---------------------------------------------------------------------------
     (1910 г.)
     Файл с книжной полки Несененко Алексея
---------------------------------------------------------------------------







     Перевод И. Гуровой



     У авторов, желающих привлечь внимание публики,  существует  излюбленный
прием, сначала читателя уверяют, что все в рассказе  -  истинная  правда,  а
затем прибавляют, что истина неправдоподобнее всякой  выдумки.  Я  не  знаю,
истинна ли история, которую мне  хочется  вам  рассказать,  хотя  суперкарго
испанец с фруктового парохода "Эль Карреро" клялся мощами святой  Гваделупы,
что все факты были сообщены ему вице-консулом Соединенных Штатов в Ла Пасе -
человеком, которому вряд ли могла быть известна и половина их.
     А теперь я не без удовольствия  опровергну  вышеприведенную  поговорку,
клятвенно заверив вас, что совсем недавно мне довелось прочесть  в  заведомо
выдуманном рассказе следующую фразу: "Да будет  так",  -  сказал  полисмен".
Истина еще не породила ничего, столь невероятного.
     Когда  X.  фергюсон  Хеджес,  миллионер,  предприниматель,  биржевик  и
нью-йоркский бездельник, решал веселиться и весть об  этом  разносилась  "по
линии", вышибалы подбирали  дубинки  потяжелее,  официанты  ставили  на  его
любимые столики небьющийся фарфор, кэбмены скоплялись перед ночными кафе,  а
предусмотрительные  кассиры  злачных  мест,  завсегдатаем  которых  он  был,
немедленно заносили на его счет несколько бутылок в качестве  предисловия  и
введения.
     В городе, где буфетчик, отпускающий вам "бесплатную закуску", ездит  на
работу в собственном автомобиле,  обладатель  одного  миллиона  не  числится
среди финансовых воротил. Но Хеджес тратил свои деньги так  щедро,  с  таким
размахом и блеском,  как  будто  он  был  клерком,  проматывающим  недельное
жалование. В конце концов, какое дело трактирщику до  ваших  капиталов?  Его
интересует ваш счет в баре, а не в банке.
     В  тот  вечер,  с  которого  начинается  констатация   фактов,   Хеджес
развлекался в теплой компании пяти-шести друзей и  знакомых,  собравшихся  в
его кильватере.
     Самыми молодыми в этой компании были маклер Ральф Мэррием  и  его  друг
Уэйд.
     Зафрахтовали два кэба дальнего плавания; на  площади  Колумба  легли  в
дрейф и долго поносили великого мореплавателя, непатриотично упрекая его  за
то, что он открывал континенты, а не пивные. К полуночи ошвартовались где-то
в трущобах, в задней комнате дешевого кафе.
     Пьяный Хеджес вел себя надменно, грубо и придирчиво. Плотный и крепкий,
седой, но еще полный сил, он готов был дебоширить хоть до утра  Поспорили  -
по пустякам, - обменялись пятипалыми словами, словами, заменяющими  перчатку
перед поединком. Мэррием играл роль Готспура (1).
     Хеджес вскочил, схватил стул,  размахнулся  и  яростно  швырнул  его  в
голову Мэрриема Мэррием увернулся, выхватил маленький револьвер и  выстрелил
Хеджесу в грудь. Главный кутила пошатнулся, упал и бесформенной кучей застыл
на полу.
     Уэйду часто приходилось иметь дело с нью йоркским транспортом,  поэтому
он умел действовать быстро. Он вытолкнул Мэрриема в боковую дверь, завел его
за угол, протащил бегом через квартал и нанял кэб.  Они  ехали  минут  пять,
потом  сошли  на  темном  углу   и   расплатились.   Напротив   лихорадочным
гостеприимством блестели огни кабачка.
     - Иди туда, в заднюю комнату, - сказал Уэйд, - и жди. Я  схожу  узнать,
как дела, и вернусь. До моего возвращения можешь выпить, но не  больше  двух
стаканов.
     Без десяти час Уэйд вернулся.
     - Крепись, старина, - сказал он. - Как раз, когда я подошел,  подъехала
карета скорой помощи. Доктор говорит -  умер.  Пожалуй,  выпей  еще  стакан.
Предоставь все дело мне. Тебе надо исчезнуть. По-моему, стул  юридически  не
считается оружием, опасным для  жизни.  Придется  навострить  лыжи,  другого
выхода нет.
     Мэррием раздраженно пожаловался на холод и заказал еще стакан.
     - Ты замечал, как у него на руках жилы вздуваются? Не выношу... Не...
     - Выпей еще, и пошли, - сказал Уэйд. - Можешь рассчитывать на меня.
     Уэйд сдержал свое  слово:  уже  в  одиннадцать  часов  следующего  утра
Мэррием с новым чемоданом, набитым новым бельем  и  щетками  для  волос,  не
привлекая ничьего внимания, прошел по одной из пристаней  Восточной  реки  и
поднялся на борт пятисоттонного фруктового пароходика,  который  только  что
доставил первый в сезоне груз апельсинов из порта Лимон и теперь возвращался
обратно. В кармане у Мэрриема лежали его сбережения - две  тысячи  восемьсот
долларов крупными банкнотами, а в ушах звучало наставление Уэйда -  оставить
как можно больше воды между собой и Нью-Йорком. Больше ни на что времени  не
хватило.
     Из порта Лимон Мэррием, направляясь вдоль побережья к  югу  сначала  на
шхуне, затем на шлюпе, добрался до  Колона.  Оттуда  он  переправился  через
перешеек в Панаму, где устроился пассажиром на грузовое судно, шедшее курсом
в Кальяо с  остановками  во  всех  портах,  какие  могли  привлечь  внимание
шкипера.
     Мэррием решил высадиться в Ла-Пасе, в Ла  Пасе.  Прекрасном,  маленьком
городке  без  порта,  полузадушенном  буйной  зеленой  лентой,   окаймляющей
подножье уходящей в облака горы Там пароходик застопорил машины, и капитан в
шлюпке  отправился  на  берег  пощупать  пульс  кокосового  рынка.  Захватив
чемодан, Мэррием поехал с ним и остался в Ла-Пасе.
     Колб,  вице-консул,  гражданин  Соединенных   Штатов   греко-армянского
происхождения, родившийся в Гессен-Дармштадте и вскормленный в избирательных
участках Цинциннати, считал всех  американцев  своими  кровными  братьями  и
личными банкирами Он вцепился в Мэрриема, перезнакомил его со всеми  обутыми
обитателями Ла-Паса, занял десять долларов и вернулся в свой гамак.
     На опушке банановой рощи расположилась деревянная гостиница с видом  на
море, приспособленная к вкусам тех немногих  иностранцев,  которые  ушли  из
мира в этот перуанский  городишко  Под  выкрики  Колба  "Познакомьтесь  с  "
Мэррием    покорно    обменялся    рукопожатиями    с    доктором    немцем,
торговцем-французом, двумя торговцами-итальянцами и тремя или четырьмя янки,
которых здесь называли  "каучуковыми"  людьми,  "золотыми",  "кокосовыми"  -
только не людьми из плоти и крови.
     После обеда Мэррием, устроившись в углу широкой веранды,  курил  и  пил
шотландское  виски  с  Биббом,   вермонтцем,   поставлявшим   гидравлическое
оборудование на рудники. Залитое лунным светом море уходило в бесконечность,
и Мэрриему казалось, что оно навсегда легло между ним и его прошлым. Впервые
с того момента, как он, несчастный беглец, прокрался на пароход, он мог  без
мучительной боли подумать об отвратительной трагедии, в которой сыграл столь
роковую роль Расстояние приносило ему успокоение. А Бибб тем временем открыл
шлюзы  давно  сдерживаемого  красноречия.   Возможность   изложить   свежему
слушателю свои всем  давно  надоевшие  взгляды  и  теории  приводила  его  в
восторг.
     - Еще год, - заявил Бибб, - и  я  отправлюсь  домой,  в  Штаты.  Здесь,
конечно, очень мило, и doice far  niente  в  неограниченном  количестве,  но
белому человеку в этом краю долго не прожить Нашему брату нужно  и  в  снегу
иногда застрять, и на бейсбол посмотреть, и крахмальный воротничок надеть, и
ругань  полисмена  послушать.  Хотя  и  Ла-Пас  -  неплохое   местечко   для
послеобеденного отдыха. Кроме того, тут  есть  миссис  Конант.  Чуть  только
кто-нибудь из нас всерьез захочет утопиться, он  мчится  к  ней  в  гости  и
делает предложение. Получить отказ от миссис Конант приятнее, чем утонуть, а
говорят, что человек, когда тонет, испытывает восхитительное ощущение.
     - И много здесь таких, как она? - осведомился Мэррием.
     - Ни одной, - блаженно вздохнул Бибб. - Это единственная белая  женщина
в Ла- Пасе. Масть остальных колеблется от серой  в  яблоках  до  клавиши  си
бемоль. Она здесь год. Приехала из... ну знаете эту женскую манеру.  Просишь
их сказать "бечевка", а в ответ  слышишь  "силки"  или  "прыгалки".  Сегодня
думаешь, что она из Ошкоша, или из Джексонвилля, штат Флорида,  а  завтра  -
что с мыса Код.
     - Тайна? - рискнул Мэррием.
     - Мм... возможно, хотя говорит она достаточно ясно. Но  таковы  женщины
По-моему, если сфинкс заговорит, то звучать это будет  примерно  так:  "Боже
мой, к обеду опять гости, а на стол подать нечего, кроме этого песка". Но вы
забудете об этом, Мэррием, когда познакомитесь с ней. Вы  ей  тоже  сделаете
предложение.
     И действительно, Мэррием познакомился с ней и сделал ей предложение. Он
увидел женщину в черном, чьи волосы отливали бронзой, как крыло  индейки,  а
загадочные помнящие  глаза  могли  принадлежать...  ну,  хотя  бы  акушерке,
наблюдавшей за сотворением Евы. Однако ее слова  и  манеры  были  ясны,  как
выразился Бибб. Она  говорила  -  несколько  неопределенно  -  о  друзьях  в
Калифорнии,  а  также  в  южных  округах  Луизианы.  Ей   нравится   здешний
тропический  климат  и  неторопливая  жизнь;  она   подумывает   о   покупке
апельсиновой рощи; короче говоря, она очарована Ла- Пасом.
     Мэррием ухаживал за Сфинксом  три  месяца,  хотя  ему  и  в  голову  не
приходило, что  он  ухаживает.  Миссис  Конант  служила  ему  лекарством  от
угрызений совести, и он слишком поздно заметил, что без этого  лекарства  не
может жить. Все это время Мэррием не получал из Нью-Йорка  никаких  известий
Уэйд не знал, что он в Ла-Пасе, а он не помнил точного адреса Уэйда и боялся
писать. Он пришел к заключению, что пока ничего предпринимать не следует.
     Однажды они с миссис Конант наняли лошадей и отправились на прогулку  в
горы. У ледяной речки, стремглав несущейся с гор, они остановились напиться,
и тут Мэррием заговорил: как и предсказал Бибб, он сделал предложение.
     Миссис Конант поглядела на него с пылкой нежностью, но  затем  ее  лицо
выразило такую муку, что Мэррием мгновенно отрезвел.
     - Простите меня, Флоренс, - сказал он, выпуская ее руку, - но я  должен
взять назад часть того, что сказал. Само собой, я не могу просить вас  выйти
за меня замуж. Я убил человека в Нью-Йорке - моего друга;  насколько  помню,
застрелил его, как подлый трус. Я был пьян, но это безусловно не  извинение.
Я не мог больше молчать и никогда не откажусь от  своих  слов.  Я  скрываюсь
здесь от правосудия - и, полагаю, на этом наше знакомство кончается.
     Миссис Конант старательно обрывала листья с  нависшей  ветки  лимонного
дерева.
     -  Полагаю,  что  так,  -  произнесла  она  тихим,  странно-прерывистым
голосом, - но это зависит от вас. Я буду так же честна, как и вы. Я отравила
моего мужа. Я сама сделала себя вдовой. Нельзя  любить  отравительницу.  Так
что, полагаю, на этом наше знакомство кончается.
     Она медленно подняла глаза. Мэррием был бледен и тупо  глядел  на  нее,
как глухонемой, который не понимает, что происходит вокруг.
     Вспыхнув, она быстро шагнула к нему.
     - Не смотрите на меня так! -  вскрикнула  она,  словно  от  невыносимой
боли. - Прокляните меня, отвернитесь от меня, только не смотрите так! Он бил
меня - меня! Если бы я могла показать вам рубцы - на плечах, на спине,  а  с
тех пор прошло уже больше года, - следы его зверской ярости.  Святая,  и  та
убила бы его. Да, я его отравила. Каждую  ночь  в  ушах  у  меня  звучит  та
грязная, гнусная ругань, которой он осыпал меня в последний день. А потом  -
побои, и мое терпение кончилось. В тот день я купила яд. Каждый вечер  перед
сном он пил в библиотеке горячий ромовый пунш. Только из моих прекрасных рук
соглашался он принять стакан - потому что  знал,  что  я  не  выношу  запаха
спиртного. В этот вечер, когда горничная принесла мне пунш,  я  отослала  ее
вниз с каким-то поручением. Перед тем как идти к  мужу,  я  подошла  к  моей
личной аптечке и влила в стакан чайную ложку настойки аконита. Этого, как  я
узнала, было бы достаточно, чтобы убить троих. Еще утром я забрала из  банка
свои шесть тысяч долларов. Я взяла эти деньги и саквояж и незаметно ушла  из
дому. Проходя мимо библиотеки, я услышала, как он с трудом поднялся и тяжело
упал на диван. Ночным поездом я уехала в Новый Орлеан, а оттуда  отплыла  на
Бермуды. В конце концов я  бросила  якорь  в  Ла-Пасе.  Ну,  что  вы  теперь
скажете? Что у вас, язык отнялся?
     Мэррием очнулся.
     - Флоренс, - сказал он серьезно, - вы нужны мне. Мне все равно, что  вы
сделали. Если мир...
     - Ральф, - прервала она рыдающим голосом, - будь моим миром!
     Лед в глазах ее растаял, она вся чудесно преобразилась  и  качнулась  к
Мэрриему так неожиданно, что ему пришлось прыгнуть, чтобы подхватить ее.
     Боже  мой!  Почему  в  подобных   ситуациях   всегда   выражаются   так
высокопарно? Но что поделаешь! Всех нас подсознательно влечет сияние  рампы.
Всколыхните душевные глубины вашей кухарки,  и  она  разразится  тирадой  во
вкусе Бульвер-Литтона.
     Мэррием и миссис Конант  были  очень  счастливы.  Он  объявил  о  своей
помолвке в отеле "Orilla del Mar" (2). Восемь иностранцев и четверо туземных
Асторов похлопали  его  по  спине  и  прокричали  неискренние  поздравления.
Педрильо, бармен с манерами  кастильского  гранда,  настолько  оживился  под
градом заказов,  что  его  подвижность  заставила  бы  бостонского  продавца
фруктовых вод полиловеть от зависти.
     Они оба были очень счастливы. Тени, омрачавшие их прошлое, при сложении
не только не стали гуще, но, наоборот,  согласно  странной  арифметике  бога
родственных душ, наполовину рассеялись. Они заперли дверь на засов,  оставив
мир снаружи. Каждый стал миром другого. Миссис  Конант  снова  начала  жить.
"Помнящее" выражение исчезло из ее глаз. Мэррием старался  проводить  с  ней
как можно больше времени. На маленькой лужайке, под сенью пальм и  тыквенных
деревьев, они  собирались  построить  волшебное  бунгало.  Они  должны  были
пожениться через два месяца. Много часов они проводили  вместе,  склонившись
над планом дома. Их объединенные капиталы, вложенные в экспорт  фруктов  или
леса, обеспечат приличный доход. "Покойной ночи, мир мой",  -  каждый  вечер
говорила миссис Конант, когда Мэрриему пора было возвращаться в  отель.  Они
были очень счастливы. Волей судеб их любовь приобрела  тот  оттенок  грусти,
который, по-видимому, необходим, чтобы сделать чувство поистине возвышенным.
И казалось, что их общее великое несчастье - или грех - связало их нерушимо.
     Однажды на горизонте замаячил пароход. Весь босоногий, полуголый Ла-Пас
высыпал на берег: прибытие парохода заменяло здесь Кони-Айленд,  цирк,  день
Свободы и светский прием.
     Когда пароход приблизился, люди сведущие объявили,  что  это  "Пахаро",
идущий из Кальяо на север, в Панаму.
     "Пахаро" затормозил в  миле  от  берега.  Вскоре  по  волнам  запрыгала
шлюпка. Мэррием лениво спустился к  морю  посмотреть  на  суету.  На  отмели
матросы-караибы выскочили в  воду  и  дружным  рывком  выволокли  шлюпку  на
прибрежную гальку. Из шлюпки вылезли суперкарго, капитан и два  пассажира  и
побрели к отелю, утопая в песке. Мэррием посмотрел на приезжих с тем  легким
любопытством, которое вызывало здесь всякое новое лицо.  Походка  одного  из
пассажиров показалась ему знакомой. Он поглядел снова,  и  кровь  клубничным
мороженым застыла в его жилах. Толстый, наглый, добродушный, как и прежде, к
нему приближался X. Фергюсон Хеджес, человек, которого он убил.
     Когда Хеджес увидел Мэрриема, лицо его побагровело. Потом он завопил  с
прежней фамильярностью:
     - Здорово, Мэррием! Рад тебя видеть. Вот уж не  ожидал  встретить  тебя
здесь. Куинби, это мой старый друг Мэррием из Нью-Йорка. Знакомьтесь.
     Мэррием протянул Хеджесу, а затем Куинби похолодевшую руку.
     - Бррр! - сказал Хеджес. - И ледяная же у тебя лапа! Да  ты  болен!  Ты
желт, как китаец. Малярийное местечко? А ну-ка доставь нас в бар,  если  они
здесь водятся, и займемся профилактикой.
     Мэррием, все еще в полуобморочном состоянии, повел их к  отелю  "Orilla
del Mar".
     - Мы с Куинби, - объяснил Хеджес, пыхтя по песку, - ищем на  побережье,
куда бы вложить деньги. Мы побывали в Консепсьоне,  в  Вальпарайзо  и  Лиме.
Капитан  этой  посудины  говорит,  что  здесь  можно  заняться   серебряными
рудниками. Вот мы и слезли. Так  где  же  твое  кафе,  Мэррием?  А,  в  этой
портативной будочке?
     Доставив Куинби в бар, Хеджес отвел Мэрриема в сторону.
     - Что с тобой? - сказал он с грубоватой сердечностью. - Ты что, дуешься
из-за этой дурацкой ссоры?
     - Я думал, - пробормотал Мэррием, - я слышал... мне сказали, что  вы...
что я...
     - Ну, и я - нет, и ты - нет, -  сказал  Хеджес.  -  Этот  молокосос  из
скорой помощи объявил Уэйду, что мне крышка, потому что мне надоело дышать и
я решил отдохнуть немножко. Пришлось поваляться месяц в частной больнице,  и
вот я здесь и на здоровье не жалуюсь. Мы с Уэйдом пытались тебя найти, но не
могли. Ну-ка, Мэррием, давай лапу и забудь про это. Я сам виноват не  меньше
тебя, а пуля мне пошла только на пользу: из больницы я  вышел  крепким,  как
ломовая лошадь. Пошли, нам давно налили.
     - Старина, - начал Мэррием растерянно, - как мне благодарить тебя? Я...
Но...
     - Брось, пожалуйста! - загремел Хеджес. - Куинби помрет от жажды,  пока
мы тут разговариваем.
     Было одиннадцать часов. Бибб сидел в тени на веранде, ожидая  завтрака.
Вскоре из бара вышел Мэррием. Его глаза странно блестели.
     - Бибб, дружище, - сказал он, медленно  обводя  рукой  горизонт.  -  Ты
видишь эти горы, и море, и небо, и солнце - все это принадлежит мне,  Бибси,
все принадлежит мне.
     - Иди к себе, - сказал Бибб, - и прими восемь гран  хинина.  В  здешнем
климате человеку не годится воображать себя Рокфеллером или Джеймсом О'Нилом
(3).
     В отеле суперкарго развязывал  пачку  старых  газет,  которые  "Пахаро"
собрал  в  южных  портах  для  раздачи  на  случайных  остановках.  Вот  так
мореплаватели благодетельствуют пленников моря и гор, доставляя им новости и
развлечения.
     Дядюшка  Панчо,  хозяин  гостиницы,   оседлав   свой   нос   громадными
серебряными anteojos (4), раскладывал газеты на  меньшие  кучки.  В  комнату
влетел muchacho, добровольный кандидат на роль рассыльного.
     - Vien venido (5), - сказал дядюшка Панчо. - Это  для  сеньоры  Конант;
это - для эль доктор С-с-шлегель Dios! Что за фамилия! Это - сеньору Дэвису,
а эта - для дона Альберта. Эти две - в Casa de Huespedes, Numero  6,  en  la
calle de las Buenas Gracias  (6).  И  скажи  всем,  muchacho,  что  "Пахаро"
отплывает  в  Панаму  сегодня  в  три.  Кто  хочет  писать   письма,   пусть
поторопится, чтобы они успели пройти через correo (7).
     Миссис Конант получила предназначенную ей пачку в четыре часа. Доставка
запоздала, ибо мальчик был совращен  с  пути  долга  встречной  игуаной,  за
которой он немедленно погнался. Но для миссис Конант эта задержка не  играла
никакой роли - она не собиралась писать письма.
     Она лениво покачивалась в гамаке в патио  дома,  где  она  жила,  сонно
мечтая о рае, который ей и Мэрриему удалось создать из обломков прошлого.  И
пусть горизонт, замкнувший это мерцающее  море,  замкнет  и  ее  жизнь.  Они
закрыли дверь, оставив мир снаружи.
     Мэррием пообедает в отеле и придет в  семь  часов.  Она  наденет  белое
платье, накинет кружевную мантилью абрикосового цвета, и они будут гулять  у
лагуны под кокосовыми  пальмами.  Она  удовлетворенно  улыбнулась  и  наугад
вытащила газету из пачки, принесенной мальчиком.
     Сперва слова одного из заголовков воскресной газеты не произвели на нее
никакого впечатления, они только показались  ей  смутно  знакомыми.  Крупным
шрифтом было напечатано: "Ллойд Б.  Конант  добился  развода".  Затем  более
мелко - подзаголовки: "Известный фабрикант красок из  Сент-Луиса  выигрывает
процесс, ссылаясь на отсутствие жены в  течение  года".  "Обстоятельства  ее
таинственного исчезновения". "С тех пор о ней ничего не известно".
     Миссис Конант  мгновенно  вывернулась  из  гамака  и  быстро  пробежала
глазами заметку в полстолбца, которая заканчивалась следующим образом:  "Как
помнят читатели, миссис Конант исчезла однажды  вечером,  в  марте  прошлого
года. Ходили слухи, что ее брак с Ллойдом Б. Конантом был  очень  несчастен.
Утверждали даже,  что  его  жестокость  по  отношению  к  жене  неоднократно
приобретала формы оскорбления  действием.  После  отъезда  миссис  К.  в  ее
спальне в  маленькой  аптечке  был  обнаружен  пузырек  смертельного  яда  -
настойки  аконита.  Это  наводит  на  предположение,  что  она  помышляла  о
самоубийстве. Считают, что, вместо того  чтобы  привести  в  исполнение  это
намерение, если таковое у нее было, она предпочла покинуть свой дом".
     Миссис Конант уронила газету и медленно опустилась на  стул,  судорожно
сжав руки.
     - Как же это было?.. боже мой!.. как же это было, - шептала  она.  -  Я
унесла пузырек... Я выбросила его из  окна  вагона...  Я...  В  аптечке  был
другой пузырек...  Они  стояли  рядом  -  аконит  и  валерьянка,  которую  я
принимала от бессонницы... Если нашли пузырек с аконитом, значит...  значит,
он безусловно жив - я дала  ему  безобидную  дозу  валерьянки...  Так  я  не
убийца!.. Ральф, я... Господи, сделай, чтобы это не оказалось сном.
     Она прошла в ту половину дома, которую снимала у старика-перуанца и его
жены, заперла дверь и в течение получаса лихорадочно металась но комнате. На
столе стояла фотография Мэрриема. Она взяла  ее,  улыбнулась  с  невыразимой
нежностью - и уронила на нее четыре слезы. А Мэррием находился от нее только
в ста метрах! Затем миссис Конант десять минут стояла  неподвижно,  глядя  в
пространство. Она глядела в пространство через медленно открывавшуюся дверь.
По эту сторону были материалы для постройки  романтического  замка:  любовь;
Аркадия колышащихся пальм;  колыбельная  песня  прибоя;  приют  спокойствия,
отдыха, мира; страна лотоса, страна мечтательной лени; жизнь без  опасностей
и страха, полная поэзии и сердечного покоя.  Как  по-вашему,  Романтик,  что
увидела миссис Конант по ту сторону двери? Не знаете? Ах, не хотите сказать?
Очень хорошо. Тогда слушайте.
     Она увидела, как она входит в универсальный  магазин  и  покупает  пять
мотков шелка и три ярда коленкора на  передник  кухарке.  "Записать  на  ваш
счет, мэм?" - спрашивает продавец. А выходя, она встречает знакомую даму, та
сердечно здоровается с ней и восклицает: "Ах, где вы достали  выкройку  этих
рукавов, дорогая миссис Конант?" На углу полисмен помогает ей перейти  улицу
и почтительно прикасается к шлему. "Кто-нибудь заходил?"  -  спрашивает  она
горничную, вернувшись домой.
     "Миссис Уолдрон, - отвечает горничная, -  и  обе  мисс  Иженкинсон".  -
"Прекрасно, - говорит она. - Принесите мне, пожалуйста, чашку чаю, Мэгги".
     Миссис Конант подошла к двери и позвала Анджелу, старуху-перуанку.
     - Если Матео дома, пошли его ко мне.
     Матео - метис, волочащий ноги от  старости,  но  еще  исполнительный  и
бодрый, явился на зов.
     - Я хочу уехать отсюда сегодня или завтра. Не  знаешь,  нет  ли  сейчас
поблизости парохода или какого-нибудь другого судна?
     Матео задумался.
     - В Пунта Реина, в тридцати милях  южнее,  сеньора,  маленький  пароход
грузится хиной и красильным деревом. Он уходит  в  Сан-Франциско  завтра  на
рассвете. Так говорит мой брат, он сегодня утром  проходил  на  своем  шлюпе
мимо Пунта Реина.
     - Ты должен отвезти меня на этом шлюпе к пароходу сегодня же. Согласен?
     - Может быть... - Матео красноречиво повел плечом.
     Миссис Конант достала из ящика несколько монет и протянула ему.
     - Подведи шлюп в бухту за мысом, к югу от города, -  приказала  она,  -
собери матросов и будь готов отплыть в шесть часов. Через полчаса  приготовь
в патио тележку с соломой. Ты отвезешь на шлюп мой  сундук.  Потом  получишь
еще. Ну, быстрее.
     Матео удалился, впервые за много лет не волоча ноги.
     - Анджела! - вскричала миссис  Конант  в  лихорадочном  возбуждении.  -
Помоги мне уложиться. Я уезжаю. Тащи сундук. Сначала  платья.  Пошевеливайся
же! Сперва эти черные. Быстрее.
     С самого начала она ни минуты не колебалась. Ее решение было твердым  и
окончательным. Ее дверь открылась, и через эту дверь ворвался мир. Любовь ее
к Мэрриему не уменьшилась, но стала теперь чем-то нереальным и  безнадежным.
Видения их будущего, которое недавно казалось столь блаженным, исчезли.  Она
пыталась убедить себя, что отрекается только ради Мэрриема. Теперь, когда  с
нее снят ее крест - по крайней мере формально, - не  слишком  ли  тяжко  ему
будет нести свой?  Если  она  не  покинет  его,  разница  между  ними  будет
медленно, но верно омрачать и подтачивать их счастье. Так она убеждала себя,
а все это время в ее ушах едва заметно, но настойчиво,  как  гул  отдаленных
машин, звучали тихие голоса - еле слышные  голоса  мира,  чей  манящий  зов,
когда они сольются в хор, проникает сквозь самую толстую дверь.
     Один раз за время сборов на нее пал легкий отсвет мечты о лотосе. Левой
рукой она прижала к сердцу портрет Мэрриема,  а  правой  швырнула  в  сундук
туфли.
     В шесть часов Матео вернулся и сообщил, что шлюп готов. Вдвоем с братом
они поставили сундук на тележку, закутали соломой и отвезли к месту посадки,
а оттуда в лодке переправили на шлюп. Затем Матео  вернулся  за  дальнейшими
распоряжениями.
     Миссис Конант была готова. Она расплатилась с  Анджелой  и  нетерпеливо
ждала метиса. На ней был длинный широкий пыльник из черного  шелка,  который
она обычно надевала, отправляясь на прогулку, если вечер  был  прохладен,  и
маленькая круглая шляпа с накинутой сверху кружевной мантильей  абрикосового
цвета.
     Короткие сумерки быстро сменились  мраком.  Матео  вел  ее  по  темным,
заросшим травой улицам к мысу, за которым стоял на якоре шлюп.  Повернув  за
угол, они заметили в трех кварталах справа туманное сияние керосиновых  ламп
в отеле "Orilla del Mar". Миссис Конант остановилась, ее  глаза  наполнились
слезами.
     - Я должна, я должна увидеть его еще раз перед отъездом, - пробормотала
она, ломая руки.
     Но она и теперь не колебалась в своем решении. Мгновенно  она  сочинила
план, как поговорить с ним и все же уехать без его ведома. Она пройдет  мимо
отеля, попросит кого-нибудь вызвать Мэрриема, поболтает с ним о каких-нибудь
пустяках, и когда они расстанутся, он  по-прежнему  будет  думать,  что  они
встретятся в семь часов у нее.
     Она отколола шляпу, дала ее Матео и приказала:
     - Держи ее и жди здесь, пока я не вернусь.
     Закутав голову мантильей, как она обычно  делала,  гуляя  после  захода
солнца, миссис Конант направилась прямо в "Орилла дель Map".
     На веранде белела  толстая  фигура  дядюшки  Панчо.  Она  обрадовалась,
увидев, что он один.
     - Дядюшка Панчо, - сказала она с очаровательной улыбкой. - Не будете ли
вы так добры попросить мистера Мэрриема спуститься сюда на минутку?  Я  хочу
поговорить с ним.
     Дядюшка Панчо поклонился с грацией циркового слона.
     - Buenas tardes (8), сеньора Конант, - произнес он с учтивостью  истого
кабаллеро и продолжал смущенно: - Но разве  сеньора  не  знает,  что  сеньор
Мэррием сегодня в три часа отплыл на "Пахаро" в Панаму?

