключ остался внутри. Я попытался высадить дверь плечом, но, увы, я не из тех
здоровяков, кто на такое способен.
     Тут я вспомнил, что дубликат  ключей висит в  домовой конторе во дворе.
Кстати,  я  мог  бы  там кого-нибудь попросить вызвать  "скорую".  Я  хорошо
представлял себе, что сделают со мной  мать  и муж  Элизабет, если она -- не
дай Бог -- умрет в моей квартире. Они даже могут обвинить меня в убийстве...
Я  нажал  на  кнопку грузового  лифта,  но он был  занят и  словно застыл на
семнадцатом этаже. Я бросился вниз по лестнице -- про себя, а может, и вслух
проклиная тот день, когда появился на свет. В какой-то момент я услышал, что
лифт  поехал вниз. В  холле двое мужчин перегородили входную  дверь диваном,
кто-то  с  семнадцатого этажа переезжал. Весь  холл был  заставлен  мебелью,
напольными  вазами,  связками книг. Я попросил,  чтобы мне  дали пройти,  но
грузчики прикинулись,  что  нe  слышат. Да, подумал  я, этого  визита  я  не
переживу.  Вдруг вспомнил,  что  на шестом этаже живет наборщик -- сотрудник
одной газеты, в редколлегии  которой я состоял.  Если  хотя бы кто-нибудь из
его семьи дома, мне помогут вызвать  "скорую" и  позвонят  в контору  насчет
ключей. Я помчался на шестой этаж. Сердце бешено колотилось, пот лил  с меня
градом. Я  позвонил  в дверь наборщика, никто  не открывает. Я уже собирался
опять кинуться вниз, когда дверь приоткрыли на  длину цепочки. Я увидел глаз
и услышал женский голос, который произнес:
     -- Что вам угодно?
     Я принялся объяснять, что  происходит. Говорил  обрывочно  и бессвязно,
как человек,  находящийся в смертельной опасности. Единственный видимый  мне
глаз сверлил меня с явным недоверием.
     -- Я не хозяйка. Хозяева за границей. Я двоюродная сестра.
     --  Я прошу вас  о помощи. Поверьте, я не грабитель.  Ваш брат набирает
все мои статьи, может быть, вы слышали мое имя?
     Я  назвал газету, я даже перечислил несколько своих книг, но она ничего
обо мне не слыхала. После некоторого колебания она наконец сказала:
     --  Все-таки  я  не могу вас пустить. Сами  знаете,  как сейчас бывает.
Подождите здесь, я позвоню в контору. Как, вы сказали, ваша фамилия?
     Я  повторил, как меня зовут, назвал номер своей квартиры и рассыпался в
благодарностях. Она закрыла дверь. Я  полагал, что дверь вот-вот откроется и
она  сообщит мне, что дозвонилась до конторы  и что "скорая" уже вызвана, но
прошло семь минут, а никто не появлялся. Я стоял, несчастный и потерянный, и
думал о горьком человеческом жребии. Насколько же все мы рабы обстоятельств.
Малейшее недоразумение,  и  вот все летит  вверх  тормашками. В сущности, из
этого  положения есть только  один выход: нужно вообще перестать праздновать
шабат, называемый  жизнью, и, разорвав  цепь причин и следствий, мужественно
встретить смерть -- подлинную основу мироздания.
     Прошло  еще пять минут,  а дверь все не открывалась. Я  опять  бросился
вниз, на ходу воображая, как бы поступил с этой бессердечной женщиной,  если
бы обладал  неограниченной  властью. Когда  я  оказался  в холле,  диван уже
вынесли на  улицу. Я увидел  мистера  Брауна,  председателя нашего  домового
комитета, и сбивчиво рассказал ему о своем бедственном положении. Его взгляд
выразил полнейшее изумление:
     -- Нет, никто не звонил. Пойдемте, я дам вам ключ.
     Грузовой лифт был свободен, и я поднялся  к себе на одиннадцатый  этаж.
Открыв  дверь,  обнаружил, что  Элизабет  Абигель де  Соллар  без  туфель, с
мокрыми  спутавшимися  волосами,  бледная, как полотно, лежит  на  диване  в
гостиной. Я едва  узнал ее. Она  выглядела  намного старше -- ей  можно было
дать  все  пятьдесят. Под головой у  нее  лежало полотенце. Она поглядела на
меня  с молчаливым укором -- как жена на мужа,  который  бросил ее больную и
одинокую, а сам отправился развлекаться. Я почти закричал:
     -- Дорогая Элизабет,  идите домой к мужу! Я  уже слишком стар для всего
этого.
     Она обдумала мои слова и грустно сказала:
     -- Если вы хотите, чтобы я ушла, я уйду, но только не к нему. С ним и с
матерью все кончено. С этого дня я одна в мире.
     -- Куда вы пойдете?
     -- В гостиницу.
     -- Вас не зарегистрируют без багажа. Если у вас нет денег, я бы мог...
     -- У меня  есть с собой чековая книжка, но почему мне нельзя остаться у
вас?  Я  не  очень здорова,  но  это не  органика,  а  только функциональное
нарушение.  Это  все из-за  них.  Я умею  печатать, стенографировать.  Ах, я
забыла:  вы же  пишете  на идише. Идиш  я не знаю,  но  могу  выучить  через
какое-то время.  Моя  мать разговаривала на идише с бабушкой, когда  хотела,
чтобы я не могла понять, о чем говорят, и я запомнила довольно много слов. У
меня есть вегетарианская поваренная книга, я могла бы готовить для вас.
     Я молча смотрел  на нее. Да, она определенно была моей родственницей --
я чувствовал родные гены. Мысль о  том, что наша совместная жизнь фактически
была бы инцестом,  мелькнула в моей голове -- незваная, одна из  тех нелепых
мыслей,  что  приходят  Бог  знает откуда и  поражают  своей  фантастической
неуместностью.
     -- Да, конечно, звучит соблазнительно, но, к сожалению, это невозможно.
     -- Почему? Наверное, у вас кто-то есть. Да, я понимаю. Но почему бы вам
не завести служанку? Я  могла  бы  и убираться,  и  готовить.  Ваша квартира
совершенно неухоженна.  Вы,  наверное, обедаете в кафетериях. У себя дома  я
совсем не занимаюсь хозяйством, но это просто потому, что мне не хочется. На
самом  деле  я многое умею. Мать заставила  меня пройти курс домоводства.  Я
стала бы работать  на вас бесплатно.  Мои  родители очень богаты,  а я у них
единственная дочь. Я не нуждаюсь в деньгах...
     Я  собрался   ответить,  но   тут  раздался  резкий  звонок  в   дверь.
Одновременно  зазвонил  телефон.  Я  поднял трубку,  объяснил, что звонят  в
дверь,  и бросился открывать.  Сомнений быть не  могло --  передо мной стоял
Оливер Лесли  де Соллар -- долговязый,  тощий,  с длинной  шеей  и вытянутым
лицом,  с  жидким  венчиком  бесцветных волос  вокруг  лысины,  в  клетчатом
костюме,  в рубашке  с  жестким воротником и при  узком галстуке, завязанном
совсем узким узлом, -- так одевались когда-то  варшавские  франты.  Я кивнул
ему и вернулся  к телефону. Я  был  уверен, что это снова мать  Элизабет, по
вместо  этого  услышал  суровый  мужской  голос,  который назвал  мое имя  и
потребовал, чтобы  я  подтвердил, что это именно  я.  Затем он  внушительным
официальным тоном заявил:
     --  Меня зовут  Ховард Уильям  Мунлайт,  я  представляю интересы миссис
Харвей Лемкин, матери миссис Элизабет де Соллар. Я полагаю, что вы...
     Я перебил его:
     -- Господин де Соллар у меня. Сейчас он поговорит с вами!
     Я кинулся к двери, где по-прежнему стоял мой посетитель, вежливо ожидая
приглашения войти, и закричал:
     --  Господин де Соллар! С прихода вашей жены не прошло и  двух часов, а
здесь уже настоящий ад! Мне уже угрожали по телефону сначала  вы, потом ваша
теща, а теперь  ее адвокат. У вашей жены был припадок  эпилепсии и Бог знает
что еще. Мне  неприятно  это говорить, но мне не нужна ни ваша жена, ни ваша
теща, ни ваш адвокат, ни  весь этот бедлам! Сделайте  одолжение, заберите ее
домой, иначе я...
     Тут  я  осекся. Я  хотел сказать, что  вызову полицию, но слова  словно
застряли  у меня  в горле. Оглянувшись,  я, к своему  удивлению, увидел, что
Элизабет бормочет что-то в  телефонную трубку,  не отрывая взгляда от меня и
моего незваного гостя, который тонким голосом,  странно  не  соответствующим
его рослой фигуре, произнес буквально следующее:
     -- Боюсь, что здесь какое-то недоразумение. Я совсем не тот человек, за
которого  вы   меня  принимаете.  Меня  зовут  Джефри  Лившиц.  Я  профессор
литературы Калифорнийского университета и большой ваш поклонник. В этом доме
живет  мой  приятель, который тоже является вашим  постоянным  читателем, и,
когда я сегодня, сидя у него, заговорил о вас, он сказал,  что вы его сосед.
Я хотел позвонить, но не нашел вашей фамилии в телефонной книге и решил, что
позвоню прямо в дверь. Извините, я, кажется, вам помешал.
     -- Вы мне совсем не помешали. Я очень рад тому, что вы мой читатель, но
сейчас  здесь действительно  творится  что-то  невообразимое. Вы  надолго  в
Нью-Йорке?
     -- На неделю.
     -- Вы не могли бы зайти завтра?
     -- Разумеется.
     -- Тогда завтра в одиннадцать утра.
     --  Прекрасно.  Для  меня  это  большая  честь.  Еще  раз  извините  за
вторжение...
     Я заверил профессора Лившица, что буду очень рад его видеть, и он ушел.
     Элизабет  положила трубку и  застыла  на  месте, словно ожидая,  что  я
подойду к ней. Я остановился в нескольких шагах и сказал:
     -- Извините меня.  Вы  замечательная женщина, но я не могу  сражаться с
вашим мужем, вашей матерью, а теперь  еще и  с  ее адвокатом. Что  ему  было
нужно? Зачем он звонил?
     -- Они все просто безумцы. Но я слышала, что вы сказали этому человеку,
которого приняли за моего мужа, и обещаю вам, что  больше вас не побеспокою.
То, что сегодня случилось, лишний раз доказывает, что мне остается лишь один
выход. Хочу  только заметить,  что  вы поставили  неверный диагноз.  Это  не
эпилепсия.
     -- А что же тогда?
     --   Врачи  сами   не  знают.  Что-то  вроде  гиперестезии,  которую  я
унаследовала неизвестно от кого, может быть от  нашего  общего предка.  Как,
кстати, называется его книга?
     -- "Открывающий глубины".
     -- Ну и какие же глубины он открыл?
     -- Любовь  не  бывает напрасной, --  сказал  я, хотя не читал ни единой
строчки моего предка.
     -- А он объясняет, куда деваются наши мечты, наши желания, наша любовь?
     -- Они где-то остаются.
     -- Где? В глубинах?
     -- В небесном архиве.
     -- Даже небо не вместило бы такого архива. Все, я  пошла. О Боже, опять
телефон! Пожалуйста, не отвечайте.
     Я все-таки взял трубку -- молчание. Элизабет сказала:
     --  Это  Лесли.  Его   идиотская  манера.  Открывающий   глубины  пишет
что-нибудь о  безумии? Все,  пора  идти. Если  я не сойду с  ума, я  вам еще
позвоню. Может быть, даже сегодня из гостиницы.
     Элизабет де  Соллар не позвонила и не написала мне больше. Она забыла у
меня свой нарядный  зонтик и  книгу дедушки "Протест  Мардохея", по-видимому
единственный  сохранившийся  экземпляр,  за  которым  так и  не  обратилась;
почему,  осталось  для  меня  тайной. Зато  другая  тайна, связанная с  этим
визитом, вскоре была открыта. Я встретил своего соседа-наборщика и рассказал
о неблаговидном поведении  его  кузины. Сосед улыбнулся,  покачал головой  и
сказал:
     --  Вы позвонили  не в ту квартиру. Я  живу не  на  шестом этаже, а  на
пятом.








     Когда в нашем издательстве узнали,  что по  пути во Францию я собираюсь
остановиться в Лиссабоне, одна сотрудница сказала:
     --  Я  дам  вам  телефон   Мигела  де  Албейры.  Если   вам  что-нибудь
понадобится, он поможет. Кстати, -- он сам издатель -- добавила она.
     Но тогда  я и представить себе не мог, что действительно буду нуждаться
в  помощи. У меня  было все, что  нужно для  путешествия:  паспорт, дорожные
чеки,  заказанный номер в гостинице.  Тем  не  менее редактор записала имя и
телефон в мою запиcную книжку,  и без того исписанную телефонами и адресами,
больше половины которых уже не вызывали у меня никаких ассоциаций.
     Во  вторник  вечером в первых  числах  июня корабль, на котором я плыл,
причалил в Лиссабонском порту, и такси доставило меня в гостиницу "Аполлон".
В фойе  было множество соотечественников из Нью-Йорка и Бруклина.  Их жены с
крашеными волосами  и густым макияжем курили, играли  в  карты,  хохотали  и
болтали  без  умолку,  причем  все  одновременно.  Их  дочери  в  мини-юбках
образовали собственные кружки. Мужчины изучали финансовые полосы "Интернешнл
гералд трибьюн".
     "Да,  -- подумал  я,  -- это мой народ. Если Мессии  благоугодно  будет
прийти сегодня, ему придется прийти к ним -- больше просто не к кому".
     На  маленьком лифте я поднялся на самый верхний  этаж в  свой номер  --
неярко  освещенный, просторный,  с каменным  полом и  старинной  кроватью  с
высокой  резной  спинкой.  Открыв  окно,  я   увидел   черепичные   крыши  и
ярко-оранжевую луну. Удивительно  --  где-то неподалеку  запел  петух. Боже,
сколько лет я не слышал петушиного крика! Кукареканье  лишний раз напомнило,
что я в Европе, где старина и современность как-то уживаются вместе. Стоя  у
открытого окна, я  почувствовал запах ветра,  почти  забытый  за долгие годы
пребывания  в Америке.  Пахнуло  свежестью полей,  Варшавой,  Билгораем, еще
чем-то  неопределимым.  Казалось, -  тишина звенит,  и непонятно было, то ли
этот звон доносится извне, то ли просто звенит в ушах. Мне показалось, что я
различаю кваканье лягушек и стрекот кузнечиков. -- Я хотел почитать, но было
слишком темно. Ванная оказалась длинной и глубокой, полотенце -- величиной с
простыню. Хотя, согласно табличке над входом, гостиница была первого класса,
мыло я не обнаружил. Я погасил лампу и лег. Подушка  была  жесткой и слишком
туго набитой. За  окном сияли те же звезды,  которые я оставил тридцать пять
лет назад, отправляясь в  Нью-Йорк. Я начал  думать о бесчисленных приезжих,
останавливавшихся в этой  гостинице до меня, о мужчинах и  женщинах, спавших
на этой  широкой кровати. Многих, наверное, уже не было в  живых. Кто знает,
может быть, души или еще какие-нибудь нетленные сущности этих  людей до  сих
пор  находятся в  этой комнате. В ванной загудели  трубы. Скрипнул  огромный
платяной шкаф.  Одинокий комар умолк лишь  тогда,  когда высосал каплю  моей
крови.  Я  лежал без  сна. Стало казаться,  что  еще  мгновение  -- и  здесь
возникнет моя покойная возлюбленная.
     Около двух  часов  ночи я  заснул и проснулся  утром  от  пения того же
петуха
     (я  запомнил  его  голос) и шума уличной торговли.  Наверное, продавали
овощи,  фрукты,  цыплят.  Я  узнавал  крики -- точно так  же  торговались  и
переругивались на базаре Янаса и в торговых рядах на Мировской площади.  Мне
почудилось,  что  различаю  запах  лошадиного  навоза,  молодого  картофеля,
неспелых яблок.
     Я планировал пробыть в Лиссабоне до воскресенья, но выяснилось, что мой
агент из нью-йоркского  туристического бюро снял  номер только  на два  дня.
Прибывали  все новые и  новые американцы. Администратор уведомил меня, что в
пятницу до полудня я должен выписаться.
     Я попросил его подыскать мне номер в другом отеле, но он заявил, что по
имеющимся  у  него  данным,  все  гостиницы  Лиссабона  переполнены. Он  уже
пробовал кому-то  помочь --  совершенно  безуспешно.  Фойе  было  заставлено
чемоданами, вокруг которых толпились  американцы,  итальянцы, немцы,  каждая
группа гудела на своем языке.  Все столики в ресторане  были заказаны. Ни я,
ни мои  чеки  никого  не  интересовали. На  лицах  обслуживающего  персонала
читалось  полное  равнодушие  --  где  и  как  я буду  ночевать,  никого  не
волновало.
     Вот тогда я  и  вспомнил  про телефон в записной книжке. Я  принялся ее
листать, но прошло полчаса, а я так ничего и не нашел. Да что он, испарился,
что ли?  А может быть, редактор его и не записала?  И все-таки номер я нашел
-- на  полях первой  страницы. Поднявшись в  номер, снял трубку и долго ждал
ответа телефонистки. Наконец она  отозвалась, меня соединили -- неправильно.
Некто обругал меня по-португальски, я  извинился по-английски. Та же история
повторилась еще несколько раз; наконец я дозвонился. Женский голос по слогам
начал втолковывать  мне что-то  по-португальски, затем на ломаном английском
продиктовал телефон, по которому я могу связаться с Мигелом де Албейрой.
     Меня  опять  соединили  неправильно. Я  почувствовал,  как  поднимается
глухое раздражение против  Европы, которая, утратив старые обычаи,  так и не
усвоила новых. Во мне пробудился американский патриотизм, и я  поклялся, что
каждый заработанный цент потрачу исключительно в Соединенных Штатах Америки.
Пытаясь связаться с Мигелом де Албейрой, я непрестанно молил Бога о  помощи.
И,  как  всегда,  когда  мне  становилось  трудно,  обещал,  что  непременно
пожертвую деньги на любимую благотворительность.
     Наконец повезло: я дозвонился. Сеньор  де Ал-бейра говорил по-английски
с таким сильным акцентом,  что  я едва  его понимал. Он сказал, что редактор
упоминала обо мне в письме и он может заехать прямо сейчас. Я  возблагодарил
Провидение, редактора и португальца Мигела  де  Албейру, готового посередине
рабочего  дня  бросить  свои   дела  только  потому,  что  получил  какое-то
рекомендательное письмо. Такое возможно только в Европе. Ни один американец,
в том числе и я сам, не поступил бы так.
     Ждать  пришлось недолго. Вскоре раздался стук в  дверь, и в  мой  номер
вошел худой темноволосый мужчина с высоким лбом и впалыми щеками. На вид ему
было немного за сорок. Ничего  характерного во  внешности не было.  С равным
успехом его можно было принять за испанца,  итальянца,  француза  или грека.
Кривым зубам явно требовались  услуги дантиста.  На  нем был  серый  дешевый
костюм и галстук из тех,  что  выставлены в витринах любого магазина Европы.
Он  пожал мне руку  на европейский  манер  --  совсем  мягко.  Узнав  о моих
проблемах, он сказал:
     --  Не беспокойтесь. В  гостиницах  Лиссабона наверняка полно свободных
номеров. Если дело  обстоит хуже, чем  мне  кажется, я отвезу вас к себе.  А
сейчас давайте-ка где-нибудь пообедаем.
     -- Я вас приглашаю.
     -- Вы меня приглашаете? В Лиссабоне  вы мой гость. Вы пригласите меня в
Нью-Йорке.
     У гостиницы нас ждала  маленькая обшарпаная машина,  типичное  средство
передвижения большинства  европейцев.  На заднем  сиденье, между  картонными
коробками и стопкой выцветших газет, стояла банка  с краской. Я сел спереди,
и сеньор де  Албейра продемонстрировал недюжинное  водительское  мастерство,
лавируя в потоке  машин, беспорядочно снующих по узким горбатым улочкам мимо
домов,  построенных,  вероятно, еще  до землетрясения  1755 года.  Положение
усугублялось отсутствием  светофоров.  Другие  водители  не  считали  нужным
уступать дорогу.  Пешеходы  тоже не  спешили  посторониться. То тут,  то там
прямо на проезжей части собака или кошка проводила сиесту. Сеньор де Албейра
почти  не сигналил,  ни разу  не выказал раздражения. По дороге расспрашивал
меня  о  поездке,  о  планах  на  будущее, о том,  когда  и  почему  я  стал
вегетарианцем,  ем  ли яйца,  употребляю  ли  молоко.  Попутно  обращал  мое
внимание на памятники, старинные здания и  соборы Альфамы. Вскоре мы въехали
в переулок, где  едва  проходила одна машина. Перед  открытыми дверями своих
домов  сидели  простоволосые  женщины  и  старики;  рядом  в сточных канавах
возились дети; голуби клевали плесневелые хлебные крошки.
     Сеньор  де Албейра остановил  машину,  и мы вошли  во  двор.  Я  ожидал
увидеть третьесортную закусочную, а оказался в просторном кафе со стеклянной
крышей и изящно расставленными столиками. На полках стояли бутылки с вином в
соломенных  оплетках  самых  невероятных  форм.  Сеньор  де Албейра  проявил
необыкновенную, даже несколько чрезмерную  заботу  о моей диете. Ем  ли сыр,
грибы, цветную  капусту, помидоры, какой бы я хотел  заказать  салат,  какое
предпочитаю  вино -- белое или  красное? Я, как умел, старался  убедить его,
что все это совсем не важно и не стоит таких душевных затрат. В  Нью-Йорке я
захожу в  первый попавшийся кафетерий и трачу на  ленч от силы десять минут.
Но сеньор
     де Албейра не унимался.  Это был настоящий банкет, а когда я попробовал
расплатиться, выяснилось, что все уже оплачено. В одиннадцать утра в пятницу
сеньор де Албейра на своей маленькой машине подъехал к моей гостинице, помог
вынести вещи и отвез  меня в небольшой отель, окна которого выходили в парк.
Мой новый номер с балконом стоил  вдвое дешевле номера в "Аполлоне". Я долго
не мог уснуть,  теряясь  в  догадках,  почему этот  незнакомец из  Лиссабона
проявил такое расположение к еврейскому писателю из Нью-Йорка.



     Никакой  выгоды из моего визита сеньор де Албейра получить  не  мог. Он
действительно был  связан с одной издательской фирмой, но мои произведения в
переводе на  португальский  должны  были  появиться  не  в  Лиссабоне,  а  в
Рио-де-Жанейро.  С  редактором   из  моего  издательства  они  познакомились
случайно, деловых отношений у них не было. Из его разговоров я понял, что он
далеко  не  богат.  Чтобы  прокормить  семью,  приходилось работать на  двух
работах, дохода  от издательской  деятельности не хватало.  Он  жил в старом
доме с  женой и тремя детьми.  Жена преподавала в старших классах  гимназии.
Да, он читал  одну из моих книг в английском переводе, но едва ли  это могло
явиться причиной щедрости.  Он заметил,  к  слову, что  часто  имеет  дело с
писателями и не слишком высокого мнения о них.
     В субботу я  планировал отправиться на автобусную экскурсию, но  сеньор
де Албейра заявил, что  роль гида берет на себя. Утром  он заехал за мной  и
много часов подряд возил меня  по  городу, показывая  полуразрушенные замки,
древние соборы и парки с многовековыми деревьями. Он знал названия
     экзотических цветов  и птиц и обнаружил впечатляющую эрудицию,  отвечая
на мои вопросы  по истории  Португалии и Испании. Иногда вопросы задавал он:
чем иврит отличается от идиша? Почему я не живу в Израиле? Его явно занимало
мое  еврейство.  Хожу  ли  в  синагогу?  Связано  ли  мое  вегетарианство  с
иудаизмом? Удовлетворить любопытство сеньора де Албейры было нелегко. Едва я
успевал ответить на один вопрос, он задавал  следующий. Вдобавок  я с трудом
понимал его английский,  несмотря  на богатство  его словаря.  Он еще  утром
предупредил  меня,  что  ужинать  будем  у него. Когда я попросил остановить
машину, чтобы купить какой-нибудь  подарок его семье, сеньор де Албейра стал
меня отговаривать. В Синтре я все-таки купил двух бронзовых петухов, и ровно
в семь мы подъехали к его дому.
     К квартире сеньора де  Албейры  вела узкая винтовая лестница. Возможно,
когда-то это  здание было роскошным палаццо, но с тех пор заметно обветшало.
Тяжелую, украшенную  лепниной дверь  открыла смуглая  женщина в  черном.  Ее
волосы  были собраны узлом. Наверное,  в  молодости  она была  очень  хороша
собой, но от былой красоты мало осталось. Она была без косметики, с  руками,
натруженными  домашней работой. От  нее  пахло  луком  и чесноком. Платье  с
длинными  рукавами  и  высоким воротом  было ниже  колен. Когда  я  протянул
подарок, она покраснела, как краснели  женщины в моем детстве. Взгляд черных
глаз выражал смущение и  кротость,  каких -- я  думал -- вообще  уже нет  на
свете.  Она  напомнила  мою  первую любовь --  Эсфирь,  которую  я так и  не
осмелился поцеловать. В 43-м ее расстреляли нацисты.
     Сеньор  де   Албейра   представил  остальных  членов   семьи:   девушку
восемнадцати  лет,  юношу на год моложе и  их  младшего брата -- ему недавно
исполнилось тринадцать.  Все они были  смуглые с  карими  глазами. Вскоре  в
гостиную вошла светловолосая девушка. Сеньор де Албейра объяснил, что это не
их дочь. Просто каждый  год жена  берет в дом  бедную девочку  из провинции,
чтобы та  могла учиться в Лиссабоне, как  в мое время брали бедных мальчиков
для  учебы  в иешиве. Боже мой, время в самом деле остановилось в этом доме.
Дети  были невероятно  тихи  и почтительны к старшим.  Именно  в духе  такой
почтительности воспитывали  меня  самого.  Авторитет  сеньора де Албейры был
непререкаем.  Дети  без слов  выполняли любое  распоряжение.  Дочь  принесла
медный таз, чтобы я вымыл руки.
     Специально  для  меня приготовили  вегетарианский  ужин. Очевидно,  они
решили,  что  мое вегетарианство  каким-то образом  связано с установлениями
религии.  На  столе  я увидел  халлу,  графин  с  вином и большой  кубок  --
наподобие тех, что  использовал для благословения мой отец. Шабат, который я
нарушал многие годы, настиг меня в португальской семье в Лиссабоне.
     Во время ужина дети не произнесли ни слова. Сидели с прямыми  спинами и
почтительно слушали  нашу беседу, хотя не понимали  английского.  Я вспомнил
наставление  мамы: "Когда  взрослые  разговаривают,  детям следует молчать".
Девочки помогали  сеньоре  де Албейре  подавать  на  стол. Мигел де  Албейра
продолжал  расспрашивать  меня о  евреях  и  еврействе.  Чем  евреи-ашкенази
отличаются от евреев-сефардов?  Если еврей вернется в  Германию, отлучают ли
его  от  синагоги? Есть  ли  в  Израиле  евреи-христиане? У  меня  создалось
впечатление,  что,  общаясь  со мной, сеньор  де  Албейра пытается загладить
грехи инквизиции,  Торквемады  и португальских  религиозных  фанатиков.  Мои
ответы он переводил жене.
     Я начал  испытывать  неловкость: получалось, будто я  нарочно обманываю
этих благородных людей, притворяясь правоверным иудеем. Вдруг сеньор
     де Албейра стукнул кулаком по столу и торжественно объявил:
     -- Я тоже еврей.
     -- Да что вы?
     -- Минуточку. Я сейчас...
     Он  встал  и вышел  из комнаты,  а когда вернулся -- в руках у него был
старинный  ящичек  из  темного  дерева  с двумя рельефными  дверцами. Открыв
дверцы,  он вынул  и положил передо мной книгу в деревянном переплете. Книга
была написана на иврите в графике Раши.
     { Раши -- полное имя  -- раби Шломо бен Ицхак  ( 1040--1105) -- один из
величайших еврейских учителей. Автор многочисленных  комментариев  к Торе  и
Талмуду.}
     Сеньор де Албейра сказал:
     -- Эту книгу составил один из моих предков. Шесть столетий назад.
     Все еще больше притихли. Я начал осторожно переворачивать страницы. Они
сильно выцвели, но разобрать текст было можно. Сеньор де  Албейра принес мне
лупу.  Это был  сборник  респонсов.  Я прочитал главку про некоего человека,
который бросил жену  и вскоре  был найден в реке с отъеденным носом,  и  про
служанку,  которая  отшвырнула  монетку,  прежде  чем  посватавшийся  к  ней
господин успел произнести: "Стань моей по закону Моисея и Израиля".
     Каждая  фраза, каждое  слово этой древней рукописи были  мне знакомы со
всеми своими  тайными и явными смыслами.  Я изучал  это по другим книгам. То
тут, то там замечал ошибки, допущенные неизвестным переписчиком.
     Семья  сеньора де Албейры не сводила с  меня глаз. Они явно  ждали моих
разъяснений  и  оценок,  как  если  бы  я  разбирал  иероглифы или  глиняные
таблички. Сеньор де Албейра спросил:
     -- Вы это понимаете?
     -- Боюсь, только это я и понимаю.
     -- Эту книгу написал один из моих прапрадедов. О чем она?
     Я попытался  объяснить.  Он  слушал,  кивал,  переводил своим домашним.
Оказалось,  что сеньор де Албейра  продолжал утерянную уже традицию марранов
--  испанских и португальских евреев,  номинально принявших христианство, но
тайно  остававшихся  верными  иудаизму.  У  него  были  свои глубоко  личные
отношения  с еврейским  Богом. И вот  он пригласил в дом еврея, не забывшего
священный язык и способного расшифровать писания его предков. Он  приготовил
гостю субботнюю трапезу. Я  знал, что в прежние времена  держать у себя дома
такую книгу  было небезопасно.  Это могло стоить жизни.  И все-таки память о
прошлом хранили столетиями.
     -- Мы не чистокровные евреи. В нашем роду много поколений католиков. Но
еврейская искра  в  нас  не погасла. Когда  я женился,  то рассказал о своем
происхождении жене, а потом и детям,  когда  они выросли.  Моя дочь  мечтает
увидеть Израиль.  Я  сам  хотел  бы поселиться  в Израиле, но  что там  буду
делать? Я уже слишком стар, чтобы  работать в этом -- как его? -- кибуце. Но
моя  дочь  могла  бы выйти  замуж  за  еврея.  Ведь  не  все евреи в Израиле
религиозны.
     -- Почему? Ну да, понимаю.
     -- Современные люди склонны к скептицизму.
     --  Да-да. Но  я ни на что  не променял  бы эту книгу. Смотрите, многие
народы  исчезли с лица земли, а евреи -- нет, и теперь снова возвращаются на
свою родину. Разве это не доказывает истинность Библии?
     -- Для меня доказывает.
     --  Шестидневная  война была чудом, настоящим чудом.  Наше издательство
выпустило книгу об этой войне, и она очень хорошо разошлась.
     В Лиссабоне тоже есть евреи, правда, немного:  те, кто бежал от Гитлера
и прочих. Недавно сюда приезжал представитель Израиля.
     Старые  часы  с большим маятником  пробили  девять. Девочки  встали  и,
стараясь  не  шуметь, начали убирать со стола. Один  из мальчиков пожал  мне
руку  и вышел из комнаты. Сеньор  де Албейра положил книгу обратно в ящичек.
Стемнело, но свет  не зажигали.  Я догадался, что это  из-за меня. Наверное,
они где-то читали, что свет в шабат не зажигают до появления третьей звезды.
Комната наполнилась тенями.
     Я почувствовал  забытое томление субботних  сумерек.  Вспомнилось,  как
молилась моя мама: "Бог Авраама..."
     Мы  долго молчали. В сумерках женщина как будто помолодела и стала  еще
больше  похожа  на  Эсфирь.   Ее  черные  глаза  смотрели  прямо  в  мои  --
вопросительно и чуть недоуменно,  словно она тоже узнала меня.  Господи, это
же  и вправду Эсфирь -- та же  фигура,  те  же волосы,  лоб,  нос, шея. Меня
охватила дрожь. Моя первая любовь ожила! Эсфирь вернулась! Только  сейчас  я
понял,  почему  мне захотелось побывать  в  Португалии  и  почему  сеньор де
Албейра оказал мне такой радушный прием.  Эсфирь выбрала эту чету,  чтобы мы
снова встретились.
     Меня  объял  благоговейный  ужас, и я ощутил  все  ничтожество человека
перед океаном милосердия Божия. Я едва сдерживался, чтобы не броситься перед
ней  на колени  и не осыпать ее поцелуями. Я  вдруг сообразил, что  почти не
слышал ее голоса. В эту минуту она заговорила --это был голос Эсфири. Вопрос
был задан по-португальски, но в нем звучала музыка идиша. Я понял, о чем она
спрашивает, до перевода.
     -- Вы верите в воскресение мертвых?
     Я услышал свой голос как бы со стороны:
     -- Смерти не существует.





     В те времена я с  большим  вниманием изучал объявления,  печатавшиеся в
моей еврейской газете.  Порой они  содержали  предложения,  звучавшие весьма
заманчиво  для человека,  зарабатывавшего  двенадцать  долларов в  неделю, а
именно таким  был  мой  гонорар  за колонку "интересных фактов",  которые  я
откапывал,  роясь в бесчисленных журналах. Например: некоторые  виды черепах
живут  по  пятьсот  лет;  гарвардский  профессор  опубликовал  словарь языка
шимпанзе; Колумб искал не путь в Индию, а десять пропавших колен Израилевых.
     Шло  лето  1938 года. Я жил в меблированной  комнате на четвертом этаже
дома  без лифта.  Окно выходило  на  глухую  стену. В  заинтересовавшем меня
объявлении  говорилось следующее:  "Комната  с  пансионом  на ферме,  десять
долларов  в неделю". После  "окончательного" разрыва с моей девушкой Дошей я
не  видел смысла  сидеть все лето в  Нью-Йорке. Упаковав в  огромный чемодан
жалкие пожитки, а также карандаши, книги и журналы, откуда я черпал сведения
для  своей колонки, я сел на катскиллский автобус до Маунтиндейла. Оттуда  я
собирался позвонить на ферму. Мой чемодан не закрывался, и пришлось обмотать
его обувными шнурками, которые  я купил у слепых торговцев. Автобус уходил в
восемь  утра.   В  три  часа  дня  я  приехал  в  Маунтиндейл.  Из  магазина
канцелярских  принадлежностей  попытался  дозвониться  до фермы,  но  только
потерял три десятицентовика: сначала не туда попал, потом  в трубке  начался
писк, не умолкавший несколько  минут; в  третий  раз  -- никто  не  ответил.
Попытки вернуть монетки ни к чему не привели. Я решил взять такси.
     Когда показал водителю газету  с  адресом, он  сурово  сдвинул  брови и
помотал головой.  Затем сказал: "Кажется,  знаю,  где  это", -- и  с бешеной
скоростью  помчался  по  узкой,   невероятно   ухабистой   дороге.  Согласно
объявлению,  ферма  была в пяти милях от поселка,  но мы  кружили полчаса, а
никакой фермы не было. Стало ясно, -- мы заблудились.  Спросить не у кого. Я
и не  подозревал,  что  штат Нью-Йорк может быть таким  безлюдным.  Порой мы
проезжали мимо сгоревшего дома, брошенной  силосной  башни  или  гостиницы с
заколоченными окнами, возникавшей и сразу исчезавшей, как мираж. Все заросло
травой и  куманикой. В  воздухе с хриплым карканьем носились вороны. Счетчик
тикал и крутился  с  лихорадочной  быстротой. Я то  и дело запускал  руку  в
карман, проверяя наличие  кошелька, и с трудом сдерживался, чтобы не сказать
водителю, что мне не по средствам бесцельно кружить по  вересковым пустошам,
но понимал,  что к хорошему это не приведет. Он мог  высадить меня в  чистом
поле. Время от времени я слышал, как он бормочет себе под нос: "Сукин сын".
     А  когда после бесконечного петляния  мы  наконец  добрались  до места,
сразу стало ясно, что я совершил чудовищную ошибку. Никакой фермы не было --
нашим взорам предстала  одинокая  деревянная развалюха.  Я  заплатил  четыре
доллара семьдесят  центов по счетчику  и  приложил тридцать  центов на  чай.
Водитель смерил меня красноречивым  взглядом,  в котором  читалась  холодная
ненависть, и умчался с самоубийственной скоростью, едва я успел  выволочь из
багажника чемодан. Никто меня не  встречал. Я услышал мычание коровы. Обычно
корова помычит-помычит  и перестанет, но  эта мычала  без перерыва, голосом,
исполненным невыразимого страдания.
     Я открыл дверь и увидел железную печку, незастеленную кровать с грязным
бельем, диван с дранной  обивкой. У облупленной стены стояли мешки с сеном и
фуражом. На столе лежало несколько буроватых яиц с налипшим куриным пометом.
Из соседней комнаты вышла коротко стриженная смуглая девица с мясистым ртом,
длинным носом,  густыми  бровями, сердитыми черными глазами и  темным пушком
над верхней губой. Если бы не поношенная юбка, я бы принял ее за мужчину.
     -- Что вам надо? -- хмуро спросила она.
     Когда я показал ей газету с объявлением, она сразу же отрезала:
     --  Отец не  в своем уме.  У нас нет  свободных комнат,  и мы не  можем
никого кормить, тем более за такие деньги.
     -- Сколько же вы хотите?
     -- Нам вообще не нужны постояльцы. Тут некому для них готовить.
     -- Почему корова все время мычит? -- спросил я.
     Девушка взглянула на меня с нескрываемым раздражением:
     -- А вам-то что за дело?!
     В комнату вошла женщина, которой могло быть пятьдесят пять--шестьдесят,
а  то  и  все  шестьдесят  пять  лет.  Была  она  низенькой,  ширококостной,
кривобокой --  одно плечо выше  другого, -- с  огромной  обвисшей грудью. На
ногах -- рваные мужские тапки, на голове -- платок.
     Из-под косо  надетой юбки виднелись ноги с варикозными  венами. Хотя на
улице  стояла жара, она была в дырявом свитере. Глаза  -- узкие  и раскосые,
как у татарки. Ее взгляд  выражал лукавое удовлетворение  -- так  смотрят на
жертву удавшегося розыгрыша.
     -- По объявлению, да? По газете?
     -- Да.
     -- Скажите  моему  мужу, чтобы он хотя  бы  другим  голову не  морочил.
Постояльцы нам нужны, как собаке пятая нога.
     -- Вот и я то же самое сказала, -- подхватила девица.
     -- Простите,  но я приехал сюда на такси. Машина уехала. Может быть, вы
позволите мне остановиться у вас хотя бы на одну ночь?
     -- На одну ночь? У нас нет ни лишней кровати, ни белья. Ничего  нет, --
ответила  женщина. -- Если хотите, я могу вызвать вам  другое такси. Мой муж
свихнулся и все делает нам назло. Это он нас сюда затащил. Фермером,  видите
ли, вздумал стать. Кругом  на много миль никого  и ничего:  ни гостиницы, ни
магазина, а у меня нет сил на вас готовить. Мы сами сидим на консервах.
     Корова мычала  не переставая, и,  хотя  мне уже  дали  понять,  что мое
любопытство неуместно, я не удержался и снова спросил:
     -- Что с коровой?
     Женщина, ухмыльнувшись, подмигнула девице:
     -- Быка хочет.
     В этот момент в комнату вошел хозяин, такой же низенький и кряжистый,
     как и его жена.  На нем был заплатанный комбинезон, куртка, напомнившая
мне  Польшу, и  кепка, сдвинутая  на затылок.  Загорелые щеки  заросли седой
щетиной. Нос весь в сизо-красных прожилках, а  кожа на шее  --  по-старчески
дряблой. Он  принес с  собой запах навоза, парного молока и  свежевскопанной
земли. В одной  руке он  держал лопату, в другой  -- палку. Из-под кустистых
бровей выглядывали желтоватые глаза.
     Увидев меня, он спросил:
     -- Вы по объявлению?
     -- Да.
     -- Так что же вы не позвонили? Я бы встретил вас на лошади.
     -- Сэм, не морочь  голову молодому  человеку,  -- перебила его жена. --
Здесь для  него нет ни еды,  ни  постели. И кому  нужны его десять долларов?
Себе дороже.
     -- Это уж мое дело, -- ответил фермер. --  Я давал объявление, не ты, и
нечего тут командовать. Молодой  человек, --  решительно заявил  он,  --  не
слушайте их! Тут  я  хозяин.  Мой дом,  моя  земля.  Все, что  здесь видите,
принадлежит мне.  Надо было  прислать открытку или позвонить, но  раз вы уже
здесь -- добро пожаловать, вы желанный гость.
     -- Простите, но ваша жена и дочь...
     -- Их  слова,  -- прервал меня фермер, -- не стоят  и  грязи у меня под
ногтями  (он продемонстрировал свои перепачканные пальцы). Я сам буду у  вас
убираться,  стелить  вам  постель,  готовить  и   вообще  обеспечивать  всем
необходимым. Если  вы  ждете писем, съезжу за ними  в поселок. Я  все  равно
бываю там раз в два-три дня.
     -- Скажите, хотя  бы сегодня могу у вас переночевать? Я устал с  дороги
и...
     -- Чувствуйте себя как дома. Не обращайте на них внимания.
     Фермер ткнул в своих домочадцев. Стало ясно, что я угодил в не  слишком
дружное  семейство, а  участвовать  в  чужих  дрязгах не имел  ни  малейшего
желания.
     -- Пойдемте, я покажу вашу комнату, -- позвал меня хозяин.
     -- Сэм, молодой человек здесь не останется! -- крикнула жена.
     -- Нет, останется! И будет доволен. А если тебе это не нравится, можешь
убираться обратно на  Орчард-стрит, и дочь свою прихвати! Свиньи, паразитки,
паскуды!
     Фермер поставил в угол лопату и палку, подхватил мой чемодан и вышел во
двор. У  моей  комнаты был отдельный вход  с  маленькой  лесенкой. Я  увидел
огромное поле, заросшее  сорняками. Возле дома были колодец и  сортир, как в
польском  местечке.  Забрызганная  грязью лошадь  щипала траву. Чуть поодаль
размещался хлев, откуда доносилось жалобное мычание, ни разу не прервавшееся
все это время.
     -- Если вашей корове нужен бык, почему вы ее  этого лишаете? -- спросил
я.
     -- Кто вам сказал, что ей нужен  бык?  Это совсем молоденькая телка.  Я
только что  ее  купил.  Там,  где  она жила раньше,  вместе  с  ней было еще
тридцать коров, и она скучает. Скорее всего, там осталась мать или сестра.
     -- Я еще никогда не видел, чтобы животное так скучало по своим родичам,
-- сказал я.
     -- Чего не бывает на свете. Но рано или поздно она успокоится. Не вечно
же ей мычать.


     Ступеньки,  ведущие  к  моей  двери,  нещадно  скрипели.  Вместо  перил
натянута веревка. В комнате пахло подгнившим деревом и  средством от клопов.
На  кровати лежал комковатый  матрас, весь  в пятнах  и  в дырах, из которых
торчала  набивка. На улице было  жарко, но терпимо,  здесь же была настоящая
парилка, от которой у меня сразу стало стучать в висках, и  я залился потом.
Ладно, утешал я себя, одну ночь я как-нибудь переживу.
     Фермер  поставил на пол мой чемодан и ушел  за бельем. Принес подушку в
рваной  наволочке,  грубую  простыню в ржавых пятнах  и  ватное  одеяло  без
пододеяльника.
     --  Сейчас тепло, -- сказал он, -- но как только солнце сядет, наступит
приятная прохлада. А позже вам и укрыться придется.
     -- Спасибо. За меня не беспокойтесь.
     -- Вы из Нью-Йорка? -- спросил он.
     -- Да.
     -- Судя по акценту, вы родом из Польши. Из каких краев?
     Я назвал свое местечко, и Сэм объявил, что родился в соседнем.
     -- По правде, я тот еще фермер. Мы здесь всего второй год.  В Нью-Йорке
я сначала работал гладильщиком в прачечной. Ворочал этим тяжеленым утюгом, и
нажил себе грыжу. У меня всегда была мечта поселиться где-нибудь на природе,
поближе к земле-матушке, как говорится, чтобы были свои овощи, куры, зеленая
травка.  Я начал подыскивать что-нибудь подходящее по газетам и наткнулся на
потрясающее  предложение. Эту ферму купил у того же человека, который продал
мне телку. Он живет в  трех милях отсюда. Хороший человек,  хоть  и нееврей.
Его зовут  Паркер, Джон  Паркер. Он  продал мне  это хозяйство в рассрочку и
вообще избавил от лишней головной боли. Вот только дом -- старый, а почва --
каменистая. Нет, он, Боже  сохрани, меня  не обманул. Обо  всем  предупредил
заранее. Чтобы убрать камни, понадобится лет двадцать. А я уже не молод. Мне
семьдесят с лишним.
     -- Я думал, вам меньше, -- сделал я комплимент.
     -- Это все свежий воздух  плюс  работа. Я и в Нью-Йорке не  сидел сложа
руки, но  только здесь понял,  что такое работать по-настоящему. В Нью-Йорке
наши права  защищал  профсоюз  -- честь ему  и хвала за это! Он не  позволял
начальству  эксплуатировать  нас,  как  когда-то  евреев  в  Египте. Когда я
приехал в Америку, здесь еще действовала потогонная система, но  потом стало
полегче. Отработал свои восемь часов, спустился в подземку и домой. А  здесь
--  вы  не поверите  -- я вкалываю  по восемнадцать часов в день. Если бы не
пенсия,  все равно я бы не смог свести концы с концами. Но не жалуюсь. А что
нам нужно?  Помидоры  свои, редиска  своя,  огурцы тоже свои. У  нас корова,
лошадь, несколько кур. От одного воздуха здоровеешь. Но как  это говорится у
Раши? Иаков хотел вкушать мир, но несчастья, постигшие Иосифа, не позволили.
Да, я тоже учился когда-то; до семнадцати лет я только и делал, что  сидел в
доме  учения  и  занимался.  Зачем  я  все  это  рассказываю? Жена моя Бесси
ненавидит сельскую жизнь. Ей не хватает магазинов на Орчард-стрит и товарок,
с  которыми она  могла  бы молоть вздор и играть  в карты.  Она объявила мне
войну.  И какую  войну! Устроила  бессрочную забастовку: перестала готовить,
печь,  убираться. Пальцем  не пошевелит. Все приходится делать самому: доить
корову, работать в огороде,  чистить  сортир. Нехорошо об этом говорить,  но
она  даже  отказывается выполнять  супружеские обязанности. Хочет  заставить
меня  вернуться  в  Нью-Йорк. Но  что мне  там делать? Тем более, что  перед
отъездом сюда мы отказались от дешевой квартиры и продали всю мебель.  Здесь
у нас все-таки подобие своего дома...
     -- А ваша дочь?
     -- Сильвия  вся в мать. Ей уже за тридцать, давно пора бы замуж, но она
ни о чем думать  не хочет. Мы пытались отправить ее  в колледж, так  она  не
желает учиться. Кем  только не работала, но все бросала. Голова на плечах  у
нее  есть,  а вот  усидчивости -- никакой.  Ей, видите ли,  все надоедает. И
мужчины   за  ней  ухаживали,  да  что  толку.  Стоит  только  с  кем-нибудь
познакомиться, как сразу  же начинает выискивать у него недостатки. Один  --
этим нехорош, другой -- тем. Последние восемь месяцев  она живет с  нами, на
ферме, но  если вы думаете, что от нее много проку, то очень ошибаетесь. Она
играет с матерью в карты.  И больше ничего.  Вы не поверите, но  жена до сих
пор не распаковала свои вещи. У нее Бог знает сколько платьев и юбок, но все
лежит в узлах, как после пожара. И у  дочери навалом  всяких тряпок,  но они
тоже гниют в чемодане. И  все только,  чтобы  мне досадить. Вот я и подумал,
поселю   здесь  кого-нибудь  --  по   крайней  мере,  будет   с  кем  словом
перекинуться. У  нас еще  две комнаты, которые можно сдать. Я  понимаю, что,
предлагая  комнату  и трехразовое питание за  десять долларов в  неделю,  не
разбогатеешь.  Рокфеллером  не станешь. А  чем  вы  занимаетесь?  Преподаете
что-нибудь?
     Немного поколебавшись, я решил  не выдумывать и рассказал  фермеру, что
работаю внештатным корреспондентом в еврейской газете. Его глаза загорелись.
     -- Как вас зовут? О чем вы пишете?
     -- Я готовлю колонку "Калейдоскоп".
     Фермер всплеснул руками и притопнул:
     -- Вы автор "Калейдоскопа"?
     -- Да, это я.
     -- Бог ты мой, я же читаю вас каждую неделю! По пятницам езжу в поселок
специально, чтобы купить газету, и,  хотите  верьте -- хотите  нет,  сначала
читаю вашу колонку, а уж потом -- новости. Новости всегда плохие. Гитлер то,
Гитлер  се.  Чтоб  ему  пусто  было,  выродку поганому! Что он привязался  к
евреям?  Разве они виноваты в том, что  Германия  проиграла войну? От одного
чтения  обо  всех  этих  безобразиях  инфаркт можно заработать! А  вот  ваша
колонка -- другое дело! Это наука. Неужели правда -- у мухи тысяча глаз?
     -- Правда.
     -- Как это может быть? Зачем мухе столько глаз?
     -- Похоже, для природы нет ничего невозможного.
     --  Если  хотите насладиться красотами  природы,  вам обязательно нужно
пожить здесь. Погодите минутку. Я скажу жене, кто к нам приехал.
     -- Зачем? Я все равно завтра уеду.
     --  О чем  вы говорите? Почему? Они, конечно, бабы сварливые, но, когда
услышат, кто  вы, знаете, как обрадуются.  Жена  тоже  читает  вашу колонку.
Вырывает  у  меня газету  из рук, чтобы первой прочитать "Калейдоскоп". Дочь
тоже знает идиш. Она  говорила на идише, еще когда по-английски ни  слова не
понимала. С нами она почти всегда говорит на идише, потому что...
     Фермер  выскочил  из  комнаты.  Было  слышно,  как  его  сапоги  тяжело
прогрохотали по ступенькам. Телка все мычала и мычала. В ее голосе слышалось
безумие и почти человеческий протест. Я присел на матрас и
     уронил голову на грудь.
     Последнее  время  я  совершал  глупость  за  глупостью.  Из-за   ерунды
поссорился с Дошей. Выкинул деньги, чтобы добраться сюда, хотя завтра  снова
придется брать  такси и покупать билет на автобус до Нью-Йорка. Начал писать
роман, но застрял на полпути и теперь сам не могу разобрать свои каракули.
     Солнце жгло нещадно, я изнывал от жары. Если бы тут хотя бы были
     занавески! Стенанья телки сводили с ума. Мне стало  казаться,  что само
мироздание стонет от отчаянья, выражая протест голосом этой коровы. В голове
мелькнула дикая мысль: выйти ночью и сперва убить телку, а потом себя. Такое
убийство с последующим самоубийством было бы чем-то новым
     в истории человечества.
     Я  услышал  тяжелые  шаги  на лестнице.  Фермер  привел жену.  Начались
извинения  и неудержные похвалы,  что  часто происходит, когда простые  люди
знакомятся с любимым автором.
     -- Сэм, я должна его поцеловать! -- воскликнула Бесси.
     И не успел я пикнуть, как она сжала мое лицо в своих  шершавых ладонях,
пропахших потом, луком и чесноком.
     -- Стало  быть, чужих  она целует, -- добродушно  заметил фермер,  -- а
меня заставляет поститься.
     -- Ты сумасшедший, а он ученый, ученей профессора.
     А  через  миг  появилась  дочка.  Остановившись  в  дверях,  она   чуть
насмешливо взирала на суету, которую развели вокруг меня родители.
     Потом сказала:
     -- Простите, если я вас обидела. Отец  притащил нас  в это  захолустье.
Машины у  нас  нет,  а лошадь, того гляди, сдохнет. Вдруг откуда ни возьмись
появляется незнакомец с чемоданом и  спрашивает: "Почему мычит ваша корова?"
Смешно.
     Сэм стиснул руки  с видом человека, готового объявить  сногсшибательное
известие. Его глаза смеялись.
     -- Если вы  принимаете так близко к сердцу страдания животных,  я верну
телку хозяину. Обойдемся. Пусть возвращается к матери, раз так скучает.
     Бесси склонила голову набок:
     -- Джон Паркер не отдаст тебе денег.
     -- Не отдаст всей суммы, отдаст на десять долларов меньше. Это здоровая
телка.
     -- Разницу беру на себя, -- заявил я и поразился собственным словам.
     -- Что? Может, мы еще в суд пойдем  из-за этой телки? -- сказал фермер.
-- Значит, так: я хочу, чтобы этот человек жил в моем  доме все лето. Причем
бесплатно. Для меня это честь и радость.
     -- Да, он и  впрямь сумасшедший! И  телка была нам нужна,  как  дырка в
голове!
     Похоже, мой приезд оказал на супругов благотворное влияние.  Дело  явно
шло к примирению.
     -- Если вы  действительно решили  отдать корову, .-- сказал я, -- зачем
откладывать? Животное может погибнуть от тоски, и тогда...
     -- Он прав, -- заявил фермер.  --  Я  отведу  телку  прямо  сейчас, сию
минуту.
     Все притихли. И тогда, словно почувствовав, что в  этот миг решается ее
судьба, телка испустила такой душераздирающий вопль, что у меня мороз прошел
по коже. Как будто это была не телка, а дибук.


