---------------------------------------------------------------------------
     (1908 г.)
     Файл с книжной полки Несененко Алексея
---------------------------------------------------------------------------





     Перевод Р. Гальпериной


     В этом гигантском магазине,  Магазине  с  большой  буквы,  служили  три
тысячи девушек, в том числе  и  Мэйзи.  Ей  было  восемнадцать  лет,  и  она
работала  в  отделе  мужских  перчаток.  Здесь  она   хорошо   изучила   две
разновидности человеческого рода - мужчин, которые вольны пойти в магазин  и
купить себе перчатки, и женщин, которые покупают перчатки  для  подневольных
мужчин. Знание человеческой души восполнялось у Мэйзи  и  другими  полезными
сведениями. К ее услугам был житейский опыт остальных двух  тысяч  девятисот
девяноста девяти продавщиц, которые не делали из него тайны, и Мэйзи  копила
этот опыт  в  недрах  своей  души,  непроницаемой  и  осторожной,  как  душа
мальтийской кошки. Быть может, природа, зная, что  Мэйзи  не  у  кого  будет
спросить  разумного  совета,  наделила  ее,  вместе  с  красотой,  некоторой
спасительной долей лукавства, как чернобурой лисе с ее  ценной  шкуркой  она
отпустила дополнительную, по сравнению с другими животными, дозу хитрости.
     Ибо Мэйзи  была  красавица.  Блондинка,  с  пышными  волосами  теплого,
золотистого оттенка, она обладала царственной осанкой леди-манекена, которая
на глазах у публики печет в витрине оладьи. Когда Мэйзи, стоя за  прилавком,
обмеряла вам руку, вы мысленно называли ее, Гебой, а когда вам  снова  можно
было поднять глаза, вы спрашивали себя, откуда у нее взор Минервы.
     Пока заведующий отделом не замечал Мэйзи, она сосала леденцы, но стоило
ему взглянуть в ее сторону, как она с мечтательной улыбкой закатывала  глаза
к небу.
     О, эта улыбка продавщицы! Бегите от нее, если только охладевшая  кровь,
коробка конфет и многолетний опыт не охраняют вас от стрел амура. Эта улыбка
- не для магазина, и Мэйзи откладывала ее на свои  свободные  часы.  Но  для
заведующего отделом никакие законы не писаны. Это - Шейлок в мире магазинов.
На хорошеньких девушек  он  глядит,  как  глядит  на  пассажиров  таможенный
досмотрщик, напоминая: "Не подмажешь  -  не  поедешь".  Разумеется,  есть  и
приятные  исключения.  На  днях  газеты  сообщали  о  заведующем,   которому
перевалило за восемьдесят.
     Однажды  Ирвинг  Картер,  художник,  миллионер,  поэт  и  автомобилист,
случайно попал в Магазин: пострадал, надо сказать, совсем невинно.  Сыновний
долг схватил его за шиворот и повлек на поиски мамаши, которая, разнежившись
в обществе бронзовых  амуров  и  фаянсовых  пастушек,  увлеклась  беседой  с
приказчиком.
     Чтобы как-нибудь убить время, Картер отправился покупать перчатки.  Ему
и в самом деле нужны были перчатки, свои он забыл  дома.  Впрочем,  нам  нет
нужды оправдывать нашего  героя,  ведь  он  понятия  не  имел,  что  покупка
перчаток - это предлог для флирта.
     Но едва вступив в роковой предел, Картер внутренне содрогнулся, впервые
увидев воочию одно из тех злачных мест, где амур одерживает свои  более  чем
сомнительные победы.
     Трое или четверо молодцов бесшабашного вида, разодетые в  пух  и  прах,
наклонившись  над  прилавком,  возились  с   перчатками,   этими   коварными
сводницами, между тем как продавщицы  возбужденно  хихикали,  с  готовностью
подыгрывая  своим  партнерам  на  дребезжащей   струне   кокетства.   Картер
приготовился бежать - но какое там... Мэйзи, стоя у прилавка,  устремила  на
него вопрошающий взор своих прекрасных холодных глаз, чья лучезарная  синева
напомнила ему сверкание  айсберга,  дрейфующего  под  ярким  летним  солнцем
где-нибудь в Океании.
     И тогда Ирвинг Картер, художник, миллионер и т. д.,  почувствовал,  что
его благородная бледность сменяется густым румянцем. Но не скромность зажгла
эту краску - скорее рассудок! Он вдруг увидел, что оказался поставленным  на
одну доску с этими заурядными молодцами, которые, склонившись над  соседними
прилавками, добивались благосклонности смешливых девиц. Разве и  сам  он  не
стоит здесь, у прилавка, как данник плебейского амура, разве и он не  жаждет
благосклонности какой-то продавщицы? Так чем же отличается он от  любого  из
этих Биллов, Джеков или Микки? И в Картере  вдруг  проснулось  сочувствие  к
этим его младшим братьям - вместе с презрением к предрассудкам, в которых он
был взращен, и твердой решимостью назвать этого ангела своим.
     Итак, перчатки были завернута и оплачены, а Картер все еще  не  решался
уйти. В уголках прелестного ротика Мэйзи яснее обозначились ямочки. Ни  один
мужчина, купивший у нее перчатки, не уходил сразу. Опершись на витрину своей
ручкой Психеи,  соблазнительно  просвечивающей  через  рукав  блузки,  Мэйзи
приготовилась к разговору.
     У Картера не было случая, чтобы он полностью не владел собой. Но сейчас
он оказался в худшем положении, чем Билл, Джек или Микки.  Ведь  он  не  мог
рассчитывать на встречу с этой красавицей  в  том  обществе,  где  постоянно
вращался. Всеми силами старался он вспомнить, что знал о нравах  и  повадках
продавщиц, - все, что  ему  когда-нибудь  приходилось  читать  или  слышать.
Почему-то у него создалось впечатление, что  при  знакомстве  они  иной  раз
готовы  отступить  от  некоторых  формальностей,  продиктованных   правилами
этикета. Мысль о том чтобы предложить этому прелестному  невинному  существу
нескромное свидание, заставляла его сердце отчаянно биться. Однако  душевное
смятение придало ему смелости.
     После нескольких дружеских и благосклонно принятых замечаний  на  общие
темы он  положил  на  прилавок  свою  визитную  карточку,  поближе  к  ручке
небожительницы.
     - Ради бога, простите, - сказал он, - и не сочтите за  дерзость,  но  я
был бы рад снова встретиться с вами. Здесь вы  найдете  мое  имя.  Поверьте,
только величайшее уважение дает мне смелость просить вас  осчастливить  меня
своей дружбой, вернее знакомством. Скажите, могу ли я надеяться?
     Мэйзи  знала  мужчин,  а  особенно  тех,  что  покупают   перчатки.   С
безмятежной улыбкой посмотрела она в лицо Картеру и сказала без колебаний:
     - Отчего же? Вы, видать, человек приличный. Вообще-то я избегаю  встреч
с  незнакомыми  мужчинами.  Ни  одна  порядочная  девушка  себе   этого   не
позволит... Так когда бы вы желали?
     - Как можно скорее, - сказал Картер. - Разрешите мне навестить вас, и я
почту за...
     Но Мэйзи залилась звонким смехом.
     - О господи, выдумали тоже! Видели бы вы, как мы живем! Впятером в трех
комнатах! Представляю  мамино  лицо,  если  бы  я  привела  домой  знакомого
мужчину.
     - Пожалуйста, где вам  угодно!  -  самозабвенно  воскликнул  Картер.  -
Назначьте место сами. Я к вашим услугам...
     - Знаете что, - сказала Мэйзи, и ее нежно-розовое лицо просияло,  точно
ее озарила замечательная идея. - Четверг  вечером,  кажется,  меня  устроит.
Приходите в семь тридцать на угол Восьмой авеню и Сорок  девятой  улицы,  я,
кстати, там и живу. Но предупреждаю - в одиннадцать я должна  быть  дома.  У
меня мама строгая.
     Картер поблагодарил и обещал прийти точно  в  назначенное  время.  Пора
было возвращаться к мамаше, которая уже ждала  сына,  чтобы  он  одобрил  ее
новое приобретение - бронзовую Диану.
     Курносенькая продавщица с круглыми глазками,  будто  невзначай  проходя
мимо, ласково подмигнула Мэйзи.
     - Тебя, кажется, можно поздравить? - спросила она бесцеремонно.
     - Джентльмен просил разрешения  навестить  меня,  -  надменно  отрезала
Мэйзи, пряча на груди визитную карточку.
     - Навестить? - эхом отозвались Круглые Глазки. - А не обещал он повезти
тебя обедать к Уолдорфу и покатать на своей машине?
     - Ах, брось, - устало  отмахнулась  Мэйзи.  -  Ты  просто  помешана  на
шикарной жизни. Это не с тех ли пор, как твой пожарный возил тебя  кутить  в
китайскую кухмистерскую? Нет, о Уолдорфе разговора  не  было.  Но,  судя  по
карточке, он живет на Пятой авеню. Уж если он захочет  угостить  меня,  будь
уверена, что прислуживать нам будет не китаец с длинной косой.
     Когда Картер, подсадив мамашу в свой электрический лимузин, отъехал  от
универмага, он невольно стиснул зубы, так защемило у него сердце.  Он  знал,
что впервые за двадцать девять лет своей жизни полюбил по-настоящему. И  то,
что  его  возлюбленная,  не  чинясь,  назначила  ему  свидание  на  каком-то
перекрестке, хоть и приближало его к желанной цели, но вместе с тем  рождало
мучительные сомнения в его груди.
     Картер не знал, что такое продавщица. Он не  знал,  что  ей  приходится
жить в неуютной конуре либо  в  тесной  квартире,  где  полным-полно  всяких
домочадцев и родственников. Ближайший перекресток служит ей будуаром,  сквер
- гостиной, людная улица - аллеей для прогулок. Однако это обычно не  мешает
ей быть себе госпожой, такой же независимой  и  гордой,  как  любая  знатная
леди, обитающая среди гобеленов.
     Однажды, в тихий сумеречный час, спустя две  недели  после  их  первого
знакомства, Картер и Мэйзи рука об руку вошли в маленький, скупо  освещенный
скверик. Найдя уединенную скамейку под деревом, они уселись рядом.