     --------------------------------------------------------

     1) - Прозвище сэра Генриха Перси, забияки и задиры,  в  драме  Шекспира
"Генрих IV".
     2) - Берег моря (испанск.).
     3) - Актер, прославился исполнением роли графа Монте-Кристо.
     4) - Очки (испанск.).
     5) - Добрый день (испанск.).
     6) - В гостиницу, номер шесть, на улице Буэнас Грациас (испанск.).
     7) - Почта (испанск.).
     8) - Добрый вечер (испанск.).


     Вопрос высоты над уровнем моря

     Перевод О. Холмской


     Однажды зимой оперная труппа театра "Альказар"  из  Нового  Орлеана,  в
надежде поправить свои обстоятельства,  совершала  турне  по  Мексиканскому,
Центрально- и Южноамериканскому побережью. Предприятие это оказалось  весьма
удачным. Впечатлительные испано-американцы, большие любители  музыки,  всюду
осыпали артистов  долларами  и  оглушали  их  криками  "vivas!"  Антрепренер
раздобрел телом и умягчился духом. Только неподходящий  климат  помешал  ему
возложить на себя видимый знак  своего  благополучия  -  меховое  пальто  со
шнурами, наружными петлями и обшитыми суташом пуговицами. От полноты  чувств
он чуть было даже не повысил  жалованье  актерам,  но  вовремя  опомнился  и
могучим усилием воли победил порыв к столь бесприбыльному выражению радости.
     Самый большой успех гастролеры имели в Макуто, на побережье  Венесуэлы.
Представьте себе Кони-Айленд, переведенный на испанский язык, и вы  поймете,
что  такое  Макуто.  Модный  сезон  продолжается  от  ноября  до  марта.  Из
Ла-Гвейры, Каракаса, Валенсии и других городов внутри страны стекаются  сюда
все, кто хочет  повеселиться.  К  их  услугам  разнообразные  развлечения  -
купанье в море, фиесты, бои быков, сплетни. И все эти люди одержимы страстью
к музыке, которую оркестры, Играющие - один на площади, другой  на  взморье,
могут только разбередить, но не  насытить.  Понятно,  что  прибытие  оперной
труппы было встречено с восторгом.
     Знаменитый Гусман Бланке, президент и  диктатор  Венесуэлы,  вместе  со
своим двором проводил зимний сезон в Макуто. Этот могущественный  правитель,
по  чьему  личному  распоряжению  оперному  театру  в  Каракасе   выдавалась
ежегодная  субсидия  в  сорок  тысяч  песо,  приказал  освободить  один   из
правительственных складов и временно переоборудовать его под  театр.  Быстро
воздвигли сцену, для зрителей сколотили деревянные скамьи, для президента  и
высших чинов армии и гражданской администрации построили несколько лож.
     Труппа пробыла в Макуто две недели.  На  всех  представлениях  зал  был
набит битком. Даже на улице перед театром сотнями толпились обожатели музыки
и дрались из-за  места  поближе  к  растворенной  двери  и  открытым  окнам.
Зрительный зал являл собой необычайно пеструю картину. Тут были представлены
все возможные оттенки человеческой кожи: вперемежку сидели  светло-оливковые
испанцы, желтые и коричневые  метисы,  черные  как  уголь  негры  с  берегов
Караибского моря и с Ямайки. Кое-где,  небольшими  кучками,  вкраплены  были
индейцы с лицами, как  у  каменных  идолов,  закутанные  в  яркой  расцветки
шерстяные одеяла - индейцы из дальних округов - Саморы, Лос-Андес и Миранды,
спустившиеся с гор к морю, чтобы в прибрежных  городах  обменять  на  товары
намытый в ущельях золотой песок.
     На этих выходцев  из  неприступных  горных  твердынь  музыка  оказывала
потрясающее действие. Они слушали, оцепенев  от  восторга,  резко  выделяясь
среди экспансивных жителей Макуто, которые для выражения своих чувств  щедро
пускали в ход и язык и руки. Только однажды сумрачный экстаз  этих  исконных
насельников страны проявился вовне. Во время представления  "Фауста"  Гусман
Бланке, очарованный арией Маргариты, роль которой, как значилось  на  афише,
исполняла мадемуазель Нина Жиро,  бросил  на  сцену  кошелек  с  червонцами.
Другие видные граждане по его примеру  тоже  стали  кидать  золотые  монеты,
сколько  кому  не   жаль,   и   даже   некоторые   из   прекрасных   сеньор,
присутствовавших в театре, решились, сняв с пальчика  кольцо  или  отстегнув
брошку, бросить их к ногам примадонны. Тогда-то в разных углах  зала  начали
вставать суровые жители гор и швырять на сцену серые и  коричневые  мешочки,
которые шлепались об пол с мягким, глухим звуком.
     Конечно, только радость от мысли, что ее искусство получило  признание,
заставила так ярко заблистать глаза мадемуазель Жиро, когда  она  у  себя  в
уборной стала развязывать эти кожаные мешочки и обнаружила, что они содержат
полновесный золотой песок. Если так,  то  что  ж,  радость  ее  была  вполне
законна,  ибо  голос   мадемуазель   Жиро,   чистый,   сильный   и   гибкий,
безукоризненно передававший все оттенки чувств, волновавших  впечатлительную
душу  артистки,  без  сомнения  заслуживал  той  оценки,  которую  ему  дали
слушатели.
     Но не триумфы оперной труппы "Альказар" являются темой нашего рассказа:
они лишь слегка соприкасаются с ней и сообщают ей колорит. Дело в  том,  что
за эти дни в Макуто произошло  трагическое  событие,  пригасившее  на  время
общее веселье и оставшееся неразрешимой загадкой.
     Однажды  под  вечер,  за  короткий  час  между  закатом  солнца  и  тем
мгновением, когда примадонне полагалось явиться на подмостках  в  черно-алом
наряде пылкой Кармен, мадемуазель Нина Жиро бесследно исчезла.  Шесть  тысяч
пар глаз, устремленных на сцену, шесть  тысяч  нетерпеливо  бившихся  сердец
остались  неудовлетворенными.  Поднялась  суматоха.  Посланцы  помчались   в
маленький французский отель, где жила певица. Другие  устремились  на  пляж,
где она могла замешкаться, увлекшись купанием или задремав  под  тентом.  Но
все поиски были тщетны. Мадемуазель словно сквозь землю провалилась.
     Прошло еще полчаса. Диктатор, не привычный к капризам примадонн,  начал
проявлять нетерпение. Он послал своего адъютанта передать антрепренеру, что,
если занавес не будет сию  же  минуту  поднят,  всю  труппу  незамедлительно
отправят в тюрьму, хотя мысль  о  необходимости  прибегнуть  к  таким  мерам
наполняет скорбью сердце президента. В Макуто умели заставить птичек петь.
     Антрепренер временно отложил всякие надежды на мадемуазель  Жиро.  Одна
из  хористок,  годами  мечтавшая   о   таком   счастливом   случае,   срочно
преобразилась в Кармен, и представление началось.
     Примадонна не отыскалась, однако, и на другой день.
     Тогда актеры обратились за  помощью  к  властям.  Президент  немедленно
отрядил на розыски полицию, армию и  всех  граждан.  Но  тайну  исчезновения
мадемуазель Жиро не удалось раскрыть. Труппа отбыла из Макуто выполнять свои
контракты в других городах на побережье.
     На обратном пути, во  время  стоянки  парохода  в  Макуто,  антрепренер
съехал на берег и еще раз навел справки. Напрасно! Следов пропавшей так и не
нашли. Что было делать? Вещи мадемуазель Жиро оставили в отеле на случай  ее
возможного возвращения, и труппа продолжала свой путь на родину.