     Как только мы с Сэмом вошли в хлев,  корова затихла. Она была черная, с
большими ушами и огромными черными глазами, светящимися той мудростью, какой
бывают наделены только животные. Глядя на нее, нельзя было предположить, что
она  страдала,  и  так  долго. Сэм  накинул ей  на  шею веревку,  и  телка с
готовностью пошла за ним. Мы с Бесси потянулись следом.
     Дочка, стоявшая у крыльца, сказала:
     -- Если бы я не видела все собственными глазами, не поверила бы.
     По дороге телка не  издала  ни звука. Видимо, понимала, что происходит,
поскольку несколько раз порывалась бежать, и Сэму приходилось ее удерживать.
Супруги  спорили так  же, как когда-то спорили мужья и  жены, приходившие на
Дин-Тора к моему отцу.
     В какой-то момент Бесси повернулась ко мне:
     -- Эта хибара пустовала много лет, и на нее даже никто не глядел. Она и
даром  была никому не нужна.  И тут является мой  муж и здрасьте-пожалуйста.
Как это говорится? "Дурак -- на базар, торговцам -- радость!"
     -- А что  у  тебя было  на  Орчард-стрит? Ты вспомни!  Дышать  нечем! С
самого утра  -- шум и гам! Однажды нас воры обчистили.  А здесь можно вообще
дверь не запирать. Можно  уехать на несколько дней и  даже недель,  и  никто
ничего не тронет.
     --  Какой  же вор сюда  потащится?  -- отозвалась Бесси. -- И  что  ему
воровать? Американские воры разборчивые. Им подавай деньги или брильянты!
     -- Бесси, поверь, здесь ты проживешь на двадцать лет больше.
     -- А по-твоему, мне хочется так долго жить?  День прошел, и слава Богу,
вот как я говорю.
     Через  полтора  часа ходу я  увидел ферму Джона  Паркера -- дом, амбар.
Телка опять попыталась перейти на галоп, и Сэму пришлось держать веревку изо
всех сил. Джон  Паркер  косил  траву.  Это  был высокий,  худой,  белобрысый
англосакс. Он поглядел на нас удивленно и в  то же  время невозмутимо.  Было
видно,  --  этого  человека  не  так-то  просто  чем-то  поразить. Мне  даже
показалось, что  он улыбнулся. Когда мы подошли к выгону, где паслись другие
коровы, телка пришла в такое неистовство, что вырвалась из рук Сэма и
     как  была, с веревкой  на шее, вприпрыжку помчалась на  луг.  Несколько
коров  лениво  подняли  головы,  другие продолжали пастись  как ни в чем  не
бывало.
     А через минуту и наша телка тоже щипала траву.
     Я думал, что такая неуемная жажда свидания завершится  не  менее бурной
встречей  с  матерью,  что  они  будут  долго  тыкаться  мордами,  тереться,
ласкаться,  в  общем,  так  или  иначе  выражать   родственные  чувства.  Но
повидимому,  у  коров  это  не  принято. Сэм и  Бесси начали объяснять Джону
Паркеру, что произошло.
     -- Этот молодой человек -- писатель, -- сообщил Сэм. -- Я каждую неделю
читаю его статьи. Он приехал к нам погостить. Как и у всех писателей, у него
доброе  сердце. Он не  мог вынести  страданий  телки. Мы с женой  боготворим
каждую  его строчку. Когда он сказал, что телка может помешать его мыслям, я
решил  --  будь что будет.  И привел  ее к вам.  Я  готов  потерять столько,
сколько вы скажете...
     -- Вы ничего не потеряете, это хорошая телка, -- сказал Джон Паркер.
     -- О чем вы пишете? -- обратился он ко мне.
     -- Ну, я собираю всякие интересные факты  для еврейской газеты. И еще я
пишу роман, -- расхвастался я.
     -- Когда-то я был членом читательского клуба, -- сказал Джон Паркер, --
но мне присылали  слишком много книг, а времени на  чтение не оставалось. На
ферме работы невпроворот. Однако "Сэтердей ивнинг  пост" до сих пор получаю.
У меня их целая кипа.
     -- Да, известная газета. Одним из основателей  был Бенджамин  Франклин,
-- продемонстрировал я эрудицию и знание американской литературы.
     -- Пойдемте в дом, выпьем чего-нибудь.
     Появилось   семейство   фермера.  Жена,   смуглая  женщина   с  коротко
стриженными черными волосами, показалась мне похожей на итальянку. У нее
     был большой нос и пронзительные черные глаза. Она была одета
     по-городскому. Сын был блондином,  как и отец, дочь явно пошла в мать и
имела средиземноморскую внешность. Навстречу нам вышел еще какой-то человек,
по-видимому  сезонный рабочий.  Выскочили  две  собаки  и,  полаяв несколько
секунд, завиляли хвостами и начали тереться о мои ноги.
     Сэм с  Бесси  снова  стали  толковать  о  причине  визита,  а  фермерша
разглядывала меня с любопытством и легкой иронией. Она пригласила нас войти.
На столе появилась бутылка виски, и мы подняли бокалы.
     -- Когда я перебралась сюда из  Нью-Йорка, -- сказала миссис Паркер, --
то первое время чуть  не умерла от тоски. Но я не  корова, и мои переживания
никого не волновали. Мне было так одиноко, что я даже начала писать, хотя  и
не писательница. В доме до сих пор валяется несколько тетрадок, и я уже сама
не помню, что там понаписала.
     Женщина бросила на меня смущенный  взгляд. Я прекрасно понял,  чего она
ждет, и сказал:
     -- Можно взглянуть?
     -- Зачем? У  меня нет литературного таланта. Это скорее дневник. Просто
записи моих мыслей, чувств, событий...
     -- Если  вы не против, я  бы посмотрел, только не здесь, а  на ферме  у
Сэма.
     Глаза женщины вспыхнули.
     -- Почему я должна быть против? Только не смейтесь, когда будете читать
мои излияния.
     Она отправилась на  поиски рукописи, а Джон Паркер выдвинул ящик комода
и отсчитал  деньги за телку. Мужчины  заспорили. Сэм считал, что с него надо
удержать несколько долларов. Джон Паркер и слышать об этом не хотел. Я вновь
предложил покрыть  разницу,  но  оба смерили  меня укоризненными взглядами и
попросили не  вмешиваться. Вскоре  миссис Паркер  принесла пачку  тетрадей в
старом конверте, от которого  пахло нафталином. Мы попрощались, и я  записал
номер  их  телефона. Когда  мы  вернулись, солнце уже  село;  на небе  сияли
звезды.
     Я давно не видел такого звездного неба: низкого, немного пугающего  и в
то же время торжественного и прекрасного. И  невольно вспомнил  праздник Рош
Хашана. Поднявшись  в свою комнату, я  с  удивлением  обнаружил, что Сильвия
поменяла мне постель: на кровати лежала  белая простыня,  одеяло без единого
пятнышка и более  или  менее  чистая наволочка.  Она даже повесила  на стену
маленькую картинку с изображением ветряной мельницы.
     Этим  вечером я  ужинал  вместе со  всем  семейством.  Бесси и  Сильвия
засыпали меня вопросами, и я рассказал им о Доше и о нашей размолвке. Мать с
дочерью потребовали, чтобы я  открыл им причину ссоры, и, когда я признался,
в чем было дело, расхохотались.
     -- Нельзя расставаться из-за такого пустяка! -- заявила Бесси.
     -- Боюсь, уже слишком поздно.
     -- Позвоните ей сейчас же, -- приказала Бесси.
     Я дал  Сильвии  номер  Доши. Она  крутанула ручку  висевшего  на  стене
телефонного аппарата  и  стала орать  в трубку, как  будто телефонистка была
глухой. Возможно, так оно и было. Чуть погодя Сильвия сказала: "Ваша  Доша у
телефона" -- и подмигнула.
     Я рассказал Доше о том, где я, и историю про телку.
     -- Это я -- телка, -- сказала она.
     -- В каком смысле?
     -- Я звала тебя все это время.
     --  Доша, приезжай.  Тут есть еще  одна  комната. Хозяева -- прекрасные
люди, и я уже чувствую себя как дома.
     -- Да? Дай мне адрес и телефон. Может быть, я действительно приеду
     на неделе.
     Около десяти Сэм и Бесси отправились  спать, пожелав мне спокойной ночи
возбужденными  голосами молодоженов.  Сильвия  предложила прогуляться.  Ночь
была безлунной, но светлой по-летнему. В зарослях мерцали светлячки. Квакали
лягушки, стрекотали  сверчки.  Падали звезды. Можно было  разглядеть бледную
светящуюся ленту Млечного Пути.  Небо,  как  и  земля,  не знало покоя.  Оно
томилось и тосковало своей космической тоской по чему-то такому, что было от
нас в мириадах световых лет.
     Хотя Сильвия только что сама помогла мне помириться с Дошей,  она взяла
меня  за руку.  В темноте ее  лицо казалось женственным, в глазах вспыхивали
золотистые искорки.  Мы остановились посреди  дороги и  начали  целоваться с
такой страстью, как будто ждали друг друга всю жизнь. Ее широкий рот  впился
в мой, словно  морда  животного. Исходящая  от  нее  волна  тепла  буквально
обжигала  меня -- не  меньше,  чем жар от раскаленной  крыши несколько часов
назад.  Я  услышал  какое-то  таинственное, неземное  гудение,  как  если бы
небесная телка, проснувшись  в далеком созвездии, предалась своим безутешным
стенаниям, остановить которые сможет лишь приход Искупителя.





     "Если вся нынешняя  культура построена на эгоизме, разве можно осуждать
человека  за  то, что  он эгоист?" --  спрашивал сам себя Марк  Майтельс. Но
самовлюбленность  Лены  переходила  всякие  границы.   Даже  ее  мать  и  та
удивлялась.  Все приятели  Марка были единодушны: никого, кроме самой  себя,
Лена  любить просто не способна. Один врач сказал как-то, что это называется
нарциссизмом.
     Да,  он, Марк, совершил  роковую  ошибку. Зато, по крайней мере,  можно
было не опасаться, что Лена полюбит другого.
     Лена  только что  позавтракала.  Горничная  Стася  застелила  кровать в
спальне, и Лена прилегла на диване в гостиной -- маленькая женщина с черными
волосами, уложенными в стиле "помпадур",  черными глазами и острыми скулами.
В тридцать семь лет она все еще смотрелась девочкой, совсем как на заре их
     знакомства.
     Лена  отказывалась заводить  детей. Она часто говорила Марку, что у нее
нет  ни малейшего желания  беременеть и  терпеть всякие лишения только  ради
того, чтобы в мире стало одним ртом больше. Ей никогда не приходило в голову
устроиться па какую-нибудь работу, чтобы помочь  Марку с заработком. Даже  в
постели она постоянно  предупреждала его,  чтобы он не испортил ей прическу,
не смял или, не дай Бог, не порвал ее шелковую ночную рубашку. Он целовал ее
в аккуратно сложенные маленькие губки, но она редко ему отвечала.
     Сейчас в своем халатике,  расшитом цветами, и  тапочках с помпонами она
была похожа на японку. Все, что имело отношение к Лене, было маленьким,
     изящным и аккуратным. Марку она напоминала фарфоровую куколку с витрины
антикварного магазина.
     -- Лена, я ухожу.
     -- А? Ладно.
     Он наклонился и поцеловал ее в лоб. Хотя день только начинался, ее губы
уже были ярко накрашены.  На  длинных заостренных  ногтях поблескивал свежий
лак.  Завтрак в  точности  соответствовал  рекомендации  врача: яйцо, ломтик
хлеба  и  чашечка  черного  кофе.  Регулярно по нескольку  раз в  день  Лена
взвешивалась.
     Стоило ей  прибавить  хотя  бы четверть фунта,  немедленно  принимались
надлежащие меры. Ее день обычно состоял из чтения модных журналов, посещения
модисток, портних  и парикмахера Станислава.  Время от времени она совершала
прогулку  по  Маршалковской, не пропуская  при  этом ни одного магазина. Она
всегда  была  начеку  --  от  ее  внимания  не  могла  ускользнуть  ни  одна
безделушка. Смысл всех этих покупок Марку был не доступен. К чему, например,
нужны бесчисленные бусы  из  искусственного жемчуга  всех цветов и оттенков,
инкрустированная  музыкальная  шкатулка из слоновой кости,  играющая "Доброе
утро", или экстравагантные  серьги, браслеты и цепочки, которые можно надеть
разве что на маскарад?
     Марк  Майтельс давно уже  понял,  что Лена все еще  ребенок,  правда не
умеющий по-детски радоваться,  --  избалованная,  злая  девчонка, готовая  в
любую минуту надуться, стоит хоть в чем-нибудь ей отказать. "Ошибка, роковая
ошибка",-- в сотый раз твердил про себя Марк. Но развестись с такой женщиной
тоже было невозможно. Она  сляжет,  а ее мать поднимет страшный шум. В конце
концов  он кое-как  приспособился  к ее  капризам.  В  квартире  всегда  был
идеальный порядок. Стася боялась  Лены и выполняла все ее распоряжения. Полы
сияли, пыль с мебели стирали ежедневно. Сама не ударяя пальцем о палец, Лена
вела  хозяйство с  чрезвычайной  строгостью. К счастью, Стася была  девушкой
выносливой  и покладистой.  Она работала с  шести тридцати  утра до позднего
вечера, а  выходной брала только  раз в две недели по воскресеньям  -- чтобы
сходить в церковь, а может, встретиться с кем-нибудь из ухажеров.
     Марк  Майтельс  был  высокий  статный мужчина  лет сорока  с небольшим.
Работал  он учителем физики  и математики в  частной женской гимназии. Но на
одну  зарплату  не  проживешь  -- Марку  приходилось еще писать учебники для
польских школ. Эти учебники неизменно получали  хвалебные  отзывы, регулярно
публиковавшиеся в  педагогических  журналах.  Когда-то Марк  Майтельс служил
офицером  в Легионе Пилсудского и  во время польско-большевистской войны был
награжден  медалью  за отвагу. Он  принадлежал к  тем  редким людям, которые
добиваются  блестящих успехов  во  всем,  за что  бы  ни  взялись.  Он  знал
несколько  языков,  играл  на рояле,  великолепно ездил на лошади  и обладал
репутацией одного из лучших учителей в Варшаве. Его ученицы были от него без
ума,  но  он   не   позволял  даже  малейшей  нескромности.  Что-то  военное
чувствовалось в его  осанке и во всей манере держаться. Он был немногословен
и четок, равно вежлив с
     администрацией гимназии и с гимназистками.
     Его главное достоинство  как преподавателя состояло в том,  что он умел
объяснить  алгебраическую  формулу  или  геометрическую  теорему   девочкам,
лишенным каких бы то ни было способностей к математике. Его часто приглашали
на  работу в другие  учебные заведения,  но он  оставался верен гимназии,  в
которой началась его учительская карьера.
     Прежде чем  выйти  из  дома, Марк осмотрел  себя в зеркале,  висевшем в
прихожей. Пальто было пригнано точно по его стройной фигуре; галстук, шляпа
     -- все  сидело идеально. У  Марка  было узкое лицо, длинный нос, полные
губы,  заостренный  подбородок, темные  брови и  большие черные  глаза.  Его
взгляд  был взглядом  собранного  и серьезного человека,  который знает, как
себя  следует  вести,  и  обладает   достаточной  внутренней   силой,  чтобы
оставаться последовательным. Знакомые Марка, и мужчины, и женщины  -- все из
учительской  среды,  -- говорили  о  нем  с  восхищением. Марк Майтельс  жил
согласно принципам, которые исповедовал, никогда не выходил из себя, никогда
не  сплетничал  и  не   участвовал  интригах.  После  стаканчика-другого  на
вечеринке мог сделаться  немного  саркастичным,  но и тогда его не  покидало
врожденное чувство такта.
     Но его  женитьба, бесспорно,  была  неудачной. Да, конечно,  теща Марка
обладала немалым состоянием и  когда-нибудь оно перейдет к нему, но пока она
была бодра, да еще и скупа в придачу. А ситуация в Польше в начале тридцатых
годов не позволяла загадывать слишком далеко.
     Марк Майтельс без труда мог бы завести роман на  стороне, но, насколько
можно было  судить, оставался верен законной жене. Все понимали, что жизнь с
Леной  не  доставляет  ему  ни  физического,  ни  духовного  удовлетворения.
Однажды, в минуту  слабости, он признался в этом  близкому другу, и  "тайна"
мгновенно распространилась. Чтобы дать хоть какой-то выход скапливающейся  в
нем  энергии,  Марк предпринимал долгие прогулки.  Летом  плавал в Висле,  а
перед  сном поднимал гантели и  делал холодные  растирания. Это приводило  к
бесконечным скандалам с  Леной, обвинявшей его в том, что он заливает  пол в
ванной и устраивает беспорядок в кабинете.
     Надо сказать, что Лена была не только его прямой противоположностью, но
и  непримиримым  оппонентом. Стоило  ему похвалить какую-нибудь  книгу,  она
обязательно  находила  в  ней  множество   недостатков.  Если  ему  нравился
спектакль, она заставляла его уйти  до  начала второго акта. Лена ненавидела
математику,
     физику и  вообще все, связанное с наукой. Она  читала  популярные тогда
романы  Декобра и Маргерита. Ей нравились сентиментальные  мелодрамы. Слабым
высоким  голоском она напевала популярные арии  из мюзикла  "Qui  pro quo" и
других развлекательных пьесок.  Она часто требовала,  чтобы  Стася  готовила
блюда, которых Марк терпеть не мог: бульон, который нужно было потягивать из
маленькой чашечки, пирожные, набитые кремом, какао с неимоверным количеством
сахара. После  обеда Марку всегда  хотелось  есть. Во  время долгих вечерних
прогулок  через Пражский мост  до Пелковизны  или  мимо  Мокотова по пути  в
Вилянов, он часто покупал буханку ржаного хлеба или пакет яблок.
     Особенно  явно  Ленина  самовлюбленность проявлялась в спальне. Она  не
позволяла Марку  прикасаться  к  ней  в течение нескольких  дней до и  после
месячных. Ей не нравились разговоры в постели, и она всякий раз зажимала ему
ладошкой рот, когда, с ее  точки зрения, он говорил что-нибудь неэстетичное.
Прежде чем  лечь,  она  проводила  около  часа  перед  зеркалом,  проделывая
разнообразные эксперименты с волосами, умащивала себя всевозможными кремами,
мазями и духами. Лена часто говорила, что в половом акте есть что-то грязное
и  звериное. Требовала,  чтобы  Марк  проделывал все  как можно  быстрее,  и
жаловалась, что ей больно. Если браки  вправду заключаются на небесах, часто
думал Марк, кто-то либо жестоко ошибся, либо сыграл с ними злую шутку.


     Марк Майтельс всегда  выходил из дому  заблаговременно и шел на  работу
пешком. Он не любил набитых трамваев, и хотелось размять ноги перед уроками.
     Странно! Он родился и вырос в  Варшаве, а город  оставался ему чужим. У
него практически не было знакомых  поляков.  Хотя евреи  жили  в Польше  уже
восемь веков, их отделяла от поляков пропасть. И время было бессильно. Но не
одни поляки, евреи тоже  казались Марку чужими, и не только набожные в своих
шляпах и лапсердаках,  но и светские. Отец Марка Майтельса, ассимилированный
еврей, архитектор, либерал и атеист, не дал сыну религиозного образования. С
детства Марк слышал множество язвительных замечаний о хасидах и их рабби, об
их безнравственности  и  фанатизме,  но то,  во  что они собственно  веруют,
осталось для него загадкой. После  Первой мировой войны значительно усилился
еврейский национализм. Появилась декларация Бельфура, и многие халуцим убыли
в Палестину. В гимназии,  где он преподавал, стало  больше уроков иврита, по
Марка  не привлекали  ни  иудаизм, ни Палестина,  полузаброшенная  пустынная
азиатская земля. Еще большее отвращение он испытывал  к евреям-коммунистам с
их демонстрациями.
     Отец  не  возражал  бы, если  бы он крестился,  но  Марка не привлекало
христианство.  Ассимилированные  евреи  в  Варшаве  называли  себя  поляками
Моисеевой веры, а Марк верил только в одно: в научно установленные факты.
     После восстания Пилсудского 1926 года многие из  бывших товарищей Марка
по  Легиону получили высокие воинские  звания и  важные  министерские посты.
Марк  Майтельс  отдалился  от  них и  не посещал вечеринок.  Там  было много
бахвальства,  и к тому же многие  из  них  стали антисемитами. Газеты,  даже
полуофициальная "Газета Польска", печатали выпады против евреев.  В Германии
нацистская партия пополнялась все новыми и  новыми сторонниками. В Советской
России  арестовывали троцкистов  и угоняли в Сибирь миллионы  так называемых
кулаков.
     Проходя по Маршалковской, Марк Майтельс чувствовал себя чужаком. А  где
бы он чувствовал себя дома?
     Грибная  площадь  была  постоянным  поводом  для  раздражения.  Посреди
европейской  столицы  евреи  устроили  гетто.  Женщины  в  париках и шляпках
торговали подгнившими фруктами, нутом с  фасолью и картофельными  пирожками.
Покупателей  они  зазывали  тоскливыми   невнятными  причитаниями.  Сутулые,
чернобородые  или рыжебородые мужчины в  грубых башмаках занимались каким-то
полуподпольным  бизнесом.  Нередко проходили похоронные  процессии:  черный,
блестящий  катафалк, лошадь,  покрытая черной  попоной с прорезями для глаз,
плакальщицы, воющие душераздирающими  голосами. "Даже в Багдаде такого нет",
-- думал Марк Майтельс.
     А  иногда  посреди  этой сутолоки  происходило  уже  что-то  совершенно
невообразимое.  Откуда-то  выскакивали  грязные оборванные  юнцы  в  кепках,
надвинутых  на  глаза,  и,  размахивая  украденным  где-то  красным  флагом,
начинали  истошно   выкрикивать:  "Да  здравствует   Советский  Союз!  Долой
фашистов! Вся власть рабочим и крестьянам!.." За ними, потрясая револьверами
и резиновыми дубинками, бежали полицейские.
     Даже обстановка в гимназии  изменилась. Старые  учителя либо  вышли  на
пенсию, либо были уволены. Некоторые  умерли.  Новые  были явными еврейскими
националистами. Учить большую часть девочек логарифмам и тригонометрии  было
совершенно бесплодным занятием  -- они думали не о математике, да  и вряд ли
она им  когда-нибудь понадобится  в  жизни.  Все  мечтали поскорее  получить
диплом,  чтобы удачнее  выйти замуж  и  завести детей.  Большинство  из  них
приобрело  к  тому времени  уже  весьма  пышные  формы,  и  созревшие  тела,
казалось, стремились к одному: плодиться и размножаться.
     Одна  девочка  особенно расстраивала  Марка. Она называла  себя Беллой,
хотя в свидетельстве о рождении значилось: Бейле Цыпа Зильберштейн. Марк вел
детей  с  пятого класса  и хорошо  знал своих  учениц.  Белла была из бедной
семьи. Отец  работал в  магазинчике  по продаже  масла  и зеленого мыла,  на
Гнойной улице. В семье  еще полдюжины детей. Гимназия сократила плату  за ее
обучение  до минимума,  но  у отца не было и этих нескольких злотых. Если бы
она  хотя бы была способной, - так нет. Белла училась хуже всех. Ее перевели
в  восьмой  класс, но Марк  знал,  что она не усвоила  и  самых элементарных
арифметических правил.  Она  не  успевала ни по одному предмету. По два года
сидела в шестом  и седьмом  классах, и  всем было  ясно,  что  диплом  ей не
получить.
     Директор неоднократно вызывал родителей Беллы и советовал определить ее
в какое-нибудь училище, но те твердо стояли на своем: их старшая дочь должна
получить диплом, чтобы поступить в университет  и выучиться на терапевта или
в крайнем случае на дантиста.
     Вдобавок  ко всему  Белла была  уродлива -- самая некрасивая  девочка в
школе. У  нее  была несообразно большая голова,  низкий  покатый лоб, овечьи
глаза навыкате,  нос крючком, огромная  грудь, широкие бедра и  кривые ноги.
Мать следила за  тем, чтобы  дочь  одевалась как  следует, но  на  Белле все
смотрелось нелепо. Другие девочки называли ее "наша уродина".
     Марк  Майтельс  считал,   что  он  обязан  дать  Белле  хоть   какие-то
представления  об основах математики. Он  -- в который раз! -- начал с азов.
Если к десяти грошам прибавить еще десять грошей, получится двадцать грошей.
Если к обеим частям  равенства  прибавить  по  одинаковому числу,  равенство
сохранится. Если  из  обеих частей равенства вычесть по  одинаковому  числу,
равенство также сохранится. И, хотя математические аксиомы по определению не
требуют доказательства, Белла не могла их усвоить.  Приоткрыв рот  с кривыми
зубами,  она   улыбалась  виновато  и   испуганно.  В  такие  мгновения  она
становилась   похожей   на   животное,   пытающееся   постичь   человеческие
представления.
     Но  в одном  Белла  была одарена сверх меры  --в области чувств. Сидя в
классе,  она не отрывала от Марка  своих больших черных глаз. Взгляд излучал
любовь  и какую-то  собачью преданность.  Губы повторяли каждое сказанное им
слово. Когда  Марк произносил ее имя, она вздрагивала и бледнела.  Иногда --
крайне редко  --вызывал  к доске. Белла шла такой неуверенной походкой,  что
Марк всерьез  опасался, не упадет  ли она в обморок. Мел выскальзывал из  ее
пальцев, а класс хохотал.
     Как-то Марк попросил ее  задержаться  после уроков  для  индивидуальных
занятий. Он усадил ее за парту и начал с самого начала. Как первобытные люди
     открыли число? Они  стали загибать  и отгибать  пальцы на руках... Марк
взял руку Беллы.  Рука была влажной  и дрожала. Ее  грудь  вздымалась. Белла
смотрела  на  него со страхом  и восторгом. Марк был  потрясен.  Да что  она
такого во мне нашла, недоумевал он.
     Он  дотронулся  указательным пальцем до ее пульса. Пульс был учащенным,
как при высокой температуре. Марк спросил:
     -- Что случилось, Белла? Ты не заболела?
     Она вырвала руку и разрыдалась.  Лицо перекосилось и сразу стало мокрым
от слез -- как у маленькой девочки, которую незаслуженно и жестоко обидели.


     Лена часто  лечилась. Она постоянно  принимала  какие-нибудь лекарства.
Когда она как-то сказала,  что  плохо себя  чувствует, Марк  не придал этому
особого  значения,  но  вскоре заметил,  что  ее лицо  приобрело  желтоватый
оттенок.  Оказалось, что у Лены тяжелая  и страшная болезнь: рак  селезенки.
Врачи ей ничего  не  сказали, но, по-видимому, она догадалась,  что шансы на
выздоровление  невелики.  Консилиум  специалистов  рекомендовал  ей  лечь  в
больницу,  но  она наотрез отказалась обсуждать  даже  более мягкий  вариант
частной клиники. Мать попыталась убедить Лену
     последовать  совету  врачей, но та  была непреклонна. Тогда Лене наняли
сиделку.
     Три женщины -- Ленина мать, Стася и сиделка -- ухаживали
     за ней. Каждый день приходил врач, но улучшения не было. Врач поговорил
с Марком начистоту: рак затронул другие органы, положение безнадежно.
     Марк с удивлением наблюдал, как  его избалованная Лена, в былые времена
поднимавшая шум из-за сломанного ногтя или  выпавшей пломбы, сделалась вдруг
безропотной  и покорной.  В  шелковом  халатике, напудренная,  нарумяненная,
надушенная, с  уложенными  волосами  и  накрашенными  ногтями, она  лежала в
кровати  и  читала те же  модные журналы,  что  и прежде.  Мать приносила ей
новейшие  польские  и  французские  романы  и  иностранные  иллюстрированные
журналы.
     У Лены было  мало подруг -- две-три бывших  одноклассницы  по гимназии,
одна из них приходилась ей  двоюродной  сестрой. Лена составила завещание, в
котором распорядилась,  кому что  достанется после ее смерти: шуба,  платья,
украшения и бесчисленные безделушки.
     Только теперь Марк понял, что эгоизм Лены  был на самом деле инстинктом
человека с малым запасом  прочности.  Ей просто  не хотелось  слишком быстро
израсходовать свои  силы.  Однажды ночью, когда они остались  одни, он встал
перед ней на колени и попросил прощения за свои упреки, резкость  и слепоту.
Лена погладила его волосы, которые уже начали редеть на макушке, и сказала:
     -- Мне с тобой было хорошо.  Тебе не в чем себя винить. В следующий раз
выбери себе кого-нибудь поздоровее.
     -- Лена, нет, мне никто не нужен!
     -- Почему? Ты же мечтал о ребенке, а я не хотела оставлять сирот.
     Значит,  она  знала,  что долго не  проживет? -- недоумевал потом Марк.
Неужели предвидела,  что умрет молодой? Но разве  такое  возможно?  А  может
быть,  врачи предупреждали ее?  Или  действительно в  человеке  есть что-то,
предчувствующее будущее?
     Загадочным было все -- и сама его  влюбленность,  и отчуждение, которое
возникло  между ними потом, и  вся  их совместная жизнь,  лишенная подлинной
близости, и вот этот неожиданный финал.
     Он был  почти  готов  снова влюбиться  в  Лену,  но  она  была  уже  не
чувствительна  к подобным эмоциям. Стала еще более молчаливой и замкнутой  и
потребовала, чтобы Марк спал на диване в гостиной. Теперь Лена проводила дни
в кровати, обложившись иллюстрированными  журналами. Читала светские сплетни
о дворцовых  интригах, американских миллионерах и  голливудских кинозвездах.
Неужели  это было ей интересно?  Или просто помогало забыться? Марк Майтельс
понял:  то,  что их разделяет, не удастся преодолеть никогда. Было ясно, что
общение с ним  ей  в тягость.  Она  никогда  не  обращалась  первой, а  если
заговаривал он, отвечала  односложно, и продолжать разговор было невозможно.
Может  быть,  в  ее  душе  жила какая-то обида  -- но в  таком  случае  она,
очевидно, решила унести ее с собой в могилу.
     Врач честно признался Марку, что давать  болеутоляющее --  это все,  на
что способна теперь медицина.
     Вскоре Лена  перестала читать. Когда Марк открывал дверь в спальню, она
почти  всегда  спала или лежала  с  открытыми  глазами,  погруженная в думы,
здоровому человеку  недоступные.  Постепенно перестала  заботиться  о  своей
внешности, оставила косметику и разговоры с матерью по телефону.
     У Лены  теперь было только одно желание: чтобы ее оставили в  покое. Но
посетители продолжали приходить. Подруги, чьи имена стояли в завещании,
     приносили  цветы и  деликатесы,  к которым  Лена не  притрагивалась,  и
журналы, которые  больше  были  ей не  нужны. Чтобы подбодрить больную, врач
каждый раз изрекал одни и те же банальности:
     --   Она   выпила  бульон?  Прекрасно,  прекрасно.  Приняла   таблетку?
Замечательно!
     Распорядился почаще проветривать комнату.  Когда сиделка  сообщила, что
сделала больной ванну с одеколоном, он воскликнул:
     -- Отлично!
     Уходя, врач неизменно напоминал Марку:
     -- Не пренебрегайте собственным здоровьем! Вы сами неважно выглядите.
     И  посоветовал  принимать  витамины,  которые  тогда  в  Польше были  в
новинку.
     На протяжении всей болезни Лены Марку продолжал давать уроки в гимназии
и дописывал учебник по геометрии -- поджимал срок, указанный в
     договоре.
     Прошла  зима, наступила  весна. Девочки из восьмого  класса стали вести
себя так, как будто  школа  --  не более чем развлечение. Они словно забыли,
как положено держаться с учителем, не вставали, когда Марк входил в класс, и
поглядывали на него с двусмысленными  улыбочками  и  нескрываемой иронией. И
одевались  вызывающе. Приближались выпускные экзамены, ночи напролет девочки
просиживали  над учебниками,  но было  ясно,  что на школьные  предметы  они
смотрят,  как на  скорлупу, которую  надо  поскорее разгрызть  и  выбросить.
Ядрышком же были - хороший муж, семья, дети.
     Их матери с нетерпением  ждали поры, когда можно будет  нянчить внуков.
Отцы мечтали поскорее  освободиться от  необходимости  поддерживать  дочерей
материально.  Марку иногда начинало казаться, что все эти годы он  обманывал
учениц и, в конце концов,  его разоблачили: стройные ноги и точеный носик --
гораздо важнее теорем Евклида. Диплом  же нужен для того, чтобы удачно выйти
замуж.
     Девочки  смотрели  на Беллу  так  же,  как  подруги  Лены  на  Лену  --
безнадежный  случай.  У Беллы не было  шансов получить диплом. То, что такая
ученица  дошла  до восьмого  класса, бросало  тень  на  репутацию  гимназии.
Директор  твердо  решил не допускать  ее до экзаменов. В восьмом классе были
еще неуспевающие, но,
     во-первых, они  были  из богатых семей,  а во-вторых, - хорошенькие.  У
одной из них уже был жених, который ежедневно ждал ее у подъезда.
     Марк Майтельс избегал встречаться  глазами  с  Беллой. Он  ничем не мог
помочь.  Сидя за  партой, она  смотрела на  него  с благоговением  и  тайной
мольбой.  По-видимому,  она  убедила  себя, что он может все повернуть  в ее
пользу. Но она ошибалась. Когда  пришло  время экзаменов,  Марк вынужден был
проголосовать против.


     Последние  недели  Лены  были  мучительными.  Врачи  продолжали  давать
лекарства, но  боль не утихала. Ее лицо изменилось почти  до неузнаваемости.
Стало желто-коричневым, как у кукол в музее восковых фигур. Она почти ничего
не ела.  Таблетки, которыми ее пичкали, часто выпадали  изо рта.  Разобрать,
что она говорит, было почти невозможно.
     Лена ждала  смерти,  но  смерть,  похоже, не торопилась.  Пусть слабо и
неровно, сердце продолжало биться. Другие органы тоже кое-как действовали.
     Мать Лены никогда не  была дружна с Марком. Она считала, что учитель --
не лучшая партия для дочери. Когда Лена заболела, она вообще перестала с ним
общаться. Более того, намекала, что это он виноват в Лениной  смерти. У него
даже не было денег на лекарства, врачей  и сиделок. Все расходы  ей пришлось
взять на себя.
     Лена умерла  накануне выпускных экзаменов. Попросила  сиделку повернуть
ее лицом к стене. Сиделка вышла в кухню, вскипятить воду, а когда вернулась,
все было  кончено. Марк экзаменов не принимал. После похорон ему позвонили и
сообщили, что Беллу к сдаче не допустили, а из сдававших, две провалились.
     Теща  предложила  Марку  провести у  нее  семь  дней  траура,  но  Марк
отказался, заявив,  что  все  эти  ритуалы ему не  по  душе. Он даже не стал
читать кадиш над могилой. Зачем участвовать в обрядах, в которые  не веришь?
Зачем  молиться Богу,  который все время молчит, чьи цели --  неизвестны,  а
существование -- непостижимо? Если когда-то  Марк и допускал, что у человека
может быть душа, то теперь, после смерти Лены, он уже не сомневался, что все
рассуждения  на эту тему  --  вздор. Ее  тело разрушалось одновременно с так
называемым  духом. За все время болезни  она не  произнесла ни одного слова,
указывающего на  то,  что  она проникла  в какие-то иные сферы. Даже если бы
душа  Лены и  не  умерла,  что  бы  она  теперь  делала? Опять читала модные
журналы?  Или  заглядывала в витрины на  Маршалковской? А если бы  она стала
другой, совсем непохожей на ту, какой  была на земле, это была  бы уже не ее
душа!.. Марк  Майтельс  много  слышал  о  польском медиуме  Клуском, на чьих
сеансах  умершие  якобы  оставляют  отпечатки пальцев  в  ванночке,  залитой
парафином;  он читал статьи  польского  оккультиста  профессора  Олчоровича,
Конан Дойля,  Баррета, сэра Оливера Лоджа  и  Фламмариона.  В его жизни тоже
бывали моменты, когда казалось: а вдруг? В конце концов, много ли мы знаем о
тайнах природы? Но болезнь Лены развеяла все сомнения. Ее смерть не оставила
в нем ничего, кроме пустоты и ощущения бренности всего земного. Не было,  да
и не  могло  быть принципиальной  разницы между  Леной и  курочками, которых
варили ей на обед, а на следующий день выбрасывали на помойку.
     Марк  Майтельс  получил  несколько  писем  и  телеграмм   с  выражением
соболезнования и даже несколько  букетов цветов, но почти  никто не навестил
его. Учители разъехались на каникулы, а  горничная Стася вернулась в деревню
к родителям.  У него не осталось  близких друзей в Варшаве. По привычке днем
он гулял,  а вечера проводил дома в одиночестве.  Не спешил включать свет  и
подолгу  сидел  в темноте.  Когда-то в  детстве он боялся  мертвецов. Но что
теперь бояться Лены?  Мысленно обращался к ней:  "Лена, если ты существуешь,
подай
     какой-нибудь знак..."
     И в то же время ясно понимал, что никакого знака не будет.
     Странно,  несмотря  на горькие  раздумья о Лениной  бесцельно  прожитой
жизни и ранней  смерти,  Марк то и дело вспоминал Беллу.  И  сам не  понимал
почему. Что  ему эта  некрасивая  и  вдобавок  тупая девушка? Но  как только
переставал  думать  о Лене,  его  мысли обращались  к  Белле. Что она теперь
поделывает? Как  пережила свой провал? Знает ли, что он потерял жену? Других
учениц -- хорошеньких, способных, успешных -- он  почти  забыл, а лицо Беллы
словно  стояло у  него перед глазами. В темноте  он  видел ее так  ясно, как
будто она находилась рядом  -- низкий  лоб,  крючковатый нос, мясистые губы,
большие   глаза   навыкате.  Мысленно  раздевал  ее.  Какая  она,  наверное,
отталкивающая - с огромной грудью, толстыми бедрами и кривыми ногами!
     Эта  девушка всколыхнула в  нем волну  безумия. Вместе с ней хохотали и
плакали поколения  первобытных женщин,  ночевавшие  в  пещерах и  всю  жизнь
сражавшиеся с дикими зверями, мужчинами, вшами и голодом, -- она отбрасывала
его на тысячелетия назад -- к обезьянам.
     Несмотря на свои невеселые мысли,  Марк не мог не улыбнуться, вспоминая
свои  попытки научить ее математике. Интеллектуально она отстала  от Евклида
на много  веков,  однако  родители хотели видеть  ее  ученой, ни  больше  ни
меньше. Интересно, как выглядят ее родители? Ведь она унаследовала их гены.
     У Марка возникло необъяснимое желание -- разыскать Беллу. Адреса  он не
знал,  телефон у  таких  бедняков  не  бывает.  Адрес,  конечно,  записан  в
документах,  хранящихся  в  гимназии,  но  на  каникулы  все  закрыто.  Марк
прекрасно  понимал, как  это глупо.  Человек, только что потерявший жену, не
ходит утешать других. Да  и что он мог бы  ей сказать? Таких, как она, лучше
предоставить  самим себе.  Природа,  у  которой все на учете --  от клопа до
кита,  --  как-нибудь позаботится и о Белле или, в крайнем случае, пошлет ей
смерть, что с высшей точки зрения тоже разновидность блага.
     Пора положить конец праздным мечтаниям, решил Марк. Прежде он без труда
управлял  своими фантазиями,  но  тут  ничего  не получалось  --  он не  мог
отогнать от себя образ Беллы.
     "Что я, схожу с ума?" -- недоумевал Марк.
     Как-то  он вспомнил,  что  отец Беллы  работает в парфюмерной лавке  на
Гнойной. Гнойная -- небольшая улица. Сколько там может  быть таких лавок? Но
сейчас уже поздно. Все магазины, наверное, закрыты. Завтра...
     Марк  в  страшном волнении  стал  бродить взад-вперед  по  неосвещенным
комнатам. Эта уродливая девушка не давала покоя.
     "Что со мной? Неужели я влюбился в нее? Нет, я просто свихнулся!.."
     Он  в  недоумении  прислушивался  к  хаосу в  голове.  По причинам,  не
поддающимся объяснению, его все сильнее  и сильнее тянуло к Белле.  Это была
уже идея фикс. Ему казалось, что он слышит, как Белла зовет его, выкрикивает
его имя.  Он видел ее с потрясающей  ясностью: каждую черточку  лица, всю ее
несуразную фигуру.  Желание  встретиться и  поговорить  с ней  усиливалось с
каждой минутой.
     "Пойду на Гнойную, --  решил он. -- Может быть,  магазины еще открыты и
смогу что-нибудь выяснить".
     Марк бросился к выходу.  Если поторопиться, можно успеть до закрытия. В
то же время трезвый голос взывал к остаткам разума: "Что происходит? Куда ты
бежишь?  Что  тебя  гонит?"  Он захлопнул дверь и уже  бросился было вниз по
лестнице, как вдруг в квартире зазвонил телефон -- резко и настойчиво.
     "Это она! Я вызвал ее своими мыслями!" -- ахнул Марк.
     Он  выхватил  ключ и моментально нашарил замочную  скважину. В передней
больно стукнулся коленом  о стул. Телефон продолжал звонить, но,  когда Марк
наконец к нему подбежал, умолк. Марк схватил трубку и крикнул:
     -- Алло! Кто это? Алло! Я слушаю!
     Он  почувствовал, как волна тепла разливается по телу, и вмиг  покрылся
испариной. С грохотом бросив трубку на рычаг, он прорычал:
     -- Это она, тварь!
     Ярость  и стыд охватили его. Это был уже  не Марк Майтельс,  а какой-то
маньяк,  полностью  лишившийся  собственной  воли,  или,  если  использовать
еврейский термин, это был человек, одержимый дибуком.


     Марк снова собрался уходить, только на этот раз не на Гнойную, а в
     какой-нибудь  ресторан   поужинать.   Голода   он  не   чувствовал,  но
пренебрегать здоровьем было бы глупо.
     "Завтра же уеду куда-нибудь, -- решил он, -- в Закопане или на море".
     Он уже  взялся  за ручку  двери,  как вдруг телефон  снова  зазвонил. В
темноте он кинулся назад, снял трубку и, задыхаясь, крикнул:
     -- Алло!
     На другом конце провода послышалось какое-то невнятное бормотание.  Да,
это  была  Белла.  Ему  удалось  разобрать отдельные  бессвязные слова.  Она
старалась справиться с голосом.  Потрясенный Марк слушал. Разве в  это можно
было поверить? Значит, телепатия существует. Вслух он спросил:
     -- Это Белла Зильберштейн?
     -- Вы узнали мой голос, господин учитель?
     -- Да, Белла, я узнал твой голос. Пауза.
     Затем она продолжила, заикаясь:
     -- Я звоню потому, что  услышала  о  вашей трагедии. Я очень сожалею...
Весь класс выражает вам соболезнование... Со мной тоже  случилось несчастье,
но по сравнению с вашим... -- Она умолкла.
     -- Где ты сейчас находишься?
     -- Я? На Простой улице... Мы здесь живем.
     -- У вас есть телефон?
     -- Нет, я говорю из кондитерской.
     -- Может быть, зайдешь ко мне?
     Воцарилось гнетущее молчание. Затем она сказала дрогнувшим голосом:
     --  Если вы,  господии учитель,  этого хотите... Для  меня  это большая
честь... Вы даже не подозреваете, как сильно...
     Она не закончила фразы.
     -- Приходи, и не нужно называть меня больше господином учителем.
     -- А как же вас называть?
     -- Как хочешь. Можешь просто Марком.
     -- О,  вы шутите, господии учитель. Я так мучилась. Я так переживала за
вас... То, что...
     Марк  подробно  объяснил  ей,  как найти  его дом.  Она  рассыпалась  в
благодарностях, без конца повторяя, как потрясена его горем.
     -- Ужасно, ужасно. Я просто места себе не находила. ..
     Марк повесил трубку.
     "Что все это значит? -- недоумевал он. -- Что это, телепатия, гипноз?"
     Просто совпадением это быть не могло.
     -- Нужно быть с ней поосторожнее, --повторял он про себя, -- такие, как
она, моментально теряют голову.
     Он включил свет.  Может быть,  она согласится  поужинать?  После смерти
Лены он редко ел дома. Марк пошел на кухню и обследовал ящики буфета. Ничего
не было, кроме батона черствого хлеба и нескольких банок сардин.
     "Приглашу ее куда-нибудь", --  решил Марк. Но куда? А  вдруг встретится
кто-нибудь из  знакомых?  Он  сгорел бы от стыда, если его  теперь  увидят с
девушкой,  да  еще  с  такой  уродиной.  По   неписаному  закону   гимназии,
преподавателям не полагалось дружить с ученицами.
     -- Вот что, я, пожалуй, куплю колбасы и булочек, -- решил наконец Марк.
     Он  спустился вниз и  купил  колбасы,  булок и  фруктов.  Очень спешил,
опасаясь, что Белла приедет слишком быстро (она могла взять  такси) и никого
не застанет.
     "А что,  если  душа  Лены где-то  здесь и видит, что я  делаю? -- вдруг
пронеслось в голове. -- Если есть телепатия,  почему бы  не  быть бессмертию
души? Нет, я просто спятил".
     Он  ждал  очень  долго,  Беллы все  не  было.  Сначала он  зажег, потом
выключил лампы в  гостиной и,  в конце концов, оставил только один маленький
свет. Сел на диван и  стал прислушиваться к звукам  на лестнице. Может быть,
она заблудилась? С нее станется.
     Звонок  в  дверь  показался  пронзительным  и   долгим.  Марк  бросился
открывать.  На Белле было  черное  платье и соломенная шляпка.  Она принесла
цветы. Марку показалось, что она  стала  выглядеть старше. Белла вспотела  и
задыхалась.
     -- Цветы? Мне?
     --  Да. И  чтоб  вам больше  никогда  не  знать горя, --  сказала  она,
переводя известное выражение с идиша на польский.
     Марк взял  ее за запястье и ввел в  гостиную.  Поставил цветы  в вазу и
налил воды.
     "Откуда у нее деньги на букет, -- подумал он. -- Может быть,  истратила
последние...  Будь с  ней поласковее,  но не  вздумай  подать  даже малейшей
надежды".
     Белла сняла шляпку, и Марк в первый раз с удивлением отметил, что у нее
красивые  волосы: каштановые,  густые,  с естественным  блеском. Она села на
стул и уставилась  на свои ноги в темных чулках и черных  туфлях.  Казалось,
она стесняется своей нелепой  внешности --  слишком большая грудь,  огромные
бедра, нос крючком, выпученные глаза.
     "Нет, это не овечьи глаза,  -- решил Марк.  -- В них  страх  и  любовь,
древние, как сами женщины".
     Она  положила  обе  руки -- слишком  большие для школьницы  -- на  свою
сумочку. Марк заметил, пальцы заляпаны чернилами, как будто она только что
     вернулась из гимназии.
     Она сказала:
     -- Когда мы узнали о том, что произошло, все в классе так переживали...
Другие не смогли пойти на похороны, ведь уже начинались экзамены, но так как
меня  не  допустили...  Впрочем,  господин  учитель, вы меня,  наверное,  не
заметили?
     -- Что? Нет. К сожалению.
     -- Да, я там была.
     -- А что ты теперь делаешь?
     -- А что я могу делать? Семья разочаровалась  во мне. Ужасно. Потратили
столько денег, а вышло, что  впустую. Но, в конце концов,  диплом -- это еще
не все. Я ведь  кое-что выучила: литературу,  историю, немножко рисую. Ну, а
математику мне никогда не осилить. Это точно.
     -- Можно быть хорошим человеком и без математики.
     --  Наверное. Сейчас я хочу  получить какую-нибудь работу,  но родители
говорят, что без диплома никуда не возьмут. Недавно я прочла объявление, что
кондитерской требуется продавщица. Я  туда пошла. Но мне  сказали, что место
уже занято. Они не спросили диплом.
     --  У  наших бабушек тоже не  было  дипломов, а  они  были  прекрасными
людьми.
     --  Верно,  моя мама не может прочитать газету на идише, а меня  хотела
сделать врачом. У меня нет способностей.
     -- А что бы ты хотела в жизни? Выйти замуж и завести детей?
     Глаза Беллы повеселели.
     --  Конечно, хотелось  бы, да кто  меня возьмет? Я  люблю детей.  Очень
люблю. Даже не обязательно, чтобы это были мои  собственные дети. Я могла бы
выйти замуж за вдовца и растить его детей. Это даже лучше...
     -- А почему бы тебе не родить своих?
     -- Конечно, это было бы даже лучше, но...
     Белла умолкла. В соседней комнате пробили часы.
     --  Может  быть,  господин  учитель, я  могу вам чем-нибудь помочь?  --
спросила  Белла.  --  Я умею подметать,  вытирать  пыль, стирать.  Все,  что
потребуется. Но не за деньги. Боже упаси!
     -- А почему ты хочешь работать на меня бесплатно? -- спросил Марк.
     Белла на  минуту  задумалась,  и  на губах появилась улыбка.  Ее  глаза
смотрели прямо на него -- черные и горящие.
     -- О, ради вас,  господин  учитель,  я  готова  на все.  Как говорят на
идише: ноги мыть и воду пить...


     Марк подошел и положил руки ей на плечи. Их колени коснулись.
     Он спросил:
     -- То, что ты говоришь, правда?
     -- Да.
     -- Ты действительно меня любишь?
     -- Больше всех на свете.
     -- Даже больше, чем родителей?
     -- Намного больше.
     -- Почему?
     -- Не знаю. Может быть, потому, что вы, господин учитель, такой умный,
     а я --  глупая корова. Когда вы улыбаетесь,  это так интересно, а когда
сердитесь, то хмурите брови, и все делается так...
     Она не договорила. От нее исходило тепло, какое чувствуешь иногда, стоя
рядом с лошадью. Марк спросил:
     -- Я могу делать с тобой все, что захочу?
     -- Все.
     -- Например, перерезать тебе горло. -- Марк сам поразился своим словам.
     Белла вздрогнула:
     -- Да!  Польется  кровь,  и  я  буду  целовать лезвие.  Марк был  полон
желания, какого не испытывал уже много лет, может быть вообще никогда.
     "Остановись, безумец! -- заклинал его  внутренний  голос.  -- Отошли ее
домой!".
     Вслух он произнес:
     -- Хорошо, я иду за ножом.
     -- Да.
     Он пошел в кухню, выдвинул  ящик буфета и  взял нож.  Понимая,  что это
только игра, в то же время чувствовал, насколько все серьезно. Он вернулся с
ножом.  Белла сидела на стуле бледная, вся -- ожидание. От нее  веяло  таким
языческим восторгом и нетерпением, что Марк даже испугался.
     Он сказал:
     -- Белла, ты скоро умрешь. Говори, что ты хочешь сказать.
     -- Я люблю вас.
     -- Ты готова умереть?
     -- Готова.
     Он приставил нож к ее горлу.
     -- Я режу?
     -- Да.
     Марк положил нож  на  стол.  Он вспомнил  библейский  рассказ  как  Бог
приказал Аврааму  принести  в  жертву собственного  сына  Исаака,  но  ангел
остановил его, воскликнув: "Не поднимай руки своей на отрока..."
     Марку казалось, что все это уже было когда-то.
     -- Как  долго ты меня любишь?. -- спросил он  тоном врача, говорящего с
тяжелобольным. Он слышал, как стучат его зубы.
     -- С первого дня, как вас увидела.
     -- Все эти годы?
     -- Днем и ночью.
     Он стоял неподвижно, тяжело дыша. У него раздувались ноздри.
     Наконец, он сказал:
     -- Но ведь ты знала, что я женат.
     Белла долго не отвечала.
     -- Да, знала. Я навела на вашу жену порчу, потому она и умерла.
     -- Ты что, ведьма?
     -- Да.
     Только  теперь  Марк  увидел,  что  Белла  выглядит   именно  так,  как
изображают ведьм на старинных гравюрах. Не хватало только морщин и спутанных
седых  лохм. Впрочем, ведьмы не рождаются  старухами. А колдовать, наверное,
начинают еще  в молодости. Чепуха, суеверие,  убеждал  он  себя.  Но болезнь
Лены,  действительно,  была  необъяснимой,  даже  по  мнению  врачей.   Лена
соблюдала правила гигиены, не  ела жирной пищи,  не  курила, не  употребляла
спиртного. Рак распространился с поразительной быстротой. Марк вспомнил, что
Лена однажды сказала:
     -- Кто-то меня сглазил. Позавидовали моим деньгам...
     Восторг сиял  в глазах Беллы.  Она,  не  отрываясь, глядела на  Марка с
вожделением и глубокой серьезностью.
     Он сказал:
     --  Я  во всю эту дребедень не верю. Но раз ты веришь, значит, с  твоей
точки зрения, ты убила человека.
     -- Да. И Бог меня за это накажет.
     -- Ты надеялась, что я на тебе женюсь?
     -- Сама не знала.
     -- Как ты колдовала?
     -- Желала ей смерти. Просыпалась ночью и молилась, чтобы она умерла.
     -- Но ведь ты же ее никогда не видела.
     -- Видела. Я уже была  здесь несколько  раз. Не в доме, конечно, около.
Ждала, когда она выглянет в окно. А один раз  позвонила в дверь  и спросила,
не нужна  ли ей горничная. Она сказала:  "С улицы я  никого не возьму", -- и
захлопнула дверь у меня перед носом.
     -- Но это же безумие?
     -- Безумие.
     Марк посмотрел на стол, где лежал нож.
     -- Ты достойна смерти, но я не убийца. В этом отношении я еще еврей. Но
между нами никогда ничего не будет. Иди домой и больше сюда не приходи. Если
хочешь, можешь и на меня навести порчу.
     -- Нет, я буду любить вас до последнего вздоха.
     Белла  сделала движение,  словно собиралась встать, но  не сдвинулась с
места.
     -- Значит,  все,  что ты  плела о  сострадании, --  вранье, -- произнес
Марк. -- Ты радовалась ее смерти.
     -- Я не знала, что у меня есть такая сила. Когда я  услышала о том, что
случилось, я была поражена и...
     -- Ты -- дура, вот ты кто,  --  сказал Марк, не вполне уверенный в том,
что он скажет в следующую минуту. --  Если бы вместо всего этого ты побольше
думала об учебе, то получила бы диплом.  А что теперь с тобой будет? Сегодня
ты видишь меня в последний раз. Я очень  любил Лену, и  с этой минуты я тебя
ненавижу. Ты -- кровопийца.
     Белла побледнела:
     -- А я буду любить вас до могилы.
     -- Это бред, истерия.
     -- Нет.
     --  Это ты звонила  сегодня? --  спросил  Марк.  -- Я  уже вышел, а тут
раздался звонок. Когда я снял трубку, было уже поздно. Это ты была?
     -- Да.
     -- Почему ты позвонила именно сегодня?
     -- Так было нужно.
     --- Все это бред, самовнушение. Ты все еще в средневековье. Я, кажется,
начинаю  понимать,  почему  тогда  сжигали  ведьм.  Таких,  как  ты,  нельзя
оставлять в живых. Ты даже похожа на ведьму, -- сказал Марк и тут же пожалел
о своих словах.
     -- Я знаю.
     -- То есть мне, конечно, так не кажется. Ты готова стать  моей? -- Марк
слушал  себя как бы со стороны. -- Я имею в  виду --любовницей, а не  женой.
Мне  будет  стыдно  показаться  вдвоем  на  улице.  Как  видишь,   я  вполне
откровенен.
     Что-то вроде насмешки и гнева мелькнуло в ее глазах.
     -- Вы можете делать со мной все, что хотите.
     -- Когда?
     -- Сейчас.


     В  три  часа  утра Белла  стала  одеваться.  Красноватый  свет  ночника
разливался по  спальне. Марк слишком устал, чтобы  помогать  ей.  Он  лежал,
приоткрыв один глаз, и наблюдал, как  она старается заправить в платье  свою
огромную  грудь.  В  двадцать  лет ее груди уже  болтались. Талии  не  было.
Оплывший живот  порос  черными волосами.  Бедра выпирали, как  два  бочонка.
Слипшиеся волосы свисали на низкий лоб  и крючковатый  нос. Выпученные глаза
глядели испуганно, как загнанные звери из-за кустов.
     "Ведьма, настоящая ведьма!"  -- подумал Марк. Он бы никогда не поверил,
что  молодая  девушка,  и  к  тому  же   девственница,  способна  на   такое
исступление.  Она царапалась,  кусалась, шептала бессвязные  слова и кричала
диким  голосом,  что  он опасался, что проснутся  соседи.  Он  поклялся, что
женится на ней.
     "Как  это  могло  случиться? Я,  наверное,  совсем сошел с ума. Неужели
черная магия действительно существует?"
     Марк услышал, как Белла говорит:
     -- Мама  устроит такой скандал. Они, наверное, уже позвонили в полицию.
Даже наверняка. Только бы сторож открыл мне ворота.
     -- У тебя есть деньги?
     -- Что? Нет, я все потратила на такси.
     -- Возьми у меня в брюках.
     -- Где твои брюки? А вон, на полу...
     Она подняла  его брюки и принялась шарить в карманах. Ошеломленный Марк
молча наблюдал за ней. Она вела себя так, как будто уже была его женой.
     "Все, мне конец", -- подумал он.
     Белла  взяла  несколько  монет  и  аккуратно  положила  брюки на  стол,
переступая  по ковру кривыми волосатыми ногами. "Как такие гигантские ступни
умещаются в  дамских туфельках?"  -- подумал  Марк. Он  снова услышал  голос
Беллы:
     -- Что я скажу родителям? Они поднимут дикий шум!
     -- Скажи, что хочешь.
     -- Если ты уже обо  всем жалеешь, я могу пойти к Висле  и покончить все
разом, -- сказала Белла.
     -- Я ни о чем не жалею.
     -- Жизнь для меня и гроша ломаного не стоит. Я  хоть сейчас готова уйти
к твоей жене. Она мне все равно отомстит.
     -- Мертвые не мстят, -- устало отозвался Марк.
     -- Мстят, еще как мстят. Она уже приходила ко  мне во сне. С кинжалом и
платком, мокрым от крови. Она на меня кричала и плевала...
     Марк ничего  не  ответил.  В его  жизни  были  женщины, но  ни  одна не
доводила  его  до  такого  изнеможения.  К   тому  же  она  почти  наверняка
забеременела. Он не  предохранялся. Да, это самоубийство.  Марк был в полной
растерянности. Как такое  могло  произойти? Куда  девался его здравый смысл?
Вся  Варшава  будет  потешаться  над ним.  Ему  нельзя  будет  оставаться  в
гимназии. Ученицы станут смеяться ему в лицо.
     Белла сказала:
     -- Я ухожу. Может быть, хотя до двери проводишь?
     Он с трудом  поднялся и  поплелся за ней. Как  нелепо она  выглядела  в
своем черном платье и  соломенной шляпке, с выбившимися спутанными волосами.
Он взял ее за руку. Рука была влажной и горячей. Белла касалась его грудью.
     -- Как не хочется идти домой,  -- сказала она. -- Мне будет  плохо там.
Ты правда  меня любишь? Только  не обманывай.  Если для  тебя  это ничего не
значит, так и скажи.
     -- Зачем? Чтобы ты побежала к Висле?
     -- Значит, ты лгал?
     -- Белла, я не могу жениться на тебе.
     Молчание. В предрассветных сумерках  он  различал  только ее глаза. Они
сделались  дикими  и безумными. Марк испугался, что она прыгнет иа него, как
хищный зверь, а сил защищаться не было.
     -- Хорошо, -- сказала она. -- Все кончено. Спокойной ночи.
     -- Куда ты?
     --  Какая разница! Только не  держи на меня зла. И помни,  так,  как я,
тебя никто никогда не полюбит.
     -- Белла! Прошу тебя, не делай глупостей!
     -- Разве смерть -- глупость?
     -- Белла, не уходи! -- крикнул Марк Майтельс, подчиняясь тому, что было
сильнее его.  -- Нам нельзя  будет оставаться  в  Варшаве, но мир  велик. Мы
поедем
     в Краков или за границу. Я слышал, что можно получить визу на  Кубу или
в Гондурас. Какая разница, если мы будем вместе.
     -- С тобой я готова ехать хоть на край света.
     Они стояли в  темноте совсем близко. Он чувствовал жар ее дыхания.  Его
снова охватило желание.
     -- Не уходи.
     -- Подожди. У мамы слабое сердце. Она умрет от беспокойства.
     -- Не умрет. А умрет, ей же хуже.
     -- Ах ты, мой сладкий убийца.
     -- А ты на самом деле ведьма?
     -- Да. Только не говори никому.
     -- А как ты колдуешь?
     -- Я молюсь Богу, а может, дьяволу. Сама не знаю кому. Просто чувствую,
что во мне есть эта сила. Ты не сможешь освободиться от меня, не сможешь. Мы
как две собаки, которых заперли вместе...
     -- Останься.
     --  Если  ты  действительно  хочешь  уехать  из  Варшавы,  давай  уедем
немедленно, -- сказала она.
     -- Прямо сейчас?
     -- Сегодня.
     -- А мои вещи, книги?..
     -- Брось все. Родители умрут от неизвестности, но, в  конце концов, раз
уж я убила одного человека...
     -- Не умрут. Мы пошлем им телеграмму с дороги.
     -- Хорошо. Понимаешь, я мечтала о тебе  с  того дня,  когда ты  впервые
вошел к нам в класс; я все время думала о  тебе, каждый день, каждую минуту.
Где Гондурас, в Африке?
     -- Ты изучала географию, должна знать.
     -- Я ничего не помню. Все эти годы я изучала только тебя.
     -- Идем.
     Он взял ее за плечи и  через гостиную снова повел в спальню. Восходящее
солнце сквозь стекла бросало на все красноватые отсветы. Казалось, что лицо
     Беллы  залито   кровью.  Отблески   пламени  плясали   в  глазах.   Они
остановились перед зеркалом. Он стоял сзади, в одном белье.
     -- Если на свете есть  черная магия, -- сказал он, --  может  быть, Бог
тоже есть.
     Он не смог дождаться, пока они дойдут до спальни, и повалил ее на ковер
в  гостиной,   ведьму,  забрызганную  кровью  и  семенем,  уродину,  которую
рассветное солнце преобразило в красавицу.