     Впервые он робко обнял ее за талию, и ее златокудрая  головка  блаженно
приникла к его плечу.
     - Господи! - благодарно вздохнула Мэйзи. - Долго же вы раскачивались!
     - Мэйзи! - взволнованно произнес Картер. - Вы, конечно,  догадываетесь,
что я люблю вас. Я самым серьезным образом прошу вашей руки.  Вы  достаточно
знаете меня теперь, чтобы мне довериться. Вы  мне  нужны,  Мэйзи!  Я  мечтаю
назвать вас своей. Разница положений меня не останавливает...
     - Какая разница? - полюбопытствовала Мэйзи.
     - Да никакой разницы и нет, - поправился  Картер.  -  Все  это  выдумки
глупцов. Со мной вы будете жить в роскоши. Я принадлежу к избранному  кругу,
у меня значительные средства.
     - Все это говорят, - равнодушно протянула Мэйзи. - Врут и не  краснеют.
Вы, конечно, служите в гастрономическом магазине или  в  конторе  букмекера.
Зря вы меня дурой считаете.
     - Я готов представить любые доказательства, - мягко настаивал Картер. -
Я не могу жить без вас, Мэйзи! Я полюбил вас с первого взгляда...
     - Все так  говорят,  -  рассмеялась  Мэйзи.  -  Попадись  мне  человек,
которому я понравилась бы с третьего взгляда, я, кажется, бросилась  бы  ему
на шею.
     - Перестаньте, Мэйзи, - взмолился Картер. - Выслушайте меня, дорогая! С
той минуты, как я впервые взглянул в ваши глаза, я почувствовал, что вы  для
меня единственная на свете,
     - И все-то вы врете, - усмехнулась Мэйзи. - Скольким  девушкам  вы  уже
говорили это?
     Но Картер не сдавался. В конце концов ему  удалось  устеречь  пугливую,
неуловимую душу продавщицы, прячущуюся где-то  в  глубине  этого  мраморного
тела. Слова его нашли дорогу к ее сердцу, самая пустота которого служила ему
надежной броней. Впервые Мэйзи смотрела на него зрячими  глазами.  И  жаркий
румянец залил ее холодные щеки.  Замирая  от  страха,  сложила  Психея  свои
трепетные крылышки, готовясь опуститься на цветок любви. Впервые  забрезжила
для нее где-то там, за пределами ее прилавка,  какая-то  новая  жизнь  и  ее
неведомые возможности. Картер почувствовал перемену и устремился на штурм.
     - Выходите за меня замуж, - шептал он ей, - и мы покинем  этот  ужасный
город и уедем в другие, прекрасные края. Мы забудем о всяких делах и работе,
и жизнь станет для нас нескончаемым праздником. Я знаю, куда  увезу  вас.  Я
уже не раз там бывал. Представьте себе чудесную  страну,  где  царит  вечное
лето, где волны рокочут, разбиваясь о живописные берега, и люди  свободны  и
счастливы, как дети. Мы уплывем к этим далеким берегам  и  будем  там  жить,
сколько вам захочется. Я увезу  вас  в  город,  где  множество  великолепных
старинные дворцов и башен и  повсюду  изумительные  картины  и  статуи.  Там
вместо улиц каналы, и люди разъезжают...
     - Знаю! - сказала Мэйзи, резко поднимая голову. - В гондолах.
     - Верно! - улыбнулся Картер.
     - Так я и думала!.. - сказала Мэйзи.
     - А потом, - продолжал Картер, - мы станем переезжать с места на  место
и увидим, что только душа захочет. Из Европы мы уедем в Индию и познакомимся
с ее древними городами.  Мы  будем  путешествовать  на  слонах,  побываем  в
сказочных  храмах  индусов  и  браминов.  Увидим  карликовые  сады  японцев,
караваны верблюдов и состязания колесниц в Персии  -  все,  все,  что  стоит
повидать в чужих странах. Разве это не восхитительно, Мэйзи?
     Но Мэйзи решительно поднялась со скамьи.
     - Пора домой, - сказала она холодно. - Время позднее.
     Картер не стал с  ней  спорить.  Ему  было  уже  знакомо  непостоянство
настроений этой  причудницы,  этой  мимозы,  -  никакие  возражения  тут  не
помогут. И все же он торжествовал победу. Сегодня он держал  -  пусть  всего
лишь мгновение, пусть на тонкой шелковинке - душу  своей  Психеи,  и  в  нем
ожила надежда. На миг она сложила крылышки, и ее прохладные  пальчики  сжали
его руку.
     Наутро в Магазине подружка Мэйзи, Лулу, подкараулила ее за прилавком.
     - Ну, как у тебя дела с твоим шикарным другом? - спросила она.
     - С этим типом? - небрежно проронила Мэйзи, поправляя пышные локоны.  -
Я дала ему отставку.  Представь,  Лулу,  что  этот  субъект  забрал  себе  в
голову...
     - Устроить тебя на сцену? - задыхаясь, спросила Лулу.
     - Как же, держи карман, от такого дождешься. Он предложил мне выйти  за
него  замуж  и,  вместо  свадебного  путешествия,  прокатиться  с   ним   на
Кони-Айленд (1).

     ----------------------------------------------------------

     1) - Остров близ Нью-Йорка, где сосредоточены балаганы, качели и прочие
аттракционы.  Некоторые  павильоны  и  киоски   Кони-Айленда   построены   в
"восточном" стиле.





     Перевод Е. Калашниковой


     Медовый месяц был в  разгаре.  Квартирку  украшал  новый  ковер  самого
яркого красного цвета, портьеры с  фестонами  и  полдюжины  глиняных  пивных
кружек с оловянными крышками, расставленные в столовой на выступе деревянной
панели Молодым все еще казалось, что они парят в  небесах.  Ни  он,  ни  она
никогда не видали, "как примула желтеет в  траве  у  ручейка";  но  если  бы
подобное зрелище представилось их глазам в  указанный  период  времени,  они
бесспорно усмотрели бы в нем - ну, все то, что, по мнению поэта,  полагается
усмотреть в цветущей примуле настоящему человеку.
     Новобрачная сидела в качалке, а ее ноги опирались на  земной  шар.  Она
утопала в розовых мечтах и в шелку того же оттенка. Ее занимала мысль о том,
что говорят  по  поводу  ее  свадьбы  с  "Малышом  Мак-Гарри  в  Гренландии,
Белуджистане и на острове Тасмания. Впрочем, особого значения это не  имело.
От Лондона до созвездия Южного Креста не  нашлось  бы  боксера  полусреднего
веса, способного продержаться четыре часа - да что  часа!  четыре  раунда  -
против Малыша Мак-Гарри. И вот уже три недели,  как  он  принадлежит  ей;  и
достаточно прикосновения  ее  мизинца,  чтобы  заставить  покачнуться  того,
против кого бессильны кулаки прославленных чемпионов ринга.
     Когда любим мы сами,  слово  "любовь"  -  синоним  самопожертвования  и
отречения. Когда  любят  соседи,  живущие  за  стеной,  это  слово  означает
самомнение и нахальство.
     Новобрачная скрестила свои ножки в туфельках и задумчиво  поглядела  на
потолок, расписанный купидонами.
     - Милый, - произнесла она  с  видом  Клеопатры,  высказывающей  Антонию
пожелание, чтобы Рим был поставлен ей на  дом  в  оригинальной  упаковке.  -
Милый, я, пожалуй, съела бы персик.
     Малыш Мак-Гарри встал и надел пальто и шляпу. Он был серьезен,  строен,
сентиментален и сметлив.
     - Ну что ж, - сказал он так хладнокровно, как будто речь шла всего лишь
о подписании условий матча с чемпионом Англии. - Сейчас пойду принесу.
     - Только ты недолго, - сказала новобрачная. -  А  то  я  соскучусь  без
своего гадкого мальчика, И смотри, выбери хороший, спелый,
     После длительного прощанья,  не  менее  бурного,  чем  если  бы  Малышу
предстояло чреватое опасностями путешествие в дальние страны,  он  вышел  на
улицу.
     Тут он призадумался, и не  без  оснований,  так  как  дело  происходило
ранней весной и казалось  мало  вероятным,  чтобы  где-нибудь  в  промозглой
сырости улиц и в холоде лавок удалось  обрести  вожделенный  сладостный  дар
золотистой зрелости лета.
     Дойдя до угла, где помещалась палатка итальянца,  торгующего  фруктами,
он остановился и окинул презрительным взглядом горы завернутых в  папиросную
бумагу апельсинов, глянцевитых, румяных яблок и бледных, истосковавшихся  по
солнцу бананов.
     - Персики есть? - обратился он к соотечественнику Данте, влюбленнейшего
из влюбленных.
     - Нет персиков, синьор, - вздохнул торговец. - Будут разве только через
месяц. Сейчас не сезон. Вот апельсины есть хорошие. Возьмете апельсины?
     Малыш не удостоил его ответом и продолжал  поиски...  Он  направился  к
своему давнишнему другу  и  поклоннику,  Джастесу  О'Кэллэхэну,  содержателю
предприятия, которое соединяло в себе дешевый  ресторанчик,  ночное  кафе  и
кегельбан. О'Кэллэхэн оказался  на  месте.  Он  расхаживал  по  ресторану  и
наводил порядок.
     - Срочное дело, Кэл, - сказал ему Малыш. - Моей старушке взбрело на  ум
полакомиться персиком. Так что если у тебя есть хоть один персик, давай  его
скорей сюда. А если  они  у  тебя  водятся  во  множественном  числе,  давай
несколько - пригодятся.
     - Весь мой дом к твоим услугам,  -  отвечал  О'Кэллэхэн.  -  Но  только
персиков ты в нем не найдешь.  Сейчас  не  сезон.  Даже  на  Бродвее  и  то,
пожалуй, недостать персиков в эту пору года. Жаль  мне  тебя.  Ведь  если  у
женщины на что-нибудь разгорелся аппетит, так ей подавай именно  это,  а  не
другое. Да и час поздний, все лучшие фруктовые  магазины  уже  закрыты.  Но,
может быть, твоя хозяйка помирится на апельсине?  Я  как  раз  получил  ящик
отборных апельсинов, так что если...