     На camino real (1), тянувшейся вдоль берега, стояли  четыре  вьючных  и
два верховых мула дона сеньора Джонни  Армстронга,  терпеливо  ожидая,  пока
щелкнет бич их arrkro (2), Луиса. Это должно  было  послужить  сигналом  для
выступления  в  долгий  путь  по  горам.   Вьючные   мулы   были   нагружены
разнообразным ассортиментом скобяных товаров и ножевых изделий.  Эти  товары
дон Джонни продавал индейцам,  получая  взамен  золотой  песок,  который  те
намывали в сбегающих с Анд горных реках и  хранили  в  гусиных  перьях  и  в
кожаных мешочках, пока не прибывал к ним  Джонни,  совершая  свою  очередную
поездку. Коммерция эта была очень выгодной, и сеньор Армстронг рассчитывал в
ближайшем  будущем  приобрести  ту  кофейную  плантацию,  к  которой   давно
присматривался.
     Армстронг  стоял  на  узком  тротуарчике  и   обменивался   изысканными
прощальными приветствиями на испанском языке  со  старым  Перальто,  богатым
местным купцом, только что содравшим с него втридорога за полгросса кухонных
ножей, и  краткими  английскими  репликами  с  Руккером,  маленьким  немцем,
исполнявшим в Макути обязанности консула Соединенных Штатов.
     - Да пребудет с вами,  сеньор,  -  говорил  Перальто,  -  благословение
святых угодников во время долгого вашего пути. Уповайте на милость Божию.
     - Пейте-ка лучше хинин, - пробурчал Руккер, не выпуская трубки изо рта.
- По два грана на ночь. И не пропадайте надолго. Вы нам нужны.  Этот  Мелвил
омерзительно играет в  вист,  а  заменить  его  некем.  Auf  wiedersehen,  и
смотрите между мула ушами, когда по пропасти краю ехать будете.
     Зазвенели бубенчики на  сбруе  передового  мула,  и  караван  тронулся.
Армстронг помахал рукой провожающим и занял свое место в  хвосте  процессии.
Шажком поднялись они по узкой уличке мимо двухэтажного  деревянного  здания,
пышно именуемого "Hotel Ingles"(3),  где  Айве,  Доусон,  Ричмонд  и  прочая
братия предавались безделью на широкой веранде, перечитывая газеты недельной
давности. Все они подошли к перилам  и  дружески  напутствовали  Джонни  кто
умными, кто глупыми советами. Не  спеша  протрусили  мулы  по  площади  мимо
бронзового памятника  Гусману  Бланке  в  ограде  из  ощетинившихся  штыками
трофейных винтовок, отнятых у повстанцев, и выбрались из  города  по  кривым
переулкам,  где  возле  крытых  соломою  хижин,  не  стыдясь  своей  наготы,
резвились юные граждане  Макуто.  Далее  караван  нырнул  под  влажную  тень
банановой рощи и снова  вынырнул  на  яркий  солнечный  свет  у  искрящегося
потока, где коричневые  женщины  в  весьма  скудной  одежде  стирали  белье,
безжалостно трепля его о камни. Затем путники,  переправившись  через  речку
вброд, двинулись в гору по крутой тропе и надолго распрощались даже  с  теми
скромными элементами  цивилизации,  коими  дано  было  наслаждаться  жителям
приморской полосы.
     Не одну неделю провел Армстронг  в  горах,  следуя,  под  водительством
Луиса, по обычному своему маршруту. Наконец, после того как он набрал арробу
(4) драгоценного песка, что составляло пять тысяч долларов чистой прибыли, и
вьюки на спинах мулов значительно  облегчились,  караван  повернул  обратно.
Там, где из глубокого ущелья выбегает река Гуарико, Луис остановил мулов.
     - Сеньор, - сказал он, - меньше чем в  одном  дневном  переходе  отсюда
есть деревушка Такусама, где мы  еще  ни  разу  не  бывали.  Там,  я  думаю,
найдется много унций золота. Стоит попробовать.
     Армстронг согласился, и  они  опять  двинулись  в  гору.  Узкая  тропа,
карабкаясь по кручам, шла через густой лес. Надвигалась  уже  ночь,  темная,
мрачная, как вдруг  Луис  опять  остановился.  Перед  путниками,  преграждая
тропу, разверзалась черная, бездонная пропасть. Луис спешился.
     - Тут должен быть мост, - сказал он и побежал куда-то вдоль  обрыва.  -
Есть, нашел! - крикнул он из темноты и, вернувшись, снова сел в седло. Через
несколько мгновений Армстронг услышал грохот, как будто где-то во мраке били
в огромный барабан. Это гремели копыта мулов  по  мосту  из  туго  натянутых
бычьих кож, привязанных к поперечным шестам и перекинутых через пропасть.  В
полумиле оттуда была уже Такусама. Кучка сложенных из  камней  и  обмазанных
глиной лачуг ютилась в темной лесной чаще.
     Когда всадники подъезжали к селению, до их ушей внезапно долетел  звук,
до странности неожиданный в угрюмой тишине  этих  диких  мест.  Великолепный
женский голос, чистый и сильный,  пел  какую-то  звучную,  прекрасную  арию.
Слова были английские, и мелодия показалась Армстронгу знакомой, хотя  он  и
не мог вспомнить ее названия.
     Пение исходило из  длинной  и  низкой  глинобитной  постройки  на  краю
деревни. Армстронг соскочил с мула и, подкравшись к узкому оконцу  в  задней
стене дома, осторожно заглянул внутрь.  В  трех  футах  от  себя  он  увидел
женщину  необыкновенной,  величественной  красоты,  закутанную  в  свободное
одеяние из леопардовых шкур.  Дальше  тесными  рядами  сидели  на  корточках
индейцы, заполняя все помещение, кроме небольшого пространства,  где  стояла
женщина.
     Она кончила петь и села у самого окна, как  будто  ловя  струю  свежего
воздуха, только здесь проникавшего в душную лачугу. Едва  она  умолкла,  как
несколько слушателей вскочили и  принялись  бросать  к  ее  ногам  маленькие
мешочки, глухо шлепавшиеся о земляной пол. Остальные  разразились  гортанным
ропотом,  что  у  этих  сумрачных  меломанов  было,  очевидно,   равносильно
аплодисментам.
     Армстронг  привык  быстро  ориентироваться  в   обстановке.   Пользуясь
поднявшимся шумом, он тихо,  но  внятно  проговорил:  -  Не  оборачивайтесь.
Слушайте. Я американец. Если вам нужна помощь, скажите, как вам ее  оказать.
Отвечайте как можно короче.
     Женщина оказалась достойной его отваги. Только по внезапно вспыхнувшему
на ее щеках румянцу можно было судить, что она слышала и поняла  его  слова.
Затем она заговорила, почти не шевеля губами:
     - Эти индейцы держат меня в плену. Видит бог, мне нужна  помощь.  Через
два часа приходите к хижине в двадцати ярдах отсюда, ближе к горному склону.
Там будет свет, на окне красная занавеска. У дверей всегда стоит караульный,
его придется убрать. Ради всего святого, не покидайте меня.
     Приключения, битвы и тайны как-то не  идут  к  нашему  рассказу.  Тема,
которую мы  избрали,  слишком  деликатна  для  этих  грубых  и  воинственных
мотивов. И однако она стара как мир. Ее называли "влиянием среды", но  разве
такими  бледными  словами  можно  описать  то  неизъяснимое  родство   между
человеком и природой, то загадочное братство между нами  и  морской  волной,
облаками, деревом и камнем, в силу которого наши  чувства  покоряются  тому,
что нас окружает? Почему мы настраиваемся  торжественно  и  благоговейно  на
горных вершинах,  предаемся  лирическим  раздумьям  под  тенью  пышных  рощ,
впадаем в легкомысленное веселье и  сами  готовы  пуститься  в  пляс,  когда
сверкающая волна  разливается  по  отмели?  Быть  может,  протоплазма...  Но
довольно! Этим вопросом занялись химики, и скоро они всю жизнь закуют в свою
таблицу элементов.
     Итак, чтобы не выходить из пределов научного изложения, сообщим только,
что Армстронг пришел ночью  к  хижине,  задушил  индейского  стража  и  увез
мадемуазель Жиро. Вместе с ней уехало из Такусамы несколько фунтов  золотого
песка,  собранного  артисткой  за  время  своего  вынужденного  ангажемента.
Индейцы Карабабо самые страстные любители музыки на  всей  территории  между
экватором и Французским оперным театром в Новом  Орлеане.  Кроме  того,  они
твердо верят, что Эмерсон преподал нам разумный совет,  когда  сказал:  "То,
чего жаждет твоя  душа,  о  человек,  возьми  и  заплати  положенную  цену".
Несколько из этих  индейцев  присутствовали  на  гастролях  оперного  театра
"Альказар" в  Макуто  и  нашли  вокальные  данные  мадемуазель  Жиро  вполне
удовлетворительными. Они  ее  возжаждали,  и  они  ее  взяли-увезли  однажды
вечером, быстро и без всякого  шума.  У  себя  они  окружили  ее  почетом  и
уважением, требуя только одного коротенького  концерта  в  вечер.  Она  была
очень рада тому, что  мистер  Армстронг  освободил  ее  из  плена.  На  этом
кончаются все тайны и приключения. Вернемся теперь к вопросу о протоплазме.
     Джон Армстронг и мадемуазель Жиро ехали по тропе среди  горных  вершин,
овеянные их торжественным покоем. На лоне природы даже тот, кто совсем забыл
о своем родстве с  ней,  с  новой  силой  ощущает  эту  живую  связь.  Среди
гигантских  массивов,  воздвигнутых  древними  геологическими  переворотами,
среди грандиозных просторов и безмерных далей  все  ничтожное  выпадает,  из
души человека, как выпадает из раствора  осадок  под  действием  химического
реагента. Путники двигались медлительно и важно, словно молящиеся во  храме.
Их сердца, как и горные  пики,  устремлялись  к  небу.  Их  души  насыщались
величием и миром.
     Армстронгу женщина, ехавшая рядом с ним, казалась почти святыней. Ореол
мученичества,  еще  окружавший  ее,  придавал  ей  величавое  достоинство  и
превращал ее женскую прелесть в  иную,  более  возвышенную  красоту.  В  эти
первые часы совместного путешествия Армстронг  испытывал  к  своей  спутнице
чувство, в котором земная любовь сочеталась с преклонением перед сошедшей  с
небес богиней.
     Ни разу еще после освобождения не тронула ее уст улыбка.  Она  все  еще
носила мантию из леопардовых шкур,  ибо  в  горах  было  прохладно.  В  этом
одеянии она казалась принцессой, повелительницей этих диких и грозных высот.
Дух ее был в согласии с духом горного края. Ее взор  постоянно  обращался  к
темным утесам, голубым ущельям, увенчанным снегами пикам и выражал такую  же
торжественную печаль, какую источали они. Временами она запевала Те deum или
Miserere (5), которые как будто отражали самую душу гор  и  делали  движение
каравана подобным богослужебному шествию среди колонн собора.  Освобожденная
пленница редко роняла слово, как бы учась  молчанию  у  окружающей  природы.
Армстронг смотрел на нее, как на ангела. Он счел бы святотатством  ухаживать
за ней, как за обыкновенной женщиной.
     Спускаясь мало-помалу, на третий день они очутились в  tierra  templada
(6) - на невысоких плато в  предгорьях.  Горы  отступили,  но  еще  высились
вдали, вздымая в  небо  свои  грозные  головы.  Тут  уже  видны  были  следы
человека. На расчищенных в лесу полянах белели  домики  -  посреди  кофейных
плантаций. На дороге  попадались  встречные  всадники  и  вьючные  мулы.  На
склонах паслись  стада.  В  придорожной  деревушке  большеглазые  ninos  (7)
приветствовали караван пронзительными криками.
     Мадемуазель Жиро сняла свою мантию из леопардовых  шкур.  Это  одеяние,
так гармонировавшее  с  духом  высокогорья,  здесь  уже  казалось  несколько
неуместным. И Армстронгу почудилось, что вместе с этой  одеждой  мадемуазель
Жиро сбросила и частицу важности и достоинства, отличавших  до  сих  пор  ее
поведение.  Чем  населеннее  становилась  местность,  чем  чаще  встречались
признаки  цивилизации,  говорившие  о  жизненных  удобствах  и   уюте,   тем
ощутительнее делалась эта перемена в  спутнице  Армстронга.  Он  с  радостью
видел, что принцесса и священнослужительница превращается в простую  женщину
- обыкновенную, земную, однако не менее обаятельную. Слабый румянец  заиграл
на ее мраморных щеках. Под леопардовой мантией обнаружилось обычное  платье,
и мадемуазель Жиро принялась оправлять его  с  заботливостью,  доказывавшей,
что чужие взгляды ей не безразличны. Она пригладила  свои  разметавшиеся  по
плечам кудри. В ее глазах замерцал огонек интереса к миру и  его  делам,  не
смевший до сих пор  разгореться  в  леденящем  воздухе  аскетических  горных
вершин.
     Божество оттаивало - и сердце Армстронга забилось сильнее.  Так  бьется
сердце у исследователя Арктики,  когда  он  впервые  видит  зеленые  поля  и
текучие  воды.  Очутившись  на  менее   высоком   уровне   суши   и   жизни,
путешественники поддались его таинственному, неуловимому влиянию. Их уже  не
обступали суровые скалы; воздух, которым они дышали, не был уже  разреженным
воздухом горных высот. Они ощущали на своем лице  дыхание  фруктовых  садов,
зреющих нив и теплого жилья - добрый запах дыма и влажной  земли,  все,  чем
пытается утешить себя человек, отгораживаясь от мертвого праха, из  которого
он возник. В соседстве снежных вершин мадемуазель Жиро сама  проникалась  их
замкнутостью и молчаливостью. А теперь - ужель это была та же самая женщина?
Трепещущая, полная жизни и страсти, счастливая от сознания  своей  прелести,
женственная  до  кончиков  пальцев!  Наблюдая  эту  метаморфозу,   Армстронг
чувствовал, что в душу его  закрадывается  смутное  опасение.  Ему  хотелось
остаться здесь, не пускать  дальше  эту  женщину-хамелеона.  Здесь  была  та
высота и те условия, при которых проявлялось все  лучшее  в  ее  натуре.  Он
боялся спускаться ниже, на те  уровни,  где  природа  окончательно  покорена
человеком.  Какие  еще  изменения  претерпит  дух  его  возлюбленной  в  той
искусственной зоне, куда они держат путь?
     Наконец, с небольшого плато они увидели сверкающую полоску моря по краю
зеленых низин. У мадемуазель Жиро вырвался легкий радостный вздох.
     - Ах, посмотрите, мистер  Армстронг!  Море!  Какая  прелесть!  Мне  так
надоели горы! - Она с отвращением передернула  плечиком.  -  И  эти  ужасные
индейцы! Подумайте, как я настрадалась! Правда, осуществилась  моя  мечта  -
быть звездой сцены, но вряд ли все-таки я возобновила бы этот ангажемент.  Я
так благодарна вам за то, что вы меня увезли. Скажите, мистер  Армстронг,  -
только по совести! - я, наверно, бог знает на  кого  похожа?  Я  ведь  целую
вечность не гляделась в зеркало.
     Армстронг дал ей  тот  ответ,  который  подсказывало  ему  изменившееся
настроение. Он даже решился нежно  пожать  ее  ручку,  опиравшуюся  на  луку
седла. Луис ехал в голове каравана  и  ничего  не  видел.  Мадемуазель  Жиро
позволила руке Армстронга остаться там, куда он ее положил, и  ответила  ему
улыбкой и взглядом, чуждым всякой застенчивости.
     На закате солнца они совершили последнее нисхождение до уровня  моря  и
ступили на дорогу, которая шла к Макуто под сенью пальм и лимонных деревьев,
среди яркой зелени, киновари и охры tierra caliente (8). Они въехали в город
и увидели цепочки беззаботных купальщиков, резвившихся  среди  пенных  валов
прибоя. Горы остались далеко-далеко позади.
     Глаза мадемуазель Жиро искрились таким весельем, которое, конечно, было
немыслимо для нее в те дни, когда ее блюли  дуэньи  в  снеговых  чепцах.  Но
теперь к ней взывали иные духи - нимфы  апельсиновых  рощ,  наяды  бурливого
прибоя, бесенята, рожденные музыкой, благоуханием  цветов,  яркими  красками
земли  и  вкрадчивым  шепотом  человеческих  голосов.   Она   вдруг   звонко
рассмеялась - видимо, ей пришла в голову забавная мысль.
     - Ну и сенсация же будет! - воскликнула она, обращаясь к Армстронгу.  -
Жаль, что у меня сейчас  нет  ангажемента!  А  то  какую  рекламу  можно  бы
состряпать! "Знаменитая певица в плену у диких индейцев,  покоренных  чарами
ее соловьиного голоса!" Ну да ничего,  я  во  всяком  случае  в  накладе  не
осталась. Тысячи две долларов, пожалуй, будет  в  этих  мешочках  с  золотым
песком, что я набрала во время моего высокогорного турне? А? Как вы думаете?
     Армстронг оставил ее у дверей маленького отеля "De Buen Descansar" (9),
где она жила раньше. Через два  часа  он  вернулся  в  отель  и,  подойдя  к
растворенной  двери,  заглянул  в  небольшой  зал,  служивший   одновременно
приемной и рестораном.

     На креслах и диванах расположились пять-шесть представителей светских и
чиновных кругов Макуто. Сеньор Виллабланка, богач и концессионер,  державший
в руках местную каучуковую промышленность, сидел сразу на двух стульях,  ибо
на одном не умещались его жирные телеса; масленая улыбка расползалась по его
коричневому, как шоколад, лицу. Горный  инженер,  француз  Гильбер,  умильно
поглядывал сквозь сверкающие стекла пенсне. Представитель  армии,  полковник
Мендес,  в  шитом  золотом  мундире,  с   самодовольной   улыбкой   деловито
раскупоривал шампанское. Прочие сливки общества выламывались кто как умел  и
принимали эффектные позы. В  воздухе  было  сине  от  дыма.  Из  опрокинутой
бутылки на пол текло вино.
     Посреди  комнаты,  словно  королева  на  троне,  восседала   на   столе
мадемуазель Жиро. Свой дорожный костюм она уже успела  сменить  на  шикарный
туалет из белого муслина  с  вишневыми  лентами.  Краешек  кружева,  две-три
оборки, розовый чулочек со стрелками, как бы невзначай выставившийся  из-под
юбки... На коленях мадемуазель Жиро держала гитару. Лицо ее сияло счастьем -
то был  свет  восстания  из  мертвых,  ликование  воскресшей  души,  которая
достигла, наконец, Элизиума, пройдя сквозь огонь и муки. Бойко  аккомпанируя
себе на гитаре, она пела:

        Вон на небо лезет красная луна,
        Знать, она, голубушка, пьяным-пьяна,
        Так давайте же стаканы наливать
        И своих девчонок - эх! - послаще целовать!

     Тут певица заметила Армстронга.
     - Эй! Эй! Джонни! - закричала она. - Где ты пропадал, я тебя уже  целый
час дожидаюсь! Скука без тебя смертная! Ну и компания же у вас  тут,  как  я
погляжу! Пить и то не умеют. Иди, иди к нам,  я  велю  этому  черномазому  с
золотыми эполетами откупорить для тебя свежую бутылочку!
     - Благодарю вас, - сказал Армстронг. - Как-нибудь в другой раз.  Сейчас
мне некогда.
     Он вышел из отеля и зашагал по улице.  Навстречу  ему  попался  Руккер,
возвращавшийся домой из своего консульства.
     -  Пойдем  сыграем  на  бильярде,  -  сказал  Армстронг.  -  Мне   надо
развлечься, авось перестанет тошнить от угощенья, что подносят тут у вас, на
уровне моря.

     ----------------------------------------------------------

     1) - Большая дорога (испанск.).
     2) - Погонщик мулов {испанск.).
     3) - Английский отель (испанск.).
     4) - Испанская мера веса - 11,5 кг.
     5) - "Тебе, бога, хвалим" и "Помилуй нас, боже" - церковные песнопения,
входящие в состав мессы (лат.).
     6) - Страна умеренного климата (испанск.).
     7) - Ребятишки (испанск.).
     8) - Горячей земли (испанск.).
     9) - "Добрый отдых" (испанск.).