     Передо мной на диване  сидит Сэм  Палка, коренастый человек  с багровым
лицом,  голым черепом в  венчике курчавых седых  волос, лохматыми бровями  и
воспаленными  глазами,  кажущимися   то  светло-голубыми,  то  зелеными,  то
желтыми. Он курит сигару. Живот выдается вперед, как у беременной женщины на
последнем  месяце.  На нем  темно-синий  пиджак,  зеленые  брюки, коричневые
туфли, рубашка в малиновую полоску и галстук с  вышитым изображением львиной
головы.  Сэм  Палка   сам   похож  на  льва,   каким-то  волшебным   образом
превратившегося в нью-йоркского миллионера,  покровителя еврейских писателей
и актеров,  председателя правления дома для престарелых  в Бронксе, казначея
общества поддержки израильских сирот.
     Разговаривая, Сэм  Палка орет,  как будто я глухой. Взяв с  журнального
столика толстенную рукопись, он вопит:
     -- Больше тысячи страниц, а!  И, между прочим,  я мог бы написать в сто
раз больше! Но вы хотя бы то, что есть, приведите в порядок!
     -- Сделаю все, что в моих силах.
     -- Пусть деньги вас не волнуют.  Мне хватит, даже если я еще тысячу лет
проживу. Я заплачу вам три тысячи долларов за редактирование,  а когда книга
выйдет и о ней напишут в  газетах, вы получите еще -- как  это называется --
премию. Но я хочу, чтобы получилось вкусно. Мне тут приносят рукописи -- это
же кошмар!  Три  строчки  прочел -- уже  зеваешь! В  мое  время  книга  тебя
захватывала.  Начнешь читать  и  не можешь оторваться --  хочется знать, что
будет дальше! Динсон,  Спектор, Зейферт!  А какие в тех книгах были мысли! А
какие истории!  Самсон и Далила,  дочь Иеффая, Бар Кохба! Да,  раньше  умели
писать! А сейчас? Полкниги  прочел, а спроси себя, о  чем она,  -- и сказать
нечего. Эти щелкоперы рассуждают о любви, а  знают о ней столько же, сколько
я  -- о  луне. А откуда им знать-то? Они же  с утра  до  ночи торчат  в кафе
"Ройаль" и никак не договорятся, кто из них самый великий.  У них в жилах не
кровь,  а скисшее молоко  с чернилами. Я не забыл  идиш.  Тот,  кому  я  это
диктовал, все пытался меня исправлять --  ему, видите ли, не понравились мои
полонизмы.  Но я плевать хотел на его  замечания!  Диктуешь, а  он заявляет:
"Так не бывает! Это же нереалистично!" Он приехал из Ишишока, Богом забытого
местечка,  и того,  чего не  пережил он,  для  него не существовало. Книжный
червь, кретин какой-то!
     Так... теперь я должен вам сказать одну вещь: дело в том, что, хоть я и
надиктовал больше тысячи страниц, мне пришлось умолчать о самом  главном.  Я
не мог об этом говорить, потому что героиня жива и любит читать. Собственно,
она только тем  и занимается, что читает. Знает всех нынешних писателей. Как
только появляется новая книга, покупает  и прочитывает от  корки до корки. Я
не смог  бы жить,  если бы опубликовал правду, а она о ней узнала. То, что я
хочу  вам сейчас рассказать, может быть напечатано только после моей смерти.
Вы молоды, знаете здесь все ходы и выходы... в общем, когда я сыграю в ящик,
добавьте эту  историю к моей книге. Без нее все остальное, по правде говоря,
гроша ломаного не стоит.
     Я учту вашу дополнительную работу в своем завещании.
     Да... даже не знаю, с чего начать... Родился я в религиозной  семье.  У
нас  в доме соблюдали традиции, но еще в хедере я слышал о любви. А разве за
этим надо далеко ходить? Она же прямо в Торе! Иаков полюбил Рахиль, и, когда
обманщик  Лаван темной ночью подсунул  ему Лию, он работал еще  семь лет.  А
царь Давид! А царь Соломон с царицей Савской и прочие! Книгоноши приносили к
нам  в местечко романы: за два  гроша книгу  можно было купить, а за один --
взять  на время. Мы жили бедно,  но всегда, когда у меня оставался свободный
грош,  я  тратил его на чтение. Здесь, в  Америке, даже  когда мой заработок
составлял три  доллара в  неделю,  я  все  равно покупал  книги  и билеты  в
еврейский  театр.  В  те  годы актеры  были  актерами,  а  не  безжизненными
чурбанами, как сейчас! Когда они выходили  на сцену, доски горели! Я всех их
видел: Адлера,  мадам Липцину,  Шилдкрота, Кеслера, Томашевского --  всех! А
какие тогда были драматурги: Голдфейдин, Яков Гордин, Латейнер! Каждое слово
было о любви и каждое  слово хотелось расцеловать! Когда прочтете мою книгу,
вы увидите,  что  в  браке я не  был счастлив.  Моя жена  оказалась  злобной
стервой. Как  она  меня терзала, как восстановила против  меня  детей -- обо
всем тут написано.  Сперва я работал на табачной фабрике, потом стал уличным
торговцем.  Времени на любовь не оставалось. Я жил в  темном углу за ширмой,
денег не хватало даже на одежду. В те годы я работал по четырнадцать, а то и
по  восемнадцать  часов в  сутки. Бывало, мы по  нескольку  дней  сидели  на
голодном пайке. Когда в животе пусто -- не до любви!
     Свой первый загородный дом я  построил через  много лет после  свадьбы.
Все  произошло  внезапно: вдруг  дела пошли  хорошо,  словно сам пророк Илия
осенил меня своим благословением. Еще вчера я был практически нищим, и вдруг
деньги потекли со всех сторон. Но я по-прежнему много работал, пожалуй, даже
больше прежнего.  Расслабляться  нельзя  --  будь  ты самым что  ни на  есть
разудачливым, все равно -- глазом не успеешь моргнуть -- и ты уже скатился с
вершины на самое дно. Когда я работал на фабрике или торговал
     вразнос,  у  меня  все-таки  были выходные:  в  субботу  я  отдыхал.  С
процветанием  мои  субботы  кончились. Жена  пронюхала, что  у меня завелись
свободные  доллары,  и  всю  душу  из  меня  вытягивала. Мы  перебрались  из
Ист-Сайда в центр города. Дети пошли один за другим, начались врачи, частные
школы, черт знает что еще. Бесси -- так звали мою жену -- навешивала на себя
столько драгоценностей,  что  ее уж  и  саму-то не было  видно. Она вышла из
бедного  и алчного  семейства,  а  когда  такие дорываются до денег --  пиши
пропало! Мне  было уже под сорок, а что такое настоящая любовь,  я и понятия
не имел.  Если я и испытывал теплые чувства к жене, то, как говорится, раз в
год, не чаще. Мы  все время ругались, и она  угрожала мне полицией,  обещала
подать  на  меня  в  суд,  в общем,  можете себе представить. Она  без конца
твердила, что в Америке к женщине следует относится по-особому, прямо как  к
божеству. В конце концов она добилась того, что я уже видеть ее не мог. Меня
тошнило от одного  ее голоса. Самое интересное, что сама, делая  мне  всякие
гадости, она  ожидала,  что я по  отношению  к ней  буду примерным мужем. Но
разве это возможно?! Мы перестали  спать  вместе.  У  меня  уже  была  тогда
собственная фирма,  и я тайно снял себе небольшую квартирку в одном из своих
домов. Не очень-то приятно в этом сознаваться, но если  не любишь жену, то и
детям уделяешь  меньше внимания. Когда до  этой  идиотки наконец дошло,  что
между  нами уже никогда ничего не будет, она принялась гоняться за мужиками.
Да так  бесстыдно, что с ней просто боялись связываться.  Она прямо висла на
них, как жена Потифара. Я  понимаю, о чем вы  меня хотите спросить: почему я
не подал на развод? Ну, во-первых,  развод в те времена  был целой историей,
надо было  месяцами таскаться по  судам и так далее;  это сейчас -- летишь в
Рено и через шесть недель свободен, как птичка; во-вторых,  она бы наверняка
наняла банду крючкотворов, и они ободрали бы  меня как липку.  Ну  и вообще,
сами знаете,  мужчины  обычно разводятся, когда у  них кто-то есть,  а  если
никто  тебя не ждет,  зачем искать  лишние приключения  себе на голову?  Мои
партнеры по бизнесу,  несмотря на то что у них в общем-то были хорошие жены,
развлекались с  девицами легкого  поведения.  Сейчас  этих дамочек  величают
"девушками по вызову", но какие  бы  модные  слова ни  придумать, шлюха есть
шлюха.  Надо  сказать,   все  мои   знакомые   бизнесмены  этим  занимались:
промышленники, маклеры  -- все,  у  кого водились  деньги. Для них  это было
развлечение. Но,  когда  проститутки -- это все,  что у  тебя  есть, радости
мало. Бывало,  только взглянешь  на какую-нибудь  потаскуху  и сразу теряешь
аппетит. Случалось,  я  давал  ей  несколько  долларов и  убегал, прямо  как
ешиботник  какой-то. Я  отправлялся в кино  и часами глазел,  как  гангстеры
палят друг  в друга. Проходили годы, и мне уже стало казаться, что настоящая
любовь не для меня. Вам еще не надоело слушать?
     -- Нет, нет, что вы!
     --  Эта история сама по  себе могла  бы  составить целую  книгу.  Когда
будете об этом писать, приукрасьте ее как-нибудь.
     -- Зачем? Вы замечательно рассказываете.
     -- Ну, знаете, писатели любят приукрасить.

     -- К сорока  двум -- сорока  трем  годам я  сделался настоящим богачом.
Если уж  к  тебе пошли деньги, их  не  остановишь. Я покупал дома, земельные
участки  и  получал  колоссальные  прибыли.  Акции,  которые  я  приобретал,
вырастали  за ночь.  Налоги  были  пустяковыми.  Я разъезжал на  лимузине  и
выписывал чеки на всякую благотворительность. Женщины проходу мне не давали.
За одну  неделю я получал столько любви, что и на целый год хватило бы. Но я
не  из тех, кто сам  себе морочит голову. Было  ясно, что  нужен я  им,  как
прошлогодний  снег,   --  их  привлекали  мои  денежки.  Между  поцелуями  и
уверениями, что такого любовника, как я, свет не видывал, они болтали о том,
что  они с этого будут иметь:  поездки во Флориду и в Европу, норковую шубу,
драгоценности. Вся  их  любовь была сплошной  фальшью. Мне  ни  на минуту не
давали забыть, что я просто денежный мешок, не более.
     Я мечтал встретить женщину, которая бы ничего не знала  о моих деньгах,
либо богачку, рядом с которой я смотрелся бы  жалким бедняком. Но где и как?
Я уже решил, что так никогда и не  познаю настоящей любви. Помните, в Польше
говорили: колбаса -- не для собак.
     И вдруг произошло чудо. Я купил старый дом в Браупсвиле на Блейк-авеню.
Сегодня там полно негров  и пуэрториканцев, но в  те времена это была  земля
Израиля.  Днем с  огнем гоя не сыщешь! Я хотел снести старое здание и на его
месте  построить  новое, но сперва нужно было  избавиться  от  жильцов.  Как
правило, никто не возражает, но на сей раз возникли осложнения. Походы в суд
- не по мне, всегда предпочитаю улаживать все напрямую. А тут у меня как раз
выдалось  свободное воскресенье, и я решил  съездить на Блейк-авеию, оценить
обстановку. Машина моя  стояла  в тот день в гараже,  и я поехал на метро. В
конце концов я ведь не из Рокфеллеров.
     Я постучал, но в Браупсвиле понятия не имели, что это значит. Я толкнул
дверь, оказавшуюся незапертой,  и увидел  комнату -- точно  такую  же, как в
моем детстве. Не  будь я уверен, что нахожусь в Браунсвиле, я  решил бы, что
попал  в Консковолю: те же беленые стены, дощатый  пол, продавленный диван с
вытертой обивкой.  Даже  пахло  так  же, как  в  Консковоле:  жареным луком,
цикорием,  плесневелым  хлебом... На диване сидела девушка, прекрасная,  как
Эсфирь, с той лишь разницей, что,  как принято думать, у  Эсфири  глаза были
зеленые, а  у  этой -- голубые,  кожа  белая-белая,  а  волосы  --  золотые.
Настоящая  красавица! Одета  она была, как будто только что сошла с корабля:
длинная юбка  и туфли  с пуговицами. И знаете, что она делала? Читала  роман
"Шейнделе, синие губы". Я читал его сто лет назад на другом берегу океана. Я
даже ущипнул себя, чтобы убедиться, что это не сон.
     Я уже  открыл  рот,  чтобы  сказать, что я  владелец дома и ей придется
уехать, но что-то меня  удержало. Я начал играть роль,  как  актер на сцене.
Когда она спросила, кто я  такой, то назвался продавцом швейных машин и даже
предложил ей достать недорогую модель.
     Она сказала:
     -- Зачем мне швейная машин? Мне хватает своих десяти пальцев.
     Она говорила на знакомом идише.
     Я мог бы здесь  с вами сидеть  до завтра и все равно не рассказал  бы и
половины. Так  что постараюсь быть кратким.  Она родилась в Польше. Отец был
талмудистом. В Америку их привез дядя. Через три  дня после того, как отец с
дочерью покинули Эллис-Айленд, дядя умер.  Отец устроился служить в синагогу
к местному раввину. Я спросил, сколько ей лет. Оказалось - двадцать шесть.
     -- Как это вышло, -- спросил я, --такая красивая девушка и до  сих  пор
не замужем?
     -- Меня сватали  много раз,  -- ответила  она, -- но я  так не могу.  Я
должна полюбить.
     Она  говорила,  как  ребенок. Не  глупо, просто наивно. Двадцать четыре
года из своих двадцати шести  она провела в крошечном местечке  Високе. Жила
вдвоем с отцом  --  мать умерла,  когда была  совсем маленькой. Все, что она
говорила, было  чистой правдой. Она вообще не умела врать. Я спросил, как ее
зовут. Она ответила:
     -- Ханна-Бася.
     Короче говоря, я влюбился в нее по уши. Я думал,  что она меня выгонит,
а она вдруг сказала:
     -- Может быть, вы хотите есть?
     -- Хочу, -- сказал я, а сам подумал -- тебя!
     Она сказала:
     -- Я сделала шкварки. Целую миску.
     Слово "шкварки" я не слышал Бог знает сколько времени,  и, поверьте, ни
одна ария в мире не прозвучала бы слаще.
     Вскоре  мы  уже  сидели  за  расшатанным  столом  и  ели  шкварки,  как
добропорядочные  супруги. Я сказал,  что тоже  люблю читать романы. У нее --
как я заметил -- их была целая куча,  все привезены  из Польши: "Приключения
трех  братьев",  "Сказка о  двух  мясниках", "Благочестивый раввин  Цадок  и
двенадцать  разбойников".  Она  поинтересовалась,  кормит  ли  меня  продажа
швейных машин, и я сказал, что свожу концы с концами. Она спросила:
     -- А жена и дети у вас есть?
     Я рассказал о  своей жене и как она меня  мучает. Ханна-Бася  слушала и
менялась в лице.
     -- Как же вы живете с такой мегерой? -- спросила она.
     -- В  Америке, -- ответил я, -- если разводишься  с женой, надо платить
алименты,  иначе  окажешься  за  решеткой.  А  алименты такие,  что  никаких
заработков не хватит. Такова американская справедливость.
     Она сказала:
     -- Бог терпит долго, но наказывает сурово. Она плохо кончит.
     Ханна-Бася осыпала мою жену проклятиями и воскликнула:
     --- Да как вы еще таскаете ноги, если она отбирает последний кусок?!
     -- Сам не знаю.
     --  Заходите  ко мне,  --  предложила она. --  Я почти  всегда  готовлю
больше, чем мы с папой съедаем. И целыми днями одна. Папа приходит поздно. С
вами мне будет уютней.
     Впервые  в жизни  меня  пожалели, первый раз, общаясь со мной, захотели
давать, а не брать. Мы съели шкварки со свежим хлебом из соседней булочной и
запили это некрепким чаем, обсуждая историю трех братьев, старший из которых
выкупал из  темницы  невинных  пленников, средний  устраивал свадьбы  бедным
сиротам,  а  младший соблюдал шабат. Потом я рассказал ей  о юноше, нашедшем
золотой волос и  объездившем весь мир в поисках той, с  чьей головы он упал.
Встретил ее на Мадагаскаре, она оказалась самой королевой. Ханна-Бася ловила
каждое слово.
     Что тянуть? Мы полюбили друг друга. Я распорядился, -- дом не  трогать,
и стал приходить к ней каждую  неделю, иногда по нескольку раз. И всегда  на
мне  был все тот же потертый костюм  и  видавшая  виды шляпа.  Я приносил ей
подарки, какие  мог бы позволить себе  продавец швейных машин: фунт  брынзы,
корзиночку фруктов, пачку чая. Соседи, узнав, кем я работаю, стали наперебой
просить продать им швейную машину в рассрочку.  Вскоре я  понял, что, если и
дальше буду  так "торговать", весь Браун-свил выстроится в очередь, и сказал
Ханне-Басе, что поменял место работы: устроился в  страховую компанию. Да, я
вам главное не сказал: назвался я  другим именем  -- Давид Вишковер. Имя  не
выдуманное, так звали моего двоюродного брата.
     Какое-то  время  мне удавалось избегать ее отца, синагогального служку.
Ну,  а  Ханна-Бася  так  меня  полюбила  -- не передать.  Еще  вчера  мы  не
подозревали друг о друге, а месяц спустя вся ее жизнь вертелась вокруг меня.
Она  вязала мне свитера  и  готовила мои любимые кушанья.  Когда  я пробовал
cyнуть ей пару долларов, она отказывалась, приходилось буквально умолять ее.
По  сути,  я  был  миллионером,  а  на  Блейк-авеню  превращался  в  бедного
страхового агента, вечно голодного подкаблучника, обираемого женой. Понимаю,
о чем вы хотите спросить. Да, Ханна-Бася и я фактически стали мужем и женой.
Она была девственницей.  Как такую девушку удалось втянуть в эту авантюру --
отдельная история.  Я немного знаю еврейский  закон  и убедил ее,  что  Тора
позволяет  мужчине  иметь  двух  жен. Она  же, будучи  незамужней,  также не
совершает прелюбодеяния. Впрочем, если бы я велел ей  стоять на  голове, она
бы тоже послушалась.
     Пока отец Ханны-Баси ни о чем  не  подозревал, все шло как по маслу. Мы
жили, как  голубок  и горлица. Но  долго  ли такое может  оставаться тайной?
Когда он наконец узнал,  что к дочери ходит женатый человек и  она принимает
это как должное, разразился страшный скандал. Я клятвенно заверил  его, что,
как только моя стерва-жена даст развод, стану под хупу с его дочерью.
     Насколько  Ханна-Бася была красива, настолько ее отец уродлив; желчный,
квелый, в чем только душа держится. Он пригрозил мне отлучением от синагоги.
Чем дальше,  тем агрессивнее  он  становился. Намекал даже,  что  может  и в
тюрьму  упечь.  Признаться,  я здорово  струхнул. Но --  хоть  и  грешно так
говорить -- удача была на моей стороне. Он заболел: что-то с почками, еще  с
чем-то.  Я  приглашал к нему  врачей,  устроил в клинику, оплачивал сиделок,
притворяясь, что все это даром.  Через несколько месяцев он умер. Я поставил
ему памятник за полторы  тысячи  долларов и  убедил Ханну-Басю,  что  деньги
прислали  из Високи.  Где  одна  ложь,  там  и другая.  Как это говорится  в
Талмуде?
     -- "Один грех влечет за собой другие".
     -- Вот- вот.
     После смерти  отца  Ханна-Бася стала  еще большим  ребенком. Никогда  в
жизни  я не видел, чтобы  дочь так  сильно скорбела по отцу. Наняла  кого-то
читать кадиш,  ставила  свечи в  синагоге, каждый день ходила  на  могилу. Я
сказал, что мои дела в страховой компании идут хорошо,  и пытался давать  ей
побольше денег. Какое там!  Ей  ничего не нужно,  уверяла она,  кроме батона
хлеба, картошки и фунта требухи в праздник. Шли годы, а она носила все те же
выцветшие платья, которые когда-то привезла с собой из Польши. Я хотел снять
для нее квартиру на Оушен-авеню,  купить новую мебель. Она и  слушать ничего
не  хотела. Продолжала наводить  глянец на свою  рухлядь. Однажды в одной из
еврейских газет она наткнулась на мою фотографию. Меня избрали председателем
правления дома  для престарелых,  и в  газете  был  короткий  репортаж.  Она
сказала:  "Смотри-ка, этот  Сэм  Палка  --  просто  твой  близнец.  Вы  что,
родственники?"
     Я сказал: "Да, здорово было бы иметь такого родственничка. К сожалению,
в моем роду богачей нет".
     Признайся  я тогда, что  я и есть Сэм Палка, нашим отношениям пришел бы
конец. Ей нужен был бедняк, нуждающийся в заботе, а не богач, который
     баловал бы ее. Всякий раз, когда я уходил, она совала мне пакет с едой,
чтобы я не умер с голоду. Смешно, да?
     Годы пролетели, я и оглянуться  не успел. Кажется, вчера  я  был жгучим
брюнетом,  глядь,  уже  седой. Ханна-Бася  тоже не была больше неоперившимся
птенчиком. Но душа осталась  детской.  Дом на Блейк-авеню обветшал, и я стал
всерьез  опасаться, что  он  может  просто  рухнуть. Мне приходилось  давать
взятки инспекторам, чтобы они не признали здание непригодным для проживания.
Книги,  которые  Ханна-Бася привезла с  собой  из  Високи,  в  конце  концов
развалились,  и она начала  читать эмигрантов. У  меня этого  добра хватало.
Отправляясь  к ней,  всегда захватывал несколько  книжек, и ей все нравилось
независимо от  качества. Она вообще  всех любила, кроме  моей жены. Зато  ее
просто  возненавидела.  Ей никогда не  надоедало слушать о моих  напастях, а
рассказать было что. Бесси нашла себе прощелыгу-сутенера и разъезжала с  ним
по  всей Европе. Дети тоже  доставляли мне мало радости.  Сын бросил  школу,
дочери  хоть  и вышли  замуж,  но  все  --  неудачно. Бесси  посеяла в детях
неприязнь ко  мне.  Я  был хорош только для  одного  -- выписывать  чеки.  И
все-таки мне крупно повезло в жизни. У меня была  Ханна-Бася. Она в общем-то
не  изменилась. За все  это время выучила  от силы  десяток английских слов.
Большинство старых жильцов съехало, в их  квартиры вселились  пуэрториканцы.
Остались только две старухи да Ханна-Бася. У одной старухи была катаракта, и
вскоре она ослепла, у другой  -- водянка. Никакая медсестра не обеспечила бы
им такого заботливого ухода, как Ханна-Бася.
     Вы не поверите, за все эти годы она ни разу не побывала в Манхэттене --
боится  метро,  не  выносит  грохота. Изредка  мы ходим на еврейский фильм в
кинотеатр на Хопкинсон-авеню.  Ну  хватит, думал я иногда,  пора  прекратить
затянувшуюся комедию. В  конце  концов почему бы  ей  не пользоваться  моими
деньгами. Я хотел снять для нее на лето дом в  Катскилс, предложил  съездить
со мной  в  Калифорнию. Ни за что! Хотел купить вентилятор --  кондиционеров
тогда  еще  не было,  -- она запретила.  Ее до смерти пугала всякая техника.
Даже телефон  не позволила установить. Единственное, на что согласилась, это
радио.  Бог знает сколько времени прошло,  прежде чем она  научилась  ловить
еврейские станции. Такова Ханна-Бася, и такой  она  останется  до последнего
вздоха.
     Дорогой мой, я пообещал, что буду краток, и  слово свое  сдержу.  Бесси
умерла. Она поссорилась со своим подлецом-сутенером и одна уехала в Гонконг.
Зачем туда потащилась,  я уже никогда не узнаю.  В  один прекрасный  день  в
ресторане с ней  случился удар со смертельным исходом . Это произошло в 1937
году. В течение всех лет, что я  ходил к Ханне-Басе,  мы клялись друг другу,
что, если что-нибудь случится с Бесси,  то поженимся.  Но я все никак не мог
собраться
     с духом и  рассказать ей, что  произошло. Не  могло быть и  речи, чтобы
переехать к Ханне-Басе  в  ее трущобы. Привести  ее в  свою  десятикомнатную
квартиру на
     Парк-авеню я тоже не мог -- все мои соседи были богаты до неприличия; у
меня  самого была  горничпая-негритянка  и экономка  из Ирландии. Я  посещал
приемы  и устраивал приемы. Никто  из моих знакомых не говорил на идише. Как
бы  я  привел Ханну-Басю в  этот  гойский  мир? С  кем и о  чем  она  бы там
говорила? Ну  и потом, неизвестно еще, чем бы это  кончилось, узнай она, что
все  эти  годы я  ей  лгал.  Вполне вероятно,  это  было бы  для  нее  таким
потрясением,  что  наша любовь лопнула  бы,  как  воздушный  шарик.  Я  стал
подумывать  о том, чтобы уехать с ней в  Палестину и поселиться где-нибудь в
Иерусалиме или  у могилы Рахили, но Гитлер к тому времени уже был у власти и
показывал когти.  Не  очень-то  подходящая  пора  для  дальних  путешествий,
разумнее было сидеть в Америке.
     Я  все откладывал и откладывал  этот  разговор на завтра,  на следующую
неделю, на следующий месяц... Что скрывать, я не был ей верен все  эти годы.
Пока я не знал настоящей любви, шлюхи меня мало интересовали. Но после того,
как я понял, что значит любить и  быть любимым, я стал позволять себе всякие
истории. Когда женщины знают, что мужчина один, они предлагаются дюжинами. Я
сделался  форменным   Дон-Жуаном,  завсегдатаем   ночных  клубов   и  модных
ресторанов, где проводят время всякие знаменитости. Мое имя даже упоминалось
     в светской хронике. Но вся игра и эти фальшивые "любови" доставляли мне
удовольствие только потому,  что я знал:  в Браунсвиле на Блейк-авегао  меня
ждет настоящая любовь. Кто это сказал: один грамм правды тяжелее десяти тонн
вранья? Пока я прикидывал,  как бы получше все это  ей  преподнести, грянула
война. Уезжать было некуда -- разве что в Мексику или
     в Южную Америку. Но что бы мы там стали делать?
     Дорогой мой, ничего не изменилось и по сей день, не считая  того, что я
превратился в старика,  да и Ханне-Басе уже за пятьдесят. Но вы бы ее видели
--
     те же золотые волосы  и молодое лицо. Говорят, так бывает, если совесть
чиста. Когда она узнала о страданиях евреев во время войны, она разрыдалась
     и плакала многие  годы. Начала поститься и  читать длинные молитвы, как
богобоязненные дамы в моем детстве. Какая-то  организация  объявила  о сборе
средств в помощь России, так Ханна-Бася  жертвовала им все деньги, которые я
ей давал. Она  была так подавлена,  что даже забыла, что я бедный  страховой
агент,  и брала у  меня немалые  суммы. Я врал,  что это  --  сбережения  на
старость. Любой другой заподозрил бы неладное. Но только не  Ханна-Бася. Она
подозревать не умела и,  кроме того,  не  особенно разбиралась, что  сколько
стоит,  тем более  что я  выписывал  чеки.  Я  знал, что те, кто  отвечал за
отсылку вещей в  Россию, пользуются ее доверчивостью и вовсю обманывают  ее,
но считал, что, если даже один доллар из ста используется по назначению, это
доброе дело. К тому  же, если бы я сказал Ханне-Басе, что люди с  бородами и
пейсами  обворовывают  беженцев,  у  нее  бы,  наверное,  случился  инфаркт.
Постепенно я стал давать так много,  что пришлось придумать легенду о  новой
благотворительной организации, с которой я был якобы связан. Она ни о чем не
спрашивала. Потом, когда Палестина стала еврейским  государством  и возникли
проблемы с арабами, она снова помогала. Хотите верьте, хотите нет, но я и по
сей день получаю деньги от этих несуществующих обществ и комитетов.
     Сэм  Палка  подмигнул  и  расхохотался.  Сделав пару  попыток раскурить
потухшую сигару, бросил ее в пепельницу и закурил новую.
     -- Можете считать меня самым отъявленным лгуном на свете, но я так и не
решился сказать ей правду. Она полюбила Давида Вишковера, бедняка, горемыку,
подкаблучника,  а не  Сэма  Палку,  миллионера,  домовладельца,  ловеласа  и
игрока. Нельзя было ничего менять. Я и сегодня  хожу к ней  на  Блейк-авеню.
Дом  весь  почернел  от  грязи и  копоти.  Но Ханне-Басе это не  важно.  Она
говорит: "Я здесь прожила  много  лет, здесь и умру".  Обычно я прихожу рано
утром и
     остаюсь  на весь  день: мы гуляем, а  сразу после  ужина укладываемся в
кровать. Меня  там  знают.  "Здрась-те,  господин Вишковер", -- приветствуют
меня негры и пуэрториканцы. Мы, как и прежде, едим шкварки,  лапшу с бобами,
кашу  с молоком и вспоминаем Польшу, точно только вчера сошли с корабля. Это
уже не  игра.  Ханна-Бася  уверена, что Бесси  еще жива  и терзает меня, как
прежде.  Для  Ханны-Баси  я,  как и четверть века назад,  живу  на крошечную
прибыль от моей страховой компании и на пособие. Она снова и снова пришивает
пуговицы к моему старенькому пиджаку и вытертым брюкам. Стирает  мои рубашки
и  штопает носки.  Пара моих пижам,  купленных на  заре  нашего  знакомства,
попрежнему  висит  у  нее  в  ванной.  Всякий  раз,  когда  я  прихожу,  она
расспрашивает о Бесси:  неужели  та не изменилась? Неужели годы  не смягчили
ее? Я отвечаю, что возраст не меняет человека, Злым родился, злым и помрешь.
Ханна-Бася  попросила меня купить участок на кладбище, чтобы после смерти мы
могли  лежать  вместе.  Я  купил, хотя  меня  уже ждет место рядом с  Бесси.
Выходит,   мне   придется   умереть  дважды.  Ханну-Басю,  наверное,  удивит
наследство,  которое  я  ей  оставляю:  страховой полис  на  пятьдесят тысяч
долларов и дом на Блейк-авеню. Но, если  разобраться, зачем он  ей? Приходит
пора,  когда  деньги уже не  нужны.  Мы оба сидим на диете.  Она теперь  все
готовит на растительном масле, сливочное нам нельзя.  Я боюсь съесть кусочек
бабки -- холестерин.
     Однажды мы с Ханной-Басей в очередной раз болтали о прошлом: как раньше
делали мацу, как посылали подарки на Пурим, украшали окна на Шавуот, и вдруг
она сказала: "Да что же это такое с твоей женой?  Умрет она когда-нибудь или
нет?"  --  "Сорняки  живучи",  --  ответил  я.  И  тогда Ханна-Бася сказала:
"Знаешь, я все-таки хотела бы стать твоей женой перед Богом и  людьми, пусть
даже только на год".
     Когда я это услышал, у меня все перевернулось внутри. Я едва сдержался,
чтобы не крикнуть: "Ханна-Бася, родная, никто больше не стоит у нас на пути.
Пойдем и зарегистрируем наш брак!"
     Но  это бы  означало  убить  Давида  Вишковера. Не смейтесь,  он  живой
человек  для меня. Я так с ним сроднился, что он ближе мне  теперь, чем  Сэм
Палка. Кто такой Сэм Палка? Старый развратник,  не знающий, куда девать свои
миллионы.  А Давид  Вишковер -- это человек вроде моего отца, мир его праху!
Да и что сделалось бы с Ханной-Басей, узнай она правду? Вполне возможно, что
вместо  того,  чтобы  стать  женой Сэма  Палки, она превратилась бы во вдову
Давида Вишковера.




     В конце 1922-го, а  может быть,  шел  уже январь  23-го, мне предложили
место учителя в Кошице. Я тогда уже не жил дома и был "просвещенным": вместо
ермолки и лапсердака  носил польский картуз и короткий  пиджак. Несмотря  на
это, Нафталия Терегаполер попросил меня позаниматься с его детьми, так как,
     во-первых, был  знаком с  моим дедом, раввином Билгорая,  а  во-вторых,
хотел,  чтобы его  дочери  и сыновья  изучали не одну только Тору, но еще  и
арифметику  и научились  хотя  бы немного читать  и  писать по-польски.  Мне
пообещали  комнату,  трехразовое  питание и  небольшое жалованье  в  марках.
Злотый еще не был валютой в те времена.
     Жил я тогда  у дальних родственников в Билгорае. Однажды утром Нафталия
остановил  сани у крыльца  нашего дома.  Мои вещи: несколько рубашек, белье,
носки, грамматика польского языка, учебник алгебры, изданный восемьдесят лет
тому назад,  и "Этика"  Спинозы в  немецком переводе --  уместились в  одном
чемодане.  Других  книг  я  не  взял  --  у  Нафталин  была  своя  еврейская
библиотека.
     Снег шел уже несколько дней, а накануне моего  отъезда ударил мороз. На
ярко-голубом небе -- ни  облачка.  Низкое золотое солнце горело, как  лампа,
которую, казалось, специально подвесили, чтобы осветить наши края: Билгорай,
Янов,  Замосць,  Томашов. Голубоватые  подушки снега искрились  и  сверкали.
Чувствовалось, еще немного --  и солнечное  тепло разбудит спящий в деревьях
сок и раскроет притаившиеся в земле семена.  Время от времени теплый ветерок
приносил аромат придорожных сосен. Каркали,  взмахивая крыльями,  вороны. Мы
миновали небольшую деревушку, -- с убеленных снегом крыш свисали
     сосульки,  из  труб поднимался дымок.  Мне вспомнился  коврик, виденный
однажды в хижине пастуха в Татрах.
     Гнедая кобыла поседела,  словно внезапно постарела. Колокольчик на  шее
звенел  без  умолку, как  бы  возвещая  о  недостижимом  покое.  Сани  легко
скользили плавным зигзагом. Нафталия  иногда оглядывался  --  проверить,  не
устал ли я и не  выпал ли из  саней. У Нафталии были  широкие плечи, длинная
черная борода, кустистые брови и большие карие глаза. Одет oн был в овчинный
тулуп и  меховую  шапку.  Хотя он то и  дело  взмахивал хворостиной, понукая
лошадь  на   извозчичьем   арго,  в  голосе   слышалась  мягкость.  Нафталия
Терегаполер  слыл  человеком ученым,  милосердным и  добродетельным. Он,  не
скупясь,
     жертвовал деньги на книги для иешивы и на помощь билгорайским беднякам.
Часть своей пшеницы  отдавал на изготовление пасхальной мацы.  Каждый  Пурим
Нафталия  посылал щедрые подарки  моему деду  --  раввину Якову  Мордехаю, а
после смерти дедушки, дяде Иосифу.
     Через  час мы  подъехали  к Кошице, большому  селению,  раскинутому  на
несколько километров. Почва тут была черная и плодородная, как на Украине. С
окрестных холмов даже в засуху сбегали ручьи -- с урожаем проблем не было. В
этих местах выращивали пшеницу, рожь,  ячмень,  гречиху  и  хмель.  Работали
пивоварня и  водяная мельница. Дом  Нафталии, самый большой в местечке,  был
крыт дранкой. Жена Нафталин и пятеро его детей ждали нас у ворот. По  дороге
Нафталия  рассказал мне о своем семействе.  Старшая  дочь Двойра должна была
скоро выйти замуж за владельца мельницы, однако, до сих пор не умела писать.
Мальчики Лейбл и Бенце нe хотели учиться. Я увидел  черные шевелюры,  черный
парик, черные глаза. По настоянию Нафталии мальчики пожали мне  руку. Мать и
девочки  улыбнулись.  Мы прошли в кухню,  просторную, пропахшую непросеянной
мукой, борщом, грибами, дровами и дымом. Два окна выходили на запад, одно --
на юг. На полу и на беленых  стенах дрожали солнечные блики. На столе лежала
огромная буханка ржаного хлеба.Вскоре я  по узкой лесенке поднялся на чердак
в свою комнату. В маленькой железной печурке  горел огонь. На кровати лежала
подушка в свежей наволочке.
     Я  лег и сразу  же уснул. Когда открыл глаза, солнце садилось за голыми
деревьями.  Я вытащил  "Этику" и учебник  алгебры. Я постарался  вооружиться
тем, что Спиноза называл "адекватными идеями",  высшим -- как он полагал  --
состоянием наслаждения, совершенным выражением деятельного разума.
     В  доме Нафталин было  четыре или  даже пять комнат,  но семья, похоже,
предпочитала кухню. Именно  там горела керосиновая лампа.  Мы с  Нафталией и
мальчиками прочли вечерние молитвы у восточной стены, затем был  подан ужин:
клецки из ржаной муки, молоко и кофе из  цикория, без сахара. Жена  Нафталии
-- Бейле-Цивья --  выросла в Большой  Польше и  говорила на  соответствующем
диалекте. У нее было широкое лицо, мощные плечи, огромная грудь и неимоверно
толстые  руки.  Она  произвела на  свет  одиннадцать детей,  шестеро из  них
умерли. Помимо  собственно  дома Бейле-Цивья заправляла  делами  в трактире,
держала лавку и доила коров.
     Двойра  была   старше  меня  на  три  недели.  Ей  недавно  исполнилось
восемнадцать.  Она была небольшого роста, хорошо сложена, с  нежным личиком.
Правда, руки у  нее были крупноватые и  всегда красные от работы. Волосы она
собирала в пучок. На плечах Двойры лежала немалая  часть  домашней работы, и
вдобавок она еще обшивала всю семью. Ее сестре -- Этке -- было четырнадцать.
Несколько лет она посещала польскую школу в соседнем городке. Этке была выше
Двойры, и волосы  заплетала в две длинные  косы. Самая младшая, Рахиль, была
еще совсем ребенком.  Она даже не знала алфавит.  Мальчики, двенадцатилетний
Лейбл  и  одиннадцатилетний Бенце, были низкорослыми, смуглыми,  скуластыми,
низколобыми,  с толстыми губами и широкими  носами. Их можно было принять за
близнецов. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы  понять, что учиться
они  не  намерены.  В  них  чувствовалось  крестьянское  упрямство. Нафталия
признался,  что  они  росли  без присмотра и большую  часть дня  проводили с
крестьянскими  детьми.  У  них  была   своя   голубятня.   Они  уже   начали
подрабатывать, перепродавая бродячим торговцам  купленные у крестьян телячьи
шкуры и свиную щетину.
     Нафталия сказал:
     -- Не нужны мне их заработки, хочу, чтобы они были евреями.
     Ужин еще  не кончился, как  в  дом  Нафталии потянулись крестьяне. Один
пришел договориться  о  покупке теленка, другой --  попросить сани, чтобы  в
четыре утра  съездить за  дровами. Зеленоглазая  девушка  с  редкими  зубами
вернула чашку муки, взятую накануне. По словам Двойры, дело было  не в муке,
просто  ей хотелось  взглянуть на  нового  учителя.  Между визитами Нафталия
рассуждал  о том, как непросто жить  среди  крестьян.  Неделями он не  может
собрать миньян для  молитвы.  Агитаторы движения  Розвой подстрекают местных
жителей не  ходить  в его лавку.  Они открыли в местечке  польский магазин и
повесили табличку "Покупайте у своих". Во время польско-большевистской войны
в его доме побили окна, а лавку подожгли. Но он все равно отсюда не уедет --
да и что ему делать в Люблине или Билгорае?
     -- Евреи всюду в изгнании, -- вздохнул Нафталия.
     -- Но здесь и убить могут, -- отозвалась Бейле-Цивья.
     -- А где не могут?
     Мне предстояло  приступить к работе на  следующее утро, а долгий зимний
вечер  только  начинался. На  моих карманных часах было  без двадцати шесть.
Казалось, ночь здесь наступает медленнее, чем в Билгорае. Я вышел на крыльцо
подышать свежим воздухом и  взглянуть на вечернюю деревню. В некоторых окнах
можно  было разглядеть дрожащее  мерцание  фитиля в  керосиновой лампе, но в
большинстве изб света  не  было.  Либо крестьяне уже  спали, либо  сидели  в
темноте. Керосин  был роскошью  в деревнях и зажигался только по праздникам.
На небе сияла великолепная полная луна. Звезды казались ближе и крупнее, чем
в  городе.  Только  теперь я  по-настоящему  почувствовал, что я  уже  нe  в
Билгорае и еще дальше от Варшавы, где вырос и по которой постоянно скучал. Я
напомнил себе, что для  Субстанции с бесконечным числом атрибутов, о которой
я  читал  у  Спинозы,  Кошице  --  не  заброшенное  местечко, а  необходимая
составляющая  бытия.  Оставалось искать  утешения  в вечности,  в  "amor Dei
intellec-tualis" {Познавательная  любовь к Богу  (лат.)} Спинозы, ибо в мире
modi  {Модусы (лат.)},  в котле  причин и  следствий,  целей  и  попыток  их
достижения,  все оборачивалось  против  меня. Ничего  у  меня не получалось.
Попробовал писать  на иврите -- вышло искусственно,  перешел  на идиш  и все
равно не мог избавиться от скованности, словно бесенята оседлали мое перо. В
любви я впал в какую-то мелкотравчатость и ничтожность чувств и переживаний,
что  -- согласно Спинозе -- тоже не предвещало ничего хорошего. Мой приезд в
Кошице был попыткой отрешиться от  будничных никуда  не ведущих дел и забот,
никчемных радостей и  тревог  и  взглянуть на все sub specie aeternitatis {С
точки зрения вечности (лат.)}.
     Открылась дверь, на пороге показалась Двойра.
     -- Что вы тут делаете? -- спросила она. -- Неужели не холодно?
     -- Нет, не беспокойтесь.
     -- Хотите посмотреть нашу лавку и трактир?
     "Какие новые знания  о мире могут  принести  мне  лавка и трактир?"  --
подумал во мне последователь Спинозы.
     Вслух я сказал:
     -- Конечно, с удовольствием.
     Мы  вышли на улицу, снег  заскрипел  под  ногами. Двойра  набросила  на
голову платок. Она уже не была  для меня незнакомкой. Я был ее учителем, она
-- ученицей.  Я решил  учить ее читать и писать на идише и польском и, может
быть, еще немного -- философии.  Ведь оставляли же молодые русские идеалисты
свои  особняки  ради  того,  чтобы  обучать  простой  народ.  Мы  подошли  к
одноэтажному строению -- в нем помещались и лавка, и трактир. Лавку освещала
висячая керосиновая лампа c жестяным абажуром, украшенном бумажной бахромой.
Полки заставлены  всевозможными  "товарами":  тут были  и  крупы, и чугунные
горшки, и пробковые стельки для обуви, и банки с цикорием, и связки баранок,
и мышеловки. За прилавком  сидела Бейле-Цивья.  Она вязала чулок  на четырех
спицах, время от времени почесывая спицей под париком. Какой-то крестьянин в
овчинном  тулупе  и самодельной  обуви  из лоскутьев  и коры стоял у бочки с
селедкой, запустив руку в рассол.
     Бейле-Цивья улыбнулась:
     -- Покупателя мне привела?
     -- Если можно, -- сказал я, -- я бы купил чернил и бумаги.
     -- Чернил? Кому тут нужны  чернила? Но  несколько пузырьков найдется. И
тетради есть. Держу на всякий случай.
     Я купил  чернил  и шесть тетрадок. Теперь у меня  будет масса  времени,
чтобы писать. Бейле-Цивья заговорила о моем деде -- да  предстательствует он
за всех нас перед Господом, -- о моей бабушке, о кузинах, умерших в войну от
холеры. Она даже помнила свадьбу моей мамы; ей было тогда пять лет.
     Потом  Двойра  отвела меня в  трактир. Через всю  комнату тянулись  два
стола и две лавки.  У стены стоял пивной бочонок с медным краном. За стойкой
перед полками с водочными бутылками,  сидела Этке. Перед ней лежал раскрытый
учебник польского языка. Она не то улыбнулась, не то просто подмигнула нам и
снова погрузилась  в чтение. В трактире  было холодно  и полутемно. За одним
столом  храпел  крестьянин. За другим -- сидели двое.  Перед ними два пустых
стакана
     из-под  водки. Злобно  взглянув на нас, они заговорили о том, как евреи
заполоняют польские деревни. То и дело доносилось слово "жиды".
     Двойра шепнула:
     -- Не бойтесь. Это все пустая болтовня.
     Затем обратилась к мужчинам:
     -- А ну, заткнитесь сейчас же, не то вылетите отсюда!
     -- Ты смотри, -- отозвался один из собутыльников, -- ну прямо настоящая
панночка!
     Он захохотал и громко рыгнул.
     Двойра сказала мне:
     -- Скоты,  вот они кто! Летом они  хотя бы работают, а зимой --  только
лежат  на печи,  чешутся  или  вот  приходят сюда напиваться. Немудрено, что
завидуют евреям.
     -- Прошло уже восемьсот лет, -- сказал я Двойре и себе, -- а мы все еще
чужаки.
     -- А разве мы в этом виноваты? Это они хотят сжить нас со свету. У тех,
кто воевал, осталось оружие.  Они  тут каждую ночь палят,  просто так, чтобы
попугать стариков.
     "Что  скажешь на это, Жан-Жак  Руссо? --  подумал я.  -- А ты, Спиноза?
Неужели и это часть Божественного промысла?"
     Когда мы вышли из трактира, Двойра сказала:
     -- В городе  люди еще как-то сохраняют человеческий  облик. А здесь все
так грубо и уныло. Папа говорит, что нужно каждый день благодарить Бога, что
мы еще живы. А правда, что вы писатель?
     -- Я хотел бы писать.
     -- Книги?
     -- Да.
     -- Вы, наверное, много учились.  Я нет. Этке отдали в польскую школу, а
мне нужно было приглядывать за детьми. Один раз  мне наняли учителя, так  он
оказался прохвостом. В  ящиках наших рылся. Папа отослал его обратно в город
посередине учебного года.
     -- Я слышал, вы уже обручены.
     Двойра остановилась.
     -- Да, с Зеликом, владельцем мельницы.
     -- Что он за человек?
     --  Хороший парень. Он  унаследовал  дело отца. Мы с детства знаем друг
друга  -- вместе  играли  на  плотине.  Он  завтра  к нам зайдет.  Он  знает
польский,  но  еще хочет брать у вас уроки иврита.  Папа считает, что мы  не
должны заниматься вместе.А что тут такого? Папа такой старомодный!
     Мы вновь подошли к дому реба Нафталии. У крыльца я,  помявшись немного,
спросил:
     -- Простите, а где здесь уборная?
     Двойра ответила не сразу.
     -- У  нас нет уборной.  Просто зайдите за кусты. На все  местечко  одна
уборная -- во дворе у ксендза.
     -- Понятно.
     Двойра быстро вошла в дом. Я остался на улице. "Завтра же уеду отсюда",
--  решил я.  Утопая в  снегу,  я  потащился за  дом. Мне  едва  исполнилось
восемнадцать, а я уже был лишним  в этом мире. Мой  отец уехал из  Варшавы и
стал  раввином  в  маленьком местечке  в Галиции.  Все  тамошние евреи  были
хасидами,  последователями белзского рабби.  Мне  нельзя  было  вернуться  к
родителям с моими бритыми висками, светскими книгами и рукописями, одетым по
современной моде -- из-за меня отец  мог лишиться работы. В  Варшаве  у меня
никого не  было.  В  Билгорае  я жил уроками иврита,  но  с  каждой  неделей
учеников становилось  меньше.  Я  был  ужасно  стеснительным  и  страдал  от
навязчивых мыслей. Похоть мешала мне спать по ночам. Мой мозг ворочался, как
жернов. Мысленно я вел долгие споры с писателями, философами и  самим Богом.
В  одном  журнале  я прочитал эссе  о  Гартмане  и пришел к  выводу, что  он
единственный последовательный мыслитель. Человечеству надеяться не на что --
я  целиком  разделял  эту  точку  зрения. У  людей есть  только один  выход:
покончить с собой.
     Но на это Гартман, так же как и Шопенгауэр, говорил "нет".
     Я и не подозревал, что ночь может быть такой долгой. На моих часах было
без  четверти восемь, а  в доме Нафталин все уже спали. Поднявшись к себе, я
сел  писать  пьесу,  стараясь  подражать  ибсеновской  "Когда мы,  мертвецы,
пробуждаемся".  Измарав три страницы,  я  швырнул их в печку,  где дотлевали
последние угольки, и принялся за алгебраическую задачку, с уравнением второй
степени. Недавно я прочитал "Пролегомены" Канта. Если количество -- не более
чем категория чистого разума и  не  имеет отношения  к "вещи в  себе", какой
смысл развлекаться математикой.  Я перечитал  несколько теорем в  "Этике"  и
вдруг разозлился и  на Спинозу,  и на себя самого за  преклонение перед ним.
Доказательство бытия Божия через определение Его как высшего начала  слишком
просто  и  поэтому неубедительно. Да и что  это за Бог,  если Он  не  ведает
милости,  не  признает  справедливости,  не  карает  за  преступления  и  не
награждает за добрые дела? Мне требовался личный Бог, к которому  можно было
обратиться в надежде быть услышанным. Все мои проблемы навалились на меня  в
эту ночь.
     Я лег  и уснул.  Сразу  же начали  сниться сны. Они  следовали  один за
другим,  необычайно яркие  и  реальные.  Я  с  кем-то  боролся,  с  какой-то
женщиной. Таинственным образом мои способности передались ей, а ее --  стали
моими. Флюиды, исходящие от меня, проникали в ее тело, а ее флюиды -- в мое.
Наши  тела  стали подобны  сообщающимся сосудам. Потом  мы вошли в маленькую
комнату, не то  келью,  не  то камеру.  Но мы были не  одни.  Нас  все время
сопровождал  некто распевающий  рифмованные стихи.  Мне  хотелось,  чтобы он
покинул нас ,  но он,  не прекращая пения,  дал понять, что  это невозможно.
Каждый стих был афоризмом, откровением.
     "О,  если  бы  все  это записать!"  --  подумал я во сне,  вздрогнул  и
проснулся. Керосиновая лампа погасла; комната тонула в лунном свете.  Я всем
существом  чувствовал  вращение  Земли вокруг Солнца,  согласноБожественному
предназначению, следуя своим курсом сквозь Млечный Путь.
     "Не нужно  отчаиваться,  --  подумал  я , -- не  может  Бог быть  таким
глухим, немым и аморальным, как утверждают материалисты". Я подошел к окну и
поднял глаза к звездам.
     "Я вас вижу. Может быть, и вы меня видите? Ведь мы из одного вещества".
Раздался выстрел, ижалобно  залаяли все собаки местечка . Я взглянул на часы
--  четверть  четвертого. Неужели я  так долго спал?  В  комнате было ужасно
холодно -- почти как на улице.
     Я накинул пиджак, натянул шапку и спустился вниз. В кухне горела свеча.
Реб Нафталия в ватном халате и  ермолке сидел за  столом, шевеля губами  над
томом  Мишны.  Он  был  так поглощен чтением, что не услышал моих  шагов.  Я
ощутил необыкновенное волнение,  -- радость и грусть одновременно. Мир спит,
а ночью в далеком местечке еврей склонился над Торой. Я почувствовал дыхание
вечности.  Такие же  евреи  пришли  в Польшу много  веков  назад,  изгнанные
тевтонцами, кельтами, или как  там  их  звали.  Вдоль всего  пути разбросаны
могилы. В мешках, с которыми они пришли в земли  к язычникам,  лежали  куски
пресного хлеба и книги на  пергаменте или в свитках. Ничего не изменилось. И
евреи те же, и книги те же. Реб Нафталия медленно повернулся ко мне:
     -- Ты уже встал?
     -- Ночь длинна, как изгнание, -- сказал я.
     -- Скоро наступит день, -- ответил Нафталия, и я  понял, что он имеет в
виду: искупление близко.

     На следующий день  я познакомился  с  Зеликом,  женихом  Двойры. Он был
коренастым ,  краснощеким  и  словно седой -- от  мучной пыли. Его  башмаки,
пиджак и брюки тоже были  в  муке. В углу рта он держал сигарету и  выпускал
кольцами  дым  .  Со  мной заговорил как приятель,  будто  мы были  сто  лет
знакомы.  Иврит  ему в общем-то ни  к чему, но он все же хочет  его выучить,
потому что покойный отец был бы тому рад. Газету он читает польскую. Все его
клиенты -- поляки. Он заговорил о мельнице. Только что купил в Варшаве новое
оборудование  и  собирался  строить  лесопилку.  Водяной  поток  здесь   был
достаточно силен, и леса в окрестностях хватало. Двойра была занята в лавке,
и  Зелик  предложил мне прогуляться  до  мельницы.  Я  признался,  что  хочу
вернуться в Билгорай, а он сказал:
     -- Зачем? Я бы тебе нашел шиксу.
     Он о  многом  мне  рассказал. Крестьяне стали "просвещенными". Молодежи
требовались сапоги из кожи,  а  не самоделки  из  лоскутьев  и коры.  Каждый
хочет, чтобы  его  дом  был  крыт  дранкой, а не  соломой.  Девушки  мечтают
одеваться по-городскому. Витое,  председатель крестьянской партии  в  сейме,
направлял в Кошице своих представителей для  разъяснения крестьянам их нужд.
У коммунистов  тоже есть свои агитаторы. Парни из Билгорая, Замосца  и Янова
приходили  в Кошице призывать  к  восстанию.  Одного  агитатора  арестовали,
теперь он в тюрьме в Янове. Скоро должен быть суд.
     У мельницы стояли сани и телеги -- крестьяне привезли муку на обмолот и
ждали  очереди.  Мы с Зеликом  остановились на  мосту посмотреть,  как  вода
вращает мельничное колесо.  На  спицах сверкал лед. С моста было видно трубу
пивоварни.
     Зелик сказал:
     -- Если соскучиться  по Билгораю, можешь ездить туда, сколько хочешь. Я
там бываю каждую неделю.  Мой будущий тесть тоже  частенько  туда  мотается.
Возит жену для ритуального омовения. Пока она  моется, он ждет в санях перед
купальней. Зимой это маленькое удовольствие, но что только не сделает еврей,
чтобы угодить Богу!
     -- Я смотрю, ты в это не веришь.
     -- Конечно нет, могла бы и дома вымыться.
     В  тот  день я начал давать уроки. Лейбл и Бенце учиться не собирались.
Их совершенно не занимал библейский рассказ о том, как Иаков оставил Бершеву
и отправился в Харан. Все их внимание было приковано к  окнам, из-за которых
доносилось воркование их голубей.  Карманы мальчишек  были набиты гвоздями и
шурупами --  они  мастерили санки.  Двойра приступила к занятиям  с  большим
пылом,  но  я сразу понял, что учиться ей будет нелегко. До нее все доходило
очень медленно.  Без конца делала кляксы. Я начал подумывать, не нужны ли ей
очки.  Рахиль была  единственной, кто  подавал  хоть  какие-то  надежды. Что
касается Этке, то  она  уже  немного  умела и  читать, и писать на идише, но
учиться дальше не желала. По мнению  этой четырнадцатилетней девочки, евреям
следовало ассимилироваться .
     На следующий день Зелик отвел меня к молодой вдове Мане. Она жила рядом
с  пивоварней  в  лачуге  с земляным  полом.  Одна  стена вся была  заклеена
лубочными бумажными  иконками.  У  нее были  черные  косы и лицо  в оспинах,
похожее  на терку  для картофеля.  Зелик признался  ,  что  спит с  Маней --
разумеется, только  до свадьбы с Двойрой. Маня, босая, сидела на табуретке и
плела веревку из соломы. Она ухмыльнулась, моргнула и сказала про меня:
     -- На вид ему больше пятнадцати не дашь.
     -- Он наш учитель.
     -- Ну пусть заходит в субботу вечерком.
     Но  я не задержался в местечке так  надолго. В  четверг  ближе к вечеру
Нафталия  повез  жену в купальню в  Билгорай.  В  этот день я  отказался  от
преподавания  и  поехал  с  ними. Кроме жены Нафталин и  меня в  санях  ехал
огромный  мешок с гречкой. Из-за  сильного снегопада дорога была практически
не  видна.  Нафталия натянул  на  голову капюшон.  Бейле-Цивья  закуталась в
овчинный  тулуп и турецкую шаль. Я сидел рядом  с ней на заднем сиденье. Она
занимала три четверти  места. Отодвинуться  было  невозможно.  Она  смущенно
молчала, мне казалось, что я чувствовал тепло, идущее от ее тела. Небо  было
низкое, словно отяжелевшее от метели. Сухой, как соль,  снег хлестал в лицо.
Никто не произносил  ни слова.  Ветер гудел  и  завывал. Лошадь  то  и  дело
останавливалась.  Порой  оглядывалась назад  с любопытством, которое  иногда
проявляют  животные  к  людям.  Казалось,  она  недоумевает,  зачем  куда-то
тащиться в такую погоду?
     Внезапно  наступил  вечер.  Только  что  был  день,  и в одно мгновение
стемнело.  Пальто  плохо защищало меня  от  холода.  Бейле-Цивья урчала, как
кошка.  Лошадь еле-еле перебирала  ногами. Нафталия весь  сгорбился,  словно
уснул. Когда  мы въехали в Билгорай,  я едва узнал  свой город -- как  будто
несколько  лет  миновало.  Все  дома  были  засыпаны  снегом,  видны  только
очертания.  Казалось, повсюду  выросли пригорки. Ставни  наглухо  закрыты. Я
возвращался в дом, где был никому не  нужен. Я слез с саней, снял чемодан и,
голосом, показавшимся самому чужим , произнес:
     -- Реб Нафталия, пожалуйста,  простите  меня.  Мне  очень жаль, что так
вышло.
     Я думал, что сани  сразу же  тронутся -- нас и так задержала метель, --
но они продолжали стоять.
     Нафталия сказал:
     -- Если захочешь, возвращайся к нам.
     И я понял истинный смысл его слов: двери покаяния всегда открыты.