     - Нет, Кэл, спасибо. По условиям матча требуются персики, и  замена  не
допускается. Пойду искать дальше.
     Время близилось к полуночи, когда  Малыш  вышел  на  одну  из  западных
авеню. Большинство магазинов уже  закрылось,  а  в  тех,  которые  еще  были
открыты, его чуть ли не на смех  поднимали,  как  только  он  заговаривал  о
персиках.
     Но где-то там, за высокими  стенами,  сидела  новобрачная  и  доверчиво
дожидалась заморского гостинца. Так неужели же чемпион в полусреднем весе не
раздобудет ей персика? Неужели  он  не  сумеет  перешагнуть  через  преграды
сезонов, климатов и календарей, чтобы порадовать свою любимую сочным  желтым
или розовым плодом?
     Впереди показалась освещенная витрина,  переливавшаяся  всеми  красками
земного изобилия. Но не успел Малыш  заприметить  ее,  как  свет  погас.  Он
помчался во весь дух и настиг фруктовщика в ту  минуту,  когда  тот  запирал
дверь лавки.
     - Персики есть? - спросил он решительно.
     - Что вы, сэр! Недели через две-три, не раньше. Сейчас вы  их  во  всем
городе не найдете.  Если  где-нибудь  и  есть  несколько  штук,  так  только
тепличные, и то не берусь сказать, где именно. Разве что в  одном  из  самых
дорогих отелей, где люди не знают, куда девать деньги. А вот,  если  угодно,
могу предложить превосходные апельсины, только сегодня пароходом  доставлена
партия.
     Дойдя до ближайшего угла, Малыш с  минуту  постоял  в  раздумье,  потом
решительно свернул в темный переулок и направился к дому с зелеными фонарями
у крыльца.
     - Что, капитан здесь? - спросил он у дежурного полицейского сержанта,
     Но в это время сам капитан вынырнул из-за спины  дежурного.  Он  был  в
штатском и имел вид чрезвычайно занятого человека.
     - Здорово,  Малыш!  -  приветствовал  он  боксера.  -  А  я  думал,  вы
совершаете свадебное путешествие.
     - Вчера вернулся. Теперь я вполне оседлый гражданин  города  Нью-Йорка.
Пожалуй, даже займусь муниципальной деятельностью. Скажите-ка мне,  капитан,
хотели бы вы сегодня ночью накрыть заведение Денвера Дика?
     - Хватились! - сказал капитан, покручивая ус. - Денвера прихлопнули еще
два месяца назад.
     - Правильно, - согласился Малыш. - Два месяца  назад  Рафферти  выкурил
его с Сорок третьей улицы. А теперь он обосновался в вашем околотке, и  игра
у него идет крупней, чем когда-либо. У меня с Денвером свои  счеты.  Хотите,
проведу вас к нему?
     - В моем околотке? - зарычал капитан. - Вы в этом уверены, Малыш?  Если
так, сочту за большую услугу с вашей стороны. А вам  что,  известен  пароль?
Как мы попадем туда?
     - Взломав дверь, - сказал Малыш. - Ее еще не  успели  оковать  железом.
Возьмите с собой человек десять. Нет, мне туда вход закрыт.  Денвер  пытался
меня прикончить. Он думает, что это я выдал его в  прошлый  раз.  Но,  между
прочим, он ошибается.  Однако  поторопитесь,  капитан.  Мне  нужно  пораньше
вернуться домой.
     И десяти минут не прошло, как капитан  и  двенадцать  его  подчиненных,
следуя за  своим  проводником,  уже  входили  в  подъезд  темного  и  вполне
благопристойного с виду здания, где в дневное  время  вершили  свои  дела  с
десяток солидных фирм.
     - Третий этаж, в конце коридора, - негромко сказал  Малыш.  -  Я  пойду
вперед.
     Двое дюжих молодцов, вооруженных топорами, встали у двери,  которую  он
им указал.
     - Там как будто все тихо, - с сомнением в голосе произнес капитан. - Вы
уверены, что не ошиблись, Малыш?
     - Ломайте дверь, - вместо ответа скомандовал Малыш. - Если я ошибся,  я
отвечаю.
     Топоры с треском врезались в незащищенную дверь. Через  проломы  хлынул
яркий свет. Дверь рухнула, и  участники  облавы,  с  револьверами  наготове,
ворвались в помещение.
     Просторная зала была обставлена с крикливой роскошью, отвечавшей вкусам
хозяина, уроженца Запада.  За  несколькими  столами  шла  игра.  С  полсотни
завсегдатаев, находившихся в зале, бросились к  выходу,  желая  любой  ценой
ускользнуть  из  рук  полиции.  Заработали   полицейские   дубинки.   Однако
большинству игроков удалось уйти.
     Случилось так, что в эту ночь Денвер Дик удостоил притон  своим  личным
присутствием. Он и кинулся первым на непрошенных  гостей,  рассчитывая,  что
численный перевес позволит сразу смять участников облавы. Но с  той  минуты,
как он увидел среди них Малыша, он уже не думал больше ни о ком и ни о  чем.
Большой и грузный, как настоящий тяжеловес,  он  с  восторгом  навалился  на
своего более хрупкого врага, и оба, сцепившись, покатились по лестнице вниз.
Только на площадке второго этажа, когда они, наконец, расцепились  и  встали
на  ноги,  Малыш  смог  пустить  в  ход  свое  профессиональное  мастерство,
остававшееся без применения, пока его стискивал в яростном объятии  любитель
сильных ощущений весом в двести фунтов, которому  грозила  потеря  имущества
стоимостью в двадцать тысяч долларов.
     Уложив своего противника.  Малыш  бросился  наверх  и,  пробежав  через
игорную залу, очутился в комнате поменьше, отделенной от залы аркой.
     Здесь стоял длинный стол, уставленный  ценным  фарфором  и  серебром  и
ломившийся от дорогих и изысканных яств, к  которым,  как  принято  считать,
питают пристрастие рыцари удачи. В убранстве стола тоже  сказывался  широкий
размах и  экзотические  вкусы  джентльмена,  приходившегося  тезкой  столице
одного из западных штатов.
     Из-под свисающей  до  полу  белоснежной  скатерти  торчал  лакированный
штиблет сорок пятого размера. Малыш ухватился за него и извлек на свет божий
негра-официанта во фраке и белом галстуке.
     - Встань! - скомандовал Малыш. - Ты состоишь при этой кормушке?
     - Да, сэр, я состоял. - Неужели нас опять сцапали, сэр?
     - Похоже на то. Теперь отвечай: есть у тебя тут персики? Если нет,  то,
значит, я получил нокаут.
     - У меня было три дюжины персиков, сэр, когда началась игра, но  боюсь,
что джентльмены съели все до одного Может быть, вам угодно скушать  хороший,
сочный апельсин, сэр?
     - Переверни все вверх дном, - строго приказал Малыш, - но чтобы у  меня
были  персики.  И  пошевеливайся,  не  то  дело  кончится  плохо.  Если  еще
кто-нибудь сегодня заговорит со мной об апельсинах, я из него дух вышибу.
     Тщательный обыск на столе, отягощенном дорогостоящими щедротами Денвера
Дика,  помог  обнаружить  один-единственный  персик,   случайно   пощаженный
эпикурейскими челюстями любителей азарта. Он тут же был  водворен  в  карман
Малыша, и наш неутомимый фуражир пустился со своей добычей в обратный  путь.
Выйдя на улицу, он  даже  не  взглянул  в  ту  сторону,  где  люди  капитана
вталкивали своих  пленников  в  полицейский  фургон,  и  быстро  зашагал  по
направлению к дому.
     Легко  было  теперь  у  него  на  душе.  Так  рыцари   Круглого   Стола
возвращались в Камелот, испытав много опасностей и совершив немало  подвигов
во славу своих прекрасных дам. Подобно им, Малыш получил приказание от своей
дамы и сумел его выполнить. Правда, дело касалось всего только  персика,  но
разве не подвигом было раздобыть  среди  ночи  этот  персик  в  городе,  еще
скованном февральскими снегами? Она попросила персик; она была его женой;  и
вот персик лежит у него в кармане, согретый ладонью, которою он  придерживал
его из страха, как бы не выронить и не потерять.
     По дороге Малыш зашел в ночную аптеку и сказал  хозяину,  вопросительно
уставившемуся на него сквозь очки:
     - Послушайте, любезнейший, я хочу, чтобы вы проверили мои ребра, все ли
они целы. У меня вышла маленькая  размолвка  с  приятелем,  и  мне  пришлось
сосчитать ступени на одном или двух этажах.
     Аптекарь внимательно осмотрел его
     - Ребра все целы, - гласило вынесенное им заключение. -  Но  вот  здесь
имеется кровоподтек, судя по которому можно предположить, что вы свалились с
небоскреба "Утюг", и не один раз, а по меньшей мере дважды.
     - Не имеет значения, - сказал Малыш. - Я только попрошу у вас  платяную
щетку.
     В уютном свете лампы под розовым абажуром сидела новобрачная  и  ждала.
Нет, не перевелись еще чудеса на белом свете. Ведь вот одно лишь словечко  о
том, что ей чего-то хочется - пусть это будет самый пустяк: цветочек, гранат
или - ах да, персик, - и ее супруг отважно пускается в ночь, в широкий  мир,
который не в силах против него устоять, и ее желание исполняется.
     И в самом деле - вот он склонился над ее креслом и вкладывает ей в руку
персик.
     - Гадкий мальчик! - влюбленно  проворковала  она.  -  Разве  я  просила
персик? Я бы гораздо охотнее съела апельсин.
     Благословенна будь, новобрачная!





     Перевод Н. Дехтеревой


     Как только начало смеркаться, в этот  тихий  уголок  тихого  маленького
парка опять пришла девушка в сером платье. Она  села  на  скамью  и  открыла
книгу, так как еще с полчаса можно было читать при дневном свете.