     Вождь краснокожих

     Перевод Н. Дарузес



     Дельце как будто подвертывалось выгодное.  Но  погодите,  дайте  я  вам
сначала расскажу. Мы были тогда с Биллом Дрисколлом на Юге, в штате Алабама.
Там нас  и  осенила  блестящая  идея  насчет  похищения.  Должно  быть,  как
говаривал потом Билл, "нашло временное помрачение ума", -  только  мы-то  об
этом догадались много позже.
     Есть там один городишко, плоский,  как  блин,  и,  конечно,  называется
"Вершины". Живет в нем самая безобидная и всем довольная деревенщина,  какой
впору только плясать вокруг майского шеста.
     У нас  с  Биллом  было  в  то  время  долларов  шестьсот  объединенного
капитала, а требовалось нам еще ровно две тысячи на проведение  жульнической
спекуляции земельными участками в Западном Иллинойсе. Мы поговорили об этом,
сидя  на  крыльце  гостиницы.  Чадолюбие,  говорили  мы,  сильно  развито  в
полудеревенских общинах; а поэтому,  а  также  и  по  другим  причинам  план
похищения легче будет осуществить  здесь,  чем  в  радиусе  действия  газет,
которые поднимают в таких случаях шум, рассылая во  все  стороны  переодетых
корреспондентов. Мы знали, "что городишко не может послать за нами в  погоню
ничего  страшнее  констеблей,  да  каких-нибудь  сентиментальных  ищеек,  да
двух-трех обличительных заметок в "Еженедельном бюджете фермера". Как  будто
получалось недурно.
     Мы выбрали нашей жертвой единственного сына самого видного из  горожан,
по имени Эбенезер Дорсет.
     Папаша был  человек  почтенный  и  прижимистый,  любитель  просроченных
закладных, честный и неподкупный церковный сборщик. Сынок был мальчишка  лет
десяти, с выпуклыми веснушками  по  всему  лицу  и  волосами  приблизительно
такого цвета, как обложка журнала, который покупаешь обычно в киоске,  спеша
на поезд. Мы с Биллом рассчитывали, что Эбенезер сразу выложит нам за  сынка
две тысячи долларов, никак не меньше.  Но  погодите,  дайте  я  вам  сначала
расскажу.
     Милях  в  двух  от  города  есть  невысокая   гора,   поросшая   густым
кедровником. В заднем склоне  этой  горы  имеется  пещера.  Там  мы  сложили
провизию.
     Однажды вечером, после захода солнца, мы  проехались  в  шарабане  мимо
дома старика Дорсета. Мальчишка был на улице и  швырял  камнями  в  котенка,
сидевшего на заборе.
     - Эй, мальчик! - говорил Билл. - Хочешь  получить  пакетик  леденцов  и
прокатиться?
     Мальчишка засветил Биллу в самый глаз обломком кирпича.
     - Это обойдется старику в  лишних  пятьсот  долларов,  -  сказал  Билл,
перелезая через колесо.
     Мальчишка этот дрался, как бурый медведь  среднего  веса,  но  в  конце
концов мы его запихали на дно шарабана и  поехали.  Мы  отвели  мальчишку  в
пещеру, а лошадь я привязал в кедровнике. Когда стемнело, я отвез шарабан  в
деревушку, где мы его нанимали, милях в трех от нас, а оттуда  прогулялся  к
горе пешком.
     Смотрю, Билл заклеивает липким пластырем царапины и  ссадины  на  своей
физиономии. Позади большой скалы у входа в пещеру горит костер, и  мальчишка
с двумя ястребиными перьями в рыжих волосах следит  за  кипящим  кофейником.
Подхожу я, а он нацелился в меня палкой и говорит:
     - А, проклятый бледнолицый, как  ты  смеешь  являться  в  лагерь  Вождя
Краснокожих, грозы равнин?
     - Сейчас  он  еще  ничего,  -  говорит  Билл,  закатывая  штаны,  чтобы
разглядеть ссадины на голенях. - Мы играем в индейцев. Цирк по  сравнению  с
нами - просто виды Палестины в волшебном  фонаре.  Я  старый  охотник  Хенк,
пленник Вождя Краснокожих, и  на  рассвете  с  меня  снимут  скальп.  Святые
мученики! И здоров же лягаться этот мальчишка!
     Да,  сэр,  мальчишка,  видимо,  веселился  вовсю.  Жить  в  пещере  ему
понравилось, он и думать забыл, что он сам пленник. Меня он тут же  окрестил
Змеиным Глазом и  Соглядатаем  и  объявил,  что,  когда  его  храбрые  воины
вернутся из похода, я буду изжарен на костре, как только взойдет солнце.
     Потом мы сели ужинать, и мальчишка, набив рот хлебом с грудинкой, начал
болтать. Он произнес застольную речь в таком роде:
     - Мне тут здорово нравится. Я никогда еще не жил в лесу;  зато  у  меня
был один раз ручной опоссум, а  в  прошлый  день  рождения  мне  исполнилось
девять лет. Терпеть не могу ходить в школу. Крысы сожрали  шестнадцать  штук
яиц из-под рябой курицы тетки Джимми Талбота. А настоящие индейцы тут в лесу
есть? Я хочу еще подливки. Ветер отчего дует? Оттого, что деревья  качаются?
У нас было пять штук щенят. Хенк, отчего у тебя нос такой красный?  У  моего
отца денег видимоневидимо. А звезды горячие? В субботу я  два  раза  отлупил
Эда Уокера. Не люблю девчонок! Жабу не очень-то поймаешь,  разве  только  на
веревочку. Быки ревут или нет? Почему апельсины круглые? А кровати у  вас  в
пещере есть? Амос Меррей - шестипалый. Попугай умеет говорить, а обезьяна  и
рыба нет. Дюжина - это сколько будет?
     Каждые пять минут мальчишка вспоминал, что он краснокожий,  и,  схватив
палку, которую он называл ружьем, крался  на  цыпочках  ко  входу  в  пещеру
выслеживать лазутчиков ненавистных бледнолицых. Время от времени он испускал
военный клич, от которого бросало в дрожь старого охотника Хенка, Билла этот
мальчишка запугал с самого начала.
     - Вождь Краснокожих, - говорю я ему, - а домой тебе разве не хочется?
     - А ну их, чего я там не  видал?  -  говорит  он.  -  Дома  ничего  нет
интересного. В школу ходить я не люблю. Мне нравится жить в лесу. Ты ведь не
отведешь меня домой. Змеиный Глаз?
     - Пока не собираюсь, - говорю я. - Мы еще поживем тут в пещере.
     - Ну ладно, - говорит он. - Вот здорово! Мне никогда в  жизни  не  было
так весело.
     Мы легли спать часов в одиннадцать. Расстелили  на  землю  шерстяные  и
стеганые одеяла, посередине уложили Вождя Краснокожих, а сами легли с  краю.
Что он сбежит, мы  не  боялись.  Часа  три  он,  не  давая  нам  спать,  все
вскакивал, хватал свое ружье; при каждом треске сучка и шорохе листьев,  его
юному воображению чудилось, будто к пещере подкрадывается шайка разбойников,
и он верещал на ухо то мне, то Биллу: "Тише, приятель!" Под конец  я  заснул
тревожным сном и во сне видел,  будто  меня  похитил  и  приковал  к  дереву
свирепый пират с рыжими волосами.
     На рассвете меня разбудил страшный визг Билла. Не крики, или вопли, или
вой, или рев, какого можно было бы ожидать от голосовых  связок  мужчины,  -
нет, прямо-таки неприличный,  ужасающий,  унизительный  визг,  каким  визжат
женщины, увидев привидение или гусеницу. Ужасно  слышать,  как  на  утренней
заре в пещере  визжит  без  умолку  толстый,  сильный,  отчаянной  храбрости
мужчина.
     Я вскочил с постели посмотреть, что такое делается.  Вождь  Краснокожих
сидел на груди Билла, вцепившись одной рукой ему в волосы. В другой руке  он
держал острый  ножик,  которым  мы  обыкновенно  резали  грудинку,  и  самым
деловитым и недвусмысленным образом пытался снять с Билла  скальп,  выполняя
приговор, который вынес ему вчера вечером.
     Я отнял у мальчишки ножик и опять уложил его спать.  Но  с  этой  самой
минуты дух Билла был сломлен. Он улегся на своем краю постели, однако больше
уже не сомкнул глаз за все то время, что мальчик был с нами. Я было задремал
ненадолго, но  к  восходу  солнца  вдруг  вспомнил,  что  Вождь  Краснокожих
обещался сжечь меня на костре, как только взойдет  солнце.  Не  то  чтобы  я
нервничал или боялся, а все- таки сел, закурил трубку и прислонился к скале.
     - Чего ты поднялся в такую рань, Сэм? - спросил меня Билл.
     - Я? - говорю. - Что-то плечо ломит. Думаю, может  легче  станет,  если
посидеть немного.
     - Врешь ты, - говорит Билл. -  Ты  боишься.  Тебя  он  хотел  сжечь  на
рассвете, и ты боишься, что он так и  сделает,  И  сжег  бы,  если  б  нашел
спички. Ведь это просто ужас, Сэм. Уж  не  думаешь  ли  ты,  что  кто-нибудь
станет платить деньги за то, чтобы такой дьяволенок вернулся домой?
     - Думаю, - говорю я.  -  Вот  как  раз  таких-то  хулиганов  и  обожают
родители. А теперь вы с Вождем Краснокожих вставайте и готовьте завтрак, а я
поднимусь на гору и произведу разведку.
     Я взошел на вершину маленькой горы  и  обвел  взглядом  окрестности.  В
направлении города я ожидал  увидеть  дюжих  фермеров,  с  косами  и  вилами
рыскающих в поисках подлых  похитителей.  А  вместо  того  я  увидел  мирный
пейзаж, и оживлял его единственный человек, пахавший на сером муле. Никто не
бродил с баграми вдоль реки; всадники не скакали взад и вперед и не сообщали
безутешным родителям, что пока еще ничего не  известно  Сонным  спокойствием
лесов веяло от той части Алабамы, которая простиралась перед моими глазами.
     - Может быть, - сказал я самому себе, - еще не  обнаружено,  что  волки
унесли ягненочка из загона. Помоги, боже, волкам! - И  я  спустился  с  горы
завтракать.
     Подхожу ближе к пещере и вижу, что Билл стоит, прижавшись к  стенке,  и
едва дышит, а  мальчишка  собирается  его  трахнуть  камнем  чуть  ли  не  с
кокосовый орех величиной.
     - Он сунул мне за шиворот с пылу горячую картошку, - объяснил Билл, - и
раздавил ее ногой, а я ему надрал уши. Ружье с тобой, Сэм?
     Я отнял у мальчишки камень и кое-как уладил это недоразумение.
     - Я тебе покажу! - говорит мальчишка Биллу. - Еще ни  один  человек  не
ударил Вождя Краснокожих, не поплатившись за это. Так что ты берегись!
     После завтрака мальчишка достает  из  кармана  кусок  кожи,  обмотанный
бечевкой, и идет из пещеры, разматывая бечевку на ходу.
     - Что это он теперь затеял?  -  тревожно  спрашивает  Билл.  -  Как  ты
думаешь, Сэм, он не убежит домой?
     - Не бойся, - говорю я - Он, кажется, вовсе не такой уж домосед. Однако
нам нужно придумать какой-то план насчет выкупа. Не видно,  чтобы  в  городе
особенно беспокоились из-за того, что  он  пропал,  а  может  быть,  еще  не
пронюхали насчет похищения. Родные, может, думают, что он остался ночевать у
тети Джейн или у кого-нибудь из соседей. Во всяком случае сегодня его должны
хватиться. К вечеру мы  пошлем  его  отцу  письмо  и  потребуем  две  тысячи
долларов выкупа.
     И тут мы услышали что-то вроде  военного  клича,  какой,  должно  быть,
испустил Давид, когда  нокаутировал  чемпиона  Голиафа.  Оказывается,  Вождь
Краснокожих вытащил из кармана пращу и теперь крутил ее над головой.
     Я увернулся и услышал глухой тяжелый стук и  что-то  похожее  на  вздох
лошади, когда с нее снимают седло. Черный камень величиной  с  яйцо  стукнул
Билла по голове как раз позади левого  уха.  Он  сразу  весь  обмяк  и  упал
головою в костер, прямо на кастрюлю с кипятком для мытья посуды.  Я  вытащил
его из огня и целых полчаса поливал холодной водой.
     Понемножку Билл пришел в себя, сел, пощупал за ухом и говорит:
     - Сэм, знаешь, кто у меня любимый герой в библии?
     - Ты погоди, - говорю я. - Мало-помалу придешь в чувство.
     - Царь Ирод, - говорит он. - Ты ведь не уйдешь, Сэм, не  оставишь  меня
одного?
     Я вышел из пещеры,  поймал  мальчишку  и  начал  так  его  трясти,  что
веснушки застучали друг о друга.
     - Если ты не будешь вести себя как следует, - говорю я, -  я  тебя  сию
минуту отправлю домой. Ну, будешь ты слушаться или нет?
     - Я ведь только пошутил, - сказал он надувшись. - Я  не  хотел  обижать
старика Хенка. А он зачем меня  ударил?  Я  буду  слушаться.  Змеиный  Глаз,
только  ты  не  отправляй  меня  домой  и  позволь  мне  сегодня  играть   в
разведчиков.
     - Я этой игры не знаю, - сказал я. -  Это  уж  вы  решайте  с  мистером
Биллом. Сегодня он будет с тобой играть. Я сейчас ухожу ненадолго  по  делу.
Теперь ступай помирись с ним да попроси прощения за то, что ты его  ушиб,  а
не то сейчас же отправишься домой.
     Я заставил их пожать друг другу руки, потом отвел Билла  в  сторонку  и
сказал ему, что ухожу в деревушку Поплар-Ков, в  трех  милях  от  пещеры,  и
попробую узнать, как смотрят в городе на похищение младенца. Кроме  того,  я
думаю, что будет лучше в этот же  день  послать  угрожающее  письмо  старику
Дорсету с требованием выкупа и наказом, как именно следует его уплатить.
     - Ты знаешь, Сэм, - говорит Билл, - я всегда был готов за тебя в  огонь
и воду, не моргнул глазом во время землетрясения, игры в  покер,  динамитных
взрывов, полицейских облав, нападений на поезда и циклонов. Я никогда ничего
не боялся, пока мы не украли эту двуногую ракету. Он меня доконал.  Ты  ведь
не оставишь меня с ним надолго, Сэм?
     - Я вернусь к вечеру, что-нибудь около этого, - говорю я. -  Твое  дело
занимать и успокаивать ребенка, пока я не  вернусь.  А  сейчас  мы  с  тобой
напишем письмо старику Дорсету.
     Мы с Билом взяли бумагу и карандаш и стали  сочинять  письмо,  а  Вождь
Краснокожих тем временем расхаживал взад и вперед, закутавшись  в  одеяло  и
охраняя вход в пещеру. Билл со слезами просил меня назначить выкуп в полторы
тысячи долларов вместо двух.
     - Я вовсе не пытаюсь унизить прославленную, с моральной  точки  зрения,
родительскую любовь, но ведь мы имеем дело с  людьми,  а  какой  же  человек
нашел бы в себе силы заплатить две тысячи долларов за эту веснушчатую  дикую
кошку! Я согласен рискнуть: пускай будет полторы  тысячи  долларов.  Разницу
можешь отнести на мой счет.
     Чтобы утешить Билла, я согласился, и мы с ним вместе  состряпали  такое
письмо:

       "Эбенезеру Дорсету, эсквайру.
     Мы спрятали вашего мальчика в надежном  месте,  далеко  от  города.  Не
только  вы,  но  даже  самые  ловкие  сыщики  напрасно  будут  его   искать.
Окончательные, единственные условия,  на  которых  вы  можете  получить  его
обратно, следующие: мы требуем за его возвращение полторы  тысячи  долларов;
деньги должны быть оставлены сегодня в полночь на том же месте и  в  той  же
коробочке, что и ваш ответ, -  где  именно,  будет  сказано  ниже.  Если  вы
согласны на эти условия, пришлите ответ в письменном виде с кем-нибудь одним
к половине девятого. За бродом через Совиный ручей  по  дороге  к  Тополевой
роще растут три больших дерева на расстоянии ста ярдов одно  от  другого,  у
самой изгороди, что идет мимо пшеничного поля, с правой стороны. Под столбом
этой изгороди, напротив третьего  дерева,  ваш  посланный  найдет  небольшую
картонную коробку.
     Он должен положить ответ в эту коробку и немедленно вернуться в город.
     Если вы попытаетесь выдать нас или не выполнить наших  требований,  как
сказано, вы никогда больше не увидите вашего сына.
     Если вы уплатите деньги, как сказано, он будет вам  возвращен  целым  и
невредимым в течение трех часов. Эти условия окончательны, и, если вы на них
не согласитесь, всякие дальнейшие сообщения будут прерваны.
                                     Два злодея".

     Я надписал адрес Дорсета  и  положил  письмо  в  карман.  Когда  я  уже
собрался в путь, мальчишка подходит ко мне и говорит:
     - Змеиный Глаз, ты сказал, что мне можно играть в разведчика, пока тебя
не будет.
     - Играй, конечно, - говорю я. - Вот мистер Билл с тобой поиграет. А что
это за игра такая?
     - Я разведчик, - говорит Вождь  Краснокожих,  -  и  должен  скакать  на
заставу, предупредить поселенцев, что индейцы идут. Мне надоело самому  быть
индейцем. Я хочу быть разведчиком.
     - Ну, ладно, - говорю я. - По-моему, вреда от этого  не  будет.  Мистер
Билл поможет тебе отразить нападение свирепых дикарей.
     - А что мне надо делать? -  спрашивает  Билл,  подозрительно  глядя  на
мальчишку.
     - Ты будешь конь, - говорит разведчик. - Становись на четвереньки. А то
как же я доскачу до заставы без коня?
     - Ты уж лучше займи его, - сказал я, - пока наш план не будет  приведен
в действие. Порезвись немножко.
     Билл становится на четвереньки, и в  глазах  у  него  появляется  такое
выражение, как у кролика, попавшего в западню.
     - Далеко ли до заставы, малыш? - спрашивает  он  довольно-таки  хриплым
голосом.
     - Девяносто миль, - отвечает разведчик. - И тебе придется поторопиться,
чтобы попасть туда вовремя. Ну пошел!
     Разведчик вскакивает Биллу на спину и вонзает пятки ему в бока.
     - Ради бога, - говорит Билл, -  возвращайся,  Сэм,  как  можно  скорее!
Жалко, что мы назначили такой выкуп, надо бы не больше  тысячи.  Слушай,  ты
перестань меня лягать, а не то я вскочу и огрею тебя как следует!
     Я отправился в Поплар-Ков, заглянул на почту и в  лавку,  посидел  там,
поговорил с фермерами, которые приходили за покупками. Один бородач  слышал,
будто бы весь город переполошился из-за того, что у Эбенезера Дорсета пропал
или украден мальчишка. Это-то мне  и  нужно  было  знать.  Я  купил  табаку,
справился мимоходом, почем нынче горох, незаметно опустил письмо  в  ящик  и
ушел. Почтмейстер сказал мне, что через час проедет мимо почтальон и заберет
городскую почту.
     Когда я вернулся в пещеру, ни Билла, ни мальчишки нигде не было  видно.
Я произвел разведку в окрестностях пещеры, отважился раза  два  аукнуть,  но
мне никто не ответил. Я закурил трубку и уселся  на  моховую  кочку  ожидать
дальнейших событий.
     Приблизительно через полчаса в кустах зашелестело, и Билл выкатился  на
полянку перед  пещерой.  За  ним  крался  мальчишка,  ступая  бесшумно,  как
разведчик, и ухмыляясь во всю ширь своей физиономии. Билл остановился,  снял
шляпу и вытер лицо красным платком. Мальчишка  остановился  футах  в  восьми
позади него.
     - Сэм, - говорит Билл, - пожалуй, ты  сочтешь  меня  предателем,  но  я
просто не мог терпеть. Я взрослый человек, способен к самозащите, и привычки
у меня мужественные, однако  бывают  случаи,  когда  все  идет  прахом  -  и
самомнение и самообладание. Мальчик ушел. Я отослал его домой. Все  кончено.
Бывали мученики в старое время, которые скорее были готовы  принять  смерть,
чем расстаться с любимой профессией. Но никто из них  не  подвергался  таким
сверхъестественным пыткам,  как  я.  Мне  хотелось  остаться  верным  нашему
грабительскому уставу, но сил не хватило.
     - Что такое случилось, Билл? - спрашиваю я.
     - Я проскакал все девяносто  миль  до  заставы,  ни  дюймом  меньше,  -
отвечает Билл. - Потом, когда поселенцы были спасены, мне дали овса. Песок -
неважная замена овсу. А потом я битый час должен  был  объяснять,  почему  в
дырках ничего нету, зачем дорога идет в обе стороны и отчего трава  зеленая.
Говорю тебе, Сэм, есть предел человеческому терпению.  Хватаю  мальчишку  за
шиворот и тащу с горы вниз. По дороге он меня  лягает,  все  ноги  от  колен
книзу у меня в синяках; два-три укуса в руку и в большой палец мне  придется
прижечь. Зато он ушел, - продолжает Билл, - ушел домой. Я показал ему дорогу
в город, да еще и подшвырнул его пинком футов на восемь вперед.  Жалко,  что
выкуп мы теряем, ну, да ведь либо это, либо мне отправляться  в  сумасшедший
дом.
     Билл пыхтит и  отдувается,  но  его  ярко-розовая  физиономия  выражает
неизъяснимый мир и полное довольство.
     - Билл, - говорю я, - у вас в семье ведь нет сердечных болезней?
     - Нет, - говорит Билл, - ничего такого хронического,  кроме  малярии  и
несчастных случаев. А что?
     - Тогда можешь обернуться, - говорю я, - и поглядеть,  что  у  тебя  за
спиной.
     Билл оборачивается, видит мальчишку, разом бледнеет, плюхается на землю
и начинает бессмысленно хвататься за траву и мелкие  щепочки.  Целый  час  я
опасался за его рассудок. После этого я  сказал  ему,  что,  по-моему,  надо
кончать это дело моментально и что мы успеем получить выкуп и смыться еще до
полуночи, если старик Дорсет согласится на наше предложение.  Так  что  Билл
немного подбодрился, настолько даже, что через силу  улыбнулся  мальчишке  и
пообещал ему изображать русских в войне с японцами, как  только  ему  станет
чуточку полегче.
     Я придумал, как получить  выкуп  без  всякого  риска  быть  захваченным
противной  стороной,  и  мой  план  одобрил   бы   всякий   профессиональный
похититель. Дерево, под которое  должны  были  положить  ответ,  а  потом  и
деньги, стояло у самой дороги; вдоль дороги была изгородь, а за ней с  обеих
сторон  -  большие  голые  поля.  Если  бы  того,  кто  придет  за  письмом,
подстерегала шайка констеблей, его увидели бы издалека на дороге или посреди
поля. Так нет же, голубчики! В половине девятого я уже сидел на этом дереве,
спрятавшись не хуже древесной лягушки, и поджидал, когда появится посланный.
     Ровно в назначенный час подъезжает на  велосипеде  мальчишка-подросток,
находит картонную коробку под столбом, засовывает в нее сложенную бумажку  и
укатывает обратно в город.
     Я подождал еще час, пока не уверился,  что  подвоха  тут  нет.  Слез  с
дерева, достал записку из коробки, прокрался вдоль изгороди до самого леса и
через полчаса был уже в пещере. Там  я  вскрыл  записку,  подсел  поближе  к
фонарю и прочел ее Биллу. Она была написана чернилами, очень неразборчиво, и
самая суть ее заключалась в следующем:

             "Двум злодеям.
     Джентльмены, с сегодняшней почтой я получил ваше письмо насчет  выкупа,
который вы просите за то, чтобы вернуть мне сына. Думаю, что вы запрашиваете
лишнее, а потому делаю вам со своей стороны контрпредложение и полагаю,  что
вы его примете. Вы приводите Джонни домой и  платите  мне  двести  пятьдесят
долларов наличными, а я соглашаюсь взять  его  у  вас  с  рук  долой.  Лучше
приходите ночью, а то соседи думают, что он пропал без вести, и я не отвечаю
за то, что они сделают с человеком, который приведет Джонни домой.
             С совершенным почтением
                                    Эбенезер Дорсет".