     Тишину  моей  квартиры нарушил телефонный  звонок.  Незнакомый  женский
голос произнес:
     --  Вы меня  наверняка  не  знаете,  но  я  -- во  всяком  случае,  как
читательница  --  знаю вас  по меньшей мере лет  двадцать. Мы  даже  однажды
виделись. Меня зовут Перл Лейпцигер.
     -- Я  вас знаю, --  ответил  я. -- Читал  ваши стихи. Мы встречались  у
Бориса Лемкина на Парк-авеню.
     -- Значит, вы меня все-таки помните.  Дело в том, что  группа еврейских
писательниц   и  несколько   верных   почитательниц   еврейской   литературы
договорились вместе  встретить Новый год.  Борис Лемкин тоже хотел приехать.
Можно даже сказать, что это  его идея. И мы  подумали, было бы замечательно,
если бы и вы пришли. Будет несколько женщин и двое мужчин -- Борис  Лемкин и
его  тень Гарри. Я понимаю  --  вы известный  писатель,  а  мы только  кучка
престарелых  дебютанток  -- фактически любительниц,  --  но мы действительно
преданы  литературе и всегда читаем все, что вы пишете. Поверьте,  вы будете
окружены самыми искренними поклонницами.
     -- Перл  Лейпцигер, это большая  честь  для  меня. Скажите, где и когда
нужно быть.
     -- Знаете, мы решили устроить настоящий пир. В  конце концов, Новый год
-- и для нас праздник.  Приходите, когда  хотите, -- чем раньше, тем  лучше.
Кстати, у  меня появилась  идея --  может вы придете к  ужину?  Будут Борис,
Гарри,  а  остальные  подойдут попозже.  Я  знаю,  что  вы  скажете,  --  вы
вегетарианец. Положитесь на меня Я приготовлю точно  такой суп, какой делала
ваша мама.
     -- Откуда вы знаете, какие супы делала моя мама?
     -- Из ваших книг, откуда же еще?!
     Перл Лейпцигер продиктовала свой  адрес в Восточном Бронксе и  подробно
объяснила, как добраться на метро. Она рассыпалась в благодарностях. Я знал,
что Перл за пятьдесят, но голос был молодой и бодрый..
     В канун  Нового  года  начался сильный снегопад. Улицы стали белыми,  а
небо к вечеру  -- лиловым. Нью-Йорк стал похож на Варшаву. Не хватало только
извозчиков.  Когда  я  шел  по  заснеженным  улицам,  казалось,  что   слышу
позвякивание  колокольчиков. Я  купил бутылку шампанского и поймал такси  до
Бронкса, что в такой день -- большое везенье. Было  еще  рано,  но  дети уже
гудели  в  рожки, возвещая приход  Нового года.  Мы  ехали  через  еврейский
квартал,  и  то  тут,  то  там я замечал  рождественские  елочки, украшенные
электрическими гирляндами и мишурой. Большинство  магазинов  было закрыто. В
тех, что еще работали, запоздалые посетители покупали закуску и выпивку.
     По  дороге  я  мысленно  укорял  себя  за  то,  что  избегаю  собратьев
писателей,  и  не  посещаю  их  собраний  и вечеринок.  Дело в том,  что при
встречах мне сразу же докладывают, кто что обо мне сказал или написал. Левые
писатели ругают за то,  что  не поддерживаю идею мировой революции, сионисты
-- что не воспеваю героические будни пионеров еврейского государства.
     Борис  Лемкин был богатым владельцем  фирмы по  продаже недвижимости  и
покровителем еврейских писателей и художников. Авторы  посылали ему книги, а
он  высылал им  чеки.  Покупал картины. Жил он на Парк-авеню с Гарри, старым
другом из Румынии. Борис называл  его "мой диктатор". На  самом деле  Гарри,
или  Гершель,  был  его  дворецким  и  поваром.  Борис Лемкин  слыл  дамским
угодником и великим гурманом.  Уже несколько лет жил раздельно с женой .  По
слухам,  был он обладателем  огромной  подборки  порнографических  фильмов и
фотографий.
     В четверть седьмого  такси остановилось перед домом Перл Лейпцигер, и я
на  лифте  поднялся  на четвертый  этаж. Дверь в  квартиру  была открыта  --
хозяйка  ждала  меня  на  пороге. Перл,  в  вечернем  платье  с  люрексом  и
золотистых  лаковых  туфельках.  была маленького  роста,  с  высокой грудью,
широкими бедрами, крючковатым  носом и большими черными глазами, светящимися
польско-еврейской радостью жизни, которую, кажется, ничто нe могло омрачить.
Крашеные   черные  волосы  зачесаны  наверх.  На  шее  поблескивал   золотой
могендовид, в ушах болтались длинные серьги, на  пальце сверкал бриллиант --
несомненно, все это -- подарки Бориса Лемкина. По-видимому,  она уже немного
выпила  --  хотя  мы  были  едва знакомы,  меня  заключили в объятия.  Уже в
прихожей  донесся  аромат маминого  супа: ячмень, чечевица,  сушеные  грибы,
жареный лук. Гостиная  была сплошь заставлена безделушками. На стенах висели
картины,   очевидно  работы  живописцев,  которым  покровительствовал  Борис
Лемкин.
     -- Где Борис? -- спросил я.
     -- Опаздывает,  как обычно. Недавно  звонил -- сказал, что скоро будет.
Давайте  выпьем.  Что  хотите? У меня есть  практически все. Я  испекла ваше
любимое анисовое печенье -- не спрашивайте, откуда это знаю.
     Пока мы пили херес и ели анисовое печенье, Перл сообщила:
     -- У вас много врагов, но и друзей -- тоже много. Я всегда вас защищаю.
Никому не позволяю вас поносить  в своем присутствии. И что только о  вас не
говорят! Вы и сноб, и циник, и мизантроп, и отшельник! Но я, Перл Лейпцигер,
бросаюсь на вашу защиту, как львица.  Один  умник  договорился до  того, что
назвал меня вашей любовницей. Я всем им отвечаю : стоит открыть какую-нибудь
из их книженок, я сразу же начинаю зевать, но когда...
     Зазвонил телефон. Перл схватила трубку:
     -Да,  он здесь.  Не  опоздал  ни  на  минуту.  Принес  шампанское,  как
настоящий   кавалер.  Борис?   Еще  нет.  Небось,  как   всегда,  обхаживает
какую-нибудь дуреху. Мои писательские  акции  падают, но я утешаюсь тем, что
перед  Богом  мы все равны.  И муха,  и  Шекспир  ему  одинаково  дороги. Не
опаздывайте. Что?  Не нужно ничего приносить.  Я купила столько пирожных, до
Песaxa хватит.
     Было уже двадцать минут восьмого, а Бориса все не было. За это время мы
с  Перл  стали  задушенными  друзьями,  мне  были  доверены  самые  интимные
подробности ее жизни.
     -- Я из религиозной семьи, -- рассказывала Перл.  -- Если бы  в  юности
мне  сказали, что выйду  замуж не  по закону Моисея и  Израиля, то сочла  бы
неостроумной шуткой. Но Америка все поставила  с ног на голову.  Моему  отцу
пришлось работать  в Шабат - для него это  оказалось страшным  ударом, как и
для мамы.  Фактически  это убило  их.  Я стала  посещать собрания левых, где
проповедовали атеизм и  свободную любовь. На одном из собраний я и встретила
Бориса. Он поклялся,  что,  как  только  разведется  со  своей  мегерой,  мы
поженимся.  Я  все  приняла за  чистую  монету.  Он  искусный враль,  и  мне
потрсбовалось  несколько  лет,  чтобы  раскусить   его  .  И  сейчас  он  не
признается,  что у него есть  другие женщины, а меня это просто бесит. Зачем
человеку  в  семьдесят  лет  столько романов?  Он  --  как  те римляне,  что
засовывали пальцы в рот, избавляясь от съеденного, чтобы тут же  возобновить
еду. К тому же он  сумасшедший! Насколько сумасшедший, знаю только я, но что
касается денег,  он  умнее нас всех  ,  вместе взятых.  За месяц  до кризиса
двадцать девятого  года он  продал  все акции и получил полмиллиона долларов
наличными. В те времена за эту сумму можно было купить пол-Америки. Он и сам
не знает, сколько у него сейчас денег. Но из него и цента не вытянешь. Когда
он начинает кутить, то проматывает тысячи, и вдруг из-за доллара... Кажется,
кто-то приехал. Наверное, он. Ну, наконец-то.
     Перл  побежала открывать, и вскоре донесся голос  Бориса Лемкина. Он не
говорил  -- он мычал.  Можно было подумать, что  он  пьян. Борис Лемкин  был
низенький, круглый, как  бочонок, с красным лицом, седыми волосами  и белыми
лохматыми бровями, из-под  которых  поблескивали  глазки-бусинки. На нем был
смокинг,  розовая рубашка  с  кружевным  жабо  и лакированные  туфли.  Между
мясистыми губами торчала сигара.  Он протянул мне руку с  перстнями на  трех
пальцах и завопил:
     --  Шолом  алейхем!  Я  читаю  все  написанное  вами  .  Пожалуйста, не
соблазняйте мою Перл.  Кроме нее, у меня ничего нет. Без нее я пустое место.
Перл, дорогая, дай что-нибудь выпить, а то у меня в горле пересохло!
     -- Потом выпьешь! Сейчас мы будем ужинать.
     -- Ужинать? Да кто это придумал? Уж на Новый-то год можно бы обойтись!
     -- Хочешь не хочешь, а поужинать тебе придется!
     -- Ладно,  если она настаивает, поужинаем. Вы видите мой живот? В  него
можно затолкать бакалейную и  мясную лавку, и еще место останется. Я завещал
свое тело анатомическому театру. Врачей ждет масса удивительных открытий.
     Мы пошли на кухню. Борис продолжал твердить, что совсем не  голоден, но
мгновенно проглотил две тарелки супа. При этом чавкал, сопел, причмокивал, и
Перл сказала:
     -- Как был свиньей, так свиньей и остался.
     -- У меня была умная мама, --  сообщил Борис. -- Она  всегда  говорила:
"Берель, ешь, пока можешь. В могиле не поешь". В Бессарабии была такая  еда,
которая называется "карнацлехи"{вид клецок, подается  с супом}, в Америке ее
умеет готовить  только  один  человек -- Гарри. Больше этот евнух  ничего не
умеет. Дай  ему пять долларов и  скажи,  что это  сотня,  --  поверит,  но в
стряпне,  по сравнению с  ним, шеф-повар  "Астории"  --  ноль без палочки. И
вообще,  у  него чутье, какое  Бог дает одним  идиотам. Если  Гарри советует
купить  акции,  я не  сомневаюсь  ни  секунды; звоню  брокеру  и  приказываю
покупать. Если  Гарри говорит: "Продавай", я  продаю. Он  ничего  в  этом не
смыслит, "Дженерал  моторе"  он  называет "Дженерал  мазере". Вы  можете это
объяснить?
     - Объяснить вообще ничего нельзя, -- сказал я.
     -- Мои слова! Бог есть -- это совершенно точно, но, поскольку в течение
последних четырех тысячелетий он  предпочитает  молчать и не  удостаивает ни
единым  словом даже  рабби  Стефана Вайса, я считаю, что  мы  ему  ничем  не
обязаны. Нужно поступать, как заповедано в Агаде: "Ешь, пей и наслаждайся".
     Около  девяти   часов  стали  собираться  писательницы  Одну   из  них,
восьмидесятилетнюю  Миру  Ройскес,  и  помнил еще  по Варшаве.  Мира Ройскес
опубликовала  книгу под  названием  "Человек  добр".  Ее  лицо было  покрыто
бесчисленными  морщинками,  но  глаза  оставались  живыми и  ясными,  как  у
девочки. Она принесла Перл торт собственного изготовления.
     Матильда  Фейнгевирц,  маленькая,  ширококостная, с огромным  бюстом  и
лицом польской крестьянки, писала любовную лирику.  Ее вкладом была  бутылка
сиропa, чтобы поливать ханукальные латкес{картофельные оладьи}.
     Берта  Козатская  со всклокоченными волосами, выкрашенными в  морковный
цвет, сочиняла  мелодраматические романы.  Ее героинь,  местечковых девушек,
попавших  в большой  город,  сначала соблазняли,  потом  доводили до занятия
проституцией,  а затем  и  до  самоубийства. До ее  прихода  Перл  Лейпцигер
поклялась  мне,  что Берта все еще  девственница. Берта  Козатская  принесла
бабку,  и Борис  Лемкин сразу же съел  половину,  громко  уверяя, что  таким
деликатесом потчуют только святых в раю .
     Самой  тщедушной  в  этой  компании  была  "товарищ" Цловак,  крошечная
старушка, игравшая -- как утверждалось -- видную роль в революции 1905 года.
Ее мужа, Фейвла Блехера, повесили в Варшаве.  за  покушение  на жандармского
офицера Сама  Цловак была  специалистом по  изготовлению бомб.  Она подарила
Перл  шерстяные чулки, -- мода варшавских  гимназисток  пятьдесят  лет  тому
назад.
     Последним пришел Гарри. Гарри был высокий, худой, с длинным веснушчатым
лицом и шевелюрой соломенного цвета без единого седого волоса. Он  был похож
на ирландца. На нем --  котелок, галстук-бабочка  и  демисезонное пальто. Он
принес Перл бутылку  шампанского в  две кварты, как  велел Борис.  Не  успел
Гарри войти, Борис заорал:
     -- Где утка?
     -- Я не достал утки.
     -- Что, во всем Нью-Йорке не осталось ни одной утки? Что,  на всех уток
мор напал? Или, может быть, их депортировали обратно в Европу?
     -- Борис, я не нашел утки.
     -- Ну  что ж, придется  обойтись.  Сегодня  утром я  проснулся с  диким
желанием  полакомиться жареной уточкой. Эх, если бы я имел столько миллионов
долларов, сколько сегодня в Нью-Йорке продавалось уток!
     -- Что бы вы делали с такими деньгами? -- спросил я.
     -- Купил бы всех уток Америки.
     Хотя Перл  жила не на главной улице, время от времени до нас доносилось
гудение  рожков.  Матильда Фейнгевирц  включила радио,  и  мы узнали, что на
Таймс-сквер по случаю Нового  года  собралось  около ста тысяч человек. Было
также предсказано возможное  число  дорожных  происшествий. Борис Лемкин уже
начал  целовать Перл и других  женщин. Наливал себе рюмку за  рюмкой  и, чем
краснее делалось его  лицо,  тем белее казались волосы. Он хохотал, хлопал в
ладоши и пытался  танцевать с изготовительницей бомб -- товарищем  Цловак. В
какой-то момент он оторвал Перл от пола,  и та закричала, что он  порвет  ей
чулки.
     Все это  время Гарри сидел на диване тихий и трезвый, с серьезным видом
слуги, присматривающего за  господином. На мой  вопрос,  давно  ли  он знает
Бориса, ответил:
     -- Мы вместе ходили в хедер.
     -- Он выглядит на двадцать лет старше.
     -- В моем роду не седеют.
     Зазвонил  телефон.  Перл  сняла   трубку  и  начала  говоритъ  нараспев
по-варшавски:
     --  Кто  это  говорит?  Что?  Вы  что,  меня  разыгрываете?  А?   Я  не
ясновидящая.
     Вдруг посерьезнела.
     -- Да, я слушаю.
     Бориса в  этот момент в комнате  не  было. Он  ушел и  ванную.  Женщины
обменялись  любопытными  взглядами.   Перл  молчала,  но  ее  лицо  выражало
попеременно то  удивление,  то  гнев,  то  презрение,  а в глазах вспыхивали
искорки  смеха.  Прежде чем  стать  писательницей,  Перл  немного  играла  в
еврейском театре. Наконец она снова заговорила:
     -- Что, он малый ребенок, украденный цыганами? Человек в семьдесят лет,
наверное, сам знает, чего  хочет. Я его соблазнила? Извините меня, но, когда
он ухаживал за вами, я еще в колыбели лежала.
     Борис вернулся в гостиную:
     -- Почему так тихо? Вы что, здесь молитесь, что ли?
     Перл прикрыла телефонную трубку ладонью:
     -- Борис, это тебя.
     -- Меня? Кто это?
     --  Твоя прапрабабушка восстала из  могилы. Иди, возьми другую трубку в
спальне.
     Борис вопросительно посмотрел на Гарри и  нетвердой походкой направился
в спальню. У двери оглянулся и  послал Перл взгляд, в котором читался  немой
вопрос: "Ты  что, собираешься подслушивать?"  Перл сидела на  диване, прижав
трубку  к  уху. Вскоре до нас донеслись приглушенные  крики.  Гарри нахмурил
соломенные брови.  Одни писательницы  укоризненно  качали  головами,  другие
сокрушенно цокали.
     Я  вышел  в  холл посмотреть картины: евреи, молящиеся  у Стены  плача;
танцующие  хасиды; книжники,  изучающие Талмуд; невеста,  которую ведут  под
хулу... Я открыл книжный шкаф, взял с полки книгу, оказавшуюся романом Берты
Козатской,  и  прочитал сцену, в которой  некий персонаж  входит в бордель и
встречает там бывшую невесту.  Когда поставил книгу на место, Борис вернулся
в гостиную. Раздался дикий крик:
     -- Я никому не  позволю за мной  шпионить! Я  никому ничего не  должен!
Идите все к черту! Паразитки, идиотки, вымогательницы!
     --  Пузырь  лопнул,  -- отозвалась  Перл  с  торжествующим  видом.  Она
пыталась закурить, но зажигалка не срабатывала.
     -- Какой  пузырь?  Кто лопнул? Все! Комедия окончена! Стервы старые  --
обирают,  обирают  и  никак не  насытятся.  Я  никогда  никому  не клялся  в
верности! Тьфу на вас!
     -- Что, правда глаза колет?
     --  Правда? Правда  в  том, что ты такая же писательница, как  я турок!
Всякий раз, когда ты что-нибудь напишешь, мне приходится платить издателю за
публикацию.  Между прочим,  это ко всем относится. -- Борис мотнул головой в
сторону других женщин. -- Я  пытался читать твои стихи:  "Hertz -- Schmertz!
Liebe -- Schmiebe!" Восьмилетние школьницы и то лучше пишут! Кому нужны твои
писанья? Разве что селедку в них заворачивать!
     -- Ты меня срамишь, а тебя Бог осрамит! -- взвизгнула Перл.
     -- Бога нет! Гарри, пошли.
     Гарри не сдвинулся с места.
     -- Борис, ты пьян. Иди умойся. У вас есть сельтерская? --  обратился он
к Перл.
     -- Я пьян?  Мне все  говорят правду в лицо, а  когда  и один раз сказал
правду,  меня  объявляют пьяным. Я не хочу умываться, и сельтерская  мне  не
нужна. Тебя я просил  купить  утку,  но ты  поленился. Ты, как все  они,  --
недоумок, попрошайка, бездельник!  Послушай,  если  у меня сегодня  не будет
жареной утки, ты  уволен  и можешь катиться ко всем чертям!  Завтра  утром я
вышвырну твои пожитки и чтоб духу твоего больше не было! Ясно?
     -- Вполне.
     -- Ты достанешь утку или нет?
     -- Не сегодня.
     -- Сегодня или никогда. Я пошел. Ты можешь оставаться.
     Борис направился к двери. Вдруг он  увидел меня и от неожиданности даже
попятился.
     -- Я не вас имел в виду, -- смущенно забормотал  он. --  Где вы были? Я
думал, вы уже ушли.
     -- Я смотрел картины, -- сказал я.
     --  Что вы называете картинами?  Сплошное подражание, мазня. Эти хасиды
танцуют  уже сто лет. Эти, с позволения сказать, художники пачкают холсты  и
требуют, чтобы я платил. Перл тоже неплохо нажилась за мой счет --  иначе бы
так не  важничала. До самого  последнего  времени я  работал по  шестнадцать
часов  в сутки.  И  до сих  пор работаю  по  десять  часов.  Этот неуч Гарри
полагает, что я без него  не обойдусь. Он мне нужен, как  дырка в голове. Он
свое  имя  написать не может.  Он  даже  не  смог получить гражданство. Даже
водительских  прав нет. Когда он ведет машину, мне приходится сидеть рядом и
следить  за дорожными знаками  -- он их не  знает. С  меня хватит! Уезжаю  в
Европу или Палестину! Где пальто?
     Борис бросился к двери, но Перл преградила дорогу. Она растопырила руки
с ярко накрашенными ногтями и завопила:
     -- Борис, тебе  нельзя садиться за руль в таком  виде! Ты убьешь себя и
еще десяток людей! По радио говорили, что...
     -- Убью себя, не тебя. Где мое пальто?
     -- Гарри, остановите его, Гарри! -- голосила Перл.
     Гарри неспеша приблизился.
     -- Борис, ты выставляешь себя полным идиотом.
     -- Заткнись! Это перед ними ты можешь корчить джентльмена, но я-то тебя
знаю. Твой отец был помощником кучера, а твоя мамаша... Ты сбежал в Америку,
потому что лошадь украл. Что, не так?
     -- Так это или не так, но  я работаю на тебя сорок лет. За это время не
получил ни  цента, а мог  бы нажить  целое состояние. Я могу сказать тебе то
же,  что  Иаков  --  Лавану:  "Я  не взял  у тебя  ни  вола твоего, ни  осла
твоего..."
     -- Это Моисей сказал евреям, а не Иаков -- Лавану.
     --  Пусть  Моисей.  Если ты  решил покончить с собой, то открой окно  и
прыгай, как те сопляки во время Депрессии. "Кадиллак"-то зачем ломать?
     -- Кретин, это мой "кадиллак", не  твой, -- промычал Борис и вдруг дико
захохотал,  что  все  в  испуге  кинулись  к  нему.  Он  согнулся пополам и,
казалось,
     вот-вот упадет от собственного смеха. Одной рукой Гарри схватил  его за
плечо,
     а другой принялся колотить по загривку. Мира Ройскес бросилась на кухню
и принесла стакан воды. Борис выпрямился:
     -- Что, воду мне принесли? Водку несите, а не воду.
     Он обнял и поцеловал Гарри.
     --  Не покидай меня, друг,  брат,  наследник. Я все тебе завещаю -- все
мое состояние. Кроме тебя, у меня никого нет, все остальные --  враги: жена,
дети, женщины. Что мне надо от жизни? Немного дружбы и кусочек жареной утки.
     Лицо  Бориса исказилось.  Глаза  наполнились  слезами.  Он  закашлялся,
засопел и вдруг разрыдался так же неистово, как минуту назад хохотал.
     -- Гарри, спаси меня!
     -- Пьян, как Лот, -- прокомментировала Перл Лейпцигер.
     -- Иди ляг,  -- сказал Гарри. Он взял Бориса  под руку и повел, вернее,
поволок в  спальню.  Борис  повалился  на  кровать  Перл  Лейпцигер,  что-то
пробормотал и стразу захрапел.
     Лицо Перл, в  начале вечера  казавшееся  таким  молодым  и  оживленным,
теперь было  бледным, морщинистым и увядшим. Взгляд выражал  смесь  горечи и
злобы.
     -- Что вы будете делать с такими деньгами? -- спросила  она у Гарри. --
Станете таким же дураком, как он?
     Гарри улыбнулся:
     -- Не беспокойтесь, он всех нас переживет.

     Четыре писательницы жили  в  Восточном Бронксе. Гарри вызвался развезти
их по домам. Я сел  на переднее сиденье рядом с Гарри. Выпало столько снега,
что машина с  трудом продвигалась по небольшим улочкам, где они жили. Гарри,
как извозчик из прошлого, провожал каждую  до  подъезда.  Он молчал  все это
время, но, когда мы выехали на Симен-авеню, вдруг произнес:
     -- Ну, вот и Новый год!
     -- Я слышал,  что  вы прекрасно готовите  кнедлики, - сказал  я, просто
чтобы что-то сказать.
     Гарри мгновенно оживился:
     --  Но  ведь  это очень просто. Если есть хорошее  мясо и точно знаешь,
сколько чего брать, все  получится,  как надо. В вашей стране, имею  в  виду
Польшу, евреи  ходили к своим рабби. В  Литве  -- учились в  иешивах, а мы в
Бессарабии ели мамалыгу, кнедлики и пили вино. У нас там  Пурим был  круглый
год. Борис назвал меня неучем. Я  не неуч.  Я ходил в хедер и к пятнице знал
главу из Пятикнижия лучше, чем он. Но здесь, в Америке, он немного занимался
английским, а у меня терпенья не  хватило,  зато идиш я знаю лучше.  А зачем
мне гражданство?  Паспорта здесь никто  не требует. Он занялся бизнесом, а я
работал в  магазинах. Несколько лет  мы не виделись.  Когда я как-то зашел к
нему,  он  уже  был  женат  на этой  стерве Генриете. "Где  ты  откопал  эту
Ксантиппу?" --  спросил я. "Гершель, --  ответил он,  -- я был  слеп. Помоги
мне. Если  ты не поможешь, она  сведет меня в  могилу". Они  тогда  еще жили
вместе. А на работе у него был отдельный кабинет,  и я переехал  туда. Из-за
Генриеты  он нажил  язву  --  она  все пересаливала и переперчивала.  Вполне
возможно, что хотела его отравить. У него на  работе стояла газовая плита, и
я  начал  для  него готовить... Да, права у него  есть, но водить не  умеет.
Когда  он  садится за руль, то обязательно попадает  в  аварию.  Я стал  его
шофером.  Я  умею  читать  дорожные  знаки;  его  помощь  мне   никогда   не
требовалась. Если я  один раз проеду по  какой-нибудь улице,  я ее  потом  и
ночью узнаю.  Мы  стали как братья,  даже ближе. Он  еще  пару  лет позволял
Генриете себя мучить. Пока они жили вместе, она родила двух  дочерей и сына.
Ничего путного из них не вышло. Старшая дочь пять раз разводилась, вторая --
злобная  старая  дева.  Сын -- адвокат у гангстеров. Перед тем  как  идти на
дело, головорезы приходят к нему за  уроком, как обойти закон. Борис сказал,
что я украл лошадь. Я ее не крал. То была лошадь моего отца. Да, так о чем я
говорил? А, что Генриета так и не дала ему  развода. А зачем ей разводиться,
когда она  имеет все, что  пожелает. Сейчас стало  легче развестись с плохой
женой.  А в те времена любая потаскушка здесь считалась леди, суд был на  ее
стороне. Борис  помешан  на женщинах,  а  меня  они не привлекают. Почти все
женщины -- золотоискательницы. Им нужны не вы, а ваши деньги. Мне не по душе
их  лживость,  но  Борис  любит,  когда его  обманывают.  Особенно падок  на
писательниц, художниц, актрис  и  прочих в том же  роде. Когда  они начинают
увиваться со своими гладкими книжными речами, он  теряет голову. Когда Борис
разъехался с Генриетой, он поселился в квартире на Парк-авеню, и я -- с ним.
Сколько раз он возвращался домой и рыдал: "Гарри, я больше не могу,  они все
фальшивы, как  языческие боги!"  -- "Гони  их",  -- советовал я. Он падал на
колени и клялся душой своего отца, что пошлет их всех  к черту, но на другой
же день опять с кем-то встречался.
     Он назвал меня  евнухом.  Я  не  евнух.  Я  нормальный мужчина. Женщины
любили меня  просто так,  а не  за чеки.  А  где мне было  взять чеки? Борис
ужасно любит деньги. А для  меня  дружба дороже миллионов. Я работаю на него
бесплатно, как тот раб в Библии; он разве что  не  ставил меня к двери и  не
прокалывал  ухо.  Кусок хлеба и ночлег  -- вот все, что  я  от него имею.  Я
как-то познакомился с одной девушкой, она мне понравилась, и, кажется, у нас
все могло сладиться, но, когда Борис об этом узнал, он поднял такой шум, как
будто его хотят убить. "Как ты  можешь так со мной поступать?!" --кричал он.
Он  пообещал  сделать  меня партнером в своем бизнесе. Приставал до тех пор,
пока я не дал задний  ход. До чтения я небольшой охотник,  но  театр  всегда
любил. Я водил ее
     в еврейский театр. Я всех их видел: Адлера, Томашевского, Кесслера. Мы,
как говорится, одинаково чувствовали многие  вещи, но я позволил  Борису нас
развести. У  меня нет воли.  Насколько я слабый,  настолько  он  сильный. Он
может вас  заставить  делать все,  что захочет. Он устраивал  так, что  жены
оставляли мужей, женщины из хороших семей  вступали  с ним в связь. Эта Перл
Лейпцигер -- пятое  колесо в телеге. Некоторые  из  его подруг уже умерли от
старости, другие  больны. Одну  он запихал в психушку. Он  хвастается  своим
животом, а язву так и не вылечил. К тому же у него гипертония. Другой на его
месте  давно бы помер, но он  решил дожить до ста лет, значит, так и  будет.
Здесь была одна актриса,  ее звали Розалия Карп, красивая женщина, настоящая
примадонна.  Голос, ее на  другом конце Второй авеню было слышно.  Когда она
играла Клеопатру, все в нее влюблялись. В те времена у Бориса еще не было от
меня  секретов. Он все мне  рассказывал.  Как-то вечером он пришел  домой  и
говорит: "Гарри, я влюбился в Розалию Карп". -- "Поздравляю, -- сказал я. --
Только  этого  и не  хватало". -- "А что? -- сказал  он. --  Она создана для
мужчин, не  для архангела  Гавриила".  В те годы, когда Борис влюблялся,  он
начинал посылать женщинам подарки: огромные букеты цветов, коробки шоколада,
даже меха. Разумеется,  я был посредником  и  просто  не  могу  вам сказать,
сколько раз Розалия Карп  меня оскорбляла.  Как-то  даже  погрозила  вызвать
управляющего.  А  однажды  заявила: "Что  ему от  меня нужно? Он  нe  в моем
вкусе". Потом улыбнулась и добавила: "Если бы  я оказалась на острове с вами
обоими, угадайте, кого бы выбрала". В тот  вечер  она говорила со мной очень
нежно и применяла всякие женские уловки. Любой другой на моем месте знал бы,
как поступить. Но предательство -- не по мне.
     -- Так что же было дальше? -- спросил я. -- Борис ее заполучил?
     -- Спрашиваете! А через пару лет бросил. Это же Борис Лемкин.
     Машина  остановилась возле  моего дома рядом  с  Центральным парком.  Я
хотел выйти, но Гарри сказал:
     -- Одну минуточку.
     Нью-Йорк  тонул в предрассветной тишине. Светофор поменял цвета,  но ни
одна машина не  проехала. Гарри сидел  в глубокой задумчивости. Казалось, он
осознал,  в  чем  состоит  загадка  его существования,  и теперь  мучительно
старается разгадать. Наконец поднял голову и произнес:
     -- Ну где сейчас достанешь утку? Нигде.

     Прошло  почти три года. Как-то днем, когда я  читал  верстку, ко  мне в
кабинет  вошел  Гарри.  Он  стал  совершенно  седым, но  все  равно сохранил
моложавость.
     -- Вы, конечно, меня не помните, -- начал он.
     -- Очень хорошо вас помню, Гарри.
     -- Вы, наверное, знаете, что Бориса уже год, как нет в живых.
     -- Знаю. Садитесь. Как ваши дела?
     -- Все в порядке. У меня все хорошо.
     -- Я  даже знаю,  что  Борис не  оставил вам  ни  цента, --  сказал я и
пожалел о своих словах.
     Гарри смущенно улыбнулся:
     -- Он никому ничего не оставил -- ни Перл, ни прочим... Все эти годы он
говорил о завещании, но так его и не написал. Добрая половина его  состояния
досталась  Дяде Сэму, а  остальное  этой стерве -- жене,  и детям.  Его сын,
деляга,  на другое  же  утро после смерти отца прибежал и выставил  меня  из
квартиры. Даже пытался присвоить  часть моих вещей. Но,  знаете, меня это не
убило. На кусок хлеба я зарабатываю.
     -- Где вы работаете?
     --  Стал официантом.  Не в Нью-Йорке.  Здесь меня не брали. Я работаю в
гостинице в  Катскилс.  А зимой  езжу  в  Майами и  подрабатываю  поваром  в
кошерном отеле. Мои кнедлики пользуются успехом. Зачем мне его деньги?!
     Мы помолчали. Потом Гарри сказал:
     -- Вас, наверное, удивляет мое появление.
     -- Нет, нет. Я очень рад вас видеть.
     --  Дело  в том,  что  на могиле  Бориса  до сих  пор  нет памятника. Я
несколько  раз говорил  об  этом его сыну,  но тот все  обещает заказать  --
завтра, на следующей неделе.
     Но это только бы от меня отделаться. В общем, я накопил немного денег и
решил  сам  заказать памятник.  В  конце концов, мы были как братья.  Помню,
как-то  в наш  город приехал ребе. Он говорил, что даже Бог не может сделать
бывшее небывшим. Как вы думаете, это правда?
     -- Наверное.
     --  Ведь если  Гитлер уже  был,  Бог не может повернуть время  вспять и
сделать как будто его не было.  Мы с Борисом росли  вместе. Он был  неплохим
человеком, только немного суеверным и эгоистичным. Он не составил завещания,
потому что  боялся,  что это  приблизит его смерть. Мы  провели вместе более
сорока лет, и я не хочу, чтобы его имя было забыто. Ради этого я и приехал в
Нью-Йорк. Утром  был у гравера и попросил его выбить надпись на идише. Иврит
я не очень-то знаю, и Борис не знал. Я  хотел, чтобы было написано: "Дорогой
Борис, будь здоров и счастлив,  где бы  ты сейчас  ни был", а гравер сказал,
что  нельзя  писать  "будь  здоров" на могильной  плите. Мы  заспорили,  и я
упомянул,  что  знаю  вас  и мы  однажды  вместе  встречали  Новый  год.  Он
посоветовал сходить к  вам,  и, если  вы  одобрите,  он сделает текст, как я
хочу. Вот поэтому я и пришел.
     --  Гарри, -- сказал я, -- по-моему, гравер  прав. Может быть, умершему
можно пожелать счастья, если веришь в загробную жизнь, но здоровье -- это
     все-таки  свойственно  только  телу.  Как можно желать  здоровья  телу,
которое уже разрушилось?
     -- Так вы хотите сказать, что нельзя написать то, что я придумал?
     -- Гарри, это звучит нелепо.
     -- Но  "здоровый" ведь значит не только "здоровый". Знаете, говорят: "В
здоровом теле -- здоровый дух". .
     Странно -- Гарри  начал  спорить  со  мной о словоупотреблении.  Из его
примеров я впервые увидел, что на идише одно и то же слово "gesunt" значит и
"крепкий", и  "нормальный",  и "здоровый". Я посоветовал Гарри, чтобы вместо
"здоровый" стояло "умиротворенный", но Гарри сказал:
     -- Я несколько ночей не спал. Эти слова словно сами пришли ко мне
     откуда-то,  и  я  хочу,  чтобы  написано было  именно  так. Разве  Тора
запрещает употреблять такие слова?
     -- Нет, Тора ничего об этом не  говорит, но, Гарри, тот, кто увидит эту
надпись, может улыбнуться.
     -- Пусть улыбается. Мне все равно. И  Борису было все  равно, когда над
ним смеялись.
     -- Значит, вы хотите, чтобы я позвонил граверу и сказал, что согласен?
     -- Если вам не трудно.
     Гарри назвал номер  телефона  гравера. Хотя  аппарат  стоял у  меня  на
столе,  я пошел  звонить в другую комнату. Гравер пытался убедить меня,  что
пожелание  здоровья покойнику --вроде святотатства,  но  я  привел цитату из
Талмуда.  Я  был   в   положении  адвоката,  которому   приходится  защищать
подследственного  вопреки  собственным  убеждениям. В  конце  концов  гравер
сказал:
     -- Раз вы настаиваете, пусть будет по-вашему.
     -- Да, беру всю ответственность на себя.
     Я вернулся в кабинет и сквозь приоткрытую дверь увидел Гарри. Он сидел,
задумчиво глядя на Уильмсбургский мост и Ист-Сайд, ставший в последнее время
огромной строительной площадкой.  Я с трудом узнавал  эти места.  Золотистая
пыль висела над обломками зданий, рвами, бульдозерами, кранами, кучами песка
и  цемента.  Я стоял  и  смотрел  на Гарри.  Как  он  стал  таким? Как  этот
малограмотный человек достиг духовной высоты, которой нечасто достигают даже
мыслители, философы, поэты? В  то новогоднее  утро, когда я вернулся домой с
вечеринки у Перл Лейпцигер, казалось,  что время, проведенное там, потрачено
впустую. И вот теперь, почти через три года, я получил урок, который никогда
не забуду. Когда  я сказал Гарри,  что надпись  будет именно такой,  как  он
хочет, его лицо просияло.
     -- Огромное спасибо. Огромное спасибо.
     -- Вы  один из самых благородных людей, которых я встречал в  жизни, --
сказал я.
     -- А что я такого сделал? Мы были друзьями.
     -- Я  не знал,  что такая  дружба еще встречается. Гарри  вопросительно
посмотрел на меня. Потом встал, протянул мне руку и пробормотал:
     -- Один Бог знает всю правду.




     Леон, он же Хаим-Лейб, Барделес  добавил в кофе  сливок.  Затем положил
много  сахару, попробовал, поморщился,  подлил  еще сливок и откусил кусочек
миндального печенья.
     --  Люблю, чтобы  кофе  был сладким, -- сказал он.  -- В Рио-де-Жанейро
кофе пьют  из крохотных  чашечек.  Он у них  горький, как  желчь. Здесь тоже
делают такой -- эспрессо, -- но я люблю кофе, как тот, что когда-то подавали
в  Варшаве.  Знаете,  когда  сидишь  здесь  с  вами,  забываешь,  что  ты  в
Буэнос-Айресе. Мне кажется,  что  мы снова  в  "Люрсе"  в  Варшаве. Как  вам
погодка, а? Я долго не мог привыкнуть,  что Сукот попадает на весну, а Песах
-- на  осень. Вы  не можете  себе представить,  какая  тут неразбериха из-за
этого сумасшедшего  календаря. Ханука,  а  жара -- ну,  просто  расплавиться
можно! На Шавуот -- холод.  Хорошо, хоть цветы  весной пахнут так же; сирень
здесь точно  такая  же,  как  в Пражском лесу  и Саксонских садах. Знаете, я
узнаю запахи, но не могу назвать цветка. На других языках у каждого растения
-- свое  имя, а сколько слов для  цветов на идише? Я знаю только два: роза и
лилия. Когда нужно купить букет, я всегда полагаюсь на продавца. Пейте кофе!
     -- Расскажите вашу историю, -- попросил я.
     -- А? Вы думаете, ее можно рассказать. Даже  не  знаю, с чего начать...
Ведь я  обещал  рассказать  вам все,  всю правду,  а разве  можно рассказать
правду? Погодите, я возьму сигаретку. Кстати, ваши, американские.
     Леон Барделес вытащил пачку сигарет -- одну из тех, что я привез ему из
Нью-Йорка. Мы знакомы более  тридцати лет. Ему  пятьдесят три или  пятьдесят
четыре года,  пережил  гитлеровский  ад и  сталинский  кошмар,  но  выглядит
попрежнему  молодо. У него  курчавые  волосы, толстая  нижняя  губа, широкие
плечи и крепкая шея. На нем рубашка с воротником апаш, совсем как в Варшаве.
     Я когда-то писал предисловие к сборнику его  стихов.Леон  выпускает дым
кольцами и поглядывает на меня, прищурившись, словно художник -- на модель.
     Он говорит:
     -- Начну  с середины. Только,  ради  Бога, не спрашивайте о датах.  Это
лишь сбивает  меня с  толку, больше ничего.  Наверное, это произошло в сорок
шестом, а  может быть,  и  в  конце сорок пятого.  Из  сталинской  России  я
вернулся  в Польшу. В России меня  чуть не забрали в  польскую армию,  но  я
сбежал.  А в  Варшаве сразу же пошел на развалины гетто.  Вы не поверите, но
захотелось отыскать дом, в котором я жил в  тридцать девятом,  -- подумал, а
вдруг  найду  свои  рукописи  среди  кирпичей.  Вероятность  узнать  дом  на
Новолипской  и  что-нибудь найти  после  всех этих бомбежек и  пожаров  была
нулевой,  даже еще меньше, но я  узнал  развалины нашего  дома и нашел  свою
книгу, между прочим, ту самую, к которой  вы писали предисловие. Не  хватало
только последней  страницы. Это  было,  конечно,  удивительно,  но не очень.
Знаете, за  свою  жизнь  я  перевидал  столько  невероятного, что  меня уже,
кажется, ничем не проймешь. Если сегодня вечером  я вернусь  к себе  и дверь
откроет покойница мать, я и глазом  не моргну. Спрошу:  "Как дела, мама?" --
больше ничего. "
     Ну  вот,  из  Варшавы  я кое-как доковылял  до  Люблина, оттуда  --  до
Штеттина. Польша лежала в руинах, так что ночевать приходилось в конюшнях, в
бараках, а  то  и просто на  улице. Здесь,  в Буэнос-Айресе, меня ругают, --
мол, почему не пишу воспоминаний. Во-первых, я не  прозаик, а во-вторых, все
смешалось  в голове,  особенно даты и названия городов,  так  что  наверняка
получился  бы   такой  компот  всяких  неточностей,  что  меня  объявили  бы
фальсификатором  и лгуном.  Некоторые беженцы были  не  в  себе. Например, у
одной женщины пропал ребенок, так она искала его в канавах,  стогах, в самых
невообразимых местах. А в Варшаве один дезертир  из Красной Армии с  чего-то
решил, что  под щебнем спрятаны сокровища. В жуткий мороз  он  стоял посреди
развалин  и рылся в груде кирпичей. Диктатуры, войны и прочие зверства свели
с  ума целые  страны. Впрочем,  по моей теории, человек был безумен с самого
начала, цивилизация и  культура только  отнимают  у него  последние  остатки
разума. Н-да, но вам, конечно, нужны факты.
     Пожалуйста,  вот вам  факты.  В  Штеттине  я познакомился  с  девушкой,
которая буквально околдовала  меня.  Вы знаете, что в моей жизни было немало
женщин. В России многого не хватало, но уж в чем, в чем, а в так  называемой
любви недостатка  не было. А так уж  я  устроен,  что никакие  передряги  не
способны лишить меня того, что теперь называется "либидо", или какие там еще
слова  напридумывали  для  этого  ученые  профессора. Скажу  сразу,  что мои
отношения  с этой девушкой были так же далеки от романтической  любви  нашей
юности, как  вот мы  с вами сейчас -- от  Юпитера. Просто вдруг она возникла
передо мной, и, знаете, я просто рот открыл, как будто в первый раз  женщину
увидел. Вы  спросите, как она выглядела. Я  не силен в описаниях. У нее были
жгуче-черные  волосы,  а  кожа  --  белая,  как  мрамор.  Извините  меня  за
банальности.  Глаза  у  нее  были  темные  и  какие-то  странно  испуганные.
Вообще-то  страх не был чем-то необычным  в те годы. Вас действительно могли
пристукнуть в любую минуту. Россия нас не выпускала, англичане не впускали в
Палестину, вот  и  получалось, что пробраться туда можно только  нелегально.
Нам изготовили фальшивые паспорта, но сразу было видно, что с ними что-то не
так. Да, но страх в этих  глазах был иного рода. Словно эта девушка упала на
Землю  с  другой планеты  и не может  понять, где находится.  Наверное,  так
выглядели  падшие  ангелы.  Только  они  были  мужского  пола. На  ней  были
потрескавшиеся  туфли и великолепная ночная  рубашка, которую она по  ошибке
считала платьем. "Джойнт" прислал в Европу белье и одежду -- дар беженцам от
богатых американок,  и вот ей  досталась эта роскошная ночная сорочка. Кроме
страха, ее  лицо  излучало удивительную  нежность, короче, она совершенно не
вписывалась  в  происходящее. Такие хрупкие  создания  обычно  не выживают в
войнах. Гибнут, как  мотыльки. Выживают сильные, решительные и те, кто умеет
шагать по трупам.  Должен вам сказать, что, несмотря на то, что я порядочный
бабник,  в общем-то я довольно застенчив. Первый шаг должен сделать не я. Но
тут просто невозможно было устоять. Я собрал все свое мужество и спросил, не
могу ли чем-нибудь быть полезен. Обратился по-польски. Она сначала ничего не
ответила,  и я  подумал, может,  она немая. Только взглянула  на меня как-то
по-детски  беспомощно.  Потом  ответила  тоже  по-польски:  "Спасибо, вы  не
сможете мне помочь".
     Обычно, если мне так отвечают, я ухожу, но тут  что-то  заставило  меня
остаться. Оказалось, что  она из хасидской семьи,  дочь крупного варшавского
домовладельца, последователя александровского рабби. Дебора, или  Дора, была
одной  из  тех хасидских девушек,  которые  воспитывались  в атмосфере почти
полной  ассимиляции.  Посещала  частную  женскую гимназию и  посещала  уроки
музыки и танцев. В  то же время к ней приходила жена рабби обучать еврейским
молитвам и Закону. До войны у нее было два старших брата --старший был женат
и жил в  Бедзине, а младший учился в  иешиве. Еще была старшая сестра. Война
все  разрушила. Отец погиб в  бомбежку, старшего  брата  застрелили нацисты,
младшего  призвали в  польскую армию, он тоже погиб  где-то, мать умерла  от
голода  и почечной болезни в  Варшавском  гетто,  а сестра Итта  пропала без
вести.  У  Доры была учительница  французского языка,  старая дева арийского
происхождения, некая Эльжбета Доланская, она ее и спасла. Как это удалось --
слишком  долгая  история. Дора два  года  просидела в подполе, и учительница
кормила ее из своих последних запасов.  Святая женщина,  но и она погибла во
время  варшавского восстания.  Вот так Всемогущий Господь награждает  добрых
гоев.
     Все  это  я  узнал не  сразу,  приходилось прямо-таки вытягивать из нее
каждое слово. Однажды я сказал ей:
     -- В Палестине ты встанешь на ноги. Там ты будешь среди друзей.
     -- Я не могу ехать в Палестину, -- ответила она.
     -- Почему? Куда же тогда?
     -- Я должна ехать в Куйбышев.
     Я  своим ушам не поверил. Вообразите  себе, каково в те дни из Штеттина
было пробираться назад к большевикам в Куйбышев.  Сказать,  что  дорога была
опасной, -- все равно что ничего не сказать.
     --  Зачем  тебе  Куйбышев? --  спросил  я,  и  она  рассказала историю,
которая, если бы потом я не увидел все своими глазами, вполне могла бы сойти
за бред сумасшедшего.  Ее сестра Итта на ходу  выпрыгнула из поезда, который
вез ее в концентрационный лагерь, и по  полям  и лесам  пришла в Россию. Там
она познакомилась с одним евреем, инженером, крупным военным чином. Во время
войны этот офицер погиб, и  у Итты с горя помутился рассудок. Ее поместили в
местную психлечебницу. Благодаря невообразимому стечению обстоятельств  Дора
чудом узнала, что сестра жива.
     Я спросил ее:
     -- Чем ты сможешь  помочь сестре, если она не в себе? Там она  получает
хоть какую-то медицинскую помощь. Что ты сможешь сделать  для душевнобольной
женщины, у которой ни денег, ни жилья? Вы обе погибнете.
     Она ответила:
     -- Ты, конечно, прав, но она единственная, кто еще остался в живых из
     нашей  семьи, и я не  могу бросить ее  в  советской психбольнице. Может
быть, она поправится, когда увидит меня.
     Вообще-то я  предпочитаю не  вмешиваться  в  чужие дела. Война  научила
меня, что помочь никому нельзя.  В сущности, все мы  ходили  тогда по  чужим
могилам. В тюрьмах и  лагерях, когда смотришь смерти в  лицо  десять раз  на
дню, постепенно теряешь  сострадание. Но  когда  я  услышал, что  собирается
предпринять эта девушка, я  почувствовал жалость,  какой не испытывал еще ни
разу в жизни. И так и сяк я пытался ее отговорить. Приводил тысячу доводов.
     Она сказала:
     -- Я понимаю твою правоту, но должна ехать.
     -- Как ты туда доберешься? -- спросил я.
     Она ответила:
     -- Будет нужно, пойду пешком.
     Я сказал:
     -- По-моему, ты такая же ненормальная, как и сестра.
     Она ответила:
     -- Наверно, так и есть.
     И вот, после всех передряг, ваш покорный слуга пожертвовал возможностью
уехать в Израиль, что в то время было самой заветной мечтой,  и отправился с
едва знакомой  девушкой в  Куйбышев.  Это было  вроде самоубийства. Я  понял
тогда, что жалость -- это проявление любви, и, может быть, высшее.
     Не буду  описывать  нашу  поездку -- то была не поездка, а одиссея. Нас
дважды  задерживали, и  только чудо  спасло  нас от тюрьмы или  лагеря. Дора
держалась геройски,  но  я чувствовал, что  в  этом было  больше  покорности
судьбе,  чем храбрости. Да, забыл вам сказать, что  она была девственницей и
за  всей этой подавленностью скрывалась страстная женщина. Я привык к успеху
у женщин, но ничего подобного еще не видел. Она прямо-таки вцепилась в меня.
Это была  такая  смесь  любви  и  отчаянья,  я  даже  испугался.  Дора  была
образованна. В погребе,  где пряталась  два года, она  прочла  уйму  книг на
польском,  французском  и  немецком,  но жизненного  опыта  у  нее  не  было
никакого.  В  своем  убежище  она  познакомилась  с  христианскими  книгами,
сочинениями госпожи  Блаватской и даже с трудами по философии и оккультизму,
доставшимися Доланской от тетки. Временами она  начинала лепетать что-то  об
Иисусе и привидениях, но такие  разговоры не для меня, хотя после Катастрофы
я и сам сделался мистиком или, по  крайней мере, фаталистом.  Непонятно как,
но все это сочеталось в ней с еврейством, привитым в семье.
     Границу с Россией мы пересекли сравнительно легко, не считая чудовищной
тесноты в  вагонах. К тому же на полдороге наш локомотив отцепили, прицепили
к другому поезду, а мы остались стоять несколько суток.  В вагонах без конца
вспыхивали драки. То и  дело кого-нибудь выбрасывали на насыпь. Вдоль  всего
полотна валялись трупы. Холод в вагоне был ужасный. А некоторые вообще ехали
на открытых платформах, прямо под снегом. В вагонах нужду справляли в ночной
горшок или в бутылку. Один крестьянин сидел на крыше, и, когда поезд вошел в
туннель, ему снесло  голову. Вот так мы ехали в Куйбышев. И всю дорогу я все
спрашивал себя, зачем это делаю. Становилось ясно, что встреча с Дорой -- не
просто дорожный роман.  Я  чувствовал, что  эта  встреча  --  на всю  жизнь.
Бросить такую, как  она, все равно что  оставить ребенка в чаще леса. Еще до
Куйбышева мы несколько раз серьезно поссорились из-за того, что Дора боялась
разлучиться со мной даже на минуту. Когда поезд подходил к станции и я хотел
выйти  за едой или кипятком,  она меня  не  отпускала.  Ей  казалось,  что я
собираюсь  сбежать.  Она хватала  меня  за  рукава  и  тянула назад. Русским
пассажирам было над  чем посмеяться. Семейное  безумие досталось  и ей;  оно
проявлялось в страхах, подозрительности  и  такой  форме мистицизма,  какая,
наверное, была свойственна пещерным  людям.  Как это наследие каменного века
дошло  до  богатой хасидской  семьи  в Варшаве --  осталось  загадкой.  Как,
впрочем, и вся эта история.
     Но  все-таки мы  добрались до Куйбышева,  и -- как вскоре выяснилось --
совершенно напрасно. Не было  ни сестры, ни психлечебницы. То есть лечебница
была, но не для приезжих. Нацисты, уходя, уничтожали все больницы и клиники.
Пациентов либо расстреливали, либо давали яд. Фашисты не дошли до Куйбышева,
но  местная больница  была  переполнена  тяжелоранеными. Кто  тогда думал  о
душевнобольных? Одна  женщина  рассказала  Доре все со  всеми подробностями.
Фамилия  офицера-еврея  была Липман, эта женщина  была  его родственницей, и
врать ей не было никакого смысла.  Можете представить  себе наше  огорчение.
Получалось, что весь путь  со  всеми  лишениями  и опасностями  мы проделали
абсолютно зря. Но  погодите, в конце концов  мы все-таки нашли Итту, правда,
не в  лечебнице, а в деревне,  где она жила со  старым евреем-сапожником. Та
женщина  ничего  не  придумала.  Итта действительно  впала в депрессию, и ее
где-то лечили, но потом  выписали. Я так и не узнал всех деталей, а  то, что
она рассказала, честно говоря, забыл. Катастрофа у многих отшибла память.
     Сапожник был польским евреем, откуда-то из ваших мест,  из Билгорая или
Янова, восьмидесятилетний старик с  длинной седой бородой, но еще бодрый. Не
спрашивайте меня  о том, как  он оказался  в Куйбышеве и как  к  нему попала
Итта.  Он жил  в чудовищной развалюхе, но  умел чинить  обувь, а  это всегда
требуется. Когда мы вошли, он сидел посреди  старых башмаков в своей лачуге,
больше напоминавшей курятник, чем человеческое жилье, и возился с набойками,
     бормоча стих из Псалма. Возле глиняной печки стояла рыжеволосая женщина
-- босая, растрепанная, полуголая  -- и варила ячмень. Дора  сразу же узнала
сестру, но та не узнала Дору.  Когда Итта наконец поняла, кто перед ней, она
не  вскрикнула, а  залаяла  по-собачьи.  Сапожник принялся  раскачиваться на
своем табурете.
     В  этих местах должно было быть общественное хозяйство, колхоз, но  то,
что  я  увидел,  было  обыкновенной  русской деревней с  деревянными избами,
маленькой  церквушкой, сугробами и  санями с тощими клячами -- совсем как на
картинках в школьном учебнике русского языка. Кто знает, подумал я, может, и
вся  революция тоже только  сон?  Может быть, Николай  все еще на  троне? Во
время  войны, да  и после, мне  не раз доводилось наблюдать встречи  близких
после долгой разлуки,  но  должен  сказать,  что  сцена,  которую  разыграли
сестры,  была действительно впечатляющей.  Они целовались, выли и  буквально
облизывали друг друга. А старик бормотал беззубым ртом: "Ах,  горе-то какое,
горе-то какое..." Потом снова склонился над башмаком. Похоже, он был глухой.
     На  сборы  много времени  не  потребовалось.  У  Итты была только  пара
башмаков на толстой подошве да безрукавка из овчины. Старик принес откуда-то
буханку черного хлеба, и  Итта  сунула ее в  свой дорожный мешок. Потом  она
поцеловала старику  руки, лоб  и  бороду  и  опять залаяла,  как  будто была
одержима каким-то  собачьим демоном. Итта была  выше Доры. Глаза у нее  были
зеленые  и  дикие, как у зверя, а волосы рыжие,  необычного  оттенка. Если я
начну рассказывать, как  мы из Куйбышева добирались в Москву, а оттуда снова
в Польшу, нам придется сидеть здесь до  утра. Достаточно  сказать, что нас в
любую минуту могли арестовать, разлучить, а то и убить.
     Но настало лето, и в конце концов мы добрались до Германии, а оттуда --
до Парижа. Я  умышленно  опускаю  подробности. На  самом  деле мы попали  во
Францию только в конце сорок шестого,  а может быть, даже в сорок седьмом. У
меня  был друг, молодой человек из Варшавы; он  работал тогда в  "Джойнте" и
эмигрировал  в Америку  еще в тридцать втором году. Он знал английский и еще
несколько языков, а вы и не  представляете себе, каким влиянием пользовались
тогда  американцы.  С помощью друга  я мог бы запросто получить американскую
визу, но Дора  вбила себе в голову, что в  Америке  у меня есть любовница. В
Париже "Джойнт", а вернее, все тот же друг снял для нас небольшую квартиру,
     что в  те времена  было -- как вы  понимаете -- совсем не просто. Та же
организация снабдила нас ежемесячным пособием.
     Я знаю, о  чем  вы хотите спросить, -- имейте  немножко терпенья. Да, я
жил с ними обеими.  На  Доре я  женился  официально  еще  в Германии  -- она
хотела, чтобы все было, как положено по  обряду, --- и  она это получила, --
но фактически у меня были две жены, две сестры, совсем как у праотца Иакова.
Не хватало только Валлы и Зелфы. А что в самом деле могло остановить такого,
как  я? Во всяком случае, не еврейский Закон и, уж конечно, не христианство.
Война  превратила в ничто не только города,  но и  традиции.  В лагерях -- в
Германии,  в  России  и   в  лагерях  для  перемещенных  лиц,  где  беженцам
приходилось  жить по нескольку лет, не было места для стыда. Я  знаю случай,
когда у  одной женщины  муж был  заключенным, а  любовник  --  охранником, и
ничего. Я был свидетелем таких  диких вещей, что они уже не кажутся особенно
дикими.  Приходит какой-нибудь  Шикльгрубер  или Джугашвили  и  переставляет
стрелки часов  на десять тысяч  лет назад.  Нет, конечно, были и исключения.
Бывали  случаи поразительного благочестия, когда люди шли на смерть, лишь бы
только не нарушить какое-нибудь  мельчайшее установление  в Шулхан  Арух или
даже просто какой-нибудь обычай. В этом  тоже есть какая-то  дикость, вам не
кажется?
     Честно  говоря,  мне все  это  было  не  нужно.  Одно дело -- небольшое
приключение, и совсем другое, когда это  становится образом жизни.  Но я  не
мог ничего изменить. В тот момент, когда сестры встретились, я перестал быть
свободным  человеком. Своей  любовью  ко  мне,  друг к другу  и своей жуткой
ревностью  они  буквально поработили  меня.  То  они  целуются  и плачут  от
нежности,  и  вдруг, в  следующую  же  секунду,  рвут друг  другу  волосы  и
выкрикивают  ругательства,  каких  и от последнего забулдыги не  услышишь. Я
никогда прежде не видел таких истерик и  не слышал  таких  воплей. Время  от
времени одна из  сестер,  а иногда обе разом  пытались  покончить с собой. А
иной раз вроде бы все спокойно,  мы обедаем или обсуждаем книгу или картину,
и вдруг бесричинно -- дикий вопль, и  они уже катаются по  полу  и рвут друг
друга на части. Я вскакиваю, пытаюсь их разнять и получаю либо оплеуху, либо
укус, знаете -- прямо до крови. Из-за чего возникали эти драки,  понять было
нельзя. Хорошо  еще, что у  нас не было соседей--  мы жили на самом  верхнем
этаже, в мансарде. А  то одна из  сестер собирается  выброситься из окна,  а
другая хватает нож, чтобы заколоться. Я держу одну за  ногу, другую за руку,
стоит  дикий op,  ужас... Я все пытался выяснить, из-за чего затеваются  эти
скандалы,  пока в не понял, что они и сами не знают. И в то же время -- надо
отдать должное -- обе они были талантливы,  каждая  по-своему. Дора обладала
прекрасным литературным  вкусом.  Если  она высказывала  суждение  по поводу
какой-нибудь  книги,  это было  всегда  в самую точку. У Итты  были  хорошие
музыкальные способности. Она  исполняла по памяти  целые симфонии.  Иногда у
сестер  случались  приступы  хозяйственной  активности,  и  тогда  они  были
способны на многое. Так,  например,  раздобыли где-то швейную машинку  и  из
обрезков и лоскутков шили себе такие платья, от которых и большие модницы не
отказались  бы.  Если  в  чем-то сестры  и  были  схожи, так  это  в  полном
отсутствии  здравого смысла. Хотя  не только в этом, конечно. Временами  мне
даже казалось, что у них одна душа  на двоих. Если бы можно было записать на
магнитофон  то,  что  они  говорили,  особенно  ночью,  сюжеты  Достоевского
показались  бы банальностью.  Ни  одно  перо не смогло бы  запечатлеть  этих
стенаний, в  которых сетования  на Бога  смешивались  с  плачем  по невинным
жертвам  Катастрофы.  То,  каков  человек  на  самом деле, узнаешь ночью,  в
темноте. Теперь я понимаю, что обе они были  безумны с рождения,  а не стали
жертвами обстоятельств. Обстоятельства, естественно, дела не улучшили. Я сам
с ними стал психопатом. Безумие так же заразно, как тиф.
     Кроме споров, ссор, бесконечных  рассказов о  лагерях и о своей семье в
Варшаве, кроме  обсуждения  последних  модных  фасонов и тому  подобного,  у
сестер  была  еще  излюбленная  тема:  моя неверность.  По сравнению  с теми
обвинениями,  которые выдвигали против меня они, судебные  процессы в Москве
могли показаться  просто  торжеством логики. Даже тогда, когда  мы сидели на
диване и они целовали меня  или начинали в шутку  сражаться за меня, затевая
игру,  в которой одновременно было что-то  детское  и звериное,  а потому не
поддающееся описанию, даже в  такие моменты они обличали  меня.  Все  всегда
сводилось к  тому, что у меня в жизни  только одна забота: завести  романы с
другими женщинами, а  их бросить. Всякий раз,  когда консьержка звала меня к
телефону, они  бежали подслушивать. Когда мне приходило  письмо,  тут же его
вскрывали. Ни один диктатор не смог бы организовать такой неотвязной слежки,
какую  установили за  мной  эти  сестрицы.  Они  не сомневались  в  том, что
почтальон, консьержка, "Джойнт" и я были участниками тайного заговора против
них, хотя какого именно и с какой целью, наверное, не смогли бы и объяснить,
несмотря на свою маниакальность.
     Ломброзо  заметил  как-то, что  гениальность  -- род безумия. Он  забыл
добавить, что и безумие  -- род гениальности. Сестры тоже были гениальны, по
крайней мере в своей беспомощности. У меня иногда возникало впечатление, что
война  отняла  у  них то,  что свойственно каждому живому существу:  волю  к
жизни.  То,  что  в России  Итта не  нашла себе  лучшего  применения,  кроме
должности  стряпухи  и  любовницы  старика  сапожника, объясняется,  на  мой
взгляд, полным отсутствием  всякой  инициативы с  ее стороны.  Сестры не раз
обсуждали, как устроятся горничными,  нянями или чем-то  в  этом роде, но  и
мне, и им самим  было ясно, что никакой работой больше, чем несколько  часов
они заниматься не могут.
     Я  никогда  еще не видел таких лентяек,  хотя регулярно ими  овладевала
жажда  деятельности,  столь же невероятная, как и их  обычная лень. Казалось
бы,  две  женщины в  состоянии поддерживать маломальский порядок в  доме, но
наша квартира  всегда  была грязной до безобразия. Когда они варили обед, то
потом  обязательно  начинался  спор,  кому мыть посуду,  до  тех  пор,  пока
приходило время  готовить ужин.  Иногда  мы  неделями  питались  всухомятку.
Постельное белье почти всегда было несвежим, в квартире  завелись тараканы и
прочая мерзость. Но, надо сказать, что за собой сестры следили. Каждый вечер
грели тазы с водой, превращая жилище  в баню.  Вода протекала вниз, и живший
под нами старик, бывший французский кавалерист, колотил нам в дверь, угрожая
вызвать полицию. Париж  голодал, а у нас  пища портилась и  выбрасывалась на
помойку. Платья,  которые  они  себе шили  или получали от "Джойнта", лежали
нетронутыми, а сестры расхаживали по дому босые и чуть ли не нагишом.
     Да, у  сестер  было,  конечно,  много общего,  но  и особенностей  тоже
хватало.  В  Итте, например,  была жестокость,  невесть  откуда  взявшаяся у
девочки из хасидской семьи. Во  многих ее рассказах фигурировали избиения, и
мне  известно, что кровь  и насилие возбуждали  ее  сексуально.  Она  как-то
рассказала, что однажды в детстве наточила нож и зарезала трех уток, которых
мать  держала  в  сарае.  Отец тогда  здорово ее  отлупил,  и Дора  при всех
размолвках не забывала ей  это напомнить. Итта  была очень сильна физически,
но всякий раз, принимаясь
     что-нибудь делать, умудрялась пораниться. Всегда ходила перевязанная  и
обклеенная пластырями. Она и мне угрожала местью, хотя  я фактически спас ее
от  нужды и  рабства. Подозреваю, что где-то  в глубине  души она  хотела бы
вернуться к своему сапожнику, может быть потому, что тогда могла бы забыть о
семье и особенно о  Доре,  которую  и  любила,  и ненавидела.  Эта ненависть
прорывалась при  каждой  ссоре.  Дора обычно скулила, визжала  и  заливалась
слезами,  а Итта  пускала в ход кулаки. Я всерьез опасался,  что в очередном
припадке ярости она может убить Дору.
     Дора  была  образованнее  и утонченнее.  Ее одолевали больные фантазии.
Спала она беспокойно,  а утром рассказывала мне  сны  -- страшно запутанные,
полные эротики и чертовщины. А то  вдруг проснется  и  цитирует какое-нибудь
место  из Библии.  Пыталась писать стихи по-польски и на идише. Создала даже
нечто вроде собственной мифологии. Я всегда говорил,  что она одержима духом
последователя Шабтая Цви или Якова Франка.
     Меня интересовал  феномен  полигамии.  Можно  ли  вполне  избавиться от
ревности? Можно  ли  делить с  кем-то любимого  человека?  Мы втроем как  бы
поставили опыт и ждали результатов. И чем дальше, тем яснее становилось, что
долго так длиться не может.  Что-то  должно произойти, и мы чувствовали, что
это будет бедой. Нашим соседям  по подъезду хватало  собственных забот,  а к
дикостям люди привыкли еще со времен немецкой оккупации, тем не менее на нас
стали  поглядывать  с   подозрением,   а   при  встречах   отворачиваться  и
неодобрительно покачивать  головами.  Наше  поведение было греховным, что  и
говорить, и все-таки полученное  в  детстве религиозное еврейское воспитание
тоже   давало  знать.  Каждый  шабат   Дора  благословляла  свечи,  а  потом
закуривала. Она  сделала собственную  редакцию Шулхан Арух, согласно которой
свинину есть  запрещалось,  но конина объявлялась кошерной. Бога не было, но
полагалось поститься на Йом-Кипур и есть мацу на Песах. Итта в  России стала
атеисткой, во  всяком случае, по ее словам, но каждую ночь перед  сном  либо
бубнила  молитву,  либо бормотала заклинание. Когда  я  давал  ей монету, то
всегда сплевывала на нее --  от дурного глаза. Бывало, просыпаясь, заявляла:
"Сегодня   будет  плохой   день,  что-нибудь  случится..."   И   разумеется,
действительно  случалось: или она  в очередной  раз  ранила себя,  или  била
тарелку, или рвала чулок.
     Казначеем в доме была Дора. Я всегда давал ей  больше, чем требовалось,
так как  получал денежную помощь сразу  от нескольких  организаций, и еще от
моих американских родственников.  Вскоре выяснилось, что у  нее образовались
тайные накопления. Сестра, очевидно, это знала и имела свою  долю. Часто они
шепотом ссорились из-за денег.
     Да, забыл  вам сказать о главном -- о детях. Обе сестры хотели иметь от
меня  ребенка,  и  из-за  этого  часто  возникали скандалы.  Но  тут  я  был
непреклонен. Мы фактически жили на подаяние. У меня был один  ответ: "Зачем?
Чтобы новому Гитлеру было кого сжигать?" Я так и не завел детей, предпочитаю
положить  конец  трагедии человеческого рода. А  что  касается  Итты и Доры,
скорее  всего,  ни та, ни другая  просто неспособны  к  деторождению.  Такие
женщины  вроде  мулов.  Как  у  хасида могли  вырасти эти дочери, выше моего
понимания!  Наверное,  в  наших  генах  все  еще  жива  память   о  временах
Чингис-хана или черт знает кого еще!
     Беда, которую мы ждали и  которой  боялись, подкралась  незаметно. Наши
споры постепенно заглохли,  уступив  место  унынию.  Все началось с  болезни
Доры. Что это  было, я  так и не понял. Она стала худеть, и появился сильный
кашель. Я испугался туберкулеза, и  отвел ее к врачу, но тот не нашел ничего
серьезного. Прописал витамины, которые не  помогали. Дора потеряла интерес к
сексу  и не  хотела больше участвовать в  наших  ночных  забавах и  праздных
разговорах. Она даже раздобыла где-то раскладушку и поставила на кухне.  Без
Доры  Итта  тоже вскоре  остыла  к  любви втроем. Вообще-то  говоря, от  нее
инициатива никогда и не исходила, она только исполняла  повеления Доры. Итта
любила поесть  и поспать. Во сне  громко  храпела и  причмокивала.  В общем,
вышло так, что вместо двух я остался без женщин. Мы молчали не только ночью,
но и днем. Мы впали в уныние. Прежде меня утомляла никогда не прекращавшаяся
болтовня,  бесконечные  пререкания  и  нелепые  похвалы,  которыми  они меня
осыпали, но теперь... знаете, теперь я тосковал по тем временам. Мы обсудили
ситуацию и решили  покончить сотчуждением  между  нами, но одними  решениями
дело  не поправишь. Мне  казалось,  что  в  нашем  доме  завелось  невидимое
существо, привидение,  наложившее печать на наши уста  и  бремя  --  на наши
души. Всякий раз, когда я хотел что-то сказать,  слова застревали в горле. А
если удавалось что-нибудь выдавить, это всегда было таким, что не  нуждалось
в ответе. На моих глазах две отъявленные болтушки превратились в молчальниц.
Они вообще не открывали рот. Я тоже стал молчуном. Прежде я мог, не особенно
задумываясь, часами разглагольствовать о чем угодно, но с некоторых пор стал
взвешивать каждое слово, постоянно опасаясь  вызвать неудовольствие. Знаете,
когда я раньше читал ваши  рассказы о дибуках, то только  смеялся, но теперь
почувствовал, что сам сделался одержимым. Я открывал рот, чтобы сделать Доре
комплимент, а  выходило  оскорбление.  Вдобавок  на  нас  напала болезненная
зевота. Мы целыми днями сидели и зевали, глядя друг на друга мутным  взором,
-- действующие лица трагедии, которую не могли ни постичь, ни изменить.
     К тому же я стал импотентом. Мне уже была не нужна ни та, ни другая.
     В  постели,  вместо желания я  испытывал только  то, что  можно назвать
полным отсутствием желания. Часто возникало неприятное чувство, будто у меня
ледяная кожа, меня знобило. Хотя  сестры и не  заговаривали  о импотенции, я
чувствовал,  что  они  ночами  внимательно  прислушиваются   к  таинственным
процессам  в моем организме: к замедлению  тока  крови, к общему угасанию  и
усыханию всего и вся. А с некоторых пор в темноте мне стало мерещиться некое
существо,  как  будто  сотканное из  паутины.  Оно  было высокое,  тощее,  с
длинными патлами, какой-то бесплотный скелет с дырами  вместо глаз  и черным
провалом рта,  искривившимся  в беззвучном хохоте. Я  старался убедить себя,
что  это просто нервы. Да и  чем  это могло быть?  В привидения я не верил и
теперь не верю.  Просто в какой-то момент на собственном опыте убедился, что
наши  мысли  и  чувства  могут  материализоваться  и  превращаться  в  почти
осязаемые сущности. Знаете, у меня до  сих пор мороз по коже, когда об  этом
вспоминаю.  Я никому  еще это не  рассказывал -- вам первому и,  уверяю вас,
последнему.
     Это произошло ночью 1948 года, весной. В ту пору в Париже ночами бывает
жутко  холодно. Мы погасили  свет  и  легли, --  я  на раскладушке,  Дора на
диване,  Итта на кровати. Такой  холодной ночи не припомню, в лагерях и  то,
кажется,  было  теплее.  Мы  укрылись  всем,  чем  только  можно:   пледами,
покрывалами, ничего не помогало. Я обмотал  ноги свитером  и положил  сверху
зимнее пальто. Итта и Дора  тоже соорудили себе гнезда из  одеял. Все это мы
проделывали, беззвучно, и гнетущая  тишина придавала нашим действиям привкус
отчаянной   безысходности,  что  просто  невозможно   передать.   Совершенно
отчетливо  помню,  как  вдруг  почувствовал,  что  наказание  придет  именно
нынешней ночью... и молился, чтобы оно  миновало. Меня трясло от холода -- и
дело  было, конечно, не только  в заморозках, но,  прежде всего, в состоянии
моих  нервов.  Глазами я  искал  в  темноте "тень"  --  так  я  прозвал  это
бесплотное чудовище из паутины,  -- но  разглядеть ничего  не мог.  В  то же
время я знал,  что оно  где-то здесь --  либо в  углу, либо  даже за спинкой
постели. "Не будь идиотом! Привидений не бывает, -- мысленно убеждал я себя.
--  Если  Гитлер  уничтожил шесть миллионов евреев, а  Америка  после  этого
посылает  миллиарды долларов на  восстановление Германии, в мире  нет других
сил,   кроме    материальных.    Привидения    не    допустили    бы   такой
несправедливости..."
     Мне  понадобилось помочиться, а  уборная  -- в  коридоре.  Обычно, если
нужно,  могу  и  потерпеть,  но позыв  был слишком настоятельным. Я встал  с
раскладушки и поплелся к двери. Не успел сделать несколько шагов, как кто-то
преградил  мне  дорогу.  Дорогой  мой,  мне  известны  все  возражения,  эта
психологическая дребедень, -- но то, что тогда  встало  у меня на  пути,  не
было галлюцинацией. Я слишком  испугался,  чтобы закричать. Да и  вообще  --
кричать не в моих правилах. Думаю, я  бы не закричал, даже если бы  он  стал
меня душить. Да и что толку? Кто бы мог помочь? Две полубезумные сестрицы? Я
попытался  его  оттолкнуть  и почувствовал,  что руки  наткнулись на что-то,
напоминающее резину, тесто или  какую-то пенy.  Бывают страхи, от которых не
убежишь.  Между  нами завязалась  настоящая схватка.  Я  оттолкнул  его,  он
немного  подался назад,  хотя  и не  прекратил сопротивление. Я помню,  что,
пожалуй, даже больше, чем  призрака, я боялся шума, который могли бы поднять
сестры. Сколько все  это длилось, точно не скажу-- может быть, минуту, может
-- несколько секунд. В какой-то момент мне показалось, что я умираю, но нет:
стиснув зубы, продолжал упорно сражаться с этим демоном,  духом, или как там
его  назвать. Холод я уже  не  чувствовал. Наоборот,  стало жарко. Пот лил с
меня так, словно  меня окатили из  душа. Почему  сестры не  подняли крик, не
могу понять. Они не спали -- совершенно точно. Может быть, просто онемели от
ужаса.  И  вдруг он ударил  меня  и  сразу  пропал --  причем,  я  это  ясно
почувствовал,  вместе с моим  членом. Неужели  оторвал? Я лихорадочно ощупал
себя. Нет, нет, он его только вмял, но так глубоко, что тот как бы ввернулся
внутрь. Что вы на  меня  так смотрите? Я не сумасшедший и тогда тоже  не был
сумасшедшим.  Я  отчетливо  понимал,  что  это  нервы,  просто  определенное
состояние нервов, воплотившееся в некую сущность.  Эйнштейн утверждает,  что
масса  --  вид энергии. Я  бы сказал, что масса  -- вид сжатого переживания.
Неврозы   материализуются  и   принимают  конкретные   вполне   материальные
очертания. Переживания становятся  или являются телами. Вот откуда  эти ваши
дибуки, лешие, домовые.
     На ватных  ногах  я вышел в коридор, кое-как доковылял до  уборной,  но
помочиться не смог: было нечем -- в буквальном смысле слова. Я вспомнил, что
где-то читал,  что такое иногда случается с мужчинами в арабских  странах --
особенно  с  теми,  кто  держит  гарем.  Как  это  ни странно,  я  оставался
совершенно спокоен. Несчастья иногда выявляют в нас такую покорность судьбе,
что только диву даешься.
     Я вернулся в комнату, но ни одна из сестер даже не пошевелилась. Лежали
затаив  дыхание, тихо-тихо.  Может быть,  это они заколдовали меня?  Или  их
самих заколдовали? Я начал одеваться. Надел кальсоны, брюки, пиджак, пальто.
Не  зажигая  света,  упаковал  рубашки,  носки  и  рукописи. У  сестер  было
достаточно времени,  чтобы спросить, что  я делаю  и  куда собираюсь, но они
молчали. Я взял сумку и вышел. Вот вам голые факты.
     -- Куда же вы пошли?
     -- А что, это имеет какое-нибудь значение?  Я пошел в дешевую гостиницу
и снял номер. Постепенно все пришло в норму, я снова смог функционировать. В
общем, как-то пережил ту ночь, а наутро улетел в  Лондон. Мой старинный друг
работал там в одной из еврейских газет, выходившей на идише. Он приглашал
     меня несколько раз. Все  издательство  помещалось в  одной-единственной
комнате. Вскоре газету пришлось закрыть, но какое-то время я был обеспечен
     жильем и  работой. Из Лондона в 1950 году я перебрался  в Буэнос-Айрес.
Здесь я встретился с Леной, моей нынешней женой.
     -- А что стало с сестрами?
     -- А вы знаете? Я знаю столько же.
     -- Неужели с тех пор вы не получали от них никаких известий?
     -- Никогда.
     -- А не пытались их разыскать?
     -- О таких вещах стараешься забыть. Я даже в какой-то момент попробовал
убедить  себя, что все это мне приснилось. К сожалению, произошло наяву. Это
такой же факт, как и то, что мы сидим здесь вдвоем.
     -- Как вы все объясняете?
     -- Никак.
     -- Может быть, их не было в живых, когда вы уходили?
     -- Нет, они не спали и прислушивались. Живого с мертвым не спутаешь.
     -- Неужели вам никогда не хотелось узнать, что с ними стало?
     -- Ну, а если  бы даже и хотелось? Наверное, живут где-нибудь.  Колдуют
потихоньку. Может быть,  вышли замуж. Три года назад  я был в Париже; дом, в
котором мы жили, снесли. На его месте теперь гараж.
     Мы помолчали. Потом я сказал:
     -- Если бы масса состояла из переживаний, каждый камень на  дороге  был
бы сгустком страдания.
     -- Может быть,  так  и  есть.  В  одном я  уверен:  все  в мире  живет,
страдает,  борется,  вожделеет.  Такого   явления,  как  смерть,  просто  не
существует.
     -- Но в таком случае Гитлер и Сталин никого не убили, -- сказал я.
     -- Убивать все равно нельзя. Даже иллюзию. Пейте кофе.
     Мы помолчали, затем я полушутя спросил:
     -- Какой урок можно извлечь из этой истории?
     Хаим-Лейб улыбнулся:
     --  Если безумная  теория  Ницше о  конечном числе комбинаций  атомов и
вечном  возвращении справедлива, и  когда-нибудь будет еще один Гитлер и еще
один  Сталин  и новая  Катастрофа,  и  через триллион  лет  в  Штеттине  вам
повстречается симпатичная молодая девушка, не отправляйтесь с  нею на поиски
ее сестры.
     -- Согласно этой теории, -- возразил я, -- у  меня не будет выхода. Мне
придется поехать и испытать то же, что и вы.
     -- Ну, вот тогда и узнаете, каково мне было.