     Повторяем: она была в простом сером платье - простом  ровно  настолько,
чтобы не бросалась в глаза безупречность его покроя и стиля. Негустая  вуаль
спускалась с шляпки в виде  тюрбана  на  лицо,  сиявшее  спокойной,  строгой
красотой. Девушка приходила сюда в это же самое время и вчера и позавчера, и
был некто, кто знал об этом.
     Молодой человек, знавший об этом, бродил неподалеку, возлагая жертвы на
алтарь Случая, в надежде на милость этого великого  идола.  Его  благочестие
было вознаграждено, - девушка перевернула страницу, книга выскользнула у нее
из рук и упала, отлетев от скамьи на целых два шага.
     Не теряя ни секунды, молодой человек алчно ринулся к  яркому  томику  и
подал его девушке, строго придерживаясь того  стиля,  который  укоренился  в
наших парках  и  других  общественных  местах  и  представляет  собою  смесь
галантности с надеждой, умеряемых почтением к постовому полисмену  на  углу.
Приятным голосом он рискнул отпустить незначительное замечание  относительно
погоды - обычная вступительная тема, ответственная за  многие  несчастья  на
земле, - и замер на месте, ожидая своей участи.
     Девушка не спеша окинула взглядом  его  скромный  аккуратный  костюм  и
лицо, не отличавшееся особой выразительностью.
     - Можете сесть, если  хотите,  -  сказала  она  глубоким,  неторопливым
контральто. - Право, мне даже хочется, чтобы вы сели. Все равно уже темно: и
читать трудно. Я предпочитаю поболтать.
     Раб Случая с готовностью опустился на скамью.
     - Известно  ли  вам,  -  начал  он,  изрекая  формулу,  которой  обычно
открывают митинг ораторы и парке, - что вы самая что ни на есть  потрясающая
девушка, какую я когда-либо видел? Я вчера не спускал с вас  глаз.  Или  вы,
деточка, даже не заметили, что кое-кто совсем  одурел  от  ваших  прелестных
глазенок?
     - Кто бы ни были вы, - произнесла девушка ледяным  тоном,  -  прошу  не
забывать, что я - леди. Я  прощаю  вам  слова,  с  которыми  вы  только  что
обратились ко мне, - заблуждение ваше, несомненно,  вполне  естественно  для
человека  вашего  круга.  Я  предложила  вам  сесть;  если  мое  приглашение
позволяет вам называть меня "деточкой", я беру его назад.
     - Ради бога, простите, -  взмолился  молодой  человек.  Самодовольство,
написанное на его лице, сменилось  выражением  смирения  и  раскаяния.  -  Я
ошибся; понимаете, я хочу сказать, что обычно девушки в парке...  вы  этого,
конечно, не знаете, но....
     - Оставим эту тему. Я, конечно, это знаю. Лучше расскажите мне обо всех
этих людях, которые проходят мимо нас, каждый своим путем.  Куда  идут  они?
Почему так спешат? Счастливы, ли они?
     Молодой человек мгновенно утратил игривый вид. Он ответил ни  сразу,  -
трудно было понять, какая собственно роль ему предназначена,
     - Да, очень  интересно  наблюдать  за  ними,  -  промямлил  он,  решив,
наконец,  что  постиг  настроение  своей  собеседницы.  -  Чудесная  загадка
жизни... Одни идут ужинать, другие... гм...  в  другие  места.  Хотелось  бы
узнать, как они живут.
     - Мне - нет, - сказала девушка.  -  Я  не  настолько  любознательна.  Я
прихожу сюда посидеть только за тем, чтобы  хоть  ненадолго  стать  ближе  к
великому, трепещущему сердцу человечества. Моя жизнь проходит так далеко  от
него, что я никогда не слышу  его  биения.  Скажите,  догадываетесь  ли  вы,
почему я так говорю с вами, мистер...
     - Паркенстэкер, - подсказал молодой человек и взглянул вопросительно  и
с надеждой.
     - Нет, - сказала девушка, подняв тонкий пальчики слегка улыбнувшись.  -
Она слишком  хорошо  известна.  Нет  никакой  возможности  помешать  газетам
печатать некоторые фамилии. И даже  портреты.  Эта  вуалетка  и  шляпа  моей
горничной делают меня "инкогнито". Если бы вы знали,  как  смотрит  на  меня
шофер всякий  раз,  как  думает,  что  я  не  замечаю  его  взглядов.  Скажу
откровенно: существует всего пять или шесть фамилий, принадлежащих к  святая
святых; и моя, по случайности рождения, входит в их число. Я говорю все  это
вам, мистер Стекенпот.
     - Паркенстэкер, - скромно поправил молодой человек.
     - Мистер Паркенстэкер,  потому  что  мне  хотелось  хоть  раз  в  жизни
поговорить с естественным человеком - с человеком, не испорченным презренным
блеском богатства и так называемым "высоким общественным положением". Ах, вы
не поверите, как я устала от денег - вечно деньги, деньги! И  от  всех,  кто
окружает меня, - все пляшут, как марионетки, и все на  один  лад.  Я  просто
больна от развлечений, бриллиантов, выездов, общества,  от  роскоши  всякого
рода.
     - А я всегда был склонен  думать,  -  осмелился  нерешительно  заметить
молодой человек, - что деньги, должно быть, все-таки недурная вещь.
     - Достаток в средствах, конечно, желателен.  Но  когда  у  вас  столько
миллионов, что... - она заключила  фразу  жестом  отчаяния.  -  Однообразие,
рутина, - продолжала она, - вот что нагоняет тоску. Выезды,  обеды,  театры,
балы, ужины - и на всем позолота бьющего через край  богатства.  Порою  даже
хруст льдинки в моем бокале с шампанским способен свести меня с ума.
     Мистер Паркенстэкер, казалось, слушал ее с неподдельным интересом.
     - Мне всегда нравилось, - проговорил он, - читать  и  слушать  о  жизни
богачей и великосветского общества. Должно быть, я немножко сноб. Но я люблю
обо всем иметь  точные  сведения.  У  меня  составилось  представление,  что
шампанское замораживают в бутылках, а не кладут лед прямо в бокалы.
     Девушка  рассмеялась  мелодичным  смехом,  -  его   замечание,   видно,
позабавило ее от души.
     - Да будет вам известно, - объяснила она снисходительным тоном,  -  что
мы, люди праздного сословия, часто развлекаемся  именно  тем,  что  нарушаем
установленные  традиции.  Как  раз  последнее  время  модно  класть  лед   в
шампанское. Эта причуда вошла в обычай с обеда в Уолдорфе, который давали  в
честь приезда татарского князя. Но скоро эта прихоть сменится другой. Неделю
тому назад на званом обеде  на  Мэдисон-авеню  возле  каждого  прибора  была
положена  зеленая  лайковая  перчатка,  которую  полагалось  надеть,   кушая
маслины.
     - Да, - признался молодой человек смиренно, - все эти тонкости, все эти
забавы интимных кругов высшего света остаются неизвестными широкой публике.
     - Иногда, - продолжала девушка, принимая  его  признание  в  невежестве
легким кивком головы, - иногда я думаю, что если  б  я  могла  полюбить,  то
только человека из низшего класса. Какого-нибудь труженика, а не трутня.  Но
безусловно  требования  богатства  и   знатности   окажутся   сильней   моих
склонностей. Сейчас, например,  меня  осаждают  двое.  Один  из  них  герцог
немецкого княжества. Я подозреваю, что у него есть или была жена, которую он
довел до сумасшествия своей необузданностью и жестокостью. Другой претендент
- английский маркиз, такой чопорный и расчетливый, что я, пожалуй, предпочту
свирепость герцога. Но что побуждает  меня  говорить  все  это  вам,  мистер
Покенстэкер?
     - Паркенстэкер, - едва слышно пролепетал  молодой  человек.  -  Честное
слово, вы не можете себе представить, как я ценю ваше доверие.
     Девушка окинула его  спокойным,  безразличным  взглядом,  подчеркнувшим
разницу их общественного положения.
     - Какая у вас профессия, мистер Паркенстэкер? - спросила она.
     - Очень скромная. Но я рассчитываю кое-чего добиться в  жизни.  Вы  это
серьезно сказали, что можете полюбить человека из низшего класса?
     - Да, конечно. Но я сказала: "могла бы".  Не  забудьте  про  герцога  и
маркиза. Да, ни одна профессия не показалась бы мне слишком низкой, лишь  бы
сам человек мне нравился.
     - Я работаю, - объявил мистер Паркенстэкер, - в одном ресторане.
     Девушка слегка вздрогнула,
     - Но не в качестве официанта? - спросила она почти умоляюще.  -  Всякий
труд благороден, но... личное обслуживание, вы понимаете, лакеи и...
     - Нет, я не официант. Я кассир в... - Напротив, на улице, идущей  вдоль
парка, сияли электрические буквы вывески "Ресторан". - Я служу кассиром  вон
в том ресторане.
     Девушка взглянула на крохотные часики  на  браслетке  тонкой  работы  и
поспешно встала. Она сунула книгу в изящную сумочку,  висевшую  у  пояса,  в
которой книга едва помещалась.
     - Почему вы не на работе? - спросила девушка.
     - Я сегодня в  ночной  смене,  -  сказал  молодой  человек.  -  В  моем
распоряжении еще целый час. Но ведь это не последняя наша  встреча?  Могу  я
надеяться?..
     - Не знаю. Возможно. А впрочем, может, мой каприз больше не повторится.
Я должна спешить. Меня ждет званый обед, а потом ложа в театре - опять, увы,
все тот  же  неразрывный  круг.  Вы,  вероятно,  когда  шли  сюда,  заметили
автомобиль на углу возле парка? Весь белый.
     - И с красными колесами? - спросил молодой человек,  задумчиво  сдвинув
брови.
     - Да. Я всегда приезжаю сюда в этом авто. Пьер ждет меня  у  входа.  Он
уверен, что я провожу время в магазине на  площади,  по  ту  сторону  парка.
Представляете вы себе путы жизни, в которой  мы  вынуждены  обманывать  даже
собственных шоферов? До свиданья.
     - Но уже совсем стемнело, - сказал мистер Паркенстэкер,  -  а  в  парке
столько всяких грубиянов. Разрешите мне проводить...