     - Великие пираты! - говорю я! - Да ведь этакой наглости...
     Но тут я взглянул на Билла и замолчал. У него в глазах я заметил  такое
умоляющее выражение,  какого  не  видел  прежде  ни  у  бессловесных,  ни  у
говорящих животных.
     - Сэм, - говорит он, - что такое  двести  пятьдесят  долларов  в  конце
концов? Деньги у нас есть. Еще одна ночь с этим мальчишкой, и придется  меня
свезти  в  сумасшедший  дом.  Кроме  того,  что  мистер   Дорсет   настоящий
джентльмен,  он,  помоему,  еще  и  расточитель,  если  делает   нам   такое
великодушное предложение. Ведь ты не собираешься упускать такой случай, а?
     - Сказать тебе по правде, Билл, - говорю я, - это  сокровище  что-то  и
мне действует на нервы! Мы отвезем  его  домой,  заплатим  выкуп  и  смоемся
куда-нибудь подальше.
     В ту же ночь мы отвезли  мальчишку  домой.  Мы  его  уговорили-наплели,
будто бы отец купил ему винтовку с серебряной насечкой и мокасины и будто бы
завтра мы с ним поедем охотиться на медведя.
     Было ровно двенадцать часов ночи, когда мы постучались в парадную дверь
Эбенезера. Как раз в ту самую минуту, когда я должен был  извлекать  полторы
тысячи долларов из коробки под деревом,  Билл  отсчитывал  двести  пятьдесят
долларов в руку Дорсету.
     Как только мальчишка обнаружил, что мы собираемся оставить его дома, он
поднял вой не хуже пароходной сирены и вцепился в ногу Билла, словно пиявка.
Отец отдирал его от ноги, как липкий пластырь.
     - Сколько времени вы сможете его держать? - спрашивает Билл.
     - Силы у меня уж не те, что прежде,  -  говорит  старик  Дорсет,  -  но
думаю, что за десять минут могу вам ручаться.
     - Этого  довольно,  -  говорит  Билл.  -  В  десять  минут  я  пересеку
Центральные, Южные и Среднезападные  штаты  и  свободно  успею  добежать  до
канадской границы.
     Хотя ночь была очень темная, Билл очень толст, а я  умел  очень  быстро
бегать, я нагнал его только в полутора милях от города.



     Формальная ошибка

     Перевод И. Гуровой


     Я всегда недолюбливал вендетты. По-моему,  этот  продукт  нашей  страны
переоценивают еще более чем грейпфрут, коктейль и медовый месяц.  Однако,  с
вашего разрешения, я хотел бы рассказать  об  одной  вендетте  на  индейской
территории,  вендетте,  в  которой  я  играл  роль  репортера,  адъютанта  и
несоучастника.
     Я  гостил  на  ранчо  Сэма  Дорки  и  развлекался  вовсю  -   падал   с
ненаманикюренных лошадей и грозил кулаком волкам, когда они были за две мили
Сэм, закаленный субъект лет двадцати пяти, пользовался репутацией  человека,
не  боящегося  возвращаться  домой  после  наступления  темноты,   хотя   он
проделывал это часто с большой неохотой.
     Неподалеку, в Крик-Нейшн, проживало семейство  Тэтемов.  Мне  сообщили,
что Дорки и Тэтемы вендеттируют много лет. По  нескольку  человек  с  каждой
стороны уже ткнулось носом в траву, и ожидалось, что  число  Навуходоносоров
этим не ограничится. Подрастало молодое поколение, и трава  росла  вместе  с
ним. Но, насколько я понял,  война  велась  честно  и  никто  не  залегал  в
кукурузном поле, целясь в скрещение подтяжек  на  спине  врага,  -  отчасти,
возможно, потому, что не было кукурузных полей и никто не носил более  одной
подтяжки, также не причинялось вреда детям и женщинам враждебного рода. В те
дни, как, впрочем, и теперь, их женщинам не грозила опасность.
     У Сэма Дорки была девушка (если бы я собирался продать этот  рассказ  в
беллетристический журнал, я написал бы:  "Мистер  Дорки  имел  счастье  быть
помолвленным"). Ее звали Элла  Бэйнс.  Казалось  они  питали  друг  к  другу
безграничную любовь и доверие; впрочем,  это  впечатление  производят  любые
помолвленные, даже такие, между которыми нет  ни  любви,  ни  доверия.  Мисс
Бэйнс была  недурна,  особенно  ее  красили  густые  каштановые  волосы  Сэм
представил ей меня, но это никак не отразилось на ее расположении к нему, из
чего я заключил, что они поистине созданы друг для друга.
     Мисс Бэйнс жила в Кингфишере, в двадцати милях  от  ранчо.  Сэм  жил  в
седле между Кингфишером и ранчо.
     Однажды в Кингфишере появился бойкий молодой человек, невысокого роста,
с правильными чертами лица и гладкой кожей. Он настойчиво наводил справки  о
городских делах и поименно о горожанах. Он говорил, что приехал из  Маскоги,
и, судя по его желтым ботинкам и вязаному  галстуку,  это  было  правдой.  Я
познакомился с ним, когда приехал за почтой. Он назвался Беверли Трэйверзом,
что прозвучало как-то неубедительно.
     На ранчо в то время была горячая пора, и Сэм  не  мог  часто  ездить  в
город. Мне, бесполезному гостю, ничего не смыслившему  в  хозяйстве,  выпала
обязанность снабжать ранчо всякими  мелочами,  как-то:  открытками,  мешками
муки, дрожжами, табаком и письмами от Эллы.
     И вот раз, будучи послан за  полугроссом  пачек  курительной  бумаги  и
двумя фургонными шинами, я увидел пролетку  с  желтыми  колесами,  а  в  ней
вышепоименованного Беверли Трэйверза, нагло катающего Эллу Бэйнс  по  городу
со всем шиком, какой  допускала  черная  липкая  грязь  улиц.  Я  знал,  что
сообщение об этом факте не прольется целительным бальзамом в душу Сэма, и по
возвращении, отчитываясь в городских новостях, воздержался от  упоминания  о
нем. Но на следующий день на ранчо прискакал долговязый экс-ковбой по  имени
Симмонс, старинный приятель Сэма, владелец фуражного  склада  в  Кингфишере.
Прежде чем заговорить, он свернул и выкурил немало  папирос.  Когда  же  он,
наконец, раскрыл рот, слова его были таковы:
     - Имей в виду, Сэм, что в Кингфишере  в  последние  две  недели  портил
пейзаж один болван, обзывавший себя Выверни Трензель. Знаешь, кто он?  Самый
что ни на есть Бен Тэтем, сын старика Гофера Тэтема, которого твой дядя Ньют
застрелил в феврале. Знаешь, что он сделал сегодня утром? Убил твоего  брата
Лестера - застрелил его во дворе суда.
     Мне показалось, что Сэм не расслышал, Он отломил веточку с  мескитового
куста, задумчиво дожевал ее и сказал:
     - Да? Убил Лестера?
     - Его самого, - ответил Симмонс. - И еще того  больше  -  он  убежал  с
твоей девушкой, этой самой, так сказать, мисс Эллой Бэйнс.  Я  подумал,  что
тебе надо бы узнать об этом, вот и приехал сообщить.
     - Весьма обязан,  Джим,  -  сказал  Сэм,  вынимая  изо  рта  изжеванную
веточку. - Я рад, что ты приехал. Очень рад.
     - Ну, я, пожалуй, поеду. У меня на складе остался только  мальчишка,  а
этот дуралей сено с овсом путает. Он выстрелил Лестеру в спину.
     - Выстрелил в спину?
     - Да, когда он привязывал лошадь.
     - Весьма обязан, Джим.
     - Я подумал, что ты, может быть, захочешь узнать об этом поскорее.
     - Выпей кофе на дорогу, Джим?
     - Да нет, пожалуй. Мне пора на склад.
     - И ты говоришь...
     - Да, Сэм. Все видели, как они уехали вместе, а к тележке был  привязан
большой узел, вроде как с одеждой. А в упряжке - пара, которую он привел  из
Маскоги. Их сразу не догнать.
     - А по какой...
     - Я как раз собирался сказать тебе. Поехали они по дороге  в  Гатри,  а
куда свернут, сам понимаешь, неизвестно.
     - Ладно, Джим, весьма обязан.
     - Не за что, Сэм.
     Симмонс свернул папиросу и пришпорил лошадь. Отъехав ярдов на двадцать,
он задержался и крикнул:
     - Тебе не нужно... содействия, так сказать?
     - Спасибо, обойдусь.
     - Я так и думал. Ну, будь здоров.
     Сэм вытащил карманный нож с костяной ручкой, открыл  его  и  счистил  с
левого сапога присохшую грязь. Я было подумал, что он собирается  поклясться
на лезвии в  вечной  мести  или  продекламировать  "Проклятие  цыганки".  Те
немногие вендетты, которые мне  довелось  видеть  или  о  которых  я  читал,
начинались именно так. Эта как будто велась на новый манер. В театре публика
наверняка освистала бы ее и потребовала бы взамен  одну  из  душераздирающих
мелодрам Беласко.
     - Интересно, - вдумчиво сказал Сэм, - остались  ли  на  кухне  холодные
бобы!
     Он позвал Уоша, повара-негра, и, узнав,  что  бобы  остались,  приказал
разогреть их и сварить крепкого кофе. Потом мы пошли в комнату Сэма, где  он
спал и держал оружие, собак и седла любимых лошадей. Он  вынул  из  книжного
шкафа три или четыре кольта и начал осматривать  их,  рассеянно  насвистывая
"Жалобу ковбоя". Затем он приказал оседлать и привязать у дома  двух  лучших
лошадей ранчо.
     Я замечал,  что  по  всей  нашей  стране  вендетты  в  одном  отношении
неуклонно подчиняются строгому этикету. В присутствии заинтересованного лица
о вендетте не  говорят  и  даже  не  упоминают  самого  слова.  Это  так  же
предосудительно, как упоминание о бородавке на носу богатой тетушки. Позднее
я обнаружил, что существует еще одно  неписаное  правило,  но,  насколько  я
понимаю, оно принадлежит исключительно Западу.
     До ужина оставалось еще два часа, однако уже через двадцать минут мы  с
Сэмом глубоко  погрузились  в  разогретые  бобы,  горячий  кофе  и  холодную
говядину.
     - Перед большим перегоном надо закусить получше, - сказал  Сэм.  -  Ешь
плотнее.
     У меня возникло неожиданное подозрение.
     - Почему ты велел оседлать двух лошадей? - спросил я.
     - Один да один - два, - сказал Сэм. - Ты считать умеешь?
     От его математических выкладок  у  меня  по  спине  пробежала  холодная
дрожь, но они послужили мне уроком. Ему и в голову  не  приходило,  что  мне
может прийти в  голову  бросить  его  одного  на  багряной  дороге  мести  и
правосудия. Это была высшая математика. Я был обречен  и  положил  себе  еще
бобов.
     Час спустя мы ровным галопом  неслись  на  восток.  Наши  кентуккийские
лошади недаром набирались сил на мескитной траве Запада. Лошади Бена  Тэтема
были, возможно, быстрее, и он намного опередил нас, но если  бы  он  услышал
ритмический стук копыт наших  скакунов,  рожденных  в  самом  сердце  страны
вендетт, он почувствовал бы, что возмездие приближается по следам его резвых
коней.
     Я знал, что Бен Тэтем делает ставку на бегство и не остановится до  тех
пор, пока не окажется в сравнительной  безопасности  среди  своих  друзей  и
приверженцев.
     Он, без сомнения, понимал, что его враг будет следовать за ним  повсюду
и до конца.
     Пока мы ехали, Сэм говорил о погоде, о ценах  на  мясо  и  о  пианолах.
Казалось, у него никогда не было ни брата, ни возлюбленной, ни  врага.  Есть
темы, для которых не  найти  слов  даже  в  самом  полном  словаре.  Я  знал
требования кодекса вендетт, но, не имея опыта, несколько  перегнул  палку  и
рассказал пару забавных анекдотов. Там, где следовало, Сэм смеялся - смеялся
ртом. Увидев его рот, я пожалел, что у меня не хватило такта воздержаться от
этих анекдотов.
     Мы догнали их в Гатри. Измученные, голодные, пропыленные  насквозь,  мы
ввалились в маленькую гостиницу и уселись за столик. В дальнем углу  комнаты
сидели беглецы. Они жадно ели и по временам боязливо оглядывались.
     На девушке было коричневое шелковое платье с  кружевным  воротничком  и
манжетами и с плиссированной - так, кажется, они называются - юбкой. Ее лицо
наполовину закрывала густая коричневая  вуаль,  на  голове  была  соломенная
шляпа с широкими полями, украшенная перьями.  Мужчина  был  одет  в  простой
темный костюм, волосы его были коротко подстрижены. В толпе его внешность не
привлекла бы внимания.
     За одним столом сидели они - убийца и женщина, которую он  похитил,  за
другим - мы: законный (согласно обычаю) мститель и  сверхштатный  свидетель,
пишущий эти строки.
     И тут в сердце сверхштатного проснулась жажда крови.  На  мгновение  он
присоединился к сражающимся - словесно.
     - Чего ты ждешь, Сэм? - прошептал я. - Стреляй!
     Сэм тоскливо вздохнул.
     - Ты не понимаешь, - сказал он. - А он понимает. Он  знает.  В  здешних
местах, Мистер из Города, у порядочных людей  есть  правило:  в  присутствии
женщины в мужчину не стреляют. Я ни разу не слышал, чтобы его нарушили.  Так
не делают. Его надо поймать, когда он в мужской компании или один.  Вот  оно
как. Он это тоже знает. Мы все знаем. Так вот, значит, каков этот красавчик,
мистер Бен Тэтем! Я его заарканю прежде, чем они отсюда уедут, и закрою  ему
счет.
     После ужина парочка быстро исчезла. Хотя  Сэм  до  рассвета  бродил  по
лестницам,  буфету  и  коридорам,  беглецам  каким-то  таинственным  образом
удалось ускользнуть, и на следующее утро не  было  ни  дамы  под  вуалью,  в
коричневом платье с плиссированной юбкой, ни худощавого невысокого  молодого
человека с коротко подстриженными волосами, ни тележки с резвыми лошадьми.
     История этой погони слишком монотонна, и я буду краток. Мы нагнали их в
пути. Когда мы приблизились к тележке на пятьдесят ярдов, беглецы оглянулись
и даже не хлестнули лошадей. Торопиться им больше было  незачем.  Бен  Тэтем
знал. Знал, что теперь спасти его может только кодекс.  Без  сомнения,  будь
Бен один, дело быстро закончилось  бы  обычным  путем.  Но  присутствие  его
спутницы заставляло обоих врагов удерживать  пальцы  на  спусковых  крючках.
Судя по всему, Бен не был трусом.
     Таким образом, как вы видите, женщина иногда мешает столкновению  между
мужчинами, а не вызывает его.  Но  не  сознательно  и  не  по  доброй  воле.
Кодексов для нее не существует.
     Через пять миль мы добрались до Чендлера, одного  из  грядущих  городов
Запада. Лошади и преследователей и преследуемых  были  голодны  и  измучены.
Только одна гостиница грозила людям  и  манила  скотину  -  мы  все  четверо
встретились в столовой по зову громадного колокола, чей гудящий  звон  давно
уже расколол небесный свод. Комната была меньше, чем в Гатри.
     Когда мы примялись за яблочный пирог, -  как  переплетаются  бурлеск  и
трагедия! - я заметил,  что  Сэм  напряженно  вглядывается  в  нашу  добычу,
сидящую в углу напротив. На девушке было то же коричневое платье с кружевным
воротничком и манжетами; вуаль по-прежнему закрывал! ее лицо. Мужчина  низко
склонил над тарелкой коротко остриженную голову.
     Я услышал, как Сэм пробормотал не то мне, не то самому себе:
     - Есть правило, что нельзя убивать мужчину в присутствии  женщины.  Но,
черт побери, нигде не  сказано,  что  нельзя  убить  женщину  в  присутствии
мужчины!
     И, прежде чем я успел понять, к чему ведет это рассуждение, он выхватил
кольт и всадил все шесть пуль в коричневое платье с кружевным воротничком  и
манжетами и с плиссированной юбкой.
     Уронив на руки голову, лишенную  былой  красы  и  гордости,  за  столом
сидела девушка, чья жизнь теперь была навеки погублена. А  сбежавшиеся  люди
поднимали с пола труп Бена Тэтема в женском платье, которое дало возможность
Сэму формально обойти требования кодекса.