     Одним из тех, кто, сбежав от Гитлера,  сумел добраться до  Америки, был
поэт  Гетцеле  Терцивер, низенький, смуглый  человечек  с маленькой головой,
волосами до плеч, козлиной бородкой, крючковатым носом, редкими почерневшими
зубами и большими удивленными  глазами, глядящими в разные стороны. Пелерины
вышли из моды, но  и много лет после того, Гетцеле расхаживал в плащ-накидке
до  пят,  шейном  банте и широкополой черной шляпе.  Курил  длинную  трубку.
Варшавские  газетчики-юмористы  частенько  вышучивали   его  экстравагантную
внешность и стихи,  которые не понимали  даже критики, верящие в  модернизм.
Гетцеле Терцивер опубликовал  одну-единственную книгу под названием "Мировая
история моего будущего",  сборник стихов, эссе и афоризмов. По  слухам, лишь
одна машинистка в Варшаве разбирала его почерк.
     Гетцеле Терцивер,  как и его дед, терциверский равнин Алтерл, спал днем
и бодрствовал ночью. Хотя терциверские хасиды  считали его  вероотступником,
позорящим  их правоверных предков  в раю, они  тайно  помогали ему. Старики,
помнившие рабби Алтерла в  молодости,  уверяли,  что Гетцеле --  его  точная
копия:  то же лицо, та же походка, те же ужимки. Правда, рабби Алтерл достиг
в своей праведности небесных  селений, а  Гетцель впал в ересь, но  голодать
внуку раввина все-таки не давали.
     Поразительно,  что  Гетцеле   с   его  безумным   взором  и   полнейшей
неспособностью ясно  выражать  свои мысли как в письменной, так  и  в устной
речи,  извергаемой им нараспев  хасидской скороговоркой, был трижды женат, и
каждый  раз  --  на  красавице.  Когда  членам варшавского  Клуба  еврейских
писателей надоедало обсуждать литературу  и поносить друг  друга, достаточно
было упомянуть имя Гетцеле Терцивера, чтобы разговор закипел с новой  силой.
Всех интересовал  один  вопрос:  что  эти  богатые,  красивые,  образованные
девушки нашли в Гетцеле?
     Я ходил тогда в начинающих и не осмеливался выступать перед признанными
писателями,  хотя  знал  Гетцеле  еще в  те  времена,  когда он носил пейсы,
лапсердак  и чулки. Гетцеле  дружил с  моим старшим братом Иошуа.  Дело было
так:  у  рабби  Алтерла   был  единственный  сын  Иона-Иерухам,  молчаливый,
печальный нелюдим.  Иона-Иерухам женился на  дочери римпинского раввина Итте
Швах, которая через десять лет сбежала от него обратно в Римпин, прихватив с
собой их сына  Гетцеле.  Иона-Иерухам  ушел  из дома и слонялся  по Варшаве,
тщательно  избегая  встреч  с  терциверскими  хасидами.  Говорили,   что  он
голодает,  некоторые   полагали,   что  он   попался   в  сети  христианских
миссионеров.  Когда стало понятно,  что  Иона-Иерухам не годится в преемники
рабби  Алтерла,  терциверские  хасиды  принялись  петь  дифирамбы   Гетцеле,
утверждая, что  он растет праведником, великим  знатоком  Талмуда, достойным
наследником  своего  деда.  Мать  Гетцеле,  однако, воспользовалась им,  как
пешкой, в  своей игре. Она потребовала, чтобы терциверские хасиды, если им в
самом деле хочется получить доступ  к Гетцеле, заставили Иону-Иерухама  дать
ей  развод.  Некоторые  богатые  хасиды  попытались   убедить  Иону-Иерухама
развестись, но он колебался: то  соглашался, то  сновa отказывался. Время от
времени он пропадал на  недели, а то и на месяцы, и никто не знал, где  он и
чем занимается.  Наконец  в 1909 году Иона-Иерухам дал развод  Итте Швах,  а
четырьмя неделями позже его  нашли мертвым в подвале, где ютились бездомные.
Иона-Иерухам оставил после себя мешок рукописей, которые терциверские хасиды
тут же сожгли.
     Вскоре после смерти Ионы-Иерухама  Итта Швах вышла замуж за варшавского
богача-виноторговца.  Шестнадцатилетнего  Гетцеле она  взяла с  собой. Рабби
Алтерл на  старости лет впал в маразм, и его кончину ожидали со дня на день.
Гетцеле  уже  должен был  заступить  на его  место,  когда  начались  всякие
странности. Ни  с того ни с  сего он рассорился и  с матерью,  и  с отчимом,
перестал  посещать дом  учения терциверских хасидов,  начал читать  светские
книги и ходить в гости к писателю-еретику Перецу. Несколько раз он бывал и у
нас, так как мой брат Иошуа к  тому  времени тоже сбился  с пути  истинного.
Гетцеле выражался так страстно и вел себя настолько дико, что даже мой отец,
привыкший  к хасидскому  пылу, был  озадачен. Гетцеле носился  по комнате от
стены к стене, как тигр в клетке. Когда мама дала ему стакан чаю, он тут  же
уронил его  на пол. Моя сестра Хинда спросила,  почему он не навещает своего
больного  дедушку. Гетцеле  закрыл  уши руками  и, сделав  изумленное  лицо,
продекламировал  хасидское изречение, гласившее: если не хотите, чтобы я вам
лгал, не задавайте вопросов.  Он  схватил  ручку отца, обмакнул в чернила  и
начал  что-то писать  по воздуху. Затем сунул  ручку  обратно в  чернильницу
пером  вверх. Потом подбежал  к  открытому окну и высунулся  так далеко, что
мама, ахнув,  всплеснула руками, не на шутку испугавшись, что он свалится  с
нашего четвертого этажа на  каменную мостовую. Когда он  наконец ушел,  мама
сказала:
     -- Да, не завидую я девушке, которой он достанется.
     На что моя сестра задумчиво ответила:
     -- Сумасшедший, конечно, но в нем что-то есть.
     Рабби  Алтерл умер в 1915  году во время  немецко-австрийской оккупации
Польши. Гетцеле к этому времени уже сбросил с себя  хасидский наряд, сочинял
светские стихи  и  завел роман  с  дочерью варшавского  инженера. Тайком  от
родителей я пошел в "Казимировский зал", где мой брат Иошуа устраивал лекции
и  концерты. Гетцеле  должен был читать там свою поэму  "Королева гнева". Он
выбежал на сцену и пронзительным  голосом  стал читать по грязным листочкам.
Он споткнулся о подиум, размахивал кулаками,  давился от смеха и  сотрясался
от  рыданий.  Первую  часть  своей  бесконечной  поэмы он закончил  строфой,
которую я помню до сих пор:

     Королева гнева,
     Мир в дугу
     Гни, дева.
     Пей пургу.

     Публика восторженно хлопала и кричала "браво".
     Брат, сидевший рядом со мной, шепнул:
     -- Безумие заразительно.
     После  войны популярность Гетцеле  упала. В  моду  вошел  коммунизм,  а
Гетцеле  был против  коммунизма.  Участники движения "Поалей  Цион" пытались
привлечь его к  себе, но Гетцеле не  верил в сионизм. После третьего развода
он  уже  не  пускался в  романтические приключения.  Поселился на чердаке  и
сделался  мистиком. На жизнь он зарабатывал попрошайничеством. Каждую  осень
Клуб еврейских писателей  устраивал  благотворительный  вечер  в его пользу.
Гетцеле
     неизменно читал поэмы,  раскрывающие, как он  полагал, тайну  творения.
Публика  смеялась. Однажды кто-то бросил в него  гнилой картофелиной. Как  и
его отец  Иона-Иерухам,  Гетцеле регулярно исчезал на многие месяцы. Бывало,
уже начинали поговаривать,  что он умер, но он всегда возникал  снова. Когда
однажды спросили, где он пропадал, Гетцеле ответил:
     -- Кто знает?
     В 1934  году Гетцеле вновь  исчез, и на  этот  раз  отсутствовал дольше
обычного. Приближалась  дата его ежегодного вечера, а  его  никак  не  могли
найти.  Секретарь  Клуба  еврейских  писателей  пошел  к   нему  на  чердак.
Оказалось, что там  давно  живет  кто-то  другой.  Вдруг разнесся  слух, что
Гетцеле в  Париже.  Как он  смог добыть деньги на  дорогу  и  получить визу,
осталось загадкой.  Варшавские художники, ездившие во Францию  знакомиться с
новыми  течениями в изобразительном  искусстве, и актеры, бывшие в Париже на
гастролях,  привезли новости о Гетцеле. Его видели ночью  в  кафе.  Он читал
стихи на улице в еврейском квартале  Парижа и собирал подаяние. Имел роман с
полубезумной художницей.
     Он сам стал рисовать в манере, не требуещей специальной подготовки.
     Я эмигрировал в Америку и там работал в еврейской газете. Почти забыл о
Гетцеле.
     Началась Вторая мировая  война. Однажды  в  1944  году, когда я сидел в
редакции, работая над статьей, я увидел Гетцеле. Он стоял перед моим столом,
оборванный, нечесаный, со спутанной бородой. Я услышал его гнусавый голос:
     -- Что, для Гитлера кропаете?
     -- Гетцеле?!
     -- Думали, я умер? Так я воскрес.
     Это был тот же Гетцеле, только с  сединой в волосах. На нем была черная
шляпа,  вроде той,  что когда-то  носил  в  Варшаве,  а  вместо плащ-накидки
широкое  пальто с золотыми пуговицами, возможно, бывшая  шинель или униформа
почтальона. В одной руке он держал портфель, в  другой --  сумку  с книгами,
перевязанную  бечевкой.  Он  улыбнулся,  показав одинокий кривой  зуб. Когда
сотрудники  нашей  редакции увидели  Гетцеле, то  отложили  ручки и  подошли
поближе. Главный редактор тоже вышел из своего кабинета. Немногим в  те годы
удавалось добраться до Америки из Европы, но Гетцеле -- во всяком случае, по
его  словам --  сбежал  от  нацистов  в Марокко, потом какое-то время  жил в
Палестине, оттуда  перебрался в Аргентину, затем -- на Кубу и, наконец, -- в
США. Говорил он бессвязно, глотая слова и путая даты. Сотрудничающие в нашей
газете литовские евреи вообще ничего  не могли понять из его тарабарщины. Он
отпускал  шутки   по  поводу   варшавского  Клуба   еврейских   писателей  и
терциверских  хасидов и  сыпал  неологизмами польских беженцев.  Он  называл
имена  людей,  которых  я давно  забыл, заходился кашлем, хохотал, но  вдруг
нахмурился. Потом заявил:
     -- А почему бы вам не опубликовать мои стихи? Вот, посмотрите.
     Он   открыл  портфель  и  вытащил   мятые  листки,  покрытые  какими-то
невообразимыми закорючками и чернильными  кляксами. На полях были нарисованы
змеи, тернии и рогатые рыбы. Газетчики начали читать. Одни улыбались, другие
недоуменно пожимали плечами. Главный редактор нацепил очки, прочел несколько
строк и спросил:
     -- Это что, по-турецки?
     -- Если вы сами ни черта не смыслите в поэзии, устройте мой вечер.
     -- Мы не устраиваем вечеров.
     -- А  чем вы  вообще здесь занимаетесь? Вы  все обречены. От  вас скоро
мокрого места не  останется.  Это закат. Девальвация всех  ценностей. Засели
тут в своих  американских офисах и  строчат ложь, а за окнами  идет брань на
четырех углах земли, Гога и  Магога! Дом Едома в огне! Чума на вас всех! Где
уборная?
     Я  проводил Гетцеле до туалета. Он  вошел  и долго не  появлялся. Когда
наконец вышел, его трясло.
     --  Здесь  еще  хуже,  чем  там,  --  сказал  он.  --  Пойдемте  поедим
где-нибудь.
     Я отложил статью и пошел с Гетцеле  в кафетерий. Он заказал подсушенный
хлеб с луком и черный кофе.  В кофе насыпал соль. Он рассказал, что во время
путешествия на грузовом судне из Египта в Буэнос-Айрес его укачало, и, когда
корабль пересекал экватор, на  него снизошло откровение: вся  история мира и
все семь премудростей Божьих зашифрованы в первой главе Книги Бытия, которая
от начата до  конца  построена на  мистических цифровых кодах и акростиховых
моделях  --  гематрия  и  нотарикон.  Там  предсказано  все:  наполеоновское
нашествие,  Первая  и  Вторая мировые  войны,  Гитлер,  Сталин,  Рузвельт  и
Муссолини. Там же приоткрывается завеса над тайной искупления, причем
     гораздо яснее, чем в книге пророка Даниила. Каждое слово нужно читать с
конца.
     Особенное внимание следует  обратить на  малые и  большие числа, миспар
катан и миспар годоль, и на скрытые музыкальные символы.
     -- Кто такой Адам? -- рассуждал Гетцеле. -- А Ева? Чего добивался змей?
Почему  Каин убил Авеля? Вы найдете ответы на все интересующие вас  вопросы.
Если у вас есть ключ к коду, вся ваша жизнь высвечивается по-новому. Я здесь
не один, приехал с женщиной.  Она меня  спасла. Ни  о  чем  не  спрашивайте.
Еврейка, но ассимилированная. Польская поэтесса. Одна из величайших, а может
быть,  и величайшая из смертных, но совершенно  неизвестная. Тайный  кладезь
интуиции. Первый сосуд, не второй! Как отсюда попасть на Третью авеню?
     -- А улица какая?
     --  Что? У  нее  там  родственница.  Выжившая  из ума  глухая,  злобная
старуха. Где  находится "Джойнт"? Они мне  когда-то помогали.  Я шел на дно,
падал  в  бездну. Я уже начал думать:  кто знает?.. Если  власть  в  руках у
посланцев тьмы, может быть, они и есть вершители наших судеб? Я имею  в виду
сынов  Амалека:  Сталина  и Гитлера. Первый --  как  бы первозданный Сатана,
второй  --   новый  Асмодей,  мерзавец,  отец  всякой  скверны.  На  Кубе  я
познакомился с одним  типом, сбежавшим и от нацистов, и от красных. По части
побегов это гений, но писатель дрянной. Он мне такого порассказал!
     Про нацистов уже все все поняли.  А вот Россия  пока остается загадкой.
Сначала тебя возносят до небес, а потом, как сказано в Талмуде, бросают с
     высокой  кровли  в глубокий ров.  Сегодня они хотят  знать о  вас  все,
буквально
     все до мельчайших подробностей,  а назавтра вы даром им не нужны, и вас
запихивают в тюрьму подыхать.
     Что касается  Марокко,  это  невинные  люди. Они  еще  не  ели от древа
познания.  В их приниженности есть искра божественной чистоты.  Палестина --
особая  статья.  Эти  стараются  приблизить  конец света.  Короче  говоря, я
сдался.
     Раз уж муть и пена неизбежны, наверное,  чем глубже, тем  лучше.  Затем
пришло откровение. Будьте любезны, передайте мне перец.
     -- Перец? В кофе?
     -- Что такое Америка, я никак не пойму. Здесь что, живут по принципу --
Бог и Дьявол вместе? Ее зовут Карола Липинская-Коган. Она читала ваш сборник
в лагере под Мюнхеном. Вы все там найдете.
     -- Под Мюнхеном?
     -- В Книге Бытия.

     Прошло  несколько  недель.  Я  сказал  Гетцеле,  что  позвоню,  но  все
откладывал,  а  когда совсем  уже было собрался, обнаружил,  что  потерял  и
телефон,  и адрес.  Однажды  вечером, когда  я  сидел  дома,  читая  газету,
раздался  стук в дверь. Я спросил:  "Кто  там?" -- в ответ донеслось  чье-то
невнятное бормотание.  Открыв дверь,  я увидел  женщину  с  торчащими во все
стороны рыжими волосами  и острым лицом,  усыпанным веснушками. На ней  было
пальто,  перехваченное  мужским ремнем,  и ботинки, каких в Америке никто не
носит. За спиной  --  огромный брезентовый мешок. Вид у нее был  нездешний и
безумноватый. Оглядев меня с головы до ног, она воскликнула:
     --  Это он!  Именно  так я  вас  себе и представляла,  ну, может  быть,
немного иначе. Нет, пожалуй, все-таки совсем иначе.
     -- Можно узнать, с кем имею честь?
     -- Карола Липинская-Коган, тень, жертва и алтер эго Гетцеле Терцивера.
     Я пригласил ее войти. Не успела захлопнуться дверь, как она заявила:
     -- Я просто обязана вас поцеловать.
     Она обняла меня. Растаявший снег с ее рукавов побежал мне за шиворот.
     -- Я вас знаю! -- вскричала она.  -- Я вас знаю! Вы мой брат,  нравится
вам  это  или нет. Я все надеялась,  что вы  зайдете к нам, но  раз вы такой
трепач,  враль  и  американский  О'Кейщик,  я  решила  сама  вас  навестить.
Попробуйте меня выгнать, не выйдет!
     -- Боже сохрани! Я очень рад, что вы зашли.
     -- Это откуда же такое радушие? Небось, будь я  горбатая да на двадцать
лет  постарше, вы  бы меня не впустили. Знаю  я вас, мужчин. Вы все эгоисты,
что  убийцы, что гении,  все до единого.  У меня  ни гроша в кармане, а есть
хочется. Если вы меня немедленно не покормите и  не дадите мне стакан чаю, я
умру на этом самом месте, и вам придется платить за похороны.
     -- Снимите пальто. Я вас сейчас покормлю.
     -- Дайте-ка мне еще разок на вас поглядеть. Я давно знаю из ваших книг,
что вы принадлежите к  нашему братству рыжих.  Но где же ваши волосы? Потом,
мне казалось, что вы выше. А  где те безумные женщины, которых вы так любите
изображать в  своих рассказах? Я думала, что застану у вас оргию. Должна нам
сказать одну вещь: между мной и Гетцеле все кончено. Все! Финита ля комедия!
Только не  пугайтесь. К вам я приставать не собираюсь. Хоть Гитлер  и Сталин
научили меня не особенно важничать, я  еще не дошла до того,  чтобы вешаться
на мужчин. Ой, посмотрите, что я сделала с вашим ковром!
     На ковре  образовалась лужа талого снега,  набежавшего  с  ее  пальто и
ботинок. Она сняла и то, и другое и осталась в чулках и ярко-красном платье.
Я разглядел теперь, что у нее зеленые  глаза, вздернутый нос, острые скулы и
длинная шея. На вид -- лет сорок, не меньше.
     -- Дайте сигарету, -- распорядилась она. --  До смерти курить  хочется.
Сигареты  для  меня важнее  хлеба.  В тюрьме  я отдавала  последний кусок за
толченые листья с опилками. А вы, помнится, не курите и не пьете.
     -- Верно, но сигареты у меня есть. И коньяк найдется.
     -- Зачем же вы их  держите?  Гостей угощать? Вы меня огорчаете. Хорошо,
что  Верлен  с  Новалисом  уже  умерли.  А  то,  боюсь,  они  бы  тоже  меня
разочаровали. Вы что, филистер, что ли?
     Я дал  ей сигарету и  поставил на стол бутылку коньяка. Потом пошел  на
кухню и принес хлеба,  фиников, сыра и остатки торта. Карола Липинская-Коган
ела, курила и наливала себе одну рюмку коньяка за другой.
     --  Как?! -- воскликнула она. -- Вы еще и вегетарианец? Осталось только
выяснить,  что вы евнух. Гетцеле  совсем  рехнулся.  Абсолютно. У него здесь
есть pодственники, он вычитал в Книге Бытия, что ему нельзя с ними видеться.
После  заметки  о  нем  в  вашей  газете  за  ним  стали  охотиться  здешние
терциверские  хасиды.   Какие  же  это  хасиды,   прости  Господи:   бритые,
лапсердаков не  носят, на идише двух слов связать  не могут. Мы жили у  моей
тетки,  глухой, сумасшедшей  скряги.  Теперь  он перебрался  в меблированную
комнату,  кишащую  мышами и  тараканами.  У  одного  из этих,  с  позволения
сказать, хасидов,  некоего Сэма Парсовера, мошенника, сколотившего состояние
на торговле алкоголем, есть жена, жуткая, вульгарная баба лет шестидесяти  с
крашеными желтыми  патлами. Вся,  как ведьма, в морщинах  и размалевана, как
шлюха.  Присосалась к  Гетцеле, как пиявка. А муж  наверняка  ей изменяет  и
только рад сбыть ее с рук.  У нее свой бизнес, как  это называется, торговля
недвижимостью. Короче, Гетцеле убедил ее, что она -- одна из главных героинь
Пятикнижия. Не знай я, что он сумасшедший, я бы решила, что он самый большой
шарлатан на свете. Лехаим!
     Карола  Липинская-Коган  залпом  выпила  рюмку  коньяка,  скривилась  и
замотала головой.
     Я спросил:
     -- Вы  можете объяснить, что женщины находят  в  Гетцеле? Или это  тоже
тайна Книги Бытия?
     На  лице  Каролы  Липинской-Коган  заиграла  улыбка,  потом  она  вновь
посерьезнела.
     -- За других я  не могу  говорить, а что касается  меня...  Вы  хотите,
услышать правду?
     -- Конечно.
     --  Скорее всего, вы мне не  поверите.  Люди привыкли верить  вранью, а
когда  говоришь  правду,  они  только отмахиваются. В  сексуальном отношении
Гетцеле Терцивер -- самый сильный мужчина из всех, каких  я  встречала -- а,
поверьте,  у  меня довольно  богатый опыт,  -- не говоря  уже о том,  что он
романтичен и фантастически интересен. Я понимаю, вам кажется, он маленький и
некрасивый. Меня однажды спросили, как это я смогла полюбить такого  уродца.
Так вот, этот  уродец  становится гигантом  в  постели.  По моему  глубокому
убеждению,  он  самый  могучий   любовник  в  нашем  духовно  кастрированном
поколении.
     -- Если это так, может быть, в Книге Бытия действительно есть все то, о
чем он говорит?
     --  Нет, это просто  его идея фикс.  Да, я  же главного не сказала.  Он
великий поэт. Нет, не когда пишет, и  когда говорит. Он бормочет свои стихи,
как поэты в доисторические времена, когда еще не было письменности. Когда он
впадает  в  отчаяние и начинает говорить, кажется,  что все  небесные  сферы
плачут с  ним вместе. А когда он  весел,  словно весь мир радуется. В Библии
говорится об  общем ликовании  утренних  звезд.  Но  ночные звезды ликуют по
отдельности. Я должна сказать, что я тоже  поэт, по моим оценкам, величайший
поэт  нашего Богом  проклятого  поколения.  Моя  беда  в  том,  что  я  пишу
по-польски. Мои стихи
     похоронены  в  Польше  вместе  с  евреями.  В   Польше   был  еще  один
замечательный  поэт,  но,  насколько  мне  известно,  он уже  умер.  Я  сама
перестала писать. Я лежу
     в постели и бормочу свои стихи в потолок.
     --  Может  быть, здесь  вы снова начнете писать?  В Америке  культурный
голод. Вас будут переводить.
     --  Нет,  я  избавилась  от  привычки  писать. В  один прекрасный  день
приходит Гитлер и приказывает сжечь все книги. А Сталин требует, чтобы поэты
прославляли  его  преступления.  Придут  новые  тираны,  и литература  будет
уничтожена. Если  секс для двоих, а  то и для  одного,  почему поэзия должна
быть для многих? Я сама  себе бард.  Раньше, когда я еще  была с Гетцеле, мы
устраивали чтения в постели, эдакий поэтический  дуэт.  Но двое --  это тоже
иногда слишком много. Лехаим!

     Прошло   несколько  месяцев.   Хотя   Карола   Липинская-Коган  обещала
позвонить, она так и  не позвонила. Впрочем, недостатка в чудаках и чудачках
у  меня  не  было.  Не  знаю  почему,  я  притягиваю  графоманов,  спиритов,
астрологов,  кающихся  постников,  недоделанных буддистов,  экзальтированных
филантропов, даже непризнанных изобретателей  из  тех, что не теряют надежды
сконструировать вечный двигатель.
     В  три  часа  утра меня  разбудил  телефонный  звонок.  Звонила  Карола
Липинская-Коган.
     -- Простите,  что  я  беспокою  вас  посреди ночи, -- сказала  она,  --
Гетцеле умер.
     И я услышал какое-то бульканье -- то ли плач, то ли смех.
     -- Как это произошло?
     --  А  как  это  могло  не  произойти? Человек  сам  себя  уморил.  Это
фактически  было  медленное  самоубийство.  Последнее  время мы  снова  были
вместе. Он умер у меня на руках. Я звоню потому, что терциверские хасиды его
похитили.  Они  не давали ему  покоя при  жизни, а  теперь  объявили  своим.
Гетцеле хотел, чтобы его  кремировали, а они собираются его похоронить рядом
с каким-то  местным раввином. Я заявила в полицию,  но, по-видимому, там все
подкуплены. Если вы мне не поможете, Гетцеле похоронят против его воли.  Это
самый чудовищный
     вид вандализма. Еврейская пресса просто обязана выразить протест.
     Мне понадобилось некоторое время, чтобы окончательно проснуться.
     --  Еврейская  пресса,  -- сказал  я,  --  совсем не то  же самое,  что
американская  пресса. Пока то, что я  напишу, прочтет мой редактор и наберет
наборщик,  пройдет  неделя, а  то  и  две. Здесь  спешить  не  умеют.  Лучше
попробуйте обратиться к адвокату.
     -- Где я возьму  адвоката посреди ночи?  Они пришли в больницу и унесли
его. Если вы мне не поможете, я повешусь.
     Мы  проговорили полчаса.  Карола  Липинская-Коган пообещала перезвонить
утром,  но не перезвонила. Днем в редакции меня позвали  к  телефону. Низкий
мужской  голос  на  идише  со  всеми типическими повышениями  и  понижениями
интонации,  характерными  для той  области Польши, где  прошло  мое детство,
произнес:
     -- Меня  зовут  Сэм Парсовер.  У  меня  для вас  печальные новости. Реб
Гетцеле  Терцивер скончался.  Хотя  мы, терциверские хасиды,  имели  к  нему
немало претензий, следует признать, что это был великий человек с кристально
чистой  душой.  Мы делали  для него все,  что было  в наших  силах, но  если
человек  без конца постится,  разве  он может  жить?  Он  угас, как  святой.
Похороны завтра, и мы бы хотели, чтобы вы произнесли речь  над гробом. Вы же
были друзьями. Он часто говорил о вас мне и моей супруге.
     -- Я слышал, что Гетцеле хотел, чтобы его кремировали.
     -- Кто это вам  сказал? Эта  сумасшедшая? Не верьте ни одному ее слову.
Она мучила Гетцеле и отбирала все  до последнего цента.  Он,  рыдая,  умолял
меня  избавить  его  от  нее.  Она  приняла христианство. Как  такой  чуткий
человек,  как Гетцеле, мог связаться с этой гадиной,  выше моего  разумения.
Приходите, отдайте последнюю дань  уважения памяти реба  Гетцеле. Он подарил
моей  жене свое толкование  Книги Бытия. Мы  хотим его опубликовать с  вашим
предисловием. Служба начнется...
     Сэм Парсовер сообщил, во  сколько  начнется  служба,  продиктовал адрес
синагоги и объяснил, как добраться  туда на метро. Ожидаемого звонка  Каролы
Липинской-Коган так и не последовало. На следующий день я явился в синагогу,
заполненную  американскими  хасидами;  одни  были  в ермолках,  другие  -- в
шляпах,   некоторые  с  козлиными  бородками,  кое-кто   вовсе  без  бороды.
Большинство женщин  было в париках. Гроб  был установлен рядом с возвышением
для кантора. Тускло поблескивали электрические свечи.
     Сначала говорил раввин с черной как смоль бородой. Затем  выступил  Сэм
Парсовер. Он оказался низеньким, широкоплечим, с большим животом и реденькой
бородкой,  словно  приклеенной к  его  круглому  подбородку. Все ждали  моей
надгробной  речи. Я искал глазами в толпе Каролу Липинскую-Коган,  но  ее не
было.  Скандал начался  уже  после того,  как  я произнес  несколько слов, а
кантор пропел "Господь милостив".
     В синагогу  ворвалась женщина  в трауре, с  вуалью на лице. Расталкивая
собравшихся, стала протискиваться к гробу. Это была Карола Липинская-Коган.
     -- Лицемеры! Воры! -- вопила она. -- Преступники! Полиция! Полиция!
     Она начала  было  читать стихотворение Гетцеле.  Двое  молодых  хасидов
схватили ее за руки, третий зажал ей рот.
     --  О  горе  нам! -- причитал какой-то  старик.  -- Надругательство над
усопшим.
     Я  не  собирался  ехать на кладбище, но меня чуть не  силой впихнули  в
лимузин,  специально, как я понял,  заказанный  для нехасидов, так как  моим
соседом оказался дородный молодой человек с бритым лицом, без головного
     убора,  в  светлом  костюме  и   ярком  галстуке.  Черные  волосы  были
набриолинены. Он приветствовал меня понимающей сладкой улыбкой.
     -- Доктор Макс Баскинд, -- представился он. -- Гетцеле Терцивер был
     моим пациентом. К сожалению, когда он обратился, было слишком поздно.
     Доктор Баскинд протянул мне пухлую руку с перстнем на мизинце.
     Мы разговорились, и я упомянул о Кароле Липинской-Коган. Доктор Баскипд
ее знал.
     --  Больная женщина,  патологическая  лгунья. Я не психиатр,  но и  так
ясно, что  у нее  паранойя. Это  у них семейное.  Мой  отец --  член  общины
терциверских хасидов, и я все о них знаю. Старый раввин сам был психопатом..
Я слышал, что
     он ел на Девятое Ава и постился на Пурим. Он избивал своего служку
     курительной трубкой.
     -- А что из себя  представляет  жена Сэма Парсовера? -- поинтересовался
я.
     -- А, они  тоже у  меня  лечатся.  Это фантастически богатые  люди.  Он
сделал деньги на продаже спиртного. Они поддерживают всех подряд раввинов, и
здесь  и  в  Иерусалиме. Страшно  много едят,  у обоих  диабет.  Они  как-то
пригласили меня на шабат и угощали такими порциями, что и слон бы, наверное,
объелся. Они  все готовят на  сале: лук,  тушеное мясо,  мясной пудинг. И вы
думаете, у них был один пудинг -- три! А  потом  еще отдельно подали пирог с
салом. И еще -- у нее проблемы с желчным пузырем.
     -- А правда, что у Гетцеле был роман с мадам Парсовер?
     -- Роман? Что вы называете романом? Гетцеле  высказывал  свои  безумные
идеи, а она млела от этого. Она и притащила его ко мне. Он сразу стал давать
мне уроки медицины.
     -- Скажите, а Гетцеле в самом деле был половым гигантом?
     Доктор Баскинд широко улыбнулся, обнажив мелкие, как у ребенка, зубы.
     -- С чего  бы? От усиленного  поста?  Врачу  не  полагается  разглашать
некоторые вещи, но, в конце концов, какое это теперь имеет значение? Гетцеле
в течение многих лет страдал импотенцией. Он сам это признавал.
     Наш лимузин остановился, чтобы пропустить итальянский свадебный кортеж.
Все машины  были украшены разноцветными ленточками.  Гости  дудели  в рожки,
били в медные тарелки и громко хохотали.
     Доктор Баскинд, повернув перстень  на мизинце,  внимательно разглядывал
печатку.
     -- Похоже, -- сказал он, -- от этого нет лекарства даже в Книге Бытия.