     -  Если  вы  хоть  сколько-нибудь  считаетесь  с  моими  желаниями,   -
решительно ответила девушка, - вы останетесь на этой скамье еще десять минут
после того, как я уйду. Я вовсе не ставлю вам это в вину,  но  вы,  по  всей
вероятности, осведомлены о том, что обычно на автомобилях  стоят  монограммы
их владельцев. Еще раз до свиданья.
     Быстро и с достоинством удалилась она в темноту аллеи. Молодой  человек
глядел вслед ее стройной фигуре, пока она не вышла из парка,  направляясь  к
углу, где стоял  автомобиль.  Затем,  не  колеблясь,  он  стал  предательски
красться следом за ней, прячась  за  деревьями  и  кустами,  все  время  идя
параллельно пути, по которому шла девушка, ни на  секунду  не  теряя  ее  из
виду.
     Дойдя до угла, девушка повернула голову в  сторону  белого  автомобиля,
мельком взглянула на  него,  прошла  мимо  и  стала  переходить  улицу.  Под
прикрытием стоявшего возле парка кэба молодой  человек  следил  взглядом  за
каждым ее движением. Ступив на  противоположный  тротуару  девушка  толкнула
дверь ресторана с сияющей вывеской. Ресторан  был  из  числа  тех,  где  все
сверкает, все выкрашено в белую краску, всюду стекло и где  можно  пообедать
дешево и шикарно. Девушка прошла через весь  ресторан,  скрылась  куда-то  в
глубине его и тут же вынырнула вновь, но уже без шляпы и вуалетки.
     Сразу  за  входной  стеклянной  дверью  находилась  касса.  Рыжеволосая
девушка, сидевшая за ней, решительно взглянула на часы  и  стала  слезать  с
табурета. Девушка в сером платье заняла ее место.
     Молодой человек сунул руки в карманы и медленно пошел назад. На углу он
споткнулся о маленький томик в бумажной обертке,  валявшийся  на  земле.  По
яркой обложке он узнал книгу, которую читала девушка. Он небрежно поднял  ее
и прочел заголовок. "Новые сказки Шехерезады"; имя  автора  было  Стивенсон.
Молодой человек уронил книгу в траву и с  минуту  стоял  в  нерешительности.
Потом открыл дверцу белого автомобиля, сел, откинувшись на подушки, и сказал
шоферу три слова:
     - В клуб, Анри.






     Перевод Н. Дехтеревой

     Мисс Пози Кэрингтон заслуженно пользовалась славой. Жизнь  ее  началась
под  малообещающей  фамилией  Боге,  в   деревушке   Кранбери   Корнерс.   В
восемнадцать лет она приобрела фамилию  Кэрингтон  и  положение  хористки  в
столичном театре фарса. После этого она легко одолела положенные ступени  от
"фигурантки", участницы знаменитого октета "Пташка" в нашумевшей музыкальной
комедии "Вздор и врали", к сольному номеру в танце букашек в "Фоль де  Роль"
и, наконец, к роли Тойнет  в  оперетке  "Купальный  халат  короля"  -  роли,
завоевавшей расположение критиков и создавшей ей  успех.  К  моменту  нашего
рассказа мисс Кэрингтон купалась в славе, лести и шампанском, и дальновидный
герр Тимоти Гольдштейн,  антрепренер,  заручился  ее  подписью  на  солидном
документе, гласившем, что мисс Пози согласна блистать весь наступающий сезон
в новой пьесе Дайд Рича "При свете газа".
     Незамедлительно к герру Тимоти явился  молодой  талантливый  сын  века,
актер  на  характерные  роли,  мистер   Хайсмис,   рассчитывавший   получить
ангажемент на роль Соля Хэйтосера, главного мужского комического персонажа в
пьесе "При свете газа".
     - Милый мой, - сказал ему Гольдштейн, - берите роль,  если  только  вам
удастся ее получить. Мисс Кэрингтон меня все равно  не  послушает.  Она  уже
отвергла с полдюжины лучших актеров на  амплуа  "деревенских  простаков".  И
говорит, что ноги ее не  будет  на  сцене,  пока  не  раздобудут  настоящего
Хэйтосера, Она, видите ли, выросла в провинции, и когда этакое  оранжерейное
растеньице с Бродвея, понатыкав  в  волосы  соломинок,  пытается  изображать
полевую травку, мисс Пози просто из себя выходит. Я спросил ее, шутки  ради,
не подойдет ли для этой роли Ленман Томпсон. "Нет, - заявила она. - Не желаю
ни его, ни Джона Дрю, ни Джима Корбета, - никого из  этих  щеголей,  которые
путают турнепс с турникетом. Мне чтобы было  без  подделок".  Так  вот,  мой
милый, хотите играть Соля Хэйтосера - сумейте убедить мисс Кэрингтон.  Желаю
удачи.
     На следующий день Хайсмис уже  ехал  поездом  в  Кранбери  Корнерс,  Он
пробыл в этом глухом и скучном  местечке  три  дня.  Он  разыскал  Богсов  и
вызубрил назубок всю историю их рода  до  третьего  и  четвертого  поколений
включительно.  Он  тщательно  изучил  события  и  местный  колорит  Кранбери
Корнерс. Деревня не поспевала за мисс Кэрингтон. На взгляд Хайсмиса, там, со
времени  отбытия  единственной  жрицы  Терпсихоры,  произошло  так  же  мало
существенных перемен, как бывает на сцене, когда предполагается, что "с  тех
пор  прошло  четыре  года".  Приняв,  подобно  хамелеону,  окраску  Кранбери
Корнерс, Хайсмис вернулся в город хамелеоновских превращений.
     Все произошло в маленьком погребке, - именно  здесь  пришлось  Хайсмису
блеснуть  своим  актерским  искусством.  Нет  необходимости  уточнять  место
действия: существует  только  один  погребок,  где  вы  можете  рассчитывать
встретить мисс  Пози  Кэрингтон  по  окончании  спектакля  "Купальный  халат
короля".
     За одним из столиков сидела небольшая оживленная  компания,  к  которой
тянулись взгляды  всех  присутствующих.  Миниатюрная,  пикантная,  задорная,
очаровательная, упоенная славой, мисс Кэрингтон по праву должна быть названа
первой. За ней герр Гольдштейн громкоголосый, курчавый,  неуклюжий,  чуточку
встревоженный,  как  медведь,  каким-то  чудом  поймавший  в  лапы  бабочку.
Следующий  -  некий  служитель  прессы,   грустный,   вечно   настороженный,
расценивающий каждую обращенную к нему  фразу  как  возможный  материал  для
корреспонденции и поглощающий свои  омары  а  ля  Ньюбург  в  величественном
молчании. И, наконец,  молодой  человек  с  пробором  и  с  именем,  которое
сверкало золотом на оборотной стороне  ресторанных  счетов.  Они  сидели  за
столиком, а музыканты играли, лакеи сновали взад  и  вперед,  выполняя  свои
сложные обязанности, неизменно обернувшись спиной ко всем нуждающимся  в  их
услугах, и все это было очень мило  и  весело,  потому  что  происходило  на
девять футов ниже тротуара.
     В одиннадцать сорок  пять  в  погребок  вошло  некое  существо.  Первая
скрипка вместо  ля  взяла  ля  бемоль;  кларнет  пустил  петуха  в  середине
фиоритуры; мисс Кэрингтон фыркнула, а юноша с пробором проглотил косточку от
маслины.
     Вид у вновь  вошедшего  был  восхитительно  и  безупречно  деревенский.
Тощий, нескладный, неповоротливый парень с льняными  волосами,  с  разинутым
ртом, неуклюжий, одуревший от обилия света и  публики.  На  нем  был  костюм
цвета орехового масла и ярко-голубой галстук, из  рукавов  на  четыре  дюйма
торчали костлявые руки, а из-под брюк на такую же длину высовывались лодыжки
в белых носках. Он опрокинул стул, уселся на другой,  закрутил  винтом  ногу
вокруг ножки столика и заискивающе улыбнулся подошедшему к нему лакею.
     - Мне бы стаканчик имбирного пива, - сказал  он  в  ответ  на  вежливый
вопрос официанта.
     Взоры всего погребка устремились на пришельца. Он был свеж, как молодой
редис, и незатейлив, как грабли.  Вытаращив  глаза,  он  сразу  же  принялся
блуждать взглядом по сторонам, словно высматривая, не забрели ли  свиньи  на
грядки с картофелем. Наконец, его взгляд остановился на мисс  Кэрингтон.  Он
встал и пошел к ее столику с широкой сияющей улыбкой, краснея  от  приятного
смущения.
     - Как поживаете, мисс Пози? - спросил он  с  акцентом,  не  оставляющим
сомнения в его происхождении. - Или вы не узнаете меня? Я ведь Билл  Самерс,
- помните Самерсов, которые жили как раз за кузницей?  Ну  ясно,  я  малость
подрос с тех пор, как вы уехали из Кранбери Корнерс. А  знаете,  Лиза  Перри
так и полагала, что я, очень  даже  возможно,  могу  встретиться  с  вами  в
городе. Лиза ведь, знаете, вышла замуж за Бэна Станфилда, и у она говорит...
     - Да что вы? - перебила его мисс Пози с живостью. -  Чтобы  Лиза  Перри
вышла замуж? С ее-то веснушками?!
     - Вышла замуж в июне, - ухмыльнулся сплетник. - Теперь она переехала  в
старый Татам-Плейс А Хэм Райли,  тот  стал  святошей.  Старая  мисс  Близерс
продала свой домишко капитану Спунеру; у Уотерсов младшая  дочка  сбежала  с
учителем музыки; в марте сгорело здание суда, вашего дядюшку  Уайли  выбрали
констеблем; Матильда Хоскинс загнала себе иглу в руку и умерла. А  Том  Бидл
приударяет за Салли Лазроп, - говорят, ни одного вечера не  пропускает,  все
торчит у них на крылечке.
     - За этой лупоглазой? - воскликнула мисс Кэрингтон несколько  резко.  -
Но ведь Том Бидл когда-то... Простите, друзья, я  сейчас.  Знакомьтесь.  Это
мой старый приятель, мистер как вас? Да, мистер  Самерс  Мистер  Гольдштейн,
мистер Рикетс, мистер о, а как же ваша фамилия? Ну,  все  равно:  Джонни.  А
теперь пойдемте вон туда, расскажите мне еще что-нибудь.