     Коловращение жизни

     Перевод Т. Озерской


     Мировой судья Бинаджа Уиддеп сидел на крылечке суда и курил самодельную
бузиновую трубку. Кэмберлендский горный кряж,  голубовато-серый  в  вечернем
мареве, тянулся  к  зениту,  загромоздив  полнеба.  Рябая  чванливая  курица
проковыляла по "главному проспекту" поселка, бессмысленно клохча.
     На дороге послышался скрип колес" заклубилось облачко пыли и показалась
запряженная быком двуколка, а в ней  -  Рэнси  Билбро  со  своей  половиной.
Двуколка остановилась перед зданием суда, и супружеская чета вылезла из нее.
Рэнси Билбро состоял преимущественно из дубленой коричневой кожи, увенчанной
на высоте  шести  футов  копной  желтых  волос.  Невозмутимый  покой  родных
молчаливых гор одевал его словно броней. В наружности его жены прежде  всего
бросалось в глаза большое количество  ситца,  много  острых  углов  и  следы
нюхательного табака. Сквозь все  это  проглядывало  беспокойство  не  вполне
осознанных желаний и глухой протест обманутой молодости, не замечающей,  что
она уже прошла.
     Мировой судья сунул ноги в башмаки, из  уважения  к  своему  званию,  и
поднялся, чтобы пропустить супругов.
     - Мы, вот, - сказала женщина, и голос ее прозвучал, как гудение ветра в
ветвях сосен, - хотим развестись. - Она взглянула на мужа, не усмотрел ли он
какой-нибудь неясности, неточности, уклончивости, пристрастия или стремления
к личной выгоде в том, как она изложила сущность дела.
     - Развестись, - повторил Рэнси,  подкрепляя  свои  слова  торжественным
кивком. - Мы, вот, не можем ужиться, хоть ты тресни! В горах-то у нас  глушь
- одиноко, стало быть, жить-то. Ну, когда муж или, к примеру, жена стараются
друг для дружки - еще куда ни шло. А уж когда она шипит,  как  дикая  кошка,
или сидит нахохлившись, что твоя сова,  человеку-то  мочи  нет  жить  с  ней
вместе.
     - Да когда он бездельник и  чумовой,  -  без  особенного  жара  сказала
женщина. - Валандается с разными поганцами, с самогонщиками, а после дрыхнет
день-деньской, налакавшись виски, да еще целая напасть сего собаками - корми
их!
     - Да когда она швыряется крышками от кастрюль,  -  в  тон  ей  забубнил
Рэнси. - да еще окатила кипятком лучшего охотничьего пса на весь Кэмберленд,
а чтоб мужу похлебку сварить, так нет ее, а уж ночь-то  всю  как  есть  глаз
сомкнуть не дает, все пилит и пилит за всякую пустяковину.
     - Да когда он на податных чиновников с кулаками лезет  и  на  все  горы
ославился как самый что ни на есть никудышный пропойца, - тут нешто уснешь?
     Мировой судья не спеша приступил к  исполнению  своих  обязанностей  Он
предложил спорящим сторонам табурет и свой единственный стул,  раскрыл  свод
законов и углубился в перечень статей. Потом протер очки и пододвинул к себе
чернильницу.
     - В законе и его уложении, - начал судья, - ничего не говорится  насчет
развода в смысле, так сказать, его включаемости в юрисдикцию  данного  суда.
Но, с точки зрения справедливости, конституции и священного писания,  всякая
сделка хороша только постольку, поскольку ее можно расторгнуть. Если мировой
судья может сочетать какую-либо пару узами брака, ясно, что он  может,  если
потребуется, и развести ее. Наш суд вынесет решение  о  разводе  и  позволит
себе надеяться, что Верховный суд оставит это решение в силе.
     Рэнси Билбро вытащил из кармана штанов небольшой кисет.  Из  кисета  он
вытряхнул на стол пятидолларовую бумажку.
     - Продал медвежью шкуру и трех лисиц, -  сказал  он.  -  Вот  все  наши
денежки, больше нету.
     - Установленная судом плата за развод, - сказал судья, - равняется пяти
долларам. - С подчеркнуто равнодушным видом он сунул бумажку в карман своего
домотканого жилета. Затем с заметным  физическим  и  умственным  напряжением
нацарапал на четвертушке листа постановление о  разводе,  переписал  его  на
другую четвертушку и прочел вслух  Рэнси  Билбро  и  его  супруга  выслушали
приговор о своем полном и обоюдном раскабалении.
     "Сим доводится до всеобщего сведения,  что  Рэнси  Билбро  и  его  жена
Эриэла Билбро, будучи в  здравом  уме  и  твердой  памяти,  лично  предстали
сегодня передо мной и дали обещание отныне и впредь не любить и не  почитать
друг друга и ни в чем друг другу не повиноваться, ни в радости, ни  в  горе,
после чего и были привлечены  к  суду  для  расторжения  брака  в  интересах
соблюдения общественного  спокойствия  и  достоинства  Штата.  От  слова  не
отступать, и да  поможет  вам  бог  Бинаджа  Уиддеп,  мировой  судья  округа
Пьедмонта. В округе Пьедмонте, штат Теннесси".
     Судья  уже  протягивал  одну  из  бумажек  Рэнси,   но   голос   Эриэлы
приостановил вручение документа. Оба мужчины уставились на нее. В лице  этой
женщины их неповоротливый мужской ум столкнулся с чем-то непредвиденным.
     - Судья, ты погоди-ка давать ему эту бумагу. Так не все ладно будет. Ты
наперед защити мои права. Пусть заплатит мне пансион. Это разве дело  -  сам
получил развод, а жена что? Живи, как знаешь? А я вот надумала отправиться к
братцу Эду на Свиной хребет, так мне нужно пару башмаков купить и табаку, да
еще то да се Коли Рэнси мог заплатить разводные,  так  пусть  и  мне  платит
пансион.
     Рэнси Билбро онемел от этого удара. Ни о каком пенсионе  прежде  у  них
разговору не было. Но ведь женщины всегда преподносят мужчинам  ошеломляющие
сюрпризы.
     Мировой судья Бинаджа Уиддеп понял, что этот вопрос может быть разрешен
только в юридическом порядке. Свод законов хранил и  на  сей  счет  гробовое
молчание, однако ноги женщины были босы, а тропа на Свиной хребет - крута  и
кремниста.
     - Эриэла Билбро. - вопросил Бинаджа Уиддеп судейским голосом,  -  какой
пенсион полагаете вы достаточным и соразмерным по делу, которое в  настоящую
минуту слушается в суде?
     - Я полагаю, - отвечала женщина, - на башмаки и на все про  все,  стало
быть, пять долларов. Это не бог весть  какой  пансион,  но  до  братца  Эда,
может, и доберусь.
     - Названная сумма, - сказал судья, - не представляется суду непомерной.
Рэнси Билбро, по решению суда вам надлежит уплатить  истице  пять  долларов,
дабы постановление о разводе могло войти в силу.
     - А где их взять-то, - с тяжелым вздохом отвечал Рэнси. - Я вам выложил
все, что у меня было.
     - В противном случае, -  изрек  судья,  свирепо  воззрившись  на  Рэнси
поверх очков, - вы будете привлечены к ответственности за неуважение к суду.
     - Кабы вы обождали денек, - с мольбой сказал Рэнси, -  может,  я  бы  и
наскреб где. Кто ж его знал, что она потребует пансион.
     - Слушание дела откладывается, - объявил судья. - Завтра вы оба  должны
явиться, дабы выполнить постановление суда. После чего вам будет  выдано  на
руки свидетельство о разводе.
     Бинаджа Уиддеп уселся на крыльце и начал расшнуровывать башмаки.
     - Что ж, к дядюшке Зайе поедем, что ли? - сказал Рэнси. - Переночуем  у
него. - Он влез в  двуколку,  Эриэла  забралась  в  нее  с  другой  стороны.
Маленький рыжий бычок, повинуясь удару веревочной вожжи, не торопясь  описал
полукруг  и  потащился  куда  следовало.  Двуколка,  вздымая  облака   пыли,
затарахтела по дороге.
     Судья Бинаджа  Уиддеп  выкурил  свою  бузиновую  трубку.  Потом  достал
еженедельную газету и принялся за чтение. Он читал до самых сумерек, а когда
строчки стали расплываться у него перед  глазами,  зажег  сальную  свечу  на
столе и продолжал читать, пока не взошла луна, возвестив время ужина.
     Судья жил в бревенчатой  хижине  на  склоне  холма,  у  сухого  тополя.
Направляясь домой, он перебрался  через  ручеек,  проложивший  себе  путь  в
лавровых зарослях. Темная фигура выступила из-за деревьев и направила ему  в
грудь дуло ружья. Низко надвинутая шляпа и какой-то  лоскут  закрывали  лицо
грабителя.
     - Давай деньги, - сказала фигура, - да помалкивай. Я зол  как  черт,  и
палец, вишь, так и пляшет на спуске...
     - П-п-пять долларов - все,  что  у  меня  есть,  -  пробормотал  судья,
доставая бумажку из жилетного кармана.
     - Сверни ее, - последовал приказ, - и засунь в ствол ружья.
     Бумажка была новенькая и хрустящая. Даже дрожащим от  страха  неуклюжим
пальцам нетрудно было свернуть  ее  трубочкой  и  (что  потребовало  больших
усилий!) засунуть в ствол ружья.
     - Ну ладно, ступай теперь, - сказал грабитель.
     Судья не стал мешкать.
     На другой день маленький рыжий бычок приволок двуколку к крыльцу  суда.
Судья Бинаджа Уиддеп с утра сидел обутый, так как  поджидал  посетителей.  В
его присутствии Рэнси  Билбро  вручил  жене  пятидолларовую  бумажку.  Судья
впился в нее взглядом. Она закручивалась с концов, словно была не так  давно
свернута трубочкой и засунута в ствол ружья. Но Бинаджа  Уиддеп  воздержался
от замечаний. Мало ли чего - никакой бумажке не заказано скручиваться. Судья
вручил каждому из супругов свидетельство о расторжении брака. Они в неловком
молчании стояли рядом, медленно складывая полученные ими  гарантии  свободы,
Эриэла бросила робкий, неуверенный взгляд на мужа.
     - Ты, стало быть, домой теперь, на двуколке... Хлеб в шкафу, в жестяной
коробке. Сало я положила в котелок - от собак подальше. Не позабудь  часы-то
завести на ночь.
     - А ты, значит, к  братцу  Эду?  -  с  тонко  разыгранным  безразличием
спросил Рэнси.
     - Да вот до ночи надо бы добраться. Не больно-то  они  там  обрадуются,
когда меня увидят, да куда ж больше пойдешь. А путь-то  туда  знаешь  какой.
Пойду уж, стало быть... Надо бы, значит, попрощаться нам с  тобой,  Рэнси...
да ведь ты, может, и не захочешь попрощаться-то...
     - Может, я, конечно, собака, - голосом мученика проговорил Рэнси. -  не
захочу, видишь ты, попрощаться!.. Оно, конечно, когда кому  невтерпеж  уйти,
так тому, может, и не до прощанья...
     Эриэла  молчала.  Она  тщательно  сложила  пятидолларовую   бумажку   и
свидетельство о разводе и сунула  их  за  пазуху.  Бинаджа  Уиддеп  скорбным
взглядом проводил исчезнувшую банкноту.
     Мысли его текли своим путем, и последующие его слова показали, что  он,
может быть, принадлежал либо к довольно  распространенной  категории  чутких
душ, либо к значительно более редкой разновидности - к финансовым гениям.
     - Одиноко тебе будет нынче в старой-то  хижине,  а,  Рэнси?  -  сказала
Эриэла.
     Рэнси Билбро глядел в сторону, на Кэмберлендскии  кряж  -  светло-синий
сейчас, в лучах солнца. Он не смотрел на Эриэлу.
     - А то нет, что ли, - сказал он. - Так ведь  когда  кто  начнет  с  ума
сходить да кричать насчет развода, так разве ж того силком удержишь.
     - Так когда ж кто другой сам хотел развода, - сказала Эриэла, адресуясь
к табуретке. - Видать, кто-то не больно уж хочет, чтоб кто-то остался.
     - Да когда б кто сказал, что не хочет.
     - Да когда б кто сказал, что хочет. Пойду-ка я к братцу Эду. Пора уж.
     - Видать, теперь никто уж не заведет наших часов.
     - Может, мне поехать с тобой, Рэнси, на двуколке, завести тебе часы?
     На лице горца не отразилось никаких чувств.  Но  он  протянул  огромную
ручищу, и худая, коричневая от загара рука жены исчезла в ней. На  мгновение
жесткие черты Эриэлы просветлели, словно озаренные изнутри.
     - Уж я пригляжу, чтоб собаки  не  донимали  тебя,  -  сказал  Рэнси.  -
Скотина я был, как есть скотина. Ты уж заведи часы, Эриэла.
     - Сердце-то у меня там осталось,  Рэнси,  в  нашей  хижине,  -  шепнула
Эриэла. - Где ты - там и оно. И я не стану больше беситься-то. Поедем домой,
Рэнси, может еще поспеем засветло.
     Забыв о присутствии судьи, они направились было  к  двери,  но  Бинаджа
Уиддеп окликнул их.
     - Именем штата Теннесси. - сказал  он,  -  запрещаю  вам  нарушать  его
порядки и установления. Суду чрезвычайно отрадно и  не  скажу  как  радостно
видеть, что развеялись тучи раздора  и  взаимонепонимания,  омрачавшие  союз
двух  любящих  сердец.  Тем  не  менее  суд   призван   стоять   на   страже
нравственности и моральной  чистоты  Штата  и  он  напоминает  вам,  что  вы
разведены по всем правилам и, стало быть, больше не муж и не жена и, как  не
таковые, лишаетесь права пользоваться благами, кои составляют исключительную
привилегию матрианомального состояния.
     Эриэла схватила мужа за руку. Что он там говорит, этот судья? Он  хочет
отнять у нее Рэнси теперь, когда жизнь дала им обоим хороший урок?
     - Однако, - продолжал судья, - суд  готов  снять  с  вас  неправомочия,
налагаемые фактом бракоразвода, и может хоть сейчас приступить к  совершению
торжественного обряда  бракосочетания,  дабы  все  стало  на  свое  место  и
тяжущиеся стороны могли повергнуть себя вновь в  благородное  и  возвышенное
матрианомальное состояние. Плата за вышеозначенный  обряд  в  вышеизложенном
случае составит, короче говоря, пять долларов.
     В последних словах  судьи  Эриэла  уловила  для  себя  слабый  проблеск
надежды. Рука ее проворно скользнула за  пазуху,  и  оттуда,  выпущенной  на
свободу голубкой, выпорхнула  пятидолларовая  бумажка  и,  сложив  крылышки,
опустилась на стол судьи. Бронзовые щеки Эриэлы зарделись, когда  она,  стоя
рука об руку с Рэнси, слушала слова, вновь скрепляющие их союз.
     Рэнси помог ей взобраться в двуколку и сел рядом. Маленький рыжий бычок
снова описал полукруг, и они - все так же рука с рукой - покатили к  себе  в
горы.
     Мировой судья Бинаджа Уиддеп уселся на крыльце и стащил с ног  башмаки.
Пощупал еще раз засунутую в жилетный карман пятидолларовую бумажку.  Закурил
свою бузиновую трубку.  Рябая  чванливая  курица  проковыляла  по  "главному
проспекту" поселка, бессмысленно клохча.






     В двадцати милях к западу от Таксона "Вечерний экспресс"  остановился
у водокачки набрать воды. Кроме воды, паровоз этого знаменитого  экспресса
захватил и еще кое-что, не столь для него ролезное.
     В то время как кочегар отцеплял шланг, Боб Тидбол, "Акула"  Додсон  и
индеец-метис из племени криков, по прозвищу Джон Большая Собака, влезли на
паровоз  и  показали  машинисту  три  круглых  отверстия  своих  карманных
артиллерийских  орудий.  Это  произвело   на   машиниста   такое   сильное
впечатление, что он мгновенно вскинул обе руки вверх, как это  делают  при
восклицании: "Да что  вы!  Быть  не  может!"  По  короткой  команде  Акулы
Додсона, который был начальником  атакующего  отряда,  машинист  сошел  на
рельсы и отцепил паровоз  и  тендер.  После  этого  Джон  Большая  Собака,
забравшись на кучу угля, шутки ради направил на машиниста и  кочегара  два
револьвера и предложил им отвести паровоз на пятьдесят ярдов от состава  и
ожидать дальнейших распоряжений.
     Акула Додсон и Боб Тидбол не стали  пропускать  сквозь  грохот  такую
бедную золотом породу, как пасссажиры, а направились  прямиком  к  богатым
россыпям почтового вагона. Проводника они застали  врасплох  -  он  был  в
полной уверенности, что "Вечерний экспресс" не набирает ничего  вреднее  и
опаснее чистой воды. Пока Боб Тидбол выбивал это пагубное  заблуждение  из
его головы ручкой шестизарядного кольта, Акула Додсон, не  теряя  времени,
закладывал динамитный патрон под сейф почтового вагона.
     Сейф взорвался, дав тридцать тысяч долларов чистой прибыли золотом  и
кредитками. Пассажиры то там, то здесь высовывались из окон поглядеть, где
это гремит гром. Старший кондуктор дернул за веревку от  звонка,  но  она,
безжизненно повиснув, не оказала никакого сопротивления.  Акула  Додсон  и
Боб Тидбол, побросав добычу в крепкий брезентовый мешок, спрыгнули  наземь
и, спотыкаясь на высоких каблуках, побежали к паровозу.
     Машинист,  угрюмо,  но  благоразумно  повинуясь  их  команде,  погнал
паровоз прочь от неподвижного состава. Но еще до этого проводник почтового
вагона, очнувшись от гипноза, выскочил на насыпь с винчестером в  руках  и
принял активное участие в игре. Джон Большая Собака, сидевший на тендере с
углем, сделал неверный  ход,  подставив  себя  под  выстрел,  и  проводник
прихлопнул его козырным тузом. Рыцарь большой  дороги  скатился  наземь  с
пулей между лопаток, и таким образом доля добычи каждого из его  партнеров
увеличилась на одну шестую.
     В двух милях от  водокачки  машинисту  было  приказано  остановиться.
Бандиты вызывающе помахали ему на прощанье ручкой и,  скатившись  вниз  по
крутому откосу, исчезли в густых зарослях, окаймлявших  путь.  Через  пять
минут, с треском проломившись сквозь кусты  чаппараля,  они  очутились  на
поляне, где к нижним ветвям деревьев были привязаны три  лошади.  Одна  из
них дожидалась Джона Большой Собака, которому уже не суждено  было  ездить
на ней ни днем, ни ночью. Сняв с этой  лошади  седло  и  уздечку,  бандиты
отпустили ее на волю. На остальных двух они сели сами,  взвалив  мешок  на
луку седла, и поскакали быстро, но озираясь  по  сторонам,  сначала  через
лес, затем  по  дикому,  пустынному  ущелью.  Здесь  лошадь  Боба  Тидбола
поскользнулась на мшистом валуне и сломала переднюю ногу. Бандиты  тут  же
пристрелили  ее  и  уселись  держать  совет.  Проделав  такой  длинный   и
извилистый путь, они пока были в безопасности - время еще  терпело.  Много
миль и часов отделяло из от самой быстрой погони.  Лошадь  Акулы  Додсона,
волоча уздечку по земле и поводя боками, благодарно щипала траву на берегу
ручья. Боб Тидбол развязал мешок и, смеясь, как ребенок,  выгреб  из  него
аккуратно заклеенные пачки новеньких кредиток  и  единственный  мешочек  с
золотом.
     - Послушай-ка, старый разбойник, - весело обратился он к Додсону, - а
ведь ты оказался прав, дело-то выгорело. Ну и голова у тебя, прямо министр
финансов. Кому угодно в Аризоне можешь дать сто очков вперед.
     - Как же нам быть с лошадью, Боб? Засиживаться здесь нельзя. Они  еще
до рассвета пустятся за нами в погоню.
     -  Ну,  твой  Боливар  выдержит  пока  что   и   двоих,   -   ответил
жизнерадостный Боб. - Заберем первую же  лошадь,  какая  нам  подвернется.
Черт возьми, хорош улов, а? Тут тридцать тысяч, если верить тому,  что  на
бумажках напечатано, - по пятнадцати тысяч на брата.
     - Я думал будет больше, - сказал  Акула  Додсон,  слегка  подталкивая
пачки с деньгами носком сапога. И он  окинул  задумчивым  взглядом  мокрые
бока своего заморенного коня.
     - Старик Боливар почти выдохся, - сказал он с расстановкой. -  Жалко,
что твоя гнедая сломала ногу.
     - Еще бы не жалко, - простодушно ответил Боб, - да ведь с этим ничего
не поделаешь. Боливар у тебя двужильный - он нас довезет, куда надо, а там
мы сменим лошадей. А ведь, прах побери, смешно, что ты  с  Востока,  чужак
здесь, а мы на Западе, у себя дома, и все-таки в подметки тебе не годимся.
Из какого ты штата?
     - Из штата Нью-Йорк, -  ответил  Акула  Додсон,  садясь  на  валун  и
пожевывая веточку. - Я родился на ферме в округе Олстер. Семнадцати лет  я
убежал из дому. И на Запад-то я попал случайно. Шел я по дороге с  узелком
в руках, хотел попасть в Нью-Йорк.  Думал,  попаду  туда  и  начну  деньги
загребать. Мне всегда казалось, что я для этого  и  родился.  Дошел  я  до
перекрестка и не знаю, куда мне идти. С  полчаса  я  раздумывал,  как  мне
быть, потом повернул налево. К вечеру я нагнал циркачей-ковбоев и  с  ними
двинулся на Запад. Я часто думаю, что было бы со мной, если  бы  я  выбрал
другую дорогу.
     - По-моему, было бы то жк самое, - философски ответил Боб  Тидбол.  -
Дело не в дороге, которую мы выбираем; то, что внутри нас, заставляет  нас
выбирать дорогу.
     Акула Додсон встал и прислонился к дереву.
     - Очень мне жалко, что твоя гнедая сломала ногу, Боб, - повторил он с
чувством.
     - И мне тоже, - согласился  Боб,  -  хорошая  была  лошадка.  Ну,  да
Боливар нас вывезет. Пожалуй, нам пора и двигаться, Акула.  Сейчас  я  все
это уложу обратно, и в путь; рыба ищет где глубже, а человек где лучше.
     Боб Тидбол уложил добычу в  мешок  и  крепко  завязал  его  веревкой.
Подняв глаза, он увидел дуло  сорокапятикалиберного  кольта,  из  которого
целился в него бестрепетной рукой Акула Додсон.
     - Брось ты эти шуточки, - ухмыляясь, сказал Боб. - Пора двигаться.
     - Сиди, как сидишь! - сказал Акула. - Ты отсюда не двинешься Боб. Мне
очень неприятно это говорить, но место есть  только  для  одного.  Боливар
выдохся, и двоих ему не снести.
     - Мы с тобой были товарищами целых три года, Акула Додсон, - спокойно
ответил Боб. - Не один раз мы вместе с тобой рисковали  жизнью.  Я  всегда
был с тобою честен, думал,  что  ты  человек.  Слышал  я  о  тебе  кое-что
неладное, будто бы ты убил двоих ни за что ни про что, да не поверил. Если
ты пошутил, Акула, убери кольт и бежим скорее. А если  хочешь  стрелять  -
стреляй, черная душа, стреляй, тарантул!
     Лицо Акулы Додсона выразило глубокую печаль.
     - Ты не поверишь, Боб, - вздохнул он, - как мне жаль, что твоя гнедая
сломала ногу.
     И его лицо  мгновенно  изменилось  -  теперь  оно  выражало  холодную
жестокость и  неумолимую  алчность.  Душа  этого  человека  проглянула  на
минуту, как выглядывает иногда лицо злодея из окна почтенного  буржуазного
дома.
     В самом деле, Бобу  не  суждено  было  двинуться  с  места.  Раздался
выстрел вероломного друга, и негодующим эхим ответили ем у каменные  стены
ущелья. А  невольный  сообщник  злодея  -  Боливар  -  быстро  унес  прочь
последнего из шайки, ограбившей "Вечерний экспресс", -  коню  не  пришлось
нести двойной груз.
     Но когда Акула Додсон  скакал  по  лесу,  деревья  перед  ним  словно
застлало туманом, револьвер в правой руке стал изогнутой  ручкой  дубового
кресла, обивка седла была какая-то странная, и, открыв глаза,  он  увидел,
что ноги его упираются не в стремена, а в письменный стол мореного дуба.


     Так вот я и говорю, что Додсон, глава  маклерской  конторы  Додсон  и
Деккер, Уолл-стрит, открыл глаза. Рядом с креслом стоял  доверенный  клерк
Пибоди,  не  решаясь  заговорить.  Под  окном  глухо   грохотали   колеса,
усыпительно жужжал электрический вентилятор.
     - Кхм! Пибоди, - моргая, сказал Додсон. - Я,  кажется,  уснул.  Видел
любопытнейший сон. В чем дело, Пибоди?
     - Мистер Уильямс от "Треси  и  Уильямс"  ждет  вас,  сэр.  Он  пришел
рассчитаться за Икс, Игрек, Зет. Он попался с ними, сэр, если припомните.
     - Да, помню. А какая на них расценка сегодня?
     - Один восемьдесят пять, сэр,
     - Ну вот и рассчитайтесь с ним по этой цене.
     - Простите, сэр, - сказал Пибоди, волнуясь, - я говорил с  Уильямсом.
Он ваш старый друг, мистер Додсон, а ведь вы скупили все Икс, Игрек,  Зет.
Мне кажется, вы могли бы, то есть... Может быть, вы  не  помните,  что  он
продал их вам  по  девяносто  восемь.  Если  он  будет  рассчитываться  по
теперешней цене, он должен будет лишиться всего капитала  и  продать  свой
дом.
     Лицо Додсона мгновенно изменилось  -  теперь  оно  выражало  холодную
жестокость и  неумолимую  алчность.  Душа  этого  человека  проглянула  на
минуту, как выглядывает иногда лицо злодея из окна почтенного  буржуазного
дома.
     - Пусть платит один восемдесят пять, - сказал Додсон. -  Боливару  не
снести двоих.








     Перевод И. Гуровой


                                       У крошки Бо-Пип голосок охрип -
                                       Разбежались ее овечки.
                                       Не надо их звать: все вернутся опять,
                                       Хвосты завернув в колечки.
                                                   ("Сказка Матери-Гусыни".)