     Прозвища,  даваемые  в  местечках, обычно  простые и незатейливые: Хаим
Пуп, Иекель  Пончик, Сарра Трещотка,  Гитл Утка и т.п. Но  в  одном польском
местечке, куда я приехал работать учителем, я услышал о человеке по прозвищу
Фаталист. Разумеется,  я  сразу же заинтересовался,  откуда взялось прозвище
Фаталист в маленьком городке? И что надо  было сделать, чтобы его заслужить?
Секретарь  молодежной  сионистской  организации,  где  я  преподавал  иврит,
рассказал следующее.
     Обладатель этого странного прозвища был неместным. Он родился  где-то в
Курляндии.  Приехав  в  Польшу  в  1916 году, он  поместил в  местной газете
объявление,  что дает  уроки  немецкого. Польша в то время была оккупирована
Австрией, и немецкий  был нужен всем. Вскоре у  Беньямина  Шварца  -- таково
было  его  настоящее  имя  --  появилось  много учеников  обоего  пола.  Тут
секретарь, указав в окно, воскликнул:
     -- Кстати, вот он идет!
     Я увидел невысокого человека в котелке. У него были темные волосы и
     по-старомодному подкрученные вверх усы. Он нес портфель.
     После ухода австрийцев, продолжал секретарь, интерес  к немецкому языку
резко  упал,  и Беньямину Шварцу  предложили  место  в  архиве.  У него  был
красивый почерк. Он хорошо освоил польский и даже стал чем-то вроде адвоката
для бедняков. По выражению секретаря, Беньямин Шварц как с неба  свалился. В
то время был он холостяком лет  двадцати с  небольшим.  У  молодых людей был
свой клуб, и приезд образованного человека был хорошим поводом  собраться. В
честь  Беньямина  устроили  вечер вопросов  и ответов. Бумажки  с  вопросами
положили в коробку, и он  их  вынимал и давал ответы. Одна девушка спросила,
верит ли он в Провидение, он, вместо нескольких  слов, рассуждал  целый час.
Оказалось, что в  Бога  он не верит, но  зато верит  в  предопределение. Все
события во всех самых мельчайших подробностях предопределены. Если кто-то на
ужин съел  лук, то произошло это  потому, что он должен  был  съесть лук  на
ужин.  Так  было  решено  миллион  лет назад.  Если  кто-то,  идя по  улице,
споткнулся  и упал, значит, так у него на роду было написано. Беньямин Шварц
заявил, что он  фаталист.  Его приезд в наше местечко  тоже  не случайность,
хотя может показаться таким на первый взгляд.
     Он  говорил  очень  долго,   но   слушателей   заинтересовала  тема,  и
последовала бурная дискуссия.
     -- Значит,  такого  явления,  как  случай,  вообще  не  существует?  --
спросили его.
     -- Не существует.
     -- Но если это так, -- заметил кто-то, -- какой смысл в работе и учебе?
Зачем  осваивать специальность или  воспитывать  детей?  Для  чего, наконец,
принимать участие в движении сионистов и агитировать за еврейскую родину?
     -- Все должно быть так, как записано в книге судеб, -- ответил Беньямин
Шварц. -- Если кому-то суждено открыть магазин и разориться, так и случится.
Все  действия  человека,  все  его  старания  и  усилия предопределены,  так
называемый свободный выбор -- просто иллюзия.
     Разошлись  за полночь, и с тех пор Беньямина стали называть Фаталистом.
Словарь  местечка  пополнился  новым  словом.  У  нас все  знают, что  такое
фаталист, даже синагогальный служка и сторож богадельни.
     Мы-то  думали,  что  все  разговоры  о предопределении  вскоре утихнут,
уступив место реальным проблемам. Тем  более что и сам Беньямин сказал,  что
это явление невозможно постичь логически. В предопределение можно верить или
не верить.  Но  почему-то  наши молодые люди приняли  этот  вопрос близко  к
сердцу. Бывало, мы  устраиваем собрание, посвященное правам на Палестину или
образованию,  а  вместо  этого  все  обсуждают фатализм. А  тут  еще местная
библиотека приобрела роман Лермонтова  "Герой  нашего времени" в переводе на
идиш о  фаталисте Печорине  {так у  автора}  . Все  его прочитали, и нашлись
такие, кому  захотелось  испытать  судьбу.  Было немало желающих  сыграть  в
"русскую рулетку", но, к счастью, никто не смог раздобыть револьвер.
     Теперь слушайте.  В нашей компании была девушка  по имени  Хейеле Минц,
красавица, умница, активистка нашего  движения,  из богатой семьи. Отец  был
владельцем магазина тканей, самого большого в  местечке,  и все молодые люди
по ней просто с ума сходили. Но Хейеле была разборчива. У всех она находила
     какие-нибудь недостатки.  Язык у нее был подвешен что надо, как говорят
немцы: schlagfertig {здесь: язва (нем.)}. За словом  она в карман не лезла и
могла любого срезать.  Фаталист  влюбился в нее почти сразу же, как приехал.
Застенчивостью он не страдал. Однажды он подошел к ней и заявил:
     -- Хейеле, судьбой предопределено, чтобы вы вышли за меня замуж, а  раз
так, зачем откладывать неизбежное?
     Он произнес это громко на всю комнату, и  присутствующие расхохотались.
Хейеле ответила:
     -- Судьбой предопределено, чтобы я сказала вам, что вы осел и наглец.
     Вы не должны обижаться на меня  за эти слова, ибо то, что я должна буду
их
     произнести, было записано в небесных книгах миллион лет назад.
     Вскоре  Хейеле стала невестой некого  молодого человека  из  Хрубешува,
тамошнего председателя движения "Паолей Цион".  Свадьбу отложили на год, так
как старшая сестра жениха  тоже была помолвлена и по традиции сначала  нужно
было сыграть ее свадьбу. Ребята начали дразнить Фаталиста, а он сказал:
     -- Если Хейеле суждено быть моей, она будет моей.
     На что Хейеле ответила:
     -- Мне суждено выйти замуж за Озера Рубинштейна. Вот что угодно судьбе.
     Однажды зимним  вечером  вновь разгорелся  спор  о  предопределении,  и
Хейеле сказала:
     -- Господин  Шварц, вернее, господин  Фаталист, если  вы  действительно
верите в то, о чем говорите, и даже -- будь у вас револьвер  --  готовы были
бы сыграть в "русскую рулетку", я предлагаю вам еще более опасную игру.
     Здесь нужно  сказать,  что  в те  времена  железную  дорогу  до  нашего
местечка еще не провели;  она проходила в двух милях отсюда, и поезд Варшава
-- Львов  пролетал мимо без остановки.  Хейеле предложила Фаталисту лечь  на
рельсы  за несколько секунд до того, как по ним должен будет проехать поезд.
Она сказала:
     --  Если судьбе угодно, чтобы вы  остались  в живых, так и будет, и вам
нечего  бояться.   Разумеется,   если  на   самом  деле  вы   не   верите  в
предопределение, то...
     Мы  все расхохотались,  уверенные, что Фаталист как-нибудь  выкрутится.
Лечь на рельсы было верным самоубийством. Однако Фаталист сказал:
     -- Хорошо, это что-то вроде  "русской рулетки", то есть  игра, а в игре
другой  участник  тоже должен чем-нибудь  рисковать. Я,  -- продолжил он, --
лягу на  рельсы,  как вы предлагаете, но  вы должны поклясться, что,  если я
останусь  в живых, вы расторгнете  свою помолвку  с  Озером  Рубинштейном  и
выйдете замуж за меня.
     В комнате воцарилась мертвая тишина.
     Хейеле побледнела и ответила:
     -- Хорошо, я согласна.
     -- Поклянитесь, -- сказал Фаталист, и Хейеле дала ему руку и сказала:
     -- У меня нет матери, она умерла от холеры, но я клянусь ее памятью,
     что, если вы сдержите свое слово, я сдержу свое. Клянусь честью. -- Тут
она повернулась к нам и воскликнула: -- Вы все будьте свидетелями! Если я
     нарушу свое слово, можете плюнуть мне в лицо.
     Буду  краток. Обо всем условились в  тот же  вечер.  Поезд  должен  был
проходить  мимо нашего  местечка  около  двух  часов  дня.  Мы  договорились
встретиться в час тридцать у  путей, чтобы Фаталист доказал, что  его вера в
предопределение -- не пустая болтовня. Было решено держать дело в секрете
     -- узнай об этом старшие, поднялся бы страшный шум.
     Той ночью я не сомкнул глаз, и, насколько мне известно,  никто из нашей
компании не спал. Большинство были убеждены, что в последний момент Фаталист
все-таки  отступит. Если нет, предложил кто-то, мы сами оттащим его силой. И
все-таки мы чувствовали, что это опасно не на шутку. Даже теперь у
     меня мурашки по коже, когда я об том рассказываю.
     На следующее утро все мы поднялись ни свет ни заря. Я был в таком
     нервном возбуждении, что  и думать  не мог  о завтраке.  Возможно, всей
этой  истории  не  произошло   бы,  не  прочитай  мы  роман  Лермонтова.  Мы
встретились
     за городом К железной дороге пошли не все. Всего было шестеро парней,
     Хейеле Минц и еще три  девушки.  На улице стоял мороз. А  на Фаталисте,
как
     мне запомнилось, была легкая курточка и кепка...
     Я спросил:
     -- Шварц, как спалось?
     Он ответил:
     -- Как всегда.
     В самом деле, по его виду ничего нельзя было понять, зато Хейеле была
     такой бледной, как будто только что переболела тифом. Я подошел к ней и
сказал:
     -- Хейеле, ты понимаешь, что фактически посылаешь человека на смерть?
     А она ответила:
     -- Я никого никуда не посылаю. У него еще есть время передумать.
     Сколько буду  жить, никогда  этот день  не  забуду.  И никто  из  нашей
компании не забудет. Помню, что все  время, пока  мы  шли к железнодорожному
полотну,
     падал  снег. Наконец пришли.  Я  было  понадеялся, что  из-за снегопада
поезд не пойдет, но,  очевидно,  кто-то расчистил  рельсы. Мы  пришли на час
раньше, и, поверьте, это был самый долгий час в моей жизни.
     Минут за  десять  --  пятнадцать  до  предполагаемого появления  поезда
Хейеле сказала:
     -- Шварц, я подумала и поняла, что не хочу, чтобы вы теряли жизнь из-за
меня. Прошу вас, давайте забудем о нашем споре.
     Фаталист посмотрел на нее и сказал:
     --  Значит,  вы  передумали. Вам нужен этот парень  из  Хрубешува любой
ценой?
     Она ответила:
     -- Он здесь ни при чем. Просто я знаю, что у вас есть мать, и не хочу,
     чтобы из-за меня она лишилась сына.
     Хейеле с трудом выговорила эти слова. Ее била дрожь. Фаталист сказал:
     -- Если вы сдержите свое слово, я сдержу  свое. Но  при одном  условии:
отойдите от меня подальше. Если вы попытаетесь оттащить меня, игра окончена.
     Затем он обратился к нам:
     -- Всем отойти на двадцать шагов назад!
     Он точно загипнотизировал нас, и все попятились. Потом он крикнул:
     -- Если кто-нибудь попытается меня оттащить, того я схвачу за пальто и
     он разделит мою участь!
     Мы  поняли,  что дело  принимает серьезный оборот.  Ведь на  самом деле
нередко бывает, что тот, кто пытается спасти утопающего, тонет вместе с ним.
     Только мы отошли, рельсы загудели, и мы услышали свисток локомотива. Мы
закричали в один голос:
     -- Шварц, не делай этого! Опомнись!
     Но тут, не  обращая на нас никакого внимания, он  лег на рельсы.  Тогда
это еще была одноколейка. Одна  девушка упала в обморок. Все  были  уверены,
что
     через секунду его разрежет пополам.  Просто не могу вам передать, что я
пережил в эти несколько мгновений. У меня буквально кровь застыла в жилах от
ужаса. Тут  раздался жуткий скрежет, грохот, и поезд остановился буквально в
метре  от  Фаталиста.  Я  увидел,  как  машинист  и  кочегар  выпрыгнули  из
локомотива и,  ругаясь на чем свет  стоит, оттащили Шварца в сторону. Многие
пассажиры   тоже   вышли.  Некоторые  ребята  из  нашей  компании   убежали,
испугавшись ареста.  Поднялась суматоха. Но  я  не  ушел и все видел. Хейеле
подбежала ко  мне,  обняла меня и  зарыдала.  Это был даже не плач, а что-то
вроде звериного воя...
     Дайте  сигарету... Мне трудно  об  этом рассказывать.  У  меня  дыхание
перехватывает. Простите...
     Я  протянул  секретарю  сигарету и  увидел,  как  она прыгает у  него в
пальцах. Затянувшись, он сказал:
     -- Вот, собственно, и вся история.
     -- Она вышла за него? -- спросил я.
     -- У них уже четверо детей.
     -- Что ж, значит, машинист остановился вовремя, -- заметил я.
     -- Колеса были буквально в метре от него.
     -- Теперь вы тоже верите в предопределение?
     -- Нет, я ни за что бы не  сделал  ничего подобного,  даже если  бы мне
посулили все сокровища мира.
     -- Он так и остался фаталистом?
     -- Конечно.
     -- А он мог бы сделать это еще раз? -- спросил я.
     Секретарь улыбнулся:
     -- Ну, во всяком случае, не ради Хейеле.





     Его  настоящего имени я не знал. На Крохмальной улице все  называли его
просто горбуном. Мне, школьнику, и в голову не приходило, что вообще-то его,
наверное, зовут иначе. Не знал я и того, холост  он или женат и  есть  ли  у
него  дети.  Он  был  маленький,  худой, темноволосый,  с клочковатой черной
бороденкой и высоким лбом. Нос напоминал птичий  клюв, глаза  были желтыми и
круглыми, как  у совы, а голова  сидела  на  плечах так,  словно шеи не было
вовсе.  Он торговал подгнившими фруктами  у  входа на  рынок  Янаса.  Почему
подгнившими?  Потому  что  свежие фрукты  стоили  дороже.  Те  хозяйки,  что
отправлялись за покупками  в сопровождении  горничных, покупали фрукты не на
рынке,  а в  магазинах, где  яблоки и  апельсины  заворачивали  в папиросную
бумагу;  клубника,  крыжовник  и  смородина  лежали  в маленьких  деревянных
корзиночках,  а  все вишенки  были одна к  одной, одинакового  цвета  и  без
палочек, чтобы их удобнее было пробовать. Владельцы этих магазинов не тянули
своих  покупателей  за  рукав.  Они спокойно  сидели  под  навесом, утвердив
широкие  зады на  узких  скамеечках, с огромными кошельками у чресел и мирно
беседовали, словно и не были конкурентами. Я нередко видел, как они запросто
лакомятся собственным товаром.
     Эти продавцы платили за аренду и имели от городских властей официальное
разрешение на торговлю.
     Некоторые из них  были оптовиками. Они  поднимались  на рассвете, когда
телеги  прибывали  из   садов.  Считалось,  что  все  они  входят  в   некий
могущественный  "синдикат", куда  человеку пришлому  ни за что  не  попасть.
Когда   какой-нибудь  чужак  пытался  их  потеснить,  его   фрукты  обливали
керосином, а если он  не  понимал намека,  его вскоре находили на помойке, с
перерезанным горлом.
     Сбыт  свежих  фруктов  представлял  из себя более  или менее налаженный
процесс и  в  основном шел  спокойно, как по  маслу, тогда как купля-продажа
гнилых  была  одним  сплошным приключением. Сперва  товар  надо  было дешево
купить у оптовиков. Потом -- реализовать в  тот же  день.  К тому  же всегда
возникали   проблемы  с  полицией.  Даже  если  удавалось  подкупить  одного
полицейского,  оставались другие. Они  могли в  любую минуту  подкрасться  и
сапогами сбить все в сточную канаву.
     Торговцам подпорченными  фруктами  приходилось  охотиться  за товаром с
раннего   утра    до   позднего   вечера.   У   них    были    свои   особые
словечки-славословия.   Давленый   виноград   назывался   вином;  потерявшие
упругость апельсины  --  золотом; мятые помидоры -- кровью; сморщенные сливы
--  сахаром.  Покупателей полагалось  огорошивать  восхвалениями, запугивать
проклятьями, убеждать клятвами типа "Пусть небо меня покарает, если я  вру",
"Да не  дожить  мне  до  свадьбы  моей  дочери",  "Чтоб моим детям  остаться
сиротами", "Пусть моя могила зарастет бурьяном".
     На  рынке  считалось  само  собой  разумеющимся: кто  громче орет,  тот
продает свой  товар быстрее и по самой высокой  цене. Ближе к вечеру остатки
отдавались   практически   даром.   Каждый   день    случались    стычки   с
ястребами-карманниками  и ненасытными  любителями  пробовать задаром.  Нужно
было обладать решительностью,  силой,  луженой глоткой и способностью биться
за прибыль,  даже в  один  грош, до  конца. Случалось,  что такие  продавцы,
торгуясь, испускали
     последний вздох. Поразительно,  но некоторые сумели  преуспеть  и  даже
разбогатеть.
     К их  числу  относился и горбун. Громко кричать он не мог -- у горбунов
слабые легкие. В искусстве проклинать и сквернословить с
     женщинами-торговками  все  равно  не  сравняешься.  Горбун  превозносил
достоинства своего товара  нараспев,  то радостно, то  печально, то на манер
праздничных песнопений, то как будто творя заупокойную молитву. Нередко
     отпускал хлесткие шутки по поводу собственного товара.  Он был мастером
стихотворных  импровизаций,  вроде свадебного  "шута".  Когда  он бывал не в
духе,  то грубо  высмеивал покупателей, непрерывно  по-клоунски гримасничая.
Если  бы   человек  без  физических  недостатков  осмелился   в  таком  тоне
разговаривать с  матронами Крохмальной  улицы, он бы и  сунуться  больше  не
посмел на рынок Янаса. Но кому охота связываться с калекой! Даже полицейские
его жалели. Самое большее -- легонько пинали его корзинку и говорили: "Здесь
торговля запрещена".
     -- Торговля-шморговля!  Значит, голодать,  холодать можно, торговать --
нельзя! Ладно, пойду домой, сам все съем! Ура, слава царю! Закон свят, а я и
так богат, Иван целует меня в зад!
     Как   только   полицейские  отворачивались,  горбун   снова  принимался
превозносить свой товар, приписывая ему самые невероятные целебные свойства:
помогает при заболеваниях  желудка и печени, предотвращает выкидыши, снимает
сыпь и чесотку, зуд и изжогу, запор и понос. Женщины смеялись и покупали. Их
дочери чуть не падали друг на друга от хохота: "Мамочка, он такой смешной!"
     Они трогали его горб -- на счастье.
     Во  второй половине дня, когда другие продавцы все еще выкрикивали свои
славословия и проклятия, горбун обычно уже шел домой с пустыми  корзинками и
полным кошельком, набитым грошами, копейками, пятаками и злотыми. Иногда
     он заходил  в  Радзыминскую  синагогу, где молились мы  с отцом. Ставил
корзины  на  скамью,  подвязывал  на поясе  веревку  вместо  малого  талеса,
смачивал кончики  пальцев,  проводя  ими  по  запотевшему  окну,  и  начинал
нараспев: "Блаженны пребывающие  в доме Твоем". Забавно было  наблюдать, как
этот зубоскал склоняется перед Всевышним  и  покаянно бьет себя в грудь. Мне
нравились на ощупь его весы с ржавыми  цепочками. Однажды перед  Песахом  он
пришел к нам во  двор, чтобы  продать  квасной  хлеб,  как  положено всякому
еврею. В  доме  раввина  он не мог позволить себе  никаких  вольностей. Отец
потребовал, чтобы  он  прикоснулся  к  платку  в знак того, что продает весь
квасной хлеб и непасхальную посуду нашему  сторожу,  нееврею, на  все восемь
дней Песаха. Я помню, отец спросил горбуна, есть ли у него дома какие-нибудь
алкогольные  напитки --  водка, арак, пиво,  -- и тот,  криво ухмыльнувшись,
ответил: "Этого добра у меня всегда хватает".
     В  другой раз он пришел к нам на свадьбу. В  качестве  гостя. Он сменил
заплатанный пиджак  и  замызганные штаны на кафтан до колен, черную ермолку,
рубашку с жестким воротничком, манишку и лакированные туфли. Он даже нацепил
сверкающие запонки.  Из  кармана жилетки  свисала цепочка от часов.  В такой
нарядной одежде  горб  был  еще заметнее.  Он съел кусочек  медового пирога,
запил вином, протянул жениху руку, казавшуюся непропорционально огромной,
     и,  многозначительно  подмигнув,  сказал: "У меня такое чувство, что мы
скоро встретимся на обрезании". И скорчил гримасу. Даже я, одиннадцатилетний
мальчик,  не  мог  не  заметить,  что живот у невесты  явно  выдается вперед
сильнее обычного.  Потом горбун подошел  к моему  отцу и  сказал: "Рабби, не
затягивайте церемонию, невесте может понадобиться в больницу".



     Прошло много лет,  даже  неловко сказать  - сколько.  Я гулял  со своей
ивритской переводчицей  -  Мейрав  Башан по  Тель-Авиву, и  оказался  в  том
районе, где улица Бен-Иегуда сходится с улицей Алленби.  Указав  на  широкую
площадь,
     я сказал:  "Скажите  на милость, ну разве это похоже на землю  Израиля?
Если бы
     не  надписи на иврите, я  бы подумал,  что это Бруклин: те же автобусы,
тот же шум,
     тот  же запах  бензина. Современная цивилизация  стирает все  различия.
Уверен,
     что, если выяснится, что можно жить на Марсе, мы скоро и там..."
     Я начал было  живописать, что мы устроим на Марсе,  как вдруг, взглянув
направо, увидел  Крохмальную  улицу.  С  внезапностью сна или миража:  узкая
улочка, вдоль  которой тянулись  торговые ряды с фруктами и  овощами, стояли
столы, на которых были разложены рубашки,  нижнее белье, обувь, всевозможная
мелочь. Люди не шли, а проталкивались  вперед. Я услышал знакомые интонации,
знакомые запахи и многое другое, столь же родное, сколь и неопределимое. Мне
даже показалось  на миг, что торговцы рекламируют  свой товар на  варшавском
диалекте идиша, но, конечно, то был иврит.
     -- Что это? -- спросил я переводчицу.
     Она ответила:
     -- Рынок Кармель.
     Я начал протискиваться сквозь толпу, и тут произошло еще одно чудо.
     Я  увидел горбуна.  Он был до  того похож  на  варшавского, что на долю
секунды я подумал, что это он и есть. Но лишь на долю секунды. А может быть,
это был  его сын? Или внук? А вдруг горб передается по наследству?  Или  это
все-таки
     воскресший  горбун  с  Крохмальной улицы?  Я стоял на  узкой мостовой и
смотрел.  Нет, клубника у горбуна не  была гнилой,  но в безжалостном  свете
полуденного солнца  казалась вялой и бесцветной.  Горбун нараспев нахваливал
товар, тыча в него указательным пальцем. При этом его желтые глаза смеялись.
Женщины и
     девушки, окружавшие прилавок, тоже смеялись,
     полуодобрительно-полуосуждающе   покачивая  головами.  Тут   я  заметил
молодых  ребят в рубашках  навыпуск,  фуражках  с  блестящими козырьками и с
нагрудными значками, похожими на бляхи варшавских полицейских.  Они задирали
друг  друга  и пихались, как игривые  школьники. Подойдя к  горбуну, они, не
говоря ни слова, стали снимать с прилавка ящики с клубникой. Видимо, то были
не кадровые полицейские,  а  просто смотрители рынка.  Горбун начал  истошно
вопить и  бешено махать  руками.  Даже  попытался вырвать  ящик  у одного из
парней, но другой  мягко его отстранил. Рядом со мной  оказался  человек, по
лицу  которого я догадался,  что  он знает идиш. "Что им  от него нужно?" --
спросил  я. "Им  кажется, он занимает много места,  -- ответил  он. -- Хотят
втиснуть сюда еще одного продавца, чтоб им пусто было!"
     В  этот  момент  рядом с  вопящим,  прыгающим  и  трясущимся от  злости
горбуном, возник смуглый, как  цыган,  человек в  красной  ермолке и  желтой
рубашке. Возник и прошептал  ему что-то на  ухо. На  мгновение горбун умолк,
слушая  и кивая с понимающим  видом.  Потом вновь принялся обличать произвол
властей, но  уже не  так рьяно  и с  другим выражением лица.  В голосе  даже
появились просительные нотки.  Мне показалось, что его слова  содержат нечто
среднее  между угрозой и деловым предложением.  Смотрители  переглянулись  и
молча  пожали плечами,  словно утешая  друг  друга.  Смуглый  советчик снова
прошептал что-то горбуну, и на этот раз тот отчитал своих обидчиков в
     сдержанно-деловитой манере. Тут происходила  какая-то  неясная для меня
игра.  Толпа  зевак сдавила  меня со всех  сторон. Люди  явно  сочувствовали
горбуну. Все разворачивалось очень быстро, и поскольку я не понимал слов, то
чувствовал  себя,  как в  немом  кино, где  актеры  только  шевелят губами и
жестикулируют. События  сменялись без  видимой логики. Только что смотрители
снимали ящики  с  прилавка,  теперь  -- ставили обратно. Вся  сцена  длилась
несколько минут. Горбун, тяжело дыша, вытер потное лицо рукавом. Но в глазах
сияло  торжество. Что заставило смотрителей изменить намеченное решение? Его
неистовые вопли? Или какие-то заверения?  И  куда делся советчик? Только что
он  был тут и  уже исчез. В  театре такую  сценку критики назвали бы слишком
чувствительной.  Но действительность  не  боится  показаться  мелодрамой.  Я
протолкался  к  прилавку  горбуна. Хотелось  купить кило клубники, - сделать
приятное и ему и себе, но в  суматохе я забыл, слово "клубника"  на  иврите.
Попытался  обратиться  к нему на идише, но  понял, что он  сефард, еврей  из
Африки. Все, что я смог произнести, это "кило эхад, один килограмм".
     Но не успел я и кончить, как он молниеносно зачерпнул клубнику с самого
низу, там,  где обычно прячут самые  мелкие  и мятые ягоды.  Потом взвесил с
быстротой, не  оставляющей мне возможность  проверить правильность  веса.  Я
протянул  купюру,  и  в   мгновение  ока  получил  сдачу:  лиры,   полулиры,
четвертьлиры,  зубчатые  алюминиевые колесики  пиастров.  Такой  скорости  я
никогда в жизни не  видел, даже в Нью-Йорке. Полиэтиленовый пакет словно сам
прыгнул мне в руки, как по волшебству.
     Только теперь я спохватился, что потерял свою переводчицу.  Я отвлекся,
и она пропала. Я отправился на поиски, и меня смяли, оглушили, затолкали. На
том месте продавали не сувениры для  туристов, как на Бен-Егуда,  а то,  что
породила  Святая земля: лук  и  чеснок, цветную капусту  и  грибы, бананы  и
абрикосы, нектарины  и  плоды рожкового дерева, апельсины и  авокадо. Тут же
сновали  нищие,  выпрашивая милостыню.  Дико завывал  слепой, воздев  руки к
небесам и угрожал Высшим Силам такими карами, перед которыми не устоял  бы и
Престол  Славы. Йеменит с  седой бородой  пророка  в  черно-белом  полосатом
одеянии, похожем  на  талес,  требовательно  тряс ящиком  для  подаяния,  на
котором  была нацарапана какая-то неразборчивая  надпись. На  других  улицах
проводили сиесту, но тут, на рынке Кармель, все бурлило.
     Я  услышал  знакомые хлопки и поднял  голову. На покосившемся балконе с
облупившейся  штукатуркой   хозяйка   палкой  выбивала  перину   с   той  же
ожесточенной  мстительностью, как это делали когда-то на  Крохмальной улице.
Простоволосые женщины  и полуголые дети с глазами,  черными от предчувствий,
глядели из окон  с  растрескавшимися ставнями. На  щербатых кромках  плоских
крыш сидели голуби, потомки тех голубей, которых приносили в жертву в Храме.
Они смотрели поверх домов в пространство, которое, может быть, так никогда и
не  было  открыто  людям,  ожидающим  голубя Мессии.  Или  это  были  особые
существа, пещерники-каббалисты, сотворенные с помощью Книги  Бытия?  Я разом
оказался в  Варшаве  и в  Эрец-Исраэль, земле, которую Бог завещал  Аврааму,
Исааку и Иакову, да так, в сущности, и не сдержал Своего слова. Из Синайской
пустыни подул хамсин, соленый от испарений Мертвого моря.
     Тут я  увидел  свою  переводчицу,  вероятно забывшую  о  том,  что  она
писательница, последовательница  Кафки, комментатор Джойса,  автор  книги об
Агноне.  Стоя  у  прилавка,  охваченная  вековечной  женской  страстью  быть
красивой, она рылась  в куче нижнего  белья. Выудила желтую комбинацию и тут
же   кинула  ее  назад.  Потом  повертела   в   руках  красный  бюстгальтер,
поколебалась  и  не купила. Затем  взяла  черные бархатные трусики, расшитые
золотыми звездами и серебряными лунами, провела по ним ладонью и приложила к
бедрам. Я подошел к ней,  тронул ее за плечо  и  сказал: "Купите их, Мейрав.
Такие  же трусики были  на царице Савской, когда царь Соломон отгадал все ее
загадки и она показала ему все свои сокровища".





     -- Человек ко всему привыкает, -- сказала моя тетя Ёнтл.
     И  я  понял, что сейчас  она расскажет какую-нибудь историю. Тетя  Ентл
вытерла верхнюю губу тыльной стороной  ладони, разгладила  ленты на чепце  и
зажмурила правый  глаз.  Левый  смотрел  на  меня,  на крышу  дома  напротив
скамейки,  на  которой  она  сидела,  и  на  трубу,  застывшую  в  субботней
праздности. Бейла-Рива  и Брейна-Гитл,  соседки, зашедшие поболтать  с тетей
после обеда, согласно кивнули. Я устроился на половинке табуретки. На другой
половинке свернулась кошка, не пропустившая еще ни одного тетиного рассказа.
Она только что доела остатки нашей праздничной трапезы и теперь наслаждалась
субботним покоем. Ее глаза стали похожи на две зеленые щелочки.
     --  Когда  привыкают к  хорошему, это понятно, --  продолжала тетя.  --
Сделайте трубочиста королем, и он уже не сядет за один стол с генералами. Но
и  к плохому привыкают,  вот  ведь  что! В нашем городке, 'Горбине, жил один
человек, по прозванию Мендл-могилыцик. Он так и стоит у меня  перед глазами:
высокий,  статный, широкоплечий, с  черной бородой, --  видный мужчина.  И в
священных книгах прекрасно разбирался.  Почему он выбрал себе такое занятие?
Он мог бы стать  старейшиной.  Здесь, в Билгорае, могильщик еще  и  сторожит
богадельню, и приглядывает  за ритуальной баней, и то, и се, но Мендл ничего
другого не  делал. Община  предоставила ему  дом рядом с кладбищем, там он и
жил.  Его жена, Песя, постоянно  болела,  харкала  кровью.  Но,  несмотря на
хвори, родила  мужу пять дочерей, одна другой краше.  Все пошли в  отца. Без
них он бы помер  с  голоду. Сколько может заработать  могильщик? Песя вязала
юбки  и кофты,  да и  девочки  работали с девяти  лет.  У них был  маленький
земельный  участок,  и  семья  выращивала  овощи:  картошку,  свеклу,  репу,
морковь. Еще держали гусей и кур. Тем и жили. Я у них была как-то раз. Возле
самого дома стояла лачуга, так называемая  "холодная",  в  которой  обмывали
тела. У  меня  в голове  не  укладывается, как человек может  все время жить
рядом с покойниками. Когда я приходила молиться на кладбище в месяцы Нисан и
Элул, то потом целый день  не могла притронуться к пище.  Песя шила  саваны.
Она работала в погребальном обществе. Мне рассказывали, что однажды во время
эпидемии умерло столько народу, что в "холодной" не хватало места. Так Мендл
складывал покойников  прямо в доме. Да, девочки знали,  что такое смерть, не
понаслышке. И при этом были веселыми и бойкими хохотушками. Для родителей на
все были готовы. Таких любящих детей и в те времена было поискать!
     Так  как  Песя вязала, штопала скатерти и  перелицовывала  платья,  она
иногда заходила  и  к нам выполнить какой-нибудь заказ. Насколько Мендл  был
крупный, едва в дверь проходил, настолько Песя была крохотная, сморщенная. У
нее  была  чахотка. Помню, она все  повторяла:  "Господи,  для себя мне  уже
ничего не надо.
     Но хочу, чтобы дети жили среди людей, а не в пустыне".
     Господь услышал ее молитвы. Все девочки уехали в Америку. Старшая вышла
замуж за портного, отказавшегося служить в царской армии. Она вызвала
     к  себе сестру, та  -- следующую. Провожая очередную дочь, Песя рыдала,
как на похоронах. Дом опустел. Вскоре  из  Америки начали приходить денежные
переводы. Все девочки вышли за хороших кормильцев, а родителей они никогда
     не  забывали.  Каждый  месяц  почтальон  приносил  письма  с  денежными
переводами. Мендл стал богат. Ему говорили:  "Зачем  тебе теперь  кладбище?"
Люди любят совать нос в чужие  дела. На попечении у общины был один  бедняк.
Его звали  Пиня. Пиня, сын  Деборы Кейлы. Старейшины хотели поставить его на
место  Мендла. Но Мендл не  спешил уходить. Песя  в  разговорах  с товарками
приводила всякие оправдания.  Конечно,  не очень-то весело  жить  на отшибе,
вдали от магазинов  и синагоги, зато  воздух чистый.  Тихо.  Она  любит свой
огород,  свое  хозяйство.  Женщины спрашивали: "Неужели тебе  не страшно  по
ночам?" На что Песя отвечала:  "А чего мне бояться? Все там будем. Покойники
из могил не встают. А жаль. Я бы хотела поговорить с мамой".
     В маленьком городке все про всех знают. Когда почтальон выпивал, у него
развязывался  язык.  Мендл  стал  натуральным  богачом. Американский  доллар
равнялся двум  рублям, а дочери все  присылали  и присылали деньги. Одна  из
них, Добела, вышла за очень обеспеченного парня в Нью-Йорке. Эта Добела была
настоящей красавицей. Тот парень в Нью-Йорке влюбился по уши и выполнял  все
ее желания. Мендл теперь  давал деньги, не  под проценты, а  просто так, без
отдачи, на добрые  дела: на  богадельню, на дом  учения, еще  много на  что.
Прослышав о  его  щедрости, нищие стекались к нему со всех сторон.  Никто не
уходил с пустыми руками.
     "Если  Бог  тебя  возвысил,  -- говорили Мендлу,  --  зачем  оставаться
могильщиком?" Между тем, Песе стало совсем плохо, и она умерла; выкашляла --
упаси нас  Господи,  -- последние остатки легких.  Мендл сам  ее  похоронил.
Когда прошли  семь  дней  траура,  община  не  позволила  ему  оставаться  в
одиночестве.   Опасались,   что   он   лишится   рассудка.   Мендл   пытался
сопротивляться,  но  рабби  Хацкеле  позвал его  к себе  и  сказал:  "Мендл,
довольно!" А когда рабби Хацкеле так говорил, ему не перечили. Мендл съехал.
У  Пини  была жена и дети, и они  вселились в  дом  Мендла.  Все лучше,  чем
ничего.
     Сколько времени  может сидеть  в холостяках мужчина, у  которого  денег
куры  не клюют?  Сваты  налетели  на  него,  как  саранча. Предлагали  вдов,
разведенных, даже девушек. Сперва Мендл снимал комнату у  сапожника в доме у
реки, но его убедили  купить  собственный дом на рыночной площади.  А у кого
есть свой дом, то без хозяйки никак нельзя. В конце-концов Мендл  женился на
двадцатишестилетней девице Зисл, сироте. Ее отец когда-то  был переписчиком.
Эта  Зисл была совсем крошечной, еще меньше  Песи.  Она служила  кухаркой  у
рабби.  Жена рабби жаловалась, что Зисл и  яйцо толком  не может сварить. Ее
называли
     Зисл-бездельница. Мендл мог взять в жены красавицу и хорошую хозяйку, а
выбрал  Зисл. Почему? Какой смысл  задавать подобные вопросы! Он отказывался
от всех вариантов, а когда предложили Зисл, согласился.
     Люди смеялись. Говорили, что Зисл и Песя похожи, как две капли  воды. В
чужую  голову  не  залезешь. Видно,  на небесах  было  записано, чтобы  Зисл
возвысилась. У нее  не было  ни гроша, а Мендл не  поскупился  на  свадебные
подарки. Поскольку она была девушкой, во дворе синагоги поставили хупу. Люди
пришли на свадьбу без приглашения. На  Зисл были шелк и бархат, но все равно
она выглядела так, словно ее только что вытащили из-за печки. Я тоже была на
этой свадьбе. Танцевала с другими девушками. Вскоре после свадьбы Мендл взял
для Зисл прислугу. Чтобы  вести хозяйство, требуются силы и расторопность, а
у Зисл  не было  ни  того,  ни  другого.  Жена рабби  благодарила  Бога, что
избавилась от нее.
     На следующий  день  после свадьбы Зисл напялила  свое  старое  платье и
рваные  туфли  и   начала   бесцельно  слоняться  по  комнатам.   Постепенно
домработница даже перестала спрашивать у нее, что готовить. На все вопросы у
Зисл  был один  ответ:  "Мне  все равно". В  основном  она  дремала,  лежа в
постели.  Думали,  что хотя бы  пойдут дети. Но она и для этого не годилась.
Первый раз был выкидыш, а потом она уже рожать не могла.
     -- В каждом городе есть такие недотехи, -- заметила Бейла-Рива.
     --  Мама говорила,  что самая жирная кость достается  самой  никудышной
дворняжке, -- прибавила Брейна-Гитл.


     --Погодите,  не перебивайте, --  сказала тетя Ентл.  --  Да,  она вышла
замуж.
     И  похоже,  больше  ей вообще ничего  не было  нужно.  Она  всегда была
лежебокой,
     а  теперь, когда оказалась сама себе госпожа, превратилась просто в ком
теста. Сутками спала,  даже есть ленилась. Когда к ней обращались, не  могла
взять в толк, чего от нее хотят. "Что,  кто,  где?" -- бормотала она, как во
сне. Когда дочери Мендла узнали,  что отец сменил мать на Зисл, то перестали
присылать  деньги.  Но  ему хватало  и  того,  что  имел. Вскоре от них ушла
домработница -- никто особо не  опечалился. Зисл лежала, как парализованная,
и  если Мендл не приносил ей поесть,  то и не  ела. Самому Мендлу достаточно
было буханки  хлеба и луковицы. На могилу  родственника не  принято ходить в
течение первого года после смерти.  Однако  Мендл  бывал на  кладбище каждый
день.  По его просьбе у могилы Песи соорудили скамеечку, он  там сидел и пел
псалмы.
     Могильщик из  Пини  получился  неважный.  Он даже  лопату  не  научился
держать как следует. Мендл стал ему помогать. Жена Пини не умела ухаживать
     за  огородом.  Мендл  начал  работать на  огороде: пахал,  сеял,  полол
сорняки.  Даже ночевал у Пини, а домой приходил  только на шабат. "Мендл, --
спрашивали  его, --  зачем тебе  это?" На что  он  отвечал: "Там  я  хотя бы
чувствую  себя дома". А что ждало  бедолагу  в его настоящем доме? Зисл даже
субботнюю  запеканку  не  могла  испечь. А когда пыталась, та выходила  либо
сырой, либо  горелой. Поговорить  было  не  с  кем. Из  Зисл слова  было  не
вытянуть. Мужчина ей был не нужен, а Мендлу, похоже, была  не нужна женщина.
А потом, разве Зисл была  женщиной? Не жена, а  -- прости, Господи, --  куча
мусора!  Он  даже питаться стал у  Пини. На ночь ему клали на пол соломенный
тюфяк.  На нем и спал. Фактически могильщиком работал  Мендл, а Пиня  только
получал жалованье. Кроме того, Мендл сотрудничал в погребальном обществе. Он
приходил к умирающим и подносил перышко к  ноздрям. Обмывал  тела тоже он. А
еще помогал нести гроб на похоронах, в общем исполнял все, что требовалось.
     На праздник Симхат-Тора, по обычаю, председатель погребального общества
давал обед. И  так как  Мендл столько  трудился в течение года, решили,  что
обед будет в его  честь. Что-что,  а  выпить  эти ребята были мастера! Водка
лилась рекой. Женщины зажарили гусей, уток, кур, сварили целые котлы капусты
с винным камнем, испекли струдели, печенье, пирожки, все что душе угодно.  В
знак  признательности  члены общества  хотели  водрузить тыкву со свечами на
голову Мендла и  танцевать,  подняв его на руки. Но он все бросил и убежал к
покойнику.  Тех, кто  умирает  на восьмой  день  праздника  Кущей,  положено
хоронить на Симхат-Тора. Так сказано в Талмуде.
     Тем летом -- это было  за два года  до того, как сгорел рынок, -- у нас
вспыхнула эпидемия. Что творилось! Не приведи,  Господи. Полгорода умерло за
семь недель. Улицы заросли травой.  Бывало, разговариваешь  с живым-здоровым
человеком,  а на следующий день -- узнаешь  -- он  умер.  Доктор  Оболовский
запретил есть сырые фрукты и пить некипяченую воду. Но и это не помогло.
     Когда  начинались колики,  спасти  человека  можно  было  только  одним
способом: растирать ноги и живот  водкой. Но кому прикажете этим заниматься?
Стоило коснуться больного, и у вас тоже начинались колики. Вскоре Оболовский
отказался навещать больных; однако это не спасло, он тоже умер, а вслед -- и
его  жена.  Аптека  закрылась.  Аптекарь  залез на  чердак, куда  никому  не
разрешалось подниматься, кроме кухарки, приносившей еду. Он тоже умер.
     А  были такие, которые как ни в чем не бывало пили воду из колодца, ели
неспелые яблоки, и хоть бы хны. Но в основном люди, конечно, предпочитали не
искушать судьбу. Вот  тогда-то, мои дорогие,  город понял наконец, что такое
Мендл! Мендл стал всем: и врачом,  и могильщиком. Он ходил из дома  в  дом и
растирал   заболевших.   Умерших   Мендл   относил   на  кладбище.  Половина
погребального общества отправилась  на тот свет,  остальные попрятались, как
мыши. Пиня с семьей перебрался в соседнее местечко.
     Рыночная площадь опустела.  Смотришь в окно, и -- ни единой живой души.
Даже собаки,  всегда крутившиеся у мясных лавок, либо убежали, либо  сдохли.
Один Мендл ходил по городу с кувшином водки. Казалось, он вообще  не ложился
спать. Ручищи  у  него  были  железные, и,  когда  он кого-нибудь  растирал,
алкоголь  проникал  прямо в кровь. Одному Богy  известно, скольких  он спас!
Остальных похоронил. Он покупал материю  и сам шил саваны. В начале эпидемии
в его бороде только чуть проглядывала седина, а к концу -- была белой, как у
старика. Да,  забыла сказать, что  Зисл  тоже умерла. Но она  и при жизни-то
была как  мертвая, то какая разница? Мендл похоронил ее возле ее отца,  а не
рядом с Песей.  Холера началась на семнадцатый  день месяца  Таммура, в день
поста, а прекратилась только в середине Элула.
     Когда Торбин пришел в себя, жители пытались отблагодарить Мендла, но он
от  всего отказывался. Его  спросили: "Что  ты хочешь?" И он сказал:  " Хочу
опять быть Мендлом-могилыциком".  Старейшины ушам  не поверили.  "Зачем тебе
туда возвращаться?" -- спросили они. И он ответил: "Там  я жил, там бы хотел
и умереть". Пини к  тому времени уже не было на свете. Холера добралась и до
того местечка, где он прятался. Короче говоря, Мендл опять поселился в своей
развалюхе. Снова его пытались женить  --  нехорошо человеку жить одному, тем
более, возле кладбища.  Но он сказал: "Два раза -- достаточно". Рабби укорял
его, убеждал, что  неправильно жить  бобылем. Мендл от  природы  был человек
молчаливый, он слушал и кивал.
     Когда дочери в Америке узнали о смерти мачехи, они снова стали засыпать
его деньгами. Раз в несколько дней  приходил почтальон с денежным переводом.
Мендл однажды сказал ему:  "Мне столько денег не  надо!"  И почтальон,  гой,
ответил: "Можешь отдать  их мне. Только сперва распишись в получении". Мендл
делал столько пожертвований, сколько,  наверное, никто  в Польше не делал. В
его  городской  дом  вселилась семья, и  Мендл не брал с них ни копейки. Ему
сватали самых  красивых девушек,  но  он только плечами  пожимал.  У  людей,
особенно тех,  кто попроще,  вошло в привычку,  отправляясь летом  в субботу
погулять  по  лесу, заходить  к Мендлу.  Перед  его  домом специально лежали
несколько бревен,  чтобы портные и белошвейки могли  отдохнуть. А Мендл всех
угощал. У него появилось новое прозвище: Мендл-мертвец.
     Но прозвище  -- прозвищем, а  дожил он  до глубокой старости, почти  до
девяноста лет.  Однажды зимой я  проезжала на санях  мимо его избушки.  Трое
суток  до  этого  шел  снег.  Все  кладбище  засыпало. Березы,  которые, как
известно,  весь год белые, в тот  день  походили на  покойников в саванах. Я
увидела  Мендла,  лопатой разбрасывающего сугроб.  Сани остановились,  и мой
первый муж (да предстательствует  он за  всех  нас на небесах) спросил: "Реб
Менделе, вам помочь?" -- "Нет, спасибо", -- ответил он. "А еда  у вас есть?"
--  "Я  жарю картошку". -- "Неужели вам не одиноко?" --  спросил мой  муж, и
Мендл сказал: "А почему мне должно быть одиноко?"
     Меня не было в Торбине, когда Мендл умер. Рассказывали, что он заболел,
и больной, вышел и вырыл себе могилу рядом с Песей.
     -- А разве это разрешается? -- спросила Бейла-Рива.
     Тетя Ентл задумалась:
     -- Должно быть, разрешается. Мендл был благочестивым человеком.
     -- И что все это значит?
     -- Это я у вас хотела спросить.
     -- Сказано, что  помнящий о смертном  часе воздерживается от  греха, --
заметила Брейна-Гитл.
     --  Одно дело  --  просто помнить, а  другое дело -- всю жизнь  прожить
рядом с покойниками. Даже величайший святой на такое не способен.
     -- По-видимому, он был немножко ненормальный, -- сказала Бейла-Рива.
     --  Конечно. Порой человек  втемяшит себе что-нибудь в голову и уже сам
не знает, как  от  этого избавиться. Неподалеку от  Коцка жил  один помещик,
граф Ховальский. Он спал не в кровати, а в гробу.
     -- Почему в гробу?
     --  Он  говорил,  что  раз  всякая жизнь  заканчивается  гробом,  нужно
привыкать. Он жил один, ни жены, ни детей у него никогда не было. Его
     называли: безумный Ховальский.
     -- Он и впрямь умер в гробу? -- спросила Брейна-Гитл.
     --  Он  сгорел. Его замок был из дерева и однажды  ночью  вспыхнул, как
факел.
     Стало тихо. Кошка спала.
     Тетя Ентл поглядела на меня:
     -- Нравится слушать россказни?
     -- Да, тетя, очень.
     -- А что от них толку? Ты бы лучше Авот почитал.
     -- Успею.
     -- Пойду полежу. Постой, я припасла тебе печенье и субботние фрукты.





     - А колдуны все-таки бывают на свете, -- сказала тетя Ентл. -- Одного я
сама знала, да только нехорошо рассказывать про такое в шабат.
     -- Почему? -- возразила тетя Рахель. -- В шабат не запрещается говорить
о волшебстве.
     -- Правда? Ну что ж, тогда слушайте. Все называли его Безумный Помещик,
и, когда я родилась, он был  уже глубоким стариком. Было ему за девяносто, а
может, и  все сто. Двенадцать  из  них он провел в  яновской тюрьме. Он умер
семьдесят лет назад, когда  я была еще девочкой, , но я видела его несколько
раз  и хорошо помню:  низенький, кряжистый, с  седыми патлами  до плеч. Глаз
было не видно, как у ежа. Брови топорщились, как две щетки,  и еще были усы,
как у кота.  К старости он оглох  и, как утверждали, страдал слабоумием. Его
имя  было Стефан  Лежинский, ходили слухи, что он отпрыск польских  королей.
Летом  разгуливал в одежде времен  правления короля Собеского, а зимой носил
меховую шапку и пальто, отороченное лисьими хвостами.
     Говорил  он  задыхаясь,   срывающимся  голосом,  ничего   нельзя   было
разобрать. Когда он сидел  в  тюрьме, в Польше случилось восстание. Впрочем,
часть  его имения  конфисковали  раньше, сразу  после освобождения крестьян.
Остальное разворовали управляющие. Ему остались одни развалины, которые он
     именовал "усадьбой"  или  даже  "замком".  Ставни  всегда  были  плотно
закрыты.Злые  духи носились  там  даже днем,  празднуя свадьбы и  обрезания.
Некоторые из  этих демонов были евреями. Поговаривали, что помещик давно уже
ничего не  ест. Старик слуга, еще дряхлее, чем он, делал для  него  ячменную
водку. Помещик  пил ее  прямо из  кувшина через соломинку. У  него  осталось
несколько акров земли, и их в арендовал бывший его крепостной.
     Не знаю, колдовал ли он в мое время. Возможно, был уже слишком слаб для
этого.  Но  в  тюрьму  угодил  именно  потому.  Мой  дедушка  Лемл  был  его
евреем-приказчиком. Когда он поступил  на работу, у  помещика  еще  не  было
седых волос, и он не пропускал ни  одной  деревенской девки. До освобождения
крестьян помещик мог обращаться со своими крепостными, как ему вздумается. К
примеру,  зайти в избу к мужику, женатому на красивой, и сказать: "Стас, мне
понравилась твоя жена.  Пусть  сегодня придет ко  мне.  Только чтоб во  всем
чистом, без вшей".
     Ночью крестьянин приводил к нему свою  жену, а сам  ждал на улице. Если
бы не послушался, его бы высекли.
     И зачем помещику нужны эти крестьянки, когда у  самого  жена-красавица?
По слухам, она происходила из аристократической семьи,  но отец разорился, и
она рано осиротела. Жизнь,  ее с этим Лежинским, я врагу своему  не пожелаю.
Соседи-помещики чурались его, как прокаженного. Все знали, что он якшается с
темными силами. Возле замка был холм, где была вырыта  пещера,  в которой он
занимался  черной  магией.  После  ареста  Лежинского  его  зятья  приказали
засыпать пещеру. Я слышала, что в ней  нашли  человечьи кости, женские косы,
клочки спутанных волос и дьявольские испражнения.
     Чего он  добивался своим колдовством?  У каждого  колдуна своя безумная
идея.  Одни пытаются  превратить  свинец в золото,  другие наводят порчу  на
врагов. Стефан Лежинский признался как-то моему дедушке, что мечтает создать
женщину, которая обладала бы всеми женскими добродетелями. Храни нас Господь
от таких добродетелей! Графиня болела и, возможно, больше не допускала его к
себе. Кому охота жить с этаким зверем?!  Крестьянки ему надоели. Он ни с кем
не  общался, кроме моего деда.  Как и  большинство помещиков, он считал, что
вообще-то  евреи --  подлецы и  мерзавцы  и только  его  еврей-приказчик  --
счастливое исключение.
     Когда Лежинский нуждался  в деньгах, дедушка продавал участок его леса,
клочок земли, несколько голов скота.  Он заложил  украшения  графини. Стефан
Лежинский всегда ходил с плеткой и, если графиня говорила что-то, что ему не
нравилось, хлестал ее у всех на глазах. Он и дочерей своих тоже бил. К моему
дедушке относился хорошо, но несколько раз и ему досталось: граф натравливал
     на него собак.  И  все мечтал об  идеальной  женщине.  Однажды он нашел
книгу, в  которой говорилось,  как  можно сотворить  такую  женщину. Помещик
решил, что сделает ее по частям: сперва  ноги, потом туловище, потом голову.
Мне даже рассказывать об этом страшно. Такие существа -- полулюди, полудухи.
В наших священных книгах о них тоже упоминают. Я сама где-то читала.
     -- "Путь праведных", -- сказала тетя Рахель. -- История ювелира.
     -- Да? Вот,  ты помнишь. А  я забыла. Лежинский строго-настрого наказал
дедушке хранить все в тайне, грозил в случае чего изрезать его ножом, а раны
залить  уксусом.  Дедушка  никому  не  говорил, даже  бабушке.  Только когда
Лежинского уже заковали в кандалы и все безобразия вышли на поверхность,
     он рассказал бабушке.
     Бабушка -- моей маме, а когда я уже была замужем, мама решила, что
     можно рассказать и мне.
     В таких страшных делах,  как колдовство, требуется  терпение.  Помещику
приходилось  поститься,  жечь  черные  свечи,  курить  благовония  и творить
заклинания. Он без конца посылал дедушку в Люблин -- то за гвоздикой,  то за
какими-то порошками,  то  за  птичьими  перьями и редкими  травами. Конечно,
нехорошо помогать колдунам, но, если бы дедушка отказался, граф бы его
     жестоко наказал.
     И вот настала ночь, когда черная работа была завершена. Он хотел
     показать деду свою дьяволицу, но тут уж мой дедушка отказался наотрез.
     "Я -- еврей, -- сказал он. -- И наш Закон это не позволяет".
     Граф сказал дедушке: "В Библии превозносится красота Вирсавии, Авигеи
     и Эсфири. Так вот моя женщина прекраснее их всех, вместе взятых. У  нее
такое  лицо,  что ослепнуть можно.  А  когда  она говорит, кровь  закипает в
жилах, как
     вода в чайнике. Она мудрее царицы Савской".
     Он велел деду принести гобелены  и ковер, чтобы украсить стены и  пол в
пещере. В городе пошли слухи, что помещик привез откуда-то любовницу. Днем
     ее никто не видел. Но ночью иногда проплывала, прикрыв лицо. Появлялась
     на миг и тут же исчезала.
     Однажды моя мама -- да почиет она в мире -- вышла ночью вынести помои и
увидела двух лошадей. На одной  сидел  граф Лежинский, на другой -- какое-то
чудовище в женском обличии. Лошади шли галопом, но перестука копыт слышно не
было. Мама вернулась домой бледная, как полотно. Она  рассказала о  виденном
деду,  и  он  велел  ей  держать  язык  за  зубами.   Наутро  он  послал  за
переписчиком, чтобы тот проверил мезузу.
     Кажется, к тому времени, помещичьи дочери уже не жили в имении.
     Графиня отослала  их к тете, чтобы не  видели творящееся  непотребство.
Сама  графиня  давно смирилась со своей  горькой долей. Теперь помещик редко
ночевал  дома. Он развлекался в  пещере с  дьявольским  отродьем.  Крестьяне
рассказывали, что видели,  как глухой зимней порой он купался с ней  в реке.
Иногда  из  пещеры  доносился  мерзкий  смех:  это  помещик хохотал  над  ее
непристойностями. Как-то
     он сказал деду: "Одна ночь с ней стоит всех земных услад".
     Дедушка напомнил ему, что Бог все видит и карает за наши беззакония, на
что помещик  ответил: "А нам, -- так или иначе -- гореть в аду" -- и зашелся
диким смехом, как ненормальный.
     Он надеялся, что все сойдет  ему с рук, но, конечно, идолопоклонство не
могло  остаться безнаказанным. Дайте воды. От этих рассказов у  меня даже  в
горле пересохло.
     Да, такие люди, наверное, думают,  что  будут жить вечно. В  церковь по
воскресеньям  он  не ходил.  По их  обычаю, перед Пасхой священник  приходит
освятить хлеб, но Лежинский не  пускал  его  в дом.  Я  помню,  как  женщины
поносили его на чем свет стоит. Когда-то  чернокнижников сжигали на кострах.
У  евреев,  кстати, тоже такое  было.  Я  читала,  что  один  мудрец повесил
восемьдесят ведьм.
     В  общем,  граф жил,  как хотел. Вдруг  графиня заболела. Она перестала
есть, лицо пожелтело, как при желтухе.Пришел врач из Замосца, да разве врачи
что-нибудь  понимают?  Приехали дочери. Ходили  слухи,  что помещик  отравил
жену. Но зачем ему было травить? Разбитое сердце -- самый страшный яд.
     У графини были драгоценности. Чтобы  уберечь украшения от графа, она их
спрятала  в  тайнике. Почувствовав  приближение смертного часа, она  вызвала
дочерей и  открыла  им местонахождение сокровищ. "Эти вещи -- мое наследство
от бабушки, -- сказала она, -- и не хочу, чтобы они достались ему". Но когда
дочери отыскали  тайник, он был пуст. Лежинский добрался до драгоценностей с
помощью черной магии. Когда графиня это узнала, у нее началась агония. Зятья
пришли к  помещику  требовать  денежную компенсацию, но он наставил  на  них
пистолет. Он хотел  похоронить  графиню не на кладбище, а  без  отпевания за
домом,  но дочери воспротивились. Состоялись  похороны, в которых помещик не
участвовал. Если бы появился, толпа забила бы его камнями.
     После смерти  матери дочери  уехали и никогда уже не возвращались в  те
края.
     Мой дед  пробовал  помирить  их с отцом.  Раньше приказчик  был,  можно
сказать,  членом  семьи. Он  носил графских дочерей на руках, когда они были
еще крошками, угощал конфетами и печеньем. Но тут  они заявили: "Он для  нас
не существует. Он нам больше не отец".
     Усадьба стала хиреть  на глазах.  Стены  крошились, полы гнили,  амбары
кишели  крысами  и мышами.  Даже деревья начали  болеть:  все  ветви опутала
паутина. Один управляющий  умер,  другой  сбежал. Крестьяне,  оставшись  без
присмотра,  перестали  работать.  В  графском  имении у  мужиков  были  свои
земельные  наделы. Два дня  в  неделю  они работали на  себя,  четыре --  на
помещика. Но  без надзора,  конечно, обленились.  Граф вызвал моего  деда  и
сказал: "Лемл, возьми  имение в аренду". Дед подписал соответствующие бумаги
и  принял на  себя заботу об имении. Без него  все  бы  развалилось  гораздо
быстрее.



     Где это сказано: "Преступник кончает жизнь на виселице"?
     Пару лет помещик  творил свои мерзости без помех. Зачем ему жена, когда
он  мог развлекаться  с дьяволицей? Вдобавок,  стал пить. Время  от  времени
арендатору требуется переговорить  с владельцем по существу. Не  может же он
все  вопросы решать сам. Бывало, деду надо подписать  какую-нибудь бумагу, а
посоветоваться не с кем. После того как граф выпивал, он, не  снимая башмаки
и пальто, валился на кровать  и засыпал, как убитый. Его было не добудиться.
Да  и какой еврей осмелится будить помещика? А он храпел, как резаный вол на
бойне. Крестьяне утверждали, что визиты в пещеру прекратились. Это  чудовище
само  приходило к нему в  постель по ночам.  Зимой на  снегу  замечали следы
гусиных лап.
     Служанка жаловалась, что все простыни провоняли серой. Из-за этой Лилит
в наших местах не стало отбоя от лис и куниц. Крестьяне рассказывали, что по
ночам  часто видят теперь сов и летучих  мышей. Они  прилетали и  оскверняли
зерно.  Дедушка уже сам  был  не  рад,  что согласился на  арендаторство, но
поскольку до графа не достучаться, не мог расторгнуть договор.
     А  тут  еще пронесся слух,  что у помещика новая  любовница -- цыганка.
Раньше цыгане  приезжали  в те  края  каждый  год.  А  может, и  до  сих пор
приезжают. Обычно, сразу после  Песаха. Они  ставили палатки на опушке леса.
Их  мужчины --  такие же чернобородые,  как  евреи. Они  чинили медные тазы,
точили ножи и торговали лошадьми. Женщины гадали на картах. Наш старый рабби
запретил  с ними  общаться, но люди-то хотят  знать, что их ждет. Моя родная
тетя --  да предстанет  она  за всех нас перед Господом  -- как-то  тоже  не
удержалась и позвала одну из них к себе в дом, погадать. Цыганка предсказала
ее судьбу до мельчайших подробностей. Цыганка сказала: "У  тебя впереди семь
хороших  лет". И  точно. Тетя прожила  с  дядей  семь лет. Душа в душу,  как
голубок и горлица. А как-то  после  Пecaxa дядя пришел из синагоги и сказал:
"Хейеле, что-то  давит у меня внизу живота. Принеси стакан воды". Тетя вышла
за водой и услышала глухой стук.
     Дядя упал замертво.
     Да, цыгане... Кто они? Я слышала, что они тоже евреи, только проклятые.
Потомки исчезнувших колен. Но я не  верю. Да и дело не в  том. В  тот  раз с
ними  была молодая женщина, красавица, каких  свет не  видывал. Я ее  как-то
встретила и чуть не ослепла. Глаза у нее, как горящие угли. Я  не мужчина, и
то почувствовала, что она обожгла меня взглядом. Как она попала к графу, мне
неведомо. Может, отец продал, а  может, и муж. Ведь цыгане воруют  детей: не
исключено, что ее
     где-то похитили. Она не была смуглой, только загорелой.
     Когда моя  бабушка услышала о цыганке, то сказала:  "Две кошки  в одном
мешке не уживутся. Драки не миновать. Жди беды".
     Похоже, Лежинский так  сильно полюбил цыганку, что забыл про дьяволицу.
К тому времени дед избавился, наконец, от аренды графского имения и перестал
быть приказчиком. Сколько можно работать на сумасшедшего  колдуна? Дедушка с
бабушкой жили  одни.  У всех  детей  уже  были  свои  семьи. Дедушка  открыл
лавочку, чем и зарабатывал на жизнь.
     По слухам,  цыганка  пыталась  бежать, но помещик приковал ее  цепью  к
кровати. По-видимому, он ее и бил -- по ночам было слышно, что она воет, как
волчица.  Тех, кто вырос среди цыган, уже не  заставишь вести оседлую жизнь,
даже в королевском дворце. Их тянет на волю: в  поля, леса, на простор.  Как
они живут зимой, я не знаю.  Говорят, окунают своих новорожденных в  ведро с
ледяной  водой.  Если  ребенок  умрет,  значит,  умрет.  А если выживет, ему
никакой мороз нипочем.
     Как-то раз,  вскоре  после праздника Кущей, когда бабушка, сидя  одна в
лавке, читала молитвы,  вошел  гой, не  из крестьян, а из городских. Вошел и
сказал:  "Лемлиха,  -- так  все звали бабушку,  --  наш граф  Лежинский убил
цыганку". У бабушки в глазах потемнело. "Откуда  это известно?" --  спросила
oнa, и  пришедший  сказал: "Один крестьянин  проходил  ночью возле графского
леса и видел, как помещик зарывал цыганку под деревом". Бабушка не поверила,
но  оказалось, что это правда. Новость передавали друг другу, пока  не дошло
до  властей. Из Янова  к помещику приехали  два следователя. Он все отрицал:
"Цыганка? Да, была тут цыганка, но я ее прогнал". Кто-то привел следователей
на то место, где земля была свежевскопана.  Стали рыть и у самой поверхности
нашли  голое тело, даже не o6epнyтое в  саван. Горло у  бедняжки было синее.
"Как вы это объясните?" -- спросили помещика, и  тот сказал: "Никак.  Может,
ее убил кто-то
     из крестьян".
     На помещика надели кандалы и повезли в  Янов. Когда  повозка  проезжала
мимо рыночной площади, там  собралась  целая толпа. Помещик  сидел на охапке
сена, связанный, как ягненок, влекомый на заклание. Но дара речи не лишился.
"Евреи, -- орал он, -- глядите, ваш Бог меня покарал!"
     Когда  дедушка  узнал  про  это, он  сразу же бросился  к  графу.  "Что
случилось, дражайший пан?" -- спросил он, и помещик ответил: "Это не  я, это
дело  дьяволицы. Поезжай  в Янов и расскажи там.  Ты один знаешь всю правду.
Только  ты  можешь  меня спасти".  Дед  и  впрямь  поехал в Янов  и обо всем
рассказал, но ему  не поверили. Его самого хотели арестовать. Следователь  в
черную  магию  не  верил.  "Если  вы знали, что  он  живет с дьяволицей,  --
обратился он к деду издевательским тоном,  -- почему вы  молчали? Да потому,
что все это чушь! Демонов и чертей не бывает!"
     Тем не менее следователь со всей своей  свитой пришел осмотреть пещеру.
Они  нашли детский  скелет, разные  травы  и благовония, но дьяволицы там не
было.  Дедушка Лемл  знал русский  и  добился  разрешения  посетить графа  в
камере. Граф сказал: "Я тебе не лгал. Как только я привел в дом цыганку, они
стали грызться,  как кошка с собакой.  Дьяволица  к тому времени  сильно мне
надоела. Эти создания лишены плоти и крови, их состав -- ветер и  пена.  Вся
их сила -- в языке.  А у цыганки тело было, как огонь. Я понял, что в первой
нет вещества, и хотел избавиться от нее, но она заартачилась. Как-то я лег с
цыганкой,  а  дьяволица  явилась  и  легла  между  нами, чтобы  помещать нам
соединиться. Они начали драться,  а потом все стихло. Когда  я дотронулся до
цыганки,  она уже остыла.  Уверен,  что ее задушила  дьяволица.  А  я только
закопал тело в лесу".
     Дедушка повторил все это властям, и  они  записали  его рассказ  в свои
книги. Потом был суд, на котором дедушка вновь повторил свои показания слово
в слово. Но судья спросил его: "Вы при этом присутствовали?"
     Графа  приговорили к  двенадцати годам тюрьмы.  "Скажите  спасибо,  что
остались в живых, -- сказали ему. -- Сто лет назад вас бы сожгли на костре".
     Дедушка  до конца своих  дней посылал  графу в тюрьму  водку  и  табак.
Родные дочери и зятья знать его не желали.
     А теперь слушайте, что было дальше! Поскольку Лежинский был графом, его
поместили в камеру-одиночку.  Начальник тюрьмы  частенько звал его к себе на
обед или  на ужин. У начальника была жена  и дети, и Лежинский развлекал  их
всякими  историями.  Когда хотел,  он  умел  нравиться.  Так фактически стал
членом семьи. Дети называли его "дедушка", и дошло до того, что дверь камеры
вообще перестали запирать.  Нам рассказал  об  этом  один  знакомый.  Как-то
начальник с женой спросили Лежинского о  цыганке и  за что  он ее убил. Граф
повторил им  историю о  дьяволице, но  ему не поверили. Все  воры  и  убийцы
клянутся  в  своей невиновности. В яновской тюрьме сидело несколько человек,
приговоренных пожизненно. Они провели  там  столько лет, что  власти уже  не
боялись их побега.  Эти заключенные выполняли обязанности тюремной прислуги:
кололи дрова, помогали на кухне, работали на огороде.
     Я  видела яновскую тюрьму. Убежать оттуда непросто. Ворота  из  железа,
черные,  как  деготь,  а  вокруг --  высоченные стены. И  конечно,  часовые.
Однажды  ночью  один из этих  "пожизненных", проходя мимо камеры Лежинского,
услышал  голоса  --  мужской  и  женский. Мужчина  что-то  говорил,  женщина
отвечала.  Потом раздались  смешки и повизгивания. Заключенный оторопел.  Он
знал, что  в здании только одна женщина -- жена начальника. В  этой семье не
держали служанку; всю работу выполняли  арестанты --  и готовили, и стирали.
Заключенный подумал,  что, если он  расскажет начальнику об измене жены, тот
уменьшит ему срок.
     На следующее же утро он  пошел к начальнику и все рассказал. Дело могло
принять серьезный оборот -- когда у русского случается припадок ревности, он
сразу хватается за оружие. Но оказалось, что жена начальника накануне уехала
в Люблин за покупками, и была вне подозрений.
     Вы, наверное, уже сами догадались, что  это была дьяволица. Выяснилось,
что  она  еще  жива и  Лежинский  вызвал  ее  к  себе  с помощью заклинаний.
Начальник написал обо всем губернатору, но его подняли на смех.
     -- Если он  был  таким могущественным колдуном, -- сказала тетя Рахель,
-- почему он не сбежал из тюрьмы?
     -- Не знаю.  Он  там  ни в чем не нуждался.  Может, он  даже  привык  к
тюрьме, как птица -- к клетке. Если я не путаю, у ювелира в "Пути праведных"
было пять детей от дьявольского отродья.
     -- Верно.
     -- Ну  вот, я все-таки  еще кое-что  помню. В Талмуде сказано: "Если бы
люди  увидели, сколько  над  ними вьется духов и демонов, они  бы умерли  от
ужаса".