     Она повлекла его за собой к пустому  столику,  стоявшему  в  углу  Герр
Гольдштейн пожал  жирными  плечами  и  подозвал  официанта  Репортер  слегка
оживился  и  заказал  абсент  Юноша  с  пробором  погрузился  в  меланхолию.
Посетители погребка смеялись, звенели стаканами и  наслаждались  спектаклем,
который Пози давала им сверх своей  обычной  программы.  Некоторые  скептики
перешептывались насчет "рекламы" и улыбались с понимающим видом.
     Пози Кэрингтон оперлась на  руки  своим  очаровательным  подбородком  с
ямочкой и забыла про публику - способность, принесшая ей лавры.
     - Я  что-то  не  припоминаю  никакого  Билла  Самерса,  -  сказала  она
задумчиво, глядя прямо в невинные  голубые  глаза  сельского  жителя.  -  Но
вообще-то Самерсов я помню У нас там, наверное, не много произошло  перемен.
Вы моих давно видали?
     И тут Хайсмис пустил в ход свой козырь. Роль Соля  Хэйтосера  требовала
не только комизма, но и пафоса. Пусть мисс Кэрингтон убедится, что и с  этим
он справляется не хуже.
     - Мисс Пози, - начал "Билл Самерс" - Я заходил в ваш  родительский  дом
всего дня три тому назад. Да, правду сказать, особо больших перемен там нет.
Вот сиреневый куст под окном кухни вырос на целый фут, а вяз во дворе засох,
пришлось его срубить. И все-таки все словно бы не то, что было раньше.
     - Как мама? - спросила мисс Кэрингтон.
     - Когда я в последний раз видел ее,  она  сидела  на  крылечке,  вязала
дорожку на стол, - сказал "Билл". - Она постарела, мисс Пози. Но в доме  все
по-прежнему. Ваша матушка  предложила  мне  присесть.  "Только,  Уильям,  не
троньте ту плетеную качалку, - сказала она. - Ее не касались с тех пор,  как
уехала Пози. И этот фартук, который она начала подрубать, - он тоже так  вот
и лежит с того дня, как она  сама  бросила  его  на  ручку  качалки.  Я  все
надеюсь, - говорит она, - что когда-нибудь Пози еще дошьет этот рубец".
     Мисс Кэрингтон властным жестом подозвала лакея.
     - Шампанского  -  пинту,  сухого,  -  приказала  она  коротко.  -  Счет
Гольдштейну.
     - Солнце светило прямо на крыльцо, - продолжал кранберийский летописец,
- и ваша матушка сидела как раз против света.  Я,  значит,  и  говорю,  что,
может, ей лучше пересесть немножко в сторону. "Нет, Уильям, - говорит она, -
стоит мне только сесть вот так да начать посматривать на дорогу, и я  уж  не
могу сдвинуться  с  места.  Всякий  день,  как  только  выберется  свободная
минутка, я гляжу через изгородь, высматриваю, не идет ли моя Пози. Она  ушла
от нас ночью, а наутро мы  видели  в  пыли  на  дороге  следы  ее  маленьких
башмачков. И до сих пор я все думаю, что когда-нибудь она вернется назад  по
этой же самой дороге, когда устанет от  шумной  жизни  и  вспомнит  о  своей
старой матери".
     - Когда я уходил, - закончил "Билл", - я сорвал вот это с  куста  перед
вашим домом. Мне подумалось, может я и впрямь увижу вас в городе, ну, и  вам
приятно будет получить что-нибудь из родного дома.
     Он вытащил из кармана пиджака розу  -  блекнущую,  желтую,  бархатистую
розу, поникшую головкой в душной атмосфере этого вульгарного  погребка,  как
девственница на римской арене перед горячим дыханием львов.
     Громкий,  но  мелодичный  смех  мисс  Пози  заглушил  звуки   оркестра,
исполнявшего "Колокольчики".
     - Ах, бог ты мой, - воскликнула она весело. - Ну есть ли что  на  свете
скучнее нашего Кранбери? Право, теперь бы, кажется, я не  могла  бы  пробыть
там и двух часов - просто умерла бы со скуки. Ну да  я  очень  рада,  мистер
Самерс, что повидалась с вами: А  теперь,  пожалуй,  мне  пора  отправляться
домой да хорошенько выспаться.
     Она приколола желтую розу  к  своему  чудесному  элегантному  шелковому
платью, встала и повелительно кивнула в сторону герра Гольдштейна.
     Все  трое  ее  спутников  и  "Билл  Самерс"  проводили  мисс   Пози   к
поджидавшему ее  кэбу.  Когда  все  ее  оборки  и  ленты  были  благополучно
размещены, мисс Кэрингтон на прощанье одарила  всех  ослепительным  блеском,
зубок и глаз.
     - Зайдите навестить меня, Билл, прежде чем поедете  домой,  -  крикнула
она, и блестящий экипаж тронулся.
     Хайсмис, как был, в своем  маскарадном  костюме,  отправился  с  герром
Гольдштейном в маленькое кафе.
     - Ну, каково, а? - спросил актер, улыбаясь. - Придется ей дать мне Соля
Хэйтосера, как по-вашему? Прелестная мисс ни на секунду не усомнилась.
     - Я не слышал, о чем вы там разговаривали, - сказал  Гольдштейн,  -  но
костюм ваш и манеры - окэй. Пью за ваш успех. Советую  завтра  же,  с  утра,
заглянуть к мисс Кэрингтон и атаковать ее насчет роли. Не может быть,  чтобы
она осталась равнодушна к вашим способностям.
     В одиннадцать сорок пять утра на следующий  день  Хайсмис,  элегантный,
одетый по последней моде, с уверенным видом, с  цветком  фуксии  в  петлице,
явился к мисс Кэрингтон в ее роскошные апартаменты в отеле.
     К нему вышла горничная актрисы, француженка.
     - Мне очень жаль, - сказала мадемуазель  Гортенз,  -  но  мне  поручено
передать это всем. Ах, как жаль! Мисс Кэрингтон  разорваль  все  контракт  с
театром и уехаль жить в этот, как это? Да, в Кранбери Корнэр.







     Перевод М. Богословской



     Мисс Линетт д'Арманд повернулась спиной к Бродвею.  Это  было  то,  что
называется мера за меру, поскольку Бродвей частенько поступал так же с  мисс
д'Арманд. Но Бродвей от этого не  оставался  в  убытке,  потому  что  бывшая
звезда труппы "Пожинающий бурю" не могла обойтись без Бродвея, тогда как  он
без нее отлично мог обойтись.
     Итак,  мисс  Линетт  д'Арманд  повернула  свой  стул  спинкой  к  окну,
выходившему на Бродвей, и уселась заштопать, пока не  поздно,  фильдекосовую
пятку черного шелкового чулка. Шум и блеск Бродвея, грохочущего  под  окном,
мало привлекал ее. Ей больше всего хотелось бы сейчас вдохнуть полной грудью
спертый воздух артистической уборной на этой волшебной улице  и  насладиться
восторженным гулом зрительного зала, где собралась капризнейшая публика.  Но
пока что не мешало заняться чулками. Шелковые чулки так быстро изнашиваются,
но - в конце концов - это же самое главное, то, без чего нельзя обойтись.
     Гостиница "Талия" глядит  на  Бродвей,  как  Марафон  на  море.  Словно
мрачный утес возвышается она  над  пучиной,  где  сталкиваются  потоки  двух
мощных артерий города.  Сюда,  закончив  свои  скитания,  собираются  труппы
актеров снять котурны и отряхнуть пыль с сандалий.  Кругом,  на  прилегающих
улицах, на каждом шагу театральные конторы, театры, студии  и  артистические
кабачки, где кормят омарами и куда в конце концов приводят все эти тернистые
пути.
     Когда вы попадаете в запутанные коридоры сумрачной, обветшалой "Талии",
вам кажется, словно вы очутились в каком-то  громадном  ковчеге  или  шатре,
который вот-вот снимется с места, отплывет, улетит или укатится на  колесах.
Все  здесь  словно  пронизано  чувством  какого-то  беспокойства,  ожидания,
мимолетности и даже томления и  предчувствия.  Коридоры  представляют  собой
настоящий  лабиринт.  Без  провожатого  вы  обречены  блуждать  в  них,  как
потерянная душа в головоломке Сэма Ллойда.
     За  каждым  углом  вы  рискуете  уткнуться  в  артистическую   уборную,
отгороженную занавеской, или просто в тупик. Вам  встречаются  всклокоченные
трагики в купальных халатах, тщетно разыскивающие ванные комнаты, которые то
ли действуют, то ли нет. Из сотен помещений доносится гул  голосов,  отрывки
старых и новых арий и дружные взрывы смеха веселой актерской братии.
     Лето уже наступило; сезонные труппы распущены, актеры отдыхают в  своем
излюбленном караван-сарае и усердно изо дня в день  осаждают  антрепренеров,
добиваясь ангажемента на следующий сезон.
     В этот предвечерний час очередной  день  обивания  порогов  театральных
контор закончен.  Мимо  вас,  когда  вы  растерянно  плутаете  по  обомшелым
лабиринтам, проносятся громозвучные видения  гурий,  со  сверкающими  из-под
вуалетки очами, с шелковым  шелестом  развевающихся  одежд,  оставляющие  за
собой в унылых коридорах аромат веселья  и  легкий  запах  жасмина.  Угрюмые
молодые комедианты с подвижными адамовыми яблоками,  столпившись  в  дверях,
разговаривают о знаменитом Бутсе. Откуда-то издали долетает запах свинины  и
маринованной капусты и грохот посуды дешевого табльдота.
     Невнятный, однообразный  шум  в  жизни  "Талии"  прерывается  время  от
времени, с предусмотрительно выдержанными,  целительными  паузами  -  легким
хлопаньем пробок, вылетающих из пивных бутылок. При такой пунктуации жизнь в
радушной гостинице течет плавно; излюбленный знак препинания здесь  запятая,
точка с запятой нежелательны, а точки вообще исключаются.