     - Тетя Эллен, - весело сказала Октавия, метко швырнув черными лайковыми
перчатками в важного персидского кота на подоконнике. - Я - нищая.
     - Ты так любишь преувеличивать, дорогая Октавия, - мягко заметила  тетя
Эллен, опуская газету. - Если у тебя сейчас нет мелочи на конфеты, поищи мой
кошелек в ящике письменного стола.
     Октавия Бопри сняла шляпу и, обняв руками колени, уселась на  низенькой
скамеечке рядом с креслом своей тетки. Но и в этом  неудобном  положении  ее
тонкая, гибкая фигура, облаченная в  модный  траурный  костюм,  не  потеряла
своей   грациозности.   Октавия   тщетно    пыталась    придать    требуемую
обстоятельствами серьезность своему юному, оживленному  лицу  и  сверкающим,
жизнерадостным глазам.
     - Тетя, милая, дело не  в  конфетах.  Это  самая  настоящая,  ничем  не
прикрытая скучная нищета: меня ждут платья в  рассрочку,  чищенные  бензином
перчатки и, может быть, обеды в час дня. Я только что от моего  поверенного,
тетя, и: "Подайте, сударыня, бедной обездоленной! Цветы, мадам?  Бутоньерку,
сударь? Карандаши, сэр, три штуки пять  центов  -  помогите  бедной  вдове!"
Хорошо у меня получается, тетечка? Или я напрасно брала уроки  декламации  и
мое ораторское искусство не поможет мне снискать хлеб насущный?
     - Постарайся хоть минуту быть серьезной, дорогая, - сказала тетя Эллен,
роняя газету на пол, - и объясни мне, что это значит.  Состояние  полковника
Бопри...
     - Состояние полковника Бопри,  -  прервала  Октавия,  сопровождая  свои
слова надлежащим драматическим  жестом,  -  солидно,  как  воздушный  замок.
Недвижимость полковника Бопри  -  ветер,  акции  полковника  Бопри  -  вода,
прибыли полковника Бопри  -  выбыли.  Данной  речи  не  хватает  юридических
терминов, которые мне только что пришлось выслушивать в течение часа,  но  в
переводе они означают именно это.
     - Октавия! - Было заметно, что тетя Эллен  обеспокоена.  -  Я  не  могу
поверить. Он производил впечатление миллионера. И ведь его представили  сами
де Пейстеры!
     Октавия рассмеялась, затем обрела надлежащую серьезность.
     - De mortuis nil (1), тетя, даже и конца поговорки. Милейший  полковник
- какой подделкой он оказался! Свои обязательства я выполнила честно - вот я
вся здесь. Статьи: глаза, пальцы, ногти, молодость, старинный род,  завидные
светские связи, - что и требовалось по контракту.  Никаких  дутых  акций.  -
Октавия подняла с полу газету. - Но я не собираюсь "хныкать" - так, кажется,
называются  жалобы  на  судьбу,  когда  игра  проиграна?  -   Она   спокойно
переворачивала страницы  газеты.  -  "Курс  акций"  -  не  нужно.  "Светские
новости" - с этим кончено. Вот моя страница: "Спрос  и  предложение  труда".
Посмотрим "предложение".  Разве  Ван-Дрессеры  могут  "просить"?  Горничные,
кухарки, продавщицы, стенографистки...
     - Дорогая, - голос тети Эллен дрогнул, - не  говори  так,  прошу  тебя.
Даже если твои дела в столь плачевном состоянии, остаются мои три тысячи...
     Октавия вскочила и запечатлела звонкий поцелуй на нежной восковой  щеке
чопорной старой девы.
     - Тетя, душечка,  ваших  трех  тысяч  хватает  только  на  ваш  любимый
китайский чай и на стерилизованные сливки для кота. Я знаю,  что  вы  будете
рады помочь мне, но я предпочту пасть с горних высот, подобно Вельзевулу,  а
не бродить, как Пери, у  черного  хода,  пытаясь  услышать  музыку.  Я  буду
работать. Другого выхода нет. Я... Ах, я совсем забыла.  Кое-что  уцелело  в
катастрофе. Корраль, нет, ранчо в... ах да, в Техасе. Актив,  как  выразился
милейший Бэннистер. Как он был доволен, что может хоть  про  что-то  сказать
"свободно от  обязательств".  Где-то  в  этих  глупых  бумагах,  которые  он
заставил меня взять с собой, есть описание ранчо. Я сейчас поищу.
     Октавия  нашла  свою  сумку  и  извлекла  из  нее  длинный  конверт   с
отпечатанными на машинке документами.
     - Ранчо в Техасе, - вздохнула тетя Эллен, - по-моему, больше похоже  на
пассив, чем на актив. Ведь там водятся сколопендры, ковбои и фанданго. (2)
     "Ранчо Де Лас Сомбрас, -  читала  Октавия  ядовито-лиловые  строчки,  -
расположено в ста десяти милях к юго-востоку от  Сан-Антонио  и  в  тридцати
восьми милях от Нопаля, ближайшей железнодорожной  станции.  Ранчо  включает
семь тысяч шестьсот восемьдесят акров орошаемых земель, право  собственности
на которые утверждено патентом штата, и двадцать две  квадратных  мили,  или
четырнадцать тысяч  восемьдесят  акров,  частично  арендованных  на  условии
ежегодного возобновления аренды, частично  купленных  на  основании  акта  о
двадцатилетней рассрочке. На ранчо восемь тысяч  породистых  овец-мериносов,
необходимое количество лошадей,  повозок  и  прочего  оборудования;  дом  из
кирпича, шесть комнат, удобно меблированных согласно с требованиями климата.
Все обнесено крепкой изгородью из колючей проволоки.
     Теперешний  управляющий  производит  впечатление  человека  умелого   и
надежного. В его руках дело, которое  сильно  пострадало  от  небрежности  и
дурного управления, начинает приносить доход.
     Эта собственность приобретена полковником Бопри у  одного  из  западных
оросительных синдикатов. Право на владение представляется  несомненным.  При
правильном управлении и учитывая естественное возрастание стоимости участка,
ранчо Де Лас Сомбрас может стать для своего  владельца  надежным  источником
приличного дохода".
     Когда Октавия кончила, тетя Эллен издала нечто, настолько  напоминавшее
презрительное фырканье, насколько это допускается хорошим тоном.
     - В этом описании,  -  заявила  она  с  непреклонной  подозрительностью
столичной жительницы, - не упоминается ни о сколопендрах, ни об индейцах.  И
ведь ты никогда не любила баранины, Октавия. Не  понимаю,  какую  пользу  ты
собираешься извлечь из этой... э... пустыни.
     Но Октавия не слышала. Ее глаза смотрели  в  беспредельную  даль,  губы
полураскрылись,   лицо   осветилось   священным   безумием    исследователя,
беспокойным стремлением искателя приключений. Вдруг она ликующе захлопала  в
ладоши.
     - Проблема разрешается сама собой, тетечка, - вскричала она. - Я  поеду
на это ранчо. Я буду там жить. Я научусь любить баранину и попробую отыскать
положительные стороны в характере сколопендр - на  почтительном  расстоянии,
разумеется. Это как раз то, что мне нужно.  Новая  жизнь  на  смену  старой,
которая кончается сегодня. Это выход, тетя, а не тупик. Подумайте  только  -
скачка по просторам прерий, ветер, треплющий волосы;  возвращение  к  земле,
снова сказки растущей травы и диких цветов без названия!  Это  будет  дивно.
Как, по-вашему, стать ли мне пастушкой Ватто в соломенной шляпе, с  посохом,
чтобы отгонять гадких волков от овечек, или типичной  стриженой  девушкой  с
ранчо на Западе - помните  иллюстрации  в  воскресных  газетах?  Пожалуй,  я
предпочту второе, и мое изображение тоже появится в газете  -  я  верхом  на
лошади, а с седла свисают пумы, сраженные моей рукой. И будет подпись:
     "С Пятой авеню в  прерии  Техаса",  -  а  рядом  напечатают  фотографии
старого особняка Ван-Дрессеров и церкви, где я венчалась.  В  редакциях  нет
моего портрета, но его закажут художнику. Я  буду  дикая,  косматая  и  буду
продавать свою шерсть.
     - Октавия! - Все возражения, для которых тетя Эллен не  находила  слов,
слились в этом возгласе.
     - Ни слова, тетя. Я еду. Я увижу ночное небо, опрокинутое  над  землей,
как крышка огромной масленки. Я опять подружусь со  звездами  -  ведь  я  не
болтала с ними с тех пор, как была совсем крошкой, Я хочу  уехать.  Мне  все
надоело. Я рада, что у меня нет  денег.  Я  готова  благословить  полковника
Бопри за это ранчо и простить все его мыльные пузыри. Пусть жизнь там  будет
трудной и одинокой. Я... Так мне и надо! Мое сердце было закрыто для  всего,
кроме жалкого тщеславия. Я... Ах, я хочу уехать отсюда и забыть - забыть!
     Октавия неожиданно соскользнула на пол, спрятала разгоревшееся  лицо  в
коленях тетки  и  зарыдала.  Тетя  Эллен  склонилась  над  ней  и  погладила
каштановые волосы.
     - Я не знала, - сказала она мягко. - Этого я не  знала.  Кто  это  был,
дорогая?
     Когда миссис Октавия Бопри, урожденная Ван-Дрессер, сошла  с  поезда  в
Непале, она на мгновение утратила ту светскую уверенность, которая  отличала
каждое ее движение. Город возник совсем недавно и,  казалось,  был  сооружен
наспех из неотесанных бревен и  хлопающего  брезента.  И  хотя  в  поведении
личностей,   слонявшихся   по   станции,   не   было   ничего   вызывающего,
чувствовалось, что каждый из граждан города всегда равно готов к нападению и
к отпору.
     Октавия стояла на платформе у входа на телеграф и  пыталась  угадать  в
этой прогуливающейся вразвалку толпе  управляющего  ранчо  Де  Лас  Сомбрас,
которому мистер Бэннистер поручил встретить ее на станции. Пожалуй, вот этот
серьезный пожилой человек в синей фланелевой рубахе с  белым  галстуком.  Но
нет, он прошел мимо, и когда их взгляды встретились, поспешил отвести глаза,
как делают южане при встрече с незнакомой дамой. Управляющий должен  был  бы
сразу найти ее, подумала она, сердясь, что ей приходится ждать.  Не  так  уж
много в Непале молодых женщин, одетых в самые модные серые дорожные костюмы.
     И вот, пока Октавия выискивала  в  толпе  возможных  управляющих,  она,
вздрогнув от удивления, осознала, что по платформе  к  поезду  спешит  Тэдди
Уэстлейк, или по крайней мере его загорелый призрак, в  шевиотовом  костюме,
высоких сапогах и в шляпе с кожаной лентой - Теодор Уэстлейк Младший,  почти
чемпион любительского  поло,  легкомысленный  мотылек  и  небокоптитель,  но
возмужавший, уверенный в себе Тэдди, более определенный и  законченный,  чем
тот, которого она помнила со времени их последней встречи год тому назад.
     Он заметил Октавию почти в тот же момент,  круто  повернул  и  с  былой
непосредственностью направился прямо к ней. Нечто вроде  священного  трепета
охватило Октавию, когда она рассмотрела  вблизи  его  странную  метаморфозу.
Густой красно-коричневый загар  особенно  подчеркивал  желтые,  как  солома,
усики и серые, как  сталь,  глаза.  Он  казался  повзрослевшим  и  почему-то
далеким. Но когда он заговорил, это был прежний мальчишка  Тэдди.  Они  были
друзьями детства.
     - Тэви?! - Его недоумение отказывалось укладываться в связную  речь.  -
Как-что- когда-откуда?
     - Поездом, - ответила Октавия, -  необходимость-десять  минут  назад-из
дому. Ты испортил себе цвет лица, Тэдди. Ну: как-что-когда-откуда?
     - Я работаю неподалеку, - сказал Тэдди, искоса оглядывая платформу, как
человек, пытающийся соединить вежливость и долг.  -  Не  заметила  ли  ты  в
поезде старую даму с седыми буклями и пуделем,  занявшую  два  места  своими
свертками и скандалившую с проводником?
     - Кажется, нет, - ответила  Октавия  размышляя.  -  А  ты  случайно  не
заметил высокого человека с седыми усами, одетого в синюю рубаху и кольты, у
которого в волосах торчал клок овечьей шерсти?
     - Да сколько угодно, - сказал Тэдди, подавляя  симптомы  безумия.  -  А
тебе знаком подобный индивид?
     - Нет, описание продиктовано воображением.  А  почему  тебя  интересует
седовласая дама? Твоя знакомая?
     - Никогда ее не видел. Портрет создан фантазией. Это  владелица  ранчо,
где я зарабатываю себе на хлеб с маслом - ранчо Де Лас  Сомбрас.  Я  приехал
встретить ее по телеграмме поверенного.
     Октавия прислонилась к стенке телеграфа. Возможно ли это? И неужели  он
не знает?
     - Ты управляющий этого ранчо? - спросила она растерянно.
     - Да, - гордо ответил Тэдди.
     - Я миссис Бопри, - сказала Октавия тихо, - только мои волосы никак  не
завиваются и я была вежлива с проводником.
     На мгновение Тэдди стал опять взрослым, чужим и бесконечно далеким.
     - Надеюсь, вы извините меня, - сказал он неловко. - Видите  ли,  я  год
прожил в прерии. Я не слыхал. Будьте добры, дайте мне ваши  квитанции,  и  я
погружу багаж в фургон. Его отвезет Хосе, а мы поедем вперед на двуколке.
     Сидя рядом с Тэдди в легкой  двуколке,  запряженной  белоснежной  парой
диких испанских лошадей, Октавия забыла о прошлом  и  будущем,  завороженная
настоящим. Городок остался позади, и они неслась по  ровной  дороге  на  юг.
Потом дорога исчезла,  двуколка  помчалась  по  бескрайному  ковру  кудрявой
мескитной травы. Стука колес не было слышно. Неутомимые  лошади  шли  ровным
галопом. Ветер, напоенный  ароматом  тысяч  акров  синих  и  желтых  степных
цветов, упоительно свистел  в  ушах  Возникало  пьянящее  чувство  полета  и
безграничной свободы Октавия молчала, охваченная чисто физическим  ощущением
блаженства. Тэдди, казалось, решал какую- то проблему.
     - Я буду называть вас мадама, - сообщил он результат своих размышлений.
- Так  вас  будут  называть  мексиканцы  -  на  ранчо  работают  почти  одни
мексиканцы. Мне кажется, так будет правильно.
     - Превосходно, мистер Уэстлейк, - чопорно сказала Октавия.
     - Нет, послушайте, - сказал Тэдди в некотором замешательстве, - это  уж
слишком, вы не находите?
     - Не приставайте ко мне с вашим  противным  этикетом.  Я  только-только
начала жить. Не напоминайте мне ни о чем искусственном. Почему  этот  воздух
нельзя разливать по бутылкам! Уже ради  него  одного  стоило  приехать.  Ой,
посмотрите, олень!
     - Заяц, - сказал Тэдди, не повернув головы.
     - Разрешите. Можно, я буду править? - спросила раскрасневшаяся Октавия,
глядя на него умоляющими, как у ребенка, глазами.
     - С одним условием. Разрешите... Можно, я буду курить?
     - Когда угодно! - воскликнула Октавия, торжественно  беря  вожжи.  -  А
куда мне править?
     - Курс - юго-юго-восток, на всех парусах. Видите эту  черную  точку  на
горизонте, пониже тех облаков с Мексиканского залива? Это - дубовая  роща  и
ориентир.  Курс  -  посредине  между  рощей  и  холмиком  слева.  Сейчас   я
продекламирую  вам  правила  управления  лошадьми  в  прериях   Техаса:   не
распускать вожжи и почаще ругаться.
     - Я слишком счастлива, чтобы ругаться, Тэд. Зачем только люди  покупают
яхты и ездят в  салон-вагонах,  когда  двуколка,  пара  одров  и  вот  такое
весеннее утро могут удовлетворить все земные желания?
     - Я попрошу вас, - запротестовал Тэдди, тщетно чиркая спичкой  о  крыло
двуколки, -  не  называть  одрами  этих  обитателей  воздуха.  Они  способны
отмахать сто миль за день.
     Наконец,  ему  удалось  прикурить  сигару  от  огонька,  спрятанного  в
ладонях.
     - Простор! - убежденно заявила  Октавия.  -  Вот  откуда  это  чувство.
Теперь я знаю, чего мне не хватало, - простора, пространства, места!
     - Для курения,  -  прозаически  заметил  Тэдди.  -  Я  люблю  курить  в
двуколке. Ветер вдувает и выдувает дым из легких, и  экономится  энергия  на
затяжку.
     Они так естественно перешли на  старый  товарищеский  тон,  что  только
постепенно начинали осознавать всю странность своего нового положения.
     - Мадама, - спросил удивленно Тэдди,  -  почему  вам  пришло  в  голову
покинуть общество и явиться сюда? Или  среди  высших  классов  теперь  модно
проводить сезон на овечьем ранчо вместо Ньюпорта?
     - Я разорилась, Тэдди, - беззаботно объяснила Октавия, интересовавшаяся
в этот момент только тем, как без ущерба проскочить между  грозными  штыками
"испанского меча" и зарослями чапарраля. - У меня,  кроме  этого  ранчо,  не
осталось ничего, даже другого дома.
     - Послушайте, - сказал Тэдди обеспокоенно, но недоверчиво, - вы шутите?
     - Когда мой муж, - сказала Октавия, смущенно комкая последнее слово,  -
скончался три месяца назад, я считала, что обладаю  достаточным  количеством
земных   благ.   Его   поверенный   вдребезги   разнес    эту    теорию    в
шестидесятиминутной     лекции,     проиллюстрированной     соответствующими
документами. А вы ничего не слышали об очередной  прихоти  золотой  молодежи
Манхэттена - бросать поло и окна клубов, чтобы стать управляющими на овечьих
ранчо в Техасе?
     - Что касается меня, это объяснить нетрудно, - не задумываясь,  ответил
Тэдди. - Мне пришлось взяться за работу В Нью-Йорке для меня работы не было.
Поэтому я покружился возле старика Сэндфорда  -  он  был  членом  синдиката,
которому принадлежало ранчо до того, как полковник  Бопри  его  купил,  -  и
получил тут место. Сначала я не был  управляющим.  Я  целые  дни  мотался  в
седле, изучая дело в подробностях, пока  во  всем  не  разобрался.  Я  понял
причины убытков и сообразил, как можно их избежать И тогда  Сэндфорд  вручил
мне бразды правления. Я получаю сто долларов в месяц и  могу  сказать  -  не
даром.
     - Бедный Тэдди! - улыбнулась Октавия.
     - О нет, мне нравится. Я откладываю половину моего жалования и  крепок,
как втулка от бочки. Это лучше поло.
     - А хватит тут на хлеб, чай и варенье другому изгою цивилизации?
     -  Весенняя  стрижка,  -  сказал  управляющий,  -   как   раз   покрыла
прошлогодний дефицит Прежде бессмысленные расходы и небрежность  были  здесь
правилом. Осенняя стрижка даст небольшой положительный баланс.  В  следующем
году будет варенье.
     Когда  в  четыре  часа  дня  лошади  обогнули  пологий  холм,  поросший
кустарником, и  обрушились  двойным  белоснежным  вихрем  на  ранчо  Де  Лас
Сомбрас. Октавия вскрикнула от восторга. Величественная дубовая роща бросала
густую прохладную тень, которой ранчо  было  обязано  своим  именем  Де  Лас
Сомбрас - ранчо Теней. Под  деревьями  стоял  одноэтажный  дом  из  красного
кирпича. Высокий сводчатый проход, живописно украшенный цветущими  кактусами
и висячими терракотовыми вазами,  делил  его  пополам  Дом  окружала  низкая
широкая веранда, увитая зеленью, а вокруг тянулись  садовый  газон  и  живая
изгородь. Позади дома поблескивал  на  солнце  длинный  узкий  пруд.  Дальше
виднелись хижины мексиканских батраков,  загоны  для  овец,  склады  шерсти,
станки для стрижки. Справа простирались невысокие холмы  с  темными  пятнами
зарослей чапарраля, слева - безграничная зеленая прерия сливалась с голубыми
небесами.
     - Какая прелесть, Тэдди, - прошептала Октавия. - Я... Я приехала домой.
     -  Не  так  уж  плохо  для  овечьего  ранчо,  -  согласился   Тэдди   с
извинительной гордостью. - Я здесь кое-что подштопал в свободное время.
     Откуда-то из травы выскочил  мексиканский  юноша  и  занялся  лошадьми.
Хозяйка и управляющий вошли в дом.
     - Это миссис Макинтайр, - сказал Тэдди, когда навстречу им  на  веранду
вышла добродушная, аккуратная старушка. - Миссис Мак, это  наша  хозяйка.  С
дороги ей, наверное, не повредит тарелка бобов и кусок бекона.
     Подобные наветы на продовольственные ресурсы  ранчо  вызвали  у  миссис
Макинтайр, экономки и такой же неотъемлемой принадлежности усадьбы, как пруд
или дубы, вполне  понятное  негодование,  которое  она  как  раз  собиралась
излить, когда Октавия заговорила.