     Морозный  зимний день уступал место сумеркам. Снег,  падавший с  самого
утра густыми крупными  хлопьями,  завалил карнизы и балконы в доме напротив.
Печные дымы, слитком густые и  тяжелые, чтобы подниматься вверх, стлались по
крышам, как прокопченные  покрывала. День  как  бы замер  в нерешительности,
словно  прикидывая, можно  ли  еще  что-нибудь  успеть до  темноты,  или уже
слишком поздно. Вдруг -- точно повернули выключатель --  свет  погас, в одно
мгновение наступил вечер, день было уже не вернуть.
     Удлинившиеся тени тянулись по золоченым изразцам печи, картинам, роялю,
креслам и коврам. Маятник каминных часов, доставшихся  в наследство от  реба
Цодека Уолдена, качался  медленно и неохотно, словно собираясь остановиться.
В большом кресле, утвердив свои короткие  ручки на подлокотниках из слоновой
кости, а маленькие ступни в мягких домашних  тапочках на  скамеечке для ног,
сидел  Мойшеле Уолден. Он смотрел на свою  жену Эсфирь, лежащую на диване  у
противоположной стены комнаты.
     Мойшеле  был  маленького  роста, с  треугольным  лицом, тонким  носом и
острым подбородком. Волосы, обрамляющие лысину, падали вниз длинными прямыми
прядями, как у ребенка, которого только что выкупали. Хотя после смерти отца
Мойшеле стал  ходить в  современной  одежде и побрился, но по  привычке то и
дело  пощипывал подбородок  и  тянулся к  вискам  в  поисках  несуществующих
пейсов. В сумерках ему всегда становилось грустно. Вот и
     сейчас припомнилась вечерняя молитва, которую  евреи поют на  закате, и
молитва, которую на исходе шабата читала его мать: "Бог  Авраама, Бог Исаака
и  Иакова..."  Хотя  Мойшеле уже давно вырос и даже  женился, он  все  равно
чувствовал  себя  сиротой.  Какая-то  часть  его  души  все  еще  оплакивала
родителей  и  читала  по ним кадиш. Он  представил  себе могилы,  заваленные
снегом по самые надгробья.  Что-то делают сейчас под  землей мать  с  отцом?
Знают ли  они, что с ним? Думают  ли  о нем? Может быть, им холодно? Мойшеле
плотнее укутался в шелковый халат и поднял ворот. Он легко простужался.
     В  сгущающихся сумерках глаза  его казались  огромными  и сияющими.  Он
смотрел  на  Эсфирь  с  неподдельным  удивлением,  как  будто  увидел что-то
невероятное.  В полумраке ее лицо словно светилось изнутри. Зарево заката за
облаками играло в  ее  волосах. Эсфирь зевнула  и покачала головой,  думая о
своей  непростой судьбе.  Халат распахнулся, обнажив  ослепительную  белизну
кожи. В отличие от Мойшеле, вечно боящегося простуды, она любила расхаживать
по дому полуодетой, даже зимой.
     Запахнись, сейчас  эпидемия  гриппа,  хотел  было сказать  Мойшеле,  но
передумал.  Какой смысл? Она нарочно поступит наоборот.  После ссоры с Кувой
она совершенно  ушла в себя:  постоянно  о чем-то думала--спрашивать  он  не
решался. Время от времени он пробовал ее урезонить, но единственным  ответом
было: "Отвяжись!"  "Когда же ей надоест злиться?  -- недоумевал  Мойшеле. --
Ведь так можно и с ума сойти, упаси Бог, конечно".
     В  разрыве  Эсфири с  художником Кувой Мойшеле не играл никакой роли. В
этом деле у него не было права голоса. Хотя, при женитьбе  на Эсфири, он был
богат  и  происходил из  хорошей  семьи, а Эсфирь была сиротой и практически
нищей  , она  захватила первенство с  самого  начала.  Он  уступал  во всем,
потакал
     каждой  ее  прихоти.  Она  таскала  его  в  бесконечные  путешествия за
границу,  тратила тысячи  на  бессмысленные  безделушки,  приглашала  людей,
которых  он терпеть не  мог. Угождая  жене, Мойшеле промотал все наследство.
Теперь остался только один многоквартирный дом, где они и жили.
     В романе Эсфири с художником, разногласия начались с первой же встречи.
Легкие размолвки влюбленных скоро  переросли в серьезные ссоры. Она обнимала
его, а через минуту осыпала оскорблениями. Или звонила и приглашала  прийти,
а  сама  запиралась  у  себя, оставляя его  проводить  время с  Мойшеле.  Их
последняя ссора произошла из-за какого-то явного пустяка.
     И  было ясно,  что  забыть Куву Эсфирь  тоже не может. Целыми днями она
бесцельно слонялась по дому. Всю ночь в ее спальне горел свет -- она читала,
а на следующий день спала  до обеда, словно  одурманенная наркотиком.  Почти
ничего не  ела и  худела с  каждым  днем. Мойшеле  много  раз уговаривал  ее
сдерживать характер и попросить Куву вернуться,  но она и  слушать ничего не
хотела.
     --  Попросить  его  вернуться?  Ни за  что!  Да  хоть  бы  он  и  сдох,
ничтожество!
     -- Ох, упрямая, упрямая, -- бормотал Мойшеле. Но что же  будет  дальше?
Ведь  только  когда Эсфирь была  спокойна и довольна, Мойшеле мог заниматься
делами: разговаривать  по телефону  с  бухгалтером Лазарем,  писать  письма,
читать  финансовую  полосу  "Курьера  варшавского".  Когда  Эсфирь  была   в
расстроенных чувствах, он ничего  не мог делать: ни есть,  ни спать, на коже
появлялась сыпь,  тело нестерпимо  зудело; постоянно ныло под ложечкой, и он
едва сдерживал слезы.
     -- Ай-яй-яй, -- задумчиво прошептал Мойшеле, -- она просто ноги об меня
вытирает. А что я могу поделать? Она не виновата, так  уж устроена. Не может
не влюбляться. Это как болезнь.
     Мойшеле  поглядел в окно,  --  наступил  вечер. Зажглись бледно-голубые
шары уличных фонарей. Снегопад прекратился, и лишь иногда одинокая снежинка,
трепеща, слетала вниз мимо освещенных окон. Город тонул в серебристо-лиловой
мгле, какая -- как говорят  -- бывает в тех северных землях, где ночь длится
месяцами. Стояла  невероятная, почти осязаемая тишина. Неужели уже наступила
Ханука?
     Чтобы   сделать   Эсфири   приятное,    Мойшеле   стал   интересоваться
антиквариатом   и  поддерживать  искусства.   Собрал  прекрасную   коллекцию
ханукальных светильников, которые стояли без употребления, поскольку Мойшеле
давно был атеистом.
     -- Запахни халат, Эсфирь! -- не выдержал он наконец. -- Ведь холодно.
     -- Мне не холодно.
     --  Эсфирь, хватит, пора  положить этому  конец! -- Он сам не ожидал от
себя такой храбрости.
     -- Ты опять за свое?
     -- Послушай, я  тебе прямо скажу: это же  бессмысленно! Если  не можешь
побороть свое чувство, надо покориться.
     Эсфирь нетерпеливо передернула плечами:
     -- Что же, по-твоему, мне нужно сделать? В ноги ему упасть, что ли?
     --  Вовсе  нет. Позвони ему. Грех  быть такой гордой. Он наверняка тоже
мучается. Вы оба просто с ума сошли!
     Голос  Мойшеле   окреп.  То,  что  Эсфирь  не  оборвала   его,  придало
уверенности. Эсфирь поплотнее укуталась  в халат. В тишине громко заскрипели
диванные  пружины.  Эсфирь  тяжело  вздохнула.  Мойшеле испугался,  что  она
закричит  или даже запустит  в  него туфлей, но этого не  случилось.  Эсфирь
продолжала  ворочаться  на   диване,  как  человек,  терзаемый  бессонницей.
Мойшеле,  болезненно реагирующему  на каждый скрип пружин,  даже показалось,
что дивану передалось беспокойство Эсфири.
     --  Не буду я ему звонить!  --  заявила Эсфирь, но каким-то неуверенным
тоном.
     -- Тогда я сам ему позвоню!
     -- Что? Ты, конечно, можешь делать, что хочешь, но из моего дома ты ему
звонить  не  будешь. --  В голосе  Эсфири зазвучала угроза. -- Если ты такая
тряпка, давай! Пресмыкайся, ползай перед ним на брюхе, как жалкий клоп!
     Последнее оскорбление словно  бы  вырвалось  у нее  помимо воли. Эсфирь
замерла.  Мойшеле испытал боль, ведомую  лишь тем,  кто  понапрасну жертвует
собой. Никогда еще она не говорила с ним так жестоко.
     "Ох, до чего  же  я  докатился, -- уныло подумал он.  -- Что бы сказала
мама -- мир ее праху?" Мойшеле словно прислушивался к собственному унижению.
     -- Ну все, хватит! -- сказал он  вслух, сам не  зная, что имеет в виду:
развод или самоубийство.
     А дело было в том -- и  Мойшеле в глубине души это  сознавал, --он тоже
соскучился по Куве.  По его  шуткам, анекдотам  и бесконечным насмешкам  над
другими  художниками,  скульпторами  и  критиками.  Неисправимый  Кува  всех
передразнивал: писателей, преподавателей иврита, завсегдатаев вегетарианских
ресторанов и великосветских дам, которые заказывали ему портреты и мраморные
бюсты. Несколькими  словами он мог представить карикатуру. Никого  не щадил,
но его общество почему-то всегда улучшало Мойшеле настроение.  Бывало,  Кува
требовал  коньяк, и вскоре Мойшеле  пил с ним. На глазах у него Кува обнимал
Эсфирь, а Мойшеле, несмотря  на  сжигающую ревность, охватывала необъяснимая
радость.  Кува не раз говорил, что он мазохист,  но Мойшеле знал, что это не
объяснение. Просто он любил Эсфирь гораздо больше самого себя. Когда ей было
хорошо, ему -- тоже. Когда она страдала, он страдал в десять, нет, в сто раз
сильнее. Красота и  постоянно снедающее ее чувство тревоги полностью  лишили
его воли. Ее  словно червь  какой-то точил. Каждый месяц она в очередной раз
пыталась покончить с собой: то отравиться, то повеситься, то открыть газ или
     выброситься из окна.
     Люди  даже не представляли себе, что ей  пришлось пережить.  Родилась в
бедной семье, рано осиротела  и росла в доме злобной тетки.  Когда  была еще
девочкой, ее изнасиловали. Разве  можно было, глядя на эту красивую,  изящно
одетую женщину с ангельским лицом, догадаться, что ей досталось?
     Мойшеле встал.
     -- Я пошел.
     -- Куда?
     -- Тебя не касается.
     Эсфирь не ответила. Мойшеле отправился в свою комнату одеваться.

     Мойшеле надел пальто на меху, глубокие галоши, похожие на дамские боты,
и плюшевую кепку с ушами. На  маленькие руки  натянул перчатки. Он  вышел из
квартиры и, пройдя по коридору, подошел к лифту. Ключ от лифта  был только у
него,  законного  домовладельца. В лифте  нажал кнопку, и  маленькая  кабина
пошла вниз. Он  всегда  испытывал  мальчишеское  удовольствие от  катанья на
лифте.  Выйдя из подъезда, оглянулся: все это  светящееся пятиэтажное здание
вместе  с  квадратным внутренним двориком принадлежало ему, было его частной
собственностыо. Мойшеле не раз приходило в голову, что границы его владений
     по закону простираются вверх до  самого неба и вниз до глубочайших недр
земли.  Если  бы он захотел  и сумел добыть необходимые средства, то мог  бы
построить небоскреб в  пятьдесят этажей, как в Америке, или прорыть скважину
до  земного  ядра. Мойшеле, конечно,  понимал,  что  все  это только  пустые
фантазии, но отчего бы не помечтать? Он, как школьник, обожал фантазировать.
     Мойшеле вышел на  улицу. Сразу же мороз  схватил  его за  нос, принялся
щипать  и  кусать.  Он словно немного опьянел,  глаза  наполнились  слезами.
Улица, на которой  он стоял, была одной из самых красивых в Варшаве, но снег
сделал  ее   сверхъестественно   прекрасной.   Обледенелые   ветки  деревьев
поблескивали в лунном свете, как огромные хрустальные люстры. Тротуар словно
усыпан драгоценными камнями,  переливающимися  всеми  цветами радуги. Фонари
стояли в снежных шапках и ореоле цветной дымки.
     Мойшеле сделал глубокий вдох.  Захотелось подурачиться, как  в детстве:
например, закричать на всю улицу, чтобы услышать эхо. Он сошел с тротуара и,
разбежавшись, заскользил  по  льду над  сточным желобом. Затем  вернулся  на
тротуар. Что же, мысленно утешал он себя, конечно, жизнь могла  бы сложиться
лучше, но, в конце концов, все не так уж плохо. Несмотря ни на что, Эсфирь
     все-таки не  чья-то,  а его  жена. Как  бы  там ни  было,  по ночам она
приходит в его спальню. За деньгами тоже обращается к нему. Мойшеле погладил
карман, в котором  лежал кожаный бумажник, нащупал в  жилетке золотые часы с
семнадцатью камнями и тремя крышечками. Лицо стыло, но по телу циркулировало
тепло, как бывает у тех, кто хорошо питается, красиво одевается, имеет много
денег.
     Пусть Эсфирь развлекается, думал он. Мы не молодеем. Рано или поздно ей
это надоест.  Он подошел к кафе,  где  был телефон, но не зашел. Не хотелось
говорить  на  идише  в помещении, полном  поляков. С  другой  стороны,  и не
собирался -- даже если бы знание языка позволяло -- говорить с Кувой
     по-польски. Мойшеле нагнулся и  зачерпнул горсть  снега. Потом поглядел
на  небо, усеянное звездами.  Да, Солнечная  система --- на  месте, над  ним
светились  планеты, иные  из них  -- даже больше  Земли.  На некоторых,  как
считают ученые,  может  быть, тоже  живут  люди. Но если это  так,  кому  за
миллионы световых лет отсюда есть дело, что некто по имени Эсфирь ведет себя
как дура  в  отношениях с художником Кувой? Даже если, как утверждают, у них
роман? В масштабах Вселенной все мы мухи, не более.
     Задумавшись, Мойшеле не  заметил,  что находится возле мастерской Кувы,
словно ноги сами  привели его туда. Скользнув взглядом по светящимся  окнам,
он различил сквозь  снежную дымку слабый свет в мансарде художника.  Значит,
дома. Зайду и поговорю с ним, решил Мойшеле.
     Лифта в здании не было, и  Мойшеле  пришлось подниматься на пятый  этаж
ногами. Перед  дверью Кувы  помедлил, стряхнул  снег с ботинок  и  с пальто.
"Только  бы он был один", --  молился  Мойшеле. Собрав все  мужество,  нажал
кнопку звонка. Послышались шаги,  дверь распахнулась, и  он увидел  Куву, --
высокого, стройного человека с узким лицом, темными глазами, тонким  носом и
вытянутым подбородком.  Черные волосы Кувы вились, как у  цыгана.  В руке --
палитра  и  кисть.  Одет  он был  в  белую  блузу, перемазанную, как  фартук
мясника.  Мойшеле  испугался,  что  Кува  захлопнет дверь  перед  носом,  но
художник улыбнулся, обнажив кривые зубы.
     -- Смотрите-ка, кто к нам пожаловал. Прошу.
     --  Я  просто шел  мимо,  -- пробормотал Мойшеле,  входя  в мастерскую.
"Слава Богу, -- подумал он, -- гостей нет".
     Кува был не только живописцем, но и скульптором. Всюду, как прожектора,
горели  электрические лампы. В  резком свете  белели  женские фигуры -- одни
завернуты в мешковину,  другие стояли как есть, совершенно голые. Мастерская
Кувы неизменно  паноминала Мойшеле  таинственный древний храм. А  сам  Кува,
расхаживающий между скульптурами, -- верховного жреца неведомого
     языческого культа. В мастерской было холодно, воняло масляной краской и
скипидаром. У Мойшеле защипало в носу, и он чихнул.
     -- Я просто шел мимо, -- повторил он, -- и увидел свет в вашем окне...
     Все-таки мы не первый день знакомы...
     Он  осекся. Кува  понимающе  кивнул,  словно  предвидел  такой  поворот
событий. Улыбка, игравшая у  него на губах,  была,  по обыкновению,  немного
горькой, что всегда удивляло Мойшеле.
     -- Как Эсфирь?
     -- Спасибо, неважно,  --  ответил  Мойшеле, сам  не зная, что скажет  в
следующую   минуту.  --  Ей  было  бы   намного  лучше,   если   бы...  Ведь
привязываешься к людям, дружба -- дело серьезное. Как это говорится? Кровь -
не вода. Какой-то пустяшный срыв -- и сразу конец. Ну разве  так можно? Ведь
мы же  цивилизованные люди. Она вся извелась. Целыми днями  лежит на диване.
Ничего не ест. А если она -- не  дай Бог -- заболеет?  Что тут хорошего? Ну,
сказала она
     резкость... Что с того? Ведь это не со  зла.  Она ведь только добра вам
желает. Даже теперь она никому не позволяет ничего  говорить  против вас или
вашего таланта...
     Мойшеле снова осекся.
     Кува пожал плечами:
     -- Это она вас прислала?
     -- Какое это имеет значение? Да и вообще, разве меня нужно "присылать"?
Что,  у меня самого глаз  нет, что  ли? Тут ведь чувство!  Чем больше  с ним
борешься,  тем  оно  сильнее.  Сам  мучаешься  и  других  начинаешь  мучить.
Психология...
     Мойшеле даже вспотел к концу своей тирады.
     -- Так что вы предлагаете?
     -- Приходите  к  нам.  Она обрадуется, так  удивится.  Это вернет ее  к
жизни. Зачем ссориться, тем  более из-за пустяка? Даже  муж с женой, бывает,
ругаются,
     но разве они немедленно бегут разводиться? Мы же современные люди!
     -- Хорошо, как-нибудь зайду.
     --  А почему не сейчас? Она весь день не ела,  с  самого утра. Если  вы
придете, все пойдет по-другому. Понимаете...  Мне  тяжело это  говорить, но,
когда  она в таком  состоянии, с  ней  просто невыносимо.  Она только с виду
гордая,  а внутри ужасно ранимая. Чувствительная,  сверхчувствительная.  Она
искренне  обо  всем  сожалеет,  но  из  гордости скрывает, и только  сильнее
мучается. Уже поздно. На сегодня вы достаточно поработали. Вам нужно немного
отдохнуть, отвлечься. Так и вашему творчеству будет лучше.
     -- Вы и камень  уговорите, -- сказал Кува, словно обращаясь  к  кому-то
через голову Мойшеле. Затем ушел в заднюю комнату. Мойшеле, сгорая со стыда,
остался ждать среди скульптур. Ему даже почудилось, что эти глиняные  фигуры
все понимают  и  видят его  позор.  Только бы она  не прогнала  его, молился
Мойшеле. С женщинами никогда ничего не поймешь.
     Кува вернулся. Вместо рабочей блузы на нем была теперь куртка с меховым
воротником,  широкополая  шляпа  и  сапоги.  Он  был  похож одновременно  на
аристократа и на уличного хулигана.
     -- Пошли, --  прорычал он, выключив свет. Выходя,  Мойшеле споткнулся о
порог и чуть не упал.
     Кува  вышел  следом  и повесил на  дверь  замок. По лестнице спускались
молча.  А когда вышли  на улицу,  Куна, на своих  длинных ногах, зашагал так
быстро,  что Мойшеле пришлось  догонять  его  чуть  ли  не бегом. Вдруг Кува
остановился.
     --  Учитывая  сложившуюся ситуацию, -- сказал он, -- я думаю, нам лучше
будет говорить без свидетелей.
     Мойшеле покраснел.
     -- Зачем? Поверьте, я вам не пометаю.
     --  Нам правильнее было  бы  остаться  наедине,  --  повторил Кува.  Он
говорил  с  Мойшеле,  как строгий  взрослый с ребенком.  Такого  Мойшеле  не
ожидал.
     -- Но куда же я сейчас пойду? На улице мороз.
     -- Сходите в оперу. Еще не поздно.
     -- В оперу? Одному?
     -- А что такого? Или почитайте газеты в кафе.
     -- Уверяю вас, я не помешаю.
     -- Приходите попозже. Дайте нам побыть вдвоем по крайней мере часа два.
Есть  проблемы,  которые  следует   решать  без   свидетелей,  --  продолжал
настаивать Кува, обращаясь к Мойшеле и пустынным улицам.
     -- Ну, если иначе нельзя...
     -- Нельзя. Не обижайтесь на меня, но иначе ничего не получится. -- Кува
старался  не смотреть  в  глаза Мойшеле, а губы сложил в трубочку, как будто
собирался свиснуть.  Его лицо приобрело желтоватый оттенок и стало похоже на
лица глиняных истуканов в мастерской. Он издал звук, похожий на рычание.
     -- Передайте Эсфири, что я приду в одиннадцать, -- пробормотал Мойшеле.
     -- Адье!
     Они  расстались. Мойшеле  шел  мелкими шажками, прислушиваясь к  скрипу
снега под галошами. "Кто знает, что из  этого выйдет, -- думал он, -- может,
я  и окажусь  виноватым.  Пойти в  оперу?  Невозможно!  В кафе? Но там можно
встретить знакомых, начнутся расспросы, выяснения...  Нет, придется побыть в
одиночестве". Дойдя до Маршалковской, он повернул к Венскому вокзалу. "Давно
не был на вокзале", -- подумал Мойшеле, как бы оправдываясь перед собой.  На
душе вдруг стало  спокойно, как у ребенка, смирившегося со своим поражением.
"Кува,  наверное,  считает меня дураком, -- подумал  он.  -- Посмешищем меня
хочет сделать. Расскажет об этом всем и каждому. Художники не умеют  хранить
секреты.  Зачем ему оставаться с ней наедине? Ясно  зачем, яснее не  бывает.
Как
     это называется? Наставить рога?"
     Мойшеле увидел привокзальные  часы.  Циферблат  весело  блестел  сквозь
снеговую завесу. Словно мотылек, привлеченный пламенем, двинулся он ко входу
в вокзал.  Вдруг перестал чувствовать вес  собственного тела -- он не шел, а
летел. Улица нырнула  под  горку.  Мойшеле побежал. На мгновение перехватило
дыхание.  "Разве это  кому-нибудь можно  объяснить, -- подумал  он,  -- нет,
здесь и психологу не разобраться".





     Я ушел  из дома в семнадцать лет, честно  признавшись родителям, что не
верю  в Гемару и в то,  что все установления, записанные в Шулхан Арух, были
даны Моисею на горе Синай; что  не хочу быть  раввином; не хочу, чтобы  меня
женили с  помощью  шадхена,  не  желаю больше носить лапсердак  и отращивать
пейсы.  Я  уехал в Варшаву, где  когда-то  жила  наша семья,  чтобы получить
университетское образование  и специальность. Мой старший брат Йошуа  к тому
времени  уже  стал писателем и находился  в  Варшаве, но, к сожалению, ничем
помочь мне не мог.
     В двадцать лет я вернулся  к  родителям с больными легкими, хроническим
кашлем, без формального образования, без  специальности  и не видя для  себя
никакой реальной  возможности  прожить  в городе. Пока я  отсутствовал, отца
назначили раввином Старого Стыкова, крохотного местечка в Восточной Галиции.
Несколько десятков покосившихся изб,  крытых соломой, стояли на краю болота.
Во всяком  случае,  таким Старый  Стыков представился мне осенью  1924 года.
Весь октябрь  шли  дожди -- избы  отражались в болотной воде,  как  в озере.
Крестьяне-русины, сутулые евреи в лапсердаках, женщины и девушки в платках и
мужских  сапогах   месили  грязь.  Стелился  туман.  Над  головами,  каркая,
кружились вороны. Небо было низким,  свинцовым, вечно затянутым тучами.  Дым
из труб шел не вверх, а вниз -- к топкой земле.
     Отец получил от общины развалюху, как и остальные дома местечка. За три
года, что меня не было, его борода из рыжей превратилась в пегую, наполовину
седую. Вместо  парика мать  теперь  носила  платок.  У нее  выпали  зубы.  С
ввалившимися  щеками и  запавшей  нижней  челюстью  она казалась  еще  более
крючконосой, чем прежде. Только глаза оставались молодыми и пронзительными.
     --  Это  очень строгая община, -- предупредил меня отец.  -- Если ты не
будешь вести себя как следует, нас погонят отсюда палками.
     --  Папа, я  сдаюсь. У меня теперь  только одно  желание: не попасть  в
армию.
     -- Когда тебя должны призвать?
     -- Через год.
     --  Мы тебя  женим.  Глядишь,  тесть даст за тебя  откупную. Выбрось из
головы свои глупости и изучай Шулхан Арух.
     Я  пошел в дом учения, но там никого не было. Члены общины, в  основном
ремесленники  и  молочники,  приходили  молиться  рано утром  и  еще  раз --
вечером.  Днем помещение  пустовало.  Я  нашел старую  книгу о  каббале.  Из
Варшавы я привез учебник алгебры и стихи Бодлера в польском переводе.
     К нам  пришел шадхен Абрам Гетцль, маленький человечек с огромной белой
бородой почти до пояса. Еще он  был сторожем,  кантором и учителем  Талмуда.
Бросив на меня оценивающий взгляд, он тяжело вздохтгул.
     --  Сейчас другие времена, --  сокрушенно сказал он. -- Девушки  хотят,
чтобы мужья их содержали.
     -- Их можно понять.
     --  Сейчас  Тора  уже  не  значит  того,  что  значила  раньше.  Но  не
волнуйтесь, подышу вам невесту.
     Он  предложил вдову на шесть или семь лет старше меня,  с двумя детьми.
Ее  отец Бериш Бельцер был управляющим пивоварней, принадлежавшей  какому-то
австрийскому   баротгу.    (До   войны    Галиция   подчинялась   императору
Францу-Иосифу). Когда не было сильного тумана, можно  было  разглядеть трубу
пивоварни в шапке черного дыма.
     Бериш  Бельцер  пришел  поговорить со  мной в дом  учения. У  него была
небольшая бородка цвета пива. Одет он был в лисью шубу и котелок. Из кармана
шелковой жилетки свисала  серебряная цепочка от  часов. Побеседовав со  мной
несколько минут, он сказал:
     -- Я смотрю, вы не предприниматель.
     -- Боюсь, что вы правы.
     -- Так кто же вы в таком случае?
     И вопрос о женитьбе был закрыт.
     Неожиданно  по  почте  пришли  новости  из Варшавы.  Брат затеял выпуск
литературного еженедельника --  мне  предлагалась должность  корректора.  Он
писал, что я мог бы публиковать  в его журнале свои рассказы, если, конечно,
они будут не  ниже  определенного уровня. Сразу же после письма мое здоровье
резко улучшилось. Кашель практически прошел. Вернулся аппетит. Я  стал таким
прожорливым,  что  мама даже забеспокоилась. В конверт с письмом брат вложил
первый номер журнала, содержащий обсуждение нового произведения Томаса Манна
"Волшебная гора" и стихи, написанные верлибром, с кубистскими иллюстрациями,
а также рецензию на поэтический сборник под названием "Башмак  за обшлагом".
В публикуемых  статьях говорилось о крушении старого мира и рождении  нового
духа  и   нового  человека,  подвергающего  переоценке  все  ценности.  Была
напечатана глава из книги Освальда Шпенглера "Закат Европы"; переводы стихов
Александра  Блока,  Маяковского  и  Есенина.  За  годы  войны  выросло новое
поколение американских писателей, и их работы,  наконец,  начали  выходить в
Польше.  Нет,   я  не   мог  позволить  себе  прозябать  в  Старом  Стыкове!
Единственное, что  удерживало меня  от немедленного отъезда, было отсутствие
денег на железнодорожный билет. Их должны были вскоре прислать из Варшавы.
     Теперь, собираясь в ближайшее время  вновь вернуться в лоно современной
культуры, я стал с большим интересом приглядываться к тому, что происходит в
Старом   Стыкове,   внимательней  прислушиваться   к  женщинам,  приходившим
покалякать с матерью  и посоветоваться с отцом  по ритуальным вопросам. Жена
соседа,  сапожника Лазаря,  принесла  хорошую новость:  их единственная дочь
Ривкеле выходит замуж за подмастерья своего отца. Вскоре сама Ривкеле пришла
пригласить нас на праздник в честь помолвки. Увидев ее, я удивился. Она была
похожа  на варшавских  девушек:  высокая, стройная, белолицая, черноволосая,
синеглазая,  с изящной длинной шеей и ослепительно белыми  чудесными зубами.
На запястье у поблескивали часики, а в мочках  аккуратных маленьких  ушей --
сережки. На ней  была  модная шаль с бахромой и  сапоги на высоких каблуках.
Она смущенно взглянула на меня и сказала: "Вы тоже приходите".
     Мы оба покраснели.
     На следующий  день вместе  с  родителями я отправился  на праздник. Дом
сапожника Лазаря  состоял из  спальни и  большой  комнаты,  где члены  семьи
готовили,  ели  и работали.  Возле рабочего  стола валялись башмаки, сапоги,
набойки.  Жених  Ривкеле,  -- Янче,  был  коренастым, темноволосым парнем  с
золотыми   коронками  на  передних  зубах   и  деформированным   ногтем   на
указательном  пальце правой  руки. По  случаю праздника он нацепил  бумажный
воротничок и манишку. Гостям-мужчинам  предлагал сигареты.  Я слышал, как он
сказал: "Жениться и умереть -- вот два дела, которые ты обязан совершить".

     Деньги  на проезд  в Варшаву  все  не  присылали. Выпал снег,  и Старый
Стыков сковал мороз. Как-то отец ушел в дом  молитвы  заниматься и греться у
печки. Мать отправилась навестить женщину, сломавшую ногу на льду у колодца.
Я  сидел дома, пытаясь  писать.  Хотя был день,  сверчок завел свою песенку,
древнюю, как сама Земля.  Иногда  он  замолкал,  прислушивался  к  тишине  и
продолжал  стрекотание. Верхняя половна окна была покрыта  ледяными узорами,
но сквозь нижнюю я видел, как водонос с заиндевевшей бородой тащит два ведра
воды на деревянном коромысле.  Тощая кляча  тянула сани, груженные бревнами,
за которыми  брел  крестьянин  в  барашковой  шапке  и в обмотках. Я  слышал
позвякивание колокольчика на шее лошади.
     Вдруг открылась дверь, и вошла Ривкеле.
     -- Ваша мама дома? -- спросила она.
     -- Пошла кого-то навестить.
     -- Я вчера одолжила стакан соли и вот хочу вернуть.
     Она поставила стакан на стол и взглянула на меня со смущенной улыбкой.
     -- Я не  успел пожелать вам всех благ во время праздника, -- сказал  я,
-- делаю это сейчас.
     -- Большое спасибо. И  вам того  же. -- И, помолчав, добавила: -- Когда
придет ваш черед.
     Мы  разговорились, и я сказал, что возвращаюсь в Варшаву. Вообще-то это
был секрет, но я расхвастался, что  я писатель и меня пригласили работать  в
периодическое  издание. Даже продемонстрировал журнал.  Ривкеле поглядела на
меня с изумлением:
     -- Вы, наверное, очень умный.
     -- В писательском деле главное не ум, а наблюдательность.
     -- О чем вы пишете? Записываете свои мысли?
     -- Я рассказываю истории. А потом их называют литературой.
     --  Да,  в больших городах много чего происходит,  --  сказала Ривкеле,
кивая. -- А у нас время как будто остановилось. Был тут один парень, который
читал романы, так хасиды ворвались к нему в дом и разорвали все в клочки. Он
убежал
     в Броды.
     Она сидела  на самом краешке  скамьи,  посматривая на дверь,  готовая в
любой момент вскочить, если бы кто-то вошел.
     -- В других  местах, -- сказала она, -- ставят пьесы, устраивают всякие
встречи, что только не делают, а здесь все живут  по старинке. Едят,  спят и
больше ничего.
     Понимая, что не следует этого говорить, я все-таки спросил ее:
     -- Почему вы не попытались выйти за городского?
     Ривкеле задумалась.
     --  А  разве здесь  кого-нибудь  волнуют  желания девушки?  Тебя просто
выдают замуж, и дело с концом.
     -- Значит, это не был брак по любви?
     -- По любви? В Старом Стыкове? Да тут вообще не знают, что это такое.
     По природе я не агитатор, и к тому же у  меня  не было особых оснований
расхваливать  эмансипацию,  в  которой   я   сам  сильно  разочаровался,  но
почему-то, почти против воли, начал говорить Ривкеле, что мы давно уже -- не
в средневековье;  что мир стремительно  меняется  и что такие  местечки, как
Старый Стыков, -- болото  не только  в физическом, но  и в духовном  смысле.
Рассказал ей
     о Варшаве, сионизме, социализме, идишской литературе и Клубе писателей,
членом которого был  мой брат и куда  у меня был гостевой пропуск. Я  открыл
журнал  и  показал ей  фотографии Эйнштейна,  Шагала,  танцора  Нижинского и
брата.
     Ривкеле захлопала в ладоши: "Ой, вы похожи, как две капли воды".
     Я  сказал  Ривкеле,  что она самая  красивая девушка из  всех,  кого  я
встречал.  Что ждет ее здесь,  в  Старом  Стыкове? Скоро она  начнет рожать.
Будет,  как  и прочие женщины, бродить по колено в грязи в сапогах и грязном
платке на бритой  голове и  стареть. Все  здешние мужчины  ходят к белзскому
рабби, говорят, что он чудотворец, но я слышал, что каждые несколько месяцев
в  местечке вспыхивают эпидемии. Люди живут  в антисанитарных  условиях,  не
имеют   представления  о  гигиене,   науке,  искусстве.  Это  не   местечко,
патетически заключил я, а кладбище.
     Синие глаза Ривкеле,  обрамленные длинными черными  ресницами, смотрели
па меня с пониманием и каким-то родственным сочувствием.
     -- Все, что вы говорите, чистая правда.
     -- Бегите из этой  зловонной дыры! -- воскликнул я, как соблазнитель из
бульварного романа. -- Вы  молоды, хороши собой  и, как  вижу,  умны.  Вы не
должны прозябать в этом Богом забытом месте. В Варшаве вам не составит труда
устроиться  на  работу. Там вы  сможете дружить, с  кем захотите, а вечерами
изучать идиш, иврит, польский,  все, что  угодно. Я  тоже буду в Варшаве, и,
если вы не против, мы могли  бы там  встретиться. Я бы пригласил вас  в Клуб
писателей.  Когда вас  там увидят, все  просто с ума сойдут.  Может быть, вы
даже станете актрисой.  Большинство  исполнительниц  романтических  ролей  в
идишском  театре  старые и уродливые. Режиссеры мечтают о молодых,  красивых
девушках.  Я  сниму  комнату,  и  мы будем вместе читать  книги. А еще будем
ходить в кино,  в  оперу, в иблиотеку. Когда я стану знаменитым, мы поедем в
Париж, Лондон, Берлин, Нью-Йорк. Там строят дома в шестьдесят этажей; поезда
ходят над улицами и под землей; кинозвезды зарабатывают по тысяче долларов в
неделю. Мы  поедем в  Калифорнию, где всегда лето, а апельсины стоят дешевле
картофеля...
     Меня  посетило  странное  чувство,   что  моими  устами  говорит  дибук
какого-то древнего "просвещенного" пропагандиста.
     Ривкеле то и дело бросала тревожные взгляды на дверь:
     -- Как вы можете такое говорить?! А вдруг кто-нибудь услышит?..
     -- Пусть слышат. Я никого не боюсь.
     -- Мой отец...
     -- Если бы ваш отец в самом деле вас любил, то не выдал бы за Янче. Тут
отцы продают своих дочерей, как дикие азиаты. Все они погрязли в фанатизме,
     суевериях, невежестве.
     Ривкеле встала.
     -- А где бы я провела  первую ночь? Тут такое бы началось, что  мама бы
просто этого не вынесла. Если бы я крестилась, и  то было бы меньше шума. --
Ривкеле осеклась,  как  будто  слова  застряли в  горле;  она  стала  делать
глотательные движения, словно чем-то  подавилась. -- Мужчине легко говорить,
-- пробормотала она. -- А девушке... нами вообще не считаются...
     -- Это раньше так было, а теперь рождается новая женщина. Даже здесь, в
Польше, женщины  уже получили право  голосовать.  Девушки в Варшаве  изучают
медицину, языки,  философию.  В  Клуб писателей  ходит  женщина-адвокат. Она
написала книгу.
     -- Женщина-адвокат? Разве такое возможно? Кто-то идет.
     Ривкеле открыла дверь. На пороге стояла моя мама. Снегопада не было, но
ее темный платок побелел от мороза.
     -- Реббицин, я принесла стакан соли.
     -- Могла бы и не торопиться. Ну, спасибо.
     -- Если берешь что-то в долг, нужно возвращать.
     -- Что такое стакан соли?!
     Ривкеле ушла. Мать посмотрела на меня подозрительно:
     -- Ты с ней говорил?
     -- Нет.
     -- Пока ты здесь, веди себя прилично.



     Прошло два  года.  Журнал, где редакторствовал  мой брат, а  я  работал
корректором,  выходить  перестал,  но  за  это  время я  успел  опубликовать
десяток-другой рассказов и не нуждался больше в гостевом пропуске
     в Клуб писателей,  потому  что стал  полноправным  членом. На  жизнь  я
зарабатывал  переводами с  немецкого,  польского и иврита  на идиш.  Военная
комиссия  дала мне годовую отсрочку, истекавшую  в  ближайшие дни.  Раньше я
осуждал хасидов, увечивших себя ради избавления от службы  в  армии,  теперь
начал поститься, чтобы похудеть. До  меня  доходили жуткие слухи  о жизни  в
казармах: новобранцев заставляли падать в испражнения, прыгать через рвы; их
будили посреди ночи и приказывали маршировать по многу километров; капралы и
сержанты избивали  солдат  и  подвергали всяческим  унижениям. Нет, уж лучше
попасть за решетку, чем в  руки к таким садистам.  Я  подумывал о том, чтобы
пуститься в  бега  или  даже покончить  с собой. Пилсудский приказал военным
врачам отбрать в армию только сильных юношей, и я, как мог,  старался  стать
слабее.  Раньше  я  только морил  себя голодом, теперь еще  перестал  спать;
постоянно курил, зажигая одну сигарету от другой; пил  селедочный маринад. В
одном издательстве мне заказали перевод биографии Ромена  Роллана, написаную
Стефаном Цвейгом, и  я работал над ним по ночам. Я  снимал комнату у старого
врача, когда-то  дружившего  с  доктором Заменгофом,  создателем  эсперанто.
Улица была названа в его честь.
     В ту ночь  я  работал  до  трех. Потом лег,  не раздеваясь. На какие-то
секунды  проваливался в сон, вздрагивал и снова просыпался.  Сменяющие  друг
друга  видения были удивительно яркими. Я  слышал  голоса,  звон  колоколов,
пение, а открывая глаза, словно бы улавливал эхо.  Сердце бешено колотилось,
волосы вставали дыбом. Ко мне вернулась ипохондрия. Опять появились проблемы
с  дыханием.  Наступивший  день  выдался  дождливым.  Выглядывая в  окно,  я
неизменно  видел  католический  похоронный  кортеж,  следующий   к  кладбищу
Пованзки. А когда, наконец, сел за перевод, в дверь постучала горничная Ядзя
с сообщением, что меня спрашивает какая-то молодая дама.
     Оказалось, -- это Ривкеле. Я не сразу ее узнал. На ней  было элегантное
пальто с лисьим воротником и изящная шляпка. В  руках  -- зонтик и ридикюль.
Она  была пострижена  под мальчика, а  платье  едва доходило до  колен,  как
полагалось  по последней  моде. Я был так измучен, что даже забыл удивиться.
Ривкеле рассказала свою историю. В Старый Стыков приехал американец.
     Когда-то  он был  портным,  но  затем, по  его словам,  стал директором
фабрики  женской  одежды в  Нью-Йорке. Был он дальним родственником ее отца.
Заверив семью Ривкеле, что в Америке развелся с женой, он принялся ухаживать
за  Ривкеле. Она порвала  с  Янче.  Американец купил  ей брильянтовое колье,
свозил  ее  в  Лемберг  {  немецкое название  Львова}, водил  по идишским  и
польским театрам, кормил в  ресторанах, в общем,  вел себя как перспективный
жених. Они  вместе съездили в  Краков  и  Закопане. Ее  родители  требовали,
женитьбы с Ривкеле не откладывая, но он находил все новые и новые отговорки.
Он  развелся  с  женой  по  еврейскому закону,  сказал  он,  но  гражданской
процедуры еще не было. Во время путешествия Ривкеле начала с ним  спать. Она
рассказывала  и плакала. Он  соблазнил ее и обманул. Оказалось, что он вовсе
не владелец фабрики, а просто служащий.  С женой не разводился. У  него было
пятеро детей. Все это открылось, когда в Старый Стыков нагрянула  его жена и
закатила  грандиозный  скандал. В  Ярославе и Пшемысле жили ее родственники:
мясники, ломовые извозчики,  --  крепкие  ребята. Они предупредили Мориса --
так  его звали, --  что  свернут  ему  шею.  Они  сообщили также в  полицию,
угрожали связаться с американским консулом. Кончилось тем, что он вернулся к
жене и они уплыли в Америку.
     Лицо  Ривкеле было мокрым от слез. Она  дрожала  и  часто  всхлипывала.
Дальше  --  больше:  оказалось,  она  беременна  на  пятом  месяце.  Ривкеле
застонала:
     -- Мне теперь остается только повеситься.
     -- А ваши родители знают, что...
     -- Нет. Они бы умерли со стыда.
     Это была уже  другая Ривкеле. Она наклонилась, чтобы затянуться от моей
сигареты.  Через какое-то время ей понадобилось в ванную комнату, и я провел
ее через гостиную.  Докторша,  маленькая, худенькая женщина с  острым лицом,
сплошь в  бородавках, и с желтыми,  как  при  гепатите, выпученными глазами,
смерила Ривкеле подозрительным взглядом. А та долго не выходила из ванной,
     и я испугался, -- не отравилась ли она.
     --  Кто эта особа? -- призвала меня  к ответу  докторша. -- Мне она  не
нравится. У нас приличный дом.
     -- Мадам, вам не о чем беспокоиться.
     -- Я не вчера родилась. Потрудитесь подыскать себе другое жилье.
     Наконец Ривкеле вернулась в мою комнату.  Она  умылась  и  напудрилась.
Подкрасила губы.
     -- Все мои беды из-за вас.
     -- Из-за меня???
     --  Если бы  не вы, я  бы не сбежала с ним.  Это ваши слова так на меня
подействовали! Вы так говорили, что мне  захотелось немедленно уехать. Когда
он появился, я как говорится, уже созрела.
     Я собрался было одернуть ее и потребовать, чтобы меня оставили в покое,
но она опять расплакалась. А потом завела песню, древнюю, как сами женщины:
     -- Ну как мне теперь быть? Куда деваться? Он меня без ножа зарезал...
     -- Но хотя бы какие-то деньги он вам оставил?
     -- Я почти все истратила.
     -- Может быть, можно еще что-нибудь сделать?
     -- Слишком поздно.
     Мы  оба умолкли. Мне  вспомнились детские уроки  морали. Слова обладают
силой. Злые слова приводят к злым поступкам. Клевета, насмешки, осуждение
     превращаются в демонов,  черных гномов, чертенят. Они, как  обвинители,
стоят перед Богом. Когда грешник умирает, они бегут за погребальными дрогами
до самой могилы.
     Ривкеле как будто прочитала мои мысли.
     -- После ваших слов я постоянно думала об Америке. Она даже снилась мне
по ночам. Я возненавидела наш дом и Янче. Вы обещали написать, но ни разу не
написали.  Когда  приехал  Морис  из  Америки,  я  ухватилась  за него,  как
утопающий за соломинку.
     -- Ривкеле, завтра меня могут забрать в армию.
     -- Давайте уедем куда-нибудь вместе.
     -- Куда? Америка закрыла двери. Все пути отрезаны.



     Прошло  девять лет.  Уже  три  года  я  жил в  Нью-Йорке,  подрабатывая
публикациями  в  идишской  газете.  Снимал   темную  меблированную   комнату
неподалеку от  Юнион-сквер. Чтобы попасть домой, надо было преодолеть четыре
лестничных  марша,  а  само  помещение  воняло  средством  от  мышей. Из-под
вспученного  линолеума выползали  тараканы. Когда включал голую  лампочку, я
видел скособоченный журнальный столик, слишком туго набитое рваное кресло  и
раковину. Из крана  сочилась ржавая вода.  Окно выходило на стену  соседнего
дома. Когда --  нечасто -- меня посещало желание писать, то  шел в публичную
библиотеку на пересечении Сорок второй улицы и Пятой  авеню. В своей комнате
я главным образом валялся на продавленном матрасе, мечтая о славе, богатстве
и  женщинах, бросающихся мне на шею. Был у меня роман,  но мы расстались,  и
уже  много месяцев я  жил в полном одиночестве. Постоянно  прислушивался, не
мне  ли звонят,  -- внизу  стоял платный  телефон.  Стены  дома были  такими
тонкими, что я  различал  каждый шорох не  только  на своем, но и на  других
этажах.  К  нам  въехала группа молодых  ребят, именовавшая  себя  "бродячей
труппой". Они собирались где-то ставить пьесу. А пока носились вверх-вниз по
лестнице с  оглушительными криками и визгами. Женщина, меняющая мне постель,
рассказала,  что  они  практикуют свободную любовь и  курят  марихуану. Моей
соседкой  напротив  была девушка  со Среднего Запада,  приехавшая в Нью-Йорк
поступать  в актрисы. День и ночь она распевала тоскливые  мелодии, которые,
как  объяснили,  называются блюзами.  Однажды  вечером  я  услышал, как  она
скорбно выводит снова и снова:

     Он не придет,
     Не придет,
     Не придет,
     Больше он
     Никогда не придет.

     Вдруг я  различил  шаги,  и  чей-то голос произнес  мое имя. Я  сел так
стремительно,  что  чуть не сломал кровать. Открылась дверь, и  в коридорном
полумраке я  различил  женский  силуэт. Я  не  стал включать свет, стесняясь
своего  жилища: краска на стенах облупилась;  повсюду вперемешку  с  грязным
бельем  валялись  старые газеты и книги, купленные по дешевке в  лавочках на
Четвертой авеню.
     -- Кто вам нужен, можно узнать?
     --  Это вы.  Я  узнала  ваш голос. Я Ривкеле, дочь сапожника Лазаря  из
Старого Стыкова.
     -- Ривкеле!
     -- Почему вы не включаете свет?
     -- Лампочка перегорела, -- сказал я, стыдясь собственной лжи.
     Впервые  у  меня  были  гости.   Исполнительница  блюзов  притихла.  По
таинственной причине ее дверь всегда была полуоткрыта, словно в глубине души
она надеялась, что тот, кто "никогда не придет", в  один прекрасный день все
же придет.
     -- Но хоть спички у вас есть? Мне бы не хотелось упасть.
     Меня  поразило, что у нее появился акцент, который  нельзя было назвать
вполне американским,  но, во  всяком  случае, это  был уже не  тот язык,  на
котором  говорили дома. Я  осторожно слез с кровати, проводил ее к  креслу и
помог  сесть. Одновременно я схватил со спинки  носок  и отшвырнул подальше.
Носок попал в раковину.
     -- Значит, вы все-таки добрались до Америки! -- сказал я.
     -- А вы не знали? Разве вам не написали, что...
     -- Я постоянно спрашивал о вас в письмах домой, но мне не отвечали.
     Какое-то время она молчала.
     --  Я понятия не имела, что  вы здесь. Узнала только неделю назад. Нет,
уже две недели! Трудно было вас найти. Вы пишете под псевдонимом. Почему?
     -- А разве ваши домашние не сообщили вам,  что я  здесь? -- спросил я в
свою очередь.
     Ривкеле не отвечала, словно обдумывая мой вопрос.
     -- Я смотрю,  вы ничего не знаете, -- сказала она наконец. -- Я  больше
не еврейка. Из-за этого мои родители от меня отреклись. Отец меня похоронил.
     -- Вы крестились?
     -- Да.
     Ривкеле издала какое-то бульканье, похожее на смешок.
     Я потянул  за шнур и зажег голую лампочку,  заляпанную  краской. Сам не
знаю,  почему  я так  сделал. Наверное,  желание  увидеть  крещеную  Ривкеле
пересилило неловкость, которую я испытывал по поводу своей нищеты. А
     может быть, в этот  миг почувствовал, что ее  бесчестие страшнее моего.
Ривкеле моргнула, и я увидел чужое лицо, которое не узнал бы  на  улице. Оно
показалось мне широким,  рыхловатым, совсем не юным.  Но неузнавание длилось
лишь  долю секунды. Вскоре я  осознал,  что она практически не  изменилась с
нашей последней встречи в Варшаве. Откуда  же возникло чувство  неузнавания?
--  недоумевал я. По-видимому,  Ривкеле  испытала нечто  подобное, поскольку
через какое-то время сказала: "Да, это вы".
     Мы сидели, продолжая разглядывать друг друга. На  Ривкеле было  зеленое
пальто и шляпка в тон. Веки  были подведены голубой  краской,  а щеки сильно
нарумянены. Она располнела.
     --  Моя соседка  читает  идишскую газету, --  сказала  она. --  Я много
рассказывала ей о вас, но, раз  вы пишете под псевдонимом, она,  конечно, не
могла  догадаться.  Но  однажды она показала мне заметку о Старом Стыкове. Я
сразу  поняла,  что это  вы  ее  написали. Я позвонила  в редакцию,  но  мне
ответили, что у них нет вашего адреса. Как это может быть?
     -- Я здесь по туристической визе, которая давно истекла.
     -- Разве у вас нет права жить в Америке?
     --  Для этого  мне сначала нужно  поехать в Канаду или  на Кубу.  Чтобы
получить бессрочную визу и вернуться, нужно разрешение американского консула
в иностранном государстве.
     -- Почему же вы не едете?
     -- Мой польский паспорт не действителен. Все это связано с адвокатами и
большими расходами.
     -- Господи помилуй!
     -- А что было с вами? -- спросил я. -- Вы родили ребенка?
     Ривкеле приложила к губам палец с заостренным красным ногтем.
     -- Шш! Я никого не рожала! Вы ничего не знаете!
     -- Где ребенок?
     -- В Варшаве. В детском доме.
     -- Мальчик?
     -- Девочка.
     -- Кто привез вас в Америку?
     -- Не Морис, другой. Но  наши отношения не сложились. Мы расстались,  я
поехала в Чикаго и встретила Марио...
     Ривкеле начала  говорить  на  смеси  идиша и английского. В Чикаго  она
вышла замуж за Марио и приняла католичество. Отец Марио был владельцем бара,
находящегося под патронажем мафии. Как-то в драке Марио зарезал человека. Он
уже два  года  в тюрьме.  Ривкеле, которую теперь звали Анна-Мария, работает
подавальщицей в итальянском ресторанчике в Нью-Йорке. Марио осталось  сидеть
еще  по  крайней  мере  полтора года.  У нее маленькая квартирка на  Девятой
авеню.  Друзья мужа делают  попытки  переспать  с  ней.  Один  даже  угрожал
пистолетом. Владелец ресторана  -- мужчина за шестьдесят. Очень хорошо к ней
относится: водит в  театр, в  кино, в  ночные клубы, но у него стерва жена и
три дочери,
     зловредные бабы, смертельные враги Ривкеле.
     -- Вы живете с ним?
     -- Он мне как отец.
     Ривкеле заговорила другим тоном:
     -- Но я всегда помнила  вас. Дня не проходит, чтобы я  о вас не думала.
Сама не знаю почему. Когда услышала, что вы в Америке, и прочла вашу заметку
о Старом Стыкове,  я  так разволновалась. Наверное, раз двадцать  звонила  в
газету.  Один  человек  мне  сказал,  что  вы крадетесь  в редакцию ночью  и
оставляете там свои статьи. Однажды поздно вечером после работы я пошла туда
в надежде встретиться  с вами. Лифтер сказал,  что на девятом этаже есть ваш
ящик,  где можно оставить вам записку. Я поднялась, горел свет, но никого не
было. Только  типографская машина работала. Я испугалась. Вспомнила,  как на
Рош Хашана читают...
     -- О Небесной Книге, куда каждый сам вписывает свои грехи.
     -- Да. Я не нашла ваш ящик. Почему вы прячетесь от газетчиков? Они вас
     не выдадут.
     --  Дело  в  том, что редактор добавляет  в  мои  статьи всякий  вздор.
Искажает мой стиль. Платит гроши и еще делает из меня бульварного писаку.
     -- Заметка о Старом Стыкове  мне очень понравилась. Я читала  и плакала
всю ночь.
     -- Скучаете по дому?
     -- По всему сразу. Я попала в ловушку. Почему вы живете в такой дыре?
     -- Я и этого-то не могу себе позволить.
     --  У  меня есть  немного денег. Поскольку Марио  в тюрьме, мне было бы
легко получить развод. Мы могли бы поехать в Канаду, на Кубу -- куда хотите.
У меня есть гражданство. Мы  поженимся  и где-нибудь осядем.  Я привезу сюда
дочь. С ним я не хотела иметь детей, но с вами...
     -- Пустые слова...
     -- Зачем вы так говорите? Мы  оба в беде. Я загнала себя  в  угол  и не
видела никакого просвета.  Но, прочтя  вашу заметку,  словно ожила. Я  снова
хочу стать дочерью еврейского народа.
     -- Ради Бога. Только не через меня.
     -- Вы в ответе за все, что со мной произошло.
     Мы замолчали,  и  моя соседка, на время  прекратившая  репетировать  и,
похоже, с удивлением  слушавшая тишину,  как тот сверчок из Старого Стыкова,
вновь завела свою заунывную песню:
     Он не придет,
     Не придет,
     Не придет,
     Больше он
     Никогда не придет




     Мы несколько лет были связаны по работе, и ни  разу за все это  время я
не  слышал от  него  доброго слова. Чувства, которые  мы  испытывали друг  к
другу,  можно  было  бы  назвать  сдержанной  неприязнью. Морис  Шапиро  был
владельцем  известной  типографии  "Кадимах",  а  я,  Давид  Грейдингер,  --
неизвестным редактором молодого журнала "Всходы". Морису Шапиро не нравились
ни наши  претенциозные  писания, ни новая  орфография идиша. Кроме  того, мы
вечно были у него в долгу. Начинающие писатели нередко вносили исправления в
свои эссе и  рассказы, когда рукописи уже шли  в набор. Морис Шапиро говорил
им в таких случаях: "Знаете, с ошибками это лучше читается".
     До  войны типография  Мориса  Шапиро  с пятнадцатью линотипами и  двумя
печатными станками  была  одной  из самых  больших  в Варшаве.  После  войны
конкуренция возросла.  Союз  печатников требовал повышения заработной платы.
Морис Шапиро время от  времени угрожал  все продать или сдать  в металлолом.
Современный  иврит  раздражал  его,  как  и  новомодный  идиш.  Он  отпускал
саркастические  замечания  по  поводу футуристической поэзии, не имевшей  ни
рифм, ни  размера, и  с  ностальгией  говорил о Переце, Фришмане, Спекторе и
других писателях-классиках, чьи произведения ему доводилось печатать.
     Несмотря  на упорные  слухи,  что он на грани банкротства, Морис Шапиро
держал  себя  так,  словно  все  еще  очень  богат.  Он  никогда не  косался
свежеотпечатанных страниц и не  подходил к  станкам, чтобы  не  испачкаться.
Сидел в кабинете за изящным столом из красного дерева,  и секретарь  подавал
ему чай, печенье, апельсин.  Морис Шапиро был низкого роста, широкоплечий, с
усами  и пышной  шевелюрой,  когда-то  черной,  как  смоль, но и  теперь  не
потерявшей  былого великолепия.  На  широком  носу  носил пенсне  в  золотой
оправе, соединенное черной ленточкой с лацканом пиджака. Рубашка всегда была
белоснежной, на манжетах сверкали золотые запонки. Даже счеты,  которыми  он
пользовался при  работе,  были  дорогими, со  струнами, сиявшими серебром, и
костяшками из  слоновой  кости. Выражение  его  темных  глаз  было суровым и
величавым.  На  телефонные  звонки Морис  Шапиро  отвечал не сразу.  Неспеша
дочитывал  газетный абзац или дожевывал и глтал печенье. Только после  этого
поднимал трубку и произносил: "Да".
     Я  слышал,  что  Морис  Шапиро  женат,  а  с сыном  случилось  какое-то
несчастье. Ничего больше о его  семье не знал и, честно  говоря, не особенно
интересовался.  Единственное,  что я хотел,  --чтобы  тексты  печатались без
опечаток и  строчки сверстывались в нужном порядке. Наборщики всегда считают
писателей недоумками, а писатели всерьез не принимают наборщиков.