     Комнатка мисс д'Арманд была очень невелика.  Качалка  умещалась  в  ней
только между туалетным столиком и умывальником, да и то, если  поставить  ее
боком. На столике были разложены обычные туалетные принадлежности и  плюс  к
этому разные сувениры, собранные бывшей звездой в театральных турне, а кроме
того, стояли фотографии ее лучших друзей и подруг, товарищей по ремеслу.
     На одну из этих фотографий она не раз взглянула, штопая чулок, и  нежно
улыбнулась.
     - Хотела бы я знать, где сейчас Ли, - сказала она задумчиво.
     Если бы вам посчастливилось увидеть эту фотографию,  удостоенную  столь
лестного внимания, вам бы с первого взгляда  показалось,  что  это  какой-то
белый,  пушистый,   многолепестковый   цветок,   подхваченный   вихрем.   Но
растительное царство не имело ни малейшего отношения к этому  стремительному
полету махровой белизны.
     Вы видели перед собой прозрачную, коротенькую юбочку мисс Розали Рэй  в
тот момент, когда Розали, перевернувшись  в  воздухе,  высоко  над  головами
зрителей, летела головой вниз на своих обвитых глицинией качелях. Вы  видели
жалкую попытку фотографического  аппарата  запечатлеть  грациозное,  упругое
движение ее ножки, с которой она  в  этот  захватывающий  момент  сбрасывала
желтую шелковую подвязку и та, взвившись высоко вверх, летела через весь зал
и падала на восхищенных зрителей.
     Вы  видели   возбужденную   толпу,   состоящую   главным   образом   из
представителей сильного пола, рьяных  почитателей  водевиля,  и  сотни  рук,
вскинутых вверх в надежде остановить полет блестящего воздушного дара.
     В течение двух лет, сорок  недель  подряд,  этот  номер  приносил  мисс
Розали Рэй полный сбор и неизменный успех в  каждом  турне.  Ее  выступление
длилось двенадцать минут  -  песенка,  танец,  имитация  двух-трех  актеров,
которые искусно имитируют сами себя, и эквилибристическая шутка с  лестницей
и метелкой; но когда сверху на авансцену спускались увитые цветами качели  и
мисс Розали, улыбаясь, вскакивала на сиденье и золотой ободок ярко  выступал
на ее ножке, откуда он вот-вот должен был слететь и превратиться в парящий в
воздухе желанный приз, тогда вся публика в зале срывалась с  мест  как  один
человек и дружные аплодисменты, приветствовавшие  этот  изумительный  полет,
прочно обеспечивали мисс Рэй репутацию любимицы публики.
     В конце второго года мисс Рэй неожиданно заявила своей близкой  подруге
мисс д'Арманд, что она уезжает на лето в какую-то первобытную  деревушку  на
северном берегу Лонг-Айленда и что она больше не вернется на сцену.
     Спустя семнадцать минут после того, как мисс Линетт  д'Арманд  изъявила
желание узнать, где обретается ее милая подружка, в дверь громко  постучали.
Можете не сомневаться, это была Розали Рэй. После  того  как  мисс  д'Арманд
громко крикнула "войдите", она ворвалась в комнату, возбужденная и вместе  с
тем обессиленная, и бросила на пол тяжелый саквояж. Да, в  самом  деле,  это
была Розали, в широком дорожном плаще, явно носившем  следы  путешествия,  и
при этом  не  в  автомобиле,  -  в  плотно  повязанной  коричневой  вуали  с
разлетающимися концами в полтора фута длиной, в  сером  костюме,  коричневых
ботинках и сиреневых гетрах.
     Когда она откинула вуаль и сняла шляпу,  появилось  очень  недурненькое
личико, которое в эту минуту пылало  от  какого-то  необычного  волнения,  и
большие глаза, полные  тревоги,  затуманенные  какой-то  тайной  обидой.  Из
тяжелой копны темно- каштановых волос, заколотых кое-как, наспех, выбивались
волнистые пряди,  а  короткие  непослушные  завитки,  выскользнувшие  из-под
гребенок и шпилек, торчали во все стороны.
     Встреча   двух   подруг   не   сопровождалась   никакими    вокальными,
гимнастическими, осязательными и вопросительно-восклицательными  излияниями,
которыми отличаются приветствия их светских сестер,  не  имеющих  профессии.
Обменявшись коротким рукопожатием и бегло чмокнув друг  друга  в  губы,  они
сразу почувствовали себя  так,  как  если  бы  они  виделись  только  вчера.
Приветствия бродячих актеров, чьи пути то скрещиваются, то снова расходятся,
похожи на краткие приветствия солдат или путешественников,  столкнувшихся  в
чужой стороне, в дикой, безлюдной местности.
     - Я получила большой номер двумя этажами выше тебя, - сказала Розали, -
но я еще там не была, а пришла прямо к тебе. Я и понятия не  имела,  что  ты
здесь, пока мне не сказали.
     - Я здесь уже с конца апреля, - сказала Линетт, - и отправляюсь в турне
с "Роковым наследством". Мы открываем сезон на будущей неделе в Элизабет.  А
ведь я думала ты бросила сцену, Ли. Ну, расскажи же мне о себе,
     Розали ловко устроилась  на  крышке  высокого  дорожного  сундука  мисс
д'Арманд  и  прислонилась  головой  к  оклеенной  обоями  стене.   Благодаря
давнишней привычке эти вечно блуждающие театральные звезды чувствуют себя  в
любом положении так же удобно, как в самом глубоком, покойном кресле.
     - Сейчас  я  тебе  все  расскажу,  Линн,  -  отвечала  она  с  каким-то
необыкновенно язвительным и вместе с тем  бесшабашным  выражением  на  своем
юном личике, - а с завтрашнего дня я снова пойду обивать пороги  на  Бродвее
да просиживать стулья в приемных антрепренеров. Если бы  кто-нибудь  за  эти
три месяца и даже еще сегодня до четырех часов дня сказал мне, что  я  снова
буду выслушивать эту неизменную фразу:
     "Оставьте-вашу-фамилию-и-адрес", - я  бы  расхохоталась  в  лицо  этому
человеку не хуже мисс Фиск в финальной сцене.  Дай-ка  мне  носовой  платок,
Линн. Вот ужас эти лонг-айлендские поезда! У меня все лицо в копоти,  вполне
можно было бы играть Топси, не нужно никакой жженой  пробки.  Да,  кстати  о
пробках, нет ли у тебя чего- нибудь выпить, Линн?
     Мисс д'Арманд открыла шкафчик умывальника.
     - Вот здесь, кажется, с пинту манхэттенской  осталось.  Там  в  стакане
гвоздика, но ее...
     - Давай бутылку, стакан оставь для гостей. Вот  спасибо,  как  раз  то,
чего мне недоставало. За твое здоровье...  Это  мой  первый  глоток  за  три
месяца!.. Да, Линн, я бросила сцену в конце прошлого сезона, бросила потому,
что устала от этой жизни, а главное потому, что  мне  до  смерти  опротивели
мужчины, те мужчины, с которыми приходится сталкиваться  нам,  актрисам.  Ты
сама знаешь, что это за жизнь, - борешься за  каждый  шаг,  отбиваешься  ото
всех, начиная с антрепренера, который желает тебя  покатать  в  своем  новом
автомобиле, и кончая расклейщиком афиш, который считает себя вправе называть
тебя запросто, по имени. А хуже всего это  мужчины,  с  которыми  приходится
встречаться после спектакля! Все эти театралы, завсегдатаи, которые толкутся
у нас за кулисами, приятели директора, которые тащат нас ужинать, показывают
свои брильянты, предлагают поговорить насчет нас с "Дэном, Дэвом  и  Чарли",
ах, как я ненавижу этих скотов! Нет, правда, Линн, когда такие девушки,  как
мы, попадают на сцену, их можно только жалеть. Подумай, девушка  из  хорошей
семьи, она старается, трудится, надеется чего то достигнуть своим искусством
- и никогда ничего не достигает. У нас  принято  сочувствовать  хористкам  -
бедняжки, они получают пятнадцать долларов в неделю! Чепуха, какие огорчения
у хористок! Любую из нас можно утешить омаром.
     Уж если над кем проливать слезы, так это над судьбой  актрисы,  которой
платят от тридцати до сорока пяти долларов в неделю за то, что она исполняет
главную роль в каком-нибудь дурацком обозрении Она знает, что  большего  она
не добьется, и так она тянет  годами,  надеется  на  какой  то  "случай",  и
надежда эта никогда не сбывается.
     А эти бездарные пьесы, в которых  нам  приходится  играть!  Когда  тебя
волокут по всей сцене за ноги, как  в  "Хоре  тачек",  так  эта  музыкальная
комедия кажется роскошной драмой по  сравнению  с  теми  идиотскими  вещами,
которые мне приходилось проделывать в наших тридцатицентовых номерах.
     Но самое отвратительное во всем этом - мужчины, мужчины, которые  пялят
на тебя глаза, пристают с  разговорами,  стараются  купить  тебя  пивом  или
шампанским, в зависимости от  того,  во  сколько  они  тебя  расценивают.  А
мужчины в зрительном зале, которые ревут, хлопают, топают, рычат, толпятся в
проходах, пожирают тебя глазами и, кажется, вот-вот проглотят,  -  настоящее
стадо диких зверей, готовых разорвать тебя на части, только  попадись  им  в
лапы. Ах, как я ненавижу их всех! Но ты ждешь,  чтоб  я  тебе  рассказала  о
себе.
     Так вот. У меня было накоплено двести долларов, и, как только наступило
лето, я бросила сцену. Я поехала на Лонг-Айленд и  нашла  там  прелестнейшее
местечко, маленькую деревушку Саундпорт на самом  берегу  залива.  Я  решила
провести там лето, заняться дикцией, а осенью попытаться найти учеников. Мне
показали коттедж на берегу, где жила старушка вдова, которая иногда  сдавала
одну-две комнаты, чтобы кто-нибудь в доме был. Она пустила меня  к  себе.  У
нее был еще один жилец, преподобный Артур Лайл.
     Да, в нем-то все и дело. Ты угадала, Линн. Я тебе сейчас все  выложу  в
одну минуту. Это одноактная пьеса.