     - О миссис Макинтайр, не извиняйтесь за Тэдди. Да, я  зову  его  Тэдди.
Так его зовут все, кто знает, что его нельзя принимать  всерьез.  Мы  с  ним
играли в бирюльки и вырезали бумажные кораблики еще в незапамятные  времена.
Никто не обращает внимания на его слова.
     - Да, - сказал Тэдди, - никто не обращает внимания  на  его  слова  при
условии, что он их больше повторять не будет.
     Октавия бросила на него быстрый лукавый взгляд из-под опущенных ресниц,
взгляд, который Тэдди  когда-то  называл  ударом  в  челюсть.  Но  загорелое
обветренное лицо хранило простодушное выражение, и нельзя было предположить,
что Тэдди на что-то намекает. Несомненно, думала Октавия, он забыл.
     -  Мистер  Уэстлейк  любит  пошутить,  -  заметила  миссис   Макинтайр,
сопровождая Октавию в комнаты. - Но, -  прибавила  она  лояльно,  -  здешние
обитатели всегда принимают к сведению его слова, когда он говорит  серьезно.
Не могу представить, во что превратилось бы это место без него.
     Для хозяйки ранчо были приготовлены две комнаты в восточном крыле дома.
Когда она вошла, ее охватило уныние - такими пустыми и голыми они показались
ей, - но она быстро сообразила, что климат здесь субтропический,  и  оценила
продуманность меблировки. Большие окна были распахнуты,  и  белые  занавески
бились в морском бризе, лившемся через широкие  жалюзи.  Прохладные  циновки
устилали пол, глубокие плетеные кресла манили отдохнуть, стены были  оклеены
веселыми светло-зелеными обоями. Целую стену  гостиной  закрывали  книги  на
некрашеных сосновых полках. Октавия сразу кинулась к  ним.  Перед  ней  была
хорошо подобранная библиотека. Ей бросились  в  глаза  заголовки  романов  и
путешествий, совсем недавно вышедших из печати.
     Сообразив, что подобная роскошь как-то не вяжется с глушью,  где  царят
баранина, сколопендры и лишения, она с интуитивной женской подозрительностью
начала просматривать титульные листы книг. На каждом томе широким  росчерком
было написано имя Теодора Уэстлейка Младшего.
     Октавия, утомленная  дорогой,  в  этот  вечер  легла  спать  рано.  Она
блаженно отдыхала в белой прохладной постели, но сон долго не приходил.  Она
прислушивалась  к  незнакомым  звукам,  мешавшим  ей   своей   новизной:   к
отрывистому тявканью  койотов,  к  неумолчной  симфонии  ветра,  к  далекому
кваканью лягушек у пруда, к жалобе концертино  в  мексиканском  поселке.  Ее
сердце  теснили  противоречивые   чувства   -   благодарность   и   протест,
успокоенность и смятение, одиночество и ощущение дружеской заботы, счастье и
старая щемящая боль.
     И она, как всякая другая женщина на ее месте, искала и нашла облегчение
в  беспричинном  потоке  сладких  слез,  а  последние  слова,  которые   она
пробормотала засыпая, были: "Он забыл".
     Управляющий ранчо Де Лас Сомбрас не был дилетантом. Он был "работягой".
Дом еще спал, а он уже отправлялся в утренний объезд  стад  и  лагерей.  Это
было,  собственно  говоря,   обязанностью   главного   объездчика,   старика
мексиканца с внешностью и манерами владетельного князя, но  Тэдди,  судя  по
всему, предпочитал полагаться на собственные глаза.  Если  не  было  спешной
работы, он обычно возвращался к восьми часам и завтракал с Октавией и миссис
Макинтайр за маленьким столом, накрытым на центральной веранде. Он  приносил
с собой веселье, живительную свежесть и запах прерий.
     Через несколько дней после приезда он заставил Октавию достать амазонку
и укоротить ее, насколько это требовалось из-за колючих зарослей.
     С некоторой опаской Октавия надела  амазонку  и  кожаные  гетры,  также
предписанные Тэдди, и на горячей лошадке отправилась с ним  обозревать  свои
владения. Он показал ей все: стада овец и баранов, пасущихся ягнят, чаны для
замачивания  шерсти,  станки  для  стрижки,  отборных  мериносов  на  особом
пастбище, водоемы, приготовленные к летней засухе, - и отчитывался  в  своем
управлении с неугасающим мальчишеским энтузиазмом.
     Куда девался прежний Тэдди, которого она так хорошо  знала?  Эту  черту
мальчишества она всегда любила в нем. Но теперь, кроме этой черты, как будто
ничего и не  осталось.  Куда  исчезли  его  сентиментальность,  его  прежнее
изменчивое  настроение  то  бурной  влюбленности,  то  изысканной  рыцарской
преданности, то душераздирающего отчаяния, его нелепая нежность и  надменное
безразличие, вечно сменявшие друг друга? Он был тонкой, почти  артистической
натурой. Она знала, что этому великосветскому спортсмену-щеголю  свойственны
более высокие стремления. Он писал стихи, он немного занимался живописью, он
разбирался в искусстве, и когда- то делился с ней всеми мыслями и надеждами.
Но теперь - ей пришлось это признать - Тэдди забаррикадировал  от  нее  свой
внутренний мир, и она видела только управляющего  ранчо  Де  Лас  Сомбрас  и
веселого  товарища,  который  простил  и  забыл.  Почему-то  ей  вспомнилось
описание ранчо, составленное мистером  Бэннистером:  "Все  обнесено  крепкой
изгородью из колючей проволоки".
     "Тэдди тоже огорожен", - сказала себе Октавия.
     Ей было нетрудно догадаться, почему он  воздвиг  свои  укрепления.  Все
началось на балу у Хэммерсмитов.  Незадолго  до  этого  она  решила  принять
полковника Бопри и его миллионы - цену совсем не высокую при ее наружности и
связях в самых недоступных сферах.  Тэдди  сделал  ей  предложение  со  всей
свойственной ему стремительностью и пылкостью, а она поглядела ему  прямо  в
глаза и сказала неумолимо и холодно: "Прошу никогда больше не  говорить  мне
подобной чепухи". - "Хорошо", - сказал Тэдди с новым, чужим выражением  -  и
теперь Тэдди был обнесен крепкой изгородью из колючей проволоки.
     Во время первой поездки по ранчо на Тэдди снизошло  вдохновение,  и  он
окрестил Октавию "Мадам Бо-Пип" по имени девочки из "Сказок  Матери-Гусыни".
Прозвище, подсказанное сходством имен и занятий, показалось  ему  необычайно
удачным, и он называл ее так постоянно. Мексиканцы на ранчо  подхватили  это
имя, прибавив лишний слог, так как не  могли  произнести  конечного  "п",  и
вполне  серьезно  величали  Октавию  "ла  мадама  Бо-Пиппи"  Постепенно  это
прозвище привилось в округе, я  название  "ранчо  Бо-Пип"  употреблялось  не
реже, чем "ранчо Де Лас Сомбрас".
     Наступил долгий период жары между маем  и  сентябрем,  когда  на  ранчо
работы мало. Октавия проводила дни, вкушая лотос. Книги, гамак, переписка  с
немногими близкими подругами, новый интерес  к  старой  коробке  акварельных
красок и мольберту помогали коротать душные дневные часы. А  сумерки  всегда
приносили радость. Лучше всего была захватывающая скачка с  Тэдди  в  лунном
свете по овеянным ветром просторам,  когда  их  общество  составляли  только
парящий лунь или испуганная сова. Часто из поселка  приходили  мексиканцы  с
гитарами и пели заунывные, надрывающие душу песни. Иногда  -  долгая  уютная
болтовня на прохладной веранде, бесконечное  состязание  в  остроумии  между
Тэдди и миссис Макинтайр, чье шотландское лукавство нередко одерживало  верх
над веселой шутливостью Тэдди.
     Вечера сменяли друг друга, складываясь в  недели  и  месяцы,  -  тихие,
томные, ароматные вечера, которые привели бы Стрефона к Хлое (3) через любые
колючие изгороди, вечера, когда, возможно, сам Амур бродил, крутя лассо,  по
этим зачарованным пастбищам, но ограда Тэдди оставалась крепкой.
     Как-то июньским  вечером  мадам  Бо-Пип  и  ее  управляющий  сидели  на
восточной веранде. Тэдди долго строил научные прогнозы относительно  продажи
осеннего  настрига  по  двадцать  четыре  цента  и,  истощив  все  возможные
предположения, окутался анестезирующим дымом гаванской сигары. Только  такой
непросвещенный наблюдатель, как женщина, мог столько  времени  не  замечать,
что по крайней  мере  треть  жалования  Тэдди  улетучивается  с  дымом  этих
импортных регалий.
     - Тэдди, - неожиданно и довольно резко сказала Октавия, - что вам  дает
работа на ранчо?
     - Сто в месяц, - без запинки ответил Тэдди, - и полное содержание.
     - Я думаю, мне следует вас уволить.
     - Не выйдет, - ухмыльнулся Тэдди.
     - Почему это? - запальчиво осведомилась Октавия.
     - Контракт. По условиям продажи вы не имеете  права,  расторгать  ранее
заключенные контракты. Мой истекает в двенадцать часов ночи тридцать первого
декабря. В ночь на первое января вы можете встать и уволить меня. А если  вы
попытаетесь сделать это раньше, у меня  будут  все  законные  основания  для
предъявления иска.
     Октавия, видимо, взвешивала последствия такого шага.
     - Но, - весело продолжал Тэдди, - я сам подумываю об отставке.
     Качалка его собеседницы замерла. Октавия ясно почувствовала, что кругом
повсюду сколопендры, и индейцы, и громадная, безжизненная, унылая пустыня. А
за ними - изгородь из колючей проволоки. Кроме  ван-дрессеровской  гордости,
существовало и ван-дрессеровское сердце. Она должна  узнать,  забыл  он  или
нет.
     - Конечно, Тэдди, - заметила она, разыгрывая вежливый интерес, -  здесь
очень одиноко и вас влечет прежняя жизнь - поло, омары, театры, балы.
     - Никогда не любил балов, - добродетельно возразил Тэдди.
     - Вы стареете, Тэдди. Ваша память слабеет. Никто  не  видел,  чтобы  вы
пропустили хоть один бал, разве что вы танцевали в это время на другом. И вы
пренебрегали правилами хорошего тона, слишком часто приглашая одну и  ту  же
даму. Как звали эту Форбс - ту, пучеглазую? Мэйбл?
     - Нет, Адель. Мэйбл - это та, у которой острые локти. И Адель совсем не
пучеглазая - это ее душа рвется наружу. Мы беседовали о сонетах и Верлене. Я
тогда как раз пытался пристроить желобок к Кастальскому ключу.
     -  Вы  танцевали  с  ней,  -  упорствовала  Октавия,  -  пять   раз   у
Хэммерсмнтов.
     - Где у Хэммерсмитов? - рассеянно спросил Тэдди.
     - На балу, - ядовито сказала Октавия. - О чем мы говорили?
     - Насколько я  помню,  о  глазах,  -  ответил  Тэдди  после  некоторого
размышления. - И о локтях.
     - У этих Хэммерсмитов, - продолжала Октавия  милую  светскую  болтовню,
подавив отчаянное  желание  выдрать  клок  выгоревших  золотистых  волос  из
головы, уютно покоившейся на спинке шезлонга, -  у  этих  Хэммерсмитов  было
слишком много денег Рудники, кажется? Во всяком случае  что-то,  приносившее
сколько-то с тонны. В их доме было невозможно получить стакан простой воды -
вам непременно предлагали шампанское. На этом балу всего было сверх меры.
     - Да, - сказал Тэдди.
     - А сколько народу! -  продолжала  Октавия,  сознавая,  что  впадает  в
восторженную скороговорку школьницы, описывающей  свое  первое  появление  в
свете. - На балконах было жарче, чем в комнатах.  Я...  что-то  потеряла  на
этом балу.
     Тон последней фразы был рассчитан на то, чтобы обезвредить  целые  мили
колючей проволоки.
     - Я тоже, - признался Тэдди, понизив голос.
     - Перчатку, - сказала Октавия, отступая, как только враг приблизился  к
ее траншеям.
     - Касту, - сказал Тэдди, отводя свой авангард без малейших потерь. -  Я
весь вечер общался с одним из хэммерсмитовсиих рудокопов. Парень не  вынимал
рук из  карманов  и,  как  архангел,  вещал  о  циановых  заводах,  штреках,
горизонтах и желобах.
     - Серую перчатку, почти совсем новую, - горестно вздохнула Октавия.
     - Стоящий парень этот Макардл, - продолжал Тэдди одобрительным тоном. -
Человек, который  ненавидит  анчоусы  и  лифты,  который  грызет  горы,  как
сухарики, и строит воздушные туннели, который  никогда  в  жизни  не  болтал
чепухи. Вы подписали заявление о возобновлении аренды,  мадама?  К  тридцать
первому оно должно быть в земельном управлении.
     Тэдди лениво повернул голову. Кресло Октавии было пусто.
     Некая сколопендра,  проползая  путем,  начертанным  судьбой,  разрешила
ситуацию. Случилось  это  рано  утром,  когда  Октавия  и  миссис  Макинтайр
подрезали жимолость на западной веранде, Тэдди, получив известие, что ночная
гроза разогнала стадо овец, исчез еще до рассвета.
     Сколопендра, ведомая роком, появилась на полу веранды  и  затем,  когда
визг женщин подсказал ей дальнейшие  действия,  со  всех  своих  желтых  ног
бросилась  в  открытую  дверь  крайней  комнаты-комнаты   Тэдди.   За   нею,
вооружившись  домашней  утварью,  отобранной  по  принципу  длины,  и  теряя
драгоценное  время  в  попытках  занять  арьергардную  позицию,  последовали
Октавия и миссис Макинтайр, боязливо подбирая юбки.
     В комнате сколопендры не было видно, и ее грядущие убийцы принялись  за
тщательные, хотя и осторожные поиски своей жертвы.
     Но  и  в  разгаре  опасного  и  захватывающего   приключения   Октавия,
очутившись в святилище  Тэдди,  испытывала  трепетное  любопытство.  В  этой
комнате сидел он наедине со своими мыслями, которыми он теперь ни с  кем  не
делился, и мечтами, которые он теперь никому не поверял.
     Это была комната спартанца или  солдата.  Один  угол  занимала  широкая
брезентовая койка, другой - небольшой книжный шкаф, третий - грозная  стойка
с винчестерами и  дробовиками.  У  стены  стоял  огромный  письменный  стол,
заваленный корреспонденцией, справочниками и документами.
     Сколопендра проявила гениальные способности, ухитрившись  спрятаться  в
этой полупустой комнате Миссис Макинтайр тыкала  ручкой  метлы  под  книжный
шкаф. Октавия подошла к постели. Тэдди второпях  оставил  комнату  в  полном
беспорядке. Горничная-мексиканка не успела ее убрать.  Большая  подушка  еще
хранила отпечаток его головы.  Октавию  осенила  мысль,  что  отвратительное
создание могло забраться на постель и спрятаться там, чтобы  укусить  Тэдди,
ибо сколопендры жестоко мстят управляющим, где только могут.
     Октавия осторожно перевернула подушку и чуть было не позвала на  помощь
- там лежало что-то длинное, тонкое, темное. Но  она  вовремя  удержалась  и
схватила перчатку - серую перчатку, безнадежно измятую - надо  полагать,  за
те бесчисленные ночи, которые она пролежала под подушкой человека, забывшего
бал у Хэммерсмитов. Тэдди, должно быть, так торопился утром, что на этот раз
забыл скрыть ее в дневном тайнике. Даже  управляющие,  люди,  как  известно,
хитрые и изворотливые, иногда попадаются.
     Октавия спрятала серую перчатку за корсаж утреннего летнего платья. Это
была ее перчатка. Люди, которые окружают себя крепкой изгородью и помнят бал
у Хэммерсмитов только по разговору с рудокопом о  штреках,  не  имеют  права
владеть подобными предметами.
     Но все-таки какой рай эти прерии! Как они цветут  и  благоухают,  когда
находится то, что давно считалось потерянным! Как упоителен  бьющий  в  окна
свежий утренний ветерок, напоенный дыханием желтых цветов  ратамы!  И  разве
нельзя постоять минутку с сияющими, устремленными вдаль  глазами,  мечтая  о
том, что ошибку можно исправить?
     Почему миссис Макинтайр так нелепо тычет повсюду метлой?
     - Нашла, - сказала миссис Макинтайр, хлопая дверью. - Вот она.
     - Вы что-нибудь потеряли? - спросила Октавия с вежливым равнодушием.
     - Гадина! - яростно воскликнула миссис Макинтайр.  -  Разве  вы  о  ней
забыли?
     Вдвоем они уничтожили сколопендру. Такова была ее награда за то, что  с
ее помощью вновь отыскалось все потерянное на балу у Хэммерсмитов.
     Очевидно, Тэдди не забыл о перчатке и, вернувшись на закате, предпринял
тщательные, хотя и тайные поиски. Но нашел он ее только поздно  вечером,  на
залитой лунным светом восточной веранде. Перчатка была на руке,  которую  он
считал навеки для себя потерянной, и  поэтому  он  решился  повторить  некую
чепуху, повторять  которую  ему  когда-то  строго  запретили.  Ограда  Тэдди
рухнула.
     На этот раз тщеславие не стояло на пути, и любовный дуэт прозвучал  так
естественно и успешно, как и должно быть  между  пылким  пастухом  и  нежной
пастушкой.
     Прерии превратились в сад, ранчо Де Лас Сомбрас стало ранчо Света.
     Через несколько дней Октавия получили от мистера  Бэннистера  ответ  на
письмо, в котором она просила его выяснить некоторые  вопросы,  связанные  с
ранчо. Вот часть этого письма:
     "Я не совсем понял ваше упоминание об овечьем ранчо  Через  два  месяца
после вашего отъезда было установлено,  что  означенное  ранчо  не  являлось
собственностью полковника Бопри, поскольку документально было доказано,  что
перед смертью оно было им продано. Об этом мы сообщили  вашему  управляющему
мистеру Уэстлейку, который незамедлительно перекупил таковое. Не представляю
себе, каким образом этот  факт  мог  остаться  неизвестным  вам.  Прошу  вас
незамедлительно обратиться к вышеупомянутому джентльмену, который по крайней
мере подтвердит мое сообщение".
     Когда Октавия разыскала Тэдди, она была настроена очень воинственно.
     - Что вам дает работа на ранчо? - повторила она свой прежний вопрос.
     - Сто... - начал было Тэдди, но увидел по ее лицу, что ей все известно.
В ее руке было письмо мистера Бэннистера, и он понял, что игра кончена.
     - Это мое ранчо, - признался он, как уличенный школьник. -  Чего  стоит
управляющий, который со временем не вытеснит своего хозяина?
     - Почему ты здесь работаешь? -  упорствовала  Октавия,  тщетно  пытаясь
подобрать ключ к загадке Тэдди.
     - Говоря начистоту, Тэви, - сказал Тэдди с невозмутимой откровенностью,
- не ради жалованья. Его только-только хватало на табак и на крем от загара.
На  юг  меня  послали  доктора.  Правое  легкое  что-то   захандрило   из-за
переутомления от гимнастики и поло. Мне требовался  климат,  озон,  отдых  и
тому подобное.
     Мгновенно Октавия очутилась в непосредственной близости от  пораженного
органа. Письмо мистера Бэннистера соскользнуло на пол.
     - Теперь... теперь оно здорово, Тэдди?
     - Как мескитный пень. Я обманул тебя  в  одном.  Я  заплатил  пятьдесят
тысяч  за  твое  ранчо,  как  только  узнал,  что  твое  право  владения  не
действительно. Примерно такая сумма накопилась на моем счету в банке, пока я
тут пас овец, и практически ранчо досталось мне даром. Тем временем там  еще
наросли проценты, Тэви. Я подумываю о свадебном путешествии на яхте с белыми
лентами по мачтам в Средиземное море, потом к Гебридам, а оттуда в  Норвегию
и до Зюдерзее.
     - А  я  думала,  -  шепнула  Октавия,  -  о  свадебном  галопе  с  моим
управляющим среди овечьих стад и о свадебном завтраке с миссис Макинтайр  на
веранде и, может быть, с веточкой флер-д'оранжа в красной вазе над столом.
     Тэдди рассмеялся и запел:

     У крошки Бо-Пип голосок охрип -
     Разбежались ее овечки
     Не надо их звать: все вернутся опять...

     Октавия притянула его к себе и что-то шепнула. Но говорила она совсем о
других колечках.

     -----------------------------------------------------------

     1) - "О мертвых ничего..." -  начало  латинской  поговорки  "О  мертвых
ничего, кроме хорошего".
     2) - Испанский танец.
     3) - Герои пастушеской поэмы Филиппа Сиднея "Аркадия"



Популярность: 83, Last-modified: Wed, 30 Aug 2006 05:17:17 GMT