     Отношение Мориса Шапиро  ко мне , непонятно почему,  изменилось и стало
более уважительным. Я  решил, что это свидетельство роста моих  писательских
акций.  Временами  он  лестно  отзывался  о  некоторых  моих  произведениях.
Предлагал стакан чаю или печенье. Раньше , когда я входил в кабинет, никогда
не  предлагал  сесть. Теперь указывал на стул. Это льстило, но не так, чтобы
очень. У меня  не было желания вступать в долгие разговоры и выслушивать его
мнения
     по  разным  поводам. Без  недовольных  взглядов и язвительных замечаний
Морис Шапиро как-то потускнел. Раньше  он всегда критиковал в моих рассказах
упоминания о  сексе, а теперь  стал отмечать их верность. Было ясно, что  он
изменил свое отношение к моему творчеству. Почему? Может быть, прочел где-то
хвалебный отзыв?  Или  кто-то из  маститых  писателей похвалил  меня  в  его
присутствии? Гадать не  имело смысла. Я давно  уже понял, что в человеческих
поступках  не  следует искать последовательность. Вскоре дошло до того,  что
время, которое  он уделял мне, стало  существенно превышать время, которое я
хотел уделять  ему. Частенько приходилось  с извинениями  прерывать его . Он
хмурился и говорил: "Куда вы спешите? Ваши писателишки подождут".
     Однажды Морис  Шапиро  пригласил  меня  к  себе домой  на  ужин. Я  был
удивлен.  Не было  у  меня  охоты  проводить  вечер  в  его  обществе.  Но и
отказаться я  не  мог.  Я был уверен,  что застану там  компанию наборщиков,
полиграфистов,   переплетчиков  и   толстых  женщин.  Нужно  было  запастись
терпением.  В тот вечер я особенно тщательно побрился, надел парадный костюм
и купил  цветы. Затем  взял  дрожки до  его дома.  Конечно, то было  тяжелое
испытание, но я надеялся извлечь пользу  для своего журнала, хотя  прекрасно
понимал, что бесплатно он ничего печатать не станет.
     Я поднялся  по мраморной лестнице и нажал кнопку  звонка, расположенную
справа  от резной двери с сиявшей  медной табличкой,  на которой красовалось
имя  хозяина.  Вскоре раздались шаги.  Я  ожидал  услышать гудение гостей  и
увидеть на вешалке в прихожей много пальто и шляп. Между тем в квартире было
тихо. Дверь открыла женщина средних  лет, маленькая и стройная, как девочка.
Ее каштановые с  проседью волосы  были собраны в узел, а  не подстрижены  по
тогдашней  моде. Платье  тоже  было чуть длиннее, чем принято. Темные  глаза
излучали материнскую доброту.  У нее были  узкие губы,  тонкий нос и  свежий
молодой подбородок. Она тепло улыбнулась.
     -- Господин Грейдингер, давайте ваше пальто. Муж немного запаздывает.
     Он просил передать вам свои извинения. Что-то случилось со станком.
     -- Ничего, ничего.
     -- Пожалуйста, проходите.
     Она  провела  меня в гостиную,  типичную для  людей среднего  достатка:
оттоманка, стулья в чехлах с бахромой, фортепиано, потертый восточный ковер,
литографии на  стенах. Пахло нафталином и  былой роскошью. На низком столике
стояла бутылка  ликера  и стеклянная вазочка с  печеньем. Дама  налила ликер
мне, потом себе и объявила:
     -- Должна вам сказать, что муж -- большой ваш поклонник. Он о вас часто
говорит  и  очень  хвалит. Я  раньше  редко  читала  на  идише,  в  основном
по-польски и  по-русски.  Но как-то  он  принес ваш журнал, и  теперь я ваша
верная читательница.
     -- Это для меня приятная неожиданность, -- сказал я. -- Господин Шапиро
обычно отзывается о моих произведениях весьма критически.
     --  Да,  ему не  нравились слишком откровенные описания -- как  бы  это
сказать?  -- интимной  стороны жизни.  Но времена меняются. По  сравнению  с
модернистами вы  еще очень даже сдержанны. И вообще нельзя отрицать, что эти
вещи  действительно  имеют большое значение, не говоря  о том, что ни у кого
нет права указывать писателю, как писать. Главное, чтобы было интересно и...
     Она говорила медленно и задумчиво. Выяснилось, ее отец --
     влиятельный человек  в  Варшаве. Анна -- так  ее  звали  --  училась  в
закрытой  школе для "паненок".  У  нее был сын от  Мориса Шапиро. Но он умер
несколько лет  назад в эпидемию  гриппа.  Госпожа Шапиро  указала на портрет
мальчика в гимназической форме. Ее глаза  увлажнились, а подбородок дрогнул.
Она сказала:
     -- Потерянного не воротишь, -- и сделала глоток ликера.
     Я с трудом мог представить ее в качестве жены Мориса Шапиро, впрочем, в
молодости он, наверное, был красивым мужчиной. Знал иврит, русский, принимал
однажды участие в съезде  сионистов. Я  был  рад,  что мы  одни.  Ликер  был
сладким и крепким, печенье  таяло во рту. Хозяйка говорила ровно  и тепло, с
особой доверительностью, которую женщины выказывают  любимым  писателям. Она
сказала:
     -- Вы еще молоды. Сколько вам лет? Самое начало пути. Но у вас уже есть
мужество быть самим собой.
     -- А разве можно не быть самим собой? -- сказал я, чтобы не молчать.
     --   Большинство   людей   старается   походить   на  кого-нибудь   или
соответствовать чужим представлениям  о  том, какими они должны быть. Вот я,
например...
     И  тактично  намекнула,  что вышла  замуж  не по  своему  выбору, а  по
настоянию родителей. На  самом деле хотела поехать  учиться за границу, а не
быть домохозяйкой. Но когда родился Гриша, она решила целиком посвятить себя
его воспитанию --физическому и духовному.
     --  А потом микроб  уничтожил  труд всей  жизни. А  что  можно сделать?
Только смириться и жить дальше.
     -- Да.
     -- А почему все время говорю я? Почему бы вам не рассказать мне о себе?
Впрочем, многое мне известно из ваших рассказов.
     Чем больше она говорила, тем яснее  становилось, что меня пригласили по
особому, совершенно необычному поводу. Женщина ничего не скрывала. Я узнал
     о интимных  подробностях ее семейной жизни. Вот  они: после смерти сына
ее  отношения  с  мужем  ухудшились.  Началось с  того,  что  она  сделалась
фригидной
     и два года не позволяла Морису приближаться к себе. Позднее узнала, что
Морис  вступил  в   тайную  связь   с  женой  одного  из  наборщиков,  и  ее
сексуальность  вновь пробудилась,  но  теперь Морис  стал холоден к ней. Они
потратили массу денег на врачей, курорты, водолечение.  Ничего  не  помогло.
Сейчас положение стало  настолько критическим,  что,  если она не возобновит
половую  жизнь, то  может случиться нервное  расстройство.  Семейный  доктор
посоветовал  ей  найти мужчину, но кого? У  нее  нет  близких мужчин,  чтобы
обратиться с  подобной  просьбой. Друзья мужа --  почтенные  граждане, давно
женатые,  отцы взрослых  детей. Некоторые  -- уже деды.  Кроме того, следует
думать  и о  репутации.  Ее старая  мать  жива, есть  дяди, тети, целый клан
племянников и племянниц.
     Анна допила  свою рюмку и спросила без обиняков: соглашусь ли я,  чтобы
она стала моей  -- не здесь, в Варшаве, а во время путешествия в Закопане, в
Сопот или еще куда-нибудь. Неужели она хуже тех беспутных женщин, с которыми
я, если верить моим рассказам, -- предаюсь пьяному разврату? Все расходы она
берет на себя. От нее я, по крайней мере, не заражусь венерической болезнью.
     Пораженный, сдавленным от волнения голосом я спросил:
     -- А ваш муж знает об этом?
     -- Это его идея.
     Я залпом выпил рюмку ликера.
     -- Почему он выбрал именно меня?
     --  Из-за ваших рассказов. Мы  бы не предложили такое человеку с улицы.
Все же должно быть какое-то чувство и так далее. Конечно, вы  намного моложе
меня. Но в одном из рассказов вы упоминаете, что вам нравится, когда женщина
старше.
     -- Да, нравится.
     -- Мы должны прийти к какому-то решению.
     Как эта  скромная женщина  может говорить  про все с такой прямотой? --
недоумевал я. Впрочем, я давно убедился, что тихие и замкнутые натуры бывают
иногда весьма резкими и отважными. У меня дрожали колени.
     -- Ваш муж наверняка передумает.
     -- Нет, он  все понимает.  Он  сам  находится под  обаянием  женщины --
довольно вульгарной особы. Смерть Гриши нам обоим стла страшным ударом.
     Не  понимаю, как  я осталась жива  после такого  потрясения. Но мы  оба
совершенно  изменились.  Совместная жизнь больше не  зависит  от  физической
близости. Мы теперь как брат и сестра.
     -- А-а...
     -- Каким бы ни был ответ, надеюсь, вы нас не скомпрометируете.
     -- Боже сохрани! Клянусь всем святым!
     -- Ну, это необязательно. Если  бы десять лет назад мне  сказали, что я
буду  способна  на  такие разговоры  или даже  на  мысли,  то сочла  бы того
болваном и сумасшедшим впридачу. Но тот удар меня  оглушил. Я  как в трансе!
И, тем  не менее, во мне  проснулись инстинкты,  о которых и не подозревала.
Может  быть, все это только иллюзия,  но я все  время мучаюсь. Морис столько
вынес  из-за меня,  что  не  может  уже  быть  со  мной.  Вам это  покажется
невероятным,  но  я чувствую, что  Гриша  всегда  встает  между нами,  чтобы
помешать близости.  Он  является  в  саване и плачет.  Хотя вы писатель, вам
этого не понять.
     -- Я понимаю.
     --  Откуда?  Нет.  Я хотела притти  к этому постепенно,  но  просто нет
больше сил, и потому решила все сказать сразу.
     -- Вы правильно сделали.
     -- Каков ваш ответ? Впрочем, не обязательно отвечать сию минуту. Если я
вам  не нравлюсь, если я -- что называется -- не в  вашем вкусе, пожалуйста,
не смущайтесь. Вы ничем не связаны. Я вам почти в матери гожусь.
     -- Вы красивая и благородная женщина.
     -- И не  красивая, и  не благородная.  Перед вами -- духовно сломленная
женщина. С уходом Гриши все ушло -- даже чувство чести.
     Некоторое время мы молчали. Потом я спросил:
     -- А где же господин Шапиро? Он что, не вернется домой сегодня?
     -- Нет, он пошел к той женщине. Давайте ужинать.
     За ужином я пообещал ей сообщить о своем решении в течение трех дней  и
таким образом как  бы  дал понять, что фактически принял ее предложение.  Мы
могли бы отправиться в Сопот или в Данциг, где нет риска встретить знакомых.
Госпожа  Шапиро  приготовила  роскошный  ужин,  но  у меня  пропал  аппетит.
Хотелось  сделать  ей  комплимент,   обнять,   поцеловать   ее,  но   что-то
останавливало меня. Я даже не мог  заставить  себя смотреть ей в лицо. Вдруг
вернулась моя юношеская застенчивость. Я даже не притронулся ни к супу, ни к
мясу, ни к десерту. Не смог выпить стакан чаю. Госпожа Шапиро тоже притихла.
Мы сидели друг против  друга и  напряженно молчали.  У  меня возникло жуткое
ощущение, что кто-то невидимый стоит между нами и наблюдает  за каждым нашим
движением. Может быть, это был Гриша? Мои нервы -- или уж не знаю, что  еще,
--  расшалились. Что-то внутри у меня сжалось, а живот напрягся. Нужно  было
выйти  в   туалет,  но  я  стеснялся.  После  нескольких  неудачных  попыток
проглотить  кусочек  медового  пирога  я  поднялся   и   произнес  неуместно
официальным тоном:
     -- Я вам позвоню. Сейчас я должен идти.
     -- Как, вы уже убегаете? Ну...
     Женщина подала мне пальто и шляпу. Она протянула руку  --  и  ее, и моя
ладони были влажными. Я бросился вниз по лестнице. На меня напала икота.
     Во  роту стало противно,  меня чуть  не  вырвало.  Я бежал по улице,  и
казалось, -- передо мной разверзлась помойная яма и в следующий  миг я  туда
упаду.
     В ту ночь я не спал. Стоило задремать,  как начинала дергаться нога,  и
матрас звенел,  словно среди пружин  был спрятан колокольчик. На другой день
мне следовало зайти в типографию для так называемой "контрольной сверки", но
не  хватало  мужества встретиться с господином  Шапиро. Я начал подумывать о
том, чтобы связаться с другой типографией, но это было бы -- мягко говоря --
непорядочно по отношению к человеку, оказавшему мне такое доверие. Оставался
один выход:  вообще отказаться  от выпуска  журнала. Все равно то,  на что я
рассчитывал  вначале,  не  получилось. В числе  сотрудников оказалось  много
откровенных бездарностей.
     В  течение трех  дней, отпущенных на  размышление, мое настроение много
раз  менялось. То я, как будто,  успокаивался и собирался позвонить  госпоже
Шапиро,  чтобы  договориться  о встрече,  то  опять  приходил в ужас и хотел
убежать и спрятаться. Ночами мне снился молодой  человек. Он был бледен, как
полотно, кричал и хватал меня за волосы. Я принимал снотворное, но все равно
часто  просыпался.  Отопления в моей  комнате  не было,  но мне  было ужасно
жарко. Пижама намокала от  пота, а  подушка скручивалась  в жгут,  словно ее
пропустили через валики для отжима  белья. Я чувствовал странное покалывание
во всем теле и то  и дело подскакивал, как от укуса клопа. На третий день  я
встал на рассвете, снял с полки Библию, поднял руку и поклялся, что не стану
участвовать в этой прелюбодейной авантюре.
     Слава  Богу, у меня не было телефона, так что звонков господина  Шапиро
или его жены можно не опасаться. Я все оставил в редакции: отпечатанный
     номер, рукописи, корректуру. Молодые авторы, сотрудничавшие с журналом,
заходили  выяснять,  почему  мы не выходим. Мои коллеги-редакторы предлагали
предоставить  мне  расширенные  полномочия. Я  всех убедил, что ухожу  из-за
рецензии,  напечатанной  в журнале  вопреки моей  воле. Там  в  восторженных
выражениях расхваливалась  весьма посредственная  книга.  Созвали экстренное
совещание всех авторов и редакторов. Я не явился. Последний номер, в котором
был и мой рассказ, вышел с опозданием на пять недель. Я не читал корректуру,
и в журнале оказалось много опечаток.
     До сих пор не знаю, расплатились ли с господином Шапиро за этот номер.
     Я  не только перестал заходить в его типографию, но даже избегал улицу,
где  она  помещалась. Я включился в  кружок  других  писателей,  и мы начали
выпускать новый журнал. Типография, где его печатали, находилась за городом.
Несколько лет  я ничего не слышал о господине Шапиро. Содружество писателей,
когда-то сотрудничавших с моим журналом, распалось.  Одни уехали в Штаты или
Аргентину,  другие женились  и занялись  бизнесом.  А сам я  стал работать в
газете.
     Однажды, когда мы трудились в редакции, один из сотрудников сказал:
     -- Слышал новость? Шапиро, владелец типографии, умер.
     -- Когда?
     -- Только что звонили из мэрии.
     Прошло  какое-то  время.  Однажды   я  вошел  в  автобус,  следующий  к
Данцигскому  вокзалу.  Сел  на свободное  место  рядом с  какой-то женщиной.
Взглянув на нее,  узнал госпожу  Шапиро.  Она была  в  трауре. Волосы  стали
совсем седыми. Я хотел встать и пересесть, но она меня заметила и сказала:
     -- Может быть, вы меня забыли, но я вас очень хорошо помню.
     -- Госпожа Шапиро.
     -- Да, это я.
     Мы довольно долго молчали. Госпожа Шапиро проглотила комок в горле.
     --  Может   быть,   уже  слишком  поздно,  но  я   все-таки   хочу  вас
поблагодарить.
     -- За что?
     --  Я  была не в  себе  тогда, как в бреду. Чудесно,  что вы  оказались
мудрее и ответственнее.
     -- Я просто испугался.
     -- Все равно, ничего бы не получилось. То было какое-то  безумие.Я всей
душой любила мужа.  И  до последнего дня буду благодарна  Богу за то, что Он
уберег меня от падения. Вам я тоже благодарна. Вы знаете, что Морис умер?
     -- Да. Примите мои искренние соболезнования.
     --  Я  так его  мучила, что  его здоровье  пошатнулось. Мы с ним  часто
говорили про вас. Он вспоминал вас за несколько дней до смерти.
     Подошел кондуктор и пробил наши билеты. Госпожа Шапиро искоса взглянула
на меня и покачала головой. Я услышал ее шопот:
     -- Гриша ни за что бы это не позволил.




     --  Если  человек проявляет  упорство, то  может  совершить такое,  что
просто  диву даешься,  -- сказал  стекольщик Залман. -- Жил в нашем местечке
Радожице  бродячий  торговец   Лейб  Белкес.  Ходил  по  деревням,  продавал
крестьянкам платки,  стеклянные бусы, духи, разные позолоченные украшения. А
сам покупал у них меру гречневой крупы, связку чеснока, горшочек меда, мешок
льна. Никогда  не заходил  дальше Бишеце, городка в пяти милях  от Радожице.
Товар на  продажу о приобретал у одного люблинского  торговца, а тот покупал
его  товар. Этот  Лейб  Белкес  был  человеком  хоть и  простым,  но истинно
верующим. В шабат  всегда  штудировал  Библию  на  идише, принадлежавшую его
жене. Больше всего любил читать о  Земле Израиля.  Он частенько останавливал
учащихся  хедера  и  спрашивал что-нибудь вроде:  "Что глубже  -- Иордан или
Красное море?",  "В Израиле растут яблоки?", "На каком языке говорят местные
жители?" и т. д. Мальчишки смеялись над ним. Надо сказать, что с виду он сам
походил  на уроженца Святой Земли: черные глаза;  черная, как смоль, борода;
смуглая кожа.
     Раз в год в Радожице приходил еврей-сефард. Он собирал пожертвования во
имя рабби  Меира Чудотворца,  чтобы тот, в будущей жизни,  ходатайствовал за
творящих  милостыню.  На чужестранце был  черно-красный  полосатый  халат  и
сандалии,  вроде  тех,  что  носили  в  старину.  Шляпа тоже  была  какая-то
необычная. Он курил кальян и говорил на иврите и арамейском. Идиш освоил уже
в зрелом  возрасте. Лейб Белкес  был совершенно им  очарован и не отходил от
него  ни на шаг. Израильтянин  и  ел, и  ночевал в его  доме.  Когда  сефард
находился в  местечке, Лейб Белкес не работал.  Он  без конца  задавал гостю
вопросы: "Как выглядит пещера Махпела?", "Где похоронен Авраам,  где Сара?",
"Правда ли,  что матерь Рахиль в полночь встает из могилы и оплакивает своих
пропавших  детей?". Я  был тогда  еще  малышем, но  тоже бегал  за сборщиком
подаяния. Таких людей в наших краях нечасто встретишь!
     Однажды, после  ухода сефарда,  Лейб Белкес вошел  в  лавку и  попросил
пятьдесят упаковок спичек. "Зачем  тебе столько? -- спросил  продавец. -- Ты
что, местечко  спалить хочешь?"  А  Лейб ответил: "  Хочу  построить  Святой
Храм".  Лавочник  решил, что Лейб свихнулся, однако продал  ему все наличные
спички.
     Потом Лейб отправился в другую лавку и  потребовал серебряную и золотую
краску. Хозяин лавки спросил: "Уж не собираешься ли ты делать фальшивые день
     ги?" А Лейб  ответил: "Я собираюсь  строить  Святой Храм". Лейб купил у
израильтянина план -- большой лист бумаги,  на котором был изображен храм во
всех архитектурных подробностях.  Вечером, после работы, Лейб сел за стол  и
начал  возводить  храм. Детей  в  доме  не  было.  Обе дочери  Лейба служили
горничными в Люблине. Жена  спросила:  "Ты что, впал в детство? Со  спичками
играешь?" А Лейб ответил: "Я строю Иерусалимский Храм".
     И  он построил  все: Святая  Святых,  внутренний  двор,  внешний  двор,
возвышение,  менору,   ковчег.   Когда   жители  Радожице   прослышали,  что
происходит, то прибежали посмотреть  и повосхищаться.  На столе стоял Святой
Храм. Единственный недостаток состоял в том, что его нельзя было двигать, он
бы  рассыпался. Когда новость  дошла до раввина, он тоже пришел  к Лейбу,  и
привел с  собой учеников иешивы. Все были потрясены. Лейб  Белкес  сделал из
спичек Святой Храм, точно соответствующий описанию в Талмуде.
     Но,  как известно,  люди  завистливы и  не  склонны  радоваться  чужому
успеху. Жена  Лейба стала  ворчать,  что  некуда  ставить тарелки.  Пожарные
забеспокоились за  безопасность  местечка.  Пошли угрозы, жалобы, и, как-то,
когда  Лейб  вернулся с работы,  стол был  пуст. Жена клялась, что приходили
пожарные,  пожарные кивали  на  жену.  Лейб  Белкес впал  в  меланхолию.  Он
по-прежнему занимался торговлей, но дела его пошли хуже и хуже. Теперь  он в
основном сидел дома и читал книги об Израиле. В  доме учения  он надоедал  и
преподавателям,  и ученикам, расспрашивая  их о  приходе  Мессии:  "Как  это
будет? Одно огромное  облако перенесет на Святую Землю всех евреев сразу или
облако  поменьше будет опускаться на  каждый город в отдельности?", "Мертвые
воскреснут  сразу или  им  придется  ждать сорок лет?", "Нужно  будет пахать
землю и собирать плоды  в садах или все будут питаться манной небесной?".  В
общем, людям было над чем посмеяться.
     Однажды  поздно вечером жена Лейба попросила его закрыть  ставни.  Лейб
вышел  на улицу и исчез. Мнения жителей Радожице разделились. Одни говорили,
что его похитили демоны, другие  -- что  он не выдержал бесконечных попреков
жены и сбежал  от нее  к родственникам на другой берег Вислы.  Но кто убежит
ночью без пальто и хотя бы маленького узелка с вещами? Если бы пропал богач,
его  бы стала разыскивать  полиция.  Но когда пропадает  малоимущий,  что ж,
одним бедняком в местечке меньше! Жена Лейба -- ее звали Шпринца -- осталась
без  кормильца. Она  немного подрабатывала тем,  что по четвергам замешивала
тесто в богатых домах. Да еще дочери помогали после того, как вышли замуж.
     Прошло  пять лет.  Однажды в пятницу,  когда Шпринца готовила субботний
обед, открылась дверь и в  дом вошел  босой человек с длинной седой бородой.
Его одежда была в дорожной пыли. Шпринца приняла его за нищего. А он сказал:
"Я был в Святой Земле, дай мне чернослива".
     В местечке началось  что-то невообразимое. Лейба отвели  к раввину. Тот
стал расспрашивать и выяснил, что Лейб пешком добрался до Святой Земли.
     -- Пешком? -- переспросил Леви-Ицхак.
     -- Да, пешком, -- подтвердил Залман.
     -- Но чтобы попасть в Святую Землю, нужно плыть на корабле!
     Меир-Евнух обхватил пальцами свой голый подбородок и сказал:
     -- А может, он все наврал?
     --  Он  принес  письма  от тамошних  раввинов  и мешок  земли,  которую
собственноручно накопал на Масличной горе, -- отозвался Залман. -- Когда
     кто-нибудь умирал,  он клал горсть земли покойнику под  голову. Я помню
эту землю -- она была белой, как крошеный мел.
     -- Сколько времени заняла у него дорога? -- спросил Леви-Ицхак.
     -- Два года. Обратно он плыл  на корабле. Раввин  спросил: "Как ты смог
решиться на  такое?"  А он  ответил:  "Я  так  этого  хотел,  что просто  не
вытерпел.
     В ту ночь, когда я вышел во двор закрыть ставни, я увидел луну, бегущую
сквозь облака. И побежал за пей. Так я добежал, до Варшавы. Там добрые  люди
показали, куда идти. Я шел по  полям  и  лесам, горам  и пустыням,  пока  не
пришел в землю Израиля".
     -- Как его не загрызли дикие звери?! -- не то спросил, не то воскликнул
Леви-Ицхак.
     -- Сказано, что Бог хранит простаков, -- отозвался Меир-Евнух.
     Все  трое помолчали.  Леви-Ицхак  снял с носа очки с синими  стеклами и
стал  протирать  кушаком.  На  одном  глазу  у  него  было бельмо. Глаз  был
молочно-белого цвета  и ничего не видел. Леви-Ицхак обладал тростью, некогда
принадлежавшей  козеницкому  проповеднику.  Леви-Ицхак  никогда  ес  ней  не
расставался, даже в шабат. Он хромал, а опираться на костыли не запрещается.
Некоторое время  он сидел, утвердив подбородок на набалдашнике трости. Потом
выпрямился и произнес:
     --  Да, упорство  --  великая  вещь.  У  нас в  Красностае  жил портной
Ионатан.  Причем не мужской, а  дамский портной. Обычно  дамские  портные --
люди легкомысленные. Когда  шьешь женщине, нужно ее обмерять, а дни примерок
могут  совпасть с  ее нечистыми днями,  и вообще, нехорошо  дотрагиваться до
женщины,  особенно  замужней.  Впрочем,   без  портных,  конечно,   тоже  не
обойдешься! Не могут же  все все  делать сами. Этот  Ионатан  был  человеком
неученым, но богобоязненным. Любил еврейство. В Шабат всегда читал Библию
     на идише  вместе со своей женой Беллой-Ентой. Когда в местечко приходил
книготорговец, Ионатан покупал у него все книги на идише. В  Красностае было
два  общества:  псалмопевцев и  изучающих Мишну. Ионатан  состоял  в  обоих.
Правда,  он  только слушал, а  сам выступать опасался, потому что стоило ему
произнести слово на иврите, он так коверкал, что все начинали  хохотать.  Он
как  будто  и сейчас  стоит  у меня перед глазами:  высокий,  худой,  лицо в
оспинах.  Его  глаза  светились  добротой.  Говорили,  что  такого  хорошего
портного и  в Люблине не сыщешь. Что бы он ни шил: платье или  плащ, --  все
всегда сидело как влитое.
     У него были три незамужних дочери. В детстве я часто его видел, так как
дружил  с  его учеником, сиротой Гетцлем. Мастера обычно плохо обращались  с
мальчиками: били, держали впроголодь.  Вместо обучения  ремеслу,  заставляли
баюкать младенцев или выносить помои, лишь  бы они ничему  не научились и не
надо было  платить им жалование.  А Ионатан честно обучал сироту портняжному
ремеслу и, как только Гетцль научился  пришивать  пуговицы  и  делать петли,
положил ему жалованье  четыре рубля в  год. До того  как  пойти в  ученики к
портному, Гетцль посещал иешиву,  и Ионатан  засыпал его самыми невероятными
вопросами: "Как звали мать Ога, царя Васанского?", или "А мух Ной  тоже брал
с собой  в ковчег?", или "Сколько километров между раем и адом?".  Хотел все
знать.
     Вот  теперь слушайте.  Как известно, на Симхат-Тора свитки Торы первыми
несут люди образованные и небедные, а уж  потом простые и с малым достатком.
Так повелось на свете! Но главный  раввин  нашей синагоги  был  не местным и
лично знал немногих. Поэтому  ему дали список, в  котором все имена стояли в
нужном порядке. А в местечке жил еще  один Ионатан, ученый и богач. Так вот,
раввин  по  ошибке  первым  вызвал портного. В  синагоге начали  хихикать  и
перешептываться.  Когда  Ионатан  услышал,  что   его  вызывают   вместе  со
старейшинами, то ушам  своим не  поверил. Он, конечно,  понял, что произошла
ошибка,  но,  если тебя вызывают нести Тору, отказываться нельзя!  Рабочие и
подмастерья, молившиеся  у  западной  стены,  начали  с  смешками  беззлобно
толкать и щипать Ионатана. Правительство  еще  не  установило  монополию  на
продажу спиртного,  и  водка  в те  времена  стоила дешевле  борща. В каждом
приличном доме стоял бочонок с  водкой,  возле  которого лежали  соломинки и
висел кусок бараньей грудинки на закуску. На Симхат-Тора люди позволяли себе
выпить перед  походом  в синагогу, и почти все  были навеселе. Ионатан вышел
вперед и получил свиток Торы. Все молчали, и только  один человек, ростовщик
реб  Зекеле, воскликнул: "Возможно ли, чтобы невежа нес Тору первым?!" --  и
вернул свой свиток служке.
     Нести Тору вместе с портным Ионатаном считал для себя недостойным.
     Синагога  загудела. Свиток Торы  возвращать  нельзя,  это святотатство.
Главный раввин оказался в затруднительном положении. Унизить  человека перед
всей  общиной --  великий грех. Никто в  тот день не  пел и не  танцевал  со
свитками.  Те же самые люди, которые только  что потешались над  Ионатаном и
его  незаслуженным почетом, набросились теперь  на реб Зекеле. После  службы
Ионатан  подошел к реб Зекеле и  громко, чтобы все слышали, сказал: "Да, это
правда, сегодня я неуч, но клянусь, что ровно через год я буду ученее вас".
     Ростовщик  ухмыльнулся  и ответил:  "Что  ж,  если будет  так,  как  ты
говоришь, я  бесплатно построю  тебе  дом на  рыночной  площади". Реб Зекеле
торговал строительными материалами,  и чуть ли не половина жителей  местечка
брали у
     него ссуду на строительство дома.
     В первую минуту Ионатан растерялся, а потом сказал: "Если я проиграю,
     то сошью вашей жене -- и тоже даром -- бархатную шубу на лисьем  меху с
десятью хвостами".
     Что тогда  началось  --  просто не передать. Когда  в  женской половине
синагоги услышали  о  споре, там  все просто  с ума  посходили. Одни  начали
хохотать, другие -- плакать. А некоторые даже драться.
     В местечке было всего несколько богачей, все остальные жили бедно, но
     на праздники никто не скупился. Каждая третья семья пригласила  к  себе
гостей.
     На рыночной площади устроили танцы. Женщины приготовили огромные горшки
тушеной  капусты с изюмом, сметаной и чесноком. Не говоря уже  о  струделях,
всяких пирожках и пирогах с фруктами. Погребальное общество закатило пир:
     мед  лился, как вода.  Одному особо почитаемому старейшине водрузили на
голову тыкву с горящими свечками и на плечах через все местечко пронесли его
во двор синагоги. Следом с громким блеянием бежали дети, изображавшие святых
агнцев. В местечке жил козел, которого не разрешалось забить из-за того, что
он был первенцем, так мальчишки надели ему на рога меховую  шапку  и в таком
виде  ввели в ритуальную купальню. Но  разговоры в  тот день были только  об
одном:  о  клятве  портного Ионатана  и обещании ростовщика.  Допустим,  реб
Зекеле мог позволить себе бесплатно построить дом, но как Ионатан мог за год
превратиться в ученого?
     Раввин  сразу же объявил клятву  недействительной. В  прежние  времена,
сказал он,  Ионатан получил бы  тридцать  девять  ударов плетью за нарушение
заповеди: "Не произноси имя Господа  Бога твоего всуе". Но те  времена давно
миновали! Жители местечка разделились. По мнению ученых, Ионатана  следовало
оштрафовать,  заставить без  обуви прийти  в синагогу и прилюдно покаяться в
том, что он дал ложную клятву.  А если он откажется, отлучить  от синагоги и
ничего у него не шить. А бедный люд угрожал поджечь дом ростовщика и выгнать
его палками вон из местечка. Слава Богу, нет евреев-разбойников. К ночи  все
как-то успокоилось. Пошел дождь, и люди вернулись к повседневным заботам.
     -- Так что же, о споре просто забыли? -- спросил стекольщик Залман.
     -- Никто ни о чем не забыл. Имейте немного терпенья, -- ответил
     Леви-Ицхак.
     Он  вытащил свою  деревянную  табакерку, взял  из нее  щепотку  табака,
понюхал и  три  раза чихнул. Табак Леви-Ицхака  был знаменит.  В его  состав
входила специальная  соль, которой приводят в чувство постящихся. Леви-Ицхак
вытер свой красный нос гигантским носовым платком и продолжил:
     -- Если бы Гетцль  не был  моим другом, я бы,  наверное, так и не узнал
всех  подробностей.  Но  Гетцль столовался у  Ионатана  -- поэтому мне  было
известно  все.  Вернувшись  домой  в  тот  вечер,   Ионатан  закричал,  едва
переступив  порог: "Белла-Ента, твой муж умер! С сегодняшнего дня  ты вдова!
Дочери  мои, вы сироты!" Жена  и дочери залились слезами, словно это  был не
праздник
     Симхат-Тора, а Девятое Ава: "Муж, отец,  не  покидай  нас!"  Но Ионатан
воскликнул:  "С  этого  дня  и  до  Симхат-Тора  в  будущем  году  у вас нет
кормильца!" Он вытащил из-под пасхальной посуды сто гульденов, отложенных на
свадьбу старшей дочери Тубе, и ушел из дома. В местечке жил человек по имени
реб  Тевеле   Почеши-Меня.  Почеши-Меня,  естественно,  было   прозвищем.  В
молодости  он  обучал  Талмуду. Как и  у всех  учителей, на столе перед  ним
лежала  кожаная плетка с ручкой  из  заячьей  лапы. Однако использовал он ее
вовсе не для того,  чтобы бить учеников, а для  того, чтобы чесаться. У него
на спине была экзема.  Когда зуд усиливался,  он протягивал  кому-нибудь  из
детей плетку и командовал: "Почеши  меня!" Вот так он получил свое прозвище.
Состарившись,  он  бросил  преподавание  и  поселился  у  дочери.  Его  зять
зарабатывал  сущие  гроши, и  Тевеле  Почеши-Меня  жил в  ужасающей  нищете.
Портной Ионатан пришел к  реб Тевеле и спросил: "Хотите  заработать?"  -- "А
кто  же  не  хочет заработать?" -- ответил вопросом на вопрос реб Тевеле.  И
тогда Ионатан сказал: "Обучите меня всей  Торе. Я буду платить вам гульден в
неделю". Тевеле рассмеялся: "Всей Торе?! Даже Моисей не знал всей Торы! Тора
-- как пряжа, она не имеет конца". Они беседовали  несколько часов и в конце
концов договорились, что Тевеле за год сделает Ионатана ученее Зекеле.
     Ионатан подсчитал, что, если  в день  выучивать  по семь страниц, через
год будешь знать все тридцать семь  трактатов Талмуда. По  слухам, Зекеле не
знал и  половины. Да, но  Талмуд -- это еще не  все. Необходимо было выучить
еще и Мидраш,  и  комментарии. Короче говоря, портной Ионатан  превратился в
ученика иешивы. День и  ночь просиживал он за столом в доме учения, обучаясь
у  реб  Тевеле. В  будни,  когда  женская половина  синагоги пустовала,  они
уходили  туда со своими фолиантами,  чтобы никто не мешал. Они занимались по
восемнадцать  часов в  день, а то и  больше.  Ионатан спал  на скамье в доме
учения. Дома он ночевал только в праздники и в шабат.
     -- А что стало с его семьей? -- спросил Залман.
     -- Ну,  с голоду они  не умерли. Дочери  устроились где-то  служанками.
Белла-Ента  знала  швейное дело  и  стала  брать  заказы.  Мой  друг  Гетцль
потихоньку  становился мастером. А  Ионатан был занят лишь одним -- учением.
Такого  усердия свет не видывал. Две, а то и три ночи в неделю он  вообще не
спал. Слухи  о  его невероятном рвении  дошли до других местечек, и на  него
приходили  посмотреть,   как  на  чудотворца.  Сначала  реб  Зекеле   только
посмеивался. Он говорил: "Скорее волосы вырастут у меня на ладонях, чем этот
простец станет ученым". Но ближе к концу года стали поговаривать  о чудесных
успехах Ионатана.  Он якобы  цитировал  на  память  целые разделы  Талмуда и
предвосхищал вопросы таких  великих  толкователей, как люблинский рабби  реб
Меир и рабби Шломо Лурия.
     Тут  ростовщик Зекеле испугался. Он тоже начал  по  полночи просиживать
над  книгами. Но было  уже слишком  поздно. Да  кроме того,  он не мог вовсе
забыть о своем бизнесе и, к тому же, как раз в тот момент с кем-то  судился.
Его  жене  Сликке,  алчному  созданию  с  огромным  ртом,  безумно  хотелось
бесплатно получить новую  шубу и, впервые в жизни, она сама заставляла  мужа
заниматься. Но это  не  помогло.  Короче говоря,  на восьмой день  Праздника
Кущей  семь старейшин и несколько ученых собрались в доме раввина и устроили
экзамен Зекеле и Ионатану, словно те были обычными  учениками иешивы. Зекеле
многое  забыл.  Он  долгие  годы  занимался  только  в  шабат, а  есть  даже
пословица: "Кто учится только в шабат, тот и ученик лишь на одну седьмую". А
Ионатан чуть не весь Талмуд  помнил наизусть.  Его  учитель  Тевеле  говорил
потом, что, обучая Ионатана,  он и  сам  сделался эрудитом. Кроме прекрасной
памяти,  Ионатан продемонстрировал еще и проницательный ум. Дом  раввина был
забит до
     отказа.  Те, кому не хватило места  в доме, стояли на улице. Все хотели
послушать, как  Ионатан станет обсуждать Закон  с  раввином.  Сначала Зекеле
пробовал делать  замечания Ионатану, но вскоре они поменялись  ролями, и уже
Ионатан исправлял ошибки Зекеле. Меня самого там не было, но те, кто слышал,
как Зекеле спорил  с портным Ионатаном по поводу трудных мест в комментариях
Маймонида {Маймонид  (Рамбам) (1135--1204)  --  знаменитый еврейский ученый,
философ  и врач}  или о значении темного отрывка  у  рабби Меира Шиффа {Меир
Шифф(1608--1644) -- известный талмудист}, уверяли,  что это было нечто вроде
битвы Давида с Голиафом.
     Зекеле задыхался от ярости, огрызался и поносил своего соперника на чем
свет стоит,  да что толку!  Нет, Ионатан поклялся  не напрасно! Раввин и все
семеро старейшин единогласно решили, что Ионатан ученее Зекеле.
     Жена  и  дочери Ионатана  сидели  в доме  раввина на  кухне и,  услышав
вердикт, с радостным  плачем упали друг другу в  объятия. Поселок гудел, как
кипящий чайник. Улица, где находилась синагога, была вся запружена портными,
сапожниками, кучерами и другими трудягами. То была их победа.
     На следующий день Ионатана  вызвали нести свиток  Торы одним из  первых
уже не  по ошибке. Самые  уважаемые жители  местечка  приглашали его к себе.
Поговаривали даже, что  Ионатана сделают  раввином, или помощником  раввина,
или  уж  по  крайней  мере  ритуальным  резником.  Но  Ионатан  объявил, что
возвращается  к ножницам и утюгу. Зекеле попытался выкрутиться,  заявив, что
он не клялся, а только обещал, а обещания, мол, выполнять не обязательно. Но
рабби велел  ему построить дом для Ионатана,  приведя стих  из Второзакония:
"Изречения же уст твоих соблюдай и исполняй!" Зекеле оттягивал, сколько мог,
но после Шавуота у дома Ионатана уже была крыша. Лишь тогда Ионатан объявил,
что отказывается от дома  и передает его под гостиницу для учащихся иешивы и
бедных   путешественников.   Он  подписал   документ  о   передаче   дома  в
собственность общины.
     -- Он что же, всю жизнь так и проработал портным? -- спросил стекольщик
Залман.
     -- Всю жизнь.
     -- А дочерей он замуж выдал?
     -- А вы как думали? У евреев монастырей нет.
     На протяжении всего рассказа Леви-Ицхака Меир-Евнух то и дело взмахивал
руками, как бы порываясь что-то сказать. Его желтые глаза смеялись. Потом он
уронил голову  на  грудь и,  казалось,  задремал,  потом  снова  выпрямился,
обхватил пальцами голый подбородок и произнес:
     --  Как  бродячий  торговец  узнал  дорогу  в  Святую Землю?  Наверное,
спрашивал у встречных. По-видимому, он побывал в  Турции и Египте. А  как он
добывал деньги на пропитание?  Скорее  всего, попрошайничал. Евреи-то  всюду
есть. А где ночевал? По всей видимости, в каких-нибудь ночлежках. А в теплых
странах  можно  спать  прямо  на  земле.  Что  касается  портного  Ионатана,
наверное, он с детства жаждал знаний, а сила воли -- великая вещь. Даже есть
такая  пословица: "Сила  воли  создает  гения". Когда  бездельничаешь,  годы
утекают сквозь пальцы, а если  занимаешься с утра до  ночи, впитываешь  все,
как  губка.  Он  правильно сделал, что  отказался  от дома  реб Зекеле,  ибо
сказано, что  наживаться  за  счет  Торы --  грех.  А он еще и  доброе  дело
сотворил,  проявив милосердие и странноприимство. И  Лейб Белкес, и  Ионатан
были  людьми  простыми, хоть и не совсем, конечно. Но  порой  и великие люди
делаются  как одержимые.  Недаром  говорят:  в величии  всегда  есть  толика
безумия.
     В Бечове жил каббалист рабби  Мендл. Среди его предков была  знаменитая
Одель, танцевавшая  с хасидами. Она,  конечно, не  касалась  их руками, Боже
упаси! Она обматывала ладони платком, и хасиды держались за  платок. Если бы
рабби  Мендл  захотел, у него могло быть множество последователей, но  он не
любил многолюдства. Даже  в  самые  великие  праздники  в  его  доме  учения
молились лишь несколько десятков человек. Жена его умерла совсем молодой, не
оставив рабби наследника.  Из  попыток снова женить  рабби ничего  не вышло.
Когда ему  напоминали о заповеди "плодитесь и размножайтесь", он отвечал: "В
Геенне меня ждет столько ударов, что еще парочка уже не имеет значения. Да и
что  это  мы  все так боимся Геенны?  Коль скоро и она творение Всемогущего,
стало быть, это тот же рай, только замаскированный".
     Да простит меня  рабби Мендл,  он был своеобразный праведник, но  духом
высокий, что бы там ни говорили. А сплетен о  нем ходило  немало, да  только
ему  было все равно. Случалось, что он  обрушивался и  на  самого Создателя.
Однажды рабби пел псалмы и,  дойдя до места "Живущий на небесах  посмеется",
воскликнул: "Он посмеется, а я сокрушен!" Когда недруги рабби узнали об этом
святотатстве, они  едва не добились его отлучения от синагоги. Последователи
Баал  Шема  {Баал  Шем  Тов  (Бешт)  (1700--1760) --  основатель  хасидизма,
целитель и духовный учитель} не верят в пост. Хасидизм исповедует радость, а
не печаль. Однако рабби Мендл не  отказывал себе в удовольствии попоститься.
Сначала  он  постился  только  по  понедельникам  и  четвергам.  Потом начал
поститься с  шабата  до  шабата. Кроме того, принимал ледяные ванны. Тело он
называл врагом и говорил: "Никто не заповедовал ублажать врага. Убивать его,
конечно, тоже нельзя,  но кто  сказал,  что его нужно баловать марципанами?"
Все его
     друзья-старики  со  временем  умерли. Те, кто  был  помоложе, перешли в
другие  общины.  У  рабби  Мендла  осталось   лишь   около  тридцати--сорока
последователей  да  несколько нахлебников,  живших  у  него  круглый  год  и
питавшихся из общего котла.  Старый служка, глухой, как тетерев, каждый день
варил  овсянку.  А одна женщина  собирала для  них по домам картошку,  муку,
гречку и прочее.

     Наступили времена, когда даже на Рош Хашана в доме учения собиралось от
силы  человек  двадцать. На  следующий  год на Йом-Кипур молящихся  было уже
только  десять,  включая  самого  рабби,  служку   и  нахлебников.  Стоя  на
возвышении,  рабби Мендл  прочитал все  молитвы, пропел Кол-Нидре, утреннюю,
полуденную и вечернюю молитвы. Когда  молитвы кончились, было  уже поздно, и
рабби благословил новую луну. Служка  принес черствого хлеба, куриный бульон
и селедку. Зубов уже ни у кого не осталось, желудки съежились от постоянного
недоедания.  Рабби Мендл  был самым  старым, по  осанка у него была прямая и
голос сильный, как у молодого. Рабби сидел во  главе стола и вещал: "Те, кто
гоняются за наслаждениями в сей временной жизни, понятия не имеют, что такое
настоящее наслаждение.  Они  полагают,  что  счастье --  в питии, обжорстве,
распутстве и деньгах. А ведь нет большей радости в жизни, чем служба на
     Йом-Кипур.  И  тело  чисто,  и душа  чиста!  Молитва  --  вот подлинное
счастье! Говорят: сколько в грехах ни кайся, румяней не станешь. Ложь! Когда
я  исповедую  свои грехи, я  здоровею.  Если бы у меня было право  голоса на
небесах, я бы каждый день объявил Йом-Кипуром".
     Сказав это, рабби поднялся и воскликнул: "Пусть на небесах  у меня  нет
права голоса,  но в моей  синагоге  есть! Отныне  все дни,  кроме субботы  и
праздников, будут Йом-Кипуром!"  Когда  жители поселка услышали, что задумал
рабби,  они просто  не  знали, что делать.  Ученые и старейшины  прибежали к
рабби  Мендлу и  обвинили  его в  нарушении Закона. А  рабби  заявил, что он
делает это не для  того, чтобы  угодить Всевышнему, а из чисто эгоистических
соображений. "Если меня там накажут, -- сказал он, -- что ж, пускай. Зато на
земле я поживу в свое удовольствие".
     Рабби приказал служке: "Зажги свечи! Я буду петь Кол-Нидре!" Он взбежал
на возвышение  и запел. Меня там не было, но очевидцы  рассказывали, что так
красиво Кол-Нидре не пели, наверное, с тех пор, как мир  стоит.  Весь  Бечов
сбежался. Решили, что рабби Мендл рехнулся. Но  кто бы осмелился стащить его
с возвышения? Рабби в  белых одеждах и талесе стоял на возвышении и пел: "Да
простятся нам согрешения наши" и "Да  будут услышаны молитвы  наши". Голос у
него был  сильный, как у льва,  и пел  он так чудно, что вскоре  все  страхи
рассеялись.  Рабби прожил еще два с половиной года, и  все это  время длился
Йом-Кипур.
     Леви-Ицхак снял синие очки и спросил:
     -- А филактерии? Он что же, не надевал филактерии в будни?
     --  Надевал,  --  отозвался   Меир-Eвнyx,  --  но  литургия  все  равно
служилась, как на Йом-Кипур. На закате он читал Книгу пророка Ионы.
     -- Неужели он ничего не ел даже вечером? -- спросил стекольщик Залман.
     -- Если не было праздника, он постился шесть дней в неделю.
     -- А приживалы тоже постились?
     -- Одни ушли, другие умерли.
     -- Так что же, он молился в пустой синагоге?
     -- Всегда кто-нибудь заходил, хотя бы просто из любопытства.
     -- Как ему только позволили такое?! -- воскликнул Леви-Ицхак.
     -- А кто ж станет связываться с праведником. Все боялись, -- ответил
     Меир-Евнух.  --  На  небесах  это  приняли,  вскоре  в  этом  никто  не
сомневался.  Ведь  если человек  так долго постится, его голос слабеет, ноги
подкашиваются. А рабби  почти все молитвы пел стоя. Очевидцы  говорили,  что
его лицо сияло, как солнце. Спал он не больше трех часов  в сутки, как был в
талесе,  положив голову на  трактат Йома.  Во время  полуденной  молитвы  он
опускался на колени и пел литургию, которую служили в Иерусалимском Храме.
     --  А что  он делал,  когда и  вправду наступал  Йом-Кипур? --  спросил
стекольщик Залман.
     -- То же, что и всегда.
     -- Никогда не слышал этой истории, -- сказал Леви-Ицхак.
     -- Рабби Мендл был скрытый от мира праведник. О таких мало кто знает. И
сегодня-то  Бечов -- глухая  деревня. А в  те времена и подавно. Вокруг одни
дикие  леса  да болота. Зимой  туда вообще  невозможно было  добраться. Сани
увязали в снегу. Да и небезопасно было: того гляди, наткнешься на волка  или
медведя.
     Все трое притихли. Потом Леви-Ицхак вытащил свою табакерку и сказал:
     -- Сегодня такое бы не допустили.
     -- Сегодня и не такое допускают, -- отозвался Меир.
     -- А как он умер?
     -- Прямо на возвышении. Он пел "Что доступно смертному, кроме смерти?".
Дойдя до стиха "Лишь милосердие и молитва побеждают отчаянье  смерти", рабби
упал, и его душа отлетела. Это был поцелуй небес, кончина праведника.
     Стекольщик Залман набил трубку и спросил:
     -- О чем говорит эта история?
     Меир-Евнух подумал немного и сказал:
     -- Все может стать страстью, даже вера в Бога.






     Авот ("Отцы")  --  один  из шестидесяти  трех  трактатов,  составляющих
Мишну,  в  котором  собраны  поучения  и  наставления  выдающихся   мудрецов
прошлого.
     Агада  --  собрание  древних   песен,  притч,  сказаний   и  аллегорий.
Пасхальная  Агада  --  книга,  читаемая  вслух  во  время Седера, пасхальной
вечерней трапезы.
     Амалек (Амалик) -- предводитель непримиримых врагов израильтян.
     См. библейскую книгу Исход.
     Ашкенази --  евреи  из Германии и стран Центральной и Восточной Европы,
говорившие на языке идиш.
     Гемара  --   часть   Талмуда,   представляющая   собой  дение  основной
законодательной книги Мишны.
     Гой -- нееврей.
     Девятое Ава (конец июля -- середина августа) -- День поста. В этот день
в 586 г. до н.э. вавилоняне разрушили первый Иерусалимский Храм, а римляне в
     70 г. нашей эры сожгли второй.
     Дибук -- дух умершего, вселившийся в живого человека.
     Ешиботник -- учащийся иешивы.
     Иешива  --  высшая еврейская  религиозная  школа,  готовящая раввинов и
преподавателей религии
     Йом-Кипур  (Судный  День,  День  Прощения)  -- день  поста,  покаяния и
отпущения  грехов, самый важный из  еврейских праздников. Служба в Йом-Кипур
обычно длится с утра до ночи с короткими перерывами.
     Кадиш -- поминальная молитва.
     Кол-Нидре  ("Все клятвы") --  молитва, открывающая  вечернюю  службу  в
Йом-Кипур.
     Мезуза --  Небольшой продолговатый футлярчик со  свитоком  пергамента с
текстом из Торы . Прибивается к косяку двери еврейского дома.
     Мидраш -- древние устные комментарии к Торе.
     Миньян --  кворум  (десять  совершеннолетних  мужчин), необходимый  для
выполнения ряда молитв и ритуальных действий.
     Мишна  --  книга,  состоящая из  шестидесяти  трех  трактатов  и  шести
разделов, основной законодательный источник иудаизма.
     Песах  --  праздник,  в  который  отмечается   освобождение  евреев  из
египетского плена и начало существования евреев как нации.
     Поалей Цион  ("Трудящиеся Сиона") --общественно-политическое  движение,
сочетавшее сионизм  с  социалистической идеологией  (первые группы  движения
возникли в России в конце XIX в.).
     Пурим  --  праздник  в  память  об  избавлении  евреев  от  смертельной
опасности. (См. библейскую Книгу Есфири.)
     Респонсы  -- у американских евреев  -  книги,  содержащие  всевозможные
вопросы, задаваемые раввинам, и ответы на них.
     Рош Хашана  (на  идише  -- Рошашонэ)  --  еврейский  Новый  год. Обычно
приходится на  сентябрь. Еврейская традиция  учит, что в этот  день решается
судьба человека на ближайший год.
     Сефарды -- евреи, выходцы из Испании. После изгнания из Испании в XV в.
расселились в основном на Ближнем Востоке, в Северной Африке и на Балканах.
     Симхат-Тора  ("Радость Торы")  (на идише  -- Симхес-Тойре)--  праздник,
знаменующий  окончание годового цикла  чтения  Торы и радость от возможности
начать  ее изучение  заново. Один  из  самых веселых  еврейских  праздников.
Молящимся разрешается употреблять алкоголь прямо во время службы.
     Сукот  (на идише -- Сукес,  праздник  Кущей) -- один  из трех  основных
праздников  в еврейском календаре.  Отмечается  осенью в память об Исходе из
Египта. Накануне Сукота евреям положено соорудить суку -- временный шалаш, в
котором  может  жить  и  питаться одна семья.  Сука  символизирует шалаши, в
которых евреи жили в течение сорока лет скитаний по пустыне.
     Талес  --  ритуальная накидка прямоугольной формы с  кистями по  углам,
которой покрывают голову и плечи во время молитвы.
     Талмуд-Тора -- религиозная  школа, в  которой занимаются обычно два-три
раза  в неделю  после обеда или рано вечером  после того,  как заканчиваются
занятия в светских школах.
     Тора - Библия (Ветхий Завет).
     Трактат Йома -- одна из книг Мишны.
     Филактерии -- кожаные коробочки, в которые вкладываются переписанные на
пергаменте  стихи Пятикнижия.  С помощью  ремешков одну  укрепляют  на  лбу,
другую -- на левом предплечье.
     Халуцим.--  еврейские  поселенцы,   обживавшие  малонаселенные,   часто
заболоченные районы Палестины.
     Ханука (конец ноября -- конец  декабря) --  праздник  в память о победе
еврейских повстанцев под  водительством  Маккавеев над греко-сирийским царем
Антиохом и о чуде с храмовым маслом.
     Хедер  -- начальная еврейская  школа, в которой  мальчики с пятилетнего
возраста изучали Пятикнижие.
     Хупа -- покрывало,  закрепленное  на четырех шестах, под которым  стоят
жених и невеста во время обряда бракосочетания.
     Шабат  (на  идише  --  шабес)  --  суббота,  день отдыха,  связанный  с
определенными запретами, предписаниями и ритуалами.
     Шавуот (на идише  -- Швуэс) --  праздник дарования Торы  па горе Синай.
Празднуется  на  50-й день после Песаха. Называется также  праздником  сбора
первых плодов.
     Шадхен -- сват.
     Шикса -- девушка-нееврейка.
     Шофар -- труба из рога барана, в которую трубят в синагоге на праздник
     Рош Хашана.
     Шулхан Арух -- правовой кодекс иудаизма, составленный в середине XVI в.
сефардским раввином Иосифом Каро.




     Ханка..............................................5
     Последняя любовь.......................27
     Ошибки .................................... 44
     Поклонница .............................57
     Шабат в Португалии....................78
     Тоскующая телка .......................89
     Ведьма ...................,............. 105
     Сэм Палка и Давид Вишковер.. 134
     Учитель в местечке.....................150
     Новогодний вечер ...................164
     Сестры..........................................183
     Он и она........................................205
     Фаталист ..................................221
     Два рынка.....................................229
     Могильщик ...............................237
     Колдун..........................................247
     Мойшеле.......................................258
     Три встречи ...............................270
     Приключение...............................287
     Страсти ....................................298
     Словарь еврейских слов и понятий,
     встречающихся в тексте...........314




Популярность: 35, Last-modified: Thu, 12 Jan 2006 15:37:49 GMT