     В первый же раз, когда он прошел мимо меня, я вся  так  и  замерла.  Он
покорил меня с первого же слова.  Он  был  совсем  непохож  на  тех  мужчин,
которых мы видим в зрительном зале. Такой высокий, стройный,  и,  знаешь,  я
никогда не слышала, когда он входил в комнату, я просто чувствовала  его.  А
лицом он точь-в-точь рыцарь с картины - ну вот эти рыцари Круглого Стола,  а
голос у него - настоящая виолончель! А какие манеры!
     Помнишь Джона Дрю в лучшей его сцене в гостиной? Так вот, если сравнить
их обоих, Джона  следовало  бы  просто  отправить  в  полицию  за  нарушение
приличий.
     Ну, я тебя избавлю от всяких подробностей; словом, не  прошлой  месяца,
как  мы  с  Артуром  были  помолвлены.  Он  был  проповедником  в  маленькой
методистской церквушке, просто такая часовенка, вроде будки.  После  свадьбы
мы с ним должны были поселиться в маленьком пасторском домике,  величиной  с
закусочный фургон, и у  нас  были  бы  свои  куры  и  садик,  весь  заросший
жимолостью. Артур очень любил проповедовать мне  о  небесах,  но  мои  мысли
невольно устремлялись к этой жимолости и курам, и он ничего не  мог  с  этим
поделать.
     Нет, я, конечно, не говорила ему, что была на сцене, я  ненавидела  это
ремесло и все, что с ним было связано. Я навсегда покончила с театром  и  не
видела никакого смысла ворошить старое Я была честная, порядочная девушка, и
мне не в чем было каяться, разве только в том, что я занималась дикцией. Вот
и все, что у меня было на совести.
     Ах, Линн, ты представить себе не можешь, как я была счастлива! Я пела в
церковном хоре, посещала собрания рукодельного общества, декламировала "Анни
Лори", знаешь, эти стихи  со  свистом.  В  местной  газетке  писали,  что  я
декламирую "с чуть ли не артистическим мастерством". Мы с  Артуром  катались
на лодке, бродили по  лесам,  собирали  ракушки,  и  эта  бедная,  маленькая
деревушка казалась мне самым чудесным уголком в мире. Я с радостью  осталась
бы там на всю жизнь, если бы...
     Но вот как-то раз утром, когда я помогала старухе миссис Герли  чистить
бобы на заднем крыльце, она разболталась и, как  это  обычно  водится  среди
хозяек, которые держат жильцов, начала выкладывать мне разные сплетни Мистер
Лайл в ее представлении, да, признаться,  и  в  моем  также,  был  настоящий
святой, сошедший на землю Она без конца расписывала мне все его  добродетели
и совершенства и рассказала мне по секрету, что у Артура не так  давно  была
какая-то   чрезвычайно   романтическая   любовная   история,    окончившаяся
несчастливо. Она, по-видимому, не была посвящена в подробности,  но  видела,
что он очень страдал. "Бедняжка так побледнел, осунулся, - рассказывала она.
- И он до сих пор хранит  память  об  этой  леди;  в  одном  из  ящиков  его
письменного стола, который  он  всегда  запирает  на  ключ,  есть  маленькая
шкатулка из розового дерева и в ней какой-то сувенир,  который  он  бережет,
как святыню. Я несколько раз видела, как он сидит вечером и грустит над этой
шкатулкой, но стоит только кому-нибудь войти в комнату, он сейчас же  прячет
ее в стол".
     Ну, ты,  конечно,  можешь  себе  представить,  что  я  не  стала  долго
раздумывать, а при первом же удобном случае вызвала Артура на  объяснение  и
прижала его к стене.
     В этот же самый день мы катались  с  ним  на  лодке  по  заливу,  среди
водяных лилий.
     - Артур, - говорю я, - вы никогда не рассказывали мне,  что  у  вас  до
меня было какое-то увлечение, но мне рассказала миссис Герли.  -  Я  нарочно
выложила ему все сразу, чтобы он знал, что  мне  все  известно.  Терпеть  не
могу, когда мужчина лжет.
     - Прежде, чем появились вы, - отвечал он, честно глядя мне в глаза, - у
меня было одно увлечение, очень сильное. Я не буду от вас  ничего  скрывать,
если уж бы об этом узнали.
     - Я слушаю, - сказала я.
     - Дорогая Ида, - продолжал Артур (ты,  конечно,  понимаешь,  я  жила  в
Саундпорте под своим настоящим именем), - сказать вам по правде, это прежнее
мое увлечение  было  исключительно  духовного  свойства.  Хотя  эта  леди  и
пробудила во мне глубокое чувство и я считал ее идеалом женщины,  я  никогда
не встречался с ней, никогда не говорил с ней. Это  была  идеальная  любовь.
Моя любовь к вам, хоть и не менее идеальная, нечто  совсем  другое.  Неужели
это может оттолкнуть вас от меня?
     - Она была красивая? - спрашиваю я.
     - Она была прекрасна.
     - Вы часто ее видели?
     - Может быть, раз двенадцать,
     - И всегда на расстоянии?
     - Всегда на значительном расстоянии.
     - И вы любили ее?
     - Она казалась мне идеалом красоты, грации и души.
     - А этот сувенир, который вы храните как святыню и потихоньку вздыхаете
над ним, это что, память о ней?
     - Дар, который я сохранил.
     - Она вам его прислала?
     - Он попал ко мне от нее.
     - Но не из ее рук?
     - Не совсем из ее рук, но, вообще говоря, прямо ко мне в руки
     - Но почему же вы никогда не встречались? Или между вами  была  слишком
большая разница в положении?
     - Она вращалась на недоступной для меня высоте, - грустно сказал Артур.
- Но, послушайте, Ида, все это уже в прошлом, неужели вы способны  ревновать
к прошлому?
     - Ревновать? - воскликнула я. - Как это  вам  могло  прийти  в  голову?
Никогда я еще так высоко не ставила вас, как теперь, когда я все это узнала.
     И так оно и было,  Линн,  если  ты  только  можешь  это  понять.  Такая
идеальная  любовь-это  была  что-то  совершенно  новое  для  меня.  Я   была
потрясена...  Мне  казалось,  ничто  в  мире  не  может  сравниться  с  этим
прекрасным, высоким чувством Ты подумай: человек любит женщину, с которой он
никогда не сказал ни слова. Он создал ее образ в своем воображении  и  свято
хранит его в своем сердце. Ах, до  чего  же  это  замечательно!  Мужчины,  с
которыми мне приходилось встречаться, пытались купить нас  брильянтами,  или
подпоить нас, или соблазнить прибавкой  жалованья,  а  их  идеалы!  Ну,  что
говорить!
     Да, после того, что я  узнала,  Артур  еще  больше  возвысился  в  моих
глазах. Я не могла ревновать его к этому недосягаемому божеству, которому он
когда-то поклонялся, - ведь он скоро должен был стать моим. Нет, я тоже, как
старушка Герли, стала считать его святым, сошедшим на землю.
     Сегодня, часов около четырех, за Артуром  пришли  из  деревни:  заболел
кто-то из его прихожан.  Старушка  Герли  завалилась  спать  после  обеда  и
похрапывала на диване, так что я была предоставлена самой себе.
     Проходя мимо кабинета Артура, я заглянула в дверь, и  мне  бросилась  в
глаза связка ключей,  торчавшая  в  ящике  его  письменного  стола:  он,  по
видимому, забыл их. Ну, я думаю, что  все  мы  немножко  сродни  жене  Синей
Бороды, ведь правда, Линн? Мне захотелось взглянуть на этот сувенир, который
он так тщательно прятал. Не то чтобы я придавала этому какое-то значение,  а
так просто, из любопытства.
     Выдвигая ящик, я невольно пыталась представить себе, что бы  это  могло
быть. Я думала, может быть это засушенная роза, которую она  бросила  ему  с
балкона, а может быть, портрет этой леди,  вырезанный  им  из  какого-нибудь
светского журнала, - ведь она вращалась в самом высшем обществе.
     Открыв ящик, я сразу увидела шкатулку из розового дерева,  величиной  с
коробку для мужских воротничков. Я выбрала в связке ключей самый  маленький.
Он как раз подошел - замок щелкнул, крышка откинулась.
     Едва только я взглянула на эту святыню, я тут же  бросилась  к  себе  в
комнату и стала укладываться.  Запихала  платья  в  чемодан,  сунула  всякую
мелочь в саквояж, кое-как наспех пригладила волосы, надела  шляпу,  а  потом
вошла в комнату к старухе и дернула ее за ногу. Все время, пока я там  жила,
я ужасно старалась из-за  Артура  выражаться  как  можно  более  прилично  и
благопристойно, и это уже вошло у меня в привычку. Но тут с меня  сразу  все
соскочило.
     - Хватит вам разводить рулады, - сказала я, - сядьте и слушайте, да  не
пяльтесь на меня, как на привидение. Я сейчас  уезжаю,  вот  вам  мой  долг,
восемь долларов; за чемоданом я пришлю. - Я протянула ей деньги.
     - Господи боже, мисс Кросби! - закричала старуха. - Да что же это такое
случилось? А я то думала, что вам здесь так нравится.  Вот  поди-ка  раскуси
нынешних молодых женщин. Поначалу кажется одно, а оказывается совсем другое.
     - Что правда, то правда, - говорю я, - кое-кто из  них  оказывается  не
тем, чем кажется, но вот о мужчинах этого никак  нельзя  сказать  Достаточно
знать одного, и они все  у  вас  как  на  ладони.  Вот  вам  и  вся  загадка
человеческого рода.
     Ну, а потом  мне  посчастливилось  попасть  на  поезд  четыре  тридцать
восемь, который коптел безостановочно, и вот, как видишь, я здесь.
     - Но ты же мне не сказала, что было в этой шкатулке, Ли? -  нетерпеливо
воскликнула мисс д'Арманд.
     - Одна из моих желтых шелковых подвязок, которые я  швыряла  с  ноги  в
зрительный зал во время моего номера на качелях. А что, там больше ничего не
осталось в бутылке, Линн?

Популярность: 51, Last-modified: Wed, 30 Aug 2006 05:13:14 GMT